<span class=bg_bpub_book_author>Зенкова Е.Ф.</span><br>Кресту Твоему поклоняемся, Владыко

Зенкова Е.Ф.
Кресту Твоему поклоняемся, Владыко

(67 голосов4.7 из 5)

Оглавление
След. глава

Книга посвя­ща­ется тем,
кто жил, живет и будет жить
для ближ­них своих

Санкт-Петер­бург, 2012

Эти вос­по­ми­на­ния я писала по бла­го­сло­ве­нию моего духов­ного отца. Поста­ра­лась опи­сать все, что было близко и любо мне в юные годы.

Меня всю жизнь тянуло к пустын­ни­кам. Жажда уеди­не­ния жила в моей душе с мла­ден­че­ского воз­раста, с тех пор, как мама устро­ила для меня лет­нюю ком­натку в чулане по сосед­ству с курами.

Опи­сала все то, чего искала душа и что было ей созвучно. В оди­но­че­стве так хорошо молиться или даже про­сто мол­чать и радо­ваться жизни.

«Ску­чает душа моя о Гос­поде, и слезно ищу Его. Как мне Тебя не искать? Ты прежде взыс­кал меня и дал мне насла­ждаться Духом Твоим Свя­тым. И душа моя воз­лю­била Тебя» (Св. Силуан Афон­ский).

Сколько сча­стья и радо­сти Гос­подь посы­лает среди бурь зем­ной жизни! Кажется, вот и все, конец при­хо­дит… всему доб­рому. Но вдруг все труд­но­сти, непри­ят­но­сти рас­се­и­ва­ются, и опять: «Свете Тихий свя­тыя Славы Без­смерт­наго Отца Небес­ного, Свя­таго Бла­жен­наго, Иисусе Христе».

Гос­подь любит нас, оттого и нака­зы­вает. Слава Ему за все! Крест — это наше сча­стье. Дай, Гос­поди, нам терпения!

Слава Тебе, Гос­поди, что дал мне сил напи­сать эти вос­по­ми­на­ния! В них в каж­дой строчке, в каж­дом слове — самое цен­ное, что у меня есть, — моя жизнь в Боге. Теперь только их пере­чи­ты­ваю, раду­юсь за юность свою и скорблю за свою старость…

Зен­кова Е. Ф. Кре­сту Тво­ему покло­ня­емся, Вла­дыко. — СПб. НИКА, 2012.-432 с., илл.

Кре­сту Тво­ему покло­ня­емся, Владыко,
и свя­тое Вос­кре­се­ние Твое славим.

Начало нашей семье было поло­жено 14 октября 1918 года, в Покров Пре­свя­той Бого­ро­дицы. В этот день в селе Бол­дино Ниже­го­род­ской губер­нии вен­ча­лись мои роди­тели. В Санкт-Петер­бурге был голод. Предки мамы моей по ее матери до отмены кре­пост­ного права были дво­ро­выми кре­стья­нами у А. С. Пуш­кина. Там жил мамин дядя, брат нашей бабушки. Папа ска­зал маме: «У меня родни тут в Петер­бурге полно, у тебя мало, и голод такой. Какая нам тут сва­дьба? Едем к твоим род­ным в Болдино».

Батюшка тор­же­ственно вен­чал их в ста­ром Пуш­кин­ском храме, пели мамины дво­ю­род­ные бра­тья — высо­чен­ные, широ­ко­пле­чие, голоса силь­ные. Один из них в армии был в духо­вом оркестре.

Так нача­лась жизнь семьи под Покро­вом Божией Матери, так и закон­чи­лась. Впе­реди были войны, голо­довки, болезни — и всюду Покров Божией Матери не оставлял.

Папе тогда было 23 года, маме — 20.

Детство

Рождение взамен смерти

Я в семье была тре­тьим ребен­ком, а доче­рью — пер­вой. До моего рож­де­ния были у моих роди­те­лей два сына: Игорь и Уар. Уар, как рас­ска­зы­вала мама, был очень серьез­ным маль­чи­ком и, когда ему испол­ни­лось 3 года 10 меся­цев, умер.

Пошли они в день Пре­об­ра­же­ния Гос­подня в цер­ковь — мама и два маль­чика-сына, а обратно из храма что-то Кро­шенька (так звали по-домаш­нему Уара) еле шел, все на руки про­сился. В храме они при­ча­сти­лись, освя­тили яблочки, да вот только яблочко-то Кро­шенька не мог есть. Твер­дое оно, а у него гор­лышко забо­лело. При­шли домой, он слег. Так с Пре­об­ра­же­ния до кануна Свя­того Успе­ния Матери Божией про­ле­жал, ничего не кушая после Свя­того При­ча­стия в день Пре­об­ра­же­ния Гос­подня. У него был диф­те­рит. В канун Успе­ния он умер.

Мама очень любила его. Горе ее дошло до того, что с ней дела­лись сер­деч­ные при­ступы, она теряла созна­ние. И тут выхо­дом из поло­же­ния стал ее духов­ный подъем. Она бро­сила кушать мяс­ное, стар­шего сына Игоря (дома звали его Гулей) отвела в храм — при­слу­жи­вать в алтаре. Ему шел вось­мой год. Мама только и жила тем, что посе­щала вся­ких нищих, боль­ных. Папа сме­ялся и гово­рил: «У тебя зна­ко­мые-то одни нищие да тряпичники».

И вот в то время, когда маме испол­ни­лось 30 лет, стала она ждать ребенка. Папе очень хоте­лось иметь дочку, так как пер­вые двое детей были сыно­вьями. Мама ска­зала, что, если родится дочь, назо­вет ее Клео­патрой, так как покой­ный Уар, ее люби­мый маль­чик, в этот день име­нин­ник. (Уар и Клео­патра — 1 ноября по новому стилю.)

Я роди­лась вес­ной, после Пасхи, 10 мая, когда рас­пус­ка­лись дере­вья и цвели под­снеж­ники. Мама хотела назвать меня Никой, но не поло­жено давать имя назад (Ника в апреле име­нин­ница). Назвали меня Ели­ко­ни­дой в честь пра­ба­бушки Ели­ко­ниды. Бабушка — мать моей мамы — была очень рада.

Мама гово­рила, что, когда было мне пол­тора-два года, я все боль­шой пал­кой дра­лась с бра­том Иго­рем, но я этого не помню. С двух лет очень туманно помню только один слу­чай, как от крест­ной, кото­рая жила на Пис­ка­ревке, при­везли пса Жекашку вме­сте с буд­кой. С трех лет я все помню хорошо.

Крест

Хорошо помню, как мама учила меня «Отче наш» и «Бого­ро­дицу» читать, как горели-све­тили перед обра­зами лампадочки.

У нас на двери книж­ного шкафа была выгра­ви­ро­вана головка ангела. Мама после еды нам велела пойти в ком­нату, помо­литься у ико­но­чек так: «Спа­сибо, Боженька, что накор­мил и напоил». А я поти­хоньку от мамы бегала к дверце книж­ного шкафа, где был выгра­ви­ро­ван ангел, кла­ня­лась перед ним в землю и читала слова заучен­ной молитвы.

Брат рос, учился в школе, но про­дол­жал помо­гать в алтаре. Он брал меня с собой в храм. Это были годы при­тес­не­ний. Кру­гом закры­вали храмы. Когда брат ухо­дил в алтарь, я оста­ва­лась одна в уго­лочке на клиросе.

Там, на стене, было две­на­дцать ико­но­чек. Я их всю службу рас­смат­ри­вала. Зани­мала меня осо­бенно одна, где, как мне каза­лось, была голова Спа­си­теля. И почему-то лежала она на тарелке. Это была икона «Усек­но­ве­ния главы Иоанна Пред­течи», как я узнала позже.

Я была малень­кая. Мне каза­лось, что уж очень высоко от пола были окна в храме, и свет их падал сверху. Там еще сто­яло боль­шое Рас­пя­тие на Голгофе.

В Рож­де­ство Хри­стово к нам домой с Полюст­ров­ского подво­рья при­хо­дил батюшка с двумя монаш­ками, слу­жил моле­бен. Я тоже кла­ня­лась и кре­сти­лась, а чув­ства молитвы совсем не знала и не пони­мала. Когда читала «Бого­ро­дицу», то ничего не пони­мала. Про слова «Ты в женах» очень долго думала, что это какое-то стран­ное слово — «тыв­же­нах». Очень ясно помню, что все свя­щен­ное вызы­вало у меня чув­ство незем­ного страха, какого-то тай­ного, необъ­яс­ни­мого. В пер­вый раз это чув­ство воз­никло, когда я спала еще в дет­ской кро­ватке, накры­той белым тюле­вым поло­гом с розо­вым бан­том наверху, хотя уже стала вырас­тать из кро­ватки — ноги упи­ра­лись в решетку.

И пер­вый ясный, неза­бы­ва­е­мый сон — это Крест. Вижу во сне, как в нашем храме стоит Крест на Гол­гофе, Рас­пя­тие. Испы­ты­ваю чув­ство, да какое-то уди­ви­тель­ное, мне в то время непо­нят­ное. Это не то, что чув­ство незем­ного таин­ствен­ного страха. Это чув­ство дру­гое — свет­лое, радостное.

Просну­лась, и жалко было, что нет того, что было во сне, — и никому ничего не рас­ска­зала. Потом на какое-то время забыла этот сон…

И только спу­стя много лет я наяву вдруг испы­тала то, что было во сне, когда мне было три года. То было чув­ство тихой, бла­го­дат­ной молитвы, послан­ной Богом, — когда не сам молишься, а будто бы Гос­подь внутри тебя за тебя молится.

Но было и дру­гое. Одна­жды я в своей кро­ватке закри­чала, испу­га­лась. Подо­шла мама. Она думала, что я уви­дела страш­ный сон. А я наяву видела, как страш­ная вол­чья голова сквозь пру­тья решетки кро­ватки лезла прямо ко мне. До сих пор ясно помню эту вол­чью ужас­ную голову, она выле­зала прямо около моего левого плеча.

Помню еще, как в Верб­ную суб­боту сто­яла я с вер­боч­кой на кли­росе, а в пучок вето­чек мама мне воткнула зажжен­ную свечу.

Рождение сестры Ники

На дру­гой год, когда мне было четыре, я тоже сто­яла с вер­боч­кой, но зажжен­ную свечу мне не при­шлось в нее воткнуть. Папа не поз­во­лил, велел свечу в одной руке дер­жать, а вербу в дру­гой. Папа боялся, что верба заго­рится. Мы были только втроем: я, брат и папа. Мама на Верб­ной, шестой неделе Поста родила сестру Нику.

На Страст­ной неделе, перед Свя­той Пас­хой, я выгля­нула в окно. Вижу, идет папа и что-то в моем розо­вом оде­яльце несет, а сзади — мама. Когда мама внесла Нику в дом, то ска­зала, что купила дитеньку, чтобы мне весе­лее было.

Я поду­мала, что с ней играть можно. Схва­тила сво­его игру­шеч­ного щенка и бегу к ней, кричу: «Дитенька, а вот мой щенок». И почему-то Ника, когда под­росла, больше всех кукол любила этого щенка. Тут Нике было всего несколько дней, и она ничего не поняла. С этого дня я уже чув­ство­вала себя не млад­шей, а стар­шей. Нян­чила Нику, сушила ее мок­рые чулочки на печурке. Когда Ника пла­кала, я коло­тила каран­да­шом в жестя­ную баночку. Она очень любила лук. Когда мне хоте­лось, чтобы она заснула, я рвала в ого­роде перышко зеле­ного лука, совала ей в ротик вме­сто соски, она сосала лук и засы­пала. Думаю, эти вкусы у Ники были неслу­чайно. Когда мама ходила со мной и с Никой, она уже не кушала мяса, а с Никой даже слад­кого не могла кушать и всю бере­мен­ность ела только лук с солью, под­сол­неч­ным мас­лом и чер­ным хле­бом. Пом­нится, как было трудно в те годы, как бед­ная малень­кая Ника пила чай и в малень­кой ручонке дер­жала кар­тошку, кото­рую при­ку­сы­вала вме­сто кон­фетки. Шел тяже­лый голод­ный 1932 год. У мамы порой не было и чай­ной ложечки сахара, под­сла­стить ей кашку. Кашку варили в кружке и на молоке, а мне доста­ва­лось только доскре­бы­вать на дне кружки то, что при­го­рело, но и это каза­лось очень вкусным.

Однако ран­нее дет­ство все­гда оста­ется дет­ством. Скор­бели роди­тели, а мы — нет. Ника росла, и мне каза­лось тогда, что лучше ее нет никого на свете. Она очень смешно бегала на чет­ве­рень­ках. Пой­дет-пой­дет тихонько на двух нож­ках, хлоп­нется на пол и побе­жит, как коте­нок, на руках и ногах.

Когда мама зака­ты­вала ей сви­валь­ни­ком ручки и ножки, завя­зы­вала в оде­яльце, я ее катала как круг­лое полешко, на диване и кри­чала: «Это не Нику­сята, а оча­ро­ва­ние». Это мама меня так научила. Ника в ответ мне радостно сме­я­лась без­зу­бым роти­ком. И сколько было тогда свет­лого, без­мя­теж­ного в этой счаст­ли­вой дет­ской любви.

Только стало и мне труд­нее. Город­ская баня была от нас далеко — два кило­метра идти полями. Прежде папа носил меня домой из бани на руках. Я и теперь, когда до боли сердца жалею папу, вспо­ми­наю мяг­кий кен­гу­ро­вый ворот­ник его тужурки. Уткнусь, бывало, лицом в нее и тихонько слу­шаю папино дыха­ние, а он несет меня на руках, и мне так легко и хорошо. Теперь он стал носить малень­кую Нику, а меня, полу­сон­ную, вела за руку мама. После жар­кой бани так хоте­лось спать, что я шла эти два кило­метра почти с закры­тыми гла­зами и чуть не падала, но только помню, что на Нику ни капельки не оби­жа­лась, потому что любила ее.

Ника в ран­нем дет­стве была очень спо­кой­ная, тихая. Она все болела. Когда в доме появ­ля­лись кон­феты, что было очень редко, мама давала нам всем по кон­фетке или две, и мы с бра­том пили с ними очень эко­номно по несколько чашек чая. Ну, а Ника-то малень­кая, съест сразу все. Так, чтобы она не пла­кала, мама велела нам чай пить так, чтобы кон­фетку не видно было. Мы отку­сы­вали кусо­чек кон­фетки и пря­тали ее за кув­шин. Но бед­ная малень­кая Ника все поняла. Около стенки, где она сидела рядом с мамой, тоже стоял кув­шин. Дали ей кон­фетку — пей чай. Смот­рим, а кон­фетки уже нет. Где же она? А Ника лепе­чет: «Я ее за кусин, за кусин», — она кон­фетку за кув­шин спря­тала от нас, видя, что мы от нее прячем.

Любимый лес

Нике пошел вто­рой год, мне было уже пять. Она уди­ви­тельно быстро раз­ви­ва­лась, очень рано стала совсем хорошо, не по-детски,

гово­рить и всюду бегала за мной. Мне так нра­ви­лись ее коро­тень­кие пла­тьица и лад­ные пря­мые ножки. Я нарочно сочи­няла: «Вот мы вый­дем, а за нами страш­ные вели­каны побе­гут, шкаф побе­жит, что стоит в кори­доре, корыто…» И с шумом я выбе­гала во двор, мча­лась по саду, а Ника — за мной. Я огля­нусь, как она ста­ра­тельно бежит, как коле­ночки ее мель­кают, и мне так все это нра­вится! Дальше бегу и посто­янно огля­ды­ва­юсь. А она все бежит сзади и не пла­чет, верит мне, будто бы правда за нами шкафы боль­шие бегут.

Моя кро­ватка пере­шла Нике, я уже спала в боль­шой кро­вати; по утрам, когда про­сы­па­лась, зале­зала к Нике в малень­кую кро­ватку. Вдвоем тут было очень тесно, но и интересно.

В авгу­сте перед днем рож­де­ния мамы папа решил со мной и бра­том Иго­рем съез­дить на поезде за яго­дами и гри­бами, потому что рядом, в Пис­ка­рев­ском лесу, ребя­тишки съели все ягоды еще зелеными.

Мне рас­ска­зы­вала моя крест­ная, что, когда я роди­лась, когда была еще совсем малень­кой, папа, при­ходя с работы, по вече­рам со мной на руках гулял около нашего Пис­ка­рев­ского леса вдоль Ири­нов­ской желез­ной дороги. Еще по выход­ным дням он ходил в лес за шиш­ками от сосны для само­вара, возил пни из леса на дрова. И тоже все­гда нас с бра­том брал с собой. Но в боль­шой, насто­я­щий лес я впер­вые попала в пять лет.

Мы сошли с поезда на стан­ции «Кир­пич­ный завод», шли сна­чала по желез­но­до­рож­ному пути, потом свер­нули налево в лес. Мне не велели рвать цве­тов, так как день только начался и они все равно завя­нут. Я же не могла стер­петь и все-таки рвала крас­ные боль­шие иван-чаи вдоль дороги. Мне они каза­лись такими красивыми!

Потом мы шли через боль­шое, топу­чее болото по леж­не­вой дере­вян­ной дороге, про­ло­жен­ной для вывозки леса. В болоте поспе­вала клюква. Брат прыг­нул с дороги на кочку, сорвал хоро­шую клюк­вину. Прыг­нула и я. Но ему-то было 13 лет, а мне только пять. Я не допрыг­нула до кочки и плюх­ну­лась в мок­рый мох. И сильно запла­кала, потому что намо­чила шта­нишки. Папа успо­коил меня, снял мокрое белье, оста­вил в одной юбочке, а шта­нишки пове­сил на кор­зинку, что была на палке за спи­ной, чтобы они сохли. И так мы пошли дальше. Очень ясно помню чув­ство, что воз­никло у меня тогда в лесу. То болото, то вырубка, пол­ная крас­ного иван-чая, и пух от него летит по ветру — это его семена, то брус­ника на коч­ках и мно­же­ство мура­вьев, боль­ших, круп­ных; то боль­шой дре­му­чий лес, а под ним, под лапами зеле­ных могу­чих елей, — заросли мяг­ких хво­щей. Все такое таин­ствен­ное, но не страш­ное, хоро­шее, при­вет­ли­вое. Так бы и оста­лась навек в лесу. Только вот когда я в малин­нике лазила, папа велел змей бояться, от этого в малин­нике мне было немножко страшно. Я потом много-много раз ездила в лес, не с папой, а с бра­том и с бабуш­кой, но лес полю­била с этого дня в авгу­сте 1933 года. Мы тогда при­е­хали домой, и пода­рили маме на день рож­де­ния кор­зи­ночку брус­ники и гоно­боли (голу­бики).

Еще помню очень малень­кие фин­ские домики, кото­рые встре­чала или в лесу, или среди поля у желез­ной дороги. Почему-то в то время воз­ни­кали мысли: «Вот бы так жить, далёко-далёко ото всех, среди леса или в далё­ком поле одной».

Зависть к Святому Евангелисту Иоанну Богослову и мученикам

Наша мама верила в Бога, но как-то непри­частна была к духу Пра­во­сла­вия. Ей вообще все загра­нич­ное нра­ви­лось больше, верно, оттого и вера загра­нич­ная больше нра­ви­лась. Она не любила икон свя­тых угод­ни­ков, и поэтому у нас все­гда были ико­ночки только Спа­си­теля и Божией Матери. Она гово­рила, что свя­тые угод­ники — это люди, так зачем им молиться? Помню, что тоже все вос­при­ни­мала от мамы до самых дней юно­сти, когда покой­ный нынче батюшка Борис Нико­ла­ев­ский, мой пер­вый духов­ник, после­до­ва­тельно в про­по­ве­дях целую зиму рас­ска­зы­вал о пра­во­слав­ной вере по книге покой­ного Пат­ри­арха Сер­гия, я поняла ошибку мамы, а сама всей душой полю­била православие.

В то время, когда умер брат Уар, мама всей душой стре­ми­лась к храму, стала близ­кой и к свя­щен­но­слу­жи­те­лям. Это были вре­мена цер­ков­ного рас­кола. На Боль­шой Спас­ской (ныне про­спект Непо­ко­рен­ных) сто­яли рядом две церкви: одна была зим­няя, дру­гая — лет­няя, без отоп­ле­ния. Боль­шая лет­няя стала Сер­ги­ев­ской, малень­кая — Иосиф­ской. В Иосиф­ской церкви мама попала на собра­ние два­дцатки. Это собра­ние решило участь мами­ных взгля­дов на духо­вен­ство на всю даль­ней­шую жизнь.

В Иосиф­скую цер­ковь она больше ногой не всту­пала, ходила в Сер­ги­ев­скую. Потом, когда Сер­ги­ев­скую цер­ковь закрыли, она ездила в город, в Пре­об­ра­жен­ский собор.

А бабушка наша, мамина мать, так до смерти и ходила в Иосиф­скую цер­ковь, кото­рую не закры­вали до рекон­струк­ции города в 1960‑е годы. Тогда ее сло­мали. В после­во­ен­ное время уже не было рас­кола, она была про­сто такой же, как и все церкви России.

Дома мама нам, детям, рас­ска­зы­вала про Свя­того Еван­ге­ли­ста Иоанна Бого­слова, как он, совсем юным, в 15 лет, ушел за Хри­стом. Я раз­гля­ды­вала книжку — мамин «Закон Божий для началь­ных школ», все гля­дела на Иоанна Бого­слова, кото­рый был нари­со­ван, «как тетенька с длин­ными воло­сами и без бороды». Он мне очень нра­вился. В тайне души я зави­до­вала ему и все жалела, что теперь Хри­стос на земле не живет, а если б жил, вот бы я доросла бы до 15 лет и пошла бы за Ним.

Мама еще рас­ска­зы­вала о муче­ни­ках, как они уми­рали за Хри­ста. И тоже мне было так завидно! Я только слу­шала и ничего маме не гово­рила, а сама думала: «Ну, как теперь все плохо на земле! Почему теперь нет Хри­ста, и нельзя за Него умереть?».

Смерть каза­лась совсем не страшной.

Куриная хозяйка

От мамы мы мно­гому научи­лись. Она все­гда рабо­тала и пела. Меня с четы­рех лет застав­ляли помо­гать сажать кар­тошку, скла­ды­вать коло­тые дрова, когда папа колол их, полоть с папой овощ­ные грядки. Но то еще была работа рядом со стар­шими. Когда же мне испол­ни­лось шесть лет, мне пору­чили кур, уже совсем само­сто­я­тельно ходить за ними. Я утром кор­мила их, ловила, про­ве­ряла, какие из них с яич­ком, запи­рала их в клетку, уби­рала вече­ром яички из гнезд. Уса­жи­вала кур на ночь на нашест и запи­рала курятник.

Вес­ной, когда вылуп­ля­лись цып­лята, мы с сест­рой делили их попо­лам и каж­дому имя давали: Лох­ма­тятка, Блед­ночка, Гене­рал, Веер, Карька и т.д. Неко­то­рые цыпки болели и уми­рали. Мы по ним пла­кали. У нас было и клад­бище за садом, где хоро­нили под­би­того скворца, дрозда или цыпку, или умер­шую пчелку. Всех было жалко. И поти­хоньку, мы над ними «Отче наш» читали, хотя мама этого не велела, назы­вая это кощунством.

Осо­бенно было горько, когда выво­ди­лось много пету­хов. За лето мы так к ним при­вы­кали, любили их, а осе­нью папа их резал — в суп. И этот суп совсем есть не хоте­лось. Да еще мама про­чи­тала нам книгу, где было напи­сано, как у коров и телят слезки текут, когда их ведут на бойню. Было так всех жалко, и очень хоте­лось совсем не есть больше мяса.

Спу­стя два года, когда мне испол­ни­лось восемь лет и я пошла в школу в пер­вый класс, решила, что я уже совсем боль­шая, и отка­за­лась есть мясо.

Помню, как мама меня застав­ляла есть рис с мясом. Раньше это было люби­мое мое куша­нье. А тут я все пла­кала, роняя слезы прямо в тарелку, выби­рала рисинки, ото­дви­гая кусочки мяса, и гово­рила: «Не буду, не буду, невкусно».

Мама больше застав­лять не стала. Стало у нас в семье два лагеря. Папа, брат и Ника ели мяс­ное, а мама и я — не ели. Но так было только два года. Когда мне испол­ни­лось 10 лет, а Нике — 6, она тоже отка­за­лась от мяса в самую Пасху, когда нужно было раз­гов­ляться. Итак, наш лагерь увеличился.

Пету­хов больше не резали, их живыми дарили сосе­дям, кому потре­бу­ется петух. Мама общий обед для всех гото­вила веге­та­ри­ан­ский, а папе и брату только допол­ни­тельно чего-нибудь мяс­ного поку­пали, вроде кол­басы. Все были довольны.

Молитвенное правило

У мамы было при­нято, что мы нико­гда до молитвы утром и кро­шечки в рот не брали. А моли­лись только тогда, когда мама печку исто­пит и зав­трак при­го­то­вит, когда уже и кур накор­мит. Мы все­гда ждали маму. Она при­дет, зажжет лам­па­дочку. Тогда мы споем втроем: мама, Ника и я — «Отче наш», «Бого­ро­дицу», три раза «Кре­сту Тво­ему покло­ня­емся, Вла­дыко», потом тро­парь «Общее вос­кре­се­ние прежде Твоея Стра­сти уве­ряя…» Затем мама и я мол­чали, а Ника вслух читала: «К Тебе, Вла­дыко Чело­ве­ко­любче», «Спаси, Гос­поди, папочку, мамочку, Гуленьку, Елечку, Никочку и всех сродников».

Вече­ром мы вме­сте не моли­лись, только каж­дая отдельно шепо­том читала одну молитву Ангелу Хра­ни­телю. Это было правило.

Почему оно было такое? Круг­лый год такое. Мама про­сто так подо­брала эти молитвы, чтобы мы могли петь их. Верб­ное вос­кре­се­ние — дет­ский празд­ник, вот и пели мы тро­парь этот тоже круг­лый год. В Посту Вели­ком еще добав­ля­лась молитва Свя­того Ефрема Сирина с покло­нами. А вот теперь при­хо­дит мне мысль, что не слу­чайно это пра­вило «Кре­сту Тво­ему покло­ня­емся, Вла­дыко…» Я видела пер­вый сон ясный — Крест и чув­ство­вала, что люблю Крест. Вся жизнь чело­века — Крест. Только в нем не горе жизни, а глу­бо­кое сча­стье. Люблю молитву «Кре­сту Тво­ему», люблю так, как сло­вами невоз­можно объ­яс­нить. Тот, кто любит Крест, пой­мет меня.

Почему же потом пели мы тро­парь «Общее вос­кре­се­ние»? Навер­ное, потому, что только через Крест жизни можем мы, люди, «яко отроцы, победы зна­ме­ние носяще»,  войти в Небес­ный Иерусалим.

Мы тогда содер­жа­ния этих молитв не пони­мали. Про­сто при­выкли так петь и читать и никак не могли идти за стол без молитвы. Да и в сердце я ничего не чув­ство­вала от слов этих молитв. Но зато внеш­няя сто­рона празд­ни­ков не вдох­нов­ляла очень сильно. С рож­де­нием Ники мама стала редко ходить в храм. Брат тоже не ходил со мной в храм, как прежде. Те близ­кие церкви, где он при­слу­жи­вал в алтаре, закрыли. В город он не ездил. Мы всё больше были дома. В Вели­ком Посту у мамы было при­нято поститься первую, чет­вер­тую и послед­нюю недели. Нас же совсем не застав­ляли поститься, а нам так хотелось.

Помню, Нике было года три, а мне семь лет — мы ска­зали обе, что будем поститься Страст­ную неделю. Мама раз­ре­шила. Мы с Никой радо­ва­лись, помо­гали маме в уборке, выти­рали пыль с листьев ком­нат­ных цве­тов, сти­рали вся­кие куко­льи тряпки. Все это внеш­нее достав­ляло тогда такую боль­шую радость! С таким нетер­пе­нием ждали дня Свя­той Пасхи.

В Страст­ную суб­боту мама варила тво­рог для Пасхи. Позвала Нику, дала ей капельку тво­рогу на кон­чике ложки попро­бо­вать, доста­точно ли сахара в нем. Она попро­бо­вала и радост­ная при­бе­жала ко мне: «Еля, какой мамочка вкус­ный тво­рог сва­рила!» «Эх ты, дурочка, — ска­зала я. — Пости­лась, пости­лась, да и раз­го­ве­лась прежде Пасхи».

Мне нико­гда не забыть этих горь­ких дет­ских слез. Ника так запла­кала, что мама сама-то не про­бо­вала тво­рог, а ее обма­нула. Она пла­кала на всю квар­тиру, пла­кала горько, без­утешно. Это было в канун Пасхи, а Нике было три года.

К Пас­халь­ной заут­рене я впер­вые попала в шесть лет. Очень про­си­лась, чтобы меня взяли с собой брат и папа, спала днем нарочно. Идти до церкви нужно было пеш­ком пять кило­мет­ров. Я шла, и мне каза­лось ночью при свете элек­три­че­ских фона­рей, что я такая боль­шая, потому что к Заут­рене Пас­халь­ной иду.

Потом перед вой­ной нас нико­гда в Пасху в храм не брали. Ту цер­ковь у Круг­лого пруда закрыли. Ночью в Пасху ходила одна мама, ездила в город в Пре­об­ра­жен­ский собор. Да и про­браться в храм было очень трудно, остав­ши­еся неза­кры­тыми храмы не вме­щали людей. Нас брали в храм только в Верб­ную суб­боту вече­ром и в Вели­кий чет­верг, когда читали 12 Евангелий.

Ника научи­лась читать с трех лет. Пяти лет она читала книги по 200–300 стра­ниц, про­чи­тала малень­кую кни­жечку «Закон Божий» и знала Вет­хий и Новый Завет гораздо лучше меня. Я читать была ленива. Когда-то меч­тала, чтобы бук­варь мой сго­рел, а когда выучи­лась читать, так меч­тала, чтобы все книги пого­рели. Но это, когда мне было шесть. После я тоже любила читать.

В Вели­кий чет­верг при чте­нии 12 Еван­ге­лий Ника всю службу со све­чой по малень­кой кни­жечке читала так усердно, что даже ста­рушки, рядом сто­я­щие, удив­ля­лись. Мне же больше всего запе­чат­ле­лось: «Глас ось­мый, — гово­рил дья­кон. — Алли­луиа». И какое див­ное, потря­са­ю­щее душу «Алли­луиа» напол­нило весь храм! А потом «Егда слав­нии уче­ницы…» Но я пом­нила только «Алли­луиа», дру­гие слова мне трудно было разо­брать. Это страст­ное «Алли­луиа» потрясло мне всю душу, и я чув­ство­вала что-то непо­нят­ное, дрожь бежала по спине. Это див­ное «Алли­луиа» потом, когда мне был уже 21 год, так же опять напол­нило собою весь храм, такое же певу­чее, незем­ное. Оно вызвало мгно­венно в душе моей отго­лоски дет­ства… И вдруг за ним: «Се Жених гря­дет в полу­нощи…» Теперь я уже ясно пони­мала слова, я была не ребе­нок. Сердце радостно заби­лось, хоте­лось пла­кать от радо­сти, еще больше хоте­лось любить Хри­ста, отдаться слу­же­нию Ему всем своим существом.

Пишу эти строки и чув­ствую, что жизнь с самой пер­вой минуты рож­де­ния и до сей, послед­ней, насто­я­щей минуты — есть боль­шое сча­стье во Хри­сте и в Его Живо­тво­ря­щем Кре­сте, ибо только Крест несет жизнь насто­я­щую, пол­ную, совер­шен­ную. Любовь ко Хри­сту ведет нас только на Крест.

Первая борьба с собой

В дет­стве до пяти лет я очень боя­лась грозы. Бывало, как только еще издали услышу рас­каты грома и увижу мол­нию, так и бегу ско­рее спать. Это очень не нра­ви­лось маме. Она по натуре была очень сме­лая и ничего не боя­лась. Меня сты­дили, что я грозы боюсь. Маму мою в юно­сти одна­жды уда­рило мол­нией, она поте­ряла созна­ние, месяца три лежала боль­ная, но и это не повли­яло на нее. Она так и оста­лась бесстрашной.

Начала я ломать себя. Как мне было трудно, про­сто невы­но­симо! Со сто­роны города к нам идут чер­ные-чер­ные тучи, небо всё рас­се­кают мол­нии, а я выхожу на полянку перед домом и говорю сама себе, что не боюсь и не буду бояться грозы. Нарочно всё гляжу на тучи и мол­нии, а саму всю коло­тит, сердце зами­рает. Тут и брат стар­ший мне помо­гал, гово­рил: «Ну, смотри, совсем не страшно». А гро­мо­вые рас­каты при­бли­жа­ются все ближе, уже кажется, что все рушится, тре­щит, лома­ется… и так хочется убе­жать, с голо­вой спря­таться в постель и уснуть. Но я не бежала, пока не хлы­нет про­лив­ной дождь. И к шести годам страх перед гро­зой пропал.

Стали мучить дру­гие страхи. Очень страшно было вхо­дить в тем­ную ком­нату! Каза­лось, что под кро­ва­тью волки сидят. Осо­бенно ночью, когда я выхо­дила во двор. Назад бежать было так страшно! Мне каза­лось, в тем­ноте сзади бегут какие-то неви­димки.  Я вска­ки­вала в кро­вать и пря­та­лась с голо­вой под одеяло.

Стар­шие гово­рили, что ника­ких вол­ков и неви­ди­мок нет. При­шлось себя ломать. Когда хоте­лось убе­гать, я с зами­ра­нием сердца шла тихим шагом, а когда хоте­лось вско­чить в кро­вать и спря­таться с голо­вой под оде­яло, я, вся дрожа от страха, не делала этого, а тихо ложи­лась в постель с откры­той голо­вой. И скоро мни­мые страхи прошли.

Но вот вся­кие черви и гусе­ницы на кустах сирени были мне про­тивны. Тут я при­бе­гала к помощи малень­кой Ники. Она от рож­де­ния ничего не боя­лась, тас­кала чер­вей и лягу­шек. Когда мне нужно было поуха­жи­вать за кусти­ком сирени, а на нем было тол­стая гусе­ница, я кри­чала: «Люба, Люба!». При­бе­гала малень­кая Ника с рези­но­вой козой Любой, сры­вала прямо паль­чи­ками гусе­ницу с куста и «затап­ты­вала» ее нож­ками рези­но­вой козы. Так мы счи­тали, что это не Ника сме­лая, а ее рези­но­вая коза Люба.

Наш сад

У нас был боль­шой сад. Он делился на четыре части: двор, цвет­ник, лесок и ого­род с кры­жов­ни­ком и смо­ро­ди­ной. Целыми днями мы рабо­тали в саду. Мама раз­ре­шала нам играть только вече­ром, когда солнце ухо­дило на запад. Читать книги тоже можно было только вече­ром. Днем мы жали траву руками и какими-то пил­ками, так как серп нам не дове­ряли — слиш­ком малень­кими мы еще были. Обры­вали усы у садо­вой зем­ля­ники, пололи грядки и траву в кустах смо­ро­дины. Работы был непо­ча­тый край! Но мы ведь были малень­кими детьми, и про­сто рабо­тать целое лето, целыми днями нам было бы скучно.

У Ники была бога­тая фан­та­зия. Вот и сажали мы во время работы в грядки кукол и рабо­тали, как играли. За день у нас вырас­тали целые исто­рии, целые сказки. На боль­шом куколь­ном авто­мо­биле — тележке, куда хоро­ших ведра три вме­ща­лось, возили мы выдран­ную траву в мусор­ную яму. Сами все гряз­ные, запы­лен­ные от работы в песке, а сказка все течет и про­дол­жа­ется. Куклы наши уже не в кустах смо­ро­дины, а в джун­глях Африки. Вот бежит наша кошка Ледька — это страш­ный лео­пард, хищ­ник джун­глей. А тут Петька-петух всу­нул голову в сад в щелку забора и с бли­жай­шей веточки решил ягодки смо­ро­дины обкле­вать. Да это не петух, это страус, житель степей.

В нашем саду мы «объ­е­хали» весь мир. Были в Австра­лии, Новой Зелан­дии, Англии, на Север­ном Ледо­ви­том оке­ане. Я очень любила читать о

путе­ше­ствен­ни­ках и гово­рила: «Когда вырасту, стану капи­та­ном корабля». Все, что читали, что вече­рами слы­шали из беседы стар­ших, мы пере­но­сили в наш фан­та­сти­че­ский мир, и от этого рабо­тать целыми днями было легче. Духов­ных книг у нас не было. Был один «Закон Божий», он был давно про­чи­тан. Была еще одна книга, «Рус­ский палом­ник», хоро­шая. Путе­ше­ствен­ники, иссле­до­ва­тели Арк­тики мне нра­ви­лись. Читала, как Амунд­сен, тот, кото­рый пер­вым открыл Южный полюс, в дет­стве зака­лялся. Стала ему под­ра­жать. Зимой бегала с откры­тыми ушами в малень­кой шапочке. Правда, и мама нас учила тому же. Она нас оде­вала в шер­стя­ные платки только тогда, когда мы шли из бани. А так все­гда в шапоч­ках бегали. Нам нико­гда не повя­зы­вали шар­фов, не завя­зы­вали ими рот.

В дет­стве до пяти лет у меня совсем не было зим­него пальто, гуляла зимой по улице в двух шер­стя­ных фуфай­ках, наде­тых одна на другую.

Когда болела вет­рян­кой, корью, нико­гда не лежала, сидела и рисо­вала кар­тинки. Мама не любила, чтобы с малень­кими болез­нями лежали. Назы­вала это «неж­но­стями телячьими».

Нара­бо­та­емся мы в саду, пыль­ные, грязные.

Солнце идет на запад. В корыте у колодца стоит вода. Она за день солн­цем нагрета. В ней нас мама мыла цели­ком, как в бане, каж­дый вечер после наших работ, а потом ока­ты­вала из лейки, из такой, какой ого­род поли­вают. Это было так страшно! Сердце зами­рало от холода, но маму нужно было слу­шаться. Мы тер­пели. Только Ника тер­пела молча, а я от холода громко сме­я­лась, потому что пла­кать было нельзя.

Теперь сто раз скажу спа­сибо маме за все это, много раз — спа­сибо. Мы были такие же дети, как и все. Мы так же болели, но в доме у нас нико­гда не гово­рили: «Береги здо­ро­вье, кушай побольше, обмой яблоко, не тронь кошку, от нее гли­сты» и т.д. И мы зака­ля­лись. Спа­сибо маме, что она не рас­тила нас, как цве­точки под стек­лян­ным кол­пач­ком. Она любила труд, все делала сама, даже тянула элек­тро­про­водку, чинила элек­тро­при­боры, пере­де­лы­вала лампу керо­си­но­вую очень кра­си­вую на элек­три­че­скую. Все так, сама по себе, делала, не учи­лась нигде этому.

Прадедушка Иаков

Наш папа тоже был очень спо­кой­ным. Имел заме­ча­тель­ный музы­каль­ный слух. В юно­сти (еще в цар­ское время) он участ­во­вал в струн­ном оркестре моло­деж­ного кружка. Играл на ман­до­лине, бала­лайке, гитаре, тром­боне — тоже все так, само­уч­кой. Тру­диться начал с 16 лет на заводе «Арсе­нал», где рабо­тал его отец. Учился заочно, даже тогда, когда уже у него семья была. Стал инженером-технологом.

Папа был тихим. Вре­мена были тяже­лые, сажали за одно слово, ска­зан­ное нев­по­пад, — а он все­гда мол­чал. Мы ничего не знали ни о нем, ни о его дет­стве. Летом он после работы гулял с нами по полям, зимой катал нас на санках.

А вот о жизни мамы мы знали очень хорошо — она все нам рассказывала.

Были и у папы непри­ят­но­сти на работе, но, при­ходя домой, он пилил дрова, тас­кал воду в ого­род и ничего о себе не рас­ска­зы­вал. Когда женился, он при­шел в мамин дом «в зятья», при­нес с собой Биб­лию, Псал­тырь и очень потре­пан­ный иерей­ский молит­во­слов. Биб­лия и Псал­тырь лежали у мамы в шкафу. Помню, папа, читая Биб­лию, делал выписки оттуда. И опять все как-то неза­метно, тихо. Когда в юно­сти мы подо­брали тот заму­со­лен­ный молит­во­слов, папа впер­вые рас­ска­зал нам о своем дедушке Иакове, о нашем пра­де­душке, так как молит­во­слов был его.

