<span class=bg_bpub_book_author>Юрий Бондарев</span><br>Горячий снег

Юрий Бондарев
Горячий снег

(26 голосов4.2 из 5)

Оглавление
След. глава

Глава первая

Куз­не­цову не спа­лось. Все силь­нее сту­чало, гре­мело по крыше вагона, вьюжно уда­ряли нахле­сты ветра, все плот­нее заби­вало сне­гом едва уга­ды­ва­е­мое оконце над нарами.

Паро­воз с диким, раз­ди­ра­ю­щим метель ревом гнал эше­лон в ноч­ных полях, в белой, несу­щейся со всех сто­рон мути, и в гре­му­чей тем­ноте вагона, сквозь мерз­лый визг колес, сквозь тре­вож­ные всхлипы, бор­мо­та­ние во сне сол­дат был слы­шен этот непре­рывно пре­ду­пре­жда­ю­щий кого-то рев паро­воза, и чуди­лось Куз­не­цову, что там, впе­реди, за мете­лью, уже мутно про­сту­пало зарево горя­щего города.

После сто­янки в Сара­тове всем стало ясно, что диви­зию срочно пере­бра­сы­вают под Ста­лин­град, а не на Запад­ный фронт, как пред­по­ла­га­лось вна­чале; и теперь Куз­не­цов знал, что ехать оста­ва­лось несколько часов. И, натя­ги­вая на щеку жест­кий, непри­ятно влаж­ный ворот­ник шинели, он никак не мог согреться, набрать тепло, чтобы уснуть: прон­зи­тельно дуло в неви­ди­мые щели заме­тен­ного оконца, ледя­ные сквоз­няки гуляли по нарам.

«Зна­чит, я долго не увижу мать, — съе­жи­ва­ясь от холода, поду­мал Куз­не­цов, — нас про­везли мимо…».

То, что было про­шлой жиз­нью, — лет­ние месяцы в учи­лище в жар­ком, пыль­ном Актю­бин­ске, с рас­ка­лен­ными вет­рами из степи, с зады­ха­ю­щи­мися в закат­ной тишине кри­ками иша­ков на окра­и­нах, такими еже­ве­черне точ­ными по вре­мени, что коман­диры взво­дов на так­ти­че­ских заня­тиях, изны­вая от жажды, не без облег­че­ния све­ряли по ним часы, марши в оду­ря­ю­щем зное, про­по­тев­шие и выжжен­ные на солнце добела гим­на­стерки, скрип песка на зубах; вос­крес­ное пат­ру­ли­ро­ва­ние города, в город­ском саду, где по вече­рам мирно играл на танц­пло­щадке воен­ный духо­вой оркестр; затем выпуск в учи­лище, погрузка по тре­воге осен­ней ночью в вагоны, угрю­мый, в диких сне­гах лес, сугробы, зем­лянки фор­ми­ро­воч­ного лагеря под Там­бо­вом, потом опять по тре­воге на морозно розо­ве­ю­щем декабрь­ском рас­свете спеш­ная погрузка в эше­лон и, нако­нец, отъ­езд — вся эта зыб­кая, вре­мен­ная, кем-то управ­ля­е­мая жизнь потуск­нела сей­час, оста­ва­лась далеко позади, в про­шлом. И не было надежды уви­деть мать, а он совсем недавно почти не сомне­вался, что их пове­зут на запад через Москву.

«Я напишу ей, — с вне­запно обост­рив­шимся чув­ством оди­но­че­ства поду­мал Куз­не­цов, — и все объ­ясню. Ведь мы не виде­лись девять месяцев…».

А весь вагон спал под скре­жет, визг, под чугун­ный гул раз­бе­жав­шихся колес, стены туго кача­лись, верх­ние нары мотало беше­ной ско­ро­стью эше­лона, и Куз­не­цов, вздра­ги­вая, окон­ча­тельно про­зяб­нув на сквоз­ня­ках возле оконца, ото­гнул ворот­ник, с зави­стью посмот­рел на спя­щего рядом коман­дира вто­рого взвода лей­те­нанта Давла­тяна — в тем­ноте нар лица его не было видно.

«Нет, здесь, возле окна, я не усну, замерзну до пере­до­вой», — с доса­дой на себя поду­мал Куз­не­цов и задви­гался, поше­ве­лился, слыша, как хру­стит иней на дос­ках вагона.

Он высво­бо­дился из холод­ной, колю­чей тес­ноты сво­его места, спрыг­нул с нар, чув­ствуя, что надо обо­греться у печки: спина вко­нец окоченела.

В желез­ной печке сбоку закры­той двери, мер­ца­ю­щей тол­стым инеем, давно погас огонь, только непо­движ­ным зрач­ком крас­нело под­ду­вало. Но здесь, внизу, каза­лось, было немного теп­лее. В вагон­ном сумраке этот баг­ро­вый отсвет угля слабо оза­рял раз­но­об­разно тор­ча­щие в про­ходе новые валенки, котелки, вещ­мешки под голо­вами. Дне­валь­ный Чиби­сов неудобно спал на ниж­них нарах, прямо на ногах сол­дат; голова его до верха шапки была упря­тана в ворот­ник, руки засу­нуты в рукава.

— Чиби­сов! — позвал Куз­не­цов и открыл дверцу печки, пове­яв­шей изнутри еле уло­ви­мым теп­лом. — Все погасло, Чибисов!

Ответа не было.

— Дне­валь­ный, слышите?

Чиби­сов испу­ганно вски­нулся, заспан­ный, помя­тый, шапка-ушанка низко надви­нута, стя­нута тесем­ками у под­бо­родка. Еще не очнув­шись ото сна, он пытался оттолк­нуть ушанку со лба, раз­вя­зать тесемки, непо­ни­ма­юще и робко вскрикивая:

— Что это я? Никак, заснул? Ровно оглу­шило меня бес­па­мят­ством. Изви­ня­юсь я, това­рищ лей­те­нант! Ух, до косто­чек про­брало меня в дремоте-то!..

— Заснули и весь вагон высту­дили, — ска­зал с упре­ком Кузнецов.

— Да не хотел я, това­рищ лей­те­нант, невзна­чай, без умыслу, — забор­мо­тал Чиби­сов. — Пова­лило меня…

Затем, не дожи­да­ясь при­ка­за­ний Куз­не­цова, с излиш­ней бод­ро­стью засу­е­тился, схва­тил с пола доску, раз­ло­мал ее о колено и стал затал­ки­вать обломки в печку. При этом бес­тол­ково, будто бока чеса­лись, дви­гал лок­тями и пле­чами, часто наги­ба­ясь, дело­вито загля­ды­вал в под­ду­вало, где лени­выми отблес­ками запол­зал огонь; ожив­шее, запач­кан­ное сажей лицо Чиби­сова выра­жало заго­вор­щиц­кую подобострастность.

— Я тепе­рича, това­рищ лей­те­нант, тепло нагоню! Нака­лим, ровно в баньке будет. Иззябся я сам за войну-то! Ох как иззябся, каж­ную косточку ломит — слов нет!..

Куз­не­цов сел про­тив рас­кры­той дверцы печки. Ему непри­ятна была пре­уве­ли­ченно наро­чи­тая сует­ли­вость дне­валь­ного, этот явный намек на свое про­шлое. Чиби­сов был из его взвода. И то, что он, со своим неуме­рен­ным ста­ра­нием, все­гда без­от­каз­ный, про­жил несколько меся­цев в немец­ком плену, а с пер­вого дня появ­ле­ния во взводе посто­янно готов был услу­жить каж­дому, вызы­вало к нему насто­ро­жен­ную жалость.

Чиби­сов мягко, по-бабьи опу­стился на нары, непро­спан­ные глаза его моргали.

— В Ста­лин­град, зна­чит, едем, това­рищ лей­те­нант? По свод­кам-то какая мясо­рубка там! Не боязно вам, това­рищ лей­те­нант? Ничего?

— При­е­дем — уви­дим, что за мясо­рубка, — вяло ото­звался Куз­не­цов, всмат­ри­ва­ясь в огонь. — А вы что, бои­тесь? Почему спросили?

— Да, можно ска­зать, того страху нету, что раньше-то, — фаль­шиво весело отве­тил Чиби­сов и, вздох­нув, поло­жил малень­кие руки на колени, заго­во­рил дове­ри­тель­ным тоном, как бы желая убе­дить Куз­не­цова: — После, как наши из плена-то меня осво­бо­дили, пове­рили мне, това­рищ лей­те­нант. А я цель­ных три месяца, ровно щенок в дерьме, у нем­цев про­си­дел. Пове­рили… Война вон какая огром­ная, раз­ный народ воюет. Как же сразу верить-то? — Чиби­сов ско­сился осто­рожно на Куз­не­цова; тот мол­чал, делая вид, что занят печ­кой, обо­гре­ва­ясь ее живым теп­лом: сосре­до­то­ченно сжи­мал и раз­жи­мал пальцы над откры­той двер­цей. — Зна­ете, как в плен-то я попал, това­рищ лей­те­нант?.. Не гово­рил я вам, а ска­зать хочу. В овраг нас немцы загнали. Под Вязь­мой. И когда танки ихние вплот­ную подо­шли, окру­жили, а у нас и сна­ря­дов уж нет, комис­сар полка на верх своей «эмки» выско­чил с писто­ле­том, кри­чит: «Лучше смерть, чем в плен к фашист­ским гадам!» — и выстре­лил себе в висок. От головы брыз­нуло даже. А немцы со всех сто­рон бегут к нам. Танки их живьем людей душат. Тут и… пол­ков­ник и еще кто-то…

— А потом что? — спро­сил Кузнецов.

— Я в себя выстре­лить не мог. Сгру­дили нас в кучу, орут «хенде хох». И повели…

— Понятно, — ска­зал Куз­не­цов с той серьез­ной инто­на­цией, кото­рая ясно гово­рила, что на месте Чиби­сова он посту­пил бы совер­шенно иначе. — Так что, Чиби­сов, они закри­чали «хенде хох» — и вы сдали ору­жие? Ору­жие-то было у вас?

Чиби­сов отве­тил, робко защи­ща­ясь натя­ну­той полуулыбкой:

— Моло­дой вы очень, това­рищ лей­те­нант, детей, семьи у вас нет, можно ска­зать. Роди­тели небось…

— При чем здесь дети? — про­го­во­рил со сму­ще­нием Куз­не­цов, заме­тив на лице Чиби­сова тихое, вино­ва­тое выра­же­ние, и при­ба­вил: — Это не имеет ника­кого значения.

— Как же не имеет, това­рищ лейтенант?

— Ну, я, может быть, не так выра­зился… Конечно, у меня нет детей.

Чиби­сов был старше его лет на два­дцать — «отец», «папаша», самый пожи­лой во взводе. Он пол­но­стью под­чи­нялся Куз­не­цову по долгу службы, но Куз­не­цов, теперь поми­нутно помня о двух лей­те­нант­ских куби­ках в пет­ли­цах, сразу обре­ме­нив­ших его после учи­лища новой ответ­ствен­но­стью, все-таки каж­дый раз чув­ство­вал неуве­рен­ность, раз­го­ва­ри­вая с про­жив­шим жизнь Чибисовым.

— Ты, что ли, не спишь, лей­те­нант, или поме­ре­щи­лось? Печка горит? — раз­дался сон­ный голос над головой.

Послы­ша­лась возня на верх­них нарах, затем грузно, по-мед­ве­жьи спрыг­нул к печке стар­ший сер­жант Уха­нов, коман­дир пер­вого ору­дия из взвода Кузнецова.

— Замерз, как цуцик! Гре­е­тесь, сла­вяне? — спро­сил, про­тяжно зев­нув, Уха­нов. — Или сказки рассказываете?

Вздра­ги­вая тяже­лыми пле­чами, отки­нув полу шинели, он пошел к двери по кача­ю­ще­муся полу. С силой оттолк­нул одной рукой загре­мев­шую гро­мозд­кую дверь, при­сло­нился к щели, глядя в метель. В вагоне вьюжно завих­рился снег, подул холод­ный воз­дух, паром понесло по ногам; вме­сте с гро­хо­том, мороз­ным взвиз­ги­ва­нием колес ворвался дикий, угро­жа­ю­щий рев паровоза.

— Эх, и вол­чья ночь — ни огня, ни Ста­лин­града! — подер­ги­вая пле­чами, выго­во­рил Уха­нов и с трес­ком задви­нул оби­тую по углам желе­зом дверь.

Потом, посту­кав вален­ками, громко и удив­ленно кряк­нув, подо­шел к уже нака­лив­шейся печке; насмеш­ли­вые, свет­лые глаза его были еще налиты дре­мой, сне­жинки белели на бро­вях. При­сел рядом с Куз­не­цо­вым, потер руки, достал кисет и, вспо­ми­ная что-то, засме­ялся, сверк­нул перед­ним сталь­ным зубом.

— Опять жратва сни­лась. Не то спал, не то не спал: будто какой-то город пустой, а я один… вошел в какой-то раз­бомб­лен­ный мага­зин — хлеб, кон­сервы, вино, кол­баса на при­лав­ках… Вот, думаю, сей­час рубану! Но замерз, как бро­дяга под сетью, и проснулся. Обидно… Мага­зин целый! Пред­став­ля­ешь, Чибисов!

Он обра­тился не к Куз­не­цову, а к Чиби­сову, явно наме­кая, что лей­те­нант не чета остальным.

— Не спорю я с вашим сном, това­рищ стар­ший сер­жант, — отве­тил Чиби­сов и втя­нул нозд­рями теп­лый воз­дух, точно шел от печки аро­мат­ный запах хлеба, кротко погля­дев на уха­нов­ский кисет. — А ежели ночью совсем не курить, эко­но­мия обратно же. Сокру­ток десять.

— О‑огромный дипло­мат ты, папаша! — ска­зал Уха­нов, сунув кисет ему в руки. — Свер­ты­вай хоть тол­щи­ной в кулак. На кой дья­вол эко­но­мить? Смысл? — Он при­ку­рил и, выдох­нув дым, поко­вы­рял дос­кой в огне. — А уве­рен я, братцы, на пере­до­вой с жрат­вой будет получше. Да и тро­феи пой­дут! Где есть фрицы, там тро­феи, и тогда уж, Чиби­сов, не при­дется всем кол­хо­зом под­ме­тать доппаек лей­те­нанта. — Он подул на цигарку, сощу­рился: — Как, Куз­не­цов, не тяжелы обя­зан­но­сти отца-коман­дира, а? Сол­да­там легче — за себя отве­чай. Не жале­ешь, что слиш­ком много гав­ри­ков на твоей шее?

— Не пони­маю, Уха­нов, почему тебе не при­сво­или зва­ния? — ска­зал несколько заде­тый его насмеш­ли­вым тоном Куз­не­цов. — Может, объяснишь?

Со стар­шим сер­жан­том Уха­но­вым он вме­сте закан­чи­вал воен­ное артил­ле­рий­ское учи­лище, но в силу непо­нят­ных при­чин Уха­нова не допу­стили к экза­ме­нам, и он при­был в полк в зва­нии стар­шего сер­жанта, зачис­лен был в пер­вый взвод коман­ди­ром ору­дия, что чрез­вы­чайно стес­няло Кузнецова.

— Всю жизнь меч­тал, — доб­ро­душно усмех­нулся Уха­нов. — Не в ту сто­рону меня понял, лей­те­нант… Ладно, вздрем­нуть бы мину­ток шесть­сот. Может, опять мага­зин при­снится? А? Ну, братцы, если что, счи­тайте не вер­нув­шимся из атаки…

Уха­нов швыр­нул оку­рок в печку, потя­нулся, встав, косо­лапо пошел к нарам, тяже­ло­весно вспрыг­нул на зашур­шав­шую солому; рас­тал­ки­вая спя­щих, при­го­ва­ри­вал: «А ну-ка, братцы, осво­боди жиз­нен­ное про­стран­ство». И скоро затих наверху.

— Вам бы тоже лечь, това­рищ лей­те­нант, — вздох­нув, посо­ве­то­вал Чиби­сов. — Ночь-то корот­кая, видать, будет. Не бес­по­кой­тесь, за-ради Бога.

Куз­не­цов с пыла­ю­щим у печ­ного жара лицом тоже под­нялся, выра­бо­тан­ным стро­е­вым жестом опра­вил кобуру писто­лета, при­ка­зы­ва­ю­щим тоном ска­зал Чибисову:

— Испол­няли бы лучше обя­зан­но­сти дне­валь­ного! — Но, ска­зав это, Куз­не­цов заме­тил оро­бе­лый, став­ший при­шиб­лен­ным взгляд Чиби­сова, ощу­тил неоправ­дан­ность началь­ствен­ной рез­ко­сти — к команд­ному тону его шесть меся­цев при­учали в учи­лище — и неожи­данно попра­вился вполголоса:

— Только чтоб печка, пожа­луй­ста, не погасла. Слышите?

— Ясненько, това­рищ лей­те­нант. Не сум­ле­вай­тесь, можно ска­зать. Спо­кой­ного сна…

Куз­не­цов влез на свои нары, в тем­ноту, несо­гре­тую, ледя­ную, скри­пя­щую, дро­жа­щую от неисто­вого бега поезда, и здесь почув­ство­вал, что опять замерз­нет на сквоз­няке. А с раз­ных кон­цов вагона доно­си­лись храп, сопе­ние сол­дат. Слегка потес­нив спя­щего рядом лей­те­нанта Давла­тяна, сонно всхлип­нув­шего, по-дет­ски зачмо­кав­шего губами, Куз­не­цов, дыша в под­ня­тый ворот­ник, при­жи­ма­ясь щекой к влаж­ному, кол­кому ворсу, зябко стя­ги­ва­ясь, кос­нулся коле­нями круп­ного, как соль, инея на стене — и от этого стало еще холоднее.

С влаж­ным шоро­хом под ним сколь­зила сле­жав­ша­яся солома. Желе­зи­сто пахли про­мерз­шие стены, и все несло и несло в лицо тон­кой и острой струей холода из заби­того метель­ным сне­гом сере­ю­щего оконца над головой.

А паро­воз, настой­чи­вым и гроз­ным ревом раз­ди­рая ночь, мчал эше­лон без оста­но­вок в непро­гляд­ных полях — ближе и ближе к фронту.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

1 Комментарий

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки