Мои воспоминания

• I. О предках
• II. Воспоминания мои об обучении моем в церковной школе села Зеленой Дубравы
• III. Воспоминания о Богуславском ДуховномУчилище за время бытности моей в нем в 1837–42 году
• IV. Воспоминания мои о Киев. дух. семинарии за время воспитания моего в ней в низшем отделении(от 1842 до 1844 года)
• V. Воспоминания за время бытности моей (1844–45 г.) учеником среднего или философского отделения К. Д. Сем
• VI. Воспоминания за время бытности моей (1845–1846–47 г.) учеником высшего отделения Киевск. Дух. Семинарии
• VII. Воспоминания мои о Духовно-учебной моей службе за время священства моего в двух приходах Киевской Епархии до времени выбытия моегов Привислянский Край
• Примечания

V. Воспоминания за время бытности моей (1844–45 г.) учеником среднего или философского отделения К. Д. Сем

В среднем отделении преподавались: логика, психология, латинский язык, изъяснение Св. Писания, библейская история, медицина.

Профессором логики и психологии был Платон Алексеевич Троицкий. Личность эта заслуживает того, чтобы очертить и внешний вид ее. Лицо и нос — продолговатые, чело — широкое и возвышенное, глаза — несколько выдавшиеся и полные глубокого ума; речь — медленная, поступь — важная, строго размеренная. В летнее время профессор этот наверх форменного фрака надевал еще длинный, особого покроя, плащ, наподобие тоги древних философов; зимою же набрасывал на себя лисью шубу, правый рукав которой всегда висел не надетый.

П. A. Троицкий прекрасно кончил Киев.дух. академию, — третьим по разрядному списку[18]. Хотя в узких рамках программы семинарской другой преподаватель не позволял бы себе (как действительно и было у преподавателя параллельного отделения философского класса) касаться разнородных мнений знаменитых философов древнего и нового времени по тому или другому философскому вопросу; но Платон Алексеевич, излагая нам по логике, и особенно по психологии, установившиеся уже мнения, не считал лишним и затруднительным для себя приводить нам мнения мыслителей древнего нового мира; и нам было приятно слушать прекрасную передачу этих мнений П. А-ем и критические его замечания на них. Философские науки, отвлеченные и сухие сами по себе, особенно логика, вовсе не казались нам скучными и трудными, при преподавании их Платоном Алексеевичем; мы взаимно увлекались: П. А. — преподаванием, а воспитанники — его лекциями. Обычно приятный для многих воспитанников звонок, напоминающий об окончании урока, производил неприятное впечатление, когда он раздавался во время урока П. А-ча: он сердито качал головою, а у нас звонок прерывал с любовью к уважаемому учителю сосредоточенное внимание, и часто мы с неудовольствием оставляли пищу духовную для пищи телесной.

Выдавая свои записки по логике, П. А. требовал от нас во время ответов не только точной передачи содержания этих записок, но и непременного представления своих собственных примеров на каждый из видов понятий, суждений, умозаключений, дилемм, трилемм, полилемм, силлогизмов, паралогизмов, софизмов. При прохождении умозаключений противоречия и непрямых доказательств, П. А. заставлял нас во время уроков, в его же присутствии, упражняться в диспутах. Для диспутов П. А. избирал по разрядному списку 5 — 6 человек из лучших и предлагал им защищать какой-нибудь им самим избранный тезис; для возражения и опровержения этого тезиса избирал столько же лучших учеников.[19]

Такую диспутную практику П. А. допускал на уроках по логика конечно из желания изощрять мыслительные способности учеников.

Во время классных уроков П. А. часто читал нам отдельные рассуждения и целые статьи по разным философским вопросам иностранных мыслителей. Чтения эти, при тогдашних двухчасовых уроках, продолжались около часу, а затем Л. А. требовал передать главные мысли прочитанной статьи со всеми подразделениями в логической последовательности. Такими упражнениями П. А. имел в виду приучить нас не только к продолжительной сосредоточенности, но и к уменью различать существенное от несущественного, главное от частного, а также — знакомить нас с философскими взглядами на вещи и вопросы, как современной жизни, так и событий времен минувших. [20]

С любовью позанимавшись логикою под руководством уважаемого П. А. целый первый год философского класса, мы с радужными мечтами готовились к экзамену, надеясь удивить своими познаниями по этому предмету ассистентов и утешить любвеобильное сердце благостного архипастыря, — митр. Филарета. Архипастырь, действительно, был на публичном экзамене по логике; но надежды наши не оправдались. Несмотря на прекрасные ответы учеников, владыка хмурил лоб и все больше и больше выражал свое недовольство, по поводу массы терминов — «транзитивныя» и «интранзивныя» положения и т. п. Наконец, потеряв терпение, наслушавшись о силлогистических фигурах и различных их видах, он обратился к П. А. сследующими словами: «Что вы такою дребеденью забиваете головы детей? Я старик, и ничего не могу понять из этой премудрости». П. А. имел неосторожность оправдываться тем, что ученики понимают, чему свидетельством служат их ответы. А мы, для оправдания П.A., не ожидая вызова владыкой, начали подступать к экзаменационному столику и объяснять многие мудреные термины и выражения наперерыв друг перед другом. Владыка хмурился все больше и больше, и, видимо, был в затруднении, какбы выйти из неловкого положения. И вот, в то время как мы усиленно отстаивали свое понимание логики, преподанной нам П. А. — чем, в дверях экзаменационной залы показался доктор философии, кафедральный протоиерей Иван Михайлович Скворцов. Владыка, окидывавший взором своим то нас, то П. A., заметив в дверях доктора философии, начал звать его к себе: «Пожалуйте сюда, Иван Михайлович! Вот эти людие говорят какую-то премудрость; я говорю, что я сам не могу её понять, а профессор говорит, что они понимают, и вот они галдят. Сядьте здесь подле меня и побейте их»! И. М., глубоко почтительно принявши благословение святительское, сел возле владыки и, выслушавши наше довольно долго и при нем продолжавшееся галдение, попросил нас притихнуть; по воцарении тишины, И. М. начал спрашивать нас по одиночке и, несмотря на поддержку каждого отвечавшего со стороны П. А, опроверг каждого; и мы, не устояв пред доктором философии, начали уходить с поля сражения один за другим в ряды стоявших за нами прочих товарищей. Так, с приходом к нам И. М., мы потерпели полное поражение.

Каникулярное время скоро изгладило в нас неприятное впечатление, произведенное экзаменом по логике; но на П. А. этот экзамен сильно подействовал. На первый, урок по психологии, по возвращении нашем в семинарию, П. А. явился в самом грустном настроении духа и начал его следующими словами: «Прошлогодний наш посев побит градом Бога живаго; но, как земледелец, несмотря на градобитие, не покидает дела своего, а продолжает его еще с большей энергией, — так и мы, несмотря на судьбу, постигшую нашу ниву в прошлом году, будем продолжать наше сеяние, в надежде,что судьба его в будущем будет более счастливая». И действительно, П. А. начал преподавание психологии в таком духе и направлении, что наперед можно было предвидеть благоприятное впечатление экзаменационных ответов учеников даже и на архипастыря. Преподавание П. А. психологии понравилось и новому ректору семинарии, и самому Владыке, митрополиту Филарету. Экзамен по психологии прошел вполне благополучно. Были, правда, возражения со стороны Владыки относительно трехсоставности человека; но П. А. скромно отстаивал свой взгляд, ссылаясь на многие места св. Писания и особенно на выражения апостола Павла, и владыка ограничивался молчанием; причем помалкивали и ученики, не вдаваясь в словопрения, как на экзамене по логике. — Таков был результат трудов П. А. в преподавании нам психологии и надежды его при этом на Бога живаго.[21]

Преподавателям по логике и психологии поручалось преподавание и латинского языка. В наше время переводили сочинения Цицерона. При переводах П. А. предоставлял ученикам исправлять друг друга: сначала слабейшие переводили дословно, а потом сильнейшим в знати латинского языка[22] П. А. поручал переводить тоже самое, не удаляясь от смысла подлинника, чистым русским языком.

Однажды П. А., считавший меня знатоком латинского языка, уходя из класса, по окончании последнего предобеденного урока, позвал меня в коридор и сказал:«Послушай, голубчик, что-то мне нездоровится, и я после обеда на уроке латинского языка не буду, а чтобы не вводить никого по сему случаю ни в какие хлопоты, я не буду давать знать о сем никому; — соберитесь вы в свой класс, как обыкновенно, и пусть другие переводят дословно, а ты перелагай набело.» Я, понятно, пообещал; но поручения глубокоуважаемого наставника не исполнил, проспавши послеобеденный урок на заманчивой кровати одного товарища. Это нечаянное, против собственного желания, неисполнение мною поручения кончилось беспорядком и неприятностями, о которых я передаю, поскольку они характеризуют отношение начальника к воспитанникам. Товарищи мои, собравшись на послеобеденный урок латинского языка, начали шуметь и шалить. Для усмирения их явился к ним инспектор, исполнявший тогда и ректорскую должность, иеромонах Антоний, с Давидовой, по выражению товарищей, системой, т. е. псалтырью, и начал спрашивать их по ней. Заметив мое отсутствие, инспектор велел записать меня в дневной журнал, чтобы потом самому же назначить мне наказание за пропуск урока. На другой день дежурный по журналу объявил мне резолюцию инспектора: — «Стоять во время обеда в столовой казенно-коштныхучеников». Оскорбленное чувство самолюбия нашло поддержку в товарищах, которые неисполнение мною наказания считали выгодным для себя в будущем; — «Если ты, — говорили они, — допустишь себя до такого наказания, то что будет делать с нами этот строгий инспектор?» И я в назначенный день не исполнил резолюции о. инспектора. На другой день дежурный сообщил мне, что о. инспектор, узнавши о моем непослушании, поручил ему передать мне, чтоб я непременно исполнил его резолюцию. Я снова не послушался; и на следующий день пришел к о. инспектору и, между прочим, привел ему мнение прежде бывшего о. ректора, высказанное последним в нашем присутствии одному из преподавателей, что лучшему ученику иногда можно и совсем простить вину; но о. инспектор сердито прогнал меня. Затем помощник инспектора о. Д. М. Смолодович, мягкосердечный протоиерей, пред своим уроком по библейской истории вызвал меня в коридор и сказал: «Этакой, этакой философчик-гордец!Упрямится исполнить приказание о. инспектора, а он грозит исключить тебя из семинарии!» Угрозу эту о. инспектор легко мог привести в исполнение, будучи племянником владыки Филарета и исполняя в то время еще обязанность ректора. Я попросил совета у доброго, отзывчивого о. Д. М., и добрый пастырь, а вместе с тем помощник инспектора, решил уладить это таким образом: спрашивая меня по библейской истории впродолжение целого часа, заставил меня, таким образом простоять на ногах пред целым классом и потом заявил о. инспектору, что постановленная им резолюция выполнена мною. После сего доклада грозившая мне опасность миновала: о. инспектор смягчился. На том дело и кончилось.

А вот еще факт, тоже характеризующий отношения начальства к воспитанникам и последних между собою. Старший на нашей частной квартире ученик богословского класса, наслушавшийся уроков у иеромонаха аскета о. Антония, усмотрел в моем младшем брате дух гордости и характеризовал его в своей месячной аттестациизараженным духом превозношения. Приглашенный к инспектору брат отрицал в себе эту черту характера. Охарактеризовавши брата гордым и надменным, старший однажды принес брату сочинения Ефрема Сирина и советовал ему прочесть о гордости. Брат ответил, что читать не будет, потому что читал раньше по этому вопросу и Е. Сирина, и других. Продолжительное наставление старшего кончилось крупной перебранкой между ним и братом. Вскоре старший пожаловался на брата ректору (исполнявшему эту обязанность инспектору иером.Антонию), который пригласил по этому случаю к себе меня и советовал мне, как старшему брату, повлиять на смягчение гордеца. Я со своей стороны тоже отрицал эту черту характера в брате. Между тем вся эта процедура вызвала волнение в наших товарищах, которые стали распространять разные пасквили на счет нравоучения старшего. О. Антоний сильно вознегодовал на брата, и, говорят, совсем уж приготовился было ехать к дяде, митрополиту Филарету, чтобы получить от него разрешение на исключение брата из семинарии. Но в это время на выручку явился добрейший о. Д. М. Смолодович; вызвавши нас из класса в коридор,он объяснил нам, какой грозный вид принимает дело, и советовал смириться. Хотя нам и не объяснено было, в чем мы должны были выразить свое смирение, но мы оба обещали смириться, и милейший посредник-примиритель наш, о. Д. М., немедленно поспешил к о. Антонию, которому, сообщившичто мы согласны смириться, между прочим, заметил, что товарищи наши по случаю увольнения моего брата могут поднять бунт в стенах семинарии. В виду этого о. Антоний оставил свое прежнее решение и тем дело и кончилось.

Прямую противоположность глубокоуважаемому преподавателю и наставнику по призванию П. А. представлял преподаватель философских предметов в другом — параллельном отделении философского класса, А. И. Т. Это был молодой подвижной человек, только что кончивший Московскую дух.академию. В классе он быстро ходил, круто изворачиваясь на поворотах; быстрою скороговоркою, да еще вдобавок к этому и с оттенком как бы посвистывания, объяснял все при своей беготне по классу. Хотя в словах его можно было встречать и дельные мысли, но от несоответственного серьезности предметов выражения и невнятного произношения они теряли свою силу. Особенно неприятное впечатление производили уроки Т. на нас, учеников П. А., когда нам почему-либо приходилось сходиться в отделение Т.[23]

Преподавателем предмета «изъяснениеСв. Писания» был иеромонах Никандр. Он строго придерживался мнений св. отцев и учителей церкви. Всегда держал себя очень скромно и в отношениях своих с учениками был снисходителен, вежлив и благороден. Взор его был устремлен обыкновенно вниз, приподнимал его только при обращении с вопросом к ученику, отвечающему урок. — Окончил жизнь свою в последнее время архиепископом Тульским, будучи старейшим из русских иерархов после митрополитов Исидора и Платона.

Преподавателем Библейской истории был упомянутый уже раньше Д. М. С., исполнявший вместе с тем и обязанность помощника инспектора и бывший священник Флоровского женского монастыря. Преподавание его состояло в простой передаче содержания учебника митрополита Филарета, составленного речью довольно тяжеловесной. Отношения его к ученикам были искренно отеческие и с довлеющею долею патриархальной простоты. Это был добрейший пастырь, наставник и человек. С приемами, в роде вышеуказанных, о. Д. М. весьма часто оказывался защитником многих учеников, впадавших в немилость у семинарского начальника; а многие, полагаю, сохранили обо. протоиерее самую благодарную память, по выходе из семинарии.[24] Но, как часто бывает, теже многие, сидя на школьной скамье, слишком злоупотребляли мягкосердечием и добротой о. протоиерея, часто допуская по отношению к нему мальчишеские выходки. О. Д. М. иногда показывал вид, что даже и не замечает какой-нибудь выходки со стороны некоторых учеников, и только более благоразумные ученики то мимикой, то даже словесно унимали своих товарищей-проказников.

О преподавателях и способе преподавания предметов. Изъяснение св. писания и библ. ист. в параллельных отделениях не могу сообщить ничего, потому что не приходилось мне бывать на уроках этих преподавателей.

Преподавание медицины в дух.семинариях впервые введено было в бытность мою в философском класса. Мотивировано было это введение тем, что врачу духовному необходимо быть, особенно в сельских приходах, и врачом телесным. Необходимость для духовного пастыря, по крайней мере, в элементарных медицинских познаниях особенно ощутительна была в то время, когда врачей было вообще мало, а в районах захолустных сел еще меньше. Поэтому-то, по уставу, в семинариях должна была преподаваться медицина народная, и преподаватель медицины должен был ознакомлять воспитанников с болезнями, чаще всего встречающимся, и указывать для их излечения самые простые средства, которые можно легко и скоро добыть, — это преимущественно. Но наш преподаватель медицины, ординатор университета св. Владимира, И. Т. Щербина простер свое усердие по преподаванию этого предмета далеко за пределы положенного уставом. Кратко коснувшись физики, химии, зоологии, ботаники, минералоги, И. Т., судя по сохранившимся у меня доселе запискам его лекций, довольно подробно излагал нам: анатомию, физиологию, патологию, терапию, хирургию, затем сообщал сведения по народной гигиене и диетике, по детским болезням; говорил о подаянии помощи мнимоумершим, о спасении отравившихся и правила, которые должны быть соблюдаемы при этом, о целебных травах, об искусственных лекарствах, которые преимущественно должны быть на готове и т. п.

При прохождении анатомии И. Т., для наглядного ознакомления нас с строением человеческого тела, привозил в класс свежезарезанные трупы животных, строением своего тела сходные с человеческим организмом, и мы под его руководством участвовали в анатомировании таких трупов.

Особенно хороша была лекция И. Т. вступительная, которую он произнес перед началом своих чтений по медицине. В этой речи И. Т. сообщил нам, между прочим, как лечением болезней человеческого организма занимались многие угодники Божии и пастыри церкви. Перечисляя поименно таких врачей, И. Т. указал и на некоторых угодников Божиих, почивавших в Киево-Печерской лавре. По уставу на изучение медицины посвящались первый и второй год философского отделения.[25]И. Т. Щ. читал ее нам, воспитанникам семинарии, как бы медикам-студентам, т. е. за все время своих чтений он вовсе не проверял знаний своих слушателей, так что экзамен, произведенный пред рождественскими праздниками во второй год философского отделения, был первой и последней проверкой знаний каждого воспитанника по медицине в философском классе.