Лечить или любить? — Екатерина Мурашова

Лечить или любить? — Екатерина Мурашова

(23 голоса3.7 из 5)

Дет­ский пси­хо­лог Ека­те­рина Мура­шова не пишет кни­жек о том, как пра­вильно посту­пать с детьми. Она не дает сове­тов роди­те­лям и не сочи­няет науч­ные трак­таты. Ее книга «Лечить или любить?» — гораздо более зани­ма­тель­ное чтение.
Ека­те­рина — один из созда­те­лей жанра, кото­рый пока довольно плохо пред­став­лен в рус­ско­языч­ной лите­ра­туре: худо­же­ствен­ные рас­сказы о буд­нях пси­хо­те­ра­певта, осно­ван­ные на про­фес­си­о­наль­ном опыте.

Предисловие

Дет­ский пси­хо­лог Ека­те­рина Мура­шова не пишет кни­жек о том, как пра­вильно посту­пать с детьми. Она не дает сове­тов роди­те­лям и не сочи­няет науч­ные трак­таты. Ее книга «Лечить или любить?» — гораздо более зани­ма­тель­ное чтение.

Ека­те­рина — один из созда­те­лей жанра, кото­рый пока довольно плохо пред­став­лен в рус­ско­языч­ной лите­ра­туре: худо­же­ствен­ные рас­сказы о буд­нях пси­хо­те­ра­певта, осно­ван­ные на про­фес­си­о­наль­ном опыте. Я неод­но­кратно слы­шала, что ее назы­вают дет­ским вари­ан­том Док­тора Хауса. По сте­пени детек­тив­но­сти и мастер­ству «нагне­та­ния» рас­сказы Кате­рины дей­стви­тельно порой не усту­пают аме­ри­кан­скому сери­алу. Однако прак­тика питер­ского пси­хо­те­ра­певта гораздо ближе к нашей повсе­днев­ной реаль­но­сти и помимо раз­вле­че­ния дает отлич­ный мате­риал для раз­мыш­ле­ния. А то, гля­дишь, и действий.

А может быть, и это не глав­ное. Герой рас­ска­зов Ека­те­рины — иро­нич­ный и рефлек­сив­ный пси­хо­те­ра­певт. Он мето­дично раз­би­рает слу­чаи своих паци­ен­тов, фило­соф­ски смот­рит на жизнь и весело сме­ется над собой. Да, а еще он пре­дельно честен по суще­ству. Поэтому к нему хочется воз­вра­щаться снова и снова.

Глава 1. Сага о грязных ботинках

Дей­ству­ю­щие лица:

Саша — 15 лет, 1 м 85 см рост, 46 раз­мер обуви, 9 класс, учится хорошо, зани­ма­ется в шах­мат­ном клубе при Доме твор­че­ства, имеет взрос­лый раз­ряд по шах­ма­там, с учи­те­лями ровен, веж­лив, со сверст­ни­ками слегка замкнут, но доб­ро­же­ла­те­лен. Близ­ких дру­зей нет, есть несколько хоро­ших при­я­те­лей. В сво­бод­ное время любит слу­шать музыку и смот­реть кинок­лас­сику. Внешне при­вле­ка­те­лен, хотя и пере­жи­вает из-за юно­ше­ских пры­щей. С девуш­ками не встре­ча­ется, все попытки отдель­ных пред­ста­ви­тель­ниц пре­крас­ного пола завя­зать с ним какие-то отно­ше­ния мягко блокирует.

Мама Саши, Мария Михай­ловна — 45 лет, эко­но­мист, внешне при­вле­ка­тельна, в обще­нии интел­ли­гентна, сдер­жанна. Рабо­тает глав­ным бух­гал­те­ром в круп­ной фирме, работу любит. Кроме сына, ника­ких близ­ких людей не имеет. Круг обще­ния немно­го­чис­лен­ный, посто­ян­ный в тече­ние мно­гих лет. Раз­вле­каться не любит и не умеет. В сво­бод­ное время — читает, вяжет, вме­сте с сыном смот­рит киноклассику.

— Док­тор, я пони­маю, что лечиться нужно мне (мяг­кая, изви­ня­ю­ща­яся улыбка). Поэтому я и при­шла одна, без Саши. Может быть, вы посо­ве­ту­ете мне какого-то спе­ци­а­ли­ста, какую-то кли­нику. Я слы­шала что-то о кли­нике нев­ро­зов, но совер­шенно не знаю, как туда попа­дают. И спро­сить не у кого. Нужно какое-то направ­ле­ние? Или теперь только деньги?

— Мария Михай­ловна, я не док­тор, у меня нет меди­цин­ского обра­зо­ва­ния. Я — пси­хо­лог…

— Изви­ните, пожа­луй­ста, я плохо в этом раз­би­ра­юсь. Как-то до сих пор не приходилось…

— Может быть, прежде чем мы будем под­би­рать спе­ци­а­ли­ста или тем более кли­нику, вы рас­ска­жете мне о том, что у вас про­ис­хо­дит? Ведь я, в неко­то­ром роде, тоже специалист.

— Да, конечно, изви­ните. Про­сто я поду­мала, что, раз дет­ская поли­кли­ника, вы рабо­та­ете только с детьми…

— В основ­ном мне при­хо­дится рабо­тать с семьями. Очень ред­кие дети имеют про­блемы, совер­шенно отдель­ные от семьи.

— Вы правы. Я тоже все­гда так думала. Про­блемы детей — это почти все­гда ошибки роди­те­лей. И я очень ста­ра­лась не оши­баться. Много думала. Я ведь одна вос­пи­ты­вала Сашу. С самого начала. Навер­ное, вам надо знать: это было созна­тель­ное реше­ние — иметь ребенка, вос­пи­ты­вать его одной.

— А отец Саши?

— У него была дру­гая семья, боль­ное сердце, пожи­лая жена, с кото­рой он про­жил 25 лет. Он рабо­тал, она ездила с ним по всему Союзу, отка­за­лась от своей карьеры, и, хотя дети выросли, он не мог оста­вить ее. Я его пони­мала и при­ни­мала таким. Он был очень поря­доч­ным чело­ве­ком. Он был намного старше меня. Сей­час его уже нет в живых. Ино­гда я думаю, может быть, вся эта исто­рия его и убила…

Я энер­гично и отри­ца­тельно мотаю голо­вой, потому что именно этого ждет от меня Мария Михай­ловна, а про себя думаю, что она вполне может быть права: немо­ло­дых поря­доч­ных людей с боль­ным серд­цем такие исто­рии часто сво­дят в могилу. А вот непо­ря­доч­ным такие ситу­а­ции — хоть бы хны! Что и обидно.

— Саша знает об отце?

— Да, Саша знает всю правду. Он хотел встре­титься со свод­ными бра­том и сест­рой, но я ему запре­тила, чтобы не трав­ми­ро­вать вдову. Она не знает о моем и Саши­ном суще­ство­ва­нии. Я ска­зала: может быть, потом, когда… Саша понял и согла­сился. Вы дума­ете, я была неправа?

— Не знаю, вам решать, — я ушла от ответа, а про себя поду­мала, что пожи­лая жен­щина, кото­рая когда-то объ­ез­дила вслед за люби­мым муж­чи­ной весь Союз и посвя­тила ему и детям всю жизнь, вряд ли оста­лась в таком уж неве­де­нии по поводу послед­него, быть может, роко­вого романа мужа.

— Саша очень похож на отца. Очень. У нас нико­гда не было сек­ре­тов друг от друга. Он долго не спра­ши­вал, а когда спро­сил, я ему сразу рас­ска­зала. И даже пока­зала письмо, послед­нее, кото­рое он пере­дал мне уже из боль­ницы, с дру­гом. Там были стихи, зна­ме­ни­тые, помните:

«…И может быть — на мой закат печальный
Блес­нет любовь улыб­кою прощальной».

И послед­няя строчка:

«Мне повезло! Про­сти и спа­сибо за все!»

— Угу, — ска­зала я и замол­чала, глядя на ков­ро­вый узор. Я несен­ти­мен­тальна, но подоб­ные откро­ве­ния как-то пред­рас­по­ла­гают к паузе.

Мол­ча­ние нару­шила сама Мария Михайловна:

— Я уже гово­рила, что много думала над тем, как стро­ить отно­ше­ния с сыном. Читала много книг. Конечно, было бы намного легче, если бы роди­лась девочка. Но Саша с самого рож­де­ния был так похож на Вадима… Тот же взгляд испод­ло­бья и немного наис­ко­сок, мор­щина между бро­вями, дви­же­ния, инто­на­ции… Вадим тоже был очень круп­ным, стат­ным… Мне каза­лось, что у меня все полу­чится. Вы зна­ете, у нас совсем не было этих про­блем, кото­рые опи­сы­ва­ются в книж­ках, — исте­рик, упрям­ства. Я все­гда могла с ним дого­во­риться, он все­гда все пони­мал. И со шко­лой у Саши все­гда все было нор­мально, на работе кол­леги про­сто пла­чут от всех этих про­блем, осо­бенно у кого маль­чики, а я их жалела, а про себя думала: кого бы побла­го­да­рить? Я ведь ате­истка. Бла­го­да­рила Вадима — он был очень круп­ным уче­ным, интел­лек­ту­а­лом, и у Саши по шах­ма­там разряд…

— Мария Михай­ловна, — я мягко пре­рвала ее, — так что же про­изо­шло у вас с Сашей в послед­нее время?

— Я сама ничего не могу понять. Вроде бы ничего не про­изо­шло. Но…

— Но?

— Он… как будто чуть отстра­нился от меня. Ино­гда я не улав­ли­ваю его настро­е­ния, не пони­маю, чем он раз­дра­жен, чего хочет. А он как будто не слы­шит меня. Разу­ме­ется, это не всегда…

— Мария Михай­ловна! — со вздо­хом облег­че­ния вос­клик­нула я. — Так это же все совер­шенно нормально!

И из-за такой вот ерунды эта достой­ная, умная жен­щина соби­ра­ется в кли­нику нев­ро­зов! Поис­тине — «тра­ге­дия рус­ской интеллигенции»!

— Саше 15 лет. В этом воз­расте отда­ле­ние под­ростка от роди­те­лей совер­шенно есте­ствен­ная вещь. Странно было бы, если бы этого не про­ис­хо­дило. Смена настро­е­ний и как бы «уход в себя», когда под­ро­сток не реа­ги­рует на внеш­ние раз­дра­жи­тели и вроде бы не слы­шит вас, — это тоже нор­мально. В эти моменты он при­слу­ши­ва­ется к себе, к тому, что про­ис­хо­дит с его лич­но­стью, его орга­низ­мом. Он дол­жен познать и при­нять нового себя, Сашу-взрос­лого, кото­рый при­хо­дит на смену Саше-ребенку. Он нерв­ни­чает и боится, потому что не все в этом новом Саше ему понятно, не все его устра­и­вает. И с вами он тоже посо­ве­то­ваться не может, потому что пре­вра­ща­ется-то он в муж­чину, а не в жен­щину. Поэтому уси­ли­ва­ется отчуж­де­ние. Понимаете?

По моим рас­че­там, в этом месте Мария Михай­ловна должна была облег­ченно вздох­нуть, рас­пра­вить плечи и спро­сить радостно:

— Так зна­чит, это все нор­мально?! Зна­чит, мне не о чем беспокоиться?

Но Мария Михай­ловна сидела на стуле все так же понуро и тере­била бре­лок от клю­чей (откуда она его достала, я не успела заметить).

— Есть еще что-то? — спро­сила я тоном участ­ко­вого милиционера.

Мария Михай­ловна кивнула.

— Что же это?

— Гряз­ные ботинки на тум­бочке! — ска­зала Мария Михай­ловна и зажму­ри­лась с таким видом, как будто перед ее гла­зами пред­стал рас­чле­нен­ный труп из вечер­ней кри­ми­наль­ной программы.

— Гряз­ные… ботинки… на… тум­бочке… — повто­рила я, пыта­ясь осо­знать каж­дое слово. — А в чем проблема-то?

— Он ста­вит ботинки на тум­бочку в при­хо­жей, — Мария Михай­ловна заго­во­рила вдруг ровно и отчуж­денно. При­бли­зи­тельно так гово­рят люди, вве­ден­ные в гип­но­ти­че­ский транс. — Каж­дый день. Ботинки 46 раз­мера. Все в грязи. Вообще-то он маль­чик акку­рат­ный и никуда не лазает, но у нас очень гряз­ные под­ходы к дому. Лужи, глина, посто­янно что-то копают. И вот они там стоят. Когда я при­хожу с работы. Каж­дый день. Это пер­вое, что я вижу, когда вхожу в квар­тиру. Я про­сила его ста­вить их под вешалку. Я умо­ляла, я руга­лась, я кри­чала. Я выбро­сила их в окно. Он схо­дил в тапоч­ках и при­нес их назад. Я спра­ши­вала: зачем?! Он мол­чит, ничего не объ­яс­няет, ухо­дит в ком­нату. На сле­ду­ю­щий день они — снова там. Когда я под­ни­ма­юсь по лест­нице, я уже думаю о них. Когда я еду в метро — я их себе пред­став­ляю. Сей­час я войду — и они там стоят. Если его нет дома и боти­нок нет — я раду­юсь. У меня, кроме него, ничего нет. И не было. Только Вадим и он. Но Вадим — это было совсем недолго. А здесь, я думала — мне хва­тит до конца жизни. Я все делала, чтобы не испор­тить с ним отно­ше­ния. Я все­гда была честна и тер­пе­лива с ним. Мне каза­лось, что у меня все полу­ча­ется. Когда ему было три­на­дцать, он гово­рил: «Ты самая луч­шая мама на свете!» — никому из моих зна­ко­мых сыно­вья не гово­рили такого в три­на­дцать лет. Я гор­ди­лась собой, я мыс­ленно гово­рила Вадиму: «Посмотри, какого пре­крас­ного сына я тебе вырас­тила!» — Я думала, что все сде­лала пра­вильно. И вот теперь — ботинки!

— А вы, часом, не пре­уве­ли­чи­ва­ете? — осто­рожно поин­те­ре­со­ва­лась я. Теперь кли­ника нев­ро­зов не каза­лась мне такой уж дале­кой от этого «боти­ноч­ного» слу­чая. — Может быть, он про­сто их там забы­вает? Ну, шнурки раз­вя­зы­вает или еще что?

— Нет, нет, поверьте! Он делает это совер­шенно созна­тельно! Но я не пони­маю, что это озна­чает, и от этого бук­вально схожу с ума! Я уже пол­года не могу уснуть без сно­твор­ного. Недавно про­пу­стила такую ошибку в балансе, кото­рую заме­тила бы и два­дцать пять лет назад, когда только рабо­тать начинала…

— Вы спрашивали?

— Тысячу раз! Ника­кого ответа.

— Что-то еще в пове­де­нии Саши в послед­нее время изме­ни­лось? В школе, с дру­зьями, в шах­мат­ном клубе?

— Нет, ничего. То есть мне никто ничего не гово­рил. Учится он хорошо, в сорев­но­ва­ниях недавно участ­во­вал, занял тре­тье место. При­я­тели ино­гда при­хо­дят музыку слу­шать, в шах­маты играют — все как всегда.

— Ведите сюда Сашу. Пойдет?

— Конечно, пой­дет. Если я попрошу. А о чем вы с ним гово­рить будете?

— Посмот­рим по обстоятельствам.

Саша — чер­но­гла­зый, очень высо­кий юноша, сидел в кресле, высоко под­няв колени, и доб­ро­же­ла­тельно улы­бался. Давно мне не при­хо­ди­лось видеть такого «закры­того» под­ростка. Отве­чает на все вопросы, не злится, не ёрни­чает, вроде бы искренне хочет помочь разо­браться, но при этом не гово­рит ни-че-го.

— Ты отда­ешь себе отчет в том, что мать на грани невроза?

— Да, меня очень вол­нует ее состояние.

— Что это за ботинки на тумбочке?

— Ну, вы пони­ма­ете, в таком состо­я­нии ее все раздражает.

— Ты их туда ста­вишь или нет?

— Навер­ное, было несколько раз, я не помню.

— Мать тебя чем-то «достала»?

— Ну что вы! У нас пре­крас­ные отношения.

— У тебя есть какие-то тайны?

— Нет ника­ких тайн. Я вообще очень про­стой. Зна­ете, ино­гда даже забавно, у всех одно­класс­ни­ков какие-то про­блемы со шко­лой, со сверст­ни­ками, с роди­те­лями — а у меня нет.

— Ника­ких проблем?!

— Есть мел­кие, конечно, вроде двойки за кон­троль­ную или там запо­ро­того тур­нира, но я их решаю. А у всех вокруг труд­но­сти, пере­ход­ный воз­раст… Я, зна­ете, как-то даже курить попро­бо­вал, про­сто так, для забавы.

— Ну и…

— Мама взяла куртку пости­рать, нашла в кар­мане сига­реты, гово­рит: если ты хочешь курить, я буду тебе поку­пать. А дев­чонки в классе ска­зали: тебе сига­рета не идет. Да я и сам знаю. Неин­те­ресно. Бро­сил сразу же…

— Девушка у тебя есть?

— Нет.

— Почему? Ты парень вид­ный, навер­няка кто-то заглядывается.

— В дет­стве я с дев­чон­ками даже больше любил играть, чем с маль­чиш­ками. А теперь видите какой вырос. Я — не игро­вой чело­век. Каких-то там интри­жек: сего­дня я с этой встре­ча­юсь, зав­тра — с этой, мне не надо. Я думаю, что в нашем воз­расте отно­ше­ния уже могут быть только серьез­ными. А я к серьез­ным отно­ше­ниям пока не готов. Вот и все.

— Как ты дума­ешь, ты можешь чем-нибудь помочь матери?

— Я готов сде­лать все что угодно!

— А ботинки?

— Да что вы-то все об этих ботин­ках! Ну, мама — ладно, у нее — нервы, а вы-то что к ним при­вя­за­лись? Чепуха это, точно вам говорю!

И так далее, в том же духе, в тече­ние часа.

Отча­яв­шись, я попро­сила Сашу нари­со­вать несколько про­ек­тив­ных рисун­ков. Рисо­ва­ние не вхо­дило в число Саши­ных талан­тов, но юноша честно попы­тался изоб­ра­зить то, что я его про­сила. Все рисунки полу­чи­лись именно такими, каким я видела Сашу соб­ствен­ными гла­зами, — спо­кой­ные, доб­ро­же­ла­тель­ные, абсо­лютно без агрес­сии. Ника­ких несов­па­де­ний внеш­него и внут­рен­него. Но вот рису­нок «семья» надолго при­влек мое вни­ма­ние. Отлич­ный рису­нок — порт­реты мамы и Саши (опо­знать можно только по длине при­чески), между порт­ре­тами пря­нич­ное сердце, так, как его рисуют дев­чонки, и вокруг всего этого — обве­ден­ная по линейке рамочка. Оба пер­со­нажа на порт­рете улы­ба­ются. Улыбки похожи на оскал, но это вроде бы можно спи­сать на неуме­лость худож­ника. Что-то все же в этом рисунке меня насто­ра­жи­вает. Какая-то уж очень показ­ная для пят­на­дцати лет, пря­нич­ная любовь, и рамочка, чем-то напо­ми­на­ю­щая решетку…

— Ну что, вы что-нибудь во всем этом поняли? — Мария Михай­ловна смот­рит на меня с надеждой.

— Ничего не поняла! — честно отве­чаю я.

— И что же мне теперь делать? Ложиться в кли­нику? Но ведь я оттуда приду, а они… стоят, — Мария Михай­ловна накло­ни­лась и закрыла лицо руками.

— Спо­койно, спо­койно, сей­час что-нибудь при­ду­маем, — пообе­щала я, абсо­лютно не пред­став­ляя себе, что именно делать дальше. Я ведь даже не знаю навер­няка: чер­товы ботинки на тум­бочке — есть или нет? А если есть, то чей это симп­том — Сашин или Марии Михай­ловны? Кого тут лечить-то, в конце концов?!

— Ладно, сде­лаем так, — решила я, поду­мав минут пять.

За это время Мария Михай­ловна взяла с полки и с явным тру­дом собрала голо­во­ломку для детей от 5 до 7 лет.

— Если я пра­вильно поняла, — снова начала я, — Саша фак­ти­че­ских сек­ре­тов от вас не имел, но о своих чув­ствах нико­гда осо­бенно не распространялся.

— Ну, мы оба такие. И Вадим такой же был. Чув­ства — чего о них гово­рить, они же в поступ­ках видны. Это же легко понять.

— Угу, в поступ­ках, — согла­си­лась я, поду­мав о зло­по­луч­ных ботин­ках — поступке, кото­рый никто не мог понять. — Теперь, однако, будете гово­рить о чув­ствах. Много. Навяз­чиво. До изне­мо­же­ния. От пер­вого лица. Мето­дика такая, назы­ва­ется — «мето­дика неоскор­би­тель­ной ком­му­ни­ка­ции». Сей­час я вам все объясню…

— Но он же не будет слу­шать, — сразу же по окон­ча­нии объ­яс­не­ния воз­ра­зила Мария Михай­ловна. — Уйдет в свою ком­нату и дверь закроет. Вклю­чит музыку, науш­ники возьмет…

— Не ваши про­блемы. Вы про­дол­жа­ете гово­рить, пока сил хва­тит. И не забы­вайте: только о своих  чув­ствах; только в форме «Я‑посланий»; ника­ких оце­нок Саши­ной лич­но­сти.

— Хорошо, я попро­бую, — неуве­ренно согла­си­лась Мария Михай­ловна. Видно было, что пред­ло­жен­ная мето­дика ее совер­шенно не впе­чат­лила. — А когда мне к вам прийти?

— Ну, при­хо­дите на неделе, во втор­ник, в шесть часов. Успеете?

— Поста­ра­юсь.

Втор­ник, пят­на­дцать минут седьмого.

— Здрав­ствуйте, изви­ните за опоз­да­ние, я бежала с работы, но транспорт…

— Здрав­ствуйте, сади­тесь. Рас­ска­зы­вайте, как успехи.

— Да никак. Я все делаю, как вы велели. Про­из­ношу в кори­доре возле боти­нок такие моно­логи, что уже начи­наю думать, не податься ли мне в какой-нибудь народ­ный театр, если тако­вое еще сохра­ни­лись. Правду ска­зать, выго­во­рюсь, и вроде полегче становится.

— А Саша?

— Саша пря­чется, музыку вклю­чает, как я вам и гово­рила. Потом ино­гда выгля­ды­вает, про­ве­ряет, все уже или я еще митингую.

— Сам ничего не говорит?

— Нет, мол­чит. Один раз паль­цем у виска покру­тил: вроде, ты что, мать, с ума сошла?

— Вы выска­за­лись по этому поводу?

— Разу­ме­ется! Это же затя­ги­вает, хочется еще и еще гово­рить. Вроде нар­ко­тика. Ну, вы-то, навер­ное, знаете…

Я кив­нула.

— Можете вос­про­из­ве­сти отры­вок из любого монолога?

— Пожа­луй­ста! — подо­зри­тельно охотно согла­си­лась Мария Михай­ловна, при­жала руки к груди и начала:

— Когда я вижу эти ботинки, мне кажется, что вся моя жизнь про­шла зря. Все напрасно, все впу­стую, все как в без­дон­ный коло­дец! И холод­ные ночи, и без­ра­дост­ные дни, и отча­я­ние, и надежды… У меня ничего не полу­чи­лось, я ошиб­лась где-то в самом начале, в чем-то очень суще­ствен­ном и долго не заме­чала своей ошибки. Я и сей­час не знаю, в чем она заклю­ча­ется, но уже рас­пла­чи­ва­юсь за нее… — на гла­зах жен­щины забле­стели слезы. Шекспир!

— Спа­сибо, доста­точно! Очень впе­чат­ляет! Про­дол­жайте в том же духе, думаю, оста­лось недолго.

— В каком смысле недолго?

— Скоро Саша дол­жен тем или иным обра­зом отре­а­ги­ро­вать на происходящее.

— Как это — тем или иным образом?

— Самое обид­ное будет, если он про­сто убе­рет ботинки, и мы так нико­гда и не узнаем, что это было.

— А вы дума­ете, он может их убрать?

— Может, может, только хоте­лось бы, чтобы он сперва выска­зался. При­хо­дите, как только что-нибудь произойдет.

Саша и Мария Михай­ловна при­шли на прием вме­сте в конце сле­ду­ю­щей недели. Саша был мра­чен, Мария Михай­ловна как будто помо­ло­дела лет на пять-семь.

— Поси­дишь в кори­доре минут пять? — спро­сила мать и, слегка при­тан­цо­вы­вая, про­шла в кабинет.

— Посижу, только ты быст­рее там, — угрюмо бурк­нул сын. Сей­час он был гораздо больше похож на нор­маль­ного под­ростка, чем в про­шлую нашу встречу.

— Кажется, у тебя появи­лись про­блемы? — про­шеп­тала я в Сашино ухо, при­встав на цыпочки.

— Появятся тут! Это вы ее научили?! — про­ши­пел Саша в ответ. Я радостно кивнула.

— Вы пред­став­ля­ете, он убрал ботинки!!! — радостно заявила Мария Михай­ловна. — Я зря вам не верила. Все сра­бо­тало, как вы и сказали!

— Как это было?

— Ну, я как все­гда рыдала в кори­доре, как Яро­славна на какой-то там стене. Тут он выско­чил из ком­наты, из глаз искры сып­лются в самом пря­мом смысле этого слова, и заорал: «Ты дума­ешь! Ты чув­ству­ешь! Тебе кажется! А тебя когда-нибудь инте­ре­со­вало, что я чув­ствую!!!» Я, конечно, сразу поняла, что вот это и есть тот резуль­тат, о кото­ром вы мне гово­рили, и заве­рила его, что я только и меч­таю узнать о том, что он чув­ствует. Тут он… тут он запла­кал… Вы пред­став­ля­ете? Я ему все­гда гово­рила, что муж­чина дол­жен быть силь­ным, и он лет с шести не пла­кал. А тут вдруг… Я рас­те­ря­лась, а он сквозь слезы гово­рит: «Ты сама реши, зачем я тебе нужен, а то я ничего не пони­маю!» — Я тоже раз­ре­ве­лась, говорю: «Ты — жизнь моя, у меня, кроме тебя, никого нет, я тебя люблю больше всего на свете!» Он меня обнял, мы вме­сте попла­кали, потом я пирог испекла, а на сле­ду­ю­щий день

— их не было! Вы пред­став­ля­ете — их не было!!!

— Та-ак, — ника­кой эйфо­рии по поводу про­изо­шед­шего в семье катар­сиса я не испы­ты­вала. — И зачем же вы теперь при­шли? Раз у вас все так хорошо наладилось?

— А это он ска­зал, — несколько рас­те­ря­лась Мария Михай­ловна. — Саша. Так и ска­зал: ну, доби­лась сво­его? Пой­дем теперь к тво­ему пси­хо­логу разбираться…

Оп-ля! — я мыс­ленно поап­ло­ди­ро­вала Саши­ному интел­лекту и заме­ча­тель­ной гене­тике круп­ного уче­ного Вадима. Мария Михай­ловна не сумела раз­гля­деть, что про­блема оста­лась на месте, ботинки по-преж­нему засти­лали ей весь гори­зонт, а пят­на­дца­ти­лет­ний Саша — уви­дел! Умница Саша!

— Зовите сына!

— «Ты сама реши, зачем я тебе нужен…» — про­ци­ти­ро­вала я. — Объ­яс­няй, как можешь. Я тебе помогу.

Обыч­ный, очень круп­ный, сумрач­ный под­ро­сток смот­рел на меня с явным недоверием.

— Ты — постра­дав­шая сто­рона. Я — за тебя. Верь. Говори. Ты можешь, у тебя отец был уче­ным, у тебя у самого силь­ный интел­лект. Очень много всего было вло­жено, жаль, если сей­час все рух­нет. Только ты можешь спа­сти. Говори, про­буй. Я не могу за тебя. Потому что только дога­ды­ва­юсь. Лишь ты зна­ешь навер­няка. Говори.

Мед­ленно, очень мед­ленно начи­на­ется раз­го­вор. Десятки наво­дя­щих вопро­сов, мучи­тель­ные паузы, где-то уточ­не­ния матери, где-то мои под­сказки, вари­анты. Посте­пенно выри­со­вы­ва­ется целост­ная картина.

— Я не знаю, как себя вести. Я не умею хамить, не люблю этого. Я не могу посто­ять за себя. Я очень боль­шой, тут мне повезло, ко мне никто не лезет. Если бы лезли, я бы не мог даже дать сдачи. Я — трус. Я боюсь, что полу­чится неудобно, некра­сиво, непра­вильно. Вы спра­ши­вали, почему я не встре­ча­юсь с девуш­ками. Дума­ете, мне не хочется? Я — боюсь. Я смот­рел хоро­шие фильмы, читал хоро­шие книги, мать рас­ска­зы­вала мне про отца. Вот, так надо. Разве я смогу так? Все вокруг ведут себя по-дру­гому. Но, может быть, мне только так кажется? У меня нет близ­ких дру­зей. Я никого к себе не под­пус­каю — это вы верно заме­тили. Мне так удобно, потому что я знаю, вижу вокруг, дру­зья — пре­дают. Что делать тогда?

Я очень люблю свою мать. Она — заме­ча­тель­ная жен­щина. И она меня любит, я это знаю. Но я для нее — кто? Ребе­нок? Она может рыться в моих кар­ма­нах, может без стука войти в ван­ную, когда я моюсь. Я про­сил ее, она отве­чает: но я же тебя в ван­ночке мыла! Это правда, я пони­маю. Но она же хочет, чтобы я был «муж­чи­ной в доме». Я согла­сен и на это, я могу. У нее никого нет и не было, это ради меня, я пони­маю. Я могу почи­нить что-то, пальто подать, все такое… Но — либо то, либо — это. Вме­сте-то не полу­ча­ется! Я либо вырос, либо остался малень­ким. Я хочу знать! Мои при­я­тели как-то умеют дать понять роди­те­лям, что они… ну, хотят того, хотят этого… А я не умею, я слиш­ком ува­жаю мать или… или я хочу чего-то не того… Ну, мне не нужны ролики, и дис­ко­теки, и все такое, а как объ­яс­нить — я не знаю. И вот — ботинки!

Вот! Клю­че­вое слово было нако­нец про­из­не­сено! Ботинки — един­ствен­ная форма про­те­ста, ока­зав­ша­яся доступ­ной бед­ному поря­доч­ному Саше! В этих несчаст­ных ботин­ках сли­лось все: и невоз­мож­ность оста­ваться ребен­ком, и страх перед нарож­да­ю­щейся муже­ствен­но­стью, и осо­зна­ние своей осо­бо­сти, отли­чия от боль­шин­ства сверст­ни­ков. Мамино про­ду­ман­ное вос­пи­та­ние, книги и фильмы поста­вили очень высо­кую планку для Саши­ных устрем­ле­ний: «Любовь к жен­щине — только самой высо­кой пробы, дружба со сверст­ни­ками — не про­ща­ю­щая пре­да­тель­ства, ува­же­ние и при­вя­зан­ность — до пол­ного само­от­ре­че­ния и забве­ния соб­ствен­ных инте­ре­сов». Соот­вет­ствую ли я сам этим высо­ким и един­ственно достой­ным стан­дар­там? — спра­ши­вает себя Саша и с при­су­щей ему чест­но­стью отве­чает: нет, не соот­вет­ствую! Зна­чит, пусть у меня ничего этого не будет — ни любви, ни дружбы, ни пре­да­тель­ства. Я буду жить акку­ратно, на краю жизни, так, как вот уже много лет живет моя мама. На краю тоже есть свои малень­кие радо­сти, зато нет почти ника­ких про­блем. Только вот заме­нить маме весь осталь­ной мир у Саши никак не полу­ча­лось (хотя он честно пытался). И на сцену мир­ной, почти идил­ли­че­ской семей­ной жизни яви­лись гряз­ные ботинки, сто­я­щие на тумбочке.

— Вам все ясно? — спро­сила я у Марии Михайловны.

— В общем-то, да… — в про­цессе раз­го­вора жен­щина съела всю помаду, и теперь ее блед­ные губы заметно дро­жали. — Но что же с этим делать? Я же не могу вер­нуться назад и вос­пи­тать Сашу по-другому…

— Гос­поди, этого еще не хва­тало! — искренне вос­клик­нула я. — Вы вос­пи­тали заме­ча­тель­ного сына! Вадим навер­няка гор­дился бы им. Но… пони­ма­ете, про­шлое оста­лось в про­шлом. Для всех. Для вас, для Саши. Для Саши позади — дет­ство. Для вас — роль матери ребенка. Теперь вы — мать взрос­лого чело­века. Впе­реди — будущее.

— Мам, может, тебе замуж выйти? — с под­рост­ко­вой непо­сред­ствен­но­стью вдруг про­ба­сил Саша. — Ты же у меня еще очень даже красивая.

Мария Михай­ловна вспых­нула, как маков цвет:

— Саша, ну что ты такое говоришь!

— А что? — при­творно уди­ви­лась я. — Какие ваши годы! Или поду­майте о народ­ном театре…

— А меня в бас­кет­бол зовут, — опять встрял «ребе­нок». — Я думал: несе­рьезно как-то, а может — попро­бо­вать, как вы считаете?

— Думаю, надо про­бо­вать, — серьезно ска­зала я. — А там — видно будет.

Глава 2. Любовница токаря Ивана

— Худ­шее время для нашей дочери — это тот момент, когда хва­лят ее брата, — вздох­нула жен­щина и гра­ци­оз­ным, каким-то кине­ма­то­гра­фи­че­ским дви­же­нием попра­вила медно-рыжие, тща­тельно уло­жен­ные волосы.

Ее муж согласно кивнул:

— Это очень тяжело. Я сам рос со стар­шим бра­том, и наши отно­ше­ния нико­гда не были иде­аль­ными. Ино­гда мы ужасно дра­лись — могли сце­питься из-за какой-нибудь игрушки или дурац­кой шутки, но если во дворе кто-то оби­жал меня, он ста­но­вился прямо беше­ным. А я все­гда выго­ра­жи­вал его перед роди­те­лями — он был труд­ным под­рост­ком, и у взрос­лых к нему все­гда было много пре­тен­зий. Помню, как во время особо мощ­ного шухера я пря­тал его сига­реты и выкид­ной нож у себя под рубаш­кой… — Муж­чина улыб­нулся воспоминаниям.

— Рас­ска­жите попо­дроб­нее о ваших детях, — попро­сила я. — Какие они?

Роди­тели начали гово­рить одно­вре­менно. Замол­чали, не отве­тив на мою улыбку, взгля­нули друг на друга. Потом муж жестом предо­ста­вил ини­ци­а­тиву жене.

— С самого начала с ними очень много зани­ма­лись. Моя мама — педа­гог. Когда у Нади выявили слух, мы сразу же при­гла­сили пре­по­да­ва­теля. Она под­го­то­вила ее к музы­каль­ной школе, и Надя пошла сразу во вто­рой класс. Еще ей очень нра­вится зани­маться тен­ни­сом, тре­нер ее хва­лит. В школе тоже все пятерки, хотя гим­на­зия очень силь­ная. Она с удо­воль­ствием гото­вит твор­че­ские работы, бабушка ей помо­гает. А Илья играет на вио­лон­чели. Он сна­чала хотел гитару, но педа­гог сумела его убе­дить, теперь он с удо­воль­ствием ходит на ансамбль и еще зани­ма­ется ушу, ходит в бас­сейн — это нам наш нев­ро­па­то­лог поре­ко­мен­до­вала — у него неста­биль­ность шей­ных позвон­ков… В школе у Ильи очень хорошо идет язык, недавно мы были во Фран­ции, он ска­зал, что ему нра­вится фран­цуз­ский, и мы поду­мали на буду­щий год нанять учителя…

Жен­щина замол­чала, с неко­то­рой неуве­рен­но­стью взгля­нула на меня, снова попра­вила волосы. Мне пока­за­лось, что ей хочется выта­щить зер­кало и про­ве­рить кос­ме­тику. Муж­чина смот­рел на жену с каким-то слож­ным чув­ством, кото­рое я не сумела понять.

— Что ж, попро­буйте теперь вы, — вздох­нула я, обра­ща­ясь к отцу. — Какие они?

— Надя нико­гда не ляжет спать, если не сде­ланы уроки. И это было едва ли не с двух лет: не наде­нет вещь, если она уже ношен­ная или на ней пятно. У нее желез­ная воля: она вообще-то по кон­сти­ту­ции пол­нень­кая, недавно решила худеть, не ела вообще ничего слад­кого и вкус­ного — именно того, что любит. Поху­дела на пять кило­грам­мов. Дальше врач запре­тил, и я при­гро­зил, что будем кор­мить насильно, через зонд. Илья все­гда злился и пла­кал, когда в дет­ском садике ему не давали глав­ную роль. До смеш­ного: он все­гда драз­нил сестру свин­кой и тер­петь не мог игру­шеч­ных поро­сят, кото­рых она соби­рает. В про­шлом году в школе ста­вили спек­такль, где глав­ным героем был поро­се­нок. Илья двое суток рыдал, что ему не доста­лась эта роль. Надя гово­рит: «Лучше бы его не было, зачем надо было рожать вто­рого ребенка?» Илья гово­рит: «Давайте Надьку-свинку бабушке отда­дим, а я с вами спо­койно жить буду». На людях они ужасно веж­ли­вые и поло­жи­тель­ные — вы сами видели, а дома так тяжело, что мне с работы не хочется возвращаться…

— Кем вы работаете?

— Я зам­ди­рек­тора в круп­ной фирме, кото­рая зани­ма­ется консалтингом.

— А вы? — я обра­ти­лась к жен­щине. — Зани­ма­е­тесь домом и детьми?

Жен­щина вздер­нула подбородок.

— Нет, я худож­ник-моде­льер. Рабо­таю в Доме моды. Создаю свои кол­лек­ции… Но я согласна: у нас пре­крас­ные дети — умные, здо­ро­вые и кра­си­вые (сво­бод­ной рукой жен­щина украд­кой посту­чала по ножке стула). Я зани­ма­юсь люби­мым делом и достигла в нем боль­ших успе­хов. В семье все бла­го­по­лучно в финан­со­вом плане (стука по дереву не после­до­вало, зна­чит, дети все-таки важ­нее)… Но из-за посто­ян­ной вражды между детьми все это не при­но­сит мне ника­кой радо­сти! Ведь Наде всего 10 лет, а Илье — восемь. Я про­сто не выдержу… Ска­жите, что нам сде­лать, чтобы это прекратилось?!

Я мол­чала довольно долго, испод­тишка наблю­дая за супру­гами. Потом решилась:

— Вы зна­ете, мне кажется, что ваши дети тут ни при чем…

— Как это?! — супруги опять ото­зва­лись хором.

— Неужели вы дума­ете, что мы сами их к этому побуж­даем? — сар­ка­сти­че­ски улы­ба­ясь, поин­те­ре­со­вался мужчина.

Жен­щина сразу бро­си­лась оправ­ды­ваться, навер­няка она уже сама не раз думала об этом:

— Мы все­гда ста­ра­лись поровну делить вни­ма­ние между ними. Я читала книжки по вос­пи­та­нию. Гото­вили Надю к рож­де­нию брата. Кон­суль­ти­ро­ва­лась с пси­хо­ло­гом. У меня мама педа­гог. Они нико­гда ни в чем не нуж­да­лись. Если одному поку­пали игрушку, то дру­гому тоже обязательно…

— Ска­жите, пожа­луй­ста, когда вы послед­ний раз были на показе кол­лек­ций жены? — спро­сила я вне­запно у мужчины.

— Что‑о?! — уди­вился он, явно сби­тый с толку моим вопро­сом. — Да у меня вре­мени нет, это же днем… И вообще — жен­ские тряпки… для тех, кому заняться нечем… я в этом не понимаю…

— Ну уж… — усмех­ну­лась я. — Кра­си­вые девушки, в кра­си­вых одеж­дах, кра­сиво дви­га­ются — чего ж тут не понять?

Муж­чина под­нял руку, словно защи­ща­ясь. Жен­щина при­от­крыла рот, соби­ра­ясь что-то сказать…

— Будьте любезны, — обра­ти­лась я к ней, — объ­яс­ните мне, в чем суть послед­него круп­ного про­екта, над кото­рым рабо­тала кон­тора вашего мужа? И какие были сложности?

— А что вы у меня спра­ши­ва­ете? — мгно­венно огрыз­ну­лась жен­щина. — Это его работа — его и спро­сите… У меня, зна­чит, про­сто так — тряпки, а у него, видите ли, — дело! А что за дело-то? Я‑то хоть кра­соту создаю, это все видят, а у них? Бумажки какие-то или файлы элек­трон­ные, сидят по тысяче чело­век в офи­сах и кон­суль­ти­руют друг друга, как воз­дух про­да­вать… А потом кри­зисы по всему миру! Дома мы его из-за этой работы не видим… и еще на детей сваливает!

— Пере­стань, Татьяна! — при­крик­нул муж­чина. — А кто Надьку едва ли не с пеле­нок настра­и­вал, что она должна быть во всем луч­шей? Ты и мать твоя — педа­гог! Илюшка же малень­кий ей в рот загля­ды­вал. И она его тетеш­кала, учила всему. А как стал под­рас­тать, умнеть и его тоже хва­лить начали — так из нее такая злоба полезла! Как же — кон­ку­рент! И он тоже начал… А кто настроил? Кто настроил, я тебя спрашиваю?!

— Стоп! — крик­нула я.

Муж­чина (его когда-то сло­ман­ный нос выда­вал в нем бок­сера и не остав­лял сомне­ний в том, что он меня услы­шит — рефлексы сохра­ня­ются дольше всего про­чего) замол­чал и опу­стил сжа­тые кулаки.

Мол­чали еще с минуту, пере­жи­вая то, что произошло.

— И что же нам теперь делать? — тихо спро­сила женщина.

— А теперь давайте учиться быть счаст­ли­вой семьей, — также тихо пред­ло­жила я. — Ведь у вас есть для этого абсо­лютно все. Зна­ете совет­ский анек­дот про любов­ницу токаря Ивана?

— ???

— Совет­ское время, идет тор­же­ствен­ное собра­ние по слу­чаю пяти­де­ся­ти­ле­тия завода. Токарь Иван, отра­бо­тав­ший на заводе 20 лет, с женой, оба при­на­ря­жен­ные, сидят в зале. Со сцены гово­рят тор­же­ствен­ные речи. Жена на заводе пер­вый раз: «Ну, Вань, рас­скажи мне, где тут у вас кто? Где директор-то?»

— Вот, в пре­зи­ди­уме, в цен­тре, лысый.

— А жена его где?

— Вон та, в пер­вом ряду, в розо­вой кофте.

— А любовница?

— Вон, с краю, в голу­бом пла­тье, Люба-секретарша.

— А глав­ный инженер?

— Тоже в пре­зи­ди­уме, в очках. И жена его — тоже инже­нерша, вон сидит.

— А любов­ница его?..

Обсу­дили всех, нако­нец жена спрашивает:

— Ну, Вань, а твоя-то любов­ница где?

Ваня мнется, потом все-таки пока­зы­вает тол­стым пальцем:

— Во-он, в мохе­ро­вом шарфе, Шура из ОТК…

Жена при­встает, долго с любо­пыт­ством гля­дит, потом садится и удо­вле­тво­ренно гово­рит: «Наша-то — лучше всех!»

Роди­тели Нади и Ильи хохо­чут, а у меня появ­ля­ется надежда.

* * *

Не так уж редко слу­ча­ется, что люди, живу­щие рядом, не умеют радо­ваться успе­хам друг друга, вос­при­ни­мая досто­ин­ства и дости­же­ния парт­нера едва ли не как вызов себе лично. Тогда сов­мест­ная жизнь каж­дой неза­у­ряд­ной лич­но­сти пре­вра­ща­ется в сорев­но­ва­ние кон­ку­рен­тов, явное или неяв­ное выяс­не­ние отно­ше­ний и неустан­ное взве­ши­ва­ние: кто сде­лал больше? Кто отстал? От самого быто­вого и мелоч­ного: кто дол­жен сего­дня мыть посуду? Кому заби­рать детей из школы? — до экзи­стен­ци­ально нере­ша­е­мого: кто при­нес больше пользы человечеству?

Ино­гда, как в опи­сан­ном выше слу­чае, отра­же­нием этих «раз­бо­рок» ста­но­вятся отно­ше­ния детей.

Разу­ме­ется, изме­нить често­лю­би­вых, силь­ных, целе­устрем­лен­ных и, может быть, даже тще­слав­ных супру­гов (а где-то там мая­чит еще и бабушка-педа­гог!) мне было не под силу. Да, в сущ­но­сти, я не видела в этом необ­хо­ди­мо­сти. Доста­точно было лишь изме­нить их отно­ше­ние к семей­ной системе, заста­вить уви­деть ее целост­ность, научить мужа гор­диться дости­же­ни­ями жены («это и мое тоже!»), и наобо­рот. А умнень­кие и раз­ви­тые дочь и сын, чутко уло­вив общее изме­не­ние настроя семьи, почти мгно­венно пере­стро­и­лись бы. И вот уже Надя важно гово­рит роди­те­лям: «Я слы­шала, что на Илюшке весь ансамбль дер­жится — у него там у един­ствен­ного абсо­лют­ный слух», а Илья пред­ла­гает одно­класс­нику, не пони­ма­ю­щему реше­ния задачи: «Я сестру попрошу. Она зна­ешь как здо­рово объ­яс­няет: у нее кто хочешь поймет!»

Глава 3. На что там смотреть!

— Моему сыну Кириллу один­на­дцать лет. Послед­нее время он плохо спит по ночам, днем все время поче­сы­ва­ется, как блоха-стая обе­зьянка, каприз­ни­чает в еде, в школе упала успе­ва­е­мость, учи­теля жалу­ются на его невнимательность…

Клас­си­че­ская кли­ни­че­ская кар­тина нев­роза. Очень точ­ное опи­са­ние. Посе­ти­тель­ница явно вла­деет словом.

— Где же Кирилл? — я демон­стра­тивно огля­де­лась. При­лич­ного вида и сред­них лет дама при­шла ко мне на прием без ребенка. — Вы оста­вили его в кори­доре? Давайте при­гла­сим его сюда, я в сосед­ней ком­натке дам ему рису­ноч­ное задание…

— Я при­шла одна, потому что все про­блемы — во мне! — реши­тельно заявила дама.

Ско­рее всего, так и есть. Дети до под­рост­ко­вого воз­раста редко имеют свои соб­ствен­ные пси­хо­ло­ги­че­ские про­блемы, гораздо чаще это про­блемы семьи. Но далеко не все роди­тели столь четко это осо­знают. Кажется, с дамой будет легко работать…

— Я слу­шаю вас.

— Дело в том, что мы раз­во­димся с мужем. Не поду­майте, ника­ких скан­да­лов в доме нет, мой муж — очень поря­доч­ный чело­век, кан­ди­дат исто­ри­че­ских наук…

Если бы науч­ная сте­пень гаран­ти­ро­вала чело­ве­че­скую поря­доч­ность, мир был бы устроен гораздо проще, поду­мала я.

— Но Кирилл все равно очень пере­жи­вает. У него с мужем пре­крас­ные отношения…

Еще бы он не пере­жи­вал! В один­на­дцать лет, как раз когда фор­ми­ру­ются образцы пове­де­ния, хоро­ший отец ухо­дит из дома!

— Мы, конечно, ста­ра­емся все смяг­чить. Мы и сюда хотели прийти вме­сте, но у него как раз сего­дня работа… Но я ему все пере­дам, у нас мужем тоже пре­крас­ные дру­же­ские отношения…

— Послу­шайте! — не выдер­жала я. — Если у вас у всех пре­крас­ные отно­ше­ния, зачем же вы раз­во­ди­тесь с отцом сво­его сына?!

Дама поту­пи­лась.

— Кирилл — не сын моего мужа.

— А, понятно, — кив­нула я. — У вас рас­па­да­ется вто­рой брак, а Кирилл — сын от пер­вого брака. Его соб­ствен­ный отец обща­ется с мальчиком?

При работе с семьей я все­гда исхожу из инте­ре­сов ребенка, потому что так решила когда-то. Пусть там эти, с пре­крас­ными отно­ше­ни­ями, сами раз­би­ра­ются… Сей­час надо поду­мать о ресур­сах, кото­рые есть у Кирилла!

Дама опу­стила голову еще ниже.

— Это не вто­рой брак, — едва слышно ска­зала она. — Это — чет­вер­тый. Кирилл — ребе­нок от вто­рого. Его род­ной отец — очень поря­доч­ный чело­век, пре­крас­ный спе­ци­а­лист, но он сей­час живет в Германии…

Та-ак! Четыре рас­пав­шихся брака с исклю­чи­тельно поря­доч­ными людьми. При этом сама дама весьма при­вле­ка­тельна и ухо­жена, но отнюдь не выгля­дит роко­вой жен­щи­ной. Ско­рее, она — глав­ный бух­гал­тер пред­при­я­тия или класс­ная дама в пре­стиж­ной гимназии…

— Кем вы работаете?

— Я глав­ный редак­тор в тех­ни­че­ском изда­нии. А вообще-то я фило­лог, кан­ди­дат наук…

Ага. Ско­рее всего, в био­гра­фии дамы есть нечто ужас­ное, чего я не знаю. Впро­чем, я сама вино­вата, дама напря­мик ска­зала об этом едва ли не в самой пер­вой фразе…

— Вы ска­зали, что про­блема в вас. В чем она состоит? Дама мол­чала. — Про­блемы с алко­го­лем? Нар­ко­тики? Меди­ка­мен­тоз­ная зави­си­мость? Пси­хи­ат­рия в семье? Нимфомания?

По мере моих пред­по­ло­же­ний дама все более энер­гично мотала головой.

— Тогда что же?! — сда­лась я.

— Я не знаю — в том-то и дело! — с отча­я­нием в голосе ска­зала женщина.

В ходе даль­ней­шего раз­го­вора выяс­ни­лось, что все четыре брака нашей дамы заклю­ча­лись и рас­па­да­лись по одному и тому же алго­ритму: спо­кой­ное начало без осо­бен­ных стра­стей. Все зна­ком­ства про­ис­хо­дили на работе — муж­чины влюб­ля­лись и кра­сиво уха­жи­вали довольно про­дол­жи­тель­ное время — было и ува­же­ние, и дру­же­ская при­вя­зан­ность. Но спу­стя пару лет после заклю­че­ния брака про­ис­хо­дило нарас­та­ние каких-то опа­се­ний и ожи­да­ний. Ощу­ща­лась нер­воз­ная обста­новка, выска­зы­ва­лись пустые пре­тен­зии, за кото­рые обоим было стыдно. После при­ми­ре­ний начи­на­лись бес­плод­ные попытки выяс­нить отно­ше­ния, и нако­нец — раз­рыв. И в резуль­тате — облег­че­ние и сожа­ле­ние, сме­шан­ные почти в рав­ных пропорциях…

— Пони­ма­ете, — дама нако­нец про­из­несла клю­че­вую фразу, за кото­рую я смогла ухва­титься. — Каж­дый раз я ожи­дала чего-то подоб­ного. Оно и происходило.

В отли­чие от мно­гих пси­хо­ло­гов и пси­хо­те­ра­пев­тов, я не очень люблю копаться в дале­ком про­шлом своих кли­ен­тов. Не для меня — десять лет пси­хо­ана­лиза по два раза в неделю, с подроб­ным обсуж­де­нием про­блемы горшка и поло­вой жизни роди­те­лей… Суще­ствуют же и дру­гие методы — так я все­гда пола­гала и этим руко­вод­ство­ва­лась на прак­тике. Но вот про­блема мамы Кирилла… Начи­нать здесь явно надо изда­лека… Откуда у умной, кра­си­вой, пре­красно адап­ти­ро­ван­ной к жизни жен­щины взя­лись столь стран­ные ожидания?

— Может быть, ваша соб­ствен­ная семья так ста­ра­тельно пони­жала вашу само­оценку, что вы до сих пор не можете…

— Что вы! — грустно усмех­ну­лась дама и рас­ска­зала, что ее рас­тила мать-оди­ночка, кото­рая рабо­тала про­дав­щи­цей в мага­зине и очень гор­ди­лась тем, что дочка все­гда пре­красно учи­лась, окон­чила инсти­тут, аспи­ран­туру, защи­тила диссертацию…

— Мама, к сожа­ле­нию, скон­ча­лась, а дру­гих род­ствен­ни­ков у меня нет… — дама сокру­шенно пока­чала голо­вой. — Мне до сих пор жаль: она для меня все сде­лала, над­ры­ва­лась на двух рабо­тах, а я теперь могла бы… ну, что назы­ва­ется, обес­пе­чить счаст­ли­вую ста­рость… А она не дожила…

Мне ста­но­вится понятно, что мама долго была глав­ным чело­ве­ком в жизни девочки, из кото­рой выросла моя тепе­реш­няя посе­ти­тель­ница. А может быть, и теперь остается?

— Ваша мама гор­ди­лась вами и радо­ва­лась вашим интел­лек­ту­аль­ным дости­же­ниям. А что она гово­рила по поводу брака, семьи?

Дама заду­ма­лась.

— Да ничего, вроде бы, не гово­рила. Мы же с ней вдвоем все­гда жили…

— А все-таки? Поста­рай­тесь при­пом­нить. Мне кажется, что именно здесь дол­жен быть ключ…

Спу­стя еще какое-то время (и вроде бы даже не в эту встречу) даме уда­лось вспом­нить уди­ви­тель­ную по своей про­стоте сценку, кото­рая в период ее взрос­ле­ния повто­ря­лась много раз.

Она, девочка-под­ро­сток, бро­сает тет­радки в порт­фель, выбе­гает из ком­наты в полу­тем­ный кори­дор, где на стене висит зер­кало, и вер­тится перед ним, пыта­ясь раз­ре­шить веч­ный под­рост­ко­вый вопрос: хороша или не хороша?! Смот­рит на себя то так, то эдак…

А из ком­наты раз­да­ется то доб­ро­душно-уста­лый, то раз­дра­жен­ный голос матери:

— Маринка! Ну что ты там все вер­тишься, что высмат­ри­ва­ешь? Не на что там смот­реть! Пони­ма­ешь?! Не на что! Пустое это все! Помой лучше пол или уроки повтори!

Не на что там смот­реть! Как про­сто и как жестоко…

Про­хо­дили годы. Девочка Марина росла, хоро­шела, стала пре­крас­ным спе­ци­а­ли­стом и милой спо­кой­ной жен­щи­ной. Поря­доч­ные умные муж­чины обра­щали на нее вни­ма­ние, уха­жи­вали, жени­лись на ней. А она… она любила и ува­жала их, но сча­стье каза­лось ей каким-то укра­ден­ным, достав­шимся не по праву, под­со­зна­тельно они все время ждала, когда же они заме­тят под­вох, когда дога­да­ются что «смот­реть-то там не на что!» А они… Они не то чтобы дога­ды­ва­лись, они про­сто ничего не пони­мали в про­ис­хо­дя­щем, нерв­ни­чали все больше и больше и… в конце кон­цов — уходили!

А мама-про­дав­щица, кото­рая одна могла бы все попра­вить (напри­мер, полю­бив одного из зятьев и сооб­щив дочке, какая они пре­крас­ная пара), мама, к сожа­ле­нию, слиш­ком рано умерла…

Когда все это стало ясно нам обеим, Марина не могла удер­жаться от слез. Я даже не пыта­лась уте­шить ее и что-то под­ска­зать. Теперь она пони­мала все сама.

— С мужем я теперь дого­во­рюсь, — твердо ска­зала дама. — Я же вижу, что ему и самому не очень-то хочется ухо­дить. И роман свой, якобы повод для всего, он ско­рее при­ду­мал, чем пере­жил. Я же его хорошо знаю. Глав­ное — дру­гое. Глав­ное: не ска­зать лиш­него Кириллу! Какая же это все-таки ответ­ствен­ность! А мы ведь часто думаем, что самое важ­ное — накор­мить, одеть, дать обра­зо­ва­ние… А глав­ное-то — в другом!

Мне ничего не оста­ва­лось, как согла­ситься с ней.

Глава 4. Страшилка про Марка

Во время при­ема дверь в мой каби­нет заперта изнутри. Но сна­ружи висит таб­личка «сту­чите, и вам откроют».  Ее цель очень про­ста: чтобы дей­стви­тельно сту­чали, и я знала, что сле­ду­ю­щая семья уже при­шла. Потому что преды­ду­щие посе­ти­тели обычно не прочь захва­тить время сле­ду­ю­щих. Если никого нет, я — не против.

Они посту­ча­лись без вся­кой записи (такое тоже слу­ча­ется — и это нор­мально, бывают же в жизни экс­трен­ные ситу­а­ции). Объ­яс­нили свой визит так: «Вот здесь у вас напи­сано, мы и посту­ча­лись, потому что нам уже все равно,  куда стучаться…»

Я не помню, кто именно из взрос­лых при­шел ко мне с Мар­ком в тот, пер­вый раз. Кажется, муж­чина и жен­щина. Но я на них почти не смот­рела. Потому что слиш­ком пора­зил меня вид самого Марка.

Вы видели когда-нибудь доку­мен­таль­ные кадры про конц­ла­геря вре­мен Вто­рой миро­вой войны? Те, самые ужас­ные, где ди-стро­фич­ные еврей­ские дети с огром­ными, обве­ден­ными чер­ными кру­гами гла­зами, руч­ками-палоч­ками и раз­ду­тыми живо­тами? И вот пред­ставьте себе: в самом конце XX века на пороге передо мной стоял точно такой же ребенок!

Пер­вая моя мысль была пани­че­ской и трус­ли­вой: это не мои паци­енты! У ребенка явно не пси­хо­ло­ги­че­ская про­блема — он тяжело болен! Надо быстро при­ду­мать, куда и к кому его послать. На обсле­до­ва­ние, на лече­ние, что угодно… Только не ко мне!

Но от пси­хо­ло­ги­че­ского ана­лога клятвы Гип­по­крата деваться некуда. Передо мной явно стра­да­ю­щие люди, они обра­ти­лись ко мне за помо­щью, стало быть, я должна хотя бы попытаться…

— Да что же это с ним такое?! — совер­шенно непро­фес­си­о­нально спро­сила я. — Почему он у вас такой худой?

— Он не ест, — отве­тил муж­чина. — Почти совсем.

— Давно? — изу­ми­лась я.

— С самого начала. Прак­ти­че­ски с рождения.

— Как это? Попо­дроб­нее, пожа­луй­ста. — Тут во мне заго­во­рил даже не про­фес­си­о­на­лизм, а про­сто фор­маль­ная логика. Ведь если бы ребе­нок с рож­де­ния не мог есть из-за какой-то болезни, то ему попро­сту не уда­лось бы дожить до сего­дняш­него дня. Зна­чит, все несколько сложнее.

Пяти­лет­ний Марк с тру­дом (мешала сла­бость) взо­брался на ска­мейку и гля­дел на меня с уме­рен­ным любо­пыт­ством. А один из взрос­лых начал рас­ска­зы­вать — туск­лым, каким-то без­на­деж­ным голосом.

После пер­вых же слов я поняла: никуда послать их не удастся. Они уже везде были. Обсле­до­ва­лись во всех воз­мож­ных цен­трах. Сда­вали все воз­мож­ные ана­лизы. Кон­суль­ти­ро­ва­лись со всеми спе­ци­а­ли­стами, вклю­чая пси­хи­атра, кото­рый под­твер­дил пол­ную нор­маль­ность Марка. Был даже теле­мост с вра­чами Изра­иля. Никто не нашел у Марка ника­кой кон­крет­ной болезни. Тем не менее, в насто­я­щее время ребе­нок явно уми­рал, у него уже как-то там опасно изме­ни­лась фор­мула крови… Послед­няя гипо­теза отча­яв­шихся эску­ла­пов была такой: это какая-то хит­рая онко­ло­гия, у кото­рой никак не уда­ется найти пер­во­на­чаль­ного очага. Пред­ла­гали поло­жить Марка в боль­ницу на капель­ницы, но семья отка­за­лась, пони­мая: из боль­ницы Марк попро­сту не выйдет.

Н‑да‑а, опти­ми­стич­ненько, ничего не скажешь…

— Рас­ска­жите о вашей семье и о харак­тере самого Марка, — потре­бо­вала я.

Вскоре узнала сле­ду­ю­щее: если не счи­тать еды, Марк — совер­шенно бес­про­блем­ный и очень ода­рен­ный ребе­нок. Нико­гда ника­ких исте­рик. Все­гда веж­лив. Умеет читать и писать. Гово­рит на трех язы­ках. Умеет сам себя занять. Легко обща­ется как с детьми, так и со взрослыми.

Семья Марка состоит из семи (!) чело­век. Все, кроме Марка, взрос­лые. У всех — выс­шее обра­зо­ва­ние. Марка все безумно любят, готовы ради него на все, он отве­чает вза­им­но­стью. И вот в такой  семье, такой  ребе­нок — уми­рает, при­чем неиз­вестно от чего… Как тут не прийти в отчаяние!

Потом я пого­во­рила с самим Мар­ком. Эта беседа только под­твер­дила все то, о чем гово­рили взрос­лые, — умный, вос­пи­тан­ный, ком­му­ни­ка­бель­ный ребенок.

После этого Марк был отправ­лен домой: у маль­чишки уже глаза от сла­бо­сти закатывались!

Взрос­лых я при­гла­сила отдельно (при­шло опять двое — но я опять не помню, кто именно).

— Так, — по воз­мож­но­сти, укре­пив свое сердце, ска­зала я. — Если бы он совсем не ел, то уже умер бы. Зна­чит, все-таки ино­гда он что-то, где-то и как-то ест. Про­бо­вали отда­вать в садик?

Про­бо­вали, тот самый пси­хи­атр сове­то­вал. В садике Марку очень нра­ви­лось. Он охотно ходил на все заня­тия. Но ничего не ел. Отда­вал все вкус­ное дру­гим детям. Осталь­ное оста­ва­лось на тарелке. Врачи ска­зали: заби­райте, дома он хоть что-то ест в тече­ние дня. Вос­пи­та­тель­ницы и дети огор­чи­лись, когда Марка забрали из садика: его все любили…

— Рас­ска­жите, как про­ис­хо­дит корм­ле­ние Марка дома. Кон­кретно, с дета­лями и пря­мыми цитатами.

Через неко­то­рое время я уже не знала, сме­яться мне или пла­кать. Ибо корм­ле­ние Марка в семье про­ис­хо­дило так:

— Марк, ты зна­ешь, что надо кушать?

— Да!

— Марк, вот сырок гла­зи­ро­ван­ный (в семье есть легенда, что Марк любит молоч­ное и слад­кое), он малень­кий и пита­тель­ный. Ты дол­жен его съесть.

— Да! Только половинку…

— Хорошо, поло­винку. И еще — яйцо. Оно тоже малень­кое. В нем много белка.

— Да! Только… я белок не люблю, он про­тивно тря­сется… Можно желток?

— Конечно, конечно! Зна­чит, пол гла­зи­ро­ван­ного сырка и жел­ток. Я иду варить яйцо. Сара, неси сырок!

— Я с дедуш­кой поем.

— Марк! Дедушка сей­час читает лек­цию в инсти­туте. Ты же там был и зна­ешь, что дедушка пре­по­дает студентам.

— Да! Там очень инте­ресно. И лек­ция мне понравилась.

— Марк! Ты дол­жен поесть!

— С дедушкой…

— Он при­дет поздно.

— Но я же никуда не тороплюсь…

Зво­нок телефона.

— Абрам! Он согла­сен съесть сырок и яйцо. Но только в твоем присутствии!

Дедушка быст­ренько сво­ра­чи­вает лек­цию в институте…

— Я знаю, что нужно делать! — как в омут кида­юсь я. — Сей­час я вам объясню…

В душе, конечно, страх: а вдруг уже поздно?! Бывают же, я читала, необ­ра­ти­мые изме­не­ния и в орга­низме, и в психике!

Из семе­рых чле­нов семьи в доме оста­лось двое. Осталь­ные эми­гри­ро­вали к род­ствен­ни­кам: не могли видеть, как изде­ва­ются над уми­ра­ю­щим ребен­ком. Вся еда — пече­нье, кон­феты, чипсы, сырки, фрукты, йогурты — была убрана. Холо­диль­ник плотно закрыт. Четыре раза в день на стол перед Мар­ком ста­ви­лось то, что, по мне­нию взрос­лых, он дол­жен был съесть. Ни к чему не при­нуж­дали и не уго­ва­ри­вали. Клали ложку и вилку — и ухо­дили. Стоит заме­тить, что в пять лет Марка все еще кор­мили с ложки. Через пят­на­дцать минут все то, что оста­лось, демон­стра­тивно счи­щали в помой­ное ведро (акти­ви­за­ция био­ло­ги­че­ских рефлек­сов — помните, как собака бро­са­ется, если у нее попы­таться забрать даже ненуж­ную ей кость?). Из доступ­ного — только гра­фин с раз­ве­ден­ным соком.

Обыч­ные дети с этой про­бле­мой едят ужин. Марк дер­жался двое с поло­ви­ной суток. Не ел вообще  ничего, только пил сок. На тре­тий день он был пой­ман на кухне: поста­вил на стол табу­ретку и полез в шкаф­чик, где тетя Сара хра­нила суха­рики из остат­ков хлеба, наре­зан­ные для зим­него корм­ле­ния голу­бей. Про суха­рики все забыли, а Марк пом­нил — он сам помо­гал их резать. Интел­лект у Марка был таким, что пауза после «поимки» дли­лась всего несколько секунд. Потом Марк ска­зал: «Ну ладно… несите ваши котлеты!»

Что про­изо­шло? В общем-то, ужас­ное, но, к сожа­ле­нию, не такое уж ред­кое сего­дня явле­ние. Пяти­лет­ний ребе­нок пол­но­стью управ­лял пове­де­нием семе­рых взрос­лых людей  с выс­шим обра­зо­ва­нием. Понятно, что подоб­ная задача была ему не по силам. К тому же из-за харак­тера и мето­дов вос­пи­та­ния ему были недо­ступны обыч­ные дет­ские спо­собы управ­ле­ния и мани­пу­ля­ции — капризы, исте­рики и т. д. Пище­вое пове­де­ние и гор­шок — еще Фрейд все это опи­сы­вал. Но гор­шок тоже не годился — малень­кий Марк был брезг­ли­вым чистю­лей и не пач­кал шта­нишки уже после года. Оста­ва­лась еда. И бед­няга Марк — един­ствен­ный ребе­нок боль­шой любя­щей семьи — нака­нуне нашей встречи бук­вально уми­рал от истощения.

Я пре­ду­пре­дила род­ствен­ни­ков Марка, что, потер­пев пора­же­ние с едой, он будет искать дру­гие спо­собы мани­пу­ля­ции, благо интел­лект поз­во­ляет. «Кто пре­ду­пре­жден, тот воору­жен!» — бодро заве­рил меня дедушка Абрам.

Через пару недель семья узнала, что из еды дей­стви­тельно любит Марк. Ока­за­лось, что на самом деле он пред­по­чи­тает вовсе не слад­кое и молоч­ное, а овощи и фрукты и больше всего любит греч­не­вую кашу — ест ее огром­ными тарел­ками без вся­ких запра­вок. Правда, я думаю, он так вос­пол­нял дефи­цит железа, что-то же там было у него с кровью…

Глава 5. Альбом с принцессами

Мама при­вела шести­лет­него Янека на обык­но­вен­ное тести­ро­ва­ние перед шко­лой. Мило­вид­ный невы­со­кий маль­чик улы­бался мне, тихим голо­сом, но охотно отве­чал на вопросы. Уро­вень школь­ной зре­ло­сти — средний.

Пока я дик­то­вала маме упраж­не­ния для улуч­ше­ния крат­ко­вре­мен­ной слу­хо­вой памяти (с ней у Янека ока­за­лись про­блемы), маль­чик попро­сил раз­ре­ше­ния посмот­реть моих мно­го­чис­лен­ных кукол, рас­са­дил их на бан­кетке и стал сно­ро­ви­сто при­во­дить в поря­док — преды­ду­щий малыш-посе­ти­тель раз­дел их почти догола и рас­тре­пал прически.

— Вот! Видите?! — тра­ги­че­ским шепо­том ска­зала мне мама, ука­зы­вая пальцем.

— Вижу, — согла­си­лась я. — Ребе­нок играет. А в чем дело?

— Янек, выйди! — реши­тельно ско­ман­до­вала мать. — Подо­ждешь в коридоре.

— Но я же еще не закон­чил, — воз­ра­зил маль­чик, запле­тая косу оче­ред­ной кукле.

— Ты слы­шал, что я сказала?!

— Янек, если хочешь, можешь взять кукол и их одежду с собой, — пред­ло­жила я. — Там закончишь.

Честно говоря, я была уве­рена, что маль­чик не выне­сет свою куколь­ную игру в кори­дор на все­об­щее обо­зре­ние, и про­сто изоб­ра­жала поиски ком­про­мисса — должна же я была узнать, что хочет сооб­щить мне мама!

— Спа­сибо, — Янек луче­зарно улыб­нулся. — Можно я еще кастрюльку возьму и ложечки с таре­лоч­ками? Их же потом накор­мить надо будет…

— Да, конечно, — я рас­се­янно кивнула.

— Он и в саду, и во дворе играет только с девоч­ками! — тра­ги­че­ски зало­мив бровь, сооб­щила мать.

— Не вижу в этом ничего опас­ного для его жизни и здо­ро­вья! — пари­ро­вала я.

— Еще он рисует принцесс.

— Надо же. Вы не при­несли рисунки?

— При­несла. — Мама достала из сумки и про­тя­нула мне тол­стен­ный аль­бом, где в каж­дую стра­ницу-фай­лик был вло­жен рисунок.

— Н‑да‑а, — ска­зала я, озна­ко­мив­шись с содер­жи­мым альбома.

На всех без исклю­че­ния листах были изоб­ра­жены уныло похо­жие друг на друга зла­то­власки или жгу­чие брю­нетки в пыш­ных пла­тьях с кри­но­ли­нами. Отли­ча­лись они только прическами.

— И что гово­рит про это сам Янек?

— Что он будет парик­ма­хе­ром. Но это его моя подруга научила…

— Что ж. Давайте с самого начала…

Янек родился у матери-оди­ночки. Мать с отцом нико­гда не были женаты, а теперь отец и вовсе зате­рялся где-то на про­сто­рах Рос­сии. Жили втроем — Янек, его мама и дедушка, отец матери. Бабушка умерла пять лет назад, почти сразу после рож­де­ния внука. Дедушка, рабо­та­ю­щий пол­ков­ник в отставке, очень пере­жи­вал смерть жены, но, несмотря на эго, вполне эффек­тивно под­дер­жи­вал дочь в ее оди­но­ком мате­рин­стве — отво­дил Янека в садик, гулял и зани­мался с ним, наво­дил в доме образ­цо­вый порядок.

— Он такой «насто­я­щий пол­ков­ник», пони­ма­ете? — грустно кон­ста­ти­ро­вала его дочь. — К тому же поляк, Тадеуш Вой­це­хов­ский, шлях­тич и по про­ис­хож­де­нию, и по духу.

— Пони­маю — воин и дво­ря­нин. И что же?

— Уже год идет война. Янек умо­лял меня, и я купила ему куклу с длин­ными воло­сами, кото­рые можно по-раз­ному укла­ды­вать. Дедушка выбро­сил ее в мусо­ро­про­вод и купил ему вез­де­ход с радио­управ­ле­нием и очень кра­си­вую кол­лек­цию сол­да­ти­ков. Вез­де­ход Янек, кажется, даже не рас­па­ко­вы­вал, а с сол­да­ти­ками играет — в парады и тор­же­ствен­ные похо­роны с оркест­ром. У Янека были очень кра­си­вые кудри — дед постриг его под бокс. У моей подруги дет­ства есть сын — ровес­ник Янека, самый обыч­ный маль­чишка — играет в машинки, в фут­бол, дерется все время. Мы с ней, когда почти одно­вре­менно забе­ре­ме­нели, меч­тали, что наши дети будут дру­жить. Но теперь ее сын все время бьет моего — мы уже устали их рас­тас­ки­вать. Дед Алену знает с песоч­ницы и маль­чишку ее все­гда при­ве­чал. Но тут как-то ска­зал: «Ну что же они у вас никак подру­житься-то не могут?!» А Аленка, она ост­рая на язык, так и отве­чает со сме­хом: «Да ничего, дядя Тодя, не подру­жи­лись, так, может, по моде нынеш­них вре­мен и судя по вашему Янеку, когда-нибудь поженятся!»

Дед к вечеру напился, едва не пер­вый раз после мате­ри­ных похо­рон, и не велел мне больше Аленку в дом пус­кать. И куклу тогда же выки­нул. А потом Янека спра­ши­вает: «Тебе чего, дей­стви­тельно маль­чики нра­вятся?» Тот отве­чает: «Нет, деда, девочки. А маль­чики не нра­вятся совсем, они дерутся, драз­нятся и из писто­ле­тов стреляют».

А потом стал по ночам про­сы­паться и пла­кать. При­бе­жит ко мне в кро­вать, при­жмется, а дед через стенку орет: «Немед­ленно верни его на место!»

— Гос­поди, какой бред! — вос­клик­нула я. — Немед­ленно оставьте маль­чишку в покое, пока не довели до нев­роза. Пусть играет с теми, кто ему нра­вится, и в те игры, кото­рые достав­ляют ему удо­воль­ствие. Ну ска­жите мне: чем было бы лучше, если бы он рисо­вал одних мон­стров или танки?! Купите ему новую куклу и ска­жите отцу: док­тор прописал.

— Так вы дума­ете, ничего страшного?

— Да, я так думаю. И — при­ве­дите ко мне деда!

— Я попро­бую… — с сомне­нием про­го­во­рила женщина.

«Насто­я­щий пол­ков­ник» идти в дет­скую поли­кли­нику, по всей види­мо­сти, отка­зался, и больше я их не видела.

* * *

— Ска­жите, пожа­луй­ста, я — гомик? — невы­со­кий боль­шегла­зый под­ро­сток с длин­ными вью­щи­мися воло­сами, кра­сиво пере­вя­зан­ными лен­той на манер кине­ма­то­гра­фи­че­ских масте­ро­вых, смот­рел на меня со спо­кой­ным доверием.

— Э‑э-э… — забле­яла я и нако­нец сфор­му­ли­ро­вала: — Послу­шай, но откуда же мне это знать?! Я тебя в пер­вый раз вижу…

— Вы меня не помните?

— Про­сти, нет. А ты уже здесь был?

— Да. Давно. Мы с мамой при­хо­дили. Вы мне кукол давали. Я запом­нил, потом все­гда, когда при­хо­дил с мамой в поли­кли­нику и про­хо­дил мимо каби­нета, думал: вот, здесь много игру­шек, вот бы в них поиграть…

Я улыб­ну­лась его вос­по­ми­на­ниям, но все равно ничего не вспом­нила. Только когда в раз­го­воре всплыл дедушка-пол­ков­ник и аль­бом с прин­цес­сами, память нако­нец сработала.

— И что же теперь? Сколько тебе лет?

— Три­на­дцать, скоро будет четырнадцать.

— Как дела в школе?

— Я учусь плохо. Мне скучно задачки решать или упраж­не­ния. Только по исто­рии пять и по рисо­ва­нию. Еще лите­ра­тура ничего, я читать люблю…

— В кружки ходишь?

— He‑а. Раньше на танцы ходил, теперь надо­ело. А вся­кие судо­мо­дель­ный, авиа­мо­дель­ный или в самбо, как дедушка хочет, — это мне скучно.

— А что же — не скучно?

— В ком­пью­тер играть.

Ожи­да­емо, поду­мала я, но все же уточнила:

— А что ты там, в ком­пью­тере, делаешь?

— Обща­юсь немного, потому что в классе у меня не очень выхо­дит. Еще у меня есть про­граммы, где я моде­ли­рую — костюмы, прически…

— А… — я не знала, как вер­нуться к теме гомо­сек­су­а­лизма, от кото­рой сама же мало­душно сбе­жала. — А с кем ты дружишь?

— С дев­чон­ками неко­то­рыми, они при­коль­ные. Парни в классе и во дворе меня «педи­ком» или «гоми­ком» драз­нят. И дедушка тоже… Вот я и поду­мал… Надо же мне знать!

Я вспом­нила дедуш­кин вопрос семи­лет­ней дав­но­сти и бук­вально удер­жала ана­ло­гич­ный на языке.

— Ты уже влюблялся?

— Я и сей­час… — Янек покрас­нел и опу­стил глаза. — В певицу Ната­лью Орейро и в Валю Дроз­дову из 9 «А». Вы ска­жете, так не бывает, чтобы сразу в двоих?

— Бывает, — улыб­ну­лась я. — Рас­скажи мне, чем ты увле­ка­ешься. Чего бы ты хотел, пусть даже из того, чего в твоей жизни пока не было.

— Хотел бы путе­ше­ство­вать. Уви­деть вся­кие экзо­ти­че­ские страны, как люди живут. Рисо­вать, фото­гра­фи­ро­вать. Хотел бы стать парик­ма­хе­ром или сти­ли­стом. Зна­ме­ни­тым, чтобы на вся­ких кон­кур­сах высту­пать. Может быть, свою студию…

Мама Янека за истек­шие семь лет не то чтобы поста­рела, но как-то ощу­тимо поблекла.

— Для три­на­дцати лет Янек уди­ви­тельно пол­но­цен­ный, ори­ги­наль­ный и адек­ват­ный парень с четко выра­жен­ной жиз­нен­ной пози­цией, — ска­зала я ей. — Поверьте, мне есть с чем срав­ни­вать. Но отчего вы его совсем не под­дер­жи­ва­ете? Вы очень заняты рабо­той? Лич­ной жизнью?

— Нет, нет… Но как?! Мы с отцом ужасно боимся под­толк­нуть его…

— К чему?! К делу его жизни?! — я поз­во­лила себе повы­сить голос, чтобы про­бить броню непо­ни­ма­ния, кото­рой мама окру­жила себя, по-види­мому, для удоб­ства сосу­ще­ство­ва­ния с «насто­я­щим пол­ков­ни­ком». — Янек видит себя в мире моды и парик­ма­хер­ского искус­ства, у него есть спо­соб­но­сти, упор­ство в отста­и­ва­нии соб­ствен­ной ори­ги­наль­но­сти, стиль, рабо­то­спо­соб­ность, стрем­ле­ние к высо­там, совер­шен­ству в избран­ной им обла­сти… Но вы должны помочь сыну: ему всего три­на­дцать, да и мир, как вы зна­ете, не осо­бенно лоя­лен к неор­ди­нар­ным людям.

— Но что же мне кон­кретно делать?

— Любая сту­дия живо­писи, курсы ком­пью­тер­ного дизайна, я дам вам коор­ди­наты клуба «Юный сти­лист» — это обя­за­тельно. Купите ему фото­ап­па­рат, ходите с ним на фото­вы­ставки, в театры на раз­ные пьесы, на какие-нибудь показы мод­ной одежды…

— Он хочет в учи­лище, на парик­ма­хера… Дед гово­рит: только в военное!

— Не гово­рите ерунды! Вот как раз армии-то вам лучше все-таки избе­жать. Най­дите луч­шее учи­лище, где учат на парик­ма­хе­ров, пусть гото­вится. Рас­ска­жите ему обо всех воз­мож­но­стях выс­шего обра­зо­ва­ния по этой и смеж­ным обла­стям — может быть, Янек чем-нибудь заинтересуется.

— То есть… вы хотите ска­зать… он все-таки не… он обыч­ный парень?

— Он необыч­ный. Он ори­ги­наль­ный и талант­ли­вый. И был таким уже семь лет назад. Но талант надо развивать.

— Я поняла. Спа­сибо. Я все запи­сала и все сделаю.

Когда мама выхо­дила, Янек, кото­рый все время под­слу­ши­вал под две­рью, загля­нул ко мне и крикнул:

— Так я все-таки не гомик, да?!

Мама с ребен­ком, сидя­щая напро­тив, под­прыг­нула и уста­ви­лась на него.

— Нет, ты не гомик, — твердо ска­зала я.

— Так, может быть, вы мне и справку дадите? — про­дол­жал Янек. — Я ее нашим маль­чиш­кам покажу, они и отстанут…

Я пред­ста­вила себе эту справку и рас­хо­хо­та­лась. Мне вто­рили Янек, его мама, жен­щина напро­тив и даже ее мла­де­нец, зара­жен­ный общим весельем.

Глава 6. Бесфрустрационное воспитание

— Вы только не поду­майте, Соня очень любит сво­его папу. Поэтому мы сразу решили идти к психиатру.

— ?!!

— Да, да. А к вам зашли про­сто на вся­кий слу­чай, потому что тера­певт, кото­рая нас с рож­де­ния наблю­дает, посо­ве­то­вала сна­чала к психологу.

Шести­лет­няя Соня спо­койно и сосре­до­то­ченно рас­став­ляла на под­окон­нике семейку Барби и выгля­дела совер­шенно нор­маль­ным ребенком.

— Я бы выслу­шала всю исто­рию с самого начала, — осто­рожно ска­зала я.

Роди­тели каза­лись слиш­ком пожи­лыми для дочери-дошколь­ницы и какими-то без­на­дежно удру­чен­ными. Немед­ленно уточ­нить: кому тут дей­стви­тельно нужен психиатр?

— Конечно. Про­сто неловко гово­рить. Но вы спе­ци­а­лист, вы, конечно, пой­мете. Она бьет отца. Ино­гда — ногами по лицу.

Увы! Я (вроде бы и вправду спе­ци­а­лист) не пони­мала. Папа Сони — муж­чина двух­мет­ро­вого роста, Соня — довольно высо­кая для своих лет девочка, но ничего необыч­ного. Неужели такое возможно?!

— Про­стите, — я озву­чила свое недо­уме­ние, — но как это полу­ча­ется тех­ни­че­ски? Он к ней спе­ци­ально наги­ба­ется, или ваш ребе­нок так высоко прыгает?

Мама Сони явно обес­ку­ра­жена. Папа сму­щенно улы­бался. Моя задача — по воз­мож­но­сти отло­жить пси­хи­атра для Сони на потом. Если все-таки про­явится необходимость.

Мать взяла себя в руки и заго­во­рила логи­че­ски связно, на лите­ра­тур­ном рус­ском языке. Дикая на пер­вый взгляд ситу­а­ция опи­сы­ва­лась на удив­ле­ние просто.

Папа вот-вот дол­жен прийти с работы. Соня с нетер­пе­нием ждет, смот­рит на часы, тере­бит мать и все такое. Это понятно — с самого рож­де­ния дочери отец много зани­мался с ребен­ком: играл с ней, читал книги, рас­ска­зы­вал сказки, рисо­вал забав­ные комиксы с про­дол­же­нием. Папа при­шел. Девочка с виз­гом вис­нет у него на шее, лас­ка­ется, торо­пясь и захле­бы­ва­ясь сло­вами (пери­на­таль­ная энце­фа­ло­па­тия и дизарт­рия в ана­мнезе), рас­ска­зы­вает свои дет­са­дов­ские и домаш­ние новости.

— Папа, папа, давай, давай ско­рее играть! — торо­пит Соня. У нее все про­ду­мано, уже состав­лен план, под­го­тов­лены игрушки и сопут­ству­ю­щие предметы.

— Хорошо, Сонюшка, я сей­час немного полежу, поем и будем играть.

Папа совсем не про­тив заняться с доче­рью, он про­сто хочет немного отдох­нуть — ему уже за пять­де­сят, и он дей­стви­тельно устал после рабо­чего дня.

— Сей­час! — под­пры­ги­вая, кри­чит Соня, пере­воз­бу­див­ша­яся от ожи­да­ния люби­мого родителя.

Мать идет на кухню разо­гре­вать ужин.

— Чуть позже, доро­гая, — непо­нятно кому гово­рит уста­лый муж­чина, ложится на диван и берет газету. Соня ска­чет вокруг, тере­бит отца, потом про­сто сры­вает газету, бро­сает ее на пол. Он при­кры­вает глаза, чтобы не видеть этого мель­те­ше­ния. Соня тщетно пыта­ется его про­бу­дить, заще­ко­тать, потом… потом отхо­дит чуть назад и креп­кой ногой бьет роди­теля прямо в ухо…

— Конечно, это болезнь. Началь­ная ста­дия. Мы смот­рели в Интер­нете. Надо лечить. Мы пони­маем. Нам жаль. Она с самого рож­де­ния была очень воз­бу­ди­мой. У жены — тяже­лая неф­ро­па­тия. Позд­ний ребе­нок. Нас предупреждали.

И они уже все при­няли, со всем согласны.

— С чего вы взяли?! — я повы­шаю голос. — Записи нев­ро­па­то­лога в Сони­ной кар­точке — это даже не диа­гноз, это син­дром — он хорошо ком­пен­си­ру­ется. Рас­ска­зы­вайте с самого начала! Что вы оба делали до рож­де­ния Сони? Лечи­лись от бес­пло­дия? Где?

Как? Откуда взя­лась Соня? Искус­ствен­ное опло­до­тво­ре­ние? Экстракорпоральное?

По их пол­ной бес­по­мощ­но­сти я бы решила, что ребе­нок при­ем­ный, если бы не откро­вен­ное внеш­нее сход­ство девочки с матерью.

От бес­пло­дия никто не лечился. Они про­сто поздно встре­тили друг друга. Всего семь лет назад. Ему было уже сорок шесть. Ей — сорок. И у него, и у нее в про­шлом были какие-то неудач­ные попытки создать семью, о кото­рых они сей­час не могут вспом­нить ничего суще­ствен­ного. Детей не было. Пол­но­стью уте­ряв связи с быв­шими сожи­тель­ни­цами, он до сих пор под­дер­жи­вает пре­крас­ные отно­ше­ния со взрос­лой при­ем­ной доче­рью, кото­рая с семьей живет в Германии.

Мать девочки с дет­ства стра­дала от какой-то слож­ной почеч­ной болезни — врачи бере­ме­неть реши­тельно не реко­мен­до­вали. Да и все ее связи были какими-то непроч­ными… рас­тить ребенка одной? А если с ней что-нибудь случится?..

— Бабушки-дедушки есть? — уточ­няю я. — Умерли? Далеко живут?

Оба оди­на­ково понуро опус­кают головы.

— Живы. Но мы… так сло­жи­лось, что мы оба не под­дер­жи­ваем связи со сво­ими родителями.

Точка. Что еще за тайны мад­рид­ского двора?! Пси­хи­ат­рия в роду? У обоих?! Тогда ста­но­вятся понят­ными их страхи и навяз­чи­вое стрем­ле­ние к психиатру…

Встре­тили и полю­били друг друга сразу, как-то очень по-моло­дому. Все сов­па­дало — взгляды, вкусы, стрем­ле­ния, жела­ния. Поже­ни­лись, не раз­ду­мы­вая. Почти рав­но­душ­ные к рели­гии — вен­ча­лись в церкви, ибо позд­нее обре­те­ние друг друга тре­бо­вало тор­же­ства. Но любое семей­ное сча­стье без детей — непол­но­ценно. Так счи­тали оба. Он знал про ее болезнь, она готова была риск­нуть. Обсуж­дали усы­нов­ле­ние ребенка-сироты лет шести-семи, но не успели прийти к опре­де­лен­ным выво­дам — она забе­ре­ме­нела пер­вый раз в жизни, на сорок вто­ром году.

Восемь меся­цев из девяти в боль­ни­цах — под наблю­де­нием неф­ро­лога. Все про­шло хорошо, девочка-«кесаренок», но роди­лась в срок, доно­шен­ной и почти здо­ро­вой. Даже врачи удив­ля­лись и гово­рили с доб­рой улыб­кой — вот что зна­чит для жен­щины семей­ное сча­стье, все болезни умолкают.

— А тогда, после рож­де­ния Сони, бабушки-дедушки помо­гали? — я должна была про­яс­нить вопрос. От этого мно­гое зависело.

— Мы сами не хотели.

— Почему? Алко­го­лизм? Пси­хи­ат­рия? И то и другое?

— Ничего подоб­ного! — хором, к моему удив­ле­нию, отве­тили они.

— Так в чем же дело?

Оба росли в пол­ных, кате­го­ри­че­ски авто­ри­тар­ных семьях. Его, сред­него из трех бра­тьев, за малей­шую про­вин­ность, не раз­би­ра­ясь и не слу­шая оправ­да­ний, про­сто пороли. Даже теперь, на склоне лет, он после самого без­обид­ного раз­го­вора с род­ным отцом бро­сал таб­летку вали­дола под язык.

Ее били редко, но регу­лярно уни­что­жали пре­зре­нием: «Девочка, кото­рая не может акку­ратно пове­сить свою форму, под­дер­жи­вать поря­док на столе и вовремя пости­рать свои тру­сики, нико­гда и никого не заин­те­ре­сует… Пятерки по лите­ра­туре и исто­рии не могут срав­ниться с оцен­ками по таким дей­стви­тельно важ­ным пред­ме­там, как мате­ма­тика и физика, в кото­рых ты как корова на льду…» Она стала искусствоведом.

Они были откро­венны друг с дру­гом и дружно решили: их позд­ний, бес­ко­нечно люби­мый и желан­ный ребе­нок не узнает ни одного из кош­ма­ров их соб­ствен­ного детства.

Когда Соня в два года начала «ста­вить гра­ницы» (нор­маль­ный этап воз­раст­ного раз­ви­тия любого нор­маль­ного ребенка), ей поз­во­ляли абсо­лютно все. Поиг­рать хру­сталь­ной вазой? Пожа­луй­ста, разо­бьет, купим дру­гую. Зайти по колено в лужу? Да на здо­ро­вье — что мне, трудно ее пере­одеть, что ли! Игрушку, как у девочки из песоч­ницы? Идем и поку­паем — у нас один ребе­нок и непло­хие зар­платы, кого нам еще баловать?

Не имея воз­мож­но­сти раз­ре­шить сто­я­щую перед ней про­блему (поста­вить гра­ницы, опре­де­лить, что «можно» и что «нельзя» в окру­жа­ю­щем ее мире), тратя массу энер­гии на при­ду­мы­ва­ние все новых и новых запро­сов, Соня начала каприз­ни­чать, потом плохо спать и отка­зы­ваться даже от люби­мой еды. Част­ный нев­ро­па­то­лог, к кото­рому обра­ти­лись, крас­но­ре­чиво ука­зал на пери­на­таль­ную энце­фа­ло­па­тию в кар­точке (ее ста­вят почти всем «кеса­ря­там») и на строчку с воз­рас­том и диа­гно­зом матери: а чего вы, соб­ственно, хотели? — но честно про­пи­сал таб­летки, мас­саж и визит к остеопату.

От таб­ле­ток девочка ста­но­ви­лась сон­ной и тупо­ва­той. Сеансы остео­пата вроде бы сти­му­ли­ро­вали раз­ви­тие речи, но появи­лось заи­ка­ние. Роди­тели пуга­лись и пре­кра­щали все лечеб­ные меро­при­я­тия. И по-преж­нему все раз­ре­шали. Соня ста­но­ви­лась все более нер­воз­ной и неуправ­ля­е­мой, изъ­яв­ляла все более стран­ные жела­ния. Уте­шало только одно: в дет­ском саду к ней не было абсо­лютно ника­ких  пре­тен­зий — она без­уко­риз­ненно выпол­няла все режим­ные тре­бо­ва­ния, была очень активна на занятиях.

— И вас это не насто­ро­жило? — не выдер­жала я. — Не может же быть один и тот же ребе­нок здо­ров в одной точке про­стран­ства и болен — в другой!

— Но если не болезнь, что же это такое?

Соня была уже слиш­ком взрос­лой, роди­тели — слиш­ком пожи­лыми и не гиб­кими, не спо­соб­ными изме­нить при­выч­ную точку зре­ния. «Раз­ми­нать» ситу­а­цию — уже нет вре­мени. При­дется ломать.

— Ваш люби­мый ребе­нок бук­вально изне­мо­гает под той тяже­стью, кото­рую вы на него взва­лили почти четыре года назад. И вопиет о пощаде, изоб­ре­тая для этого уже самые дикие спо­собы. Малень­кий ребе­нок морально и мате­ри­ально не может , не в силах управ­лять пове­де­нием двух взрос­лых разум­ных людей. В дет­ском саду она активна и адек­ватна, потому что там стоят чет­кие гра­ницы, на кото­рые можно опе­реться в своем дви­же­нии и раз­ви­тии. У вас в семье — гра­ниц до сих пор нет.

Что здесь можно и что нельзя? А ведь это — вопрос вто­рого-тре­тьего года жизни! А Соне — почти семь! Неуди­ви­тельно, что она бук­вально озве­рела от вашей непонятливости.

— Но мы спе­ци­ально не хотели ее ограничивать…

— А при­дется. Потому что это био­ло­ги­че­ская про­грамма, важ­ная для выжи­ва­ния дете­ныша выс­шего мле­ко­пи­та­ю­щего, тре­бу­ю­щая сво­его разрешения.

— Мы оба гуманитарии…

— Ну, это, зна­ете ли, не оправдание!

— Но вы нас научите? Глав­ное, чтобы это не было для нее стрес­сом — все­гда все поз­во­ляли, и вдруг…

— Боль­шего стресса, чем ваша мно­го­лет­няя пла­сти­ли­но­вая все­доз­во­лен­ность, для нее и вооб­ра­зить невоз­можно, — отре­зала я, — да Соня испы­тает огром­ное облег­че­ние! — Тут я уви­дела, что мама как-то странно выпу­чила глаза и закрыла рукой рот.

— Что еще такое? — уди­ви­лась я.

— Вот! Вот вы это ска­зали! — вос­клик­нула жен­щина. — Так ведь она уже давно так гово­рит. Назы­вает мужа: мой пла­сти­ли­но­вый папа! Она чув­ствует, да?!

— Вот видите, какой талант­ли­вый ребе­нок! — с удо­вле­тво­ре­нием ска­зала я. — Может, вырас­тет, ста­нет пси­хо­ло­гом… А теперь слу­шайте сюда!

* * *

Как и ожи­да­лось, Соня легко вос­при­няла дол­го­ждан­ное «уста­нов­ле­ние гра­ниц». Теперь, когда папа при­хо­дит с работы и ложится отдох­нуть, она осто­рожно накры­вает его пле­дом, ста­вит будиль­ник и садится с книж­кой рядом — ждать, когда он проснется.

Глава 7. Богатый папа на белом коне

Я все­гда нерв­ни­чаю, когда при­хо­дится рабо­тать с неудав­шимся суи­ци­дом под­рост­ков. Отказ от жизни у чело­века, кото­рый еще не жил, — что может быть неестественнее?!

В дан­ном слу­чае я напря­га­лась еще и потому, что сама исто­рия была — баналь­нее некуда. И едва не сто­ила жизни пят­на­дца­ти­лет­ней девочке.

Когда-то давно ее роди­тели сошлись по боль­шой и, как им каза­лось, насто­я­щей любви. Почти сразу родился ребе­нок, девочка — хоро­шень­кая-пре­хо­ро­шень­кая. Они радо­ва­лись и вме­сте скло­ня­лись над кро­ват­кой. Но радо­ва­лись — увы! — не слиш­ком долго. Дочка болела и кри­чала по ночам. Мама не высы­па­лась, нерв­ни­чала, ничего не успе­вала. Ей хоте­лось надеж­но­сти, ста­биль­но­сти, чтобы уте­шили и под­дер­жали. Папа учился и рабо­тал, тоже уста­вал и хотел от дома покоя, тепла и надеж­ного тыла. Ни тот ни дру­гой не умели быть вели­ко­душ­ными, начали сры­вать уста­лость и обиду друг на друге. Денег вечно не хва­тало, в стране тво­ри­лось черт-те что, и никто не мог ска­зать, что будет дальше. Девочка все чув­ство­вала каким-то своим непо­сти­жи­мым мла­ден­че­ским чутьем и от этого каприз­ни­чала и болела все больше.

В конце кон­цов у моло­дого муж­чины сдали нервы: он ушел. Пытался потом зайти, про­ве­дать дочь. Быв­шая воз­люб­лен­ная была оби­жена и кате­го­рична: «Уходя — уходи! Ты нас пре­дал в труд­ный час, теперь забудь». Он сми­рился не без чув­ства облегчения.

Жен­щине ухо­дить было некуда: она оста­лась. Отдала девочку в ясли и, поза­быв о про­фес­си­о­наль­ных амби­циях, устро­и­лась на работу рядом с домом. Научи­лась быть силь­ной и одинокой.

Зара­ба­ты­вать деньги, чтобы хва­тило на двоих. Пла­кать по ночам в подушку, когда дочка уже спит. Девочка росла неглу­пой, лас­ко­вой и мило­вид­ной, и глядя на нее, мама радо­ва­лась и пони­мала: все не напрасно! Они жили вдвоем, и им было хорошо вме­сте. Как-то раз дочка спро­сила про отца. Мать отве­тила коротко: «Он ушел, бро­сил нас, когда ты была совсем крош­кой. Ты много болела, мешала ему спать…» — «Коз-зел!» — про­це­дила отро­ко­вица сквозь стис­ну­тые зубы.

Папа тем вре­ме­нем, осво­бо­див­шись от бре­мени семьи, ушел в работу. Рабо­тал по 18 часов в сутки, не жалел сил и денег на про­фес­си­о­наль­ный рост. У него мно­гое полу­ча­лось. Осно­ван­ная им фирма росла, от нее отпоч­ко­вы­ва­лись фили­алы, уве­ли­чи­ва­лось коли­че­ство зави­ся­щих от него людей, мно­жи­лись про­блемы и ответ­ствен­ность. Он справ­лялся. Лич­ная жизнь, есте­ственно, име­лась, но стро­и­лась по посло­вице: «Обжег­шись на молоке, на воду дует» — глу­бо­ких отно­ше­ний муж­чина после­до­ва­тельно избе­гал, доволь­ству­ясь раз­но­об­раз­ными и ни к чему не обя­зы­ва­ю­щими раз­вле­че­ни­ями в сво­бод­ное от службы время.

Годы между тем шли, и как-то неза­метно насту­пил тот период, кото­рый в оби­ходе назы­вают «кри­зи­сом сред­него воз­раста». Ковар­ный вопрос: «Зачем все это?» — зама­я­чил сна­чала на гори­зонте, а потом под­сту­пил вплот­ную. С при­выч­ным энту­зи­аз­мом обсуж­дая с сотруд­ни­ками оче­ред­ное рас­ши­ре­ние ассор­ти­мента услуг и гео­гра­фии вли­я­ния фирмы, муж­чина вдруг запнулся на полу­слове… Вече­ром он отме­нил уже назна­чен­ное сви­да­ние с кра­си­вой жен­щи­ной и никуда не поехал ужи­нать. В пустой квар­тире, где не было даже собаки (кто с ней будет гулять, если я целый день на работе), в голову при­хо­дили стран­ные и непри­выч­ные мысли…

Жен­щина не стала пре­пят­ство­вать, когда вне­запно объ­явив­шийся после дол­гих лет отсут­ствия отец захо­тел встре­титься с доче­рью-под­рост­ком. «Ну, отец все-таки, гово­рят, у него фирма своя, боль­шая, может, пальто зим­нее тебе купит», — прак­тично напут­ство­вала она дочь, отправ­ля­ю­щу­юся на пер­вое сви­да­ние с отцом.

У отца «снесло крышу» после пер­вой же встречи с доче­рью. Пред­ставьте себе: перед ним была юная девушка, кото­рая, во-пер­вых, явля­лась его кров­ной доче­рью, наслед­ни­цей и про­дол­жа­тель­ни­цей его рода и дела (вот он — усколь­за­ю­щий смысл всего!). А во-вто­рых, она была мучи­тельно и сладко похожа на свою мать, его юную быв­шую жену, в кото­рую он влю­бился и на кото­рой женился в ран­ней моло­до­сти! Давно он не испы­ты­вал таких силь­ных и про­ти­во­ре­чи­вых чувств…

И муж­чина по пол­ной про­грамме «рас­пу­стил хвост»! Театры, боулинги, аква­парки, ресто­раны, мага­зины и бутики, поездка за гра­ницу… Скром­ная, не изба­ло­ван­ная шмот­ками и раз­вле­че­ни­ями девочка за все была ему бла­го­дарна, всем вос­хи­ща­лась, смот­рела папе в рот, готова была слу­шать все, что он поже­лает ска­зать, и со всем согла­ситься. Мечта любого муж­чины! — «Позна­комь­тесь, это моя дочь!» — «Да что ты! Такая взрос­лая?! И такая скром­ная и вос­пи­тан­ная! И где же ты раньше пря­тал такую красавицу?!»

Дома бла­го­дати не было и в помине. Девочка напря­мую обви­няла мать:

— Ты гово­рила, что мой отец дурак и мер­за­вец. А он — чудес­ный, щед­рый чело­век с двумя выс­шими обра­зо­ва­ни­ями. На него рабо­тают пол­ты­сячи чело­век. У него две квар­тиры и заго­род­ный дом. А ты кто? Сколько ты полу­ча­ешь? Почему ты выгнала его и пря­тала меня все эти годы? Мы с ним столько всего упустили!

— Никто его не выго­нял и тебя не пря­тал! — в отча­я­нии кри­чала мать, сры­ва­ясь на визг. — Он сам сбе­жал! Где он был, когда ты в три года болела кру­пом и месяц могла спать только у меня на руках? А когда упала с каче­лей, сло­мала клю­чицу, и тебя надо было кор­мить с ложки? А когда меня в пере­стройку сокра­тили и не брали на дру­гую работу с малень­ким ребен­ком… А теперь — явился не запы­лился, на все гото­вое. Да ты не разе­вай рот: он наиг­ра­ется и опять тебя бросит!

— Ты все врешь! — захле­бы­ва­лась сле­зами дочь. — Ты… ты злая дура!

Одна­жды, исчер­пав все аргу­менты и не спра­вив­шись с собой, мать с кри­ком: «Ну так и уби­райся к нему!» — впер­вые в жизни отве­сила дочери оплеуху.

Девочка выбе­жала в кори­дор, схва­тила куртку и ска­ти­лась вниз по лест­нице, дро­жа­щими руками нажи­мая кнопки нового супер­ского мобиль­ника — подарка отца.

— Папа, я буду теперь с тобой жить, — ска­зала она, выпив, чтобы успо­ко­иться, ста­кан кол­лек­ци­он­ного крас­ного вина и забрав­шись с ногами в кожа­ное кресло. — Ты ведь не про­тив, правда?

Папа сидел, при­крыв глаза. Мысли его мета­лись из сто­роны в сто­рону. Он не пред­став­лял, как они будут жить вдвоем. Он не пони­мал под­рост­ков. Именно сей­час он поду­мы­вал о вто­ром браке и о сыне-наслед­нике: он уже понял, что дочку совсем не инте­ре­сует его биз­нес. Она хотела стать певи­цей или дизай­не­ром. В конце кон­цов, теперь можно нанять ребенку няню и гувер­нера. От дол­гих слез физио­но­мия его дочки каза­лась похо­жей на блин. Оби­жен­ная папина подруга громко роняла что-то на кухне. Разу­ме­ется, она ни за что не ста­нет жить с чужой ей девуш­кой, кото­рая моложе, сим­па­тич­нее… Они же будут непре­рывно ругаться, при­зы­вая его в судьи своих раз­бо­рок… Муж­чина в ужасе помо­тал головой.

— Пони­ма­ешь, дочка, — осто­рожно начал он. — То, что ты при­ду­мала, это как-то нехо­рошо по отно­ше­нию к твоей маме. Она, конечно, тоже пого­ря­чи­лась, но ее можно понять… Разу­ме­ется, мы с тобой должны общаться, но… Давай-ка я сей­час сам ей позвоню и попро­бую обо всем договориться.

Девочка-под­ро­сток вско­чила с кресла и выпря­ми­лась, уро­нив пустой бокал. Она пони­мала: теперь ее пре­дали все! Ничего не оста­лось! И никого! Стоит ли жить, если все люди такие?!

Мама с папой при­шли ко мне вме­сте. И напе­ре­бой пыта­лись обви­нить в чем-то друг друга. «А зачем ты?.. А вот если бы ты тогда…» — «А ты всегда…»

Оба про­дол­жают искать вино­ва­того. Не помощ­ники — ни мне, ни дочери.

Объ­яс­нять девочке, что все хорошо, рас­ска­зы­вать о кра­соте мира? Не услы­шит, еще не минул аффект. Воз­можно повто­ре­ние попытки. А что, если она будет «удач­ной»?!

Был такой ува­жа­е­мый мною пси­хо­лог — Вик­тор Франкл. Он раз­ра­бо­тал метод пара­док­саль­ной интен­ции, фак­ти­че­ски дока­за­тель­ство от про­тив­ного. Начало раз­ра­бо­ток при­шлось на пре­бы­ва­ние автора в фашист­ском концлагере…

Что ж? Нельзя дока­зать, что все хорошо, буду дока­зы­вать обратное.

— Вообще-то в твоем воз­расте цик­литься на про­бле­мах с пред­ками — уже не круто. Дру­гих дел нет, что ли?

— Я не кру­тая, — отве­тила она, подо­зри­тельно глядя на меня.

— Кстати, а что ска­зал твой парень по поводу той фигни, что ты устроила?

— У меня нет парня.

— Как?!.. Гм‑м… Ну, а вообще, в твоей тусовке как — одобряют?

— Я не тусуюсь.

— Почему? В ком­пью­тере сидишь? А у тебя в ЖЖ сколько френдов?

— Две­на­дцать.

— Пф‑ф! Даже у меня — ста­рой калоши, и то — сто девя­но­сто семь.

Она не удержалась:

— Так это ваши по жизни зна­ко­мые! А сколько взаимных?

— Ни одного! — с тор­же­ством говорю я. — Я вообще никого не френ­дила. Можешь про­ве­рить, я тебе ник скажу.

Девочка умнень­кая, умеет сло­жить два и два.

— Что вы хотите мне дока­зать? Что у меня вообще в жизни ничего не выхо­дит? Что все меня лохуш­кой считают?!

— Не счи­тай, что люди думают о тебе плохо. Они о тебе вообще не думают.

Разо­зли­лась:

— А пси­хо­лог в боль­нице гово­рила, что я еще встречу много пре­крас­ных людей, и все у меня будет хорошо.

— О‑ла-ла…

— А папа с мамой меня, между про­чим, любят. У папы даже сер­деч­ный при­ступ был. И они ска­зали, что пусть я живу с кем хочу…

— Гм‑м…

— И две моих подружки каж­дый раз, когда пус­кали, ко мне в боль­ницу приходили.

— О‑о…

— И Мишка Осин мне эсэм­эску при­слал: «Ты что, с ума сошла? Не дури больше!»

Попа­лась.

Дальше она мне дока­зы­вала, что мир стоит того, чтобы жить. Я ино­гда вяло сопро­тив­ля­лась, ино­гда соглашалась…

Вик­тор Франкл — форева!

Напо­сле­док, совет супру­гам с детьми — банально, но про­ве­рено. Если рас­ста­лись, нико­гда  не гово­рите дур­ного о вто­ром роди­теле. Если не най­дется доб­рого слова, мол­чите. Заново уста­нав­ли­вая кон­такт с ребен­ком после раз­луки, не пытай­тесь пустить пыль в глаза — надолго не хва­тит. Не ста­рай­тесь «купить» подар­ками. Лучше поде­ли­тесь вре­ме­нем и кусоч­ком души.

Глава 8. Больной ребенок?

Это было много лет назад. Я тогда только начи­нала рабо­тать пси­хо­ло­гом, прак­ти­че­ски не имела опыта и потому сна­чала про­сто не пове­рила ни своим гла­зам, ни своим выво­дам. Уж больно дикими они мне пока­за­лись. Впо­след­ствии я видела десятки ана­ло­гич­ных слу­чаев. Но запом­нился — первый….

Ребенку недавно испол­ни­лось десять лет. Его меди­цин­ские кар­точки (мать выло­жила их на стол стоп­кой из объ­е­ми­стой сумки) имели вид и тол­щину карт какого-нибудь очень болез­нен­ного пенсионера.

— Ничего себе доку­мен­та­ция! — вос­клик­нула я. — И чего ж там у нас такое, если вкратце?

Маль­чик выгля­дел абсо­лютно нор­маль­ным, но я ни секунды не сомне­ва­лась в том, что сей­час мне назо­вут одну из очень тяже­лых, с ослож­не­ни­ями, сома­ти­че­ских болез­ней. Диа­бет? Сердце? Что-то с поч­ками? С обме­ном веществ?

— Да, вот так… — вздох­нула мать, опус­кая глаза. — Мы во-обще-то на элек­тро­фо­рез при­шли, но заодно решили и к вам загля­нуть. В диа­гно­сти­че­ском цен­тре нам реко­мен­до­вали, да я и сама давно собиралась…

— Конечно, конечно, слу­шаю вас, — зато­ро­пи­лась я, испы­ты­вая искрен­нее сочув­ствие к матери такого боль­ного ребенка. Он-то не знает дру­гой жизни, а каково это для матери — вме­сто того, чтобы играть и радо­ваться, все время обсле­до­вать и лечить!

— Вы зна­ете, послед­нее время он стал про­сто невы­но­симо попе­реч­ным! — пожа­ло­ва­лась жен­щина. — У меня уже сил нет…

Что ж, поду­мала я, листая пер­вый том меди­цин­ской саги, на под­ходе под­рост­ко­вый воз­раст, да и посто­ян­ные болезни харак­тер никому не улучшают…

— А в чем кон­кретно это выражается?

— Я говорю: обя­за­тельно наде­вай шапку, на улице ветер, опять про­сту­дишь уши — мы только что про­пили курс анти­био­ти­ков, — а он при­хо­дит из школы с шап­кой в кар­мане и гово­рит, глядя мне в глаза, что потерял!

Я пере­шла ко вто­рому тому.

— Нам про­пи­сали курс вита­ми­нов в уко­лах и мас­саж. Мы каж­дый год так делаем, это поз­во­ляет хотя бы поло­вину вре­мени нор­мально посе­щать школу. Послед­ний год началь­ной школы — это же важно! Он отка­зы­ва­ется ходить в поли­кли­нику, можете себе пред­ста­вить?! Каж­дый раз — это бой быков, уже соседи спра­ши­вали: что у вас там творится?

Отло­жив вто­рую кар­точку, я при­ня­лась за третью.

— Недавно вме­сто того, чтобы прийти после школы домой, ушел, не пере­одев­шись и никого не пре­ду­пре­див, в сосед­ний квар­тал на фут­боль­ное поле и три часа там бегал с маль­чиш­ками. Я его с тру­дом отыс­кала. Бог с ним, с фут­бо­лом, бог с ними, с моими и бабуш­ки­ными нер­вами, но ведь он был весь насквозь мок­рый! А это нам кате­го­ри­че­ски про­ти­во­по­ка­зано! Я при­та­щила его домой, он отка­зался пере­одеться. До при­хода отца с работы ходил в мок­рой фуфайке. Разу­ме­ется, заболел…

Я честно про­ли­стала все четыре кар­точки и ничего не поняла. У Игоря не было ника­ких серьез­ных забо­ле­ва­ний! Диа­тез в дет­стве, про­студы, пара брон­хи­тов, нару­ше­ние осанки, какие-то шумы в сердце, дис­ки­не­зия чего-то, масса обсле­до­ва­ний, назна­че­ний и заклю­че­ний спе­ци­а­ли­стов… Может быть, мама сама врач и потому ей мере­щатся вся­кие опас­но­сти для здо­ро­вья сына?

— Кем вы работаете?

— О чем вы? Как он родился, я не рабо­таю и едва все успе­ваю. Школа, лечеб­ная физ­куль­тура три раза в неделю, три курса мас­сажа в год, ману­аль­ная тера­пия, элек­тро­фо­рез, про­це­дуры, лекар­ства… Он болеет одну чет­верть из четы­рех. А послед­нее время — пред­ставьте! — стал выбра­сы­вать в уни­таз лекар­ства, кото­рые мы с отцом поку­паем за огром­ные деньги!

— А кем раньше-то были? До рож­де­ния сына?

— Окон­чила по насто­я­нию роди­те­лей тех­но­ло­ги­че­ский инсти­тут. Рабо­тала по спе­ци­аль­но­сти года два или три. Но нико­гда меня это не интересовало…

— А зака­ли­вать его вы пыта­лись? Обли­вать там холод­ной водой, еще чего-нибудь…

— Да что вы гово­рите, какое там зака­ли­ва­ние! Мы про­сто от одной болезни до дру­гой не успеваем…

— Можно, я пого­ворю с Игорем?

— Ну разу­ме­ется! Мы за этим и пришли!

— Без вас…

— Это еще почему? — насто­ро­жи­лась мать. — У него от меня сек­ре­тов нет!

— Так поло­жено, — уве­рила ее я. — А потом я с вами пого­ворю, без него.

— Ну ладно… — в голосе жен­щины явно про­зву­чало сомнение.

— Ну так чего ты заво­дишься-то? — спро­сила я.

— Надо­ело, — бурк­нул мальчишка.

— Лечиться? Обследоваться?

— А то… Вам бы столько…

— Вообще-то ты здоров…

— А что я, сам не знаю, что ли? Вы ей скажите!

— А чего хочется-то?

— Хочется — в фут­бол! И не во дворе чтобы, а по-настоящему!

Есть в пси­хо­ло­гии мето­дика «Небес­ной лавки». Хоро­шая мето­дика, но до встречи с мате­рью Игоря у меня как-то в голове не укла­ды­ва­лось, что в «лавке» можно выбрать не что-нибудь, а — «боль­ного ребенка», кото­рого потом можно будет годами обсле­до­вать, лечить, опе­кать, заме­няя этим слож­ным и мно­го­ком­по­нент­ным про­цес­сом все осталь­ные пути лич­ност­ной самореализации…

Но что теперь делать-то?

Повто­рюсь: я была тогда почти «ново­рож­ден­ным» пси­хо­ло­гом. Все мои ново­ис­пе­чен­ные кол­леги отчет­ливо тяго­тели к глу­бин­ной пси­хо­те­ра­пии, азартно закры­вали гештальты по Пер­лзу, ана­ли­зи­ро­вали по Фрейду, ста­вили якоря, искали ком­плексы по Юнгу и т. д. и т. п. — стре­мясь забраться как можно глубже в лич­ность под­вер­нув­ше­гося кли­ента и поко­паться там жад­ными паль­чи­ками. Я же на их фоне чув­ство­вала себя слегка непол­но­цен­ной, так как ника­кого «глу­бин­ного азарта» не испы­ты­вала. Но, тем не менее, «назвался груз­дем — поле­зай в кузов».

Я решила попро­бо­вать осто­рожно поме­нять уста­новки мамы Игоря. Объ­яс­нила: «вам тяжело его все время лечить, похо­дите ко мне, ста­нет полегче». Жен­щина охотно согла­си­лась. Часами мы уныло обсуж­дали респи­ра­тор­ные про­блемы ее сына, пре­иму­ще­ства соно­гра­фии перед УЗИ и т. п. вещи. Про каж­дую част­ность мне уда­ва­лось ее убе­дить, что это не очень страшно, но в целом уста­новка не меня­лась — «боль­ной ребе­нок», и все тут! Ника­кие дру­гие инте­ресы тоже не про­кле­вы­ва­лись. При том мама Игоря была вовсе не глупа и одна­жды спро­сила меня напрямую:

— Так вы что, хотите меня убе­дить, что он здо­ров, а я — про­сто фиг­ней занимаюсь?

Я еще не научи­лась ухо­дить от прямо постав­лен­ных вопро­сов, пожала пле­чами и отве­тила честно:

— В общем-то, да…

— Всего доб­рого, — сухо ска­зала мама Игоря и ушла.

С теми же про­бле­мами в пове­де­нии обра­ти­лась к нев­ро­па­то­логу. Нев­ро­па­то­лог про­пи­сала таб­летки и курс остеопатии.

Неко­то­рое время я чис­лила этот слу­чай в списке своих неудач. Потом одна­жды слу­чайно позна­ко­ми­лась с сим­па­тич­ным мужи­ком — тре­не­ром, энту­зи­а­стом дет­ского хок­кея. И он навел меня на мысль: хок­кей, ока­зы­ва­ется, поле­зен для часто боле­ю­щих детей! Потому что они как-то там рядом со льдом дышат и что-то там в их бронхо-легоч­ной системе поло­жи­тель­ное про­ис­хо­дит. Правда это или нет — до сих пор не знаю, да это для меня было и неважно.

У нас в поли­кли­нике рабо­тает немо­ло­дая уже, с мно­го­лет­ним опы­том врач-педи­атр. Кроме того, она еще и — сто­рон­ник всего нетра­ди­ци­он­ного: обли­ва­ния по Ива­нову, гомео­па­тии, пси­хо­со­ма­ти­че­ского гене­зиса боль­шин­ства забо­ле­ва­ний (в то время это чис­ли­лось в инно­ва­циях). Я часто ходила к ней кон­суль­ти­ро­ваться по педи­ат­ри­че­ским вопросам.

Спро­сила, знает ли она Игоря и его маму?

Ответ: «А то не знаю! От чего только и чем только я их не лечила!»

Вопрос: «Пар­нишка и вправду больной?»

Ответ: «Да нет, там все функ­ци­о­наль­ное. Мама наво­дит, обыч­ное дело».

— Обыч­ное?!

— Конечно, а вы не знали? У меня из часто боле­ю­щих чуть ли не одна треть таких…

— Подыг­ра­ете мне, чтобы пар­нишке помочь? Он хотел фут­бо­лом зани­маться, но…

— Отчего ж не попробовать?

При сле­ду­ю­щем обра­ще­нии авто­ри­тет­ный педи­атр объ­яс­нила маме, что сле­ду­ю­щим мето­дом лече­ния респи­ра­тор­ных про­блем Игоря будет — «дышать льдом». Устра­и­ваем, дескать, по зна­ком­ству, как часто боле­ю­щему ребенку. Мой зна­ко­мый тре­нер в свою оче­редь сооб­щил жен­щине, что тре­ни­ро­ваться нужно пять раз в неделю, а также необ­хо­димо купить доро­гое сна­ря­же­ние, участ­во­вать в какой-то «клуб­ной жизни», ездить на сорев­но­ва­ния, обя­за­тельно при­сут­ство­вать и «болеть» на играх для мораль­ной под­держки детей-игроков.

Мама выпол­нила все реко­мен­да­ции, пол­но­стью «загру­зи­лась» хок­кеем и ока­за­лась азарт­ной болельщицей.

А вот Игорь болеть пере­стал. Не только респи­ра­тор­ными забо­ле­ва­ни­ями, но и всеми дру­гими — тоже.

Глава 9. Ваша дочь — заяц?!

На пер­вый прием они при­несли длин­ную пласт­мас­со­вую коробку.

— Вот! — ска­зал отец и открыл коробку. — Это делает наша дочь Даша.

Сна­чала мне пока­за­лось, что внутри — акку­ратно при­го­тов­лен­ная рас­топка для малень­кой печки. Потом вспом­ни­лись годы, когда я была зоо­ло­гом: похоже на «куз­ницу» дятла, «зим­нюю сто­ло­вую» зай­цев, кру­го­вые следы боб­ро­вых погры­зов… Их дочь Даша — бобр или заяц?!

— А… а из чего она это делает? — от неожи­дан­но­сти предъ­яв­лен­ного «веще­ствен­ного дока­за­тель­ства» вопроса умнее мне сфор­му­ли­ро­вать не удалось.

— Из каран­да­шей, — охотно объ­яс­нила жен­щина. — Кисточки тоже годятся, если ручка дере­вян­ная. Палочки для счета… но мы быстро пласт­мас­со­вые купили.

— Ваша дочь их гры­зет, — дога­да­лась я.

— Да, да, — жен­щина энер­гично кив­нула и встрях­нула коробку, забрав ее из рук мужа. — Вот этот набор — с начала четверти.

С начала чет­верти про­шло три недели.

С каран­да­шами непо­нятно. Но непо­нятно еще и то, что муж­чина выгля­дит искренне рас­стро­ен­ным и обес­ку­ра­жен­ным, а жен­щина — почти весе­лой, как будто знает что-то забав­ное, неиз­вест­ное мужу.

— Да-а‑а, — неин­фор­ма­тивно отклик­ну­лась я и поин­те­ре­со­ва­лась, чув­ствуя себя пси­хи­ат­ром из дет­ского анек­дота. — И давно это с ней?

— С сере­дины пер­вого класса.

— А сей­час она в каком?

— Сей­час в третьем.

— Ваша дочь как-нибудь объ­яс­няет причину?

— Нет. Гово­рит, что сама не заме­чает, как это полу­ча­ется, — всту­пил в раз­го­вор отец. — И это правда. Я сам видел — она теле­ви­зор смот­рит, увлек­лась, взяла в руку каран­даш, повер­тела его, потом раз-раз-раз, бук­вально несколько минут — и готово!

— Ну что ж, — вздох­нула я. — Рас­ска­жите тогда о жизни вашей семьи. Состав, режим дня, кто зани­ма­ется с Дашей, как дела в школе, чем болела девочка, осо­бенно инте­ре­сует, если была, неврология…

Из того, что я узнала за сле­ду­ю­щие пол­часа, пол­ная коробка каран­даш­ных щепок совсем не выри­со­вы­ва­лась. Даша роди­лась в срок, запла­ни­ро­ван­ным и здо­ро­вым ребен­ком, у зре­лых и хорошо соци­ально адап­ти­ро­ван­ных роди­те­лей. Ино­гда, по обсто­я­тель­ствам, с Дашей сидела няня, но в основ­ном ребен­ком зани­ма­лись мама и бабушка. С самого рож­де­ния ребенка на дому наблю­дает один и тот же педи­атр. «Это педи­атр нам и посо­ве­то­вала к вам обра­титься, — пояс­нила мама. — В школе тоже есть пси­хо­лог, но она гово­рит, что с Дашей все нор­мально… — мой выра­зи­тель­ный взгляд на коробку. — Вот-вот, и я тоже так думаю...»  — поспешно под­твер­дила женщина.

Ребенка кор­мили по часам, зака­ли­вали и обу­чали всему, что реко­мен­до­вали спе­ци­а­ли­сты. Про­цесс раз­ви­тия про­ис­хо­дил бодро и успешно — педи­атр и вос­пи­та­тели в раз­ви­ва­ю­щем цен­тре нара­до­ваться не могли. Папу к про­цессу тоже под­клю­чали. Он много рабо­тал, у него уже была когда-то семья (есть почти взрос­лый сын, с кото­рым он часто обща­ется), но — надо, зна­чит надо — и папа садился играть с доч­кой в зоо­ло­ги­че­ское лото, катался на аттрак­ци­о­нах и читал книжки на ночь.

Живу­щая отдельно бабушка взяла на себя кружки — сей­час Даша ходит на фигур­ное ката­ние и в музы­каль­ную школу. Учи­тель­ница англий­ского при­хо­дит на дом. Даша хорошо учится, при­лежно, вме­сте с мамой выпол­няет домаш­ние зада­ния, у нее все полу­ча­ется, но, к удив­ле­нию роди­те­лей, она совер­шенно не хочет быть пер­вой и доби­ваться хоть каких-то успехов.

Встреча с Дашей ситу­а­цию не прояснила.

— Что ты любишь делать? — В ком­пью­тер играть.

— Какие у тебя люби­мые пред­меты в школе? — Труд и рисо­ва­ние. Еще письмо и физ­куль­тура. Да, еще английский.

— Что ты дела­ешь вме­сте с подруж­ками? — Играю.

Река — Волга, поэт — Пуш­кин, лошади кушают овес и сено…

И только одно как-то царапнуло.

— Кому бы ты сна­чала рас­ска­зала о своей радо­сти или удаче: папе, маме, бабушке или подружке?

— Всем, всем!

А о своей беде или неудаче ты…

Даша не дала мне дого­во­рить и отве­тила, глядя в глаза: «Кошке Матильде!»

Про­ща­ясь, я посо­ве­то­вала роди­те­лям купить Даше четки или дать в руки при­гля­нув­шу­юся девочке ракушку, полу­дра­го­цен­ный камень — их можно кру­тить и пере­би­рать для сня­тия пси­хо­мо­тор­ного напря­же­ния. Хотя понятно, что про­блемы они не решат.

* * *

Новая встреча с папой Даши.

— Неужели, кроме этих каран­да­шей, нет ничего, что бы вас беспокоило?

— Да я уже объ­яс­нял! — в голосе папы слы­шится лег­кое раз­дра­же­ние. — Она какая-то безы­ни­ци­а­тив­ная. Если бабушка или жена не будут ее дер­гать, она может пол­дня в пижаме про­хо­дить, зубы не почи­стить… Так и будет сло­няться от теле­ви­зора — к ком­пью­теру, от ком­пью­тера — к кошке, от кошки — опять к теле­ви­зору. А уж чтобы сама за уроки села или вспом­нила, что пора на кру­жок… Я вообще-то не по этой части, я — эко­но­мист, но где-то слы­шал или читал, что сей­час это часто у детей встре­ча­ется. Честно ска­зать, у меня и у стар­шего сына… то же самое… Ком­пью­тер-теле­фон-теле­ви­зор. Но вы-то — спе­ци­а­лист! Может быть, таб­летки какие-нибудь?

— Ска­жите, а как у вас у самого было? — поин­те­ре­со­ва­лась я. — Вас тоже роди­тели застав­ляли все делать?

— Да о чем вы гово­рите-то?! — от души воз­му­тился папа Даши. — Меня мама одна рас­тила, ухо­дила на работу в семь, при­хо­дила тоже в семь. А я сам встал, сам поел, сам в школу, сам за уроки, сам на сек­цию (я лег­кой атле­ти­кой зани­мался). А потом я вообще… воен­ное учи­лище закон­чил! Нынеш­няя моя теща, пред­ставьте, у нас исто­рию пре­по­да­вала! Мы тогда у нее все по стру­ночке ходили… Так что наслед­ствен­ность тут ни при чем. Навер­ное, это и вправду — болезнь какая-то, а может, они теперь все такие — от теле­ви­зора этого и Интер­нета… Кстати, вы зна­ете, жена ей вся­ких штук в восточ­ном мага­зине наку­пила, как вы велели. Дашута какие-то кри­сталлы теперь с собой носит, вер­тит их — и каран­даши поменьше гры­зет. Может, еще таб­летки — и совсем хорошо было бы? Или если обсле­до­ва­ние какое надо, вы ска­жите, мы платно сделаем…

Встреча с мамой. Я не вижу смысла ходить вокруг да около.

— Как вы сами для себя реша­ете эту про­блему? — спра­ши­ваю я.

— Какую проблему?

— Ту, что «вое­ни­зи­ро­ван­ные» муж с мамой пыта­ются вас стро­ить. Что вы делаете?

— А! Это! — улы­ба­ется жен­щина. — Так я в фит­нес-клуб хожу. Четыре раза в неделю. Муж одоб­ряет, форму под­дер­жи­вать — это пра­вильно. Только я там не столько железо тягаю, сколько в бас­сейне пла­ваю, в бане сижу, тра­вя­ной чаек пью, с девоч­ками болтаю…

— Вас в кружки водили? За режи­мом следили?

— Мама ста­ра­лась, но ей неко­гда было. Она пыта­лась зво­нить, кон­тро­ли­ро­вать, но я такая врушка была, выво­ра­чи­ва­лась всегда…

Мы, бывало, сидим с дев­чон­ками перед тели­ком, буб­лики едим, лимо­на­дом запи­ваем, мама зво­нит, и я говорю слад­ким таким голо­сом: конечно, мамочка, вот посуду домыла, теперь алгебру делаю, задачка такая тру-удная… Дев­чонки в подушки уты­ка­лись, чтобы она смеха не слышала…

Мама смот­рит на меня с весе­лым лукав­ством, оба­я­тельно улы­ба­ется и накло­няет головку, явно зовет «в подружки».

— Даша еще не начала врать? — инте­ре­су­юсь я.

— Н‑нет… Она искрен­няя девочка, все­гда все рас­ска­зы­вает. Но… Вы дума­ете… А что я могу про­тив них двоих?!!

В голосе — близ­кие слезы. Я ей не верю.

— Вы ее сдали! — жестко говорю я. — Вы неглу­пый чело­век и все поняли с самого начала. Ей некуда сбе­жать, «выво­ра­чи­ваться» на ваш манер она не научи­лась, потому что три чет­верти гене­тики — от вашего «линей­ного» мужа и такой же бабушки. И бед­ная Даша ушла в пол­ный аут, поко­ри­лась всему и превратилась…

У нее слезы брыз­нули, как из груши у клоуна.

— …пре­вра­ти­лась — в гры­зуна! — закон­чила я.

* * *

Попра­вив макияж, мама Даши изоб­ра­зила на лице серьез­ную заин­те­ре­со­ван­ность и почте­ние к моему профессионализму.

— Но что же нам делать, доктор?

— При­хо­дите вме­сте с мужем и бабушкой.

* * *

По дого­во­рен­но­сти со всеми чле­нами семьи в Дашино рас­пи­са­ние вне­сены изме­не­ния. Теперь у нее есть один день «ниче­го­не­де­ла­ния», когда можно ходить в пижаме, пить кока-колу из бутылки, два часа бол­тать по теле­фону с подруж­кой и сидеть у теле­ви­зора с «кри­вой спиной».

Убе­дить бабушку и папу было нелегко. Они счи­тали все это балов­ством и упо­вали то на ремень, то на мифи­че­ские таб­летки. Мама помо­гала мне изо всех сил и время от вре­мени загля­ды­вала в глаза: видите, док­тор, как я стараюсь?!

Дого­во­ри­лись на экс­пе­ри­мен­таль­ный срок — два месяца. Через два месяца коробка для раз­гры­зен­ных каран­да­шей опу­стела. Папа и бабушка Даши сми­ри­лись под тяже­стью фак­тов. Мама про­дол­жает ходить в фитнес-клуб.

Глава 10. Война у трансформаторной будки

— Вы зна­ете, что сей­час идет война?!

Тощий пят­на­дца­ти­лет­ний под­ро­сток с пры­щом на носу смот­рел на меня прон­зи­тельно, малень­кими ост­рень­кими глаз­ками. Самой замет­ной дета­лью его внеш­но­сти были огром­ные, высоко зашну­ро­ван­ные, тяже­лен­ные на вид ботинки. В кори­доре на бан­кетке сидела мама юноши, обес­по­ко­ен­ная тремя двой­ками и двумя неат­те­ста­ци­ями за послед­нюю четверть.

— Про­сти, но что ты име­ешь в виду? — осто­рожно уточ­нила я. По воз­расту, а также лич­ному и семей­ному ана­мнезу парня ожи­дать можно было чего угодно — от изра­иль­ской агрес­сии до напа­де­ния зеле­ных чело­веч­ков из элек­три­че­ской розетки.

— Вот видите, не зна­ете, — горько вздох­нул под­ро­сток. — И вообще: никому и дела нет. И только мы…

— А кто это — «мы»?

— Я — «антифа»! — гордо вздер­нув прыщ, про­из­нес юноша.

— A‑а! Понятно! — искренне обра­до­ва­лась я (все-таки не зеле­ные человечки).

— Что это вам понятно? — подо­зри­тельно спро­сил он.

Внутри моего квар­тала есть доста­точно уеди­нен­ное место — две огром­ных кир­пич­ных будки, рас­по­ло­жен­ные рядом, через неболь­шую заас­фаль­ти­ро­ван­ную пло­щадку. Одна из будок, кажется, транс­фор­ма­тор­ная, а дру­гая, по всей види­мо­сти, — выход давно закон­сер­ви­ро­ван­ного атом­ного бом­бо­убе­жища. Я часто гуляю там со своей ста­рой соба­кой. И вот на этих буд­ках давно «пере­пи­сы­ва­ются» между собой две группы моло­дых людей. Ничего необык­но­вен­ного — сва­стики, наци­о­на­ли­сти­че­ские при­зывы, над­писи «антифа». Впро­чем, встре­ча­ются и ори­ги­наль­ные лозунги, напри­мер: «Убей фаши­ста, пора­дуй дедушку!» Я не без инте­реса читала эту пере­писку и вспо­ми­нала Конрада Лоренца. Такая демон­стра­ция агрес­сии (тек­сты — заме­ни­тели угро­жа­ю­щих поз у собак) вполне меня устра­и­вала, ведь это такая форма сублимации.

Мой каби­нет — отра­же­ние жизни окру­жа­ю­щих квар­та­лов. И вот — они появи­лись вжи­вую. И фаши­сты, и анти­фа­ши­сты, и что-то еще более хит­рое и неопре­де­лен­ное. Война!

В основ­ном их, конечно, при­во­дят встре­во­жен­ные роди­тели. На войне как на войне — тут не до учебы. И книжки они какие-то стран­ные читают… Был слу­чай, когда отец-про­ле­та­рий подрался с сыном, найдя у него «Майн кампф», потом сын объ­яс­нил ему свою пози­цию: «Рос­сия — для рус­ских, а Гит­лер — это только изу­че­ние мето­дики, ты же не ста­нешь злиться на учеб­ник исто­рии». Они поми­ри­лись, купили… бутылку водки, а мама при­бе­жала ко мне в сле­зах. При­хо­дят девушки: я люблю парня, он фашист, и я не знаю, как мне быть. Несколько раз при­хо­дили сами маль­чишки, как пра­вило, из тех, кото­рые бывали у меня раньше, в млад­шем воз­расте: хочу услы­шать еще мне­ние, точ­нее разо­браться, роди­тели достали, но ведь я пони­маю, что правда — на нашей стороне…

У меня в каби­нете на полке, запря­тан­ные глу­боко за лите­ра­туру по дет­ской и воз­раст­ной пси­хо­ло­гии, лежит с деся­ток наци­о­на­ли­сти­че­ских бро­шюр, кото­рыми меня снаб­дили про­ник­нув­ши­еся дове­рием под­ростки: «чтоб вы узнали и разобрались».

Масса ужас­ных исто­рий, с тай­ными могу­чими орга­ни­за­ци­ями, с пре­сле­до­ва­ни­ями, с изби­е­ни­ями и убий­ствами, в детек­тив­ном стиле: «Вы не пред­став­ля­ете, что тво­рится. И никто из внеш­него мира не пред­став­ляет…» Девя­но­сто про­цен­тов из всего этого, по сча­стью, вос­па­ле­ние геро­и­че­ской фан­та­зии. Люди в чер­ном, супер­мен при­хо­дит на помощь… Но оста­ются еще десять процентов.

«Антифа» недо­уменно и подо­зри­тельно смот­рит на меня.

— Я знаю, там, где транс­фор­ма­тор­ная будка, я гуляю там с собакой.

— Не делайте этого, там опасно, — почти про­сит он. — Я хочу вас пре­ду­пре­дить, я вам добра желаю!

Охо­хо­нюшки-хо-хо! Доброжелатель!

А кто тебе-то добра поже­лает? В дво­ро­вой школе — тоска, все пред­меты — запу­щены еще с конца началь­ной школы, учи­тель вполне может раз­дра­женно бро­сить классу: «Вы все дебилы, и судьба вас ждет соот­вет­ству­ю­щая». Профори­ен­та­ции ноль, мысль, что работа может при­но­сить не только деньги, но и удо­воль­ствие, в голове не ноче­вала. Един­ствен­ная ассо­ци­а­ция на слово «твор­че­ство» (про­ве­ряла) — «народ­ное, худо­же­ствен­ное». В семье раз­го­воры о день­гах, кото­рых все­гда не хва­тает, и закли­на­ния: «Сынок, ты только водку не пей, а то будешь как…». Ходил ли в кружки, в сек­ции? В хор до тре­тьего класса. А потом? Да там же за деньги все… Вра­нье, не все и не все­гда! Но кто же тебе (или хоть твоим роди­те­лям) подскажет?

Они — обыч­ные город­ские дети, под­ростки. Нор­маль­ные, пси­хи­че­ски и сома­ти­че­ски отно­си­тельно здо­ро­вые, никем не зом­би­ро­ван­ные. Но в любой день, при сте­че­нии обсто­я­тельств, они могут убить. Иска­ле­чить. И искренне счи­тать, что сде­лали они это не от соб­ствен­ной ненуж­но­сти миру, от избытка никуда не направ­лен­ной жиз­нен­ной силы и агрес­сив­но­сти, а — «по идео­ло­ги­че­ским моти­вам». И в любой момент любой из них, прак­ти­че­ски любой (чуть-чуть харизмы и совсем немного мате­ри­аль­ных ресур­сов) может вос­поль­зо­ваться этими «моти­вами» в своих корыст­ных, бла­го­род­ных, идео­ло­ги­че­ских, рели­ги­оз­ных, каких угодно целях. Идет война!

Но я же (лично я) должна что-то сде­лать? Я пыта­юсь их «при­ру­чить». Обсуж­даю «Майн кампф», труды «Ане­нербе», книги Голо­ва­чева и Лимо­нова. Жду, когда дело дой­дет до Ницше и Маль­туса. Не дохо­дит. Чув­ствую себя так же, как много лет назад в зоо­парке, когда под­ма­ни­вала и при­учала к себе трус­ли­вого и озлоб­лен­ного черно-бурого лисенка по кличке Шельма. Кто-то из них пуга­ется и про­па­дает. Кто-то (самая любо­пыт­ная часть) остается.

— Я хочу понять. Я при­выкла мол­чать и хра­нить тайны. Это моя про­фес­сия. Ты это знаешь.

Дол­гая пауза. Потом кивок головой.

Кар­тинка из серии «коми­че­ские ста­рушки»: ноябрь­ская тьма. Мок­рый снег. Желез­ные сту­пеньки, облез­лая жестя­ная таб­личка с чере­пом «Не вле­зай — убьет!» Полу­се­дая тетка в длин­ном пальто (это я) сидит на под­ло­жен­ной кар­тонке, рядом — лежит огром­ная лох­ма­тая двор­няга и стоят десятка пол­тора тем­ных фигур. Речь идет о том, кого именно надо немед­ленно уни­что­жить, чтобы у нас в Рос­сии настало все­об­щее сча­стье. Вари­ан­тов, как вы пони­ма­ете, несколько.

— А что вы скажете?

Я начи­наю гово­рить. Я вообще-то непло­хой лек­тор. И отнюдь не каби­нет­ного толка. Дово­ди­лось читать и в лесу (для юнна­тов), и на берегу Белого моря (для сту­ден­тов), и даже на борту МРС (малый рыбо­лов­ный сей­нер)  на Даль­нем Востоке (для рыба­ков — чтобы знали, кого надо пой­мать). Но это место и кон­тин­гент, пожа­луй, самые экзотические.

Ницше и Маль­туса — к черту. Чистая био­ло­гия, здесь я сильна и уве­рена в себе. Кажется, это назы­ва­ется социал-дар­ви­низм. В каж­дом поко­ле­нии рож­да­ется и вырас­тает сколько-то моло­дых людей, пред­на­зна­чен­ных погиб­нуть на бар­ри­ка­дах. Это нужно для выжи­ва­ния и в иде­але для экс­пан­сив­ного раз­ви­тия дан­ной попу­ля­ции. Это можно назвать любым тер­ми­ном, но это нельзя отме­нить. Люди слож­нее зве­рей. Этому стрем­ле­нию можно при­дать фан­тик. Идео­ло­ги­че­ский, клас­со­вый, рели­ги­оз­ный и т. д. Король Артур отправ­лял своих рыца­рей на поиски Гра­аля. Кре­сто­вые походы решали евро­пей­скую про­блему избы­точ­но­сти моло­дых сам­цов в сра­же­ниях с жите­лями мусуль­ман­ских стран. Я рас­ска­зала, что подоб­ное про­ис­хо­дило в Египте, на Пале­стин­ских тер­ри­то­риях, в Гру­зии, в Кара­кал­па­кии… Если про­дол­жить в буду­щее, открыть кос­мос и орга­ни­зо­вать Сво­бод­ный Поиск, то полу­чится Мак­сим Кам­ме­рер из фильма «Оби­та­е­мый ост­ров», кото­рый доле­тит, шлеп­нется и все равно ринется на первую под­вер­нув­шу­юся бар­ри­каду. Фли­бу­стьеры, ушкуй­ники, «Народ­ная воля», казан­ские улич­ные войны вре­мен моей ран­ней юно­сти, хули­ган­ству­ю­щие стаи моло­дых ворон, под­рост­ко­вое груп­пи­ро­ва­ние у павианов…

Слу­шают, раз­ве­сив уши, встря­хи­вая голо­вами, чтобы лучше уло­жи­лось. Прямо слышу треск: пыта­ются встро­ить при­во­ди­мые мною при­меры и обоб­ще­ния в уже име­ю­щи­еся в моз­гах конструкции.

Неожи­дан­ное и даже каприз­ное воз­ра­же­ние от одной из чер­ных фигу­рок в огром­ных ботинках:

— Что же, это все только для сам­цов? А нам, девуш­кам — что же? Кин­дер, кюхен, кирхе? У нас — не так!

Можно спи­сать на эман­си­па­цию, внут­ренне усме­ха­юсь я. Но если вспом­нить кое-какие эпи­зоды из Вет­хого Завета, полотно Дела­круа «Сво­бода на бар­ри­ка­дах», Софью Перов­скую, то кар­тина полу­ча­ется несколько сложнее…

Я говорю: не поз­во­ляйте никому собой мани­пу­ли­ро­вать. Ищите инте­рес­ное заня­тие, смысл. Свое, соб­ствен­ное. Кто пре­ду­пре­жден, тот вооружен.

Они гово­рят: где же его взять?

Раз­ница между «фаши­стами» и «анти­фа­ши­стами» для меня почти неза­метна. Вопрос выбора: кого надо «мочить в сор­тире»? Я говорю: ты пони­ма­ешь, зло неспо­собно к сози­да­нию. Только раз­ру­ше­ние. Все, что в мире создано, вопло­щено — это наме­ре­ния и дея­ния добра.

— Я пони­маю, — гово­рит фашист. — Всех хачей и чер­ных замо­чить. Тех, кото­рые перед Запа­дом пре­кло­ня­ются, при­бить. И стро­ить нашу  Рос­сию — рус­скую и пра­во­слав­ную. Вопло­щать — это вы кра­сиво сказали.

— Я пони­маю, — гово­рит анти­фа­шист. — Убить всех фаши­стов. Тех, кото­рые не пони­мают демо­кра­тии и что все равны, при­бить. И стро­ить нашу  Рос­сию — сво­бод­ную и демо­кра­ти­че­скую. Вопло­щать — это правильно.

Я опа­са­юсь: что же будет, если они узнают, что я — «и нашим, и вашим»?! Одна­жды выяс­ня­ется: они знают, у них раз­ведка во «вра­же­ском» лагере. Я поку­паю бал­лон­чик с крас­кой и пишу на транс­фор­ма­тор­ной будке: «Да здрав­ствуют моло­дые пави­аны! Всех видов и рас­цве­ток!» Через неко­то­рое время внизу появ­ля­ется смай­лик со сва­сти­кой. И чуть позже — смай­лик со зна­ком «антифа».

Это наши дети. Если мы будем искать «зло» вне нас, объ­яс­нять его чьими-то про­ис­ками, то это зло так и оста­нется с нами.

Глава 11. Воспитывать или не воспитывать?

— Может быть, хоть вы, док­тор, на него повли­я­ете. Митя же маль­чик все-таки, ему обя­за­тельно нужно…

Я с недо­уме­нием, ничего не пони­мая, посмот­рела на вось­ми­лет­него сим­па­тич­ного пацана, кото­рый с живым инте­ре­сом осва­и­вал кол­лек­цию транс­фор­ме­ров, остав­лен­ную у меня в каби­нете отъ­е­хав­шим на Запад бла­го­тво­ри­те­лем. Как я должна повли­ять на этого вполне бла­го­по­луч­ного на вид ребенка? Что именно, обу­слов­лен­ное его поло­вой при­над­леж­но­стью, ему «обя­за­тельно нужно»?

— А не могли бы вы про­яс­нить свою мысль, — начала я, про­сле­див направ­ле­ние взгляда Мити­ной мамы. Взгляд ее упи­рался в мужа, при­шед­шего вме­сте с ней.

Коротко стри­же­ный блон­дин, муж и отец, насу­пив­шись, сидел на бан­кетке. На его кра­си­вом лице застыло выра­же­ние дет­ского упрям­ства: а вот и не буду я есть эту вашу кашу!

Ага! — быстро сооб­ра­зила я. — Раз­борки между мужем и женой, и ребе­нок как раз­мен­ная монета в их отно­ше­ниях. Вот, теперь она его к пси­хо­логу при­та­щила. Впро­чем, то, что он согла­сился прийти, это все-таки очко в пользу ребенка…

— На что именно повли­ять? — отре­а­ги­ро­вала я, уве­рен­ная, что про­блема семьи мне уже ясна.

— Андрей пол­но­стью устра­нился от вос­пи­та­ния Мити. Прин­ци­пи­ально, — объ­яс­нила жен­щина. — Когда я прошу его хоть в чем-нибудь меня под­дер­жать или хотя бы оспо­рить мое реше­ние, он все­гда гово­рит одно и то же. Сна­чала: «оставь его в покое», а потом: «делай как зна­ешь». А ведь у Мити сей­час насту­пает такой слож­ный воз­раст. Ему нужно уча­стие именно отца, муж­чины. Вы не поду­майте, у меня с сыном хоро­шие, дове­ри­тель­ные отно­ше­ния, но ино­гда он задает такие вопросы, на кото­рые я про­сто не знаю, как ответить…

Обык­но­вен­ное дело, — поду­мала я. — Сна­чала пре­вра­щает отно­ше­ния муж­чины с ребен­ком в пло­щадку для предъ­яв­ле­ния своих пре­тен­зий к мужу, а потом удив­ля­ется, что Андрей сбе­жал с этой пло­щадки. Понятно, что ребе­нок тут совер­шенно ни при чем…

В сле­ду­ю­щие пол­часа я осто­рожно, рас­суж­дая об осо­бен­но­стях пере­ход­ного воз­раста у детей, иссле­до­вала отно­ше­ния между супру­гами. К моему удив­ле­нию, ока­за­лось, что они не про­сто удо­вле­тво­ри­тельны, а — весьма хороши. И муж, и жена окон­чили один инсти­тут, рабо­тают в раз­ных местах, но по одной спе­ци­аль­но­сти, ока­зы­вают друг другу гра­мот­ную под­держку. До сих пор в составе инсти­тут­ской ком­па­нии ходят в походы, остав­ляя Митю с бабуш­кой. В про­шлом году сплав­ля­лись по какой-то реке в Испа­нии. Андрей исправно и без­ро­потно делит с рабо­та­ю­щей супру­гой все заботы по дому. Руки у него, по выра­же­нию жены, «при­де­ланы долж­ным обра­зом», а когда Митя в воз­расте трех лет почти год тяжело болел, отец быстро научился делать ему уколы и ни разу, в отли­чие от жены, не впа­дал в панику от серьез­ных про­гно­зов врачей.

К концу этого этапа встречи у меня име­лось две рабо­чих гипо­тезы для объ­яс­не­ния происходящего:

  1. Андрей не отец Мити (они дей­стви­тельно были совсем не похожи). На уровне «рацио» он измену жены про­стил, а вот эмо­ци­о­нально при­нять ребенка как сво­его не может.
  2. Очень серьез­ные рас­хож­де­ния между супру­гами именно в стра­те­гии вос­пи­та­ния. Андрей пытался отста­и­вать свою пози­цию, не пре­успел и демон­стра­тивно отстранился.

Было еще и тре­тье объ­яс­не­ние: нет ника­кого отстра­не­ния Андрея, мать Мити про­сто ори­ен­ти­ру­ется на свои фан­та­зии о том, «как оно должно быть». «Упер­тое» выра­же­ние лица мужа в начале визита вроде бы опро­вер­гало это пред­по­ло­же­ние, зато, в отли­чие от пер­вых двух, его можно было легко про­ве­рить здесь и сейчас.

— Андрей, а как вы смот­рите на заяв­лен­ную женой про­блему? Суще­ствует ли она, с вашей точки зре­ния, вообще?

— Да, — тут же кив­нул Андрей. — Я счи­таю, что это маразм — как-то спе­ци­ально вос­пи­ты­вать детей. Сами вырас­тут и вос­пи­та­ются. Все эти книжки, кото­рые жена читает, сайты в Интер­нете, пси­хо­логи вот, изви­ните, я не имею в виду лично вас, — все это какая-то лиш­няя ерунда!

— Вот видите! — всплес­нула руками жена.

— Э‑э-э… — я не сразу нашла, что сказать.

— Кор­мить, оде­вать, лечить, обу­чать, раз­вле­кать даже — вот и все, что надо, — пояс­нил Андрей. — И все. Меня вот никто никак не вос­пи­ты­вал, роди­те­лям не до того было. Я из школы при­хо­дил, еду разо­гре­вал, уроки делал, гулял с при­я­те­лями, спать ложился. Они с работы при­хо­дили, ели и в кро­вать вали­лись. По выход­ным тоже рабо­тали, даже в кино ходили хорошо если пару раз в год. И что же — я вырос нор­маль­ным чело­ве­ком, жена, как видите, с этим согласна. И вы меня не убе­дите, даже время не тратьте!

Я отчет­ливо видела: вряд ли смогу его убе­дить. Но что же делать?

— Ладно, — решила я. — Раз вы пола­га­ете, что Митю вос­пи­ты­вать не надо, а ваша супруга — что надо, так я с ней и буду о вос­пи­та­нии гово­рить. Зна­чит, при­дете ко мне тогда-то…

Во время сле­ду­ю­щей встречи жена Андрея сама заго­во­рила о самом важ­ном для нее.

— Его роди­тели, как и мы, — вме­сте учи­лись, потом в одном НИИ рабо­тали. В пере­стройку оба разом поте­ряли работу. Руки не опу­стили, под­дер­жи­вали друг друга, как могли, вме­сте кину­лись в биз­нес, попро­бо­вали орга­ни­зо­вать сна­чала коопе­ра­тив, потом мага­зин. Дело долго не лади­лось, были долги, какие-то раз­борки, наезды. В мага­зине про­во­дили дни и ночи, на детей (у Андрея есть млад­ший брат) вре­мени не хва­тало совсем. А дети росли спо­кой­ные и «пра­виль­ные», учи­лись, гуляли во дворе, Андрей зани­мался в тех­ни­че­ском кружке, млад­ший в хоре пел. Но потом у взрос­лых как-то нала­ди­лось, млад­шему еще доста­лось вни­ма­ния, с ним на юг ездили, в Фин­лян­дию на лыжах, а Андрей тогда уже в стар­ших клас­сах учился, потом в инсти­туте, от своей семьи отда­лился, да и мы вскоре поже­ни­лись… Он нико­гда не ска­жет, но я‑то знаю: он им, осо­бенно матери, до сих пор не про­стил. Сей­час она уже дома сидит (у отца по-преж­нему биз­нес), Андрей все­гда все сде­лает, что она попро­сит, слова невеж­ли­вого не ска­жет, но как это все?! Све­кровь даже при мне как-то раз рас­пла­ка­лась: «Ира, ну за что же он злится так на меня? Что я ему пло­хого сде­лала? Ведь про­сто холо­дом от него бьет…»

— А теперь полу­ча­ется, что он за их ошибки меня и Митю нака­зы­вает… — рас­пла­ка­лась Ира. — А ведь маль­чишка так к нему тянется! Хотя, конечно, все чув­ствует. Когда ему было шесть лет, он один раз мне ска­зал: «Зна­ешь, мама, мне кажется, что папа тебя любит, а меня — нет. Может быть, ему только тетеньки нра­вятся, и в мага­зине, где детей дают, вам надо было девочку взять?» Что же мне делать? Я уже умо­ляла, пыта­лась его убе­дить, даже грозила…

— Ира, так ведь Андрей про­сто не знает, как это дела­ется! — вос­клик­нула я. — Ему никто нико­гда этого не пока­зал. Те цен­но­сти, кото­рые когда-то про­де­мон­стри­ро­вала ему роди­тель­ская семья — любовь и ува­же­ние супру­гов, вза­им­ная под­держка перед лицом любых труд­но­стей — он пре­красно усвоил и теперь успешно вопло­щает в соб­ствен­ной семье. А вот дет­ско-роди­тель­ские отно­ше­ния… Вы же сами гово­рили, что маль­чи­ком и юно­шей Андрей был довольно замкнут, много зани­мался тех­ни­че­ским твор­че­ством, про­грам­ми­ро­ва­нием, имел при­я­те­лей, но не дру­зей. Он при­нял ту трав­ма­тич­ную для него, но един­ствен­ную извест­ную ему (и вполне сра­бо­тав­шую в их с бра­том слу­чае!) схему: роди­тели детей обес­пе­чи­вают мате­ри­ально, но прак­ти­че­ски с ними не обща­ются, дети вырас­тают сами. При этом помните, что Андрей инже­нер, а не пси­хо­лог. Он нико­гда даже не думал о том, что своим при­ме­ром его роди­тели вос­пи­тали в нем все то, за что вы его любите и цените.

Ира надолго заду­ма­лась. Потом сказала:

— Да, пожа­луй, все так и есть, как вы гово­рите. Все пра­вильно. Но как же Митя?

— При­хо­дите ко мне вдвоем.

Когда они при­шли, я улыб­ну­лась Андрею:

— Вы зна­ете, мы тут все обсу­дили, и я решила, что вы правы. Детей дей­стви­тельно вос­пи­ты­вать — только пор­тить. Жизнь сама по себе луч­ший воспитатель.

Ира смот­рела на меня, как живое вопло­ще­ние антич­ной цитаты. «И ты, Брут!» Я избе­гала ее взгляда.

— Но вы зна­ете, вот к вопросу о жизни… У Мити есть неко­то­рые при­знаки сен­сор­ной депривации.

— При­знаки чего?! — насто­ро­жился Андрей. — Это что, болезнь?

— Нет. В целом можно ска­зать так: его раз­ви­ва­ю­щимся моз­гам не хва­тает живых впе­чат­ле­ний. Вы согласны с тем, что школа, ком­пью­тер и теле­ви­зор — это еще не вся инфор­ма­ция, кото­рую дол­жен полу­чать ребе­нок в воз­расте восьми лет?

— Конечно, согла­сен! — Андрей энер­гично кив­нул. В вопро­сах инфор­ма­ции он чув­ство­вал себя вполне свободно.

— Так вот, я позвала вас, чтобы обсу­дить, какие еще блюда мы должны доба­вить в Митино, так ска­зать, «инфор­ма­ци­он­ное меню».

В прин­ципе я гово­рила ему то же самое, что до меня уже сто раз гово­рила Ира. Я про­сто поме­няла тер­мины. Трав­ма­тич­ные для Андрея слова «вос­пи­та­ние, вни­ма­ние, ласка» я заме­нила на близ­кие ему «инфор­ма­ция, впе­чат­ле­ния, обрат­ная связь».

После двух сов­мест­ных рыба­лок, посе­ще­ния кон­церта извест­ной лати­но­аме­ри­кан­ской певицы, люби­мой Митей, пол­дю­жины пик­ни­ков на при­роде с ночев­кой всей семьей в одной палатке — у отца есте­ственно вклю­чи­лись самые обык­но­вен­ные пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ские меха­низмы. Андрей уже не выпол­нял реко­мен­да­ции пси­хо­лога, он про­сто сво­бодно общался со своим сыном. И, разу­ме­ется, сам того не пред­по­ла­гая, вос­пи­ты­вал его.

Ира же, кото­рая про­дол­жала неустанно, в оди­но­че­стве читать пси­хо­ло­ги­че­ские книги, недавно еще раз при­хо­дила ко мне и спра­ши­вала, нельзя ли как-нибудь улуч­шить отно­ше­ния Андрея и его матери. Но это уже совсем дру­гая история.

Глава 12. «Вперед и вверх» или «Стоять и не двигаться»?

У этого ребенка не должно быть нев­роза. Однако он был. И я теря­лась в догадках.

Семья из трех чело­век — папа, мама и две­на­дца­ти­лет­няя дочка Арина.

Все явно, не напо­каз, любят друг друга.

Все трое открыты, легко отве­чают на любые вопросы и готовы к сотруд­ни­че­ству с пси­хо­ло­гом, то есть — со мной.

В про­шлом семьи — ника­ких тра­ги­че­ских происшествий.

Арина учится в шестом классе англий­ской школы. Почти отлич­ница. Учиться ей нра­вится. Больше всего при­вле­кают языки — англий­ский, рус­ский и недавно доба­вив­шийся немец­кий. Впро­чем, «мате­ма­тика — это тоже инте­ресно. Осо­бенно слож­ные задачи». Много и без пону­ка­ний читает. Пред­по­чи­тает реа­ли­сти­че­ские про­из­ве­де­ния про жизнь сверст­ни­ков — любых вре­мен и наро­дов. Арина уже пятый год зани­ма­ется в музы­каль­ной школе по классу фор­те­пи­ано. Любит кататься на гор­ных лыжах. И рисует — при школе есть сту­дия, девочка ходит туда с пер­вого класса, и Ари­нины успехи в рисо­ва­нии явно больше, чем в музыке. Рисует Арина пре­иму­ще­ственно пей­зажи, и недавно у нее даже была пер­со­наль­ная выставка — в рай­он­ной библиотеке.

Еще у Арины реци­ди­ви­ру­ю­щий дер­ма­тит, пере­хо­дя­щий в экзему. Найти дей­ству­ю­щие аллер­гены и подо­брать диету так и не полу­чи­лось. Одни и те же про­дукты то дают реак­цию, то не дают. Но если бы только это! Девочка регу­лярно обгры­зает до мяса ногти так, что игра на пиа­нино при­чи­няет ей боль. Кроме того, у Арины бывают раз­но­об­раз­ные тики, ноч­ные страхи и ино­гда даже ноч­ной эну­рез. К сожа­ле­нию, с годами все эти симп­томы, пожа­луй, уси­ли­лись. До школы был только дер­ма­тит, все осталь­ное при­со­еди­ни­лось в послед­ние два года.

Нев­ро­па­то­лог, к кото­рому обра­ти­лись год назад, про­пи­сал таб­летки. С таб­лет­ками симп­томы поутихли, но сама девочка стала такой вялой и «неин­те­рес­ной», что на семей­ном совете было при­нято реше­ние от них отка­заться. Арина это реше­ние активно под­дер­жала. «Это была уже как бы не совсем я, — объ­яс­нила она мне. — Я, конечно, тогда гла­зами не мор­гала и ногти почти не грызла, но вообще-то тоже страшно — кто это там внутри меня поселился?!»

Потом поста­вили «мод­ный» диа­гноз про сме­ще­ние куда-то каких-то позвон­ков и нару­ше­ние кро­во­об­ра­ще­ния. Стоит заме­тить, что послед­ние три-четыре года с этим диа­гно­зом ко мне при­хо­дят все больше паци­ен­тов. А прежде, когда мето­дика ана­лиза кро­во­тока не была так рас­про­стра­нена, — этого диа­гноза вообще не ста­вили. Про­бо­вали лечиться у остео­пата. Потра­тили массу денег — симп­томы почти не изме­ни­лись. Арина очень пере­жи­вала: «Лучше бы эти деньги на что-нибудь дру­гое потра­тили — полез­ное. Собаку бы купили, что ли… А остео­пат непри­ят­ный — у него руки, как корни». На смену остео­пату при­шел гомео­пат. Акку­рат­ная Арина быстро при­учи­лась гло­тать горошки по часам между сво­ими мно­го­об­раз­ными заня­ти­ями. Симп­томы веж­ливо «сде­лали кник­сен» перед древ­ней нау­кой гомео­па­тией, а потом вер­ну­лись на свое место.

Два раза Арина ходила к дет­скому пси­хо­ана­ли­тику. «Изви­ните, папа и мама, но — нет!» — спо­койно объ­явила она свое реше­ние. Папа и мама не наста­и­вали. «Я не знаю, конечно, — вспо­ми­нала Арина у меня в каби­нете. — Может быть, их спе­ци­ально так учат… Но она мне такие вопросы зада­вала, что я поду­мала: у нее самой-то все в жизни в порядке?» — «А что бы могло ей помочь, по-тво­ему?» — спро­сила я на вся­кий слу­чай. — «Пусть бы музыку послу­шала, на этюды на речку съез­дила. И еще щенка пусть заве­дет…» — без малей­шей запинки отве­тила девочка.

Что же дальше?

Ника­ких сомне­ний с диа­гно­зом не воз­ни­кало ни у меня, ни у дру­гих спе­ци­а­ли­стов. Нев­роз — это все­гда, как пра­вило, пере­шед­ший в сома­тику внут­рен­ний кон­фликт. Но где здесь конфликт?

— Может быть, слиш­ком боль­шая нагрузка? — в кото­рый раз спра­ши­ваю я у роди­те­лей. — Нерв­ная система не справ­ля­ется… Что-нибудь убрать, хотя бы в каче­стве эксперимента…

— Да мы сто раз пред­ла­гали! — хором вос­кли­цают мама с папой. — Это же пер­вое, что напра­ши­ва­ется! Она сама не хочет — ей все это в удо­воль­ствие, и все легко дается.

— А нет ли какого-нибудь кон­фликта в школе? В одном из круж­ков? С учи­те­лями, с подруж­ками? В этом воз­расте, зна­ете ли…

— Да что вы! Учи­теля нам на собра­ниях ее нахва­ли­вают, подружки теле­фон обры­вают — Арина же всем помочь готова, успе­хами сво­ими не кичится, все­гда всех пре­воз­но­сит: «Алла намного лучше меня играет, Вадик заши­бись как на лыжах ката­ется, у Иры такие потря­са­ю­щие кар­тины, вот бы у меня такой свет был, мне еще учиться и учиться!»

Ничего не пони­мая, я доду­ма­лась до гипо­тезы о том, что кто-то из семьи тяжело и без­на­дежно болен… К сча­стью, это не подтвердилось.

Все раци­о­наль­ные спо­собы разо­браться в про­ис­хо­дя­щем я исчер­пала. Пси­хо­ана­ли­тик в этой исто­рии уже был. Может быть, что-то под­ска­жут про­ек­тив­ные методики?

Арина с удо­воль­ствием выслу­шала зада­ние и при­несла целую пачку рисун­ков — «моя семья», «я и мои дру­зья», «моя школа» и т. д. Рисунки хорошо и не без спо­соб­но­стей выпол­нен­ные, тща­тель­ные и свет­лые. Не за что заце­питься. Одни поло­жи­тель­ные эмо­ции! Гм‑м…

Мне про­сто нечего было ска­зать при­шед­шим ко мне роди­те­лям. Не зная, чем их занять, я пред­ло­жила нари­со­вать рису­нок «семья» им самим. Вздох­нув, науч­ные сотруд­ники взяли по шари­ко­вой ручке и при­ня­лись за дело.

Через десять минут я знала, в чем корень про­блемы. Через два­дцать минут это уяс­нили для себя роди­тели Арины. Через пол­часа был готов план действий.

Пер­вый — это рису­нок любя­щего папы. Оче­видна задача роди­те­лей в его интер­пре­та­ции — под­толк­нуть ребенка впе­ред и вверх, к свет­лому буду­щему. К взлету готов! Он учил Арину пла­вать, бро­сая ее в воду, он поста­вил ее на лыжи и столк­нул с неболь­шой горки. Он ста­вит перед ней задачи повы­шен­ной труд­но­сти и сме­ется, глядя, как она пыта­ется их решить. Он объ­яс­няет ей мате­ма­ти­че­ские фор­мулы, кото­рые класс будет про­хо­дить через три-четыре года. Арина обо­жает папу, он откры­вает ей новые горизонты…

Вто­рой рису­нок — это рису­нок любя­щей мамы. Людей на рисунке свя­зы­вают тес­ней­шие отно­ше­ния. Может ли этот (нари­со­ван­ный) ребе­нок сде­лать хоть шаг впе­ред? Не говоря о том, чтобы взле­теть? Мама до сих пор встре­чает Арину из школы (отво­зит — по ее просьбе — папа на машине). Уходя вече­ром в театр с мужем, мама дает Арине от пяти до пяти­де­сяти настав­ле­ний: как себя вести, чтобы не про­изо­шло чего-нибудь ужас­ного. Лечить забо­лев­шую даже насмор­ком Арину — важ­ней­шее дело, в кото­ром не может быть мело­чей. Только в этом году Арине уда­лось убе­дить маму, что она спо­собна сама вымыть себе голову. Если посо­ве­то­ваться с мамой по поводу домаш­них зада­ний, она пер­вым делом инте­ре­су­ется реко­мен­да­ци­ями учи­тель­ницы или учеб­ника. Посто­янно и ото­всюду Арина должна зво­нить маме, чтобы та знала, что все в порядке… Арина очень любит маму и не хочет, чтобы она волновалась.

Она дове­ряет обоим роди­те­лям и счи­тает, что они оба правы.

— Пони­ма­ете, у вас только один ребе­нок! — объ­яс­няю я. — Она не может быть одно­вре­менно тихим опас­ли­вым домо­се­дом и откры­ва­те­лем новых путей. Но хочет уго­дить вам обоим… И это есть кон­фликт, только усу­губ­ля­ю­щийся с годами.

— А как же пра­вильно? — спро­сил папа. — Так, как у меня, или так, как у жены?

— Нет ничего пра­виль­ного. В обще­стве нужны раз­ные люди — и такие, и эта­кие. Вы взгля­ните на саму Арину. Какая она?

— Сере­динка на поло­винку, — отве­тила мама. — Не такая стре­ми­тель­ная, как Олег, но и не домо­седка, как я.

Муж­чина кив­нул, соглашаясь.

— Вот и дого­во­ри­тесь между собой, — пред­ло­жила я. — И не предъ­яв­ляйте ребенку про­ти­во­ре­чи­вых требований.

Для пары успеш­ных науч­ных сотруд­ни­ков выра­бо­тать еди­ный алго­ритм по заяв­лен­ной теме — про­стое дело. И маме, и папе при­шлось где-то «насту­пить на горло соб­ствен­ным пес­ням». Зато нев­ро­ти­че­ские симп­томы исчезли у Арины в тече­ние месяца. Даже про­тив­ный мно­го­лет­ний дер­ма­тит почти сдал свои позиции.

Глава 13. Все неловко

Люди вообще мне в прин­ципе нра­вятся, поэтому к боль­шин­ству своих взрос­лых кли­ен­тов я испы­ты­ваю более или менее выра­жен­ную сим­па­тию. Со мно­гими из них в про­цессе работы мне уда­ва­лось уста­но­вить весьма дове­ри­тель­ные отно­ше­ния. Но вот в лич­ную дружбу или даже при­я­тель­ство эти отно­ше­ния не пере­хо­дили ни с кем и нико­гда. При­чины тому даже не ана­ли­зи­ро­вала особо. Так есть, и все. Могу вспом­нить лишь одно исклю­че­ние, о кото­ром, может быть, сожа­лею до сих пор…

* * *

— Про­стите, что отни­маю ваше время. Вы ведь рабо­та­ете с детьми, а про­блема во мне. Но я бы ни за что к вам не при­шла, если бы не дочка…

Оба­я­тель­ная жен­щина сред­них лет, с непра­виль­ными тон­кими чер­тами лица, не садясь, улыб­ну­лась мне и ском­кала длин­ными паль­цами пла­ток, на кото­ром я как будто бы раз­гля­дела выши­тую монограмму.

— Что зна­чит, отни­ма­ете время? — пожала пле­чами я. — Это вообще-то моя работа, мне за нее деньги пла­тят. Сади­тесь и рас­ска­зы­вайте, что случилось.

— Да ничего осо­бен­ного не слу­чи­лось. Все это все­гда было. Но дочка в этом году пере­шла в новую школу, хоро­шую, ничего не скажу, там уроки инте­рес­ные, и учи­теля достой­ные люди… Но она, бывает, ночами не спит, ест плохо, все время переживает..

— Что пере­жи­вает? — не поняла я. — Пере­ход в новую школу? Рас­ста­ва­ние со ста­рой? Уве­ли­че­ние учеб­ной нагрузки?

— Да все! — вос­клик­нула моя посе­ти­тель­ница и тут же поту­пи­лась. — Изви­ните, это не ответ, я пони­маю. Сей­час я все объ­ясню. Пони­ма­ете, там все новое: пра­вила, про­граммы, вза­и­мо­от­но­ше­ния. Надо бы спра­ши­вать, узна­вать, а дочке все неловко. Она гово­рит: «Ну почему они должны мне отве­чать, объ­яс­нять, тра­тить свое время, силы? Кто я им?» Пыта­ется что-то уга­дать сама, оши­ба­ется, конечно, рас­стра­и­ва­ется, пере­жи­вает. Сей­час у нее в классе уже появи­лась девочка-при­я­тель­ница, стало полегче. Но вообще-то это у нее все­гда так было: в мага­зине ничего не спро­сит, позво­нить по теле­фону и что-то узнать — огром­ная про­блема, даже про Интер­нет меня спра­ши­вает: мама, если я вот там, среди взрос­лых людей, выскажу свое мне­ние, это будет ничего, нормально?

— Сколько лет дочке?

— Испол­ни­лось четырнадцать.

— А почему вы гово­рите, что про­блема в вас? Это вы ее вос­пи­ты­вали такой… неуверенной?

— Да нет, я сама такая, — про­сто отве­тила жен­щина. — И все­гда такой была. Но я‑то уж при­спо­со­би­лась, при­тер­пе­лась, а ей, может быть, можно как-то помочь?

— Уточ­ните, пожа­луй­ста, — попро­сила я. — Что зна­чит «такая»? Вы стес­ни­тельны? Бои­тесь людей? Их мне­ния о себе? Ком­му­ни­ка­ций с ними?

К моему удив­ле­нию, жен­щина отри­ца­тельно пока­чала головой.

— Нет, ничего из того, что вы ска­зали. Мне про­сто все неловко. Очень боюсь оби­деть кого-то, загру­зить сво­ими про­бле­мами. Если все-таки оби­жаю, то пере­жи­ваю потом годами. Легче всего на при­ме­рах. В седь­мом классе я оформ­ляла свой фото­аль­бом и смеха ради поз­во­лила себе очень нетак­тич­ную над­пись под фото­гра­фией одно­класс­ницы. Одно­класс­ница уви­дела ее и, разу­ме­ется, оби­де­лась. Я готова была про­ва­литься сквозь землю, уни­что­жила над­пись, про­сила про­ще­ния. Девочка была из отход­чи­вых, мы поми­ри­лись через пол­часа, но я помню этот эпи­зод трид­цать лет, и даже сей­час, когда вам рас­ска­зы­ваю, у меня мурашки по коже… Я все­гда веж­ливо бла­го­да­рила того, кто гово­рит время по теле­фону. Мне объ­яс­няли: это робот. Я верила, но все равно гово­рила «спа­сибо», потому что думала, мало ли что, вдруг именно сей­час там живой чело­век, а я трубку брошу… Я нико­гда не могла вер­нуть в мага­зин нека­че­ствен­ный товар, что-то выяс­нить с чинов­ни­ками, с людьми из сферы обслу­жи­ва­ния. Я не знаю, кого и когда нужно «бла­го­да­рить», и страшно пере­жи­ваю, что обижу чело­века, дав или, наобо­рот, не дав ему денег. Я до дрожи боюсь при­хо­дя­щих в квар­тиру водо­про­вод­чи­ков и элек­три­ков, потому что совер­шенно не знаю, как с ними обхо­диться. Когда я была малень­кой, моя бабушка после работы кроме денег под­но­сила им стопку водки. Когда я вспо­ми­наю об этом, меня тош­нит от ужаса. Я научи­лась сама чинить краны и менять розетки. Если мне нужно собрать какие-то справки, у меня под­ни­ма­ется тем­пе­ра­тура… Правда, если все это нужно не мне лично, а кому-то дру­гому, то мои соци­аль­ные спо­соб­но­сти почему-то резко повы­ша­ются… Сей­час, отни­мая ваше время рас­ска­зом о себе, я уте­шаю себя только тем, что, может быть, вы что-то потом посо­ве­ту­ете дочке…

Когда я учи­лась на пси­хо­лога, нам много рас­ска­зы­вали о «пере­но­сах». Част­ный слу­чай пере­носа: пси­хо­лог в про­бле­мах кли­ента видит отра­же­ние своих соб­ствен­ных про­блем и реа­ги­рует соот­вет­ственно. Гово­рили, что это слу­ча­ется сплошь и рядом. Может быть, это так, однако со мной подоб­ное про­ис­хо­дит крайне редко. Навер­ное, про­блемы не сов­па­дают… Но в тот раз…

— Да, да, — под­хва­тила я. — А когда сам попа­да­ешь в новое, да еще и непро­стое место, все это уси­ли­ва­ется мно­го­кратно. Когда я нако­нец-то посту­пила в университет…

— А на каком факуль­тете вы учи­лись? — живо заин­те­ре­со­ва­лась она. — Сна­чала рабо­тали, да?

— На био­факе. Я при­шла туда после работы в зоо­парке. Когда ходила на курсы, мне все время каза­лось, что от меня пах­нет наво­зом и все это заме­чают. А когда уже начала учиться и уви­дела все эти шкафы, и ста­туи в зда­нии Две­на­дцати кол­ле­гий на Васи­льев­ском ост­рове, и лек­ции в ауди­то­риях, про кото­рые в кни­гах читала, я почти на год замол­чала. Вообще. С одно­курс­ни­ками еще как-то гово­рила и даже на кафедре уже пре­па­раты резала, но все — молча. Не могла ни вопрос пре­по­да­ва­телю задать, ни сама отве­тить. Каза­лось, что обя­за­тельно глу­пость скажу…

— Да, да, именно страшно ска­зать глу­пость. А я — на исто­ри­че­ском! Это рядом. Пере­ве­лась с вечер­него. Рабо­тала в биб­лио­теке Ака­де­мии наук и испод­тишка под­ра­жала там одной даме. Очень смешно ею вос­хи­ща­лась, но за два года так и не реши­лась заго­во­рить: такой она каза­лась умной — писала и гово­рила на трех язы­ках, представьте!

— А я и до сих пор жутко ком­плек­сую, что не знаю ни одного языка, кроме рус­ского, осо­бенно когда обща­юсь с этими… граж­да­нами мира… Вы понимаете?

— Да, разу­ме­ется! Все­гда неловко за то, как мало зна­ешь, мало уме­ешь, ведь пони­ма­ешь, что по обсто­я­тель­ствам мог бы знать и уметь зна­чи­тельно больше…

— Вот именно!..

Абсо­лютно поза­быв, кто здесь пси­хо­те­ра­певт, мы рас­ска­зали друг другу немало забав­ных и жут­ко­ва­тых исто­рий из жизни тех, кому «все неловко», и только стук в дверь сле­ду­ю­щего кли­ента пере­бил наш то и дело пре­ры­ва­ю­щийся сме­хом раз­го­вор. Я вышла в кори­дор и изви­ни­лась: «Подо­ждите, пожа­луй­ста, пять минут».

Надо было завер­шать прием. Она пони­мала это не хуже меня.

— Когда моей дочке прийти к вам?

— Когда она смо­жет. Запи­шите ее внизу в жур­нале… Но… Мельк­нула мысль: чем же я смогу помочь ей?

— Я уве­рена, что ей будет инте­ресно и полезно с вами пого­во­рить. Я рада… Хотя и пони­маю пре­красно: ничего не изменишь…

— Ска­жите, вы дей­стви­тельно хотели бы что-нибудь изме­нить в себе? Вот если бы у меня сей­час была такая вол­шеб­ная палочка, я бы ею взмах­нула, и р‑раз — вы легко даете взятки чинов­ни­кам и под­но­сите стопку водки про­ле­та­ри­ату. Не бла­го­да­рите по два­дцать раз за ока­зан­ную услугу, а сво­бодно и бес­тре­петно рас­по­ря­жа­е­тесь чужим вре­ме­нем и вни­ма­нием. Вир­ту­озно руга­е­тесь в мага­зи­нах и шутя соби­ра­ете справки…

— Да упаси бог! — рас­сме­я­лась она. — Это уже не я буду! Сама себя в зер­кале не узнаю, да и дру­зья… Ого! Что я нащу­пала! Сто лет не вспо­ми­нала! Неужели права была моя бабушка?!

— А что гово­рила ваша бабушка?

— Мама ругала меня: что ж ты всего стес­ня­ешься, как ты жить-то будешь? А бабушка гово­рила: ничего она не стес­ня­ется, наобо­рот, это грех гор­дыни ее гло­жет. Сми­риться надо перед Богом и перед людьми, тогда все ловко и станет…

— Как была деви­чья фами­лия вашей бабушки? — быстро спро­сила я.

— Да какая ра… — ей снова было неловко.

— Как? Из тех?..

— Мило­ра­до­вич, — тихо ска­зала она. — Из тех…

— Кол­лек­тив­ное бес­со­зна­тель­ное? — рас­сме­я­лась я.

— Именно…

* * *

Дочка, про­тив моих ожи­да­ний, ока­за­лась совер­шенно непо­хо­жей на мать — пол­ная, неук­лю­жая, в очках и под­рост­ко­вых прыщах.

— Ничего мне не неловко, — низ­ким голо­сом ска­зала она. — Ну, при­смат­ри­ва­лась в новой школе, конечно. А так, если что, я и в нос дать могу. Это мама от себя выду­мы­вает — все-то ей хочется меня какой-то не такой видеть, как я есть.

— То есть про­блем нет? — уточ­нила я.

— Отчего же нет? — насу­пи­лась девочка. — Сколько угодно. На кон­троль­ных кон­кретно пани­кую, даже если знаю все, — это раз, парня у меня до сих пор нет — это два. Проблемы?

— Конечно, — согла­си­лась я. — А скажи: если нужно на кон­троль­ной кому-то помочь, ты так же паникуешь?

— Во, это в точку! — ухмыль­ну­лась девочка. — И как это вы уга­дали? Если еще кто от меня зави­сит, так я соби­ра­юсь как-то и сна­чала быст­ренько-акку­рат­ненько все пишу, и время все­гда остается…

Вот и реше­ние? — спро­сила я себя, вспом­нив мать, кото­рая пере­ста­вала бояться чинов­ни­ков, когда нужно было хло­по­тать за других.

— В новой школе сложно, меня не знают еще, но… скоро узнают, я позабочусь…

Я улыб­ну­лась:

— Ты как будто угро­жа­ешь… А не может быть так, что маль­чики тебя про­сто поба­и­ва­ются, тем более, что ты можешь и в нос?..

— Вы так счи­та­ете? Кстати, может быть…

* * *

Еще несколько встреч мы обсуж­дали школу, маль­чи­ков и дево­чек, а также то, что можно было бы назвать ее «ими­джем». Пару раз гово­рили о ее отно­ше­ниях с бабушкой.

А я на при­мере этой семьи с удив­ле­нием убе­ди­лась в том, что спо­собы при­спо­саб­ли­ваться к миру вовсе не обя­за­тельно пере­да­ются по наслед­ству, даже если у всех одни и те же про­блемы. Все члены этой семьи тонко чув­ство­вали уяз­ви­мость своих и чужих чувств, у всех был раз­вит аль­тру­изм. Ари­сто­кра­ти­че­ская пра­ба­бушка, попав­шая под жер­нова рево­лю­ции, нашла в себе силы «при­ми­риться с людьми и Богом», ее дочь ста­вила на раз­ви­тие «бой­ко­сти» в себе и детях, внучка вдруг закры­лась во вновь воз­ро­див­шейся ари­сто­кра­ти­че­ской отго­ро­жен­но­сти от мира… И каж­дая из них пыта­лась научить детей сво­ему спо­собу, видя, что и у них та же самая про­блема. Поэтому пред­ла­гала и даже навя­зы­вала свой спо­соб реше­ния. И вот пра­внучка снова изоб­рела свое — кину­лась в атаку на мир, наде­ясь про­ши­бить голо­вой все стены непо­ни­ма­ния между людьми. И зара­бо­тала на этом нев­ро­ти­че­ское расстройство…

* * *

Со вре­ме­нем наши встречи при­несли пользу. По сло­вам девочки, она стала меньше «наез­жать» на пар­ней из класса, они начали ей зво­нить, а один даже при­гла­сил «погу­лять». Пани­че­ские атаки и бес­сон­ница тоже исчезли.

Мы рас­ста­лись на самой дру­же­ской ноте.

Мне очень хоте­лось еще раз пого­во­рить с мате­рью девочки, но при­гла­шать ее на прием каза­лось непра­виль­ным. Ведь я рабо­тала с девоч­кой, а она на пря­мой вопрос прямо отве­тила: «Маму — не надо. Я сама».

Могла ли я сде­лать что-то еще? Навер­ное, да, но я этого не сде­лала. Дога­ды­ва­е­тесь почему? Я наде­я­лась: может быть, она при­дет сама. Она не при­шла. Теперь, спу­стя много лет, я почти уве­рена, что она тоже хотела бы про­дол­жить наш раз­го­вор. Но — увы! — ей тоже было неловко ска­зать мне об этом.

Глава 14. Все по Фрейду?

— Вы, часом, не пси­хо­ана­ли­тик? — подо­зри­тельно спро­сил меня интел­ли­гент­ный муж­чина с седыми висками.

— Нет, нет, что вы! — откре­сти­лась я. — Ни в коем разе не пси­хо­ана­ли­тик. Я совер­шенно обыч­ный консультант.

— А какими мето­дами вы поль­зу­е­тесь? — про­дол­жал он допытываться.

— Да так, зна­ете, с бору по сосенке… — я неопре­де­ленно пома­хала в воз­духе паль­цами и пере­шла в наступ­ле­ние. — А ребе­нок-то ваш где?

— Я без нее, она не знает, — муж­чина сгор­бился в кресле. — Изви­ните меня. Про­сто я уже обра­щался… Если я решусь рас­ска­зать, вы пой­мете… Мне трудно гово­рить сло­вами. Я, видите ли, мате­ма­тик и больше при­вык фор­му­лами… — он муже­ственно пытался шутить.

— Я слу­шаю вас, — сочув­ственно про­из­несла я, уже видя, что его про­блема и вправду не из простых.

Мате­ма­тик помол­чал, соби­ра­ясь с мыс­лями или с духом. Я не торо­пила его.

— Я плохо схо­жусь с людьми — это раз, — нако­нец ска­зал он. — Я был женат четыре раза — это два.

Все-таки мате­ма­тики очень стран­ные люди, непро­фес­си­о­нально поду­мала я.

Пер­вые три брака мате­ма­тика были недол­гими. Если я пра­вильно поняла ситу­а­цию, муж­чина попро­сту женился на всех жен­щи­нах, с кото­рыми всту­пал в интим­ные отно­ше­ния. Польщен­ные дамы выхо­дили за него замуж, потом обна­ру­жи­вали его пол­ную неза­ин­те­ре­со­ван­ность во всем, что не каса­лось фор­мул и мат­риц, и тихо (или громко) ухо­дили туда, откуда при­шли в его боль­шую, но тем­ную и запу­щен­ную квар­тиру на Васи­льев­ском ост­рове. Потом мате­ма­тик долго жил один. Его немуд­ре­ное хозяй­ство вела почти глу­хая пожи­лая жен­щина, кото­рая при­хо­ди­лась ему даль­ней род­ней. О сте­пени тогдаш­ней неза­ин­те­ре­со­ван­но­сти мате­ма­тика в про­ис­хо­дя­щем в обы­ден­ном мире можно судить по ниже­сле­ду­ю­щему обмену репликами:

Я: «Эта тетушка… она тогда жила у вас?»

Мате­ма­тик: «Гм‑м… Жила? Воз­можно. Я ее ино­гда видел… ино­гда не видел… Может быть, она куда-то ухо­дила? Не знаю! Про­стите, если это важно, я боюсь вас дезинформировать».

Зато послед­ний его брак ока­зался счаст­ли­вым — без дура­ков. Надежда была сотруд­ни­цей факуль­тета, мате­рью-оди­ноч­кой с труд­ной судь­бой. Они часами раз­го­ва­ри­вали на кухне, точ­нее, гово­рила в основ­ном она, а он про­сто смот­рел на ее лицо и ино­гда пода­вал реплики, как в театре. Они гуляли по городу. Она обно­вила его гар­де­роб, застав­ляла его прямо дер­жать спину, и на него стали засмат­ри­ваться жен­щины-кол­леги. Ее один­на­дца­ти­лет­няя дочка стала назы­вать его папой через четыре месяца после того, как они пере­ехали к нему. Он дарил ей кукол и бан­тики, потому что не знал, что еще можно пода­рить девочке. В куклы она уже не играла, бан­тики не носила, но сме­я­лась и висла у него на шее.

Воз­можно, Надежда была больна уже тогда, когда они поже­ни­лись. Но при­мерно через пол­тора года стало ясно, что надежды прак­ти­че­ски нет. Во всех смыс­лах. Искать так долго, чтобы почти сразу рас­статься! Он, навер­ное, умер бы вме­сте с ней, если бы не Свет­лана. Она спасла его. Они вме­сте горе­вали по Надежде, и вме­сте выжили.

Теперь Свет­лане пят­на­дцать. Она пора­зи­тельно похожа на мать, но намного кра­си­вее ее. И весе­лее. И жиз­не­ра­дост­нее. Он пока­зал мне кар­точку — девушка и вправду была эффектна и выгля­дела на фото несколько старше своих лет.

— Я — ее отец, — как закли­на­ние, повто­рил муж­чина. — Она — моя дочь. Надежда, уми­рая, про­сила меня поза­бо­титься о ней.

— Вы забо­ти­тесь, — ска­зала я. — Кра­сота — это от при­роды. Но Свет­лана не была бы весе­лой и жиз­не­ра­дост­ной, если бы вы плохо выпол­няли завет Надежды.

— Почему вы не спра­ши­ва­ете?! — крик­нул муж­чина и сжал руками виски. — Вы же учи­лись, про­хо­дили в инсти­туте этого чер­то­вого Фрейда и уже должны пони­мать! Они спра­ши­вали все время! Что я чув­ствую, когда она ко мне при­ка­са­ется?.. Она все­гда была очень лас­ко­вая, но после смерти матери ей осо­бенно не хва­тало при­кос­но­ве­ний… О чем я думаю, когда она моется в ван­ной? Когда она сидит на диване перед теле­ви­зо­ром в этих своих обтя­ги­ва­ю­щих тру­сах и этой стран­ной майке, кото­рая больше похожа на лиф­чик… Она еще ребе­нок и ничего не пони­мает. После смерти матери она про­сила, чтобы я ложился с ней на диване и стоял за две­рью туа­лета — ей было страшно одной. Они про­сили меня опи­сать все подробно! Они гово­рили, что это нор­мально и я не дол­жен испы­ты­вать чув­ства вины! Вы слы­шите?! — Нормально!!!

— «Они» — это пси­хо­ана­ли­тики, к кото­рым вы обра­ща­лись? — спро­сила я.

Он кив­нул, как-то разом обес­си­лев, и прошептал:

— Мне пять­де­сят лет. Я — ее отец. Вы понимаете?

— Да, — ска­зала я. — Понимаю.

Я не могла послать его еще к одному пси­хо­ана­ли­тику, хотя это и была откро­венно их епар­хия. Я не могла дей­ственно изме­нить ситу­а­цию, ведь у девочки никого не было, кроме него. Я должна была ему помочь. Но как узнать, что на самом деле происходит?

— Не бой­тесь, — на пробу ска­зала я. — Свет­лане ничего не угрожает.

— Почему вы так дума­ете?! — он жадно вытя­нул шею, глаза, как я и ожи­дала, зажглись надеждой.

— Потому что она — ваша дочь. Вы любили ее мать. И еще вы — умный, силь­ный, интел­ли­гент­ный чело­век, муж­чина. К тому же мате­ма­тик. Ника­ким инстинк­там вас не одолеть.

Вот если бы Све­точка была какой-нибудь хит­рой фор­му­лой… — я пыта­лась шутить. — Он улыб­нулся. — И, кстати, при­шлите ко мне Свету… Да не пугай­тесь вы! Я пого­ворю с ней о чем-нибудь ней­траль­ном… Если что-то про­явится, дам вам знать…

— Спа­сибо вам за под­держку, — с чув­ством ска­зал мате­ма­тик, уходя. — Мне было важно это услы­шать. Конечно, я справлюсь.

Све­точка села в кресло и тихо запла­кала. Тушь текла чер­ными струй­ками. Я с сим­па­тией думала о пси­хо­ана­ли­ти­ках: послать бы и ее к ним гоже!

— Это я во всем вино­вата! — ска­зала девочка. — Я — дрянь! А папа страдает!

— Нет! — ска­зала я, ожи­дая чего-то страшного.

— Вы ничего не зна­ете! — горячо воз­ра­зила Све­точка. — Я в блоге выкла­ды­ваю, а они все мне советы дают…

Я при­крыла глаза от ужаса. Где они, пси­хо­ана­ли­тики, с их вопро­сами?! У меня про­сто не пово­ра­чи­вался язык.

Све­точка истол­ко­вала мое мол­ча­ние как одно­значно осуж­да­ю­щее и снова запла­кала. Потом начала икать.

— Я его нарочно дразню, пони­ма­ете?! — сквозь слезы и икоту выкрик­нула она. — Я вообще-то дура, а теперь у меня зна­ете сколько в блоге френ­дов… Я же на маму похожа, а папа доб­рый и… такой… Он вчера вали­дол на кухне пил… А вдруг он из-за меня умрет?! Ну что вы мол­чите?! Вы вообще про Фрейда читали?

Только колос­саль­ным уси­лием воли мне уда­лось сдер­жать нерв­ный смех…

Со Све­точ­кой мы пого­во­рили по душам. Она обе­щала больше не драз­нить папу-мате­ма­тика, а напра­вить инте­ресы своей бурно про­буж­да­ю­щейся сек­су­аль­но­сти на сверст­ни­ков. Даже если ей при­дется из-за этого рас­статься со всеми интер­нет-дру­зьями, с любо­пыт­ством наблю­да­ю­щими за фрей­дист­скими пери­пе­ти­ями этой исто­рии… Папа, в конце кон­цов, дороже!

Глава 15. Вернуть сына домой

Эти две семей­ные исто­рии прямо напра­ши­ва­ются на то, чтобы их рас­ска­зы­вали парой, хотя и при­шли они ко мне в раз­ное время, с раз­ни­цей в несколько лет. Я пред­ла­гаю их для обсуж­де­ния потому, что, хотя мне и уда­лось помочь семье в одном из слу­чаев, я до сих пор не очень уве­рена в пра­виль­но­сти моей трак­товки собы­тий. Пред­ла­гаю пораз­мыш­лять вместе.

— Я пони­маю, они бога­тые, вот его туда и тянет все время. — Жен­щина не под­ни­мала глаз и понуро рас­смат­ри­вала узор на ковре в моем каби­нете. — Где мне с ними тягаться!

— А нужно тягаться? — уди­ви­лась я, сде­лав уда­ре­ние на послед­нем слове.

К этому моменту я уже знала семей­ную ситу­а­цию и про­блему, с кото­рой мать-оди­ночка Анже­лика при­шла ко мне.

Они с самого начала жили вдвоем с сыном Витей — отец маль­чика оста­вил мать после ее отказа сде­лать аборт и более на семей­ном гори­зонте не пока­зы­вался. Бабушка с дедуш­кой каж­дое лето заби­рали Витю к себе — в малень­кий горо­док в Перм­ской обла­сти. Анже­лика рабо­тала в про­ект­ном инсти­туте и еще брала работу на дом — в ран­нем дет­стве Витя много болел, и про­рва денег ухо­дила на лекар­ства, мас­сажи и кон­суль­та­ции спе­ци­а­ли­стов. На лич­ную жизнь и раз­вле­че­ния вре­мени и сил у Анже­лики не оста­ва­лось кате­го­ри­че­ски. Потом ситу­а­ция со здо­ро­вьем сына, по сча­стью, выпра­ви­лась, а к пятому классу у Вити обна­ру­жи­лись явные спо­соб­но­сти к мате­ма­тике, о чем Анже­лике и сооб­щила класс­ная руко­во­ди­тель­ница. «Поду­майте серьезно, — ска­зала она. — Наша школа — увы! — сла­бая. Надо дать маль­чику шанс». Анже­лика не оста­вила без вни­ма­ния слова педа­гога. В седь­мой класс Витя под­го­то­вился с помо­щью матери и, сдав слож­ный экза­мен, посту­пил в пре­стиж­ный мате­ма­ти­че­ский лицей.

Спо­кой­ный и веж­ли­вый маль­чик хорошо впи­сался в кол­лек­тив, легко справ­лялся с про­грам­мой. В ста­ром классе болез­нен­ного в про­шлом Витю счи­тали «бота­ни­ком», не все­гда при­ни­мали в ком­па­нию, могли и поко­ло­тить. Новые одно­класс­ники рази­тельно отли­ча­лись от преж­них: маль­чик быстро нашел себе дру­зей, с кото­рыми его свя­зы­вали общие инте­ресы, стал бывать у них в гостях. Сна­чала Анже­лика, разу­ме­ется, только радо­ва­лась. Но потом…

Отно­ше­ния матери и сына были доста­точно дове­ри­тель­ными. Витя охотно рас­ска­зы­вал обо всем, что видел дома у новых дру­зей, про­сто­душно удив­лялся уровню их семей­ного достатка, подробно, с горя­щими гла­зами опи­сы­вал экзо­ти­че­ские игрушки и аппа­ра­туру (в основ­ном, конечно, речь шла о ком­пью­тер­ной технике).

— Пред­став­ля­ешь, у Артура целая отдель­ная ком­ната. Совсем своя. В нее даже мама сту­чится. А обе­дают они все вме­сте в сто­ло­вой, и такая люстра кра­си­вая над сто­лом висит, а мама у них к обеду обя­за­тельно пере­оде­ва­ется… А на даче у них три этажа, и у Артура есть такой малень­кий мото­цикл, они меня уже туда при­гла­сили на зим­ние кани­кулы, а Артур ска­зал, что научит меня на нем ездить, и можно будет съез­дить на озеро. А папа Артура обе­щал, что обя­за­тельно летом пока­тает меня на катере. Он раньше был яхтс­ме­ном и даже в Сток­гольм из Петер­бурга на яхте ходил. Я фото­гра­фии видел. И ком­пью­тер у Артура такой мощ­ный, что…

Витя не был завист­лив и не предъ­яв­лял матери ника­ких пре­тен­зий. Она изво­ди­лась сама и зада­вала ему про­во­ка­ци­он­ные вопросы. Потом ловила себя на недоб­ро­же­ла­тель­но­сти к людям, кото­рых видела только на роди­тель­ских собра­ниях. Потом корила себя за то, что не сумела дать сыну таких воз­мож­но­стей, как у Артура, за то, что у него нет отца, кото­рый пока­тал бы его на катере, еще за что-то…

Витя что-то понял и пере­стал рас­ска­зы­вать о дру­зьях. Потом вообще обо всем, что про­ис­хо­дит в его жизни. А чуть позже про­сто пере­стал при­хо­дить после школы домой — вме­сте с Арту­ром они сразу шли к нему. Воз­вра­щался он ино­гда за пол­ночь и сразу ложился спать. «Мы вме­сте делаем уроки», — объ­яс­нил Витя. «А почему бы вам ино­гда не делать уроки у нас?» — спро­сила мать. — «Это неудобно, ведь у нас всего одна ком­ната», — холодно воз­ра­зил маль­чик. — «Но, послу­шай, — Анже­лика попы­та­лась воз­звать к хоро­шим мане­рам сына. — Это непри­лично, в конце кон­цов. Допу­стим, у Артура своя ком­ната, вы никому не меша­ете. Но роди­тели Артура ведь не обя­заны всю неделю тебя кор­мить!» — «Я пони­маю, но мама Артура ска­зала, что ей при­ятно, когда на столе много таре­лок, — ей все­гда хоте­лось иметь еще детей, а мы с Арту­ром — как близ­нецы. Я не думаю, что она врет… Кстати, в пят­ницу я иду с Арту­ром и его папой на фут­бол, а потом мы сразу поедем к ним на дачу. В поне­дель­ник папа Артура сразу при­ве­зет нас в школу. Учеб­ники я возьму с собой».

— Конечно, «тягаться» — это я не так выра­зи­лась. Я пони­маю, они, ско­рее всего, хоро­шие люди, — в гла­зах Анже­лики блес­нули слезы. — Но лучше бы Витя оста­вался в той, ста­рой школе. Там его не все­гда пони­мали, но нас все­гда было двое — я и он. А здесь… Мне кажется, что у меня отняли сына… И ничего дру­гого у меня нет… Ска­жите, я еще могу что-нибудь сде­лать, чтобы его вернуть?

А вот дру­гая история.

— Ска­жите, вы верите в сглаз или… как это гово­рят… в при­во­рот? — Моло­жа­вая, строй­ная, дорого оде­тая жен­щина испы­ту­юще смот­рела на меня.

— Если гово­рить на уровне газет­ных объ­яв­ле­ний, то не верю, — отве­тила я. — Но суще­ствует эффект пла­цебо. И вну­ше­ние. И само­вну­ше­ние. А в чем, соб­ственно, дело?

— Ино­гда мне кажется, что они его при­во­ро­жили. Иначе это про­сто нечем объ­яс­нить. А у них там такая стран­ная бабушка — зна­ете, с клю­кой и одним зубом, про­сто чистая ведьма…

— Гм‑м… — про­мы­чала я. (А вы бы что ска­зали на моем месте?)

— Мой муж очень хорошо зара­ба­ты­вает. У него рас­ту­щий биз­нес. Мы не стес­нены в сред­ствах. У нас пре­крас­ная четы­рех­ком­нат­ная квар­тира. Дача, ком­пью­тер послед­ней марки, любые воз­мож­но­сти для раз­вле­че­ний — путе­ше­ствия, гор­ные лыжи, бас­сейн, когда он только упо­мя­нул о собаке — я тут же купила ему стаф­форд­ширд­ского терьера с отлич­ной родо­слов­ной… Пре­крас­ная биб­лио­тека, домаш­ний кино­те­атр, еда из эко­ло­ги­че­ски чистых продуктов…

— Послу­шайте, — мне надо­ело это реклам­ное пере­чис­ле­ние. — Я очень рада за вас. Но в чем все-таки проблема?

— Я забрала его из этой школы. Но это не помогло. Может быть, нам пере­ехать? Но мы столько денег и души вло­жили в отделку этой квартиры…

Мне захо­те­лось пома­хать рас­то­пы­рен­ными паль­цами перед лицом дамы, чтобы при­влечь к себе ее внимание.

— Кто такой «он»? — я решила попро­бо­вать еще раз.

— Мой сын. Дмит­рий. Ему две­на­дцать лет, — нако­нец-то отклик­ну­лась она. — До пятого класса он учился в школе у нас во дворе — ее вообще-то хва­лят, там хоро­ший англий­ский, и учи­тель­ница ему очень нра­ви­лась, да и нам тоже. Но контингент…

— Что не так с контингентом?

— Вы не поду­майте, я не сноб, — ска­зала дама (поздно, уже поду­мала, мыс­ленно отве­тила я). — Про­сто уж очень стран­ная исто­рия. Дмит­рий с пер­вого класса подру­жился с маль­чи­ком-одно­класс­ни­ком Сеней, семья кото­рого живет в сосед­нем подъ­езде, на пер­вом этаже. Семья мно­го­дет­ная, в ней не то шесть, не то семь детей, я нико­гда не могла их тол­ком пере­счи­тать. Плюс мама с папой, плюс та самая пра­ба­бушка с клю­кой, плюс — дети под­би­рают их на ули­цах — две собаки и не то три, не то четыре кошки. Все это — в трех неболь­ших комнатах!

— Семья Сени — соци­ально небла­го­по­луч­ная? — спро­сила я. — Алко­голь, наркотики?

— Да нет, — дама слегка сму­ти­лась. — Вроде бы ничего такого. Обыч­ные люди. Правда, я не могу понять, зачем им столько детей. Если ты не можешь им ничего тол­ком дать…

Я не стала уточ­нять, что именно не могут дать Сене и его бра­тьям и сест­рам роди­тели. В конце кон­цов, мы зани­ма­лись не ими.

— А в чем ваша-то про­блема? Дружба с Сеней вли­яла на Димину учебу? Он научил его курить? Мате­риться? При­но­сить с улицы кошек?

— Если бы… — Я удив­ленно под­няла брови. — Фак­ти­че­ски, Дмит­рий про­сто пере­се­лился к ним!

— Вот как!.. Рас­ска­жите подробней.

— Да что там подроб­ней! — дама раз­дра­женно хруст­нула паль­цами. — Он про­во­дит там все время после школы. Они с Сеней делают уроки, играют, дерутся, ходят в садик за млад­шими детьми, гуляют с соба­ками (а наша собака при этом сидит дома!). У этой семьи не все­гда хва­тает денег на мяс­ные про­дукты — они варят кашу и суп из костей и ово­щей в таких огром­ных кастрю­лях — Дмит­рий садится с ними есть! У них в дет­ской ком­нате нет пла­фона — висит про­сто голая лам­почка. Вече­ром я пыта­юсь забрать его домой — он не идет, гово­рит: «бабушка Люся будет нам страш­ные исто­рии рас­ска­зы­вать про Лету­чего Гол­ландца и про руку пре­ступ­ника Джерри. Я хочу послу­шать!» Пони­ма­ете, у них уже пол­года теле­ви­зора нет — они его слу­чайно раз­били во время пота­совки! Там все время шум — я только загляну, у меня сразу голова рас­ка­лы­ва­ется — дети орут, собаки лают, мать на всех кри­чит, оха­жи­вает тряп­кой всех без раз­бора. Что уди­ви­тельно: Дмит­рию тоже доста­ется не хуже всех про­чих (она, кажется, в запарке своих и чужих не раз­ли­чает), так он не в обиде, а если я на него голос повышу, он оби­жа­ется и до вечера из своей ком­наты не выходит…

— Вы пыта­лись при­гла­сить Сеню к себе в гости?

— Да, они при­шли все вме­сте один раз. Я уго­стила их чаем с про­фит­ро­лями. Были тихие, все раз­гля­ды­вали, потом смот­рели кино. Но малень­кие, конечно, заля­пали мне варе­ньем диван, чем-то залили ковер. Я ни слова Дмит­рию не ска­зала… Но больше они почему-то не при­хо­дили… Я люблю гото­вить, но полу­ча­ется, что у нас некому есть — муж рабо­тает допоздна и ест на работе, я на диете, Дмит­рий нае­да­ется у тех людей. Я ему гово­рила: возьми вот в кон­тей­нер тор­тика после празд­ника или салата, отнеси Сене и его бра­тьям-сест­рам, пусть пола­ко­мятся, — он отка­зы­ва­ется. Мы меняли люстры, я пред­ло­жила Дмит­рию — возьми одну, отнеси твоим дру­зьям, пусть пове­сят в ком­нате, что ж у них так неуютно, а нам все равно выки­ды­вать… А он вдруг полез в бутылку, заорал, что я ничего не пони­маю. Но я дей­стви­тельно не пони­маю… Может быть, вы мне объ­яс­ните. И… У меня нет и по меди­цин­ским пока­за­ниям не может быть дру­гих детей, я сижу дома, мужу так удоб­нее, он гово­рит: зани­майся сыном. Но как?! Я пони­маю, что бываю неспра­вед­лива, но ловлю себя на том, что нена­вижу эту семейку! Там, у нее, уже есть семь своих детей — зачем ей еще мой?!.. Про­стите, — дама взяла себя в руки. — Ска­жите, я еще могу что-нибудь сде­лать, чтобы вер­нуть сына домой?

Глава 16. Демократ

Есть раз­ные стра­те­гии вос­пи­та­ния детей в семье и бес­чис­лен­ное коли­че­ство так­тик. Спе­ци­а­ли­сты при­ду­мали по этому поводу свои более или менее ост­ро­ум­ные клас­си­фи­ка­ции, кото­рые пси­хо­лог-прак­тик может исполь­зо­вать (а может и не исполь­зо­вать) в своей работе. Но все это бес­ко­неч­ное раз­но­об­ра­зие вари­а­ций семей­ного устро­е­ния может быть раз­де­лено на две боль­шие группы, кото­рые условно можно назвать так: вос­пи­та­ние авто­ри­тар­ное и вос­пи­та­ние демо­кра­тич­ное. Пер­вое под­ра­зу­ме­вает ясно выра­жен­ное лидер­ство одного из стар­ших чле­нов семьи, нали­чие семей­ной иерар­хии, четко раз­гра­ни­чен­ные обя­зан­но­сти и чью-то фак­ти­че­ски не обсуж­да­е­мую моно­по­лию на то, что счи­тать пра­виль­ным. Таким обра­зом устро­ены прак­ти­че­ски все тра­ди­ци­он­ные семьи. Вто­рой тип семей­ного вос­пи­та­ния, демо­кра­тич­ный, или дого­вор­ной, можно счи­тать более совре­мен­ным: он построен на отно­си­тельно новой идее равен­ства всех людей. «Я хочу, чтобы у меня с ребен­ком с самого начала были дру­же­ские отно­ше­ния. Чтобы мы все могли обсу­дить и при­нять сов­мест­ное реше­ние. То, чего он не пони­мает, я ему объ­ясню. Я не хочу его ломать, я хочу дого­ва­ри­ваться…» — так или при­бли­зи­тельно так объ­яс­няют мне свою пози­цию сто­рон­ники демо­кра­тич­ного воспитания.

Я сама выросла в авто­ри­тар­ной семье и не совсем пони­маю, о каком равен­стве двух­лет­него ребенка и трид­ца­ти­лет­него муж­чины или жен­щины может идти речь, но не могу не согла­ситься с тем, что выше­при­ве­ден­ная про­грамма зву­чит очень симпатично.

Как и бывает в жизни прак­ти­че­ски все­гда, и у той и у дру­гой стра­те­гии есть свои досто­ин­ства и недо­статки. Но наи­бо­лее уди­ви­тель­ные слу­чаи про­ис­хо­дят тогда, когда для сво­его удоб­ства люди пыта­ются при­го­то­вить из двух про­ти­во­по­лож­ных по смыслу стра­те­гий «кок­тейль».

* * *

— Я всего достиг сам, сво­ими силами. Мне ничего не доста­лось на халяву. Я — на вер­шине своей жизни. И у меня есть все, что может поже­лать нор­маль­ный человек.

Делая дан­ное заяв­ле­ние, муж­чина лет сорока с неболь­шим сидел в кресле и смот­рел на меня спо­кой­ными серыми гла­зами, не обна­ру­жи­вая при­зна­ков нев­роза или пси­хоза. В руке у него был листок с какими-то запи­сями — воз­можно, вопросы к пси­хо­логу, чтобы не забыть. Бывает. Я решила подождать.

— Моя семья состоит из четы­рех чело­век. Я, жена, сын и дочь. Моя фирма про­из­во­дит и про­дает электродвигатели.

Ситу­а­ция вроде бы дви­га­лась в нуж­ном направ­ле­нии. Я решила подо­ждать еще.

— Мой отец был талант­ли­вым, но авто­ри­тар­ным чело­ве­ком. Моя сестра рано вышла замуж, а я уехал из дома и жил в обще­жи­тии. Я окон­чил Поли­тех­ни­че­ский инсти­тут с крас­ным дипломом.

Дальше мол­чать было невеж­ливо, и я спросила:

— Вы при­шли, чтобы рас­ска­зать о своих успе­хах? Или пого­во­рить о ком-то из ваших детей?

— Нет, — ска­зал муж­чина и с хру­стом смял в кулаке испи­сан­ный листок. — Что-то идет не так. — Потом он улыб­нулся и доба­вил из Шекс­пира: «Про­гнило что-то в Дат­ском королевстве».

Далее удру­чен­ный биз­нес­мен рас­ска­зал мне вполне фрей­дист­скую по духу исто­рию о том, как он, про­тестно выло­мив­шись из роди­тель­ской вла­сти авто­ри­тар­ного отца, всю жизнь меч­тал постро­ить свою соб­ствен­ную семью совер­шенно на дру­гих прин­ци­пах, как вы, навер­ное, уже дога­да­лись — демо­кра­ти­че­ских. С пер­вой женой, кото­рая была рядом с ним во время его биз­не­смен­ского ста­нов­ле­ния, что-то не зала­ди­лось, и он женился на дру­гой жен­щине — она заме­ча­тельно его пони­мала — у них было много общих идей и инте­ре­сов. Новая жена ока­за­лась на пят­на­дцать лет моложе нашего биз­не­смена, но, несмотря на это, сумела постро­ить хоро­шие отно­ше­ния с его сыном-под­рост­ком от пер­вого брака. Иван сей­час живет с отцом и его семьей. — «Вы же пони­ма­ете: сей­час я могу дать маль­чику больше, чем мать! А моя пер­вая жена — разум­ная жен­щина. У нас с ней и сей­час хоро­шие отно­ше­ния. Она рабо­тает бух­гал­те­ром в моей фирме». — «Сколько лет маль­чику?» — уточ­нила я. — «Девят­на­дцать». А два с поло­ви­ной года назад роди­лась Ксюша — люби­мица семьи.

Честно говоря, из раз­го­вора с гла­вой семьи я так и не уяс­нила, что же, соб­ственно, пошло у них не так. Есте­ствен­ное пред­по­ло­же­ние о бунте сына не под­твер­ди­лось — Ваня бла­го­по­лучно учится в тех­ни­че­ском инсти­туте, про­во­дит много вре­мени с дру­зьями, увле­ка­ется япон­ской борь­бой и дома бывает довольно редко.

При­гла­сила для беседы сына. Пры­ща­вый, несколько инфан­тиль­ный на вид пар­нишка ока­зался нераз­го­вор­чи­вым и на мои вопросы отве­чал одно­сложно, но тем не менее под­твер­дил все то, о чем уже гово­рил его отец. Искать корень непри­ят­но­стей в трех­лет­ней Ксюше не имело смысла.

Я начала скло­няться к мысли, что все дело в извеч­ной про­блеме несов­па­де­ния реаль­ного и иде­аль­ного. Биз­нес­мен так долго меч­тал об иде­ально выстро­ен­ной семье, что теперь даже незна­чи­тель­ные, неиз­беж­ные в повсе­днев­ной жизни шеро­хо­ва­то­сти застав­ляют его рас­стра­и­ваться и волноваться.

Но для гаран­тии я решила отдельно пого­во­рить с моло­дой женой, мамой Ксюши. Мило­вид­ная жен­щина веж­ливо и сдер­жанно обсу­дила со мной про­блему гря­ду­щей адап­та­ции дочери к дет­скому кол­лек­тиву, про­явила стан­дарт­ную для совре­мен­ной мамы интер­нет-ком­пе­тент­ность в вопросе дет­ских аллер­гий и… неожи­данно бурно раз­ры­да­лась после того, как я слу­чайно упо­мя­нула то самое демо­кра­тич­ное вос­пи­та­ние — мечту и вожде­лен­ную цель главы семей­ства. Я застыла в недо­уме­нии, потом попы­та­лась оста­но­вить бур­ный поток, потом про­сто дала чашку с водой и пачку носо­вых платков.

Отры­дав­шись, жен­щина не стала молчать.

— Мы все боль­ные от этой его демо­кра­тии, — горько ска­зала она. — Боль­ные в самом пря­мом смысле — у Вани вто­рой год фурун­кулы по всему телу, у меня астма впер­вые после дет­ства обост­ри­лась, Ксюша по ночам кри­чит и до сих пор в постель писа­ется. Сей­час я вам рас­скажу, как это выгля­дит, и вы все пой­мете. Каж­дый вечер после ужина мы соби­ра­емся за круг­лым сто­лом (он его спе­ци­ально купил: круг­лое — это для равен­ства, по королю Артуру). Низко над сто­лом висит лампа под аба­жу­ром — он гово­рит, что это создает уют, но лично мне напо­ми­нает фильмы про допросы в гестапо и КГБ.

Наша задача — рас­ска­зать, как про­шел день, и обсу­дить планы на зав­тра. Вик­тор выска­зы­ва­ется послед­ним, так демо­кра­тич­нее. Мы должны гово­рить не только о собы­тиях, но и о чув­ствах, это необ­хо­димо — муж слы­шал об этом на каком-то кор­по­ра­тив­ном тре­нинге. Ваня стес­ни­тель­ный парень, ему вообще трудно гово­рить о себе. Ему нра­вится девушка в инсти­туте, но он скры­вает отно­ше­ния с ней, чтоб папа не стал «дока­пы­ваться». Девушка оби­жа­ется, она думает, что он сты­дится ее (она при­ез­жая, живет в обще­жи­тии) и потому не при­гла­шает домой. Витя наста­и­вает, чтобы Ваня гово­рил подробно. Ксюша к этому вре­мени уже почти спит, ее будят и сты­дят, что она не слу­шает брата. Потом мы с Ваней слу­шаем, что Ксюша ела на зав­трак и кто ее оби­дел в дет­ском раз­ви­ва­ю­щем цен­тре. У меня одно чув­ство: поско­рее бы это кон­чи­лось. Вик­тор честно рас­ска­зы­вает обо всех своих делах. У него хоро­шая речь. Мне кажется, что я смотрю сериал или читаю Кар­неги. Потом еще планы. Тут Ксюша засы­пает, а Ваня начи­нает мучи­тельно врать…

Еще его пер­вая жена. Она у него рабо­тает, они ровес­ники, много лет про­жили вме­сте, она пони­мает его как облуп­лен­ного и кру­тит им, как захо­чет. Он во всем с ней сове­ту­ется, ездит к ней, гово­рит, мы циви­ли­зо­ван­ные люди, у нас демо­кра­тия, я гоже могу встре­чаться с кем хочу, а ко мне даже подружки из кол­ле­джа пере­стали ходить, потому что он с ними тоже бесе­дует, они его боятся… Вы можете с ним пого­во­рить?! Только не выда­вайте меня!

Слезы снова вски­пают на гла­зах бед­ной «муче­ницы демо­кра­тии». Я кое-как успо­ка­и­ваю ее и дого­ва­ри­ва­юсь о встрече с ее мужем.

Не сразу, но уда­ется убе­дить «горе-демо­крата», что его пози­ция в семье не имеет с насто­я­щей демо­кра­тией ничего общего. Неожи­дан­ную помощь всей ком­па­нии ока­зы­вает Иван. Собрав­шись с духом (и побуж­да­е­мый, по всей види­мо­сти, своей девуш­кой), он выхо­дит на раз­го­вор с отцом и отка­зы­ва­ется участ­во­вать в иезу­ит­ских семей­ных сцен­ках, подоб­ных опи­сан­ной выше. Неко­то­рое время биз­нес­мен пере­жи­вает «пре­да­тель­ство» род­ных, а потом при­хо­дит опять и спра­ши­вает: где же найти золо­тую сере­дину? Выяс­няем, что золо­тая сере­дина суще­ствует лишь в меч­тах чело­ве­че­ства, а ему самому разумно быть тем, кем он, соб­ственно, и явля­ется — силь­ным гла­вой семьи, при­ни­ма­ю­щим все важ­ные реше­ния, опо­рой и защи­той для моло­дой жены, не слиш­ком само­сто­я­тель­ного сына и малень­кой дочери. Част­ные реше­ния сле­дует остав­лять на усмот­ре­ние домаш­них, быть по воз­мож­но­сти вели­ко­душ­ным к их сла­бо­стям (силь­ному лидеру это поз­во­лено) и не вни­кать в мелочи. «Боги не суе­тятся» — про­ци­ти­ро­вала я. По всей види­мо­сти, это как-то урав­но­ве­сило Шекс­пира, и биз­нес­мен ушел, удо­вле­тво­рен­ный соб­ствен­ными пла­нами гря­ду­щего само­усо­вер­шен­ство­ва­ния. В его семье воца­рился мир.

Глава 17. О ранней детской одаренности

— Кусает, бьет всех под­ряд, может швыр­нуть, чем под руку под­вер­нется. Ника­кого сладу с ней нет…

— Вы — мама Светы?

Сидя­щей напро­тив меня девушке я не дала бы больше восем­на­дцати. Свете Габ­ду­рах­ма­но­вой, кото­рая из угла хмуро смот­рела на меня малень­кими чер­нень­кими глаз­ками, уже испол­ни­лось три.

— Нет, слава Аллаху. Я — стар­шая сестра. Несколько лет назад сама к вам при­хо­дила, когда с папой руга­лась. Вот теперь решила Светку при­ве­сти. Вдруг помо­жет? Матери-то не до того…

— А почему матери не до того?

— По хозяй­ству она.

— Боль­шое хозяйство?

Может, они на ферме живут? К нашей поли­кли­нике каким-то стран­ным обра­зом отнесли Авиа­го­ро­док и пару при­го­род­ных деревень.

— При­лич­ное, — усмех­ну­лась девушка. — Детей много нарожали.

— Сколько ж вас?

— Шестеро. Все дев­чонки. Светка — последыш.

Да, дей­стви­тельно. Ситу­а­ция быстро стала понят­ной. Нор­маль­ная татар­ская семья. Очень хоте­лось маль­чика, наслед­ника. Теперь в неболь­шой квар­тире четыре девочки-под­ростка. От их кон­ку­рент­ных склок, спле­тен, вражды и коа­ли­ций — только что искры не летят. Света роди­лась с довольно боль­шим отры­вом от сестер — послед­ний шанс. Все ждали сына и бра­тика. Не полу­чи­лось. Света начала защи­щаться и напа­дать прак­ти­че­ски с рож­де­ния. Сей­час от нее все сто­нут — даже отец.

Оба роди­теля рабо­тают. Иначе детей не прокормить.

— А в садике как?

— Так же. Дерется, куса­ется. Но не сама. Только если к ней лезут.

— А что она делает, когда никто не лезет? (Хотя попро­буй уеди­нись в город­ской мало­га­ба­ритке с пятью сест­рами и мамой по хозяй­ству! — тут же поду­мала я.) Как играет?

— Она не играет вообще. Она рисует.

— А что ж вы рисунки-то не при­несли! — попе­няла я.

Раз­го­ва­ри­вать со мной Света не хочет («она вообще с чужими почти не раз­го­ва­ри­вает», — объ­яс­нила сестра), играть в мои игрушки не играет, так что рисунки мно­гое могли бы мне пока­зать. Хотя, конечно, какие в три года рисунки…

— У вас бумага есть? Дайте ей побольше, и каран­даш… Она вам сей­час нарисует.

Ну ладно, мыс­ленно вздох­нула я, пусть ребе­нок хоть чем-нибудь зай­мется. Поло­жила на сто­лик несколько листов бумаги, поста­вила ста­кан­чик с вос­ко­выми мел­ками, попы­та­лась пока­зать, как ими рисовать…

— Не надо, — ска­зала Света, кото­рая как-то вне­запно ока­за­лась уже сидя­щей за сто­ли­ком. — Я знаю.

Дальше она начала стре­ми­тельно рисо­вать. Один лист за дру­гим. Я открыла рот от изум­ле­ния. Рисунки строго соот­вет­ство­вали воз­расту — голо­во­ноги, как и поло­жено в три года. Но — какие голо­во­ноги! Ничего подоб­ного я еще нико­гда не видела. Каж­дому рисунку, прежде чем его отло­жить, Света давала назва­ние. И какое название!

— Боже мой, откуда она их (назва­ния) берет? — вос­клик­нула я, обра­ща­ясь к сестре.

— А вы у нее у самой спро­сите, — посо­ве­то­вала девушка.

— Света, как ты при­ду­мы­ва­ешь эти названия?

— Они сами при­хо­дят, — отве­тила девочка, про­дол­жая рисо­вать. Стопка гото­вых рисун­ков росла на глазах.

— Вот и дома так, и в садике, — ска­зала сестра. — Пока бумага не кончится.

— Послу­шайте, но ведь это… Это надо раз­ви­вать… Худо­же­ствен­ная школа… — я чув­ство­вала себя беспомощной.

— Какая школа?! — ребенку три года. Какое раз­ви­тие? — девочка и так рисует прак­ти­че­ски при любой воз­мож­но­сти. К тому же — рабо­та­ю­щая мать с пятью детьми…

— Может быть, вы помо­жете сестре, уде­лите ей…

— Ну уж нет! — девушка тор­же­ству­юще усмех­ну­лась. — Я через два месяца замуж выхожу. И уеду из этого бар­дака к чер­то­вой матери!.. Так вы посо­ве­ту­ете чего? Я матери пере­дам. Она знает, что мы к вам пошли…

— Зна­чит, так, — я ста­ра­лась гово­рить как можно более понятно и не терять надежды. Если эта счаст­ли­вая неве­ста на исходе своей жизни в роди­тель­ском доме при­та­щила ко мне сест­ренку, зна­чит, она все же заин­те­ре­со­вана в ее судьбе. И в мир­ном сосу­ще­ство­ва­нии род­ствен­ни­ков, конечно.

— Сына и бра­тика у вас в семье не слу­чи­лось. Но у вас слу­чи­лась Света. А у нее — талант. И — ред­кий, поверьте, я видела тысячи дет­ских рисун­ков, и нико­гда ничего подоб­ного… При­знайте ее. При­знайте ее уни­каль­ность и нуж­ность вашей семье. Воз­можно, она про­сла­вит вашу фами­лию. Но для этого ее нужно осто­рожно рас­тить. Не при­ста­вайте к ней. Давайте ей воз­мож­ность уеди­ниться — хоть в ван­ной, хоть за шир­мой, хоть под столом.

— Да, да, она как раз любит под обе­ден­ный стол пря­таться, — под­дак­нула сестра. — Мы ее оттуда шваброй гоняем.

— Как только она немного под­рас­тет, — про­дол­жала я, — обес­печьте ей воз­мож­ность учиться рисо­ва­нию. А сей­час — много хоро­шей бумаги, раз­ных каран­да­шей и мелков…

Ч‑черт побери! — думала я. — Откуда мне знать, как пра­вильно раз­ви­вать худо­же­ствен­ные таланты! С дру­гой сто­роны — а кто это навер­няка знает? В голове вер­те­лась мысль: из Светы вполне могла бы полу­читься вто­рая Надя Рушева, но я, не будучи мисти­ком, все-таки, на вся­кий слу­чай, эту мысль ста­ра­тельно отго­няла (талант­ли­вая девочка-худож­ница Надя Рушева, кото­рой, надо ска­зать, созда­вали для твор­че­ства все усло­вия, тра­ги­че­ски рано умерла).

— И еще — читайте ей вслух сказки и книжки, ей надо откуда-то брать сюжеты для рисун­ков. Водите ее гулять в парк во все вре­мена года…

— Да, да, это вы правы, — опять кив­нула стар­шая сестра. — Она любит книжки слу­шать. Я ей тут как-то для смеха читала «Чайка по имени Джо­на­тан Ливинг­стон», Гуле в школе задали, так она потом даже сапоги мне почи­стила и Гуле, чтоб мы ей до конца прочли…

Да помо­жет им Аллах! — вполне непо­сле­до­ва­тельно для ате­истки поду­мала я и спро­сила вслух:

— Света, ты пода­ришь мне эти рисунки?

— Заби­райте, — бурк­нула Света. — Мне не жалко. Я себе еще нарисую.

И тихонько при­пря­тала в кар­ма­шек оско­лок вос­ко­вого мелка, кото­рый ей осо­бенно понра­вился. Я не пре­пят­ство­вала. Должна же я была хоть как-то поспо­соб­ство­вать раз­ви­тию таланта…

Глава 18. Доктор, вы были правы!

Роди­тели гово­рили обык­но­вен­ные вещи. Я изоб­ра­жала веж­ли­вое вни­ма­ние. Фак­ти­че­ски с любой точки я могла начать гово­рить за них.

Поздно при­хо­дит домой. Врет про школь­ные отметки и вообще… Пачка сига­рет в кар­мане — гово­рит, что при­я­теля. Банка джин-тоника — выяс­нено после тща­тель­ных обню­хи­ва­ний и дол­гого скан­дала. Четыре года зани­мался в лыж­ной сек­ции — бро­сил. Гру­бит. Не зна­ко­мит с новыми дру­зьями. Школа: ну, разу­ме­ется — спо­соб­ный, но лени­вый. Прежде учился лучше, теперь ничего не хочет, при­хо­дит домой и сразу — к теле­ви­зору, уро­ков нико­гда не задано. Что будет дальше — непо­нятно, пора поду­мать о профессии…

Почему-то у меня воз­никло ощу­ще­ние, что роди­тели рас­ска­зы­вают обо всем этом с удо­воль­ствием. На два голоса, пере­да­вая ини­ци­а­тиву, чуть ли не попа­дая в ритм. Бред, не может быть! — обо­рвала я себя и заста­вила вслу­шаться внимательнее.

Из ори­ги­наль­ного: начал играть на какой-то дудке (что за дудка, флейта?), рисует на ком­пью­тере каких-то стра­хо­лю­дов, потом распечатывает.

— Так маль­чик скло­нен к искусствам?

— Нет, нет, что вы! У него ника­кого слуха нет и не было нико­гда, и худо­же­ствен­ных спо­соб­но­стей гоже. В дет­ском саду его все­гда в зад­ний ряд хора ста­вили, а рисунки нико­гда на выставку не вешали. А после — и вовсе ника­ких упо­ми­на­ний об «искус­ствах». Вот, лыж­ная сек­ция, мы же говорили…

— Но, может быть, теперь спо­соб­но­сти про­ре­за­лись? Зна­ете, в пере­ход­ном воз­расте бывает…

— Так мы же, док­тор, слы­шим все это и видим. Увы! Ничего не про­ре­за­лось… Лучше бы об учебе поду­мал. Экза­мены же в этом году! Посо­ве­туйте, есть ли какой-то способ…

— Спо­соб — для чего?

— Ну… — роди­тели явно замеш­ка­лись. — Чтобы его заста­вить… Чтобы он пере­стал… Чтобы он начал…

То есть они хотели, чтобы их сын пере­стал быть под­рост­ком, легко пере­вела я. Но хотели ли? Что-то меня все же смущало…

— Ладно, — вздох­нула я. — Сколько лет Косте?

— В сле­ду­ю­щем месяце будет пятнадцать.

— Сам он, разу­ме­ется, ко мне не пой­дет. Так вы его приведите…

Костя ока­зался высо­ким тон­ко­кост­ным боль­шегла­зым маль­чи­ком, кото­рому я не дала бы его пят­на­дцати лет.

— Что за дудка? — спро­сила я, — на кото­рой ты играешь?

— Это флейта, — отве­тил Костя. — Я, пони­ма­ете, эльф.

— Это точно, — согла­си­лась я. — Ты — эльф. А стра­хо­люды на твоих рисун­ках кто — орки? Еще кто-то?

— Ну, там много раз­ных, — в голосе Кости слы­ша­лась снис­хо­ди­тель­ность: мол, вы все равно не поймете.

— А мама с папой? Они не понимают?

— Не в этом дело. — У Кости были очень взрос­лые глаза. Как у насто­я­щего эльфа. — Я ж ничего такого не делаю. Они руга­ются со мной, чтобы…

— Чтобы не ругаться между собой?

— Нет. Чтобы было чем заняться после работы.

— Ты не преувеличиваешь?

— Нет, вы же не знаете…

— А мне сле­дует знать?

— Да нет, зачем вам? Я же ска­зал, ничего особенного.

— Хорошо, давай тогда пого­во­рим об эль­фах. Кстати, как ты отно­сишься к дра­ко­нам? Ими когда-то увле­ка­лась моя стар­шая дочь, поэтому я про них более в курсе…

— Под­ростки — изу­ми­тель­ные суще­ства, — ска­зала я роди­те­лям Кости. — Почти ино­пла­не­тяне. Они посланы в наш мир и живут в нем недолго, на полу­то­нах яви и сно­ви­де­ний, как элек­троны на неста­биль­ных орби­тах. В их гла­зах все­гда горит отблеск и зву­чит отзвук того пла­ста реаль­но­сти, в кото­ром живут худож­ники. Ведь худож­ники тоже зави­сают между миром идей Пла­тона и реаль­но­стью коти­ровки валют и кар­тошки с огур­цами. Как и худож­ники, под­ростки — посред­ники. Этим надо поль­зо­ваться, пока воз­можно. Костя явно послан вам, чтобы вы могли как-то решить свои про­блемы, под­го­то­вить свой семей­ный мир к новому этапу суще­ство­ва­ния. Ведь ско­рее рано, чем поздно, под­ростки взрос­леют, сва­ли­ва­ются на ста­биль­ную орбиту и ста­но­вятся такими обык­но­вен­ными, что трудно пове­рить — это было: зву­чал тот звук, играли те краски, пере­дви­га­лось в вашем про­стран­стве это суще­ство со своей странно-тре­вож­ной, раз­дра­жа­ю­щей, ино­пла­нетно-насе­ко­мой гра­цией… И уже ничего нельзя вернуть…

— Это очень странно… то, что вы гово­рите, — ска­зали роди­тели Кости, отводя глаза. — Мы не пони­маем. Мы при­шли, чтобы вы нам со шко­лой помогли, экза­мены… уроки… Пора­бо­тать с ним… есть же пси­хо­те­ра­пия. Мы его спро­сили, о чем вы с ним бесе­до­вали, он ска­зал: о дра­ко­нах. Мы, навер­ное, обра­тимся к дру­гому психологу…

— Разу­ме­ется, — ска­зала я. — Только прошу, помните то, что я вам сей­час сказала.

Мать непри­ми­римо под­жала губы, а отец неохотно кивнул.

— Док­тор, вы были правы! — седой муж­чина с меш­ками под гла­зами тяжело опу­стился в кресло.

Я не вспом­нила его. Он объ­яс­нял долго и путано.

— Так в чем же я была права?

— Он, Кон­стан­тин, стал офис­ным работ­ни­ком. Как все. Ста­биль­ная орбита — я запом­нил. Ходит такой при­ли­зан­ный, гово­рит обще­при­ня­тые вещи, много вре­мени про­во­дит в соци­аль­ных сетях. И слы­шать не хочет об эль­фах и дра­ко­нах… — муж­чина горько улыб­нулся. — Мы с женой раз­ве­лись в тот год, когда Костя посту­пил в инсти­тут. Мы не ссо­ри­лись, нам про­сто нечего было ска­зать друг другу…

— Мне жаль, — я скло­нила голову. — Но вы при­шли, чтобы…

— Год назад я сошелся с жен­щи­ной, живем вме­сте. У нее сын-под­ро­сток. Пят­на­дцать лет. Он стран­ный, весь из каких-то углов. Я пыта­юсь постро­ить с ним отно­ше­ния, у меня не все полу­ча­ется. Я при­шел, чтобы пого­во­рить об этом. Мне не хоте­лось бы упу­стить еще раз…

Глава 19. Дорогая мамочка…

Щуп­лень­кая, невы­со­кая жен­щина акку­ратно при­села на кра­е­шек стула и поло­жила на мой сто­лик меди­цин­скую карту. Карта легла тоже на край, я даже при­дер­жала ее рукой, чтобы не упала.

— Я хочу вас сразу пре­ду­пре­дить, Ванечка у нас при­ем­ный, — негромко, с изви­ня­ю­щейся улыб­кой ска­зала жен­щина. — Мы его год назад из дет­ского дома взяли. Восемь лет ему было.

Я быстро про­ли­стала кар­точку. Несколько обыч­ных нев­ро­ло­ги­че­ских диа­гно­зов, что-то про сред­нее ухо, неболь­шой ско­лиоз — вроде бы ничего страшного.

— И теперь ваша семья состоит из вас, Вани… — я выжи­да­тельно взгля­нула на посетительницу.

— И моя мама еще. Бабушка, полу­ча­ется, — еще одна изви­ня­ю­ща­яся улыбка. — Вы спро­сите навер­няка, поэтому я сразу скажу: мне 47 лет, маме — 75. Я нико­гда заму­жем не была. Мы, конечно, малень­кого хотели, но нам ска­зали — лучше не надо. Ванечка — чудес­ный маль­чик, мы его полю­били от всей души, но…

Ой-ей-ей! — мыс­ленно вос­клик­нула я, при­ки­ды­вая, какой клу­бок про­блем мог воз­ник­нуть за год во вза­и­мо­от­но­ше­ниях слегка отста­ю­щего в раз­ви­тии маль­чика-дет­до­мовца и двух немо­ло­дых жен­щин, при­вык­ших к замкну­той друг на друге жизни.

— Но, пони­ма­ете, он много рисует… и я не знаю, что делать…

Уфф! Я облег­ченно выдох­нула — это было много лучше того, что я успела пред­по­ло­жить. Неужели она при­шла ко мне только за тем, чтобы узнать, как лучше раз­ви­вать худо­же­ствен­ные спо­соб­но­сти при­ем­ного Ванечки?! А почему бы и нет? Откуда ей (инже­неру-тех­но­логу — я снова загля­нула в кар­точку) знать, как и где учат рисо­ва­нию вось­ми­лет­них детей…

— Вы при­несли Ванины рисунки? — спро­сила я. — Я хотела бы взглянуть…

— Да, конечно, про­стите, сей­час. — Жен­щина поко­па­лась в ста­рой пуза­той сумке и вынула тощую пла­сти­ко­вую папочку.

Я про­смот­рела рисунки. Яркие цвета, лох­ма­тое солнце, домики, дороги, ухо­дя­щие вдаль, какие-то неопре­де­лен­ные улы­ба­ю­щи­еся звери с тол­стыми лапами — не то собаки, не то мед­веди. И над­писи на каж­дом рисунке — коря­выми дет­скими бук­вами: «Дара­гой мамочке от сына Вани с любовю».

— Очень тро­га­тельно, — при­знала я. — А что ж вы так мало рисун­ков при­несли? Гово­рите, он много рисует…

— А они все оди­на­ко­вые. — На этот раз ее улыбка пока­за­лась мне болез­нен­ной. — И к тому же он не хочет…

— Рас­ска­жите подроб­ней. Что у вас там про­ис­хо­дит с этими рисунками?

Я не сразу сумела разо­браться в ее рас­сказе, потому что она пере­ска­ки­вала с одного на дру­гое, явно стре­мясь выго­во­риться и одно­вре­менно опа­са­ясь ска­зать что-нибудь… не знаю даже какое слово упо­тре­бить… вроде бы тер­мин «полит­кор­рект­ность» для внут­ри­се­мей­ных дел не под­хо­дит? Ска­зать что-нибудь лиш­нее — навер­ное, так будет пра­виль­нее всего.

Ванечка учится в тре­тьем классе кор­рек­ци­он­ной школы. Учи­теля им, в общем-то, довольны — маль­чик к учебе мало­спо­соб­ный, но ста­ра­тель­ный и не агрес­сив­ный. Ника­кой ради­каль­ной необ­хо­ди­мо­сти в кор­рек­ци­он­ной школе, как я поняла, не было, но в рай­оно маме и бабушке ска­зали, что там малень­кие классы и «вам так будет легче на пер­вых порах». Дру­зей у Вани в школе прак­ти­че­ски нет, хотя в школе он про­во­дит много вре­мени — до пяти-шести часов вечера, там же обе­дает, гуляет, гото­вит уроки. Год назад он рас­ска­зал одно­класс­ни­кам, что прежде жил в дет­доме, а теперь его мама и бабушка «нашли». С тех пор одно­класс­ники (боль­шин­ство из них старше Вани, так как сидели в одном классе по несколько лет) зовут его Под­ки­ды­шем. Ванечка, к огор­че­нию при­ем­ной мамы, отзы­ва­ется на кличку.

Ваня может долго и вни­ма­тельно зани­маться одним делом — кле­ить, выре­зать, рисо­вать, пере­пи­сы­вать упраж­не­ние. Любит помо­гать по дому — мыть посуду, пыле­со­сить, выти­рать пыль. В мате­ма­тике и чте­нии он не пре­успе­вает, а вот его рисунки хва­лили еще в дет­доме — они все­гда были кра­соч­ные и весе­лые. Рисо­вать Ваня любит, взяв­шись, нико­гда не бро­сает работу на пол­до­роге, может целый день потра­тить на то, чтобы рас­кра­сить раз­ными каран­да­шами весь лист. Маме и бабушке рисунки тоже понра­ви­лись. «Ты пода­ришь мне этот рису­нок на память?» — «Конечно, мамочка!», «Конечно, бабушка!»

Еще в дет­доме Ваню научили под­пи­сы­вать рисунки. Это его очень вдох­но­вило — допол­ни­тель­ная воз­мож­ность выра­зить свои чув­ства. Ванечка и так очень лас­ко­вый маль­чик. «Я тебя люблю! А ты меня?» — он гово­рит при­бли­зи­тельно по два­дцать раз в день. И обни­ма­ется, и зале­зает на колени. Хотя уже ростом с при­ем­ную маму и чуть выше бабушки (что, впро­чем, немуд­рено, моя посе­ти­тель­ница — почти Дюймовочка).

Пер­вый Ванин рису­нок мама с бабуш­кой пове­сили на стенку. Вто­рой тоже. И тре­тий… Ваня рисо­вал едва ли не каж­дый день, сидя перед теле­ви­зо­ром. По два рисунка, маме и бабушке, чтобы никого не оби­деть. Когда жен­щины решили снять ста­рые рисунки, чтобы осво­бо­дить место для сле­ду­ю­щих, Ваня рас­пла­кался: «Я вам надоел, я знаю»… Ребенка с тру­дом успо­ко­или. На сле­ду­ю­щий день рисун­ков было в два раза больше, Ваня поста­рался для люби­мой мамочки во время «про­дленки». Попро­бо­вали скла­ды­вать рисунки в коробку. Ваня не пла­кал, взды­хал и отка­зы­вался от люби­мых тво­рож­ков. Когда его вызвали на раз­го­вор, ска­зал: «Я знаю, это вы по доб­роте, а так они некра­си­вые, чего их вешать»… Новые рисунки тут же отпра­ви­лись на стенку, а жен­щины вече­ром на кухне сами всплак­нули: «он ведь сиро­тинка, настра­дался, ему вни­ма­ния хочется»…

Спу­стя какое-то время ситу­а­ция стала без­вы­ход­ной — стенки кон­чи­лись. Жен­щина отпра­ви­лась сна­чала к пси­хо­логу в соци­аль­ную службу, потом — позво­нила по теле­фону доверия.

Пер­вый пси­хо­лог велел пере­тер­петь, так как у маль­чика еще не кон­чился пере­ход­ный период от дет­дома к семей­ной жизни. Вто­рой ска­зал, что жен­щи­нами откро­венно мани­пу­ли­руют, и при­звал немед­ленно все рисунки убрать, пока пар­нишка окон­ча­тельно не сел при­ем­ным роди­те­лям на шею.

— И что вы теперь дума­ете? Что чув­ству­ете? — спро­сила я. «Полит­кор­рект­ность» явно не давала моей посе­ти­тель­нице не только раз­ре­шить ситу­а­цию, но даже уви­деть ее.

Жен­щина опу­стила глаза.

— Ванечка — чудес­ный мальчик…

— Бросьте! Мы не обсуж­даем Ванечку. Мы обсуж­даем, что делать. Как вам сейчас?

— У нас в квар­тире сей­час как в дур­доме, — с явным облег­че­нием при­зна­лась она. — Эти оди­на­ко­вые рисунки на сте­нах, и под­писи. Я вхожу после работы, и меня сразу тош­нит. А мама там целый день… Мы не спра­ви­лись, да?

— А почему бы вам не при­звать к раз­ре­ше­нию создав­шейся ситу­а­ции самого Ваню? — не отве­чая на ее вопрос, спро­сила я. — Почему вы сей­час не при­вели его с собой?

— Ой, да что вы! — вос­клик­нула жен­щина. — Он же ребе­нок, он не очень здо­ров, он и так уже в жизни… это мы должны, раз взяли ответ­ствен­ность… Но полу­ча­ется, что… меня все предупреждали…

Она явно при­го­то­ви­лась заплакать.

— Вы теперь одна семья, — быстро ска­зала я. — Поэтому ответ­ствен­ность при­дется раз­де­лить. Вы — тех­нарь. Основ­ное свой­ство газов помните?

— Что? Газов? А… Лету­честь? Нет…

— Жид­кость при­ни­мает форму сосуда, а газ…

— Газ зани­мает весь предо­став­лен­ный ему объем!

— Верно! Все дети (род­ные или при­ем­ные) — газо­об­разны. От при­роды. Зани­мают весь предо­став­лен­ный им объем. Весь! Много или мало, сколько предо­ста­вите, столько и зай­мет. В норме это про­ве­ря­ется между вто­рым и тре­тьим годом жизни.

Ване — девять. В дет­доме он знал, а в семье — не знает. Вот — про­ве­ряет. Если не отве­чать или под­да­ваться, все дети садятся на голову. Надо ему ска­зать, как тут все устро­ено. А вы… В общем, давайте при­хо­дите зав­тра с Ваней.

* * *

Ваня очень ста­ра­ется мне понра­виться. При­нес рису­нок в пода­рок, дер­жит на коле­нях. Инте­ресно, напи­сано ли там: «Доро­гому психологу…»?

— Зна­чит, так, — говорю я. — В чело­ве­че­ских семьях есть такой обы­чай: тот рису­нок сына или дочери, кото­рый маме нра­вится, она вешает на стенку. Он там висит два дня. Потом его сни­мают и кла­дут в папку. Понятно?

— Понятно! — с готов­но­стью кивает Ваня.

— Стены в квар­тире окле­и­вают обо­ями, а не дет­скими рисун­ками. Ино­гда вешают кар­тины худож­ни­ков или порт­реты пред­ков. Это понятно?

— Конечно! — торо­пится Ваня. — У нас как раз висит порт­рет дедушки Егора, в мун­дире, он на войне воевал.

— Именно! Дедушка Егор в мун­дире. Скажи, а тебе чего больше нра­вится — кле­ить или лепить?

— Вообще и то и дру­гое, но кле­ить, навер­ное, больше, — поду­мав, сооб­щает Ваня.

* * *

Рисунки Вани не выда­вали ника­ких его худо­же­ствен­ных талан­тов, а вот его необык­но­вен­ную усид­чи­вость надо было обя­за­тельно исполь­зо­вать для под­ня­тия само­оценки. Тесты на интел­лект пока­зы­вали ниж­нюю гра­ницу нормы. Поду­мали и посо­ве­то­ва­лись, при­звав бабушку (в про­шлом — педа­гог). В резуль­тате мама Вани реши­лась на экс­пе­ри­мент: на сле­ду­ю­щий год пере­вела Ваню в обыч­ную «дво­ро­вую» школу снова в тре­тий класс и одно­вре­менно отдала в кру­жок авиа­мо­де­ли­ро­ва­ния. Экс­пе­ри­мент ока­зался очень удач­ным — тихий Ваня сразу полю­бился немо­ло­дой учи­тель­нице, стал полу­чать чет­верки и даже пятерки, подру­жился с маль­чи­ком и двумя девоч­ками, а модели само­ле­тов… Ну, они, как вы пони­ма­ете, стоят на полке. Места пока хва­тает, потому что на каж­дую у Вани ухо­дит почти два месяца.

Глава 20. Женский вопрос в России

— Я масте­ром на заводе рабо­таю. Гово­рить не при­вык — уж изви­ните. — Муж­чина, похо­жий на мед­ведя сред­них раз­ме­ров, понуро сгор­бил плечи. Стул под ним опасно потрескивал.

Я улыб­ну­лась:

— А мне каза­лось, что мастер — по долж­но­сти дол­жен гово­рить, объяснять…

Посе­ти­тель на мою улыбку не «повелся», отри­ца­тельно пока­чал головой:

— Так то ж какие раз­го­воры — матюги одни… Не, зря я при­шел. Не выго­во­рить мне без матю­гов такое…

Я немного рас­сла­би­лась: до этого я пред­по­ло­жила, что оди­но­кий, явно раз­дав­лен­ный каким-то горем муж­чина, при­шел в дет­скую поли­кли­нику после смерти жены, спра­ши­вать о вос­пи­та­нии детей. Но вряд ли он не может гово­рить без матю­гов о кон­чине супруги. Хотя вся­кое, конечно, бывает…

— Так что у вас слу­чи­лось? Ваша семья — это вы…

— Двое детей у нас, сыну четыр­на­дцать, а доче-то — пять лет всего! Не отдам ее!

Ага! — дога­да­лась я. — Жена, стало быть, нашла кого-то пораз­го­вор­чи­вей и решила открыть новую стра­ницу в своей семей­ной исто­рии. Дочку хочет забрать с собой, в новую семью, а муж и отец — про­тив. Если раз­вод и разъ­езд состо­ится, пяти­лет­ней девочке, навер­ное, все-таки лучше жить с мате­рью и ее новым избран­ни­ком. Стало быть, надо дого­ва­ри­ваться о пра­ви­лах сов­мест­ного вос­пи­та­ния, так, чтобы муж­чина, кото­рый явно любит дочь, не чув­ство­вал себя ущем­лен­ным. Но почему он при­шел один, ведь жена — тоже заин­те­ре­со­ван­ное лицо? А может быть — там жен­ский алко­го­лизм или нар­ко­ма­ния?! — снова взвол­но­ва­лась я. — Тогда девочка, конечно, должна остаться с отцом… И почему речь не идет о сыне? С ним уже все решено?

— Рас­ска­жите подроб­ней, — дипло­ма­тично попро­сила я. — Где сей­час мать детей? С ней все в порядке?

— С ума она сошла! — убеж­денно ска­зал муж­чина. — Может быть, хоть вы с ней пого­во­рите, убе­дите ее как-то. Не может такого быть!

Пси­хи­ат­рия явно отме­та­лась — при всей своей меди­цин­ской наив­но­сти муж­чина не обра­тился бы с этой про­бле­мой в дет­скую поли­кли­нику. Веро­ятно, сума­сше­ствием отец счи­тает новую любовь матери…

— Если вы не объ­яс­ните мне, в чем дело, я не смогу пого­во­рить об этом с вашей женой, — с мак­си­мально воз­мож­ной вра­зу­ми­тель­но­стью про­из­несла я.

Муж­чина сжал огром­ные кулаки и что-то (явно нецен­зур­ное) про­бор­мо­тал себе под нос.

— Ваша жена решила уйти к дру­гому муж­чине? Уже ушла? Хочет забрать с собой дочь? — мне хоте­лось ему помочь.

— Если бы так! — муж­чина вско­чил и, спо­ткнув­шись об игру­шеч­ный гру­зо­вик, остав­лен­ный на ковре преды­ду­щим посе­ти­те­лем-ребен­ком, едва не грох­нулся навз­ничь. — Если бы так!

Я замерла, ничего уже не пони­мая. Его гнев­ная сила пол­но­стью запол­няла мой неболь­шой кабинет.

— К бабе она ушла! К бабе! Вы можете себе такое пред­ста­вить?! — заорал мой посе­ти­тель. — После того, как мы с ней пят­на­дцать лет про­жили и в одной, изви­ните, постели спали!!

— В том, что супруги спят в одной постели, нет ничего непри­лич­ного, — холодно ска­зала я. — Вам не нужно за это извиняться.

Мне нужно было время, чтобы сори­ен­ти­ро­ваться. При­зна­ние муж­чины застало меня врас­плох. Это был вопрос, в кото­ром я совер­шенно не разбиралась.

— Если на заводе узнают, мне — только стре­ляться, — муж­чина снова сел и как будто успо­ко­ился. В этих мате­риях (насчет стре­ляться) он явно чув­ство­вал себя более ком­пе­тент­ным. У него ведь и писто­лет навер­няка в ящике под бельем припрятан…

— Но-но-но! Ника­ких стре­ляться! — с испу­гом вос­клик­нула я. — О сыне поду­майте! Мать в лес­би­янки пода­лась, да еще отец застрелится!

Я уже почти пани­ко­вала. Чем я могла ему помочь? Уте­шить тем, что на сего­дняш­ний полит­кор­рект­ный момент такие вещи слу­ча­ются ничуть не реже гете­ро­сек­су­аль­ных измен? Посо­ве­то­вать объ­яс­нить это мужи­кам на заводе?

— Сын как узнал, так с ней и раз­го­ва­ри­вать отка­зы­ва­ется, — вздох­нул муж­чина. — А сам-то пере­жи­вает страшно — я же вижу…

— А при­дет она ко мне? — несколько раз морг­нув, спро­сила я.

— Да! Да! — обра­до­вался муж­чина. Ему явно пока­за­лось, что дело сдви­ну­лось с мерт­вой точки. — Я ей скажу — для детей, она при­дет. А вы уж ей объ­яс­ните там… Ерунда ведь все это, правда? Блажь какая-то из теле­ви­зора, да? — он с надеж­дой загля­ды­вал мне в глаза. Я отво­дила взгляд.

Не знаю, что я ожи­дала уви­деть, но Алена ока­за­лась обык­но­вен­ной сим­па­тич­ной сред­них лет тет­кой — вос­пи­та­тель­ни­цей дет­ского сада. Она быстро и внятно объ­яс­нила мне ситу­а­цию — с мужем жили неплохо, грех жало­ваться: всю получку нес в дом, пил уме­ренно, с детьми помо­гал, дом за горо­дом постро­или. Но ни лас­ко­вого слова от него не услы­шишь, ни цве­точка не пода­рит, ни пого­во­рить с ним об инте­рес­ном, ни посплет­ни­чать, даже в кино в вос­кре­се­нье вытя­нуть — взмок­нешь вся и плю­нешь. После рож­де­ния дочери Алена стала тол­стеть — почи­тала мод­ные жур­налы, посмот­рела теле­ви­зор и решила заняться собой. В фит­нес-клубе появи­лись новые зна­ком­ства — и вот, узнала вкус насто­я­щей жизни, под­лин­ного эмо­ци­о­наль­ного сопе­ре­жи­ва­ния и вос­торга общ­но­сти интересов.

— А раньше, в подру­гах вы всего этого не нахо­дили? — спро­сила я, так как в пере­чис­ле­нии обре­тен­ных радо­стей интим­ный вопрос не зву­чал категорически.

— Да что подружки мои! — с вели­ко­леп­ным пре­зре­нием ска­зала Алена. — Дом, да мужики, да детки с их про­бле­мами. Больше и пого­во­рить не о чем…

— А о чем же раз­го­ва­ри­вает ваш новый круг? — спро­сила я.

Когда-то, во вре­мена пере­стройки, я была зна­кома с питер­скими феми­нист­ками. Они все время за что-то боро­лись и изда­вали сим­па­тич­ный жур­нал «Все люди — сестры!»

— Про вся­кое… И про жен­ский вопрос! — ожи­да­емо выпа­лила Алена.

Я дей­стви­тельно не знала, что делать. Алена, по всем при­зна­кам, была такой же лес­би­ян­кой, как и я. То, что у пси­хо­ло­гов назы­ва­ется кри­зи­сом трид­ца­ти­ле­тия, накрыло ее мед­ным тазом. Ей зако­но­мерно захо­те­лось как-то рас­ши­рить свой мир, найти и осво­ить его новые грани. Хоте­лось раз­ви­вать эмо­ци­о­наль­ность, тре­ни­ро­вать интел­лект какими-то зада­чами, выхо­дя­щими за пре­делы рецеп­тов при­го­тов­ле­ния пиро­гов и лече­ния дет­ской про­студы. Муж отка­зался ее сопро­вож­дать, и она отпра­ви­лась в путе­ше­ствие само­сто­я­тельно. И вот, отыс­кала — жен­ский вопрос…

— Алена, — ска­зала я. — Когда я была много моложе вас тепе­реш­ней, я рабо­тала в уни­вер­си­тете на кафедре эмбрио­ло­гии, рядом с биб­лио­те­кой Ака­де­мии наук. Одна­жды в биб­лио­теке слу­чился ужас­ный пожар. Это была суб­бота, но у меня шел непре­рыв­ный опыт, и я в тот день дежу­рила на кафедре. Страшно, когда горят книги, — без­воз­вратно поги­бал бес­цен­ный опыт мно­же­ства людей и эпох (ком­пью­те­ров тогда еще не было). Огонь не могли оста­но­вить — сотруд­ники и пожар­ные выбра­сы­вали мок­рые и обго­рев­шие ста­рин­ные фоли­анты из окон прямо во двор. Я сто­яла внизу и соби­рала пре­иму­ще­ственно книги по есте­ствен­ной исто­рии (XVIII, XIX век) из биб­лио­теки Карла Бэра, осно­ва­теля эмбрио­ло­гии. Наби­рала, сколько могла, и тащила на кафедру. Там выки­нула все пре­па­раты из тер­мо­ста­тов (погу­бив свои и мно­же­ство опы­тов своих кол­лег) и заста­вила все полки уми­ра­ю­щими кни­гами — сушить. В те дни по всему Ленин­граду самые раз­ные люди сто­яли у сто­лов и гла­дили утю­гами стра­ницы про­мок­ших фоли­ан­тов — только так можно было их спа­сти. На одну книгу ухо­дило не меньше двух часов. Потом, когда все улег­лось, мы воз­вра­щали высу­шен­ные книги в биб­лио­теку. Так вот, среди про­чих у меня ока­за­лась книга с назва­нием «Жен­ский вопрос в Рос­сии», 1893 года изда­ния. Когда я взя­лась ее сушить, была пора­жена — стра­ницы в ней были не раз­ре­заны. Пони­ма­ете, Алена? В круп­ней­шей биб­лио­теке Пе-тер­бурга-Ленин­града за сто лет не нашлось ни одного чело­века, кото­рому захо­те­лось бы ее прочитать…

Я видела, что на гла­зах чув­стви­тель­ной Алены высту­пили слезы — ей было жалко книги… Как же мне объ­яс­нить этому завод­скому мастеру, что нужно его жене?! — думала я.

— Вы при­дете еще пого­во­рить? — спро­сила я. — О жен­ском вопросе. И вообще…

— Да, — сму­щенно ска­зала Алена, ути­рая глаза. — Конечно, приду, инте­ресно с вами. Я думала, вы будете уго­ва­ри­вать меня к Пете вернуться…

Все-таки при­шла! — поду­мала я. — Зна­чит, хочет, чтобы поуго­ва­ри­вали. У Пети есть шанс!

Рабо­тать с Але­ной было легко. Она как губка впи­ты­вала все под­ряд и всему радо­ва­лась — какой, ока­зы­ва­ется, мир огром­ный и сколько в нем всего инте­рес­ного. А вот рас­тол­ко­вать Пете, что именно он дол­жен регу­лярно гово­рить жене и какие поступки совер­шать, помимо при­не­се­ния в дом получки и при­ко­ла­чи­ва­ния поло­чек… это было затруд­ни­тельно, ска­жем прямо.

Но одна­жды они при­шли вме­сте, и я поняла, что жен­ский вопрос в их семье как-то раз­ре­шился. А жен­ский вопрос в Рос­сии… да бог с ним совсем, сто лет ждал и еще подо­ждет, наверное!

Глава 21. Закон джунглей сегодня

— Мф! Что гово­рит Закон Джун­глей, Балу?

— Горе не мешает нака­за­нию. Только не забудь, Багира, что он еще мал!

— Не забуду! Но он натво­рил беды, и теперь надо его побить. Маугли, что ты на это скажешь?

— Ничего! Я вино­ват. А вы оба ранены. Это только справедливо.

Багира дала ему с деся­ток шлеп­ков… Когда все кон­чи­лось, Маугли чих­нул и без еди­ного слова под­нялся на ноги.

— А теперь, — ска­зала Багира, — пры­гай ко мне на спину, Малень­кий Брат, и мы отпра­вимся домой.

Одна из пре­ле­стей Закона Джун­глей состоит в том, что с нака­за­нием кон­ча­ются все счеты. После него не бывает ника­ких придирок.

Р. Кип­линг

Сим­па­тич­ный маль­чишка лет трех с поло­ви­ной, с упря­мой склад­кой между свет­лых бро­вей и гипер­ди­на­ми­че­ским син­дро­мом в ана­мнезе быстро освоил все име­ю­щи­еся в каби­нете машинки и дело­вой поход­кой отпра­вился в пред­бан­ник, где на двух тум­боч­ках и стел­лаже тоже сто­яли кое-какие игрушки.

До этого мы уже успели пого­во­рить с мамой об осо­бен­но­стях вос­пи­та­ния детей с гипе­р­ак­тив­но­стью и о том, как реа­ги­ро­вать роди­те­лям на Сань­кину агрес­сив­ность в садике и на пло­щадке. Сам он обычно драку не начи­нал, но, если оби­жали или отби­рали чего-нибудь — кидался с кула­ками, не глядя. Девочка перед ним или вдвое пре­вос­хо­дя­щий по воз­расту про­тив­ник — все эти мелочи зна­че­ния не имели.

Мать, как ни странно, была, в общем-то, не про­тив драк («Ну какой же маль­чишка без драки вырос!»), ее рас­стра­и­вала только Санина «нераз­бор­чи­вость», ну и, конечно, жалобы роди­те­лей и воспитателей.

— Саня, то, что на тум­боч­ках и на пол­ках — можно брать, а в тум­бочки не лазай — там вся­кие пред­меты лого­педа хра­нятся, это — нельзя! — крик­нула я.

— Эх, — пока­чала круп­ной голо­вой мать. — Зачем же вы так ска­зали?! Он бы сам, может, и не сооб­ра­зил, а теперь непре­менно в эти самые тум­бочки и полезет…

— Ну, может, еще и не поле­зет? — усо­мни­лась я. — Или хоть не сразу?

— Поле­зет. Сразу, — вздох­нула мать. — Такой вот попе­реч­ный характер!

Жен­щина ока­за­лась права — мы с ней не уви­дели, но услы­шали, как со скри­пом откры­ва­ется дверь тум­бочки. Я еще не успела никак отре­а­ги­ро­вать на про­ис­хо­дя­щее, как она уже заорала:

— Что ж ты дела­ешь, пар­ши­вец ты эта­кий! Док­тор тебе чего ска­зал, а?! В тум­бочку не лезть, а ты?! Иди сюда немедленно!

Дальше про­изо­шло удивительное.

Чтобы понять это, чита­тель, вам надо пред­ста­вить дис­по­зи­цию. Я сижу в кресле у стены, сбоку от двери. Что дела­ется в пред­бан­нике, не вижу совер­шенно. Мать Саньки сидит напро­тив меня, на бан­кетке у окна, к двери под неко­то­рым углом, но, в общем, проем ей виден.

И вот я в про­филь вижу, как из двери выхо­дит Санька. Только не лицом впе­ред, как сле­до­вало бы ожи­дать по ситу­а­ции, а прежде всего появ­ля­ется мед­ленно из про­ема такая откля­чен­ная задница.

Я в недо­уме­нии созер­цаю кар­тинку, потом спрашиваю:

— Послу­шайте, мамочка, а отчего это у вас ребе­нок так странно в дверь входит?

— Как отчего? — удив­ля­ется моей непо­нят­ли­во­сти мать Саньки. — Нару­шил ваш запрет? — Нару­шил! Вот, теперь идет по зад­нице полу­чить. Обор­мот он, конечно, обор­мот, но не дурак же. Закон понимает.

Немая сцена.

Довольно часто ко мне при­хо­дят моло­дые (или не очень) роди­тели и спра­ши­вают что-то вроде: «А вот если он меня довел, и я ему затре­щину отве­сила — это нанесло ему пси­хо­ло­ги­че­скую травму или как?», «А если я ребенка ино­гда по попе шле­паю, это счи­та­ется, что я его бью или нет?» или даже про­сто: «Вот вы, как спе­ци­а­лист, как счи­та­ете: можно детей в нака­за­ние бить (испо­кон же веков били!) или нельзя ни в коем слу­чае, нару­ша­ется же струк­тура лич­но­сти — вон, мы в жур­на­лах прочли!?»

Моя пози­ция по этому вопросу очень про­стая, если не ска­зать при­ми­тив­ная. Отча­сти она, воз­можно, обу­слав­ли­ва­ется тем, что по пер­вому обра­зо­ва­нию я — зоолог.

— Нет, — отве­чаю я оза­бо­чен­ным роди­те­лям. — Если он вас довел, а вы его шлеп­нули, вы не нанесли ему непо­пра­ви­мую пси­хо­ло­ги­че­скую травму. Успо­кой­тесь. Но одно­вре­менно отдайте себе отчет в том, что и к вос­пи­та­нию ребенка ваш посту­пок не имеет ника­кого отно­ше­ния. Это вы про­сто не спра­ви­лись с кон­крет­ной ситу­а­цией и эмо­ци­о­нально раз­ря­ди­лись на ребенке таким вот спо­со­бом. Спо­соб раз­рядки, надо ска­зать, весьма древ­ний — древ­нее и некуда, пожалуй.

Тра­ди­ци­он­ная порка по суб­бо­там — это дей­стви­тельно было такое вос­пи­та­ние. Вос­пи­та­ние пре­вос­хо­дя­щей силой, почти на уровне закона джун­глей. Но при­ем­лем ли в насто­я­щее время и для вас лично этот метод? Ведь он дер­жался на общин­ном созна­нии и без­услов­ном ува­же­нии права стар­шего. Кстати, этот метод не обя­за­тельно под­ра­зу­ме­вает битье в чистом виде. Это может быть и гроз­ный рык, и визг­ли­вые вопли, от кото­рых дете­ныш в самом пря­мом смысле леде­неет (от страха вклю­ча­ется в реак­цию пара­сим­па­ти­че­ская нерв­ная система), и уни­что­же­ние пре­зре­нием, и нака­за­ние лише­нием чего-либо. Но как быть сего­дня с маль­чи­ком и осо­бенно с девоч­кой-под­рост­ком, кото­рые при­выкли к целой обойме совре­мен­ных мето­дов? Ведь сего­дняш­ний социум, в отли­чие от древ­не­об­щин­ного, довольно быстро (годам к 13 навер­няка) объ­яс­нит им, что не такая уж пре­вос­хо­дя­щая сила эти предки. И рас­ту­щее суще­ство одна­жды про­ти­во­по­став­ляет силу силе, крик крику, шан­таж шан­тажу. И что тогда? Ведь вос­пи­ты­вать-то его все равно надо, и опас­но­стей, от кото­рых сле­дует обе­речь именно вос­пи­та­нием, в этом воз­расте не меньше, а может быть и больше, чем в более ран­них пери­о­дах. Так не лучше ли с самого начала пред­по­честь дру­гие методы вос­пи­та­ния и опи­раться на них?

Что же каса­ется Саньки и его мамы, то для них опас­ность состо­яла в дру­гом. Заме­тим, что зна­ние «закона» ни на минуту не оста­но­вило Сань­кино любо­пыт­ство в отно­ше­нии содер­жи­мого тум­бо­чек. Воз­мез­дие он вос­при­ни­мает как зако­но­мер­ное след­ствие нару­ше­ния запрета. Так устроен мир — ну что ж, дру­гого мира у него все равно нет. К тому же у детей с син­дро­мом СДВГ часто высо­кий боле­вой порог — руку ото­бьешь, пока «досту­чишься». Но довольно быстро к ним при­хо­дит догадка: если не узнают, то закон можно обойти. И в тум­бочку влезть, и по зад­нице не схло­по­тать. В резуль­тате полу­ча­ются люди, кото­рые чтят, подобно Вели­кому Ком­би­на­тору, Уго­лов­ный кодекс и не воруют потому, что боятся — поса­дят в тюрьму. А если твердо уве­рены, что не пой­мают, могут и украсть… Вам это надо?

Глава 22. «Защита Лужина»

— Он ничего не гово­рит! Послед­нее время мне кажется, что и не пони­мает, — мама была в отча­я­нии. — Я спра­ши­вала у пси­хи­атра, мы же делаем все, что надо, почему нет про­гресса? Так он зна­ете что мне ска­зал: а вы не думали о дру­гом ребенке? А этого куда? На помойку?!

— Замол­чите! — про­ши­пела я. Пяти­лет­ний ребе­нок был тут же, в каби­нете, и спо­койно строил гараж для машин из боль­шого кон­струк­тора. — Будете отве­чать строго на мои вопросы.

В каче­стве сопут­ству­ю­щих про­яв­ле­ний ММД (мини­маль­ная моз­го­вая дис­функ­ция)  Никита имел гипо­ди­на­ми­че­ский син­дром, а также очень слож­ный и тяже­лый дефект речи. Прежде он много гово­рил, но на своем языке. Его не пони­мали даже роди­тели. Посте­пенно маль­чик пере­стал даже пытаться что-то ска­зать и пере­шел на бед­ную, но всем понят­ную жесто­вую речь. Речь Никита пони­мал, но из-за отсут­ствия пол­но­цен­ной ком­му­ни­ка­ции у него наблю­да­лось явное отста­ва­ние в раз­ви­тии. Три лого­педа отка­за­лись от работы с маль­чи­ком, потому что тот не хотел выпол­нять их зада­ния, и послед­ний посо­ве­то­вал роди­те­лям обра­титься к психиатру.

Пси­хо­нев­ро­лог выпол­нил поло­жен­ные обсле­до­ва­ния, но не нашел ничего осо­бен­ного. От выпи­сан­ных им таб­ле­ток Никита ста­но­вился еще более вялым и тихо сидел в углу, пере­би­рая какие-то тря­почки и игрушки, сор­ти­руя их по ему одному извест­ному прин­ципу. Пси­хи­атр дал направ­ле­ние в днев­ной ста­ци­о­нар, ска­зав, что ребенку нужно обще­ние. Мама отка­за­лась: «там же одни иди­оты!» — объ­яс­нила она мне. Раньше Никита нор­мально общался с детьми на пло­щадке, при­ни­мал уча­стие в общих играх, но в послед­нее время отсут­ствие у него речи стало вызы­вать замет­ное удив­ле­ние сверст­ни­ков и осо­бенно их роди­те­лей. Никита стал играть отдельно от всех.

Ситу­а­ция явно усу­губ­ля­лась, и жен­щина про­сто не знала, куда кинуться.

— Я ведь все делаю! — как закли­на­ние повто­ряла она. — Он родился с про­бле­мами, это да, но ведь я нико­гда не опус­кала руки, я боро­лась, выпол­няла все реко­мен­да­ции специалистов…

— В семье все нор­мально? — для порядка спро­сила я. Ребе­нок был явно «нев­ро­ло­ги­че­ский», с послед­стви­ями родо­вой травмы, но все же…

— Да-да, — под­твер­дила жен­щина. — Мы живем с мужем и мамой. Мама мне с Ники­той и по хозяй­ству помо­гает, а муж по боль­шей части на работе и в наши про­блемы осо­бенно не вни­кает. Но отно­ше­ния у нас хоро­шие, нико­гда ника­ких ссор, скандалов…

— А ваш муж может общаться с сыном?

— Ну… да… — несколько неуве­ренно ска­зала мама Никиты. — Они теле­ви­зор вме­сте смот­рят, в ком­пью­тер ино­гда… мне, правда, нев­ро­па­то­лог ска­зал, что Никите много вредно… В выход­ные они обя­за­тельно гуляют — муж на ска­мейке с ком­пью­те­ром сидит, а Никита на пло­щадке — пого­во­рить-то с ним нельзя…

Да уж, назвать это обще­нием довольно затруднительно…

Что-то заце­пило меня в этом рас­сказе, но что именно — я не успела сооб­ра­зить. И потому пошла баналь­ным путем.

— Ну что ж, — ска­зала я. — Давайте попро­буем позаниматься.

Раз­го­ва­ри­вать, играть и вообще общаться со мной Никита отка­зался, но глаза у него были умные — и потому я наде­я­лась. Не слиш­ком про­фес­си­о­наль­ное наблю­де­ние, пони­маю… Не имея дефек­то­ло­ги­че­ского обра­зо­ва­ния, я почти нико­гда не пре­успе­ваю в заня­тиях с умственно отста­лыми детьми, зато аути­стам, ребя­там с СДВ (син­дром дефи­цита вни­ма­ния),  «погра­нич­ни­кам» и про­чим «стран­ным» ребя­тиш­кам я обычно нрав­люсь, и в конце кон­цов они идут на контакт.

Сна­чала Никита не слиш­ком-то мне дове­рял, и наше обще­ние было довольно стран­ным — я гово­рила обо всем под­ряд (напри­мер, рас­ска­зы­вала, как в юно­сти рабо­тала в зоо­парке), а маль­чик упрямо мол­чал, сидя в кресле и глядя в пол. Одна­жды я дала ему в руки слож­ную китай­скую голо­во­ломку (боль­шин­ству взрос­лых она не по зубам), и вдруг Никита прак­ти­че­ски мгно­венно сло­жил ее. Я решила, что это слу­чай­ное сов­па­де­ние, и высы­пала на ковер еще несколько ана­ло­гич­ных игр попроще. Маль­чик впер­вые за все время зна­ком­ства улыб­нулся, пово­зился минут пять, а потом вполне отчет­ливо произнес:

— Готово! — и зна­ками пока­зал, что хочет еще.

В тече­ние бли­жай­шего часа выяс­ни­лось, что, если вер­баль­ный интел­лект Никиты вообще с тру­дом обна­ру­жи­ва­ется (из-за отсут­ствия речи), то его невер­баль­ный интел­лект «тянет» на семь-восемь лет (а по отдель­ным зада­ниям — и больше).

— Ты всех обма­нул! — ска­зала я Никите. — Все думали, что ты ничего не можешь, что ты глу­пый. А ты, ока­зы­ва­ется, вот что можешь! Даже не все взрос­лые могут так. Ты — умный! Зна­чит, ты можешь и гово­рить тоже.

— Я. Гово­рить. Нет. Умный. Нет, — с огром­ным напря­же­нием, но опять же вполне узна­ва­емо ска­зал Никита.

— Чепуха! — воз­ра­зила я. — Вот! — я кив­нула на собран­ные голо­во­ломки. — Это — дока­за­тель­ство. Я тебе не верю. Ты — можешь!

Несколько секунд Никита мол­чал, понуро глядя в пол, а потом вдруг заго­во­рил, захле­бы­ва­ясь, всхли­пы­вая… и совер­шенно непо­нятно. Мне оста­ва­лось только ждать, когда он остановится.

— Что? — спро­сил маль­чик в самом конце.

— Я поняла, — нао­бум заявила я. — Не слова. Ты ска­зал, что у тебя ничего-ничего не вый­дет. Что ты уже пытался научиться и ничего не полу­чи­лось. Что тебя все равно никто не пой­мет, вот как я сей­час тебя не пони­маю. Так?

— Так, — удив­ленно кив­нул Никита. Мне пока­за­лось, что на самом деле он в основ­ном гово­рил что-то дру­гое, но ради сохра­не­ния кон­такта пред­по­чел убе­дить себя, что я все уга­дала правильно.

— Мы будем учиться с самого начала, — пред­ло­жила я. — Вот на этих зада­ниях. Вот здесь нужно счи­тать две кле­точки вверх, а здесь — вниз. Ты все это сам сде­лал и пра­вильно решил задачу. А теперь скажи: вверх!

— Верх!

— А теперь скажи: вниз!

— Низ!

— Вот видишь, у тебя все полу­ча­ется. Глав­ное, что мы теперь знаем: ты умный, ты все сможешь.

Я попы­та­лась объ­яс­нить матери, как учить Никиту гово­рить через реше­ние про­стран­ствен­ных задач. Она не поняла, так как ее соб­ствен­ный интел­лект был откро­венно вер­баль­ным. Но отец Никиты — мате­ма­тик, пре­по­да­ва­тель Элек­тро­тех­ни­че­ского института.

— Ведите сюда папу, — велела я.

— Он не пой­дет, он во все это не верит, — ска­зала она.

— Так объ­яс­ните ему.

— Он меня не слушает.

И тут вдруг я пой­мала в их семье то, что поте­ряла раньше: супруги живут вме­сте восемь лет и «нико­гда не ссо­ри­лись». Как это возможно?

— Хорошо, — ска­зала я. — Я позвоню и сама с ним договорюсь.

Папа Никиты понял меня с полу­слова. «Ком­пью­тер исполь­зо­вать можно или только кубики-кар­тинки?» — спро­сил он. — «Можно, — отве­тила я. — Но не зло­упо­треб­ляйте. У детей этого воз­раста мыш­ле­ние наглядно-дей­ствен­ное. Им надо все тро­гать, мани­пу­ли­ро­вать предметами».

Бук­вально через два месяца Никита уже мог гово­рить про­стыми пред­ло­же­ни­ями из двух слов. Мама тут же решила при­нять уча­стие в про­цессе и отдала сына в бли­жай­шую «обу­чалку-раз­ви­валку». Схо­див туда три раза, Никита кате­го­ри­че­ски отка­зался от даль­ней­шего посещения.

— Они сме­ются, — кратко объ­яс­нил он мне.

Спу­стя еще неко­то­рое время выяс­ни­лось, что маль­чик легко обыг­ры­вает обоих роди­те­лей во все логи­че­ские игры. Я посо­ве­то­вала маме сде­лать набо­ков­скую «Защиту Лужина» своей настоль­ной кни­гой. Она вос­при­няла это как изощ­рен­ное изде­ва­тель­ство. Папа отвел сына в шах­мат­ный кру­жок. Три месяца пре­бы­ва­ния в кружке Никита мол­чал. Потом одна­жды сказал:

— Не так надо! — сел за доску и выиг­рал из заве­домо про­иг­рыш­ной позиции.

— Малыш, ты — гений! — ска­зал руко­во­ди­тель кружка и обнял маль­чика. Никита разрыдался.

— Мол­ча­ние Никиты и его никому не понят­ная речь — это про­ек­ция? — ска­зала я папе. Вопрос в конце моей реплики едва угадывался.

— Да, — согла­сился муж­чина. — Мы давно друг друга не слы­шим. Но я кон­сер­ва­тив­ный чело­век и уже при­вык. К тому же у нас сын.

— Ваш сын годами пытался пока­зать вам, что так жить неправильно.

— А что я еще могу? — раз­вел руками папа. — Я с ним зани­ма­юсь, как вы велели.

— Никиту «раз­го­во­рила» я, — ска­зала я маме. — Пред­ставьте, что кто-нибудь научится слы­шать вашего мужа и хотя бы ино­гда гово­рить с ним на его языке.

— Но что же делать?! — на гла­зах жен­щины пока­за­лись слезы.

— Учи­тесь, — пожала пле­чами я. — В нашей куль­туре чув­ство­вать и гово­рить об этом — пре­ро­га­тива жен­щин. Если хотите, есть вся­кие тренинги…

— Да! Я пойду! — мама Никиты при­обод­ри­лась. — Я буду бороться за свою семью!

Я только вздох­нула… Ох уж мне эти борцы…

Сей­час Никите один­на­дцать лет. Он мало, но вполне понятно гово­рит, пишет с чудо­вищ­ными ошиб­ками, с тру­дом читает вслух (про себя он читает пре­красно, его люби­мая книга — три­ло­гия «Вла­сте­лин колец») и имеет твер­дую двойку по рус­скому языку. Из класса в класс его пере­во­дят только потому, что он чем­пион города по шаш­кам среди юниоров.

Глава 23. Злыдня

— Хочу, чтобы вы сразу знали — вся про­блема во мне и дети тут ни при чем, — напо­ри­сто про­из­несла жен­щина весьма мону­мен­таль­ных форм, похо­жая на актрису Нонну Мор­дю­кову в ее зре­лые годы.

— Тогда, может быть, вам сле­дует обра­титься к взрос­лому пси­хо­логу в рай­он­ную кон­суль­та­цию? — пред­по­ло­жила я.

— А как же дети?! — весьма непо­сле­до­ва­тельно вос­клик­нула жен­щина. — Они же сво­ло­чами вырастут!

— О гос­поди, — вздох­нула я. — Ладно. Сядьте сюда и рас­ска­жите все по порядку. Сколько у вас детей и что вас в них беспокоит?

— Двое — маль­чик и девочка. И гля­дите: у дочки с дет­ского садика есть луч­шая подруга Варечка. Чудес­ная девочка, доб­рая, спо­кой­ная, очень талант­ли­вая, с пяти лет на фор­те­пи­ано зани­ма­ется. Варечка с доч­кой в один класс пошли, за одной пар­той сидят, в школу, из школы — только вме­сте. И вот Варечка побе­дила в каком-то кон­курсе юных испол­ни­те­лей. При­гла­сила нас с доч­кой на тор­же­ствен­ный кон­церт. В филар­мо­нии была вся такая кра­си­вая, в длин­ном пла­тье, с локо­нами, играла — так хорошо, прямо до слез. А вече­ром вдруг моя мне и гово­рит: мама, я пони­маю, что это нехо­рошо, но только я Варьку почему-то сего­дня нена­ви­дела… Каково, а?

Прежде чем я успела как-то отре­а­ги­ро­вать, жен­щина про­дол­жила свой рассказ.

— Теперь сыно­чек… Все у него при­дурки. Ни про кого из одно­класс­ни­ков или учи­те­лей доб­рого слова сам не ска­жет, при­хо­дится кле­щами тащить. Потом ока­зы­ва­ется, что Ваня все-таки дал ему кон­троль­ную спи­сать, Дима перед учи­тель­ни­цей засту­пился, а Риф­кат рисует и делает чудес­ные ком­пью­тер­ные муль­тики… Вот видишь! — говорю. А он: ну и что, я бы тоже так мог, если бы вы мне такой комп, как у Риф­ката, купили.

— То есть, вас вол­нует, что ваши дети не умеют радо­ваться чужим успе­хам и спо­койно при­зна­вать чужие дости­же­ния, — спро­сила я. — Правильно?

— Конечно! А только откуда бы у них что взя­лось, если я сама… злыдня! И ничего с этим поде­лать не могу!

Я, не удер­жав­шись, широко улыб­ну­лась. Уж очень неожи­дан­ным сло­вом оха­рак­те­ри­зо­вала себя моя посетительница.

— Вам смешно? — горько спро­сила она. — А мне вот не до смеха, между прочим…

— А в чем же это у вас-то выра­жа­ется? — спро­сила я.

— Да я и сама радо­ваться не могу! Даже если подружка-расподружка…

— А сочув­ство­вать, если у подруги горе?

— Ну, это конечно! Что ж мы, не люди, что ли? Вот у моей с тех­ни­кума подружки в поза­про­шлом году у сыночка пяти­лет­него запо­до­зрили онко­ло­гию на ножке, в боль­ницу их поло­жили. Так я только что на стены не лезла, всех своих извела, в три церкви схо­дила, а когда назав­тра дол­жен был глав­ный ана­лиз прийти, так я всю ночь не спала, сидела на кухне, чаи гоняла и только все повто­ряла как заве­ден­ная: «Гос­поди, ну пожа­луй­ста! Гос­поди, ну пожалуйста!»

— И что? — не выдер­жала я.

— Обо­шлось!.. А год спу­стя у той же подружки — радость. Она сыночка-то одна рас­тила, а тут встре­тила мужика. И не мужик, а золото про­сто — руки, голова и, глав­ное, душа на месте — сынка сразу за сво­его при­знал, и к ней так хорошо, сразу видно — любит. Дума­ете, я за нее порадовалась?

— Подо­зре­ваю, что — нет, — улыб­ну­лась я. — Вот! — жен­щина под­няла тол­стый палец. — То-то и оно! Наобо­рот, даже дру­жить с ней стала меньше… Чего же от детей-то ждать, если у них мать такая?.. Так вы мне ска­жите теперь, можно это как-то лечить, что ли… Или, как у нас бабушка гово­рит, только в цер­ковь с этим идти? Я вообще-то не очень веру­ю­щая, если честно…

— Вы стре­ми­тесь к рели­ги­оз­ному иде­алу? — спро­сила я.

— Вы что, надо мной изде­ва­е­тесь? — вопро­сом на вопрос отве­тила она.

— Видите ли, в мире навер­няка суще­ствует неко­то­рое коли­че­ство очень про­дви­ну­тых духовно людей, кото­рые спо­собны радо­ваться радо­стью любого чело­века. Но боль­шин­ство обыч­ных нор­маль­ных людей, как пра­вило, готовы помочь чужому горю, а вот пора­до­ваться чужой радо­стью… эта спо­соб­ность вклю­ча­ется только для самых близ­ких, напри­мер, соб­ствен­ных детей или, наобо­рот, для совер­шенно чужих. Вот смот­рите: у меня есть малень­кий паци­ент, кото­рый родился сильно недо­но­шен­ным, с самого рож­де­ния почти ничего не слы­шит, и теперь вот стал слеп­нуть. Интел­лект у маль­чика сохра­нен, и есть воз­мож­ность спа­сти зре­ние. Но опе­ра­ция очень доро­гая, сей­час они соби­рают деньги. Вы пора­ду­е­тесь, если у них все полу­чится и маль­чик не ослепнет?

— Да конечно пора­ду­юсь! Дай им бог!

— А если бы ваш сын побе­дил на мате­ма­ти­че­ской олим­пиаде? Радость?

— Ой, радость, — ска­зала жен­щина, и по ее тону я поняла, что мате­ма­ти­че­ские победы маль­чишке не све­тят совершенно.

— Если мы четко осо­знаем и при­ни­маем свои чув­ства — и пози­тив­ные, и нега­тив­ные, — то это воз­мож­ность рабо­тать с ними. Важно ведь, что мы делаем в реаль­но­сти. Ваша дочь не пыта­лась облить чер­ни­лами ноты и кра­си­вое пла­тье Варечки? Нет? А сын смот­рит и навер­няка хва­лит при­я­те­лям мульт­фильмы Риф­ката. Вы при­зна­ете досто­ин­ства нового мужа своей подруги…

— То есть, это все нор­мально, что ли? — подо­зри­тельно спро­сила женщина.

— Разу­ме­ется, вы при­дете ко мне сна­чала с доче­рью, а потом — с сыном. Мы с ними пого­во­рим, уточ­ним… Но то, что ваша дочь, как и вы сами, открыто при­зна­лась вам в своих чув­ствах и сразу же дала им оценку, кажется мне хоро­шим зна­ком… Как она сей­час с Варей?

— Да как все­гда — не раз­лей вода!

— Вот видите…

— Да! Вы верно гово­рите: правда — вели­кая сила. Я‑то так за подруж­кой своей ску­чаю, прям ска­зать не могу… Сей же час, как выйду, позвоню ей и скажу: Райка, да я тебе про­сто обза­ви­до­ва­лась, и все тут! Давай в вос­кре­се­нье пель­ме­ней налепим!

Я улы­ба­лась уже не пере­ста­вая, пред­став­ляя реак­цию Райки и после­ду­ю­щее объ­яс­не­ние подруг. Жен­щина попро­ща­лась и пошла к выходу, но на пороге вдруг обер­ну­лась и достала из сумки кошелек.

— Так тот маль­чик-то ваш… — нере­ши­тельно ска­зала она, разом рас­те­ряв свою напо­ри­стость, — кото­рому на опе­ра­цию… Много мы не можем, но хоть что-то, вот, возь­мите… Вы ведь суме­ете передать?

Я кив­нула и взяла деньги. «Злыдня» облег­ченно вздох­нула и закрыла за собой дверь. Больше я ее нико­гда не видела.

Глава 24. Жить в отдельном домике

Жен­щина с виду была похожа на писа­тель­ницу Оксану Роб­ски, только нашего, петер­бург­ского раз­лива. Помягче черты лица, да вме­сто ска­ни­ру­ю­щего про­стран­ство взгляда — пла­ва­ю­щая сире­не­вая задум­чи­вость в карих глазах.

Ребе­нок, девочка лет пяти-шести, напо­ми­нал чер­тика. На ней были поло­са­тые шер­стя­ные гетры, тяже­лые, навер­ное, очень мод­ные ботинки, крас­ная с чер­ным юбочка и какие-то стран­ные, тугие косички, сто­я­щие торч­ком по всей голове.

Поздо­ро­вав­шись и уве­ренно назвав имя-фами­лию-адрес, девочка сразу же напра­ви­лась к пол­кам с посу­дой — играть. Жен­щина молча сидела в кресле, рас­слаб­ленно опу­стив на колени ухо­жен­ные кисти, доб­ро­же­ла­тельно осмат­ри­ва­лась и как будто чего-то ждала.

На мгно­ве­ние мне пока­за­лось, что она что-то пере­пу­тала и решила, что нахо­дится где-то вроде спа-салона. И ждет, что сей­час я начну рекла­ми­ро­вать име­ю­щийся ассор­ти­мент услуг: а вот дет­ский пси­хо­ана­лиз Анны Фрейд, гештальт-тера­пия, песоч­ная тера­пия по Юнгу… если поже­ла­ете, новинки — сказкотерапия…

И девочка Надя, и ее мать Веро­ника выгля­дели вполне бла­го­по­луч­ными и, по сча­стью, здо­ро­выми людьми, любя­щими друг друга.

— Вы хотели бы про­те­сти­ро­вать ребенка на пред­мет школь­ной зре­ло­сти? — веж­ливо спро­сила я. Воз­раст девочки делал дан­ное пред­по­ло­же­ние вполне вероятным.

— Нет, — Веро­ника на мгно­ве­ние как будто очну­лась. — Дело не в этом.

— А в чем? — я не дала мол­ча­нию (кото­рое раз­би­ва­лось лишь бор­мо­та­нием девочки, дея­тельно зани­мав­шейся при­го­тов­ле­нием куколь­ного обеда из каш­та­нов, желу­дей и раку­шек-каури) устояться.

— У нее волосы выпа­дают, — шепо­том ска­зала женщина.

— Косички рас­пле­сти не про­бо­вали? — спро­сила я. На вид с девоч­ки­ными воло­сами все было как будто бы в порядке.

— Нет, нет, мы спе­ци­ально так, чтобы не видно было… А можно мне с вами наедине?..

Ага! Ске­леты в шкафу! — дога­да­лась я и, с сожа­ле­нием ото­рвав девочку от игры, отпра­вила ее в дру­гую ком­нату смот­реть тест-книжку про котов.

— Я слу­шаю вас.

Все тем же полу­ше­по­том Веро­ника рас­ска­зала мне, что ее дочь инте­ре­су­ется вопро­сами жизни и смерти, и как-то раз хотела нари­со­вать, но почему-то так и не нари­со­вала рису­нок, в кото­ром мама, папа и она сама жили в отдель­ных домиках.

Я объ­яс­нила, что пер­вые экзи­стен­ци­аль­ные вопросы: «Мама, а ты умрешь?», «А все люди умрут?», «А где теперь баба Света?» — встают перед чело­ве­ком как раз в этом воз­расте. Пово­дом (но не при­чи­ной!) для их воз­ник­но­ве­ния часто слу­жит какой-нибудь тра­ги­че­ский слу­чай (машина сбила котенка) или наблю­де­ние (в слу­чае с девоч­кой этим толч­ком стала тор­же­ствен­ная цере­мо­ния похо­рон пат­ри­арха Алек­сия II, виден­ная по теле­ви­зору вме­сте с мамой). А тол­ко­вать вне кон­тек­ста дет­ские рисунки (тем более, не нари­со­ван­ные, а только заду­ман­ные) я бы никому не советовала.

— Так что же вы хотели мне ска­зать наедине?

— Вот это и хотела, — уди­ви­лась женщина.

Я тоже уди­ви­лась и вер­нула Надю обратно, к ее недо­ва­рен­ному обеду. В книжке девочка пока­зала мне най­ден­ных ею котов, похо­жих на чле­нов семьи (такое было зада­ние). Кошка, похо­жая на маму, сто­яла поодаль от всех и опас­ливо смот­рела через плечо.

— Так что же с волосами?

Волосы у Нади стали выпа­дать два года назад, на фоне пол­ней­шего бла­го­по­лу­чия. Девочка живет в пол­ной семье, ничем осо­бенно не болела. Мама сидит дома и уде­ляет ей много вни­ма­ния. Папа — довольно круп­ный пред­при­ни­ма­тель, но в ред­кое сво­бод­ное время совсем не прочь пово­зиться с доч­кой или съез­дить куда-нибудь раз­влечься всей семьей. Есть бабушка и дедушка, обо­жа­ю­щие внучку. У девочки спо­кой­ный и лег­кий харак­тер, она охотно обща­ется с дру­гими детьми и любит играть «в Белоснежку».

Семей­ный педи­атр ска­зал: надо искать систем­ное заболевание.

Были задей­ство­ваны самые раз­ные спе­ци­а­ли­сты. Неко­то­рые из них нахо­дили по своей части какие-то откло­не­ния, кото­рые были тща­тельно про­ле­чены самыми совре­мен­ными пре­па­ра­тами. Волосы то вроде бы отрас­тали, то выпа­дали вновь (вплоть до обра­зо­ва­ния обшир­ных лысин).

В конце кон­цов кто-то посо­ве­то­вал обра­титься к пси­хо­логу. Я была чет­вер­тым по счету спе­ци­а­ли­стом. Преды­ду­щих трех вызы­вали на дом. Один ска­зал, что девочка сама тай­ком выди­рает себе волосы (мне это тоже уже при­хо­дило в голову, но уж больно сол­неч­ным чело­веч­ком смот­ре­лась Надя) и пред­ло­жил для начала годо­вой курс пси­хо­ана­лиза по два-три раза в неделю, дру­гой велел не бало­вать ребенка и гнать гли­стов, тре­тий — наста­и­вал на транс­цен­ден­таль­ной кор­рек­ции биополя.

У меня воз­никли некие подо­зре­ния. Симп­том Нади выгля­дел как чужой  симп­том. Но тогда чей же он? Искать его имело смысл в семье.

— А чем вы сами по жизни заняты, Веро­ника? — спро­сила я. — Кто вы по обра­зо­ва­нию и вообще?

— Ничем… Так как-то… Недавно вот курсы дизайна инте­рье­ров закон­чила… А по обра­зо­ва­нию — сна­чала педа­го­ги­че­ское учи­лище, худо­же­ствен­ное отде­ле­ние, а потом — инсти­тут, учи­тель млад­ших классов…

— Вы рабо­тали учителем?

— Нет, нет, я детей боюсь!

— А зачем же пошли учиться?

— Мама у меня рабо­тает в обра­зо­ва­нии, она посоветовала…

— Ну а потом?

— Потом я вышла замуж, родила Надю…

— И?

— Муж ска­зал: зачем тебе рабо­тать? Сколько ты зара­бо­та­ешь? Зани­майся ребен­ком, собой…

— У вас есть дру­зья? Свой круг?

— Девочки из учи­лища как-то давно поте­ря­лись… Из инсти­тута… Они все в шко­лах рабо­тают, на пол­торы-две ставки, дети… Им некогда.

— С кем же вы общаетесь?

— С доч­кой, конечно… Мы читаем, играем… Ну, ино­гда с дру­зьями мужа, семьями соби­ра­емся, едем куда-нибудь.

— Чего бы вы хотели сде­лать из того, что еще не делали?

— Я бы… я бы хотела сидеть где-нибудь и, может быть, рас­пи­сы­вать что-нибудь или укра­шать. Суве­ниры какие-нибудь. И чтобы людям польза и радость была, для чего-то ведь я учи­лась все-таки… А так не хва­тает чего-то… жизнь какая-то… не то чтобы совсем пустая, но…

— Лысо­ва­тая? — под­ска­зала я.

Глаза Веро­ники рас­ши­ри­лись от изум­ле­ния, лило­вая муть куда-то поде­ва­лась, а на щеках вспых­нул румянец.

В этот момент я нако­нец поняла, почему ото­слали Надю. Ведь Веро­ника дей­стви­тельно гово­рила в тот момент не о доч­ки­ных, а о своих  про­бле­мах. Это она сама, всю жизнь слу­шав­ша­яся дру­гих людей и посту­пав­шая в соот­вет­ствии с их ука­за­ни­ями, пере­стала пони­мать, зачем живет, и заду­ма­лась о смысле жизни и смерти. Это она сама при­шла к пуга­ю­щей ее гипо­тезе, что, если бы она смогла обосо­биться от опеки род­ных (жить в отдель­ном домике!), ей было бы легче самореализоваться.

Муж-пред­при­ни­ма­тель (старше Веро­ники на 17 лет) был готов опла­чи­вать все потреб­но­сти, раз­вле­че­ния и даже при­чуды жены и дочки, но не слиш­ком стре­мился к эмо­ци­о­наль­ному обще­нию и раз­го­во­рам «по душам».

Един­ствен­ный чело­век, с кото­рым близко обща­лась Веро­ника послед­ние годы, — это ее дочь Надя, кото­рая очень любит свою маму и под­со­зна­тельно чув­ствует ее состо­я­ние (замкнув­ша­яся в себе, опа­са­ю­ща­яся всего мира кошка на кар­тинке). Дети не только чув­ствуют, они еще и реа­ги­руют. Надя — бла­го­по­луч­ный, люби­мый ребе­нок, у нее нет пси­хо­ло­ги­че­ских про­блем. Поэтому на про­блемы мамы отре­а­ги­ро­вала Надина сома­тика — при­чем вполне про­ек­тивно и конкретно.

Через две недели Надю отпра­вили в хоро­ший садик (подальше от мами­ных про­блем). Ей там очень понра­ви­лось. Еще через пол­тора месяца Веро­ника реши­лась: напле­вала на мне­ние всех, кто кру­тил паль­цем у виска, и стала рабо­тать в кера­ми­че­ской мастер­ской. И одно­вре­менно по моей наводке заня­лась бла­го­тво­ри­тель­но­стью в дет­ском реа­би­ли­та­ци­он­ном цен­тре. Там у нее что-то вроде искус­ство­вед­че­ского кружка.

Волосы у Нади, как вы пони­ма­ете, отросли быстро, и теперь она носит сим­па­тич­ную пуши­стую стрижку.

Глава 25. Игры нашего двора

Насту­пила весна. Почти неза­метно рас­таял снег, мно­го­кратно про­слав­лен­ный в эту зиму сред­ствами мас­со­вой инфор­ма­ции, про­бе­жали ручейки, высохли под сме­ю­щимся апрель­ским сол­ныш­ком куски потрес­кав­ше­гося асфальта. Зачи­ри­кали пере­жив­шие зиму воро­бьи и осво­бо­див­ши­еся от зим­них оде­жек ребя­тишки. Я иду с работы через дворы и чув­ствую, что в этой звон­кой город­ской весне мне чего-то не хва­тает… Чего же?

После экс­пресс-само­ана­лиза ста­но­вится ясно: на осво­бо­див­шемся асфальте нет раз­но­цвет­ных мело­вых рисун­ков (коря­вые сол­нышки, рожицы, зай­чики, буквы, кото­рые, пыхтя от усер­дия, рисуют при­сев­шие на кор­точки малыши). И — глав­ное! — нет «скач­ков» для «клас­си­ков». Вы их помните? На пер­вом же куске сухого асфальта в нашем дворе (центр города вблизи Алек­сан­дро-Нев­ской Лавры) самая взрос­лая, с самым точ­ным гла­зом девочка рисо­вала боль­шой, гео­мет­ри­че­ски выве­рен­ный неук­лю­жими ско­ро­хо­дов­скими туфель­ками «ска­чок». Потом он мно­го­кратно обнов­лялся и жил до осени. В нем был «котел» (если битка попа­дала туда, она «сго­рала»), «порог» и десять «доми­ков». Тон­ко­стей слож­ней­ших пра­вил я уже не помню, но вир­ту­озы нашего двора дохо­дили в этой игре до каких-то по-истине немыс­ли­мых высот — на одной ножке кру­гами пры­гали через две клетки, под­го­няя битку, кото­рая ни в коем слу­чае не должна была оста­но­виться на черте. Я — круп­ная, довольно неук­лю­жая девочка, в вир­туо­зах «клас­си­ков» не чис­ли­лась. Зато у меня име­лась неве­ро­ятно цен­ная «битка» — тяже­лая коро­бочка из-под ста­рой дедуш­ки­ной сапож­ной ваксы, наби­тая пес­ком и иско­ре­жен­ная так, что при броске она нико­гда не открывалась…

Вто­рая весен­няя игро­вая воз­мож­ность — «школа мячи­ков», или «десяты». Нужно для них всего ничего: пры­гу­чий мячик, кусок стены без окон и кусок сухого асфальта без тре­щин (чтобы мячик отска­ки­вал ровно). Всем дво­ром играли часами (здесь и маль­чики при­ни­мали уча­стие), уров­ней запла­ни­ро­ван­ного пра­ви­лами совер­шен­ства было больше, чем наших воз­мож­но­стей, но — двой­ной пово­рот с закры­тыми гла­зами и пой­мать; кинуть назад об стенку и пере­прыг­нуть — а вокруг, заме­рев с откры­тыми ртами, подружки желают тебе успеха и пора­же­ния одновременно…

Много было и игр с «пра­ви­лами». Кроме стан­дарт­ных пря­ток и пят­на­шек — «штан­дер-штан­дер». Там нужно было высо­ко­вы­соко бро­сать мяч и раз­бе­гаться. Забавно и урба­ни­сти­че­ски моди­фи­ци­ро­ва­лась у нас в Ленин­граде игра «белка на дереве». Мы росли в заас­фаль­ти­ро­ван­ных про­ход­ных дво­рах ста­рого цен­тра, в кото­рых дере­вьев почти не было, и потому играли в «белку на железе» — «домики», в кото­рых водя­щий не мог «пят­нать», у нас были на кана­ли­за­ци­он­ных люках, на водо­сточ­ных тру­бах, на пожар­ных лест­ни­цах. «Белка на железе» — чап­лин­ский такой немного юмор…

Еще были «стрелки». Носи­лись по тем­ным про­ход­ным дво­рам команды, пре­сле­дуя друг друга и ища на асфальте и сте­нах стрелки, вто­ро­пях нари­со­ван­ные облом­ком кирпича.

Разу­ме­ется, пры­гали через ска­калку. Двое кру­тят, тре­тья пры­гает. Но эта школа в мое время уже, кажется, уми­рала, стар­шие рас­ска­зы­вали о каких-то чудес­ных «ска­ка­лоч­ных» подви­гах, кото­рые в мое время уже никто не мог повторить.

Зато прямо на моих гла­зах появи­лись и захва­тили все «рези­ночки». Две девочки вста­вали напро­тив друг друга, надев на ноги и рас­тя­нув обык­но­вен­ную белье­вую резинку — тре­тья пры­гала между ними. В «рези­ночки» играли не только во дво­рах, но и в школе.

Были и «ножички», не слиш­ком одоб­ряв­ши­еся взрос­лыми. Ножей не давали, не поку­пали, поэтому брали из дома и мето­дично вты­кали в землю напильники.

Силу и лов­кость раз­ви­вали игры в «выши­балы» и «Али-баба? — О чем, слуга?».

Неча­сто, но бывали игры, отра­жав­шие исто­ри­че­ские и куль­тур­ные собы­тия. Еще били «фаши­стов» и «беля­ков», летали в кос­мос на фанер­ной ракете, помню, как в дет­ском саду играли в «Май­ора Вихря» (одно­имен­ный геро­и­че­ский фильм о раз­вед­чике). Инте­ресно, играл ли кто-нибудь в Штирлица?!

Име­лись в нашем дворе и игры, спо­соб­ству­ю­щие одно­вре­мен­ному раз­ви­тию физи­че­ских и при­бли­зи­тельно интел­лек­ту­аль­ных спо­соб­но­стей: «съе­доб­ное-несъе­доб­ное» «Я знаю пять имен дево­чек» (тоже с мячом, на быст­роту реак­ции), «Где мы были, мы не ска­жем, а что делали — покажем».

К этому тра­ди­ци­он­ному и пере­да­вав­ше­муся из поко­ле­ния в поко­ле­ние игро­вому пир­ше­ству добав­ля­лось все про­чее: кача­лись на дос­ках, цепоч­кой ходили, рас­ки­нув руки, по всем барье­рам и ограж­де­ниям, лазали по сараям, пожар­ным лест­ни­цам, гара­жам и стро­или «домики» на дере­вьях. Под чах­лыми кустами шур­шали чисто «дев­чо­но­чьи» игры — в кон­серв­ной банке варили суп из цвет­ков мать-и-мачехи, ходили в гости облез­лые куклы в само­дель­ных пла­тьи­цах, кото­рым и не сни­лось гла­мур­ное вели­ко­ле­пие «бар­бей». В углу за водо­сточ­ной тру­бой маль­чишки втайне обсуж­дали опас­ный набег на закры­тую завод­скую помойку.

Что я еще забыла? Сверст­ники — напомните!

Обоб­щая, можно ска­зать, что дво­ро­вая игро­вая суб­куль­тура гото­вила нас, моло­дых пави­ан­чи­ков, к взрос­лой жизни — раз­ви­вала силу, лов­кость, рав­но­ве­сие, быст­роту реак­ции, сооб­ра­зи­тель­ность, уме­ние под­чи­няться пра­ви­лам и уме­ние рабо­тать в команде.

Что же теперь? Недавно в блоге был мате­риал о том, что дети больше не гуляют во дво­рах. У нас, в том рай­оне, где я сей­час живу и рабо­таю, — вполне гуляют. Много кра­си­вых дет­ских и спор­тив­ных пло­ща­док (нам и не сни­лось!) с малы­шами и млад­шими школь­ни­ками, на лавоч­ках и школь­ных крыль­цах сидят и стоят ком­па­нии подростков.

Но они прак­ти­че­ски не играют! Может быть, я про­сто не вижу?

Рас­спра­ши­ваю тех, кто при­хо­дит ко мне на прием. Пер­вым делом назы­вают фут­бол (у каж­дой школы — хоро­шее поле), поду­мав, вспо­ми­нают еще две-три игры. Все.

А что же вы дела­ете, когда гуля­ете? — Да так все как-то… Раз­го­ва­ри­ваем. В мага­зины захо­дим. В при­ставки играем. И вообще…

Давно не видела доми­ков на дере­вьях. На асфальте нет «скач­ков» или они какого-то одно­ра­зо­вого и совер­шенно деге­не­ра­тив­ного вида. Никто не ходит по заго­род­кам. «Школу мячи­ков» не встре­чала уже лет семь-десять.

Я оши­ба­юсь? Моло­дежь — возразите!

Меньше всего я склонна при­чи­тать: ах-ах, как все испор­ти­лось! Если звезды зажи­гают, зна­чит это кому-нибудь нужно. Если их тушат, этому тоже есть какая-то причина.

Игры дете­ны­шей у мле­ко­пи­та­ю­щих имеют совер­шенно отчет­ли­вый и никем вроде бы не оспа­ри­ва­е­мый смысл: они гото­вят зве­рят к взрос­лой жизни, раз­ви­вают необ­хо­ди­мые в ней навыки и уме­ния. Оле­не­нок, рысе­нок и выд­ре­нок играют по-раз­ному. Думаю, никому не надо объ­яс­нять, почему это так.

Давайте думать. Двор моего дет­ства гото­вил силь­ных, лов­ких, спо­соб­ных к само­ор­га­ни­за­ции при­ма­тов с очень низ­кой сте­пе­нью спе­ци­а­ли­за­ции. Послед­нее под­черк­нуть. Мы не пахали как бы землю и не пасли как бы скот, как кре­стьян­ские дети. Не изго­тав­ли­вали малень­кие буме­ранги, как австра­лий­ские або-риген­чики. Не гоняли игру­шеч­ные оле­ньи стада и не запря­гали соба­чью упряжку, как дети чук­чей. Не играли в «Моно­по­лию». Дру­зья моего дво­ро­вого дет­ства — это дети слу­жа­щих и город­ского про­ле­та­ри­ата, кото­рому, как известно, «нечего терять, кроме своих цепей. А при­об­ре­тут же они весь мир». При­об­рели. Что могли, в нем построили.

Дальше. Пере­стройка. Модер­ни­за­ция et cetera. Смот­рим, что делают тепе­реш­ние дети, к чему они гото­вятся. Раз­го­ва­ри­вают (куда лучше, чем мы, в их воз­расте мы были почти бес­сло­вес­ными), в игры с пра­ви­лами играют только по инструк­ции (ком­пью­тер) или под руко­вод­ством взрос­лых (это удобно, легче будет ими управ­лять). Знают языки и вообще больше и раз­но­об­раз­нее инфор­ми­ро­ваны (мы ничего тол­ком не знали о мире, а желез­ный зана­вес счи­тали есте­ствен­ным пред­ме­том меж­ду­на­род­ной обста­новки). Любят посе­щать мага­зины (есте­ственно, если не вырас­тим потре­би­те­лей-манья­ков, кто же все это избы­точ­ное барахло поку­пать ста­нет?). Не пере­же­вы­вая, могут про­гло­тить неве­ро­ят­ное коли­че­ство инфор­ма­ции (кино, музыка, теле­ви­зор, реклама и т. д.) Тро­га­тельно при­вя­заны к своим гад­же­там, а к реаль­ным, неадап­ти­ро­ван­ным кон­так­там отно­сятся доста­точно насто­ро­женно (даже на тот двор, где и должно вроде бы про­хо­дить их «обе­зья­нье» ста­нов­ле­ние, их роди­тели то и дело не пус­кают, загру­жая вся­кими круж­ками, сек­ци­ями и т. д.).

Что же имеем на выходе? Вер­бально (ино­гда гово­рит на несколь­ких язы­ках) раз­ви­тый, с подав­лен­ной агрес­сией, обща­ю­щийся с миром через «коро­бочку», для само­ре­а­ли­за­ции жду­щий инструк­ций извне, со стра­стью к при­об­ре­та­тель­ству и потреб­ле­нию (все равно чего — от кастрюль до выста­вок по искус­ству), спо­соб­ный дли­тельно (почти до ста­ро­сти) обу­чаться инди­вид. Соб­ственно игро­вая дея­тель­ность была суб­ли­ми­ро­вана в иных заня­тиях и часто про­яв­ля­ется в более позд­нем воз­расте — роле­вые игры по кни­гам, систем­ные ком­пью­тер­ные игры, исто­ри­че­ская рекон­струк­ция и т. д.

Добро пожа­ло­вать в буду­щее, дамы и господа?

Глава 26. Как воспитать чудовище?

— Док­тор, мы вос­пи­тали чудо­вище! И теперь не знаем, что нам делать!

Немо­ло­дые, интел­ли­гент­ные люди. По трудно опи­сы­ва­е­мой, но легко улав­ли­ва­е­мой син­хрон­но­сти дви­же­ний, мими­че­ских гри­ма­сок и взгля­дов — явные супруги. При­чем женаты уже много лет. Тра­ги­че­ский излом бро­вей, готов­ность к пора­же­нию. С такими людьми рабо­тать обычно нелегко, они зара­нее, до похода сюда уже все решили и вынесли какой-то при­го­вор. Как пра­вило, самим себе. Но ино­гда, как в нашем слу­чае, и ребенку. Впро­чем, ника­кого ребенка при них не наблюдается.

— А где же чудо­вище? — спра­ши­ваю я, ста­ра­ясь при­дать сво­ему голосу некое лег­ко­мыс­лие, осла­бить тра­ги­че­ский напор супру­гов. — Сбе­жало по дороге?

— Нет, он даже не знает, что мы здесь, — отве­чает женщина.

Муж­чина молча и достойно стра­дает. Знакомо.

— Сколько чудо­вищу лет?

— Три­на­дцать.

Что ж — воз­раст самый тот. Под­рост­ко­вый про­тест, все воз­мож­ные формы деви­ант­ного пове­де­ния. Кон­сер­ва­тив­ные даже на вид роди­тели явно не могут понять и уж тем более раз­де­лить совре­мен­ных увле­че­ний сына, навер­няка пыта­ются что-то запре­тить, рас­тет раз­дра­же­ние с обеих сто­рон… Ну и что ж он, в конце кон­цов, натво­рил, чтобы на кра­си­вом в общем-то лице отца появи­лась вот эта безнадежность?

— Нар­ко­тики? — сразу спра­ши­ваю я. Если уже зави­си­мость, то это не по моей части. Здесь я помочь — увы! — не смогу… Но рано­вато — в три­на­дцать-то лет! Может, про­сто попро­бо­вал что-нибудь доста­точно без­обид­ное? Инте­ресно, они еще клей нюхают? Что-то мне в послед­ние годы не попа­да­лись… Не то что в пере­стройку — пач­ками, начи­ная лет с десяти…

— Нет, нет! — оба син­хронно мотают голо­вами. — Что вы! Какие наркотики?!

Так, уже хорошо. Все осталь­ное — в прин­ципе решаемо.

— Напился, что ли? В мили­цию попал?

— Нет, нет!

— Дерется? Пока­ле­чил кого?

— Нет, он у нас вообще не дерется. И не дрался никогда.

— Сбе­жал из дома? Бро­сил школу?

— Нет!

— Украл деньги?

— Нет!

— Хамит? Оскорб­ляет вас, матерится?

— Нет, что вы, у нас в доме это невоз­можно… Мы никогда…

— Гм‑м…

Что ж там еще оста­ется? Неужели они нашли у парня в кар­мане сига­реты и из-за этого устро­или такое пар­ное пока­за­тель­ное выступление?!

— Ладно. Не будем больше в уга­дайку играть. Рас­ска­зы­вайте, что там чудо­вище натворило?

Рас­ска­зы­вает, вопреки моим пред­по­ло­же­ниям, отец. Голос его слегка дро­жит. Руки сжаты в кулаки на коле­нях. Костяшки паль­цев побе­лели. Глаза полу­при­крыты тяже­лыми веками. Вправду достало, не играет…

Счаст­ливо женаты почти два­дцать лет. Ребенка родили не сразу. Сна­чала рабо­тали, раз­вле­ка­лись, жили для себя. Да и время было не слиш­ком рас­по­ла­га­ю­щее к рож­де­нию детей — начало девя­но­стых. Потом мама отца вышла на пен­сию, поста­вила вопрос вну­ков реб­ром, они посо­ве­то­ва­лись между собой и решили — пора. Сразу родился маль­чик — круп­ный, здо­ро­вый, спо­кой­ный, как по заказу. Бабушка жила с ними, охотно оста­ва­лась с вну­ком, не могла нара­до­ваться на вновь открыв­шийся смысл жизни. Они много рабо­тали, открыли свое дело, ста­ра­лись укре­пить его, зара­бо­тать побольше денег, пра­вильно их вло­жить — теперь им было для кого ста­раться. Муж­чина полу­чил вто­рое выс­шее обра­зо­ва­ние — финан­сово-эко­но­ми­че­ское. Жен­щина окон­чила курсы бух­гал­те­ров. Сын мало болел. Они зава­ли­вали его подар­ками, он гово­рил «спа­сибо» и цело­вал их в щеки теп­лыми губами. Казался совер­шенно бес­про­блем­ным. Впро­чем, они его мало видели. Но бабушка-то видела его каж­дый день и тоже ни на что не жаловалась.

Бабушка, быв­ший педа­гог, хорошо под­го­то­вила внука к школе. Он пошел с удо­воль­ствием и пер­вый класс окон­чил на отлично. Потом стал лениться, но ничего кри­ми­наль­ного до сих пор нет — чет­верки, пятерки, тройка по рус­скому языку и почему-то по гео­гра­фии, навер­ное, не нашел кон­такта с пре­по­да­ва­те­лем. Бабушка про­во­жала и встре­чала из школы. Кор­мила обе­дом. Бабушка же водила в кружки. Увле­че­ния часто меня­лись: тен­нис, потом танцы, потом шах­маты, потом карате, потом вдруг неожи­дан­ное — кру­жок кера­мики в рай­он­ном клубе, где он с увле­че­нием лепил, рас­пи­сы­вал, обжи­гал, вроде неплохо получалось…

— Так, хорошо! Но что все-таки про­изо­шло теперь?

Почти пол­года назад у бабушки слу­чился тяже­лый инсульт. Высо­кое дав­ле­ние, воз­раст… Сын с невест­кой честно сде­лали все воз­мож­ное — кон­суль­та­ции луч­ших спе­ци­а­ли­стов, лече­ние, мас­сажи, реа­би­ли­та­ци­он­ный сана­то­рий. Что-то уда­лось вос­ста­но­вить. Голова, по сча­стью, почти не постра­дала, но мото­рика — увы! Ходить бабушка уже не могла. И, ско­рее всего, не смо­жет. Впро­чем, руками она вполне поль­зу­ется. Может читать, писать, смот­реть теле­ви­зор. Про­бует вязать — с моло­до­сти этого не делала, но не при­выкла к без­де­лью, и вот…

— Алек­сей! Не тяни резину! Ты ска­жешь или нет?!! Или скажу я! — голос жен­щины почти сорвался на визг. Все-таки я была права: она реши­тель­ней сво­его супруга.

Муж­чина совсем закрыл глаза и замер на стуле. Жен­щина гово­рит корот­кими фра­зами, на выдохе:

— С каж­дым может слу­читься. Это жизнь. Мы уха­жи­ваем. Когда сами. Ино­гда при­хо­дит сиделка. Витя уже боль­шой. Бабушка его вырас­тила. Теперь она бес­по­мощ­ная, стес­ня­ется. Ничего не гово­рит. Вите ска­жешь — он сде­лает. Недавно Алек­сей под­гля­дел кар­тинку: наш сын Витя выно­сит за бабуш­кой судно, а она… — жен­щина всхлип­нула. — Она дает ему десять руб­лей! И он — берет! Спо­койно и при­вычно, как будто так и должно быть! Вы понимаете?!

— Да, непри­ятно, — согла­ша­юсь я. — А что гово­рит Витя?

— Ничего. И бабушка тоже. Алек­сей про­сто не смог гово­рить с ними об этом. Мы сразу при­шли сюда. Про­блема в Вите и еще в Алек­сее: после этой сцены он про­сто не может видеть сына, он им… брезгует…

— Гм‑м… Вот так, да? Брез­гует, зна­чит? А поз­вольте спро­сить, сударь… Алек­сей, я к вам обра­ща­юсь: за оценки пла­тили? Ну, при­не­сешь пятерку — полу­чишь… сколько?

— А откуда вы зна­ете?! — вски­ну­лась мама Вити. — Да, дей­стви­тельно… Это было в про­шлом… нет, в поза­про­шлом году. Витя ленился, успе­ва­е­мость падала, нам кто-то посо­ве­то­вал, или мы где-то про­чли… Попро­бо­вали, сна­чала вроде дей­ство­вало, потом пере­стало, ну, мы и бро­сили… Но… Но при чем тут это?..

— Моя мать носила его на руках! Она уби­рала и мыла за ним, пока он был малень­ким и ходил под себя! — про­рвало нако­нец папу. — Она его любила и любит больше, чем меня! Совер­шенно бес­платно! Много лет! Это же нельзя срав­нить — оценки и боль­ной чело­век, род­ная бабушка!

— Это вам кажется, что нельзя, — вздох­нула я. — А Витя думает иначе. При­чем думает он так именно бла­го­даря вам. Дети не рож­да­ются со зна­нием о том, что именно можно мерить день­гами, а что нельзя. Это вос­пи­ты­ва­ется, как и мно­гое дру­гое. С самого Вити­ного рож­де­ния вы под­ме­няли вни­ма­ние к нему подар­ками, объ­яс­няя всем (в том числе, навер­ное, себе и ребенку), что вам неко­гда, что вы зара­ба­ты­ва­ете деньги. В поза­про­шлом году вы пока­зали Вите, что даже внутри семьи воз­можны денеж­ные вза­и­мо­за­четы: ты мне услугу (хоро­шие оценки, кото­рые так нужны зачем-то папам и мамам, но зача­стую совсем не нужны детям), я тебе — денежку. Почему вас удив­ляет, что Витя усвоил этот урок? К тому же я совсем не уве­рена, что Витя изна­чально про­сил эти деньги за выне­сен­ное судно. Я думаю, бабушка, впер­вые ока­зав­шись бес­по­мощ­ной и тоже усвоив ваш семей­ный урок, сама пред­ло­жила ему пла­тить. Пого­во­рите с вашей мамой… И при­ве­дите ко мне Витю.

* * *

Витя ока­зался пух­лым очка­ри­ком из ста­рых мульт­филь­мов (по рас­ска­зам роди­те­лей я пред­став­ляла его себе по-дру­гому). Он паль­цем поправ­лял очки и дели­катно шмы­гал кур­но­сым носом, то и дело при­кла­ды­вая к нему белый платок.

— Я хочу кера­ми­стом быть. В «Муху» (Худо­же­ствен­ное учи­лище им. Мухи­ной в Петер­бурге. — Прим. авт.)  посту­пать, а после девя­того — в лицей. Мне с гли­ной нра­вится рабо­тать. Но сей­час надо рису­нок подо­гнать и ком­по­зи­цию, я с репе­ти­то­ром зани­ма­юсь… Правда, папа гово­рит, что это все балов­ство и я дол­жен, когда вырасту, его дело про­дол­жить. Но мама меня под­дер­жи­вает. И бабушка…

— Бабушку жалко, конечно. Она все­гда такая шуст­рая была… Помочь ей? Да конечно, только что я могу, если даже врачи… Пого­во­рить? Так это само собой, я теперь спе­ци­ально у нее в ком­нате уроки делаю — ей весе­лее, да и под­ска­жет когда, она же учи­тель­ни­цей рабо­тала. Подать, при­не­сти? Ну конечно… Судно? Деньги?.. А откуда вы зна­ете?! Папа видел? И… и что?!

Я, как могу, живо­пи­сую под­ростку реак­цию роди­те­лей на под­смот­рен­ную сцену.

— О гос­поди! — по-взрос­лому взды­хает Витя. — Так вот, ока­зы­ва­ется, в чем дело! А я‑то думаю, чего они меня сюда пота­щили? И не объ­яс­нили ничего… Конечно, бабушка сама пред­ло­жила! Ну а я… Что, деньги не при­го­дятся, что ли? И ей вроде бы так проще… Но если б я знал, что их это так палит, так не свя­зы­вался бы… Ну, разу­ме­ется, не буду, я же пони­маю вообще… Да с бабуш­кой-то я все­гда дого­во­рюсь, она лучше всех меня пони­мает. Вы зна­ете, — гово­рит ожив­ленно. — Меня же она, в сущ­но­сти, и вырас­тила… А они только подарки носили…

* * *

Мама Вити на при­еме одна, выти­рает глаза платком.

— Алек­сей не при­шел. Ему… ему стыдно. Он понял, что вы во мно­гом правы, что мы сами… но он не умеет при­зна­вать… вот так, вслух… Ему еще надо нала­дить отно­ше­ния с Витей. Он ста­ра­ется… Но ска­жите! Я все время думаю: неужели детям нельзя дарить подарки? Если есть воз­мож­ность? Это же нор­мально! Или: если ребе­нок хорошо учится, или еще что-то — должно же быть поощрение?

— Разу­ме­ется, подарки дарить надо! Но они должны допол­нять, а не заме­нять вни­ма­ние роди­те­лей. И поощ­ре­ние должно быть. Вы можете ска­зать сво­ему ребенку: «У тебя хоро­шие оценки за чет­верть, намного лучше, чем мы ожи­дали. Ты явно ста­рался. Мы с папой решили купить тебе роли­ко­вую доску, кото­рую ты хотел». Это — поощ­ре­ние за успехи. Но нельзя ска­зать так: «Если кон­чишь чет­верть без троек, купим доску. Будешь уби­рать кро­вать — пой­дем в цирк. Ста­нешь гулять с соба­кой, будем ходить по вос­кре­се­ньям в „Бас­кин Роб­бинс“». Это уже под­куп, из суще­ство­ва­ния кото­рого ребе­нок делает свой вывод. И кстати, что вы пообе­ща­ете такому ребенку, когда ему испол­нится 16 лет и вам захо­чется, чтобы он тща­тельно гото­вился в инсти­тут, не посе­щал дур­ных ком­па­ний и при­хо­дил домой вовремя?

— Я как-то не думала об этом спе­ци­ально, — вздох­нула мама Вити. — Мне каза­лось, все так делают. Но теперь мы постараемся…

Глава 27. О пользе глянцевых журналов

Роди­тели были очень моло­дыми и сим­па­тич­ными. Правда, слегка встревоженными.

Ребенку на вид испол­ни­лось года два с поло­ви­ной. Он кру­тил круг­лой, коротко стри­жен­ной голо­вой, с лука­вым любо­пыт­ством погля­ды­вал на меня и с явным вожде­ле­нием — на боль­шую машину-бето­но­ме­шалку, сто­я­щую на полке. На лбу у ребенка, ближе к пра­вой сто­роне, име­лась боль­шая шишка.

— Как тебя зовут? — спро­сила я у ребенка.

— Денис Иго­ре­вич Стра­хов, — четко отве­тил малыш, грас­си­руя на букве «р». — А машину можно?

— Можно, — улыб­ну­лась я. — А где же это ты так стук­нулся-то, Денис Иго­ре­вич? На горке упал?

Ребе­нок посмот­рел на меня с недо­уме­нием и потя­нулся к машине.

— Он не падал, — поспешно ска­зала моло­дая мама. — Это как раз та про­блема, с кото­рой мы к вам пришли.

Я еще раз, вни­ма­тельно, взгля­нула на шишку (Денис уже насы­пал в бето­но­ме­шалку желу­дей и теперь увле­ченно выкру­чи­вал их оттуда). Шишка не была похожа на кисту и вся­кие дру­гие стра­сти — явно трав­ма­ти­че­ская природа.

— Дениса кто-то уда­рил? — спро­сила я, зара­нее про­ни­ка­ясь непри­яз­нью к обид­чику такого слав­ного малыша. — В яслях? Дома? На площадке?

— Нет, он сам, — твердо про­из­нес моло­дой папа и посмот­рел на жену, взгля­дом ока­зы­вая ей под­держку. — Неоднократно.

— Так… — я быст­ренько при­ки­ды­вала на Дениса все извест­ные мне диа­гнозы, кото­рые при­во­дят к хро­ни­че­ской ауто­агрес­сии: аутизм, задержка раз­ви­тия, орга­ни­че­ское пора­же­ние голов­ного мозга, дли­тель­ная сен­сор­ная депри­ва­ция, сле­пота, глу­хота… Ничего не подходило!

— Хорошо. Рас­ска­жите мне как, когда и в каких обсто­я­тель­ствах это про­ис­хо­дит. Как часто это бывает?

— Бьется голо­вой об стену, — ска­зал папа, кото­рый явно не отли­чался болт­ли­во­стью. — Раз в день. Или чаще.

Ситу­а­ция нра­ви­лась мне все меньше.

— Когда это нача­лось? Что может вызвать такое пове­де­ние? Опи­шите какой-нибудь слу­чай подробно, чтобы я могла себе представить…

Говоря все это, я лихо­ра­дочно листала тонень­кую кар­точку Дениса, отыс­ки­вая и рас­смат­ри­вая вер­дикт нев­ро­па­то­лога, ожи­дая от него чего-то совсем нехо­ро­шего. О чудо: нев­ро­па­то­лог счи­тал ребенка совер­шенно здоровым!

— Гово­рите вы! — я невос­пи­танно ткнула паль­цем в маму Дениса.

Мама начала свой рас­сказ. Через десять минут я с тру­дом сдер­жи­вала смех. Денис полз по ковру с дере­вян­ным гру­зо­ви­ком и вез кубики на стройку. Стройка была в углу под раковиной.

Несмотря на моло­дость, роди­тели Дениса серьезно отно­си­лись к вопросу рож­де­ния ребенка. Когда буду­щая мама забе­ре­ме­нела, они стали читать соот­вет­ству­ю­щую лите­ра­туру и посе­щать соот­вет­ству­ю­щие сайты в Интер­нете. В Интер­нете нашлось много всего инте­рес­ного. В киос­ках про­да­ва­лись кра­си­вые глян­це­вые жур­налы про корм­ле­ние, уход и вос­пи­та­ние малень­кого ребенка. Они про­чи­тали все, что нашли. Стали очень инфор­ми­ро­ван­ными и чув­ство­вали себя гото­выми к ответ­ствен­ному шагу.

Денис родился в срок — здо­ро­вым и крик­ли­вым. Бабушки ста­ра­лись помочь, но они обе тоже были моло­дыми и еще рабо­тали. Моло­дой дедушка скры­вал от своих дру­зей, что у него есть внук. Отец рабо­тал, моло­дая мама вос­пи­ты­вала Дениса. Когда папа при­хо­дил домой, он под­ме­нял супругу, чтобы она могла отдох­нуть и даже схо­дить в гости к подруж­кам. Она пред­по­чла бы остаться дома с люби­мой семьей или схо­дить куда-нибудь вдвоем (оста­вив Дениса на пару часов с бабуш­кой), но муж наста­и­вал: в одном из жур­на­лов было напи­сано, что такие походы к подруж­кам нужны моло­дой маме для сохра­не­ния семей­ной гармонии.

Они все делали как надо. У них все полу­ча­лось. Ура! Денис рос здо­ро­вым и хорошо развивался.

В одной ста­тье, кото­рой оба супруга уде­лили осо­бое вни­ма­ние (автор — некая Е. Мура­шова, пси­хо­лог), был подробно опи­сан кри­зис «уста­нов­ле­ния гра­ниц». Это когда ребе­нок про­бует на проч­ность все «можно» и, глав­ное, все «нельзя», кото­рые выдают ему роди­тели и дру­гие близ­кие люди. «А что будет, если я нарушу запрет?» В ста­тье было ска­зано, что когда ребе­нок орет и падает на пол, пыта­ясь добиться сво­его, это — чистей­шей воды мани­пу­ля­ция. Не надо «вестись» на нее — и все будет нор­мально, ребе­нок усвоит гра­ницы и перей­дет к сле­ду­ю­щему этапу раз­ви­тия. Глав­ное: еди­ная пози­ция всех вос­пи­ты­ва­ю­щих ребенка людей.

Начало кри­зиса пла­ни­ро­ва­лось где-то на воз­раст пол­тора-два года. Роди­тели ждали и вни­ма­тельно при­гля­ды­ва­лись к Денису. Все про­изо­шло как напи­сано: при­бли­зи­тельно в этом воз­расте Денис начал устра­и­вать скан­далы и пере­стал реа­ги­ро­вать на обыч­ные увещевания.

Мама и папа были готовы и высту­пили еди­ным фрон­том: хочешь — ори, но все будет так, как мы сказали.

Денис поорал пару меся­цев, пова­лялся на ковре и в кори­доре и быстро сооб­ра­зил, что все это ни к чему не при­во­дит. Потом — парень силь­ный и агрес­сив­ный, с силь­ным типом нерв­ной системы (в отца!) — попы­тался добиться сво­его пря­мой ата­кой. Пару раз уда­рил маму, под­нял руку на отца. Лите­ра­тура не пона­до­би­лась, реак­ция моло­дого папы была жест­кой и лако­нич­ной: не будешь тут руками махать, а чтобы на мать нае­хать — не смей и думать! Денис заме­тался: ну неужели никак не удастся «подви­нуть границы»?

«Кре­а­тив» под­вер­нулся неожи­данно: видимо, слу­чайно, в пылу борьбы за что-то ребе­нок стук­нулся голо­вой об стенку. Мама с папой недо­уменно и с опас­кой взгля­нули друг на друга: это же опасно! Голова — тон­кий инстру­мент… И глав­ное: про «сту­чаться голо­вой» в ста­тье ничего не было напи­сано! Вдруг это симп­том чего-нибудь ужасного?!

Денис полу­чил тре­бу­е­мое. И мигом — сооб­ра­зи­тель­ный дете­ныш! — усвоил урок.

Теперь, когда Денису что-нибудь запре­щают или не дают, он, не говоря дур­ного слова и даже не уби­рая с лица дру­же­люб­ной улыбки, идет к бли­жай­шей стене и со всего раз­маху бьется об нее своей круг­лой баш­кой. Боле­вой порог у таких детей (круп­ных, здо­ро­вых, с силь­ной нерв­ной систе­мой), как пра­вило, высо­кий, поэтому стук от этого удара идет по всей квар­тире. Испу­ган­ные род­ствен­ники, есте­ственно, уступают…

Инте­ресно, — поду­мала я, взгля­нув на адрес на кар­точке (семья по про­писке отно­си­лась к нашей поли­кли­нике). — Знают ли они, что автор той самой ста­тьи, пси­хо­лог Е. Мура­шова — это как раз я и есть?

— Мы все пони­маем, — удру­ченно закон­чила свой рас­сказ мама Дениса. — Он нас построил и поль­зу­ется. Но что же теперь делать-то? Голова все-таки… И шишка… Нас даже на улице бабушки спрашивают.

— Ребята! — с бод­рой убеж­ден­но­стью в голосе ска­зала я. — Ваш ребе­нок сту­чится голо­вой об стену раз в день или чаще. Это — реши­тельно не дело. Конечно, мозг малень­кого ребенка эво­лю­ци­онно повы­шенно устой­чив к уда­рам, он как бы немного пла­вает в некоей жид­ко­сти. Но все равно — это без­об­ра­зие надо пре­кра­щать. Ваш ребе­нок силь­ный и хорошо раз­вит интел­лек­ту­ально. Вы ему гово­рите: «Мы раз­га­дали твою уловку. Ты сту­чишься голо­вой, чтобы полу­чить вот эту коро­бочку. Этого не будет. Ты можешь посту­чаться, но коро­бочку не получишь».

Он, конечно, попро­бует — раз, дру­гой, тре­тий… А потом сооб­ра­зит — и вы изба­ви­тесь от этой шишки!

— Правда? — робко улыб­ну­лась мама. — Вы уве­рены, что это… ну, так и будет? Это… бывает, чтобы голо­вой? Где-то написано?

Не знают! — поняла я и реши­тельно сказала:

— Конечно, бывает! Есть такая спе­ци­аль­ная… кхе-кхе… ста­тья! В спе­ци­аль­ном жур­нале, для вра­чей. Там про это напи­сано… А вы все сде­ла­ете, как я ска­зала, и зай­дете ко мне… ну, через две недели.

— Ой, спа­сибо! — обра­до­ва­лась мама. — Я немного успо­ко­и­лась теперь. И думаю, что он и вправду пой­мет, он же у нас умный… Деничка, уби­рай игрушки. Мы пой­дем пока…

Папа с любо­вью обнял моло­дую жену за плечи. Денис поста­вил бето­но­ме­шалку на место, пома­хал мне рукой и сунул свою ладо­шку в мамину руку.

* * *

Через две недели моло­дые роди­тели не при­шли. Я позво­нила им домой. Мама долго сму­щенно изви­ня­лась и бла­го­да­рила: шишка у Дениса почти исчезла, голо­вой он больше не бьется, но про­бует про­тивно ныть — научился у дво­ю­род­ной сестры Леночки.

— Но про нытье мы читали! — отра­пор­то­вала мама. — Это у нас не прой­дет! Спа­сибо вам, вы нам так помогли!

Ну, в конце кон­цов, это немного и моя вина, — про­бор­мо­тала я себе под нос, поло­жив трубку. — Это же я ту ста­тью напи­сала… могла бы и про голову упомянуть.

Глава 28. Как в романе

За одну корот­кую лет­нюю ночь на пустыре за моими окнами вырос горо­док аттрак­ци­о­нов. С вечера выгру­зили из огром­ных, пестро рас­кра­шен­ных фур какие-то забу­рев­шие желе­зяки, и к утру собрали из них уже вполне узна­ва­е­мое и обыч­ное — качели-лодочки, кару­сели с лошад­ками для малы­шей, машинки, тир, ком­ната смеха с ее поко­ре­жен­ными зер­ка­лами. Одна только взрос­лая кару­сель выгля­дела чуть ори­ги­нально — огром­ные белые жут­ко­ва­тые лебеди со страш­ным скре­же­том под­ни­ма­лись на высоту тре­тьего этажа и там важно плыли, дого­няя друг друга…

И, конечно, гене­ра­тор раз­дра­же­ния и голов­ной боли — гря­нула ярма­роч­ная музыка из дина­ми­ков! И зами­гали гир­лянды огонь­ков. И все это — бук­вально под моими окнами. И негде гулять с соба­кой… Короче, уже на вто­рой день я от всей души нена­ви­дела это милое народ­ное развлечение.

А еще при­мерно через неделю ко мне через хоз­рас­чет­ное отде­ле­ние (за плату) при­шел высо­кий, цыга­ни­стого вида парень с оча­ро­ва­тель­ной доч­кой — свет­лень­кой девоч­кой лет пяти-шести.

— Она вообще-то весе­лая, играет, но бывает, вдруг, словно закры­ва­ется, как в коро­бочке, — объ­яс­нил он. — А если я начи­наю ее спра­ши­вать, в чем дело, тор­мо­шить, пытаться раз­ве­се­лить или еще что — пла­чет. Да так горько, не унять ничем… Вот, мне мамочки здеш­ние про вас рас­ска­зали, я и при­шел к вам спро­сить, отчего это и как мне себя пра­вильно вести, когда она так…

— Здеш­ние мамочки? — пере­спро­сила я. — А вы сами-то откуда?

— А вот кару­сель-лебе­дей видали? — усмех­нулся парень. — Там я и рабо­таю, там мы и живем.

— То есть девочка тоже кочует с вами и этим… бро­дя­чим бала­га­ном? А где ее мать?

— Мама у нас умерла, — вздох­нул парень. — Сразу после Насти­ного рож­де­ния. Она ее не пом­нит, конечно. А ездит она со мной пол­года, когда тепло. Зимой у матери моей живет, в деревне. Но ей бы волю дать — все время с нами ездила. Тут ей раз­до­лье, балуют все, а бабушка у нас строгая…

Я поду­мала, что при таком экзо­ти­че­ском образе жизни нару­ше­ния у девочки мини­мальны, ото­слала Настю в дру­гую ком­нату рисо­вать и играть в куклы и попро­сила отца рас­ска­зать подроб­нее. Подроб­но­сти ока­за­лись намного более при­хот­ли­выми, чем я могла себе представить.

Как ни странно, но это ока­за­лась не послед­няя моя встреча с род­ствен­ни­ками Насти. Еще при­бли­зи­тельно через неделю на белом «мер­се­десе» при­е­хал вполне ново­рус­ского вида гос­по­дин сред­них лет (не то бан­дит, не то пред­при­ни­ма­тель — в то время они еще не очень раз­ли­ча­лись) и с порога выпалил:

— Вы ее видели? Ска­жите, этот образ жизни, эти люди… это ее кале­чит? Непоправимо?

Для начала я попро­сила его пред­ста­виться. Он ока­зался более близ­ким род­ствен­ни­ком девочки, чем тот цыган.

После этого я уве­рила его, что Настя — дру­же­люб­ный, вполне адап­ти­ро­ван­ный ребе­нок, рас­ту­щий, по всей види­мо­сти, в атмо­сфере любви и при­я­тия. Что же каса­ется ее коче­вой жизни, то это нам она кажется стран­ной. Настя живет так с рож­де­ния, и, конечно, эта жизнь вос­при­ни­ма­ется ею как един­ственно возможная.

Я попро­сила биз­не­смена рас­ска­зать всю исто­рию девочки со своей стороны.

С тех пор как раз­бо­га­тели, его жена нико­гда не могла ужиться с при­слу­гой. Все-то они делали не так. В тот раз со скан­да­лом выгнала оче­ред­ную девицу и потре­бо­вала от мужа немед­ленно найти кого-то. Он тоже разо­злился (на жену) и, будучи по делам на какой-то фаб­рике (то ли поку­пал ее, то ли про­да­вал), уви­дел невзрач­ную блед­нень­кую девушку, кото­рая дра­ила полы в обшар­пан­ном коридоре.

— Сколько тебе здесь пла­тят? — недолго думая, спро­сил он. — Я буду пла­тить втрое, только учти: жена у меня — мегера!

Уди­ви­тельно, но Настя при­жи­лась в доме биз­не­смена и вполне при­спо­со­би­лась к свар­ли­вой хозяйке. Сна­чала ездила на работу из обще­жи­тия, а потом и вовсе пере­се­ли­лась в про­стор­ную, двух­этаж­ную квар­тиру новых хозяев. Неожи­дан­ным ока­за­лось и вли­я­ние тихой девушки на два­дца­ти­лет­него обол­туса — сына биз­не­смена. С появ­ле­нием в доме Насти он стал меньше пить и шляться с ком­па­нией, часто оста­вался вече­ром дома посмот­реть видик и даже выра­зил согла­сие доучиться послед­ний год в тех­ни­куме, кото­рый бро­сил два года назад. Часто захо­дил на кухню, рас­ска­зы­вал какие-то исто­рии, вызы­ва­ю­щие тихий Настин смех…

Настя вела себя скромно. Лиш­ний раз не попа­да­лась на глаза, не курила и не брала в рот спирт­ного. Род­ствен­ни­ков не имела, так как выросла в дет­ском доме. С подруж­ками встре­ча­лась редко, но довольно часто отпра­ши­ва­лась к врачу (у девушки были какие-то про­блемы с поч­ками, но насколько серьез­ные — никому не при­хо­дило в голову спро­сить). Раз­вле­че­ния любила неза­мыс­ло­ва­тые — кино посмот­реть, книжку про­честь «про любовь», на кару­сели покататься…

Уди­ви­тельно ли то, что за всем этим последовало?

Настя все честно рас­ска­зала хозяйке. Хозяйка пого­во­рила с сыном. Обол­тус явно испу­гался ответ­ствен­но­сти: мало ли с кем она могла… Тогда мать поста­вила перед Настей вопрос реб­ром: аборт или уби­райся. Настя собрала вещи и ушла. Биз­нес­мен, обна­ру­жив исчез­но­ве­ние девушки, устроил скан­дал, выяс­нил подроб­но­сти и выго­во­рил жене и сыну все, что он о них думает. Мысль о Насте и неро­див­шемся внуке или внучке мешала спать по ночам. Спу­стя два месяца отыс­кал девушку. Она отка­за­лась вер­нуться и денег не взяла. Биз­нес­мен, на неделю забро­сив дела, ушел в жесто­кий запой. Выйдя из него, про­дол­жал поиски. Из род­дома позво­нили и ска­зали страш­ное: девочка роди­лась малень­кой, но здо­ро­вой, однако у роже­ницы отка­зали почки и оста­но­ви­лось сердце… Врачи сде­лали все что могли.

Биз­нес­мен пин­ками под­нял с кро­вати похмель­ного, полу­бес­со­зна­тель­ного от ужаса про­ис­хо­дя­щего сына и повез его в род­дом. Готовься: везем внучку! — бро­сил он жене.

В род­доме встре­тил цыга­ни­стого кару­сель­щика. «Это моя дочь!» — спо­койно заявил парень.

— Вот видишь, папа, я же тебе гово­рил… Она… — облег­ченно заблеял биз­не­смен­ский сынок. Отец отшвыр­нул сына в сто­рону, как ненуж­ную ветошь.

— Да ты зна­ешь, кто я?! Да ты… да я тебя… — при­сту­пил к парню, рас­то­пы­рив пальцы веером.

— Не‑а, — помо­тал голо­вой кару­сель­щик. — Мы с Настей послед­ние три месяца вме­сте жили. Все я про вас и вашего сына знаю. Она меня  про­сила: если что со мной слу­чится, ребе­ночка не оставь. Не оставлю. Я — Миша Поля­ков. Моя дочь — Ана­ста­сия Михай­ловна Полякова.

Биз­нес­мен ушел — не скан­да­лить же в род­доме, над гро­бом матери ново­рож­ден­ной Насти!

За истек­шие годы сын биз­не­смена стал жить отдельно, в куп­лен­ной папой квар­тире, и женился на дочери ком­па­ньона отца («такая же тусов­щица, как он сам, да что гово­рить…»). Детей моло­дые не хотят: зачем они, только жить мешают.

Один раз биз­нес­мен спе­ци­ально при­е­хал в Псков, «в ихний бала­ган» посмот­реть на под­рос­шую Настю-млад­шую. Убе­дился, что с цыга­ни­стым Мишей она не имеет ничего общего, а похожа — увы и ах! — на его соб­ствен­ного лобо­тряса и на него самого (оба — бело­бры­сые, со свет­лой кожей). Двух­лет­няя Настя была общи­тельна, при­вет­лива, Миша тоже не смот­рел больше зве­рем. Биз­нес­мен крепко пожал кару­сель­щику руку, спро­сил опять:

— Деньги на девочку возьмешь?

— Она — сча­стье мое и память, — отве­тил Миша. — Как день­гами померить?

— Тогда положу деньги на ее счет в банке за гра­ни­цей, — решил биз­нес­мен. — Вырас­тет, вос­поль­зу­ется, как захочет.

— Воля ваша, — бес­печно улыб­нулся Миша.

* * *

— Забрал бы ее к себе, — гово­рит мне биз­нес­мен. — Да жена про­тив кате­го­ри­че­ски, а меня-то дома и не бывает. А Миша этот и мать его в деревне… любят ведь они ее… Я в деревне той водо­про­вод про­вел и газ… Смешно вам?

— Почему же смешно? — удив­ля­юсь я. — Хорошо, люди навер­няка рады. И вам при­ятно доб­рое дело сде­лать… для Насти и для других.

* * *

— Я по натуре бро­дяга, — гово­рит Миша. — Люблю деревню свою, но поживу немного хоть где — и в дорогу тянет. Ничего сде­лать не могу. Отца не знаю, может, меня мать от цыгана родила? Настена в школу пой­дет, в деревне, конечно, я ску­чать стану… У матери хозяй­ство, она не может иначе, ста­рая уже… Делать-то чего?

— Миша, вы доб­рый и семей­ный по при­роде чело­век, вы не думали…

— Думал, — на полу­слове пой­мал мою реплику Миша. — Решиться не могу. Есть у меня в деревне подружка, с дет­ских лет еще, в школу вме­сте бегали. Таней звать. Гово­рит: бери меня, Мишка, замуж, Настене мать нужна, и еще я тебе рожу… Я бы и не прочь, да как же я, кару­сель­щик бродячий…

— Миша, не обя­за­тельно все время коче­вать, — говорю я. — Есть много про­фес­сий, свя­зан­ных с веч­ными разъ­ез­дами. Можно выбрать, выучиться, даже заочно. И воз­вра­щаться домой, к Насте, к Тане, к семье…

— Это какие же? — жадно спра­ши­вает Миша. — Я вообще-то учиться даже люблю…

Я, вздох­нув, иду к полке за спра­воч­ни­ком про тех­ни­кумы и училища.

* * *

А спу­стя еще неделю так же, за одну ночь, аттрак­ци­оны были разо­браны, погру­жены в фур­гоны. Огром­ные лебеди над­менно гнули шеи над бор­тами гру­зо­вика. Взре­вели моторы. К полу­дню лишь вете­рок гонял бумажки над вытоп­тан­ной и смя­той тра­вой пустыря, а мой пес жадно при­ню­хи­вался, ловя исчез­нув­шие запахи.

Я не осо­бенно-то сумела помочь им. Но все же почему-то эта печально-опти­ми­сти­че­ская исто­рия, в кото­рой одно­вре­менно при­сут­ство­вало что-то от бро­дя­чей сред­не­ве­ко­вой легенды, сен­ти­мен­таль­ного англий­ского романа и ста­рого доб­рого Гол­ли­вуда, оста­лась в моей памяти.

Глава 29. Ковер с длинным ворсом

Начало этой исто­рии сов­пало с раз­га­ром перестройки.

Немо­ло­дая круг­ло­ли­цая жен­щина самого про­стец­кого вида при­вела на прием под­ростка, оста­вила его в кори­доре и усе­лась на стуле (про­игно­ри­ро­вав удоб­ное кресло) в позе кучера, неод­но­кратно опи­сан­ной в рус­ской клас­си­че­ской лите­ра­туре. Я при­го­то­ви­лась выслу­шать пре­тен­зии и про­честь матери крат­кую лек­цию об осо­бен­но­стях под­рост­ко­вого кризиса.

— Я туточки ни при чем, а он — маль­чонка хоро­ший, — ска­зала жен­щина, не выпус­кая меня из ассо­ци­а­ций, свя­зан­ных с кри­ти­че­ским реа­лиз­мом. — Вот мамка его — совсем про­па­щая. Отца и вовсе не видали. Из школы его гонят, не пони­мает он там ничего. Чего тепе­рича делать-то?

— Гм‑м… А вы, соб­ственно, кто?

— Соседка я ихняя, в одной квар­тире с ими живу, — жен­щина гово­рила на каком-то неопре­де­лен­ном диа­лекте, кото­рый выда­вал давно при­жив­шу­юся в Петер­бурге «лимит­чицу». — А он — маль­чонка хоро­ший, — упрямо повто­рила она. — Вы пого­во­рите с ним, может, чего и вый­дет. А мне на работу надо…

— Хорошо, — вздох­нула я, — попро­бую. Как его зовут — Саша? Зовите…

Для под­ростка из соци­ально небла­го­по­луч­ной семьи Саша ока­зался неожи­данно кон­такт­ным и дру­же­люб­ным, охотно отве­чал на все мои вопросы. Но по поводу профори­ен­та­ции наш диа­лог оста­вался — увы! — совер­шенно бесплодным.

— Тебе нра­вятся какие-то пред­меты в школе?

— Не‑а.

— А какие-то увле­че­ния есть?

— He‑а. Телик люблю смотреть.

— А что у тебя хорошо получается?

— На велике кататься. А так — ничего не получается.

— А чем бы ты хотел заниматься?

— Не знаю. Ничем.

— Может быть, тебе тех­ника нра­вится? Машины там, руками что-то делать?

— Нет, я это не умею.

Есть в пси­хо­ло­гии такой прием — направ­лен­ная визу­а­ли­за­ция. Я ино­гда исполь­зую одну из его моди­фи­ка­ций для профори­ен­та­ции под­рост­ков с неболь­шими когни­тив­ными возможностями.

— Пред­ставь, что ты уже стал взрос­лым и у тебя все хорошо. Где, с кем, среди чего ты ока­зался? Что ты там дела­ешь? Опиши картинку.

— Там ковер! — сразу ска­зал Саша и чирк­нул себя по щико­лотке реб­ром ладони. — Вот с такими волосьями.

— Ковер?! — изу­ми­лась я. — Какой ковер?

Ситу­а­ция про­яс­ни­лась почти сразу и ока­за­лась тра­ги­ко­ми­че­ской иллю­стра­цией ко «вре­мени пере­мен». В про­шлом году Саше и его брату, как детям из соци­ально небла­го­по­луч­ной семьи, выде­лили бес­плат­ные путевки и отпра­вили их на месяц в пан­си­о­нат, кото­рый только что ото­брали у какой-то круп­ной пар­тий­ной орга­ни­за­ции. Обста­новку и инфра­струк­туру пан­си­о­ната еще не успели поло­мать, и улич­ные маль­чишки очу­ти­лись среди совер­шенно невоз­мож­ной для них рос­коши. В мага­зи­нах и у них дома не было ника­ких про­дук­тов, все рас­пре­де­ляли по тало­нам, кото­рые мать к тому же меняла на водку, а в пан­си­о­нате два раза давали даже бутер­броды с икрой и лом­тики ана­наса, кото­рого Саша до той поры вообще нико­гда не видел. Но наи­боль­шее впе­чат­ле­ние на маль­чика про­из­вел все-таки лежав­ший в холле ковер…

— Так, — ска­зала я и надолго заду­ма­лась. — Ты хочешь очу­титься в атмо­сфере внеш­ней рос­коши — это ясно. Но этот ковер — он дол­жен быть у тебя лично, в твоей квартире?

— Нет, нет, — Саша про­те­сту­юще зама­хал руками и попы­тался объ­яс­нить: — Куда такое одному-то?! Про­сто чтобы кра­сиво… Для всех, вокруг… И я там…

— Ага, поняла, — согла­си­лась я. — Ты хочешь рабо­тать там, где красиво.

Гости­нич­ный биз­нес, к при­меру… Оста­лось выяс­нить, что бы ты мог там делать… Ты еду гото­вить не любишь? Кули­нар­ное училище…

— Не‑а, — уже зна­комо ска­зал Саша. — Не умею я это.

— Послу­шай, но ведь за что-то же тебя в жизни хва­лили, бла­го­да­рили… Вот соседка тебя при­вела, потра­тила свое время, гово­рила о тебе хорошо, значит…

— Да, у меня руки… — вдруг ска­зал Саша. — Когда у тетки Зины голова болит, я так делаю, — под­ро­сток вытя­нул кисти и как-то странно поше­ве­лил паль­цами. — Она гово­рит, помо­гает. И еще детей ее, и дру­гой соседки… когда они пла­чут или бесятся там, могу успокоить…

— Поиг­рать с ними?

— Нет, так… Тоже руками… Не знаю… И когда у Борьки спина после драки год болела, я мог…

Через пол­часа вытя­ги­ва­ния инфор­ма­ции мы с Сашей решили, что он будет мас­са­жи­стом. Я уго­ва­ри­вала его пытаться посту­пать в медучи­лище, но он не хотел об этом даже и думать — слиш­ком пло­хие отно­ше­ния со шко­лой и обра­зо­ва­нием в целом. По сча­стью, в пере­стройку было пол­ным-полно вся­ких более-менее сомни­тель­ных кур­сов, а тетя Зина обе­щала помочь — Сашка отра­бо­тает ей по хозяй­ству и при­смат­ри­вая за детьми…

Честно ска­зать, я забыла об этой исто­рии. И когда спу­стя лет десять через хоз­рас­чет­ное отде­ле­ние ко мне на прием при­шел высо­кий, ухо­жен­ный, щеголь­ски оде­тый парень и назвался Сашей, я его не вспом­нила и спро­сила, где же ребе­нок, по поводу кото­рого он желает обратиться.

— Ковер! Ковер с длин­ным вор­сом — помните? — воз­звал мой посе­ти­тель и кос­нулся паль­цами фир­мен­ной кожа­ной туфли. — Его уви­дел улич­ный маль­чик в ком­му­ни­сти­че­ском пансионате..

— О! Конечно! — обра­до­ва­лась я. — Ковер… Но ты пре­красно выгля­дишь! Где ты теперь? Что дела­ешь? Как твои дела?

Саша рабо­тал мас­са­жи­стом в гости­нице «Европа» — пер­вой ленин­град­ской гости­нице с пятью звез­дами. Кроме того, у него был круг част­ных кли­ен­тов, в основ­ном немо­ло­дые люди с про­блем­ными позво­ноч­ни­ками и семьи с не очень здо­ро­выми детьми. Он много зара­ба­ты­вал, купил и обста­вил квар­тиру, его руки цени­лись едва ли не на вес золота. Он не женат, но у него есть неве­ста — девушка-инструк­тор по физ­куль­туре в фитнес-клубе.

— Млад­ший бра­тель­ник в этом году тех­ни­кум закон­чил, на ноги встал, — с гор­до­стью ска­зал Саша, и я поняла, что это именно он, сво­ими силами и сред­ствами, «поста­вил на ноги» млад­шего брата. — Про­грам­мист он — вот как!

— Я рада, чест­ное слово, рада за тебя! Ты — моло­дец, Саша! — искренне ска­зала я. — Ты при­шел, чтобы рас­ска­зать мне о своих успехах?

— Не‑а, — про­зву­чал зна­ко­мый ответ. — Что я — совсем, что ли? Мне это… совет нужен… Я опять уви­деть хочу…

— Что уви­деть, Саша?

— Пони­ма­ете, там, в «Европе», эти ковры лежат… Точно такие… Мне 26 лет… Я хочу еще чего-нибудь…

— Ты хочешь дви­гаться дальше? Но это же есте­ственно. Что тебе мешает?

— Так вы что дума­ете… я же не поум­нел с тех пор! — с силой вос­клик­нул моло­дой чело­век. — То, что при­кид доро­гой, и деньги, и про­чее, так это же… Я же книг не читаю, только жур­налы ино­гда с кар­тин­ками, и фильмы, кото­рые умные, смот­реть не могу — засы­паю, мне надо, чтобы бое­вики — гонки и взры­ва­лось все время… А девушка моя гово­рит — муж­чина дол­жен раз­ви­ваться, иначе сопьешься, да я и сам знаю, вы ж помните, где мы выросли…

— Что у тебя с доку­мен­тами об обра­зо­ва­нии? — дело­вито спро­сила я.

— Реально — корочки с кур­сов и восемь клас­сов. Но я в по-затом году купил диплом медучи­лища, доро­гой, хоро­ший, — не менее дело­вито отве­тил Саша.

Я послушно начала шама­нить — зря он, что ли, пришел?

— Что ж — пред­ставь, что все полу­чи­лось. Ков­ров больше нет. Где ты? Что делаешь?

— Лечу людей, — твердо ска­зал Саша. — Руками. Детей, ско­рее всего. Тетки с цел­люли­том и эти, оздо­рав­ли­ва­ю­щи­еся после бани… надо­ели уже…

— Остео­па­тия, — ска­зала я. — Ману­аль­ная тера­пия. Очень попу­лярно. И при­быльно. Слы­шал о таком?

— Да что ж я, по-вашему, совсем дере­вян­ный, что ли? — оби­делся Саша.

— Угу. Но это — мед­ин­сти­тут. Нет ни вечер­него, ни заоч­ного, шесть лет как мини­мум. Най­мешь репе­ти­то­ров, зара­ба­ты­вать на жизнь будешь на част­ных кли­ен­тах. Неве­ста что скажет?

— Да она только рада будет! Но я же тупой по жизни…

— У тебя здо­ро­вая и чест­ная душа. Ты вылез из помойки, помо­гая людям. Ты хочешь расти. Теперь ты зна­ешь, зачем тебе учиться. Ум под­тя­нется к твоим целям, смыш­ле­ная неве­ста тебе помо­жет, и у вас все будет хорошо.

Саша ушел от меня с наме­ре­нием посту­пать в Педи­ат­ри­че­ский инсти­тут. Мне хочется верить, что у него и на этот раз все получилось.

Глава 30. Кому нужны дети?

— Я пока одна зайду, можно? Хоте­лось бы сна­чала без него…

Сим­па­тич­ная жен­щина сред­них лет. На лице — неко­то­рая поте­рян­ность и надежда. Надо думать, сын-под­ро­сток «зажи­гает» по пол­ной программе…

— Конечно, можно. Про­хо­дите, пожалуйста…

— Я про­чи­тала вашу книгу, она мне очень понра­ви­лась. Я поду­мала, может быть, вы сможете…

— Сколько лет вашему сыну?

— Два­дцать шесть.

Оп-па! Это еще что такое?! Моя книга, о кото­рой идет речь, адре­со­вана роди­те­лям детей и под­рост­ков. Един­ствен­ное, что при­хо­дит мне в голову: у сына умствен­ная отста­лость или иное пси­хи­че­ское забо­ле­ва­ние, умствен­ный воз­раст не соот­вет­ствует кален­дар­ному. Но любя­щая мать не поте­ряла надежду на про­гресс состо­я­ния, читает лите­ра­туру, пыта­ется что-то еще узнать и сделать…

— Где сей­час ваш сын?

— Да здесь, в кори­доре сидит…

Вооб­ра­же­ние тут же нари­со­вало кар­тину: оди­но­кий вели­ко­воз­раст­ный дебил в кори­доре, по кото­рому бегают малень­кие дети. Кто знает, какой у него харак­тер, что может вызвать его раз­дра­же­ние или даже вспышку агрессии…

— А он?..

— Да у него с собой такой малень­кий ком­пью­тер. Ему кроме него и не нужно ничего.

Я немного успо­ко­и­лась. Если парень спо­со­бен поль­зо­ваться ком­пью­те­ром, пусть даже чисто играть в «тет­рис», зна­чит, все не так уж страшно.

— Слу­шаю вас. Чем я могу вам помочь?

— Он не желает иметь детей. Я хочу, чтобы вы его переубедили.

Поис­тине, сего­дня у меня день сюрпризов!

— Ну, по край­ней мере попро­буйте, пожа­луй­ста! — в голосе жен­щины появ­ля­ются умо­ля­ю­щие нотки. — Ведь дети — это же такое сча­стье и един­ствен­ный смысл…

Вер­сия с деби­лом тре­щала по всем швам, но один вопрос у меня все же остался: почему два­дца­ти­ше­сти­лет­ний сын при­шел с ней в дет­скую поли­кли­нику?! Зада­вать этот вопрос жен­щине было бессмысленно.

— Что ж, рас­ска­жите о вашей семье, — вздох­нула я.

Вполне бла­го­по­луч­ная кар­тина. Папа в биз­несе, мама-домо­хо­зяйка, сын с выс­шим эко­но­ми­че­ским обра­зо­ва­нием, рабо­тает — что-то такое неопре­де­ленно-офис­ное, в чем я не раз­би­ра­юсь. Но семью заво­дить не хочет, и детей, соот­вет­ственно, тоже. Декла­ра­тивно. А жен­щине хочется вну­ков — она почти не пом­нит дет­ства сына. «Сна­чала все рабо­тали без про­дыху: служба, садик, мага­зин, плита, уборка. Потом, когда с день­гами стало получше, я домом зани­ма­лась, ничего ведь не было, все надо было обу­стра­и­вать, да и собой — здо­ро­вье уже было ни к черту, нервы. А потом он уже стал под­рост­ком и сам отстра­нился». Теперь дама желает пере­жить нечто вол­шеб­ное, что, как ей кажется, упу­стила в своей жизни.

— Но послу­шайте, — я ста­ра­юсь быть убе­ди­тель­ной. — Даже если ваш сын женится и родит детей, это будут его дети, а не ваши. У них будет мать…

— Да, да, конечно! Но я бы помо­гала, раз­ви­вала, ездила с ними на море… Моло­дым ведь надо ино­гда побыть одним, отдох­нуть от детей, — тороп­ливо пере­чис­ляет жен­щина, у нее явно все давно про­ду­мано. Может быть, даже марш­руты путе­ше­ствий и спи­сок кружков.

Я оки­ды­ваю ее оце­ни­ва­ю­щим взгля­дом зоо­лога-эмбрио­лога (это мое базо­вое обра­зо­ва­ние). Дама сохра­нила фигуру, моло­жава, энер­гична в движениях.

— Но если вам так уж хочется, вы бы могли родить еще одного ребенка. Сей­час это довольно попу­лярно — рожать в зре­лом возрасте…

— Увы! — жен­щина достает пла­то­чек и акку­ратно при­кла­ды­вает его к накра­шен­ным гла­зам. — Два года назад мне уда­лили фиб­рому вме­сте с мат­кой. Сей­час я на заме­сти­тель­ной гор­мо­наль­ной терапии.

— Позо­вите сына, раз уж вы его сюда при­вели, — я вне­запно почув­ство­вала, что как-то странно и сильно уто­ми­лась от эмо­ций этой дамы. — А сами подо­ждите в коридоре.

* * *

— Да, все пра­вильно, не хочу! — энер­гично под­твер­дил внешне похо­жий на даму моло­дой чело­век, ассо­ци­и­ру­ю­щийся у меня со сло­вом «яппи». — Малень­ких детей, вы зна­ете, я, пожа­луй, и сам люблю. Они слав­ные и забав­ные. Но из про­би­рок по заказу их пока не выдают. А вот жениться не желаю кате­го­ри­че­ски. Это все уби­вает. У мамы с папой хоро­ший по совре­мен­ным мер­кам брак. Они много лет вме­сте, забо­тятся, пони­мают друг друга… Сей­час я, конечно, живу отдельно. Но как вспомню… Годами ходят с серыми лицами и гово­рят про мои оценки, про какие-то покупки, какие-то обиды, все время им что-то не так, то папа слиш­ком много выпил, то мама что-то не так ска­зала… Мне нра­вятся жен­щины, мне нра­вится при­ятно про­во­дить время. А дети… Людей на земле и так слиш­ком много…

— Слу­шайте, Сер­гей, а как матери уда­лось уго­во­рить вас сюда прийти?

— Да папа попро­сил. Она только недавно из кли­ники выпи­са­лась. Нервы лечила и заодно пол­ная очистка орга­низма. Там ей кто-то вашу книжку и дал почитать…

— Возь­мите ребенка из дет­ского дома, — ска­зала я даме. — Под­бе­рите себе по цвету, по раз­меру. Он будет только ваш.

И вос­пи­тайте, как захо­чется. Это тоже сей­час модно, судя по шоу-биз­несу. Заодно сде­ла­ете доб­рое дело.

Я пони­мала, что мои слова зву­чат почти оскор­би­тельно, но дама почему-то не обиделась.

— Вы пола­га­ете? — задум­чиво ска­зала она. — Что ж, может быть, это дей­стви­тельно выход…

Я была уве­рена, что больше нико­гда не увижу ее.

Но она при­шла и рыдала в каби­нете, куда-то заде­вав пла­ток и раз­ма­зы­вая слезы по сразу поста­рев­шему лицу.

Она пого­во­рила с мужем об усы­нов­ле­нии ребенка. Муж отка­зал ей в самой оскор­би­тель­ной форме. Он ска­зал: мне не жалко денег, или вре­мени, или еще чего. Он ска­зал: вспомни, как я про­сил тебя родить мне дочку, когда мы были еще молоды. Тогда ты отка­за­лась, и теперь — обой­дешься! А если все-таки будешь наста­и­вать, я с тобой раз­ве­дусь и женюсь на какой-нибудь из бро­шен­ных Сереж­ки­ных пас­сий. Они, я знаю, будут не против…

— Он дей­стви­тельно про­сил вас?

— Да… Он даже стоял передо мной на коле­нях… Но это был девя­но­сто пер­вый год, мы жили бук­вально в нищете, на съем­ной квар­тире, пустые полки, на моей работе не пла­тили зар­плату, деньги на начало биз­неса он взял в долг…

— Вы не смогли тогда пове­рить в него… А потом?

Дол­гое мол­ча­ние, ред­кие всхлипы.

— Нет смысла врать. Когда у мужа дела пошли в гору, деньги и новые воз­мож­но­сти застили мне глаза… Путе­ше­ствия за гра­ницу, шопинг, новые, неви­дан­ные в Союзе раз­вле­че­ния… Пере­рыв на бере­мен­ность, корм­ле­ние казался каким-то неумест­ным, ведь у нас уже был Сережа… Но и муж больше не воз­вра­щался к этой теме… Но что мне делать теперь? Я не могу уйти от мужа, у меня фак­ти­че­ски не оста­лось спе­ци­аль­но­сти, я не сумею одна вос­пи­тать при­ем­ного ребенка. Для меня все кон­чено, да?

Она сумела быть чест­ной — это доро­гого стоило.

Я попы­та­лась помочь — про­дик­то­вала теле­фоны, адреса и мейлы, кото­рыми рас­по­ла­гала. Она при­лежно записывала.

Спу­стя пол­тора года она поздра­вила меня с Новым годом.

— Ну, рас­ска­зы­вайте! — велела я.

— Я хочу при­гла­сить вас на рож­де­ствен­ский кон­церт! — тор­же­ству­юще ска­зала она. — Валечка играет Баха!

— А кто она такая? — резонно поин­те­ре­со­ва­лась я, пони­мая, что ника­кая мат­ри­мо­ни­аль­ная рез­вость сына Сережи не смогла бы обес­пе­чить появ­ле­ние музи­ци­ру­ю­щей Валечки в такие сжа­тые сроки.

Из даль­ней­шего выяс­ни­лось, что Валечка — деся­ти­лет­няя вос­пи­тан­ница интер­ната для сла­бо­ви­дя­щих детей. Именно она ока­за­лась иде­аль­ным объ­ек­том попе­чи­тель­ства для моей сен­ти­мен­таль­ной дамы с искус­ствен­ным кли­мак­сом — бело­ку­рая сиротка с ангель­ским личи­ком и абсо­лют­ным музы­каль­ным слу­хом. Дама успешно зани­ма­ется всеми ее делами — от школь­ного обу­че­ния до внеш­него ими­джа и буду­щей карьеры. На Валю уже обра­тили вни­ма­ние в школе при кон­сер­ва­то­рии, и в школе у нее теперь всего две чет­верки — осталь­ные пятерки. Заодно дама ввя­за­лась в три бла­го­тво­ри­тель­ных про­граммы помощи «осо­бым» детям, а в одной из них даже стала координатором.

— А что, Валя совсем не видит? — сочув­ственно спро­сила я.

— Нет, нет, она в очках даже читать может, если шрифт круп­ный, — поспешно ска­зала дама. — Но Вени­а­мин недавно узна­вал — можно сде­лать опе­ра­цию в Гер­ма­нии, зре­ние улуч­ша­ется больше чем на трид­цать про­цен­тов. Мы пла­ни­руем годика через два, когда Валечка под­рас­тет, окрепнет…

— Вени­а­мин — это ваш муж?

— Да, да, конечно! Они с Сере­жей сна­чала косо смот­рели, а теперь оба так Валечку полю­били! Да и как ее не полю­бить, она такая лас­ко­вая! Вени­а­мин спе­ци­ально для нее в гости­ной рояль поста­вил… Вы зна­ете, он ска­зал: если хочешь, давай офор­мим усы­нов­ле­ние, пусть она у нас живет. Но мы посо­ве­то­ва­лись с адми­ни­стра­цией и решили: она при­выкла к школе, к ребя­там, к обста­новке вокруг. В обыч­ной школе ей тяжело будет, все-таки она почти не видит, в незна­ко­мых местах ее надо за руку водить. Дого­во­ри­лись, что будем решать после опе­ра­ции… И еще Сережа недавно с Валеч­кой в лото играл и как бы между про­чим ска­зал, что если уж жениться, так только для того, чтобы дети были… Так что я все-таки наде­юсь… — дама хихик­нула. — Так вы при­дете на концерт?

— Вообще-то я Баха не люблю… — задум­чиво про­тя­нула я. — Но взгля­нуть на Валечку… Ладно, бог с вами, приду!

Глава 31. Личная жизнь гастарбайтеров

Когда близко Рож­де­ство и Новый год, хочется исто­рий счаст­ли­вых и стран­ных. Вы согласны? Такие в моей прак­тике тоже слу­ча­ются, хотя, может быть, и реже, чем мне бы хотелось…

То, о чем я рас­скажу сего­дня, каким-то уди­ви­тель­ным обра­зом замал­чи­ва­ется всеми на свете ста­ти­сти­ками и обще­ствен­ным мне­нием. Хотя, в общем-то, вещь вполне оче­вид­ная, если взять на себя труд хоть немного об этом поду­мать. У меня, как и у всех, вре­мени не нахо­ди­лось до тех пор, пока я не столк­ну­лась с про­бле­мой вплот­ную. Да и то, когда встре­ти­лась с нею в пер­вый раз — поду­мала: надо же, как забавно, не уви­дев явле­ния и тенденции.

А вот когда почти такая же исто­рия была мне рас­ска­зана на при­еме в пятый раз, тут я и задумалась…

Немо­ло­дая, некра­си­вая и очень про­стая на вид жен­щина вяло и очень три­ви­ально жало­ва­лась на сына-под­ростка. Вот бы на него повли­ять, чтобы он учился получше, все-таки девя­тый класс, и экза­мены сда­вать, и о про­фес­сии пора поду­мать — чего в школе еще два года штаны про­си­жи­вать, а ему и дела нет — лишь бы с дру­зьями шляться и на компьютере…

Я уже знала, что отец ее сына давно зате­рялся где-то в алко­голь­ном тумане.

Маль­чишка сидел тут же — отве­чал на мои вопросы спо­койно и без вся­кого инте­реса. Впро­чем, и без вся­кой агрес­сии. Кажется, чув­ство­вал себя в мире неплохо, к матери обра­щался вполне (для маль­чика-под­ростка) дружелюбно.

Понятно, что сами они к пси­хо­логу нико­гда бы не при­шли — посо­ве­то­вала класс­ная руко­во­ди­тель­ница, по поводу профори­ен­та­ции. Учи­тель­ница согласна с мамой — остав­лять парня в деся­том классе нет ника­кого смысла, надо выби­рать учи­лище или тех­ни­кум. Сам Леня вроде бы тоже так счи­тает, но ника­ких кон­крет­ных поже­ла­ний и инте­ре­сов не выра­жает. Немного странно, что мама-оди­ночка вообще не предъ­яв­ляла обыч­ных жалоб: хамит, огры­за­ется, курит, один-два раза при­шел домой наве­селе… Пар­нишка слиш­ком вял для всего этого? Неза­мыс­ло­ва­той про­ле­тар­ской маме (рабо­тает при­ем­щи­цей в хим­чистке, до этого 15 лет на заводе) все это пред­став­ля­ется в порядке вещей и даже жало­ваться не при­хо­дит в голову?

Дого­во­ри­лись, что маль­чишка при­дет ко мне тести­ро­ваться по профори­ен­та­ции (ДДО — диф­фе­рен­ци­аль­ный диа­гно­сти­че­ский опрос­ник , абсо­лютно неин­фор­ма­тив­ная вещь, но вполне может слу­жить завяз­кой для раз­го­вора). Когда он узнал, что это можно сде­лать в чет­верг с утра и я дам справку для школы, — даже слегка ожи­вился. Я улыбнулась.

— А вас, Штир­лиц, я попрошу остаться, — ска­зала я засо­би­рав­шейся вме­сте с сыном маме. Мне нужно было выяс­нить кое-что о семей­ных ресур­сах. Допу­стим, в учи­лище его запих­нем. Так ведь там тоже учиться надо! И хоте­лось бы пол­ное сред­нее обра­зо­ва­ние — мало ли как дальше жизнь сло­жится, вдруг в нем одна­жды проснутся какие-нибудь позна­ва­тель­ные инте­ресы или надоб­но­сти, и он захо­чет в инсти­тут, пусть даже на вечер­ний или заочный…

— Име­ются ли у Лени какие-нибудь авто­ри­теты среди муж­чин? — напря­мик спро­сила я. — Хотя бы на гори­зонте. Дедушка, ваш брат или дру­гой род­ствен­ник, муж подруги, сосед — мастер на все руки, тре­нер спор­тив­ной команды, все что угодно. Состав вашей семьи — это вы, Леня… все?

Жен­щина откро­венно засму­ща­лась и даже слегка похо­ро­шела, зарумянившись.

— Еще… это… сожи­тель у меня… два с поло­ви­ной года уже.

— Отлично! — обра­до­ва­лась я (поду­ма­лось — лишь бы не алко­го­лик!). — Как отно­ше­ния сожи­теля с Леней? Они вообще обща­ются? Чем занят сожи­тель? — и тут все-таки вырва­лись опа­се­ния (извест­ный пси­хо­ло­ги­че­ский фено­мен — настра­дав­ши­еся быв­шие жены алко­го­ли­ков впо­след­ствии часто опять схо­дятся с пью­щими людьми). — Он не пьет?

— Нет, нет, — замо­тала голо­вой жен­щина. — Совсем не пьет. Ему по вере нельзя, и жела­ния нет. По стро­и­тель­ству он работает.

— Гм‑м… А как его зовут?

— Фарид.

— Ага. Турк­мен? Кир­гиз? — в закав­каз­ских наци­о­наль­но­стях я за послед­ние годы под­на­тас­ка­лась, а сред­не­ази­ат­ские мною еще не освоены.

— Таджик он.

— А с Леней как?

— У нас с ним дого­вор был, и он сперва вообще не вме­ши­вался. Так, спро­сит когда про школу или там ино­гда теле­ви­зор вме­сте посмот­реть (они за фут­бол оба пере­жи­вают). А потом, как Леньке четыр­на­дцать испол­ни­лось, он по воз­расту бор­зеть начал и одна­жды на меня с кула­ками полез… тут Фарид вышел и ска­зал: «Я тебе мать оби­жать нико­гда не поз­волю. Не будет этого!» Ленька тогда кри­чал ему… вся­кие вещи нехо­ро­шие, по наци­о­наль­ной теме… из дому убе­жал… Я хотела бежать сле­дом, искать его, а Фарид тогда ска­зал: «Не надо тебе, нелегко стать муж­чи­ной, мно­гое понять при­дется, вашим маль­чи­кам тяже­лее, чем нашим, наших с самого начала вос­пи­ты­вают». Потом Ленька вер­нулся, конечно. И стал вправду как-то к Фариду при­слу­ши­ваться, что ли, хотя тот нико­гда напря­мую и не ска­жет, все испод­воль как-то… Вот про выпивку: люди от века пьют, это правда. Выше людей — Бог. Нет Бога, кото­рый одоб­рял бы люд­ское пьян­ство, потерю облика чело­века, при­ня­тие облика ско­тины. Будем всех богов дура­ками считать?

Ура, ура, — радо­ва­лась я, дога­дав­шись, откуда ноги рас­тут у тихого вза­и­мо­по­ни­ма­ния матери и сына-под­ростка. Некра­си­вая при­ем­щица хим­чистки, ока­зы­ва­ется, счаст­лива в лич­ной жизни, а Ленька имеет умного и нена­вяз­чи­вого совет­чика по жизни в лице таджика Фарида.

— Умница Фарид! А у вас с ним как… серьезно?

— У Фарида в Таджи­ки­стане семья, — спо­койно ска­зала жен­щина. — Он ее не бро­сит нико­гда, им есть нечего будет. Он мне с самого начала ска­зал: так и так, если ты не про­тив, ста­нем с тобой жить. Я денег сколько надо буду давать, по хозяй­ству буду тебе помо­гать и то, что нам обоим надо…. ну, вы пони­ма­ете… Блуд по слу­чаю, без при­язни, по пьянке — оно же хуже, так?! — почти с вызо­вом спро­сила женщина.

Я согласно заки­вала и задала ей сле­ду­ю­щий вопрос:

— Вы верующая?

— Да, я в цер­ковь хожу, — с досто­ин­ством отве­тила жен­щина. — И Ленька бывает, со мной. Кре­ще­ный он, не противится…

— А Фарид?…

— Фарид — мусуль­ма­нин, в мечеть-то ходить у него вре­мени нет, раз только или два в год… Но так, что нужно, все соблю­дает. Когда у нас празд­ник, Пасха там или что, мы еду гото­вим, когда у него — он. Любит это дело. Едим вме­сте, конечно, — улыб­ну­лась жен­щина. — Его дру­зья, бывает, на празд­ник при­дут, два-три чело­века, Лень­кины при­я­тели тоже, они же голод­ные все­гда, а Фарид лучше меня гото­вит, пирожки их осо­бенно, прямо во рту тают… Ему нра­вится очень, что мы — веру­ю­щие, в цер­ковь ходим. Гово­рит: достой­ные люди все­гда веру своих пред­ков соблюдают…

Поис­тине, эклек­тика XXI века! — поду­мала я, но, конечно, промолчала.

Впо­след­ствии я выслу­шала еще несколько похо­жих исто­рий. Не слиш­ком моло­дые (но и не ста­рые!) сред­не­ази­ат­ские гастар­бай­теры, ока­зав­шись вдали от род­ных мест и семей­ного тепла, с тру­дом при­вы­кают к ком­му­наль­ному бытию сопле­мен­ни­ков. Тяже­лый физи­че­ский труд, трехъ­ярус­ные нары в вагон­чи­ках, слу­чай­ные связи с деше­выми про­сти­тут­ками, быстро появ­ля­ю­ще­еся в среде моло­дых людей пьян­ство и отсут­ствие хоть каких-то раз­вле­че­ний — все это выма­ты­вает, заго­няет в депрес­сию… Но на родине совсем нет работы, и на питер­ский зара­бо­ток соро­ка­лет­него муж­чины в Таджи­ки­стане (Узбе­ки­стане и т. д.) живут семь-десять чело­век его родни…

Жен­щин они выби­рают обычно «про­стых», почти все­гда с ребен­ком. Дер­жатся пре­дельно откро­венно. Живут «по дого­вору». Никто не зага­ды­вает, что будет дальше. В вос­пи­та­ние детей вме­ши­ва­ются по мини­муму, но нико­гда не поз­во­ляют под­рост­кам оби­жать мате­рей. И сами дер­жатся ува­жи­тельно, про­из­нося слова «твоя Мать» с отчет­ли­вой про­пис­ной буквы, что, конечно же, имеет соот­вет­ству­ю­щее вос­пи­та­тель­ное значение.

И жен­щин можно понять — немо­ло­дые, без обра­зо­ва­ния, на-тяже­лой работе (надо кор­мить ребенка или детей), годами без малей­шей под­держки, отча­яв­ши­еся полу­чить про­стое жен­ское сча­стье… И вдруг — пере­дышка: трез­вый, спо­кой­ный, нетре­бо­ва­тель­ный в быту муж­чина, помо­жет по хозяй­ству, при­не­сет в семью какие-то неболь­шие, но вер­ные деньги, охотно схо­дит вме­сте с жен­щи­ной в бли­жай­ший кино­те­атр, охра­нит от хам­ства под­рас­та­ю­щего сыночка, при­лас­кает в постели…

Что ждет эти свое­об­раз­ные семьи в будущем?

Глава 32. Любить своего ребенка

— Я при­шла без ребенка, потому что у него все в порядке, — ска­зала жен­щина и замол­чала, сло­жив руки на коле­нях и глядя ку-да-то внутрь себя.

Я попы­та­лась ей помочь:

— Но поскольку вы при­шли в дет­скую поли­кли­нику, а не обра­ти­лись к взрос­лому пси­хо­те­ра­певту, то, по всей види­мо­сти, все-таки…

— Да! — согла­си­лась жен­щина и опять замол­чала. Я решила дать ей время «созреть». — Мне стыдно ска­зать, — нако­нец при­зна­лась она.

— Да ладно… — я лег­ко­мыс­ленно мах­нула рукой.

Ни на какие страш­ные пре­гре­ше­ния эта серьез­ная немо­ло­дая жен­щина явно не тянула. Может быть, разъ­ярив­шись на что-то, съез­дила сво­ему сыну-под­ростку по наг­лой морде? Или назвала его деби­лом? Или нако­нец решила создать семью, а сыно­чек избран­ника матери кате­го­ри­че­ски не при­нял? Все это вполне обык­но­вен­ные, жиз­нен­ные вещи…

— Видите ли, все дело в том, что я не люблю сво­его ребенка, — ска­зала женщина.

— А сколько ему лет?

— Две­на­дцать.

— Это ощу­ще­ние воз­никло у вас только сейчас?

— Нет, я его нико­гда не любила.

Мне пока­за­лось, что она про­из­но­сит это с удо­воль­ствием. С облег­че­нием, по край­ней мере.

— Мне кажется или?.. — тут же уточ­няю я.

— Нет, — спо­койно под­твер­ждает она. — Я дей­стви­тельно испы­ты­ваю облег­че­ние, ска­зав это вслух. Я нико­гда никому этого не гово­рила. С самого начала чув­ство­вала себя какой-то… непол­но­цен­ной, но таила внутри. Потом одна­жды не выдер­жала и при­зна­лась матери. Она все­гда была самым близ­ким для меня чело­ве­ком, во всем меня под­дер­жи­вала, все­гда была на моей сто­роне, когда я родила Андрея, помо­гала мне сто­про­центно. Без нее я не спра­ви­лась бы… Услы­шав мое при­зна­ние, мать отвер­ну­лась от меня, назвала «кукуш­кой» с холод­ным серд­цем. С тех пор у нас отно­ше­ния почти фор­маль­ные, а Андрея она вся­че­ски балует и кудах­чет над ним так, словно он — несчаст­ная стра­да­ю­щая сиротка, эта­кий Оли­вер Твист. Не могу пере­дать, как меня это раз­дра­жает. Но при этом умом я пони­маю, что она права: ведь ребенка дол­жен кто-то любить…

— Рас­ска­жите мне подроб­нее о своей семье.

Жен­щина по имени Регина назы­вает свою жизнь бла­го­по­луч­ной. Роди­лась в семье слу­жа­щих, была един­ствен­ным ребен­ком, кото­рого все любили. Полу­чила выс­шее обра­зо­ва­ние, сразу и по сво­ему жела­нию была ори­ен­ти­ро­вана на карьеру. Делала ее успешно. Вышла замуж за сослу­живца. Про­жили вме­сте три года. Раз­ве­лись без скан­да­лов, оста­лись хоро­шими зна­ко­мыми. Детей в браке не было.

В общем-то, Регина все­гда знала, что дети (или по край­ней мере один ребе­нок) у жен­щины должны быть. Не пом­нит, чтобы эту мысль ей кто-то навя­зы­вал. Когда пере­ва­лило за трид­цать, она вос­при­ни­мала как долж­ное нарас­тав­шее на нее дав­ле­ние род­ных и подруг. Умер отец, и на похо­ро­нах уби­тая горем мать поз­во­лила себе упрек: «Ушел и так и не уви­дел вну­ков, о кото­рых меч­тал…» Отец нико­гда не делился подоб­ными мыс­лями с Реги­ной, он вообще был чело­ве­ком немно­го­слов­ным. Регина ощу­тила режу­щее чув­ство вины.

Спу­стя пол­года в почти слу­чай­ном для Регины романе вдруг насту­пила бере­мен­ность. Что делать? За сове­том жен­щина обра­ти­лась не к муж­чине, а к матери. Мать выска­за­лась однозначно:

— Не пья­ница? Не безу­мец? Тогда, конечно, — рожай! Чего еще ждать? Пока я на ногах, ребенка поднимем.

Регина недолго поду­мала и согла­си­лась. Вроде бы все было как надо: во время бере­мен­но­сти соблю­дала все советы вра­чей, пра­вильно пита­лась и ходила в бас­сейн. Легко родила здо­ро­вого мальчика.

Дру­зья и подруги радост­ной тол­пой встре­чали из род­дома. От фирмы пода­рили чудо-коляску. Бабушка взяла на руки ново­рож­ден­ного Андрюшу и запла­кала свет­лыми слезами.

— Пони­ма­ете, все гово­рят про какой-то мате­рин­ский инстинкт. Так вот, он у меня так и не вклю­чился. Я делала все, что поло­жено делать с мла­ден­цем, но ничего не чув­ство­вала. Хорошо, что моя мама могла с ним сюсю­кать, лас­кать его. Иначе — я читала в Интер­нете — у него были бы какие-то необ­ра­ти­мые изме­не­ния. А так он совер­шенно нор­маль­ный. Я кор­мила его до года. Моя подруга неделю пла­кала, отлу­чив дочку от уже пустой груди: «как мне этого не хва­тает!» А мне тера­певт ска­зал: да хва­тит, пожа­луй. Я тут же уехала на два дня к тете, а мама стала кор­мить его из буты­лочки. Вер­ну­лась, забыла про грудь… Я чудовище?

— Андрюша вас раздражает?

— Ино­гда, как все дети, навер­ное. Но в целом я к нему равнодушна.

— Вы про­во­дите с ним время?

— Конечно. Зани­ма­юсь мате­ма­ти­кой. Ходим на каток, в бас­сейн. Ката­емся на гор­ных лыжах. Делаю то, что маль­чику нужно, а бабушка не может ему дать. В театр, в музеи, дача, поездки к морю, на юг — это все моя мама. Я только оплачиваю.

— Так было все две­на­дцать лет, — начала я. — Вы уже должны были при­спо­со­биться и, несо­мненно, при­спо­со­би­лись. Жизнь вашей семьи орга­ни­зо­вана, Андрюша учится, раз­вле­ка­ется, обща­ется с дру­зьями. Почему вы именно сей­час решили обра­титься к спе­ци­а­ли­сту? Что вас тре­во­жит? Ваши отно­ше­ния с мамой?

— Нет… — Регина снова замол­чала, но я видела, что она про­сто под­би­рает слова. — Пони­ма­ете, он уже скоро совсем вырас­тет… уйдет… я видела, как это про­ис­хо­дит в семьях моих дру­зей, подруг… А я так и не узнала, не поняла, что это было. Я дей­стви­тельно чудо­вище с холод­ным серд­цем? Про­сто урод? Но почему так полу­чи­лось, ведь я‑то сама выросла в обык­но­вен­ной семье?

— А что вы такого необык­но­вен­ного в себе-то уви­дели? — немного наиг­ранно уди­ви­лась я. — Не было осо­бого жела­ния сюсю­кать с ребен­ком? И что с того?

— Но я же должна его любить, — нере­ши­тельно воз­ра­зила Регина. — Везде написано…

— Любовь по дол­жен­ство­ва­нию — бред и чепуха! — отре­зала я. — А когда я росла, везде было напи­сано, что мы всей стра­ной вот-вот построим ком­му­низм. И что же? Есть вещи, кото­рые вы, раз уж родили ребенка, без­условно, должны были делать: кор­мить его, обу­вать-оде­вать, лечить, если пона­до­бится, учить и обес­пе­чи­вать ему вся­кое раз­ви­тие. Вы это делаете?

— Конечно. В пол­ном объ­еме, я же понимаю…

— Есть, напро­тив, то, чего вы не должны делать: бить ребенка, уни­жать его досто­ин­ство, выго­нять его из дома…

— Да что вы… — Регина неуве­ренно улыб­ну­лась. — То есть вы хотите ска­зать, что это… то, что я ничего такого не чув­ствую… Это нормально?

— А вы и вправду ничего не чув­ству­ете? — уточ­нила я. — Когда у Андрюши есть какие-то успехи? Когда он тер­пит неудачу? Когда он болеет?

— Ну, я же нор­маль­ный чело­век. Конечно, чув­ствую. Раду­юсь или, наобо­рот, огор­ча­юсь. Или бес­по­ко­юсь. Но это же… это же не то! Это я чув­ствую и когда дру­зья, зна­ко­мые… Здесь же осо­бое, он мой ребе­нок, я же должна… ну, то есть, я могла бы его любить, — настой­чиво повто­рила Регина.

— У два­дцати про­цен­тов совре­мен­ных мате­рей этот самый инстинкт не рабо­тает или рабо­тает извра­щенно, — сооб­щила я. — Одна пятая.

— Правда?! — Регина, кажется, обра­до­ва­лась. — Спа­сибо. Я теперь пони­маю, и мне стало спо­кой­нее. Хорошо, что есть мама…

— О маме! — пре­рвала я. — У меня к вам пред­ло­же­ние. Можно ска­зать, экс­пе­ри­мент. В этом году на юг с Андреем поедете вы.

— Ой, вы зна­ете, я один раз с ними поехала, мне было так плохо, да и Андрей при­вык только с бабуш­кой, я ведь гораздо строже…

— Вы не поняли. Ника­кая бабушка не поедет! Только вы и сын.

Ситу­а­ция выгля­дела доста­точно ясной. Регина, родив­шая ребенка «по сте­че­нию обсто­я­тельств», и вправду не была пси­хо­ло­ги­че­ски готова к мате­рин­ству. Инстинкт в таких слу­чаях вклю­ча­ется не сразу, а как бы посте­пенно «под­стра­и­ва­ется» к изме­нив­шейся ситу­а­ции. Но на пути этой «под­стройки» встала бабушка Андрюши, кото­рая с самого начала вос­при­няла внука как «сво­его» дете­ныша, послан­ного ей судь­бой вза­мен ушед­шего мужа. Настой­чиво и уве­ренно она оттес­няла Регину от эмо­ци­о­наль­ного обще­ния с сыном, остав­ляя ей важ­ную роль «добыт­чицы». Эта роль была для Регины понятна и при­вычна, и она не осо­бенно сопро­тив­ля­лась. А потом «чисто­сер­деч­ное при­зна­ние» вол­ну­ю­щейся о про­ис­хо­дя­щем (и под­со­зна­тельно дога­ды­ва­ю­щейся о роли матери) дочери поз­во­лило бабушке закре­пить ситу­а­цию. У ребенка почти офи­ци­ально обра­зо­ва­лись «холод­ная» мать и любя­щая бабушка. Андрюша, нико­гда не знав­ший ничего дру­гого, есте­ственно, при­спо­со­бился к этому поло­же­нию вещей. Бабушка фак­ти­че­ски поте­ряла дочь, но зато обрела внука в прак­ти­че­ски без­раз­дель­ное эмо­ци­о­наль­ное пользование.

Всех все устра­и­вает? Нет. Все эти годы Регину гло­жет бес­по­кой­ство. Она читает книги и мате­ри­алы в Интер­нете, пыта­ется понять про­ис­хо­дя­щее. И в конце кон­цов при­хо­дит к специалисту.

Если моя гипо­теза верна, то стоит хотя бы на время убрать из урав­не­ния бабушку, и подав­лен­ная эмо­ци­о­наль­ность Регины сама, в обход разума, про­ло­жит дорогу к ее един­ствен­ному сыну.

* * *

Я соби­ра­лась позво­нить им осе­нью. Но, есте­ственно, забыла. Снова вспом­нила только сле­ду­ю­щей вес­ной. Просну­лось любо­пыт­ство. Нашла и набрала номер.

— А Реги­ночка замуж вышла, — про­вор­ко­вала бабушка. — Хотите, дам ее новый телефон?

— Пого­дите, а Андрюша? Андрюша-то где? С кем?

— Андрюша с мамой, конечно. У него с Реги­ноч­ки­ным мужем на удив­ле­ние хоро­шие отно­ше­ния полу­чи­лись. Два мужика все-таки. А ко мне он каж­дые выход­ные при­ез­жает. Так я не поняла: вам кого нужно-то?

Да в общем уже никого, поду­мала я, запи­сы­вая номер Регины. По всей види­мо­сти, эмо­ци­о­наль­ный поток, в одно­ча­сье смыв­ший барьер между мате­рью и сыном, ока­зался силь­нее, чем я думала. Раз­бу­жен­ной силы осво­бож­ден­ных эмо­ций хва­тило и на устрой­ство лич­ной жизни женщины.

Оста­ва­лось только поже­лать им всем удачи.

Глава 33. Машенька и баскетбол

Очень высо­кая мама в белых крос­сов­ках — явно весьма доро­гих и фир­мен­ных. Колени и про­чие сочле­не­ния скла­ды­ва­ются, как зве­нья сто­ляр­ной рулетки. Какая-то общая, едва уло­ви­мая неле­пость в фигуре и даже — в выра­же­нии лица.

Девочка с круг­лой доб­ро­душ­ной физио­но­мией, крос­совки — умень­шен­ная копия маминых.

— Как тебя зовут?

— Машенька.

— Отлично, так и запи­сы­ваю. Ты в каком классе?

Смот­рит непо­ни­ма­юще. Глаза с пово­ло­кой. Неужели отстает в раз­ви­тии? Мама бело­зубо смеется:

— Ей пять лет. Скоро будет пять с поло­ви­ной. Из-за роста ее мно­гие сна­чала дуроч­кой счи­тают. Даже на дет­ских пло­щад­ках. Она в нас пошла. У нас и папа — высокий.

Ну и ничего же себе! Если меня не обма­ны­вает гла­зо­мер — Машенька при­бли­зи­тельно на пол­торы головы выше сред­него сверстника.

— Да, вы с Машень­кой дей­стви­тельно… — замет­ные люди, — дипло­ма­тично говорю я и обра­щаю вни­ма­ние на то, что мама из-за сво­его роста совер­шенно не ком­плек­сует. Даже обыч­ной в этих слу­чаях суту­ло­сти — нет. Почему, инте­ресно? Из-за того, что счаст­ливо нашелся «тоже высо­кий» папа? И где это он, соб­ственно, нашелся? — А чем вы по жизни занимаетесь?

— Мы оба — бас­кет­бо­ли­сты. Про­фес­си­о­налы. Почти все время на сбо­рах, тренировках…

— Ага, — дога­да­лась я. — А Машенька, зна­чит, скучает?

— Нет! — опять бело­зу­бый смех. — Не ску­чает. Потому что мы возим ее с собой. Это наш ребе­нок, и она все­гда с нами.

Реши­тель­ный посту­пок. Я про­ни­ка­юсь ува­жи­тель­ной сим­па­тией к неле­пой моло­дой вели­канше. Решиться родить ребенка в про­фес­си­о­наль­ном спорте, на взлете карьеры, вер­нуться обратно, да еще и не сбро­сить дочь на род­ствен­ни­ков, как бал­ласт с гон­долы дири­жабля, а убеж­денно тас­кать ее с собой под лозун­гом «наш ребенок»…

— Гм‑м… — сда­лась я. — Рас­ска­зы­вайте, что вас ко мне привело.

В рас­сказе моло­дой мамы, в общем-то, не было ничего для меня неожи­дан­ного. В ком­му­наль­ной тусовке бас­кет­бо­ли­стов Машенька с самого начала была чем-то вроде живой куклы. Ее обо­жали, тис­кали, бало­вали три (или больше?) десятка не осо­бенно обре­ме­нен­ных интел­лек­том без­дет­ных вели­ка­нов. Все­гда нахо­дился кто-нибудь, кто согла­шался с ней поси­деть, поиг­рать, почи­тать сказку. Жизнь была весе­лой, но неста­биль­ной. Слу­ча­лось такое, что Машенька засы­пала в одном городе, а про­сы­па­лась — в дру­гом. В послед­нее время появи­лись слож­но­сти. Здо­ро­вый, дру­же­люб­ный ребе­нок, кото­рый неплохо пере­но­сил коче­вую жизнь пер­вые три с поло­ви­ной года своей жизни, вдруг начал часто болеть какими-то неопре­де­лен­ными забо­ле­ва­ни­ями («то головка забо­лит, то живо­тик, то сопли поте­кут…»), бояться тем­ноты, оди­но­че­ства и каких-то фан­та­сти­че­ских созда­ний, кото­рые могли под­ка­ра­у­лить и напасть… Послед­ние два месяца у Машеньки пери­о­ди­че­ски дер­га­лось веко на левом глазу.

Нев­ро­па­то­лог, к кото­рому обра­ти­лись встре­во­жен­ные роди­тели, зако­но­мерно выпи­сал таб­летки, посе­ще­ние дет­ского сада и жизнь у бабушек.

Я мыс­ленно под­пи­са­лась под всеми его рекомендациями.

— А что бабушки?

— Бабушки есть, и они готовы Машеньку взять, но мы не хотим, — мама упрямо мот­нула коротко стри­жен­ной голо­вой. — Она же наша, пони­ма­ете? Мы хотим видеть каж­дый день, как она засы­пает, как она рас­тет, сразу отве­чать на ее вопросы и все такое… Вы пони­ма­ете? А в садике она была, там дети ее драз­нили, и даже вос­пи­та­тель­ница сме­я­лась, она выше всех в группе чуть не на две головы, ей не понравилось…

Пони­мать-то я пони­мала… И про садик тоже: не так-то легко быть выше всех на две головы, а вот по уму… Но то, что у ребенка от коче­вой жизни уже раз­вился нев­роз, тоже нельзя игно­ри­ро­вать… Решила схит­рить: мама реши­тельно объ­еди­няет свою пози­цию с пози­цией отца Машеньки, но на самом деле он может думать иначе. Тогда мы с ним вме­сте, при под­держке бабу­шек и невропатолога…

— При­хо­дите с папой. Будем вме­сте думать, как вам помочь…

О! То, что я удив­ля­лась росту Машеньки и ее мамы, так это потому, что я тогда еще папы не видела! Скло­нив в двер­ном про­еме голову, парень втис­нулся в мой неболь­шой каби­нет и сло­жился на бан­кетке, выста­вив в мою сто­рону коленки. «А у куз­не­чи­ков на колен­ках — уши!» — нев­по­пад вспом­нила я.

Мои надежды не оправ­да­лись — отец Машеньки во всем реши­тельно под­дер­жи­вал супругу. Видно было, что дочь он обо­жает. Так же как и она — его.

— Ладно, — реши­лась я. — Сказку про Машеньку и трех мед­ве­дей знаете?

Роди­тели мол­чали. «Я знаю!» — Машенька дис­ци­пли­ни­ро­ванно под­няла ручку. «Ага! Ага!» — заки­вали папа с мамой. Я засме­я­лась. В юно­сти я рабо­тала в зоо­парке с жира­фами. Допод­линно знаю: пого­ворка не врет — они ничуть не глу­пее, пред­по­ло­жим, коров, но инфор­ма­ция дохо­дит до них дей­стви­тельно мед­лен­нее, потому что — в дру­гой ярус по высоте. Рас­ход энер­гии больше. Как у элек­трона, когда ему нужно на дру­гой энер­ге­ти­че­ский уро­вень перейти…

— Помните, у Мишутки слу­чи­лась исте­рика, когда он уви­дел смя­тую Машень­кой кро­ватку, опро­ки­ну­тую табу­ретку, сдви­ну­тую мисочку? Почему он так бурно отре­а­ги­ро­вал? Он жад­ный? Трусливый?

Посте­пенно мы все вме­сте выяс­нили: Мишутка так завелся оттого, что при­выч­ный мир, где стоит его стуль­чик, его мисочка и дру­гое, вдруг неузна­ва­емо изме­нился, а зна­чит, стал опасным…

— Ваша Машенька рас­тет, умнеет, у нее раз­ви­ва­ется фан­та­зия, — объ­яс­няла я. — Чтобы идти впе­ред, ей нужен ост­ро­вок ста­биль­но­сти, без­опас­но­сти, что-то, на что она могла бы опе­реться. А вокруг все непред­ска­зу­емо и неуправ­ля­емо меняется…

— Да вот цыгане всю жизнь кочуют, и ничего, — про­явил эру­ди­цию папа. Голос у него был на удив­ле­ние тон­кий для такого огром­ного существа.

— У цыган есть их кибитка, — ска­зала я, и тут же на меня сни­зо­шло вдох­но­ве­ние. — Послу­шайте: мы созда­дим Машеньке ост­ро­вок без­опас­но­сти и посмот­рим, что вый­дет! Если симп­томы и страхи не уйдут, при­дется отдать бабушкам…

Через несколько дней Машень­кин «ост­ро­вок без­опас­но­сти» состоял из набора, поме­щав­ше­гося в огром­ном синем бауле. Там име­лись: оде­яло с розоч­ками, ноч­ник в виде месяца, поду­шечка, три плю­ше­вых котенка, кру­жечка и таре­лочка, сал­фе­точка, рамочка с фото­гра­фией сме­ю­щихся мамы, папы и Машеньки и еще много при­ят­ных мело­чей. Где бы ни ока­зы­ва­лась Машенька, все это сно­ро­ви­сто, за несколько минут рас­кла­ды­ва­лось вокруг, созда­вая некий «мик­ро­косм», в кото­ром ребе­нок чув­ство­вал себя уютно и безопасно.

Через два месяца симп­томы ослабли настолько, что таб­летки от нев­ро­па­то­лога стали не нужны.

— Но вы пони­ма­ете, что, когда Машенька пой­дет в школу, при­дется что-то решать? — спро­сила я.

— Пони­маю, — грустно отве­тила мама. — Жалко, что я не смогу ее сама учить… читать, писать, счи­тать… Это же так здорово!

«Вот ведь упря­мая какая!» — думала я, но почти про­тив своей воли про­дол­жала сим­па­ти­зи­ро­вать необык­но­венно раз­ви­тому мате­рин­скому инстинкту этой огром­ной доб­рой женщины.

Глава 34. Между добром и злом

— Ска­жите, вы согласны с тем, что поня­тия добро и зло — отно­си­тельны? — агрес­сивно спро­сила сидя­щая напро­тив меня дама.

— Гм‑м… Ну, в общем-то, да, — отве­тила я.

Я совер­шенно не раз­би­ра­юсь в брен­дах одежды и бижу­те­рии, но что-то в облике и повад­ках дамы под­ска­зы­вало мне: она не из того соци­аль­ного слоя, к кото­рому при­над­ле­жит боль­шин­ство посе­ти­те­лей моей поли­кли­ники. А огром­ные пере­ли­ва­ю­щи­еся камни в ее круп­ных ушах, воз­можно, — насто­я­щие бриллианты.

— Вы про­сто так это гово­рите, это мето­дика, вас так учили — согла­шаться, — обви­нила дама. — Я знаю, я много книг по пси­хо­ло­гии прочла.

— Ну вот видите, у нас с вами много общего — мы обе читаем книги, — дру­же­любно ска­зала я, демон­стра­тивно при­ме­няя еще одну мето­дику. Одно­вре­менно это был тест, при­чем в обе сто­роны — облик дамы чем-то сму­щал меня, и это сму­ще­ние впо­след­ствии могло мне поме­шать помочь ей. Если это дей­стви­тельно брил­ли­анты, то зачем она надела их в дет­скую поликлинику?!

Дама про­шла тест на отлично — она улыб­ну­лась, уло­вив иро­нию, но не при­няв ее за издевку.

— Но вы дей­стви­тельно так счи­та­ете — про добро и зло? И зна­ете при­меры? — теперь в ее голосе появи­лись почти жалоб­ные нотки, и я разом пове­рила, что этот стран­но­ва­тый вопрос дей­стви­тельно для нее актуа­лен, а не явля­ется зачи­ном разговора.

— Знаю, — ска­зала я. — Вот, из послед­них. Много лет между двумя посел­ками в Ленин­град­ской обла­сти был отвра­ти­тель­ный, весь в кол­до­би­нах асфальт, по кото­рому не вся­кая машина про­едет. Те, кто реша­лись ехать, ползли с чере­па­шьей ско­ро­стью, объ­ез­жая ухабы и рыт­вины. Мно­го­чис­лен­ные жители этого участка, у кото­рых не было дру­гой дороги, жутко воз­му­ща­лись. Нако­нец дорогу отре­мон­ти­ро­вали. Машины понес­лись. Но за про­шед­шие годы в окрест­ных домах выросло поко­ле­ние собак и кошек, кото­рые при­выкли к мед­ленно еду­щим маши­нам и из этого рас­счи­ты­вали свое пере­дви­же­ние по дороге. Все они погибли под коле­сами в счи­та­ные дни. Бук­вально в каж­дом доме вдоль дороги воца­рился траур по погиб­шим любим­цам, и все — взрос­лые и осо­бенно дети, и ста­рики — дружно про­кляли отре­мон­ти­ро­ван­ную дорогу.

— Вот! Вот! — неожи­данно воз­ли­ко­вала моя дама. — Именно это я и имела в виду! Ведь из рас­ска­зан­ной вами исто­рии не выте­кает, что не нужно ремон­ти­ро­вать дороги?!

— Ну разу­ме­ется, нет, — вздох­нула я. — Но, может быть, перей­дем от фило­со­фии к кон­кре­тике? Сколько лет вашему ребенку? Детям?

— У меня один сын. Ему два­дцать, — ска­зала дама.

— Рас­ска­зы­вайте, — я вздох­нула еще раз.

— Я росла сред­ней из трех сестер. Стар­шая была худо­же­ственно ода­рен­ной — пре­красно рисо­вала, выши­вала, делала чудес­ные поделки из при­род­ных мате­ри­а­лов, млад­шая — была совер­шенно оча­ро­ва­тель­ным ребен­ком, кото­рый вызы­вал при­ступ сен­ти­мен­таль­ного уми­ле­ния у любого, кто ее видел. Несмотря на всю свою рев­ность, я сама поча­сту ею любо­ва­лась. Я же была ника­кой — меня про­сто не заме­чали. Учи­лась средне, не имела ника­ких четко выра­жен­ных инте­ре­сов. Роди­тели не тре­бо­вали от меня ничего осо­бен­ного и ни о чем не спра­ши­вали. Мы жили не в нищете, но довольно бедно — я все дет­ство дона­ши­вала вещи стар­шей сестры (надо при­знать, что она была очень акку­рат­ной и одежда мне доста­ва­лась в хоро­шем состо­я­нии). Для млад­шего анге­лочка, конечно, поку­па­лось все новое. Я много читала и, несмотря на то, что наша семья состо­яла из шести чело­век, посто­янно при­ме­ряла на себя судьбы лите­ра­тур­ных сироток.

Уже тогда я решила: у меня будет только один ребе­нок, и я сде­лаю все, чтобы его жизнь была насы­щена моей любо­вью и вся­кими инте­рес­ными делами. Навер­ное, это был заро­дыш зла…

— Мил­ли­оны «ника­ких» дево­чек по всему зем­ному шару каж­дый день думают о чем-то подоб­ном, — воз­ра­зила я. — Правда, у боль­шин­ства впо­след­ствии ничего не выходит…

— У меня все полу­чи­лось. Я удачно вышла замуж… Не по рас­чету, не поду­майте. Мы все про­шли вме­сте. Наш пер­вый коопе­ра­тив раз­ва­лился из-за ссоры ком­па­ньо­нов. На вто­рую фирму нае­хали рэке­тиры, и мы почти год скры­ва­лись… Потом все нала­ди­лось. Дела у мужа резко пошли в гору. Появи­лось много денег, возможностей…

А потом он бро­сил ее с ребен­ком, попро­бо­вала дога­даться я, поме­няв на моло­дую модельку и отку­пив­шись теми самыми брил­ли­ан­тами и про­чими мате­ри­аль­ными цен­но­стями. Но тут же поняла, что подоб­ная быто­вая пош­лость ниже заяв­лен­ного дамой посыла.

— Муж ни в чем меня не огра­ни­чи­вал, и я ста­ра­лась обес­пе­чить Эду­арда (я поняла, что это имя сына — дань про­чи­тан­ным в дет­стве сен­ти­мен­таль­ным англий­ским рома­нам) только самым луч­шим. У него были раз­ви­ва­ю­щие игрушки, театр, путе­ше­ствия, встречи с инте­рес­ными людьми, все, о чем когда-то меч­тала я сама. Но ему очень быстро все надо­едало… Может быть, потому, что и в своих поту­гах я оста­ва­лась «ника­кой»?

— А что стало с вашими сестрами?

Она про­пу­стила мой вопрос мимо ушей.

— Муж хотел еще детей, но я не согла­си­лась, мне не хоте­лось лишать сына пол­ного вни­ма­ния. А Эду­ард все больше пугал нас — при­мерно с три­на­дцати лет он начал открыто хамить мне, тяго­тел к стран­ным ком­па­ниям и увле­че­ниям, в стар­ших клас­сах поме­нял три школы, потом два плат­ных института…

— Что стало с вашей млад­шей сест­рой? Где она теперь?

— Откуда вы зна­ете?! — выкрик­нула она. Ее лицо покры­лось крас­ными пятнами.

— Я ничего не знаю. Я задаю вопрос как раз для того, чтобы узнать, как реа­ги­рует ваш фамиль­ный гено­тип на режим мак­си­маль­ного поощрения.

— Любочка умерла пять лет назад, — дама закрыла лицо руками.

— Что с вашим сыном? Алко­го­лизм, нар­ко­ма­ния, секта?

— Нар­ко­тики…

— Послу­шайте, — я искренне сочув­ство­вала ей, но есть ведь и объ­ек­тив­ная реаль­ность. — Здесь дет­ская поли­кли­ника. Я не учи­лась и не умею рабо­тать с нар­ко­за­ви­си­мыми. Насколько я пони­маю, их лече­ние и реа­би­ли­та­ция — это ком­плекс­ная вещь, вклю­ча­ю­щая в себя меди­ка­мен­тоз­ную тера­пию. Есть про­филь­ные цен­тры и опыт­ные специалисты…

— Ну пожа­луй­ста, пожа­луй­ста, пожа­луй­ста… — вдруг совер­шенно по-дев­чо­но­чьи зака­ню­чила она. — Ну пого­во­рите с ним хотя бы разо­чек. Он вообще-то хочет жить нор­мально, как все. А в этих цен­трах… Где мы только не… Даже в цер­ков­ном каком-то при­юте… И ничего… Но он же не колется… Почти… Эти препараты…

Я поняла, что все курсы лече­ния, экс­тра­сен­сов и цер­ков­ные при­юты она про­хо­дила вме­сте с сыном. И мне стало ее жаль.

— Ладно, при­хо­дите, — ни на что не наде­ясь, ска­зала я, почти с чув­ством вины наблю­дая ожив­ле­ние несчаст­ной дамы (вот, совер­шенно напрасно обна­де­жила чело­века!). А потом не удер­жа­лась и спросила:

— А эти, у вас в ушах, настоящие?

— Да, — кив­нула дама. — Муж пода­рил на два­дца­ти­ле­тие свадьбы.

— А зачем вы их сюда-то надели? Или носите, не снимая?

— Нет. Надела как раз от страха, для куража. Я очень боя­лась, что вы и раз­го­ва­ри­вать со мной не станете.

Эду­ард ока­зался именно таким, каким я его себе пред­став­ляла. Полу­бо­гем­ный, полу­го­ти­че­ский юноша с отчет­ливо выра­жен­ной энце­фа­ло­па­тией, вызван­ной дли­тель­ным упо­треб­ле­нием раз­лич­ных пси­хо­ак­тив­ных веществ. Вполне контактный.

— Все ску-учно, — гово­рил он. — Все одинаковое.

— А нар­ко­тики — весело? Раз­ное? — спро­сила я.

— Не. Сна­чала — инте­ресно немного, а теперь — тоже скучно. Но — при­вык уже.

Я пре­красно пони­мала про­ис­хо­дя­щее, но — увы! — от этого никому ника­кого толка. Всеми поза­бы­тая сред­няя бес­та­лан­ная сестра, начи­тав­ша­яся «Малень­кого лорда Фаунт­ле­роя» и «Без семьи», попы­та­лась устро­ить сво­ему сыну ту жизнь, кото­рую хотела бы про­жить сама. Но он-то не был тихой меч­та­тель­ной девоч­кой… К несча­стью, ее воз­мож­но­сти были очень велики, и маль­чишку довольно быстро затош­нило от англо­ли­те­ра­тур­ного сиропа, кото­рым его, взра­щи­вая, усердно поли­вали. Он пытался сопро­тив­ляться, но члены этой семьи не умели бороться (к этому вре­мени я уже знала, что кра­са­вица Любочка при­няла смер­тель­ную дозу сно­твор­ного, поссо­рив­шись с оче­ред­ным любов­ни­ком) — и он сдался, как и мать когда-то, уйдя в свой псев­до­мир. Он про­сто не мог после­до­ва­тельно и кон­струк­тивно идти попе­рек и гнуть свою линию — его слиш­ком много раз­вле­кали, но почти ничему не учили и ничего не заставляли…

Ну и какой прок мне и, глав­ное, матери и сыну, от всех этих пси­хо­ана­ли­ти­че­ских изысков?

— Тебе надо делать что-то про­стое, — ска­зала я. — Застав­лять себя. Рубить дрова, носить воду, мыть полы, варить суп. Заведи собаку и ско­лоти ей будку. Сама жизнь все лечит, при­вя­зы­вает к миру.

Он скеп­ти­че­ски улы­бался, потом не без юмора рас­ска­зал про свой опыт пре­бы­ва­ния в цер­ков­ном при­юте для нар­ко­ма­нов. Я пони­мала: не то, не то!

Я раз­мыш­ляла, а Эду­ард бла­го­душно и вполне бес­связно нес какую-то чепуху — не то готи­че­скую, не то сата­нист­скую, не то тан­три­че­скую. За что заце­питься? Спа­сти его теперь могла бы только какая-нибудь штука из раз­ряда «веч­ных цен­но­стей». Но какая? Рели­гия ими уже испро­бо­вана, да она и сама — «опиум для народа», источ­ник вели­ких иллю­зий. Семья? — Какая нар­ко­ману семья! — Родина? — Какая, к чер­тям соба­чьим, Родина! Какая-то неопре­де­лен­ная цепочка ассо­ци­а­ций (Эду­ард — Англия — Ирлан­дия — ирланд­ская сен­ти­мен­таль­ность — «Уне­сен­ные вет­ром» — Скар­летт О’Хара — жел­тая земля Тары) заста­вила меня задать вопрос:

— Эд, у тво­его отца есть земля?

— Что? Земля?! — удив­лен­ный юноша очнулся от своих грез. — Не знаю. В соб­ствен­но­сти? Есть, кажется. А зачем вам?

— Зна­чит, так, — ска­зала я ему. — Земля — одна из базо­вых цен­но­стей. Ты возь­мешь в соб­ствен­ность уча­сток земли (пусть отец его на тебя пере­пи­шет), не очень боль­шой, но и не очень малень­кий, про­чтешь соот­вет­ству­ю­щие книги и по всем пра­ви­лам, соб­ствен­но­ручно (это обя­за­тельно!) поса­дишь там ябло­не­вый сад. Будешь уха­жи­вать за дере­вьями несколько лет, пока они не при­мутся как сле­дует, — под­карм­ли­вать, уку­ты­вать, кра­сить, лечить, поли­вать — что там с ними еще нужно делать. Пока они не дадут пло­дов. И даже если ты потом сдох­нешь от пере­доза или окон­ча­тель­ного раз­мяг­че­ния моз­гов, этот ябло­не­вый сад оста­нется, будет цве­сти каж­дую весну и давать плоды каж­дую осень. Эго будет кра­сиво, пони­ма­ешь? Синее небо и бело-розо­вые лепестки, кру­жа­щи­еся по воз­духу, или пер­вый иней и красно-жел­тые налив­ные яблочки. Твой след в этом мире.

Мать ждала в коридоре.

— Ну, ну… — не могла утер­петь она. — Что тебе сказали?

— Я дол­жен поса­дить ябло­не­вый сад, — загип­но­ти­зи­ро­ванно ска­зал Эду­ард, глядя куда-то в пространство.

Он поса­дил этот сад. Сво­ими изне­жен­ными руками. И изу­чал агро­но­ми­че­ские посо­бия, и возился с каж­дой ябло­ней, как с ребен­ком. Но яблони, они как дети — слиш­ком мед­ленно рас­тут. Это потом кажется, что они быстро выросли. Эду­ард не выдер­жал, не успел, сорвался. Его отка­чали в реани­ма­ции, отпра­вили в какую-то заго­род­ную лечеб­ницу. Мать при­шла ска­зать мне об этом:

— Я больше не буду вас мучить, спа­сибо, вы сде­лали все, что могли. Зна­ете… — грустно доба­вила она. — В бреду он все бес­по­ко­ился об этих яблонях…

Про­шло несколько лет. Я уже выхо­дила из поли­кли­ники, когда пожи­лая реги­стра­торша про­вор­чала мне вслед:

— И все ведь вам, Ека­те­рина Вади­мовна, психи какие-то зво­нят. А я что — наня­лась на вто­рой этаж бегать? (У нас в каби­не­тах нет телефонов.)

— Не наня­лись, — мирно согла­си­лась я. — А чего психи хотели-то?

— Да и верно, — смяг­чи­лась реги­стра­торша. — Я так и поду­мала: чего док­тора попу­сту бес­по­ко­ить? Дай да подай ей Мура­шову. Я говорю: на при­еме, занята. А она тогда: ладно не бес­по­койте, но пере­дайте, пожа­луй­ста — на ябло­нях в саду появи­лись пер­вые плоды… Вот ведь новость, правда?

— А маль­чик, Эду­ард? С ним что? — вос­клик­нула я.

— Про маль­чика ничего не было, — уве­ренно ска­зала реги­стра­торша. — Запла­кала и трубку бро­сила. И то ска­зать — сколько ненор­маль­ных на свете…

Я неак­ку­ратно веду записи, и про­смотр ста­рых жур­на­лов ничего мне не дал: я не нашла их номер теле­фона. Но я могу хотя бы наде­яться? Ведь яблони — они как дети.

Глава 35. Муза по наследству

— Я прошу вас помочь мне сохра­нить семью!

Кры­лья поро­ди­стого носа муж­чины нервно раз­ду­ва­лись. Каза­лось, у него там жабры и он ими дышит.

— Ага, — ска­зала я несколько обес­ку­ра­женно. Инте­ресно, кто на его семью напа­дает-то? При­шел он один.

— Вы ведь все­гда рабо­та­ете из инте­ре­сов детей, так? — я кив­нула. — У меня их двое — сын и дочь. Они любят меня, а я люблю их…

Муж­чина вел себя весьма демон­стра­тивно, и я мыс­ленно сфор­му­ли­ро­вала самую про­стую гипо­тезу: зло­упо­треб­ляет алко­го­лем, жене надо­ело, и она велела ему уби­раться. Но зачем он при­шел убеж­дать в своей необ­хо­ди­мо­сти в семье меня? Если дей­стви­тельно хочет решить про­блему с алко­го­лем, есть спе­ци­аль­ные службы… Разве что его жена уже была у меня на при­еме раньше…

— Меня под­во­дит наслед­ствен­ность. Я не могу сопротивляться…

— Ага, ага, — снова поки­вала я, укре­пив­шись в своем мне­нии. Все они так гово­рят. Кто-то вино­ват. Знакомо…

— По край­ней мере, выслу­шайте меня! — в голосе муж­чины зазву­чали умо­ля­ю­щие нотки.

— Ну, разу­ме­ется, я вас слу­шаю, — твердо ска­зала я.

— И не смей­тесь, пожалуйста!

Я насто­ро­жи­лась. Тема алко­го­лизма и алко­го­ли­ков, конечно, обыг­ры­ва­ется во мно­же­стве анек­до­тов, но обычно на при­еме в дет­ской поли­кли­нике ее юмо­ри­сти­че­ская сто­рона не про­смат­ри­ва­ется. Что он имеет в виду?

— Рас­ска­зы­вайте!

Игорь ока­зался пре­крас­ным рас­сказ­чи­ком. Несколько раз я с тру­дом удер­жи­ва­лась от смеха, но кре­пи­лась, поскольку обещала.

Отец Игоря (он и нынче жив и здрав­ствует) — чело­век твор­че­ской про­фес­сии. Мама — бух­гал­тер, но подолгу не рабо­тала, вела домаш­нее хозяй­ство. Совет­ское дет­ство маль­чика было теп­лым и без­об­лач­ным — уют­ный дом, любовь роди­те­лей, пироги по вос­кре­се­ньям и ста­рая дача с реч­кой в курорт­ном поселке. Под­рост­ко­вый воз­раст маль­чика сов­пал с кри­зи­сом сред­него воз­раста у отца. В семье нача­лись про­блемы. Одна­жды (Игорь все слы­шал из сосед­ней ком­наты) отец про­кри­чал матери бук­вально следующее:

— Пойми, я — твор­че­ский чело­век, а ты уби­ва­ешь во мне все то, что я сам в себе ценю! Ты хоро­шая жена и мать, но рядом с тобой я не могу дышать, я зады­ха­юсь! Мне давно скучно и затхло в твоем уют­ном мире, я уже пере­стал наде­яться, но тут я встре­тил ее! Она — моя Муза, тебе не понять!

Мать от ужаса поте­ряла себя, валя­лась у мужа в ногах и про­сила его не ухо­дить, пожа­леть ее и Игоря. Отец был непре­кло­нен и вскоре после этого раз­го­вора собрал чемо­дан и отбыл. Есте­ственно, к Музе. Мать пере­жи­вала страшно, целыми днями лежала лицом к стене, на Игоря не обра­щала ника­кого вни­ма­ния, не гото­вила еду. «Мы про­жили с ним три­на­дцать лет, и все это время он, зна­чит, не дышал!» — рыдала она в ответ на уве­ще­ва­ния при­я­тель­ниц. По кон­трасту с преж­ним бла­го­по­лу­чием тепе­реш­няя их жизнь стала ужас­ной. Пар­нишка воз­не­на­ви­дел обоих взрос­лых, кото­рые его так жестоко обма­нули. Потом мать схо­дила к какому-то врачу, кото­рый про­пи­сал ей таб­летки и задум­чиво ска­зал: «Вы зна­ете, мне почему-то кажется, что он — вер­нется…» Мать не пове­рила, но таб­летки помогли, она начала воз­вра­щаться к жизни, и все стало поне­множку налаживаться.

Через год отец и вправду вер­нулся. С тем же чемо­да­ном. Она  ока­за­лась не музой, а стер­вой. Домаш­ние борщи и надеж­ный уют ока­за­лись для твор­че­ства не менее важ­ными компонентами…

Про­шло года два. Забы­тые было скан­далы забу­ше­вали с новой силой. Одна­жды отец при­шел непри­вычно тихий и ска­зал: «Раиса, нам надо объ­яс­ниться». — «А! Снова Муза? — ска­зала обо всем дога­дав­ша­яся мать. — Не надо объ­яс­няться. Сей­час я соберу тебе чемо­дан». — «Но как же?!» — ото­ро­пел отец, явно настро­ив­шийся на дол­гие рас­сказы о своем твор­че­стве и новой, пло­до­твор­ной в этом смысле любви. — «А вот так!» — ска­зала мать и полезла на антресоли.

В этот раз поход за Музой про­дол­жался всего около полу­года. Мать снова пила таб­летки и каза­лась вполне урав­но­ве­шен­ной. Игорь встре­чался с отцом, позна­ко­мился с Музой и гля­дел на нее с под­рост­ко­вым недо­уме­нием — она имела ноги пол­тора метра дли­ной и все время хло­пала глу­пыми накра­шен­ными глазами.

Уди­ви­тельно, но обу­ча­е­мость отца Игоря на ошиб­ках была явно ниже сред­ней: в даль­ней­шей жизни семьи име­лось еще два эпи­зода, при­чем послед­ний при­шелся на период, когда Игорь слу­жил в армии. Письма от матери и отца при­шли в часть прак­ти­че­ски одно­вре­менно. Отцов­ское начи­на­лось сло­вами: «Мне кажется, ты пой­мешь меня, сынок…» А в мате­рин­ском письме, после сове­тов по лече­нию про­студы и вопро­сов, что при­слать в посылке, сле­до­вало: «Из наших теку­щих ново­стей: твой папаша сли­нял к оче­ред­ной Музе…»

Когда Игорь вер­нулся со службы, роди­тели опять были вме­сте. Впо­след­ствии дело не шло дальше скан­да­лов по поводу «духов­ного ваку­ума» в семье и мате­рин­ских вопро­сов: «Что — опять Муза? Чемо­дан доставать?»

Игорь, от души насмот­рев­шийся на весь этот иди­о­тизм, давал себе страш­ные клятвы: «Нико­гда! Ни за что!»

Со своей женой Лидой Игорь позна­ко­мился еще в инсти­туте и вполне бла­го­по­лучно про­жил сем­на­дцать лет. Отно­ше­ния не были иде­аль­ными, но при обостре­ниях все­гда уда­ва­лось как-то найти ком­про­мисс. Сей­час дочке пят­на­дцать, сыну — десять. Пол­года назад он встре­тил ее. Отно­ше­ния в семье резко ухуд­ши­лись. Ровно неделю назад Игорь пой­мал себя на том, что кри­чит жене те же слова, что чет­верть века назад кри­чал отец его матери. Жена пла­кала. Дочка вопила: «Вы оба — иди­оты! Достали сво­ими скан­да­лами!» Сын спря­тался в своей ком­нате. Игорь ушел в ван­ную и там тоже запла­кал, сты­дясь сво­его бес­си­лия. Жена, отры­дав­шись, подо­шла к двери ван­ной и твердо ска­зала: «Если ты сей­час уйдешь, как твой папаша, то знай, что я — не твоя мать, и обрат­ной дороги для тебя не будет!»

— Чем вы зани­ма­е­тесь? — спро­сила я.

— У меня стро­и­тель­ный бизнес.

— То есть ни о какой сти­му­ля­ции твор­че­ства речь не идет?

— Нет, конечно, — Игорь тяжело вздох­нул. — Но, вы зна­ете, ино­гда мне кажется, что дома я дей­стви­тельно в самом бук­валь­ном смысле зады­ха­юсь… Я все понимаю!

— Не пони­ма­ете, и это оче­видно, — вздох­нула в свою оче­редь я. — Вы хоть раз пыта­лись разо­браться, что же, соб­ственно, про­ис­хо­дило чет­верть века назад с вашим отцом и что про­ис­хо­дит с вами теперь?

— Н‑нет… А как я мог разо­браться? Спро­сить у отца? Но мы нико­гда не были с ним осо­бенно близки и сей­час раз­го­ва­ри­ваем только на самые ней­траль­ные темы…

— Есть такая вещь, как воз­раст­ная пси­хо­ло­гия. И есть у любого нор­маль­ного чело­века вашего воз­раста такая потреб­ность, как потреб­ность в рас­ши­ре­нии гра­ниц… А вопрос, воз­ни­ка­ю­щий в это время у мно­гих муж­чин при обо­зре­нии усто­яв­шихся семей­ных гори­зон­тов: «И это что же — на всю жизнь?! И больше ничего?!» — довольно часто сопро­вож­да­ется субъ­ек­тив­ным ощу­ще­нием уду­шья, — я улыб­ну­лась, но уже видела, что Игорь все при­нял всерьез.

— Ага! — ска­зал он с види­мым удо­воль­ствием. — Это, зна­чит, все где-то опи­сано, и ничего страш­ного. А что же делать?

— Это каж­дый решает сам. В самом общем виде так: в каче­стве лекар­ства от уду­шья надо иметь еще какой-нибудь кусок жизни. У вас хобби нет? Аль­пи­низм там? Или машины?

— Нет, — Игорь помор­щился. — Я тех­нику не очень люблю. И риск тоже. Я… Я, вы зна­ете, все­гда хотел писать… И почему-то — не что-нибудь, а пьесы. Для театра. Может быть, это тоже наслед­ствен­ность, ведь отец всю жизнь свя­зан с искусством…

— Ну вот и напи­шите, — обра­до­ва­лась я. — Пре­крас­ная суб­ли­ма­ция. Рас­сказ­чик вы, кстати, пре­крас­ный. И исто­рия, в общем-то, и акту­аль­ная, и ори­ги­наль­ная одно­вре­менно. А пьесу так и назовите…

— Как? — уди­вился Игорь.

— Муза по наслед­ству, — засме­я­лась я.

Глава 36. Надень тапки!

Все пони­мают, что детей надо вос­пи­ты­вать. С этим все согласны, вне зави­си­мо­сти от рас, рели­гий, воз­рас­тов и полу­чен­ного обра­зо­ва­ния. Но вот по вопросу, как именно их сле­дует вос­пи­ты­вать, уже наблю­да­ются суще­ствен­ные разногласия.

Довольно часто, осо­бенно в послед­ние годы, ко мне при­хо­дят моло­дые (и не очень моло­дые) роди­тели и тре­бо­ва­тель­ным тоном заявляют:

— Вы — спе­ци­а­лист, стало быть, вам вид­нее. Вот у нас ребе­нок. Ему два (три, десять, три­на­дцать) года. Ска­жите, как пра­вильно вос­пи­ты­вать ребенка такого воз­раста? Мы поста­ра­емся все сделать…

И каж­дый раз я чув­ствую себя неловко, ибо мне нечего им ответить.

Что такое сего­дня «пра­виль­ное вос­пи­та­ние»? Бог весть!

Раньше, еще лет 100–150 назад, навер­ное, можно было бы, не слиш­ком боясь оши­биться, при­знать пра­виль­ным вос­пи­та­ние тра­ди­ци­он­ное, харак­тер­ное для этого народа, этой рели­гии, этой мест­но­сти и соци­аль­ной про­слойки. Ведь, в самом общем слу­чае, вполне можно себе пред­ста­вить, как вос­пи­ты­вали ребенка в рус­ской купе­че­ской семье в XVIII веке и в немец­кой кре­стьян­ской семье веке в XVI…

Но сей­час? При­хо­дя­щих ко мне роди­те­лей не очень инте­ре­суют туманно-исто­ри­че­ские рус­ские купцы и немец­кие кре­стьяне. Они задают кон­крет­ные вопросы:

— Надо ли застав­лять уби­рать свои игрушки?

— Если я разо­зли­лась и его шлеп­нула, не нанесло ли это ему пси­хо­ло­ги­че­скую травму? Вообще — детей бить можно или нельзя?

— С какого воз­раста они должны сами делать уроки?

— Сколько можно сидеть за ком­пью­те­ром ребенку пяти с поло­ви­ной лет? А теле­ви­зор сколько можно смотреть?

— Вот вы гово­рите: глав­ное — опре­де­лить, что у нас можно и что нельзя, и сооб­щить об этом ребенку. Хорошо. Но как это опре­де­лить на прак­тике? Где об этом можно прочитать?

Послед­нее — осо­бенно тро­га­тельно и тре­вожно. Взрос­лые люди ищут какой-то уст­ный или пись­мен­ный источ­ник, инструк­цию, где по пунк­там изло­жат, как им обра­щаться с их соб­ствен­ным  ребен­ком. И — самое пара­док­саль­ное — они готовы сле­до­вать этим инструкциям!

Сразу ста­но­вится понятно, что с вос­пи­та­нием в их соб­ствен­ной семье было не все в порядке…

Так как же все-таки их воспитывать?!

Не имея в голове инструк­ции по «пра­виль­ному вос­пи­та­нию» и даже не веря в ее суще­ство­ва­ние, своим кли­ен­там я пред­ла­гаю очень про­стой под­ход. Для иллю­стра­ции, как все­гда, рас­скажу исто­рию из практики.

Немо­ло­дая, но весьма успешно моло­дя­ща­яся дама с уста­лыми гла­зами при­шла ко мне вме­сте с оча­ро­ва­тель­ной, оде­той как ребе­нок с рекламы какого-то бутика, девоч­кой. Девочке годика два. Яркие игрушки на пол­ках ее совер­шенно не заин­те­ре­со­вали. Она усе­лась даме на колени и бол­тала ногами, глядя на меня с доб­ро­же­ла­тель­ным любопытством.

Инте­ресно, дама — это мать или бабушка? — поду­мала я и решила пока помолчать.

— Я — мама Ларисы, — тут же, оправ­ды­вая мои ожи­да­ния, отре­ко­мен­до­ва­лась дама. — Позд­ний ребе­нок. Родила одна, можно ска­зать, для себя. Гото­ви­лась, читала лите­ра­туру. Вашу книгу в том числе. Потому и при­шла. Люблю дочь безумно. Но делаю что-то не так.

— Гм‑м… А что именно — не так? И почему вы так решили?

— Не знаю. Чув­ствую. Хочу разобраться.

— Вы раз­дра­жа­е­тесь и кри­чите на нее? Слиш­ком много тре­бу­ете? Слиш­ком балу­ете? Все поз­во­ля­ете? Бьете?

— Нет… Нет… Нет!

При­зна­юсь сразу, мой диа­лог с дамой не полу­чился, хотя она, вроде бы, ничего от меня не скры­вала. Я узнала, что она не при­дер­жи­ва­ется ника­ких ради­каль­ных взгля­дов на вос­пи­та­ние, что ее соб­ствен­ные роди­тели всю жизнь рабо­тали в про­ект­ном инсти­туте. Они много ездили в коман­ди­ровки, а двое детей (сама дама и ее брат) были фак­ти­че­ски предо­став­лены сами себе… Потом я узнала, что биз­нес дамы свя­зан с инду­стрией моды… что у Ларисы очень много игру­шек, но она с ними почти не играет… что Лариса за два с поло­ви­ной года своей жизни не болела ничем, кроме про­студ и отита… что дама хочет сама наблю­дать за раз­ви­тием сво­его ребенка, а не спи­хи­вать ее на няню, по край­ней мере до трех лет…. Что мама и дочь спят вме­сте в одной кро­вати… по вече­рам они рас­ска­зы­вают друг другу сказки… Все это ничего не объясняло.

Лариса сползла с колен матери, нашла в ящике громко щел­ка­ю­щее реле и радио-маг­нит и стала увле­ченно играть с этими предметами.

— Я делаю что-то не так! — упрямо твер­дила моя посе­ти­тель­ница. — Я это чув­ствую. Я боюсь непра­вильно вос­пи­тать свою дочь. Вы должны помочь мне разобраться.

Отча­яв­шись разо­рвать этот круг и подо­зре­вая в ситу­а­ции некую лег­кую пара­нойю, я пред­ло­жила даме сле­ду­ю­щее: в тече­ние дня она запи­сы­вает все ком­му­ни­ка­ции, про­ис­хо­дя­щие между ней и доч­кой, а потом при­хо­дит с этими запи­сями ко мне. Мы вме­сте смот­рим и решаем: есть ли там повод для беспокойства.

Дама согла­си­лась и ушла. В бли­жай­ший месяц ника­ких изве­стий от нее не посту­пало, и я бла­го­по­лучно забыла об этом слу­чае, спи­сав все на повы­шен­ную тре­вож­ность, обыч­ную в слу­чае рож­де­ния позд­него ребенка и оди­но­кого вос­пи­та­теля, кото­рому не у кого полу­чить обрат­ную связь. Но тут мед­сестра из реги­стра­туры хоз­рас­чет­ного отде­ле­ния пере­дала мне записку: «Зво­нила такая-то, изви­ня­лась, что не при­шла, про­сила ска­зать, что она все поняла и испра­вила, и у них с доче­рью теперь все в порядке».

Мне стало любо­пытно: что ж она такое «поняла и исправила»?

Я нашла теле­фон дамы в жур­нале реги­стра­ции и позвонила.

— Вы зна­ете, отлич­ный метод, — бодро ска­зала дама после при­вет­ствий и изъ­яв­ле­ния веж­ли­вой бла­го­дар­но­сти. — Вы его сами при­ду­мали? Я все запи­сала, как вы велели, и сразу все поняла! Даже смешно стало, до чего просто!

— И что же вы поняли?! — с неко­то­рым нетер­пе­нием спро­сила я, ибо, в отли­чие от дамы, ничего не пони­мала. Что она гам такое гово­рила двух­лет­нему ребенку, сама того не заме­чая? Матом, что ли, руга­лась? Или Ари­сто­теля цитировала?

— Вы зна­ете, за день я 127 (сто два­дцать семь) раз ска­зала дочери: надень тапки! — тор­же­ственно про­воз­гла­сила дама.

Я не смогла удер­жаться от улыбки. Конечно! Малень­кие дети дей­стви­тельно часто ски­ды­вают тапки и бегают боси­ком. Им так удоб­ней. Наша дама стре­ми­лась все делать пра­вильно, врач сове­то­вал, чтобы ребе­нок ходил в тап­ках, ведь пол холод­ный, а Лариса уже болела отитом…

— И что же вы сде­лали с этим?

— Я надела на нее шер­стя­ные носки!

— И ощу­ще­ние непра­виль­но­сти про­ис­хо­дя­щего ушло?

— Совер­шенно! — счаст­ливо засме­я­лась дама.

— Но в сле­ду­ю­щий раз…

— Не-ет! Теперь я пони­маю, о чем вы пыта­лись ска­зать мне при нашей встрече. Ребе­нок при­хо­дит в мир, не зная, как он устроен. Он может родиться и в коро­лев­ском дворце, и в юрте посреди степи. Он готов при­спо­со­биться к тому, что встре­тит. А наша задача, задача роди­те­лей, рас­ска­зать и пока­зать ему, как тут все устро­ено. И исхо­дить мы при этом должны сами из себя, а вовсе не из того, что где-то про­чли или услышали.

В наше время для каж­дой семьи пра­виль­ными могут быть раз­ные вещи. У кого-то ребе­нок ходит в тап­ках и рисует на сте­нах (при­мер про рисунки на сте­нах при­во­дила я, когда пыта­лась убе­дить даму, что именно то, что она делает, пови­ну­ясь своим соб­ствен­ным пред­став­ле­ниям о вос­пи­та­нии, вполне пра­вильно). А у меня на сте­нах рисо­вать нельзя, зато можно бегать в носках…

Глава 37. «Нам не дано предугадать…»

— Можно, я зайду пока одна, без него?

Невы­со­кая жен­щина с печаль­ным незна­чи­тель­ным лицом про­шла в мой каби­нет. Худо­ща­вый юноша, сидя на бан­кетке в кори­доре, про­во­дил ее недоб­рым взгля­дом. Мамень­кин сынок, навскидку пред­по­ло­жила я. Рас­тила мать-оди­ночка. Вло­жила всю душу. Теперь он вырос, отда­лился и хочет сво­боды. А маменька все тас­кает его по дет­ским поликлиникам…

— Вы нас не помните? — спро­сила жен­щина. — Игорь Масаев? Мы были у вас два раза. Пер­вый раз, когда он учился во вто­ром классе и к нему при­ста­вали два пяти­класс­ника. А вто­рой, когда Игорьку было три­на­дцать и мы с ним совсем не могли понять друг друга, руга­лись из-за учебы, его гуля­нок, и все такое. Я помню, вы тогда ска­зали так: «Разу­ме­ется, бывают сыно­вья более умные, более послуш­ные, более бла­го­дар­ные и т. д. Но у вас этот  сын и дру­гого, по всей види­мо­сти, уже не будет». Ему ска­зали дру­гое: «Само собой, бывают роди­тели более пони­ма­ю­щие, более бога­тые, более снис­хо­ди­тель­ные или рав­но­душ­ные к тому, что выде­лы­вают их дети. Но тебе доста­лась эта  мать и ника­кой дру­гой не будет уже навер­няка. Так попы­тай­тесь же, если не понять, так хотя бы при­нять друг друга». Не знаю, как на него, а на меня это тогда про­из­вело впе­чат­ле­ние. И мне стало как-то легче с ним договориться…

Их под­рост­ко­вого визита я не пом­нила, так как под­рост­ково-роди­тель­ские про­блемы в самых раз­ных семьях обычно похожи друг на друга, как шам­пи­ньоны в мага­зине, да и, что греха таить, говорю я им всем при­бли­зи­тельно одно и то же.

А вот тще­душ­ного вто­ро­класс­ника, кото­рого, избрав жерт­вой, после­до­ва­тельно изво­дили два дурака из пятого класса, я вспом­нила. Маль­чишка уже попро­бо­вал все: убе­гать от них (они бегали быст­рее), жало­ваться учи­тель­нице (они под­ка­ра­у­ли­вали его одного и сле­дили, чтобы рядом не было взрос­лых), драться (они, разу­ме­ется, были силь­нее). Ника­ких серьез­ных повре­жде­ний, с кото­рыми можно было бы обра­титься в соот­вет­ству­ю­щие инстан­ции, мало­лет­ние мер­завцы маль­чишке не нано­сили — так, по мело­чам: то вытря­сут на пол ранец, то запрут в шкафу для швабр, то поки­дают от одного к дру­гому на манер руч­ного мяча… В конце кон­цов пар­нишка стал отка­зы­ваться ходить в школу. Роди­тели думали о пере­воде в дру­гое учеб­ное заве­де­ние, но рас­суж­дали резонно: а не най­дется ли и в сле­ду­ю­щей школе кто-то, кто опять избе­рет их сына жерт­вой? И что тогда?

— Ты дол­жен их уди­вить, — ска­зала я маль­чишке. — Они глу­пые, как собачки Пав­лова. У них на тебя обра­зо­вался рефлекс — дер­га­ешь за веревку, зве­нит зво­нок. Если ты сде­ла­ешь что-то, чего они совсем не ожи­дают, они испу­га­ются и отстанут.

— А что я могу, чтоб они испу­га­лись? — дело­вито спро­сил маль­чишка. — Они вон какие здоровые.

— А что у тебя полу­ча­ется хорошо? За что тебя хвалят?

— За стихи, — усмех­нулся он. — Я стихи здо­рово читаю. С выра­же­нием, лучше всех в классе. На пять с плюсом.

— Отлично, — я «отзер­ка­лила» его кри­во­ва­тую усмешку. — Зна­чит, будешь читать им стихи…

Тогда, я помню, мы выбрали для декла­ма­ции юным иди­о­там «Смерть поэта» Лер­мон­това. Но чем все это закончилось?

— Сколько лет Игорю сейчас?

— Девят­на­дцать, — ска­зала жен­щина и запла­кала, как осен­ний дождь. Тихо и без­на­дежно. Впе­реди зима. И от ее плача у меня почему-то побе­жали по коже мурашки. — У них там вроде бы есть пси­хо­лог. Но он согла­сился только к вам, потому что пом­нит, как мы к вам ходили. Мы все время боимся, как бы он с собой чего-нибудь…

— Давайте при­гла­сим Игоря, я пого­ворю с ним, — сдер­жи­вая дрожь, пред­ло­жила я. Где это — «у них там»? В сума­сшед­шем доме? Точно нет, ведь я — хоро­ший инту­и­тив­ный диа­гност, пси­хи­ат­рию обычно вижу на семь футов под килем. У Игоря ее не было…

— У меня — про­грес­си­ру­ю­щая мышеч­ная дис­тро­фия, — ска­зал Игорь. — Зна­ете, что это такое?

Я кив­нула.

— Ну и чем вы можете мне помочь? — он с вызо­вом вски­нул подбородок.

— Не знаю, — при­зна­лась я.

Мы помол­чали.

— Через несколько лет я стану глу­бо­ким инва­ли­дом, при­ко­ван­ным к креслу, — ска­зал юноша. — Еще через несколько лет не смогу дышать и умру.

— Никто не знает, когда и от чего изоб­ре­тут лекар­ство, — ска­зала я. — Да и болезни, даже самые страш­ные, у всех про­те­кают по-раз­ному. И… Игорь, вы слы­шали про англий­ского физика Сти­вена Хокинга?

— Ну разу­ме­ется! — ухмыль­нулся юноша (мне пока­за­лось, или я дей­стви­тельно узнала эту кри­во­ва­тую улыбку затрав­лен­ного вто­ро­класс­ника?). — Вот уже пол­тора года мне все под­ряд гово­рят то же, что и вы. И про Хокинга. Одна беда: я не гени­аль­ный физик, и нико­гда им не стану — у меня по физике и мате­ма­тике все­гда были тройки… Да и все безум­ные тех­ни­че­ские сред­ства, кото­рые обес­пе­чи­вают сей­час жиз­не­де­я­тель­ность этого англи­ча­нина, моим роди­те­лям не по кар­ману. Может быть, это к счастью…

— А что у вас полу­ча­ется? Чем вы увлекаетесь?

— Вы хотите спро­сить: чем увле­кался? Что полу­ча­лось? — он голо­сом под­черк­нул про­шед­шее время.

— Да нет. Я хотела спро­сить именно то, что спро­сила. Что вы вообще сей­час дела­ете? Про­сто сидите дома и жале­ете себя? Или еще что-то?

— Я учусь в кол­ле­дже на про­грам­ми­ста. Все вокруг решили, что в моем поло­же­нии это самое разум­ное. Типа инва­лид на коля­сочке у ком­пью­тера, хоть одним паль­цем… Жалко только, что мне совсем не нра­вится писать про­граммы, да и спо­соб­но­стей у меня к этому нет… Что я люблю? Мне нра­вится общаться с людьми, нра­вится этно­гра­фия, я люблю путе­ше­ство­вать, если бы не болезнь, я, навер­ное, хотел бы рабо­тать в инду­стрии туризма… А? — он явно про­во­ци­ро­вал меня. Я его понимала.

— Никто ни черта не знает, — зло ска­зала я. — Кто-то соби­ра­ется про­жить еще лет пять­де­сят, но вот уже выпил свою водку при­ду­рок-води­тель или неуб­ран­ная вовремя сосулька начала отва­ли­ваться от крыши…

— Ага, Аннушка уже раз­лила масло… — он улыб­нулся чуть теплее.

— О’кей! Допу­стим, что мы точно знаем: оста­лось три дня, потом — конец. Как про­ве­сти эти три дня? — вот вопрос. Можно все три дня молиться в храме, пыта­ясь уста­но­вить мир в своей душе. Можно пить водку и тра­хаться в бор­деле. Можно закрыться в ком­нате и напи­сать про­щаль­ную новеллу, поэму или сим­фо­нию, кото­рая потря­сет (или не потря­сет) остав­ля­е­мый мир. Можно посе­тить всех дру­зей и род­ных, всем ска­зать о своей любви, если надо, попро­сить про­ще­ния. Можно про­си­деть эти три дня на берегу реки, глядя на воду и шеве­ля­щу­юся от ветра листву. Очень много всего можно сде­лать… Надо только опре­де­литься, чего вы хотите.

Он заго­во­рил не сразу.

— Пожа­луй, вы правы, — ска­зал он. — У меня ведь больше, чем три дня. Я дол­жен сам решить…

— Разу­ме­ется. К черту про­грам­ми­ро­ва­ние одним пальцем!

— К черту! — с энту­зи­аз­мом под­хва­тил Игорь и спу­стя время улыб­нулся печально. — Вот чего мне жаль, так это того, что я так и не узнал любви… Я ведь никогда…

Черт! Черт! Черт! — на глаза мне навер­ну­лись слезы. Если он заме­тит, что я плачу от жало­сти к нему, он про­сто вста­нет и уйдет. Зачем ему соп­ли­вый психолог?!

— Вам никто не гово­рил, что любовь — это не только «трах­нуть»? — огрыз­ну­лась я и, смяг­чив­шись, доба­вила: — Я мало знаю о вашей болезни… Это… уже невоз­можно технически?

— Нет, почему же? — уди­вился Игорь. — Пока у меня с этим все нор­мально. Про­сто я не хочу никого обма­ны­вать и не хочу, чтобы со мной из жалости…

— Вот чепуха! — ска­зала я. — Вы зна­ете, что этот рас­слаб­лен­ный физик не так давно раз­велся с женой и женился на своей сиделке? Как вы дума­ете, зачем ей это было нужно?

— Навер­ное, это из-за денег и его извест­но­сти? — неуве­ренно пред­по­ло­жил Игорь.

— Бол­ван! — при­пе­ча­тала я. — Вы ничего не пони­ма­ете в жен­ских чув­ствах! Всю исто­рию жен­щины только так влюб­ля­лись в убо­гих, юро­ди­вых, нищих непри­знан­ных худож­ни­ков, уми­ра­ю­щих тубер­ку­лез­ни­ков и про­чих мар­ги­на­лов. Тоже из-за денег? Вам нико­гда не при­хо­дило в голову, что жен­щины любят жалеть — вот что! Им это удо­воль­ствие доставляет!

— Ого! — Игорь закру­тил голо­вой, как бы укла­ды­вая в ней новую мысль. — Зна­чит, если вы мне не врете, и у меня еще может быть…

— Еще как! — ска­зала я. — Осо­бенно, если научи­тесь тор­го­вать своим состо­я­нием, как Хокинг. Он же теперь уже не столько физик, сколько бренд…

— А помните, как вы послали меня во дво­рец пио­не­ров в лите­ра­тур­ную сту­дию? — спро­сил Игорь.

— Не‑а, — честно отве­тила я. — А ты что писал — стихи или прозу?

— И то и дру­гое. Только у меня там ничего не вышло, мне стало скучно, и я ушел.

— Ну и ладно. Лучше скажи: чем кон­чи­лась та исто­рия со сти­хами и пятиклассниками?

— О! Ха-ха-ха! — Игорь рас­хо­хо­тался. — Они испу­га­лись, как вы и гово­рили. А я сам бегал за ними по школе и кри­чал: «А вы, над­мен­ные потомки извест­ной под­ло­стью про­слав­лен­ных отцов…» Теперь уже они пря­та­лись от меня. Навер­ное, они решили, что я сошел с ума. И больше нико­гда ко мне не при­ста­вали. Нашли себе дру­гую жертву…

В каби­нет загля­нула по-преж­нему тихо пла­чу­щая мама Игоря.

— Что вам нужно? — весьма нелю­безно поин­те­ре­со­ва­лась я.

— Про­стите. Но я пер­вый раз за пол­тора года слышу, как он смеется…

— Если захо­чешь, можешь прийти еще, — ска­зала я Игорю.

— Нет, я не приду, — отве­тил он. — Потому что я сей­час понял: в этот раз вы ска­зали мне то же самое, что и тогда, во вто­ром классе: я дол­жен сде­лать то, чего от меня никто не ожи­дает. И тогда все будет хорошо. В дан­ном слу­чае — я дол­жен пол­но­ценно про­жить эти услов­ные три дня. Кажется, я даже уже начи­наю пони­мать, как мне это сделать…

Недавно моя дочь обра­тила мое вни­ма­ние на одного блоггера в Интер­нете. «У него очень инте­рес­ные и ори­ги­наль­ные мате­ри­алы и под­борки, — ска­зала она. — С ним можно совер­шать насто­я­щие путе­ше­ствия. Но стран­ное впе­чат­ле­ние: всего этого слиш­ком много, как будто бы он боится куда-то не успеть и зани­ма­ется всем этим по 18 часов в сутки. И еще — мате­ри­алы раз­ные, но во всех них при­сут­ствует какая-то свет­лая печаль. Он что — при­ко­ван к этому ком­пью­теру?» — «Воз­можно», — отве­тила я и схо­дила по ука­зан­ной доче­рью ссылке. Мате­ри­алы были дей­стви­тельно инте­ресно подо­бран­ными и осмыс­лен­ными. Отзывы чита­те­лей — бла­го­дар­ными. Кар­тинка, кото­рая пред­став­ляла автора, изоб­ра­жала какого-то чер­тика с рож­ками. Но — почему мне пока­за­лась зна­ко­мой его улыбка?

Глава 38. «Не говори с тоской: их нет»

Жен­щина была бере­менна на неболь­шом сроке и очень плохо выгля­дела — серое лицо и без­жиз­нен­ные глаза. Я мыс­ленно выска­за­лась в адрес того, кто довел ее до такого состо­я­ния: отец ребенка? Све­кровь? Работодатель?

— Два с поло­ви­ной года назад моего сына Кирилла сбила машина, — ска­зала жен­щина. — Ему было десять лет. Мили­ция и сви­де­тели под­твер­дили, что води­тель не вино­ват — он ехал по пра­ви­лам и не пре­вы­шал ско­ро­сти. На голо­леде занесло при­цеп, зна­ете, бывают такие огром­ные машины, а сын стоял на бор­дюре тро­туара… Води­тель вызвал ско­рую, дер­жал его на руках, но Кира умер еще в машине…

— Сожа­лею, — ска­зала я (а что еще можно ска­зать в таком случае?!).

Жен­щина без­звучно и страшно пла­кала. Мут­ные слезы кати­лись по ее лицу, как по стене.

— Но сей­час вы ждете дру­гого ребенка, — я решила пре­рвать этот про­цесс, ведь Кирилл навер­няка был опла­кан раньше.

— Да, но я не могу.

— Что зна­чит, не можете? — изу­ми­лась я. — Ведь вы УЖЕ беременны.

— Мне все гово­рили: муж, мама, пси­хи­атр в боль­нице — это луч­ший выход. Но, мне кажется, я не имею права…

— Что за чушь?! — пате­ти­че­ски вос­клик­нула я, но после упо­ми­на­ния пси­хи­атра в моей голове роди­лась ледя­ная мысль: «Неужели гибель сына спро­во­ци­ро­вала у матери боль­шую пси­хи­ат­рию? В этом слу­чае она рас­суж­дает вполне здраво: что ждет еще не родив­ше­гося малыша? Но зачем же она при­шла ко мне? Не дове­ряет мне­нию леча­щего врача?»

— Со дня гибели Киры я все время думаю: «Почему он? Почему именно с нами это случилось?»

— Этот вопрос не имеет ответа, — быстро ска­зала я.

— Да, я знаю. Мне сове­то­вали ходить в цер­ковь, молиться. Гово­рят, мно­гим помо­гает. Все в руках Божьих. Но я не смогла молиться тому, кто дер­жал жизнь моего сына в своих руках и… рас­по­ря­дился ею таким образом.

— Давайте оста­вим Бога в покое. Пого­во­рим о вас и вашем буду­щем ребенке.

— Вы… вы не верите в Бога? — впер­вые жен­щина взгля­нула на меня с каким-то живым чувством.

— Да, я ате­истка, — под­твер­дила я.

— Хорошо. Тогда вы, может быть, пой­мете. Каж­дый отве­чает сам за себя, без богов и чер­тей. После смерти ничего нет. Все здесь. Я — чудо­вище. Мне нельзя больше иметь детей.

Я чув­ство­вала, что беседа идет по краю. В любой момент она могла встать и уйти. Куда?

— На каком осно­ва­нии вы дела­ете такой вывод? Вы не можете винить себя в гибели Кирилла. Его смерть — тра­ги­че­ское сте­че­ние обстоятельств.

— Речь не об этом. Я смот­рела на живых детей, его школь­ных дру­зей, кото­рые при­хо­дили ко мне со сло­вами сочув­ствия, на слав­ных сосед­ских ребя­ти­шек во дворе… Я всех их нена­ви­дела за то, что они живы, пони­ма­ете?! Я думала: лучше бы любой из них! Я готова была послать на смерть чужого ребенка, чтобы жил мой соб­ствен­ный! Я никому об этом не гово­рила, потому что это ужасно, но… я даже рекламу в теле­ви­зоре смот­реть не могла, если там были дети. Я пред­став­ляла себе…

— Хва­тит! — при­крик­нула я.

Хоро­шее вооб­ра­же­ние может быть и бла­гом, и про­кля­тием, в зави­си­мо­сти от обсто­я­тельств, я это хорошо знаю по себе.

— Давайте так: мухи — отдельно, кот­леты — отдельно. Вы пере­жили тяже­лей­шую тра­ге­дию. Некое помут­не­ние созна­ния в этом слу­чае почти нормально.

— Меня лечили в боль­нице, всеми спо­со­бами, вплоть до инсу­ли­но­вого шока, — вста­вила женщина.

— Вот видите. Теперь дальше. Как мы уже усло­ви­лись, мы с вами не верим в богов, а верим в объ­ек­тив­ную реаль­ность, дан­ную нам в ощу­ще­ниях. В этой реаль­но­сти вы никого никуда не посы­лали. Более того: обо всех своих вооб­ра­жа­е­мых кош­ма­рах вы гово­рите в про­шед­шем вре­мени, стало быть, сей­час вы мас­со­вую гибель дво­ро­вых азер­бай­джан­ских, а также реклам­ных детей на зав­трак, обед и ужин себе не представляете…

На лице жен­щины мельк­нула тень улыбки. Я мыс­ленно поап­ло­ди­ро­вала сама себе.

Дальше наш раз­го­вор был уже не таким критическим.

Уходя, жен­щина задум­чиво сказала:

— Но, вы зна­ете, я все время думаю: зачем это было? В чем смысл? Ведь Кира уже все пони­мал, но только начи­нал жить…

Я поняла, что апло­дис­менты были преждевременными.

— Вы при­дете еще, и мы пого­во­рим об этом.

— Пого­во­рим? — уди­ви­лась жен­щина. — А мне все гово­рят, что надо уже пере­стать зада­вать бес­смыс­лен­ные вопросы и думать о будущем…

— Вот пусть они сами и… Что такое осмыс­лен­ные вопросы? Сколько будет сто­ить нефть к концу года? Поже­нятся ли Гал­кин и Пугачева?

Жен­щина улыб­ну­лась еще раз.

— Я приду, если можно, — ска­зала она. — Бес­смыс­лен­ные вопросы.

— Пожа­луй­ста.

* * *

У жен­щины по имени Ирина родился маль­чик. Прямо в род­доме она удо­че­рила бро­шен­ную девочку и выпи­са­лась из род­дома с двумя детьми.

Я уви­дела всю семью, когда детям испол­ни­лось по три месяца.

— Я теперь могу вспо­ми­нать и думать о нем, о Кире, — ска­зала Ирина. — Нако­нец-то. Без зло­сти и отча­я­ния. С бла­го­дар­но­стью. Я поняла: он жил не про­сто так — вот, они тоже все­гда будут его благодарить.

Она при­лас­кала взгля­дом почти оди­на­ко­вые кульки с младенцами.

— Я хотела, чтобы вы тоже их уви­дели, потому что из наших раз­го­во­ров я мно­гое поняла. Бес­смыс­лен­ные вопросы имеют ответы.

Я не знала, что ска­зать. Могла только про­ци­ти­ро­вать для Ирины сти­хо­тво­ре­ние Жуков­ского, кото­рое когда-то помо­гало мне самой:

«О милых спут­ни­ках, кото­рые наш свет
Своим сопут­ствием для нас животворили,
Не говори с тос­кой: их нет;
Но с бла­го­дар­но­стию: были».

Глава 39. Не своя жизнь

— Хотя бы вы ему ска­жите… Может быть, он посто­рон­него чело­века, спе­ци­а­ли­ста, послу­шает. Нельзя столько жрать!

Строй­ная жен­щина лет трид­цати с неболь­шим гово­рила с нескры­ва­е­мым раз­дра­же­нием. Ее чув­ства были обра­щены к при­сут­ству­ю­щему здесь же сыну — маль­чику лет десяти, очень похо­жему на мед­ве­жонка Винни-Пуха.

Внеш­ность самой жен­щины легко опи­сы­ва­лась фра­зой: видно, что чело­век много собой зани­ма­ется. Зато почти не про­смат­ри­ва­лась инди­ви­ду­аль­ность. Мне пока­за­лось, что я много раз видела ее по теле­ви­зору, на облож­ках жур­на­лов и в интер­нет-застав­ках. Разу­ме­ется, это была не она, а ее клоны. Я уже знала, что жен­щина — адво­кат. Пре­успе­ва­ю­щий, умный, жесткий.

— Мне кажется, что он про­сто живет возле холо­диль­ника! Это не счи­тая четы­рех­ра­зо­вого, поверьте, вполне пол­но­цен­ного по кало­риям и вита­ми­нам пита­ния! И вся­кой засо­ря­ю­щей желу­док дряни, кото­рую он поку­пает на свои кар­ман­ные деньги…

— Пони­ма­ете, я очень люблю суха­рики, — про­ник­но­венно объ­яс­нил маль­чик, обво­ро­жи­тельно улыб­нулся мне и, тихонько сопя, стал соби­рать башню из боль­ших дета­лей дет­ского конструктора.

Маль­чик мне нра­вился. Он выгля­дел вполне здо­ро­вым. Есте­ственно, его звали Миша.

Мама про­дол­жала метать громы и молнии.

— Ты хотел бы поху­деть? — спро­сила я Мишу. — Тебя в школе не дразнят?

— Не‑а, — без­мя­тежно отве­тил он. — Мне и так нор­мально. Диету — ну ее! Я поку­шать вкус­нень­кое люблю. А кото­рые маль­чишки драз­нят, так их дев­чонки коло­тят. Они — за меня. Но я и так не оби­жа­юсь. Надо ж им кого-то дразнить…

— И вот это еще! — снова взви­лась мама. — Он всех про­щает, всех пони­мает, со всеми дого­ва­ри­ва­ется… Нико­гда не даст сдачи. Дев­чонки и учи­теля его дей­стви­тельно любят за незло­би­вость, но ведь надо пони­мать, в каком мире мы живем…

— Ска­жите, ваша семья — это вы, Миша…?

— Еще моя стар­шая дочь Ева и мой муж.

— Сколько лет дочери?

— Девят­на­дцать, она учится на юри­ди­че­ском факуль­тете. Между про­чим, отлич­ница. А этот, — она ткнула паль­цем с устра­ша­ю­щим наклад­ным ног­тем в Мишу, — полу­чит тройку и даже не расстроится!

Я поняла, что здо­рово ошиб­лась с воз­рас­том своей кли­ентки. Не могла же она родить стар­шую дочь в 13 лет!

— Какие отно­ше­ния у Миши с отцом?

Дама как-то замеш­ка­лась, и отве­тил сам Миша:

— Очень хоро­шие! Мы в кафе ходим, в театр, и в мор­ской бой он со мной играет!

— Я хотела бы пого­во­рить с вашим мужем.

— Вы уве­рены, что это нужно? — в голосе дамы ясно зву­чали сомне­ния, кото­рые только укре­пили мое намерение.

— Да, совер­шенно уверена.

Моло­дому чело­веку я не дала бы и трид­цати. Впро­чем, на пря­мой вопрос он отве­тил: трид­цать один. Про­фес­сия — теат­раль­ный актер. — «Какой театр?» — «Да вы не зна­ете… Это такая экс­пе­ри­мен­таль­ная сту­дия…» Разу­ме­ется, Андрей не был био­ло­ги­че­ским отцом ни Миши, ни Евы. Но свое рас­по­ло­же­ние к Мише под­твер­дил охотно и сразу.

— Вы зна­ете, это дей­стви­тельно странно. Хорошо, если вы раз­бе­ре­тесь, — серьезно ска­зал Андрей. — Ната­лья обо­жает Еву, лепит ее по сво­ему образу и подо­бию, поощ­ряет в ней про­сто звер­ское какое-то често­лю­бие. А Ева с дет­ства лице­ме­рит и под­стра­и­ва­ется, ей это во вред, мне кажется. Вроде бы Ната­лья и Мишку любит. Но ино­гда на него про­сто как с цепи сры­ва­ется — даже не понять, с чего все нача­лось. Я, бывает, всту­па­юсь, так она — на меня. А Ева все­гда на ее сто­роне, тоже все пыта­ется брата гно­бить за обжор­ство. Мишка же у нас чело­век хоро­ший, доб­рый, все им про­щает, всех поми­рить пытается…

— Био­ло­ги­че­ские отцы детей на гори­зонте появляются?

— Нет, мы вме­сте уже четыре года, ни про того, ни про дру­гого я даже не слы­шал. Пони­ма­ете, я люблю Ната­лью, и к Мишке при­вя­зался, хотел бы жить с ними, но… Она успеш­ный чело­век, умница, кра­са­вица, все свое бла­го­со­сто­я­ние создала сво­ими руками, но ино­гда ведет себя так… — теат­раль­ный чело­век скор­чил гри­маску, пыта­ясь подо­брать слова, — …так, как будто бы все это ей не при­над­ле­жит, как будто она живет чужую жизнь. И в любой момент все могут отобрать, и надо все­гда быть гото­вой это защи­щать ког­тями, клы­ками… Кто на нее напа­дает? Мне это непо­нятно… и непри­ятно… Хорошо бы, дей­стви­тельно, разобраться…

— Что ж, попро­буем, — пообе­щала я.

Чтобы рас­пу­тать ситу­а­цию, мне явно не хва­тало инфор­ма­ции. Но из после­ду­ю­щих бесед с Ната­льей ничего нового не всплы­вало. Ева, Миша, Андрей. Ника­ких новых лиц. Ника­кие «ске­леты в шкафу» не мая­чили. В чем же дело? Я пони­мала, что важ­ным клю­чом может быть фраза Андрея: «живет не свою жизнь». Но если не свою, то чью жизнь про­жи­вает Наталья?

Удача при­шла слу­чайно, без вся­кого моего «наи­тия». Бес­по­лезно (в кото­рый уже раз) раз­ра­ба­ты­вая тему отцов, я задала про­во­ка­ци­он­ный вопрос (пола­гая, что на сына Ната­лья пере­но­сит какие-то кон­фликты с быв­шим мужем):

— А Миша-то, навер­ное, внешне на сво­его отца похож? Вы с Евой строй­ные, а он вон какой мед­ве­жо­нок… Папа поесть любил?

Ната­лья ока­ме­нела лицом:

— Нет, Мишин отец — невы­со­кий и довольно суб­тиль­ный мужчина.

— А в кого ж он такой? — строя наив­ность, нада­вила я.

С минуту Ната­лья молча смот­рела в окно, потом нерв­ным дви­же­нием открыла лежа­щую на коле­нях сумочку:

— Я знала, что рано или поздно вы доко­па­е­тесь… Поэтому при­несла… Вот, смотрите.

У меня в руках ока­за­лась фото­гра­фия очень тол­стой девочки лет 12, с заплыв­шими глаз­ками и тем­ными жидень­кими косич­ками по бокам круг­лой, лос­ня­щейся физиономии.

— Кто это? — спро­сила я, уже догадавшись.

— Это я, — ска­зала Ната­лья. На ее кра­сиво вылеп­лен­ных ску­лах совер­шенно по-муж­ски ходили жел­ваки. — С дет­ского сада меня драз­нили «жир­т­ре­стом» и «жиро­мя­со­ком­би­на­том». В началь­ной школе маль­чишки под­гля­ды­вали, как я пере­оде­ва­юсь на физ­куль­туру, а потом рас­ска­зы­вали друг другу вся­кие гадо­сти. Я ста­ра­лась учиться лучше всех, у меня все спи­сы­вали, но все равно драз­нили. Когда в вось­мом классе мне понра­вился маль­чик, он ска­зал, что будет со мной встре­чаться, если я буду делать за него все кон­троль­ные по мате­ма­тике и если никто не уви­дит и про нас не узнает. Иначе его задраз­нят вме­сте со мной. Стоит ли продолжать?

— Когда вам уда­лось решить эту проблему?

— Сразу после уни­вер­си­тета. Я с чет­вер­того курса неплохо зара­ба­ты­вала, нашла чело­века, кото­рый в меня пове­рил, подо­брал мето­дики и… Я с лих­вой опла­тила все его услуги, но все равно без­мерно бла­го­дарна ему. Он изме­нил мою жизнь. А Ева — это бонус на память…

Вот теперь все стало по своим местам. Мето­дики, кото­рые Евин отец исполь­зо­вал для пре­об­ра­же­ния своей сна­чала кли­ентки, а потом и любов­ницы, каса­лись только внеш­них изме­не­ний. Внутри Ната­лья оста­лась преж­ней и — про­дол­жала бороться за место под солн­цем от лица тол­стой, урод­ли­вой, всеми гони­мой девочки. Свое новое, «более удач­ное» аль­тер эго она поме­стила в Еву. В резуль­тате девочка тоже жила «не своей жиз­нью», но сумела при­спо­со­биться к тре­бо­ва­ниям матери. Чув­стви­тель­ный Андрей играл роль «нерв­ных окон­ча­ний» Ната­льи, зака­ме­нев­шей в борьбе за жизнь.

И только бла­го­душ­ный Миша реши­тельно не желал впи­сы­ваться в общую кар­тину. Он, как и сама Ната­лья в дет­стве, был тол­стым обжо­рой, но совер­шенно не желал ком­плек­со­вать по этому поводу. Он не носил брони, но его любили и принимали.

Дви­жи­мая любо­вью и тре­во­гой за сына, Ната­лья настой­чиво пыта­лась «открыть ему глаза» на мир.

— Это он откры­вает вам глаза, — ска­зала я Ната­лье при оче­ред­ной встрече, когда мы уже обсу­дили все выше­ска­зан­ное. — Он — ваш пода­рок, ваше про­зре­ние. Можно быть тол­стым, можно быть неа­грес­сив­ным. Можно быть любым. Не нужно его пере­де­лы­вать. Миша пока­зы­вает, что нужно нако­нец-то сде­лать вам самой. При­нять не дру­гих, а именно себя, ведь вы же теперь именно такая, какой хотели себя видеть. И тогда мир пере­ста­нет быть угро­жа­ю­щим и опасным…

— Я попро­бую, — неуве­ренно ска­зала Ната­лья. — Но я не уве­рена, что у меня полу­чится… Как увижу его у холо­диль­ника, как вспомню, так прямо крышу сносит…

— Полу­чится, полу­чится, — под­бод­рила я. — Уж чего-чего, а силы духа вам не занимать…

Уди­ви­тельно, но когда Ната­лья пере­стала бороться с обжор­ством сына, Миша немного поху­дел. Навер­ное, его под­со­зна­ние сочло свою вос­пи­та­тель­ную (в отно­ше­нии матери) задачу выпол­нен­ной. Впро­чем, по окон­ча­нии школы Миша твердо решил стать кондитером.

Зато Ева суще­ственно попол­нела, пере­ве­лась на заоч­ный, устро­и­лась на работу в какой-то офис — и вышла замуж за од-ноклассника-программиста.

Ната­лья и Андрей поду­мы­вают об общем ребенке. Миша очень под­дер­жи­вает эту идею.

Глава 40. Не хочет учиться!

Поскольку я рабо­таю в дет­ской поли­кли­нике, ко мне часто при­хо­дят семьи с детьми школь­ного воз­раста. И едва ли не самой частой при­чи­ной для их обра­ще­ния к пси­хо­логу явля­ется успе­ва­е­мость чада. А еще точ­нее, про­блема, выра­жа­е­мая прак­ти­че­ски все­гда одной и той же фра­зой: «Пони­ма­ете, он (она) совер­шенно не хочет учиться!»

Реаль­ные про­блемы школь­ной успе­ва­е­мо­сти (ребе­нок или под­ро­сток не пони­мает объ­яс­не­ний учи­теля, не может выучить мате­риал, решить задачу, обоб­щить, выде­лить глав­ное и т. д.) коли­че­ственно мерк­нут по срав­не­нию с этим веду­щим и откро­венно экзи­стен­ци­аль­ным посы­лом. Осо­бенно это, разу­ме­ется, отно­сится к уче­ни­кам сред­ней и стар­шей школы. Роди­тели, как пра­вило, уве­рены, что если бы он вот прямо сей­час «захо­тел», «взялся», «не ленился» и т. д., то все с уче­бой было бы нор­мально или даже очень хорошо. Уди­ви­тельно, но учи­теля, судя по всему, мас­сово под­дер­жи­вают это стран­но­ва­тое роди­тель­ское мне­ние. То есть полу­ча­ется, что ребенку надо про­сто что-то такое ска­зать или объ­яс­нить (ничего не меняя сна­ружи), и он-р-раз! — и захо­чет учиться!

И при­хо­дят, и про­сят: «Ну ска­жите хоть вы ему, что надо учиться! А то он (она) уже ни нас, ни учи­те­лей не слушает!»

А меня, незна­ко­мую тетку, послу­шает, что ли?! — бор­мочу я себе под нос и с долей неуве­рен­но­сти спра­ши­ваю вслух: «А может, если он не хочет учиться, тому есть какая-то причина?»

«Да они все сей­час такие!» — в серд­цах отве­чают роди­тели и ссы­ла­ются на ком­пью­тер, теле­ви­зор и мас­скульт, кото­рые отвра­тили их чадо от кол­ли­зий рома­нов Досто­ев­ского, эко­но­ми­че­ской гео­гра­фии и реше­ния диф­фе­рен­ци­аль­ных урав­не­ний. Смешно.

При­зван­ное к ответу чадо сидит на бан­кетке в каби­нете, шар­кает ногами по ковру, кру­тит в паль­цах что попа­дется и под­твер­ждает, что да, учиться ему не хочется совер­шенно. Уже давно. А может, и нико­гда не хоте­лось, про­сто оно боя­лось, что роди­тели и учи­теля будут ругаться. Точно оно уже не помнит.

— Но что же нам с ним теперь делать? — вос­кли­цают обес­ку­ра­жен­ные роди­тели. — Ведь без обра­зо­ва­ния-то никуда…

И мне уже не смешно.

Скажу сразу: несмотря на обшир­ней­шую прак­тику по этому живо­тре­пе­щу­щему в роди­тель­ских серд­цах вопросу, у меня так и не появи­лось ника­кого внят­ного алго­ритма его решения.

Каж­дый раз я пыта­юсь исхо­дить из инди­ви­ду­аль­ной ситу­а­ции и ино­гда дости­гаю поис­тине вер­шин ори­ги­наль­но­сти. Напри­мер, один пяти­класс­ник с гипер­ди­на­ми­че­ским син­дро­мом по моей реко­мен­да­ции учил уроки во время езды на вело­си­педе, дру­гой — читал пара­графы только вися вниз голо­вой на тур­нике. Два деся­ти­класс­ника под моим руко­вод­ством сочи­няли роман-фэн­тези в виде учеб­ника исто­рии (по образцу учеб­ника гео­гра­фии в виде «Чудес­ного путе­ше­ствия Нильса с дикими гусями» от Сельмы Лагер­лёф). А одна девочка ушла из пре­стиж­ной гим­на­зии (кото­рую без­божно про­гу­ли­вала) в меди­цин­ское учи­лище и стала там круг­лой отличницей.

Но мно­гим помочь так и не уда­ется — моего кре­а­тива и ини­ци­а­тивы роди­те­лей попро­сту не хва­тает, чтобы пре­одо­леть инер­цию «нехо­те­ния» дан­ного кон­крет­ного ребенка.

И потому меня не поки­дают сомне­ния: если про­блемы «не хотя­щих учиться» чад у сотен семей так похожи, так, может быть, суще­ствует и какое-то «пра­виль­ное» реше­ние этой задачи? Ведь любой обу­чав­шийся мате­ма­тике знает: ино­гда можно подо­брать ответ урав­не­ния, опи­ра­ясь на инту­и­цию. Но лучше все-таки знать спо­соб его реше­ния. И — в иде­але — иметь обос­но­ва­ние, почему именно этот спо­соб реше­ния явля­ется самым эффективным.

Так что же все-таки делать?

В общем-то, вари­ан­тов не так уж много.

  1. Если ребе­нок не хочет учиться, а цен­ность обра­зо­ва­ния пред­став­ля­ется роди­те­лям без­услов­ной, зна­чит, его нужно про­сто заста­вить. Есть про­ве­рен­ная веками система поощ­ре­ний и нака­за­ний, если при­ме­нять ее твор­че­ски, можно добиться непло­хих резуль­та­тов в управ­ле­нии про­цес­сом. Потом чадо повзрос­леет, раз­бе­рется что к чему и еще будет нам бла­го­дарно за то, что не обра­щали вни­ма­ния на его капризы.
  2. Ничего не бывает про­сто так. У «нехо­те­ния» все­гда есть кон­крет­ная при­чина. Воз­можно, ребенку не под­хо­дит эта про­грамма, эта школа, эти учи­теля. Он не может и не хочет усва­и­вать зна­ния в одной форме, но, вполне веро­ятно, захо­чет, если форму поме­нять. По-насто­я­щему заин­те­ре­со­ван­ные в каче­ствен­ном обра­зо­ва­нии ребенка роди­тели должны искать, пока не най­дут то, что нужно, и инте­рес ребенка к учебе не восстановится.
  3. Не нужно застав­лять и давить на ребенка, а также экс­пе­ри­мен­ти­ро­вать на нем и пере­тас­ки­вать его из школы в школу. Он — лич­ность, а не объ­ект при­ло­же­ния наших амби­ций. Вспом­ните, а сами-то вы любили пра­вила син­так­сиса, химию гало­ге­нов или реше­ние квад­рат­ных нера­венств? Школь­ное обра­зо­ва­ние — это, еще не все. Пусть зани­ма­ется тем, что ему нра­вится и ищет себя. Со вре­ме­нем он сам во всем разберется.

Какой из трех вари­ан­тов пред­став­ля­ется вам самым разум­ным и почему?

А может быть, вы хотели бы пред­ло­жить чет­вер­тый (пятый, шестой) вари­ант, поде­литься своим роди­тель­ским опытом?

Глава 41. Неудачница

— Меня очень легко обма­нуть, — пре­ду­пре­дила жен­щина и улыб­ну­лась. Довольно обаятельно.

Я улыб­ну­лась в ответ.

— Я пока еще даже не начала. Мало информации.

Инфор­ма­ция была тут же выдана. Все, в общем-то, просто.

Ее все­гда все «кидали». От луч­ших дру­зей до погоды и чело­ве­че­ства в целом. Все начи­на­ния кон­ча­лись неуда­чей. Если она нахо­дит хоро­шую работу, то кон­тора пре­кра­щает свое суще­ство­ва­ние спу­стя два месяца. Если зна­ко­мится с инте­рес­ным муж­чи­ной, то ока­зы­ва­ется, что он при­ез­жий и ему по обсто­я­тель­ствам крайне нужна питер­ская про­писка. Если она кла­дет деньги в банк, то банк лишают лицен­зии и банк­ро­тят прак­ти­че­ски немед­ленно. Если она под­хо­дит к оста­новке, то нуж­ный ей трол­лей­бус отъ­ез­жает у нее на гла­зах. Если она с утра берет зонт, то весь день стоит хоро­шая погода. Если не берет, то… понятно? Она никого ни в чем отдельно не винит. Ясно, что это с ней самой что-то не так. Но что?

Допу­стим, что у нее не хва­тает ума разо­браться в надеж­но­сти бан­ков и поря­доч­но­сти муж­чин. Но погода-то и все прочее?!

Жен­щина была мило­видна и хорошо одета. Фигура ее явно зна­кома с фит­не­сом и дие­тами. Чтобы поло­жить деньги в нена­деж­ный банк, их надо иметь. В общем, все не так уж плохо. Но ей хочется пого­во­рить, обсу­дить, может быть, даже что-то дей­стви­тельно изме­нить в себе.

— Навер­ное, надо теперь рас­ска­зать про семью, в кото­рой я росла? — дело­вито пред­ла­гает женщина.

Она явно смот­рела фильмы, может быть, что-то читала, соста­вила себе пред­став­ле­ния о том, как рабо­тают пси­хо­те­ра­певты, и ждет, что я сей­час начну оправ­ды­вать ее ожи­да­ния. Увы! — думаю я. — Сей­час я поступлю с ней точно так же, как банк, муж­чины и погода (и в каком-то смысле тоже оправ­даю ожи­да­ния). «Кину» ее.

— Вы совер­шенно правы, — говорю я. — Что-то в вашей жиз­нен­ной стра­те­гии нуж­да­ется в пере­смотре. И вполне воз­можно, пси­хо­те­ра­пия смо­жет вам в этом помочь. Но отчего вы обра­ти­лись в дет­скую поли­кли­нику? Вон, посмот­рите, у меня на стенке висят теле­фоны бли­жай­ших пси­хо­ло­ги­че­ских кон­суль­та­ций для взрос­лых и теле­фон цен­тра «Гар­мо­ния». Если вас это не устроит, вы смо­жете спра­виться в Интернете…

Обычно я рабо­таю с детьми или семьями. И в девяти слу­чаях из десяти оста­юсь в весьма узких рам­ках пси­хо­ло­ги­че­ского кон­суль­ти­ро­ва­ния. Это мой созна­тель­ный выбор. Разу­ме­ется, я учи­лась ана­ли­ти­че­ским и про­чим мето­ди­кам совре­мен­ной пси­хо­те­ра­пии, и даже отдельно — гип­нозу. Когда только начи­нала рабо­тать, с изум­ле­нием обна­ру­жила, что под­ростки, напри­мер, ухо­дят в состо­я­ние транса прак­ти­че­ски по щелчку паль­цев. Но что с этим делать? В боль­шин­стве слу­чаев я не нахожу нуж­ным (да и, ска­зать по чести, — про­сто опа­са­юсь!) зале­зать глу­боко в струк­туру лич­но­сти и уж тем паче — что-то там менять. Совре­мен­ная пси­хо­те­ра­пия с ее несколь­кими тыся­чами опи­сан­ных мето­дик напо­ло­вину искус­ство, на одну чет­верть шаман­ство, а на остав­шу­юся чет­верть — дога­ды­ва­е­тесь что?..

Я вос­хи­ща­юсь гени­аль­но­стью Фрейда, талан­тами Юнга, Перл-за и про­чих кори­феев. Я глу­боко ува­жаю своих мно­го­чис­лен­ных кол­лег, кото­рые рабо­тают почти исклю­чи­тельно мето­дами глу­бин­ной тера­пии и готовы за деньги кли­ента и по его запросу годами стро­ить кон­струк­ции исклю­чи­тель­ного изя­ще­ства и при­хот­ли­во­сти. Верить в их объ­ек­тив­ное суще­ство­ва­ние, убеж­дать в том чело­века, сов­местно эти кон­струк­ции пере­стра­и­вать и ино­гда тем самым дей­стви­тельно раз­ре­шать какие-то про­блемы. Во вся­ком слу­чае, кли­енту гаран­ти­ро­вано что-то вроде пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ского мас­сажа лич­но­сти. Я знаю, что обра­тив­шейся ко мне жен­щине есть куда пойти. И все равно мне несколько неловко…

— У меня есть дочь, — гово­рит жен­щина. — Ей две­на­дцать лет. Недавно она спро­сила меня: «Мама, ну почему я такая неудач­ница?» И я испу­га­лась: это что — наслед­ствен­ное? Или, может быть, заразное?

Все, попа­лась! — мыс­ленно ска­зала я себе. — Теперь, как милень­кая, из инте­ре­сов ребенка будешь слу­шать, как с тетень­кой обхо­ди­лись в ее соб­ствен­ной семье и подроб­ную исто­рию ее одно­об­раз­ных неудач с мужчинами.

— Рас­ска­жите о дочери, — уныло попро­сила я.

Как я и ожи­дала, выяс­ни­лось, что с девоч­кой все в порядке. При­лично учится в хоро­шей школе, есть подружки, с удо­воль­ствием зани­ма­ется допол­ни­тель­ным англий­ским и ходит в теат­раль­ный кру­жок. Но с подруж­ками все время какие-то раз­борки, а учи­теля к ней неспра­вед­ливы. Дру­гому поста­вят пять, а ей за то же самое — только четыре…

— Так! — реши­тельно ска­зала я, когда жен­щина тороп­ливо закон­чила с доче­рью и при­го­то­ви­лась со вку­сом, с тол­ком, с рас­ста­нов­кой, с огляд­кой на ком­плекс Элек­тры рас­ска­зать мне о своих отно­ше­ниях с отцом. — Даю спе­ци­аль­ное пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ское упраж­не­ние. Выпол­нять один раз в день, после ужина. Поскольку вы до сих пор не померли в муках под забо­ром, а вполне живы и адап­тивны, зна­чит, ино­гда вам все-таки везет. Стало быть, в конце каж­дого дня нахо­дите три слу­чая еже­днев­ного везе­ния, рас­ска­зы­ва­ете их дочери вслух и запи­сы­ва­ете в спе­ци­аль­ную тет­радку. Опи­са­ние каж­дого слу­чая закан­чи­ва­ете фра­зой: «Повезло мне!» Годится любое, самое незна­чи­тель­ное везе­ние. Потом при­но­сите тет­радку мне.

— Да у меня и трех слу­чаев не наберется!

— Набе­рется!

— А дочери рас­ска­зы­вать обя­за­тельно? Это же со мной…

— Обя­за­тельно!

Тет­радку она мне отдала, хихи­кая. Я взяла, начала читать вслух (почерк круп­ный, кра­си­вый, как у девочки-отлич­ницы)… В конце кон­цов тоже не выдер­жала и рас­сме­я­лась. Тетенька по про­фес­сии бух­гал­тер, но вообще-то могла бы, мне кажется, под­ра­ба­ты­вать тек­стами для совре­мен­ных юмо­ри­сти­че­ских про­грамм. Вот образцы:

«Сего­дня днем огра­били три квар­тиры на нашей пло­щадке. Торо­пи­лись, навер­ное, нар­ко­маны. У нас взяли только немного денег, ста­рый ноут­бук и доч­кины серьги из-под зер­кала. Бабку-соседку стук­нули по голове. Увезли в боль­ницу. Нас с доч­кой не было дома. Повезло нам, могли бы тоже по голове получить!»

«Сего­дня поскольз­ну­лась на льду под сне­гом и упала по дороге на работу. Прямо сле­дом за мной шла вет­хая ста­рушка. А если бы она упала? Навер­няка — пере­лом шейки бедра. При­шлось бы вызы­вать ско­рую, везти ее в боль­ницу, искать род­ствен­ни­ков. Про­пу­стила бы весь рабо­чий день, а так только синяк на ляжке. Повезло мне!»

«Сего­дня выяс­ни­лось, что класс­ный мужик, кото­рого Лялька отбила у меня на ново­год­нем кор­по­ра­тиве, зара­зил ее сразу тремя забо­ле­ва­ни­ями, пере­да­ю­щи­мися поло­вым путем. Повезло мне!»

— А что дочка?

— Сна­чала хохо­тала, теперь тоже стала такое писать, про школу. У нее еще смеш­нее полу­ча­ется. Читала в теат­раль­ной сту­дии, руко­во­ди­тель­ница ска­зала: будем ставить!

— Вы по-преж­нему счи­та­ете себя неудачницей?

— Да нет вроде, но что же эго…

— Неко­то­рым, да что там… мно­гим людям обык­но­вен­ная жизнь кажется слиш­ком обык­но­вен­ной. Хочется быть осо­быми. Но сде­латься кос­мо­нав­тами или раз­бой­ни­ками они по тем или иным при­чи­нам не могут. Вот и пере­стра­и­вают под себя реаль­ность. Совсем немно­жечко… Вспо­ми­наю один эпи­зод из мему­а­ров Айсе­доры Дун­кан: при­хо­дит она к очень бога­той евро­пей­ской жен­щине про­сить денег, чтобы постро­ить на пустын­ной скале в Гре­ции что-то вроде храма, где босые девочки в белых одеж­дах будут кра­сиво тан­це­вать (Дун­кан искренне уве­рена, что это очень важно). А та ей отве­чает: ах, милочка, это ерунда какая-то и вообще мне не до ваших затей — я серьезно рабо­таю с док­то­ром Юнгом и каж­дый день по пять-шесть часов запи­сы­ваю сны, кото­рые мне этой ночью приснились.

— Хи-хи-хи! Вы хотите ска­зать, что я как они — Дун­кан и эта богачка? — жен­щина явно польщена.

Я молча киваю.

— Ска­жите, а можно эту реаль­ность подо что-нибудь дру­гое пере­стро­ить? Не под неудачи?

— Можно конечно, выби­райте! — щедро пред­ла­гаю я. — Судя по этой тет­радке, вы чело­век талантливый.

— Хоте­лось бы, пока не соста­ри­лась, побыть немножко… ну… роко­вой жен­щи­ной, что ли?

— Воз­можно. Вполне. Но при­дется, разу­ме­ется, пора­бо­тать. Минут пят­на­дцать я готова слу­шать и обсуж­дать ваш план.

Через пят­на­дцать минут она ушла уже немножко пре­об­ра­зив­ша­яся. Обли­зы­ва­ясь на ходу. А я поняла, что Ляльке (даже когда она выле­чится) — уже ничего не светит.

Глава 42. Новый пролетариат

— А вот еще раз­ви­ва­ю­щие заня­тия. Музы­каль­ные гам, англий­ский язык, игры какие-то. Одни гово­рят, это обя­за­тельно нужно, а дру­гие — дет­ского садика доста­точно. Вы что скажете?

Моло­дая жен­щина по имени Ира — одета и накра­шена немного ярко­вато, на мой взгляд, ну да кто меня спро­сит. Спра­ши­вает о дру­гом. При­чем при­хо­дит уже не в пер­вый раз. Созда­ется впе­чат­ле­ние, что доч­кины про­блемы, с кото­рыми обра­ща­ется ко мне, она прак­ти­че­ски выса­сы­вает из пальца. Ксюше пять лет, три с поло­ви­ной года уже ходит в садик, болеет только про­сту­дами, играет с подруж­ками в обыч­ные дев­ча­чьи роле­вые игры, знает буквы и умеет скла­ды­вать их в слоги, счи­тает на паль­цах в пре­де­лах десятка, любит тан­це­вать, наря­жаться и рисует прин­цесс в кокош­ни­ках, в мини-юбках и на высо­ких каб­лу­ках. Обыч­ный милый ребе­нок, вполне раз­ви­тый и хорошо соци­ально адаптированный.

Ира явно про­во­ци­рует меня на отвле­чен­ные от Ксю­ши­ных дел рас­сказы «про жизнь», слу­шает очень вни­ма­тельно, но сво­его мне­ния нико­гда не выска­зы­вает. Может, она сирота? Нет, есть вполне живая и бод­рая мама, млад­ший брат, кото­рый в этом году посту­пил в техникум…

Явно наблю­дает за мной, ей инте­ресно. Я тоже наблю­даю. И тоже не без инте­реса, потому что Ира у меня на при­еме — пред­ста­ви­тель целой соци­аль­ной про­слойки. За послед­ние годы я видела несколько десят­ков этих моло­дых мам, уло­вимо похо­жих между собой. Когда я мыс­ленно даю им общее опре­де­ле­ние, то у меня невольно выры­ва­ется нерв­ный сме­шок (его пой­мут лишь те, кто зна­чи­тель­ную часть своей созна­тель­ной жизни про­вел при раз­ви­том соци­а­лизме). Это — пролетариат.

В послед­ние годы у нас на окра­ине, вдоль Киев­ского и Мос­ков­ского шоссе круп­ные запад­ные фирмы постро­или фили­алы своих пред­при­я­тий. Завод «Кока-кола», табач­ная фаб­рика, что-то авто­мо­биль­ное — всего несколько десят­ков. У них очень при­лич­ные зар­платы и хоро­ший гаран­ти­ро­ван­ный соц­па­кет — пита­ние, дет­ский сад и вся­кие при­ят­ные добавки. На табач­ной фаб­рике, напри­мер, где Ира рабо­тает сор­ти­ров­щи­цей табака, маме с ребен­ком раз в год за пол­цены предо­став­ляют путевку в Сочи.

При этом работа неве­ро­ятно изма­ты­ва­ю­щая, тупая, смены длин­ные, днев­ные и ноч­ные, кон­вейер — в общем, смот­рите фильмы Чарли Чаплина…

Все эти девочки за ред­ким исклю­че­нием — тре­тье поко­ле­ние алко­го­ли­ков из рабо­чих обще­жи­тий (то есть пили отец и дед, ино­гда — кто-то по жен­ской линии). Они без вся­кого удо­воль­ствия и успе­хов окон­чили 9 или 11 клас­сов в самой про­стой школе, ино­гда ПТУ. Нико­гда не про­яв­ляли ника­ких спо­соб­но­стей, ни от одного из учи­те­лей не слы­шали обод­ря­ю­щего слова в свой адрес. Рано стали инте­ре­со­ваться маль­чи­ками, кто-то выхо­дил замуж, кто-то забе­ре­ме­нел про­сто так. Их зачу­хан­ные матери, в основ­ном, нахо­дили в себе силы под­дер­жать доче­рей в реше­нии рожать. Ино­гда реше­ние при­ни­ма­лось ими вопреки мне­нию род­ных и отца ребенка, само­сто­я­тельно и созна­тельно: надо же что-то делать! На ино­стран­ные заводы и фаб­рики девочки попали слу­чайно, ибо те, открыв­шись, наби­рали рабо­чих широ­ким греб­нем. Там же, кстати, ока­за­лись и маль­чики со сход­ным ана­мне­зом, часто — моло­дые мужья дево­чек и отцы их деток. Но! Маль­чики там не удер­жа­лись, как и герой неза­бвен­ного Чарли. Невоз­можно! Душит! На волю! Хотя бы в алко­голь­ный туман… А там с этим строго… Уволили…

Моло­дым мамам деваться было некуда — и они оста­лись. И оце­нили — ста­биль­ную высо­кую зар­плату, на кото­рую можно кор­мить себя и ребенка, воз­мож­ность жить и раз­вле­каться в свое удо­воль­ствие, гаран­тии, нали­чие какого-то (очень услов­ного!) карьер­ного роста, сопро­вож­да­ю­ще­гося опять же реаль­ным повы­ше­нием зарплаты.

Ищу­щих смысл жизни в бутылке маль­чи­ков они выгнали из своей жизни довольно быстро — зачем он мне, если я сама могу ребенка про­кор­мить? Одни от него непри­ят­но­сти и пре­тен­зии. Сама себе хозяйка — чего лучше! А если мне секс нужен, так какие проблемы!

Грустно-забав­ный повто­ря­ю­щийся от визита к визиту мотив: вот Марья Пет­ровна в школе все­гда гово­рила — ничего-то из тебя, Ива­нова, пут­ного не вый­дет! А я теперь в три раза больше нее полу­чаю, с мужи­ками у меня (в отли­чие от Марьи Пет­ровны!) про­блем нет, была в Тур­ции и Египте и ребенку любую игрушку могу купить. Вы мне ска­жите, как его пра­вильно раз­ви­вать, а я уж все сделаю…

«Наши дети будут жить при ком­му­низме!» — как это, в сущ­но­сти, знакомо…

Я росла в самом про­ле­тар­ском рай­оне Ленин­града: Испол­ко­мов­ская, Пол­тав­ская, решетка номер­ных Совет­ских улиц, ста­рый Кон­ный рынок… Огром­ные ком­му­наль­ные квар­тиры, плотно насе­лен­ные семьями рабо­чих с боль­ших заво­дов, люби­мые гла­вами семейств рюмоч­ные по сосед­ству… Я хорошо помню ста­рых ленин­град­ских про­ле­та­риев. Они были неис­пра­вимо сен­ти­мен­тальны, читали газеты «Труд» и «Ленин­град­ская правда», любили солоно пого­во­рить про поли­тику, про фут­бол, пони­мали юмор и сами любили пошу­тить. Мир они видели как разум­ную систему, под­вы­пив, искали смысл жизни, бесе­дуя со мной (я была высо­ко­ло­бой девоч­кой с позд­ним поло­вым созре­ва­нием, подруж­кой их сыно­вей и доче­рей) за кухон­ными сто­лами, покры­тыми реза­ной кле­ен­кой. Я не ухо­дила от этих раз­го­во­ров, они что-то давали и мне — ведь у меня не было ника­кого отца, даже алко­го­лика-про­ле­та­рия. Их женам и в дур­ном сне не могло при­ви­деться, чтобы «изба­виться» от пья­нень­кого кор­мильца — обру­гают, накор­мят, потом спать уложат…

Мои тепе­реш­ние про­ле­тарки — совсем дру­гие. Жест­кие, праг­ма­тич­ные, лишен­ные даже намека на сен­ти­мен­таль­ность. Миро­воз­зре­ние не опре­де­ля­ется, систем­ность обра­зо­ва­ния — ниже плин­туса. Как будто лич­ность вычер­чена в раз­ных направ­ле­ниях, почти хао­тично, но — по линейке.

Опять Ира. Рас­ска­зы­ваю, как рабо­тала в зоо­парке, в цирке шапито, об экс­пе­ди­циях на Даль­нем Востоке. Слу­шает. Кон­такт — напря­жен­нее некуда. Пси­хо­логи назы­вают это «рап­пор­том».

— Ира, — не выдер­жи­ваю я. — Этот табач­ный кон­вейер — дей­стви­тельно то, чего вы хотите от жизни?! Есть же еще…

Пода­ется вперед.

— Вы дума­ете, я не пони­маю, о чем вы гово­рите?! Все пони­маю. Вы гово­рите про мечту. Да, ее нет. И не было нико­гда. И ни у кого вокруг меня не было — у подру­жек, у родни, во дворе. Вот, вы пер­вая о ней гово­рите, если не врете для кра­соты, конечно. Но если бы вот я, допу­стим, хотела бы док­то­ром стать или там инже­не­ром, навер­ное, еще прежде пошла бы учиться. Так ведь нет ничего. И ума нет — учи­теля-то не врали. Но… Вот вы иначе выбрали. Хорошо. Мне два­дцать семь лет. Я сей­час Ксюшу ращу и маме помо­гаю — брата еще три года до армии тянуть. Ска­жите мне: «Ирка, брось к черту свою табач­ную фаб­рику, иди в никуда, без ума, без денег, без под­держки, за меч­той — может, и про­рвешься!» Я, может, и пойду. Ска­жете, а?!

В зеле­ных гла­зах злой, отча­ян­ный свет. Все лицо — вызов. Кри­вятся накра­шен­ные лило­вой пома­дой губы.

Мы долго мол­чим — несколько минут. Новый про­ле­та­риат вообще хорошо дер­жит паузу. Это его корон­ный номер, как у Джу­лии Лам­берт из «Театра» Моэма. Жизнь как пауза.

— Не скажу, — отве­чаю я. — Ты это хотела услы­шать? Нельзя про­гнать за меч­той. Каж­дый решает сам.

— Я хотела услы­шать дру­гое, и вы это зна­ете, — отве­чает Ира. — Но вы правы, конечно, каж­дый — сам за себя. Все равно — спа­сибо вам, что время на нас с Ксюш­кой тра­тили. И — прощайте.

Больше я Иру нико­гда не видела.

А новый про­ле­та­риат по-преж­нему при­хо­дит ко мне регулярно.

Глава 43. О неудачах

Все, о чем я пишу, про­ис­хо­дило в реаль­ной жизни. И на самом деле работа прак­ти­че­ского пси­хо­лога состоит в основ­ном из неудач. Когда-то (уже довольно давно, при­бли­зи­тельно после десяти лет работы) я, по при­вычке быв­шего науч­ного сотруд­ника, попро­бо­вала при­ки­нуть свою эффек­тив­ность, то есть посчи­тать про­цент людей, кото­рым мне реально уда­ется помочь. А также опре­де­лить при­чины, по кото­рым не уда­ется помочь осталь­ным. И вот что у меня получилось.

Из всех людей, кото­рые ко мне обра­ща­ются сами или при­хо­дят по направ­ле­ниям дру­гих спе­ци­а­ли­стов, при­бли­зи­тельно поло­вина вообще не пони­мают ни сути про­цесса пси­хо­ло­ги­че­ского кон­суль­ти­ро­ва­ния, ни того, что я им говорю, ни того, что они сами здесь делают. И выхо­дят из каби­нета с более или менее выра­жен­ным недо­уме­нием: чего это вообще было-то? При­чин несколько:

  1. Я слиш­ком завы­сила планку в оценке интел­лекта посетителя.
  2. Исполь­зо­вала не тот слой языка, не попала в систему коди­ро­вок (напри­мер, в беседе с пред­ста­ви­те­лями той или иной моло­деж­ной субкультуры).
  3. Не раз­га­дала и не учла чего-то очень важ­ного в струк­туре лич­но­сти (напри­мер, свя­зан­ное с рели­гией или со скры­той фобией).

С годами я, конечно, совер­шен­ству­юсь. Напри­мер, когда я раз­го­ва­ри­ваю с под­рост­ками на их диа­лекте, мои соб­ствен­ные дети тихо «бал­деют» — с ними я все­гда гово­рила рус­ским лите­ра­тур­ным язы­ком. А цити­ро­ва­ние суфист­ских притч или воль­ное тол­ко­ва­ние Нового Завета стало моим конь­ком. Но — увы! — успех изме­ря­ется всего несколь­кими про­цен­тами. Веро­ятно, в улуч­ше­нии резуль­та­тов реше­ния про­блем паци­ента суще­ствует некий пре­дел. За кото­рым воз­можно лишь эмо­ци­о­наль­ное пости­же­ние и пере­дача соб­ствен­ных поже­ла­ний и советов.

Идем дальше. Из той части паци­ен­тов, кото­рая меня услы­шала, поло­вина не соби­ра­ется и изна­чально не соби­ра­лась ничего делать. Они схо­дили к пси­хо­логу, так ска­зать, отме­ти­лись — и все. Помните, как Айбо­лит лечил забо­лев­ших зве­рей? — «И всем по порядку дает шоко­ладку, и ста­вит, и ста­вит им гра­дус­ники!» Так вот я в этой ситу­а­ции, несо­мненно, гра­дус­ник. Хотя мои посе­ти­тели этого сорта обычно по при­роде добры и любят про­воз­гла­шать мои уси­лия «шоко­лад­кой», бла­го­даря на про­ща­ние при­бли­зи­тельно такими сло­вами: «Спа­сибо, док­тор, было очень интересно!»

Из тех, кто услы­шал и настроен дей­стви­тельно хотя бы что-то пред­при­нять, поло­вина поняли меня непра­вильно и начали делать нечто вызы­ва­ю­щее изум­ле­ние, с тро­га­тель­ной уве­рен­но­стью, что «так пси­хо­лог ска­зал». При­чин опять же несколько. Кроме моих недо­ра­бо­ток, сюда вклю­ча­ются и всем извест­ные меха­низмы пере­носа, заме­ще­ния, вытес­не­ния и т. д. Плюс про­шлый опыт, «попе­реч­ность», про­ти­во­дей­ствие, жела­ние сде­лать наобо­рот, свой­ствен­ное рус­скому харак­теру, и обык­но­вен­ный пофи­гизм (дого­во­ри­лись, что они будут делать нечто каж­дый день по 10 минут, а они делают раз в неделю и пол­тора часа — вызы­вая у ребенка нерв­ное исто­ще­ние и стой­кое отвра­ще­ние к про­цессу). Потом при­хо­дят и гово­рят: «Вот, мы все сде­лали, как вы ска­зали, полу­чи­лось то-то…» — а я только за голову хва­та­юсь: «Когда я такое  говорила?!»

И, стало быть, из остав­шейся части (всё поняли пра­вильно и при­сту­пили к пра­виль­ным дей­ствиям) у поло­вины про­сто не полу­ча­ется, или они не дово­дят дело до конца: не хва­тает ума, настой­чи­во­сти, тер­пе­ния, силы воли и т. д. Ино­гда вме­ши­ва­ются обсто­я­тель­ства. Напри­мер, с ребен­ком зани­ма­лась бабушка, а у нее слу­чился инсульт, или — родился млад­ший ребе­нок, ушел из семьи отец — изме­ни­лась вся архи­тек­то­ника семьи — стало не до визи­тов к психологу.

У кого хорошо с ариф­ме­ти­кой, тот уже при­бли­зи­тельно при­ки­нул про­цент. Для про­чих скажу — полу­ча­ется совсем немного. Много меньше, чем хоте­лось бы.

Ну вот. А остав­шимся я, конечно, помогла. Если с самого начала или позже, в про­цессе работы, пра­вильно поняла про­блему, подо­брала адек­ват­ные мето­дики и пошла по пра­виль­ному пути ее разрешения…

А ино­гда людям надо, чтобы их про­сто услышали…

И мне тоже.

Чест­ное слово, я стараюсь…

Глава 44. Еще раз о детской одаренности

Ино­гда я годами живу спо­койно и с этой про­бле­мой вообще не стал­ки­ва­юсь. То есть, разу­ме­ется, регу­лярно при­хо­дят мамы и даже папы, уве­рен­ные если не в гени­аль­но­сти, то, по край­ней мере, в глу­бо­кой талант­ли­во­сти сво­его ребенка, и при­во­дят тому вся­че­ские дока­за­тель­ства: а вот он в четыре года нари­со­вал, а вот она в пять лет уже читает, и вос­пи­та­тель­ница ска­зала, и в дет­ской обу­чалке-раз­ви­валке все так уди­ви­лись, когда он… Хотят полу­чить от меня под­твер­жде­ние своим надеж­дам, ино­гда (неча­сто) пройти какой-нибудь тест. Часто спра­ши­вают, как раз­ви­вать несо­мненно име­ю­щийся талант еще и еще, чтобы, не дай бог, не упу­стить время…

Я никого из них не раз­убеж­даю. Все дети талант­ливы, конечно, кто бы спо­рил. И ваш — тоже. Честно говорю, что, по моему мне­нию, любое не меди­цин­ское тести­ро­ва­ние малень­ких детей, в общем-то, фигня, потому что инди­ви­ду­аль­ный раз­брос тем­пов и вари­ан­тов нор­маль­ного раз­ви­тия в пер­вые годы жизни такой, что пред­ска­зать по резуль­тату тестов что-нибудь навер­няка очень трудно, если не невоз­можно. Даже огурцы на грядке, поса­жен­ные в один день, созре­вают не одно­вре­менно, а дети все-таки не огурцы. Но если вы наста­и­ва­ете, то я, конечно, могу… Обычно роди­тели не наста­и­вают. Но что же такое ран­няя ода­рен­ность? Суще­ствует ли она вообще или это про­сто резуль­тат про­ду­ман­ного вос­пи­та­ния и раз­ви­тия ребенка? Без­условно, существует.

Вот как это видится мне, с моей прак­ти­че­ской «коло­кольни». Хотя я вполне готова к тому, что кто-то со мной реши­тельно не согла­сится. Обсудим.

Раньше всего (фак­ти­че­ски на тре­тьем году жизни) про­яв­ляет себя худо­же­ствен­ная ода­рен­ность. Рисунки такого ребенка по тех­нике соот­вет­ствуют воз­расту, но эмо­ци­о­нально богаты — за ними стоит «странно взрос­лое» виде­ние мира, явно опе­ре­жа­ю­щее воз­раст. Ино­гда худо­же­ственно ода­рен­ные дети исполь­зуют уди­ви­тель­ную палитру кра­сок — фак­ти­че­ски «гово­рят цве­том». Еще один при­знак ран­ней худо­же­ствен­ной ода­рен­но­сти — дети стре­мятся рисо­вать прак­ти­че­ски все­гда и везде. Это их язык, кото­рым они могут ска­зать о себе и мире гораздо больше, чем словами.

Чуть позже (чет­вер­тый, пятый год жизни) выяв­ля­ется ран­няя музы­каль­ная ода­рен­ность. Мне дово­ди­лось видеть четы­рех­лет­него ребенка, кото­рый с пла­стинки запом­нил и вос­про­из­во­дил цели­ком (!) рок-оперу «Юнона» и «Авось». Дру­гой ребе­нок в пяти­лет­нем воз­расте сам выучился под­би­рать на пиа­нино неслож­ные мело­дии песен, кото­рые слы­шал по теле­ви­зору. Здесь та же зако­но­мер­ность — эти дети стре­мятся петь и музи­ци­ро­вать как можно больше, отлу­че­ние их от этой воз­мож­но­сти — уре­за­ние суще­ствен­ной части их мира, про­тив кото­рого они активно протестуют.

Зна­чи­тельно позд­нее (видимо, уже после завер­ше­ния про­цесса фор­ми­ро­ва­ния меж­по­лу­шар­ной асим­мет­рии), при­бли­зи­тельно к девяти-десяти годам, ста­но­вится замет­ным ран­нее раз­ви­тие… даже не знаю, как пра­вильно ска­зать: может быть, мате­ма­ти­че­ских спо­соб­но­стей, но вер­нее — повы­шен­ной склон­но­сти к логи­че­скому мыш­ле­нию и систем­ному пости­же­нию мира. В этом смысле несо­мненно правы те педа­гоги, кото­рые гово­рят, что для уси­лен­ного изу­че­ния мате­ма­тики детей надо отби­рать уже после окон­ча­ния началь­ной школы.

Вне вся­кого сомне­ния, суще­ствует еще и общая ран­няя ода­рен­ность. При­чем двух типов.

С одной сто­роны, это — «Филиппки». Именно они сами выучи­ва­ются читать по пере­вер­ну­тым папи­ным газе­там, решают задачи и выпол­няют зада­ния, реши­тельно не соот­вет­ству­ю­щие их малому воз­расту. «Филипп­ков» ино­гда надо даже слегка под­тор­ма­жи­вать, воз­вра­щая им дет­ские радо­сти и спо­собы реа­ги­ро­ва­ния на мир. Их явно уско­рен­ное раз­ви­тие со вре­ме­нем вой­дет в нор­маль­ное русло, а при­вычка быть «вун­дер­кин­дом» может сыг­рать с ними дур­ную шутку.

Вто­рой тип общей ода­рен­но­сти — дети, кото­рые с самых ран­них лет нахо­дят нестан­дарт­ные реше­ния к стан­дарт­ным зада­чам. Есть такой стан­дарт­ный вопрос в тесте на школь­ную зре­лость (для шести­лет­них детей): опре­дели сход­ство и раз­ли­чия (мор­ковка и кар­тошка, мяч и апель­син и т. д.). У меня для раз­вле­че­ния детей есть такая пара: Баба-Яга и само­лет. Обычно дети легко нахо­дят сход­ство (оба летают), а вот раз­ли­чия фор­му­ли­руют по-раз­ному, впро­чем, почти все­гда логи­че­ски при­вя­зы­ва­ются к теме «живой-нежи­вой». И вот как-то раз шести­лет­ний ребя­те­нок заяв­ляет мне: сход­ство — оба летают, раз­ли­чие: само­лет летает на бен­зине, а Баба-Яга — на силе чело­ве­че­ской фан­та­зии. Каково? Ода­рен­ность этих детей тре­бует береж­ного в про­гно­сти­че­ском смысле отно­ше­ния — из них вполне могут полу­читься талант­ли­вые взрос­лые. Их дар очень губит обста­новка, в кото­рой на каж­дый вопрос есть один пра­виль­ный ответ.

Но откуда берется ран­няя одаренность?

Понятно, что ее появ­ле­ние не объ­яс­ня­ется каким-нибудь там «ран­ним раз­ви­тием» или «осо­бой систе­мой вос­пи­та­ния». Ведь все, чего доби­лись несо­мненно талант­ли­вые созда­тели вся­ких систем ран­него раз­ви­тия, — они вырас­тили из своих детей здо­ро­вых и нор­маль­ных взрос­лых людей. Согла­симся, что это — совсем не мало, но вполне воз­можно и без при­ме­не­ния осо­бых мето­дик. За годы прак­тики я видела десятки (а может быть, и сотни) адеп­тов самых раз­но­об­раз­ных и при­чуд­ли­вых систем вос­пи­та­ния и раз­ви­тия: от твер­дых мате­ри­а­ли­стов-диа­лек­ти­ков типа супру­гов Ники­ти­ных до меди­та­тив­ных худож­ни­ков, дети кото­рых к тому же все время ныряли то в про­рубь, то в холод­ную ванну. Резуль­таты несо­мненно были: пяти­лет­ние дети со страш­ной, недо­ступ­ной для меня ско­ро­стью соби­рали какие-то голо­во­ломки, мла­денцы лазали по верев­кам, трех­летка читал со ско­ро­стью тре­тье­класс­ника, кто-то рисо­вал дико­вин­ные цветы мас­ля­ными крас­ками на сте­нах, про­плы­вал под водой два­дца­ти­мет­ро­вый бас­сейн, гулял боси­ком по снегу, по пол­часа читал наизусть Хармса и Цве­та­еву… Хорошо, что чело­ве­че­ские дете­ныши самой при­ро­дой запро­грам­ми­ро­ваны на самые при­чуд­ли­вые изме­не­ния и вари­а­ции окру­жа­ю­щей среды и умеют все это пере­но­сить прак­ти­че­ски без вреда для себя.

Стоит повто­рить, что к ран­ней дет­ской ода­рен­но­сти все выше­опи­сан­ное не имело ника­кого отно­ше­ния. И к ода­рен­но­сти в под­рос­шем состо­я­нии тоже не при­во­дило. Вырас­тали самые обык­но­вен­ные люди, часто — с хро­ни­че­ским оти­том, про­бле­мами в соци­аль­ном функ­ци­о­ни­ро­ва­нии (не прой­ден какой-то важ­ный этап раз­ви­тия — напри­мер, отсут­ство­вали роле­вые игры) и неустой­чи­вой самооценкой.

Но если она все-таки есть, то что с этим делать? Десятки и сотни реко­мен­да­ций, как раз­ви­вать, где учить и т. д. Хочется ска­зать только одну вещь, на кото­рую не очень обра­щают вни­ма­ния и кото­рую роди­тели этих детей обычно про­сто не хотят слы­шать. Эти дети — повы­шенно уяз­вимы. Их ран­няя ода­рен­ность — это нару­ше­ние  раз­ви­тия. И опе­ре­жа­ю­щее раз­ви­тие чего-то одного про­ис­хо­дит у них все­гда за счет чего-то дру­гого (по закону Ломо­но­сова-Лаву­а­зье). Если это «что-то» — здо­ро­вье (как, напри­мер, у гени­аль­ного ребенка Блеза Пас­каля, кото­рый в десять лет иссле­до­вал при­роду звука, а в один­на­дцать «переот­крыл» всю гео­мет­рию Евклида), то тут вроде бы все ясно — лечить, зани­маться про­фи­лак­ти­кой. В дру­гих, менее понят­ных слу­чаях надо искать и, по воз­мож­но­сти, компенсировать.

В основ­ном я рабо­таю с самыми обыч­ными детьми.

Но ино­гда, вдруг, без вся­ких при­чин и зна­ме­ний ко мне явля­ется кто-то и при­во­дит с собой ребенка… Спу­тать это нельзя ни с чем, и никак не отде­латься от ощу­ще­ния, что эти стран­ные дети — какое-то посла­ние всем нам. Но какое?

Глава 45. «О ты, последняя любовь!»

Пус­кай ску­деет в жилах кровь,
Но в сердце не ску­деет нежность…
О ты, послед­няя любовь!
Ты и бла­жен­ство, и безнадежность.

Ф. Тют­чев

— Он — совер­шен­ство! Я снова живу и как будто бы летаю на кры­льях. Мы были в театре… Пред­ставь, я начала писать стихи… Хочешь, я про­чту их тебе?.. Но он не зво­нит уже две недели. Я напи­сала ему шесть писем в стихах…

— Послу­шай, но как же твой муж, Вадик? Вы вме­сте более два­дцати лет.

— А что — Вадик? — искрен­нее непо­ни­ма­ние в под­ве­ден­ных гла­зах моей дав­ней, не осо­бенно близ­кой при­я­тель­ницы. — Это не имеет зна­че­ния. Только он… Ты пси­хо­лог, ты должна мне быстро ска­зать, что я сде­лала непра­вильно, я быстро исправлю, потому что без него…

Когда я учи­лась на пси­х­факе, дони­мала всех род­ных и зна­ко­мых тестами, опро­бо­вала на них все мето­дики под­ряд. Они отно­си­лись ко мне вполне бла­го­склонно. После окон­ча­ния пери­о­ди­че­ски воз­ни­кал соблазн: взять за пуго­вицу и спро­сить — а что ты сей­час чув­ству­ешь? Но я боро­лась с собой. Года через два после начала само­сто­я­тель­ной работы дала себе зарок: ника­кого «пси­хо­ана­лиза» в семье и бли­жай­шем окру­же­нии. Хирурги не опе­ри­руют дру­зей и близ­ких — и пра­вильно делают! Окру­же­ние поняло и приняло.

Больше пят­на­дцати лет я рабо­тала с семьями, детьми и под­рост­ками. Мно­гие про­блемы уга­ды­вала прак­ти­че­ски «с порога». Думала: о, как я теперь раз­би­ра­юсь в воз­раст­ной психологии!

— Смешно: мы вме­сте учи­лись в инсти­туте, знали друг друга чет­верть века, но только сей­час поняли… Пред­ставь: еще немного и было бы поздно! Мы пони­маем друг друга даже не с полу­слова, а с полу­взгляда. Мы сидим, у меня на кухне и гово­рим часами, не заме­чая, как летит время. Мы пред­на­зна­чены друг для друга, но я вижу, что он чего-то боится. Я инже­нер, ты пси­хо­лог и ты должна объ­яс­нить, что это такое и как мне посту­пить, чтобы ничего не испор­тить, потому что без него…

— У него есть семья? — спра­ши­ваю я свою круг­лень­кую одноклассницу.

— Да, но с женой у него давно фор­маль­ные отно­ше­ния. Две дочери. Под­ростки, он к ним очень при­вя­зан. Но какое это имеет зна­че­ние для нас? Я же не соби­ра­юсь пре­пят­ство­вать его обще­нию с дочерьми…

Все мои убеж­де­ния о невме­ша­тель­стве разом поле­тели в канаву.

Про­изо­шло стран­ное: едва ли не все мои уже немо­ло­дые подруги и при­я­тель­ницы влю­би­лись и агрес­сивно потре­бо­вали моих консультаций.

— Ты пом­нишь, я в юно­сти рисо­вала, учи­лась в худо­же­ствен­ной школе? Так вот, через трид­цать лет я опять достала моль­берт, даже съез­дила на этюды. Хочешь взгля­нуть на мои кар­тины? Я напи­сала его порт­рет. Он младше меня. Моя мама гово­рит, что ему нужна только ленин­град­ская про­писка, но это чепуха — я знаю, что он меня любит. Разве меня нельзя любить? Пом­нишь, какая я была хоро­шень­кая в юно­сти? Скажи, с тех пор я очень постарела?

— Да, ты была очень хоро­шень­кая, — под­твер­ждаю я слова неожи­данно воз­ник­шей на моем пороге подруги дет­ства. — Когда ты была рядом, на меня даже смот­реть никто не хотел… А этот чело­век… откуда он при­е­хал в Питер? Что делал там? И здесь?

— Да какая раз­ница! Ты пси­хо­лог и должна рас­ска­зать мне, как пра­вильно и на какой основе стро­ить отно­ше­ния в нашем слу­чае. Я очень боюсь наску­чить ему, ведь мне все-таки не два­дцать и физио­ло­ги­че­ская сто­рона… сама пони­ма­ешь… Я пред­ла­гаю театры, выставки, кон­церты, но он как-то…

Что про­ис­хо­дит? Про мужи­ков в этом воз­расте, о пре­сло­ву­том «бесе в ребро» все вроде бы знают. И гор­мо­наль­ные, и пси­хо­ло­ги­че­ские, и пове­ден­че­ские их осо­бен­но­сти мно­го­кратно опи­саны. Но вот тетеньки? А ведь это не только пре­ста­ре­лые шоу-дивы, это вполне мас­со­вое явле­ние. Об этом я нигде не читала. И что мне делать?

Ну, во-пер­вых, разу­ме­ется, надо попы­таться понять. Ясно, что речь также идет о какой-то из «лову­шек» от воз­раст­ной пси­хо­ло­гии. У при­роды их много, и чело­век, став суще­ством мыс­ля­щим, исправно пла­тит по сче­там. Сама по себе эта ловушка мне неиз­вестна, но ана­ло­гия напра­ши­ва­ется почти мгно­венно (дело облег­ча­ется тем, что боль­шую часть влю­бив­шихся теток я знаю с юно­сти или даже с дет­ства) — деви­чья под­рост­ко­вая любовь.

Сход­ство налицо: иде­а­ли­зи­ро­ван­ное пред­став­ле­ние о пред­мете, оби­лие высо­ко­пар­ных выска­зы­ва­ний, срав­ни­тель­ная не-важ­ность плот­ских момен­тов, суб­ли­ма­ция отно­ше­ний в сти­хах, пись­мах и нако­нец флер лег­кого деби­лизма при обсуж­де­нии ситуации…

Дальше вглубь — к био­ло­гии. Тоже понятно. Фак­ти­че­ски в этом воз­расте в орга­низме у жен­щин про­ис­хо­дит про­цесс, обрат­ный поло­вому созре­ва­нию. Задей­ство­ваны те же гор­моны, те же системы. Только знак — не плюс, а минус. Не вклю­чить, а выклю­чить. И наблю­да­е­мые с точки зре­ния пове­де­ния и пси­хо­ло­гии «над­стро­еч­ные фено­мены» при «вклю­че­нии» и «выклю­че­нии» полу­ча­ются весьма сходными.

У муж­чин, если поду­мать, — то же самое. Только больше известно, так как чаще сопро­вож­да­ется экс­тра­верт­ными, на пуб­лику, дей­стви­ями. Впро­чем, сей­час, кажется, ситу­а­ция в обще­стве в этом смысле меня­ется, жен­щины явно ста­но­вятся актив­ней. Хорошо это или плохо — не мне судить.

Ладно, с этим более-менее ясно. Но что ж мне делать с влюб­лен­ными при­я­тель­ни­цами? Ведь они ждут даже не совета, а руко­вод­ства к действиям…

Для тех, кого счи­тала поум­нее и посиль­нее, я про­сто рас­ки­нула на столе создан­ный мною био­лого-гор­мо­нально-пси­хо­ло­ги­че­ский пасьянс. Долго думали, взды­хали, уточ­няли, сопо­став­ляли, ахали, сме­я­лись. Ушли про­свет­лен­ные, каж­дая сама решит, что с этим делать.

Для про­чих при­шлось, напле­вав на прин­ципы, исполь­зо­вать пси­хо­те­ра­пию: «Ты пом­нишь свою первую любовь? Это ресурс, сча­стье, аква­рель, воз­дух, кото­рый все­гда с тобой. Но из него не спле­тешь авоську для кар­тошки. Послед­няя любовь — то же самое. Ее пом­нить даже легче, потому что чело­век уже зре­лый, пони­мает что к чему и умеет не раз­бра­сы­ваться цен­но­стями… Но и ее — как бабочку, как облако — нельзя при­вя­зать к себе и оста­вить неиз­мен­ной до гро­бо­вой доски…»

Я гово­рила и думала: кто бы меня сей­час взял за пуго­вицу и спро­сил — что вы сей­час чувствуете?

Ибо я чув­ство­вала — зависть.

Глава 46. Оставить в прошлом

— Нам не нра­вится, каких дру­зей он себе выби­рает в школе и во дворе. Он тай­ком курит. Стал хуже учиться. Несколько раз про­гу­лял уроки, пере­стал ходить в хор, в кото­ром пел с пер­вого класса. Дер­зит мне и отцу, учи­теля тоже жалуются.

Гово­рила в основ­ном мать. Отец отмал­чи­вался, но при пря­мом к нему обра­ще­нии все под­твер­ждал. Маль­чик тоже согла­шался с нали­чием про­блем и сам пред­ла­гал реше­ние: пусть они отста­нут. Отца звали Все­во­лод. Маль­чишку — Сева. Жалобы роди­те­лей были самыми обык­но­вен­ными. Я думала: так у пар­нишки кроме под­рост­ко­вого кри­зиса еще по воз­расту и мута­ция голоса. Как же ему в хоре петь? Гото­ви­лась дать стан­дарт­ные объ­яс­не­ния и советы и отго­няла инту­и­тив­ную тре­вогу. Лица у всех троих были гораздо серьез­ней и тра­гич­ней, чем те про­блемы, с кото­рыми они при­шли. Кто-то один в семье вполне может «раз­ду­вать из мухи слона». Но все трое?

Еще скла­ды­ва­лось стран­ное, почти «из воз­духа» ощу­ще­ние, что вслух в про­бле­мах маль­чика обви­няют самого Севу, а скрыто — отца. Более того, муж­чина сам как будто согла­сен с женой и сыном. В чем же его вина, о кото­рой нельзя ска­зать здесь и сей­час? Два напра­ши­ва­ю­щихся объ­яс­не­ния — бур­ный роман на сто­роне (воз­раст как раз под­хо­дит) или алко­го­лизм. Вто­рое явно не в моей ком­пе­тен­ции, но на регу­лярно пью­щего муж­чину Все­во­лод реши­тельно не похож. Что же — роман, угро­жа­ю­щий раз­вод, мать пыта­ется спа­сти семью, педа­ли­руя про­блемы сына? Обык­но­вен­ное дело, без мужа и сына она мне все расскажет.

— Сей­час я пого­ворю отдельно с Севой (буду под­ни­мать парню пошат­нув­шу­юся само­оценку и попы­та­юсь что-то узнать), а потом — отдельно с мамой (узнаю, в чем про­блемы с мужем). Так принято.

— Хорошо, конечно, доктор!

Ни от Севы, ни от его матери я ничего допол­ни­тель­ного не узнала. Повто­ряли все то же самое. Я ошиблась?

— Все­во­лод, я попрошу вас прийти ко мне еще раз для отдель­ного раз­го­вора. Все-таки у вас маль­чик, под­ро­сток, ему нужно ваше вни­ма­ние, мы должны обсу­дить формы…

На лице у муж­чины гри­маса такой силь­ной боли, что мне ста­но­вится жутко, и я обры­ваю фразу на полу­слове. Он, конечно, не при­дет, и я так нико­гда и не узнаю…

— Я приду, назна­чайте время.

Он при­шел, сел, опу­стив голову, и ждал моей реплики.

— Что ж, рас­ска­зы­вайте, — ска­зала я.

Они с пер­вой женой вме­сте учи­лись в уни­вер­си­тете. Пер­вая любовь, полет роман­тики, бере­мен­ность, весе­лая сту­ден­че­ская сва­дьба. Родился сын. Оба полу­чили дипломы, он — чуть раньше, она — чуть позже. Он успешно зани­ма­ется люби­мой нау­кой, она — хочет того же, но ребе­нок часто болеет. Он едет на годич­ную ста­жи­ровку за рубеж, она оста­ется с ребен­ком в Рос­сии. Про­ти­во­ре­чия, обви­не­ния накап­ли­ва­ются. Раз­вод. Он готов общаться дальше. И с женой и, конечно, с сыном. Она — не может, гово­рит: слиш­ком больно. Он пони­мает, отхо­дит в сто­рону, огра­ни­чи­ва­ется али­мен­тами и подар­ками на празд­ники. Потом — новая семья, рож­де­ние еще одного сына, науч­ная карьера уве­ренно дви­жется вверх и отни­мает все больше вре­мени. Пер­вая жена замуж так и не вышла, рабо­тала млад­шим науч­ным сотруд­ни­ком, давала уроки англий­ского (когда-то окон­чила пре­стиж­ную англий­скую школу), с тру­дом сво­дила концы с концами.

Пер­вый сын млад­шим под­рост­ком пытался общаться с отцом. Все­во­лод был только «за», но фак­ти­че­ски не знал, о чем с ним гово­рить, что делать при встре­чах. Он не раз­би­рался в музыке, не увле­кался маши­нами, не ездил на рыбалку. А сыну глу­боко фио­ле­тово была его наука, посе­ще­ние теат­ров или музеев… Потом быв­шая жена как-то раз позво­нила и пожа­ло­ва­лась: кажется, сын ухо­дит «налево», сде­лай что-нибудь, ты же муж­чина. «Но что я могу? — с раз­дра­же­нием ска­зал он (при­бли­жа­лась меж­ду­на­род­ная кон­фе­рен­ция, у него там был ответ­ствен­ный доклад). — Я же его фак­ти­че­ски не знаю и не имею на него ника­кого вли­я­ния». Жен­щина тихо запла­кала и поло­жила трубку. «Под­рост­ко­вый кри­зис, — поду­мал он. — Она, конечно, вол­ну­ется. Надо будет потом, после кон­фе­рен­ции, позво­нить. Может быть, даже встре­титься». Как-то не сло­жи­лось? Или он все-таки позво­нил, а она отве­тила отчуж­денно и фор­мально? Он не пом­нит точно. Про­шло около двух лет. Пере­до­зи­ровка. Боль­ница. Отка­зали почки и под­же­лу­доч­ная железа. Сын даже успел со всеми попро­щаться. «Всего доб­рого, мама, не огор­чайся. Про­щай, папа. Не оби­жай маму».

На помин­ках быв­шая жена впер­вые в жизни выпила ста­кан водки и бро­сила ему в лицо обви­не­ние: «Если бы ты думал не только о себе, твой сын сей­час был бы жив, и впе­реди у него была бы дол­гая и счаст­ли­вая жизнь!»

Он при­шел домой и понял, что она была права.

Конец исто­рии.

Изме­ни­лось все. Наука (Все­во­лод заве­дует лабо­ра­то­рией) больше не радует. В тепе­реш­ней семье — отчуж­де­ние. С сыном пре­кра­ти­лись сов­мест­ные походы на каток, на лыжах (все время мысль: а если бы я со стар­шим это делал?). С женой пре­кра­ти­лась интим­ная жизнь. Он про­бо­вал пого­во­рить с ней о своей боли. Она ска­зала: оставь это в про­шлом, живи дальше. Как в аме­ри­кан­ских рома­нах, кото­рые она любит читать. Ни в чем ее — упаси бог! — не обви­няет, про­сто ока­за­лось, что она — чужой чело­век. Но ведь он и сам думал, что все это — в про­шлом. Ока­за­лось — в будущем…

В дан­ном слу­чае у меня не было сомне­ний: Все­во­лоду нужна помощь пси­хо­те­ра­певта. И этот пси­хо­те­ра­певт — отнюдь не я. Я так чув­ство­вала, да и он, как выяс­ни­лось, тоже. Ему хоте­лось рабо­тать с муж­чи­ной. Обсу­дили. Он согла­сился. Я дала теле­фон цен­тра «Гар­мо­ния». Ска­зала: срочно, не оття­ги­вайте. Но если что, при­хо­дите сюда. Он ска­зал: спа­сибо, я выго­во­рился, мне сей­час чуть-чуть полегче. Я сде­лала бод­рое лицо: в «Гар­мо­нии» вам обя­за­тельно помогут!

Не помню, сколько про­шло вре­мени. Но точно больше года.

Я его сразу узнала, только сходу назвала Вяче­сла­вом. Он почему-то не стал меня поправлять.

— Вы обра­ти­лись тогда к специалисту?

— Да, конечно. У меня про­сто не было дру­гого выхода.

— И что?

— Вы зна­ете, он мне очень помог. Я во мно­гом сумел разо­браться! Понял то, что много лет оста­ва­лось для меня загад­кой. И, конечно, глав­ное: с его помо­щью я сумел пере­жить смерть стар­шего сына.

Я про­мол­чала, ибо ска­зать напра­ши­ва­ю­ще­еся «хорошо» язык не повернулся.

Ладно, а чего же он теперь при­шел ко мне? Неужели «отчи­таться» о прой­ден­ном пути? Нет, так не бывает.

— Мы много рабо­тали над моими отно­ше­ни­ями с пер­вой женой, — про­дол­жал Все­во­лод, кото­рого я назвала Вяче­сла­вом. — Неко­то­рые вещи мне очень хоте­лось уточ­нить: неужели это и в самом деле так?! Я решился с ней встре­титься. Был уве­рен, что при­дется еще раз выслу­ши­вать ужас­ные обви­не­ния, долго гото­вился к этому, даже пил таб­летки, кото­рые мне про­пи­сал мой пси­хо­те­ра­певт. Но ничего не слу­чи­лось. Она под­твер­дила все, что я к тому вре­мени понял в наших отно­ше­ниях, а потом мы сразу стали гово­рить о сыне. Я словно заново узна­вал его. Это было нече­ло­ве­че­ски больно и одно­вре­менно воз­рож­дало к жизни нас обоих. В пси­хо­те­ра­пии для этого есть даже какой-то тер­мин… он назы­вал… я сей­час вспомню…

— К черту тер­мины! — рявк­нула я. — Дальше!

— Мы поняли, что к моменту окон­ча­ния уни­вер­си­тета у нас были совер­шенно оди­на­ко­вые цен­но­сти. Мы любили и пре­зи­рали одно и то же, одно и то же хотели делать. С одной сто­роны, мы иде­ально под­хо­дили друг другу, а с дру­гой — никто не хотел чем-то посту­питься. Я лиди­ро­вал про­сто по поло­вому при­знаку — мне не надо было носить, рожать, кор­мить… Нашего сына погу­била наша гордыня…

Мне трудно было с этим согла­ситься, но я не пре­ры­вала Все­во­лода. Это его вывод, и он нелегко дался ему и его быв­шей жене.

— Как пожи­вает ваш млад­ший сын? Сева? — я тут же вспом­нила, что отца и сына зовут оди­на­ково. Стало быть, он не Вяче­слав, а Все­во­лод. А мне явно пред­стоит услы­шать еще что-то кроме отчета об удач­ной пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ской сессии.

И я услышала.

— Дело в том, что мои отно­ше­ния со вто­рой женой… Я вполне пони­маю, что она не обя­зана была под­дер­жи­вать меня тогда, но… И то, что я вам уже рас­ска­зал о пер­вой жене… У нас общий круг дру­зей, общие вос­по­ми­на­ния юно­сти. Она пони­мает мои науч­ные инте­ресы. Я взял ее в свою лабо­ра­то­рию. А теперь она… — он впер­вые, с вызо­вом взгля­нул мне прямо в глаза. — А теперь она ждет нашего ребенка! Неделю назад УЗИ пока­зало, что будет маль­чик. Я соби­ра­юсь раз­ве­стись, но вот Сева, ему сей­час четыр­на­дцать, и он…

У меня в самом бук­валь­ном, физио­ло­ги­че­ском смысле волосы заше­ве­ли­лись на голове. От ужаса.

Ужас усу­губ­лялся тем, что я все­гда знаю, когда при­шед­ший ко мне чело­век уже при­нял реше­ние. И в любом слу­чае посту­пит так, как решил. И все, о чем мы с ним будем гово­рить, либо под­дер­жит его в его реше­нии, либо утя­же­лит бремя уже сде­лан­ного им выбора. Так вот, Все­во­лод, несмотря на его заяв­ле­ние, окон­ча­тель­ного выбора еще не сде­лал. И при­шел ко мне за сове­том. Какого черта? — внут­ренне воз­му­ти­лась я. — Почему он не попро­сил реко­мен­да­ций у сво­его мужика-специалиста?!

— А почему бы вам не посо­ве­то­ваться с вашим пси­хо­те­ра­пев­том, кото­рый вашу исто­рию знает, конечно, лучше, чем я?

— Так я с ним уже сове­то­вался! — про­сто­душно вос­клик­нул Все­во­лод. — Он ска­зал: в нынеш­ней семье отно­ше­ния умерли еще до того, как вы ко мне обра­ти­лись. Это испы­та­ние было лак­му­со­вой бумаж­кой… Но я как-то все сомне­ва­юсь… Навер­ное, я сла­бый чело­век и потому не могу решиться…

Хорошо, что мы все знаем про лак­му­со­вую бумажку, иначе я бы так и не поняла, с чем пси­хо­те­ра­певт срав­нил смерть стар­шего сына Всеволода.

— Но что же вы скажете?

— Я вам скажу, что это — дубль два. Вы ухо­дите к новым свер­ше­ниям и откры­тиям (на этот раз пси­хо­ло­ги­че­ским), опять остав­ля­ете сына, кото­рый ухо­дит «налево», и жен­щину, кото­рая вас любит, но не в силах удер­жать. А если с Севой, кото­рый в курсе всего преды­ду­щего и у кото­рого, как- никак, поло­вина генов из того же источ­ника, что и у покой­ного брата, тоже что-то слу­чится? Вы вер­не­тесь обратно к его матери?

— Боже, вы правы! — пате­ти­че­ски вос­клик­нул Все­во­лод. — Я сам думал об этом, но боялся вот так сфор­му­ли­ро­вать. Я этого про­сто не переживу!

— Конечно, конечно, — согла­си­лась я. — И мне вас ни вот сто­лечко не жаль, — я двумя паль­цами пока­зала, насколько мне его не жаль. — Но, зна­ете, ведь не все слу­чаи с под­рост­ками закан­чи­ва­ются смер­тью… Стало быть, вы не пере­жи­вете. Оста­нется парень с серьез­ными про­бле­мами, его несчаст­ная мать, и еще одна немо­ло­дая жен­щина с мла­ден­цем, уже пере­жив­шая такое, что не дай бог пере­жить никому…

— Но что же мне теперь делать?!

— Я должна вам это сказать?

— Конечно! Вы спе­ци­а­лист по детям, ска­жите, как будет лучше для Севы и того, кото­рый еще не родился. Я постараюсь…

Спе­ци­а­лист «по взрос­лым» уже дал ему совет. Теперь он явился за сове­том к спе­ци­а­ли­сту «по детям». Но решать все равно самому Всеволоду.

— У Севы еще есть кон­такт с мате­рью или с вами?

— Почти нет. Ему важно только мне­ние его дру­зей и каких-то непо­нят­ных мне моло­деж­ных музы­каль­ных кумиров.

— Скоро они ста­нут для вас понят­ными, — грозно ска­зала я. — Потому что вы их подробно изу­чите согласно науч­ным мето­до­ло­гиям, кото­рыми вла­де­ете. Пси­хо­ло­ги­че­ские изыски, осво­ен­ные вами под руко­вод­ством тера­певта из «Гар­мо­нии», вы теперь обра­тите дей­стви­тельно в буду­щее — раз­бе­ре­тесь в отно­ше­ниях сына и его дру­зей, сами выстро­ите с ним отно­ше­ния. Ему сей­час кри­ти­че­ски нужен отец, но отец пони­ма­ю­щий и при­ни­ма­ю­щий. И вы им, черт побери, ста­нете! Потому что вы задол­жали и не сме­ете еще раз отвернуться…

— Да, да… — на гла­зах муж­чины блес­нули слезы. — Но как же малыш?

— Вы при­зна­ете ребенка и будете ему отцом. Все­гда. Будете при­ни­мать уча­стие в его вос­пи­та­нии. У него есть любя­щая мать. Бли­жай­шие три-четыре года — именно это для мла­денца кри­тично. Эти же три-четыре года кри­тичны и для Севы… Я говорю только о детях, — уточ­нила я и гру­бо­вато доба­вила: — Со сво­ими жен­щи­нами раз­би­рай­тесь сами!

Все­во­лод поспешно заки­вал, согла­ша­ясь. Если бы я еще сама была на все сто уве­рена в своих сове­тах… Но опять увиль­нуть от ответ­ствен­но­сти и послать его еще на один годо­вой курс пси­хо­те­ра­пии я про­сто не имела права. Потому что мла­де­нец и Сева не могли ждать…

Неожи­данно я узнала и про­дол­же­ние этой истории.

— Мне Все­во­лод дал ваши коор­ди­наты, — ска­зала немо­ло­дая жен­щина с уста­лыми доб­рыми гла­зами. — Дочка, зна­ете, послед­нее время исте­рики зака­ты­вает и кашу отка­зы­ва­ется есть…

— Но это же дол­жен был быть маль­чик! — уди­ви­лась я.

— И УЗИ оши­ба­ется, — улыб­ну­лась жен­щина. — Я думаю, это к лучшему.

— А Все­во­лод где? — спро­сила я.

— В основ­ном в науке. Пишет моно­гра­фию. Но вообще-то — там, в своей семье. Мы с ним очень хорошо дру­жим, это ока­за­лось во всех отно­ше­ниях удобнее.

— А Сева, сын Все­во­лода? Вы зна­ете, что с ним?

— Конечно. Он у нас регу­лярно бывает, и с отцом, и про­сто так. Закон­чил тех­ни­кум, рабо­тает, осе­нью соби­ра­ется в армию. Все­во­лод уго­ва­ри­вает его после армии посту­пать к нему в инсти­тут, на вечер­нее отде­ле­ние. Он вроде при­слу­ши­ва­ется. Хоро­ший, весе­лый парень, поет в каком-то ансам­бле, и сестру любит, я ее могу даже ино­гда с ним оста­вить и уйти куда. Она-то его про­сто обо­жает и слу­ша­ется все­гда. Не то что меня…

Глава 47. Писающие младенцы, или О пользе академических изданий

Зима. Холодно. Хочется пого­во­рить о чем-нибудь теп­лом, весе­лом и одно­вре­менно полез­ном. Напри­мер, об Африке. Каза­лось бы, что там может быть инте­рес­ного для нас, кроме сакра­мен­таль­ного: «Не ходите, дети, в Африку гулять!» Однако.

Когда у меня роди­лась стар­шая дочь, о пам­пер­сах в Союзе никто и слы­хом не слы­хал. Исполь­зо­вали мно­го­ра­зо­вые под­гуз­ники из про­сты­ней и марли. Их нужно было шить, сти­рать, кипя­тить, гла­дить и все такое. Очень уто­ми­тельно, но куда денешься… В авто­ри­тет­ных изда­ниях сооб­ща­лось, что раньше года детей к горшку при­учать бес­по­лезно — у них еще не сфор­ми­ро­вался меха­низм про­из­воль­ного кон­троля соот­вет­ству­ю­щих функ­ций. Я, есте­ственно, и не пыталась.

Когда дочь под­росла и уже вполне успешно вза­и­мо­дей­ство­вала с горш­ком, я вышла на работу на свою кафедру эмбрио­ло­гии и на обрат­ном пути домой часто захо­дила в мага­зин «Ака­де­мкниги», кото­рый рас­по­ла­гался на Уни­вер­си­тет­ской набе­реж­ной, неда­леко от зда­ния Две­на­дцати кол­ле­гий. И вот там-то и стали появ­ляться невид­ные собой книжки из серии «Этно­гра­фия дет­ства». Я их поку­пала. Очень сим­па­тич­ные сбор­ники вполне науч­ных ста­тей о раз­ных обы­чаях в раз­ных стра­нах, свя­зан­ных с рож­де­нием, взрос­ле­нием и вос­пи­та­нием ребенка. Масса инте­рес­ных и неожи­дан­ных для меня фактов.

И среди них без­упречно логич­ное, не лишен­ное даже спе­ци­фи­че­ской ака­де­ми­че­ской иро­нии сооб­ще­ние из какой-то афри­кан­ской страны. Матери-афри­канки в этой стране носят своих детей на себе до двух лет. Когда пер­вый раз спус­кают их на землю, в селе­нии даже устра­и­ва­ется спе­ци­аль­ный празд­ник. До этого ребе­нок либо при­вя­зан у матери за спи­ной, либо сидит на руках у род­ствен­ни­ков, либо играет на полу в хижине, при­под­ня­той над зем­лей на помо­сте. При­чина такого мате­рин­ского пове­де­ния с био­ло­ги­че­ской точки зре­ния вполне понятна — на земле в тех краях для несмыш­ле­ного мла­денца слиш­ком много опас­но­стей: инфек­ции, змеи, ядо­ви­тые насе­ко­мые. Таким обра­зом, мла­де­нец все­гда с мате­рью, все­гда спо­коен, видит и слы­шит то же, что и она. И в резуль­тате (пси­хо­логи уста­но­вили это еще в конце XIX века) до двух лет малень­кие негри­тята раз­ви­ва­ются зна­чи­тельно быст­рее, чем евро­пей­ские дети.

Именно из этих пси­хо­лого-этно­гра­фи­че­ских иссле­до­ва­ний изна­чально рас­тут ноги у «пере­до­вых» педа­го­ги­че­ских идей об обя­за­тель­ном тас­ка­нии ново­рож­ден­ных детей, напри­мер, в «кен­гу­руш­ни­ках». Но надо учесть тра­ди­ции: в два года афри­канка тор­же­ственно спус­кает сво­его ребенка на землю и фак­ти­че­ски больше его раз­ви­тием особо не зани­ма­ется, а евро­пей­ского ребенка как раз в этом воз­расте и начи­нают кон­кретно раз­ви­вать. И впо­след­ствии часто уже не могут остановиться…

Но как же у афри­кан­ских мла­ден­цев насчет попи­сать и пока­кать? Если функ­ция и вправду некон­тро­ли­ру­е­мая, то мамам-афри­кан­кам не поза­ви­ду­ешь — жара, мухи, воды мало, ника­ких тря­пок не напа­сешься… И вот этно­графы из ака­де­ми­че­ского сбор­ника мне невоз­му­тимо сооб­щают: негри­те­нок-мла­ден­чик у этого народа все­гда чистый и сухой, потому что как мак­си­мум к месяч­ному воз­расту мама обу­чает его писать и какать по ее команде. Есть у них такая мето­дика. Вот так!

Я очень уди­ви­лась, не поняла, кто же прав, но само про­ти­во­ре­чие запом­нила. Потом ко всему этому доба­вился еще и издан­ный в пере­стро­еч­ные годы Зиг­мунд Фрейд, с его нев­ро­тич­но­слож­ными вза­и­мо­от­но­ше­ни­ями между горш­ком, роди­те­лями и ребен­ком… У меня в голове совсем все запуталось!

А потом у меня родился млад­ший сын. Это было в 1991 году. Род­дома сто­яли пустые, так же, как при­лавки мага­зи­нов. Пеленки-рас­па­шонки ново­рож­ден­ному при­во­зили подруги — у кого что-то оста­лось от вырос­ших детей. А тря­почки-под­гуз­ники? Ни про­сты­ней, ни марли нет и в помине…

И тут я вспом­нила об ака­де­ми­че­ских книж­ках про этно­гра­фию дет­ства. Почему бы и не попро­бо­вать? Не без труда нашла ста­тью, про­чи­тала вни­ма­тельно. Мето­дика была опи­сана скупо, бук­вально в двух сло­вах. Но что ж с того? Как био­логу мне в общем было все понятно: фик­си­ро­ван­ная поза, фор­ми­ро­ва­ние услов­ного рефлекса по Пав­лову… Скажу сразу: к месяцу у меня не полу­чи­лось, только к трем. Но я все равно гор­ди­лась собой: ведь у афри­ка­нок-то — непре­рыв­ная тра­ди­ция, а я рабо­тала всего лишь с лите­ра­тур­ными источ­ни­ками. И после трех меся­цев мой сын не намо­чил ни одной пеленки или пол­зун­ков! Даже педи­атры не верили, но этно­ме­то­дика ока­за­лась вполне рабо­чей. Очень удобно.

Еще про пам­персы. Задолго до евро­пей­цев их при­ду­мали чукчи, эски­мосы и про­чие народы Севера (вот ведь, все равно зима вылезла, как ни ста­ра­лась про жар­кую Африку!). При морозе сорок гра­ду­сов мла­ден­чика не очень-то раз­де­нешь. Поэтому в мехо­вом ком­би­не­зоне у их ребя­ти­шек в соот­вет­ству­ю­щем месте есть спе­ци­аль­ный кар­ман, куда пихают гиг­ро­ско­пич­ный мох или лишай­ник. Такой «пам­перс» север­ные люди ино­гда меняли раз в три дня, и носили их детки лет до пяти.

А совре­мен­ные пам­персы при их регу­ляр­ном исполь­зо­ва­нии задер­жи­вают рече­вое раз­ви­тие детей меся­цев на четыре-шесть. Все дет­ские пси­хо­логи это знают, но про­чи­тать об этом нигде нельзя. Дога­ды­ва­е­тесь почему? При­чина задержки раз­ви­тия понятна (при­вет Фрейду!): фор­ми­ро­ва­ние любого кон­тро­ли­ру­ю­щего меха­низма сти­му­ли­рует раз­ви­тие. А кон­троль есте­ствен­ных отправ­ле­ний — как раз один из самых древ­них тре­на­же­ров, вмон­ти­ро­ван­ных в ста­нов­ле­ние нашей лич­но­сти. Если посмот­реть на ста­рые (допам­перс­ные) лого­пе­ди­че­ские таб­лицы по раз­ви­тию речи (у нас в поли­кли­нике они сохра­ни­лись), то видно, что их нор­ма­тивы уже ничему в реаль­но­сти не соот­вет­ствуют. Дети в сред­нем начи­нают гово­рить позже. Да я и сама это заме­тила — на своих кли­ен­тах. Но, может быть, в этом и нет ничего пло­хого? Наго­во­рятся еще.

Глава 48. «Плохая» мать

— Видите ли, все дело в том, что я — пло­хая мать.

Я вни­ма­тельно посмот­рела на двух игра­ю­щих на ковре детей. Маль­чик и девочка, соот­вет­ственно шести и четы­рех лет. В меру шумят, в меру пре­пи­ра­ются из-за игру­шек, чистенько одеты, на вид здо­ровы и вполне упитанны.

Жен­щина пере­хва­тила мой взгляд.

— С детьми все в порядке, — быстро ска­зала она. — Я — не в порядке.

Послед­няя фраза пока­за­лась мне какой-то нелов­кой. Жен­щина как будто пере­во­дила с английского.

— Рас­ска­жите подроб­ней, — попро­сила я. — Что именно заста­вило вас прийти к такому печаль­ному выводу?

Она охотно при­сту­пила к рас­сказу. Такое почти все­гда можно уга­дать зара­нее: при­хо­дят не столько полу­чить какие-то реко­мен­да­ции, сколько про­сто выго­во­риться о набо­лев­шем или непо­нят­ном. Здесь глав­ное — не пере­би­вать соб­ствен­ными интер­пре­та­ци­ями (хотя они и про­сятся из опыта), дать выго­во­риться до конца.

— Пони­ма­ете, среди моих подруг есть жен­щины, кото­рые прин­ци­пи­ально не хотят рожать. Есть те, кто отно­сится к рож­де­нию детей как к неиз­беж­ным замо­роч­кам. Все это осо­знан­ные пози­ции, не име­ю­щие ко мне ника­кого отно­ше­ния. Я все­гда хотела иметь детей, любила их, вози­лась с ними. Когда мне было лет десять-две­на­дцать, вокруг меня во дворе соби­ра­лась вся окрест­ная малышня. Я орга­ни­зо­вы­вала для них игры, кон­курсы вся­ких поде­лок, эста­феты. Дети меня про­сто обо­жали, уви­дят — бегут с вос­тор­жен­ными воп­лями, вис­нут, оттал­ки­вают друг друга. Мне это очень льстило. Роди­тели их тоже не могли на меня нара­до­ваться, гово­рили: ну надо же, какой талант! После школы я даже соби­ра­лась стать педа­го­гом, но род­ные меня отго­во­рили (моя мама много лет учи­тель­ни­цей проработала).

Я хорошо рисо­вала, чер­тила, кон­стру­и­ро­вала. И вот, пошла учиться на дизай­нера. Два раза во время сту­ден­че­ства я рабо­тала в дет­ском лет­нем лагере — самые сол­неч­ные вос­по­ми­на­ния. Мне нра­ви­лась моя работа по спе­ци­аль­но­сти. Но о детях я все равно думала посто­янно. Я счи­тала, что в заму­же­стве глав­ное — это дети, а не любовь к мужу. Любить можно и так, но у детей дол­жен быть закон­ный и насто­я­щий отец (мои роди­тели раз­ве­лись, папа живет в дру­гой стране, в ран­нем дет­стве мне очень его не хва­тало). Зна­чит, надо идти замуж… — жен­щина усмех­ну­лась. — Буду­щему мужу я, разу­ме­ется, все эти сооб­ра­же­ния не изла­гала. У меня почти одно­вре­менно было два более или менее серьез­ных романа. Отец детей тот, кто позвал замуж.

— А вам-то кто больше нра­вился? — не удер­жа­лась я.

Она отмах­ну­лась от моего вопроса.

— И вот глав­ное, ради чего все зате­ва­лось, — роди­лись дети. Сна­чала сын, потом дочь. Сама я была един­ствен­ным ребен­ком, а мне все­гда хоте­лось сестру или брата, чтобы можно было играть, чем-то поде­литься. Я решила: пусть у них это будет. Муж не воз­ра­жал, у него есть стар­ший брат, и они доста­точно близки. Я, как мы с самого начала запла­ни­ро­вали, сидела с ними до трех­ле­тия млад­шей. Делала все, что поло­жено, но — о ужас! — не полу­чала от этого ни малей­шего удо­воль­ствия. Муж при­хо­дил с работы поздно вече­ром, раз­да­вал подарки, вкус­но­сти и с порога начи­нал уми­ляться: ах вы, мои кро­хо­ту­лечки, ах вы, мои люби­мые! Ну идите же сюда! Они бежали, висли на нем… Я шла на кухню разо­гре­вать ужин. Испы­ты­вала отчего-то жут­кое раз­дра­же­ние. Думала: ага, так бы и я могла, по пол­часа-то в день! Ну, конечно, он-то с вами только лас­ками и подар­ками! А вос­пи­ты­вать кому? Пони­мала, что я неспра­вед­лива к мужу и детям, и от этого огор­ча­лась еще больше.

Потом вышла на работу. Дети пошли в садик, начали болеть. Я ничего не успе­вала — дом, садик, работа, кружки. Муж помо­гал, как мог, — заби­рал вече­ром сына из круж­ков, заку­пал про­дукты. Но все равно — это был сума­сшед­ший дом. Помочь некому — моя мама еще рабо­тает, а роди­тели мужа живут в Казах­стане. Муж ска­зал: зна­ешь, так нельзя. Давай, ты еще поси­дишь дома. Все равно сыну скоро в школу, его надо гото­вить, и хотя бы пер­вый класс побыть дома: встре­чать, кор­мить, помо­гать с уро­ками. Моего зара­ботка вполне хва­тит. Если уж тебе захо­чется рабо­тать — будешь брать заказы на дом. И вообще — можно родить еще одного ребенка. Ты же все­гда хотела много детей. Да и я так люблю крохотулечек…

Я пони­мала, что он совер­шенно прав, и одно­вре­менно мне хоте­лось от зло­сти раз­не­сти все квар­тиру. На кого я зли­лась? Должно быть, на себя, больше вроде не на кого. Но что я делала неправильно?

И вот — я сижу дома с детьми. Они — совер­шенно нор­маль­ные, хоро­шие дети. Ссо­рятся, мирятся, играют, бегают, шумят, хотят все знать, все иссле­до­вать. Я же стала совер­шен­ней­шей меге­рой — кричу на них, бес­пре­станно раз­дра­жа­юсь. Даже когда уда­ется себя сдер­жи­вать, на душе мерзко. Делаю все по хозяй­ству бук­вально с остер­ве­не­нием. Недавно в одной кастрюле дырку про­терла. Улы­ба­е­тесь? А я ведь не вру! Муж при­хо­дит вече­ром уста­лый, уми­ля­ется: ах, какая радость — жена, детки, семей­ный уют. Я и на него сры­ва­юсь. Он гово­рит: я пони­маю, домаш­ний труд — это боль­шая работа, ты уста­ешь в четы­рех сте­нах, давайте все вме­сте съез­дим на природу…

В общем, в семье все рас­пол­за­ется: дети уже меня сто­ро­нятся, лиш­ний раз не подой­дут при­лас­каться, играют только между собой. Я даже не зани­ма­юсь с ними подел­ками, хотя все­гда это обо­жала. Млад­шая все время болеет, мне кажется — это я вино­вата. Муж в послед­нее время тоже лиш­него слова не ска­жет, чтобы меня не про­во­ци­ро­вать, уло­жит детей — и за ком­пью­тер. Про­бо­вала пого­во­рить с мамой, может быть, она бро­сит работу? Она ска­зала: это твои дети, когда я тебя вос­пи­ты­вала, мне никго не помо­гал. Надо учиться не только о себе думать. Подруги гово­рят: ты с жиру бесишься! А сами зави­дуют… И вот: пол­ная семья — а я одна. И ничего мне не в радость. При этом пони­маю, что тысячи, да что там — мил­ли­оны жен­щин мно­гое бы отдали за мои воз­мож­но­сти: мате­ри­ально обес­пе­чена, любя­щий муж, здо­ро­вые дети…

И все время думаю: где же это я так ошиб­лась? Почему не дога­да­лась прежде, что я буду пло­хой матерью?

Для пол­ной убеж­ден­но­сти, я задала еще десятка пол­тора вопро­сов. Кар­тина в общем-то выри­со­вы­ва­лась. Как это часто бывает, нере­шен­ные про­блемы пере­да­ются по наслед­ству. Мать моей кли­ентки много лет была педа­го­гом, к тому же — мате­рью-оди­ноч­кой. О работе в школе вспо­ми­нает с ужа­сом — тяжело, муторно, небла­го­дарно, зар­плата малень­кая. Моя кли­ентка же с ран­них лет тяго­тела именно к орга­ни­за­тор­ско-педа­го­ги­че­ской дея­тель­но­сти. Она любила быть лиде­ром для млад­ших, ей нра­ви­лись мно­го­люд­ные игры «с пра­ви­лами» и эмо­ци­о­наль­ным пози­ти­вом. Когда дети под ее руко­вод­ством раз­ви­ва­лись, созда­вали что-то свое, и все (дети и их роди­тели) бла­го­да­рили ее, она чув­ство­вала себя счаст­ли­вой. Каза­лось бы — педа­гог от бога… Но мать и дру­гие род­ствен­ники, опи­ра­ясь на свой нега­тив­ный опыт, напу­гали и отго­во­рили ее. У нее были еще худо­же­ствен­ные спо­соб­но­сти, кото­рые и реа­ли­зо­ва­лись в профессии.

Но нере­а­ли­зо­ван­ная часть лич­но­сти упорно про­си­лась наружу. В созна­нии это выра­зи­лось в виде: хочу своих детей! Это глав­ное! Соб­ствен­ные дет­ские пере­жи­ва­ния (раз­вод роди­те­лей, тоску по уехав­шему отцу) моло­дая жен­щина спро­еци­ро­вала на еще не родив­шихся детей. В резуль­тате порвала отно­ше­ния с тем, кого дей­стви­тельно любила, — он не соби­рался немед­ленно жениться, вышла замуж за хоро­шего чело­века, к кото­рому испы­ты­вала лишь ров­ную при­язнь. Вполне могла обой­тись одним ребен­ком (сидя с ним, мно­гое могла бы понять), но снова всту­пили в дей­ствие про­ек­ции (мне самой так не хва­тало сестры или брата!) — двое детей роди­лись с мини­маль­ной раз­ни­цей в воз­расте. Воз­никло ощу­ще­ние захлоп­нув­шейся ловушки, кото­рое от «пони­ма­ния» мужа и «непо­ни­ма­ния» матери и близ­кого круга дру­зей только обострялось.

Все это так, поду­мала я. Но, кажется, кли­ентка ждет не только объ­яс­не­ний, но и пози­тив­ной про­граммы дей­ствий. Вот сей­час я ей все объ­ясню, а лучше, саму ее под­веду к пони­ма­нию про­блемы с помо­щью того или иного метода. Допу­стим, все именно так, как я пред­по­ла­гаю. Но что ж ей дальше-то делать? Раз­во­диться с мужем, обо­жа­ю­щим детей? Посту­пать в педа­го­ги­че­ский инсти­тут и шесть лет там учиться?

— Я знаю, — печально ска­зала жен­щина, по-сво­ему истол­ко­вав мои коле­ба­ния. — Все без­на­дежно. Они же уже есть, их надо рас­тить. Пожа­луй, муж прав: раз уж все равно сижу дома, при­дется родить тре­тьего ребенка…

— Ни в коем слу­чае! — вос­клик­нула я.

Жен­щина взгля­нула на меня с удив­ле­нием и, пожа­луй, с осто­рож­ной надеж­дой. Неужели то, что ей кажется абсо­лют­ным тупи­ком, видится мне как-то иначе?

— Зна­ете, — ска­зала я. — В дет­стве я очень любила читать про­из­вод­ствен­ные романы, напи­сан­ные в жанре соци­а­ли­сти­че­ского реа­лизма. Про вся­ких ста­ле­ва­ров, инже­не­ров, стро­и­те­лей. Кроме меня, их, кажется, вообще никто не читал. А мне нра­ви­лось — каза­лось, что там про насто­я­щую жизнь…

Удив­ле­ние во взгляде жен­щины уси­ли­лось до неко­то­рой ото­ро­пе­ло­сти. Какой соци­а­ли­сти­че­ский реа­лизм?! Мне нужно было немного рас­ша­тать затвер­дев­шие «рамки» ее созна­ния, и мои лите­ра­тур­ные вкусы под­хо­дили для этого ничуть не хуже всего остального.

— Уже в пере­стройку, — про­дол­жала я, — пере­вели и издали много вся­ких запад­ных рома­нов два­дца­того века. Я говорю не о вели­ких рома­нах, а так — мейн­стрим. И их я тоже про­чи­тала почти все. Они рас­ска­зы­вали о повсе­днев­ной жизни нем­цев, фран­цу­зов, американцев…

Она пыта­лась сле­дить за моей мыс­лью, но явно не успевала.

— И вот зна­ете, среди всех этих сюже­тов было довольно много моно­ло­гов вполне обес­пе­чен­ных аме­ри­кан­ских домо­хо­зяек: дом, муж-биз­нес­мен, сад, машина, чет­веро-пятеро детей… К сорока годам (дети почти выросли) она огля­ды­ва­ется по сто­ро­нам и пони­мает: много лет она варила, сти­рала, под­стри­гала газон, мирила детей, посе­щала школь­ные собра­ния, про­ве­ряла домаш­ние зада­ния, возила детей на фут­бол, бейс­бол, тен­нис… Боже мой, и это все?!

— Да, да! — подав­шись впе­ред, вос­клик­нула жен­щина, нако­нец-то уло­вив­шая ход моих рас­суж­де­ний и успешно отож­де­ствив­шая себя с соро­ка­лет­ней аме­ри­кан­ской домо­хо­зяй­кой. — Это — все?!

— Разу­ме­ется, нет, — усмех­ну­лась я. — У нас совер­шенно дру­гие тра­ди­ции. Класс обес­пе­чен­ных домо­хо­зяек у нас еще про­сто не сфор­ми­ро­вался. И для него пока нет пси­хо­ло­ги­че­ской плат­формы (я про­ти­во­ре­чила сама себе, но жен­щина этого не заме­чала). Наш стиль — это про­из­вод­ствен­ные романы, обще­ствен­ная актив­ность совет­ской жен­щины. Но есть и сим­па­тич­ные ново­вве­де­ния: вы най­мете няню, даже если на это уйдет вся ваша зарплата.

— Я думала об этом, но мама гово­рит… подруги говорят…

— Думайте, пожа­луй­ста, своей голо­вой, — гру­бо­вато посо­ве­то­вала я. — Мама и подруги живут ту жизнь, кото­рая их устра­и­вает. Люди и их потреб­но­сти раз­но­об­разны, и в этом пре­лесть нашего мира.

— Но полу­чится, что я их бро­саю… Да, я пло­хая мать, но…

— Пере­станьте кру­тить шар­манку! Думайте! Все те впе­чат­ле­ния, свер­ше­ния, ошибки, беды и радо­сти, кото­рые вы полу­чите во внеш­нем мире, вы куда, соб­ственно, понесете?

— В семью, вы правы.

— И кстати, еще одно. Вы хорошо рису­ете, и эти поделки… А живот­ных любите?

— Обо­жаю. С дет­ства хотела заве­сти собаку и кошку, но теперь боюсь, вдруг будет как с детьми?

— Моей подруге, — говорю я, — дирек­тору дет­ского эко­ло­ги­че­ского цен­тра, тре­бу­ется твор­че­ская тетенька для работы в кружке — что-то вроде «уме­лых ручек», но с эко­ло­ги­че­ским укло­ном. Я дам ей ваш телефон?

— А я смогу? Я же столько лет не рабо­тала с детьми… У меня же и свои… — И я пока­зала рукой, как кру­тят ручку шарманки.

— Давайте! — вдруг реши­тельно ска­зала она и, уходя, спросила:

— Ас этими, аме­ри­кан­ками из рома­нов… что с ними потом стало?

— С ними все в порядке, — уве­рила я. — В основ­ном они сде­ла­лись писа­тель­ни­цами, жур­на­лист­ками или модельерами.

При­я­тель­ница напом­нила о ней почти два года спу­стя. Ее кру­жок назы­ва­ется «Увле­ка­тель­ные путе­ше­ствия по зем­ному шару». Запись — уже на сле­ду­ю­щий сезон. Зани­ма­ются в кружке всей семьей — дети, роди­тели и даже бабушки с дедуш­ками. Ходят на экс­кур­сии в Эрми­таж и Музей поч­во­ве­де­ния. Клеят модели гор­ных систем, создают этно­гра­фи­че­ские костюмы, рисуют рисунки в стиле эпохи палео­лита. Недавно о ней и ее сту­дии напи­сали в город­ской газете. На фото­гра­фии она выгля­дит вполне довольной.

Глава 49. Подростки — о школе и «Школе»

Насколько мне известно из обсуж­де­ния в Интер­нете, теле­ви­зи­он­ный сериал для под­рост­ков «Школа» взрос­лыми людьми рас­смат­ри­вался так, как будто он изна­чально был заду­ман не как теле­фильм, в кото­ром худож­ник гово­рит о себе худо­же­ствен­ными сред­ствами, а как некий мани­фест, подоб­ный ста­тьям Белин­ского или мани­фе­стам поэ­ти­че­ских объ­еди­не­ний начала XX века. А исполь­зо­вав­ши­еся в дис­кус­сиях обо­роты типа «рас­ко­лол обще­ство» только уси­ли­вали мое непо­ни­ма­ние про­ис­хо­дя­щего. Ведь я, чело­век, про­фес­си­о­нально рабо­та­ю­щий со школь­ни­ками и с семьями, имею чет­кую позицию…

Разу­ме­ется, я посмот­рела одну за дру­гой несколько серий «Школы». И они вовсе не пока­за­лись мне «воз­му­ти­тель­ными», ничего, впро­чем, не доба­вив ни в эмо­ци­о­наль­ном, ни в инфор­ма­ци­он­ном плане. Я оце­нила ори­ги­наль­ную, псев­до­до­ку­мен­таль­ную опе­ра­тор­скую работу, но не вос­хи­ти­лась ею, так как уже видела несколько филь­мов, сня­тых подоб­ным мето­дом, — от него у меня рябит в гла­зах и болит голова.

И все «школь­ные» фильмы, кото­рые счи­та­лись «дис­кус­си­он­ными» во вре­мена моего отро­че­ства («Розыг­рыш», «Чужие письма», «Чучело»), сего­дня тоже вряд ли пора­зили бы меня.

И я решила спро­сить мне­ние тех, кому в общем-то и адре­со­ван сериал с назва­нием «Школа», — у школь­ни­ков-под­рост­ков. Благо, сде­лать это мне было вовсе нетрудно. Школь­ни­ков и сту­ден­тов млад­ших кур­сов (я решила вклю­чить их в свое мини-иссле­до­ва­ние, так как они были школь­ни­ками совсем недавно, все пом­нят, а мысли свои выра­жают точ­нее) вокруг меня предостаточно.

И вот, пред­став­ляю вам резуль­таты. Всего в моем опросе участ­во­вали при­бли­зи­тельно семь­де­сят юно­шей и деву­шек (от 11 до 19 лет) — как быв­ший науч­ный сотруд­ник могу вас заве­рить, что эго вполне доста­точ­ное число для социо­ло­ги­че­ского опроса.

Пер­вое, что меня пора­зило, — еди­но­об­ра­зие впе­чат­ле­ний вне зави­си­мо­сти от воз­раста, пола и соци­аль­ного про­ис­хож­де­ния опра­ши­ва­е­мого. И один­на­дца­ти­лет­ние двой­няшки из небла­го­по­луч­ной семьи, и рафи­ни­ро­ван­ный эстет, сту­дент уни­вер­си­тета ска­зали мне при­мерно одно и то же.

Вто­рое — все  под­ростки слы­шали о скан­даль­ном сери­але и смот­рели хотя бы одну серию, никто  из них не смот­рел его от начала до конца. В двух домах сериал смот­рели роди­тели (в одном — энер­гично вос­хи­ща­ясь, в дру­гом — так же энер­гично выра­жая недо­воль­ство). И дети поне­воле в курсе про­ис­хо­див­шего на экране.

Все под­ростки без исклю­че­ния выска­за­лись о сери­але положительно:

«Прямо сразу в глаза бро­са­ется — очень похоже!», «Гово­рят так, как есть», «Как будто по-насто­я­щему в школе сни­мали», «Учи­теля похо­жие есть», «Неко­то­рые эпи­зоды — вот так именно и бывает. Забавно».

То есть все под­твер­ждают реа­лизм картинки.

Дальше — инте­рес­нее. Мой вопрос: «А почему же ты не смот­ришь? Это же про вас, про вашу жизнь, ты сам гово­ришь, что очень похоже…»

Ответы делятся на веж­ли­вые и невеж­ли­вые (мно­гие дети, осо­бенно из «про­стых», пыта­ются уга­дать мою пози­цию по отно­ше­нию к сери­алу и подыг­рать мне).

Веж­ли­вый ответ: «Да зна­ете, как-то все неко­гда, уро­ков много, сест­ренку из садика забрать, да и погу­лять охота…» (на каких-нибудь там «Людей в чер­ном» «Зача­ро­ван­ных» и т. д. у них время находится!).

Невеж­ли­вый ответ: «Да вы что гово­рите! Это не про нас! Совсем не про нас! Это… это я не знаю про кого… У нас в школе совсем по-другому!»

Еще инте­рес­нее. Обра­ща­юсь к тем, кто уже спо­со­бен поне­многу рассуждать.

«Они похо­жие, но изнутри нежи­вые», «Как схемы», «Как фан­тики без кон­фет», «Как будто созда­тели фильма знают, как в школе дви­га­ются, гово­рят, оде­ва­ются и про­чее, но не знают — зачем все это?», «Снято, как будто наблю­де­ния в зоо­парке» (юннат, знает, что говорит).

И нако­нец — пять потря­са­ю­щих, до буквы сов­па­да­ю­щих ответа:

«Тот, кто это сде­лал, — нас не знает и боится!»

А вот умнень­кие сту­денты-млад­ше­курс­ники: «Так писа­тели-народ­ники про народ писали. Вни­ма­тельно, тол­ково, как бы с любо­вью, но на самом деле — изжи­вали свой страх. Да все равно их всех потом…»

Мое ведро воды — на ту же мель­ницу. В конце, кажется, XIX века один этно­граф много лет про­жил в пле­мени индей­цев, изу­чая их веро­ва­ния, обы­чаи, язык, а потом издал книжку, где все это подробно опи­сал. В резуль­тате дея­тель­но­сти уче­ного, кото­рый был еще и мис­си­о­не­ром, один из моло­дых индей­цев полу­чил евро­пей­ское обра­зо­ва­ние. Много лет спу­стя индейца спро­сили: «Что вы ска­жете о книге этно­графа, посвя­щен­ной вашему пле­мени?» — «Он все уви­дел и опи­сал абсо­лютно верно, — ска­зал индеец. — Но ничего не понял».

Есть и нега­тив, кото­рый отме­тили почти все под­ростки: «Не знает, как на самом деле при­ка­лы­ва­ются», «В школе же дру­жат не только „про­тив кого-то“», «Все только с одной сто­роны», «Кри­ти­че­ский реа­лизм, как в учеб­нике, — скучно», «Тех, кото­рые это сде­лали, били их в школе, что ли? Вот они теперь и…», «А она (режис­сер) вообще в обыч­ной школе-то учи­лась? Или ее только ею пугали?», «Непо­нятно, что мне хотят ска­зать», «Да так можно где угодно сни­мать: у вас в поли­кли­нике в кори­до­рах и каби­не­тах, на ферме коро­вьей, на улице у нас. Будет похоже. И люди, и все. Но что с того?»

Смеш­ная лесть мне как спе­ци­а­ли­сту: «Надо было режис­серу тогда еще (в школь­ные годы) к пси­хо­логу схо­дить, теперь фильмы были бы талант­ли­вые, но посветлее…»

И опять сту­денты уни­вер­си­тета: «Есть правда жизни, уви­ден­ная с одной сто­роны. Но нет — правды искус­ства», «Насто­я­щее искус­ство все­гда несет посла­ние худож­ника миру. Где оно?», «Посмот­рите и ужас­ни­тесь? Фуфло!», «В „Школе“ и школе нет ничего ужас­ного. Нор­маль­ный мир. Кто-то уви­дел что-то новое, чего не знал раньше? А что сами они боятся, это заметно, конечно. Может быть, и спра­вятся, но скучно ждать раз­ре­ше­ния их стра­хов шесть­де­сят серий».

Вот так. В отли­чие от «рас­ко­ло­того» сери­а­лом обще­ства взрос­лых, под­ростки высту­пили абсо­лютно еди­ным фрон­том. Не уви­дели в «Школе» ни сво­боды, ни сме­ло­сти обли­че­ния, ни рас­кры­тия каких-то там школь­ных тайн. Не уви­дели ни малей­шей «обще­ствен­ной про­блемы». В ответ на «можно ли такое  пока­зы­вать по Пер­вому каналу?» — пожи­мали пле­чами, не пони­мая вопроса: «Какое — такое? О чем вы вообще? Интер­нет доступ­нее и попу­ляр­нее Пер­вого канала, а в нем и не такое есть…»

Милым пока­за­лось вот что. На вопрос, «пра­виль­ный ли сериал, учи­ты­вая объ­яв­лен­ный год учи­теля?» — неко­то­рые (но далеко не все) отве­тили: «Раз объ­явили, надо снять хоро­шие доб­рые фильмы про учи­те­лей, как ста­рые, совет­ские. Пусть они пора­ду­ются. У них же работа тяже­лая и вред­ная. Дети такие сво­лочи бывают…»

К моло­дому режис­серу Вале­рии Гай Гер­ма­нике отнес­лись ско­рее с сочув­ствием: «А чего к ней при­стали? Как может — так и сни­мает», «Ну, она же моло­дая еще. У нее у самой пере­ход­ный период не кон­чился. Вырас­тет — подоб­реет», «Чело­века пожа­леть надо. Видно же, что ей в школе доста­лось», «Она моло­дец! Мало ли кто что гово­рит! А она, между про­чим, кино сни­мает, а не ширя­ется там или водку пьет! Все бы так! А если сериал не нра­вится — так не смотри его, и все. Никто не заставляет».

После послед­ней реплики очень хочется напом­нить про «уста мла­денца»… Воз­дер­жусь. Здесь я — в почти ней­траль­ной роли исследователя.

Глава 50. Проклятие дочери алкоголика

Похо­жая на моль жен­щина сидела на бан­кетке, сло­жив на коле­нях тон­кие руки. Когда я про­хо­дила в свой каби­нет, она даже не попы­та­лась поздо­ро­ваться или хотя бы встре­титься со мной взгля­дом, и я решила, что она при­шла к неф­ро­логу (каби­нет напро­тив моего) и ждет сына или дочь. Однако ровно в назна­чен­ную минуту жен­щина посту­ча­лась и, по-преж­нему не под­ни­мая глаз, вошла в мой кабинет.

— Я слу­шаю вас, — поздо­ро­вав­шись, ска­зала я. — Вы по поводу сына или дочери?

— Док­тор, у меня сильно пьет муж, — ска­зала она. — Его нужно спасти.

Я тяжело вздох­нула. От всей души сочув­ствуя ее горю, я, тем не менее, ничем не могла ей помочь. Лечить алко­го­лизм, тем более «без ведома боль­ного», я, в отли­чие от мно­го­чис­лен­ных газет­ных цели­те­лей, не умею. Я поста­ра­лась помягче объ­яс­нить это и пред­ло­жила коор­ди­наты цен­тра по лече­нию алко­го­лизма в Бех­те­ревке и группы «Род­ствен­ни­ков боль­ных алкоголизмом».

— У меня есть дочь, — сооб­щила жен­щина. — Ей пят­на­дцать лет. Недавно она ска­зала, что из-за меня она про­клята. Воз­можно, она права — это все из-за меня.

Из ее рас­сказа я узнала, что нынеш­ний ее муж — не род­ной отец двух ее детей. Сильно пью­щий муж­чина, девочка-под­ро­сток, про­кля­тия, мать, посто­янно испы­ты­ва­ю­щая вину. А может быть, насилие?

Осто­рож­ные рас­спросы, с одной сто­роны, почти рас­се­яли мои ужас­ные подо­зре­ния, а с дру­гой — запу­тали ситу­а­цию, кото­рая вна­чале пред­став­ля­лась довольно обыденной.

Моя посе­ти­тель­ница была заму­жем три раза. В пер­вом браке роди­лась дочь, во вто­ром — сын, в тре­тьем — детей нет, хотя муж (немного моложе своей жены) изна­чально хотел сов­мест­ного ребенка. Жен­щина выросла в семье, где сильно пил и, по всей види­мо­сти, от души куро­ле­сил отец. Ее мать во всем под­стра­и­ва­лась под «кор­мильца», ста­ра­лась не раз­дра­жать его, когда он был пьян, и без­ро­потно тащила на себе семью и дом. Когда «кор­ми­лец» скон­чался от цир­роза (дочь к тому вре­мени выросла и вышла замуж), мать стала жить одна и сей­час вполне неплохо себя чувствует.

Осо­бен­ность ситу­а­ции состо­яла в том, что все три мужа моей кли­ентки до женитьбы были непью­щими людьми. Пить они начи­нали уже в браке и довольно быстро дости­гали состо­я­ния, при кото­ром суще­ство­ва­ние семьи ста­но­вится уже весьма про­бле­ма­тич­ным. Несмотря на это, жен­щина, в точ­но­сти как ее мать, пья­ниц не бро­сала, пыта­лась под­стра­и­ваться, уго­ва­ри­вать, лечить… Отец дочери погиб в пья­ной драке. Вто­рой брак раз­ва­лился сам собой.

Одна­жды она где-то про­чи­тала, что дочери алко­го­ли­ков либо изна­чально выби­рают себе в мужья людей, склон­ных к зло­упо­треб­ле­нию спирт­ным, либо своим пове­де­нием (осно­ван­ным на неких «бес­со­зна­тель­ных мат­ри­цах») про­буж­дают у прежде непью­щих супру­гов тягу к алкоголю.

Все сов­пало до мело­чей! Ока­зы­ва­ется, все дело в том, что она — дочь алко­го­лика. Но как бороться с «бес­со­зна­тель­ными мат­ри­цами», в книжке ска­зано не было! Она не соби­ра­лась сда­ваться и обра­ти­лась к врачу-пси­хо­нев­ро­логу. Врач про­пи­сал лекар­ства. Пре­па­раты вроде бы сна­чала помогли — от них она ста­но­ви­лась вялой и делала только самые необ­хо­ди­мые вещи. Вто­рой муж даже как будто стал пить поменьше. Но потом все вер­ну­лось на круги своя и стало еще хуже.

В тре­тьего мужа она влю­би­лась неожи­данно и без­оглядно. Несмотря на раз­ницу в воз­расте и двоих детей, он отве­тил ей вза­им­но­стью. Без­об­лач­ное сча­стье дли­лось пол­года. Она ста­ра­лась не вспо­ми­нать о зло­по­луч­ных «мат­ри­цах». И вдруг совер­шенно рав­но­душ­ный к алко­голю муж­чина без­об­разно напился — один раз, потом дру­гой, тре­тий… Из страха поте­рять любовь и семью она готова была изме­нить все что угодно, взять вину на себя и одна­жды даже рас­ска­зала ему о «про­кля­тии» доче­рей алко­го­ли­ков. Тогда он посме­ялся над ее стра­хами… но впо­след­ствии при­пом­нил ей все! И самое ужас­ное, что ее дочь при­няла эту исто­рию близко к сердцу. Она решила, что ей тоже не видать сча­стья, встала на сто­рону отчима и теперь вме­сте с ним заяв­ляет, что мать «погу­била ее род­ного отца» и «испо­га­нила жизнь» всем остальным.

Жен­щина опять стала пить таб­летки, ходить в цер­ковь и к пси­хо­те­ра­певту. Пси­хо­те­ра­певт назы­вал «мат­рицы» «ком­плек­сами» и «уста­нов­ками» и обе­щал их раз­ру­шить. Ничего не помогло. Она поху­дела на 15 кило­грам­мов, все вали­лось из рук, жизнь четы­рех чело­век летела под откос…

— Нет ника­кого «про­кля­тия доче­рей алко­го­ли­ков»! — с мак­си­мально воз­мож­ной убе­ди­тель­но­стью заявила я. — Есть инди­ви­ду­аль­ные судьбы — людей и семей. Еще Лев Тол­стой об этом писал. В пер­вой строчке «Анны Карениной».

* * *

— У меня есть эта книга, я пере­чи­таю… — она бледно улыбнулась.

Я не смогла ей помочь. Муж отка­зался идти в дет­скую поли­кли­нику. Дочь при­хо­дила один раз и, цедя слова, обви­няла мать в чем-то мисти­че­ском и непо­нят­ном. Кажется, девочка была немного влюб­лена в отчима… Жен­щина с моей помо­щью пыта­лась что-то изме­нить, но у нее ничего не полу­ча­лось. На этом мы расстались.

* * *

Она при­шла снова при­мерно через год. Я ее пом­нила — неудачи запо­ми­на­ются лучше.

— Мы с мужем разо­шлись, — ска­зала она.

Уди­ви­тельно, но она выгля­дела куда лучше, чем прежде! Попол­нела, исчезло сто­и­че­ское выра­же­ние лица…

— Но я бере­менна. Быв­ший муж не знает. Дочка гово­рит, что надо сде­лать аборт. Сын и мама гово­рят — только рожать, вос­пи­таем все вме­сте… Вы, как я помню, по жизни опти­мистка, поэтому я при­шла к вам посоветоваться…

Я от души рас­сме­я­лась такой аттестации.

— Так вы уже все решили, раз при­шли сове­то­ваться к «опти­мистке по жизни»?

— Конечно, — улыб­ну­лась она. — Мне так хорошо сей­час, как нико­гда не было. Я рабо­таю, гуляю, любу­юсь при­ро­дой, ем булочки с кре­мом… Дети — дар, как можно отка­заться! Тем более что ребе­нок от него, а я ведь и сей­час его люблю…

— Ваша мама согласна помочь в вос­пи­та­нии еще одного внука? — уточ­нила я.

Она кив­нула, и тогда я сказала:

— При­шлите ее, пожа­луй­ста, ко мне. Мы обсу­дим нюансы.

Скажу честно: я ожи­дала уви­деть еще одну «блед­ную моль», только старше. Но передо мной сидела «биз­нес-леди» баль­за­ков­ского воз­раста, в доро­гом «при­киде» и маки­яже! Я мол­чала, она же явно насла­жда­лась про­из­ве­ден­ным впечатлением.

— У меня — неболь­шой кос­ме­ти­че­ский салон, — объ­яс­нила она бар­хат­ным голо­сом, про­тя­ги­вая визитку. — Вам бы, кстати, при­че­сочку не мешало поме­нять, волосы у вас вели­ко­леп­ные, но…

— Все это — уже после смерти вашего мужа? — уточ­нила я.

— Да, конечно, — кив­нула дама. — При Коленьке я масте­ром в салоне рабо­тала, все могла, раз­ные курсы закон­чила, но… Он сла­бый был, Коленька-то, но хоро­ший и кура­жился от сла­бо­сти, а я любила его очень, все пони­мала и ста­ра­лась при нем особо не высо­вы­ваться… Дочка сво­его тре­тьего тоже любит…

Вот оно, «про­кля­тие дочери алко­го­лика»! — поняла я. Оно дей­стви­тельно суще­ствует, только не там, где его (и я в том числе) искали. Эти жен­щины — внут­ренне силь­ные, яркие, спо­соб­ные на мно­гое, уни­что­жали своих муж­чин именно тем, что ради лож­ных целей — «не высо­вы­ваться», «ходить на цыпоч­ках» вокруг муж­чины — отка­зы­ва­лись от само­ре­а­ли­за­ции. Их муж­чины не были дура­ками, они чув­ство­вали годами окру­жа­ю­щую их фальшь, не умели ее раз­ру­шить и ухо­дили в тра­ди­ци­он­ную для нашей куль­туры глухую защиту с помо­щью алкоголя.

Я попы­та­лась изло­жить хозяйке кос­ме­ти­че­ского салона свои сооб­ра­же­ния. Она фырк­нула, еще раз посо­ве­то­вала мне изме­нить при­ческу и имидж в целом, заве­рила, что новый внук или внучка не будут ни в чем нуж­даться (стар­шая внучка к этому вре­мени уже рабо­тала у нее в салоне, парал­лельно учась в кол­ле­дже), и ушла.

Я вызвала свою кли­ентку. Она поняла все с полу­слова и очень обрадовалась.

— Вы дума­ете, еще не поздно?..

— Пока все живы, нико­гда не поздно, — заве­рила я. — Будьте собой. Будьте с его сыном или доче­рью. Дайте ему шанс самому при­бли­зиться к вам.

— Я буду пытаться! — вос­клик­нула она. — Я на все для этого пойду…

— А вот этого не надо ни в коем слу­чае! — я строго погро­зила ей паль­цем. — Помните, что вы как дочь алко­го­лика нахо­ди­тесь в группе риска. Съешьте лучше еще було­чек с кремом…

Она рас­сме­я­лась вме­сте со мной, и это дей­стви­тельно давало надежду.

Глава 51. Психолог просит «помощь зала»

— Папа, а я тут уже был. Там машины боль­шие. Я с ними играл! — раз­дался за две­рью писк­ля­вый дет­ский голосок.

Муж­чина что-то нераз­бор­чиво про­бур­чал в ответ. И почти сразу же в дверь постучали.

Щуп­лень­кий бело­бры­сый маль­чик, мать — нату­раль­ная блон­динка север­ного типа и сумрач­ный широ­ко­пле­чий мужик с умными гла­зами. Как-то сразу видно — семья.

Маль­чик еще в пред­бан­нике ука­зы­вает отцу на огром­ный экс­ка­ва­тор, лезет за ним под банкетку.

— Оставь! — коротко коман­дует мужчина.

Все чинно рас­са­жи­ва­ются. Я откры­ваю жур­нал. Отец сразу берет быка за рога.

— Дело в том, док­тор, что неделю назад вот он (кивок в сто­рону сына) орга­ни­зо­вал в школе драку по наци­о­наль­ному признаку.

Я неко­то­рое время молчу, пере­ва­ри­вая услы­шан­ное. Потом спра­ши­ваю у мальчика:

— Сколько тебе лет?

— Семь, — отве­чает ребе­нок и, поду­мав, уточ­няет: — Семь с половиной.

— Так ты, зна­чит, в школе подрался с маль­чи­ком? Азер­бай­джан­цем? Таджи­ком? (Я назвала самые мно­го­чис­лен­ные у нас в рай­оне диаспоры.)

— Нет, — воз­ра­зил отец, и в голосе его зву­чали слож­ные сме­шан­ные чув­ства, одним из кото­рых, по-моему, была гор­дость за сына. — Это была мас­со­вая драка. Так мне ска­зала дирек­тор школы.

— Так, — ска­зала я. — Поз­вольте уточ­нить. Ваш сын, Рус­лан, вто­ро­класс­ник, семи с поло­ви­ной лет от роду, высту­пил зачин­щи­ком и орга­ни­за­то­ром школь­ной мас­со­вой драки по наци­о­наль­ному при­знаку. Я пра­вильно излагаю?

Оба роди­теля кив­нули. Рус­лан между тем достал из ящика с игруш­ками машину-транс­фор­мер и стал увле­ченно кру­тить ей ноги-колеса.

— Рас­ска­жите мне, что, соб­ственно, там про­изо­шло. Все, что вам известно, — обра­ща­юсь я к матери.

Отец кажется мне при­страст­ным. Мать — чем-то сму­щена, но, в общем, спокойна.

— Прямо на уроке чте­ния слу­чился какой-то обыч­ный дурац­кий дет­ский кон­фликт — Тен­гиз сло­мал Ванин каран­даш, или ста­щил у него резинку, или еще что-то такое. Ваня обо­звал его, Тен­гиз отве­тил. Учи­тель­ница велела обоим замол­чать. Ваня не счел кон­фликт исчер­пан­ным и на пере­мене про­дол­жил: толк­нул Тен­гиза об стену. Сам Тен­гиз сла­бее Вани, но у него есть два стар­ших брата — в пятом и седь­мом клас­сах. А у тех, есте­ственно, есть дру­зья. Видимо, про­ин­струк­ти­ро­ван­ный бра­тьями, Тен­гиз крик­нул: «Кав­каз!» — и тут же при­бе­жали три чер­нень­ких пяти­класс­ника, про­тив кото­рых Ваня, конечно, ничего не мог сде­лать. И здесь на сцену вышел наш Рус­лан. Бук­вально нака­нуне мы с ним гово­рили о пере­писи насе­ле­ния (он по теле­ви­зору услы­шал, что она скоро будет). Я объ­яс­няла ему, зачем это надо и какие раз­ные и инте­рес­ные народы живут у нас в Рос­сии. Он спро­сил: а мы кто? Я отве­тила, что мы — рус­ские. И вот Рус­лан (а вы, навер­ное, уже обра­тили вни­ма­ние, какой у него высо­кий, прон­зи­тель­ный голос) заорал: «Рус­ские, впе­ред!» и сам бро­сился на пяти­класс­ни­ков… Да, я не ска­зала, что Ваня и Рус­лан дружат.

— У меня с собой физ­куль­тур­ная форма с кедами была, — всту­пил в раз­го­вор Рус­лан. — И в том же мешке энцик­ло­пе­дия про дино­зав­ров (я ее Сереже при­нес) и бутылка с водой — попить после физры. И вот я как раз­мах­нулся… — маль­чик изоб­ра­зил руками беше­ную вет­ря­ную мель­ницу, пока­зы­вая мне, как он сра­жался с противником.

— Когда учи­теля выско­чили из учи­тель­ской, дрался уже весь кори­дор. Со вто­рого по седь­мой класс, — про­дол­жила мама. — Посто­янно зву­ча­щие кличи «Кав­каз!» и «Рос­сия!», как вы пони­ма­ете, осо­бенно потрясли педа­го­гов. Раз­ни­мали драку вме­сте со стар­ше­класс­ни­ками. Потом никто ничего тол­ком не мог объ­яс­нить. Но нашего Рус­лана запомнили.

— Почему ты так посту­пил? — спро­сила я у Рус­лана, больше для порядка.

— Ну, неспра­вед­ливо же, когда трое — на одного, — ожи­да­емо пожал пле­чами ребе­нок. — Да вы не вол­нуй­тесь, Ванька с Тен­ги­зом поми­ри­лись уже, его брат Тен­гизу свой каран­даш отдал… А меня теперь даже взрос­лые парни из вось­мого класса узнают! — с гор­до­стью доба­вил Руслан.

У маль­чи­ков не было ника­ких про­блем — я в этом не сомне­ва­лась. Двор на двор, квар­тал на квар­тал, деревня на деревню, панки про­тив роке­ров, синие про­тив серо-буро-мали­но­вых — обыч­ные игры сво­бодно взрос­ле­ю­щих павианов.

Но с чем же они при­шли ко мне? Не успела я задать вопрос, как моно­тонно заго­во­рил дис­кри­ми­ни­ро­ван­ный мною папа:

— Дирек­тор ска­зала: надо реа­ги­ро­вать. Обра­тите вни­ма­ние на вос­пи­та­ние сына, чтобы не было поздно. Что поздно? Я сам в дет­стве дрался. Много. Она гово­рит: сей­час не камен­ный век. А какой? Я не пони­маю. Как мне его вос­пи­ты­вать, если я сам во все эти совре­мен­ные лозунги не верю? Я бы легче в постро­е­ние ком­му­низма пове­рил, чест­ное слово. Гово­рят: толе­рант­ность, демо­кра­тия, все равны. Но это ведь вра­нье все. Никто никому не равен, все раз­ные, и это оче­видно. Кто-то умный, кто-то глу­пый, кто-то рабо­тя­щий, кто-то без­дель­ник, кто-то боль­ной, кто-то здо­ро­вый. А ведь чинов­ника или депу­тата непо­нятно чего — их судят по осо­бым пра­ви­лам, не по таким, как кре­стьян, шах­те­ров или вра­чей? Но при этом — все равны? Я не пони­маю… Я от души хочу, чтобы мой сын, когда вырас­тет, женился на хоро­шей девушке из нашей куль­туры, а не на чер­но­ко­жем парне — я ксе­но­фоб и нару­шаю полит­кор­рект­ность? Пус­кай. У вас есть сын? Ска­жите честно: вы разве не хотите для него — того же? Или все-таки — пус­кай моло­дой негр? Они потря­са­юще дви­га­ются, я по теле­ви­зору все­гда любу­юсь, когда они бегут или тан­цуют… Общая меж­на­ци­о­наль­ная драка — нехо­рошо, я согла­сен. Но как мне (или, ска­жем, роди­те­лям Тен­гиза) учить сына пра­вильно отста­и­вать себя в усло­виях совре­мен­ного обще­ства? В полит­кор­рект­ных дис­кус­сиях между вто­ро­класс­ни­ками? Где оппо­нента даже дура­ком нельзя назвать? Что-то я не видел, чтобы ООН по сути что-то решала. Есте­ственно не любить чужого, это даже у зве­рей так. Мы — не звери, опять согла­сен. Но прежде чем с этим как-то рабо­тать, надо ведь при­знать сна­чала суще­ство­ва­ние самого чув­ства или инстинкта, назо­вите как хотите: «Не нра­вится, насто­ра­жи­вает, потому что чужой», а потом уже: «Я — чело­век, и поэтому я могу…» А если мы с самого начала делаем вид, что ничего этого нет, и в этом неве­де­нии пыта­емся детей рас­тить, то точно выиг­рают те, дру­гие, кото­рые ближе, если хотите, к нор­маль­ным зве­рям. Так все­гда в исто­рии было… А я хочу, чтобы именно мой сын выиг­рал, и, чест­ное слово, счи­таю это нормальным.

— Вы что, серьезно дума­ете, что я сей­час раз­решу для вас этот вопрос? — с искрен­ним инте­ре­сом спро­сила я.

— Да нет, — снова всту­пила мать. — Ничего он не думает такого. Вы не обра­щайте на него вни­ма­ния. Это мужу про­сто выго­во­риться надо. Его дирек­тор накру­тила, вот он и… Я вам объ­ясню. В Интер­нете много мате­ри­а­лов на эту тему, он все со мной спо­рить пыта­ется, а я от этого далека, я все больше рабо­таю да по хозяй­ству, ну вот он и решил прийти к вам…

При­зна­юсь честно: я тоже от этого далека. И мно­гие вопросы совре­мен­ного обще­ствен­ного раз­ви­тия и для меня оста­ются откры­тыми. И как пси­хо­лог, и как био­лог я мно­гого не пони­маю, а кое-что вызы­вает у меня тре­вогу и настороженность.

Вопрос, кото­рый про­зву­чал в тот день в моем каби­нете, раз­би­ва­ется, как я поняла, на два подвопроса:

  1. Можно ли из сооб­ра­же­ний пользы или обще­ствен­ной необ­хо­ди­мо­сти вос­пи­тать в ребенке то, во что ты сам не очень-то веришь? Если да, то, как это сделать?
  2. Не опасно ли для выжи­ва­ния попу­ля­ции обще­ственно одоб­ря­е­мое замал­чи­ва­ние суще­ство­ва­ния у нас (как у био­ло­ги­че­ских объ­ек­тов) ксе­но­фоб­ских и подоб­ных им инстинк­тов и реак­ций? Не будет ли пра­виль­ным сна­чала вслух при­знать их нали­чие, а потом с ними работать?

Сей­час у меня нет одно­знач­ного ответа ни на один из этих вопро­сов. Навер­ное, они могли бы стать инфор­ма­цией для раз­мыш­ле­ний, не пред­по­ла­га­ю­щих про­стых и окон­ча­тель­ных выводов.

Глава 52. Рифмы нашего двора

В жизни нашего двора поэ­зия играла боль­шую и важ­ную роль. Рифмы (пусть и не бог весть какого каче­ства) зву­чали бук­вально повсюду и орга­нично встра­и­ва­лись прак­ти­че­ски в любую сферу мно­го­об­раз­ной дво­ро­вой жизни.

Дошколь­ники очень любили драз­нилки. Самые про­стые драз­нилки про­из­во­ди­лись от имен: «Ирка-дырка», «Светка-сал­фет-ка», «Сашка-какашка» и т. д. Я чув­ство­вала себя удач­ли­вой: к моему имени Катька прак­ти­че­ски невоз­можно было при­ду­мать драз­нилку. Все попытки дво­ро­вых кре­а­тив­щи­ков пре­одо­леть труд­но­сти и все-таки меня подраз­нить напо­ми­нали зна­ме­ни­тый диа­лог Незнайки и поэта Цве­тика: «пакля» — «рвакля» «шмакля» «жвакля»… Уже в школь­ные годы сооб­ра­зили сокра­тить мою фами­лию «Мура­шова» до «Мурашки» и уж тут оторвались…

Суще­ство­вали и слож­ные риф­мо­ван­ные драз­нилки, в кото­рые надо было встав­лять соот­вет­ству­ю­щее имя:

«Как гор­ный орел на вер­ши­нах Кавказа,

Андрюша сидит на краю унитаза…»

или

«Ленка-пенка, кол­баса,

Кис­лая капуста,

Съела кошку без хвоста

И ска­зала: вкусно!»

Тема­ти­че­ские драз­нилки. Напри­мер, при намеке на меж­по­ло­вой интерес:

«Сережка-дурак, курит табак,

Спички ворует, Маринку целует!»

Или драз­нили тех, кто «жадится»:

«Жадина-говя­дина, пустая шоколадина,

Под сто­лом валя­ется, на… (началь­ная буква имени) начинается».

Поскольку было много раз­но­об­раз­ных игр (о них я уже писала), были, разу­ме­ется, и риф­мо­ван­ные счи­талки. Ничего ори­ги­наль­ного из этой обла­сти в нашем дворе не наблю­да­лось — все те же «На золо­том крыльце сидели», «Ехала машина тем­ным лесом за каким-то инте­ре­сом», «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана»…

Этно­графы пишут, что дет­ские счи­талки — это вырож­ден­ные заго­воры. Не знаю, так ли это, в нашем дворе я этого не заме­чала. Зато про «месяц из тумана» знаю пре­лест­ную исто­рию. В 60‑е годы две ленин­град­ские дамы-фольк­ло­ристки собрали дет­ский фольк­лор, офор­мили его в сбор­ник и понесли печа­тать. Им ска­зали: «Все это хорошо, но есть сомни­тель­ные места. Вот, напри­мер, про месяц: буду резать, буду бить… Нехо­рошо это как-то, агрес­сивно, не по-совет­ски». — «Но ведь дети именно так счи­та­ются! — рас­те­ря­лись дамы. — Выбро­сить, что ли?» — «Зачем же выбра­сы­вать? — отве­тили им. — Лите­ра­тура и наука должны вос­пи­ты­вать. Чуть-чуть можно изме­нить». — «Но как же?!» — «Все-то вас учить надо… Ну, напри­мер: вышел месяц из тумана, отнял нож у хулигана…»

Наша мно­го­об­раз­ная исто­рия тоже пода­ва­лась в зариф­мо­ван­ном виде. Напри­мер, каким-то неве­до­мым обра­зом до вре­мени моего дет­ства в нашем дворе сохра­ни­лась пре­лест­ная частушка явно вре­мен Граж­дан­ской войны (потом я ее нигде не встречала):

«Кре­ма­то­рий открывали,

Бес­при­зор­ника сжигали,

Дверь открыли, он танцует

И кри­чит: Закройте, дует!»

Была чудес­ная игра для малы­шей, кото­рую прак­ти­ко­вали даже в при­ле­жа­щем к нашему двору дет­ском садике. Ребятки идут по дорожке с потрес­кав­шимся асфаль­том. Веду­щий коман­дует: «Кто на тре­щину насту­пит, тот и Ленина погу­бит!» Все тща­тельно ста­ра­ются «не погу­бить» Ленина. Что с того, что он уже помер почти пять­де­сят лет назад. Все же знают, что он «вечно живой»! А веду­щий снова коман­дует: «Кто на тре­щину насту­пит, тот и Гит­лера погу­бит!» Все тща­тельно насту­пают на трещины…

Дво­ро­вая суб­куль­тура знала допод­линно: врага надо высме­ять, и тогда он уже не будет опас­ным. Рифмы при­хо­дили на помощь:

«Вни­ма­ние, вни­ма­ние, гово­рит Германия:

Сего­дня под мостом пой­мали Гит­лера с хвостом!»

Порою анти­но­мии нашего двора пора­жали своей эклек­тич­но­стью. Напри­мер, при кача­нии на доске нахо­дя­щи­еся в верх­ней точке кри­чали: «Мы на само­лете, а вы — в болоте!» Нахо­дя­щи­еся в ниж­ней точке отве­чали: «Мы у Ленина в Кремле, а вы у черта на Луне!»

Вопрос:

«Ты за луну или за солнце?»

Если отве­чали «за солнце», то тыкали паль­цем и кричали:

«За солнце, за солнце — за пуза­того японца!»

А «за луну» обо­зна­чало «за совет­скую страну».

Дис­си­дент­ство, впро­чем, тоже про­са­чи­ва­лось. Напри­мер, реко­мен­до­ва­лось сунуть ладонь реб­ром в рот и ска­зать «Ленин­град!» Полу­ча­лось — «Ленин — гад!»

Что я еще забыла, под­ска­жите? Ведь что-то навер­няка ускольз­нуло из памяти, да и в дру­гих дво­рах и дру­гих краях навер­няка имелся свой риф­мо­ван­ный эксклюзив…

Соб­ственно стихи хра­ни­лись и пере­да­ва­лись в потер­тых тет­рад­ках, кото­рые назы­ва­лись «песен­ни­ками». На обложке каж­дого «песен­ника» было напи­сано: «Кто мой песен­ник читает, чур, ошибки не счи­тает!» Я, помню, нарочно обо­шлась без этой сакра­мен­таль­ной фразы. Всем дво­ром пыта­лись ули­чить, но без­успешно, у меня была врож­ден­ная гра­мот­ность. Кроме песен в песен­ники запи­сы­вали поэмы. Они были тво­ре­ни­ями каких-то безы­мян­ных гра­фо­ма­нок. Одна, помню, назы­ва­лась «Зависть». Но среди этих безум­ных «поэм» (и наравне с ними в нашей дво­ро­вой «табели о ран­гах») можно было встре­тить что угодно. Напри­мер, я тай­ком спи­сала со ста­рой тет­ради моей матери (песен­ник трид­ца­ти­лет­ней дав­но­сти) эро­ти­че­ские стихи К. Симо­нова, кото­рые тут же все переписали.

Чуть повзрос­лев, сочи­няли стихи сами. Если реша­лись, пред­став­ляли их на дво­ро­вый суд. Пред­по­чте­ние отда­ва­лось любов­ной и граж­дан­ской лирике. Одно мое сти­хо­тво­ре­ние о бло­каде даже какой-то ока­зией было напе­ча­тано в «Ленин­ских искрах». Помню одну строфу:

«…Но сурово стоял, сдви­нув арки мостов,

Словно брови, сомкну­тые в гневе,

Самый гор­дый из всех на земле городов,

Сим­вол муже­ства трех поколений!»

Сохра­ни­лось лири­че­ское сти­хо­тво­ре­ние, напи­сан­ное влюб­лен­ным в меня дво­ро­вым маль­чи­ком (он косил под юного Вер­тера и соби­рался вско­ро­сти помирать):

«И не надо жало­сти пти­цам в вышине

Ты не плачь, пожа­луй­ста, только обо мне,

Ведь земля так лас­кова и цве­тов полна,

Верь, что будешь счаст­лива и забудь меня!»

Обя­за­тельно пели спе­ци­аль­ные дво­ро­вые песни (испол­нять их дома в «при­лич­ных» семьях часто запре­ща­лось). Почему-то у нас, детей, они счи­та­лись «блат­ными», хотя соб­ственно блат­ными нико­гда не были. Уми­ли­тельно, что «блат­ной» пес­ней у нас счи­тался романс на стихи И. Севе­ря­нина (я узнала об этом много лет спу­стя), кото­рый испол­нялся так:

«Это было у моря, где ажур­ная пена,

Где встре­ча­ется редко город­ской экипаж,

Коро­лева играла — эх-ма!  — в башне замка Шопена — эх-ма!

— И, вни­мая Шопену, полю­бил ее паж — Та-рата-тарарам!»

Харак­тер­ным для нашего ленин­град­ского двора был гео­гра­фи­че­ский раз­брос про­ис­хо­дя­щего в пес­нях (все-таки пор­то­вый город), какая-то такая щемя­щая инто­на­ция под ран­него Пау­стов­ского: «Там среди пам­па­сов, где бегают бизоны», «По дороге лес­ной про­ска­кали ков­бои», «В салоне много вина, там пьют бокалы до дна», «В тро­пи­че­ском лесу купил я дачу», «В Одессе много, много ресто­ра­нов» и, конечно, бес­смерт­ные «В нашу гавань захо­дили корабли». Завер­шала эту гео­гра­фи­че­скую серию песня из кино­фильма «Отроки во Все­лен­ной», кото­рую мы испол­няли про­ник­но­венно, со сле­зами на глазах:

«Ночь про­шла, будто про­шла боль.

Спит земля — пусть отдох­нет, пусть.

У Земли, как и у нас с тобой,

Там, впе­реди, дол­гий, как жизнь, путь.

Я возьму этот боль­шой мир,

Каж­дый день, каж­дый его час.

Если что-то я забуду,

Вряд ли звезды при­мут нас».

Вдоль облу­пив­шихся серых стен дво­ров-колод­цев песня летела от рас­трес­кав­ше­гося асфальта высоко к звез­дам, а маль­чики и девочки, вырос­шие за «желез­ным зана­ве­сом» и нико­гда не бывав­шие дальше крым­ских здрав­ниц, вполне чув­ство­вали себя пол­но­прав­ными граж­да­нами Все­лен­ной. Давно это было…

А как, инте­ресно, обстоят дела теперь? Те, кто моложе, у кого есть малень­кие дети, или те, у кого уже под­росли внуки, отклик­ни­тесь. Они драз­нятся? Счи­та­ются? Сохра­ня­ется ли непре­рыв­ность дет­ского фольк­лора? И как обстоит с этим дело в дру­гих стра­нах? Несмотря на уже солид­ные годы, почему-то очень хочется узнать хотя бы одну «загра­нич­ную» дразнилку…

Глава 53. Социопаты

— Пото­лок бы покра­сить надо… Все осталь­ное у вас кра­сиво, игрушки вот, мебель хоро­шая, а пото­лок да‑а… подкачал…

— Это в рент­ге­нов­ском каби­нете наверху трубы про­текли, — я пой­мала себя на том, что как будто бы оправ­ды­ва­юсь. — Пока заме­тили, да еще рас­творы у них ядовитые…

— Через суд можно попро­бо­вать, — ска­зал мой посетитель.

— Как ты себе это пред­став­ля­ешь?! — я чув­ство­вала, что начи­наю сер­диться. — Это же госу­дар­ствен­ная поликлиника!

— Да, это сложно, вы правы, — поду­мав, согла­сился посе­ти­тель и дело­вито занялся огром­ным маг­ни­том, по оче­реди при­леп­ляя к нему вся­кие железки и отди­рая их обратно.

Я удер­жа­лась, чтобы не потря­сти голо­вой, и мель­ком взгля­нула на обложку кар­точки, где все­гда пишут дату рож­де­ния. Маль­чику было восемь лет.

— Я слу­шаю вас, — обра­ти­лась я к маме, кото­рая была похожа на вос­пи­та­тель­ницу дет­ского садика или учи­тель­ницу началь­ных клас­сов из совет­ских филь­мов — гладко при­че­сан­ная, почти без кос­ме­тики, туфли на низ­ком каблуке.

— Да вы уже видели и слы­шали, — печально ска­зала мама. — Вот это самое. Он может в гости прийти и ска­зать: «Что ж вы только слад­кое на стол подали? Это же вредно! Купили бы что-нибудь дие­ти­че­ское!» В школе на него жалу­ются. Нико­гда не при­знает себя вино­ва­тым. Будет наста­и­вать на своем до послед­него. Уроки делать невоз­можно — я ему говорю, что ответ в задаче непра­виль­ный, а он гово­рит: нет, пра­виль­ный! Велю пере­пи­сать, чтобы ошибки испра­вить, а он отве­чает: и так сой­дет! Впро­чем, сей­час еще лучше стало, в пер­вом классе он мог встать посреди урока, ска­зать: «Мне в туа­лет надо!» — и выйти…

Теперь уж такого себе не поз­во­ляет. Учи­тель­ница у них моло­день­кая, спра­виться не с ним одним не может, с дру­гими тоже — вот беда…

— Рас­ска­жите, что было раньше? Как Рома рос и развивался?

Выяс­ни­лось, что бере­мен­ность про­те­кала без осо­бен­ных ослож­не­ний, Рома родился в срок, желан­ным ребен­ком, в пол­ной семье. Пер­вый год после рож­де­ния (обычно самый «про­блем­ный») — сплош­ное сча­стье: ребе­нок пре­красно спал, хорошо ел, раз­ви­вался на радость роди­те­лям и педи­атрам. В садик пошел с трех лет, с удовольствием.

В дет­ском саду, впро­чем, нача­лись про­блемы. Одна из двух вос­пи­та­тель­ниц посто­янно жало­ва­лась маме на стран­ное упрям­ство Ромы: не пой­мешь, когда и почему он заар­та­чится, что согла­сится, а что отка­жется делать. Мог вроде бы ни с того ни с сего пре­кра­тить заня­тия леп­кой или тан­цами, уйти и сесть в угол. И с ребя­тами отно­ше­ния скла­ды­ва­лись неровно — ино­гда вроде все нор­мально, а ино­гда — Рома при­хо­дил из садика и гово­рил, что с ним никто не дру­жит и никто не хочет играть. Надо ска­зать, что вто­рая дет­са­дов­ская вос­пи­та­тель­ница (немо­ло­дая и авто­ри­тар­ная) на вопросы матери отве­чала, что ника­ких про­блем с Ромой у нее нет, и добав­ляла с непо­нят­ной усмеш­кой: «Харак­тер­ный он у вас. Забавный».

Уже тогда выска­зы­ва­ния Ромы часто ста­вили взрос­лых в тупик. При­чем они не все­гда были условно «отри­ца­тель­ными». Напри­мер, Рома рано и само­сто­я­тельно научился гово­рить ком­пли­менты взрос­лым людям. В пять лет, под­ни­ма­ясь по лест­нице в подъ­езде и встре­тив полу­зна­ко­мую соседку, мог ска­зать: «Как вы сего­дня хорошо выгля­дите! И эта шляпа вам очень идет!»

— Самое ужас­ное, это то, что я его сты­жусь, — при­зна­лась мама Ромы. — Мне стыдно с ним в гости к подру­гам идти. На пло­щадку. К врачу вот. Я все время жду: что он еще смо­ро­зит? Пони­ма­ете, я сама с дет­ства чело­век тихий, можно ска­зать роб­кий, все время боюсь кого-нибудь оби­деть, нелов­кость какую-то сде­лать. И вот у меня такой ребе­нок… Он ведь в школе учится совер­шенно нор­мально, и неглу­пый, и незлой вроде. А учи­тель­ница в послед­ний раз ска­зала: пока­зали бы вы его пси­хи­атру, что ли. Да я и сама пони­маю. Пыта­юсь гово­рить с ним, объ­яс­нять, что это оби­жает людей, что так не делают. Он вроде пони­мает, согла­ша­ется. А потом — опять и опять… Я про­бо­вала в Интер­нете искать — что с ним такое. Но чем больше читаю, тем страш­нее… Ска­жите, все очень плохо, да?

— Я пыта­юсь понять, но пока не пони­маю, — честно при­зна­лась я. — Оче­видно, что у Ромы какая-то раз­но­вид­ность соци­о­па­тии. Но откуда она взя­лась? Обычно есть какая-то родо­вая травма, забо­ле­ва­ние. Или что-то в семье…

— Откуда взя­лась? Так от отца, — жен­щина удив­ленно под­няла свет­лые брови. — Теперь-то он совер­шенно нор­маль­ный, но раньше… Мы с буду­щим мужем вме­сте в школе учи­лись. Он тогда был… ну очень странный.

— О чем вы говорите?

— Ну, напри­мер, про­те­сто­вал про­тив ноше­ния школь­ной формы, наде­вая ее наизнанку. Спус­кался вниз по лест­нице только по пери­лам. Как-то орга­ни­зо­вал митинг про­те­ста… уже не помню, про­тив чего. Учи­теля его тер­петь не могли, из школы исклю­чить хотели…

— А как его соб­ствен­ная мать на все это реагировала?

— Вы зна­ете, уди­ви­тельно. Она все­гда была на его сто­роне. Как будто бы даже гор­ди­лась им. Рас­ска­зы­вала, что в их роду были какие-то под­поль­щики и чуть ли не декаб­ри­сты. Я этого не пони­маю… Потом он в армии слу­жил. Кош­мар, с его-то харак­те­ром — зубы, ребра стра­дали… И опять странно: вспо­ми­нает с удо­воль­ствием, с това­ри­щами встре­ча­ется, гово­рит, что армия много ему дала.

— Ага. А теперь, зна­чит, все в норме?

— Да, он выучился, по работе мно­гого добился. Меня и сына очень любит. Только в мага­зины я с ним ходить не люблю…

— Почему?

Да он все время пре­тен­зии какие-нибудь предъ­яв­ляет пер­со­налу. То про­дукты про­сро­чен­ные, то скидки не так оформ­лены, то брак какой-нибудь най­дет… В общем, борется за спра­вед­ли­вость. Ужас!

— Послу­шайте, но ведь вы знали, за кого идете замуж! — улыб­ну­лась я.

Мама Ромы не нашлась, что ответить.

Люди с нор­маль­ным интел­лек­том, совер­ша­ю­щие мно­же­ство соци­аль­ных нелов­ко­стей, встре­ча­ются не так уж редко. Общее назва­ние таких состо­я­ний — соци­о­па­тии. Раз­брос их вари­ан­тов огро­мен — от без­обид­ных людей «со стран­но­стями» до откро­венно кри­ми­наль­ных исто­рий. Ино­гда соци­о­па­тии раз­ви­ва­ются в резуль­тате каких-то нев­ро­ло­ги­че­ских забо­ле­ва­ний, ино­гда (как в нашем слу­чае) бывают наследственными.

Нет ничего уди­ви­тель­ного и в том, что Ромина мама — «тихая мышка», кото­рой довольно часто мешала в жизни ее соб­ствен­ная робость, реши­лась свя­зать свою судьбу с родом актив­ных «бор­цов за справедливость».

Соци­о­па­тия, про­яв­ля­ю­щая себя в ран­нем дет­ском воз­расте, под­да­ется кор­рек­ции. Дело в том, что эти дети, так же, как и все осталь­ные, хотят быть хоро­шими, хотят, чтобы их все любили. Они готовы рабо­тать над этим (вспом­ним Ромины ком­пли­менты). Их надо про­сто учить вза­и­мо­дей­ство­вать с дру­гими людьми — непре­рывно и неустанно. Доход­чиво. Годами. Что, веро­ятно, и делала мама Роми­ного отца. А также отцы-коман­диры в армии. И вос­пи­та­тель­ница дет­ского садика, у кото­рой не было ника­ких про­блем с Ромой.

Когда мы пого­во­рили об этом с Роми­ной мамой, она немного успо­ко­и­лась. Обсу­дили и ее глав­ную про­блему — При­нять сво­его сына.  Выра­бо­тали некий план обу­че­ния Ромы тому, что именно он может сде­лать, чтобы заслу­жить при­язнь и ува­же­ние одно­класс­ни­ков, учи­те­лей, дру­гих взрос­лых людей.

Сей­час Рома учится в пятом классе. У него есть дру­зья, он любит читать книги о войне. С мамой отно­ше­ния ров­ные, но не осо­бенно близ­кие. Она немного отда­ли­лась от него, когда пол­тора года назад у Ромы роди­лась млад­шая сестра. Рома и его сестра обо­жают друг друга, хотя он очень любит ее вос­пи­ты­вать и «стро­ить». Маль­чик с удо­воль­ствием зани­ма­ется в «школе выжи­ва­ния» при военно-тех­ни­че­ском клубе. В школе у него чет­верки и пятерки.

Но «за спра­вед­ли­вость» он по-преж­нему борется при пер­вой воз­мож­но­сти. Так же, как и его отец.

Глава 54. Спина к спине…

— … И еще… мне даже неловко гово­рить… Саша писает в маль­чи­ко­вом туа­лете мимо унитаза…

— Гм‑м… А откуда вы зна­ете? — уди­ви­лась я. — Он что, сам похва­стался? Или стар­ший брат наябедничал?

— Нет, Леша нико­гда не ябед­ни­чает. Это нянечка школь­ная Сашу подкараулила…

— Зна­чит, так… — я вни­ма­тельно посмот­рела на груст­ную боль­шегла­зую Анже­лику, маму маль­чи­ков-погод­ков, и при­ня­лась заги­бать пальцы. — Леша — дерется с чле­но­вре­ди­тель­ством, не слу­шает на уро­ках, под­на­чи­вает и бьет Сашу… Саша… — я пере­шла на вто­рую руку. — Саша — все время ябед­ни­чает на Лешу, плохо усва­и­вает мате­риал в школе, украл деньги из вашего кар­мана и игрушку у девочки из порт­феля, но не при­знался и ска­зал, что все это валя­лось на полу… да, еще писает не туда, куда надо…

Анже­лика низко опу­стила голову, явно угне­тен­ная мно­же­ством и нераз­ре­ши­мо­стью озву­чен­ных мною про­блем. В огром­ных, почти лему­ров­ских гла­зах, блес­нули слезы.

— Это бы все еще ничего, — почти про­шеп­тала она. — Глав­ное — другое.

— А что же глав­ное? — не уди­ви­лась я и при­го­то­ви­лась пой­мать на лету какой-нибудь выпа­да­ю­щий по слу­чаю из шкафа семей­ный скелет.

— Пони­ма­ете, я была един­ствен­ным ребен­ком в семье. Роди­тели любили меня, забо­ти­лись, но мне все­гда было немного оди­ноко — я была роб­кой девоч­кой, мне так хоте­лось, чтобы был стар­ший брат, кото­рый защи­щал бы меня, или наобо­рот, млад­ший кто-нибудь, ради кото­рого я сама смогла бы себя пре­одо­леть и стать силь­нее. И тогда мы, род­ные, были бы вме­сте, дели­лись сек­ре­тами, пони­мали друг друга… И у мужа тоже нет бра­тьев и сестер. И вот мы… Когда я забе­ре­ме­нела вто­рой раз, врачи в один голос сове­то­вали делать аборт. Леша очень трудно рож­дался, он был круп­ный, я еще не опра­ви­лась, у меня был очень низ­кий гемо­гло­бин и дав­ле­ние… Муж тоже гово­рил: давай подо­ждем года три-четыре. Но я… я поду­мала, кто знает, как все дальше сло­жится, а вот он или она уже есть… И пусть они будут почти оди­на­ко­вые, так им будет легче дру­жить… Школь­ные оценки, шало­сти вся­кие, шум — это все такая ерунда. Но, пони­ма­ете, я все­гда меч­тала о том, как мои маль­чики будут дру­жить, засту­паться друг за друга, все-таки род­ная кровь, спина к спине… у меня этого нико­гда не было.

— А они не оправ­дали ваших надежд?

— Леша играет с Сашей только тогда, когда вокруг нет никого дру­гого. Или под­на­чи­вает его. Про­сто так, для раз­вле­че­ния. Саша злится, ябед­ни­чает, потом бро­са­ется в драку. Они дерутся страшно, яростно… я даже не все­гда могу их рас­та­щить. Что же мне делать?!

— Какую пози­цию во всей этой исто­рии зани­мает ваш муж, отец мальчиков?

— Его нико­гда нет дома — он много рабо­тает, ездит в коман­ди­ровки. Они при нем потише себя ведут, поба­и­ва­ются, так что про самые яркие эпи­зоды их вражды он знает только с моих слов. И, по-моему, не все­гда мне верит, думает, что я пре­уве­ли­чи­ваю из-за своей при­род­ной чув­стви­тель­но­сти. Гово­рит: маль­чишки все­гда дерутся…

— А на самом деле вы не преувеличиваете?

— Они же не только дерутся, они кри­чат… у меня мороз по коже от их выра­же­ний. Саша: «Я тебя нена­вижу! Чтоб ты сдох!» А Леша: «Когда-нибудь я убью тебя, гнида!»

— Да, пожа­луй… Рас­ска­жите, как устро­ена ваша жизнь? Есть ли у вас какие-нибудь вос­пи­та­тель­ные принципы?

— Прин­ципы? — несколько рас­те­ря­лась Анже­лика. — Не знаю… Ну, я все­гда ста­ра­лась, чтобы у них все было. В смысле, не только еда, одежда, но и раз­ви­тие, раз­вле­че­ния. Мы с ними в театр ходим, в кино, в музеи, на каток, летом — на море…

— Какие-нибудь кружки? — под­ска­зала я.

— Да, бабушка их на карате водила. Там тре­нер такой жест­кий. Леше нра­ви­лось даже, он какие-то нор­ма­тивы сда­вал, а Саша стал отлы­ни­вать и Лешу своей ленью зара­зил. Теперь не ходят. А еще Саша из бисера поделки плел, и сей­час пле­тет ино­гда, и рисует, я хотела в худо­же­ствен­ную школу, но Леше это совсем неин­те­ресно, он над Сашей сме­ялся: «дев­чонка!», и тот ска­зал — не надо!.. Да, вот вы спра­ши­вали про прин­ципы: я все­гда ста­ра­лась никого из них не оби­жать вни­ма­нием — я знаю, что это важно. Уроки помо­гаю гото­вить одному и дру­гому, подарки, читаю им вме­сте, гулять или там по мага­зи­нам… Нико­гда их не била, ста­ра­юсь не повы­шать голос, все объяснять…

— А кто из них вам ближе, Саша или Леша? — спро­сила я. — А мужу кто? И еще: как вы раз­вле­ка­ете детей, я поняла. А вы лично как раз­вле­ка­е­тесь? Вы с мужем вме­сте? Муж отдельно?

Анже­лика долго мол­чала, недо­вер­чиво глядя на меня. Воз­можно, ей каза­лось, что мои вопросы — это какая-то шутка. Потом пока­чала голо­вой, скры­вая (вос­пи­тан­ный чело­век!) неодобрение.

— Мы нико­гда об этом даже не думали: разу­ме­ется, они оба для нас — род­ные и мы любим их оди­на­ково. По поводу раз­вле­че­ний… муж так редко бывает дома, в выход­ные ему хочется про­сто поле­жать или посмот­реть теле­ви­зор. Если мы выби­ра­емся куда-то, в парк, на лыжах, в гости, летом на отдых — то все вме­сте, всей семьей… Это же пра­вильно?! Так же везде гово­рят: семья должна быть семьей!

Что-то в выра­же­нии моего лица тре­во­жило Анже­лику. Ей явно хоте­лось, чтобы я поки­вала и помы­чала согласно. Но вме­сто этого я повто­рила свой вопрос:

— А вы? Как отды­ха­ете и раз­вле­ка­е­тесь вы? Что вы вообще любите?

— Что я люблю?.. Что я люблю? — на лице Анже­лики появи­лось выра­же­ние какой-то дет­ской обиды. — Вообще-то я нико­гда не любила шум­ные раз­вле­че­ния — танцы, клубы, вече­ринки… Но я все­гда очень любила читать… Тол­стые романы… исто­ри­че­ские и про любовь…

— Сей­час вы много читаете?

— Нет, мне как-то все неко­гда, маль­чики тре­буют вни­ма­ния, хозяй­ство, муж… Ну, когда они у меня садятся читать, им в школе задают, я тоже беру книгу… Но при чем тут это? — от непо­ни­ма­ния ситу­а­ции Анже­лика пере­шла в наступ­ле­ние. — Вы что, пола­га­ете, мои маль­чики нена­ви­дят друг друга оттого, что я мало раз­вле­ка­юсь?! Это же абсурд!

— Да нет, — я пожала пле­чами. — Они ссо­рятся оттого, что в выстро­ен­ной вами семей­ной системе не могут обре­сти себя. Ува­жают и поба­и­ва­ются отца, любят вас и сры­вают злость друг на друге.

— Как это — не могут обре­сти себя? — уди­ви­лась Анже­лика. — Что же им мешает?

— Давайте раз­би­раться, — пред­ло­жила я.

* * *

Когда стес­ни­тель­ная, оди­но­кая и меч­та­тель­ная Анже­лика выросла, она ока­за­лась неожи­данно силь­ной лич­но­стью. И к моменту вступ­ле­ния в брак у нее, в отли­чие от боль­шин­ства сверст­ниц, была про­грамма, как именно нужно стро­ить семей­ную жизнь. «Семья должна быть семьей!» — этот лозунг люби­тель­ница рома­нов Анже­лика пони­мала одно­значно, по-муш­ке­тер­ски: «Один — за всех и все — за одного!» Не слу­чайна ого­ворка о сыно­вьях: «Они должны были спина к спине…» Как хотите, но спина к спине можно только сра­жаться. Но с кем и за что? Разу­ме­ется, про­тив эго­изма и оди­но­че­ства, за креп­кую семью. Вме­сто сыно­вей сра­жа­лась сама Анже­лика — «все нужно делать вместе!»

Муж ходил на работу и тем спа­сался, не без удо­воль­ствия пере­ло­жив пси­хо­ло­ги­че­ское и мате­ри­аль­ное обу­строй­ство оча­гана плечи жены. Анже­лика без­ро­потно несла основ­ную тяжесть, отка­зы­вая себе в отдель­ных удо­воль­ствиях и фак­ти­че­ски отка­зав­шись от своей лич­но­сти, рас­тво­рив ее в системе. А вот сыно­вья — каж­дый отдель­ная лич­ность! — когда чуть-чуть под­росли, начали бун­то­вать. Каж­дый по-сво­ему: силь­ный, смыш­ле­ный и агрес­сив­ный Леша — открыто и яростно, меч­та­тель­ный и сла­бый фан­та­зер Саша — скрытно и исподтишка.

Что же делать Анже­лике? Неужели отка­заться от мечты о счаст­ли­вой и друж­ной семье и жить «всем врозь»? Разу­ме­ется, нет!

Ведь полу­чив свой, отдель­ный «кусок жизни», куда поне­сет его, к при­меру, та же Анже­лика? Конечно, в семью, сыно­вьям и мужу. А вось­ми­лет­ний Саша и девя­ти­лет­ний Леша? Конечно, тоже в семью — маме, папе и… брату! И тогда уже не нужно будет отста­и­вать соб­ствен­ную «осо­бость», потому что она сама собой образуется…

Лешу отдали на бокс и в кру­жок ракетно-кос­ми­че­ского моде­ли­ро­ва­ния — он очень любит все «под­взры­вать». Драться с Сашей ему теперь неин­те­ресно, ведь он же взрос­лый и знает «при­емы». Да и у тре­нера по этому поводу жест­кая пози­ция. Саша ходит в тот же Дво­рец дет­ского твор­че­ства, но в теат­раль­ный кру­жок. У него вне­запно открылся дар пере­во­пло­ще­ния. Днем Саша спе­ци­ально смот­рит эст­рад­ные пере­дачи, чтобы при­ду­мать, кого он вече­ром будет пока­зы­вать семье. Его паро­дии бывают такими смеш­ными, что Леша с папой хохо­чут и не могут оста­но­виться. «Домаш­няя» Анже­лика так и не реши­лась пока выйти «в люди». Но на сайте люби­те­лей оте­че­ствен­ного фэн­тези она завсе­гда­тай и по сек­рету при­зна­лась мне в том, что сама начала писать роман… — исто­ри­че­ский и про любовь — и напи­сала, между про­чим, уже три главы. Муж заин­те­ре­со­вался и ждет продолжения…

Глава 55. Спорный ребенок

— Как умный, интел­ли­гент­ный, твор­че­ский чело­век, член Союза писа­те­лей, вы, конечно, меня пой­мете и в этой неле­пой ситу­а­ции будете на нашей с сыном стороне…

Я пожала пле­чами и оки­нула взгля­дом хорошо выбри­того муж­чину лет сорока с неболь­шим, в доро­гом, но несколько меш­ко­вато сидя­щем на нем костюме.

Его ход был оши­боч­ным, несмотря на то, что он явно гото­вил свою всту­пи­тель­ную фразу зара­нее и в соот­вет­ствии с каким-нибудь руко­вод­ством а‑ля Дейл Кар­неги. Как же можно зара­нее про­гно­зи­ро­вать, на чьей сто­роне я ока­жусь? Впро­чем, муж­чина откро­венно нерв­ни­чал, и это вполне объ­яс­няло его неловкость.

— Ваш сын ждет в коридоре?

— Нет, нет, — поспешно отве­тил муж­чина, — я поду­мал, что нет смысла тащить сюда ребенка, под­вер­гать его излиш­нему стрессу, мы с вами сами, как интел­ли­гент­ные люди… Тем более что вот, — муж­чина достал из кейса весьма уве­си­стую папку. — Я при­нес все меди­цин­ские заклю­че­ния и обсле­до­ва­ния… Маль­чик очень впе­чат­ли­тель­ный, у него неста­биль­ность нерв­ной системы, син­дром дефи­цита вни­ма­ния, вы же пони­ма­ете, вы сами книгу об этом писали… Вы, конечно, зна­ете про­фес­сора Вве­ден­ского? Глав­ного нев­ро­па­то­лога города? Он нас кон­суль­ти­ро­вал, когда Роди­ону было два годика… А Анна Ильи­нична Гуз­ман? Пре­крас­ный чело­век, док­тор наук, автор мето­ди­че­ских реко­мен­да­ций, све­тило в педи­ат­рии, бывает у нас дома регу­лярно… Вы, разу­ме­ется, слы­шали о ней?

— Я, к сожа­ле­нию, не знаю ни про­фес­сора Вве­ден­ского, ни док­тора Гуз­ман, но с их заклю­че­ни­ями непре­менно озна­ком­люсь. Но… в чем дело-то?

Мне хоте­лось уве­сти муж­чину с наме­чен­ного им русла раз­го­вора, ибо оно каза­лось мне не слиш­ком кон­струк­тив­ным. Но не тут-то было.

— Ска­жите, вы ведь согласны с тем, что глав­ное опре­де­ля­ю­щее зна­че­ние для ста­нов­ле­ния лич­но­сти ребенка имеют пер­вые годы жизни? Наш гений — Лев Тол­стой писал об этом в своих про­из­ве­де­ниях. Круг обще­ния роди­тель­ской семьи, духов­ные запросы окру­жа­ю­щих ребенка людей, спо­собы про­во­дить время, уро­вень обра­зо­ва­тель­ных и вос­пи­та­тель­ных учре­жде­ний — зна­че­ние всего этого для раз­ви­ва­ю­ще­гося созна­ния трудно переоценить…

В какой-то момент я даже заслу­ша­лась, чест­ное слово. Среди моих кли­ен­тов не так уж часто встре­ча­ются люди, кото­рые могут сво­бодно гово­рить на кан­це­ля­рите. Но — хоро­шего понемножку…

— Неплохо было бы все-таки вве­сти меня в курс реаль­ных собы­тий в вашей кон­крет­ной семье, ибо Лев Тол­стой в начале сво­его гени­аль­ного романа «Анна Каре­нина» выска­зался и об этом…

— Да, да, конечно, про­стите, — он бледно улыб­нулся. — Дело заклю­ча­ется в том, что от меня ушла жена.

— Сочув­ствую. Но это — увы! — слу­ча­ется. Дальше?..

— Она суще­ственно моложе меня. Но я дал ей все. Она при­ез­жая — вы пони­ма­ете? И дело не в день­гах, хотя их тоже было доста­точно. У нее была воз­мож­ность раз­ви­ваться. В нашем доме бывают заме­ча­тель­ные люди (я мано­ве­нием руки пре­рвала открыв­шийся было спи­сок про­фес­со­ров, весо­мых адми­ни­стра­то­ров, а также дея­те­лей науки и искус­ства)… Мои роди­тели встре­ча­лись и были зна­комы с… (тот же жест с моей сто­роны). У нас заме­ча­тель­ная библиотека…

Тут я не выдер­жала и усмехнулась:

— Короче, она не оце­нила. Дальше…

— У нас есть сын Родион. Ему восемь лет. Он заме­ча­тель­ный, но непро­стой маль­чик… («Да уж пред­став­ляю…» — про­бор­мо­тала я себе под нос.) Она бро­сила его, вы пони­ма­ете? Ушла к дру­гому мужику, сбе­жала… Низ­мен­ные инте­ресы, пси­хи­че­ский уро­вень чуть выше плин­туса… А теперь она хочет забрать Роди­она к себе. Я же хочу, чтобы сын остался у меня. Мне нужно ваше заклю­че­ние о том, что со мной маль­чику будет лучше. Готов пред­ста­вить любые необ­хо­ди­мые справки, гарантии…

— Справки? Какие справки? — уди­ви­лась я. — О вашей зар­плате? Или о том, что в вашем доме бывает не меньше пяти док­то­ров наук в месяц?

— Поду­майте сами, как спе­ци­а­лист, про­сто как обра­зо­ван­ный чело­век, ну что она может ему дать?! — пате­ти­че­ски вос­клик­нул муж­чина. — Мне стыдно гово­рить, но она смот­рит «Дом‑2» и читает жен­ские детек­тивы. Этим исчер­пы­ва­ются ее куль­тур­ные запросы. Ее отец — водо­про­вод­чик. Мать домо­хо­зяйка. Она пере­та­щила в Петер­бург двух своих сестер. Одна ремон­ти­рует квар­тиры, дру­гая стре­ми­тельно вышла замуж и родила под­ряд двоих детей, они все живут в одной ком­нате вме­сте с двумя кош­ками и соба­кой, она водит туда Роди­она, они все возятся на полу в грязи…

Муж­чина кар­тинно закрыл лицо руками, а я ощу­тила отчет­ли­вое дуно­ве­ние XIX века, с поправ­кой на пере­стройку и после­до­вав­шее за ней…

— То есть Родион сей­час живет с вами?

— Да, со мной и моими роди­те­лями. Она регу­лярно видится с ним, созва­ни­ва­ется каж­дый день, я не могу ей отка­зать, хотя мы раз­ве­лись офи­ци­ально и она выпи­са­лась из квар­тиры, но она же все-таки его мать. Но она настра­и­вает его про­тив меня, и я ничего не могу сде­лать! Он все время про­сит: отвези меня к маме! А я знаю, что ему нужно: ешь когда угодно и что угодно, ника­ких тре­бо­ва­ний к гиги­ене, ника­кого режима, уроки дела­ются кое-как, учится в обык­но­вен­ной дво­ро­вой школе… Вы согласны, что выве­рен­ный режим дня, пол­но­цен­ная диета, состав­лен­ная по реко­мен­да­циям при­знан­ных специалистов…

— … Важны для пра­виль­ного ста­нов­ле­ния рас­ту­щего орга­низма, — докон­чила я.

— Вот видите, я знал, что вы меня пой­мете! — воз­ли­ко­вал он, не заме­тив иро­нии (или сде­лав вид, что не заметил).

— Мне нужно пого­во­рить с вашей быв­шей женой и уви­деть Родиона.

— Она не пой­дет, что вы! Она ничего не пони­мает в пси­хо­ло­гии, даже вашу книгу не смогла про­честь, хотя я ей в свое время очень рекомендовал…

— Вы пред­ло­жите ей придти, объ­яс­нив ситу­а­цию, а там посмотрим.

* * *

Мама Роди­она ока­за­лась невы­со­кой жен­щи­ной с ост­рень­ким лисьим личи­ком и замет­ным сро­ком бере­мен­но­сти. Сразу, еще до начала раз­го­вора, начала пла­кать. Я тер­пе­ливо пере­жи­дала слезы в ее испол­не­нии так же, как и моно­логи о нашей сов­мест­ной интел­ли­гент­но­сти в испол­не­нии ее быв­шего мужа.

— А чего сбе­жали-то? — спро­сила я, когда слезы иссякли. — Или с самого начала — был только расчет?

— Нет, не так! — горячо вос­клик­нула она, и я ей почему-то пове­рила. — Лео­нид был такой взрос­лый, очень много знал вся­кого и так рас­ска­зы­вал инте­ресно. И так про всех шутил ост­ро­умно, и уха­жи­вал кра­сиво — не в постель тащил, а в театр, и цветы дарил… Я по правде влюбилась…

— Ага. А потом?

— Потом я заме­тила, что его шутки… они часто злые. Вы пони­ма­ете? Он высме­и­вал всех моих подруг, род­ных… Даже в теле­ви­зоре — если я что-то хва­лила, вос­хи­ща­лась или пере­жи­вала — я не только сей­час, я все­гда была сен­ти­мен­таль­ной и легко пла­кала — он обя­за­тельно гово­рил, что все это жвачка для быдла. Все у него были пле­беи, при­дурки. Когда я родила Роди­она и гуляла с ним во дворе, я, конечно, подру­жи­лась с мамоч­ками на пло­щадке. Я родом из Кри­вого Рога и при­выкла — у нас там во дворе всё друг про друга знают и всё вме­сте делают. Я пыта­лась Лео­ниду что-то рас­ска­зы­вать — у меня же не было дру­гих ново­стей, только со двора или из теле­ви­зора… Но он меня высме­и­вал, а если мамочки с детьми при­хо­дили к нам в гости, так он ничего, конечно, не гово­рил, но делал такое лицо, как будто в квар­тире плохо пах­нет… Я хотела выйти на работу, я эко­но­мист вообще-то и очень общи­тель­ный чело­век, но он гово­рил пре­зри­тельно: «Ну что ты там зара­бо­та­ешь!» и наста­и­вал, что я должна зани­маться только ребен­ком… И еще, — она поту­пи­лась. — Я заме­тила, что у него так про­тивно щел­кает челюсть, когда он жует…

— А, уши Каре­нина… — усмех­ну­лась я. В этом слу­чае мне было поло­жи­тельно некуда деться от Льва Николаевича.

— Про­стите, что? — не поняла женщина.

— Ничего, ничего… Где же вы встре­тили сво­его нового избранника?

— Когда вы посо­ве­то­вали Лео­ниду отдать Роди­она в дет­ский сад…

— Я посо­ве­то­вала?! — от души изу­ми­лась я. — Да я вашего Лео­нида пер­вый раз уви­дела неделю назад…

— Он читал вашу книгу, а потом гово­рил, что кон­суль­ти­ро­вался с вами лично и что вы, как один из при­знан­ных спе­ци­а­ли­стов в…

Я, защи­ща­ясь, под­няла ладонь:

— Кля­нусь вам, у меня нет даже кан­ди­дат­ского диплома! Дальше…

— Родион был жутко изба­ло­ван, и даже в част­ном доро­гом садике у него были про­блемы, хотя и стало чуть-чуть получше, но я уже не могла дома сидеть с его роди­те­лями и пошла рабо­тать в фирму по про­из­вод­ству дымо­хо­дов. Там и встре­тила Вла­ди­слава. Он дирек­тор… И через три месяца у нас родится дочь…

— А что Вла­ди­слав думает по поводу Родиона?

— Он гово­рит, чтобы я делала так, как мне лучше.

И что только все они в ней нахо­дят? — с искрен­ним недо­уме­нием поду­мала я.

— А Лео­ниду с Роди­о­ном на самом деле тяжело, он его то пыта­ется вос­пи­ты­вать, то балует без меры. И Родик стал издер­ган­ным, и сам Лео­нид уже начал болеть, у него с желуд­ком что-то… А еще его все время накру­чи­вают роди­тели: дескать, такой матери, как я, нельзя дове­рять ребенка, и зна­ко­мые семьи не пой­мут, если…

И, черт побери, никто из них вообще не думает о ребенке! — я почти разо­зли­лась и ска­зала несколько резче, чем следовало:

— Мне надо уви­деть Родиона!

* * *

Как я и ожи­дала, именно маль­чик ока­зался мак­си­мально стра­да­ю­щей сто­ро­ной — нев­ра­сте­нич­ный, болез­нен­ный, изба­ло­ван­ный, не спо­соб­ный ни на чем сосре­до­то­читься и хоть немного поду­мать о чем-нибудь дру­гом, кроме соб­ствен­ных интересов.

— Пусть они… Пусть он… Пусть она… — в таких импе­ра­ти­вах он гово­рил и о матери, и об отце, и о бабушке с дедуш­кой, и об учи­те­лях с одно­класс­ни­ками. С неко­то­рым теп­лом Родион ото­звался только о кош­ках и собаке, живу­щих в тет­ки­ной семье, и при­знался мне, что хотел бы иметь соб­ствен­ную собаку породы вол­ко­дав — «чтоб она была все­гда рядом и никто ко мне не приставал».

* * *

Я уса­дила роди­те­лей Роди­она друг напро­тив друга.

— Каж­дый из вас отста­и­вает свою правду, — ска­зала я. — Я не спо­собна вас рас­су­дить, потому что мне самой равно чужды и стра­сти «Дома‑2», и раз­де­ле­ние людей на быдло и док­то­ров наук. Навер­ное, зерно истины есть в каж­дом из мне­ний. И вот — у вас полу­ча­ется что-то вроде тур­нира. А пло­щадка, на кото­рой ска­чут кони и сту­чат копья, это душа, пси­хика Роди­она, вашего общего сына. Можете себе пред­ста­вить, что оста­ется на пло­щадке, когда участ­ники тур­нира и зри­тели разо­шлись после оче­ред­ного представления?

Жен­щина тут же заплакала.

— Сло­ман­ные копья, истоп­тан­ная земля, фан­тики, объ­едки, кло­чья тря­пок, кото­рые раньше были вым­пе­лами и шар­фами пре­крас­ных дам… — грустно про­из­нес Леонид.

Князь Андрей под небом Аустер­лица, поду­мала я, но промолчала.

— И что же делать?! — кажется, они вос­клик­нули это хором.

— Отме­нить тур­нир, дру­гого выхода я не вижу.

* * *

Пере­се­лив­шийся к матери Родион немало помо­тал нервы всем участ­ни­кам собы­тий. Конечно, он вовсю шан­та­жи­ро­вал их: «Скажу маме, что вы мне…», «Не купишь, не сде­ла­ешь, к папе уеду, там бабушка с дедуш­кой…» Роди­тели дер­жа­лись стойко, созва­ни­ва­ясь друг с дру­гом: «Как хочешь, но папа (мама) ска­жет тебе то же самое». Маль­чик сразу полю­бил родив­шу­юся сест­ренку, но при этом жутко рев­но­вал ее. По моему совету ему купили фокс­те­рьера, с кото­рым он сразу стал нераз­лу­чен. В обыч­ной школе гипер­ди­на­мич­ность и невни­ма­тель­ность Роди­она не слиш­ком выде­ляла его среди одно­класс­ни­ков. Здесь пошла впрок раз­ви­ва­ю­щая про­грамма отца — маль­чик знал много такого, о чем сверст­ники и не дога­ды­ва­лись, и тем упро­чил свой соци­аль­ный ста­тус. Игры во дворе и на школь­ной пло­щадке несколько укре­пили его физически.

Все, в общем, нала­жи­ва­лось. Лео­нид при­нес мне букет цве­тов, рас­ска­зал об успе­хах Роди­она и спросил:

— А как вы дума­ете, когда, в каком воз­расте он пой­мет, что я прав?

— ???

— Ну, что мать, в сущ­но­сти, ничего не может ему дать для пол­но­цен­ного раз­ви­тия… Я пони­маю, что, как спе­ци­а­лист, вы должны выслу­ши­вать и учи­ты­вать все сто­роны, но как интел­ли­гент­ный человек…

Я так и оста­лась сидеть с откры­тым ртом.

* * *

А как вы пола­га­ете: суще­ствует ли какая-нибудь досто­вер­ная шкала, по кото­рой можно изме­рить, кто, чего и сколько может дать ребенку? И в каких слу­чаях пока­за­ния этой шкалы стоит непре­менно учитывать?

Глава 56. Суицид в гостиной

— Он пытался покон­чить с собой три раза — из тех, что мы точно знаем. Еще два раза под вопро­сом, — голос жен­щины зву­чал отстра­ненно и невы­ра­зи­тельно. Хотя речь шла о ее стар­шем сыне. — Сна­чала про­гло­тил мои таб­летки, потом резал вены в ван­ной, еще пытался пове­ситься в гостиной…

— В гости­ной, зна­чит? — пере­спро­сила я. — М‑м-м… Изоб­ре­та­тель­ный юноша. Сколько ему сей­час? И что гово­рят психиатры?

— Лёне 22 года. Пси­хи­атры не при­шли к одно­знач­ному мне­нию, хотя, есте­ственно, пред­по­ла­гали все, по списку…

— А что он, соб­ственно, сей­час делает?

— Сей­час — фак­ти­че­ски ничего. Ино­гда недолго рабо­тает — в каких-то непо­нят­ных мне «про­ек­тах» (кавычки были мною отчет­ливо услы­шаны). Шата­ется по клу­бам, обща­ется с дру­зьями. Лежит на диване, смот­рит фильмы. В дет­стве счи­тался очень ода­рен­ным. Раньше много читал, учился в Опти­че­ском инсти­туте, потом в «Мухе» (Худо­же­ствен­ное учи­лище им. Мухи­ной) на дизай­нера. Все бросил…

— А вы-то как? Все ваши? — в моем голосе про­зву­чало сочув­ствие. Член семьи, кото­рый пери­о­ди­че­ски встает с дивана, чтобы пове­ситься в гости­ной, — это сильно…

— Моя мама скон­ча­лась от инсульта через десять дней после вто­рой Лени­ной попытки. Папа почти сразу женился вто­рой раз и уехал в Москву. Муж рабо­тает круг­лые сутки, очень увле­чен своей рабо­той. Ста­ра­ется лиш­ний раз мне не зво­нить, чтобы я не могла испор­тить ему настроение…

— А вы сами?!

— Я… я очень вол­ну­юсь за Шуру, млад­шего. Ему пят­на­дцать, труд­ный воз­раст, он все­гда любил и ува­жал брата и очень при­слу­ши­ва­ется к… к его про­грамм­ным моно­ло­гам… Уже и сам заду­мы­ва­ется над напрас­но­стью всего сущего, задает вопросы… А я… я про­сто устала все время ждать и… уже почти ничего не чувствую…

Леня ока­зался высо­ким сим­па­тич­ным юно­шей, похо­жим на пер­со­нажа из мему­а­ров Ирины Одоевцевой.

— Стихи не пишете? — поин­те­ре­со­ва­лась я.

— Нет! — с воз­му­ще­нием отве­тил он.

Я рас­сме­я­лась. Он уди­вился. По его мне­нию, тема раз­го­вора не рас­по­ла­гала к весе­лью. Сдви­нул густые брови, после пер­вого же вопроса по суще­ству зака­тился пута­ным моно­ло­гом о том, что совре­мен­ный мир — довольно дерь­мо­вое место. Я узна­вала цитаты из Мура­ками, Коэ­льо, Пеле­вина, Фромма, Ницше и сете­вых ана­ли­ти­ков, пишу­щих под гри­фом «Шок! Срочно!» Полу­пе­ре­ва­рен­ная окрошка, ничего необыч­ного или особо пато­ло­ги­че­ского. Пере­убеж­дать бесполезно.

— Неужели вы не пони­ма­ете, что уйти, не при­ни­мать уча­стие в этих тара­ка­ньих бегах есть самое разумное…

— Ах, оставьте! — ска­зала я, прочно утвер­див­шись в мему­а­рах начала XX века. — Вы пыта­лись покон­чить с собой сколько раз? И ни разу у вас ничего не вышло. Вы уве­рены, что хотите именно этого? Может быть, чего-нибудь дру­гого? И надо пойти и именно это сде­лать, вме­сто того, чтобы ерун­дой заниматься…

— О гос­поди! — Леня зака­тил глаза с выра­зи­тель­но­стью актрисы немого кино. — Все­гда одно и то же! Сей­час вы нач­нете пере­чис­лять воз­мож­но­сти, кото­рые я упус­каю. Можно уже я сам? — Я кив­нула: сей­час он по соб­ствен­ной воле озна­ко­мит меня с уси­ли­ями спе­ци­а­ли­стов, кото­рые рабо­тали с ним прежде, и с тем, как эти уси­лия пре­ло­ми­лись в его лох­ма­той башке.

— Я могу учиться в хоро­шем инсти­туте, где поло­вина сту­ден­тов пря­чется от армии, а вто­рая поло­вина при­шла, чтобы по насто­я­нию роди­те­лей полу­чить диплом. Я могу влю­биться и заве­сти счаст­ли­вую семью — острота чувств прой­дет через несколько меся­цев, оста­нутся лишь тягост­ные вза­им­ные обя­за­тель­ства, упреки — и дети, от кото­рых — возь­мите хоть меня и моего братца — ника­кой радо­сти, лишь одни бес­по­кой­ства. У меня при­знают худо­же­ствен­ный талант, и я мог бы заняться совре­мен­ным искус­ством — делать инстал­ля­ции из пив­ных про­бок или пер­фор­мансы из мятого кар­тона и алко­голь­ных виде­ний своих при­я­те­лей и назы­вать это отра­же­нием мак­ро­косма. Еще я мог бы стать кон­сал­тинг-мене­дже­ром, сидеть в про­стор­ном офисе, похо­жем на про­дез­ин­фи­ци­ро­ван­ную обув­ную коробку, и спо­соб­ство­вать тому, чтобы одни люди про­из­вели, а дру­гие купили никому не нуж­ные вещи и услуги…

Я пре­зри­тельно пома­хала в воз­духе рукой.

— Какая ску­ко­тища! Где ветер ноосферы?

— Ч‑что? — уди­вился Леня.

— Вы не читали Вер­над­ского?! — в свою оче­редь уди­ви­лась я. — А тео­рия систем Бер­та­ланфи? В вашем воз­расте и с вашим миро­воз­зре­нием чело­век дол­жен всеми рецеп­то­рами чув­ство­вать лич­ную, зна­ко­вую обра­щен­ность мира и читать в нем, как в откры­той книге. Тем более здесь и сей­час, когда надви­га­ются такие собы­тия пла­не­тар­ного масштаба…

— Какие собы­тия? — Леня казался почти испуганным.

В своей повсе­днев­ной прак­тике гомео­па­ти­че­ский прин­цип «подоб­ное лечат подоб­ным» я почти не исполь­зую, но здесь про­сто не видела дру­гого выхода. Боль­шой пси­хи­ат­рии у Лени не чув­ствую я, не видели пси­хи­атры — зна­чит, повре­дить не должно.

— Наше поко­ле­ние уже выра­бо­тало свой ресурс, — не обра­щая вни­ма­ния на Ленин вопрос, про­дол­жила я. — Скука и застой, ста­рые песни о глав­ном, кото­рое уже никому не инте­ресно. Только моло­дежь. И какие воз­мож­но­сти, осо­бенно если отбро­сить всю эту гни­лую «гума­ни­стику» и не дер­жаться за жизнь! Боль­шая война в нынеш­них усло­виях при­ве­дет к само­убий­ству всего чело­ве­че­ства, но ведь система должна само­ре­гу­ли­ро­ваться, вы согласны? Стало быть, вы можете стать бан­ди­том с боль­шой дороги, пира­том, террористом…

Глаза у Лени стали похожи на цар­ские пятирублевики.

— Какая оглу­ши­тель­ная пош­лость — вешаться в семей­ной гости­ной! — с пре­зре­нием вос­клик­нула я. — Когда есть новые нар­ко­тики: прежде чем сдох­нуть, вы иссле­ду­ете внут­рен­ние про­стран­ства созна­ния. Есть фран­цуз­ский Ино­стран­ный легион! Да и наша соб­ствен­ная армия предо­став­ляет неко­то­рые воз­мож­но­сти для силь­ных духом… Кстати, почему вы не служили?

— Роди­тели под­су­е­ти­лись… Но я их не про­сил! — Леня реши­тельно вздер­нул сла­бый подбородок.

Из своей даль­ней­шей речи я помню немного. Пред­ме­том моей гор­до­сти явля­ется то, что я сумела как-то при­пле­сти к теме не только «Грин­пис», но и цен­тры про­ис­хож­де­ния куль­тур­ных рас­те­ний Нико­лая Вавилова.

Леня был впе­чат­лен. Я вымо­тана, ибо спон­танно и вдох­но­венно нести чушь — при­ви­ле­гия моло­дых людей. Раз­ра­ботку подроб­но­стей про­граммы пре­вра­ще­ния Лени в бан­дита с боль­шой дороги, акти­ви­ста «Грин­писа» или сол­дата Ино­стран­ного леги­она мы отло­жили до сле­ду­ю­щей встречи.

Через пару меся­цев он про­чи­тал труды Вер­над­ского, убе­дился в его гени­аль­но­сти и рас­ска­зал мне о том, как все дет­ство покой­ная бабушка, дед и мама с папой счи­тали его вун­дер­кин­дом. Они напе­ре­бой уве­ряли себя и его в том, что маль­чика ждет какая-то совер­шенно необык­но­вен­ная судьба в необык­но­венно пре­крас­ном мире, где все будут им вос­хи­щаться. Потом, когда стала оче­видна Ленина «обык­но­вен­ность» и родился Шура, надежды и уси­лия семьи пере­клю­чи­лись на млад­шего сына и внука. Лене же по-преж­нему очень хоте­лось чего-нибудь выда­ю­ще­гося за рамки…

— И чтобы опять обра­тили вни­ма­ние, да? — под­ска­зала я.

Леня кив­нул, поту­пив­шись, потом усмехнулся:

— Какая оглу­ши­тель­ная пош­лость, не правда ли?.. Но мир ведь сей­час дей­стви­тельно довольно дерь­мо­вый, — чуть ли не с надеж­дой доба­вил он.

— Видите ли, Леня, — поду­мав, ска­зала я. — Каков бы ни был мир, смерть в нем — един­ствен­ный ресурс, в кото­ром мы можем не сомне­ваться. Все умерли, и мы умрем. Это нам уже дано в усло­вии задачи, это тот вклад, кото­рый лежит у каж­дого на счету при рож­де­нии. Раз это у нас уже есть и никуда не денется — стоит ли торо­питься им вос­поль­зо­ваться? Можно пока заняться более непро­ве­рен­ными вещами — вроде обра­зо­ва­ния, семьи, при­не­се­ния пользы людям — вы не нахо­дите? В конце кон­цов, яркая и корот­кая жизнь пирата…

Леня засме­ялся:

— А ведь вы зна­ете, вы меня тогда очень заинтересовали…

Вы не пове­рите, но сей­час Леня — инже­нер. Его пунк­тик — сол­неч­ные бата­реи и дру­гие аль­тер­на­тив­ные источ­ники энер­гии. Он пола­гает, что энер­ге­ти­че­ские и дру­гие про­мыш­лен­ные уста­новки обя­за­тельно должны быть кра­си­выми, и любит рисо­вать города буду­щего. В Интер­нете его кар­тины поль­зу­ются попу­ляр­но­стью. К тому же он уве­рен, что Земля — живое суще­ство и с ней можно напря­мую раз­го­ва­ри­вать. Сей­час он и группа его еди­но­мыш­лен­ни­ков пыта­ются раз­ра­бо­тать язык, на кото­ром можно будет пооб­щаться с нашей пла­не­той. Вот здо­рово, если у них полу­чится, вы согласны?

Глава 57. Увидьте же меня, наконец!

— Помо­гите нам, пожа­луй­ста, вер­нуть дочь! — жен­щина загля­ды­вала мне в глаза и ерзала в кресле.

Муж­чина заво­ро­женно смот­рел в окно, где во дворе поли­кли­ники мед­ленно кру­жи­лись и падали раз­но­цвет­ные осен­ние листья.

— Я слу­шаю вас.

— Наша дочь Люд­мила ушла из дома.

— Давно ушла?

— Уже неделю.

— Вы в мили­цию обра­ща­лись? Мало ли что…

— К сча­стью, мы точно знаем, что она жива. Она зво­нила, ска­зала, что все в порядке и чтобы мы ее не искали.

— Сколько лет дочери?

— Четыр­на­дцать.

Я тяжело вздох­нула — ситу­а­ция не обе­щала лег­ких решений.

— Что ж, рас­ска­зы­вайте все подробно и с самого начала, — я спе­ци­ально обра­ти­лась к муж­чине. Его ста­тус мне пока не обо­зна­чили. Отец? Отчим? Муж­чина улыб­нулся мне едва про­мельк­нув­шей улыб­кой и кив­нул жене.

Из рас­сказа матери не про­яс­ни­лось абсо­лютно ничего. Либо мне врали, либо суще­ство­вало что-то, кате­го­ри­че­ски неиз­вест­ное Люди­ным родителям.

Люда росла здо­ро­вым, обык­но­вен­ным ребен­ком в нор­маль­ной пол­ной семье. Кроме папы и мамы была еще бабушка, скон­чав­ша­яся два года назад. Все Людины потреб­но­сти удо­вле­тво­ря­лись, ника­ких экзо­ти­че­ских увле­че­ний у нее нико­гда не было. Когда-то, в млад­ших клас­сах, зани­ма­лась тан­цами и фигур­ным ката­нием, но потом надо­ело — бросила.

Инте­ре­со­ва­лась маль­чи­ками, музы­кой, кос­ме­ти­кой, наря­дами. В школе учи­лась без увле­че­ния, но без двоек. Часами сплет­ни­чала по теле­фону с подруж­ками. Все как у всех. Кон­фликты с роди­те­лями были, но тоже три­ви­аль­ные, опи­сан­ные в любой лите­ра­туре про под­рост­ков: поздно при­шла домой, тре­бо­ва­ние новой шмотки, почему не убрано в ком­нате, неужели нельзя помыть за собой тарелку… Ни отец, ни мать осо­бенно на Люду не «наез­жали», она тоже не умела долго злиться или оби­жаться, после ссор на сле­ду­ю­щее утро мир вос­ста­нав­ли­вался сам собой, как будто бы ничего и не произошло.

Все вари­анты, кроме ссоры с роди­те­лями, кото­рые при­хо­дили мне в голову: рели­ги­оз­ная секта, дебют про­стой шизо­фре­нии, несчаст­ная любовь, бере­мен­ность, нар­ко­тики, запу­та­лась в дол­гах — после­до­ва­тельно отме­та­лись мамой Люд­милы. Я склонна была верить в ее искрен­ность — ни на одном из пунк­тов обсуж­де­ния напря­же­ние не нарастало.

Итак, пове­де­ние девочки в послед­нее время не меня­лось, новых зна­ко­мых не появи­лось, сон и аппе­тит не нару­ша­лись, в школе ника­ких про­блем тоже вроде бы не было… Почему же она ушла из дома?!

— Послу­шайте, — громко обра­ти­лась я к по-преж­нему меди­ти­ру­ю­щему на листо­пад отцу Люды (имея уже самые нехо­ро­шие подо­зре­ния на его счет — мне же надо было найти при­чину побега!), — а вы-то что дума­ете по этому поводу?

Муж­чина с явной неохо­той ото­рвался от созер­ца­ния заокон­ного пей­зажа и взгля­нул на меня.

— Я не знаю, — мед­ленно про­из­нес он.

— Вы раз­го­ва­ри­вали с дочерью?

— Когда?

— В послед­нее время перед ее исчезновением.

— Да. Или нет. Вы зна­ете, я как-то не помню… Ну конечно, мы разговаривали.

— О чем?

— Да о чем с ней, вообще с ними, можно гово­рить? — уди­вился муж­чина. — У них же в голове MTV какое-то… Она про­сила у меня денег на что-то. Я дал…

— Я сей­час не знаю, как вам помочь, — честно ска­зала я. — У меня нет инфор­ма­ции о при­чи­нах слу­чив­ше­гося. И самой Люды тоже нет. Нужно еще что-нибудь. Вы подруж­кам Люды звонили?

— Да, конечно, сразу же, всем, чьи теле­фоны нашли, — поспешно ска­зала мама. — Они кля­нутся, что ничего не знают. По-моему, две из них врут.

— Очень хорошо, — обра­до­ва­лась я. — Позво­ните еще раз и рас­пу­стите слух, что рай­он­ный пси­хо­лог, зовет подруг Люды к себе пого­во­рить, всех, кто хочет ей помочь… Дев­чонки в этом воз­расте любо­пытны как сороки и жутко любят всех обсуж­дать, может, кто-нибудь и клю­нет, а я уж поста­ра­юсь вытя­нуть из них инфор­ма­цию… Есть ли у вас дома что-нибудь, что харак­те­ри­зует Люду как лич­ность? Может быть, она вела днев­ник? Писала стихи?

— Нет, нет… Вообще-то она все­гда рисо­вала… Даже, я теперь вспом­нила, когда-то ходила в кру­жок, мама ее водила…

— Рисунки сохранились?

— Да, но они такие… про­сто шари­ко­вой руч­кой, какие-то цветы, профили…

— Несите. Даже когда Люда най­дется и вер­нется домой (почему-то я в этом не сомне­ва­лась), надо будет что-то понять и сделать.

Кон­верт с рисун­ками ока­зался у меня на сле­ду­ю­щий день.

Пере­брав рисунки (Люда неожи­данно ока­за­лась талант­ли­вым рисо­валь­щи­ком — у нее была вер­ная рука) и оста­но­вив­шись на одном из них, я сфор­му­ли­ро­вала для себя гипо­тезу о том, почему девочка ушла из дома.

Еще через день у меня в каби­нете появи­лась Марго. Она учи­лась в худо­же­ствен­ном учи­лище и позна­ко­ми­лась с Людой пол­года назад на выставке-кон­курсе граффити.

— Эта тема — пол­ный отстой! — заявила Марго, усев­шись в кресле и кар­тинно поло­жив ногу на ногу. — Мне Светка позво­нила, а той Ирка ска­зала, вот я и при­шла. Люд­кины предки — пол­ные козлы.

— Есть веро­ят­ность, — осто­рожно согла­си­лась я. — Но ситу­а­цию, тем не менее, необ­хо­димо раз­ру­ли­вать. Вы согласны?

— Н‑нда, — Марго недо­вольно смор­щила корот­кий носик и похло­пала рес­ни­цами, похо­жими на кусо­чек ста­рой сапож­ной щетки. — Вы зна­ете, к при­меру, что Людка все это время в школу ходит?

— Нет, это мне неиз­вестно, — при­зна­лась я. — А почему же родители…

— А они даже класс­ной не зво­нили, — мали­ново ухмыль­нув­шись, доба­вила кра­сок Марго. — Им неловко, что в школе узнают… А к вам при­шли, потому что вы — совсем отдельно от них…

— Узнают — что? — спро­сила я, вопреки оче­вид­но­сти начи­ная пред­по­ла­гать какие-то кош­мары и опять, по сча­стью, обманываясь.

Раз­го­вор полу­чился дол­гим. Я чув­ство­вала себя Чин­га­ч­гу­ком в засаде. Когда кон­такт уста­но­вился и мы обсу­дили все про­блемы уже самой Марго, я решилась:

— Люд­мила живет… у тебя?

— Нет, у моего друга… Вы не поду­майте чего, у него про­сто роди­тели за гра­ницу уехали, квар­тира боль­шая, почему Людку не пустить, я туда каж­дый день езжу, и еще наши там собираются…

Гм‑м… Наме­ре­ния у всех участ­ни­ков собы­тий, конечно, хоро­шие, но ситу­а­цию сле­до­вало раз­ре­шать как можно быст­рее. Чин­га­ч­гук рва­нулся из засады.

— Так! Сей­час ты едешь за Людой и при­во­зишь ее сюда, — реши­тельно, не пре­не­бре­гая суг­ге­стией (мето­дом вну­ше­ния), заявила я. — Ждете вон там, на той ска­мейке, в садике. Я махну вам рукой. Если мы с Людой не дого­во­римся, уве­зешь ее обратно. Сколько вре­мени тебе понадобится?

— Часа пол­тора, — неуве­ренно ска­зала Марго.

— Впе­ред!

Вре­мени у меня почти не оста­ва­лось. Я позво­нила роди­те­лям Люды: «Сюда, немед­ленно, оба!»

Мужу и жене предъ­явила выбран­ный рисунок.

— Вы это видите? Отсут­ствие глаза у девочки, руки — у матери? Как вам этот папа, кото­рый спря­тался за двой­ной сте­ной от своих домаш­них? Един­ствен­ное суще­ство, кото­рое видит всех, — это кот!.. Ско­рее всего, Люда сей­час вер­нется домой. Но, если вы все не изме­ните, вы поте­ря­ете ее уже навсе­гда. Она будет рядом и бес­ко­нечно далеко от вас. Побег из дома — это ее послед­ний, нака­нуне ухода из дет­ства, крик: папа и мама, увидьте же меня, нако­нец! Почему вы не пошли в школу, не позво­нили класс­ной руководительнице?!

— Ну, мы же знали, что с ней все в порядке, не хотели никого бес­по­ко­ить… Что они могли поду­мать про нашу семью, если у нас дочь из дома сбе­жала? Мы же не такие! Думали, сего­дня-зав­тра вер­нется, доста­нем справку, все обойдется…

— Не обой­дется! — резко ска­зала я. — Вы! — я вполне невеж­ливо ука­зала паль­цем на отца. — Вы зна­ете, что ваша дочь при­ни­мает уча­стие в улич­ных фести­ва­лях, что она талант­ли­вая худож­ница, что она уже несколько меся­цев рабо­тает волон­те­ром в бла­го­тво­ри­тель­ном фонде про­тив рака и СПИДа?

— Нет, а что?.. Она?.. — жен­щина заметно побледнела.

— С ней все в порядке. Пока. Но может быть, вы все-таки отло­жите газету и выле­зете из кресла?!

Муж­чина встал. И стоял так неко­то­рое время. За окном падали листья. На ска­мейке во дворе сидели две голе­на­стые девочки и что-то горячо обсуж­дали. Кажется, млад­шая из них пла­кала, а стар­шая ее утешала.

Муж­чина пере­вел на меня вопро­си­тель­ный взгляд. Я кивнула:

— Да, идите туда, к ним. Ска­жите ей все, а что не смо­жете ска­зать сло­вами — най­дите дру­гие способы.

Потом сверху, из окна я смот­рела, как они сто­яли, обняв­шись все втроем. Марго поодаль ковы­ряла нос­ком сапожка кучу опав­ших листьев и улы­ба­лась огром­ным, ярко накра­шен­ным ртом.

Глава 58. Угол для психотерапевта

— Вы зна­ете, я все-таки ока­зался к такому не готов…

— Да кто же в подоб­ном слу­чае может ска­зать, что он — готов?! — с искрен­ним сочув­ствием вос­клик­нула я.

Худень­кий маль­чик на ковре строил и раз­ру­шал башню из боль­ших куби­ков. Снова строил и снова раз­ру­шал. Я уже знала, что у маль­чика — муко­вис­ци­доз. Неиз­ле­чи­мое наслед­ствен­ное забо­ле­ва­ние, кото­рое слу­ча­ется только тогда, когда носи­те­лями соот­вет­ству­ю­щего гена явля­ются и мать и отец. Боль­шин­ство из нас поня­тия не имеет — есть у нас этот ген, нет его? Вот и роди­тели маль­чика не знали. Не повезло.

Муж­чина уже в годах, имеет свой, довольно круп­ный, как я поняла, биз­нес. Женился два года назад на жен­щине много моложе себя по боль­шой и неожи­дан­ной любви.

— Вы зна­ете, я все-таки не маль­чик, и думал уже — такого не бывает, и, в общем-то, не соби­рался, тем более жизнь давно нала­жена… — довер­чиво глядя мне в глаза, рас­ска­зы­вал он. — Но у нас все, все сов­пало, каза­лось, мы про­сто созданы друг для друга… Ребенка оба хотели ужасно. И вот такое…

Я от души сопе­ре­жи­вала. Но не очень пони­мала: чего он хочет от меня? Мораль­ной под­держки? Но почему тогда не при­шел с женой (ей что, легче, что ли?) и зачем при­та­щил в поли­кли­нику сына, для кото­рого любая про­ле­та­ю­щая мимо инфек­ция смер­тельно опасна?

— Но вы зна­ете, ведь с каж­дым годом созда­ются все новые и новые сред­ства, — ска­зала я. — И, кажется, есть суще­ствен­ный прогресс…

— Да, — с горе­чью ска­зал он. — Я гово­рил с вра­чом, смот­рел в Интер­нете. Раньше они уми­рали в десять, теперь живут до 25. Жиз­нью глу­бо­кого инва­лида, изма­ты­вая всех окру­жа­ю­щих ожи­да­нием их неиз­беж­ной смерти…

— Ну, так мы все неиз­бежно умрем, — я пожала пле­чами. — Глав­ное все-таки — как отно­ситься к отпу­щен­ному времени.

— Я не могу! — муж­чина закрыл лицо руками и дальше гово­рил, не глядя на меня. — Я готов отдать все что угодно… Но каж­дый день смот­реть, знать, ждать…

— Да зачем ждать-то?! — воз­ра­зила я. Я все еще не пони­мала. — Вы же не ждете каж­дый день соб­ствен­ной смерти — а до нее как раз лет два­дцать пять и оста­лось. Наобо­рот — радуй­тесь, пока он с вами. Под­дер­жи­вайте жену…

Муж­чина закру­тил шеей, как будто ворот­ник щеголь­ского блей­зера вне­запно пре­вра­тился в удавку.

— Она теперь ничего не видит, кроме сына, ни о чем не гово­рит, кроме его болезни…

— Но это же есте­ственно, вы должны помочь ей пре­одо­леть шок, вер­нуться к нор­маль­ной жизни…

— Я не могу!

— Чего вы хотите? — я нако­нец задала пря­мой вопрос.

— Я не могу там оста­ваться! — он выпа­лил это, глядя на меня гла­зами до смерти напу­ган­ного живот­ного. — Я не могу спать, есть, рабо­тать, под­дер­жи­вать, как вы гово­рите, жену… Мне хочется бежать из дома куда угодно…

— Подо­ждите, подо­ждите! Нельзя же так решать! Давайте все обсу­дим. Сей­час или в сле­ду­ю­щую встречу. Теперь вы потря­сены, рас­стро­ены, но…

— Я больше не могу об этом ни думать, ни гово­рить! Мой кар­дио­лог ска­зал мне, что…

Мне хоте­лось запу­стить в него желез­ным гру­зо­ви­ком. Я поняла, зачем он при­вел с собой сына. Он им защи­ща­ется от меня, ведь при маль­чике я не решусь… Ему зачем-то нужна епи­ти­мья от спе­ци­а­ли­ста. Я все­гда рабо­таю исходя из инте­ре­сов ребенка. Как ему будет лучше? У этого, с поз­во­ле­ния ска­зать, отца, кажется, много денег. Он навер­няка готов откупаться…

— При­шлите ко мне вашу жену.

— Да, да, конечно, ей навер­няка будет полезно похо­дить к вам… Вы зна­ете, я читал вашу книгу, мне очень…

Я опус­ка­юсь на ковер и вме­сте с маль­чи­ком строю башню из куби­ков. Не глядя на его отца. Маль­чик улы­ба­ется мне и пыта­ется помочь.

Жен­щина бледна, но все равно — она очень, очень кра­сива. Я уже знаю: чтобы жениться на ней, он бро­сил преж­нюю жену, с кото­рой про­жил 20 лет. Там оста­лись две девочки, почти взрос­лые. Жена не рабо­тала пят­на­дцать лет. После раз­вода пыта­лась покон­чить с собой. К сча­стью, откачали.

— Да, я знаю, что Сте­пан хочет от нас уйти, — гово­рит жен­щина. — Он стал раз­дра­жи­те­лен, сры­ва­ется, потом ему стыдно передо мной, перед тещей… Мне моя мама сей­час помо­гает… И с сыном почти не играет, возь­мет его и… Он ска­зал, что даст денег на все обсле­до­ва­ния, лече­ние, если надо, за гра­ни­цей… Будет нас наве­щать, когда сам в Рос­сии, — два раза в неделю, один раз утром гулять с ним и вече­ром, чтобы мы вместе…

— Что ж, я вижу, вы уже все обсу­дили. Он соби­ра­ется вер­нуться к преж­ней семье? — Хоть девочки пора­ду­ются, думаю я.

— Да, — жен­щина кивает, справ­ля­ясь со сле­зами. — Нет. Он гово­рит, что там все кон­чено. Будет жить отдельно.

— Два­дцать пять лет — это очень много, — говорю я. — За это время черт знает, сколько всего может слу­читься. Вот ведь диа­бе­тики живут теперь, и все в порядке.

— Да, конечно, я буду наде­яться, — снова кивает она. — Что ж… так полу­чи­лось. И… вы ведь его видели… Он же все равно очень милый, правда?

— Конечно. Оча­ро­ва­тель­ный ребе­нок. Улыб­чи­вый, кон­такт­ный, всем интересуется.

Жен­щина странно смот­рит на меня. Потом бла­го­да­рит, прощается.

Скажу честно: я поста­ра­лась побыст­рее забыть эту исто­рию. И у меня это полу­чи­лось. Про­шло почти два года.

Она стала еще кра­си­вее. И све­ти­лась изнутри.

— Вы зна­ете, диа­гноз ока­зался оши­боч­ным! Это обмен­ное нару­ше­ние, тоже гене­ти­че­ское, но диета, лече­ние — и ника­ких последствий!

— Отлично! Заме­ча­тельно! — от души пора­до­ва­лась я. — Надо что-то наго­нять в раз­ви­тии? Давайте обсудим…

— Нет!.. То есть, конечно, да… Мы потом при­дем с ним, чтобы вы посмот­рели, но… Я при­шла не за этим.

— За чем же?

— Так полу­чи­лось, что вы един­ствен­ная зна­ете все без при­крас. Всю исто­рию нашего со Сте­па­ном рас­ста­ва­ния. Я тогда даже дру­зьям, даже маме не ска­зала правды — всем рас­ска­зала, что мы поссо­ри­лись, он меня оскор­бил, и я его выгнала. Он это под­твер­дил. А теперь он хочет вер­нуться. Точ­нее, забрать нас с сыном к себе. Я думаю…

Вы с ума сошли?! — хоте­лось крик­нуть мне. Но я, конечно, промолчала.

— Сын любит его и хочет все­гда быть с папой. Сте­пан ска­зал: я не могу быть один, я не при­вык так жить. Я пойму, если ты отка­жешься, не про­стишь, но тогда мне при­дется искать какую-то дру­гую жен­щину. Я не хочу этого, я люблю тебя, вас, мы так под­хо­дим друг другу… Как мне посту­пить? Ведь сыну нужен отец, он мно­гое может ему дать, мно­гому научить… Вы все зна­ете про нас, дайте мне совет!

Я видела, знала навер­няка, что она для себя уже все решила, и что бы я ей ни ска­зала, посту­пит по-сво­ему. Она любит и все­гда любила этого Сте­пана и все ему про­стила. Она только хочет немного облег­чить себе ношу при­ня­тия этого сомни­тель­ного реше­ния — вер­нуться к чело­веку, кото­рый пре­дал ее и сво­его ребенка в труд­ную минуту. И, если что-нибудь слу­чится, пре­даст еще раз, зару­чив­шись реко­мен­да­ци­ями от сво­его кар­дио­лога, пси­хо­ана­ли­тика и т. д.

Я попы­та­лась спря­таться за широ­кую спину Карла Род­жерса (одного из осно­ва­те­лей гума­ни­сти­че­ской психологии):

— То есть вы пыта­е­тесь сей­час при­нять взве­шен­ное решение?

— Не надо, не надо, я пони­маю… — она взмах­нула тон­кой рукой, и я вспом­нила, что у нее у самой — пси­хо­ло­ги­че­ское обра­зо­ва­ние. — Я прошу вас, про­сто ска­жите: как вы дума­ете — воз­вра­щаться мне или нет? Мне очень нужно…

Вы видели когда-нибудь загнан­ного в угол пси­хо­те­ра­певта? Так вот — именно так я себя и чув­ство­вала в ту минуту. Пси­хо­логи не дают пря­мых сове­тов — так меня учили. Она все равно посту­пит так, как решила. Я един­ствен­ная, у кого она может спро­сить. Я либо под­держу ее реше­ние (про­тив сво­его мне­ния и жела­ния), либо добавлю еще один камень к ее ноше (но оста­нусь чест­ной перед собой). Я все­гда рабо­таю из инте­ре­сов детей — так я решила когда-то. Как будет лучше мальчику?

— Воз­вра­щай­тесь! — ска­зала я. — Но не обо­льщай­тесь ни на минуту. И ни в коем слу­чае не бро­сайте работу. Станьте мак­си­мально само­сто­я­тель­ной. Делайте карьеру…

— Да, да! — она про­си­яла от радо­сти и облег­че­ния и стала про­сто осле­пи­тель­ной. — Я пони­маю, о чем вы, конечно, я так и сде­лаю! Именно так! Спа­сибо! И приду про раз­ви­тие сына спро­сить. Потом… Как-нибудь… Обязательно!

Она ушла, чуть ли не пританцовывая.

До сле­ду­ю­щего при­ема еще оста­ва­лось много вре­мени. Я тихо сидела на полу в углу и стро­ила башню. Башня то и дело падала, кубики кати­лись по ковру…

Глава 59. Фантазеры

— Глав­ное, что меня пора­жает, — он вообще-то очень чест­ный маль­чик. Пони­ма­ете? С самого ран­него дет­ства нико­гда не пытался выкру­титься — если набе­до­ку­рит, что-то разо­бьет, пред­по­ло­жим, чашку, так сразу и гово­рит: я раз­бил. В дет­саду и школе нико­гда не сва­ли­вал на дру­гих, наобо­рот — мог взять на себя чужую вину. В играх нико­гда не жуль­ни­чает, когда, напри­мер, узнал, что у фокус­ни­ков в цирке ящик с двой­ным дном, сразу ска­зал: если так, то это нечестно и неинтересно…

— А что вас, соб­ственно, беспокоит?

Чест­ного маль­чика жен­щина с собой не при­вела, про­ли­став кар­точку, я узнала, что его зовут Андрей, ему 12 лет и ничем таким осо­бен­ным он нико­гда, к сча­стью, не болел.

Жен­щина тоже выгля­дела вполне обыкновенной.

— У Андрея про­блемы в школе? — пред­по­ло­жила я самый обыч­ный для маль­чика этого воз­раста вари­ант. Правда, не жела­ю­щих учиться маль­чи­шек мамы обычно при­во­дят с собой на пер­вый же прием, чтобы отыг­рать тему «пусть тебе хотя бы пси­хо­лог скажет».

— Нет, нет, учится он вполне нор­мально. По рус­скому тройка, ну так она все­гда была — пишет негра­мотно и в тет­рад­ках грязь. А все осталь­ное — чет­верки и пятерки.

— Вза­и­мо­дей­ствие со сверст­ни­ками? — самый воз­раст для изу­че­ния соци­аль­ных ролей.

— Все нор­мально. У него есть два друга еще с дет­ского сада, а если когда поде­рутся, так до вечера и помирятся.

— Так в чем дело-то?

Парень нор­мально учится, не имеет про­блем со здо­ро­вьем и кол­лек­ти­вом… Я начала слегка вол­но­ваться, ожи­дая, что с минуты на минуту мне предъ­явят здо­ро­вен­ный семей­ный «ске­лет из шкафа».

— Пони­ма­ете, он врет.

— ?! Вы же только что рас­ска­зы­вали мне о чест­но­сти Андрея!

— Он сочи­няет безум­ные исто­рии. Без вся­кой выгоды для себя.

— А‑а-а, фан­та­зии! — я вздох­нула с облег­че­нием. Поскольку маль­чишка ком­му­ни­ка­бе­лен и соци­ально адап­ти­ро­ван, пси­хи­ат­рии можно не опа­саться. — Ну, так это нор­мально. Один из спо­со­бов осво­е­ния мира детьми. При­знак твор­че­ской лич­но­сти, если хотите…

— Не хочу! — твердо ска­зала жен­щина. — Ему было шесть лет, когда в гостях у девочки с под­го­то­ви­тель­ных кур­сов он, уже сев за стол, ска­зал, что ему по здо­ро­вью нельзя есть сахар. Хотя бы кро­шечку — и он немед­ленно умрет. Бед­ная мать девочки покры­лась холод­ным потом, сооб­ра­жая: можно ли ему съесть бутер­брод с кол­ба­сой (есть ли сахар в булке?!