<span class=bg_bpub_book_author>монах Варнава (Санин)</span><br>Белый гонец

монах Варнава (Санин)
Белый гонец

(14 голосов4.4 из 5)

Оглавление
След. глава

Часть первая. Деревенский Китеж-град

Глава первая. Печать Мономаха

1

Стас при­ло­жил трубку к уху и уди­вился еще больше…

Обыч­ный вечер в семье Теп­ло­вых не пред­ве­щал ничего необыч­ного, как вдруг в ком­нате Стаса раз­дался жут­кий вой мили­цей­ской сирены.

— Ста­сик! — взмо­ли­лась хло­по­тав­шая на кухне мама. — Ты когда-нибудь сде­ла­ешь тише звук сво­его теле­фона? Я каж­дый раз вздра­ги­ваю, когда тебе звонят!

— А это не зво­нок, это сиг­нал, что при­шла «смска»! — ото­звался Стас и радостно крик­нул: — Ого, из Покровки!

На маму эта новость не про­из­вела ника­кого впечатления.

— И вообще, сколько уже можно сидеть за ком­пью­те­ром? Ужин давно готов! — про­дол­жала она. — Сережа, хоть ты скажи ему!

— Сей­час-сей­час, только ста­тью допе­ча­таю… — послы­ша­лось из папи­ного кабинета.

— Не дом, а прямо интер­нет-кафе, в кото­ром, кстати, можно и уме­реть с голоду! — В мами­ном голосе зазву­чали метал­ли­че­ские нотки: — Но лично меня это не каса­ется! Я уже села за стол! А вы будете есть ваши люби­мые ола­дьи — холодными!

Такая угроза мигом подей­ство­вала на Сер­гея Сер­ге­е­вича. Пред­вку­шая вкус­ный ужин, он под­сел к жене, потер ладони и недо­уменно сощу­рился на пусту­ю­щее место сына.

— А… Стас где?

Мама с насмеш­кой посмот­рела на него:

— А это я сама у тебя давно хотела спро­сить! Он день и ночь от ком­пью­тера ни на шаг не отхо­дит. Все что-то ищет, ска­чи­вает, рас­пе­ча­ты­вает… Может, отобрать пока у него этот компьютер?

— Да ты что! — воз­му­тился Сер­гей Сер­ге­е­вич. — Парень купил его на честно зара­бо­тан­ные деньги, и за это, по нынеш­ним вре­ме­нам, я про­сто гор­жусь им!

— Я тоже!.. Но сам рас­суди: первую поло­вину лета он про­ра­бо­тал в архео­ло­ги­че­ской пар­тии, вто­рую сидит за ком­пью­те­ром. А отды­хать когда? Три недели до школы оста­лось! А ведь деся­тый класс на пороге!

— М‑да… Ситу­а­ция, конечно!.. Надо что-то решать…

— Что?

— Еще не знаю. Но… выход обе­щаю найти!

— Когда? — в голосе мамы снова зазве­нел металл.

— Зав­тра… сего­дня… ну хорошо, сей­час! — сни­кая под ее взгля­дом, клят­венно при­жал руки к груди Сер­гей Сергеевич.

— Ладно, — согла­си­лась мама. — Но если нет, то я найду его сама! Я…

— Мам! Пап! — не дал ей докон­чить, вры­ва­ясь на кухню, Стас. — Гля­дите, что нам Ванька из Покровки прислал!

— Нам? — недо­уменно взгля­нул на сына папа. — Насколько мне известно, он твой друг!

— Да, мой! Но то, что в письме, — каса­ется всех нас. Вот, слу­шайте… «Есть воз­мож­ность выгодно про­дать ваш дом. Срочно пере­дайте дове­рен­ность на имя моего… то есть Вани, — уточ­нил Стас, — отца с бри­га­ди­ром поезда».

— Вот те раз! — уди­ви­лась мама. — Когда хотели про­дать, то и копейки за него не давали. А тут сами пред­ла­гают. Да еще и выгодно. Что скажете?

— Заман­чи­вое пред­ло­же­ние… — при­нялся раз­мыш­лять вслух Сер­гей Сер­ге­е­вич. — Все равно мы туда не ездим, слиш­ком далеко. Можно про­дать, доба­вить и купить что-нибудь поближе… Ну так что, голосуем?

— Я — за! — пер­вым согла­сился Стас и, поду­мав, вздох­нул: — Жаль только, что мы теперь без Покровки останемся.

— Ничего страш­ного! Я тоже не про­тив! — реши­тельно под­няла руку мама.

— Еди­но­гласно! — поды­то­жил Сер­гей Сер­ге­е­вич. — Не пони­маю только, почему Ваня сам не позвонил?

— Так ведь они бедно живут! «Смской» дешевле! — объ­яс­нил Стас. — Да и при­нято так сей­час! Я ему тоже пись­мом сообщу, когда дове­рен­ность пере­да­вать будем.

— А кстати, когда будем ее отправ­лять? — уже дело­вым тоном уточ­нила мама.

— Ну… сего­дня все нота­ри­аль­ные кон­торы уже закрыты!.. — как все­гда нере­ши­тельно, едва дело каса­лось домаш­них про­блем, начал было Сер­гей Ива­но­вич, но мама оста­но­вила его:

— А твой нота­риус на что?

— Какой еще нотариус?

— Тот самый, кото­рому ты делал опе­ра­цию на сердце!

— А‑а! — сразу вспом­нил отец. — Он, конечно, может помочь и даже про­сил обра­щаться к нему, если что, но как-то неловко бес­по­ко­ить чело­века во вне­ра­бо­чее время…

— А ты у его постели не дежу­рил день и ночь, когда он целую неделю был между небом и зем­лей? — напом­нила мама.

Сер­гей Сер­ге­е­вич посмот­рел на нее, молча пожал пле­чами, схо­дил в свою ком­нату и вскоре вернулся:

— Все, — доло­жил он. — Можно ехать за дове­рен­но­стью. Это как раз по пути на вок­зал! Можешь отправ­лять письмо сво­ему другу!

Стас потя­нулся к теле­фону, но тот, опе­ре­жая его, зазво­нил сам.

— Ванька! — взгля­нув на номер зво­нив­шего, уди­вился Стас. — Легок на помине! Уже сам звонит!

Он при­ло­жил трубку к уху и уди­вился еще больше. Вме­сто Вани­ного голоса в трубке слы­шался сры­ва­ю­щийся шепот его сестры — Лены.

— Ста­сик! Это ты? Ты слы­шишь меня?

— Да, только говори громче! — попро­сил Стас.

— Не могу! Ванька услышит…

— Ну, хорошо, хорошо, говори!

— Ты полу­чил письмо от Вани?

— Да, — глядя на роди­те­лей, под­твер­дил Стас. — И можешь пере­дать ему, что мы сего­дня же отправ­ляем доверенность…

— Нет! — забы­вая про осто­рож­ность, вскри­чала Лена и снова пере­шла на шепот: — Не надо ее отправ­лять! Ты лучше сам приезжай!

— Зачем?!

— А затем, что Ваньку спа­сать надо! Он, хоть и алтар­ни­ком в храме рабо­тает, а сам… сам… И вообще тут такое тво­рится!.. Ой, не могу больше гово­рить — Ванька идет! При­е­дешь — сам все увидишь…

Стас недо­уменно посмот­рел на замол­чав­ший телефон:

— Ничего не понимаю…

— А что, соб­ственно, слу­чи­лось? — поин­те­ре­со­вался Сер­гей Сер­ге­е­вич. — Что ска­зал Ваня?

— Да это и не он вовсе, а Ленка… — пожал пле­чами Стас. — Гово­рит, там что-то с Вань­кой такое, что выру­чать надо. А что… как… я и сам не понял!

— А ты поез­жай и разберись!

— Что? — не понял Стас.

— Поез­жай! — повто­рил Сер­гей Сер­ге­е­вич. — Другу помо­жешь, а заодно и дове­рен­ность передашь!

Стас оше­лом­ленно посмот­рел на отца, потом, в уве­рен­но­сти, что полу­чит под­держку, на маму, но та неожи­данно согла­си­лась с мужем.

— А что? — под­хва­тила она. — Папа дело гово­рит! Ты только обратно особо не торо­пись, а отдохни там недельку-другую…

— Зна­чит, при­ни­ма­ется еди­но­гласно! — поды­то­жил Сер­гей Сергеевич.

— При одном воз­дер­жав­шемся — в смысле, от поездки! — уточ­нил Стас.

— Это еще почему? — насто­ро­жи­лась мама.

— Неко­гда мне разъ­ез­жать! — объ­яс­нил Стас. — У меня же работа!

— Какая работа? — не понял Сер­гей Сергеевич.

— Как какая? Вла­ди­миру Все­во­ло­до­вичу помочь при­ве­сти в поря­док резуль­таты экспедиции!

Но Сер­гей Сер­ге­е­вич словно не расслышал.

— Какая еще работа? — повто­рил он.

— Ну, ведь не все же ака­де­мики могут обра­щаться с ком­пью­те­ром так, как ты! — с дро­жью в голосе про­дол­жал сто­ять на своем Стас. — Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич ста­ро­мо­ден, он вообще тех­нику не при­знает, зато с закры­тыми гла­зами по любому гли­ня­ному черепку может опре­де­лить, чем он был в Древ­ней Руси!

— Я спра­ши­ваю, какая может быть работа, — повы­шая голос, в тре­тий раз ска­зал Сер­гей Сер­ге­е­вич, — когда тво­ему другу тре­бу­ется помощь? Я только что гово­рил, не при тебе будет ска­зано, что гор­жусь своим сыном, а он…

— Что он? То есть — я? — с вызо­вом пере­спро­сил Стас.

— А то, что как можно гор­диться чело­ве­ком, кото­рый в труд­ную минуту отка­зы­ва­ется помочь тому, кому плохо? Тем более, если это — твой друг!

— Да я разве отка­зы­ва­юсь?.. — опу­стив голову, пошел на попят­ную Стас. — Я даже не ска­зал, что про­тив, а только, что воздержался…

— Так зна­чит, едешь? — обра­до­ва­лась мама.

— А куда я денусь? Конечно!

— Вот и дого­во­ри­лись! — кив­нул Сер­гей Сер­ге­е­вич и, шеп­нув сыну: «А сво­ему арха­ич­ному ака­де­мику можешь и в Покровке помочь — с помо­щью ноут­бука!», громко ска­зал: — Отправ­ляй смс-сооб­ще­ние другу и бегом соби­раться в дорогу! Немедлен…

— …но! — охотно под­хва­тил Стас.

— И ника­ких «но»! — с делан­ной стро­го­стью под­нял ука­за­тель­ный палец отец.

Была у него с сыном такая игра, осо­бенно, когда он бывал им доволен.

На этот раз, в пред­вку­ше­нии встречи с Ваней, кото­рому нужно было помочь, и Леной, кото­рая про­сила об этом, был дово­лен и Стас. Он взял в руки теле­фон, бегло набрал: «Дове­рен­ность готова. Зав­тра встре­чай!» и, отпра­вив это в дале­кую Покровку, помчался в свою комнату.

Сер­гей Сер­ге­е­вич одоб­ри­тельно посмот­рел ему вслед и победно огля­нулся на жену:

— Вот тебе и реше­ние всей проблемы!

2

Начав­ший было зевать в кулак Ваня неожи­данно оживился…

Под­ня­тый ни свет ни заря и вызван­ный на пер­рон бри­га­дир поезда никак не мог взять в толк, чего хочет от него, оде­тый по послед­ней город­ской моде, дере­вен­ский парень.

— Какая дове­рен­ность? Какая ста­меска?! — сонно пере­спра­ши­вал он.

— Да не ста­меска, а «смска»! — пока­зы­вая теле­фон, горя­чился парень. — Вот: «Дове­рен­ность готова. Зав­тра встречай!»

— Вот и встре­чайте! А я тут при чем?

Бри­га­дир длинно зев­нул и уже собрался ухо­дить, но парень ухва­тил его за рукав фор­мен­ной куртки:

— Мне что, мили­цию вызы­вать? — теряя тер­пе­ние, нахму­рился бригадир.

Парень отпу­стил его локоть и пробормотал:

— Да нет! Я же ведь только узнать…

— Так-то оно лучше! — бри­га­дир под­нялся в вагон, обвел проснув­шимся взгля­дом лес, поле, коло­кольню, вид­нев­шу­юся вдали, и уже миро­лю­биво спро­сил: — Какая хоть станция-то?

— Покровка! — маши­нально бурк­нул парень. Элек­тро­воз дал гудок, дверь вагона начала закры­ваться, и он с послед­ней надеж­дой крик­нул: — Ска­жите, а может, есть еще один бригадир?

— Есть! — послы­ша­лось в ответ. — Только в дру­гом поезде, встреч­ном! До сви­да­ния, моло­дой чело­век, то есть, прощайте!

— Что же мне теперь делать?..

Парень рас­те­рянно осмот­релся по сто­ро­нам и вдруг уви­дел под­хо­дя­щего к нему Стаса.

— Ванька! — улы­ба­ясь, тянул он еще изда­лека руку. — Здорово!!!

— При­вет…

— Как ты?

— Да всё тьфу-тьфу-тьфу, слава Богу!

От неожи­дан­но­сти Ваня не сразу подал ладонь и как-то вяло отве­тил на рукопожатие.

— А вырос-то как! — Стас радостно хлоп­нул его по плечу и с нескры­ва­е­мым удив­ле­нием огля­дел друга. На том были фир­мен­ная кепка, корот­кая куртка из тон­кой кожи, очень доро­гие фут­болка, крос­совки и джинсы. В руке — теле­фон самой послед­ней модели…

«Вот тебе и бедно живут! — с удив­ле­нием поду­мал он. — И чего Ленка ска­зала, что Ваньку спа­сать надо? По его виду этого никак не ска­жешь! Разве что только рас­строен немного…»

У Стаса было не меньше тысячи вопро­сов к Ване, но не успел он задать и пер­вый, как к ним подо­шел худо­ща­вый муж­чина болез­нен­ного вида и, изви­ня­ясь, спросил:

— Ска­жите, как пройти к могилке вашего святого?

— Свя­того? — недо­уменно пере­спро­сил Стас.

— Ну да, отца Тихона!

Стас с удив­ле­нием посмот­рел на Ваню, но тот, как ни в чем не бывало, буд­нично, словно речь шла о дороге до мага­зина, ответил:

— Пой­дете по этой дороге прямо, не доходя до села, свер­нете на клад­бище, там в левом углу най­дете его могилку.

Обго­няя муж­чину, они напра­ви­лись дальше, но их еще раза три оста­нав­ли­вали и зада­вали все тот же вопрос. Ваня так же буд­нично отвечал.

— Надо же! Как стали почи­тать отца Тихона! И правда, совсем как свя­того… — пора­зился Стас.

— Еще бы! — солидно кив­нул Ваня. — После обра­ще­ния к нему, зна­ешь, сколько людей исце­ли­лось! А неко­то­рых он даже от тюрьмы спас!

Послед­ней, с кем порав­ня­лись они по пути, была ста­рушка. Она ни о чем не спро­сила, зато с нескры­ва­е­мой зави­стью вздохнула:

— Счаст­ли­вые вы, рядом с таким угод­ни­ком Божьим живете! А мне за сто верст при­шлось сюда доби­раться, чтобы помо­литься за свою заблуд­шую дочь…

— Слы­хал, Вань? Счаст­ли­вые вы! — под­толк­нул лок­тем друга Стас, но тот почему-то неожи­данно помрач­нел и ничего не ответил.

Больше на плат­форме никого не было. Только вдали из Покровки вид­не­лись фигуры спе­ша­щих на стан­цию к иду­щему после ско­рого — мест­ному поезду людей. Стас при­го­то­вился, нако­нец, без помех рас­спра­ши­вать Ваню, но тот, дойдя до сту­пе­нек, веду­щих вниз, неожи­данно попросил:

— Погоди, я сейчас!

И напра­вился к боль­шой чер­ной ино­марке, сто­яв­шей около зда­ния вокзала.

«Неужели и эта машина его?!» — мыс­ленно ахнул Стас. Но нет — из ино­марки вышел эле­гант­ный муж­чина с ярко-жел­той кожа­ной пап­кой под мыш­кой и сле­дом за ним — трое креп­ких пар­ней, с виду — охранники.

Ваня, вино­вато раз­водя руками, что-то объ­яс­нил муж­чине и, вер­нув­шись, уже как ни в чем не бывало сказал:

— Пошли, что ли? Только давай прямо через поле!

Дру­зья сошли с дороги и напра­ви­лись по тро­пинке, кото­рой мало поль­зо­ва­лись мест­ные жители, к Покровке.

— Это, конечно, хорошо, что ты сам при­е­хал! — пер­вым нару­шил недол­гое мол­ча­ние Ваня. — Только зачем было тра­титься на билеты? Хва­тило бы и дове­рен­но­сти. Ты как к нам… надолго?

От Стаса не укры­лась запинка в голосе друга. «Странно!» — поду­мал он, а вслух уклон­чиво ответил:

— Да я еще сам не знаю… Отец с мате­рью сове­туют отдох­нуть, а у меня, как нарочно, работы по горло!

Ваня пони­ма­юще кив­нул и, явно под­чер­ки­вая тоном, что тру­дится в храме, нази­да­тельно заметил:

— Роди­те­лей, конечно, сле­дует ува­жать. Но и работа — дело свя­тое! Сам Бог запо­ве­дал нам тру­диться в поте лица! Ничего, так уж и быть, я тебе помогу — по ста­рой дружбе!

Ваня улыб­нулся Стасу и в пер­вый раз изу­ча­юще посмот­рел на него:

— А тебя тоже почти не узнать! Доба­вил, нако­нец, к сво­ему росту — плечи! И заго­ре­лый, словно не из Москвы! Что, отец, как ака­де­ми­ком стал, столько теперь зара­ба­ты­вает, что вы можете отды­хать по-человечески?

— Нет, это я на архео­ло­ги­че­ские рас­копки ездил! — охотно объ­яс­нил Стас.

— И как там?

— Здо­рово! Пред­став­ля­ешь, сво­ими руками нахо­дить то, чем поль­зо­ва­лись наши предки сотни лет назад…

— Да я не о том! Хорошо хоть там платят?

— На нор­маль­ный ком­пью­тер хва­тило! — пожал пле­чами Стас, кото­рого слегка поко­ро­бил этот вопрос.

— Ну, а себе взять чего-нибудь цен­ного можно? — не заме­тил этого Ваня.

— Да ты что!!! Там с этим, зна­ешь, как строго?

— Так я тебе и пове­рил! — Ваня хмык­нул и с лука­вин­кой под­миг­нул другу: — Небось, одну-дру­гую вещичку-то при­кар­ма­нил — из золота? А?

— Какое там золото? — уди­вился Стас. — Одни черепки! В луч­шем слу­чае — брон­зо­вые пуго­вицы, мед­ные бляшки…

— У‑у! — разо­ча­ро­ванно про­тя­нул Ваня. — Такого добра и у нас хватает!

— Да разве на рас­коп­ках это глав­ное? — засме­ялся Стас.

— А что же?..

— Как что? Там глав­ное — сво­ими руками при­кос­нуться к тому, на что в музее можно только через стекло посмот­реть. А поздно вече­ром, после работы, ляжем все вокруг костра… В небе звезды — те самые, что послали свой свет, когда еще жили те, кого давно уже нет. А Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич, это наш руко­во­ди­тель, ака­де­мик, между про­чим, рас­ска­зы­вает, как они жили, во что оде­ва­лись, что пели, да так, что начи­на­ешь пред­став­лять, как это было на самом деле…

Начав­ший уже зевать в кулак, Ваня вдруг оживился:

— Слу­шай! Может, тебе исто­ри­че­ские романы начать писать? Гово­рят, за них пла­тят неплохо. А еще лучше в кино податься, этим, как его — сце­на­ри­стом. Я слы­шал, там такие заработки!..

— Да что ты зала­дил: зара­ботки… зара­ботки! — не выдер­жал Стас.

— А как же без них? — Ваня даже оста­но­вился от изум­ле­ния. — Жить-то на что-то надо! И дума­ешь, ты один к ста­рине при­кос­нулся? Я тут тоже немного с мино­ис­ка­те­лем походил.

— И как?.. — затаив дыха­ние, подался к нему Стас.

— Да так… — Ваня огла­дил свою куртку и попра­вил кепку. — Нашел кое-что!

— Пока­жешь?

— О чем раз­го­вор? Мы ведь дру­зья! Кстати, и для тебя там пода­ро­чек есть…

— Вот спа­сибо! — обра­до­вался Стас. — Пом­нишь, зна­чит, еще, что я ста­рину люблю!..

Тро­пинка под­няла дру­зей на взго­рок, и он с вос­тор­гом огля­делся вокруг.

— При­вет, Покровка! — под­няв руку, про­кри­чал он.

— Не Покровка, а Покров­ское! — попра­вил Ваня.

— Ах да, теперь же ведь здесь храм, зна­чит не деревня, а село! — вспом­нил Стас. — Ух ты, какую вы коло­кольню отстро­или! Молодцы!

Но Ваня почему-то никак не ото­звался на похвалу, наобо­рот, даже слегка помрачнел.

— А зво­нарь-то хоть кто?

— Ни за что не уга­да­ешь — Ленка!

— Да ты что!.. Может, зай­дем в храм? — пред­ло­жил Стас и услы­шал в ответ короткое:

— Неко­гда!

— Тогда, зна­чит, прямо к тебе домой?

— Нет. Туда тоже нельзя.

— Почему?

— Отец у нас пить стал… Зачем тебе это видеть? — с болью в голосе отве­тил Ваня и, еще больше помрач­нев, весь ушел в себя.

Стас, как мог, пытался рас­ше­ве­лить его. Уви­дев боль­шой водоем за Покров­кой и посел­ком кот­те­джей, кото­рые были больше похожи на дворцы, он искренне стал хвалить:

— Надо же — какое озеро сде­лали! Целое море! Ох, и рыбы, навер­ное, в нем… Схо­дим на рыбалку?

Ваня хмуро посмот­рел на широ­кое, тем­ное озеро и ничего не ответил.

— И дамбу постро­или! — про­дол­жал Стас. — Это чтобы Покровку не затопило?

Ваня как-то странно посмот­рел на него и с подо­зре­нием спросил:

— С тобой в поезде слу­чайно никто из наших не ехал?

— Нет, а что?

— Да так! — сразу же успо­ко­ился Ваня.

«И правда, тут явно что-то не то… — поко­сив­шись на него, поду­мал Стас. — Но — не будем торо­пить собы­тий! Как любит гово­рить Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич: чере­пок к черепку, пуговка к пуговке, — точ­нее будет конеч­ный вывод!»

И он задал самый обыч­ный, невин­ный, вполне закон­ный вопрос:

— Может, хоть в мага­зин зай­дем? Я себе что-нибудь на зав­трак куплю!

Но Ваня и тут отри­ца­тельно пока­чал головой:

— Нет, все, что надо, я тебе сам при­несу. Идем прямо к тебе домой, и вообще пой­дем ого­ро­дами! — отре­зал он.

Стас во все глаза уста­вился на него:

— К чему такая таинственность?

— Есть при­чины. Потом объ­ясню. Пока скажу только, что тут не все так про­сто, и, по край­ней мере, до про­дажи дома ни ты, ни тебя никто не дол­жен видеть!

— Как! Даже Ленка?!

— А она в первую очередь!

— Но почему?!

— Да хотя бы потому, что у нее и без тебя своих дел хватает!

Ваня, окон­ча­тельно замол­чал и быстро повел Стаса по густой траве, мимо дере­вьев, тыль­ных забо­ров, пах­нув­ших хле­вами и свинарниками.

— Ну вот, слава Богу, никто не заме­тил! — нако­нец, дойдя до дома Стаса, облег­ченно выдох­нул он и тут же с доса­дой сплю­нул. Стас про­сле­дил за его взгля­дом и уви­дел Лену. Повзрос­лев­шая, совсем уже девушка, она сто­яла у ворот и одной рукой при­вет­ливо махала ему, а дру­гой пока­чи­вала сто­яв­шую перед ней… коляску.

3

Стас над­ку­сил яблоко и стал лихо­ра­дочно думать, как ему быть.

Ваня с ничего хоро­шего не пред­ве­щав­шим видом при­бли­зился к сестре и грозно спросил:

— А ты чего здесь делаешь?

— Тебя забыла спро­сить! — без тени страха отмах­ну­лась Лена и, отвер­нув­шись от брата, радостно заулы­ба­лась: — Здрав­ствуй, Стасик!

— При­вет… — оше­лом­ленно, совсем как недавно Ваня, выда­вил Стас, невер­ными шагами обо­шел вокруг Лены и загля­нул в коляску:

— А… это… чье?!

— Не бойся, пока еще не мое! — засме­я­лась Лена и с инте­ре­сом огля­дела Стаса:

— Ой, Ста­сик, какой же ты стал! Совсем не узнать — и внешне, и вообще… Наши дев­чонки к окон­ным стек­лам при­кле­ятся, когда ты мимо идти будешь! Но мы им окошки-то посчи­таем, чтоб на нашего Стаса не загля­ды­ва­лись, правда, Ваня!

— Неко­гда мне вся­кой ерун­дой зани­маться! — бурк­нул тот.

— Ах да, ты же ведь у нас теперь только деньги счи­та­ешь! — с усмеш­кой заме­тила Лена и, достав из висев­шей на ручке коляски сумки боль­шое крас­ное яблоко, про­тя­нула Стасу: — Уго­щайся, Ста­сик, уго­щайся! Тебе, Ванечка, тоже дать? — словно про­дол­жая изде­ваться, вынула она еще одно яблоко: — Смотри какое — налив­ное, спе­лое, сладкое!

Ваня засо­пел и ничего не ответил.

Лена снова при­вет­ливо обра­ти­лась к Стасу:

— Ну, как там в Москве? У вас, навер­ное, уже арбузы, дыни вовсю продаются?

Стас, хру­стя ябло­ком, рав­но­душно пожал плечами:

— Как все­гда шум, суета…И этого добра тоже хватает!

— Да, далеко нам до вашей сто­лицы! — вздох­нула Лена. — Места у нас без­ар­буз­ные, без­дын­ные, а неко­то­рые, — пока­зала она гла­зами на брата, — еще и без­дон­ными их сде­лать хотят!

Ваня вспых­нув, открыл рот, но Лена, не давая себя пере­бить, уже собра­лась выпа­лить что-то еще, навер­ное, самое глав­ное, как ребе­нок вдруг запла­кал, и она вынуж­дена была скло­ниться над ним.

Вос­поль­зо­вав­шись этим, Ваня подо­шел к Стасу и, как можно небреж­ней, спросил:

— Ну, где там твоя доверенность?

— В сумке!

— Давай ее ско­рее сюда!

— Сей­час!

Стас снял с плеча свою сумку, Ваня весь подался к нему, выпус­кая из виду Лену, и та, оста­вив пла­чу­щего ребенка, при­ня­лась так отча­янно махать руками, что Стас понял: надо что-то срочно при­ду­мать, чтобы остаться с ней наедине…

И при­ду­мал.

— Я ведь для этого сюда и при­е­хал! — откры­вая сумку, тоже, как можно буд­нич­нее, ска­зал он и, словно вспом­нив о чем-то, снова закрыл ее. — Но сна­чала ты, кажется, обе­щал мне кое-что показать!

— Ах, да! — вспом­нил Ваня. — И даже подарить…

Стас наде­ялся, что его друг, пойдя за най­ден­ными ста­рин­ными вещами, даст ему воз­мож­ность выслу­шать Лену.

Только и тот был начеку.

— Ленка! — оклик­нул он. — Иди домой и при­неси из сарая… ну то, что я для Стаса сберег!

— Откуда я знаю, куда ты все это поло­жил? Сам что ли не можешь схо­дить? — качая коляску, отклик­ну­лась та.

— Я и так на службу опаз­ды­ваю. А ты забыла, видать, что отец Михаил велел тебе во всем меня слушаться?

— Ну, так уже и во всем! — воз­ра­зила Лена и топ­нула ногой — Если что-то не по запо­ве­дям будешь застав­лять меня делать, хоть убей, а не сделаю!

— В том, что я попро­сил, нет ничего про­ти­во­ре­ча­щего им! — резонно заме­тил Ваня и с угро­зой спро­сил: — Так как, ска­зать отцу Миха­илу, что ты у него не послуш­ница, а ослуш­ница? Смотри, без при­ча­стия ведь на празд­ник оставит!

— Не надо… — сразу сникла Лена и с надеж­дой под­няла на Стаса глаза: — Ста­сик, а ты тоже с нами пойдешь?

— Нет! — жестко отве­тил за друга Ваня. — Он оста­нется здесь. Ему нужно отдох­нуть с дороги!

Стас вино­вато раз­вел руками: мол, ну, что я могу поде­лать с твоим братом?

Лена вздох­нула и согласилась:

— Ладно! Только я вам коляску оставлю! Сам же ведь мне ска­зал — быстро!

И, про­тя­нув Стасу вто­рое яблоко, убежала.

— Поде­лимся? — с готов­но­стью пред­ло­жил Стас.

— Ешь сам! — отмах­нулся Ваня, хотя, судя по гла­зам и вздоху, не прочь был пола­ко­миться ябло­ком. — Если что, там в сумке еще есть! Ты лучше мне дове­рен­ность свою доставай!

Стас над­ку­сил яблоко и стал лихо­ра­дочно думать, как ему быть. С одной сто­роны, нельзя было больше отка­зы­вать другу, а с дру­гой, он хотел дождаться Лену и понять, чего она хочет и о чем пыта­ется пре­ду­пре­дить сво­ими отча­ян­ными знаками.

К сча­стью, в даль­нем конце улицы неожи­данно пока­за­лась муж­ская фигура.

— Гри­го­рий Ива­но­вич! — ахнул Ваня. — Только его сей­час не хва­тало… Идем ско­рее к тебе домой!

Ваня толк­нул коляску, отчего ребе­нок снова запла­кал, и зато­ро­пился в дом. Стас едва поспе­вал за ним следом.

В доме, как это бывает, когда в нем долго не живут люди, пахло пле­се­нью, пылью и еще чем-то прелым.

Стас про­шел в свою ком­нату, поста­вил сумку на стол и пер­вым делом при­нялся откры­вать окно.

— Что ты дела­ешь! — бро­сился к нему Ваня. — Заметят!

— Ну и что? — огля­нулся Стас. — Уго­рать нам теперь в такой духоте? А если кто и заме­тит, что здесь кто-то живет, то ско­рей из-за этого дет­ского крика!

Он подо­шел к коляске и при­нялся осто­рожно качать ее, пыта­ясь уба­ю­кать ребенка. Но тот не успокаивался.

— Ленка нарочно оста­вила его, чтобы он не дал пого­во­рить нам! — кипя­тился Ваня, под­стра­и­ва­ясь рядом.

— Да, голо­си­стый! — под­твер­дил Стас и, при­от­крыв полог, удив­ленно всмот­релся: — Ой, а лицо-то какое знакомое…

— Еще бы не быть зна­ко­мым! Ведь это же — Нинкин!

— Н‑нинкин? — голос Стаса дрогнул.

— Ну да, она попро­сила Ленку при­ча­стить его сего­дня на службе!

Ваня с сочув­ствием поко­сился на друга: не забыл, ока­зы­ва­ется, еще тот свою первую любовь…

Стас ста­ра­тельно при­крыл полог и, не узна­вая сво­его голоса, спросил:

— А… отец кто?

— Отец — закон­ный! — чем мог, успо­коил друга Ваня. — Я сам при их вен­ча­нии отцу Миха­илу помо­гал. Пом­нишь сер­жанта, кото­рого Ленка за то, что тот слу­жил в Чечне, «сра­жан­том» звала? Теперь он у нас участ­ко­вый. Страшина!

— Стар­шина-стра­шина, здо­рово! — через силу усмех­нулся Стас. — Опять Ленка придумала?

— Нет, теперь уже я… то есть мы!

— Кто это мы?

— Какая тебе раз­ница! — заку­сил губу Ваня, поняв, что сболт­нул лишнее.

— Как какая?.. — Стас нахму­рился и при­стально посмот­рел на друга. — Слу­шай, Вань, хва­тит тем­нить! Вся­ких стра­ши­лок по теле­ви­зору насмот­релся? К чему такая таин­ствен­ность вокруг обыч­ной купли-про­дажи дере­вен­ского дома? Ты же ведь обе­щал рассказать!

Ваня поду­мал и сказал:

— Зна­чит, так. Объ­яс­нять долго. А вре­мени мало, сам слы­шал, мне, как назло, уже на службу пора. Да еще и этот кри­кун орет! Поэтому я коротко. К тому же сей­час сюда дол­жен подъ­е­хать чело­век за твоей, между про­чим, доверенностью!

— С жел­той пап­кой и при охране?

— Заме­тил, зна­чит… — неодоб­ри­тельно пока­чал голо­вой Ваня. — Ну, да ладно. Коротко говоря, цены на недви­жи­мость и осо­бенно землю у нас резко подскочили.

— Что, сибир­скую нефть в смо­лен­ских краях нашли или якут­ские алмазы? — с усмеш­кой полю­бо­пыт­ство­вал Стас.

— Зря улы­ба­ешься! — упрек­нул Ваня и, мор­щась от крика ребенка, при­слу­шался к зву­кам за окном: — В общем, так! Еще короче: крас­ная цена этому дому 50 тысяч руб­лей. А я сде­лаю так, что вам за него дадут 150. Кто, как, почему — тебя не касается!

— Но почему?

— Ну вот, сразу же — почему! Ладно, так уж и быть, открою, как другу. — Ваня при­бли­зил лицо к самому уху Стаса и про­шеп­тал: тут заме­шана мафия! Но не бес­по­койся, и глав­ное, роди­те­лям ничего не говори — я все беру на себя! Ты мне дове­рен­ность, я тебе сразу же — деньги. И — сего­дня же встреч­ным поез­дом обратно, домой! Ну, как тебе такое предложение?

«150 тысяч, когда мы, и правда, в луч­шем слу­чае ожи­дали полу­чить 50, — обра­до­ванно поду­мал Стас и спо­хва­тился. — Но почему сразу домой и… что хотела ска­зать мне Ленка? Когда же она вер­нется?.. Туда три минуты, обратно столько же, минут пять на поиски… Итого, в луч­шем слу­чае 10, а про­шло самое боль­шее 5…»

Надо было тянуть время. Тем более был серьез­ный повод для этого.

— Как это уехать прямо сего­дня? — воз­му­тился он. — Я хотел еще в храм схо­дить, на могилку к отцу Тихону… И потом я роди­те­лям обе­щал хоть немного отдох­нуть. Нет, мы так не дого­ва­ри­ва­лись! — заявил он, искоса наблю­дая за дру­гом, в кото­ром явно про­ис­хо­дила какая-то внут­рен­няя борьба. Ваня мор­щился уже не от кри­ков ребенка и пере­стал при­слу­ши­ваться к тому, что за окном. И, нако­нец, решился.

— Ну ладно… я даже на это согла­сен! — глухо ска­зал он и встрях­нул голо­вой: — Но пре­ду­пре­ждаю: если тебе потом вдруг что-то не понра­вится, я не вино­ват! Сам остаться решил!

— Да что мне может не понра­виться? — уди­вился Стас. — Пред­ло­же­ние самое выгод­ное. От здеш­ней мафии ты, наде­юсь, меня защитишь…

И он, желая выиг­рать еще хоть немного вре­мени, поко­пался в сумке, выбрал два круп­ных яблока и луч­шее про­тя­нул Ване:

— На!

— Не хочу! — снова отка­зался тот.

— Неправда! — не пове­рил Стас. — По гла­зам ведь вижу, что хочешь!

— Ну… не могу!

— Опять темнишь?

— Да нет, тут все гораздо проще! — пер­вый раз за все время раз­го­вора улыб­нулся Ваня и объ­яс­нил: — Про­сто, по дав­ней бла­го­че­сти­вой тра­ди­ции, нельзя до Пре­об­ра­же­ния вку­шать яблоки. А я греш­ным делом поел… Мало того, что живо­том потом целую неделю маялся, так, согласно той же тра­ди­ции, отец Михаил не бла­го­сло­вил мне вку­шать их до самого Рождества!

— Странно!.. — уди­вился Стас. — Я тоже их ел и — хоть бы что!

— Все пра­вильно! Ска­зано же в Свя­том Писа­нии: раб, кото­рый не знал, что нельзя, а делал, бит будет мало, а кото­рый знал и делал — много!

— Ну и под­ста­вил же ты меня сей­час! А еще друг назы­ва­ется! — при­творно вздох­нул Стас, с усмеш­кой погля­ды­вая на Ваню.

— Это еще чем? — насто­ро­жился тот.

— Так ведь теперь и я это знаю! Зна­чит, мне тоже не при­дется есть яблоки в новом году до Преображения!

Ваня с облег­че­нием выдохнул.

— Видишь, уже и духов­ная польза от тво­его при­езда есть! А сей­час еще и мате­ри­аль­ная будет! — пообе­щал он. — Так что — по рукам?

Отсту­пать дальше было некуда.

Стас мгно­ве­ние поко­ле­бался и — будь, что будет! — потя­нул ладонь. Ваня уже тор­же­ство­вал, пред­вку­шая победу. Но в тот самый момент, когда их руки должны были встре­титься, в ком­нату с тяже­лым гряз­ным вед­ром ворва­лась… Ленка.

Оче­видно, ей уда­лось не про­бе­жать, а про­ле­теть туда и обратно.

— Я не опоз­дала? — с порога закри­чала она и весело, хотя в ее гла­зах появился ужас от уви­ден­ного, спро­сила: — А о чем это вы тут спорите?

Ваня с нена­ви­стью поко­сился на сестру и нехотя опу­стил руку.

— Так о чем спор-то? — не отсту­пала от сво­его Лена.

— О том, какого сорта твои яблоки! — успо­ка­и­вая, неза­метно под­миг­нул ей Стас. — Ваня гово­рит, что это сосед­ские, а я утвер­ждаю — антоновка!

— Все верно, оба вы правы! Это яблоки из сада нашего соседа, Антона Сте­па­но­вича! — Лена поста­вила тяже­лое ведро, к кото­рому, забы­вая обо всем на свете, кинулся Стас, и вер­ну­лась к коляске. И надо же: ребе­нок сразу успо­ко­ился и затих.

4

— Как! Ты созда­ешь новую науку? — во все глаза уста­ви­лась на Стаса Лена.

Стас выни­мал из ведра один за дру­гим гряз­ные черепки, покры­тые зеле­нью и ржав­чи­ной железки, и с видом зна­тока пытался объ­яс­нить, что это такое.

— Чере­пок гли­ня­ный, ско­рее всего ручка от кув­шина… мед­ная под­веска, воз­можно, от кон­ской сбруи… ого, похоже на нако­неч­ник стрелы… — под­ра­жая тону Вла­ди­мира Все­во­ло­до­вича, дело­вито пере­чис­лял он.

Лена, на цыпоч­ках отойдя от коляски, загля­ды­вала через плечо Стаса и все время пыта­лась что-то шеп­нуть ему на ухо.

Ваня кусал губы в нерв­ном ожи­да­нии, когда все это кон­чится, то и дело оттес­няя пле­чом сестру.

Они, кажется, оба ста­ра­лись поме­шать друг другу остаться и пого­во­рить с ним наедине.

— Стас, давай побыст­рее! — не выдер­жал, нако­нец, Ваня. — Дались тебе эти железяки…

— Да ты что? — засту­пился за пред­меты ста­рины Стас. — Это ведь наша история!

— Исто­рия… исто­рия… — желчно пере­драз­нил Ваня. — Да кому она теперь нужна, эта твоя история?

— Как это кому? — рука Стаса застыла на пол­пути за новым пред­ме­том. — Ты что не зна­ешь? Кто выстре­лит в про­шлое из писто­лета, в того буду­щее выстре­лит из пушки!

— Это ты сам напи­сал? — с вос­тор­гом уточ­нила Лена.

— Нет, Расул Гам­за­тов, — коротко отве­тил Стас и про­дол­жил: — Обло­мок ста­рин­ного ключа… бусинка… какая-то метал­ли­че­ская накладка от чего-то… вроде бы, гвоздь…

— Какой же это гвоздь? — засо­мне­вался Ваня. — Вме­сто шляпки — лопа­точка! Разве такой забьешь?

— Ну, гвоздь — не гвоздь, а все вещи явно древ­него про­ис­хож­де­ния! — уве­ренно заявил Стас. — Един­ствен­ное, чего не могу точно ска­зать, какого они века. Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич — тот бы сразу опре­де­лил, а я пока не могу! — честно при­знался он.

— А кто это, Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич? — заходя с дру­гой сто­роны, поин­те­ре­со­ва­лась Лена. Ваня — тут же подался за ней.

Погло­щен­ный изу­че­нием содер­жи­мого ведра, Стас даже не заме­тил этого.

— Уче­ный исто­рик, ака­де­мик… между про­чим, друг отца Тихона, когда тот еще не был отцом Тихо­ном! — маши­нально отве­тил он. — Я с ним в архео­ло­ги­че­ской пар­тии рабо­тал, а теперь помо­гаю систе­ма­ти­зи­ро­вать наши находки и сопо­став­лять с теми, что были най­дены раньше. Рису­нок к рисунку, строка к строке, стра­ничка к стра­ничке — пол­нее выводы будут!

— Сколько хоть он пла­тит за каж­дую стра­ницу? — поин­те­ре­со­вался Ваня и, в кото­рый раз, огля­нулся на окно. Вос­поль­зо­вав­шись этим, Лена успела шепнуть:

— Только не про­да­вай дом!

Стас быстро кив­нул ей, мол, понял и громко ответил:

— А нисколько! Я ему про­сто так помо­гаю! Бесплатно…

— Бес­платно… — пре­зри­тельно скри­вил губы Ваня.

— Учись, учись, Ванечка! — посо­ве­то­вала Лена. — Это как раз тот слу­чай, когда слово «бес­платно» пишется с бук­вой «з», а не «с».

— Почему, у меня тут тоже есть свой инте­рес! — спра­вед­ли­во­сти ради, при­знался Стас.

— Вот видишь! — обра­до­вался Ваня. — И запомни, Ленка: в мире теперь ничего не дела­ется безплатно!

— Если не счи­тать за плату то, что я, бла­го­даря этому, создаю новую науку… — ста­ра­ясь сде­лать это как можно скром­нее, уточ­нил Стас.

— Как! Ты созда­ешь новую науку? — во все глаза уста­ви­лась на него Лена. — А как она называется?

— Не знаю. Назва­ния пока еще не придумал…

— А ты хотя бы при­бли­зи­тельно! — усмех­нулся Ваня, не пове­рив­ший ни еди­ному слову друга. — Что это: новая химия или ста­рая физика?

— Хорошо, попро­бую объ­яс­нить, — не при­ни­мая иро­нии, согла­сился Стас. — Про гео­по­ли­тику, наде­юсь, слышали?

— Еще бы! — кив­нул Ваня. — Это когда уче­ные под­ска­зы­вают пре­зи­ден­там и биз­не­сме­нам, как лучше посту­пать, — шеп­нул он сестре и уже с инте­ре­сом взгля­нул на Стаса. — Очень даже выгод­ное дело!

— Так вот, а я хочу создать, так ска­зать, исто­ри­че­скую гео­по­ли­тику, — про­пус­кая слова друга мимо ушей, про­дол­жил Стас. — Чтобы на при­мере уро­ков исто­рии люди могли про­гно­зи­ро­вать свое насто­я­щее и буду­щее. И не бились голо­вой об одни и те же углы, с пере­о­дич­но­стью в один в век, а то и чаще! Начну, разу­ме­ется, с исто­рии Рос­сии. Как гово­рится, своя рубашка ближе к телу! Ну, а потом, конечно, при­дется рас­ши­ряться, потому что в этой исто­ри­че­ской гео­по­ли­тике все взаимосвязано.

— Исто­ри­че­ская гео­по­ли­тика! — с вос­хи­ще­нием про­шеп­тала Лена и погла­дила то, что Стас назвал кусоч­ком ста­рин­ного ключа. — А гово­ришь назва­ния нет…

— Точно! — ахнул Стас. — Как же я сам-то не дога­дался? Вот Ленка! Как все­гда самую суть вещей видит!

Он достал из ведра тол­стый кру­жок крас­но­ва­того цвета, раз­ме­ром с пяти­руб­ле­вую монету и при­нялся вер­теть его то так то этак.

— А это еще что?..

— Так — ерунда! — пре­не­бре­жи­тельно мах­нул рукой Ваня. — Я эту штуку в ого­роде бабы Поли нашел. Думал, монета, видишь, и лицо есть, и буквы какие-то… но в рай­он­ном анти­квар­ном ска­зали, что это под­делка, потому что из свинца! Хотя, — недо­уменно пожал он пле­чами, — какая же это под­делка, когда я вот этими руками ее из земли, точ­нее, из-под камня достал?

— И я могу ее взять себе?

— Конечно! — сам зажал в кулак друга находку Ваня. — На что она мне? И потом, я ведь обе­щал тебе пода­рок! Хотя думал, ты выбе­решь что-то получше…

— Вот спа­сибо! — обра­до­вался Стас и умо­ля­юще взгля­нул на друга: — Вань, а может, я оста­нусь на два-три дня, и мы с еще раз прой­демся с мино­ис­ка­те­лем? Навер­няка еще что-то найдем!

— Да ты что! — нахму­рился Ваня. — Никак нельзя. Я и так уже все ого­роды вско­пал-пере­ко­пал! Люди сме­яться будут, да и не пой­мут теперь ничего… К тому же, стра­шина давно уже на меня косится… Нет, никак невозможно!

За окном раз­дался корот­кий гудок неслышно подъ­е­хав­шей машины.

Ваня охнул и набро­сился на сестру:

— Ленка, а ты что еще здесь? Служба вот-вот нач­нется! Ну-ка давай ско­рей в храм!

— А ты?

— Меня подвезут!

Лена посмот­рела в окно и вызы­ва­юще под­перла бока кулачками:

— А для при­ча­ще­ния мла­ден­цев отец Михаил раз­ре­шает в самом конце службы приходить!

— А на кли­росе кто под­пе­вать будет?

Машина еще раз напом­нила о себе, уже более нетер­пе­ли­вым гудком.

Лена твердо взгля­нула на вко­нец рас­те­ряв­ше­гося брата и — как отрезала:

— Вот вме­сте и пой­дем! Там канава, помо­жешь мне через нее коляску перенести!

Машина про­гу­дела в тре­тий раз, длинно и тре­бо­ва­тельно. Ваня заме­тался по ком­нате и, мах­нув рукой, выбе­жал из дома.

— Ну, — обра­тился к Лене Стас, как только они, нако­нец, оста­лись вдвоем. — Что там слу­чи­лось с Вань­кой, из-за чего мне надо было бро­сать все и мчаться сломя голову в Покровку? И с какой стати я не дол­жен про­да­вать дом? Ты хоть зна­ешь, сколько он мне за него предложил?

— Сколько? А впро­чем, можешь не гово­рить, я и так дога­ды­ва­юсь: две­сти тысяч! Что, верно?

— Почти… — слегка обес­ку­ра­женно про­бор­мо­тал Стас. — Сто пятьдесят!

— Ну, тогда я про­сто была луч­шего мне­ния о своем брате!.. — с горе­чью усмех­ну­лась Лена. — А вообще, Ста­сик, с Ваней, правда, беда. Сна­чала все как-то неза­метно и, вроде, даже как пра­вильно было. Ну, ходит, учит всех, как нужно жить. Но ведь при храме чело­век тру­дится, знает больше, чем мы, о душах наших забо­тится. Но потом смот­рим — то, что он гово­рит, как-то все время рас­хо­дится с делом. То кол­басу за углом в вели­кий пост ест, хотя пять минут назад дру­гих за гло­ток молока Иудами назы­вал. То запре­щает вхо­дить к нему во время молитвы, а сам в это время спит… А потом еще наш привредник…

— Кто? — не пони­мая, уточ­нил Стас.

— При­вред­ник! — повто­рила Лена и, косясь на окно, быстро-быстро при­ня­лась объ­яс­нять: — Наш преж­ний сто­рож — при­врат­ник, точ­нее при­двер­ник, так как у нашего храма не ворота, а двери, а еще точ­нее, самый насто­я­щий при­вред­ник пустил слух, что во время чте­ния за Ваней появ­ля­ется белый свет, вроде нимба…

— Ну и что тут такого? — засту­пился за друга Стас. — Он же его похвалил!

— Иная похвала — хуже про­кля­тия! При­вред­ник знал, что делает: читал в духов­ных кни­гах, как губит чело­века гор­дыня. Он хотел, чтобы Ванька, вко­нец воз­гор­див­шись, совсем испор­тился, да только сам за какие-то тем­ные делишки с трес­ком был выгнан с работы. Но свое дело успел сде­лать. Ванька, когда до него этот слух дошел, так воз­несся, что чуть ли не свя­тым себя возо­мнил! С тех пор, читая на часах перед Литур­гией «не даст в век молвы пра­вед­нику», он стал это так слово выде­лять и на людей свы­сока погля­ды­вать, чтобы все поняли, что это о нем! Не пони­маю, как только отец Михаил его тер­пит, навер­ное, про­сто заме­нить некем. Есть новый сто­рож, насто­я­щий при­врат­ник — у нас к его при­ходу забор с воро­тами сде­лали — Вик­тор. Но он кон­ту­жен­ный. В Чечне или еще даже в Афга­ни­стане на мине, гово­рят, подо­рвался. Его наш участ­ко­вый где-то под забо­ром подо­брал и при храме пристроил…

— Да что мне твой сто­рож? — пре­ры­вая Лену, зато­ро­пил Стас. — Ты про Ваню ско­рей говори, пока он еще не вер­нулся! Я ров­ным сче­том ничего не пони­маю! Ведь он же при храме, в самом алтаре работает!

— В том-то и дело! — не пони­мая, как можно не знать столь оче­вид­ных вещей, посмот­рела на него Лена. — Чем ближе чело­век к Богу, тем силь­ней борется за его душу враг. При­чем, цеп­ляет за самое близ­кое и при­ят­ное, чтобы потом, как рыбу на крючке, ута­щить за собой в ад… Сна­чала у Ваньки это только вре­ме­нами про­яв­ля­лось. Дальше — больше! И, в конце кон­цов, за такую гор­дыню Гос­подь, навер­ное, и попу­стил ему это страш­ное искушение.

— Какое еще искушение?

— Жад­ность, Ста­сик, непо­мер­ную жадность!

— Ее я, поло­жим, и сам заме­тил! Ну и что? Это, как ты гово­ришь, иску­ше­ние, теперь, счи­тай, у каж­дого тре­тьего! — снова засту­пился за друга Стас.

— Нет, Ста­сик! — мед­ленно пока­чала голо­вой Лена. — У Ваньки оно гораздо страш­нее! Это у него — как… — она на мгно­ве­ние заду­ма­лась, под­би­рая точ­ное слово, — недоб­ро­ка­че­ствен­ная болезнь! Вот! Все его раз­го­воры, все мысли, все инте­ресы стали исклю­чи­тельно о день­гах. Сна­чала он вытре­бо­вал у отца Миха­ила, чтобы тот пла­тил ему за работу алтар­ни­ком. Потом стал по всей округе соби­рать ягоды и грибы на про­дажу, даже из нашего ого­рода все овощи-фрукты на рынок, пока мы спали, унес, и хоть бы копей­кой поде­лился… А после того, как мино­ис­ка­те­лем клад нашел — у него и вовсе крышу снесло. Про­сти, из ума вышел!

— Клад? — недо­уменно замор­гал Стас. — Какой еще клад?!

— Обыч­ный, из монет, кото­рый он нашел у нас в ого­роде! В раз­би­том, то есть, раз­дав­лен­ном кув­шине — 257 монет!

— 257 монет?! — Стас уже ничего не мог понять. — Пута­ешь ты что-то, навер­ное! Или тем­нишь тоже…Не может быть, чтобы Ванька нашел клад и ничего из него мне не оставил!

— Ну почему? — воз­ра­зила Лена. — Пер­вым делом он, и правда, хотел пода­рить тебе самое луч­шее: сна­чала золо­тую монету с порт­ре­том Петра Пер­вого, я его по усам сразу узнала…

— Золо­тую — Петра Первого?!

— … потом — сереб­ря­ную с Ека­те­ри­ной Вто­рой, — кив­нув, про­дол­жила Лена, — затем — мед­ную, боль­шие такие десять копеек с собо­лями… Но не зря гово­рят, что бла­гими жела­ни­ями дорога вымо­щена в ад… Как только анти­квар в рай­цен­тре пообе­щал ему боль­шие деньги, очень боль­шие деньги, Ста­сик, он сразу туда все и отвез!

— Не может быть… — повто­рил вко­нец уни­что­жен­ный Стас.

— Не веришь? А это тогда что? — Лена пока­зала вися­щий на шее, рядом с деше­вым кре­сти­ком, золо­той обра­зок. — Я его сама нашла, когда Ваня мне мино­ис­ка­тель на мину­точку дал. Он хотел отобрать, но только бла­го­даря тому, что это обра­зок и отец Михаил его освя­тил, и мне бла­го­сло­вил на ноше­ние, оста­вил в покое! Вот видишь, на нем дырочка, только почему-то чуть сбоку, с одной сто­роны Иисус Хри­стос, а на дру­гой два свя­тых с кре­стом. Теперь ты мне веришь?

— Да… — со вздо­хом кив­нул Стас и чуть слышно, со смер­тельно ране­ным такой ново­стью инте­ре­сом спро­сил: — А что хоть там в этом кладе еще было?..

— Ой, Ста­сик, спроси лучше, чего не было! Не клад был, а целый склад: и золо­тые монеты, и сереб­ря­ные, и еще какие-то, что дороже золота, а уж мед­ных со всад­ни­ком на коне — про­сто не счесть! Потом он дей­стви­тельно у сосе­дей все ого­роды пере­ко­пал, пугая всех, что там могут быть мины со вре­мен войны. А теперь, когда эта туча над Покров­кой нависла, и вовсе…

За окном раз­дался звук отъ­ез­жав­шей машины, и Лена ахнула:

— Вот сорока! Самого глав­ного опять не успела ска­зать! Ста­сик, нашей Покровке гро­зит страш­ная беда… наша Покровка… — зато­ро­пи­лась она.

И не успела дого­во­рить. В две­рях появился Ваня.

— О чем это вы тут шеп­че­тесь? — с подо­зре­нием огля­дел он Стаса с сест­рой и уточ­нил: — Что наша Покровка?

— Да вот, — тут же нашлась Лена, — я спра­ши­ваю, как Ста­сику наша Покровка? Он ведь давно уж ее не видел!

— Потом спро­сишь! — обо­рвал ее Ваня. — Вре­мени больше нет. Пошли! — при­ка­зал он сестре и повер­нулся к Стасу: — А ты обе­щай сидеть здесь и никуда не выхо­дить до моего воз­вра­ще­ния? Даешь слово?

— Даю!.. — глухо пообе­щал Стас, ста­ра­ясь не смот­реть в сто­рону друга.

— Гляди, я тебе верю! — со зна­че­нием пре­ду­пре­дил Ваня.

— А что же он будет есть? — испу­га­лась за Стаса Лена.

— Да разве мне теперь до еды, когда надо изу­чить все это? — грустно усмех­нулся Стас и пока­зал на раз­ло­жен­ные на столе ста­рин­ные вещи. — Вер­не­тесь — пообе­даем. А пока мне, пожа­луй, и ваших бы яблок хватило…

— Моло­дец! Это ты хорошо придумал!

Ваня вытрях­нул из сумки на кро­вать все яблоки и, заго­вор­щицки под­миг­нув Стасу, крикнул:

— Оста­ешься пока за хозя­ина! Часа через два буду!

Дверь хлоп­нула. Стас, удру­ченно качая голо­вой, взял в руки крас­но­ва­тый кру­жок. Покру­тил его в паль­цах… Под­нес ближе к глазам…

— Да, дела!.. — про­бор­мо­тал он. — Ну, а тут что? Точно лицо… при­чем, не в про­филь, как на моне­тах, а в фас. И буквы не наши, а ино­стран­ные… А это что — грязь или патина? Ну-ка, ну-ка, попы­та­емся как сле­дует про­чи­тать все это…

Он открыл сумку, достал перо­чин­ный ножик, зуб­ную щетку и при­нялся осто­рожно рас­чи­щать непо­нят­ный пред­мет, кото­рый пода­рил ему Ваня…

5

Стас выдер­жал таин­ствен­ную паузу и ответил…

— …так-так… вот еще одна бук­вочка появи­лась! И‑и — еще одна! Эх, жаль, послед­няя не видна… Ну, да ладно! И без нее почти целое слово. Теперь посмот­рим, что у нас в итоге полу­чи­лось: Василе…

— С кем это ты тут разговариваешь?

Стас, вздрог­нув от неожи­дан­но­сти, огля­нулся и уви­дел дышав­шего ему в заты­лок Ваню.

— Фу, ты! Напу­гал! — недо­вольно про­вор­чал он и пора­зился: — Неужели уже два часа прошло?

— А три не хотел? — пере­драз­нил его Ваня. — Думал, раньше обер­нусь, да наобо­рот на час при­шлось задержаться!

— Опять помо­гал кого-то вен­чать? — не отры­вая глаз от над­писи на монете, безо вся­кого инте­реса спро­сил Стас.

— Нет, кре­стить! В пост не вен­чают! — пояс­нил Ваня и при­нялся обша­ри­вать ком­нату взглядом:

— Ленки еще нет?

— Нет еще! — пока­чал голо­вой Стас и, услы­шав стук вход­ной двери, а сле­дом быст­рые шажки, попра­вился: — А, впро­чем, уже есть!

— Ну, сей­час она у меня полу­чит… — Ваня реши­тельно шаг­нул к двери, и на пол­пути в рас­те­рян­но­сти остановился.

Лена вошла в ком­нату с сум­ками, кото­рые сразу напол­нили ком­нату вкус­ными запа­хами. На ее лице словно было напи­сано: у меня ува­жи­тель­ная при­чина, я Ста­сику есть принесла!

— Ста­сик, иди мой руки и садись обе­дать. — строго ска­зала она и под­черк­нула: — На кухне!

— Зачем на кухне? Он и здесь может поесть! — с гро­хо­том сме­тая в сто­рону ста­рин­ные вещи, воз­ра­зил Ваня. — Ты там разо­гре­вай, а мы пока тут пого­во­рим! Об… исто­рии, как науке! — под­миг­нул он Стасу.

— Почему это «как»? — оби­делся за люби­мый пред­мет Стас. — Исто­рия и есть наука, при­чем, ничуть не менее важ­ная, чем мате­ма­тика, физика или химия… Если даже еще не важнее!

— Да это я так, для виду… — шеп­нул Ваня и едва начал: — Ну, так что ты наду­мал?.. — как в двер­ном про­еме пока­за­лось оза­бо­чен­ное лицо Лены:

— Ста­сик, а где у вас спички?

— Сей­час поищу! — с готов­но­стью при­под­нялся Стас, но Ваня сил­ком уса­дил его на стул и про­тя­нул сестре зажигалку:

— Не надо! Вот тебе вме­сто спичек…

— Ты что, еще и курить начал? — непри­ятно уди­вился Стас.

— Нет, это чтобы лам­падки зажи­гать! — успо­коил его Ваня и солидно доба­вил: — Вообще-то это обя­зан­ность нашего сто­рожа, но он вечно забы­вает про спички. Чего с него взять — кон­ту­жен­ный! Пред­став­ля­ешь, на соб­ствен­ной мине, гово­рят, подо­рвался! Тоже сапер назы­ва­ется! — пре­зри­тельно усмех­нулся он, зна­ком пока­зал Стасу, что хочет шеп­нуть ему что-то важ­ное, но в две­рях снова воз­никла Лена:

— Вань, тебе тоже накладывать?

— Нет! — рявк­нул Ваня. — Я дома поем!

— Как ска­жешь! — сми­ренно кив­нула Лена, но не успел Ваня про­дол­жить, как появи­лась опять: — Ста­сик, а тебе укроп прямо в борщ покро­шить или отдельно есть будешь?

— И отдельно тоже! — улыб­нулся ей Стас.

— Нет, здесь она нам точно не даст нам дого­во­рить… Может, в сени прой­дем? — пред­ло­жил Ваня. И тут же услышал:

— Ника­ких сеней! У меня все готово!

Лена вошла в ком­нату и поста­вила на осво­бож­ден­ном месте стола тарелку с бор­щом, хлеб, укроп, варе­ную кар­тошку с мало­соль­ными огур­цами и банку с компотом.

— Все пост­ное, — вино­вато пре­ду­пре­дила она. — Пост сей­час стро­гий, Успен­ский. Но Ста­сику, как путешествующему…

Она еще раз сбе­гала на кухню и вер­ну­лась с боль­шим кус­ком жаре­ной рыбы.

— …рыбку!

— Да вы что… ребята, что я — осо­бен­ный? — попы­тался отка­заться Стас, но Ваня настой­чиво при­дви­нул рыбу к нему поближе.

— Ешь, ешь… тебе можно! — под­твер­дил он и, несмотря на недав­ний отказ, с вожде­ле­нием косясь на рыбу, стал жевать хлеб с огурцом…

Лена пред­по­чла укроп из одного блю­дечка со Ста­сом. При­чем, делала она это именно тогда, когда брал его Стас.

Какое-то время все ели молча.

Нако­нец, Стас после борща попро­бо­вал рыбу и похвалил:

— Вкусно! Из вашего озера?

— Да ты что! — с делан­ным ужа­сом вос­клик­нула Лена. — Разве бы я стала тебя тра­вить?! В нем, если и водится что, то только пираньи!

Ваня, услы­шав это, поперх­нулся и сильно закашлял.

— Посту­чать по спине, Ванечка? — участ­ливо пред­ло­жила Лена.

— Не надо! — про­хри­пел тот в ответ. — А то убьешь еще ненароком…

— Пона­до­бится, и убью! — тем же лас­ко­вым тоном ска­зала Лена. — Как люблю, так и убью. Сам зна­ешь, за что… И даже Гос­подь не осу­дит меня за это!

— Хва­тит вам спо­рить! — оста­но­вил дру­зей Стас. — Лучше рыбки поешьте! Разве не зна­ете, что пост не только для того, чтобы не есть ско­ром­ного, а глав­ное, чтобы не есть друг друга?

— Как! Ты и это зна­ешь? — с изум­ле­нием уста­вился на друга Ваня.

— А ты что, думал, я только в школу хожу да на рас­копки езжу? Нет, я еще и в храм ино­гда захожу, — с лег­кой оби­дой отве­тил Стас. — Между про­чим, я при­хо­жа­нин нашего храма!..

— Захо­жа­нин! — попра­вила Лена и тут же пояс­нила: — Раз ино­гда захо­дишь, зна­чит, кто?

— Захо­жа­нин! — сда­ва­ясь, под­нял обе руки Стас.

Он раз­де­лил остав­шу­юся поло­вину рыбы еще на две поло­винки и жестом пред­ло­жил Ване с Леной после­до­вать сво­ему совету.

Те наот­рез отказались.

— Ну и зря! — пока­чал голо­вой Стас. — Рыба, дей­стви­тельно, вкус­ная! Хоть, судя по тому, что это мор­ской окунь, и магазинная.

— Авто­ла­воч­ная! — уточ­нила Лена и вздох­нула: — Мага­зина-то, Ста­сик, у нас больше нет!

— Как это нет?

— А вот так! Убрали за нена­доб­но­стью! И мед­пункт тоже в дру­гое место пере­несли, и школы нет больше… Бес­пер­спек­тив­ной стала наша Покровка!

— Да ну… такое боль­шое село! — не пове­рил Стас. — Почему?

— А это ты Ваню спроси, а то хочешь, сама расскажу!

— Конечно, рас­скажи! — попро­сил Стас, но Ваня, мигом пере­став каш­лять, зама­хал на сестру руками:

— Успе­ешь еще! Ты лучше скажи, как тебе мой пода­рок? — явно пере­водя раз­го­вор в дру­гое русло, обра­тился он к другу. — Опре­де­лил хоть, что это такое?

Стас неопре­де­ленно пожал пле­чами, взгля­нул на монету, еще раз про­бе­жал гла­зами по над­писи и… мигом забыл о том, что хотел узнать от Лены.

— Василе… Басиле?.. Эврика! Бази­левс!!! — вос­клик­нул он и обвел Ваню с Леной вос­тор­жен­ным взгля­дом. Все мысли о кладе, все обиды на Ваню были мгно­венно забыты им. — Ребята, вы можете не пове­рить, но в вашей Покровке про­изо­шло нечто из ряда вон выходящее!..

— Что?! — в один голос — Ваня с ужа­сом, а Лена с надеж­дой — ахнули брат и сестра.

Стас выдер­жал таин­ствен­ную паузу и ответил:

— Я, кажется, сде­лал сей­час откры­тие века!

— Какое еще откры­тие? — снова в один голос ото­зва­лись его дру­зья, только теперь Ваня с облег­че­нием, а Лена — разочарованно.

— Науч­ное! Вот смотрите!

Стас пока­зал кружок:

— Видите слово внизу? Так вот оно чита­ется, не как Васи­лий, а как бази­левс, то есть, зна­чит — царь!

— Ну и что? — недо­уменно взгля­нула на Стаса Лена.

— И какая же это монета, если она из свинца? — доба­вил, с явным сомне­нием, Ваня.

— В том-то и вся суть откры­тия! — мно­го­зна­чи­тельно под­нял палец Стас. — Вы про мед­ный бунт когда-нибудь слышали?

Ваня, при­по­ми­ная, намор­щил лоб:

— Был такой. Это мы, кажется, даже в школе проходили!

— Пра­вильно, при царе Алек­сее Михай­ло­виче. — уточ­нил Стас. — Во время его цар­ство­ва­ния стали выпус­кать вме­сто сереб­ря­ных — мед­ные монетки, из-за чего в народе под­ня­лось страш­ное воз­му­ще­ние. При Нико­лае Пер­вом тоже на пра­вах сереб­ря­ных выпус­кали мед­ные монеты, на кото­рых прямо так и писали: «Две копейки серебром»…

— При нем еще и пла­ти­но­вые монеты были! — заме­тил Ваня и, спо­хва­тив­шись, что сболт­нул лиш­нее, при­ло­жился к банке с компотом.

Лена крас­но­ре­чиво пока­зала на него гла­зами: мол, видел?

Стас в ответ только голо­вой пока­чал: неужели и пла­ти­но­вые монеты были в кладе?

«Целых три!» — пока­зала на паль­цах Лена.

Ваня, огля­нув­шись, заме­тил это, но Лена тут же нашлась:

— Я говорю — и три копейки сереб­ром тоже писали!

— А‑а… — тут же успо­ко­ился Ваня.

— Так вот, — про­дол­жал между тем Стас. — Наша исто­рия знает про замены сереб­ря­ных денег мед­ными, но в ней нет ни слова, что такое было и со свин­цом! Может, и бунты даже из-за этого были! Только об этом пока никому неизвестно!

— Ой, Ста­сик, — при­жала ладо­шки к щекам Лена, — тебе, навер­ное, теперь кан­ди­дата наук дадут! А то и профессора!..

— Ага, кис­лых щей! — усмех­нулся Ваня и, пере­хва­тив рас­сер­жен­ный взгляд друга, пояс­нил: — Ты, навер­ное, из-за своей исто­рии химию плохо учил! Это ведь что? — пре­зри­тельно щелк­нул он по кружку. — Свинец!

— Ну и что? — защи­щая, накрыл его ладо­нью Стас.

— А то, — обра­ща­ясь пооче­редно то к нему, то к сестре, заявил Ваня, — что наша исто­рия точно знает все, что у нас было в послед­ние сто-две­сти лет. И каж­дый бунт, и каж­дую монету! А дольше сви­нец в земле не лежит! Я вон кас­тет из него, с кото­рым на дис­ко­теку в Круги ходил, обро­нил осе­нью в мазут­ную лужу, вес­ной нашел — одна труха!

— Но если усло­вия хра­не­ния были иде­аль­ными, сам гово­ришь, не в мазуте, а под кам­нем ее нашел, почему ей не сохра­ниться? — воз­ра­зил Стас и воз­му­тился. — Да что мы зря спо­рить будем? Сей­час же пере­дам Вла­ди­миру Все­во­ло­до­вичу факс с про­ри­сью этой монеты с вашей почты! — он зажал непо­нят­ную монету в кулаке и реши­тельно шаг­нул к двери.

— Стой! Куда?! — роняя за собой стул, закри­чал Ваня.

Он готов уже был закрыть собой выход. Но Стаса неожи­данно оста­но­вила… Лена.

— А у нас, Ста­сик, и почты тоже нет! — почему-то со вздо­хом пре­ду­пре­дила она.

— Ничего, у меня теле­фон есть! — мах­нув рукой, мол, что теперь взять с вашей Покровки, заявил Стас и подра­ги­ва­ю­щим от вол­не­ния паль­цем набрал нуж­ный номер.

К сча­стью, бес­ко­нечно дале­кий от тех­ники Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич ока­зался рядом с теле­фо­ном, отды­хал от работы, иначе бы про­сто отклю­чил его и вообще нашел с пер­вого раза нуж­ную кнопку.

Стас быстро выпа­лил суть сво­его откры­тия и, по просьбе ака­де­мика, стал опи­сы­вать каж­дый из най­ден­ных Ваней предметов.

— Это он так инфор­ма­цию соби­рает, чтобы дать точ­ный ответ! — шеп­нул он дру­зьям и после опи­са­ния оче­ред­ного пред­мета говорил:

— Так… так… понял… как вы ска­зали — писало?

Пред­меты, нако­нец, закон­чи­лись. Стас в счаст­ли­вом ожи­да­нии плот­нее при­жал теле­фон к уху, и вдруг улыбка сползла с его лица:

— Как это не монета? — жалобно про­ле­пе­тал он.

— Ха! А я что тебе гово­рил? — тор­же­ствуя, зате­ре­бил его за руку Ваня.

Но Стас отмах­нулся и замол­чал, про­дол­жая еще более вни­ма­тельно слу­шать академика.

— Ой, как жалко! И Ста­сика, и вообще… — про­шеп­тала Лена. — Вот тебе и откры­тие века…

— Не откры­тие, а — закры­тие! — доволь­ный тем, что именно он ока­зался прав, радостно объ­явил Ваня.

Минут пять, не меньше, выслу­ши­вал Стас ака­де­мика. Нако­нец, отклю­чил теле­фон и, зага­дочно улы­ба­ясь, сказал:

— Зна­чит, так! Почти все это — древ­не­рус­ские вещи домон­голь­ского пери­ода. Это — бляшка от кон­ской сбруи, это накладка от руко­ятки плети знат­ного половца, может быть, даже хана. Это — обло­мок нашей, рус­ской стрелы. Это часть заса­пож­ного ножа. Это рыбо­лов­ное гру­зило. Это, тут Ваня дей­стви­тельно прав, не гвоздь, а писало, то есть то, чем наши предки писали на наво­щен­ных таб­лич­ках и бере­сте. Это ключ от двери. А это… — тор­же­ствуя, под­нял над собой крас­но­ва­тый кру­жок. — Свин­цо­вая печать самого вели­кого князя Вла­ди­мира Моно­маха!

— Свин­чать? Моно­маха?! — ахнула Лена. — Того самого, что — «тяжела ты, шапка Мономаха»?!!

— Лег­ко­вата что-то шапка полу­ча­ется! — язви­тельно посмот­рел на нее Ваня и с усмеш­кой напом­нил Стасу: — Ты же ведь сам только что гово­рил, что тут напи­сано «бази­левс»!

— Да, гово­рил, — невоз­му­тимо кив­нул тот. — Но — ошибся. Даже вели­ким уче­ным свой­ственно оши­баться! Я думал, что это титул, а ока­за­лось — и правда, имя. Не бази­левс, а Васи­лий. И вся эта над­пись по-древ­не­гре­че­ски чита­ется «Кирие тосо­дуло Васи­лие!», то есть, по-рус­ски: «Гос­поди, помоги Василию!»

— Ну, а при чем тогда Моно­мах? Ведь он же — Вла­ди­мир! — не отсту­пал Ваня.

— Пра­вильно, — опять согла­сился Стас. — Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич и это мне объ­яс­нил. В те вре­мена у каж­дого чело­века было два имени — одно язы­че­ское, а вто­рое — дан­ное ему при кре­ще­нии. Вла­ди­мир Моно­мах во свя­том кре­ще­нии был назван Васи­лием, в честь свя­того Васи­лия Вели­кого, чей лик мы и видим на этой печати. Воз­можно, она скреп­ляла какой-нибудь важ­ный госу­дар­ствен­ный доку­мент, может, висела на дар­ствен­ной, хотя бы на вашу Покровку, но, ско­рее всего, была на гра­моте Моно­маха, кото­рую куда-нибудь вез его гонец!

— Ну, дела… — пока­чал голо­вой Ваня, обходя Стаса так же оше­лом­ленно, как тот недавно вокруг Лены с коляс­кой. — И… сколько ж… она… может… стоить?

— Как тебе не стыдно! Она же бес­ценна! — воз­му­ти­лась Лена.

— Почему, всему на свете есть цена! Я сам ката­логи видел! — убеж­денно заявил Ваня.

— Не спорьте! — оста­но­вил их Стас. — Ленка права — этой релик­вии дей­стви­тельно нет цены. А твоя, Ванька, правда в том, что у кол­лек­ци­о­не­ров дей­стви­тельно все поку­па­ется и про­да­ется! Что же каса­ется этой печати… — на миг заду­мался он, — Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич гово­рит, что, судя по опи­са­нию, это — неиз­вест­ный науке экзем­пляр, то есть един­ствен­ный в мире. И если ред­кие монеты стоят неде­шево, то думаю, такая печать, да еще в такой сохран­но­сти, стоит не меньше тысячи долларов!

— Тысячи? Дол­ла­ров?! — на Ваню больно стало смотреть.

Глаза его выпу­чи­лись, губы скри­ви­лись. Каза­лось, он вот-вот заплачет.

— Так что же, выхо­дит, она одна стоит больше всего того, что я полу­чил?.. Что мне дали?.. — про­шеп­тал он и в поис­ках сочув­ствия посмот­рел на сестру.

Но та и не поду­мала уте­шать его.

— Так тебе и надо! — без тени жало­сти ска­зала она и, подойдя к Стасу, спросила:

— А можно мне тоже хоть немно­жечко подер­жать ее?

— Конечно! — охотно согла­сился Стас. — Только, смотри, осторожно.

Лена бережно — как только могла — взяла нагре­тую в его руках печать, скло­ни­лась над ней и прошептала:

— Надо ж… Века на ладошке…

— И целая тысяча дол­ла­ров!.. — никак не мог успо­ко­иться Ваня.

За окном раз­дался ярост­ный соба­чий лай.

Ваня тут же при­шел в себя и побледнел:

— Что это — Шарик? Ленка, дома беда…

— С чего это ты взял? — попы­тался успо­ко­ить его Стас, но Ваня только отмахнулся:

— Да ты что! Шарик, зна­ешь, какой умный пес? Он бы ни за что зря с цепи не сорвался и тем более не при­бе­жал бы сюда! Навер­няка отец снова буя­нит… Ленка, бежим!

— Ой, ско­рее, ско­рее, Ванечка! — засу­е­ти­лась его сестра.

— А я? — напом­нил о себе Стас. — Можно хоть в авто­лавку схо­дить, кар­точку на теле­фон взять?

Он ожи­дал, что Ваня снова попро­сит его подо­ждать, ска­жет, что сам при­не­сет эту кар­точку, но тот в ответ только рукой мах­нул — мол, делай, что хочешь! — и выбе­жал из дома. Лена — сле­дом за ним.

Остав­шись один, Стас отнес на кухню посуду, дал смс-сооб­ще­ние роди­те­лям — на зво­нок уже не оста­лось денег — что дое­хал он хорошо, что отды­хает и что вообще все в порядке. Зачем их зря беспокоить?..

И, не выпус­кая из руки печать Моно­маха, лег на кровать…

«Странно, — поду­мал он. — Еще вчера за окном была Москва, а теперь вот — Покровка. Инте­ресно, а что же в ней все-таки про­изо­шло? Почему больше тут нет мага­зина, мед­пункта, школы… Даже почты, и той нет! Что бы все это могло значить?..»

Стас при­нялся искать под­хо­дя­щий ответ. Но мысли о печати Моно­маха вскоре отвлекли его, и он стал смот­реть в окно, и думать, что когда-то здесь были совсем дру­гие вре­мена, когда еще вообще не было ни почты, ни школ, ни мед­пунк­тов, ни мага­зи­нов, как и на всей Руси, за исклю­че­нием разве что глав­ных горо­дов, — тяже­лые, страш­ные вре­мена… И словно бы насто­я­щая книга стала вста­вать перед его мыс­лен­ным взором.

Глава вторая. Иду на вы!

Давно это было. Так давно, что самые ста­рые дороги уже не были новыми. Год за годом тер­зали рус­скую землю кня­же­ские меж­до­усо­бицы и закля­тый ее враг — поло­вец. А в тот год еще и зна­ме­ния были небес­ные: сна­чала на луне, а потом на солнце появи­лись дуги, обра­щен­ные хреб­тами внутрь. Вели­кие зна­ме­ния. Страшные.

Что они зна­чили? Что сулили? Вот и гадали повсе­местно люди, к добру бы то было, или к чему худому. Но тех, кто счи­тал, что к добру, и этот год ста­нет бла­го­при­ят­ным для Руси, было больше.

Оно и понятно. Слиш­ком много зла пере­несла Рус­ская земля за послед­ние годы, чтобы ждать еще нового, ибо не было больше уже у людей сил, дабы пере­тер­петь и его…

1

Славко реши­тельно встал и напра­вился к сосед­ней проруби…

Тре­тий день посы­лал дед Завид Славку про­ве­рять верши на реке, и тре­тий день тот воз­вра­щался с пустыми руками. На чет­вер­тый дед не выдер­жал и сказал:

— Без рыбы не возвращайся!

А как с ней воз­вра­тишься, если ее нет?

На дно ли она залегла, чув­ствуя смену погоды, или устала, как и люди, от зимы, а может, про­сто задох­ну­лась у себя подо льдом — нет ни одной, и все тут!

Хорошо, если дед Завид пошу­тил, когда ска­зал это. У него нико­гда не понять, шутит он или гово­рит серьезно.

А ну, как нет? Что тогда? Как это — не возвращаться?

Конечно, не Киев или Нова­го­род его кро­шеч­ная Оси­новка, но и не чер­ный лес или синее поле, а род­ное селе­ние — весь… А в веси — свой дом. Хоть пустой, вымерз­ший и даже не дом, а зем­лянка, больше похо­жая на могилу — да все жилье.

Ста­нет совсем холодно да оди­ноко, к Милуше, кото­рая заме­нила ему мать, можно зайти. У нее муж — куз­нец, от него так и пышет жаром. Все теп­лее! А то — всем наро­дом у деда Завида вкруг лучины собраться. И вовсе тепло! А уж интересно…

Славко1 подо­шёл к оче­ред­ной про­руби. В одном наголь­ном овчин­ном полу­шубке, лата­ных-пере­ла­та­ных пор­тах да обмо­тан­ных пор­тян­ками лап­тях, хорошо думать о тепле. Но тут — тсс‑с! Он разыс­кал спря­тан­ную под сне­гом веревку и, весь обра­тив­шись в слух, немного подер­жал ее в руке — не ожи­вет ли она? Потом под­тя­нул спле­тен­ную из иво­вых вет­вей вершу и, загля­нув под крышку, в серд­цах бро­сил ее на самое дно. И тут пусто…

…Дед в моло­до­сти несколько раз ходил на войну. Сна­чала про­стым пеш­цем, кото­рые, как издревле водится, кто с чем шли в бой. А когда, после одного удач­ного похода, обза­велся конем и мечом, то и всад­ни­ком у самого деда нынеш­него князя Вла­ди­мира Моно­маха — Яро­слава Муд­рого! Одна­жды Вели­кий князь даже послал его куда-то, как сво­его гонца. Что было в гра­моте, и кому он ее вез, дед давно уж не пом­нил. Но Славко, в сто сотый раз слу­шая обрас­тав­ший с каж­дым разом всё новыми подроб­но­стями рас­сказ, забы­вал даже дышать… И каза­лось ему тогда, что нет ничего на свете более инте­рес­ного и важ­ного, чем быть кня­же­ским гонцом!

Славко дело­вито обсту­чал топо­ри­ком лед, нарос­ший вкруг про­руби, и опу­стил руки в тем­ную воду, ото­гре­вая их…

«Быть бы мне и в дру­жине князя, — каж­дый раз убеж­денно заклю­чал дед, гася лучину чер­ной, истрес­кан­ной ладо­нью. — Да оста­вил я в битве на Нежа­ти­ной Ниве руку, а без нее — кому я теперь нужен?..»

Славко реши­тельно встал и напра­вился к сосед­ней про­руби, благо она была всего в двух десят­ках шагов.

Как это, кому нужен дед Завид? Хоть и одна у него рука, а десятка пар стоит! Все стога, что вдоль дороги стоят — им нако­шены. Все отстро­ен­ные после оче­ред­ного набега полов­цев дома — тоже его рук, точ­ней, руки — дело. Есть, правда, в веси еще один муж­чина, Милу­шин муж. Да его, как куз­неца, кня­же­ский тиун вечно заби­рает отра­ба­ты­вать недо­имки за всю Оси­новку. Вот и сей­час он в Пере­я­с­лавле, а дед Завид пыта­ется све­сти концы с кон­цами до начала весны.

Нет, нужен, нужен дед Завид!

Только вот пошу­тил он на этот раз или… нет?

«А хоть бы и да!» — вдруг при­шла неожи­дан­ная мысль, от кото­рой Славко едва не выпу­стил из рук мок­рую, всю в ледя­ных кол­ту­нах, веревку. Как самому-то ему с пустыми руками воз­вра­щаться? Ведь, не при­неси он сего­дня ничего — есть в веси совсем нечего! Небось, уже чан поста­вили, воду греют и хоть на самую жид­кую ушицу наде­ются, его дожидаючись…

До самого вечера бро­дил Славко по покры­тому тяже­лым сне­гом льду. Сам разве что в верши не лез, чтобы найти там хоть одну рыбешку. Но ни в одной из них, кроме при­ма­нок из ста­рых кон­ских копыт, не было ничего. Прямо хоть самому в рыбу превращайся!

Давно отро­зо­вела вечер­няя заря за даль­ним лесом. Над ближ­ней дуб­ра­вой откру­жило, кар­кая и бра­нясь, устра­и­ва­ясь на ноч­лег, воро­нье. Все краски сме­ша­лись, потем­нели и уже почти не отли­ча­лись друг от друга.

Все верши про­ве­рил Славко. Оста­ва­лась одна — самая дальняя.

За мостом, у самого берега, где летом глу­бо­кая заводь, а зимой — про­рубь, в кото­рой про­ез­жий люд поит коней. До нее почти пол­вер­сты ходу. Ох, не хоте­лось идти туда Славке! Но, для очистки сове­сти, отпра­вился он и к ней…

2

— Эге-ге-ей! — радостно закри­чал он.

Когда Славко добрел до послед­ней про­руби, окон­ча­тельно насту­пила ночь. Про­мозг­лая, сты­лая, какие бывают только в начале марта: еще по-зим­нему мороз­ная, но уже влаж­ная, как ран­ней вес­ной. Самое про­па­щее время для того, чтобы задер­жаться и зано­че­вать где-то в пути.

Над самым лесом появи­лась круг­лая луна. Она не столько осве­тила округу, сколько сде­лала ее при­зрачно-непо­нят­ной и на каж­дом шагу, точно отмо­ро­жен­ный палец, гро­зила ему с неба.

Где-то вда­леке послы­шался топот копыт неболь­шого отряда всад­ни­ков. Чело­век десять-пят­на­дцать, не больше.

Половцы?

Но Славко даже край заячьего тре­уха под­ни­мать не стал, чтобы при­слу­шаться: откуда сей­час им тут взяться? Время набе­гов про­шло. Половцы давно в своих коче­вых домах-вежах. Сидят в теп­лых шат­рах, под­счи­ты­вают доходы от про­дажи рус­ских плен­ных, при­ме­ри­вают чужие сапоги и шубы да ждут новой зимы, чтобы на откорм­лен­ных за лето быст­рых конях новым набе­гом обжечь Русь.

Ско­рее всего, несколько дру­жин­ни­ков едут выпол­нять пору­че­ние сво­его князя. Да только почему-то не очень торопятся…

Славко свер­нул к берегу, нашел колы­шек, от кото­рого зме­и­лась веревка и, отди­рая ее ото льда, напра­вился к проруби.

Половцы… Жесто­кий, дикий народ! Совсем только недавно пере­стали сырое мясо есть. Ничего свя­того для них нет. Пона­ста­вили в Степи камен­ных баб и молятся им. Всё бы им резать, губить, жечь…

Дед Завид гово­рил, правда, что есть среди них и свои — хри­сти­ане. Но таких Славко не видел ни разу. Встре­чал злых и не очень, умных, как кня­же­ский тиун, и глу­пых, кото­рых проще про­стого обве­сти вокруг пальца, беше­ных и рав­но­душ­ных, но таких, чтоб с кре­стом на груди и кото­рые моли­лись бы истин­ному Богу…

Правда, он и сам уж забыл, когда послед­ний раз по-насто­я­щему молился Хри­сту. Нет, не вме­сте со всеми, каж­дый день, повто­ряя вслед за дедом Зави­дом слова зна­ко­мых молитв. А — сам, горячо, веря, что Бог слы­шит и обя­за­тельно помо­жет ему! После того, как Бог не спас отца, кото­рого прямо на его гла­зах зару­бил хан Бел­дуз, и не вер­ну­лась из поло­вец­кого плена мать, кажется, ни разу… Его сердце словно зака­ме­нело от всего, что при­шлось пере­жить ему за свои три­на­дцать лет. Он пере­стал ждать хоть какой-нибудь помощи от Бога и наде­ялся теперь только на самого себя. И это была его тайна, о кото­рой в дру­гой раз он боялся бы думать даже один, здесь, посреди ночи.

Однако, сего­дня, вспом­нив о ней, Славко вдруг с послед­ней надеж­дой посмот­рел на небо. И перед тем, как потя­нуть на себя вершу, непо­слуш­ными на морозе губами, про­шеп­тал такую молитву, за кото­рую, любив­ший поря­док во всем цер­ков­ном, дед Завид навер­няка награ­дил бы его подзатыльником:

— Гос­поди, не для себя прошу — людям ведь есть нечего… Помоги!

А дальше слу­чи­лось то, что может про­изойти разве что в самом счаст­ли­вом сне.

Он под­ни­мал вершу, но та, чем больше ухо­дило из нее воды, почему-то не лег­чала, а наобо­рот, ста­но­ви­лась тяже­лей. Уж кто-кто, а Славко пони­мал, что это могло значить!

Руки его лихо­ра­дочно задро­жали. Изо всех сил он выта­щил вершу на лед, при­от­крыл крышку и тут же захлоп­нул ее, уви­дев чер­ную, не меньше своей головы, морду какого-то чудовища…

Что это — водяной?!

В уме вих­рем про­нес­лись все те недоб­рые слухи, кото­рыми, как любой омут, сла­ви­лась в округе эта заводь.

Но Славко давно уже забыл, что такое страх. Тут же придя в себя, он чуть при­от­крыл крышку, вни­ма­тель­ней посмот­рел под нее и засмеялся:

— Да это же сом!

Но сом спит в это время. Зна­чит, налим? Но разве налимы бывают такими огром­ными? Да какая раз­ница — сом-налим! Глав­ное — теперь веси целую неделю будет, что есть!

Боясь упу­стить налима, кото­рый мог вне­запно начать бороться за жизнь и, ока­зав­шись на воле, прыг­нуть к спа­си­тель­ной воде, Славко отта­щил вершу как можно дальше от про­руби. Здесь он, дивясь ее тяже­сти, вытрях­нул рыбину на лед, и не успела та даже забиться, глуша, стук­нул топо­ри­ком по голове.

С минуту Славко смот­рел на налима, длина кото­рого была чуть меньше его самого. А затем ноги его сами пусти­лись в пляс.

— Эге-ге-ей! — радостно закри­чал он, под­ни­мая с дере­вьев пере­пу­ган­ных ворон. — Эге-ге-ге-е-ей!!!

Вдо­воль напля­сав­шись, Славко снова опу­стил вершу в воду и вер­нулся к своей добыче.

— Голова — на одну уху, хвост с печён­кой — на дру­гую! Осталь­ное — нажа­рим, напа­рим, напе­чем! — с вос­тор­гом про­шеп­тал он и оза­да­ченно поче­сал себе заты­лок прямо через заячий треух: — Только… как же я тебя такого до дома-то дотащу? А вот как!

Не долго думая, Славко рва­нул с себя пояс, кото­рый хоть немного удер­жи­вал тепло, про­су­нул его под жабры рыбины и забро­сил ее себе через плечо на спину.

Мороз сразу пополз под овчину, при­нялся леде­нить тело сво­ими холод­ными, мок­рыми паль­цами, за спи­ной дер­гался и дви­гал жаб­рами, видать, не до конца оглу­шен­ный налим… Но что было Славке до этого, когда теперь вся душа его радо­ва­лась, пела, плясала!

С тру­дом раз­ли­чая в посе­реб­рен­ной тьме куда идти, он вска­раб­кался на невы­со­кий берег и вдруг замер, уви­дев прямо перед собой вырос­шую словно из-под земли дол­го­вя­зую фигуру половца.

3

Одного не учел осто­рож­ный хан…

— Жить хочешь? — нещадно ковер­кая рус­ские слова, шепо­том спро­сила эта фигура.

— Да… — тоже шепо­том, маши­нально отве­тил Славко.

— Тогда — тс-сс!

Луна слегка осве­тила плос­кое лицо степ­няка, при­жи­мав­шего палец к губам.

Славко, едва уви­дев его, сразу понял, что этот поло­вец — из числа самых глу­пых. За спи­ной снова дер­нулся и задви­гал жаб­рами налим.

Он словно под­ска­зы­вал Славке, что надо делать.

И тот не смотря на опас­ность поло­же­ния, даже усмех­нулся про себя.

Ну, с этим полов­цем, послан­ным, оче­видно, своим ханом узнать, кто там так весе­лится на реке, он спра­вится без осо­бого труда!

— Ладно, ладно, — тороп­ли­вым шепо­том согла­сился он. — Только для этого …

Славко, пряча, втя­нул голову в плечи и выста­вил вме­сто нее нали­мью морду:

— … я пре­вра­щусь в рыбу!

Он часто так делал, раз­вле­кая малы­шей, после того, как Милу­шин муж при­но­сил с охоты зайца или рысь…

На половца это про­из­вело такое впе­чат­ле­ние, какого не ожи­дал даже Славко.

Уви­дев вдруг вме­сто чело­ве­че­ского лица страш­ную рыбью морду с длин­ным усом на под­бо­родке, закры­вав­шую и откры­вав­шую рот в такт сло­вам, кото­рые гово­рил Славко, с воп­лем: «Обо­ро­тень! Чело­век-рыба!», он заме­тался по берегу и поле­тел вниз, прямо в прорубь.

— Спа­сите! Помо­гите!.. — послы­ша­лись оттуда его захле­бы­ва­ю­щи­еся крики.

Славко хотел засме­яться, и ско­рее уйти, чтобы уне­сти налима и пре­ду­пре­дить своих о появ­ле­нии в здеш­них краях полов­цев, но тут услы­шал голос, от кото­рого у него внутри все оборвалось:

— Я с‑сказал, чтобы до моего при­каза все было тих-хо, а вы ч‑что наделали?

Это был голос, кото­рый он узнал бы из сотни, тысячи голосов…

Славко под­нял на него глаза и впер­вые за дол­гие годы ощу­тил чув­ство лип­кого страха: прямо перед ним было… две луны!

Одна по-преж­нему непо­движно сто­яла над лесом, а к дру­гой, кото­рая дви­га­лась, как живая, подъ­е­хали два всадника:

— Хан, уто­нет Тупларь! — стали про­сить они за тонув­шего степняка.

— Доз­воль помочь ему?

— Такого не ж‑жалко! Жить захо­чет — сам выплы­вет! — послы­ша­лось в ответ рез­кое, и только теперь Славко дога­дался, что вто­рая луна — это только сереб­ря­ный налич­ник с тем­ными про­ре­зями для глаз и рта на лице вос­се­дав­шего на коне хана.

Поло­вец, чтобы лучше видеть, снял его, и одной луной стало меньше. Затем он стя­нул с руки бое­вую пер­чатку и выхва­тил из-за голе­нища плеть…

Но Славко даже не обра­тил на это вни­ма­ния. Он чуть не вскрик­нул от неожи­дан­но­сти, узнав и это круг­лое лицо, обрам­лен­ное неболь­шой бород­кой с усами. Эти боль­шие, с над­менно-насмеш­ли­вым взгля­дом, глаза… Кулак, в кото­ром он дер­жал веревку, сразу напрягся до боли, сво­бод­ная рука сама потя­ну­лась за топо­ри­ком, в готов­но­сти выхва­тить его и бро­ситься на хана.

Но тот опе­ре­дил его.

Он резко взмах­нул плет­кой и, ловко обвив ее длин­ным жалом шею Славки, слегка потя­нул его к себе.

— Сей­час мы пос-смот­рим, какой это человек-рыба!

Одного не учел осто­рож­ный хан — что Славко сам был готов к броску. И того, что тот не подой­дет чуть поближе, а про­сто поле­тит впе­ред, уты­ка­ясь в самую руко­ять плети.

Славко же, уви­дев прямо перед гла­зами хан­скую руку, не долго думая, вце­пился в нее зубами.

— А‑аа! — закри­чал хан, выпус­кая из паль­цев плетку. — Пус-сти, змееныш‑ш!

Но Славко все силь­ней сдав­ли­вал челю­сти, чув­ствуя, как сна­чала с тру­дом про­ку­сы­ва­ется кожа, затем легко — подат­ли­вое мясо, и как только зубы упер­лись в кость, вдох­нул больше воз­духа и вгрызся в нее, насколько хва­тило сил.

— У‑ууууу! — уже по-зве­ри­ному взвыл хан.

Теперь не только в сосед­ней дуб­раве, но и где-то вдали, за рекой, под­ня­лось пере­пу­ган­ное воронье…

К двум всад­ни­кам, на вопли, под­ска­кали новые и тоже оста­но­ви­лись в рас­те­рян­но­сти, не зная, чем помочь сво­ему хану.

Но их оце­пе­не­ние не могло про­дол­жаться вечно… И тогда Славко раз­жал с тру­дом послу­шав­ши­еся его зубы и опро­ме­тью бро­сился прочь.

— У‑уузлюк! У‑уубей его! — тряся окро­вав­лен­ной рукой, закри­чал хан бли­жай­шему к нему половцу.

Тот мгно­венно стя­нул с плеча лук, выхва­тил из кол­чана стрелу, нало­жил ее на тетиву и, пово­див острием нако­неч­ника вдо­гонку пет­ляв­шему Славке, выстрелил.

Звонко про­пела, осе­ка­ясь на полу­слове, самую страш­ную песню на свете стрела.

— Ес-с-сть! — раз­дался мсти­тель­ный воз­глас хана, и в тот же миг Славко почув­ство­вал силь­ный тол­чок и лег­кий укол в спине.

Словно нале­тев на неви­ди­мый в тем­ноте корень, он спо­ткнулся, взмет­нул руками, роняя рыбу, и упал лицом прямо в глу­бо­кий мар­тов­ский снег…

4

Хан напра­вил сво­его коня прямо на стрелка.

После этого насту­пила столь желан­ная полов­цам тишина, нару­ша­е­мая лишь запоз­да­лыми вскри­ками пытав­шихся занять места получше ворон, да при­глу­шен­ными раз­го­во­рами всад­ни­ков, обсуж­дав­ших случившееся.

Самый ста­рый поло­вец, качая голо­вой и сокру­шенно при­чмо­ки­вая, пере­вя­зы­вал руку хану, кото­рый пре­бы­вал в ред­ком для него состо­я­нии гнева и рас­те­рян­но­сти одно­вре­менно. Мороз, тьма сыг­рали с ним свою злую шутку. И потом, откуда он мог знать, что маль­чишка сам бро­сится на него?

Хан не знал теперь, кого винить больше в том, что они не смогли сохра­нить тайну сво­его появ­ле­ния в этих местах: глу­пого половца, кото­рый, выбрав­шись бла­го­даря верше из про­руби, мок­рый до нитки, вска­раб­ки­вался теперь на берег?.. этого про­кля­того, навер­ное, с кин­жа­лами вме­сто зубов рус­ского маль­чишку?.. или самого себя? И от этого его гнев ста­но­вился еще сильнее:

— Все выж-жгу! Всех уни­чтож-жу! — мор­щась, обе­щал он.

— Пра­вильно, хан! Для того мы и здесь… — под­да­ки­вал ему ста­рый половец.

— Я ус-строю им такой набег, какого они ещё не знали!

— Да! Да!

— Ну что ты там возишься, Куман? Хватит!

Хан оттолк­нул помо­гав­шего ему половца и, охнув от боли, тро­нул уздечку сво­его коня:

— А теперь я хочу пос-смот­реть, что мы там подстрелили!

Половцы, не спеша, сле­дом за ханом, подъ­е­хали к тому месту, где упал Славко.

Маль­чика там уже не было.

— Ну? — тяжело сдви­нув брови, огля­нулся хан.

— Вот, рыба! — стре­ляв­ший, быстро спе­шив­шись, угод­ливо пнул ногой налима, из спины кото­рого тор­чала стрела.

— Сам вижу, не сле­пой! А где человек?

— Не знаю! — рас­те­рянно раз­вёл руками стре­лок. — Может, это, и правда, был человек-рыба?

— Я же ведь гово­рил! — жалобно подал голос, отря­хи­ва­ясь от воды, поло­вец с глу­пым лицом.

— На Руси такое часто бывает! Лешие, водя­ные, русалки… — под­твер­дил ста­рый поло­вец и про­странно стал объ­яс­нять: — Я, правда, сам не видел, но, как пере­кати-поле, про­ка­тив­шись по пустыне жизни, точно знаю, что…

— А я знаю, Куман! — обо­рвал его хан, пока­зы­вая сна­чала на налима, а затем на следы, ухо­дя­щие в лес. — Что рыба — тут. А чело­век — там! И он — убе­жал! Теперь он пре­ду­пре­дит с‑своих. И опять будет шум!

Хан напра­вил сво­его коня прямо на стрелка.

— Ты почему упус-стил его, Узлюк?

— Хан, если б я знал, что у него на спине рыба, я бы про­стре­лил их обоих! — в испуге попя­тился тот. — Я это умею…

— С‑смотри мне!

Хан хмуро огля­дел осталь­ных вои­нов, щуря без того слегка узко­ва­тые, как у всех полов­цев, глаза и тоже на вся­кий слу­чай пре­ду­пре­дил их:

— И вы тоже с‑смотрите! Ладно! Не уда­лось тихо, сде­лаем громко! Впе­ред, за мной во-он к тем сто­гам! И этого чело­века-рыбу, или как там его — с собой при­хва­тите! Заодно и поуж-жинаем!

Хан снова надел маску, на кото­рой тем­нела застыв­шая, непо­движ­ная улыбка, при­шпо­рил коня и напра­вил его к свет­лев­шей за бере­гом полоске дороги, вдоль кото­рой выси­лись стога.

Всад­ники дви­ну­лись за ним.

— Ну, что встал, Тупларь! Или не слы­шал, что при­ка­зал хан? — придя в себя, наки­нулся на глу­по­ва­того половца Узлюк. — Ско­рей заби­рай сво­его ста­рого знакомого!

Но тот испу­ганно затряс головой:

— Нет, лучше уж сразу пристрели!

— И при­стрелю, если хан при­ка­жет! — пообе­щал Узлюк.

— Все равно не повезу!

Видя, что ника­кие угрозы и уго­воры не подей­ствуют, поло­вец выдер­нул свою стрелу из налима, пере­бро­сил его через седло и помчался дого­нять хана, на ходу рас­суж­дая вслух:

— Птицу — стре­лял, зверя — стре­лял, чело­века — стре­лял… Пер­вый раз рыбу стре­лой убиваю!

— А вдруг это, и правда, обо­ро­тень? — не уни­мался ска­кав­ший рядом с ним Тупларь.

— Какой ещ-ще обо­ро­тень? — под­ра­жая голосу хана, засме­ялся стре­лок: — Ну с‑сам посуди глу­пой своей голо­вой: если рыба тут, а следы были там, то где же тогда человек?

5

Славко набрал побольше воз­духа в грудь и выпалил…

А чело­век по имени Славко тем вре­ме­нем бежал, не раз­би­рая дороги, в род­ную весь.

Да и не было тут ника­кой дороги!

Если по-пря­мой, то от места роко­вой встречи до Оси­новки было не больше вер­сты. Но за послед­ние сорок лет она, уходя от половца всё дальше и дальше, ограж­да­ясь под­лес­ками и нетоп­кими боло­тами, спря­та­лась так, что до неё непро­сто было добраться даже своим.

Дед Завид гова­ри­вал, что когда-то Оси­новка была самой бога­той весью в округе. Еще бы! Стоя на при­горке, у боль­шой про­ез­жей дороги, она кор­мила оста­нав­ли­вав­шихся на постой куп­цов, а те — мало, что пла­тили за это, так еще и впол­цены отда­вали свои доро­гие товары…

Теперь, после несколь­ких десят­ков набе­гов полов­цев, глядя на то, что оста­лось от горе­лой-пере­го­ре­лой Оси­новки, даже трудно было пове­рить в это.

Устали люди каж­дый раз отстра­и­ваться вновь и вновь.

Толку-то стро­ить хоромы, если их все равно сожгут?

Толку дер­жать ско­тину, когда её все равно угонят?

Правда, если вдруг выпа­дало два-три спо­кой­ных года, — уж таков харак­тер рус­ского чело­века — все преж­нее разом забы­ва­лось, и люди всем миром снова бра­лись за пилы и топоры. Радуя глаз, под­ни­ма­лись маковки церкви, словно на гла­зах вырас­тали срубы, стро­и­лись амбары, выры­ва­лись ямы для хра­не­ния зерна… Но со сви­стом и гика­ньем появ­лялся новый отряд полов­цев, и всё начи­на­лось сначала…

Славко бежал и пла­кал от отча­я­ния и обиды. Раз­ма­зы­вал ладо­нью пере­пач­кан­ное лицо — мешая свои слезы с чужой кро­вью. И не было в этот миг на свете чело­века несчаст­ней его.

Забыл Бог Славку, забыл его род­ную весь, да и всю Русь забыл!.. — только и думал с горе­чью он.

Когда он выбе­жал из под­леска, его встре­тил силь­ный ветер со сне­гом, сду­ва­ю­щий с поля все следы.

Начи­на­лась непо­года, кото­рую, видать, и впрямь задолго до чело­века чув­ствует рыба.

Луна то пря­та­лась в лох­ма­тых обла­ках, то выны­ри­вала обратно, чуть при­осве­щая округу.

Но Славко и без нее знал, куда ему идти.

Оси­новка была уже в несколь­ких десят­ках шагов. Ни одного дома — одни зем­лянки, кото­рые про­тап­ли­вали по-чёр­ному на ночь гото­вя­щи­еся спать люди.

И чем ближе она была, тем мед­лен­нее ста­но­ви­лись его шаги.

Мало того, что он воз­вра­щался с пустыми руками, так еще и нес весть о поло­вец­ком набеге. Да и если бы про­сто о нем!..

Пер­вым, как все­гда, его услы­шал и бро­сился навстречу мох­на­тый пес по кличке Тиун. Его про­звали так за то, что он, подобно насто­я­щему кня­же­скому тиуну, все­гда выню­хи­вал добычу в домах и стя­ги­вал все съест­ное, что плохо лежит или про­сто попа­да­лось ему на глаза.

— Нечему радо­ваться, Тиун! — вздох­нул, вино­вато раз­водя руками, Славко. — Опять я ничего не при­нес. Вер­нее, при­нес, но такое, что лучше бы потерял!

Ска­зал, и как будто немного легче стало. Выска­зан­ное о тяже­лой ново­сти пер­вое слово, пусть даже собаке, все­гда облег­чает душу.

Славко собрался бла­го­дарно погла­дить Тиуна, но тот вдруг отстра­нился, весь взъеро­шился и зарычал.

— Что это с тобой?! Даже ты меня домой не пус­ка­ешь? — с горе­чью усмех­нулся Славко и только тут уви­дел свои руки — все в хан­ской крови. — А‑а… Вон ты из-за чего! Поло­вец­кую кровь почуял? Видел бы ты самого хана!

Он тща­тельно вымыл лицо с руками при­горш­ней снега, затем сле­пил из него сне­жок и забро­сил его как можно дальше. Тиун даже с места не тро­нулся, не то чтобы кинуться за ним.

— Пра­вильно! — похва­лил его Славко и погла­дил по голове. — А теперь бежим ско­рей к деду Завиду…

Но Тиун остался сто­ять на месте.

— Ты чего? — снова не понял Славко. Огля­нулся и уви­дел, что дед Завид сам идет к ним навстречу. Да что-то слиш­ком уж торо­пясь, чуть не падая. Видно, сердце ста­рика уже почу­яло беду, хотя сам он еще не ведал об этом…

— Дед! — рва­нулся к нему Славко.

— Вижу-вижу! — про­вор­чал дед Завид. — Зав­тра сам верши пойду проверять!

— Да при чем тут зав­тра? Какое проверять?

Славко набрал побольше воз­духа в грудь и выпалил:

— Там — половцы!

— Какие половцы? Где — там?

— Ну там, у моста!

Дед Завид посмот­рел на Славку и отмах­нулся своей един­ствен­ной рукой:

— Не пустоши! В этом году уже был их набег. Хан Боняк про­шел по всей Пере­я­с­лавль­ской земле. А два раза они испо­кон веков по пепе­ли­щам не ходят! То, небось, какой-нибудь отряд кня­же­ский был, а тебе и померещилось!

— Да сна­чала и я так поду­мал! — стук­нул себя кула­ком в грудь Славко. — А потом, когда на берег-то выла­зить стал, гляжу…

— Погоди! Какие могут быть половцы, когда все тихо и даже зарева нигде нет?! — пере­бил его дед Завид и, хит­ро­вато при­щу­рив­шись, погро­зил паль­цем. — Ты все это, навер­ное, выду­мал, чтобы я тебя и впрямь в лес ноче­вать не отпра­вил? Так это я так, для острастки… А что рыбы нет, это все непо­года. Метель стих­нет, рыба сама в верши поле­зет! А что ты с пустыми руками при­шел, так я ничего, так уж и быть, прощаю!

— Да видел же, видел я их! — едва не плача, не знал, как дока­зать свою правоту, Славко. Он пони­мал, что дед Завид цеп­ля­ется сей­час за послед­нюю надежду.

И тут за под­леском, где сто­яли стога, вспых­нуло сразу несколько ярких, высо­ких кост­ров. Огром­ные золо­тые искры от них мед­ленно поползи в небо.

Несколько секунд ста­рик и маль­чик, как заво­ро­жен­ные, смот­рели на них. Лежав­ший у их ног Тиун вско­чил и яростно залаял.

— Вот видишь, половцы то, ей-Богу, половцы! — пер­вым при­ходя в себя, вскри­чал Славко. — И вовсе не хан Боняк!

— А кто же? — упав­шим голо­сом спро­сил дед Завид.

— Бел­дуз!

— Как! Хан Ласка?

На деда Завида стало страшно смот­реть. Лицо его вдруг иска­зи­лось, смер­тельно поблед­нело. И он, вце­пив­шись в плечо Славки, затряс его:

— Быстро выводи людей из домов! Да смотри, чтобы никого не оста­лось! И Тиуна при­вяжи! Только не крепко! Так, чтобы, если от нас никого не оста­нется, сам смог к утру раз­вя­заться! А я — за конем!


1 Славко — древ­не­рус­ское имя. Для удоб­ства чте­ния автор, скло­няет его, согласно пра­ви­лам совре­мен­ной грам­ма­тики. (прим. редакции)

Глава третья. Лисий ход

1

Милуша вни­ма­тельно посмот­рела на Славку…

Под­нять людей, при­вык­ших жить в посто­ян­ной тре­воге, Славке не соста­вило осо­бого труда. Узнав о набеге, они сами при­ня­лись пере­да­вать друг другу эту страш­ную весть и, захва­ты­вая самое цен­ное, выска­ки­вать из землянок.

Три ста­рухи, две жен­щины… деся­ток малы­шей от трех до семи лет.

С ико­нами, узелками…

Пока Славко возился с Тиуном, изо всех сил мешав­шим при­вя­зать его так, чтобы ему же, глу­пому, самому удоб­нее было потом сорваться с ремня, к ним при­ба­ви­лось еще несколько чело­век. И тоже с котом­ками, образами…

Не было только Милуши.

То ли все были уве­рены, что он пер­вой пре­ду­пре­дил ее, как свою вто­рую мать, то ли забыли о ней в суматохе.

Но, как ни крути, а звать Милушу дол­жен был Славко.

Легко ска­зать — звать.

Проще было при­вя­зать Тиуна, чем идти к ней…

И даже уже не идти — бежать!

Дед Завид, судя по стар­че­скому покаш­ли­ва­нию, спря­тав в бли­жай­шей роще коня, уже воз­вра­щался обратно.

Славко обвел гла­зами собрав­шихся людей и строго, на пра­вах вто­рого по стар­шин­ству, после деда Завида, чело­века, пре­ду­пре­див никому никуда не отхо­дить, напра­вился к зна­ко­мой землянке…

Милуша встре­тила его, как обычно, тороп­ли­вым шепотом:

— Ско­рей заходи, а то все тепло выйдет!

Славко вздох­нул и послушно затво­рил за собой малень­кую плот­ную дверь.

С болью огля­делся: как будто теперь это что-то изменит!

Жилище у куз­неца с Милу­шей — всей Оси­новке на зависть.

Сна­ружи, вроде, зем­лянка, а внутри — насто­я­щий дом! Да что дом — терем! Полы не зем­ля­ные, как у всех, а — дере­вян­ные. Печь не гли­но­бит­ная, а из камня. Стены в вол­чьих и пар­до­вых шку­рах. Шкаф­чик-посуд­ник, разу­кра­шен­ный по бокам затей­ли­вой резь­бой, весь застав­лен посу­дой — сверху мел­кой, а внизу — боль­шой. А еще — стол на четы­рех корот­ких тол­стых нож­ках с под­сто­льем; сде­лан­ная по город­ской моде пере­кид­ная ска­мья, кото­рую легко пре­вра­тить в кро­вать для гостя, хозяй­ские полати с подуш­кой, пухо­ви­ком, оде­я­лом! И мало этого, на полу — огром­ная мед­ве­жья шкура!

Сидя на ска­мье, Милуша уба­ю­ки­вала в люльке пла­чу­щего сына.

— Спи, сыно­чек, мама тут, — тихо напе­вала она. — А то половцы придут!

— Уже при­шли… — чуть слышно про­шеп­тал Славко и осто­рожно оклик­нул: — Слышь, Милуша!

— Спи, мой милый, мама здесь, — не буди род­ную весь!.. — не отзы­ва­ясь, про­дол­жала та.

— Да ты что, сама уснула, что ли? — уже громко позвал Славко.

— Что? — вздрог­нув, обер­ну­лась она, и столько тепла и мира было в ее огром­ных гла­зах, что не повер­нулся язык у Славки ска­зать ей сразу всю правду.

— Это… не при­нес я рыбу-то! — только и смог про­бор­мо­тать он.

— Ничего, в дру­гой раз при­не­сешь! — певу­чим голо­сом ото­зва­лась моло­дая жен­щина и с лас­ко­вым упре­ком обра­ти­лась к сыну: — Да что ж мне с тобой делать! Хочешь, одо­лень-траву дам?

Милуша сняла со стены висев­ший на гвоз­дике малень­кий кожа­ный мешо­чек и пове­сила на шею сына.

Малыш взял его в ручонки и, заиг­рав­шись, замолчал.

— Ну вот, слава Богу! — с облег­че­нием вздох­нула Милуша и пере­кре­сти­лась на сто­яв­шую в крас­ном углу перед горя­щим гли­ня­ным све­тиль­ни­ком икону. — Ты только смотри, деду Завиду ничего не говори! Меня так пра­бабка учила, а она еще до кре­ще­ния Руси жила!

— Да не скажу я! Милуш… — снова начал Славко.

— Да?

— Ухо­дить надо ско­рей… собирайся!

— Куда?

Милуша вни­ма­тельно посмот­рела на Славку и сама про­чла у него в гла­зах то, о чем он боялся ска­зать ей.

— Что — половцы?!

— Они… — словно был вино­ват в этом, опу­стил голову Славко.

— Неужто опять?!

— Да…

— Но ведь дед Завид ска­зал, что до осени их больше не будет!..

— Что он тебе, глав­ный поло­вец­кий хан, чтобы знать все их планы?

— О, Гос­поди! И что же нам теперь делать?

— Соби­раться! — помо­гая Милуше как можно теп­лее одеть сына, зато­ро­пил Славко. — И ско­рее, ско­рей! Наши, небось, уже все ушли. Это ведь… не обыч­ный набег!

— А… какой? — испу­ганно взгля­нула на него Милуша.

Но у Славки уже не было вре­мени объ­яс­нять ей всего. Он только помог Милуше собрать все необ­хо­ди­мое в узе­лок, поло­жить на верх икону и вме­сте с сыном, кото­рого она крепко при­жала к груди, чуть ли не вытолк­нул из дома…

2

— Стой, ты куда? — только и успела крик­нуть вслед Славке Милуша.

Они успели как раз вовремя.

Жители Оси­новки уже потя­ну­лись вере­ни­цей к полю, за кото­рым нахо­дился не раз и не два спа­сав­ший их лес.

Обычно они шли туда с надеж­дой, пере­ждав беду, вскоре пойти обратно в свои разо­рен­ные дома.

Но сей­час ухо­дили так, словно не чаяли вер­нуться живыми.

Милуша смот­рела на них и ничего не могла понять.

Люди низко кла­ня­лись друг другу и про­ща­лись, словно и, правда, шли на вер­ную смерть.

Две жен­щины громко отпус­кали друг другу преж­ние обиды и ста­рые долги:

— Ту меру зерна, что ты у меня в долг по осени взяла, я тебе, так уж и быть, про­щаю! — вели­ко­душно гово­рила одна, высо­кая, статная.

— И я тебе кор­зину брюквы, кото­рую дала летом! — всхли­пы­вая, отве­чала болез­нен­ная и худая.

— А за то, что я тебе волосы, бывало, драла, прости!

— А ты меня — что я тебе одна­жды глаза чуть не выцарапала!

— Ох, и глу­пые мы были с тобой!

— Ох, глупые!

Милуша со стра­хом и удив­ле­нием послу­шала их и пода­лась ближе к деду Завиду.

Тот, замы­кая шествие, рас­ска­зы­вал иду­щим рядом детям о самом злоб­ном на свете звере — ласке. Он виды­вал его в Ростове Север­ском, откуда и при­шел в эти места вме­сте с вой­ском моло­дого тогда еще князя Вла­ди­мира Моно­маха.

— Сама — чуть поболе ладони, если не счи­тать хво­ста! Много ли ей для про­корма надо? — даже плю­нув от него­до­ва­ния на землю, гово­рил он. — А как попа­дет в курят­ник, то не успо­ко­ится, покуда всем курам до еди­ной головы не про­ку­сит! Ничего живого после себя не остав­ляет! И откуда в ней только такая злость?

Заме­тив Славку, дед Завид оста­вил его быть замы­ка­ю­щим, а сам напра­вился в голову вере­ницы — пока­зы­вать путь.

— При чем тут ласка? Почему все про­ща­ются? — недо­уме­вая, спро­сила жен­щин Милуша. — И вообще, что случилось?

Худая, болез­нен­ная, с жало­стью осмот­рела ее, ребенка и сказала:

— Ой, милая! На нас ведь сей­час сам хан Бел­дуз идет!

— Ну и что? — про­дол­жала недо­уме­вать Милуша.

— А то, что после себя он в живых никого не остав­ляет! Ни ста­рого, ни малого! Поэтому и про­звали его в народе ханом Лас­кой! — пояс­нила высо­кая, статная.

— Вот горе-то… — послы­ша­лось с дру­гой сто­роны. — Послед­ний раз сюда он лет семь назад, как наве­ды­вался! Тогда только те и спас­лись, что в отлучке были. Да еще вон — Славко!

— Его матушка в печке спря­тала! — шеп­нула Милуше худая жен­щина, и та крепче при­жала к себе сына. — Если б их дом подо­жгли, и его бы, счи­тай, не было!

— А матушка-то его — пер­вой кра­са­ви­цей в округе была! — при­ня­лась при­чи­тать статная.

— И батюшка как за нее всту­пился! Один, с охот­ни­чьим ножом, на половца за нее пошел! На части ведь изру­били его, ока­ян­ные! Да еще и копьями искололи!..

— А матушку — босую, по снегу — в полон увели…

— Ну, нет…

Славко вне­запно сжал кулаки и бро­сился назад к веси.

— Стой, ты куда? — только и успела крик­нуть ему вслед Милуша.

— Я только туда и обратно! — обер­нув­шись, успо­коил ее Славко, но издали, из-за снеж­ной пелены метели, донес­лось его затихающее:

— Проща-а-ай!..

— Вот огла­шен­ный! — пока­чала голо­вой стат­ная жен­щина. — Весь в отца! Тот ведь перед смер­тью все-таки успел ножом до лица хана дотя­нуться. С тех пор, гово­рят, тот сереб­ря­ную маску на лице носит да шепе­ля­вит — словно змея шипит!

— Но мы же ведь пря­таться — в лес идем! — про­сто­нала, цеп­ля­ясь за послед­нюю надежду, Милуша.

— Э‑э, милая! Хан Бел­дуз, если захо­чет, и на дне моря разы­щет, так что про­щайся лучше со своим сыноч­ком и… меня про­сти! — покло­ни­лась худая женщина.

— И меня! — вслед за ней попро­сила высо­кая. — Я ведь тебе все время завидовала!

Несколько минут Милуша шла, пыта­ясь постиг­нуть, если не серд­цем, то хотя бы умом услы­шан­ное, с каж­дым шагом все крепче и крепче при­жи­мая к себе сына. Вдруг она уви­дела тем­нев­шую справа от про­топ­тан­ной тропы лисью нору и мет­ну­лась к ней.

— Гав! Гав! Гав! — опус­ка­ясь на колени, по-соба­чьи зала­яла она и по самое плечо засу­нула в нору руку.

— Что это с ней?

— В уме повре­ди­лась девка? — забес­по­ко­и­лись женщины.

Но Милуша, судя по всему, пре­красно сооб­ра­жала, что делает.

— Пустая! — с облег­че­нием выдох­нула она, и, поце­ло­вав крепко спя­щего сына, бережно вло­жила его в лисью нору, ста­ра­ясь засу­нуть как можно глубже.

Затем широко пере­кре­стила тем­ное отвер­стие и, разо­гнув­шись, умо­ля­юще крикнула:

— Роди­мые! Если кто оста­нется жив, запом­ните это место! Спа­сите его!

— Что она делает?! — в ужасе вскри­чала худая женщина.

Но стат­ная оста­но­вила ее.

— Не мешай, может, хоть так да спа­сет сына!

Жен­щины под­хва­тили рыда­ю­щую Милушу под руки, и она, бес­пре­станно огля­ды­ва­ясь, побрела вме­сте с ними к совсем уже близ­кому лесу…

3

Славко встал за дверь и с готов­но­стью выста­вил перед собой нож.

Бор­моча: «Отца — саб­лями, а потом — копьями… мамку — боси­ком по снегу…» — Славко ворвался в свою зем­лянку и, не зажи­гая лучины, нао­щупь при­нялся рыться по всем углам.

— Да куда же он запро­па­стился? Милуша что ли его нашла? — только и слы­шался ото­всюду его едва не пла­чу­щий от нетер­пе­ли­вой досады голос.

Убо­гое Слав­кино жилище никак не похо­дило на зем­лянку, в кото­рой жила семья куз­неца. Печь, в кото­рой его когда-то спря­тала от полов­цев род­ная мать, давно при­шла в негод­ность, и он топил здесь по-чер­ному — про­сто раз­водя костер на полу, а потом вывет­ри­вая дым и плотно закры­вая дверь. Полы были зем­ля­ные. Впро­чем, лежанка с набро­шен­ной на нее овчи­ной, стол и ска­мья — тоже! Из всей посуды были только две-три потрес­кан­ные гли­ня­ные миски, ста­рая кружка, да обгры­зан­ная по краям ложка, кото­рую еще отец сде­лал из липо­вой баклуши. Много ли ему одному надо?

С тех пор, как Милуша пер­вый раз зашла к нему за чем-то и уви­дела в какой грязи и нищете живет он один, без роди­те­лей, она, как могла, стала помо­гать ему. Про­тап­ли­вала зем­лянку, пока его не было. Кор­мила, за что ее вскоре стали звать его вто­рой мате­рью. Уби­ра­лась тут…

Вот этих ее при­бо­рок он сей­час как раз и боялся.

Искал-то ведь он не какую-нибудь дет­скую забаву — а насто­я­щий охот­ни­чий нож. Тот самый — отцов­ский! Найди его одна­жды Милуша, конечно, сразу бы отдала мужу, с прось­бой сохра­нить, покуда он вырастет.

Вот Славко и пере­пря­ты­вал его раз за разом. Каж­дый раз в новое место. И теперь, как назло, в самый нуж­ный момент никак не мог найти его!..

Неужто Милуша и впрямь нашла?

Да нет!

— Вот он!

Славко достал, нако­нец, из наполь­ной щели полу­раз­ва­лив­шейся гли­но­бит­ной печи нож. Он ощу­пал его костя­ную, сде­лан­ную под креп­кую муж­скую ладонь руко­ять, погла­дил широ­кое лез­вие с жело­бом для стока крови и, с облег­че­нием, опу­стился на скамью.

Длин­ная была эта ска­мья. Видать, отец с мате­рью, строя зем­лянку, желали, чтобы много у них было детей.

Да всему поме­шали половцы.

Вон — на ноже — несколько глу­бо­ких зару­бин, не иначе следы от тех самых, их сабель…

— Ну, всё, хан Бел­дуз! — клят­венно при­жи­мая к груди нож, про­шеп­тал Славко. — Жив не буду — убью!

Поло­вина дела была сде­лана. Нож был у него в руках. Теперь оста­ва­лось только при­ду­мать, как дотя­нуться им до самого сердца Бел­дуза. Нож длин­ный — три раза достать хватит!

«Нет! — вдруг пока­чал голо­вой, вспо­ми­ная креп­кие доспехи осто­рож­ного хана, Славко. — В грудь его не уда­ришь. Зато горло… горло у него при­от­крыто — вот куда надо метить!»

Славко, тре­ни­ру­ясь, маши­нально дотро­нулся до себя ножом, и только тут обна­ру­жил, что его шея до сих пор обвя­зана хан­ской плет­кой, а руко­ятка ее бол­та­ется где-то на спине!

При­ме­ча­ю­щий все на свете дед Завид, навер­ное, не успел раз­гля­деть ее в тем­ноте и спешке, а самому ему про­сто было не до этого!

Славко огля­дел костя­ную, сде­лан­ную искус­ным масте­ром в виде змеи руко­ять, длин­ную полоску сыро­мят­ной кожи. Хотел бро­сить на пол плеть нена­вист­ного хана, да еще и плю­нуть на нее. Но, пораз­мыс­лив, пере­ду­мал и обвя­зал ею полу­шу­бок вме­сто поте­рян­ного вме­сте с нали­мом пояса. Какой ника­кой, а тро­фей. У степ­ня­ков, как он слы­шал, поте­рять плетку — это пусть не такой боль­шой, как поте­рять саблю или коня — но все же позор!

Так как же убить ему хана?

А вот как! Когда он въедет с отря­дом в весь, неожи­данно выско­чить из зем­лянки, бро­ситься на него и воткнуть ему нож в горло: вот так! так! так!

Славко несколько раз яростно уда­рил ножом в печь и обес­си­ленно опу­стил руку.

Нет, не пойдет!

Во-пер­вых, как он дотя­нется до горла сидя­щего на коне хана?

Во-вто­рых, тот, что стре­лял в него с нали­мом, и двух шагов сде­лать не даст — насквозь про­ткнет своей кале­ной стрелой.

И, нако­нец, это уж точно будет послед­ним, осталь­ные не дадут ему добе­жать до хана, не то, чтобы дотя­нуться до его горла ножом… Отцу, уж на что, гово­рят, силь­ный был, и то не поз­во­лили этого сделать…

Как же тогда быть?..

Может, не выбе­гать никуда, а встре­тить его прямо тут? А что? Нач­нут ведь они обыс­ки­вать дома. Он спря­чется за дверь — вот так…

Славко встал за дверь и с готов­но­стью выста­вил перед собой нож.

… и как только поло­вец вой­дет, р‑раз ему в спину, дв-ва! А дальше надеть его шапку, халат, вско­чить на коня и — кто там в полу­тьме раз­бе­рет — бро­ситься к хану! А там — будь, что будет!

— Нет, тоже не пой­дет… — с сожа­ле­нием пока­чал голо­вой Славко.

Поло­вец — народ осто­рож­ный, рус­скими печаль­ному опыту хорошо обу­чен! Он сна­чала саб­лей или копьем раз десять про­ве­рит, нет ли кого за две­рью и, только убе­див­шись, что там никого нет, вой­дет в зем­лянку. Они разве что только уби­тых не трогают…

«Хм-мм… гм-мм… убитых?»

Славко мгно­ве­ние поду­мал и стук­нул себя кула­ком по лбу:

— Вот что делать надо! При­тво­риться убитым!

Он кар­тинно лег на пол и, руко­я­тью кверху, всу­нул себе под мышку отцов­ский нож.

— Эх, крови для убе­ди­тель­но­сти не хва­тает. И зачем я только от хан­ской отмылся? — вслух пожа­лел он и ахнул. — А чем клюква не кровь?!

Славко мигом вско­чил на ноги и, выско­чив из своей зем­лянки, бро­сился в дом Милуши. Без нее и малыша здесь было так непри­вычно и пусто, что он чуть не запла­кал. Конечно, опыт­ный дед Завид, спря­тав людей в сугро­бах под сне­гом, сде­лает все, чтобы им было там даже теп­лее, чем в зем­лян­ках, но…

Но вре­мени долго думать об этом у Славки не было.

Он ощу­пью разыс­кал в шкаф­чике под сто­леш­ни­цей кринку с клюк­вой, кото­рую Милуша строго берегла на слу­чай про­студы сына, и, отсы­пав себе целую при­горшню, а затем, поду­мав, и дру­гую — послед­нюю, мыс­ленно попро­сил у нее про­ще­ния за такое воровство…

Надо было спешить.

Половцы могли появиться в любой момент.

И Славко, по при­вычке плотно закрыв за собой дверь, бегом вер­нулся в свою зем­лянку. Здесь он быстро рас­тер у себя по груди раз­дав­лен­ные ягоды и, еще более убе­ди­тельно изоб­ра­жая из себя уби­того чело­века, раз­легся на полу.

Однако время шло, а полов­цев все не было.

Славко стал мерзнуть.

Тогда, решив, что все­гда успеет рас­пах­нуть полу­шу­бок, он только покрепче запах­нул его. Потом, поду­мав еще, потя­нул с лежанки и под­сте­лил под себя овчин­ную шкуру.

Нако­нец, лег, заду­мался, сам не зная о чем. И даже не заме­тил, как про­ва­лился в глу­бо­кий, омут­ный сон…

4

— Фу, ты, Славко! Слава Богу, живой! — послы­шался сверху зна­ко­мый бас.

Очнулся Славко от звука кон­ского топота.

И — будто не спал.

Оди­но­кий всад­ник ехал по веси.

Вот он при­оста­но­вился. Послы­шался скрип шагов. Тишина.

И — снова топот коня, на этот раз явно к его землянке.

Мысль рабо­тала быстро и ясно.

Полу­лес­ная, полу­зве­ри­ная жизнь с мало­лет­ства при­учила его самого, как лес­ного зверя, в любой момент быть гото­вым при­нять реше­ние, отра­зить вне­зап­ный наскок, отсто­ять свою жизнь.

Вот и теперь он весь напрягся, гото­вый к броску. Зве­рек, чистый зве­рек! Только сердце оста­ва­лось чело­ве­че­ским. Не столько страшно, как обидно было уми­рать Славке. Три­на­дцать лет, да вот четыр­на­дца­тую зиму про­жил, а что хоро­шего видел в жизни? И глав­ное — чего хоро­шего сде­лал в ней?..

Дверь откры­лась, и в зем­лянке стало немного свет­лей. Неужели он про­спал почти до рассвета?

Потоп­тав­шись на пороге, вошед­ший чело­век стал осто­рожно спус­каться по сту­пень­кам вниз.

«Почему он один? — лихо­ра­дочно сооб­ра­жал Славко. — Поло­вец­кий разведчик?»

Хорошо если бы это был тот, с глу­пым лицом.

Но нет, шаги тяже­лые. Ско­рее всего, это стре­лок. Или кто-то из дру­гих, креп­ких вои­нов хана.

Тем­ная, груз­ная тень вошла в зем­лянку, при­бли­зи­лась и вскрик­нула, скло­нив­шись над ним:

— Славко?..

Славко настолько ушел всем своим суще­ством в то, что дол­жен сей­час сде­лать, что даже не успел тол­ком уди­виться тому, с каких это пор половцы носят рус­ские бороды и знают его по имени.

Он выхва­тил из-под мышки нож, сде­лал корот­кий замах и непре­менно уда­рил бы. Но чья-то мощ­ная, точно куз­неч­ные клещи, рука пере­хва­тила его руку и без осо­бого труда заста­вила пальцы выро­нить нож.

— Фу, ты, Славко! Слава Богу, живой! — послы­шался сверху зна­ко­мый бас.

Славко вгля­делся в скло­нив­ше­гося над ним чело­века и, узна­вая в нем дав­него друга Милу­ши­ного мужа, недо­вер­чиво прошептал:

— Онфим? Ты?..

— Я, кто же еще? Ну и напу­гал ты меня!

— Этим? — слабо уди­вился, кивая на нож, Славко.

— Да нет, тем, что живой! Ну, пред­ставь себе сам: лежит покой­ник с ножом в груди, весь в крови и вдруг бро­са­ется на тебя…

— Да это не кровь — клюква! — скон­фу­женно про­бор­мо­тал Славко.

Чтобы окон­ча­тельно убе­диться, что он не лжет, муж­чина про­вел по крас­ному пятну на груди Славки паль­цем, лиз­нул его и, кисло смор­щив­шись, сплюнул:

— И кого же ты так ждешь?

— Половца, кого же еще? — садясь, огрыз­нулся Славко.

— То-то я смотрю, всё в Оси­новке словно вымерло! — пони­ма­юще кив­нул Онфим. — Осталь­ные-то хоть успели уйти?

— Да, но…

— А я, пони­ма­ешь, — не дослу­ши­вая, Онфим стал раз­вя­зы­вать свою котомку и выкла­ды­вать на стол неболь­шую кринку, свертки и две монеты: — Гостинцы Милуше при­вез. Муж ее нака­зал завезти по дороге. Захожу, а их нет. Так вер­нутся, пере­дай им: вот мед, пря­ник для сына, пара среб­ре­ни­ков, чтоб зерно для муки купить. Ну и, конечно, колечко…

— Постой, Онфим, погоди! — попы­тался оста­но­вить туго­ва­того на ухо куз­неца Славко.

Но тот не унимался:

— Что погоди? Что постой? Тут и для тебя пода­рок имеется!

— Для меня?!

От удив­ле­ния Славко даже забыл про то глав­ное, о чем хотел ска­зать Онфиму. Не так часто бало­вала его жизнь подарками.

— На, держи!

Онфим бережно раз­вер­нул боль­шой узе­лок платка и про­тя­нул Славке… кован­ный брон­зо­вый крестик.

Ожи­дав­ший уви­деть заса­пож­ный нож, кото­рый давно обе­щал выко­вать ему муж Милуши, Славко раз­до­са­до­ванно засо­пел. Но, не желая огор­чать доб­ро­душ­ного Онфима, с делан­ной улыб­кой при­нял крест.

А тот при­нялся рас­хва­ли­вать его:

— Насто­я­щий моще­вик, любую свя­тыню внутрь вло­жить можно! Не хуже гре­че­ского будет. Сам Милу­шин муж сделал!

Славко осто­рожно поло­жил крест рядом с гостин­цами и уже открыл рот, чтоб сооб­щить, нако­нец, Онфиму о Бел­дузе, но тот зато­ро­пился так, что ничего не хотел и слышать:

— Все-все! Мне пора назад, в Пере­я­с­лавль воз­вра­щаться! А то, если опоз­даю, такое Моно­мах сотворит…

Было странно слы­шать это от могу­чего, взрос­лого человека.

И, тем не менее, Славко успел крик­нуть ему вслед:

— По боль­шой дороге не воз­вра­щайся! Там — половцы!

— Где?

— У моста.

— Ладно, объ­еду! Бере­же­ного Бог бере­жет! Кто хоть на этот раз пожаловал?

— Кто-кто! Я тебе в сто сотый раз пыта­юсь ска­зать: хан Белдуз!

Онфим оста­но­вился, и лицо его смор­щи­лось так, будто он выпил отравы:

— О, Гос­поди! Погоди, постой! Кто?!

— Это я все говорю тебе, постой-погоди! — даже оби­делся Славко и, под­бе­жав, про­кри­чал ему в самое ухо: — Хан Ласка! Белдуз!!

— Да не глу­хой, слышу! — отмах­нулся Онфим. — Ты лучше скажи, ваши куда ушли? Где схоронились?

— В лесу, как всегда!

Онфим в ужасе посмот­рел на Славку:

— От Бел­дуза?! Я думал, это какой дру­гой хан! Да разве можно от него по лесам прятаться?

— Это еще почему? — пред­чув­ствуя недоб­рое, похо­ло­дел Славко.

— А потому, что после набега Боняка нечего искать ему в вашей веси! Что он тут может найти? То ли дело люди — живой товар! Кото­рый, как он пре­красно знает, при пер­вом изве­стии о полов­цах сразу бежит пря­таться… И зна­чит, где Бел­дузу искать его?

— В лесах!.. — пада­ю­щим голо­сом отве­тил Славко.

— Верно! — кив­нул Онфим. — Да по дру­гим тай­ным местам, о кото­рых ему, если не лазут­чики, то нюх известит!

— То-то все шли, как чуяли — словно на смерть, прощаясь…

— Тут не то, что на смерть… Давно хоть ушли? — с послед­ней надеж­дой спро­сил Онфим.

— С вечера… — гля­нув на свет за две­рью, охнул Славко и с готов­но­стью пред­ло­жил. — Может, мне сбе­гать, ска­зать, чтобы вернулись?

— Эх! Да разве ты успе­ешь… Что я теперь другу скажу? Какой поклон пере­дам от жены с сыном?! Гос­поди, бла­го­слови! Спаси и сохрани на всех путях и дорогах…

Пере­кре­стив­шись, Онфим на про­ща­ние мах­нул рукой и тяже­лыми шагами стал под­ни­маться по сту­пень­кам к двери.

Через несколько мгно­ве­ний наверху раз­дался его гре­му­чий бас и быстро уда­ля­ю­щийся стук кон­ских копыт…

5

Где-то невда­леке послы­шался плач ребенка…

Остав­шись один, Славко при­сел на лавку, но тут же вскочил.

— А я‑то чего здесь сижу? — во весь голос наки­нулся он на себя, по дав­ней при­вычке рас­суж­дать дома сам с собой, вслух. — Онфим в Пере­я­с­лавль уехал. Бел­дуза, видно, и правда, ждать тут нечего…

Он поко­сился на пря­ник и кринку меда, остав­лен­ные на столе куз­не­цом, но, как ни был голо­ден, сглот­нув слюну, не стал даже при­тра­ги­ваться к ним.

— Ско­рей в лес! Вдруг, да успею? Вер­нутся, сами съедят!

На столе лежал еще новень­кий, сия­ю­щий, словно чер­вон­ное золото, брон­зо­вый кре­стик. Славко хотел было взять его, но, маши­нально тро­нув свой, пове­шен­ный ему на шею еще матуш­кой, вспом­нил, что у него уже есть один. Да и тот не особо помо­гал. Зачем ему тогда второй?

Пле­чам и груди от высох­шей клюквы было липко и неприятно.

Славко собрал с пола снег, остав­лен­ный с вален­ных сапог Онфи­мом, и, взвиз­ги­вая от холода, стер с себя клюк­вен­ную кровь. Смах­нул крас­ный снег на пол, вытерся насухо лежав­шей на полу овчи­ной. Затем быстро запах­нул полу­шу­бок и, снова под­по­я­сав­шись хан­ской плет­кой, под кото­рую всу­нул отцов­ский нож, выско­чил из землянки.

За две­рью было вет­рено, но бес­снежно. То, что он при­нял за рас­свет, ока­за­лось све­том луны, кото­рая после того, как ветер про­гнал облака, почув­ство­вала себя насто­я­щей хозяй­кой на небе. До вос­хода было еще далеко.

Тиун встре­тил его радост­ным лаем. Но Славко даже не обра­тил на него внимания.

Этот, как и он, не про­па­дет. А вот другие…

Грустно было идти по обычно про­сы­па­ю­щейся в это время веси. Намерз­шись за ночь, люди сей­час бы, как все­гда, заново про­тап­ли­вая по-чер­ному зем­лянки, соби­ра­лись стай­кой и гово­рили: о полов­цах, погоде, буду­щем уро­жае или про­сто спо­рили, а то и дрались…

А теперь…

Славко, как можно быст­рее и не потому, что спе­шил, а не могло сердце спо­койно видеть пустой род­ную весь, мино­вал Оси­новку и, согнув­шись под поры­вами норо­вив­шего сбить с ног ветра, куда мед­лен­ней напра­вился к лесу.

Тропы давно уже не было видно. Ее, навер­ное, в сто сотый раз заме­тала и пере­ме­тала, то убе­га­ю­щая впе­ред, то кру­жа­ща­яся на месте, словно водо­во­рот, поземка. Но кому, как не Славке было знать эти места! Он бы и с закры­тыми гла­зами узнал их!

Вот про­се­лоч­ная дорога. Но дед Завид нарочно не пошел по ней, а повел людей через голое поле.

Здесь они при­стро­и­лись с Милу­шей в хвост вереницы.

Тут дед Завид, оста­вив его за стар­шего, ушел впе­ред. Ох, и доста­нется ему за само­воль­ный уход, если только тот жив. Да пусть хоть всю шкуру сде­рет, мыс­ленно согла­сился Славко. Он только петь и кри­чать будет — от счастья!

Здесь иду­щие рядом жен­щины стали вспо­ми­нать о послед­нем набеге Бел­дуза, и он, не выдер­жав, бро­сился назад, мстить нена­вист­ному хану…

Тут они пошли дальше уже без него…

А здесь…

— Постой, а это еще что?

Где-то невда­леке послы­шался вроде бы писк ребенка.

— Дет­ский плач? — Славко при­под­нял край заячьего тре­уха и при­слу­шался. — Точно! Милу­шин орет! Ай, да дед Завид! Дога­дался-таки не ухо­дить в лес! Спря­тал наших там, где сам хан Ласка не дога­да­ется искать их! Прямо на ветру, в откры­том поле! Сде­лав их види­мыми издали коч­ками да бугор­ками! Бед­ные, как же они тут!.. То-то обра­ду­ются, что можно воз­вра­щаться домой!

Славко бро­сился на крик и остановился.

«Ну, и запря­та­лись, никого не видать! Прямо как кроты поза­ры­ва­лись в землю!»

— Эге-ееей!! — радостно закри­чал он. — Будет вам мерз­нуть зря! Выходите!

Однако никто не ото­звался ему.

Ни одна кочка, ни один буго­рок даже не шевельнулись…

Тогда Славко бро­сился впе­ред, но и там никого не было…

И в два­дцати шагах вправо, и в пяти­де­сяти влево — тоже!..

— Эге-геей… — уже неуве­ренно повто­рил он. — Где вы? Это же я, Славко…

И тут снова раз­дался плач ребенка. Славко мгно­венно повер­нул на него голову и уви­дел, как там, откуда он доно­сился, мельк­нула быст­рая, лег­кая тень.

— Лиса?..

Славко под­бе­жал туда и уви­дел зия­ю­щее в земле отвер­стие, откуда, уже не пере­ста­вая, орал Милу­шин сын.

Из норы хищно изви­вался конец лисьего хво­ста. Славко ухва­тился за него и с тру­дом выво­лок наружу тяже­лую сопро­тив­ля­ю­щу­юся посиль­ней Тиуна лисицу…

— Ах, ты… мало нам хана Ласки, так еще и хан Лиса объявился?!

Славко выхва­тил из-под плетки нож и, несколько раз уда­рив им лисицу, далеко отшвыр­нул ее в сторону.

Затем чуть ли не весь про­су­нулся в нору и, бор­моча: «Ну, где же ты там?.. Иди ко мне!..» — выта­щил вслед за собой… сына Милуши.

Все­гда тянув­шийся к нему с улыб­кой маль­чик сей­час изо всех сил отби­вался ручон­ками, цара­пался, кри­чал и уже хрипел.

Славко схва­тил его на руки и, словно тот мог отве­тить, затряс, зада­вая бес­смыс­лен­ные вопросы:

— Ты! Один? А где остальные?!

Ветер выл, словно пытался уне­сти вдаль на дале­кий восток, где была Степь, все ответы. При­жи­мая к себе маль­чика, Славко стоял один посреди поля и посте­пенно смысл про­ис­шед­шего стал про­яс­няться в его голове.

— Все ясно… — про­шеп­тал он. — Пере­хва­тил их про­кля­тый Бел­дуз прямо в поле! Даже до леса не дал дойти! Всех угнал! Всех увел! А может…

Славко с надеж­дой посмот­рел в сто­рону леса, но тут же ото­гнал спа­си­тель­ную мысль:

— Нет! Раз Милуша сына в лисью нору засу­нула, зна­чит совсем плохи были у них дела… Теперь этого хотя бы спа­сти! О, Гос­поди! — спо­хва­тился он. — Да он же весь ледяной!

Славко тороп­ливо всу­нул малыша себе под овчину и быст­рым шагом пошел назад.

— Сей­час мы домой при­дем! — бор­мо­тал он на ходу. — Дома у нас пря­ник, мед… и дверь я плотно закрыл, там хорошо, тепло! Эх, и зачем я только всю клюкву извел зря! Чем тебя лечить, если вдруг забо­ле­ешь? И помочь-то теперь — кому?

Славко на вся­кий слу­чай огля­нулся, но уви­дел позади только лису. Пят­ная землю кро­вью, она тяжело ползла на брюхе в свою нору — помирать.

— А‑аа! — отмах­нулся от нее Славко. В дру­гой раз он непре­менно при­хва­тил бы ее с собой. Но теперь — до лисы ли ему было? Да и вся шкура той была без­на­дежно попор­чена, исты­кана ножом…

И больше не огля­ды­ва­ясь, он бегом кинулся в Осиновку…

6

Жен­щины, обо­рвав пение, запла­кали во весь голос.

По полу­тем­ному, зим­нему, без вся­кого намека на начав­шу­юся весну лесу, один, только с длин­ным пря­мым мечом на поясе, ехал всадник.

Он что-то явно искал в этом лесу, то и дело при­слу­ши­ва­ясь, при­гля­ды­ва­ясь и принюхиваясь.

И, нако­нец, нашел, ско­рее почув­ство­вав, чем услы­шав доно­сив­ше­еся откуда-то, из-под сугро­бов, как из могил, похо­жее на зауныв­ный голос ветра пение:

От берёзы до берёзы
Шли в поло-о-он, роняя слёзы,
Под­го­ня­емы плетьми
Жены рус­ские с детьми!
Дым пожа­рищ, как туман-н-н‑н…
Да летает сытый вран-н‑н!..

Всад­ник тро­нул пово­дья коня, направ­ляя его к самому боль­шому сугробу, как вдруг позади раз­дался под­де­лы­ва­ю­щийся под суро­вый муж­ской голос — дет­ский голосок.

— Эй, ты! Кто такой и что тут делаешь?

Всад­ник при­дер­жал коня и оглянулся.

Это был Онфим.

Уви­дев выхо­дя­щего из-за дерева, с огром­ной, не по росту дуби­ной, мальца, он улыб­нулся ему и зна­ком велел при­бли­зиться… И пока тот шел, про­ва­ли­ва­ясь в снег, про­дол­жил слу­шать песню.

От рябины до ряби-и-ины
Им вослед гля­дят мужчины.
И не ягоды рябиин
Зреют на телах мужчин!
Дым пожа­рищ, как туман-н-н‑н…
Да летает сытый вран-н‑н!..

Песня слы­ша­лась наверху, а внизу, под раз­бро­сан­ными тут и там сугро­бами, сидели люди… Под одним из них, рас­ка­чи­ва­ясь в обнимку, стат­ная жен­щина с худень­кой тихо пели песню, кото­рую под­тя­ги­вали под дру­гими сугро­бами. Не пела, навер­ное, одна только Милуша. Плача и зали­ва­ясь сле­зами, она уго­ва­ри­вала деда Завида:

— Дед, род­нень­кий, милень­кий, отпу­сти, а!

— Ска­зано не пущу, зна­чит, и не проси! — слы­шался в ответ сер­ди­тый шепот.

— Замерз­нет ведь… И Славки, как назло, нет! Он бы сбе­гал, узнал, как он, а может быть, даже и при­нес сыночка!

— Эх, меня не было рядом! Как ты только могла оста­вить его? И Славко тоже хорош!

— Да его тогда уже не было с нами!

— Как это не было?

— А вот так — ушел он!

— Как ушел? Куда?

— Откуда мне знать? Ска­зал, скоро вернусь.

— Вот я ему вернусь!

— Ну, дед…миленький, род­нень­кий… ради Христа!

— Ради Хри­ста я только помо­литься теперь для тебя могу!

— И… поможет?

— А как не помочь? Хри­стос ска­зал, если двое или трое будут молиться во имя Его, то и Он будет посреди них! То есть, здесь, среди нас!

— Как… Сам Хри­стос?! — силясь постичь ска­зан­ное, про­шеп­тала Милуша. — Здесь?!

— Неложно каж­дое слово нашего Бога! — строго обо­рвал ее дед Завид и, как ни тесно было под сугро­бом, истово пере­кре­стив­шись, с чув­ством ска­зал: — А мы еще свя­того Кли­мента, покро­ви­теля земли рус­ской, пер­вых свя­тых наших Бориса и Глеба да Саму Божью Матерь на помощь при­зо­вем. Попро­сим их умо­лить Хри­ста про­стить грехи наши тяж­кие, за кото­рые нам столь вели­кие скорби посылаются.

Жен­щины, обо­рвав пение, запла­кали во весь голос.

Дед при­цык­нул на них и в пол­ной тишине начал молиться:

— Гос­поди, поми­луй! Пре­свя­тая Бого­ро­дица, спаси нас! Все свя­тые, молите Бога о нас!

— Про ребе­ночка, про сына моего не забудь! — напо­ми­ная, про­сто­нала Милуша.

Но дед Завид словно не слы­шал ее.

Про­чи­тав молитву «Отче наш», он при­нялся про­сить Гос­пода спа­сти и сохра­нить вве­рен­ных ему людей от врага лютого, дикою зло­бой гони­мого, никого не щадящего!

— И сына ее… мла­денца… — ска­зал нако­нец он.

— Доб­рыню! — под­ска­зала Милуша.

— … в хри­сти­ан­стве — Геор­гия! — пере­бил дед Завид, грозно зырк­нув на нее гла­зами за то, что при молитве упо­мя­нула язы­че­ское, а не дан­ное при свя­том кре­ще­нии имя. — Спаси и сохрани его, без­греш­ного, живым и невре­ди­мым верни. Впро­чем, да будет на все не моя, но Твоя воля! — закон­чил он, и жен­щины, давясь сле­зами, снова тихо запели:

От ряби-и-ины до берёзы
То ли росы, то ли слёзы
Бед­ной матери-земли-и‑и —
Снова половцы прошли!

Не успели они дойти до дыма пожа­рищ и сытого ворона, как в сугроб неожи­данно загля­нула маль­чи­ше­ская голова и, отыс­кав быст­рыми гла­зен­ками деда Завида, шепнула:

— Дед! Там — всадник!

— Поло­вец? — сразу насто­ро­жился дед Завид.

— Нет, наш — рус­ский! Гово­рит, ты его зна­ешь! А еще гово­рит, чтоб ты вышел. Раз­го­вор, гово­рит, к тебе есть.

— Знаю, гово­ришь? Ну-ка, ну-ка, посмот­рим, кто к нам пожа­ло­вал? Не сам ли князь Вла­ди­мир, во свя­том кре­ще­нии Васи­лий, по дедушке — Мономах?

Дед Завид, кряхтя, под­нялся и с тру­дом выбрался из сугроба.

— А‑а, это ты, Онфим? — и правда, сразу узнал он.

Куз­нец встре­тил его с улыбкой:

— Хорошо спря­тал своих, дед! Насилу отыс­кал! Да только все равно Бел­дуз бы нашел!

— Тьфу тебе на язык! — сплю­нул дед Завид и недо­вольно поко­сился на могу­чего всад­ника. — Ты что, кар­кать сюда приехал?

— Нет. Пре­ду­пре­дить. Он-то еще, люди гово­рят, не ушел отсюда совсем. Бро­дит всё где-то. Но ни в одну весь не зашел. А вы по лесам хоро­ни­тесь! В луч­шем слу­чае, с одного тай­ного места в дру­гое перебегаете!

— Это ты к чему? — насто­ро­жился старик.

— А ты до сих пор не сме­ка­ешь? Давай-ка отой­дем в сторону…

Онфим спе­шился и, уводя деда Завида от сугроба и любо­пыт­ных ушей мальца, стал что-то втол­ко­вы­вать ему.

Вер­нулся дед совсем дру­гим — рас­те­рян­ным и слегка виноватым.

— Да, твоя правда, как же я сразу об этом не поду­мал? Дыря­вая моя голова… Совсем стар стал! — бес­пре­станно взды­хал он и уже совсем миро­лю­биво спро­сил: — Про нас-то узнал откуда?

— Очень про­сто, — вновь заби­ра­ясь на коня, отве­тил Онфим. — Славко сказал!

— Славко‑о? — вновь постро­жел голо­сом дед. — Где ты его видел?

— Да у него дома. Он там меня чуть отцов­ским ножом не убил!

— Как это — не убил?!

— За хана Бел­дуза при­нял! Он ведь его в вашей веси ждать остался.

— Вон оно что! — про­тя­нул дед Завид. — Ну, я ему теперь дождусь!..

Но Онфим неожи­данно засту­пился за Славку:

— Да будет тебе! Такого не пороть — беречь надо. Смыш­ле­ный парень. Был бы кня­же­ского рода — вели­ким кня­зем бы стал! А из купе­че­ского, так куп­цом, рав­ных кото­рому нет во всем свете! К тому же, вырас­тет еще немного, тебе замена будет! Все, дед, неко­гда мне боле! А то Моно­мах не посмот­рит, что я задер­жался, дабы выру­чить его быв­шего воина!

— Воина… Моно­мах… — вне­запно влаж­нея гла­зами, повто­рил дед Завид и, заме­тив, что все это видит малец, строго нака­зал ему обойти все сугробы с людьми и ска­зать, чтобы ско­рей шли к нему. А затем сбе­гать в весь и узнать, нет ли там половца, а Славку пре­ду­пре­дить, что он запо­рет его до смерти, если тот опять будет искать хана Белдуза.

Пер­выми из сугроба выползли жен­щины-подруги. Песня, вырвав­шись на сво­боду, набрала было пол­ный голос… Но тут же под стро­гим взгля­дом деда Завида сникла и, словно напо­ми­ная всем, что опас­ность, ока­зы­ва­ется, еще не мино­вала, зазву­чала еще тише, чем из-под снега:

Дым пожа­рищ, как туман-н-н‑н…
Да летает сытый вран-н‑н!..

7

— Что?! — в ужасе пере­спро­сил он. — Ты… уверен?

Как ни спе­шил дед Завид ско­рее поки­нуть став­ший опас­ным лес, как ни торо­пила его Милуша, а уйти сразу не уда­лось. Он так раз­бро­сал по берен­де­е­вым чащам людей, чтобы хоть кто-нибудь остался в живых, так строго нака­зал не откли­каться ни на какой шум, что малец сбился с ног, пока собрал всех вокруг деда Завида.

Одна ста­рушка так и оста­лась под сугро­бом. То ли задох­ну­лась под ним. А может, смерт­ный час ждал ее именно здесь. В любом слу­чае, дед Завид решил пока не тро­гать ее, а как все успо­ко­ится, вер­нуться за ней и похо­ро­нить на клад­бище по-христиански.

Малец, выпол­нив пер­вое пору­че­ние, даже не пере­дох­нув, бро­сился выпол­нять дру­гое. Вскоре он пре­вра­тился в точку, а после и вовсе исчез из виду.

Вслед за ним дви­ну­лись и остальные.

Смерть ста­рого чело­века — есте­ствен­ная вещь. Остав­ши­еся ста­рушки с жен­щи­нами коротко всплак­нули. И дальше шли, уже раду­ясь, потому что и не чаяли уви­деть этот обрат­ный путь.

Дед Завид, заде­тый за моло­дые струнки памяти сло­вами Онфима, на ходу рас­ска­зы­вал, как вое­вал в отря­дах несколь­ких кня­зей, но больше всего — про Мономаха.

— Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич мог бы сей­час и Вели­ким кня­зем быть! — убеж­денно гово­рил он. — Да не захо­тел нару­шать завет, дан­ный Яро­сла­вом Муд­рым пере­да­вать глав­ный стол не от отца сыну, а стар­шему в роде. Усту­пил Киев Свя­то­полку. И пра­вильно сде­лал. Иначе вся Русь стала бы тогда Нежа­ти­ной Нивой.

В кото­рый раз пове­дав про битву, в кото­рой сошлись в страш­ной схватке сразу несколько кня­зей, и двое из них смертно легли на поле боя, а сам он поте­рял руку, дед Завид продолжал:

— Моно­мах все­гда знает, что делает. Боже, упаси ослу­шаться его когда! Ведь он, дай Бог памяти, стал кня­зем, когда был чуть старше Славки и вот уже лет сорок как князь. И кровь в нем осо­бая — с одной сто­роны Рюри­ко­ви­чей, а с дру­гой — визан­тий­ских императоров!

— Дед, а что ты сам все время дела­ешь то, за что нас руга­ешь? — вдруг с лука­вин­кой спро­сила стат­ная жен­щина, под­тал­ки­вая лок­тем худую.

— Что именно? — вски­нул на нее лох­ма­тую бровь дед Завид.

— А вот — «дай Бог памяти», «Боже упаси» — божишься! Ты ведь сам гово­ришь — это грех!

— Пра­вильно, грех поми­нать имя Божие всуе. Но я совсем не божусь, глу­пая! Вот-те крест!

— А что же сей­час ты тогда дела­ешь? — под­дер­жи­вая подругу, усмех­ну­лась худая.

— Ох, верно люди гово­рят — кого Бог хочет нака­зать, того в первую оче­редь обде­ляет разу­мом! — пока­чал голо­вой дед Завид и зна­чи­тельно под­нял ука­за­тель­ный палец. — Я на самом деле к Богу так обра­ща­юсь. И если хочешь знать, этим тоже Моно­маху обя­зан! Одна­жды услы­шал его раз­го­вор, при­слу­шался и понял — уж, коль он, князь, все время молится и каж­дую мысль Богу вве­ряет, то каково же тогда быть мне, про­стому смертному?!

Дед Завид при­нялся и дальше гово­рить о Моно­махе, о том, что все­гда было туго на Руси, потому что до полов­цев были торки, до них пече­неги, а там ска­зы­вают — какие-то скифы… Но теперь его слу­шали только ста­рав­ши­еся не отста­вать от него ста­рушки да малыши.

Милуша всем своим суще­ством уже была в полу­вер­сте отсюда, куда еще пред­сто­яло дойти, и ничего не слы­шала, не видела вокруг.

А жен­щины-подруги, когда опас­ность мино­вала, неожи­данно при­ня­лись за старое.

— Ты что это меня все с тропы стал­ки­ва­ешь? — вдруг подала недо­воль­ный голос худая.

— Я тебя? — воз­му­ти­лась стат­ная. — Да это ты мне идти не даешь!

Оби­женно сопя, они про­шли еще немного и вдруг стали сожа­леть о про­щен­ных друг дружке долгах.

— Ты это… — пер­вой, как бы невзна­чай, начала стат­ная. — Пол­меры зерна все-таки мне верни!

— Ладно, — с вызо­вом согла­си­лась худая. — Но тогда и ты мне кор­зину брюквы отдай!

— Слы­хали, я ей пол­меры, а она целую корзину!

— Цыц! — при­крик­нул, гася раз­го­рав­шийся было спор дед Завид. — Вон, кажется, наш малец возвращается.

Вда­леке, дей­стви­тельно, опять пока­за­лась точка, кото­рая, обе­жав почему-то одно место в поле кру­гом, вскоре пре­вра­ти­лась в тяжело дышав­шего маль­чу­гана, встав­шего как вко­пан­ный, перед людьми.

Лицо его было блед­ным, как снег.

— Ты что — помо­ро­зился? — встре­во­жился дед Завид.

— Да нет!

— Половцы в веси?

— Тоже нет!

— Ну, слава Богу! — дед Завид пере­кре­стился и почти до земли покло­нился в ту сто­рону, где когда-то сто­яла цер­ковь. — Тогда уже можно идти и быст­рее! Славке пере­дал, что убью?

— Нет, не пере­дал! — всхлип­нул мальчишка.

— Как это не пере­дал? Он что побил тебя?

— Не-ет…

— Тогда — почему?!

— Потому что его самого убили‑и!

— Как это — убили? — охнул дед Завид.

— А вот так! Весь пол, овчина в крови, а его самого — нет!

Услы­шав такую страш­ную весть, жен­щины и ста­рухи завыли в один голос.

— И еще, дед… — поко­сив­шись на Милушу, умо­ля­юще потя­нул ста­рика за рукав малец. — Отой­дем в сто­рону, мне тебе еще пару слов по сек­рету мол­вить надо!

И под­ра­жая Онфиму, кото­рый отво­дил деда Завида для раз­го­вора наедине, малец стал гово­рить ему то, от чего теперь уже лицо самого ста­рика стало белеть прямо на глазах.

— Что?! — в ужасе пере­спро­сил он. — Ты в этом уверен?

— Да-да! — часто заки­вал малец. — Я сам видел!

— О, Гос­поди! Вот, правда, люди гово­рят, при­шла беда — отво­ряй ворота!

Дед Завид нашел гла­зами жен­щин и пома­нил их к себе рукой:

— Эй, вы! Быстро сюда!

Жен­щины подо­шли, ожи­дая, что сей­час им будет наго­няй за то, что начали ссору в такой непод­хо­дя­щий час. Но дед Завид шепо­том ска­зал им такое, от чего они не то, что завыли, а, схва­тив себя ног­тями за щеки — заго­ло­сили во все горло.

— Цыц! — как нико­гда грозно, при­крик­нул на них дед Завид. — Идите и делайте, как я велел, пока она сама туда не дошла!

Жен­щины испу­ганно заки­вали и, догнав про­дол­жав­шую с пла­чем и рыда­ни­ями идти Милушу, вдруг под­хва­тили ее под руки и повели в сторону…

8

И только тут до Славки дошло. Только сей­час его осенило.

Пону­рые, словно с клад­бища, после похо­рон самого доро­гого чело­века, воз­вра­ща­лись люди в Осиновку.

Трех чело­век не досчи­та­лись из два­дцати. Бывало, что счет ока­зы­вался и наобо­рот — из два­дцати воз­вра­ща­лось всего трое. Но тут все было как-то не так… Может, потому, что и набега-то не было?..

Ста­рушка — ладно, она отжила свое и пошла, по заве­ре­нию деда Завида, как гони­мая от без­бож­ных языч­ни­ков, прямо к Богу.

Но — Славко… И не успев­ший даже нады­шаться зем­ным воз­ду­хом малыш, словно в насмешку назван­ный бога­тыр­ским име­нем — Добрыня…

Люди шли и плакали.

На Милушу страшно было смот­реть. Уро­нив руки, она бес­сильно бол­та­лась в объ­я­тьях веду­щих ее женщин.

Ох, и любили, ока­зы­ва­ется, все тут Славку! И Милушу тоже любили.

— Ну и что, что бедо­вый был? — только и слы­ша­лось кру­гом. — Что с того, что озоровал?

— Зато добрый!

— Мне одна­жды, когда уми­рали с голоду, зайца на порог кинул. Стук­нул в дверь и бежать. Выхожу, а на пороге — его следы…

— Сиро­той рос…

— А Милуша, бед­ная, сама теперь, как осиротела…

— Как мужу-то сво­ему ска­жет, что не убе­регла сына?

Дед Завид шел, низко опу­стив голову, и сокрушался:

— Я ведь за каж­дую душу в ответе здесь! Гос­поди, что я теперь скажу Тебе? Какой ответ дам на Страш­ном Твоем Суде?..

Уви­дев воз­вра­ща­ю­щихся домой жите­лей, Тиун встре­тил их гром­ким радост­ным лаем.

Дверь дома Милуши тут же рас­пах­ну­лась, и из нее вдруг высу­нулся… Славко.

— Цыц! Ока­ян­ный… — наки­нулся он было на Тиуна и осекся, уви­дев застыв­ших перед ним людей. — Как… вы?!

— Ты?! — в один голос выдох­нула толпа.

— Живые!

— Живой!!

Дед Завид потя­нул с себя шапку и стал кре­ститься прямо на небо:

— Слава Тебе, Гос­поди! Хоть за одну душу, да все меньше отве­чать при­дется! Жив! Жив!! — бор­мо­тал он, пыта­ясь про­тис­нуться сквозь кольцо людей, обни­мав­ших рас­те­ряв­ше­гося Славку, и через головы погро­зил ему кула­ком. — Но все равно запорю… убью ослушника!

— Хоть ты жив… — при­жи­мая Славку к себе, чуть слышно про­шеп­тала Милуша и вдруг заго­ло­сила: — А я сво­его — поте­ряла-а‑а!

— Кого поте­ряла, — похо­ло­дел Славко, — мужа?!

— Какого мужа — сыночка! Добрынюшку!..

— Как? Где?!

— В поле! Лиса его съела…

— Какое поле? Какая лиса?!

И только тут до Славки дошло. Только сей­час его осенило.

Он мет­нулся в дверь и сразу вер­нулся с под­ня­тым прямо из люльки Милу­ши­ным сыном.

— Да вот же он — твой Добрынюшка!

— Сынок! — только и охнула, осе­дая на снег, Милуша. — Живой…

— Живой! — заго­мо­нили все вокруг.

— Живее не бывает! — под­твер­дил Славко, высоко под­ни­мая над собой хло­пав­шего гла­зами спро­со­нья малыша. — Было дело, лиса, и правда, уже соби­ра­лась загрызть его, да я ее — ножом! И все тут! А его — сюда…

Милуша — и откуда только силы взя­лись — резво вско­чила на ноги и бро­си­лась к сыну.

— Да что ж ты его на ветру голым дер­жишь?! — закри­чала она, выхва­ты­вая из рук Славки сына и пряча себе под шубу.

— Эка, когда нашла бес­по­ко­иться, что про­сты­нет! — только и кряк­нул дед Завид.

— Сыно­чек мой! Доб­ры­нюшка! — плача, при­ня­лась вос­кли­цать Милуша, а потом со сло­вами: «Отмо­лил, отмо­лил, дедушка!» — стала обни­мать и цело­вать деда Завида, сына, нако­нец, Славку.

Тот даже немного оби­делся, что она начала не с него. Ведь это он, а не кто-то дру­гой вер­нул ей целым и невре­ди­мым сына!

— Ты это, Милуш… — вино­вато про­бор­мо­тал он. — Я там у тебя всю клюкву забрал. И еще — пря­ник мы ваш с Доб­ры­нюш­кой съели…

— Какая клюква, какой пря­ник? — ничего не пони­мая, уста­ви­лась на него Милуша.

— Пря­ник Онфим от мужа тво­его в гости­нец при­вез, — при­нялся объ­яс­нять Славко. — А клюква — это я чтоб кровь из нее сделать…

Дед Завид громко кряк­нул, услы­шав про кровь, но решив не пор­тить празд­ник ни себе ни людям, только мах­нул рукой и отпра­вился в бли­жай­шую рощу — за конем.

Славко после его ухода почув­ство­вал себя насто­я­щим героем.

Милуша с сыном убе­жала к себе домой, а он при­нялся рас­ска­зы­вать оха­ю­щим на каж­дом его слове ста­ру­хам и жен­щи­нам о том, что было с ним после того, как он ушел на реку про­ве­рять верши.

Малец и все осталь­ные дети смот­рели на него с немым вос­тор­гом, как на бога­тыря Илью из Мурома, кото­рый после рат­ных тру­дов стал мона­хом и недавно почил в Лавре столь­ного града Киева, и как на живу­щего еще боярина Моно­маха — Ставра Гор­дя­тича, о кото­ром уже поют былины калики перехожие…

Увле­ка­ясь, Славко, как мог, при­укра­ши­вал свой рассказ.

Налим у него стал огром­ным, в три аршина, сомом, кото­рый пытался ута­щить его в про­рубь, и только после дол­гой под­вод­ной борьбы ему уда­лось выта­щить его обратно на лед.

Голову бро­сив­ше­гося на него глу­пого половца он ухит­рился сунуть в пасть сому, и тот отгрыз ее, даже не подавившись!

Стрелка, метив­шего в него, а попав­шего в сома, он убил его же соб­ствен­ной стрелой.

Затем запрыг­нул на его коня и стал ухо­дить от погони, то и дело обо­ра­чи­ва­ясь и пока­зы­вая разъ­ярен­ному хану Бел­дузу язык… Он хотел зама­нить так поло­вец­кий отряд в болото, а потом, оста­вив его там поги­бать, самому вер­нуться за сомом и при­везти его сюда, но…

Трудно ска­зать, до чего бы еще доду­мался Славко, если бы не дед Завид. Вер­нув на обыч­ное место коня, ста­рик встал позади всех и только голо­вой качал, слу­шая эда­кую небывальщину.

Заме­тив его, Славко сразу поте­рял все свое крас­но­ре­чие и скромно закон­чил тем, как убил лису, при­нес ребенка домой и стал вме­сте с ним сокру­шаться, что оста­лись они жить-горе­вать вдвоем от всей веси…

— Ну и бедо­вый же ты, Славко! — послы­ша­лись вос­тор­жен­ные голоса, как только он умолк.

— А мы думали, тебя уже убили или в полон увели!

— Кого, Славку?! Да он сам, кого хочешь, уго­нит! Вон — смотри, с поло­вец­кой плет­кой вернулся!

Славко попы­тался было поло­жить руки на живот, при­кры­вая плеть. Но было уже поздно. Дед Завид успел заме­тить ее.

— Знат­ная вещь! — похва­лил он плетку, раз­гля­ды­вая рукоять.

— Хан­ская! — забы­вая осто­рож­ность, с гор­до­стью похва­лился Славко. — Самого Белдуза!

— Белду-уза?!

— Ну, да!

— Откуда она у тебя? — с тре­во­гой спро­сил дед Завид и не на шутку забес­по­ко­ился. — А ведь и, правда, хан­ская! Обро­нил что ли ее хан? Как бы он теперь вер­нуться за ней не надумал!

— Да нет, не обро­нил! — засме­ялся Славко. — Только на меня замахнулся!

— Ох, бедо­вая твоя голова… — охнула худая жен­щина. — Гляди, замах­нется в дру­гой раз саблей!..

— Не скоро теперь замах­нется! — успо­ка­и­вая ее, заме­тил Славко. — Я ему руку аж до хру­ста прокусил!

— Ну, и отча­ян­ный ты! Твое сча­стье, что дело ночью было! — при­жала ладонь к щеке статная.

— Цыц! — при­крик­нул на жен­щин дед Завид. — Не его, а наше сча­стье, что все так обо­шлось! Да и обо­шлось ли? За руку хана половцы всей веси ото­мстить могут! Эх, Славко, Славко! Ну что мне с тобой таким при­ка­жешь делать? Откуда мы знаем, зачем они при­шли? Видишь, какой стран­ный набег? Вдруг, это раз­ведка какая, или они сами от Моно­маха бегают?

— Моно­мах в Пере­я­с­лавле сидит! — бурк­нул Славко.

— Много ты знаешь!

— Знаю — дядя Онфим сказывал!

— Ну, тогда, может, пере­ми­рие заклю­чать с ним ездили. Это же надо доду­маться — мир, а ты — руку до хруста!

— Пере­ми­рие кала­мом на пер­га­менте, а не кале­ной стре­лой в спину заключают!

— Больно горазд на язык, смотрю, стал! Иди теперь, погляди: совсем они ушли или как? А ну, стой!

— Ну? — при­оста­но­вился Славко.

— Рас­пахни полушубок!

— Холодно, дед!

— Делай, как я велел!

Славко со вздо­хом при­от­крыл полы овчины, и все уви­дели боль­шой охот­ни­чий нож, кото­рый он успел спря­тать туда, подальше от глаз деда Завида.

— Это еще что? — вопро­си­тельно пока­зал на него гла­зами старик.

— Да так, на вся­кий слу­чай, от зверя… — про­бор­мо­тал, неопре­де­ленно пожи­мая пле­чами, Славко.

— Знаю я, как этот зверь назы­ва­ется — хан Ласка? — пони­ма­юще кив­нул дед Завид и тре­бо­ва­тельно про­тя­нул ладонь. — А ну-ка, давай мне его сюда!

— Ой, ско­рей забери у него нож! — испу­ганно вос­клик­нула обычно под­дер­жи­ва­ю­щая во всем Славку стат­ная жен­щина, и даже все­гда пере­чив­шая ей худая, правда, с явной издев­кой под­дак­нула: — А то мало ли что опять будет?..

— Ну? — грозно повто­рил старик.

— Ладно…

Славко покорно про­тя­нул нож и отско­чил назад:

— А плетку я себе оставлю, вме­сто ремня будет!

— Будет-будет! — раз­ре­шил дед Завид. — А теперь иди! Да поско­рей воз­вра­щайся. Я с тебя этой самой хан­ской плет­кой — три шкуры спус­кать буду!

— Ага! Это я сей­час! Это я — мигом! — кив­нул ему Славко и, ворча себе под нос: «Так я тебе теперь и пото­ро­пился!» — бро­сился к тому месту, где послед­ний раз виделся с половцами…

Глава четвёртая. Кто есть кто

1

— Страш­ная притча! — зябко пере­дер­нул пле­чами Стас.

За окном громко, настой­чиво заба­ра­ба­нил дождь: подъем!.. подъем!.. Стас нехотя потя­нулся и открыл глаза.

Это же надо — уснул!

Ложился — солнце вовсю све­тило, а теперь вон как льет…

Он сел в кро­вати, посмот­рел на лежав­шую у подушки печать, улыб­нулся ей и помрачнел.

Ему бы радо­ваться сей­час, да что там радо­ваться — пля­сать от такого подарка. Шутка ли — вещь, кото­рую, воз­можно, и даже не воз­можно, а навер­няка дер­жал в руке сам Моно­мах! Он и меч­тать не мог о таком! Но то ли потем­нев­шее среди бела дня небо, то ли оса­док, кото­рый остался после слов Лены, с самого про­буж­де­ния омра­чили ему эту радость.

Он встал и тороп­ливо напра­вился к двери.

Да, он дал Ване слово никуда не выхо­дить из дома. Но… разве поспо­ришь с настой­чи­выми тре­бо­ва­ни­ями природы?

Во дворе он про­бе­жал к тем­нев­шему в самом углу дере­вян­ному домику, похо­жему на скво­реч­ник, заме­тив по пути, что и весь их ого­род тоже пере­ко­пан, ско­рее всего, Ваней, и уже собрался воз­вра­щаться в дом, как вдруг услы­шал полувопросительное:

— Вяче­слав?..

Стас не при­вык к сво­ему цер­ков­ному имени — так его назы­вали только в храме во время испо­веди и перед свя­тым при­ча­ще­нием. Поэтому он решил, что зовут кого-то дру­гого, и про­дол­жил путь. Но голос, на этот раз уже полу­утвер­ди­тельно, повторил:

— Стас!

Тогда он повер­нул лицо и уви­дел сто­яв­шего за забо­ром соседа, быв­шего вице-губер­на­тора обла­сти, коро­тав­шего пен­си­он­ные дни в Покровке.

— Гри­го­рий Ива­но­вич! — обра­до­вался Стас, бро­са­ясь к забору.

— Узнал? Моло­дец! — похва­лил сосед и огля­дел Стаса. — А вот тебя уже можно и не при­знать! Это в моем воз­расте люди почти не меняются…

— А вот вы изме­ни­лись! Чест­ное слово! Помо­ло­дели, вся болез­нен­ность, блед­ность куда-то ушли!

— Ладно-ладно… будет тебе! Я еще в своем каби­нете лести наслы­шался… — про­вор­чал, впро­чем, не без удо­воль­ствия Гри­го­рий Ива­но­вич и поин­те­ре­со­вался: — А роди­тели где?

— Отец в кли­нике, мама дома! — мах­нул рукой в сто­рону дале­кой Москвы Стас.

Гри­го­рий Ива­но­вич сразу как-то ссу­ту­лился, постарел.

— Жаль… — искренне огор­чился он. — Зна­чит, ты при­е­хал один? Решил немного перед шко­лой отдох­нуть в наших краях?

— Да, и заодно дом наш про­дать! — под­твер­дил Стас.

— Дом? — ожи­вился Гри­го­рий Ива­но­вич и с недо­уме­нием посмот­рел на Стаса: — Как же ты соби­ра­ешься это сде­лать? Ведь тебе еще нет восем­на­дцати лет!

— Лет нет, а дове­рен­ность есть!

— И… на кого же?

— На Вань­ки­ного отца!

— Та-ак… — Гри­го­рий Ива­но­вич с инте­ре­сом погля­дел на юношу. — А ну-ка, пошли ко мне!

Он жестом позвал Стаса сле­до­вать за собой, но тот с вино­ва­тым лицом отказался:

— Н‑не могу!

— Почему? — уди­вился Гри­го­рий Ива­но­вич. — Я тебя жаре­ными кабач­ками угощу! Со своей, между про­чим, грядки!

— Да не могу я! — в отча­я­нии огля­ды­ва­ясь на свой дом, про­бор­мо­тал Стас.

— А что такое?

— Ваньке слово дал не выхо­дить никуда до его возвращения…

— Ах, Иоанну… Этому про­хо­димцу? — Брови Гри­го­рия Ива­но­вича сурово дви­ну­лись к пере­но­сице. — Вот оно что… Все ясно. Но не беда! Как гово­рится, если гора не идет к Маго­мету, то Маго­мет идет…

— К горе! — охотно под­хва­тил Стас, в свою оче­редь радушно при­гла­шая соседа к себе. Его совесть была спо­койна. Он ведь дал слово Ване только не выхо­дить из дома, а о том, что кто-то при­дет к нему, не было ска­зано ни слова!

Сле­дуя за Ста­сом, Гри­го­рий Ива­но­вич вошел в ком­нату роди­те­лей, с видом зна­тока про­сту­чал костяш­ками согну­тых паль­цев стены, посмот­рел на пол, пото­лок и вздохнул:

— Хоро­ший дом. Жалко. Еще лет пять­де­сят смог бы стоять!

— А чего его жалеть? — уди­вился Стас. — Дру­гие в нем будут жить!

— Дру­гие? — Гри­го­рий Ива­но­вич потер ладо­нью грудь в том месте, где сердце, и тяжело опу­стился на стул. — В том-то и дело, брат Вяче­слав, что все здесь идет к тому, что ни в этом доме, ни в моем, да и вообще в Покров­ском никто больше не будет жить!

— Как это? — с удив­ле­нием посмот­рел на него Стас.

— А вот так! — недобро усмех­нулся Гри­го­рий Ива­но­вич. — Нашлись люди, кото­рые ску­пили в округе все земли, лес, речку, почти все дома, и все для того, чтобы про­сто взять да зато­пить все это!

— За-то-пить?! А как же Покровка? Дома, сады, ого­роды, клад­бище… Храм, наконец?!

— Да какое им дело до этого! Все у них куп­лено или, как теперь при­нято гово­рить, схва­чено. Мед­пункт пере­несли за 20 кило­мет­ров. Мага­зин выку­пили у преж­них хозяев и не стали откры­вать вновь. Почту убрали. Лес объ­явили негод­ным. Школу и ту, бла­го­даря Юрию Цеза­ре­вичу, кото­рый — не за деньги, а из-за своей нена­ви­сти к храму — уго­во­рил мест­ные вла­сти при­знать неце­ле­со­об­раз­ной, закрыли! Так что теперь пер­вого сен­тября в Покровке больше не будет. Сло­вом, про­вели огром­ную, про­сто гран­ди­оз­ную работу, сде­лали почти все, что только воз­можно с такими неогра­ни­чен­ными деньгами!

— Почти? — с надеж­дой уточ­нил Стас.

Гри­го­рий Ива­но­вич одоб­ри­тельно посмот­рел на него и кивнул:

— Да, только одного, несмотря на все их воз­мож­но­сти и ста­ра­ния, им не уда­лось сде­лать. В самой послед­ней инстан­ции в Москве из опа­се­ния, что можно отве­тить за такие про­ти­во­за­кон­ные дей­ствия, от них без­ого­во­рочно потре­бо­вали, чтобы все было про­ве­дено — хотя бы демократически!

— Как это? — попро­сил уточ­нить Стас.

— Очень про­сто. Им нужно реше­ние собра­ния зем­ле­вла­дель­цев Покровки, что они за то, чтобы зато­пить свое род­ное село. Хотя бы 51 про­цент голосов.

— И… какая же эта цифра сейчас?

Гри­го­рий Ива­но­вич достал из кар­мана бумагу, но не стал даже раз­во­ра­чи­вать ее:

— И так помню! — с горе­чью усмех­нулся он. — На вче­раш­ний день, судя по нашей сводке, было пять­де­сят на пятьдесят…

— Надо ж — по сводке! — пока­чал голо­вой Стас. — У вас тут прямо как на войне…

— А чему ты удив­ля­ешься? По сути, так оно на самом деле и есть!

— Как же так? — воз­му­тился Стас. — А законы, мили­ция, суд, власть, наконец!

— Я ведь тебе объ­яс­нил… — с лег­ким упре­ком напом­нил сосед. — Все куплено!

— И кто стоит за всем этим беззаконием?

Гри­го­рий Ива­но­вич неопре­де­ленно пожал плечами:

— Краем уха слы­шал, Соко­лов — хозяин этих кот­те­джей. По слу­хам, при­чина про­сто сме­хо­твор­ная: купил новую яхту и теперь хочет кататься на ней по здеш­нему озеру.

— Но ведь здесь уже есть одно озеро! Я сам видел! — вос­клик­нул Стас.

— Это не озеро, — отри­ца­тельно пока­чал голо­вой сосед. — Это пока только водо­сбор­ник. Они сде­лали отвод от реки, собрали в него воду и гото­вятся обру­шить все это на Покровку.

— Но для чего?!!

— А чтобы озеро было не сбоку, а прямо перед фаса­дом его дворца! Но мне что-то не очень-то не верится в это. Сам ведь Соко­лов в этих местах прак­ти­че­ски не бывает. Тут всем заправ­ляет его, как бы ска­зать, намест­ник — гос­по­дин Гра­дов… Хотя и этого у нас тоже неча­сто встре­тишь. Он все больше в обла­сти да в Москве. Здесь всем заправ­ляет его помощник.

— Это в Мер­се­десе кото­рый ездит, с жел­той пап­кой? — вспом­нив стан­цию, уточ­нил Стас.

— Да, это и есть пра­вая рука Гра­дова. Быв­ший актер. Этот, как его… фами­лия у него, вроде, как тоже актер­ская, что-то из «Горе от ума»… Ах, да — Мол­чац­кий! Дело свое, доложу тебе, делает четко, знает, с какой сто­роны подойти к чело­веку. Одних обо­льстил, дру­гих под­ку­пил, тре­тьих запу­гал, чет­вер­тых про­сто под­поил… Вот они почти поло­вину домов и скупили.

— Ну, хорошо! А… Ваня? — напом­нил о своем друге Стас.

— Что Ваня… — снова нахму­рился сосед. — Ваня у него в навод­чи­ках и посред­ни­ках ходит. Его же все знают, каж­дый в свой дом пустит. Выслу­шает. А он и рад ста­раться. Уго­ва­ри­вает людей про­дать, то есть пре­дать дом и землю своих пред­ков. У него ведь с каж­дого про­дан­ного дома — свой про­цент. Ну, а на вашем доме решил, навер­ное, сам зара­бо­тать! Поэтому и решил изо­ли­ро­вать тебя от людей, чтобы больше не предложили!

— Так вот почему он себя так вел… — дога­дался Стас. — Но… зачем же тогда ска­зал, чтобы я уез­жал прямо сегодня?

— Чтобы ты не узнал всей правды. С какими гла­зами смот­рел бы он тогда на тебя? — дал ответ и на это Гри­го­рий Иванович.

Стас до послед­него попы­тался защи­тить сво­его друга:

— Но потом ведь он раз­ре­шил мне остаться! — жалобно уточ­нил он.

Однако сосед был неумолим.

— Зна­чит, совсем совесть поте­рял! — жестко отре­зал он.

— Но, Гри­го­рий Ива­но­вич, как же так? — ничего не пони­мая, раз­вел Стас руками. — Он ведь при храме рабо­тает! Богу служит!

Гри­го­рий Ива­но­вич пони­ма­юще кивнул:

— Да, рабо­тает, точ­нее, слу­жит, еще точ­нее — при­слу­жи­вает. Но вот я какую тебе, брат Вяче­слав, по этому поводу притчу рас­скажу. При­шли нака­нуне потопа к воз­во­див­шему ков­чег Ною стро­и­тели и пред­ло­жили свою помощь. За плату, конечно. При­шли, помогли постро­ить спа­си­тель­ный ков­чег, полу­чили деньги, ушли и… погибли в вол­нах потопа!..

— Страш­ная притча! — зябко пере­дер­нул пле­чами Стас.

— Она и меня частенько пугает! — согла­сился Гри­го­рий Ива­но­вич и вни­ма­тельно посмот­рел на Стаса: — Ты мне лучше вот что скажи: сколько он пред­ло­жил за этот дом?

— Много! Сто пять­де­сят тысяч…

— Спа­сибо ему и на этом! — с облег­че­нием выдох­нул Гри­го­рий Ива­но­вич и, в ответ на недо­умен­ный взгляд Стаса, неожи­данно улыб­нулся: — Хоть в этом его жад­ность мне помогла!

— Это еще почему?

— А потому что я пред­ла­гаю тебе — две­сти! Дал бы и больше, но… — Гри­го­рий Ива­но­вич вино­вато похло­пал себя по кар­ма­нам: — Все деньги ухо­дят на храм, а какие у меня теперь зара­ботки?.. Ну, так как тебе мое предложение?

Стас посмот­рел на стол, где лежали остав­лен­ные Ваней ста­рин­ные вещи, на жду­щего ответ соседа и забормотал:

— Да я‑то не про­тив и, поверьте, совсем не потому, что вы больше даете! Но… что я тогда Ваньке скажу? Как-то нечестно полу­ча­ется, это ведь он вызвал меня, и потом я уже почти обе­щал ему…

— Смотри! — под­нялся со стула Гри­го­рий Ива­но­вич. — Решать тебе. Неволь­ник, как гово­рится, не бого­моль­ник. Но все равно, вече­ром, пожа­луй­ста, зайди ко мне, сообщи о своем окон­ча­тель­ном реше­нии. Чтобы мы знали: кре­стик или минус на вашем доме нам ставить…

— Кто это мы? — тоже под­ни­ма­ясь, уточ­нил Стас.

— Люди! Те, кто еще борется за храм, за каж­дый дом, за каж­дую, можно ска­зать, душу! А теперь мне пора. Пошел узна­вать дату этого самого собра­ния, когда, можно ска­зать, решится судьба села Покровк­ское… Ну, бывай, брат Вяче­слав! — про­тя­нул руку Гри­го­рий Иванович.

Стас на мгно­ве­ние замялся. Он так хотел помочь сво­ему соседу и прямо тут же, сей­час усту­пить ему этот дом…. Но пока только молча подал свою руку, и она уто­нула в боль­шой, креп­кой ладони этого решив­шего до послед­него сто­ять за храм и Покровку человека…

2

— Слава Богу! — с облег­че­нием выдох­нула Лена.

Про­во­див Гри­го­рия Ива­но­вича, Стас — благо дождь закон­чился также быстро, как и начался — бро­сился в ого­род, чтобы тоже попы­тать сча­стья найти что-нибудь древ­нее. Найдя боль­шой ком, оче­видно, про­пу­щен­ной Ваней земли, он при­сел на кор­точки и стал ста­ра­тельно измель­чать руками. Сверху земля была гряз­ная, лип­кая, а внутри — совсем сухая. И вот в самой середке ее вдруг ощу­ти­лось что-то колю­чее, твердое….

— Есть! — обра­до­ванно про­шеп­тал Стас. — Неужели… стрела? Вре­мен Мономаха?!

Он тороп­ливо рас­чи­стил находку и, сплю­нув от досады, зашвыр­нул подальше в кра­пиву. Это был всего лишь оско­лок раз­би­той бутылки. Только зря палец порезал…

Стас под­нял палец повыше и затряс рукой, чтобы быст­рей оста­но­вить кровотечение.

— Эй ты, архео­лух, что опять тучи решил нагнать? — послы­шался вдруг насмеш­ли­вый голос.

Стас огля­нулся.

На крыльце дома с сум­кой, в кото­рой уже при­но­сила еду, сто­яла Лена. Весь лоб у нее был выпач­кан сажей.

— Что это у тебя? — пока­зал на себе Стас.

Лена вытерла рукой лоб, посмот­рела на ладо­шку и отмахнулась:

— А! Испеч­ка­лась! В смысле, кастрюлю из печки доста­вала! Что это с тобой? Вы сго­во­ри­лись сего­дня с Вань­кой? — всмот­рев­шись, уди­ви­лась она.

— Он тоже чего-нибудь ищет? — насто­ро­жился Стас.

— Да нет, про­сто у тебя тоже кровь. Но у него хоть за дело, а ты…

— А я за науку! — с вызо­вом заявил Стас.

— Ну и зря!

— Это еще почему?

— А потому что на этом месте нет ничего! Тут раньше было болото, и найти можно разве что всад­ника прямо на лошади, — объ­яс­нила Лена и строго ска­зала: — Идем ско­рее домой, я тебе первую помощь ока­зы­вать буду!

Стас покорно пошел за ней сле­дом. Он сразу поте­рял инте­рес к сво­ему дому.

— И надо было нам именно этот дом купить… Ведь был же выбор! — вор­чал он, ста­ра­ясь не мор­щиться, пока Лена при­жи­гала ранку йодом и бин­то­вала палец. — Купили бы дом вашей бабушки Поли!

— Зачем? Он ведь гораздо меньше и совсем уже ста­рый… Вот-вот развалится…

Стас с сожа­ле­нием посмот­рел на Лену:

— Ну и что? Как ты не пони­ма­ешь! Разве это самое главное?

— А что? — под­няла она на него боль­шие, ста­ра­ю­щи­еся понять глаза.

— А то, — меч­та­тельно при­щу­рился Стас, — что жил бы я тогда в том самом месте, где когда-то жил Моно­мах! Ну, и наши дру­гие вели­кие предки… Ходил бы прямо по их следам…

— Стран­ный ты, Ста­сик! — недо­уменно пока­чала голо­вой Лена. — Так ведь они в любом дру­гом месте жили!

Стас словно наткнулся на неви­ди­мую пре­граду. Он замол­чал на полу­слове и посмот­рел на Лену: а, и правда, — как он сам не доду­мался до таких оче­вид­ных вещей? Какое место Рос­сии не возьми, везде там про­шли до нас: тру­дясь и ути­рая на отдыхе пот, плача и раду­ясь, воюя и насла­жда­ясь ред­ким вре­ме­нем мира, вели­кие и без­вест­ные предки…

Тем вре­ме­нем Лена закон­чила бин­то­вать палец Стаса и завя­зала акку­рат­ный малень­кий бантик.

— Решено: буду сест­рой миро­сер­дия! — полю­бо­вав­шись своей рабо­той, довольно ска­зала она.

— Мило­сер­дия! — попра­вил Стас.

Но Лена оста­ва­лась Леной.

— Это само собой! — согласно кив­нула она и упрямо доба­вила: — Но я еще и мир хочу нести в каж­дый дом — чтобы никто в нем не пил, не ругался, не дрался…

— Дело хоро­шее! — одоб­рил Стас и только теперь заме­тил, что рядом с Леной нет его друга.

— А Ваня где? — не понял он.

— Дома! — как-то грустно, не сразу отве­тила та. — С папой остался…

— Как же это он одну тебя ко мне отпу­стил? — усмех­нулся Стас. — Ведь ты мне теперь все можешь рас­ска­зать: и про него, и про Покровку…

Лена вни­ма­тельно посмот­рела на Стаса:

— Зна­чит, ты уже все зна­ешь? Гри­го­рий Ива­но­вич рассказал?!

— Он…

— Слава Богу! Этому чело­веку можно верить, — убеж­денно ска­зала Лена. — Он ведь, счи­тай, как монах в миру живет: новой семьи после смерти жены заво­дить не стал, сво­его ничего не имеет — все у него цер­ков­ное, живет в пол­ном послу­ша­нии у отца Миха­ила! Максу ведь при постриге в монахи имя дру­гое дали — вот он теперь и отец Михаил!

— Да, я помню…

— Как хорошо, что ты все пом­нишь и уже все зна­ешь! — с облег­че­нием вздох­нула Лена. — А то я всю дорогу сюда шла и мучи­лась. Как быть… Что делать… И надо ска­зать, и нельзя никак!

— Почему? — уди­вился Стас.

— Ну, как ты не пони­ма­ешь… Как я могла вос­поль­зо­ваться момен­том, когда Ваня там, дома, даже если это и для его пользы?

Стас только голо­вой покачал:

— Слу­шай, у вас слу­чайно в роду кня­зей или гра­фов не было?

— Не знаю, а что?.. — даже слегка испу­га­лась Лена.

— Да уж очень бла­го­род­ные у тебя порывы.

— Не смейся! Между про­чим, чтобы защи­тить маму, Ванька сей­час на нож пошел. И откуда у него сила только взя­лась? Ведь папка у нас креп­кий муж­чина, а когда выпьет, как все­ля­ется в него кто — вчет­веро силь­нее ста­но­вится! Но Ванька как-то оста­но­вил, уго­во­рил, уло­жил его. И теперь ждет, пока он крепче уснет!

— Да… — с жало­стью посмот­рел на Лену Стас. — И давно с ним такое?

— Ой… — как-то горько, по-бабьи вздох­нула, под­ра­жая, навер­ное, маме Лена. — Вообще-то он у нас раньше вовсе не пил. Мама гово­рит, до моего рож­де­ния крепче ком­пота ничего в рот не брал. Он у Гри­го­рия Ива­но­вича рабо­тал тогда, води­те­лем. В любое время дня и ночи могли вызвать. Какое тут пить?

Она при­ня­лась выкла­ды­вать на стол то, что при­несла, и рассказывать:

— И вот как-то одна­жды повез он на охоту одну очень важ­ную ком­па­нию. Сына мини­стра, сына губер­на­тора, само собой, Гри­го­рий Ива­но­вич с ними был, лес­ник и еще один чело­век, даже фами­лию кото­рого назы­вать не хочу. Что там они делали, как там охо­ти­лись, не знаю, но слу­чи­лось так, что погиб сын губер­на­тора. Застре­лили слу­чайно. Подо­зре­ние сна­чала на всех пало, даже на сына министра.

— А разве по пуле нельзя было опре­де­лить, из чьего она ружья? — недо­уменно спро­сил Стас.

Лена подо­дви­нула к нему тарелку с супом и вздохнула:

— В том-то и дело, что пули-то не было…

— Как это — не было?! — рука с лож­кой так и оста­но­ви­лась на пол­пути ко рту Стаса. — Ты же сама ска­зала — убили! Навы­лет что ли прошла?

— Нет, навлет. Но… до при­езда мили­ции ее кто-то успел выко­вы­рять. Ну, а так как охот­ни­чий нож у моего отца в крови ока­зался — он им одежду на ране­ном раз­ре­зал, когда ему первую помощь ока­зы­вали, то и спи­сали все на него… Потом гово­рили, что погиб­ший не столько от выстрела, сколько от того, что его так — ножом поре­зали, скон­чался… Отец пере­жи­вал страшно. Осо­бенно из-за этого. Дока­зы­вал всем, что не вино­ват. Но что — сына мини­стра бы посадили?

— А что, на самом деле — это он застрелил?

— Нет, — убеж­денно замо­тала голо­вой Лена. — Папа потом, когда пить стал, ска­зал, что кто-кто, а Соко­лов тут совсем ни при чем, что это все сде­лал тот, о кото­ром я даже и гово­рить не хочу…

— Гра­дов?

Лена при­стально посмот­рела на Стаса:

— Как… Ты и о нем знаешь?

Да, — под­твер­дил Стас. — Гри­го­рий Ива­но­вич гово­рил, что без его уча­стия во всех этих бедах с Покров­кой никак не обо­шлось. Вот… Гадов! Ты ведь его так, конечно же, называешь?

— Нет, — отри­ца­тельно пока­чала голо­вой Лена.

— Нет? — изу­мился Стас. — А как?..

Лена сжала кулачки и тихо, с отвра­ще­нием произнесла:

— Адов.

Несколько минут они помол­чали, потом Лена продолжила:

— Когда папка вер­нулся из тюрьмы, он тоже долго не пил. Стал лес­ни­ком. Рабо­тал так, что ему даже орден дали: один на четы­рех воору­жен­ных бра­ко­нье­ров не побо­ялся пойти. И вообще они его как огня боя­лись. За лес наш горой стоял. Такой новый ель­ник наса­дил, такую рощицу сде­лал… И все было хорошо, пока Дескать­чац­кий к нему не подъехал…

— Кто? — уди­вился Стас.

— Ну, Мол­чац­кий. Какая раз­ница — мол или дескать, глав­ное, что он не бла­го­род­ный, как ты гово­ришь, Чац­кий! Между про­чим, это Ванька их позна­ко­мил. Потом в мага­зин побе­жал за вином. Дальше — больше: за вод­кой. Сло­вом, под­по­или отца, и тот, уже сам не видя, что под­пи­сы­вает, поста­вил под­пись с печа­тью, что лес в нашей округе ника­кой цен­но­сти не пред­став­ляет. Что ника­кой беды, если он под затоп­ле­ние попа­дет, нет. Тут как тут нота­риус, он с Яко­бы­чац­ким все время на зад­нем сиде­нии ездит. И все! Когда отец про­спался и понял, что наде­лал, то, конечно же, спо­хва­тился, стал ездить по всем инстан­циям, но — поздно. Ну, а когда узнал, что за всем этим Адов стоит, то стал пить так, что, навер­ное, ничто ему уже не поможет…

— Неужели так-то уж и ничто?

— Ой, Ста­сик, — всхлип­нула Лена. — Мы уж и молимся, и таб­летки вся­кие поку­пали, и чего только не делаем — все без толку! Все ниже и ниже опус­ка­ется наш папка… Только и успе­ваем сле­дить, чтобы он спьяну с собой что не сделал…

— Да… — про­бор­мо­тал Стас. — Дела тут у вас…

— И с Вань­кой, сам видел, какая беда. Совсем в этой жад­но­сти, как в болоте, на кото­ром раньше ваш дом стоял, уто­нул. И как теперь его из нее выз­во­лить? Он ведь у нас хоро­ший. И из-за отца вон как стра­дает, пони­мает ведь, что в этом горе и часть его вины. И сам давно изме­ниться бы рад, а сде­лать с собой ничего не может. Я ведь все это вижу!

Лена, вытерла тыль­ной сто­ро­ной ладо­шки слезы и умо­ля­юще посмот­рела на Стаса:

— Ты бы не уез­жал так сразу, Ста­сик! Помоги, выручи Ваньку! При­ду­май что-нибудь, чтобы остаться подольше. И дом чтоб не про­да­вать… Ведь еще и Покровку спа­сать надо…

Стас, жалея, взгля­нул на Лену и сокру­шенно вздохнул:

— Тут зна­ешь, какой серьез­ный повод нужен, чтобы мне хоть какое-то время отка­зы­вать Ване?

— Да что я, малень­кая, что ли совсем? — оби­де­лась девочка. — Конечно же, знаю…

Она про­шла в угол, где висела ста­рая, в цве­точ­ных укра­ше­ниях из фольги икона и, пере­кре­стив­шись, прошептала:

— Гос­поди, пошли нам, пожа­луй­ста, этот повод! Ну хоть самый-самый малю­сень­кий! Батюшка Тихон, помоги нам найти его!

3

— Что?! — пальцы Стаса зависли над клавиатурой…

И такой повод нашелся. При­чем, как ни странно, словно бы сам собой. Да такой серьез­ный, что Ваня про­сто забыл о Стасе.

Нача­лось все с того, что он при­шел и, ни на кого подо­зри­тельно не погля­ды­вая, ни о чем не рас­спра­ши­вая, — оче­видно, твердо знал, что его сестра не спо­собна на под­лость, — стал раз­го­ва­ри­вать обо всем, кроме денег.

«Надо же! — поди­вился Стас. — Не было бы сча­стья, да несча­стье помогло!» Перед ним был обыч­ный Ваня. Тот самый, с кото­рым инте­ресно было пойти на рыбалку, поиг­рать в ножи­чек и вообще пого­во­рить обо всем на свете!

Но шло время, и Ваня стал посте­пенно меняться.

— С рукою-то что? — пона­чалу с забо­той кив­нул он на палец Стаса.

— Да вот, решил тоже что-нибудь во дворе поис­кать… — огор­ченно мах­нув рукой, объ­яс­нил тот.

— А я думал, в Покров­ском уже мода такая пошла — забин­то­ван­ными ходить! — усмех­нулся Ваня, пока­зы­вая свою пере­вя­зан­ную ладонь, и, зевая, небрежно спро­сил: — Ну и как, нашел что-нибудь?

— Только одно буты­лоч­ное стекло…

— Все верно, под бере­зами — под­бе­ре­зо­вики, под оси­нами — под­оси­но­вики. А под нашим небом — одни лишь бутылки рас­тут… Вот будет работы нашим потом­кам-архео­ло­гам! — пока­чал голо­вой Ваня и упрек­нул: — Зря только поре­зался, да и я у вас уже осно­ва­тельно с мино­ис­ка­те­лем прошелся…

— И как — что-нибудь было? — затаил дыха­ние Стас.

Ваня пре­не­бре­жи­тельно мах­нул рукой:

— Да так, ерунда!

— Одну «ерунду» мы уже видели! — напом­нил Стас, кивая на лежав­шую у подушки печать.

Ваня поко­сился на нее, и глаза его сразу похо­ло­дели. Но голос еще оста­вался теплым:

— Да нет, правда, ерунда: одну или две подковы!

— Что я тебе гово­рила? — оки­ды­вая Стаса побед­ным взгля­дом, подала голос Лена.

— Да… Не хва­тало мне тут еще тво­его всад­ника с лоша­дью! — зябко пере­дер­нул пле­чами тот.

Лена засме­я­лась, но на ее брата слова Стаса про­из­вели неожи­дан­ное впечатление.

— Всад­ника? С лоша­дью?! — быстро пере­спро­сил он и всем телом подался впе­ред: — Вы что, монету нашли? Сереб­ря­ную? Золотую?!

— Да нет! — поспе­шил успо­ко­ить его Стас, опять изум­ля­ясь мгно­вен­ной, только на этот раз в про­ти­во­по­лож­ную сто­рону, пере­мене в своем друге. — Это так. Ленка пошутила!..

— А то смот­рите, у меня есть зна­ко­мый анти­квар, через кото­рого можно ее выгодно про­дать. Хоро­шие деньги даст, при­чем, без вся­кой комис­сии… — буравя Стаса взгля­дом, пообе­щал Ваня, и его глаза подер­ну­лись меч­та­тель­ным тума­ном. — Эх, и почему мне еще нет восем­на­дцати? Открыл бы свое дело! Стал бы предпринимателем…

— Бред­при­ни­ма­те­лем! — одер­нула его Лена и осек­лась под тяже­лым взгля­дом брата.

— Много ты пони­ма­ешь! — наки­нулся на нее Ваня.

Судя по всему, такой раз­го­вор начи­нался у них не в пер­вый раз. И, кажется, нико­гда не дово­дил до добра. Поэтому Стас поспе­шил пере­ве­сти его в дру­гое русло.

Он достал ноут­бук, вклю­чил и, поло­жив рядом печать, тоном уче­ного спро­сил Ваню:

— Так: фами­лия, имя, отче­ство, место и год рождения?

— Иван Алек­се­е­вич Будко, деревня, то есть, теперь село Покров­ское, одна тысяча девять­сот восемь­де­сят… — сразу же при­сми­рев, начал Ваня и, обо­рвав себя на полу­слове, нахму­рив­шись, уточ­нил: — А… это еще для чего?

— Не бойся, не для нало­го­вой комис­сии! Для науки! — бегая паль­цами по кла­ви­а­туре, поспе­шил успо­ко­ить его Стас.

— А‑а!.. Ну, тогда ладно! — при­оса­нился Ваня. — А год рож­де­ния-то зачем?

— Так поло­жено! Чтобы в жур­нале, когда будут писать о находке новой печати Вла­ди­мира Моно­маха, сооб­щили и крат­кие све­де­ния о том, кто ее нашел!

Лена умо­ля­юще посмот­рела на Стаса:

А меня можно? — при­ня­лась упра­ши­вать она. — Я ведь тоже там рядом была, землю помо­гала рых­лить… Хоть самыми малень­кими буковками!..

— Да ладно, ладно! — вели­ко­душно успо­коил Стас и ее.

— Мы тоже согласны, — важно доба­вил Ваня и под­миг­нул: — Только, с усло­вием: если тебе пре­мию за это дело давать будут, то ты уж не забудь поде­литься со своим дру­гом процентом!

— Вань! — стыдя, дер­нула его за рукав Лена.

— Что Вань? Стас исто­рию ува­жает, а с древ­но­сти как гово­рится? Дружба друж­бой, а денежки врозь! — зна­чи­тельно под­нял он ука­за­тель­ный палец.

— Во-пер­вых, все­гда гово­ри­лось: служба служ­бой, а дружба друж­бой! — попра­вил Стас Ваню. — А еще раньше — Пла­тон мне друг, но истина дороже… Так вот, Ваня, я давно уже хотел спро­сить тебя… — не выдер­жал он, но тут Лена дер­нула его за локоть: рано, мол, Ста­сик, рано — забыл, о чем мы дого­ва­ри­ва­лись? И он, спо­хва­тив­шись, при­нялся про­дол­жать расспрос:

— Я хотел тебя спро­сить… на какой глу­бине была най­дена эта печать?

Ваня поду­мал и пока­зал немного раз­ве­ден­ными в сто­роны руками:

— Сан­ти­мет­ров трид­цать-сорок, не больше.

— Где?

— Я же тебе гово­рил: в ого­роде бабы Поли, под кам­нем. Песо­чек там был, сухое такое место… Так еще и бумажка рядом валялась…

— Что?! — пальцы Стаса зависли над кла­ви­а­ту­рой. — Какая еще бумажка?

— Ну, не бумажка, а вроде, как тон­кая кожа, пер­га­мент, навер­ное, — попра­вился Ваня. — Ста­рая все такая, и буквы на ней ста­рин­ные. Я еще уди­вился: ни тебе точек, ни запя­тых, даже про­пус­ков между сло­вами нет — все в один ряд! И как только люди читали?

— Не может быть… — про­шеп­тал Стас. — Ведь именно так писали в Древ­ней Руси. Ты пони­ма­ешь, — с жаром при­нялся объ­яс­нять он Ване, — от вре­мен Моно­маха не оста­лось ни еди­ного пись­мен­ного доку­мента. Ни одной строчки… А тут, воз­можно, целая его гра­мота! Эта печать ведь, может, к ней прикреплялась!

— Почему это может? Навер­няка и при­креп­ля­лась, если как вы гово­рите, это печать Моно­маха! Я ведь там одно слово все же сумел раз­ли­чить. В самом конце. И даже запом­нил, потому что оно хоть и наше, но совсем не по-нашему напи­сано было…

— Какое?! — вска­ки­вая из-за ком­пью­тера, закри­чал Стас.

Ваня при­по­ми­на­юще намор­щил лоб:

— Как там оно… ага, вот: Володимеръ!

— Воло­ди­меръ?!! Но ведь именно так раньше писа­лось имя Моно­маха! Точно его гра­мота! И… где же она теперь? — боясь дышать, уточ­нил Стас.

— Не знаю… — раз­вел руками Ваня. — Может, завер­нул в нее что-то более цен­ное и отнес в сарай, или вет­ром в какой-нибудь двор загнало…

— А может, этот ветер ее в лес или в поле унес, и ищи теперь, как гово­рится, ветра в поле?!

— Нет, — убеж­денно пока­чал голо­вой Ваня. — Далеко не могла уле­теть. Дождь тогда шел. Силь­ный. Навер­няка где-нибудь рядом к земле при­било… А что, — с тре­во­гой взгля­нул он на Стаса, — тоже что-нибудь сто­я­щее? Вроде печати Мономаха?

— Он еще спра­ши­вает! — воз­му­тился Стас. — Да это дороже десятка, сотни таких печа­тей!.. Нужно немед­ленно зво­нить Вла­ди­миру Всеволодовичу!

Стас схва­тил теле­фон и огор­ченно раз­вел руками:

— Совсем забыл, у меня ведь на счету денег на раз­го­воры с Моск­вой больше нет…

Ваня тороп­ливо про­тя­нул ему свой:

— Звони с моего! Раз уж такое важ­ное дело… И для науки, и вообще… После сочтемся!

Стас набрал номер, при­ло­жил трубку к уху и услы­шал знакомо-глуховатое:

— Да‑а?

Погло­щен­ный, словно живу­щий в дру­гом, давно минув­шем вре­мени ака­де­мик будто удив­лялся воз­мож­но­стями, до каких успела дойти наука.

— Про­стите, Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич, — изви­нился Стас. — Это опять я!

— А я и сомне­вался, что ты позво­нишь. Что, еще что-нибудь любо­пыт­ное нашли?

— Если бы любо­пыт­ное… — Стас набрал побольше воз­духа в грудь и выпа­лил: — Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич! Ванька… это мой друг — тот самый, кото­рый печать Моно­маха нашел, кажется, еще и его гра­моту обнаружил!!

— Что ты ска­зал? Алло! Алло! Повтори!

— Я говорю, — повы­сил голос Стас. — Мой друг нашел не только печать, но и гра­моту самого Мономаха!

Ваня, улу­чив момент, под­ско­чил к Стасу и, нажав нуж­ные кнопки, вклю­чил гром­кую связь. Ком­нату запол­нил ров­ный, спо­кой­ный голос:

— Я думал, ослы­шался, но ока­зы­ва­ется, нет. Ты, навер­ное, снова ошибся, сде­лав невер­ные выводы по при­чине недо­ста­точ­ного коли­че­ства информации.

— Но, Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич… — про­бор­мо­тал Стас, не обра­щая вни­ма­ния на то, что Ваня обжег его уни­что­жа­ю­щим взгля­дом. Лена и та отвер­ну­лась к окну.

— Да-да! — про­дол­жало зву­чать из теле­фона. — Этого про­сто не может быть! Ну, где, как он ее обна­ру­жил? Как, нако­нец, она выглядела?

Ваня стал подробно опи­сы­вать то, что спра­ши­вал Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич, а Стас слово в слово пере­да­вал его ответы.

— М‑да… м‑мда‑а… м‑м-м-да-а‑а… — слы­ша­лось с каж­дым разом все задум­чи­вей. — А как далеко… я спра­ши­ваю, на каком рас­сто­я­нии от печати лежал этот пергамент?

Ваня пока­зал паль­цами: не больше двух сантиметров.

Стас охотно озву­чил этот его жест.

— Неве­ро­ятно! — ска­зал ака­де­мик и после дол­гого мол­ча­ния про­из­нес: — А ты зна­ешь, все это, кажется, очень похоже на правду… Хотя, скажи я это своим кол­ле­гам, меня про­сто под­ни­мут на смех!

Ваня в порыве вос­торга стук­нул Стаса кула­ком по плечу. Лена радостно захло­пала в ладоши.

— Тихо вы! — заши­кал на них Стас. — Самого глав­ного-то мы ведь еще не ска­зали! Видите ли, Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич… — осто­рожно начал он.

Но ака­де­мик уже ничего не желал слышать.

— Пер­вым делом, — в его голосе зазву­чала тре­вога, — создайте надеж­ные усло­вия для хра­не­ния гра­моты! Дело в том, что пер­га­мент, без малого тысячу лет про­ле­жав­ший в земле, ока­зав­шись на воз­духе, может столк­нуться с агрес­сив­ной, губи­тель­ной для него сре­дой и сразу начать раз­ру­шаться! Где он у вас сей­час лежит?

— Да… пока мы и сами не знаем… — замялся Стас.

— То есть, как это не зна­ете?.. — опе­шил ученый.

— Так я это и хочу ска­зать! Дело в том, что Ваня, едва найдя гра­моту, сразу же поте­рял ее!

— Как это — потерял?!

— Ну, куда-то поло­жил, а куда, сам не пом­нит! — Стас, не желая окон­ча­тельно огор­чать ака­де­мика, не стал гово­рить всей правды.

Но вол­не­нию того и так уже не было пре­дела. Куда только делось все его спокойствие.

— Пусть немед­ленно ищет! — гре­мела трубка. — Поды­мите на ноги всех, но оты­щите, най­дите этот бес­цен­ный документ!

— Скажи, пусть уточ­нит — в циф­рах! — подался к Стасу Ваня, но Лена чуть ли не сил­ком отта­щила его назад.

— Ладно! Хорошо! — как мог, попы­тался успо­ко­ить ака­де­мика Стас.

— Оты­щете, зво­ните в любое время дня и ночи! В любое место! — пре­ду­пре­дил тот и, прежде чем попро­щаться, заме­тил: — Пер­вый раз, кажется, я готов выра­зить при­зна­тель­ность тех­нике за то, что она изоб­рела мобиль­ную связь!

Раз­го­вор закон­чился, и Стас про­тя­нул теле­фон Ване.

— Что же ты не спро­сил у него самого глав­ного? — наки­нулся на него тот.

— Какого еще глав­ного? — не понял Стас.

— Ну… сколько такая гра­мота может стоить?

— А сам ты не мог дога­даться? — посмот­рел на него уни­что­жа­ю­щим взгля­дом Стас. — На миро­вых аук­ци­о­нах такие рари­теты, как мини­мум, за мил­лион дол­ла­ров выстав­ля­ются. И это только их стар­то­вая цена!

Ваня, услы­шав это, как уго­ре­лый сорвался с места и при­нялся метаться по ком­нате, словно ища выход…

— Что это с тобой? Ты куда? — изу­мился Стас.

— Как куда?! Немед­ленно искать эту гра­моту! — закри­чал Ваня, заме­чая, нако­нец, дверь.

— Я с тобой! — рва­ну­лась к нему Лена.

— Сам справ­люсь! — гру­бым жестом отстра­нил ее Ваня. — В таком деле мне помощ­ники и посред­ники не нужны…

— Боится, что ты на гра­моту потом свою долю потре­бу­ешь! — шеп­нул Лене Стас и крик­нул вдо­гонку другу: — Вань! А как же мы?

Ваня только рукой мах­нул — мол, делайте, что хотите, разве не видите, что мне теперь не до вас, — и выско­чил из дома.

— И что же теперь будет? — рас­те­рянно огля­ну­лась на Стаса Лена.

— Уви­дим! — сам еще не зная, как дальше быть, пожал тот пле­чами. — В любом слу­чае, у нас появи­лось время, чтобы повли­ять на него и заняться спа­се­нием Покровки.

— А что мы с тобой будем делать сейчас?

— Как это что? — уди­вился Стас. — Пой­дем соби­рать инфор­ма­цию! Слу­шай, ну и богата же ваша Покровка…

— Во-пер­вых, наша! — пере­била его Лена. — А, во-вто­рых, чем же она богата?

— При­клю­че­ни­ями, — кив­ком согла­ша­ясь с ней, ото­звался Стас. — Каж­дый раз в ней что-то слу­ча­ется, когда я сюда при­ез­жаю. И вообще, тут все­гда так, навер­ное, было!.. — пока­чал он голо­вой и вме­сте с Леной вышел из дома, не забыв при­хва­тить печать Мономаха…

4

Одно уте­ше­ние было у Славки…

«Ага! Вот они — половцы! Сидят, как пни вдоль дороги… И чего не ухо­дят? Кого ждут? И правда, стран­ный какой-то набег! Самый злой хан во главе отряда, а больше шума, чем дела! Бр-рр… холодно как… Им хорошо — у них костер. Вто­рой стог, навер­ное, уже дожи­гают. А один вообще целым оста­вили. Может, еще и на ночь здесь решили остаться? Не-ет, прав дед Завид, надо все точно узнать!»

Славко, при­ги­ба­ясь, выбе­жал из леса и, пря­чась за кустами, стал под­пол­зать к сидев­шим вокруг костра половцам.

Время от вре­мени один из них вста­вал и, стя­ги­вая со стога боль­шую охапку сена, под­бра­сы­вал ее в костер.

Кустар­ник закон­чился. Впе­реди были ручей, ива и снова кусты.

Славко улу­чил момент, когда в оче­ред­ной раз пых­нуло от новой пор­ции сена пламя, и пере­прыг­нул не замер­за­ю­щий даже зимой ручей, заде­вая пле­чом зака­чав­шу­юся иву.

«Эх — заме­тят, всю жизнь опла­ки­вать меня будешь!» — на ходу мыс­ленно бро­сил он ей и залег в кустах, шагах в десяти от половцев.

Ветки мешали ему, но раз­дви­гать их было опасно. Уви­дит Узлюк его заячью шапку, не будет раз­би­раться, заяц это или чело­век. А пой­мет, что чело­век, еще хуже будет…

Славко поело­зил на животе и улегся, нако­нец, поудобнее.

— Вот они, совсем рядом… Налима моего жрут! А запах-то какой…

Половцы, упле­тая за обе щеки налима, похва­ли­вали хана с мет­ким Узлю­ком, да еще и посме­и­ва­лись над своим глу­по­ва­тым това­ри­щем, Тупла­рем. Тот, укрыв­шись одной кон­ской попо­ной, весь синий от холода, сушил у костра свою про­стую одежду, кате­го­ри­че­ски отка­зы­ва­ясь есть чело­века-рыбу. Она больше под­хо­дила для бед­няка, чем для воина: ста­рый халат, дыря­вая овчина, мок­рые сапоги и обмотки-портянки.

— А мне, что чело­века, что рыбу, что есть, что стре­лять — все едино! — с наби­тым ртом хва­стал Узлюк. Этот, наобо­рот, был одет в хоро­ший полу­шу­бок, лад­ные порты, доро­гие сапоги — во все наше, рус­ское, навер­няка сня­тое с уби­тых им же людей. И шапка у него была бояр­ская. Ел он жадно, торо­пясь. Един­ствен­ное, что мешало ему и застав­ляло мор­щиться, то и дело отводя в сто­рону нос, — это запах, кото­рый, курясь, шел от висев­ших на кусте пор­тя­нок соседа.

«Пер­вый раз в жизни, небось, ноги помыл!» — усмех­нулся про себя сна­чала над бед­ня­гой Тупла­рем, а затем и над стрел­ком Славко.

А потом все вни­ма­ние его пере­клю­чи­лось на хана Бел­дуза. Свет­ло­во­ло­сый, с бород­кой и усами цвета спе­лой пше­ницы, он был без сереб­ря­ного налич­ника. Утеп­лен­ный изнутри мяг­ким вой­ло­ком, тот лежал рядом.

Вот он, самый нена­вист­ный враг — сидит прямо перед ним, в доро­гих доспе­хах, с круг­лой бля­хой на груди, а убить его не убьешь. Как?

Стре­лой из лука Узлюка? Так до него еще добе­жать надо. И осла­бил на время отдыха тетиву Узлюк. Сразу видно — опыт­ный стре­лок, у него даже один глаз все время при­щу­рен, словно он посто­янно ищет цель или при­це­ли­ва­ется… Нет, стре­лой никак не пойдет!

Тогда — саб­лей? Опять не полу­чится — ведь налима греют над огнем на своих саб­лях, пога­ные. Погреют, погреют, потом нани­жут на иво­вый прут и опять жуют…

На елку, под кото­рой они сидят, может, забраться и, прыг­нув на шею хана, как рысь-пар­дус, пере­ку­сить горло?.. Но его самого еще до того, как на первую ветку зале­зет — и саб­лями, и стрелою…

Одно уте­ше­ние было у Славки — хан то и дело мор­щился от боли в руке.

— Ядо­ви­тые зубы у этого рус-ского зме­е­ныш-ша, что ли? — даже про­ши­пел он одна­жды, и Славко поду­мал о том, что знай он зара­нее, то дал бы перед этим уку­сить себя гадюке или наелся блед­ных поганок…

«Эх, отцов­ский нож бы сюда! Или хотя бы заса­пож­ный… — меч­та­тельно вздох­нул он, видя, как дер­га­ется вверх-вниз кадык пью­щего из бур­дюка хана. — Лучше бы мне Онфим его, чем крест, при­вез! Так бы сей­час, р‑раз, — и нет Бел­дуза! Уж я бы не про­мах­нулся! Опыт есть… Никто в веси не может метать ножи так метко, как я!»

Весь этот опыт Славки заклю­чался в том, что, выпро­сив одна­жды у Милу­ши­ного мужа заса­пож­ный нож, он собрал всю детвору, нари­со­вал на малень­кой дверце низень­кого амбара стат­ной жен­щины фигуру половца и решил про­де­мон­стри­ро­вать свое мастер­ство. С кри­ком: «Бей пога­ных!» он мет­нул нож. И надо ж такому было слу­читься: в этот самый миг дверца откры­лась, и в ней воз­никла вытас­ки­ва­ю­щая за собой тяже­лую кор­зину хозяйка… Не будь ее, нож, конечно, вон­зился бы прямо в сердце половца, а так…Прямо в хозяйку, чуть пониже спины! Как гово­рится, и смех и грех… Хорошо еще дело было не летом, а осе­нью, когда уже наде­вают более-менее плот­ную одежду…

— Половцы! Половцы! — заво­пила жен­щина, решив, что в нее уго­дила вра­же­ская стрела.

Тре­вога была страш­ной. По лесам раз­бе­жа­лась разве что не вся округа.

Дед Завид после этого собрался запо­роть Славку до смерти. Но Милу­шин муж, чув­ствуя свою вину, все-таки это он дал нож маль­чишке, уго­во­рил деда самому выпо­роть Славку. Он бил вроде не сильно. Так ему каза­лось, потому что Славко упорно мол­чал. Но ведь рука-то у него куз­нец­кая! А Славко мол­чал, потому что отец успел заве­щать ему жить по закону и сове­сти. И коль он нару­шил закон, то по сове­сти обя­зан был мол­чать. Сло­вом, когда Милу­шин муж уви­дел, что «нари­со­вал» на том месте, на кото­ром Славко не мог сидеть потом месяц, то от жало­сти пообе­щал соб­ствен­но­ручно выко­вать и пода­рить ему заса­пож­ный нож. Но — только когда тот поумнеет!

«И почему я до сих пор не поум­нел?» — с доса­дой вздох­нул Славко.

В этот момент хан про­из­нес имя Моно­маха, и Славко насторожился.

А не засаду ли они дер­жат тут их князю? Дед Завид, бывало, рас­ска­зы­вал, что Моно­мах не любит ездить с боль­шой охра­ной. И вообще ору­жие и кня­же­скую одежду он возит за собой в телеге — пер­вое на слу­чай воен­ной опас­но­сти, а вто­рую наде­вая только при въезде в город… И еще дед гово­рил, что поте­рять Руси сей­час Моно­маха, все равно что лишиться соб­ствен­ной головы.

А не обез­гла­вить ли решили одним уда­ром Русь половцы?

Хан Бел­дуз у них самый отча­ян­ный, с такого станется…

«Ну что ж, — решил Славко. — Тогда пусть пожи­вет! Если только Моно­мах появится, я сразу выскочу, крикну ему о засаде, и он сам рас­пра­вится с моим кров­ным вра­гом! Меня, конечно, сразу убьют…»

Замеч­тав­шись, Славко пред­ста­вил, как будет встре­чать его тогда род­ная весь: в повозке с зажжен­ной в скре­щен­ных руках све­чой. Как будет зала­мы­вать руки, вспо­ми­ная, что это он спас ее сына, Милуша. И сокру­шаться, что не успел выко­вать заса­пож­ный нож, ее муж. Как запоз­дало будет рыдать, прося про­ще­ния и твердя, что так не ценил Славку, дед Завид. И сам Моно­мах сво­ими руками наде­нет на его еще теп­лую шею золо­тую наград­ную цепь — гривну…

«Бр-рр! Почему она такая холод­ная?» — вдруг чуть было не взвизг­нул Славко. И только тут обна­ру­жил, что задре­мал, а за гривну при­нял упав­ший на него с куста комок снега…

Огля­дев­шись, он понял, что комок упал не случайно.

Прямо под куст, за кото­рым он пря­тался, кто-то бро­сил голову налима. Оче­видно, она была так страшна, что даже Узлюк не риск­нул съесть ее… И тем не менее, Славко погля­дел на нее с бла­го­дар­но­стью — ведь не будь тогда у него на спине этой рыбы…

«Надо быть вни­ма­тель­ней! — обры­вая себя на посто­рон­ней мысли, решил он. — А то Бел­дуз такой грив­ной награ­дит, кото­рая пет­лей назы­ва­ется, да на этой же елке пове­сит!» Нет, надо лежать тихо и тер­пе­ливо ждать, что ста­нут делать дальше половцы…

5

Вспом­нив отца, Славко вновь с нена­ви­стью поко­сился на хана.

Чем дольше лежал под кустом, наблю­дая за полов­цами, Славко, тем все больше и больше не мог ничего понять.

Не отды­хать же они сюда и есть налима пожаловали?

Тогда зачем?

Он мучи­тельно искал ответ на этот вопрос, при­смат­ри­ва­ясь к каж­дому взгляду, при­слу­ши­ва­ясь к каж­дому слову вра­гов, но это еще больше запу­ты­вало его.

В довер­ше­ние всего, среди бела дня где-то вда­леке послы­шался вол­чий вой. Его сме­нил вто­рой, ближе. И нако­нец, уже рядом — третий…

«Что это? Волки луну с солн­цем пере­пу­тали?» — уди­вился Славко, однако Узлюк, неожи­данно задрав голову, тоже завыл по-вол­чьи. И тогда он понял, что это — дозор­ные половцы подали своим какой-то сиг­нал, а тут отве­тили, что слышали.

— Ухо­дить надо, хан! — с тре­во­гой ска­зал Узлюк. — Там что-то случилось!

— Но выли не по три раза, а только по одному. Зна­чит, это всего-навсего кто-то едет! При­чем не такой уж и нуж­ный нам! — попра­вил его Куман.

— По два раза! — упрямо стоял на своем стрелок.

— Нет, по одному! — уве­ренно повто­рил ста­рый поло­вец. — Про­сто лжи­вое эхо ты при­нял за вер­ный звук!

Хан недо­вольно огля­дел обоих и при­ка­зал одному из своих воинов:

— А ну-ка, уз-знай, что там такое!

Поло­вец быстро вско­чил на коня и помчался выпол­нять при­каз хана.

А тот, нани­зав на услуж­ливо про­тя­ну­тый ему Узлю­ком ошку­рен­ный прут новый кусок налима, жадно отку­сил и бла­женно зажмурился:

— Все думают — набег, набег… А мы тут с‑сидим, рыбу едим! М‑ммм! Вкус-сную! Сам Моно­мах, навер­ное, такую не часто ес-ст!

Славко, опять услы­хав про сво­его князя, на этот раз даже не насторожился.

После того, как он решил, что половцы устро­или на него засаду, имя Моно­маха зву­чало так часто, что он давно уже понял — не убить они соби­ра­ются его здесь, а обма­нуть. И не тут, а где-то в Степи. Но в чем? Как? Об этом хан гово­рил так туманно, созна­тельно умал­чи­вая глав­ное, что ничего нельзя было понять…

В этом Славко не мог ошибиться.

Что-что, а поло­вец­кий язык он знал немно­гим хуже, чем свою, рус­скую речь.

Помогла ему в том, сама даже не подо­зре­вая, та самая худая жен­щина, кото­рая вечно руга­лась со стат­ной. Побы­вав одна­жды в поло­вец­ком плену, откуда ее только через два года отбили наши, она хоть и с неохо­той, но, если Славко помо­гал ей в ого­роде, все же отве­чала на его вопросы:

— А как будет по-поло­вецки «мама»? А «кра­си­вая»? А как они гово­рят «найти»? А как на их языке ска­зать: «Пожа­луй­ста»?

Только после того, как он убе­жал в Степь и едва живым вер­нулся обратно, она поняла, что натво­рила. Ведь Славко был таким изму­чен­ным, что дед Завид даже не стал обе­щать нака­зы­вать его, когда он выздоровеет!

А вообще, если честно, при­пом­нил Славко, дед Завид ведь ни разу так и не выпо­рол его. Только гро­зился! Всё время за него это делали дру­гие. Даже когда он сре­зал сви­сав­шую с гра­моты, даро­ван­ной деду Завиду отцом Моно­маха, Все­во­ло­дом Яро­сла­ви­чем — огром­ную свин­цо­вую печать и сде­лал из нее гру­зило, кото­рое в тот же день, при­няв за блесну, ута­щила щука, его бил отец. Да так, что деду Завиду после этого и делать нечего было…

Вспом­нив отца, Славко вновь с нена­ви­стью поко­сился на хана, но тут к костру под­ска­кал его воин.

— Всё в порядке! — спе­ши­ва­ясь, про­кри­чал он. — Это про­сто купе­че­ский обоз!

— Далеко? — не пере­ста­вая жевать, уточ­нил хан.

— Уже подъезжают!

— Хорош-шо!

«Так вот что, навер­ное, они тут ждут! — с облег­че­нием поду­мал Славко. — Не иначе, как через своих людей про­ве­дали, что из Пере­я­с­лавля в Нов­го­род идет какой-то очень бога­тый обоз!»

Но хан, вопреки его пред­по­ло­же­нию, отнесся к этой ново­сти совер­шенно равнодушно.

Встре­пе­нулся он только, когда ста­рый поло­вец, подойдя, шеп­нул ему что-то на ухо:

— Ты так счи­таеш-шь? — поко­сив­шись на него, недо­вер­чиво под­нял бровь хан. — Думаеш-шь, и он здесь?

— Кто его знает? — раз­вел руками Куман. — Оди­но­кому ветру в пустыне все­гда тоск­ливо и страшно. Может, решил, что так без­опас­ней. И — веселее!

— Что ж‑ж! Про­ве­рим! Заодно ноги разо­мнем! И тож-же пове­се­лимся! — решил хан, вста­вая, и только тут Славко с изум­ле­нием уви­дел, что он совсем мал ростом. — Вс-се на коней! За мной!

— А я? — заме­тался босыми ногами на снегу Тупларь.

— А ты с‑сиди здесь! Костер сто­рожи, да рыбу с‑свою доедай! — отмах­нулся от него хан.

— Слы­хал? Хан­ский при­каз! — явно изде­ва­ясь над бед­ным полов­цем, усмех­нулся Узлюк. Под­на­ту­жась, он натя­нул на лук отдох­нув­шую тетиву и, запрыг­нув на коня, при­гро­зил: — Попро­буй только не выполнить!

Тупларь покорно опу­стился на кор­точки и, вздох­нув, взял свою саблю с нани­зан­ным на нее нетро­ну­тым кус­ком налима.

Славко посмот­рел на него, на уда­ляв­шихся, потря­сая копьями, всад­ни­ков и понял, что надо делать.

Он про­тя­нул руку к нали­мьей морде, спря­тал под нее свою голову и, выйдя из-за куста, самым зло­ве­щим голо­сом, на кото­рый был только спо­со­бен и кото­рый очень напо­ми­нал хан­ский, прошипел:

— Меня еш-ш-шь?!

Поло­вец уви­дел его, икнул. Глаза его округ­ли­лись от ужаса, он выро­нил из руки саблю и с воп­лем: «Обо­ро­тень! Опять чело­век-рыба!!» — через кустар­ник и ручей бро­сился прочь в камыши…

Славко погля­дел, как он, судя по вол­нам камыша, убе­гает все дальше и дальше, затем пере­вел взгляд на опу­стев­шую дорогу и смело подо­шел к костру.

Он схва­тил остав­лен­ную Тупла­рем саблю и хотел убе­жать, как на глаза вдруг попа­лась недо­еден­ная ханом рыба…

Ну не остав­лять же ее было про­сто так!

Славко огля­делся вокруг и, уви­дев зага­жен­ный лошадьми снег, усмехнулся.

Ага! Вот что он сделает…

Славко, бро­сив в костер ненуж­ную больше нали­мью голову, взял хан­ский прут, тща­тельно выма­зал нани­зан­ный на нее кусок налима в све­жем кон­ском навозе и осто­рожно поло­жил на место. Потом, мсти­тельно улы­ба­ясь, при­крыл остатки рыбьего куска на ветке Узлюка сушив­шейся поодаль портянкой.

Про­де­лав это, он уви­дел, что вся­кое дви­же­ние в камыше оста­но­ви­лось, и услы­шал при­бли­жав­шийся на дороге шум.

Надо было как можно ско­рее воз­вра­щаться назад.

Славко, при­хва­тив с собой саблю с кус­ком налима, напра­вился к кустам, но, уви­дев свои следы, нахму­рился и пока­чал голо­вой. Нет, сюда, после всего, что он сде­лал, идти было никак нельзя. И, спу­стив­шись в ручей, он пошле­пал по воде, чтобы через несколько десят­ков шагов выйти на бес­снеж­ное место и уже с дру­гой сто­роны под­красться к костру…

6

Славко подался впе­ред, ожи­дая, что будет дальше…

Топот коней, свист, гика­нье и отча­ян­ный скрип поло­зьев по снегу при­бли­зи­лись, и, нако­нец, появился спа­са­ю­щийся от пре­сле­до­ва­те­лей обоз.

— Гос­поди, спаси и сохрани!

— Гон-ни!!!

— Ухо­дите, при­кроем! — слы­ша­лись отча­ян­ные рус­ские голоса.

Половцы же кри­чали что-то непе­ре­во­ди­мое ни на один язык, устра­ша­юще-непо­нят­ное, словно охот­ники на облав­ном лове зверя.

Лица воз­ни­чих были напря­жены до пре­дела. Они бешено хле­стали плет­ками и без того несу­щихся во всю мощь своих быст­рых ног лошадей.

Охра­няв­шие деся­ток пово­зок, доверху гру­жен­ных това­ром, пять вои­нов не щадили своих жиз­ней, защи­щая пору­чен­ное им добро и людей. Пере­ги­ба­ясь в сед­лах, они отча­янно отби­ва­лись от наска­ки­вав­ших на них со всех сто­рон, с копьями, поло­вец­ких всадников.

Все это вих­рем про­нес­лось мимо Славки, кото­рый успел только при­жаться к земле и снова под­нять голову.

Ох, что там было!

На пово­роте одна из пово­зок опасно накре­ни­лась и стала пере­во­ра­чи­ваться. На обо­чину поле­тели тугие мешки. Про­пал бы и конь. Но пра­вя­щий повоз­кой ока­зался не из роб­ких, да к тому же, видать, и быва­лым воз­ни­чим. Выхва­тив из-за голе­нища заса­пож­ный нож, он успел пере­ре­зать постромки, вско­чить на коня и, вер­хом на нем, кинулся дого­нять своих.

На дороге оста­лось лежать только несколько меш­ков. Вдруг один из них — Славко даже на мгно­ве­ние зажму­рился и помо­тал голо­вой, отго­няя виде­ние — пре­вра­тился в тень и, спря­тав­шись сна­чала за бере­зой, о кото­рую уда­ри­лась повозка, мет­нулся затем в сто­рону стога. Или то ему пока­за­лось? Да и не до этого было сей­час… Схватка-то продолжалась!

Отбив­шись от боко­вых наско­ков полов­цев, всад­ники на всем скаку пере­бро­сили себе щиты на спину и тесно сомкнули строй.

Закрыв собой, словно кре­пост­ной сте­ной, обоз с тыла, они были готовы ко всему и навер­няка уже попро­ща­лись с жизнью.

Но хан неожи­данно оста­но­вил атаку, и каково же, навер­ное, было их изум­ле­ние, когда, они, может, через вер­сту, а, может, через две поняли, что это не хит­рость или уловка, а половцы на самом деле оста­вили обоз в покое. И даже не пре­сле­дуют их!

Не меньше всад­ни­ков был удив­лен и еще больше оза­да­чен став­ший сви­де­те­лем того, что про­изо­шло, и Славко.

Два сло­ман­ных копья с одной сто­роны, да, судя по всему, легко ранен­ный в плечо стре­лой, — с другой.

Вот и вся схватка.

Однако самым непо­нят­ным для него было то, что упу­стив­ший такой обоз хан был доволен!

— Конечно, два-три уби­тых нам бы не поме­шали, но, хва­тит и этого! — пока­зал он на пере­вер­ну­тую повозку и раз­бро­сан­ные по дороге мешки.

— Глав­ное, того, кто нам нужен, здесь не было! — под­твер­дил Куман и, про­ткнув один из них копьем, зачи­хал, оку­тав­шись вырвав­шимся из мешка белым облаком.

— Мука, хан! — лиз­нув испач­кан­ный палец, про­кри­чал он.

Осталь­ные половцы кину­лись к дру­гим меш­кам, но Бел­дуз гроз­ным окри­ком оста­но­вил их:

— С‑стойте! Куда?! Забыли, за чем мы сюда при­е­хали? Дались вам эти жал­кие мешки, когда скоро вс-сё… вс-с-сё нашим здес-сь будет!

Хваля сво­его муд­рого и хит­рого хана, половцы вер­ну­лись на место, спе­ши­лись и, под­бро­сив в костер сразу две боль­шие охапки сена, снова при­ня­лись за еду.

Вспых­нув­шее пламя ярко осве­тило сняв­шего с себя сереб­ря­ный налич­ник хана.

Славко чуть не запла­кал от досады.

Вот беда: когда нечем убить хана, тот был совсем рядом, а когда в руках ока­за­лась сабля — то стал недо­ся­га­емо далеко.

Ему было даже не до смеха, когда Узлюк, уви­дев гряз­ную пор­тянку на своей еде, недо­уменно уста­вился на нее:

— Вет­ром, что ли, ее сюда принесло?

И, зашвыр­нув пор­тянку в ручей, с брезг­ли­вым выра­же­нием стал поедать свою рыбу.

— Надо все­гда знать, где класть свою пищ-щу! — нра­во­учи­тельно заме­тил ему хан, берясь за свой прут.

Бесе­дуя о чем-то со ста­рым полов­цем, он слегка подо­грел на огне свой кусок рыбы, и, когда тот заши­пел, зашквор­чал, аппе­титно покры­ва­ясь мел­кими пузырь­ками, под­нес к губам и нетер­пе­ливо вон­зил в него мел­кие частые зубы.

Славко так и подался впе­ред, ожи­дая, что будет дальше… Вот это уже было куда интересней!

На мгно­ве­нье хан замер, словно при­слу­ши­ва­ясь к чему-то. Неожи­данно нос его бес­по­койно заер­зал. Лицо пере­ко­си­лось от отвра­ще­ния. Рот брезг­ливо открылся, и с длинно высу­ну­того языка за землю посы­па­лось то, что он еще не успел проглотить…

Плечи Славки так и затряс­лись от без­звуч­ного смеха.

«Знай наших, хан! — про­шеп­тал он. — То ли еще будет, когда ты у меня за всё отве­чать будеш-шь!» — пере­драз­ни­вая Бел­дуза, про­шеп­тал он.

А у костра тем вре­ме­нем нача­лась самая насто­я­щая паника.

Куман участ­ливо накло­нился к хану, спра­ши­вая, что стряслось.

Но тот, хрипя и отпле­вы­ва­ясь, только отмах­нулся от него, при­чем боль­ной рукой, от чего хрип пере­шел в стоны.

Все половцы в испуге вскочили.

— Что случилось?

— Не под­сы­пали ли злые духи или рус­ские лазут­чики отравы нашему люби­мому хану? — гадали они.

Но злых духов, по общему мне­нию, ото­гнал бы дым от костра. А у рус­ских не в обы­чае тра­вить не то, что друг друга, но даже вра­гов, как это при­нято у ромеев в Царь­граде или в той же род­ной их Степи.

— Что же тогда произошло?

— И вообще, почему, когда мы вер­ну­лись, у костра не было сторожа?

На все эти вопросы решил дать ответ сам хан.

Поне­много придя в себя и отды­шав­шись, он снова взял свой прут. Сна­чала тща­тельно обню­хал кусок налима, потом, огля­дев­шись, уви­дел на снегу пятна све­жего кон­ского навоза, чело­ве­че­ские следы, на кото­рые кив­ком ука­зал ему ста­рый поло­вец, и, нако­нец, сказал:

— Нет, это не яд!

Половцы с облег­че­нием выдохнули.

Мало того, что они боя­лись за жизнь сво­его удач­ли­вого хана, так ведь успели и сами при­ло­житься к отрав­лен­ным кускам…

— Это — обыч­ная чело­ве­че­ская глупос-сть!

Хан пока­зал паль­цем на дого­рав­шую в костре нали­мью голову:

— Где тот бол­ван, кото­рого я оста­вил с‑сторожить костер?

И, тут на свою беду, из камы­шей появился Тупларь.

Ему б чуть помед­лить, пока прой­дет пер­вый гнев хана. Так нет же — под­су­нулся прямо под горя­чую руку.

— А, вот и он! Ч‑что это? — с угро­зой спро­сил у него хан, ука­зы­вая паль­цем на изга­жен­ный Славко кусок налима.

— Обо­ро­тень! Чело­век-рыба! — с жаром при­нялся объ­яс­нять Тупларь, но хан даже слу­шать его не стал:

— А ну-ка, дайте мне плетку!

Сразу несколько услуж­ли­вых рук потя­ну­лось к хану:

— Вот, хан!

— Нет, моя лучше!

— Держи!

Бел­дуз, не глядя, выбрал первую попав­шу­юся плеть и наот­машь хлест­нул ей по лицу не осме­лив­ше­гося даже отпря­нуть половца.

— Вот тебе!

— За что, хан? — про­сто­нал тот, закры­вая лицо руками и, когда отнял их, Славко уви­дел на его лице косой крас­ный рубец.

— За обо­ротня! Ч‑чтоб пом­нил его всю жизнь! — пояс­нил хан и при­под­нял бровь: — Пос-стой-пос-стой! А где твоя сабля?

— Не знаю, здесь была! — недо­уменно закру­тил голо­вой поло­вец, обо­шел костер, затем обла­зил все вокруг на чет­ве­рень­ках и бес­по­мощно раз­вел руками: — А теперь нет нигде…

— Тогда и пом­нить тебе сво­его обо­ротня недолго! — рав­но­душно ска­зал хан. — Не най­дешь саблю до вечера, убью!

— Хан, пощади! — рух­нул на колени перед Бел­ду­зом Тупларь. — У меня ведь жена, ста­рая мать, дети в веже остались!

Даже Славке почему-то стало жаль этого глу­пого половца.

Но хан был неумолим.

— Тебе же лучш-ше будет. Ну, сам поду­май, как ты с таким позо­ром вер­нешься домой? Тебя же там конс-ским наво­зом… — он сглот­нул слюну от отвра­ще­ния, — от пре­зре­ния забро­сают! Для насто­я­щего воина лучше поте­рять голову, чем саблю! И я тебе про­сто помогу поте­рять ее!

— Да какой я воин, я — пас­тух! — про­сто­нал Тупларь, но хан резко обо­рвал его.

— Я не знаю, каким пас­ту­хом ты был в Степи, но сей­час ты — воин, к тому же ос-ста­вив­ший свой пост! И пока ты бегал от сво­его обо­ротня, здесь явно кто-то был! Эй, Узлюк! — Бел­дуз дал знак стрелку, и тот охотно при­це­лился в отпря­нув­шего в ужасе Тупларя.

— Постой, — помор­щился хан. — До вечера еще далеко! Сна­чала сходи, посмотри, куда ведут эти следы?

Узлюк напра­вился к кустам, и Славко поежился от мысли, что было бы сей­час с ним, не дога­дайся он вовремя сме­нить место…

— Ну? — торо­пил Белдуз.

— Они ведут за кусты! — послы­шался уда­ля­ю­щийся голос.

— А дальш-ше?

— За дерево.

— Дальше, дальше иди!

— А дальше прямо в ручей!

— Я же гово­рил, это — обо­ро­тень, чело­век-рыба! — чуть не плача, подал голос Тупларь.

— Как, ты еще з‑здесь? А ну, марш искать свою с‑саблю! — уди­вился хан и крик­нул шле­пав­шему прямо по воде стрелку: — Хва­тит, воз­вра­щайся, Узлюк, пока ты сам в чело­века-рыбу не превратился!

Половцы, поне­многу успо­ка­и­ва­ясь, снова рас­се­лись вокруг костра и, за исклю­че­нием хана, кото­рый реши­тельно отка­зался от нового куска налима, тща­тельно обню­хав свои сабли, снова при­ня­лись за еду.

Тупларь в поис­ках сабли при­нялся бро­дить по дороге, а Узлюк, ворча, под­сел к костру, вылил из сапог воду и, по его при­меру, тоже стал сушить у огня к неудо­воль­ствию бли­жай­ших сосе­дей свои портянки.

Славко вдруг вспом­нил, что на захва­чен­ной им сабле тоже остался кусок налима и, схва­тив его прямо обе­ими руками, так и впился в него зубами.

— Ум-мм! Вкусно! — даже зажму­рился он от удо­воль­ствия: — Эх, жаль, не донес я его до веси. То-то бы нашим радо­сти было!..

7

Люди хотели бро­ситься в лес. Но было уже поздно…

Долго насла­ждаться едой Славке так и не при­шлось. Мало того, что кусок налима, каким бы боль­шим и твер­дым ни был, кон­чился до обид­ного быстро, так где-то рядом снова раз­дался корот­кий вол­чий вой.

Что это — новый обоз?

Но нет. Вой про­зву­чал только лишь раз, и Куман сразу опре­де­лил, что это кто-то из мест­ных жите­лей идет по дороге.

Узлюк на этот раз даже не стал спо­рить с ним.

— Точно! Это рус­ские! — уве­ренно согла­сился он. — Думают, что мы ушли, а тут — свои!

— На ого­нек, как у них гово­рится, идут? Ну что ж‑ж! — усмех­нулся хан. — Встре­тим их на их ж‑же земле, как гостей. Пус-сть привыкают!

Он быстро рас­ста­вил своих вои­нов в полу­шаге друг от друга, и те, под­няв луки, замерли в ожидании.

Славко ничего не мог понять.

Это что же, вОси­новке пере­стали верить ему и послали мальца, чтобы узнать, что тут и как?

Нет, вскоре понял он, — вдали, на дороге появи­лись не одна, а, по мень­шей мере, с деся­ток фигур. Три взрос­лых: — ста­рик и две жен­щины, осталь­ные — дети.

«Неужели сам дед Завид повел сюда наших?..»

Тоже нет — фигура ста­рика была с двумя руками.

Шепча: «Ухо­дите, да ухо­дите же!» — Славко попы­тался зна­ками, неза­метно для полов­цев, пре­ду­пре­дить их.

Но какое там!

Если половцы не видели его, нахо­дясь почти рядом, то как люди могли раз­гля­деть его издалека?

Он уже собрался, рискуя собой, выско­чить на дорогу. Но иду­щие сами оста­но­ви­лись и замерли, поняв свою оплошность.

Они хотели бро­ситься в лес. Но было уже поздно.

Хан Бел­дуз мах­нул рукой, и половцы одно­вре­менно спу­стили стрелы с тетивы своих луков.

Славко только кулак от отча­я­ния успел закусить…

Словно рой смер­тельно жаля­щих ос со страш­ным сви­стом понесся навстречу заме­тав­шимся и начав­шим один за дру­гим осе­дать и падать на землю людям.

Пока осталь­ные половцы пере­за­ря­жали свои луки, Узлюк успел выпу­стить три стрелы и каж­дый раз точно попа­дал в цель.

— Эх! — вслух сокру­шался он. — Далеко стоят, чтобы я мог на одну стрелу сразу двоих нанизать!..

Через несколько мгно­ве­ний все было кончено.

Хан сам съез­дил осмот­реть уби­тых и, вер­нув­шись к костру, довольно сказал:

— Вот теперь всё, как после нас-сто­я­щего набега! Теперь мы с‑спокойно можем дожи­даться с‑самого глав­ного! Ес-сть рыбу и ж‑ждать его!

«Зна­чит, никого в живых не осталось!..»

Славко упал лицом на землю и при­нялся коло­тить ее сво­ими бес­по­мощ­ными кула­ками. Затем, нащу­пав руко­ять сабли, хотел сам, один бро­ситься на хана. Он был уве­рен, что нет на свете такой силы, будь перед ним хоть сто полов­цев, кото­рая смогла бы сей­час оста­но­вить его, столько в нем было гнева и ярости.

И все же такая сила нашлась.

И этой силой ока­зался… он сам.

Своим быст­рым и тон­ким чутьем Славко вдруг понял, что сей­час не имеет права так рис­ко­вать собой.

Здесь явно про­ис­хо­дило нечто такое, что каса­лось не только его веси и лич­ных обид, но и, кажется, всей Руси.

Но — что?..

«Почему хан ска­зал, как после набега? Кого они ждут? Зачем? Что для них самое глав­ное? — недо­уме­вал Славко, и все новые вопросы, словно стрелы, сыпа­лись на него… — Оси­новку не тро­нули. Осталь­ные веси — тоже. Обоз про­ехал, дого­нять не стали! Даже плен­ные им не нужны! Ничего не пони­маю! Может, в Пере­я­с­лавле или Киеве про­изо­шло что? И если про­изо­шло — то что же?»

Глава пятая. Странный набег

1

— Кра­си­вая легенда… — вос­хи­щенно про­шеп­тала Лена.

Лена шла со Ста­сом по Покровке, искоса погля­ды­вая на сто­яв­ших у колодца двух женщин.

— Смотри, как на нас смот­рят — будто бы мы с тобой парочка! Даже неловко как-то! — опус­кая глаза, про­шеп­тала она.

— Да мне кажется, они вообще никого не видят и тем более не слы­шат, кроме себя! — не пони­мая, о чем это она, рав­но­душно пожал пле­чами Стас. Его больше инте­ре­со­вало, из-за чего так руга­ются, видно, давно поза­быв про ведра, соседки. Спор, конечно же, шел о судьбе Покровки, и, судя по всему, одна из жен­щин была на сто­роне Гри­го­рия Ива­но­вича, а дру­гая уже про­дала или еще соби­ра­лась про­дать свой дом.

Шагов через пять­де­сят исто­рия повто­ри­лась. Только на этот раз громко, не выби­рая выра­же­ний, выяс­няли, кто за кого, иду­щие навстречу мужчины.

— Куда это они с таким воин­ствен­ным видом? — кив­нул, про­во­жая их недо­воль­ным взгля­дом, Стас и услы­шал в ответ неожиданное:

— В шах­маты, конечно, играть?

— В какие еще шахматы?!

— Сам что ли не слы­шишь, у них: что ни шаг, то — мат! — неве­село усмех­ну­лась Лена. — А дорога им теперь одна, после того, как они от Вро­де­бы­чац­кого деньги полу­чили — к автолавке!

Из всех муж­чин только один шел в про­ти­во­по­лож­ном направ­ле­нии. Груз­ный, боль­шой, неторопливый…

— Это дядя Андрей! — ска­зала Лена. — После удара, кото­рый слу­чился с ним, он теперь ходит так, будто у него пол­ный кув­шин воды на голове. Ни капли ста­ра­ется не рас­плес­кать. Пра­вильно, конечно, с такой болез­нью нужно себя беречь, но как-то странно он это делает. Пост не при­знает, но диету соблю­дает. Не руга­ется, но не из-за того, что это грешно и скверно, а только потому, что плохо дей­ствует на нервы… В споры не вме­ши­ва­ется, даже если вокруг все не правы. Он вообще ста­ра­ется ни с кем не общаться, чтобы не было лиш­них эмо­ций. И все для того, чтобы только дольше пожить. Видишь, и нас будто бы не заметил…

Еще один муж­чина шел прямо попе­рек села: быв­ший дирек­тор упразд­нен­ной покров­ской школы.

Тот, наобо­рот, еще издали в знак при­вет­ствия при­под­нял шляпу и, порав­няв­шись со Ста­сом и Леной, веж­ливо поздоровался:

— Здрав­ствуй, Леночка! И вы, моло­дой чело­век, если не оши­ба­юсь, Станислав?..

— Не оши­ба­е­тесь, Юрий Цеза­ре­вич, доб­рый день! — помня слова Гри­го­рия Ива­но­вича, сдер­жанно отве­тил Стас, а Лена, вздер­нув нос, про­шла так, словно и не заме­тила мужчины.

Стас только голо­вой покачал:

— Я уже знаю, что по его вине Покровка оста­лась без школы. Но может, хотя бы из веж­ли­во­сти, не сто­ило с ним так строго?

— А он теперь не дирек­тор школы! — реши­тельно заявила Лена. — Раньше я только с его долж­но­стью здо­ро­ва­лась, а теперь, лично с ним — не хочу! И потом, зачем гово­рить «здрав­ствуйте» чело­веку, кото­рому можно желать только болез­ней и скор­бей, чтобы он хотя бы в них вспом­нил о Боге?

За этими раз­го­во­рами они вошли в порос­ший высо­кими липами сквер и встали перед скром­ным обе­лис­ком. Здесь были не только выцвет­шие, лежа­щие, навер­ное, еще с девя­того мая венки, но и букет све­жих цветов.

— Не забы­вают… — кив­нул на них Стас, и как-то разом посе­рьез­нев­шая Лена подтвердила:

— Почти каж­дый день кто-то да носит. А что удив­ляться? Пол­села на войне, счи­тай, полегло. Да и тут такие бои шли…

— Знали бы они тогда, за что жизнь свою отда­вали! — с горе­чью усмех­нулся Стас, читая длин­ный спи­сок погиб­ших сель­чан. — За сча­стье вон тех жиру­ю­щих, — кив­нул он в сто­рону кот­те­джей-двор­цов, — и за нищету тех, кто, не дождав­шись род­ных с фронта, потом на своем горбу под­ни­мал страну? За дол­лары, кото­рые теперь у мно­гих вме­сто очков? За то, что в стране сей­час из-за сплош­ного насаж­да­е­мого без­вку­сия теря­ется все, что копи­лось наро­дом веками?

Стас, помол­чав, посмот­рел на обе­лиск, на венки и продолжил:

— Сей­час люби­тели экс­тре­маль­ных увле­че­ний ради удо­воль­ствия и адре­на­лина лазают по непри­ступ­ным горам, спус­ка­ются на ката­ма­ра­нах по смер­тельно опас­ным реч­кам, но это какие-то пять-семь дней, после кото­рых они чув­ствуют себя насто­я­щими геро­ями. А тут меся­цами в око­пах — в дождь, в снег, в июль­ское пекло и фев­раль­ский мороз. Да не про­сто лежать, а вста­вать и идти на летя­щий прямо в тебя сви­нец. В глаза… в лоб… в живот… в грудь… Я вон только немного поре­зал сего­дня палец, и то до сих пор болит. А их всех пере­па­хи­вало оскол­ками, вели­чи­ной с кулак! Про­ши­вало насквозь свин­цом, и хорошо еще, если насквозь, а то ведь потом его еще и выни­мали в гос­пи­та­лях. И — опять они шли! За что — за все это?! — обвел он рукой вокруг.

— Нет, Ста­сик! — отри­ца­тельно пока­чала голо­вой Лена.

— А за что же тогда?

Лена поду­мала и сказала:

— Может, это не совре­менно и как-то уж громко. Но тебе скажу. Потому что ты еще можешь понять. За Родину, Ста­сик. За нас вот с тобой… Ведь Родина — это мама. А ино­гда и мама болеет. Ничего, выздо­ро­веет и на этот раз!

Стас невольно поко­сился на Лену: надо ж как неза­метно и глав­ное пра­вильно успела вырасти эта покров­ская березка… Да и не только эмо­ции, но и исто­ри­че­ская правда была в ее словах.

— Да, — согла­сился он, — на Руси частенько и не такое слу­ча­лось. Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич вообще счи­тает, что сей­час самые счаст­ли­вые и сытые вре­мена, какие только бывали в нашей исто­рии! Он назы­вает это эпо­хой духов­ного воз­рож­де­ния и даже вто­рым кре­ще­нием Руси!

— Вот видишь! — обра­до­ва­лась Лена и ухва­тила его за руку, но, тут же усты­див­шись такого порыва, сму­щенно пред­ло­жила: — Зна­чит, идем к храму?

По пути к храму они неожи­данно встре­тили… Нину. Уви­дев свою первую любовь, Стас засму­щался, руки сразу стали мешать ему. А Нина, наобо­рот, спо­койно, как ни в чем не бывало, при­вет­ливо кив­нула и погро­зила паль­цем Лене:

— Какая же ты кра­си­вая стала, Ленка! Смотри Ста­сик, не упу­сти свою судьбу!

— Да ведь она же совсем еще девочка! — засме­ялся тот, но Нина вполне серьезно сказала:

— Она уже взрос­лая девочка, при­чем такая, какой ты ни в одной Москве не най­дешь! А ты, Ленка, — обра­ти­лась она к не знав­шей, куда девать себя, Лене. — Что на все это ска­жешь? Ты-то согласна?

— Я?.. да… — зардев­шись, при­зна­лась Лена, — если только… Ста­сик меня подождет!

— Ну как, обе­ща­ешь ее подо­ждать, Стас?

— Разу­ме­ется! — обра­щая все в шутку, пообе­щал тот. — Только, конечно, если она поста­ра­ется подрасти!

— Хорошо… Я… поста­ра­юсь! — чуть слышно про­шеп­тала Лена, и только тут Стас понял, что ей сей­час столько же лет, сколько было ему тогда здесь, в Покровке, когда его посе­тило пер­вое чув­ство к Нине, и что это было ее свое­об­раз­ным при­зна­нием в любви, при­чем, не к кому-нибудь, а к нему…

Нина пока­тила свою коляску дальше. Они, ста­ра­ясь гово­рить о чем угодно, только не о только что ска­зан­ном, про­шли еще несколько домов и оста­но­ви­лись у пруда, кото­рый мест­ные жители назы­вали озе­ром. По его поверх­но­сти, отра­жа­ясь от неба, плыли осле­пи­тельно белые облака.

— Смотри, как похоже на Китеж-град! — вос­клик­нул, пока­зы­вая на них, Стас.

— На что? — не поняла Лена.

— Да есть такая кра­си­вая легенда о древ­нем городе Китеж, — Стас сам взял Лену за руку и с жаром стал гово­рить: — Чтобы не достаться татаро-мон­го­лам, его жители умо­лили Бога спря­тать их в озере. Вме­сте со всеми сво­ими домами, церк­вями и коло­коль­нями. Гово­рят, до сих пор там ино­гда можно услы­шать звон колоколов…

— Кра­си­вая легенда… — вос­хи­щенно про­шеп­тала Лена и, вдруг высво­бо­див руку, неожи­данно стала совсем чужой: — Только в жизни все почему-то наоборот!

— О чем это ты? — обес­по­ко­ился такой пере­ме­ной в ней Стас.

— Да так… Про­сто нашу Покровку тоже хотят пре­вра­тить в Китеж-град, только уже про­тив нашей воли…

Только теперь до Стаса дошло, какой бес­такт­ной была его легенда в тот самом месте, кото­рому дей­стви­тельно угро­жает такая беда. Он попы­тался пере­ве­сти раз­го­вор в дру­гое русло, как-то раз­ве­се­лить Лену, но та больше не отзы­ва­лась, и они молча дошли до храма, вокруг кото­рого была высо­кая кир­пич­ная ограда, а перед вхо­дом выси­лись кра­си­вые брон­зо­вые ворота. Они были широко раскрыты.

Войдя во двор, Стас сразу же понял, почему. Там нахо­ди­лась мили­цей­ская машина, около кото­рой сто­яли отец Михаил и муж Нины — «сра­жант». Чуть поодаль сидел на ска­мейке, обстру­ги­вая длин­ную палку, боро­да­тый муж­чина в чер­ной вяза­ной, несмотря на жару, шапочке и тон­ком ватнике.

— Это наш сто­рож Вик­тор! — шеп­нула Стасу Лена и обра­ти­лась к про­хо­див­шей мимо жен­щине в длин­ной юбке и тем­ном платочке:

— Матушка Ксе­ния, что случилось?

— Да вот, — гневно ото­зва­лась та. — Ироды! Супо­статы! Кре­ста на них нет! Среди бела дня напа­де­ние на храм совер­шили. Вос­поль­зо­ва­лись вре­ме­нем тра­пезы и попы­та­лись в окно влезть! Хорошо, Вик­тор мимо про­хо­дил, шуга­нул их, как сле­дует! Видишь, новую палку для метлы делает? Ста­рую-то он об их спины обломал!

— Жаль, лома в руках не ока­за­лось на этих клюк­вен­ни­ков… — не под­ни­мая головы, с явной доса­дой про­вор­чал сторож.

— Каких еще клюк­вен­ни­ков? — не понял Стас, и жен­щина при­ня­лась охотно объ­яс­нять вме­сто, как он понял, не очень сло­во­охот­ли­вого сторожа:

— Обо­красть Божий храм — очень тяж­кий грех! Воры потом так страшно рас­пла­чи­ва­ются за него, что, под­ме­тив это, еще наши предки поняли, что гуман­нее уби­вать их прямо на месте. Ну, не в храме самом, конечно, а ска­жем, на паперти. И заби­вали. Кам­нями, лопа­тами — что под руку попа­да­лось… А кровь-то на клюк­вен­ный сок похожа, вот и про­звали их — клюквенниками.

— Правда-правда! — под­твер­дила Лена. — У нас в рай­цен­тре воры цер­ковь год назад обо­крали, а потом один за дру­гим в тече­ние месяца погибли так, что и гово­рить страшно: один заживо в доме сго­рел, вто­рой в бето­но­ме­шалку попал, тре­тьего свои же так изре­зали, что места живого не осталось!

— Глав­ное, не только сами, но и дети, отцы-матери их тоже постра­дали! — вздох­нула женщина.

— Да… — зябко пере­дер­нула пле­чами Лена. — А, может, про­сто маль­чишки озорничали?

— Если бы! Вик­тор гово­рит, взрос­лые люди, с мешком!

— Иконы, навер­ное, хотели украсть! — пред­по­ло­жил Стас.

Жен­щина с сомне­нием пока­чала головой:

— В том-то и дело, что мешок-то у них был — тяже­лый! Но ничего, стар­шина у нас свой, веру­ю­щий, быстро со всем разберется!

Стар­шина, и правда, видно, уже пого­во­рил со сто­ро­жем, с отцом Миха­и­лом и, воз­вра­ща­ясь к своей машине, заме­тил Стаса.

— При­е­хал? — устре­мил он на него быст­рый, уве­рен­ный взгляд.

— Да! — ста­ра­ясь дер­жаться как можно неза­ви­си­мей с мужем Нины, кив­нул Стас и похло­пал себя по кар­ма­нам: — Пас­порт, про­писка, виза — все в порядке!

— Не сомне­ва­юсь! Отды­хай на здо­ро­вье! — с улыб­кой кив­нул ему стар­шина, и лицо его сде­ла­лось стро­гим: — Ну, а если кто вдруг угро­жать или оби­жать ста­нет, сразу же обра­щайся. Вот моя визитка!

Стар­шина про­тя­нул Стасу визитку и уехал.

У отца Миха­ила тоже не нашлось вре­мени для дол­гого раз­го­вора со Ста­сом, кото­рый по дав­ней при­вычке назвал его отцом Мак­си­мом, но тут же изви­нив­шись, попра­вился. Батюшка и бро­вью не повел — судя по всему, он давно успел при­вык­нуть к сво­ему новому имени и только бла­го­сло­вил его, ска­зав, что ждет на бли­жай­шей же службе.

Стас с Леной немного похо­дили по цер­ков­ному двору, вышли в калитку — ворота были уже закрыты — и, не сго­ва­ри­ва­ясь, напра­ви­лись по дороге, веду­щей к кладбищу…

Стре­ко­тали куз­не­чики, пели птицы, никто не мешал раз­го­во­рам ни о чем и обо всем… И только визитка так и колола пальцы. Стас тай­ком от Лены взгля­нул на нее и про­чи­тал фами­лию: стар­шина мили­ции Михаил Заце­пин. Все ясно — зна­чит, и Нинка теперь Заце­пина… И хоть со вре­мени их послед­ней встречи он всего лишь раз-дру­гой вспом­нил о ней, и то, когда встре­чал чем-то похо­жую на нее девушку, ему почему-то вдруг стало больно. Он даже сам не понял, почему. Ведь у него не было с ней ничего. Нина любила тогда совсем не его, а Ника, при­чем так, что едва руки на себя не нало­жила, точ­нее, нало­жила, но отец Тихон ее отмо­лил. Это он точно, со слов отца, знает. В послед­нее время он и вовсе о ней не вспо­ми­нал. А тут сразу: коляска, стар­шина и эта визитка… Нет, надо было раз и навсе­гда закан­чи­вать с этим! И тогда Стас смял в кулаке визитку и неза­метно бро­сил в кусты… Боль сразу про­шла. Будто ее и не было.

«Вот и все… — усмех­нулся он про себя, вдруг отчет­ливо пони­мая, что целых четыре года тлев­шее в нем чув­ство пер­вой любви окон­ча­тельно поки­нуло его только сей­час. — Вот и все!»

По глав­ной улице Покровки про­мча­лась тем­ная машина Мол­чац­кого. За ней осто­рожно — дру­гая. Тоже кра­си­вая ино­марка синего цвета. Она явно пре­сле­до­вала ее, ста­ра­ясь остаться незамеченной.

— Странно! — кив­нула на нее Лена. — У нас такой нико­гда не было.

— А мне дру­гое пока­за­лось стран­ным, — задум­чиво про­го­во­рил Стас. — Вроде как Ник за рулем был…

— Никита? В Покровке?! Не может быть! — убеж­денно отве­тила Лена и пояс­нила: — Его отец, Игорь Иго­ре­вич, гово­рят, вел какое-то очень денеж­ное дело с хозя­и­ном здеш­них кот­те­джей, Соко­ло­вым. Сна­чала все шло как нельзя хорошо. Но потом они так раз­ру­га­лись, что чуть было не пере­стре­ляли друг друга, и теперь Игорь Иго­ре­вич скры­ва­ется от него.

— Ну, зна­чит, мне пока­за­лось… — легко согла­сился Стас, и они про­дол­жили путь, почему-то впер­вые слегка стес­ня­ясь друг друга…

2

— И зачем он сюда поехал? — с болью в голосе про­из­несла женщина.

На клад­бище сто­яла, как это все­гда бывает в таких местах, тор­же­ствен­ная, задум­чи­вая тишина, лишь изредка нару­ша­е­мая вскри­ками ворон, пере­ле­тав­ших с ветки на ветку боль­ших рас­ки­ди­стых вязов.

Лена со Ста­сом шли по аллеям, кото­рые вплот­ную сопри­ка­са­лись с могил­ками. Одни из них были ухо­жен­ными и с оград­ками, дру­гие уже про­ва­ли­лись от ста­ро­сти и забве­ния, зияя тем­ными мрач­ными дырами. Кре­сты сме­няли пяти­ко­неч­ные звезды на пира­мид­ках, и снова — кре­сты, кре­сты, кресты…

Было как-то неловко сту­пать ногами по земле, под кото­рой поко­и­лись останки тех, что когда-то жили, дышали, болели, мокли под дождем, радо­ва­лись солнцу и… тоже ходили по этому кладбищу…

— Здесь похо­ро­нен быв­ший дирек­тор сов­хоза. Там моя пер­вая учи­тель­ница, — пере­чис­ляла Лена. — А тут наши бабушка с дедуш­кой! — Она низко покло­ни­лась двум белым кре­стам за ажур­ной оград­кой, и не без гор­до­сти ска­зала: — Они свя­тые — потому что до самой смерти за наш храм постра­дали. Им и икона есть. Собор испо­вед­ни­ков и ново­му­че­ни­ков Рос­сий­ских назы­ва­ется. Только там ликов их не раз­гля­деть… Вот тут, — пока­зала она на высо­кий узкий крест — дед Капи­тон — это он кра­си­вый ико­но­стас для храма выре­зал. Сде­лал, при­нес и в тот же день умер. Отец Михаил так и ска­зал: к Богу пошел…

Стас слу­шал Лену, сопро­вож­дая каж­дое ее слово вни­ма­тель­ным, запо­ми­на­ю­щим взгля­дом. Страх смерти, пани­че­ски мучив­ший его почти с пер­вых созна­тель­ных лет жизни, бла­го­даря отцу Тихону исчез раз и навсе­гда. На смену ему при­шел дру­гой страх, вер­нее, не страх, а ответ­ствен­ность перед Веч­но­стью, какой для него будет она. Ничего нового он не при­ду­мы­вал. Про­сто ста­рался хоть изредка ходить в храм и жить — по прин­ципу, что уче­ный дол­жен быть сам пер­вый верен своей науке — так, как издревле жили предки: по закону и сове­сти. А жили они, как объ­яс­нил одна­жды Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич, после кре­ще­ния Руси по закону Божьему и сове­сти, кото­рая, как известно, явля­ется в чело­веке Божьим гласом…

— Ну вот, нако­нец, моя баба Поля… здрав­ствуй, бабушка! — под­вела Стаса к тем­ному кре­сту Лена и кив­нула: — А рядом с ней и наш батюшка Тихон. Узна­ешь? — спро­сила она, но Стас и сам уже видел его могилу.

Около нее нахо­ди­лось несколько человек.

Неко­то­рых из них Стас узнал сразу. Это были те самые люди, кото­рые спра­ши­вали на стан­ции, как им сюда добраться.

Ста­рушка сидела на ска­мейке и моли­лась по кни­жечке, то и дело при­кла­ды­вая к гла­зам край носо­вого платка. Боль­ной муж­чина без­звучно шеве­лил губами и, кажется, про­сил о чем-то сво­ими сло­вами. Две-три жен­щины негромко пели ака­фист. А невы­со­кий, с рыже­ва­той бород­кой парень, по виду худож­ник, про­сто бла­женно гля­дел на без­дон­ное, все в белых обла­ках небо.

Осо­бое вни­ма­ние Стаса при­влекла кра­си­вая жен­щина, в доро­гой тем­ной одежде. Она сто­яла в углу, при­сло­нив­шись к оградке, и неот­рывно смот­рела на оваль­ную кера­ми­че­скую фото­кар­точку отца Тихона в цен­тре кре­ста. Стас накло­нился к уху Лены, чтобы что-то ска­зать, но та, словно не заме­чая его, подо­шла к могиле отца Тихона и встала на колени.

— Здрав­ствуй, батюшка! — про­сто, как только что со своей покой­ной бабуш­кой, поздо­ро­ва­лась она и, словно живому, пови­ни­лась: — Про­сти, что так долго не при­хо­дила к тебе. Но ты же ведь зна­ешь, что тво­рится сей­час в нашей Покровке…

Стас поко­ле­бался — неудобно как-то было при людях опус­каться на колени. Но он пере­си­лил себя и, при­со­еди­нив­шись к Лене, тоже про­шеп­тал: «Здрав­ствуйте, отец Тихон!», при­пал с закры­тыми гла­зами к земле лбом, и вдруг… Вооб­ра­же­ние ли было тому при­чи­ной или свер­ши­лось насто­я­щее чудо… но он явственно, во всех крас­ках и зву­ках неожи­данно уви­дел пре­крас­ный — ни один даже самый боль­шой мос­ков­ский собор не в силах срав­ниться был с ним — храм… свя­щен­ни­ков в ярких празд­нич­ных оде­я­ниях и целое море света… услы­шал див­ное — если бы не чело­ве­че­ская речь, то он ска­зал бы — ангель­ское пение…

Все это было так неожи­данно и пре­красно, что Стас невольно ото­рвал лицо от земли и в бла­го­го­вей­ном ужасе поко­сился на Лену:

— Ты тоже все это… видишь и… слышишь?..

— Нет! — сразу обо всем дога­дав­шись, с зави­стью отве­тила та и вздох­нула: — Такое у меня всего лишь один раз было, на Пасху. Только тогда мерз­лая земля еще каза­лась не ледя­ной, а совсем теплой…

Стас снова при­жал лоб к земле, но виде­ние уже не повто­ря­лось. Они с Леной под­ня­лись с колен.

— Про­стите, ребята, — подо­шел к ним боль­ной муж­чина. — Вы, судя по всему, здеш­ние и были лично зна­комы с отцом Тихо­ном. Не могли бы вы нам хоть немного рас­ска­зать о нем?

— А вы разве сами его не знали? — уди­вился Стас.

— Увы! — с огор­че­нием раз­вел руками больной.

— Ну, тогда вам, навер­ное, кто-нибудь рас­ска­зал о нем?

— Да нет же! Я вообще ничего не знаю о нем, кроме того, что вижу сей­час перед собой!

Стас с недо­уме­нием взгля­нул на мужчину:

— А каким же обра­зом вы тогда ока­за­лись здесь?

— О‑о, это целая исто­рия! — мах­нул совсем сла­бой рукой муж­чина. — Но вре­мени у нас хоть отбав­ляй, — он ука­зал на осталь­ных палом­ни­ков, — вас, наде­юсь, тоже сильно не уто­мит мой рассказ…

Он при­сел на ска­мейку и, отды­шав­шись, заговорил:

— Нача­лось все с того, что я уже выпи­сы­вался из боль­ницы. Хоть и чув­ство­вал что-то не то, врачи так и не сумели найти при­чину болезни. И только в послед­ний день вдруг на вся­кий слу­чай отпра­вили про­ве­рять желу­док. Про­ве­рили. Вер­нулся в палату. Уже соби­раю вещи, как вдруг вхо­дит мед­сестра и гово­рит, что моя выписка откла­ды­ва­ется на несколько дней. Как? Почему? Отве­чает: все вопросы к леча­щему врачу. А тот гово­рит, у вас язва и теперь нужно посмот­реть, что пока­жут ана­лизы. А те пока­зали рак. При­чем в той ста­дии, когда нужна немед­лен­ная опе­ра­ция. Сде­лали мне ее. Выпи­сали. Как-то нехо­рошо выпи­сали, в глаза не смот­рели, когда про­во­жали. Я так и понял: отпра­вили уми­рать. Вер­нулся я, зна­чит, домой. Уже никого и не хочу видеть. Одно уте­ше­ние — ночи, когда во сне забы­ва­ешь про самое страш­ное. И вот, сплю одна­жды и вдруг явственно слышу муж­ской голос: «При­ез­жай ко мне в Покровку. Спро­сишь отца Тихона, там меня все знают, и я тебе, с Божьей помо­щью, помогу!»

Муж­чина огля­дел подав­шихся к нему в пол­ном вни­ма­нии слу­ша­те­лей — только кра­си­вая жен­щина по-преж­нему сто­яла в самом углу — и продолжил:

— Проснулся я, ничего не пони­маю. Какая Покровка? Какой Тихон? А на сле­ду­ю­щую ночь опять тот же голос, те же слова, только уже с добав­ле­нием, на какой поезд брать билет и куда ехать. И на тре­тью ночь почти то же самое, только уже со стро­гим пре­ду­пре­жде­нием дольше не медлить…

— А на чет­вер­тую? — не выдер­жал Стас.

— А на чет­вер­тую… я уже ехал в поезде, и вот, как видите, здесь! — улыб­нулся муж­чина и с послед­ней надеж­дой спро­сил: — Как вы дума­ете, он мне поможет?

— Еще бы! Тем более, если сам позвал! — раз­дался уве­рен­ный жен­ский голос.

Все огля­ну­лись. Это была одна из жен­щин, кото­рая пела акафист.

— Я всего лишь по совету своей зна­ко­мой сюда год назад при­е­хала, и то помогло! — объ­яс­нила она. — А уж ей самой — и гово­рить нечего. Перед ее болез­нью, кото­рая даже в началь­ной ста­дии ничем и никем не лечится, даже ваша болячка, про­стите, про­сто тьфу! А теперь ничего — живет! Замуж недавно вышла, повен­ча­лась и поми­рать, как гово­рится, не собирается!

— А моего сына из тюрьмы осво­бо­дил! — подала голос дру­гая пев­шая жен­щина. — Когда его неспра­вед­ливо в нее поса­дили, доб­рые люди посо­ве­то­вали мне обра­титься за помо­щью к батюшке Тихону. И что бы вы думали?..

— Осво­бо­дили! — обра­до­ванно выкрик­нул Стас.

— Да, — улыб­нув­шись, под­твер­дила жен­щина. — Теперь вот при­е­хала, чтобы побла­го­да­рить его…

Муж­чина как-то сразу про­свет­лел лицом и, бла­го­го­вейно кив­нув на фото­гра­фию отца Тихона, напом­нил Стасу и Лене о своей просьбе:

— Вы его видели, вме­сте тут жили, одним воз­ду­хом, можно ска­зать, дышали… Может, все-таки рас­ска­жете нам о нем?

Стас пере­гля­нулся с Леной и недо­уменно пожал плечами:

— Вообще-то он сам из этих краев. Дру­зья дет­ства у него до сих пор тут живут: Гри­го­рий Ива­но­вич, Юрий Цеза­ре­вич, дядя Андрей… Потом тяжело забо­лел, после ангины сердце у него отка­зы­вать стало, это я вам как сын ака­де­мика-кар­дио­лога могу под­твер­дить. И он уехал лечиться в Москву. Там окон­чил уни­вер­си­тет, стал кан­ди­да­том наук, учи­те­лем исто­рии, женился…

Кра­си­вая жен­щина неожи­данно вздрог­нула и стала слу­шать Стаса, ста­ра­ясь не про­пу­стить ни еди­ного слова.

— Потом он при­шел к вере, и за то, что стал гово­рить на уро­ках о Боге, как води­лось тогда, выгнали с работы. К тому же еще и жена от него ушла… Хорошо, в Москве у него был боль­шой друг, теперь извест­ный ака­де­мик, а тогда еще про­сто исто­рик, Вла­ди­мир Все­во­ло­до­вич. Он при­строил отца Тихона в архео­ло­ги­че­скую пар­тию. Но и тут про­изо­шла непри­ят­ность. Отец Тихон нашел очень цен­ный, золо­той, с руби­нами крест, кото­рый носил сам визан­тий­ский импе­ра­тор или пат­ри­арх. Началь­ник экс­пе­ди­ции, кото­рый любил такие вещи, захо­тел при­сво­ить его себе. Но отец Тихон не дал. Тогда началь­ник выгнал его с работы и, чтобы ото­мстить, под­бро­сил ему в рюк­зак этот крест, а сам сооб­щил в мили­цию о про­паже. Подо­зре­ние пало, конечно, на отца Тихона. И только вме­ша­тель­ство Вла­ди­мира Все­во­ло­до­вича, кото­рый сам рис­ко­вал карье­рой, спасло отца Тихона от суда. Он знал, что за началь­ни­ком води­лось мно­же­ство греш­ков, свя­зан­ных с воров­ством ста­рин­ных пред­ме­тов, и при­гро­зил, что выве­дет его на чистую воду, если тот не оста­вит отца Тихона в покое. Сло­вом, началь­ник объ­явил все недо­ра­зу­ме­нием, убе­дил в этом мили­цию, а крест пере­дали в музей, и там, узнав обо всем, в знак бла­го­дар­но­сти изго­то­вили отцу Тихону точ­ную копию этого кре­ста. Того самого, кото­рый мы и уви­дели на нем, когда еще даже не знали, что это отец Тихон!..

— А уви­дели мы его тут рядом, неда­леко от карьера! — под­хва­тила Лена. — Почти четыре года назад. Он лежал совсем-совсем белый, почти нежи­вой. И только все время шеп­тал: «Гос­поди, про­сти меня, греш­ного!» Мы со Ста­си­ком сде­лали ему изуствен­ное — то есть из уст в уста — дыха­ние. А там и его папа с моей мамой — она у меня меди­цин­ская сестра, подоспели.

— Дело в том, — снова взял нить раз­го­вора в свои руки Стас, — что отец Тихон почти пят­на­дцать лет про­вел в мона­стыре, где стал почи­та­е­мым стар­цем. И за это время у него не было ни одного сер­деч­ного при­ступа. А как только он уви­дел в Москве, чем живут люди, все эти казино, ресто­раны, рекламы, это так страшно подей­ство­вало на него, что по дороге в род­ную Покровку с ним слу­чился сер­деч­ный приступ.

— И зачем он только поехал сюда? — с болью в голосе про­из­несла жен­щина, сына кото­рой отец Тихон вымо­лил из тюрьмы. — Ну и жил бы себе в мона­стыре, молился бы там за нас, греш­ных, за всю Россию!

Стас поду­мал-поду­мал, стоит ли рас­ска­зы­вать, но все же сказал:

— Да нет, была у отца Тихона одна очень важ­ная при­чина для того, чтобы вер­нуться… Болезнь-то его была далеко не слу­чай­ной! В дет­стве он, по тогдаш­нему общему незна­нию, помог пытав­шимся раз­ру­шить покров­ский храм взрос­лым ста­щить с него крест. Залез наверх, обвя­зал этот крест тро­сом, ну а они его уже дальше вниз, трактором…

— О, Гос­поди! — испу­ганно при­жала край носо­вого платка к губам старушка.

— Те взрос­лые вскоре умерли, при­чем все нехо­ро­шей смер­тью, — обме­няв­шись с Леной пони­ма­ю­щим взгля­дом, про­дол­жал Стас. — А отец Тихон, тогда еще Вася Голу­бев, тяжело забо­лел ангиной.

— Ну, что было дальше, мы уже слы­шали! — под­твер­дил боль­ной муж­чина и с инте­ре­сом взгля­нул на Стаса: — А здесь, после того, как вы, гово­рите, нашли его, что было?

— Ой! Долго рас­ска­зы­вать! — мах­нула рукой Лена и при­ня­лась заги­бать пальцы: — Храм с его помо­щью вос­ста­но­вили. Крест новый поста­вили. Вон, видите, как сияет? Ника от нар­ко­ма­нии спас! Гроза всей округи Макс, ой, теперь уже отец Михаил, при нем так изме­нился, что стал иеро­мо­на­хом-свя­щен­ни­ком! Нинку, когда та уже с собою покон­чила, вос­кре­сил! Нам все про Бога рас­ска­зал! Да еще он папку моего тоже из тюрьмы возвратил!

— А меня вообще кре­стил, и можно ска­зать, я его духов­ное чадо, то есть сын! — с тру­дом дождав­шись своей оче­реди, с гор­до­стью заявил Стас.

— И я, хоть и раньше кре­сти­лась, все равно тоже его духов­ная дочка! — не оста­лась в долгу Лена. — Я его все­гда папой Тихо­ном звала, а он меня каж­дый раз цело­вал в головку!

— А послед­ние слова его, зна­ете, какие были? — не уни­мался Стас. — Свя­тая — святым!

В этот самый момент солнце вышло из-за белого облака, и его луч лег прямо на фото­гра­фию отца Тихона.

— Смот­рите, смот­рите, он же ведь улы­ба­ется нам! — ахнул боль­ной муж­чина, пока­зы­вая паль­цем на фото.

— Где? Где? — завол­но­ва­лись люди.

— И правда, улы­ба­ется! — раз­да­лись их вос­тор­жен­ные голоса.

— Чест­ное слово!!!

Все, как один, палом­ники бро­си­лись к кресту…

Вос­поль­зо­вав­шись этим, жен­щина вышла из угла, подо­шла к Лене и, крепко при­тя­нув к себе, поце­ло­вала голову. Затем — в щеку Стаса и быст­рыми шагами пошла по аллее. Вдали послы­ша­лись ее гром­кие рыдания.

— Что это с ней? — встре­во­жи­лись люди.

— Тоже чем-то неиз­ле­чимо больна?

— Да мало ли что у кого… Тут все со своей болью! Рас­ска­жите нам лучше что-нибудь еще об отце Тихоне!

Стас пере­гля­нулся с Леной и, не сго­ва­ри­ва­ясь, они в один голос сказали:

— Да неко­гда нам — дела…

— Ну, тогда сту­пайте с Богом домой! — послы­ша­лись бла­го­дар­ные, при­вет­ли­вые голоса.

— А вы как же? — выйдя из ограды, спо­хва­ти­лась Лена. — Поезда ведь сего­дня больше не будет…

— А мы, как и все, кто при­ез­жает сюда! — отве­тила за всех ста­рушка. — Побу­дем еще немного здесь, а потом на вок­зал. Там пере­но­чуем и назав­тра обратно домой.

— А зна­ете что? — неожи­данно для самого себя вдруг пред­ло­жил Стас. — Пой­демте-ка все лучше ко мне! У меня свой дом. Отдох­нете с дороги… Как сле­дует выспитесь!

— Удобно ли? Нас ведь вон сколько… — засо­мне­вался мужчина.

Но Стас был непреклонен:

— Места всем хва­тит! — реши­тельно заявил он. — И еда есть. Ленка мне сего­дня столько при­несла, что еще и останется!

Лена посмот­рела на Стаса вос­тор­жен­ным взгля­дом, пообе­щала наутро при­не­сти зав­трак, и все вме­сте, про­во­жа­е­мые удив­лен­ными жите­лями Покровки, они про­шли по селу. На послед­нем пово­роте Лене было в дру­гую сторону.

— Правда, здо­рово было сего­дня, Ста­сик? — почему-то немного сму­ща­ясь, спро­сила она.

— Здо­рово, Ленка!

— Зна­чит, тогда до зав­тра? — про­тя­нула ладо­шку Лена.

— До зав­тра! — бережно пожи­мая ее, весело ото­звался Стас.

3

— А в чем дело? — послы­ша­лись встре­во­жен­ные голоса.

Но встре­ти­лись они еще сегодня.

Про­изо­шло это так…

Мед­ленно осты­вая, сна­чала поте­рял яркие краски, а затем и погас лет­ний день. Насту­пил синий, насто­ян­ный на вечер­ней про­хладе вечер. В окнах дома напро­тив зажегся свет. Уви­дев его, Стас сразу вспом­нил о просьбе Гри­го­рия Ива­но­вича зайти сего­дня и сооб­щить о своем реше­нии. Но, так как реше­ния он еще не при­нял, и раз­го­воры с гостями посто­янно отвле­кали его, он при­бе­жал к соседу, когда все сто­рон­ники спа­се­ния Покровки были уже в сборе.

Они рас­по­ло­жи­лись за боль­шим сто­лом и вдоль стен боль­шой ком­наты. Боль­шин­ство из них были мест­ные жители, хотя вид­не­лись лица и из сосед­них дере­вень. В самом даль­нем углу сидел сто­рож Вик­тор. На этот раз он масте­рил четки.

В цен­тре стола сто­яла ваза с геор­ги­нами. Сво­бод­ное место было только рядом с Леной, на рос­кош­ном кожа­ном диване, кото­рая словно для него сбе­регла его и теперь при­зывно махала рукой: сюда, Ста­сик, ско­рее сюда!

Сам Гри­го­рий Ива­но­вич уже под­нялся с похо­жего на пред­се­да­тель­ское кресла, и стоял, началь­ственно опи­ра­ясь о стол пальцами.

— Зна­чит, так, ува­жа­е­мые това… — при­вычно начал он, но осекся, потом чуть было не ска­зал «гос­пода», но снова вовремя обо­рвал себя на полу­слове и ска­зал: — Здрав­ствуйте, доро­гие бра­тья и сестры! Доб­рый вечер не говорю, потому что сего­дня у меня нет ничего доброго.

— При­вет, сест­ричка! — шеп­нул Стас, садясь рядом с Леной.

— Виде­лись! — с види­мой неохо­той отве­тила та, взгля­дом и тоном не согла­ша­ясь на обра­ще­ние к ней, как к сестре. Пусть даже духовной…

— Что Ванька?

— Ищет! Весь сарай уже кверху дном перевернул!

— Жаль, если так и не найдет…

Стас уселся удоб­нее на при­ятно поскри­пы­ва­ю­щем доро­гой кожей диване и огляделся.

Пер­вым его ощу­ще­нием было, что он попал в древ­ний рыцар­ский замок. И виной тому была мебель. Вся она была мас­сив­ная, темно-бор­до­вого цвета, из насто­я­щего доро­гого дерева. На каж­дом стуле с высо­кой спин­кой — кра­со­вался герб в виде льва, выхо­дя­щего из кре­пост­ных ворот. На буфете — рез­ные изоб­ра­же­ния рыца­рей и пре­крас­ных дам. Около отде­лан­ного зеле­ным мра­мо­ром камина сто­яла фигура в желез­ных доспе­хах. Пол был из до блеска отпо­ли­ро­ван­ного паркета.

— А гово­ришь, мона­хом живет! — с упре­ком заме­тил он Лене. — Самая что ни на есть анти­квар­ная мебель! Зна­ешь, сколько все это стоит?

— Ты еще его кельи не видел, где он, счи­тай, все время про­во­дит! И спит только на голом полу! — оста­но­вила его та. — И вообще он все, что всю жизнь соби­рал и копил, для нужд храма про­дал! Стенки, хру­сталь, ковры… Только это и оста­лось. И то только для важ­ных и нуж­ных гостей! Чтоб уго­во­рить их спа­сти Покровку!

Тем вре­ме­нем Гри­го­рий Ива­но­вич, кив­ком поздо­ро­вав­шись с каж­дым из гостей, опу­стился в свое кресло и жестом при­звал всех к тишине.

— Начну с совета: поку­пайте элек­тро­плитки! — пер­вым же делом заявил он.

— А в чем дело? — послы­ша­лись встре­во­жен­ные голоса.

— Что произошло?

— Пояс­няю, — спо­койно отве­тил Гри­го­рий Ива­но­вич. — Ока­зы­ва­ется, часть свя­зы­ва­ю­щего нас с рай­о­ном газо­про­вода про­ло­жена по част­ной земле. Хозяин пла­ни­рует постро­ить там дом, ферму и еще что-то, без чего он не может жить, и тре­бует немед­ленно очи­стить его участок.

— А вы в рай­он­ной адми­ни­стра­ции были? Пыта­лись им что-нибудь объяснить?

— Не только в рай­оне, но и в обла­сти успел побывать.

— И что же?

— То же, что и все­гда: при­шел, уви­дел и ушел. Кстати, о Юрие Цеза­ре­виче. Школу нашу тоже не уда­лось отсто­ять. Теперь будем отправ­лять наших ребят в Починки.

На этот раз раз­да­лось уже возмущенное:

— Да что же это за бес­пре­дел такой? Возить детей за три­де­вять земель, когда есть своя школа!

— Уже и газа лишают!

— Там, гля­дишь, и правда, на при­мусы перейдем!

— Ничего, нас этим не запугать!

— Нас — да, — согла­сился Гри­го­рий Ива­но­вич. — Но бла­го­даря этому про­тив­ная нам сто­рона при­об­ре­тет немало новых сто­рон­ни­ков. Одно дело остав­лять гази­фи­ци­ро­ван­ные, то есть, можно ска­зать, со всеми удоб­ствами дома, и совсем дру­гое — без них!

Собрав­ши­еся про­мол­чали. Трудно было что-нибудь воз­ра­зить на это.

— Ну, а теперь послу­шаем сооб­ще­ния с мест, — про­дол­жил сове­ща­ние Гри­го­рий Ива­но­вич. — Ната­лья Васи­льевна! Как там у нас твоя соседка Мироновна?

— А никак! — под­ня­лась жен­щина, кото­рая утром спо­рила у колодца с сосед­кой. — Буду, гово­рит, ждать, пока цены еще вырас­тут. А мне кажется, нам давно уже пора поста­вить напро­тив ее дома минус!

— А почему не кре­стик? Ведь все­гда гово­рят: поста­вить на чем-то поте­рян­ном крест и дело с кон­цом! — шеп­нул Лене Стас.

— Мы тоже сна­чала хотели отме­чать кре­сти­ками тех, кто усту­пил Буд­то­бы­чац­кому свои дома, — кив­нула в ответ та. — Но Гри­го­рий Ива­но­вич ска­зал: крест — дело свя­тое! Не стоит его о вся­кое гряз­ное дело марать!

Стас, согла­ша­ясь, кив­нул и при­нялся слу­шать вто­рую жен­щину, под­няв­шу­юся из-за стола:

— Я обо­шла пять домов, — доло­жила она. — И везде до меня уже побы­вал этот Мол­чац­кий. Чет­ве­рых уго­во­рил. Один Андрей Семе­но­вич несги­ба­е­мым ока­зался. И то потому, что ни его, ни меня не стал слушать!

— Хоть за это дяде Андрею спа­сибо! — с усмеш­кой заме­тила Лена.

— Сер­ге­евы тоже пре­ду­пре­дили Мол­чац­кого, что спу­стят на него собак, если он хоть раз еще к ним сунется! — ска­зал сидев­ший у стены пожи­лой мужчина.

— Ну хоть одна хоро­шая весть! — с одоб­ре­нием заме­тил Гри­го­рий Иванович.

— Почему одна? — подала голос седая жен­щина в зеле­ных очках. — Мишины ко мне под­хо­дили. Гово­рят, тоже не будут до послед­него дом про­да­вать. А вообще Гри­го­рий Ива­но­вич, я хоть и сле­пая почти, а вижу, что не только сама Покровка, но и люди уже в домах раз­де­ляться стали. Совсем, как в Еван­ге­лии… Два про­тив трех и три про­тив двух. Ладно, когда еще боль­шин­ство. А если равен­ство, то тут все в ход идет: и лесть, и уго­воры, и даже насилие!

— Какое наси­лие? — тут же послы­шался голос стар­шины Заце­пина, и только сей­час Стас заме­тил, что и он при­сут­ствует на сове­ща­нии, пре­вра­щая его видом своей формы в подо­бие штаба.

— Да это я так… Для при­мера! — мах­нула рукой жен­щина. — У Сто­ро­женко жена вон уже три дня сво­его мужика не кор­мит! Да все равно без толку! Деньги ведь от Мол­чац­кого он уже полу­чил и теперь усме­ха­ется только. Водка-то — кало­рий­ная! И на закуску еще хватает…

Гри­го­рий Ива­но­вич выждал, когда стих­нет недруж­ный смех, и без тени улыбки спросил:

— Какие еще новости?

— Кто-то ску­пил Поце­лу­ево! Все пять домов одним разом! — ска­зала сидев­шая рядом со Ста­сом и Леной на диване женщина.

— Ах, какой недо­чет в нашей работе! — с огор­че­нием пока­чал голо­вой Гри­го­рий Ива­но­вич. — Так про­мор­гать близ­ле­жа­щие дере­веньки… Как же мы сами до этого не дога­да­лись? Кто ску­пил, неизвестно?

— Почему неиз­вестно? В селе ведь живем! — ото­зва­лась Ната­лья Васи­льевна и кив­нула на боль­шое окно, за кото­рым вид­не­лись дале­кие огоньки кот­те­джей. — Жена Градова!

— Вот… Гадова!.. — про­це­дила сквозь зубы Лена.

— Еще что? — про­дол­жал Гри­го­рий Иванович.

— Цап­лино тоже ску­пили на корню.

— Молодцы! И его про­мор­гали… А ведь оно тоже попа­дает в пред­по­ла­га­е­мую зону затоп­ле­ния. И хоть все эти дере­веньки давно счи­та­ются вымер­шими, и их даже на карте нет, но все же нашла как-то эта Гра­дова быв­ших хозяев или наслед­ни­ков! Надо срочно заняться всем тем, что еще осталось.

— Поздно, Гри­го­рий Ива­но­вич, их тоже уже скупили…

— Мол­чац­кий?

— Нет, тоже она…

Гри­го­рий Ива­но­вич недо­вольно пока­чал голо­вой и заметил:

— Хоть голоса дере­вень можно оспо­рить и не вклю­чить в окон­ча­тель­ный доку­мент схода, но все равно это пор­тит и без того груст­ную нашу ста­ти­стику. Так что у нас не 50 на 50 теперь, доро­гие бра­тья и сестры… — он вопро­си­тельно посмот­рел на Стаса, но тот отвел взгляд и про­дол­жил: — А как мини­мум 44 на 56. Не в нашу пользу. Есть еще какие-нибудь новости?

— Вроде бы нет… — раз­да­лись неуве­рен­ные голоса.

— Тогда, так… — Гри­го­рий Ива­но­вич снова под­нялся с кресла и уперся паль­цами в свой мас­сив­ный стол. — Одного не могу понять: что дви­жет этими, с поз­во­ле­ния ска­зать, людьми? Прямо какой-то бан­дит­ский набег на нашу Покровку. И до чего стран­ный… Ни на какие пере­го­воры и тем более уго­воры, ни на какие объ­яс­не­ния не идут. Один у них раз­го­вор: полу­чайте деньги и выметайтесь!

Гри­го­рий Ива­но­вич огля­дел жду­щих от него хотя бы одного слова надежды, шед­ших до послед­него с ним людей — суро­вые рыцари со щитами и копьями также молча взи­рали на него, словно говоря, что они тоже, в слу­чае чего, готовы прийти на помощь — и сказал:

— Ну и самое послед­нее. Так ска­зать, глав­ная новость. Общий сход, когда будет решаться судьба Покровки, назна­чен на два­дцать вось­мое авгу­ста. Мол­чац­кий сам на этой дате настоял. Знает, видать, какой в этот день празд­ник. Гово­рит, сам Гра­дов лично прибудет.

Гри­го­рий Ива­но­вич обвел гла­зами при­тих­ших людей и усмехнулся:

— Они думают, Успе­ние Пре­свя­той Бого­ро­дицы будет сим­во­ли­зи­ро­вать смерть Покровки. Но мы-то пра­во­слав­ные, знаем, что Ее успе­ние это не смерть, а только начало жизни! На этой опти­ми­сти­че­ской ноте давайте и закон­чим сего­дняш­нее совещание!..

4

Стас с подо­зре­нием поко­сился на парня…

Домой Стас вер­нулся, когда уже насту­пила ночь.

Ком­нату роди­те­лей слегка осве­щала затеп­лен­ная на столе лам­падка, и сразу стало видно, что вся она запол­нена лежа­щими людьми. Все уже спали. Только с роди­тель­ской кро­вати, где Стас раз­ме­стил ста­рушку с пожи­лой жен­щи­ной, слы­шался шепот:

— Я говорю ей, ну что тебе стоит хоть раз вме­сто того, чтобы все утро валяться в постели, в цер­ковь сходить!

— А она?

— Только на дру­гой бок повер­нется и дальше спит. Я и так, гово­рит, всю неделю, как про­кля­тая, вка­лы­ваю на работе, дай хоть в вос­кре­се­нье как сле­дует выспаться! Говорю ей: Надя, род­ная, ну кре­стик хотя бы надень!..

— А она?

— Что она… Вот, гово­рит, что я ношу вме­сто кре­стика! И аму­лет со страш­ным таким скор­пи­о­ном показывает.

— Да… есть такой знак зоди­ака. Про­сти меня, Гос­поди, в астрологии…

— А ее дочка, моя внучка, зна­ешь, что на это ска­зала? Кто носит крест, с тем Бог, а кто аму­лет — с тем дьявол…

— Поис­тине гово­рится, устами мла­денца гла­го­лет истина!

Ста­ра­тельно обходя лежав­ших на полу, засте­лен­ным мат­ра­сами и ста­рой одеж­дой, людей, Стас порав­нялся с папи­ным дива­ном. На нем спал муж­чина, кото­рому во сне велел к нему ехать отец Тихон, и невольно улыбнулся.

Звуки, кото­рый изда­вал тот, уже больше похо­дили на здо­ро­вый муж­ской храп, чем на хрип без­на­дежно боль­ного человека.

«Слава Богу!» — раду­ясь за него, поду­мал Стас.

Ста­ра­ясь сту­пать как можно тише, он дошел до своей ком­наты. Здесь, как это бывает ночью в деревне, было совсем темно. Зажи­гать общий свет, чтобы не раз­бу­дить спав­ших в роди­тель­ской ком­нате, не хоте­лось. Хорошо, перед ухо­дом он забыл выклю­чить пор­та­тив­ный ком­пью­тер, и теперь в углу были видны две колю­чие синие точки. Ори­ен­ти­ру­ясь по ним, он про­шел к столу, вклю­чил настоль­ную лампу и уви­дел сидя­щего на стуле, похо­жего на худож­ника, парня.

— А ты что не спишь? — шепо­том уди­вился Стас. — Я же тебе ска­зал, чтобы ты на мою кро­вать лег!

— А ты тогда где будешь спать? — вопро­сом на вопрос отве­тил тот и вздох­нул: — Да и не спится что-то. Хорошо тут у вас. Кра­сиво… Вот думаю, а не купить ли у вас дом, чтобы остаться в нем навсе­гда? Может, при­со­ве­ту­ешь мне какой? Только чтоб подешевле!

Стас с подо­зре­нием поко­сился на парня: а не под­сыл ли он, как гово­рили в Древ­ней Руси, от Мол­чац­кого? Или тоже, как Ваня, решил зара­бо­тать? Но нет, гово­рит так, что нельзя не пове­рить. И он, поду­мав, честно сказал:

— Вряд ли я чем могу тебе здесь помочь. Цены у нас — непомерные!

— Жаль! — с види­мым сожа­ле­нием вздох­нул парень. — Все деньги, что я нажил пра­ведно и непра­ведно — разве теперь отде­лишь пше­ницу от пле­вел — я отдал сво­ему храму и напра­вил свои стопы в мона­стырь. Зна­чит, не судьба мне у вас навсе­гда оста­ваться. Но хотя бы еще зав­тра хоте­лось здесь побыть. Не воз­ра­жа­ешь, если я у тебя зав­тра еще поживу?

— Нет, конечно! — пожал пле­чами Стас. — Живи, сколько хочешь! И вообще, можешь при­ве­сти с собой еще тех, кого уви­дишь зав­тра на могилке отца Тихона…

— Вот спа­сибо! — обра­до­вался парень. — Места у вас тут осо­бен­ные… Гар­мо­ния чув­ству­ется. Во всем. Не счи­тая, конечно, этих кот­те­джей, дамбы, водо­хра­ни­лища… А гар­мо­ния — штука ред­кая: она ведь — веками, тыся­че­ле­ти­ями скла­ды­ва­ется. И ее сразу же можно уви­деть. И любо­ваться, не уста­вая… Это я тебе, как худож­ник, скажу!

— А ты что, и правда, художник?

— Как бы тебе ска­зать… — почему-то сразу замялся парень. — По про­фес­сии — да… Сури­ков­ское окон­чил. Но, что каса­ется рода дея­тель­но­сти… — он замол­чал и после дол­гой паузы при­знался: — Если бы ты знал, чем я совсем недавно на жизнь зара­ба­ты­вал, ты не только бы меня одного в своей ком­нате не оста­вил, но и вообще в ваш дом не пустил!

Стас помол­чал: надо — сам ска­жет, а не ска­жет — и знать-то зачем?

Парень по-сво­ему оце­нил его мол­ча­ние, видно, знал раз­ницу между сло­вами «любо­зна­тель­ность» и «любо­пыт­ство» и сам продолжил:

— Под­дел­ками я зани­мался. Слава Богу, хоть не икон… Зна­ешь, это когда целой бри­га­дой под видом музей­ных работ­ни­ков по дерев­ням разъ­ез­жают. Возь­мут у ста­рушки, якобы для изу­че­ния, цен­ную икону, быстро пере­ри­суют, искусно соста­рят — и воз­вра­тят под­делку. И я то же самое делал — только с кар­ти­нами. Конечно, не вели­ких масте­ров, чтобы в тюрьму, не дай Бог, попасть… Но — тоже не Божье дело… Понял это одна­жды, пока­ялся, раз и навсе­гда оста­вил свое мастер­ство и — в оби­тель. Только чемо­дан­чик рабо­чий да моль­берт при­хва­тил — вдруг меня там в ико­но­писцы пожа­луют?.. Краски и вся­кие хими­каты уж очень ведь дорогие…

— Кра­сок на Руси для икон из хими­ка­тов нико­гда не было! — осто­рожно заме­тил Стас. — Из камня вруч­ную перетирали!

— Да знаю — про­сто жалко выбро­сить было! — мах­нул рукой парень и, как об уже решен­ном, ска­зал: — Но ничего, выброшу где-нибудь по дороге!

Он еще немного помол­чал и предложил:

— Давай лучше спать! Может, все-таки ты на кро­вати ляжешь?

— Нет! — реши­тельно отка­зался Стас. — Ты — гость. А на Руси гостю — все­гда самое лучшее!

— Так-то оно так, но я все-таки старше! — засме­ялся парень. — Да и армия за спиной…

— Ну и что? — не остался в долгу Стас. — Мы в походе тоже на голой земле спали, а тут все-таки пол!

— Ну ладно, смотри…

Парень лег на кро­вать и — видно, ста­рая армей­ская при­вычка дала о себе знать — через минуту уже спал.

Стас посмот­рел на него, на пол и поче­сал паль­цем в затылке: теперь надо было поду­мать и о себе. Но… как? Он боси­ком про­шле­пал в сосед­нюю ком­нату, на кухню, обша­рил все сени в поис­ках ста­рого пальто, куртки или рогожи, но не нашел ничего, кроме сухой поло­вой тряпки. Так и при­шлось воз­вра­щаться с пустыми руками и ложиться на голый, про­хлад­ный пол, где он сразу почув­ство­вал раз­ницу между чуть мяг­кой, да еще и при­кры­той спаль­ным меш­ком зем­лей и твер­дым полом.

Хорошо хоть лег­кая куртка-вет­ровка была при нем, кото­рую он исполь­зо­вал в каче­ства одеяла.

Видела бы его сей­час мама!

За окном горели круп­ные звезды. Время от вре­мени то одна, то дру­гая — они быст­рыми сле­зами ска­ты­ва­лись с тем­ного лика неба.

Сами собой начали рож­даться стихи:

За звез­до­па­дом — листопад:
Уж так заведено,
Что все в при­роде на свой лад
Раз­ме­рено давно…

Стас усмех­нулся и даже не стал запо­ми­нать эти строчки. Зачем?.. Было время, когда-то он все­рьез занялся поэ­зией. Печа­тался в газете сво­его рай­она. Меч­тал о соб­ствен­ном сбор­нике. Даже на одном насто­я­щем диске вышла песня с его сти­хами, бла­го­даря чему на какое-то время он стал школь­ной зна­ме­ни­то­стью. Но все изме­нила встреча с Вла­ди­ми­ром Все­во­ло­до­ви­чем. Исто­рия увлекла его так, что у него уже не хва­тало вре­мени на стихи. А после того, как он побы­вал еще и на раскопках…

По полу вдруг ощу­тимо потя­нуло назой­ли­вым непри­ят­ным холодом.

Стас вско­чил, про­бе­жал к окну и тороп­ливо закрыл фор­точку. Лег. Но теп­лее не стало. И хотя было еще лето, близ­кая осень напо­ми­нала о себе совсем не лет­ней прохладой.

Стас то так, то этак пытался укрыться курт­кой, но ее хва­тало либо до под­бо­родка, либо чуть выше пояса…

А до рас­света было еще ой, как далеко… Ночь только вхо­дила в свои права. Оста­ва­лось тер­петь и поста­раться как можно ско­рее уснуть.

Но спать, как назло, не хоте­лось. Он лежал и думал о парне, а потом о том, сколько слов доста­лось нам в наслед­ство от пред­ков: весть, лад, под­сыл, набег… И ведь каж­дое из них кто-то когда-то про­из­нес пер­вым… потом оно одоб­ри­лось, при­жи­лось, и мил­ли­оны, мил­ли­оны людей повто­ряли их, вды­хая в них свое тепло и добав­ляя свое чув­ство, делая, нако­нец, насто­я­щим живым сло­вом, о чем мы теперь даже и не помышляем…

Звезды за окном затя­нула туча. По кар­низу заба­ра­ба­нил дождь. Стало еще холодней…

Заме­няя подушку то одной, то дру­гой ладо­нью, Стас дышал, чтоб согреться, под куртку, и поне­многу начи­нал пони­мать Славку, кото­рый про­дол­жал лежать на про­мерз­шей земле и никак не мог взять в толк, что же про­изо­шло, какой гром про­гре­мел в неблиз­ком Пере­я­с­лавле или еще в более дале­ком Киеве, что его эхо донес­лось до самой Осиновки?..

Глава шестая. Достойное слово

1

Моно­мах скре­стил на груди руки и задумался…

А про­изо­шло вот что.

Тремя днями раньше, посо­ве­то­вав­шись со своим бли­жай­шим окру­же­нием, пере­я­с­лавль­ский князь Вла­ди­мир Моно­мах решил, нако­нец, пого­во­рить с Вели­ким кня­зем Свя­то­пол­ком о том, что не давало ему покоя послед­ние годы. Да что послед­ние годы — всю жизнь!

Он послал в Киев гонца, и тот, вер­нув­шись, ска­зал, что Свя­то­полк, в самом хоро­шем рас­по­ло­же­нии духа, готов, не медля, встре­титься с Моно­ма­хом на берегу Долоб­ского озера.

Зная пере­мен­чи­вый харак­тер сво­его дво­ю­род­ного брата, Моно­мах, не долго думая, объ­явил сборы и в тот же день в кры­том возке на сан­ных поло­зьях отпра­вился в путь.

Сразу за горо­дом он раз­об­ла­чился — снял парад­ные кня­же­ские одежды и остался в про­стом овчи­ном полу­шубке и ста­рень­кой, ото­ро­чен­ной пар­чой, шапке.

В сан­ный возок сели трое. Сам Моно­мах. Его вое­вода Рати­бор. И игу­мен с ящич­ком, в кото­ром хра­ни­лись при­над­леж­но­сти для письма и заго­товки для печа­тей — скреп­лять грамоты.

Его друг дет­ства, боярин Ставр Гор­дя­тич поехал вер­хом на могу­чем коне.

И пра­вильно сде­лал. Им втроем тес­но­вато было в неболь­шом возке, а сядь в него высо­кий, дород­ный Ставр, то ему одному места мало будет, осталь­ным тогда — хоть наружу вылазь!

«Пусть ска­чет, — улыб­нулся, глядя на него, Моно­мах. — Все равно силу некуда девать: не зря уже в народе бога­ты­рем зовут!»

Одно плохо, больно охочь до беседы этот боярин. Не то, что Рати­бор, кото­рый может мол­чать всю дорогу. Или игу­мен, что и сам молится, и дру­гим молиться или думать не мешает. А Ставру все кажется, что они забыли что-то, гото­вясь к важ­ному раз­го­вору. Вот и при­хо­дится пере­кри­ки­ваться через малень­кое оконце, да утай­кой, чтоб ни чело­век, ни ветер, ни сорока раньше вре­мени не раз­несли по миру то, из-за чего они с такой спеш­но­стью ехали к Вели­кому князю.

Моно­мах сам только недавно стал пред­по­чи­тать езде вер­хом такой вот возок. А так, счи­тай, — год за годом, десятки лет про­жил в седле, дойдя до воз­раста, когда муж­чина зовется уже не моло­дым чело­ве­ком — а сре­до­ве­ком. Хоро­шее время — и ум есть, и силы еще не остыли. Можно, конечно, и на коне. Но… в возке как-то уже приятнее…

Знал князь — шеп­чутся за его спи­ной враги-недруги да вся­кие завист­ники: замок, мол, в Любече построил на манер немец­ких… зим­ний возок, дескать, сде­лал себе, совсем как они…

«А почему бы и не постро­ить? Отчего не заве­сти? — удобно отки­нулся на спинку сиде­ния Моно­мах. — Что зазор­ного в том, чтобы луч­шему у чуже­зем­цев учиться? Не худое же у них нам перенимать?»

Ему вдруг вспом­ни­лось, как отец одна­жды пока­зы­вал ему письмо своей сестры, его тетки, к Яро­славу Муд­рому, кото­рую тот выдал замуж за фран­цуз­ского короля и без под­писи кото­рой не был дей­стви­те­лен ни один их закон. Как она пла­ка­лась батюшке, за то, что заслал ее в такую дыру, как Париж.

«Улицы здесь узкие, гряз­ные, воню­чие, помо­ями зали­тые, — жало­ва­лась она. — Народ груб, неучен, не чета нашему. Даже читать-писать не умеют…»

— Княже! — под­ска­кав, оклик­нул Ставр Гордятич.

— Ну что еще?.. — недо­вольно помор­щился Мономах.

— Не надо было тебе все-таки усту­пать киев­ский стол Свя­то­полку! Ну что хоро­шего сде­лал он для Руси? Бро­сил в тем­ницу послов поло­вец­ких, чем всю Степь на нас, не гото­вых к войне с ними, под­нял… Тебя на помощь позвал, да только и свою, и твою дру­жину на Стугне-реке бес­славно поло­жил… Как мы-то с тобой еще живы оста­лись? Вся Русь тогда кро­вью умы­лась! А потом, как пра­вил? А‑а!.. Что толку теперь гово­рить… Был бы ты сей­час Вели­ким кня­зем, только бы и оста­ва­лось, что отдать всем кня­зьям при­каз. А так… Поез­жай теперь, упра­ши­вай, дока­зы­вай, кла­няйся. Было бы хоть кому!..

— Не забы­вайся! О Вели­ком князе гово­ришь! — строго напом­нил Моно­мах. — К тому же о моем брате!

— Хорошо! — вино­вато согла­сился боярин. — Но мнится мне, что Вели­кий князь не про­стит тебе послед­ней обиды…

— Какой еще обиды?

— А той, что ты оста­вил сво­его сына кня­жить в Нова­го­роде, когда он собрался послать туда сво­его… — боярин стал выска­зы­вать и дру­гие, не менее серьез­ные доводы, что Свя­то­полк най­дет при­чины для отказа, но Моно­мах без труда раз­бил их и отпу­стил его:

— Так-то, Ставка, или как тебя тебя вели­чать — Ставр Гор­дя­тич. Погоди… о чем я там думал?

Он намор­щил свой высо­кий лоб, ища поте­рян­ный с появ­ле­нием Ставра конец мысли, и, нако­нец, нашел:

«Нет, и им есть чему у нас поучиться! И нам что у них пере­нять! Глав­ное, чтобы худое, кото­рое у них самих льется через край, на Русь не пере­ки­ну­лось! Тут ведь дело какое… Хоро­шее веками накап­ли­ва­ется, а рас­те­рять можно за год. А пло­хое, наобо­рот, за год при­об­ре­тешь, а потом потомки сто­ле­тья выпле­вы­вать будут!

Моно­мах при­крыл глаза и вздохнул:

«Хорошо бы всему этому худому на веч­ные вре­мена плот­ный заслон по гра­нице Руси про­ве­сти, чтобы чистый и доб­рый, как род­ни­ко­вая слеза, харак­тер рус­ского чело­века не испор­тить. Так, в древ­них кни­гах ска­зано, скифы когда-то делали. И если те свои злые обы­чаи столь ста­ра­тельно берегли, что вся­кому ино­земцу, даже не слу­шая, голову сразу рубили, нам тем паче добро свое надо беречь… Конечно, не так, чтобы сразу мечом, но все же…»

— Ты что-то ска­зал, княже? — крик­нул, про­ез­жая мимо, Ставр.

— Да нет… Про­сто поду­мал о тех, кто после нас будет здесь ездить!

— А что им? — уди­вился боярин. — Сыны твои ладно при­стро­ены. Мои тоже бед­ство­вать не должны!

Всем хорош Ставр Гор­дя­тич, пока­чал голо­вой Моно­мах, смел, пре­дан, в битве горяч, но… думает только о сего­дняш­нем дне. Так же, как и луч­шие люди Свя­то­полка, с кото­рыми ему при­дется схва­титься в сло­вес­ном споре. А тут речь, пожа­луй, не о зав­траш­нем дне. И может, даже не о буду­щем веке! Так что пусть лучше он отмол­чится на этом съезде князей.

Моно­мах, паль­цем подо­звав Ставра при­бли­зиться, тихим, но стро­гим тоном при­каза пере­дал ему эту просьбу.

Просьба князя — при­каз. Боярин слегка оби­женно пожал пле­чами и поска­кал вперед.

Моно­мах, скре­стив на груди руки, заду­мался. Он и Свя­то­полк — съезд кня­зей всей Руси! Как ни странно, но это дей­стви­тельно так. Этот вопрос решить могут только они. Свя­то­полк — потому что обла­дает силой вла­сти. А он, Моно­мах — вла­стью силы. Вроде, одни слова, а пере­ставь их, и боль­шая полу­чится разница!

Пом­нится, лет пять… нет, дай Бог памяти — восемь назад, когда на съезде было больше десяти кня­зей, тоже под­ни­мался серьез­ный вопрос. Кое-кто из кня­зей все­рьез пред­ла­гал пре­кра­тить вся­кий пере­раз­дел Руси. Пусть каж­дый навсе­гда оста­ется вла­деть своей отчи­ной, твер­дили они, и тогда не будет ни спо­ров, ни кро­ва­вых рас­прей из-за сто­лов. Взгляды всех устре­ми­лись на Моно­маха. Ожи­дая его ответа, Свя­то­полк сидел тогда белей снега. Ведь согла­сись с таким пред­ло­же­нием Моно­мах, у кото­рого земель было больше всех, и от вла­сти Вели­кого князя не оста­лось бы даже названия!

Но разве можно было нару­шать заве­ща­ние Яро­слава Муд­рого, чтобы вер­хов­ная власть на Руси пере­хо­дила к стар­шему в роде?

А инте­ресы Руси для него все­гда были выше своих. И мит­ро­по­лит Нико­лай под­дер­жал. Сло­вом, не дали тогда разо­драть Русь на деся­ток мел­ких стран. И, слава Богу — что бы тогда от нее оста­лось? Одно лишь имя? Половцы в счи­тан­ные годы рас­тер­зали бы всех поодиночке!

Половцы…

Как ни хотел не думать об этой своей веч­ной боли Моно­мах до встречи с Вели­ким кня­зем, но и эти мысли, и все вокруг так и напо­ми­нало них.

По обеим сто­ро­нам дороги росли могу­чие дере­вья. Пом­нили они, навер­ное, как он, совсем еще маль­чиш­кой, вме­сте с отцом, мате­рью и насмерть пере­пу­ган­ной сест­рой Янкой да Став­ром Гор­дя­ти­чем, кото­рый был тогда про­сто Став­кой, убе­гал от их пер­вого набега в Киев…

Сколько же лет ему было?

Моно­мах на мгно­ве­ние заду­мался, шевеля губами — восемь!

Дет­ская память — что быст­рая река с ост­ро­вами да каме­ни­стыми поро­гами. Мно­гое уплы­вает без­воз­вратно. Но то, что оза­рит ее, словно вспыш­кой мол­нии, или обо что пора­нишься — оста­ется в ней навсегда!

Много радост­ного и при­ят­ного было для него в дет­стве и юно­сти. Чте­ние книг на поло­вине дома отца, кото­рый, на изум­ле­ние всем, знал пять язы­ков и много чего мог рас­ска­зать инте­рес­ного… игры и пение на мате­рин­ской сто­роне, где все было обстав­лено на гре­че­ский манер, потому что она была доче­рью визан­тий­ского импе­ра­тора — Кон­стан­тина Мономаха…

Но, к сожа­ле­нию, самым ярким впе­чат­ле­нием дет­ства оста­лось непри­ят­ное — половцы.

Ни когда его, по древ­нему обряду, в три года сажали на коня, ни пер­вое заня­тие в школе, ни даже радост­ная весть о том, что в три­на­дцать лет он стал ростово-суз­даль­ским кня­зем, — не могли затмить тех страш­ных воспоминаний.

Тем­ные фигурки полов­цев в мох­на­тых шап­ках, на низ­ких лоша­дях под сте­нами род­ного города… Чудом спас­ша­яся от них, за едва успев­шими захлоп­нуться воро­тами, дру­жина отца… Чужие, длин­ные стрелы, летя­шие в город одна за дру­гой… И нако­нец, вот эта самая дорога, по кото­рой он ехал сейчас…

И кото­рая теперь во мно­гом должна была решить буду­щую судьбу Руси…

2

— Как с кня­зем раз­го­ва­ри­ва­ешь? — воз­му­тился Ставр Гордятич.

Ехали, торо­пясь, поэтому оста­новки были не часты. Пер­вый раз оста­но­ви­лись, чтобы пообе­дать. Нашли боль­шую, чистую поляну. Слуги рас­сте­лили прямо на снегу ковер, поло­жили на него ска­терть и попот­че­вали князя с вое­во­дой, бояри­ном и игу­ме­ном — по-дорож­ному про­сто, но сытно. Дру­жин­ники, рас­по­ло­жив­шись чуть поодаль, ели то же, что и их князь. Неко­то­рые из них даже не слезли со своих коней.

Поели, попили…

И вновь за малень­ким слю­дя­ным окон­цем потя­ну­лась мно­го­стра­даль­ная Пере­я­с­лавль­ская земля. Как щит лежала она между Сте­пью и Русью, при­ни­мая на себя пер­вые, самые страш­ные удары полов­цев. И потому то тут, то там вид­не­лись следы пепе­лищ, раз­ва­лины и вновь ожи­ва­ю­щие веси…

Изредка Моно­мах при­ка­зы­вал воз­ни­чему оста­но­виться и нако­ротке бесе­до­вал с жите­лями этих чудом уце­лев­ших деревень.

Несмотря на стать Ставра Гор­дя­тича и почтен­ный воз­раст Рати­бора, оде­тых куда богаче, чем князь, Моно­маха все узна­вали сразу. И, обра­ща­ясь только к нему, с покло­нами на его вопросы отвечали:

— Да, были половцы, но, слава Богу, ушли!

— Надолго ли? К осени жди опять…

— И так, почи­тай, каж­дый год…

— Не успе­ешь отстро­иться — новый набег…

— Ох, жизнь пошла: на род­ной земле, словно звери, по норам прячемся…

Светло-голу­бые глаза Моно­маха тем­нели. Молча он выслу­ши­вал смер­дов и так же молча, жестом при­ка­зы­вал воз­ни­чему про­дол­жать путь.

А что он мог ска­зать, чем обна­де­жить своих под­дан­ных, не зная сам, чем закон­чится его раз­го­вор со Святополком?

Осо­бенно запом­ни­лась ему моло­дая печаль­ная жен­щина, сидев­шая на краю про­ехав­ших мимо саней. На ее руках сидел ребе­нок, кото­рый пока­зы­вал паль­цем на возок и что-то спрашивал.

О чем он мог спро­сить, и что, инте­ресно, могла отве­тить ему мать, если даже он не знал, какая судьба ждет его кня­же­ство в самое близ­кое время?..

Нако­нец, пере­я­с­лавль­ская земля закон­чи­лась, и нача­лась киев­ская — пошли вла­де­ния Вели­кого князя.

Видно было по всему, что в этот год поло­вец успел похо­зяй­ни­чать и тут.

Уви­дев гру­зив­шего на краю поля сеном повозку смерда, могу­чего, едва ли не как его Ставр, Моно­мах при­ка­зал оста­но­виться и, осмат­ри­ва­ясь хозяй­ским взгля­дом по сто­ро­нам, мед­ленно пошел к нему.

Игу­мен с Рати­бо­ром, решив раз­мять ноги, напра­ви­лись следом.

И хоть Ставр Гор­дя­тич на коне успел обо­гнать князя, чтобы грозно пре­ду­пре­дить смерда, чтобы ведал, с кем ему пред­стоит бесе­до­вать, тот сте­пенно отло­жил огром­ные дере­вян­ные вилы, стя­нул с головы треух и, словно не заме­чая боярина, сам сде­лал несколько шагов навстречу Моно­маху и земно покло­нился ему.

— Будь здрав и счаст­лив на дол­гие годы, князь Вла­ди­мир Всеволодович!

— Будь здрав и ты! — ото­звался Моно­мах. — Вели­кого князя смерд?

— Да, княже, Свя­то­полка Изяславича!

— Ну, и как живешь? — спро­сил князь, в наме­ре­нии, полу­чив в ответ, что плохо, сразу пойти обратно, как вдруг услы­шал неожиданное:

— А хорошо, княже!

— Что? — при­оста­но­вился Моно­мах. — У вас что — давно полов­цев не было?

— Почему? Были!

— И не голодаешь?

— Как это не голо­дать, все голо­дают. А я чем лучше?

— И что же тогда в твоей жизни хорошего?

— Все очень про­сто, княже! — пожал пле­чами смерд и при­нялся объ­яс­нять. — Что плохо было, так то про­шло. Слава Богу, жив остался! Что будет, то, может, еще хуже будет. Так что, по всему выхо­дит, что живется мне сей­час — хорошо!

— Да ты, я погляжу — фило­соф! — усмех­нув­шись, пока­чал голо­вой Мономах.

— Уж, каков есть! — не зная, похва­лил его или, наобо­рот, ругает таким сло­вом князь, неопре­де­ленно отве­тил крестьянин.

— Каков ни есть, а такого пер­вый раз за послед­нее время встре­чаю. Как хоть звать-то тебя?

— Очень про­сто — Сувор!

— А во свя­том кре­ще­нии? — строго уточ­нил игумен.

— А — Никола!

— Вот видишь, Нико­лай — в честь самого чудо­творца! А ты, про­сти Гос­поди, все за язы­че­ское имя цеп­ля­ешься! Да уж хри­сти­а­нин ли ты, а может, Перуну до сих пор покло­ня­ешься в дубо­вых лесах?

Смерд, не переча, хотя луч­шим отве­том был боль­шой тем­ный крест на его широ­кой груди, в ответ лишь покло­нился игу­мену, и это тоже не оста­лось неза­ме­чен­ным Мономахом.

— А скажи мне, Сувор… гм-мм… Нико­лай, — попра­вился он под недо­воль­ным взгля­дом игу­мена и кив­нул на робко подо­шед­ших к скирде и упав­ших на колени смер­дов. — И все ли у вас, и все­гда ль хорошо живут?

— Да нет, Вла­ди­мир свет Все­во­ло­до­вич! Не все и не все­гда! Когда, не в обиду тебе будет ска­зано, вы, кня­зья, столы между собой делить начи­на­ете, то покой­ни­кам и то, пожа­луй, лучше живется…

— Но-но, как с кня­зем раз­го­ва­ри­ва­ешь? — воз­му­тился Ставр Гор­дя­тич, но Моно­мах жестом велел ему замол­чать и с инте­ре­сом посмот­рел на смерда — продолжай!

А тот и не думал останавливаться:

— Все мы под Богом ходим! — отве­тил он боярину и уже снова Моно­маху про­дол­жил: — Чужой князь верх возь­мет — беда. Весь разо­рит, жёнку с детьми в раб­ство уго­нит. А его под­дер­жишь, так свой князь не помилует.

— Смело гово­ришь! — пока­чал голо­вой Моно­мах и выжи­да­тельно взгля­нул на смерда.

Но у того и на это нашлось достой­ное слово.

— По закону живу, по сове­сти и отвечаю!

— Хорошо сказал!

— Потому хорошо и живу! Так что, про­сти, если что не так, и спаси тебя Гос­поди, княже!

— За что благодаришь-то?

— А вот, выслушал!

— Толку-то!

— Не скажи. Все теп­лей на душе стало. Иной князь, тот же Свя­то­полк Изя­с­ла­вич, не в обиду ему будет ска­зано, про­едет мимо, даже не заме­тит. Будто не люди, а березы или осинки вдоль дороги стоят.

— Ну, поло­жим, ты больше на кря­жи­стый дуб, чем на осинку похож! — улыб­нулся князь.

— Так я не о себе. Я о том, что за выруб­лен­ные дере­вья Свя­то­полк Изя­с­ла­вич с тиуна строже спро­сит, чем за загуб­лен­ные полов­цами жизни!

— Не Божье это дело — смерду на Вели­кого князя голос воз­вы­шать! — не выдер­жав, встрял в беседу игу­мен. Но теперь кре­стья­нин осме­лился воз­ра­зить даже ему и с вызо­вом спросил:

— А по-Божьему бро­сать пра­во­слав­ных на рас­тер­за­ние пога­ным языч­ни­кам? Пус­кать их на свя­ту­ю­Русь — веси разо­рять да Божьи храмы жечь?

— Ну и отча­ян­ный ты! — забы­вая свою все­гдаш­нюю сдер­жан­ность, вос­клик­нул Мол­но­мах. Видно было, что этот смерд нра­вился ему все больше и больше.

— Знаю! — сдер­жанно усмех­нулся тот.

— Да, от ста­ро­сти и скром­но­сти ты, я вижу, не помрешь! — кив­нул ему князь. — И откуда же это тебе ведомо?

— А ты сам мне это одна­жды ска­зал, отчего и осме­ли­ва­юсь вели­чать тебя не как смерд, а как дружинник!

— Я? Когда? Где?!

— А в той печаль­ной битве, когда едва не погибли все наши, да и сам ты едва уце­лел, — на Стугне… Мы ведь тогда, княже, совсем рядом с тобой про­тив пога­ных бились.

Лицо Моно­маха вне­запно помрач­нело. Но он быстро взял себя в руки и с неожи­дан­ной живо­стью спросил:

— А вот скажи мне, Сувор-Нико­лай. Пошел бы ты снова со мной в поход на поганых?

— Прямо сей­час? — ахнул смерд.

Моно­мах огля­нулся на Рати­бора, на боярина и улыбнулся:

— Ну, к чему такая спешка? Ска­жем, в конце…

— Лета?! — обра­до­вался смерд.

— Зачем так долго ждать? Этого месяца!

Теперь уже кре­стья­нин рас­те­рянно огля­нулся — на поле, на свою весь, на людей…

— Но ведь пахота… сев на носу… А… была не была… пошли! — реши­тельно мах­нул он рукой.

— Прямо к ним, на их вежи2 — в Степь! — уже без улыбки, про­дол­жал допы­ты­ваться Мономах.

— Да хоть на край света!

— И не забоишься?

— А чего бояться? Кого ни спроси, на Руси или даже в той Степи — все знают, что ты не про­иг­рал ни одной битвы!

— А… Стугна? — помол­чав, напом­нил Мономах.

— Так то не твоя вина, князь! — уве­ренно ото­звался смерд. — То Свя­то­полк, кото­рый тебя в неуроч­ный час, него­то­вым уго­во­рил про­тив половца выйти, вме­сто того, чтобы выкуп ему дать. Эх, да что вспоминать…

— И то верно! По-новому все надо делать!

Моно­мах победно взгля­нул на Ставра Гордятича:

— А что, Ставка, под­ни­мет этот моло­дец такими вилами поло­вец­кого коня вме­сте со всадником?

Боярин посмот­рел на смерда, на вилы и кивнул:

— Думаю, поднимет!

— А, если ему бое­вое копье в руки дать?

— Ну… тогда, пожа­луй, он и меня с коня в силах сбросить…

— Вот видишь…

И Моно­мах, бла­го­дарно кив­нув смерду, отпра­вился обратно к сво­ему возку.

— Сюда бы этого Свя­то­полка, чтобы народ свой послу­шал! — с горе­чью заме­тил он, и Ставр Гор­дя­тич охотно подхватил:

— Да что ему народ? Он ведь на него только гла­зами своих бояр смот­рит да их ушами слышит!

На это даже Моно­мах не сумел найти, что воз­ра­зить сво­ему дав­нему другу.

— Ангела в спутники!

— Доб­рого пути!

— Ска­тер­тью дорога! — лас­ково, с любо­вью понес­лось ему вослед.

Моно­мах задум­чиво сел в возок и дал при­каз воз­ни­чему как можно быст­рее про­дол­жать путь.

Даже ему, умев­шему загля­нуть на несколько деся­ти­ле­тий, а, может, и веков впе­ред, невдо­мек было, что в буду­щем это послед­нее поже­ла­ние ров­ного и глад­кого, как ска­терть, пути при­об­ре­тет совсем иной, прямо про­ти­во­по­лож­ный смысл.

Да и не до того было ему сей­час, когда реша­лась судьба этого самого будущего…

3

Вос­по­ми­на­ния охва­тили Мономаха…

Долго ли он так ехал, нет — раз­ду­мья, как омут, все глубже затя­ги­вали его в себя, и, нако­нец, раз­да­лось громкое:

— Киев!

— Что? — не понял далеко ушед­ший в свои мысли Мономах.

— Киев, говорю! — пока­зы­вая рукой на дале­кие маковки церк­вей, пояс­нил Ставр Гордятич.

— Вижу, — кив­нул ему князь и истово пере­кре­стился: — Слава Тебе, Гос­поди! Приехали…

— Едем сразу на Долоб­ское озеро? — нетер­пе­ливо спро­сил боярин.

Чув­ство­ва­лось, что, несмотря на дол­гую дорогу в седле, он прямо сей­час был готов всту­пить в борьбу с Вели­ким князем.

— Нет! — осту­дил его пыл Моно­мах. — Сна­чала заедем в собор Свя­той Софии. Без Бога не до порога, а тут на такое дело идем!

— Верно! — под­дер­жал игу­мен. — Воз­да­дим сна­чала Божие — Богови, а кесарю — кеса­рево все­гда воз­дать успеем!

Ставр Гор­дя­тич недо­вольно подер­нул пле­чами: в собор, так в собор, и высоко под­нял руку, оста­нав­ли­вая движение.

— Сто-ой! Послед­ний при­вал! Всем отдох­нуть и… погля­дите, на кого вы похожи — при­ве­сти себя в поря­док! Чтоб в Киеве сразу поняли, кто к ним пожаловал!

Дру­жин­ники охотно спе­ши­лись и, весело пере­го­ва­ри­ва­ясь, как это бывает после дороги, при­ня­лись чистить коней, а потом забо­титься и о своих пла­щах, доспе­хах да ору­жии. Сам Моно­мах пере­об­ла­чился в кня­же­ский плащ, надел новую, опу­шен­ную мехом пар­чо­вую шапку.

— Впе­ред! — при­дир­чиво огля­дев всад­ни­ков, снова ско­ман­до­вал боярин, и под стя­гом со стро­гим ликом Спаса Неру­ко­твор­ного дру­жина пере­я­с­лавль­ского князя всту­пила в столь­ный град.

Возок не быстро и не мед­ленно, а ровно настолько, как при­ли­че­ствует кня­же­ской чести, катил по хорошо зна­ко­мым Моно­маху с дет­ства улицам.

Да и в юно­сти он здесь немало пожил.

И в моло­до­сти, гостя у отца…

В огром­ном Софий­ском соборе было пустынно и гулко. Служба давно ото­шла. И только немно­гие люди нахо­ди­лись сей­час тут. Одни, среди кото­рых было несколько мона­хов и мона­хинь, моли­лись. Дру­гие, при­е­хав из дале­ких мест и, навер­ное, впер­вые в жизни видя такую лепоту, рази­нув рты и зади­рая головы, осмат­ри­вали все вокруг.

Моно­мах пер­вым делом, как учили его с дет­ства, про­шел к глав­ной иконе, пере­кре­стился и поце­ло­вал ее.

Затем — напра­вился к мра­мор­ному над­гро­бию, над кото­рым на стене было наца­ра­пано, что здесь поко­ится прах Вели­кого князя Все­во­лода Ярославича.

Рати­бор со Став­кой, хорошо знав­шие отца Моно­маха, немного потоп­та­лись рядом, а затем, из дели­кат­но­сти, разо­шлись в сто­роны. Вое­вода — сна­чала к могиле Яро­слава Муд­рого, у кото­рого начи­нал службу, а затем — к иконе сво­его небес­ного покро­ви­теля, свя­того Кли­мента, с части­цей его мощей. А боярин — сразу к чер­но­риз­цам, где о чем-то заго­во­рил с отвед­шей его в сто­ронку монахиней…

На боль­шом под­свеч­нике перед над­гро­бьем горело вели­кое мно­же­ство боль­ших и малых свечей.

«Сего­дня поста­вили, про­знав о моем при­езде, или так и горят здесь все­гда? — поду­ма­лось вдруг Моно­маху. — А почему бы и нет? Отца все­гда ува­жали и даже любили больше его братьев…»

Свечи радужно заси­яли, заиг­рали, пре­вра­ща­ясь в огром­ный сплош­ной клу­бок. Вос­по­ми­на­ния охва­тили Моно­маха. Он словно вер­нулся сюда на десять лет назад, когда этот собор был пере­пол­нен людьми и в нем не гулко, а мягко, тор­же­ственно зву­чал голос про­из­но­сив­шего над­гроб­ную речь епископа.

«Сей бла­го­вер­ный князь был с дет­ства бого­лю­бив, одеял бед­ных и убо­гих, воз­дер­жи­вался от пития и похоти…»

Моно­мах глу­боко вдох­нул, чув­ствуя, как мешает ему дышать засев­ший в горле комок.

За несколько меся­цев до смерти отца он уже знал, что тот не жилец на земле, и даже после того, как Все­во­лод Яро­сла­вич умер у него на руках, он долго еще не мог пове­рить в то, что его нет…

Рядом в момент похо­рон сто­яли самые близ­кие ему люди: жена Гита, дети, Рати­бор, Ставка…

Гита пла­кала. Рати­бор как все­гда сурово мол­чал. А Ставка… Ставка навер­няка изо всех сил сдер­жи­вал себя, чтобы даже тут не про­дол­жать уго­ва­ри­вать Моно­маха удер­жать власть отца, не усту­пая ее Святополку.

А как было не усту­пать? Свя­то­полк, хоть всего на несколько лет родился раньше Моно­маха, но все же был стар­шим в роду. Оста­вить за собой стол отца, зна­чило нару­шить Закон, пре­сту­пить завет Яро­слава, — поко­сился Моно­мах на мра­мор­ное над­гро­бие сво­его вели­кого деда. И в его памяти воз­никли иные слова, зву­чав­шие в этом Соборе:

«Он был отли­чаем отцом своим кня­зем Яро­сла­вом, воз­лю­бив­шим его более про­чих детей и пове­лев­шим поло­жить сына рядом с собою…»

Нет, сде­лать так, как пред­ла­гали тогда мно­гие — озна­чало вос­ста­но­вить про­тив себя без малого всех бра­тьев. И, самое страш­ное, под­няли бы головы кня­зья-изгои, остав­ши­еся без сто­лов. Эти готовы на любое зло, чтобы всеми прав­дами и неправ­дами ухва­тить хоть частицу власти.

И тогда пре­вра­ти­лась бы вся Русь в сплош­ную Нежа­тину Ниву.

А так — после несколь­ких лет спо­ров и войн на Руси снова хоть хруп­кий да мир и един­ство. Самое время собрать ее в еди­ный кулак, и…

Слезы на гла­зах Моно­маха мгно­венно высохли. Радуж­ный клу­бок снова рас­пался на горя­щие свечи. И он уви­дел сто­яв­шую непо­да­леку сестру. Ту самую мона­шенку, с кото­рой раз­го­ва­ри­вал Ставр.

— Янка? — обра­до­ванно оклик­нул он и тут же попра­вился, вспом­нив о ее мона­ше­ском чине: — Про­сти, Анна!..

Сестра подо­шла и сте­пенно покло­ни­лась брату.

Как князю.

Тот, помня, какой она непо­се­дой была она в дет­стве, только поди­вился и сде­лал низ­кий поклон.

Как неве­сте Христовой.

— Сооб­щили, что дол­жен при­е­хать? — не зная, как и обнять-то ее теперь, сму­щенно шеп­нул Мономах.

— Да нет, серд­цем почу­яла! — тихо ото­зва­лась Анна.

— Что сразу не подо­шла? — упрек­нул ее князь.

— Не хотела тебе мешать!

— Да чем же ты можешь мне поме­шать, глупая?

— Как это чем? — не поняла Анна. — С батюш­кой пого­во­рить, и хотя бы вон, — кив­нула она на лицо брата, — вдо­воль наплакаться.

Моно­мах утер с глаз и щек слезы, с гру­стью улыб­нулся и сказал:

— А я как раз вспо­ми­нал тебя сего­дня. Ту ночь, когда мы из Пере­я­с­лавля в Киев от полов­цев мча­лись. И как ты моли­лась. Почти всю дорогу в санях на коле­нях сто­яла! Бог, навер­ное, только по твоим молит­вам и спас нас тогда!

— Надо же, — пока­чала голо­вой Анна. — А я и не помню совсем…

— Ты вот что… ты помо­лись сего­дня так, как тогда! — с жаром попро­сил Моно­мах. — То было самое их начало, а теперь нужно, чтобы насту­пил их самый конец! — Очень прошу… Пони­ма­ешь? Надо!

Теперь уже Анна, помня, что ее брат с дет­ства все­гда отли­чался сдер­жан­но­стью, удив­ленно посмот­рела на него и сказала:

— Ладно. Помо­люсь. Ты только не сомне­вайся — услы­шит тебя Святополк!

Моно­мах быстро взгля­нул на сестру. Что это — дей­стви­тельно правду люди мол­вят, что его род­ная сестра про­зор­ли­ви­цей стала или же… Ставка успел разболтать?

— Помо­люсь, помо­люсь! — повто­рила Анна. — А ты ступай!

Моно­мах сде­лал шаг к сестре…

И Янка, теперь в мона­ше­стве Анна, кото­рая могла стать женой самого визан­тий­ского импе­ра­тора, а выбрала этот стро­гий мона­ше­ский путь, широко пере­кре­стила его и ска­зала одно только слово:

— Иди!..

— …и побе­дишь! — явственно послы­ша­лось вслед за тем Моно­маху, хотя губы его сестры даже не шевельнулись.

И он, самый ува­жа­е­мый и непо­бе­ди­мый князь Руси, только покорно кив­нул ей и, при­дер­жи­вая рукой бью­щийся в нож­нах по ноге меч, реши­тельно напра­вился к выходу.

Рати­бор и обра­до­ван­ный Ставр Гор­дя­тич быстро пошли за ним следом.

Выйдя из собора, Моно­мах пере­кре­стился на его кре­сты и молча сел в свой возок. У него еще оста­ва­лось несколько минут езды, чтобы под­ве­сти итог мыс­лям: чем все-таки убе­дить Свя­то­полка пойти на полов­цев, как неко­гда тот уго­во­рил его пойти на них. Надо же, только и пока­чал он голо­вой, вроде, и тут одни и те же слова, а какая боль­шая разница.

Одно дело отра­зить половца на своей земле, и совсем другое…

4

Свя­то­полк радушно при­гла­сил Моно­маха войти в шатер.

Свя­то­полк ожи­дал сво­его дво­ю­род­ного брата около высо­кого шатра, постав­лен­ного на кра­си­вом берегу Долоб­ского озера.

Это был высо­кий, с длин­ной седой боро­дой чело­век, стат­ная внеш­ность кото­рого как нельзя лучше соот­вет­ство­вала чину Вели­кого князя.

Рядом с ним, доку­чая прось­бой дать ему на корм­ле­ние город сво­его тро­ю­род­ного брата, стыл в заис­ки­ва­ю­щем полу­по­клоне чер­но­бо­ро­дый князь-изгой. Чуть поодаль ожи­дал оче­реди пере­го­во­рить с Вели­ким кня­зем коре­на­стый купец с откры­тым чест­ным лицом.

Вое­вода со стар­шими дру­жин­ни­ками сто­яли своим ряд­ком и на чем свет ругали этих двоих, одного лестью, а дру­гого золо­том сумев­ших улу­чить удоб­ный момент, чтобы под­су­нуться к их князю, кото­рый избе­жал с ними встреч в Киеве.

Мед­ленно текло время.

Свя­то­полк был в затруд­ни­тель­ном поло­же­нии. Он не знал, что отве­тить пер­вому про­си­телю и явно не хотел гово­рить со вто­рым. Поэтому изгою он уклон­чиво не гово­рил ни да, ни нет. А к купцу каж­дый раз ста­рался повер­нуться спиной.

К тому же не до про­си­те­лей было ему в этот час!

Зара­нее пре­ду­пре­жден­ный рас­став­лен­ными по дороге людьми, он больше всего хотел знать о каж­дом шаге пере­я­с­лавль­ского князя.

Вот он въе­хал в Киев. Ну, что ж — кто по ком пла­чет, тот к тому и скачет!

Не стал заез­жать в терем сво­его покой­ного батюшки. Хорошо! Торо­пится, значит…

Заехал в собор Свя­той Софии. Ну, это на него похоже…

Выехал на дорогу, веду­щую к Долоб­скому озеру…

Едет!

Вот он уже совсем близко…

Подъ­ез­жает!..

— Сам вижу! — отмах­нулся от гонца Вели­кий князь и решил, что негоже будет, если Моно­мах заме­тит его, зара­нее дожи­да­ю­щимся у входа.

Коротко бро­сив изгою: «После пого­во­рим!», а купца не удо­стоив даже взгля­дом, он снова вошел в шатер. Дру­жин­ни­ков, ринув­шихся было за ним сле­дом, остановил:

— А вы куда? Вам след дожи­даться его здесь! Князь все же, при­чем вто­рой по чину, после меня. Так что про­явите к нему честь и почет. Но — помните все, что я вам наказал!..

Затем Свя­то­полк встал у полога и стал наблю­дать, как при­бли­жа­ется к нему возок дво­ю­род­ного брата в сопро­вож­де­нии сво­его немно­го­чис­лен­ного отряда под лич­ным стягом.

Как только Моно­мах сошел на землю, он вышел из шатра и широко раз­вел руки для приветствия.

Бра­тья крепко обня­лись и расцеловались.

Затем после­до­вал черед дру­жины и двух про­си­те­лей Вели­кого князя.

Вое­воду и дру­жин­ни­ков Моно­мах попри­вет­ство­вал, как дав­них зна­ко­мых и даже бое­вых дру­зей, что и было на самом деле.

А что каса­ется остальных…

В отли­чие от Свя­то­полка, Моно­мах при­вет­ливо поздо­ро­вался с куп­цом. Даже заго­вор­щицки шеп­нул ему на ухо:

— Дождись меня! Может, понадобишься…

С изгоем же, наобо­рот, хоть и был тот ему тро­ю­род­ным или чет­ве­ро­ю­род­ным бра­том, огра­ни­чился лишь холод­ным кив­ком. И того с него хва­тит. Слиш­ком уж много зла успел при­чи­нить Руси этот, с дет­ства обой­ден­ный Яро­сла­во­вым поряд­ком, кому и где пра­вить на Руси, князь.

Все начи­на­лось как нельзя лучше.

Свя­то­полк радушно при­гла­сил Моно­маха войти в шатер. Они сели друг напро­тив друга на покры­тых узор­ча­тыми ков­рами ска­мьях. Позади, как пове­лось, по чину, рас­по­ло­жи­лись вое­воды и стар­шие дружинники.

Но как только Моно­мах взгля­нул на бега­ю­щие глаза брата, да на то, как посмат­ри­вают на Вели­кого князя его люди, он сразу понял, что все тут было настро­ено, а точ­нее, под­стро­ено про­тив него. Свя­то­полк был верен своей при­вычке загре­бать жар чужими руками — не зря про него шла упор­ная молва, что он даже займы дает в Киеве под боль­шие про­центы, через под­став­ных людей. Вот и сей­час, не желая пор­тить отно­ше­ний с бра­том, от кото­рого зави­село, шаток или про­чен его Киев­ский стол, он решил укрыться за спи­нами своих бояр.

И не так-то про­сто будет пере­ло­мить их, зака­лен­ных во мно­гих бит­вах крепче любого меча и выну­дить отсту­питься от сво­его князя.

Но, коль уж при­е­хал — то надо!

Моно­мах каш­ля­нул, давая понять, что готов гово­рить и, встре­тив бла­го­же­ла­тель­ный кивок Свя­то­полка — при­гла­ше­ние к началу раз­го­вора, сказал:

— Брат…

Вели­кий князь сразу помрач­нел лицом и насу­пился — он не любил, когда Моно­мах обра­щался к нему так.

Но Моно­мах, словно не заме­чая этого, обвел гла­зами сто­яв­ших перед ним дру­жин­ни­ков, снова оста­но­вился взгля­дом на Свя­то­полке и повторил:

— Брат…

Все ожи­дали, что он нач­нет, как все­гда, осто­рожно и изда­лека. Про дела в Кон­стан­ти­но­поле и Европе, кичась, как счи­тали неко­то­рые тем, что состоит в род­стве едва ли не со всеми царями и коро­лями, и сам имеет не меньше прав на визан­тий­ский пре­стол, чем нынеш­ний кесарь — Алек­сий Комнин.

Те же дру­жин­ники Свя­то­полка, что ближе знали Моно­маха, встали поудоб­нее — инте­ресно послу­шать, что ска­жет на этот раз пере­я­с­лавль­ский князь? Он все­гда гово­рит о таких уди­ви­тель­ных вещах, что порой слу­ша­ешь его с широко рас­кры­тым ртом. И откуда только он все знает — и про вели­кого пол­ко­водца Алек­сандра Маке­дон­ского, и про рим­ских кеса­рей, и даже про кре­сто­вый поход, кото­рый идет сей­час на Иеру­са­лим? Хотя неуди­ви­тельно — если батюшка его, покой­ный Все­во­лод Яро­сла­вич, знал пять язы­ков, да мать визан­тий­ская прин­цесса — как не набраться вся­кой книж­ной и про­чей премудрости.

— Брат! — в тре­тий раз ска­зал Моно­мах и вдруг начал с самого глав­ного, ради чего, соб­ственно и при­е­хал: — Доколе мы будем тер­петь полов­цев? Доколе рус­ская земля будет стра­дать от их набе­гов? Не пора ли нам с тобой собрать всю Русь да сообща высту­пить на поганых?

— Вот те раз! — кряк­нул от неожи­дан­но­сти Ставр Гор­дя­тич. — Мне велел мол­чать. А сам что творит?

— Чш-шш!! — строго оста­но­вил его игу­мен и, как бы бла­го­слов­ляя Моно­маха взгля­дом, нра­во­учи­тельно шеп­нул: — Аще угодно будет Богу, чтобы успешно реши­лось это дело, то какая раз­ница — с конца раз­го­вор начи­нать или с начала?

Опыт­ный в бое­вых делах Рати­бор, хорошо зная, какая польза бывает от вне­зап­ной атаки, тоже согласно кив­нул сло­вам Моно­маха и про­дол­жал сто­ять с самым спо­кой­ным и невоз­му­ти­мым видом.

Зато свя­то­пол­ковы совет­ники выгля­дели рас­те­рян­ными. Они ока­за­лись явно не готовы к такому началу.

Ну и хит­рость выду­мал этот пере­я­с­лавль­ский князь! Попро­буй сразу ответь такому…

И никому из них было невдо­мек — что это вовсе ника­кая не хит­рость или уловка.

Моно­мах и впрямь думал начать изда­лека, чтобы поучи­тель­ными при­ме­рами из исто­рии под­го­то­вить всех, а потом ска­зать про поход всей Руси на Степь, но по дороге все уви­ден­ное, услы­шан­ное и бур­лив­шее в нем послед­ние годы, так НАКИПЕЛО, что он сам, того не ожи­дая, сразу ска­зал об этом!

— Но, князь, — пер­вым при­ходя в себя, раз­вел руками Свя­то­полк и, явно уводя беседу в сто­рону, при­ми­ря­юще улыб­нулся: — Насколько мне известно, все поло­вец­кие набеги уже прекратились!

— В эту зиму, да! — согла­сился Моно­мах. — Но, чтобы их не было в сле­ду­ю­щую и через десять лет, и даже через сто, я пред­ла­гаю — собрать всех кня­зей воедино и объ­еди­нен­ным рус­ским вой­ском самим высту­пить в Степь!

— Как! Самим? В Степь?! — недо­уменно, словно давая понять своим дру­жин­ни­кам, что ослы­шался, пере­спро­сил Святополк.

— Да видан­ное ли это дело? — густым басом под­дер­жал его вое­вода. — Дело рус­сов — сидеть по укреп­лен­ным горо­дам, да встре­чать половца на валах и реч­ных пере­пра­вах. Глав­ное, не пус­кать их в глубь рус­ских земель.

Ставка рва­нулся было впе­ред, чтобы объ­яс­нить вое­воде, что не может больше обес­кров­лен­ная пере­я­с­лавль­ская земля быть таким кня­же­ством-кре­по­стью между Сте­пью и Русью. Да и сколько раз обхо­дили их степ­няки, чтобы напасть на дру­гие города и тот же Киев… Но, пере­хва­тив взгляд Моно­маха, только опу­стил руки и сжал кулаки так, что все услы­шали их хруст.

— Вот оно как… — задум­чиво пока­чал голо­вой Свя­то­полк. — И когда же ты это, князь, высту­пить предлагаешь?

— А как только сой­дет снег, и про­сох­нут дороги! — спо­койно, точно речь шла о про­стой поездке на охоту, отве­тил Моно­мах. — Прямо этой весной!

Тут уже дру­жин­ники Свя­то­полка при­шли в себя, и послы­ша­лись их воз­му­щен­ные голоса:

— Да ты что, князь!

— Слы­хали?

— Зима на исходе!

— Скоро — землю пахать, а мы кре­стья­нина и его коня — на войну?!

— Вели­кий князь, скажи ему, что со вре­мен наших пра­де­дов этого не бывало!

Свя­то­полк успо­ка­и­ва­юще кив­нул крик­нув­шему это дру­жин­нику, все лицо и шея кото­рого были изуро­до­ваны бое­выми шра­мами, и вопро­си­тельно посмот­рел на сво­его брата:

— Да, князь? Дру­жина моя верно мол­вит! Видан­ное ли дело — самим в Степь идти? Да еще и весной!

— То-то и оно, что самим! — убеж­дая и Вели­кого князя и его совет­ни­ков, горячо заго­во­рил Моно­мах. — Тогда наша сла­бость, что мы сто лет в Степь не хажи­вали, силою обер­нется! То-то и оно, что вес­ной! Ибо сей­час кони у степ­няка слабы после зим­ней бес­кор­мицы. Для тяж­кого боя бессильны.

Моно­мах гово­рил про то, что полов­цам, кото­рые при­выкли жить у себя в вежах, не таясь, и в голову не при­дет, что рус­ские осме­лятся оста­вить свои укреп­лен­ные города, валы да пере­правы и напасть на них.

Ставр Гор­дя­тич хотел доба­вить что-нибудь для крас­ного словца, но, помня наказ Моно­маха, только рукой крас­но­ре­чиво сове­то­вал людям Свя­то­полка: слу­шайте, слу­шайте, что гово­рит мой князь!

А Моно­мах выждал паузу, чтобы лучше вняли тому, о чем он только что ска­зал, уже с упре­ком, пооче­редно загля­ды­вая в глаза каж­дому из сто­яв­ших перед ним быва­лых вои­нов, продолжал:

— А вам я, дру­жин­ники, мно­гими побе­дами слав­ные, удив­ля­юсь. Коня… смерда жале­ете. А про то, что, откор­мив за лето свои табуны, поло­вец отбе­рет и уро­жай, и коня, а самого смерда в раб­ство уго­нит, словно знать не хотите!

Он опять помол­чал и теперь, давя уже на воин­скую гор­дость, тоном, каким гово­рил с ними, бывало, на ноч­ных при­ва­лах у кост­ров, спросил:

— И вообще, мало мы с вами за полов­цами по рус­ской земле гоня­лись, да, стыдно вспом­нить, и от них тоже побе­гали? Теперь пусть они побе­гают от нас! Да не где-нибудь, а в своей Степи! Степь боль­шая — спря­таться негде!

Дру­жин­ники Свя­то­полка засме­я­лись, но, взгля­нув на сво­его князя, закаш­ляли, осеклись.

— Полон отобъем, наших рус­ских людей, кото­рые уже и не чают, что мы их когда-то спа­сем, выз­во­лим! — про­дол­жал уго­ва­ри­вать Моно­мах, с радо­стью заме­чая, что лица мно­гих дру­жин­ни­ков при этом потеп­лели. Вспом­нив про алч­ность брата, он не пре­ми­нул вос­поль­зо­ваться и этим: — Добычу возь­мем! Вели­кую! Какой нико­гда еще не бывало! Откуп с каж­дой вежи, что сдастся сама, и всё, что смо­жем увезти с тех горо­дов, кото­рые возь­мем на щит!

Тут уже ожи­вился и сам Свя­то­полк. Как будто уви­дев перед собой табуны лоша­дей, потоки сереб­ря­ных монет, парчу, шелка… он невольно заше­ве­лил паль­цами, под­счи­ты­вая, сколько можно полу­чить от этого похода, если все будет так, как гово­рит Мономах.

А Моно­мах видел перед собой лишь сожжен­ные рус­ские веси, вытоп­тан­ные поло­вец­кими конями поля, лежав­шие вдоль дорог трупы, а еще еду­щую на санях жен­щину и глаза ее ребенка…

И потому, навер­ное, тон и слова пере­я­с­лавль­ского князя ста­но­ви­лись убе­ди­тель­нее всех дово­дов Свя­то­полка с его людьми.

— Оно-то, конечно, так… — уже слы­ша­лись с той сто­роны осто­рож­ные голоса.

— Хорошо бы одним уда­ром степ­няка от Руси отвадить…

— А ну, как он про­ве­дает о наших пла­нах? — могу­чим басом обо­рвал их вое­вода Святополка.

— Да! — под­дер­жал его тот. — Что ска­жешь на это, брат? Шило в мешке и то не ута­ишь, а тут — целое войско!

— А мы через куп­цов лож­ный слух пустим… — пони­зив голос, мно­го­зна­чи­тельно под­нял ука­за­тель­ный палец Моно­мах. — Идем, мол, брать бога­тый град Корсунь!

— Нет! — вдруг выкрик­нул дру­жин­ник со шрамами.

— Что зна­чит, нет? — нахму­рился Мономах.

Он знал этого дру­жин­ника, как одного из самых муже­ствен­ных едва ли не во всем рус­ском воин­стве. И, откро­венно говоря, втайне наде­ялся на его поддержку.

— Не бывало такого, чтобы руссы подло, как ноч­ной тать, шли на врага! — твердо ска­зал тот, не отводя дерз­кого взгляда от глаз князя. — Еще со вре­мен вели­кого Свя­то­слава мы все­гда гово­рили всем прямо: «Иду на вы!»

— А мы и ска­жем! Мы даже пошлем им такую гра­моту! — при­ми­ри­тельно улыб­нулся ему Моно­мах. — С самым луч­шим гон­цом! — он мгно­ве­ние помол­чал и с хит­рин­кой доба­вил: — Как только, не доходя до Кор­суня, повер­нем на Степь!

— Пога­ные Божьи храмы жгут, — неожи­данно подал голос игу­мен. — Свя­щен­ни­ков уби­вают. Жрецы из лесов вышли. От истин­ной веры, кото­рая только-только уко­ре­ни­лась на Руси, людей хотят ото­рвать! Снова Перуну да повер­жен­ным идо­лам покло­няться! А мы тут еще раз­ду­мы­ваем, идти или нет?..

— Верно мол­вишь, отче! — кив­нул игу­мену Моно­мах. — Я про это и гово­рить не стал, думал, здесь все пра­во­слав­ные, и так всё понятно…

И, обра­ща­ясь уже к одному только Свя­то­полку, закончил:

— Не за себя, за всю Русь и тех, кто больше всего стра­дает от пога­ных: про­стых горо­жан и смер­дов — ста­ри­ков и ста­рух, мужи­ков, их жен и детей — прошу. Для того и при­е­хал сюда. Я все ска­зал. Теперь твой черед отве­чать, Вели­кий князь! Идем на Степь?

Свя­то­полк долго сидел, не под­ни­мая головы, затем реши­тельно встал во весь свой могу­чий рост и, к радост­ному изум­ле­нию сво­его вое­воды с дру­жин­ни­ками, уста­лым и тихим голо­сом сказал:

- Да вот он я… Готов уже!

Моно­мах поры­ви­сто сде­лал навстречу ему шаг и, заклю­чая в креп­кие объ­я­тья, от всего сердца, сказал:

- И тем вели­кое добро всей земле рус­ской сотво­ришь, брат!3

5

Купец клят­венно при­жал ладонь к груди…

— Уф-фф! — выдох­нул Моно­мах, выйдя из шатра и с насла­жде­нием под­став­ляя лицо еще по зим­нему мороз­ному, но уже лас­ка­ю­щему пер­вым сол­неч­ным теп­лом воз­духу. — Легче в жесто­кой битве побы­вать, чем один такой спор выиграть!

— Такой спор десятка битв стоит! — воз­ра­зил Ратибор.

— Я, как только услы­хал, что ты про дело начал, думал, все — можно сразу ухо­дить, не солоно хле­бавши! — выти­рая пот со лба, при­знался Ставр Гордятич.

В шатер вошли и вышли один за дру­гим несколько гон­цов. Затем появился со своим ящич­ком игу­мен и, нако­нец, сам Вели­кий князь.

— Всё! Эти пусть едут! — кив­нул он вослед поска­кав­шим с напи­сан­ными и зскреп­лен­ными свин­цо­выми печа­тями гра­мо­тами гон­цов. — А осталь­ных, к тем кня­зьям, что ближе живут, — зав­тра, а то и тре­тьего дня из моего дворца при­казы отправим.

Моно­мах согласно кив­нул. Зав­тра, так зав­тра. Есть еще время. О мно­гом надо пере­тол­ко­вать с бра­том в его тереме-дворце. Есть у него кое-какие задумки и по пеш­цам, по их воору­же­нию, и по тому, как доби­раться до места, и надо зара­нее решить, каким строем — поход­ным или бое­вым — пой­дут они по Степи.

Бра­тья еще раз обня­лись и разо­шлись до вечера.

К Свя­то­полку тут же напра­вился, нахо­див­шийся все время у самого входа в шатер, князь-изгой.

На пол­пути он порав­нялся с Моно­ма­хом, и взгляды их встретились.

В гла­зах пере­я­с­лавль­ского князя на мгно­ве­ние про­мельк­нула жалость и сочув­ствие, что судьба так жестоко рас­по­ря­ди­лась с этим, таким же, как и он, Рюри­ко­ви­чем. Но тут же в них появился непри­ми­ри­мый сталь­ной блеск, как ко всем вра­гам Руси, и он громко посо­ве­то­вал Вели­кому князю.

— Не обе­щай ему ничего, брат! Все равно он больше того, что уже имеет, не получит!

Свя­то­полк с облег­че­нием — вот выру­чил, так выру­чил брат, теперь и объ­яс­нять ему ничего не надо, — даже не оби­делся на такое обра­ще­ние. Он лишь дождался, когда к нему подой­дет про­си­тель, и бес­сильно раз­вел руками: мол, что я могу поде­лать? Хоть нас и двое, а все-таки как-никак — съезд князей!

— Ах, так? Ну, ладно!

Князь-изгой яростно взмах­нул острой боро­дой, сел на коня и, бешено нахле­сты­вая плет­кой, помчался прочь.

Рати­бор хмуро погля­дел ему вслед и подо­шел к князю.

— Не нра­вится мне все это, — тихо ска­зал он.

— Что именно? — не понял Мономах.

— Слы­хал больно много! — объ­яс­нил Рати­бор, пока­зы­вая гла­зами на пре­вра­тив­ше­гося в точку изгоя.

— Ну, все, да не все!

Моно­мах зага­дочно под­миг­нул вое­воде и подо­звал к себе купца, от кото­рого снова отвер­нулся, делая вид, что занят важ­ным делом, Святополк.

Моно­мах давно знал и ува­жал этого торговца.

— Что — тяжба? — кивая на брата, спро­сил он.

Купец, не отве­чая, только молча мот­нул головой.

— Я чем-то могу помочь?

— Вряд ли. Я ведь не стол у него про­сить пришел!

— А что же?

— Да так… Одол­жил денег одному ростов­щику, через кото­рого Вели­кий князь киев­ля­нам под про­центы деньги дает, а тот воз­вра­щать не желает. Думал, через тво­его брата на него повли­ять, а он, вишь, даже слы­шать меня не хочет!

— Д‑да… — пока­чал голо­вой Моно­мах. — И много одолжил?

— Много-не много — а все деньги!

— Ну, ладно! Не могу я тебя, так ты меня — выручишь?

— Я? Тебя?!

— И даже не меня, а — всю Русь!

— Да я, да… — засу­е­тился купец.

— Погоди, тут дело непро­стое, я бы ска­зал, даже опас­ное, — оста­но­вил его Моно­мах. — Так что не торо­пись с отве­том. В Степь надо идти. И даже не идти, а ехать, — поко­сился он туда, где уже исчезла точка князя-изгоя. — Как можно быст­рее! Сможешь?

— Конечно! — кив­нул купец.

— И не сробеешь?

— А что мне бояться? У меня охран­ная гра­мота от глав­ного хана име­ется. Ника­кой поло­вец меня даже паль­цем не тронет!

Моно­мах горько усмех­нулся, слыша эти слова. Для него они не были ново­стью. Набеги — набе­гами и войны — вой­нами, а купцы обеим враж­ду­ю­щим сто­ро­нам нужны были все­гда. Кому-то ведь нужно сбы­вать награб­лен­ные товары и кому-то про­да­вать взя­тых в плен мир­ных жителей…

Сам этот купец, насколько было известно Моно­маху, нико­гда не зани­мался такими делами. Счи­тал это не Божьим делом, и что богат только тот, кто в Бога бога­теет. То есть, и зара­ба­ты­вает честно, да еще и делится своим богат­ством с дру­гими людьми. И пра­вильно делал. Но в то же время, он, как никто дру­гой, умел доста­вать то, что очень любят хан­ские жены: вся­кие ред­кост­ные ткани и бла­го­во­ния. Да и самого глав­ного хана не забы­вал почтить доро­гими подар­ками, а ино­гда выпол­нял его тай­ные пору­че­ния в Кон­стан­ти­но­поле и латин­ских странах.

Но тут дело было осо­бого рода… И тре­бо­ва­лось честно пре­ду­пре­дить такого чело­века о воз­мож­ной опасности.

— Поло­вец-то, может и не тро­нет, а вот сам хан… — вздох­нул Мономах.

Он отвел купца в сто­рону и вкратце рас­ска­зал о том, что было на встрече со Свя­то­пол­ком. Начал со сво­его пред­ло­же­ния всей Русью высту­пить в Степь и закон­чил пред­ло­жен­ной им хит­ро­стью с Корсунем.

Польщен­ный вни­ма­нием со сто­роны слав­ного пере­я­с­лавль­ского князя и осо­бенно его дове­рием, купец даже не заме­чал, что их раз­го­вор под­слу­ши­вал под­крав­шийся к ним и при­та­ив­шийся за рас­ки­ди­стым дубом юноша в доро­гой шубе, собо­льей шапке и ото­ро­чен­ных мехом сапогах.

— Ну как, берёшься съез­дить к Степь и пере­дать эту лож­ную весть? — ска­зав все, что посчи­тал нуж­ным, спро­сил Моно­мах. — За труды заплачу, не обижу! Сколько хочешь?

— Да будет, князь, я и так съезжу! — мах­нул рукой тор­го­вец. — Мне за то любой наш купец спа­сибо ска­жет. Ведь половцы нам, как кость попе­рек горла стоят. Не будет их — без опаски и с роме­ями, и с ара­бами тор­го­вать ста­нем! Я и сам тогда куда боле получу, чем на своем киев­ском деле поте­ряю! — пока­зал он гла­зами на Святополка.

— И с бра­том пого­ворю, решу твое дело! — пообе­щал Моно­мах. — В накладе не оставлю!

— Вот видишь? Ну, как с тебя после этого деньги брать? К тому же, ты сам ска­зал, для Руси это надо. А это все равно, что род­ной матери в беде или болезни помочь, а потом затре­бо­вать с нее денег! Так что, князь, сде­лаю все, как велишь.

Купец клят­венно при­жал ладонь к груди, желая заве­рить Моно­маха. Чтобы тот не сомне­вался, но в этот момент раз­дался вскрик схва­чен­ного игу­ме­ном за ухо и под­ве­ден­ного к князю отрока.

— Это еще кто таков, откуда? — нахму­рился Моно­мах. — Подслух?

— Нет, я… — захны­кал отрок.

— Сын мой! — под­ска­зал купец и зна­ком попро­сил игу­мена отпу­стить парня.

— Как звать? — мяг­чея, спро­сил Мономах.

— Зве­ни­слав, во свя­том кре­ще­нии Борис! — с готов­но­стью отве­тил отрок.

В дале­ком Киеве послы­шался удар коло­кола, и он, повер­нув­шись на него, бла­го­го­вейно перекрестился.

— Хоро­ший отрок, бого­бо­яз­нен­ный! — сразу успо­ко­ив­шись, одоб­рил игу­мен и ото­шел в сторону.

— Он — все­го­бо­яз­нен­ный! — с горе­чью мах­нул купец и строго спро­сил сына. — Ты что это тут делал? Подслушивал?!

— Я не хотел… я только…это не нарочно… — забор­мо­тал отрок, испу­ганно пятясь от отца.

— Все! Поедешь со мной в Степь! — оста­но­вил его тот.

— Как! Ты и сына с собой возь­мешь? — уди­вился Мономах.

— А куда его теперь девать? — пожал пле­чами купец. — Не остав­лять же мне его здесь! Да и хан ско­рей пове­рит, уви­дев, что я род­ным сыном рискую!

Лицо отрока позе­ле­нело и пере­ко­си­лось от страха.

Моно­мах заме­тил это и пожа­лел его.

— Может, все-таки лучше оста­вить его тут?

— Да нет, про­сти, княже, я лучше знаю сво­его сына! Он и тайну под­слу­шан­ную рас­тре­зво­нить может, и вообще пора учить его муже­ству! Сей­час отправлю домой обоз, кото­рый оста­вил тут рядом, в двух шагах, а после, на двух лоша­дях, мы быст­рей ветра домчим до глав­ного хана. Тем более, он сей­час невда­леке, вме­сте со всеми дру­гими ханами отме­чает конец зим­них набегов!

Купец покло­нился Моно­маху, повер­нулся к Зве­ни­славу и строго сказал:

— Сбе­гай к обозу и пере­дай, чтобы немед­ленно отправ­ля­лись в обрат­ный путь, без меня! Да! И без тебя тоже! — при­оста­но­вил он со всех ног бро­сив­ше­гося пере­да­вать этот при­каз сына. — И быстро назад. Одна нога там, а вто­рая тут!

6

— Ай-ай, какая оплош­нос-сть Моно­мах-ха! — пока­чал голо­вой Белдуз.

Пир, на кото­рый, по при­гла­ше­нию глав­ного хана Орос­собы, собра­лись почти все поло­вец­кие ханы, был в самом раз­гаре, когда ков­ро­вый полог стре­ми­тельно рас­пах­нулся, и в шатер вошел малень­кий коре­на­стый степ­няк в сереб­ря­ном наличнике.

Огром­ные бога­тыри-тело­хра­ни­тели, не рискуя даже при­оста­но­вить его, только скло­нили перед ним могу­чие шеи.

— Бел­дуз! Хан Бел­дуз при­шел! — послы­ша­лись одно­вре­менно при­вет­ли­вые, испу­ган­ные и мсти­тель­ные голоса.

Вошед­ший, сняв налич­ник, почти­тельно попри­вет­ство­вал сна­чала глав­ного хана, затем — всех осталь­ных. После этого он занял одно из самых почет­ных мест и с нескры­ва­е­мым вызо­вом огля­делся вокруг.

Посреди шатра в сло­жен­ном из степ­ных кам­ней очаге тлел свя­щен­ный огонь. Орос­соба, ста­рый, высох­ший, как осен­няя степь, сидя на высо­ком вой­локе, не отры­ва­ясь, смот­рел на него и словно не слы­шал, как участ­ники пира хва­ста­ются друг перед дру­гой захва­чен­ной этой зимой в рус­ских зем­лях добычей.

«Все вре­менно, все тленно в этом мире! — гово­рил его застыв­ший, отсут­ству­ю­щий взгляд. — Пре­вра­тятся в прах и шелк, и ковры, соста­рятся моло­дые рабы и рабыни, поте­ряют свой аро­мат самые изыс­кан­ные бла­го­во­ния, а при­ятно отя­го­ща­ю­щие ладонь золото и звон­кое серебро пере­те­кут невер­ными ручей­ками в реки иных вре­мен и моря чужих судеб…»

Ничто, каза­лось, уже не вол­но­вало в этом мире чело­века, по мано­ве­нию одного пальца кото­рого могла ожить и прийти в дви­же­ние вся бес­край­няя Степь.

Но раз­го­вор о появ­ле­нии на пиру Бел­дуза сразу дошел до слуха глав­ного хана.

Он под­нял глаза, сле­дуя ожи­ва­ю­щим взгля­дом за синей струй­кой дыма, кото­рая ухо­дила в отвер­стие посреди крыши, и властно опу­стил их на вошед­шего хана.

— Почему сразу не при­е­хал на мой зов?

— Не с‑смог, хан. Про­сти, были дела поваж­ней пира! Но на вто­рой, как видишь, отклик­нулся сразу и даже загнал двух коней! Что случилось?

Орос­соба хотел про­гне­ваться, что Бел­дуз осме­лился опоз­дать на его пир, тем более, что такое уже было и не раз. Но, решив, что видать, у того, и правда, были серьез­ные при­чины, мыс­ленно мах­нул рукой на его ослушание.

— Да вот! При­е­хал сна­чала этот, — кив­нул он на сидев­шего среди полов­цев князя-изгоя. — Гово­рит — Руссы на Степь хотят идти!

— Рус-сы? На нас‑с? — забыв от удив­ле­ния про обы­чай, запре­ща­ю­щий млад­шим пере­спра­ши­вать стар­ших, не пове­рил Белдуз.

— Да нико­гда они не пой­дут на Степь! — раз­да­лись уве­рен­ные голоса.

— Чтобы они вышли из-за своих валов?

— Оста­вили города?

— Да реч­ные переправы?..

— Тихо! — властно под­нял руку глав­ный хан и, пока­зы­вая на купца, про­дол­жил: — А потом при­ска­кал этот. И гово­рит, что Русь дей­стви­тельно гото­вится высту­пить в поход этой вес­ной. Но вовсе не на Степь, а на бога­тый град Корсунь!

— Доз­воль спро­сить, хан!

— Спра­ши­вай!

— И что же вы решили делать?

— А мы еще не решили. Мы только решаем, как нам посту­пить, — сце­пил кон­чики паль­цев, уни­зан­ных перст­нями с дра­го­цен­ными каме­ньями Орос­соба. — Пред­ло­жить ли рус­сам бога­тый откуп или, пока еще есть время, уйти в самую глубь Степи, куда не дотя­нутся даже копыта их быст­рых коней.

— Трус-сы! — злобно про­ши­пел Бел­дуз сво­ему соседу. — С‑сначала раз­уз­нать все, как с‑следует надо, а уж потом решать!

— И что же ты пред­ла­га­ешь? — усмех­нулся тот, грызя бара­нью лопатку.

— Еще не з‑знаю! — огрыз­нулся Бел­дуз и громко ска­зал Орос­собе: — Доз­воль мне с‑самому с‑спросить этих руссов!

— Да они и так уже вроде бы все ска­зали, но если хочешь — спра­ши­вай! — раз­ре­шил тот и пре­ду­пре­дил: — Но помни, это — мои гости!

Бел­дуз согласно кив­нул и обра­тился к изгою:

— Скажи, князь! Ты с‑своими ушами с‑слыхал то, что про­из­несли твои ус-ста?

— Да, хан! Конечно! — клят­венно стук­нул себя в грудь князь.

— И от кого ж‑же?

— От самого Вели­кого князя и Мономаха!

— Где? — про­дол­жал допы­ты­ваться Белдуз.

— На их съезде!

— Это что ж‑же, тебя, из-згоя, при­гла­сили на с‑съезд князей?

— Н‑нет, — уже менее уве­ренно отве­тил князь. — Но я сидел у самого входа в шатер, где он про­хо­дил, и все слыхал!

— Ай-ай, какая оплош­нос-сть Моно­мах-ха! — пока­чал голо­вой Бел­дуз. — И про Кор­сунь тоже слых-хал?

— Чего не слы­хал, того не слы­хал, врать не буду.

— А гово­ришь, что всё! Люблю пре­да­те­лей, но нена­виж-жу их! — снова шеп­нул соседу Бел­дуз и, про­дол­жая свой рас­спрос, обра­тился теперь к купцу: — А ты откуда про Кор­сунь знаеш-шь? Тоже Вели­кий князь рас-с-сказал?

— Нет, у меня есть зна­ко­мый ростов­щик, — охотно при­нялся объ­яс­нять купец, — через кото­рого Свя­то­полк дает под про­центы займы киев­ским людям. Так вот у этого ростов­щика есть дру­гой ростов­щик, кото­рый ему очень много дол­жен, и мой ростов­щик очень обес­по­ко­ен­ный, как бы его ростов­щик не разо­рил его, после съезда кня­зей, выка­зал мне свои опасения…

— Все яс-сно! Мож-жешь не про­дол­жать! — оста­но­вил его жестом Бел­дуз и с полу­по­кло­ном повер­нул голову в сто­рону ста­рого хана.

— Поз­воль попро­сить тебя кое о чем, хан?

— Проси!

Бел­дуз под­нялся со сво­его места и, пройдя к глав­ному хану, прошептал:

— Вели этим… с‑своим гостям уда­литься! Что им делать тут, когда реша­ется с‑судьба вс-сей Степи?

Орос­соба несколько мгно­ве­ний поду­мал и, решив, что просьба Бел­дуза спра­вед­лива, объ­явил об окон­ча­нии пира и при­ка­зал слу­гам про­во­дить купца и изгоя в при­го­тов­лен­ные для них шатры.

— Да про­сле­дите, чтобы наши доро­гие гости ни в чем не имели нужды! — при­крик­нул он им вдогонку.

— И жен своих попроси уйти, — про­дол­жил Бел­дуз и, пере­хва­тив недо­воль­ный взгляд ста­рика, пояс­нил: — Уж очень они любят то, что при­во­зит им этот купец!

Глав­ный хан нахму­рился, но выпол­нил и эту просьбу Бел­дуза. Когда в шатре оста­лись одни только ханы, тот спросил:

— Что они про­сят за с‑свое предательство?

— Как все­гда! — пожал пле­чами глав­ный хан. — Князь — помочь ему выгнать из города сво­его брата, чтобы сесть там на стол. А купец, извест­ное дело что — золото!

— Ну, с кня­зем мне все ясно, — пре­зри­тельно мах­нул рукой Бел­дуз. — А вот купец для чего пожа­ло­вал? Зачем нам надо знать про то, что Рус-сь пой­дет на Корс-сунь?

Вошед­ший слуга молча под­ло­жил в огонь лепешки сухого вер­блю­жьего навоза, сме­шан­ного для аро­мата с при­горш­ней высу­шен­ных про­шло­год­них трав. Орос­соба стал долго смот­реть в очаг, на его синий дым и, нако­нец, задум­чиво, словно бы нехотя воз­вра­ща­ясь в эту, по сути про­жи­тую им жизнь, нахо­дясь как бы уже не тут и не совсем еще там, сказал:

— Выгод от его сооб­ще­ния дей­стви­тельно много. Мы можем, напри­мер, изве­стить ромеев о пла­нах рус­сов — Кор­сунь все же их город! А можем сами, пока руссы будут сто­ять под кре­пост­ными сте­нами Кор­суня, напасть на их остав­ши­еся без дру­жин княжества!

— Коней откор­мить сна­чала надо! — послы­ша­лись воз­ра­жа­ю­щие голоса ханов.

— Какой может быть набег, если они едва дер­жатся на ногах?

— Вот если бы руссы отло­жили свой поход на месяц-другой…

— Или бы кор­сунцы смогли про­дер­жаться такое время…

— А?

Но глав­ный хан снова смот­рел на костер и вни­мал только своим мыс­лям. Иначе навер­няка бы услы­шал эти послед­ние слова и заме­тил, как вдруг вспых­нули глаза хорошо услы­шав­шего их Белдуза…

Очнулся он, только когда тот вновь с почте­нием оклик­нул его:

— Ну, что ты еще хочешь? — устало спро­сил он.

— Прош-шу тебя, вели опять при­ве­сти сюда рус­ского князя! — уже не столько прося, сколько тре­буя, ска­зал Белдуз.

— Зачем?

— Я хочу задать ему один вопрос.

Глав­ный хан бро­вью пока­зал тело­хра­ни­телю на полог шатра, и не про­шло минуты, как он при­вел изгоя, кото­рый, судя по его блед­ному лицу, при­го­то­вился к самому худ­шему… Тем более, что к нему, под­няв­шись со сво­его места, подо­шел самый страш­ный из всех полов­цев — хан Белдуз.

Но тот не стал доста­вать нож, кото­рым степ­няки режут скот, пытают плен­ных или доби­вают ране­ных, а, наобо­рот, с делано-лас­ко­вой улыб­кой спросил:

— С‑скажи, а гон­цов к кня­зьям уже отправили?

— Да!..

— Эх‑х! Ж‑жаль… — огор­чился Белдуз.

— Но не ко всем! — тут же доба­вил заме­тив­ший это князь.

— Та-ак, — погас­ший было взгляд Бел­дуза вновь оживился.

— Троих послали прямо с Долоб­ского озера. А к осталь­ным пошлют только завтра…

— Так-ак — та-ак! — поощ­ряя его взгля­дом, зато­ро­пил Белдуз.

— А к тем, кто совсем рядом, и вовсе тре­тьего дня!

— Хорош-шо! Моло­дец! — обра­до­вался хан, узнав всё, что желал. — С‑ступай обратно!

— Как! И это все? — уди­вился князь.

— А ты что еще хотел? В твоем шатре все то же, что здесь! Ведь при­ка­зано, чтобы ты ни в чем не нуж­дался! Или, мож-жет, ты хочешь вот это?

Бел­дуз взял со стола кусок сырого мяса, что половцы ели наряду с варе­ным, гото­вить кото­рое научи­лись у рус­ских совсем в недав­нее время, и под­нес его прямо к лицу изгоя.

Тот отшат­нулся и выско­чил из шатра.

— Ай, да Бел­дуз! — захо­хо­тали ханы.

— Вот насмешил!

— И выпро­во­дил надо­ед­ли­вого гостя, и не оби­дел его при этом!

— Что ты заду­мал? — спро­сил ста­рый хан после того, как все отсме­я­лись. — Чего ты хочешь?

Бел­дуз посмот­рел на него и упрямо накло­нил голову:

— Я прошу дать мне три дня. И ничего не решать до этого!

— Три дня? — недо­уменно пожал пле­чами ста­рый хан.

— Это не так уж и много, учи­ты­вая, что у нас‑с еще много вре­мени, чтобы успеть собрать дань или уйти за Дон!

Половцы заду­ма­лись, зашептались…

Соби­рать дань для Руси — зна­чит воз­вра­щать все награб­лен­ное, кото­рым они только что хва­стали друг перед дру­гом. Ухо­дить в глубь Степи — зна­чит, оста­вить свои вежи и города. А это убытки. Такие убытки… А что, если, и правда, Бел­дуз что-то смо­жет узнать. И даже придумать!

К тому же не так он и много про­сит — подо­ждать всего каких-то три дня. Да хоть десять!

Глав­ный хан, для кото­рого и один лиш­ний час был теперь самым бес­цен­ным подар­ком на этой земле, сна­чала нахму­рился. Но потом и он согла­сился и вопро­си­тельно посмот­рел на Белдуза:

— Допу­стим, мы не ста­нем воз­ра­жать. И… что же ты соби­ра­ешься сде­лать за эти три дня?

— У меня есть свой чело­век во дворце Вели­кого князя. Я узнаю от него, куда послан послед­ний гонец. А потом пере­хвачу его и добуду грамоту!

— Дума­ешь, это будет так про­сто сделать?

— Я пойду тихо, с малым отрядом.

— А если вас обнаружат?

— Тогда сде­лаю вид, что совер­шил набег. Гонец спо­койно поедет по этому месту, а тут я со сво­ими людьми, в засаде…

— Лож­ный набег? Засада? — неожи­данно ожи­вился Орос­соба. На несколько мгно­ве­ний он словно вер­нулся в свою моло­дость, когда сам был горазд на подоб­ные выдумки. — А что — рус­ские хорошо знают, что мы сразу ухо­дим после набега. Лож­ный набег — это даже лучше прав­ди­вой тишины, когда всех боишься и всего опа­са­ешься… Гонец навер­няка поте­ряет осто­рож­ность и будет бес­печ­ным. И засада тоже неплохо. Ты хорошо это при­ду­мал, Бел­дуз. Ха-ха… Лож­ный набег… Засада… Ладно. Иди! Мы подо­ждем тебя. Но помни — только три дня…

Глав­ный хан взял шел­ко­вую вере­вочку и нето­роп­ливо завя­зал на ней три узелка. Пока­зав ее всем, он жестом отпу­стил быстро надев­шего свою сереб­ря­ную личину Бел­дуза и, еще раз посмот­рев на очаг, устало при­крыл глаза. Что для него каких-то три дня, когда перед ним вот-вот нач­нет рас­сти­латься еще более огром­ная и бес­край­няя, чем сама эта Степь — вечность…

7

Вели­кий князь взял про­тя­ну­тую ему гра­моту и осмот­рел печать…

— … Ну, вот и всё!

Свя­то­полк раз­ма­ши­сто под­пи­сал оче­ред­ной лист пер­га­мента, кото­рый под­су­нул ему писарь, и устало взгля­нул на Мономаха:

— Я думал, мы попи­руем с тобой. А тут вот чем при­шлось зани­маться… Вечер, ночь, день, опять ночь на исходе…

— Ничего, брат! — Моно­мах, каза­лось, не ведал уста­ло­сти. Он был радостно воз­буж­ден. — Зато столько дел сделали!

— Еще бы! При­казы по куз­ни­цам, кора­бель­щи­кам, пека­рям, плот­ни­кам… — про­сто­нал Вели­кий князь и, раз­ги­бая свое боль­шое тело, с хру­стом потя­нулся. — Голова уже кру­гом идет!

— А как иначе? Вре­мени-то в обрез, а сколько еще успеть надо! Зато теперь у нас пешцы не как встарь, кто с чем, а с бое­выми копьями да щитами пой­дут! Ладьи по Дне­пру людей пове­зут! Обозы, напол­нен­ные всем необ­хо­ди­мым в Степи, за нами потянутся!

В дверь грид­ницы осто­рожно постучали.

— Ну, чего там еще? — помор­щился князь.

— Гонец из Полоцка! — доло­жил млад­ший дружинник.

— Что‑о? Откуда?! — не пове­рил Свя­то­полк и огля­нулся на Моно­маха. — Сорок лет Яро­сла­вичи со Все­сла­вом вое­вали. А тут от его сына?! С честью? Впусти!

Млад­ший гридь широко рас­пах­нул дверь.

В грид­ницу вошел донельзя уста­лый, запач­кан­ный дорож­ной гря­зью до самого шлема воин.

— Ну, и чего ты при­вез? — с напуск­ной стро­го­стью наки­нулся на него Святополк.

— Посла­ние… князя сво­его… Давыда Все­сла­вича… князь на сло­вах велел пере­дать — рад, счаст­лив, готов с вами идти до конца! — с тру­дом воро­чая от уста­ло­сти язы­ком, про­мол­вил гонец.

— Хм-мм… до конца!..

Вели­кий князь взял про­тя­ну­тую ему гра­моту, осмот­рел печать и, сорвав ее, углу­бился в чтение.

— Что пишет? — загля­ды­вая ему через плечо, живо заин­те­ре­со­вался Моно­мах и радостно вос­клик­нул: — Ну, вот видишь, даже быв­ший наш враг согла­сен! И… уже выслал дружину?!

— Да, и это — уже тре­тья такая гра­мота! — с ува­же­нием поко­сив­шись на брата, кив­нул Свя­то­полк, до кото­рого только сей­час, воз­можно, начал дохо­дить раз­мах того дела, на кото­рое подвиг­нул его Мономах.

А тот радо­вался, как в дни ран­ней юно­сти, когда не легли еще на его плечи бре­мена кня­же­ской власти.

— Мчат, мчат гонцы, заго­няя коней! Вся Русь под­ни­ма­ется! — повто­рял он и вдруг ахнул: — А мы, за мно­же­ством дел, в Смо­ленск еще никого не послали!

— У меня нет гон­цов! Одни в пути, а тех, что вер­ну­лись, теперь не под­ни­мешь! — пре­ду­пре­дил Святополк.

— Ничего, сво­его лич­ного отправлю! — успо­коил его Моно­мах. — Эй, — подо­звал он млад­шего дру­жин­ника. — Ну-ка позови сюда Доб­ро­гнева! — и, уже обра­ща­ясь к игу­мену, спро­сил: — Гра­мота хоть готова, отче?

— А как же? — позе­вы­вая в кулак, подо­шел тот. — Слава Богу, зара­нее написал!

Вошед­ший гонец, рос­лый почти, как Свя­то­полк, и такой же боро­да­тый, низко покло­нился князьям.

— Хоро­ший у тебя гонец! — с зави­стью заме­тил Моно­маху Вели­кий князь. — Насто­я­щий богатырь.

— А он и есть бога­тырь! — усмех­нулся тот. — У меня все гонцы креп­кие. И мечом, и щитом вла­деют не хуже дру­жин­ника, а этот… Как я узнал одна­жды, что он в дозоре с целым отря­дом полов­цев не побо­ялся схва­титься, да уви­дел его, с тех пор для самых важ­ных дел при себе держу. Ну что, бога­тырь, сто­ишь? На, читай! Знай, что везешь!

Гонец, шевеля губами, при­вычно озна­ко­мился с гра­мо­той, кото­рую пока­зал ему игу­мен, и про­свет­лел лицом.

— Запом­нил? — спро­сил Мономах.

— Еще бы! Такую гра­моту не запом­нить! А что забыл — по дороге вспомню! — радостно ото­звался он.

— Тогда запе­ча­ты­вай, отче!

Игу­мен достал из мешочка свин­цо­вую заго­товку, взял щипцы с двумя мат­ри­цами и, мор­щась от уси­лия, скре­пил гра­моту печа­тью с изоб­ра­же­нием свя­ти­теля Васи­лия Вели­кого, имя кото­рого во свя­том кре­ще­нии носил Моно­мах, и над­пи­сью «Гос­поди, помози рабу Тво­ему Василию».

— Свою печать тоже поста­вишь? — с готов­но­стью про­тя­нул брату гра­моту Моно­мах, но тот только устало мах­нул рукой:

— Одной твоей хва­тит! И так едут!

— А коли так… — Моно­мах, поце­ло­вав печать, весомо вру­чил гра­моту гонцу и пока­зал ему рукой на дверь: — Тогда поспе­шай с Богом!

Гонец снова покло­нился кня­зьям, быст­рым шагом вышел из грид­ницы, затем, гро­хоча по сту­пе­ням крыльца, из терема и, сев на коня, поска­кал по ули­цам про­сы­па­ю­ще­гося столь­ного града Киева.

Ни ему, ни Моно­маху не было ведомо, что в кори­доре вели­ко­кня­же­ского терема один из слуг словно невзна­чай спро­сит у вышед­шего из двери уста­лого писаря:

— Куда это ни свет ни заря так спешно послали гонца? Чуть было не сбил меня по дороге!

— А в Смо­ленск! — устало отмах­нулся тот и, спо­хва­тив­шись, не ска­зал ли чего лиш­него, испу­ганно умолк.

Но слуга, про­ти­рав­ший дере­вян­ные перила, каза­лось, уже снова был занят своим делом.

Однако, как только писарь ушел, он тут же выско­чил из терема, сам тол­кая встреч­ных слуг, выле­тел с вели­ко­кня­же­ского двора и, под­бе­жав к сидев­шему у дороги нищему с чуть рас­ко­сыми гла­зами, что-то коротко и быстро шеп­нул ему на ухо…


2 Вежа — коче­вое жилище на теле­гах в Степи, ино­где в обоб­ща­ю­щем зна­че­нии — селе­ние половцев

3 Фраза заим­ство­вана из под­лин­ных источников.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

1 Комментарий

  • Люд­мила, 21.11.2020

    Истинно рус­ское для детей! Изда­вать и рас­про­стра­нять как можно больше экзем­пля­ров про­из­ве­де­ний этого автора! Этими про­из­ве­де­ни­ями нужно интер­нет запол­нять! Рус­ское , нашей! А чем сей­час пест­рит интер­нет? Гос­поди спаси нас и вразуми!!!

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки