Руководство для сельских пастырей
1903. Т. 1. № 1–17

Снова подошли мы к той грани времени, которая побуждает нас дать отчет в прошедшем и наметить задачи для будущего.

Оглянемся назад. Перед нашим умственным взором еще раз проходят события, идеи и настроения, пережитые русским народом (во всех его слоях) в течение минувшего года. По-видимому, мы не ошибемся, если скажем, что минувший год прошел ровнее, спокойней своего предшественника: ни демонстративных оваций Толстому, ни речи Стаховича… Мало того: те течения русской мысли, которые в последнее десятилетие уносили русское общество в сторону от церкви, от Бога, начинают, по-видимому, изменять свой характер.

Такое поворотное движение в сторону христианства не может не радовать православно-христианского пастыря, сердце которого изболело под тяжким впечатлением современного безверия и нравственной расшатанности. Да, это – отрадное явление. Однако, медаль имеет и обратную сторону. Отрадно то, что современные идеалисты идут ко Христу, но грустно то, что к церкви одни из них относятся недоверчиво, другие – прямо отрицательно. Одним из них представляется, что историческое христианство, воплощенное в церкви, до некоторой степени исказило подлинную сущность христианства: церковь принизила человеческий элемент культурной жизни на счет божественного, плоть на счет духа, брак на счет монашества; церковь не оценила язычества с его богатой и разносторонней культурой, которое в конце концов тождественно с человечеством. При всём том они не отрицают церкви в принципе; мало того: они признаю́т православно-русскую церковь наиболее близким (хотя и несовершенным) выражением подлинного христианства. Другие из современных идеалистов ищут пищи своему идеализму в разных философских системах, но только не в учении церкви; церковь продолжает быть для них не выражением, а искажением христианства; отмечая религиозную настроенность того или другого лица из своих единомышленников, они спешат отметить, что лицо это было религиозно вовсе не в церковном смысле, а в смысле благоговейного преклонения перед нравственным мiропорядком; они усиленно подчеркивают свое разногласие с «официальной» церковью и нерасположение к «официальной» церковности. И когда примешь это во внимание, засветившаяся было радость снова омрачается: отчуждение нашей интеллигенции от церкви всё еще продолжается…

А народ? Народ по-прежнему продолжает быть предметом воздействия для двух противодействующих сил: с одной стороны – для церковного пастырства с примыкающими к нему мiрянами, с другой – для равнодушной или даже враждебной к церкви интеллигенции. Во всяком случае прошло то время, когда сельскому пастырю можно было спокойно смотреть на различного рода брожения, происходившие среди интеллигенции, – в той уверенности, что они не затронут его скромных и послушных прихожан: при быстром развитии путей сообщения обмен между городом и деревней, обмен не только товарами, но и людьми, и идеями, ускоряется, а вместе с тем проникают в народ книги и идеи, волнующие интеллигенцию.

Таковы те условия, в которых приходится современному православно-русскому пастырю работать над проведением в жизнь православно-христианского мiросозерцания: приходится встречаться среди работы не только (может быть, даже не столько) с единомышленниками, но и с противниками, – не только с поддержкой и ободрением, но даже противодействием. Что же делать пастырю в виду таких условий его деятельности? Какие задачи намечаются для него современною жизнью?

Первая, главная и неотложная задача – всеми мерами заботиться о правильной организации христианской жизни в том небольшом кругу, который вверен его непосредственному попечению, и прежде всего среди тех лиц, которые еще ведят глас своего пастыря: да украшается приходская церковь благолепием святости! да совершается в ней (и вне ее) богослужение истово и – разумно! да не умолкает в приходе проповедь пастыря – не изысканная и отвлеченная, но простая и жизненная! да создается в приходе такая религиозно-нравственная атмосфера, которая невольно влечет к себе, которая освежает, ободряет и подкрепляет душу среди мiрской суеты! да крепнет нравственная связь между пастырем и пасомыми, между церковью и школою! Всё это – такие pia desideria, которые требуют для своего осуществления не столько учености, сколько – при разумности – непоколебимой убежденности в истине и силе христианского мiросозерцания, – той убежденности, при которой вера не расходится со словом и слово – с делом. История утверждает, что великие исторические деятели были обязаны глубиной своего влияния той гармонии между словом и делом, которая характеризует их личность и деятельность, – пример, глубоко поучительный для современных учителей: «чтобы мiр признал твои права, ты должен сам стоять высоко: стрела тогда лишь бьет далеко, когда здорова тетива». Если гармония между словом и делом требуется от всякого учителя, то тем более от учителя-пастыря. Не потому ли пастыри простые, но благочестивые пользуются порою бо́льшим нравственным влиянием, нежели пастыри ученые и красноречивые? Вот почему с наступлением нового года пастырю непременно нужно подумать о том, не нуждается ли в обновлении его личная жизнь, а также его семейный строй, в характере которого прежде всего сказывается влияние пастырской личности. Создайте вокруг себя – в семье, приходе, атмосферу, пропитанную духом нашей православной веры, и тогда на вопрос: что такое православие? вы ответите евангельскими словами: прииди и виждь! прииди и посмотри, как проводится Страстная седмица, как встречается Светлое Христово Воскресение в нашем приходе; прииди и посмотри, что делается в нашем скромном храме в праздничные дни; зайди в нашу школу – послушай, как там идет наставление детей в законе Божием; зайди в зимний вечер в крестьянскую хату, прислушайся к тому, о чем там говорят, чем дорожат, – поживи с нами общею жизнью некоторое время – и тогда ты опытно дознаешь, чем является православие в нашей жизни. А по плодам можно судить и о дереве, по проявлениям – о сущности… Но что, отцы и братия, если нам некуда будет повести вопрошающего? Что если мы не в силах окажемся сказать: прииди и виждь? что если православие является только фирмой, под которой мы устрояем благополучие свое или своей семьи, а не тою закваской, не тем действенным началом, которое, проникая всё наше существо, действует преобразующим образом и на окружающую среду – на семью, приход, общество?! Да не будет этого!..

Вторая задача православно-русского пастыря – миссионерская – состоит в том, чтобы вводить в ограду церкви Христовой тех лиц, которые находятся вне ограды: и тыя ему подобает привести ко Христу, да будет едино стадо и един Пастырь. Миссионерская задача может быть выполнена лишь под условием осуществления первой задачи – правильной организации христианской жизни в пределах самой ограды: такая организация – сама по себе есть уже проповедь, проповедь не словами, а самым делом, которое служит надежною опорою слову. Но, работая над организацией христианской жизни в себе самих, семье, приходе, нужно вместе с тем присматриваться к жизни, прислушиваться к словам тех, которые находятся за пределами Христовой церкви, чтобы – в случае если они пойдут к нам навстречу – найти доступ к их наболевшему сердцу, к их мятущейся мысли; нужно следить за выдающимися явлениями современной мысли и жизни, освещая их смысл и значение с точки зрения православно-христианского мiросозерцания, а чтобы глубже усвоить это мiросозерцание – необходимо дружить с богословской наукой, которая растет с каждым годом. Такая дружба нужна и для собственного утверждения в вере и для того, чтобы – по апостолу – быть всегда готовым требующему у нас отчета в нашем уповании дать ответ с кротостию и благоговением (1Пет.3:15). К сожалению, значение богословского самообразования, продолжающегося и по выходе из школы, сознаётся далеко не всеми пастырями, а так как «на поприще ума нельзя нам отступать», мало того: так как тот, кто стоит в умственной жизни на одном месте, тем самым неминуемо отодвигается назад, то происходит печальное явление научной отсталости среди пастырей, получивших в свое время законченное богословское образование и обнаруживавших когда-то живой интерес к запросам и соображениям богословствующей мысли. Этого не должно бы быть: теперь такое время, когда богословская книга, богословский журнал должны быть ближайшими друзьями пастыря, когда порою не мешает заглянуть и в светскую книгу, и в светский журнал. Пусть только на первом месте стоит устроение христианской жизни и в себе самих, и вокруг себя...

Таковы те задачи, которые намечаются нашим временем православно-русскому пастырю, задачи сложные и ответственные. Много нужно сил для их осуществления, и когда представив себе ту массу труда и нравственной ответственности, которая возлагается на пастыря, невольно подумаешь: кто к сим доволен!? Ведь пастыри – не ангелы, а люди. Да, люди, но к этим людям приходит на помощь Сам Господь, который сказал когда-то апостолу, изнемогавшему среди трудов и огорчений: «довлеет ми благодать моя, сила бо моя в немощи совершается» (2Кор.12:9). Пусть же пастырь ищет поддержки в непоколебимой вере в то дело, которому служит, – дело созидания царства Божия; в живой связи с Тем, Кто избрал и поставил пастыря на высокое и ответственное служение, Кто сказал – в лице своих апостолов – всем своим последователям: не бойся, малое стадо! Пусть ищет он ободрения в примере таких пастырей, какими были апостол Павел или воспоминаемый церковью при начале нового года св. Василий Великий: много бед и огорчений выпало на их долю, но они не оставили того дела, на какое были посланы. Но то, – скажете, – были люди избранные, люди выдающиеся, а мы люди средние, – скорее слабые, чем сильные, к тому же обремененные семьей. До некоторой степени это – так; но с другой стороны – разве средний человек не должен идти по следам выдающегося? «Хоть и Павел, а человек он был», – сказал Златоуст об апостоле Павле. То же можно сказать и о Василии Великом, и о самом Златоусте. Впрочем, возлагая на пастырей великую и трудную задачу – идти по стопам великих вселенских учителей, мы отнюдь не забываем, что современный пастырь, нередко обремененный семьей, нуждается в деятельной поддержке со стороны правительства и общества, что было бы грешно, жестоко и бессердечно отвергнуться от его житейских нужд – в той мысли, что-де пастырь – служитель церкви, а не мiрской деятель. Пусть пастырь – служитель церкви, но служа церкви, он тем самым служит и благоустроению гражданского общества, не говоря уже о том, что он несет массу обязанностей, имеющих слишком мало отношения к пастырству. Пусть пастырь – служитель церкви, но ведь у него есть семья, о которой он не может не болеть душой. Вот почему мы с чувством глубокой отрады заносим в свой обзор минувшего года дарование Правительством пенсии духовенству; вот почему мы не можем не желать от всего сердца, чтобы и в будущем году нужды духовенства были близки и правительству, и обществу. С своей стороны «Руководство для сельских пастырей» в наступающем году пойдет на встречу духовенству и в выяснении его действительных нужд, и в осуществлении тех задач, какие возлагаются на него пастырским призванием и требованиями времени.

Вопрос о приходской жизни – это, кажется, один из самых животрепещущих вопросов в текущей литературе; вопрос этот так же усердно дебатируется в печати, как и соответствующий ему вопрос об отыскании мелкой земской единицы. И нельзя не сочувствовать тем лицам, которые хотят решить оба эти вопроса в связи один с другим, т.е. искомою единицею сделать православный приход, а в нем самом пробудить тот братский, общинный строй жизни, каким отличался наш древний приход. К числу лиц, стремящихся решить вопрос в последнем смысле и много потрудившихся в этом направлении, следует отнести А.А. Панкова. Он основательно изучил историю приходской жизни и приходского строя в древней Руси. Это изучение показало почтенному ученому всю ненормальность современного приходского строя, а также помогло ему прийти к некоторым выводам относительно средств к оживлению современного строя приходской жизни.

Главная задача, которая, по словам Панкова, должна быть положена в основу всего приходского преобразования – это восстановление христианской общительности как между пастырем и пасомыми, так и между самими прихожанами. «Появится эта чудодейственная общительность – воскреснет и приход». Приходская община должна быть семьей высшего порядка, где жизнь должна строиться на великом начале братской любви, обществом людей без различия состояний и сословий. Для поддержания и развития этой общительности г. Панков рекомендует учреждение воскресных собраний, приходских советов, заведение главной приходской книги и проч. Но нам здесь приходит на мысль одно средство к сближению и сплочению членов приходской общины, средство очень простое, которое может показаться даже слишком простым и непригодным, но которое, на самом деле, имеет большую силу. Мы имеем в виду общее церковное пение, которое за последнее время всё чаще и чаще стало практиковаться. В Казани, например, даже организовано целое общество, которое имеет своей задачей, между прочим, и содействие развитию общего церковного пения¹.

Если сущность искусства, как выражается один современный мыслитель, составляет «общительность»²; если искусство вообще сближает людей, то особенно это нужно сказать о пении и, в частности, о пении церковном. Оно невольно заставляет нас переноситься мысленно в тот мiр, где нет тягостного различия и мучительного соревнования между людьми, а есть только одна правда и любовь. Но нигде сила и значение церковного пения так не обнаруживается, как в пении общецерковном, где каждый молящийся принимает живейшее и непосредственное участие в общем молитвенном настроении, а не остается только пассивно присутствующим при богослужении. Общее пение, поэтому, есть лучшее средство к пробуждению той братской общительности, той братской настроенности, какие, по Панкову, необходимы для оживления нашего приходского строя. Не даром религиозные собрания древних христианских общин, где так высоко стояла братская любовь, сопровождались общим пением. Так было в апостольское время (1Кор.14:26; Кол.3:16; Еф.5:19), так было и потом. У Филона мы читаем о христианах I века, что первосвященник их, окончив во время богослужебного собрания слово, пел хвалебную песнь Богу, «при конце коей все возносили глас, как мужи, так и жены. Они (христиане) во время священных своих бдений, все восстав, разделялись на два лика посреди храмины, мужи с мужами и жены с женами, и на обоих ликах был свой искусный запевало. Наконец, оба лика, насладившись особо сим сладкопением, соединялись в один общий лик, или хор»³. Предстоятели древней церкви ясно сознавали высокое религиозно-воспитательное значение общего пения, служившего выражением единения в вере и жизни христианской, и потому заботились о его развитии, призывая к церковному пению всех христиан. «Составьте из себя все до одного хор, – пишет св. Игнатий Богоносец Ефесянам, убеждая к единению со своим епископом, – чтобы согласно настроенные в единомыслии, дружно начавши песнь Богу, вы единогласно пели ее Отцу чрез Иисуса Христа».

Введение общего пения повело бы за собою и вообще улучшение пения церковного. Главный недостаток современного пения составляет рабское и, по большей части, неискусное подражание западным образцам, которые так чужды русским народным требованиям. Не даром против партесного пения прежде всего восстали древние южно-русские братства, эти носители церковно-общинных начал. «В начале XVII века Киевское братство назвало это пение проклятым»⁴.

Но, опять повторим, главное значение общего церковного пения состоит в том, что оно может содействовать пробуждению в членах приходской общины братской настроенности. При общем пении молящийся не является безучастным к происходящему перед ним, он активно в нем участвует, равно как и другой. Общим пением молящийся поглощается и соединяется в одно целое со всеми молящимися. Тогда прекратился бы тот ненормальный порядок, по которому верующие, собравшись в храм для общей молитвы, по окончании ее, расходятся опять чуждые друг другу. В заключение своей заметки приведем здесь слова св. Иоанна Златоуста, который прекрасно выясняет всё высокое значение общего церковного пения. «Смотри, – пишет св. отец, – как пропетый псалом смешал различные голоса и произвел одно согласное пение в жертву Богу! И юноши и старцы, и богатые и убогие, и жены и мужи, и рабы и свободные – все мы одну вознесли Ему песнь. Ибо ежели играющий на арфе, перебирая различные струны, из многого составляет одно, не уничтожая множества: то чему дивиться, когда то же самое производит своею силою псалом или другое духовное песнопение. Ибо оно соединяет между собою нас присутствующих… В царских палатах не бывает сего. Но украшенный диадемою сидит, а все прочие стоят в молчании. Здесь совсем иначе. Не видно здесь ни раба, ни свободного, ни богатого, ни бедного, ни князя, ни простолюдина. Всё сие общежительное неравенство брошено; из всех составился один хор. Все одинаково участвуют в пении, и земное подражает небу… Нельзя сказать, чтобы господин здесь пел со всею смелостию, а слуге зажимали рот; или бы мужчина пел свободно, а женщина молчала и стояла безгласна. Нет. У всех нас права одинаковы, общую приносим жертву, общий дар. Все в той же чести, и один глас возносим различными языками к Создателю мiра. (Беседы о псалмопении. Христ. Чтен. 1822, VIII, стр. 8–9).

В. Родников

Въезжая в село N, никто не скажет, что это русская деревня, а не промышленный городок: большая часть домов выстроены из кирпича, покрыты железом; улица вымощена камнем. Но главным украшением села являются два храма – один холодный, а другой теплый; высокие, светлые, вместительные, богато вызолоченные, искусно расписанные, они свидетельствуют о щедрости строителей и об усердии прихожан, напоминая слова поэта:

В Холмах, селе большом, есть церковь новая,

Воздвигла Божий дом сума торговая.

На высокой колокольне висят огромные колокола, и когда большак потрясет воздух, то каждый невольно почувствует, что живущим здесь людям дорог православный церковный обычай, дорого благолепие храма Божия. В бытность свою в этом селе узнал я, что еще не оскудевает рука, дающая на храмы Господни и их украшение, что теперь прихожане села помышляют вызолотить все главы своих храмов, а всех глав, кажется, около семи – на главном храме пять, да на колокольне и на теплой церкви по одной. Имеется в виду и мастер – это – живущий неподалеку мужичок, придумавший такой способ золочения, который по дешевизне и прочности превосходит все другие существующие способы; только не сошлись еще в цене, так как мастер просит за всё не менее пяти тысяч.

Зажиточность крестьян села N объясняется тем, что большинство их ходят работать на фабрики и приносят оттуда хорошие деньги, которые избавляют их от обычной крестьянской черноты и бедноты. Но там же, на фабриках, свыкаются они с обычным фабричным разгулом, и потому излишняя преданность «зелену вину» составляет между ними заурядное явление.

Пишущий эти строки приехал в село N для свидания с близким родственником, который состоит здесь священником, и первые часы по приезде посвятил разговорам о предметах домашних и расспросам об общих родных. Но потом священник сказал мне, что скоро должен будет меня оставить, так как сегодня у них в селе важное собрание, в котором ему необходимо участвовать. – «Не угодно ли и вам пойти туда со мной? – спросил он меня: – это будет годичное собрание Общества попечения о трезвости; оно будет происходить в помещении чайной, содержимой Обществом. Сегодня будет чтение годичного отчета и избрание новой администрации». Я с удовольствием согласился и выразил свое сочувствие целям Общества уплатой годового взноса, что давало мне право присутствовать на его собрании в качестве действительного члена. Итак, в шесть часов вечера мы отправились.

Помещение чайной состояло из нескольких зал различной величины, уставленных небольшими столами, на которых были белые скатерти. За этими столами сидели посетители, чистенько одетые мужички, почтительно встававшие при проходе священника. Между ними сновали расторопные половые, с чайниками в руках; они то подавали чай посетителям, то подсыпали «чайку и водички» тем, которые сидели тут уже давно. В воздухе стоял, вместе с паром и чайным запахом, довольно густой табачный дым, которого не успевал выгонять сквозной ветерок, врывавшийся в открытые окна. Все присутствующие в чайной пили чай, и большинство их курило.

Мы направились в особую комнату, куда собирались те члены Общества, которые принадлежали к местной аристократии. Здесь были представители самых разнообразных ведомств: священник, становой пристав, заведующий министерским училищем, земский врач – красивый еврей, с мягкими манерами, державшийся особняком от других. Я представился им, говоря, что желаю вступить в состав Общества, и был принят ими очень любезно и получил экземпляр Устава. Все были заняты чаепитием и приглашали меня заняться тем же. – «Прикажете подать чаю?» «Что же вы не выпьете чайку?» «Не угодно ли с нами стаканчик?» – сыпалось на меня со всех сторон.

Сегодняшнее собрание N-ского Общества попечения о трезвости должно было открыться молебном, который давно было бы пора начинать, да дьякон, своенравный старик, ушел на свое поле, и требовалось немало терпения, чтобы его дождаться. Наконец, все собрались. В самой обширной зале, на время освобожденной от чайных столов, расположились священнослужители, и выстроился хор местных певчих под управлением регента, получающего от прихода за труд свой около 30 рублей в месяц. Молитвенники разместились в порядке, противоположном тому, какой указан в притче о мытаре и фарисее: кто посмиреннее и потеплее душой, стали впереди и посредине, а образованные фарисеи стали издалека, расположились в дверях или в соседних комнатах; земский же врач, еврей, уселся в самой отдаленной комнате, где можно было, без соблазна для молящихся, «потягивать сигару».

Молебен отслужили очень истово; певчие пели довольно стройно, только дьякон немного раздражал: то достоинство его, которое составляет гордость не только его самого, но и всего прихода, густой и громкий бас, не служит ему на пользу; в этом густом басе пропадают членораздельные звуки, как в гуле большого колокола тонут голоса людей, которые в него звонят: дьякон больше гудел, чем говорил, и слова ектений можно было разбирать только при сильном напряжении внимания.

После молебна правление Общества уселось вокруг стола, поставленного посредине комнаты, и председатель, учитель министерского училища, начал читать отчет о деятельности Общества за истекший год. Из этого отчета, который я старался пополнить и уяснить для себя расспросами и справками с уставом, стало известно мне, что Общество возникло несколько лет тому назад, по почину бывшего здесь в то время станового пристава, католика-поляка; ему содействовал упомянутый выше земский врач-еврей. Этот становой пристав и был первым председателем правления; а после его перевода на другое место, председателем, естественно, сделался врач. Таким образом, на заре своей юности Общество было под руководством сначала поляка, потом еврея. Но, должно быть, Обществу не понравилось находиться под игом иноплеменников; и вот, председателем был избран учитель министерского училища, а врач-еврей, лишенный первенства в правлении, «перешел в оппозицию», то есть стал интриговать против существующего управления и копаться в его ошибках и недостатках. Новое правление, с русским председателем во главе, стало на тот же путь, начало оправдываться и возвеличивать себя, обвиняя предшественников и в особенности врача. В настоящем собрании, на которое я отправился по искреннему сочувствию высоким целям Общества, предстояло разыграться самой ожесточенной схватке.

Враждебные действия открылись с русской стороны: председателем, по прочтении отчета, поставлен был вопрос, как поступить в том случае, когда «некое почтенное лицо» в одном из предшествующих общих собраний избрано было почетным членом, но об этом своевременно не уведомлено и не получило диплома? Стыдно уведомлять его теперь, когда со времени избрания прошли не месяцы и дни, а целые годы; но и не уведомлять нельзя, так как это значит – не выполнять состоявшегося на общем собрании определения. Этот «неразрешимый вопрос» обострен был председателем нарочито для того, чтобы уколоть врача-еврея, так как указанная оплошность была допущена в его председательство. Потолковали, потолковали об этом, так ничего и не решили; видно было только, что стрела попала в цель: врач, в которого она направлялась, волновался, краснел и переходил с одного места на другое. Но потом началась и с его стороны пальба – и притом из более крупных орудий. Он выступил с возражениями против отчета, в котором будто бы неверно обрисованы дела Общества, и в заслугу настоящего правления несправедливо поставлено то, что отчетный год закончен без дефицита и даже с остатком. Остаток явился не вследствие благоразумной деятельности правления, а вследствие того, что оно, вопреки целям Общества и намерениям его учредителей, до крайности сузило деятельность Общества – оставило только одну чайную, тогда как прежде их было несколько, и притом не в одном N, но и в соседних деревнях. – «Куда девалось имущество закрытых чайных?» – многозначительно спрашивал врач, стараясь бросить тень на добросовестность правления. И началась перепалка. Врач кричит, председатель еще громче кричит. Наконец, последний объявляет, что его противник – не член Общества и не имел права являться в собрание, тем более выступать обвинителем правления. Врач говорит, что, действительно, он объявил о своем выходе из Общества и из правления, в виду неправильного хода дел, но в настоящем собрании, которое, по Уставу, должно избрать нового председателя, он снова вступает в Общество и возобновляет свой членский взнос. Говоря так, врач приблизился к столу, за которым сидело правление, и положил перед председателем серебряный рубль. На это председатель возразил, что человек, оскорбляющий Общество и его правление и уже вышедший один раз из состава Общества, не может снова считаться его членом только потому, что возобновляет свой взнос; он должен подвергнуться избранию со стороны общего собрания; настоящее собрание сделать этого не может, и он, председатель, этого не допустит, так как странно было бы, если бы в одном и том же собрании и заявлялось о демонстративном выходе врача из Общества, и предлагалось снова выбрать его. – «Возьмите ваши деньги», говорил председатель врачу, отодвигая от себя серебряный рубль на край стола. Врач не хотел взять назад своего рубля, и в конце концов этот последний, от одного из энергичных движений председателя, упал на пол, покатился под ноги сидящим вокруг членам Общества и улегся где-то под стульями, звялкнувши как будто с неудовольствием и ропотом на свою ненужность.

Я вышел из собрания, не дождавшись его конца. Поздно вечером возвратился мой родственник домой и поведал мне, что председателем избрали старшего священника. На другой день мне пришлось встречаться со многими членами Общества, бывшими накануне в собрании, и первым вопросом, с которым обращались они ко мне, был вопрос: «как понравилось вам наше Общество трезвости, и какое впечатление вынесли вы из вчерашнего собрания?» Я отвечал: «какое же это Общество трезвости? В отчете говорилось о том, сколько выпито чая, сколько изгрызено сахара, сколько человек перебывало в чайной; но о том, падает ли пьянство, возвышается ли трезвость, не сказано было ни слова. Что мешало жителям села N пить и чай, предлагаемый Обществом трезвости, и водку, предлагаемую кабатчиками? В Уставе сказано, что члены Общества, учрежденного для уменьшения и искоренения народного пьянства, изыскивают все меры и средства для достижения этой цели, влияют примером собственного воздержания и проч.; но из вчерашнего собрания не видно, чтобы главные представители Общества высоко ценили его цель, – напротив, у них на первом плане – взаимные перекоры и вражда. Не будет русский крестьянин относиться с уважением к своим образованным попечителям и к их служению, если они на виду у него будут разыгрывать сцены, подобныя вчерашним».

Беседовавшие со мною члены соглашались с моими словами и сожалели о том, что вчера председатель дозволил себе резкости в споре с врачом; однако и хвалили его, как человека прямодушного и честного, а о враче выражались: «Ему так и надо: очень уж зазнался. Конечно, он сведущий в своем деле человек, этого нельзя отнять от него; но он считает себя каким-то высшим существом, а к нашей жизни относится с презрением, видя в ней одну темноту и невежество. Верования и обычаи народа ему противны; он говорит о них с такой ужимкой, как будто хочет сказать, что вот-де среди каких дикарей приходится мне жить. А нашему народу, ведь, уж не от евреев же себе свет заимствовать: народ-то просвещен христианством и дорожит им, любит храм Божий, никаких пожертвований для него не жалеет… Когда еврей был председателем, стал выписывать чай от евреев, сахар от евреев, чашки, стаканы от них же: говорит, что всё это самое лучшее, а какое там лучшее? как есть еврейское: чай вениками пахнет, от сахара песок на зубах остается»…

По поводу состоявшегося избрания священника председателем рассказывали мне, что первые председатели (поляк-становой и еврей-врач), старались всячески устранить духовенство от участия в их деле. Хорошо, что кто-то успел разъяснить Владыке истинное положение дела, и он выразил неудовольствие по тому поводу, что в чайных Общества продается табак, и таким образом вместо одной вредной прихоти (винопития) насаждается другая. Теперь духовенство заняло в Обществе подобающее место. Свою деятельность в качестве его заправителя оно должно поставить в связь с пастырским служением своим; распространение трезвости и уменьшение пьянства рассматривать, как часть общего христианского совершенствования жизни. Для этого оно должно пользоваться исповедью и церковной проповедью. Вместе с тем исправится и взгляд на пьянство и трезвость, и меры к искоренению первого и к насаждению второй будут избираться более целесообразные. Трезвость не может быть названа в тесном смысле гражданской добродетелью, а пьянство гражданским пороком; так как гражданскому обществу нет дела до того, сколько рюмок выпивает его член, если только он исправно отбывает свои повинности (у крестьянина весьма несложные) и не делает безобразий, нарушающих общественное спокойствие. Трезвость есть добродетель, а пьянство – порок с религиозно-нравственной точки зрения, так как религия не довольствуется внешней исправностью человека, но входит в его личную жизнь и вносит туда светоч высшего закона, требование непрерывного духовного совершенствования, борьбы с плотью, ограничения и умерщвления плотских страстей. Посему, трезвость есть религиозно-нравственный подвиг, подъемлемый во имя Христово, и должна быть насаждаема на почве христианских убеждений народа, – а эта почва возделывается церковными пастырями при содействии благодати и разнообразных средств, в которых выражается попечение Церкви о спасении ее духовных чад.

С. К.

Много было писано в разных периодических изданиях статей о Воздвиженском трудовом братстве г-на Неплюева, находящемся в местечке Ямполь, Глуховского уезда, Черниговской губернии. Им интересовалась даже заграничная печать. И много было сказано как в пользу неплюевского братства, так и против, – особенно же в пользу его. Г-н Андреев в своей брошюре, под нижеприведенным заглавием ее, дает более или менее полную картину внешнего и особенно внутреннего быта неплюевских учреждений. В виду того интереса, какой представляют собою эти учреждения, вследствие отмеченных нами особенностей брошюры, мы позволяем себе познакомить наших читателей с содержанием ее поближе.

Неплюевские учреждения в настоящее время представляются в виде «Воздвиженской школы – колыбели братства», состоящей из двух отделений – мужского и женского, и братской колонии, официально называемой «Православным Крестовоздвиженском трудовым братством». Между тем и другим существует органическая связь: в трудовое братство поступают, главным образом, окончившие школу воспитанники и воспитанницы; самые школы – мужская и женская и существуют затем, чтобы «специально и систематически» готовить новых членов братской жизни. Потерять кого-нибудь из воспитанников для дела братства считается за позор для школы, а воспитанники, избравшие по выходе из нее род жизни и деятельности вне братства, трактуются, как изменники, «ушедшие торговать на ярмарку жизни»; вступившие же в братство являются гордостью школы и всего братства, трактуются, как воспитанники, «удавщиеся в нравственном отношении»; акт вступления их в братство – торжественный праздник для него; он сопровождается особой церемонией, состоящей из богомолений, пения духовных песен, «слов сочувствия» вступающим и их товарищей и членов братства, взаимных рукопожатий, лобзаний, слез «радости и счастья» и пр. т. п.

Конечно, воспитание детей на заданную тему для предстоящей жизни в братстве достигается не столько характером и строем учебных занятий, которые ведутся по программе, ничем существенно не отличающейся от программ сельскохозяйственных школ, сколько своеобразной организацией внутреннего быта школ. Здесь самую крупную особенность составляют «братские кружки воспитанников» – «старший кружок» и «младший кружок». Самые примерные (с точки зрения г-на Неплюева) по своему поведению воспитанники старших классов составляют «старший братский кружок»; он находится под личным покровительством г-на Неплюева. Более слабые в нравственном отношении образуют «младший братский кружок», который находится уже под влиянием старших воспитанников. Кроме тех и других есть так называемые «внекружковые» воспитанники, не пожелавшие примкнуть ни к первому, ни ко второму кружку. На обязанности старшего и младшего кружков лежит употреблять всё усердие и все миссионерские способности на то, чтобы обратить их из «внекружковых» в «кружковых». Ими и пополняется младший кружок, который, в свою очередь, пополняет ряды старшего кружка наиболее успевшими в нравственном отношении членами и является, таким образом, необходимой ступенью для каждого воспитанника, задумавшего вступить в старший кружок.

Школьная практика выработала много сильных мер, посредством которых достигается это видимое движение воспитанников по ступеням нравственного совершенствования. Эти меры возведены в строгую систему взаимного соглядатайства, рассчитанных похвал и порицаний. Младшие зорко следят за внекружковыми воспитанниками, старшие за младшими и друг за другом. Под наблюдением старших младшие ведут дневники, старшие ведут свои дневники, составляют, затем, характеристики о своих младших товарищах к 1 января каждого года и друг о друге ко дню именин. Словом, все неопустительно и зорко следят друг за другом. Проступки друг друга собираются, записываются в нарочно заведенные книги (так наз. черную книгу), разыскиваются ежедневно перед вечерними молитвами при взаимных объяснениях между воспитанниками, обсуждаются публично на собраниях в доме воспитателя и попечителя школы и так или иначе оберегаются от забвения. Виновный, в случае раскаяния, получает выговор за свой проступок на субботнем круге, т. е. на общем собрании учителей и воспитанников под председательством г-на Неплюева, или подвергается более или менее продолжительному отлучению от товарищей, лишаясь права разговаривать с ними, обедать вместе и играть, – или же записывается в особую штрафную книгу (черную № 2) и даже исключается из школы, если он записан был в черной книге больше трех раз или если не обнаружил и проблесков раскаяния. «Ради всеобщего блага, – говорит автор, – в Воздвиженске вовсе не останавливаются перед такими пустяками, как исключение»... Живым подтверждением этих слов служит то, что в течение, напр., 1898 года из мужской школы выключено было не меньше 12 человек. Избежать ответственности за проступок здесь было бы напрасной попыткой, потому что тут почти каждый имеет наблюдателя не только своего поведения, а и своей души, о состоянии которой судят даже по свойству улыбки, блеску глаз и выражению лица. Если кто-нибудь, поступив дурно (в неплюевском смысле), не запишет сам себя в черную книгу, того обязательно запишет старшина. Старшины существуют, по заявлению г-на Неплюева, «не столько для водворения и поддержания порядка в школе, сколько для воспитания в детях сознания необходимости привычки добровольно, беспрекословно и быстро подчиняться». Они избираются каждым из пяти классов ежемесячно посредством баллотировки, которая всегда падает на лицо, угодное попечителю. Заодно с старшинами действуют в школах и преподаватели; они – самые ревностные проводники братских принципов в сознание детей. И не удивительно, потому что они избираются из среды воспитанников и притом «самых удавшихся в нравственном-воспитательном отношении».

Самым существенным братским принципом является слепая вера в авторитет и чистоту намерений г-на Неплюева, беззаветная преданность ему и взлелеянному им делу братства. Нет важнее в школе греха, чем проявление непослушания или упрямства, которое, как тяжкий проступок, карается и там, где в действительности может быть одно недоумение, простое непонимание или сомнение относительно справедливости брата, но в этом случае оно карается даже с наибольшей строгостью, потому что самое-то сомнение в братьях, а особенно разногласие с ними, трактуется как нетерпимое зло, как тягчайшее преступление, вопиющее к небу, и виновник его без дальних слов обзывается «мозговой машиной, нравственным уродом, каменным-бездушным сердцем»! Но за то и нет похвальнее добродетели, как изъявление беззаветной преданности и пылкой любви к воспитателю, восторженное довольство его деятельностью и всеми порядками братской жизни, расточение благодарности и похвал всем труженикам на ниве воспитания и между ними, главным образом, конечно, г-ну Неплюеву, признание в любви и ко всем братьям-товарищам. Об этой согласной любви здесь ежедневно молятся, постоянно проповедуют и учат говорить о ней, оплакивают ее в изменивших ей братьях и этими слезами, с присоединением к ним угроз судом Божиим, вымогают у них обещание исправиться и раствориться любовью, а преуспевающих в ней поощряют изысканными похвалами, причислением к лику избранных младшего или старшего кружка и призыванием на них обильных благословений Божиих. Словом, все эти изъявления любви и порицания заранее обдуманы, определены программой, установлены обычаем. Не удивительно, что среди воспитанников развивается своего рода состязание в проявлениях любви к своему «необыкновенному попечителю»: увлеченные упражнением в них, они беспрекословно, говоря вообще, исполняют все затеи и прихоти своего «пана», даже стараются предугадать его желания, засматривают ему в глаза, стараются попасть в тон ему в построении и выражении своих мыслей, в манере говорить, а по части сплетения похвал ему и при случае друг другу достигают изысканного красноречия. Этими похвалами, как и самобичеваниями, переполнены дневники, характеристики, письма и разного рода прочувствованные адресы; ими сопровождаются все и всякие сношения воспитанников между собою и с своим воспитателем, все их собрания: частные и общественные, религиозные и светские (музыкальные, литературные и др.), будничные и праздничные; они возводятся к Богу, как вдохновителю и свидетелю их, запечатлеваются крепкими рукопожатиями, целованиями и даже слезами…

Но в хоре этих громких похвал и самобичеваний неплюевского пошиба автор различает и иные звуки, иные голоса, несродные общим напевам. Нередко воспитанников «берет одурь от бесконечных молений, поцелуев… рукопожатий и наставительных разговоров». Та любовь, звуки которой постоянно слетают с их языка и неумолкаемо раздаются в их ушах, сопровождается совсем неожиданными результатами: вместо ожидаемой искренней радости жизни, она вселяет в них преждевременное утомление ею, разочарование и тяготу, вместо искреннего, сердечного влечения к воспитателю-проповеднику любви, – непроизвольный страх перед ним, заставляющий их с нетерпением ожидать его отъезда из Воздвиженска и искренно радоваться этим отлучкам его, – вместо легкой живительной атмосферы она создает атмосферу душную и тяжелую, сказывающуюся на них таким нравственным гнётом, который доводил их до мысли бежать из школы или же свести совсем концы с этой жизнью. И не удивительно. В действительности, законом жизни в неплюевских школах служит не любовь – хотя она и не сходит здесь с языка воспитателей и воспитанников – а железный механизм личной воли г-на Неплюева, совне «прикрытый гирляндами хороших слов», – воли, опирающейся в своих проявлениях на авторитет односторонне и даже превратно усвоенной воли божественной и воплощающейся в суровой, деспотической дисциплине системою взаимного надзора, «благочестивой ябеды», напускного благочестия, рассчитанных похвал и порицаний и страхом изгнания. Трудно оспаривать правильность этого вывода после описанных автором порядков, отношений и проявлений школьной жизни, которые именно и подготовляют к этому выводу. Трудно также оспаривать правильность и тех суждений автора, какие он (и не он один) высказывает о разнообразном, в зависимости от разнообразия детской индивидуальности, но всегда гибельном влиянии неплюевской системы воспитания на детскую психику. Детей с мягким и слабым характером она окончательно обезволивает, а детей с более или менее сильным характером, в душе которых живет чувство свободы и самодеятельности, она озлобляет и замыкает в самих себе. Первые выносят, под влиянием ее, из школы какое-то странное самомнение и энтузиазм, вследствие которых для них только те хороши, кто думает по-ихнему, и погибший тот, кто думает иначе, – а вторые – раннее разочарование в жизни, болезненную злобу в душе, недоверие к людям и упорную скрытность.

А. Волнин

(Окончание следует).

По законам церковным (цирк. указ Св. Синода от 19 января–17 февраля 1810 г.) и гражданским (Полн. Собр. зак. № 24091) браки безусловно воспрещаются: а) в кровном и двухкровном родстве до четвертой степени включительно. В пятой степени этого родства (кровного и двухкровного) можно венчать браки, но с благословения Преосвященного. Равно за разрешением Архиерейским надлежит обращаться при венчании браков в 6-ой и даже 7-ой степенях кровного и двухкровного родства в том случае, когда, вследствие имеющих возникнуть новых родственных отношений между брачущимися, могло бы произойти смешение родственных наименований (указ Св. Синода 1810 г. 19 января; руковод. Хойнацкого, отд. III стр. 7 срав. руководство Богословского стр. 333). Так, напр., брак между 1: а) двоюродным дедом и двоюродной внукой (6 ст. кровн.) б) троюродным дядей и троюродной племянницей (7 ст. кровн); 2: а) брак деда и внука на двоюродных сестрах (6 ст. 2 рода), отца и сына с троюродными сестрами (7 ст. 2 рода) и т. под. б) В родстве трехкровном запрещаются браки только в первой степени, а во 2-й и 3 степенях трехкровного родства браки могут быть разрешаемы «по нужде», властию Епископа (Указ Св. Синода 1841 года 25 апреля). В указе Св. Синода, от 28 марта 1859 года № 2447, изложено, что священники во второй, третьей и даже четвертой степ. этого родства не должны, под опасением строжайшего взыскания по закону, своею властию венчать браки, но всякий раз испрашивать разрешения своего Архиерея. Последний, впрочем, как говорится в указе Св. Синода, от 25 апреля 1841 года, не должен простирать запрещение брака в сказанном родстве далее 3-й степени. Указом Св. Синода от 9 августа 1885 года № 8 подтверждено епархиальным Преосвященным, чтобы при разрешении браков в родстве руководствоваться циркулярным указом Св. Синода, от 19 января –17 февраля 1810 года. При означенном указе Синода (от 9 августа 1885 г. № 8) приложена к руководству таблица родства, из коей видно, что браки воспрещаются: 1) между братом и сестрою родными, единокровными, единоутробными и сводными; 2) двум братьям с двумя сестрами и сестрою зятя; 3) между дядею и племянницею, а также с падчерицею сестры; между двоюродными братом и сестрою, сводными двоюродным братом и сестрою, а равно с падчерицею дяди или тетки и с пасынком тетки; 4) с племянницею мачихи и с племянницею отчима; 5) с теткою снохи (жена сына) и с теткою зятя (муж дочери); 6) с вдовою двоюродного брата, или с мужем двоюродной сестры. в) В духовном родстве запрещаются браки только: 1) между восприемником и матерью им воспринятого и 2) между восприемницею и отцом его воспринятой (указ Св. Синода 1810 г. 19 января, полн. собрание закон. № 24091).

(Тамб. епарх. вед. 1902 г. № 47).

Установившийся ныне у нас порядок избрания в Св. Синод достойнейших кандидатов на вакантные епископские кафедры ведет свое начало из глубокой христианской древности (19 пр. Антиох. собора; 12 пр. Лаод.; 13, 50 пр. Карф.; 4 и 6 пр. Никейск. 1 соб.; 2 пр. Халк.; 3 пр. Никейск. 2 соб.) и практиковался, за весьма немногими исключениями, в нашей церкви задолго и до учреждения Св. Синода. «Абие первый епискуп начнет поведовати, – читаем мы в чине избрания и поставления в епископа 1423 года, – аще где кого весть достойна на таковое дело, потом паки ин такожде, потому же и вси епископи по ряду, много в том истязание створше, и елики ту помянувше, от всех имен онех три лучьших избирают», из которых потом достойнейший избирается уже митрополитом⁶. Во время патриаршества, как это видно из образца избирательного акта в «чине поставления архиерейского» патриарха Иоакима (§ 23, стр. 188), для правильного и законного избрания достойного кандидата на епископство требовалось уже не только благословение патриарха и одобрение и согласие избирателей-епископов, но еще и «изволение благочестивейшаго великаго государя царя и великаго князя, всея великия и малыя и белыя России самодержца»⁷. Петр I в этот порядок избрания на епископство достойных кандидатов внес нечто новое, когда в 1721 году на докладе Духовной коллегии «собственною своею и высокомонаршею рукою соизволил учинить резолюцию»: «выбирать по две персоны, и которую определим, посвящать и определять»⁸. Воля императора Петра Великого отразилась немедленно же и в «Чине избрания и рукоположения архиерейского», который пересматривался в это время архимандритом Гавриилом Бужинским и вышел в свет в 1725 году, внесением в него следующих строк: «и многое о сем истязание сотворше, избирают две персоны, и избравше предлагают к определению пресветлейшему Его Императорскому Величеству, кому от тех двоих архиереем быти повелит»⁹. В чине 1856 года под пером митрополита Филарета эти строки приняли несколько иной вид: «и избравше двух или триех предлагают к определению» и т. д.¹⁰.

После прекращения у нас патриаршества и учреждения Св. Синода, Петр Великий вышеприведенным распоряжением об избрании и утверждении достойных кандидатов на епископство высказал ясно и определенно тот взгляд, что в его глазах каждый самостоятельный епископ в своей епархии есть в своем роде патриарх, со всеми правами и полномочиями, присущими этому последнему, а потому должен стоять к своему законному государю в таком же положении, в каком находились патриархи в древней Византии и у нас на Руси к своим царям, от желания и согласия которых, главным образом, зависело их избрание. «С соизволения императора, – говорится в чине избрания в патриарха вселенской церкви, – происходит избрание и относятся имена (три) к императору¹¹, и какое имя изберет император, совершается объявление (избранному), в присутствии двух царских архонтов и всех церковных чинов»¹². «Так как царь, – пишет Симеон Солунский, в объяснение описанных порядков при избрании константинопольского патриарха, – как защитник Церкви, имеет издревле от божественных отцов власть созывать для сей цели священный собор архиереев, то сам царь приглашает указами ближайших архиереев. Когда они соберутся все, как бывшие прежде в великом городе, так и прибывшие извне, которым возможно прибыть, потому что, по правилам церковным, следовало бы быть всем, тогда, по указу царя, они собираются вместе в некотором священном месте. И это есть древний обычай, чтобы они составляли собрание не сами по себе, дабы не произошло каких-либо разделений и смятения. Собираются же не в великом храме патриархии, потому что патриарха нет, и никому не позволительно входить туда, но в божественном храме святых апостолов, ради благодати апостольской и потому, что сие служение есть апостольское. Вокруг становятся иконы апостолов, подобно как и в месте избрания (епископов) изображаются апостолы, приемлющими Духа свыше. По окончании молитвы, при которой возжигаются три свещи и курится фимиам, и по совершении поминовения (кого следует на ектении) и отпуста первым архиереем, при участии и прочих в пении и молитвах, они садятся в порядке своих степеней, в присутствии из посторонних одного только хартофилакса и по обычаю совершают избрание по голосам трех лиц. Хартофилакс с двумя архиереями представляет эти приговоры царю, ибо ему, как царю помазанному, издревле отцами предоставлено право – избирать одного из трех, как уже избранных собором и признанных достойными»¹³. Усвоив себе указанный взгляд на епископов самостоятельных епархий, Петр I-й стал свободно и легко наделять русских епископов и внешними богослужебными отличиями, как, напр., саккосом, панагиею и др., которые дотоле составляли у нас исключительную принадлежность высшего патриаршего сана и жаловались некоторым епископам лишь в редких и особенных случаях.

Порядок избрания епископов в Св. Синоде и утверждения их Государем Императором, установившийся со времени Петра Великого в русской церкви, со стороны некоторых писателей, поклонников церкви западной католической, вызывает несправедливый упрек в том, что наша православная Церковь, порицающая католическую церковь за ее учение «о едином папе, которому поручено управление вселенскою Церковью», будто бы создает своего «папу» в лице Государя Императора, допуская его вмешательство в важное дело избрания епископов и подчиняясь покорно его указаниям относительно достойнейших кандидатов на этот иерархический пост. «На представление к епископству двух лиц, по мнению этих писателей, поневоле нужно смотреть, как на всякое другое представление сенатом и министрами своих кандидатов на любую гражданскую должность… Право выбора епископов сводится к простой формальности во всём схожей с официальными представлениями на должности всех остальных департаментов российской империи»¹⁴. Но указанные возражения не составляют новости, и слышались они еще задолго до установления у нас нынешнего порядка избрания и назначения епископов, по адресу византийского императора за его непосредственное участие в избрании главы константинопольской церкви. На эти несправедливые возражения и упреки давал в свое время весьма обстоятельные разъяснения знаменитый экзегет православного богослужения XV века блаженный Симеон Солунский. «Заблуждаются, – писал он, – те нововводители, которые, по внушению ненависти, утверждают, будто царь поставляет патриарха. Отнюдь не царь, а здесь действует собор; царь же благочестивый только содействует, как сказано, не только потому, что он есть защитник Церкви и царь помазанный, но и чтобы, помогая и содействуя, защищать и делать твердыми распоряжения Церкви, так как и это должно соблюдаться у православных для мира Церкви»¹⁵. «Сам царь, – говорит Симеон Солунский по тому же поводу в другом месте, – не совершает и не дает ему ничего, а только соглашается и помогает в этом деле». А что он ничего не дает, но скорее принимает, и есть как бы сотрудник в деле Церкви, видно из того, что он, вручив избранному священный жезл собственною рукою, приближается к нему и преклоняет главу, обнажая ее по обычаю, принимает благословение и целует руку избранного. Еще очевиднее это, то есть что он сам ничего не дает, но делает это для защищения и утверждения дел Церкви, из того, что, когда избранный патриарх есть архиерей и не имеет нужды в архиерейском рукоположении, и тогда бывает то же самое, и именно потому, что царь чтит Церковь, а не господствует над нею»¹⁶.

«Объявление» избранному в епископа в своем настоящем виде окончательно сформировалось лишь в 1725 году. В древнем «уставе благовестию» это «объявление» выражалось у нас в такой форме: «Пресвященный наш господин и владыка, митрополит киевский и всея Руси, имярек, и еже о нем божественый и священный сбор призывают твоея святыни на епископство богоспасенаго града, имярек»¹⁷. При патриархах на место имени киевского митрополита стало имя «великаго господина святейшаго патриарха московскаго и всея России»¹⁸, а во всём прочем формула неизменно сохранила свой прежний вид. В акте избрания епископов этого времени мы находим, впрочем, уже упоминание об «изволении благочестивейшаго государя царя и великаго князя, имярек, всея великия и малыя России самодержца» и о «благословении святейшаго кир, имярек, патриарха московскаго и всея России»¹⁹. Св. Синод в 1725 году, под влиянием указаний императора Петра Великого, формулу «объявления» изложил в чине наречения в епископа в ее настоящем виде, приблизив ее, таким образом, к подобной формуле древней византийской церкви, практиковавшейся при объявлении о состоявшемся избрании патриарху Константинополя. «Изъявивший согласие, – пишет Симеон Солунский о наречении константинопольского патриарха, – в определенный день принимает наречение в полном собрании архиереев, священников, архимандритов, игуменов, клира и множества народа, так как рукополагается общий всех отец, и в присутствии всех начальников со свечами. По совершении молитвы, как сказано, избранным в патриарха и по отпусте, совершается объявление чрез важнейшия правительственныя лица²⁰, которыя представляют лицо царя. А царь содействует деяниям синода, как помазанник Господень, поставленный защитник и служитель Церкви, обещавшийся к этому при своем помазании. Объявляющие избрание говорят так: «Державный и святый наш царь и божественный священный и великий собор приглашают святыню твою на высочайший престол патриаршества константинопольскаго». Через это они свидетельствуют, что царь не сам по себе нарекает, но согласно с синодом и вместе с собором, и только ему помогает»²¹. Особенность нашей формулы заключается лишь в прибавке слов: «имянным своего Величества указом повелевает». Ответ на вышеуказанное приглашение от лица императора и синода со стороны избранного в патриарха Константинополя выражался не только благодарственной, принятой обычаем, фразой: «Благодарю святого самодержца императора, покоряюсь божественному и поклоняемому его определению», но и импровизированной речью (λέγει καὶ πλείονα) его, если он был человек образованный (εἰ μέν ἐστι λόγιος), обращенной к императору или посланным от него представителям и собору епископов, которые принимали участие в его избрании²². Следовательно, в общих чертах этот момент нынешнего наречения у нас в епископа позаимствован из практики древней византийской церкви.

Что касается молитвословий, входящих ныне в наш «чин наречения» и обрядов, совершаемых при этом, то они, несомненно, византийского происхождения и находятся целиком в «Τάξις, γινομένη ἐπὶ ψήφου ἀρχιερέων»²³. Первый из епископов, – подробно изъясняет значение этих молитвословий и обрядов блаженный Симеон Солунский, – надевает епитрахиль, изображающую вышнюю благодать и, поклонившись трижды на восток Богу в Троице, славословит Его. Ибо в столь божественных и великих делах надлежит начинать от Бога, как мы научены, и Его прежде всего славословить и, начав от Бога и с молитвы, привлекать на себя благодать Духа, и, таким образом, приступать к божественному делу. Потому и все, там присутствующие, сотворив молитву, призывают Божественного Духа прийти и вселиться в них. Затем, воспев трисвятую песнь ангельскую и молитву: «Отче наш», которую преподал Спаситель, и все прочее, приличествующее таинству, особенно же «Благословен еси, Христе Боже наш» в честь апостолов, которых Христос избрал и чрез которых во Святом Духе уловил вселенную… начальствующий архиерей совершает усердное моление…, помянув царей, как защитников Церкви, и архиепископа, как источника просвещения во Христе, пославшем апостолам Духа в виде огненных языков, о божественном священстве и братстве архиереев, как равночестных по благодати и содействующих и соепископствующих, и сотворив отпуст с благодарением Бога молитвами святой Его Матери и апостолов Его, чрез которых сообщается благодать Божия и всех святых, дабы и на них низошла божественная милость, молится о собратиях… и садятся (все) для подавания голосов²⁴.

Для законности хиротонии в епископа канонические правила требуют (Апост. пр. 1, 60; Антиох. пр. 19; Лаод. пр. 12; Карф. пр. 13, 49; 1 Никейск. пр. 4, 6; Халк. прав. 2; 2 Никейск. пр. 3) непременного присутствия двух или трех епископов, или даже целого собора епископов. Хиротония должна совершаться в праздничный день (Карф. пр. 49) и в присутствии народа, который с древнейшего времени (см. § 10, стр. 58, прим. 1) и до настоящего находится в храме на этом торжестве не в качестве лишь простого зрителя, но активного участника, при избрании епископа, во время исповедания им веры и даже при самой хиротонии. Чтобы дать возможность видеть и слышать народу всё, что происходит в это время в храме, чин предписывает устроять для архиереев возвышенные «феатры» или кафедры, покрытые красным сукном, и чин исповедания и обещания архиерейского совершать на средине храма.

Чтобы указать на высоту и важность епископского служения в Церкви Христовой, для хиротописуемого приготовляется перед кафедрою епископа особый ковер с изображением двуглавого орла, парящего высоко над градом. Город, изображенный здесь, по объяснению Симеона Солунского, означает «епископию», а орел, парящий над ним, «чистоту, православие и высоту богословия»²⁵.

Избранный в епископа из алтаря на средину храма приводится архимандритом или протоиереем и диаконом, дабы показать народу, что избранный – достойнейший из них и приходит не самовольно, но с их согласия, избрания и одобрения. Наш протодиакон, выше всякого сомнения, в данном случае изображает хартофилакса, который в древней византийской церкви, будучи по сану диаконом, стоял близко к патриарху и был осведомлен относительно каждого кандидата на ту или иную иерархическую степень самым наилучшим образом, а потому и является в глазах народа верною гарантией правильности выборов и высоких нравственных качеств избранного в епископа²⁶.

В числе главных условий правильности и законности избрания на ту или иную степень в церковной иерархии апостол Павел требует от хиротонисуемых иметь «таинство веры в чистей совести». «И сии убо, внушает апостол своему ученику Тимофею, да искушаются прежде (δοκιμαζέσθωσαν πρῶτον), потом же да служат, непорочни суще» (1Тим.3:9–10). Согласно с этим требованиям апостола Павла, и каноны церковные предписывают, чтобы избираемые на епископство подвергались испытанию относительно разумения веры, образа жизни и знания канонов церковных. Епископы поставляются на церковное начальство, по 22 правилу Лаодикийского собора, «по решению митрополитов и окрестных епископов и при том из лиц много раз испытанных в разумении веры и в образе жизни сообразном с правою верою». Вторым правилом Карфагенского собора требуется, чтобы все епископы церковную веру исповедовали единодушно и согласно, по церковному образцу (т.е. никео-царьградскому). 18 правилом того же собора постановлено, чтобы «пред хиротонией в епископа или в степени клира рукополагающие внушали рукополагаемым постановления соборов, чтобы последние не раскаялись, что поступали вопреки определениям собора». 2-м правилом второго Никейского собора вменялось в обязанность, что «хиротонисуемый епископ должен давать обещание твердо соблюдать правила (церковные), а в противном случае не хиротонисаться». И ныне практикуемый у нас «Чин исповедания и обещания архиерейского» состоит из тех же основных элементов, которые входили и в состав данного чина в древнейшее время.

(Продолжение будет).

Проф. А. Дмитриевский

«Всё русское требует глубокого изучения и осторожного обращения». Это меткое и вдумчивое суждение одного действующего лица в романе Валер. Светлова «В Будаевской усадьбе»²⁷ должно бы быть девизом всех, берущих на себя задачу просветительного и воспитательно-руководственного влияния на наш простой народ. Надобно прежде глубоко изучить народную душу, ее истинные запросы и потребности, надобно присмотреться к характеру народа, определить его идеалы, подслушать его заветные думы, распознать его наклонности и действительные нужды, а потом уже и просвещать его в направлении, определяемом его духом-характером, и в меру его потребностей.

Построена ли в своем целом на основании этого необходимого изучения наша общественная деятельность на пользу народного просвещения и видна ли в ней осторожность обращения с русским народом?

Ответ на этот вопрос дают явления, которые происходят у всех на виду, находятся, так сказать, под рукой наблюдателя и невольно просятся под перо в речи о народном просвещении.

Вопрос о народном просвещении, сравнительно, лишь в очень недавнее время возник во всей своей громадной важности в сознании мыслящей части нашего общества, не так давно привлек к себе общее внимание. Оживленной разработке его нет еще и минимального возраста общественной зрелости – 25 лет. И что же? Не успели должным образом окрепнуть труженики на ниве народного просвещения, как между ними открылось соперничество за преобладание, и общество желало бы отдать всё дело народного просвещения в руки светских деятелей, отняв его у церковных. Раздаются по временам очень грустные отголоски этой общественной борьбы за светскую школу против церковной, грустные тем, что в них слышится забота не столько о благе народном, сколько об интересах, отрешенных от этого блага, – болезненная чуткость к промахам младшего сотоварища в просветительном деле – школы церковной, и не терпящая возражений уверенность в неуязвимости старшего ее сотоварища – школы земской и министерской. И чего чего только не говорится о церковной школе в порицательном, конечно, направлении, при сопоставлении ее со светской школой того и другого рода! Если бы только указывались спокойно слабые стороны ее в постановке, напр., учебного дела, в подборе учебных пособий, составе учащего персонала, в организации управления ею и проч.; в этих указаниях тогда видно было бы благожелательное внимание к ней, которого нельзя было бы не приветствовать, так как оно, очевидно, свидетельствовало бы о добрых желаниях церковной школе улучшения и преуспеяния. Но отрицательные суждения о ней идут дальше, вплоть до отрицания ее пользы, пригодности и прав на существование в самом принципе. Вопрос о народном просвещении, к глубокому сожалению, пытаются сдвинуть с той почвы, на которой он неуклонно и безостановочно, в течении веков, развивался доселе. Говоря словами высокопросвещенного Архипастыря нашей церкви, Преосвященнейшего Тамбовского Димитрия: «У Церкви желали бы отнять то, что ей принадлежит по самому ее существу, что она сама создала, в чем она испытана… Вопрос желали бы перенести на зыбкую почву нецерковности, безрелигиозности (безверия). И в деле безмерной важности дают простор соперничеству, страстям»²⁸. При этом те ходячие воззрения на Церковь, во имя которых принципиально отвергается церковная школа, страдают противоречием, партийной крайностью, внутренней фальшью и необоснованностью при напускной серьезности. «К Церкви, по словам высокочтимого Архипастыря, предъявляют самые широкие запросы и требования вне границ возможности в данное время, умалчивая о препятствиях делу, о средствах для дела – одни; ее объявляют ослабевшей и безсильной выполнить те возвышенные духовно-просветительные задачи, которые она всегда считала своим правом и обязанностью, желали бы отнять у ней ее создание – другие; ее действительная могучая сила нравственная и неудержимое влияние духовное не в меру безпокоит третьих. В ней видят опору суеверия, распространителя тьмы, гасильника просвещения, и не скрывают ненависти к ней – неверы; от нее удаляются, не вынося ее света, недоразумевая ее духа и жизни, и, оставляя ее источник воды живой, копают себе кладенцы сокрушенные, из которых черпают гниль и муть нездоровых бредней и мечтаний ищущие новой веры и самоспасения – суеверы грубые и тонкие». И все эти отдельные нестройные голоса объединяются в один, господствующий в обществе, порою открытый, а чаще глухой, протест против просветительной деятельности Церкви. Оживившаяся просветительная работа Церкви, по авторитетному свидетельству преосвященного Димитрия, не вызывает сочувственного ей подъема духа в обществе; в виду ее, некоторые вызывают с запада страшные для них призраки «единовластия духовенства», «господства клерикалов», «борьбы мiра духовного с мiром светским» и пр., – взывают «об охране независимости общества от Церкви». И в то же самое время, при таком огульном осуждении и отрицании церковной школы и ее деятелей, раздаются совсем иные речи, когда нужно бывает на счет ее поднять значение и достоинство светской школы. Тогда показывают и доказывают (см. статью г. Тарнавского в «Киевлянине» за декабрь 1902 г.), что земская школа ни по характеру учебных программ, ни по составу учебных пособий, ни по составу учащего персонала, ни даже по направлению, ничем существенно не отличается от школы церковной. Если это так, если это даже и не вполне так, то к чему же, спрашивается, без меры осуждать одно и превозносить другое? И благо ли народное является исходным началом этих, с одной стороны, порицательных, а с другой – одобрительно-хвалебных приговоров? Диктуются ли те и другие ясным сознанием народных запросов и того, что эти запросы удовлетворяются земской школой, но не удовлетворяются и не могут быть удовлетворены школой церковной? Напротив, не выступают ли в этом общественном походе против церковной школы за светскую, – что так красноречиво отмечено преосвященным Димитрием – сословные симпатии и антипатии, сословные интересы и страхи, модные религиозные верования в отчуждении от Церкви, облюбованный идеал общественной независимости от нее, и мн. др. чего, – надо же в этом сознаться – чужд наш простой народ, глубоко религиозный, в громадном большинстве своем охотно отдающийся церковному руководству в своей жизни, народ, живущий смиренною верою, кротостью и силою братской любви, – и что никоим образом, поэтому, и не должно привносить своего влияния в ход и направление просветительного дела. Но так ли это? Всегда ли здоровая пища предлагается народу радетелями о его просвещении?

Мы не хотим бросать неосторожных упреков по адресу земской школы, – заметим лишь к слову, что закон Божий и законоучитель до сих пор не получили там влияния в меру народных потребностей. В настоящем случае внимание наше остановил на себе другой ряд фактов, свидетельствующих именно о том, как иногда, в увлечении просветительными идеями, забывается осторожность обращения с народом, оставляются в стороне его насущные запросы и взамен их искусственно возбуждаются и прививаются интересы чуждые ему и невысокой пробы. Мы разумеем вошедшие в моду за последнее время просветительные развлечения для народа, излишками своими обратившие на себя внимание даже и светской печати. «Нехорошо, – говорит автор воскресной беседы в „Киевлянине“ за 8 декабря 1902 года (№ 339), – что в репертуар народного дома Киевского общества грамотности попадают такие вздорные пьесы, как Зудермановская драма „Да здравствует жизнь!“ или „Мещане“ Горького. С репертуаром народного дома, – замечает автор, – надо обращаться умело и не гоняться за новинками только потому, что они новинки». Слышатся даже более решительные суждения – против народных театров в их целом. Так высказывается о них, например, одно из действующих лиц раз уже процитированного нами романа «В Будаевской усадьбе». «Все увлечены народными театрами, – говорит это лицо – помещик Колодищев, – и даже меня сочли бы за мрачного ретрограда, если бы я заговорил против них. Никто не хочет понять этого: народный театр – это университет, высший курс, высшая школа. Кто же посылает ребенка в университет и кто начинает ребенка учить высшим наукам, когда он не знает еще азбуки? Нашему народу дают сразу университет, то есть театр, аудиторию, лекции. Это нелепость и насмешка! Ему нужна простая начальная школа. Воспитайте, образуйте, научите его… и накормите, а потом посылайте в театр и в аудиторию». «Жалко, – еще замечает то же лицо, – бросаемых на все это денег, которые могли бы быть употреблены с большей пользой»²⁹. Мы не думаем, чтобы можно было серьезно возражать против народных чтений, в которых просто и ясно, доступным и понятным народу языком, сообщались бы ему не только назидательные уроки религии и нравственности, но и полезные сведения, напр., по сельскому хозяйству, природоведению или медицине; но с выписанными суждениями относительно народных театров нельзя не согласиться. Нам сразу же могут поставить на вид общепризнанное, чуть не догматически-установленное положение о нравственно-воспитательном значении театра. Скажут словами итальянского поэта Сантел᾿я (1630–1697 гг.), что театр castigat mores ridendo, что он исправляет нравы, потому что обличает страсти, бичует общественные пороки, громит и казнит людские слабости. При всём том, однако, можно ли серьезно говорить о нравственно-воспитательном влиянии театра и особенно на наших простолюдинов? Вот что говорит Шиллер в своем трактате «О сцене»: «Арпагон Мольера, вероятно, еще не исправил ни одного ростовщика; самоубийца Беверлей еще не многих из своих собратьев избавил от отвратительной страсти к азартной игре; несчастная разбойническая история Карла Моора, быть может, не сделает больших дорог более безопасными»³⁰. Слова эти звучат глубокой психологической правдой. «Нельзя выставлением уродства воссоздать чистый и возвышенный идеал. Безжалостное раскрытие нравственных язв и болезней напоминает выставление калек на ярмарках и торжищах. Вокруг телег, на которых лежат эти несчастные, обнажая свои язвы и увечья, толпа собирается, глядит сначала с любопытством и ужасом, а потом расходится, забывая, что видела, и до того привыкает к подобным зрелищам, что уже, наконец, не трогается ими, а проходит мимо с равнодушием»³¹. Лукавая совесть человеческая не любит рассматривать себя в зеркале отражения общественных недугов, не любит грехи и недостатки других переносить на себя, не хочет узнавать в них себя. Оттого и театры не обнажат пред нами нас самих, не обнажат с полною откровенностью. Они показывают нам только чужие, не наши грехи, потешают нас на счет только чужих падений, на счет же наших собственных разве лишь успокаивают нас старым выводом народной мудрости, что-де на людях и смерть красна. По отношению же к нашим простолюдинам следует сказать еще и то, что им, в большинстве случаев, едва ли даже и доступен сложный процесс распознавания себя в характерах и действиях сценических персонажей. Ходячие анекдоты и рассказы о посетителях театра из среды простого народа свидетельствуют, что им доступно не идейное, а более или менее грубое и плоское сопоставление себя с действующими лицами, не идущее дальше внешнего, конкретно-видимого сходства. Простой народ воспринимает в сценических представлениях лишь фабулу, факт, не возвышаясь до идеи их. Таким образом, открытие на сцене язв общественных не излечит их, выставление уродства не родит красоту. Напротив, повторение на сцене нравственных увечий только приучает к виду их, так что глаза, сперва отвращающиеся с ужасом, потом смотрят на них равнодушно, как на нечто естественное и неизбежное. Театр бессилен произвести нравственные изменения во глубине, в основе человеческой воли.

Особенно о современном театре нельзя сказать, чтобы он был способен поднять нравственный уровень зрителей. Если когда-нибудь театр и задавался этой целью, то теперь и авторы и актеры зачастую оставляют ее, да и публика не того требует от авторов драматических произведений и их исполнителей. Известно, что театр всего чаще осмеивает в настоящее время. Неверность мужей, измена жен, непочтительность сыновей, легкомысленность дочерей, – потом: лицемерие, низкопоклонство, человекоугодие, любостяжание, – эти и другие семейные и общественные пороки всего чаще изображаются и осмеиваются на сцене. «В громадном большинстве пьес современного репертуара зачастую нет ни одного персонажа, который своею порядочностью, скажем больше – идеализмом – освежал бы ту затхлую, удушливую атмосферу обыденной грязи и пошлости, которую выводят на подмостки авторы и изображают актеры»³². Авторы могут оправдываться тем, что современная действительность пошла и безыдеальна и не дает им положительных типов, которых выдумывать они и не могут и не хотят. А актеры, как послушные исполнители воли авторов, стараются лишь достигнуть наибольшего реализма в изображении героев пьесы и нисколько не задумываются над тем, какую пользу или какой вред принесет обществу исполняемое ими произведение. Оттого современный театр стал местом обнажения всяких страстей, обнажения в соблазнительном виде, в чарующей все чувства обстановке. По справедливому и авторитетному замечанию Высокопреосвященного Архиепископа Херсонского Никанора, «училищами целомудрия уж никак нельзя признать (современные) театры, где даже на лучших из них люди являются почти нагими и в наше время так же, как являлись и во времена язычества; где такое высокое обаятельное значение имеет самая развязная пластика самых несдержанных телодвижений; где самая необузданная якобы грация вызывает самые неистовые восторги юношей и старцев, уже стоящих одною ногою в гробу». «Вспомните и рассудите, – восклицает он, – в какой мере стали теперь возможны даже воспроизведения высочайших истинно-классических творений высочайших мировых поэтов – Шиллера, Шекспира, или же нашего «Бориса Годунова» Пушкина, а не только создание чего-либо подобного по духу, по возвышенности в наши дни? Наоборот, какие низости стали излюбленными темами современных нам драматургов и предметами самых потешных и привлекательных зрелищ? Что в них не опозорено? И кто из смотревших это безобразие пожелал бы, чтобы на этот беспрепятственно всенародно выставляемый позор смотрели и под влиянием его росли и воспитывались его дети, особенно же дочери“?³³. И это вовсе не крайнее суждение. Великий знаток и ценитель искусства, граф Толстой, того же мнения, что современное искусство безусловно не может иметь нравственно-воспитательного значения, потому что оно есть искусство извращенное, зловредное. Оттого оно таково, по мысли его, что передает чувства, не вытекающие из религиозного сознания времени, что имеет целью только наслаждение людей. «На место религиозного искусства, – говорит он, – поставлено (теперь) пустое и часто развратное искусство и этим скрыта от людей потребность в том истинном религиозном искусстве, которое должно быть в жизни для того, чтобы улучшать ее»³⁴. Напрасно было бы утверждать, что народный театр может совершенно отрешиться от недостатков культурного театра. Что такое можно поставить из современного репертуара, что было бы и вполне понятно и назидательно для темного люда? Ведь не «Первого же винокура» Толстого и не его «Власть тьмы»? Мы попросим читателя припомнить вышеприведенное свидетельство о том, что, действительно, с культурной сцены перекочевывают на сцену народного театра совсем неподходящие для народа пьесы.

Итак, что же получить крестьянин от спектаклей, которые устраиваются для него с громкою целью его просвещения? Будет ли достигнута этими спектаклями та цель отрезвления нашего народа, которую преследуют попечительства о народной трезвости? Сильно сомневаемся в этом. Вот что пишет граф Толстой о впечатлении, какое произвела на него и может произвести на крестьянина опера Вагнера «Кольцо Нибелунгов». Он не мог дослушать ее до конца и, по его словам, «выезжал из театра с чувством отвращения, которое и теперь не могу, замечает, забыть». «Слушая эту оперу, я невольно представил себе, – размышляет он, – почтенного, умного, грамотного деревенского рабочего человека, преимущественно из тех умных, истинно религиозных людей, которых я знаю из народа, и воображал себе то ужасное недоумение, в которое пришел бы такой человек, если б ему показали то, что я видел в этот вечер… Но, не говоря о взрослом, рабочем человеке, трудно себе и представить даже ребенка старше семи лет, который мог бы заняться этой глупой, нескладной сказкой»³⁵. Но эта опера, конечно, не единственная в ряду драматических произведений пьеса, которая может произвести на крестьянина такое же впечатление. Найдется много таких сценических представлений, которые не оставят в душе его ничего, кроме пустоты и рассеянности, и пробудят низшие, чувственные влечения. Можно думать, что после таких развлечений народ опять будет толпиться у винных лавок или трактиров, или собираться в особые места, где винопитие сопровождается картежной игрой и разными увеселениями грубого характера. Театры и спектакли не возвышают нравственности в городах, где она стоит, по статистическим данным, гораздо ниже, чем в селах и деревнях, где театров нет. Наблюдение еще показывает, что народные театры посещаются худшим элементом городского населения из среды простого народа. Их посещает гулящий мастеровой и чернорабочий люд, а из домашней прислуги они манят к себе более или менее испорченный, избалованный элемент, томимый жаждой дешевых наслаждений. Те, что постепеннее, предпочитают сидеть дома и заниматься делом. Справедливость, впрочем, требует сказать, что народные театры посещаются не столько народом, сколько интеллигенцией, которая и здесь, как в культурных театрах, занимает все передние места. Это обстоятельство свидействует, что, слава Богу, еще не развилась в народе нашем потребность в театральных зрелищах, и одновременно вызывает невольное предположение, для народа ли существуют народные театры, не создаются ли они скорее для любителей драматического искусства не из среды народа?..

Народные театры, если и можно в принципе допустить для народа, то лишь в смысле развлечения, в смысле потехи. С этой точки зрения, театральные зрелища являются на смену тем «потешным действам», которые практиковались на Руси в добрые старые времена. Но, как занимательное развлечение, они должны бы предлагаться народу изредка – по пословице: «делу время, а потехе час». Они вовсе не должны бы входить в обычный обиход его жизни, как нечто постоянное, дабы не развивать в нем привычки к праздности и легкомысленным удовольствиям. Затем, потехи можно устраивать только тогда, когда удовлетворены насущные потребности. Не благоразумно тратиться на потехи и увеселения тогда, когда неотложные нужды ждут своего удовлетворения. В противном случае, театральные зрелища будут ничем не оправдываемою преждевременною роскошью. Такою именно роскошью и являются наши народные театры, как постоянное, во всякое время доступное народу развлечение. Народу нашему нужна школа, ему нужна книга, толково и ясно составленная, из которой он мог бы почерпнуть о Божьем мiре те сведения, которых у него нет и о котором – что еще хуже – существуют у него часто самые несообразные представления. Он нуждается в хлебе и страдает нередко от голодовок. А ему дают театральные зрелища, которые не питают его духовно, не исправляют его нравственности, да и отвлекают его от трудовой жизни, которой он мог бы заработать недостающий ему кусок хлеба. Да, «жалко бросаемых на все это денег, которые могли бы быть употреблены с большей пользой»!

В виду указанных нами увлечений в просветительном деле – с одной стороны, и недостатка вдумчивости – с другой, приятно отметить сделанный в настоящее время почин к введению тесного общения между церковными и светскими деятелями народного просвещения, энергично поддерживаемый Управляющим Министерством Народного Просвещения. Это общение, надеемся, объединит тех и других в их просветительной деятельности, устранит рознь между ними и взаимное предубеждение, а равно внесет в их совместную работу желательную согласованность – как в характере общего направления ее, так и в приемах обучения, которое будет отвечать духу народа и его запросам. Тогда, быть может, устранятся и отмеченные нами излишки усердия в просветительном деле и вместе рассеется предубеждение общества по отношению к просветительной работе Церкви. Общество поймет и убедится, что «наша, православная, Церковь знает надлежащую меру своей власти, знает границы области своей деятельности духовной, указанные ей Христом и апостолами»³⁶; убедится, что «она знает свое право просвещать христианский мiр, удовлетворять высшим запросам его духа, – и никогда не поступится этим своим правом»³⁷, – а, убедившись в этом, оно оставит и свои тщетные попытки лишить ее этого права.

А. Волнин

Братская колония – это «единственно-разумная, по выражению г-на Неплюева, форма жизни на земле». Главная цель братства – «организация добра в жизни, практическое осуществление христианской правды путем стройной жизни, отношений и всех родов труда на основе любви к Богу и братолюбия». Перерожденные духовно, воспитанники неплюевской школы вступают в братство, чтобы спокойно проживать здесь в единомыслии и единодушии, в ограждении от волков хищных, что рыщут вне ограды братства – в этом мiре борьбы и наживы, – и не боясь их звериной алчности. В братство могут вступать и посторонние лица, но для этого требуется, чтобы они были соответствующим образом настроены и физически были здоровы. При вступлении они должны передать в общую братскую кассу всё свое личное имущество, не сохраняя при этом на стороне никаких экономических интересов. Между вступившими на таких началах членами братства различаются: а) полноправные братья – хозяева братства, образующие из себя «братскую думу» под председательством ими же выбранного блюстителя (посадника); они устанавливают общий строй как духовно-нравственной, так и экономической жизни братства: б) приемные братья, участвующие лишь в доходах братства, но не в направлении его жизни; в) и члены-соревнователи, обязанные, живя на стороне, содействовать братству в достижении намеченных целей; они не участвуют и в доходах братства, но могут получать от него материальную помощь. Всего в братстве числится 150 членов всех трех разрядов и все они поделены на множество групп, посвященных разным святителям и угодникам Божиим. Так, есть «Братская семья св. Николая Чудотворца», «Братская семья св. Иоанна Богослова» и др.

При выходе из состава братства, уходящий, по уставу, получает причитающуюся на его долю сумму доходов; но на практике это правило не исполняется и чаще всего случается, что оставляющие братство получают от него ничтожную, жалкую подачку в несколько рублей.

Братская артель должна выполнять все работы без помощи наемников, приглашать которых разрешается лишь в крайних случаях; но, в действительности, наем рабочих практикуется в самых широких размерах, и братская артель оказывается лишь в роли коллективного помещика, имеющего все права юридического лица, – и притом помещика самого несимпатичного типа.

В огромную экономию г-на Неплюева с ее обширными полями и богатыми винокуренными заводами каждое лето сходится свыше 700 сельско-хозяйственных рабочих. Достойно внимания для характеристики и оценки христианской настроенности, которою кичится братство, что эти рабочие получают самую ничтожную поденную плату за свой труд (от 13 до 15 коп.) и больше ничем не пользуются ни от избытков братской кассы, ни от прославленного братолюбия неплюевцев, если не считать крохотной больницы с двумя кроватями и одним фельдшером на всё почти тысячное население. Сами братья и сытно едят, и одеты по-барски – пусть и происходят иные из крестьян, – не позабыты и по части эстетических удовольствий (вечера литературные, музыкальные, – уроки живописи), а рабочие или «люди», как презрительно называют их братья, ютятся в грязных казармах среди омерзительнейшей обстановки, едят впроголодь и совсем обделены по части духовной пищи: не имеют ни достаточно вместительного храма для удовлетворения религиозных потребностей, ни даже икон сколько-нибудь приличного письма в своих казармах. И это в то время, когда стены братских помещений увешены роскошными образами. И так равнодушно братская община относится ко всему окружному бедному и невежественному населению. «Никогда ни один правоверный брат не бросал луча света в эти темные массы. Больницы, медицинские пункты, чайные, народные чтения, вечерние классы там отсутствуют». Народ коснеет в невежестве и чахнет от бедности, плохого питания и болезней. Но материальной помощи со стороны братства лишаются даже младшие члены братства, отбывающие воинскую повинность; и они исправно забываются братьями, как только вышли за ограду братства. Словом, круг интересов неплюевской общины всецело сосредоточивается в самом братстве, отгороженном от окружающего мiра высокой стеной гордого самомнения и своеобразного ритуала. В этом гордом самомнении неплюевцы противополагают мiр себе и себя мiру, как две совершенно несродных половины: крестовоздвиженское братство – это они, кроткие агнцы, среди которых царствует истина и божья благодать, а мiр – это «рынок наживы», среди которого «мятется страждущее человечество», «антихристы», «дети дьявола» и «сыны века сего». Даже родственники братьев не исключаются из этого лагеря враждебных Богу и братьям сил. Появление их в братстве несочувственно допускается даже у постели заболевшего брата.

Конечно, не любовь проявляется в этих отношениях неплюевцев к людям, стоящим вне ограды братства, а что-то другое. Но сомнительно, чтобы и в пределах братства действовала любовь, потому что христианская любовь, если бы только она была возбудителем и законом духовной жизни братьев, не потерпела бы границ и рамок для себя, не замкнулась бы в узком кружке «своих си» (1Кор.13:5), но вышла бы наружу и за ограду братства. Правда, здесь, как и в школах, что ни слово, то «Бог» и «любовь». Но центром этой любви является не Бог, изволивший быть Отцом всех людей, и не Христос Спаситель, благоволивший признать их Своими братьями, а г-н Неплюев, признающий своими братьями лишь тех людей, которые чтут его таланты и добродетели, охотно исполняют его желания и затеи, живут его взглядами и верованиями. В жертву этой узкой любви здесь приносятся все способности, средства и личный труд братьев, в служение ей обращена и самая религия христианская в ее усвоении братьями. Г-н Неплюев для них «возлюбленный наставник», «отец духовный», «ангел Божий», «апостол верный», «пророк наш милый». Внимание братьев сосредоточено здесь, как и в школах, на наблюдении за жизнью и поведением друг друга, чтобы своевременно словом сочувствия отмечать проявления братской любви и единомыслия и грозно обличать проявления разномыслия и оскудение любви. Оттого-то здесь, как и в школах, те же дневники, те же характеристики, прочувствованные адресы, обличительные и наставительные проповеди, те же душераздирательные сцены публичных обличений и покаяния, те же лицемерные примирения, взаимные восхваления и порицания, безконечно долгие молитвенные собрания и бесчисленные повальные целования. Братские именины, свадьбы, крестины, похороны, проводы брата на военную службу, церковные праздники и пр. – все эти события дают повод для созыва собраний с исполнением своеобразного ритуала, состоящего из слов любви, целования любви, рукопожатий любви, молитвы и даже слез любви. Обстановка при этом всегда импонирующая: экзотические растения, тяжелые бронзовые канделябры, стеариновые свечи, хоругви, белые одеяния, серебряные кресты, иконы, лампады… В братстве тщательно пекутся о грандиозной видимости своих «любвеобильных» дел; но при этом, в погоне за этой видимостью, братья и не замечают, что нецерковное употребление предметов церковной принадлежности, или воспроизведение церковных церемоний вне храма и светскими лицами с произнесением и отношением к себе священных слов евангелия, которым дано в нем исключительное применение, напр., в приложении к церковным учреждениям³⁹, принимает совсем нескромный и некоторым образом кощунственный характер… И опять, как и в школе среди воспитанников, и в братстве среди его членов находятся такие, которые глубоко возмущаются ненатуральностью и фальшью братских отношений и лицемерным служением любви из угождения личной воле г-на Неплюева. Среди тихой и мирной, по-видимому, жизни, среди видимого довольства они нередко переживают страшное смятение и душевные муки и, случается, не выдерживают нравственного гнета, оставляют пределы братства, как это ни тяжело для них в материальном и житейско-практическом отношении, потому что, если жили они в братстве с малых лет, то теперь, оставляя его, выходят из него белоручками и баричами, отвыкнув от своей родной и рабочей крестьянской среды и от ее черного труда, не имея к тому же и средств к жизни, –или, если они вступили в братство в зрелом возрасте, то, покидая его, возвращаются не в первобытное, иногда весьма незавидное, состояние, а в еще более бедственное – в состояние полного расстройства и запущенности прежнего хозяйства, с трудною задачей завести его снова на месте разорения и развалин его, не имея заблаговременно приготовленных запасов на черный день. Неплюевцы называют выходящих братье «глубоко павшими», но их нужно называть глубоко несчастными, полными неудачниками жизни, ею разбитыми и смятыми.

Таким образом, ни по строю братской жизни, ни по характеру воспитательного влияния на своих членов, неплюевское трудовое братство не может возбуждать к себе симпатий и сочувствия. Если же оно держится в нашем обществе, то это надобно объяснять лестными отзывами о братской колонии, высказанными или односторонними поклонниками неплюевской идеи или случайными гостями крестовоздвиженского братства, не имевшими возможности заглянуть в глубину его жизни, а судившими о ней по ее бьющей в глаза видимости. На самом деле, не созидательное, а разрушительное влияние братская колония вносит в духовную и даже хозяйственно-трудовую жизнь своих членов… С появлением брошюры г-на Андреева одним авторитетным голосом стало больше в ряду несочувственных отзывов о неплюевском учреждении, какие раньше высказывались в периодической печати, напр., свящ. С. Четвериковым (в «Мисс. Обозр.» 1900 г.), М. Меньшиковым (в «Книжках Недели» 1899 г.), А. Яблоновским (в «Сын Отеч.» 1899 г.) и др. Нам думается, что те подспудные силы, которыми вызвано к жизни и держится крестовоздвиженское трудовое братство, сводятся к взаимодействию двух начал: начала крепостничества, унаследованного г-ном Неплюевым от предков и живущего в его барской крови, и начала любви, не здоровой христианской любви, возгорающейся от чистого света веры Христовой и им управляемой, а любви болезненной, мечтательной и мистически восторженной, открывавшейся ему в сонных явлениях «дорогих неземных существ, говоривших ему любовь свою», нашептывавших ему о высоком его призвании, указавших ему и самое дело любви и звавших «воспрянуть духом, пойти по указанному пути, приняться за дело любви»⁴⁰… Завладев его душой и просясь из нее к выходу, эти начала толкнули его окружить себя людьми, которыми бы он мог управлять и владеть в роли не помещика старого времени, а более тонкого и современного повелителя – в роли воспитателя их и организатора их трудовой жизни, осуществляющего на них свою мечту окриками и диктаторскими приемами господ прежнего времени в перемежку с нежными, ласковыми словами, рукопожатиями и поцелуями типического представителя педагогического декадентства нашего времени. Нищета загоняет бедных детей в Воздвиженское братство и доставляет ими г-ну Неплюеву материал для его диктаторско-педагогических опытов. Желать о возникновении трудовых братств, подобных неплюевскому, конечно, не приходится. Приятнее слышать предположение, что «дни черниговского братства сочтены».

А. Волнин

(из дневника священника)

«Страшно устала наша земля от сочинительства, мудрования, фальши… Вся нужда, вся задача наша теперь именно в том, чтобы внести, наконец, правду в русскую жизнь».

И.С. Аксаков

… «Он (так начал свой рассказ мой собеседник) очень был доволен, когда его в гостиной называли „злым языком“. Это ему льстило и давало право судить обо всём безапелляционно и с небрежной самоуверенностью. Его преимущественно склонностью было копаться в мусоре нашей печальной действительности и, отыскав больное место, настойчиво бить по нему и с усладой любоваться впечатлением, которое производили его занятия на слушателей…

Он не любил даже, когда речь заходила о чем-нибудь утешительном, светлом, бодрящем душу в русской жизни. Словом, это был в совершенстве тот русский «сатирик», о котором Достоевский сказал, что «он как бы боится хорошего поступка в русском обществе. Встретив подобный поступок, он приходит в беспокойство и не успокаивается до тех пор, пока не приищет где-нибудь в подкладке этого поступка чего-либо нехорошего. Тогда он тотчас обрадуется и закричит: это вовсе не хороший поступок, радоваться совсем нечему»…

В последнее время он избрал предметом своего ядовитого обличения нашу многострадальную церковь и духовенство. Когда засверкал перекрестный огонь и шум около пресловутого ответа Толстого Св. Синоду и по поводу бойкого реферата Стаховича, он целыми днями ходил, как будто получил новый орден, с победоносным презрением всею фигурою без слов внушая всем: «ну конечно; иначе и быть не могло… – Я же говорил, что эти господа клирикалы – ничтожество»… Передавали, что он даже телеграфировал Толстому и Стаховичу поздравление с «одолением» и из дома в дом бегал с «Ответом» и № С. Петер. Вед., где напечатан был доклад о свободе совести…

Признаюсь, меня коробили всякие сообщения о его странной боевой суетливости. Я с ним не был знаком, и, каюсь, избегал случаев познакомиться. Мне всегда бывало неловко и обидно и стыдно наблюдать подобного рода людей. Они известны всем, и – к несчастью – их у нас очень много. Самоуверенные безгранично, при полной скудости положительных достоинств, говорливы, шумливы, задорны с наскоком и изумительно мелки умом и чувством. Их можно было бы не замечать, если бы они, при своих недостатках, не держали господствующего тона современного общественного настроения…

Когда я вошел в комнату, он с синей книжкой «Журнала для всех» стоял перед столом и с преувеличенным пафосом, очевидно любуясь эффектом чтения на сидевших за столом, выкрикивал, а не читал повесть из быта духовенства «Худая молва» (какого-то Гусева)… На этот раз избежать знакомства нельзя было. Нас представили… Чтение продолжалось…

Когда я стал вслушиваться в чтение, в манеру чтеца фальшиво играть интонациями с целью усилить предполагаемый комизм действующих лиц, когда посмотрел на его счастливое лицо и сочувственные (за исключением хозяина дома) физиономии слушателей, сердце мое сжалось тоской и мучительной грустью: «вот она в миниатюре скорбная картина родной нескладицы, именуемой русским общественным смыслом… Вот она бедная нелепая жизнь, публично секущая себя по глазам и целующая собственную плеть»…

– Но ведь это прелестно!.. Чудно!.. – захлебываясь от восторга, кричал лектор. – Послушайте, послушайте… Толстый, жирный, с хитрыми масляными глазками, благочинный потчует попа: «росы и манны»! Это про перцовку!.. ха-ха-ха! «Сей велиар погибели моей ищет»… восхитительно!.. ха-ха-ха!.. а диакон!..

– Что же собственно восхитительного Вы нашли здесь? – вдруг раздался тихий, но твердый голос из уединенного уголка гостиной, и, вышедши оттуда, присел ближе к столу почтенного вида старик…

– Да вот вся эта потешная история с попами: помилуйте! Ведь это фотография! Эти сцены схвачены около нас… И как жизненно, как неподражаемо верно… Я всегда говорил: давно пора не церемониться с ними… Это из рук вон… – мелкой дробью засыпал «язык», вертя книжкой и вращая головой направо и налево, как бы ища себе поддержки у сидевших за столом.

– Простите, молодой человек, – заметил несколько взволнованным голосом г. N., – я попрошу у Вас несколько минут внимания. Я с примерным терпением выслушал Ваше чтение и Ваши разговоры и, извините меня, старика, мне стало очень грустно… Скажите откровенно, думали ли Вы когда-нибудь серьезно над тем, что так грубо осмеяно в рассказе?.. Я хочу сказать: Задумывались ли Вы когда-нибудь над судьбою Вашего духовенства?..

– К чему этот вопрос?.. разумеется думал, – небрежно бросил „злой язык“, – и нахожу, что сословие – невозможное: невежественное, грубое, живущее в утробу. Кто же этого теперь не знает?.. И спасибо, что в литературе стали выставлять попов к позорному столбу…

– К сожалению и удивлению моему, согласно с вами думают многие из Вашего образованного общества… Предупреждаю: я – не русский по происхождению, не православный, не состою в родстве ни с кем из духовных… Но близко видел жизнь русского сельского духовенства в разных полосах России и при самых разнообразных условиях, – еще больше наблюдал, слышал много, и позволю себе решительно не согласиться с вами. Я в первый раз слышу сегодня рассказ русского писателя о русском духовенстве и говорю искренно: мне обидно за Ваше духовенство… Ваш рассказ – анекдот дурного тона и публика, увеселяющаяся подобными анекдотами, простите, слишком груба в своем нерасположении к русским священникам… На чем основывается это нерасположение?.. Я никогда не мог понять, почему то, что – считается справедливым по отношению к другим сословиям, считается излишним применять к священникам православной церкви? Справедливо требовать высоких качеств от работника и хорошего исполнения работы, когда у работника не спутаны руки, даны все средства для работы и обеспечен верный заработок…

– Но Вы на материалистическую почву переводите такие отношения, которые должно обсуждать с особенной точки. Священник – не рабочий, он пастырь душ…

– Полагаю, что спасение душ тягчайшая из работ, какие мы знаем, – возразил спокойно г. N… – Но возвратимся назад. Я думаю, что в деле с православным русским духовенством вышло какое-то крупное историческое недоразумение, и это недоразумение не представляется ясно сознанию образованного общества. Серьезно. Совесть священника накрепко связана великим множеством самых ответственных, самых священнейших обязанностей и задач, и в то же время и рядом с этим жизнь поставила пред ним в качестве тяжкого испытания нужду личного обеспечения таким унизительным способом, какого мы не знаем ни в каком другом кругу работников… – Кормление от прихода… Подумайте о моральной стороне этого явления… Ведь тут двойное подвижничество: безмерно трудно быть достойным пастырем и отцом в приходе; во сто крат труднее, я думаю, удержать нравственное равновесие и душевную ясность тогда, когда чувствуешь полную свою материальную зависимость от сторонней благотворительности…

– Как видно это подвижничество им на пользу: они от него толстеют… – с злой усмешкой бросил гостиный оратор.

– Посмеяться мы всегда успеем, А. А-ч, но вот что мне хочется Вам сказать по совести, – с некоторою горячностью вставил хозяин – человек серьезный, неблаговолительно настроенный к развязному тону речей противника духовенства и давно с напряжением следивший за разговором, – извините меня за прямоту… Не умею говорить с закруглениями… Недобросовестные господа – Ваши писатели. Худо и повторять их вздорные речи. С печатным словом – учил нас Гоголь – надо честно обращаться… Помилуй Бог: где тут правда? где они такие лица видят? с кого свои портреты пишут?.. Воля Ваша: судить по таким рассказам о жизни нашего духовенства всё равно, что учить понимать русскую жизнь по каррикатурам пошлых юмористических листков… Именно сочинители… Они видят только лоснящийся жир… А видели ли они смертную худобу, злую чахотку, сумасшествия наших священников?.. Видят торгашей-утробников, собирающих хлеб (чтобы не уморить свои семьи, заметьте, милый А. А-ч), а не видят и знать не хотят евангельских страстотерпцев-безсребренников, одною рукою берущих, а другою, прикрывая руку широким рукавом, отдающих полученное подаяние нищим, братьям своим не только по Христу, но (ведь страшно сказать) буквально братьям по способу обеспечения… Потешаются над комическими частностями внешней жизни «попов», а заглядывали ли они, – спросите их, прекрасный А. А-ч, – когда-нибудь хоть краем своего лукавого глаза в ту мрачную, тяжелую драму внутреннего душевного мiра, которою живут и из которой выходят так часто героями наши пастыри? Почему их они нам не изображают, этих героев? Или они не знают их? Так пусть пойдут в села, деревни, хутора наши… Там они увидят всё, не из тусклых окон своих душных кабинетов и вдобавок чрез очки надуманной или подсказанной тенденции, а собственными глазами и в реальной правде… Не о. о. Геннадии представятся им тогда, а явятся безчисленные (положим) о. о. Иоанны, не знающие, что такое личная жизнь, в полночь, в бурю, в стужу и грязь, с Чашею св. Даров безропотно бредущие на тряских телегах, а то и апостольскими стопами в далекую деревню или хутор и там словом благодатного утешения и любви прикасающиеся к смердящим язвам умирающих; – идущие с одною верою в Бога, забывая личную опасность, опасность дорогих своих домашних, в очаги заразы, в места угрюмой смерти, плача и ужаса… Сегодня они перед лицом смерти скорбные, но бодрые, а завтра уж твердо стоят в центре народной жизни своего прихода, разливая свет веры и благочестивой настроенности во тьме народной, обвевая дыханием небесного идеала все стороны и течения народной жизни… Помилуйте! Да это просто универсальные какие-то люди… Они всё знают, всё умеют, всем болеют, волнуются, горят энергией… Церковное учительство, авторитетные советы, мировой суд, физический труд, часто умное писательство… Конечно, это не сплошь… И если бы это было сплошь, мы должны бы на руках носить наших пастырей… Но сколько, сколько их!.. Будем правдивы, господа, не надо лгать на жизнь…

…И заметьте, милый А. А-ч, это при каких условиях?.. Когда им приходится с многочисленным (это почти правило) семейством быть на обидном содержании у прихода и гореть в безпрерывном огне нравственных уколов, а иногда и прямо истязаний душевных… Желал бы я посмотреть, как бы Ваши господа сочинители сумели сохранить – не говорю полную душевную чистоту, а просто ровную энергию и неослабную любовь к труду, если бы их поставить в такие жизненные тиски… Пусть бы они попробовали писать, напр., не с редакционной построчной платы, а за добровольное вознаграждение от читателей?..

– Так что же? пиши они хорошо, публика вознаградила бы их по достоинству…

– Надо думать, с небольшою охотою, во-первых, а во-вторых, лишь в меру соответствия писаний капризным ее вкусам и минутному требованию… А это уж будет не свободный, а подневольный, каторжный труд, от которого у совестливого человека душа замирает. Долго ли в таком случае хорошему писательству обратиться невольно в жалкое подыгрывание настроению сегодняшнего дня?.. Такого рода труд естественным течением вещей будет расцениваться по правилу толпы с короткой логикой: „пишет на заказ, распинается, потому что за это с нас получает; больше напишет, больше в карман положит“… Я думаю, не рай будет в душе писателя от сознания такой оценки своего труда потому только, что он вознаграждается из ненормального источника… И если писатель, вынужденный такими обстоятельствами, жизненными коллизиями и по слабости воли сбился бы с тона и поплыл бы в спокойной волне компромиссов, мы сказали бы о нем: «вот бедная жертва общественного нестроения»… И, разумеется, взволнованно заговорили бы о повелительной нужде изменить ненормальный порядок вещей, а не стали бы с злобным зубоскальством травить несчастного и показывать с хохотом на него пальцем… Отчего же недостает у нас элементарной гуманности и снисходительной терпимости только для православных священников?..

– …А то, лоснится жир… Жир-то-жир, да как он, скажите мне, вырос? Я отвечаю твердо: вырос на нашей собственной некультурности, невежестве и исторически неоправданном дуто-аристократическом пренебрежении к духовному сословию… У нас хватает благородного пыла на защиту ксендза-фанатика, мы галантно жмем руку мулле, расшаркиваемся пред немцем-пастором; а своего русского попа унижаем, толкаем, громим его, вменяя себе это в особую добродетель… Да, позвольте, господа… За что же это в конце концов?.. Пустили бедного человека по мiру, ни каплею сердца, ни моментом напряжения ума не хотим приблизиться к мрачной драме его жизни, да еще хохочем над ним когда видим, что он идет под уклон?..

– Вам смешны о. о. Геннадии?.. Но знаете – что, прекраснейший А. А., если бы у нас с Вами хватило уменья и труда взвесить и измерить всю скорбь, унижения, стоны, слезы и нравственные муки, посреди которых и в которых живет наше духовенство, то мы бы удивились: отчего это не все священники подобны о. о. Геннадиям… И если они, несмотря ни на что и вопреки всему, если они, повторяю убежденно, в большинстве не таковы, то им от нас поклон до земли, полная дань глубокого уважения… Они герои и гордость наша и болезненный укор нашей негуманности…

***

– Спасибо доброму человеку на добром слове… Как слово это родственно-близко по смыслу теплой речи, сказанной о нашем духовенстве одним государственным мужем, которому уж, конечно, более, чем кому другому, ведомы дела и дни русского священника: «Кто знает тяжкие условия быта, в коих живет и действует наше духовенство, особливо сельское, у того слово суда, готовое для недостойных, умолкнет пред величием подвига, совершенного многими, безвестно труждающимися посреди пустынь, лесов и болот необъятной России, в великой нужде, в холоде и голоде, в нищете и нередко в обиде. Легионы этих тружеников стоят уже пред Богом молитвенниками за нас, – и на их костях стоит наша церковь. Но и ныне, сколько живущих, подобно им, безвестно трудятся над ее созиданием! Слава и честь духовенству нашему, и да умножит ему благодать Божия и крепкую силу веры, и чувство любви и жалости для учительства словом и делом» (Из речи К. П. Победоносцева, сказанной на юбилейных торжествах 900-летия крещения Руси).

Священник Евгений Капралов

Проповедание Христова учения всегда составляло одну из главнейших обязанностей пастырского служения: цель этого служения – приводить людей к истинной вере во Христа; но как веровать в Того, о Ком не слышали? Как слышать без проповедующего? спрашивает величайший из проповедников – св. ап. Павел (Рим.10:14). Пример Спасителя и Его апостолов, великих отцов и учителей Церкви и прямая их заповедь призывают пастыря к этому великому благоплодному делу. И действительно, уже с первых веков христианства проповедь в храме при богослужении занимала во внимании пастырей Церкви одно из главных мест.

Так как проповедь церковная является одним из лучших средств пастырского религиозно-нравственного воспитания, то неудивительно поэтому, что вопрос о церковной проповеди всегда привлекал и теперь привлекает внимание всех, кому дорого дело веры и Церкви: проповедь церковная изучалась как с теоретической, так и практических сторон; и в том и другом отношении мы имеем немало трудов, в которых всякий усердный к своему делу пастырь много может найти проповеднических образцов и правил в руководство себе. Вопросы церковной проповеди, ее история изучены и раскрыты в достаточной степени. В настоящей статье нам хотелось бы затронуть вопрос о проповеди современной нам; сравнив ее с прошлым, указать, насколько она соответствует своему идеалу. Вопрос этот важен потому, что нередко приходится выслушивать упреки в том, будто духовенство в наше время не деятельно, будто упадок современной нравственной жизни зависит от духовенства, слабого развития в нем учительности. Если оглянуться на тот почтенный путь, какой пройден уже церковной проповедью в течение долгих веков, если обратить внимание на то влияние, какое она оказывала на сердца людей, то сразу можно видеть, что влияние это шло и усиливалось не по прямой, а скорее по ломаной линии: в истории ее влияния и развития есть и золотые времена, когда она, в лице лучших своих представителей, двигала и возрождала массы народные, были и времена упадка, когда до крайних пределов сокращалось ее влияние. Один из таких печальных промежутков в истории христианской проповеди на Руси склонны многие видеть и в нашем времени. Казалось, в настоящее время есть налицо все благоприятные условия для развития церковной проповеди: многовековой опыт проповедников Церкви Христовой дает каждому пастырю не только множество теоретических правил, но вместе с тем и богатый проповеднический материал; духовные журналы также дают обильный материал для проповеди; но несмотря на все эти благоприятные условия, как в устных беседах, так и со страниц периодической светской печати слышатся упреки и сетования на слабость проповеди. Насколько основательны эти сетования и нет ли во взглядах наших пессимистов преувеличения? Идеальным состоянием проповеди было бы то ее состояние, когда церковная проповедь немолчно оглашала наши храмы при каждом богослужении, и своею силою и убедительностию подняла бы религиозно-нравственное состояние нашего народа и общества до возможной степени высоты; этого времени долго придется ждать, о нем нужно молиться и, с точки зрения этого идеала, возможно сказать, что церковная проповедь в наше время далека от конечной своей цели, но если посмотреть на дело относительно, то мы с необходимостию должны признать, что церковная проповедь в наше время всё же развивается.

Посмотрим прежде всего на те доказательства, какие неумеренные пессимисты приводят в подтверждение своего мнения. Упадок проповеди некоторые склонны считать явлением даже неизбежным, к этому будто ведет избыток проповеднического материала: обо всём, говорят, написано, всё сказано прежде нас, приходится повторяться. Нужно ли говорить, насколько это положение фальшиво: только индифферентный к делу веры может высказать его. Кто вдумывался в высокие истины христианства, тот понял, что исчерпать их вполне, до конца, невозможно: один, например, закон любви – царский закон, целые тысячелетия может вдохновлять проповедников и этот закон никогда не может быть изжит и исчерпан до конца, вполне осуществлен в этой временной жизни. Вечно изменяющиеся условия и формы человеческой жизни дают всё новые способы, новые сферы для христианского влияния; можно ли здесь говорить о том, что христианские истины совершенно исчерпаны, что всё уже сделано, что можно было сделать?

В доказательство упадка церковной проповеди и учительства нередко указывают на упадок нравственности и религиозности в наше время – доказательство, имеющее некоторую силу, но всё же не такую, какую ему приписывают. Православного народонаселения на Руси насчитывается свыше 80 миллионов – пастырей 40 т., следовательно, на одного священника приходится 2 т. пасомых: если в семье из 5–6 человек отец не в состоянии воспитать детей, как хотел бы, так как к его воспитательному влиянию присоединяется масса других, то неужели у одного человека хватит сил для того, чтобы надлежаще воспитать 2 т. человек?

Проповедь есть сеяние на ниве сердец и душ человеческих и, как сеяние, она требует не только семени и сеятеля, но почвы, благоприятной для сеяния; и если проповедь в наше время часто бывает бесплодной, то виновато в этом не только духовенство и слабое развитие проповеди, но и то настроение, с каким встречают проповедь в наше время. Могут, пожалуй, указать на примеры великих проповедников, силою слова зажигавших сердца народные любовью к правде, вызывавших раскаяние даже в нравственно-распущенном обществе: таков, например, был св. Иоанн Златоуст. Но справедливость требует сказать, что и во времена «Златоустаго» проповедника греческое общество, а особенно народ, с бо́льшим сочувствием относились к проповеди, чем многие в настоящее время; Иоанн Златоуст много страдал за правду, но толпа нередко плакала и аплодировала под влиянием его проповедей; и кто знает, сколько энергии и силы придавало святому борцу за правду это сочувствие? Характерная особенность нашего времени – ослабление интереса к вопросам духовного характера, – забот о спасении души. Эгоизм, доведенный до крайних пределов, погоня за наслаждениями и чувственными благами всеми мерами и средствами, – всё это ясно видно всякому, кто беспристрастно относится к нашему времени.

Всё, о чем говорят проповедники, – всё это слишком далеко от того, чем живет современный человек, чуждо поглотивших его мелких ежедневных интересов. Что нам дает проповедь – рассуждают некоторые: все ее наставления известны нам; проку в них для жизни мало; она не научит нас, как бороться с жизнью и за жизнь, которая предъявляет свои беспощадные требования. Материализация жизни, индифферентизм к вере – плохую дает почву для развития проповеди. И вообще из того, что нравственная жизнь наша стоит не высоко, нельзя еще заключать, что и наша церковная проповедь поставлена слишком уже слабо.

Духовная жизнь – есть сокровенная область человеческой души; выразить ее наглядно, представить в цифрах невозможно; невозможно поэтому точно определить и то влияние, какое оказывает настоящая проповедь на жизнь людей. «Жизнь плоха, потому что проповедь слаба»… Но как определить то, какова была бы жизнь, если бы проповеди совсем не было в наше время? Как определить то, сколько человеческих душ спасла современная, быть может, и не всегда сильная проповедь; как указать те случаи, где человек после проповеди задумался над собственною жизнью, дал себе слово сделаться лучше, вышел из храма с чувством раскаяния и стыда за собственную жизнь? Сутолока, суета жизни часто рассеивает такие добрые настроения сердец, но они есть, только их видеть нельзя: здесь возможны только гадания. Нравственная жизнь народа и общества слагается под самыми разнообразными влияниями и невозможно требовать, чтобы одна проповедь способна была исцелить от всех зол, обуявивших нашу жизнь.

Упадок проповеди в наше время доказывают еще указанием на то, что в настоящее время нет выдающихся проповедников, что отчасти правда, но только отчасти; гении и таланты родятся веками и невозможно требовать, чтобы они открывались каждый год. Но проповедники талантливые, умелые на Руси никогда не переводятся. Пойдите в любой городской храм, особенно в торжественные праздники, и вы всегда почти услышите дельную, разумную проповедь. Нет в наше время Филаретов, Иннокентиев, но таланты везде, во всякой сфере редки; с эпохой этих великих ораторов нас связывает недавно почивший высокопреосвященный Амвросий Харьковский; верим и надеемся, что духовное сословие, сохранившее в себе богатый запас умственных и нравственных сил, даст еще немало талантливых представителей церковного проповедного слова.

Если в наше время нет проповедников-талантов, способных дать вдохновенную, глубокую по содержанию проповедь, то всё же есть проповедники удовлетворительные: церковная проповедь если не вглубь, то вширь несомненно растет и приносит свою пользу. Если сравнить наше время с временами прошлыми, – взять, например, лет 50 назад, то преимущество по развитию проповеди, по количеству, должно, по справедливости, отдать нашему времени. У нас, говорят, нет талантливых проповедников, но вообще-то проповедников стало больше, чаще стали службы Божии оглашаться церковною проповедью. Несомненно, на развитие церковной проповеди должно было оказать свое влияние повышение образования среди духовенства: доброе старое время создало тип пастыря-требоисправителя; в настоящее время всё чаще является сверх сего пастырь-учитель.

Недостаток в кандидатах священства, окончивших семинарию в старину вел к тому, что на священнические места назначали выслужившихся диаконов, архиерейских певчих, что в настоящее время встречается уже очень редко: теперь большинство священников – из окончивших семинарии. Наконец, теперь чаще чем прежде, по крайней мере, в городах стали встречаться пастыри и с высшим академическим образованием; к сожалению, нужно сказать, что пастыри с высшим академическим образованием встречаются всё же не в том количестве, в каком было бы желательно: если считать что каждая академия ежегодно выпускает по 40 человек оканчивающих курс, то скромное число наших академий (4) дает их только 160; небольшой процент из них уходит в светские учреждения, большинство на духовно-учебную службу; для пастырства остается очень мало; да и вообще число наших академий далеко не пропорционально числу семинарий: на 55 семинарий всего только 4 академии; если взять средним числом оканчивающих в семинариях 60 человек, то один окончивший академию приходится больше чем на 20 человек окончивших семинарию.

Епархиальные начальства в последнее время стали обращать больше, чем прежде, внимание на развитие проповедничества среди духовенства; теперь почти в каждой епархии установлено, чтобы каждый священник представил за год несколько проповедей на предложенные темы; с этой целью учреждены должности цензоров. Впрочем, относительно последней меры нужно сказать, что ее можно было бы несколько видоизменить: гораздо лучше было бы, если бы священникам предоставлена была возможность представлять проповеди на дни, ими самими избранные: тогда несомненно качество и достоинство представляемых цензорам проповедей повысилось бы, так как каждый пастырь представил бы ту проповедь, какую он считает лучшею, какую продумал и прочувствовал.

В епархиальных органах нередко печатаются лучшие проповеди местных пастырей, показывающие, что дело проповедничества всё же развивается. Нужно признать весьма желательной мерой, чтобы этот отдел епархиальных органов был более расширен, и в них дано было место не только произведениям городских священников, но и сельских: цензоры могли бы представлять в редакции те проповеди, какие они призна́ют лучшими. Доказательством того, что проповедь развивается, может служить и очередная проповедь, заведенная в последнее время не только в губернских, но даже уездных соборных церквах.

Семинариям нашим часто делались упреки в том, что они мало приготовляют семинаристов к делу проповедничества, что в преподавании гомилетики царит дух схоластики, школьные приемы, что живой проповеди наши семинаристы не знают; действительно, в некоторых семинариях так дело и стоит. Только очень немногие семинаристы, написавшие проповедь на высший балл, имеют возможность сказать за 6 лет одну–две проповеди с церковной кафедры. Нельзя не порадоваться посему тому обстоятельству, что в настоящее время во всех академиях и некоторых семинариях проповедь поставлена довольно широко: воспитанники проповедуют не только в своих училищных церквах, но и в церквах приходских. На молодых проповедников, как нам приходилось наблюдать, это действует очень благотворно: к написанию проповедей стали относиться более серьезно, проповеди старательно заучиваются и произносятся почти наизусть, а это пролагает дорогу к импровизации, на наш взгляд самому действительному способу церковного учительства.

Только в недавнее время стали распространяться внебогослужебные собеседования. Собеседования эти поставлены довольно широко во многих епархиях. Эта форма учительства дорога в том отношении, что внебогослужебные собеседования могут переходить прямо в задушевные беседы пастыря с пасомыми: отличаясь характером простоты и безыскусственности, он глубоко западают в сердце даже самых простых слушателей. Развитию внебогослужебных собеседований и вообще церковной проповеди содействует установление в воскресные и праздничные дни торжественных вечерен. Согласно утвержденному Св. Синодом постановлению собора преосвященных, бывшего в Казани, кроме утреннего и литургийного богослужения, введено служение торжественных вечерен: во многих храмах, особенно в великий пост, на этих вечернях произносятся поучения к народу; вечерни эти, как показывают наблюдения, оказывают благотворное влияние на народ, отвлекая его в праздничные дни от винной лавки, песен, словом обычного времяпрепровождения. Для ведения внебогослужебных собеседований духовенство принимает на себя нередко весьма нелегкие труды. Так, например, духовенство Иркутской епархии, где приходы растягиваются на сотни верст, предпринимает для этого весьма отдаленные поездки.

Из всего вышесказанного можно видеть, что духовенство посильно трудится в деле проповедания слова Божия, что жалобы на то, что у нас нет церковного учительства, нужно считать безусловно преувеличенными; однако, до идеальной высоты еще далеко. Какие же меры могли бы содействовать развитию церковной проповеди и ее влияния? Скажем прежде всего относительно городских церквей. Здесь, нам думается, всего скорее возможно и уместно распоряжение о неопустительном проповедании слова Божия на каждой литургии. В городских храмах есть многочисленные причты, среди них люди с высшим богословским образованием; материальные обеспечения городского духовенства очень удовлетворительны, следовательно, оно имеет больше досуга на изготовление проповедей. В губернских городах делу расширения проповедничества помогут духовно-учебные заведения. Если в губернском городе существует семинария и епархиальное училище, то в них наверно есть 30–40 лиц с высшим академическим образованием, отчего бы им не помочь духовенству в столь добром деле: труд не большой в течение года сказать 3–4 проповеди; затем, каждая семинария могла бы дать для приходских городских церквей 40–50 молодых проповедников из среды семинаристов. В больших кафедральных соборах у нас заведена очередная проповедь; на самом деле проповедь здесь всего только роскошь; нередко предпочтение отдается концертам. Нужно ли говорить, что такая постановка дела очень вредит религиозно-воспитательным целям: не привыкшее к проповеди общество не хочет слушать и тех немногих проповедей, какие произносятся в храмах и единственною целию многих посетителей храма является желание послушать концерт. Очередная проповедь требует и некоторых усовершенствований в смысле объединения деятельности многочисленных проповедников: нередко в очередных проповедях приходится слышать речь об одном и том же предмете. Вообще, всего желательнее было бы, если бы из среды городского духовенства были избираемы постоянные проповедники, где это возможно: если в педагогическом деле считают не совсем полезным частую смену учителей и отдают предпочтение тем из них, которые сидят долго на одном месте, то не менее это полезно и в проповедническом деле: один постоянный проповедник был бы всего желательнее; в городских, а особенно сельских храмах большую помощь священникам в деле проповеди могли бы оказывать лица, получившие полное образование в семинариях. В некоторых епархиях установился обычай, по которому окончившие семинарию не могут сразу получить место священника, а должны прослужить от 3–5 лет псаломщиком, учителем или же диаконом. Почему в самом деле не привлекать всех таких лиц к проповеди в храме? Не думаем, чтобы священник, по тем или другим причинам лишенный возможности часто проповедовать в храме, стал бы тормозить это дело из-за каких-либо личных соображений, мелкого самолюбия.

Вообще же для того, чтобы проповедь оказывала надлежащее влияние на народ и на общество, необходимо ее вести настойчиво. На западе, у инославных христиан, проповедь ведь – необходимая принадлежность богослужения: широким развитием проповедничества в значительной степени объясняется и то влияние, каким пользуется там духовенство, несмотря на самое широкое развитие в обществе воззрений, враждебных христианству. Желательно, чтобы не в редких только случаях и торжественных, но при каждой службе Божией оглашались храмы проповедным словом, а это будет только тогда, когда пастыри проникнутся сознанием важности этого дела и постараются привлечь к нему лиц светских, но имеющих право церковного учительства.

В. И-в

Наш современный «Чин исповедания и обещания архиерейского» сложился, как мы знаем, на основе греческого чина, изданного в свет в первый раз в Париже в 1647 году известным ученым монахом ордена доминиканцев Яковом Гоаром, который позаимствовал его из так называемого Аллациевского евхология (Allatiani Euchologium), хранившегося до последнего времени в Барбериновской библиотеке в Риме. Определяя время происхождения данной рукописи, Яков Гоар остановил свое внимание на имеющейся в этом евхологии грамоте Германа, епископа аматунского, жившего на Кипре в качестве главного епископа в 1260 году, и на булле папы Александра IV на греческом языке того же времени (Εὐχολόγιον, Praefac.), поэтому отнес время написания евхология к XIII столетию. Но в действительности настоящая рукопись более позднего происхождения и не может быть отнесена по времени своего происхождения ранее как ко второй половине XVI столетия, потому что под прощальною молитвою, имеющеюся в этом евхологии⁴², стоит такая дата: «в лето 7084=1576 индиктиона 4». Следовательно, евхологий написан позже указанного года. Что же касается чинов, содержащихся в этом евхологии, вообще, и чина архиерейской хиротонии, в частности, то они по своему происхождению могут быть и древнее XVI столетия, но выносить их дату в очень глубокую древность тоже нет никаких оснований: в известных нам древнейших рукописях православного Востока этих чинов мы не встречали. Итак, нам думается, что мы не погрешим много, если занимающий нас чин хиротонии в цельном своем составе, как он издан Яковом Гоаром, отнесем по времени происхождения к концу XV или к началу XVI века. Некоторое подтверждение этому положению мы находим и в известных нам рукописных данных⁴³.

Устанавливая эту дату, мы хотим сказать, что к XV или к началу XVI столетия мы относим появление в «Чине, бываемом на хиротонию епископа» собственно лишь двух символов: о свойствах трех ипостасей непостижимого Божества⁴⁴ и о вочеловечении ипостасного Сына и Слова Божия, которые, как известно, с 1856 по 1901 год входили в состав и нашего «Чина исповедания и обещания архиерейского». Во всех известных нам древних чинах хиротонии в епископа такого количества символов нет, и вплоть до времени Симеона Солунского хиротонисуемый в епископа, по греческим чинам, при исповедании веры, ограничивался чтением одного никео-царьградского символа, которым, по объяснению этого экзегета, хиротонисуемый в епископа «свидетельствовал об истине того, что будет говорить и читать священный символ веры правильно и так, как он составлен отцами»⁴⁵. Считая мысль митрополита Филарета о происхождении символов при архиерейской хиротопии (§ 23) в общем верною и не противоречащею действительным историческим фактам⁴⁶, мы, однако же, не можем склониться на его сторону по вопросу о древности нашего нынешнего второго символа, который он готов относить чуть ли не к четвертому вселенскому собору. Существующее в греческом подлиннике⁴⁷, «упоминание трех только еретиков Ария, Македония и Нестория»⁴⁸ не может быть признано характерным и имеющим важное хронологическое значение, за что красноречиво говорит, между прочим, и тот факт, что в 1901 году, с разрешения Св. Синода, это «упоминание» из символа исключено.

Что же касается нынешнего обещания в том же чине о соблюдении канонов святых апостол и святых отец и преданий и установлений церковных, составляющего третий ответ со стороны избранного в епископа на вопрос первенствующего архиерея, то в целом своем виде и составе нынешних положений, как это видно из исторической судьбы самого чина (§ 23), в большей части несомненно русского происхождения, но некоторые из этих положений и самые принципиальные основания для дополнения их по обстоятельствам времени и места можно находить и в древних греческих чинах⁴⁹ и даже у Симеона Солунского. Хиротонисуемый в епископа, по словам этого экзегета, читает и «прочее из исповедания православных отцов, также и то, что он не посредством какой-либо купли достиг епископства и что будет управлять паствою чисто и безукоризненно. Наконец, произносит и собственную подпись, которою запечатлевает и исповедует вышесказанное, свидетельствуя, что он и пастве своей будет проповедовать тоже православное учение, которое исповедал, и сохранит оное до конца»⁵⁰.

В нашем нынешнем третьем ответе избранный в епископа обещается соблюдать правила св. апостолов, седми вселенских и девяти поместных соборов, святых отцов, предания церковные, святые уставы и чины кафолические восточной православной Церкви, хранить твердо мир церковный и чистоту веры православной кафолической, повиноваться Св. Правительствующему всероссийскому Синоду, иметь во всём согласие и духовную любовь с прочими епископами, управлять паствою «в страсе Божии и боголюбимым нравом», усердно учить ее и охранять со всяким усердием от ересей; торжественно исповедует, что возведен он в епископа «не злата и сребра обещанием и даянием», но «туне» избранием Св. Синода и соизволением Государя Императора; дает обещание ничего не делать вопреки божественным и священным правилам, хотя бы его нудили к тому сильные лица и множество народа, и даже грозили ему смертию, вне своей епархии без воли местного епископа не священнодействовать и в свою епархию не принимать клириков иной епархии без отпускных граммат, посещать свою епархию, наблюдать в ней состояние веры и нравственности и уничтожать словом, научением расколы, суеверия, ереси и обычаи, противные христианскому благочестию и благонравию, кротко вразумлять противников Церкви православной и быть верным, добрым и послушным подданным своего Государя и Его законного Наследника. В свидетели своего обещания новоизбранный призывает Сердцеведца Бога, Спасителя Иисуса Христа, Которого желает иметь и Помощником себе в истинном и усердном правлении на епископии⁵¹.

Троекратное приведение новоизбранного в епископа протодиаконом и архимандритом или протоиереем с чтением формулы: «Приводится боголюбезнейший, избран и утвержден» и чтение трех или двух символов веры и обещаний соблюдать каноны, предания и установления церковные, с постепенным передвижением новоизбранного от хвоста орла до главы его, явилось в нашем чине только с 1725 года. Внесены эти выразительные обряды в чин с тою целью, чтобы показать, что в деле избрания на столь великое служение достойных лиц Церковь проявляет осторожность и осмотрительность, памятуя, завет апостола: «Руки скоро не возлагай ни на кого же» (1Тим.5:22). По апостолу Павлу, только «держащийся верного словеса по учению», «силен будет и утешать в здравом учении и противящихся обличать» (Тит.1:9). Свое несомненное и полное убеждение в православии и других необходимых для епископского достоинства качествах Церковь наглядно выражает перед народом возведением новоизбранного на главу орла, «означающего чистоту, православие и высоту богословия».

Две заключительные формулы после символов, произносимые первенствующим архиереем с крестообразным благословением избранного в епископа: «Благодать Бога Отца и Господа нашего Иисуса Христа и Святаго Духа да будет с тобою, просвещающая, укрепляющая и вразумляющая тя вся дни жизни твоея» явились в нашем чине в 1725 году под влиянием греческого чина. В этих формулах высказывается обычная благожелательность со стороны первенствующего архиерея избранному в епископа, свидетельствующая об их полном единении в духе мира и любви, необходимом для успешного служения в Церкви Христовой. Что же касается последней формулы после обещания: «Благодать Святаго Духа чрез мою мерность производит тя боголюбезнейшаго архимандрита или иеромонаха, имярек, избраннаго епископа богоспасаемаго града, имярек», то эта формула существует в данном месте и во всех древних чинах епископской хиротонии церквей греческой⁵² и русской⁵³. Этой заключительной формуле в данном чине дает объяснение блаженный Симеон Солунский. «Архиепископ, встав на возвышении и простерши руку сверху и запечатлевая его, – пишет он, – говорит: „Благодать Всесвятаго Духа чрез нашу мерность пророчествует тебя во епископа или митрополита такого то и проч., и в конце творит крест в знамение того, что не он сам, но через него рукополагает Христос“»⁵⁴. При этом избранный в епископа, вручив исповедание веры с своею подписью первенствующему архиерею, трижды кланяется собору епископов и целует руку каждого из них, принимая благословение, по объяснению Симеона Солунского, «в знак покорности и принятия благодати Христовой во смирении»⁵⁵.

В последней формуле обращают на себя внимание слова: «через мою мерность» (διὰ τῆς ἐμῆς μετριότητος προβάλλεται) производит тя». Такой способ выражения в этой формуле, почти не употребителен в чинах православной Церкви⁵⁶, в которых главный глагол формул выражается обыкновенно в третьем лице, например, причащается, крещается, воцерковляется, постригается, облачается, обручается, венчается раб Божий и т. д. В чинах производства клириков в чтеца, певца, свещеносца, архидиакона и протопресвитера употребляется безличная форма выражения: «Благословен Господь: се бысть раб Божий (имярек) чтец или архидиакон или протопресвитер святейшия Церкви» и т. д. При производстве в архимандрита и игумена, епископ произносит формулу точно такую же, какая стоит и в «Чине исповедания и обещания архиерейского», но о себе выражается в принятой издавна форме множественного числа: «Благодать всесвятаго Духа, чрез нашу мерность (διὰ τῆς ἡμῶν μετριότητος) производит тебя игумена или архимандрита или игумению». В таком виде предлагается первенствующим архиереем и первый вопрос к избранному в епископа: «Чесо ради пришел еси и от нашея мерности чесого просиши?», хотя в этом последнем случае в нашем вопрошании и нет соответствия греческому оригиналу, в котором этот вопрос читается так: Тί προσῆλθες ἔνθαδε, παρ᾽ ἡμῶν αἰτῶν; выражая ту вполне естественную в данном случае мысль, что вопрос этот первенствующий архиерей предлагает не от себя лично – «от нашея мерности», как читается в нашем чине, а от всех наличных епископов, участников в совершении данной хиротонии, от целого собора епископов (παρ᾽ ἡμῶν αἰτῶν), – как говорится правильно в греческом чине. Ответ нашего чина: «Хиротонию архиерейския благодати, преосвященнейшие» не оставляет никакого сомнения в правильности такого понимания, хотя прибавка: «преосвященнейшие», не оправдываемая греческим оригиналом и совершенно излишняя там, в виду указанной формы вопрошания от лица собора епископов, в нашем чине является неожиданностью, так как вопрос идет лишь от лица первенствующего архиерея, – „от нашея мерности”. Понятны далее выражения греческого чина: «Яви нам» (ἡμῖν) и еще пространнее» в других вопросах к новоизбранному, идущие опять от лица собора епископов, а не от лица первенствующего архиерея.

Причина появления в нашем чине указанного необычного и даже неожиданного выражения в «Чине исповедания и общения архиерейского» – «чрез мою мерность» заключается в рабском копировании, в данном случае, греческого подлинника архимандритом Гавриилом Бужинским в 1725 году. В «Чине, бываемом на хиротонию епископа в более подробном изложении бываемого», как мы уже говорили выше (§ 23), каждый из епископов, участников в совершении хиротонии, предлагает избранному в епископа один из трех существующих в чине вопросов, и также каждый из них произносит, по прочтении избранным в епископа символа, заключительную благожелательную формулу от своего лица. На долю третьего епископа, следовательно, достается там и третья заключительная формула, которую он и произносит от своего лица в таких выражениях: «Благодать Святаго Духа чрез мою мерность (διὰ τῆς ἐμῆς μετριότητος) производит тя» и т. д. Архимандрит Гавриил, не принявший в наш чин греческую практику – разделять вопросы между первыми тремя епископами, участвующими в хиротонии, и отнесший это к обязанности первенствующего архиерея, как представителя собора епископов, естественно должен был и занимающую нас формулу или, точнее, выражение ее личное переделать в безличное или во множественное число – чрез нашу мерность или чрез наше смирение. Так поступил в начале XVIII столетия нисский митрополит Митрофан, переработавший чин XV–XVI века, взятый из евхология Льва Алляция, и составивший для православного Востока новый «Чин, бываемый на хиротонию епископа, в изложении преосвященнейшаго митрополита нисскаго господина Митрофана». В этом чине, практикуемом и до настоящего времени на всём православном Востоке, уничтожены все вопросы. Символы читаются непосредственно один за другим, после возглашения диакона: «Вонмем». Все посредствующие благожелательные формулы также не существуют, а оставлена лишь одна последняя, произносимая первенствующим архиереем в таком виде: «Благодать Святаго и животворящаго Духа чрез наше смирение (διὰ τῆς ἡμῶν ταπεινότητος) проручествует тя в митрополита святейшей митрополии, имярек»⁵⁷.

Произнесением в конце многолетия царствующему дому, Св. Синоду и новоизбранному в епископа, согласно с обычаем практики древнегреческой церкви⁵⁸, «Чин исповедания и обещания архиерейского» оканчивается. «Величаются и цари благочестивые, по объяснению Симеона Солунского, но не неверные и не инославные и говорится им: «Многая лета» для всегдашнего их пребывания, так как и царствию Христову не будет конца. Вместе с царскою властию величается и архиерейство, потому что и архиерейство подчинило царство Христу, и им держится царство христианское, и Христово архиерейство вечно»⁵⁹. Тем же многолетствованием выражается и радость Церкви по поводу приобретения нового деятеля на ниве Христовой, с чем, по выражению нашего чина до 1856 года, «архиереи поздравляют Его Императорское величество»⁶⁰, как защитника и покровителя Церкви. Глубоким поклоном Государю, если он в храме, епископам, всему освященному собору и народу, избранный в епископа выражает благодарность за великую честь избрания на столь высокий пост в церковной иерархии.

Избранный в епископа удаляется затем в алтарь и стоит там на орлеце до малого выхода, не принимая никакого участия в совершении литургии. «При входе, – пишет Симеон Солунский, – он не выходит, как приготовляющийся вступить в многочестный брак, а вводится особо с почестями, что и составляет вход его. Он выводится из диаконника и с предшествующими ему диаконами и придерживающими его двумя пресвитерами через правую часть храма и солею, доходит до алтаря, и здесь совершается таинство брака… Рукоположение совершается после первого входа, потому что так происходило и вначале: ибо, когда Владыка воплотился и пострадал за нас, воскрес и вознесся на небеса, – что всё и означается первым входом, – после того и сошел Дух Святый, который рукоположил преемников Спасителя и явил их сопрестольными Ему. Потому и теперь, когда архиерей вместе с прочими войдет во святилище, как на небеса, и прежде, нежели они войдут на сопрестолие, как на пренебесный престол, – рукополагаемый приводится и посвящается, и, таким образом, соделывается сопрестольным с ними. Совершается рукоположение сие после трисвятой песни, песни ангельской, согласного пения горних и дольних, и по совершении печати трикирием, при подножии священного престола, а не на сопрестолии, потому что Бог нисходит к нам, желая освятить и возвысить нас»⁶¹.

«Рукополагаемый приводится пресвитерами⁶², по объяснению того же экзегета, ибо он хотя и соделался совершенным женихом епископства и получил печать залогов и целование, но еще не соделался обручником его, не получил чести дщери царевой, которой соделался женихом, как еще не сочетавшийся с нею и не соделавшийся мужем ее, не получивший ее себе и не соделавшийся единым с нею духом… Доводится он до святых врат пресвитерами, а внутрь алтаря принимается вместе двумя первыми епископами, как свидетелями сего дела, и так как он вступает в их чин»⁶³.

(Продолжение будет).

Проф. А. Дмитриевский

При архиерейском священнослужении всегда можно заметить человека, который кладет под ноги архиерею в известное время небольшой круглый коврик с изображением парящего над городом орла. Этот коврик иначе называется «орлец». Смысл этого орлеца таков: орел означает самого архиерея, который, постоянно заботясь о своей пастве, подобно дальнозоркому орлу, должен стремиться к небу и видеть нужды пасомых. Выясняя происхождение этих орлецов, профес. Голубцов обратил внимание на то обстоятельство, что средины мозаичных полов в византийских и югославянских храмах были отличаемы особыми рисунками (круг или овал), несходными с другими соседними рисунками. Эти рисунки или омфалии в XVI и XVII вв. известны были под именем «меры среди церкви». На эти омфалии среди церкви становились священнослужители для начала службы, ставились светильники. На омфалиях диакон произносил ектении, происходило благословение хлебов, омовение и проч. Рисунок на омфалиях изображал орла. Этот высеченный или мозаичный орел соответствовал нашему теперешнему орлецу. Но если на Востоке и в славянских землях орлецы не употреблялись и иерархи становились на омфалии с высеченными или мозаичными орлами, то у нас в XVI и XVII вв., наоборот, иерархи становились на орлы, клавшиеся на «меру». Профессор А. П. Голубцов желал бы, чтобы орлецы при архиерейском служении были заменены омфалиями. Такая замена избавила бы от суеты при положении орлецов под ноги архиерея. Молящиеся же становиться на омфалии не будут, как не становятся они теперь на помост, на котором восседает архиерей. (Вера и Церковь 1902 г. 10 кн. стр. 745–746).

Необходимою составною частью таинства покаяния, в котором силою Духа Святого даруется христианину разрешение от всех грехов, содеянных им после крещения, по учению Православной Церкви, является исповедь, т.е., устное, по возможности подробное, исповедание всех грехов порознь и разрешение или запрещение их священником. Так как все христиане, по слабости своей человеческой природы могут согрешать – и согрешают – после крещения, то и исповедь, имеющая своей целью заглаждение грехов, совершенных после крещения, необходима для всякого христианина. Необходимость исповеди у нас узаконяется не только церковным⁶⁴, но даже и гражданским⁶⁵ правительством.

Но необходимая для всякого христианина исповедь только тогда становится таинством, подающим действительное прощение исповеданных грехов, когда совершается пред известными лицами, при известных обстоятельствах и сопровождается известным душевным состоянием со стороны исповедующегося, – иначе говоря, только тогда, когда соблюдены известные условия, нарушение которых делает исповедь незаконной и недействительной. Условия эти предлагает нам Церковь в своих правилах и постановлениях по вопросу об исповеди, и в церковном законодательстве мы находим полное и подробное изложение всего, что требуется как от совершителя, так и от приемлющего исповедь для того, чтобы она принесла действительное прощение грехов. Укажем здесь, кто именно, по каноническому учению Церкви, имеет право совершать исповедь, и какие требования предъявляет она (Церковь) к законным совершителям этого таинства.

Хотя Православная Церковь состоит и из нескольких автокефальных церквей (Греческая, Русская, Черногорская, Сербская, Болгарская, Румынская и др.), имеющих свои местные особенности в церковном управлении и благочинии, тем не менее, решая вопрос о праве совершения исповеди по каноническому учению Православной Церкви, можно ограничиться рассмотрением действующих канонических постановлений только Русской Церкви. Подобное ограничение находит свое оправдание в том, что все православные автокефальные церкви характеризуются именно своею верностью древне-вселенскому православию, и поскольку они верны ему, постольку и сходны между собою в своем догматическом учении и канонических постановлениях. Что же касается разностей, замечаемых в различных частях их богослужебной практики, то они, во-первых, не особенно важны, во 2-х, находят себе достаточное основание в местных и исторических условиях этих стран и, главное, имеют характер скорее дисциплинарных, чем канонических постановлений. А потому, и каноническое учение Русской Церкви вообще и в частности по вопросу о праве совершения исповеди, как Церкви, издавна и по всеобщему признанию отличавшейся и отличающейся от других автокефальных церквей своею верностью древнему православию, можно считать за каноническое учение всей Православной Церкви.

***

Общее каноническое постановление всей Православной Церкви о праве совершения исповеди сводится к тому, что право это принадлежит только иерархическим лицам – епископам и пресвитерам. Право это, имея свое основание в словах Господа, сказанных апостолам: елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси: и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех (Мф.18:17; Ин.20:21–23), было санкционировано каноническим сознанием древней Церкви, где с особенной ясностью и настойчивостью проводилась мысль, что совершение исповеди есть исключительное право и долг епископов и пресвитеров⁶⁶. Подтверждение этой мысли мы находим у Иоанна Златоуста⁶⁷, Нила Черногорца, Анастасия Синаита, которые все единогласно свидетельствуют, что «исповедь, совершаемая в форме церковного акта, как благодатное средство, заглаждающее грехи, примиряющее с Богом, совершается необходимо при участии иерархических лиц, – именно, епископа или пресвитера»⁶⁸. В силу этого, и теперь в Православной Церкви не только каждый епископ, но и каждый пресвитер есть вместе с тем и духовный отец христиан, имеющий право принимать исповедь и разрешать кающихся. Обычная практика сделала, пожалуй, совершение исповеди теперь почти исключительно правом и долгом приходских священников, епископы же оставили за собой только право руководства, особенно при решении трудных вопросов совести.

Требуя от совершителя исповеди непременно иерейского сана, Православная Церковь тем самым отрицает право исповеди, как сакраментального акта, у мiрян, не имеющих благодати священства. По каноническим постановлениям Православной Церкви, никто из непринявших сана иерейского не имеет права совершать исповедь, потому что «разрешити кающегося никтоже может, точию православный священник, понеже кроме Церкви несть спасения и разрешения»⁶⁹.

В Греческой Церкви и право всех пресвитеров совершать исповедь ограничено особыми постановлениями, вследствие которых право это принадлежит там не всем священникам, а лишь некоторым, получившим от епископа особую грамоту. Происхождение этого обычая Греческой Церкви заслуженный проф. Е.Е. Голубинский объясняет тем, что «не всякий-де священник, по понятию греков, может быть искусным врачом, почему и понадобилось передать власть духовничества только признанным способными. С течением времени таких способных стали находить лишь среди монахов, и право совершения исповеди сделалось исключительною привиллегиею последних с совершенным устранением белого духовенства»⁷⁰. Для удобства совершения этими избранными духовниками исповеди, все приходы каждой епархии были разделены на большие и меньшие округи, в каждый округ был назначаем отдельный иеромонах⁷¹, который постоянно жил при одной из церквей округа; в пост или, вообще, во время, назначенное для исповеди, этот духовник объезжал все селения своего округа и принимал желающих на исповедь⁷².

По свидетельству современников-очевидцев, теперешняя практика греческой церкви на ряду со специальными духовниками допускает совершение исповеди и обыкновенным приходским священникам, но последние непременно должны иметь особую, отличную от ставленной, грамоту от епископа.

Подобно греческой, и в нашей русской церкви в древнее время духовниками были не все священники, а только особо выбранные из них⁷³. В настоящее же время для права совершения исповеди вовсе не требуется особого избрания, за исключением монастырей и духовников для лиц иерархических. Право это дается у нас теперь всякому священнику, вместе с рукоположением его в сан.

Римско-католическая церковь существенно расходится в данном пункте с православной. По учению католиков, исповедь – не врачевание болезней душевных, а судебный акт, в котором кающийся выслушивает правильный приговор над своим поведением. «Если кто скажет, что сакраментальное разрешение не есть судебный акт, но только служение возвещения и объявления…, анафема да будет»⁷⁴, определяет Тридентский собор. Духовник у католиков является, таким образом, не врачом и пастырем, принимающим деятельное участие в исправлении кающегося, а судьею, произносящим приговор над поступками христиан и только по должном удовлетворении правосудия снимающим с подсудимого ответственность за эти поступки. Выходя из такого учения об исповеди, римско-католическая церковь дает право совершения ее не всем иерархическим лицам. В таинстве священства через святительское рукоположение сообщается, по учению католиков, только лишь способность, скорее даже – возможность, совершения исповеди и всех вообще таинств, но не право совершать их. Для того, чтобы иметь право проявить эту способность на деле, необходимо посвященному получить еще и правительственную, судебную власть, которая дается независимо от хиротонии и называется юрисдикцией. Только тогда пресвитеры и даже епископы имеют право совершать исповедь, когда обладают данной им свыше исповедной юрисдикцией, которая иногда дается под условиями и всегда имеет определенный круг деятельности, вне пределов которого теряет свою силу и значение. Кроме юрисдикции каноническое учение католиков требует от духовника еще и так называемой аппробации – признания за ним способности совершать исповедь. Аппробация дается епископом и также, как и юрисдикция, вне известных пределов теряет свою силу и значение.

В Православной Русской Церкви право совершения исповеди тоже имеет свои ограничения, если только можно назвать так те правила и постановления, с которыми должен сообразоваться православный духовник при применении своего права на практике. Но ограничения эти имеют своей целью только урегулирование дела исповеди и ограждение его от произвола и возможных злоупотреблений, а не отрицание у лиц иерархических права совершать исповедь, как мы видим это в церкви Римско-Католической.

Прежде всего, у нас в Православной Церкви требуется от духовника, чтобы он не находился под запрещением священнослужения. Исповедь, совершенная священником, находящимся под запрещением, не действительна, и дерзнувший совершить ее «казнь приимет, яко преступник божественных правил, ибо не точию себе погуби, но и елицы у него исповедашася, неисповедани суть»⁷⁵. Кроме этого, от духовника, по правилам Православной Церкви, требуется, чтобы он не был в грехе тяжком, не очищенном покаянием⁷⁶, и чтобы он был православным, а не еретиком или отступником, «поскольку еретики и отступники не имеют силы разрешать грехи»⁷⁷. Все же прочие священники, не находящиеся под запрещением, в смертном грехе или отступничестве, имеют право совершать исповедь, но опять-таки под известными условиями. Уставом Духовных Консисторий у нас требуется, чтобы «все требы у прихожан исполнялись приходскими их священниками и причетниками»⁷⁸. Это постановление, запрещая в пределах известного прихода всякую пастырскую деятельность иноприходного священника, тем самым запрещает и совершение исповеди в чужом приходе. Следовательно, право совершения исповеди священником ограничено, прежде всего, местом: право священника простирается только на его приход. Это ограничение нужно понимать не в том только смысле, что священникам запрещается ездить в чужой приход для совершения там исповеди, но и в том еще, что каждый приходской священник не имеет права совершать исповедь и в пределах своего прихода над членами других, не принадлежащих ему, приходов. Правда, правило это не особенно строго соблюдается. Исключение из него делается, прежде всего, для больных и умирающих⁷⁹; затем – для отлучающихся из своего прихода на год и более. Таких кающихся могут принимать на исповедь и чужеприходные священники, но они должны при этом выдавать им свидетельства о бытии у исповеди, которые те и предъявляют при возвращении своему приходскому священнику⁸⁰. Бывают и другие случаи, когда священник может принимать исповедь чужеприходных; но во всех подобных случаях требуются уважительные причины от кающегося, а со стороны духовника – особая осмотрительность⁸¹. Без уважительных причин священник не имеет права принять на исповедь и тех, которые были уже у другого духовника. Если духовник найдет возможным принять исповедь таких, то ему рекомендуется поступать при разрешении построже, продолжить их епитимии и пр.⁸².

Настоятели кладбищенских церквей, как не имеющие собственных приходов, могут пользоваться своим правом совершения исповеди лишь с разрешения архиерея или с согласия местных приходских священников – и, конечно, в случаях нужды. Необходимо разрешение архиерея и для иеромонаха для права совершения исповеди над мiрянами⁸³.

Получая право совершения исповеди, священник, по учению Православной Церкви, должен принимать исповедь только православных, хотя бы они были даже преступниками, осужденными на смертную казнь⁸⁴. В силу этого, он не должен принимать на исповедь иноверцев, инославных христиан и еретиков, пока они не примут православия, даже и в случаях болезни⁸⁵; исключение составляют греко-униаты, – но и последние могут быть приняты на исповедь лишь под тем условием, что после исповеди у православного духовника не будут обращаться к прежнему вероисповеданию⁸⁶.

Право совершения исповеди над иерархическими лицами принадлежит не всем священникам, а лишь нарочито избранным из среды их. Такие духовники для священников и других клириков, по Уставу Духовных Консисторий⁸⁷, должны быть избираемы в каждый благочиннический округ по одному, а в большие – по два и более. Духовники эти ведут исповедную роспись всем бывшим у них на исповеди и представляют эту роспись в конце года в Консисторию⁸⁸. Исповедь низших клириков (причетников) может принять и обыкновенный приходской (свой или соседний) священник, представляя свидетельства о бытии их у исповеди по окончании года общему духовнику⁸⁹.

Право совершения исповеди священниками не простирается на монастыри. В последние избираются особые духовники, по одному в каждый, непременно из иеромонахов этого монастыря. «Быть в монастыре, – говорится в Духовном Регламенте, – единому общему духовнику, честному и пред епископом свидетельствованному иеромонаху… тоеж соблюдати и о духовнике в монастыри женские»⁹⁰. В настоящее время, однако, «тоеж» не соблюдается по отношению к женским монастырям: по теперешней практике Русской Церкви, в женские монастыри назначаются духовниками не иеромонахи и не вдовые священники, а женатые.

Это все ограничения права совершения исповеди лицами. Относительно же времени и места совершения исповеди Православная Церковь определяет, что духовник имеет право принимать исповедь во всякое время и во всяком приличном месте; но преимущественным местом совершения исповеди должен быть храм, а преимущественным временем – посты, особенно св. Четыредесятница, когда и всё богослужение направлено к тому, чтобы возбудить в верующих покаянные чувства и сокрушение о грехах. Обычай некоторых священников принимать иногда исповедь в алтаре и даже у престола противоречит церковным правилам, воспрещающим мiрянам входить в алтарь⁹¹. Не одобряется также исповедь и во время самого богослужения, кроме случаев крайней нужды.

Все эти канонические постановления Православной Церкви, ставящие дело совершения исповеди в известные рамки, имеют своей целью урегулирование ее и приведение в более правильный, более целесообразный вид. Так, ограничения права совершения исповеди известным кругом лиц имеют в виду то, что приходский священник знает душевное настроение своих прихожан лучше, чем всякий иноприходный священник, и, конечно, более правильно будет судить о степени их покаянного расположения. Кроме того, таким ограничением предотвращается возможность разрешения одним духовником тех грехов, которые другим были запрещены, о чем подробнее скажем несколько ниже.

Принимая исповедь кающихся, духовник имеет полное право, в силу дарованной ему Богом власти, по своему усмотрению вязать и решить их совесть, т.е. отпускать или не отпускать их грехи. Право это в Православной Церкви в одинаковой мере принадлежит и епископам и пресвитерам. И те и другие, связывая и отпуская грехи кающихся, действуют не своею властью, а властью, полученной от Бога; они являются только посредниками в действии единой благодати Божией, а потому в одинаковой мере могут прощать и запрещать. Но так как при употреблении дарованной от Бога власти вязать и решить требуется особенная духовная опытность и благоразумие, и так как епископ всегда предполагается обладающим в большей степени этими качествами, то духовникам-священникам и рекомендуется внимательно «рассуждать между грехом и грехом», и при всяких недоуменных случаях обращаться к своему архиерею за советом. Такой смысл имеет постановление Духовного Регламента, где говорится: «аще… покажется духовнику какой грех неудоборассуждаемый, т.е. как тяжкий, и коего исправления и епитимии требует, да идет духовник к своему архиерею и, не именуя лица кающегося, грех только предлагает обстоятельно и рассуждения просить должен»⁹². Такой смысл имеет и требование ставленной иерейской грамоты, где священник обязывается «вящшия и неудоборазсудныя вины епископу предлагати».

Это предложение некоторых грехов, прежде их разрешения, на рассмотрение епископа существенно отличается от так называемых «casus reservati» Римско-Католической церкви. По учению католиков, для права разрешения известных грехов требуется и известная исповедная юрисдикция, – чем тяжелее грех, тем большей юрисдикцией должен обладать духовник для его разрешения. Отсюда и «casus reservati»: это – случаи, когда разрешение греха кающегося превышает власть обыкновенного духовника, требует власти или епископа, или даже самого папы, – случаи, которые как бы сохраняются, оставляются для духовников, обладающих бо́льшими полномочиями, большей юрисдикцией по сравнению с обыкновенными духовниками. В Православной же Церкви духовник обращается к архиерею только за советом, не называя даже имени грешника, а не потому, что разрешение этого грешника превышает его право «вязать и решить», как в церкви Римско-Католической. Только полное отлучение от Церкви у нас изъято из власти приходских священников-духовников. И это понятно само собою: такое важное дело, как отлучение, должно стоять выше компетенции простого священника, – это дело Церкви и епископов, как ее представителей (Мф.18:15–17).

По Духовному Регламенту, священник не имеет права отлучать и от Св. Причастия. Допуская за тяжкие грехи отлучение от св. причастия, 14 параграф Духовного Регламента добавляет: «однако сие сам собою творити духовник да не дерзает, но у своего архиерея, предложивши ему вся обстоятельно о кающемся, токмо не именуя его, просить разсуждения и благословения». Но подобное ограничение права совершителей исповеди не имеет канонического, обязательного для всех, значения. В «Книге о должностях пресвитеров приходских» внушается священнику, чтобы он, по своему усмотрению пользуясь дарованным ему правом вязать и решить, в случае глубокого нравственного падения исповедующегося, «не допускал его к участию в трапезе Господней»⁹³. Не следует только лишать этого таинства на продолжительное время. Налагаемые в древней Церкви духовниками епитимии часто были очень продолжительными (до 20 лет). Теперь, с упадком религиозной жизни, такие продолжительные епитимии были бы не под силу слабым в вере христианам, почему уже Духовный Регламент запрещает рабски следовать древним уставам. Эти уставы, находящиеся, напр., в Требнике, могут служить для духовника нашего времени только некоторым руководством при оценке тяжести исповедуемого греха, но духовник по своему разумению может «умножати и умаляти время и количество епитимий и едину епитимию переменяти на другую»⁹⁴. Последнее право духовника – право заменять одну епитимию другой – имеет место только тогда, когда в обоих случаях действует один и тот же духовник. Если же дело идет о замене епитимий, наложенных другим духовником, то такая замена может быть совершаема не иначе, как «при совершении таинства исповеди, ибо такая перемена есть действие власти вязать и решить и не иначе, как по выслушании грехов, ибо судья не может судить не выслушав дела»⁹⁵. Вообще же, один духовник не может переменять или отменять епитимию другого. Это требование ясно формулировано в Номоканоне. Последний, прилагая 32 апостольское правило к духовникам, как представителям и уполномоченным епископской власти вязать и решить, гласит: «духовник иного духовника суд решить и вязать власти не имать», мотивируя это положение тем, что «если один духовник будет связывать, а другой разрешать, то произойдет разделение и противоречие в действиях единой благодати Христовой, а ведь Христос не разделяется на два, взаимно противодействующие лица»⁹⁶. Тем более нельзя священнику изменять и отменять запрещений, наложенных епископом, или по суду Церкви⁹⁷. Только тяжело больных, на смертном одре находящихся, хотя бы они были и под епископским запрещением, священник имеет право и должен разрешить во всех грехах – с условием, впрочем, чтобы, в случае выздоровления, разрешенные выполнили свою епитимию и явились к духовнику, который наложил ее⁹⁸. Священникам же предоставляется право просить епархиальное начальство в случае исправления запрещенного, о сокращении времени епитимии⁹⁹. В случаях сомнения духовника в нравственной правоспособности исповедующегося принять разрешение, священник может отложить его до выяснения дела; если же он убежден в неспособности исповедующегося, то может отказать ему совсем в разрешении впредь до исправления.

Но связывает ли духовник грех кающегося или разрешает, он всегда должен помнить, что грехи, открытые ему на исповеди – чужая тайна, открыть которую он не имеет права¹⁰⁰. За нарушение тайны исповеди духовник, по Духовному Регламенту, подлежит лишению священства и, кроме того, ещё и «мiрским судом» за такое «злодейство» предается телесному наказанию по рассуждении дела¹⁰¹. Исключение составляют только: а) умышленный соблазн в народе, напр., – разглашение какого-либо умышленного чуда и б) умысел на честь и здравие государя или намерение произвести измену и бунт против царя и отечества¹⁰². В этом случае духовник обязывается предать виновных суду, «понеже объявления беззакония намеренного, которого исповедующийся отстать не хочет, и в грех себе не вменяет, не есть исповедь, ниже часть исповеди, но коварное к прельщению совести своей ухищрение на конечную тем злодеем погибель»¹⁰³.

Таковы канонические постановления Православной Церкви о праве совершения исповеди. Все они касались права совершения исповеди, направляются не к ограничению пресвитерской власти вязать и решить, а только к упорядочению применения этой власти в каждом отдельном случае, с тою единственною целью, чтобы исповедь, по возможности, достигала своего назначения – уврачевания душевных болезней верующих. Поставленная в рамки этих постановлений, исповедь действительно является наилучшим средством пастырского врачевания душ и совести верующих. В постановлениях Православной Церкви касательно права совершения исповеди нет и тени намека на то, что исповедь есть суд над совестью кающегося, и что духовник есть судья, как в церкви Римско-Католической. В противовес последней, духовнику Православной Церкви прямо внушается, чтобы он не гордился пред исповедывавшими ему свои грехи, «ведая то, что он не судия есть исповедующемуся, но токмо свидетель покаяния его, и слуга, определенный нарочно служит спасению человеческому, и что человек согрешающий, Единому Богу согрешает, и кающийся от Единого Бога прощение приемлет…, пресвитер же едино токмо посредственник, через которого Бог действует»¹⁰⁴.

Д.

«Когда все божественные епископы окружат рукополагаемого и коснутся его (καὶ ἁπτομένων αὐτοῦ), как сорукополагающие (συγχειροτονούντων) вместе с первым епископом, – продолжает далее тот же экзегет рассматриваемого нами чина, – полагается первым архиереем на главе рукополагаемого первая печать и начало рукоположения. Затем рукополагаемый преклоняет оба колена при подножии (престола) и прилагает чело к священному престолу, так как и он сам назидает на основании апостолов и пророков, и принимает благодать от пренебесного Бога, Коего как бы престол – сей жертвенник и Его как бы рука – рука архиерея. Итак, когда положит руку на главу хиротонисуемого и когда подан будет свиток (τὸ πτερόν¹⁰⁶), что, конечно, обозначает голубя – символ Св. Духа, то архиерей возглашает написанное в нем: «Божественная благодать» и проч. И когда поют трижды «Господи помилуй», полагается вторая печать на главе посвящаемого. И тотчас открывается Евангелие, которое есть как бы сам Христос и через Него Церковь Его, – и открытое полагается на главе и на выи рукополагаемого»¹⁰⁷.

По нашему современному чину, открытое Евангелие полагается на голову хиротонисуемого перед чтением формулы: «Избранием и искусом боголюбезнейших архиереев» и т. д., при чем и действие это разделяется как бы между всеми епископами, участниками в совершении хиротонии. «И приемлется (т.е. хиротонисуемый) от архиереев во святой олтарь, пред святую трапезу, – читаем мы в чине, – и абие преклоняет своя колена между архиереи. И вземлют¹⁰⁸ святое Евангелие, и сие разгнувше, полагают е превращше письмены на главу его, держаще отсюду и отонуду. Таже глаголет первенствуяй архиерей в слух всех: «Избранием и искусом» и т. д.¹⁰⁹. Во всех древних греческих чинах¹¹⁰, а с ними и в наших древне-русских¹¹¹ до 1725 года возложение Евангелия на главу хиротонисуемаго указывается, по прочтении избирательной формулы, перед первою совершительною молитвою, и действие это предписывается совершать первенствующему архиерею одному. В нашем чине данное место настоящий обряд занял в 1725 году под влиянием греческого чина, напечатанного Я. Гоаром из евхология Льва Алляция, но с некоторыми и довольно существенными переделками против оригинала. «Потом, – читаем мы в последнем, – хиротонисуемый берется архиереем (первенствующим) и вводится с ними во святой алтарь пред святой престол, и тотчас преклоняет колено свое пред архиереями. Один из архиереев, т.е. первый (Εἷς τῶν ἀρχιερέων, ἤγουν ὁ πρῶτος) берет святое Евангелие, и, раскрывши его, полагает его внезапно, держа его на лице другие архиереи отсюда и оттуда. Потом произносит архиерей в слух всех: «Избранием и искусом»¹¹².

Переделка текста в нашем чине епископской хиротонии имеет, таким образом, существенные особенности по сравнению с текстом оригинала. Рукополагаемый, напр., с средины храма идет в алтарь с прочими епископами, становится пред св. престолом между архиереями на одно колено, св. Евангелие возлагает на главу хиротонисуемого первый епископ, который, раскрывши его, внезапно кладет, а прочие епископы придерживают его на лице, т.е. за оклад Евангелия. Исправители нашего чина архиерейской хиротонии в 1725 году вышеуказанными существенными изменениями в тексте чина желали, очевидно, оттенить ту мысль, что со времени прекращения у нас патриархов, которые и на Востоке и у нас в России до того времени, как показывают чины, являлись главными совершителями хиротоний в епископа, как лиц вполне им подчиненных и покорных, епископская хиротония совершается собором епископов. В силу такой мысли не только переделывается чин епископской хиротонии и изменяются всюду глагольные формы единственного числа на множественное (вземлют, полагают) в приведенном тексте, но и ниже в других местах чина, при обратном, напр., положении св. Евангелия на престол («И по амине полагают Евангелие на святой трапезе»…). С тою же самою целью вносится в чин и неизвестное греческим чинам следующее замечание: «И архиереем положшым десныя руки на главе¹¹³, первенствуяй молится сице: «Владыко Господи Боже наш, законоположивый нам». Замечание это, внесенное в наш чин из греческого чина, в котором говорится о том, что прочие архиереи соприкасаются (συνεφαπτομένον καὶ τῶν ἄλλων ἀρχιερέων)¹¹⁴ хиротонисуемому, или, вернее, прикасаются св. Евангелию, лежащему на главе его, у нас в практике создало некоторые не малозначительные неудобства. На главе хиротонисуемого возлежат правые руки епископов сохиротонисующих, которые должны и покрывать всю главу его, если участников в хиротонии, как напр., в Петербурге, много, Евангелие же лежит на руках этих архиереев или даже висит над головою, придерживаемое левыми руками архиереев, а не прикасается непосредственно к самой главе хиротонисуемого, как требует того чин и сущность данного обряда. Наконец, и в тексте первой совершительной молитвы внесены против оригинала с тою же целью следующие изменения: «через рукоположение нас соприсутствующих здесь соепископов»¹¹⁵, тогда как в греческом тексте стоит: «διὰ τῆς χειρὸς ἐμοῦ τοῦ ἁμαρτωλοῦ καὶ τῶν συμπαρόντων λειτουργῶν καὶ συνεπισκόπων»¹¹⁶, т.е. «через руку мене грешнаго и соприсутствующих служителей и со епископов».

«Иерарху исключительно принадлежит, – пишет в объяснение обычая полагать св. Евангелие на главу хиротонисуемого в епископа автор книги «О церковной иерархии», – что на главу его священнотаинственно возлагается священнейшая (книга) слова Божия. Ибо так как богопросвещенным иерархам преподается от богоначальныя и началосовершительныя Благости тайнодейственная сила всего священства, то и возлагаются, соответственно этому, на главы иерархов богопреданныя словеса Божии, объемлющия собою и открывающия тайны всего богословия, богодействия, богоявления, священнословия, священнодействия, одним словом, всех божественных и священных дел и слов, дарованных благодеющим Богоначалием учрежденной в нас иерархии. Таким образом, богоизбранный иерарх, будучи во всей полноте причастен всей священноначальственной силе, должен не только сам сиять истинным и богопреданным ведением иерархических священнословий и священнодействий, но и другим передавать в священноначальственной соразмерности, и священноначальственно священнодействовать все совершительнейшия тайнодействия всего священноначалия в божественнейшем ведении (тайн всего) и возводя (себя и других) к превыпреннейшим созерцаниям»¹¹⁷. В объяснение того же самого обычая Симеон Солунский пишет следующее: «это действие означает, что он (т.е. епископ), соделавшийся главою Церкви, имеет своею главою Христа, что ему должно знать все Христово и иметь всякое ведение Его, сколько возможно, – потому что оно (т.е. Евангелие) полагается на господственную часть его (главу), – весь ум, и слово, и чувства образовать и устроять по Христу, иметь выю свою под легким игом Христовым и не делать ничего вопреки воле Его, потому что и Церковь Его он принял на главу и на выю свою чрез Евангелие»¹¹⁸. Таким образом, на основании этих суждений богословствующих экзегетов древнего времени мы уже с полным правом можем заключать, что они придавали возложению св. Евангелия на главу хиротонисуемого в епископа более важное сакраментальное значение, чем прочим священным действиям, указываемым в чине, как то: возложению руки первенствующего архиерея на голову хиротонисуемого, прикосновению рук других епископов, участников в совершении хиротонии, к окладу или к лицу св. Евангелия, или даже к голове хиротонисуемого и возложению первенствующим на голову рукополагаемого края омофора¹¹⁹, о котором, впрочем, упоминается только в одном чине епископской хиротонии, практикуемом ныне на православном Востоке.

В формуле объявительной к народу о состоявшемся избрании такого-то, имярек, в епископа и пригласительной к нему же помолиться о новоизбранном, чтобы на него низошла благодать Св. Духа, заслуживают внимания начальные слова ее: «Избранием и искусом (ψήφῳ καὶ δοκιμασίᾳ) боголюбезных архиереев и всего освященнаго собора», которые внесены в чин архиерейской хиротонии с глубокой древности и находят для себя основание и в канонах церковных и в церковной практике. По 4 правилу первого вселенского собора, «епископа поставлять наиболее прилично всем епископам местного округа. Если же это затруднительно, или по стесняющим их обстоятельствам, или по дальности пути, то, по крайней мере, три епископа, собравшись в одно место, должны произвести избрание, впрочем так, чтобы и отсутствующие имели в нем соучастие, изъявляя свое согласие, посредством граммат».

Под искусом – δοκιμασία разумеется дознание, следствие, тщательные справки относительно умственных и нравственных качеств кандидатов на епископство. В чем состояла δοκιμασία в практике древне-христианской церкви, это ясно можно видеть из 50 правила карфагенского собора. «Следует сделать и следующее постановление, – говорят отцы этого собора, – если во время избрания епископа произойдет какое-либо препирательство, то дерзновенно будет для оправдания выбора ограничиться тремя только епископами, но к вышеуказанному числу следует присоединить еще одного или двух епископов и потом, в присутствии самой паствы, для которой имеет быть рукоположен избираемый, прежде всего изследовать, что за личности те, которые прекословят, а затем присовокупить и рассмотреть заявление их; и когда избираемый явится чистым пред лицем народа, тогда уже да рукоположится».

Прибавка в формуле: «и всего освященного собора», явившаяся у нас в чине еще при патриархах, сделана с тою целью, чтобы показать, что настоящее избрание произошло и с согласия «всего освященного собора» т.е. низших клириков, как это ясно говорится в греческих чинах 1407 года и того, который находился под руками архимандрита Гавриила Бужинского. В первом из них читается: «Ψήφῳ καὶ δοκιμασίᾳ τῶν θεοφιλεστάτων ἐπισκόπων καὶ ὁσιωτάτων πρεσβυτέρων καὶ διακόνων»¹²⁰, а во втором: «τῶν θεοφιλεστάτων ἱερέων καὶ κληρικῶν τῆς πόλεως»¹²¹. Впрочем, и в древне-греческих чинах и даже в ныне практикуемом на Востоке упоминание о низших клириках в формуле объявительной делается тогда, когда хиротонию совершает митрополит¹²², патриарх же читает начало этой формулы так: «Ψήφῳ καὶ δοκιμασίᾳ τῶν θεοφιλεστάτων μητροπολιτῶν καὶ ἀρχιεπισκόπων καὶ ἐπισκόπων»¹²³.

Благословение первенствующим архиереем главы хиротонисуемого трижды с произнесением слов: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков», по объяснению Симеона Солунского, представляет «совершительную печать (τελειοποῶν σφραγῖδα)»¹²⁴.

Превосходный, весьма обстоятельный анализ совершительных молитв, входящих в состав чина архиерейской хиротонии, с объяснением каждого отдельного выражения имеется у Симеона Солунского в его толкованиях на этот чин, поэтому мы даем место здесь его искусному слову¹²⁵. «Архиерей произносит первую молитву, – пишет он, – чтобы Владыка и Господь Бог наш, поставивший в Церкви, во-первых апостолов, во-вторых пророков, в третьих учителей и пр., призвавший и сего к сану архиерейскому, рукою его и прочих соепископов (в нашем чине: чрез рукоположение нас зде соприсутствующих соепископов), наитием и силою и благодатию Святаго Духа укрепил его, как укрепил апостолов и пророков, и помазал, как царей, и освятил, как архиереев, и, сохранив архиерейство его непорочным и украсив всяким благочестием, явил его святым, дабы он мог молиться о потребном ко спасению людей и был услышан от Него, что, подлинно, есть величайший дар. И по истине, сия священная молитва сообщает величайшие дары, облекая рукополагаемаго силою апостолов и пророков, по сему архиереи имеют дарования апостольския и пророческия. Помажи сего, говорит молитва, яко царей, потому что и они были помазуемы елеем и Духом, и ныне помазуются Церковью, получая от нея право быть владыками, и архиереи помазуются благодатию, по власти и началоводительству Духа: поставиши бо их, говорится, в начальники всея земли. Освящает его, как архиереев, тех древних Мельхиседека, Аарона и Самуила, так и апостолов и иерархов (новой) благодати, поставляя его выше закона, дабы он входил в высшее святилище, приносил в жертву живаго Агнца и молился о всех, и дабы он был освящен, чтобы входить в святое святых и совершать по истине эти святые таинства, и пребывать непорочным Божиим иереем, и украшаться всяким благочестием, и, наконец, явиться святым, исполненным святости и благодати Божией. Посему называют его: «Владыка святый» и усвояют ему великую святость: ибо если и прочим иереям, освящаемым Духом принадлежит освящение благодати, то по преимуществу архиереям, рукополагаемым во святом Духе… Архиерея, говорится, покажи святым. И он хиротонисуется, таким образом, святыми молитвами… большее же (право) в том, чтобы он был услышан в том, о чем он просит для спасения народа. Сказав это, он возглашает: «Яко освятися имя твое и прославися царство», потому что по естеству един свят Бог и препрославленный и Сам освящающий, един сый царь и архиерей. И возглашая, воспевает Троицу, которою все совершается и от которой (исходят) и эти дарования»…

«Затем первым из сослужащих архиереев читаются обычно прошения в это самое время: о свышнем мире и спасении всех, об архиепископе, как совершителе сего божественнаго дела и о деле рук его, т.е. хиротонии и самом рукополагаемом, о благочестивых царях града и о вcех верных. И прочие отвечают: «Господи помилуй», свидетельствуя делом, что иерарх поставляется всеми, и все согласны с архиепископом и молятся вместе с ним, и архиереи сорукополагают ему, так как соприкасаются приемлющему хиротонию. Это делается на одной только епископской хиротонии, и потому что при сем величайшем даровании и нашествии Божественнаго Духа должно воспоминать всех верных, дабы они получили милость и спасение и благодать».

«Архиепископ, имея возлежащую руку, означающую покровительствующую и промыслительную благодать Божию, и наитие Святаго Духа, и совершаемое (им) действие и осенение, лучше же сказать, вселение благодати в рукополагаемаго, после прошений тотчас произносит вторую молитву, имея руку свою, все время лежащую на главе хиротонисуемаго, показывая, что о чем он молится, чего просит, то получает хиротонисуемый. Снова какая дивная молитва!»

«Господи Боже наш, понеже невозможно человеческому естеству Божественнаго понести существа, твоим строением подобострастны нам учители поставивый, твой содержащыя престол». О, таинство! Человек получает власть и силу Божию и удостоверяется воссесть на трон самого Бога. О, чудо! поскольку человеческое естество, говорится, не может понести Божественнаго существа, потому что только принятая от нас Словом (плоть) во всем соединилась, и Дева Матерь Его пока ипостасно родила, восприняла во утробу это воплотившееся Слово. Поэтому после Бога она честнейшая всех, и этим самым страшным домостроительством и мы удостоились сего величайшаго дара архиерейства Христа Бога нашего».

«Сам, говорится в молитве, и сего явленного строителя архиерейския благодати». Вот – строитель величайшего (таинства), отсюда он должен быть и верным и благоразумным, как следует. «Сотвори быти подражателя тебе истиннаго пастыря, положившаго душу твою за овцы твоя». Вот и пастырем (называется), и конечно, должен быть подобен Иисусу Христу и пещись всеми силами о словесном Его стаде. О, великое дарование, но и великая обязанность! Должен умирать он за овец Христовых, как подражатель Его и как поставленный в хиротонии пастырь по Нем, и имеющий во всем Его власть, и действовать через Него во Святом Духе. И прибавляет, говоря: путевожда слепых, т.е. неверных к вере, наказателя (воспитателя) немудрых, в неведении держащихся ересей, чтобы привести в православие или согрешающих к покаянию, или «наказателя» (вразумителя) непокорных и дерзновенных, «учителя младенцев в истинном ведении, свестильника в мiре подобно апостолам, бывшим светом мiра и названным Христом живым светом, и по апостолу Павлу, светильниками в мiре, имеющими слово жизни. Наконец, чтобы вверенные ему души, говорится, управивши хорошо, ибо это главное, постарался бы и сделал бы, чтобы они спаслись, потому что вверены души. Велика и обязанность, но и Бог дарует великую благодать трудящимся, и получают они великую награду. Видишь, великая награда пред всяким другим за дело божественное, за дело архиерейства! Какая же это награда, юже уготовал еси, говорится, пострадавшим за проповедь Евангелия Твоего? Вот и долг подвига, и долг этот в проповедании Евангелия, и трудящиеся трудятся, как подвижники. И кто же подвизавшийся в сем подвиге? Сам первый Спаситель, засвидетельствовавший об истине и исповедавший прекрасную исповедь, что Отец Его Бог, и что Сам Он Сын Отца, и (потом) апостолы Его. Посему хорошо подвизающийся за Евангелие архиерей, (пребывает ли он) в трудах и подвигах, или кровью, или искушениями, гонениями и озлоблениями, или ревностью, или милосердием, или другими божественными делами, будет вместе с апостолами и со Христом, как получивший Его и их благодать и имеющий с ними спрославиться. Иерарх, окончив молитву, возглашает и славословит державу и милость Его, воплотившегося ради и нас Сына, и Отца Его и Духа, подтвердив призыванием Троицы всё вышесказанное и соделав хиротонисанным. Посему и совершает последнюю печать на главе его в знак окончания“¹²⁶.

(Продолжение будет).

Проф. А. Дмитриевский

I.

190* г. марта 16 дня.

Дорогой друг! Исполняю данное при расставании с тобою по окончании курса в семинарии обещание делиться взаимно первыми впечатлениями новой, самостоятельной жизни.

Моя жизнь начата: две недели уже я священствую в Бажине. Не мало нового, интересного и поучительного пришлось пережить за это время. Говорят: первая глава всякой книги – романа ли, другого ли сочинения – всегда бывает самой интересною, – и, кажется, не напрасно. По крайней мере, первые страницы «первой главы» начатой мною жизни настолько обильны содержанием, что не так-то легко разобраться в них. Однако, попытаюсь и начну, как говорится, с начала.

Прибыл я к месту служения со своей Марьей Николаевной около полдня. Весело, радостно выглядело село Бажино, облитое ослепительными весенними лучами солнца, которое не успело еще растопить там и сям обеляющий снег. Село небольшое и в полном смысле захолустное: посередине – маленькая, сияющая позолотой крестов и чистотой церковь; от нее расходятся по два десятка домов крестьян в ту и другую стороны; около церкви – причтовые дома и здание земской школы. – Вот и всё Бажино.

Прииютил нас, пока обогревалась наша квартира, о. диакон Петр Васильевич Голубев. Вот, друг, истинно сельская простота и благодушие! Такой же оказалась и супруга его – Анисья Карповна. Без всяких заискиваний приняли они нас и усердно продовольствовали, чем только могли. Отец диакон – меня, Анисья Карповна – жену скоро посвятили во все тайны своей семейной жизни, а отчасти и жизни приходской.

Благодушествуя за чайком, о. диакон изложил по частям свою несложную биографию; ему уже за 50 лет, образование он получил в духовном училище. Служит в Бажине более 20 лет. Детей своих – сына Павла учит в семинарии, дочь Олимпиаду – в «епархиальном»; – и, слава Богу, на содержание доходов хватает – жить можно! Прихожане, по его словам, к духовенству расположены, народ – все простой, строго православный…

Через два дня по приезде, в воскресенье, пришлось лично мне удостовериться в справедливости отзывов о. диакона относительно прихожан – вступить с ними в непосредственное общение. Друг мой! ты и представить себе не можешь, сколько разнообразных чувств и мыслей волновали меня, когда я должен был в первый раз совершить божественную службу в своей приходской церкви. «Вот, – думалось мне, смотря на целые ряды молитвенно склоненных голов прихожан, когда я обращался к молящимся со священными словами благословения, – вот твое духовного стадо, чающее твоего духовного руководства, слова назидания, слова спасения. Паси овцы Моя, вспоминал я слова Христовы и думал невольно: что могу я, при моей молодости, греховности, неопытности? Боже укрепи, наставь, вразуми меня!».. За литургией предполагал я сказать поучение, выбрал и проштудировал накануне печатное, готовое: «при вступлении священника на новый приход». Но вот, подходит время проповеди. Псаломщик Листопадов пропел «Отче наш», причастный стих и… представь себе! – не пришлось сказать готового, заученного. Словно по какому наитию, вспомнилось повествование из евангелия, как Христос посылал по весям и градам апостолов с вестию мира. «Мир вам!» – сказал и я своим прихожанам, вышедши на солею. Затем, в самых простых словах рассказал о хождении апостолов по весям, сравнил свое положение с их положением и просил принять меня с миром и любовию…

После литургии человек пять–шесть прихожан, всё по виду почтенных мужичков, зашли ко мне на квартиру – очевидно, поближе разузнать нового отца духовного. И тут, в их простодушных словах, опять же было для меня столько нового, столько поучительного…

– Зашли вот к тебе, – поочередно получив благословение, говорили они, – поздравить с приездом, познакомиться. Дай Бог пожить у нас дольше в мире да радости. Понравился ты, батюшка, нам на первый-то раз, как говорил об этом мире. Верно твое слово: мир да любовь – чего лучше? Полюби нас – и мы тебя не оставим, будешь от нас сыт и доволен. Вот до тебя покойничек о. Николай век у нас прожил – нас не обидел и от нас обиды не видел. Строгонек был иногда, любил и лишнее припросить, да опять же и сговорив – уступал помаленьку… Так-то, батюшка, не обезсудь; народ мы простой: что на душе, то и на словах!..

Не мало таких «простых» речей пришлось мне выслушать при первом знакомстве и «поучаться». Именно – «поучаться», как жить с прихожанами. Под кажущейся наивной простотой так и сквозило нечто другое: видимо, мужичкам хотелось с первого раза поставить со своей стороны некоторое status quo взаимоотношений к новому священнику… Странное, неприятное, пожалуй, чувство возбуждала эта замаскированная политика прихожан, и думалось невольно: почему это нам, духовным, ставятся подобные компромиссы, а другим, служащим народу же лицам, мужичек и не подумает сказать что-нибудь подобное? Так-то! Скажешь тут невольно и сам, и задумаешься, как угодить мужичку…

Впрочем, довольно! Утомил тебя, верно, друг, и без того длинным письмом. Извини и будь здоров!..

Твой друг, начинающий иерей NN. Село Бажино.

II.

Апреля 20 дня 190* года.

Наконец-то, выискал удобное время опять написать тебе, дорогой друг! Всё, брат, дела, дела и дела по приходу… и масса новых впечатлений! Ты знаешь, что поступил я на приход в Великом посту, а это – самое трудное время для нас, приходских священников. И в нашем Бажине шла ежедневная великопостная служба, с половины недели маленькая церковь наполнялась говеющими; набиралось их всякий раз не менее ста человек. Не легкое дело исполнить, особенно неопытному, как я, новичку-священнику, пастырские обязанности по отношению ко всем этим людям, чающим духовного возрождения!.. Говорю по собственному опыту. Боже мой! Не говоря уже про утомление – и физическое и нравственное, – сколько пришлось пережить, перечувствовать, переболеть душой вместе с кающимися грешниками! Нет, не описать и не пересказать всего, что выпадает при этом великом и святом деле на долю пастыря душ человеческих!..

Вот оканчивается вечернее богослужение, прочитывается о. диаконом правило перед исповедью, я прочитываю молитвы, – и наступает время исповеди. Торжественные, страшные минуты, полные тайны и глубокого значения! Вечерний полумрак окутывает церковь, желтоватым отблеском светит лампада пред иконой Спасителя; говеющие, держа свечи в руках, молчаливо группируются около ширмы, окружающей аналой с крестом и евангелием, перед которым я ожидаю исповедников… Новые, небывалые чувства и думы волнуют меня: предстоит сейчас явиться посредником, свидетелем между Богом и людьми, «вязать и решить» – и кому же? – Мне, молодому, неопытному, больше всех грешному! Боже, научи, укрепи, вразуми меня, как исполнить свой долг – помочь этим приходящим к Тебе с покаянием грешникам очистить свою совесть, возродиться, исправиться! Начинается исповедь. Подходящие по очереди исповедники редко сами открывают грехи свои, – нет у них на это ни памяти, ни навыка, только общее чувство греховности и смиренного раскаяния замечается в них. Целым рядом соответствующих вопросов нужно приводить на память каждому его грехи, располагать к раскаянию, именно «исповедовать»… Друг мой! только теперь, на опыте, узнал я, что значит испытывать совесть ближнего, проникать в тайники его сердца с тем, чтобы дать ему духовное врачевство – облегчение измученной, истрадавшейся грехом душе. И оно подается не ложно, – это врачевство, – по благодати Христовой: когда произносишь разрешительную молитву над главой покаявшегося, и веришь и всем существом чувствуешь, что Сам Христос незримо прощает и разрешает пришедшего к Нему с верою… Прием исповедников продолжается до самой ночи, но сознание важности дела прочь гонит и сон и утомление, которое сказывается уже после, как возвратившись из храма, и рад бываешь отдохновению.

Так, среди постоянных служб и трудов, протекли почти незаметно великопостные дни, завершившись Страстной седмицей. И опять – торжественное богослужение, особенно последних дней этой седмицы, дало мне много часов неиспытанного раньше духовного восторга и умиления, чувство поразительной близости к воспоминаемым священным событиям. Большое различие в силе переживаемых ощущений, несомненно, и должно быть: раньше присутствовал я при умилительных службах и обрядах, как участник общего молитвенного настроения, теперь же – как истолкователь, выразитель и проводник высоких христианских, мiровых чувств и скорби и радости в сердца и души человеческие. О, как святы и дороги эти минуты религиозного подъема духа, которые в первый раз привелось испытать и пережить, особенно в первый радостный день Пасхи за богослужением!..

Наступивший великий праздник придал радостную, торжествующую физиономию нашему Бажину, чему содействовала и дружная весна. Непрерывный звон колоколов, яркое солнце, первая зелень, теплый воздух, радостные праздничные лица, – всё сообщало душе какое-то невыразимо теплое, праздничное настроение. Хотелось и сердцем и устами славить Христа Жизнодавца, – и славление началось со второго же дня.

Совсем, друг, не в том свете представлялось мне это славление до той поры, да и тебе, верно, представляется… Рисовалось в воображении подобие некоего нищенского хождения причта, смущающего лишь настроение прихожан. Оказалось – ничего подобного нет! Просто, сердечно и радостно встречает деревенское население славящий причт, и жатва доброхотных даяний как-то отступает на второй план, нимало не нарушая целостного праздничного настроения. Приход причта в каждую деревню, напротив, служит к подъему христиански-праздничных чувств, оживляет деревню.

Вот входим с о. диаконом в первую избу. Здесь ждут уже, и всё готово к славлению. Крест, иконы Богоматери и Воскресения, унесенные еще утром из церкви, стоят в переднем углу, на столе – ризница, разложенная Листопадовым. Целая толпа нарядной молодежи и почтенных мужичков и женщин занимают чуть не всю избу. Облачившись, начинаем молебен, – и службе невольно сообщается искренность и оживление; радость на лицах у всех, радость и в собственном сердце… «Христос воскресе!» – от души приветствуешь домохозяев, подходящих благоговейно ко кресту.

Мой о. диакон присаживается к столу, извлекает из кармана пустой пока кошель и приходскую тетрадь; хозяин той порой достает с полки приготовленные медяки, которые по исчислении следуют в приуготовленное в свою очередь о. диаконом вместилище. Тут о. дьякон обращается к хозяйке:

– Что ж, Карповна (он знает всех по имени и отчеству), знаешь, чай: «пасха яйцами прославляется», – припасла десяточек?..

– Уж как не знать – известно положение!.. – благодушно улыбаясь и видимо соглашалась со словами о. дьякона, как некой аксиомой, говорит хозяйка и подает в чашке приготовленный десяток… Получив должное, с взаимными благопожеланиями спешим мы за крестным ходом в следующую избу, сопровождаемые деревенскою толпой. Там повторяется то же самое, до стереотипной фразы о. диакона: «пасха яйцами прославляется», включительно.

– Вы бы, о. диакон, хотя не в каждом доме повторяли свою фразу, – пробовал было я урезонить сослуживца; но получил лишь лаконический ответ: «Привычка, батюшка, – нельзя; да и пускай их – памятуют»!..

И удивительное дело: несмотря на кажущееся однообразие, доброе, радостное настроение сопутствующей нас праздничной толпы не ослабевает до последнего дома деревни. Праздничное довольство и бесхитростная, чистая радость отражаются на лицах старого и малого. Хорошо, тепло становится на душе у самого, когда видишь эту почти стихийную радость глубоко верующего деревенского люда, умеющего так свято, просто, беззаветно выразить свою веру в Воскресшего Христа-Жизнодавца.

Почти всю Светлую седмицу провел я в славлении и, вместо ожидаемого утомления, вынес самое хорошее, отрадное впечатление от такого общения с приходом… На этом и кончаю пока свое письмо: писать еще о чем-либо другом, будничном – как-то теперь не поднимается рука!

Твой друг иерей NN. С. Бажино.

III.

190* года сентября 28 дня.

Письмо это, дорогой друг, должно служить удостоверением, что я еще не умер, о чем легко ты мог заключить по продолжительному молчанию моему – с Пасхи чуть не до октября! Но дело в том, что бо́льшая часть протекшего времени в приходской жизни может быть по справедливости названа «мертвым сезоном»: земледельцам-прихожанам в летнюю пору не до нас, – они по горло заняты, и религиозно-приходская жизнь как бы замирает, понижается в своей интенсивности. Ярких впечатлений, общеприходских выдающихся фактов почти не встречалось, и нам, вместе с приходом, приходилось заниматься «аграрными делами» в поле и огороде. И надо сознаться, что это дело, касающееся личного благополучия, не казалось, по новизне своей, нам с женой мелочью, занимало нас «во-всю». Приятно было в первый раз сознавать, что есть свой огород, своя полоска в поле и следить за прозябанием и овощей и хлеба, радоваться мужицкою радостью успешности их роста…

Впрочем, и в пору общего приходского затишья имело место один факт не малой важности и интереса для целого прихода; это – окончание ученья и выпускные экзамены в нашей земской школе. Не много привелось мне поработать в ней, но успел я полюбить живое законоучительское дело и своих маленьких прихожан-учеников. Когда в последний раз смотрел я на группу человек в 20 мальчиков, сдавших выпускной экзамен, опасением за их беспомощность сжималось мое сердце. Что-то будет там, в глухой безграмотной деревне, с этими единственными пионерами света и грамоты? Смогут ли они своими слабыми ручонками удержать на всю жизнь врученный им школой едва мерцающий светильник, или им суждено опять безрезультатно погрузиться и самим в родную тьму?.. Нет, не нужно допускать до этого печального конца! Ведь можно же что-нибудь сделать, чтобы они не порывали связи со школой и со мной: не следует безпечно выпускать их из вида, а нужно стараться и вне школы влиять на них, поддерживать в них и развивать те светлые и добрые задатки, которые несут они из школы!.. И думалось, что всего легче это можно сделать мне – их пастырю-священнику. План созрел в моем уме тогда же, только боюсь, что он покажется тебе, мой друг, иллюзией, мечтой… Мое решение было – следить неустанно за этими окончившими в их семьях, побуждать их соблюдать и здесь христианские навыки молитвы, хождения в церковь, поддерживать охоту к чтению, особенно религиозных книг. Ведь это же мой долг, моя обязанность! И вот, чтобы всё это осуществить, я вскоре же выписал для каждого из них молитвословы и Псалтыри, а Евангелия выданы были во время самых экзаменов из земства. Достал, на первый раз хотя и не большой, запас религиозных книг для чтения. Теперь они в кругу семей своих могут исполнять и утреннюю и вечернюю молитвы, а в досужую пору – и почитать своим домашним. Конечно, дело новое, и трудно поручиться за успех, но пока-что, – скажу не хвалясь, – доброе начинание прививается в некоторых семьях… Одно вот только: достанет ли энергии неустанно следить за начатым делом и продолжать его настойчиво, из года в год? А дай-то Бог не облениться!..

Теперь, после летней страды, опять начинает оживать наш приход, легче дышится измученному люду, и как раз наступают осенние праздники, особенно радостно, единодушно справляемые сельскими приходами. И когда же, как не осенью, при виде успеха в своем земледельческом труде, праздновать светло и благодарить Бога крестьянину? Вместе с ним и для нас – сельского духовенства – эта пора является временем оживления и «пожинания телесного за сеяние духовное». В числе других и твой покорный слуга занят тем же немаловажным делом.

Вчерашний день впервые выезжал за сбором – ругой. Вооружившись ружной тетрадкой, унаследованной от предшественника, – у нас руга мерная, по пуду с венца, – и достаточным количеством мешков, выслушивал я напутственные речи своей Марии Николаевны. У нее есть-таки практически-хозяйственная жилка, – сказалась она и теперь.

– Ты, М. И., пожалуйста, на первый раз требуй, что следует, по-строже. А то – увидят твою потачку, ничего не соберешь. Заслуженное, ведь, будешь получать – стесняться что же?..

– Это верно твое слово, матушка, – подтверждал мой возница, опытный в сборах, так как он же ездил и с моим предшественником. – С нашим братом-мужиком – строгость – первое дело. Вон покойный батюшка, – дай Бог ему царство небесное, – своего не ронял… Не выплатишь во-время, – всё равно при свадьбе, при другой требе выколотит. Известно, от вас не уйдешь!..

– Вот она и практическая сторона пастырского служения, – думал я, трогаясь в путь: – арена для всевозможных компромиссов… Но что-ж делать? Так или иначе, надо же начинать и «вторую главу». Свои впечатления не буду здесь описывать – слишком тяжело.

Итак, прощай пока, мой друг, – до новых радостных и светлых фактов и явлений, которые, быть может, готовит в будущем мне пастырская жизнь!

Твой друг иерей NN. Село Бажино.

С. А. В.

О продолжении издания при киевской духовной семинарии журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1903 году.

В 1903 подписном году и 44 году своего существования редакция журнала «Руководство для сельских пастырей» будет продолжать, при помощи Божией и сочувствии приходского духовенства, свое дело – служить, по мере сил, интересам русских пастырей и содействовать им в их святом деле.

В этих видах в журнале будут печатаемы не только статьи литургического, гомилетического и исторического характера, но и будут разрешаемы вопросы, вызываемые течениями современной жизни, будет уясняемо отношение к этим течениям духовенства и указываемы способы и мероприятия борьбы с религиозными заблуждениями и противохристианским направлением жизни, а также будут даваемы посильные ответы на разные недоуменные вопросы и случаи, возникающие в пастырской практике. Для лучшего осуществления этой задачи Редакция обращается ко всем русским пастырям с просьбой делать сообщения обо всех выдающихся явлениях и движениях в духовно-религиозной жизни их паств.

Кроме того, в журнале будут помещаемы очерки, посвященные памяти выдающихся деятелей на ниве Христовой, и художественно обработанные рассказы из жизни духовенства или из религиозной жизни общества.

В ежемесячных сборниках «Проповедей», рассылаемых подписчикам заблаговременно, будут помещаемы общедоступные поучения на все воскресные, праздничные и высокоторжественные дни, внебогослужебные чтения и беседы, катихизические поучения для систематического проповедывания, а также проповеди в обличение сектантских заблуждений.

В «Богословском Библиографическом Листке» наши читатели найдут краткие отзывы или только простые оповещения обо всех выдающихся явлениях и новостях в русской богословской литературе и духовной журналистике, а также обсуждение мнений светской печати по церковным вопросам.

Наконец, с 1903 г. Редакция «Рук. д. с. паст.» предполагает дать своим подписчикам, в качестве бесплатного приложения, ряд справочных книжек по вопросам пастырской практики под заглавием: «Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики».

В наступающем 1903 году будет дан первый выпуск этого издания, в который войдут решения вопросов из практики богослужебной.

Журнал «Руководство для сельских пастырей» рекомендован Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях для приобретения в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля–14 марта 1888 г. за № 280).

Подписная цена журнала с означенными приложениями ШЕСТЬ рублей с пересылкою во все места Российской Империи. Плата за журнал по официальным требованиям, как то: от консисторий, правлений духовных семинарий и благочинных, может быть отсрочена до сентября 1903 года.

Религиозное воспитание учащихся в школе может идти правильным путем только под покровом и руководством Церкви. Так оно и ставится здесь, по крайней мере – по идее. Один из важнейших предметов школьной программы, излагающий основы христианской веры и жизни, поручается в школе не светскому преподавателю, а священнику, пастырю Церкви, т.е. лицу не только признанному авторитетным по всем вопросам религиозной области, но и облеченному Церковию особыми благодатными силами и полномочиями. Итак, здесь школа соединяется с Церковию, именно – в смысле подчинения религиозной области своего дела не контролю только, а непосредственному прямому заведыванию и руководству со стороны Церкви. Школа не берет на себя этого дела, а обращается к Церкви, и Церковь посылает ей одного из своих пастырей, как лицо, вполне способное правильно, т.е. по духу Церкви, выполнить предстоящую ему задачу. Как же понимать эту задачу? Может ли она исчерпываться одним религиозным обучением, т.е. сообщением учащимся в школе известной суммы религиозных знаний? Так суживать дело законоучителя в школе значило бы не понимать его настоящего значения здесь, между тем последнее весьма велико. В скромной деятельности каждого школьного законоучителя заключается один из путей, и притом весьма важных, великого служения пастырского.

Насаждение в жизни человеческой высоких начал христианской веры, а вместе с ними любви, правды и добра, созидания святого царствия Божия на земле – такова задача служения пастырей Церкви. Перед ними необозримая нива жизни человеческой; в их руках те семена «добрые», которые одни только могут дать и плоды добрые на ниве этой; их дело насаждать эти семена в душах людей и зорко, неустанно следить за тем, как растут они: всеми силами помогать правильному развитию их, оберегая от всего, что могло бы повредить им. Дело великое и вместе с тем неизмеримо трудное! Научение с церковной кафедры, особое воздействие средствами благодатными и близкое жизненное руководство – вот те пути, какими направляется оно. Но как, какими путями и средствами совершается это пастырски-воспитательное воздействие по отношению, в частности, к тому возрасту, в котором все силы человека находятся еще в процессе развития, когда душа наша, еще незанятая никакими обширными знаниями, прочными убеждениями, определившимися стремлениями, представляется столь нежною и податливою, что ее сравнивают с мягким воском? Ясное дело, что именно этот период в жизни человека, давно определившийся как единственно удобный для воспитания, представляется особенно важным и в деле пастырства: семена христианской веры, посеянные и пустившие здоровый росток в юной душе, будут питать ее своими плодами в течение всей дальнейшей жизни ее. Итак, в чем же выражается посторская деятельность по отношению к этому возрасту?

К сожалению, мы должны констатировать факт крайней слабости и скудости (часто даже полное отсутствие) нарочитых пастырски-воспитательных воздействий по отношению к раннему детскому возрасту. Обыкновенно, юная душа нового члена Церкви Христовой, вошедшего в нее дверью таинства крещения, всецело предоставляется в своем развитии родителям дитяти, в случае смерти их – старшим членам семьи, или вообще взрослым людям, на попечении которых находится дитя. Восприемники последнего от купели крещения, – эти поручители за младенца в смысле непременного усвоения им в свое время основных истин христианской веры, – обыкновенно своей обязанности в этом отношении не исполняют, чаще всего даже не имеют надлежащего понятия о ней. Таким образом, христианизация этой детской души, насаждение и развитие в ней начал веры Христовой по духу Церкви Православной, смело можно сказать, оставляются на произвол судьбы. Пастырь Церкви если и заглядывает в эту область, то весьма редко, случайно и ненадолго. О непременном систематическом участии пастыря в этом деле, хотя бы в форме постоянного внимательного наблюдения за ним, мы ничего не знаем. Первым актом формального внимания и как бы контроля этого дела со стороны церкви является первая исповедь дитяти; но опять, к сожалению, нельзя не сказать, что и здесь мы имеем дело, большею частью, с актом именно формального характера. Исповедь, при обычном, весьма поспешном совершении ее над детьми, притом двумя–тремя сразу, не может служить тем важным средством пастырского воспитания, каким должна бы служить. Так, без надлежащего нарочито-воспитательного воздействия пастырского, проходят первые детские годы; так же могли бы пройти и следующие за ними годы отрочества и первой юности, если бы обычный порядок воспитания не создал необходимости для этого возраста стать уже в непосредственные близкие отношения к пастырю церкви: семью сменяет школа, а в ней религиозным наставником является пастырь-законоучитель. Вот здесь и открывается все огромное значение деятельности последнего.

Каждый год школа принимает под свое руководство десятки новых питомцев. Это – «новички», в полном смысле слова, неведущие школьной жизни, ее порядков, доверчиво открывающие свою душу всем ее влияниям. И вот, среди этих многочисленных и разнообразных влияний законоучитель-пастырь должен завоевать для себя возможно больше места. Перед ним прекрасное, в большинстве случаев еще совершенно чистое, девственное поле детской души; оно не занято еще теми плевелами, которыми после так щедро наделяет человеческую душу жизнь, и которые своими широкими корнями постепенно вытесняют из нее всё идеальное, высокое, святое. Перед ним нива открытая, чистая, и время для посева на ней самое удобное. Ему остается, помня свой высокий пастырский долг и всецело проникшись святою ревностию об истинном благе всех этих юных душ, горячо взяться за дело. При этом он непрестанно должен помнить и то, что время не ждет, что такая благоприятная пора для посева и здорового крепкого роста добрых семян в этих душах не повторится больше никогда, что пройдут установленные годы, и эти нынешние новички оставят школу уже почти сложившимися людьми и выйдут из нее прямо в жизнь. Пора лучшего первого посева уже прошла, и горе сеятелю, если поле его оказалось покрытым плевелами, тернием и волчцами…

Итак, мы смотрим на дело законоучителя в школе, как на дело чисто пастырское. Его задача здесь – религиозно-воспитательная, в самом широком смысле слова. Так понимать ее заставляют, с одной стороны, скудость в нашей практике других путей для непосредственных воспитательных воздействий пастыря на развивающуюся юную душу, с другой – полная возможность и широкие средства для этого именно в школе. Здесь, в этих учениках, стройными рядами размещающихся на скамьях всех классов, от первого до последнего, и в известные часы слушающих уроки своего «батюшки», последний должен видеть не что иное, как «приход» свой, свою особую юную и потому еще более дорогую паству. На его глазах, год за годом, месяц за месяцем, почти изо дня в день, постепенно раскрывается подробная картина возрастания каждой из этих юных человеческих душ, и он ли, самым долгом своим призванный содействовать правильному развитию религиозных начал в них, не употребит всех средств к этому?

Первым из этих средств является то дело религиозного обучения, сообщения известных религиозных христианских истин, которое входит в общий курс предметов школьного преподавания. Это путь чисто теоретический. Им каждый из учеников вводится в круг тех религиозных знаний, без коих невозможно сознательное, разумное отношение человека к своей вере. И эта сторона дела давно уже получила в нашей общеобразовательной школе свою довольно широкую постановку. В курс Закона Божия здесь входят свящ. история Ветхого и Нового Завета, учение о богослужении, история христианской церкви и катихизис. Каждый законоучитель, имея в руках определенную программу и известные руководства-учебники, сообщает ученикам надлежащие сведения из той области, какая проходится им в данном классе. Ученики, при помощи тех же учебников, усвояют эти сведения, дают отчет в них законоучителю, получают за это соответствующие баллы в течение года, проверяются, наконец, в своих знаниях еще и на экзаменах, где таковые практикуются. Таким образом, в этом отношении законоучитель находится в положении, по-видимому, одинаковом с другими преподавателями школы; его дело есть дело учителя. Однако есть, или, лучше сказать, должна быть своя особая характерная черта и в этом деле его. Имея цель в самой себе, именно – в сообщении учащимся известных знаний, эта учительская или учебная сторона деятельности священника в школе должна служить вместе с тем одним из средств к достижению главной, конечной цели всего дела его здесь, именно – к религиозному воспитанию каждого из учеников.

Такое понимание значения Закона Божия в школе, как предмета не учебного только, а (и главным образом) религиозно-воспитательного, в последнее время выдвигается всё более, выставляя требования коренной реформы в преподавании этого предмета. При этом, как всегда бывает в таких случаях, некоторые, в пылу увлечения принципом, не знают уже никаких границ и настаивают на полном уничтожении нынешних форм преподавания Закона Божия – систематического усвоения, проверки знаний, баллов и проч. По их мнению, всё дело в воспитании в душах учеников добрых религиозных чувств, а достижению такой цели все эти формальности не только-де не помогают, но наоборот – вредят.

Отбросив крайности, нельзя не согласиться с основною мыслью, руководящею такими требованиями: нельзя трактовать Закон Божий лишь как предмет обычного школьного изучения, совершенно одинаковый с другими предметами учебного курса школы. В нем заключается, повторяем, важное средство к достижению главной цели законоучителя – религиозного воспитания учащихся. Если эта цель не достигается, то какую цену могут иметь самые блестящие успехи ученика по Закону Божию, засвидетельствованные самыми высшими баллами в журналах! Скажем более: должен ли и даже имеет ли право законоучитель ставить высшие баллы там, где он имеет дело лишь с безукоризненным внешним усвоением учеником преподанного ему, но без желательного, столь ценного для преподавателя-пастыря развития в душе этого ученика добрых благочестивых чувств, религиозной настроенности? Полагаем, что на этот вопрос нельзя ответить иначе, как отрицательно. Здесь не должно быть места обычной индифферентной, по идее своей математически точной оценке знаний учеников: у законоучителя она должна основываться не на одних знаниях ученика – достоянии ума, а непременно принимать в соображение и другие стороны его души – и сердце и волю, так как религия (religio – связь человека с Богом), предмет забот законоучителя-пастыря, не может быть насаждена в душе ученика при посредстве одних умственных сил его. Поэтому, общая религиозная настроенность ученика должна иметь для пастыря-законоучителя весьма важное (хотя, конечно, не единственное) значение при обычной оценке им успехов этого ученика по Закону Божию. Такая «пристрастность» его и будет настоящею справедливостью.

Таким образом, при этом взгляде на Закон Божий, как на важное средство пастырского воспитания учащихся, как видим, сама собою должна измениться до некоторой степени обычная внешняя обстановка школьного преподавания этого предмета, – однако, отнюдь не в смысле полного устранения ее. Где предстоит задача передать десяткам учеников класса целую систему сведений, довольно обширную, довести эти сведения до полного сознания каждого из учеников и иметь ясное представление о том, насколько это достигнуто, там нельзя обойтись – без обычных уроков, систематически, в последовательном порядке, по частям излагающих учебный материал, без повторения этих уроков учениками дома, по указанным для этого пособиям, без обычного «спрашивания» учеников, как средства проверить их знания, и наконец – без оценки последних баллами. Вся эта шаблонная процедура школьного обучения, сложившаяся давно, крепко усвоена школою, опытом познавшею, что без этих «формальностей» обойтись ей почти невозможно. Нецелесообразно было бы поэтому устранять их и в отношении Закона Божия, как предмета, дающего сложный материал для изучения, т.е. усвоения интеллектуальными силами учеников, и с этой стороны не отличающегося от других предметов школы. Итак, мы не можем простирать своих желаний в этой области так далеко, как то делают некоторые слишком стремительные реформаторы; с другой стороны, нельзя применять к преподаванию Закона Божия мерку совершенно одинаковую с другими предметами школы. Высокое значение этого предмета, самое содержание и характер его заставляют отводить ему особое место в курсе школы и относиться к нему иначе, чем ко всем другим учебным предметам, с более высокими, идеальными запросами. Поэтому, оставляя и для него, как неизбежную, почти всю обычную внешнюю форму преподавания, мы вместе с тем стоим за возможно большее смягчение ее здесь, за устранение той сухости, того формализма, педантической точности, учительского фанатизма и пр., что обыкновенно таким гнетом ложится на живое дело всякого преподавания, убивая в нем дух и оставляя одну мертвую букву. Думается, что при идеальном широком взгляде на дело законоучителя, – не только у него самого, но и у его начальства, которое не стесняло бы законоучителя требованиями точного соблюдения установленных формальностей, – возможно и при обыкновенной форме преподавания поставить этот предмет на подобающей ему высоте.

Перейдем к самому содержанию Закона Божия.

Проф. Н. Маккавейский

(Продолжение следует).

Лучшим украшением униатского богослужения, слышанного нами в галицко-русских храмах во Львове и Перемышле, служит, без сомнения, проповедь. Не знаем, как в сельских храмах, но в городских проповедь составляет в Галиции необходимую принадлежность не только литургии, но даже и других церковных служб, напр., вечерни, особенно в воскресные и праздничные дни. Видимо, что галицко-русское духовенство с большим вниманием и усердием относится к своему долгу проповедывания слова Божия. Видно, что и в школе, именно в духовной семинарии греко-католической, обращается серьезное внимание на обучение кандидатов священства хорошему проповедничеству. Заметно, что и сам народ галицко-русский любит слушать хорошие проповеди и высоко ценит усердных проповедников.

Как и в римско-католической церкви, в галицко-русских храмах проповедь произносится непосредственно после прочтения евангелия. Проповедь произносится с возвышенной, особо устроенной, кафедры. Предметом проповеди, по крайней мере, сколько нам приходилось слышать, бывает преимущественно евангельское рядовое чтение, а на вечернем богослужении – или событие праздника, или жизнь святого дня, или просто современная жизнь общества в религиозно-нравственном отношении. Галицко-русское духовенство проповедует всегда живою речью. Ни одного раза и нигде нам не приходилось слушать проповедника галицко-русского, читающего свою проповедь народу по тетрадке. Проповедники держат себя на церковной кафедре свободно и непринужденно, всем своим поведением и образом действий ясно показывая, что они совершают привычное, хорошо знакомое им дело. Каких-либо особенно экспрессивных действий, бьющих на эффект, а тем более действий резких, какие иногда дозволяют себе римско-католические ксендзы, нами нигде в галицко-русских храмах во время произнесения священниками проповедей не замечено. Все слышанные нами проповеди произносились на обыкновенном разговорном малороссийском языке. Только в двух случаях, в Св.-Юрской кафедральной и Успенской при Ставропигийском институте церквях было заметно стремление проповедников говорить на новом, т.н. русинском языке, с употреблением слов, видимо, искусственных и потому непонятных для слушателей.

Скажем еще несколько слов о содержании проповедей, на основании собственных наших наблюдений, и приемах проповеднических.

Всякая проповедь начиналась и оканчивалась произнесением слов: «во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь».

За произнесением этих слов, следовало обыкновенно чтение евангелия, положенного на литургии.

Тема для проповеди бралась из прочитанного евангелия и развивалась таким образом: объяснение, или истолкование события, или учения евангельского, приложение его к современной жизни и, наконец, нравоучение.

При изображении евангельских событий, или же при разъяснении евангельского учения заметно стремление представить то и другое слушателям как можно яснее, реальнее; отсюда подробные описания, изображение палестинских местностей, быта, обычаев народных во время земной жизни Спасителя и т. п.

В речах проповедников касательно применения евангельских событий и учения заметна особенная любовь к употреблению образов и примеров, выхваченных, так сказать, из текущей жизни, из привычной и хорошо знакомой слушателям житейской обстановки. Один проповедник, напр., слышанный нами, в пример того, как грех может укореняться в душе человека, указывал своим слушателям на «лопух», при чем он изложил историю сего растения, его особенности, остановившись больше всего на необыкновенной плодовитости его.

Другой проповедник, заговорив о том, как грех бывает заразителен и какие средства употребляет диавол для того, чтобы соблазнить христианина, перешел к речи о порочных женщинах, которых, по словам проповедника, так много во Львове и которых он изобразил с такою реальностью, что в иных местах его речи слушатели и особенно слушательницы чувствовали себя, видимо, смущенными.

В нравоучительной части заметно у галицко-русских проповедников стремление к обличительному тону. Есть основание думать, что страстью обличать своих пасомых в особенности отличаются сельские галицко-русские священники. Так заставляет думать и митрополит Шептицкий, который в своем окружном послании к духовенству, по поводу вступления его на митрополинью кафедру, нашел нужным предостеречь духовенство от употребления резких обличений в проповеди.

«Избегая проповедей обличающих и не затрагивая в них никаких личностей, – говорит митрополит Шептицкий, – будем стараться, чтобы, по крайней мере, в каждые два года раз проходить в своих проповедях катихизис от первой и до последней страницы».

Указание митрополита на катихизическое учение, как на главный предмет желательных для него проповедей духовенства дает некоторый повод предполагать, что галицко-русское духовенство уклоняется от этого рода проповедей. Наши наблюдения, правда, ограниченные, до некоторой степени подтверждают вероятность данного предположения. У галицко-русских проповедников подмечается особенность, склонность обсуждать в своих проповедях предметы современной жизни, не исключая и политической. О чем бы ни заговорил проповедник, он старается как можно скорее покончить с догматическими и катихизическими сюжетами и перейти к современной жизни. Самые примеры, которые галицко-русские проповедники так любят употреблять в своих проповедях для пояснения своих мыслей, они, видимо, стараются брать не из библии и даже не из священной и церковной истории, но преимущественно из окружающей действительной жизни, или из гражданской истории. Особенно памятна нам в этом отношении одна проповедь, слышанная нами в церкви св. Николая на Жолкевской улице во Львове. Проповеднику, который обращался со своим словом к слушателям, состоявшим почти исключительно из простолюдинов, нужно было пояснить ту мысль, что в царстве небесном – много обителей, которые раздает Спаситель верующим в Него, сообразно с их заслугами. Лучшего примера для этого проповедник не нашел, кроме факта раздачи Александром Македонским своего царства своим военачальникам-диадохам. Казалось нам, что слушатели совершенно не поняли проповедника.

Несмотря на такие недочеты в проповедничестве галицко-русского духовенства, проповеди и слышанные и читанные нами в галицко-русских периодических духовных изданий их производили на нас всегда общее самое благоприятное впечатление. Что особенно хорошо у галицко-русских проповедников, так это, без сомнения, хороший навык произносить проповедь живой, свободной, разговорной речью. Быть может, этим именно объясняется и то, что нам никогда не приходилось наблюдать в галицко-русских храмах массового выхода из храма богомольцев перед и во время произнесения проповеди.

Одну из отличительных особенностей проповедничества галицко-русского духовенства составляет публицистический характер его. Это – не случайное явление. Оно обусловливается самым положением греко-католического духовенства в Галиции. Галицко-русское духовенство представляет передовой, руководящий и притом единственный интеллигентный класс русского населения Галиции. По последним статистическим сведениям, русское население Галиции равняется 3 103 410 чел. (за 1900 год¹²⁷). Преимущественное, подавляющее большинство в среде русского населения Галиции составляет именно крестьянство, простой народ, живущий по селам; незначительный процент его приходится на долю мещанства и вообще мелкоторгового населения, проживающего в городах; наконец, еще меньший, сравнительно с общим числом всего русского населения Галиции ничтожный процент, составляет интеллигенция, образованный класс, к которому принадлежат: духовенство, мелкое чиновничество и учители гимназий. Так как чиновники и учители гимназий живут в городах, где русское население сравнительно немногочисленно, то, следов., главными образованными представителями русского народа в Галиции, руководителями его в религиозной, умственной, нравственной и социально-экономической жизни являются священники. Таким образом, самое положение священников, как единственно образованных представителей русского (преимущественно) сельского населения Галиции, призывает их к широкой общественной деятельности.

Кроме того, положение русского населения в Галиции было и есть боевое в буквальном смысле этого слова. С одной стороны, польская администрация и польское панство, а с другой стороны, жидовство силятся завладеть галицко-русским крестьянином, поработить его себе умственно и в экономическом отношении, убить в нем всё русское, родное…

И у крестьян галицко-русских нет решительно никого, кроме духовенства, кто бы мог поддержать, ободрить, утешить и поруководить их в этой неровной, исключительной культурной борьбе.

И должно правду сказать, что галицко-русское духовенство до последнего времени сознавало всю важность и величайшую ответственность положения, какое указано ему самим Провидением в многострадальной истории родного народа. В большинстве случаев галицко-русские священники всегда стояли на высоте своего призвания пастырей русского населения Галиции в самом широком смысле этого слова. Как искренние, убежденные патриоты, галицко-русские священники всегда были и духовными руководителями-пастырями и вместе с тем советниками, учителями своей паствы в социально-экономической жизни ее. Типичнейшим представителем галицко-русского священника этого рода может служить хорошо известный у нас, в России галицко-русский патриот протоиерей Иоанн Наумович, сложивший кости свои в Киеве, на Аскольдовой могиле, вдали от родины, которую он вынужден был оставить именно потому, что был истинным отцом, другом, советником и руководителем своих пастырей. Дух протоиерея И. Наумовича, к счастью, и доселе еще не умер в среде галицко-русского духовенства. Встречаются и теперь среди этого последнего священники, которые в своей деятельности далеко не ограничиваются исполнением чисто пастырских обязанностей. Так, напр., о нынешнем приходнике Венской греко-католической церкви во имя св. великом. Варвары Николае Семенове известно, что он будучи «сотрудником» в одном из приходов Станиславовской епархии в Галиции устроил два общественных дома, основал две читальни народных, завел два общественных магазина для ссыпки хлеба на случай неурожая и т. п., наконец, расширил и украсил приходской храм. В бытность же свою «приходником» в одном из селений той же епархии, он организовал мужское и основал женское церковно-приходское братство и учредил кассу для бедных прихода под именем «Самарянин».

К сожалению, не на основании уже своих личных наблюдений, а на основании слов самих же галицко-русских наших знакомых, мы должны сказать, что ряды таких галицко-русских священников, добрых пастырей, ревностных и убежденных патриотов, неустрашимых борцов за дело своей церкви и своего народа всё более и более редеют. Вместо них нарождается новое поколение священников, зараженных духом панства, легкомысленного отношения к своим пастырским обязанностям, с пренебрежением отвращающих лицо свое от родной паствы в сторону польской шляхты и даже римско-католической церкви… Тип этого нарождающегося галицко-русского священника превосходно и мастерски изображен нынешним галицко-русским митрополитом Шептицким в его пастырских посланиях, с которыми мы уже знакомы. Молодые галицко-русские священники очень часто сквозь пальцы смотрят на то, как римско-католические ксендзы воруют из их стада овец. Молодые священники равнодушно относятся к обыкновению своих прихожан ходить на польские «отпусты», во время которых они не только участвуют в латинском богослужении, но иные даже исповедуются и причащаются у римско-католических ксендзов. А находятся и такие между молодыми галицко-русскими священниками, которые спешат на польские «отпусты» даже впереди своих прихожан…

(Продолжение будет).

Священник Ф. Титов

В чине архиерейской хиротонии до 1856 года об одеянии рукополагаемого в епископа в священные одежды говорилось таким образом: «И по амине полагают Евангелие на святой трапезе, и тако налагает хиротонисуемому омофорий, глаголя: «Аксиос». Подобно и клир тожде»¹²⁹. Данное замечание находит для себя основание не только в греческом оригинале, бывшем под руками архимандрита Гавриила Бужинского¹³⁰, но и в громадном количестве литургических памятников более древнейшего времени, в которых говорится только об одном омофоре¹³¹, как отличительном епископском облачении, и совершенно не упоминается о других одеждах, даваемых ему у нас в настоящее время. Это вполне согласно с установившеюся практикою в Церкви православной с глубокой христианской древности, которая и не знала иных отличий для этого высшего в иерархии церковной чина. По объяснению Симеона Солунского, омофор «составляет отличие епископа¹³² и полагается «на поставленного пастырем Христовых овец и по благодати соделавшегося образом Христа». – «Омофор ясно означает воплощение Бога Слова, потому что Он, обретши нас, погибшее овча, понес на своих плечах, облекшись всем человеческим естеством и соединив с собою и обожив его и вместе принесши за нас эту принятую (плоть) Отцу через крест и смерть, воскресив и возвысив нас. Посему и имеет на себе (омофор) кресты, делается из волны и полагается вокруг шеи архиерея на раменах, но лучше по времени и кругом плеч (полагается) и спереди и сзади. Ныне же как в рукоположении и как иго божественное принимает на шею, потому что спустя немного времени, при чтении евангелия, намеревается снять его»¹³³. «Иерарх вместе с епигонатием и прочими одеждами, – пишет тот же экзегет по другому поводу, – так как он имеет благодать и прочих, имеет же в особенности архиерейскую силу, и облачается в священный омофор, который, будучи из волны, кругом, спереди, сзади, облагает плечи. Он изображает ясно самое воплощение и вочеловечение Слова ради нас от Девы. Ради того устрояется из волны, потому что изображает заблудшее овча, которое Спаситель воспринял на рамена свои, т.е. наше естество, и потому что, сошедши с небес, воплотился, потому что и Сам был назван Агнцем, закланным за нас. И эту самую мысль подтверждают те слова, которые говорятся, возлагая (его) на плечи: „На рамо взял еси, Христе, заблудшее естество, вознесся, Богу и Отцу принесл еси”¹³⁴. „Трехскладный омофор надевает (архиерей), по объяснению экзегета, именуемого в рукописях патриархом Софронием¹³⁵, потому что служит Троице”¹³⁶.

В чине епископской хиротонии до 1856 года после указания о возложении на хиротонисуемого омофора стояло такое замечание: «Аще же престол рукополагаемаго имеет (В чине патриарха Иоакима: Аще же будет рукополагаемый митрополит) налагают¹³⁷ на него прежде саккос и прочия одежды»¹³⁸. Митрополит московский Филарет, при исправлении чина, вычеркнул слово «омофорий», и, опустив: «Аще же престол рукополагаемаго имеет налагают на него прежде», поставил на место упомянутого слова омофорий: «саккос и прочия одежды»¹³⁹.

Указание относительно возложения саккоса¹⁴⁰ на рукополагаемого в епископа без всяких ограничений, как говорится в нашем ныне принятом в практике чине, или с оговорками, которые делаются в чинах патриаршем и синодального периода до 1856 года, составляет особенность нашего русского чина. В греческих рукописных чинах епископской хиротонии древнейшего времени, старопечатных венецианских изданий и в чине митрополита нисского Митрофана о саккосе, как архиерейском одеянии, нет упоминания. В известных нам литургических памятниках мы нашли всего один раз указание на саккос и притом крестчатый (σάκκος ὁ πολύσταυρος), но не в чине хиротонии епископа, а в чине хиротонии архиепископа или патриарха XVI века александрийской церкви: «Τάξις γινομένη ἐπὶ χειροτονίᾳ ἀρχιεπισκόπου ἢ πατριάρχου»¹⁴¹. Причина этого кроется в том, что в древнейшее время на православном Востоке епископы носили фелонь¹⁴², но не саккос, который был отличительною одеждою патриархов, получавших эту одежду от императора. Даже патриархи восточных церквей, как это можно видеть из литургических памятников и историко-канонических свидетельств (напр. Вальсамона и Димитрия Хоматина и др.) в XIII веке в обыкновенное время большею частью пользовались при богослужениях священническою фелонью и только в торжественнейшие праздники одевались в царский саккос, далматику=дивитисий, а именно: на Пасху, Рождество Христово и в Пятидесятницу¹⁴³. Во время блаженного Симеона Солунского саккос, хотя и сделался богослужебной одеждою патриархов, но не имел еще того важного значения, какое ему придается в церковной практике нашего времени: саккос заменял фелонь священников и употреблялся вместо нее, но не возлагался при самой хиротонии на возводимого в патриарха с возглашением: «Аксиос». Трактуя о том, «как совершается рукоположение патриарха, если он не был прежде того епископом», Симеон Солунский об облачении хиротонисуемого перед началом хиротонии говорит так: «надевши все архиерейские одежды: стихарь с источниками в знак чистоты и учительства, епитрахиль в ознаменование высшей благодати, пояс и палицу в знак целомудрия, силы и победы над смертью, поручи и саккос в знак божественной крепости и ради свободы от страстей, не надевает только омофора, ибо он составляет собственность епископа. Итак, облачившись в саккос, показуя, в присутствии всех архиереев и клириков, что он еще не епископ, исполняет предписания канона и произносит перед всеми свое исповедание веры»¹⁴⁴. За указанное отождествление саккоса и фелони в литургическом значении говорит и то обстоятельство, что, при объяснении символического значения этой одежды, он придает саккосу и фелони одинаковое значение, указывая лишь на особенность формы саккоса, как отлично символизирующей одежду поругания Спасителя. «Саккос, по объяснению этого экзегета, прекрасно изображает ту одежду, в которую был облечен поругаемый Спаситель, потому и вид вретища (σάκκου τύπον) имеет, что не имеет так называемых рукавов, представляя одежду, покрывающую со всех сторон. Яснее же это изображает та одежда, в которую облачаются избраннейшие из архиереев (οἱ ἔκκρινοι τῶν ἀρχιερέων) – саккосом она называется»¹⁴⁵.

Во время Симеона Солунского большинство архиереев на Востоке продолжали при богослужении пользоваться еще священническими фелонями, но в отличие от пресвитеров носили крещатую фелонь. «Прочие архиереи, – пишет он, – облачаются в фелонь со многими крестами (πολυσταύριον), от чего она и называется полиставрием; и это ясно показывает, что она изображает страдания Спасителя и уподобляет Тому, Который крестом и страданиями совершил истинную правду, даровал нам избавление от мучителя и спас всех вместе. Посему при облачении и говорят: „Священницы (В нашем Чиновнике: архиереи) твои облекутся в правду, и преподобнии твоею радостию возрадуются“. Ибо по истине крестом Правда даровала нам радость»¹⁴⁶.

Но и в первой половине XV столетия на Востоке, очевидно, уже были попытки со стороны некоторых епископов присвоить себе высшее богослужебное отличие – полиставрий или саккос. Этим мы объясняем появление на свет вопроса со стороны пентапольского епископа Гавриила: «почему не носят епископы полиставрий и саккос, и если надевают, то что в этом худого»? предложенного блаженному Симеону Солунскому и следующий ответ на него со стороны последнего. «Полиставрий не носят епископы, – пишет он, – потому что это – принадлежность совершеннейшего чина и приближающихся более по достоинству пострадавшему за нас и высшее отличие чина. И хотя епископам, архиепископам и патриархам сообщается мощь и сила архиерейства, но существует и разница в чине и троне, к тому же в начальствовании, и в деле, и попечении, и заботе о находящихся в их ведении подобно тому, как и у ангелов. Ибо имеются первые в первых их чинах, как говорит Дионисий (Ареопагит), имеются средние и последние, хотя (все) одного и того же чина. Существует это и в Церкви, подражающей небесной, лучше же уподобляющейся Небесной. Первыми считаются патриархи и избраннейшие из архиепископов, которые надевают саккос, подражая весьма ясно пострадавшему за нас, одетому ради поругания в багряницу (σάκκον) и претерпевшему крестную смерть, посему и весь саккос полон крестов. Митрополиты все считаются средними, они облачаются в полиставрии (τὰ πολυσταύρια), свидетельствуя сего Распятого фелонями, но не саккосом, епископы – последними, омофором одним свидетельствуя о крестных страданиях Христа. Ибо должно, чтобы каждый хранил принадлежащее его чину, потому что делать то, что не дано, и получать, что не подобает, свойственно гордости»¹⁴⁷. Но предостережения иерарха, ревнителя и поборника законности и порядка церковного, не имели силы, и в XVI веке уже все епископы на Востоке носили при богослужении саккосы.

В русской церкви относительно употребления священных одежд архиереями держались практики церкви византийской. В древнейшее время, когда во главе русской церкви стоял митрополит, подчиненный константинопольскому патриарху и им избираемый и посвящаемый, русские епископы саккоса при богослужении не употребляли совершенно. Русский митрополит один носил кресчатую фелонь – полиставрий. В это время бывали, впрочем, изредка случаи, когда русские митрополиты за особенные заслуги жаловали некоторых почетнейших епископов, с благословения патриарха константинопольского, и кресчатою фелонью – полиставрием. Так, в 1346 году митрополит киевский Феогност «благослови архиепископа новгородскаго Василиа, и да ему ризы хресцяты»¹⁴⁸, т.е. дозволил носить на фелони четыре креста. В 1354 году патриарх константинопольский Филофей то же отличие, по желанию и прошению, преемника его новгородского епископа Моисея, оставил за этим последним, но с условием «быть благодарным за это и не находить в том повода к надмению»¹⁴⁹. В 1382 году такое же отличие получил и суздальский епископ Дионисий от константинопольского патриарха Нила, так как суздальская архиепископия считалась старейшею после новгородской¹⁵⁰. Московский собор 1674 года полиставрий сделал принадлежностью епископского сана. «Архиепископов и епископов предзакония сия суть, – говорится в правилах этого собора, – в путешествии везде предпоносится ему архиерейскому его единому жезлу. Одежда же их священнослужения: фелонь из якова либо ткания сшиты или полиставрий, си есть многокрестие, нарукавницы, епитрахилий, пояс, стихарий без гамматов¹⁵¹ (сиккос же отнюдь одеяти да не дерзают), епигонатий, омофор, шапка сребропокованная»¹⁵².

В XV веке саккос делается, по обычаю церкви византийской, богослужебною одеждою и русских митрополитов¹⁵³. С учреждением у нас в 1589 году патриаршества и нескольких митрополий в древнейших русских городах (в Новгороде, в Казани, в Ростове и др.), саккос становится достоянием не только патриархов, но и митрополитов, с тою, впрочем, разницею, что патриархи имели на саккосе «передник» или «приперсник»¹⁵⁴, а у митрополитов этого отличия не было¹⁵⁵. На соборе московском в 1667 году было учреждено несколько новых митрополий (в Астрахани, в Тобольске и во стране украинской в Белгороде) и предоставлено было, «по богорачительному желанию великого Государя», «вновь в великих градах и в дальних разстояниях, идеже подобает, по разсмотрению его царскому, с советом и благословением святейшаго патриарха и согласием преосвященных архиереов Российскаго государства, избирати и поставляти архиереи, митрополиты и архиепископы и епископы, во еже бы стаду Христову не бездоволных пастырей быти»¹⁵⁶. На вновь открытые митрополичьи кафедры патриархами восточными Паисием александрийским и Макарием антиохийским возведены были избранные кандидаты и торжественно посвящены с возложением на них саккосов, по особому чину¹⁵⁷. На московском соборе 1674 года одеждою священнослужения всех русских митрополитов был признан «саккос без преднашвеннаго приперсника (си бо единаго токмо патриарха), звонцы имущ, егда во своей епархии священнодействует. В царствующем же граде Москве или во иной епархии, за изволением тамо сущего архиерея, потребе случившейся, священнодействовати в саккосе же, звонцов неимущем»¹⁵⁸. Определение этого собора отразилось и в «чине поставления архиерейского», исправленном при патриархе Иоакиме в 1677–1678 году, внесением следующего замечания: «Аще же будет рукополагаемый митрополит, налагают на него прежде саккос и прочия одежды»¹⁵⁹. Петр Великий, уничтоживший на Руси патриаршество и привиллегии и отличия патриарха свободно раздававший всем русским иерархам, пользуясь правом, предоставленным ему вышеприведенным определением большого московского собора 1667 года, а также постановлением собора московского 1674 года, дозволил носить саккосы и прочим епископам, но в своей только епархии¹⁶⁰. В чин избрания и рукоположения архиерейского, исправленный архимандритом Гавриилом Бужинским, и было включено в 1725 году замечание: «Аще же престол рукополагаемаго имеет, налагают на него прежде саккос и прочия одежды», вычеркнутое отсюда митрополитом московским Филаретом в 1856 году, когда саккос сделался уже неотъемлемою принадлежностию всех епископов.

(Продолжение будет).

Проф. А. Дмитриевский

Среди различных мнений относительно желательных изменений в курсе Закона Божия, как поставлен он в наших средних светских школах, одна мысль заслуживает особого внимания. Разумеем желание возможно большего ознакомления учеников этих школ с самыми источниками веры – с Библией.

Печальный факт весьма часто встречающегося в нашем «образованном» обществе полного невежества в этом отношении хорошо известен всем. Понятны и те гибельные последствия, какие связаны с ним: в нем нередко кроется основная причина скептицизма, неверия, а главное – столь известного индифферентизма, полного невнимания интеллигентных классов к вопросам веры в обычном пастырском изложении их. Достаточно нескольких текстов из Библии (да еще на славянском языке), чтобы сделать всю такую речь пастыря неудобоприемлемою для интеллигентного слушателя, неинтересною и даже неприятною для него¹⁶². Так и вырастает постепенно непроходимая бездна между двумя совершенно противоположными лагерями – интеллигентным обществом с одной стороны, духовенством и людьми духовной школы вообще – с другой. Между тем этого могло бы и не быть, и во всяком случае пропасть не была бы так глубока, если бы и светская школа знакомила своих учеников с источниками веры христианской. Да и не странно ли вообще, что школа эта, посвящающая сравнительно много времени делу религиозного образования своих учеников, вместе с тем оставляет совершенно в стороне лучший путь в этом деле – самые источники такого образования. Словно они не доступны учащимся по своему языку! Но ведь для понимания Ветхого Завета нет необходимости знать еврейский язык; что же касается писаний новозаветных, то в школах классических они легко могли бы быть доступны даже и в подлиннике – на греческом языке. Нельзя здесь не отметить, наконец, и нашего оригинального взгляда на «образованность». Человек «образованный», «интеллигентный», получивший доступ к литературам нескольких народов, познакомившийся с ними, и в то же время – совершенный невежда по отношению к тем Писаниям, в которых дается ответ на вопросы, неизбежные для всякого действительно интеллигентного человека, ответ, с которым нельзя не считаться, хотя бы мы даже и не соглашались с ним, – в этом удивительном явлении обнаруживается какое-то странное затемнение прямого смысла, заключающегося в понятии образованности и интеллигентности. В наше время даже среди простого народа всё заметнее пробуждается стремление самому, собственными глазами прочесть глаголы живота вечного, хранящиеся на скрижалях Библии; как же без этого может обойтись человек, претендующий на высшее развитие своей интеллигенции, на полную всестороннюю образованность?

Итак, эта сторона в постановке Закона Божия в нашей общеобразовательной школе, несомненно, должна быть признана неудовлетворительною, неотложно требующею коренной реформы. Но в каком именно виде последняя была бы наиболее целесообразна и потому желательна?

Некоторые предлагают ввести в светские школы систематическое классное изучение Библии. Но кто же не знает, что систематически пройти с учениками весь текст Библии, хотя бы даже с краткими пояснительными комментариями и самыми общими исагогическими сведениями, есть дело весьма трудное. В духовных семинариях ему посвящается весь шестилетний курс, и то результаты оставляют желать еще многого. Что же можно сделать в светской школе и где взять времени для этого? Требовать увеличения числа уроков по Закону Божию, как это и без того делают законоучители, можно; но нельзя не принимать при этом в соображение и нынешней переполненности школы уроками, во всех классах, начиная с первых; да если бы и прибавить для Закона Божия еще каких-нибудь два урока в неделю, то их для выполнения указанной обширной задачи не хватило бы. Урезать другие области в школьной программе Закона Божия и на счет их ввести чтение Библии? Не отрицая некоторой растянутости нынешней программы катихизиса, в то же время нельзя признать ее и слишком широкою: догматический и апологетический материал в ней – необходимы. Таким образом, при большом сокращении этой программы, мы принесли бы делу существенный вред, не достигнув при этом и другой цели – изучения Библии. Можно привести и еще некоторые соображения против полного систематического изучения Библии в светской школе: трудность комментирования некоторых мест в ней и необходимость особенной осторожности в этом отношении именно в светской школе, недостаточная зрелость учеников и др.

Всё это ясно показывает, какого широкого обсуждения требует этот вопрос при практическом решении его. С своей стороны, мы находим более удобным другой путь к достижению той же цели: не вводя специального систематического изучения всего текста Библии, знакомиться с ним с возможною подробностью попутно, при прохождении отдельных частей Закона Божия. Так, при изучении священной истории Ветхого Завета обращаться к Библии в тех местах, в которых расширить сведения учеников или уяснить их на основании источника законоучитель найдет наиболее полезным. Перейдя к Новому Завету, такие экскурсы необходимо делать уже на всём протяжении изучаемой во втором классе священной истории, почти для каждого факта, так что учебник здесь должен потерять свое настоящее значение: он нужен лишь для синтеза материала, для более легкой и отчетливой группировки его в систему. При изучении церковной истории, следуя тому же методу, важное место придется отвесть особенно книге Деяний Апостольских. Катихизис, богословие догматическое и нравственное на каждом шагу потребуют такого же обращения к той или другой книге Священного Писания. Словом, на всём протяжении восьмилетнего изучения Закона Божия в школе Библия (и особенно Новый Завет) должна быть всегда в руках ученика – так, чтобы без нее не мог состояться ни один урок по этому предмету. Если прибавить сюда еще нарочитые чтения, практикующиеся и теперь, особых избранных для этого мест Библия с назидательною целью то полагаем, что в результате всего этого должно будет получиться знакомство с Библией, достаточное для учеников светской школы.

В школьном курсе Закона Божия один из предметов – учение о богослужении имеет свои особые источники, и нельзя не пожелать, чтобы изучение этой области производилось непременно при их помощи: необходимо близкое знакомство учеников с богослужебными книгами. Это такой естественный, простой и, можно сказать, неизбежный путь в этом деле, что трудно понять, даже почему, оставляя его в стороне, идут трудною и неверною дорогою учебников. Ненормальность такой, к сожалению, обычной постановки этого предмета в наших светских школах очевидна: печальный факт полного незнакомства окончивших школу с богослужением хорошо известен. Между тем, достичь благих результатов в этом отношении совсем не трудно, если вести преподавание этого предмета не с учебниками, а с богослужебными книгами в руках, и это тем более, что на помощь является само богослужение – присутствие при совершении его и участие в нем учеников. Но здесь, касаясь этого практического пути, мы вступаем уже в область другого религиозно-воспитательного средства в руках пастыря-законоучителя, которым он должен пользоваться наравне с уроками своими по Закону Божию. Это – совершаемое им в домовом школьном храме богослужение.

Глубокое религиозно-воспитательное значение нашего богослужения понятно. Здесь, под сводами благолепного храма, пред светлыми ликами священных изображений, в торжественных звуках умилительного пения, в высоких, исполненных веры и любви молениях – заключается глубочайший и обильнейший источник наивысшего, возможного для человека, подъема духа. Именно здесь сосредоточены все условия к тому, чтобы в нашей душе возникли самые высокие мысли – о Боге и нашей жизни «пред лицем Его», появились самые чистые, святые чувства, зародились самые добрые порывы, идеальные желания. Всё это, в своей совокупности, и составляет то особое, не всегда во всех частях своих сознательное, как бы извне переливающееся в нашу душу религиозное «настроение», которое так дорого нам по своему благотворному влиянию на все силы нашей души. Под его влиянием, мы выходим из храма просветленными, успокоенными, с верой в добро и правду, с надеждой на лучшую жизнь впереди, с любовью к жизни и людям… Понятно после этого, как важно для законоучителя-пастыря, воспитателя религиозных начал в душах своих учеников, широко пользоваться столь благодетельным средством. Но для этого необходимо, чтобы школа имела свой собственный храм, куда могла бы собираться вся юная паства законоучителя, где последний являлся бы пастырем-священником в собственном смысле. Только при этом условии законоучителю открывается возможность воздействовать на своих учеников и теми благодатными средствами, какими наделяет его Церковь, которая в таком случае соединяется со школою еще теснее, в одно целое. Пастырское слово законоучителя с церковной кафедры является продолжением школьных уроков его, а исповедь открывает перед ним самые тайники души каждого из его учеников. Поэтому, где нет своего домового храма при школе, где ученики в посещении богослужения предоставлены самим себе, там, естественно, школа теряет весьма много в религиозно-воспитательном отношении; там и дело законоучителя-воспитателя становится особенно трудным.

Но дело это имеет и еще пути для себя, кроме отмеченных уже уроков Закона Божия и богослужения. Разумеем путь пастырского руководства – и в стенах школы и вне их, и словом, и личным примером, соответственно индивидуальным запросам того или другого из учеников. Путь этот требует близкого подробного знакомства законоучителя с состоянием души ученика, зоркого наблюдения за всеми важнейшими моментами в религиозном развитии ее, самого полного, исполненного любви участия к ней и умения помочь ей, умения повести дело так, чтобы она охотно и с радостью последовала за пастырем своим. Ясно, как много трудностей для законоучителя пастыря на этом пути и, вместе с тем, как важен он.

Кто талантливо ведет свои уроки по Закону Божию в классе, тот, несомненно, дает добрую пищу религиозной мысли, а с нею и чувству и воле своих учеников. Но если вся его деятельность этим и ограничивается, то, несмотря на всю талантливость свою, он дает еще очень мало. Он не может рассчитывать, что те семена добрые, какие посевает его рука, не погибнут под напором многочисленных дурных влияний, какими окружены его питомцы вне школы, да и в самой школе. Если к урокам своим он присоединяет глубокое воздействие на юные души путем богослужения, в частности – словом проповеди, таинством исповеди и др., то влияние его становится шире и всё дело крепче. Однако и этого еще мало. И при всём этом, душа каждого из учеников остается всё же открытою самым разнообразным воздействиям окружающей ее жизни, и кто может заставить ее повернуть в сторону только добрых из них! Вот здесь и открывается необходимость такого руководства этой юной душою, которое исходя из любви к ней и желания ей только добра, умело бы прийти на помощь ей всякий раз, как оказывается в том нужда. Но кто же возьмет на себя столь трудное и ответственное дело?

Несомненно, прямой долг в этом отношении лежит на родителях, этих естественных воспитателях и руководителях своих детей, как существ им близких, хорошо известных, родных и дорогих. Однако одного этого руководства далеко не всегда бывает достаточно. Есть такие стороны в духовной жизни детей, руководить которыми родители не всегда могут, в силу различных причин, а иногда не имеют даже и права на это. Есть область, требующая высшей санкции и руководства более компетентного, в которой и сами родители нуждаются в руководстве. Такова область религиозная. Вполне надежным руководителем в ней может быть только пастырь церкви, по самому долгу своему к тому и призванный. Но какой же пастырь должен взять на себя это руководство по отношению к юной душе, как не тот же законоучитель, близко приникающий к ней в школе, питающий ее своими уроками, следящий за всем процессом развития ее? Именно ему это дело наиболее доступно, несмотря на то, что дети вместе с родителями имеют своего пастыря в лице приходского священника. Последний в редких случаях может знать детскую душу так близко, как пастырь-законоучитель в школе.

Впрочем, указывая на этот путь пастырской деятельности школьного законоучителя, мы далеки от мысли слишком расширять его – до обязанности законоучителя систематически следить за религиозною жизнью своих учеников и вне школы, для чего посещать их и подробно знакомиться со всею обстановкой жизни их. При всей заманчивости такой перспективы, создавать ее значило бы возлагать на законоучителя, и без того имеющего большое трудное дело по школе, задачу невыполнимую. Тем не менее, мы твердо стоим за идею возможно более широкого пастырски-воспитательного влияния законоучителя на своих учеников и путями к этому считаем не только уроки Закона Божия и богослужение, но и частное личное руководство – по крайней мере во всех тех случаях, где в таковом является особенная нужда. Главная задача для законоучителя сводится здесь к тому, чтобы он оказался в таких случаях на высоте своего положения, т.е. чтобы не только нашлись у него достаточные силы и средства к руководству юною душою своего питомца, но – что гораздо важнее – чтобы эта душа легко и всецело отдалась этому руководству его, более того: чтобы она сама, чувствуя слабость свою и зная, где найдет полную готовность помочь ей, стремилась к нему, сама открывала ему все тайники свои, не боясь и не стыдясь, а полная любви, уважения и надежды. Только при таких условиях пастырское руководство окажется действительно благотворным; да без них оно и не возможно. Но как создать эти условия? Что может поставить законоучителя на такую высоту? Единственно – личные качества его.

Раз мы понимаем дело законоучителя в школе как дело пастырское, вопрос о личных качествах его, естественно, получает такое же важное значение здесь, какое принадлежит ему в пасторологии вообще. Поэтому, рассматривая его детально, пришлось бы начертить широкую программу требований, какие должно предъявлять законоучителю-пастырю. Но на этом пути весьма легко перейти всякие границы возможного и подняться в высь идеала недостижимого. Чтобы не оказаться в таком положении, необходимо ограничиться самым важным. Таким мы считаем – достаточное знание своего предмета, не с учебной только стороны, но и в богословском смысле, религиозную убежденность, соединяющуюся с возможною широтою воззрений, сравнительную высоту нравственную (по крайней мере, отсутствие заведомых страстей и пороков) с общею чертою мягкости, отзывчивости души и, наконец, упорядоченность внешнюю (по крайней мере, отсутствие резких черт некультурности). Если присоединим сюда необходимое качество всякого педагога – любовь к детям и своему делу, то получим тот облик законоучителя, с которым последний может быть истинно добрым пастырем своего юного стада. Мало того: мы убеждены, что с такими чертами законоучитель может до известной степени выполнять миссию и гораздо большую, которая неотъемлемо связана с его особым положением в школе как священника, т.е. по самому званию своему пастыря. Разумеем высокое и важное дело пастырского влияния его не на учеников только, но и на учительский персонал, с которым он стоит в близкой связи, как сотрудник в одном и том же деле, с которым видится и беседует изо дня в день. Каков бы ни был состав этого персонала, законоучитель должен знать, что к нему именно потому, что он священник, все присматриваются особенно внимательно. Поэтому ничто, ни одна черта из того, что есть в нем дурного и хорошего, не укроется от такого наблюдения; и если первое подвергнется осуждению, почти всегда – слишком жестокому, то, пусть он знает, не останется неоцененным и второе. И вот здесь-то каждая высокая черта в личности законоучителя откроет ему путь к уважению и расположению со стороны сотоварищей его, т.е. к тому, без чего никакое пастырское влияние его здесь немыслимо и с чего оно обыкновенно начинается.

Боимся, что начерченный образ может показаться всё еще слишком идеальным. Нам укажут на обычную обстановку, в которой приходится трудиться законоучителю наших светских школ, и выставлять все те неблагоприятные условия, какими он окружен здесь. Один в поле не воин; между тем пастырь-законоучитель иногда чувствует себя среди школьной педагогической корпорации именно одиноким. Его дело, которое по справедливости считает он таким высоким и важным, то, что составляет для него предмет самых заветных желаний и горячих усилий, далеко не всегда встречает сочувствие и поддержку среди педагогического персонала. Напротив, господствующее настроение здесь часто оказывается если не антирелигиозным, то холодно-индифферентным. И, что особенно важно для пастыря, настроение это не остается скрытым от учеников: последние имеют полную возможность, тысячи случаев наблюдать его – и на уроках и вне их – и, конечно, не без вреда для себя. Если вспомнить при этом, что домовые церкви есть далеко не при всех школах и, таким образом, законоучитель часто не имеет возможности воздействовать на своих питомцев средствами благодатными, если прибавить сюда некоторую внешнюю приниженность положения законоучителя среди педагогической корпорации светской школы, как не вполне равноправного члена в ней, то станет понятна вся трудность выполнения им тех высоких задач, какие предъявляет к нему его дело. Всё это несомненно так, и давно заслуживает внимания и участия всех, кому дорого религиозное воспитание. Поэтому, ставя широкие, пастырски-воспитательные задачи для деятельности законоучителя в школе, вместе с тем, по долгу справедливости, нельзя не указать на необходимость облегчения выполнения этих задач путем создания лучших условий для деятельности законоучителя-пастыря.

К числу таковых (наиболее существенных и неотложных) принадлежит – устройство домовых церквей обязательно при всех средних школах и посещение их по возможности всеми учениками, с активным участием в богослужении заслуживающих этого, как высокой чести; полное уравнение прав законоучителя во всех отношениях с другими преподавателями школы, с особым вознаграждением за настоятельство в домовой церкви; самое широкое участие мнения законоучителя во всех тех случаях, где дело касается проступков учеников и вообще нравственной стороны их личности: устранение, по возможности, формализма по отношению к преподаванию Закона Божия – точного следования определенным учебникам, непременной отметки баллом каждого отдельного ответа ученика и пр.; такой порядок замещения уроков по этому предмету, при котором один законоучитель проходил бы со своими учениками весь курс предмета, от первого класса до последнего: организация особых библиотек для религиозно-нравственного чтения под заведыванием законоучителя; устройство религиозно-нравственных чтений с участием, в форме рефератов, самих учеников и, наконец, широкое покровительство со стороны начальства и ограждение им в школе всего, что имеет своею целью способствовать насаждению религиозных начал в душе учеников и вообще, так или иначе касается религиозного воспитания их.

Только при условии такого участия к делу и личности законоучителя, можно предъявлять к нему идеальные широкие запросы. Но, с другой стороны, несомненно и то, что даже при самых благоприятных условиях дело законоучителя в школе всё же не даст желательных благих результатов, если только нет одного из них: если сами деятели не стоят на высоте положения по своим личным качествам. Дело законоучителя есть часть дела пастырского вообще, а в последнем личность от служения не отделима.

Проф. Н. Маккавейский

В последние 5–6 лет в жизни церковно-приходских школ Юго-Западного края совершилось немало безотрадных явлений, тормозящих дальнейший их рост и развитие. Некоторые школы, насчитывавшие десятки лет своего существования и сыгравшие довольно видную роль в деле возбуждения у крестьян интереса к грамотности, в указанный промежуток времени совершенно прекратили свое существование. Вместе с этим начало изменяться доселе дружелюбное отношение крестьян и к другим церковным школам. Против них на общественных сходах начали раздаваться враждебные голоса. Эта враждебность к церковным школам от слов скоро перешла к делу. Рост местных средств на содержание их, прогрессивно увеличивавшийся до 1897 года, с этого года остановился, а по некоторым школам начал постепенно уменьшаться. Там, где в 1896 году учитель получал от местного общества 240 руб., теперь он получает 120 и даже 60 руб. в год. Соответственно этому уменьшались и средства на содержание школьных зданий и другие потребности школ. И если в настоящее время церковно-приходские школы всё-таки неизменно прогрессируют во всех отношениях, то благодаря лишь значительному пособию на содержание их от казны. Где же причины таких отрицательных явлений в жизни церковно-приходских школ Юго-Западного края? – Искать их нужно в оживившейся с 1895 года деятельности Министерства Народного Просвещения по открытию сельских училищ в Юго-Западном крае.

В октябре 1895 г. г. Попечитель Киевского Учебного Округа обратился к Генерал-Губернатору графу Игнатьеву с ходатайством об ассигновании из земских сборов Подольской губернии на трехлетие с 1896 года по 1898 год по тридцати тысяч рублей ежегодно на устройство и содержание двенадцати двухклассных сельских училищ и на улучшение некоторых существующих уже училищ Министерства Народного Просвещения… Относясь сочувственно к изложенному ходатайству, граф Игнатьев вошел в сношение по этому предмету с Министерством Внутренних дел… По Волынской губернии Управление Учебного Округа… предположило открыть в течение трех лет (с 1896 по 1898 г.) 48 новых одноклассных сельских училищ… Ходатайство это было подвергнуто обсуждению в особом совещании 1-го сентября 1898 года из представителей министерств… Совещание признало, что этот вопрос подлежит предварительно обстоятельной разработке со стороны Министерства Народного Просвещения». (Копия журнала Киевского Губернского Распорядительного Комитета от 13 декабря 1900 года за № 694 о расходах на нужды народного образования).

Приведенные сведения дают нам право утверждать, что перемена в отношении крестьянских обществ к церковно-приходским школам с 1897 года находится в непосредственной связи с переменой взгляда высшей администрации Юго-Западного Края на значение этих школ для местного населения. Под влиянием этой перемены охладели в своем усердии к церковным школам и низшие представители гражданской администрации – мировые посредники, и таким образом, судьба церковных школ начала поставляться в зависимость от одной только воли народной. Но кто не знает, как относится наш простой невежественный народ к удовлетворению своих высших духовных запросов, если он остается без руководства и опеки со стороны интеллигентных людей. Нельзя также не допустить и того, чтобы слух о желании высшей администрации открывать в селах вполне благоустроенные и обеспеченные на казенный счет министерские училища не мог не проникнуть в среду крестьян и не заставить их осторожнее относиться к обеспечению своих церковных школ, содержание которых почти всецело падало на их собственные средства.

Но как бы то ни было, всё-таки до 1899 г. церковные школы Юго-Западного края особенного ущерба для себя не потеряли. Хотя некоторые из них и лишились части средств на свое содержание со стороны местных обществ, за то в это время была оказана значительная субсидия им из сумм земских сборов, и никто не посягал на право их существования в общественных помещениях.

Но совсем в ином положении они оказались с 1899 года. В этом году Министерство Народного Просвещения уделило Киевскому Учебному Округу 50 000 руб. и затем в следующем 1900 году добавило еще 85 000 руб. «Суммы эти обращены почти исключительно на три Юго-Западные губернии, благодаря чему явилась возможность удовлетворять некоторые самые неотложные ходатайства сельских обществ о пособиях на открытие новых училищ и поддержание существующих. Но огромное большинство этих ходатайств по-прежнему остается без удовлетворения, несмотря на то, что потребность в школе удостоверяется и мировыми посредниками, и инспекцией, а сельские общества предлагают с своей стороны посильные денежные пособия». В виду этого в 1900 году вопрос об открытии новых сельских училищ в Юго-Западном крае был «вновь затронут непосредственно Министерством Народного Просвещения. В предложении от 28 января 1900 г. за № 3151-м г. Министр Народного Просвещения… предложил Окружным Начальникам через посредство директоров и инспекторов народных училищ в губерниях, где не введены земские учреждения, неопустительно и своевременно заявлять о потребностях народного образования, удовлетворение которых могло бы последовать на счет земских сборов, присутствиям, составляющих сметы «расхода сумм земских сборов, с присовокуплением всех необходимых практических данных и соображений о необходимости предположенных воспособий». Сопоставляя теперь эти два обстоятельства – отпуск денег на открытие в Юго-Западном крае министерских училищ и предложение г. Министра Народного Просвещения Окружным Начальникам о своевременном и неопустительном заявлении потребностей народного образования, – с началом энергичной деятельности Киевского Учебного Округа по открытию новых училищ в Юго-Запад. крае, мы имеем полное основание утверждать, что первые были довлеющей причиной для второй. Возбудивши, по почину высшей администрации Юго-Западного края, вопрос о необходимости открытия в этом крае училищ М. Н. П., как имеющих преимущественное значение для этого края, и получив на это средства от Государственного Казначейства, Управление Киевского Учебного Округа вполне естественно должно было деятельно приняться за открытие в селах новых училищ М. Н. П., за поддержание существующих и за собирание возможно большего числа приговоров от сельских обществ о желании их иметь у себя министерские училища. Деятельных помощников в осуществлении своих стремлений оно нашло в лице сельских представителей гражданской администрации, которые в данном случае не могли не быть солидарными с высшей гражданской администрацией края, от которой исходила инициатива этого дела. Нам известно, что некоторые г.г. мировые посредники, по ходатайству г.г. инспекторов народных училищ обратились через волостные правления к сельским обществам с предложением, не пожелают ли они открыть у себя министерских училищ при значительной субсидии от казны лесом и деньгами на постройку и содержание училищ, не трогая, впрочем, существующих у них школ. Волостные правления не замедлили довести об этом предложении до сведения сельских обществ, и вот во многих местах, на сельских сходах начал горячо дебатироваться вопрос об открытии министерских училищ, при чем в одних селах сразу был решен вопрос об открытии министерских училищ и о закрытии существующих церковно-приходских школ, а в других предварительно были избраны уполномоченные от общества для наведения надлежащих справок, где следует, о том, при каких условиях возможно открытие у них министерских училищ. Этим последним было разъяснено, что открытие в селах министерских училищ возможно только под тем условием, если местное общество дополнит казенные суммы на постройку училищного здания и на ежегодное содержание училища (не менее 150 руб. для одноклассных и 350 руб. для двухклассных училищ) и если при этом в приговоре об открытии министерского училища не будет упоминаемо о закрытии местной церковно-приходской школы. Принятие таких условий для многих крестьянских обществ показалось опасным, во-первых, потому, что они не привыкли отпускать значительных средств на дело обучения своих детей, а во-вторых, потому, что опасались вместо одной школы содержать две, тогда как и содержание одной для них показывается обременительным. Таким образом, желание открывать министерские училища было охлаждено, но ненадолго. Некоторые общества решили во что бы то не стало довести дело открытия у себя министерских училищ до конца, и при этом оказалось, что они не только могут избавиться от необходимости содержания существующих у них церковно-приходских школ, а даже могут воспользоваться для министерских училищ и теми зданиями, в которых те помещались.

Желая открыть у себя министерские училища, сельские общества лишают существующую у них церковно-приходскую школу средств содержания и, если помещение ее не закреплено за ней, то отбирают и самое помещение, чем поставляют ее в необходимость прекратить свое существование.

Свящ. Д. Н-н

(Продолжение будет).

Всякий, интересующийся делом миссии, прекрасно знаком со всеми видами пропаганды сектантства. К каким только способам ни прибегают вожаки сектантов в деле распространения своего лжеучения! Аренды мельниц, нарочитое устройство в многолюдных местах торговых и промышленных заведений, бакалейных лавок, чайных, кузниц и т. п., переодевания в монашеские одежды, в одежды пилигримов, «Божиих людей» (2Кор.11:14), принятие на себя вида юродивых, офеней, курятников, книгонош и проч., – всё это служит средствами к пропаганде сектантства для вожаков его из простонародья.

Интеллигентные пропагаторы сектантства прибегают к более тонким приемам в деле его распространения. Хождение интеллигентов в простой народ, с временным переодеванием и без него, преследует не одно лишь поднятие умственно-нравственного уровня простолюдинов; оно для вида с этого начинается, но большею частью оканчивается разрушением в их душах основных и заветных начал русской народности и веры православной. Эту же цель еще не так давно преследовала благотворительность неверующей интеллигенции во многих местах, пораженных голодовкой: за отречение от православия и поклонение Ваалу неверия многие в народе получили то, чего в противном случае, конечно, не получили бы. Раздача мужикам земли за отречение от веры православной производилась не одними лишь толстовцами, но и другими сектантствующими богачами. Впрочем, последний вид пропаганды сектантства не так опасен: русский человек и в бедственном своем состоянии имеет много нравственной и религиозной устойчивости, прекрасно сознавая, что великий грех пред Богом и стыд пред людьми продавать свою веру за деньги богачам-сектантам. Гораздо опаснее лукавая литературная защита сектантства, когда даже под видом заботы о благе православной миссии в печати хитро маскируется защита врагов православия, очень чутко прислушивающихся ко всему, что помещается о них на страницах либеральствующей прессы. В этом отношении довольно вспомнить статьи о сектантстве и миссии, помещавшиеся на страницах «Недели», «Сп. Ведом.» и К°, задавшихся целью повлиять на общественное мнение в желательном для сектантов смысле.

В последнее же время мы встречаем еще более утонченный способ публичной защиты сектантства, разумею доклад о сектантах Киевской губ., читанный Бородаевской в «союзе писателей». К сожалению, полностью этого доклада я не имел под руками, но и по резюмированному в южных газетах его содержанию можно иметь довольно ясное представление о его направлении и цели.

Можно было бы предполагать, что докладчица имела в виду познакомить свою аудиторию с жизнию киевских штундистов и малеванцев в религиозно-нравственном, социальном и бытовом отношениях. Но насколько видно из доклада, в его передаче в газетах, г. Бородаевская преследовала две цели: с одной стороны, защитить сектантов от мнимых преследований правительства, с другой – показать, какие-де сектанты хорошие, религиозные люди. Так, говоря о малеванцах, докладчица прежде всего старается опровергнуть мнение о них известного ученого психиатра, проф. Сикорского. «Профессор Сикорский, – говорит она, – в исследованных им типах малеванцев нашел все признаки истерии, признал их душевно больными; но с его диагнозом трудно (!?) согласиться, потому что, по-видимому, он не принимал в расчет всего того, что вынесли на себе эти люди от темных и невежественных сельских властей».

Итак, научный авторитет профессора Сикорского должен померкнуть пред новым психиатром – Бородаевской, у которой очень своеобразная логика: безумное малеванское религиозное движение, возникшее на почве штундизма, соединяющееся с гнусными противонравственными и антигигиеничными действиями, проявляющееся в безумном бреде потерявших самосознание параноиков, по мнению докладчицы, является результатом «всего того, что вынесли на себе эти люди от темных и невежественных сельских властей». Выходит, что последние стали притеснять малеванцев тогда, когда они были еще вполне нормальны в умственном отношении и ничем не были опасны и вредны для окружающего их общества. В действительности же, быть может, и в самом деле нежелательные отношения к малеванцам сельских властей вызваны не совращением в сектантство первых, а тем именно, что они внесли большую смуту и всевозможные безобразия в мирную жизнь народа. И в этом случае нужно винить не столько «невежественные» и «темные» сельские власти, столько тех «просвещенных» людей, которые до сих пор ничего не сделали к прекращению уродливого религиозного явления среди простого нашего люда, а всё взвалили на миссию, забывая, что меры миссии здесь бессильны: для помешанных нужны не миссионеры и их беседы, а доктора и больницы.

Говоря о штундистах, Бородаевская замечает: «религиозные собрания их запрещены законом, установившим возрастающие наказания за первое, второе и последующие посещения. Но тяжелее самого наказания пересылка молящихся (sic), прибывших из соседних сел, по этапам через уездные города».

Сочувствовать невинно страдающим – дело христианское, но защищать нарушителей закона и общественного спокойствия, это значит – защищать произвол и беспорядок в жизни. Зачем надевать маску невинности на бунтовщика-сектанта? Ведь всем прекрасно известно, что штундисты пересылаются по этапам в места наказания вовсе не за собрания, запрещенные законом, а за сопротивление властям, за наглую пропаганду и возмутительные кощунства над православием и его святынями. Фанатик-сектант врывается в дом православных, дерзко срывает со стены св. икону, издевается над ней, разбивает ее о землю и попирает ногами (таких фактов очень много) или врывается прямо в храм во время богослужения и дерзко богохульствует, кощунствует, после чего его, конечно, предают суду; но спросите его и его единомышленников: за что он отбывает наказание, и вы всегда услышите один заученный ответ: «за Христа»! Со слов таких «невинных страдальцев» и пишутся газетные статьи, «ученые» рефераты и доклады в защиту сектантства. Но справедливо ли это? Об этом лучше спросить народ православный, который, при совместной жизни с сектантами, очень хорошо знает их мнимое смирение, их показную святость жизни, их политическую неблагонадежность; думаю, по крайней мере, знает лучше докладчицы г-жи Бородаевской.

Свой доклад Бородаевская обставила так, чтобы он непременно произвел желательное ей впечатление на слушателей: в перерывах доклада хором были исполнены сектантские песнопения, которые, заметим, запрещены цензурой даже к частному употреблению, но исполнялись публично, причем «собрание наградило докладчицу и хор горячими рукоплесканиями». Еще бы! Но вся суть дела не в слезливом содержании доклада Бородаевской (нытье о якобы невинных страдальцах-сектантах уже приелось многим прежним их защитникам в печати); суть дела в цели доклада и в той среде и обстановке, в которой он прочтен: здесь всё было рассчитано на пропаганду защиты сектантства, под прикрытием quasi-научного исследования, и рассчитано, нужно сказать, очень не дурно: и чтение лектора-женщины среди «писателей», в большинстве слышавших что-то и где-то о каких-то сектантах, – «писателей», не знающих ни их бытовой жизни, ни вероучения; и хорошо спевшийся хор, публично демонстрировавший запрещенные цензурой сектантские «псалмы», и «горячие рукоплескания» – всё это не могло, удовлетворив авторское самолюбие докладчицы, не вызвать, с одной стороны, сочувствия к яко бы угнетенным сектантам, «христианам первых дней», у людей, с ними мало или совсем незнакомых, с другой, – не могло не поднять духа упорства и фанатизма у отщепенцев православной веры и русской народности, очень чутко прислушивающихся ко всему, что в пользу их пишут или говорят «ученые» люди. Ведь здесь в пользу сектантов не только говорили, но пели и рукоплескали!..

Словом, цель доклада, пропущенного вниманием противосектантской литературы, была вполне достигнута. Остается только удивляться, каким образом допущено разрешение местными властями публичной защиты той секты, которая самим правительством признана и официально объявлена «одною из наиболее вредных и опасных в церковном и государственном отношениях» (Цирк. Мин. Внутр. Дел от 3 сент. 1894 г. № 24 и Цирк. Министра Юстиции от 3 апр. 1901 года), и как допущено публичное исполнение сектантских «псалм», запрещенных к частному употреблению общею цензурою? Очевидно, в пользу сектантов можно играть законами, как угодно.

Несколько поэтому не будет удивительно, если скоро найдется подражательница Бородаевской, которая пожелает «с научной целью» прочесть публично доклад хотя бы о «гонимых» хлыстах, исполнив, при участии хора, не только их песни, но и «радения» с неистовыми плясками, безумными верчениями, бессмысленными пророчествами и дальнейшими атрибутами хлыстовского культа… Теперь у нас возможен и такой доклад; он вызовет, пожалуй, еще более «горячие рукоплескания». (Мис. Сборник 1902 г. № 6).

М. Кальнев

Один из глубоких русских мыслителей и вдумчивый наблюдатель всемiрной и нашей отечественной жизни (В. Соловьев) так был поражен открывшеюся пред его взорами силою зла, отрицания, разрушения и безумно-горделивой, сатанински-злобной борьбы против Бога, что открыто и мужественно выступил перед изверившимся образованным нашим обществом с проповедью о близком времени пришествия антихриста, а перед смертью заявил: «магистраль всемiрной истории, видимо, приближается к своему концу». А сила зла и тайна успеха беззакония – в том единении носителей зла, которым они проникнуты. Не станем следить за историей и жизнью всемiрной; довольно наблюдений для выводов мы видим у себя дома, в нашем отечестве. Только слепой или не желающий быть зрячим не видит, как на наших глазах силятся объединиться все отрицательные и разрушительные течения жизни. Они явно желают сплотить всё недовольное и всех недовольных без различия причин недовольства; явно желают слить отдельные ручейки зла в огромную и бушующую реку, которая с бешеною и всесокрушающею силою должна пронестись по лицу России и снести, уничтожить всех сторонников и защитников положительных начал жизни: религии, нравственности, твердого и устойчивого порядка жизни, твердой и несокрушимой власти, исторически-зиждительных условий нашего церковного и гражданского строя. И посмотрите, с каким лукавством, с какой изворотливостью и лицемерием всё это делается. Евангельский неправедный домоправитель кажется ребенком перед этими одушевленными служителями зла и «карьеристами смуты», как выразился о них один современный писатель. Как ночные пернатые хищники, они видят только во тьме; их сродная стихия – злоба, смута, измена и возмущение; здесь они, как рыбы в воде; их время – ночь; их промысел – хищничество и духовный разбой; их враги – солнце и свет, которые режут им глаза и заставляют прятаться в темные гнезда и норы. Они присосутся всюду, где только есть повод для чьего-либо озлобления; они как из земли вырастут везде, где только представляется удобная почва для сеяния недовольства, возмущения, измены и грязной клеветы на всё высокое и положительное в жизни. Они среди возмущенных рабочих, – эти люди, которые сами никогда не работали: здесь они представятся глашатаями гуманности, защитниками угнетенных; они среди недовольной учащейся молодежи безразлично, права ли она или не права, лишь бы было недовольство – эти люди, никогда и ничему серьезно не учившиеся: здесь они защитники свободы, защитники науки. Безбожники – они представятся и религиозными, если это только полезно в их целях и стремлениях.

Какое им дело до крестного знамения, до двух или трех перстов, до сугубого или трегубого аллилуйя? Но они присосутся и к старообрядцам-раскольникам, чтобы воспользоваться ими, чтоб обратить наивных и простосердечных людей в орудие борьбы против ненавистного им государства. Нужно ли водное крещение или не нужно, нужны ли молитвы за умерших, нужны ли храмы и какие нужно принимать таинства? Они давно умерли для этих вопросов, но охотно идут к сектантам, и в то время, как последние искренно и глубоко болеют всеми этими запросами, томительно ищут их разрешения, и без авторитета церкви остаются бессильными и безпомощными, они и здесь совершают свое черное дело озлобления и смуты… Допускается ли Евангелием присяга, допустима ли война, допустима ли брачная жизнь, ядение мяса, употребление вина и табака, оправдываются ли Евангелием собственность, суд, государство… Всё это для них – пустые звуки и до Евангелия им нет дела. Но они, проживая с блудницами, играя в карты, поядая мясо, упиваясь вином, пользуясь государственным строем, войском, судом, полицией, деньгами, последними иногда от службы тому же государству, однако, проповедуют сочувствие духоборам и толстовцам, для которых перечисленные вопросы – вопросы жизни; они идут к сектантам, пишут им, шлют им ободрение, восстановляют против власти, против отечества, тайно помогают их бегству из родины, агитируют, пропагандируют… Они забыли, когда посещали храм, когда слышали богослужение; но как они будут распинаться за права того или другого языка или порядка богослужения, лишь бы внести смуту в среду различных народностей и повредить государству. Они давно утеряли всякое чувство патриотизма и бичуют его всеми видами насмешки и презрения, но они готовы поддержать всякий лжепатриотизм, если только он гибелен для положительных сторон жизни и способен внести раздор в умы и сердца, разделить сторонников и защитников родины и ее верховного управления. Зло извивчиво, зло желает приспособиться везде и ко всему, лишь бы объединить всё темное и выдвинуть его на борьбу со светом. («Дух. Вест.» 1902 г. № 24).

Современная жизнь православных приходов в городах и в многолюдных фабричных и промышленных селениях представляется гораздо печальнее, чем в большинстве обыкновенных сельских приходов. Здесь то связующее всех прихожан в единое целое начало, о котором у нас была раньше речь¹⁶³, – именно храм и приходское духовенство (клир), имеет еще более слабое значение и, если еще сохраняет это значение, то благодаря только «старым фамилиям» прихожан, в семействах которых сохраняются и до сего времени, частью по преданию, частью вполне сознательно, те чувства любви и привязанности к храму и признательности к «причту» церковному, которые в былое время и украшали храмы дорогою утварью и иконами, и создавали для причта не только безбедное существование, но и вполне почетное положение. Вследствие быстрого промышленного развития нашего отечества за последнее время много городов разбогатело, превратилось в большие населенные центры с кипучей промышленной деятельностью. Эта деятельность, всё более и более осложняя городскую жизнь, вызывая всё новые и новые потребности, привлекает в города крестьянское население, которым, главным образом, и разрастается количественно город. Пришельцы-сельчане, увлеченные водоворотом и утехами городской жизни, окончательно забывают свое село, а с ним свои добрые привычки, и быстро пополняют собою кадры городского пролетариата, а в лучших, но редких случаях – мелкого купечества. Кроме этого элемента, городское население, вследствие тех же условий промышленности, пополняется пришельцами и из более или менее отдаленных местностей, – промышленниками-специалистами, торговцами, разного рода аферистами, искателями наживы, а иногда просто удовольствий, людьми деловыми и т. п.: среди массы этих пришельцев нетрудно встретить представителей самых разнообразных национальностей, вероисповеданий и вер, людей – с самыми различными мiровоззрениями, привычками, укладом домашней и общественной жизни. Вследствие всего этого города, особенно большие, постепенно теряли и теряют свой православно-русский характер и приобретают, а некоторые приобрели уже, совершенно космополитический облик, на котором, как будто нечто уже неестественное, даже чуждое, пятнами выступают наши «привычки», наши нравы, наш чисто русский характер и притом чаще всего не своими лучшими чертами, а отрицательными. Железные дороги, фабрично-заводская промышленность разносит космополитизм постепенно по всем, даже «медвежьим» уголкам, нашей родины, и всюду он налагает свою печать на все стороны нашей жизни. Давно ли Сибирь увидела железную дорогу и промышленников, а уже «коренной сибиряк» бежит с своего места, ищет новых мест поселения, – а города сибирские, очутившиеся на железнодорожной магистрали, делаются неузнаваемыми как по образу жизни и деятельности жителей, так и по самому составу своего населения.

Можно легко понять, как всё это должно было отразиться и отражается на жизни современного городского прихода. Если и вообще город, как более или менее обширная единица, всегда представляет много поводов и случаев к ослаблению уз приходских, к ослаблению в том числе значения в жизни прихода храма, то современный город таких поводов и случаев представляет в неизмеримо большем количестве и притом поводов и случаев с характером в высшей степени сильнодействующим, увлекательным. Прежде всего, в современном городе множество людей, так сказать, стоящих вне всякого прихода, у которых приход остался в селе, – там – где-то далеко, – в селе, всё более и более забываемом, такое же множество людей, вследствие своей бродячей жизни (там отечество – где хорошо живется), совершенно не имеющих и представления о приходской жизни, об обязанностях и правах, налагаемых ею на каждого православного христианина. Вспоминают такие лица о храме и приходском священнике, вообще причте, только в случае нужды, которую по гражданскому закону можно удовлетворить только в храме и при помощи приходского духовенства, – как, напр., – крещение, погребение, брак; то же, что не может подлежать и не подлежит настойчивому контролю гражданского закона, – напр. причащение, покаяние и др., – почти никогда не исполняется, совершенно забывается; в той же мере забываются и все обязанности к храму, которые чаще всего ограничиваются пожертвованием «рубля» во время сборов в церкви. Ставши чуждыми к храму, потерявши «свой приход», такие люди совершенно не знают своих пастырей, не понимают их жизни, их служения и потому с необыкновенной быстротой поглощаются волнами практического неверия и грубых, несправедливых взглядов на духовенство. Не связанные с приходом ничем, кроме насильно навязываемых государством обязанностей, без исполнения которых теряются гражданские юридические права, – такие невольные прихожане не знают никакой связи с своими соприхожанами и для них совершенно безразлично идти молиться в ту или другую церковь, пригласить для совершения требы того или другого священника, в выборе же этом руководствуются не сознанием того, что должно делать, а тем, что более нравится, что удовлетворяет вкусу. Что всего печальнее, так это – постепенное и как бы непреодолимое распространение такого безразличного (в лучшем случае) отношения к приходу и его интересам и на тех прихожан, которые не пришельцы, у которых нить, связующая их с храмом и причтом, и длинная и, по-видимому, должна бы быть крепкая. Пример всегда заразителен, а пример легкого освобождения от тех или других обязанностей еще заразительнее. Конечно, в деле ослабления приходских связей и сознания обязанностей в отношении к храму и причту имеет большое значение не один пример, но и многое другое, – но все существующие причины, тесно связанные между собою, сплетшиеся в одно целое, составляют настолько могучую противодействующую силу, с которой бороться одними какими-либо внешними средствами недостаточно. Вот почему современный городской приход, несмотря на точное определение его границ, даже с точным перечислением домов, входящих в состав данного прихода, по существу своему не может быть даже назван приходом. Кстати, – в высшей степени характерно причисление к приходу «домов», иначе – составление в городе приходов из домов! Мало помогают делу объединения прихожан вокруг приходского храма и духовенства и такие расположения, как обязательство совершать требы только в приходском храме и у приходского духовенства, потому что для избежания этой обязанности всегда легко можно найти много выходов; мало того, – такие распоряжения при всё более и более развивающемся неверии нередко приводят к полному манкированию самыми высокими и необходимыми для христианина обязанностями: случаи внебрачной жизни, долговременного некрещения детей, уклонений от причащения и покаяния в городах становятся всё более и более частыми, чуть ли не обыденными.

Условия, создающие в городах отчужденность прихожан от приходской жизни, до крайности ослабляющие объединяющее значение храма и приходского духовенства, увеличиваются в фабричных и заводских поселениях еще многими другими, составляющими неотъемлемую принадлежность фабрично-заводской промышленности. Среди этих условий первое место должно быть отведено непрерывности работ, вследствие чего на некоторых заводах и фабриках для рабочих нет праздничных дней, а если такие дни и выпадают на их долю, то они рассматриваются только как дни отдыха, почему и проводятся они или во сне или в разгуле. Отсутствие храма или далекое от фабрики местонахождение его, вообще крайне слабое внимание фабрики к религиозным потребностям рабочих, конечно, еще более приучает последних обходиться без храма, забывать свои обязанности в отношении к нему, забывать и о себе, как о члене известного прихода. Слишком большая скученность фабричного населения, устанавливающая неизбежно безразличное, вполне равнодушное отношение к требованиям и уставам Церкви, еще более способствует развитию и укоренению среди рабочих привычки обходиться во всех, самых даже важнейших случаях своей жизни без благословения Церкви, без страха быть ее ослушником, нарушителем закона Божеского и человеческого и вместе с этим привычки совершенно не знать храма. Возвращаясь в деревню, откуда они большею частию родом, такие рабочие являются не только чуждыми для своих соприхожан, но и вносят и в их скромную жизнь растлевающее влияние.

Всё вышесказанное нами имеет в виду показать, что та сила, которая наиболее всего связывала и пока еще связывает прихожан в одно целое и способствует созданию и проявлению в жизни начал общественности, которая, быть может, первая разбудила в душе русского человека сознание необходимости в общественной жизни, основывающейся не на одних только материальных интересах, – эта сила подвергается в настоящее время непрестанному и сильному испытанию. Вследствие исторической необходимости, правильно или ложно понимаемого стремления к лучшему, и русский народ, как и все другие, воспринимает новые формы общественной жизни, деятельности, идет по пути развития условий материального своего быта, что неизбежно вносит соответствующие изменения и в основные начала этой жизни. Отрицать необходимость улучшений в материальном быту народном, вооружаться против видоизменений в жизни села, против роста городов, фабричной и заводской промышленности не только бесполезно, – потому что только какая-нибудь чрезвычайная катастрофа может всё это остановить или уничтожить, – не только бесцельно, – потому что бедность, малолюдство и патриархальность быта далеко не гарантии высокого развития нравственных начал, – но и прямо-таки вредно. Вредно такое отрицание уже по тому одному, что вызывает людей на бесцельную трату сил, что бесцельное сопротивление естественному стремлению людей и движению их жизни в сторону видимо лучшего, всеми понимаемого как лучшее и по существу своему, действительно, лучшего, способно вызвать только вражду и к тем истинным началам нравственной жизни, которые должны одухотворять материальные успехи человечества, придавать им значение истинного блага. Долг всех, кому поручена охрана и развитие высших интересов человеческой жизни, состоит главным образом в том, чтобы всеми силами, вполне соответствующими высоте защищаемых интересов, направлять мысль и чувство людей постоянно к этим интересам, изыскивать надлежащие жизнеспособные формы для осуществления их в жизни, будить в людях нередко, под влиянием тех или других временных течений жизненных, угасающее сознание добра и призвание всех людей к насаждению в жизни истинного начала – христианской любви.

Убеждение, вынесенное из опыта жизненного и постоянно им подкрепляемое, в том, что объединяющее значение храма и всего, что создано государством в целях наилучшего формирования внешней жизни членов государства, заметно ослабляется во всех приходах, что этой объединительной силы, до последнего времени почти исключительно внешне прилагавшейся к жизни, в настоящее время недостаточно для сохранения приходской жизни, – это убеждение должно привести нас к сознанию необходимости изыскивать другие средства, применять и все издавна действующие с большою интенсивностью и большим разнообразием форм. Это сознание тем более должно возникнуть в нас и стоять руководящим побуждением к указываемой деятельности, что та же жизнь наша, жизнь нашего прихода немолчно свидетельствует, в чем наиболее всего нуждается в настоящее время приход, чего в жизни вообще и в частности в ее религиозно-нравственной и церковно-общественной областях ищут православные члены Церкви, чего они ждут и от своих руководителей – пастырей церкви.

Присмотримся к более или менее характерным явлениям нашей приходской жизни и постараемся хотя немного уяснить себе причины их, а равно причины, почему они, эти явления, выливаются в известных формах.

Мы уже достаточно привыкли все более или менее значительные реформы в законодательстве, в общественной и административной жизни государства поверять или ретроспективно или возможностью в будущем тех или других неизбежных следствий, отражающихся вообще на внешней жизни государства и в частности на мiровоззрении образованных классов. Но мы, в силу ли привычки мало обращать внимания на простой народ, или по другим каким-либо причинам, редко, весьма редко, к сожалению, поверяем реформы государственные действительною и возможною в будущем жизнию народа. В этом виновны не только обыкновенные деятели, но и самые инициаторы великих реформ. Усвоивши себе кабинетным путем известные основные взгляды, они обыкновенно и полагают их и исходною точкою отправления в своей реформаторской деятельности, и исключительно руководящими принципами при детальной разработке, теоретической и практической, вводимых в жизнь реформ. Как отразятся данные реформы на жизни внешней народа, в особенности в известной, всегда почти крайне ограниченной ее области, – этим вопросом реформаторы еще задаются, этот вопрос они еще стремятся так или иначе связать и одновременно с проведением в жизнь реформ разрешить. Но каковы будут следствия задуманной реформы для духовной жизни народа, как она отразится на мiровоззрении народа, на всех тех устоях, которые вырабатывались всем историческим прошлым народа и та или другая степень колебания которых должна повлечь несомненно к многоразличным, весьма важным следствиям, – эти вопросы почти всегда были чужды реформаторам, тем более проводившим в жизнь реформы обыкновенным администраторам. Если мы бывали и бываем хладнокровны к этим вопросам при теоретической разработке тех или других реформ, касающихся быта народного, то тем более невнимательны, неинтересующимися оказываемся к внутренним духовным движениям народа тогда, когда приходится дополнять, изменять сделанное и т. д. Открывшуюся болезнь или рану спешат замазать тем или другим пластырем и вполне оказываются удовлетворенными, когда эта рана не бьет в глаза, забывая, что зло, вогнанное внутрь, делается еще более разрушительным. К такому поверхностному отношению к народной жизни мы все привыкли, о всех ее явлениях мы все судим, не стараясь связать того, что сделано, с тем, что делается, найти причины, действительно оправдывающие наблюдаемые нами явления, – и только в ужас приходим, когда эти явления принимают несомненно грозный характер. Так обыкновенно поступают недальновидные воспитатели детей, – от чего страдают и дети и сами воспитатели.

Со второй половины прошлого века у нас быстро следовали реформы за реформами, которыми наша общественная жизнь изменена до неузнаваемости, которые коснулись всех слоев народа, всех сторон жизни народной; с того же самого времени основы нашей экономической жизни совершенно изменились; тогда же сделана попытка положить начало и просвещению народному. Что все эти реформы были необходимы, – в этом нет сомнения; но что они могли бы пройти в жизнь в иной форме и с другим темпом, – в этом убедило последующее время, когда потребовалось ввести кое-какие поправки. Но внесенные поправки действительно ли вполне соответствуют всем сторонам и интересам народной жизни? Этот вопрос текущей жизнью ставится с неотразимостью и, что всего важнее, разрешается чаще всего отрицательно.

В настоящее время, когда недавно-прошлое можно уже рассматривать в исторической перспективе, невольно являются при изучении времени наших реформ такие вопросы. Освобождение крестьян от крепостной зависимости, земство, новые суды, всеобщая воинская повинность, быстрое развитие железнодорожной сети, новые правительственные институты мировых посредников, мировых судей, присутствий по крестьянским делам и т. п., – всё это должно было не только самым серьезным образом отразиться на внешней жизни народа, но и внести целые потоки, а не струи, новых мыслей, чувств в душу народа, возбудить необъятное количество и смутных и ясно сознаваемых желаний, стремлений. Одним словом – всё это должно было всколыхнуть жизнь народа до самой глубины, – до того, что должны были обнажиться в своих корнях и главные устои народной жизни. Невольно спрашиваешь себя, что же было сделано для того, чтобы эти устои, если только находили их нужными, – а их находили по-прежнему необходимыми, – не пошатнулись под напором расходившихся волн народной жизни? Когда хотят едва-едва текущему ручейку дать силу и из вод его извлечь необходимую пользу, то устраивают плотину, расчистивши предварительно источники его и русла; но когда плотина устроена и поставлена мельница, не пускают же враз все воды пруда на мельничье колесо, не засоряют источника. Между тем во время реформ у нас поступлено было как раз наоборот. Все силы народные старались поднять, не обративши внимания на главнейшие источники этих сил, не приложивши никакого почти старания к тому, чтобы уберечь эти источники от последствий подъема народной деятельности. Народ призывался этими реформами к полезной, широкой деятельности. Народ вводился этими реформами в новую колею жизни, в непосредственное общение со всеми другими силами государственной жизни, вследствие чего подпадал самому разнообразному влиянию, вследствие чего само собою в душе народной должны были явиться новые запросы, новые взгляды. Что же было сделано для того, чтобы вера народная, – всегда его спасавшая, всегда его ободрявшая и давшая ему возможность стать могучим, была не поколеблена, чтобы церковная жизнь народа получила соответствующая всему новому строю земской, государственной жизни формы, пользуясь которыми она могла бы противостать разрушительному потоку смутных стремлений, возникших внутри самой жизни, и мутных веяний, шедших в изобилии от инуду, чтобы главнейшие силы, действовавшие в этой области, были поставлены в полную возможность и при новом сильном течении общегосударственной жизнедеятельности оберегать святое святых народной души и церковного строя? А главнейшими силами были православное духовенство и школа, правда, слабо развитая, но что же тогда, до реформ, было сильно развито в народе? Мы должны констатировать тот факт, что в то время, как реформы коснулись всех сторон жизни народной, как прилагаемы были чрезвычайные усилия для возбуждения всесторонней энергии народной, православное духовенство, приходская жизнь были оставлены почти в том же дореформенном виде, при прежних условиях жизни, если, конечно, не считать тех изменений, которые вызваны были косвенным влиянием реформ в других областях народной жизни, – а школа церковная была совершенно забыта, мало того – в ее полезности и необходимости даже усумнились.

Достаточно и этого общего указания на общую сумму действовавших и продолжающих действовать в нашей жизни причин, чтобы понять, объяснить себе все те отрицательные явления, от которых страдает наш приход, борьба с которыми в настоящее время, будучи главнейшею задачею деятельности православного духовенства, является такою тяжелою и не всегда с благими последствиями.

М. Гн.

Другое зло и зло страшное, парализующее доброе пастырское влияние галицко-русских священников на своих прихожан, есть партийность, царящая между галицко-русским духовенством. К сожалению, партийность, как мы выше видели, составляет отличительную особенность общественной жизни всего русского населения Галиции. Русский галичанин, по условиям этой общественной жизни, решительно не может существовать без того, чтобы не принадлежать к какой-либо политической партии: старо-русской, младо-русской, народно-русской, украинофильской, радикальной и т. п. Разумеется, в этом господстве партийности среди русских галичан и вообще в боевом положении русского населения Галиции заключается некоторая доля и оправдания для духовенства, которое волею-неволею должно считаться с разделением народа на партии. Но беда в том, что есть и очень много среди галицко-русских священников таких, которые уже чрезмерно увлекаются партийностью, которые интересы политических партий ставят выше интересов пастырских, которые партийную страстность вносят в чисто духовные, пастырские отношения свои к прихожанам. Такая именно партийность составляет великое зло церковно-общественной деятельности галицко-русского духовенства, так как весьма сильно подрывает авторитет священника в глазах народа, доверие последнего к слову, пастырскому наставлению и увещанию первого. Такую же именно партийность среди галицко-русского духовенства осуждает и порицает и митрополит Шептицкий, говоря: «Там, где верные делятся на партии, пастырь не может становиться на стороне одних для борьбы с другими. Поступая таким образом, он создал бы между собою и частью своего стада стену, которая разделяла бы его от людей, с которыми он должен быть неразрывно связан для высших интересов и целей. Разногласие убеждений во многих делах останется между вами всегда; но не должно быть между вами ярких контрастов и тем более страстной партийности. И уже никаким образом не может быть между вами той безумной нетерпимости, которой столько между нами, русинами, и которая начинается с ожесточенного бросания грязи в своего противника. У нас водится так, что нет, кажется, замечательнейшего русина, которого бы кто-либо из русинов же не забросал грязью, не обвинял публично в измене и бесчестии. Исчерпавши весь запас эпитетов брани и презрения к противникам, по поводу самого факта разногласия в убеждениях, мы не имеем уже критерия для оценки того, что называется доброю деятельностью человека. Называя своего противника изменником, человеком безчестным потому только, что он наш политический противник, мы через то самое бываем недалеки и от того, чтобы признать его даже злодеем. А между тем для нас, пастырей, «кто не против нас, есть с нами»; единственными нашими противниками должны быть противники Господа и Спасителя нашего Христа, да и тех мы должны побеждать любовью, чтобы приобрести их для Христа и для церкви. Даже не принадлежащих к нашему стаду привлекайте любовью: пусть они познают в нас служителей Христовых, отцов, пастырей духовных, пусть приходят к нам с доверием и мы, наверное, не откажем им ни в отеческой любви, ни в труде».

А вот что пришлось одному священнику, радикалу, украинофилу, произнесшему пред собранием замечательную речь, в которой он забросал грязью своих противников, называя их «кацапами», «москвофилами», выслушать от одного из этих последних: ваша речь, изобиловавшая фразами: «кацапы», москвофилы», «кацапская ложь» и т. д., произвела на нас удручающее впечатление. Вы увлеклись риторическим рвением и забыли о собственном достоинстве и о своем звании. Вы ругали публично своих собратьев о Христе! Народ остолбенел от ужаса. Он никогда еще ни на каких собраниях не слышал таких слов из уст священника. Он, читая газеты, осведомлялся о нашей русской жизни и о партийной борьбе, но об этой борьбе он читал доселе на столбцах газет, предполагая, что полемические статьи пишутся мiрскими людьми. А тут он услышал речь из уст священника, сердце которого преисполнено жаждою мести и ненавистью к «кацапам». Прилично ли вам говорить так: «враги наши – поляки, враги – немцы, враги – правительство, но наибольшие наши враги – «кацапы», «москвофилы». Значит, они ниже и хуже жидов, которые, по вашему мнению, суть друзья нашего народа… Ваша бестактность вызвала постройку латинской каплицы в вашем приходе, а духовно-религиозная жизнь прихожан значительно упала, ибо ваш взор обращен не на церковь, а на Украину“…

Борьба партий в Галиции неблагоприятно отражается на пастырской деятельности галицко-русского духовенства и в другом отношении. Ожесточенно борющиеся между собою галицко-русские партии стремятся овладеть простым русским населением в Галиции, подчинить его себе в умственном и нравственном отношении. Одним из самых главных средств к достижению сей цели избирается учреждение разных правительственных обществ, назначенных специально для распространения в народе полезных сведений. Такие просветительные общества имеются как у старо-русской, или народно-русской партии, так и у младо-русской, или украинофильской партии. Из просветительных учреждений первой заслуживают упоминания в особенности институт, известный под именем «Народного Дома», существующий во Львове и владеющий богатейшею русскою библиотекою и русским же музеем, и Общество имени М. Качковского, раскинувшее свою просветительную деятельность на всё пространство восточной Галиции под видом народных домов и народных читален, существующих теперь едва ли не во всяком более или менее значительном русском поселении.

Из просветительных учреждений младо-русской партии нам известно общество «Просвет», существующее во Львове и проявляющее свою энергичную, можно сказать, даже лихорадочную деятельность преимущественно в издании и в распространении всевозможных популярных брошюр.

Сами мы не имели возможности ближайшим образом наблюдать просветительную деятельность двух главных партий в Галиции, в частности, влияние этой их деятельности на простой народ. Сами мы, при встрече и сношениях с представителями украинофильской партии, не получали от них ничего, кроме самого доброго впечатления. Но справедливость требует в то же самое время сказать, что всё то, что нам приходилось слышать и читать о просветительной деятельности двух главных галицко-русских народных партий, говорит не в пользу украинофильской партии.

Не говорим уже о том, какое чисто политическое влияние на русский народ в Галиции может иметь партия, стремящаяся всеми возможными средствами к отделению Галицкой Руси от нашей России. Нашему «Русскому», путешествовавшему недавно среди «Зарубежной Руси», представители старо-русской партии так изображали это влияние украинофильской партии на народ. «Не уния религиозная страшна для нас, – говорили они. – Эта уния утратила в настоящее время всякий смысл, да и сами поляки махнули на нее рукой, ибо убедились, что она не дает им того, чего они искали. Галицкая Русь осталась Русью и останется ею навсегда и именно благодаря этой самой униатской вере, которая является хранительницею русской народности. Но у нас – новое историческое несчастье, которое будет похоже религиозной унии. Это – политическое украинофильство, действующее в союзе с поляками, которые видят в украинофилах разновидность поляка. Украинофильство с его фонетикой, а, может быть, со временем и с латиницей, – вот то страшное зло, которое, в случае успеха, погубит Галичину, отторгнет эту ветвь русского дерева от его ствола и привьет к польскому дереву… Нет русских: свет знает только Москву и Польшу. Вот новая польская программа: на сцене появляется союз русских с поляками. Средством к осуществлению этого адского плана служит украинофильство, которое поляки всеми мерами постарались поставить во враждебные отношения к русской исторической партии, – постарались, как говорят сами поляки, «пустить русина на русина»¹⁶⁵.

Хотя в этой характеристике украинофильства есть доля преувеличения, внушенного ожесточенною партийною борьбою, какая теперь происходит в Галиции и какую, как мы видели, так сильно порицает митрополит Шептицкий, но есть здесь и своя доля правды. Несомненно, что младо-русская партия, или, по крайней мере, некоторые представители ее сильно нерасположены к России, а газеты этой партии преисполнены такой вражды и такой брани в отношении ко всему русскому, что мы, просматривая их сначала, с течением времени не имели возможности читать их…

Но для нас важна не столько политическая, сколько именно просветительная сторона деятельности галицко-русских партий. С этой стороны между двумя главными галицко-русскими партиями существует глубокое и радикальное различие. Старо-русская партия, как консервативная, в своей народно-просветительной деятельности идет рука об руку с церковью и с духовенством, стремится распространять в народе просвещение в духе христианской религии, в согласии с преданиями родной, отечественной, греко-католической церкви. Наоборот, украинофильская партия, как либеральная, несет в народ просвещение в новом современном духе, часто совершенно несогласном и даже противном не только традициям родной церкви, но и учению христианской религии.

Приходилось нам слышать и читать, что «народники» из т. н. украинофилов проповедуют среди простого галицко-русского населения крайне отрицательные, антихристианские идеи, в роде того, напр., что ему «не нужен який-там Бог», не нужна церковь, не нужны и «попы». Но прискорбнее всего то, что и само духовенство галицко-русское, особенно молодое, принадлежащее к младорусской партии, равнодушно, сквозь пальцы смотрит на такую «просветительную» деятельность таких «просвитникив», как их называют в Галиции, не препятствует им развращать простой, верующий народ, не заботится о принятии решительных мер, которыми можно было бы парализовать вредное влияние непризванных просветителей народа.

Как иллюстрация такого именно печального настроения известной части галицко-русского духовенства, любопытна следующая приветственная речь, с которой обратились 6-го февраля 1901 года члены «Селянской Рады» г. Брод к митрополиту Андрею Шептицкому. «Ваше высокопреосвященство, милостивый архипастырь, – говорила делегация, состоявшая из 3 священников, 3 мещан и 3 крестьян. – С сыновнею преданностью и доверием приходим мы, депутаты «Селянской Рады», представляющие национальные интересы русского населения в Бродском повете, чтобы от имени того же населения приветствовать вас на галицком митрополичьем престоле. Но мы имеем также и просьбу, к которой просим вас милостиво отнестись. Просим именно, чтобы вы, наш архипастырь, силою своего высокого и авторитетного положения повлияли на духовенство, дабы оно держалось возможно ближе к народу и заботилось о нем. Наш русский народ – набожный, верующий, преданный своей святой греко-католической церкви, обряд которой неразрывно связан с русскою народностью. Против сей церкви восстают ныне чужие враги и свои отступники, а одна часть нашего духовенства, вместо того, чтобы защищать народ от пропаганды неверия, нередко соединяется с этими врагами нашего народа, подрывает авторитет духовенства и сама расчищает путь к упадку веры в народе. Просим также взять под свою защиту тех наших священников, которые, честно исполняя свои пастырские обязанности и не служа противонародным планам, не пользуются милостью влиятельных сфер и за свою верную службу церкви и народу терпят преследования и не могут получить лучшего прихода».

(Продолжение будет).

Священник Ф. Титов

Современная общественная и частная жизнь обнаруживает во всех своих разнообразных проявлениях такую тревожную неустойчивость, что вдумчивому наблюдателю не на чем остановиться своею мыслью и чувством. Ничто не внушает полного доверия к закономерности и целесообразности своего хода развития. И экономическая сторона жизни, и нравственно-бытовая, и религиозно-просветительная в своем развитии подверглись за последнее время весьма серьезным колебаниям, происхождение которых трудно определить с точностью, но которые несомненно могут разрешиться крушением народного благосостояния – и материального и духовного, как об этом можно судить по многим признакам переживаемого нами исторического момента. Очевидно, в условиях современной жизни произошли, хотя окончательно еще не завершились, очень существенные изменения, стремящиеся выбить ее из прежней колеи и дать ей новое направление, отличное и, может быть, даже совершенно противоположное старому. В виду этого естественно возникает чрезвычайной важности вопрос о том, как должны держать себя в отношении к такому переходному времени лучшие люди страны, умеющие «различать знамения времен» и призванные быть руководителями народных масс? Должны ли они предоставлять жизнь собственным ее течениям и спокойно ждать в стороне, куда вынесут русский народ нахлынувшие на него мутные волны, или же следует энергично бороться против течения, сознательно направляя жизнь к определенным целям?

Конечно, новых течений жизни никто не может остановить; это не во власти человека, потому что история имеет свои законы, непреодолимые для воли отдельных лиц. Но последние, особенно когда они соединяются в одно целое желанием сообща работать в одном направлении, достаточно сильны для осуществления одной из важнейших социальных задач всякого переходного времени, состоящей в том, чтобы спасти от разрушения великие приобретения многовековой культуры народной и тем обеспечить для будущих поколений непрерывное движение вперед по тому пути истины, добра и счастья, который намечен основными началами народной жизни. Если бы эти приобретения не переходили из одной эпохи в другую неизменно, то народу суждено было бы вечно начинать сначала свою культуру, и никогда он не имел бы твердой уверенности, что усилиями отдельных поколений создается счастье будущего. Тогда бы не возможен был никакой успех, и самая жизнь потеряла бы свой смысл. Но, к счастью, все переходные эпохи вызывают напряженную деятельность лучших людей, которым ценою многих усилий и удается передача будущему наилучших благ прошедшего. В отношении к нашему времени одним из этих благ, обусловливавших благосостояние, благоденствие народа во все моменты его исторической жизни и теперь подлежащих новому поколению, должно быть признано уважение к авторитетам.

История и последовательные наблюдения над различными современными народами убеждают беспристрастных исследователей в том, что, при всевозможных переменах в строе жизни, благосостояние каждого народа в прямом соотношении с тем уважением, которым пользуется среди него авторитет – родителей, воспитателей юношества, руководителей народных, а затем разных общественных учреждений и Верховной Власти. Где уважение к авторитетам, как наклонность одних преклоняться перед умственным и нравственным превосходством других, поставлено высоко и в охранении его от ослабления заинтересованы все в равной мере, там получается наличность одного из самых необходимых условий благоденствия, потому что мирная, проникнутая чувством взаимной любви и доброжелательства, передача новому поколению от старого основных начал жизни и здравых преданий, проверенных многовековым опытом, делает возможным медленное, но в то же время непрерывное, сообразное с изменяющимися условиями жизни, а потому правильное, плодотворное развитие общественного организма и устраняет всякие неожиданные потрясения его, с чем всегда связываются страшные бедствия народные. Где молодое поколение видят в «стариках» достойных великого уважения руководителей своих и искренно верит в их бескорыстную работу, там рука об руку, с равным усердием работают над удовлетворением телесных и духовных нужд народа и старики, богатые жизненным опытом и трезвым практическим взглядом на вещи, и молодежь, богатая энергией и идеалистическим настроением. Но где нет должного уважения к авторитетам, там молодое поколение очертя голову бросается на встречу разным социальным теориям сомнительного свойства, увлекается несбыточными мечтами и с легким сердцем подкапывается под старые порядки в неосновательной надежде, что на развалинах старой жизни оно устроит новую, которая будет, мол, гораздо выше, лучше, счастливее. Отсюда происходит разлад и даже непримиримая вражда, переходящая иногда в открытую войну, между «отцами и детьми» – одна из самых ужасных язв жизни общественной и частной. Дети свысока смотрят на отцов, считают их отсталыми, отжившими свое время и вовсе негодными для какой-либо полезной деятельности. Они с лихорадочною поспешностью сбрасывают с себя тяжелую опеку отцов, чтобы поскорее сделаться полноправными наследниками и вождями новой жизни. В «Бригадире» Фонвизина сын говорит: «Я пренесчастливый человек: живу уж двадцать пять лет, а имею еще отца и мать». На это советница отвечает весьма характерно: «Ах, радость моя, мне мило твое чистосердечие: ты не щадишь отца своего: вот прямая добродетель нашего века». Вследствие такого отношения к ним детей, отцы начинают чувствовать себя чужими в жизни и если добровольно не сходят со сцены, то дальнейшая их роль оказывается самой печальной как для них самих, так и для детей. При таком разладе люди не могут работать для общего блага своего спокойно и самоуверенно, и оттого благосостояние их с каждым днем падает всё ниже и ниже.

Эти мысли на иного читателя, конечно, могут произвести впечатление общих мест, азбучных истин, ни для кого ненужных; но социальный закон авторитета в наше время находится в таком всеобщем пренебрежении, а с этим связано такое множество современных настроений и зол, что восстановление его должно быть начато немедленно же, и – по нашему мнению – именно с разъяснения принципиального значения его. Благодаря влиянию литературно-общественных течений последней половины 19 века, с которыми бессильно было бороться просветительное влияние школы и церкви, у нас, во всех слоях общества, образовалось настроение крайне враждебное всяким авторитетам, и это настроение теперь, как ржа, разъедает всю нашу жизнь. Увлеченные безумной жаждой личной независимости, мы никого и ничего не удостаиваем своего полного доверия, всему с упорством противопоставляем свой личный взгляд и свою личную волю; слово «авторитет» раздражает нас, о чем бы ни шла речь, оно кажется нам обидным посягательством на нашу свободу, для спасения которой мы ни перед чем не останавливаемся и готовы принести какую-угодно жертву. Всякое чужое действие, чувство и мысль, всякое предложение, распоряжение, совет, не от нас исходящие, мы тотчас подвергаем разрушительному анализу и злостной критике для того, чтобы всё обдать ядом сомнения, признать ложным, отвергнуть, осмеять. Словом, мы потеряли уважение к авторитетам и – что всего печальнее – потеряли уважение к авторитету веры и Церкви. Что составляло предмет почитания для человечества в продолжение целых тысячелетий, пред чем благоговейно преклонялись величайшие умы, оставившие неизгладимый след в истории человеческой мысли, то теперь выброшено на улицу и кощунственно треплется всем и каждым. Теперь не превосходство совершенной нравственной жизни и высокой умственной культуры открывает доступ к «святому святых» нашей веры, а одно только желание поупражняться в «богословствовании» для собственного развлечения или для потехи праздной толпы. И вот, вчерашний нехристь, только по наслышке знавший нашу веру, но никогда не живший по ее уставам и потому бессильный понять дух ее, сегодня с важным видом жреца поучает народ, возбуждая его против истинных учителей словами: возьмите их! Скажите же, где тут уважение к авторитету – не скажу: чужих мнений и чувств, хотя об этом так много хлопочет наше время, но вековой мудрости всего человечества? Не ясно ли, что всё достойное уважения мы готовы заклеймить насмешкой ради своего тщеславия, ради ребяческой манифестации своей культурности и независимости? А между тем эта независимость наша в высшей степени призрачна, потому что все мы раболепствуем перед кумиром века – золотым мешком. Всё, обеспечивающее или только обещающее нам высшее благоденствие, имеет неограниченную власть над всем нашим существом. Интересы материальные занимают в нашей жизни господствующее положение и заслоняют собою все интересы духа, а вместе с тем и все авторитеты. Никогда еще золотой мешок не пользовался таким уважением, как в наше время, потому что еще никогда он не считался за лучшее, что есть на земле. Гораций говорил: «добродетель после червонцев! Вот что проповедует Янус всем римлянам – молодым и старым. В наше время необходимо иметь 400 000 сестерций. Если у вас не хватает шести или семи тысяч, то как бы вы ни были умны, высоконравственны, красноречивы и честны – вы всё-таки будете «плебеем». Эти слова с полным правом мы можем приложить и к нашему времени, как наилучшую его характеристику.

В атмосфере такого болезненного самолюбия, попирающего ногами всякие авторитеты, и такого постыдного преклонения перед житейским материализмом – в атмосфере, заражающей пошлостью и семейную нашу жизнь и общественную, сверху до низу, принуждено чахнуть молодое, подрастающее поколение, идущее на смену нам без всяких порывов чистого идеала, с одним только чудовищным желанием обеспеченного положения, неограниченных прав на полную независимость во всех своих мыслях и делах. Чтобы спасти будущее, может быть даже очень недалекое, от страшных бедствий, которыми чревато такое настроение молодого поколения и размеров которых мы в настоящую пору даже не можем определить приблизительно, необходимо нам начать серьезнейшую работу над созданием особой «школы воспитания» для наших детей. Необходимо нам отказаться от чрезмерной уверенности в совершенстве наших детей и от слишком оптимистического взгляда на полнейшее оскудение в них чувства уважения к авторитету вообще.

Н. Гр.

(Окончание будет).

Вследствие рапорта одного из благочинных Новгородской епархии, в коем он просит опубликовать правила относительно пользования духовенством церковною землею, лесом для построек и отопления, определением Епархиального Начальства положено: «Так как на основании указа Св. Синода, от 31 августа 1864 года за № 2025, причты церковной епархии на вырубку строевого леса в церковных лесных дачах для поправок и ремонтов собственных строений каждый раз должны письменно испрашивать разрешения Епархиального Начальства, и так как никаких указаний о дозволении причтам церквей пользоваться без такого разрешения в церковных лесных дачах строевым лесом на собственные надобности не имеется, то разъяснить благочинному, что никто из членов вверенного ему благочиннического округа не может для собственной надобности, без особого разрешения Епархиального Начальства, пользоваться строевым лесом, растущим на церковных лесных землях, а поэтому само собою разумеется, что нигде не может быть какого-либо раздела церковной лесной земли между членами причта для пользования строевым лесом. Что же касается запроса благочинного о том, в каком количестве причты церквей могут пользоваться в церковных дачах дровами для отопления своих домов, то разъяснить благочинному, что, по силе того же указа Св. Синода и на основании § 22 Высочайше утвержденной 12 июня 1890 г. Инстр. церк. старостам, каждый член причта может пользоваться из церковной лесной дачи дровами для отопления своего дома в размере действительной надобности и поэтому не может продавать дрова на сторону, за удовлетворением собственной нужды в них. Об определении этом дать знать всему духовенству епархии через напечатание в Епархиальных Ведомостях. (Новг. Епарх. Ведом. 1903 г. № 2).

(Историческая справка)

В прошедшем году в Св. Синоде состоялось, как известно, постановление о повсеместном праздновании в России недели православия совершением во всех храмах не только обычной службы, положенной в Триоди Постной для этого дня, но и особого молебствия, по окончании литургии, которое доселе отправлялось лишь в соборных кафедральных храмах и входило в состав, так называемого, чина православия или анафематствования. На православном Востоке такое молебствие совершается всюду и с давнего времени, и о нем мы вели речь в статье: «Торжество православия в первую неделю великого поста на православном Востоке», напечатанной на страницах журнала «Руков. для сельских пастырей» за прошлый год (№ 11, стр. 318–323). Но и в русской церкви расположение Св. Синода никоим образом не может считаться новшеством, совершенно неизвестным в ее богослужебной практике. Напротив, точно такой же обычай существовал и в нашей церкви на юге России в конце XVII и в начале XVIII столетия, и о нем-то мы хотим сообщить любопытные сведения нашим читателям, имея в виду и ту мысль, между прочим, что наши пастыри, впервые приступающие к совершению этого молебствия, могут воспользоваться теми указаниями относительно него, какие содержатся в ниже помещаемом нами весьма интересном литургическом памятнике. Но предварительно необходимо сказать несколько слов о самом памятнике и его внешнем виде.

В музее Оренбургской ученой архивной комиссии имеется листовой рукописный сборник¹⁶⁶ XVIII или самого начала XIX столетия (149 листов), содержащий в себе в большей части перевод известной книги Фомы Кемпийского «о подражании Христу» (без начала) и несколько других статей исторического и литургического характера. В конце этого сборника присоединена уже переплетчиком печатная брошюра в шесть листов (138–143) под заглавием: «Приложение на похвалу Божию к Уставу Церковному, предложенное чину духовному совместно» с датою на полях ее: «року 1700». Заканчивается статья почти повторением заглавия: «сия вся воспоминаются по совету, а не по повелению, яже вся под разсуждение Церкви святой православной подаются».

Настоящий сборник несомненно южно-русского происхождения. За это, помимо типичного шрифта южно-русских и именно киевских типографий, говорит и его содержание. Так, предписывается здесь «изряднее, но подобию большого праздника апостольского святых верховных Петра и Павла, в России первое на горах киевских благословение, ко приятию веры во Христа приемшей от святаго первозваннаго апостола Христова Андрея, потом же и крещение святое получившей от престола его константинопольскаго, подобает и того святого первозвателя ко спасению нашему, апостола Христова Андрея первозванного праздновати нарочито с всенощным пением, не токмо с самым полиелеем, при звонении всех кампан». О памяти великомученицы Варвары замечено: «Святыя великомученицы Варвары святое чудодействующее тело, понеже в России почивает, того ради нарочитие праздник зде ея с звонением в вся кампаны почитатися имать».

Киевские святые Владимир, великий князь, его дети Борис и Глеб и преп. Антоний и Феодосий, печерские подвижники, имеют, по этому Приложению к Уставу Церковному, торжественные богослужения. «В той же России, просветившейся крещением святым от святаго равноапостольнаго великого князя Владимира, – читаем мы здесь, – подобает и того святаго просветителя праздник почитати нарочито, при звонении во вся кампаны с полиелеем, но и с всенощным пением в храмах его (паче же в первопрестольном граде его богоспасаемом)»… «Подобает же и святых чудотворных страстотерпцев князей российских Бориса и Глеба праздновати нарочито, с звонением всекампанным»… «Такожде и святых преподобных отец наших печерских, первоначальников иночеству в России, Антония Феодосия подобает праздновать честно с полиелеем и звонением во вся кампаны, а идеже их храмы, тамо и с всенощным пением».

В числе Богородичных праздников, «должайше празднуемых» с пением всенощного указывается и «непорочное зачатие Богоматери от святыя Анны».

«В четыредесятницу святаго великаго поста в дни пятковыя, по навечерници малой в церквах нарочитших монастырских или и мiрских соборных, по установлению святыя памяти православнаго и блаженнаго митрополита киевского Петра Могилы, советуется, по этому Приложению, да чтутся евангелия страстныя, по две главе пред воскресными из коегождо евангелиста с припеванием пред самым чтением и по чтении: «Слава страстем твоим Господи»¹⁶⁷.

В чине «всенощнаго пения о коем либо празднику», по поводу мелодии песнопений «Блажен муж», дается такое указание: «Да поются же сия стихи: „блажен муж“ и прочая сладкопенно, напелом киево-печерским благоприятнейшим должайшим, а не скорократким, новоизобретаемым в церквах мiрских». «Между стихами же, поемыми якоже в псалме початковом вечернем (т.е. „Благослови душе моя Господа“) сице и в початку кафизмы первыя, да псаломское чтение, посреде непоемое, чтется в слух всем, а не тихо и молчком, немогущим услышати прочиим, ниже да минается и оставляется отнюдь». О пении «Господи помилуй» в праздники замечено: «по вся воскресныя дни недельные и по вся праздники, в няже бывает полиелей и славословие великое, да поется не токмо на святых литургиях, но и на вечернях и утренях «Господи помилуй» великое киевское, паче же печерское праздничное»… «Блаженны на литургиях недельных и праздничных да поются, а не токмо читаются и по церквах мiрских градских. Песнь херувимская да поется по печерскому».

Наконец, говоря о полиелеях и величаниях в праздники нарочитые, составитель «Приложения к Уставу Церковному» указывает на обычай в этом отношении, практикуемый в северной Московской Руси, рекомендует его и православным обитателям «в Малой России». «А зде о полиелеях и величаниях на утренях праздников нарочитых воспомянем, говорит он: яко в России великой в церквах монастырских или и мiрских, имеющих клира много, на величание исходят все священници и диакони в одеяниях священных среди церкве, и держаще в руках горящия свещи, поют по странах величание на стихи многи, и по ряду кадят окрест иконы того праздника, поставленныя посреди, кадят же и иныя иконы наместныя и людей. Еже и в Малой России хранити бы прилично».

Итак, на основании всех представленных выдержек несомненно, что в этом «Приложении к Уставу Церковному» 1700 года мы имеем весьма любопытный памятник богослужебной практики южно-русской церкви вообще и киевских церквей в частности. За киевское происхождение памятника говорят многочисленные киевские местные праздники¹⁶⁸ в честь напр., св. апостола Андрея Первозванного, св. великомученицы Варвары, св. российских страстотерпцев князей Владимира, Бориса и Глеба и печерских угодников Антония и Феодосия, превосходное знакомство автора с богослужебною практикою Киево-печерской лавры и особенное предпочтение принятым в ней напевам, как «приятнейшим должайшим» (т.е. напевам киевским, печерским). Из тех же выписок, а особенно о пении всенощного бдения, с несомненностию становятся ясным, что составитель «Приложения к Уставу Церковному» был иноком Киево-печерской обители, так как он прямо противопоставляет свои монастырские обычаи и напевы обычаям и напевам «новоизобретенным в церквах мiрских».

Кого же, в таком случае, можно считать автором занимающего нас памятника?

Выше всякого сомнения, составитель «Приложения к Уставу Церковному» не был лицом властным и не занимал епископской самостоятельной кафедры, чем и объясняется тот факт, что это Приложение «предложено духовному чину советално», или «по совету, а не по повелению», чего не могло бы быть, если бы оно выходило от киевского, напр., митрополита или вообще от лица, власть имеющего. Невольно, поэтому, мысль наша останавливается на просвещенном и энергичном архимандрите Киево-печерской лавры (1690–1708 г.) Иоасафе Краковском, бывшем ректоре Киево-могилянской академии¹⁶⁹, в 1708 году избранном даже на киевскую митрополию. Год издания 1700-й этого памятника падает на время правления Киево-печерскою лаврою именно архимандрита Иоасафа Краковского, который, как образованный и хорошо осведомленный относительно порядков богослужения на юге России в Киеве и в Московской Руси, мог с большим удобством напечатать настоящее «Приложение к Уставу Церковному». Киево-печерская типография не только в это время, но и позже до 1718 года¹⁷⁰ находилась в полном распоряжении своего архимандрита и была всегда к его услугам, чем не мог не воспользоваться ревностный и просвещенный деятель юго-западной Церкви, заявивший себя немалочисленными трудами по изданию богослужебных книг¹⁷¹. Архимандрит Иоасаф Краковский был хорошо осведомлен относительно богослужебной практики московской Руси, так как имел случай самолично наблюдать и изучать эту последнюю. «В 1697 году митрополит Варлаам Ясинский, – пишет митрополит Евгений, – представлял его (т.е. в ту пору игумена Иоасафа) Государю с прошением о посвящении себе в коадъюторы, и он вызываем уже был в Москву, но неизвестно почему не посвящен»¹⁷². Нет надобности прибавлять, что этому архимандриту Иоасафу, стоявшему во главе Киево-печерской обители около двадцати лет, хорошо были известны богослужебные порядки обители и милы и дороги, рекомендованные им «духовнову чину» в малой России, напевы киевский и печерский…

Как же описывается торжество православия в рассматриваемом нами «Приложении к Уставу Церковному» архимандрита Иоасафа Краковского?

«В неделю первую святого великого поста о православном поклонении святым иконам, – говорится здесь, – положено в Триоде Постной последование, бываемое при архиерейских престолах на проклятие еретиков, а наипаче иконоборцев, но и, кроме престолов архиерейских, в монастырех великих, в церквах соборных может то последование правитися без проклятия архиерейскаго, поюще токмо молебен соборный с каноном того последования.

«По святой литургии, изшедшим среди Церкве священником и диаконом в одеяниях священных, окрест иконостаса, поставленнаго с иконами Спасителя и Богородици, паче же и самым иереем и диаконом держащим святыя иконы, идеже, сотворше начало молебну обычное, да поется по Бог Господь тропарь: «Пречистому ти образу» трижды с поклонением, и богородичен приложше, Слава и ныне, «Вся паче смысла», а по 50 псалме, канон того последования с ирмосы повторяемыми: «Помощник и покровитель» и прочая, прилагающе по коейждо песни катавасии молебну обычныя: «Избави от бед рабов своих, Многомилостиве», «Спаси от бед рабов своих, Пресвятая Богородице Дево», «Сохраните от бед рабов своих, вси святыи». По третьей же песни седальна от канона утреняго тоея недели: «Божественный твой зрак на иконе образующе», таж ектении великия, молебну обычныя, за царя, за чин духовный, за обитель, за благодетелей и за предстоящих. А по шестой песни ектения малая и кондак: «Неописанное Слово Отчее», по сем прокимен: «Господи во свете лица твоего пойдем и о имени твоем возрадуемся зело», стих: «Яви лицо твое и спасены будем», стих 2: «Боже, ущедри ны и благослови ны, просвети лице твое на ны и помилуй ны». Апостол к Филипписеям, глава 2, зачало 240: «Братия, сие да мудрствуется в вас, еже и во Христе Иисусе». Конец: «и всяк язык исповесть, яко Господь Иисус Христос в славу Бога Отца». Евангелие от Матфея, глава 22, зачало 90: «Во время оно, совет прияша фарисее, яко да оболстят Иисуса в слове». После: «и слышавше дивишася, и оставльше его отъидоша», замечено: «Зде же присовокупити и от Луки из главы 10, зачало 52 от полу: «И обращся Иисус к учеником един рече: «Блажени очи видящии, яже видите. Глаголю бо вам, яко мнози пророцы и царие восхотеша видети, яже видите и не видеша и слышати, яже слышите и не слышаша». По окончании же молебна, «Достойно есть» и Трисвятое, и паки тропарь: «Пречистому ти образу» и ектения великая, яже бе по 3 песни и отпуст».

В заключение считаем нужным прибавить, что описанная нами старопечатная брошюра с весьма любопытным литургическим содержанием в библиографии совершенно неизвестна и заслуживает полного внимания наших литургистов, мало знакомых с особенностями богослужебной практики южно-русской Церкви. В недалеком будущем мы намереваемся обнародовать ее в цельном виде, на что и имеем уже разрешение ученой Оренбургской архивной комиссии.

Проф. А. Дмитриевский

Ответ на поставленный вопрос дает генерал М. И. Драгомиров¹⁷³.

На наш взгляд, этот ответ дает ценный материал пастырю для опровержения тех ходячих возражений против присяги вообще, на которые приходится наталкиваться, приводя к присяге лиц молодых не столько по возрасту, сколько по уму. Ссылка на авторитет знаменитого военного деятеля и писателя могла бы иметь для таких лиц особое значение.

«Вы не довольны текстом военной присяги, находя его устарелым, расплывчатым, мало понятным солдату, новобранцу в особенности. По видимости, Вы человек молодой, решительный и своих убеждений не прячущий, что почтенно. Подписываете Вы под заметкой всю Вашу фамилию, что в наш век псевдо- и анонимов даже сугубо почтенно.

Но в вопросе присяги Вы видите только одну сторону и притом не важнейшую, именно умовую; волевой (эмоциональной, сердечной) Вы еще не видите; а последняя в жизни неизмеримо важнее первой, и упущение ее из вида приводит вас к выводу одностороннему. Прежде всего нужно помнить, что текст присяги не есть статья какого-либо светского устава, ни тем более литературная, а документ религиозно-государственный; и приносящий ее исполняет не какую-либо заурядную служебную обязанность, а совершает акт тоже религиозно-государственный. Акт, до такой степени важный и единственный в жизни солдата, что, вероятно, и духовенство ничего не имело бы против, если бы присяге предшествовало говение. Что же касается до объяснения значения и содержания присяги, то, само собою разумеется, это объяснение должно быть сделано ближайшими начальниками и ей предшествовать.

Всё это, по моему мнению по крайней мере, заставляет отнести присягу к категории молитв; а придет ли кому в голову менять текст молитв? Собственно говоря, в этом весь мой ответ на поставленный вопрос: следует ли изменять устаревший текст присяги? Но ответ был бы не полон без выяснения того, почему я считаю выводы Ваши односторонними. Обращали ли Вы внимание на то свойство человека, что уважение, а иногда и благоговение, внушают ему именно не новые, а старые учреждения? Ведь с точки зрения ума, что старо, то годится только на слом, с точки зрения сердца – совсем наоборот: чем оно старее, тем более заслуживает охраны, попечения и почтения. Что возбуждает в Вас более благочестивое настроение: древняя ли церковь, иногда невзрачная, с потускневшим, закопченным, едва выказывающим лики иконостасом, или же новый, великолепной архитектуры с ослепительным иконостасом собор? Спросите Ваше сердце – оно Вам ответит; и в этом ответе я не сомневаюсь, каковы бы ни были Ваши убеждения и исповедание.

Вот разница между логикой сердца и логикой ума.

Но пойдем дальше. Какое чувство возбуждает в Вас знамя с исковерканным и сломанным древком, с истрепанным, бесформенным отрепьем вместо полотна, и рядом с ним, новенькое, чистенькое, с иголочки?.. Что бы сказали Вы, если бы кому-нибудь пришло в голову подмалевывать древние чтимые образа; или, спускаясь ниже, окрашивать каменные замки, существующие 500, 600 лет, казенной охрой?

Обратимся к присяге. По умовой логике текст нашей присяги страшно отстал (а не самый акт присяги, как Вы ошибочно начинаете Вашу заметку).

По волевой логике чем дольше и незыблемее этот текст просуществует, чем архаичнее будет, тем лучше, ибо тем большее будет внушать к себе уважение. По умовой логике, чем язык присяги яснее, тем лучше; по волевой – не подобает молиться и присягать на том самом языке, на коем говорим пошлости, а иногда и сквернословим. Да и то, что слишком понятно, особенного внимания к себе не возбуждает.

Стоит вспомнить, какое благоговение внушают народу заговоры, состоящие из совершенно бессмысленных иногда слов…

По умовой логике присяга должна быть «безусловно» понятна лицу, ее принимающему; по волевой логике сразу ничто серьезное понятно вполне не бывает. Детей начинают учить молитве Господней, когда они в ней ничего или почти ничего не понимают. Да и какая возможность дать новобранцу реальное представление хоть о баталии или крепости, если он их никогда не видел? А слово, обозначающее предмет или явление, никогда не дает о них понятия, пока их не увидишь.

Понимание приходит потом, да и то не вполне и не для всех. Аким из «Власти тьмы» конечно понимает молитву Господню лучше нас с Вами, хоть может быть не в состоянии был бы ее прочесть правильно и всю. Присягу нужно понимать сердцем, а не умом. «Коли ты присягу принял, тебе все равно, жить или помереть». Вот солдатское ее понимание и понимание верное. А в тексте присяги даже и слов этих в таком смысле нет. Осененные этой присягой десятки миллионов русских людей в течение двухсот лет несли военное бремя; из них миллионы легли вдоль всей почти Европы и половины Азии, и легли не бесславно и не без пользы – значит, она своей цели достигала и достигает недурно. Ведь такие сочинения нужно разбирать не как литературное произведение, а по практическим результатам: «от плод их познаете их».

По умовой логике, «в сознании простолюдина, принимающего присягу, отдельные слова и фразы проносятся какими-то разрозненными клочками, а общей связи нет». По волевой – слова-то увесистые, какие человеку массы и нужны. Он относится к таким вещам не аналитически, а синтетически, и по-своему понимает их очень недурно, зачастую повернее интеллигента. Что касается до детальности некоторых выражений, то она делу не вредит; ведь если оговорено «телом и кровию», «водою и сухим путем», «и в прочих воинских случаях чинить сопротивление», то чего же больше? Ведь в последнее выражение входят даже понравившиеся Вам воздушные шары, велосипеды, моторы и подводные лодки… И опять же Ваша критика чисто умовая, уместная в применении к литературному произведению, а не к документу, имеющему в виду такие цели.

Что касается до длины и велерчивости присяги, то ее избежать было трудно. Не нужно забывать, что всё это создавалось на развалинах старого порядка, которого приверженцы затихли, но не покорились. Имея дело с таким народом, нельзя было не оговаривать с возможной точностью обязанностей: 1) к представителям верховной власти в области общегосударственной; 2) в военной области собственно; 3) наконец, общих этических.

Г. С. сетует, что ее запоминать очень трудно; да ее и не нужно запоминать умом, а нужно держать в сердце. И кто требует знания ее наизусть, делает положительную ошибку.

Ум тянет в «усовершенствования», не замечая того, от чего предостерегает воля: именно от шатания, которое неминуемо сопровождает даже самые необходимые перемены. После Крымской войны, нарезного оружия, уничтожения в войсках телесного наказания, поневоле пришлось обновить уставы: что же? С 59 года идет это обновление, и до сих пор успокоиться не может.

Никон патриарх хотел даже не текст переменить, а исправить только неправильности, происшедшие от невежества переписчиков, а чем кончилось?

«Нет, присяги Петровского сложения подмалевать нельзя, не только потому, что она Его, не только потому, что живет она и действует уже двести лет, но еще и потому, что годность свою за эти двести лет доказала она преизрядно. От худа добра можно искать, хотя и за это иногда дорого поплатиться приходится; но от добра добра не ищут».

Печальным положением галицко-русской церкви сильно смущены добрые пастыри из среды галицко-русского духовенства, равно как и некоторые из мiрян, искренно желающие блага своему и без того злосчастному народу. Указывают, между прочим, на церковные братства, которые, при хорошем устройстве и умелом ведении дела, могли бы принести величайшую пользу делу истинного просвещения народа.

Должно сказать, что в Галиции доселе сохранился и пользуется широким распространением этот древне-русский церковный институт. В Галиции и теперь существуют почти при каждой не только «матерней» (т.е. приходской, самостоятельной), но и «дочерней» (т.е. приписной) церкви братства. Цель этих братств – преимущественно, почти исключительно, религиозно-просветительная. Для осуществления этой высокой цели они могли бы иметь достаточные средства в виде существующих также при всякой церкви братских касс («скарбек»), которыми особо заведуют избранные, братчики, т. н. провизоры, соответствующие нашим церковным старостам. Средства этих церковных касс собираются во 1) из обязательных сборов, производимых с прихожан за освещение храма при браковенчании, погребении, крещении и проч. священнодействиях и во 2) из добровольных пожертвований набожных прихожан.

К сожалению, только, в последнее время галицко-русское духовенство обращало весьма мало внимания и на церковные братства и на церковно-приходские кассы, почему первые в последнее время почти совершенно бездействуют, а вторые или совершенно опустели, или же находятся в бесконтрольном распоряжении т. н. провизоров, которые решительно не желают допускать священников не только до распоряжения, но даже и до ревизии церковно-приходских касс. Недавно был такой случай. Один священник, поступив на приход, пожелал посмотреть церковно-приходскую кассу и попросил провизора открыть ее. Но провизор дерзко ответил ему на это следующее: «его милость может заниматься престолом, а я – деньгами». Впоследствии оказалось, что предшественник этого священника не обращал никакого внимания на церковно-приходскую кассу и не заботился о том, чтобы проверять от времени до времени деятельность поставленных им провизоров: он вверил им ключи, передал им всецело распоряжение церковным имуществом и церковно-приходскими суммами и больше ни во что не вмешивался. Такие же порядки существуют и во всех галицко-русских приходах. Оттого галицко-русские церкви в последнее время не имеют средств для покрытия самых необходимых расходов. Оттого же галицко-русские церковные братства теперь все «спят», как о них выражаются сами ревнители «русской веры» в Галиции.

В самое последнее время было высказано следующее предложение касательно пробуждения галицко-русских церковных братств от «спячки» и оживления их религиозно-просветительной деятельности. Предполагается основать во Львове всеобщее церковное братство во имя св. ап. Андрея Первозванного. Это, так сказать, архибратство должно состоять под покровительством галицко-русского митрополита. В состав членов сего архибратства должны войти все галицко-русские церковные братства, находящиеся во всех трех галицко-русских униатских епархиях – Львовской, Перемышльской и Станиславовской. Целью всеобщего Андреевского церковного братства должно служить, с одной стороны, оживление религиозно-просветительной деятельности всех вообще «спящих» теперь галицко-русских церковных братств, а с другой стороны, и ближайшим образом, издание и возможно более широкое распространение среди галицко-русского народа дешевых популярных брошюр религиозно-нравственного содержания. В этих брошюрах должны кратко и общедоступно излагаться важнейшие истины христианской веры, изъясняться главнейшие вопросы христианской этики и описываться религиозно-церковные обычаи русского народа. Цель этих листков должна быть преимущественно полемическая, или, точнее, пропедевтическая, чтобы, как выражаются сами инициаторы сего симпатичного дела, «парализовать дьявольскую работу безыдейных просветителей». Печатное слово больше побуждает к размышлению, чем слово живое. Поэтому, в нынешние времена победителем оказывается тот, кто свои воззрения и убеждения распространяет посредством письма. Авторитетный писатель Альбан Штольц говорит, что «в наше время на бумаге и буквами сражаются между собою небо и ад». Поэтому, и нам, говорят ревнители галицко-русской греко-католической церкви, следует взять в руки то же оружие и победа будет несомненно за нами по всей линии.

Нынешний галицко-русский митрополит Андрей Шептицкий имеет в виду другой способ для оживления и даже для радикального преобразования существующих русских церковных братств, равно как и вообще для искоренения серьезных недостатков и беспорядков, вкравшихся в церковно-приходскую жизнь галицко-русской униатской церкви. Он предполагает завести по всем приходам галицко-русской церкви особые братства любви. Такое свое предположение он высказал в послании, с которым обратился к своей пастве в начале 1901 года, при прощании с Станиславовскою епархиею, перед вступлением на митрополичью кафедру. В этом своем послании он, между прочим, в таком виде изображает задачи и цели деятельности проектируемых им братств любви. «По селам, – говорит он, – имеется уже множество различных братств. Существует братство трезвости, братство св. таин. Оба прекрасны и приносят свою пользу. Однако их цель, будет ли то трезвость, будет ли то чествование Иисуса Христа, не обнимает всей общественной жизни прихода. Есть при каждой церкви и братство, называемое обыкновенно «свечевым», так как цель сего братства часто не иная, как только та, чтобы держать свечу. Я же хотел бы учредить у вас братство любви, которое помогло бы ввести вам всякие порядки в вашей приходской жизни… Тот приход будет в мире и в силе, в котором будет больше любви. При христианской любви легко устроится и общественная лавка, и общественный погреб, и приходская читальня, общественное имущество не будет напрасно тратиться, легко учредите у себя и общественную кассу, и церковь, когда явится нужда, построите себе и украсите без особенных затруднений, избавитесь от тяжелых процентов по долгам, пробудитесь от пьянства и самая корчма преобразуется в полезнейшее для прихода заведение, люди просветятся, а что самое главное – не будет в таком приходе никаких судебных процессов и сосед не будет обижать своего соседа, но каждый будет заботиться о благе всех, потому что все будут заботиться о благе его: один будет стоять за всех, а все за одного, и, действительно, такая громада будет одним великим человеком. И во всём вообще тогда для вас будет лучше, однако только посредством христианской любви. Если же не будет между вами любви, то не помогут вам и самые лучшие учреждения, не поможет вам ничто».

С именем митрополита Андрея Шептицкого, проявляющего, при расположении и сочувствии к белому галицко-русскому духовенству, широкую и кипучую церковно-общественную деятельность, галицко-русское духовенство соединяет надежду на осуществление еще одной своей заветной мечты. Дело в том, что одну из важных отрицательных сторон в жизни и деятельности галицко-русского духовенства составляет отсутствие живого общения между духовенством галицко-русским. Правда, в галицко-русской церкви существует обыкновение собираться священникам ежегодно на т. н. соборики. Эти соборики составляются по деканатам (нашим благочиниям) и в них участвуют только священники, принадлежащие к тому или другому деканату, почему и называются деканальными собориками. Деятельность этих деканальных собориков – чисто юридическая, формальная, весьма много напоминающая наши благочиннические собрания духовенства. На деканальных собориках галицко-русского духовенства обсуждаются вопросы преимущественно административного или же экономического характера.

Между тем в среде галицко-русского духовенства, особенно лучшей части его, сознающей серьезность положения своей церкви и ответственность своего служения, живо чувствуется потребность возможно большего чисто интеллектуального и нравственного общения друг с другом. Галицко-русское духовенство сознаёт всю необходимость и пользу таких собраний, в которых бы принимали участие священники (если не все, то, по крайней мере, в лице своих избранных представителей) всех трех епархий галицко-русской церкви и на которых бы могли обсуждаться вопросы касательно положения русского духовенства в Галиции, условий его пастырского служения, быта и т. п. Такие собрания галицко-русских священников всех трех епархий тем более, казалось бы, естественны и возможны, что подобные явления существуют в Галиции и вообще в Австрии уже давно. Так, например, католическое духовенство Австрии от времени до времени устраивает общие «конгрессы», в которых участвуют все желающие из среды католических ксендзов и на которых обсуждаются и решаются вопросы, подобные именно тем, какие выше обозначены.

К сожалению, практиковавшиеся доселе попытки устроить собрания галицко-русских священников не удавались, потому что встречали сильное противодействие в высшей иерархии. В 1895, или 1896 г. два священника Львовской епархии пригласили желающих собратьев из всех трех епархий на «вече священническое». «Вече» собралось, поставлены были на обсуждение животрепещущие вопросы, распределены были и рефераты… но бывший митрополит галицко-русский Сильвестр Сембратович, положивший начало происходящему теперь постепенному окатоличению галицко-русской церкви, наложил свое veto на собрание священническое, которое так и не состоялось. В 1899 году снова была сделана попытка, по инициативе одного священника, устроить «вече» священников галицко-русской церкви, но тоговременный митрополит Юлиан Куиловский своим нерасположением воспрепятствовал развитию дела.

В самое последнее время среди галицко-русского духовенства оживились надежды на осуществление заветной идеи. Дело в том, что нынешний митрополит Андрей Шептицкий – сам сторонник возможно большего общения между священниками. В бытность свою Станиславовским епископом, он не только охотно разрешил в 1896 году вече местных священников, но и сам даже обещал прибыть на вече, и если не исполнил своего обещания, то по независевшим от него обстоятельствам. Сделавшись митрополитом, он начал и словом и делом покровительствовать развитию общения и солидарности среди галицко-русского духовенства. Во время т. н. каноничных визитаций церквей, он обыкновенно собирает в известные пункты окрестное духовенство и старается, по возможности, объединить его, держит пред ним пространные красноречивые речи о задачах современного пастырства, входит в положение духовенства, ближайшим образом знакомится с интересами, его занимающими и т. п. Кроме того, у себя в архиепископском дворце во Львове он каждую неделю по вторникам устраивает «вечеринки», или «конференции». Они начинаются в 6 ч. в. и оканчиваются в 9½ ч. в. На них собирается только духовенство г. Львова и окрестных селений. На этих собраниях, под руководством гостеприимного хозяина, ведутся оживленные и непринужденные беседы о предметах церковных вообще и, в частности, о приходских, пастырских и т. п. «Вечеринки» обыкновенно заканчиваются скромным угощением присутствующих. Духовенство относится весьма сочувственно к заведенным митрополитом Андреем Шептицким конференциям.

Митрополит Андрей Шептицкий видимо желал бы идею солидарности, живого общения друг с другом провести в сознание и всего вообще галицко-русского духовенства, именно как противовес той партийности, какая господствует особенно в последнее время среди него. В изданном недавно пастырском послании под заглавием: «О каноничной визитации», по поводу последней ревизии церквей, митрополит Андрей Шептицкий с особенною силою настаивает на необходимости возможно большей солидарности и товарищески-соседской жизни между духовенством. «Товарищеская жизнь среди духовенства, – говорит он, – имеет, несомненно, гораздо большее значение, чем это кажется. Она состоит не только в добрых соседских отношениях, но утверждается на основе любви к Богу, любви к ближним и на труде над их спасением, которые соединяют нас неразрывно в одну семью. Эта солидарность должна выражаться в сердечных ежедневных сношениях между нами, людьми, которые посвятили себя одному и тому же делу. Партийные политические раздоры, составляющие несчастье в нашем обществе, никогда не найдут доступа в такое солидарное общество, разве только в том случае, если священники отступят от духа Христова… Нет ничего удивительного в том, что светские люди, которые различаются между собою в общественных и политических убеждениях, вечно спорят между собою, хотя и можно было бы удивляться такому спору их; но было бы совсем непонятно, если бы различие во взглядах на светские дела до такой степени разделяло священников, чтобы утрачивалась сердечность отношений между ними. Отголосок светских дел и споров легко может проникнуть и к нам, но, кажется, и он не может стереть духовного, клерикального признака с жизни и взаимных отношений нашего клира».

Священник Ф. Титов

(Продолжение будет).

Известно, что грамотность очень заметно распространяется среди нашего сельского населения. Теперь уже редко можно встретить такую семью, где бы не было грамотного. Понятно, что одна грамотность – это только ступень, средство для просвещения. Для народа нужна книга, которую бы могли читать грамотные. Заметно и стремление народа к чтению, но в том беда, что читать часто нечего.

Правда, заводятся библиотеки при школах и эти библиотеки делают свое дело; но, прежде всего, книг бывает мало в этих библиотеках, часто и не все книги оказываются подходящими для народа; да и самое получение книг из библиотек сопряжено с некоторыми затруднениями, так как они выдаются только в известные дни.

Нужно приучить народ иметь свои книги, покупать их, а также выписывать журналы, газеты и т. п.

Нужно нам, духовенству, приняться за это дело, именно нужно при всяком удобном случае советовать прихожанам выписывать газеты и покупать книги. Уже лет 10 я всеми мерами стараюсь приучить прихожан выписывать газеты. В первое время мало было охотников: выписывали всего один–два экземпляра «Сельского Вестника»; а потом стали привыкать, и в этом году выписывают уже 8 экземпляров «Сельского Вестника», 2 экземпляра «Русского Чтения» и 1 экземпляр «Родной Речи».

Я делал так: просит кто-либо книжку почитать, я и говорю: «Чем просить каждый раз, ты бы себе выписал журнал». – «Да как, батюшка, это сделать!» – «Очень просто: у меня есть бланки для переводов, – приди ко мне, я напишу, и ты пошлешь 1 р. и 15 к. и будешь получать целый год газету – «Сельский Вестник». Равным образом, в конце и в начале каждого года, во время внебогослужебных собеседований, я обыкновенно советую грамотным выписывать газеты – беру № «Сельского Вестника», напр., и расскажу в общем содержание статей, а иное прочту и целиком и при этом прибавлю: «Вот видите, что тут пишется? Всё это полезно, выписывайте. «Государь Император из собственных своих средств выдает вспомоществование для издания «Сельского Вестника», и этот журнал бесплатно высылается во все волости и правления. Стало быть, сам Государь желает, чтобы вы, сельские жители, читали полезные книги, выписывали их, и Сельский Вестник высылается всего только за 1 руб. через волостные правления, а по почте – за 1 руб. 20 коп». Чтобы нагляднее показать, сколько высылается редакциею за 1 руб., я в конце года приношу всё издание «Сельского Вестника» и показываю, говоря притом: «Вот видите, сколько чтения дается за 1 руб. – и чтения полезного»?

Еще указываю на то, что в «Сельском Вестнике» помещаются поучения, самые простые, самые подходящие для народа.

Приходит ко мне один крестьянин ладить за свадьбу. Я назначаю ему, сколько нужно уплатить, он соглашается, только с условием, чтобы в счет этой платы ему выдан был «Сельский Вестник»: крестьянин этот не бывал на внебогослужебных собеседованиях и не знал, откуда получается «Сельский Вестник», а вообразил себе, будто он всегда имеется в достаточном запасе при церкви. Я разъяснил, что «Сельский Вестник», как и другие газеты, нужно выписывать. Он согласился выписать, и я написал ему перевод.

Здесь кстати будет сказать, что нам, духовенству, нужно знакомить население с такими установлениями, как перевод денег. Крестьяне почти совсем не знают, что такое переводы, и редкий сельский грамотей сумеет написать верно перевод. Я в воскресной школе, а также при внебогослужебных собеседованиях часто показываю бланки переводов и объясняю, как их писать.

Сколько раз прежде я советовал певчим выписать какой-либо журнал вместе – всем на те деньги, которые они собирают, когда в праздники ходят «с концертом»; но все мои советы были безуспешны. В этом году назначен был новый регент – крестьянин, довольно развитой, любитель-фотограф. Он уговорил певчих выписать собственно для хора «Русское Чтение» и «Сельский Вестник», что и сделано было мною, т.е. написаны были переводы в редакции этих журналов.

Можно добиться всегда известных результатов, если только неуклонно и постепенно стремиться достигнуть намеченной цели, сразу же ничего, конечно, нельзя сделать у нас в деревне, где еще царят тьма и невежество. Кому же и вносить свет в эту тьму, как не нам – духовенству?

Одним из средств, и при том очень действительных, может служить выписка самими крестьянами журналов и газет; нужно только их к тому приохотить.

Приятно было видеть такую картину на этих праздниках: в одной хате сидит грамотный крестьянин и читает газету; вокруг него столпилась масса слушателей-соседей. Я похвалил их. На это некоторые заявили мне, что они убедились, наконец, что так проводить праздничное время гораздо лучше, чем «биться на кулачки» и т. п.

Как хорошо было бы, если бы все наши прихожане пришли к такому сознанию. Кулачные бои, картежная игра, а также пьянство – великое зло деревни; неужели мы, пастыри духовные, не сможем, если и не совсем уничтожить это зло, то ослабить его?! Горе наше, что мы сами часто подаем пример своим прихожанам неправильного препровождения времени, особенно в праздники!

И в частности, не мы ли, духовные, виноваты, что карты есть почти в каждом доме, а Евангелий и вообще книг хороших – очень мало? Если мы не будем хлопотать, то кто же позаботиться о том, чтобы у народа было чтение – и чтение полезное? Начинать нужно, конечно, со школьников, – нужно им советовать всею школою выписывать подходящие журналы. Я делал опыты в этом роде, и выходило хорошо: один год мы выписывали на добровольный сбор «Читальню народной школы», а другой – «Юный Читатель».

Понятно, если бы ученики наших школ приучены были со школьной скамьи к выписке журналов, то с возрастом, они выписывали бы уже сами, без особенного постороннего побуждения.

Жаль, что у нас нет журналов детских – духовных, подходящих к направлению наших церковно-приходских школ! Впрочем, недостаток этот отчасти восполняется некоторыми не духовными журналами – детскими, а также издаваемыми специально для народа, их и следовало бы выписывать на пожертвованные средства самих школьников. Это, с одной стороны, приучало бы детей выписывать и вообще иметь свои книги, а с другой – объединяло бы всех школьников в одну семью и привязывало бы их к школе. Затративши известные деньги, школьники имели бы побуждения ходить в школу и потому еще, чтобы читать книжки, на их деньги приобретенные.

Хорошо было бы также, если бы при всех школах заведена была продажа книг. Я делал пробу, и почти все книги, предназначенные для продажи в школе, были довольно скоро раскуплены. Нужно бы это дело организовать, как следует. Продажа книг при школах могла бы много послужить делу приближения книги к народу и наоборот. Духовенству на съездах благочиннических и общеепархиальных не мешало бы обратить внимание на продажу книг в селах. Было время, что книги не нужны были, потому что их читать было некому, теперь же не то.

«Народу грозит неминуемая духовная смерть, если никто не протянет ему руку помощи и не выведет из бездны падения, в которую он низвергся, живя без веры и без Христа», – говорит Рачинский («Рук. для сельск. паст.», № 48, 1902 г., стр. 353). Далее Рачинский порицает ту часть духовенства, которая не хочет считаться с требованиями жизни, и которой не дорого духовное благо пасомых (там же, 354 стр.). Духовное благо, требуемое жизнью, это и есть просвещение народа; а просвещение не мыслимо, если не будет у народа книги для чтения и книги, «которые бы, – говоря словами того же Рачинского, – могли уврачевать духовные язвы, от которых страждет и гибнет народ».

Приятно было прочесть в «Церковных Ведомостях» (№ 51–52 за 1902 г.), что при приеме учениц в Казанское Епарх. женское училище был произведен допрос всех девочек, что они читали в период подготовки к поступлению в училище. Этот факт показывает, что у нас начинают более и более сознавать, как важно чтение книг во всех возрастах, даже и в детском, до поступления в учебные заведения. Если же признана важность чтения книг для детей самого духовенства, которые будут учиться – и учатся, сравнительно с крестьянскими детьми, долго, то что сказать о значении чтения книг для детей народа и для него самого?

Учитель одной церковно-приходской школы после Святок, при занятиях с учениками младшей группы, поражен был тем, что дети стали читать гораздо лучше, чем читали в школе до Святок. А причина оказалась очень простая: «на Святки давались всем школьникам Листки и другие книги для чтения; и ученики младшей группы также получили по Листку, и дома сами разбирали слова, вследствие чего и стали читать лучше. Если бы не дано было Листков, ученики, конечно, многое забыли бы из того, что было преподано». – Вот что значит книга!

Какое значение имеет книга для народа, и особенно Евангелие, это поразительно и наглядно показывают отчеты Общества распространения Свящ. Писания, а более всего – рассказы книгоношей этого Общества. Евангелие многих исправило, напр., от пьянства и вообще не мало уврачевало язв народных. Честь и слава неутомимым и бескорыстным книгоношам, которые с такими трудностями делают великое дело спасения наших прихожан! Они могут служить бельмом на нашем – духовенства – глазу. Они трудятся – отчего же мы не следуем их примеру? Отчего мы не помогаем им в их святом деле? – Следовало бы делать так: приходит в село книгоноша Общества. В ближайший воскресный или праздничный день священник может сказать в церкви, что вот «прибыл к нам самим Богом посланный человек с книгами «Свящ. Писания» и при этом разъяснить спасительное значение чтения его и посоветовать прихожанам покупать у книгоноши книги. Можно было бы иметь и своих книгоношей по епархии или даже по благочиниям, а еще лучше было бы, если бы и в каждом приходе были такие книгоноши, которые бы в известное время разносили книги для продажи по домам.

Такими книгоношами иногда могли бы быть и мы сами, когда ходим по приходу. А чтобы иметь на это, так сказать, юридическое право, следовало бы состоять членами Общества распространения Свящ. Писания.

Подумаем, отцы, об этом деле…

Когда мы, напр., читаем в 40-й день молитву родильнице, то просим Бога так: яко Ты, Господи, привел его, т.е. ребенка, и показал ему свет чувственный, да и умнаго сподобится света. Но как же он, этот ребенок, сподобится впоследствии «умного света», если не будет иметь возможности читать святое Евангелие и другие книги… Много веков читаем мы в молитве: просвети ум светом святаго Евангелия, – а между тем, это Евангелие мало у кого есть и мало кому известно. Не являются ли эти молитвы в наших устах только кимвалом звяцающим?

Да не будет сего!

Нужно нам, духовным, непременно взять в руки меч духовный, т.е. слово Божие. Очень жаль, что у нас этот меч лежит без употребления, тогда как употребление его в дело – наша прямая и существеннейшая обязанность. Возьмем же, отцы, этот меч и будем благоразумно действовать им направо и налево, как храбрые воины. Врагов у нас много. Начнем прежде всего с себя самих, а потом через Слово Божие, будем бороться и со злом среди наших прихожан.

Да поможет нам в том Господь Бог!

Свящ. В. Д-в

Какое впечатление производят народные дома на самый народ, об этом свидетельствует отзыв о «Народном доме Императора Николая II» в Петербурге, сделанный одним провинциалом, которого водил туда петербургский приятель, чтобы показать ему эту гордость современного Петербурга. Отзыв передается от лица петербургского приятеля и помещен в одной из светских провинциальных газет.

«Мы вошли (рассказывает петербуржец). Глухой шум ходил в громадной зале народного дома. Зал был битком набит публикой; свободно было только у входа. Заплатив по 10 коп., мы присоединились к толпе, которая плыла от зрительного зала к открытой сцене. Наверху гремели трубачи. На открытой сцене ломались акробаты. Страшно, жутко было глядеть на те фокусы, которые они проделывали на сцене. Гром аплодисментов провожал окончивших ломаться одетых в трико девиц».

«Небольшой антракт. Вышли на сцену размазанные паяцы, и началось кривлянье точь в точь, что на ярмарочных балаганах».

«Тошнило от тех глупостей, которыми они угощали народ. Мы бросили смотреть на „ахтеров“ и снова поплыли в толпе».

«Давка была ужасная. Солдаты, девицы, рабочие, молодые и пожилые, теснили нас со всех сторон; одни лица быстро сменялись другими и тонули в море голов».

«Смотрю на своего приятеля. Куда делось у него то восторженное настроение, с каким он приехал сюда. Он как-то вдруг притих, замолчал, пытливо вглядываясь в проходивших. Его поразила та масса уличных женщин, которые наполняли громадный зал народного дома. Парами, trio ходили они от зрительного зала к открытой сцене и обратно; или стояли кучками – три, четверо. Оживленный говор, смех, бойкие взгляды по сторонам. Много совсем молодых 16–18 лет, много истощенных разгулом красивых физиономий; на них дешевые, бьющие в глаза украшения. Это – жертвы петербургского темперамента».

– Балаган, – этим воспитывают народ, – возмущался мой приятель, – кабак и тот лучше: там пьянствовали, да, но душу человека не трогали, а ведь здесь душу отравляют; эх, вы, просветители, – злобно накинулся он на меня. – Не просвещаете вы, а развращаете народ. Развратят народ, а потом начинают устраивать разные благотворительные общества «спасения погибших» и успокаивают себя этим. И как хватает совести говорить: народный дом – просветительное учреждение, он преследует воспитательные цели! Подумаешь, чем питают дух народа: петрушки, акробаты. Народный дом – это лавка дешевых удовольствий, коммерческое предприятие, рассчитанное на дурные вкусы толпы, а никак не просветительное учреждение. И как это не видят те, кому нужно это видеть, что идея учреждения опошлена, что народный дворец – школа самых дурных вкусов, школа цинизма, рассадник разврата…» (Спб. Кр. 1903. 12).

Но не есть ли и самая идея этих домов фальшивая, несоответствующая ни нуждам, ни характеру народа, как он проявился в нашей истории? Стоит только проследить нашу многострадальную историю, чтобы ясно видеть, чем созидалось и устраивалось колоссальное тело нашего государственного организма. Во всей этой истории главным предметом забот и исканий народа была и доселе является вера. Даже самые заблуждения народные вращаются в области веры. Вера является, так сказать, главным нервом народной жизни, с оздоровлением коего должна оздоровиться вся жизнь народа. (Костр. Еп. Вед. 1903 г. № 3).

Почти накануне своего пятидесятилетнего юбилея неустанного служения в монашеском сане вере и Церкви¹⁷⁵ скончался митрополит киевский Феогност. Более десяти лет покойный владыка служил на учебно-педагогическом поприще и более тридцати пяти лет в святительском сане: кирилловское духовное училище (новгородской епархии), петербургская семинария, александровское и новгородское духовные училища, орловская и подольская семинарии были местами учебной деятельности почившего митрополита, а епархии астраханская, подольская, владимирская, новгородская и киевская последовательно были под его архипастырским управлением. Как член св. Синода с 1895 г., покойный митрополит принимал деятельное участие в деле высшего управления всею русскою Церковью.

Полная и всесторонняя оценка светлой личности, многосторонней и многоплодной деятельности митрополита Феогноста принадлежит истории, мы же, почитая в почившем владыке великого труженика на ниве Христовой и всегдашнего печальника об интересах православного русского духовенства, постараемся отметить выдающиеся черты в его личности и церковно-общественной деятельности.

Кто лично знал митрополита Феогноста, тот не забудет его доброты и приветливости. «Граждане астраханской губернии, – читаем мы в Астраханском Вестнике (№ 4056), – вспоминают его особенно за его приветливость, простоту, доступность и способность применяться к понятиям и интересам тех лиц, с которыми ему приходилось беседовать». Подчиненные, видя перед собой добрые и приветливые глаза владыки, забывали в нем начальника и архипастыря, а видели лишь доброго отца и снисходительного руководителя. И они не ошибались, всегда находя в нем нравственную поддержку и материальную помощь. Не придавая лично никакой цены деньгам, почивший владыка щедрою рукой раздавал их неимущим и нуждающимся, а также на разные добрые дела. Но добрый и снисходительный к другим, почивший митрополит был весьма строг к себе. Его поразительная энергия и трудолюбие не покидали его до последних дней жизни. Люди, близко стоявшие к почившему владыке, рассказывают, что он не вставал из-за своего рабочего стола до тех пор, пока не прочитывал всех нужных бумаг и не делал всех необходимых распоряжений, не давая себе отдыха даже тогда, когда чувствовал себя нездоровым, – и это в последние годы своей деятельности, когда посторонние видели в нем слабого болезненного старца. Казалось, глубокая вера в Бога и беззаветная преданность Его благому Промыслу поддерживала немощные силы и оживляла дух.

Личный характер высокопреосвященного Феогноста всецело отражался в его учебно-педагогической и церковно-общественной деятельности. Как педагог, почивший митрополит, помимо выдающихся способностей своего ума, отличался редкою гуманностью и умением действовать на учащуюся молодежь мерами любви и снисхождения, а не мерами строгости и кары. Один из стариков-преподавателей так рассказывает о воспитательной деятельности почившего митрополита в бытность его ректором подольской семинарии¹⁷⁶. До него в этой семинарии царила необычайная строгость и практиковались самые суровые меры исправления, до телесного наказания включительно. И тем не менее воспитанники были очень распущены: чтобы они не разбегались от уроков, начальство принуждено было запирать на замки двери и ворота и ставить у них сторожей, – и всё-таки воспитанники умудрялись уходить от уроков. Когда приехал новый ректор архимандрит Феогност, то прежде всего приказал прекратить эти и подобные принудительные и непедагогичные меры обучения и воспитания, составил инструкцию для учеников; собравши их в зал, прочитал ее им и в одушевленной, духом отеческой любви согретой речи постарался убедить воспитанников в необходимости и полезности подчиняться правилам семинарской инструкции. Отменив суровые меры дисциплинарных взысканий, он старался действовать на воспитанников мерами любви, снисхождения и убеждения. Затем новый ректор постарался привлечь к делу воспитания и руководства воспитанниками преподавателей семинарии, настойчиво приглашал их присутствовать в педагогических собраниях и участвовать в обсуждении семинарских дел. Эта последняя мера особенно характеризует светлый и здравый взгляд почившего владыки на воспитание, если вспомним, что он был ректором подольской семинарии (1864–1866) еще до введения в семинариях устава 1869 года. Немудрено, что такими действиями нового ректора в подольской семинарии открылась новая эра жизни… И впоследствии высокопреосвященный Феогност был всегда противником суровых и карательных мер в деле обучения и воспитания.

Но, конечно, наиболее выдающиеся и обильные плоды принесла многолетняя архипастырская деятельность митрополита Феогноста. Дух неутомимой энергии, любви и кротости проникал и эту деятельность покойного владыки: «мир и любовь, смирение и труд, беспристрастие и осторожность – отличительные черты этой деятельности», – говорит историк новгородской епархии¹⁷⁷. Плоды архипастырской деятельности митрополита Феогноста столь многочисленны, что отметить даже важнейшие из них в краткой заметке трудно. В этом отношении русское духовенство не может не вспомнить с великой благодарностью постоянную заботливость почившего владыки о поднятии материального благосостояния и просветительной деятельности духовенства, а также заботу его о сиротах и вдовах духовенства. Будучи епископом астраханским, высокопреосвященный добился того, что причтам малолюдных и бедных приходов было назначено (еще около 1870 г.) жалованье, хотя и очень небольшое – от 40 до 300 руб. в год. С 1872 года он принимает ряд других мер к возможному улучшению материального быта духовенства: озабочивается наделением землями тех причтов, которые раньше не были наделены ими, хлопочет об отпуске бедным причтам дров из общественных лесов и о приведении в удовлетворительное состояние причтовых домов и проч. Астраханское духовенство с особенною благодарностью вспоминает дело устройства энергичными усилиями покойного митрополита в зданиях упраздненного Спасопреображенского монастыря приюта для сирот и вдов духовенства, епархиальной библиотеки и – впоследствии – духовной семинарии; не говоря уже о том, что весьма значительная сумма бывших монастырских денег и денег, вырученных от продажи монастырских угодий, поступила на увеличение духовно-учебного капитала. «Признательность потомства будет лучшею наградою для преосвященного Феогноста, совершившего это доброе дело»¹⁷⁸, – говорит историк астраханской епархии. Не менее почивший митрополит заботился о поднятии просветительной и миссионерской деятельности духовенства. С этой целью высокопреосвященный поощрял и упорядочивал церковное проповедничество, вводил или поддерживал внебогослужебные церковные собеседования; во Владимире основанное им братство святого князя Александра Невского, под руководством почившего владыки, учредило проповеднические комитеты, составило братскую библиотеку и устроило книжные склады в разных местах епархии; ту же просветительную задачу по отношению к духовенству при почившем митрополите в Новгороде исполняло братство св. Софии, а в Астрахани с этою же целью учреждено владыкою братство во имя Св. Троицы.

Особым вниманием м. Феогноста пользовалось миссионерство среди иноверных и раскольников. Он не только всеми мерами побуждал к миссионерской деятельности приходское духовенство, но основывал и особые учреждения миссионерского характера. Так, в Астрахани для противодействия распространению молоканской секты, устроена в 1873 году походная Свято-Троицкая церковь с особым при ней причтом, состоящим из священника и псаломщика; для обращения отпавших от христианства татар к Церкви высокопреосвященный образовал комитет под своим личным наблюдением, принимал меры для распространения среди них просвещения, а в 1871 году вообще для более успешного распространения среди инородцев христианской веры открыл астраханский епархиальный комитет миссионерскаго общества и был его первым председателем; миссионерским же целям служили и братства, или основанные, или оживленные энергией почившего митрополита.

Весьма плодотворна была деятельность почившего владыки на пользу церковно-приходских школ. Поощряемое им духовенство повсеместно заводило эти школы, так что в астраханской епархии число школ при нем удвоилось, а в других местах служения покойного иерарха значительно увеличилось. Словом, в церковно-епархиальной жизни не было ни одного более или менее важного явления или доброго начинания, какое не обратило бы внимания почившего достопамятного иерарха и не встретило бы в нем энергичного руководителя и покровителя. Историки тех епархий, где проходил свое служение почивший иерарх, единодушно отмечают значительное одушевление при нем церковно-епархиальной жизни во всех ее проявлениях; при чем во всём отмечают присутствие личной энергии владыки, его инициативы и его любви к Церкви и духовенству.

Нельзя еще при этом не указать на особенную любовь почившего митрополита к церковно-историческим и археологическим памятникам. Он не только знал эти памятники, но оберегал и реставрировал их. Во Владимире Владимирский кафедральный собор был реставрирован в своем первоначальном виде и древнем благолепии, так что теперь служит лучшим украшением города, а в Новгороде он ревностно, не щадя личных своих средств, занялся восстановлением великого памятника старины – собора св. Софии и, благодаря своей энергии, победил необычайные трудности этого дела.

В заключение не можем не выразить глубокой признательности почившему владыке от лица Киевской семинарии и нашего журнала. Интересы Киевской семинарии всегда особенно были близки доброму сердцу почившего митрополита, – часто посещал он стены ее, любил подолгу оставаться в ней, особенно в украшенном на его личные средства храме; в конце своей жизни почивший владыка мечтал обеспечить корпорацию преподавателей семинарии дешевыми и удобными квартирами, но безжалостная смерть не дала ему осуществить своего желания. Особым вниманием покойного владыки пользовался и наш журнал, служащий интересам дорогого ему духовенства, – и одним из последних распоряжений его была настойчивая рекомендация нашего журнала православному духовенству.

Мир же праху твоему и вечная память о делах твоих в благодарном потомстве, доблестный иерарх Церкви русской!

А. Тр.

«Могучие неведомые силы вечно движутся, сталкиваются, и великое движение их рождает видимый нами мiр, в котором жизнь мысли и былинки подчинены одним и тем же законам. Это движение не имело начала и не будет иметь конца» – так определяет свое механическое мiровоззрение ученый ботаник одной из повестей г. Горького.

Понятно, что с этой точки зрения нельзя говорить о свободе человека, о должном по отношении к нему; с этой точки зрения добро не имеет реального смысла: в лучшем случае оно есть только, по выражению поэта, «нас возвышающий обман». Мiровые события могут быть оцениваемы лишь с точки зрения целесообразности. Это – путь атеизма и отрицания нравственного мiропорядка, свойственный умственно развитым людям, способным к философским обобщениям. Другой путь отрицания добра – путь практического пессимизма. Каждый из нас встречал людей, которые не верят в добро в смысле его власти над жизнью людей. Идеалы, говорят они, есть, да только к жизни нашей они не имеют применения: люди в своих делах руководятся одной только личной выгодой. Одна категория этого рода людей легко свыкается с указанным «мрачным» взглядом на жизнь, – усвояет его, как правило жизни, и представляет собою тех практических материалистов, у которых нет никакой связи между речами о Боге, в Которого, как им кажется, они веруют, и жизнью… Слишком их много среди нас, чтобы нужно было продолжать их характеристику! Другая категория – люди мучительно переживающие данный процесс постепенной потери веры в нравственный смысл жизни. С болезненной тревогой ищут они хотя бы редких случаев конкретного воплощения добра и, не находя их, переживают мучительные минуты, – иногда минуты страшного трагизма… До поры до времени в их душе еще остается вера в Бога, но она по существу уже чужда им, и нужен таким людям незначительный рефлекс, чтобы формулировать с ясностью и определенностью свое атеистическое мiросозерцание. Тяжелый душевный анализ последнего рода захватывает людей и малообразованных, не привыкших к философскому развитию… Нечего говорить о том, какого участия и какого глубокого сожаления заслуживают подобного рода люди!

Большая повесть г. Горького «Трое» посвящена разработке религиозной идеи именно последнего характера. Главный герой повести Илья Яковлев Лунев – тип человека, не встретившего в своей жизни справедливости и правды и потому потерявшего веру в Бога.

Внешнею своею стороною повесть г. Горького очень бедна: Илья Лунев – сначала бездомный нищий, – затем «мальчик» купца, наконец, самостоятельный мелкий торговец, – в молодые годы оканчивает свою жизнь самоубийством под влиянием тяжелой душевной борьбы на сказанной выше почве. Вся сила повести в талантливом анализе душевного настроения Ильи.

Илья Лунев унаследовал от своего отца крестьянина Якова Лунева богато одаренную религиозную натуру. В детские годы он остался круглым сиротою на попечении своего дяди горбуна Терентия: мать умерла, а отец был сослан в каторгу по обвинению односельчанами в поджоге. Ненависть к отцу окружающие люди несправедливо перенесли на сына, десятилетнего мальчика «не по годам серьезного». Когда Илья появлялся на улице своей деревни, его всячески преследовали. Различными несправедливыми притеснениями крестьяне вынудили горбуна Терентия уйти из их деревни навсегда. На убогой своей лошадке отправился с болью в сердце Терентий с своим пока еще малолетним племянником Ильею в город искать счастья.

Эта первая явная и жестокая несправедливость больно поразила в высшей степени восприимчивую детскую душу Ильи: всю обиду, всю горечь своего сердца он излил в рыданиях на коленях у дяди своего Терентия, когда они прощались с своим селом, вынужденно меняя его на неведомую даль…

В городе, благодаря своему земляку Петру Филимонову, служившему буфетчиком в одном трактире низшего разбора, Терентий нашел себе скудный кусок хлеба – он пристроился туда же мыть посуду. Дом, в котором поселились дядя и племянник, был одною из тех городских трущоб, где ютится нищета. Он с своими подвалами и был главным воспитателем даровитого мальчика.

В одном из подвалов вышеозначенного трактира жил тряпичник старик Еремей, на попечении которого был некоторое время Илья, и которому суждено было оказать благотворное влияние на последнего. Старик Еремей – единственный в романе безусловно положительный тип, к которому автор относится с любовью. Душу старика составляла вера в Бога Промыслителя, Который всё знает, всё видит и непременно придет на помощь, когда человеку, Его рабу, приходится очень плохо. «Мы Его, – рассуждает Еремей, – вроде как крепостные. Он непременно следит за каждым нашим жизненным шагом». По словам автора, старик Еремей так любовно и с такою верою в правду говорил о Боге, точно он проникал все сокровенные Его мысли и намерения. Пришлось тяжело бедняку Терентию. «Ничего! – утешает его Еремей. – Ты знай себе, на Бога уповай!.. Он твою жизнь видит. Он батюшка всё видит! И придет такой светлый день твой, скажет Он ангелу: слуга мой небесный! иди облегчи житие Терентию, мирному рабу Моему. И дойдет в те поры до тебя твое счастье… дойдет!» И что замечательно: сохранил старик такую веру в Бога, не видав, как он сам говорит о себе, в течение своих восьмидесяти лет правды на земле…

Еремей настолько хорош, что уже впоследствии, когда Илья озлобленно опорочивал всех людей в угоду своей тогда уже установившейся теории, на него он ничего не мог возвести, кроме того, что «он втайне деньги копил». А забыл Илья предсмертные минуты Еремея, когда он говорил ему, что всю свою жизнь копил деньги, чтобы выстроить в своем селе храм Божий, который, по его словам, так нужен нашему крестьянину…

Спасибо г. Горькому за такой тип из быта нашего народа!

Старик Еремей взял к себе Илью для совместного собирания выброшенных тряпок и ненужного другим хлама, а за его помощь, снарядив его платьем и обувью, отдал в училище. Илья, таким образом, имел возможность начать свое развитие при благотворном и теплом религиозно-нравственном влиянии удивительно хорошего человека. Своими речами о Всеблагом Боге, «Который всё зачтет и кроме Которого – никого», Еремей предохранял Илию от раннего озлобления. А почва для последнего была: в школе товарищи неустанно преследовали Илию за его ремесло тряпичника… «Приятно было, – говорит автор, – Илье слушать уверенные и любовные речи старика о Боге, и под их ласковые звуки в сердце мальчика рождалось гордое и крепкое чувство надежды на что-то хорошее, радостное, что ожидало его впереди. Он повеселел и стал больше ребенком, чем был первое время жизни в городе». Так до поры до времени в душе Илии боролись с перевесом лучшего разнородные чувства: всюду окружающая его и больно бьющая по чувствительным нервам людская несправедливость, подкапывавшая веру в Бога, тушевалась пока перед уверенными речами старика о покорности Спасителю… Проживи старик Еремей дольше, мы в Илье, очень вероятно, увидали бы человека со светлым религиозно-нравственным настроением. Но старик умер – погас для Ильи светлый луч, а сопровождавшие смерть старика обстоятельства еще более сгустили наступившую тьму.

На ряду со стариком Еремеем, большим авторитетом для Ильи был богобоязненный, нежно любивший его дядя Терентий. Под сильным давлением буфетчика Петра, Терентий ограбляет умирающего Еремея в последние минуты его агонии, ограбляет человека, так много благодетельствовавшего ему. Илья делается невольным свидетелем этой отвратительной сцены… Трудно с достаточною ясностью изобразить то сильное мучительное впечатление, какое произвел этот поступок на Илию. Вечером того дня, в который Терентий совершил свое преступление, он по обычаю стал на молитву. Грабительство близкого человека с одной стороны, молитва с другой – это противоречие, как пожем, резнуло по сердцу Илии: его вера была слишком чиста для такого противоречия. «Терентий услыхал во время молитвы своей голос Илии:

– Не молись!

– Что ты?

– Не молись! – настойчиво повторил мальчик. Темнота и сырость всё тяжелее давили Илью, ему трудно было дышать, а внутри его клокотал страх, жалость к деду, злое чувство к дяде. Он завозился на полу, сел и застонал.

– Что ты? что? – испуганно шептал дядя, хватая его руками. А Илия отталкивал его и со слезами в голосе, с тоскою и ужасом говорил:

– Господи! хоть бы спрятаться куда-нибудь… ото всего Господи!

Слезы перехватили ему горло. Он с усердием глотнул гнилого воздуха и зарыдал, ткнувшись лицом в пол».

С этого времени каждый почти факт окружавшей Илью жизни более и более подтверждал ему ту истину, что на земле нет места правде и справедливости, что люди нисколько не руководствуются в своих делах теми правилами веры и нравственности, которые на словах исповедуют они. А в соответствии с этим более и более тускнел в душе благодатный свет веры в Бога… Немного спустя после описанных событий, беседует Илья с своим товарищем, сыном Петра Филимонова, мистиком Яковом. Яков решил ходить в устроенную им в дупле дерева часовню по ночам молиться и говорит Илье:

– «Я маленький: днем мою молитву Бог не слышит… А ночью то уж будет слышно. Будет?

– Не знаю!.. Может услышит…– задумчиво сказал Илья, глядя на большеглазое бледное лицо товарища». Мы присутствуем при зачатках разрушительного религиозного анализа Илии…

Вся последующая жизнь Лунева – непрерывное мучение с редкими просветами. Удаленный из мальчиков купцом Строгановым за «излишнюю» правдивость и честность, которым нет места, по мнению купца, в торговом быту, Илья возвратился в свой старый дом, столь богатый событиями, способными поколебать и более твердую, чем у Ильи, веру в силу добра. Присматриваясь к жизни своим уже окрепшим умом Илья повсюду видел, что люди идут к своей цели личной выгоды, нисколько не думая о других, опрокидывая их, если это надо, – более того: обижают своих ближних не редко без всякой даже пользы для себя, – «так просто ради удовольствия обидеть человека». И при всём том неустанно говорят о Боге, о любви!.. «Порой ему, молчаливому и серьезному, становилось так скучно смотреть на людей, что хотелось закрыть глаза и уйти куда-нибудь далеко, – уйти и уж не возвращаться сюда в эту серую скуку и непонятную людскую суету»…

Прилаживаясь к характеру так осуждаемых им людей, Илья стал втискивать себя в рамки узко-эгоистической мещанской жизни. Добиться сытой, чистой и спокойной жизни – вот цель, которую стал он себе ставить в мечтах. Таким, именно, путем, думалось ему, он уйдет от ненавистных ему людей – «поголовно жадных, поголовно безжалостных». Но такое решение вопроса не могло удовлетворить богато одаренного, глубоко рефлектирующего человека: оно было, употребляя выражение Ильи, уходом от жизни и самого себя… В душе Ильи прежде всего и более всего требовал такого или иного решения вопрос об этическом смысле жизни и стоящий с ними в связи вопрос о Боге… Мог ли успокоить его при таких условиях идеал мещанского счастья?!.. Илья продолжал ходить почти неопустительно в церковь, а там, как и следует ожидать, душевная борьба обострялась. «Он, – пишет автор, – редко пропускал церковные службы, с удовольствием посещал обедни и всенощные. Он не молился, а просто стоял где-нибудь в углу и, ни о чем не думая, смотрел на людей, слушал пение. Люди стояли неподвижно, и было в их молчании что-то единодушное, как будто каждый человек упорно думал о том же, о чем думали другие. Волны пения носились по храму вместе с облаками ладана, и порой Илье казалось, что и он вместе со звуками поднимается вверх, плавает с ними в теплой и ласковой пустоте и теряет себя в ней. В торжественном и важном настроении, которое, наполняя храм, миротворно веяло на душу, было что-то совершенно чуждое суете жизни, непримиримое с ее стремлениями. Сначала в душе Ильи это впечатление укладывалось отдельно от других обычных впечатлений его дня, не смешивалось с ними, не беспокоило его. Но потом он заметил, что в сердце его живет нечто, всегда наблюдающее за ним. Оно пугливо скрывается где-то в нем и безмолвно в суете жизни, но когда он приходит в церковь, оно тихо растет в груди его и вызывает в ней что-то особенное, тревожное, противоречивое его мечтам о чистой (сытой) жизни. В эти моменты ему всегда вспоминались любовные речи тряпичника о Боге.

– Господь всё видит, всему меру знает. Кроме Его – никого!

Илья приходил домой полный смутного беспокойства, чувствуя, что его мечта о будущем выцвела и слиняла, и что в нем же самом есть кто-то, не желающий открыть галантерейную лавочку. Но жизнь брала свое, и скоро этот кто-то скрывался в глубь души».

Дальнейшие обстоятельства жизни Ильи складывались так, что в них он находил большее и большее подтверждение своему пессимизму. Ему не нужно было вызывать из памяти своей подходящие факты людской несправедливости и людского сплошного лицемерия: жизнь сама давала их в избытке. «Видим, – говорил он не раз своим друзьям, – что-то давит нас всех» – быть может за то, что мы лучше других». «Жулику на свете лучше, чем честному человеку» – говорит он в другой раз. Соответственно этому этическому неверию растет в Илье и неверие в Бога, – что неразрывно одно с другим. Характерна в этом отношении беседа Ильи с женщиной Матицей, жившей также в трактире.

«Кто много хочет, – говорит между прочим Матица, – с того много и спросит.

– Кто спросит? – отозвался Илья.

– А Бог? Разве ты того не знаешь?»

Илья ничего не ответил ей. Холодное мертвящее неверие, видимо, начинает овладевать душой его.

Мы подошли в анализе душевного настроения Ильи Лунева до решительного пункта, после которого он уже безповоротно погружался в мрачную пучину неверия.

Под влиянием аффекта Илья убивает неожиданно для себя купца Полуэктова, на содержании которого жила любимая им женщина. Зашедши однажды в меняльную лавку купца-ростовщика, он предложил ему купить старую монету и когда тот рассматривал ее, Илья, движимый злобою, задушил старика. В душевное настроение Ильи вошли новые чувства, которые в связи с прежними терзали его. Много раз в последующее время Илья отмахивался от совершенного им преступления, говоря, что «Полуэктов не грех, а лишь несчастие его». А совесть, как и у Раскольникова «Преступления и наказания» Достоевского, била мучительную тревогу. Илья не раз хотел укрыться от ее угрызения под покровом религии, своей веры в Бога Промыслителя. «Грешить я не хотел, – говорит кощунственно Илья, – само собою всё вышло… на всё воля Божия… Чего же мне безпокоиться? Коли Ему это не нужно было – удержал бы меня. А Он не удержал… стало быть я прав в моем деле». И при всём том думы о купце Полуэктове отравляли существование Ильи. Отправившись однажды гулять, он попал на кладбище и на нем случайно наткнулся на памятник убитого им купца. Воспоминания быстро возникли в его душе и жгли его сердце. «И безмолвно, с жарким негодованием в сердце, с глубокою уверенностью в правде своих слов он говорил купцу:

– Из-за тебя, проклятый, всю свою жизнь изломал я, из-за тебя! Старый демон ты! Как буду жить… из-за тебя? Навсегда я об тебя испачкался».

Убийство купца в повести Горького – несущественный эпизод, почти не обработанный автором. В душевное настроение Ильи он внес новое чувство муки и беспокойства, не прибавив и не изменив существенным образом его основного направления… Апперцепируя и на этот «несчастный» факт в своей жизни, Илья хотел видеть в нем новое доказательство неверию в добро и Бога. Вот, думалось ему не раз, совершил я преступление, а Бог не наказывает меня. Значит, некому наказывать.

Около рассматриваемого времени произошла перемена в жизненных обстоятельствах Ильи: он переселился из старого дома на квартиру к околодочному надзирателю Автономову, в компании с которым вскоре открыл мелкую галантерейную лавочку. В лице четы Автономовых на первых порах он, как казалось ему, впервые встретил хороших, честных, любящих друг друга людей. И как путник в знойной пустыне радуется встретившемуся ключу, так измученный Илья обрадовался своей встрече. Наконец-то, думал он, я нашел то хорошее, чистое, спокойное, что так долго искал. В светлую минуту душевной радости Илья высказал свои мысли Автономовым. «Я с малых лет настоящего искал, а жил, как щепа в ручье… бросало меня из стороны в сторону. И всё вокруг меня было мутное, грязное, беспокойное. Пристать мне было не к чему… Видел я вокруг себя одно горе и всякую пакость. И вот бросило меня к вам. Вижу в первый раз жизни: живут люди тихо, чисто, в любви».

Он посмотрел на них с ясной улыбкой и низко поклонился им.

– Спасибо вам! У вас я душу облегчил».

Представьте же теперь всю силу разочарования и нового приступа озлобления Илин, когда он скоро убедился, что и в жизни Автономовых та же грязь – более циничная, чем в быту «старого дома», потому что прикрывается ханжеством и лицемерием. А Автономова, ставшая к нему в близкие отношения, своими откровенными речами до ясности убеждала его, что и в высшем «благородном» круге нет в жизни Бога. Еще тяжелее стало Илье. Он ясно чувствовал теперь, что его вера в Бога пошатнулась. Болезненно любимою темою разговоров Ильи с друзьями стал вопрос о бытии Бога.

– «Знаешь, – странно усмехаясь говорил как-то Илья своему товарищу Павлу Грачеву: – Яков дочитался до того, что к Богу сомневается.

Павел взглянул на него и неопределенным образом спросил:

– Ну?

– Да! Нашел такую книгу… А как ты насчет этого?

– Я видишь ли, – задумчиво и тихо сказал Павел, – я как-то так… не думал про это… в церковь не хожу.

– А я думаю… Много думаю… И не могу я понять, как Бог терпит?..»

А вот около того же времени происшедший разговор Лунева с бесшабашным пьяницей сапожником Перфишкой.

– «Погоди, – говорит Илья, – хочу я тебя спросить: ты Бога боишься?

Перфишка неторопливо переступил с ноги на ногу и почти с обидою сказал:

– Мне Бога бояться нечего… Я людей не обижаю… да и никогда не обижал…

– А молишься ты? – допрашивал Илья, понизив голос.

– Н-ну молюсь… известно… редко».

Не трудно видеть, что в душе Ильи религиозный кризис завершился потерею дорогого достояния человеческой жизни. Что прежде он сам смутно чувствовал в себе, теперь более или менее ясно сознал. Когда возвратился Терентий с богоиолья, куда он ходил отмаливать свой «грех», Илья говорит ему:

– «И напрасно ты ходил – всё равно, ничего тебе не было бы! Не только грабь, – убивай: ничего не будет. Некому наказывать. Наказывают неумеющих, а кто умеет, тот всё может делать, всё!»

– Безбожием Бога не прогневишь, – говорит ему на это Терентий, – но себя погубишь».

Пришел, таким образом, Илья к определенному отрицательному выводу. Успокоилась ли его мятущаяся душа? Нет и нет. Наоборот. Свою веру детских лет он оплакивал как дорогого покойника. «Пришел однажды он, – говорит автор, – на городскую свалку, где собирал в давнее время тряпки с Еремеем. Он оглянулся вокруг, стараясь узнать во тьме то место, где старик любил отдыхать с ним. Но этого места не было: должно быть его завалили мусором. Илья вздохнул, чувствуя, что и в его душе чего-то нет уже, тоже что-то завалено мусором».

Характерен конец жизни Ильи. На именинах Автономовой он сделал скандал – публично объявил спокойным и веселящимся гостям о своей связи с хозяйкой и одновременно о своем убийстве купца Полуэктова. Его связали.

– «Совесть замучила? – спросил околодочный вполголоса.

– Совести нет, – твердо ответил Илья…

– Побожитесь, – говорит далее полицейский, оставляя Илию развязанного, – что не убежите.

Лунев взглянул на сморщенное, сожалеющее лицо околодочного и угрюмо сказал:

– В Бога не верю»…

По пути Лунев намеренно разбился о каменную стену. Прав ли г. Горький, – доведший своего Илью Лунева до потери веры в Бога и Его влияния на мiровую жизнь?

И прав и нет.

Прав он настолько, насколько своим типом, который является продолжением «Фомы Гордеева», указывает на великое значение в деле религии личного примера, жизненного воплощения идеалов Христа… Сам наш Божественный Учитель заповедал своим ученикам жизнью своею освещать путь другим, своими делами оживлять и предохранять от порчи сердца их…

И что бы мы ни говорили, несравнимым ни с чем останется по своим результатам влияние примера! Кто из нас не переживал тех тяжелых минут какой-то обиды в лучшем чувстве души своей, когда перед глазами совершалась какая-либо явная и неисправленная несправедливость?! Люди, употребляя любимое выражение г. Горького, высокой культуры духа, привыкшие к рефлексу, теряются и болезненно тоскуют, когда зло в многоразличных его формах попирает добро, – что же сказать о людях непосредственного душевного строя, вроде Ильи Лунева или Фомы Гордеева?! И какую, следовательно, ответственность несет каждый из нас, на которых обращены взоры других людей, по действиям и поступкам которых судят о вере Христовой!

Мысль эта, – говорил некогда смоленский вития, – трепетом сердечным наполняет сердце человека. «Пусть каждый из нас подумает, что всякая его мысль, чувство, слово, всякое его дело… – всё это живо в жизни и составляет уже факт невозвратный; всё это полетело из души в мiр и там неудержимо произвело сродные себе действия; там, встретившись с другими подобными себе фактами, усложнилось и усилилось, и таким образом живо и действенно вошло в состав атмосферы, обнимающей, проникающей, наполняющей жизнь мiра! Ты не думаешь об этом, ты забыл, каким чувством или намерением или словом несколько лет назад ты дохнул на свет Божий. Но это дуновение твое пошло живою струею в воздух мiра и там вместе с другими струями составило тучу, облагающую горизонт над тобою и другими (Слово на Нов. Год (1867) еп. Иоанна Смоленского)». И сколько «малых сих» погибнут в этой гибельной атмосфере!

Неправ в разрешении поставленной им религиозно-нравственной проблемы г. Горький потому, что он оставил Илью Лунева в сфере одной только естественной религии, – более того – в сфере одного лишь искания отвлеченного идеала. Вопреки художественной и исторической правде Илья Лунев был и остался совершенно чуждым даже в смысле знакомства с христианской религией.

В этом отношении Лунев близко стоит ко многим другим типам из произведений г. Горького.

Искание смысла жизни, или что то же, тоска по идеалу, который представляет собою нечто возвышенное, скрашивающее жизнь человека, – любимая тема г. Горького. – Она проникает всё его произведение «Фома Гордеев». Жаждой идеала живет мельник Тихон Павлович («Тоска»): она «томит его» до му́ки и выбивает из привычной колеи жизни. Ищет смысла и добра в жизни своей и чужой сапожник Орлов – эта даровитая натура, отосланная в конце концов автором в класс босяков («Супруги Орловы»). Люди, по-видимому, уже падшие нравственно, оживляются, когда встречают на своем тернистом пути нечто хорошее, когда видят перед собой что-либо доброе. Добро даже только услышанное «подобно теплому туману очищает сердце, загрязненное жизнью («Коновалов»). Перед нами босяк Емельян Пиляй, который всю жизнь сводит на словах к одним утробным инстинктам, – который на вопрос, что такое право, подносит к лицу вопрошающему свой кулак… Увидел этот типичнейший золоторотец однажды на себе доброе ласковое, бескорыстно любовное отношение чуждого человека – несчастной девицы, выразившееся в нескольких приветливых словах и никогда не мог забыть этого… «Лучше этого у меня, говорил он потом, за все 47 лет ничего не было («Емельян Пиляй»)».

Но что же представляет собой тот идеал, к которому так мучительно тянутся указанные люди? Каково содержание его?

Минуя положительное религиозное решение вопроса¹⁷⁹, Горький в своих попытках-ответах на данный вопрос не выходит из области чего-то «таинственного, чарующе-красивого». Добро, понимаемое так, не поддается такому анализу и при своем исключительно-субъективном значении теряет свою силу. – В произведениях г. Горького выведены некоторые лица, которые за отсутствием в своей личной жизни чего-либо хорошего, оживляющего душу человека, заведомо выдумывают себе таковое. «Рассказывает, – говорит по этому поводу один умный и хороший босяк, – такой человек выдуманную им сказку и сам себе верит, будто оно так было, – верит, ну ему и приятно («Коновалов», «Болес»)». Вот на степень такого чарующего обмана и сводит г. Горький свой идеал.

У одного из новейших писателей г. Андреева есть высокохудожественный рассказ, озаглавленный «Ангел». Жили в чрезвычайной бедности чиновник с женою и сыном Сашей. Последний ничего хорошего на своем веку не видал. Озлобленный против всех Саша считался потерянным, неблагодарным злым мальчиком. Однажды на елке в богатом доме своих благодетелей он вымолил у хозяйки восковую фигуру ангела. Радости мальчика не было конца. В сильном волнении возвратился Саша домой и отец и сын – бедные горюны – на восковую фигурку перенесли все свои лучшие чувства… К утру, повешенный около печи ангел восковой растаял… То же бывает и с идеалами, сводимыми на степень лишь поэтических «чарующие красивых» вымыслов. Понятно: такие идеалы не стоя́т против невзгод и неправды, которыми богата людская жизнь. И неудивительно поэтому, если они скоро сводятся на ничто. «Идеал, – говорит один из героев г. Горького, – костыль, придуманный в ту пору, когда человек стал плохим скотом и начал ходить на одних задних лапах. Подняв голову от серой земли, он увидал над ней голубое небо и был ослеплен великолепием его ясности. Тогда он по глупости сказал себе: я достигну его! И с той поры он шляется по земле с этим костылем, держась при помощи его до сего дня всё еще на задних лапах» («Проходимец»).

Религиозные представления Ильи Лунева не шли дальше понятия о Боге, как Источнике всего хорошего и Судье за дурные дела. Замечательно: на протяжении всей большой повести Илья ни разу не произносит имени Христа. Даже от старика Еремея он ничего не слышит ни о жизни, ни об учении Спасителя.

Могла ли такая вера устоять против контроля жизненных фактов?

Только на почве христианской религии решается мiровой вопрос о добре и зле. Голгофский крест показал раз навсегда человечеству, что фактическое господство зла не есть победа его. Наоборот. Идя принять позорную смерть от руки спасенного Им человека, Божественный Страдалец сказал Своим ученикам: «дерзайте, потому что я победил мiр». Г. Горький, как мы говорили выше, оставил Илью непонятно чуждым Христовой вере, и вполне естественной является гибель его…

Свящ. К. Агеев

Такой образ действий Управления Учебного Округа при открытии новых училищ вызвал вполне справедливые нарекания и жалобы со стороны духовного ведомства, так как им в корне подрывается созидательная деятельность этого ведомства. Деятельность духовенства по народному образованию в Юго-Западном крае имеет за собой почтенное прошлое. Без всяких материальных средств в руках, и общественных, и личных, оно, памятуя лишь завет Христа Спасителя: «шедше научите вся языки», понесло свет школьного учения в среду освобожденного от рабства русского народа, заставило этот народ полюбить грамотность и подготовило, таким образом, почву для более широкой деятельности на поприще народного образования. Скольких трудов, скольких неприятностей и какой борьбы стоило ему создание более или менее правильно поставленных и хорошо обеспеченных церковных школ. И вдруг эти самые школы, над созданием которых трудилось не одно поколение сельских пастырей, одним общественным приговором невежественной толпы уничтожаются навсегда потому лишь, что другому ведомству есть расчет на подготовленной почве сажать свое училище. А почему бы этому ведомству не идти по той же дороге, по которой шло в создании своих школ наше православное духовенство? Ведь и теперь есть немало в Юго-Западном крае таких населенных пунктов, куда свет школьного учения еще не проник, а если и проник, то поддерживается столь ничтожными средствами, что при таких средствах не может быть и речи о хороших школьных помещениях, о правоспособных учителях и правильной постановке школьного дела. И если бы Управление Учебного Округа пошло сюда со своими богатыми средствами, то, получая здесь от сельских обществ ничтожное пособие, оно принесло бы гораздо больше пользы, чем создавая свои училища на месте закрытых, более или менее обеспеченных церковно-приходских школ. Тогда бы количество благоустроенных начальных школ ежегодно увеличивалось бы, а не оставалось неизменным по существу, хотя и не по названию, как замечается это теперь.

Но против такого рода доводов представители М. Н. П. возражают, что в деле закрытия церковно-приходских школ не они виноваты, а сам народ, который на опыте убедился, что школы эти не дают им того, чего от них требует жизнь. «Усложнение общественных и экономических отношений, – говорят они, – несомненно, требует повышения общего уровня умственного развития населения. Но в особенности это нужно сказать относительно такой местности, как Киевская губерния и весь Юго-Западный край, где быстрое промышленное развитие захватывает в свой круговорот местное население и требует от него приспособленности к новым условиям и формам жизни. Указанная особенность вызывает необходимость и потребность в систематической подготовке местного населения к активному участию в прогрессирующей жизни края, под опасением, в противном случае, отсталости и непричастности местного населения к выгодам положения, создаваемого новыми условиями. Отсталость эта уже и в настоящее время замечается. Наблюдателю местной жизни бросается в глаза обычное явление, что места низшей технической службы и по надзору на фабриках и заводах, на железных дорогах, промышленных и торговых предприятиях заняты, по большей части, пришлым элементом, в большинстве случаев, иноплеменным и иноверным; местное же население, неудовлетворяющее сравнительно высоким требованиям развития для исполнения разных операций по службе, принуждено отрываться от деревни и искать заработков в городах на более доступных для него черных работах и в сельско-хозяйственном отходе (в южные губернии). Такое положение нельзя признать нормальным. При быстро развивающемся в крае малоземелии, положение это в недалеком будущем может стать угрожающим для населения…

Рядом с указанными изменениями в экономической области нельзя не отметить значительного усложнения в последнее время гражданских и общественных отношений. Преобразование учреждений, введение новых институтов, развитие законодательства, требуют от сельского населения и в особенности от представителей сельских обществ – должностных лиц сельского и волостного управления – общих познаний и известного развития… Таким образом, и общие условия русской действительности, и особые условия местной жизни обнаруживают умственную отсталость населения Юго-Западного края и вызывают необходимость подготовки к культурному подъему, между тем такая подготовка возможна только путем школы более или менее образовательной, – каковою до известной степени является школа министерская. Церковно-приходская школа отвечать более высоким образовательным задачам едва ли может» (Копия журн. Киев. Губ. Распор. Ком.).

Из этого длинного рассуждения вполне естественно вытекает такое заключение, будто бы открытие министерских училищ в Юго-Западном крае есть неотложная потребность прогрессирующей жизни местного населения, удовлетворение которой представляет нравственную обязанность Управления Киевского Учебного Округа. И если при этом страдают церковно-приходские школы, то сами же они в том виноваты: они не удовлетворили народа в его образовательных стремлениях, а потому народ и вправе отказаться от содержания их, как от непроизводительной для себя затраты.

Но так ли всё это на самом деле? Неужели только министерская школа есть «более или менее образовательная», а церковно-приходская не может «отвечать более высоким образовательным задачам?» Так утверждать, значит не знать церковно-приходской школы, или преднамеренно умалять ее значение. Программа церковно-приходской школы несколько не меньше программы школы министерской. Ученики правильно поставленных церковно-приходских школ по своему развитию далеко не ниже учеников министерских училищ, а ученики второклассных школ безусловно превосходят последних. Опыт показывает, что ученики, окончившие двухклассные и одноклассные школы Мин. Нар. Пр., поступающие для довершения образования в церковно-учительские второклассные школы, несколько не выше, а нередко и ниже по своему развитию учеников церковно-приходских школ двухклассных и одноклассных. Во всяком случае суждения о превосходстве министерских школ перед церковно-приходскими в Киевской губернии ни на чем не основаны. Если же и есть плохие церковно-приходские школы с плохими учителями и малоразвитыми учениками, то это свидетельствует не о том, что она лучшей и не может быть, а о том, что она в данное время не располагает достаточными для надлежащей постановки в ней дела материальными средствами. Такие же плохие школы с плохими учителями, со слабым материальным обеспечением есть и среди министерских в Киевской губернии. Но следует ли отсюда, что такие школы нужно закрывать? Нам кажется вполне естественным иное заключение. Если школа плоха в зависимости от недостатка материальных средств на ее содержание, то нужно не закрывать ее, а дать ей средства, и она начнет достигать добрых результатов. Не в том заслуга деятелей по народному образованию, что они с готовыми и при том большими средствами создают хорошие школы, а в том, что принявшись за дело обучения народа, не имея для того никаких материальных средств, постепенно находят они эти средства и создают вполне благоустроенные учебные заведения. Доброе дело материально помочь народу, но еще лучше – раскрыть ему, что просвещение не роскошь и не прихоть, а насущная потребность, удовлетворять которую должен, хотя отчасти, сам народ.

Такой истины, однако, не хотят понять некоторые из заведующих начальным народным образованием в Юго-Западном крае и продолжают открывать новые училища, нисколько не заботясь о судьбе существующих в тех же пунктах церковно-приходских школ. Причиняя, таким образом, вред церковно-школьному делу, они вместе с этим вносят нечто нежелательное и во всю церковно-общественную жизнь местного населения. Сельские жители не могут не видеть и не понимать, что открытие министерских училищ совершается нередко тайно от духовенства.

Не могут не видеть крестьяне и того, что положение священника в министерской школе отчасти зависимое от заведующего школой учителя, и во всяком случае он занимает в школе второстепенное место, а не то, какое он занимал в церковно-приходской школе, – что едва ли полезно для приходской жизни и легко может отразиться не в благоприятном смысле и на отношениях прихожан к священнику.

Предвидя все дурные последствия для церковно-школьного дела открытия министерских училищ в таких местах, где существовали удовлетворительно поставленные церковно-приходские школы, органы епархиальной власти, ведающие этим делом в губерниях Юго-Западного края, неоднократно обращались в Управление Учебного Округа с просьбой не открывать министерских училищ в том случае, если это необходимо повлечет за собой закрытие церковно-приходских школ. Но просьбы и заявления их почти всегда оставлялись без удовлетворения. Тогда на такой порядок вещей последовал целый ряд жалоб в высшее Управление Ведомства Православного Исповедания, и результатом этих жалоб было командирование в Юго-Западный край от Училищного Совета при Святейшем Синоде наблюдателя церковных школ, д. с. с. В.И. Шемякина и от Министерства Народного Просвещения – вице-директора департамента этого министерства, д. с. с. Н.Г. Дебольского. На них была возложена миссия исследовать на месте причины недоразумений, возникших между Духовным Ведомством и Министерством Народного Просвещения по вопросу об открытии министерских училищ и закрытии церковно-приходских школ.

На этих совместных совещаниях чинов обоих ведомств было рассмотрено и исследовано несколько дел об открытии министерских училищ в некоторых селениях Ю.-З. края, повлекшем за собою закрытие существовавших там церковно-приходских школ и даже захват в ведомство М. Н. П. тех помещений, которыми в течение многих лет пользовались эти школы. Результатом этих совещаний было признание того, что инспекция народных училищ действует только лишь на основании исходящих от сельских обществ юридически состоятельных актов и документов, но не считает нужным сообразоваться со взглядами на этот предмет духовного ведомства и с результатами своих действий для местных церковно-приходских школ, что и повело к их закрытию. Такой образ действий инспекции народных училищ был признан неправильным и на будущее время выражено принципиальное пожелание открывать школы того и другого типа при наличности школы одного типа не иначе, как только по взаимному соглашению между тем и другим ведомством.

Желая лично проверить, насколько успешно и правильно ведется дело обучения в церковно приходских школах и в министерских училищах, В.И. Шемякин и Н.Г. Дебольский посетили в Киеве Мариинско-Благовещенскую и Борисо-Глебскую церковно-приходские школы г. Киева и Свято-Владимирское мужское и женское, Подольское двухклассное и одноклассное женское и мужское училище и детский сад. Особенное впечатление произвело на них посещение Борисо-Глебской церковно-приходской школы. По предложению В.И. Шемякина, заведующий этой школой М.Е. Е-ий подробно и весьма интересно изложил историю возникновения и развития школы, ход постройки школьного помещения и дальнейшие цели школы. По словам о. Е-го, мысль об устройстве школы в Борисо-Глебском приходе зародилась у него тотчас после поступления его в этот приход в 1893 году. Его поразил вид толпы уличных детей рабочего класса, остающихся без призора и руководства вследствие того, что родители их должны были уходить на работу для снискания себе дневного пропитания. Мысль о том, что уличная жизнь под воздействием прибрежного отребья рода человеческого – Киевских босяков, может толкнуть и этих невинных детей на путь бездомной, праздной и порочной жизни тяготила его, а потому он и задумал собрать их под кровом церковно-приходской школы. Полное отсутствие средств на устройство школы его не устрашило. О своем намерении строить школу он объявил в храме своем и на его призыв откликнулась одна бедная женщина и пожертвовала на устройство школы три рубля. Эта лепта бедной женщины и послужила основным фондом для строительных нужд школы. Мало-помалу, в течение нескольких лет, с помощью Божией и добрых людей (в том числе нескольких евреев), и при поддержке церковного правительства и Киевского городского управления, три рубля разрослись в десятки тысяч рублей, на которых сначала было устроено просторное двухклассное школьное помещение, а затем над ним возведено еще два этажа, дающих возможность значительно расширить деятельность школы. До сих пор Борисо-Глебская школа представляет тип одноклассной с двумя отделениями – мужским и женским. Дети младшего возраста обучаются в особом отделении, представляющем собой смешанную школу грамоты. Обучается в школе до 200 душ детей обоего пола, в том числе более 20 евреев. При школе состоит два законоучителя, три учительницы и особый учитель пения. Кроме выполнения общей программы церковно-приходской школы, в Борисо-Глебской школе дети обучаются переплетному, столярному и слесарному ремеслам и рукодельным работам под руководством опытных мастеров и учительницы рукоделия, занимающихся в школе бесплатно. По воскресным дням в помещении школы занимается многолюдная воскресная школа для взрослых людей. Дальнейшая цель Борисо-Глебской школы, по мысли о. М. Е. Е-ого, собрать под сень ее всё простое население прихода, желающее получать школьное обучение. Здесь должны быть собраны малолетние дети от 4 до 7 летнего возраста, покидаемые отцами и матерями во время ухода на работы на попечение ненадежных людей. Из этих детей образуется школьный детский сад, а в летнюю пору – приют – ясли. Из детского сада дети должны переходить в одноклассную школу и заканчивать свое школьное учение здесь же в двухклассной школе. По выходе из школы они не должны порывать связи с ней. Здесь будет для них библиотека, здесь же будут устраиваться в обширной аудитории чтения, вечера и школьные праздники, могущие доставить им здоровое развлечение. – После доклада о. заведывающего школой посещены были классы. Посещение школы произвело на гостей прекрасное впечатление. Прощаясь с о. М.Е. Е-м, Н.Г. Дебольский выразился, что он, присутствуя в школе, пережил минуты истинного удовольствия, а затем, делясь впечатлениями от посещения церковно-приходских школ и городских училищ, выразил отрадную для духовного ведомства мысль о том, что церковно-приходская школа обладает внутренними богатствами, которых иногда не замечается в богато внешне-обставленных министерских и городских училищах.

Результатом посещения церковно-приходских и министерских школ г. Киева, Волыни и Подолии была выработка правил для совместного и дружного действования в деле народного просвещения двух ведомств – Духовного и Министерства Народного Просвещения в виде «проекта» правил для этого соглашения. Сущность проекта сводится к пожеланию создать в деле народного просвещения такой порядок вещей, в силу которого всякий новый шаг был бы результатом детального обсуждения и взаимного соглашения представителей того и другого ведомства, начиная от низших – уездных наблюдателей и инспекторов народных училищ – и оканчивая высшими в г. Петербурге.

Дай Бог, чтобы мирный труд двух заинтересованных в умственном и нравственно-религиозном росте народа сторон не нарушался в будущем недостойным соревнованием. Юго-Западный край представляет еще много мест и материала для добрых делателей на ниве просвещения. Долг представителей М. Н. Просвещения и Духовного Ведомства найти эти места и правильно воспользоваться этим материалом, а не тратить средства, время и силы на обессиливающую борьбу, выражающуюся иногда в неразборчивых средствах, в роде составления приговоров от лица крестьянских обществ, наполовину безграмотных, о преимуществах школы известного типа.

Свящ. Д. Н-н

Под «прочими одеждами» епископа, о которых говорится в чине, нужно разуметь возлагаемые у нас на вновь рукоположенных в епископа панагию, наперсный крест с украшениями и митру. О всех этих отличиях наших епископов чины архиерейской хиротонии русские и греческие хранят полное молчание, но в богослужебной практике, как на Востоке, так и у нас в России, некоторые из этих отличий несомненно возлагались на епископов при хиротонии. Симеон Солунский прямо говорит, что новопосвященный в епископа, после литургии, получает «энколпий (τὸ ἐγκόλπιον) набедренник, как божественный залог, в знак того, что он представляет лицо Христа и во Христе первого архиерея, и что он стал женихом Церкви Христовой, и во время брака получает полную свободу благословлять и молиться, как и Сам истинный архиерей»¹⁸². Новоизбранному константинопольскому патриарху, по свидетельству того же писателя, царь в числе прочих знаков отличий, посылал и «церковный энколпий (τὸ τῆς ἐκκλησίας ἐγκόλπιον), который он хранил, как слуга и страж Церкви»¹⁸³. «Крест или энколпий (σταυρίον ἢ ἐγκόλπιον), висящие на груди архиерея, суть печать и свидетельство веры. Потому они и вешаются на груди, чтобы (свидетельствовать) об исповедании веры от сердца»¹⁸⁴. Итак, вне всякого сомнения, епископы и патриархи восточные украшались крестом или энколпием, которые они носили не только поверх ризы вне храма, но и во время богослужения сверх церковных облачений¹⁸⁵, за что ясно говорит и наименование патриаршего энколпиона церковным.

По примеру восточных иерархов, и наши русские епископы носили на груди «икону золоту-воротную» или просто «икону», которая возлагалась на них после чина хиротонии и по окончании литургии, когда они, сняв священные облачения, одевались в «переманатку с источники», в мантию с источники и клобучец¹⁸⁶. Из этих греческих энколпионов или ковчежцев для хранения святых мощей и вообще святыни всякого рода и наших «икон золотоворотных» и выродилось то архиерейское украшение, которое получило ныне у нас наименование «панагии» (Παναγία¹⁸⁷). Этим именем Παναγία сыздавна называют православные греки заступницу рода христианского Пресвятую Деву Богоматерь, так как чаще всего на «иконах» этого рода изображалась именно Богоматерь в виде оранты – молитвенницы и заступницы рода христианского, носящей у лона своего на груди образ Предвечного Младенца Христа, благословляющего имяпословно по-архиерейски обеими руками. Такие иконки-панагии начали носить у нас с XVI века¹⁸⁸ не только патриархи, митрополиты и епископы, но даже некоторые архимандриты, напр. киево-печерский и троице-сергиевский¹⁸⁹. Это последнее обстоятельство – ношение панагии архимандритами – свидетельствует о том, что данному украшению в древности у нас не придавали столь важного значения, какое ему придается в настоящее время. Из постановлений же московского собора 1674 года можно видеть и то, что панагия-енколпий и обычный наперсный крест имели значение одинаковое в церковном употреблении¹⁹⁰, и иерархи русской церкви даже в конце XVII столетия не украшали себя одновременно панагиею и наперсным крестом. «Енколпий, си есть внедрник, на недре на веризе носимый, – говорится в актах этого собора, – иже являет разум Евангелия Христа, егоже прием имать в недре сердца: или являет исповедание веры, еже бывает от сердца»¹⁹¹, надевался патриархом, митрополитами и епископами на омофор или на фелонь кресчатую, но непременно «един енколпий¹⁹² или крест на веризицах сребропозлащенных»¹⁹³. В актах этого собора нет указания даже на то, чтобы московский патриарх носил при богослужении два енколпия или две панагии, хотя и существует мнение, что этот обычай, по примеру восточных патриархов, введен был в русскую церковь патриархом Никоном¹⁹⁴. Мнение это находит для себя подтверждение и в нынешнем «Чиновнике архиерейского священнослужения», исправленном при патриархе Иоакиме в 1677 году и с тех пор неизменно сохраняющем свой настоящий состав, в котором в архиерейском облачении пред литургией указано, хотя и в скобках, возлагать два набедренника (энколпиона), первый с чтением стиха: «Сердце чисто созиждет в тебе Бог» и второй – «Да отрыгнет сердце твое слово благо» и один крест со стихом: «Аще кто хощет последовати мне»¹⁹⁵. Очевидно, все эти стихи были прежде всего необходимы для патриаршего облачения, и ныне имеют применение в богослужебной практике лишь киевской митрополии¹⁹⁶. Что же касается митрополитов русских времени собора 1674 года, то им в своей епархии дозволено было надевать поверх саккоса «егколпий и крест», «и единому токмо новгородскому митрополиту налагати крест и егколпий», даже в присутствии патриарха¹⁹⁷. Архимандриты наиболее известных монастырей в это время не были еще почтены никакими знаками отличий для ношения на груди сверх фелоней и на рясах вне богослужения. Это отличие к ним переходит, как уже нам известно (см. § 18 стр. 119), в самом начале XVIII века, при императоре Петре Великом, и окончательно делается принадлежностью их сана при императрице Елизавете Петровне в 1742 году, при чем в это время некоторые архимандриты награждаются не только наперсным крестом, но даже и панагиею. Распространение указанных отличий на архимандритов русской церкви имело своим последствием в нашей практике то, между прочим, явление, что в первой же половине XVIII столетия, в отличие от архимандритов, все епископы наши вне богослужения на рясы начали возлагать панагии, а при богослужениях на саккос, по примеру митрополитов, – одновременно с панагиею и наперсный крест¹⁹⁸. Этот обычай сохраняет свою силу и до настоящего времени.

Проф. А. Дмитриевский

(Продолжение следует).

В восстановлении надлежащего уважения к авторитетам прежде всего должна быть заинтересована наша семья, так как прежде всего и более всего страдает от необузданного своеволия подрастающего поколения именно семья. Семейные отношения представляют собою самую плодотворную почву для укоренения в детях тех благодетельных привычек послушания, повиновения и самоограничения, в которых находит свое выражение закон авторитета. Развивая умственные способности детей, родители легко могут внушить им и укоренить в их сознании то основное начало всякого умственного прогресса, которое говорит: не отвергай того, чего понять не можешь, а принимай на веру, потому что есть бесконечное число вещей, превышающих человеческое понимание, и только по доверию к учителю мы обогащаем свой ум познаниями. Особенно в вопросах религиозных должно быть строгим и последовательным; здесь убеждать детей нужно не силою разума, а авторитетом говорящего, потому что аргументы разума всегда бывают более или менее слабы: разум, очень часто находящийся в рабском подчинении чувствам, может быть склоняем ко всему. Правда, разумные основания для принятия той или другой истины не должны быть вовсе отвергаемы, как авторитет внутренний, но только в той мере, в какой они более способствуют всестороннему уразумению истины, чем утверждению ее непререкаемой достоверности. Религиозный скептицизм и индифферентизм почти всегда являются следствием чрезмерной работы разума над вопросами веры. В наше время сильно распространено заблуждение, что безусловное повиновение противоречит человеческому достоинству. Очевидно, совсем позабыто слово апостольское, что в этой жизни мы верою ходим, а не видением, позабыто и то, что делать разум судьей в вопросах веры значит на место веры ставить сомнение, или – что тоже – разрушать веру. Далее, воздействуя на сердце детей, с целью развития в них здоровых чувств, родители должны приучать их оценивать вещи по внутреннему их достоинству, а не по тому, доставляют ли они нам пользу или вред, соответствуют ли они нашим вкусам или нет: здоровые вкусы образуются под влиянием объективной ценности предметов, а не субъективных наших настроений, которые, меняясь беспрестанно, в зависимости от всяких случайностей, могут только тираннизировать наши отношения ко внешнему мiру, если не будут подавляемы с детства авторитетом всеобщей правды. Наконец, чрезвычайно тщательной культуры в семье требуют проявления воли детей, их стремления, желания и поступки; в этой области с особенной настойчивостью обнаруживается у детей, с самых же первых дней, наклонность к независимости, самостоятельности, способная перейти в неудержимый эгоизм и своеволие, а потому весьма враждебная авторитету. На развитие воли родители должны обращать серьезнейшее внимание и твердо стоять за неприкосновенность своего авторитета в глазах детей, подчиняя волю последних требованиям воли высшей даже тогда, когда эти требования не могут быть осмыслены детским сознанием: у кого образуется с малолетства привычка подчиняться там, где нужно, тот впоследствии найдет в ней самый верный залог счастья и благоденствия. Конечно, легко при этом впасть в крайность и воспитать в детях рабские чувства, приниженность, страх пред самостоятельною мыслью, пред самостоятельным решением, наклонность всегда и во всём искать поддержку в других. Но опасность эта близка только в тех семействах, где в отношениях родителей к детям господствует полный деспотизм, систематически преследующий в детях всякое проявление самодеятельности, а это уже составляет весьма печальное явление. Кроме того, не нужно забывать, что «безумная жажда независимости», присущая человеку от природы, проявляется в нем, в такой или иной степени, в зависимости не только от условий домашнего воспитания, но и от влияний сторонних.

Таким образом, начала уважения к авторитету должны быть заложены в семье, и задача эта всецело лежит на обязанности родителей, которым следовало бы помнить следующие слова Паскаля: «Нужно уметь сомневаться, где нужно, быть уверену, где нужно, и подчиняться тоже в пору. Кто не так поступает, тот не слушается силы разума. Есть люди, которые погрешают против этих трех правил: одни доверяют всему, как будто всё убедительно, не будучи знатоками в доказательствах; другие сомневаются во всём, не умея, где нужно, подчиниться; третьи подчиняются всему, не умея, где нужно, иметь свое суждение» (Мысли, изд. 1888 г., стр. 139). Во всех наших сословиях встречаются эти три типа людей, но среди т. н. интеллигенции преобладают первый и второй тип, причем второй имеет наклонность сделаться господствующим повсюду, не исключая и деревни, которая до сих пор не поддавалась, по-видимому, этой повальной болезни городов. Так как легковерие и сомнение (и то и другое характеризуют полное отсутствие уважения к высшему авторитету) интеллигентных классов общества не могут создать семейных условий, благоприятных для воспитания в подрастающем поколении повиновения авторитетам, и так как эти интеллигентные классы имеют громадное влияние на ход и направление всей нашей жизни и в последнее время всё более и более втягивают в свое русло и крестьянство, то легко может в будущем случиться, что и крестьяне пойдут по следам их, и также постараются освободиться от подчинения авторитетам. Предупредить это будущее народное бедствие могли бы наши школы и другие общественные учреждения.

Влияние школы в данном отношении признаю́т наиболее действительным потому, что школа имеет в своем распоряжении такую нравственно-воспитательную дисциплину, какой не может быть в семье, кроме того, что в образовании школьном содержатся элементы, рождающие в детях чувства уважения к авторитету сами по себе. Но, к сожалению, современная школа поставлена в такие условия, что, пожалуй, не в состоянии исполнять своей великой воспитательной задачи. Если позволительны исторические аналогии, то нашу систему школьного воспитания можно сравнить с воспитательной системой римлян в период империи, когда прежняя строгость нравов исчезла и общество, под влиянием александрийской образованности, насквозь проникнутой утилитарным направлением, исключительно стало предаваться удовлетворению материальных интересов жизни. В это время о воспитании юношества общество мало беспокоилось, но предъявляло большие требования к умственному образованию, понимая его в смысле механического усвоения разных наук и знаний, имеющих отношение к практической жизни. Вследствие этого высшая цивилизация римлян шла рядом с наибольшим нравственным разложением общества. Вот как описывает печальный разлад между воспитанием и образованием Л.Н. Модзалевский, со слов немецкого историка Вебера: «Науки и искусства находили себе приют и поощрение во дворцах богачей; торговля и ремесла процветали; благосостояние и образованность привели к наслаждению жизнью; красивые постройки многолюдных городов производили впечатление общего счастья; и в Риме и в других больших городах возвышалось множество учебных заведений, распространявших знание. Но так как вся образованность римская была лишь чуждым, экзотическим растением, то ей недоставало внутренней одушевляющей и возвышающей силы: она только полировала поверхность, но не проникала внутрь, в сердце человека. Строгость нрава, благородство души, сила характера признавались и ценились столь же мало, как и гениальность в изобретении и творчество» (Очерк истории воспитания и обучения. Т. 1. стр. 119).

Не такого ли взгляда на образованность держится и наше общество, мечтающее найти в науке исцеление от всех недугов своих? И что удивительного, после этого, в том, что строй нашей школы не удовлетворяет задачам истинного воспитания? Общество всегда создает школу по образу своему: еще недавно мы все были свидетелями начавшейся было, но на время остановленной, ломки старой школы именно под давлением общественного мнения. И конечно, если последнее настойчиво требует, чтобы школа образовывала главным образом ум детей, и ценит ее исключительно с точки зрения житейской, утилитарной, то, как бы школа ни была верна идеальным традициям, она рано или поздно, незаметно для себя самой, уступит этому стороннему влиянию и мало-помалу приобретет характер не «мастерских гуманности», как говорил А. Коменский, а мастерских производства дипломов всякого рода. К сожалению, мы до этого дожили. Как в семье, так и в школе мы восхищаемся только успехами в умственном развитии детей и ради этих успехов мы готовы извинить в детях какие угодно пороки и недостатки, утешая себя пошлыми фразами, в роде следующих: молоды еще, придет время – образумятся. Отсюда происходит наше двусмысленное отношение к деятельности школы. Когда последняя заявляет о своих правах на воспитание наших детей и ищет от нас поддержки в этом деле, мы начинаем коситься на нее и глухо, а иногда и открыто, даже в печати, выражаем свое неудовольствие не только системою школьного воспитания, но и самым принципом воспитательным, как будто в воспитании детей мы одни компетентны. Когда же дети наши оказываются неблаговоспитанными и нам первым приходится вкушать плоды этой неблаговоспитанности, мы не прочь бросить школе укор в небрежном отношении ее к задачам воспитания. И само собою понятно, что в обоих случаях мы оказываем одинаково плохую услугу и школе и молодому поколению, унижая авторитет школы в глазах молодежи и лишая последнюю точки опоры в ее умственном и нравственном развитии. Все лица, заинтересованные воспитательными задачами нашей школы, должны быть очень осторожны в своих суждениях о ней, помня, что громкие порицания и жалобы на недостатки школы только усиливают зло: если я говорю в присутствии сына, что учитель не умеет внушать к себе уважения, то наверное мой сын сделается еще более дерзок и непочтителен.

Есть еще одно важное обстоятельство в жизни наших школ, вредно отзывающееся на их воспитательных задачах. Один педагог говорит: «Всякая школа представляет собою отдельный индивидуум, определенную, более или менее установившуюся личность, с различными особенностями, созданными самыми обстоятельствами. Как каждое отдельное растение зависит и изменяется под влиянием почвы, климата и ухода, как характер и стремления каждого человека различно складываются, смотря по происхождению его, физическим качествам и по всевозможным непредвидимым случайностям, – точно также и школа» (Кельнер. Мысли о воспитании). Наши же школы слишком мало индивидуальны. Школьное законодательство обнаруживает стремление определить жизнь школ до мелочей и выработать общий тип для всех их, как будто всё можно мерить на свой аршин. Отсюда происходят вмешательства в школьные дела таких лиц, которые слишком далеко стоят от этих дел, и стоящая в зависимости от такого вмешательства неуверенность непосредственных руководителей школы в своих воспитательных действиях. Кто знаком с жизнью школы, тот легко поймет, как всё это вредно отзывается на благосостоянии школы, и, в частности, как быстро ослабляет в учащихся чувство уважения к авторитету школы: дети охотно подчиняются только тому, на чьей стороне видят превосходство силы – физической ли то, умственной или нравственной.

Но если, таким образом, школа не может одна, по указанным причинам, воспитывать в подрастающем поколении надлежащего повиновения авторитету, то к ней на помощь должны прийти разные общественные учреждения, которые всегда и у всех народов служат самой действительной, практической школой для воспитания в гражданах различных социальных доблестей и в том числе – уважения к авторитету. Мы не беремся судить здесь о том, каким образом это может быть достигнуто, но без всякого сомнения громадное значение имело бы в данном случае поставление общественных учреждений в такое независимое положение, чтобы не ученые дипломы и не ходатайства сильных открывали к ним доступ работникам, а испытанная на деле способность последних честно работать и быть полезными. Почему общественное мнение в последнее время дискредитирует множество учреждений? Потому, что в них работают люди, служащие не делу, а лицам, имеющие в виду исключительно свои материальные выгоды. Конечно, человек не может не заботиться о хлебе насущном как для себя, так и для других близких ему лиц; но, наряду с этой телесной потребностью, у него есть высшие потребности духа, которые удовлетворяются только соответствующей деятельностью и для развития которых не безразлично, какими средствами мы добываем хлеб. А между тем теперь, когда лишь дипломы и покровительство распределяют между людьми места в общественных учреждениях, немногие задумываются над избранием себе профессии по внутреннему влечению, а предпочитают идти за течением в надежде найти себе уголок потеплее. Вследствие этого в общественных учреждениях убивается дух жизни и на его место водворяется рутина, лишающая их доверия с стороны общества.

Итак, отмеченное нами социальное зло, состоящее в потере обществом уважения к авторитету, может быть устранено только совокупными усилиями семьи, школы и общественных учреждений.

Н. Гр.

Кроме сильного распространения в народе неверия, или же индифферентизма в вере и партийности в среде самого духовенства, к числу неблагоприятных условий пастырской деятельности галицко-русского духовенства должны быть отнесены: угнетенное, или, в крайнем случае, приниженное положение греко-католического обряда в Галиции, неправильная постановка религиозно-нравственного воспитания русской молодежи в школе и малочисленность священников, сравнительно с общим русским населением Галиции и, в частности, с количеством греко-католической паствы отдельных приходов.

Угнетенное, или, в крайнем случае, приниженное положение греко-католического обряда в Галиции с особенной рельефностью выражается в пренебрежительном отношении местной власти и даже низшей администрации, каковая в Галиции преимущественно польская, к русским праздникам и церковным торжествам. В Галиции весьма нередко практикуется и теперь такое же отношение к русской греко-католической церкви и ее обряду, какое существовало в давно прошедшее время в Польше. Чаще всего бывает так, что представители местной администрации, разумеется, поляки, назначают разные собрания крестьян русских в селах и мещан в городах, или же вызывают их в судебные учреждения для допросов, или же производят сборы повинностей в самые большие праздники русские, и притом именно в часы, назначенные для совершения богослужения. В последнее время, под влиянием общего усиления польского господства в Галиции, случаи подобного пренебрежительного отношения к русским праздникам и вообще к религиозно-нравственным потребностям и запросам русского населения сделались особенно частыми.

Вот несколько примеров подобного отношения. В городе Любачеве, населенном почти исключительно русскими, громадский секретарь Козеровский, поляк, вызвал всех русских мещан к себе в канцелярию на 10 час. утра 14 сентября 1901 г., в праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. 6 августа 1902 г. в г. Тоусте явился экзекутор уездного суда в Грималове, Вильчинский, для сбора налога на собак. Несмотря на то, что жители этого города, почти исключительно русского обряда, указывали на всю неуместность и даже незаконность такого сбора в великий русский праздник, чиновник-поляк произвел экзекуцию сбора налога на собак как раз в то время, когда в храме совершалась Божественная литургия.

Такие факты являются странными и обидными для галицко-русского населения особенно потому, что существуют прямые и решительные распоряжения высшей власти о том, чтобы ни суды, ни какие вообще правительственные учреждения и лица не отвлекали русских жителей Галиции от дома в дни русских праздников. Впрочем, это самое обычное правило польского права: высшая власть издает самые строгие распоряжения касательно непритеснения русских, а низшая администрация всячески теснит и давит их, а когда русские начнут жаловаться, то высшая власть наивно указывает им на свои гуманные и либеральные распоряжения касательно их.

Но прискорбнее всего то, что в пренебрежительном отношении к русским праздникам и вообще к религиозным и церковным обычаям галицко-русского народа повинно даже само духовенство русское, особенно молодое и именно украинофильского направления. В повременной печати нам приходилось читать жалобы самих же русских на то, что духовенство украинофильской партии пренебрежительно относится к церковным праздникам и уставам, назначая, напр., прогулки и вечера с танцами во время поста, или же накануне праздников.

Еще больше доброе пастырское влияние русского духовенства на своих прихожан и в особенности на молодое поколение парализует в высшей степени ненормальное положение дела с религиозно-нравственным воспитанием русской молодежи в школе. Положение это до такой степени печально, что едва ли где-либо в другой стране и с другим народом что-нибудь подобное практикуется.

Прежде всего, далеко не во всякой низшей школе, часто состоящей преимущественно из русских детей, имеется русский священник-законоучитель, так называемый катихит. Польская администрация пользуется всяким случаем для того, чтобы законоучителем в школе был латинский ксендз, которому поручается обучать закону Божию и русских детей. Таким образом, русские греко-католики уже с детских лет отдаляются от своего пастыря и постепенно привыкают к латинскому ксендзу.

Управлением низших народных школ заведует особый училищный совет («школьная рада»), председателем и влиятельными членами которого обыкновенно бывают поляки. Совет и пользуется всяким случаем для того, чтобы возможно более парализовать доброе пастырское влияние русских священников на детей своего народа. С этою же целью совет старается, где только возможно, унижать русских католиков пред латинскими. Так, напр., в испытательные комиссии на экзамены в народных школах делегатами-экзаменаторами по Закону Божию назначаются преимущественно латинские ксендзы и притом именно в такие школы, в которых учатся преимущественно, почти исключительно, русские дети. Несмотря на самые сильные протесты со стороны русских, этот порядок практикуется и доселе и, очевидно, будет практиковаться до тех пор, пока училищные советы не будут состоять из двух филий (отделений) – польской и русской, чего желают и сами русские.

Дело с религиозно-нравственным воспитанием русских детей в средних школах – гимназиях еще хуже того обстоит. И здесь, как и в низших школах, бывает нередко, что русские гимназисты остаются без своего катихита и слушают уроки Закона Божия вместе с католическими товарищами у латинского ксендза. Но даже и там, где есть русский катихит, дело часто стоит весьма неправильно, что зависит частью от общей постановки преподавания закона Божия в средней школе, частью же и, главным образом, от приниженного положения русских катихитов в этой школе.

«Хотя, – говорит один из видных публицистов галицийских, – в гимназиях наших наука религии есть обязательный предмет и занимает в школьных свидетельствах даже первое место, однако, этого еще далеко не достаточно, чтобы правила Христовой науки перешли в плоть и кровь ученика и стали руководством его будущей жизни. Не подлежит никакому сомнению то, что ныне многие абитуриенты, оставляющие раз навсегда гимназию, не обладают из христианского учения даже таким запасом сведений, какой имеют порядочно воспитанные сельские дети, окончившие лишь сельскую школу. Теперь самое обыкновенное явление, что многие абитуриенты, желающие поступить в семинарию, только перед т. н. элекциею наскоро изучают шесть правд (истин) веры, семь главных грехов, десять заповедей Божиих и пр. О том же, чтобы такой «зрелый» юноша имел страх Господень, чтобы его жизнь была проникнута христианскою этикою, терпимостию и т. п., нет и речи. Неудивительно, поэтому, что первым подвигом таких «зрелых» граждан является исповедание изречения царя Давида: «рече безумен в сердце своем: несть Бог». Соответственно этому же принципу развивается и дальнейшая пылкая юношеская жизнь таких «зрелых» граждан, изобилующая подвигами дикости…

Мы далеки от того, чтобы считать катехитов гимназий главными и тем более единственными виновниками упадка религиозной морали среди учащейся молодежи. Положение законоучителей бывает часто прямо невыносимым. Находясь среди элементов, равнодушно относящихся ко всему, что касается религии, катехит, естественно, не пользуется среди учеников авторитетом, какой он должен был бы иметь. Если законоучитель внушает ученикам любовь и уважение к ближним, кто бы он ни был, следовательно, ко всем людям без исключения, а светский учитель своим поведением прямо парализует учение катехита и похваляет глупые выходки юнцов, то ясно, что самые усердные старания законоучителей останутся без всякого успеха. Для того, чтобы сколько-нибудь усилить влияние катехитов на их учеников и чтобы последние оставляли гимназию проникнутыми духом Христова учения, необходимо, по крайней мере, ввести экзамен зрелости и по науке религии. Теперь ученик должен выдержать экзамен зрелости по языкам: латинскому, греческому, немецкому, польскому, по истории и математике, а религия, которая служит венцом науки, упущена из вида… Ученик, зная наперед о том, что по предмету религии ему не нужно держать экзамена зрелости, трактует этот предмет, как самый маловажный, относится к нему равнодушно и, благодаря этому, в течение гимназического курса забывает из закона Божия то, что он вынес из своего родительского дома.

Нельзя сказать, однако, чтобы и сами русские катихиты были совершенно неповинны в печальном положении религиозно-нравственного воспитания русской молодежи. В периодической галицко-русской печати отмечались примеры таких русских катихитов, которые, как, напр., Феодор Костишин, катихит в школе св. Антония во Львове, учит закону Божию русских детей по-польски. Есть несомненно и такие катихиты, которые более или менее равнодушно относятся к исполнению своих законоучительских обязанностей.

Нынешний митрополит Андрей Шептицкий, по-видимому, намерен обратить самое серьезное внимание на преподавание закона Божия русским детям в низших и средних школах. В своем послании, по поводу вступления на митрополию, он обращается ко всем вообще катихитам народных школ с такими словами: «буду домогаться хорошей катихизации детей. Не будет в моих глазах хорошим священником тот, в селе которого дети не будут знать катихизиса. Катихизация есть первая и самая важная обязанность пастыря. Кто не исполняет ее, того вполне справедливо можно упрекнуть в совершенно безсовестном отношении к своему пастырскому долгу. Наоборот, кто заботится о школьной молодежи и воспитывает из нее хороших христиан, тот заслуживает глубокой признательности. В виду этого, при визитациях буду обращать особенное внимание на катихизацию и, помимо каноничного обозрения, не буду упускать случая, чтобы убедиться, насколько школьная молодежь обучена истинам христианской веры».

В том же самом своем пастырском послании митрополит просит и обязывает всех катихитов средних школ доставлять ему самые подробные и точные отчеты о состоянии учащейся русской молодежи и обращать особенное внимание на тех молодых людей, которые изъявляют желание поступить в духовную семинарию.

Наконец, одно из самых неблагоприятных условий пастырской деятельности галицко-русского духовенства составляет, как сказано, малочисленность галицко-русского духовенства сравнительно с общим числом русского греко-католического населения Галиции. При 3 103 410 чел. всего галицко-русского населения, в трех епархиях галицко-русской митрополии насчитывается всех священников только 2 423 (967 во Львовской, 900 в Перемышльской и 556 в Станиславовской епархиях), притом вместе с монахами-базилианами.

В виду особенного, исключительного положения духовенства в среде галицко-русского народа, где священник является не только пастырем, но и учителем, советником и руководителем своего народа, опекуном вдов и сирот его, посредником между властью и народом русским, это количество русских священников в Галиции является безусловно недостаточным.

Галицко-русское духовенство само сознаёт это и настоятельно, хотя и безуспешно, домогается увеличения числа русских священников в Галиции. Вопрос об этом предполагалось возбудить и на конгрессе всего католического духовенства Австрии, к которому желало примкнуть и русское духовенство в Галиции и который предполагалось созвать в 1901 году. Один из инициаторов этого дела так мотивировал необходимость увеличения числа русских священников в Галиции. «В то время, как, напр., в других провинциях (Каринтии, Стирии, Крайне, Верхней Австрии и пр.), говорит он, «на одного пастыря приходится приблизительно по 444–938 душ, наш, т.е. галицко-русский пастырь должен иметь попечение приблизительно о 1131–1702 душах. Сколько у нас священников, вдвое столько церквей, а школ еще больше! Где же физические (другие оставляю в стороне) силы для удовлетворения таким великим и сложным обязанностям? То не штука – быть канонически поставленным настоятелем прихода в 2000 душ: но кто из нас в силах на самом деле пасти этих 2000 Христовою кровию искупленных людей, как учил и велел пасти Христос? Из этого следует, что мы должны всеми силами домогаться, чтобы в приходах с населением свыше 1200 душ назначались на счет «религийного фонда» сотрудники священникам и, кроме того, на счет того же фонда поставлены были при школах особые катихиты. Ибо требовать от пастыря, которому вверяются 2000 наших крестьян, или мещан, чтобы он исполнял среди них, как следует, апостольское и культурно-просветительное служение, положительно немыслимо».

Затруднительное положение галицко-русских священников, в виду крайней малочисленности их сравнительно с обширностью приходов и общим числом русского населения в Галиции, увеличивается еще значительно в виду следующего обстоятельства.

Все русские церкви в Галиции разделяются на два разряда: 1) церкви матерные, т.е. самостоятельные приходские и 2) церкви дочерние, т.е. приписные к самостоятельным. Количество дочерних церквей довольно значительно. Так, напр., во Львовской епархии в 1900 году матерных церквей числилось 751 и дочерних 496; в Перемышльской епархии к началу 1902 г. матерных церквей было 712 и дочерних 572 (относительно Станиславовской епархии точных сведений не имеется; но можно думать, что и там отношение дочерних церквей к матерным такое же, как и в остальных двух епархиях). Кроме дочерних церквей, при некоторых матерных церквах имеются каплицы; напр., во Львовской епархии в 1900 г. таковых каплиц было 28. Еще характернее в данном случае сведения об отношении матерных и дочерних церквей в отдельных приходах. Есть, например, приходы, которые имеют в себе, при одной матерней, по две и даже по три дочерних церкви, при чем не всегда настоятели таких приходов имеют у себя сотрудников. Понятно теперь, как неблагоприятно всё это должно отзываться на пастырской деятельности русских священников в Галиции. Несомненно, что, вследствие многочисленности паствы, множества церквей и школ в приходе, русские священники в Галиции физически не могут быть вполне исправными не только в деле пастырства и катихизации, но даже и в отношении священнослужения. Сами галицко-русские священники, как мы видели, желают облегчить свое положение через увеличение так называемых систематизированных (то есть штатных) сотрудников. Но едва ли эта мера может быть признана действительной и радикальной. Сотрудник, как несамостоятельный и временный деятель, не может заменить настоящего пастыря, деятеля самостоятельного и ответственного. Поэтому, гораздо полезнее для дела было бы образование самостоятельных «приходов» при каждой церкви так называемой дочерней, разумеется, при том непременном условии, чтобы правительство на счет так называемого «религийного фонда» вознаградило теперешних галицко-русских священников, материальные интересы которых, при такой реформе, обязательно должны пострадать, и обеспечило бы материальное положение новых «приходников».

Что касается церквей галицко-русских, то со стороны своего внешнего благоустройства они весьма разнообразны. В этом отношении существует большое различие, прежде всего, между городскими и сельскими церквями. Городские церкви в Галиции преимущественно каменные, просторные, светлые и довольно красивой архитектуры, представляющей оригинальное смешение византийского с западно-европейским стилем. Самые лучшие церкви находятся несомненно во Львове, главном городе Галиции. Есть между ними и весьма дорогие, по своей судьбе, для всякого православно-русского человека. Первое место в этом отношении должно быть, бесспорно, отведено церкви Успения Пресвятой Богородицы, находящейся на улице Русской, рядом с зданием Ставропигийского института, и известной под именем Волошской. Называется она так потому, что построена на средства Волошских (Молдавских) государей. Построена эта церковь в XVI в. на месте прежней церкви, существовавшей с начала XVI в. и сгоревшей в 1527 г. В XVII в. она была значительно расширена на средства Молдавских государей из рода Могил и освящена в 1631 г. Рядом с церковью находится высокая, 6–7 ярусная колокольня, имеющая форму башни и устроенная в 1570–1580 гг. Константином Корниактом. Церковь и колокольня построены из тесанного камня, в стиле Renaissance, изобилуют пилястрами и арками с дорическим карнизом и скульптурными украшениями. Великолепный храм увенчивается 3 куполами. Церковь сравнительно невелика, но светла и уютна. Она представляет продолговатый 4-угольник, заканчивающийся полукруглым абсидом. 4 тосканские колонны делят храм по длине его на три части, из коих первую и третью покрывают крестообразно пересекающиеся своды, а над среднею, оканчивающеюся стрельчатыми аркадами, возвышается купол, украшенный гербами московских великих князей, польских королей и молдавских государей. Другой купол находится над хорами, при входе в храм, а третий над алтарною частью. Иконостас – XVII в., невесокий, в стиле rоcоссо. С левой стороны церкви, во дворе, находится часовня, построенная в 1672 г., украшенная снаружи и внутри оригинальными барельефами и вообще представляющая драгоценный архитектурный памятник в византийском стиле.

Не менее замечательна и церковь св. Георгия, или, как во Львове принято выражаться, св. Юра, кафедральный храм, при котором находится резиденция галицко-русского митрополита. Храм этот построен в половине XVIII в. львовскими униатскими епископами – Афанасием и Леонтием Шептицкими для монахов-базилиан, на месте принадлежавшей последним древней деревянной церкви. В 1817 г. базилиане были переведены к церкви св. Онуфрия, а монастырь их был превращен в кафедральную капитулу, при чем храм св. Юра сделался митрополичьею церковью. Особенно замечательно местоположение храма. Он находится на высокой горе, господствующей над Львовом. Величественный храм имеет форму греческого креста, устроен в стиле rоcоссо, здание увенчивается красивыми широкими куполами, фасад украшен конною статуею св. великомуч. Георгия Победоносца, а все колонны и пилястры – красивыми вазами. Внутри храм св. Юра, в отличие от Волошской церкви, более похож на католический костел, чем на униатскую церковь. Алтари находятся в западной стороне, иконостаса почти нет, иконы очень малы, почти незаметны и развешаны на колоннах, стены храма, вместо икон, украшены портретами митрополитов львовских, а в правом углу церкви возвышается громадная фигура папы Пия IX, по сторонам храма – несколько открытых престолов и между ними конфессионалы (исповедальни).

Из других церквей Львова замечательны или своею древностию, или оригинальною архитектурою, или же сравнительным благоустройством еще следующие русские церкви: св. Онуфрия при базилианском монастыре, св. Параскевы с 5-ти ярусным, совершенно православным, богато разозолоченным иконостасом, св. Николая, св. Духа при семинарии и еще только строющаяся новая кафедральная церковь. В Перемышле замечателен кафедральный храм св. Иоанна Предтечи, в Галиче церковь Богородичная и в Кракове единственная униатская (этим и ограничивается ее знаменитость) церковь во имя св. Бенедикта.

Сельские церкви нам не пришлось видеть вблизи. Сколько можно заключить по наблюдениям, сделанным из вагона железной дороги, которая, пересекая Галицию поперек, дает путешественнику возможность сравнительного наблюдения, сельские церкви в Галиции преимущественно деревянные, незатейливой архитектуры. В глаза ярко бросается мизерность и бедность униатских церквей по сравнению с возвышающимися гордо рядом с ними римско-католическими костелами. Сразу видно, что если в таких центрах Галицкой Руси, как Перемышль и особенно Львов, уния стоит еще более или менее прочно, то в селах она уже совершенно подавлена католичеством.

Судя по печатным известиям, внутреннее устройство и украшение большинства униатских церквей в Галиции, особенно же сельских, отличается поразительной бедностью, крайним убожеством. Объясняется это тем, что русское население Галиции, состоящее, как мы выше видели, преимущественно из крестьян и мелких мещан, очень бедно, а в последние годы особенно обеднело.

Для воспособления приходам, которые от времени до времени решаются строить новые, или же ремонтировать старые церкви, в Галиции существует особый «фонд построения новых и обновления старых» униатских церквей. По львовской епархии в 1901 г. этот фонд равнялся 8766 кор. 95 гел.

Кроме того, в галицко-русской церкви существует особое общество под именем «Ризницы». Ближайшая цель этого симпатичного общества заключается в снабжении галицко-русских церквей различными предметами церковной утвари.

В Галиции вся торговля сосредоточена в руках евреев. Эти последние были прежде поставщиками всех предметов церковной утвари для галицко-русских церквей. Религиозное чувство ревнителей галицко-русской церкви давно возмущалось этим ненормальным явлением. К тому же еврейские фирмы, по обыкновению своему, страшно эксплуатировали галицко-русские церкви и духовенство. Тогда и возникла среди некоторой части галицко-русского духовенства мысль об освобождении церквей от еврейской зависимости и эксплуатации путем учреждения общества под именем «Ризницы». Основной капитал общества образовался из членских взносов преимущественно от самих же церквей и священников. «Ризница» выделывает и торгует всем, что необходимо для церквей: сосудами, крестами, иконами, облачениями и т. п. Ближайшая цель учреждения «Ризницы» – освобождение галицко-русских церквей от зависимости со стороны еврейских эксплуататоров – была скоро и весьма успешно достигнута. Еврейские фирмы, богатевшие торговлею церковными вещами, прекратили свое существование, а христианские фирмы, однородные с обществом «Ризницей», значительно понизили цены на все предметы церковно-богослужебного обихода. Но задача «Ризницы» – далеко не исключительно торгово-промышленная. Общество это есть церковное и в высокой степени гуманно-благотворительное. «Ризница» дает 40% чистого своего дохода в пользу фонда вдов и сирот галицко-русского духовенства, 10% отлагает в капитал, собираемый для учреждения приюта-богадельни для совершенно неимущих вдов и сирот священнических, дает места крайне бедным вдовам и сиротам священников в своих магазинах и швейнях, в течение последних лет ссужает в долг церкви и братства церковными вещами и, сверх всего этого, раздала до 1000 кор. нуждающимся церквам и бурсам (низшим русским училищам). В самое последнее время среди галицко-русского духовенства и ближайшим образом среди управителей «Ризницы» возникла мысль об учреждении на собранный «Ризницею» капитал, вместо проектированного приюта для вдов и сирот, которые с 1896 г. пользуются пенсией, училища для девочек – дочерей галицко-русского духовенства. Вопрос об этом возбужден на одном из последних собраний «Ризницы» и, к сожалению, вызвал сильный раскол среди галицко-русского духовенства, дотоле согласно участвовавшего в деятельности и сочувствовавшего интересам «Ризницы».

Причина происшедшего раскола, впрочем, заключается не в самой деятельности «Ризницы». Эта причина коренится в господствующей среди галицко-русского духовенства партийной борьбе.

Дело в том, что заведывание делами «Ризницы» до последнего времени находилось в руках духовенства, принадлежащего к старо-русской, или народно-русской партии. В то же самое время единственное во всей Галиции женское учебное заведение, в котором доселе могли получать образование, – сколько-нибудь удовлетворительное и соответственное интересам русского народа вообще и, в частности, русской церкви и духовенства в Галиции, – именно женский институт в Перемышле перешел недавно в руки сторонников младо-русской, или украинофилькой партии, крайних сепаратистов, которые стремятся всячески оттереть от института не только духовенство народно-русской партии, но и вообще, целое духовенство. В виду этого среди членов и деятелей «Ризницы» возникла симпатичная мысль основать свой женский институт, в котором могли бы воспитываться дочери духовенства. Но против этого проекта со всей решительностию выступили члены «Ризницы», принадлежащие к украино-филькой партии, и в своем ожесточении против своих же собратьев дошли до того, что объявили даже бойкотирование «Ризницы». Печальная картина этого бойкотирования, чрезвычайно ярко характеризующая нравы галицко-русского духовенства и особенно известной части его, и ныне продолжает смущать всех преданных и благоразумных членов галицко-русской церкви.

Священник Ф. Титов

Недавно со мною случилось следующее обстоятельство. Дело происходило во время призыва подлежащих отбыванию воинской повинности. Пришлось мне быть в «сборне» нашего села. Один крестьянин обратился ко мне с таким вопросом: почему его сына теперь не призывают, тогда как ровестников его призывают? Я справился в метриках, – и оказалось, что сына этого крестьянина я пропустил, не внес в выпись о призываемых. А ошибка вышла потому, что сын его был совсем пропущен в метриках, и только по следствию установлено было, что он родился 20 мая 1881 года. Указом консистории предписано было внести эту статью о крещении в конце 1-й части о родившихся, т.е. уже после засвидетельствования книги благочинным. Когда я делал выпись призываемых с 1 октября 1880 года по 1 октября 1881 года, то выписал всех, а на него и не обратил внимания, так как он не записан был в ряду. Увидевши свою ошибку, я в тот же день решил ехать в село, где еще производился прием новобранцев (верстах в 30); туда же повезли и призывавшего, пропущенного мною, парня. Его признали годным, но не приняли, а оставили до следующего года, если только из принятых раньше кто-либо не окажется не годным.

Много треволнений пережила по этому поводу семья крестьянина, не мало переволновался и я сам. Да, нужно как можно тщательнее делать выписи призываемых к отбыванию воинской повинности; нужно, добавлю, просматривать статьи о родившихся до конца года, а не до октября только, потому что могут быть такие случаи, что рождение было до октября известного года, а крещение совершено после: или же, как в данном случае, майское рождение и крещение были записаны в конце года. Считаю нужным поделиться сведениями об этом «инциденте» со мною для того, чтобы с кем-либо не случилось подобное же.

А еще раньше со мною произошел такой неприятный случай. Крестьяне нашего села, в количестве приблизительно 60 семейств, переселились в Томскую губернию. Некоторые семьи приписались там, а иные живут и до сих пор без приписки. Мы обыкновенно каждый год представляем в волостное правление метрические выписи о призываемых к отбыванию воинской повинности, а волостное правление выпись о призываемых, живущих в Томской губ., пересылает в Томскую губ., по месту их жительства.

Раз я получаю грозную бумагу из одного воинского присутствия Томской губ.: почему мною не представлена была выпись об одном призываемом, рожденном и крещенном у нас? – Благо, что я, по совету одного священника, писавшего, кажется, в «Руков. для сельск. пастырей», оставляю копии с выписей, которые делаю ежегодно. Я нашел нужную копию, разыскал в разносной книге расписку сельского писаря, которому передана была выпись, и тотчас же написал в волостное правление отношение с просьбою выслать мне справку, когда была отправлена выпись о призываемом, о котором возбуждена переписка. Волостное правление прислало справку, и я ее отправил в воинское присутствие, из которого получил грозную бумагу. Нового запроса уже не было, и тем дело и кончилось.

Этот случай показывает, что непременно нужно оставлять у себя копии с выписей о призываемых. Еще лучше представлять в волостное правление два экземпляра таковых выписей с тем, чтобы оно копию возвращало с надписью: «с подлинным верно»; эти копии нужно хранить при документах церковных, а также, конечно, нужно хранить и разносные книги.

Далее, нужно как можно тщательнее делать эти выписи, а то бывают часто недоразумения, особенно с именами, часто повторяющимися, как Иван и т. п. Можно очень легко, если в семье два брата Ивана, живого отметить умершим и наоборот. Пришлось мне как-то в консистории, куда я приехал по делам, встретиться с одним товарищем по семинарии – священником. Он был грустен. На мой вопрос: почему он здесь, в консистории, и почему грустен, – он отвечал, что вызван в консисторию «по делу об ошибке при составлении выписи о призываемых»: диакон живого Ивана отметил умершим – было два брата Ивана.

Следует прежде всего при крещении спрашивать, нет ли в семье, и особенно у родителей крещаемого, лица с именем, которое предполагается дать новорожденному, и если есть, то лучше дать другое имя. Трудных для произношения имен совсем не нужно давать, о чем уже много раз рассылались указы.

Составления выписей о призываемых не следует поручать причетникам. Хорошо составлять их таким членам причта, которые долго живут в приходе, и потому знают состав семей прихожан; еще лучше, конечно, составлять эти выписи не одному лицу, а совместно всем членам причта: документы эти очень важны.

Один делопроизводитель уездного воинского присутствия жаловался мне, что «выписи о призываемых часто представляются в присутствие очень небрежно. Когда присутствие сделает запрос причту, почему неверно составлена выпись, священники ссылаются обыкновенно на то, что выпись сделана диаконом, или псаломщиком: а эти последние, в оправдание себя, представляют часто безграмотно написанные извинения. Переписки бывает масса» (и всё – от небрежности причта, а вернее – от невнимания к делу священника, чего не должно быть).

Затруднительно теперь приискивать умерших, записанных в призывные выписи, – приходится смотреть или вернее – искать по летам умерших. Следовало бы изменить форму 3-й части – «О умерших» наших метрик: нужно бы сделать графу для имен умерших, как это сделано в 1-й части – «О родившихся», – тогда удобнее было бы приискивать их.

Теперь часто в выписях о призываемых, в графе: «если умер, то год и месяц и число смерти» пишется: «умер, но в метриках оказался не записанным», потому что очень трудно отыскать всех умерших: чтобы отыскать, нужно прочитывать полностью все статьи об умерших за известные годы. Пропуски умерших бывают, надо полагать, больше потому, что часто причты правят погребение не над самыми младенцами, а после, т.е., прихожане сами хоронят, а после уже отправляется погребение. Так делать не следует: всегда могут быть пропуски в записях.

Здесь кстати будет сказать, что метрики и вообще церковные документы нужно писать крепкими чернилами, так как от времени даже и хорошие чернила выцветают, не говоря уже о плохих. Копии с метрик лучше писать тем лицам причта, которые долго живут в приходе: они хорошо знают прихожан, и потому меньше могут допустить ошибок в записи статей.

При опросе нужно громче и отчетливее спрашивать, напр., имена родителей крещаемых и т. п., потому что прихожане часто путают: вместо имен родителей называют имена восприемников и т. п. Особенно нужно быть внимательным, когда приходится крестить в один раз нескольких детей: а также нужно хорошо допрашивать: мальчик или девочка? Недавно в одном приходе был такой случай: крестили девочку, а оказался мальчик. Равным образом, и восприемникам нужно отчетливее говорить, какое имя дано крещаемому, иначе бывают недоразумения: хорошо не расслышат, и называют окрещенного не тем именем, какое ему дано, а другим.

Хорошо было бы упростить дело исправления ошибок, бываемых в церковных документах. Теперь, обыкновенно, при всех неправильностях записей в метриках доносится консистории, и назначается формальное следствие: тратится много времени и труда, бывает масса переписки. Гораздо целесообразнее было бы поставить это дело так. Благочинные объезжают все приходы своего округа два раза, а иногда и больше. Причты могли бы заявить благочинному о неправильностях по метрикам, даже и о пропуске крещения и т. п.; благочинный, с своей стороны, мог бы призвать родителей пропущенного, свидетелей и, совместно с причтом и при участии сельского старосты, составить акт и неправильность прямо исправить, а акт представить в консисторию для исправления подлинных метрических книг, хранящихся в архиве консистории. Меньше было бы хлопот для епархиального начальства, меньше их было бы и для духовенства, а главное – для прихожан, для которых слишком обременительна и тягостна вся теперешняя процедура: ведь они страдают в данном случае совершенно невинно. Вообще нужно сказать, что у нас есть много «дел», которые можно бы передать ведению благочинных. Консистории наши, как известно, слишком обременены «делами» (в иных консисториях их бывает до 20000 и более в год), у благочинных же, тем более у благочиннических советов, очень мало.

Например, теперь на израсходование 200 руб. церковных сумм необходимо разрешение епархиального начальства, тогда как разрешение расходования сумм, даже до 500 руб., можно бы предоставить благочинническому совету, которому ближе это дело и известнее, нужно ли подобное израсходование. А между тем, сколько бы через одно это сократилось переписки, и выиграно было времени. Иногда бывает, что разрешение долго не приходит, а дело не ждет…

Когда я говорил об изменении формы 3-й части метрических книг, я забыл упомянуть еще, что следовало бы изменить также и форму исповедных книг наших. В исповедных книгах есть отдел: «военные». Очень затруднительно теперь проставлять, кто такие военные? В прежнее время на службе состояли 25, а после 15 лет, и «военных» в приходах было не много сравнительно. Теперь же «военных» в селах почти на половину, а если принять во внимание еще и «ополченцев», то окажется, что почти все прихожане – «военные». «Военными» большею частью пишут старых солдат прежней службы, что, конечно, не верно. Следовало бы в настоящее время вовсе уничтожить отдел «о военных» в исповедных книгах.

Еще нужно сказать, что теперь все взносы с церквей делаются по раскладке, т.е. по количеству душ по исповедным книгам. Это не всегда верно. Некоторые причты (греха нечего таить) вносят в исповедные книги не всех прихожан из опасенья, чтобы не были увеличены штаты или по каким-либо другим причинам; тогда как остальные пишут всех, и на такие приходы падает больше взносов. Это несправедливо. Нужно бы благочинным внимательнее следить за составлением причтами исповедных книг. Да и самому духовенству не следует утаивать числа прихожан.

Следовало бы также обратить внимание и на предбрачные документы. Теперь очень трудно вступать в брак, особенно людям, не живущим на одном месте, каковыми являются в селах главным образом бывшие дворовые люди: им, часто очень бедным, приходится брать свидетельства – в одном приходе о рождении, в другом о бытии у исповеди и св. причастия, в третьем о том, что жених холост, а невеста – девица; о последнем особенно затруднительно бывает получить документы для лиц, проживающих не в одном месте, потому что причты не могут знать подлинно, холост ли жених, и девица ли невеста. Многие священники по паспортам совсем не венчают, а требуют сведений от причтов приходов, где жили намеревающиеся вступить в брак.

Нужно упростить это дело: следовало бы венчать по паспортам и вообще по заявлению, напр., сельских старост, волостного правления или же – всего проще – по ручательству свидетелей, т.е., чтобы отвечали за неправильно совершенный брак не духовенство, а поручители. В последнее время на этот вопрос обращено уже, кажется, внимание. Мы, с своей стороны, считаем нужным заявить о том же, именно, что необходимо войти в положение людей, которым приходится претерпевать много, чтобы собрать требующиеся теперь предбрачные документы. В нашем обыске 13 пунктов, – не мало приходится представлять, потому, и документов. Да и на духовенстве лежало бы тогда гораздо меньше совершенно насильственно навязанной на него ответственности.

В настоящее время всесторонне разрабатывается вопрос об улучшении сельско-хозяйственного положения крестьян, собираются комитеты, обсуждаются условия, вырабатываются средства улучшения быта крестьян. Очень жаль, что в эти комитеты не приглашается приходское духовенство: оно ближе всего стоит к народу, и потому как нельзя лучше знает нужды народа и могло бы принести громадную пользу в этом деле. Если приходского духовенства не приглашают на заседания комитетов, то нам следовало бы хотя путем печати высказать свое мнение по поводу улучшения быта крестьян.

Нечего и говорить, конечно, что давно уже назрел вопрос и вообще об изменении к лучшему условий быта приходского, в особенности сельского, духовенства. Это изменение, без сомнения, благодетельно повлияло бы и на условия быта прихожан – сельских жителей. За границей мы видим, что приходское духовенство, иначе поставленное, чем у нас, служит руководителем своих прихожан не только в духовной жизни, но и в материальной: оно лечит больных, дает сельско-хозяйственные советы и т. п. Стало быть, уже хотя бы для одного того, чтобы лучше жилось сельским обывателям, настоятельно необходимо улучшить во всех отношениях положение приходского духовенства, из среды которого теперь, как известно, всё более и более бегут лучшие силы.

Свящ. В. Д.

В небольшой с низкими потолками, бедно, но уютно обставленной комнате сильно пахнуло лекарствами. «Святой» угол был уставлен иконами; пред ними еле заметно теплилась лампадка; тут же аналой с евангелием и правильником с крестом и епитрахилью. На дворе – в полном разгаре весна. Лучи весеннего солнца весело играли по окнам, сквозь спущенные шторы врывались в комнату. Доносилось веселое щебетанье воробьев, шум весенних ручейков.

Мы, – два священника и один диакон, – задумчиво и печально сидели у постели больного и, мы знали, умирающего нашего школьного товарища о. Арсения Смирницкого. Его еще недавно цветущее здоровье было подкошено страшным недугом – чахоткой. Теперь мы видели пред собой бледное без кровинки, осунувшееся лицо, ввалившиеся в орбиты глаза, почти прозрачные, худые руки. Только глаза почти не изменились – в них светились прежний вдумчивый ум, отражение печали и спокойствия, в них то вспыхивал, то погасал огонь энергии и душевной силы. Жаль, очень жаль нам было дорогого о. Арсения, самоотверженного пастыря, истинного христианина, редкого товарища, жаль было безвременно (ему было около 40 лет) угасающей жизни. А он так сильно хотел жить и трудиться, – верил, что будет жить. Он только что говорил о любимом детище – церковном попечительстве, говорил о его успехах, о своих надеждах и планах. Теперь он задумчиво устремил свой взор на окно, сквозь которое доносился шум пробуждающейся природы, – и по его лицу пробежала тень, глаза стали еще печальней.

«Весна – символ молодости, расцвета надежд, время любви, – грустно сказал он. – А знаете ли вы, дорогие товарищи, весна давно производит на меня какое-то грустное впечатление, вызывает томление духа, и даже… даже раскаяние». Сухой кашель сдавил его горло, и на белом платке, поданном ему мною, появилось красное пятно. «Да, раскаяние, – несколько минут спустя, продолжал он. – Я расскажу вам один случай из своей жизни, который часто и теперь, по прошествии почти пятнадцати лет, встает передо мною, как тяжелый сон: не он ли отравил для меня прелесть весны?

То было весной. Я тогда только что женился и, после четырехлетнего учительства, приехал сюда с молодой женой уже священником. Полный сил и энергии, переживая неведомое доселе чувство, идеалист, презиравший зло и всей душой веривший в добро, мечтатель, – я был одушевлен жаждой деятельности, горячим желанием служить добру. Счастливое то было время! Бедность не страшила, тяжесть материальных невзгод не чувствовалась и верилось, верилось. Кое-как устроились с женой в крестьянской избе и начали работать. Она стала хлопотать по устройству яслей в школе, а я по приходу. Горячо взялись мы за дело: днем – минуты не давали себе отдыха, а вечером – чтение привезенных с собою книг и бесконечные разговоры. И у нас – мирно и счастливо, и с крестьянами ладно.

Однажды ночью – мы только что улеглись спать – слышим стук в окно. Накинул я подрясник, выхожу, – стоит почти наша соседка – бедная старушка Авдотья, жившая с своим сыном и невесткою. «Что, говорю, Авдотья?» «К боли пожалуйте, батюшка, сынок то что-то плох, – зашибся». Я не стал расспрашивать, поспешно взял епитрахиль, св. Дары, и за нею. «Сынок то намедни, – рассказала мне быстро Авдотья, – ездил вишь на мельницу к Тихону хлебца смолоть; мешок тяжел что ль был, он не поостерегся, как-то неудобно взял, – что-то, сказывает, внутри хрустнуло, теперь лежит, стонет, говорит – умираю». Плачет старуха. Жалко мне стало и старуху и ее кормилица сына – крепкого мужика, самое в летах. Прихожу. Лежит Иван в кожухе, бледный, руками за живот держится, стонет. «Что ты, говорю, Иван! Завтра пошлю за фельдшером – пройдет, не унывай». «Нет, отвечает, батюшка, плохо – не жить мне». Постарался я его немного утешить, а потом, видя, что плох очень он, приступил к исповеди. Вот тут и случилось самое страшное. «Тяжел мой грех, батюшка, – начал Иван, – очень тяжел, и не знаю, можно ли простить мне его. Душа в ужас приходит, когда вспомню, что скоро предстану суду Вышнего и буду отвечать за свой грех. От людей утаил, а от Господа получу ли милосердие». Стоны постоянно прерывали его речь: «Скоро тому десять лет, как это случилось. Мы ездили с покойным отцом в город продать немного хлеба, зимою, в мясоед. Я тогда полюбил Параску, мою жену, круглую сироту, полюбил так, что и жить без нее не мог, – словно приколдовала она меня… Продали мы с отцом хлеб, зашли в трактир и выпили там изрядно; сели на санки и поехали обратно домой. Сначала ничего, говорили о том, о сем и мирно. Потом я говорю отцу: „позвольте, батюшка, мне жениться на Параске“. Я просил его о том и раньше, но он согласия своего не давал. „Нет, – говорит и теперь, – вовек не позволю жениться на гулящей девке“. Я просить, умолять. Он одно: „нет, не позволю“. Озлился я. „Да что, – говорю, – тебе, что ль, отец, жить с нею“? Озлился и он, стал меня ругать щенком и всё больше и больше. Потом, когда я стал грубить ему, он хватил меня по лицу кнутом, который держал в руке. Кровь у меня прихлынула к лицу, дух захватило, озверел я и не помню, как схватил отца за горло… Опомнился уже около села и увидел, что отец не дышит. Ужас напал на меня, но и мысль явилась как бы скрыть свое злодейство. Приехал домой и говорю матери: „отец-то умер, водки перепил и умер“. Стала она плакать, она поверила и всем так рассказала, и батюшке, теперь покойному о. Ивану: старец был добрый и слабый, не стал допрашивать и похоронил, а односельчане поговорили, поговорили и замолчали“…

Но я уже не слушал, что дальше рассказывал и говорил Иван. Вы сами можете представить, какое впечатление на меня, не знавшего жизни, мечтателя, произвел этот ужасный простой рассказ. Какая-то злоба, ненависть к этому умирающему Ивану заклокотала в моей груди; казалось, всё лучшее во мне восстало против прощения отцеубийцы. Он сначала смотрел на меня с мольбою и надеждой, потом в глазах его появилось отражение ужаса, отчаяния. «Батюшка! во имя Господа, простите меня!» простонал умирающий; но я с ненавистью взглянул на него и со словами: «нет тебе прощения, злодей!» быстро вышел из хаты. Я не спал всю ночь; самые разнородные чувства боролись во мне – то вспыхивала ненависть к отцеубийце, то являлось сознание пастырского долга и пастырской любви; лишь утром я решил дать отпущение отцеубийце; но было уже поздно – он умер. Болезнь ли его привела к смерти, или его смерть ускорили мои слова, – не знаю. Дело это осталось между мною и покойным отцеубийцей, но вы не можете себе представить, какие я душевные муки пережил. И теперь это событие встает предо мною, как что-то страшное, как величайший грех моего пастырства. Я понял тогда, как трудно пастырство, какою любовью должно быть согрето сердце пастыря; я всю жизнь старался искупить свой грех. Прости меня, милосердый Боже!»

О. Арсений закашлялся, кровь хлынула горлом. – Через несколько дней его не стало.

А. Дмитриев

Клир галицко-русской греко-католической церкви, по подобию римско-католической церкви, состоит из епископов и пресвитеров. Диаконов в ней нет. Только при архиерейской капитуле имеется должность архидиакона, но и то почетная, которую занимает обыкновенно один из самых видных крылошан-протоиереев. Во Львове, напр., должность эту занимает бывший ректор духовной семинарии, митрофорный протоиерей Л. Туркевич.

Причт каждой отдельной церкви, таким образом, состоит из священника, или же, в больших приходах, из нескольких священников. Помощниками священников преимущественно в деле совершения богослужения и требоисправления являются т. н. дьяки. Дьяки в Галиции до недавнего еще времени сохраняли тип древнего русского дьяка, дольше всего существовавший у нас в малороссийских епархиях. Галицко-русский дьяк еще в недавнее сравнительно время был столько же церковным чтецом и певцом, сколько и насадителем и распространителем элементарной грамоты среди русского населения Галиции. Дьяк галицко-русский был преимущественно вольнонаемным служителем церкви. На обязанности его лежало читать и петь во время богослужения и при требоисправлениях, а также следить за чистотою и порядком в церкви. Очень часто дьяк церковный бывал служителем священника, от которого главным образом зависело и определение, и служение и увольнение его от должности. Высшая церковная власть не обращала почти никакого внимания на дьяковское сословие, которое поэтому было бесправным, бедным и униженным.

В среде этого сословия господствовали недостатки, которые бывают неизбежным следствием бедности, забитости и бесправия. Прежде всего галицко-русские дьяки до самого недавнего времени были почти поголовно невежественны. Это объясняется просто тем, что они не получали обыкновенно никакого школьного образования. Да тогда не существовало в Галиции и таких школ, где бы кандидаты дьяковства могли получить хоть какое-либо образование.

Другим недостатком дьяковского сословия, сильно распространенным среди него и теперь, служит пьянство. Пьянство до такой степени обычно для галицко-русского дьяка, что составляло до недавнего времени едва ли не самую характеристическую черту его. На этот недостаток указывает и галицко-русская пословица: «что ни дьяк, то пьяк».

Впрочем, справедливость требует сказать, что как теперь, так и прежде существовали среди дьяковского сословия в Галиции добрые, симпатичные типы. Встречались в Галиции и даже не так уж редко дьяки, которые были не только хорошими чтецами и певцами в церкви, но и вместе с тем добрыми и усердными распространителями грамотности среди русского народа в Галиции. В настоящее время подобные личности встречаются еще чаще.

Кроме того, в последнее время, также как и прежде, дьяки, помимо прямых своих обязанностей, исполняют и другие должности, являясь весьма полезными деятелями общественной русской жизни в Галиции. Благодаря тому, что дьяки выходят из среды самого же народа и очень часто являются в селах единственно грамотными людьми, галицко-русские дьяки очень часто исполняют в селах обязанности сельских господарей, громадских писарей, заведующих общественными лавками, нередко даже начальниками сельских громад. Благодаря всему этому, дьяки галицко-русские находятся в ближайшей и теснейшей связи с народом, знают его нужды, потребности, недостатки, прекрасно понимают дух и настроение народной массы. Таким образом, дьяки, при умелом и хорошем руководстве ими, могли бы являться и быть весьма полезными помощниками галицко-русских священников в их пастырской и общественной деятельности.

К сожалению, этого нет в действительности. Зависит это, кажется, больше всего от неправильных отношений, существующих между священниками и дьяками. Галицко-русские священники, сколько позволяют нам судить о том наши наблюдения, и теперь относятся к дьякам очень пренебрежительно, глядя на них не столько как на своих помощников, при совершении богослужения и требоисправлений, сколько как на церковных и своих служителей. Галицко-русский дьяк и теперь, как прежде, является не штатным, постоянным членом церковного причта, а вольнонаемным церковником.

Впрочем, в последнее время в Галиции обращено серьёзное внимание на прискорбное положение дьяков. Прежде всего, принимаются меры к тому, чтобы хоть сколько-нибудь возвысить умственный уровень дьяковского сословия. С этой целью во Львове, Перемышле и Станиславове устроены специальные дьяковские школы. В этих школах обращается особенное внимание на обучение кандидатов дьяковства церковному чтению и пению, и знанию церковного устава. Сколько можно судить, по печатным сведениям о том, нынешние дьяковские школы в Галиции имеют много существенных недостатков в своей организации. На это теперь обращено внимание и заявляются настойчивые требования открытия новых дьяковских школ, или же, по крайней мере, радикального реформирования ныне существующих.

В последнее время во всех трех епархиях галицко-русской церкви при консисториях образованы особые комиссии, которые в установленные сроки производят испытания всем кандидатам, ищущим дьяковского звания. Мера эта, недавно еще введенная, оказала самое благодетельное влияние на дьяковское сословие в Галиции.

С тою же самою целью – внести хотя какой-либо умственный свет в массу дьяковского сословия – основан особый печатный орган для дьяков под заглавием: «Дьяковский глас».

Не менее серьезные и деятельные меры принимаются и к тому, чтобы облегчить и улучшить тяжкое и крайне бедственное материальное положение галицко-русских дьяков.

С этою целью вот уже несколько лет во всех трех епархиях галицко-русской церкви функционируют особые дьяковские общества. Главная задача деятельности этих обществ, состоящих под покровительством высшей епархиальной власти, заключается в изыскании и собирании средств для помощи нуждающимся дьякам.

С особенною энергией дьяковские общества стремятся добиться у правительств – центрального и местного – назначения определенного содержания галицко-русским дьякам. С этою целью дьяковские общества ежегодно высылают свои петиции и особые депутации на сейм.

И хотя доселе просимое содержание дьякам еще не назначено, но нельзя сказать, чтобы деятельность дьяковских обществ в этом направлении оставалась совершенно безрезультатною. Вопрос о назначении содержания дьякам и об установлении определенной платы им за исполняемые ими обязанности не сходит с очереди неотложных вопросов сеймового обсуждения с 1889 года.

Главным мотивом домогательства дьяковских обществ и всех вообще лиц, стремящихся хоть сколько-нибудь облегчить материальное положение дьяковского сословия, служит то совершенно резонное соображение, что большинство галицко-русских дьяков, как мы видели, кроме исполнения прямых своих служебных обязанностей, исполняет много и других важных функций общественно-народной деятельности.

Не меньшую энергию обнаруживают дьяковские общества и в изыскании и собирании материальных средств другими путями и способами. Так, напр., общества эти в последнее время, по инициативе священника Танякевича, одного из ревностнейших деятелей по улучшению материального быта галицко-русских дьяков, устраивают специальные дьяковские лотереи. Доход с этих лотерей поступает в капитал, с процентов которого выдаются пособия беднейшим дьякам, а также их вдовам и сиротам.

Священник Ф. Титов

(Историко археологический очерк)

На голову каждого епископа при богослужении ныне возлагается у нас митра²⁰¹, всюду в Чиновнике архиерейского священнослужения называемая шапкою²⁰². Это головное украшение наших епископов сделалось принадлежностью их сана сравнительно в недавнее время, чем и объясняется тот весьма знаменательный факт, что все древнейшие и позднейшие чины хиротоний не только епископа, но митрополита и даже патриарха, чины греческие, южно-славянские и наши славяно-русские, писанные, старопечатные и даже ныне употребляемые в богослужебной практике на Востоке и у нас в России о митре хранят полное молчание. Как будто бы митра даже и не считается принадлежностью епископского облачения. Исключение в этом отношении представляют чины хиротоний южно-русских литургических памятников, в которых говорится не только о митре и о возложении ее на епископов при хиротонии, но даже при возведении в сан архимандрита²⁰³. Несмотря на всё это, в практике греческой церкви издавна патриарх александрийский, а, по его примеру, позднее и некоторые другие восточные епископы стали употреблять при богослужении головное украшение, которое и называлось митрою²⁰⁴. Об этом ясно говорит Симеон Солунский, писатель первой половины XV века. Отвечая на вопрос: «почему, кроме александрийского патриарха, архиереи и священники служат с открытою головою и что лучше служить с непокрытою головою», наш экзегет пишет: «с непокровенною главою все восточные иерархи и священники, за исключением александрийского патриарха, совершают священнодействие не по уничижению какому либо, но по слову возвышеннейшему и особенно священному, которое богоглаголивый Павел предлагает в научение, называя главою нашею Христа, нас же членами Его, и что должно чтущим нашего Главу Христа во время молитвы иметь головы открытыми. И не только по этому, но и потому, что на открытую голову хиротонисуемый принимает рукоположение, и должен, таким образом, молиться и священнодействовать, как он был рукоположен. Иерарх же в особенности, так как хиротонисуемый имеет на главе богопреданныя словеса, то есть святое Евангелие, а другого покрова в ту пору, когда священнодействует божественнейшия (таины), не должен иметь на главе. Но быть может кто-нибудь скажет: александрийский патриарх, имеющий на главе священное покрывало (ἱερὸν ἐπικάλυμμα), и весьма многие другие, по древнему преданию, не поступают ли не благочестно? Я этого не говорю, ибо у поступающих таким образом (оправданием служит) древнее предание, но лучше – законнейшее. В самом деле, законный (ветхозаветный) архиерей носил на голове кидар (κίδαριν), который и митрою (μίτραν) называли, как и архиереи, надевающие ее, любят называть (οἱ περιτιθέμενοι ἱεράρχοι τοῦτο φιλοῦσι καλεῖν) (то есть в настоящее время). Быть может они имеют ее по подобию терноваго венца Владыки или сударя, находившагося на главе Его. Но, однако же, поскольку снимают с себя митру и они в важнейшия времена священнодействия, то этим показывают, что предание блаженнаго Павла важнее, ибо образ терноваго венца изображается пострижением волос на главе посвящаемых, при совершении священной печати… Важнее, конечно, молиться и совершать священнодействие с открытою головою, и не должно этим пренебрегать и в особенности в важнейшия времена»²⁰⁵. В ответах Гавриилу, епископу пентапольскому, Симеон Солунский возвращается еще раз к объяснению вопроса, почему александрийский патриарх и римский папа совершают богослужение в митре, а прочие архиереи с открытою головою, и указывает для первого – основания в подражании одеянию ветхозаветного первосвященника и в разрешении собора, дозволившего ему по болезни надевать на голову митру, оставаясь при прежнем объяснении символического значения этого одеяния, а для папы римского основания в хрисовуле или дарственной грамоте царя Константина папе Сильвестру²⁰⁶. В следующем затем 21 ответе разъясняет снова важность обычая совершать богослужение епископам с открытою головою, для которой митрою должно считаться св. Евангелие, возлежавшее на главе их во время хиротонии²⁰⁷. Из этих рассуждений экзегета богослужения на православном Востоке XIV–XV в. ясно вытекает то заключение, что сам лично он не употреблял при богослужении митры и другим своим сослуживцам и современникам, напр., епископу пентапольскому Гавриилу, рекомендовал предпочтительно держаться более распространенного на Востоке обычая и, по его мнению, более законного – совершать богослужения с открытою головою без митры.

И действительно, мы видим в практике православного Востока, что не только в XV веке, но даже в XVI²⁰⁸ и XVII веках восточные иерархи не употребляют митр при богослужении, за исключением патриархов²⁰⁹. Наш путешественник по Востоку начала второй половины XVII столетия, известный старец Арсений Суханов, описывая хиротонию митрополита вифлеемского Неофита в Иерусалиме, говорит между прочим следующее: «А сакка и шапки ему (патриарх) не дал, потому что вси митрополиты у себя служат в сакках, а с патриархом в ризах (sic), а шапок и наедине ни у кого нету, и носит не сметь, кроме патриарха²¹⁰. «Митрополиты все в сакках были, – пишет тот же Арсений Суханов о патриаршем служении в великий пяток, – не замечая вышеприведенного противоречия в своих словах относительно употребления саккосов митрополитами Палестины, – а все без шапок, понеже шапок, кроме патриарха, никто нигде не носит, и ныне у них и не бывало. А назаретской митрополит бил челом Государю, будто у него была шапка да изветшала, и чтоб Государь пожаловал велел сделать новую, и ту Государеву шапку назарецкой, приехав, дал патриарху, и сакк совсем один. А в Назарете шапки от начала не бывало, и ныне не будет же носить. И патриарх, взем ее, сказывали, заложил в заклад. И при нас назаретской жил с патриархом и без патриарха без шапки»²¹¹. В «Тактиконе, иже есть Чиновник како греки церковный чин и пение содержат», описывая служение патриархов александрийского, иерусалимского и антиохийского, он говорит, что перед литургией они «кладут шапку, глаголя: «Господь воцарился в лепоту облечеся, облечеся Господь в силу и препоясася; ибо утверди вселенную, яже не подвижится, всегда ныне и присно и во веки веков. Аминь»²¹². В сочинении того же автора, составленном после появления «Проскинитария» (после 1653 года) и известном под именем: «О чинех греческих вкратце», по интересующему нас вопросу говорится в более спокойном тоне, без всякой полемики, и потому ближе к истине: «А шапки святительския не на многих архиепископах и митрополитах, которым от древних благочестивых царей дано, а прочие (все митрополиты и епископы) без шапок. Архимандрита у них ни одного нет (в шапке)»²¹³.

На основании приведенных выдержек ясно, следовательно, что на Востоке во второй половине XVII столетия начал устанавливаться относительно ношения митр-корон епископами тот самый порядок, который соблюдается и до настоящего времени. Т.е. правом ношения митр пользовались все восточные патриархи, но, отдавая почтение старшинству занимаемого престола, при совместном служении, не возлагали митр все, а только старейший из них по своему положению²¹⁴. Митрополиты и епископы получают митру с головы патриарха в конце литургии, но не при самой хиротонии, и пользуются ею при богослужениях в своей епархии и когда первенствуют в богослужениях, в присутствии же своего патриарха, митр не надевают, а покрывают голову камилавкою с флеровою наметкою.

Что касается формы восточной митры, то, не пускаясь в глубокие разыскания о форме древней александрийской митры, определить которую, в виду отсутствия положительных данных, не легко²¹⁵, мы можем в решении этого вопроса свое внимание сосредоточить прежде всего на принятом на всем Востоке, и при том с давних пор названии ее – короною (κωρώνα) или венцом (στέφανος). Действительно, известная нам древнейшая восточная митра, хранящаяся ныне в скевофилакии лавры св. Афанасия на Афоне и слывущая в предании за венец императора византийского Никифора Фоки (963–969), ктитора лавры, относится, по определению академика Н.П. Кондакова, к XVI веку²¹⁶ и представляет форму короны позднейших византийских императоров, т.е. высокой шапки с обводком вокруг головы и с закруглением вверху²¹⁷. Немногим отличается по своей форме от митры-короны и принятая ныне в практике александрийской церкви вторая патриаршая митра²¹⁸, употребление которой введено, по преданию, с глубокой древности. Греческому национальному самолюбию было вполне естественно, после падения Константинополя в 1453 году, возложить венец несуществующих уже императоров на голову своего вселенского патриарха, главного и единственного блюстителя интересов православия и самой национальности на всём мусульманском Востоке, тем более, что еще раньше, в эпоху расцвета византийской империи, патриарх из рук императора получил такие знаки царского достоинства, как далматика или саккос, лор или омофор и др.²¹⁹. В этой форме короны митра из Константинополя перешла к другим восточным патриархам и епископам, а в 1653 году, по желанию любителя греческих порядков патриарха Никона, и к нам в Россию²²⁰, заменив в нашей богослужебной практике существовавшую дотоле форму – шапки-митры.

Что же касается времени появления в нашей церковной богослужебной практике митры в форме шапки или шапочки, то, за отсутствием положительных данных²²¹, с точностью сказать затрудняемся. Едва ли, однако же, мы погрешим много, если время появления у нас митр-шапок, как богослужебной принадлежности, отнесем к XV веку, потому что с таким значением эти главные украшения являются у наших епископов несомненно в XVI веке²²² и переходят в это время даже к некоторым почетным архимандритам²²³. Возможно предположение, что обычай возлагать митры некоторыми епископами на Востоке, отмеченный и Симеоном Солунским, оказал свое влияние и на нашу богослужебную практику, в которой употреблялись дотоле епископами вне храма головные украшения в виде шапочек, получивших с этого времени значение принадлежности епископского сана. По крайней мере, акты московского собора 1674 года дают нам ясно понять, что отцам этого собора не была чужда мысль о заимствовании нами митры с православного Востока, по примеру восточных патриархов. «Митра, имущая горе креста образ²²⁴, говорится в актах этого собора относительно патриаршей митры, по подобию, яко имут святейшии гречестии патриарси, во священнодействии, по обычаю святыя восточныя Церкве, яко и великий святый Кирилл александрийский по главе златым увяслом обложися, егда святому и селенскому 3 собору предстательствоваше; и величашеся, по уставу равноапостольнаго святаго великаго царя Константина, бывшему ко святому Сильвестру, и яко Феофилу александрийскому (правильнее иерусалимскому) патриарху царь Василий (976–1025) багрянородный возложи диадиму, и во церкви украшатися предзакониями повеле²²⁵». Правилами того же собора установлено, чтобы у митрополитов была «шапка златая или среброкованная, позлащенная», а у архиепископов и епископов – «шапка сребропокованная»²²⁶.

Проф. А. Дмитриевский

Не раз уже отмечалось на страницах разных органов духовной печати, что народ наш совершенно почти не знает основных истин христианского православного учения. Одною из причин столь печального явления нужно признать отсутствие в народе знакомства со Священным Писанием. Русский народ, всегда отличавшийся религиозностью, уже с первых времен принятия христианства смотрел на книги Св. Писания, как на лучшее и самое полезное для него чтение. Казалось, можно было бы ожидать, что любовь к религиозному чтению, а вместе с тем и число обращающихся в народе книг Св. Писания, всё больше будет расти; действительно, народ и доселе сохранил любовь к «прочитанию Божественному» и доказательство этому можно видеть на каждом шагу. Пишущему эти строки пришлось натолкнуться недавно на такой случай: отец берет обратно из школы сына потому, что в этой школе учат не по Псалтири. Разумеется, это крайность, но здесь ясно высказывается взгляд на то, чего хочет наш народ от школы, как привязан он к божественным книгам. Нельзя не радоваться этой привязанности народа к Слову Божию, но вместе с тем нельзя не поскорбеть о том, что всё же народ наш очень мало Его знает. Причин тому много и прежде всего слабое развитие грамотности. Пишущему эти строки приходилось знакомиться с крестьянами в нескольких губерниях, вести беседы, бывать в крестьянской избе, – и везде наблюдается одно и то же: даже в тех семействах, где есть несколько человек грамотных, отсутствует не только Библия, но даже Евангелие. Ежегодные отчеты «Общества распространения Св. Писания в России» дают в общем поразительно малую цифру продаваемых ежегодно книг. Неверующий, как его иногда называют, Запад, в этом отношении стоит гораздо выше нашей святой Руси; в 1881 году в Америке был издан новый перевод Библии на английский язык. В самый день появления его в Нью-Йорке продано было 300 т. экземпляров, на другой день 200 т. Одна газета в Чикаго по телеграфу напечатала все Евангелие от Матфея в количестве 500 т. экземпляров, которые и распространены были в один день²²⁷.

Британское библейское Общество за один год (1898) распространило 4387 т. экземпляров Библий и отдельных священных книг. Гораздо слабее действует «Общество распространения Св. Писания в России»: за тот же год им было распространено всего только 74456 экземпляров священных книг, с начала же деятельности Общества, больше чем за 20 лет, 1897 т. экземпляров; на 87 миллионов православных русских людей такое число нужно признать очень скромным. И затем об этом числе нужно сказать, что только незначительная его доля попадает в деревни, особенно деревни захолустные. Это и понятно: книжные склады Общества существуют только в больших городах, книгоноши действуют главным образом по бойким торговым местам и промышленным, на пароходах, по железным дорогам и редко очень попадают в места захолустные.

Быстрое распространение за последнее время грамотности, особенно благодаря церковно-приходским школам, требует от лиц, близко стоящих к народу, забот и о том, чтобы удовлетворить его духовный голод: мало дать человеку грамотность, нужно дать ему в руки книгу и прежде всего книгу книг – Библию.

Важное значение книг Св. Писания для религиозно-нравственного развития и воспитания народа указывает духовенству на то, что оно должно взять на себя дело распространения св. книг. Дело это, как увидим, не трудное. При некоторых больших храмах и монастырях существует продажа икон и книг религиозно-нравственного содержания; такая же продажа может быть организована, в меньших, разумеется, размерах, и при каждой церкви. Начинать, конечно, дело следует с малого, а если оно разрастется, то его можно расширить; заведование этим делом всего естественнее поручить церковным старостам под контролем приходского священника. Если бы это дело привилось при всех храмах, то Русь в несколько лет покрылась бы целою сетью небольших книжных складов, которые принесли бы громадную пользу народу. Раскрывать значение Слова Божия для человека – долг каждого пастыря; касаясь этого вопроса в своих проповедях, священник вместе с тем мог бы указывать и на то, где его слушатели могут найти и приобрести священные книги.

Главный вопрос здесь – вопрос о средствах, необходимых для приобретения книг. Так как дело придется начинать с маленьких размеров, то на первых порах для него достаточно 10–20 р., сумма не так уже большая, чтобы могла затруднить причт и церковного старосту. Затем, расходуя такую сумму даже из своих личных средств, церковный причт ничем совершенно не рискует: затраченную сумму он, может быть и не всегда скоро, но непременно возвратит, так как книги Св. Писания никогда не утратят своего значения: это совсем не то, что книги светского характера, на которые есть своя мода и спрос.

Книги Св. Писания для распространения в народе духовенство могло бы получать и от «Общества распространения книг Св. Писания в России» на комиссионных началах.

Большую помощь в деле распространения книг Св. Писания в народе может оказать духовенству церковно-приходская школа. Для того, чтобы народ читал Слово Божие, необходимо приучить его к этому, а это и должна взять на себя прежде всего школа. В церковно-приходской школе, имеющей в виду прежде всего воспитание народа, Библия должна быть самою употребительною книгою.

Каждый день в церковно-приходской школе читаются утренние молитвы. Весьма желательно было бы, чтобы каждый день читалось и дневное евангелие. Это потребует каждый день всего каких-нибудь 5–10 минут, а таким способом в течение года будет прочитано всё Евангелие. Так как на утренней молитве присутствует и законоучитель, то он мог бы делать и краткие объяснения к прочитанному евангелию.

Желательной для указанной цели мерой могло бы послужить преподавание Закона Божия по Библии. Здесь таким образом соединилось бы изучение двух предметов: Закона Божия и церковно-славянского языка. Такое преподавание было бы полезно в том отношении, что оно приучало бы детей с ранних лет к чтению Св. Писания, а преподаванию Закона Божия этим были бы приданы живость и интерес.

Многие церковно-приходские школы располагают весьма незначительными средствами, которых не хватает на все необходимые пособия и учебники. Приходится иногда учебники выдавать на двух учеников. Желательно, чтобы Евангелие выдавалось, особенно в старших группах, непременно каждому ученику, с тем чтобы дети читали его дома. Нередко и старики неграмотные просят своих детей что-нибудь почитать им, а школьники нередко не имеют ничего подходящего, кроме учебной книжки. Здесь-то и необходимо Евангелие, как самая спасительная, полезная и для всех доступная книга.

В некоторых школах ученикам, оканчивающим курс, особенно оказавшим успехи, выдаются награды, похвальные листы. Всего лучше было бы, если бы вместо этого выдавали Евангелие, а то и всю Библию, как лучшее благословение детям воспитавшей их школы.

В. П.

По поводу статьи о. В. Бабуры «о наших неудачах» (Стран. 1902, XI, 719 и дал.).

Когда я прочитываю статьи, подобные выписанной в заглавии статье о. В. Бабуры, мне всегда становится как-то не по себе: немного досадно, еще более – грустно…

Хорошие, безукоризненно хорошие, искренние, иногда горячие и задушевные мечты о ясном небе идеалов… Необыкновенно чистосердечные слова, выходящие из несомненно идейного настроения… Одним словом, вся наличность данных, способных по-видимому подбодрить тебя и всколыхнуть…

И, однако, этого нет. Чувствуется неудовлетворенность, и прежде всего легкая досада. Досада вот на что: зачем так много и так часто говорить о том, что уже давно и достаточно хорошо изложено, изучено и читано, пожалуй – выстрадано?..

И хочется сказать о. автору: дорогой друже и сотрудниче! Нужд и болезней наших, действительно, очень много, так много, что и перечесть их затруднительно, – болезней тяжких и нужд горьких… И о том, чтобы их не было, думаю, всем нам мечталось и мечтается (знаю случай: мечталось до слез, до рыданий)… Но каждый недуг имеет свои причины, свои корни… Болезнь надо лечить с корня. Вы же, говоря о «наших нуждах», предлагаете лишь слабоотвлекающее средство…

В самом деле. О. Бабура со справедливым сокрушением и печалью удостоверяет (неопровержимый) факт существования почти повсюду разлада, даже вражды «между священниками одного прихода (стр. 723) и предлагает средство против этого прискорбного явления: оживить деятельность благочиннических собраний? т.е. он полагает, что разлад, вражда, ссоры, разногласия одноприходных священников, раз организуются благочиннические собрания, исчезнут сами собою, и взамен их тоже сами собою появятся возвышенность настроения, миролюбие, кротость, жажда живого дела?.. Простите, не верю… Очевидно о. Владимира незаметно запутали собственные мысли. Почему он приписывает такое чудотворное действие благочинническим собраниям? Припомните его слова: «когда благочинный станет живым центром, около которого сгруппируется известное число сопастырей, – мы уверены – духовенство заживет иною жизнью». Значит и по нему – суть дела не в собрании, а в благочинном: будет хороший благочинный, по образцу хотя бы упоминаемого на стр. 728 благочинного градских церквей, – и священникам будет лучше; нет такого благочинного, – и дело оживления пастырской деятельности не устроится.

Но и это, воля ваша, не полно и не верно. Во-первых, надо, чтобы налицо в действительности, а не в условном только обороте речи, существовал благочинный с искрой Божией в груди. А откуда таких благочинных взять? Исключения, подобные приведенному примеру, возможны и – слава Богу! – есть. Но мы говорим о правиле. А правило таково: благочинные берутся от своей братии, которая, по признанию о. автора заметки, именно и требует исцеления.

Во-вторых, для меня лично весьма затруднительно верить, чтобы один идеально настроенный благочинный мог всё возродить вокруг себя. Верю, что отдельные пастыри радостно почувствуют его нравственное обаяние и потянутся к нему, как тянется к свету и теплу все, жаждущее жизни. Но за этими единицами не надо забывать большинства, о котором свидетельствуется, что оно живет среднею, – иногда даже ниже того – жизнью. По моему, о. Б. не с той стороны посмотрел на дело. Священники живут «за редкими исключениями» не ладно между собою, «не сближены нравственно», «отношения их крайне обострены» и т. д. Картина грустная – хотелось бы думать: несколько преувеличенная. Но предлагать средство расцветить ее мягкими тонами пастырского идеализма, не указав наперед, откуда же у пастырей, этих ответственных делателей Господнего дела, такое унылое существование, такое понижение духовных интересов, значит не решать вопроса по существу, а сдвигать его на такое поле, где теряются всякие начала и концы темы…

Для меня решение вопроса ясно. Священники – прежде всего – люди с человеческою плотью и человеческими нуждами, духовными и вещественными. До принятия сана они готовятся к пастырскому служению годами долгого учения. Эта подготовка должна постепенно открыть перед их сознанием величие и священную ответственность будущей их деятельности. Из школы они должны выйти с представлением того, что такое они и на какое дело идут. И если, по миновании немногих уже лет пастырской жизни, мы видим, что и этот и тот и многое множество других пастырей вместо того, чтобы ярко гореть светильниками на свещнице своего прихода, питают свою деятельностью только «судебную консисторскую литературу», тогда не естественно ли истолковать это явление так: или эти пастыри вышли из школы с худо заправленными лампадами и потому тусклы и чадят вместо того, чтобы светить и греть; или хорошо заправленные в школе светильники их примеркают и тухнут, задуваемые какими-либо противными ветрами жизни; а может быть в том одновременно повинны и школа и жизнь…

Но тогда речь вести нужно не о благочиннических собраниях, а о коренных условиях, определяющих постоянное пастырское жизненастроение, т.е. о том, в какой мере современная духовная школа помогает выработке типа самоотверженного пастыря-идеалиста и каких изменений нужно желать в строе духовновоспитательных заведений для того, чтобы они были на высоте своей задачи… И с другой стороны: как устранить главное и самое тяжкое испытание, стоящее на многотрудном пути пастырства и вырывающее из груди даже не малодушных священников подчас вопль отчаяния, – разумею – материальную необеспеченность нашего духовенства…

По первому вопросу в одной неприятной газете были написаны следующие строки: «Семинарии надо спасать… Реформуйте их так, чтобы это были действительно институты, в которых питомцы свободно воспитывали (?) бы в себе дух и силу для предстоящего великого и святого служения; сделайте семинарию прежде всего воспитательным, а потом уже образовательным учебным заведением».

Итак, семинария должна воспитать и подготовить будущего пастыря к идейному служению в приходе, должна вдохнуть в него душу живую; влить в него огненную ревность о Боге и Его народе; всем своим строем громко и неустанно будить в нем наилучшие чувства и порывы, чтобы в конце концов вывести его на жизненную арену в полной боевой готовности апостола любви и подвижника долга. Это – святая обязанность всех, стоящих у семинарского образования, на них мы не лишены права возложить значительную (если не наибольшую) часть ответственности за то, если их питомец, выйдя на делание Христово, поторопится с легкою душою надеть на себя унизительное одеяние лукавого и ленивого наемника… Как должна семинария осуществлять свою воспитательную задачу – подробное развитие этих мыслей выходит за рамки моей беглой заметки. Равно не имею в виду подробно распутывать старый и громадный по размерам вопрос о ненормальности материального существования наших пастырей.

А кратко вот непоколебимое мое убеждение: пока не исчезнет для священника тяжкая борьба за кусок насущного хлеба; пока он не освободится от унизительного способа обеспечения себя и своей семьи путем нищенского вымаливания подаяний; пока душа его будет двоиться между долгом поднять на ноги семью и соблюсти в чистоте пастырскую совесть, до тех пор идеалисты-пастыри, пастыри-подвижники будут насчитываться единицами; до тех пор «наши недуги» и в том числе «отсутствие единства и взаимообщения в деятельности духовенства» останутся недугами упорными и трудно исцелимыми…

Свящ. Евгений Капралов

Присматривался к жизни своих прихожан, один из священников Волынской епархии убедился, что ничто так не губит их, духовно и материально, как неизбежно связанные с их жизненными обычаями расходы по хмельному угощению гостей в тех или иных, радостных или печальных, событиях их жизни. Таковы расходы при празднованиях: 1) «похрыстын» – приема и угощения гостей на другой и даже третий день после отпразднованных крестин, хотя этот обычай не всеми и не всегда соблюдается; 2) «до̀видок» – посещений родильницы родственниками и другими в течение времени пребывания ее в дому до времени воцерковления дитяти; 3) «заборов» – или предсвадебного сговора; 4) «сватаний» – торжественного объявления перед родными и знакомыми сговоренного брака; 5) после свадебных торжеств, продолжающихся несколько дней, и т. п. Всё это побуждало его не раз говорить прихожанам об уместности оставления ими таких тяжелых для них обычаев, но в то время, когда благоразумнейшие из них соглашались с ним, другие в силу противоречия смотрели на его доводы недружелюбно. В минувшие Рождественские святки, при посещении прихожан, он опять завел с ними речь о неудобности для них их тяжелых обычаев и они, признавая доводы в данном случае верными, не решались же, во избежание нарекания со стороны чьей-либо, быть инициаторами в данном случае, просили его взять дело в свои руки, говоря, что большинство прихожан будет ему только благодарно, если он избавит их от непосильных для них трат. В силу этого предложено было прихожанам в церкви рассудить, желательно ли им устранить празднование «заборов» и «сватаний». О других обычаях, менее значительных и обременительных, речи не было, дабы не повредить начатому делу. Так как прихожане, за ничтожным исключением, с значительной радостью и одобрением, встретили его предложение, то был составлен соответствующий приговор, каковой и был подписан прихожанами.

Вот текст этого приговора.

«1903 года 12 января, мы, нижеподписавшиеся, прихожане Любарской св. Троицкой церкви, на церковном сходе при сей церкви, составленном по предложению нашего приходского священника, имели рассуждение о неблаговидности и разорительности некоторых наших обычаев, соединенных со свадебными торжествами, а потому и постановили: 1) предсвадебные так называемые «заборы» и «сватанья», а равно и послесвадебную чуть не недельную волокиту, влекущие за собою многочисленные траты на устройство хмельного угощения гостей, уничтожить; 2) свадьбу зачинать в воскресенье и оканчивать в понедельник так называемой «даровизной» или одариванием «молодых» со стороны гостей без дальнейшего угощения «молодыми» последних; 3) вообще способствовать тому, чтобы хмельное угощение не было причиной расстройства благосостояния нашего; 4) инарушителей сего приговора штрафовать по определению прихожан. (Следуют подписи).

1903 г. 19 января, мы, нижеподписавшиеся прихожане Любарской св. Георгиевской церкви, решением своим на церковном сходе от 19 сего января, постановили и действительно присоединяемся к данному приговору прихожан св. Троицкой церкви от 12 января 1903 г., в чем подписуемся. (Следуют подписи)».

Владыке Антонию, на благоусмотрение коего был представлен этот приговор, угодно было изъявить священнику благодарность, а прихожанам преподать Божие благословение.

(Вол. Еп. Вед. 1903 г., № 7.)

Наше духовенство ведет очень разобщенную между собою жизнь; ни средств, ни способов истинного, плодотворного пастырского взаимообщения в обиходе пастырской жизни не имеется. Живя в деревне, удивляешься тому явлению, что духовенство не только отдаленных друг от друга приходов, но и приходов ближайших в большинстве случаев, кроме официальных сношений, никакого другого общения между собою не имеет. Если и бывают исключения, то они редки и большею частью касаются родственников, если эти родственники живут поблизости. Правда, храмовые праздники и семейные торжества собирают иногда значительное количество ближайших духовных лиц к священнику, в приходе которого храмовой праздник или в доме которого семейное торжество. Но эти собрания имеют исключительно праздничный характер и по существу очень мало способствуют сближению духовенства, объединению его на почве более или менее серьезных интересов. Часто приходилось нам бывать у священников во время таких праздничных собраний. Общения на почве существенно-важных интересов пастырской жизни и деятельности здесь не замечается. Разговоры редко принимают принципиальный характер и вращаются обыкновенно около вопросов личной жизни священников и их материальных нужд; интересуются постановлениями и делами местного архиерея и консистории, событиями из жизни окрестного духовенства. К сожалению, нам редко приходилось на таких собраниях слышать разговоры и споры принципиального в отношении пастырской деятельности духовенства характера. Впрочем, оно и понятно. Для празднично настроенного собрания споры и разговоры серьезного характера и сами по себе малоподходящи; к тому же на таких праздничных собраниях присутствуют не одни духовные лица, а и люди светские и притом такие, для которых серьезные разговоры были бы и мало интересны и, быть может, мало понятны. Других же способов более плодотворного пастырского взаимообщения пока не существует.

Должно сознаться, что условия жизни и деятельности сельского духовенства представляют не мало препятствий для его более тесного взаимообщения. К таким препятствиям нужно отнести прежде всего отдаленность приходов. Ехать за 10–20 верст не всегда удобно, особенно если не представляется к тому крайней необходимости. Обязанности же священника многосложны, и присутствие его в приходе может оказаться необходимым каждую минуту. Если прибавить к этому еще и постоянную заботу духовенства о своих материальных нуждах, то станет более или менее понятным и извинительным отсутствие среди нашего сельского духовенства тесного и частого взаимообщения.

В значительно лучшем положении в этом отношении находится городское духовенство. Здесь препятствий к теснейшему единению и взаимообщению почти не существует. Работы, конечно, и здесь много, но она не беспрерывна, так как треб бывает значительно меньше, и отлучка священника из пределов своего прихода всегда возможна в виду близости друг к другу городских приходов. К сожалению, однако, и в городах не замечается тесного взаимообщения и единения духовенства между собою. Сходятся здесь священники чаще, но это общение происходит не на почве серьезных и важных интересов. Разговоры и споры и тут в большинстве случаев носят тот же характер, что и среди собравшегося сельского духовенства. Явление печальное.

Нам представляется, что взаимообщение духовенства на почве интересов чисто пастырских есть дело необходимости, дело настолько важное, что над ним следует серьезно подумать, особенно подумать над устранением тех препятствий, какие находятся на пути к осуществлению его, и над выработкой форм пастырского взаимообщения. Известная истина, что в единении и взаимообщении – сила и залог успеха, а в разобщенности – слабость и бессилие, – истина, приложимая ко всем сферам человеческой деятельности, – приложима и к деятельности пастырской. Это сознали враги христианства самых разнообразных убеждений и верований, ищущие искусственных точек соприкосновения для своего единения и находящие их едва ли не в одной вражде к христианству. Христианам же и особенно христианским пастырям заповедь любви и единения оставил Пастыреначальник Христос: «О сем разумеют вси, яко мои ученицы есте, аще любовь имате между собою» (Ин.13:35), сказал Он апостолам и, покидая их телесно во враждебном им мiре, молился о них: «да вси едино будут, якоже ты, отче, во мне и аз в тебе» (Ин.17:21). И выражением и источником любви и единения пастырей не только в вере, но и в деятельности должно быть возможно частое и возможно тесное взаимообщение. В нем же залог бодрости, плодотворности и успеха пастырской деятельности. Пастырская деятельность и сама по себе, независимо от условий того или другого времени, широка, многостороння и многосложна: условия же современной жизни делают ее еще трудней и ответственней, так как эти условия вызывают пастырей на стойкую и упорную борьбу. Личные энергия и личные усилия часто ослабевают пред препятствиями, личный опыт оказывается часто недостаточным для всех случаев жизненной борьбы, а особенно борьбы на основе интересов многосторонней деятельности пастыря. Практика пастырской деятельности, приемы борьбы с расколом и сектантами, поведение в различных случаях жизни и взаимоотношений пастыря и пасомых – всё это и многое другое нуждается в постоянной проверке и постоянном руководительстве более широкого опыта и более всесторонних знаний, чем знания и опыт одного, хотя бы и очень опытного и образованного, пастыря. Необходимость живого обмена мыслей между пастырями для достижения ими в своей деятельности большего единства и в целях большей ее плодотворности не подлежит сомнению, как это признано теперь во всех сферах деятельности. Полезность съездов представителей самых разнообразных сфер деятельности теперь общепризнана и эти съезды стали явлением обычным. Деятельность пастырей столь многостороння и широка, что ее и невозможно сравнивать в этом отношении с какою-либо иною деятельностью. Как деятельность живая и жизненная, деятельность пастырей менее всего может быть регламентирована определенными правилами, заключена в определенные рамки; напротив, она постоянно развивается и видоизменяется в зависимости от условий ее проявления, от течения жизни общества, хотя остается неизменной по своим целям. Житейское же волнующееся море широко и необъятно; его не окинуть одним взглядом, не понять одной думой. Во взаимном обмене мыслей, в общем решении недоумений, выдвигаемых жизнью и пастырской деятельностью, в общем обсуждении явлений современной общественной жизни пастыри почерпнут незаменимое знание, дорогой опыт и новую бодрость для своей деятельности. Правда, есть духовные журналы, ставящие своей задачей – удовлетворить запросам современной жизни и деятельности духовенства, дать возможность пастырям делиться с сопастырями мыслями и наблюдениями; но, не говоря уже о том, что журналы не в состоянии предвидеть и удовлетворить все насущные потребности, предъявляемые к жизне-деятельности духовенства той или другой местности, того или другого округа, так как эти журналы по необходимости имеют в виду более общие интересы духовенства, – не говоря уже об этом, печатное слово не может всецело заменить живого слова, живого обмена мыслей. Это признано во всех сферах деятельности, где практикуются съезды.

Существуют съезды и духовенства, епархиальные и уездные, но эти съезды имеют в виду решение вопросов чисто практического свойства, вопросов о благоустройстве духовно-учебных заведений, об устройстве общеепархиальных или уездных мест призрения для сирот и вдов духовенства и проч.; к тому же эти съезды редки, по необходимости кратковременны, представительствуются лишь очень небольшою частью духовенства. По-видимому, скорее могли бы вести к осуществлению идеи пастырского взаимообщения съезды духовенства по благочиниям, хотя бы и кратковременные, но зато более частые. К сожалению, съезды по благочиниям весьма редко практикуются и в большинстве случаев носят характер съездов епархиальных и уездных, т.е. ограничиваются решением вопросов практических и избранием различных должностных лиц.

Вопрос, во всяком случае, не столько в важности и плодотворности пастырского взаимообщения, сколько в возможности и формах его осуществления. В городах возможность осуществления идеи пастырского взаимообщения представляется полная. Здесь сама жизнь более, чем в сельских приходах, призывает пастырей к единению и взаимообщению. Здесь пульс общественной жизни бьется сильнее, запросы и вопросы современной общественной и церковной жизни настойчивей врываются в жизнь духовенства. Как бы ни был умен и образован пастырь, он не может быть уверен в том, что он всё, происходящее вокруг него, надлежаще понял и надлежаще оценил. Чаще, чем в селах, встречаясь со светскими людьми и неправо– и иномыслящими, городской пастырь не может быть уверен, что даваемый или данный им ответ на вопросы этих людей есть самый лучший и самый целесообразный. Да, наконец, и при существовании такой самоуверенности он должен думать не о себе только, но и о самом защищаемом им деле и о других защитниках того же дела, о сопастырях, и у него должно являться желание поделиться с ними своими знаниями и своим опытом. С другой стороны неуместна и гордость в общем деле, особенно святом деле пастырском, которое многосложно и подвижно, как многосложна и подвижна сама жизнь; а потому никогда не мешает проверить себя мнениями других, как всегда необходимо опираться не на свой только опыт.

Настойчиво вызываемое течениями современной церковно-общественной жизни и запросами к пастырской деятельности тесное и плодотворное взаимообщение пастырей уже нашло в городах и подходящую форму своего выражения. В некоторых городах (в Петербурге, Киеве, Калуге и др.), по инициативе энергичнейших пастырей и по благословению местных преосвященных, заведены «братские собрания» или «пастырские беседы». Мы бывали на этих собраниях и не можем не приветствовать их от всей души, как лучшую форму осуществления идеи пастырского взаимообщения. Дело это сравнительно новое, а потому оно может и должно развиваться, так как плодотворность и насущная потребность осуществления его не подлежит ни малейшему сомнению. Пока поставлено оно так. По известным дням, приблизительно один раз в две недели или, если есть возможность, каждую неделю желающие священники собираются поочередно у участников этих братских собраний; причем заранее намечается какой-либо вопрос для обсуждения, – вопрос, или выдвинутый текущей церковно-общественной жизнью или подвергаемый разным решениям или вообще интересный для многих священников вопрос из области богословия, пастырской жизни и деятельности. Каждый раз собрание выбирает из своей среды председателя, который руководит спорами и резюмирует результат обсуждения. Стеснения в выражении своих мнений и недоумений не существует, да и не должно быть никакого. Если вопрос не считается решенным или достаточно уясненным, то он переносится на обсуждение следующего собрания. Если же этот вопрос достаточно исчерпан, то настоящее собрание намечает предмет для обсуждения следующего собрания, причем просит кого-либо из участников приготовить к тому собранию небольшой доклад по намеченному предмету. Что касается самых предметов для обсуждения, то в них недостатка быть не может и, как замечено на описываемых беседах (в Киеве), скорее наблюдается обратное явление – один вопрос вызывает другой и вопросы возникают целой вереницей. Это, разумеется, еще не окончательно выработанная и не единственная форма выражения пастырского взаимообщения, но она, мы убеждены, таит в себе превосходный зародыш развития пастырского единения в той или иной постановке. Здесь, кстати, должно отметить то отрадное явление, что многие светские люди живо интересуются братскими собраниями и, с дозволения или согласия священников, охотно присутствуют на них, принимая участие в обсуждении интересующих их вопросов. Можно надеяться, что при более широкой постановке братских собраний, т.е. при открытии доступа на них и интересующимся религиозными и церковно-общественными вопросами светским людям, эти братские собрания могут служить средством к сближению столь разобщенных интеллигенции и духовенства, а вместе – средством к оживлению интереса среди интеллигенции к религиозным и церковно-общественным вопросам. По крайней мере, в Петербурге с недавнего времени существует «Религиозно-философское Общество», преследующее именно эти цели и допускающее на свои собрания духовных и светских лиц с правом принимать участие в обсуждении религиозных и философских вопросов; на этих собраниях постоянное и живое участие принимают некоторые известные светские писатели. Как бы то ни было, но весьма желательно, чтобы пастырские братские собрания, практикующиеся пока в немногих городах, получили возможно широкое распространение. Для устройства их нужна энергия и инициатива нескольких пастырей и доброе желание со стороны других. Ужели в более значительных центрах русской жизни не найдется у пастырей Церкви того и другого? Доброе же начинание принесет добрые плоды.

Осуществление идеи пастырского взаимообщения среди сельского духовенства трудней, хотя настойчивая необходимость единения едва ли меньше, чем в городах. Правда, в сельских приходах жизнь еще сравнительно проста и несложна, настроение и запросы церковно-приходской жизни более ясны и понятны, но уже и сюда, через различные посредства и пропаганду, проникают различные веяния, с которыми пастырю нужно достойно считаться, и тут появляются разные враги, с которыми нужно стойко и энергично бороться общими и единодушными усилиями. Враги, с которыми настоит теперь потребность бороться и сельскому пастырю, разнообразны; значит, разнообразны должны быть и средства борьбы с ними. И самое усвоение этих средств борьбы с врагами Церкви Христовой, и способы применения их на деле требуют от пастыря многосторонних знаний и широкой опытности, приобретаемых не вдруг, а постепенно, многолетней практикой и не единоличными усилиями, а дружной общей работой. Много значит также вовремя заметить появление врага, понять его сильные и слабые стороны, чтобы дружными и общими усилиями не дать ему окрепнуть и укорениться. При обсуждении нужд церковно-приходской жизни в пастырских собраниях лучше будет понят враг, из многих предложенных способов борьбы с ним будут выбраны лучшие и более действительные. А главное, знакомясь на пастырских собраниях с практическою постановкою дела пастырского в разных приходах и с мерами, применяемыми пастырями более опытными в своих приходах в тех или других случаях, молодые и малоопытные священники получат возможность скорее приобрести необходимую им опытность и избежать ошибок, столь естественных в трудной и многосторонней деятельности пастыря. В этом отношении пастырские собрания были бы даже более плодотворны для сельских пастырей, чем для городских, потому что последние более имеют возможности восполнить недостающее им знание или опытность.

Для осуществления идеи пастырского взаимообщения между сельским духовенством существуют значительные препятствия, но это не значит еще, что препятствия эти совершенно неустранимы и что в высшей степени плодотворное общение между сельскими пастырями не может быть значительно оживлено. Прежде всего желательно, чтобы сельское духовенство вообще вело менее разобщенную жизнь, чтобы священники, по крайней мере, ближайших приходов почаще собирались вместе, пользуясь удобными к тому поводами, и на своих собраниях высказывали свои недоумения и обсуждали события текущей церковно-общественной и приходской жизни. Если священники ближайших приходов, хотя бы один раз в месяц, будут собираться друг у друга, – то и это будет иметь несомненно добрые последствия в смысле оживления взаимообщения и развития единства и согласия пастырской деятельности. Было бы у пастырей желание побеседовать друг с другом и сознание пользы от таких бесед – и удобное время найдется и важнейшие препятствия будут устранены, – ведь собираются же и теперь священники у ближайших соседей во время, напр., храмовых праздников. – К оживлению пастырского взаимообщения могут служить и теперешние съезды по благочиниям, если придать им несколько иной характер, т.е. характер пастырских собраний для обсуждения не только вопросов практического свойства и решения официальных дел, но для решения и других вопросов пастырской жизни и деятельности, и если, с другой стороны, сделать эти благочиннические съезды более частыми. Те или другие вопросы и предметы для обсуждения могут быть заранее намечаемы благочинным по заявлению пастырей или по его усмотрению. Еще лучше, если каждый данный благочиннический съезд будет указывать предметы для обсуждения следующего съезда. Желательно только, чтобы обсуждение вопросов было чуждо официальности, было возможно свободным, искренним и беспристрастным и велось под председательством или благочинного или нарочито каждый раз избираемого священника, способного руководить прениями. Время для таких съездов, или пастырских собраний, должно быть выбираемо наиболее удобное для большинства священников данной местности и всего лучше, если это время будет назначаться каждый раз собранием же. Не беда, если один или два священника по неотложным нуждам не будут присутствовать на собрании, но желательно, чтобы такие уклонения от собраний были вызываемы действительно важными, а не малозначительными причинами. Несомненно, осуществление идеи таких пастырских собраний в значительной степени будет зависеть от отношения к ним местного архиерея и энергии местного благочинного, но мы верим, что самая идея таких собраний столь симпатична, что она встретит должное сочувствие и вызовет должную энергию.

Повторяем, если среди сельского духовенства явится и созреет сознание важности и плодотворности пастырского взаимообщения, то возникнут и пастырские собрания, в какой бы то ни было форме.

А. Тр.

Жизнь паломническая в Иерусалиме достигает наивысшего своего напряжения особенно в конце великого поста. Последние дни шестой недели и вся страстная седмица вплоть до вечерни первого дня Пасхи – представляются непрерывным церковным празднеством, участие в котором каждый истый паломник считает для себя священным долгом. Храмы иерусалимские днем и ночью оглашаются в это время церковными песнопениями, постоянно в них совершаются церковные литании и крестные ходы, и народ во множестве тысяч, сошедшийся сюда с разных концов света – «от запада и севера, и моря и востока», лишая себя нередко сна и пищи, непрестанно переполняет эти храмы. Страстная неделя и первый день Пасхи есть вместе с тем и конец паломнического сезона, потому что громадное большинство паломников после литургии в первый день Пасхи покидает Иерусалим и спешит в Яффу, чтобы попасть на первый отходящий в Россию русский пароход. Следовательно, каждому паломнику, посещая продолжительные служения в святоградском храме, приходится много уделять времени на хождения по лавкам для закупки всяких иерусалимских реликвий в дар родным на память о паломничестве ко св. Гробу. На улицах царит поэтому большое оживление, и местные и приезжие торговцы, съезжающиеся сюда со своими товарами издалека, на разных языках и наречиях ласково зазывают к себе паломников, расхваливая свои товары и поражая их чудесами своей фантазии и изобретательности.

Храм святоградский, обыкновенно грязный, закоптелый и крайне неряшливо содержимый, в виду наступления великих праздников, начинает чиститься и принимать не только благообразный, но даже торжественно-величественный вид. Иконы наместные заменяются новыми иконами с изображением «страстей Господних», расшитыми золотом по темно-фиолетовому бархату. Иконы у кувуклия Гроба Господня будничные убираются, и на их место ставят новые и дорогие, усыпанные жемчугом, драгоценными камнями и убранные живыми цветами. В алтаре воскресенского храма по карнизам, в храме на веревках, в виде причудливых гирлянд, по различным направлениям, кругом кувуклия Гроба Господня и в нишах купола храма расставляются и развешиваются в несметном количестве богатые серебряные и золоченые лампады с разноцветными стаканчиками. По карнизам кувуклия в несколько рядов устанавливаются узорчатые восковые свечи и между ними резные херувимы. Над дверями Гроба Господня вешается громадная драгоценная лампада с пятью стаканчиками – дар покойного Государя Николая Павловича. Живоносный Гроб внутри окропляется ароматами и украшается дорогими подсвечниками и вазами с цветами. Вычищенные драгоценные лампады, горящие неугасимо над Божественным ложем, наполняются елеем. Три громадные люстры, спускающиеся из купола храма, переполняются громадными свечами. Драгоценные одежды облекают в главном алтаре престол, на который ставятся серебряные подсвечники – прекрасной венской работы, в виде пальмовых деревьев.

Празднества в Иерусалиме начинаются торжественным богослужением патриарха в субботу праведного Лазаря. В древнее время в память этого знаменательного события, совершившегося в Вифании, торжество этого дня переносилось из Иерусалима в Вифанию, где на месте пещеры, в которой пребывал четыре дня праведный Лазарь, царицею Еленою был воздвигнут великолепный храм. Сюда из Иерусалима совершалась патриархом торжественная литания, и здесь служилась литургия, но, после разрушения храма, от которого ныне не сохранилось и следов, при тяжелых стеснениях со стороны мусульман-владык, все эти торжественные богослужения и литании были оставлены и до последнего времени не совершались. В настоящее время торжество этого дня приурочивается к Елеону, чтобы быть, так сказать, в виду Вифании и вблизи погребальной пещеры праведного Лазаря. Здесь, во дворе, средину которого занимает круглая часовня, воздвигнутая на месте вознесения Господня и хранящая под своим купольным сводом чудесно отпечатленную на камне стопу вознесшегося Спасителя, разбивается походная палатка-церковь. Престолом в ней служит пьедестал одной из колонн древнего храма на месте вознесения Господня, воздвигнутого ревностною храмоздательницею св. Еленою, матерью св. Константина Великого. Пьедестал этот находится по правую сторону упомянутой часовни, так как на левой стороне ее место принадлежит католикам. В этой походной церкви совершает торжественную литургию нередко патриарх иерусалимский, но чаще престарелый иорданский митрополит Епифаний, устроивший для своего постоянного пребывания дом с прекрасным храмом в, так называемой, «Малой Галилеи». Так как этот владыка-старец не раз бывал в России и прекрасно владеет русским языком, то за литургиею на Елеоне в этот день он часто произносит возгласы на славянском языке, и даже иногда читает и дневное евангелие на том же языке, к великому утешению наших многочисленных паломников, переполняющих не только двор названной часовни, но и все улицы приютившейся здесь арабской деревушки.

По окончании литургии, если погода благоприятствует, греческий клир, при пении тропаря праздника: «Общее воскресение прежде Твоей страсти уверяя», совершает литанию ко гробу праведного Лазаря в Вифанию. Толпы богомольцев сопровождают эту литанию.

Погребальная пещера праведного Лазаря представляет естественную пещеру, высеченную в скале. В нее ведет лестница в несколько ступенек, высеченных в той же скале. Эта лестница приводит в пещеру или грот с довольно возвышенным потолком. В углу на правой стороне близ стены имеется католический престол, на котором в день празднования памяти праведного Лазаря совершается «месса». Близ этого престола с левой стороны находится небольшое отверстие, полуприкрытое громадным монолитным камнем, отваленным, по слову Спасителя, плакавшего здесь над другом своим. Несколько ступеней в глубину через это отверстие ведут в четырехугольную комнатку, на левой стороне которой устроено ложе, на коем возлежало четыре дня мертвое тело праведного Лазаря до мощного гласа: «Лазарь, гряди вон» (Ин.11:43). Вся эта пещера с поразительною точностью воспроизведена мастерскою кистью художника Сведомского в картине воскрешение Лазаря, написанной на западной стене правого нефа киевского Владимирского собора.

Здесь в пещере праведного Лазаря прочитанное евангелие о воскресении Лазаря, при пении соответствующих воспоминаемому событию церковных песнопений, производит на многочисленных богомольцев глубокое впечатление и у многих из них исторгает невольные слезы… После окончания этой литании, в течение целого дня множество богомольцев посещают эту пещеру, и под сводами ее непрестанно раздаются звуки умилительного тропаря: «Общее воскресение прежде твоея страсти уверяя, из мертвых воздвигл еси Лазаря, Христе Боже».

Богомольцы, пришедшие вместе с литаниею в Вифанию, заходят потом в Вифсфагию, где ученики Спасителя, по Его указанию, нашли для Него «осла привязано», на котором Он совершил свой торжественный вход в Иерусалим, а потом через Елеон, отдохнув под радушным кровом наших русских построек, воздвигнутых трудами и заботами приснопамятного о. архимандрита Антонина Капустина, спешат возвратиться в город, одни, чтобы присутствовать в воскресенском храме на торжественном патриаршем служении великой вечерни недели ваий, а другие, чтобы отстоять всенощное бдение в русском Свято-Троицком храме на наших постройках.

В ненастную дождливую погоду не совершают литанию в пещере праведного Лазаря, и охотников паломничать туда в этот день находится немного. Богомольцы, по понятной причине, не многочисленные, отслушав литургию на Елеоне, лобызают стопу Спасителя в часовне и прямо возвращаются в город. Каждый из паломников по пути считает долгом своим запастись пальмовою ветвью, с которой стоят всю утреню и литургию в неделю ваий. Ветви здесь не раздаются в храмах, и ими каждый паломник запасается заранее на свои средства. Пальмовые ветви в своем естественном виде и иногда громадных размеров, или же завитые весьма искусно в кресты и звезды и украшенные живыми цветами, продаются местными арабами-христианами близ храма воскресения на площади и на базарах в громадном количестве. Цена их, смотря по убранству и величине, колеблется между 10 копейками и 2 рублями за штуку.

Вечерня накануне недели ваий совершается торжественно патриархом в храме воскресения, который, будучи великолепно убран, горит множеством огней. Патриарх приходит в храм в сопровождении синодальных архиереев и многочисленного святогробского духовенства. Его встречают так же, как и накануне православия, близ камня помазания в южных дверях храма и с пением ведут сначала в Гроб Господень для лобызания, а потом в трон, стоящий с правой стороны храма воскресения. В совершении выхода на благословение хлебов участвует множество иеромонахов в богатых облачениях. Вечерня эта совершается также торжественно, как и в канун недели православия. Ночью на Гробе Господнем в обычное время служится одним из архиереев первая литургия, за которой присутствует множество богомольцев, остающихся на целую ночь в храме воскресения.

Патрiарх совершает вторую литургию в храме воскресения утром, при участии синодальных архиереев и множества иеромонахов. По окончании литургии, отправляется внутренняя литания, во многом напоминающая порядок литании в неделю православия. Все участники литании держат в руках ваии и зажженные свечи вместе с букетами живых цветов. Народ, находящийся в храме за литургиею, стоит также с пальмами и свечами. Присоединяются в этот день к процессии большая масличная ветвь, богато убранная живыми цветами и несомая клириком в стихаре, и большая хоругвь с изображением воскресения Христова, которые следуют в конце процессии за патриархом. Лития совершается при пении стихиры: «Днесь благодать святаго Духа нас собра» и праздничного канона. По обхождении троекратном кувуклия и всего храма воскресения, процессия останавливается пред кувуклием, где прочитывается праздничное евангелие и произносится сугубая ектения о всех православных христианах и вступает, внутрь храма воскресения. Патриарх, стоя в троне, раздает богомольцам антидор и совершает отпуст литургии. По окончании литургии, клирики сопровождают его до патриархии и угощаются им по обычаю. Масличную ветвь, носимую в крестном ходе, богомольцы расхватывают на память о торжестве.

Проф. А. Дмитриевский

Такие причины бывают двух родов: 1) в нас самих и 2) в порядке совершения Богослужения и часто в характере чтения и пения и возгласов за Богослужением.

I. Причины, заключающиеся в нас самих, следующие:

Первая и главная – неподготовленность а) через невоспитание в себе чувства благоговения к Богу и всему Божественному, б) через отсутствие сосредоточенности мыслей, чувств и внимания.

За час до начала богослужения полезно уединяться в келлии, сосредоточивать свои мысли, чувства и внимание на значении и великой важности предстоящего Богослужения и, ничем не развлекаясь по дороге, идти к Богослужению.

Вторая причина – предпочтение устной, внешней молитвы с крестным знамением и поклонами – молитве сердечной, внутренней, а главное – простому, безыскусственному, неухищренному сокрушению о своих грехах, возгреванию в себе – покаянного чувства пред Богом, – сердца сокрушенного и смиренного.

Третья причина – легкомысленная рассеянность в том, что не относится к содержанию совершаемого Богослужения, осматривание стен храма, молящихся, входящих, выходящих, слушание случайных разговоров и прислушивание ко всякому шуму в церкви.

Четвертая причина – осуждение священнослужителей, чтецов и певцов, стремление подмечать у них промахи и пропуски.

Пятая причина – увлечение красотами церковного красноречия в молитвословиях, красотами церковного пения и голосами чтецов и певцов с оставлением молитвенного настроения.

Шестая причина – лишение себя должного отдыха пред Богослужением и вследствие того чувство усталости, изнурения, сонливости, скуки, нетерпения, малодушия.

Седьмая причина – вялость в молитве и непринуждение себя к молитве духом бодрым, мужественным с воодушевлением, с верою и надеждою получить просимое.

Восьмая причина – незаботливость о должной степени понимания всего за Богослужением не только в самое время совершения Богослужения, но и в прочее время.

Девятая причина – удовлетворенность тем участием в богослужении, какое считается обыкновенным у мiрян, и неискание от Бога благодатной силы, которая заключается в молитвословиях за Богослужением.

Десятая причина – забывчивость о Богослужении вскоре после совершения оного и незаботливость о поддержании в себе молитвенного настроения после выхода из храма.

***

II. Причины, заключающиеся в порядке совершения Богослужения и часто в характере чтения и пения и возгласов за Богослужением.

Первая и главная – пропуски против церковного устава, например: а) в кафизмах на вечерни, полунощнице, утрени; б) библейских песен при канонах утрени; в) в полиелейных псалмах; г) в пении 1, 2 и 3-го псалма на утрени и 103 псалма на вечерни; д) в стихах псаломских на «Господи воззвах»; е) в ирмосах и тропарях канонов на утрени и повечерии; ж) в тропарях и стихирах на «блаженны» и аллилуариев; з) Богородичного канона за повечерием и особенно и) положенных по Типикону назидательных чтений.

Вторая причина – возгласы, чтение и пение неблагоговейные или неправильные, не в тон, не по гласу или торопливые, невнятные, невыразительные или слишком громкие или слишком тихие или с «игрой голоса» без нужды.

Третья причина – незаботливость самих священнослужителей, чтецов и певцов в должной степени уразуметь всё за Богослужением и, проникнувшись этим, произносить и петь с теплым сердечным молитвенным чувством, с сокрушением о грехах, с воззванием к Богу «от всея души и всего помышления», с благодарной любовью к Богу за Его неизреченное милосердие к нам грешным.

Четвертая причина – удовлетворенность священнослужителей, чтецов и певцов тем совершением Богослужения, какое считается обыкновенным у мiрян, и неискание от Бога благодатной силы, которая заключается в возгласах, молитвословиях и священных действиях за Богослужением.

Пятая причина – внешнее отношение к совершению Богослужения, как бы только наблюдение за одним порядком Богослужения.

Шестая причина – незаботливость о том, чтобы за всяким Богослужением употребить все возможные способы к постепенному образованию внутренней духовной связи между священнослужителями, чтецами и певцами, с одной стороны, и между богомольцами – с другой, так, чтобы расположить, воодушевить, ободрить, утешить, укрепить, сосредоточить внимание молящихся самым совершением Богослужения; для достижения этого особенно необходима проповедь и, если возможно, без записи ее, живою речью.

Седьмая причина – недостаточная или даже малая подготовленность к совершению Богослужения как самих священнослужителей, согласно всем указаниям, для сего данным в «Учительном Известии» при Служебнике, так и чтецов и певцов – вследствие непросмотра предварительно до Богослужения не только порядка совершения оного по Богослужебным книгам, но и содержания читаемого и поемого и вследствие отсутствия или недостаточности предварительных спевок.

Восьмая причина – непонимание того, что важны – не громогласие, не сочность, красота и игра голоса, а верный тон, отчетливость, выразительность и скромность в возгласах, чтениях и песнопениях.

Священник или архиерей, как пастырь своего стада, произносит возгласы и молитвословия нежным, кротким и ласковым голосом, подобно пастушеской свирели; диакон или протодиакон звучным и сильным голосом произносит прошения и молитвословия, подобно трубе; чтецы и певцы – умилительными, кроткими и плавными голосами совершают чтение и пение, уподобляясь настроенным в минорные аккорды нежным струнным инструментам.

Девятая причина – увлечение священнослужителей, чтецов и певцов красотами церковного красноречия в молитвословиях, красотами церковного пения и голосами с оставлением молитвенного настроения.

Десятая причина – непонимание того, что как произношение возгласов, так и чтение и пение за Богослужением должны быть в строгом соответствии древним лучшим для сего образцам (некоторые из этих образцов помещены в книжках «Пособие к церковному чтению, положенное для вразумительности чтения на ноты» псаломщиком Евфимием Богдановым, и «Метод богослужебных возгласов, положенных на ноты» иеромонахом Геронтием Кургановским).

Для гласового пения лучшие древние образцы находятся в нотных книгах Синодального издания («Обиходе» полном, сокращенном, учебном, в «Октоихе», в «Ирмологии», в «Триоди постной и цветной» и в «Праздниках», а особенно в издании Общества любителей древней письменности «Круг церковного древнего знаменного пения» в шести частях).

Как чтение, так и пение церковное должны быть умилительны и, следовательно, должны возбуждать чувства по преимуществу тихой грусти и сокрушения о грехах, серьезного душевного настроения, отрезвляющего нас, иметь всегда молитвенный характер.

«Читая в Церкви, помни всегда, что твоими устами произносится и возносится к Престолу Божию молитва всех предстоящих и что каждое произносимое тобою слово должно проникать в слух и душу каждого молящегося в храм». Это прекрасный совет одного опытного архипастыря священникам, диаконам и чтецам.

Как одно из лучших средств к уразумению смысла молитвословий за богослужением признается чтение Священного Писания, творений святых отцов, четий-миней и самых богослужебных книг.

Кроме всего вышеизложенного должно всегда памятовать, что соответственно содержанию наших молитв должен слагаться весь строй нашей жизни до самых последних мелочей; если же мы не заботимся о таком именно устроении нашей жизни, то никакое Богослужение не принесет нам никакой пользы для нашего душевного спасения. (Тоб. епарх. вед. 1903 г. № 3).

Епископ Антоний

Праздник Благовещения Пресвят. Богородицы, будучи важнейшим религиозным торжеством в Назарете, имеет также важное значение и в народной жизни назаретян и окрестного населения. С ним связываются некоторые народные обычаи, показывающие уважение к сему всерадостному событию всех местных жителей, даже магометан. Таково именно исполнение ими в сей день некоторых обетов. На востоке вообще среди народа, как христианского, так и нехристианского (т.е. магометан), в обычае давать обеты, имеющие священное значение для всех жителей, без различия исповедания. К числу таких обетов принадлежит и следующий. Родители, не имеющие еще сына, дают обет посвятить своего сына-первенца Богу. Это посвящение внешне. напоминает библейское назорейство: родители обещают не стричь волосы своему перворожденному сыну до известного времени. Такой обреченный Богу сын должен носить длинные волосы до известного срока, в течение нескольких лет, даже до 15-летнего возраста. Первое снятие волос такого мальчика составляет праздник для семьи и рода. Местом же стрижки волос мальчику в первый раз избирают какую-нибудь святыню. Подобный обет дают и жители окрестностей Назарета и других мест Палестины, как христиане, так и магометане. Местом для исполнения этого обета служит им православный Благовещенский греко-арабский собор в Назарете, а обычным временем для сего – праздник Благовещения. Накануне сего праздника ежегодно приезжают в Назарет несколько семейств, имеющих таких обещанных Богу мальчиков, вместе со всеми родственниками. Въезд их в город совершается с некоторого рода помпою. Собравшись предварительно за городом, они начинают петь разные веселые народные песни, сопровождая их стрельбой из ружей по воздуху. Возвестив таким образом о своем приезде, они ожидают здесь, пока к ним не присоединятся некоторые из местных жителей. В сопровождении последних они затем с песнями направляются к Благовещенскому собору, где и останавливаются до завтра. На другой день совершается обряд стрижения обреченных Богу мальчиков. Во время обедни после Евангелия выходит митрополит из алтаря и останавливается в Царских вратах. Здесь он читает особенную положенную для этого молитву и тогда к нему подводят по одному мальчику, – сначала православных, а потом и магометан (если они есть); митрополит крестообразно стрижет у них волосы на голове. Волосы эти полагаются в особую коробку и хранятся при храме. Этим обряд и оканчивается. После этого мальчику позволяется стричь волосы, как и другим. В последующее время жизнь его ничем не отличается от других.

Также по обету на праздник Благовещения приезжают в Назарет из окрестностей и других мест, чтобы крестить своих детей. Иногда между последними бывают и дети магометан, но над такими совершается только троекратное погружение в воду, без обычных христианских обрядов и молитвословий крещения. Таинство крещения над детьми христиан совершается после крестного хода, который бывает непосредственно после обедни. После троекратного обхождения с крестами, иконою Благовещения и хоругвями, с молебным пением и чтением Евангелия, крестный ход во главе с духовенством направляется в митрополичью церковь. Получив здесь благословение от назаретского архипастыря, народ расходится по домам. Многие, впрочем, возвращаются к Благовещенскому собору. Здесь по обычному церковному чинопоследованию совершается в соборе крещение привезенных по обету детей. По совершении таинства новокрещенных обвозят на конях вокруг площади собора (вне ограды) с пением различных праздничных народных песен. Затем следует пиршество, продолжающееся до вечера. Вечером виновники и участники пиршества большею частью уезжают из города обратно.

В обоих приведенных обычаях самое интересное – это участие в том и другом местных магометан. Чтобы понять причину этого явления, нужно иметь в виду силу христианских традиций в арабском населении и после принятия мусульманства, а также уважение мусульман к Пресвятой Деве Марии.

Что касается самих назаретян, то у них в последнее время также стали вводить некоторые праздничные обычаи, главным образом по подражанию католикам. Лет шесть тому назад здешнее католическое духовенство накануне своего праздника Благовещения (на 13 дней раньше православного) в своем монастыре (францисканском) стало устраивать иллюминацию: освещали монастырь вокруг, высокую колокольню и в особенности крышу собора, посредством разноцветных фонарей, пускали ракеты и веселились во дворе монастыря. Подражая им, бывший назаретский митрополит Фотий (ныне патриарх александрийский) на втором году своего пребывания в Назарете устроил и для православных в митрополичьем доме иллюминацию вместе с приличным угощением. Он не щадил ни вина, ни закусок для собиравшихся повеселиться в его доме накануне праздника Благовещения. С тех пор делается это ежегодно и поныне. Иллюминация на митрополичьем дворе бывает также и накануне Успения Богоматери, как особо уважаемом после Благовещения.

И. И.

При соборных богослужениях: 1) иерей должен безусловно уступать место протоиерею, молодой священник старшему по рукоположению, не имеющий наград имеющему таковые, если только они не состоят старшими священниками в одной церкви; 2) благочинный из священников уступает место только протоиерею, хотя он и не унизит своего звания, если предоставит первое место более заслуженному и старейшему священнику, особенно духовнику; 3) ученые священники и протоиереи преимуществуют пред неучеными, хотя бы сии последние и раньше были рукоположены в священный сан и 4) если храмоздатель или прихожане приглашают для освящения храма или по другому случаю кого-либо из протоиереев, то он предстоятельствует в служении, хотя бы это дело и поручено было благочинному священнику, который должен руководить порядком богослужения.

(Херс. епарх. ведом. 1903 г., № 4).

Галицко-русская греко-католическая церковь, по своему управлению и устройству, принадлежит к типу т. н. митрополий, но с существенными отличиями от митрополитальной формы устройства и управления, какая существует в православной церкви.

Эта существенная особенность галицко-русской греко-католической митрополии от наших митрополий-церквей заключается в том, что первая не есть автокефальная церковь. Галицко-русская митрополия не только признаёт римского папу своим главою, что́ имеет более догматическое, нежели каноническое значение, но и находится в подчинении ему.

Римский папа, однако же, управляет галицко-русскою греко-католическою церковью не сам непосредственно, а через посредство особой конгрегации propagandæ de fide. Через посредство этой последней конгрегации папа разрешает для галицко-русской церкви редкие, недоуменные или же вообще в каком-либо отношении трудно разрешимые случаи супружеских дел, вопросы о переходах из римско-католического в греко-католический обряд, и наоборот, прошения об «отпусках» для отдельных церквей, наконец, некоторые дела обрядового и чисто литургийного, или дисциплинарного характера. Впрочем, в последние годы, когда галицко-русская церковь, в лице, по крайней мере, базилиан-монахов, поставлена под контроль и опеку о. о. иезуитов, дела литургийного свойства разрешаются преимущественно провинциальным синодом; вопросы о переходе из одного обряда в другой восходят, через посредство пропаганды de fide, на суд папы в тех только случаях, когда римско-католическая и греко-католическая консистория неодинаково выскажутся по этим вопросам.

Помимо и без посредничества пропаганды de fide, римский папа только преконизует, т.е. утверждает галицко-русского митрополита в его звании. В случае освобождения места митрополита галицко-русской церкви, министерство исповеданий входит в соглашение с римскою нунциатурою в Австрии и государственным секретариатом, а затем государственный секретариат через консисторскую конгрегацию представляет избранного кандидата на утверждение папе.

В последнее время в Галиции возник сильный протест против такого отношения галицко-русской церкви к апостольскому престолу, именно: против подчинения ее пропаганде de fide. Галицко-русские ревнители веры и патриоты справедливо видят в подчинении пропаганде de fide унижение своей церкви. Конгрегация propagandæ de fide учреждена и существует при папском престоле собственно для распространения католической веры между язычниками и для обращения еретиков. Таким образом, подчинение галицко-русской церкви этой конгрегации implicite заключает в себе предположение, что между галицко-русскими униатами необходимо еще распространение католической веры и что, следовательно, они еще недостаточно правоверные католики, подобно язычникам и еретикам. В виду этого нынешнему галицко-русскому митрополиту Андрею Шептицкому предъявлена была русскими галичанами просьба о том, чтобы он, во время прошлогоднего своего путешествия в Рим, ходатайствовал там об установлении непосредственного подчинения галицко-русской церкви святейшему отцу, с устранением пропаганды de fide. Ближайшим поводом к возбуждению галичанами этого вопроса послужило несомненно также еще и то обстоятельство, что во главе конгрегации propagandæ de fide в последнее время стоял известный ненавистник русского народа, недавно умерший (22 июля 1902 г.) кардинал Ледоховский. Неизвестно, как ходатайствовал в Риме галицко-русский митрополит и даже ходатайствовал ли он вообще об этом. Знаем только, что 7/20 августа 1902 года он издал свое обширное пастырское послание по делу конгрегации propagandæ de fide и русско-американского церковного раскола. Первая часть сего послания специально посвящена доказательству той мысли, что в подчинении галицко-русской церковной провинции конгрегации propagandæ de fide нет ничего ни оскорбительного и унизительного для галицко-русской церкви, ни исключительного, потому что папа управляет и всеми другими церковными провинциями не сам непосредственно, а через посредство различных конгрегаций, или же отдельных чиновников, а с другой стороны, подчинение галицко-русской церкви другой какой-либо конгрегации, кроме propagandæ de fide, принесло бы вместо пользы только один вред. Неизвестно, какое впечатление на русских галичан произвело это послание митрополита. Думается нам, что галицко-русскую церковь успокоит не столько это послание митрополита, страдающее отсутствием искренности и прямоты, сколько смерть председателя конгрегации propagandæ de fide, «руссоеда», как его называли в Галиции, кардинала Ледоховского. За исключением вышеуказанных случаев, галицко-русская церковь во внутренней своей жизни и управлении пользуется, по крайней мере, de jure правом известного самоуправления.

Представителем всей галицко-русской церкви является галицко-русский митрополит, имеющий такой официальный титул: «Божиею милостию и святого апостольского престола благословением митрополит галицкий, архиепископ львовский, епископ каменецкий, член палаты вельмож Австрийской державной думы (верховного совета), член и вице-маршалок сейма королевства Галичины и Володимирии с великим княжеством Краковским».

Митрополит «преконизует» епископов: Перемышльского и Станиславовского. Он же, в случаях нужды, созывает их на собор, или т. н. провинциальный синод. Митрополит состоит председателем суда церковного, который служит инстанциальным судом для епархий: Перемышльской и Станиславовской.

В настоящее время высокий и влиятельный пост галицко-русского митрополита занимает «высокопреосвященный и всесветлейший кир Андрей Александр граф на Шептицях Шептицкий».

Митрополит Андрей Шептицкий, о котором мы уже неоднократно упоминали в своих предыдущих речах о галицко-русском духовенстве, представляет личность во многих отношениях замечательную, любопытную и даже загадочную.

Митрополит Андрей Шептицкий сравнительно еще очень молодой архиерей. Он – сын польского графа Яна Шептицкого, сеймового посла, председателя уездного совета в Яворове, помещика в Прилбичах и его жены Софии, дочери известного польского драматурга гр. Александра Фредры. Он родился в родовом имении отца Прилбичах 29 июля 1865 г. и в миру назывался Александром. Родители митрополита Андрея Шептицкого доселе живы и принадлежат к числу самых знатных и богатых фамилий польских в крае. Но род графов Шептицких, сравнительно недавно ополяченный, принадлежит к числу известных старинных русских родов. Как видно из речи покойного д-ра Исидора Шараневича, сказанной на другой день после интронизации митрополита, при представлении новому митрополиту различных русских обществ и учреждений, род Шептицких есть старо-русский боярский род, корнем своим восходящий до галицко-русского князя Льва, знаменитого основателя города Львова. Члены рода Шептицких были всегда ревностными поборниками русской (т.е. православной до 1700 г.) веры и русского обряда, при чем в течение многих веков одни из них прославились рыцарскими подвигами, а другие своими заслугами в области церковной и гражданской жизни, или же просто содействовали распространению просвещения в своем народе; так, напр., родоначальниками нынешнего митрополита были основаны в свое время славяно-русские типографии в Угерцах, Уневе и Почаеве. Были в роде Шептицких, как и в других благочестивых старо-русских фамилиях, и монахи, которые меняли рыцарские доспехи и славу военную на скромные монашеские келлии и одежду и все силы свои посвящали на служение родной церкви. Три из них, именно: Варлаам, Афанасий и Лев занимали епископскую кафедру Львова в XVIII в., при чем Афанасий и Лев были вместе и митрополитами галицко-русскими и киевскими, как они назывались тогда. В последнее время, впрочем, род Шептицкий, главным образом вследствие брачных связей с различными польскими фамилиями (напр., Яблоновских, Фредров и др.), совершенно ополячился и – что самое важное – окатоличился. Нынешний митрополит Андрей Шептицкий – также католик по рождению и по воспитанию.

Первоначальное образование гр. Александр Шептицкий, как именовался в миру нынешний галицко-русский митрополит, получил в краковской гимназии, а высшее – в Краковском университете на юридическом факультете, от которого, по выдержании экзамена, получил степень доктора прав. По окончании университетского образования, молодой граф в течение одного года отбывал военную службу в качестве добровольца и получил звание резервного офицера. По сведениям периодической печати, появившимся во время уже назначения Шептицкого на должность митрополита, он в военной службе тяжко заболел и тогда дал, будто бы, обет, что если выздоровеет, то возвратится к вере своих предков и пострижется в монахи. С большим трудом ему, будто бы, удалось сдержать этот свой обет и получить разрешение от римской курии на переход из римско-католического обряда в греко-католический. Тотчас же после перехода в греко-католичество, молодой (26-летний) граф Александр Шептицкий принял монашество и имя Андрея. Это случилось как раз в то время, когда, с согласия и при содействии печальной памяти галицко-русского митрополита – кардинала Сильвестра Сембратовича, базилианские монастыри галицко-русской церкви были реформированы и отданы под руководство и опеку о.о. иезуитам. Таким образом, новый монах-базилианин, с первых же шагов своей иноческой жизни и деятельности, стал учеником о.о. иезуитов. Приходилось нам слышать, что и самый переход молодого графа в греко-католичество из римско-католичества и вся последующая карьера его служебная была устроена теми же почтенными о.о. иезуитами.

В качестве монаха чина св. Василия Великого будущий митрополит заявил себя строгим аскетом и самоотверженным миссионером. Впоследствии он был magistr’ом novitiorum в Добромышльском монастыре, игуменом базилианского монастыря св. Онуфрия во Львове и в 1898 году профессором богословия в Христинопольском монастыре. В 1899 году он сделался епископом Станиславовским, имея от роду только 34 года.

В качестве епископа Станиславовского, Андрей Шептицкий приобрел себе широкую симпатию среди русского духовенства и общества своею энергичною деятельностью, общительностью, глубокою образованностью и решительною защитою интересов русской церкви и русского народа. Приобретение этой популярности давалось ему, однако же, с великим трудом. Зависело это, главным образом, от того, что, сделавшись епископом Станиславовским, он вступил в сферу, с которою был совершенно незнаком и для деятельности в которой он был решительно неподготовлен всею своею предшествующею жизнию: воспитанием, образованием и службою.

Но то, чего ему недоставало, образованный и талантливый епископ старался восполнить, не щадя ни сил, ни труда для этого, препобеждая на этом пути самые, казалось бы, непреодолимые препятствия. Он часто заезжал и заходил к приходским священникам частным образом и знакомился с их жизнию, бытом и условиями их пастырской деятельности. Иногда он появлялся даже среди массы простого русского народа и непринужденно беседовал с ним о его нуждах. При канонической визитации приходов Станиславовской епархии, он входил во все стороны церковно-приходской жизни, с редким усердием говорил т. н. реколекции (т.е. пастырские наставления) и экзгортации (увещания) духовенству и проповеди народу, посещал гимназии и народные школы, где усердно испытывал русских учеников в знании ими религии. В то же самое время он принимал меры к охранению чистоты греко-католического церковного обряда и всех памятников русской церковной старины. С этою целию он издавал распоряжения о том, чтобы русское духовенство ни под каким видом не уничтожало и не продавало из церквей старинных вещей, напр., богослужебных книг, облачений, священных сосудов и т. п., учредил в Станиславове музей и, по назначении на должность митрополита, подарил Станиславовской капитуле свою богатую библиотеку, изобилующую весьма редкими и ценными русскими изданиями. В бытность свою Станиславовским епископом, он решительно и смело восставал против факта подчинения галицко-русской церкви конгрегации propagandæ de fide, существующей специально для распространения католичества между язычниками и обращения еретиков, т.е. против того, что он, как мы видели, теперь защищает.

Всё это доставило Станиславовскому епископу Андрею Шептицкому популярность и любовь среди галицко-русского духовенства и народа, и, вместе с родовитостью и широкими связями в высшем аристократическом обществе, без сомнения, проложило скорый и легкий путь к занятию настоящего высокого и влиятельного положения.

21 апреля 1900 года скончался галицко-русский митрополит Юлиан Куиловский. Общественное мнение в Галиции тогда же наметило молодого Станиславовского епископа, как самого вероятного и желательного кандидата на пост митрополита. Единственное чисто формальное препятствие заключалось только в том, что Андрей Шептицкий был базилианин; между тем как со времен австрийского владычества в Галиции, следовательно, в течение 100 лет не было примера, чтобы митрополичий престол занимал базилианин. До того времени в Галиции епископы и митрополиты избирались обязательно из монахов базилианского ордена. Но австрийское правительство отменило правило Замойского собора: nemo episcopus, nisi monachus, и основанный на нем порядок избрания епископов и митрополитов. Впрочем, это препятствие значительно ослаблялось уже тем, что Андрей Шептицкий был готовым епископом, тем более, что австрийское правительство и римская курия были на стороне его кандидатуры, а галицко-русское общество нисколько не противилось ей.

Назначение Андрея Шептицкого митрополитом замедлилось несколько единственно только благодаря тому, что он не соглашался на требование правительства выдавать из средств митрополичьей кафедры 12000 гульденов бывшему галицко-русскому митрополиту, доблестному русскому патриоту Иосифу Сембратовичу, который был незаконно удален с кафедры и заточен в Рим за то, что противился окатоличению своей церкви, и которому правительство обязалось платить 12000-ную ежегодную пенсию. Андрей Шептицкий не соглашался принять на себя уплату сей пенсии, совершенно справедливо считая это симонией. Только, по улажении этого затруднения, 31 сентября Андрей Шептицкий был номинирован правительством и 17 декабря 1900 г. преконизован папою в звании галицко-русского митрополита.

Назначение Станиславовского епископа Андрея митрополитом было встречено общею радостью во всех кругах и корпорациях русского общества в Галиции. Когда новоназначенный митрополит ехал из Рима в Галицию через Инсбрук, то в этом последнем городе он посетил известного патриота галицийского, Нестора галицко-русского, А.И. Добрянского, который расплакался и, провожая митрополита, сказал: «теперь я уже смело могу сказать: „ныне отпущаеши раба Твоего… яко видеста очи мои, что даже галицко-русское дворянство, отпавшее от веры отцов, начинает возвращаться в лоно русской церкви“». С неменьшим восторгом собралась приветствовать в то же время нового своего митрополита и венская галицко-русская молодежь, которая семь лет перед тем встречала криком и тухлыми яйцами бывшего митрополита Сильвестра Сембратовича, возвращавшегося из Рима в новом кардинальском звании, которое он купил ценою измены своей церкви и своему народу. Выразительницею симпатий как этой молодежи, так и всего вообще галицко-русского народа явилась венская галицко-русская колония, представитель которой, приветствуя митрополита, между прочим, сказал: «Само Провидение Божие посылает Галицкой Руси такого крепкого, умного и образованного деятеля, в лице митрополита, который сумеет отстоять права ее и пред Римским и пред Венским престолом, постарается смыть те пятна, которыми очернили галицко-русскую церковь ее враги», и при этом выразил надежду на то, что митрополит и на новом месте своего служения даст те же доказательства своей любви и привязанности ко всему русскому, которыми он заслужил себе всеобщую любовь в Станиславове.

Знаменателен и ответ митрополита приветствовавшей его депутации. «Мне чрезвычайно приятно, – сказал он, – что от имени вашего приветствует меня муж, поспешествовавший в борьбе за право русского народа. Даю вам свое обещание, что всеми силами буду стараться и в будущем заслужить себе любовь русского народа. Но для этого мне необходима поддержка со стороны всех без различия политических корпораций, всех верующих в нашу святую церковь и в спасительные ее дела».

4 января 1901 года в кафедральной св. Георгиевской церкви г. Львова совершилась торжественная интронизация нового митрополита. Торжество это, однако же, омрачилось двумя весьма прискорбными инцидентами (по крайней мере, два сделались известными нам, но их, говорят, было гораздо больше), красноречиво показавшими всем, с одной стороны, те ожидания, какие римско-католическая церковь соединяет с новым галицко-русским митрополитом, а с другой стороны, и то, что и в самом русском обществе далеко не все с полным доверием относятся к деятельности нового митрополита, ополяченного католика по рождению и родственным связям и воспитанника иезуитов.

Разумеем следующие факты. Львовский армянский арцибискуп Исакович, вручая, по распоряжению папы, pallium митрополиту Андрею Шептицкому, обратился со следующею краткою, но выразительною речью к нему: «привели себе на память, как мы оба, когда ты был еще молоденьким монахом, были у кардинала Ледоховского в Риме. Тогда я вещим духом предсказал тебе твою настоящую карьеру. Сегодня же выражаю желание, чтобы ты после самой долгой жизни не оставил в сем крае ни одного русина, который бы высматривал чужих богов, ни одного русина, который бы питал ненависть к братскому племени».

Как бы в униссон этой приветственной речи, проникнутой самыми прискорбными для галицко-русского народа ожиданиями от будущей деятельности митрополита Андрея Шептицкого, хор воспитанников Львовской духовной семинарии во время самой интронизации митрополита пел покаянный псалом: «вскую прискорбна еси, душа моя».

Пение этого покаянного концерта вполне естественно, так как оно превосходно выражает настроение известной части галицко-русского общества. Несмотря на предшествующую безукоризненную (с русской точки зрения) деятельность митрополита Андрея Шептицкого, несмотря на его постоянные уверения в том, что он любит русский народ и русское духовенство, преисполнен желания сделать тому и другому добро, часть галицко-русского общества никак не может освободиться от разных страхов и опасений насчет своего митрополита. Галицко-русский митрополит занимает особенное, исключительное положение. Он есть не только начальник галицко-русской церкви, но и вместе с тем влиятельный представитель своего народа пред высшим гражданским правительством. От его деятельности существенно зависит положение и благополучие галицко-русского народа в крае и в государстве.

Нельзя не согласиться с теми галицко-русскими патриотами, которые находили и находят положение нового митрополита крайне неопределенным, двусмысленным и рискованным. С одной стороны, он – поляк, католик, иезуитский питомец, базилианин; а с другой стороны, он – униатский митрополит и, как таковой, должен постоянно, каждую минуту стоять на страже интересов русской церкви и русского народа, к которым крайне враждебно настроены как поляки, так и о.о. иезуиты.

Священник Ф. Титов

В великий четверток страстной седмицы настоящего года в Киево-печерской лавре ее новым священноархимандритом и киевским митрополитом Флавианом имеет быть совершено таинство мироосвящения. Это церковное торжество, повторяющееся у нас в Киеве через каждые два года, составляет исключительную привиллегию двух старейших наших митрополичьих кафедр – киевской и московской – и обставлено у нас продолжительными весьма тщательными предварительными приготовлениями и сложными религиозными церемониями, которые совершаются в первые три дня страстной седмицы и в великий четверток – в самый день освящения мира. «Чин мироварения», напечатанный в «чине священнослужения и обрядов, наблюдаемом в большом Успенском соборе», хорошо известен у нас во всех своих подробностях и воспроизводится всякий раз на страницах периодических изданий. Более поэтому интереса представляют для наших читателей церемонии и обряды, при совершении того же священнодействия, соблюдаемые на православном Востоке нашей матерью – Великой константинопольской церковью. Особенности и любопытные подробности греческого чина мироосвящения тем более интересны, что и Великая церковь константинопольская готовится к подобному же церковному торжеству в наступающий великий четверток, которое совершается там довольно редко²²⁸, и с порядками которого мы почти не знакомы, благодаря малой распространенности ее печатного «Διάταξις περὶ τοῦ ἁγίου μύρου».

Чин мироосвящения греческой константинопольской церкви, составленный известным ученым патриархом ее Констанцием I (1830–1834), бывшим питомцем нашей Киевской духовной Академии, был напечатан в первый раз в 1833 году и повторен печатанием в патриаршей константинопольской типографии в количестве лишь 50 экземпляров в 1890 году²²⁹. Составитель ныне практикуемого на Востоке чина муроварения и освящения его, как питомец русской высшей богословской школы, ознакомившийся в бытность свою в Киеве, с порядками, соблюдаемыми здесь при этом священнодействии, на практике, в значительной степени сблизил оба чина – восточный и русский, подчинив первый сильному влиянию последнего.

Если и в нашем благословенном Богом отечестве варение мира, со времени собора московского 1674 года, было исключительною привиллегиею кафедры московского митрополита, «за неудобовозможное, еже собирати довольно пристоящия вещи на таковое составление, кроме благочестивейшаго царя апотеки»²³⁰, и лишь с 29 декабря 1731 года дозволено было совершать это таинство и киевскому митрополиту, то гораздо более затруднений встречали иерархи православной восточной церкви, находившиеся под тяжелым игом мусульманских государей, не только не покровительствовавших и не помогавших православным церквам, но грабивших их и всячески притеснявших. Нисколько поэтому не удивительно, что весьма дорого стоющее мироварение, в виду многочисленнаго состава предметов, входящих в миро, и их высокой материальной ценности, совершается только в Константинополе в Великой церкви, и при том и здесь с весьма значительными промежутками времени. В истекшее столетие мироварение, сколько мы знаем, совершалось в Константинополе в 1856, в 1865, в 1879 и в 1890 годах, т.е. в среднем на каждое десятилетие приходится одно мироварение. Обставляется здесь оно весьма любопытными торжествами и приготовлениями.

За два или за три месяца до начала варения мира константинопольский патриарх в заседании синода избирает особую эпитропию или комиссию, называемую «епитропиею мира», которая обязана собрать необходимые для варения мира деньги и закупить или заготовить потребные для сего вещества. Назначенная эпитропия обращается путем рассылки воззваний с приглашением ко всем христианам православного Востока, живущим не только в пределах Турции, но и в Элладе, в России, в Индии и других местах земного шара. Рассеянные по лицу земли христиане греческой национальности – бедные и богатые – охотно отзываются на приглашение епитропии мира и шлют в Константинополь пожертвования предметами, входящими в состав мира, и деньгами, которые достигают иногда значительных цифр. Присылаемые пожертвования, состоящие из веществ, необходимых при варении мира, хранятся до поры до времени в особом изящном павильоне, находящемся подле северной стены, окружающей патриархию и ее церковь св. Георгия.

В неделю ваий патриарх за литургиею посвящает, по особому чину, так называемого «μυρεψός», т.е. специалиста мастера из местных константинопольских аптекарей, на обязанности которого лежит труд главного наблюдения за приготовлением веществ, необходимых для варки мира, и за варением его в течение первых трех дней страстной седмицы и за разливкою его в сосуды. Морефос, входящий в состав епитропии мира, считается почетным лицом и обязывается хранить секрет состава мира.

Епитропия обязана приготовить и павильон для варения мира достодолжным образом. Все стены его, увешанные старыми полинявшими иконами, вышедшими из практического употребления, убираются зелеными листьями лавра и мирта. Под паникадилом, спускающимся со сводов его и переполненным свечами, ставится стол, покрытый пеленою. Вокруг стола расставляются большие подсвечники, а четыре меньших серебряных подсвечника, поставленные на четыре угла, составляют украшение стола, на котором посредине помещаются корзина с благовонными ароматами, превращенными в порошок, убранная живыми цветами, и по бокам ее два кувшинчика с узкими горлышками без ручек, называемые алавастрами: в одном находится вино, а в другом елей. Близ стола на полу размещаются семь больших металлических сосудов, подаренных патриархии в 1807 году, для сливания в них уже сваренного мира. В одном из углов названного павильона устроен очаг для варки мира и здесь складываются связки старых полинявших икон²³¹, предназначенных служить материалом неугасимого огня, поддерживаемого обыкновенно в течение первых трех дней страстной седмицы. Павильон огражден особою железною решеткою, чтобы сдерживать натиск народа, собирающегося в эти дни в стене патриархии в громадном количестве.

В состав мура, по чину Великой константинопольской церкви, входят пятьдесят семь веществ²³².

В понедельник страстной седмицы с раннего утра толпы константинопольских жителей – православных и даже инославных, в виду редкости настоящего торжества, стекаются в Фанар и переполняют весь двор патриархии. Кровли, окна и балконы соседних с патриархиею домов заняты любопытствующими зрителями, по преимуществу женщинами и детьми. В патриаршем храме св. Георгия, в присутствии патриарха, членов-синодалов и многочисленного местного духовенства, совершается литургия преждеосвященных Даров. По окончании ее, патриарх в мантии и епитрахили, в предшествии ему митрополитов, архиепископов и епископов-синодалов, духовенства и певчих, выходит в торжественной мантии из храма и направляется в павильон мира. Здесь прежде всего совершается малое водоосвящение, в начале которого, при пении тропарей: «Благословен еси, Христе Боже наш», «Егда снишед языки слия», «Днесь мы освящаем, Господи, святое миро», Слава и ныне, «Освящая сие святое миро, мы просим, Господи, освятить и сподобить Твоя благодати», кадит весь павильон и сосуды, стоящие на столе и близ стола. Взяв в руки сначала алавастр с елеем, а потом алавастр с вином, он по три раза крестообразно выливает из них в каждый сосуд того и другого вещества, произнося слова: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа», а потом влагает в них поровну тех ароматических веществ, которые в порошках лежат в корзине, убранной живыми цветами и стоящей на столе между алавастрами. Назначенные для мироварения священники и диаконы наполняют сосуды маслом, вином и ароматами в том количестве, какое требуется указанною выше нормою, и устанавливают их на горне. Патриарх, благословив сосуды крестным знамением со словами: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа», берет дикирий и трикирий и возжигает огонь под каждым сосудом. Затем патриарх читает первую главу евангелия Матфея, за ним читают по главе далее из того же евангелиста митрополиты и архиепископы-синодалы. По прочтении главы последним из синодалов, совершается отпуст, и патриарх с духовенством выходят из павильона и идут обычным порядком в храм. В павильоне устанавливается беспрерывное чтение евангелия в течение всех трех дней страстной седмицы до четверга: читают его после митрополитов сначала протосинкелл, секретарь синода, священники патриархии, а потом по очереди и приходские священники. Диаконы в это время заняты растиранием и толчением ароматических веществ, разведением их в ароматических маслах и в вине, и переливанием их с крайнею осторожностию в приготовленные и освященные св. водою сосуды. Всё это делается под неослабным надзором главного аптекаря – ὁ μυρεψός. Наблюдается в это время, чтобы вино было в котлах ниже масла на пять пальцев.

Во вторник после литургии повторяется патриархом такая же торжественная литания в павильоне мира и после краткого молитвословия, при пении указанных выше тропарей, собственноручно им полагается в котлы вино, масло и благовонные вещества в известном количестве, и затем прочитывается первая глава из евангелия Марка. По прочтении главы последним из епископов-синодалов совершается отпуст, и все уходят обратно в храм. Чтение евангелия продолжают пресвитеры.

Утром в великую среду варка мира оканчивается. Из котлов миро переливается в сосуды для того, чтобы оно могло остыть и отстояться. По окончании литургии преждеосвященных даров, патриарх с синодалами и духовенством в третий раз в торжественной литании идет в павильон мира, совершает краткое молитвословие и с пением: «Бог, иже бе прежде веков, Отец всемогущий, Сын единородный, сияние Отчее, Дух вечный, исходящий от Отца», вливает в сосуды те 14 эссенций, которые значатся в списке веществ под цифрами с 44–57, произносит отпуст: «Иже в видении огненных язык» и удаляется из павильона в храм. До захода солнца диаконы, под наблюдением аптекаря, разливают сваренное миро по медным сосудам, находящимся в павильоне близ стола, и запечатывают их восковыми печатями.

Рано утром в великий четверток митрополиты и архиепископы-синодалы со всем духовенством собираются в зале патриархии. Облачившись в полное священное одеяние, патриарх с епископами-синодалами, духовенством и певчими, отправляется прямо в павильон мира. Отсюда, когда сосуды с миром будут розданы на руки пресвитерам, торжественная литания в храм совершается в таком порядке: впереди идет блюститель порядка, очищающий дорогу от народа, за ним клирик в стихаре с крестом, по бокам его клирики в стихарях с рипидами; далее священники рядами с сосудами, наполненными сваренным миром, которое беспрерывно кадят диаконы, идущие по бокам их, потом епископы и патриарх, предшествуемые певчими с пением тропаря храма. По входе в храм, священники с сосудами с миром направляются через северные двери в алтарь и ставят один алавастр с новым миром на жертвеннике, где стоит другой алавастр с миром, прежде освященным, прочие же сосуды с новым миром располагаются на полу близ жертвенника.

Литургию служит торжественно патриарх со всеми епископами-синодалами и многочисленным духовенством. Во время великого выхода процессия перенесения нового мира с жертвенника на престол совершается в таком порядке: во главе процессии идет клирик с крестом, за ним диаконы с кадильницами, далее великий архимандрит с алавастром преждеосвященного мира, потом протосинкелл с алавастром нового мира, за ним священники с сосудами нового мира. По бокам священников, несущих миро, идут диаконы с рипидами. Процессию замыкают священнослужители со св. Дарами. В царских дверях патриарх встречает великого архимандрита, принимает от него, поцеловав предварительно, алавастр преждеосвященного мира и ставит его на престол на правую сторону св. потира. На левую сторону потира помещается им алавастр нового мира, который принимает патриарх от протосинкелла тоже в царских дверях. Вокруг престола расставляются другие сосуды с новым миром.

После возгласов патриарха: «И даждь нам единеми усты» и «И да будут милости великаго Бога», архидиакон возглашает: «Вонмем». Патриарх приближается к престолу, сламывает печать с алавастра нового мира и, благословляя его трижды рукою, произносит: «Во имя Отца, и Сына, и святаго Духа». Подобным же образом он благословляет и остальные сосуды с новым миром, стоящие вокруг престола. В это время певчие поют следующие тропари: «Страх и радость и святая ревность да воодушевляют нас, христиане, в селениих Господних», «Сонм святых иереев, вожди народа вернаго во граде Бога живаго», «Радуйся, непорочная Жена Божия, сей Дух, излияние коего дает возможность рещи Авва–Отче», Слава Отцу, «Ты, иже в недрах Отчих, Слово Боже, низпосли благодать Духа Твоего Святого на сие миро приготовленное во имя Твое совершити и освятити». По окончании тропарей архидиакон произносит: «Вонмем», патриарх снова благословляет трижды крестообразно миро со словами: «Во имя Отца». Второй диакон произносит высоким голосом следующие стихи, прерываемые ответами на них патриарха и епископов на глас 7:

1) «Се что добро, или что красно, во еже жити братии вкупе».

Патриарх и епископы поют: «Да почиет благодать безначальнаго Отца на тебе, миро божественное».

2) Диакон: «Яко миро на главе, сходящее на браду Аароню».

Патриарх и епископы: «Да почиет благодать Сына, Слово Божие, на тебе, божественное миро».

3) Диакон: «Сходящее на ометы одежды его: яко роса аермонская, сходящая на горы Сионския».

Патриарх и епископы: «Да почиет благодать Духа святости и совершенства на тебе, божественное миро».

Третий диакон возглашает: «Господу помолимся». Патриарх и епископы становятся на колена и читают следующую молитву (патриарх громко, а прочие шопотом): «Господи милости и Отче светов, от Тебе всякое даяние благо и всяк дар совершен дается». По прочтении этой молитвы, патриарх возглашает: «Мир всем», диакон произносит: «Главы ваша» и читается молитва: «Тебе Богу всех и царю, выю сердца благодаряще преклоняем». Духовенство поет следующие тропари: «Вся подает Дух святой, точит пророчествия, священники совершает», «Во пророцех возвестил еси нам путь спасения», «Днесь освящается твоею благодатью миро; смертные, получая крещение Христово, освящаются Духом», Слава, «Бог иже бе прежде веков, Отец всемогущий, Сын единородный, сияние отчее», и ныне, «Видехом свет истинный, прияхом Духа небеснаго». Патриарх в это время в последний раз благословляет св. миро в сосудах по трижды с произнесением слов: «Во имя Отца» и покрывает алавастр и другие сосуды. Затем выходит патриарх из алтаря, благословляет народ трикирием, который и передает диакону, начинающему ектенью литургии: «Вся святыя помянувше».

По окончании литургии, патриарх вручает алавастры, стоявшие на престоле, епископам, а прочие сосуды с миром берут на руки пресвитеры и, при пении Пс.44 «Отрыгну сердце мое», в торжественной процессии несут в хранительницу мира (μυροθέκη), роскошно реставрированную нынешним патриархом Иоакимом III, в первое его правление константинопольскою церковью. Здесь стоят двенадцать амфор, πίθοι, в которые патриарх вливает сначала понемногу преждеосвященного мира, потом наполняет их с большою осторожностию новым миром и, наконец, запечатывает их восковыми печатями. Это миро, по требованию епархий, рассылается патриаршею канцеляриею, которая заменила особое должностное лицо при патриархе, заведывавшее в древнее время рассылкою мира по епархиям и называвшееся «μυροδότης».

Из представленного нами изложения особенностей чина варения и освящения мира в Константинополе в Великой церкви ясно видно, что чин этот имеет сравнительно с нашим современным чином немного особенностей, которые состоят в большем количестве веществ, входящих в состав мира (57, а у нас 31 вещество), в большей торжественности обрядов при варении мира в течение трех первых дней страстной седмицы (у нас митрополит принимает участие лишь в понедельник, а в прочие дни всё совершают синодальный ризничий с соборными ключарями, тогда как на Востоке патриарх с синодом и духовенством появляются в павильоне мира каждодневно, имеют тщательный надзор и непосредственное участие за приготовлением мира и читают евангелие), в введении в чин особых тропарей и стихов, которых наш чин не знает и которые составлены были патриархом константинопольским Констанцием 1. Впрочем, тропари нынешнего византийского чина частью позаимствованы из службы Пятидесятницы, а частью составлены вновь после патриарха Констанция и с его тропарями имеют сходство лишь в содержании²³³. К числу особенностей константинопольского чина нужно отнести также опущение молитвы, читаемой у нас в понедельник после малого водоосвящения, а именно: «Господи Иисусе Христе, Сыне единородный безначальнаго Отца» и ношение в процессии алавастра с миром преждеосвященным.

Проф. А. Дмитриевский

Всматриваюсь в явления окружающей нас действительности и с каждым разом всё более и более поражаюсь несоответствием ее с идеалом истинного христианства. Ну что в самом деле представляет собою современная нам так называемая увеселительная благотворительность наших больших – а за ними вслед и малых – городов? Всё, что хотите, другое, – но никак не благотворение в христианском смысле и значении этого слова. Взгляните – что обыкновенно делают на наших благотворительных вечерах: на одних пляшут до рассвета, на других поют, играют на музыкальных инструментах, на третьих дают те или иные театральные представления и т. д. Одним словом – веселятся каждый раз в собственное удовольствие на всех этих музыкальных, театральных, танцевальных и других благотворительных вечерах.

И пусть бы веселились, сколько им угодно и как угодно… Но нет, все эти веселящиеся люди, а особенно – устроители благотворительных вечеров и балов самым пресерьезным образом рассуждают и доказывают вам, что они, веселясь и танцуя, дело делают и притом великое – спасают множество людей от нищеты, убожества, разорения, голода и даже смерти. Ведь путем веселия и танцев, говорят они, собираются деньги – подчас не большие, а иногда и весьма крупные – целыми тысячами рублей, – и эти самые деньги идут на удовлетворение разнообразных нужд бедняков… Как же после этого не устраивать благотворительных вечеров, концертов, театров и разных других общественных развлечений, как на них не веселиться, не танцевать… ведь всем этим – по-видимому – достигается великая цель – спасения целых тысяч меньшей братии от нищеты, голода и других житейских невзгод. Иным путем, говорят, теперь и не соберешь, – мелкими подачками притом и не удовлетворишь разнообразных нужд нуждающихся. Притом, кому вред от того, что я веселюсь на благотворительных вечерах, – очевидно никому, – а польза громадная… Запретите все эти благотворительные вечера, балы, концерты и бо́льшая часть наших благотворительных обществ должна будет прекратить свое существование.

По-видимому, глубокая правда в словах защитников увеселительной благотворительности… Но только по-видимому… В действительности же одна фальшь и ложь в этих словах, как равно и в самом характере увеселительной благотворительности.

Веселие, танцы, разные игры, забавы и христианское благотворение…, не правда ли, как странно звучат эти понятия со свойственным каждому из них смыслом. Что может быть общего между ними? Не более того, скажем, что имеют общего между собою свет и тьма… В одном, мы видим, дается простор греховным влечениям плоти, в другом – ограничение, как бы некое стеснение ее: в веселии и разного рода забавах ярко выступает господство плоти над духом, – в истинном же христианском благотворении, наоборот, духа над плотию. Понятно каждому, что дающий лепту на то или другое доброе дело тем самым не только лишает себя предполагаемого или вернее предлагаемого удовольствия, – но известным образом ограничивает себя в удовлетворении и своих насущных потребностей. Истинный благотворитель при виде крайней нужды ближнего не только не расточает своего имущества на свои прихоти или любимые им развлечения и удовольствия, а – напротив – бывает весьма скуп для себя и жертвует часто последним достоянием в пользу брата своего.

Без благотворительных вечеров, концертов и разных других развлечений теперь, говорят, и не обойдешься, так как иным путем и не соберешь тех громадных сумм, какие поступают в кассы благотворительных обществ. Нечего греха таить: в приведенных словах защитников увеселительной благотворительности есть доля правды, хотя и весьма прискорбной. Пользуясь сравнительно легкостью добывания денег через разного рода увеселительные приманки, многочисленные у нас благотворительные общества получают большие суммы на дело благотворения. Но этим фактом смущаться нечего: он лишний раз доказывает только то, что благотворение, как Божие дело, требует не малого труда и усилий и тогда оно бывает действительно прочным и плодотворным; приобретаемые же легким способом деньги, хотя бы и большие, неизвестно часто, куда уходят и во всяком случае с меньшим расчетом расходуются. Одно дело – трудовая – так сказать – копейка, и другое – легко добытая… А что сказать о том роде благотворительных приманок, какой представляют собою так называемые лотереи-аллегри, когда за один вечер собираются часто десятки тысяч рублей? Это не простое уже, бьющее только на чувственность, развлечение – в роде вечеров, концертов и т. п. – это прямое потакательство худшим инстинктам человеческой природы, совершенно напоминающее собою азартную игру в карты.

А сколько материальных – а еще более нравственных потерь и страданий, семейных неурядиц и разного рода крупных и мелких нестроений в жизни влекут за собою указанные лотереи-аллегри? – Я никогда не забуду тяжелой сцены – вернее – житейской драмы, виденной мною еще в раннем детстве. В одном губернском городе северо-западного края дамы-патронессы устроили в городском сквере лотерею-аллегри с благотворительною целью. Весьма красиво и живописно были расставлены при этом и многочисленные предметы выигрыша – в роде ваз, самоваров, серебряных сервизов и т. д. И вот, бедный сторож местной духовной школы Иван Левчук, заработавший тяжелым трудом 15 р. сбережений за многие месяцы, не утерпел, чтобы не попробовать счастья на своего рода «зеленом поле». Сначала счастье ему улыбнулось и он выиграл какую-то безделушку, – но засим, когда у счастливца глаза разгорелись при виде лотерейных приманок, он стал покупать один за другим билеты и скоро, увы, лишился всего своего состояния – 15-ти трудовых рублей. Финал немедля разыгрался на дворе духовной школы, где служил Левчук: он и жена его навзрыд горько плакали или вернее рыдали, оглашая своими воплями прилегающие ко двору улицы и окрестности. Со стороны казалось, как будто плакавшие лишились любимых детей или других дорогих существ… И это благотворение?!.

А сколько подобных Левчуку несчастных плакало может быть втайне, а то и открыто, проклиная в тот вечер всё и всех на свете, а более всего злосчастную лотерею… И много от нее плачет и стонет русского народа от края до края святой Руси…

Городской Иерей

(Продолжение следует).

Нередко встречаются люди, которые не с подобающим вниманием изображают на себе знамение креста Господня. Недостаток этот, замечаемый и у некоторых пастырей Церкви, резко бросается в глаза прихожанам, особенно в приходах с населением, склонным к так называемому древлему благочестию, и много вредит уважению к пастырю. Известно, что в таковых приходах народ с буквальною точностью старается выполнить прежде всего предписание отеческих книг о том, как должно полагать на себе крестное знамение. По понятию людей, склонных к так называемому древнему благочестию, крестное знамение есть «венец Царя Небесного», – альфа и омега благочестивого дела и всякого занятия. И потому весьма естественно, что таковые прихожане не могут не смотреть без предубеждения на пастыря, который является перед ними как бы не знающим самого главного правила благочестия. «Какое уж там благочестие, где нет ни креста, ни поста», – говорят обыкновенно последователи древнего благочестия по отношению к тем из православных, которые небрежно изображают на себе крестное знамение и дозволяют себе нарушать установленные посты. А так как приходов с населением, склонным к так называемому древнему благочестию, находится довольно значительное количество, то для пастырей является настоятельною необходимостью внимательно отнестись к делу изображения на себе крестного знамения, дабы при исполнении обязанности учительства не быть подобным облаку безводному или же бьющим воздух.

В переписке замечательнейших деятелей против нашего старообрядчества – Н.И. Субботина и архимандрита Павла (Прусского) читаем следующее.

«Больно сознаться, – пишет Н.И., – что невежественный, полуграмотный раскольнический поп, с нарочитою тщательностию крестящийся и благословляющий, имеет в этом отношении преимущество даже иногда пред истинно-просвещенным и искренно благочестивым православным священником. Нужно, необходимо нужно, чтобы священник истово и правильно изображал крестное знамение, и когда молится и когда благословляет народ и подходящих под благословение. Этим он не только освободит себя от незаслуженного упрека в невнимательности к действию, которым подается освящение и благословение, в неуважении к святыне креста Христова, но и отнимает у раскольника один из первых и главнейших предлогов к осуждению православного духовенства и Православной Церкви; этим он приобретает себе даже невольное уважение среди раскольников и откроет себе путь к сношениям с ними в видах примирения их с Церковью». – Наоборот, не истовое изображение крестного знамения может послужить поводом к уклонению в раскол. «В Нижегородской губернии, – писал о. архимандрит Павел, – много православных уклонилось в раскол. А причина уклонения та, что духовенство не хочет следовать народным русским религиозным обычаям, то есть не хочет молиться, как молится русский народ, но хотят как-то молиться по моде, и тем отчуждаются от русского народного обычая, утвержденного русскою Православною Церковью. Также не хотят исполнять установленных поклонов, и с тем вместе не соблюдают апостольского правила: вся вам благообразно и по чину да бывают. Хотя нечинность такая и не повсюду встречается, но несомненно, что бывает в немалой части. Значит, у нашего духовенства есть как будто отвращение к народному русскому обычаю».

Истовость крестного знамения состоит, как известно, в том, чтобы правая рука с усвоенным перстосложением полагалась сперва на лоб, потом на грудь, а затем на правое и левое плечо. При этом народ строго наблюдает, чтобы прикосновение руки к этим частям тела совершалось с осязательною отчетливостью. Не доносить руки до лба, а также до края правого и левого плеча, а тем более – водить рукою по груди, делая косые линии, это, по понятиям последователей древнего благочестия, значит делать богомерзкое махание, которому бесы радуются. Затем надобно помнить, что крестное знамение есть отдельный акт от поклона, и потому не должно соединять одно с другим, то есть, совершив истово крестное знамение в прямом положении, надобно опустить руку и затем совершить поклон.

Другим необходимым условием успеха пастырской деятельности является благолепие церковного богослужения, особенно важнейшей части его – церковного пения. В том же самом письме о. архимандрита Павла говорится, что, «если бы исправная была служба в церквах, не было бы нужды в единоверии», т.е. устранено было бы одно из важнейших препятствий, которым смущаются ревнители старообрядчества. «Кто успеет вывести заброшенную церковь в свет благолепия и пения, тот подлинно осияет светом страну и сень смертную, он воскресит умерших и поверженных, спасет душу от смерти и покроет множество грехов». Эти слова будут понятны, если мы представим себе иную небрежную службу в каком-либо заброшенном храме, где народ «тупо стоит в церкви, ничего не понимая, под козлогласование дьячка или бормотание клирика».

Наконец, для успеха пастырской деятельности и приобретения влияния на прихожан необходимо священнику считаться с теми взглядами на пастырское служение, какие высказываются народом. Народу нравятся такие священники, каких желают иметь и руководители их – архипастыри, так что желания народа в этом отношении отвечают более или менее идеалу доброго пастыря. Прежде всего, простой народ ценит священников, которые «хорошо служат». Ему нравится не только истовое, благоговейное и отчетливое произношение молитв, но и продолжительные и частые службы. Не менее уважает народ и пастырей учительных, пребывающих в служении слова (1Тим.2; Деян.17:4), при чем народ предпочитает живое, не книжное слово и весьма радуется, когда вполне понимает слова священника. Особенным уважением пользуются также священники опытные в исповеди, которые могут успокоить и утешить волнующегося, поддержать веру в Бога в изнемогающем, научить молиться сомневающегося, а также нравятся духовники строгие и нелицеприятные, потому что, по свидетельству знатока русской души Достоевского, русский человек любит каяться и страданиями загладить преступление.

Прихожане нередко желают видеть в своем пастыре судью-посредника при разрешении домашних распрей и сетуют, если священник не вразумляет членов их семей в проповеди или частной беседе. Ничего не имея против того, если священник отличает особым вниманием почетных прихожан, ревнителей церкви и жертвователей на церковно-приходские нужды, они проникаются чувством глубокого почтения к пастырю, когда он безбоязненно обличает пороки лиц, прикрывающихся лицемерною ревностию к храму. Наконец, наряду с учительными способностями, народ ценит в священнике и его практические хозяйственные способности. Крестьяне нередко обращаются к любимым пастырям с своими практическими материальными нуждами: советуются, как им купить землю, написать духовное завещание, полечить больного и т. п. Высоким уважением пользуется тот батюшка, который умеет изыскать средства для расширения храма, на построение школы и пр. Вообще священник должен быть участлив к духовным и материальным нуждам народа, не должен быть священником аристократом, который имеет знакомство только с местною интеллигенциею и как бы пренебрегает серым мужичком; ему нужно иметь такт, уменье, чтобы снизойти любовью до умственного уровня пасомых, чтобы потом возвысить их до себя.

(Перм. епарх. ведом. 1902 № 37).

В февральской книжке «Проповедей» за нынешний год (стр. 93) напечатано поучение в неделю сыропустную, представляющее собою почти буквальное – с незначительными лишь изменениями – воспроизведение одного из поучений покойного прот. Р. Путятина. В объяснение подобного недосмотра считаем необходимым заявить, что от сотрудников-проповедников мы получаем столько проповеднического материала, что разобраться в нем и непогрешимо решить вопрос об относительной оригинальности тех или других поучений, признаваемых годными для напечатания в журнале, часто бывает весьма и весьма трудно. Из прошлого нашего и других журналов нам известны случаи, когда в печать проникали поучения, заимствованные из разных проповеднических сборников. Надеемся, что за это не станут слишком строго судить нас те из наших читателей, которые знают, что в области проповеднической (да и одной ли проповеднической?) литературы заимствования в последнее время приняли весьма широкие размеры и разоблачение их настолько трудно, что даже издатели проповеднических трудов отдельных проповедников не свободны бывают от ошибок в определении оригинальности находящегося у них под руками материала. Но это не может, конечно, служить извиняющим обстоятельством для наших сотрудников, которые доселе пользовались доверием редакции и к которым ныне редакция считает благовременным обратиться с просьбою не злоупотреблять этим доверием и не вводить в обман читателей, имеющих в отношении к печатному слову определенные права.

Первые три дня страстной седмицы наши палестинские паломники говеют и готовятся в последний раз принять Тело и Кровь Христовы на Гробе Господнем. Многие из них, прибывшие в Иерусалим к Пасхе и не посещавшие Иордана на святках, путешествуют в эти дни на Иордан, совершая омовение в прохладных струях священной реки. В среду вечером паломники присутствуют в патриаршем монастыре святых равноапостольских царей Константина и Елены на елеосвящении и помазуются, по греческому обычаю, семикратно каждый, по окончании чина. Ночь на великий четверг они проводят в святогробском храме и за литургиею на гробе Господнем приобщаются Св. Таин. Утром все стараются насладиться созерцанием умилительного и торжественного обряда умовения ног. Пятницу проводит большинство паломников или на русских постройках, или по иерусалимским монастырям, где службы этого дня совершаются торжественно и в чинном порядке. О службах великой пятницы в святогробском храме этого нельзя сказать, потому что суета, страшная давка и непрестанные крики ликующих арабов, явившихся к торжеству получения святого огня, мешают в значительной степени стройному и чинному течению здесь служб. Эти дети пустыни, объятые религиозным экстазом, составляют хороводы и в духовном веселии кружатся около кувуклии, громко прославляя преимущества православной веры перед другими верами. «Православные арабы, пришедшие из деревень (между ними бывают и заиорданские) для получения благодатного огня, –по словам одного очевидца, жившего в Иерусалиме несколько лет, – видя себя среди многочисленной семьи единоверцев, выражают свою радость, что они исповедуют православную веру – тем способом, который восходит к глубокой древности, ибо упоминаются у Псалмопевца: «Вси языци восплеците руками, воскликните Богу гласом радования»» (Пс.46:2). Исполняя буквально это приглашение, они, составив вереницу, бегают вокруг кувуклии св. Гроба и плещут руками, припевая в такт разные религиозные выражения, между коими чаще слышится следующий стих: «воля дин, илла дин ел-мессия», что значит в буквальном переводе: «нет (подразумевается: иной) веры, едина вера православных христиан» (Душеп. Чтен. 1863, № 3 стр. 284). «Признаюсь откровенно, во всех виденных мною в это время проявлениях их детской радости я, – заключает свои замечания тот же наблюдатель, – не нашел ничего «возмутительного», как пишут иные из наших, вслед за писателями западной церкви, не желая вникнуть в сущность этого восторга… Кто не хочет вникнуть в сущность дела, пусть, вместе с легкомысленной Мелхолою, осуждает подражателей песнопевца Давида» (Там же стр. 315–319).

Но не одни дети пустыни плещут и ликуют под сводами святогробского храма и тем способствуют нарушению тишины и порядка в святом месте, но и пришедшие отовсюду на это единственное и исключительное зрелище – получение «небесного», «святого» огня, паломники всех стран и народностей ведут себя в храме не менее нервно и оживленно. Все карнизы храма, галереи, свободные балконы и окна, устроенные нарочито места для зрителей на трибунах уже давно закуплены и перекуплены счастливцами и располагающими хорошими денежными средствами, но и «паломники-бедняки», Христовым именем добравшиеся в Иерусалим и проживавшие здесь со всеми лишениями и нуждами, не желают отказать себе в счастье видеть это необыкновенное торжество «своими очами». Им приходится буквально «с бою» брать себе более или менее удобные места в храме, и отстаивать их от посягательства других силою своих мускулов и упорным терпением. В храме нередко слышатся споры, крупные разговоры, отчаянные крики и даже истерические рыдания… Занявшие удобные места на карнизах или балконах храма и стоящие на трибунах, чтобы не потерять их, вынуждены с вечера пятницы до полудня субботы, когда совершается чин получения святого огня, оставаться всё время в напряженном положении, не двигаясь с места… От криков, давки и тяжелой атмосферы в храме делается со многими головокружение и потеря сознания. В громадном количестве переполняющие в эти дни храм турецкие солдаты с ружьями в руках, введенные по распоряжению местной администрации, не в силах, однако, поддерживать необходимый порядок и сдерживать нервно настроенную многотысячную толпу разноплеменных богомольцев в ее религиозном экстазе. Солдатам, при помощи кавасов, нередко пускающих в дело тяжелые плети по спинам расходившихся богомольцев, с великим усилием удается давать свободный проход для духовенства и почетных посетителей храма воскресения.

Часов в 9½ вечера в пятницу появляется, в сопровождении многочисленного духовенства, в храм воскресения патриарх, и шум, царивший здесь дотоле, на время затихает. Патриарх, встав в троне, дает благословение экклисиарху, который входит на колокольню, находящуюся над иконостасом воскресенского храма, и весьма искусно начинает перебирать била и клепала, повешенные здесь в достаточном количестве. Этот торжественный звон в иерусалимском храме совершается только в нарочитые праздники, в присутствии патриарха, длится довольно долго и составляет несомненно украшение праздничного богослужения сионской церкви. Несмотря на непривычность к этому звону русского уха, в виду искусства местных звонарей, звон в била и клепала производит и на русских богомольцев приятное впечатление. В ту пору, как в храме царит тишина и все услаждаются своеобразным звоном бил и клепал, из алтаря выходят два диакона в полном облачении, имея в одной руке кадило, а другою поддерживают лежащую на левом плече, покрытом богатою пеленою, ладоницу в виде церковки, подходят к трону патриарха, получают у него благословение и кадят весь храм и все святые места (такое каждение всех святых мест перед началом утреннего богослужения совершается каждодневно и при том не только православными диаконами, но армянскими и коптскими).

Около полуночи начинается утреня. Чин ее совершается по обычаю. 17-ю кафизму поют патриарх, все присутствующие налицо архиереи и иеромонахи по стихам. Во время пения канона патриарх одевается в полное облачение. Тоже делают и двое других из старейших синодальных архиереев. Прочие епископы, участвующие в выносе плащаницы, имеют на себе только епитрахили и малые омофоры. Священники облачаются в фелони и епитрахили.

Святая плащаница, сделанная из плотной материи, величиною превосходящая употребляемые у нас в практике в три раза, с богатыми золотыми кистями по углам, во всё время утрени, усыпанная живыми цветами, возлежит на св. престоле в алтаре. После великого славословия архимандриты берут плащаницу на головы свои, а иеромонахи поддерживают ее за кисти и через южную дверь в самом алтаре несут ее на Голгофу. Клирики святогробского храма предшествуют плащанице с хоругвями, крестом и свечами, а патриарх и епископы, имея в руках евангелия и горящие свечи, следуют позади ее. По приходе процессии на Голгофу, св. плащаница полагается на престол, перед стоящим здесь крестом, патриарх произносит ектению сугубую о православных царях и патриархах, на которую клир отвечает многократным пением «Господи помилуй». Затем, с благословения патриарха, который садится в приготовленное для него кресло (то же делают и другие архиереи), русский архимандрит, начальник нашей миссии, произносит с возвышенного амвона, приделанного к правой стене, проповедь на русском языке.

После проповеди плащаница подымается на головы священнослужителей и через северную лестницу спускается вниз к камню помазания. Обнеся св. плащаницу трижды вокруг камня помазания, ее полагают на некоторое время на нем. По произнесении ектении о православных поклонниках св. Гроба, назначенный иерокерикс (проповедник) произносит проповедь на арабском языке.

По окончании проповеди, плащаница поднимается с камня помазания и с крестным ходом ее несут к кувуклию Гроба Господня. По троекратном обнесении плащаницы кругом кувуклия, епископы вносят плащаницу внутрь кувуклия и полагают на св. Гробе. Архиереи, облаченные в священные одежды, становятся перед плащаницею внутри св. Гроба и кадят перед нею до окончания утрени. По прочтении евангелия и по произнесении сугубой ектении, говорятся одна за другою две проповеди на греческом и турецком языках. После того, как архиереи и священнослужители облобызают св. плащаницу, выносят ее из Гроба Господня, вносят в алтарь Воскресенского храма, обносят трижды кругом престола и полагают на нем.

После утрени тушатся все огни в храме воскресения. Кувуклий запечатывается. Народ, не смотря на утомление, остается на своих позициях, в ожидании обряда получения благодатного огня. Арабы, на время прекратившие свои ликования и круговые движения около кувуклия, возобновляют их с новою энергией. Энтузиазм ликующих достигает, можно сказать, безграничных пределов. На плечи кружащихся и ликующих арабов, вскакивают более ловкие, образуя второй хор ликующих, носимый первыми. Слышатся среди толпы смех, брань и крики…

В 2 часа пополудни начинается в храме воскресения обряд получения св. огня. Патриархи греческий и армянский с своим многочисленным духовенством, при помощи кавасов, с трудом проходят к кувуклию. Патриарх греческий и 12 иеромонахов облачаются в белые одежды и приготовляются к совершению литании. Из алтаря выносят 12 хоругвей, за ними идут певчие с пением тропаря: «Воскресение Твое, Христе Спасе», далее попарно иеромонахи и, наконец, патриарх в полном облачении. После троекратного обхождения кувуклия, хоругви, певчие и иеромонахи возвращаются в алтарь, а патриарх, став пред гробом Господним, снимает с себя священные облачения, оставшись только в подризнике и в малом омофоре на плечах. Стража снимает у Гроба печати. Внутрь его входят патриархи греческий и армянский, при чем двери Гроба снова закрываются. По бокам кувуклия с северной стороны близ имеющегося здесь отверстия становится священник араб с лампадою, чтобы принять св. огонь, а близ южного такого же отверстия становится один из армянских клириков с тою же целию. В храме водворяется глубокая благоговейная тишина, длящаяся не менее пятнадцати минут. Взоры всех в это время устремлены на кувуклий, и все с нетерпением ожидают оттуда появления св. огня. Оглушительный звон во «вся тяжкая» с колокольни храма воскресения прерывает напряженную тишину и возвещает благочестивым паломникам об окончании церемонии. В отверстиях кувуклии показывается св. огонь, который морем, в мгновение ока, разливается по всему храму. Каждый богомолец, находящийся в храме, имея в руке пук свечей в количестве 33, по числу лет жизни Спасителя нашего на земле, спешит в духовной радости возжечь его от св. огня. Не многие, однако, из богомольцев сохраняют св. огонь до окончания церемонии, большая часть из них, по возжении от св. огня, скоро тушит свечи нарочито для сего продающимися колпачками из бумаги, наполненными ватою. Это делается с тою целью, чтобы свечи, освященные святым огнем, сохранить на память и отвезти, в качестве паломнической реликвии, на родину. Дым и смрад наполняют, благодаря этому, иерусалимский храм, и атмосфера в нем и без того удушливая, благодаря громадному стечению богомольцев, делается положительно невыносимою.

С получением св. огня ликования арабов не знают себе пределов. С пением тех же стихов, в священном экстазе, они опаляют себе огнем грудь, руки, уста и даже тушат пуки горящих свеч прямо на лбу или на груди, считая, что этим они себя застраховывают от всяких болезней. Патриарх, находившийся в кувуклии, имея в обеих руках зажженные свечи, выходит из гроба и появляется среди народа. Это появление усиливает народное ликование, и энтузиазму его нет пределов. Все бросаются к патриарху, чтобы зажечь свечу от его свечи, с благоговением прикоснуться к его одежде и т. д. Патриаршим кавасам, при помощи солдат и тяжелых нагаек, с великим усилием удается провести измученного патриарха в алтарь. Духовенство приветствует патриарха с получением святой благодати. Народ мало-помалу начинает покидать храм Воскресения, чтобы отдохнуть и подкрепить себя для пасхального бдения. Выходят многие из храма со св. огнем, чтобы возжечь лампаду в своей келье и потом хранить св. огонь целый год. Ликование арабов тоже мало-помалу утихает, переходя на улицы, и святогробский храм пустует и проветривается.

В храме воскресения, по уходе патриарха и синодалов, начинается литургия св. Василия Великого, которую совершает один из архиереев. Богомольцев за нею обыкновенно бывает немного, а между тем служба эта обставлена на православном Востоке любопытными подробностями, совершенно неизвестными у нас. Служба эта носит название «Первого воскресения», и обряды, совершающиеся во время ее отправления, вполне оправдывают это название. По прочтении только трех паремий, вместо наших пятнадцати, а именно из книги Бытия, из книги Исход и из пророка Даниила, и апостола, архиерей, одетый в светлые ризы, начинает петь перед престолом стих: «Воскресни, Боже, суди земли». При пении того же стиха по клиросам, архиерей отворяет царские двери и, имея в руках корзину с живыми цветами и дафнами, разбрасывает их по всему храму с приветствием к народу: «Христос воскресе». В это время била и клепала воскресенского храма аккомпанируют умилительному пению сладкогласных певцов о воскресении Спасителя. Литургия эта оканчивается отпустом: «Воскресый из мертвых Христос истинный Бог наш».

Проф. А. Дмитриевский

Двойственность положения нового митрополита весьма ярко отображается и на всей его деятельности, в качестве начальника русской церкви и представителя русского народа в Галиции. С одной стороны, он пишет послания, в которых намечает целый ряд мер, имеющих целью благо русского народа и его церкви; а с другой стороны, он не принимает никаких мер к пресечению весьма вредной деятельности базилианских монахов, искажающих униатское богослужение, полонизующих русских детей в содержимых ими школах, вводящих раскол своим вмешательством в сферу пастырской деятельности приходских священников, портящих церковно-богослужебные книги и т. п. С одной стороны, он при всяком случае показывает себя защитником чистоты восточного греко-католического обряда, возможно большей автономии галицко-русской церкви, а, с другой стороны, он пишет обширное и красноречивое послание в защиту сохранения status quo в деле подчинения галицко-русской церкви конгрегации propagandae de fide, против чего восставал он, в бытность свою Станиславовским епископом. С одной стороны, он усердно ревизует приходы и церкви Львовской епархии, «самоотверженно» поучает духовенство и народ своими красноречивыми речами, сближается со священниками и народом, обещает отстаивать их интересы, а, с другой стороны, он молчаливо и безучастно созерцает отвратительную картину происходящей ныне в Галиции польской экзекуции над крестьянами, взбунтовавшимися весною и летом минувшего года, вследствие решительной невозможности больше терпеть гнет страшных податей и еврейской эксплоатации…

Но ни в чем так рельефно не выразилась двойственность и неопределенность положения митрополита Андрея Шептицкого, как в его отношении к вопросам о сецессии русских богословов из университета и задуманной реформе семинарии, о замещении Станиславовской епархии и об участии галицко-русской церкви в праздновании 25-летнего юбилея папы и соединенных с этим последним событием желаниях галицко-русского народа.

Историю первого вопроса нам уже известна, а потому переходим к речи о двух других.

Митрополит Андрей Шептицкий, при самом прощании своем с Станиславовскою епархиею и вступлении на митрополичую Львовскую кафедру, издал пастырское послание к духовенству и верным Станиславовской епархии и в этом послании обещал им скоро дать епископа, по их желанию и нуждам епархии. «Последний мой совет, последнее мое прошение к вам, – говорит он здесь, – заключается в следующем. Держитесь своих духовных отцов, повинуйтесь им, любите их и не давайте никогда прельстить себя людям, которые желают оторвать вас от св. церкви, чтобы затем удалить вас и от Бога. Не забывайте, что тот, кто не считает церкви своею материю, не имеет и Бога за отца. Будьте, поэтому, всегда верными детьми святой церкви. Сохраните до смерти верность св. отцу, папе римскому, будьте верными и слушайтесь того, кого я дам вам во епископы. Кто бы им ни был, будьте уверены, что выберу его вам пастырем, имея в виду только ваше благо. Примите его с любовию и доверием, как бы вы встретили Христа Спасителя, Которого он есть слуга».

Но скоро само дело показало, что это были только красивые слова красноречивого оратора и больше ничего. И духовенство и миряне Станиславовской епархии и всё вообще галицко-русское духовенство и общество открыто высказало свое желание, чтобы преемником митрополита на Станиславовской архиерейской кафедре был кто-либо или из заслуженных крылошан, членов капитулы Львовской, или Станиславовской, или же кто-либо из заслуженных вдовых приходских священников. При этом назывались в печати самые почтенные и популярные имена, в роде Белецкого, председателя Львовской капитулы и консистории, Комарницкого, профессора богословия в Львовском университете и др. Но никого из них митрополит не избрал. А между тем с первых, можно сказать, дней, по освобождении Станиславовской архиерейской кафедры, кандидатом митрополита на эту последнюю стали все называть монаха-базилианина П. Филяса. Сколько можно судить по отзывам галицко-русской печати всех направлений, этот П. Филяс – самая непопулярная, несимпатичная личность, человек, исполненный чрезмерной угодливости перед о.о. иезуитами и величайшей ненависти ко всему русскому народу и, в особенности, к русскому духовенству. Неудивительно, поэтому, если русское общество сразу восстало против его кандидатуры, о которой и доселе не может спокойно слышать. Вот один из многочисленных отзывов о личности П. Филяса, который до последнего времени оставался единственным кандидатом митрополита на Станиславовскую архиерейскую кафедру.

«О. Платонид-то реформированный молоденький монах-игумен. Вот и всё… Не имея сил, кажется, преодолеть трудностей в гимназии, он из VI класса перешел прямо в монастырь и там, под руководством одних патеров иезуитов, приобрел всю мудрость (т. н. хитрость), знание света и людей, их нужд и потребностей… Силен ли он в науках богословских, того никто не знает; зато знают все, кому случалось иметь с ним дело, что его мiровоззрение весьма скудно, что вместо монашеской скромности и кротости у него ничем неоправдываемая надменность, что он в обращении с священниками и их семьями (sit venia verbo) настоящий «брус». Таким же «брусом» является он и на проповеднической кафедре, с которой, во время последней миссии, под его руководством, сыпались на тему VI заповеди Божией такие слова, каких ни русский мужик, ни русская интеллигенция никогда ни от кого не слышали. Просто соблазн: мужики скалили зубы и хохотали, интеллигенция, краснея от стыда, уходила как можно скорее из церкви. Таков ли нам нужен архиерей? Успеет ли он достойно и с честью представлять высокий архиерейский сан? Найдет ли он у клира и народа подобающее архиерейскому сану уважение? Сумеет ли он отстоять, где и когда следует, права свои и права русской церкви?»

Другие выражали еще более решительные протесты против проведения митрополитом П. Филяса на Станиславский архиерейский престол и предлагали самые решительные меры к недопущению этого. «Если теперь будет замещен Станиславский епископский престол, как все громко говорят, игуменом Львовского монастыря о. Филясом, – читаем, напр., в одной статье, посвященной вопросу о замещении Станиславской кафедры, – то это будет служить знаком того, что наши друзья (разумеются иезуиты) не отступили от своего заветного стремления, т.е. латинизации русской церкви и ополячения русского народа. Для избежания таких злых последствий у нас нет другого исхода, как только, по замещении архиерейского престола не по нашему желанию, созвать во всех поветах Галиции народные веча и, наглядно представивши народу грозящую нашей церкви опасность, избрать уполномоченных из среды независимых и любящих свой обряд мiрских людей, чтобы они отправились прямо к папе в Рим и, указавши на всякие злоупотребления, просили о покровительстве и защите русской церкви в Галиции».

Такие и подобные им решительные протесты, по-видимому, возымели надлежащее действие на кого следует. По полученным нами в самое последнее время сведениям из Галиции, сам Платонид Филяс, который сначала настойчиво домогался архиерейства, был уверен в получении епископского сана и даже принимал поздравления с этим, теперь решительно отказался от мысли об архиерействе и даже совсем оставил Галицию, выехав за океан, в далекую Канаду с целью миссионерскою. Этим самым он, несомненно, и с плеч митрополита Андрея Шептицкого снял нелегкое бремя.

В настоящее время для митрополита Андрея Шептицкого явилась новая забота, возникшая по поводу 25-летнего юбилея римского папы, исполнившегося (юбилея) в октябре 1902 года. Здесь опять во всей силе сказалось двусмысленное положение митрополита Андрея Шептицкого. Он первый предложил духовенству и всем верным галицко-русской церкви принять участие в папском юбилее. 8 августа 1902 года было первое заседание особого комитета, под председательством митрополита, причем было решено, с одной стороны, устроить паломничество галицко-русских верных во главе с митрополитом в Рим ко дню юбилея (20 октября 1902 г. н. с. выехать из Львова, 23 октября быть в Риме и 26 октября представиться папе) и, с другой стороны, через депутацию, имевшую принять участие в этом паломничестве, представить папе мемориал, с изложением в нем нужд галицко-русской церкви. Для обсуждения содержания этого мемориала, равно как и подробностей самого юбилейного паломничества в Рим был созван 8 сентября 1902 года более многочисленный комитет, с участием в нем и мiрян. В комитете приняли участие около 150 лиц духовного и светского звания. Собрание, между прочим, постановило устроить возможно многочисленнейшее паломничество в Рим и через паломников вручить папе адрес, с выражением верности и преданности, и вместе с адресом – мемориал о трудном и критическом положении униатской церкви в Галиции и Америке, с просьбою об устранении всех затруднений, препятствующих развитию униатского вероисповедания. В мемориале, который галицко-русские паломники имели вручить папе и кардиналам, на первом плане были поставлены следующие просьбы: 1) чтобы Львовский митрополит «имел титул, права и отличия патриарха»; 2) чтобы в состав римской коллегии кардиналов входил всегда один русский униатский епископ; 3) чтобы каждый священник, который нарушит конкордию, т.е. переманит униата в латинство, тотчас же был подвергаем суспенсии.

Во время заседания комитета один из членов его, избранный и в состав паломнической депутации, священник Стефанович в самых ярких красках представил собранию нынешнее безотрадное положение униатской церкви и прямо заявил, что если положение галицко-русской церкви не изменится к лучшему, то она не может иметь никакой будущности и в таком случае нельзя будет и думать о том, чтобы посредством и при помощи такой церкви папа мог рассчитывать на соединение Востока с католической церковью, так как нынешнее положение греко-униатской церкви в Галичине и Америке может только оттолкнуть восточных христиан от соединения с Римом.

Не знаем, как выполнил это желание галицко-русского народа и духовенства представитель галицко-русской юбилейной паломнической комиссии, митрополит Андрей Шептицкий; но несомненно только то, что положение его и в этом деле весьма двусмысленное, так как он должен обязательно считаться, с одной стороны, с прежними своими отношениями к папе и конгрегации propagandae de fide, а, с другой стороны, и с любовью к нему русского народа и духовенства, желающего видеть его даже своим патриархом.

Вообще сказать что-либо определенное относительно направления и характера будущей деятельности митрополита Андрея Шептицкого нельзя пока. Но прежняя его деятельность говорит безусловно в его пользу и вполне оправдывает и достаточно объясняет широкую популярность, какой он несомненно пользуется в среде галицко-русского духовенства и даже всего народа.

Насколько энергична деятельность митрополита Андрея Шептицкого, видно из следующего.

Вскоре после своей торжественной интронизации, 11 го февраля 1901 г. митрополит после полудня посетил духовную семинарию, с которой начал свою каноничную визитацию своей епархии, как он выразился. С того дня он стал ежедневно бывать в семинарии, расспрашивал ректора, префектов, профессоров и даже каждого из учеников о их положении, нуждах и желаниях. Последствием этих посещений семинарии явилось уже известное нам послание митрополита по адресу семинарии, обнаруживающее в авторе весьма близкое и всестороннее знание внутренней жизни семинарии.

Не менее энергии показывает митрополит Андрей Шептицкий и в деле ревизии церквей своей епархии, о чем мы имели уже повод упоминать выше.

Наконец, в пользу митрополита Андрея Шептицкого весьма много говорит и то обстоятельство, что он, сохраняя вообще нейтральное положение в отношении к различным борющимся в Галиции русским партиям, видимо, не желает поддаваться давлению, оказываемому на него со стороны украино-фильской партии и больше склоняется на сторону народно-русской партии. В своем последнем послании, изданном по поводу визитации церквей в 1902 году, митрополит решительно осудил политику украино-фильствующих священников, за что он сам и его послание подверглись резкому осуждению со стороны печатных органов украино-фильской партии: «Дела» и «Руслана». В этих органах суждения митрополита по некоторым вопросам признаны «весьма односторонними и совершенно несправедливыми», а самому митрополиту было поставлено на вид, между прочим, то, что он, как член ополяченной и окатоличенной русской фамилии, недостаточно знаком с положением дела.

Священник Ф. Титов

(Окончание будет).

В заседающих в настоящее время комитетах, учрежденных для совещания о нуждах сельского хозяйства, поднят старый вопрос о народных праздниках. Судя по газетным известиям, с особенным вниманием к этому вопросу отнеслись комитеты волынской и подольской губернии. В специальных и подробных докладах, сделанных в этих комитетах относительно народных праздников, опять констатируется, прежде всего, чрезвычайное обилие их. Докладчики определяют число нерабочих дней в году цифрой 130–180. При этом обращают внимание на то, что крестьяне юго-западного края празднуют не только свои церковные праздники, но и католические, и даже еврейские. В некоторых местностях, кроме того, соблюдают обычай понедельничанья и празднуют праздники, представляющие пережиток древних языческих времен. По мнению докладчиков, это обилие дней, в которые крестьяне уклоняются от сельско-хозяйственных работ, приносит огромный материальный вред. Один из докладчиков утверждает, что для одного его уезда ежегодный убыток от обилия праздников определяется в миллиард рублей! Этот убыток падает как на землевладельцев, страдающих от недостатка рабочих рук в летнее время, так и на самих крестьян, теряющих ради праздников заработок. В виду такой важности вопроса о праздниках для сельско-хозяйственной экономии, комитеты волынской и подольской губернии наметили ряд мер, которыми можно бы достигнуть сокращения числа праздников. Один комитет предложил прямо возбудить перед правительством ходатайство об уменьшении количества праздников и о вменении духовенству в обязанность проповедовать народу и внушать, что работать в праздник не грех. Другой настаивает на строгой регламентации обязательных праздничных и рабочих дней. Иные комитеты высказали пожелание, чтобы ярмарочные и базарные дни, отвлекающие крестьян от работы, были перенесены на церковные праздники, чтобы табельные дни были обращены в число рабочих и пр. В докладах, делавшихся в комитетах, подчеркнуто, при этом, что уклоняясь вообще в праздники от работ, крестьяне не считают грехом работать на причте, и духовенство в этом их не разубеждает.

Нужно сказать, что вопрос о праздниках с экономической точки зрения в последние годы возбуждался у нас неоднократно. Еще в 1888 г. наделало много шума официальное отношение тогдашнего управляющего Юго-Западными железными дорогами г. Витте к архиепископу херсонскому Никанору. В этом отношении г. Витте во имя государственных интересов просил Преосвященного запретить местному духовенству убеждать рабочих не работать по праздникам на железных дорогах.

В 1890 г. тот же вопрос о народных праздниках был поднят на областном съезде сельских хозяев в г. Киеве. При этом также высказывались предложения ходатайствовать перед правительством о сокращении числа праздников. По газетным известиям того времени, в св. Синоде и Министерстве Внутренних Дел было до 140 ходатайств от земских и крестьянских учреждений относительно уменьшения числа праздничных дней. Ныне этот старый вопрос возбужден вновь, и опять, как видно, радетели народного благосостояния склоняются к тому же, чего желали многие и прежде.

Что сказать по поводу этих желаний и предложенных комитетами мер для борьбы с обилием праздников?

Прежде всего, несомненно, что постановка, которая дана в комитетах вопросу о праздниках, не может быть признана правильной. Данный вопрос относится к области жизни религиозной; вопросы же религиозные не могут быть решаемы с одной экономической точки зрения. С экономической точки зрения ведь и церковные свечи, и ладан, и украшения храмов, и многое другое представляет излишний расход, вредно отзывающийся на благосостоянии народа, и многие пылкие политико-экономы не прочь бы всё это устранить. Между тем, основное свойство религиозного служения в том и состоит, что совершается некоторая жертва ради Бога. И праздники установлены именно с тою целью, чтобы человек в известные времена забывал о своих выгодах и расчетах, отдавался всецело служению Богу. Таким образом, материальные убытки сами по себе не должны быть вообще причиной уничтожения известных религиозных обязанностей, если это действительно обязанности. Равным образом и при обсуждении специального вопроса о праздниках нужно бы принять во внимание не одни экономические соображения, а многие другие, высшие, о которых, по-видимому, в комитетах и не упоминалось.

Что касается, далее, самых проектированных в комитетах для сокращения праздников мер, то они, без сомнения, не отличаются практичностью и своей цели едва ли могут достигнуть. Никакая официальная регламентация праздничных и рабочих дней не может заставить свободного человека работать, если он этого не желает. Ленивый или не нуждающийся в заработке человек всегда может увеличить для себя число праздников, не смотря ни на какой календарь. Если, как указывается в докладах, заслушанных в комитетах, в некоторых местностях празднуется и понедельник и католический праздник «Божия Тела»²³⁶, и еврейский «Рахманский велик-день», – то это зависит не от того, что нет регламентации праздничных и рабочих дней, а от сравнительной обеспеченности юго-западного крестьянина, не имеющего особой потребности в заработках. Во многих местностях Великороссии, напротив, крестьяне в летнее время работают и в большие праздники. Таким образом, если стать на точку зрения комитетов, выходит, что здесь отсутствие желаемой регламентации дней ведет уже к недостатку праздников, а не к обилию их, как на Юго-Западе… Ясно, что суть дела не в регламентации.

К сказанному должно добавить, что такие явления, как праздники, явления сросшиеся с жизнью, завещанные глубокою древностью, не могут быть устранены сразу. Одними официальными предписаниями в этом случае трудно достигнуть желаемой цели. Для борьбы с такими явлениями, если примешивается к ним что-либо ненормальное, нужно продолжительное время, и здесь имеют значение не столько приказания, сколько внушения, разъяснения и убеждения. Поэтому, если какая-либо из проектированных комитетами для урегулирования отношений к праздникам мер может иметь значение, так это только обращение к пастырскому воздействию на прихожан.

Есть ли действительно в настоящее время нужда в этом воздействии? По-видимому, есть. Разговоры о праздновании народом праздников в последнее время поднимались очень часто. Правда, в этих разговорах много преувеличений, тенденциозности; в основе их в значительной мере лежит практический дух нашего времени, ставящего экономические интересы выше всех других и к ним сводящего все проявления человеческой жизни. Но, без сомнения, эти разговоры, поднимающиеся нередко людьми, весьма близко стоящими к народу, не могут быть признаны совершенно беспочвенными; ясно, что в деле, о котором идет речь, существуют значительные ненормальности. Идея церковного праздника – идея великая, и она должна быть охраняема не только во имя интересов религиозных, но и экономических. Однако, если любовь к празднованию доходит до того, что соблюдаются и католические, и даже еврейские праздники, то в этом уже нельзя не видеть извращения истинной идеи церковного празднества и во имя последней нельзя не бороться против неумеренной любви к праздникам. Очевидно, народ нуждается в разъяснении ему смысла христианского праздника, и долг пастыря дать ему это разъяснение.

В настоящее время, как замечено выше, вопрос о праздниках возбужден собственно в виду потребностей сельского хозяйства, в виду неотложности некоторых сельско-хозяйственных работ, препятствием для исполнения которых являются праздники. Каково должно быть отношение пастыря именно к этому обстоятельству?

Библейская и церковная точка зрения на данный вопрос та, что праздник есть день служения Богу – в этом главная цель учреждения праздника. Чтобы исполнить этот долг, необходимо воздержание от житейских дел, покой. Но покой сам по себе есть не обязанность религиозная, а только средство. Если бы можно было служить всецело Богу и во время занятий житейскими делами, то в работе праздничной не было бы ничего греховного. Но если покой не есть обязанность религиозная, то отсюда следует, что в некоторых случаях он может быть нарушаем. Отношение Господа Иисуса Христа к заповеди о субботе, показывает, что дела необходимые могут быть совершаемы и в праздники. «Кто из вас, – говорил он обличая слепую фарисейскую ревность о субботнем покое, – имея одну овцу, если она в субботу упадет в яму, не возьмет ее и не вытащит (Мф.12:11). «Не отвязывает ли каждый из вас вола своего или осла от яслей в субботу и не ведет ли поить» (Лк.13:15).

Могут ли сельско-хозяйственные работы быть отнесены к числу неотложных? Без сомнения, в некоторых случаях могут. Бывает, что от удачно выбранного времени зависит участь всех годичных трудов земледельца, что просрочка одного дня губит весь урожай. В виду этого, в древней Церкви земледельческие работы считались такими, которые иногда являются неотложными и потому позволительными даже в праздники. Как известно, император Константин Великий, издавший в 321 г. эдикт о соблюдении покоя в воскресный день, сделал в эдикте исключение для земледельцев. «Все судьи, – читаем мы в эдикте, – городское население и ремесленники всякого рода в досточтимый день солнца пусть покоятся. Однако, в деревнях земледельцы пусть беспрепятственно и свободно работают, потому что часто случается, что в иной день слишком неудобно бывает вверять зерна борозде или виноград яме, чтобы упустивши удобный случай, не лишиться ниспосылаемого небесным провидением благоприятного времени». Из церковных учителей никто не возражал против этого исключения. А отцы Лаодикийского собора (364 г.) прямо его подтверждают, когда говорят (пр. 29): «не подобает христианам иудействовать и в субботу праздновать, но делать им в сей день; а день воскресный преимущественно праздновати, аще могут, яко христиане». Замечание аще могут показывает, что и отцы собора не считают праздничного покоя ненарушимым. Закон Константина Великого был в силе несколько столетий, и только император Лев Философ запретил в воскресный день полевые работы, найдя их противоречащими учению апостолов.

Нужно сказать, что и древне-русская Церковь признавала неотложность некоторых работ и позволительность их в праздничные дни. В одном древнем поучении даже возвещается «горе» тем, которые чтут священные дни «пороздною», т.е. ничего неделанием. В XI и XII вв. русские люди интересовались вопросом: «достоин ли резать в неделю (воскресный день) скот, или овец, или птиц, или иное что»? За разрешением этого вопроса князь Изяслав обращался к преподобному Феодосию Печерскому, а Кирик к епископу новгородскому Нифонту. И Феодосий, и Нифонт отвечали, что дела, которых касались вопросы, позволительно совершать и в праздники. Преп. Феодосий при этом замечает, что повеления «субботу хранити, отинудь не делати, ни огня возгнетати, ни заклати, но вечере все готовити заутра ясти» даны лишь для иудейского народа, и с пришествием Сына Божия «жидовьска вся умолкоша». Тот же преп. Феодосий, между прочим, находил непригодным для воскресного дня название «неделя»: «неделя, – говорит он, – убо не наречется, якоже вы глаголите, но первый день». Очевидно, по мысли преподобного, сущность христианского празднования не в ничего неделании («неделя»).

Древние русские люди, по-видимому, не относились слишком ригористически к соблюдению праздничного покоя. Иностранец Герберштейн в своих «записках о Московии» так говорит о праздниках наших предков: «знатные люди чтят праздники тем, что после обедни бражничают и надевают пышную одежду; простой народ, слуги и рабы большею частью работают, говоря, что праздновать и пользоваться досугом дело господ. Горожане и ремесленники бывают у обедни, а после ее возвращаются к работе, думая, что честнее заниматься трудом, чем попусту терять достаток и время в пьянстве, игре и подобных вещах». «В первое мое посольство, – продолжает Герберштейн, – я видел (в Москве) в праздник Успения более ста человек, работавших во рву Кремля, потому что праздники соблюдают обыкновенно одни лишь князья и бояре»… Только к XVII мысль о необходимости праздничного покоя у нас созрела и был предпринят ряд мер, направленных к прекращению праздничных работ. Но и в этом случае обыкновенно имелось в виду прежде всего содействие посещению богослужения, а не ограждение покоя самого по себе. При этом в законодательстве нашем, старом и новом, всегда предполагается возможность совершения некоторых дел и в праздники.

Таким образом, библейское и отеческое учение, а также древняя практика, по-видимому, позволяют в неотложных случаях нарушать праздничный покой полевыми работами, – особенно, если эти работы совершаются после богослужения. Самое же решение вопроса о том, есть ли известное дело неотложное или нет, должно быть предоставлено христианской совести каждого. Никакой общеобязательной регламентации отложных и неотложных дел быть не может. Разумеется, те, которые хлопочут усиленно о сокращении праздников, готовы всякое сельско-хозяйственное дело причислить к разряду неотложных. Но в действительности, конечно, далеко не так. Если, например, землевладелец, спеша захватить высокую цену на хлеб, готов сзывать рабочих на молотьбу и на Преображение, и на Успение, – то ясно, что здесь не требования необходимости, а дело простого коммерческого расчета. Нарушить великий праздник ради такого дела значит служить мамоне более, чем Богу. Но, без сомнения, есть и такие сельско-хозяйственные дела, которые могут быть по справедливости названы неотложными. Долг пастыря внушить своим пасомым истинное понятие о христианской свободе и умение ею пользоваться: только путем этого христианского воспитания и может быть разрешен пресловутый вопрос об обилии праздников.

Вл. Р.

Кроме религиозно-нравственного значения, православно-русские храмы имеют еще значение благотворительное: из тех скромных грошей, какие собирают в храмах, образуются десятки тысяч рублей, которые идут на самые разнообразные нужды. Со стороны фарисействующих либералов нередко приходится слышать упреки по поводу того, что в наших храмах идет продажа свечей, производятся сборы пожертвований, при этом обычно указывается на пример Господа Иисуса Христа, который изгнал торжников из храма. Здесь, очевидно, забывается, что Христос изгнал торжников за бесчиния, что сами торжники были коммерсантами чистой воды, думавшими только о своей личной выгоде. Наши, большей частью, убогие храмы, собирающие на дела благостыни по крупицам большие суммы, скорее можно уподобить бедной вдовице, превознесенной Христом за ее бедную лепту. Откуда же получаются те лепты, какими располагают наши храмы? Дает их, разумеется, народ и прежде всего беднота, более привязанная к храму, как источнику для него радости и утешения, более отзывчивая на всякую нужду и горе. Источников церковных доходов два: свечной доход и кружечный; при некоторых церквах существуют еще вклады, недвижимая собственность, дающая значительный доход; но о последних статьях дохода говорить не приходится, так как они существуют только в немногих храмах. Сказать что-нибудь определенное о величине и размере церковных доходов довольно трудно, так как они далеко не везде одинаковы и колеблются в зависимости от числа жителей в данной местности, их материального достатка, усердия к храму. Среди светских лиц, незнакомых совершенно с доходами церквей, нередко весьма распространен тот взгляд, что церкви собирают в доход большие суммы. На самом деле не так: доход церквей, каждой в отдельности, незначителен и его едва хватает на покрытие тех расходов, какие лежат на каждой церкви.

В жизни каждого храма, как и в жизни отдельного человека, есть и свои нужды, требуются свои расходы: сюда относится обновление храмов, пополнение утвари, богослужебных книг и т. д. Между тем, средства большинства церквей очень незначительны: церковные доходы обычно расходуются на разные общеепархиальные нужды, на взносы по подписным листам, так что сбережений в конце концов не остается никаких.

Множество самых разнообразных поборов с церквей довольно обременительно ложится на духовенство уже хотя бы по одному тому, что плодит излишнюю переписку. По многим сборам мало того, что нужно сказать приличную случаю речь, требуется составить акт, с печатями, с подписями не только причта, но и лиц свидетелей. Обнаруживается как бы недоверие к причту, что он станет укрывать деньги, пожертвованные на то или другое доброе дело. Вообще из бесед с лицами духовными различных мест пишущий эти строки вынес впечатление, что духовенство очень тяготится многими сборами и через них ставится иногда в довольно двусмысленное положение и вот почему. Народ наш добр и отзывчив: он охотно оказывает помощь и делает жертву на то дело, какое ему понятно; между тем по церквам производятся иногда и такие сборы, которые не для всех понятны и такие сборы в итоге ничего не дают. Нам пришлось быть очевидцем сборов в пользу белого креста (2 февраля). Общество белого креста имеет целью призрение, воспитание и определение в кадетские корпуса малолетних сирот и полусирот гг. офицеров, убитых на войне, умерших на службе или оставивших таковую по болезни, или потерявших на ней здоровье. К сборам должен быть приложен акт за подписями свидетелей. Священник сказал несколько слов о назначении сбора, его цели, и сбор в результате дал 10 коп. Представлять такую малую сумму священник постеснялся и потому из общих церковных доходов отчислил 1 рубль в пользу Общества. Так как сборов с церквей очень много, так как почти на каждый праздник назначен особый сбор, то подобные случаи встречаются нередко: некоторые священники, видя почти полную бесполезность некоторых сборов, не производят их совсем, а просто отчисляют из кружки, разумеется в ущерб общецерковному доходу, ту сумму, какую сами находят возможным.

Множество расходов, лежащих на церквах, необходимость иметь каждому храму хотя небольшие сбережения наводят на мысль о том, как возможно сократить церковные расходы и чем возможно увеличить доходность их?

Церковные суммы, свечной доход ведают церковные старосты, причту принадлежит только право контроля над церковными суммами. Следовательно, здесь весьма важен вопрос о том, каков будет церковный староста, как он будет относиться к церковным суммам. Наблюдение показывает, что в церковные старосты нередко выбираются далеко не лучшие люди – крестьяне более влиятельные, нередко кулаки и мiроеды. Приходится наблюдать, что крестьянин, ставший церковным старостой, становится, как говорят, на ноги, заводит мельницу, скот и т. д., очевидно, здесь пускаются в оборот церковные деньги и нельзя не допустить, чтобы из них что-нибудь не приставало к рукам бесцеремонного хозяина; мы знаем даже такой случай, где староста, пользуясь старостью и доверчивостью священника, отдает церковные деньги в рост. Как это ни грустно, но иногда сам приход смотрит на ктиторство, как на доходную статью. Так, нам пришлось присутствовать на одних выборах церковного старосты в малороссийском селении. Крестьяне, толковавшие о том, кого выбрать, присутствовавшему там благочинному заявили со свойственным малороссам юмором: «Выберем Пономаренка, нехай пидниме уха, а то вин заслаб». Пономаренко был когда-то богатым кулаком, и как думали крестьяне, приносил им пользу, делая им разные услуги за жидовские проценты.

Вообще, чем строже будет отношение к лицам, избираемым на должность старост, чем строже будет контроль, тем, можно думать, меньше будет идти на сторону церковных денег.

Бывают иногда случаи, что и само духовенство забывает о назначении церковных сумм и, пользуясь невежеством церковных старост, употребляет их иногда на свои личные нужды. Кроме церковных взносов с церквей, духовенство, по крайней мере в некоторых епархиях, делает еще при отчетах взносы личные, например, в эмеритуру. Такие взносы иногда делаются из церковных сумм; – явление весьма грустное, могущее вести к печальным последствиям в случае жалоб или доноса со стороны старост – явление весьма некрасивое с нравственной точки зрения: от кого же, как не от духовенства, ожидать уважения к церковному грошу?

Главную статью церковного дохода составляет свечной доход: понятно, чем дешевле будут церкви получать свечи из свечных заводов, тем больше будет оставаться в пользу церквей. Между тем, цена на свечи не везде одинакова: плата за пуд колеблется от 25–40 рублей. Удешевлению церковных свечей могло бы содействовать само духовенство широким развитием пчеловодства и поставкою воска на заводы. Не во всех епархиях одинаково хорошо организована доставка свечей от заводов к церквам: перед нами сейчас приходо-расходная книга одной церкви, где записано: за 3 пуда свечей 90 рублей, за доставку их 10 рублей. Доставка значительно удешевилась бы, если бы свечи высылались на целое благочиние сразу, а не в каждую церковь отдельно: правильная организация доставки церковных свечей сберегла бы церквам не одну сотню рублей.

Из расходов церквей самыми крупными являются расходы на общеепархиальные нужды, особенно на духовно-учебные заведения. Особенно много церквам приходится расходовать из своих средств в тех случаях, когда в епархии затевается что-нибудь новое: открытие нового училища, постройка новых зданий. Ничего конечно нельзя возразить против таких расходов: духовно-учебные заведения имеют своею целью приготовление будущих пастырей церкви, поэтому церкви и должны принимать участие в расходах на их воспитание. Но вот что можно было бы сказать против таких расходов: съезды духовенства не во всех епархиях одинаково заботятся о том, чтобы раскладка производилась справедливо: всего чаще расходы раскладываются на все церкви поровну, что едва ли можно признать справедливым: справедливее было бы, если бы эти расходы раскладывались по богатству и достатку церквей и приходов. Есть церкви богатые, для которых не составляет особого затруднения делать каждый год большие взносы, но есть церкви и совсем бедные: нам приходилось видеть отчеты некоторых церквей, где расход превышает доход, и таким образом церковь остается должником. В некоторых епархиях довольно широко развито навязывание церквам книг, вовсе не важных для церковных библиотек; хорошая книга сама себе найдет дорогу; зачем же их насильно навязывать тем, кому они быть может не нужны? Поощрение отечественных талантов хорошо, но тогда, когда делается из личных средств, а не на счет часто бедных церквей.

Желательной мерой, могущей вести к сокращению церковных расходов, является предоставление самому духовенству каждой епархии печатать бланки для приходо-расходных и метрических книг. И это статья довольно убыточная для церквей: на бланки на 1902 год значится, например, в приходо-расходной книге села N 7 р. 44 коп., на скрепу приходо-расходных книг 2 р., переплет исповедных ведомостей 1 р.; значит, на один переплет только исповедных книг каждая епархия расходует до 1000 рублей: как будто слишком много.

На благочинных лежит сравнительно больше обязанностей, чем на простом духовенстве, особенно много лежит на них работы на канцелярии, так что многие благочинные должны иметь особого письмоводителя; так как благочинные за свой труд особого вознаграждения не получают, то приходские церкви от себя выдают им вознаграждение, которое в книгах всего чаще обозначается: «на канцелярию по благочинию». Сумма эта не везде одинакова, – колеблется от 5–30 рублей в год. Гораздо лучше было бы, если бы этот способ вознаграждения был заменен казенным содержанием благочинных за их труд.

В. М. П.

В настоящее время мы находимся накануне реформы нашего села. Об этой реформе возвещено во всеобщее сведение народа русского с высоты Царского Престола.

«Мы, сказано в Высочайшем манифесте 26 февраля 1903 года, с непреклонною решимостью незамедлительно удовлетворить назревшим нуждам государственным, признали за благо предначертанные Нами труды по пересмотру законодательства о сельском состоянии, по их первоначальном выполнении в указанном Нами порядке, передать на места для дальнейшей их разработки и согласования с местными особенностями в губернских совещаниях, при ближайшем участии достойнейших деятелей, доверием общественным облеченных. В основу сих трудов положить неприкосновенность общинного строя крестьянского землевладения, изыскав одновременно способы к облегчению отдельным крестьянам выхода из общины» («Церковные Ведомости 1903 г. № 9 стр. 56).

Таким образом, дальнейшая разработка и согласование с местными особенностями предположенного законодательства о сельском состоянии, первоначально выполненного в Высочайше указанном порядке, будут возложены на губернские совещания, при ближайшем участии достойнейших деятелей, доверием общественным облеченных.

Известно, что в минувшем году во всех местах России трудились губернские и уездные комитеты над выяснением нужд сельско-хозяйственной промышленности. Эти комитеты, в свою очередь, действовали по указаниям и под руководством «Особого Совещания» по вопросам сельско-хозяйственной промышленности, Высочайше учрежденного. Главная руководящая роль в губернских комитетах принадлежала начальникам губерний, а в уездных – предводителям дворянства, которые, по своему усмотрению и соображениям, в интересах возможно более полного и лучшего выяснения нужд нашей деревни, приглашали тех или других лиц в состав комитетов.

К концу минувшего года и особенно в начале настоящего года стали проникать сведения о ходе занятий и о результатах деятельности уездных и губернских комитетов о нуждах сельско-хозяйственной промышленности и в печать. Сведения эти оказались чрезвычайно любопытными и важными. Поэтому, неудивительно, если к ним на некоторое время было привлечено самое серьезное внимание всех русских людей и в особенности, разумеется, всех тех, кто знает и любит наше русское село и его обитателей – крестьян и вообще наш простой народ.

Думаем, что и многие из наших читателей более или менее знакомы с обнародованными в печати сведениями о результатах деятельности уездных и губернских комитетов, выяснявших и обсуждавших нужды сельско-хозяйственной промышленности.

Оказывается, что, при обсуждении нужд собственно сельско-хозяйственной промышленности, затронуты были комитетами весьма важные вопросы, от разрешения которых зависит устранение недостатков, сознанных в нашем сельском быту, улучшение сельского быта и вообще создание таких условий, при которых наше село, наша деревня могли бы правильно развиваться и преуспевать.

В частности, здесь были возбуждены и, как можно думать, живо обсуждались вопросы, касающиеся религиозно-нравственного и умственного состояния нашего сельского населения, в иных местах даже церковно-общественные вопросы, т.е. такие вопросы, которые, с одной стороны, ближайшим образом касаются нашего сельского духовенства, и в решении которых, с другой стороны, наиболее компетентным должно быть признано по всей справедливости наше духовенство, в частности, сельское, так как именно оно ближе и лучше и полнее других знает нужды нашего села.

В самом деле, вот некоторые из наиболее важных и существенных в данном случае вопросов, возбуждавшихся и обсуждавшихся в комитетах о нуждах сельско-хозяйственной промышленности.

В иных местах поднимался, напр., вопрос о земской единице и всесословной волости. Такое или иное решение этого чрезвычайно важного и серьезного в жизни нашего народа вопроса необходимо связано с вопросом о приходе. В некоторых комитетах эта теснейшая связь вопроса о земской единице и всесословной волости с вопросом о церковном приходе, видимо, сознавалась и потому некоторые совершенно справедливо обновление нашего прихода, как центра религиозной жизни, полагали в основу предположенной реформы нашего села, тесно связанной (реформы) с обновлением религиозно-нравственной, духовной жизни сельского населения.

Но русский приход есть церковно-общественный институт, а вопрос о приходе есть вопрос строго канонический. Вопрос этот имеет свою историю. В последнее время в нашей духовной периодической литературе этот вопрос живо и всесторонне обсуждался. В этом обсуждении выяснились весьма многие стороны приходской жизни, теснейшим образом связанные с общественною жизнью (напр., грамотность, благотворительность, право надзора приходской общины за жизнью отдельных членов ее и т. п.) нашего сельского населения.

Постановка и решение вопросов о приходе отчасти известны и читателям нашего журнала. Им должно быть, в частности, известно, что назревший вопрос о необходимости реформы прихода в трудах лучших исследователей этого вопроса (г. Папкова) получил, можно сказать, одностороннюю постановку. Вопрос о приходе рассматривали доселе с чисто теоретической стороны – исторической и юридической (канонической). Неудивительно, если и решение этого вопроса получилось одностороннее. Известно, что наши исследователи прихода (в лице г. Папкова) не нашли в истории и теории лучшего образца для имеющего быть обновленным православно-русского прихода, как католические и лютеранские приходы, существующие в России и руководящиеся в своей жизни и деятельности особыми законодательными положениями. Результат этот самым красноречивым образом свидетельствует о том, что вопрос о приходе исследовался односторонне, исключительно теоретически.

Разумеется, что при решении всякого вопроса безусловно необходимо справляться с историею, которая недаром называется magistra vitae. Но жизнь не стоит на одном месте, а постоянно движется, видоизменяется и разнообразится от привходящих новых условий. Поэтому, необходимо, справляясь с историею, принимать во внимание и потребности, запросы современной жизни.

Этого доселе не было сделано в отношении вопроса о приходе, и это могут сделать только наши сельские пастыри, как наиболее хорошо, близко и всесторонне знакомые с жизнию нашего сельского прихода. А потому и желательно было бы, чтобы, в виду, с одной стороны, предстоящей реформы нашего села, которая может существенно коснуться и прихода, а с другой стороны, исключительно теоретического, отвлеченного обсуждения вопроса о приходе в нашей духовной печати, к обсуждению и решению этого вопроса было привлечено и духовенство. Пусть наше духовенство, которому нельзя, разумеется, отказать ни в знании дела, ни в умении, ни в доверии со стороны общества сельского, скажет свое откровенное слово о приходе: в каком состоянии он теперь находится? какие недостатки в нем сознаны? каким образом и способом могут быть устранены эти недостатки? Что необходимо для правильного преуспеяния сельского прихода, как центра религиозно-нравственной и умственной жизни нашего сельского населения?

В иных комитетах возбуждался и обсуждался вопрос о праздниках церковно-общественных и о влиянии их на жизнь нашего сельского населения. В печати сообщалось, что некоторые комитеты высказывались за желательность внесения «Особым Совещанием» «в Государственный Совет представлений и разъяснений действующих узаконений о праздниках в том смысле, что узаконения эти не заключают в себе правила, запрещающего производство добровольных работ в праздничные дни; – предоставления синодальному Обер-Прокурору обратиться с предложением к Св. Синоду, не признает ли он возможным поручить епархиальным преосвященным вменить приходским сельским священникам в непременную обязанность объяснять прихожанам истинное значение христианских праздников и всеми средствами располагать прихожан к труду, отклоняя от разорительных для хозяйства празднований, равно от устроения новых праздников, не установленных ни церковными, ни гражданскими узаконениями; предоставления министру внутренних дел, по разрешении в законодательном порядке упомянутого выше представления, разъяснить через губернаторов, что подведомственные полицейские и сельские власти не имеют права воспрещать обывателям добровольное исполнение работ в праздничные дни».

Таким образом, комитетами о нуждах сельско-хозяйственной промышленности поднят весьма серьезный и важный вопрос о праздновании воскресных и других праздничных дней сельским населением. Этот вопрос есть также вопрос чисто канонический, церковный. Он имеет свою историю. В решении его как с теоретической, так и с практической стороны должно быть признано наиболее компетентным и правоспособным наше духовенство. Поэтому, весьма желательно было бы, чтобы, при решении этого вопроса, был выслушан голос духовенства, которое пусть скажет свое откровенное слово о том: во 1) действительно ли празднование христианских праздников нашим сельским населением разорительно для хозяйства? во 2-х) какое значение имеют христианские праздники для религиозно-нравственной жизни сельского населения, и в 3) само это сельское население желает ли сокращения праздничных дней, чувствует ли и сознаёт ли оно действительную нужду в этом?

Чаще всего в уездных и губернских комитетах о нуждах сельско-хозяйственной промышленности обсуждался вопрос о необходимости всеобщего обучения и всеобщей грамотности для нашего народа и вообще возможно большего распространения среди него просвещения. Этот вопрос необходимо связан с другим вопросом о школе, в частности, о церковно-приходской школе. Сколько приходилось читать печатные сведения о результатах деятельности комитетов о нуждах сельско-хозяйственной промышленности, в них часто раздавались голоса против церковно-приходской школы… Но в решении и этого вопроса – о необходимости всеобщего обучения, органах его – школах и вообще о возможно лучших способах и средствах распространения просвещения среди народа и притом просвещения, наиболее пригодного, наиболее соответствующего запросам и потребностям народа самым существенным образом заинтересовано наше духовенство. В частности, наша церковно-приходская школа, признанная теперь школою не только церковною, но и государственною, имеет свою многовековую историю. Возражать против этой школы могут только принципиальные противники всего церковного, или же незнакомые с историею сей школы, ее заслугами для русского народа и ее современным положением и состоянием.

С вопросом школьным неразрывно связан вопрос о чтениях для народа. Это также и чрезвычайно важный и серьезный вопрос. Наш народ в настоящее время, по общему признанию, переживает знаменательный, единственный по своему значению момент. Не даром и не без оснований нынешнее время сравнивают с шестидесятыми годами прошлого столетия, – эпохою освобождения крестьян от крепостной зависимости. Говорят, что тогда была дарована крестьянам внешняя свобода, а теперь им должна быть дарована свобода внутренняя в виде просвещения, всеобщей грамотности.

Разумеется, весьма желательно дать всему русскому народу просвещение, грамотность, духовный свет. Но какое просвещение должно быть даровано русскому народу? вот вопрос, в высшей степени серьезный и важный. Этот вопрос необходимо решить, прежде чем будет решено дать русскому народу всеобщее обучение, ибо, к сожалению, просвещение народа бывает различное.

Весьма многим деятелям на поприще просвещения русского народа, вероятно, хорошо памятно наше сравнительно недавнее увлечение западно-европейскими образцами народной школы. При этом совершенно забывалась принципиальная разница между православною Россиею и католическо-протестантским западом во взгляде на воспитание и обучение детей.

В основе западно-европейского взгляда на просвещение народа лежит т. н. антропологический принцип ровного гармонического развития задатков, находящихся в природе человека, как будто эта природа представляет одно совершенство; а в основе православно-русского воззрения на этот предмет, согласного (воззрения) с библейским и вселенско-церковным учением о природе человека согрешившего, лежит сознание необходимости борьбы с недостатками и злыми склонностями сей природы, испорченной грехопадением человека.

А между тем в 60 и 70-х годах прошедшего столетия некоторые просветители нашего народа желали устроить народную школу по точному образцу западно-европейской. К этому времени окно в Европу, прорубленное Петром I, увеличилось до размеров широких ворот, которые теперь распахнулись настежь. Через них понеслись к нам, в Россию, с особенною стремительностию всякие новые веяния, долго перед тем сдерживаемые. Появилось тогда у нас много педагогических журналов, учебников, учебных пособий, переводов заграничных изданий, в которых царили мысли, чуждые русскому народу, стремления, нередко совершенно противные всему строю нашего государства (см. у прот. П. А. Смирнова Сочинения вып. IV стр. 31 и др.). Тогда, под влиянием моды на всё новое, иностранное, нашу старую русскую церковно-приходскую школу совсем забросили и заменили ее школою новою, устроенною по последнему слову педагогической науки.

Слова нет, что новая школа, ставшая рядом и скоро даже совсем оттеснившая на задний план старую русскую церковно-приходскую школу, принесла и свою пользу делу народного образования в России. Она значительно облегчила обучение детей чтению, письму и счислению. Выучиться грамоте тогда стало у нас гораздо легче, чем в прежнее время. Немало доброго внесла эта новая школа и в вопрос о нравственных обязанностях, какие лежат на родителях и воспитателях детей.

Но вместе со всем этим добрым наша новая народная школа восприняла от чуждого России запада много и худого. В погоне за облегчением обучения, стали вводиться концентрические системы преподавания, катехизация и притом в применении даже к такому предмету, как Закон Божий. Под влиянием новой системы преподавания, цельный образ какого-либо лица, или события стали так дробить, что он совершенно исчезал из ума, а мелкие микроскопические частички впечатлительного в своей цельности рассказа сами собою улетучивались потом и из памяти. Производилось нечто подобное тому, как если бы кто вдребезги разбил цельное зеркало, или изрезал дорогую картину на мелкие кусочки. Но самая важная неблагоприятная сторона нового течения, проникшего из страны чуждой в нашу народную школу, заключалась в том, что оно обнаружило прискорбную попытку – частью сознательную, а частью бессознательную – совершенно вытеснить из народной русской школы дух церковности, религиозности, самое дорогое наследие старой русской школы.

К счастью, это продолжалось недолго. Сам народ наш скоро заметил, что в его школу проник чуждый дух, и грудью своею встал на защиту родной школы, которая воспитывала его предков. Когда в школьных азбуках, вместо изображений ангелов и святых, появились изображения животных и гадов, когда начали учить не со псалтири и часослова, а с басен, побасенок, шуток и прибауток, когда самоначальному учению, вместо поучительного и священного, придали характер шутливый и смехотворный, в особенности когда от школы устранен был неизменный ее учитель и руководитель – священник, – народ наш сразу почувствовал, что творится что-то неладное и стал просить прежней, церковной школы (см там же стр. 33–34).

Годы царствования в Бозе почившего Императора Александра III, по общему признанию, были временем оживления и обновления русского народного самосознания. Долго блуждавший перед тем по распутьям чуждых стран, учений и веяний, русский народ, под державным руководством Царя-Миротворца, очнулся от своего кошмара, опомнился, вошел в себя и принялся за восстановление всего того истинно-русского, что перед тем было забыто, заброшено, или даже попрано.

Восстановление церковно-приходской школы, совершившееся в первые годы царствования Императора Александра III, составило, бесспорно, алмаз неизмеримой цены и достоинства в блестящем венце в Бозе почившего Монарха. При Нем и Его державною волею церковно-приходская школа восстановлена во всей ее древней целости, чистоте и неприкосновенности, во всём ее истинно-русском, истинно-народном образе, с ее строгою церковностью, проникающею весь строй ее, она призвана была теперь к новой жизни, так как за нею признано полное право гражданства, ей дано правильное, постоянное и однообразное устройство, ей даны и средства, хотя и малые, но постоянные.

Ныне благополучно царствующий Государь Император Николай Александрович довершил великое дело Своего Родителя, дав церковно-приходской школе потребные средства и надлежащее устройство, причем она признана с минувшего года школою государственною, равноправною министерской, программа ее значительно расширена сравнительно с прежним и доведена до пределов первоначального образования, необходимого при современных условиях жизни русского народа.

Из приведенной сейчас краткой справки видно, как неразрывна связь между церковью и школою и как близко отношение духовенства, служителей церкви, к школе и вообще к великому делу просвещения народа. «Церковь – мать, школа – ея дщерь», говорит один духовный писатель, немало потрудившийся на поприще народного просвещения. «Школа – это училище детей и отроков, церковь – высшая наставница и руководительница и детей и всех взрослых ко спасению. В церкви сокрыты высшие благодатные силы, и она простирает свое благодетельное влияние и на школу, при ней стоящую, и сия последняя от нее заимствуется и светом истины, и другими благодатными силами к воспитанию и укреплению детей в вере и благочестии. Школа приносит свою долю пользы Церкви, воспитывая юных чад ее: но, обязанная всем своим добрым Церкви, она есть одно из орудий, которым действует Церковь в исполнении лежащих на ней обязанностей» (см. у прот. П.А. Смирнова сочинения т. IV стр. 64).

Поэтому, весьма желательно было бы, чтобы духовенство было спрошено и сказало свое слово по таким важным вопросам, которые возбуждены ныне в виду предстоящей реформы села, как, напр., следующие: во 1-х) в чем именно нуждается наш простой народ со стороны умственного развития и образования? во 2-х) какая школа наиболее соответствует истории, условиям жизни и потребностям русского народа? в 3-х) в каком чтении нуждается наш народ? и т. п.

В некоторых комитетах о нуждах сельскохозяйственной промышленности поднимался и обсуждался вопрос о церковно-приходских братствах и попечительствах. Предстоящая реформа села также должна «поставить задачей дальнейшего упорядочения местного быта сближение общественного управления с деятельностью приходских попечительств при православных церквах там, где это представится возможным». (Церков. Вед. 1903 г. № 9 стр. 57). Но вопрос о церковно-приходских братствах и попечительствах есть вопрос наполовину церковный, канонический. Церковно-приходские братства и попечительства вышли из недр церкви, выросли и развились под сенью и покровительством Церкви, совершали и совершают свое святое дело служения русскому народу под руководством Церкви. В происхождении и деятельности этих церковно-общественных институтов принимало живейшее участие духовенство.

Поэтому, желательно было бы, чтобы наше духовенство было спрошено и сказало свое авторитетное слово о церковно-приходских братствах и попечительствах, о наиболее важных современных нуждах их, о средствах оживления их деятельности, о возможно лучших и целесообразных способах «сближения общественного управления с деятельностью приходских попечительств при православных церквах там, где это представится возможным».

Всё вышеизложенное сказано нами с тою именно целью, чтобы показать, как необходимо, важно и полезно было бы привлечение нашего духовенства, которое ныне Высочайшею волею призывается к усугубленному плодотворному участию в духовной и общественной жизни его паствы, – привлечение его к обсуждению предстоящей реформы нашего села, каковая реформа, как видно, должна будет коснуться и важных церковно-общественных учреждений и условий жизни народа. В этом отношении мы совершенно согласны с органом Петербургской духовной Академии, который говорит следующее: «следя за деятельностью этих комитетов (разумеются комитеты о нуждах сельско-хозяйственной промышленности) и наблюдая, как все образованные русские сословия заявляли на них свои мнения относительно поднятия экономического благосостояния русской деревни, нельзя было не выразить недоумения: почему же сельское духовенство не принимало участия в этих комитетах? По нашему мнению, отсутствие духовенства в местных комитетах может принести немаловажный ущерб самому этому делу первостепенной государственной важности. Разве сельское духовенство не пожелало бы подать свой голос в разрешении местных вопросов? Разве оно не принадлежит к числу «местных», «живых людей», то есть людей, не из книг и кабинетов, а своими собственными глазами видевших и видящих горе и нужду деревни? Сельское духовенство идет искони рука об руку с крестьянством, пьет с ним из общей чаши страданья и отрады. Духовенство, поэтому, лучше, беспристрастнее других сословий знает быть и нужды деревни». (См. Церковн. Вестн. 1903 г. № 9 стр. 258).

Поэтому (еще раз повторяем), весьма желательно было бы, чтобы наше духовенство было привлечено, по крайней мере, теперь к обсуждению нужд деревни, когда законодательство о сельском состоянии будет разрабатываться и согласоваться с местными особенностями в губернских совещаниях, при ближайшем участии достойнейших деятелей, доверием общественных облеченных.

Кроме того, духовенство могло бы подать свой голос об этих нуждах и путем печатного слова, при посредстве таких, например, органов, как «Руководство для сельских пастырей».

Священник Ф. Титов

Какую бы сферу человеческой деятельности мы ни взяли, какой бы труд ни рассматривали, для успешного их совершения и осуществления, кроме личной энергии отдельных труженников, необходимы еще тесная связь и соединение отдельных представителей на почве общего дела; только та работа будет спориться, которую будут нести отдельные представители в любви и согласии между собою. Согласие и мир – это главнейшие условия успеха всякого вообще дела; важны эти условия и для успеха пастырской деятельности. От служителей Церкви даже больше, чем от кого-либо другого, требуется любви и согласия между собою, и на это есть свои важные причины. Если присмотреться к жизни духовенства, то не трудно видеть, что среди других сословий оно, по своему положение и деятельности, является одиноким и обособленным. Наше так называемое интеллигентное общество к духовенству всего чаще относится или же индифферентно или враждебно и следовательно, ожидать отсюда особой помощи или поддержки в своем труде последнее не может. Крестьянская масса по своему развитию стоит гораздо ниже духовенства и хотя в общем она относится с уважением к духовенству, но и здесь духовенство не может рассчитывать на особую нравственную поддержку и помощь: не где-либо на стороне, но в своем собственном круге, в среде духовной отдельные его представители будут находить нравственную поддержку, делить свои радости и горести, а это возможно только в том случае, если в среде духовенства будут царить мир и согласие.

Взаимное согласие открывает духовенству возможность более широкого влияния на народ, на его жизнь. Одно из весьма печальных явлений современной, как городской, так и деревенской жизни, – это раздоры и несогласия особенно в семейной жизни. Духовенство во многих случаях являлось и является для народа миротворцем, вносившим любовь и согласие в семейства; при семейных раздорах, при земельных и имущественных разделах, в тяжбах и раздорах тянущиеся и спорящие стороны не редко обращаются к суду священника, вполне справедливо рассчитывая на его практическую опытность и беспристрастие в разрешении спорного вопроса; понятно, что только к тем пастырям будет обращаться народ со своими житейскими недоразумениями, спорами и ссорами, которые сами живут со всеми в любви и мире.

Если мы от этих теоретических рассуждений перейдем к фактам обыденной жизни, присмотримся к взаимным отношениям между отдельными представителями духовенства, то увидим, что здесь не мало весьма печальных явлений, нарушающих взаимный мир и согласие.

Считаем долгом своим наперед оговориться, что те печальные явления, о которых мы желаем поговорить в настоящий раз, мы вовсе не возводим в закон, не считаем явлением повсюдным; нет, нам не мало приходилось наблюдать случаев, где причт той или другой церкви живет в дружбе и согласии между собою и не только причт, но и духовенство целого округа; где отношения отдельных членов духовенства согреты любовью и взаимопомощью. Ссоры и неприязненные отношения между духовенством только частные случаи, и если мы желаем поговорить о них в настоящий раз, то по следующей причине. Нужно совершенно закрыть глаза, чтобы не видеть, что ни к одному званию или сословию не применяется в такой самой широкой мере способ умозаключения от частного к общему, как к духовенству. Единичные темные факты в жизни духовенства поставляются в упрек целому сословию; тот или иной частный случай темным пятном ложится на репутацию целого звания. Отчего происходит такой взгляд и такое отношение к духовенству? Прежде всего здесь сказывается нерасположение, пристрастие некоторой части общества к духовенству, но не только одно это: бессознательно здесь сказывается и идеальный взгляд на духовенство, как на сословие, которое должно служить истинным образцом доброй, святой жизни.

Из разнообразных взаимных отношений в духовенстве прежде всего обращает внимание отношение членов причта, служащего при одной церкви. «Живя друг подле друга, видясь почти ежедневно за одним и тем же служением, в одной и той же церкви, вращаясь среди одних и тех же прихожан, они должны составлять единое целое, дышащее одним духом, и образовать собою одну семью, соединенную не внешнею только официальною связью, но внутренним союзом братолюбия»²³⁷. Являясь помощниками священника, остальные члены причта вместе с тем подчинены ему, так как священник является их руководителем и начальником. Истинная христианская власть требует со стороны начальствующих любовного отношения к младшим членам, сыновней покорности и преданности подчиненных к старшим. К прискорбию нужно сознаться, что этих-то необходимых условий иногда и не замечается в отношениях между членами причта, тем прискорбнее это обстоятельство, что нередко виноваты в этом бывают священники, т.е. лица, от которых всего больше зависит дать такое или иное направление причтовым взаимоотношениям. Многие священники понимают дело так, что чем отдаленнее они будут держаться от своих сотрудников, тем последние с бо́льшим почтением будут к ним относиться, так как близкие отношения всегда ведут за собою некоторую фамильярность. Возьмем такую простую вещь, как семейные праздники в доме священника, именины, храмовой праздник и т. д. У священника собираются нередко люди самые разнообразные, напр. учитель местной школы, сиделец казенной винной лавки, более именитые и зажиточные из прихожан, но очень редко вы увидите здесь местного диакона, еще реже псаломщика: это явление можно наблюдать где угодно, в какой угодно епархии; неужели можно думать, что всегда виноваты в этом низшие члены клира, что они намеренно сторонятся своего духовного отца и начальника. Нет, думаем, что причина здесь в самих пастырях, которые слишком отдаленно держатся от своих помощников.

Такая отдаленность порождает со стороны подчиненных недоверие, холодность, подозрительность. Лишенные общества своего настоятеля и его семейства низшие члены причта стараются приобрести себе круг более близких знакомых среди прихожан, часто далеко не лучших, и в своем кругу толкуют нередко вкривь и вкось деятельность своего настоятеля, от чего естественно кроме вреда ничего не может быть для пастырской деятельности. Еще с полгоря, если отношения священника к подчиненным ему членам причта отличаются только холодным формализмом, но бывает еще хуже, когда священник является обидчиком по отношению к ним. Как ни грустно сознаться в этом, но такие явления бывают и нам лично приходилось наблюдать печальные случаи таких явлений. Почвой, на которой совершаются такие явления, служит прежде всего и главнее всего материальная сторона, тот способ вознаграждения, какой практикуется у нас на Руси – так называемая поручная плата. Каждому хочется есть хлеб, и нередко человек в этом искании хлеба забывает, что другие нуждаются еще больше его; забывают это многие, забывают это и некоторые из пастырей. Нам пришлось беседовать по этому вопросу с одним из членов консистории, с несколькими благочинными и все они согласно утверждают, что бо́льшая часть ссор и дрязг, какие происходят между членами причта, совершается именно на этой почве.

Поручная плата за требы дает нередко повод к несогласиям в духовенстве. Священник пользуется в приходе почетом и уважением несравненно большим, чем его помощники, особенно псаломщик; естественно, что ему и платят больше, чем его сотрудникам, что может вызвать в последних недовольство и жалобы. Так мы знаем такой случай: в одном приходе богатый помещик приглашал местный причт для совершения различных треб раза 3–4 в год, и всегда платил одинаково: священнику 5 р., диакону рубль и псаломщику 50 коп. Так дело шло несколько лет. Но вот сменился псаломщик; вновь назначенный молодой псаломщик стал выражать недовольство и требовать, чтобы поручная плата поступала в кружку; затеялась ссора, а затем суд. Знаем мы и другой случай подобного же характера: в другом приходе (в городе) псаломщик, умный, толковый, настолько приобрел расположение прихожан своею деловитостью, энергией, добрым поведением и характером, что многие из прихожан стали платить ему столько же, сколько и настоятелю; здесь уже недовольным оказался священник, который стал требовать, чтобы поручная плата поступала в кружку.

Относительно дележа духовенством денежных поступлений, вообще говоря, существует разнообразная практика, которая может подавать повод к несогласиям и раздорам в духовенстве. Обычай сильнее закона писанного и, несмотря на синодальные указы и разъяснения, в некоторых местах руководятся не столько ими, сколько установившейся практикой; так, например, в одних епархиях все денежные доходы без исключения поступают в кружку; в других существуют доходы личные как у священника, так и у псаломщика: священник, например, получает полностью плату за крещение, исповедь, молитву в 40 дней, псаломщик за написание поминаний, за запивку при причащении. И этот способ может подавать повод к несогласиям: один из членов причта находит для себя более выгодным придерживаться местных обычаев и практики, другой – синодальных распоряжений; один не хочет уступить другому, считая себя более правым; в результате ссора, жалобы, суд со всеми его неприятностями. Иногда повод к ссорам подает плата за метрические выписи. Обычно дело ведется так: человек, живущий где-нибудь на стороне, просит священника выдать ему ту или другую необходимую выпись из метрических книг, при этом прилагает плату за хлопоты и труд. Так как священник и письмоводство церковное знает больше, чем его сослуживцы, и грамотнее, то справку пишет и выдает он сам, от остальных членов причта требуется только подпись. Одни из священников в этих случаях придерживаются распоряжения Синода о поступлении всех доходов в кружку, другие рассуждают так: «я один работал, рылся в книгах, писал; мне должна поступить и плата», – а последнее рассуждение едва ли придется по вкусу его сотрудникам – остальным членам причта.

Так называемые натуральные доходы духовенства тоже нередко подают повод к разного рода неприятностям. Возьмем прежде всего землю. Нам приходилось в трех епархиях наблюдать следующее явление: очень часто наделы земли для членов причта не соответствуют тому количеству, какое назначается каждому из них в отдельности: в то время, как у священников они иногда превышают назначенную им цифру, у псаломщиков и диаконов ее недостает; часто бывает так, что священнику достается земля лучшая, а песок, гора, кустарники, вместо леса, отходят к низшим членам причта; такое явление нам приходилось наблюдать не раз. Объясняется это просто. Когда совершался надел духовенства землей, каждый приход приглашал для обмера земли землемера. Последний, разумеется, жил у священника, получал от него содержание, а также через его руки плату из церковных сумм за свой труд; нечего удивляться тому, что и землю священнику может быть и без ведома его он отмерил лучшую и не скупо, в ущерб диакону и псаломщику. С той поры прошло много времени, пользование землей причтом приобрело характер давности, а всё то в одном, то в другом приходе поднимается ссора из-за земли…

Возможны неприятности и при дележе натуральных доходов: хлеба, яиц, холста; в некоторых случаях даже невозможно разделить предмет дохода так, чтобы не обделить какую-нибудь сторону: избежать здесь неприятности или недовольства зависит вполне от священника, его миролюбия и братолюбия. Один священник может в таких случаях рассуждать так: «я старше, выше по положению, следовательно мне должна идти и лучшая часть дохода»; другой, напротив, скажет: «я больше обеспечен, чем мои сослуживцы, лучше я поступлюсь своим, чем мне вызывать недовольство в моих подчиненных». Что действительно в этих случаях бывают неприятности, всего лучше показывает та масса анекдотов о ссорах духовных при дележе, какая циркулирует не только среди духовенства, но и в народе.

Как бы ни было плохо материальное обеспечение духовенства, во всяком случае священники везде материально обеспечены лучше, чем низшие члены причта, так как они больше получают жалованья, земли и доходов; естественно, что при таких условиях священники скорее могут довольствоваться той скромной платой за требы, какую им дают прихожане, или даже совсем ничего не брать. Но такое отношение священника к доходам, часто встречает недовольство со стороны низших членов причта и если принять во внимание те условия, в каких последние живут, то их и судить нельзя строго: положение многосемейного диакона, псаломщика в таких случаях прямо безвыходное: диаконы казенного жалованья совсем не получают, псаломщики получают самое нищенское; с чего, спрашивается, жить, если нет никакого дохода по приходу?

Бывают, конечно, и такие случаи, где виною неприязненных отношений между членами причта служат низшие члены причта. Духовное сословие, как и всякое другое, не застраховано от вступления в него лиц вздорных, грубых, невоспитанных; среди низших членов причта такие лица тем более могут встречаться, что в причетники идут далеко не лучшие представители из духовного сословия – лица, исключенные из духовных училищ и семинарий за дурное поведение, плохие успехи: плохое материальное обеспечение, отсутствие общества, могущего воспитывающее действовать на таких лиц – всё это понижающе действует на моральное состояние таких лиц. Вздорные люди всюду встречаются, есть они и между причетниками; и если сослуживцами таких лиц являются люди добрые, кроткие, избегающие всяких неприятностей, то на их долю выпадает немало всяких неприятностей и нравственных мучений. В настоящее время всё чаще стали встречаться низшие члены причта из окончивших семинарию. Среди таковых лиц иногда замечается отсутствие правильного взгляда на отношение их к священнику, на обязанности свои и преувеличенный взгляд на полученное ими образование. Горделивый взгляд таких лиц на свое образование ведет к тому, что они смотрят на священника, иерархически стоящего выше их, как на лицо им равное. Распоряжения священника, не дай Бог – замечания, принимаются такими лицами с неохотою, особенно еще если случится, что священник из неокончивших семинарию или окончил ее по второму разряду, в то время как его подчиненный окончил ее по первому разряду. «Как у него, неуча, хватает смелости учить меня» – приходится слышать от таких не в меру ретивых и горячих перворазрядников, или же «студентов». – О том, чтобы подойти к священнику под благословение и тем подать пример прихожанам нечего и говорить; вообще это дело у современных семинаристов не в моде: современный псаломщик-семинарист при встрече со священником не о благословении священническом думает, а норовит как бы поймать священника за руку, прежде чем ее подадут ему. Подобное самопревозношение, гордость своим образованием встречается не только в отношениях между низшими и высшими, но и между равными: например, между священниками одной церкви, благочиния и т. д. Во всех подобных случаях, очевидно, забывается то, что преимущества пастыря церкви, право его на уважение и почтение приобретаются не столько количеством лишних баллов в аттестате, сколько благодатью священства, доброю жизнью, полезною деятельностью, доверием к нему высшей епархиальной власти. Причиною ссор между лицами духовными, живущими в одном и том же приходе, иногда являются ссоры между женами лиц духовных. В их ссоры вовлекаются и мужья; поднимаются неприятности, которые приходится распутывать благочинным, а затем и консисториям.

В. И-в.

Целованием мира новорукоположенного со всеми архиереями, участвовавшими в хиротонии, чин рукоположения в епископа оканчивается. По объяснению Симеона Солунского, этим целованием свидетельствуется, что новорукоположенный равен им по чину и достоинству, и они, с своей стороны, целуют его, «как соединившагося с ними, как возлюбленнейшаго, как получившаго божественную благодать, как равночиннаго, удостоившагося равных во всем даров, как любящаго и любимаго, единомысленнаго и содейственнаго и сослужащаго им в делах божественных»²³⁹.

Нынешнее восхождение на сопрестолие новорукоположенного в епископа перед чтением апостола и преподание отсюда возгласа к народу: «Мир всем» есть несомненно остаток древнего, весьма торжественно совершавшегося на Востоке и у нас в России²⁴⁰, «настолования» или посаждения на кафедру (ἐνθρονισμός). «Это посаждение на престол прежде, – говорит Симеон Солунский, – совершалось великолепно, как ныне патриаршее, именно архиерей был посаждаем на престол в церкви, при собрании епископов епархии, совершавших посаждение по грамате архиепископа. Ныне же оно прекратилось по причине варварских набегов и постигших церкви искушений и смятений»²⁴¹. «Надобно, – говорит тот же экзегет, – чтобы все присутствовали, при возведении на престол пастыря их и видели его на престоле, как бы самаго Господа нашего Иисуса Христа, Сына Бога живого, были благословлены им, в особенности тогда вначале (καταρχάς), и приняли от него мир с святейшаго престола, и от себя пожелали ему того же. Это – мир Спасителя нашего, превосходящий всякий ум, наследие наше, вожделенное слово, вечное чаяние, дабы мы были едино с Ним, и с Отцем Его и Духом, как Он молился, – мир, соединяющий нас с Богом и ангелами и доставляющий нам блага и в настоящей и в будущей жизни. Сему миру Иисусову нет предела, и его Он, шествуя на страдание, оставил нам в наследие, как сказано, и по воскресении прежде всего изрек, преподал и насадил в нас»²⁴².

Новорукоположенный епископ во время литургии занимает второе место после первенствующего архиерея, поэтому благословляет народ, произносит некоторые возгласы, принимает св. потир на великом входе, совершает хиротонию и преподает священнослужителям Честную Кровь. В частности, поминовением Св. Правительствующего Синода, митрополитов, архиепископов и епископов и прочих, при принятии св. чаши, он свидетельствует перед народом и свою солидарность и единомыслие со всеми иерархами, и братскую к ним любовь, и свое обязательство непрестанно молиться за всех членов вверенной его попечению церкви.

По окончании литургии, после того как все епископы снимут с себя священные облачения и наденут обычные одеяния и мантии, на новорукоположенного, в алтаре у престола, с благословения первенствующего архиерея, возлагаются ряса, панагия, мантия с источниками, камилавка и клобук и дается в руки «вервица» или четки. В наших древнерусских чинах епископской хиротонии говорится лишь о возложении на новорукоположенного митрополичьим келейником «параманатки с источники, иконы и мантии с источники»²⁴³, и ни о каких других одеждах епископа не упоминалось. Нынешняя практика впервые является в чине епископской хиротонии при патриархе Иоакиме²⁴⁴. В чинах греческой церкви хотя и говорится только лишь о вручении новопоставленному архиерейского жезла, а о мантии с источниками не упоминается, но в практике оба эти отличия и на Востоке считаются принадлежностью высшего в иерархии сана.

Мантию²⁴⁵ с источниками епископ получает, по объяснению Симеона Солунского, «как учитель», поэтому источники, украшающие ее означают «благодать учительства, пребывающую в архиерее и вместе разнообразие принадлежащих ему высших дарований, чрез него на всех изливаемых»… «Название источников основано на словах Спасителя в евангелии: веруяй в мя, реки из чрева его истекут воды живы» (Ин.7:38). Нашитые внизу и вверху по обеим сторонам мантии скрижали (τὰ πώματα – яблоки), «во образ древней и новой благодати», и лежат, поверх источников с тою целью, чтобы показать, что учитель «должен почерпать и предлагать учение из двух Заветов»²⁴⁶.

По примеру греческой церкви, и у нас в России мантии с источниками сделались принадлежностью архиереев с давнего времени²⁴⁷. В XVI и XVII столетиях патриархи имели «мантию бархатную зеленую с высокими травы и с источники златыми и серебреными» по великим праздникам, а в прочие дни «объяринныя и иныя разныя с источники, на скрижалех херувимы и кресты», митрополиты носили скрижали «червленные», при чем митрополиты киевский, новгородский и казанский – на скрижалях нашивали кресты, архиепископы – мантии «с зелеными скрижалями», а епископы – «скрижали, облокитныя или лазоревыя»²⁴⁸. Собор московский 1674 года относительно мантий сделал следующие постановления: у патриархов должна быть «мандиа, имущая реки… помата же превыше рек лежащая и имущая крестная изображения… на долних же поматах звонцы брячащия, глас хождения его»; у митрополитов – «мандиа с источники багряновидная, но не багряно-светло-цветная, ниже червленая, или зеленая и светлолазоревая. Помата верхняя червлено-атласная или червлено-камчатая без всякаго приложения²⁴⁹, подобно и дольная помата, имущая звонцы брячащая, точию в своей кийждо епархии», и у архиепископов и епископов – «мандия со источники черная или багряновидная, но не багряносветлоцветная, ниже червленая, ниже зеленая или светло-лазоревая. Помата верхняя и дольняя у мандии архиепископов зеленого цвета, епископов же лазореваго цвета без всяких прилогов и без звонцов»²⁵⁰. Новых после этого собора распоряжений по этому вопросу, сколько нам известно, не было. Петр Великий, раздававший отличия патриаршего сана всем епископам, и в отношении мантии епископов допускал большую свободу в выборе цвета и материала и в украшении их поматами или скрижалями и позвонцами. В начале XVIII века у всех епископов мантия получила свой настоящий вид. Но и в это время в исключительных случаях, в виде заслуги, некоторым выдающимся иерархам жаловались Государем бархатные мантии и отличных от принятых цветов. Так, в 1806 г. Александр I пожаловал митрополиту новгородскому и петербургскому Амвросию бархатную мантию фиолетового цвета²⁵¹.

Проф. А. Дмитриевский

(Окончание будет).

Прочитавши статью свящ. Д. «Из письма в редакцию», я решил написать по поводу ее несколько слов.

При размышлении по поводу прочитанной статьи, действительно, приходят мысли: «что все из нас могут писать», потому что все мы, по большей части, учились в семинарии и исполняли письменные работы, и нередко вполне удовлетворительно; но тем не менее, поступив в священники, пишут весьма немногие, из сельских же пастырей почти никто. Что это значит? Где всему этому искать причину? Автор статьи «из письма в редакцию» видит эту причину «в хождении по приходу, занятии по хозяйству» и т. п., одним словом «в житейских делах, отвлекающих нас от писательства».

С этими взглядами о. Д. можно согласиться только отчасти. Главная причина, по нашему мнению, заключается не в этом, а совершенно в другом: нам лично известны многие из сельских священников, даже и не занимающиеся хозяйством, а живущие исключительно умственными интересами, могущие поговорить о каких угодно вопросах и поговорить с достоинством, но тем не менее не принимающие участия в литературных трудах (печати), хотя ведущие их кабинетным путем. Кроме этих, нам также известны и такие лица, которые начинали свои литературные труды, но затем, через несколько времени, бросали их.

Что же это значит? Неужели эти лица, по некотором упражнении в литературном труде, признали себя бессильными и свои труды непригодными к печати? Нет, далеко не так: вся причина заключается в том, что наши, так называемые, духовные органы, в виде Епархиальных Ведомостей (где всего приличнее и удобнее делиться мыслями со своими собратьями и сотоварищами по различным епархиальным и пастырским многосложным запросам), можно сказать перестали обслуживать те нужды, которые имелись в виду при их открытии. Они остались органами сельского духовенства только de jure; de facto-же эти епархиальные органы заполняются, во 1) статьями преподавателей духовных заведений научного характера, которые могли бы печататься на страницах духовных журналов, например: «Странника», «Веры и Разума» и др.; во 2) – хотя и реже – поучениями городских священников, вовсе непригодными и неприспособленными для сельских прихожан. Литературным же трудам сельских священников там, обыкновенно, не хватает по заявлению редакторов, свободного места. Вот главная причина, почему сельские священники не печатают своих литературных трудов, хотя, повторяю, весьма многие трудятся в своих кабинетах.

Следовательно, мнимая косность духовенства по отношению к литературным трудам, в которой так склонны в последнее время упрекать его, зависит не от нас, пастырей сельских, а от недостатка места в наших органах. Следовало бы расширить объем наших епархиальных ведомостей; если же это невозможно, то необходимо открыть другой, подобный журнал с редактором из хорошо знакомых с сельским бытом священников, так как в последнее время замечается сильное стремление к литературным трудам и среди сельского духовенства, которому, как начинающему, надо в этом покровительствовать, ибо кто не знает того, как первый неудачный шаг может убить человека, быть может, и с весьма хорошими и широкими задатками к литературным трудам.

Свящ. В. Попов

Аз есмь путь и истина и живот (Ин.14:6).

Кому приходилось внимательно, – не мимоходом, случайно и вскользь, а намеренно и надолго – остановиться мыслью на этих словах нашего Господа, тот не мог не преклониться пред широтою и глубиною смысла их. «Я – путь, истина, жизнь» – всего четыре слова; но если бы мы хотели коротко и вместе с тем точно определить всё дело Сына Божия на земле, мы не нашли бы более подходящей формы для этого, как именно эти Его собственные слова о Себе. Весь смысл воплощения, цель всего учения, причина и в то же время цель страданий и смерти – всё дело Его, во всей глубине и широте своей, может быть определено этими словами Его. «Во Мне, в том, что Я говорил и делал, найдет человек верный путь для себя; во Мне узнает он действительную, неложную истину; во Мне открыт для него источник вечной, неумирающей жизни». Чтобы ясно показать этот путь, нужно было Самому пройти его. Чтобы открыть и водворить истину, нужно было устранить ложь. Чтобы дать источник жизни, необходимо было победить смерть. И всё это было дано, открыто, сделано. Чтобы всё это «совершить», именно для этого приходит на землю Сын Божий, живет среди людей, учит, творит чудеса, несет неописуемые страдания и умирает позорнейшею смертью – на кресте, среди двух разбойников. И только после того, как всё это было «исполнено», земная жизнь Спасителя мира оканчивается. Совершишася! Вот последнее слово Его на кресте, после которого преклонь главу, предаде дух (Ин.19:30).

Итак, путь наш, – тот путь жизни человеческой, который лежит перед каждым из нас, но перед которым мы останавливаемся в раздумье, решая вопрос: как пройти его и куда приведет он нас – был пройден Самим Христом, и с тех пор он должен лежать перед нами ясный, совершенно открытый. Истина, – это неизвестное и всегда искомое, столь заманчивое, с такою силой всегда к себе влекущее и вместе с тем столь недоступное, постоянно ускользающее, – эта истина указана Самим Христом, и отселе должен наступить конец человеческим блужданиям. Жизнь – это благо столь драгоценное и вместе с тем столь кратковременное, столь скоро отнимающееся, лишение которого повергает нас в трепет и недоумение, эта величайшая из тайн мiра, над разгадкою которой вотще трудится ум наш, – жизнь, не эта краткая, земная, так тягостно оканчивающаяся, а жизнь истинная, неумирающая, вечная, дана человеку Самим Христом. Отселе нет смерти, а есть жизнь.

Где же этот путь, эта истина и эта жизнь?

Путь земной жизни нашей после того, как прошел его Сам Христос, открылся нам как путь креста. Это если и не тот самый крест (ибо по тяжести может ли быть ему равный?), то подобный тому, какой нес Господь наш на земле. Это – путь полного самоотвержения (Лк.9:23), безграничной любви (Мф.5:43–45), совершенной правды (Мф.5:6), беспредельной кротости (Мф.5:5), высокой нищеты духа (Мф.5:3), в общем – это путь великих лишений и страданий внешних, но вместе с тем путь истинного, глубокого внутреннего счастья: это тот «плач», который ведет к великому «утешению» (Мф.5:4), ибо таким путем приобретается та святая «чистота сердца», достигая которой человек способен «зреть Бога» (Мф.5:8).

Истина, открытая человеку Христом, есть прежде всего устранение коренного заблуждения человека, что он сам может знать истину, – признание им своего полного бессилия овладеть ею. «Что есть истина» (Ин.18:38)? – вот характерное заявление устами образованного римлянина Пилата, всего древнего iра о своем полном отчаянии найти истину. Человечество истомилось в своих долгих и напрасных исканиях тех идеалов – истины, добра, красоты, которые могли бы служить для него незыблемой основой мiровоззрения и жизни. Нет истины: ее не может знать человек, предоставленный самому себе, своим собственным силам. Ее может указать человеку лишь Тот, Кто есть сама истина. И Он сделал это: Аз на сие родихся, и на сие приидох в мiр, да свидетельствую истину (Ин.18:37). В этой истине, «засвидетельствованной» Христом, даны решение или путь к решению всех «вопросов жизни». Бог, мiр и человек, в их существе и взаимных отношениях, приближены здесь к нашему слабому пониманию настолько, насколько в наших силах воспринять их. Поэтому истина богооткровенная, данная мiру Самим Сыном Божиим, утвердив границы между тем, что доступно человеческому познанию, и особою областью веры, должна успокоить мятущийся ум наш.

Наконец, завершением «пути» человека и венцом открытой ему «истины» является жизнь, та не прекращающаяся со смертью тела вечная жизнь, которой так жаждет дух наш. Как первородный грех повлек за собою естественное следствие – удаление человека от Источника жизни, а потому и смерть (Рим.5:12), так великая жертва Христа за весь грешный мiр, Его страдания и смерть, загладив вину человека, искупив грех его, вернули его к тому же источнику жизни – Отцу Небесному. Отселе человек жив, – жив верою во Христа, следуя по Его «пути», утвержаясь в Его «истине».

Таковы плоды дела Христа для человека, – путь, истина и жизнь, открытые Им мiру в Себе Самом. Это были новые основы жизни, приобретенные великою ценою – крестом Богочеловека. Их не знал мiр древний. Проповедь о самом Христе Распятом являлась «соблазном» для одних, «безумием» для других (1Кор.1:23). Что же касается тех законов и норм жизни человеческой, какие самым тесным образом соединялись в ней с лицом и делом Христа, то они были настолько новы, что принятие их равнялось коренному изменению всех воззрений тогдашнего человечества, всего уклада жизни его – личной, семейной, общественной, государственной. Естественно, что не сразу и не без борьбы они могли войти в мiр древний, языческий. Они были так же противоположны ему, как свет тьме; и свет должен был победить и разогнать тьму. И вот, постепенно, этот чудный свет Христов стал распространяться по всему лицу земли, везде принося с собой благодатную новую жизнь, открывая новый путь людям…

Много времени прошло от дней земной жизни нашего Господа; девятнадцать веков отделяют нас от великой жертвы, принесенной за весь мiр на Голгофе. По-видимому, за такое время истина Христова и путь жизни, указанный им, должны бы были не только сделаться известными человеку, но глубоко войти в его сознание и жизнь – создать твердое мiровоззрение человечества, недоступное уже колебаниям и коренным изменениям. Но что же видим мы?

Учение Христа действительно стало достоянием мiра. Идеалы, открытые в Его слове и деле, сначала так поразившие языческий мiр, постепенно стали входить в сознание человека, а вместе с тем, до известной степени, влиять и на весь уклад жизни его. В общем получилось то, что христианство, как явление мiровое, легло в основу истории, создав особою новую эру в ней. Всё это несомненно так. И однако же, можем ли мы сказать, что «истина» и «путь» Христа уже вполне вошли в мiр? Во-первых, они далеко еще не вошли в жизнь человека. И теперь чаще всего она течет тем же мутным, грязным потоком страстей, эгоизма, вражды, что и в древнем языческом мiре. Но может быть, мы могли бы сказать здесь в некоторое оправдание свое, что путь креста слишком труден, что без падений и изнемоганий не пройти его человеку: и пусть будет так (хотя это и не вполне так). Но спросим далее: высокое учение Христа принято ли, если не жизнию, то хотя бы мыслию человека, но уже вполне, т.е. всею мыслию и до такой степени, чтобы человек, всецело отдавшись «истине» Христа, окончательно и твердо остановился на ней и здесь нашел покой для ума своего? К сожалению, и этого сказать мы не можем. И теперь, как в дни древние, человек всё еще стремится сам найти путь свой, собственными силами познать истину. И думает он, что это удается ему, – что он действительно открывает новые пути жизни, взамен данного Христом, якобы устаревшего и потому не удовлетворяющего его. Но что же выходит? Вот несколько примеров из жизни наших дней, примеров наиболее ярких и известных, которые на глазах у всех нас.

Перед нами великий талант, краса и слава нашего русского гения, дивная сила в области художественного лилитературного творчества. Натура глубокая, вдумчивая, философствующая, при этом с запросами высоко-идеальными, он поражается тем разладом между высоким христианским идеалом и слишком низменной действительностью, какой представляет вся наша так называемая культурная жизнь. Задумываясь над причинами столь печального явления, он находит их в культуре и в религии, именно – в ложном направлении их: та и другая идут, по его мнению, ложной дорогой, потеряли свой первоначальный, естественный и верный путь. Причина найдена; остается устранить ее, т.е. указать и восстановить утраченный истинный путь жизни. И вот, начинается самостоятельная (так думается ему) работа над уяснением для себя (но вместе с тем и для других!) основ жизни, путем ложных толкований тех истин христианской веры, которые хранятся в церкви Христовой. Но к чему же приходит он? Как ни странно и страшно это, – к отрицанию Того, Кто дал эти истины: он проповедует христианство без Христа, Сына Божия. Ему дороги высокие христианские идеалы жизни и он берет их; но божественный источник их и благодатная помощь человеку в достижении их представляются ему ненужными: это пережиток старины, догматическая метафизика, ничего кроме вреда человеку не приносящая.

Вот печальная участь даже лучших из людей, раз они мечтают в своей гордыне указать мiру будто бы новый путь жизни после Христа: жалкое заблуждение, ослепляющее их духовный взор, становится их уделом. В самом деле, что иное, как не такое именно заблуждение-самоослепление представляет эта странная мечта помочь человечеству в жизни его, научить жить, отняв у него Господа Иисуса Христа и оставив одни нравственные идеалы Его? Не значит ли это, вынув душу из тела, думать, что после этого оно будет жить еще лучше, чем прежде! Но чем же оно будет жить, если источник жизни его – душа оставила его! Не то же ли должно сказать и о высоких нравственных идеалах, данных человеку Христом? Без Самого Христа, как Сына Божия, Искупителя грешного человечества, – возрождающегося верою в Него и получающего от Него благодатную помощь на путях нравственного преуспеяния своего, – без этого Источника своего все эти идеалы теряют свою истинную жизненную силу, то величайшее значение для человека, какое они должны иметь. Они нисходят в область обыкновенной, человеческой морали, колеблющейся, меняющейся, имеющей значение лишь временное, и главное – ничем ни за что не ручающейся. Только во Христе и со Христом, то есть при Его помощи идеалы эти являются для нас действительными светочами жизни. Без Него же что значат они для человека, существа слабого, вечно колеблющегося между добром и злом и всегда побеждаемого силою зла, жалкого в своем бессилии! Без Мене не можете творить ничесоже, говорит Сам Господь наш (Ин.15:5). Аз есмь путь… Никтоже приидет ко Отцу, токмо Мною (Ин.14:6). Итак, напрасны эти мятежные стремления проложить свой путь жизни, не «чрез Него» проходящий: такой путь не приведет «к Отцу», то есть туда, где заключается для человека источник истинной жизни и истинного счастья. Он не может дать нам того, в чем так нужен дается дух наш, к чему всегда так стремится всё человечество, – тех последних незыблемых основ, на которых мы могли бы окончательно утвердить свою жизнь и свое счастье. То же блуждание, какое было в древнем, языческом мiре, и ничего более не приносит нам этот путь.

Но вот пример еще более поразительный по своим печальным, прямо ужасным последствиям.

На глазах всего мiра разыгралась страшная драма жизни человека выдающихся дарований, отмеченного богатыми силами ума, направившего их на изыскание своих путей жизни и облекшего свои мысли в увлекательную художественную форму. Перед нами другой философ-художник. И что же? Что сказал он нам: какой надежный путь жизни нашел он и сказал людям? Увы! Он не нашел ничего, и погиб сам.

Страшный бурный поток его мысли, отвергший все общечеловеческие преграды, не сдерживаемый ничем, разбил и унес от него всё, что есть у человека высшего и лучшего, чем человек живет, в чем весь смысл его существования. Разбивая «всё, что издавна чтило сердце человеческое», «все старые скрижали», опрокидывая «все пограничные столбы и образы», он отверг всё, все человеческие «ценности». Ничего истинно ценного, по его учению, у нас нет.

Прежде всего – нет Того, Кто есть Творец и Виновник всего. Даже «тень Бога» должна быть побеждена и отвергнута нами, как остаток той старины, которую давно уже переросло человечество. Но если нет Его, то что же есть тогда? Нет ни добра, ни зла, ни истины, ни лжи. Что такое добродетель? Это – «игрушки, погремушки» в руках детей, «пестрые раковины», которыми забавляются они и плачут, когда их уносит море. «Нет такого добра и зла, что были бы вечными». Что такое мудрость? «Ее алчут и не насыщаются, на нее смотрят сквозь покров, ее ловят сетью. Но красива ли она, мы даже этого не знаем». Где истина? Ее нужно еще найти, создать. Но как, какими средствами? «Всё, что добрые зовут злом, должно собраться вместе для того, чтобы родилась истина. Отчаянное дерзновение, долгое недоверие, жестокое отрицание, пресыщение жизнью – из таких семян вырастает истина». Это будет новая ценность, а «мiр вращается именно вокруг изобретателей новых ценностей». Но что же такое этот мiр и человек, где причина и цель бытия их и где истинный путь жизни нашей? Какой ответ можно дать на эти вопросы, отвергнув драгоценнейшую из человеческих ценностей – премудрого и всеблагого Творца мiра? Приходится признать, что случайность, безсознательность и безцельность царят во всём. «Все вещи вечно возвращаются, и мы возвращаемся с ними», повинуясь закону безсознательного, круговращательного движения вселенной. Земля – случайное астрономическое явление, органическая природа на земле – случайная плесень на ней, а человек – это часть той же плесени. Он «совершил путь от червя до человека, но многое в нем еще осталось от червя». Это жалкое ничтожество, которое не должно и существовать, «посмешище и мучительный позор». Это – переходная ступень, «канат над пропастью», отделяющая человека от той высшей ступени, к которой он должен стремиться, и которою служит для него «сверхчеловек» – дикое, полное противоречий произведение безумной больной фантазии.

После этого можно ли говорить о смысле жизни, о какой-нибудь одной истинной цели ее и об одном истинном пути к достижению таковой? «Есть ли у меня цель, – пристань, где остановится корабль мой, – попутный ветер? Ах, только тот, кто знает, куда идет он, знает также, какой ветер попутный ему и несет его в море». Но как же без этого жить? Где взять силы для жизни? Как жить без солнца, без цели, без пути? «У человечества нет еще цели… Но если человечеству до сих пор недостает цели, то существует ли само оно?» «Как! Ты жив еще? Почему? Зачем? Для чего? Где и как? Разве не безумие жить еще?»…

Да, вывод совершенно естественный: не зная ни себя самого, ни своего пути, ни своей пристани, жить нельзя: нечем жить. Здесь, на этом пути философских исканий, – с факелом безграничного отрицания, с молотом, разбивающим все священные скрижали человечества, – ни света, ни жизни не может быть: здесь мрак и смерть. Они положили конец и безумному бреду поэта-философа (Ницше).

Итак, вот особенно яркий пример той бездны, в какую может зайти человеческий разум, оставивший «путь» и «истину», данные ему Христом, и устремившийся на отыскание их своими собственными слабыми силами. Нужны ли еще «примеры»? Их особенно много именно в наши дни, характеризующиеся весьма заметными чертами недовольства, неудовлетворенности и исканий. Эти волнения и шумные пререкания о свободе совести, направленные к тому, чтобы ниспровергнуть истинные основы совести человеческой, дающие ей действительную нравственную свободу, – это всецело отрицательное отношение к современной жизни в художественной литературе, передовые корифеи которой, оставив «устарелый» путь служения высокому и прекрасному, копаются в гнилых болотах, упиваясь смрадом их и распространяя его повсюду, – этот оригинальный призыв к «правильному» взгляду на классическое язычество, с целью найти в нем идеалы христианские, – о чем говорит всё это? Подъем ли это духовных сил, как думают некоторые, или наоборот – признаки бессилия, ослабления, духовного обнищания? Да не будет! Пусть знаменуют они даже и рост сил, особый временный приток их; пусть будет и так. Но и тогда, чтобы этот прилив оказался действительно благодетельным, без жертв опустошения принес обильные плоды, – необходимо удержать его в крепких берегах и дать ему верное направление. И вот здесь и обнаруживается всё значение тех начал жизни, какие даны были мiру Господом Иисусом Христом.

Это постоянное и, в частности, современное искание новых путей жизни говорит не о том, будто бы «путь» и «истина» Христовы не имеют значения абсолютного, т.е. не могут удовлетворять человека вполне и всегда, на всех степенях развития его, будто бы и они, как всё в мiре, изживаются, стареют и отходят, наконец, в область истории. Отнюдь нет. Это непрерывное искание красноречиво свидетельствует прежде всего о том, что вопросы о цели и пути жизни слишком важны для человека, чтобы он когда-нибудь перестал интересоваться ими. В них – центральный пункт всего нашего мiровоззрения: поэтому совершенно понятна и естественна эта никогда не умолкающая в человеке потребность опять и опять решать их для себя. Но с другой стороны, вся история этих исканий человеческих столь же ясно показывает нам, как бесплодны и даже гибельны оказываются они там, где переходят границы свои.

Девятнадцать веков назад впервые засиял над мiром свет «истины» Христовой, и человеку указан был истинный «путь» жизни его. Но – этим положен ли был конец работе человеческого ума? Напротив: то, что дано было ему, открывало пред человеком такие беспредельные горизонты, обнять которые, или хотя бы только приблизить к возможному духовному созерцанию было слишком трудно для него. Для этого потребовалась непрерывная работа всего дальнейшего времени, и можем ли мы сказать, что к нашим дням она уже закончилась? Она совершается и теперь: она не прекратится, пока жив будет человек на земле. С различных сторон, различными путями и средствами, – в зависимости от условий национально-исторического характера, – мы направляемся к одному и тому же, к прояснению, к возможно большему приближению к своему человеческому пониманию «пути, истины и жизни» – Господа Иисуса Христа. Но одного мы никогда не должны забывать при этом: в основе возможного для человека постижения их должна лежать вера в открывшего их мiру Христа – Сына Божия. Нет этой основы, – и у нас отнимается единственный ключ к пониманию их: рушится всё здание нашего мiровоззрения, и тщетными оказываются все, самые могучие, по-видимому, усилия построить его на данных одного разума. Как бы ни старались мы «подменить» веру Христову, взять от нее одну мораль и отставить в сторону «догматику», – никакая эстетика добрых дел не прикроет зияющих под ними пустоты и убожества, за отсутствием истинного единственного Источника их величия, красоты и силы. Но еще печальнее положение наше, если мы уклонимся совершенно от «пути» и «истины» Христа и задумаем создать свой собственный путь жизни. Он заведет нас в такие бездны, из которых выхода нет, и где царят лишь мрак и смерть.

Проф. Н. Маккавейский

Неприязненные отношения между священниками случаются реже, чем между священниками и низшими членами причта; чаще эти ссоры происходят между священниками, служащими в одной церкви, реже между священниками-соседями по приходу. Из двух или нескольких священников, служащих в одном приходе, один обычно считается старшим – настоятелем, остальные – младшими. Пастырское служение и деятельность представляют массу случаев, где мнения священнослужителей могут не сойтись; все такие случаи можно разъяснить и распутать только при том условии, если стороны будут уступчивы. Взаимные отношения священников, служащих в одной церкви, нередко омрачаются соперничеством во влиянии на прихожан, излишним стремлением настоятелей показать свою власть над подчиненными сослужащими им священниками, а со стороны младших – задором, неуступчивостью. Так, например, в одном приходе долгое время тянулась ссора между двумя священниками, почти товарищами по семинарии, по следующему важному поводу: настоятель требовал, чтобы его сослуживец при совместном богослужении становился на правой стороне, а последний желал стоять рядом…

Каждому священнику приходится по разным причинам входить в более или менее близкие сношения со своими соседями, тоже приходскими священниками; в соседних приходах бывает много случаев, когда священнику приходится иметь дело со своим собратом и соседом по служению: самому помогать ему и в свою очередь пользоваться его помощью и услугами. Священник заболел, отлучился из прихода, семейные дела отрывают от службы; к кому в таких случаях обращаться, как не к соседу-сопастырю? Кажется, нет поводов к нарушению хороших отношений между соседями–священниками, но это только кажется, и здесь бывают неприятности и здесь причиною их является вопрос о хлебе, вопрос материальный. Взять например такой случай. Священник за другого исполняет требы; всего естественнее было бы плату за них возвращать приходскому священнику, лишенному почему-либо возможности самому совершить требу; так и делается в большинстве случаев, но бывают и исключения. Вот случай, наблюдавшийся нами весьма недавно: молодому священнику, бездетному, иногда приходится исполнять требы за своего соседа–человека многосемейного; семейные дела, поездки к детям в училище иногда отрывают последнего от прихода. Кажется, второй вправе был бы рассчитывать на поддержку соседа. Но молодой батюшка, видно из ранних, прямо заявил соседу, что разъезжать он сам не любит, и помощь ему по приходу не нужна, а соседу он может оказывать помощь только при том условии, если плата за требы будет поступать в его пользу. Дело зависит здесь от полюбовного согласия, но какие же возможны братские отношения при таких условиях?

Иногда причиною ссор и неприятностей между соседями священниками служит зависть одного к лучшему приходу другого; зависть эта иногда ведет к весьма печальным последствиям, порождает грустные явления. На один и тот же приход, очень доходный, подают прошение несколько человек соседних священников, семейных, пожилых, но приход отдается молодому кандидату священства. Кажется, чем бы виноват последний перед своими соседями, которых он раньше даже не знал; но последние рассудили иначе: на него стали, что называется, коситься, смотреть как на человека пришлого, севшего не на свое место. Взаимные отношения соседей подают немало поводов к придиркам, особенно если принять во внимание неопытность, непрактичность молодого священника. Так, один из соседей четыре раза возвращал ему выданное им предбрачное свидетельство и отказывался повенчать брак по следующим причинам: в метрической выписи, выданной в первый раз, не было указано село, во второй – число оглашений, в третий – когда они были совершены, в четвертый не было № бумаги. Если бы здесь было чувство дружбы и товарищества, то более опытному священнику нужно было отправить своему малоопытному соседу образец предбрачного свидетельства и тогда не было бы надобности изводить соседа отношениями, перепиской, а крестьянину четыре раза ездить туда и обратно за необходимым для него документом. Зависть к приходам порождает явления и еще более печальные, чем рассказанный случай. Бывают случаи, что завистливые люди подстрекают даже прихожан к недовольству своим пастырем, к жалобам. Расчет здесь ясен: удалить нежеланного человека с прихода, а самому, пользуясь поддержкой прихожан, симпатии которых завоевать на время не трудно, проситься на его место. Такие происки иногда и удаются: навести на человека тень, очернить его не так трудно; в крайнем случае можно отравить человеку настолько существование, что он и сам не пожелает сидеть на месте, где встречает столько неприятностей. Затем интригану остается только отправить депутацию из прихожан к местному архиерею с просьбою о назначении его на приход… А обиженный священник иногда и не подозревает, по чьей милости случилась с ним неприятная история? Подобные истории, хотя редко, но случаются; нам приходилось наблюдать их.

Разнообразие пастырской практики в соседних приходах тоже может подавать повод к несогласиям. «Приглядитесь повнимательнее к жизни, –пишет один священник, – и вы легко заметите, что весьма важное значение в пастырской практике имеет, так называемое, личное усмотрение. Ради него пастырская практика и дает столько разнообразий и отличий, что для напечатания их потребуется не один объемистый том. Конечно, все эти различия, касаясь лишь внешнего, не изменяют самого существа дела, но кто не знает, что немощные (а таких большинство) не имеют способности и желания усвоить внутренний смысл религии»²⁵⁴. Крестьяне наши вообще очень внимательно относятся ко всему, что касается богослужения: заметив какую-нибудь разницу в отправлении богослужения в соседнем приходе, они поставляют на вид это своему священнику. Такие разности ведут иногда к простому обмену мнений и мыслей; а иногда, – так как вообще русский человек спорить не умеет и переводит дело на личности – к ссорам и неприятностям.

Хотя духовенство по закону должно пользоваться доброхотными подаяниями за требы, но вообще в каждом районе само собою устанавливается более или менее определенная плата за требы. Случается так, что в приход назначается молодой священник, не знакомый с местными условиями или же совсем не интересующийся никакой платой; прихожане начинают платить ему совсем мало или же ничего не платить, что заразительно действует и на крестьян соседних приходов, а это подает повод к недовольству на священника со стороны его собратьев, быть может менее его обеспеченных, людей многосемейных.

Между священниками есть старшие и младшие по службе и положению; есть облеченные особым доверием епархиальной власти. К старшим нужно относить благочинных, настоятелей церквей, протоиереев, членов консистории. Наконец, за последнее время явились еще новые должностные лица, часто со священным саном и занимающие как бы начальственное положение по отношению к рядовым священникам, разумеем епархиальных и уездных наблюдателей. Если между этими лицами и простыми священниками замечаются холодность или неприязненные отношения, то думаем, что виною бывают чаще первые, чем вторые. Власть, хотя бы небольшая, многих, а особенно людей малоразвитых, надмевает; приходится видеть, что простой, самый заурядный пастырь, с повышением меняется – становится гордым, заносчивым. «Умный и уважающий свой сан старший представитель духовенства, – пишет высокочтимый профессор Певницкий, – не заставит своего младшего собрата по целым часам дожидать, пока он выйдет к нему, не примет его в передней, не будет держать его на ногах пред собою и не допустит, чтобы он для выражения почтения к нему употребил что-либо унизительное для своего достоинства»²⁵⁵. Этого-то братолюбия, к прискорбию, иногда и не замечается у священников, возвышенных над другими. Некоторые благочинные обращаются довольно гордо, требовательно и придирчиво к подчиненному им духовенству; особенно это нужно сказать о тех, которые избираются не за личные достоинства, а по протекции, у которых есть рука.

Благочинные, как известно, за свой довольно сложный и тяжелый труд, ничего не получают, а довольствуются тем, что им дают священники за труд; но встречаются и такие, которые не довольствуются добровольными подаяниями, желают получить побольше, вводят прямо таксу той суммы, какую должны вносить приходские священники при годовых и полугодовых отчетах. Если последние откажутся от таких взносов, благочинный всегда найдет возможность придраться к какой-нибудь описке в книге, или другой мелочи и тем смирить непокорного.

Так как благочинные первые доносят консистории об освободившихся вакансиях, то они же имеют возможность извещать более желательных для них кандидатов о свободных местах и всячески содействовать им занять освободившееся место: отсюда случается, что иногда во многих церквах благочиния служат исключительно родственники. Мы знаем даже большой губернский город, где все почти священнические места заняты родственниками, во главе которых стоит маститый протоиерей: интересы рода блюдутся очень зорко, всякий посторонний элемент приемлется с неохотою, а иногда путем происков выживается.

Во всех учреждениях награды и ордена выдаются за выслугу лет, духовенство получает их по представлению; в этом деле многое зависит от усмотрения благочинных и благочиннических советов: иногда к наградам представляются не лица достойнейшие, а тот, кто угодил благочинному, родственники его и т. д. Такой порядок не может не вызывать конечно недовольства среди духовенства к благочинным. Личный произвол в этом деле был бы уничтожен, если бы духовенство представлялось к наградам за выслугу лет, что в некоторых епархиях, например нижегородской, и практикуется, а то ведь приходится наблюдать, что совсем молодой священник, ничем особенным себя не заявивший, имеет камилавку, наперсный крест, а старик, прослуживший пастырем беспорочно больше 30 лет, но не умеющий кланяться, не получает и камилавки.

Нужно ли говорить о тех последствиях, какие ведут за собою неприязненные отношения, наблюдаемые иногда в духовенстве? Такие случаи вносят фальшь и диссонанс в нравственную жизнь духовенства. Высота пастырского служения требует спокойствия духа, мира и любви со всеми. Любовь ко всем и мир со всеми – это величайшее благо этой жизни, а вместе необходимое условие истинного служения Богу; Церковь неоднократно желает через пастыря «мира всем», но эти слова будут лишены всего своего значения и глубины в устах того пастыря, который сам не хранит со всеми мира. Правила церковные требуют от пастыря, чтобы он, приступая к литургии, примирился со всеми, по заповеди Слова Божия: «если принесешь дар твой к алтарю и тут вспомнишь, что брат имеет что-нибудь на тебя, иди, прежде примирись с братом своим»; священники перед причащением на литургии дают друг другу братский поцелуй, поцелуй любви и мира: будет оскорблением таинства, ложью пред Самим Богом, если священник будет совершать это таинство, не имея в душе мира со всеми. Человек с развитым, отзывчивым сердцем не может не чувствовать в таком случае раздвоения в своей душе, не может не страдать нравственно, зная, что в его сердце есть неприязнь к ближнему, сослуживцу.

Если дружба и согласие между сотрудниками не может, как мы сказали выше, не отражаться благотворно на совместной работе лиц сослужащих, то, наоборот, неприязненные отношения могут вредить этой работе; такие случаи можно наблюдать всюду, во всякой работе. Со стороны лица обиженного или чем-нибудь оскорбленного всегда возможно ожидать неприятности, препятствия и задержки в деле; при неприязненных отношениях недостатки, промахи ближнего кажутся всегда крупнее. Нам пришлось наблюдать такой случай. Священник, будучи чем-то недоволен псаломщиком, стал придираться к тому, что у него плохо поют на клиросе, при чем замечания делал иногда вслух, при народе и достиг того, что в приходском храме вместо хотя и слабенького хора не стало никакого. Псаломщик старался не оставаться в долгу перед священником и со своей стороны делал ему, где можно, замечания. Один раз священник пропустил ектению между кафизмами; псаломщик вместо того, чтобы читать следующий псалом кафизмы, остановился и на всю церковь проговорил: «батюшка, вы ектению пропустили».

Здесь мы видим, как неприязненные отношения переносятся уже в самую сферу служения и ничего, кроме подрыва уважения к духовенству, не приносят.

В жизни каждого человека случаются несчастья и кто может сказать, что застрахован от них? В таких случаях за советом, добрым словом утешения и за помощью всего естественнее обратиться человеку к тому, кто стоит к нему ближе – к своему сослуживцу. Разумеется, тот, кто затевает неприятности и ссоры, лишает себя помощи и поддержки, которые часто бывают так необходимы в жизни. Какие меры могли бы удалить из нашей жизни то печальное явление, о котором мы говорили в настоящей статье?

И по нашим личным наблюдениям, и по признанию тех лиц, с которыми нам приходилось говорить по этому вопросу, начало неприязненных отношений принадлежит почти всегда лицам старшим в служебном отношении. Следовательно, по отношению к ним всего прежде нужно высказать пожелание, чтобы они всемерно заботились о том, чтобы собственным примером распространять и поддерживать в окружающей их среде начала любви, завещанной всем нам Христом, прилагали все усилия к тому, чтобы прекращать все неприятности, могущие встретиться в жизни – собственным примером, словом увещания, даже собственными уступками. По слову Апостола, сильные должны немощных носить и не себе угождать, но Богу. Чем выше человек стоит по своему положению, тем, предполагается, он сильнее, не только в официальном или правовом отношении, но и во всех других – умственном, нравственном; а нравственная сила, при строгости к самой себе, предполагает мягкое, снисходительное, полное любви и прощения отношение к другим.

Трудно даже допустить, чтобы человек, занимающий более высокое положение, при искреннем со своей стороны желании, не мог завоевать себе расположение и доверие своих подчиненных: любовью и кротостью побеждают даже диких зверей, а человека покорить любовью всегда возможно. Лучше поступиться своими интересами, мелким самолюбием, но сохранить драгоценнейшее благо этой жизни – мир.

Поводом к раздорам и несогласиям среди духовенства служат часто споры из-за доходов. Здесь мы можем высказать пожелание, которое не раз уже высказалось, о том, чтобы духовенство было обеспечено казенным содержанием, о чем пока только мечтать приходится. Казенное содержание, кроме других благих последствий, о которых сейчас мы не будем говорить, заменило бы собою доброхотные подаяния, из-за которых иногда бывают ссоры и неприятности, уничтожило бы различие между приходами по доходности и сократило бы число происков, какие делаются некоторыми, разумеется, более худшими представителями духовенства, с целью занять тот или другой более выгодный приход.

Наконец, моральное воздействие на духовенство, на укрепление в нем любви и согласия должна оказывать и епархиальная власть, призывая его к миру и согласию. Ссоры и неприятности в среде духовенства нередко доходят и до суда церковного; всего желательнее было бы, чтобы ссоры и неприятности в духовенстве разрешались семейным образом через самих епархиальных архиереев без излишней огласки, судебной волокиты со всеми ее неприятностями, чтобы при этом выдвигалась не юридическая, а нравственная сторона – долг духовенства служить для паствы примером любви и мира. В одной епархии был такой случай. Псаломщик и священник жили между собою во вражде: виноватой стороной был псаломщик, человек со вздорным, заносчивым характером. На литургии со священником случилось несчастье: он опрокинул чашу со святыми Дарами. Псаломщик немедленно отправился к местному епископу – приснопамятному высокопреосвященному Амвросию с доносом на него, а священник в тот же день отправился туда же покаяться своему архипастырю в невольном грехе. Явились они оба вместе. Священника архиерей принял раньше, а потом уже псаломщика. Священнику владыка приказал каждый день в течение недели совершать литургию и помолиться о своем грехе, а псаломщику был сделан строгий выговор за то, что он дерзнул доносить на своего духовного отца и начальника и приказано было просить у него прощения. Нам приходилось слышать этот рассказ от нескольких лиц, при чем все они выражали своему архипастырю глубокую признательность за то, что он разобрал дело своею собственною властью без всяких формальных следствий, чем наглядно показал духовенству, каких взаимных отношений желает он от него.

Об одном из ныне здравствующих архипастырей передают такой случай. Два подчиненных ему священника затеяли между собою долгую тяжбу, которая то затихала, то снова возбуждалась. Епархиальный архиерей, присутствовавший в то время в Синоде, видя, что следствия и суд по их делу не приводят к желанному миру, вызвал обоих в Петербург, принял их в одно время, выслушал их дело и спросил: «кто же из вас виноват?» Виноватого не нашлось. «Оба вы виноваты, – сказал владыка. – Поэтому кланяйтесь друг другу в ноги, да поцелуйтесь». После этого владыка сказал несколько прочувствованных слов о том, как должно жить духовенство между собою, особенно в наше трудное время, благословил обоих и сказал в заключение: «Дело ваше я прекращаю, поезжайте с миром домой, и смотрите, чтобы пока я жив, я ничего не слышал о вашей ссоре». С той поры бывшие враги примирились и, как говорит молва, живут в мире и согласии. Случай этот скоро разнесся по епархии, и в духовенстве вызвал удовольствие и благодарность к мудрому владыке.

Число неприятностей и ссор в духовенстве будет тем меньше, чем больше в нем будет солидарности, а ее-то, к сожалению, доселе мало замечалось в духовенстве. Всего чаще духовенство трудится в одиночку. Духовенство действует единодушно и согласно, но это объясняется единством принципов, воспитания и церковного служения; необходимо чтобы единодушие это возможно чаще поддерживалось и возгревалось на почве общего делания. В последнее время общественная жизнь на Руси значительно оживилась; оживление это выражается в образовании различных обществ и кружков; оживляется, слава Богу, жизнь и деятельность и духовенства, доказательство чему можно видеть в открытии братств, религиозно-просветительных кружков, миссионерских съездов, союзов законоучителей. Однако нужно сказать, что такое оживление касается главным образом городского духовенства; желательно, чтобы эти добрые начинания поскорее и пошире проникли и в жизнь сельского духовенства.

Говоря об отсутствии в духовенстве сельском солидарности, священник В. Бабура в ноябрьской книжке «Странника» совершенно справедливо отмечает то значение, какое в данном случае мог бы занять благочинный. Думаем, что от благочинного в значительной степени зависит оживить жизнь и деятельность духовенства своего округа учреждением съезда духовенства по разным вопросам пастырской практики. Такие съезды значительно сблизили бы духовенство между собою, придали бы оживление его жизни и деятельности.

Этим мы и закончим нашу заметку. Но в заключение нам хотелось бы сказать несколько слов в предупреждение ложного толкования нашей статьи. Могут поставить нам в упрек, почему мы на страницах богословского журнала, предназначенного для чтения духовенства, затрагиваем явление, которое ему служит упреком? О духовенстве и так не мало говорят плохого, зачем же еще добавлять к этому, набрасывать тени на наше сословие и звание? На это скажем, что сознать свой грех еще не значит набрасывать на себя тень, компрометировать себя. Повторяем еще раз, что указанного сейчас явления мы не обобщаем, не считаем его явлением повсюдным; а если это явление частное, то тем грустнее, что оно дает иногда повод к нареканиям на всё духовенство.

Мы были бы весьма рады, если бы по затронутому нами вопросу высказались более нас опытные и сведущие лица.

В. П-в

(окончание)

Вторым знаком «архиерейския чести» после мантии нужно признать жезл²⁵⁷ епископский (ῥάβδος, πατερίσσα, δικανίκιον), вручаемый ныне каждому новорукоположенному епископу всенародно, на средине храма, после окончания литургии. Значение этого знака определяется словами, которые произносятся первенствующим архиереем новорукоположенному:

«Приими жезл, да пасеши вверенную тебе паству Христову: и послушающим убо буди жезл и укрепление: непослушные же и непокаряющиеся ко исправлению, кротости и послушанию направи, да в должности повиновения пребудут»²⁵⁸. Несколько полнее дает объяснение символического значения жезла блаженный Симеон Солунский. «Жезл, который держит епископ, означает, по словам этого экзегета, власть Духа, силу укрепляющую и руководящую по отношению к народу, возможность руководить и воспитывать непокорных и собирать к себе находящихся вдали (в отчуждении) – по этому он имеет и поперечину вверху, как якорь (λαβὰς ὡς ἀγκύρας ἄνωθεν ἔχει) – поражать людей диких и вредных, и, наконец, он знаменует крест Христа и трофей, которым мы побеждаем и укрепляемся, и руководимся, и пасемся, и запечатлеваемся, воспитываемся и привлекаемся ко Христу, умерщвляя страсти, и прогоняем врагов, и со всех сторон ограждаемся»²⁵⁹.

Жезл архипастырский, служивший знаком «архиерейския чести» и наделявший епископа высокими правами и полномочиями не только в Церкви, но и в государстве, как важного государственного сановника, вручался в древности покровителем и защитником Церкви – императором, который жезлы раздавал не только епископам, но и другим духовным сановникам, пользовавшимся доверием его: архимандритам и игуменам, как настоятелям многолюдных и важнейших монастырей, а равно протосинкелам и другим должностным лицам²⁶⁰. В частности по отношению к патриарху константинопольскому издавна до времени Симеона Солунского прочно держался обычай – получать пастырский жезл из рук императора во дворце со словами: «Святая Троица и дарованная мне власть царская избирает (προχειρίζεται) святыню твою патриархом Константинополя», при чем царь целовал руку новоизбранного²⁶¹. Царь, по словам Симеона Солунского, вручает новому патриарху «и жезл, как дар честнейший и знак пастырской власти, дает ему собственною рукою, ради чести и большей верности, и через то показывает всем, что и он сам почитает сего пастыря, котораго избрал Бог»²⁶². Обычай этот перешел и в нашу церковную практику: наши цари также вручали епископский жезл сначала митрополитам²⁶³, пока они стояли во главе русской церкви, а потом и патриархам²⁶⁴. Так как епископы и на Востоке и у нас в России до времени уничтожения патриаршества находились в зависимости и полном подчинении у патриархов, то и знак своего полномочия в вверяемой им епархии они получали от патриархов. С 1725 года обязанность эта была возложена Св. Синодом на первенствующего при хиротонии епископа.

Отличием епископского жезла от жезла архимандритов у нас в России служит, так называемый, сулог или сулок, прикрепляемый к посоху у самой его рукоятки. Покойный епископ Порфирий Успенский, производя это название от греческих слов: σοῦ λόγου, дает такое объяснение этой принадлежности епископского жезла: «сулог означает пастырский долг его учить пасомых»²⁶⁵. Оставляя на ответственности нашего покойного востоковеда это филологическое производство слова – сулог, мы должны сказать, что епископы и даже патриархи православного Востока своих жезлов не украшают сулогами. Исключение в этом отношении представляет патриарх александрийский, посох которого украшается сулогом²⁶⁶, но особенной формы. Сулог этот состоит из тонкого платка, окаймленного цветочками, перекинутого через рукоятку змеевидной формы. И епископ Порфирий, указывая на эту особенность жезла александрийского патриарха, прямо заявляет, что ею «отличается жезл его от посоха других святителей» (т.е. православного Востока²⁶⁷). Яблоки или шипы составляют неотъемлемое второе украшение святительского посоха.

Упоминание в нашем современном чине епископской хиротонии о благословении, «с осенением руки» первенствующего архиерея, рясы архиерейской, камилавки и клобука, перешедшее из «чина поставления архиерейского» патриарха Иоакима 16⁷⁷/₇₈ года, где оно впервые появилось, нужно объяснять ничем иным, как желанием со стороны этого патриарха, «яко да вся самомнения некиих и самомышления престанут и упразднятся, останет же точию согласие и единоумие во всех».²⁶⁸ Внебогослужебный костюм нашего белого и черного духовенства подвергся некоторым преобразованиям и изменениям при патриархе Никоне. На большом московском соборе 1667 года повелено было: «всех велико-российскаго государства архиереев и архимандритов и прочих властей, священномонахов и монахов носити камилавки во образ, якоже носим вселенския патриархи и вси православнии архиереи и архимандриты, и игумены, и прочии монахи святыя восточныя церкви, якобы во святой православной Церкви было единомыслие и согласие во всем, якоже во священнодействии и во священных ризах и во прочих церковных чинех, такоже быти согласию и во всяких одеяниях, иже носим. Обаче архиепископи и епископи, и архимандрити и прочии власти, священномонахи и монахи да носят черныя клобуки, а митрополитом снизхождением изволихом носити им и белыя клобуки, ради некотораго и древняго обычая великороссийского государства»²⁶⁹. Что же касается верхнего одеяния духовных лиц, т.е. ряс, то на этот счет собор сделал постановление нерешительное и предоставлял русскому духовенству свободу выбора греческой рясы или русской. «Благословихом убо, – пишут отцы того же собора, – яко всякий освященнаго чина и монахи одеяние да носят, якоже носят вси освященнаго чина и монахи святыя восточныя церкви. Обаче не принуждаем, но подражателей ея благословляем. Аще же кто непокорен и не хощет такова одеяния носити, повелеваем, да не укоряет носящих»²⁷⁰. Но это снисходительное отношение отцов собора к внебогослужебному костюму духовенства повело к спорам и нареканиям со стороны приверженцев старины, вызывало недоумения у принявших совет в этом отношении большого московского собора и побудило патриарха Иоакима на московском соборе 1674 года издать по этому поводу более решительные постановления. «Камилав, говорится в актах этого собора о патриаршем клобуке, имети аще и беловидный из яковы либо вещи, по обычаю нашея великороссийския страны, обаче по образу, яко носят патриарси гречестии (Sic!), точию со нашвением образа херувимова: паче же приискреннее имети нашвен образ креста, егоже должны вернии целовати: понеже яко глава всех есть патриарх, тако крест церкве и всех богомудрых глава; и крестом паче всего должно есть хвалитися»… «Камилав (митрополитов) беловидный без всякаго нашвения»… «Камилав (архиепископов и епископов) чернаго сукна, по образу и устроению греческих архиереев, без всякаго прилога и ухищрения и примышления новомышленнаго»²⁷¹. Относительно ряс и других одеяний, как белого, так и черного духовенства, находим в постановлениях этого собора, следующее расположение: «одежди же им (т.е. белому духовенству) носити по подобию греческих монашеских ряс, или по обычаю российскому священническому, точию не цветныя, но черныя или багряновидныя, из сукна сошвенныя, и не из иных тканей или цветов. Такожде и шапки имети на главах смирных цветов. Подобне и монахом одежде, кроме из черных сукон, яковых либо ушвенных, от иных цветов и тканей шелковых никаковых же отнюдь носити. И обущи имети от черных яковых либо кож, лазоревых же и зеленых отнюдь не дерзати носити»²⁷². Для более частого памятования о постановлениях этого собора относительно «предзаконий» епископского сана, положенных в них, патриарх Иоаким приказал напечатать эти постановления в «Чиновнике архиерейского священнослужения», вышедшем в свет в Москве в 1677 году, и в «чин поставления архиерейского», исправленный при нем в 16⁷⁷/₇₈ году, включил несуществовавшее дотоле замечание о благословении рясы, камилавки и клобука²⁷³. Этим замечанием патриарх Иоаким достигал того, что епископские внешние одеяния в первый день его хиротонии должны были во всём соответствовать установленным и принятым в русской церкви правилам на этот счет, так сказать, контролировались в алтаре самим патриархом и делались для новорукоположенного епископа образцовыми и на всю его последующую жизнь в своей епархии. «Самомнения и самомышления» на этот счет прекращались в самом начале жизни нового епископа. Не вполне понятно для нас остается упоминание о «вервице» или четках, о которых умалчивают даже и чины пострижений в иночество²⁷⁴ до XVII столетия, но едва ли этим не хотели напомнить новорукоположенному епископу о том, что и иноческие подвиги и обеты²⁷⁵ не снимаются с него совершенно.

Вторичное благословение новорукоположенного епископа панагиею в конце литургии в нашем современном чине является излишним в виду того, что панагия ныне возлагается на него, при самой хиротонии, с возглашением: «Аксиос», но оно сохраняет свое настоящее место в чине, как остаток древности, когда «икона» возлагалась на епископа только лишь в конце литургии²⁷⁶. В древних наших северо-русских чинах, впрочем, не говорится о возложении «иконы», «со освящением руки» первенствующего архиерея, а ее возлагал на новорукоположенного епископа «келейник митрополичь»²⁷⁷. В южно-русском же чине архиерейской хиротонии XVII столетия, хотя и говорится о возложении на епископа «златаго креста с вериги златыми», при самой хиротонии, однако же, и в конце литургии делается вторичное упоминание о возложении «златаго креста», но уже без всякого благословения первенствующим архиереем. «Поющим певцем стих или псалом некий веселий, читаем мы в этом последнем чине, оболкжеся в рясу обычную свою и взем, нося крест златый и камилавку на главу, чтет молитвы обычныя по божественней литургии, сидя на своем седалищи»²⁷⁸.

После одеяния в одежды, присвоенные епископскому сану, и после вручения первенствующим архиереем новопоставленному епископу жезла, с приличным случаю наставлением, последний восходит на кафедру и благословляет отсюда народ на все четыре стороны, при пении: «Еἰς πολλὰ ἔτη, δέσποτα», а потом благословляет всех молящихся в храме с целованием руки, направляясь, в сопровождении клириков, к выходу из храма. «Народ, равно как и священники, приступая целуют руку рукоположеннаго и получают благословение, притекая с верою, – пишет Симеон Солунский, – потому что новорукоположенный весь очищен и просвещен, и от новопосвященнаго благодать изливается обильнее на приемлющих ее свыше. В это время он может безпрепятственно давать благословение, хотя бы поставлен был в епископа другого города: ибо он имеет и это дозволение, как недавно рукоположенный»²⁷⁹.

Проф. А. Дмитриевский

На постановлении Тамбовского Епархиального съезда относительно выдачи вознаграждения командированному с миссионерскою целью в епархию преподавателю семинарии г. Ч. последовала от 2 февраля 1903 г. следующая резолюция местного Преосвященного: «Указом Св. Синода, от 15 декабря 1900 года № 14, выдача епархиальных средств на поездки семинарских наставников истории и обличения раскола и сект «предоставлена усмотрению епархиальной власти, но под условием, чтобы средства эти предоставлялись упомянутым наставникам лишь в том случае, когда поездки в села и станицы для ознакомления с местным расколом и сектами предпринимаются ими по поручению епархиальной власти». К сожалению, мне не из чего усмотреть, приносят ли какую-либо пользу делу ознакомления и борьбы с расколом и сектами поездки на епархиальный счет преподавателя истории и обличения раскола и сект Ч. В истекшем году г. Ч. не представил мне никакого отчета, ни малейших сведений о совершенной им на епархиальный счет каникулярной поездке с целью ознакомления по местам с расколом и сектами. И это – несмотря на то, что и перед отъездом г. Ч. я предупреждал его, что о поездке на казенный (епархиальный) счет он должен представить мне отчет, и по возвращении его с поездки два раза напоминал ему об отчете. Я не признаю отчетом коротенькое сообщение епархиальному съезду через Правление семинарии, что преподаватель Ч. посетил Разсказово для ознакомления с субботниками-шапошниками, Рыбное для ознакомления с современным состоянием местной молоканской секты и Старотомниково для ознакомления с местным штундо-баптизмом, – и что им ведены были частые беседы по разным вопросам, почему-либо особенно интересовавшим местное духовенство или местных сектантов. И только! Даже не сказано, какие это были разные вопросы, и в чем состояла сущность этих частных бесед!

Ввиду непредставления мне преподавателем Ч. никаких сведений о его прошлогодней каникулярной поездке на епархиальный счет, я не могу поручить ему предпринять в свободное от учебных занятий время поездки на епархиальный счет в наступившем году. Предположенную епархиальным съездом ассигновку на такие поездки в 1903 году отменяю. Двести рублей зачислить в остаток.

На будущее же время, для надлежащего исполнения вышеупомянутого указа Святейшего Синода, епархиальный съезд будет обсуждать вопрос об ассигновке на поездки преподавателя истории и обличения раскола сект на основании надлежаще мотивированного проекта поездок, который своевременно, вместе с отчетом о предыдущих поездках (или поездке), будет представляем преподавателем истории и сект в Правление семинарии, а Правлением семинарии, по рассмотрении того и другого Епархиальным Начальством, будет вносим обычным порядком (с своевременным занесением в перечень вопросов) в съезд».

«Там нет истинной любви, где нет смирения; там нет терпеливого сострадания к людям, где нет подвига внутренней борьбы с своими недостатками и страстями; там не может быть утешения страдальцам, где нет покорного несения собственного креста, и только там возможно служение общественной пользе, где есть благоговейное преклонение пред собственным нравственным долгом»; – так говорил при гробе почившего киевского владыки митрополита Феогноста преосв. волынский Антоний. Светлыми чертами изображает преосвященный оратор «чистую и целомудренную душу» святителя киевского Феогноста и представляет его нравственный образ, как воплощение христианской любви к ближним, строгости к себе, смиренномудрия и самоотвержения. С такою характеристикою усопшего владыки Феогноста согласится всякий, кто лично обращался с ним и близко знакомился с его привлекательною личностью. Печать искренней, сердечной, христианской, чистой любви к людям лежала даже на внешнем образе покойного архипастыря. Добрая ласкающая улыбка никогда, кажется, не сходила с кроткого, незлобивого лица владыки и неотразимо влекла к нему. В этом открытом, ободряющем взгляде, обращенном на собеседника, и в приветливых словах, какими владыка умел дарить всякого, явственно чувствовалось, что предстоишь не строгому начальнику, взыскивающему с подчиненного за неисполнение обязанностей и за нарушение предписаний закона, но доброму отцу, который любовью устраняет в детях повод к лености и небрежности и побуждает их исполнять долг свой не за гнев, но за совесть. Великая сила любви жила в этом немощном и слабом старце и заставляла его тело быть послушным орудием бодрого духа. Благо пасомых прежде всего – вот правило житейской мудрости святителя Феогноста, и владыка достигал его с неумолимою к себе строгостью. Можно сказать, что он вечно работал и в этой работе никогда не знал для себя отдыха. Даже в Киеве, куда он прибыл изможденным долголетними архипастырскими трудами, он не позволял себе покоя. Да по свойству своей деятельной натуры, привыкшей к труду, он и не мог дать себе покоя. Его постоянно мучили заботы об епархиальных делах, и он работал над ними без конца, не обращая внимания на частые приступы смертельной уже болезни. Так любил свое архипастырское дело святитель Феогность, так всецело он был предан ему, так близко было его доброму сердцу попечение о благе пасомых.

Горячая любовь к людям, без сомнения, составляла природное качество души почившего владыки Феогноста. Всегда, насколько известно, в дни ли юности, в лета ли зрелого возраста или на склоне жизни, – он был в этом отношении одинаков. Но той полноты и чистоты христианской любви к людям, какими отличался приснопамятный святитель, он, без сомнения, достиг не сразу, а постепенно, путем трудной работы над собою, над нравственным усовершенствованием своего духа. Свидетельством духовной жизни, которою так широко жил владыка Феогност, служат, между прочим, его слова и поучения, говоренные им с церковной кафедры, где со всею подробностью владыка представляет слушателям внутренний мiр души, борющейся с грехом и этою тяжелою борьбою достигающей своего усовершенствования и спасения. Вчитываясь в эти назидательные страницы духовной жизни, начертанные владыкою, видишь, как глубоко покоились в его сердце истины христианской веры, как горячо было у него желание осуществить в жизни нравственный христианский идеал, как больно отзывалось в его душе чувство и сознание греховности и виновности пред Богом и как тверда была вера в небесную помощь, которая подается христианину, лишь только он начинает жить по заповедям Христа. Искренность и особенная задушевность тона, которыми дышат проповеди высокопр. Феогноста, а также удивительная простота и общедоступность при изложении возвышенного христианского учения, – свидетельство того, что проповедник сам глубоко проникся учением Христа и сжился с ним, – властно подчиняют себе слушателя и заставляют его внимательно взглянуть на себя, углубиться в свою душу, определить ее греховные язвы и позаботиться об их уврачевании.

Думаем, что читатели нашего журнала не посетуют на нас, если мы предложим их вниманию, хотя в общих чертах, основные пункты проповеди в Бозе почившего киевского владыки митрополита Феогноста и тем почтим память чистого сердцем архипастыря, весь век неустанно трудившегося для св. православной Церкви²⁸⁰.

Мы носим звание христиан, – поучает святитель Феогност. – Это звание соединено с весьма высокими правами и преимуществами. Христиане суть члены св. Церкви. Ко всем ее священнодействиям и таинствам открыт им доступ. Над ними всегда простерт покров сильных и действенных молитв св. Церкви. Этого мало: христиане суть чада Бога Сына, храмы Бога Духа Святого. Все дары Божественной благодати, вся силы, яже к животу и благочестию (2Пет.1:3), готовы излиться на них (Нед. по Воздв.). Но несмотря на высокие права и преимущества, которыми владеет христианин, он здесь, на земле, только странник и пришелец. Здесь, на земле, он не имеет пребывающего града. Для него готовится иной град – на небе, в царстве Христовом, где он будет блаженствовать вместе со Христом, наградившим его высоким званием христианина. Это блаженное будущее, ожидающее последователя Христа, определяет цель его кратковременной жизни на земле и дает ей смысл подготовления к жизни вечной на небе. «На земле мы живем только на короткое время», при том, живем для того только, «чтобы приготовить, воспитать себя для вечно блаженной жизни, чтобы приобрести право на наследование царствия небесного» (При освящ. ц. в с. Тучкове, с. 88). Спасение – вот предмет всех помыслов и деяний христианина. Но заботясь о своем спасении, христианин не отвергает и действительной жизни, как она течет, управляемая незримою рукою Промысла Божия; христианин не презирает ее, не гнушается ею и не считает препятствием для приобретения иной жизни, в царстве небесном. Напротив, ею христианин благоразумно пользуется для того, чтобы через нее соделать свое спасение. «Обратим благоговейный взор на сонм угодников Божиих – многочисленный, как звезды небесные, – поучает владыка. – Между ними есть цари, князья, вельможи, военачальники, отцы и матери семейств. Из званий и состояний их видно, что у них во время земной жизни было весьма много житейских занятий. А однакож, эти занятия не мешали им совершать разные подвиги благочестия и угождать Господу… В сонме угодников Божиих мы имеем целый облак свидетелей того, что житейские дела не могут препятствовать делу спасения.

«Царствие Божие внутри вас есть» (Лк.17:21), говорит Господь. Святилище, в котором благодатию Божией и нашею свободою совершается наше спасение, есть душа наша. Существенные условия нашего спасения, главные, так сказать, столпы здания спасения, это – внутренние христианские добродетели – вера, любовь к Богу и ближним, страх Божий, чистота сердца, смирение, кротость, терпение. Без этих внутренних добродетелей внешние подвиги благочестия не могут иметь надлежащей цели и значения. Кто же может утверждать, чтобы дела, требуемые нашим званием и состоянием, мешали нам иметь веру, быть исполненными любви к Богу и ближним, богобоязненными, смиренными, кроткими, чистыми по сердцу? Как житейские дела не мешают нам мыслить, чувствовать и желать; так они не могут препятствовать нам питать и сохранять в душе благочестивые христианские расположения» (Нед. св. Праотцев, с. 45–46).

Итак, в душе христианина совершается спасение. Душу он должен уготовать в храм св. Духа, ее он должен представить на суд бессмертному Царю, Который определит ее участь в загробной жизни, сообразно с ее достоинством. Поэтому, на усовершенствование души христианин должен прежде всего обратить свое внимание. Над этим надо подумать всем нам раньше, чем составлять проекты улучшения и переустройства форм общественной и частной жизни, каковыми проектами так богато наше время. «Прежде, чем рассуждать об улучшениях в жизни общественной и частной, всем следует, – внушает владыка Феогность, – подумать об улучшении самих себя, об улучшении нравственной своей жизни» (Нед. вс. св. с. 78). Высока будет наша нравственность, хорошо потечет у нас и внешняя жизнь…

Внимательный взгляд на человеческую душу показывает присутствие в ней качеств и свойств как добрых, так и дурных. Те и другие составляют ее естественное содержание. Конечно, усовершенствование души и приготовление ее для царства Божия должно состоять в искоренении дурного и развитии доброго. Первое требование в деле самоусовершенствования и необходимое условие, обеспечивающее его успех, – это внимание к себе, к своей духовной жизни. Как, однако, часто мы страдаем отсутствием внимания к себе и бываем рассеяны там, где особенно требуется внимательность! Мы вообще редко принимаемся за труд самоиспытания, а когда принимаемся, то не легко составляем беспристрастный взгляд на себя. В самом деле, каких усилий, какой борьбы с успокаивающим голосом самолюбия, стоят человеку определения своего нравственного состояния и признание своей греховности! «Привязанные к мiру, постоянно развлекаемые впечатлениями его, преданные всецело заботам и делам житейским, мы не вникаем в самих себя, не следим и не наблюдаем за нашими мыслями, словами и делами, не сознаём отступлений от закона Божия и грехопадений наших. Самолюбие наше обыкновенно шепчет нам, что мы не хуже других людей и силится разными способами извинить, оправдать наши греховные дела» (Нед. пред просв., с. 53). Между тем, надо непременно познать грех, чтобы уметь освободиться от него.

Грех – такое ужасное зло, больше которого нет ничего в мiре. «В грехе заключается начало всех бедствий, тяготеющих над человечеством, от него родились болезни. Через него смерть во вся человеки вниде (Рим.3:12). Он удаляет нас от Господа, лишает нас Его благодати и милостей, подвергает нас гневу Божию, вечному осуждению, вечной мучительнейшей смерти» (Нед. сыроп., с. 13). «Грех это постоянный и неотступный враг наш. Он постоянно находится при нас, каждую минуту старается победить, пленить нас и сделать своими покорными рабами“ (3 нед. в. п. с. 21). Есть, однако, люди, которые не обращают никакого внимания на свое греховное состояние, безстрашно предаются грехам и коснеют в них. Это люди или чуждые св. веры, насажденной на земле Иисусом Христом и хранимой св. Церковью, или холодные к ней. «Добрый, верующий, ревнующий о своем спасении христианин, очевидно, не может и не должен относиться так к грехам своим». Подобно апостолу Павлу, каждый, чтобы достойно носить звание христианина, должен искоренять и умертвлять в себе все греховные помышления, чувствования, желания, привязанности, похоти и страсти (Нед. по Воздв., с. 28). Правда, христианин, вследствие своей поврежденной грехом природы, не может не согрешать; но он должен очищать себя от соделанных грехов сознанием их и искренним сокрушением. «На пути спасения, от искушений и соблазнов, христианин падает, но он должен немедленно восставать от своего падения, т.е. напрягать свои силы – силы веры, разума и воли, укрепляемые благодатью, чтобы избегать грехов и вместо них украшать себя добродетелями» (Нед. пред Просв., с. 50).

Какие же главные причины неуспеха в борьбе с грехом? – Наша рассеянность, наша склонность извинять себя и наше самолюбие: вот главные причины, которые оставляют нас погрязать в грехе. «Мы живем больше вне самих себя, нежели в себе, т.е. постоянно занимаемся предметами и делами, вне души нашей находящимися, – думаем: то о средствах жизни, то о делах службы, то о хозяйстве, то о делах ближних, то об удовольствиях и развлечениях. Во внутренний же мiр наш, – в душу нашу, – мы почти не заглядываем, не пересматриваем, не обсуждаем ее мыслей, чувств, желаний и расположений, даже и не наблюдаем за ними» (Нед. по Воздв. с. 28). Есть среди нас и такие, даже, по-видимому, усердные к вере, христиане, которые «поставляют всё дело преуспеяния в христианстве только в том, чтобы исполнять более общие и внешние требования христианства, например: ходить в церковь по воскресным и праздничным дням, молиться дома утром и вечером, и не делать каких-либо явных тяжких грехов, и между тем нисколько не заботятся о чистоте своей души, питают в себе нечистые мысли, чувства, желания и привязанности и свободно предаются своим греховным наклонностям. Есть ныне и не мало таких людей, которые, замечая в себе какие-либо добрые природные свойства, напр.: мягкость сердца, скромность, трудолюбие, услаждаются ими, и считают себя далеко лучшими, чем другие, хотя бы они нисколько не трудились над развитием своих добрых природных свойств и хотя бы в глубине их души скрывались нечистые, греховные привязанности, похоти и страсти. Все подобные люди не могут быть признаны истинными и достойными христианами». (Нед. по Воздв., с. 26–27).

Истинный христианин должен как можно чаще углубляться в себя и немедленно, как только заметит, подавлять и искоренять в себе всё, что приходит в душу, или возникает в ней, нечистого и греховного, «искоренять – как собственным твердым произволением, так и мечом слова Божия и вещаний святой веры нашей». В противном случае, душа его покроется такими терниями грехов, сквозь которые не проникнут в нее «лучи солнца правды – Христа Бога нашего» и «тьма греховная более и более станет ослеплять ее»! «Тогда греховные желания и расположения наши станут казаться нам естественными и законными, заповеди же Божии, напр. о смирении, о самоотвержении, будут представляться нам неудобоисполнимыми, даже странными; тогда мы всем существом нашим погрузимся в чувственность, так что небесное и духовное как бы не будет и существовать для нас» (с. 29). Труднее всего человеку бороться с самолюбием. Полученное в наследие от падшего прародителя самолюбие так глубоко вкоренилось в человеческую природу, что много и долго нужно работать человеку над собою, чтобы освободиться от самолюбия и стать выше его влечений. А какое несчастье самому человеку и окружающим его приносит самолюбие! Раздражаясь от разных причин, оно возбуждает в человеке гнев, ненависть, злобу и мстительность. «Увлекаемые раздраженным самолюбием и возбуждаемыми им страстями, люди весьма часто наносят друг другу оскорбления и обиды. И никакие преимущества, никакие достоинства, никакие заслуги не могут предохранить людей от оскорблений и обид с стороны ближних» (Нед. сыроп., с. 13). Вся человеческая жизнь что такое, как не море, постоянно волнующееся взаимными оскорблениями и обидами людей?! Победа над собою, над своим самолюбием и страстями, труднее, чем победа над внешними врагами. «Были на земле такие люди, которые быстро побеждали громадные неприятельские армии и которые, однако, не могли овладеть собственными страстями, а были покорными их рабами». Какая же высокая честь должна принадлежать тем, кто сумел победить в себе греховное самолюбие и научился прощать наносимые ему обиды! Какое величие духа у них! Кого, как не их, надо назвать великодушными!

Наряду с самолюбием стоит самомнение. Оно причиняет громадный вред человеку тем, что или совсем задерживает его духовное развитие, или направляет его в ложную сторону. Однако, не все, даже образованные воспитатели молодого поколения, сознают вред от самомнения. «Ныне, между правилами житейской мудрости, внушают, что человеку надо сознавать свое достоинство, надобно уважать себя, надобно иметь благородную гордость». Но как это несправедливо и как пагубно для веры и благочестия! Правил житейской мудрости, пожалуй, полезно держаться в житейском быту, при достижении самолюбивых и честолюбивых целей, но истинный христианин раз навсегда должен осудить и отвергнуть эти недостойные его цели… Особенно часто люди прельщаются своим умом. Конечно, ум – великая сила души. Он – светильник наш. Но не надо забывать, что ум наш поврежден грехом и что он слаб и ограничен; он достигает более или менее твердых и несомненных познаний не иначе, как путем долгого предварительного образования, путем утомительных размышлений, соображений и изысканий. Прельщение умом в предметах веры, – там, где человеку преимущественно надо пленять себя в послушание вере, как произведению Ума высочайшего и всесовершеннейшего, и учению Церкви, которая есть столп и утверждение истины, – ведет к тому, что люди, гордые умом и своими знаниями, начинают рассуждать об истинах христианской веры не по учению Христа и не по разуму Церкви, хранительницы Христова ученья, а по собственным соображениям и убеждениям; от этого они впадают в заблуждения, составляют странные и превратные взгляды на религию и распространяют их. Нет никакого сомнения в том, что громадное большинство нынешних вольнодумцев «возникло и образовалось именно под влиянием самомнения, надменности своими познаниями, преувеличенного понятия о своих убеждениях. Сам Господь, по непреложному Его слову (Мф.11:25), от тех людей, которые считают себя премудрыми и разумными и гордятся своим умом и познаниями, скрывает свою премудрость, т.е. откровение о Нем, о делах Его и об отношениях Его к мiру, и дарует силу уразумевать эту премудрость младенцам, т.е. тем, которые, сознавая ограниченность и слабость своего ума, послушны учению Иисуса Христа и Его Церкви, как младенцы послушны бывают своим родителям» (Нед. 19 по Пятид., с. 40). Чтобы вести борьбу с грехами, овладевшими душой, и одерживать победу в этой борьбе, христианину необходимо прибегать к некоторым особенным подвигам, каковы: усиленная молитва, бодрствование над помыслами и желаниями, пост, уклонение от суетных удовольствий и увлечений. Кто восстает против необходимости и спасительности этих подвигов, пусть вспомнит о воинах, которые во время войны с неприятелем всегда должны бывают терпеть разные лишения и нести особенные, чрезвычайные труды (3 нед. в. и., с. 21–22). Как без них нельзя победить неприятеля, так без подвигов религиозных нельзя победить греха, гнездящегося в человеческой душе.

Н. Пальмов

(Окончание будет).

Кроме митрополита Львовского, за отсутствием Станиславского епископа, в галицко-русской церкви имеется на лицо еще только один епископ – Перемышльский, каковым в настоящее время состоит «преосвященный и всесветлейший кир Константин Чехович, Божией милостью и святого апостольского престола благословением, епископ Перемышльский, Самборский и Саноцкий, прелат домовый и ассистент папского престола, рыцарь большого креста ордена св. Гроба во Иерусалиме и ордена железной короны п. кл, граф римский, член общества римских адвокатов св. Петра и член сейма королевств Галиции и Володимерии с великим княжеством Краковским». Он из вдовых приходских священников (род. в 1847 г.) и в должности епископа состоит с 1897 г. Епископ Перемышльский так же, как и митрополит Андрей Шептицкий, пользуется популярностью среди своей паствы. Он отличается особенною доступностью и простотою отношений к духовенству. В противоположность митрополиту, он сочувствует украинофильской партии, которая захватила в свои руки и хозяйничает в женском пансионе, находящемся в Перемышле и до последнего времени служившем почти единственным учебным заведением, где воспитывались преимущественно дочери галицко-русского духовенства.

При Львовском митрополите и Перемышльском епископе должны бы быть викарные епископы в звании суффраганов. Но их в действительности нет. Австрийское правительство, по соглашению с римскою куриею, очевидно, оставляет эти должности незамещенными, при чем светское правительство, вероятно, не желает тратиться на содержание суффраганов, а римская курия, вероятно, никак не может отрешиться от традиционного пренебрежительного отношения к галицко-русской униатской церкви, на которую она смотрит, как на падчерицу, и которую ни за что не хочет сравнять во всём с римско-католическою церковью (известно, что и Львовский арцибискуп и Перемышльский бискуп римско-католические имеют своих суффраганов).

При каждом епархиальном архиерее в галицко-русской церкви существуют капитулы, прототипом которых служат древне-русские «крылосы» и наше древне-русское кафедральное духовенство. Члены кафедральных капитул помогают своему архиерею своим соучастием с ним в богослужении и в управлении епархиею, ибо почти всегда бывает так, что члены капитулы состоят и «референтами» (членами) епархиальных консисторий. Кроме консисторий, в каждой епархии, при архиерее состоят еще следующие епархиальные учреждения: суд церковный (по делам брачным особо и по делам спорным и о наказаниях особый), комиссия по управлению фондом вдов и сирот священнических (председателем суда и комиссии состоит обыкновенно епархиальный архиерей); экзаменационная и цензурная комиссии, состоящие обыкновенно под председательством почетных крылошан.

Кроме того, в качестве других вспомогательных органов епархиального управления являются деканы и вице-деканы. Львовская епархия разделяется на 30 деканатов, Перемышльская – на 40 и Станиславовская епархия – на 21 декан.

Церквей и священников числится: 1) во Львовской епархии при населении (греко-католическом) в 1 081 327 душ, церквей матерных – 751, дочерных – 496, каплиц – 28, приходов с сотрудничествами – 859, с душпастырствами – 753 (по шематизму на 1900 г.); 2) в Перемышльской епархии, при населении (греко-католическом) в 1 014 587 душ, церквей матерных – 712, дочерных – 572, священников, на действительной службе состоящих, 864 (из них женатых 654, вдовых 200 и безженных – 37); приходов 687, сотрудничеств самостоятельных – 25, сотрудничеств т. н. систематизированных 51 и платных из сумм «религийного» фонда – 48 (по шематизму 1902 года); и 3) в Станиславовской епархии, при населении (греко-католическом) в 867 010 душ, 763 церкви (из них 35 часовен), 534 священника, 433 прихода (по шематизму на 1901 г.).

В заключение скажем несколько слов о монашествующем духовенстве в Галиции.

Всех монастырей в галицко-русской церкви теперь числится всего 25, из коих во Львовской епархии 7 (5 муж. и 2 жен.), в Перемышльской 8 (7 муж. и 1 жен.) и в Станиславовской епархии 10 (5 муж. и 5 жен.). Число иноков в монастырях очень невелико; так, в 5 монастырях Львовской епархии находится 20 иеромонахов и 7 монахов; в 2 женских монастырях той же епархии находится 12 инокинь, 9 новициаток, 5 сестер и 21 служебница Пресв. Девы Марии; во всех монастырях Перемышльской епархии числится 34 иеромонаха и 12 инокинь; в монастырях Станиславовской епархии – 27 иеромонахов и 21 инокиня.

Галицко-русские монахи, называемые обыкновенно в просторечии базилианами (т.е. монахами чина св. Василия Великого), в прежнее время имели в Галиции важное значение и принимали деятельное участие в управлении и вообще в жизни галицко-русской церкви. В течение всего XVIII в. они составляли особый орден «Базилианский», который был независим от власти епархиальных архиереев и в то же самое время пользовался привиллегиею выставлять из своей среды кандидатов на архиерейские и вообще высшие иерархические места. С переходом Галиции под власть Австрии, положение галицко-русского монашествующего духовенства существенно изменилось к худшему. Австрийское правительство отменило порядок, по которому архиерейские места в галицко-русской церкви занимались только базилианами. Вслед за тем началась знаменитая борьба между черным и белым духовенством в Галиции, окончившаяся полною победою этого последнего, на стороне которого стояло правительство. С того времени русское монашество в Галиции сильно упало и галицко-русские монастыри стали еле влачить свое жалкое существование. В галицко-русских монастырях водворилась тогда полная дезорганизация в администрации, распущенность в нравственном отношении, беспорядочность в ведении хозяйства и крайняя бедность. Так дело с галицко-русскими монастырями продолжалось до 80-х годов XIX в.

С началом 80-х годов XIX в. открылась в истории Галицкой Руси вообще и, в частности, в истории галицко-русских монастырей новая «эра». Вот как об этом рассказывает непосредственный свидетель и очевидец события. «В начале 1852 года, – говорит он, – произошел во Львове следующий факт. Тогдашний наместник Галиции Альфред Потоцкий, возвратившись из Вены, немедленно отправился на Святоюрскую гору к тогдашнему митрополиту Иосифу Сембратовичу, предложил ему пригласить архидиакона Михаила Малиновского и дрожащим от волнения голосом – граф А. Потоцкий нелицемерно сочувствовал русскому народу в Галиции – передал им следующее. Он, гр. А. Потоцкий, был вызван в Вену. Там стали его упрекать за то, что он допускает распространение схизмы в Галиции. На замечание гр. А. Потоцкого, что в Галиции – всё спокойно, ему возразили, что он не знает, что происходит в крае, а затем категорически потребовали от него, чтобы он старался всё русское население в Галиции перевести в латинство. Замечание гр. А. Потоцкого о том, что русское население Галиции сильно привязано к своей церкви и обряду ее и что всякие меры, направленные к отделению русского народа от его церкви и обряда, могли бы вызвать среди него нежелательное для державы брожение, было принято с явным неудовольствием. Свой рассказ гр. А. Потоцкий заключил следующим обращением к митрополиту Иосифу и архидиакону М. Малиновскому: «спасайте вашу церковь и ваш народ». Что потом последовало – известно. Митрополит Иосиф Сембратович был насильственно удален в Рим, где и скончался в 1900 г.; архидиакон М. Малиновский вышел в принудительную отставку, вскоре после того ушел со сцены и сам гр. А. Потоцкий, и как в кафедре св. Георгия во Львове, так и во всей Галиции повеяло латинским духом».

Одним из первых и важных действий политики, направленной к окатоличению галицко-русской церкви, было издание в 1882 году папской буллы, которой все галицко-русские униатские монастыри передавались в управление и под опеку о.о. иезуитов, с изъятием их из-под власти епархиальных архиереев. Иезуиты начали немедленно реформировать униатские галицко-русские монастыри в латинском, разумеется, духе. С этого времени деятельность галицко-русских монастырей значительно оживилась. В настоящее время они составляют очень важную боевую силу католицизма и полонизма, устремившегося в последние годы со всем фанатизмом на бедный галицко-русский народ. Иезуиты являются полными хозяевами в галицко-русских монастырях. В последнее время, по сообщениям галицко-русской периодической печати, иезуиты начали усиленно распродавать все недвижимые имения галицко-русских монастырей, под тем предлогом, что эти имения, будто бы, не приносят соответствующих доходов, а на самом деле затем, как думают, чтобы, лишив базилиан имений, совершенно поработить их себе. В то же самое время иезуиты стараются постепенно уничтожить порядок и самый дух русского богослужения в базилианских монастырях. Под влиянием иезуитов, реформованные монахи стали постепенно сокращать богослужение и в своих монастырях теперь совершенно не служат вечерю, полунощницу, сокращают наполовину утреню, вечерню и всенощное бдение, а вместо того вводят в своих монастырях чисто латинские службы, как-то: литании, корунки, набоженства в честь Сердца Иисусова, майские службы и пр. Как некоторые думают, реформованные базилиане, руководимые о.о. иезуитами, скоро из всего русского богослужения намерены оставить одну только службу, именно литургию, да и то, по всей вероятности, шептанную, а всё прочее заменить латинским.

Нынешние базилиане в Галиции, особенно молодые, являются достойными последователями своих учителей-иезуитов. Они все заражены и всецело проникнуты страшною ненавистью к белому русскому духовенству. Базилиане часто устраивают миссии, вторгаются в сферу деятельности приходского духовенства и производят смуту, даже сектантство. При многих монастырях базилиане открыли училища, в которых совершенно католичат и полонизуют русских детей. Базилиане захватили в свое распоряжение издание шематизмов (адрес-календарей епархиальных), которые печатают фонетикою и всячески искажают их содержание в латинском духе. Базилиане обыкновенно везде находятся в дружбе и союзе с радикальною украино-фильскою партией, с которой вместе действуют против духовенства и народно-русской партии. Одним из важных успехов, достигнутых базилианами, руководимыми о.о. иезуитами, было проведение на архиерейскую Станиславовскую и затем даже на митрополичью кафедру своего базилианина. Ободряемые этим последним, действительно великим и важным успехом, базилиане в последнее время усиленно стремятся к тому, чтобы захватить в свои руки и другие архиерейские кафедры, а также и Львовскую духовную семинарию. Если это совершится, – что очень вероятно, – то окончательное окатоличение галицко-русской церкви сделается вопросом близкого будущего…

Священник Ф. Титов

(Рассказ)

Всякий, кто знал и приходил в житейские соотношения с Федором Павлычем, отзывался о нем не иначе, как: «кремень это, а не мужик». Вырывались иногда по отношению к нему у лиц, имевших несчастье сталкиваться с ним, и более крепкие эпитеты, но все вообще считали его скаредом-эгоистом, бессердечным до последней степени мужиком. Таким и был на самом деле Федор Павлыч, пока не разразилась над его головой гроза Божия.

Во всей деревне Тушкине, домов в пятьдесят, не было ни у кого такого строения и усадьбы, как у Федора Павлыча. Изба высокая, из толстых бревен, в три окна наружу, с резьбой; вокруг – службы, крепкие, высокие, образовали надежную ограду, с тесовыми воротами, запиравшимися цепью: – никакому вору не забраться! И жил тут хозяин, как сказочный Соловей-разбойник, скопляя богатство. Не пустовали у него дворы и амбары: довольно было всякого скота, а в амбарах лежало больше тысячи пудов готового молоченного хлеба в ожидании высоких цен, если бы случился недород в округе, на радость хозяину. На гумне и в поле, сверх того, стояло еще скирд десять ржи от прежних годов. И деньги не малые водились у Федора Павлыча, вырученные от продажи хлеба в минувший голод по полутора рубля пуд: про то время и теперь он не мог вспомнить без видимой радости и удовольствия. Одним словом, жил он так, что, по выражению бедняков-соседей, «его и пушкой не прошибешь».

Не верил тушинский богач ни мiрской нужде, ни человеческому горю. Когда докучали ему бедняки своими просьбами, умел он раз навсегда отвадить их отказом, жестким, бессердечным и насмешливым.

– Федор Павлович, – обратится иногда к нему сосед-бедняк, загнанный крайней нуждой: – будь благодетель, – одолжи хоть в работу пять пудов ржицы до свежего хлебца. Не мог дотянуться с семьей, – маловато Господь уродил…

– Маловато, маловато! А ты что Богу-то не молебствовал, как образа поднимали? – говорит укоризненно Федор Павлыч: – небось, больше бы уродил Господь-то, вот и дотянулся бы!

– Грех говорить так вам, Федор Павлович: и помолебствовал бы, да, – сам знаешь, – денег не было… Да и вы ведь, кажись, тоже не молебствовали, при всём даже достатке?..

– Я – так я! Подумал бы ты наперед, кому у нас молиться-то? Ну, что мы вдвоем со старухой намолимся, – зря только деньги уплатишь?.. А у тебя вон семья-то: десять человек, есть кому помолиться!..

– Так не дашь, значит, хлебца-то? – спрашивал в последний раз богача проситель, смущенный в конец его кощунственной речью, и отходил ни с чем…

Бывали случаи и еще поразительнее. Умер в деревне небогатый крестьянин как раз в такую пору, когда особенно трудно добыть деньги мужику. Бедная вдова пришла к Федору Павлычу.

– Одолжи, Христа ради, на похороны два рубля, – благодетелем будешь, – не на верху же держать упокойничка… Вот, обмолочу хлеб, уплачу, – слава Богу, есть еще чем разделаться…

– Есть вас, голытьбы! – бессердечно ответил тушинский богач: – припас бы на похороны, да и умирал: Всех вас не перехоронишь: на одни гводи да домовища сколько денег потребуется…

Последний отказ окончательно вооружил против Федора Павлыча всех добрых людей. Да и как было относиться к нему иначе, если для человека, по-видимому, не было ничего священного, если весь он отдался своей скаредной страсти и загубил в себе всё доброе – не только христианские, но и человеческие чувства?

Но вот, стряслась беда неминучая над Федором Павлычем, совсем перевернувшая вверх дном его прежнюю жизнь. Глубокой осенью молотил он наемными людьми початую уже мышами старую скирду ржи и, конечно, безотлучно досматривал за работой на гумне. – «Свой глаз – алмаз, чужой – стеклышко», – говорил он в таких случаях. Напившись вдоволь чаю, присматривал он «алмазами», а на другой день сделалось такое колотье в груди, что хоть сейчас ложись и помирай. Прошли сутки, прошли другие, – Федору Павлычу становилось всё хуже. Неизвестно, о чем думал он в эту пору, но, верно, думал крепко и много. Ни разу он до того времени не бывал так болен, ни разу от того, может быть, и не задумывался; а теперь задумался и… послал работника на лошади за священником. Добродушный о. Петр не замедлил явиться на зов. Не очень-то почитал тушкинский богач до сей поры духовного отца; даже о. Петр собственно и не был для него таковым, – лет десять не бывал уже на исповеди Федор Павлыч и в церковь редко-редко заглядывал.

И обрадовался о. Петр этому приглашению и подумал в душе: «это Сам Христос грешную душу к Себе призывает».

Долго пробыл о. Петр, напутствуя больного, в доме его. О чем они беседовали, – осталось великой тайной… Только, поправившись после напутствия, Федор Павлыч стал как будто совсем другим. Не слыхал уже никто от него грубых, насмешливых речей, обидных для бедных людей, стал он по праздникам ходить в церковь Божию, и, как сказывал церковный староста, поступил вскоре после того вклад от неизвестного в сто рублей на ризу Богоматери… – «Уж не от него ли?» – догадываются некоторые и ждут его помощи беднякам, при случае…

Свящ. А. В.

(из практики церковного учительства)

Воскресное утреннее богослужение в сельской церкви только что отошло, прочитан первый час; но священник, молодой еще и симпатичной наружности батюшка, медлит уходить в алтарь. Народ – простой, серый деревенский люд, мужички и бабы, – тоже, глядя на батюшку, не расходятся: ожидается обычная внебогослужебная беседа. Усердный к своему делу священник с самого поступления на приход, года три назад, ведет такие собеседования, хотя до сей поры народ не особенно еще привык к ним, и большинство, – один по одному, – расходятся, не прослушав и половины беседы… Это и естественно, потому что «собеседования» не имеют желательной оживленности и завлекательности. Батюшка просто прочитывает слушателям, более терпеливым, 3–4 поучения из выбранного им катихизического сборника, заканчивая чтение внешних нескольких молитв и «достойно».

Но на этот раз предстоит терпеливым слушателям встретить нечто необычное, новое для них в способе и содержании беседы. Дело в том, что с некоторых пор батюшка сам стал замечать несовершенство в постановке своих собеседований и крепко задумывался, – как бы оживить их и привлечь к ним любовь и расположение народа. Выйти из затруднения помог священнику посетивший как-то село по делам службы опытный миссионер и славившийся по всей округе «собеседник» и импровизатор. На свои сетования по поводу затруднений при ведении бесед и холодности к ним слушателей, священник получил от желанного посетителя немало добрых и, по-видимому, самых жизненных, практических советов.

– Вы хотите сделать ваши беседы делом плодотворным, привлечь симпатии народа? Прекрасно. Это вполне в ваших руках. Измените способ собеседования, внесите непринужденность – пусть слушают и сами вопрошают. Наконец, чтобы избежать утомления, беседуйте не стоя, а сидя; пусть и слушатель располагается непринужденно… А главное – побольше жизненности в содержании: иллюстрируйте истины евангельские примерами из современной жизни. Ныне много журналов и книжек, подходящих к вашей цели: напр., «Отдых христианина», «Друг трезвости». Тут каждая статья в трогательных примерах учит, как живут по Христовой истине добрые люди…

В таком ободряющем духе поговорил почтенный гость, обещая и впредь свое руководительное содействие священнику, и уехал. А батюшка усердно подготовлялся к изменениям в своем деле, выписал рекомендованные журналы и книги и сегодня думал произвести первый, решительный опыт…

Налоя, за которым обыкновенно читал он беседы, теперь не поставлено на амвоне; батюшка подходит к самому краю и приглашает жестом руки стоящих слушателей подойти ближе.

– Православные! Побеседуемте и ныне во спасение душ наших. Только, для взаимного облегчения, будет лучше беседовать не стоя, а сидя: видимое дело, – трудно, простояв службу, опять на ногах же выслушивать и беседу. Может быть, от того не все и остаетесь до конца… Присядьте, кому как удобнее.

Сначала столпившийся вокруг амвона народ не решается исполнить приглашение батюшки, но видя, как он сам садится на верхнюю ступеньку, начинает разсаживаться, кто на нижние ступеньки, кто – прямо на пол. Три старика и несколько старух продолжают стоять.

– Вы что же? Садитесь, – устали, ведь! – обращается к ним священник.

– Да что уж! Постоим, батюшка; непривычно как будто сесть в храме Божием. Стоя послушаем, потрудимся для Бога, – сказал один старик, и все они остались стоять, как ни убеждал их священник.

В руках у батюшки изящная книжка журнала: «Отдых христианина»; развернув ее, он начинает беседу.

– Часто приходилось, православные, говорить нам о любви к ближним; теперь хочу почитать вам о том, как хорошие люди умеют исполнять эту святую заповедь. Слушайте. Статья называется «Нищие – богачи». Это значит, что и бедный, нищий человек может сделать добра не меньше богатого, – была бы только в сердце святая любовь…

Чтение скоро привлекает внимание всех слушателей, благодаря необычайной для них форме изложения и содержанию. Статья «Нищие – богачи» оказывается мастерски написанным, художественным рассказом о сердобольной петербургской прачке Меланье. Как живая, вырисовывается перед слушателями эта женщина, приютившая из жалости дворянку-сиротку вместо дочери, жертвующая всем для ее воспитания. Беззаветная, простая душа ее, всех любящая и совершающая подвиги добра просто, естественно, без малейшего самохвальства, особенно ярко выступает в собственном повествовании Меланьи. При чтении его слушатели не могут удержаться от выражения своих чувств и симпатий, слышатся возгласы, замечания, особенно со стороны молодежи.

– Поди ж вот: прачка простая, вроде кухарки какой, сама бедная, а что сделала, – барыне последние минуты облегчила, дочку ее норовит тоже в благородные вывести, жалеючи. Вот она доброта-то истинная!

– Да, не чета нашей соседке Матрене. Та, вон, дочь не родную – Пашку – как притесняет, – со света сжить готова! Ни поесть-то, ни отдохнуть ей не дает. А ведь выходила за Митрея, за вдовца, – знала, на что идет. Грех говорить, а злая эта Матрена. Вот поучиться бы ей у Меланьи!..

Изображение строптивой и злой, бессердечной гостьи прачки, которая не видит никакого прока в ее жалостливости, доброте, вызывает в слушателях новые замечания.

– Вот уж зелье-то баба: точь-в-точь наша Власиха. Самой бы только хорошо было, другого ни в жисть не пожалеет. Весь век для себя прожила, никому добра не сделала. Умереть, так уж верно никто не заплачет…

Подобные замечания, сыплющиеся со стороны слушателей, замедляют чтение; при том же и батюшка вынужден уклоняться в сторону, разъясняя всё неприличие и грех осуждения ближних… А время идет, пора благовестить к литургии; сторож давно и терпеливо стоит позади священника, ожидая приказания… Наконец, батюшка, спохватившись, прерывает чтение, не кончив статьи, и встает; за ним поднимаются с своих мест и слушатели… Следовало бы теперь, как водилось раньше, пропеть всем «достойно»; но на этот раз батюшка чувствует внутреннюю неловкость: как будто не подходит такую беседу заканчивать обычной молитвой. С чувством смущения, пропев всё-таки «достойно», уходит он в алтарь, расходится и народ. И в душе батюшки и в душах слушателей ощущается что-то неладное. Что же это? Как будто читалось и слушалось всё же хорошее, душеспасительное, а вот получилось в результате то же, да не то; все испытывают неудовлетворенность и сознание, что заняты были чем-то, не подходящим ни к месту, ни к времени…

Да, именно последнее обстоятельство – несоответствие беллетристического произведения, по существу прекрасного и вполне нравоучительного, условиям церковного учительства поставило священника в неловкое положение в данном случае. И нужно ли говорить, что подобные ошибки и неудачи – ныне явление весьма возможное и нередкое при стремлении оживить, популяризировать проповедничество; как же, поэтому, нужно быть нам осторожными и внимательными в выборе материала и в самом способе ведения церковных бесед! Как ни увлекательны появляющиеся ныне в духовно-нравственных популярных изданиях нравоучительные повести из жизни, пользоваться ими для целей проповедничества, думается, по меньшей мере рискованно. Строгий, выдержанный дух церковности и тесная связь со Словом Божиим должны отличать и церковные внебогослужебные беседы; иначе легко унизить, уронить в глазах народа церковное учительство, от чего да сохранит нас Господь!

Свящ. А. В-ий