Пра­де­душка Иаков был литей­щи­ком у част­ного пред­при­ни­ма­теля. Они отли­вали перила Литей­ного моста, где изоб­ра­жены две русалки. Хозяин ценил его за чест­ный труд и глу­бо­кое зна­ние литей­ного дела. А дело это тре­бо­вало креп­кого здо­ро­вья. Иаков был креп­кий, но пил водку — по чет­верти водки выпи­вал. У него был сын, Иаков (Яков Яко­вле­вич). Он был уже в годах и все не женился. Сын одна­жды стал журить отца: «Что ты так водку пьешь?» Отец отве­тил: «Женишься, брошу пить». Сын женился — он стал отцом моего папы. А пра­де­душка Иаков нашел в себе такую силу воли, что после сва­дьбы сына до самой своей смерти гло­точка водки не выпил!

Как-то одна­жды уже ста­рого литей­щика пред­при­ни­ма­тель больно оби­дел. Может быть, это был про­сто повод уйти и жить для церкви, мы не знаем, но он ушел и стал слу­жить в церкви ста­ро­стой и чте­цом. По этому часо­слову, что теперь у меня, он каж­дый день читал в церкви часы.

У его сына уже наро­ди­лось много детей. Ему люди гово­рили: «Почему ты с доче­рью не живешь?» «Да я с Лизень­кой при­вык». Лиза­вета — это его невестка, наша бабушка по линии папы. У них было восемь детей. Папа мой — Федор — был самым старшим.

Одна­жды наш пра­де­душка при­шел домой из храма и отпра­вился в баню. Намылся, вер­нулся домой и гово­рит невестке: «Лиза, ты не спи сего­дня ночью, я уми­рать буду. Мыть меня вам не нужно будет, я в бане вымылся». Лиза сму­ти­лась: «Что такое? Умный ста­рик был, или он поме­шался?» Сына дома не было. Он при­шел к ночи с работы и лег спать. Лизе не спится — вдруг правда отец поми­рать будет? Лежит, слушает.

Вдруг среди ночи пра­де­душка наш гово­рит: «Лиза, уми­раю… Раз­буди вну­ков моих, я их всех бла­го­словлю». Детишки повска­ки­вали, мать запла­кала. Дети хотя и не пони­мали, что дедушка уми­рает, но тоже плакали.

Дедушка дал рас­по­ря­же­ния сво­ему сыну Иакову, детей всех бла­го­сло­вил, потом лег и совер­шенно без­бо­лез­ненно умер у всех на гла­зах. Вот что узнала я о своем пра­деде от папы. Что за жизнь была в его душе, то Богу известно, но кон­чина уди­ви­тель­ная. Его не пона­до­би­лось ни мыть, ни пере­оде­вать. Он все это сде­лал сам.

Давно-давно умер и мой дедушка Иаков, сын пра­деда. Я его не видела. Мама не ладила с род­ными папы, но све­кра хва­лила, ладила с ним.

Отношения в семье

Могу с радо­стью вспом­нить, что между нами, детьми: бра­том, мной и сест­рой — были все­гда друж­ные, свя­зан­ные любо­вью отно­ше­ния. Мы с Никой любили стар­шего брата. Он был на девять лет старше меня и на три­на­дцать старше Ники. Он нас тоже любил. Вме­сто того, чтобы в юно­сти с пар­нями куда-нибудь поехать, возь­мет нас малень­ких и уедет с нами на поезде в дале­кий лес.

Когда я пошла в пер­вый класс учиться, он учился уже в деся­том классе, а Нике было четыре года. Мама вече­рами уез­жала, учи­лась на вечер­них кур­сах, изу­чая исто­рию музыки, лите­ра­туры и искус­ства. Мы оста­ва­лись одни. Нам было так хорошо, когда брат-деся­ти­класс­ник играл с нами в прятки кукол. Он так смешно их пря­тал, что нам и не доду­маться! Мы ему пла­тили тем же. Брат очень любил чай со слад­ким, а так как у нас в семье больше обра­щали вни­ма­ния на обра­зо­ва­ние, куда и ухо­дило много средств, а рабо­тал один папа, то у нас все­гда было очень скудно с пита­нием. Кон­феты мама каж­дому давала в очень огра­ни­чен­ном коли­че­стве и редко. Вот мы с Никой и при­ду­мали устро­ить «хоро­нилки». Это были две коро­бочки — моя и Никина. Мы ста­ра­лись эко­номно пить чай с кон­фе­тами. Если выпьем чашку чаю и кусо­чек кон­фетки оста­нется, мы его не ели, а пря­тали в «хоро­нилку». Когда оста­ва­лись одни, то брата нашего снаб­жали кусоч­ками кон­фет, и он с удо­воль­ствием пил чай. К пище брат был крайне невзыс­ка­те­лен, но почему-то очень любил чай со слад­ким, веро­ятно, как и наша бабушка.

Как много кра­си­вого вно­сит любовь в мир, в жизнь людей, в жизнь детей. Разве не могла бы четы­рех­лет­няя Ника доесть кон­фетку до конца? А она пря­тала этот кусо­чек кон­фетки, чтобы после отдать его 17-лет­нему брату.

Инте­ресно было на них смот­реть. Брат любил цветы. Как-то ран­ней вес­ной при­хо­дит из Лесо­тех­ни­че­ской ака­де­мии, где он после школы учился, в верх­нем кар­машке костюма на груди у него буке­тик синих под­снеж­ни­ков. Под­бе­гает Ника: «Гуль, Гуль, дай цве­точки». «Ну на что тебе их, — гово­рит брат, — замо­та­ешь их все».

Ника грустно отхо­дит и гово­рит: «А‑а-а, Гуле­вич, жадинка». Тут уж брат не выдер­жи­вает и ско­рей отдает ей все цветочки.

Со мной брат, как со стар­шей, делился сво­ими пере­жи­ва­ни­ями, читал свои стихи. С ним нам при­хо­ди­лось скор­беть о непри­ят­но­стях между родителями.

Я росла гораздо озор­ней Ники. Она была тихая и игры тихие любила. Мне все хоте­лось с кем-то бороться, а бороться было не с кем. Тогда я боро­лась с боль­шим весе­лым псом Песь­кой. Он, когда дрался и вста­вал на зад­ние лапы, был выше меня ростом.

Но мы играли с ним, и он это пони­мал, не кусал меня, а только бара­ба­нил мне лапами по спине, когда я сда­ва­лась, сил у меня не хва­тало, при­са­жи­ва­лась на корточки.

В обще­стве гостей в празд­ники я чув­ство­вала себя нехо­рошо. Цен­тром вни­ма­ния тогда была Ника. Она читала пред гостями стихи, все ей хло­пали, все ею вос­хи­ща­лись. Она была такая общи­тель­ная. Я же в таком обще­стве была «букой». Мне больше хоте­лось забраться в какой-нибудь угол. Мне радост­ней было бы куба­рем кататься вниз с желез­но­до­рож­ного откоса, чем сидеть в обще­стве гостей.

Когда брат уез­жал на прак­тику, я писала ему письма, все-все сооб­щала, как живем дома. Когда брат воз­вра­щался, при­во­зил нам гостинцы: или боль­шие букеты лан­ды­шей, или кор­зину ягод малины. Одна­жды щенка при­вез. Его мы и назвали Песь­кой. Но дороже всего, конечно, были не гостинцы, а теп­лота любви.

Школа

К школе мы гото­ви­лись дома. Читать я стала с шести лет. Пер­вого сен­тября 1936 года начала учиться в школе. Перед 7 ноября нас пре­ду­пре­дили, чтобы все при­шли на дет­ский утрен­ник, все мы, пер­во­класс­ники, должны стать юными ленин­цами. Мама ска­зала: «Ну, что ж, сходи, а то при­де­рутся к тебе». Но мне так не хоте­лось идти! На душе было как-то непри­ятно. Я долго копа­лась, оде­ва­лась. Погля­дела в окно, все дети уже вышли на улицу. Школа была у нас рядом, за забо­ром. На улице их фото­гра­фи­ро­вали. Не пошла я, опоз­дала. Никто не обра­тил вни­ма­ния. Прошло…

Вскоре забо­лела наша учи­тель­ница. На время ее болезни соеди­нили два пер­вых класса. Мы по четыре чело­века за пар­той сидели. Было тесно, поэтому уроки были только уст­ные. И тут оба в пять­де­сят чело­век класса решили наря­дить в октяб­рят­ские звез­дочки, как юных ленин­цев. Учи­тель­ница ходила по рядам и при­ка­лы­вала к пла­тьи­цам и костюм­чи­кам звез­дочки с Лениным.

Я знала, что Ленин про­тив Бога пошел, но этого я никому не ска­зала. Когда подо­шла учи­тель­ница со звез­доч­кой, ска­зала: «Не хочу, не надо». Учи­тель­ница была не наша, наша болела. Она спро­сила: «Почему не хочешь?» Я твер­дила: «Не хочу, не надо, некра­сиво». «Ну, как же некра­сиво? Звез­дочка кра­си­вая». А я упи­ра­лась: «Не хочу». И она от меня отстала. Бог так устроил, что и об этом забыли.

Я при­шла домой и ска­зала обо всем маме. Мама испу­га­лась, ска­зала, что надо было звез­дочку взять: «Мы бы звез­дочку в убор­ную бро­сили, а ты бы ска­зала, что поте­ряла ее». Но я‑то этого не могла сде­лать и не пони­мала. Папе мы ничего не ска­зали. Была «ежов­щина», на заводе и без этого было неспо­койно, мама его рас­стра­и­вать не стала.

Мама дома учила нас петь дет­ские стишки. Пели о цве­тах: розе, лилии, кра­пиве и репей­нике; О пти­цах. Сколько было в этом хоро­шего, свет­лого! Когда мы пошли в школу, сухие школь­ные песни не вос­хи­щали нас. Мы, наобо­рот, свое вно­сили в школу. На школь­ном празд­нике я пела «Лилию».

Когда я пошла в пер­вый класс, боя­лась, что вдруг уви­дят у меня Крест на шее. На мед­осмотр я его сни­мала и пря­тала в кар­ман. Но так было только в пер­вый год учебы. Скоро весь страх про­шел, осо­бенно когда я заво­е­вала авто­ри­тет в классе и место пер­вой уче­ницы. Тогда уже при всем классе отка­зы­ва­лась от вступ­ле­ния в пио­неры. Спо­рила с учи­тель­ни­цей. Она ска­зала: «Ты малень­кая, ты еще дурочка. Вырас­тешь и пой­мешь, что Бога нет». А я ей отве­тила: «Разве ака­де­мик Пав­лов дурак, а он тоже верит в Бога». В то время ака­де­мик Пав­лов ходил молиться в цер­ковь «Зна­ме­ния Божией Матери», а как умер, цер­ковь эту у Мос­ков­ского вок­зала взо­рвали. Шел 1937 год. Сей­час на месте церкви стан­ция метро.

Сколько тогда про­те­кало всего на наших гла­зах, и все не про­хо­дило мимо, а дей­ство­вало на наши дет­ские души! Много всего было: и гоне­ния за веру в Бога, закры­тие церк­вей, ссылки мона­шек, зна­ко­мых мамы; и полеты пер­вого лет­чика Вале­рия Чка­лова, гибель Лева­нев­ского во льдах Север­ного Ледо­ви­того оке­ана, и путе­ше­ствие на льдине папа­нин­цев — и все-все это мы знали, все запо­ми­нали, все пере­жи­вали по-сво­ему в дет­ских сердцах.

Ино­гда ребята про­бо­вали драз­нить меня за Крест, но все-таки много драз­нить не реша­лись, так как я не была тихо­ней и пла­кать не собиралась.

В тре­тьем классе у меня появи­лась еди­но­мыш­лен­ница — Галя Михай­лов­ская. Она учи­лась со мной с пер­вого класса и была хоро­шей уче­ни­цей. Ко мне была не рас­по­ло­жена, так как я была ее кон­ку­рентка в учебе. И вдруг в тре­тьем классе все изме­ни­лось! Она стала про­сить меня: «Еля, можно я к тебе после школы пойду? Я так хочу почи­тать Закон Божий!» И дружба завязалась.

Галя ушла из пио­не­ров, гал­стук носить не стала. Мама ее бук­вально вое­вала с Галей. Она дома вырвала из рук Гали иконку Божией Матери, кото­рую Галя где-то раз­до­была, и бро­сила в печку. Скоро они уехали из нашего рай­она, и мы поте­ряли друг друга из виду.

Встре­ти­лись мы только после войны, уже взрос­лыми девуш­ками, в церкви. Тре­тий класс началь­ной школы был нача­лом хри­сти­ан­ской жизни Гали. В юно­сти, в сту­ден­че­ские годы я пода­рила ей Еван­ге­лие моей покой­ной крест­ной. Жизнь свою кон­чать Галя уехала в мона­стырь, сме­няв Петер­бург на Псков­ские Печоры.

Одна­жды, в зиму перед вой­ной, когда я учи­лась в пятом классе и фото­гра­фия моя висела на доске почета «За отлич­ную учебу», маму вызвали в школу. В кан­це­ля­рии учи­те­лей, куда при­шла моя мама, класс­ная вос­пи­та­тель­ница ска­зала ей, что как-то непри­лично, что «ваша дочь носит Крест, и люди вы куль­тур­ные, несов­ме­стимо это». А мама отве­тила ей: «Я сама хри­сти­анка и детей ничему пло­хому не учу. При­ка­зать дочери снять Крест я не могу». После этого ее больше не вызы­вали в школу, и ко мне стали отно­ситься еще лучше, чем до этого момента.

Когда Ника семи лет пошла в школу, я сильно пере­жи­вала за нее. Сама я учи­лась в 4‑м классе в первую смену, а Ника — во вто­рую смену, после часа дня. Я выпро­си­лась у Ники­ной учи­тель­ницы, чтобы она во вто­рую смену раз­ре­шила бы мне сидеть у них в классе на уро­ках сзади на пустой парте, а в пере­мены ходить с Никой. Всё боя­лась, что Ника — малень­кая, вдруг в школе плохо будет или маль­чишки оби­дят ее. Целый месяц я в первую смену учи­лась с девяти утра до часа дня. А во вто­рую смену, почти до шести вечера, сидела в Ники­ном классе. Потом при­гля­дела Нике подруг, про­сила их все­гда в пере­мены быть вме­сте с Никой. Через месяц пере­стала ходить в их класс. Но встре­чать Нику из школы я бегала еще весь тот учеб­ный год, боя­лась, что ее побьют мальчишки.

Год перед вой­ной был труд­ный. Мы с Никой после школы учи­лись играть на скрипке, Ника — в музы­каль­ной школе, а я — при Ленин­град­ской кон­сер­ва­то­рии (была тогда там группа для детей). Учи­лись немец­кому языку и раз­го­вор­ной речи у немки.

И дома все та же работа оста­ва­лась. У нас не было ни деду­шек, ни бабу­шек, никто нам не помо­гал в саду и в ого­роде, все­гда все делали сами. Вес­ной, когда сад не ждал, тре­бо­вал рук, мы даже школь­ные дни не про­пус­кали. Мы выросли: Нике 9 лет, мне — 13. Улуч­ши­лось наше поло­же­ние по отно­ше­нию к церкви. Мама выби­ра­лась только в дву­на­де­ся­тые празд­ники. Нас теперь в город стали отпус­кать одних, каж­дое воскресение.

Первая молитва

В пятом классе я учи­лась в боль­шой новой школе, кото­рая, как я после узнала, была постро­ена Вла­ди­ми­ром Миро­но­ви­чем Ники­ти­ным — буду­щим Мит­ро­по­ли­том Кру­тиц­ким и Коло­мен­ским Сера­фи­мом. (Перед вой­ной он был архи­тек­то­ром и рабо­тал началь­ни­ком по стро­и­тель­ству школ в нашем районе.)

Настала весна 1941 года. Снег стал сверху отта­и­вать, а ночью замер­зал креп­кой кор­кой. В школе я играла с дев­чон­ками на пере­мен­ках, бегала, шумела, как и все, но домой все­гда искала слу­чая пойти одной. Вспо­ми­нала, как мама рас­ска­зы­вала легенду о Петре Вели­ком, что он имел такую силь­ную веру, что одна­жды решился на коне реку Неву пере­ско­чить. Он вос­клик­нул: «Я и Бог» — и хотел уже пере­ско­чить Неву, но змея под­ползла под ногу лошади и ужа­лила ее. «Это за то, — гово­рила мама, — что он себя впе­ред Бога поста­вил. Нужно было ска­зать: “Бог и я” — тогда бы он перескочил».

Я вот тай­ком решила это испы­тать. Я гово­рила: «Бог и я» — и по замерз­шей корке снега шла далеко в поле. Но едва, с каким-то ужа­сом в душе, только ради испы­та­ния, гово­рила я: «Я и Бог», как мигом руши­лась снеж­ная корка под моими ногами, и я про­ва­ли­ва­лась в снег.

При­бли­жа­лась Свя­тая Пасха, это послед­няя Пасха нашего дет­ства, встре­чен­ная вес­ной 1941 года. Я ездила в Страст­ную суб­боту в город освя­щать кулич и яйца. Несмет­ные толпы народа, тысячи людей сто­яли в оче­реди на пло­щади около Пре­об­ра­жен­ского собора, желая при­ло­житься к Свя­той Пла­ща­нице. Тетки про­да­вали яркие бумаж­ные цветы для кули­чей и пасох. Сердце зами­рало в каком-то восторге!

Нас не взяла мама к заут­рене, так как в цер­ковь не было воз­мож­но­сти попасть, кру­гом море людей. Она уехала одна. А мы с сест­рой тай­ком при­го­то­вили подарки папе, маме и брату и легли спать на голый пол, не желая в такую ночь ложиться в кровать.

Ночью при­шла мама, все раз­гов­ля­лись за празд­нич­ным сто­лом, а после все взрос­лые легли спать. Мама прямо на мяг­ком стуле уснула. Сколько папа ее ни будил, чтоб легла в кро­вать, она так устала, что не могла под­няться, так и спала.

Только мы с Никой не могли спать. Сердце так и пры­гало внутри. Мы убе­жали в сад встре­чать рас­свет и сол­нышко, гля­деть, как оно играет лучами в день Хри­стова Вос­кре­се­ния. В лес­ной части нашего сада вылез уже яркий зеле­ный ковер мха фуна­рии. Кру­гом пели птицы, у скво­реч­ника, навстречу вос­хо­дя­щему солнцу махал кры­лыш­ками и пел-зали­вался скво­рец. У нас в саду было три скво­реч­ника. Каза­лось, что и у этого скво­рушки пти­чья малень­кая душа хочет вон выско­чить навстречу Вос­крес­ной радо­сти и солнцу. На вет­ках искри­лись капельки воды — такие чистые, прозрачные.

Мы встре­тили солнце, но спать так и не ушли. Благо все стар­шие спали и никто на нас не обра­щал вни­ма­ния. Все хоте­лось нам что-то при­ду­мать. Мы пой­мали сво­его боль­шого пса Пеську и стали выче­сы­вать греб­нем зим­нюю шерсть, что тор­чала на нем кло­ками. Он ска­лился, мор­щил нос, но, видно, был дово­лен, не кусался.

Нача­лись весен­ние экза­мены в школе. Они про­хо­дили успешно и вызы­вали внут­рен­нюю радость, кото­рую хоте­лось как-то выска­зать, но при этом не сло­вами. В таком настро­е­нии шла я из школы. Поле было теперь не снеж­ное, а зеле­ное, в весен­них цветах.

Я ушла с дороги в сто­рону, шла по полю, про­сто так, по вле­че­нию души, куда — сама не знаю. Далеко-далеко за полем высился шпиль коло­кольни давно закры­того храма Свя­того Про­рока Ильи. Он виден был кило­мет­ров за десять. Вдруг я около себя на ров­ном месте уви­дела неболь­шую впа­динку, такую, что если в нее сядешь, то тебя издали не уви­дят. Душа будто бы искала этой ямочки. Я влезла в нее, упала на колени, потом при­пала вся к земле и ничего не про­сила, ни о чем не думала. Я только при­пала к земле, как бы исчезла вся… и все суще­ство чув­ство­вало совер­шен­ную бли­зость Бога. Не было ни слов, ни жела­ний, ни мыс­лей. Это была пер­вая молитва — не моя… Это была любовь Бога к чело­веку, ничем не заслу­жен­ная мной Любовь.

Мне нра­ви­лось быть ино­гда одной, душа этого искала. С восьми лет я только зимой спала дома. А как ста­но­ви­лось тепло, пере­ез­жала в доща­тый чулан, рядом с курами. Мама звала его моей ком­на­той. Там и спала одна, пока не наста­нут осен­ние замо­розки. Мне туда мама пове­сила бабуш­кину ико­ночку «Покров Пре­свя­той Бого­ро­дицы». Утром, когда Ника дома про­сы­па­лась, то бежала ко мне в чулан, заби­ра­лась под оде­яло, и мы вме­сте через стенку раз­го­ва­ри­вали с курами: «Крас­но­гре­бочка, спой», — и петух пел.

Блох там от кур много было. Часто ночью блохи не давали мне покоя, но я все равно любила чулан.

Он мне еще послу­жил потом, после войны, в юно­сти, когда там висела уже не ико­ночка Покрова Божией Матери, а ико­ночка Бла­го­слов­ля­ю­щего Спа­си­теля. Тут дано было пер­вое обе­ща­ние любить Его. Я тогда вся опухла от слез.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

8 комментариев

  • Игу, 22.10.2019

    Пере­чи­тала книгу ещё раз и нашла много нового. Хочется иметь книгу бумаж­ную, чтобы пере­чи­ты­вать её в труд­ные и радост­ные моменты, брать при­мер стой­ко­сти и силы веры, любви к Богу. Чудес­ная книга, спа­сибо тому, кто её опубликовал. 

    Ответить »
  • Ольга, 06.05.2018

    Очень свет­лая жизнь, такая реши­мость посвя­тить себя Богу! Хочется купить в бумаж­ном вари­анте книгу.

    Ответить »
  • Ирина, 01.05.2018

    Очень поучи­тель­ная книга. Невоз­можно не вос­хи­щаться тер­пе­нием и муже­ством матушки Ели­ко­ниды, любо­вью к Господу.

    Ответить »
  • Анна, 21.04.2018

    Чудо, какая уди­ви­тель­ная книга! Словно сама побе­се­до­вал с матуш­кой Ели­ко­ни­дой! И столько поучи­тель­ного для себя нашла! Как то мы пере­не­сем подоб­ное — голод, холод, гоне­ния, войну? Все уже не за горами. Крепко ли упо­ва­ние на Гос­пода? и стихи какие живые, теп­лые, словно лучики конца! Спаси Гос­поди за книгу

    Ответить »
  • Ната­лья, 23.03.2018

    Очень понра­ви­лась книга.

    Ответить »
  • Олег, 19.07.2017

    Книга напи­сана про про­стых рус­ских людей, узнаю в героях своих бабушку, дедушку, маму, тётю людей стар­шего поко­ле­ния, мне каже­ты­сяч такие люди уже ухо­дят от нас. Меня­ются поко­ле­ния и моло­дёжь уже не похожа на них мы теряем их навсе­гда. Тем и ценна эта книга что сохра­нит их в памяти для сле­ду­ю­щих поко­ле­ний. Слава Богу за всё!

    Ответить »
  • Мария, 29.03.2017

    Уди­ви­тель­ная, живая книга. Про­чи­тала на одном дыха­нии. Спаси Гос­поди автора за радость узнать, как чело­век может про­жить жизнь с Богом, столько пере­жить и пре­тер­петь, сохра­нить в сердце любовь. Когда дочи­тала, хоте­лось про­сто сидеть в тишине и с Богом гово­рить.                                  Под­ска­жите пожа­луй­ста, где найти эту книгу, чтобы её могли почи­тать и мои близ­кие, так хочется, чтобы и их сердца и души тро­нула бес­ко­неч­ная любовь и Бла­го­дать Божия.

    Ответить »
  • Ольга, 24.03.2017

    Слава Богу за всё! Я рада, что открыла эту неза­мыс­ло­ва­тую книгу. Душа раду­ется читать такую исто­рию. Уди­ви­тель­ные люди, уди­ви­тель­ные судьбы. Как хорошо всё и про­сто рас­ска­зано. Такие исто­рии помо­гают понять себя, под­дер­жи­вают и, конечно же, учат. Спаси Гос­поди всех, кто учав­ство­вал в созда­нии этой пове­сти! Низ­кий вам поклон!

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки