Творчество Ю. Вознесенской

Творчество Ю. Вознесенской

(15 голосов4.5 из 5)

Юлия Воз­не­сен­ская – писа­тель, кото­рого трудно назвать «дет­ским» или «взрос­лым». Ее про­из­ве­де­ния неиз­менно вызы­вают инте­рес и у той, и у дру­гой ауди­то­рии. Навер­ное, потому что в ее кни­гах гово­рится о самых важ­ных в жизни вещах, при­чем гово­рится с юмо­ром и внут­рен­ним теп­лом, при­ят­ными любой воз­раст­ной категории.

Ю. Н. Воз­не­сен­ская роди­лась в 1940 г. в Ленин­граде. В 1976 была при­го­во­рена к четы­рем годам ссылки за анти­со­вет­скую про­па­ганду. В 1980 г. была отправ­лена в эми­гра­цию в Гер­ма­нию. В 1996–1999 жила в Лес­нин­ской жен­ской оби­тели Пре­свя­той Бого­ро­дицы во Фран­ции (РПЦЗ, Про­ве­мон, Нор­ман­дия). В это время, по бла­го­сло­ве­нию ныне покой­ной игу­ме­ньи Афа­на­сии, была напи­сана повесть-притча «Мои посмерт­ные при­клю­че­ния», образно повест­ву­ю­щие о том, что ждет чело­века после смерти. С 2002 г. про­жи­вала в г. Бер­лине. За книги «Мои посмерт­ные при­клю­че­ния» и «Путь Кас­сан­дры» в 2003 г. Ю. Воз­не­сен­ская полу­чила зва­ние «Луч­шего автора года» на кон­курсе «Пра­во­слав­ная книга Рос­сии». Лау­реат еже­год­ного кон­курса про­из­ве­де­ний для детей и юно­ше­ства «Алые Паруса» в номи­на­ции «Проза» за книгу «Путь Кас­сан­дры, или При­клю­че­ние с мака­ро­нами».

В день сво­его шести­де­ся­ти­ле­тия Юлия Нико­ла­евна дала интер­вью сайту «Правая.ру»:

Корр.: Юлия Нико­ла­евна, Ваша пер­вая книга, “Мои посмерт­ные при­клю­че­ния”, открыла нашей лите­ра­туре то, чего в ней еще не было. Это дей­стви­тельно пра­во­слав­ная худо­же­ствен­ная лите­ра­тура, в бук­валь­ном смысле этого слова. Этот жанр очень слож­ный, поскольку задача сов­ме­ще­ния совре­мен­ного мира, совре­мен­ного языка и соб­ственно цен­но­сти Пра­во­сла­вия – сама по себе неве­ро­ятно слож­ная задача.

Юлия Воз­не­сен­ская: Дело в том, что это не про­сто пра­во­слав­ная худо­же­ствен­ная лите­ра­тура. Это не само­вы­ра­же­ние, это не работа для Церкви, это даже не то, чтобы что-то сде­лать, заслу­жить, пока­яться, пора­бо­тать для Бога. Это нечто более важ­ное. Важ­нее, чем я, мои книги. Это мис­си­о­нер­ская лите­ра­тура на самом деле. Это попытка раз­го­ва­ри­вать с неве­ру­ю­щими или ищу­щими — в лите­ра­туре, их язы­ком. Т.е. то, о чем гово­рил апо­стол Павел (с гре­ком я говорю по-гре­че­ски…) Это то, что делает диа­кон Андрей Кураев. Он делает это очень ярко, очень заметно, может быть для кого-то раз­дра­жа­юще, но он это делает. То же самое делаю и я. Гораздо более скромно, более неза­метно, но я делаю то же самое. Я миссионерствую.

Как Вы при­шли к идее миссионерства?

- Это дол­гая исто­рия. Я бро­сила писать, когда посе­ли­лась в Лес­нин­ском мона­стыре в Нор­ман­дии, это рус­ский мона­стырь. Самая гони­мая наша оби­тель, кото­рая ушла с Холм­щины, убе­жала еще в 1914‑м году. Община бежала в посе­ле­ние Лесна, где была обре­тена Лес­нин­ская Чудо­твор­ная икона Божией Матери. Она по сей день здесь хра­нится. Это почти един­ствен­ное, что они в ски­та­ниях сохра­нили, донесли. Они ски­та­лись сна­чала по Рос­сии, потом ухо­дили на запад через Ялту, потом жили в Юго­сла­вии, потом под Пари­жем. И ото­всюду их гнали, гнали. И вот, нако­нец, 40 лет они живут спо­койно в Нор­ман­дии, в граф­ском име­нии. Совер­шенно забро­шен­ное, уеди­нен­ное местечко, со страшно запу­щен­ным садом, запу­щен­ными построй­ками. И живут. Мона­стырь живет и дышит вокруг этой иконы Лес­нин­ской Божией матери.

А у меня там была моя духов­ная мать, ныне покой­ная, матушка Афа­на­сия, быв­шая игу­ме­ния на упо­кое. Когда она была уже на покое, больна была, она 8 лет уми­рала от рака, я к ней и при­ту­ли­лась и возле нее как-то духовно обра­зо­вы­ва­лась. К этому вре­мени я замол­чала, писать пере­стала — ни пуб­ли­ци­стику, ни художественную.

А до этого Вы были совет­ским писателем?

- Я была писа­те­лем дис­си­дент­ским, сам­из­дат­ским, у меня очень мало что было напе­ча­тано в совет­ской прессе, с 20 лет я была в чер­ных спис­ках, я быв­ший политзаключенный.

Вы сидели?

- Сидела, только не за то, конечно. Сидела за сам­из­дат, за дис­си­дент­ские штучки.

Какое это было время?

- С 1976 по 1979 год. А потом меня эми­гри­ро­вали, выту­рили на Запад. На Западе писа­тель­ская судьба скла­ды­ва­лась очень счаст­ливо. Книга моя пер­вая же была бест­сел­ле­ром, на 17 язы­ках печа­та­лась. Книга о рус­ских жен­щи­нах, кото­рая назы­ва­лась «Жен­ский дека­ме­рон». В несколько фри­воль­ной форме, слегка в под­ра­жа­ние соб­ственно «Дека­ме­рону», пока­зы­вала, как гово­рили кри­тики, «жен­ский Гулаг», т.е. на самом деле правду о поло­же­нии совет­ских жен­щин. Потому что Запад хра­нил совер­шенно сума­сшед­шие иллю­зии – да, сво­боды слова нет, да, сво­боды того-сего нет, но как сво­бодны рус­ские жен­щины! Вот я и напи­сала книгу о том, каково на самом деле поло­же­ние рус­ских жен­щин. Но это не суть важно. Потом была пер­вая книга о Чер­но­быле — «Звезда Чер­но­быля» она назы­ва­лась. Тоже я не соби­ра­лась ее писать, но когда все это гря­нуло, я тогда имела доступ к инфор­ма­ции всей. И на мате­ри­але Совет­ской прессы напи­сала пер­вый роман о Чер­но­быле, кото­рый на Западе про­из­вел тоже много шума. След­ствием стало то, что после выхода этой книги стали более открыто давать инфор­ма­цию. В Совет­ском Союзе тоже начали печа­тать прав­ди­вые ста­тьи в ответ на эту книгу. Были и дру­гие книги.

Потом, в конце кон­цов, я при­шла к выводу, что все это суета сует, все это ни к чему, надо душу спа­сать. У меня были тогда мысли о мона­стыре. Я очень любила мона­стыри, ездила на свя­тую землю. А потом вдруг одна­жды попала в Лес­нин­скую оби­тель — и все. При­ки­пела к ней серд­цем и поняла, что это будет самый доро­гой для меня уго­лок. Как ни странно, ни Геф­си­ма­ния, ни Или­он­ская оби­тель, а Лесна. Игу­ме­нья раз­ре­шила постро­ить мне домик. Когда-то еще перед этим свою мечту о самой счаст­ли­вой судьбе я уви­дела так: одна­жды я ока­за­лась перед домом Нилуса в Опти­ной пустыни в 96 году, это уже когда Лесна была в моей судьбе. Тогда я сто­яла перед этим домом и думала: Боже, как же может быть счаст­лив чело­век — Нилус. Когда я вер­ну­лась, матушка меня спра­ши­вала, все ли деньги я рас­тра­тила в Рос­сии или что-то оста­лось. Ну, что-то оста­лось на чер­ный день. Она мне тогда гово­рит, чтобы я взяла полу­раз­ру­шен­ный домик, сде­лала себе жилище и что я могу жить, сколько хочу, с ними. Я как сто­яла, так и упала на колени: «Матушка, бла­го­сло­вите!» Это был ответ на мой вос­торг оптин­ский. Я постро­ила себе малень­кий домик и стала у них там жить, почти боль­шую часть года, изредка наве­щая детей (я уже была на пенсии).

- А дети Ваши там, во Франции?

- Нет, один в Бава­рии с семьей, дру­гой здесь, в Москве, в газете Рос­сия. Андрей Окулов.

Юлия Нико­ла­евна, Воз­не­сен­ская — Ваша деви­чья девичья?

- Нет, это фами­лия по пер­вому мужу. А по вто­рому Оку­лова. У меня двой­ная фами­лия Воз­не­сен­ская-Оку­лова. Дети мои Оку­ловы. Так вот млад­ший Оку­лов живет в Бава­рии с семьей. Они ждут, когда млад­шая девочка, она сей­час в уни­вер­си­тете, вста­нет на ноги, они вер­нутся в Рос­сию. Пока уже при­смат­ри­вают, решают. А стар­ший сын 10 лет назад вер­нулся, до сих пор, бедо­лага, сни­мает квар­тиру – жур­на­лист, не напо­ку­па­ешься квар­тир. Он дово­лен своей судь­бой, счаст­лив. У него бывают внут­рен­ние кри­зисы, такие моменты, тогда я ему говорю, что он все­гда может вер­нуться, мы с ним про­жи­вем на мою пен­сию. Квар­тира есть, будет сидеть, писать свои книги. Он гово­рит: ни за что, даже в гости не при­еду. Ты сюда при­ез­жай – так он наелся этим Запа­дом. И дей­стви­тельно, он ни разу не при­е­хал. Даже на юби­лей сво­его брата, когда брату испол­ни­лось 40, его при­гла­шали, а он отве­тил, что нет, отме­тим, когда при­е­дешь сюда, а туда не поеду. При­ез­жал млад­ший, они отпразд­но­вали. Он, конечно, все, что мог на Западе полу­чить чело­век, живу­щий духов­ной жиз­нью, полу­чил, он все взял на Западе. Он рос в среде рус­ской эми­гра­ции пер­вой и вто­рой, он рабо­тал в «Посеве», был замре­дак­тора. Дру­зья у него были дедушки, дядюшки, тетушки – это все были бле­стя­щие люди, бле­стя­щего обра­зо­ва­ния, самый цвет рус­ской эми­гра­ции. Он об этом книгу напи­сал, она назы­ва­ется «Холод­ная граж­дан­ская». Это книга о сопро­тив­ле­нии, борьбе рус­ской эми­гра­ции. В основ­ном, конечно, пер­вой и вто­рой. Тре­тья зани­ма­лась сво­ими делиш­ками. Хотя еди­ницы были, кото­рые тоже в этом участвовали.

Но вер­немся в Лесну. Там со мной слу­чи­лось чудо, кото­рое редко кому дается. Я нашла духов­ную мать. Т.е. лет в 55 у меня появи­лось такое сча­стье, как духов­ная мать. Игу­ме­нья Афа­на­сия тогда уже была игу­ме­ньей на покое. Не все­гда ходила. Мы с ней ино­гда про­гу­ли­ва­лась по саду, но чаще она про­во­дила время в своей келье. Она все время мне гово­рила, когда я объ­яс­няла ей, почему я больше не пишу и писать не соби­ра­юсь. Она гово­рила мне, что таланты в землю грешно зары­вать. Вроде бы три­ви­ально, но она объ­яс­няла мне еще одну вещь. Что я не Богу слу­жила до этого. Я слу­жила поли­тике, сво­ему само­вы­ра­же­нию. А Богу я не слу­жила. Хотя у меня доб­рые хри­сти­ан­ские мысли, и на судеб­ном про­цессе послед­ние слова мои были: «Не в руки этого суда, а в руки Божии я пре­даю свою судьбу». Что, дескать, не вы меня поса­дите, а что Бог решил, что мне надо пройти через эти испы­та­ния, да пре­бу­дет воля Его. Но это был только поиск, только жела­ние. Ну, может быть, кого-то к Богу при­вела в Гулаге. Но это не так много, как я должна была бы сделать.

Что зна­чит “в Гулаге”? Это метафора?

- Нет, это не мета­фора. Гулаг — это не только поли­ти­че­ское явле­ние. Мы и сей­час не знаем, если там есть репрес­си­ро­ван­ные, а они навер­няка есть. Но там, конечно, можно было мис­си­о­нер­ство­вать. Я этого не умела. Сво­дила судьба с какими-то людьми. Я, конечно, все­гда гово­рила, что я верующая.

А как Вы стали веру­ю­щим чело­ве­ком? Кто сыг­рал в этом роль?

- Никто. Может быть, роль сыг­рали люди свя­той жизни из моих пред­ков. Потому что у нас в поко­ле­нии были свя­щен­ники. У нас была игу­ме­нья мона­стыря матушка София в Нов­го­род­ской губер­нии, кото­рая ушла со сво­ими сест­рами в 20‑х годах. Потом погибла, и только при­несли изве­стие: при­шел какой-то чело­век и ска­зал: «О матушке Софии теперь моли­тесь за упо­кой. Она погибла». Надо думать, погибла за веру. Были еще люди, имев­шие какие-то духов­ные заслуги. И вот я думаю, что они меня и спа­сали. Потому что к вере я при­хо­дила стран­ными путями. Каж­дый раз ока­зы­ва­лось, что я уже на какой-то сту­пеньке, сама того не заме­тив. Дети в моем вос­пи­та­тель­ском классе, я одно время была сель­ской учи­тель­ни­цей, гово­рили мне: «А сего­дня Вели­кий чет­верг, бабки пой­дут в церкви со свеч­ками. Пой­демте, будем свечки им заду­вать, так смешно!» Я впала в такую ярость, я засту­чала кула­ками, закри­чала: «Кто пой­дет в цер­ковь? Глу­миться над сво­ими бабуш­ками, над нашими рус­скими бабуш­ками, тот больше мне не друг! Тот может больше и в класс не при­хо­дить!» Потом рас­ска­зы­ваю мужу, а он был кре­щен с дет­ства, у него была чудес­ная мама вол­жанка, очень веру­ю­щая. Он мне гово­рит: «А тебе какое дело?» Как какое дело, я начи­наю ему про связь поко­ле­ний, про все такое. Он меня спра­ши­вает, какое тебе лично дело, ты то что в таком гневе? Я отве­чаю, что это вполне есте­ственно. — “Нет, не есте­ственно для неве­ру­ю­щего чело­века! По-моему ты уже и веру­ю­щая, только сама этого не пони­ма­ешь”. Я не очень поверила.

Потом мы как-то со све­кро­вью и с детьми рас­смат­ри­вали исто­рию искусств Гне­дича. Ребя­там рас­ска­зы­ваю. Вот репро­дук­ция Крам­ского «Хри­стос в пустыне». Меня спра­ши­вают, а кто это здесь, почему он такой груст­ный? Я начи­наю рас­ска­зы­вать Еван­ге­лие. Све­кровь сидит, слу­шает. Спра­ши­вает, а ты Еван­ге­лие читала? Нет, не читала. А откуда зна­ешь? Я отве­чаю, что я что-то же читаю! Это куль­тур­ный чело­век сам по себе как-то знает. И тогда она мне ска­зала, что я чув­ствую, как веру­ю­щий чело­век, что я рас­ска­зы­ваю “с чувством”.

И в один пре­крас­ный день я ска­зала себе одну дурац­кую фразу — я часто говорю дурац­кие вещи, и не только себе — я ска­зала: «Пора офор­мить свои отно­ше­ния с Хри­стом». И пошла кре­ститься. Вот тут слу­чи­лось чудо. У меня не было ни руко­во­ди­теля, ничего. Я позво­нила, кого-то поспра­ши­вала, никто ничего не знает, ни у кого нет зна­ко­мого свя­щен­ника. Подруга моя, Таня Гори­чева, в это время куда-то уехала — самая под­ко­ван­ная в хри­сти­ан­стве фигура. Не к кому обра­титься, кто бы мог под­го­то­вить. Я решила исполь­зо­вать спо­соб, о кото­ром где-то про­чла. Открыла Еван­ге­лие наугад и про­чла: «Ушел в пустыню, 40 дней постился. Под конец взал­кал». Зна­чит, буду 40 дней поститься, а под конец пойду и кре­щусь. При­чем поститься сурово, потому что про то, как выгля­дят посты, я знала. Пости­лась, пости­лась. И вот уже в конце моего поста думаю, что надо идти дого­ва­ри­ваться о кре­ще­нии. При­шла в Николь­ский Собор, самый люби­мый. Подо­шла к свя­щен­нику сред­них лет тогда. Это 1974 год, мне было 33 года как раз. При­хожу к свя­щен­нику и говорю, что хочу кре­ститься, только я никак не гото­ви­лась. Только пости­лась 40 дней.

- Как же не гото­ви­лась, если 40 дней пости­лась? — спра­ши­вает он меня. — Кто вам ска­зал, что сей­час соро­ка­днев­ный пост? Я отве­чаю, что про­сто открыла Еван­ге­лие и прочла.

- Так, — гово­рит он, — все ясно, зав­тра при­ходи. Ока­за­лось, что я начала поститься в самый день начала Вели­кого Поста и весь Пост строго про­дер­жала. Он ска­зал, что ника­кой под­го­товки мне не надо, чтобы я зав­тра — это была среда Страст­ной Сед­мицы — при­хо­дила кре­ститься. “А через день — в Вели­кий Чет­верг — при­ча­стишься”. Так все это и произошло.

Так про­шли годы. И как-то меня спра­ши­вают, кто меня кре­стил. А я не помню. Свя­щен­ник. Но тогда там было два свя­щен­ника. И судя по опи­са­нию, это отец Васи­лий Ерма­ков, очень почи­та­е­мый у нас сей­час батюшка. При­шли к отцу Васи­лию Ерма­кову и спро­сили, не пом­нит ли он такой слу­чай. Он гово­рит, что такой слу­чай не один, не велика уни­каль­ность. Отве­тил он так на вопрос: кто кре­стил: «Ну, конечно, я, раз пишет такие книги». Раньше я моли­лась все­гда за кре­сти­теля моего в Николь­ском храме, а теперь я молюсь за кре­сти­теля моего в Николь­ском храме и отца Василия.

Воз­вра­ща­ясь опять к матушке. Она гово­рила мне, что я должна своим талан­том послу­жить Богу. А я в ответ: «Да куда мне? У меня вот цве­точки». Я там садов­ни­цей рабо­тала. Счи­тала себя труд­ни­цей и под­хо­дила к кре­сту вме­сте с труд­ни­цами, а не с палом­ни­ками. И за сто­лом сидела с труд­ни­ками. Очень гор­ди­лась, когда меня пере­вели со стола палом­ни­ков за стол труд­ни­ков. Ужасно гор­ди­лась. В длин­ных пла­тьях ходила и пла­точка не сни­мала – вся такая бла­го­нрав­ная ходила и прилежная.

Матушка гово­рила, что мне надо писать. Я ей отве­чала, что это все такая пакость. Что и поли­тика, и худо­же­ствен­ная лите­ра­тура – все это ерунда. Не срав­нится с тем, что я вижу и среди чего я живу. Я не могу туда вер­нуться. В один пре­крас­ный день матушка рас­ска­зы­вает мне исто­рию, она была потря­са­ю­щий рас­сказ­чик. Рас­ска­зы­вает мне о своем опыте кли­ни­че­ской смерти и о пря­мой встрече с дья­во­лом. Когда он смот­рел на нее любя­щими гла­зами и гово­рил: ты моя. Она кри­чала: «Нет, нет!». И только из-за этого хотела жить, она руга­лась на него, пле­вала на него. Он ска­зал, что ты все равно ко мне при­дешь. Я ее еще перед этим рас­ска­зом спра­ши­вала, откуда у нее такая пер­со­наль­ная нена­висть к Сатане. Она про­сто кипела при мысли о нем! Обычно настолько выдер­жан­ная была, настолько все дер­жала в себе. Она почти до самой смерти вообще не при­ни­мала мор­фия. Она при­ни­мала какие-то обез­бо­ли­ва­ю­щие, аналь­ге­тики, и то ста­ра­лась не при­ни­мать, ста­ра­лась огра­ни­чи­вать. Но дер­жала себя абсо­лютно с ясной голо­вой, с ясным созна­нием. Она такая кра­си­вая была – про­сто сия­ние духов­ной кра­соты. Ино­гда ей было полегче, тогда я гово­рила: «Матушка, у Вас сего­дня и глаза бле­стят, и губы розо­вые». В дру­гой день при­хожу, она лежит вся блед­ная. Откры­вает один глаз, и гово­рит: «Ну что, губы бле­стят и глаза розовые?».

Рас­ска­зы­вает мне эту исто­рию свою. Я говорю, матушка, это же напи­сать надо. Она гово­рит, а я напи­сала. Вот тет­радка. Дает мне тон­кую уче­ни­че­скую тет­радь, я иду к себе в домик, читаю. На сле­ду­ю­щий день при­хожу и говорю: «Матушка, Вы, конечно, у нас свя­той жизни чело­век, ста­рица, но писать-то Вы совсем не уме­ете. Инте­ресно рас­ска­зы­ва­ете, но насколько это все не полу­чи­лось». «Ну так ты напиши», — гово­рит она мне. А я ей когда-то рас­ска­зы­вала свой замы­сел напи­сать о судьбе души в соро­ка­днев­ник. У меня даже были какие-то наброски и повесть эта назы­ва­лась «Соро­ко­вины». А потом я про­чла, что в днев­ни­ках Досто­ев­ского есть замы­сел — повесть «Соро­ко­вины» — бук­вально нака­нуне смерти. Я тогда свой замы­сел и выбро­сила. И я матушке рас­ска­зала. Она гово­рит: пиши. Ну делать нечего. Короче, села я, напи­сала первую главу, где появ­ля­ется Сатана. Отнесла ей. Матушка про­чла, и ска­зала писать дальше: «У тебя полу­чи­лось не так, как у меня это было, но это все равно то же самое». Я еще одну главу напи­сала. Пока­зала нашему каз­на­чею, она для меня боль­шой авто­ри­тет и с бого­слов­ской точки зре­ния, и вообще. Она опи­сана в «Кас­сан­дре» как мать Евдо­кия. На самом деле она мать Евфро­си­нья. Мать Евфро­си­нья Мол­ча­нова, очень ста­рин­ного свя­щен­ни­че­ского рода, подруга брата Иосифа Муньоса, они очень крепко дру­жили. Матушка бла­го­сло­вила писать.

Вскоре она умерла, и после ее смерти я бро­сила писать. Как-то сов­пало: брат Иосиф погиб, матушка умерла. Смут­ное для меня время. Я не писала и даже не вспо­ми­нала, убрала эту папку. И вдруг в 2000 году мне ста­вят диа­гноз рак. И в это же самое время у моей матери инсульт. Меня напра­вили на опе­ра­цию, назна­чили день. Тут зво­нит брат, гово­рит, что мама ослепла, лежит в кли­нике. Я, конечно, опе­ра­цию отме­няю и лечу к маме. Док­тор гово­рит: «Идет счет на дни. Непро­хо­ди­мость 4/5 кишеч­ника». Я говорю: «Ну, и хорошо, там вме­сте с мамой и раз­бе­ремся». Лечу с мыс­лью, что сей­час вме­сте с мамой будем умирать.

И там нача­лась полоса совер­шенно неве­ро­ят­ных наших пра­во­слав­ных чудес. Даже и не пони­ма­ешь, не заме­ча­ешь. Они так идут, таким вен­ком, вен­цом, пото­ком. Десятки людей гово­рили мне: мы вас вымо­лим, кото­рых я совер­шенно не знала. Стою в книж­ной лавке. Вдруг совер­шено ангель­ского вида маль­чик смот­рит на двух­том­ник Зла­то­уста и гово­рит: «А сколько стоит Зла­то­уст?» Это была цер­ков­ная лавка у нас в доме книги напро­тив Казан­ского собора. Про­да­вец назы­вает какую-то сумму. Он спра­ши­вает: «Это оба тома или один? Хотя, что я спра­ши­ваю? мне ни два, ни один не купить все равно. Но посмот­реть-то можно?» Она дает ему посмот­реть. Он начи­нает что-то смот­реть там, искать. Видно, что ему надо. Я спра­ши­ваю, а еще есть? Беру этот двух­том­ник, достаю лупу и спра­ши­ваю, чтобы его не спуг­нуть: «Моло­дой чело­век, а Вам зачем Зла­то­уст?» Он отве­тил, что учится в семи­на­рии, а там в биб­лио­теке все­гда все экзем­пляры на руках. И чтобы нор­мально пора­бо­тать воз­мож­но­сти нет. Я спро­сила, как его зовут. Ваня. «Зна­чит будете отец Иоанн?» Он отве­тил: да. Если Бог даст. Я откры­ваю книгу, пишу: буду­щему отцу Иоанну с прось­бой молиться о тяжко боля­щих Ольге и Юлии». И даю ему. Говорю, это пода­рок. Он про­чи­тал. И радост­ный, оше­лом­лен­ный, рас­тро­ган­ный, рас­те­рян­ный. И сразу в точку: а кто эти боля­щие Ольга и Юлия? Ольга, говорю, — это моя мама. Она лежит сей­час сле­пая в боль­нице после инсульта. А Юлия это я. У меня рак. Он мне гово­рит: “Я вас вымолю!” Берет Зла­то­уста и убегает.

Про­дав­щица выти­рает слезы и спра­ши­вает: а вы Все­ца­рице моли­тесь? Иконе Все­ца­рице. Я не знала. Она гово­рит: у меня сей­час нет, но у меня есть ака­фист, только не текст, а на пленке запи­сан. Хотя бы это нач­ните. И идите, — гово­рит, — в Казан­ский собор к про­дав­щице Любе, попро­сите у нее от меня, ска­жите, чтобы нашла для Вас икону Все­ца­рицы и текст ака­фи­ста. А кас­сету дала мне в пода­рок и ска­зала, что тоже будет молиться за меня – уже двое. Пере­хожу Нев­ский, захожу в Казан­ский. Нашла Любу, а она гово­рит, что у них нет ничего. Я говорю, что я оттуда, от Наташи. Она меня спра­ши­вает: а Вам очень надо? Я отве­чаю, что Наташа ска­зала, что очень, а я не знаю. Она спра­ши­вает: а кому? Я отве­чаю, что мне. А рядом сто­яла жен­щина, и грозно так ска­зала: «У Вас нет ника­кого рака!» Я отве­чаю, что есть и что биоп­сия была, что я сама видела. Она гово­рит, нет. Но если не верите, моли­тесь. И най­дите масло от Все­ца­рицы. Я спра­ши­ваю: а у вас нет? Она гово­рит, нет, это только в Москве. Сечас-то уже есть и в Питере, а тогда не было.

Люба зовет какого-то служку и гово­рит: икона Все­ца­рицы у нас там в биб­лио­теке, при­неси мне. Очень надо. И так дарится мне эта икона. И та тетушка гроз­ная тоже гово­рит, что будет молиться.

И дальше про­дол­жа­ется, про­дол­жа­ется. И потом в Москве, перед ико­ной Все­ца­рицы. Короче говоря, когда я вер­ну­лась и легла на опе­ра­цию, лежала я так: сверху до низу выма­зан­ная мас­лом, кото­рое тоже ко мне при­шло, масло от Все­ца­рицы меня нашло уже в Мюн­хене, где я должна была ложиться на опе­ра­цию. Выма­за­лась я сверху донизу мас­лом, над голо­вой висит икона Все­ца­рицы. А делали опе­ра­цию мне в мона­стыр­ской като­ли­че­ской кли­нике. Поэтому там кру­гом монашки, все это можно. Над голо­вой Все­ца­рица, в руках ака­фист, в ушах — кас­сета с ака­фи­стом, кото­рый испол­няет хор мона­хинь, а рядом батюшка отец Нико­лай Арте­мов – бли­жай­ший помощ­ник Вла­дыки Марка, архи­епи­скопа гер­ман­ского, дви­жу­щей силы объ­еди­не­ния Церкви. Отец Нико­лай, мой духов­ник, он его пра­вая рука. Отец Нико­лай читает моле­бен, после этого меня прямо на кро­вати везут в опе­ра­ци­он­ную. Я спо­кой­ная, как будто меня на про­гулку выво­зят. Конечно, когда я при­хожу в себя, под­бе­гает врач, кото­рая меня опе­ри­ро­вала, тоже мона­хиня, и гово­рит: «Я все послала на биоп­сию, но я уве­рена, что это не рак». Мы все — и врач, и мои дру­зья медики – все были уве­рены, что рак был — я даже по само­чув­ствию сво­ему чув­ство­вала, что в какой-то момент все пол­но­стью изменилось.

Уди­ви­тель­ный финал. Как Вы после всего этого вер­ну­лись к творчеству?

- Самый глав­ный момент. Когда все это про­изо­шло, у меня, видно, после всего этого напря­же­ния, когда я вер­ну­лась в мона­стырь, все вроде радостно, заме­ча­тельно, но у меня нача­лась тяже­лей­шая, неве­ро­ят­ная, небы­ва­лая со мной нико­гда в жизни депрес­сия. Я при­хожу к матушке и говорю: поеду в Париж (мона­стырь в 870 км от Парижа) к дру­зьям, надо как-то раз­ве­яться, сме­нить обста­новку». «А что такое?» — гово­рит матушка. Я отве­чаю, что у меня депрес­сия. С чего это, гово­рит, у Вас депрес­сия? — Сама не знаю. Ну ладно, гово­рит, поез­жайте. Я съез­дила в Париж, 3 дня побыла среди своих дру­зей, все не то. Непо­нят­ное состо­я­ние. Про­ехала к детям. То же самое. Никак не могу понять, в чем дело. Помо­ли­лась, и вдруг поняла – книгу надо писать. Все это было про­сто жест­кое уса­жи­ва­ние за стол. Еще момент. Когда я к детям при­е­хала, у них там были гости. И я чув­ствую, что каж­дый звук дей­ствует на меня совер­шенно убий­ственно. А у меня в Мюн­хене живет оди­но­кая подруга, писа­тель­ница Ирина Сте­кон. Я захожу к ней, она живет тихо, с собач­кой. И у нее тоже депрес­сия. Я начи­наю лечить ее депрес­сию, и она про­сит меня не ухо­дить. Гово­рит мне, чтобы я пожила у нее, пока там толпа. Я пере­се­ля­юсь к ней, и смотрю — у нее стоит ком­пью­тер. А до этого я всю жизнь ком­пью­тера избе­гала. Когда я рабо­тала на «Сво­боде», у меня ком­пью­тер прин­ци­пи­ально был задви­нут в угол стола, я его не любила. Так же как и теле­ви­зор – нико­гда в доме не было, и думаю, что нико­гда не будет. Она же сидит за ком­пью­те­ром и пишет. И тут я пони­маю, что нужно срочно писать обе­щан­ную матушке книгу. Тем более, что матушка, уми­рая, ска­зала мне: «Не думай, что я оставлю тебя. Если все будет так, как мне обе­щает Вла­дыка Марк — у нее тоже был свой духов­ник — то я смогу за тобой при­гля­ды­вать, и буду при­гля­ды­вать». И вот я чув­ствую, что все сде­лано для того, чтобы меня усадить.

Тогда я прошу Ирину пока­зать мне, как рабо­тает эта шту­ко­вина. Ирина мне пока­зы­вает. Обу­че­ние дли­лось ровно 15 минут. Я села, и через месяц или два книга была готова.

А дальше начи­на­ется сле­ду­ю­щая цепь – ну и куда ее? Вдруг Ирина гово­рит, что у нее есть моло­дой друг, кото­рый, кажется, начал какое-то пра­во­слав­ное изда­ние. А у него жена этими делами зани­ма­ется. И она зво­нит. Ока­зия под­вер­ну­лась на дру­гой же день. Так и опуб­ли­ко­вали, на этом исто­рии конец!

- Теперь Вы заду­мали уже целую серию книг для детей…

- Что каса­ется моей послед­ней книги – «Юли­анны» — то здесь идею подал дья­кон Андрей, его идея о том, что необ­хо­димо создать аль­тер­на­тиву Гарри Пот­теру. В своей книге «Между ана­фе­мой и улыб­кой» — это апо­ло­гия Гарри Потера — он в конце пишет: «А если кому не нра­вится, то пусть напи­шет пра­во­слав­ную книгу, зай­мет это место». … Ну вот так она и напи­са­лась. Теперь надо ее про­дол­жать. С дет­скими кни­гами и вообще по совре­мен­ным мето­ди­кам у меня уже цеп­ля­ются, цеп­ля­ются дру­гие книги. Мечта, конечно, напи­сать книгу, кото­рая бы назы­ва­лась, ска­жем, «Кру­тое палом­ни­че­ство» — о палом­ни­че­стве по мона­сты­рям, самым круп­ным мона­сты­рям Европы, рус­ским монастырям.

- Мы слы­шали, что сей­час гото­вится книга «Дочки-мачехи»

- Это уже тре­тья часть «Юли­аны». Здесь я бы хотела нане­сти удар по кол­дов­ству и ведь­мов­ству — вся­кие гро­бо­вые и про­чие штучки. Эту книгу надо напи­сать так, чтобы у детей одно только напо­ми­на­ние об экс­тра­сен­сах и кол­ду­нах вызы­вало хохот, у них была бы и брезг­ли­вость. Чтобы они еще и своих дру­зей спасали.

Полу­ча­ется так, что матушка бла­го­сло­вила Вас на эту первую книгу, или Вы чув­ству­ете ее бла­го­сло­ве­ние и на последующие?

- На все. Потому что она гово­рила мне, что я должна писать, я обя­зана писать, я не смею зары­вать свой талант в землю. Потом уже мит­ро­по­лит Кирилл тоже по головке погла­дить изво­лили. Ну, это было очень корот­кое письмо по поводу книг, где он пишет, что мои книги дают хоро­шие резуль­таты, бла­го­сло­вил на твор­че­ство. Это для меня очень лестно и при­ятно, потому что Мит­ро­по­лит Кирилл – это чело­век гро­мад­ной куль­туры, его слово очень важно.

- Хоте­лось бы еще чуть-чуть пого­во­рить о Вашей пер­вой книге. Она при­ме­ча­тельна еще и тем, что при­над­ле­жит к числу ред­ких про­из­ве­де­ний, в кото­рых рай опи­сан лучше, чем ад. Обычно бывает наобо­рот. Ваш ад — это про­сто лите­ра­тура. А Ваш рай – это нечто более тонкое.

- Что каса­ется ада и рая, то, как у вся­кого чело­века, у меня есть опыт сопри­кос­но­ве­ния с этим. Про­сто не все отдают себе в этом отчет. Я отдала себе в этом отчет, я знаю, что зна­чит сопри­кос­но­ве­ние с адом и с раем. Ад и Рай у нас начи­на­ется в душе, это всем ясно. Тут не нужно быть Стар­цем Алле­го­рием, чтобы понять. Зна­ете, кто такой ста­рец Алле­го­рий? Это при Оптине есть весе­лая ком­па­ния веру­ю­щих хиппи, кото­рые сочи­няют похлестче, чем у Майи Кучер­ской такие чудеса старца Алле­го­рия очень смешные.

Но есть еще и дру­гое. Есть черты Рая и Ада в нашей зем­ной жизни. И мне как раз повезло. Я в этом смысле счаст­ли­вый писа­тель. Потому что я видела ад – я была в тюрьме, я была в лагере. Это то место, где черты Ада про­яв­ля­ются в силь­ней­ших видах – и в чув­ствах, и в отно­ше­ниях, и в жизни в самой, в опыте. Т.е. если Ад будет, то он и такой тоже. Это постраш­нее, чем “1984” год.

А рай – это опыт жизни в мона­стыре. Как только я пер­вый раз попала в мона­стырь, это был муж­ской мона­стырь под Мюн­хе­ном, куда как раз только пере­ез­жал тогда еще епи­скоп Марк. Я его знала еще отцом Мар­ком, он был пер­вым свя­щен­ни­ком, к кото­рому пер­вому я при­шла в эми­гра­ции, и он меня пер­вый при­ча­стил. А потом был отец Михаил Арци­мо­вич покой­ный, эта такая бело­гвар­дей­ская косточка. А после смерти отца Миха­ила – отец Нико­лай Арте­мов. Ну не суть. А суть в том, что, когда я впер­вые вошла в мона­стырь, вдох­нула это воз­дух, я поняла, что ничего лучше на земле нет, что это самое пра­виль­ное место на земле. Я вспо­ми­наю эмо­ци­о­нально свое пер­вое посе­ще­ние этого мона­стыря – это какие-то цве­ту­щие яблони, какие-то цветы, бла­гость, пасеки, травы. Уже потом я уви­дела этот мона­стырь телес­ными очами. И он был совер­шенно дру­гой. Сей­час я знаю, что яблоня там одна. И еще там два дерева — одна слива, и один абри­кос. Сад там безумно запу­щен. На пасеке был там всего один улей, кото­рый не давал ни меда, ни воска. И вообще страш­ное запу­сте­ние. Но я сразу уви­дела кра­соту необык­но­вен­ную. Учтите, что это Запад, это была ран­няя весна, где-то март, навер­ное. Мы под­ня­лись на чер­дак, потому что Вла­дыке нужно было про­ве­рить стро­пила, а я уви­дела эти яблоки, рас­сы­пан­ные с яблони. Они были малень­кие, плю­га­вень­кие, смор­щен­ные, непра­вильно хра­нив­ши­еся. Теперь я уже знаю, как нужно хра­нить до сле­ду­ю­щего уро­жая яблоки. А тут, я спро­сила можно, мне отве­тили, можно, и я набила пол­ные кар­маны этих рай­ских ябло­чек. И ела их с бла­го­го­ве­нием. И давала их, как свя­тыню. На самом деле, воз­дух мона­стыря – это рай­ский воз­дух. Таков воз­дух любого мона­стыря. Точно такие же и Геф­си­ма­ния, и Елеон, и, конечно, моя Лесна. И так все­гда было. Вот я уеду из Лесны, побуду-побуду где-то, потом воз­вра­ща­юсь, про­хожу ворота, как будто пере­хожу какую-то гра­ницу. Я пере­хожу и чув­ствую, как все мои моле­кулы вдруг при­об­ре­тают свою пра­виль­ную форму. Все гар­мо­ни­зи­ру­ется. У меня дав­ле­ние при­хо­дит в норму. Вот следы Рая. Цветы в мона­сты­рях дру­гие. Это я говорю как пра­во­слав­ный садовник.

Напри­мер, поехала я пер­вый раз в Сер­ги­еву Пустынь под Петер­бур­гом в Стрельне. Поехала на 36 трам­вай­чике. Мне гово­рят, что мона­стырь на конеч­ной оста­новке. Сижу, без­думно смотрю в окно. Кра­си­вые места. И вдруг я вижу, что вся зелень изме­ни­лась. Дере­вья строй­нее, трава зеле­нее, листья круп­нее. И тут я думаю: однако, мона­стырь начался. И тут конеч­ная остановка.

Мы слы­шали, что у вас мис­си­о­нер­ская семья: Вы обра­ща­ете нем­цев в Пра­во­сла­вие. А как вообще Вы дума­ете, какие пер­спек­тивы, в рели­ги­оз­ном отно­ше­нии, у нем­цев, фран­цу­зов? Может ли быть у них будущее?

- Думаю, нет. Когда за ними “Москва” уже ока­жется, то есть, когда они ска­жут, что отсту­пать уже некуда, “за нами Москва!”, вот тогда, может быть, у них в башке что-то про­яс­нится. Ничего не пони­мают! Гер­ма­ния — это вообще такой маразм, поли­ти­че­ский и духов­ный. Я смотрю на них с сокру­ше­нием сердца. Я живу в эми­гра­ции дей­стви­тельно, как в изгна­нии. То есть я не то, что не инте­гри­ру­юсь, я совер­шенно не впи­сы­ва­юсь ни в какую их жизнь. Я живу сама по себе. У меня отно­ше­ния чисто ланд­шафт­ные. У меня нет теле­ви­зора. Мне ничего от них не надо. Я не знаю немец­кого языка. У меня чисто кули­нар­ный уро­вень: врач, мага­зин, чинов­ник. Рус­ская диас­пора у нас там тоже совер­шенно убо­гая. Т.е. я живу совер­шенно в своем мире. У меня только Цер­ковь, семья, мои зна­ко­мые, мона­стыри. Так что у меня не зна­ние запад­ного мира, а, ско­рее, пред­став­ле­ние о нем. Может быть, и с заблуждениями.

- Как Вы оце­ни­ва­ете совре­мен­ную евро­пей­скую действительность?

- Когда хожу по ули­цам Бер­лина, часто вижу боль­шие пла­каты с при­зы­вами на ком­му­ни­сти­че­ский съезд. Кроме того, часто на этих пла­ка­тах изоб­ра­жены — очень ори­ги­наль­ная фото­на­ходка — такие люстры, осве­щен­ные кру­гом. Если поста­вить чело­века под эту лампу, он ока­зы­ва­ется как бы под ним­бом. Вот такие пла­каты по всему городу Бер­лину. Извест­ный в городе гомо­сек­су­а­лист с маль­чи­ком на руках в позе Бого­ма­тери. Два нимба – у него и у маль­чика. Извест­ная лес­би­янка в обтя­ги­ва­ю­щих брю­ках с вышив­кой. Под ним­бом… Еще хуже – некий чело­век, про кото­рого я не узнала кто он, изоб­ра­жает При­ча­стие. Стоит, дер­жит бутер­брод, шаурму, и при­ча­ща­ется. Тре­петно под­но­сит. Такая мер­зость и тупость.

Наш мит­ро­по­лит Кирилл высту­пал на встрече трех епи­ско­пов – като­ли­че­ского и про­те­стант­ского и с пра­во­слав­ной сто­роны — он, наш мит­ро­по­лит. По мне­нию всех при­сут­ству­ю­щих, его речь отли­ча­лась от двоих высту­пав­ших. Речь шла про права чело­века. Мит­ро­по­лит Кирилл начал с того, что мы гово­рим о пра­вах чело­века, но забы­ваем, что права чело­веку даны Богом. А мы их в чело­веке уже пере­тол­ко­вы­ваем по-сво­ему. Все­об­щее мне­ние было, что речь мит­ро­по­лита Кирилла отли­ча­лась от про­чих — тем, что он гово­рил о Боге и Хри­сте. Ужас ведь! Потому что те мололи о чем угодно. Но когда мит­ро­по­лит Кирилл цити­ро­вал Биб­лию, на него смот­рели как-то искоса. Что-то непо­лит­кор­рект­ное про­ис­хо­дит, что-то непри­выч­ное. Мит­ро­по­лит, архи­пас­тырь и какая-то Библия!

Это очень напо­ми­нает один мало­из­вест­ный рас­сказ Лью­иса. Он назы­ва­ется «Рож­де­ство и тор­же­ство», где Льюис пишет, что обы­ва­тели очень воз­му­щены: эти хри­сти­ане даже наш люби­мый рож­де­ствен­ский празд­ник пыта­ются при­тя­нуть к Церкви! Пони­ма­ете? Вот так и это — мит­ро­по­лит Кирилл вышел и к цер­ков­ному собра­нию пытался при­шпи­лить Библию!

Бла­го­да­рим Вас, Юлия Нико­ла­евна, за инте­рес­ную беседу, желаем Вам в Ваш юби­лей мно­гая и бла­гая лета!

Источ­ник: сайт “Правая.ру”

Неко­то­рые книги Ю. Воз­не­сен­ской и их крат­кое содержание

Путь Кас­сан­дры, или При­клю­че­ния с макаронами 
Дей­ствие книги про­ис­хо­дит в неда­ле­ком буду­щем: глав­ная геро­иня, юная девушка Кас­сандра, пре­одо­ле­вая соблазны мира, изуро­до­ван­ного вла­ды­че­ством Анти­хри­ста, нахо­дит свой путь к Богу, выбрав узкий и труд­ный путь пра­во­слав­ной веры.

Палом­ни­че­ство Ланселота 
“Палом­ни­че­ство Лан­се­лота” – про­дол­же­ние фан­та­сти­че­ского романа “Путь Кас­сан­дры”, дей­ствие кото­рого про­ис­хо­дит в неда­ле­ком буду­щем. Евро­пей­ские госу­дар­ства после эко­ло­ги­че­ской ката­строфы объ­еди­ни­лись под вла­стью пре­зи­дента, назы­ва­ю­щего себя “Спа­си­те­лем и мес­сией”. Пла­не­тя­нин Ланс отправ­ля­ется в палом­ни­че­ство на дале­кий ост­ров Иеру­са­лим, чтобы полу­чить исце­ле­ние от “Мес­сии”. Исце­ле­ние страж­ду­щих про­ис­хо­дит в глав­ной рези­ден­ции – новой Вави­лон­ской Башне. Сле­дуя за геро­ями книги, мы по-иному начи­наем пони­мать извест­ные, но так и не узнан­ные по-насто­я­щему любовь, веру, добро…

Мои посмерт­ные приключения 
“Мои посмерт­ные при­клю­че­ния” — повесть-притча, образно повест­ву­ю­щая о том, что ждет нас после смерти. В уди­ви­тель­ных и порой страш­ных при­клю­че­ниях глав­ной геро­ини книги в загроб­ном мире чита­телю откры­ва­ются духов­ные истины, хра­ни­мые Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью. Что такое мытар­ства души, что ждет нас после смерти, какие иску­ше­ния под­сте­ре­гают нас — об этом рас­ска­зы­вают “Мои посмерт­ные при­клю­че­ния” — cобра­ние кру­пиц духов­ного опыта мно­гих людей.

Юли­ана, или Игра в киднеппинг
Доро­гие чита­тели! Перед вами — “Юли­анна”, новая ска­зоч­ная повесть извест­ной писа­тель­ницы Ю.Вознесенской. В ней две девочки-близ­няшки Юля и Аня пере­жи­вают опас­ные при­клю­че­ния, слу­чив­ши­еся с ними по вине их мачехи-ведьмы. Ока­зы­ва­ется, мир полон злых сил, кото­рые во что бы то ни стало стре­мятся заста­вить людей совер­шать злые поступки. Но вера в Бога и заступ­ни­че­ство Анге­лов-Хра­ни­те­лей помо­гают девоч­кам пре­одо­леть все опас­но­сти. Но на этом “Юли­анна” не кон­ча­ется! Про­дол­же­ние сле­дует… Книга будет инте­ресна не только детям сред­него школь­ного воз­раста, но и их родителям.

Юлиана‑2, или Опас­ные игры
Доро­гие чита­тели! Перед вами — “Юли­анна”, новая ска­зоч­ная повесть извест­ной писа­тель­ницы Ю.Вознесенской. В ней две девочки-близ­няшки Юля и Аня пере­жи­вают опас­ные при­клю­че­ния, слу­чив­ши­еся с ними по вине их мачехи-ведьмы. Ока­зы­ва­ется, мир полон злых сил, кото­рые во что бы то ни стало стре­мятся заста­вить людей совер­шать злые поступки. Но вера в Бога и заступ­ни­че­ство Анге­лов-Хра­ни­те­лей помо­гают девоч­кам пре­одо­леть все опас­но­сти. Но на этом “Юли­анна” не кон­ча­ется! Про­дол­же­ние следует…
Книга будет инте­ресна не только детям сред­него школь­ного воз­раста, но и их родителям.

Читать про­из­ве­де­ния Юлии Воз­не­сен­ской в раз­деле “Худо­же­ствен­ная литература”

 

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

3 комментария

  • Александр, 05.12.2017

    Посмерт­ные при­клю­че­ния читал, осталь­ные книги слу­шал по нескольку раз, осо­бенно,- Юли­анн и Кас­сан­дру с Лан­се­ло­том. Моё мне­ние: чтобы ни гово­рили свя­щен­ники о вся­че­ской недо­сто­вер­но­сти в доне­се­нии Истины Ю.Вознесенской, никто из них (кроме моего духов­ника, Цар­ствие ему Небес­ное) так не застав­лял тре­пе­тать мою душу и заду­мы­ваться о Смысле и цене Жизни, о без­смер­тии Души, о нрав­ствен­ных цен­но­стях, как автор выше ука­зан­ных книг.

    Бла­го­даря им (кни­гам), хочется жить,- и сде­лать побольше; любить, но не только себя и срод­ни­ков, а БОГА; быть полез­ным не только для семьи, но и для окружающих.

    Ответить »
  • Галина, 16.07.2017

    С удо­воль­ствием читала померт­ные при­клю­че­ния, необычнаякнига,но заду­ма­лась как жить дальше,естественно с  верой.Слава Богу за всё!

    Ответить »
  • ирина, 09.03.2014

    Юлия Нико­ла­евна Воз­не­сен­ская! После про­чте­ния книги (Мои посмерт­ные приключения)нахожусь под стой­ким впе­чат­ле­нием. Это то чего дол­гое время мне не хватало.Определенности.Расстановки при­о­ри­те­тов в нашей сего­дняш­ней жизни.Вы очень помогли мне-СПАСИБО!Сейчас уже вме­сте с мужем по аудио мы при­об­ща­емся к нуж­ному пони­ма­нию действительности.Благослови Вас БОГ на новые свершения!И дай Вам БОГ здо­ро­вья и сил для этого! С ува­же­нием Ирина.

    Ответить »
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки