Дарованный путь

• Дарованный путь
• Запретный плод
• О Царствии Божием, или О том, чего не было, но что должно было быть
• Сказка о художнике
• Небеса отверстые
• Зеркало
• Примечания

…Человекам положено однажды умереть, а потом суд…

Евр. 9, 27.

[1] Это был спокойный, замкнутый, неразговорчивый человек, и вся жизнь его прошла спокойно и замкнуто. Он всегда, сколько помнил себя, был уверен, что живет правильно и достойно и во всем поступает как должно. Всегда он честно, с полной отдачей, трудился на работе, медленно, но уверенно поднимаясь по служебной лестнице, а приходя домой, отдыхал спокойно и тихо, никому не мешая. Жену он любил — конечно, в лучшем, невыспреннем смысле этого слова, как, впрочем, это всегда и бывает в удачном браке. Она обладала покладистым характером, к тому же в молодости была настоящей красавицей, так что даже и тридцать лет спустя на нее было приятно посмотреть. Он любил и сына. Правда, тут ему не так повезло. Было несколько тяжелейших лет, когда тот совсем отбился от рук и невесть что творил, так что его чуть было не исключили из института, но, в конце концов, как-то все обошлось, и теперь у него была милая жена, две чудные крошечки дочки, своя квартира и хорошая работа. Что до его собственной работы, то, наверное, он мог бы в своем министерстве достичь и большего, чем замзавотделом, но зато он никого не подсиживал, не спихивал, ни перед кем не заискивал… Ну, во всяком случае, не заискивал в ущерб своему достоинству. К тому же, чем меньше ответственности, тем спокойнее жизнь. А он нуждался в покое, потому что болезнь мучила его с молодых лет. Диабет. О том, как это страшно, знают только те, кто вынужден не расставаться со шприцем. Однажды он упал в коме прямо на улице, а прохожие обходили его стороной, принимая за пьяного. Спасибо какой-то доброй старушке, догадавшейся, что у тех, кто спивается, не бывает таких хороших пальто…

Его спасли. Смерть отошла. Но иногда он думал, что отошла недалеко, что когда-нибудь он так же вот упадет, и не окажется рядом доброй старушки… Это было так чудовищно страшно, что он гнал от себя всякую подобную мысль. Главное — сделать укол и не забыть захватить с собой ампулу. И все будет хорошо. А о смерти не думать, не думать! Какой от этого прок? У него уютный дом, внимательная жена, забавный пес, а через год он выйдет на пенсию и отдохнет ото всего…

Смерть пришла к нему в ином облике. Сначала боль была еле заметна, и он не обращал внимания на нее — мало ли что покалывает там… Потом она стала расти и привела за собой свою сестру — тревогу. Тревогу смертную. Он прошел обследование, и врач с профессионально бодрыми пояснениями выписал ему какие-то таблетки, а через день жена вернулась с работы с мертвым лицом; но он тогда не понял связи этих событий. Или побоялся понять… Таблетки помогали недолго, он слег, и врачу пришлось прописать другие таблетки, потом — уколы.

Тогда он понял, что умирает.

Он никому ничего не сказал: без сомнения, все давно уже об этом знали. Все, кроме него. Он почувствовал, что глухая, непроницаемая стена отделила его от них. Все они, окружающие его, принадлежали другому, живому миру, чуждому его обреченности, — и разве они могли что-нибудь понять?! Он умрет — а они останутся жить, и жизнь будет все та же, прежняя, будет солнце, и лето, и дождь, и зима наступит потом — но все это уже без него. Без него! Это не умещалось в сознании. Он не мог представить себе, что его — не будет. Это казалось противоестественным. Впервые он почувствовал силу жизни, живущую в человеке. И подумал: «Душа не приемлет мысли о смерти, потому что она бессмертна».

Откуда явилась ему эта мысль? Он мог бы поклясться, что извне. Это была не его мысль, потому что он никогда не верил в Бога. Такое множество раз с самого детства ему твердили, что Бога нет, что он поверил этому безусловно. Но душа его, которую он в бесконечные бессонные ночи наконец научился слушать, — душа его знала, что она бессмертна. И он поверил ей и в страшной ночной тишине, слушая в глубине себя все растущую боль, научился молиться Богу, в Которого не верил всю жизнь.

Но боль все равно росла, и ужас рос вместе с нею, и не было ни надежды, ни утешения. Он догадывался, что надо сделать что-то еще, что мало простых, неумелых его молитв, но не знал, что же именно, и не смел заговорить об этом даже с женой, а уж тем более с кем-то другим. Они бы решили, что он от страха смерти сошел с ума.

А смерть была уже рядом. Она стояла, готовая, у изголовья и начала с того, что лишила его сознания. И он долго, долго ничего не чувствовал…

А потом вдруг увидел себя стоящим посреди своей комнаты, освещенной маленьким ночником. Занавески были раздвинуты, за окном голубел рассвет. Жена, усталая, тихо спала на диване, и выражение затаенной муки даже во сне не сошло с ее лица.

«Бедная!» — подумал он. И вдруг с изумлением прислушался к себе. В нем не было никакой боли! И он стоял! Но он уже давным-давно не мог вставать! Он обернулся к своей кровати. Там лежал… Он!.. Он рванулся туда. И увидел свой собственный труп. И закричал. Но жена не проснулась. Даже не шелохнулась. Не услышала его. Не услышал и пес, спавший в ее ногах.

Они — не могли — теперь — услышать — его!

Он закрыл глаза и застыл.

Вдруг рядом с ним раздался пронзительный, мерзкий смешок, и волна невыносимого смрада обдала его.

— Наш жилец! Наш новый жилец! — злорадно выкрикнул тоненький, невыразимо гадкий голос.

— Наш! Наш! Наш! — подхватили другие голоса, и он, содрогнувшись от ужаса и омерзения, открыл глаза.

И пожалел, что открыл. В смятении он отступил назад — но отступать было некуда. Его окружали черные отвратительные твари, и глаза их, горящие оранжевым огнем и злобой, впивались в него, парализуя ужасом. Он ощутил волны злобы, исходившие от них. Злобы, которой не ведает мир людей.

— Не ваш!!! — закричал он. — Я верю в Бога!

— Ну так что же? — отвечали ему. — И мы тоже верим! — И затряслись от смеха, кривляясь и показывая на него кривыми черными лапами.

Волосы зашевелились на его голове. Невозможно, невыносимо было даже смотреть на них.

— Не-ет! — выкрикнул он, и голос его пресекся.

Он не знал, что еще сказать.

— На-аш! — передразнивая его, отвечало ему сразу несколько гнусавых голосов. — Ты делал наши дела! У нас целая книга твоих хоро-ошеньких дел!

В лапах одного из чудовищ появилась книга. Омерзительная черная мохнатая пятерня раскрыла ее, заскользила по строкам, и он услышал:

— Вот: убийство!

— Что-о?! Это ложь! — в ужасе вскрикнул он.

— А тот проект, про который ты сразу понял, что он опасен? И ничего не возразил! А люди-то погибли!

— Но начальник и слушать бы не стал! — пролепетал он.

— Ну и что? Не путай! Это уже его грех. За это и он будет наш! А вот — попустительство. Сына-то прозевал! Не воспитывал! Не наказывал! А там — и блуд, и воровство, и ложь, и соблазнение… и мно-ого всего. И во всем ты имеешь часть! Все — твое! А вот кощунство, чревоугодие, тщеславие — целые главы! Вот — немилосердие…

— Довольно! — раздался вдруг справа чистый и властный голос.

Вся отвратительная смрадная толпа сотряслась, съежилась и отлетела в дальний угол комнаты. Он обернулся, увидел свет — и так и бросился туда, под защиту… ангела. Да, это не мог быть никто иной, как его Ангел-хранитель, в которого он тоже всю жизнь не верил. Он был ослепительно светел и прекрасен, и добрая, утешающая сила исходила от него. Но как же скорбно смотрели его глаза!

— Довольно вам, злобные, терзать эту душу. Еще не настало ваше время, — властно сказал Ангел.

Он содрогнулся: как, так значит, их время еще настанет?!

С немым, молящим вопросом он посмотрел на Ангела.

А бесы из угла закричали в ответ:

— Это наша душа! Она в Бога не верила, жила в свое удовольствие, для одной себя! Она делала все, что мы ей говорили! — И добавили издевательски: — А тебя не слушала!

Ангел, не обращая больше на них внимания, грустно сказал ему:

— Беда в том, что эти лжецы на сей раз сказали правду. Ты не верил в Бога всю свою жизнь, ты отвернулся от Него, ты так и не обратился к Церкви Его, в которой мог бы спастись. Все твое добро ты делал ради своего удовольствия — и потому уже в той жизни получил награду свою, и мне нечего возразить, когда они перечисляют твои грехи, и я не могу защитить тебя от них. Ты сам дал им власть над собой. Но ты обратился к Богу и молился, хотя и мало, перед смертью, и Господь Вседержитель даровал тебе эти два дня, чтобы умолить всех, кого можно, молиться за тебя. Их молитвы могут очистить и спасти бедную душу твою. Знаешь ли ты таких людей?

Как громом пораженный стоял он перед Ангелом. Он не знал таких людей.

В мгновение ока пронеслись перед ним воспоминания. Вот он говорит сыну: «Бога нет. Одни старушки верят в этот вздор. Да что с них взять!»

Вот он, высокомерно пожимая плечами, выговаривает жене, в сомнении советовавшейся с ним, не крестить ли им внучек: «Ты же не веришь в Бога! Что за двуличие? Не понимаю тебя!»

И она послушалась его…

Вот он отворачивается от старушки, попросившей у него копеечку ради Христа, и недовольно говорит жене: «Все у нас пенсию получают, все обеспечены, а эта притворяется нищей!»

Теперь он понял, что все эти его слова записаны в той страшной книге. В его приговоре! Он сам лишил себя надежды.

— Я не знаю таких людей! — в отчаянии воскликнул он.

Слезы текли по светлому лику Ангела. Он произнес:

— Мы будем просить всех твоих близких. Знай: они не смогут увидеть или услышать тебя, но я помогу им почувствовать, что ты рядом. Может быть, кто-нибудь поймет и помолится за тебя. Дай мне руку. Идем.

Выходя, он успел увидеть, как вылетела из комнаты нечисть, роем пролетев над собакой. Пес, словно учуяв бесов, мгновенно проснулся, заскулил, одним прыжком подскочил к кровати — и вдруг громко, тоскливо, отчаянно завыл…

Потом он увидел светлое высокое небо, встающее солнце, город под ногами, в головокружительной бездне, и услышал:

— Не бойся. Сейчас еще рано. Все спят. Ты можешь проститься пока с землей, побывать где хочешь. Я буду с тобой. Вот дом, где ты вырос…

* * *

Шел десятый день, как Лина с мужем и дочерью отдыхала в пансионате, в одном из самых очаровательных уголков Подмосковья. Сосновый лес, быстрая светлая речка, цветущие поля и уютный парк со множеством укромных ухоженных уголков уже стали для них своим, привычным, но от этого нисколько не менее интересным миром, обворожительным в своей многообразной, переменчивой красоте. Лине хотелось, чтобы эта красота, благоухание жизни природы коснулись сердечка ее семилетней малышки, и она любовалась с ней вместе каждым новым цветком, синекрылыми быстрыми стрекозами, живущими у реки, огненно-красными стволами сосен на закате, слушала песни кузнечиков, наблюдала, как муравьи и бабочки прячутся перед грозой, — и порой ей казалось, что и сама она снова переживает детство. Дни проходили размеренно и безмятежно, и Лина чувствовала, как проясняется и светлеет у нее на душе от этой тишины.

В этот день ее муж сразу после завтрака пошел в библиотеку, а она с дочерью — в парк, в один из укромных его уголков, где среди полевых цветов, скрытая за кустами, стояла удобная скамейка.

Вика сразу же стала устраивать под скамейкой домик для куклы, а Лина достала было книгу, но так и не раскрыла ее. С тихим наслаждением смотрела она вокруг. Ясное утро обещало знойный день. Уже теперь солнце согрело травы, и медовое теплое благоухание волнами поднималось от них. Лениво стрекотали кузнечики, бесшумно и озабоченно летали пушистые пчелы, и множество бабочек в легком танце порхало с цветка на цветок. Лина отложила книгу и задумалась…

Когда появилась эта бабочка, она не заметила.

— Мама, смотри! — восторженно воскликнула дочь, указывая себе на плечо.

На плече, на цветастом платьице, неподвижно сидела бабочка.

Таких было много вокруг. Они то и дело перелетали с одного цветка на другой, взмахивая коричневыми узорными крылышками.

— Она приняла этот цветок за настоящий, — объяснила Лина. — Не трогай ее, а то повредишь крылышки, и она погибнет. Пусть улетает.

Но бабочка не улетала. Только когда Лина, осторожно протянув руку, едва не коснулась ее, она вспорхнула. Но сейчас же опустилась на плечо Лины, потом — на подол ее длинного платья, потом перелетела на головку Вики…

* * *

— Послушай меня, послушай… — говорил он, торопясь и захлебываясь отчаянием. — Я умер! Ты и представить себе не можешь, как это страшно! Как это страшно! Никто ничего не понимает! И мои — никто, никто не понимает! Они плачут! О, это больно видеть, как они плачут! Они любили меня! Но они не молятся за меня! Они не умеют, не знают! Они не верят, что есть Бог! Они не знают, что я жив и они могут мне помочь! Они только плачут! А мне нужна их молитва. Я был в церкви, Ангел водил меня туда. О, как сладко слушать молитву! Если бы я знал это, когда был жив! Если бы я знал, что меня ждет!!! Я прошу тебя, молись, молись обо мне! Я за этим пришел! Ведь ты понимаешь?! Я вижу тревогу в твоих глазах! Ты скоро, скоро узнаешь, что я умер. Молись за меня! Если бы ты знала, как ужасны те, власти которых я обречен! Каждая, самая коротенькая, молитва твоя подарит облегчение мне! За каждую из них мне простится какой-нибудь грех, за который сам я не просил прощения у Бога. Я всякий раз буду молиться вместе с тобой оттуда… оттуда, — с ужасом повторил он, — и Господь простит меня! Это единственная надежда моя! Прошу, прошу тебя, молись, молись, молись обо мне!!!

Он упал, рыдая, у ее ног, в исступлении отчаяния целуя подол ее платья, ее руки, руки ее дочери…

* * *

…Бабочка перелетела с подола ее платья на тыльную сторону ее ладони, потом — на пальчики Вики, на подол ее платьица. Вика в восторге наблюдала за ней.

Стараясь заглушить неизвестно откуда явившуюся тревогу, Лина улыбнулась и неуверенно произнесла:

— Ну вот, какая тебе забава…

Он в отчаянии оглянулся на Ангела, воскликнул сквозь рыдания:

— Она не понимает!

Ангел со скорбным укором смотрел мимо него — на Лину. Тогда он тоже обернулся к ней. Она смотрела на Ангела. Она видела его! В этом не могло быть сомнений: словно тень запредельного ужаса и величия легла на ее лицо…

Она сразу же поняла (как будто кто-то ужаснулся этому рядом с ней), что сказала непростительное. И в подтверждение этому увидела… В воздухе, на фоне ясного неба, проступил — невидимый! — светлый и строгий лик с глазами глубокими и несказанными, каких не бывает у людей. Эти глаза с укором и скорбью смотрели на нее.

Тихий ужас сковал ее.

Происходило что-то страшное и великое. Кто-то умер из близких ей, чья-то участь решалась сейчас. Светлый ангел укорил ее в легкомыслии, потому что — это — с ней — говорит — душа — умершего… Но кто умер?!

Со стесненным дыханием она посмотрела на бабочку. Та, не двигаясь, сидела на тыльной стороне ручки Вики. И только тоненький хоботок, слегка приподнимаясь, касался и касался ручки девочки.

Она целовала ее руку!!!

Солнечный свет померк у Лины в глазах. Бабочка садилась только на те места, которые стал бы целовать человек, прощаясь навсегда!

«Но, может быть, это все-таки наваждение?» — в последней попытке защититься от ужаса подумала Лина. И осторожно, подбирая слова, сказала дочери:

— Вика, давай пересадим ее на цветок… Может быть, ей там будет лучше!

— Хорошо, — послушно согласилась девочка, — только ты сама.

Лина нерешительно протянула руку, примерилась, сомкнула пальцы… но бабочки и не коснулась, словно та пролетела сквозь руку.

Озноб прошел по ее спине. А бабочка снова села на руку девочки.

— Нет, Вика, давай мы сделаем по-другому. Подойди к цветку, — в последней надежде сказала Лина, — вот сюда. Протяни ручку.

Она сблизила руку дочери и цветок, подвела цветок под бабочку… И вот та уже сидит на цветке. Лина облегченно вздохнула. Вот сейчас она будет пить нектар, как и все такие же бабочки вокруг, и кошмар кончится! Но та была совершенно неподвижна. Потом взлетела и вновь опустилась на подол ее платья.

Лина оцепенела.

* * *

— Когда же ты поймешь? Я вижу Крест на тебе, ты христианка, — умолял он, все целуя подол ее платья, — что же ты не понимаешь, не слышишь меня?! Ну скажи: «Упокой, Господи, сию душу!» Прочитай молитву! Неужели ты не умеешь?! Обещай молиться за меня! Хоть одно слово скажи! Неужели ты так ничего и не поймешь?! Если бы ты знала, что это за мука — умереть и только тогда это понять! Спасайся! Спасай свою девочку! Молись! И за меня, прошу тебя, молись, хоть ты и совсем почти не знала меня! Если бы я мог тебе открыть, как это страшно — смерть! О, молись за меня!.. Молись!..

— Она все поняла, — сказал Ангел. — Но она еще не научилась молиться. Это будет потом.

— Потом?! — в отчаянии вскричал он.

— Потом, — скорбно повторил Ангел. — Прощайся: нам пора.

— Уже? — Он содрогнулся.

Но послушался. Осторожно приблизился к девочке и поцеловал ее в лоб, между двумя прядками челки. Потом повернулся к Лине, взглянул в ее бледное, овеянное затаенным ужасом, помертвелое лицо, наклонился и поцеловал ее в самую середину лба. Она замерла и закрыла глаза.

Ангел снова взял его за руку и повлек за собой…

* * *

— Мама! Она села и мне и тебе на самую серединку лобиков! — засмеялась Вика.

— Да, девочка, да, — прошептала Лина, все еще чувствуя, как ознобом смертный холод прошел по ее лицу.

Бабочка скрылась за высокими травами, так и не сев ни на один цветок.

Лина не помнила, как она дошла до телефона. Едва смея дышать, набрала на диске свой домашний номер.

— Да! — ответил мамин голос, и Лина в изнеможении облегчения прислонилась к холодному камню стены. Значит, умер кто-то другой… Как спросить?

— Все в порядке у вас? — выговорила она.

— Да. Все в порядке. Только что пришла из магазина. А вы как?

…Окончив разговор, Лина попросила мужа позвонить его родителям. «Чтобы не волновались», — объяснила она. И там все было хорошо.

Лина успокоилась. Страшное отступило. «Потом узнаю, что это значило, к чему это было. Только надо запомнить сегодняшнее число», — подумала она. И пошла с мужем и дочерью в кинозал смотреть старинную мелодраму.

И не помолилась.

Нина Васильевна, мать Лины, положила телефонную трубку, тяжело оперлась о стол, стиснула руками виски. «Так будет лучше, — убеждая себя, повторила она самой себе. — Не надо Линочке ничего знать. Не приезжать же им оттуда! Я сейчас же пойду помогать и завтра буду с ними, да и много там помощниц будет… Бедную Симу нам не утешить, никому. Сколько нас ни соберись… А он… Он бы не обиделся. Он за всю свою жизнь, наверно, и двух слов с Линочкой не сказал… Бедный! Ну да теперь он отмучился…»

Она тяжело вздохнула и повторила вслух как утешение:

— Отмучился!

И не помолилась.

[2]

… Огромный рыжий кот метнулся из-под скамейки к стайке воробьев, хлестнув Марину хвостом по ногам. От неожиданности девушка вздрогнула. Но все равно не забыла кивнуть сидевшим на скамейке бабулькам.

— Такой испугает! — посочувствовала ей одна из них.

Однако едва лишь она прошла, Полина Власьевна заступилась за своего кота:

— Да она у нас сама кого хочешь запугает: настоящая ведьма! Глазищи зеленее, чем у моего Барсака, волосы как огонь. А парня-то какого приколдовала! У, ведьма!

….Марина училась вместе с Игорем с первого класса, и всегда он был одним из одноклассников — и только. Но вот окончились последние школьные каникулы, и первого сентября они собрались на школьном дворе, нарядные и с цветами, привычно стали строиться на привычном месте. Она среди толчеи и возбужденных восклицаний случайно взглянула на него… и поняла, что пропала. Он стал совсем другим, и от глубины его черных глаз у нее закружилась голова. Она изо всех сил постаралась овладеть собой, спрятаться в глубине себя, и это ей удалось. Так глубокие воды от ветра лишь подернутся легкой рябью, в то время как мелкая лужица взбаламутится до самого дна.

Прошел целый учебный год. Но в последний, выпускной вечер Марина не выдержала. Пусть хоть один, один-единственный раз они потанцуют вместе, решила она, ведь теперь все равно. И Марина в полутьме дискотеки вошла в круг девушек и ребят, с которыми он танцевал.

Но что это? Вот он уже танцует прямо напротив нее — и смотрит на нее. Как обманчив этот мигающий свет! Не разобрать странного выражения его глаз! Вот он уже возле нее. Вот (у нее закружилась голова) начался медленный танец и он обернулся к ней, и она тихо кивнула, и его руки коснулись ее спины, нежно, едва-едва…

Всю эту долгую ночь они танцевали вдвоем. Он проводил ее домой, позвонил на следующий день. Согласна ли встретиться? В его голосе звучали неуверенность, робость и надежда.

Так началось ее счастье.

Надо было готовиться к экзаменам в институт, надо было их сдавать, была тяжелая работа и тягостные бесчисленные волнения. Она поступила, он — нет. Не прошел по конкурсу.

Наступила осень, и Игорь получил повестку из военкомата.

— Ты будешь ждать меня? — прерывисто спросил он в их последний день.

Это было предложение. Она не могла не понять. Но ответила просто:

— Да, — слишком много конфетно-красивых, ненастоящих слов окружало их — в сериалах, в дешевых романах. А у них было — настоящее.

И наутро, уже при его матери, и бабушке, и отце, прощаясь с ним, она в ответ на его тоскующий взгляд сказала только:

— Я буду ждать.

И это было, как обручение.

Он ушел.

На юге страны шла война.

Прячась от одиночества, Марина с головой окунулась в учебу, в бесчисленные лекции, семинары, доклады, зачеты. В их круговерти было легче жить без него, но именно из-за нее, этой суеты, Марина и не заметила, как нечто стало меняться вокруг нее. К тому же сначала это было так безобидно, так, на ее взгляд, нелепо и вздорно, что она ничего не принимала всерьез. И только потом, когда уже было поздно, вспомнила, и поняла, и ужаснулась.

А началось все с мелкого, незначительного события: соседка зашла попросить полстакана муки, ей не хватало для пирога. Но видно, это был только предлог, так как Полина Власьевна уселась, вместе с мукою, в кресло и завела долгий, обстоятельный разговор ни о чем.

Марина только что вернулась из института, ей надо было готовиться сразу к трем семинарам, но из почтения к годам своей гостьи и жалости к ее одиночеству она села напротив и вежливо поддерживала разговор. Наконец Полина Власьевна вспомнила о пироге, и они распрощались. Марине даже не очень жаль было потерянного времени: старушке было приятно…

А через несколько дней у нее сломался телефон, и наступил ее черед звонить в соседскую дверь.

Полина Власьевна тотчас открыла, но лицо ее отнюдь не выразило приветливости.

— Простите пожалуйста, — попросила Марина, — вы не позволите по вашему телефону позвонить на АТС?

Не двигаясь с места, Полина Власьевна с сомнением смотрела на девушку.

— А вы знаете, Марина, — заявила вдруг она, — после того, как я была у вас, я тяжело заболела… — Взгляд ее маленьких глаз уперся прямо Марине в лицо.

Какой-то странный смысл был в словах старушки.

— Наверное, давление менялось… — с участием отвечала Марина.

Полина Власьевна поджала губы и промолчала. Но посторонилась от двери и провела Марину к телефону на кухню. Девушка, не садясь, позвонила, сказала хозяйке несколько вежливых и участливых слов, попрощалась и поспешила уйти.

Странное чувство осталось у нее от поведения соседки: та как будто ее в чем-то обвиняла. Но ведь это вздор, решила Марина и постаралась больше об этом не вспоминать.

Однако не тут-то было. Полина Власьевна явно стала ее избегать, буквально отшатываясь при встречах. Самому недогадливому стало бы ясно: старушка в чем-то подозревает Марину. Все чаще девушка чувствовала, как нечто нечистое вторгается в ее жизнь, нечто, от чего она не могла избавиться, что не могла отстранить от себя: чужие, недобрые, неподвластные ей мысли опутывали ее. Но как от них избавиться? Ведь соседка не будет слушать ее доводов, у нее свое мнение, темное и именно от того неколебимое. Какая логика в суеверии?! Марина увидела себя беззащитной перед чужой недоброй волей, перед тем злом и мраком, в которые ее насильно втянули. Ужас и отвращение охватили ее, и что-то стало словно ломаться в ней… И вдруг некая светлая мысль мелькнула в ее уме, словно луч. И все изменилось. Марина поняла, что надежда, защита, выход есть. Защита — в вере, в Боге. Там, у Него, все чисто, и ясно, и справедливо. Там невозможно обвинение невиновной. Там единственное убежище для гонимой души.

Откуда пришли эти мысли к ней, воспитанной в неверии и не знающей ничего о Боге? Марина и не задумывалась об этом. Она просто приняла это знание как выход, как спасение от подступающей тьмы. И пошла искать в комнате мамы свой крестильный крестик: она видела его когда-то давно, в раннем детстве, на одной из полок. Нашла, надела его на такой цепочке, чтобы он виден был в вырезе блузки, и подумала, что теперь-то Полина Власьевна наверняка должна понять, что была не права. И успокоилась.

Добрый Ангел, только что отогнавший от нее безобразного демона, говорил ей что-то еще, но Марина не слушала больше его: непонятный мрак отступил, а дел было много. И она занялась делами.

Невидимый Ангел вздохнул и замолчал.

А Полина Власьевна в этот момент разговаривала со своим котом, озверело мяукающим на закрытую дверь:

— Ну-ну, тихо, Барсик, успокойся же наконец, — причитала она, не без ужаса глядя на взъерошенное животное. — Ну, понятно, за дверью, недалеко злодейка наша! Знать, какую-то нечисть опять наслала. Ну точно как тогда, когда звонить приходила! У, рыжая ведьма! Смотрит своими зелеными глазищами и молчит, и невесть, что у нее на уме! Ну-ка я дверь перекрещу…

Кот замолчал и начал озадаченно озираться. Полина Власьевна удовлетворенно вздохнула. А демон, только что представлявший Барсику ненавистного чужого кота, в самом деле отшатнулся от знамения креста — но не наружу, а внутрь квартиры. И остался в ней: здесь было ему хорошо, веяло ненавистью и злобой и совсем не было ангелов.

Время шло. Марина училась, писала Игорю, ждала, читала и перечитывала его письма, и на это уходили все ее силы и мысли. А Полина Власьевна между тем не считала себя обязанной умолчать о столь явных, с ее точки зрения, и многозначительных явлениях. Слухи и пересуды расползались…

Однажды в пасмурный зимний день Марина возвращалась домой. Небо было бесцветно-серое, под ногами месилась снежная слякоть, и на душе у нее было смутно. И Игорь давно не писал… Но когда она увидела невдалеке от подъезда Полину Власьевну в компании таких же старушек, то внутренне собралась и приготовилась улыбаться. И улыбнулась, здороваясь:

— Добрый день! Хорошо, что наконец потеплело… — успела сказать она, прежде чем заметила, что никто не собирается ей отвечать.

Марина растерянно замолчала. И увидела, как одна из старушек старательно заслоняет собой стоящую рядом внучку.

«Это она ее от меня закрывает!» — вспыхнуло в мыслях Марины. Она отвернулась и пошла к подъезду. Ноги ее не слушались, спина была как деревянная. Они смотрели ей вслед!

Еле помня себя, она добралась до своей квартиры. Здесь звонил телефон.

— Это ты, Марина? — услышала она голос подруги. — Ты только держи себя в руках! Мне сказали ребята, что Игорь ранен… И больше они ничего не знают…

— Что? — задохнулась Марина. — Прости, я побегу… — Не договорив, она бросила трубку и кинулась к выходу: скорей к его матери, она все должна знать, что с ним, где он, что можно сделать, куда звонить, ехать, писать!

Игорь жил рядом, надо было только перебежать узенький двор. И вот уже Марина звонит в его квартиру.

Дверь открыла бабушка… и стала на пороге, не пуская девушку внутрь. Но Марина не заметила этого, не поняла.

— Здравствуйте, — еле переводя дыхание, быстро заговорила она. — Мне сказали, что Игорь ранен! Что с ним?

— Это все ты, ты виновата! — вдруг заголосила старуха. — Это ты его сглазила! И в институт не прошел, и в армию взяли, и вот теперь! Плечо навылет! И еще сюда заявилась! Как посмела?! Чтоб и ноги твоей не было здесь! Все соки ты из него высосала, ведьма проклятая!

Марина оцепенела. Разве так бывает? Разве люди так говорят?!

— Тише, Любаня, ты просто дверь закрой, и все, — словно во сне услышала девушка другой старушечий голос. И увидела рядом с бабушкой Игоря ту старушку, которая только что заслоняла собой от нее свою внучку.

Марина не помнила, что было потом. Как ушла она от этих людей, из этого дома. Зимние долгие сумерки уже превращались в ночь, когда она наконец опомнилась и огляделась. Как далеко она зашла! Но это и лучше! Надо идти, идти, быстро, и долго, и далеко, чтобы устать, чтобы не думать, чтобы не чувствовать. Но боль уже прочно поселилась в ней, от нее было не убежать.

Мысли ее вспыхивали и гасли, путались и метались, одна беда заслоняла другую, тревога за Игоря все росла, вдруг пронзало безжалостное понимание, что ему непременно скажут, конечно же, скажут, что она его сглазила, что она… ведьма! «Но ведь это неправда!» — мысленно вскрикивала она, бессильно и беззащитно, и все ее существо отказывалось верить в происходящее. Это было похоже на страшный сон. А если и впрямь затаилась в ней некая жуткая, неподвластная ей, злая сила? Но это было настолько несправедливо и страшно, что разум ее отказывался такое принять, тьма ужаса покрывала его, он помрачался и замолкал, но мгновение спустя снова взметалась в ней карусель воспоминаний, обид, недоумения, возмущения, боли…И все мучительнее и ярче оформлялось из этого ощущение безобразия мира. Непоправимого безобразия.

Наконец мысль, что можно все кончить разом и быстро, темной соблазнительной тенью вошла в нее. Марина замедлила шаг. Она шла по мосту, и мутные воды реки бежали под нею, смывая все…

Что остановило ее? Это показалось ей еще более страшным и безобразным. Она отошла от перил и побрела дальше, вперед, сама не зная куда, опустошенная и обессиленная. Может быть, потом она и решится — этот выход ей оставался…

Вскоре она подошла к высокой белой стене. Это был монастырь. Там, за этими светлыми стенами, кто-то скрывался от ужаса жизни. Но от этого разве можно укрыться? И как верить в Бога, если мир, будто бы созданный Им, так безобразен? От этой мысли точно мрак сгустился вокруг нее. Не на что было надеяться. Нечего было ждать. И она чуть было не прошла мимо распахнутых ворот монастыря. Но в последний момент задержалась, повернулась: в ней вспыхнуло, словно слабенький огонек, желание помолиться за Игоря — и она вступила в обитель. Несчастное сердце, к счастью, не знает логики.

Внутри, за высокой аркой, было тихо, бело и чисто. Только дорожки темнели среди девственного снега газонов и меловой белизны церквей, стен и домов. Марина не знала, как здесь полагалось себя вести. На всякий случай натянула потуже берет. Но народу было немного, в основном возле книжной лавки, и никто не смотрел на нее. Девушка приободрилась. В эту минуту мимо нее, не глядя по сторонам, быстро прошел высокий монах в черном развевающемся одеянии и скрылся под аркой одной из церквей. Марина пошла следом за ним.

За тяжелой старинной дверью, в коридоре с полукруглыми светлыми сводами не было ни души, но откуда-то издали доносилось тихое пение. Марина увидела сбоку лестницу, взошла по высоким ступеням к его протяжно-переливчатому звуку и оказалась в галерее-притворе. Рядом, за стеной с распахнутыми дверями, служили вечерню те, кто верил в доброго Бога. А у окна, за столиком со свечами, потупясь, стоял юный послушник. Марина нашарила в кармане монетки, купила свечу и неуверенно прошла к боковой арке, стесняясь молящихся за центральной дверью. И оказалась в безлюдном приделе, отделенная ото всех глухою стеной. Но пение хора доносилось и сюда, и перед большой иконой Богородицы горела на высоком подсвечнике чья-то одинокая свечка. Марина дрожащей рукой затеплила и свою свечу, поставила ее рядом. Подняла глаза на икону, вгляделась, попробовала молиться… И странно хорошо вдруг стало ей. Было что-то неотразимо притягательное, утешительное в этом непривычном ей лике с яркими огнями свечей перед ним, в том, чтобы просто стоять невдалеке от него, и смотреть, и думать. Была ли это молитва? Кто знает? Только вскоре почувствовала она, что мысли ее уходят не в пустоту. Что ее слушают, и любят, и жалеют, и утешают — ее, презренную и затравленную людьми! Душа ее задрожала, слезы заструились из глаз, и впервые в жизни она стала молиться.

Вскоре из алтаря вышел седой сухонький старец в черной застиранной рясе и, прижимая что-то к груди и глядя в землю, сдержанной походкой приблизился к аналою, что был недалеко от нее. Он бережно положил на него принесенные крест и Евангелие и обернулся к ней. Но Марина не видела ничего. Она стояла со склоненной головой и тихо плакала. Старый монах не произнес ни слова.

Наконец Марина вздохнула, словно бы просыпаясь, и вдруг услышала тихий старческий голос:

— Та, к Которой ты обратилась, да поможет тебе, чадо!

Девушка подняла глаза и увидела черное долгое одеяние, седую длинную бороду, бледное, доброе, в мелких морщинках лицо и голубые ласковые глаза, тихо смотрящие на нее из-под седых бровей.

— Ты пришла исповедаться?

— Нет… — растерянно отвечала она. — Но я…

Старец молча ждал, спокойно и терпеливо.

И ей вдруг захотелось все ему рассказать. Что-то сказало ей, что этот будто бы посторонний, чужой человек поймет и пожалеет ее. В нем чувствовалась никогда не виданная ею кротость, теплота подлинного, ненавязчивого участия —к ней! — и что-то еще, непонятное, но словно бы осиявшее ее светом.

И Марина стала рассказывать ему о себе, сбивчиво и торопливо, впервые в жизни не думая о впечатлении, которое производит. И заключила самым больным:

— Почему люди так злы? Почему столько зла? Я ничего им не сделала! Разве можно сглазить, если не хочешь зла! Если любишь! Игорь теперь где-то лежит раненый, и я даже не могу ему написать… Они скажут ему, что я ведьма! Но ведь так же не может быть! И как с этим жить?

Священноинок ответил грустно и ласково:

— Да, девочка, так не может быть. Они, те, кто сказал тебе это, сами не знают, что говорят: ты не верь и не думай так. Никакая ты не ведьма, и никого ты не сглазила. Господь даровал нам свободу воли: ты их любила, желала добра — значит, и перед Богом, и перед людьми чиста. Это враг их заморочил и тебя своей сетью опутал. Ну да у нас против него оружие есть такое — не устоит. Вот ты мне все рассказала — он и бессилен, не обманет больше тебя. Только с Господом будь: Он тебя любит так, как ты и не ведаешь, Он тебя от всякого зла Сам защитит, Своею силой. Не отдаст овечку свою. «Благоволит Господь во уповающих на милость Его». Он сказал: «Призови Мя в день скорби своея, и изму тя». «Открой ко Господу путь твой и уповай на Него, и Той сотворит: и изведет, яко свет, правду твою и судьбу твою, яко полудне».

Как завороженная вслушивалась Марина в эти слова. Они казались ей неизъяснимо сладки и словно залечивали, умягчали раны, что болью зияли в ее душе. Она больше не была одинока перед своей бедой.

-Что же мне делать? — спросила она, уже совершенно доверяясь тому благому, что почувствовала в старце.

Он обратил на нее ласковые свои глаза и улыбнулся.

— Это ты хорошо спросила. Ну, прежде всего тебе до времени лучше оттуда уехать. Есть у меня одна духовная дочь: думаю, она возьмет тебя к себе. В субботу ее спрошу. Не унывай. А затем — вот что… Скажи мне: ты когда-нибудь исповедовалась, причащалась?

Вопрос был задан с таким участием, что Марине вдруг стало стыдно самой себя. Она потупилась, покачала головой. А старец сказал с неожиданной радостью:

— Тем более слава Богу, что ты сегодня пришла в монастырь! Поистине, чадо, рука Господня привела тебя сюда, ко Спасителю.

Слово словно пронзило ее. Да, ей именно нужно — спасение. От недобрых людей, от самой себя, слабой, ни в чем не уверенной, не умеющей правильно жить. Спасение от всего того зла, что обступило и почти победило ее.

Долго еще говорил с нею старец, и она слушала, словно пила живую воду…

Поздним вечером, выйдя из монастырских ворот, она тихо пошла по безлюдной узенькой улочке вдоль монастырской стены. Над белой старинной стеной, над оранжевыми фонарями синело и мерцало звездами небо, загадочное и бездонное. Марина вгляделась в его глубину — и впервые в жизни оно ей сказало о величии Бога. Бога, любящего ее, как Свое родное дитя. Старое кончилось, а то, что начиналось, было полно надежды и жизни. Она дивилась самой себе, своей изменившейся, ожившей душе: в ней словно остался храм, блаженная его благодать, и Марина, благоговея, несла ее в себе, как величайшее чудо и величайший дар.

Она возвращалась домой и не боялась. Она была защищена, и то, что знала теперь ее душа, принадлежало ей навсегда. Этого было у нее не отнять.

Никому. Никогда.

---