Квартира возле Porta nomentana. Выше учительницы, выше штопальщика-портного, даже выше двух синьор, работниц с кустарной фабрики плетеной мебели. На что уж бедные синьоры, но Варвара Петровна умудрилась еще выше поселиться, рядом с голубями.

Священная поэма, состоящая из девяти песней, воспетых устами Богодухновенных человеков во славу Триединого, Всемогущего, Премудрого и Преблагого Бога, переложенная в стихи священником Гавриилом Пакатским. Песнь первая Боговидца Моисея, народоводителя израильскаго, сочиненная им по прошествии израильтян чрез Чермное[1] море и воспетая, по его назначению, сестрою его пророчицею Мариамою и прочими искуснейшими под ее распоряжением певицами с…

«Свеча» — пасхальный рассказ Василия Никифорова-Волгина, грустный, но исполненный надежды.

Одна из самых светлых в русской литературе повестей о детстве перенесёт читателя в Сосновку – дворянскую усадьбу, где сам Алексей Толстой "в созерцании, в растворении, среди великих явлений земли и неба" провёл ранние годы.

Воскресение Христово — княжна Е. Горчакова В день Пасхи, радостно играя, Высоко жаворонок взлетел, И в небе синем, исчезая, Песнь воскресению запел. И песнь ту громко повторяли И степь, и холм, и темный лес. «Проснись, земля, – они вещали, – Проснись: Твой Царь, твой Бог Воскрес! Проснитесь, горы, долы, реки, Хвалите Господа с Небес. Побеждена…

Вербы овеяны Ветром нагретым, Нежно взлелеяны Утренним светом. Ветви пасхальные, Нежно-печальные, Смотрят веселыми, Шепчутся с пчелами. Кладбище мирное Млеет цветами, Пение клирное Льется волнами. Светло-печальные Песни пасхальные, Сердцем взлелеяны, Вечным овеяны.

Повсюду благовест гудит, Из всех церквей народ валит. Заря глядит уже с небес… Христос Воскрес! Христос Воскрес! С полей уж снят покров снегов, И реки рвутся из оков, И зеленее ближний лес… Христос Воскрес! Христос Воскрес! Вот просыпается земля, И одеваются поля, Весна идет, полна чудес! Христос Воскрес! Христос Воскрес!

Как солнце блещет ярко, Как неба глубь светла, Как весело и громко Гудят колокола. Немолчно в Божьих храмах Поют «Христос Воскрес!» И звуки дивной песни Доходят до небес.

В нашем человеке есть особенное участие к празднику Светлого Воскресенья. Он это чувствует живей, если ему случится быть в чужой земле. Видя, как повсюду в других странах день этот почти не отличен от других дней, – те же всегдашние занятия, та же вседневная жизнь...

«Таинственная ночь» — пасхальная притча Евгения Поселянина.

Непостижимый для непривычного, хотя бы даже и верующего человека, аскетизм большинства греческих и русских обителей на Святой Горе в течение Великого поста доходит до того, что становится в иные минуты страшно о нем и подумать!

«Моё милое детство» — автобиографическая повесть Клавдии Владимировны Лукашевич. На страницах произведения детская писательница воссоздала мир царской России во всём богатстве красок и образов.

Маленькой девочке Марусе подарили на Пасху небольшую корзинку цветущих ландышей. Это было ранней весной, на улицах и в саду лежал талый снег, на проталинах земля была черна, а деревья были голы. Маруся была рада цветам; каждое утро, просыпаясь, она первым делом смотрела на цветы и вдыхала их нежный аромат.

Возможно вам покажется странным, что целую лекцию по философии религии я собираюсь посвятить понятию ада. Я считаю это необходимым, потому что для многих вера в ад является одним из непреодолимейших препятствий на пути к обретению религиозного мировоззрения.

Рассказ Юлии Николаевны Вознесенской, посвящённый молитве за самоубийц.

В книге «Небеса, по которым мы так тоскуем» Питер Крифт, известный христианский апологет, размышляет над вопросом, на что же надеется современный человек. Ведь «вопрос о надежде — это в вопрос о смысле и цели жизни».

Питер Крифт – известнейший современный христианский апологет (сознательно продолжающий традицию Льюиса).

Трогательная сказка, рассказанная православным монахом, в ненавязчивой форме знакомит малышей с проявлениями христианского милосердия к больным и слабым, показывает прекрасные примеры истинной дружбы.

Рассказ посвящён теме, как добрые намерения могут приносить вред, если не следовать им от чистого сердца.

От постоянного безденежья и голодного житья пришлось переселиться Ипату из родного села на берег озера, что за тридцать вёрст лежало. Кое-как рыбной ловлей там он и сводил концы с концами. Но когда народилось у него сразу двое сыновей, пришлось пешком в село за попом идти.

Мертвы болота, неулыбна Сора,— Да лучше лечь в единой из могил! Но возлюбил сие пустынник Нил: Для «внутреннего деланья» — просторы! Стал подвизаться. Не жалея сил, Христову ниву очищал от плевел, Божественною истиною веял, Зело ханжей тучнейших он клеймил. Мертвы болота. Подвигом красен Суровый скит. Да вот вспомин услада: Святыни благолепные Царьграда, Афона дальнего медлительный…

Во Францию два гренадера из русского плена брели. В пыли их походное платье, и Франция тоже в пыли. Не правда ли, странное дело? Вдруг жизнь оседает, как прах, как снег на смоленских дорогах, как песок в аравийских степях. И видно далёко, далёко, и небо виднее всего. – Чего же Ты, Господи, хочешь, чего ждешь от…

– Отречься? это было бы смешно. Но здесь они – и больше никого. До наших даже слуха не дойдет, исключено. Темница так темница – до окончанья мира. Чтобы им мое терпенье сделалось уроком? Что им урок – хотелось бы взглянуть! Их ангелы, похоже, не разбудят, не то что вот таких, иноязычных, малютка-смерть среди орды смертей…

Tuba mirum spargens sonum… 1 Подлец ворует хлопок. На неделе постановили, что тискам и дрели пора учить грядущее страны, то есть детей. Мы не хотим войны. Так не хотим, что задрожат поджилки кой у кого. А те под шум глушилки безумство храбрых славят: кто на шаре, кто по волнам бежит, кто переполз по проволоке с…

Ты гори, невидимое пламя, ничего мне другого не нужно. Все другое у меня отнимут. Не отнимут, так добром попросят. Не попросят, так сама я брошу, потому что скучно и страшно. Как звезда, глядящая на ясли, или в чаще малая сторожка, на цепях почерневших качаясь, ты гори, невидимое пламя. Ты лампада, слёзы твое масло, жестокого сердца…

Ходила старуха за морошкой в лес. Набрала старуха полный бурак и заблудилась: ходит по лесу, выйти не может. А Леший-шишко — ему только того и надо, — рад, что старуха домой попасть не может, Леший тут-как-тут.

О горе горькое дерзнувшим… поднявшим руку в недвижности послушной, разбившим сердце о камни граней, и плод отведавшим запретный, и падшим замертво к подножью тайны. О горе горькое… Пусть лучше б матери остались без зачатья! Не стать на страже думы своевольной, молчаньем разъярить грозу, улыбкою ответить на обиду, стереть закон порывом, убить всей жизни домоганье, оклеветать…

В основе сюжета — судьба потомка купеческого рода Николая Огорелышева.

Книга о легендарном библейском царе Давиде. Автор исследует его сложную, насыщенную событиями жизнь на основе библейского текста, малоизвестных еврейских и христианских источников и исторических исследований.

Олегу Охапкину Петербургских крыш полифония, Контрапунктом – купол синагоги… Уж не ты ли это, Ниневия – Пепельный мираж в чухонском смоге? Замер я, к окну прильнув, и внемлю Памяти твоей о Божьем гневе. Кит – один из тех, что держат землю – Приютил меня в урчащем чреве. Шевелятся, чувствую спросонья, Вскормленные немотой глаголы; Во грехе,…

Царю царствующих, вот мы пришли и стоим. Зыблются, слышишь, сердца молитвой косноязычной, Тихому веянью внемлют… Ты ли дыханьем Своим Их согреваешь и веточкой манишь масличной – Певческим даром – тем Градом Небесным, но здесь, Где глагол первородный перерастает в деянье? Чаши российской причастник, наследник! иного не грезь Храма для Слова… Субботнее тьмы обстоянье – Песнопенья…

Разбредались – клялись: навсегда. Обернулись: та же немая Сцена: маски стыда и отчаянья. Так же, как встарь, Тьмою белесой объята вершина Синая. Так же, как встарь, над партером – пара копыт. Патина с выцветшей кровью – спектр театральной подсветки. Та же лампада последней надежды коптит, И до сих пор не слетел голубь с коринфской виньетки.…

Оберег храма – моленье о береге… На износ Труждается голос, взыскуя защиты, опеки. Из этих сиротских литаний слагается апофеоз Вселенской трагедии. Кренит, заливает подмостки – Палубу-паперть – левиафаном ревя, океан. Только вещий мираж – надо всем: нерукотворный колосс, Идол российской истории на шумном её перекрёстке. Неговорящий гранит. Громокипящий орган. Незатихающий плач о разорённом доме, О…

Мощь признаётся в бессилии. Себя ослепивший Эдип Молит о зрении новом. Скорбный мелос псалтири – В паузах между раскатами рока… Свершилось! погиб Путь предначертанный в богооставленном мире. Архистратигов имперских в монолит замурованный хор. Архитектурной кантаты крушащее разум крещендо. Образ крещения Духом. Судного Дня собор. Всё, чем здесь оправдаться из сил выбиваемся тщетно. Храм наш –…

Каждый, кто призван Словом и к Истине приговорён Здесь, в средоточии неотмирной тоски по России, Над Невой цепенея – над мутным потоком времён – Тем только дышит: стяжать благодатный дар парресии. Так вот Зиждитель святилища медлит с разбором лесов, Сокровенный замысел опоясывает колоннадой, Где важны лишь зияния, межсловесный безмолвия зов К алтарю заповедному неизъяснимой прохладой.…

Перекипел, Москва, твой самовар И разорвался, окропив застолье Горячей кровью. Двести лет татар Тот год вместил бы… Но прошёл угар – И снова слышен зов на богомолье, Клич (глас осьмый): спасаться и спасать! Гостеприимная – ни дать ни взять – Как тёща, знаменитая блинами И болтовнёй, на пряном фимиаме Настоянной. Промеж её сынами Неблагодарный затесался…

Камни высохли все. Голубая проталина тянет Обернуться, взглянуть, но рассеянный сумрак сквозит. Та мгновенная музыка вырвана с корнем и вянет. Только купол вмещает, а сердце ее не вместит. Этой музыки риск — полнокровная туча над храмом. Купол сам превращен, агрофобию с силой уняв. Ах, какая простуда! 3ачем я родился Адамом? Мог бы выйти фаготом, волшебною…

Ты ляжешь, ты волосы вытрешь со лба, ты вытрешь лицо, побросаешь слова. Ты в воинской части откроешь глаза: землянка твоя: капитан с попугаем, сверхсрочник слепой, и радистка глухая. И сказку расскажет тебе попугай, сверхсрочник споёт, а радистка пускай всё по миру, по миру, по миру пустит. Господь не допустит, чтоб ты умирал! Ты встанешь, ты…

Подожди, моя душа, за углом, за домом. Ещё успеешь всё смешать и покатиться комом, ещё успеешь полететь, ещё успеешь сбыться. Я не хочу в тебя смотреть, ты слишком мастерица дела обделывать тоски и горечи, и злобы, и этой страсти вопреки мы вынуждены оба сказать друг другу: — береги, и берегись до гроба.

Старец из пустыни Сенаарской… Русский духовный стих 1 Старец из пустыни Сенаарской в дом приходит царский: он и врач, он и перекупщик самоцветов. Ум его устроив и разведав, его шлют недоуменный плач превратить во вздох благоуханный о прекрасной, о престранной родине, сверкнувшей из прорех жизни ненадежной, бесталанной, как в лачуге подземельной смех. Там, в его…