Распечатать
Скачать как mobi epub fb2 pdf
 →  Чем открыть форматы mobi, epub, fb2, pdf?


Хью Уайбру
Православная Литургия

   

Содержание

Предисловие Вступление 1. Евхаристические богослужения Запада и православная литургия 2. Источники традиции I в. Происхождение евхаристии Смысл евхаристии II и III вв. Евхаристический обряд Хлеб и вино, дары народа Обстановка евхаристии Дом христианской общины в Дура-Еуропос (Салийе) в Месопотамии. Построен вскоре после 200 г. Впоследствии реконструирован христианской общиной для своих целей. Слева — большая зала для собраний, перестроенная из двух комнат; в ней, по-видимому, совершали евхаристию. Справа — баптистерий (крещальня). Рождение иконографии Толкование евхаристии 3. IV в. Вероучение и богослужение Возвышение Константинополя Обстановка литургии Имперские влияния в иконографии Становление церковной иерархии Евхаристическое богословие и благочестие Литургия VIII книги «Апостольских постановлений» 4. Евхаристия в Константинополе во времена Иоанна Златоуста Константинопольские храмы Служение евхаристии Евхаристическая молитва Диптихи Святое причащение, благодарственные молитвы и отпуст К чему привело редкое причащение Как понимали евхаристию во времена Иоанна Златоуста 5. Литургия во времена Максима Исповедника Юстинианова церковь Святой Премудрости (Айя-София) Божественная литургия и ее церемониал Вход в храм Песнопения входа Чтения и проповедь Отпуст непричащающихся и молитва верных Вход с дарами Символ веры Анафора Подготовка к причащению и причащение Завершение службы Толкование литургии Тайноводство Максима Исповедника 6. Литургия после победы иконопочитания Иконоборчество и борьба с ним Устройство и убранство храмов IX в. Литургия в IX в. Предложение (Prothesis) Антифоны Великая ектения Чтения Усердное моление Молитвы верных Великий вход Лобзание мира и Символ веры Анафора Церковная история Германа Константинопольского 7. Византийская литургия в XI в. Храм и его убранство «Сокрытие тайн» Изменения в чинопоследовании Проскомидия (Prothesis) Начальные обряды (Enarxis) Завершение чина Протеория Николая Андидского 8. Завершающая стадия становления литургии Обстановка литургии Становление иконостаса Убранство храма Литургия в XIV в. Приготовление священнослужителей Проскомидия Малый вход Каждение Великий вход Анафора и причащение Толкование литургии Толкование на божественную литургию Николая Кавасилы Симеон Солунский 9. Эпилог
     


Предисловие

   Церковь - для чего она? Какова присущая ей одной, отличающая ее от всех функция, каково дело, которое делает только она, а никто другой делать не может? При всей невозможности дать исчерпывающий ответ, скажем с уверенностью одно: церковь нужна для того, чтобы совершать евхаристию. Церковь - евхаристический организм, становящийся воистину самим собою только тогда, когда совершается божественная литургия. Именно это главное явление церковной жизни описывает в своей книге англиканский священник, в свое время - настоятель иерусалимского англиканского прихода. Шаг за шагом он прослеживает историческое развитие евхаристического богослужения на христианском Востоке и не только излагает этот процесс в простой манере и легким для чтения стилем, но ярко и наглядно воспроизводит живое ощущение богослужений, дает почувствовать, как они проходили в разные исторические периоды с апостольских времен до наших дней. Перед вами научное исследование, основанное на тщательном прочтении обширного материала; но результаты этого исследования представлены в виде, доступном и неспециалисту. Хью Уайбру не только воспроизводит слова и действия, составляющие собственно обряд, но рассматривает и архитектурное пространство, в котором служится литургия, и ее внутреннюю символику, и связанное с ней богословие.
   Византийцы говорили, что церковь во время богослужения - это «земные небеса, где живет и движется небесный Бог». Именно это видение «неба на земле» тысячу лет тому назад привело в христианство русских. Автор искусно передает живое, динамичное значение евхаристии для православного мiра - греческого, румынского, славянского. И во всем, что он пишет, ощущается его глубокая любовь к литургии - а он знает ее, что называется, из первых рук, из собственного опыта. Давно уже назрела необходимость во вводном труде, в котором ясность общей картины сочеталась бы с отчетливо выписанными деталями, а любовь к предмету - с критическим к нему подходом. Эту книгу высоко оценят христиане и Запада, и Востока.
    Епископ Диоклийский Каллист.

Вступление

   Православная литургия вошла в мой христианский опыт еще тогда, когда я был студентом Свято-Сергиевского православного богословского института в Париже. Впоследствии я регулярно посещал службы в русском православном приходе в Оксфорде. Потом я два года служил капелланом в бухарестском храме Воскресения Христова и часто ходил на службы в храмы Румынской православной церкви, а во время своих пастырских посещений Софии и Белграда - на болгарские и сербские православные богослужения. Православная литургия стала для меня не менее - а иногда и более - близкой, чем англиканская или католическая. Я глубоко признателен всем православным общинам, с которыми вместе молился, за все, что я от них узнал.
   Уже очень давно мне хотелось понять, каким образом литургия стала такой, какая она сейчас. Еще в Оксфорде, изучая богословие, я приучился пристально всматриваться в развитие христианского предания, изыскивать влияющие на него факторы. Такой подход характерен скорее для западного христианства, но я надеюсь, что мои православные друзья простят мне эту попытку проследить эволюцию богослужебного действа, даже если сами считают, что «копаться» не стоит и принимают богослужение как оно есть. Эта работа преследует одну цель - я хочу, чтобы люди лучше поняли богослужение как главное и центральное событие в жизни той церкви, у которой есть чем поделиться с христианской Церковью в целом.
   Я написал ту книгу, какую мне надо было бы прочесть, когда я начал изучать литургию. Она ни в коей мере не предназначается для специалиста по истории христианского богослужения вообще или православной традиции в частности и нацелена на тех, у кого есть определенный литургический опыт и кто интересуется формой и содержанием литургии. Я постарался обрисовать ее историю, представляя себе и читателю, чтó это, собственно, такое - участвовать в евхаристии православного Востока, как ее служили на каждой из стадий ее становления, то есть на тех, о которых у нас имеются исторические свидетельства.
   Богослужение - гораздо больше, чем следование некоторой форме церковной службы. Контекст, в котором произносятся слова соответствующего обряда, никак не менее важен, чем сам текст. В контекст же этот входят и помещение, в котором происходит служба, и его обустройство и убранство, и последование обряда (собственно, способ священнодействия), и звучащая при этом музыка, и то, как собравшиеся понимают - явно или интуитивно - что происходит. Мне хотелось нарисовать общую картину литургии на каждой стадии ее становления, учитывая все эти составляющие. Немало деталей неизбежно выпало из поля моего внимания; их можно найти в книгах, которым я обязан всем, что знаю, и из которых я почерпнул материал. Они приведены в библиографическом указателе, и авторам их я приношу глубокую благодарность.
   Я благодарю епископа Диоклийского Каллиста, который написал предисловие и предложил много усовершенствований в тексте. Я чрезвычайно признателен отцу Мишелю ван Парису и бенедиктинской общине в Шеветони (Бельгия), приютивших меня на три с половиной месяца в 1981 г., когда я взял в своем приходе (Пиннере, графство Мидлсекс) отпуск для научной работы. Там, в идеальной обстановке, сочетающей богатые источники бенедиктинской учености с православным богослужением в византийском храме, я завершил черновой вариант книги. Кроме того, я обязан поблагодарить миссис Молли Спирс, мою иерусалимскую помощницу, которая с большим терпением и умением напечатала текст.
   Эта книга посвящается покойной Энн Пэннингтон из Леди Маргарет-холла в Оксфорде, преданному другу Православной церкви и при этом - истой англиканке. Она подвигла меня взяться за работу, и ее вдохновляющее влияние помогло мне ее завершить.
    Хью Уайбру
    Иерусалим, февраль 1988  г.

1. Евхаристические богослужения Запада и православная литургия

   В западных церквах известно много способов совершения евхаристических богослужений. Каждой из христианских традиций - католической, англиканской и всему множеству протестантских - присущ свой, особый характер богослужения, а в каждой из церквей наблюдается, кроме того, широчайшее разнообразие стилей. Но любой христианин Запада, знакомый с евхаристией в том виде, как ее служат в его церкви, не слишком растеряется, попав на службу, проводимую в контексте другой традиции. Благодаря движению за литургическое обновление стали пересматривать формы евхаристического богослужения в католической, англиканской и многих протестантских церквах, а потому - значительно сблизились и формы службы, и методы ее, и стили. Различия в деталях сохранились, но результаты реформ - а они, в свою очередь, стали итогом глубокого изучения первых веков истории церкви и ее богослужения - испытали на себе все церковные традиции, хотя, конечно, одни приходы воспринимают нововведения с энтузиазмом, другие - не слишком пылко.
   Для западного христианина привычна служба с простой и ясной структурой. За кратким вступлением, зачастую покаянного характера, следует Литургия Слова, чтения Писания и псалмы которой возвещают Благую весть христианства. Чаще всего тема получает развитие и объяснение в проповеди. По воскресеньям, а иногда - и в будние дни, произносят Никейский символ веры. Затем собравшиеся возносят молитвы за церковь и за весь мир. Заповедь Господа «Сие творите в Мое воспоминание» исполняется в Евхаристической Литургии. Вносят и ставят на алтарь1 хлеб и вино, и над ними произносится благодарственная, то есть собственно Евхаристическая, молитва. Вслед за этим звучат слова Молитвы Господней, и почти все присутствующие принимают освященные хлеб и вино в святом причащении. Служба оканчивается кратким завершением и отпустом. Это короткая служба, она длится не дольше часа - даже когда проводится торжественно, с музыкой и пением.
   Но не торжественность, а скорее простота чаще всего оказывается характернейшим признаком современной западной литургии. Из всего ее последования выбирается лишь тот минимум, который совершенно необходим. Излишних передвижений и жестов избегают, чтобы они не затеняли сущностной структуры и общего движения службы. Обстановка, как правило, тоже проста. Современные храмы тяготеют к простоте архитектуры, скромности убранства и украшений, подчеркивая, что храм - лишь место, где собирается живая церковь, но где она может собираться и для других целей, а не только для богослужения. Алтарь напоминает обеденный стол, за которым ученики Господа продолжают трапезу, когда-то начатую Иисусом и Двенадцатью учениками. Алтарь - фокус, на нем концентрируется вся служба, и роль эту делит с ним амвон, откуда церковь насыщают словом Божьим в Писании как в таинстве. Особыми облачениями обычно пользуется только тот, кто собственно служит, а чтецы и другие непосредственные участники могут быть одеты обычно, как в быту. Иногда даже священник едва выделяется одеждой из среды прихожан. Это модное увлечение простотой ведет к тому, что не всегда легко отличить католическую службу от англиканской или протестантской.
   Еще более яркая отличительная черта современной западной евхаристии - то, что в службу вовлечена вся церковь. От молящихся ожидают, что они целиком и полностью включатся в богослужение; а помогает им в этом строго соблюдаемое правило - на возгласы священника отвечает все молитвенное собрание. Используемый в современном обряде язык прост и прямолинеен - люди хотят сразу все понимать. Тексты Писания и молитвы часто читают простые прихожане, они же помогают преподавать святые дары. Новые храмы строят, а старые - переоборудуют так, чтобы как можно теснее соединить народ с алтарем и со священником. Евхаристию должны и видеть, и слышать - несмотря на все еще сохраняющиеся различия между священником и народом, активно служит ее именно народ. Особая важность придается участию прихожан в самом средоточии службы - в причащении. На католической мессе ничуть не меньше, чем в англиканском или протестантском евхаристическом богослужении, ожидают, что причастятся все. Участие в таинстве - не просто неразрывная часть евхаристии; это ее наивысшая точка.
   Христианин Запада, привычный к такой форме и такому стилю евхаристического богослужения, придя в православный храм на божественную литургию, оказывается в ином мире. Сначала он входит в церковь, форма, убранство и украшение которой не только подчинены традиции, но обладают, как считается, собственной значимостью, вполне независимой от значимости обряда, для которого их создавали. Пройдя через внутреннее крыльцо, или нартекс, он оказывается в нефе, имеющем форму не привычного прямоугольника, а квадрата, совершенно пустого, если не считать нескольких стульев, предназначенных для больных и слабых. Он поднимает голову, и с высоты центрального купола на него величественно смотрит Христос Вседержитель. Вокруг поддерживающего купол барабана - пророки, апостолы, ангелоподобные исповедники, а на окружающих купол сводах и на верхах нефных стен - херувимы и серафимы, четверо евангелистов, сцены из жизни Христа; из сцен этих обычно выделяются те, что отмечены в церковных календарях. Ниже по стенам предстают изображения монахов и аскетов, мучеников и воителей, исповедников и учителей; сонм святых окаймляет собою и как бы включает в себя все молитвенное собрание.
   Сзади, на западной стене нефа, изображено «Успение» Девы Марии, а на восточной его стороне возвышается украшенная иконами преграда (иконостас), отделяющая алтарь от нефа. Она может быть сравнительно низкой, а может и доходить до самого свода. В центре ее - двойная дверь, по бокам - одинарные. На высоком иконостасе, как правило, воспроизведены темы фресковых или мозаичных украшений нефа. Справа от центральной двери, или царских врат, располагается образ Христа Вседержителя, слева - Божьей Матери с младенцем Христом. На самих царских вратах изображено Благовещение, а на южных и северных - архангелы Михаил и Гавриил или святые диаконы. Непосредственно над царскими вратами представлена Тайная вечеря. Второй ряд составляют иконы, изображающие спасительные деяния Христа в Его земной жизни, которым посвящены важнейшие праздники церковного календаря. Над ними, в третьем ярусе, располагаются апостолы, повернутые в молитвенном предстоянии к центру, где восседает на троне сам Христос, а по его сторонам - двое главных ходатаев за род человеческий, Пресвятая Дева и Иоанн Креститель. Бывает и четвертый ярус, на нем изображены пророки по обеим сторонам Девы с Младенцем, а весь иконостас осеняет крест с иконописным (объемных в храме нет) изображением распятого Господа с Девой Марией и евангелистом Иоанном по сторонам.
   Когда царские врата открыты, в середине алтаря, как правило, выстроенного в виде полукруглой апсиды, молящиеся могут видеть богато убранный престол кубической формы; на нем стоят крест, подсвечники и ковчег, часто сделанный в виде храма,— в нем хранят освященный в евхаристии хлеб. Можно разглядеть и роспись алтаря. В самом низу - два ряда епископов, облаченных для литургии и обращенных к престолу. Над ними у престола сам Христос причащает апостолов, одной рукой - освященным хлебом, другой - из чаши. С полусферического купола апсиды поверх престола в пространство нефа смотрит Богоматерь - изображение ее часто просматривается из нефа поверх иконостаса. Однако молящиеся скорее всего не увидят жертвенника, на котором приготовляются евхаристические хлеб и вино и доступ к которому открывается через северные врата иконостаса. Не увидят они и его росписей, изображающих рождение, смерть и погребение Христа. Не смогут они заглянуть и в южную часть апсиды, служащую ризницей.
   Типичный православный храм со всеми его лампадами, свечами и всепроникающим запахом ладана настолько отличается от привычной западному человеку атмосферы богослужения, что он, этот человек, уже не очень удивляется, когда узнает, что у православных принято считать таинством сам храм. Храм - несравненно больше, чем место, где проводят молитвенное собрание; он - образ неба на земле. Если нижние части нефа изображают видимый мир, то купол, а тем более алтарь - символы неба, где ангелы, архангелы и все силы небесные поклоняются триединому Богу, Христос приносит себя Отцу в вечную жертву любви, и в эту жертву вовлекается каждый самим участием в литургии, которая в духовной реальности прославляет то, что храмовое сооружение возвещает в образе таинства.
   Западный христианин замечает, что ему православный храм внушает священный трепет, а православные чувствуют себя там уютнее, чем сам он чувствует себя в своей привычной, гораздо более простой обстановке. Входя в храм, они обходят его кругом, целуют иконы, зажигают перед ними свечи, молятся. Они могут поднести к северным вратам маленькую круглую булочку, именуемую «просфорой» (т. е. «приношением»), и передать ее вместе с поминальным списком живых и умерших диакону или алтарнику. Атмосфера в церкви исполнена благочестия и в то же время неформальна, чему в большой мере способствует то, что в этих храмах (если не считать некоторых греческих) нет составленных в ряды сидений. В западных церквах так бывает редко - как правило, там стоят скамьи или стулья.
   Но вот начинается божественная литургия, и, по мере того как она разворачивается, в ней так или иначе начинает проявляться та иератическая формальность, которой все больше противятся церкви Запада. Служба обходится без непосредственного участия прихожан. Должно пройти некоторое время, прежде чем стоящие в нефе ощутят, что вот-вот начнут служить во всеуслышание. Уже примерно час священник совершает на жертвеннике обряд Проскомидии, подготавливает хлеб и вино. В западных обрядах эквивалента этому нет. Но и когда начинается литургия во всеуслышание, для всех, поют ее по преимуществу (или исключительно) священнослужители и певчие; поют, ибо вся православная литургия поется и существующего на Западе различия между разговорной и певческой формой службы эта церковь не знает. Мало что в православном богослужении изумляет западного христианина сильнее, чем почти полное молчание прихожан. Он-то воспитан на мысли, что участие в богослужении именно и означает участие в пении, в чтении гимнов и молитв. В некоторых православных приходах в последнее время люди стали иногда присоединяться к пению, но во многих поют только певчие и чтецы (читают здесь тоже нараспев).
   Таким образом, западный христианин волей-неволей учится участвовать в службе, которая совершается как-то по-другому. На литургии невозможно присутствовать «с закрытыми глазами», как принято на Западе. Стоя всю службу на ногах (а иногда и на коленях), человек молится глазами, ведь каждый момент службы имеет свое особое значение. Молится он и разумом, внимая песнопениям и чтению. К молитве глаз и разума он может присовокупить молитву тела, часто осеняя себя крестным знамением в знак своей причастности к ходу литургии и ее содержанию; или кланяясь либо легким, либо земным поклоном. Ладан вовлекает в молитву обоняние, музыка - эмоции. Не успевает западный христианин освоить все эти способы участия в литургии, как на него обрушивается новое, еще более сильное потрясение: на приглашение к причастию откликается очень мало народу, а то и совсем никто. Того, что для него естественно представляется вершиной, здесь может не быть. Вместо этого в самом конце его приглашают вместе со всеми отведать освященного хлеба, название которого - «антидор» - показывает, что он лишь заменяет святые дары.
   Мало того, что западному христианину приходится учиться по-новому участвовать в литургии, он еще должен разобраться в порядке следования («чине») службы, ведь тот существенно отличается от привычного. Если оставить в стороне Проскомидию, литургия состоит из двух частей - Литургии оглашенных (готовящихся к крещению) и Литургии верных. В целом они соответствуют Литургии Слова и Евхаристической Литургии, на которые делятся все современные евхаристические богослужения Запада; но хотя основная структура евхаристических обрядов на Западе та же, что и на Востоке, в процессе развития между ними появились важные различия.
   Для западного человека привычно краткое вступление к Литургии Слова (Начальные обряды). Он может исповедать свои грехи и тем самым подготовиться к службе. После разрешения грехов, он поет Kyrie («Господи, помилуй»), или древний гимн Gloria («Слава в вышних Богу»), или и то, и другое. Начальные обряды завершаются краткой молитвой, и переходят к Чтениям. Православная литургия, напротив, начинается долгой последовательностью трех ектений, одной - длинной, двух - коротких, за каждой из которых следует антифон - псалом или какая-нибудь другая песнь. Единственная точка соприкосновения с западным обрядом - ответ «Господи, помилуй», или по-гречески «Кирие елейсон», откуда, собственно, и произошло Kyrie Запада. После третьего антифона - обычно это Заповеди блаженства - из северных врат иконостаса выходят священнослужители с Евангелием; пройдя через неф, они входят обратно в алтарь через царские врата. Следуют три рода песнопений: пригласительное, основанное на первом стихе 94 псалма2 (Venite, «Приидите»); краткие гимны, предписанные на данный день,— тропари и кондаки; наконец, трисагион (Трисвятое): «Святый Боже, святый крепкий, святый безсмертный, помилуй нас», которое христианин Запада мог слышать в своих обрядах поклонения кресту в Страстную пятницу. Пригласительное песнопение носит некое сходство со стихом псалма, который используется в западных обрядах как входной антифон или вступительный стих: всевозможные краткие песнопения литургии могут отличаться по форме и происхождению от кратких молитв западных служб, но цели, которым служат те и другие, не так уж несхожи. Однако Малому входу - так называется только что описанная процессия священнослужителей - в евхаристических богослужениях Запада очевидных параллелей просто нет.
   Только когда начнут читать Писание, западный христианин почувствует себя более или менее уютно. Благодаря реформам последних лет ему стали привычны три Чтения - из Ветхого Завета, из Деяний или Посланий апостолов и из Евангелия. Между этими Чтениями он ожидает услышать отрывки из псалмов или гимны. В литургии он слышит только два Чтения; первое - всегда из Деяний или Посланий, второе - из Евангелия. И то, и другое читают нараспев. Между ними звучат стихи псалмов, рефреном поется аллилуйя. Наш западный христианин мог заметить, что еще до первого Чтения прозвучали стихи из псалма - и спросить себя, а было ли вообще чтение из Ветхого Завета? Проповедь следует за Чтениями далеко не всегда. Западный христианин удивится, а может - и порадуется, что в структуре литургии не предусмотрено место для проповеди, хотя ее нередко и произносят в конце службы или, когда много священнослужителей,— во время их причащения.
   Тут уже наш западный христианин несколько теряется. Его не удивляет, когда вслед за евангельским Чтением идет просительное моление в форме ектении. Для него привычно, что просительная молитва (т. н. Молитва верных) следует после чтения Писания и проповеди. Конечно, он может спросить, отчего прежде не читают Credo (Символ веры ) как ответ собравшихся на провозглашение Слова Божьего; но он решительно озадачен, когда всех оглашенных торжественно призывают удалиться и ни один не уходит, и когда всем верным предлагают снова и снова помолиться Господу, но помолиться не дают. Ничто в его опыте не указывает ему хоть на какой-нибудь ориентир. Привычный западный обряд не предлагает ему никакой подсказки, когда после первой части «Херувимской песни» торжественная процессия священнослужителей выносит через северные врата и, пронеся через неф, вносит обратно в алтарь приготовленные на Проскомидии хлеб и вино. Для него может быть привычной процессия с дарами, когда прихожане приносят стоящему у алтаря священнику хлеб и вино для евхаристии, а также денежные пожертвования прихожан. Но во время Великого входа литургии дары из одной части алтаря в другую переносят сами священнослужители, причем хлебу и вину оказывают такие почести, какие, как считается на Западе, надлежит воздавать только освященным дарам.
   И правда, когда появляется процессия, люди крестятся и кланяются, многие становятся на колени или даже падают ниц перед чашей и дискосом под богато расшитыми покровами. Кое-где на пути несущего сосуды священника кладут на пол маленьких детей, и тот через них переступает. Тем временем священнослужители поминают главу своей церкви, правителей своей страны, больных, нуждающихся, усопших и так далее, и, наконец, присутствующих в храме и всех православных христиан. Благословив собрание дарами, служащие вносят их в алтарь через царские врата и помещают на престоле. Эти минуты, в которые православная литургия достигает пика своего церемониального блеска, не имеют, как и Малый вход, параллелей в евхаристических богослужениях Запада.
   В отличие от процессии приношения даров в западной традиции, Великий вход не предшествует непосредственно Евхаристической молитве. За ним следует еще одна ектения, а за той — лобзание мира. При этом не совершается никакого приветствия мира ни между священнослужителями и народом, ни среди молящихся, только между самими священнослужителями. Западные христиане могут огорчиться, они привыкли к тому, что на любом евхаристическом богослужении, хотя и в разное время (у англикан - перед процессией приношения даров и их освящением, у католиков - после освящения даров и перед причащением) люди целуют друг друга, или обмениваются рукопожатиями, или подают иной знак любви и мира. В литургии приветствию мира отведены мгновения, предшествующие Символу веры, а само его произнесение служит непосредственной подготовкой к Евхаристической молитве.
   Эта молитва, называемая Анафорой (т. е. молитвой возношения), предваряется диалогом, схожим со вступительным диалогом Евхаристической молитвы западного евхаристического богослужения, с той разницей, что в том он начинается со слов «Благодать Господа нашего». Последний из ответов, «Достойно и праведно», здесь продолжительней, чем на Западе. К удивлению западного христианина, вслед за этим хор сразу же начинает петь Sanctus («Свят, свят, свят»). Первую часть Анафоры священник уже произнес неслышно за закрытыми вратами, возвысив голос только для того, чтобы пропеть вступительный возглас к Sanctus’у. Все прочие части молитвы читают точно так же - в ключевые моменты священник громко пропевает возглас, вслед за чем хор поет ответ, перекрывая тем самым чтение следующей части неслышной («тайной») молитвы.
   Единственные исполненные значимости слова, которые слышат собравшиеся, - слова Господа, относящиеся к хлебу и чаше. Это может оказаться знакомым лишь католику, который еще не забыл старой мессы,— он вспомнит, что до введенных Вторым Ватиканским собором реформ ее Канон тоже произносился тихим голосом, в то время как хор, если месса была петая, пел на искусно сочиненные мелодии Sanctus и Benedictus («Благословен грядущий во имя Господне»). Для современного христианина, воспитанного так, что он считает Евхаристическую молитву самой важной частью службы, с которой он должен слиться всей душой и всем разумением, совершенно непостижимо, чтобы ее произносили неслышно, а произносящий ее священник был скрыт иконостасом. Кое-где, впрочем, это изменили: в некоторых церквах царские врата остаются открытыми на протяжении всей литургии и по крайней мере часть Анафоры произносится вслух.
   За Анафорой следует ектения, которая первым делом посвящает освященные дары - хлеб и вино - Богу, а затем повторяет прошения, уже высказанные в предыдущей ектении, той, что пелась после Великого входа. Следом поется Молитва Господня. Возглас «Святая святым» и ответ на него знакомы по крайней мере некоторым из англикан. После того, как примут причастие священнослужители, к нему приглашается и народ. Сначала священник от лица подходящих к причастию произносит молитву, в которой исповедует веру, кается в грехах и просит, чтобы причащение принесло свои добрые плоды. Затем он на ложечке («лжице») подает причастникам хлеб с вином. Западный христианин может удивиться, увидев, что таким же образом причащаются младенцы на руках родителей. Причастие заканчивается, краткие хвалебные и благодарственные песнопения завершают литургию. Священник благословляет людей крестом, они подходят к нему, целуют этот крест и получают антидор.
   Западный христианин, впервые пришедший на литургию, будет поражен множеством различий - и в структуре, и в деталях - между службой православной церкви и его собственной. Если он изучит весь текст литургии и поинтересуется, как понимают ее сами православные, то самое большое впечатление на него произведут две особенности, не имеющие аналогов в его опыте.
   Во-первых, литургия выглядит как две службы, идущие одновременно. Одну из них совершают священнослужители в алтаре, и в значительной своей части она не видна и не слышна стоящим в нефе. В нее входят: вся Проскомидия; молитвы, сопровождающие ектении; другие молитвы, часть которых - личные молитвы священнослужителей, другие же вливаются в структуру обряда; наконец, и самое главное, Анафора - самая важная молитва всей службы. Вторая служба видна и слышна собравшимся, и проводит ее по большей части диакон, стоящий у царских врат. В нее входят: антифоны и ектении; песнопения; Чтения; Великий и Малый входы; Символ веры; ответствия, особенно на Анафоре; Молитва Господня и причащение; наконец, завершающие молитвы и раздача антидора. В некоторых точках эти две службы совпадают - при Чтениях, на Символе веры и Молитве Господней; в других переплетаются: словесно - частыми благословениями и возгласами после тайных молитв, произносимыми священником из алтаря, зримо - процессиями и частым появлением священнослужителей у царских врат. И все же западному христианину представляется, что стоящие в нефе люди лишь пассивно присутствуют при самой важной части службы, происходящей за иконостасом, внимание же их занято второстепенными песнопениями. Он не может побороть ощущение, что литургию служат для людей, но не служат сами люди.
   Во-вторых, почти в каждое действие люди вкладывают символический смысл. Это проявляется в самом тексте, сильнее всего - в Проскомидии. Хлеб и вино необходимо подготовить, но не просто, а так, чтобы во всем, что сказано и проделано, были представлены воплощение и страсти Христа. В основной части литургии это проявлено меньше. А вот когда хлеб и вино в конце Великого входа возлагают на престол, священник произносит некоторые тексты из песнопений Страстной пятницы и субботы; после того, как священнослужители причастятся, они читают некоторые из пасхальных текстов. Возложение даров на престол символизирует погребение Христа, а к началу причащения уже символически представлено Его воскресение.
   Если наш западный христианин начнет вникать глубже, он узнает, что это только основные моменты в том толковании литургии, которое соотносит каждую ее часть с событиями земной жизни и служения Христа, более того - распространяет этот символизм на церковное здание и его убранство. Проскомидия символически представляет воплощение и рождество, но также - поскольку Он рожден, чтобы умереть за нас,— страдания и смерть. Поэтому жертвенник, на котором вершат Проскомидию, являет собою Вифлеем и Назарет, а также Голгофу. Антифоны в начале литургии представляют начало Его земной жизни, когда Он никому не был известен, а лишь предвозвещен в пророчествах. В обряде Малого входа Христос выходит на проповедь, и выносимое при этом Евангелие символизирует его первое явление народу. Послания апостолов условно представляют их проповедь, а Евангелие - проповедь самого Христа. Великий вход символизирует его последний вход в Иерусалим на страдания и смерть, а возложение даров на престол - погребение, совершенное Иосифом Аримафейским и Никодимом. Сам престол - это гроб, покровы на чаше и дискосе - погребальные пелены. Воскресение символизируется, когда после Анафоры частицу освященного хлеба влагают в чашу; переносом же священных сосудов с престола на жертвенник после причастия представлено вознесение.
   Таким образом, каждый раз, когда совершается литургия, перед взором народа проходит вся жизнь Христа. Да, мало кто принимает участие в таинстве, но все могут участвовать в службе, размышляя над спасительной тайной воплощения, страстей и прославления Господа. Западному христианину, приученному считать единственно приемлемой формой участия в службе участие именно в таинстве, это кажется странным. Католики же старшего поколения припомнят, что когда частое причащение еще не вошло в правило, их тоже учили размышлять на мессе о страстях Христовых, каждый эпизод которых представлен в действиях и текстах. Этой традиции следовали в равной степени, хотя и не без характерных для себя особенностей, и Восток, и Запад; но с тех пор как в Римско-католической церкви снова стало общим правилом часто причащаться, она сошла там на нет. В православном же толковании литургии, когда причащаются редко, она сохранилась по сей день.
   Православная литургия дает христианам Запада опыт такого евхаристического богослужения, какому в своих собственных традициях они не могут приобщиться. Многих из них она привлекает. Обряды их собственных церквей обновлены и приближены к тому, что, как утверждает современная ученость, практиковала ранняя Церковь. Укорененные же в православной литургии принципы богослужения на их взгляд далеко расходятся с теми, что они привыкли считать главным. И все же многим она предоставляет глубокий молитвенный опыт.
   Знакомство с православной литургией порождает у христиан Запада по меньшей мере два вопроса. Как вышло, что обряд, который претендует на то, чтобы быть прямым наследником традиции ранней Церкви, принял формы, так сильно отличающие его от раннехристианского богослужения? Не могут ли церкви Запада что-нибудь почерпнуть для себя в православной литургии? Все, изложенное в этой книге, посвящено ответу на первый вопрос; впрочем, есть и кое-какие попытки ответить и на второй.

2. Источники традиции

I в.

Происхождение евхаристии

   Апостол Павел, обращаясь к христианам Коринфа в 52 г. н. э., писал, что принял от самого Господа весть о том, «что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб и возблагодарив преломил и сказал: „приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание“. Также и чашу после вечери, и сказал: „сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание“» (1 Кор. 23—25).
   В день Пасхи, на Тайной вечере, своей последней трапезе с учениками, Иисус сделал то, что преисполнено пророческого символизма: посредством самого существенного в человеческой пище он предвосхитил свою смерть на кресте. Этой смерти предстояло стать актом добровольного самопожертвования - жертвования себя Богу, и через эту жертву между Богом и его народом устанавливались отношения нового рода. Деля с учениками хлеб и чашу, Иисус заранее делил с ними и то, чего этой смерти предстояло достичь. От той трапезы и происходит христианская евхаристия. Повинуясь заповеди Иисуса, церковь «творит сие», чтобы вспоминать Его и возвещать Его Смерть во все времена, вплоть до его второго пришествия.
   В первые десятилетия Церкви христиане продолжали ходить в иерусалимский храм и в синагогу. Кроме того, они встречались в другом месте и для другой цели, чтобы совершать свое особое действо, евхаристию, которая, по всей видимости, вначале следовала тому же образу, что и Тайная вечеря - образу полноценной по своей форме иудейской трапезы. По крайней мере, в Коринфе, когда Павел писал тамошней церкви свое Первое послание, она была именно такой. Субботним вечером - в начале первого дня недели - члены общины сходились в доме одного из них. Вероятно, народу собиралось много - во всяком случае, свободно раскидываться за столом не очень-то удавалось. Кое-кому, видимо, приходилось сидеть на подоконнике - например, тому незадачливому юноше в Троаде, который, задремав во время долгой беседы ап. Павла, выпал из окна с третьего этажа (Деян. 20, 9). Комната освещалась множеством огней. Каждый приносил что-нибудь для общего стола. Эти трапезы не всегда выглядели вполне благопристойно, о чем свидетельствует упрек Павла коринфянам. Кое-кто вволю наедался и напивался, не разумея в еде тела Господня; говоря об этом, Павел мог намекать на присутствие Господа не только в таинстве, но и просто в общине, малоимущим членам которой доставалось меньше еды и питья, чем того требовала справедливость. «Чаша благословения, которую благословляем, не есть ли приобщение крови Христовой? хлеб, который преломляем, не есть ли преломление тела Христова? Один хлеб, и мы многие одно тело; ибо все причащаемся от одного хлеба» (1 Кор. 10, 16—17).
   Похоже, что вскоре после описываемого времени воспоминание об Иисусе было выделено из общей трапезы. Может быть, это сделали, чтобы предотвратить соблазны, подобные тому, который пришлось порицать Павлу. А может быть, в этом просто проявилась практическая необходимость: церкви вырастали из младенческого состояния и полноценные общие трапезы стали затруднительными. К концу первого века воспоминание Иисуса совершали уже только хлебом и вином.
   Сопровождающая воспоминание служба отличалась краткостью. Вскоре ее присовокупили к синагогальной службе, состоявшей из чтения Писаний, проповеди и молитвы - христиане продолжали служить ее и после того, как их изгнали из ветхозаветных синагог. Тогда и произошла первая радикальная трансформация христианского евхаристического богослужения. Еда и питье по-прежнему составляли его сердцевину, но это уже были не просто еда и питье.
   Еще в ранний период христианскую синагогальную службу вкупе с трапезой воспоминания перенесли с вечера субботы на утро воскресенья. Две ее составные части, в сущности, соответствуют тому, что позже в традиции Востока стало Литургией оглашенных и Литургией верных, а в современной практике Запада - Литургией Слова и Евхаристической Литургией. Ее продолжали служить в частных домах, в самой большой и подходящей для этого комнате. Но если обстановку, в которой проходила служба, можно назвать домашней, то ее ход («чин») очень рано сделался строго упорядоченным. В конце первого века епископ Римской церкви Климент сравнивал служителей церкви с ветхозаветными служителями алтаря. Вот как он писал о евхаристии:
   Первосвященнику (т. е. епископу - Х. У.) дано свое служение, священникам назначено свое место, и на левитов (т. е. диаконов - Х. У.) возложены свои должности, мирской человек связан постановлениями для народа. Каждый из вас, братья, благодари Бога за свое собственное положение, храня добрую совесть и с благоговением не преступая определенного правила служения своего (1 Клим. 40—41).
   Иными словами, евхаристия - это упорядоченное согласно «чину» богослужение, в котором каждому «чину» христианского сообщества отведены свое место и своя роль.
   Да, евхаристия уже упорядочена, и ее упорядоченность корпоративна, то есть коллективна и иерархична. Сказать в точности, какими были форма и назначение церковной службы в те давние времена, невозможно. Ясно одно: епископ как глава сообщества председательствовал на евхаристии. Игнатий, епископ Антиохийский, писавший примерно в то же время, что и Климент, говорит, что епископ представляет самого Бога, пресвитер - апостолов, а диаконы - Христа. Отчетливые различия между чинами церкви существовали, но евхаристию все равно служила вся община. В Новом Завете нигде не упомянут разряд служителей в составе церкви, который бы назывался собственно священническим чином. Сам Христос - «наш великий первосвященник», принесший жертву Богу - самого себя на кресте - и с тех пор приносящий ее в вечности на небесах. Вся церковь - «царственное священство», призванное приносить духовную жертву Богу, принявшему нас в себя. Правда, Павел говорит о своем апостольском служении в терминах священства и жертвоприношений. Но пройдет еще некоторое время, прежде чем определенный разряд служителей церкви недвусмысленно назовут священством, и это будут епископы. Мы видели, как сравнение их с первосвященниками у Климента Римского предвосхищает будущее положение вещей.

Смысл евхаристии

   Павел говорит, что обряд воспоминания, заповеданный церкви Господом, провозглашает Его смерть вплоть до его второго пришествия. Первые поколения христиан с нетерпением ожидали пришествия Господня, и когда они сходились на свою ритуальную трапезу, это ожидание естественно обострялось. С течением времени оно столь же естественно ослабело; но для первых поколений христиан эта земная трапеза представлялась образом небесного пира, тем образом, которым сам Иисус часто пользовался как метафорой Царства Отца; и самый ранний из дошедших до нас полный текст евхаристического богослужения Востока (ближе к кон. IV в.) производит именно такое впечатление: служащая евхаристию церковь все еще держит в поле внимания не только страсти и воскресение Христа, но и его второе пришествие.
   Первые христиане, служа евхаристию, смотрели и в будущее, и в прошлое: в прошлом они видели крест, память которого праздновали, в грядущем - второе пришествие, которого с нетерпением ожидали. Но не это дает нам адекватное представление о том, чем значительна евхаристия. Совершая воспоминание (анамнесис) Христа посредством хлеба и чаши, не столько смотрели назад, на случившееся в прошлом событие, сколько осуществляли это событие заново здесь и теперь. Евхаристия тех времен не была поминальной службой по умершему основателю общины. Когда над хлебом и чашей возносили благодарения и собравшиеся члены общины приступали к еде и питью, распятый и воскресший Христос невидимо находился среди них, уже не во плоти, а в Духе - ведь он сам сказал: «Когда двое или трое соберутся во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18, 20) и «Се, Я с вами во все дни до скончания века». Да и второе пришествие не было для них делом отдаленного будущего. Христос не ушел, Он - с ними; а где Он, там и Царство Божье. Евхаристия как раз и была предвкушением этого Царства.
   Христос, присутствующий при обряде и невидимо главенствующий в нем, Христос, отдающий себя причастникам в виде сошедшего с небес хлеба, сам находится на небесах. Он в вечности приносит на небесный алтарь жертву, которая есть он сам. Евангелист Иоанн описал небесное богослужение, которое явилось ему, когда он «был в Духе в день воскресный» (Откр. 1, 10), именно в терминах воскресного богослужения, проводимого общиной на острове Патмос. На епископском троне облаченный в белые одеяния восседает Бог; перед ним - золотой алтарь; вокруг него, в обычном для них месте - пресвитеры, преображенные в небесных старейшин. Посредине - агнец (ягненок), как бы закланный. Перед престолом - община, собрание людей без числа. Старейшины возносят хвалы, а им, как эхо, вторит снизу церковь, ибо они славят Бога за то, что он сотворил их, искупил их, сделал их царями и священниками,— все это темы благодарений, возносившихся над хлебом и вином в середине II в. Тут же четверо животных поют гимн пророка Исайи, хваля Бога возгласами «Свят, свят, свят». Образы эти не случайны, потому что евхаристия смотрит не только назад, на Тайную вечерю и крест, не только вперед, на окончательное воплощение Божьего замысла, но и ввысь - туда, где крест существует в вечности; где Царство - не чаемое будущее, а переживаемая радость. Св. Иоанн, описавший небесное богослужение в терминах воскресной евхаристии, вправе называться предтечей множества византийских проповедников и толкователей литургии, как раз и объяснявших ее как образ небесного богослужения, в котором люди и ангелы объединяются, восхваляя своего Творца и Искупителя.
   Евхаристия первого века была простым обрядом с глубоким значением, понять которое могли только посвященные. Ее смысл и значимость в большой мере выражались в благодарственной молитве, произносимой над хлебом и вином. Эта молитва, наследница еврейской «берахи» (т. е. молитвы благословения),— той самой, которую Иисус сказал на Тайной вечере, тоже воздавала Богу благодарение за его чудные дела в сотворении мира и в спасении рода человеческого. Чту в ней точно говорилось, мы не знаем, хотя Откровение Иоанна, вероятно, отражает ее основные темы; но смысл ее ни тогда, ни когда бы то ни было не исчерпывался конкретным содержанием. Церковь всегда видела в евхаристии много больше, чем можно выразить в одной молитве. Апостол Павел, как мы уже видели, придавал глубокий смысл тому, что собравшиеся вместе преломляют один хлеб и делят его на всех: если евхаристия - способ общения с живым Христом, то она же и выражает единство его тела, то есть Церкви. Павел мог быть первым, но уж точно не последним, кто понял, что символика евхаристии далеко превосходит то значение, которое в ней видели вначале - память о страстях и воскресении. Кроме того, большую важность Павел придавал тому, что стали называть «приветствием мира» (или «лобзанием мира»): несколько его посланий оканчиваются призывом к членам общины обмениваться таким лобзанием. Позже оно стало неотъемлемой частью христианского богослужения и вошло в евхаристическое богослужение, когда оно достигло полноты своего развития; а тогда оно выражало ту духовную любовь, агапе, которая должна связывать христиан в любви Божьей.
   Новый Завет толкует смерть Христа в терминах ветхозаветного жертвоприношения. Мотивом Тайной вечери был приносимый в жертву на Пасху непорочный и чистый агнец. Вполне естественно, что христиане стали говорить об Иисусе как об Агнце Божьем. Страсти и воскресение Христа явили собой новую Пасху, более великую, чем ветхозаветная; через нее род человеческий был вызволен из рабства греху и приведен в землю обетованную - в исполненную великой славы свободу детей Божьих. Царившую на Тайной вечере атмосферу жертвоприношения естественно и неизбежно унаследовала евхаристия, ставшая, согласно заповеди, подражанием последней трапезе Христа и совершением осуществленного Христом принесения себя в жертву на кресте. При этом, конечно, понимали, что исполнением жертв ветхого Закона Иисус преобразил значение обряда: ведь ценность и силу крестной жертве придавала не материальная субстанция его тела и крови, а вдохновленное любовью послушание воле Божьей, которое в ней воплощалось. Ответ христиан на эту жертву, принесенную ради них, определяется в Новом Завете тоже как жертвоприношение. «Представьте тела ваши в жертву живую»,— пишет Павел (Рим. 12, 1); «Будем чрез Него непрестанно приносить Богу жертву хвалы» (Евр. 13, 15). Неизвестно, были ли в новозаветные времена недвусмысленно сосредоточены именно на евхаристии «духовные жертвы, благоприятные Богу», приносить которые призывает апостол Петр (1 Петр. 2, 5), жертвы никак не меньшие, чем вся наша жизнь, целиком поглощенная любовью к Богу и к ближнему. Что же до тех времен, о которых есть исторические свидетельства, ясно одно: Церковь считала евхаристию новозаветным жертвоприношением, в котором она сама властью Святого Духа приносит себя в ответную жертву Богу, и эта жертва вливается в самопожертвование ее Господа. Жертва, однажды и навечно принесенная на кресте, в вечности приносится в небесной скинии и непрестанно воплощается тогда, когда Церковь творит ее воспоминание в евхаристии.

II и III вв.

Евхаристический обряд

   Первое из имеющихся у нас описаний евхаристии содержится в «Первой апологии» Юстина, уроженца Малой Азии, ставшего христианским учителем в Риме и принявшего мученическую смерть. Она написана ок. 160 г. н. э. Защищая христиан, Юстин описывает воскресную евхаристию, а также ту, что следовала сразу за крещением. В последнем случае синагогальную службу, видимо, уже заменил обряд посвящения (инициации).
   Воскресное евхаристическое богослужение состояло из чтения Писания, проповеди и просительной молитвы. Возможно, что оно заканчивалось лобзанием мира; точно известно, что им обменивались в конце обряда крещения, перед началом евхаристии. Она явно была христианским вариантом иудейской синагогальной службы. После молитвы хлеб и вино, смешанное с водой, приносили предстоятелю. Юстин хотел убедить императора в полной безвредности христиан и потому избегал чисто христианских терминов, но вполне очевидно, что упоминаемый им предстоятель - это епископ. Тот возносит над хлебом и вином благодарения - возносит как умеет, ибо единого для всех текста Евхаристической молитвы еще не было. Впрочем, он в известной мере придерживался традиционных мотивов - благодарил за все творение, за искупление крестом, за то, что мы всего этого удостоены. Мы не уйдем далеко от истины, если предположим, что в последнем благодарении есть отсылка к царственному священству, в силу которого христиане совершают евхаристическое жертвоприношение. Во всяком случае, аналогичные мотивы звучат в «Апостольском предании» Ипполита Римского (начало III в.)
   Благодарственная молитва завершается, преломляется хлеб, и все присутствующие вкушают от хлеба и вина. Нельзя было и помыслить, чтобы кто-либо не причастился. Более того, регулярное причащение считалось столь необходимым, что диакон разносил хлеб и вино тем, кто не смог прийти - скажем, рабам, которых не отпустил хозяин, а может и узникам, сидевшим в темнице за веру в Христа.
   Главная особенность этой службы - благодарение, по-гречески «eucharistia». Оно не только составляет, по-видимому, основное содержание центральной молитвы; сами хлеб и вино тоже называются «eucharistia». Несколько позже Ипполит говорил о том, что хлеб и вино «вблагодаряются», «евхаристизуются» во «образ» тела и крови Христа. Однако через благодарение и благодарственное приношение хлеба и чаши по-прежнему осуществляется воспоминание страстей Христовых. Хотя Ириней Лионский в конце II в. подчеркивал, что евхаристия - это благодарственное приношение земных начатков, возобладала в конце концов точка зрения Киприана: приносимая в обряде евхаристии жертва - это страсти Христовы.
   Так же отчетливо Церковь понимала: то, чему причащаются,— не просто еда и питье. Хлеб и вино, которые приняли благодарение или (что то же самое) призывание Бога,— это тело и кровь Христа, духовная и небесная пища.
   Богословие освящения даров в ранней Церкви разработано еще не было. Благодарение играло важную роль в молитве. Весьма вероятно, что с самых ранних времен в память страстей Христовых Богу преподносили хлеб и вино и молили его принять их как жертву на небесном алтаре. Древний латинский Канон мессы выражал очень древнюю концепцию евхаристии: согласно ему, в молитвах, следующих за повествованием об установлении евхаристии Христом на Тайной вечере, приносили Богу хлеб вечной жизни и чашу вечного спасения как жертву памяти о страстях, смерти и воскресении Христа и молились, чтобы ангел Божий - возможно, сам Христос - вознес ее на небесный алтарь. Церковь верит, что жертва, приносимая ею по прямому повелению Христа, будет принята Богом, и тогда она, Церковь, сможет принять те же дары обратно, но уже в виде Божьих даров - тела и крови Христа. Начиная со II в. в повествовании об установлении евхаристии, которое позже вошло почти во все Евхаристические молитвы, огромное значение стали придавать словам самого Христа («Приимите, ядите...»)
   В описываемый период евхаристию служила вся Церковь вместе - или, правильней сказать, служил ее сам Христос, действуя во всем своем теле и через него. Каждый из чинов по-своему сослужил вместе со всеми другими. Хлеб и вино для жертвы приносил народ. Ведали ими диаконы; до начала Евхаристической молитвы они готовили необходимое количество хлеба и вина и затем причащали народ уже освященными хлебом и вином. Епископ как предстоятельствующий член общины, подобно отцу семейства, возносил благодарственную молитву от имени всей церкви. Вокруг него у алтаря стояли пресвитеры - совет старейшин, которые помогали ему в управлении церковью.

Хлеб и вино, дары народа

   Следует отметить мелкую, но весьма значительную деталь - и на Востоке, и на Западе народ приносил в церковь вино и хлеб для евхаристии. Что они с ними делали? К тому времени, о котором имеются ясные исторические свидетельства, в практике Востока и Запада уже наблюдаются расхождения. На Западе после Чтений, проповеди и молитв их подносили к алтарной преграде, где их принимали диаконы. Необходимое количество даров оставляли на алтаре собственно для евхаристии. На Востоке же, видимо, их сдавали при входе в церковь - либо оставляли на столе у дверей, либо вносили в специально отведенную комнатку, тоже недалеко от входа. Датируемый серединой III в. документ сирийского происхождения «Поучения апостолов» (Didascalia Apostolorum) предписывает: «Что же до епископов, пусть один всегда находится при дарах евхаристии; а другой пусть стоит у дверей снаружи и наблюдает за входящими; а потом, когда приносите жертву, пусть оба служат в церкви» («Didascalia», ed. Connolly, p. 120).
   Этой, казалось бы, маловажной особенности церковного обычая суждено было сыграть огромную роль в становлении византийской литургии. После Литургии Слова диаконы переносили на алтарь необходимое для освящения и причащения количество хлеба и вина. В III в., и потом еще два столетия в Константинополе это было чисто практическое действие, и его производили без всякой церемонии, но ему предстояло стать самым великолепным моментом литургии, который церковь обставляла со всей доступной ей пышностью и блеском и наделяла огромной значимостью, отчего именно на нем стала сосредотачиваться в народном сознании вся служба.

Обстановка евхаристии

   В то время (в III в.) христиане продолжали собираться в частных домах: в Риме и других крупных городах - в больших апартаментах жилых кварталов, в прочих местностях - в маленьких домах с внутренними двориками. Церковь была по-прежнему вне закона и как юридическое лицо владеть недвижимостью не могла. Однако в том же веке христиане стали строить специальные дома для своих собраний. Например, в Никомидии был выстроен такой большой и представительный дом, что это вызвало протесты и жалобы нехристиан. Но чаще христиане приобретали дома на имя епископа или иного члена общины и приспосабливали их для своих нужд - социальных, благотворительных, образовательных и литургических. Такой дом купила община в Дура-Еуропос в Месопотамии ок. 231 г.
   В одной из комнат оборудовали крещальню, а две другие объединили - получилась большая зала для евхаристических собраний, вмещавшая человек 50—60. У ее восточной стены располагался помост для епископа. Крещальню украшали фрески, но главная зала расписана не была.
   Богослужение тех времен проходило в домашней обстановке, но не было лишено известного блеска. Так, епископ Самосатский Павел в 60-х гг. III в. воздвиг на помосте внушительных размеров трон. К нему примыкала комната для аудиенций. Когда епископ входил в залу, чтобы совершить богослужение, его приветствовали, как приветствуют римского магистрата. Собратья-епископы не одобряли этих амбиций, хотя Павел лишь предвосхитил сложившийся впоследствии обычай. Община небольшого североафриканского городка Цирты собиралась в обычном доме, но у нее было много золотых и серебряных сосудов, бронзовых лампад и подсвечников. Несмотря на эпизодические рецидивы преследований, Церковь быстро набирала силу, закладывая фундамент для своего неслыханного роста в следующем — IV веке.

Дом христианской общины в Дура-Еуропос (Салийе) в Месопотамии. Построен вскоре после 200 г. Впоследствии реконструирован христианской общиной для своих целей. Слева — большая зала для собраний, перестроенная из двух комнат; в ней, по-видимому, совершали евхаристию. Справа — баптистерий (крещальня).

Рождение иконографии

   Первые дошедшие до нас произведения христианской иконографии датируются III в. Дом-церковь в Дура-Еуропос содержит самые ранние образцы фресок, встречающихся в сугубо христианских постройках,— до этого, в том же веке, фресками украшали римские катакомбы, где хоронили христиан. В катакомбной живописи используются мотивы, характерные для траурного искусства. В традиционном образе доброго пастыря, символизирующем человеколюбие, представлен Христос. Стоящая фигура с молитвенно воздетыми руками, известная как «оранта»,— это благочестивая душа. Христос и апостолы изображены в образах рыбаков - рыба была общепризнанным символом Христа, поскольку греческое слово ΙΧΘYΣ (рыба) состоит из начальных букв фразы «Иисус Христос Сын Божий Спаситель» (Ιησους Χριστος Θεου Yιος Σοτηρ). Встречаются изображения таинств - крещения и евхаристии, нередко в довольно завуалированном виде. Попадаются сцены из Ветхого и Нового Заветов: Иона во чреве кита, Даниил в львином рву, Ной и ковчег, Авраам и Исаак, воскрешение Лазаря, поклонение волхвов, которое служило обобщенным символом всей истории воплощения и искупления и уравновешивало собою изображения Адама и Евы, символизирующие состояние греха, в избавлении от которого мы нуждаемся. Большинство сцен изображают спасение конкретных людей в награду за их веру и в ответ на молитву. Это соответствует мотиву молитвы за умерших: когда-то Бог спас вот этих людей, пусть спасет Он теперь и усопших. Другие изображения истолковать труднее. То и дело встречается традиционный образ матери и младенца, но всегда ли он представляет Марию с младенцем Иисусом - неясно.
   Иконография катакомб зарождалась в литургической обстановке, конкретней - в обстановке молитвы за умерших. Фрески Дура-Еуропос тоже соотнесены с богослужением, но только крещальным. Позади купели, стоявшей под куполообразным шатром, изображены Адам и Ева и, гораздо более крупным планом, Добрый Пастырь со своим стадом. Так символизируются первородный грех и искупление, совершенное Христом. Сохранившиеся фрески изображают самарянку у колодца, шествующего по воде Христа, воскрешение Лазаря и воскресение самого Христа, которое дано в образе трех женщин у пустого гроба. Кроме того, есть исцеление расслабленного и битва Давида с Голиафом. Все это указывает на победу над злом и на обновленную жизнь и исцеление, которые дает крещение.
   Росписей евхаристической залы III в. до нас не дошло. Однако те образы, которые мы видим в катакомбах и в Дура-Еуропос, явно свидетельствуют о том, что христианская иконография, сыгравшая позже столь важную роль в убранстве храмов, особенно - в контексте византийской традиции, уходит корнями в эллинистическую живопись III в., художественные методы которой приспосабливали к христианской тематике.
   Другим жанром позднеклассического изобразительного искусства, приобретшим огромную важность в христианской традиции Востока - и в личном благочестии, и в общинном богослужении,— был портрет. Вполне вероятно, что христиане очень рано начали писать портреты почитаемых членов церкви. В апокрифических «Деяниях Иоанна» рассказывается о портрете апостола, заказанном одним из его учеников, Ликомедом, своему другу-живописцу. Ликомед повесил портрет у себя в спальне и увил его цветами. Согласно апокрифу, Иоанн этого не одобрил. Самому же Ликомеду почитать изображению того, кто стал его духовным благодетелем, представлялось вполне естественным. Историк IV в. Евсевий рассказывает о находившейся в Палестине статуе, считавшейся изображением самого Христа, причем ничего необычного в этом тоже не видит. Слыхал он и о портретах Петра и Павла.
   Портретные изображения Христа, датируемые IV в. и ранее, встречаются редко. Самые ранние изображают, видимо, апостолов, особенно Петра и Павла, хотя в евангельских сценах представлен и Христос. Ближе к концу III в. появляется нечто вроде группового портрета Христа с апостолами; это - адаптация распространенного в классической живописи образа учителя в окружении учеников или группы ученых мужей вокруг главы своей школы.
   Можно с достаточной степенью вероятности сказать, что и в посмертных портретах почитаемых членов церкви христиане следовали современному им обычаю. На них было поясное изображение покойного, он был обращен к зрителю и зачастую вписан в овал. Возможно, руководители ранней Церкви относилась к этому без особого энтузиазма, опасаясь идолопоклонства, но когда в начале V в. языческий культ предков был объявлен вне закона, эти портреты составили исключение и впоследствии стали основным жанром переносной иконы. А задолго до того - может быть, даже в III в. - христиане почитали такие образы, увивали их цветами и возжигали перед ними огонь.

Толкование евхаристии

   К тому же III в., если не к еще более давним временам, восходит то символическое толкование литургии, которому предстояло стать неразрывной частью византийской и вообще православной традиции. Александрийский богослов III в. Ориген, развивая известную до него мысль, выстроил богословскую концепцию христианской тайны, оказавшую большое влияние на богословие Востока. Тайна спасения актуализируется в нашей реальности, входит в нее через видимый знак, который и являет ее, и скрывает. Этот принцип Ориген применяет ко всему церковному домостроительству. Сам Христос для него - основная тайна христианства; в нем соединены Бог и человек, так что божественное и скрыто за человеческим, и явлено тому, кто имеет очи, чтобы видеть. Имеющие веру видят человеческое, но прозревают в нем Бога.
   Тайна, которая есть Христос, дана нам в Писании, в Церкви и в таинствах. Во всех трех буквальная, внешняя, явленная реальность скрывает за собой реальность внутреннюю, духовную. Надо учиться в букве Писания видеть его дух, в христианской общине - воплощенное Слово, во внешних обрядах и церемониях Церкви - спасительные дела Бога. Так евхаристический пир становится символом союза души с божественным Словом и предвосхищает собою тот совершенный союз, который, как мы ожидаем, свершится в конце времен. Не только весь обряд, но и отдельные его стороны имеют символический смысл. Например, алтарь становится символом нашего внутреннего поклонения Богу, ладан - чистосердечных молитв. Епископ символизирует Христа; священники - Авраама, Исаака и Иакова, а также апостолов; диаконы - семерых архангелов Божьих. Преклонение колен выражает смирение и послушание, лобзание мира - подлинную любовь. По мысли Оригена, христианский обряд исполняет все предвосхищенное в Ветхом Завете, выражает духовное поклонение Богу, которое нам подобает воздавать ему сейчас, и являет собою образ и предвосхищение небесной литургии. Чтобы все это стало реальным, необходимо, чтобы участники обряда были в него посвящены, знали его истинный, хотя и не лежащий на поверхности смысл.
   Учение Оригена о христианской тайне и о литургии как единственном способе ее познать стало почвой, на которой выросла особая ветвь толкования литургии и посвящения в нее. Получив дальнейшее развитие у Дионисия Ареопагита в V в. и у Максима Исповедника в VII в., она была подхвачена и окончательно оформлена в XV в. Симеоном Солунским.

3. IV в.

Вероучение и богослужение

   В 313 г. Константин издал эдикт о веротерпимости, в корне изменивший положение христиан в Римской империи. Начиная с этого времени Церковь стала пользоваться покровительством императора, а самого Константина - хотя он и крестился только перед смертью - на Востоке стали почитать равноапостольным. Иконописные образы Константина и его матери Елены с найденным ею в Иерусалиме крестом Господним можно встретить во многих византийских храмах более позднего периода. Обретя благоволение Константина в начале века, к его концу, в правление Феодосия I, христианство стало официальной религией империи.
   Императорское покровительство возымело для Церкви вообще и для ее богослужения в частности непосредственные и весьма глубокие последствия. Влияние императора скоро стало весьма ощутимым во всем, даже в сфере вероучения. IV в. стал свидетелем яростных доктринальных схваток внутри Церкви. В начале века александрийский пресвитер Арий поднял бурю, бушевавшую полвека и потом еще долго вносившую смуту в христианский мир. Арий выступил с учением о том, что Сын - не Бог, как Отец, но был сотворен, пусть даже как самое первое и высшее из всех сотворенных существ. Подчиненность Сына Отцу подразумевалась во многих раннехристианских писаниях и прежде. Но теперь, когда такое утверждение было явно и недвусмысленно высказано, его восприняли как удар в самое сердце христианской веры - спасение через Христа. Если не Бог действовал во Христе, воссоединяя мир с собою, то мы не спасены. Ариане манипулировали всевозможными соображениями типа «было время, когда его (Сына) не было», защиту же учения, впоследствии определенного как правоверное (ортодоксальное), возглавлял Афанасий, епископ Александрийский, который применил термин «омоусиос» («единосущный») в качестве формулы, наиболее точно описывающей отношения Сына к Отцу и лучше всего подходящей для апологии библейской веры с философских позиций.
   Допустить, чтобы Церковь, призванную быть объединяющим империю фактором, раздирали доктринальные споры, император не мог. В 325 г. он созвал в Никее собор всех епископов империи и сам председательствовал на нем. Арий был осужден, и Христос был провозглашен единосущным Отцу.
   Споры, однако же, не утихли; на волне беспокойств по поводу нового, небиблейского термина «единосущный» ариане, казалось бы, приближались к победе. Одержит ли никейская партия верх в своей защите принятого в 325 г. решения, не было очевидно до 60-х гг. IV в. К этому времени разгорелись новые страсти - вокруг того, кто такой Святой Дух. Ариане крайнего толка считали его тварным существом, находящимся в подчиненном отношении и к Отцу, и к Сыну. Окончательно определить и оформить православную христианскую веру выпало на долю трем каппадокийским отцам - Василию Великому, его брату Григорию Нисскому и Григорию Назианзину. Они сформулировали одобренное Константинопольским собором 381 г. учение о Троице. Бог - одна «усия», то есть «сущность», и три «ипостаси», то есть «лица»: Отец есть Бог, Сын есть Бог и Святой Дух есть Бог; но не три Бога, а один Бог. Так была утверждена вера, соответствующая и библейскому откровению, и христианскому богопознанию.
   Тринитарные споры оставили неизгладимый след в богослужении Востока, особенно в славословиях, которыми завершаются литургические молитвы. Обращать молитву к Отцу через Сына в Святом Духе было вполне в традиции раннего христианства; но ариане использовали это, чтобы подтвердить свою доктрину о подчиненности Сына Отцу. Лучше всего выражала и сохраняла православное учение формула «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу». Возглас «Тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу ныне и присно (вечно) и во веки веков» стал характерным окончанием византийских литургических молитв даже и в не подходящих для этого случаях, например, после Молитвы Господней («Отче наш»). Ведь Бог, которому Церковь продолжала молиться общинно, в литургии - это Бог Отец, как явно доказывают Евхаристическая и другие молитвы.

Возвышение Константинополя

   В 330 г. Константин перенес свою столицу в небольшой городок Византий. Располагаясь на европейском берегу Босфора и занимая хорошо обороняемую позицию, он оказался идеальным местом для столицы империи, простиравшейся от Шотландии до Египта, от Северной Африки до Дуная, от Атлантики до Месопотамии. Этот Новый Рим, переименованный в Константинополь, был быстро перестроен в соответствии со своим новым предназначением, а его епископ, прежде подчинявшийся кафедре Гераклеи, в мгновение ока сделался одним из важнейших епископов всей Церкви. Второй вселенский собор 381 г. признал кафедру Нового Рима второй после собственно Рима, и к середине V в. его юрисдикция уже включала в себя Малую Азию, Фракию и северное Причерноморье.
   К IV в. некоторые крупные церкви превратились в центры, из которых литургическое влияние распространялось на окружающие регионы. Рим, Александрия и Антиохия уже были весьма авторитетны. Острый интерес, который проявляла императорская фамилия к Святой земле и ее христианским памятным местам, привел к быстрому возвышению Иерусалима. Византия входила в церковную провинцию Антиохии, от которой и восприняла евхаристическое богослужение - либо непосредственно, либо через Понт и Каппадокию. В IV и V вв. связи между Константинополем и Антиохией еще больше укрепились за счет того, что нескольких антиохийских епископов перевели в столицу. Новый Рим и сам вполне естественно стал центром церковного, в частности - литургического влияния, и литургический чин великой церкви Святой Софии (Премудрости), инициированный Константином и окончательно сформировавшийся только после его смерти, стал распространяться все дальше и дальше, пока не сделался к концу XII в. практически единственным и обязательным для всех православных церквей.

Обстановка литургии

   Христиане и раньше стремились возводить внушительные здания для своих богослужений, но установившийся теперь церковный мир привел к небывалому по масштабам и быстроте умножению все более великолепных храмов. Чтобы строить их в столице и крупных городах, а также в святых местах Палестины, была открыта императорская казна, предоставлены всевозможные ресурсы. К этому привлекали лучших архитекторов, каменщиков, художников.
   В архитектурном смысле образцом для новых храмов чаще всего служила базилика, то есть большой прямоугольный зал. Обычно в ней расположены три нефа. Два боковых отделены от центрального рядами колонн, в одном конце располагается апсида. Эти залы использовали для разных целей, и они оказались вполне удобны для церковных богослужений новой эпохи. Такие здания стали настолько привычными, что от латинского слова «basilica» произошло румынское слово «biserica» означающее церковь - и как храм, и как христианскую общину. Они легко вмещали быстро разраставшиеся приходы, насчитывавшие в больших городах уже по несколько тысяч прихожан. В апсиде располагалось место епископа, подобающее его достоинству, а сам он быстро приобретал статус важного государственного лица. Он председательствовал в окружении пресвитеров на литургических собраниях, как магистрат председательствовал в суде. В апсиде или несколько впереди от нее стоял священный стол, а пространство алтаря охранялось от напора толпы алтарной перегородкой - это были каменные брусья, лежавшие на высоте пояса или груди на невысоких колоннах; точно так же охраняли императора и магистратов. Народ собирался в центральном и боковых нефах, которые во многих храмах бывали весьма просторными. Стены и колонны часто обшивали мрамором. Роскошь мрамора дополняли мозаичные украшения. Снаружи эти храмы выглядели просто, внутри же были богато отделаны, и этому имелось веское обоснование: церковь была церковью империи и служить должна была в соответствии с этим статусом.

Имперские влияния в иконографии

   Как ни странно, немедленного расцвета христианской иконографии вслед за указом о веротерпимости не произошло. Инициатива в этом деле исходила из императорского дворца, а не от лидеров церкви. Монограмма Христа (буквы Χ и Ρ ), красовалась на военных штандартах и шлемах воинов; тем самым армия и государство вверяли себя божественному покровительству. В соответствии с художественными канонами, применявшимися в старину при изображении богов, император чеканил собственное изображение на монетах и медалях. Он восседал на троне во всем своем величии, а сверху к нему простиралась благословляющая или венчающая его рука Бога. Этот образ отражал специфически византийское богословие, господствовавшее в империи: земное государство считалось проекцией небесного царства, а император, правивший в силу данной ему божественной власти,— земным образом властелина вселенной.
   Решающее влияние на христианскую иконографию IV в. оказало дворцовое искусство. Оно послужило моделью для изображения Христа на престоле как властителя вселенной, окруженного ангелами и святыми. Как восседавший на троне император вручал высшим имперским чиновникам свиток с их верительными грамотами, так и Христос вручал Петру новый Закон. Изображения, выражавшие верховную власть Христа, часто помещали в полукуполе апсиды.
   От имперского искусства пошли и столь характерные для гораздо более поздней христианской иконографии непроницаемые выражения лиц и неподвижные фигуры. Это считалось существеннейшим признаком императора и его придворных - ведь они были вознесены над людскими слабостями и пользовались небесным покровительством. Мучеников стали изображать в придворных одеяниях - в плаще, застегнутом на плече пряжкой, и с таблионом, то есть квадратным куском ткани - отличием высокого ранга - на боку. Христос сидел во главе собрания апостолов, как император - во главе совета. На изображениях Страшного суда он восседал с ними на троне, как судейский трибунал в суде. Даже в сюжетах поклонения волхвов и входа в Иерусалим проявляется влияние имперской иконографической манеры: волхвы преподносят дары Иисусу, как князья императору во время триумфа, а Христос въезжает в святой город, как император в захваченную крепость.
   Имперский стиль портрета отразился и на христианской портретной иконографии. Собственно, портретами в строгом смысле слова произведения этого жанра и не были. Человек изображался так, чтобы был отчетливо виден его официальный статус. Портрет императора был портретом именно императора, а не человека, занимающего высший имперский пост. Христианская иконография, конечно, наделяла конкретных святых индивидуальными чертами, причем делала это последовательно, но на самом деле не воспроизводила их подлинных черт, а лишь варьировала известную манеру изображения официальных лиц.
   Итак, императорское покровительство внесло важный вклад в формирование христианской традиции и в архитектуре, и в изобразительном искусстве. В IV в. оно, похоже, оказало влияние на выбор тематики, а также на способ ее представления. Влияние имперского стиля сохранялось и тогда, когда, много позже, церковь сама взяла на себя инициативу в разработке новых тем.

Становление церковной иерархии

   С самого начала церковь была структурированным сообществом, хотя в ее истории и был краткий период - приблизительно до конца I в.,— когда в ней существовало неупорядоченное многообразие служений, часть которых исполнялась на местах, другие же были связаны с переездом с места на место. Епископы унаследовали от апостолов некоторые функции управления поместными церквами, в чем им помогали пресвитеры. Служение таинств переходило к пресвитерам постепенно, по мере разрастания церкви: им поручали окормлять новые приходы, возникавшие в их епархии. Самим же епископам в служении таинств и литургии помогали диаконы, на попечении которых нередко находилась и благотворительная деятельность местных церквей.
   Мы уже видели, как Павел Самосатский присвоил себе пышные атрибуты светского высокопоставленного лица. После того как в IV в. общество окончательно признало Церковь, статус высших официальных лиц империи приобрели все епископы. Очень скоро их, как и их старших коллег, стали по пути в храм сопровождать огнями и курением ладана. Как и те, они стали носить одежды, подобающие высшим классам Римской империи - Феодосий I вменил это в обязанность всем имперским чинам. Поверх линеи, то есть нижней одежды, они носили тунику, а на нее одевали казулу. От них и произошли стихарь (т. е. диаконская туника) и риза (или фелонь); но в IV в. священнослужители никак не отличались облачениями от любых других чиновников Римской империи, одетых соответствующим их сану образом. На христианские собрания, где они председательствовали, епископы, несомненно, надевали лучшие одежды; кто-то уже начинал носить и плащ как отличительный знак высокой должности, и даже пояс, первоначально отличавший военную форму от штатского одеяния.
   Какое-то время многие епископы были против того, чтобы вот так выставлять напоказ знаки своего отличия. Целестин I, епископ Римский начала V в., не уставал повторять, что епископа узнают по его святости, а не по каким-то внешним признакам. И все же, несмотря на то что специфически церковные облачения оставались еще делом будущего, уже в IV в. стало привычным, что для церковного служения подобает одежда особого качества. Рассказывают, что Константин передал в дар Иерусалиму «роскошные одеяния», а к концу века «Апостольские постановления» предписывали епископам перед началом Евхаристической молитвы надевать самые великолепные одеяния.
   Однако повышение социального статуса было в то время не единственным фактором, способствовавшим возвышению епископства. К IV в. стало общепринятым называть епископа первосвященником, а пресвитеров - священниками. Набиравшая силу тенденция рассматривать христианство в терминах Ветхого Завета способствовала дальнейшему углублению различий между духовенством и мирянами. По ветхозаветному Закону только первосвященнику было разрешено входить во Святое Святых, и теперь, по Закону новозаветному, только священники получили право входить в святилище, чтобы служить перед алтарем. Царское священство всего народа Божьего померкло перед расцветающим великолепием духовенства - епископов и пресвитеров. Теперь только они были облечены в святость, недоступную тем, кто не посвящен в сан. Алтарная преграда, защищавшая нового христианского магистрата в его апсиде, тоже способствовала отделению простых членов церкви от тех, кому позволено входить в новое Святое Святых. Это различие подкреплялось появившимися нововведениями в евхаристическом богословии и благочестии.

Евхаристическое богословие и благочестие

   Около середины IV в. Кирилл Иерусалимский - или, может быть, его преемник Иоанн - составил курс катехизиса, то есть лекций, предназначенных готовящимся к крещению (оглашенным). Последние пять лекций читали после того, как оглашенные приняли крещение, миропомазание и первое причастие. В них объяснялся смысл обрядов посвящения, через которые только что прошли новокрещенные. В четвертой и пятой лекциях этих «Поучений тайноводственных» рассматривается евхаристия. Они представляют самое раннее из дошедших до нас свидетельств о евхаристическом богословии и благочестии IV в. и являют нам несколько характерных черт, существенно отличных от того, что мы знаем из документов предыдущих веков. Из описания обряда, которому следовали в середине IV в. в Иерусалиме, следует, что евхаристию совершенно недвусмысленно воспринимали как жертвоприношение. Жертва при этом приносилась не столько благодарственная, сколько умилостивительная или искупительная. Видимо, Евхаристическая молитва состояла из благодарения за создание мира, которое завершало пение «Свят, свят, свят», когда церковь земная соединяется с небесными воинствами в вышних. Вот как описывает Кирилл то, что происходит дальше:
   Затем, освятившись этими духовными песнопениями, мы взываем к Богу всемилостивому, чтобы он ниспослал своего Духа Святого на лежащие перед ним дары: чтобы сделал хлеб телом Христовым, а вино - кровью Христовой, ибо чего Святой Дух ни коснется, все освящается и изменяется. Затем, когда духовное жертвоприношение подготовлено - безкровная служба над этой искупительной жертвой совершена,— мы молим Бога о даровании церкви всеобщего мира, о мире на всей земле, о правителях, о воинах и соратниках, о больных и скорбящих - словом, за всех нуждающихся в помощи и поддержке мы все молимся и приносим эту жертву. Еще мы поминаем прежде почивших первых патриархов, пророков, апостолов, мучеников - дабы их молитвами и заступничеством Бог услышал наши моления. Еще молимся за прежде почивших святых отцов и епископов и вообще за всех наших усопших в последние годы, веря, что этим приносим весьма великую пользу тем душам, за кого возносятся такие моления во время приношения этой священной и страшной жертвы.
   (Поучения тайноводственные 5.7—9)
   В этом описании Евхаристической молитвы примечателен ее состав - краткое благодарение за весь тварный мир, призывание Святого Духа на дары (или эпиклесис) и долгое, всеобъемлющее ходатайственное моление. Тот факт, что Евхаристическая молитва не содержит повествования об установлении Христом евхаристии и благодарности за искупление, показался многим историкам христианского богослужения настолько маловероятным, что они сочли, будто Кирилл упомянул только наиболее важные ее части. Так это или не так, судить трудно, но сам факт, что Кирилл упоминает лишь то, что упоминает, весьма показателен для становлении евхаристического богословия и благочестия. Главное внимание Иерусалимской церкви середины IV в. сосредоточено на искупительном жертвоприношении, которое приносит пользу тем, за кого молятся в как можно более тесной связи с этим жертвоприношением. Отметим несколько характерных особенностей описания службы.
   Во-первых, мы замечаем нечто новое в том, как говорится о присутствии Христа в евхаристии. Церковь первых трех веков недвусмысленно считала, что Христос присутствует при ее служении как действенный, хоть и невидимый, Служитель. Для Кирилла Он присутствует скорей как пассивная жертва. Христиане первых веков не сомневались, что в причастии они принимают тело и кровь Христовы, хлеб вечной жизни и чашу вечного спасения. Кирилл говорит об освящении хлеба и вина как о явлении чуть ли не химическом: он приводит в пример превращение воды в вино на пиру в Кане Галилейской. Так Восток на много веков предвосхитил средневековое учение Запада о реальном присутствии.
   Изменение это производит Святой Дух. Здесь Кирилл отражает разработанное богословие третьего Лица Троицы, выкристаллизовавшееся в IV в. в процессе богословских споров и провозглашенное в качестве официального и общепризнанного учения Церкви на Константинопольском соборе 381 г. Кирилл вполне недвусмысленно верит, что «чего Святой Дух ни коснется, все освящается и изменяется». В евхаристии это получает выражение в эпиклесисе, то есть в призывании Святого Духа. Кириллово описание - первое историческое свидетельство детально разработанного эпиклесиса, ставшего отличительной чертой Евхаристической молитвы Востока. Запад, напротив, нововведения не принял, и Евхаристическая молитва латинской мессы по-прежнему взывала к Богу об освящении даров более традиционным путем - принятием их в качестве жертвы на небесном алтаре. Николай Кавасила в XIV в. указал на латинскую молитву как на эквивалент восточного эпиклесиса; но она отражает более древний и довольно отличный от восточного взгляд на евхаристию. Этот древний взгляд не был утерян в византийской литургии, он проявлялся в ектении после Евхаристической молитвы и в других местах службы.
   Если эпиклесис в Кирилловом описании молитвы отражает новое богословие освящения даров, то ходатайственная молитва выражает новое понимание самой цели. Святой Дух призывается на хлеб и вино для преложения их в тело и кровь Христовы, чтобы в присутствии приносимого в жертву Бога Церковь могла быть заступницей за себя и за весь мир, за живых и умерших. Знаменательно, что Кирилл считает возможным говорить о жертвоприношении как о совершившемся, когда произнесен эпиклесис: причащение уже не считается существенной частью обряда. Прежде ходатайственная молитва следовала за Литургией Слова. Кроме того, те или иные элементы прошения могли содержаться в более ранней Евхаристической молитве, как содержались они в иудейском благословении. Но всеобъемлющая ходатайственная молитва была явным порождением IV века и обязана своим включением в Евхаристическую молитву тому, что акцент сместился в сторону искупительной или умилостивительной жертвы. Заметим, как в этом новом взгляде на евхаристию преображается новозаветное богословие, которое от лица всего Нового Завета выражает апостол Павел, говоря, что во Христе Бог воссоединяет и примиряет с собою весь мир. У Кирилла речь идет уже главным образом не о том, что Бог примиряет и воссоединяет нас с собою, а о том, что мы приносим Богу искупительную жертву - Христа - и тем самым склоняем его услышать наши моления. Знаменательно, что с IV в. Евхаристическую молитву стали на Востоке называть Анафорой, то есть именно молитвой возношения жертвы. Запад назвал свою молитву Каноном - сокращение от «canon gratiatorum actionis» (буквально «правило благодарения»), то есть установленной, зафиксированной последовательности благодарения. Ни на Востоке, ни на Западе благодарение не осталось той доминантой, какой оно было во II и III вв.
   Новые веяния во взгляде на освящение даров нашли свое выражение в практике участия в таинстве. В описании причастия читаем:
   Итак, подходи не с простертыми ладонями или растопыренными пальцами, а сделай левую руку как бы престолом для правой - это преддверие к принятию Царя. И освятивши ладонь свою, прими тело Христово, сказавши после того «Аминь». Затем, после того, как тщательно освятишь глаза свои прикосновением священного тела, вкуси от него, следя, чтобы ничто от него не утерялось; ибо что утеряешь, то будет твоею потерею, как если бы ты что утерял от членов твоих. Ибо скажи - если бы дали тебе золотого песку, не стал ли бы ты крепко держать его со всяческой осторожностью, бдительно следя, не потерялось бы чего, не потерпеть бы тебе убытка? Так с насколько же большею осторожностью станешь следить, чтобы ни крошки не упало из того, что дороже золота и драгоценных камней? Затем, вкусивши от тела Христова, подойди также и к чаше крови его; не простирая руки свои, но поклонившись и сказавши молитвенно и с благоговением «Аминь», освятись также и вкушением крови Христовой. И пока еще губы твои влажны, дотронься до них руками и благослови ими оба глаза твои, и лоб, и все органы чувств. Затем дождись молитвы и воздай благодарность Богу, сподобившему тебя столь великим тайнам.
   (Поучения тайноводственные, 5.21—22).
   Эти рекомендации подразумевают, какую силу - чуть ли не физическую! - придавали освященным дарам: простое прикосновение к ним уже освящает. Это почти материальная святость; это и святость, внушающая ужас. Используемое Кириллом слово, которое мы перевели как «страшная», буквально означает «то, от чего волосы встают дыбом». Евхаристия внушает ужас: лишь «освятившись этими духовными песнопениями», смеем мы взывать к Богу о ниспослании Святого Духа, чтобы он преложил хлеб и вино в тело и кровь Христа. Свидетельствует это о существенном изменении в понимании евхаристии. Апостол Павел тоже подчеркивал, что участвовать в таинстве страшно, и настаивал на соответствующей подготовке. Кирилл применил язык страха и ужаса к самому таинству - просто присутствовать при нем достаточно, чтобы испытывать страх и трепет. Неудивительно, что служение таинств все более и более становилось прерогативой священников - посвящение в сан давало им власть призывать Святого Духа и присутствовать при жертвоприношении. Миряне могли лишь наблюдать за этим с благоговением и страхом.
   Разделение духовенства и мирян подчеркивалось и тем, что участие последних в таинстве пошло на убыль. Св. Амвросий в своих наставлениях новокрещенным в Милане (вероятно, в 80-е гг. IV в.) призывал их не следовать примеру греков, принимающих причастие только раз в год. Может быть, массовость обращений поохладила первоначальный пыл среднестатистического христианина, хотя для вхождения в церковь посвящаемые по-прежнему проходили тщательную подготовку и испытания. Как бы то ни было, новое учение наряду с набиравшим силу аскетическим движением не способствовало тому, чтобы часто причащаться. Строгие требования к подготовке, включавшие в себя требование воздерживаться от супружеских сношений,— это один из примеров усиливавшегося в недрах новозаветной церкви поворота назад к ритуальной святости, которой требовал Ветхий Завет. Кирилл указывает на ветхозаветные хлебы предложения как на предвосхищение хлеба евхаристии - а их могли есть лишь те, у кого он «останется чистым в сосудах» (1 Цар 21, 4—5). Эти тенденции вели к тому, что миряне отстранялись от причастия и принимали его лишь в особых случаях. На консервативном Западе традиция частого причащения сохранялась еще несколько веков. На Востоке же миряне стали причащаться редко, и это едва начинает выправляться в наше время.
   Тенденции, проявившиеся в евхаристическом богословии и благочестии Кирилла Иерусалимского, оказали глубокое влияние на богослужение Византийской церкви. Может быть, не все церкви разделяли то воодушевление, с которым, по всей видимости, встретил новые веяния Иерусалим; но его литургическая практика и отразившееся в ней богословие влились в Восточную традицию и внесли большой вклад в ее становление. Язык страха в отношении к таинству вновь появился в учении св. Иоанна Златоуста и отразился в византийской литургии. А характерные черты Евхаристической молитвы Иерусалима обнаруживаются в самом первом из сохранившихся евхаристических чинопоследований Востока - в чинопоследовании, описанном в «Апостольских постановлениях».

Литургия VIII книги «Апостольских постановлений»

   «Апостольские постановления» - это руководство по церковному учению и практике, датирующееся последней четвертью IV в. Оно основано на более ранних книгах того же типа и считается наставлением апостолов, переданным церкви Климентом Римским. Соответственно, содержащаяся в его VIII книге литургия часто называется Климентовой. Это самый ранний из всех дошедших до нас полный текст евхаристического чинопоследования. В общем и целом он отражает практику Антиохийской церкви, хотя на самом деле, возможно, никогда в этой практике не использовался. Составитель этого труда был не вполне ортодоксален, хотя и не очевидный арианин. То, что это как бы «пробный», теоретический образец последования, для истории христианского богослужения чрезвычайно ценно, потому что, в отличие от практически использовавшихся обрядов, его не изменяли, подстраивая под постоянно меняющиеся нужды. На основании его общего строя можно считать, что он представляет собой антиохийский обряд конца IV в., от которого в конце концов произошел и константинопольский.
   Обнаруживаемые им сходства с устоявшейся византийской литургией, самый ранний из дошедших до нас текст которой датируется только концом VIII или началом IX вв., поразительны. Его стоит внимательно рассмотреть - это поможет нам понять форму константинопольской литургии в начале ее независимого становления. В контексте «Апостольских постановлений» Климентова литургия - это та, которую служит только что посвященный в сан епископ.
   Прихожане сходились в прямоугольный храм, ориентированный на восток, с ризницами, примыкающими к восточной же стене здания по обеим сторонам. Собравшиеся тщательно распределялись на две группы - мужчины стояли с одной стороны, женщины с другой. В храме были сиденья для пожилых, а если хватало места, то и для людей помоложе. Родители должны были присматривать за своими детьми. Следить же за тем, чтобы все стояли на своих местах и вели себя пристойно, было делом диаконов.
   Литургия начиналась после того, как епископ садился на трон, чтением Писания. В Климентовой литургии упомянуты Закон, Пророки, Послания, Деяния и Евангелия. Каждый ли раз читали отрывки из них всех, неясно. В обобщающем описании евхаристического богослужения, содержащемся во II книге, говорится, что чтец стоял на некоем возвышении посреди собрания - это, конечно же, амвон или кафедра в центре нефа. Во II книге упомянуты псалмы Давида - их издавна пели в промежутках между Чтениями,— а также говорится, что Евангелие должен читать диакон или пресвитер. После Чтений шла проповедь, а то и не одна. Климентова литургия говорит, что епископ произносит проповедь после того, как благословит церковь Павловым благословением («Благодать Господа нашего Иисуса Христа и любовь Бога Отца и общение Святого Духа со всеми вами». 2 Кор 13, 13). II книга указывает, что он проповедует последним, после пресвитеров, причем сидя на троне - это символ его авторитета как учителя и как правителя церкви.
   Затем следовал отпуст всех тех, кто не мог участвовать в собственно евхаристии. Климентова литургия отражает организацию церкви IV в. В нее, кроме причащающихся крещенных, входили оглашенные, то есть готовящиеся к крещению; отдельную группу составляли одержимые - те, про которых считали, что они одержимы нечистым духом; «[подготовленные] к просвещению» - то есть те, что находились на последних стадиях подготовки к обряду посвящения; наконец, кающиеся - отлученные от причастия на время покаяния за серьезные грехи. Каждую из этих групп удаляли одинаковым образом. Диакон приглашал их помолиться, в то время как он сам и все верные молились за них в просительной ектении. После того как церковь за них помолилась, они поднимались с колен и склоняли головы, и над ними молился епископ. Затем диакон их отпускал.
   В храме оставались одни верные, их снова приглашали помолиться, на сей раз - во всеобъемлющей ектении обо всей Церкви. На каждое прошение в этой и всех других ектениях народ отвечал «Кирие елейсон» («Господи помилуй»). Ектения завершалась молитвой о народе, ее произносил епископ. Этой форме общинной молитвы предстояло стать одной из характерных черт византийского обряда. Первые сведения о ней дошли из IV в. Еще более древний способ общинной ходатайственной молитвы сохранился в латинском обряде торжественной молитвы в Страстную пятницу. В ней народ приглашали помолиться за ту или иную группу членов церкви. Диакон повелевал им преклонить колени; молитва была безмолвной. Затем он призывал их встать, и священник произносил краткую молитву, в которой как бы сливались вместе все безмолвные молитвы прихожан. Этот древний способ молиться оставил следы и в других обрядах. Его можно обнаружить даже в некоторых прошениях ектении верных из Климентовой литургии, имеющих сложную форму: они начинаются словами «Помолимся о...», после чего идет «чтобы Господь...» Эти две части, возможно, представляют две соответствующие части древнего обряда - приглашение помолиться и заключительную молитву; безмолвная молитва исчезла, а эти две части слились в одно прошение; народ же, вместо того чтобы молиться молча, возглашает в конце «Кирие елейсон». Вероятно, само это возглашение имеет нехристианское происхождение - высказывания типа «упаси Бог» во многих языках уходят корнями в очень древние времена.
   После молитв верных епископ обращался к церкви с приветствием «Мир Божий да будет с вами». Народ отвечал: «И со духом твоим». Потом все обменивались лобзанием мира. К этому времени оно уже стало связано с самой евхаристией, а не с окончанием Литургии Слова. Кирилл Иерусалимский упоминает о нем непосредственно перед рассказом о Евхаристической молитве и объясняет его смысл ссылкой на Евангелие от Матфея: «Если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди, прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой» (Мф. 5, 23—24). Лобзание мира, символизирующее взаимное милосердие и примирение, в Климентовой литургии и последующей практике подчинялось строгому протоколу: пресвитеры и диаконы целовали епископа, мужчины - мужчин, женщины - женщин.
   Вслед за тем шли приготовления к таинству. Интересные подробности богослужения IV в. содержатся в Климентовой литургии:
   Пусть дети стоят близ бемы (святилища), и пусть один из диаконов надзирает за ними, чтобы они вели себя прилично. А другие диаконы пусть ходят вокруг и следят за мужчинами и женщинами, чтобы не было никакого беспорядка, чтобы никто не клевал носом, не шептался, не спал. И пусть диаконы стоят у мужского входа, а иподиаконы - у женского, чтобы никто не выходил, и чтобы во время Анафоры никто, даже и верные, дверей не открывал.
   Тем временем один из иподиаконов приносит священникам необходимые принадлежности для омовения рук. Обряд впервые упомянут у Кирилла, однако у него он следует после лобзания мира. Это - одно из самых ранних символических добавлений к службе. Иудеи, согласно своему обычаю, мыли руки перед молитвой, и христиане следовали этому правилу, если судить по тому, что у входа в храм часто устанавливали рукомойники. Но христианский обряд омовения рук, вероятно, предназначен лишь для духовенства. И у Кирилла, и в Климентовой литургии говорится, что он символизирует духовную чистоту, которой должны отличаться служащие у алтаря священники.
   Далее диакон снова просит удалиться тех, кому присутствовать при таинстве не положено (надо полагать, это последняя предосторожность, ибо те уже давно должны были уйти). Он приглашает верных приблизиться, напоминает матерям, чтобы те следили за детьми, предостерегает от всяческого немилосердия и лицемерия и в заключение говорит: «Со страхом и трепетом станем перед Господом прямо, чтобы принести жертву».
   Затем диаконы подносят дары епископу у алтаря. Откуда они их приносят и вообще откуда дары взялись - нигде не сказано. Весьма вероятно, что вино и хлеб прихожане приносили с собой и оставляли в одной из двух ризниц, располагавшихся по бокам восточной части храма. Уже не раз замечали, что вышеупомянутые диаконские предостережения и увещевания более уместны после того, как принесут хлеб и вино, но литургия не всегда строго следует логике. Впрочем, не исключено, что составитель Климентовой литургии просто неловко скомпоновал источники информации, которыми пользовался.
   Предписание, относящееся к непосредственно предшествующим Анафоре действиям, призвано расставить все и всех по местам для Евхаристической молитвы:
   И пусть священники станут справа и слева от него (епископа), как ученики рядом с учителем. А два диакона по бокам алтаря пусть держат опахала из тонкой ткани или павлиньих перьев, и пусть потихоньку отгоняют всяких летучих тварей, дабы не дать им приблизиться к чашам.
   Пресвитерам по-прежнему отведено особое место, как описывал в конце I в. настоящий Климент Римский:
   Теперь пусть первосвященник (епископ), помолившись про себя вместе со священниками, и надевши великолепные облачения, и ставши перед алтарем, и осенивши лоб свой крестным знамением, скажет: «Благодать Бога всемогущего, и любовь Господа нашего Иисуса Христа, и причастие Святого Духа да будут со всеми вами».
   В IV в. все молитвы в составе литургии были общинными. Разумеется, для священнослужителей естественно помолиться, приготовляясь к евхаристии, но это были молитвы тихие и неформальные. Благословение апостола Павла в конце Второго послания к Коринфянам стало на Востоке характерным вступлением к Анафоре. За ней в Климентовой литургии следует возглас «Ввысь ум!» и ответ: «Имеем ко Господу»; на призыв «Возблагодарим Господа» народ отвечает «Достойно и праведно».
   Анафора Климентовой литургии очень длинна; сомнительно, чтобы ее составляли для практического употребления. Но у нее чрезвычайно интересная структура. Она начинается с продолжительного изъявления благодарности Богу за то, что он есть, и за все творение, которое он привел из небытия в бытие через единородного своего Сына. Далее следует подробное, основанное на 1-й и 2-й главах Книги Бытия описание мiропорядка, а за ним - столь же подробный рассказ о направленных на наше спасение делах Божьих, вплоть до падения Иерихонских стен. На этом благодарение прерывается и после упоминания всех небесных воинств переходит в «Свят, свят, свят».
   Потом молитва возобновляется: следует хвала Богу за Его святость и за святость Сына, а также благодарение за все земные дела воплощенного Христа вплоть до Его вознесения. Она переходит к формальному воспоминанию страстей и приношению даров: «Потому мы, помня все, что Он претерпел ради нас, благодарим Тебя, всемогущий Боже, не сколько должны, но сколько можем, и исполняем его установление». Следует повествование об установлении Христом евхаристии на Тайной вечере. Затем: «Итак, вспоминая Его страдания, и смерть, и воскресение, и восшествие на небеса, и Его будущее второе пришествие, когда Он придет судить живых и мертвых и воздать каждому по делам его, приносим Тебе, Царю и Богу, согласно Его установлению, этот хлеб и эту чашу, благодаря Тебя через Него за то, что Ты сподобил нас предстать перед Тобою и священнодействовать Тебе». Бога просят милостиво обратить взор на лежащие перед ним дары и принять их. Здесь составитель «Апостольских постановлений» руководствовался материалами «Апостольского предания», написанного в начале III в. Ипполитом Римским.
   До этого места Евхаристическая молитва, при всем необычайном обилии подробностей в благодарении за все сотворенное, отражает то понимание евхаристии, которое, видимо, преобладало на протяжении первых трех веков христианства. К словесному благодарению церкви за творение, искупление и ее собственное царственное священство присовокупляется благодарственное жертвоприношение хлеба и вина в соответствии с заповедью Христа.
   Но в том, что следует далее, уже превалирует влияние новой традиции, которую мы впервые встретили у Кирилла Иерусалимского. Анафора продолжается просьбой к Богу: «Ниспошли на эту жертву Святого твоего Духа, свидетеля страстей Господа Иисуса, чтобы он явил этот хлеб телом Христа Твоего, а эту чашу - кровью Христа Твоего, дабы причащающиеся его укрепились в благочестии, сподобились оставления грехов, исполнились Духа Святого, стали достойны Христа Твоего, и сподобились жизни вечной по примирении Твоем с ними, Владыка Вседержитель».
   Далее идет всеобъемлющее моление о церкви и ее епископах, о служащем данную литургию и всем духовенстве, об императоре и светских и военных властях, об умерших, о присутствующих здесь, о городе, о гонителях, об оглашенных, одержимых и кающихся, о благоприятной погоде и изобилии земных плодов, об отсутствующих по уважительной причине. Анафора завершается славословием Троице и ответным «Аминь» народа.
   Если первая часть молитвы отражает традиционное подчеркивание в евхаристии жертвы хвалы, то в последней ее части видна новая, появившаяся IV в. тенденция - приносить жертву умилостивительную или искупительную. Уже в Климентовой литургии эта новая традиция соединяется со старой, и возникающая модель Евхаристической молитвы становится образцом для всех последующих вариантов восточной Анафоры.
   Епископ приветствовал народ возгласом «Мир Божий да будет с вами», диакон возглашал ряд прошений, которые подытоживали содержание ходатайств, уже принесенных в Анафоре. Интересно посмотреть отдельно на первое из них: «Помолимся о принесенных Господу Богу дарах, чтобы благой Бог по ходатайству Христа своего принял их на Свой небесный жертвенник, в приятное благоухание. Это, по сути дела, то же самое прошение, которое произносится в древнем латинском Каноне мессы и начинается со слов «Supplices te». Здесь старое богословие освящения даров любопытным образом накладывается на более новое, согласно которому преложение даров осуществляется через призывание Святого Духа. Довольно скоро это прошение стало восприниматься как просьба принять освященные дары, а не освятить их.
   В византийском евхаристическом богословии эти концепции евхаристии, старая и новая, продолжали сосуществовать, внося каждая свой вклад в становление восточной Анафоры. Богословы говорили о Христе то как о невидимо служащем литургию и приносящем жертву за всю Церковь, то как о пассивной жертве, приносимой Церковью, чтобы умилостивить Бога. Более поздняя молитва Великого входа объединила это в обращенных ко Христу словах: «Ты - приносящий и приносимый».
   Ектения, следующая за Анафорой, заканчивается молитвой епископа о достойном причащении клира и народа. Молитву Господню не произносили. Она вошла в литургию как подготовка к причастию на протяжении IV в. В иерусалимский чин во времена катехитических лекций Кирилла она уже входила, а в антиохийский, по всей видимости, еще нет. А в начале V в. св. Августин мог уже сказать, что ее читают практически во всех храмах.
   По окончании ектении диакон возглашал «Внемлем!». Епископ приглашал народ к причастию словами: «Святое - святым» (в смысле «святым людям»). Это впервые появляется тоже в иерусалимском чине. Ответ народа начинался так же, как и в позднейшем византийском чине,— «Один свят, один Господь Иисус Христос, во славу Бога Отца», но на этом не останавливался, а развивал тему и дальше.
   Причастие преподавалось клиру и народу в соответствующей последовательности со словами «Тело Христово» и «Кровь Христова», на что причастник отвечал «Аминь». Во время причащения читали 33-й псалом. Оставшиеся после причащения освященные дары уносили в ризницу. Диакон призывал людей возблагодарить Бога за то, что им была дарована возможность причаститься святых тайн, и епископ от лица всех возносил благодарение в молитве, которая включала в себя и прошения общего характера. Затем диакон повелевал людям приклонить головы, и епископ молился за них, призывая на них Божье благословение. Затем диакон отпускал народ.
   Климентова литургия позволяет нам представить себе довольно точно евхаристическое богослужение в Антиохии конца IV в. Она свидетельствует о том, что тогда завершалось становление литургической традиции Востока; процесс этот параллелен тому, что происходило на Западе и явлено нам Амвросием Медиоланским. Евхаристическая молитва, которую по крайней мере до III в. епископ импровизировал по своему усмотрению, теперь приобрела вид фиксированного текста. Конечно, ничего похожего на позже установившуюся практику строгого единообразия текстов и действий, обязательной для всей Церкви, тогда и в помине не было. Можно было сочинять - придерживаясь, разумеется, рамок традиции - новые Евхаристические молитвы; значительное многообразие наблюдалось и в манере священнодействия. Тем не менее Климентова литургия служит достаточно хорошим путеводителем по константинопольскому евхаристическому богослужению конца IV в. Кроме всего прочего, она содержит черты, очень близко напоминающие те особенности столичного обряда, о форме и подробных деталях которых у нас имеются отчетливые исторические свидетельства. Мы можем отталкиваться от нее, исследуя конкретные направления в развитии византийского евхаристического богослужения.

4. Евхаристия в Константинополе во времена Иоанна Златоуста

   Репутацию выдающегося проповедника Иоанн Златоуст завоевал в свою бытность священником в Антиохии (386—98 гг.). В 389 г. он был против собственной воли избран епископом Константинопольским и шесть лет возглавлял столичную церковь, много делая для преобразования ее жизни и моральных устоев. Из-за враждебного отношения к нему императрицы Евдоксии и Феофила, епископа Александрийского, он был в 404 г. смещен и три года спустя умер в изгнании. Он много занимался реформированием богослужения; впоследствии византийское и вообще православное предание стало неразрывно связывать его имя с одним из двух чинопоследований божественной литургии Византийской церкви. Из проповедей, которые он читал в столице, мы можем получить некоторое представление о том, какой была евхаристия в его время, а разбросанные в разных литературных источниках сведения и результаты археологических изысканий помогут нам увидеть литургию в присущей ей тогда обстановке.

Константинопольские храмы

   Златоуст наверняка служил во всех больших храмах, красовавшихся в городе начиная с 330 г. Кроме кафедрального собора - Святой Софии, строительство которой начал Константин и завершил в 360 г. Констанций II, в столице были Высокая церковь, церковь Святой Ирины, располагавшаяся неподалеку, и храм Апостолов; первую в свое время Константин расширил и украсил, последнюю выстроил.
   Все это были базилики, и хотя ни один из этих храмов не сохранился, мы можем с большой долей уверенности говорить об их основных архитектурных особенностях. Входили в храм через внушительный портик, дверной проем которого был, по-видимому, завешан дорогими портьерами. Пройдя в дверь, входящий оказывался в атриуме, то есть крытом внешнем дворике, окруженном с трех сторон сводчатой галереей с колоннами. В центре располагался фонтан, где верующий мог омыть руки, подготавливаясь тем самым и к молитве, и к принятию таинства. В атриуме же скапливалась беднота в надежде на подаяние.
   Собственно в храм входили через крыльцо, расположенное по четвертую сторону атриума. Из него несколько дверей вели в нартекс, где народ мог собираться перед тем, как войти в храм. Было ли принято входить внутрь прежде, чем прибудет епископ, неясно. Во всяком случае, в первой половине VII в. народ, видимо, собирался вне храма, а входил только после того, как туда торжественно войдет епископ. Во всех наиболее крупных храмах столицы двери, вероятно, располагались по восточному торцу здания, с обеих сторон апсиды, и по западному, а нередко - и в северной и южной стенах. Центральные двери, которые вели из нартекса в неф, называли царскими вратами, и именно через них входил вместе с патриархом император, когда ему случалось принимать в литургии официальное участие.
   Центральный неф прямоугольной формы окаймляли два или четыре боковых, отделенных от него рядами колонн. Обычно по верхам нефов и нартекса проходили галереи. На них поднимались по лестницам или по пандусу, обычно расположенным вне храма. Принято считать, что галереи были местом для женщин, но если это и так, находиться в центральном и боковых нефах женщинам, вероятнее всего, не возбранялось. Во времена Златоуста, а может быть и позже, на галерее стали отводить особые места для императрицы и ее свиты, а иногда там, тоже в специально отведенном месте, находился участвовавший в литургии император.
   Начиная по меньшей мере с VII в. галерею стали называть «катехуменон». Не исключено, что это указывает на одно из ее главных предназначений - слово «катехумен» означает «оглашенный». Отводили ли оглашенным и другим особым группам, выделявшимся из основного состава церкви, специальные места в храме, неизвестно. Но уж во всяком случае для оглашенных, которые не вправе причащаться, логично находиться именно на галерее - ведь как только закрывали входные двери, она оказывалась отрезанной от остального храма. Во времена Златоуста институт катехизации был еще вполне жив. Впоследствии он постепенно пришел в упадок, после VII в.— исчез совершенно, и галерею стали использовать для других целей. На них устраивали частные молельни, а потом и другие помещения для имперских нужд. Время от времени приходилось принимать меры против того, что их отнюдь не благочестиво использовали любовные парочки.
   В восточном конце базилики располагался алтарь (святилище) - место для епископа и подчиненного ему духовенства. Он занимал полукруглую апсиду, иногда простираясь и на переднюю часть нефа, и ограждался невысокой алтарной перегородкой. Вход за ограду располагался в ее центре, а если святилище выходило за пределы апсиды, то обычно еще и по северной и южной сторонам. Короткие опоры, поддерживавшие горизонтальные брусья перегородки, иногда увенчивались небольшими колоннами, на которых покоились архитравы, то есть декоративные балки. Нет никакой причины полагать, чтобы в Константинополе этот заслон чем-нибудь закрывался; скорее всего, пространство алтаря было вполне открыто взорам народа. В нем стоял престол, сделанный из камня или драгоценного металла и накрытый богато расшитым покрывалом. Нередко его особую значимость подчеркивал купол, установленный над ним на четырех колоннах, тоже сделанных из камня или драгоценного металла. Опять-таки, нет веской причины полагать, чтобы в какие-либо моменты богослужения престол заслоняли от прихожан завесой, висевшей между колоннами балдахина; впрочем, в других местах так бывало, и немало историков считают, что так было и в Константинополе. Под престолом - по крайней мере в двух церквах V в.— располагался небольшой сводчатый подвал, в котором хранились мощи. Спускались туда по лестнице, вход на которую располагался непосредственно позади алтаря.
   Позади престола, прямо у стены апсиды, стоял епископский трон. По обеим его сторонам тянулись скамьи для духовенства. В Константинополе трон был приподнят на высоту нескольких ступенек, так что епископ со своего возвышения мог все видеть, и его самого тоже хорошо было видно. Именно с этого трона, или кафедры, епископ обычно проповедовал, причем сидя, хотя Златоуст чаще говорил с амвона посредине нефа, чтобы было всем слышно.
   В константинопольских храмах амвон стоял примерно в середине нефа. Он представлял собою возвышение, огороженное каменным парапетом; на него вели два лестничных марша. С алтарем его соединяла солея - узкий проход, огороженный такими же каменными брусьями на невысоких опорах, как и само святилище. Солея могла вести прямо в святилище, или на полпути мог быть промежуток. В обоих случаях она давала возможность беспрепятственно перейти из алтаря на амвон и обратно даже через переполненный народом храм.

Служение евхаристии

   Вот в такой обстановке возглавлял евхаристическое богослужение Иоанн Златоуст. В сопровождении клира он входил в храм через центральные - царские - врата, ведущие из нартекса в неф. Впереди него шла процессия со свечами и курильницами; диакон нес Евангелие. Процессия доходила до алтаря, Евангелие как символ Христа, Слова Божьего, возлагали на престол, и священники направлялись каждый на свое место. Епископ приветствовал народ: «Мир всем»; ему отвечали «И духу твоему». Он восходил на трон, откуда обычно слушал чтение. Из Златоустовых проповедей видно, что в начале службы в храме бывало весьма шумно и, чтобы наступила хоть какая-то тишина, требовалось некоторое время.
   Епископское приветствие служило сигналом к чтению Писания. Чтений было три; читали с амвона. Диакон провозглашал «Внемлем», и это не было простой формальностью. Чтец называл книгу пророка, откуда собирался читать, и начинал: «Так говорит Господь». Вторым шло Чтение из Апостола, и ему, надо полагать, предшествовал такой же призыв к тишине. К Чтению из Евангелия все вставали: на двух предыдущих все, кто мог, сидели на сиденьях или на корточках. Из проповедей Златоуста можно понять, что Евангелие читал тоже чтец, хотя известно, что в других местах стало входить в обычай, чтобы эту - наиболее важную - часть читал диакон или священник. Позже и в Константинополе Евангелие стал читать диакон - во всех случаях, кроме дня Пасхи, когда читал сам епископ. Между Чтениями, вероятно, пели ответный псалом; между его стихами вся церковь пела рефрен.
   Иногда в проповедях Златоуст упрекает прихожан в недостатке внимания во время Чтений. Видимо, люди говорили, что слушать незачем, читают всегда одно и то же; а он напоминал им, что сам Бог говорит с ними через пророка и апостола, и тем более - через Евангелие.
   Во время своих проповедей он с этой проблемой, судя по всему, не сталкивался. Более того, он корил тех, кто не видел смысла приходить в церковь, если нет проповеди. На самом деле в те времена проповедовали почти всегда, а часто - и не один раз за время службы. Проповедь самого Златоуста иногда длилась два часа, при этом он порой проповедовал после другого епископа. Как старший епископ, он всегда выступал последним. Проповеди предшествовало епископское приветствие «Мир всем» и ответ народа. Произносили ее обычно с трона в апсиде; епископ сидел, народ стоял. Можно с уверенностью полагать, что когда Златоуст проповедовал с амвона, ему ставили туда кресло. Обычай проповедовать или учить сидя был, по всей вероятности, воспринят от синагогальной практики иудеев. Иисус, по рассказам, садился, когда учил; раннехристианская живопись изображает его сидящим среди учеников. В ранней церкви считалось, что непрерывное проповедание апостольского учения с одного и того же кресла служит, в числе прочего, сохранению апостольского преемства.
   Но и столь красноречивого проповедника, как Златоуст, не всегда слушали внимательно. Ему хватало причин сетовать на то, что люди отпускают шутки и смеются во время проповеди и даже после начала молитв. С другой стороны, его, как и других популярных проповедников, часто прерывали аплодисментами. Молитвы проходили в форме ектений - того типа, что мы видели в Климентовой литургии. По всей вероятности, сначала молились за оглашенных и отпускали их, затем наступала очередь кающихся. Те явно составляли достаточно заметную группу в составе церкви - Златоуст отмечал, что люди больше стыдятся того, что их признают грешниками, чем самого греха. Касаясь отпуста оглашенных, Златоуст с неодобрением замечает, что кое-кто из верных пользуется им и сбегает, чтобы уклониться от участия в таинстве. Что касается одержимых, то нет никаких сведений о том, составляли ли они в Константинополе отдельную группу, за которую все молились. После того как удалялись те, кому церковная дисциплина воспрещала участие в евхаристии, верных снова призывали помолиться, стоя на коленях. В молитву включали прошения за империю, за раскинувшуюся до краев света Церковь, за мир, за всякого рода страждущих. Эти мотивы упоминает Златоуст; вероятно, таких прошений, на которые народ отвечал: «Кирие елейсон», было много больше. Златоуст подчеркивал, что общая молитва действеннее, чем индивидуальная, и не уставал повторять, что в ходатайственной молитве объединяется вся Церковь и различия между духовенством и мiрянами исчезают. Очень может быть, что он находил уместным подчеркивать именно единство, которое уже подрывалось и церковной архитектурой, и литургической практикой, и проявлениями благочестия, и даже богословием.
   Наступало время вносить хлеб и вино для евхаристии. В преддверии этого епископ снова приветствовал народ: «Мир всем». После обычного ответа диакон обращался к народу: «Приветствуйте друг друга святым лобзанием». Вполне может быть, что в Константинополе следовали при этом правилам, обозначенным в Климентовой литургии.
   В этот момент службы никто ничего не пел, так что на то время, пока диакон проносил дары, наступала, надо полагать, заметная пауза. Чтобы представить себе это, памятуя о том, какой пышностью был впоследствии обставлен обряд, названный в Византийской церкви «Великим входом», требуется изрядное воображение. Но дело обстояло именно так - в Константинополе того времени хлеб и вино для евхаристии вносили без особой церемонии; Златоуст в своих проповедях даже не упоминает об их появлении.
   Представляется наиболее вероятным, что дары в храм приносили прихожане. Как мы уже видели, на Востоке их оставляли где-нибудь при входе. Во всяком случае в константинопольской Великой церкви их, скорее всего, оставляли в небольшом круглом строении в северо-восточном углу Айя-Софии, которое, по всей вероятности, датируется временем затеянного еще Константином строительства первого в городе христианского храма.
   Первоначально это строение, известное под названием «сосудо-хранилище» (skeuophylakion), потому что в нем хранили священные сосуды, имело две расположенных напротив друг друга двери, и это вполне удобно для того, чтобы люди могли без задержки проходить через них, оставляя по пути принесенные с собою дары. Точно известно, что именно там подготавливали хлеб и вино для Великого входа. Как бы то ни было, вполне очевидно, что во времена Златоуста диаконы брали дары, где бы их ни оставили прихожане, и совсем просто вносили в храм. Последним этапом на пути их следования была, вероятно, солея, соединявшая амвон с алтарем.
   Простота этого чисто практического действия, не сопровождавшегося ни пением, ни каким бы то ни было церемониалом, поражает при сравнении не только с тем, каким оно впоследствии стало в византийской литургии, но и с тем, чем оно уже тогда было в других местах. В Поучении тайноводственном Феодора Мопсуестийского есть знаменитое описание. Феодор десять лет служил пресвитером в Антиохии и в 392 г. был избран епископом города Мопсуестии в Малой Азии. Судя по тому, что в Златоустовых проповедях, произнесенных в Антиохии, не упоминается ничего подобного описанному им церемониалу и не говорится о той значимости, которую тот ему приписывает, можно предположить, что в Поучении тайноводственном отражена литургическая практика, которой следовали в Мопсуестии. Этот отрывок стоит процитировать, хотя и с некоторыми сокращениями:
   Именно диаконы вносят это приношение… которое они помещают и расставляют на внушающем священный трепет престоле - это зрелище.., внушающее священный трепет даже праздным наблюдателям. В этих символах мы должны видеть Христа, который теперь выходит и отправляется на страдания, который в следующий момент будет заклан за нас на алтаре... И когда жертва, которая вот-вот будет принесена, вносится в священных сосудах - на дискосе и в чаше, вы должны думать, что это выходит Христос Господь, ведомый на страсти… невидимым воинством служащих ему.., которые также присутствовали, когда свершались те спасительные страсти... И когда они выносят это, они кладут на святой престол, чтобы полностью представить страсти. Так мы можем думать о нем, что он положен на престол, который отныне становится как бы гробницей, что он как бы уже претерпел страсти. Вот почему диаконы, простирающие покровы на престоле, тем самым символически представляют погребальные пелены... (После этого) они стоят по сторонам алтаря и овевают воздухом (aer) святое Тело, дабы ничто на него не попадало. Этим обрядом они показывают величие Тела, там лежащего.., которое свято, вызывает священный трепет и чуждо всякого тления.., Тела, которое вскоре воскреснет к бессмертной своей природе... Очевидно, что у гроба были ангелы, сидящие на камне, и вот теперь не следует ли ясно нарисовать себе, как на иконе, подобие этому в сей ангельской литургии?.. (Диаконы) стоят вокруг и веют своими опахалами.., потому что лежащее там Тело есть воистину Господь в силу своего единения с божественной природой. С великим страхом следует укладывать его, блюсти и охранять. Все это происходит в полной тишине, ибо, хоть литургия еще не началась, все равно подобает наблюдать вынос и положение столь великих и чудесных вещей в размышлении, и страхе, и тихой и безмолвной молитве, не говоря ничего.., и когда мы видим жертву на престоле, как если бы она была положена в гробницу после смерти, на всех присутствующих нисходит великая тишина. Раз то, что происходит, внушает такой священный трепет, они должны воспринимать его в размышлении и страхе, ибо так подобает, что вот сейчас во время литургии... Христос Господь наш воскреснет, возвещая всем несказанные блага. Поэтому в евхаристических дарах мы вспоминаем смерть Господа, ибо они являют нам воскресение и несказанные блага.
   (Cf. Taft, The Great Entrance, p. 35).
   Неизвестно, когда по каким причинам кому-то пришло в голову так толковать внесение хлеба и вина, но именно этому толкованию предстояло оказать глубокое влияние на византийскую литургию. Акцент здесь делается не на цели, которой служит эта процессия, а на самой процессии; именно она представлена как точка, на которой фокусируется сознание прихожан. Хлеб и вино представляются здесь так: когда их вносят, они служат символами Христа, идущего на смерть, а когда они лежат на престоле - символами Его мертвого тела; другими словами, толкование это подразумевает, что они уже в каком-то смысле сакраментальны, каким-то образом принадлежат таинству. Тем самым прокладывается путь для византийского обряда Предложения (Prothesis), в котором приготовление евхаристических хлеба и вина в ризнице до начала собственно литургии символизирует страдания и смерть Христа; а это, в свою очередь, открывает возможность интерпретировать саму евхаристию как воспоминание о Его воскресении. Всему этому предстояло иметь далеко идущие последствия в развитии церемониала византийской литургии, в становлении ее молитв, в благочестии и молитвенной практике участвующих в ней людей и в иконографическом украшении храмов, где ее служили.
   Но это было позже, а пока, в константинопольской литургии начала V в., внесение хлеба и вина сохраняет первоначальную простоту и чисто практический характер. Епископ принимает их у престола и вместе с прислуживающим ему клиром готовится совершать Анафору. Сначала он, а с ним и пресвитеры, омывает руки. Может быть, приближаясь к престолу, он читает молитву. Мы уже видели из Климентовой литургии, как перед началом Евхаристической молитвы епископ и священники молятся про себя. Это столь естественное личное благочестие клира было вскоре формализовано и в виде официально предписанных молитв включено в состав литургии. Те из них, что вошли в современную литургию, впервые встречаются в Кодексе Барберини конца VIII — начала IX вв. Там они называются «Молитвой Проскомидии св. Василия после того, как народ кончает петь мистический гимн» и «Молитвой Проскомидии св. Иоанна Златоуста после того, как святое предложение помещено на святом престоле и народ завершает пение мистического гимна».
   Речь здесь идет о подготовительных молитвах за тех, кто приступает к обряду принесения даров в Анафоре. Анафора же в V в. как раз и начиналась непосредственно вслед за этими молитвами, и именно к ней относится слово «Проскомидия» в их названиях: в ранневизантийском словоупотреблении «Проскомидия» означала Евхаристическую молитву, а не предварительную подготовку хлеба и вина, как она стала пониматься позже. Это не молитвы Оффертория (Приношения даров) в более позднем западном понимании - молитвы, которыми дары предлагаются Богу в преддверии Анафоры и на них испрашивается его благословение; нет, это именно молитвы за совершающих Анафору, Бога просят сделать их достойными приносить жертву. Молитву, приписываемую св. Иоанну Златоусту, мог и в самом деле сочинить он сам. Та, что приписывается св. Василию Великому, представляется более поздней, и по составу она сложней. Ее первая часть - это моление за совершающих Анафору, и только вторая больше напоминает молитву приношения.
   По какую сторону престола располагался епископ? Согласно традиционному православному обычаю, служащий Анафору стоит с западной стороны, лицом на восток и спиной к народу. Очевидно, так оно было и в Константинополе V в., по крайней мере - в тех двух церквах, где на восточной стороне престола находился вход на лестницу, два пролета которой вели в хранящий мощи подвал. Конечно, в других храмах епископ вполне мог стоять лицом к народу на восточной стороне престола.

Евхаристическая молитва

   Подготовительная молитва завершается, и епископ приступает к Анафоре. Вступительный диалог в Константинополе во времена Златоуста, вероятно, был тот же, что и в Климентовой литургии. После приветствия «Благодать Господа нашего Иисуса Христа...» епископ призывал «Ввысь ум!» Позже стали говорить «Ввысь сердца!» Этой формулой пользовались в Иерусалиме во 2-й пол. IV в., а также на Западе. На Востоке какое-то время обе формулы как бы соревновались друг с другом. В Литургии св. Иакова и Литургии сирийских яковитов они объединены: «Ввысь сердца и разум!». В Византии VII в. «сердца» возобладали над «умом».
   Какая молитва следовала за вступительным диалогом? В Кодексе Барберини содержатся два чина литургии; авторство одной приписывается св. Василию, автор другой не называется, но в нее включены три молитвы, приписываемые св. Иоанну Златоусту: молитва об оглашенных, молитва Проскомидии и заамвонная молитва. Это и есть та самая литургия, которую позже стали называть Литургией св. Иоанна Златоуста. На первом месте в Кодексе стоит Литургия св. Василия Великого, и ее в то время использовали чаще всего.
   Весьма вероятно, что Анафора св. Василия сочинена им самим. В похвальном слове Василию, которое в 381 г. произнес в Кесарии Каппадокийской Григорий Назианзин, среди деяний великого епископа упомянуто «преобразование литургии». Бельгийский ученый о. Бернар Капель детально исследовал Анафору св. Василия, сравнив ее с египетской Анафорой, тоже приписываемой ему, и с его богословскими трудами, и нашел веские причины полагать, что данная молитва на самом деле принадлежит св. Василию. Переработав существовавшую до него Анафору, он включил в нее свои тщательно сформулированные богословские идеи. Его Анафора отражает вполне зрелую тринитарную мысль последней четверти IV в., с тех пор прочно укорененную в византийской литургической традиции. Церковь Востока смелее, чем церковь Запада, допускала влияние современных ей богословских идей на богослужебную практику. В частности, византийская литургия вобрала господствовавшее в конце IV в. тринитарное богословие, утверждавшее, что освящает и прелагает дары именно Святой Дух.
   Если сам св. Василий использовал эту свою Анафору в Кесарии, то уж совсем нетрудно представить себе, как ее могли принять в Константинополе. Столица еще не стала тем литургическим центром, в какой превратилась впоследствии, и была вполне открыта литургическим влияниям со стороны. Богослужебная традиция далеко не сформировалась, и разнообразные веяния легко проникали друг в друга. С 379 по 381 гг. епископом Константинопольским был большой друг Василия Григорий Назианзин. Что могло быть естественней для него, чем использовать ту же Анафору у себя? Судя по высокому авторитету, которым пользовался Василий, ее внедрение в Великой церкви должно было пройти легко. Именно эту Анафору вполне мог застать в Константинополе Златоуст, прибывший туда в 397 г.
   Предание приписывает Златоусту создание собственной Анафоры. Научная литургика, в общем, отвергает такой взгляд - не в последнюю очередь потому, что Златоуста до сравнительно недавнего времени не ассоциировали с литургией, которая теперь названа его именем. Кодекс Барберини приписывает непосредственно ему только три молитвы. Вопрос о его авторстве в отношении Анафоры был снова поднят епископом Георгием Вагнером. Он сравнил эту молитву по содержанию и стилю с другими трудами Златоуста и пришел к заключению, что доводы против ее принадлежности св. Иоанну, основывающиеся главным образом на отсутствии доказательств, вполне уравновешиваются присутствием в молитве несомненно свойственных ему идей и выражений. Кроме того, название молитвы в Кодексе Барберини - «Молитва Проскомидии св. Иоанна Златоуста» - можно понимать так, что оно относится не только к подготовительной молитве, но и к непосредственно следовавшей за нею Анафоре.
   Но даже если будет признано, что Анафора и некоторые иные молитвы в Литургиях св. Иоанна Златоуста и св. Василия Великого принадлежат именно им, несомненно и то, что другие молитвы и формулы, содержащиеся в самых ранних частях литургии, просто не могут датироваться тем временем. Об одних известно, что они представляют собой более поздние включения, другие явно принадлежат к более поздним стадиям литургического становления.
   А тогда может статься, что в годы епископства Златоуста прихожане Великой церкви в Константинополе слушали Анафору, сочиненную самим архиепископом и основанную, как и Анафора св. Василия, на существующей традиции. Ее использование, несомненно, было запрещено на какое-то время после изгнания Златоуста, и в епископство Нестория ее, наверное, заменили другой, сочиненной, как некоторые полагают, самим Несторием. Но уж после этого много веков она занимала второе место после Анафоры св. Василия. А V в. был временем, когда литургические традиции были достаточно гибки и допускали сочинение новых молитв и внедрение их в литургическую практику, которой еще долго предстояло оставаться свободной от жестко регламентирующих ее предписаний.
   Памятуя о том, как пошли дела впоследствии, подчеркнем важность того обстоятельства, что Анафору произносили или читали нараспев вслух. Не только в силу своей продолжительности - особенно если это была Анафора св. Василия,— но еще и оттого, что это была практически единственная молитва во всем чинопоследовании таинства, она была доминирующим моментом литургии и главным словесным объяснением ее сути.
   Итак, в начале V в. божественная литургия сохраняла первоначальные форму и пропорции.

Диптихи

   В состав Анафоры входили диптихи живых и умерших. Называли их так потому, что списки поминаемых на литургии были записаны на двух скрепленных петлями дощечках, которые складывались вдвое и хранились в сосудохранилище вместе со священными сосудами. Уже тогда народное сознание придавало диптихам немаловажную значимость, а в будущих веках им предстояло приобрести еще большую. Обычай поминать усопших впервые засвидетельствован Кириллом Иерусалимским; вскоре он получил на Востоке широкое распространение. По прошествии недолгого времени появилось и поминание живых. В некоторых храмах списки поминаемых зачитывали перед началом Анафоры, но нет никаких причин полагать, что в Константинополе их читали в каком-либо ином месте службы, а не в контексте ходатайственных молитв самой Анафоры. В обоих списках имена располагались в иерархическом порядке - сначала духовенство, потом мiряне. Состав диптихов в начале V в. стал у церковного народа предметом живейшего интереса, и включение или исключение того или иного имени могло вызвать среди прихожан нешуточный накал страстей.
   Этот интерес к диптихам в начале V в. главным образом обусловлен тем, что они показывали, с какими церквами и с какими лицами данная церковь находится в евхаристическом общении. Характерно в этом отношении то, что случилось с самим Златоустом после его смерти в 407 г. Тремя годами раньше, в 404 г., когда его сместили, многие из его последователей отказались войти в общение с его преемником Аттиком. Тому удалось преодолеть временный раскол, но теперь иоанниты стали жаловаться на то, что имя Иоанна не включено в диптихи умерших. Страсти еще больше накалились, когда выяснилось, что в Антиохии его имя в диптихи попало, и с согласия императора Аттик уступил общественному давлению, включив его в диптихи Великой церкви.
   Скоро диптихи стали пробным камнем ортодоксальности. В доктринальных спорах и следовавших за ними расколах, отнимавших у христиан слишком много сил и энергии, отдельные епископы и целые церкви то входили в общение друг с другом, то выходили из него. По диптихам можно было судить, кто признавался православным и кто с кем состоял в евхаристическом общении. Во время Четвертого вселенского собора, проходившего в 451 г. в Халкидоне, епископ Константинопольский Анатолий испытывал сильное давление со стороны епископа Римского Льва, настаивавшего, чтобы из диптихов были исключены имена Диоскора Александрийского, Ювеналия Иерусалимского и Евстафия Беритского, верховодивших на «разбойничьем соборе» 449 г. в Эфесе. Случалось так, что какой-нибудь епископ исключал из поминовения своего предшественника, а его собственный преемник тут же его восстанавливал. Константинополь мог какое-то время не поминать епископа Римского, и наоборот.
   По-видимому, на Востоке внесенные в диптихи имена по преимуществу, если не исключительно, принадлежали официальным лицам, имевшим вес в церкви,— живым или умершим епископам и императорам. В VI в. использование диптихов как удостоверения об ортодоксальности привело к тому, что стали поминать в них и Вселенские соборы. Вероятно, впервые такое предложение было высказано на Константинопольском соборе 518 г.; иметь в виду могли преодоление раскола между Старым Римом и Новым. Жители Константинополя горячо одобрили внесение первых четырех Вселенских соборов в диптихи столичных храмов.

Святое причащение, благодарственные молитвы и отпуст

   После того как народ отвечал «Аминь» на Евхаристическую молитву, епископ приветствовал его словами «Благодать и мир всем». На это отвечали: «И духу твоему». Дальше могла следовать диаконская ектения, как указано в Климентовой литургии. Современная нам ектения в византийской литургии к VII в. точно присутствовала. Молитва Господня, не включенная в чинопоследование Климента, к описываемому нами времени уже проникла в константинопольский чин, став первой из множества предшествующих причащению молитв, впоследствии вытеснивших простоту ранней евхаристии.
   Епископ приглашал народ к причащению так же, как и в иерусалимском и климентовом чинопоследованиях. Воздев руки в традиционном жесте, означавшем призыв к вниманию, он провозглашал: «Святое - святым». Ему отвечали: «Один свят, один Господь Иисус Христос, во славу Бога Отца». В это время еще не существовал обычай возносить святые дары над престолом. Находившиеся в алтаре принимали причастие первыми, хотя Златоуст старался подчеркнуть, что в причастии все члены церкви равны. Затем подходили к причащению все верные. Освященные хлеб и вино подавали раздельно; хлеб клали на правую ладонь, под которую была подложена левая. Преподавали Св. Дары, надо полагать, со словами «Тело Христово» и «Кровь Христова», на что причастник отвечал «Аминь». Распространялись ли на столицу рекомендованные Кириллом Иерусалимским правила благочестия, неизвестно. Возможно, что во время причащения пели псалом.
   Из антиохийских проповедей Златоуста можно заключить, что причащение проходило в обстановке отнюдь не мирной, то же самое вполне могло происходить и в Константинополе. Двери храма, закрывавшиеся после ухода оглашенных и кающихся, сразу же с началом причащения, вероятно, открывались вновь. Немало народу пользовалось возможностью покинуть храм, не дожидаясь молитвы после причащения и формального отпуста. Оно и не удивительно - ведь к этому времени они уже отстаивали в храме по несколько часов. Впрочем, были причины и посерьезней. Обычай причащаться только раз в год распространялся все больше, и непричащающимся не было особого резона дожидаться, пока остальные примут Святые Дары.

К чему привело редкое причащение

   Поразительный факт христианской истории! Почти на всем протяжении истории Церкви почти все ее члены причащалась лишь изредка, да и то их нередко принуждали причаститься хоть раз в году. В первые три века присутствовать при совершении евхаристии и не причаститься было немыслимо - причастие было кульминацией, да и просто целью божественной литургии. Регулярно причащаясь, соединившиеся с Христом в крещении тем самым становились и пребывали его Телом, Церковью. Это считалось настолько важным, что во II в. диаконы брали часть хлеба и вина, освященных во время евхаристического собрания, и разносили тем из верующих, кто по уважительной причине не мог присутствовать лично.
   Мы уже видели, почему ближе к концу IV в. отказались от такого подхода к евхаристии и причастию. Последствия оказались очень серьезными. В первые три века причащение составляло важную часть службы и занимало не меньше, а то и больше времени, чем Евхаристическая молитва. Кроме того, именно в этой части службы народ участвовал особенно полно и активно. Конечно, у него было и другое занятие - петь ответы на ектениях и псалмодиях; тем не менее бульшую часть службы люди были просто слушателями - хотелось бы надеяться, молящимися, но слушателями.
   Как только народ перестал причащаться регулярно, баланс службы сместился. Причастие стало занимать все менее заметное место, и необходимость доставлять в храм хлеб и вино тоже теряла актуальность. Мiряне все больше становились пассивными зрителями и слушателями службы, проводимой кем-то другим. Этого отнюдь не улучшали высказывания Кирилла Иерусалимского, Иоанна Златоуста и других о том, что евхаристическое жертвоприношение завершается в конце Анафоры. Вслед за ней может идти и причащение, но в нем уже видели нечто меньшее, чем неотрывную часть обряда.
   Если нет причащения, какой же смысл служить божественную литургию? Кирилл Иерусалимский подчеркивает, как эффективна молитва в контексте таинства - ведь в нем, в таинстве, присутствует Сам Христос, жертва, закланная ради нашего спасения. Потому-то в Кириллову Евхаристическую молитву и входила вслед за освящающим дары эпиклесисом всеобъемлющая ходатайственная молитва о церкви и обо всем мiре, о живых и мертвых. Златоуст эту точку зрения разделял, и она стала неотъемлемой составляющей византийской и вообще православной традиции.
   Но самого по себе этого было еще не достаточно, чтобы ходить по воскресеньям в церковь. Нужны были дополнительные мотивы; возможно, ими стало пышное великолепие, которым обставляли внесение хлеба и вина, а также новая значимость, которую ему вскоре придали Феодор Мопсуестийский и другие. Может возникнуть вопрос, а не было ли символическое толкование евхаристии хотя бы частично вызвано к жизни этим упадком частоты причащения? Если люди в ходе литургии думали о разворачивающейся перед ними истории жизни Иисуса Христа или о ступенях восхождения души к Богу, их участие или неучастие в таинстве посредством причащения уже не так много значило.

Как понимали евхаристию во времена Иоанна Златоуста

   Как понимали прихожане Великой церкви святой Премудрости (Софии) литургию, когда ее служил архиепископ Константинопольский Иоанн Златоуст?
   Восприятие формировали прежде всего входящие в состав обряда молитвы, в частности - Анафора. Если неделю за неделей они внимательно слушали Анафору - св. Василия ли, сочиненную ли самим архиепископом, иную ли Евхаристическую молитву - они постепенно понимали, что участвуют в принесении жертвы хвалы и благодарения Богу за все Его великие дела при сотворении мiра и искуплении человечества, а превыше всего - за страдание, смерть, воскресение и вознесение Христа и за Его грядущее пришествие во славе. Понимали они и то, что эти спасительные события вспоминаются посредством приношения хлеба и вина, которые прелагаются в Тело и Кровь Христа призыванием Святого Духа на них и на молящихся, и что те вкусят их ради оставления грехов и обретения вечной жизни в царстве Божьем. Вместе с Божьей Матерью и всеми святыми они ходатайствуют перед Богом за живых и умерших и ощущают себя участниками мистического пира, предвосхищающего исполнение Божьего замысла о спасении.
   Понимание литургии формировалось под влиянием не одних только входящих в нее молитв. Перед тем, как стать христианами, люди посещали катехитические курсы под руководством своего епископа. На них, кроме всего прочего, читали лекции об обрядах инициации, крещения, мvропомазания и евхаристии - вроде тех, что читал Кирилл Иерусалимский. Собственно, лекции Кирилла - лишь самые ранние из дошедших до нас описаний. Как свидетельствует само их существование, люди ощущали потребность в более полном объяснении того, что значат крещение и евхаристия,— более полном, чем могли предоставить включенные в состав этих обрядов молитвы. Такие лекции составлял и сам Златоуст. В них, а также в проповедях он доносил до слушателей свое понимание литургии, и это формировало их восприятия обряда сильнее, может быть, чем сам обряд.
   Златоуст постоянно говорит о евхаристии как о тайне. В писаниях апостола Павла это слово относится ко всему Божьему замыслу о нашем спасении. Нам эта тайна явлена в первую очередь в смерти и воскресении Христа. Концепцию таинства позже применили к тем сакраментальным действиям церкви, которые символически представляют спасительные дела Христа и одновременно дают христианам возможность участия в достигнутом ими искуплении. Так, таинствами были названы и крещение, и евхаристия.
   Следуя Оригену, Златоуст говорит, что в таинстве мы «видим одно, а верим в другое». То, что мы видим, слышим и осязаем в евхаристии, может быть воспринято нашими органами чувств, познано нашим естественным разумом. Но скрытую во всем этим духовную, потустороннюю реальность можно охватить лишь внутренним зрением и верой, которые дарует нам Святой Дух. Таинство - знамение реальности, бульшей, чем реальность, но присутствующей в нашей реальности и доступной нам через это знамение.
   Златоуст часто говорит о евхаристии как о «тайнах», во множественном числе. Он не просто следует Кириллу, называя страшными и ужасными сами эти тайны, но описывает подобными словами и отдельные части службы, престол и даже то время суток, когда все это происходит. Просто присутствовать при них уже страшно. Через Златоуста язык Кирилла проник в византийскую литургическую традицию и практику благочестия. Впрочем, Златоуст не был самым типичным из примеров своего времени. Такой язык широко используется в иерусалимской литургии св. Иакова и, хоть и в меньшей степени, в византийских литургиях св. Василия и самого Златоуста. Но Каппадокийские отцы им не пользуются, и в Климентовой литургии его тоже нет.
   В своем учении о евхаристии Златоуст пользуется традиционной типологией, которая находит описанным в Новом Завете событиям прообразы в Ветхом. Собственно, и сам Новый Завет трактует смерть и воскресение Христа как исполнение Исхода. То, что Бог совершил для израильтян, выведя их из страны рабства и приведя в землю обетованную, указывало на великий Исход, в котором кровью истинного пасхального Агнца он вызволил все человечество из рабства греху и привел к свободе его детей. Сами же спасительные дела Христа явлены в таинствах, которые «действуют» двояко: они дают каждому поколению возможность усвоить Божье спасение и указывают на осуществление этого спасения, которое произойдет в конце времен. Златоуст учил своих прихожан, что прообразами евхаристии были: жертвоприношение Мелхиседека, принесшего Богу в жертву хлеб и вино; пасхальный ягненок (агнец), чья кровь, которой израильтяне помазали дверные косяки, спасла их детей, когда египтяне убивали всех перворожденных младенцев; манна, поддерживавшая жизнь во время скитаний в пустыне; иудейские жертвоприношения ветхозаветного Закона.
   Златоуст делает особый акцент на евхаристии как «анамнесисе» (воспоминании) всех тех дел, которые Бог совершил для нас, особенно - жертвы на кресте. Он настойчиво призывает понять, что прихожане находятся действительно в той самой горнице, где происходит Тайная вечеря. Как и там, здесь главенствует Христос; когда священник преподает им Святые Дары, они должны понимать это так, что к ним простирается рука самого Христа. Евхаристия - подражание его смерти и участие в ней. Златоуст даже использует это осмысление литургии, чтобы опровергнуть доводы еретиков, сомневавшихся в жертвенном характере Христовой смерти: пусть они обратятся к таинствам, где это жертвоприношение явлено! Явлено и боговоплощение - кто с верою приходит на евхаристию, тот увидит Господа, лежащего в яслях (их символизирует престол), но облаченного не в пелены, а в Духа Святого. Златоуст учит своих прихожан воспринимать евхаристию как участие в богослужении, совершающемся на небесах. В церкви всегда присутствуют ангелы, но их присутствие особенно реально тогда, когда служится литургия.
   Объясняя смысл евхаристии, Златоуст использует и аллегорию. Мы знаем, как станет развиваться византийское толкование литургии, и нам важно провести различие между этими двумя методами. Типология стремится объяснить смысл того или иного эпизода в драме отношений Бога с людьми, соотнося этот эпизод с другим событием, чей внутренний смысл, во-первых, ясен и, во-вторых, близок смыслу первого. В искуплении можно видеть исполнение смысла, заложенного в исходе; евхаристию можно рассматривать как осуществление дела Христова и как указание на будущее, на окончательное спасение всего тварного мира, на которое в протяжение всей истории направлялись дела Бога. Объект типологии, таким образом,— сами события.
   Аллегория имеет дело и с деталями событий или вещей, толкование ее не нуждается в особой близости смыслов; она склоняется к произвольному символизму. Отголоски этого можно заметить в словах Златоуста о том, что престол символически представляет вифлеемские ясли. Тайна Христова присутствия начинает дробиться. Златоуст говорит, что в евхаристии представлено воплощение Христа, а не только его страсти. Сопоставив с этим толкование литургии Феодором Мопсуестийским, мы увидим, как зарождалась тенденция находить параллели между отдельными частями обряда и отдельными событиями из жизни Христа.
   Символико-аллегорическое толкование не ограничивается обрядом. Златоуст сопоставляет престол с яслями. Его восторженный поклонник и, возможно, ученик Исидор Пелусиот, умерший в 435 г., в одном из своих посланий объясняет смысл илитона, ораря и епископского омофора в приведенных ниже отрывках. Объяснение это вошло в византийскую традицию литургических толкований:
   Развернутый под святым причастием чистый илитон означает служение Иосифа Аримафейского. Он обвил тело Господа плащаницею и положил во гроб, откуда восстало воскресение всего рода нашего. И так же точно мы освящаем хлеб, который на илитоне предлагается как жертва, и с несомненностью находим в нем Тело Господне, источник того бессмертия, которое Иисус, положенный во гроб Иосифом, даровал нам своим воскресением (Послание 1.123).
   Орарь, с помощью которого диакон исполняет свое служение в алтаре, напоминает о смирении Господа нашего, омывшего и отершего ноги Своим ученикам. Омофор епископа соткан из шерсти, а не изо льна, ибо означает шерсть заблудшей овцы, которую искал и, нашедши, взвалил на Свои плечи Господь. Собственно, епископ есть олицетворение Христа. Он исполняет его функции и даже одеяниями своими показывает, что подражает доброму и великому Пастырю, взявшему на Себя добровольно немощи стада Своего (Послание 1.136).
   Аллегорическая интерпретация литургии зародилась, по-видимому, в районе Антиохии. Первое систематическое ее изложение мы встречаем у Феодора Мопсуестийского в его Поучениях огласительных. В то время как в своей экзегезе Писания он пользуется типологическим методом, соотнести евхаристию с каким-либо ее ветхозаветным прообразом он и не пытается. Для него литургия - отражение небесной реальности, а также воспоминание земной жизни Христа.
   Объясняя евхаристию как воспоминание жизни Иисуса, Феодор сосредоточивается на Его смерти и воскресении. Разные аспекты этих событий он соотносит с разными моментами в ходе литургии. Шествие, в котором вносят в храм хлеб и вино, представляет выход Христа на жертвенную смерть. Диаконы - это ангелы, поддерживавшие Его во время страданий. Возложение хлеба и вина на престол вызывают ассоциацию с положением Его тела во гроб. Молчание народа во время Анафоры символизирует безмолвие потерявших речь апостолов, или ангелов, ожидающих воскресения. Ниспослание Святого Духа в ответ на эпиклесис - символ возвращения духа Христа в Его тело. Преломление хлеба напоминает явления Воскресшего.
   Так евхаристическое воспоминание, или анамнесис, спасительных Иисусовых Страстей как единого события дробится на детализированное воспоминание отдельных эпизодов, и это отражает то, что есть в обряде их ежегодного воспоминания - праздновании Пасхи. Вплоть до IV в. смерть и воскресение Христа отмечали вместе, в один и тот же день, а именно в день Пасхи. Это было не столько воспоминанием произошедшего в прошлом события, сколько участием в искуплении, которое происходит здесь и сейчас. Во время пасхального всенощного бдения крестили новообращаемых и совершали евхаристию. В этих таинствах воспроизводились, актуализировались в сегодняшней реальности смерть Иисуса - через символически-таинственную смерть в купели членов Его Тела, Церкви, и Его воскресение к вечной жизни - через их причащение, приобщение к жизни воскресшего Христа. Святая неделя как подробное воспоминание событий последней недели Его земной жизни вошла в обиход церкви к концу IV в. в Иерусалиме. Может быть, сам Кирилл Иерусалимский придумал и разработал систему процессий и богослужений, которая позволяла паломникам и местным христианам вспоминать эти события в тех местах, где они происходили, и в той же календарной последовательности. Из одного всеобъемлющего богослужения первых трех веков выросла целая последовательность драматических по содержанию служб, в которых отмечается память Христовых страданий, смерти, погребения и воскресения. Некая Сильвия (Этерия), посетившая Святую Землю в начале 80-х годов IV в., оставила подробное описание этих служб. Они возникли на волне нового интереса к подробностям земной жизни Христа, а этот интерес, в свою очередь, был вызван к жизни посещением Святой Земли императрицей Еленой в 326 г. и огромными масштабами строительства, предпринятого ее сыном Константином, который украсил великолепными храмами едва ли не все святые места.
   К концу IV в. евхаристическое воспоминание Христа, как и пасхальные празднования, все меньше понимали в сакраментальном смысле, все больше - в их драматическом, историческом содержании. По мере того как развивалась эта традиция литургического толкования, тенденция все укреплялась. На все стороны византийского литургического богослужения она оказало глубокое влияние: нашла выражение в новых, добавленных к обряду молитвах; вдохновила бурное развитие богослужебного церемониала; повлияла на формирование византийской иконографической системы храмовой росписи; наконец, оставила неизгладимый след в православном евхаристическом благочестии.

5. Литургия во времена Максима Исповедника

   Два века, последовавшие за епископским служением Златоуста, привнесли в столичную литургию целый ряд нововведений. Начать с того, что сама Великая церковь, пострадавшая еще в 404 г. от вызванных смещением Златоуста беспорядков, окончательно разрушена была в правление Юстиниана (мятеж «Ника», 532 г.), и на ее месте вознеслась величественная Святая София, матерь всех церквей византийского христианства, чем дальше, тем больше задававшая тон в литургическом богослужении. В стенах этой новой Великой церкви обрел архитектурное оформление литургический обряд, на протяжении последних веков неизменно вбиравший в себя новые молитвы и формулы и столь же неизменно развивавшийся в сторону церемониальности. Об этих веяниях нам сообщают разнообразные исторические свидетельства. Главным источником сведений о сформировавшемся обряде служит Тайноводство (Мистагогия) Максима Исповедника, датируемое началом VII в.
   Все эти изменения протекали на фоне непрекращающихся доктринальных споров, которые не проходили бесследно для литургического обряда в Константинополе, население которого всегда проявляло живейший интерес к вероучению и к богослужению. На сей раз споры шли вокруг учения о природах Христа, и антагонистами в нем выступали представители александрийской и антиохийской богословских традиций. Первые были склонны подчеркивать божественную природу Христа в ущерб, как считали вторые, полноте природы человеческой. Вторые же, напротив, с такой силой выделяли его человеческую природу, что в глазах первых умаляли совершенное единство обеих природ. В начале V в. патриарх Константинопольский Несторий высказал сомнение, правомерно ли называть Марию словом «Theotokos», означающим по-гречески «Богородица» («родившая Бога»). Будучи сам антиохийцем, он предпочитал слово «Christotokos», то есть «Христородица» («родившая Христа»). III Вселенский собор 431 г. в Эфесе подтвердил правильность термина «Theotokos», и тот сразу стал употребляться в контексте византийской традиции, которая всегда быстро воспринимала новейшие догматические определения.
   Решение проходившего в 451 г. в Халкидоне IV Вселенского собора, провозгласившего единство божественной и человеческой природ в одном лице Иисуса Христа, было попыткой примирить александрийскую христологическую позицию с антиохийской. По ряду причин не только доктринального, но и политического характера это решение оказалось приемлемым отнюдь не для всех, и противников его одна сторона стала впоследствии называть монофиситами, а другая - несторианами. Между тем ближе к концу V в. монофиситские тенденции приобрели немалое влияние по всему церковному Востоку и стали пользоваться поддержкой императора. Этой тенденции положило конец восхождение на трон в 518 г. императора Юстина. Четыре Вселенских собора были внесены в читаемые на литургии диптихи, а имена промонофиситски настроенных столичных патриархов, наоборот, удалены.
   При Юстине церковь предпринимала попытки примирить монофиситов с халкидонским православием. С одной идеей такого рода выступил Леонтий Византийский: хотя человеческая природа Христа не имеет собственной ипостаси, или центра личного бытия, она находит такой центр в ипостаси Божественного Слова, то есть воипостазируется. V Вселенский собор 553 г. (II Константинопольский) своим авторитетом подкрепил учение Леонтия и осудил некоторые аспекты учения Феодора Мопсуестийского, Феодорита Киррского и Ивы Эдесского, чьи последователи не приняли доктрину Леонтия. Так и вышло, что восточносирийские христиане Персидской Месопотамии отделились от Византийской церкви и образовали новую Восточную церковь, которую православные стали называть несторианской.
   Между тем и монофиситы начали образовывать свои обособленные церкви и в империи, и за ее пределами. Как раз этим временем датируется начало независимого существования Коптской и Сирийской церквей. Имперские власти попытались было найти примиряющую платформу, выдвинув идею о том, что в Иисусе Христе две природы, но одна энергия - божественная и вместе с тем человеческая. Моноэнергизм оказался для последовательных халкидонитов неприемлем, как и возникшее в ходе порожденных им споров монофелитство. Борьбу против попыток имперских властей навязать церкви учение о наличии во Христе единой воли возглавляли, среди прочих, Максим Исповедник и патриарх Иерусалимский Софроний. Максим отказался подчиниться имперскому эдикту 648 г., запретившему дискуссии на эту тему, но оставившему вопрос открытым. За это его сначала сослали, а потом подвергли жестокой каре - отрезали язык и кисть правой руки. Впрочем, до этого он успел провести какое-то время в Риме и стать одним из авторов учения о соединенных во Христе двух волях и двух «образах поведения». Позже, в 680 г., эта доктрина получила одобрение VI Вселенского (III Константинопольского) собора.

Юстинианова церковь Святой Премудрости (Айя-София)

   В V в. в Константинополе было выстроено несколько церквей. Археологи раскопали достаточно, чтобы судить о внутренней планировке трех из них. Примерно она соответствует тому, как была первоначально спланирована Айя-София IV века.
   Император Юстиниан много строил, и кроме такого шедевра, как новая Айя-София, в столице появилось множество храмов. По тем, что сохранились до наших дней, можно достаточно хорошо представить, в какой обстановке служили литургию при Юстиниане и потом, еще несколько веков. Одни храмы выстроены в виде базилик, планировка других организуется вокруг центра - центральный купол окружают портики, балконы и галереи. Иногда, как и в самой Айя-Софии, центральный купол совмещен с прямоугольным общим планом. У церкви святых Сергия и Вакха (теперь там мечеть) неф шестиугольный; он окружен почти со всех сторон крытой галереей по низу и балконом по верху. Алтарь вдается на восточной стороне в полукруглую апсиду; это очень напоминает церковь св. Виталия в Равенне. Похож на них был храм св. Иоанна Предтечи в пригороде Константинополя Эвдомоне. Церковь святой Ирины, большая часть которой сохранилась, имела в плане форму прямоугольника с полукруглой апсидой алтаря в восточной стене. В ее горнем месте (месте, где располагались епископский трон и скамьи для клира, греч. synthronon) доныне стоят шесть каменных скамей. Как и в Айя-Софии, над центром нефа возвышается огромный купол; как у большинства константинопольских храмов, на ее западной стороне находился нартекс, куда входили через атриум.
   Господствовала над всеми церквами города, да и всей Восточной империи, новая Айя-София. Она доныне сохранила большинство тех черт, которые ей придали Юстиниановы архитекторы Анфимий и Исидор. С западной стороны к храму примыкал атриум, в XVII в. еще существовавший; два века спустя от него практически ничего не осталось. В атриум входили через большие двери, расположенные на северной и южной сторонах; с четырех сторон его окружала аркада. Четвертая сторона служила наружным нартексом. Посредине этого открытого внутреннего дворика стоял большой мраморный фонтан. Видимо, открытые внутренние дворики были и с других сторон церкви. Благодаря ним в храм проникало больше дневного света; в них же собирались прихожане.
   Из атриума в наружный нартекс ведут пять дверей - три в центре и по одной с обеих сторон. Оставшиеся четыре пролета сплошь заняты окнами. Примерно так же устроены двери, ведущие во внутренний нартекс, откуда в собственно храм открываются пять дверей. Внутренний нартекс соединяется двумя дверями - северной и южной - с соответственно расположенными вестибюлями. В каждом из них за большой дверью начинается пандус, ведущий на верхнюю галерею. Северный вестибюль - позднейшая турецкая пристройка. Южный, видимо, тоже пристроен, но раньше, до начала VII в. В первоначальном варианте во внутренний нартекс и на пандусы можно было войти прямо с улицы. Мало того - вероятно, и на северо-восточном и юго-западном углах храма тоже располагались пандусы, так что на галереи можно было попасть снаружи через четыре входа. Позже была пристроена еще и лестница снаружи юго-западного простенка; по ней всходили на южную галерею, отгороженную от всех остальных.
   Кроме того, входы в храм были в северной и южной стенах, и в восточной, и по обеим сторонам алтарной апсиды. Обратим внимание, что Айя-София имела только одну апсиду на восточной стороне храма: маленькой боковой, вроде той, что стала типичной для византийской церковной архитектуры и служила диаконником и жертвенником (помещением для Проскомидии), у нее не было. К прямоугольной формы центральному нефу, увенчанному огромным куполом и двумя поддерживающими его полукуполами, с севера и юга примыкают боковые нефы и галереи, разделенные арками на три больших пролета. Боковые нефы всей своей протяженностью выходят непосредственно в центральный. В южном одна секция была первоначально отведена под императорскую ложу и огорожена барьерами.
   Несмотря на архитектурные новации, примененные при строительстве новой Великой церкви, ее общий план консервативен - он такой же, как и у более ранних городских храмов. Как был устроен алтарь, мы не знаем, у нас просто не хватает данных - его три раза отстраивали, прежде чем турки разрушили его окончательно. Некоторое представление, впрочем, мы можем составить из оставленного Павлом Молчальником описания алтаря, заново отстроенного после того, как в 558 г. обрушился главный купол. По окружности апсиды возвышалось на семи ступенях горнее место, причем только самый верхний его ярус предназначался для сидений, и сиденья эти были сделаны из серебра. База, колонны и столешница престола были золотые, убранные драгоценными камнями. Над престолом нависала серебряная сень. Точное ее расположение неизвестно; возможно, она простиралась в сторону пояса апсидной фермы, потому что платформа алтаря почти наверняка выходила за пределы апсиды и вдавалась в неф. Алтарь был отгорожен; брусья алтарной перегородки были вделаны в двенадцать колонн, а те возвышались дальше над брусьями и подпирали архитрав с образами Христа, Пречистой Девы, апостолов и ангелов. В алтарь вели три входа - один по центру, два по бокам.
   На некотором удалении от центрального входа начиналась огражденная низким барьером солея; она вела к огромному амвону, расположенному посредине нефа, несколько к востоку от центра. Его овальная платформа покоилась на восьми колоннах и была так велика, что под ней свободно располагались певчие. С восточной и западной сторон на нее вели две лестницы. Это величественное сооружение тоже было отгорожено преградой, аналогичной алтарной, из восьми колонн с вделанными в них брусьями и архитравом.
   Итак, архитектурная обстановка, в которой совершалась литургия Юстиниановой Великой Церкви, была вполне типичной для городских церквей предшествующих двух веков. В этом смысле новая Айя-София была действительно консервативной, однако она знаменовала начало новой эпохи в византийской церковной архитектуре. В частности, характерной чертой византийского храма стал купол - и ему же предстояло играть главную роль в толковании самого храмового здания как символа духовной реальности. Символика купола как неба была известна и раньше; не стоит подозревать строителей храма в том, что они построили купол, чтобы вписать в новый храм его высокую символику. Но он пришелся ко двору и без того укреплявшейся тенденции придавать символическую значимость церковному зданию.
   Описание новой Великой церкви, оставленное историком Прокопием, показывает, какое впечатление она производила на тех, кто впервые входил в нее. Ее интерьер
   слишком великолепен, чтобы выглядеть чем-то обычным, и украшен со слишком большим вкусом, чтобы казаться излишне роскошным. Храм купается в свете и в солнечных бликах; так и хочется сказать, что он освещен не солнечным светом снаружи, а что сияние исходит изнутри - так наполнена светом эта святыня... Над этим кругом (аркадами с парусами) возвышается огромный сферический купол - сооружение ни с чем не сравнимой красоты; кажется, что он не столько опирается на какие-то твердые опоры, сколько свисает прямо с неба и накрывает пространство своим золотым сводом. Кажется, сами небеса приладили все это одно к другому с такой удивительной гармонией - одно зависит от другого, всякая вещь находит себе опору лишь в том, что лежит под нею, так что впечатление получается чрезвычайно сильное, хотя глаз не в силах остановиться на чем-нибудь отдельном. Каждая деталь властно привлекает взгляд к себе, он непрестанно перепрыгивает с одной на другую, и наблюдатель не может решить, что ему нравится больше.
   Даже самые искушенные, привыкшие знать толк во всем, не могут охватить это произведение искусства целиком и уходят озадаченные и смущенные ограниченностью своего глаза и разума... Если кто входит помолиться.., его разум возвышается и он пребывает в небесах; ему представляется, что Бог не может быть далеко, что он радостно живет здесь, в избранном им самим месте.
   (Прокопий, «О постройках Юстиниана», I, 1, 29—30, 45—49, 61—63).
   Все церкви Юстиниана были, несомненно, богато украшены, но до нас не дошла практически ни одна из тогдашних константинопольских мозаик; разве что несколько мозаичных сводов в боковых нефах Айя-Софии восходят к первоначальной постройке. В V в. украшение храмов-базилик стало подчиняться единой иконописной схеме. На одной стене нефа изображались сцены из Нового Завета, на противоположной - соответствующие им эпизоды Ветхого. Каждое из этих панно богато обрамляли мозаики. Все пространство между ними и вокруг них заполнял декоративный орнамент. Своды обычно покрывал традиционный узор. Больше всего поражали зрителя фигуры на полукуполе апсиды - тогда это место не отводилось, как сейчас, почти исключительно Богоматери. Иногда там был Христос Пантократор (Вседержитель), может быть - с апостолами, иногда - святой, которому посвящена церковь. В базилике VI в. св. Екатерины (гора Синай) на этом полукуполе - сцена Преображения. Верхнюю часть храмов по большей части покрывали мозаики, нижние же части стен и колонн были богато украшены мраморными плитками - их жилистый узор придавал убранству храма особую красоту и роскошь.
   Прекрасным примером убранства базилики VI в. предстает Новая церковь св. Аполлинария (San Apollinare Nouvo) в Равенне, где тогда находилась итальянская резиденция византийских правителей. На западной стороне нефа шествуют с запада на восток святые мужи во главе с тремя волхвами, чтобы поклониться восседающему на престоле вместе с Марией младенцу Христу. На южной - симметричное шествие святых жен приближается к престолу Христа. Над ними промежутки между окнами заполняют фигуры пророков, а над окнами небольшие панно изображают проповедь Христа (на северной стене) и Его страсти (на южной). Служебник, который тогда использовали в храме, с каждой из изображенных фигур и сцен соотносил соответствующее библейское чтение.
   Хорошее представление о том, как был оформлен алтарь такого спланированного вокруг центра храма VI в., дают знаменитые мозаики, сохранившиеся в равеннском храме св. Виталия. Ими покрыты верхние части стен и своды. На полукуполе апсиды представлен Христос в окружении учеников. На северной стене изображен Юстиниан, входящий в церковь в сопровождении архиепископа Максимиана, на южной - императрица Феодора; обоих окружают священнослужители и придворные. Четыре стоящие фигуры ангелов на поверхности свода поддерживают центральный медальон с заключенным в нем Агнцем, а на арке, ведущей в алтарь, два летящих ангела несут другой медальон с вписанным в него крестом. Все остальное пространство стен заполнено сценами из жизни Моисея (северная), ветхозаветными прообразами евхаристии - сценами выносящего хлеб и вино Мелхиседека и жертвоприношения Авраамова (южная), и фигурами пророков, евангелистов, ангелов и святых. Промежутки между основными сценами покрыты растительным, животным и другим орнаментом.
   Здесь необходимо отметить одну тенденцию, наблюдаемую в изобразительном стиле иконописи VI в. Обычай представлять образы святых анфас, лицом к зрителю, возник в религиозном искусстве эллинистического Востока, в северной Месопотамии или в Иране. Через парфянское влияние он проник в Сирию и Анатолию и оказал решающее воздействие на религиозное искусство Византии. В церковной росписи VI в. этот стиль встречается бок о бок со все еще популярной греческой декоративной традицией. Однако ближе к концу века он начинает преобладать, и чем дальше, тем больше. Для него характерно стремление добиться эффекта присутствия, чтобы зритель через образ мог войти в общение с изображаемым.
   Именно из этой традиции в пылу развернувшейся в VII в. борьбы с иконоборчеством сформировалось византийское богословие иконы, а ее растущее влияние заметно уже в VI в. на апсидных мозаиках равеннской церкви св. Аполлинария в Классе (San Apollinare in Classe), а в VII в.— в декоративном убранстве храма св. Димитрия в Фессалониках. Постепенно усиливаясь, эта тенденция наконец вытеснила греческие декоративные приемы во всем их разнообразии. Снова и снова изображали в полный рост фигуры анфас на строго однотонном фоне, а прежние композиции повествовательного стиля стали постепенно исчезать из иконографии храмов. Формирование новой системы храмовой иконографии завершилось лишь после иконоборческих споров.

Божественная литургия и ее церемониал

   В начале V в. на Востоке евхаристию обычно служили в былой простоте. Структура обряда была по-прежнему ясна и прозрачна, равновесие между Словом и таинством сохранялось. То же самое мы наблюдаем и в начале VII в. Однако за протекшие между этими периодами два века в Константинополе и других церквах Востока и Запада появилось несколько новшеств.

Вход в храм

   Во времена Максима Исповедника литургия все еще начиналась входом епископа и народа в храм. Когда в литургии Великой церкви или одного из других главных городских храмов случалось участвовать императору, он в сопровождении своего кортежа ожидал прибытия патриарха в нартексе. Затем они оба входили в храм, а вслед за ними — народ. Вероятно, мозаичные панно церкви св. Виталия в Равенне изображают именно такой вход императора и патриарха: император и императрица несут дары, приличествующие случаю и предписываемые обычаем. Народ вливался в храм через все двери, и не стоит удивляться, что в штате Айя-Софии состояло до сотни одних только придверников.
   В относящемся к более поздним временам Кодексе Барберини содержится текст Литургии св. Иоанна Златоуста, в который входит молитва входа. Ближе к кон. VIII в. ее читали во время процессии, которую потом стали называть Малым входом - когда после пения антифонов и вступительных ектений священнослужители входили в алтарь. Она отличается от современной молитвы - той, что в Кодексе Барберини включена в состав Литургии св. Василия Великого. Вот она:
   Благодетель и Творец вселенной, прими Церковь входящую, сотвори каждому во благо его: к совершенству приведи всех, удостой нас Царствия Твоего благодатью, щедротами и человеколюбием Единородного Сына Твоего, с Которым Ты благословен со Святым, Благим и Животворящим Твоим Духом ныне, и присно, и во веки веков.
   Эта молитва в точности соответствует тому положению дел, при котором вход в церковь всех собравшихся ознаменовывает собою начало литургии. По всей вероятности, ее читал вслух епископ в нартексе непосредственно перед тем, как войти во главе народа в храм.

Песнопения входа

   По контрасту с Новым Римом, в Старом прибывшего епископа народ приветствовал, собравшись внутри храма. Но и там, и здесь вход не проходил в молчании. В V в. появились песнопения, сопровождавшие вход в храм священнослужителей, а в Константинополе - и следовавшего за ними народа. Это был псалом с припевом, или тропарем. Сначала тропарь трижды пропевали певчие, потом трижды же повторял народ. Далее его - целиком или только заключительную часть - пели после каждых двух-трех стихов псалма и после заключительного «Слава Отцу и Сыну...» Затем весь тропарь снова пропевал хор и, наконец, все собравшиеся.
   В начале VI в. припевом к песнопению входа служило Трисвятое (trisagion): «Святый Боже, святый крепкий, святый безсмертный, помилуй нас». Монах Иов, сообщивший об этом, может быть вполне прав, объясняя происхождение этого текста от песни серафимов «Свят, свят, свят» из Исайи 6, 3, а также от 3-го стиха 41-го псалма применявшейся тогда литургической Псалтири, где Бога называют «сильным» и «живым» - это слово оказалось замененным на «бессмертный». В наши времена текст псалма давно уже из Трисвятого исчез, а поют его так: трижды повторяют припев, потом поют оставшееся от псалма «Слава Отцу и Сыну...», за этим - заключительную фразу припева («святый безсмертный, помилуй нас»), и еще раз целиком тропарь. Единственное, что осталось от былой традиции - это отрывки из стихов 15 и 16 Псалма 80, которыми епископ во время архиерейской литургии благословляет народ в перерыве между повторами припева в Трисвятом. В литургии, которую служит епископ, припев поочередно поют то хор, то священнослужители, что соответствует тому, как в древности его поочередно же повторяли то певчие, то весь народ.
   Припев «Те, кто крестился во Христа, облеклись во Христа. Алилуйя!», который в некоторые праздники поют вместо Трисвятого, имеет подобное же происхождение. В свое время его пели в Великую субботу как рефрен между стихами Псалма 32, пока новокрещенные шли из крещальни в храм на евхаристию. Оба эти песнопения в наши дни отмечают начало литургии, когда в известные дни, например - в четверг или субботу Страстной недели, ей непосредственно предшествует другая служба.
   Есть основания полагать, что в конце V в. Трисвятое считалось подходящим припевом к псалмам, которые пели в молебных шествиях во времена бедствий. От этого обычая, возможно, происходит благословение народа стихами Псалма 80, которыми епископ прерывает пение Трисвятого в наши дни. Первоначально их произносил диакон, и они, вероятно, знаменовали собою окончание песнопений входа.
   Такое использование Трисвятого отражено в легенде, рассказывающей о том, как оно впервые вошло в литургическую практику. Однажды, при патриархе Прокле (434—446), народ Константинополя усердно молился во время мощного землетрясения. Некий мальчик в молитвенном порыве вознесся на третье небо, где услышал ангелов, поющих Трисвятое. Народу велели им вторить, и землетрясение тут же прекратилось. Рассказ этот как минимум указывает, когда Трисвятое вошло в столичную литургию. Во всяком случае к 451 г. оно определенно было известно - восточные епископы пели его как хвалебный гимн на Четвертом вселенском соборе.
   Возможно, поначалу Трисвятое пели только тогда, когда литургию предваряло шествие покаянного или просительного характера. Во всех прочих случаях шествия в церковь на литургию или просто вход в храм могли сопровождаться пением псалмов, припевом к которым служили другие тропари. Со временем Трисвятое перестали связывать с каким бы то ни было псалмом и оно сделалось самостоятельной литургической песнью. Предшествовал ему входный псалом, ставший в конце концов третьим антифоном входа, а следовали за ним разные тропари, которые точно так же отделились от первоначально сопровождавшихся ими псалмов.
   Вскоре вокруг Трисвятого развернулись новые доктринальные споры. В начале своего епископского служения в Антиохии патриарх-монофисит Петр Сукновал (468/70—488) добавил в него фразу «распятый за нас». В его понимании Трисвятое было явно обращено ко второму лицу Троицы, воплощенному Слову. Это добавление отражало монофиситскую концепцию в русле александрийской христологии, согласно которой можно говорить, что Бог умер за нас, поскольку «Я» в Иисусе Христе есть божественное Слово. С другой стороны, последователи Феодора Мопсуестийского все еще сомневались, правомочно ли называть Марию «Theotokos» («Богородицей») и, соответственно, говорить, что Бог родился. В монофиситских кругах поправку приняли, православные же византийцы-халкидониты ее яростно оспаривали. Византийское толкование Трисвятого относило его к Троице: «Святый Боже» - к Отцу, «святый крепкий» - к Сыну, «святый безсмертный» - к Святому Духу. Спор между монофиситской и православной точками зрения продолжался несколько веков, а вспыхнул он в 513 г., когда император Анастасий повелел петь названное прибавление в расположенном близ Великой церкви храме св. Феодора Сфоракийского.
   Очень может быть, что не верна ни одна из этих интерпретаций и Трисвятое с самого начала было адресовано Богу, по преимуществу как Отцу, как и Sanctus в Евхаристической молитве. Вероятно, именно так понимал его автор «молитвы Трисвятого пения» из Литургии св. Василия Великого в составе Кодекса Барберини. Теперь это общая для обеих литургий молитва, хотя Кодекс Барберини приводит в составе Литургии св. Иоанна Златоуста другой ее текст. Оба текста обращены к Богу, Который любит человечество и милостив к нему, то есть к Богу Отцу. При этом христианская вера в то, что Бог есть Троица, конечно, никуда не исчезает. Но нет в них и ничего такого, что заставляло бы предполагать, будто автор этих молитв воспринимал сопровождаемое ими Трисвятое как песнь, обращенную к Троице. Завершающее их троичное славословие («Слава Отцу и Сыну...») вполне могло быть позднейшим добавлением, отражающим стремление византийцев всякое славословие обращать именно к Троице.
   В то время, а может быть, и несколько ранее, впереди процессии шел диакон с Евангелием в руках; за ним несли свечи и кадила. Когда шествие достигало алтаря, Евангелие, символ Иисуса Христа, Слова Божьего, возлагали на престол. Как и в более ранние времена, епископ и клир поднимались в апсиде на горнее место, и после епископского приветствия «Мир всем» занимали свои места, чтобы слушать Писание. В Великой церкви на все это должно было уходить некоторое время, отсюда и нужда в довольно продолжительном песнопении входа.

Чтения и проповедь

   В VII в. Чтения начинались сразу же после входа. Чтений по-прежнему было три - из Ветхого Завета, из Апостола и из Евангелия. Они перемежались псалмами, в начале и в конце которых, а также между стихами, пели антифоны. Для этого певчие поднимались на амвон. Ветхий Завет и Апостол читали чтецы. В Великой церкви во времена Юстиниана их насчитывалось сто десять, а во времена Ираклия (первая пол. VII в.) - сто шестьдесят. Евангельское чтение в те времена уже наверняка сопровождалось пышным церемониалом, какой подобает явленному через чтение присутствию Христа в церкви. Сама книга Евангелия была богато украшена золотом и самоцветами. Переносившего ее на амвон диакона сопровождали свечи и кадила, а на обратном его пути в алтарь люди теснились к солее, чтобы поклониться священной книге. В своем описании Айя-Софии, восстановленной после того, как в 538 г. обрушился ее первый купол, Павел Молчальник так говорит о солее и об ее ограждении:
   А в сих ограждающих стенах могучих каменных брусьев не применялось, но доходят они высотою человеку до пупа, если стать рядом; и между ними проносит диакон золотое Евангелие, тогда как толпы народа напирают с обеих сторон, стараясь дотронуться до священной книги губами или руками, а кругом бушует людское море.
   Чем-чем, а размеренной скукой литургические богослужения в Константинополе не отличались никогда.
   Не исключено, что к VII в. проповедь в Константинополе уже пришла в упадок. Максим Исповедник в своем описании обряда о ней не упоминает. Трулльский собор 692 г. отмечает, что епископу следует проповедовать ежедневно, но особенно по воскресеньям. Поскольку то, что функционирует нормально, не нуждается в подстегиваниях, мы можем смело предположить, что по крайней мере некоторые епископы пренебрегали этой своею обязанностью даже и по воскресеньям. Юстиниан заново ввел изданный когда-то императором Феодосием закон, согласно которому проповедовать неприлежно или вовсе не проповедовать вменялось епископу в святотатство. Из этого можно заключить, что установленный Златоустом высокий стандарт проповеди пережил его самого ненадолго. И уж во всяком случае, ни одного собрания константинопольских проповедей, сравнимых со Златоустовыми, от VI и VII вв. до нас не дошло. Это не значит, что их совсем не произносили, но совершенно очевидно, что прийти в церковь и не услышать проповеди стало вполне возможным.

Отпуст непричащающихся и молитва верных

   После Чтений, а если была проповедь - то после нее, молились об оглашенных, отпускали их и закрывали двери храма. Дисциплина покаяния к VII в. уже не применялась, и поскольку кающихся не было, то и молитв за них не было тоже. Интересно узнать, насколько действенным был в то время в Константинополе институт катехизации и не была ли молитва об оглашенных уже тогда анахронизмом. Поскольку тогдашняя литургия еще была способна воспринимать нововведения, мы можем предположить, что она могла и отбрасывать отжившие, потерявшие актуальность для церковной жизни элементы; так что институт катехизации вполне мог еще существовать, хотя бы в рудиментарной форме - для обращения иноземцев, во множестве съезжавшихся в город по делам. А к тому времени, когда он и вовсе исчез, церковь уже слишком закостенела в своем отношении к обряду, чтобы допустить потерю даже и потерявших актуальность молитв.
   Что же до молитв верных, то, хотя в Максимовом Тайноводстве они не упоминаются, можно предположить, что их, как и прежде, читали после отпуста оглашенных, в виде диаконской ектении.

Вход с дарами

   Доподлинно известно, что в VII в. хлеб и вино для евхаристии в Великой церкви вносили из сосудохранилища, расположенного близ северо-восточного угла храма. Так же были устроены и другие городские церкви, и большие, и малые. В сосудохранилище хранили священные сосуды и книги, там же священнослужители готовились к службе и приготовляли принесенные народом дары.
   Пока епископ читал молитву об оглашенных, диаконы направлялись в сосудохранилище. Взяв дискос и чашу (или дискосы и чаши), они возвращались в сопровождении свечей, кадил и опахал. Каким именно путем они проходили, в точности неизвестно. В Великой церкви они могли проходить снаружи храма вдоль его северной стены и входить обратно через большие двери в ее середине, а могли входить в храм у восточной оконечности северного бокового нефа и, дойдя до его середины, сворачивать в центральный неф, чтобы через амвон попасть на солею. Известно, что в алтарь они проходили солеей. У престола их уже ожидал епископ. Если на литургии официально присутствовал император, он встречал процессию у входа на солею, сопровождал ее до царских врат, расположенных посредине алтарной преграды, и возвращался на свое место в южном боковом нефе.
   Процессия с дарами была особо выделяющейся частью обряда. По крайней мере к началу VI в. те идеи, что мы уже встречали у Феодора Мопсуестийского в его Огласительных беседах, обрели популярность и в Константинополе. Без критики, конечно, не обошлось.
   Так, патриарх Константинопольский Евтихий (552—55 и 577—82) в своей проповеди о праздновании Пасхи и святой евхаристии, крайне неодобрительно отзывался о том поклонении, которое народ оказывал проносимым через храм хлебу и вину:
   Глупо поступают те, кто учит народ исполнять известные псалмопения в то время, как служители готовы принести к алтарю хлеб приношения и новосмешанную чашу. В этой песни, которую они считают подходящей к случаю, народ говорит, что вот вносят Царя славы, подразумевая при этом вносимое, несмотря на то, что оно еще не освящено архиерейским призыванием - разве что они понимают под тем, что поется, что-нибудь другое. Ведь говорит Афанасий Великий в своей проповеди новокрещенным: «Вы увидите, как левиты (то есть диаконы) вносят хлеб и чашу с вином и ставят их на престол. И пока прошения и молитвы над ними не завершены, хлеб остается не более чем просто хлебом».
   (Taft, The Great Entrance, p. 84).
   Осуждая не на то направленное благочестие, Евтихий между делом сообщает, что внесение даров сопровождалось пением. Пение в этом месте литургии, как и в ее начале, стало общепринятым для всех церквей еще в V в. Обычно пели псалом с каким-нибудь популярным рефреном. Евтихий, видимо, указывает на то, что и в Константинополе утвердилась именно такая форма - он говорит о «псалмопениях». Упоминание «Царя славы» отсылает нас к конкретному псалму - 23-му, ибо этот образ встречается только в нем. Итак, судя по всем имеющимся у нас сведениям, внесение даров в начале VI в. сопровождалось стихами 7—10 Псалма 23 - возможно, с аллилуйей в качестве рефрена.
   В том же VI в. в состав песнопений вошла Херувимская песнь в нынешнем варианте. Историк Кедрин сообщает, что император Юстин II повелел исполнять ее - надо полагать, при вносе евхаристических даров - на девятом году своего царствования (573—4). Тогда же было постановлено петь в Великий четверг гимн «Вечери твоей тайной». Кроме этих двух, в наше время при внесении даров исполняют - на литургии Великой субботы - песнь Великого входа «Да молчит всякая плоть человеческая». Ее, по-видимому, включили в константинопольский обряд много позже - в XI или XII вв., позаимствовав из иерусалимской литургии, и заменяли ею, когда считали нужным, Херувимскую песнь.
   Почти доподлинно известно, что эти тропари (Херувимскую песнь и остальные) внедряли как рефрены к псалму с присовокуплением аллилуйя, которую пели и раньше. Исполняли их, наверное, в той же манере, что и входные песнопения: сначала тропарь трижды пропевали певчие, потом, тоже трижды - народ. Занимало это довольно много времени, что при масштабе процессий в таком храме, как Великая церковь, вполне оправданно и даже необходимо. В храмах поменьше могли обходиться меньшим числом стихов из псалма; кроме того, роль певчих там могли брать на себя священники и диаконы. Вряд ли в службах какой-либо иной церкви было столько певчих, как в Айя-Софии.
   Пока диаконы с приличествующей случаю торжественностью вносили хлеб и вино, епископ готовился их принять. Вероятно, именно во время этой процессии он, а с ним - и пресвитеры, омывали руки в знак символического очищения и тихо молились, приготовляясь к Анафоре. Диаконы доходили до алтаря, в соответствующем порядке возлагали на престол дары и, возможно, совершали перед ними каждение.
   Здесь мы должны как можно четче понять, что песнопение, сопровождающее внесение даров в византийском обряде, вводит во всю последующую часть литургии, которую следует воспринимать как единое целое. Это не просто «музыкальное сопровождение» идущей с дарами процессии. В свете окончательно сложившейся системы символических толкований в этом песнопении стали видеть указание на Христа, символически представленного дарами и входящего как бы в самой процессии. Однако из самих текстов песнопений видно, что смысл их гораздо шире. Херувимская песнь призывает молящихся отложить все мiрские заботы, чтобы в причастии принять Христа. Она предвосхищает пение Sanctus’а, Трисвятой песни ангелов «Свят, свят, свят Господь Саваоф». «Вечери Твоей тайной» Великого четверга - это вообще причастное песнопение, оно еще сильнее подчеркивает связь между песнопением входа и тем, что происходит дальше. Так же и великосубботняя песнь Великого входа: в ней говорится о Христе, Который приходит, что бы быть закланным и отданным в пищу верным, что опять предваряет причастие.
   И Херувимская, и песнь Великой субботы выражают общую для всего Востока идею, которую ввел в обиход Дионисий Ареопагит: земная литургия есть отражение в соответствующих символах литургии небесной; там Христа сопровождают ангелы, здесь хлеб и вино - диаконы. Через эти песнопения в константинопольскую литургию входит символика, которую мы видели у Феодора Мопсуестийского. Особенно близка к Феодору своим содержанием песнь Великой субботы.
   Итак, дары возложены на престол, епископ произнес приветствие «Мир всем», все - и народ, и клир - обменялись, как прежде, лобзанием мира, пора начинать Анафору. Но в константинопольской службе VII в. это не происходит.

Символ веры

   Символ веры, тот самый, что ныне называется Никейским, или символом «ста пятидесяти отцов», собравшихся в Константинополе на Второй вселенский собор 381 г., во времена Максима Исповедника уже прочно вошел в состав литургии. Впервые его текст появляется в Деяниях Четвертого вселенского собора, проходившего в Халкидоне в 451 г. Там его функцией было выражение православного исповедания веры относительно учения о Боге как о Троице и о Христе как втором ее лице. Вероятно, это адаптация крещального исповедания веры; становление Символа веры как «жанра» происходило именно в контексте воцерковления новообращенных.
   Доподлинно известно, что в раннем евхаристическом богослужении никаких формулировок вероучения не произносили. Когда, где и почему Символ веры включили в состав службы, никто не знает. Есть сведения, что этот обычай завел в 473 г. патриарх Антиохийский Петр Сукновал, монофисит. В Истории церкви Феодора Студита читаем:
   Тимофей (патриарх Константинопольский в 511—18 гг.) повелел, чтобы Символ веры трехсот восемнадцати отцов читался на каждом синаксисе (молитвенном собрании) в пику Македонию, как если бы тот не признал этого Символа. Раньше его читали только раз в год - в Страстную пятницу, во время катехезы епископа.
   (cf. Taft, ibid., p. 398).
   Упомянутые триста восемнадцать отцов - это участники Первого вселенского собора 325 г. Мы не обязаны понимать это так, что введенный Тимофеем Символ веры сформулирован не в 381 г., а раньше, в 325 г. Текст, который начиная с 451 г. читали в Константинополе при совершении чина крещения, и есть тот, что ныне называют Никейским (но правильнее называть его Никео-константинопольским) символом веры, и никакие исторические свидетельства не указывают на какой-либо другой. Под «верой трехсот восемнадцати отцов» понимали существо никейского вероучения, а не какой-либо точный текст. Ни один из последующих соборов не задавался целью изменить никейское вероучение, подбирались лишь более точные, более эксплицитные формулировки, призванные противостоять еретическим воззрениям.
   Введение Символа веры в константинопольскую литургию было на самом деле церковно-политическим маневром. Македоний, о котором говорит Феодор Студит, был предшественником Тимофея - и халкидонитом. Сместил его император Анастасий I, монофисит. Вводя в обиход Символ, принятый в Халкидоне, Тимофей стремился продемонстрировать свою правоверность, дезавуируя тем самым своего неудачливого предшественника. Не исключено, что тем же маневром он хотел угодить императору - ведь на столицу распространялся обычай, пользовавшийся одобрением монофисита Петра Сукновала; а монофиситы не имели ничего против Второго вселенского собора, который и сформулировал этот Символ.
   Несмотря на эти, довольно сомнительные мотивы, чтение Символа веры в константинопольском чинопоследовании закрепилось навсегда. Когда столичные епископы вернулись в православие, удалять его было уже поздно - ведь его сформулировал тот собор, который они, по их утверждениям, почитали. Народу это нововведение понравилось, читать Символ стали всей церковью. Нет особых причин полагать, будто чтение происходило не в том месте литургии, в каком происходит сейчас, но почему именно в этом - непонятно. В Испании VI в. его вставляли в мессу перед Молитвой Господней, в Риме, когда он, наконец, проник и туда (XI в.) - после Чтений и проповеди. Может быть, византийцы опасались, как бы его не услышали оглашенные, еще не достигшие определенной стадии подготовки. Но в каком бы месте службы его ни читали, цель всегда была одна: Символ веры, читаемый на евхаристическом богослужении, служил мерилом ортодоксальности во времена доктринальных споров. А в византийском обряде он возымел еще и побочное воздействие: он разорвал литургическую последовательность, вклинился разделяющим звеном между внесением хлеба и вина в алтарь и молитвой, через которую они приносились в жертву и освящались.

Анафора

   Итак, Символ веры спет, и епископ приступает к Анафоре, как правило - св. Василия Великого, реже - св. Иоанна Златоуста. Максим говорит о Евхаристической молитве одно: Sanctus в ней поют всей церковью. Он не указывает, читали ли саму молитву вслух или тайно. Мы знаем, что к концу VIII в. большую часть Анафоры читали беззвучно, как принято и в современном нам православии. Попытаемся проследить, откуда взялся и как распространялся обычай читать молитву тайно.
   Один из законов Юстиниана недвусмысленно свидетельствует о том, что в середине VI в. в Константинополе и его окрестностях епископы, совершающие как евхаристическое, так и крещальное богослужение, стали произносить некоторые молитвы так, что их никто не слышал. Императору это новшество не понравилось, и он его запретил. Его Novella 137, изданная в 565 г., имела целью устранить некоторые непорядки и злоупотребления в церковной жизни. Последняя глава закона гласит:
   Далее мы повелеваем всем епископам и священникам читать молитвы святого приношения и святого крещения не тихим голосом, а громким, чтобы слышал верующий народ и души слушающих сильнее устремлялись к покаянию.
   Юстиниан стремился не допустить нововведения, которое он справедливо считал вредным. Попытка не удалась, и неудача эта открыла дорогу фундаментальным изменениям не только в литургической практике, но и в народном благочестии, связанном с евхаристией. Начиная с последних десятилетий VI в. главнейшую молитву божественной литургии уже больше не слышало и, следовательно, не знало подавляющее большинство византийских христиан, у которых не было служебников, где бы они могли хотя бы прочесть то, чего не могли услышать. Вряд ли какое-либо иное нововведение несло в себе так много и имело столь далеко идущие последствия. Основная, центральная молитва литургии стала молитвой для одного духовенства, для тех, кто приближен к алтарю настолько, чтобы ее услышать. Мiряне же оказались исключены из общего благодарения и приношения. Процесс клерикализации литургии, и без того весьма заметный, получил новый мощный импульс.
   По-видимому, константинопольское духовенство следовало в этом примеру своих собратьев, живших дальше к востоку. Первое дошедшее до нас упоминание о тайном чтении Евхаристических молитв содержится в Литургических проповедях Нарсая. Это был ведущий несторианский учитель, двадцать лет преподававший в Эдессе. Когда последователей Ивы Эдесского, который с Феодором Мопсуестийским и Феодоритом был в числе ближайших друзей Нестория, выдворили из Эдессы, Нарсай учредил знаменитую школу в Нисибии, где прожил 45 лет и умер в 502 г. Из приводимого им описания чина божественной литургии Восточной Сирии становится очевидным, что там большую часть Анафоры священники читали беззвучно. После вступительного диалога в храме воцарялось молчание, пока священник не возвышал голос на вступлении к Sanctus’у. После этого снова устанавливалась тишина, а священник вступал в общение с Богом. Наконец он снова возвышал голос, народ слышал заключительную часть его молитвы и в знак подтверждения и согласия говорил «Аминь». Священник переходил к ходатайственной молитве. Нарсай ничего не говорит о том, было ли слышно ее, равно как и призывание Святого Духа, но впечатление такое, что священник вновь возвышал голос только после эпиклесиса, когда совершалось освящение даров.
   Значит, именно из Восточной Сирии происходит обычай, следуя которому Евхаристическую молитву в Константинополе к середине VI в. стали читать безмолвно. Почему он возник - неизвестно, но можно не сомневаться, что он как-то связан с атмосферой страха и священного трепета, которая начиная с IV в. повсюду, особенно на Востоке, окружала святые тайны.

Подготовка к причащению и причащение

   Вслед за Анафорой, как и во времена Златоуста, шли Молитва Господня («Отче наш») и приглашение к причащению («Святая - святым»). Однако к середине VII в. возник новый обычай. Перед причащением духовенства стал совершаться обряд так называемой теплоты (зеон): в чашу с освященным вином доливали немного теплой воды. Принято считать, что именно на этот обычай намекает - с известной долей презрения - католикос армян Моисей II, отвечая отказом на приглашение императора Маврикия (582—602) приехать в Константинополь для богословских дискуссий. Говорят, что он ответил: «Я никогда не перейду реку Азат, никогда не стану есть испеченный в печи хлеб, ни пить теплого». Это было время споров о том, какого рода хлеб следует использовать в евхаристии и следует ли смешивать вино с водою. Армяне предпочитали не квасной, а пресный хлеб (опресноки), а вино - неразбавленное. Византийцам же виделось в этом отрицание двух природ во Христе, поскольку закваска и вода символизировали для них его человеческую природу. Поскольку армяне не доливали в вино даже холодную воду перед Анафорой, от них вряд ли можно было ожидать, что они одобрят добавление горячей после нее. По-видимому, они считали, что неразбавленное вино символизирует жизнь воскресшего Христа, свободную от смерти и тления, причем тление для них символизировала вода. Закваска тоже была для них знаком тленности. Для византийцев же добавление воды в вино означало, что святые тайны являют собою, как им и положено, не только воскресение Христа, но и Его смерть.
   Возможно, добавление горячей воды после освящения даров просто дополнило добавление холодной перед ним. Холодная вода символизирует смерть, горячую можно было признать символом воскресшей жизни. Существует и мнение, что за этим обычаем стоит учение афтартодокетов, монофиситов крайнего толка, в сторону которых, как иногда считают, склонялся к концу жизни Юстиниан. Они проповедовали, что кровь и вода, которые вытекли из пронзенного копьем бока Христа, были теплыми, поскольку он, будучи Богом, на самом деле не умер. Первоначально, во времена, когда этот обряд вводили, теплота могла выражать как раз это верование, а впоследствии его истолковали иначе. Но это случилось много позже; на протяжении же нескольких веков никакого объяснения этому действию, видимо, не было.
   Максим подразумевает причащение мiрян, хотя не описывает ни причащения, ни окончания службы. Причащение, конечно, сопровождалось псалмопениями. Преподавали причастие так же, как и в V в. Несколько позже Трулльский собор 692 г. счел необходимым дать по этому поводу некоторые конкретные инструкции. Духовенству запретили требовать с людей мзду за причащение. Мiрянам предписали принимать освященный хлеб в руки, а не в плат или в какой-нибудь сосуд: «Так, если кто во время евхаристии пожелает причаститься пречистого Тела и подойти к причащению, держа ладони в форме креста, то пусть выйдет вперед и примет причастие любви». Из этого можно заключить, что причащение не было частым - на каждой литургии находилось множество тех, кто от него воздерживался. Святые дары преподавали либо как сейчас, перед царскими вратами в алтарном ограждении, либо (если солея доходила до самого алтаря, не оставляя зазора) - по одну или другую сторону от царских врат. Когда причащался император, он делал это непосредственно в алтаре, проходя туда тем же путем, которым вносились дары.

Завершение службы

   В 624 г., согласно Пасхальной летописи, патриарх Сергий ввел по окончании причащения пение «Да исполнятся уста наши хваления твоего, Господи». В первоначальном тексте таинства назывались только «святыми»; слова «божественных, бессмертных и животворящих» были добавлены позже. Начиналось песнопение, вероятно, с тропаря, который служил рефреном к причастному псалму. Далее следовала благодарственная молитва, диакон отпускал народ и служба заканчивалась.
   Ближе к концу VI в. патриарх Евтихий приравнял окончание литургии к окончанию Тайной вечери. Тогда ученики спели песнь и ушли. На литургии «после принятия драгоценных Тела и Крови мы произносим благодарственную молитву и расходимся по домам». Епископ и клир тоже уходили, надо полагать - по солее, то есть тем же путем, каким были внесены дары. Диаконы относили в сосудохранилище священные сосуды. Там же они снимали свои орари, а епископы - свои омофоры.
   К концу VIII в., а может быть - и раньше, епископ на выходе из храма стал останавливаться за амвоном, чтобы посреди готовой разойтись толпы прочесть заключительную молитву, так и называемую «заамвонной». Литургия начиналась с молитвы, при которой люди начинали стекаться в храм и заканчивалась молитвой, при которой они выплескивались из него.

Толкование литургии

   Смысл того, что происходит на божественной литургии, люди постигают прежде всего из молитв, которые при этом читают. Но это не все. Мы видели, как еще в III в. стали толковать богослужение символически. Первым изложил такое толкование константинопольской литургии в первой половине VII в. Максим Исповедник в Тайноводстве. Но прежде чем мы рассмотрим, какой смысл видел в обряде Максим, необходимо оглянуться назад, на толкование, предложенное более чем за век до этого так называемым Дионисием Ареопагитом в его трактате О церковной иерархии.
   Дионисий был знатный афинянин, обращенный в христианство апостолом Павлом. Принято считать, что приписываемые ему сочинения на самом деле датируются концом V - началом VI вв. и происходят из Северной Сирии. Имя настоящего их автора неизвестно. Возможно, он принадлежал к кругам, не слишком враждебным монофиситству,— первая ссылка на его труды встречается в работах патриарха Антиохийского Севера (512—18), монофисита. Похоже, что халкидониты впервые познакомились с ними в ходе своих богословских дискуссий с северианскими епископами в 532 г. До недавнего времени приписываемые Дионисию труды считались аутентичными и, следовательно, весьма авторитетными. Ими пользовались и Максим Исповедник в VII в., и последний из византийских комментаторов литургии Симеон Солунский в XV в. Толкование, которое Дионисий дает евхаристии, следует рассматривать в контексте его восприятия христианства. Его почва - александрийская богословская традиция и философия неоплатоников. Цель христианской жизни - единение с Богом, которого Дионисий называет Единым. Он есть духовная реальность, из которой произошли и в которую должны вернуться все прочие духовные реальности. Дионисий не боится говорить о божественности человека, но в силу своего неповиновения человек разлучен с Богом и отделен от своих ближних. Он расколот изнутри и сам по себе не в силах возвыситься над раздирающими его страстями, над материальным мiром, который гнетет его и не позволяет в единении с Богом вновь обрести утраченное бессмертие. Разум его блуждает в потемках, он сам не знает, куда идет.
   Но Бог в Своем человеколюбии воспринял нашу человеческую природу - всю, за исключением греха,— чтобы мы могли воссоединиться с Его божественной природой. Человеческий разум просвещается, душа становится свободной от нечистых страстей, человек воссоединяется с Богом так, что полнее слиться и невозможно. Христианин должен впитать этот божественный дар, освоить его, проходя через очищение и просвещение, ведущее к единению с Богом. Этого он достигает в церкви, иерархия которой помогает ему через созерцание подняться от реальности материального мiра к духовной реальности, на которую этот мiр указует. Мiр подлинной реальности, согласно Дионисию — это мiр именно духовный.
   Постичь тот мiр непосредственно мы не можем, он дается нам в символах. Тайна божественного, которое единственно и духовно, явлена нам во множественном и материальном. Так и в служении таинств: видимые и осязаемые обряды - образы духовной реальности. От множественности знака человеческий дух может вознестись к всеохватывающему видению Единого. Достигает он этого созерцанием (theoria), которое есть деятельность человеческого духа, питаемого благодатью Духа Святого.
   Чтобы суметь созерцанием постичь стоящую за символом реальность, необходимо очиститься. Тот, кто не достиг достаточной степени чистоты, не увидит в евхаристии того, что она есть на самом деле - таинства единения с Богом. Для них Писание и псалмы всего лишь учат, что надо вести добродетельную жизнь и ограждать себя от козней дьявола; евхаристия - лишь напоминает о том, что надо жить в согласии с теми, с кем ты обменялся лобзанием мира. Причастие вызывает в их памяти Тайную вечерю, куда Иисус не допустил Иуду за то, что тот не обладал требуемой степенью чистоты, а из этого они позна́ют, что участие в евхаристии обожествит их только в том случае, если они внутренне сообразуются с жизнью Христа.
   Такова в общих чертах концепция христианской жизни, которой придерживается Дионисий, и именно с этих позиций мы должны рассматривать его толкование евхаристии как в первую очередь таинства единения с Богом. Он называет обряд словом synaxis, которым в раннехристианском словоупотреблении обозначали христианское собрание, когда церковь сходится вместе. Для обряда, как его понимал Дионисий, этот термин особенно хорошо подходит, потому что евхаристия собирает нас, разделенных друг с другом, в общность, которая дарует нам причастность Единому и воссоединение с ним. Дионисий считает, что евхаристия - это таинство, дополняющее собою все другие, без которого они неполны.
   Единство, достигаемое посредством евхаристии,— прежде всего единство с Богом. Но такое единство возможно лишь тогда, когда мы достигнем внутреннего единства, ибо лишь тот, кто подобен Богу, может общаться с ним. Евхаристия являет собою полную противоположность греховным страстям, которые служат причиной наших раздоров внутри себя и между собой. Единение личности с Богом необходимо влечет единение личностей, которые, соединяясь, входят в общение с Ним.
   Эффект единения, достигаемый евхаристией, символически выражен уже в самом начале службы, когда епископ, помолившись перед престолом, покидает алтарь, чтобы совершить каждение перед всем собранием. В этом молящийся должен увидеть символ Бога, который, превосходя все сущее и оставаясь неизменным, тем не менее являет себя твари, чтобы вовлечь ее в единение с собою. Кроме того, в этом следует видеть и символ самой евхаристии: она тоже едина и невидима, но из любви Бога к человеку обретает множественность во всем богатстве священных символов, а они, в свою очередь, возвращаются в единое, вовлекая в единение всех, кто подобающим образом входит в евхаристическое общение друг с другом и с Богом. Каждение символизирует, наконец, функцию самого епископа: из благорасположения к низшим чинам церкви он выходит из богосозерцания, чтобы в видимых знаках донести до них свое знание Единого и затем вернуться к созерцанию, которое позволяет ему за множеством символов, составляющих обряд, увидеть единую реальность. Все это проекции одной и той же символики - символики любви Бога, который нисходит к человеку, чтобы возвысить его к духовному созерцанию Единого.
   Служба продолжается псалмопением, чтением Ветхого и Нового Заветов и, самое главное, Евангелия. Псалмы, которые прославляют слова и дела Бога и Божьих людей, подводят принимающих участие в согласном пении к принятию таинства и служению обряда таинства. Они ведут молящегося к согласию с Богом, с самим собой и с другими. То, о чем в псалмах говорится кратко и прикровенно, более полно раскрывается и проясняется в Чтениях. Поскольку Ветхий и Новый Заветы вдохновлены одним и тем же божественным Духом, они пребывают в согласии между собой: один предсказывает деяния Христа, другой о них рассказывает. Цель псалмопений и Чтений и достигаемый ими эффект - подготовить молящихся к служению таинства: они соединяются в духовном созерцании дел Божьих и тем самым становятся достойными обожения.
   Потом отпускают оглашенных, одержимых духами и кающихся - они еще не достигли той степени очищения, которая позволила бы им принять участие в таинстве. Оглашенные не просветились в крещении, они только готовятся к этому, слушая Писание. Одержимые, хотя в той или иной мере посвящены в таинства церкви, не достигли в своем богомыслии той твердости, которая позволила бы им противостоять искушениям материального мира. Снова став жертвой сбивающих с толку и растлевающих страстей, они могут теперь только слушать Писание, которое помогает им вернуться на путь истинный. Кающиеся были допущены к таинству, но их несовершенство не позволило им возвыситься до подобия Божьего, и они тоже сделались недостойными участия в таинстве.
   Удалив всех тех, кто не достиг достаточно высокой степени очищения, священнослужители и весь народ поют то, что Дионисий называет вселенской, или кафолической, хвалою. Из его описания не ясно, что именно он имеет в виду. Многие полагают, что речь идет о Символе веры, хотя эту часть службы он описывает как акт хвалы Богу за все его дела, благодаря которым мы можем войти в единение с ним.
   Далее происходит предложение даров - священного хлеба под покровом и чаши благословения; все обмениваются лобзанием мира. Оно объединяет молящихся между собой и тем самым создает для них возможность соединиться с Единым - ведь для разъединенных между собой единение с Богом невозможно. Затем читают диптихи умерших. Это - прославление тех, кто при жизни достиг совершенства добродетели и теперь живет в вечном единении с Богом. Упоминание их имен на литургии напоминает верующим о том единстве с Богом в совершенной святости, к которому мы все призваны.
   Епископ и клир омывают руки, готовясь к пресвятому жертвоприношению: приближающиеся к нему должны быть как можно свободнее от всего, что хоть как-то умаляет их соответствие святости этих минут. Они омывают руки в присутствии священных символов, и это означает, что только Христос может окончательно очистить нас, тем самым подготовив к воссоединению с Богом. Епископ входит в общение с Единым, чтобы совершить таинство единения. В Евхаристической молитве он восхваляет Бога за все его дела, ведущие к воссоединению нашей природы с его природой.
   Совершив Анафору, епископ делит и преподает всем освященный хлеб, а также разделяет со всеми чашу. Этим самым он таинственным образом делит на всех и раздает единство, в котором жертвоприношение обретает полноту и совершенство и которого все причастники теперь удостоены. Само причастие в своей символике подытоживает все домостроительство нашего спасения. Из любви к нам Божественное Слово Христос оставляет свое таинственное святилище и снисходит до нашего уровня. Нашу человеческую природу он воссоединяет со своей, не поглощая ее, и сам по природе единый и неделимый, делит с нами нашу раздробленную природу. Но делает он это только для того, чтобы мы получили возможность разделить с ним его жизнь и его единение с Богом. Это требует от нас, чтобы наша жизнь как можно больше походила на Его жизнь и была свободна от растлевающих нас страстей. Размышляя над его земной жизнью, следуя примеру его святой непорочности, мы сами должны очиститься, стать Божьими людьми - и соединиться с ним.
   Вот так представляет евхаристию Дионисий - как таинство единения с Богом, таинство по преимуществу. Для участвующих в нем оно делает реальным то обоживающее единение с Единым, которое воплощением Христа было дано всему человечеству в потенции.

Тайноводство Максима Исповедника

   Максим оставил блестящую придворную карьеру и стал монахом в окрестностях Константинополя. Нашествие персов в 636 г. заставило его уехать в Африку, где он познакомился с будущим патриархом Иерусалимским Софронием. Вместе им предстояло бороться против моноэнергистской и монофелитской ересей, которым сочувствовали император Ираклий и патриарх Константинопольский Сергий. Максим играл важную роль в Латеранском соборе 649 г. в Риме, на котором было утверждено учение о двух энергиях и двух волях во Христе. Он отказался принимать участие в политике империи, направленной на примирение с монофиситскими общинами через проповедь монофелитства, из-за чего был арестован, изувечен и отправлен в ссылку.
   Максим был прежде всего монахом, монахом в традиции Евагрия Понтийского. Он встал на защиту православного христологического учения не только из догматических соображений, но и из чисто духовных - он считал, что единство двух энергий и двух воль во Христе служит моделью единения нашей души с Богом. Его монашеская духовность вскормлена аскетической и мистической традицией отшельничества. В своем Тайноводстве он соединил ее с литургической традицией церкви. В учениях Евагрия и Дионисия кроется опасность - они могут оторвать литургический мистицизм от тайны Христа. Максим неразрывно соотнес их друг с другом, и это одно из его великих достижений.
    Тайноводство он написал между 628 и 630 гг. по пути в Африку или сразу по прибытии. Это первый из известных нам византийских комментариев на литургию; принято считать, что он основан на константинопольском обряде. Скорее всего, Максим писал для монахов. Чин божественной литургии он трактует как средство мистического возвышения человека к единению с Богом, щедро черпая из Оригена, Евагрия и Дионисия, на чью Церковную иерархию ссылается дважды, причем один раз - чтобы сказать, что не намерен заново рассматривать те вопросы, которые разрешил столь великий духовный учитель. Но из этого уже традиционного материала он берет отдельные темы и свивает их вместе, добиваясь весьма своеобразного синтеза.
   Названием «Тайноводство» Максим показывает, что намерен вести своих читателей к познанию тайны Бога, которая, хоть и сокрыта от нас, может быть познана в откровении. Открывается она в мироздании, в Писании и в символике литургии, а познать ее можно через созерцание. С его помощью разум проникает сквозь символику обряда и постигает стоящую за этими символами реальность, и точно так же в природе распознает истинное значение сотворенных вещей, а в Писании - духовный смысл, содержащийся в тексте. Во всех трех случаях созерцание - это деятельность человеческого духа, вызванная к жизни и вдохновляемая Святым Духом.
   В Тайноводстве Максим часто пользуется терминами «прообраз», «образ» и «символ», чтобы указать на присутствие тайны. Эти слова кажутся более или менее синонимичными. Для Максима, находящегося в русле платонической традиции, символ - не столько знак отсутствующей реальности, сколько сама реальность, присутствующая в символе, и на этой концепции как на фундаменте он строит свою интерпретацию символики литургии и таинства. Интерпретацию эту следует рассматривать в контексте того, как он понимает Божий замысел о нашем искуплении. За прообразами, или предзнаменованиями, Ветхого Завета следуют образы Нового, а они в свою очередь указуют на реальность, которая осуществится в конце времен. Воплощение Слова есть источник обужения человека, оно присутствует на всех стадиях божественного домостроительства, усиливаясь с каждой его ступенью.
   Максим первым из комментаторов дает толкование не только литургии, но и храма, в котором ее служат. Он не использует символических возможностей, заложенных в куполе, но дает не меньше пяти толкований символического значения всей церкви.
   Во-первых, Церковь - та, что строится из душ, а не из камня - есть образ самого Бога, поскольку собирает воедино множество мужчин, женщин и детей, которым она посредством Святого Духа дарует новое рождение. Все они вместе составляют тело Христа, их сердца и души сливаются в одно сердце и одну душу, отдельные свойства, которые отличают и разделяют их друг от друга, преодолеваются в братском союзе Церкви. Именно таково единство мiроздания - Бог, соединяя все сущее с Собою, объединяет все тварные вещи и между собой.
   Церковь, выстроенная из камня, которую Максим видит как бы иконой Церкви, составленной из людей,— это образ мiра, который составлен из видимого и невидимого. Алтарь, предназначенный для священников и служителей таинств, представляет невидимый, духовный мiр; неф, предназначенный для народа,— мiр видимый, материальный; впрочем, оба они состоят в неразрывном единстве. Неф - это святилище в потенции, алтарь - неф в действии. Церковь рукотворная являет собою церковь нерукотворную, тварную вселенную, которая в каком-то смысле тоже есть церковь.
   Кроме того, церковь - образ видимого и осязаемого мiра: небо представлено в ней алтарем, земля - нефом во всей его красоте. И наоборот, мiр есть церковь: ее алтарь - небо, ее неф - земля.
   Символизирует она и человека, оказываясь его образом и подобием, как сам он был сотворен по образу и подобию Божьему. Неф символизирует его тело и обретение добродетельной жизни. Алтарь - это его душа, которая позволяет ему, созерцая вещественные явления, видеть за ними духовную реальность. Святой престол - его дух, проникающий в мистические пределы богопознания. И наоборот, человека можно рассматривать как мистическую церковь.
   Но мало того, церковь есть образ самой души. Алтарь представляет человеческий дух, первооснову созерцательной жизни, неф - разум, первооснову жизни деятельной. Алтарь указует на возвышение человеческого духа, который созерцанием приближается к познанию истины. Неф указует на возвышение человеческого разума, который, упражняясь в добродетели, прилепляется к благу. Совместный плод действенной и созерцательной жизни - обожение души, которое символизируется служением таинства на святом престоле.
   Итак, церковь есть символ сошествия Бога к человеку и символ стремления человека к Богу. В ней таинство и тайна мистически сходятся вместе, осуществляя обужение человека через его единение с Богом. Она - икона Церкви нерукотворной, выстроенной из людей, а также - икона Церкви вечной, неземной, небесной. Несмотря на то, что видимое и невидимое, материальное и духовное и в мире, и в человеке, и в церкви состоят в неразрывном единстве, видимое и материальное обречено на смерть, чтобы воскреснуть к новому существованию во славе и в нем стать подобным невидимому и духовному.
   Самой литургии Максим дает двоякое толкование. Во-первых, в ней представлена вся история Божьего замысла о нашем спасении - от сотворения мiра до второго пришествия Христа. Входом епископа в храм представляется первое явление Христа во плоти. Своей земной жизнью Христос освобождает человеческую природу от подверженности распаду и смерти, куда она впала вследствие греха. Претерпев животворящие страдания, он отдал себя в искупительную жертву за всех нас и тем самым вернул нам благодать своего Царства. Затем он вознесся на небеса и вновь воссел на своем небесном престоле - это представлено входом епископа в алтарь и восхождением его на трон.
   Вход народа обозначает переход верующих от невежества и заблуждений к познанию Бога, от порока и тьмы к добродетели и просвещению. В нем символически отражен каждый поступок, связанный с раскаянием и возвратом к добродетельной жизни. Чтения из Ветхого и Нового Заветов открывают нам Божьи цели и намерения и учат правильно вести духовную брань, к которой мы все призваны. Псалмы - это та радость, в которой постигается Божье благо; они приучают нас ненавидеть грех и чистым сердцем любить Бога. Епископское приветствие «Мир всем» перед каждым Чтением означает блага, которые источают на нас ангелы, чтобы помочь нам в битве со злом и дать нам мир и избавление от страстей, плод добродетели.
   Возвещение Евангелия представляет конец света. Сошествие епископа с трона символизирует второе пришествие Христа, грядущего со славою, чтобы судить мiр, отделить праведных от неправедных и воздать каждому по его заслугам в этой жизни. Затворение храмовых дверей и отпуст оглашенных символизируют как бы свертывание материального мiропорядка и вхождение достойных в духовный мiр, в брачный чертог Христа.
   «Вход святых и досточтимых тайн» - это начало нового, приготовленного для нас на небесах просвещения о Божьем замысле, явление нам сокрытой в Боге тайны нашего спасения. Лобзание мира служит прообразом любви и согласия, которые будут связывать нас вместе в будущем мире, где достойные будут наслаждаться сокровенной близостью со Словом Божьим. Символ веры символизирует вечную благодарность Богу за все, что он сделал для нас, а Sanctus в Анафоре - наше будущее единение с бесплотными, духовными небесными воинствами.
   Оставшуюся часть Евхаристической молитвы Максим пропускает и переходит к Молитве Господней, толкуя ее как знак нашего усыновления Богом, которое мы получим как дар и милость Святого Духа. Возглас народа «Один свят...» в конце совершения обряда таинства означает слияние всех посвященных Богу и их единение с ним, единым и неразделимым, чью славу они будут созерцать в чистоте, унаследованной от ангелов. Наконец, причащение указывает на обужение человека в грядущем мире и частично реализует его:
   После этого, как вершина всего, наступает причащение таинству; оно преображает в себя достойно принимающих его и сподобляет их благу, которое проистекает как из милости Божьей, так и из самого участия в таинстве. Ничего из того, что возможно и доступно для человека в этом благе, они не будут лишены, так что смогут называться и назовутся «богами» силой усыновления по благодати, потому что целое Бога целиком наполняет их и не оставляет без его присутствия никакую их часть.
   (Maximus Confessor, Mystagogia, XXI).
   Кроме этого общего толкования Максим наделяет литургию еще и другим, более специфическим смыслом: евхаристия, согласно ему, символизирует восхождение души к Богу. Он хочет «рассмотреть и понять, как божественные заповеди святой церкви направляют душу путем истинного и действенного знания к совершенству». Рассуждения его изложены в двадцать третьей главе достаточно кратко, и мы можем воспользоваться его собственными словами.
   Максим призывает «искренне любящих благословенную мудрость Христову» увидеть во вхождении в храм бегство души от царящих «вне его заблуждений и суеты тварного мира», от их воинствующих, разрушительных проявлений — «в нерушимый приют мира в естественном созерцании Духа». Он зовет их порассуждать о том,
   какой свободной от всяческих борений и невзгод она (душа) входит (в храм) вместе с разумом и предстает перед Словом и нашим великим и истинным Первосвященником Божьим. Там она познает в символах священных Чтений первоосновы бытия и дивные и величественные тайны божественного Провидения, явленные в Законе и Пророках, и в каждом из них она получает прекрасный урок, божественно даваемый через святых ангелов, которые духовно сообщают ей истинное знание, и она узнаёт мирное значение этих вещей, и при этом таинственно звучащие в ней божественные песнопения усиливают и оберегают в ней очарование божественного и пылкого стремления к Богу. И еще подумайте, как душа идет дальше и сосредотачивается на одной единственной вершине - на святом Евангелии, которое собирает все эти первоосновы воедино, где в единой форме и в едином порыве смысла от века существуют первоосновы как Провидения, так и сущего. Следуя этому, любящие Бога получают возможность божественным восприятием незамутненного ока своей души видеть Слово Божье, пришедшее к ней с небес и символически представленное схождением епископа со своего священнического трона. Как оглашенных от верных, он отделяет от совершенной части души те помыслы, которые отделимы от нее в силу того, что все еще происходят от чувственных восприятий. И уже оттуда она покидает мiр чувственных восприятий, на что указует закрытие дверей святого Божьего храма, и направляется к постижению невещественного, которое обозначено входом в несказанные таинства, к постижению, которое невещественно, неделимо, просто, непреложно, божественно, свободно от всякой формы и вида, через которое душа собирает все свойственные ей возможности и оказывается лицом к лицу со Словом, соединивши духовным лобзанием и первоосновы, и невыразимые словами пути своего спасения и учась через Символ веры исповедовать все это в виде благодарения.
   В результате такого обучения душа с этого момента становится до крайних пределов возможного простой и неделимой, заключив в единое знание и то, что ощущается, и то, что мыслится. Отсюда Слово ведет ее к постижению богословия, которое является ей после ее путешествия сквозь все сущее и дарует ей понимание, равное ангельскому - в той мере, в какой это вообще возможно. Слово научит ее такой премудрости, что она постигнет Единого Бога, одну природу и три Лица, единство сущностей в трех Лицах и единосущную троичность Лиц; троичность в единости и единость в троичности; не одного и другого, и не одного без другого, и не одного через другого, и не одного в другом, и не одного из другого, и не одного от другого, но то же в том же, и тем же, и рядом с тем же, и с тем же... одно, единственное, единое, нераздельное, несмешанное, простое, неумаляемое, неизменное Божество, совершенно единосущное и совершенно тройственное в лицах, единственный луч, сияющий в одном виде - в виде тривеликолепного света. В этом свете душа, теперь уже равная достоинством святым ангелам, постигнувшая сияющие первоосновы в той мере, в какой божественное доступно тварному, научившаяся в едином порыве с ангельским хором славить единое Божество в немолчной троекратной хвале, силою благодати облачается в такое же подобие Божие. Тем самым, видя Бога через молитву своим мистическим и единственным Отцом по благодати, душа вся обратится к единости его тайного бытия, отвратившись от всего тварного, и испытает, или, скорее, познает божественное, тем более что уже не хочет более принадлежать сама себе, и сама не хочет считать, и не хочет, чтобы другие считали ее принадлежащей самой себе или кому-либо другому, — но всецело Богу, который берет ее подобающим ему одному образом, бесстрастно проникая ее целиком и обожествляя все в ней и преобразуя ее в себя, сам оставаясь неизменен.
   (ibid., XXIII).
   Итак, спасение, которое Бог силой воплощения и страстей Слова сделал досягаемым для всех, становится доступно каждому христианину в той мере, в которой он способен это спасение принять. Поэтому Максим увещевает постоянно посещать церковь и никогда не пропускать святого синаксиса, который служится там,
   потому что святые ангелы, которые там постоянно пребывают, замечают, когда люди посещают службу, и молят Бога за них; равно же и потому, что там незримо присутствует Святой Дух, присутствует всегда, но во время святого синаксиса каким-то особым образом. Эта благодать изменяет и преобразует всякого находящегося там, она переплавляет его согласно мере божественного в нем и ведет его к тому, что являют таинства, даже если сам он этого не ощущает, потому что пребывает пока еще среди младенцев во Христе, не умеющих видеть ни глубин этой реальности, ни действующей в ней благодати, которые проявляются в каждом из составляющих службу божественных символов спасения и которые в должном порядке и последовательности движутся от самых начальных слов и до самого конца.
   (ibid., XXIV).
   У Тайноводства Максима Исповедника было, по-видимому, довольно много читателей, если судить по числу дошедших до нас списков, хотя популярности позднейших комментариев она, возможно, и не достигла. Привлекательнее всего она была для живших в монашестве, они могли по достоинству оценить мистическое толкование литургии. И вообще, как первый византийский труд такого рода, она помогала установить традицию и внедрить в общественное сознание то понимание литургии и тот способ прожить ее, которые в конце концов стали общепринятыми в православном христианстве.

6. Литургия после победы иконопочитания

   В начале VII в. божественная литургия все еще сохраняла свою исходную простоту, несмотря на то, что к первоначальным действиям и молитвам, составлявшим сердцевину обряда, уже добавилось немало вторичных элементов. Если посмотреть на первое историческое свидетельство о литургии кон. VII — нач. IX вв., именно же - на текст Кодекса Барберини, то становится ясно, что именно с этого времени начинается процесс, в ходе которого вокруг первичных элементов нарастают, порой затмевая их смысл, все новые и новые наслоения.
   Поворотным в становлении византийского богослужения стал VIII в. Тогда происходили споры вокруг почитания икон, разрешение которых открыло путь к формированию новой схемы храмового убранства, схемы, в которой сам храм и его иконы оказались тесно связаны со служением литургии. Саму литургию стали понимать как своего рода икону; именно в этот период был заложено основание ее дальнейшей интерпретации. Сделал это патриарх Константинопольский Герман († 733), в своей Церковной истории, которая стала для нас главным источником сведений о литургии VIII и IX вв.

Иконоборчество и борьба с ним

   Мы видели, что византийская традиция религиозного искусства объединила в себе натуралистическую школу эллинизма и пришедшую из Месопотамии манеру изображения святых в полный рост, лицом к зрителю, которая подчеркивала, что они присутствуют здесь и сейчас. В VI и VII вв. этот стиль применялся в Византии все шире и шире, причем не только в храмовом убранстве, но и на переносных иконах, которые хранили и почитали в частных домах. Самые ранние из дошедших до нас переносных икон, датируемые кон. VI — нач. VII вв., удивительно похожи на иконы, написанные после того, как в ходе иконоборческих споров окончательно выкристаллизовалось соответствующее богословие. Эти изображения стали почитать, возжигая перед ними свечи и воскуряя ладан - точно так же, как христиане IV в. почитали изображение Константина.
   Конечно, в народном благочестии почитание икон порой принимало преувеличенные масштабы, однако предпринятое в начале VIII в. наступление на иконы было направлено против всяких изображений в религиозном контексте. Началось оно в Малой Азии и обрело мощную имперскую поддержку Льва III Исавра, который до того, как стал в 717 г. императором, командовал там армией. В 726 г. была уничтожена знаменитая икона Христа, висевшая над Халкскими воротами императорского дворца в Константинополе. Последовали народные беспорядки, и власти применили силу против защитников икон. Преследования продолжались и в царствование преемника Льва, Константина V Копронима (741—775).
   Из Сирии св. Иоанн Дамаскин защищал изготовление и почитание икон. Отвергая обвинения в идолопоклонстве, он делал ясное различие между поклонением, которое подобает Богу, и почитанием, которое люди оказывают изображениям Христа и святых. Вторую Заповедь следует понимать в контексте тех обстоятельств, в которых она была дана. Даже иудаизм не воспрещает изображать живые существа. Для христиан же первейшим доводом стало воплощение Сына Божьего - если Бог принял на себя человеческую плоть, то в этой плоти его можно изображать.
   Иконоборцы возражали, что единственный дозволенный образ человеческой природы Христа - хлеб и вино евхаристии. Они указывали на то, что отцы церкви не оставили ни одной молитвы на освящение иконы. Живописное изображение само по себе содержит в себе ересь: художник смешивает человеческое начало с божественным, впадая в монофиситство, либо представляет одно человеческое, отделяя его от божественного, как Несторий. Иконоборческое учение воплотилось в решениях собора 754 г. в Иерии. Между тем иконописные изображения удаляли из храмов, переносные иконы были запрещены. В убранстве церквей позволяли только символические изображения, все чаще основным элементом изобразительного искусства выступал крест. Изображения растений, зверей и птиц, впрочем, возражений не вызывали.
   Противостоящие иконоборчеству силы сосредотачивались главным образом в монашеских кругах. Страсти разгорались нешуточные, обе стороны прибегали к крайним мерам. Преследования иконопочитателей продолжались до восхождения на престол Льва IV (775 г.). В регентство его вдовы Ирины патриархом стал иконопочитатель умеренного толка Тарасий, а в 787 г. Седьмой вселенский собор в Никее сформулировал православное вероучение о священных изображениях и иконопочитании, исходя из учения св. Иоанна Дамаскина. Собор отверг утверждения иконоборцев о том, что единственной иконой Христа могут быть освященные хлеб и вино; более того, это вообще не икона, а самая настоящая реальность - Его Тело и Кровь. Он подтвердил, что почитание, воздаваемое иконам, отлично от поклонения, подобаемого Богу, и что почитаются при этом не столько сами иконы, сколько их прообразы, поскольку образ идентичен с прообразом по значению, хотя и отличен от него по сущности. Вполне правомерно почитать изображения - писанные на деревянной доске, мозаичные или фресковые - возжиганием свечей и каждением; при этом следует различать их иерархические уровни: первой идет икона Христа, за ней - икона его Матери, далее следуют изображения ангелов, являвшихся людям в воплощенном образе, иконы апостолов, мучеников и других святых.
   В начале IX в. иконоборчество возродилось и просуществовало до 842 г., когда в регентство Феодоры, вдовы последнего императора-иконоборца Феофила, при поддержке защитника иконопочитания патриарха Мефодия были утверждены и одобрены все решения Седьмого Вселенского собора. В ходе иконоборческих споров иконопочитание настолько прочно вошло в православный обиход и его обоснование так тесно переплелось с учением о боговоплощении, что окончательное восстановление культа икон стали отмечать как праздник - Торжество православия - в первое воскресенье Великого поста. Поначалу защитники иконопочитания упирали на то, что иконы помогают проповедовать, посредством изображения описывая то, что Писание передает словами; к концу же споров гораздо больше подчеркивали их сакральность - икона создает для молящегося присутствие изображенного на ней. Ее стали понимать как орудие благодати, которое дает верующему возможность молитвенно предстоять перед тем, кто изображен, и общаться с ним.

Устройство и убранство храмов IX в.

   После победы иконопочитания развитием иконографии руководили три основных принципа церковного убранства. Во-первых, образ должен являть тождественность с прообразом; лица и события должны быть такими, чтобы их узнавали. Их стали не просто создавать в соответствии с установленными правилами, но и снабжать соответствующими надписями. Теперь молящийся мог входить в контакт с образом, который (и это во-вторых) должен был располагаться к нему лицом, чтобы между ними происходила подлинная встреча. Верующий реально стоит перед Христом, Его Матерью или святыми, он присутствует при рождении Богомладенца, при распятии, воскресении и вознесении. Наконец, в третьих, каждый образ должен был занимать приличествующее ему место в иерархическом строе вещей: сначала Христос, затем - Его Матерь, затем ангелы и святые в надлежащем порядке старшинства.
   Вобравшую эти принципы систему церковного убранства начиная с IX в. стали обычно применять в храмах, спланированных в виде вписанного в квадрат креста с куполом посредине. Разнообразие архитектурных форм прошлых веков уступило место одной, в максимально возможной степени включившей в себя византийскую концепцию храма как символического пространства и предоставлявшей наилучшие возможности для иерархического расположения образов. Начиная с этого времени говорить о мозаиках и фресках как о храмовом декоре уже недостаточно - это непременный элемент священного пространства, в которое входит молящийся. Сам храм, его убранство и богослужение слились в сложный комплекс символов, в контексте которого людям является тайна спасительной Божьей любви, захватывая молящегося и позволяя ему участвовать в небесной литургии и божественной жизни.
   Первый храм послеиконоборческого периода, описание которого у нас есть,— это новая церковь Божьей Матери, выстроенная императором Василием I на территории его Константинопольского дворца. Надо думать, что к использованию икон подходили с осторожностью: отсутствуют изображения событий, а есть только индивидуальные образы. Оно и понятно, ведь первейшим доводом в защиту икон было то, что они служат средством личного общения. В своей проповеди на освящении этого храма в 881 г. патриарх Фотий сказал:
   На этом куполе изображена с помощью мелких цветных камушков человеческая фигура, представляющая Христа. Вы можете сказать, что Oн взирает свыше на весь мiр, следит за тем, как идут в нем дела и как он управляется - с такой силой художник передал в форме и цвете заботу Создателя о нас. На образующих крест сводах вокруг купола изображены во множестве ангелы, обступившие своего Господа для служения Ему. С алтарного свода сияет образ Девы, простирающей в мольбе за нас свои пречистые руки и дарующей императору благополучие и победу над врагами. Апостолы и мученики, пророки и патриархи украшают собою храм, наполненный их образами.
   Храм Успения в Никее нач. VIII в. (план и разрез). Пример ранней церкви крестово-купольной планировки.
   Молящийся, входя в храм, вступал в образ вселенной. На куполе, символизирующем светоносное небо, он видел Христа Вседержителя («Пантократора»), правящего мiром, который Он создал и искупил. На верхних сводах, окружающих купол,— небесное воинство ангелов. Еще чуть ниже, в конхе апсиды,— Матерь Божью, символ Церкви. На верхах стен - святых в должном порядке старшинства. Сам он, находясь на земле, на низшем уровне храма, видел и осознавал, что он теперь входит в содружество святых и ангелов и даже дерзает вместе с ними войти в жизнь Христа прославленного, а в нем получить надежду войти в тайную и все же неким таинственным образом явленную жизнь Святой Троицы. Ведь храм - не только зримое выражение Евангелия, но и икона предложенного ему спасения.

Литургия в IX в.

   IX в.— это самый ранний период, от которого до нас дошел подлинный текст византийской божественной литургии. Кодекс Барберини 336 датируется примерно 800 г.; и в нем есть молитвы, которые читал на разных церковных службах служащий их епископ или священник. Что касается литургии, то этот евхологий содержит молитвы, составляющие чин божественной литургии св. Василия Великого. Автором этого чинопоследования прямо назван сам св. Василий. В те времена чаще всего служили именно эту литургию. Приводятся и молитвы второго чинопоследования, за исключением случаев, когда они в точности повторяют молитвы первого. Совокупность этих молитв стали называть Литургией св. Иоанна Златоуста, хотя Кодекс приписывает ему авторство лишь некоторых из них. В обоих чинопоследованиях содержится немало молитв и формул, которые явно не восходят к кон. IV — нач. V вв., хотя, как мы уже видели, не исключено, что самый ранний их пласт обязан своей нынешней формой именно этим, признанным традицией авторам. Диаконские молитвы в обряд не включены, хотя иногда и упомянуты, а указания рубрик сведены к минимуму. Евхологий дает нам лишь остов, а облекать его плотью и оживлять приходится на основании других источников. Главный из них - толкование божественной литургии, написанное Германом I, патриархом Константинопольским, в 715—730 гг., под названием Церковная история и мистические размышления. Эта книга стала настолько популярным толкованием литургии, что с годами, по мере развития самого обряда, в нее включали дополнения, отражающие это развитие. Таким образом, Церковная история в различных вариантах служит ценным историческим свидетельством о форме литургии на разных стадиях ее становления.
   Кодекс Барберини показывает, что с VII в. в литургию вошло несколько изменений, существенно повлиявших на ее форму. Целый ряд добавлений привел к затемнению ее структуры, которая во времена Максима Исповедника была еще вполне ясной; некоторым из этих дополнений предстояло развиваться и дальше. Три наиболее существенных дополнения были внесены в начало литургии.

Предложение (Prothesis)

   Первое - это, строго говоря, добавление не столько к самой службе, сколько к предварительной подготовке хлеба и вина. Мы видели, что на Востоке народ оставлял дары в сосудохранилище, отделенном от собственно храма; по крайней мере, так было в Великой церкви. Из них отбирали столько, сколько нужно для литургии. Это воспринималось как дело чисто практическое, и до начала VIII в., когда Герман показал, что оно приобрело символический смысл, о нем не упоминали. Хлеб, возложенный на жертвенник, брали и пронзали литургическим копьем. Во времена Германа это происходило, по-видимому, в молчании; но ко времени Кодекса Барберини в Литургию св. Василия уже вошла молитва приношение в том виде, в каком она существует в нынешнем чине Проскомидии. Читал ее священник в сосудохранилище при возложении хлеба на дискос.
   В середине IX в. появляется более детальная разработка этой части обряда. Одна из версий Церковной истории, переведенная Анастасием Библиотекарем в 869—870 гг., содержит дополнительный параграф, в котором описан более сложный обряд Проскомидии, чем у Германа:
   Священник принимает от диакона или иподиакона просфору на дискосе, берет копие, очищает его и с его помощью наносит на просфору крест, говоря: «Как овца, веден был Он на заклание, и, как Агнец пред стригущим Его безгласен...» Сказавши это, он кладет просфору на священный дискос и, указывая на нее, говорит: «...так Он не отверзал уст своих. Во смирении Его суд Его был взят; но род Его кто изъяснит? Ибо Его жизнь отторгнута от земли». Сказавши это, он берет священную чашу, и диакон, вливая в нее вино и воду, говорит: «И истекла из ребер Его кровь и вода. И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его». Затем, поставив священную чашу на святой престол и указывая на жертвенного Агнца, представленного хлебом, и на пролитую кровь Его, представленную вином, глядя на них пристально, говорит: «Трое свидетельствуют: Дух, и вода, и кровь, и трое суть одно. Ныне и всегда и вовеки». Затем он берет кадило и, окадив их ладаном, читает молитву предложения.
   Из той значимости, которую придает хлебу и прорезанному на нем кресту Герман в первоначальном варианте Церковной истории, где он ссылается на книгу Исайи (53, 7) и Евангелие от Иоанна (19, 34), не сообщая, впрочем, читались ли эти отрывки вслух, век спустя выросли литургические формулы, выразившие эту значимость в явном виде. Дальнейшее развитие Проскомидии привело к тому, что она перестала быть частью диаконского священнодействия и ее стал совершать священник.
   Многие считают, что первоначально это формальное приготовление даров производилось непосредственно перед тем, как их вносили на Великом входе. Предположение основано отчасти на том, что в других обрядах молитва предложения читается именно в этом месте (например, византийская молитва Проскомидии содержится в Литургии св. Иакова как раз в связи с Великим входом), а отчасти тем, что Герман в своем описании литургии говорит о Проскомидии тоже в этом ее месте службы, равно как и в ее начале. Но с такой же вероятностью можно предположить, что молитва Проскомидии заимствована Литургией св. Иакова из византийского обряда, а Герман говорит о Проскомидии перед Великим входом просто потому, что первоначально предварительная Проскомидия касалась только хлеба, вино же и воду смешивали в чаше непосредственно перед тем, как диаконы вносили дары в алтарь. Не лишено вероятности и то, что Проскомидии как обряда во времена Максима и Германа не было, а потом просто возвели в обряд сугубо практическое действие - предварительное приготовление даров в сосудохранилище, и в данное место литургии из какого-нибудь другого ее никто никогда не переносил.
   Молитва предложения, которую скоро стали при этом читать, в чем-то предваряет функцию Анафоры - в ней Бога просят принять дары на своем небесном алтаре еще до того, как начнется литургия. Появление этой молитвы, должно быть, отражало и даже усиливало тенденцию воспринимать дары как нечто, к началу литургии уже ставшее в известном смысле священным. Этой простой, даже незначительной церемонии предстояло в последующих веках пышно расцвести.

Антифоны

   Вторым важным добавлением к чинопоследованию стали к кон. VIII в. три антифона. Еще в начале века о них упоминает Герман. Три сопровождающие их молитвы, приведенные в Кодексе Барберини, входят в состав нынешней литургии.
   Антифонами называли псалмы или отрывки псалмов, стихи которых при пении перемежали рефреном. В IX и X вв. это были, как правило, Псалмы 91, 92 и 94. Рефреном в Константинополе обычно пели: «Молитвами Богородицы, о Спаситель, спаси нас», «Аллилуия» и «Единородный Сын». Последнюю песнь, приписываемую, кстати, Юстиниану, иногда переносили во второй антифон, если в третьем звучал специальный рефрен к празднику.
   Это нововведение произошло, по-видимому, из обычая петь три антифона в качестве самостоятельной краткой службы во время процессий, проходивших до начала литургии по особым поводам. Тогда патриарх торжественно переходил из Великой церкви в тот храм, где ему предстояло служить. Известно, что в X в. эти сопровождающие шествие антифоны считались эквивалентными обычным трем, певшимся в начале литургии, и когда процессия входила в назначенный храм, литургия там начиналась уже прямо с Трисвятого. Сам же обычай, несомненно, восходит к более ранним временам.
   Как мы видели, в начале литургии и раньше было входное песнопение - псалом с рефреном, или тропарем, которым одно время служило Трисвятое. К этому единственному псалму Входа между началом VII и началом VIII вв. добавили еще два псалма, чтобы привести повседневную практику в соответствие с практикой вышеупомянутых особых случаев. Для этого, вероятно, просто взяли два стоящих в Псалтири по соседству и подходящих по содержанию псалма и присовокупили к псалму Входа. Как правило, это был Псалом 94, который подходит к случаю из-за стиха 2: «Предстанем лицу Его со славословием, в песнях воскликнем Ему». Псалом 93 сочли слишком кровожадным и пропустили, перейдя к Псалмам 91 и 92.
   Тропарь «Единородный Сын», вероятно, сопровождал в качестве рефрена Псалом 94, когда тот пели как входное песнопение. Надо полагать, он в какой-то момент вытеснил Трисвятое, которое, впрочем, сохранило свое место в литургии, хотя и потеряло сопровождаемый им псалом, и теперь лишь манера исполнения намекает на его былую функцию.
   Нам неизвестно, читались ли сопровождающие антифоны молитвы вслух или про себя. Возможно, что одно время их все-таки произносили громко, вслед за диаконским призывом «Господу помолимся». Так называемая Малая ектения, которую начиная с X в. читали перед вторым и третьим антифонами, могла первоначально просто развивать это приглашение, сопровождая собственно молитву, когда ту стали читать про себя.
   На протяжении нескольких столетий три антифона не рассматривали как непременную часть литургии. Их могли опускать, когда литургии предшествовала упомянутая процессия, независимо от того, пели их во время шествия или нет; кроме того, вплоть до XII в. в Константинополе патриарх входил в храм только при пении третьего антифона. Но сам тот факт, что их ввели в обиход, имел важные последствия: это означало, что литургия уже начиналась не с входа священнослужителей, не говоря о народе. В те годы, видимо, люди собирались в храме до начала литургии. Церемониально входили в церковь только священнослужители, и только после начала службы. Несмотря на то что в больших столичных храмах с большим числом служителей епископ действительно входил в церковь только при третьем антифоне, еще в начале VIII в. Герман мог упомянуть о том, что Евангелие вносят именно в этот момент. На протяжении столетий его вносили в храм со входной процессией, но теперь это начинают воспринимать как главное содержание Входа.
   В храмах, где не было отдельного, пристроенного сосудохранилища, вход изменялся еще больше. В послеиконоборческий период церкви обычно строили с двумя боковыми апсидами, примыкающими к большой, алтарной. В северной стали служить Проскомидию, в южной - хранить облачения, книги и литургические принадлежности. В таких храмах приготовление хлеба и вина совершали теперь священники, причем можно с уверенностью сказать, что делали они это во время первых двух антифонов. Вход священников с Евангелием стал просто шествием из апсиды, где служили Проскомидию, в алтарь через храм. То, что было во времена Максима настоящим Входом, превращалось в то, что стало в окончательном варианте византийской литургии так называемым «Малым входом». Это превращение к началу IX в. уже началось, если не в столице, то в провинции. Таким образом, молитва входа стала сопровождать вход не в храм, а в алтарь. Возможно, что это отражено во входной молитве второго чина Кодекса Барберини - той, которая сохранилась в нынешней православной литургии, поскольку в ней говорится о входе ангелов, что скорее соответствует входу клира в алтарь, чем народа - в храм.

Великая ектения

   Примерно в IX в. возник обычай между входом и Трисвятым произносить моление, именуемое «синапти»3. Первоначально оно имело место после чтений, проповеди и удаления оглашенных - там, где находились большие ходатайственные молитвы, или молитвы верных. Теперь же эта ектения настолько прочно обосновалась в новом месте, после Входа, что ее стали иногда называть ектенией Трисвятого. Собственно же молитву Трисвятого произносили про себя, когда диакон читал прошения ектении. Впрочем, первоначальной своей позиции в литургии она тоже не потеряла - ее по-прежнему читали где и раньше, хотя иногда в сокращенном виде. Но, оказавшись на новом месте, она еще более усложнила начало службы и, кроме того, отделила Трисвятое от Входа, к которому оно прежде принадлежало.

Чтения

   В VII в. божественная литургия византийского обряда все еще содержала три Чтения - из Ветхого Завета, из Апостола и из Евангелия. Во времена Германа ветхозаветных чтений уже не было. От них остался только псалом, который раньше пели между первыми двумя чтениями. Его стали называть «прокимен», что в константинопольском церковном словоупотреблении означало стих псалма, читаемый раньше самого псалма, причем заключительную фразу этого стиха повторяли после каждого стиха самого псалма, как рефрен. Веками так пели весь псалом или большую его часть; и лишь много позже псалмопение в этом месте литургии, как и в других, резко сократили.

Усердное моление

   В Кодексе Барберини за Чтениями следует моление, именуемое «ektene» (от греческого прилагательного, означающего «усердный, настойчивый»)4. Это моление отличается от других в нескольких отношениях. Его прошения обращены непосредственно к Богу, а не являются призывом помолиться, обращенным к народу. Первые его прошения содержат три глагола, выражающих просьбу, а рефрен большинства прошений - троекратное «Кирие елеисон».
   В IX в. и позже это моление сильно менялось и по содержанию, и по структурным деталям. По-видимому, ее начинал диакон, указывая народу, что надлежит делать, словами «Молвим: Кирие елеисон», а потом призывая его молиться в надлежащем духе: «От всей души и от всего помышления нашего молвим». Прошения, составлявшие основной корпус, были подчеркнуто покаянными, как и молитва священника. Заключительное прошение первоначального варианта, «Помилуй нас, Боже, по великой милости Твоей», взято почти дословно из Псалма 50. Ответом на него было разное число «Кирие елеисон»: иногда указывается девять, иногда - двенадцать, и именно эта множественность дала молению его название; на все прочие прошения отвечали единичным «Кирие елеисон».
   Истоки ее следует искать в покаянных молебных шествиях, которые устраивали в столице по случаю годовщин стихийных и иных бедствий, постигавших Константинополь. Каждый раз, когда процессия останавливалась, диакон читал ектению, или «Великое Кирие елеисон». В некоторых случаях во время таких стояний читали Писание; тогда ектению пели после чтения Евангелия. Можно не сомневаться, что усердное моление было введено в литургическую практику в подражание как раз этой традиции и примерно в то время, когда синапти переместилась на новое место - вслед за Входом. Кодекс Барберини показывает, что это произошло до конца VIII в.
   Тем самым структура данной части обряда стала менее ясной. Раньше за молитвами верных в виде прошений синапти всегда следовал отпуст оглашенных, поскольку считалось, что они не могут молиться вместе с верными, не получив еще в крещении благодать Духа Святого. К VIII в. отпуст оглашенных стал уже безсмысленным атавизмом, и молитвы верных перед ним никому не казались неуместными.

Молитвы верных

   В Кодексе Барберини есть две молитвы, называемые молитвами верных и читаемые после отпуста оглашенных. Первая читается «после того, как развернут илитон». Молитвы, входящие в оба чинопоследования, входят и в состав нынешней литургии.
   Те из них, что включены в Литургию св. Василия, имеют мало отношения к верным. Это молитвы клира и за клир и молитвы подготовки к евхаристии. С первоначальными молитвами верных они не связаны никак, а отражают более позднее восприятие роли клира в службе и его взаимоотношений с мiрянами.
   Молитвы, включенные во второй чин, тоже относятся к клиру, первая - исключительно, вторая - частично, а отчасти все же к мiрянам. Они отражают неизменно возраставшую с IV в. тенденцию различать духовенство и народ, причем не только физически, по их положению в церкви, но и в духовном смысле. Священнослужители находились ближе к святому престолу не только потому, что их место - в алтаре, но и в силу служения, возложенного на них при рукоположении. Во всех этих молитвах слово «мы» относится только к священнослужителям, тогда как в ранних литургических молитвах епископ говорил «мы» как бы устами всего народа Божьего. Теперь народ стал «молящимися с нами» - теми, чьи молитвы воссылают Богу священнослужители. Как отличается это от настойчивых утверждений Златоуста, что в молитвах верных всяческое различие между клиром и мiрянами стирается!
   Стояла за этими новациями старинная, существовавшая с IV в. традиция сравнивать служения ветхозаветной церкви и новозаветной. По ветхозаветному чину только первосвященник имел право войти во Святое святых, чтобы принести за народ искупительную жертву. Все это с начала V в. подпитывалось учением Дионисия Ареопагита, который полагал, что мiроздание устроено иерархически. На самом верху - небесная иерархия, под нею - церковная, а в той каждый чин передает следующему исходящее от Бога просвещение, дабы они, эти нижестоящие, могли очиститься, просветиться и постепенно возвыситься к знанию и созерцанию Бога. Идеи Дионисия были в большом почете и немало способствовали более ранней тенденции превратить духовенство в некий класс, обособленный от остальной церкви, иными словами - посредника между мiрянами и Богом.
   Процесс этот отражался и усиливался во все более распространявшемся обычае читать большинство молитв тайно. Юстиниан не сумел упразднить это в Константинополе, и к концу VII в. такой обычай прочно укоренился. Кодекс Барберини прямо указывает, что некоторые молитвы священникам следует читать «тайно». В их числе большая часть Анафоры - впрочем, только после Sanctus’а; первая часть Евхаристической молитвы, по-видимому, под это требование не подпадает. Другие молитвы, хотя и не помеченные явно, тоже наверняка читали тайно. Молитвы верных - мы видели, что они были молитвами чисто священническими,— никогда и не предназначались для чтения вслух. Мы не можем со всей определенностью сказать, какие из молитв в IX в. произносили вслух. Ремарка «Вслух», которая в Кодексе Барберини предваряет все заключающие молитву славословия, не совсем ясна. Например, такая ремарка стоит перед заключительным славословием Молитвы Господней, которую пели всей церковью. Может быть, это просто означало, что славословие следует петь в более торжественной манере. А те части Анафоры, которые помечены «тайно», имеют пометку «вслух» перед заключительной фразой, за которой следует ответ народа.
   В более поздней православной литургической практике две молитвы верных сопровождаются двумя же короткими ектениями. До XII в. вторая из них была более или менее точной копией синапти. Ее часто старались сокращать, потому что собственно синапти к этому моменту уже была прочитана. В некоторых церквах несколько прошений из синапти доныне составляют часть второй ектении. За всей этой путаницей стоит первоначальная Великая ектения, которая и была составлена из подлинных прошений верных. На то, что они действительно были раньше, указывает вступление к двум кратким нынешним ектениям: «Те, кто суть верные, Господу помолимся» - ведь именно этими словами начинались молитвы верных в Климентовой литургии. Согласно древней константинопольской традиции, каждая ектения сопровождалась двумя молитвами: одну тайно произносил священник, пока диакон читал прошения, другую он же читал вслух как заключительную молитву ектении. В первой он молился о даровании милости себе, чтобы достойно представить Богу молитвы людей, а во второй призывал на них Божье благословение и молился о том, чтобы Бог счел их достойными участия в тайнах, которым надлежало совершиться. Когда первоначальную функцию этих двух молитв перестали понимать и читать их стали беззвучно, ектению, вероятно, разбили на две части.

Великий вход

   В Кодексе Барберини приводится молитва, которую священнику полагается читать за самого себя во время Херувимской песни. Она дана только в Литургии св. Василия, но вполне возможно, что ее читали и в другом чинопоследовании, тем более что текст ее очень близок к тому, который читают сегодня. Один из ее вариантов интересен для нас. Молитва говорит о Христе как о «приносящем (жертву) и приносимом (в жертву), освящающем и освящаемом». Из множества вариантов общепринятым в конце концов стал «приносящий и приносимый, приемлющий и раздаваемый». В XII в. вокруг этих слов разгорелись богословские споры. Если Христос - одно из лиц Троицы, а именно тот, кто приносит евхаристическую жертву, то можно ли говорить, что он ее и принимает? Два собора, собиравшиеся в Константинополе в 1156 и 1157 гг., постановили, что евхаристическая жертва приносится Христом Пресвятой Троице, то есть, Отцу, Святому Духу и Себе самому. Молитва Херувимской песни - одна из тех частных молитв священника, которые называют «апологиями», и это единственная из молитв литургии, которая произносится от первого лица единственного числа, что совершенно чуждо классической литургической традиции церкви. Это, а также и то, что молитва обращена ко Христу, указывает на ее сравнительно позднее происхождение. По смыслу и содержанию она близка к молитвам верных и молитве Проскомидии (первоначально, напомним,— византийской молитве приготовления к служению таинства евхаристии).
   Пройдет еще несколько веков, пока эта молитва обретет свое нынешнее положение в сложном комплексе действий и молитв, сопровождающих внесение даров и возложение их на престол. Пока же она все время меняет место в службе; например, когда епископ и священник не принимали участия в шествии Входа, ее могли читать (как видно из Кодекса Барберини) во время самого шествия. В конце концов она прочно обосновалась перед Входом с дарами и теперь читается в начале пения Херувимской песни.
   В начале VIII в. Герман упомянул о Проскомидии, которая непосредственно предшествует внесению даров. Мы уже видели, что он вряд ли имел в виду что-либо большее, чем непосредственное приуготовление чаши. Как и при приуготовлении хлеба, проводимая перед началом литургии, приуготовление чаши в Великой церкви происходило в сосудохранилище. Дары вносили диаконы в сопровождении свечей, кадил и рипид (литургических опахал). Епископ принимал дары в алтаре, возлагал на престол, накрывал покровом и окаждал. Затем он читал молитву Проскомидии.

Лобзание мира и Символ веры

   В IX в. и еще некоторое время лобзанием мира после завершения Великого входа обменивались все присутствующие в храме. Несомненно, при этом придерживались древнего обычая обмениваться лобзанием в пределах определенных групп - священнослужители со священнослужителями, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами. Церемония была очень упорядоченной: это видно из трактата О церемониях византийского двора, сочинения императора Константина VII, в той его части, где описывается, как участвовал в ней император, когда официально присутствовал на литургии:
   Правители снова выходят (из императорской ложи, или метатория) для лобзания мира, а патриарх стоит внутри алтаря, в правой его части, ближе к метаторию, и правители, стоя вне алтаря, целуют прежде всего патриарха, а затем синкелла всех митрополитов и архиепископов, протопопа Великой церкви и патриарших сановников. Всех тех, кто обменивается лобзанием мира с царственными особами, референдарий ведет за руку. Затем императорские особы снова обмениваются лобзанием мира с патриархом и, несколько отходя от алтаря, со всеми членами сената, каждого из которых руководитель церемонии подводит за руку. И тогда, поприветствовав патриарха, правители удаляются в метаторий.
   Как видим, лобзание мира все еще занимало в службе видное место.
   По его завершении диакон восклицал: «Двери, двери!» Уже в Кодексе Барберини это - очевидный атавизм, оставшийся с тех времен, когда двери в храме после отпуста оглашенных действительно закрывали. Мы видели, что в VII в. это еще делали. Разумеется, двери и нужно было закрывать перед внесением святых даров, но та дверь, через которую входила собственно процессия Входа, оставалась открытой по меньшей мере на время самого Входа. Наверно, они чувствовали, что уместно еще раз напомнить о дверях перед началом Анафоры. В Климентовой литургии тоже есть такой повтор - когда оглашенных просят удалиться. На самом деле, говоря о дверях в этом месте службы, к началу X в. или даже еще раньше уже имели в виду врата алтаря - после лобзания мира их закрывали. Один из текстов литургии X в. предписывает диакону в конце Анафоры взойти на амвон и оттуда провозгласить, что они вновь открываются.
   Тот же источник - а это Кодекс Пиромалус - показывает, что Символ веры в те времена пока еще пели всей церковью. Кодекс Барберини тоже свидетельствует о том, что народ пел и другие части литургии, в том числе - Херувимскую песнь, Sanctus и Молитву Господню, и что люди отвечали пением на разные приветствия и обращения.

Анафора

   Символ веры спет, начинается Анафора. Хотя из Кодекса Барберини при желании можно понять, что первую часть Евхаристической Молитвы произносили вслух, на самом деле известно практически наверняка, что к концу VIII в. всю ее читали беззвучно, лишь местами что-то выделяли произносимыми вслух фразами.
   Люди не слышали из этой молитвы почти ничего, но еще могли хотя бы видеть, что происходит в алтаре. Из вышеприведенного описания лобзание мира в трактате О церемониях можно заключить, что между алтарем и нефом непроницаемой преграды не было - император и патриарх могли обмениваться лобзанием мира поверх невысокой алтарной ограды. Обычай закрывать алтарь завесой во время Анафоры возник в XI в. в монашеских кругах. По первоначальному замыслу алтарную ограду устанавливали, чтобы обозначить место священнослужителей и преградить доступ туда мiрянам, а вовсе не для того, чтобы загородить от взора людей алтарь и то, что в нем происходит. Как бы все ни происходило в других местах, в Константинополе люди пока еще имели возможность участвовать в принесении святых даров хотя бы визуально.
   После Анафоры епископ благословлял народ, как и в современном нам чине,— и это уже не было Златоустово «Мир всем». Потом следовала ектения в сопровождении тайной молитвы епископа. Кодекс Барберини об этой ектении лишь упоминает, но можно не сомневаться, что она не очень отличалась от нынешней; молитва же епископа не отличалась совсем. В тексте Климентовой литургии тоже указывается на ектению в этом месте службы, и она тоже завершается молитвой епископа. Может статься, и византийский обряд включал ее в себя задолго до конца VIII в., хотя первое несомненное указание на то, что она вообще существует, встречается только в Кодексе Барберини.
   Нынешний вариант молитвы включает призывание «ангела мирна». Впервые этот оборот встречается в Апостольских постановлениях IV в., в тексте божественной литургии, сразу после молитвы об оглашенных и перед их отпустом. В том же источнике находим его в конце заключительной литании утренней и вечерней молитв. Судя по их положению, эти прошения считались подходящими для тех, кто собирается покинуть храм и вернуться к обыденной жизни,— ведь им всем, и особенно оглашенным, еще не укрепившимся в крещении благодатью Святого Духа, необходимы наставничество и поддержка ангела-хранителя в противостоянии ангелу тьмы и нечистым духам. Первоначально прошения могли произносить при отпусте оглашенных - во всяком случае, Златоуст упоминает о них именно в этом контексте. Но и к верным они вполне подходят, и потому скоро стали составной частью заключительных молитв утренних и вечерних служб. Их можно найти в текстах утрени и вечерни византийского обряда.
   В окончательно сложившемся варианте византийской литургии они встречаются дважды: в ектении после Великого входа и в ектении после Анафоры и Молитвы Господней. Кодекс Барберини упоминает о них только в последней связи. Удивительно не это, а то, что он вообще о них упоминает. Обычно он ничего не говорит о ектениях даже в тех местах, где, как мы знаем, они имели место; ведь Кодекс - это евхологий, а не полный текст чинопоследования. Может быть, он тем самым указывает, что эти прошения ввели в данные места ектении недавно. В составе той же ектении прошения принять предложенные дары, несомненно, гораздо древнее.
   Не исключено, что прошения об «ангеле мирном» проникли в ектению из Литургии преждеосвященных даров. По своей сути эта служба состоит из вечерни и следующего за нею причащения заранее освященными и сохраненными дарами. Заключительную ектению вечерни, включающую эти прошения, произносят непосредственно перед Молитвой Господней, которая звучит при подготовке к причащению. Может быть, они были каким-то образом ассимилированы в ектению перед Молитвой Господней, существовавшую и в самой литургии.
   В Литургии преждеосвященных даров той же ектении предшествует Великий вход - в алтарь вносят и возлагают на престол освященный хлеб и неосвященное вино в чаше. Возможно, это близкое соседство и привело в конце концов к тому, что эта ектения вошла в нынешние чинопоследования св. Иоанна Златоуста и св. Василия Великого после Великого входа. Случилось это до или после того, как прошение об ангеле мирном вошло в ектению после Анафоры, сказать невозможно. То, что о ней нет упоминания в Кодексе Барберини, ничего не объясняет - он не упоминает и о большинстве других ектений. Наиболее вероятно, что впервые эти прошения вошли в уже существовавшую ектению после Анафоры незадолго до начала IX в., а ектению после Великого входа добавили позже.
   Затем читали Молитву Господню, за которой следовало приветствие «Мир всем» и призыв диакона «Главы наши Господу приклоним». Молитвы благословения, традиционно читаемые в этот момент, были тогда те же, что и сейчас. О молитве в составе второго чина Кодекса Барберини сказано, что она читается «тайно», а о славословиях - что в обоих случаях их читают «вслух».
   Готовясь поднять освященный хлеб, священник читал еще одну молитву священнического благочестия - собственно говоря, почти ту же, что и в наши дни,— и после того, как диакон призывал народ к порядку возгласом «Внемлем», поднимал с дискоса освященный хлеб со словами «Святое - святым». Этот жест упоминал еще Максим Исповедник. По-видимому, это - естественное развитие жеста V в., когда служащий литургию воздевал руки, призывая к вниманию. Народ отвечал: «Один свят, один Господь, Иисус Христос, во славу Бога Отца».
   Кодекс Барберини предписывает священнику взять частицы освященного хлеба и опустить их в чаши. Множественное число указывает на то, что причащающихся было много. Проделывая это, священник говорит: «Для полноты Духа Святого». Эта формула впервые встречается в переводе VIII в. на армянский язык Литургии св. Иоанна Златоуста. О теплоте в Кодексе ничего нет. Видимо, ее вливали не везде; есть списки текстов литургии даже до XIV в., в которых она не упоминается.
   Мы не знаем наверняка, когда и где возник обычай класть освященный хлеб в чашу и преподавать причастие ложечкой («лжицей»). Трулльский собор 692 г. запретил принимать причастие в какой бы то ни было сосуд и подтвердил, что единственным сосудом, достойным принять таинство Тела и Крови Христа, служат живые руки человека, созданного по образу и подобию Бога. По-видимому, примерно с VIII в. лжица входила во все более широкое употребление. Западные авторы IX в. этот обычай критиковали, а на Востоке он стал общим правилом в отношении мiрян; духовенство же продолжало причащаться традиционным способом.
   Во время причащения пели псалом. Кодекс Барберини приводит следующее за причащением благословение «Спаси, Боже, народ Твой и благослови наследие Твое», которое служило знаком к пению «Да исполнятся уста наши хваления Твоего, Господи». Затем следовала ектения, вероятно, очень похожая на нынешнюю, а священник в это время тайно читал подходящую для каждого вида литургии молитву; она входит и в современные чинопоследования, но читается после причащения клира. Аналогичная молитва, за которой следует другая, произносимая вслух, встречается и в Климентовой литургии: нечто похожее, несомненно, входило одно время в византийский обряд.
   После всего этого диакон отпускал народ возгласом «С миром изыдем», на что тот отвечал «Во имя Господа». Духовенство, как и прежде, направлялось в сосудохранилище. Пройдя амвон, епископ останавливался, чтобы преподать заключительное благословение заамвонной молитвой. Кодекс Барберини приводит эту молитву в составе Литургии св. Василия - она практически идентична той, что ныне читается на обеих литургиях. Для второго чина, Литургии св. Иоанна, дается другая молитва. Ту, что читают сегодня, использовали в обычные дни, для праздников же предназначались особые заамвонные молитвы. Таких сохранилось около сорока: лишь в XIV в. им всем стали предпочитать одну, общую для всех.
   В сосудохранилище, между тем, начиная с VIII в. читали еще одну заключительную молитву, собственную для каждого чина литургии.
   Итак, между началом VII и началом VIII вв. в константинопольскую литургию вошли важные изменения, из-за которых этот период стал поворотным пунктом в истории византийского евхаристического богослужения. Появилась Проскомидия - превращенное в обряд приготовление хлеба и вина перед началом общей службы. К началу этого обряда были добавлены антифоны. Между входом и Трисвятым была вставлена синапти. После евангельского Чтения стали произносить усердное моление (сугубую ектению). Все это затемняло структуру обряда, которая до тех пор оставалась ясной и стройной.
   Некоторые из важнейших молитв службы и, что особенно примечательно, Анафору стали читать тайно. Это ознаменовало начало процесса, в котором народ постепенно вытеснялся из участия в главном священнодействии евхаристии. Этим начался процесс, в результате которого литургия оказалась разделена на две: одну, самую сердцевину первоначальной, служили в алтаре священнослужители - неслышно, а потом и невидимо; другая проходила одновременно с ней в нефе, под водительством диакона.
   Возрастающая клерикализация службы приводила к тому, что все больше увеличивалось число предназначенных для духовенства молитв личного благочестия. Структура обряда все больше затемнялась, перегружаясь текстами второстепенного значения.
   Однако привычная склонность толковать все символически предоставила молящимся возможность придавать обряду, в главном событии которого они принимали все меньше и меньше участия, самые разнообразные значения.

Церковная история Германа Константинопольского

   Одним из самых распространенных комментариев на литургию была Церковная история. Ее первоначальный вариант написан, как принято считать, Германом I, патриархом Константинопольским с 715 по 730 гг. Латинский перевод книги послал Карлу Лысому римлянин Анастасий Библиотекарь, какое-то время живший в Константинополе в 869—870 гг. Текст, которые он переводил, уже содержал добавления, а в последующие за тем века История снова и снова изменялась и обновлялась, идя в ногу с развитием самой литургии. Иногда в ее списки включали текст литургии, а в XVI в. был напечатан один из ее вариантов с текстами сразу трех литургий - св. Василия Великого, св. Иоанна Златоуста и Литургии преждеосвященных даров. На протяжении нескольких столетий это издание считалось чуть ли ни официальным объяснением чинопоследований.
   Полное название комментария Германа само по себе показательно: Церковная история и мистическое созерцание. Последняя часть этого труда связывает его с Максимом Исповедником и Дионисием Ареопагитом, которые занимались созерцанием духовной реальности, символами которой как раз и выступают литургия и составляющие ее части. Оба они принадлежали к александрийской богословской традиции и, в согласии с нею, уделяли меньше внимания спасительным деяниям Иисуса Христа в его земной жизни. Герману такое понимание литургии тоже не чуждо; но он больше осмысляет и подчеркивает события, связанные с историей спасения - само слово «история» означает и размышление над тем, как Бог являет себя в жизни, смерти и воскресении Христа, и над тем, как молящийся может участвовать в этом спасении. Герман соединил александрийский подход, который к тому времени успел уже укорениться в византийской традиции, с глубоким интересом к историческим событиям и к полноте человеческой природы Христа в духе традиции антиохийской.
   Оба эти аспекта хорошо видны в том, как он толкует символику храма. «Храм есть земные небеса, где Бог наднебесный живет и ходит». Кроме того, он «представляет распятие, погребение и Воскресение Христа». Апсида символизирует и пещеру рождества, и гробницу. Святой престол являет как место, где лежал Христос телесный, так и престол Божий, равно как и стол Тайной вечери. Надпрестольная сень служит тому, чтобы образно «представить распятие, погребение и воскресение». Святой престол символизирует гроб Христов, но он также «называется и является небесным алтарем, где земные, плотские священники, которые всегда помогают и служат Господу, представляют духовные, служащие и иерархические силы бестелесной и небесной власти». Исполнение истории спасения тоже представлено - алтарь и в частности архиерейское место и скамьи священников указуют на второе пришествие Христа, когда он воссядет на своем судейском троне. Если же смотреть вне алтаря, то стоящий посреди нефа амвон символизирует камень, отодвинутый от двери гроба, и провозглашает воскресение из мертвых.
   Поза молящегося тоже имеет значение. Молитва читается лицом к востоку, потому что «доступное нашему осмыслению Солнце правды - Христос Бог наш - явился мiру в тех областях востока, где восходит доступное нашим ощущениям солнце». Запрет преклонять колени в воскресенье и на протяжении всего пасхального периода - это знак того, что «наше грехопадение было исправлено воскресением Христа в третий день».
   В своем толковании богослужебных одеяний Герман тоже объединяет алекандрийский подход с антиохийским. Епитрахиль священников «указует на плоть Христа, окрашенную на кресте Его нетленной кровью». Священническая фелонь без пояса показывает, что «Сам Христос шел в таком виде на распятие, неся свой крест». Кроме того, «пресвитеры, носящие епитрахили, напоминают воинства серафимов, осененных крыльями». Орари диаконов - это тоже крылья ангелов, которых диаконы символически представляют. А вышивка на рукавах и боках их одеяний представляет узы, которыми был связан Христос, и кровь, которая истекла из его ребер. Вторя Исидору Пелусиоту, Герман говорит, что епископский омофор представляет заблудшую овцу, которую Добрый Пастырь на плечах приносит домой.
   В объяснении самой литургии у Германа преобладает исторический подход, но более ранняя традиция толкования тоже не забыта. Он не пытается символически толковать всю литургию. Дойдя до Анафоры, он говорит об ее содержании и смысле и об участии земной церкви в богослужении Церкви небесной.
   О хлебе предложения Герман говорит, что «он означает прещедрую благость Бога нашего, потому что Сын Божий стал человеком и принес себя в искупительную жертву за жизнь и спасение мiра». Просфора символизирует хлеб, сошедший с небес, а ее частица, вынутая с помощью копья,— страдания и смерть Христа, представленные, кроме того, чашей, которая символизирует кровь и воду, которые вытекли из его пронзенных ребер. В то же время хлеб и чаша - воспоминание о Тайной вечере. Мы уже видели, как это толкование (в расширенном варианте, данном Анастасием) породило к началу IX в. самый ранний обряд Проскомидии, все действия которого с самого начала замышлялись как чисто символические, излагающие в этой своеобразной форме страдания и смерть Христа.
   История спасения начинает разворачиваться в литургии с антифонов: это образ пророчеств о пришествии Сына Божьего во плоти. Само пришествие знаменуется внесением Евангелия, а Тому, Кто приходит, Доброму пастырю, взвалившему на плечи заблудшую овцу - человеческую природу,— Тому, Кого символизирует епископский омофор, поклоняются сонмы ангелов, чье непрестанное пение «Слава в вышних Богу» представлено здесь стихом «Придите, поклонимся и припадем» (Пс. 94, 6). Трисвятая песнь Троице - тоже подобие ангельскому пению при рождении Христа.
   Толкуя ход литургии, Герман не всегда следует строгой логике. Так, только что совершились действия, символизирующие воплощение, и вот уже «восхождение епископа на трон и благословение народа означает, что Сын Божий, завершив свои спасительные дела, воздевает руки и благословляет Своих святых учеников, говоря: „Мир мой оставляю вам“». Когда епископ садится, он тем самым представляет прославление человеческой природы, воспринятой Богом Сыном, и принятие Богом Отцом жертвы Христовой.
   С прокимном мы возвращаемся к пророчествам о пришествии Христа, причем кадило, по-видимому, используемое при аллилуарии со стихами псалма, «показывает человеческую природу Христа, а огонь в ней - божественную. Благовонный же дым ладана являет благоухание Святого Духа». Толкование Анастасия еще изощреннее: кадило у него представляет освященное чрево Девы, а горящий уголь - Христа.
   Чтение Евангелия - это опять пришествие Бога во плоти. Епископское благословение после него указывает на второе пришествие Христа, которое, согласно положению пальцев епископа, произойдет через шесть с половиной тысяч лет.
   Великий вход Герман отчасти толкует в терминах страстей Христовых, следуя в этом Феодору Мопсуестийскому, только еще подробней. Так, в илитоне он видит погребальные пелены; в дискосе - руки Иосифа и Никодима, похоронивших его; в покровце дискоса - плат, которым было покрыто во гробе его лицо. Большое покрывало («воздух»), которым накрывали все священные сосуды на престоле, знаменует камень, которым был привален вход в гробницу. Голгофу символизирует последнее приготовление даров в сосудохранилище. Здесь Герман ссылается на предание, согласно которому Христос был распят в том самом месте, где похоронен Адам, и следует святоотеческой типологии, указывая на жертвоприношение Авраамово как на прообраз жертвы Христовой.
   Эта символика страстей сочетается с объяснением Великого входа в понятиях Херувимской песни, которую, как мы видели, следует относить не только к Великому входу, но и ко всему следующему за ним совершению таинства. Герман пишет:
   Через шествие диаконов в сопровождении рипид, которые суть подобие серафимовых крыл, Херувимская песнь знаменует вход всех святых и праведников во главе херувимских воинств и ангельских сонмов, спешащих невидимо на встречу с великим Царем, Который шествует на мистическое жертвоприношение, высоко поднятый телесными руками. Со всеми ими шествует Святой Дух в бескровной и словесной жертве. Его мы видим духовными очами в огне, кадиле, дыме и благовонии, ибо огонь указует на его божественность, благовонный дым - на то, что Он приходит незримо и наполняет нас благоуханием духовным через мистическую, живую и бескровную службу и жертву всесожжения. Кроме того, духовные силы и хоры ангелов, которые видели его промысел, осуществившийся через крест и смерть Христовы, видели воистину бывшую победу над смертью, нисхождение во ад и тридневное воскресение, вместе с нами восклицают «Аллилуия».
   Также это подражает погребению Христа, когда Иосиф снял с креста пречистое Тело, обвил его чистою плащаницею, помазал мастями и благовониями, отнес вместе с Никодимом и положил в новый, только что вытесанный из камня гроб. Алтарь есть образ святого гроба, а божественный престол - гробницы, той самой, в которую было положено нетленное и пресвятое Тело.
   Исторический символизм Германа практически кончается, когда дары уже возложены на престол и накрыты покровцом. Остальную часть литургии он трактует как образ небесного богослужения, в которое молящийся вводится здесь, на земле. Переход совершается в таком отрывке:
   И вот Христос распят, жизнь погребена во гробе, гробница закрыта, камень запечатан. В сопровождении ангельских сонмов приближается священник, уже как бы и не стоя на земле, а служа перед небесным алтарем, пред алтарем престола Божьего, и вот он созерцает великую, неизреченную и неисследимую тайну Божью.
   Теперь остается только возвестить воскресение, что делают вводящий в Анафору диалог и снятие воздуха. Затем восклицанием «Вознесем сердца» священник ведет всех в небесный Иерусалим, а сам «направляется с уверенностью к престолу милости Божьей и с чистым сердцем, в твердости веры говорит с Богом». «Созерцая небесную литургию», он «проникает в самую славу животворящей Троицы». Рипиды и диаконы - это образы херувимов и серафимов, «ибо таким образом все земное подражает небесному...»
   Остальной комментарий посвящен описанию и объяснению Анафоры и Молитвы Господней. Здесь никакого символизма не требуется, потому что само служение таинства реализует то искупление, которое христиане потенциально получили по благодати. В конце рассуждений об Анафоре, переходя к Молитве Господней, Герман пишет:
   Придя тем самым к единению веры и причастию Святого Духа через промысел Того, Кто умер за нас и сидит по правую руку Отца, мы уже не пребываем на земле, но стоим близ царского трона Бога небесного, где находится Христос, как он сам и сказал: «Отче праведный, освяти во имя Твое тех, кого дал Мне, чтобы там, где Я, и они были со Мною» (ср. Ин. 17). Итак, приняв усыновление и став сонаследниками Христу силою его благодати, а не своими заслугами, мы имеем в себе дух Сына Божьего. Созерцая его власть и милость, священник взывает к нему, говоря: «Авва, Отче небесный, сочти нас достойными смело и не подвергаясь осуждению говорить...»
    Церковная история Германа вносит в византийскую традицию толкования литургии, до тех пор во многом черпавшую вдохновение в александрийской мысли, исторический подход антиохийской школы. Отчасти это было реакцией на иконоборчество. Защитники иконопочитания основывали свои доводы на православном учении о воплощении: если Бог стал в Иисусе Христе в полной мере человеком, то Христа во плоти можно представлять в зримых образах. Теоретическим фоном иконоборчества было, кроме всего прочего, монофиситство, несоразмерно подчеркивавшее божественное в Христе в ущерб человеческому, и реакцией на это со стороны православных было, кроме всего прочего, подчеркивание исторической, телесной природы воплощенного Сына. Герман был одним из первых защитников иконы и одной из первых жертв иконоборцев - его сместил император-иконоборец Лев III. Поэтому он должен был описать литургию не только трактуя ее в традиционной манере, как образ небесной реальности, но и следуя антиохийской традиции в духе Феодора Мопсуестийского, чтобы хотя бы первую часть обряда представить как образ земной жизни Христа.
   Важно отметить, что в комментарии Германа ни какой-либо один из этих подходов, ни даже оба вместе, не преобладают полностью. Рассматривает он и сущностную значимость литургии как служения таинства, в котором совершается воспоминание принесения Христом самого себя в жертву и предвкушается реальность будущего царства, начавшегося уже теперь. Следующие комментаторы уже не будут столь строги к себе в использовании антиохийской исторической символики; и все же их подход предвосхитил именно Герман, применив принцип символической интерпретации к архитектурным элементам храма и деталям службы и тем самым введя в изъяснение литургии новое измерение. Церковная история может по праву считаться первым вполне византийским комментарием к божественной литургии.

7. Византийская литургия в XI в.

   До сих пор мы имели дело с божественной литургией константинопольской Великой церкви, а поскольку столица Византии раньше тоже называлась Византией, то и ее обряд по праву называют византийским. Теперь вернее будет говорить о литургии православной. Ведь к XI в. церкви Восточной и Западной империй уже не только отличались, но все больше и больше отделялись друг от друга в силу политических, культурных и богословских различий, которые иногда резко выступали на передний план именно в литургических различиях. Между тем византийская церковь все более твердо руководствовалась древней традицией; с другой стороны, она разрасталась территориально за пределами империи, которая, наоборот, уменьшалась. Богослужение становилось все единообразней - обряд Великой церкви распространялся в новых церквах в среде славянских народов, а в границах империи вытеснял все прочие местные обряды.
   Местные особенности, впрочем, еще сохранялись. Но вот, например, в XI в. епископ Андиды Памфильской Николай изо всех сил настаивает, что литургическая практика его церкви вполне соответствует столичной. Даже традиционные обряды древних патриархатов - Александрии, Антиохии и Иерусалима - начинали испытывать влияние Константинополя, престиж которого после мусульманского завоевания VII в. и последующего упадка этих церквей постоянно повышался. К концу XII в. дело дошло до того, что знаменитый византийский канонист, титулярный патриарх Антиохийский Феодор Валсамон высказал авторитетное суждение: считающие себя православными могут следовать только константинопольскому обряду. Византийская литургия стала фактически и номинально литургией православной.
   Во всяком случае, так ее воспринимали славянские церкви. Именно такое впечатление оказала литургия Великой церкви на послов Владимира, князя Киевского, что и убедило его принять христианство в его византийском варианте. Русская летопись «Повесть временных лет» рассказывает, как Владимир послал своих людей в разные страны узнать о бытующих там вероисповеданиях. Мусульмане в Болгарии не оказались для них привлекательными, латинское богослужение германских и романских народов тоже не впечатлило их. А вот побывав на литургии в Великой церкви, они потом рассказывали: «И не знали - на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом,— знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми и служба их лучше, чем во всех других странах. Не можем мы забыть красоты той»5. Слова Германа «Храм есть земные небеса, где Бог Наднебесный живет и ходит» были для них истиной. В 998 г. Владимир крестился.
   Ко времени обращения славян литургия Великой церкви уже была близка к своей окончательной форме. Впрочем, кое-какие изменения ей еще предстояло претерпеть. Их принес XI в., ознаменовавший предпоследнюю стадию становления обряда. Тогда же дорабатывалась и организация пространства - принципы храмового убранства все теснее соответствовали продолжающейся и развивающейся традиции символического толкования литургии.

Храм и его убранство

   К XI в. везде, куда только ни распространялось из Константинополя христианство, самым характерным архитектурным планом церквей был вписанный в квадрат крест. Центральный купол нефа порой окаймляли по бокам меньшие купола, а к алтарной апсиде с севера и юга тоже примыкали две меньшие. Сдержанная иконографическая манера IX в. уступила место более изощренной. Сохранилось три храма XI в., и то, что осталось от их мозаик, позволяет составить достаточно четкое представление об иконографической схеме того периода. Это храм монастыря Осиос Лукас и церковь Дафни (оба в Греции), а также храм Нового монастыря на о. Хиос. Иконографические системы всех трех в основном похожи друг на друга.
   Типичная церковь XI в. была разделена на три иконографических пояса. Верхний, включавший купола, верхние своды и полукупол апсиды, представлял небо. Там находились образы Христа, Пресвятой Девы и ангелов. На главном куполе могло быть одно из трех изображений: Христа Вседержителя, Вознесения или Пятидесятницы. С центрального медальона, где располагался образ, сияли расходящиеся от центра лучами фигуры ангелов, апостолов или пророков, глядящих друг на друга через обрамленное куполом пространство. Доминирующим образом центрального купола стал все же Христос Вседержитель, вытеснив более раннее повествовательное изображение сцены вознесения. Сцена Пятидесятницы могла располагаться на другом куполе, а если в храме был только один, то на своде апсиды. Христос Вседержитель встречается также и в нартексе, над главным входом в храм, вместе с образом Пресвятой Девы и Христа-Эммануила.
   Полукупол апсиды занимал образ Богоматери, либо стоящей в рост, либо восседающей на престоле - одиночная фигура на золотом фоне. Поклоняющиеся ей ангелы были представлены на верхах алтарных стен или на сводах над ними. Иногда в апсиде находился и образ Христа, как до иконоборчества. Такие его образы сохранились в храмах более позднего периода, не имевших купола,— а наивысшим в символическом смысле местом в храме был апсидный свод. Со стен и сводов боковых апсид, ставших в послеиконоборческий период архитектурной нормой, обычно смотрели Иоанн Креститель или Иоаким и Анна - образы, относящиеся к предуготовлению пришествия Христа.
   Во второй пояс входили верхние части сводов и паруса непосредственно под куполами. Здесь был представлен круг великих праздников, с течением времени все увеличивавшихся в числе. Полный круг, сложившийся к XI в., включал двенадцать праздников: Благовещение, Рождество, Сретение Господне, Крещение, Преображение, Воскрешение Лазаря, Вход в Иерусалим, Распятие, Воскресение или Сошествие во ад, Вознесение, Пятидесятницу и Успение Богородицы. Их в те времена понимали не столько как исторические сцены из земной жизни Иисуса, сколько как именно образы церковных праздников. В X и XI вв. они были представлены далеко не в каждой церкви.
   Этот круг образов представлял и даже создавал присутствие в храме разных сторон тайны Христовой - его воплощения, страданий и воскресения. Присутствие же их, в свою очередь, как и утверждал Герман, делало храм образом распятия, погребения и воскресения. Сама церковь становилась действенным воспоминанием чудных дел Божьих, о которых говорится в Анафоре и которые символически представлены в различных частях литургии. Сила воздействия этих сцен усугублялась тем, что они располагались, когда возможно, на закругленных парусах центрального купола. Получалось так, что Мария и Гавриил смотрят друг на друга через реальное пространство, новорожденного Христа обступают с обеих сторон ангелы и прочие действующие лица сцены рождества, Иоанн Креститель и ангелы стоят по обеим его сторонам в Иордане. Конечно, не все праздничные иконы удавалось разместить таким идеальным образом, часть их располагалась на плоских поверхностях. Когда паруса центрального купола были слишком малы, на них вместо этих сцен часто изображали четырех евангелистов.
   Третий, самый нижний пояс, предназначался для изображений отдельных святых, расположенных в иерархическом порядке. В алтаре или близ него располагались фигуры ветхозаветных патриархов, исповедников и учителей церкви. В центральной части нефа были сосредоточены группами мученики, а на западной его стороне - святые монахи (преподобные). Святые жены и причисленные к лику святых императоры часто размещались в нартексе. Святых обычно изображали в полный рост, как бы подчеркивая этим, что и они, и молящиеся принадлежат к одному сообществу. Впрочем, это могли быть и поясные изображения, расположенные в мелких углах храма, вроде тимпанов или неглубоких ниш. Такие изображения обычно находились на арках, пазухах сводов и узких пространствах стен. Выбор представленных в храме святых в известной мере определялся местными пристрастиями.
   Это новшества в иконографической системе XI в. еще больше, чем предшествовавшая ей система IX в., сближали храм с его главным «обитателем» - литургией. Он по-прежнему был небом на земле и сообществом святых, но теперь стал еще и представлением спасительных дел Божьих в Иисусе Христе, благодаря которым земля воссоединилась с небом, материальный мiр преобразился, человечество вернулось в рай. Его соотнесенность с литургией, которая - и как целое, и в своих отдельных частях - создавала присутствие в храме тайны Христа, не могла ускользнуть от внимания молящихся.

«Сокрытие тайн»

   Мы уже говорили о том, что по крайней мере до XI в. в Константинополе собравшиеся в нефе люди могли видеть, что происходит в алтаре. Вопреки распространенному мнению, алтарь в столице не был заслонен от людских взглядов, а престол не был спрятан за завесами, висевшими между колоннами надпрестольной сени. На фресках и миниатюрах вплоть до XI в. византийские алтари и престолы показаны открытыми взору. Некоторые церкви имели, самое большее, низкую алтарную преграду без возвышающихся над нею колонн, на которых можно было бы подвесить занавеси. В тех храмах, где такие колонны были, на них опирались архитравы, и всевозможные изображения, связанные с алтарем, помещались именно на верхах архитравов, а не между колоннами. Все византийские комментаторы литургии явно исходят из того, что действия, которые они описывают и объясняют, люди могут видеть.
   Надо признать, что в других церковных областях алтарь во время Анафоры уже давно закрывали от взора людей. Что же касается Константинополя, то первое недвусмысленное упоминание об этом обычае содержит Протеория, комментарий на литургию середины XI в. Там говорится, что после Великого входа врата алтарной преграды закрываются и завеса задергивается. Автор называет этот обычай монашеским, и вполне возможно, что как раз в это время он стал распространяться именно в монастырских храмах.
   Этот обычай основывался на том, что мiрянам не следует видеть, как совершается таинство. Никита Стифат, инок Студийского монастыря в Константинополе, ближе к концу века писал:
   Знайте, что место мiрян в собрании верных во время Анафоры - подальше от божественного алтаря. Внутреннее его пространство предназначено для священников, диаконов и иподиаконов; пространство вокруг него - для монахов и других чинов нашей иерархии; а уж позади них, на возвышении,— место мiрян... Как же с такого расстояния может мiрянин созерцать тайны Божьи, которые священники с трепетом совершают?
   «Непосвященному взору» мiрян нельзя видеть священные тайны, «ибо созерцание и лицезрение этих тайн вверено Богом и апостолами лишь священникам, приносящим жертву» (Послание 8 Никиты Стифата).
   Одних только огромных пространств Великой церкви и других больших храмов было достаточно, чтобы люди не могли видеть, что происходит в алтаре. В меньших же церквах им мешала завеса, гарантирующая, что народ не сможет преступить границы литургического благочестия, которое теперь еще в большей степени, чем раньше, лишало мiрян возможности принимать сколько-нибудь деятельное участие в совершении литургии. Уже не меньше двух веков самую важную часть службы народ не слышал; скоро действия священников станут для него еще и невидимыми.

Изменения в чинопоследовании

   После IX в. в чинопоследовании произошло мало достойных упоминания перемен. В XI в. нововведения все же появились; они еще не достигли столицы, но им предстояло оказать известное влияние на литургию Великой церкви. Главным образом они касались Проскомидии и так называемого энарксиса, предварительной службы антифонов.

Проскомидия (Prothesis)

   Церемония предварительной подготовки хлеба и вина с IX в. изменилась мало. Описал Проскомидию неизвестный патриарх Константинопольский XI в. для епископа Галлиполийского Павла. Это описание мало отличается от переведенного в IX в. Анастасием Библиотекарем варианта комментария Германа. Единственное заметное отличие - это то, что в XI в. хлебом предложения служит только часть просфоры; диакон или священник вырезает ее копием и кладет на дискос. В Великой церкви это по-прежнему совершает диакон, а в других местах это традиционно диаконское дело берут на себя священники.
   В упомянутом описании ничего не говорится о каждении, тогда как интерполированный вариант Церковной истории и другие источники о нем упоминают. В арабском варианте литургии св. Иоанна Златоуста (вероятно, X в.) сказано, что священник накрывает покровцом дискос со словами «Господь царствует, Он облечен величием», затем - чашу, говоря «Облечен Господь могуществом и препоясан», и, наконец, все вместе воздухом со словами «Потому тверда земля, не поколеблется; могущество Его покрывает небеса завесою, земля полна восхваления Его». Дальше он завершает псалом и три раза окаждает святые дары.
   Проскомидия (prothesis) зарождалась как предварительный обряд, в котором народ не участвует, такой она и осталась. Впрочем, одно изменение, пришедшее из XI в. и сохранившееся поныне, связало ее с церковным благочестием мiрян. К концу века стали использовать несколько просфор, причем это не имело никакого отношения к числу причастников и, следовательно, к количеству требуемого хлеба. Николай Грамматик, патриарх Константинопольский в 1084—1111 гг., постановил использовать четыре: одна представляла Христа, другая - Богоматерь, третья - архангелов и все ангельские чины, а четвертая - Иоанна Предтечу, всех апостолов, пророков, исповедников и святых. Дополнительные просфоры могли приноситься за живых и умерших. Из них всех вырезали частицы и клали на дискос.
   Мiряне приносили в храм просфоры для поминовения тех, о ком они хотели помолиться. Некоторые исследователи считают это новшеством XI в.; более вероятно, однако, что это было продолжением раннехристианского обычая, когда хлеб и вино для евхаристии приносил в храм народ. В любом случае обычай этот стал для мiрян неотъемлемой частью литургического благочестия и одним из немногих способов принять хоть сколько-нибудь активное участие в служении евхаристии. Важность этих поминовений хорошо иллюстрирует типикон, который написала императрица Ирина для основанного ею монастыря:
   О том, сколько хлебов следует приносить на каждой литургии и за кого:
   Каждый день на святой литургии должно приносить семь хлебов: один - Господень; один за благодатную владычицу нашу Богородицу; один за святого, чья память совершается в этот день; один за прощение и оставление грехов моего могущественнейшего императора (ее мужа Алексия Комнина); один за умерших монахов; один за наших усопших родителей и родственников; один за живущих детей наших, супругов и родственников.
   Поминовения совершали, вынимая частицы из каждой просфоры, а имена были внесены в церковные диптихи живых и умерших.

Начальные обряды (Enarxis)

   Литургия в Константинополе по-прежнему начиналась с антифонов, а Великую ектению пели между внесением Евангелия, то есть Малым входом, и Трисвятым. В других же местах ее произносили прежде антифонов, то есть тогда, когда ее произносят и сейчас. Иногда ее произносили только в этом месте, иногда - и перед Трисвятым, возможно - в сокращенном виде. Только с XIII в. она прочно заняла то место, где стоит поныне, закрепив позицию старой молитвы верных в начале Литургии оглашенных - так стали называть первую часть обряда.
   До XI в. антифоны пели в их нынешнем виде. Вне пределов Константинополя, однако, вместо них иногда стали петь изобразительные («типики»). Со временем они вошли и в чин Великой церкви, а в некоторых храмах полностью заменили собою антифоны. В типики входили Псалмы 102 и 145, тропарь «Единородный Сын» и Заповеди Блаженства. Если изобразительные пелись вне божественной литургии, к ним присоединяли Символ веры, молитву об отпущении грехов, Молитву Господню, соответствующий дню кондак, сорокакратное «Кирие елеисон», Псалом 33 и отпуст. Все это составляло отдельную службу, которая в часослове стояла после Шестого или Девятого часа.
   Чин изобразительных, или изобразительных псалмов, в его полной форме был палестинским монастырским эквивалентом Литургии преждеосвященных даров. Впервые мы встречаем его в IX в.: это способ причащать в те дни, когда божественную литургию не служили, дарами, освященными прежде, на литургии, и сохраненными. Когда константинопольские монастыри ввели у себя повседневные службы палестинских, как предписывал устав св. Саввы, они переняли и изобразительные. В знаменитом столичном Студийском монастыре их пели после литургии в те дни, когда дела не позволяли отслужить малые часы. В качестве службы с причащением они больше не применялись; теперь по их окончании раздавали антидор. Когда малые часы все же читали, типики шли после Девятого часа.
   В XII в. монахи Эвергетского монастыря в столице уже регулярно использовали два псалма и Заповеди Блаженства из изобразительных вместо старых антифонов. Во время раздачи антидора после заамвонной молитвы пели Псалом 33, бывший причастный псалом изобразительных. Входной стих прежнего третьего антифона «Придите, поклонимся» (Пс. 94) пели по-прежнему. Когда в IX в. впервые появился обряд изобразительных, на Заповедях Блаженства пели рефрен «Помяни нас, Господи, когда придешь в Царствие Твое» (Лк. 23, 42). В Эвергетском монастыре вместо него пели тропари. Изобразительные же использовали почти во все те дни, когда служили полную литургию.
   В XIV в. трактат Диатаксис Филофея, афонского монаха, ставшего впоследствии патриархом Константинопольским, предписывал петь изобразительные уже при всяком служении литургии. Надо полагать, что этот обычай к тому времени уже прочно вошел в литургическую практику Святой горы. Псалом 33, «Благословлю Господа во всякое время», стал составной частью литургии; его пели после стиха «Да будет имя Господне благословенно отныне и вовек» (Пс. 112, 2), который входил в службу изобразительных в часослове, но не в службу IX в. с причащением. Таким образом, функция заамвонной молитвы как заключительной молитвы литургии перестала быть понятной.
   Как Проскомидию, так и начальные обряды служил священник даже в тех случаях, когда литургию служил епископ, и это еще более подчеркивало их второстепенный характер.

Завершение чина

   В XI в. заамвонная молитва все еще была заключительной молитвой литургии. Очень интересно пишет о ней Николай Андидский. Он показывает, что мiрянам не так уж нравилось беззвучное чтение главных молитв:
   Заамвонная молитва запечатлевает все молитвы, она достойна называться первейшим и почетнейшим из эпилогов. Святая литургия служится главным образом для тех, кто приносит эту службу, и для тех, за кого ее приносят; эта же молитва наверстывает упущенное и для всех остальных, ибо некоторые из стоящих вне алтаря часто сомневаются и недоумевают, говоря: «Зачем это, каков смысл молитв, читаемых епископом?» И они хотят знать, что это за молитвы. Потому святые отцы составили эту молитву так, что в ней обобщается все, о чем просили в остальных, так что те, кто хочет, могут распознать ткань по оборке платья.
   После заамвонной молитвы раздают антидор - остатки просфор, из которых вырезаны поминальные частицы и часть, представляющая Христа. Этот хлеб благословен, но не пресуществлен. Как следует из названия, его раздавали вместо причастия, которое к тому времени мало кто из мiрян принимал часто. Происхождение антидора неизвестно, но он позволял куда-то деть оставшиеся просфоры и покормить тех, кто постился перед причастием. Как замена причастию он постепенно привлек к себе то благочестивое почитание, которое по праву принадлежит самому таинству. В некоторых церквах его принимали только натощак, а, например, в Румынской и вовсе стали называть «анафора».

Протеория Николая Андидского

   Если в самой литургии с IX в. изменилось немногое, то ее интерпретация все же претерпела изменения, что нашло отражение в книге середины XI в. под названием «Протеория». Ее написал между 1054 и 1067 гг. Николай, епископ Андиды Памфильской, а его преемник Феодор, видимо, переписал, упорядочив материал, но не внеся значительных изменений.
   Сама же Протеория внесла значительные изменения в то, какой предстает литургия мысленному взору молящихся. Книга, судя по всему, написана епископом для своего клира, от которого, несомненно, ожидалось, что он передаст это понимание мiрянам. Этим она отличается от Церковной истории Германа, написанной для мiрян, и от Тайноводства Максима Исповедника, предназначенного монахам. Оба комментария по-прежнему читали и переписывали, так что в один и тот же исторический период существовало несколько разных подходов к участию в литургии. Николая, судя по всему, подход Германа не устраивал. Он отсылает своих читателей к Истории для толкования храма и священнических облачений, но сводить символику литургии к страданиям, смерти и воскресению Христа, как делает Герман, Николаю недостаточно. Для него литургия представляет и рождество, и ранние годы Христа, о чем он ясно говорит в начале Протеории:
   Многие из тех, кто исполняет священническое служение, знают и исповедают, что происходящее в святой литургии есть представление страданий Спасителя, смерти и воскресения Христа Бога нашего. Но я не знаю, почему это так, если я не ведаю, что все это также представляет все его пришествие и домостроительство по отношению к нам с самого начала - его зачатие, рождение и тридцать лет его жизни; также деяния его Предтечи и явление Христа во время крещения; затем призвание апостолов и три года, в которые он творил чудеса, вызывавшие зависть и приведшие к кресту. Ведь если есть голова, а нет рук и ног и прочих членов, то это не назовешь телом. О том, что именно совершенное тело было принесено в жертву, услышьте от самого Христа: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое». Нельзя передать чью-то историю, если с самого начала не рассказать о том, что сопровождало его рождение, что произошло в дни его жизни и что относится к ее концу.
   Обосновывая свое стремление показать, как литургия представляет всю жизнь Христа, Николай ссылается на иконы, которые тоже изображают разные ее этапы, с начала до конца:
   Есть и третье подтверждение тому, что сказано выше, и оно было подано святым Божьим церквам, наряду со священной литургией, свыше, добрым и благочестивым способом. Что же это? Это создание святых образов с помощью красок. В них взору благочестивых открываются все тайны воплощения Христова, от посещения Девы Марии архангелом Гавриилом до вознесения Господа на небеса и второго пришествия.
   Сравнение удачное, ибо дальше Николай изображает литургию как ряд образов, представляющих в должном порядке жизнь Христа. Но он с самого начала оговаривается, что символический смысл литургии не всегда легко понять. Ведь если «каждому верующему следует знать, что весь обряд святой литургии представляет все домостроительство спасительного промысла о нас истинного Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа… через совершающиеся в ней таинства», верно и то, что «все совершаемое на литургии, следует понимать как относящееся к двум или трем событиям, которые тогда совершались».
   Толкуя Проскомидию, Николай видит в просфоре, из которой вырезается часть для освящения, символ Марии, от которой Бог обрел плоть. Диакон, вырезающий частицу,— образ Гавриила. Место, где стоит жертвенник,— Вифлеем, а также Назарет и Капернаум; в общем же оно символизирует тридцать лет жизни Христа до крещения. Пока дары еще лежат на жертвеннике, священник, совершающий начальные обряды, представляет Иоанна Предтечу и его служение, приготовляющее пути Христу. Антифоны Николай называет пророческими чтениями. Тропарь «Единородный Сын» «в высшей степени подходит к символам Рождества Христа - ведь это он, тот, кто рождается, есть единственный рожденный Сын Предвечного Отца, который ради нашего спасения изволил воплотиться от Святой Богородицы, божественность которого осталась неизменной и несмешанной». Единство его сущности с Отцом и Святым Духом показано пением Трисвятого, которое, как считает Николай, следуя византийской традиции, обращено к Троице.
   Вход епископа в алтарь во время третьего антифона «показывает явление Христа, Бога нашего, народу на реке Иордан». Николай упоминает о полосках черного мрамора, которыми был выложен через правильные интервалы пол Великой церкви и которые, по всей видимости, называли «реками». Священник, уступающий в этот момент первенство в служении литургии епископу, иллюстрирует слова Иоанна Крестителя о Христе: «Ему дулжно расти, а мне умаляться». Восхождение епископа на трон означает «переход от Закона и Ветхого Завета к Божественной благодати; прокимен же так и называется потому, что идет впереди всех ее символов». Чтение Деяний и Посланий апостолов указует на то, что Христос их призвал.
   Николай предвидит возможные возражения - ведь Деяния и Послания написаны после страстей, тогда как в его интерпретации их чтение представляет события, произошедшие раньше. Ответ на подобную критику показывает, как он понимает литургическую символику:
   Но тем, кто говорит так, следует знать, что ни загадка, ни символ, ни притча не способны сохранить полное сходство с тем, что символизируют; не могут они и сохранить подобие, а тем более - тождество с лицами, временами и следствиями. Они лишь представляют их, как образы представляют свой прообраз.
   Иными словами, символу не обязательно состоять в тесном соотношении с тем, что он символизирует. Понятно, почему многое в интерпретации Николая выглядит искусственным и натянутым - он подгоняет литургию под заранее продуманную схему, а не выводит ее смысл из самого обряда.
   Чтение Евангелия представляет слово Христа. Ему предшествует аллилуарий, во время которого храм окаждают ладаном. Комментируя пение, Николай использует традиционный мотив единства богослужения церкви с богослужением ангелов; и тут же спешит применить свой метод интерпретации к каждению, которое «символизирует благодать Святого Духа, дарованную ученикам, когда они были посланы исцелять всякий недуг и всякую немощь в Израиле». Молитвы и прошения, идущие вслед за чтением Евангелия, представляют три года учительского служения Христа.
   Великий вход символизирует путь Господа из Вифании в Иерусалим в Вербное воскресенье. В лабиринтах Николаевой интерпретации не затерялось истинное значение Херувимской песни: «Херувимская песнь призывает каждого к великому вниманию разума отныне и до конца литургии, к тому, чтобы он отложил всякие земные и житейские заботы, ибо он собирается в причастии принять Великого Царя». Но тут же Николай присовокупляет рассуждение, которое хорошо показывает, как далеко может завести и действительно заводит метод символической интерпретации:
   Возложение святых даров на святой престол являет собою то, как приготовляется горница, а позже - восставление креста. В конце оно представляет погребение, воскресение и вознесение. Чтобы не определять точное время и место каждого из событий, святые отцы, опасаясь, что в таком случае понадобились бы еще новые перемещения и новые престолы, и вся тайна спасительного домостроительства из-за этого была бы принижена.., возвели над святым престолом сень. Святой участок пола выделили они, заключив и окружив колоннами сени, как образ всей земли. Так сбылось пророческое слово: «устрояющий спасение посреди земли» (Пс. 73, 12). Ведь если все исповедают, что Иерусалим, где Господь претерпел все свои страдания, предательство, суд и все предшествовавшее кресту и следовавшее за ним, стоит в центре земли и если мы полагаем, что святой престол занимает место между землею и небом и стоит посреди окружающих его колонн и рипид, то естественно говорить, что он стоит под небом. Итак, будь то в Индии или на Британских островах, он указует, что спасение устроено посреди земли всем тем, что на нем совершается. Ну а тем, кто говорит, что не во всяком храме есть сень с основанием и колоннами, довольно полукупола над апсидой алтаря, который уж точно есть в любой церкви. Округлость его представляет небесную полусферу, посреди которой и напротив которой стоит святой престол.
   Когда Николай говорит о диалоге перед Анафорой, его замечания весьма характерны. Так, вступительное восклицание диакона он приводит в таком виде: «Станем прямо, станем со страхом, внемлем святому возношению», тогда как заключительная фраза в тексте литургии звучит «…внемлем, [чтобы] святое возношение в мире приносить». В оригинальном греческом тексте, в любом случае, стоит слово «Анафора». Но Николай понимает термин не в техническом христианском смысле, как жертвенное приношение, а совсем не в богословском:
   Что есть Анафора? Она означает, что мы ищем прообразы вершащихся таинств. Само слово «анафора» на это указывает, оно похоже на свой собственный смысл; и потому, плача и трепеща, мы стоим сосредоточенно и неколебимо, как если бы мы только что видели страдающего за нас Богочеловека, чтобы в мире, не отвлекаясь на земные мысли, приносить и выражать все это и удостоиться, чтобы он дал нам увидеть его святое воскресение и наполниться исходящей от него радостью - особенно тем из нас, кто принимает Тело, как того требует святость места, ибо они страдают с ним и, будучи с ним погребены, с ним воскресают.
   Николай осознает таинственную действенность причастия и настоятельно советует всем, кто может, причащаться каждый день. Но при этом он исходит из того, что активно совершают евхаристию священники, причем не служа устами народа, а исполняя свою собственную, присущую им функцию. Народ лишь внемлет; он участвует лишь тем, что наблюдает, как разворачивается драма жизни Христа, разыгранная в символах литургии.
   Представлена эта драма даже в деталях. Когда закрываются алтарные врата и задергивается завеса, а дары на престоле накрываются воздухом, наступает ночь, в которую Христос был предан и судим; когда воздух снимают, завесу отдергивают и врата вновь открывают - наступает утро, в которое его увели и передали Пилату. Даже слова в рассказе о том, как он установил Евхаристию, очень важны: о хлебе Господь сказал «Приимите, ядите», а о чаше - «Пейте из нее все». Почему же? Потому, что Иуда не съел хлеб, а припрятал и показал иудеям, а вина спрятать не мог. Поэтому же к «Вечери твоей тайной» добавлена фраза «Ибо я не выдам тайну твоим врагам». Рипиды, которыми диаконы овевают дары во время Анафоры, символически представляют небесные воинства, которые сопровождали Господа, особенно во время его предсмертных мук.
   К отдельным деталям литургии привязаны главные события смерти и воскресения Христа. Возношение хлеба с возгласом «Святое - святым» означает восшествие Христа на крест, его смерть и воскресение. Перенос даров с престола на жертвенник после причащения символизирует вознесение, а их последнее окаждение - дар Духа Святого.
   Николай писал в рамках традиции, к формированию которой приложил руку каждый из рассмотренных нами до сих пор авторов. У Дионисия он позаимствовал концепцию церковного служения и его функции - посвятить верующих в понимание таинства. От Максима он унаследовал взгляд на храм как на священное пространство. Он ссылается на Церковную историю, которую стремится не просто копировать, но дополнить. Он ее и дополнил, и более чем дополнил, поскольку, в отличие от Германа, почти целиком сосредоточился на толковании литургии в терминах земной жизни Христа. Ссылается он вскользь и на ветхозаветный образ евхаристии в святоотеческой традиции и на евхаристию как отражение небесного богослужения. Но его главная забота - представить своему клиру и через него народу евхаристию как последовательность образов, наглядно изображающих жизнь Христа. Органической связи между символом и представляемой им реальностью для Николая нет или почти нет. В предельно изощренной и искусственной манере он подгоняет литургический обряд под заранее заготовленную схему.
   Трактат Николая, переписанный Феодором, оказался довольно влиятельным. Между 1063 и 1067 гг. Михаил Пселл переложил его на стихи, может быть - в наставление своему царственному ученику, будущему императору Михаилу VII. Его отдельные части вошли в описание церкви и литургии, приписываемое иногда патриарху Иерусалимскому Софронию, который черпал сведения также и из Истории. Вплоть до XV в Протеория переписывалась и издавалась в обоих вариантах - Николаевом и Феодоровом.

8. Завершающая стадия становления литургии

   К XIV в. православная литургия достигла полноты своего развития, и начался процесс консолидации. В разных уголках православного мира обряд еще несколько варьировался, но во всех церквах Византийского государства служение литургии приближалось к полному единообразию. Этому немало способствовал Диатаксис Филофея.
   Афонский монах Филофей стал патриархом Константинопольским в 1354 г. В столице тогда соперничали два типикона (сборника богослужебных правил). Традиционным был типикон Великой церкви, созданный в IX в. в монастыре св. Иоанна Студита. Однако к началу XII в. постепенно начал обретать популярность типикон монастыря св. Саввы близ Иерусалима, благодаря не в последнюю очередь содержавшимся в нем более подробным наставлениям по ведению службы.
   Еще будучи монахом на Святой горе, Филофей составил два Диатаксиса: один устанавливал правила для священников и диаконов на утрене и вечерне и божественной литургии, а другой содержал подробные инструкции по служению литургии, как по части текста, так и по части церемониала. Церемониал обрел широкое распространение, внеся единообразие в литургию, особенно - Проскомидию, которая как раз больше всего и варьировалась. Став патриархом, Филофей ввел его в обиход Великой церкви, и он очень скоро распространился на прочие церкви - и греческие, и славянские. Содержавшиеся в нем правила вошли в первые печатные богослужебные книги XVI в.

Обстановка литургии

   К началу XIV в. планировка храмов в форме вписанного в квадрат креста все еще встречалась, но теперь наряду с нею применялись и другие архитектурные решения. Снова вернулся стиль греческого креста, строились и храмы-базилики. В каждой из частей православного мира развивались свои специфические вариации на основные архитектурные темы. Сохранилось немало храмов XII-XV вв., дающих нам хорошую возможность изучить обстановку, в которой служили и до сих пор служат божественную литургию. Многие из них поныне сохранили хотя бы часть первоначального убранства. Неф с куполом и три апсиды на восточной стороне оставались общепринятым стандартом.
   В поздневизантийских храмах алтарь никогда не выступал в неф. Алтарная преграда проходила под аркой, отделявшей неф от алтарной апсиды, и обычно простиралась дальше к северу и югу, отгораживая жертвенник и диаконник, которые обычно сообщались с алтарем через арки внутри ограды и с нефом через врата. Жертвенник был теперь существенной частью храмового здания, и к тем церквам, где прежде имелось отдельно стоящее сосудохранилище, теперь нередко пристраивали две боковые комнаты. К XIV в. даже сама Великая церковь приобрела внутреннее помещение для Проскомидии. Наличие по крайней мере трех отдельных помещений означало, что уже два входа - с Евангелием и с дарами - были шествиями из одного места в другое. Со временем появление иконостаса с тремя вратами сделало возможным в церквах с одной апсидой располагать жертвенник прямо в алтаре, сбоку от престола. Тогда шествия стали заканчиваться там же, где начинались, и превратились в чисто церемониальные действа, лишенные какого бы то ни было практического значения.

Становление иконостаса

   Алтарь оказался полностью отделенным от народа непрозрачной преградой лишь в XIV в. Низкую алтарную ограду с несущими архитравы колоннами, которая до самого XIII в. служила средством отделения апсиды от нефа, и теперь можно увидеть позади этой окончательно сформировавшейся преграды.
   С давних времен алтарную преграду украшали иконы. Образы Христа, Марии, ангелов и святых были вырезаны на архитраве или помещены на его верху. К IX в. распространился обычай выставлять некоторые иконы для почитания на специальных подставках впереди или позади алтарной ограды, а иногда - укреплять их на ее вратах или колоннах, или на сени, или на архитраве (такое устроение можно видеть в датируемом концом XI в. или XII в. соборе византийского стиля в Торчелло близ Венеции). Чаще всего в одной из этих позиций устанавливали образ Христа Вседержителя либо Девы Марии - Предстательницы за род человеческий. Популярен был и деисус - Христос Вседержитель в центре, Мария и Иоанн Креститель в молитвенных позах по сторонам. Вместе с этими образами или вместо них на архитраве могли быть изображения апостолов, святых или ангелов или сцены великих праздников. Симеон Солунский в своем толковании XV в. храма и литургии, по-видимому, молчаливо подразумевает, что наверху архитрава есть деисус с ангелами, апостолами и святыми.
   В начале XV в. большинство храмов еще сохраняло типично византийскую алтарную преграду, но она уже преобразовывалась в то, что теперь считается типично православным иконостасом. Иконам Христа и Богоматери оставалось преодолеть лишь небольшое пространство, чтобы занять свое нынешнее положение на преграде к югу и к северу от царских врат. Сцена Благовещения, которая раньше часто располагалась в пазухах свода над алтарной преградой, переместилась вниз и заняла верхнюю панель самих царских врат или все врата целиком. Деисус остался над архитравом, как и сцены великих праздников (теперь это был уже полный их круг), которые располагались над деисусом, а к нему добавились фигуры святых, повернутые в молении к центральной фигуре Христа. По мере разрастания иконостаса, или темплона, как его часто называли, над сценами праздников появлялись все новые ряды с образами пророков и патриархов. В зените своего становления иконостас целиком заполнял проем апсидной арки, полностью отрезая собою алтарь от нефа. Общепринято считать, что эта форма выкристаллизовалась на Руси и оттуда распространилась на гору Афон и дальше, на греческие и славянские церкви.
   Таким образом, завершился процесс, в ходе которого народ постепенно лишался возможности слышать главные молитвы и видеть главные действия литургии. Они стали прерогативой духовенства; теперь одни только священнослужители могли слышать, видеть и осязать тайны, наделенные слишком большой святостью, чтобы к ним смели приближаться мiряне,— разве что изредка, в причастии. Свое евхаристическое благочестие простые прихожане сосредоточивали на иконах, почитая их и молясь перед ними, а также на тех частях литургии, которые они могли видеть или слышать. Их учили и эти последние рассматривать как последовательность икон, с помощью которых следует созерцать жизнь и спасительные дела Христа.

Убранство храма

   К началу XIV в. византийская система церковного убранства получила значительное развитие. Несколько сдержанная по масштабам схема, сложившаяся сразу после победы иконопочитания, с неизбежностью должна была уступить место более раскованной.
   Росту масштабов иконописного убранства во многом способствовали изменения как в архитектуре храмов, так и в технике и материале декора. Византийская иконопись среднего периода выполнялась в технике мозаики и занимала лишь определенные участки интерьера, а низы стен обычно облицовывали мрамором. К XIV в. мозаика почти полностью уступила место менее дорогостоящей фресковой росписи. Вместо мрамора и отдельных мозаичных панно почти все внутренние поверхности храмов теперь покрывали штукатуркой и записывали фресками. Ограниченный круг тем, используемых в X и XI вв., расширился - ведь теперь для заполнения всех внутренних поверхностей храма требовался более объемный материал. Возрождение стиля базилики привело к тому, что в храмах появились большие поверхности стен, которые надо было записывать. Воспроизвести иерархическую, сакраментальную схему византийской мозаики среднего периода в таких храмах не удавалось. Снова, как и в доиконоборческие времена, стали появляться повествовательные сцены.
   Храмовый декор не только расширялся в масштабе, не только включал в себя новый материал, но и испытывал немалое влияние со стороны литургии и ее интерпретации, а также со стороны календаря, упорядочивавшего церковный год. Основные темы предыдущих периодов сохранялись, но теперь их дополняло многообразие повествовательных тем; их использовали по всей внутренней поверхности храма, не слишком считаясь с разделением его на пояса, у каждого из которых была особая функция.
   Апсида почти неизменно несла на своем своде образ Богоматери. Его связь с литургией, которую служили под ним, в алтаре, вполне осознавалась. Через Марию Слово стало плотью и явилось в мир, а через литургию церкви даются воплощение и явления Христа. Ниже располагалось изображение причащения апостолов, самый ранний образец которого, киевский, датируется XI в. В Айя-Софии Христос в этой сцене изображен дважды, каждый раз по другую сторону престола под сенью; по одну сторону апостолы принимают от него хлеб, по другую - чашу. Это одно из нововведений в иконографии, знаменующее отход от строгих правил иконопочитательского богословия - ведь изображается здесь не историческое событие; Христос преподает причастие апостолам, как епископ народу. Тем не менее эта сцена прекрасно отражает изложенное в комментариях учение о том, что литургия, которую служат на земле,— образ Тайной вечери и небесного богослужения, а епископ - символ Христа. Словом, причастие апостолов объединяет в одном образе историческую, литургическую и духовную реальность.
   Еще ниже представлены фигуры литургистов в облике епископов в литургических одеяниях. Главные места, естественно, отведены св. Василию Великому и св. Иоанну Златоусту, а зачастую - и св. Григорию Великому, которому приписывают Литургию преждеосвященных даров. Их могут сопровождать диаконы - скажем, Стефан или Лаврентий. Иногда они обращены к настоящему престолу; иногда один из них изображен в центре апсидной стены. Держа в руках литургические тексты, святые епископы прошлого предстают как бы небесными сослужителями тех, кто стоит у земного алтаря.
   На стенах, отделяющих алтарь от нефа, нередко были представлены ветхозаветные прообразы евхаристии вроде тех, что мы видели в церкви св. Виталия в Равенне: жертвоприношение Авеля, упоминаемое в молитве Проскомидии Литургии св. Василия; Мелхиседек, приносящий хлеб и вино; Авраам, приносящий в жертву Исаака; гостеприимство Авраама. Последний образ имеет не только евхаристический, но и тринитарный смысл: стол, вокруг которого сидят три ангела, часто изображается в виде престола, а на нем стоит чаша или блюдо с агнцем. Участие в евхаристии вводит молящегося в средоточие Троицы, самую природу которой составляет жертвенная любовь.
   Литургические темы с особой отчетливостью проступают в декоре ризницы. На полукуполе апсиды часто изображали св. Иоанна Крестителя в соответствии с толкованием Николая Андидского: обряд Проскомидии символизирует Боговоплощение и пророческие предсказания о нем. Весьма своеобразным был символизм страстей. Иногда Христа изображали в виде лежащего на дискосе младенца, чьи ребра пронзает копьем (литургическим) епископ: это иллюстрация Германова толкования Проскомидии в версии Анастасия. Иногда Христос показан мертвым и приготовленным к погребению. Впрочем, его могли изображать в виде младенца и без всякой символики страстей: тогда на первый план выступала символика Рождества.
   Христос Вседержитель по-прежнему смотрел вниз с центрального купола, кроме, конечно, храмов-базилик, где он перемещался на следующее самое святое место - полукупол апсиды. Вошло в традицию по нижней кромке купола или по периметру поддерживающего его барабана изображать небесную литургию. Подобно причащению апостолов, от которого эта сцена, возможно, и произошла, она тоже не совсем соответствует богословию иконопочитания. В ней представлен Великий вход, преобразованный в небесные реалии: ангелы-священники и ангелы-диаконы со свечами, рипидами и священными сосудами шествуют к святому престолу. Великим входом, как стенографическим значком, можно было обозначить всю литургию, что наглядно показывает, насколько видное место он занял в самом обряде и в системе византийского литургического благочестия. Иногда это шествие движется от одного престола - от жертвенника - к другому. Иногда у престола изображен ожидающий шествие Христос в епископских одеяниях. Может он стоять и у жертвенника, провожая шествие.
   На верхах стен и храмовых сводах по-прежнему располагался круг великих праздников - главных событий из жизни Христа. Теперь к ним добавились и другие сцены - не праздников в строгом смысле слова, а событий, отмечаемых в определенные дни церковного года, например, Христос в храме среди учителей или неверие Фомы. В символическом толковании литургии стали отмечать все новые подробности земной жизни Христа, а иконография стала отражать все больше событий и сцен, иллюстрирующих ту же самую тайну Воплощения.
   К XIV в. в убранство храмов добавились и другие иконографические циклы. Они носили повествовательный характер и не были напрямую связаны с основной канвой жизни Христа. Располагались они в разных уголках храма. В боковых нефах, приделах, притворах или нартексе могли изображать жизнь Девы Марии. Ее Успение обычно помещали на западной стене нефа. Этот цикл отчасти соответствует богородичным праздникам и таким паралитургическим практикам, как акафист Богородице.
   Другой цикл второстепенного характера, встречающийся в боковых нефах, приделах и нартексе, а иногда и в главном нефе,— учительство и чудеса Христа. Николай Кавасила в своем толковании на божественную литургию подчеркивает, что это, прежде всего, воспоминание страстей, смерти и воскресения Христа, а не его чудес. Иногда изображали в подробностях сами страсти, независимо от того, что в праздничном цикле уже содержится образ распятия.
   К образам святых, по-прежнему украшавшим в иерархическом порядке нижние части стен нефа, теперь добавились циклы, изображающие жизнь отдельного святого - может быть, того, кому посвящена данная церковь, или наиболее почитаемых в данной местности, а то и вообще в церкви.
   Начиная с XIV в. в притворах, нартексе или на крыльце стали изображать семь Вселенских соборов. Все они уже были памятными событиями календаря, а Седьмой и вовсе отмечали в первое воскресенье Великого поста как Торжество православия - победу Церкви над всеми ересями. Их включение в систему храмового убранства отражало спор с церковью Запада о том, сколько именно соборов следует считать вселенскими, а их положение близ входа подчеркивало, что Церковь есть столп и утверждение истинной веры в воплощение Христа, о чем свидетельствует весь храм.
   И еще одно изображение впервые появляется в XIV в.— Страшный суд. Это тоже связано с календарем: предпоследнее воскресенье перед Великим постом отмечено в нем как воскресенье о Страшном суде. В литургии оно привязано к поминовению усопших на Проскомидии, а также напоминает о молитве «да не в суд и не в осуждение будет мне причащение.., но во исцеление души и тела». Изображение Страшного суда иногда располагалось в нартексе, иногда - на одной из стен часовни, используемой для поминальных или похоронных служб. В Воронете (Румыния) оно занимает всю наружную поверхность западной стены одной из пяти тамошних расписанных церквей.
   Отчетливо выраженную связь расширенной иконописной схемы XIV в. с церковным календарем можно наблюдать в росписи нартекса - по всей поверхности его стен в соответствующем порядке часто располагаются сцены основных праздников каждого месяца.
   Разросшаяся в объеме иконография XIV в., включая в себя элементы классической византийской схемы среднего периода, содержала и богатый материал повествовательного характера, менее тесно связанный с исходными принципами иконописи. Появились сцены, в которых исторические элементы переплетены с неисторическими, причем невидимые реалии представлены в символических образах. Это, пожалуй, вполне естественно в век, когда Григорий Палама отстаивал исихазм афонских монахов и утверждал, что во время литургии можно воочию увидеть Христа глазами веры:
   Этот дом Божий есть истинный символ гроба Господня... Ведь позади завесы - помещение, где будет положено тело Христа, а также святой престол. И потому тот, кто с ревностью приблизится к божественной тайне и к месту, где она расположена, и будет упорствовать в этом до конца.., несомненно увидит Господа духовными, скажу более - телесными очами. Кто видит в вере таинственную трапезу и хлеб жизни, который приносится в ней, тот под внешними формами видит само божественное Слово, ставшее плотью ради нас и живущее в нас как в храме.

Литургия в XIV в.

    Диатаксис Филофея показывает, что к середине XIV в. литургия обрела, за исключением нескольких деталей, ту форму, в которой существует и поныне. Все новшества, вошедшие в нее после XI в., относились к Проскомидии и личному благочестию клира. В результате процесса, начавшегося, по-видимому, в XII в., Литургия св. Иоанна Златоуста сделалась обиходным обрядом, а Литургию св. Василия Великого стали служить лишь десять раз в году. С точки зрения молящихся разница было небольшая, поскольку молитвы, которыми обряды отличаются друг от друга, читали втайне, и лишь хвалебную песнь Богоматери после Анафоры, тоже собственную для каждого из дней, когда служилась эта литургия, пели вслух. Отметим вкратце главные новшества, приведшие божественную литургию к ее окончательной форме.

Приготовление священнослужителей

   Начиная с XI в. молитвы, читаемые священнослужителями при входе в храм, включались в евхологии, то есть своды молитв, необходимых священнику в ходе разных богослужений. С течением времени они увеличивались в числе и разнообразии форм. Позже (но, видимо, не ранее XIV в.) появились молитвы, которые следует читать перед иконами Христа Вседержителя и Богоматери на иконостасе, а также при входе в алтарь. Омовение рук, которое в неархиерейской литургии теперь производилось не после Великого входа, как раньше, а в составе подготовительных обрядов службы, тоже сопровождалось молитвами и псалмами. Поначалу эти элементы службы могли не быть обязательными для всех. Они, по сути, лишь оформляли естественное благочестие священнослужителей, но само их включение в текст литургии подчеркивало все больше проявлявшийся в них клерикальный оттенок.
   В XII в. впервые появляются молитвы, сопровождающие облачение священнослужителей. Вскоре для каждого предмета одеяния стала существовать своя молитва. Облачения духовенства первоначально ничем не отличались от светских, но с VI в. мiряне перестали их носить, и они постепенно стали отличать клир. Нижний хитон стал стихарем, верхний - ризой, или фелонью, которые начиная с XI в. обильно украшают крестами и называют полиставрием. В более поздний византийский период священнослужители ввели в обиход и другие, ранее - светские предметы одежды. Патриархи стали носить имперский саккос, по виду не очень отличающийся от западного далматика, и поручи. Это переняли архиепископы, а после падения Константинополя - и все епископы вообще. Поручи стали носить и священники, а потом и диаконы. Точно так же имперская митра стала общепринятым головным убором епископов в храме. Православная церковь сохранила кое-какие внешние атрибуты Византийской империи и после того, как та исчезла,— в облаченном для службы епископе жил облик византийского императора. Молитвы при облачении отражали символическое значение, которое стали придавать каждому предмету.

Проскомидия

   Проскомидия в Диатаксисе почти такая же, как теперь. Единственное достойное внимания отличие состоит в том, что диакон, «как и священник», вырезает из просфоры частицы и помещает их на дискос за самого себя и за всех живых и умерших, которых хочет помянуть. Это последний рудимент той роли, которую когда-то исполнял диакон в приготовлении даров.
   К этому времени символика рождества, разработанная Николаем Андидским, породила и соответствующие ритуалы. Когда дискос уже соответствующим образом подготовлен, на него ставят звездообразную раму («звездицу»), чтобы поддерживать покровец. Священник кадит ее и, ставя на дискос, говорит: «И звезда пришла и остановилась над местом, где был Младенец». Теперь уже не только в толковании, но и в тексте Проскомидии символизируются не только страдания и смерть, но и рождение Христа.
   Филофей предписывает кадить престол, алтарь и неф, когда приготовят дары. Первое упоминание о совершаемом диаконом предварительном каждении как составной части литургии появляется в XII в., хотя эпизодически это делалось и много раньше, судя по описанию сирийского обряда, оставленному Дионисием Ареопагитом в конце V в. Окаждая престол, диакон произносит тропарь «Во гробе плотски» - текст, попавший в это место службы через символическую ассоциацию престола с гробницей Христа.

Малый вход

   К XIV в. книгу Евангелия постоянно хранили на престоле. Тем самым то, что теперь называли Малым входом, сделалось чисто символической процессией, которая начиналась и заканчивалась в одном и том же месте - в алтаре. И лишь на архиерейской литургии еще сохранялось нечто от ее истоков - входа епископа в храм.
   Песнь, сопровождающая вход, «Придите, поклонимся и припадем ко Христу»,— это остаток былого третьего антифона, который тоже служил песнопением входа. В XI в. его первоначальный рефрен «Единородный Сын» переместился во второй антифон. Вдобавок стали петь дополнительные тропари, чтобы упомянуть и другие аспекты праздника или другие литургические воспоминания. В XII в. пели два или три тропаря, в XIII - ровно три. После XIV в. число тропарей все возрастало.

Каждение

   Герман говорит о каждении после своего комментария на аллилуарий, не уточняя, когда и что кадили. Первоначально оно, несомненно, совершалось над книгой Евангелия, понимаемой как символ Христа, живого Слова Божьего. К XI в. в дополнение к Евангелию кадили иногда и престол; круг постепенно расширялся, включая в себя священнослужителей, потом алтарь и жертвенник и, наконец, иконостас и всех собравшихся. Из-за этого, а также из-за того, что диакону предписывалось читать все больше молитв перед чтением Евангелия, кадить во время аллилуария просто не успевали. Тогда стали кадить во время первого Чтения. Филофей говорит, что делать это можно. Каждение, совершавшееся во время Чтения, имело тенденцию отвлекать внимание от одного из важных элементов службы на второстепенный.

Великий вход

   Между XI и XIV вв. в Великом входе произошло несколько заслуживающих внимание перемен.
   Во-первых, в процесии теперь неизменно принимали участие священники. Конечно, если диаконов не было или был только один, священнику по необходимости приходилось помогать при внесении даров и всего необходимого для службы; но уже в X в. они иногда делали это даже при наличии диаконов. Со временем в шествии стали участвовать все священнослужители, кроме епископа, даже если им нечего было нести; впрочем, число предметов, связанных с Великим входом, обеспечивало ношу если не всем, то многим - рипиды, копие, лжица, покровцы дискоса и чаши, воздух, не говоря уже о хлебе на дискосе и о чаше с вином и водою. Может быть, торжественность, с которой проходил Великий вход, как раз и привлекла священников и послужила, хотя бы отчасти, тому, что диаконы лишились одной из присущих им функций.
   Великий вход настолько превосходил блеском и торжественностью все остальное в литургии, что становится понятно, почему он мог ее представлять в иконографии. Несмотря на предостережения патриарха Евфимия, народ по-прежнему встречал Великий вход с такой ревностью, что это едва не преступало границ благочестия. Люди клали перед дарами земные поклоны, простирались ниц перед процессией, чтобы священники через них переступали, просили прикоснуться к ним священными сосудами. Николай Кавасила счел необходимым напомнить, что дары, собственно говоря, еще не освящены.
   Кроме того, во время шествия произносились различные поминовения. Филофей предписывает одно общее: «Всех нас да помянет Господь Бог наш во Царствии своем». Его произносили тихо, не прерывая пения Херувимской. Священник тем самым отвечал на просьбы людей помолиться о них - для них это был один из способов участия в литургии. Проходя по храму, он мог произнести это несколько раз. Поначалу поминовение было неформальным, вроде того, с каким священнослужители обращались друг к другу при входе в алтарь.
   Самое раннее упоминание этого обычая восходит к XII или XIII вв. К середине XIV в. особого поминовения удостаивались император и патриарх, если они присутствовали на литургии. Однако их поминали и в других случаях, только неслышно, как и других лиц и целые церковные или светские чины по мере прибавления все новых и новых. К XV в. и общее поминовение, и поминовения важных лиц, присутствующих на службе, стали произносить вслух, причем после Великого входа. И только потом произносимых вслух поминовений накопилось столько, что ими стали прерывать Херувимскую песнь, расколовшуюся из-за этого на две части.
   Третье изменение коснулось возложения даров на престол. Прежде это делал, судя по всему, тот же, кто нес дискос и чашу. В XIII в. священник начал принимать их от принесшего их диакона и ставить на престол сам. На архиерейской литургии это делал епископ. Так еще одна литургическая функция перешла от низших чинов церковной иерархии к высшим.
   Кроме того, интерпретация этого практически необходимого действия как символа погребения Христа породила к XIV в. и соответствующий текст. Филофей предписывает священникам произносить в этот момент тропарь «Благообразный Иосиф». Первоначально его пели в крестном ходе с плащаницей (символизи­рующем погребение Христа), который с XIV в. проводится в конце утрени Великой субботы. По всей видимости, именно оттуда он перекочевал в литургию. Позже к нему добавились и другие тропари, повествующие о смерти, погребении и воскресении Христа и взятые из песнопений Страстной пятницы, Великой субботы и пасхальной недели.
   Много разных текстов было введено в разные моменты Великого входа, например - Псалом 50, Символ веры, Молитва Господня, Трисвятое. Не все они сохранились в чинопоследовании навсегда, но все, как и большинство прибавлений к тексту литургии на этой стадии ее становления, были связаны исключительно с благочестием священнослужителей и ни в коей мере не задевали чина, доступного собравшимся.

Анафора и причащение

   Один из камней преткновения между православными и католиками - вопрос о том, в какой момент происходит освящение евхаристических даров. Западная традиция веками привязывала его к повествованию об установлении евхаристии, а позже - конкретно к установленным словам Христа; восточная все больше и больше связывала его с призыванием Святого Духа. Поскольку дело дошло до раздоров, каждая из сторон стремилась как можно тверже отстаивать свою позицию. У православных это привело к сдвигу акцента в сторону эпиклесиса. Филофей предписывает диакону слегка склонить голову и, указав своим орарем на дискос, сказать: «Благослови, владыко, святой хлеб». Священник осеняет хлеб крестом и говорит: «И сотвори этот хлеб драгоценным Телом Христа Твоего». Когда подобное благословение произнесено над чашей, диакон говорит «аминь, аминь» и кладет три поклона. В некоторых церквах священники перед литургическим эпиклесисом стали произносить молитвенное призывание Святого Духа, которое во время Великого поста читается в составе Третьего часа.
   Причащение клира описано у Филофея в больших подробностях и включает разнообразные молитвы. Диатаксис признает, что причащающихся мiрян может и не быть. Сколько бы ни считали идеалом частое причащение, мiряне уже давно причащались раз или два раза в год, а со временем даже в монашеских кругах это стало событием, с которым поздравляли.

Толкование литургии

   Византийская традиция толкования литургии достигла апогея в трудах двух авторов, каждый из которых завязал, наконец, узелок на одной из двух нитей, из которых эта традиция и была свита. В Толковании на божественную литургию богослов-мiрянин XIV в. Николай Кавасила придерживается восходящей к антиохийской школе интерпретации обряда как символического представления исторической жизни Иисуса Христа. Но, в отличие от Николая Андидского, он применяет этот принцип осторожно и с умеренностью, настаивая на том, что основополагающее значение имеет не это, а молитвы, чтения и действия, составляющие службу. Превыше всего он убежден, что воспоминание Христа в евхаристии сакраментально по сущности, а центральный смысл литургии состоит в причастии. Можно не сомневаться, что Толкование Кавасилы - обдуманный и целенаправленный протест против безудержного символизма, свойственного Николаю Андидскому.
   В следующем веке монах Симеон, ставший в 1416/17 гг. архиепископом Фессалоникийским (Солунским) и умерший в 1429 г., написал два трактата - Толкование церкви и литургии и О священной литургии. Труд Кавасилы он, по всей видимости, прочел, но под его влияние не подпал. Он считал себя последним учеником Дионисия Ареопагита и писал в русле александрийской традиции, представителем которой был Максим Исповедник.

Толкование на божественную литургию Николая Кавасилы

   Об авторе едва ли не самого великого из всех византийских трудов по литургии, который доныне можно читать с огромной пользой для себя, известно немного. Он пользовался репутацией высокоученого богослова и человека истинной святости; в одной из церквей на Афоне был написан его портрет. Ему принадлежит и трактат Жизнь во Христе, где он объясняет, что духовная жизнь христианина глубоко укоренена в таинствах церкви. В Толковании на литургию он исходит из вполне сложившегося чина, каким его описывает Филофей.
   Твердость позиции Кавасилы по поводу основного значения литургии выявляется с первых строк:
   Наиглавнейшее в служении святых тайн - преложение хлеба и вина в Тело и Кровь; цель его - освящение верующих, которые через эти таинства обретают отпущение грехов и наследие Царства Небесного. Для подготовки к нему и для исполнения его нам служат молитвы, псалмы и чтения из Священного Писания - словом, все священные действия и слова, которые производят и произносят перед освящением даров и после.
   Своим фактическим содержанием «все это, делая души и священника, и мирянина лучше и божественнее, делает их достойными принять и сохранить священные тайны». Однако
   есть и другой путь, которым все эти внешние формы, как и все церемонии святого жертвоприношения, освящают нас. Он состоит в том, что в них представлены Христос и все дела, которые он совершил, и все страдания, которые он за нас перенес. Домостроительство нашего спасения представлено в псалмах и чтениях, как и во всех действиях священника на всем протяжении литургии: начальные обряды представляют начало этой спасительной работы, следующие - ее продолжение, заключительные - ее плод. Таким образом, присутствующие при этих обрядах имеют перед собою все эти божественные дела.
   Однако Кавасила недвусмысленно поясняет, что главное воспоминание Христа носит сакраментальный характер и является реальным, а не символичным:
   Освящение даров - собственно жертвоприношение - есть воспоминание смерти, воскресения и вознесения Спасителя, поскольку в нем эти бесценные дары прелагаются в Тело Господа, в то самое тело, [...] которое было распято, которое воскресло из мертвых, которое вознеслось на небеса.
   Так он подчеркивает основополагающую важность Анафоры и преложения даров, тогда как прежние толкователи, делая упор главным образом на символической интерпретации, упускали ее из виду или, в лучшем случае, стремились свести к тому же уровню символической значимости, как и всю прочую службу.
   Однако Кавасила считает, что правомерно приписывать символический смысл естественным и первичным функциям разных частей обряда:
   Даже если считать, что чтения и псалмопения имеют иную цель - ибо они учреждены для того, чтобы расположить нас к добродетели и завоевать благорасположение Бога,— это не значит, что те же действия не могут одновременно и устремлять нас к добродетели, и показывать домостроительство искупительного дела Христа. Одежды служат к тому, чтобы согревать и покрывать тело; но своим покроем они могут иногда показывать род занятий, общественное положение и родовитость носящего их. Так и в литургических делах. Поскольку Священное Писание содержит боговдохновенные слова и восхваления Бога и поскольку они побуждают к добродетели, постольку они освящают тех, кто читает их или поет. Но благодаря сделанному отбору и порядку, в котором читаются отрывки, они выполняют и другое дело - знаменуют пришествие Христа и его дела. Не только песнопения и чтения, но и действия играют эту роль. У каждого своя непосредственная цель и польза для нас; но каждое символизирует какую-то часть дела Христова, его поступков или его страданий. Например, приносят Евангелие на престол и потом вносят дары. У каждого из этих действий своя цель: у первого - чтобы читать Евангелие, у второго - чтобы совершить жертвоприношение. Но первое, кроме того, представляет явление Христа, второе - явление его как Бога; первое - неясное и несовершенное, начало его жизни; второе - совершенное и величайшее выявление сущности. Есть и действия, которые не имеют никакой практической надобности, а имеют лишь образный смысл.
   Это символическое представление Божьего замысла о нашем спасении позволяет нам созерцать любовь и милость Бога, обновляя нашу веру, преданность и любовь. Литургия призвана не только воздействовать на нас на уровне сознательного мышления; она взывает и к нашим чувствам, чтобы мы могли ответить на любовь Бога всем нашим существом. Молящегося приглашают видеть любовь Бога, явленную в Иисусе Христе, равно как и думать о ней, и через это созерцание освящаться. Но созерцание как способ освящения вторичен по отношению к причащению:
   Исполнившись этими мыслями и живо помня о них, мы причащаемся святых тайн. Тем самым, присовокупляя освящение к освящению - освящение через святые таинства к освящению через созерцание - мы идем от славы к славе, от меньшего к величайшему.
   Комментируя Проскомидию, Кавасила объясняет, что предварительное приготовление даров существует потому, что Христос был предназначен Богу с самого начала своей жизни, хотя собственно в жертву был принесен лишь в конце. Вырезание из первой просфоры ее части для дальнейшего освящения указывает на то, что Христос был выделен из всего человечества, чтобы стать жертвой. В толковании Проскомидии Кавасила сочетает старую символику страстей с более новой символикой рождества, он учит, что все, представляющее в обряде страсти Христовы,— это пророческая драматизация его страданий и смерти, предсказанных в Ветхом Завете. Христос был рожден для того, чтобы умереть.
   Кавасила настаивает на том, что во все время Проскомидии хлеб остается хлебом: ему важно оспорить популярную точку зрения, что в этот момент дарам уже нужно поклоняться. Смысл Проскомидии он обобщает так:
   Слова и действия, совершаемые над хлебом и знаменующие смерть Господа, суть лишь описание и символ. Следственно, хлеб остается хлебом и приобретает лишь возможность быть предложенным Богу, не более того. Он олицетворяет тело Господа в ранние годы его жизни, ибо, как мы уже показали, Господь был предназначен в жертву с самого рождения. Поэтому и священник в своих действиях над хлебом пересказывает, а также символически представляет чудеса, уже совершенные во Христе, когда он еще был новорожденным Младенцем и лежал в яслях.
   В указанные действия входят, кроме всего прочего, возложение звездицы и укрывание даров покровцом. Кавасила заключает:
   Так власть воплотившегося Бога была скрыта, пока не пришло время его чудес и небесного о нем свидетельства. Но знающие говорят о нем: «Господь царствует, он облечен величием», а также и другие слова, свидетельствующие о Его божественности.
   Краткий экскурс в область христианской молитвы и долгое рассуждение о понятии «мир» в русле восточнохристианского учения об исихии (покое, безмолвии, отрешенности) - предваряют объяснение первой части службы. Три антифона, взятые из пророческих писаний, представляют времена до Иоанна Крестителя, являя пророческое свидетельство о пришествии Христа и о его подвиге. Эти времена заканчиваются при возношении Евангелия в Малом входе, чем символизируется появление Христа перед народом. Единение неба и земли, восстановленное воплощением, отражено в молитве Малого входа и в Трисвятом. Церковь на земле поет песнь ангелов, ибо теперь люди и ангелы составляют одну Церковь, единый хор - ведь Христос и от неба, и от земли.
   Чтения из Писаний, помимо практической значимости, представляют, как вскоре после своего появления перед народом Христос открылся ему, когда «смешался с толпой и показал себя ей не только словами, обращенными к ней, но и тем, чему учил своих апостолов, посылая их к заблудшим овцам дома Израилева». Евангелия читают после Апостола, хотя хронологически следовало бы делать наоборот, «потому что сказанное самим Господом совершеннее являет Христа, чем слова апостолов».
   Комментируя Великий вход, Кавасила снова настаивает и на практической, и на символической значимости процессии:
   Священник... подходит к жертвеннику, берет дары и, благоговейно держа их на уровне головы, отходит. Так неся их, он медленно и торжественно проходит через неф храма, направляясь к алтарю. Во время процессии верующие поют, преданно и благоговейно преклоняют колени, молят, чтобы их помянули во время жертвоприношения. Священник продолжает путь в окружении свечей и кадил, пока не достигнет алтаря. Это все, несомненно, имеет практический смысл: дары, которые приносятся в жертву, необходимо принести в алтарь и возложить на престол, и делать это надо со всей преданностью и благоговением... Этот церемониал означает и последнее явление Христа, вызвавшее ненависть иудеев, когда он пошел из своей земли в Иерусалим, где ему предстояло быть принесенным в жертву, и въехал в священный город на осле под восторженные крики.
   Дальше он переходит к описанию того, как надо падать ниц и просить молитв священника - ведь молитвы при евхаристии особенно действенны. Здесь Кавасила говорит языком, напоминающим язык Кирилла Иерусалимского, и это показывает, насколько глубоко вошел в православную традицию взгляд Кирилла на евхаристию как на жертву умилостивления. Он просит верующих не путать Великий вход обычной литургии с Великим входом Литургии преждеосвященных даров, в которой только и оправдано поклонение дарам как уже освященным. Это свидетельствует о том, что такое народное почитание, зародившееся еще при Феодоре Мопсуестийском, вполне укрепилось. Пожалуй, дело не столько в смешении двух литургий, сколько во впечатлении, производимом пышностью, которая сопровождала перенос даров, причем изменения в Проскомидии этому только способствовали.
   Не лишены интереса замечания Кавасилы о восклицании «Двери, двери» - они иллюстрируют любопытный феномен, появившийся в практике и символике литургии. Первоначально это был приказ закрыть двери храма; потом его стали понимать как повеление закрыть врата алтаря. Но в XIV в. врата эти во время чтения Символа веры оставались открытыми. И Кавасила относит эти слова к тому, что в той мудрости, которую мы обрели через веру в Бога, мы должны открыть уста и уши.
   Комментарий на Анафору носит сугубо богословский характер, поскольку ее функция - преложить хлеб и вино в тело и кровь Господа, тем самым осуществив воспоминание его страданиий, смерти и воскресения. Здесь символизм уступает место реальности. Наиважнейшая часть молитвы - повествование об установлении евхаристии и эпиклесис. Следуя традиции, восходящей к Кириллу Иерусалимскому, Кавасила считает, что освящение совершено в тот момент, когда произнесены слова эпиклесиса:
   Как только эти слова сказаны, священный обряд завершен: дары предложения освящены, жертва исполнена, божественный Агнец, закланный за спасение мiра, лежит на престоле. Это уже не хлеб, который до сих пор лишь представлял тело Господне, и уже не просто дар приношения, лишь несущий в себе подобие истинного жертвоприношения, как бы запечатленные символы страстей Спасителя; нет, это истинная жертва, пресвятое тело Господа, которое испытывает поругание, унижение и побои, которое было распято и умерщвлено, которое столь явственно свидетельствовало при Понтии Пилате; то самое тело, над которым издевались, которое бичевали, на которое плевали, которое вкусило желчь. Подобным же образом и вино сделалось кровью, которая вытекла из этого тела. Это то самое тело, образованное Святым Духом, рожденное от Марии Девы, которое было погребено, воскресло в третий день, взошло на небеса и сидит одесную Отца.
   Эта апология православных взглядов на освящение и дискурс о природе евхаристической жертвы завершает объяснение литургии. Единственная оставшаяся деталь, которой Кавасила придает символический смысл,— это теплота, добавляемая в чащу перед причастием. Она символизирует сошествие на Церковь Святого Духа, Который «приходит, когда жертва принесена и святые дары достигли совершенства; полностью же завершена она [жертва] в тех, кто достойно причащается».

Симеон Солунский

   Для того чтобы в полной мере участвовать в литургии, необходимо, по Симеону, понимать, что происходит, когда ее служат; ведь вся она составлена из символов, содержащих в себе скрытую реальность. Симеон разделяет воззрения Дионисия Ареопагита на сущность символа. Но если их понимать правильно, то литургические символы являют реальность двух различных порядков. Прежде всего, они являют перед молящимся все спасительное домостроительство Бога во Христе - его добровольное унижение в воплощении, страстях и смерти, его воскресение и прославление. В то же время литургия реализует ветхозаветные прообразы Христа и предвосхищает высшую реальность Царства Небесного.
   Тому, кто созерцает богослужение, открывается и доступ к духовной реальности, которая есть Христос. Реальность эта отлична от той, что дана в воплощении и принесена всей историей спасительного домостроительства; скорее это реальность предвечного Слова Божьего. Постепенно очищаясь, человеческий дух получает от Бога дар просвещения, позволяющий ему подняться от уровня материальных символов к духовной реальности, которая в них содержится. Так он возрастает в премудрости и продвигается к совершенному знанию божественных тайн, которое составляет цель христианской жизни. Симеон рассматривает это продвижение иерархически, как Дионисий: каждый из небесных и земных чинов передает знание тайн нижестоящему. Но в отличие от Ареопагита, для Симеона созерцание тайн - неотрывная часть исторической работы, которая направлена к искуплению человечества.
   В труде О церкви и литургии Симеон утверждает, что всего лишь следует святым отцам. Из этих его замечаний видно, до какой степени возобладала традиция символически толковать литургию в византийской и вообще православной мысли и практике. Труд Симеона ставит последнюю точку в развитии этой традиции, причем он исходит из того, что литургия всегда была такой, как в XV в.:
   Ибо мы ничего не прибавили к тому, что нам передали, ни изменили ничего из того, что получили. Мы сохранили все, как сохранили мы Символ веры. Мы служим литургию так, как ее передали нам сам Спаситель, апостолы и святые отцы. Как Господь совершил ее со своими учениками, преломив хлеб и раздав им, а равно и чашу, точно так же поступает и церковь - епископ служит со священниками или священники с другими священниками. Свидетельствует о том преемник апостолов, святой Дионисий, уча, как служить, что делаем и мы. Василий со Златоустом, которые преподали нам вещи божественные, толкуя все больше о великих тайнах, завещали нам совершать ее так, как совершает наша церковь, и их молитвы в литургии свидетельствуют об их учении касательно первого и второго Входов и всего остального обряда.
   Первым делом Симеон обращается к храму. К тому времени уже сложился обряд его освящения:
   Храм, хоть и сложен из вещей материальных, обладает благодатью свыше: ведь он освящен таинственной молитвой епископа, помазан священным елеем, служит в полной мере жилищем Бога. Не всякий может ходить в нем, куда пожелает: какие-то отделы его для священников, какие-то для мiрян.
   Подразделение храма на две части - или на три, если считать нартекс,— имеет несколько смыслов:
   То, что в нем две части - алтарь и неф,— представляет Христа, Который есть и Бог, и человек - один незримо, другой зримо. Подобным же образом это представляет человека, который есть душа и тело. Особенно же это знаменует тайну Троицы - она непостижима в своей сущности, но мы знаем ее по ее проявлениям в мiре. В частности, это представляет видимый мiр и невидимый, и также отдельно видимый; небесное - святым алтарем, земное - святым нефом. С другой точки зрения всю церковь можно рассматривать как трехчастную: то, что перед нефом, собственно неф и алтарь. Это знаменует Троицу, и небесные воинства, выстроенные триадами, и благочестивый народ, разделенный на три части - я говорю о священниках, верных и кающихся. И также образ построения святого храма дает нам знание земного, небесного и наднебесного: нартекс - того, что на земле, неф - того, что на небе, святой алтарь - того, что превыше небес.
   Алтарная преграда обозначает различие между чувственной и духовной реальностями, алтарная завеса представляет небесную скинию Бога. Каменный престол указывает нам на Христа как на скалу; нижний плат представляет погребальные пелены, богатый верхний покров символизирует Его славу. Каждение - образ благоуханной благодати Святого Духа, зажженные свечи - даруемое им просвещение. Амвон символизирует камень, отваленный от входа в гробницу. Все убранство храма представляет красоту тварного мiра; огни суть подражание звездам, паникадило - небесному своду.
   Говоря о священнослужителях, Симеон следует Дионисию, различая среди них различные чины, представляющие ангельские чины на небесах. К этому он добавляет подробное символическое толкование их облачений и приводит молитвенные формулы, произносимые, когда их надевают. Священники - образ первого лика ангелов; диаконы, чтецы и певчие представляют срединный лик. Епископ - образ самого Христа и источник всякого просвещения в церкви. В своем труде О священной литургии Симеон поясняет, что облачение епископа состоит из семи предметов соответственно семи дарам Святого Духа. В те времена имперский саккос носили только епископы самого высокого ранга, остальные надевали полиставрий, то есть расшитую крестами фелонь. Священник носит пять предметов в соответствии с пятью органами чувств и пятью свойствами души, которые он в своем служении освящает. Диакон надевает только два предмета. Приводимые Симеоном молитвенные формулы при облачении - те же, что и в нынешнем чине.
   О Проскомидии Симеон в своем Толковании церкви и литургии не говорит. В самом конце трактата он извиняется за это упущение, объясняя, что святые отцы уже все о ней написали и ему незачем повторяться. На самом деле Проскомидия в интерпретации Кавасилы и Николая Андидского не вполне укладывается в общую схему Симеона, заимствованную у Максима Исповедника, в чьи времена ее просто не было. В трактате же О священной литургии он пишет о ней, молчаливо полагая ее такою же, как и у Кавасилы, и приписывая ей подобный же двоякий смысл - сочетание символики рождества с символикой страстей, причем последнее пророчески являет то, что случится позже.
   В использовании квасного хлеба Симеон видит символ совершенной человеческой природы Христа. Закваска представляет его человеческую душу, соль - его дух. Вода представляет крещение. Осудив и латинян, и армян, он переходит к тому, как вырезают поминальные частицы. Они не подлежат освящению, это - лишь дары и жертвоприношение; но в силу своей близости на дискосе к агнцу, который освящению подлежит, они даруют освящение тем, за кого приносятся. Будучи помещены в чашу, они реализуют своего рода духовное причастие, принося пользу или осуждение, в зависимости от духовного состояния соответствующего человека.
   Описывая заключительные этапы Проскомидии, Симеон заявляет, что диаконы не должны приносить частицы (а Филофей это допускает). По мнению Симеона, это прерогатива одних священников. В Фессалониках он положил конец этой практике, хотя она еще была в ходу на Афоне. Такое отношение проистекает из его иерархических взглядов на служение, в соответствии с которыми низшие чины не вправе что-либо делать без разрешения вышестоящих.
   Переходя к собственно литургии, Симеон основывается на архиерейской службе, в которой исходная структура обряда не столь затемнена, как в священнической. Полностью облаченный в алтаре епископ, «облачившись в священные одеяния, символизирует священное воплощение». Сходя со своего трона в апсиде, «он есть образ сходящего к нам Слова Божьего». «Идя к дверям святого храма, он представляет пришествие Христа на землю и Его явление, и нисхождение до смерти и ада. Вот что означает передвижение епископа к западу. Священная литургия начинается по знаку епископа, ибо без него ничто не может происходить. Священники, читающие молитвы внутри (алтаря), представляют небесные чины».
   Тем временем поют антифоны. Поскольку псалмы представляют пророков, предсказавших пришествие Христа, они символизируют дела, совершенные воплощенным Словом ради нас. Епископ пока остается в нефе вместе с диаконами, которые «представляют не только апостолов, но и ангелов, прислуживавших Ему в Его таинствах».
   Когда священники завершили молитвы и вышли из алтаря, они представляют нисхождение святых ангелов при воскресении и вознесении Христа. Тогда епископ, вместе с ними преклонив голову, молится, чтобы ангелы вошли и служили вместе с ними. Склоняя и вновь поднимая голову, он символизирует воскресение Господа. То же провозглашает и диакон, вознося книгу Евангелия, возвещая воскресение Спасителя и громко взывая: «Премудрость! Станем прямо!»,— свидетельствуя о воскресении словом и делом. Сразу после этого является сводный образ вознесения: впереди свечи, диаконы парами направляют путь, святое Евангелие несут высоко, самого епископа поддерживают диаконы, священники следуют за ними.
   Поскольку неф представляет землю, а апсида - небо, вход епископа в алтарь знаменует в видимых символах прославление Христа.
   Следующее за этим каждение алтаря символизирует сошествие Святого Духа, которое завершает явление Троицы. Поэтому и уместно пение Трисвятого, причем совместное - поют те, кто в алтаре, и те, кто в нефе, ведь воплощением Христа «порождена была единая Церковь людей и ангелов». Направляясь к своему трону, епископ «свидетельствует о Христе, сидящем одесную Отца», а благословение трикирием (трехсвечником) «утверждает для нас освящение, исходящее от Троицы».
   Чтение апостольского слова обозначает служение апостолов «язычникам», а чтение Евангелия «являет возвещение апостолами Благой вести по всей земле». После этого наступает окончание - время осуществления цели, что представлено отпустом оглашенных. Последнее пришествие Христа символизируется Великим входом. Симеон подчеркивает присущую ему пышность:
   После этого происходит вход всепочитаемых даров с блеском и великолепием, в сопровождении идущих впереди и позади чтецов, диаконов и священников со священными сосудами, потому что в этом выражается последнее пришествие Христа, как мы уже говорили, когда он придет во славе. Вот почему омофор с крестом на нем идет впереди как знак Христа, готового явиться с небес, и представляет его самого. С ним идут другие диаконы, обозначая ангельские чины. За ними следуют несущие святые дары, а за ними все остальные, в том числе и те, что несут на головах святую плащаницу, изображающую Иисуса Христа нагого и безжизненного.
   Плащаница, ныне используемая только на Страстной неделе, тогда служила покровом для всех стоящих на престоле священных сосудов. Ее иконография говорит о том, что в возложении даров на престол видят символическое погребение Христа. Молитва, которой священники, идя через храм, отвечают на просьбы помолиться о них, показывает, что когда придет конец, нашим достоянием станет Царство Божье - «Да помянет Господь Бог вас во Царствии Своем».
   К поклонению, воздаваемому народом дарам на Великом входе, Симеон относится лучше, чем Кавасила. Он считает, что поклонение это вполне оправданно, поскольку дары уже являют образ тела и крови Христа, как иконы, но в гораздо большей степени. Они служат, по выражению св. Василия, «антитипами» («вместообразными») тела и крови Христа; они уже предложены в жертву, чтобы стать Телом и Кровью. Симеон полагает, что те, кто считает это поклонение идолопоклонством, хуже иконоборцев. Он призывает поклоняться даже пустым священным сосудам, «они несут в себе освящение, коли в них предлагаются и приносятся в жертву святые дары». Не исключено, что Симеон намеренно старается исправить излишнюю, по его мнению, осторожность Кавасилы. Употребление слова «антитипы» уже само по себе значительно - ведь в Литургии св. Василия оно применено в Анафоре к освященным дарам6. Симеон здесь отражает воззрение, ныне глубоко укорененное в православном благочестии: хлеб и вино с момента их приготовления в Проскомидии обретают некоторую святость. Это и впрямь подразумевается в молитвах, читаемых во время Проскомидии, как и в церемониале, сопровождающем и ее, и Великий вход. Функция Анафоры как молитвы, которая приносит дары в жертву Богу и тем самым взывает к нему об их освящении, стала как бы выполняться заранее, в предварительном их приготовлении. Чтобы оправдать эту ставшую уже безспорной практику, пришлось делать различие между предложением даров (в Проскомидии) и приношением их в жертву (в Анафоре). Симеон дает богословское обоснование тому, что Кавасила, лучше разбиравшийся в литургическом богословии, не считал возможным оправдать без ущерба для существенного смысла и центральной роли в литургии Евхаристической молитвы.
   Следуя Максиму Исповеднику, Симеон доходит по его пути до конца, полностью исчерпывая возможности соотнесения событий в истории спасения с отдельными частями литургии; после второго пришествия добавить уже нечего. Но ведь еще остается вторая половина службы! Максим, как мы видели, толкует не дальше лобзания мира, Символа веры, Sanctus’а и Молитвы Господней. Симеон здесь применяет альтернативную схему интерпретации - схему Германа и Николая Андидского, которая плохо стыкуется со схемой Максима, потому что в ней мы возвращаемся к более ранним периодам жизни Христа. Так, покрывание даров на престоле после Великого входа обозначает, что Иисуса поначалу никто не признал и что воплощение никак не умалило его божественности. Собственно, он всегда непостижим и бесконечен, а познаваем лишь в той мере, в какой сам себя открывает.
   В то же время многое из того, что происходит дальше, служит выражением духовной реальности - нынешней и предстоящей. Лобзание мира дается потому, что «мы уже объединены истинным исповеданием Троицы и воплощения Одного из Троицы, и это исповедание объединяет нас с ангелами». Напоминает он и о том, что мы должны любить друг друга, потому что Христос принес себя в жертву из любви к нам, и о том, что «в жизни будущего века» мы все будем друзьями. На ту же будущую эпоху указывает и Sanctus, ибо тогда «мы будем воздавать хвалы наравне с ангелами и в единении с ними».
   После Sanctus’а Симеон кратко описывает содержание Анафоры, где подчеркивает реальное присутствие тела и крови Христа, то есть «живого света и бесконечной радости Царства Божьего», возложенных ради нас всех на престол. Впрочем, этой посюсторонней реальности предстоит еще исполниться, и «Молитва Господня есть знак нашего будущего единения с Богом в Святом Духе через Единородного Сына, когда силой усыновления и благодати мы станем чадами Божьими». А вот говоря о том, что возношение хлеба символизирует вознесение Христа на крест и что в хлебе епископ созерцает Распятого, Симеон опять возвращается к иной традиции. Преломление хлеба уже выразило то, что Христос сделал на Тайной вечере, а добавление теплоты в чашу показывает, что тело его оставалось животворящим и после смерти. После причащения, указывающего на наше нерасторжимое единение с ним в жизни будущего века, каждение даров и их перемещение на жертвенник символизируют вознесение и возвещение Евангелия всему мiру.
   Те, кто не причащался, получают антидор. Это - не тело Христа, но все же он освящен, поскольку и на нем знак креста, нанесенный копьем, и над ним произнесены священные слова, и потому его правильно называть антидором, «ибо он преподносит дар благодати Божьей».
   В своем толковании литургии Симеон свил воедино все нити, из каких только были сотканы существовавшие до него изъяснения византийской литургии. Они, как мы уже видели, принадлежали к двум главным традициям толкования, которые скорее исключают друг друга, чем дополняют. Но византийский ум оказался в состоянии соединить их в единый комплекс - сложный, не во всем последовательный, но все же комплекс литургического толкования, ставший после Симеона безспорным достоянием православной традиции.

9. Эпилог

   Николай Кавасила и Симеон Солунский писали комментарии на литургию, становление которой во всех существенных элементах было уже завершено. С тех пор она изменилась мало. Во всех православных церквах ее служат практически одинаково, с второстепенными вариациями - каждая церковь использует свой национальный литургический язык. Таким образом, она стала одним из факторов, объединяющих автокефальные церкви в одну семью. Вместе с другими службами она выражает в молитве и богослужении ту веру, которой они все придерживаются; это еще один объединяющий фактор. Как традиция сформулированного отцами IV-XIII вв. вероисповедания считается авторитетным выражением православной веры, так и литургическая традиция, зародившаяся примерно в то же время и определившая тогда основные направления литургии и многое из ее состава, почитается непреходящим стандартом православного богослужения.
   Прирожденный консерватизм, все более проявлявшийся в Византийской церкви начиная с VIII в., в полной мере унаследовали отпочковавшиеся от Константинополя славянские церкви. Его усугубляли для них внешние обстоятельства. Начиная с VII в., когда территории древних патриархатов Александрии, Антиохии и Иерусалима были завоеваны арабами-мусульманами, все больше православных церквей оказывались под владычеством нехристиан. К моменту падению Константинополя под натиском турок (1453 г.) Восточная Римская империя включала почти одну только столицу. Большая часть юго-восточной Европы уже находилась под Османской империей, а к концу XV в. лишь два римских княжества, Молдавия и Валахия, еще удерживали ненадежную независимость, прежде чем стать данниками Блистательной Порты в Стамбуле. И только на Московской Руси православная церковь жила в христианском государстве, которое и само лишь недавно сумело освободиться от двухвекового татаро-монгольского владычества.
   Такие исторические обстоятельства возлагали на православные церкви ответственность двоякого свойства. Служа для своих народов носителями христианской традиции, они стали и носителями их национального самосознания, нередко подавляемого иноземными угнетателями. Там, где церковь мало что могла, кроме как молиться в храмах, литургия стала чем-то большим, чем выражением преданности христианской вере. Необходимость сохранить не только христианскую, но и национальную традицию требовала еще более строгого консерватизма во всех аспектах церковной жизни. В новой истории положение большинства православных изменилось мало. Православная церковь в России, не успев пожать плоды только что обретенной свободы от имперского контроля и восстановления патриаршества в 1917 г., тут же подпала под господство официально атеистического государства. Меньше одного века продержалась после османского владычества свобода большинства церквей юго-восточной Европы - после Второй мiровой войны им пришлось жить в условиях гонений со стороны марксистских государств. Единственная из главных православных церквей, живущая в официально православном государстве,— Элладская. Растущие православные церкви на Западе по большей части все еще крепко привязаны к своим материнским церквам в традиционно православных странах. Их образуют главным образом верующие из этих стран, живущие в диаспоре, плюс небольшое число обращенных из местного населения, и на них часто возлагается миссия хранить и передавать по наследству национальную православную культуру, из которой они происходят.
   Неудивительно поэтому, что в православных церквах нет ничего подобного так называемому литургическому движению, столь сильно повлиявшему на богослужебную практику современных церквей Запада. Это движение возникло в результате изменений, происшедших в современном западном христианстве. Изучение истории западнохристианского богослужения выявило, что формы службы и способы ее проведения, ставшие к началу нынешнего века традиционными, сложились под влиянием тенденций, аналогичных тем, какие, как мы видели, действовали в процессе становления православной литургии. Некоторые из основополагающих принципов раннехристианского богослужения, в особенности евхаристического, оказались перегружены и затемнены более поздними наслоениями. В то же время изучение Нового Завета и церковного учения возродило взгляд на Церковь как на сообщество верующих, служащих и свидетельствующих, а не как на клерикальное учреждение, предоставляющее религиозное обслуживание относительно пассивной массе. Тем самым в служении евхаристии стали видеть особую деятельность, отличающую христианское сообщество, осуществляемую всем народом Божьим - царственным священством - и возложенную на него Богом в крещении. Из этого вытекает активное свидетельство и служение христианского сообщества в жизни мiра - то, что один православный автор назвал «литургией после литургии».
   Нельзя сказать, чтобы такое понимание дела, лежащее в основе обновления литургического богослужения в разных подразделениях западнохристианских церквей, было чуждо православию. В своей книге «Введение в литургическое богословие» о. Александр Шмеман выявляет те тенденции в развитии византийской литургии, которые чем дальше, тем больше делали ее не столько служением всей церкви, сколько клерикальным актом, направленным на удовлетворение частных религиозных нужд. Критически относится он и к традиции символического толкования литургии, затемнившей собою тот факт, что евхаристия по сути своей есть таинство. Его анализ становления литургии основан на том же ощущении, которое вдохновляет литургическое движение в церквах Запада. Но условия жизни православных церквей настолько отличны от западных, что у них нет ни возможности, ни также желания реформировать православную службу в том духе обновления, каким живет западное литургическое движение.
   Это не значит, однако, что в православном служении литургии никаких изменений не происходит. В России и в других странах, особенно - в диаспоре, многие православные причащаются чаще, отходя от многовековой практики. В Греции ектении между чтением Евангелия и Великим входом теперь, как правило, опускают. В приходских церквах той же Греции литургию обычно служат с постоянно открытыми царскими вратами, а многие храмы там, как и в Соединенных Штатах Америки, изменили иконостас так, что у стоящих в нефе появилась возможность что-то увидеть. Некоторые священники читают хотя бы часть Анафоры вслух, оставляя беззвучными лишь одну-две «тайные» молитвы. Кое-где народ присоединяется к хору в пении Трисвятого, Символа веры, Молитвы Господней и некоторых других. Традиция символического толкования литургии в терминах земной жизни Христа официально не оставлена и, как мы видели, в известной мере воплощена в тексте самого обряда. Она все еще присутствует в современных книгах о литургии, но уже в довольно фрагментарном и смягченном виде - похоже, она утрачивает свою былую жизненность. Конечно, этим переменам далеко до того, чтобы называться литургическим движением в западном смысле слова, и христиане Запада, как правило, воспринимают православную литургию как традиционную, консервативную форму евхаристического богослужения.
   Впрочем, части христиан именно это и нравится. К консерватизму склонны многие религиозные люди, по крайней мере, в своей религиозной практике. Не все члены церкви встретили с энтузиазмом быстрый процесс перемен, который происходит на Западе. Литургическое движение, как мы видели в первой главе, способствовало перемещению акцента на определенные аспекты богослужения. Но остаются ведь и другие, важность которых не осознает современная западная мода. В православной литургии, несмотря на ее консерватизм, есть вещи, которым могут поучиться христиане Запада. Некоторые из них присущи всему православному богослужению, а не только литургии.
   Прежде всего, для православного храм как таковой носит характер таинства. Запад тоже освящает храмы и выделяет их из всего прочего, но в наше время акцент делается на Церкви как на святом сообществе, а не на храме как святом месте, и это влияет на то, в каких зданиях происходит богослужение. На самом же деле эти два аспекта не обязательно исключают друг друга. Молитвенному богослужению не мешает, а очень помогает, когда входишь в заведомо святое место; легче осознать присутствие Бога и свою общность со святыми. Оно должно быть не убежищем от внешнего мiра, а напоминанием о том, что пространственная и временная вселенная будет преобразована благодатью Бога в Его Царство. Реальность этого царства мы предвкушаем и переживаем в евхаристии, которую служим в освященном пространстве храма.
   В православной церкви неотъемлемая составляющая этого пространства - иконы. Через них осуществляется видимое и сакраментальное присутствие Христа, Пречистой Девы Марии, святых и всего домостроительства спасения. Христиане Запада начинают ценить ту роль, которую играют иконы в богослужении и молитве; но им еще предстоит по-настоящему понять всю важность визуальных элементов богослужения. Православное понимание иконы в принципе принадлежит всей Церкви, оно сформулировано Седьмым вселенским собором. Но этот собор никогда в полной мере не понимали и не принимали на Западе, а православная иконографическая традиция сохранила много такого, чему могли бы поучиться все христиане.
   Зрение - лишь одно из орудий, с помощью которых в православном богослужении человек целиком вовлекается в богослужение и молитву. В этом процессе участвуют все органы чувств, вообще все тело. Перед иконами люди зажигают свечи. Неизменное на всякой службе каждение взывает к обонянию. Через слух проникает и делает свое дело музыка - ведь почти все тексты поют либо произносят нараспев, редко что читают не нараспев. К иконам, облачениям и священным сосудам можно прикасаться и целовать их; людей помазывают елеем; им дают есть освященный хлеб и другую пищу. Тело также участвует в богослужении: люди осеняют себя крестным знамением, кланяются и даже простираются ниц. Этой вовлеченности всего человека и всех его органов чувств христианин Запада может поучиться. Церкви, испытавшие влияние Реформации, традиционно относятся с подозрением к тому, чтобы в поклонение Богу вмешивалось тело и вообще что бы то ни было материальное. Они отделили дух от материи и, делая упор на слове, апеллируют главным образом к разуму, к интеллектуальному восприятию. Недавние богослужебные реформы, охватившие все западные церкви, еще больше выдвинули на первый план словесное и интеллектуальное содержание службы за счет традиционных ее аспектов, которые взывают не к разуму, а к другим сторонам человеческой личности. Сознающий, рассуждающий ум, конечно, должен участвовать в богослужении, но есть еще и чувства, и ощущения, и эмоции, словом - все, что лежит под рассудочной поверхностью, а богослужение призвано вовлекать в свое движение к Богу и пронизывать освящающей Божьей благодатью всего человека, целиком.
   Каждая личность, участвуя в богослужении, входит в определенные взаимоотношения с другими личностями. Евхаристию служит народ Божий, а не собрание индивидуумов, никак не связанных друг с другом. Очень важно, чтобы отношение человека к сообществу понималось правильно. Интересно и, может быть, немаловажно одно отличие между православными и западными прихожанами. Реагируя на индивидуализм, считающийся характерной чертой западного христианства последних веков, западные церкви старательно подчеркивают корпоративную природу церкви и богослужения. Очень может быть, что здесь кроется опасность - отдельных людей принуждают к излишней согласованности. Православные не раз отмечали, как регламентированы и организованы прихожане Запада, располагаясь в своих храмах на скамьях или стульях четкими рядами. Обычай требует, чтобы они одновременно делали одно и то же. При этом, однако, внешняя упорядоченность отнюдь не устраняет внутреннего индивидуализма. Точно так же известная свобода, предоставляемая православным прихожанам хотя бы тем, что у них нет скамей и рядов, не уничтожает чувство сообщества. Открытое и свободное пространство нефа позволяет молящимся стоять где они хотят, становиться на колени или класть земные поклоны, передвигаться по церкви, зажигать свечи, прикладываться к иконам. В рамках традиции, довольно строго предписывающей, как должны вести себя все присутствующие в храме, им предоставляется удивляющая западных христиан степень личной свободы. Может быть, в этом отражается более сбалансированный взгляд на взаимоотношения отдельных личностей в христианском сообществе, чем тот, которого достигли западные церкви. Церковь - не собрание отдельных индивидуумов и не коллектив, в котором отдельная личность подчинена целому. Это - сообщество личностей, поддерживающее каждую личность в ее христианской жизни и поддерживаемое каждой личностью, вносящей в него свою лепту. Может статься, православная церковь, не испытавшая западного индивидуализма, а значит - и реакции на него, поможет западным церквам найти здесь правильный баланс.
   Участие в святом причащении - это основа, на которой строится христианское сообщество в церкви. Контраст между западным и православным подходами к причастию очень велик. Для западного христианина в высшей степени необычно уклониться от причастия. Он может даже причаститься дважды в один и тот же день, если ему доведется участвовать в двух службах. Литургическое движение в Римско-католической и Англиканской церквах привело к тому, что почти все прихожане причащаются каждое воскресенье, считая это само собой разумеющимся. Для многих православных, наоборот, необычно причаститься больше нескольких раз в год. Серьезностью своей подготовки к причастию они скорее напоминают прихожан тех реформированных церквей, где тоже причащаются редко, чем современых англикан или католиков.
   Время от времени люди спрашивают, всем ли пошел на пользу возврат ко всеобщему причащению. Что так было у ранних христиан, спору нет. Но правда и то, что церковь сейчас не в том положении: нынешние верующие гораздо сильнее различаются в том, насколько серьезно принимают они на себя налагаемые верой обязанности. В англиканской среде несколько лет назад об этом говорил архиепископ Майкл Рэмзи - по его мнению, есть риск, что к причастию станут относиться слишком легко. Серьезная подготовка, включая сколько-нибудь продолжительный пост, практически исчезла; достаточной подготовкой к высшей точке службы считается вся ее предыдущая часть. Но предупреждение апостола Павла о том, как опасно есть и пить на евхаристии «недостойно» (1 Кор. 11, 29), никуда не исчезло, как эту фразу ни толкуй. Вряд ли полезно для Церкви и для отдельных ее членов то, что для подготовки к причастию требуется так мало. Ведь участие в евхаристии - это не только таинство христианского общения братьев в Теле Христовом, но и прежде всего таинство общения с Богом. Осторожность, с которой православные принимают Святые Тайны, по меньшей мере должна подсказать христианам Запада, что всеобщее причащение может стать слишком легким делом.
   Тут же возникает и вопрос об участии прихожан в богослужении. Как правило, на православной литургии причащается совсем немного народу, а большая часть службы, если не вся, поется клиром и певчими. Для современных западных христиан это значит, что православные практически не участвуют в литургии - они лишь пассивные наблюдатели клерикального обряда. Такая оценка, пожалуй, чересчур поверхностна. Противоположное «активному» не обязательно пассивно; участвовать в богослужении можно и созерцательно, наподобие того, как в англиканской традиции поют вечернюю молитву. В литургии и других православных службах есть нечто созерцательное, и тут христиане Запада тоже могут кое-чему поучиться. Современное западное богослужение иногда настолько активно, что может показаться суетливым и даже сбивать с толку. Литургическая молитва перемежается указаниями сесть, встать, преклонить колени. Течение службы прерывается, когда объявляют номера страниц, гимнов и молитв. Цель, конечно, благая - полное участие в службе всех собравшихся; но иногда это может и раздражать, не говоря о том, что теряется молитвенное настроение. В обновленных службах предусматривается и молчание, но моменты эти не обозначаются и не всегда используются для молитвы. Может быть, в суетливом, переполненном активностью мiре христианам нужно несуетливое, не очень активное богослужение? Может быть, созерцательность православного богослужения придала бы Западу то измерение, которого у него не было или которое, хотя и есть, может легко утратиться?
   Если западные христиане войдут в православный храм и поучаствуют в литургии, они получат то, что редко получают в рамках своих традиций. Эта форма христианского богослужения, сложилась, как и их собственная, в конкретных культурных и исторических обстоятельствах, и само богослужение - не менее христианское, чем у них. Все больше христиан понимает, что у каждой из традиций в рамках Церкви Христовой есть чем поделиться с остальными, и каждая нуждается в чем-то, что есть у других. Православная церковь сознает первостепенность богослужения в христианской жизни, и это само по себе необходимо для всех. Было бы удивительно, если бы христиане Запада не нашли в православном богослужении - особенно в сердце церковной молитвы, в литургии - ничего, достойного подражания.

1    Стоит, пожалуй, объяснить русскому читателю, что алтарем по-английски, как и в других языках, называют то, что в русской православной традиции именуют престолом, то есть священный стол, на котором совершается евхаристическая жертва. Собственно, в исходном значении это слово тоже употребляется - особенно вне контекста православно-церковного обихода (напр. «Принести жертву на алтарь Отечества»). Для алтаря же, как его понимают в русской традиции,— пространства, в котором расположен престол,— применяется слово, означающее «святилище», «святая святых». Чтобы избежать неразберихи, мы в дальнейшем будем пользоваться «православной» терминологией, более привычной для русскоязычного читателя («престол» и «алтарь»), в текстах, относящихся к обустройству храмов, находящихся непосредственно в русле исторического православия. Говоря же о западных церквах, мы будем пользоваться более органичной для них терминологией («алтарь» и «святилище» или «пресвитерий»). (Прим. пер.)
2    Нумерация Псалмов дается по синодальному переводу Библии. (Прим. ред.)
3    В славянской традиции это греческий термин переводится словом «ектения». (Прим. ред.)
4    Первоначально это слово относилось только к данному молению, что сохраняется в дальнейшем в греческой традиции. В славянской традиции оно закрепилось в форме «ектения» применительно к любой диаконской молитве с рефреном (в греческом языке такие молитвы именуются «diakonika», а некоторые из них носят название «synapte»). Рассматриваемая ектения в славянской традиции называется «сугубой ектенией». (Прим. ред.)
5    Перевод Д. С. Лихачева. См. Памятники литературы древней Руси, т. IX, начало XII в. М., «Художественная литература», 1978. (Прим. пер.)
6    Это не соответствует действительности: в Анафоре св. Василия это слово фигурирует в начале эпиклесиса. (Прим. ред.)

Помощь в распознавании текстов