Мои воспоминания

• I. О предках
• II. Воспоминания мои об обучении моем в церковной школе села Зеленой Дубравы
• III. Воспоминания о Богуславском ДуховномУчилище за время бытности моей в нем в 1837–42 году
• IV. Воспоминания мои о Киев. дух. семинарии за время воспитания моего в ней в низшем отделении(от 1842 до 1844 года)
• V. Воспоминания за время бытности моей (1844–45 г.) учеником среднего или философского отделения К. Д. Сем
• VI. Воспоминания за время бытности моей (1845–1846–47 г.) учеником высшего отделения Киевск. Дух. Семинарии
• VII. Воспоминания мои о Духовно-учебной моей службе за время священства моего в двух приходах Киевской Епархии до времени выбытия моегов Привислянский Край
• Примечания

VI. Воспоминания за время бытности моей (1845–1846–47 г.) учеником высшего отделения Киевск. Дух. Семинарии

В этом отделении преподавались: догматическое богословие, практическое, пастырское, гомилетика, патрология, общая церковная история, русская церковная история, обрядословие, каноническое право и медицина.

Богословие догматическое, практическое и пастырское преподавал о. архимандрит Антоний, впоследствии доктор богословия.

Для испытания нашей подготовки к изучению богословских наук, о. Антоний на первых порах предложил нам для внеклассного сочинения тему: «Каким образом занятие предметами философскими служит подготовкой к изучению богословия?»

По прочтении наших сочинений на эту тему, о. Антоний в непродолжительном времени принес в класс два лучших сочинения и затем предложил ученикам высказывать свои мнения о решении заданной темы тем и другим автором.

После разнообразных мнений товарищей, — одних в пользу одного сочинения, других в пользу другого, о. ректор в заключение высказал сам такое мнение: на автора, который высказался о тщете философских мнений для открытия истины о Творце и обо всем Им сотворенном и горит желанием знать это из откровенного слова Божия, можно надеяться, как на будущего хорошего богослова; другого же автора (а таковым был я) надобно много еще перерабатывать, чтобы он сделался хорошим богословом.

На внеклассных моих сочинениях богословских, которые были преимущественно проповеди, о. ректор неоднократно делал замечание в конце рецензии: «Сочинение это можно дозволить произнести в конференциальной зале в собрании всех учеников и преподавателей, но для произнесения с церковной кафедры оно не подходящее».

О взгляде о. ректора на проповеди можно судить отчасти и из следующего случая.

Однажды он принес в класс только что отпечатанную в брошюре проповедь преосвящ. Иннокентия, бывшего тогда еп. Вологодским, а потом архиеп. Херсонским, на неделю православия. Проповедь эта была еще неизвестна нам. Не говоря об авторе проповеди, о. ректор прочитал ее нам вслух. В заглавии этой проповеди не находилось текста из Св. Писания. Содержание ее, насколько помнится, было таково: Св. православная церковь наша празднует ныне неделю православия. Цель установления особого чина нынешнего богослужения та, чтобы укрепить веру нашу в почитание св. икон и торжественно праздновать суд сб. церкви на всех непочитателей св. икон, т. е. иконоборцев. Не лишнее ли это теперь для нас? Разве и среди нас есть иконоборцы? Чтобы решить этот вопрос справедливо, наведем справки. Войдем мысленно в любой дом именитых граждан нашего города. Что здесь узрим? Вот мы вошли в первую комнату, — икон не видим, во вторую, имеющую более почтенное назначение, — не видим мы их и здесь; нет икон и в том отделении дома, где принимают самых почетных посетителей его. Дается ли место где-либо в знатном доме св. иконам? Если и бывают иконы в таких домах, то самые маленькие, в каком-нибудь темном потаенном углу и притом в такой комнате, в которую посетители не допускаются. Не значит ли это, что такие люди стыдятся ставить эти священные вещи на виду? — В таком духе и подобным слогом, без употребления словСв. Писания, выражена была вся проповедь преосв. Иннокентия.

Большинство товарищей и сам я стояли за эту проповедь, как вполне соответствующую духу времени.[26] Немалая часть товарищей, пораженных необычною свободою слога в изложении мыслей, несоответствующею церковной кафедре, высказывала порицания автору, не зная о принадлежности этой проповеди знаменитому церковному витии. О. ректор, выслушавши разнообразные наши мнения о прочитанной проповеди и все-таки не объявляя имени автора, равно и не выражая предварительно своего мнения о ней, прочитал нам одно из поучений св. Димитрия Ростовского; поучение это было переполнено текстами из Св. Писания. В нем не только в основание положен текст; но приступ и предложение выражены были в большинстве словами Св. Писания. Изложение мыслей, в рассмотрении избранной темы, приложения ее к слушателям, а также и заключение обильны были текстами откровенного слова Божия. По прочтении поучения св. Димитрия Ростовского, о. ректор в назидание нам присовокупил: «Вот это истинное слово Божие; так и веет в нем дух помазания божественного; а та проповедь (т. е. Иннокентия), которую я прежде прочитал вам, составлена в препретельныхсловесех человеческого мудрования, чему подражать не советую вам».

О высоком достоинстве преподавания нам о. ректором догматического богословия можно судить из того, что за систему догматического богословия, по решению учебного комитета и самого митрополита Московского Филарета, отцу Антонию присуждена была ученая степень доктора богословия, в то время, кроме трех Филаретов, — Московского, Киевского и Черниговского, еще никому неприсужденная; а отпечатанные записки его по догматическому богословию признаны обязательным руководством:для духовных семинарий во всей империи. Записки о. Антонияпо практическому и пастырскому богословию не были им отпечатаны. О духе и направлении практического богословия по запискам о Антония можно сказать, что во многих своих отделах, они отзывались сильно аскетизмом. Впрочем, о. Антоний, окончивши свое преподавание по практическому богословию, сам сделал такое замечание о своих лекциях по этому предмету: «Я указал вам разные практические пути ко спасению; но советую придерживаться более пути царского, ибо не все могут вмещать в своей жизни словес тех; могийвместити да вместит». Что же касается преподанного нам о. Антонием пастырского богословия, то в нем выяснен истинный идеал пастыря церкви и указаны разные частные советы, для осуществления этого идеала; но такие советы преподавателя-монаха отличались более характером теоретическим и в практической жизни не всегда были удобоисполнимы и вернонаправлены к цели.[27]

Преподавателем гомилетики был у нас только что окончивший киев. Духов.академию М. М. Б., и ныне еще проживающий в Киеве, давно уже пребывающий в звании весьма заслуженного протоиерея. Будучи студентом академии, он был весьма близок и даже любимец знаменитого тогда профессора академии по кафедре гомилетики, Я. К. Амфитеатрова. Взглядом, может быть, этого профессора на проповеди руководился и М.М.Б. В качестве нашего преподавателя по гомилетике, М.М.Б. ценил в проповеди простоту слога, ясность, точность и логическую последовательность в изложении мыслей и, как особенное достоинство, народность проповеди, и оберегал от подражания корифеям заграничной проповеди, как то: Масильену, Бурдалу и другим им подобным.

Преподавателем патрологии был у нас Н. Я. О., — человек роста высокого и души возвышенной; он до того был деликатен в обращениях с своими учениками, что редко когда и проверял знания своих слушателей. Как часто случается, мягкосердечием и добротоюН. Я. воспитанники часто злоупотребляли: уроки его очень часто пропускались многими. Передавали, что был даже такой случай, что Н. Я., явившись однажды на урок, застал в классе только одного слушателя, Н. Я., по близорукостили, или по доброте, посвятил целый час на объяснение урока перед одним слушателем и, по окончании урока, ушел из класса, как и всегда спокойный.[28]

Преподавателем общей церковной истории, русской церковной истории, обрядословияи канонического права был у нас Е.С.Г. Долг справедливости требует сказать, что он, как преподаватель, был человек весьма трудолюбивый и усердный к исполнению этого своего долга; но ни способностей особенных умственных вообще, ни специальных познаний по порученным ему предметам не проявлял; а так как по своей природе был раздражителен, то в своих отношениях к ученикам был очень резок, а потому не пользовался и со стороны их расположением. Вследствие сего часто и они допускали по отношению к нему крайне неприличные выходки. Так напр., однажды, когда Е. С., во время своих советов ученикам заниматься усердно церковною историей, употребил выражение, — «церковная история важна, как сама по себе, так и по своему содержанию», то сплошные массы учеников, вслед за этим выражением, поднявшись со скамеек и поднявши вверх учебники по церковной истории и указывая на переплеты книг, стали спрашивать Е. С., не значитли это церковная история сама по себе? А потом, перелистывая страницы того же учебника, зашумели вопросами: «А это по своему содержанию?» На уроке по каноническому праву был такой случай. Когда Е.С. пришлось объяснять таблицу родства по учебнику прот. И. М. Скворцова, то он, по рассказам его квартиранта, ученика богословского класса, просидел целую ночь над изучением этой таблицы. Потом, явившись на урок, С. Е. нарисовал было сначала эту таблицу на доске правильно и, обратившись к ученикам, спросил, понятно ли все начерченное на доске? В момент поворота от доски один из учеников, стоявший близ нее, стер весь чертеж, а ученики, сидевшие на скамьях, сказали, что еще не поняли, и попросили Е. С. еще раз объяснить. Е. С., обернувшись к доске и заметив, что вся таблица родословной стерта, так смешался, что, как ни старался начертить ту же таблицу вторично, не мог воспроизвести ее в прежнем виде. И после сего Е. С. уж более не принимался писать эту таблицу на доске и разъяснять ее, так что она и осталась навсегда от него неразъясненною ученикам.

Конечно, такие сейчас приведенные мною факты отношения питомцев к своему наставнику будут строго осуждены серьезными педагогами; но в смягчение вины питомцев, моих товарищей по классу, не сказать ли мне, по крайней мере,того, что молодая натура очень болезненно воспринимает всякое тяжелое и строгое на нее воздействие и, по своей игривости, она способна в ответ на это к своеобразной изобретательности, поясняя те факты еще и тем, что сколько был высок по телесному корпусу, возвышен и благороден по душе наш преподаватель патрологии, столько диаметрально противоположен был относительно сего Е. С. Г.[29]

Преподавателеммедицины у нас в высшем отделении назначен был академик, заслуженный профессор, статский советник П. П. Пелехин, — человек весьма уже пожилой.[30]

Начало своих чтений по медицине Π. П. предварил длинною вступительною речью на латинском языке. Мы, понятно,безмолвно внимали, и большинство слушателей ровно ничего непоняли из длиннейшей речи П. П., так как, с введением преподавания предметов в семинарии на русском языке, познания учеников по латинскому языку слабели с каждым годом, а в богословском классе значительная часть учеников была уже совсем слаба по этому языку. Самое преподавание медицины велось уже и П.П. на русском языке. Что касается характера преподавания нам П. П. медицины, то надежды наши на этого заслуженного профессора далеко не оправдались, так что нам пришлось очень сожалеть о прежнем нашем преподавателе И. Т. Щербине. Да оно и понятно. П.П., заслуженному отставному профессору, старику, необходим уже был отдых после продолжительных серьезных трудов; между тем как И.Т. был еще человек в полном цвете лети сил, — человек, с жаром изучавший науку и с любовью делившийся своими познаниями с будущими врачами душ,идеально стараясь подготовить их, по мере возможности, к уменью врачевать и тела.

Уроки Π.П. проходили зачастую в рассказах его намиз его заграничной жизни, в изображении внешнеговида,особенно громадности голов знаменитостей заграничной медицинской мудрости, нравов и обычаев некоторых иностранцев, особенно англичан, которых П. П. прекрасно знал,так как и жену он имел англичанку; много рассказывал ио своей семейной жизни, о разных эпизодах из своей жизнив Петербурге и т. п.[31]

В заключение своих воспоминаний о времени обучения своего в киев.дух. семинарии скажу несколько слов о трогательном нашем прощании, по окончании семинарского курса, с своим уважаемым начальником и наставником о. ректором, архим. Антонием.

Выпускные экзамены, на которых присутствовал о. ректор Академии, окончились благоуспешно. В академию назначено было из нашего выпуска три студента, два из отделения о. ректора, — одним из которых был мой младший брат, — и один из отделения о. инспектора.

По прочтении разрядных списков выпускных, мы собрались все, по предложению о. ректора, в богословский класс. Явившись в класс, о. ректор прошелся молчаливо несколько раз по классу, подавляя в себе явственно волновавшие его чувства, и, наконец, обратился к нам с такою приблизительно речью:

«По мере сил моих, при помощи Божией, я у потребил все зависящее от меня, чтобы приготовить вас быть достойными кандидатами священства, — быть мужами совершенными. Теперь, за исключением двух-трех, вы должны вступить в жизнь самостоятельную, руководиться в ней собственным умом и теми началами, которые я старался внушить вам и укрепить их в вас со всею пламенною ревностью и благожелательством. Утешаюсь надеждою, что вы оправдаете эту мою надежду на вас и послужите в пользу церкви, во спасение будущих духовных чад ваших, а также и в честь сего учебного заведения, на каких бы поприщах ни пришлось вам трудиться. Благочестное и благополезное служение ваше на пользу церкви скрепит нашу теперешнюю духовную связь и на будущее время; тем более,что большинству из вас придется проходить пастырское служение недалеко от Киева, где и я нахожусь. Вы можете, и даже советую вам, во время исполнения своего пастырского служения, обращаться ко мне, прежнему вашему руководителю, за советами и посильною помощью во всех тех трудных случаях, с которыми часто приходится иметь дело пастырям церкви. Вверяю судьбу вашу Промыслу Божию; Той вас да укрепит, да умудрит, и удостоитесь стяжать венцы в небесном славном царствии Господа Бога и Спаса нашего И. Христа, после усердных трудов ваших в настоящем царстве Его благодатном»…

Под конец речи голос о. ректора сталь прерываться; слезы струились из его глаз, а мы проливали целые потоки их.

По окончании этой трогательной для всех речи, мы по одиночке стали подходить к о. ректору за благословением, которое сопровождалось трогательными поцелуями с каждымиз нас. Получив благословение, я пал на скамью, обнял ее обеими руками и так нервно рыдал, что обратил на себя внимание о. ректора, все еще прощавшегося с учениками. Из класса мы проводили о. ректора, после прощания с ним, чрез верхний коридор, — дальше он не позволил сопровождать его. После этого снова все вернулись в прежнюю комнату, и началось прощание между товарищами. Сцена эта так расстроила мои нервы и болезненные глаза, что я, вышедши из семинарского корпуса, едва мог разобрать дорогу к своей квартире, и хотя по пути к квартире пришлось пройти несколько улиц, но я никого не видел и как бы даже и не встречал проходивших по этим многолюдным улицам. Еще трогательнее была разлука моя с младшим моим братом, когда он после каникулярного времени должен был без меня отправляться для поступления студентом вкиевск. духовную академию. С ним я одновременно изучал грамматику, часослов, псалтирь, гражданскую печать; вместе же с ним, нигде не разлучаясь, мы прошли все классы дух.

училища и семинарии и никогда не удалялись друг от друга даже по разрядному списку. Мы как бы инстинктивно чувствовали, что с этим нашим разлучением, мы разлучаемся и в своих жизненных поприщах; он поступал туда, куда, при искреннем своем желании, я не мог поступить по слабости зрения. Много дней до разлуки окончательной мы провели в саду в слезах. В день выезда брата в Киев мы в том же саду так плакали, крепко обнявши один другого, что только внушительный голос отца заставить нас выпустить друг друга из объятий, когда уже и лошадей подали котъезду.