Горячий снег — Юрий Бондарев

Горячий снег — Юрий Бондарев

(14 голосов4.9 из 5)

Глава первая

Куз­не­цову не спа­лось. Все силь­нее сту­чало, гре­мело по крыше вагона, вьюжно уда­ряли нахле­сты ветра, все плот­нее заби­вало сне­гом едва уга­ды­ва­е­мое оконце над нарами.

Паро­воз с диким, раз­ди­ра­ю­щим метель ревом гнал эше­лон в ноч­ных полях, в белой, несу­щейся со всех сто­рон мути, и в гре­му­чей тем­ноте вагона, сквозь мерз­лый визг колес, сквозь тре­вож­ные всхлипы, бор­мо­та­ние во сне сол­дат был слы­шен этот непре­рывно пре­ду­пре­жда­ю­щий кого-то рев паро­воза, и чуди­лось Куз­не­цову, что там, впе­реди, за мете­лью, уже мутно про­сту­пало зарево горя­щего города.

После сто­янки в Сара­тове всем стало ясно, что диви­зию срочно пере­бра­сы­вают под Ста­лин­град, а не на Запад­ный фронт, как пред­по­ла­га­лось вна­чале; и теперь Куз­не­цов знал, что ехать оста­ва­лось несколько часов. И, натя­ги­вая на щеку жест­кий, непри­ятно влаж­ный ворот­ник шинели, он никак не мог согреться, набрать тепло, чтобы уснуть: прон­зи­тельно дуло в неви­ди­мые щели заме­тен­ного оконца, ледя­ные сквоз­няки гуляли по нарам.

«Зна­чит, я долго не увижу мать, — съе­жи­ва­ясь от холода, поду­мал Куз­не­цов, — нас про­везли мимо…».

То, что было про­шлой жиз­нью, — лет­ние месяцы в учи­лище в жар­ком, пыль­ном Актю­бин­ске, с рас­ка­лен­ными вет­рами из степи, с зады­ха­ю­щи­мися в закат­ной тишине кри­ками иша­ков на окра­и­нах, такими еже­ве­черне точ­ными по вре­мени, что коман­диры взво­дов на так­ти­че­ских заня­тиях, изны­вая от жажды, не без облег­че­ния све­ряли по ним часы, марши в оду­ря­ю­щем зное, про­по­тев­шие и выжжен­ные на солнце добела гим­на­стерки, скрип песка на зубах; вос­крес­ное пат­ру­ли­ро­ва­ние города, в город­ском саду, где по вече­рам мирно играл на танц­пло­щадке воен­ный духо­вой оркестр; затем выпуск в учи­лище, погрузка по тре­воге осен­ней ночью в вагоны, угрю­мый, в диких сне­гах лес, сугробы, зем­лянки фор­ми­ро­воч­ного лагеря под Там­бо­вом, потом опять по тре­воге на морозно розо­ве­ю­щем декабрь­ском рас­свете спеш­ная погрузка в эше­лон и, нако­нец, отъ­езд — вся эта зыб­кая, вре­мен­ная, кем-то управ­ля­е­мая жизнь потуск­нела сей­час, оста­ва­лась далеко позади, в про­шлом. И не было надежды уви­деть мать, а он совсем недавно почти не сомне­вался, что их пове­зут на запад через Москву.

«Я напишу ей, — с вне­запно обост­рив­шимся чув­ством оди­но­че­ства поду­мал Куз­не­цов, — и все объ­ясню. Ведь мы не виде­лись девять месяцев…».

А весь вагон спал под скре­жет, визг, под чугун­ный гул раз­бе­жав­шихся колес, стены туго кача­лись, верх­ние нары мотало беше­ной ско­ро­стью эше­лона, и Куз­не­цов, вздра­ги­вая, окон­ча­тельно про­зяб­нув на сквоз­ня­ках возле оконца, ото­гнул ворот­ник, с зави­стью посмот­рел на спя­щего рядом коман­дира вто­рого взвода лей­те­нанта Давла­тяна — в тем­ноте нар лица его не было видно.

«Нет, здесь, возле окна, я не усну, замерзну до пере­до­вой», — с доса­дой на себя поду­мал Куз­не­цов и задви­гался, поше­ве­лился, слыша, как хру­стит иней на дос­ках вагона.

Он высво­бо­дился из холод­ной, колю­чей тес­ноты сво­его места, спрыг­нул с нар, чув­ствуя, что надо обо­греться у печки: спина вко­нец окоченела.

В желез­ной печке сбоку закры­той двери, мер­ца­ю­щей тол­стым инеем, давно погас огонь, только непо­движ­ным зрач­ком крас­нело под­ду­вало. Но здесь, внизу, каза­лось, было немного теп­лее. В вагон­ном сумраке этот баг­ро­вый отсвет угля слабо оза­рял раз­но­об­разно тор­ча­щие в про­ходе новые валенки, котелки, вещ­мешки под голо­вами. Дне­валь­ный Чиби­сов неудобно спал на ниж­них нарах, прямо на ногах сол­дат; голова его до верха шапки была упря­тана в ворот­ник, руки засу­нуты в рукава.

— Чиби­сов! — позвал Куз­не­цов и открыл дверцу печки, пове­яв­шей изнутри еле уло­ви­мым теп­лом. — Все погасло, Чибисов!

Ответа не было.

— Дне­валь­ный, слышите?

Чиби­сов испу­ганно вски­нулся, заспан­ный, помя­тый, шапка-ушанка низко надви­нута, стя­нута тесем­ками у под­бо­родка. Еще не очнув­шись ото сна, он пытался оттолк­нуть ушанку со лба, раз­вя­зать тесемки, непо­ни­ма­юще и робко вскрикивая:

— Что это я? Никак, заснул? Ровно оглу­шило меня бес­па­мят­ством. Изви­ня­юсь я, това­рищ лей­те­нант! Ух, до косто­чек про­брало меня в дремоте-то!..

— Заснули и весь вагон высту­дили, — ска­зал с упре­ком Кузнецов.

— Да не хотел я, това­рищ лей­те­нант, невзна­чай, без умыслу, — забор­мо­тал Чиби­сов. — Пова­лило меня…

Затем, не дожи­да­ясь при­ка­за­ний Куз­не­цова, с излиш­ней бод­ро­стью засу­е­тился, схва­тил с пола доску, раз­ло­мал ее о колено и стал затал­ки­вать обломки в печку. При этом бес­тол­ково, будто бока чеса­лись, дви­гал лок­тями и пле­чами, часто наги­ба­ясь, дело­вито загля­ды­вал в под­ду­вало, где лени­выми отблес­ками запол­зал огонь; ожив­шее, запач­кан­ное сажей лицо Чиби­сова выра­жало заго­вор­щиц­кую подобострастность.

— Я тепе­рича, това­рищ лей­те­нант, тепло нагоню! Нака­лим, ровно в баньке будет. Иззябся я сам за войну-то! Ох как иззябся, каж­ную косточку ломит — слов нет!..

Куз­не­цов сел про­тив рас­кры­той дверцы печки. Ему непри­ятна была пре­уве­ли­ченно наро­чи­тая сует­ли­вость дне­валь­ного, этот явный намек на свое про­шлое. Чиби­сов был из его взвода. И то, что он, со своим неуме­рен­ным ста­ра­нием, все­гда без­от­каз­ный, про­жил несколько меся­цев в немец­ком плену, а с пер­вого дня появ­ле­ния во взводе посто­янно готов был услу­жить каж­дому, вызы­вало к нему насто­ро­жен­ную жалость.

Чиби­сов мягко, по-бабьи опу­стился на нары, непро­спан­ные глаза его моргали.

— В Ста­лин­град, зна­чит, едем, това­рищ лей­те­нант? По свод­кам-то какая мясо­рубка там! Не боязно вам, това­рищ лей­те­нант? Ничего?

— При­е­дем — уви­дим, что за мясо­рубка, — вяло ото­звался Куз­не­цов, всмат­ри­ва­ясь в огонь. — А вы что, бои­тесь? Почему спросили?

— Да, можно ска­зать, того страху нету, что раньше-то, — фаль­шиво весело отве­тил Чиби­сов и, вздох­нув, поло­жил малень­кие руки на колени, заго­во­рил дове­ри­тель­ным тоном, как бы желая убе­дить Куз­не­цова: — После, как наши из плена-то меня осво­бо­дили, пове­рили мне, това­рищ лей­те­нант. А я цель­ных три месяца, ровно щенок в дерьме, у нем­цев про­си­дел. Пове­рили… Война вон какая огром­ная, раз­ный народ воюет. Как же сразу верить-то? — Чиби­сов ско­сился осто­рожно на Куз­не­цова; тот мол­чал, делая вид, что занят печ­кой, обо­гре­ва­ясь ее живым теп­лом: сосре­до­то­ченно сжи­мал и раз­жи­мал пальцы над откры­той двер­цей. — Зна­ете, как в плен-то я попал, това­рищ лей­те­нант?.. Не гово­рил я вам, а ска­зать хочу. В овраг нас немцы загнали. Под Вязь­мой. И когда танки ихние вплот­ную подо­шли, окру­жили, а у нас и сна­ря­дов уж нет, комис­сар полка на верх своей «эмки» выско­чил с писто­ле­том, кри­чит: «Лучше смерть, чем в плен к фашист­ским гадам!» — и выстре­лил себе в висок. От головы брыз­нуло даже. А немцы со всех сто­рон бегут к нам. Танки их живьем людей душат. Тут и… пол­ков­ник и еще кто-то…

— А потом что? — спро­сил Кузнецов.

— Я в себя выстре­лить не мог. Сгру­дили нас в кучу, орут «хенде хох». И повели…

Стр. 1 из 102 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки