Беседы с протоиереем Владимиром Цветковым в Православном обществе имени свт. Игнатия (Брянчанинова)
Предисловие
Публикуемая книга бесед протоиерея Владимира Цветкова посвящена монашеству. Но говорится в ней об иноческом пути спасения не как об обособленном от спасения других людей, а как об идеале для каждого христианина.
Перефразируя слова старца Софрония (Сахарова), автор этой книги, отец Владимир, говорит: «Все мы, люди, не просто живем на одной земле, но все мы живы единым Духом — Божиим, Святым. Никто из нас, как бы он этого ни хотел, не может уединиться и духовно отделиться от тех людей, которые живут на земле или жили прежде. Первое, в чем миряне, желающие жить в миру по-монашески, должны подражать монахам, это в стремлении вместить в свое сердце как можно больше людей. Всех тех, с кем мы встретились в нашей жизни».
Раскрывая смысл трех монашеских обетов, отец Владимир подчеркивает, что они являются явственным обнаружением сердечного устроения человека, которое и без принесенных обетов может быть всецело отдано Богу и служению Ему «на всяком месте владычествия Его».
Это можно сказать и о самом протоиерее Владимире Цветкове, который не принимал монашеских обетов, по благословению старцев являясь целибатным священником, но большую часть своей жизни живет в монастыре. Он прошел монашеский искус на Святой Земле в монастыре Саввы Освященного и в Спасо-Преображенском Валаамском монастыре. Много лет отец Владимир несет послушание духовника сестричества Софрониевой пустыни Нижегородской епархии.
Монашеские обеты
Меня просили сегодня рассказать о трех монашеских обетах. Хотя большинство из вас не монахи, но знать о том, что такое монашество, должен каждый православный христианин. Святые отцы говорят, что примером для монахов являются Ангелы, а для мирян — монахи. Монашество — это тот предел, к которому мы, в том или ином виде, можем приближаться, даже живя в миру. Но лишь приближаться, потому что во всей полноте монашеский подвиг осуществляется только в монастыре.
Монашество — это особый вид избрания, это особый талант, который дан не всем. Монахов всегда меньше, чем мирян. И было, и есть, и будет. Монахи — это люди, обладающие некими особыми качествами и ведущие особый образ жизни. Евангелие у монашествующих и мирян одно, но в самом Евангелии есть заповеди спасения и заповеди совершенства.
Монашествующие — это те, которые желают не только спастись, хотя и это уже немало, но и получить некие дары, достичь совершенства. Когда Иисус Христос говорит богатому юноше, что для наследования живота вечного следует хранить заповеди: не прелюбодействуй, не кради, чти отца и мать, не лжесвидетельствуй и другие, и слышит в ответ, что юноша все это сохранил, Он дает ему некие высшие заповеди: кто хочет совершен быть, да продаст имение свое, раздаст нищим, возьмет крест свой и следует за Мной.
И далее, в другом месте, Господь говорит, что есть люди, которые были оскоплены людьми, и есть, которые сами оскопили себя ради креста и Евангелия. Иными словами, Он говорит здесь о тех, кто лишил себя радостей семейной жизни, пожертвовал тем, без чего, казалось бы, жить невозможно. И действительно — без благодатной помощи Божией, без призвания Божиего покушаться на это нельзя. Мы только покажем этим свое неразумие, гордость и самомнение. Но и отказываться не следует, если Господь призывает, открывая нам этот путь обстоятельствами нашей жизни.
Самое дорогое для нас — это свобода делать то, что нам хочется: куда-то пойти, о чем-то помечтать, с кем-то побеседовать. В монашестве человек отвергается этой свободы, складывая свою личную жизнь к ногам Божиим. Он не гнушается ею. Он просто отталкивается от нее, как человек, восходящий по лестнице, отталкивается от ступеньки, чтобы ступить на следующую.
Это важно знать, чтобы не попасть под анафему, провозглашенную одним из Поместных соборов — Анкирским; анафема тем, кто гнушается браком как таковым, или женщинами как таковыми, как бы нечистыми, или деньгами, или вином, или красивыми одеждами, как бы нечистыми и скверными самими по себе. Потому что, гнушаясь ими, человек отвергается Творца, сотворившего их, тем самым отвергается Бога и за это анафематствуется.
Если бы брак, личная жизнь, быт и все то, чего отвергается человек, уходя в монастырь, не имело бы цены, то не было бы и награды за отвержение. Отвергающийся нечистого лишь избегает наказания. Если я не прелюбодействую, я лишь не буду наказан как прелюбодей, но награды за это не получу.
Уходя в монастырь, человек ради Христа лишает себя не только свободы действий, но отказывается и от своих представлений, помыслов, мечтаний, планов. Отвержение имеет две ступени: сначала человек отвергается внешнего, а потом внутреннего. Сначала, по словам апостола Павла, он «распинает мир в себе», то есть оставляет дом, родителей, свой быт, какие-то свои привязанности, имущество, ценности, работу, причем бывает и так, что любимую работу, и уходит в монастырь.
И уже войдя в монастырь, он вступает во вторую половину подвига, он «распинает себя миру» — начинает бороться с помыслами, страстями, вожделениями, воспоминаниями, желаниями. И эта брань самая трудная. В ней монах получает свое достоинство, получает право называться монахом и становится им в действительности. Инок — значит иной, отличный от мира, монах — тот, кто един внутри себя и один перед лицом Божиим: он и Бог, остальное — уже потом, во вторую очередь. Дело монаха — строить свои отношения с Богом, остальное — поделье, вторичное, фон. И для этого, конечно, требуется призвание Божие. Если его нет, то есть если не на камне человек будет строить, а по разгорячению душевному, то его дело рухнет. Ибо монашество — это особый подвиг, особый труд, особый вид брани. Это особые скорби, это особые искушения, это особые нападения падших духов.
Поэтому просто так вот уйти в монастырь от несчастной любви или оттого, что мы обиделись на кого-то — это будет напрасное предприятие: тебя потом или выгонят, или сам уйдешь. И чем раньше, тем лучше. Перед тем как идти в монастырь, нужно взвесить свои силы и необходимо предварительно пройти школу воцерковления: получить представление о заповедях Божиих, прочитать Евангелие и потом читать его регулярно, иметь молитвенное правило, стараться читать Иисусову молитву. То есть необходимо иметь духовника, потому что без духовника ничего этого не будет. И в монастырь надо идти по благословению духовника. Иначе создадим себе много ненужных скорбей или вообще не выдержим и уйдем.
Поэтому благо нам, если мы ушли в монастырь, пройдя школу воцерковления, если мы уже до монастыря соблюдали посты, регулярно причащались, на важные дела брали благословение духовника. Благо, если духовник благословил нас на монашество и мы разобрались со своими сродниками, со своим имуществом, то есть раздали его нищим или, еще лучше, поступили с ним, как благословил духовник, уладили и все прочие свои дела.
Но нужно еще найти монастырь, который бы соответствовал нашим силам. И чтобы игумения подходила. Не в том смысле, что мы должны потворствовать своим немощам, но дух и тип монастыря должны соответствовать нашим понятиям о монашестве.
Для этого нужно, конечно, заранее почитать о монашестве — Авву Дорофея, прп. Иоанна Лествичника, прп. Макария Египетского, оптинских старцев, чтобы получить представление о послушании, о молитве Иисусовой, о борьбе с помыслами. С постом также у нас все должно быть в порядке, чтобы не мучиться в среду и пятницу без молочного. И чтобы не вспоминать сосиски с сардельками во время молитвы.
И вот, когда все уже решено и мы подошли к стенам монастыря, задержимся перед его воротами и помолимся, потому что теперь нам предстоит умереть, ибо монашество — это смерть до смерти. Уходя в монастырь, человек совершает все то, что совершает мирянин, знающий, что вскоре ему предстоит умереть: он возвращает долги, раздает имение, просит у всех прощения, всех прощает. Сродники его оплакивают, как умершего, и даже бывает и так, что об умершем меньше плачут, чем о том, кто идет в монастырь.
И затем человек оставляет этот мир, не гнушаясь миром, но как купец, отправляющийся туда, где он может выгоднее продать свой товар, так и он хочет с большей пользой продать время своей жизни, понимая, что в монастыре он приобретет больше, чем в миру. При этом, по совету святых отцов, уходя в монастырь, мы должны считать себя не лучше мирян, но хуже, слабее их и понимать ситуацию так, что мы уходим из мира, не надеясь на свои силы, на свои возможности противостоять искушениям, которыми изобилует мир. Мы уходим туда, где нет телевизора, нет колдунов, оккультистов, неверующих, бесноватых, а если все это и встретится там, то не в такой концентрации. И мы должны так понимать, что в миру остаются люди более сильные, более мужественные, чем мы, готовые всему этому дать отпор. Нам же с такими львами или тиграми, по немощи нашей, не справиться, нам разве что какие-нибудь щенки или котята по силам.
Поэтому мы уходим и будем молиться за смелых и крепких людей, живущих в миру. И благодарить их за то, что они будут нас кормить, потому что монахи, не производя ничего материального, живут милостыней.
И вот мы решаемся умереть, решаемся не иметь ничего — ни дома, ни родственников, ни имущества, ни быта нашего — и быть странниками, не сохранившими от прошлого ничего, кроме самого духа жизни, и начинаем в монастыре новую жизнь, иную этому миру.
Бывает, спрашивают: «А вот семейный человек может уйти в монастырь?» Да, может, если дети совершеннолетние, если жена не против и если есть благословение митрополита. Нужно с женой прийти к митрополиту, чтобы он убедился, что человек воцерковлен, что он искренне желает монашества, что жена не против, что дети совершеннолетние, чтобы алименты потом не искать по монастырям. И тогда митрополит пишет благословение, и с этим благословением можно уже идти в монастырь.
В истории Церкви немало было архиереев и монашествующих, имевших опыт семейной жизни. Вот святитель Митрофан Воронежский, например — он имел семью, у него были дети, но после кончины жены он принял монашество, потом стал архимандритом, епископом, и вот мы его почитаем как святого. То есть все совершилось в свое время и промыслом Божиим. Также и монахини не всегда девицами в монастырь приходят, а бывает, что и после утраты супруга, и другие какие-то еще могут быть пути.
* * *
Так вот, если мы уже умерли для мира, если уже распяли мир в себе, мы переступаем порог монастыря и входим в другой мир, который физически находится здесь же, на земле, хотя духовно он больше небу принадлежит. После этого матушка или игумен, возможно, благословят нас остаться на испытательный срок, а потом уже, может быть, и насовсем.
Цель, с которой человек уходит в монастырь — это молитва, общение с Богом. А средством стяжания молитвы и, в частности, молитвы Иисусовой и вообще достижения спасения является послушание.
В чем суть такого действия послушания? В том, что оно освобождает ум человека от всех забот и человек может, особенно не задумываясь, делать, что ему говорят, меж тем как весь ум его и душа будут в общении с Богом, будут в молитве, будут с Христом.
Ведь уходит он в монастырь затем, чтобы возрастать духовно, чтобы достичь вечной жизни, а если получится — и совершенства духовного, тех духовных даров, которые невозможно получить в миру.
Вот если человек, живя в миру, получит дар слез, так он и будет все время плакать — ему работать надо или, скажем, обед готовить, а он (или она) где-то там в углу плачет. Такие дары поэтому мирянам не даются, или если даются, то не в полную силу, не как монахам.
Но послушание — не единственное основание монашества. Монашество — это еще и постническое житие, строгое уставное соблюдение постов. Монашествующие не едят мясной пищи, в некоторых монастырях совсем не употребляют спиртного по уставу, а если где и благословляется спиртное, то понемногу. В некоторых монастырях постятся по понедельникам, как вот в Иоанновском монастыре, в Печорах, в Оптиной пустыни, в Лавре Саввы Освященного. Но в Иоанновском монастыре, скажем, в понедельник разрешается рыбу есть, а в других — и рыбу не благословляют, а есть и такие монастыри, где и растительного масла вам не дадут в понедельник. Уставы разные. В чужой монастырь со своим уставом не лезь, а приди и узнай, какой тут устав, и ему подчиняйся.
При этом воздерживаться надо не только от определенных видов пищи, но и от гнева, от зависти и многого другого. Надо бороться с помыслами, не раздражаться, не ревновать, то есть пост должен быть не только телесный, но и духовный.
В женском монашестве на первый план выступают одни проблемы, в мужском — другие. У женщин это, прежде всего, чтобы не завидовать, что кого-то тебе предпочли, с кем-то матушка поговорила подольше, и прочее в таком же духе. У мужчин с этим попроще, но и их бесы без проблем не оставляют.
Монашество — это непрерывная духовная жизнь. Как вот солдат спит, а служба идет, так и монах — он подвизается непрерывно. В миру мы как: утром и вечером помолились, в субботу и воскресенье в храм сходили, заболел кто или скорбь какая — акафист прочли, еще помолились, если еще что случилось — и все. В монастыре тоже не вдруг и не сразу человек научается непрерывно подвизаться, всегда быть в общении с Богом. Духовная жизнь — это не только молитва, а когда мы терпим что-то ради Христа, когда отражаем нападения падших духов.
Падшие духи непрерывно и на мирян нападают, но миряне не всегда нападают на падших духов. Монахи же уже самым своим пребыванием в монастыре, самим своим монашеством, постригом своим объявляют войну бесам, и по самой сути своей не могут не быть в борьбе с ними. Эта брань у них — на всю жизнь.
Монашествующим вручаются четки: «прими меч духовный». Мы также должны постоянно молиться, но как у нас это получается? А у монахов — четки в руках, и они за эту ниточку держатся, даже когда не молятся, потому что это та ниточка, которая связывает их с небом, и если они в аду окажутся, но четки в руках, то они могут при помощи этих четок выбраться из самой геенны огненной.
Еще надо сказать о молитве Иисусовой. Молитва Иисусова — это самый центр духовной жизни, сущность которой заключается в том, чтобы приобрести духовную, умную или сердечную молитву Иисусову. Если человек приобрел ее, то он уже спасен. Дальше уже, после этого, он приобретает дары. А пока у него этой молитвы еще нет, он спасается. И это тоже хорошо.
Святые отцы говорят, что миряне могут получить урожай в тридцать крат: одно зернышко бросили, тридцать собрали; монашествующие — в шестьдесят, а самые великие подвижники, особых даров удостоившиеся — даже в сто.
* * *
Еще хочется сказать о молитве, которая есть самая суть монашества, дыхание его. Молитва — это личные отношения с Богом, когда человек во всем и во всех, и в себе самом, в прошлом своем и будущем видит Христа. Молитва — это видение Христа, это шествие за Христом, когда Христос впереди, а я иду за ним. Вот что такое молитва.
Если я молюсь, но о Христе при этом забыл, хоть и молитву Иисусову читаю, то пользы от этого никакой нет. Если мои помыслы куда-то ушли, отвлеклись, отстранились, то я никакой уже не монах. И все-таки, если я в монастыре, я еще монах, и надо за это держаться. Бесы первое, что стараются сделать, это вытащить монаха из монастыря, потому что если он останется в монастыре до смерти, то он почти наверное будет спасен.
* * *
В наших монастырях — четыре монашеских ступени: послушник, инок, мантийный монах и схимник. У греков же — три: послушник, инок, схимонах. Мантийного монашества у них нет, хотя иноки у них носят мантии. У нас ли эта дополнительная ступень возникла или у них утеряна, я не знаю, но различие такое есть.
А в женских монастырях, так там и вообще большое разнообразие в плане иерархических ступеней, в разных монастырях — по-разному. В зависимости от ступени различается и одежда: сначала платьица такие особые они носят, потом им игуменья платочек повязывает, сначала так, потом — по-другому, потом в хитон облачает, потом в связку — в такую скуфеечку остроконечную.
Потом уже следует облачение в рясу, это уже рясофорные, у них апостольник — только нос один видно. Вот Т. вчера в Иоанновском монастыре постригли — какая благодать! Господи, помилуй!
После пострига в рясофор — постриг в иночество. В рясофор постригает игумения, так же как и платочки она повязывает, и все прочее перечисленное. А вот в иночество постричь может только иеромонах. И тут уже имя меняют, хотя это и не во всех монастырях так. В некоторых инокини уже в клобуках ходят.
Следующая ступень — постриг в мантию. Вот здесь, собственно говоря, и даются обеты. У мантийных монахинь сорок складочек сзади, причем некоторые говорят, что там у них сорок Ангелов, по одному на каждой складочке, а другие — что там сорок падших духов, которые не позволят монахине расслабляться, а будут возбуждать на брань, на борьбу. Я думаю, что правильно говорят и те, и другие, потому что там, где трудятся светлые Ангелы, непременно будут и их противники, ангелы падшие, и наоборот: где сильнее нападения бесовские, там и помощь от Бога больше. Господь не допустит, чтобы человек остался без защиты и пошлет Своих Ангелов, светлых. У монашествующих брань сильнее, им и Ангелов больше посылается.
Кто-то из великих подвижников говорил, что в пустыне борются со львами, а в монастыре — со львятами. Можно то же сказать про монастырь и мир, что монахи в монастыре со львами борются, а миряне — с новорожденными львятами.
Мантия называется еще «малая схима», а вот следующая за ней ступень — уже схима, схимонашество. При пострижении в схиму имя опять меняется, хотя и не всегда. Бывает и так, что имя остается то же, что и в иночестве, а небесный покровитель меняется. Схиигумен Савва (Остапенко) — он и в мантии тоже Саввой был, но в мантии его покровителем был прп. Савва Звенигородский, а уже в схиме — прп. Савва Освященный.
Мне довелось в свое время с ним общаться, со схиигуменом Саввой. Когда меня рукополагали, он меня просил за него молиться, такой был смиренный. Впрочем, старцы знают, когда молитв просить, знают, где самая благодать.
* * *
Теперь собственно об обетах монашеских. Их приносят при постриге в мантию, три обета: обет девства, целомудрия, обет нестяжания, добровольной нищеты, и обет послушания.
Мы все больны и все хотим излечиться от падшести нашего естества, от смерти, которая вошла в нас грехопадением наших праотцев. И монашествующие — это те, которые выбрали радикальный путь излечения. Как болезни телесные одни травками предпочитают лечить, а другие решаются на операцию. Тут каждый сам выбирает.
Чтобы уйти из мира, нужна решимость. Она возникает, когда человек отчетливо понимает, что уже не может жить в миру, то ли потому, что в миру слишком сильны искушения, то ли потому, что в нем самом велика жажда монашеской жизни, а мир отталкивает.
Чтобы жить в миру, не требуется какого-то особого стремления к этому, а вот чтобы решиться в монастырь уйти — тут необходимо действительно жаждать монашеской жизни.
Бывает и так, что враг искушает мирян, живущих семейной жизнью, внушая им, что в монастыре бы они спаслись, а в миру погибнут. Им кажется, что, будь они свободны от семьи, они такие бы подвиги совершали, такие бдения, такие посты, так бы молились! Подобно тому как монашествующим падшие духи вселяют помыслы о том, какие чудеса терпения они бы являли, живя в миру, как бы детей воспитывали, как бы перед мужем или женой смирялись, как бы работали, не щадя себя. Но надо помнить, что это все искушения, и ни мирянам, ни монахам не надо им поддаваться, но, избрав уже путь, этим путем и идти, неся свой крест.
Святые отцы называют два основных мотива, дающих решимость уйти в монастырь. Это, во-первых, страх Божий, страх наказания, вечного мучения, геенны огненной, страх не успеть уплатить свой долг перед Богом за все доброе, что мы от Него имеем. И во-вторых, это желание вечных благ Царства Божьего.
Свт. Игнатий говорит, что в миру человек через покаяние, творение милостыни, хранение целомудрия, супружеской верности, через воцерковление и исполнение церковных обязанностей стремится достичь спасения, то есть быть помилованным Богом, а монашествующие желают не только спастись, не только быть помилованными, но и приобрести некие благостные, духовные дары, которые даются лишь особо верным, особо ревностным. В миру, — говорит епископ Игнатий, — нам приходится довольствоваться полевыми цветами, меж тем как в монастырях, словно в неких оранжереях, произрастают особые, невиданной красоты цветы: особые люди и особые дары, которых в миру не встретишь.
Да, и полевые цветы, то есть праведники, живущие в миру, имеют свою красоту, и они тоже — замечательное творение Божие, а бывает и так, что праведностью своею они даже превосходят монахов, но суд над мирянами и над монашествующими будет разный. И нам следует помнить, что «ин суд человеческий, ин Суд Божий», и не пытаться судить.
Капитальными средствами исцеления человека от греха являются пост, молитва и три монашеских обета. Молитва и пост — это два крыла, объемлющие все добродетели и всю духовную брань. «Уклонись от зла и сотвори благо!» «Уклонись от зла» — это о посте, «сотвори благо» — о молитве, потому что никакого блага мы без молитвы сотворить не можем. Молитвой является всякого рода доброделание, начинающееся и производимое с молитвой. Постническое житие представляет собой воздержание от всякого зла, а молитва — делание всякого блага.
Монашеские обеты направлены на борьбу с тремя человеческими страстями: сластолюбием, сребролюбием и самолюбием. Те восемь страстей, о которых обычно говорят святые отцы, как и все возможные умопредставляемые страсти, согласно преподобному Симеону Новому Богослову, сводятся к этим трем.
И вот на эти три страсти, на эти три раны, которые получило человечество при падении, накладываются три пластыря: обет девства или хранения целомудрия, обет нестяжания и обет послушания.
Относительно обета девства или хранения целомудрия нужно сказать, что он направлен не только на сохранение целостности по плоти, но и на сохранение духовной целостности, нерассеянности, нераздробленности. Естество человеческое при падении раздробилось на некое множество составляющих, каждая из которых стала претендовать на независимость и весьма немалую важность. Хранением девства, хранением целомудрия оно соединяется вновь и мы вновь получаем то единство, которое утратили при падении.
Почему обет целомудрия всегда называется первым из трех обетов? Потому что самая яркая наша страсть и немощь, связанная с нашим полом, пронизывает все наше естество, — и дух, и душу, и тело, — образуя некий исключительно важный стержень, которым, можно сказать, определяется наш путь в этом мире.
Мы можем избрать жизнь в миру, жизнь в браке, и Церковь венчает нас мученическими венцами заранее, чтобы у нас не оставалось сомнений, что за терпение этого подвига полагаются мученические венцы. Потому что семейная жизнь — это, конечно, подвиг, для которого требуются мужество и решимость. А можем избрать монашество, и тогда нам дадут крест и свечу, и много чего еще.
Говоря об обете девства, мы должны девство понимать в широком смысле, как хранение целомудрия. Ведь монахами становятся не только девственники по плоти, а и те, которые прежде были в венчанном браке или, может быть, потеряли девство в результате греха. Хранение целомудрия — это добродетель таинственная. То, что мы рассеяли и растеряли, мы должны снова собрать и соединить, чтобы пред Богом предстать опять целыми.
Святые отцы говорят, что девство природное само по себе не имеет цены перед Богом, а действительно высоким и ценным является лишь то девство, которое хранится ради Христа. Но равную с ним цену имеет хранимое ради Христа целомудрие. Не сохранившие природного девства могут, борясь и подвизаясь, достичь такой духовной высоты, до которой далеко будет иным девицам, давшим обет целомудрия. Примером такого подвига может быть преподобная Мария Египетская.
Значит, те, кто вступает на монашеский путь, не будучи девственниками, не должны унывать, а девицы, по каким-либо причинам сохранившие девство и потом решившиеся придать ему цену перед лицом Божиим, не должны гордиться.
Если человек хранит девство не ради Христа, то награды за это ему не будет. Он просто избегнет того наказания, которое полагается за блуд, как человек, не нарушивший закона, не получает за это награды, но избегает наказания. Только тот, кто приносит свое девство к ногам Христа, получает награду.
Монашество — это тоже брак, брак с Христом. Мы помним видение святой Екатерины, перстень, которым обручил ее Себе Христос. Монашестующие — невесты Христовы, как девицы, так и хранящие целомудрие.
Но само по себе физическое девство может быть мудрым, а может быть юродивым. Мы помним притчу о пяти мудрых и пяти юродивых девах, у которых не хватило елея. И те и другие были девами, то есть сохранили девство по плоти.
Монашеский обет девства — это обет чистоты не только телесной, но также чистоты души и духа. Святой Василий Великий говорил о себе: «Я не знал женщин, но я не девственник». То есть, будучи по плоти девственником, он не считал себя таковым, вменяя себе какие-то помыслы и чувства. Вот пример смирения для девственников, чтобы девицы не гордились тем, что они девицы. Хотя есть у нас в Церкви чин такой, что к причастию подходят сначала девицы, потом вдовицы, а потом уже все остальные. Этот чин в древней Церкви соблюдался.
Но и сейчас мы молимся «о девице такой-то». Это такое же звание в Церкви, как «иерей» или «воин». И церкви в древности хвалились своими девицами, количеством девиц в приходе, посвятивших свое девство Христу. Еще до возникновения монашества были девицы, которые принимали обет девства, жили при храмах или по домам. Они собирались вместе, молились.
Но тут нужно понимать, что и девство по плоти — это не просто физическое девство как целостность физического естества, но и целомудрие всех поступков и самих движений. Целомудрие души — это уже чистота помыслов, чувств, воображения, это хранение себя от блудных воспоминаний, воззрений, мечтаний, нецеломудренных разговоров и зрелищ. Но есть и духовное целомудрие. Оно заключается в том, чтобы, предстоя перед Богом, благодатью Божией соединить в себе все три части человеческого естества: тело, душу и дух, и стать целым. Это и есть то искомое, к которому девство физическое, как и душевное, есть только удобнейший путь или сосуд, наиболее подходящий для стяжания благодати Духа Святаго.
Девство — это хранение себя от всякого сластолюбия, всякого рода услаждения, которое раздробляет человека и отделяет его от Бога и от других людей, от единства Церкви. Если человек хранит девство по плоти, но впал в какую-нибудь ересь или к секте какой-то примкнул, так что толку от его девства? В пророческих книгах мы часто встречаем обвинение Израиля в нецеломудрии как в неверности Богу. То есть если человек — а Израиль тут может быть понят как человек — не хранит верность Богу, то его нельзя считать целомудренным.
Истинное девство предполагает хранение себя не только от плотского сластолюбия, но и от всякого рода прелести и тонких душевных обольщений, от всякого услаждения в помыслах, в чувствах, в направлении воли, оно требует борьбы с собственным высокомерием, надменностью, лукавством, лицемерием, человекоугодием и многим другим.
* * *
Это о целомудрии. Следующий обет — нестяжание. Если человек свободен от уз брака и желает посвятить свою чистоту, свое целомудрие или свое девство — Богу, он должен разобраться и с проблемой нестяжания.
Мы помним евангельского юношу, который сохранил девство, но когда ему было сказано: «Если хочешь быть совершенным, продай имение, раздай нищим, возьми крест свой и следуй за Мной», — то он, будучи очень богат, не смог этого сделать и в печали ушел. Вот человек, который хранил заповеди, не совершал смертных грехов, но не выдержал испытания на нестяжательность, добровольную нищету.
Искушение богатством состоит в том, что богатство дает нам возможность удовлетворять наши страсти: тщеславие, чревоугодие и многие другие. Не зря сребролюбие называют идолопоклонством. Ведь если человек верует, он знает, что Господь его прокормит и оденет. А если веры не хватает, то нужны деньги. Деньги — это не что иное, как подмена благодати. Как один старец говорил: «Не можешь стяжать благодать — собирай деньги на старость». То есть или надейся на Господа и Он будет тебя хранить, или сам о себе позаботься.
Господь владеет всем миром, и если ты от всего отказался ради Христа, то и ты вместе с Ним всем владеешь. Если же ты говоришь «это мое», значит ты уже провел грань и всем не владеешь, ты все потерял. Конечно, можно пользоваться тем, что у вас есть, но необходимо помнить, что это имение неправедное и за него еще вам отвечать придется.
Если я что-то имею, то от каждой вещи, которая мне принадлежит, от каждой тряпочки, от каждой бумажечки идет ниточка к моему сердцу. Если вещь эта потеряется или испортится, если кто-то ее водой зальет или на пол уронит, я буду о ней жалеть, мне будет больно, я буду думать, как бы ее найти, починить, просушить. А если у меня ничего нет, если я от всего отказался, то мне тогда уже одно будет нужно — только чтобы Иисусова молитва в сердце была, и чтобы мне всем желать блага, и ни на кого зла не иметь, и всем все простить, кто бы и что бы против меня ни сделал.
Благоразумные люди, если хотят чем-то обладать по-настоящему и навсегда, здесь на земле это отдают и тем самым переносят это в свою небесную келью, и тогда это «имение» уже всегда будет с ними, не разобьется, не потеряется, не сгорит, не будет украдено. Но это, конечно, не для всех, а только для монахов. Для них уже и дом Ангелами построен.
Ну а мирянам надо дом здесь иметь, и иконы, и книги, и все остальное, но помнить, что монахи — они мудрее, и сколько бы мы здесь ни настяжали, даже если бы весь мир приобрели, все это будет меньше того, что приобретает монах, когда, от всего отказавшись и ничего не имея, уходит в монастырь. Но и ему рано радоваться. Его можно сравнить с человеком, который хочет переплыть реку, и вот он снял с себя одежды, положил их на берегу и поплыл. Да, он раздал имение и теперь не будет за него отвечать, но награды еще не заслужил. Обет нестяжания или добровольной нищеты состоит из двух частей, то есть сначала нужно раздать свое имение, а потом — приобрести подлинные ценности, с которыми уже можно будет войти в Царство Небесное. Преподобный Симеон Новый Богослов говорит, что если мы все раздали, то лишь избежим наказания за то, что правильно распорядились своим имением, но награды за это нам еще не положено. Это, можно сказать, такая гигиеническая часть заповеди, подобно тому как хранение девства по плоти — это еще не все, а надо, сохранив его, приобрести потом целомудрие, исполнив и духовную часть заповеди.
Освободившись от имения, монах должен стяжать благодать Духа Святаго, то есть в обмен на время жизни приобрести вечность. А чтобы начать, чтобы научиться стяжать благодать, нужно освободить для нее пространство сердца, потому что сначала все оно будет еще заполнено тем, что мы имели, всякими этими ниточками и проекциями.
«Сыне, даждь Мне сердце твое», — говорит Господь. «Где сокровище ваше, там и сердце ваше». Если сокровище наше — Господь, то и сердце наше будет в Царстве Небесном, а если сокровище у нас здесь, на земле, то о земном и переживания, и скорби, и радости, и печали наши.
Потому мало раздать имение по плоти, надо и душевные сокровища все раздать — привычки всякие, пристрастия, привязанности, знания, представления, мнения о себе и всякое прочее такое добро, которого много в нашем сердце и которое служит пищей нашему самомнению и другим страстям. Ведь мы то гордимся тем, как к нам относятся, и считаем на этом основании, что мы что-то из себя представляем немаловажное, то кичимся своими знаниями. Хотя еще разобраться надо, стоило ли вообще эти знания приобретать.
Иными словами, душу тоже надо освободить от стяжательства, то есть ничего себе не вменять, никаких добродетелей не признавать за собой, не считать себя что-то значащим. Невменение — это душевное нестяжание.
Телесное и душевное мы должны отдать, а духовное стараться стяжать. Чтобы стяжать духовное, стяжать благодать, надо не иметь помыслов. Принимая помыслы, мы собираем то, что нам предлагают бесы, бесовское имущество, то есть нарушаем обет нестяжания, но и обет целомудрия тоже, потому что помыслы разрушают нашу целостность, отделяют нас от Бога.
Мы должны стяжать слезы, умиление, память смерти, мытарств, Суда, вечных мучений, память о промысле Божием, который нас хранит, об образе Божием и подобии в каждом человеке, о своей греховности и падшести, о том, что мы нуждаемся в помиловании и надеемся на него ради крестных страданий Иисуса Христа. Все умные делания направлены на стяжание подлинных духовных ценностей.
* * *
Следующий обет — самый страшный и самый важный. Это отсечение своей воли, послушание. Надо сказать, что все три обета монашеских прообразуют смерть. Когда человек умирает, он исполняет все три обета: целомудрия, нестяжания, послушания. Но уже не по своей воле. Своеволие наше с наступлением смерти заканчивается, остается только послушание. Время свободы, выбора, творения добра и зла истекает, и душу ведут туда, куда ей, может быть, совсем не хочется.
Обет послушания направлен своим острием против самой мощной, самой сильной страсти — против гордости. Это поистине демоническая страсть. Денница пал лишь только одним этим грехом непослушания, гордости. Без послушания мы не можем научиться смирению, не можем приобрести мир сердечный, а без мира сердечного нельзя исполнить обет целомудрия, бороться с блудными помыслами и всякого рода сластолюбием, стремиться лишь к благодати Божией и к участию в вечной жизни. И когда мы слышим о тесном пути, то это есть не что иное, как путь послушания, отсечения своей воли и своего разума — с тем чтобы присоединить свои волю и разум к воле и разуму Христа. Это страшный для нашего плотского мудрования и для падших духов образ действий.
Послушание совершается Богу и ради Бога. Если послушание — не ради Бога, то оно Богом не принимается и к Богу не приводит. Даже и в монастыре может быть подчинение, которое к Богу не приводит. Это может быть подчинение из человекоугодия, из страха, из каких-то корыстных соображений, из честолюбия. Да, конечно, подчинение начальству, и прежде всего игумену или игумении — оно безусловно. Но если игумен, скажем, впадает в ересь, то подчиняться ему мы уже не должны. Только если это не мнение наше, не чувство, не помысел, а удостоверение старцев. Такое бывает редко. Не знаю, бывало ли такое у нас в России.
Подчинение ради Христа, то есть послушание начальствующим — это восемьдесят процентов спасения. Если мы видим, что через старшего в монастыре выражается воля Божия, то остальные проблемы уже решаются с минимумом затрат. Только помнить надо, что мы послушаемся Христу, и делать все ради Христа.
Если послушание кажется нам не по силам физически или не по уму, можно сказать об этом, но только один раз, и если старший оставит благословение прежним, тогда уже надо смиряться и делать, что сказано, молясь Богу, чтобы Он помог. Но послушаемся мы при этом не человеку, а Богу, православному учению, святым отцам, Слову Божьему, Церкви.
Именно монахи всегда были ревнителями догматов, защищая их от монофизитства, евтихианства, оригенизма, иконоборчества. Египетские монахи и палестинские. Преподобный Максим Исповедник, который, можно сказать, один отстаивал православное учение против монофизитства, не был даже священником, но просто монахом.
Поэтому не надо так понимать, что послушание — это когда нам что-то сказали и мы делаем. Послушание должно быть послушанием Церкви, ее догматам, обетам, данным Богу. Само целомудрие есть послушание Богу, как и нестяжание. И Господь был послушлив даже до смерти, смерти крестной. Он пришел в этот мир по послушанию Богу Отцу и по послушанию взошел на Крест. Отче! Все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты.
Гефсиманское борение есть самый страшный и самый яркий образ борьбы за послушание Богу, за отсечение своей воли, борьбы с инстинктом самосохранения. И вообще монах — это тот, кто борется со своими инстинктами: самосохранения, физического продолжения рода и прочими; тот, кто трудится над преодолением своей животной природы.
Не напрасно монахов называют Ангелами во плоти, небесными человеками. Для них примером являются Ангелы небесные и их же братья, монахи, которые подвизались до них, а сами они являются примером для мирян.
Лучше всего о послушании говорил прп. Иоанн Лествичник, у него есть целая поэма, в которой он воспевает хвалу добродетели послушания. Послушание, неимение собственной воли — это фундамент, на котором строится духовная жизнь. Если у нас нет готовности послушаться, мы не выдержим монастырской жизни, уйдем из монастыря.
Послушание — это смерть до смерти. Смерть во всех отношениях, и в том числе в самом главном — в помыслах и желаниях. Человек может все отдать, все оставить, но продолжать услаждаться помыслами и желаниями. Вот нищий может просить милостыню и предаваться в это же время мечтам и воспоминаниям разного рода, а монах не имеет права. Он должен читать молитву Иисусову и бороться с помыслами. Самое трудное в монашеской жизни — борьба с помыслами. В ней, в этой борьбе, и состоит главное послушание монаха.
Если я внешне послушаюсь и при этом наслаждаюсь помыслами, это будет лицемерие и обман, который может привести к неврозу, к раздвоению личности. Если мы действительно желаем целомудрия, мы должны быть одинаковыми с Богом и людьми, со старшими и младшими, с игуменией и сестрами или братьями.
* * *
Не иметь своей воли, не иметь помыслов — как это страшно и даже кажется невозможным. Но в монашестве этого можно достичь. Монахи исповедуют помыслы. Мирянам этого делать не следует, им бы с делами своими и словами нечистыми, скверными разобраться. Исповедание помыслов — путь и достоинство монахов. Можно сказать, их привилегия. Они знают о помыслах то, чего мы в миру и представить себе не можем. Лучше и не пытаться, потому что навообразить можно много, но все не так будет, как оно есть в действительности.
Миряне поверяют свою жизнь словом Божиим и каются, если сделали что-то не по слову Божию, а монахи следуют не за словом Божиим, а за Христом, их цель — личные отношения со Христом, подражание Ему и следование за Ним. Они ввергают себя, свою жизнь, свою волю, свои чувства, свой разум в промысл Божий ради Христа. В этом и состоит послушание.
И еще, в заключение нашей беседы о трех монашеских обетах, мне хочется сказать о молитве. Старец Софроний (Сахаров), ученик преподобного старца Силуана, говорит, что молиться надо в состоянии любви. Иначе молитва будет нам в осуждение. Более того, только в состоянии любви мы можем и имеем право вступать в общение с людьми и с самим собой. Только надо понимать, что любовь — это не чувство, когда я то влюбился, то разлюбил и уже ничего не чувствую, а подвиг самоотвержения.
Любовь — это наша готовность отвергнуться себя и своего, вплоть до самой жизни. И вот если мы прежде не отверглись себя, то на молитву вставать бессмысленно. Также и общение с людьми — оно требует самоотвержения, в ином случае мы будем разрушать себя, свою жизнь и жизнь ближних. Поэтому без готовности отвергнуться себя не надо спешить на встречу с кем бы то ни было, пусть даже и настроение у нас неплохое, и зла мы никому не желаем.
Смыслом, сутью, искомым нашего пребывания в этом падшем мире является жизнь в состоянии любви. Любовь — это готовность к смерти, к тому, чтобы умереть ради заповеди, ради ближнего, ради спасения собственной души. Святые отцы, когда у них возникало какое-то искушение, к примеру, съесть что-то, или спать лечь пораньше, или не помолиться, и помысл им говорил: «Ты можешь умереть, если будешь так себя истощать», — то они отвечали: «Лучше умереть, чем согрешить». Вот когда мы находимся в состоянии «лучше умереть, чем согрешить», тогда мы находимся в состоянии любви, любви к заповеди, а значит к Богу. «Любящий Меня соблюдет заповеди».
Вот Маккавеи — они умерли за ветхозаветную заповедь, и даже не заповедь, а одно из постановлений: не есть свинину. Им предлагали: «Съешь, и все — ты свободен». Они не стали. Мать их поддерживала, и Елеазар, их учитель. И вот они умерли. Тем более христианин должен всегда быть в состоянии готовности умереть за Христову заповедь.
Надо проверять, надо спрашивать себя: «В любви ли я?» Как спрашивал апостол Павел: «В вере ли вы?» Вот мы сейчас в вере или не в вере? То есть помним ли мы о присутствии Божием, о своей греховности, о том, что Христос — Спаситель мира, о том, что в ближнем — Христос, о том, что нам предстоит умереть и дать ответ о своей жизни? Если да, то это значит, что вера у нас живая. А бывает и так, что нас спрашивают: «Веруешь ли ты в Бога?» Мы отвечаем: «Да, верую», а сами пребываем в своих чувствах, в своей плоти, в своих помыслах, то есть не в вере находимся.
Вообще, если мы не молимся, значит мы не в вере. Преподобный Григорий Палама говорит: «Если кто не молится, тот в прелести». То, что меня сейчас отвлекает от молитвы, то меня и прельстило, вот в этой прелести я и нахожусь. Сколько времени не молюсь, столько времени в прелести, в обольщении.
Суть монашества в стремлении быть всегда, или хотя бы как можно чаще, в состоянии любви, то есть в состоянии самоотвержения. А это есть состояние борьбы, потому что плоть не желает, чтобы мы пребывали в любви к Богу, или к ближним, или даже к своей душе, а хочет, чтобы мы любили ее, плоть, и мир, и падших духов, то есть помыслы, которые они нам предлагают.
* * *
Христианство — это очень просто, все можно в нескольких словах изложить, а вот чтобы действительно начать жить по-христиански — на это иногда могут многие годы уйти. Это только чтобы начало положить, а на то, чтобы стать христианином — не называться только, а стать — на это может и жизни не хватить.
Монашество — это стремление к предельному, и даже к выходу за пределы своих возможностей. Потому что, дойдя до предела, человек может обратиться за помощью к Богу, и Бог даст ему силу хранить целомудрие, ничего не иметь и не желать, и даже укорять себя за то малое, что приходится иметь, хоть оно и не свое, монастырское. Бог даст отвращение, презрение к имению собственной воли, своих помыслов, чувств, желаний, к тому, чтобы хотя бы ненадолго выпасть из состояния любви.
Бог есть любовь, и если мы в Боге, то мы в любви. Спастись своими силами человеку невозможно, ни мирянину, ни монаху. Спасает, по Своей милости, Господь. Спас нас Господь или нет, узнаем на сороковой день, когда предстанем пред Ним. Если же мы пытаемся спасаться своими силами, то наверняка не спасемся. У Господа Иисуса Христа спросили: «Кто же может спастись?», и Он сказал: «Человеку невозможно, а Богу все возможно». Спасает Господь.
Отсечение своей воли начинается, когда я пойму, что сам себя я спасти не могу, что своими подвигами, трудами, заботами я не спасаюсь, а только предлагаю Богу вопль покаяния и отсекаю, отдаю Ему все то, что можно отсечь и отдать из того, что и так Божие. Когда человек все Божие отдает Богу, вот тогда он получает надежду на спасение.
Отдавать необязательно сразу все. Не можешь сразу все отдать — отдавай понемногу. Свт. Иоанн Златоуст советовал: если не можешь сразу со всем расстаться, раздай сначала то, что совсем не жалко, потом следующее, наименее для тебя ценное, и так пока не раздашь все имение. Встречаются, конечно, такие подвижники, как св. Антоний Великий, который пришел в храм, услышал, что надо раздать имение свое нищим — раздал все и ушел в пустыню. Но такое случается нечасто.
Вообще, если говорить об исключительных случаях, то можно быть монахами и в миру, не принимая пострига и монахами не называясь, как Ксения Блаженная или Иоанн Кронштадтский.
Ответственность перед Евангелием у мирян та же, что и у монахов. И неопределенность ситуации в плане спасения тоже. Мы все только после мытарств узнаем, спас нас Господь или нам придется страдать в геенне. И чтобы нам было легче умирать и легче пройти мытарства, мы должны покаяться во всех грехах, не оставить ни одного греха неисповеданным. Стыдливыми, робкими, скромными надо быть со своими близкими, а на исповеди не надо стыдиться сказать о своих грехах. Стыд нам дан, чтобы сохранить нас от греха, а не для того, чтобы мы сохраняли содеянные грехи в тайне. А то мы его не по назначению используем.
Еще о монашеских обетах
Сегодня я хочу еще раз поговорить с вами о трех монашеских обетах, в дополнение к нашей последней беседе, тема которой была избрана по просьбе иоанновских послушниц. Сейчас вышло второе издание книги о старце Силуане, и там есть третья часть, которой в первом издании не было. Она, как и вся книга, написана учеником старца Силуана архимандритом Софронием (Сахаровым) и называется «Основы православного подвижничества». Тут много интересного, но я хотел бы остановить ваше внимание на том, что старец Софроний говорит о монашеских обетах.
Он начинает с обета послушания.
«Послушание — основа монашества. Слово о нем чрезвычайно трудно, потому что, начинаясь от, казалось бы, грубых и наивных форм, оно возводит человека в тот мир, который неописуем, ибо ни одно человеческое понятие не приложимо к нему. Послушание есть тайна, которая открывается только Духом Святым, и вместе оно есть таинство и жизнь в Церкви».
Видите как? Схиархимандрит Софроний послушание называет таинством.
«Послушание, как отречение от своей воли и разума, может показаться делом, противным замыслу Божию о человеке, который наделен богоподобной свободой и призван к божественному господству в силу этой свободы. Отдавая свою волю и свое рассуждение во власть другого лица, хотя бы и священного, многие ощутили бы потерю почвы под собой. Этот шаг показался бы им броском в темную пропасть, потерей своей личности, преданием себя в самое ужасное рабство, как бы самоуничтожением. Но тем, которые последовали верою учению Церкви и совершили такое отречение в духе этого учения, послушание открылось как невыразимо великий дар свыше. Послушника можно сравнить с орлом, который на сильных крыльях подымается в высоту и спокойно смотрит на отделяющее его от земли пространство, чувствуя свою безопасность, свое господство над высотой, которая для других и недоступна и смертельно страшна. С доверием, с готовностью, с любовью, с радостью отдавая свою волю и всякий суд над собой духовному отцу, послушник тем самым совлекается тяжелого груза земной заботы и познает то, чему невозможно определить цены — чистоту ума в Боге.
Монашество прежде всего есть — чистота ума».
Вы помните, как преподобного Амвросия Оптинского спросили, как можно одним словом определить, что такое монашество, и он ответил: «Монашество — это блаженство»? Схиархимандрит Софроний говорит: «Монашество — это чистота ума».
«Без послушания невозможно достигнуть ее, и потому без послушания нет монашества. Не-послушник — не монах в подлинном смысле этого слова. Вне монашества возможны достижения великих дарований Божиих, вплоть до мученического совершенства, но чистота ума есть особый дар монашеству, неведомый на иных путях, и познает монах это состояние не иначе, как чрез подвиг послушания. Вот почему мы и считаем его главной основой монашества, в которой заключены два других обета, как некое естественное следствие. Иоанн Лествичник, например, говорит так: “…матерь чистоты есть безмолвие с послушанием’’».
То есть девство достигается через послушание. «Матерь чистоты есть безмолвие с послушанием», иными словами, мать девства есть послушание.
«Приобретенное в безмолвии бесстрастие тела, при частом сближении с миром, не пребывает непоколебимо; от послушания же происходящее — везде искусно и незыблемо (Сл. 15, параграф 37). И о нестяжании он же говорит, что предавший и самую душу свою будет ли помышлять о стяжаниях… Так послушание, “уклонением от мира и отвержением своей воли… как златыми крылами, безленостно восходит на небо” (Сл. 4, параграф 1) бесстрастия», — добавляет схиархимандрит Софроний.
«Послушание есть духовное таинство в Церкви, и потому отношения между старцем и послушником имеют священный характер. Как сказано выше, таинство это для послушника состоит в том, чтобы научиться творить волю Божию, чтобы вступить в сферу воли Божественной и тем приобщиться Божественной жизни; а для старца в том, чтобы молитвою и подвигом своей жизни привести послушника к познанию этого пути и воспитать в нем истинную свободу, без которой невозможно спасение. Истинная свобода там, где Дух Господень, а потому и цель послушания, как и вообще христианской жизни, — стяжание Духа Святаго.
Старец никогда не стремится поработить волю послушника своей “человеческой” воле, но в ходе повседневной совместной жизни возможны такие положения, когда старец настаивает на исполнении своего приказания. До чего истинный послушник никогда не должен бы доводить своего старца.
Подвиг старца тяжелее подвига послушника в силу великой ответственности пред Богом. Но ответственность пред Богом падает на старца только в том случае, когда ученик творит послушание старцу; если же нет, то всю тяжесть ответа за свои действия несет сам послушник, теряя тем самым то, что достигает подвижник послушанием. Цель старца, однако, совсем не в том, чтобы освободить ученика от ответственности, но в том, чтобы научить послушника подлинно христианской жизни и подлинной христианской свободе, для чего необходимо чрез подвиг послушания преодолеть в себе страсть любоначалия и властолюбия».
Мы уже говорили о том, что необходимо учиться занимать последнее место. А теперь мы можем добавить, что последнее место — это и есть место послушника, и это то место, которое наше, которое принадлежит нам. Когда мы пытаемся занимать какие-то другие места, повыше, по своему усмотрению, то это не наши места, если мы не получили на них благословение. Поэтому куда бы мы ни пришли, мы должны занять последнее место, а если уже поставят куда-то и кем-то, то, смиряясь, принять это и просить помощи и молитвы.
Занимая последнее место, человек начинает видеть и ценить прежде всего свои отношения с Богом, а если у него место где-то повыше, то ему приходится заботиться о том, чтобы его не потеснили, или о том, как бы ему занять еще более высокое место, то есть его интересы ограничиваются сферой горизонтальных человеческих отношений, отношений между людьми. Он и мыслить начинает внутри иерархии человеческих отношений и теряет вертикаль, духовную координату, то есть перестает интересоваться, как относится к нему Бог. Господь говорит: «Вы ищете славы человеческой, а не славы Божией». А славы Божией можно начать искать, только находясь на последнем месте. Обычно оно всегда свободно, потому что оно наше, и никто кроме нас его занять не может. Вот если нам скажут занять место повыше, то оно, в силу послушания, все равно будет последним, и тем самым — нашим. Пусть это даже будет место Патриарха, оно все равно будет последним, а значит нашим, раз мы заняли его не по своему хотению, а по послушанию. Если человек по послушанию стал Патриархом или еще каким-либо начальником, то тогда он все равно ниже всех и всем раб и слуга. Он понимает свою ответственность перед Богом и не ищет власти, не ищет использовать эту власть, не ведет к себе, а старается угодить Богу и привести все стадо в лоно вечной жизни.
Бога видно только с последнего места, с нашего места, с того, на котором мы находимся по послушанию, по благословению. Тем и страшно отсутствие духовника и совета со старцами, что в таком случае мы все время будем занимать не свое место. Наше своеумие будет заставлять нас искать того или иного места, и оно будет не наше, даже если будем пытаться себя уничижать и занимать место, которое нам будет казаться последним. Но оно будет не наше и совсем не последнее. Наше место там, где нам благословляет быть Господь. Мы же, как правило, занимаем не свое место, а которое сами избрали, сами заняли, и трудимся, подвизаемся безблагодатным подвижничеством и не понимаем, почему нам так неуютно.
Если мы получили благословение, то на любом месте владычества Господнего мы будем радостны, у нас будет мир, у нас будет молитва и чистота ума в Боге и вообще «видение Бога как Он есть», как скажет потом старец Софроний.
«Человек, порабощающий своего братасочеловека или хотя бы посягающий на его свободу, тем самым неизбежно губит и свою свободу, потому что самый факт такого посягательства есть уже отпадение от той Божественной жизни-любви, к которой призван человек.
Одно из главнейших препятствий к достижению того состояния, к которому зовет нас заповедь Христа, есть наша самость, эгоизм, самолюбие. Послушание есть лучший путь к победе над этим последствием первородного греха в нас. Отсекая свою волю перед братом, мы преодолеваем то “рассечение”, которое внесено грехопадением Адама в наше естество, единое от начала. Откуда в нас борьба воль? Ведь в Боге — единая воля».
Как один старец сказал, «на небе миллиарды Ангелов и одна Воля, а на земле миллионы воль». Сколько людей, столько и воль. Каждый к чему-то своему стремится, что-то ищет, чем-то живет. Единственные места на земле, где единая воля — это монастыри. Там есть настоятель, и там все живут по послушанию. А если кто не по послушанию живет, то он теряет достоинство монаха, становится самовольником и отпадает, подобно тому как грехом человек отпадает от Церкви, перестает быть членом Церкви и нуждается в примирении и присоединении к ней через покаяние.
«Отсекая свою волю перед Богом, предаваясь на волю Божию, “ненавидя” нашу маленькую “индивидуальную” волю, мы становимся способными вместить и носить в себе действие Божественной воли. Совершенствуясь в послушании, и Богу и брату, мы совершенствуемся в любви, мы расширяем свое бытие, и пределом этого расширения является полнота, которую мы понимаем как вмещение каждым человеком всей полноты всечеловеческого бытия и той полноты бытия вечного, к которому благоволение Божие влечет человека. Ибо нет пределов любви Божией к человеку, и хотя по существу Своему Бог пребывает и вечно пребудет недостижимым и несообщимым твари, но по действию Своему, по благодати Своей Он благоволит соединяться с человеком настолько тесно и настолько полно, что человек становится богом, подобным Богу Творцу по образу бытия своего. Божественное Откровение говорит: “Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем” (Откр. 3, 21).
Современный интеллигентный человек, со своим развитым критическим подходом ко всему, — к подвигу монашеского послушания — несравненно менее способен, чем простой человек, не искушенный любопытством ума».
Вот видите, какой у нас недостаток? Любопытство ума, то есть ум наш то и дело забредает туда, куда не следует, занимается тем, что его никак не касается. Святитель Григорий Палама говорит, что когда человек думает не о себе, то есть не о своих грехах и своем спасении, он находится в прелести, в обольщении, вне спасения, вне вечной жизни. Когда мы теряем память о своей падшести, о своей греховности, не ощущаем нужды в Спасителе, покаянии, помиловании, мы тем самым теряем молитву Иисусову. Как только мы потеряли память о себе, что-то стали рассматривать, интересоваться: «А? Что? Где?» — мы уже не молимся, мы уже в прелести. Мы уже смотрим, что там написано на большой доске. «С пивом по жизни»? Ага, понятно. А с каким пивом? Ну а если двигаться не хочется, для тех телевизор придумали: сиди и смотри, что, и где, и когда, и никаких этих досок не надо, там скажут, куда с пивом идти и все прочее.
«Образованному человеку, полюбившему свой критический ум, привыкшему смотреть на него как на свое главное достоинство, как на единственную надежную базу своей “личной” жизни, нужно прежде, чем стать послушником, отречься от этого своего богатства, и если не отречется, то, по слову Христа (Лк 14, 33), неудобно внидет в Царство. Но как отречься? Ведь тот, пред кем отсекается воля, такой же человек, а нередко может представляться нам как стоящий даже и ниже нас».
И начинает такой монах рассуждать: «Да что же, старец — факир? И откуда он знает волю Божию? Нам дан от Бога разум, и мы должны сами думать. Вот, например, что мне теперь сказал старец, совсем неразумно». При таком подходе каждое слово старца, каждое его указание приобретает действительно шаткий, спорный характер. Послушник при этом не думает, что воля Божия в мире сем проявляется в тех же формах, что и естественная воля человека или демоническая, через людей осуществляемая.
«Он судит по внешности, как вообще свойственно судить “рассудочному” человеку, и потому не находит пути живой веры.
Св. Иоанн говорит, что послушник, “продающий себя в добровольное рабство, взамен получает истинную свободу» (Сл. 4, параграф 5)».
Вот мы все ищем свободы, но лишь когда мы продаем себя в добровольное рабство, мы получаем взамен истинную свободу.
«Так в конечном итоге опыт послушания становится опытом подлинной свободы в Боге.
В опыте стояния пред Божественной истиной подвижник с великой силой убеждается в несовершенстве своего ума-рассудка. Убедиться в этом — важный этап в жизни аскета».
То есть правильная оценка своего ума-рассудка — очень важный этап в духовном развитии человека. Человек должен научиться наблюдать свой ум со стороны. Он должен научиться не доверять ему, он должен видеть его лжеименность, падшесть. Иначе он будет принимать все, что возникает в уме, следовать за этим и, соответственно, удаляться от Бога.
«Чрез недоверие своему уму-рассудку монах освобождается от того кошмара, в котором живет все человечество».
Когда человек научится не доверять собственному уму-рассудку, он увидит кошмар доверия своему уму, в котором живет весь мир, и тогда он будет стараться хранить это недоверие, это видение своего ума, которое даруется только при отсечении своей воли и своего разума, то есть при послушании духовнику или старцу.
«Есть две категории монахов: одни имеют дар простой, непосредственной веры, и они легко становятся на путь истинного послушания; другие, хотя и имеют устремление к Богу и ревность жить по заповедям Господним, но с великим трудом освобождаются от доверия к себе и научаются послушанию. Когда же, полный веры в Бога, хранящего нас, и к своему духовному отцу, отречется монах от своей воли и своего рассуждения, тогда из глубины внутреннего опыта он с радостью убеждается, что пришел к “источнику воды, текущей в жизнь вечную”.
В акте отвержения своей воли и рассудка, ради пребывания в путях воли Божией, превосходящей всякую человеческую премудрость, монах, в сущности, отрекается ни от чего другого, как только от страстного, самостного (эгоистического) своеволия и своего маленького беспомощного умишки-рассудка, и тем проявляет и подлинную мудрость, и редкой силы волю особого, высшего порядка».
То есть мы отдаем меньшее, приобретаем большее. Свой падший разум и падшую волю отсекаем — и получаем волю Божию и ум Христов. Если отсечем свою волю падшую — приобретаем волю Божию, которая будет в нас действовать.
«Этим путем послушник легко, непонятным для самого себя образом, восходит на тот уровень, которого никогда не могут достигнуть, или хотя бы понять, люди даже самой высокой интеллектуальной культуры. Этот уровень, как сказано выше — чистота ума в Боге. Послушание есть — путь веры, побеждающей мир (См.: 1Ин.5:4). Но тайну сию не все воспринимают. Епископ Игнатий (Брянчанинов) в одном из своих писем говорит: “Мы веруем, научаясь так веровать от святых отцов, что если кому Господь… не даст уразуметь пути послушания, тот от человеков ничего не примет, и хотя бы имел пред собою самих святых апостолов, то и на них будет метать камнями”.[1]
Монашеское послушание не есть — “дисциплина”. Ни одно человеческое общественное учреждение не может существовать без координации действий членов его. Таковая координация достигается через дисциплину, сущность которой сводится к подчинению человеческой воли младшего — человеческой воле старшего или “большинства”. Подобное подчинение обычно держится на принуждении; но даже и при добровольном разумном принятии дисциплины как необходимого условия существования общества она не перестает быть дисциплиною по своему второму признаку, т. е. подчинения человеческой воле».
То есть когда мы подчиняемся человеческой воле, то это дисциплина, а когда мы подчиняемся Божественной воле — это послушание.
«Послушание монашеское есть — религиозный акт, и, как таковой, непременно должен быть свободным, иначе он теряет свое религиозное значение. Послушание только тогда духовно плодотворно, когда оно носит характер свободного отсечения своей воли и рассуждения перед старцем ради искания путей воли Божией. В этом искании воли Божией и заключена сущность нашего послушания».
Как свт. Игнатий говорил, хороший духовник приводит к Богу, а плохой приводит к самому себе.
«Условия повседневной жизни часто бывают таковыми, что старец, слабый физически, может нуждаться в услугах послушника, но это не изменяет указанной выше сущности послушания. Но если в монастырях игумен и другие наставники вынуждаются прибегать к человеческому принуждению своего братства, к “дисциплине”, то это есть верный признак снижения монашества и, быть может, полной потери разумения о том, в чем цель и сущность его».
Иными словами, сущностью всяких деланий в монастыре — всех дел, работ, хлопот — должно быть послушание, но при оскудении духа послушание превращается в дисциплину и старший просто требует, чтобы младший слушался его и делал то, что, может быть, требуется для нужд монастыря, или еще как-то действовал по его воле. И тогда возникает феномен превращения послушания в дисциплину — самое страшное, что может быть в монашеской жизни и в монастырях в особенности.
«Вопрос послушания в опыте жизни связан тесно с вопросом выбора или нахождения духовного наставника, старца, но мы оставим его сейчас, чтобы не продлить слишком нашего слова. Скажем только, что, по наставлению прп. Симеона Нового Богослова и других отцов, кто истинно и смиренно, со многой молитвой ищет себе наставника в путях Божественной жизни, тот, по слову Христа “ищите и обрящете”, найдет.
Невозможно исчерпать этой темы. Послушание имеет много сторон, и возможны самые разнообразные положения. Общее правило — не доверять себе. Это особенно важно для начинающих, но и состарившиеся в монашеском подвиге не оставляют его.
Всякое дело, всякое начинание должно твориться по благословению, чтобы актом этого благословения всему придать характер Божьего дела. Все “житейские мелочи” и не-мелочи требуют познания воли Божией, ибо в жизни человека все важно. Чрез благословение вся жизнь приобретает священный характер, и всякое дело только тогда становится подлинно вечным, когда совершено во имя Бога».
Как говорит преподобный Серафим Саровский, все, что делается не ради Христа, не приносит плода ни в этой жизни, ни в будущей. А совершаем дела ради Христа мы только по послушанию, по благословению. И тогда они приносят плоды в этой жизни и в будущей. В противном случае мы действуем по своей воле — и плода ни в этой жизни, ни в будущей не получаем. Мы становимся земными, плотскими, и получаем только земные блага, и повреждаемся духовно в опыте жизни вне Бога.
Человек может жить и считать, что ему нет нужды в благословении и послушании, у него накапливается самоволие и потом возникает тяжесть на сердце, или уныние, или раздражительность, гнев, беспокойство, какое-то ощущение суетности собственной жизни, порой до нежелания жить. Потому что такая жизнь действительно не соответствует желанию и свойству нашего сердца и нашей сущности, потому что она есть отступление от Бога.
Душа наша жаждет жизни, а получает какие-то плевелы, посеянные своеумием и своеволием, которые мы творим, да еще, может быть, получаем за них похвалы, нас за них еще ценят и превозносят.
«Христос сказал: “Всякое растение, которое не Отец Мой Небесный насадил, искоренится” (Мф. 15, 13). Чрез послушание жизнь вечная становится реальностью еще отсюда. Добрый послушник ощущает присутствие Духа Божия, Который дает душе не только глубокий мир, но и несомненное чувство “перехода от смерти в жизнь”».
* * *
Далее архимандрит Софроний говорит о следующем обете, обете девства и целомудрия.
«Девство и целомудрие — второй основной обет монашества. Понятие о девстве как о жизни по образу Иисуса Христа, странным образом, настолько мало усвоилось современному миру, даже христианской части его, что в плане этого обета особенно приходится доказывать его догматическую обоснованность. Тысячелетний опыт Церкви с неоспоримой достоверностью показал, что исключение половой функции из жизни человеческой личности не только не влечет за собою вреда для психического или физического здоровья человека, но и обратное, а именно, что правильное прохождение этого подвига повышает и физическую выносливость, и долговременность жизни, и психическое здоровье, и духовное развитие. За последние десятилетия возможно отметить немалое число научных трудов, подтверждающих вышесказанное, и этому факту приходится только радоваться, так как никогда не прекращались извращенные толкования монашеского целомудрия и даже сопротивление ему как явлению якобы патологическому или противоестественному. Однако должно сказать, что весь современный научный опыт в этой области еще не настолько значителен, чтобы мог он идти в сравнение с непрерывным многовековым опытом Церкви и как-то обогатить его, и потому, понятно, интерес монахов к нему еще не велик».
Так вот иронизирует схиархимандрит Софроний.
«Оставляя сейчас в стороне более широкое исследование этого вопроса с догматической и антропологической стороны, скажу только, что для нас основным и бесспорным доказательством оправданности этого обета, к которому в конце концов сводятся и все другие доказательства, является тот “образ” жизни, который дал нам Господь в Себе (“Образ дах вам…”, Ин. 13, 15). Говорить, что жизнь Христа противоестественна, дерзнет разве только совершенно безумный. Перед нами же, христианами, стоит безусловная задача — уподобиться Христу во всем, если возможно, чтобы чрез это уподобление Человеку-Христу достигнуть уподобления Богу как последней цели и высшего смысла нашего бытия. Св. Варсонофий Великий говорит о послушании, что оно “возводит на небо и приобретших его делает подобными Сыну Божию” (Ответ 248). Но то же самое должно сказать и о девстве и целомудрии. По мысли св. Мефодия Олимпийского (311), выраженной им в «Пире десяти дев”, творении, суммирующем взгляды Церкви первых веков на девство — стать действительно по подобию Божию возможно не иначе, как только восприняв в себя и выявив в своем земном бытии черты того образа, который дан нам Иисусом Христом. В самом деле, мы постоянно встречаемся с учением Церкви о спасении, понимаемом как обожение; но спрашивается, — где можем мы найти достоверный и, так сказать, очевидный, осязаемый (1 Ин. 1, 1) критерий в этом плане? Несомненно, что только в меру нашего уподобления “Богу, явившемуся во плоти”, уподобляемся мы Богу и в Его надмирном, вечном бытии. Именно таким образом всегда шла богословская мысль Церкви с первых лет Ее истории. Это отразилось и в посланиях апостолов, и в богослужебных текстах,[2] и в памятниках святоотеческой письменности. Приведу для примера некоторые из них.
В первом из двух “Посланий о девстве” (Гл. 8), приписываемых св. Клименту Римскому (311),[3] читаем: “Утроба святого девства носила Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия, и в тело, которое воспринял Господь наш, и в котором совершил Свою борьбу в этом мире, Он облекся от Святой Девы. Познай же в этом величие и славу девства. Хочешь быть христианином? — Подражай Христу во всем. Иоанн был Ангелом, посланным пред лицем Господа, и в рожденных женами не восставал больший его, и сей святый Ангел Господа был девственником”».
Имеется в виду Иоанн Предтеча.
«“Другой Иоанн, который возлежал на персях Господа, много любившего его, тоже был святым,[4] и потому так возлюбил его Господь. Затем идут Павел, Варнава, Тимофей и другие, имена которых написаны в книге Жизни, все они возлюбили святость…”».
То есть девство.
«“…И в этом подвиге беспорочно совершили течение свое, как истинные подражатели Христа и сыны Бога Живого… ибо подобные Христу — совершенно подобны Ему».
Св. Киприан Карфагенский (258 г.) в книге “Об одежде девственниц” (написанной в 249 г.) о достоинстве девства говорит: “Девы — цветок церковного ростка; слава и украшение благодати духовной… хвалы и чести непорочное и неповрежденное творенье; образ Божий, соответствующий святости Господа; светлейшая часть стада Христова… и чем больше изобилует девство в числе своем, тем больше радость матери (Церкви) умножается”.
Св. Мефодий Олимпийский в вышеупомянутом “Пире десяти дев” говорит о девстве как о деле “чрезвычайно великом”, как о таинстве. И несомненно, если брак есть таинство, то и девство также есть таинство Церкви.
Девство и целомудрие, понимаемые в христианском смысле, весьма существенно отличаются от того, что вне христианства разумели и доныне многие разумеют под этими словами. Понятия “девство” и “целомудрие” близки, но не тождественны. В порядке словоупотребления при постриге лицами, пришедшими к монашеству после брака или после внебрачного общения, дается обет целомудрия, т. е. дальнейшего полного воздержания; для лиц же, не познавших акта общения с другим телом, он становится обетом девства».
И вот прп. Серафим Саровский — он разделял девиц и вдовиц. У них в Дивеево была для девиц одна часть, а для вдовиц другая.
«Целомудрие, как показывает и самое слово, понимается как целостность или полнота мудрости. В Церкви с ним связано представление не только преодоления плотского влечения и вообще “комплекса плоти” ив этом смысле “победы над естеством”, но и достижение совокупности совершенств, свойственных мудрости, что выльется в постоянное пребывание в Боге “всем умом, всем сердцем». В своем более полном осуществлении подвиг целомудрия восстанавливает девственное состояние человека по духу, не изменяя факта потери девства по телу».
То есть в случае потери девства по плоти до монашества истинным монашеством является восстановление девственного состояния по духу. Можно сказать так, что истинные монахи — все девственники по духу. И те, которые сохранили девство по плоти, и те, что его утратили, причем если монах, утративший девство до монашества, восстановит духовное девство, то можно так полагать, что его девство по плоти восстановится при воскресении. Богу, воскрешающему умерших, и это возможно.
«Девство подлинное святыми отцами определяется как состояние вышеестественное».
Имеется в виду девство духовное, или и плотское, и духовное одновременно.
«В своей совершенной форме оно понимается как непрерывное пребывание в Божественной любви, как осуществление заповеди Христа — любить Бога “всем сердцем, всем умом, всей душой, всей крепостью”. При свете этого критерия всякое отступление ума и сердца от любви Божией рассматриваются как духовное “прелюбодеяние”, т. е. преступление против любви».
Иными словами, духовное девство — это непрерывное, постоянное пребывание в состоянии любви, когда человек все делает из состояния любви к Богу и соответственно к людям.
«Девство не есть наивное неведение естественной и вполне нормальной человеческой жизни. Величайший и единственный по совершенству пример, Приснодева Мария, на благовестие Ангела о рождении от Нее Сына ответила вопросом: “Как возможно это, когда я мужа не знаю?” И тем показала Свою ненаивность (Лк. 1, 31–34)».
То есть девство — это не наивность, а трезвость и сознательное воздержание от греха.
«Нерастленность по плоти — не есть еще девство. Один из величайших святых нашей Церкви, Василий Великий, с горечью говорил о себе: “Хоть жены и не познал, но я не девственник”, т. е. в более совершенном смысле этого слова».
Тут архимандрит Софроний делает сноску: «Не ручаюсь за точность этой ссылки. В моих старых заметках эти слова связаны с именем св. Василия Великого. При устном докладе ссылки не сопровождались точным указанием в творениях св. отцов мест, откуда они взяты. Самая цель и смысл доклада не требовали того. Теперь же, при печатном издании доклада, я хотел бы проделать эту работу, но, к сожалению, условия моей жизни в настоящее время лишают меня физической возможности вполне осуществить это».
Эти слова святителя Василия Великого можно найти у Иоанна Кассиана Римлянина, если кто интересуется, откуда они взяты, только вот страницу точно не могу сейчас указать.
«Помимо актов общения с другим телом, есть немало иных форм растления и саморастления, о которых у нас, в Православной Церкви, не принято говорить “по виду”, чтобы не порождать в уме говорящего или слушающего каких-либо образов греха. И не познавший физического акта, если только умом поползнется и будет мечтательно желать такового, уже не вполне девственник».
Иными словами, девственникам по плоти надо смиряться, потому что если они по плоти и не растленны, то это еще не значит, что они могут считать себя девственниками. То есть им не гордиться надо и не считать, что у них все в порядке, особенно если они совершали какие-то иные нарушения целомудрия, а искать духовного девства — и тогда уже и самое телесное их девство будет освящено.
«По церковному представлению — есть три степени духовного состояния человека: вышеестественное, естественное и, наконец, ниже, — или противоестественное. К первому относится девство и монашеское целомудрие, понимаемые как дар благодати; вторым является благословенный брак; всякая же иная форма плотской жизни — духовно будет или ниже, или даже противоестественною. Сказано у отцов: “Не посягай на вышеестественное, чтобы не попасть в противоестественное”. Отсюда правило: никого не должно допускать к монашеству без предварительного испытания. Монах, не хранящий целомудрия, в порядках спасения стоит много ниже благочестного брака, почитаемого в Церкви спасительным путем. И если принять во внимание, что принесший обеты — лишается права на освященный Церковью брак, то всякое нарушение монахом целомудрия рассматривается как падение, и притом падение в нижеестественное. Нормальный, неизвращенный брак сохраняет человека и физически, и нравственно, тогда как всякий иной образ плотского удовлетворения, хотя бы и в форме только мечтания о нем, разлагающе действует на всего человека, т. е. и на психику, и на тело. Это разрушительное действие особенно усиливается, когда преткновению подвергается монах, нарушающий тем самым данные пред Богом обеты, потому что в таком случае внутренний конфликт от потери благодати принимает несравненно более глубокий характер и мучительные угрызения совести могут доходить до мрачного отчаяния. Мечтания о плотском общении, при отсутствии нормального физического акта, многих довели до глубоких душевных заболеваний и даже до полного сумасшествия. Об обилии таких бедственных случаев прекрасно знают психиатры».
Сноска: «В “Пире десяти дев” св. Мефодий Олимпийский, между прочим, говорит о том, как постепенно сознание человечества развивалось и вырастало духовно до познания совершеннейших форм жизни — целомудрия и девства. Исторически эволюция эта имела следующие этапы. Сначала, “пока мир еще не был наполнен людьми” и человечеству надлежало “плодиться и множиться”, мужи вступали в брак со своими сестрами. Затем, когда умножился род человеческий и распространился по земле, тогда Божественный промысл пророческим учением отводит людей от этого образа жизни к более высокому нравственно, и браки с сестрами стали считаться “кровосмешением”. Далее люди переходят к понятию единобрачия (моногамии), “чтобы не совокуплялись со многими, подобно животным, и как бы родившиеся для совокупления”, и чтобы не были “прелюбодеями”.
Затем христианство научает людей еще более высокому сознанию о жизни, и Церковью вводится новое ограничение браков уже по признаку степеней духовного родства; так, запрещаются, например, браки двух братьев на двух сестрах, и подоб., что вне Церкви остается непонятным даже доселе».
Такие браки, когда два брата вступают в брак с двумя сестрами, регистрируются, но не венчаются. То есть гражданский закон не препятствует таким бракам, а церковные — препятствуют.
«Апостольским учением люди возводятся к уразумению “целомудренного брака” и “нескверного ложа”, откуда, наконец, восходят до познания христианского девства, “научаясь возвышаться над плотью и вступая в безмятежную пристань нетления…” Здесь мне хочется отметить чрезвычайную своевременность проповеди целомудрия и девства в наши дни. Отступления от установленного Церковью брачного союза и всякое преступление против него не только снижают образ человеческого бытия, но влекут за собою и худшее: разложение личности, творящей грех; распады семей, разложение государств, разрушение и гибель целых стран и народов. В связи со всем этим нужно сказать, что если бы духовная эволюция человечества продолжалась в том направлении, как указывает св. Мефодий, то один из очень важных и тревожных для современных умов вопросов, а именно — вопрос регуляции народонаселения на земле, получил бы наилучшее и действительно достойное человека “богосыновнее” разрешение».
Иными словами, перенаселение происходит от невоздержания, оттого что люди недостаточно осознали важность и красоту девства. Всякие же иные попытки решать проблемы регуляции рождения детей, с тем чтобы ограничить рост населения, оказываются неэффективными, не говоря уже о том, что все они предполагают применение нехристианских методов.
«Дикие, преступные и совершенно безумные теории регуляции народонаселения путем взаимоистребительных войн тогда потеряли бы всякую почву в сознании людей, и жизнь на земле стала бы воистину подобной небу. “Да приидет царствие Твое”».
В связи с проблемой перенаселения можно вспомнить Китай, эту обширную страну, где жили мудрые по плоти народы и где не было проповедано христианство.
И вот население Китая увеличивается с огромной скоростью, и им того и гляди захочется новых пространств, на которых им было бы удобнее разместиться.
«Монашеское целомудрие, как воистину “человеческая” жизнь по образу совершенного Человека-Христа, не может быть основано на отрицании половой жизни, на осуждении благословенного Богом и Церковью брака, на отвращении или унижении того акта, посредством которого “человек рождается в мир” (Ин. 16, 21). Церковь в своих соборных постановлениях отвергает тех, кто ищет монашества по гнушению браком или гордостному уничижению его.[5] Поэтому всякого ищущего монашества отцы испытывали — имеет ли он подлинное призвание к нему. Различны степени такого призвания. Некоторым дано было познать состояние благодатного богообщения такой меры, когда и ум их и тело ясно ощущали свое освящение. Для таковых совершенное воздержание от плотской жизни, не только в форме физических актов, но и в самой мысли[6] становится категорическим императивом духа. Меньшею степенью является состояние, при котором душа испытывает лишь влечение к целомудрию; ум таковых стремится к чистоте и в силу внутренней жажды освящения интуитивно отталкивается от плотских “помыслов”. Многие вступают в монашеский подвиг исходя из этого состояния, которое, хотя и менее надежная основа, чем первое, однако тоже есть положительное призвание свыше.
Опыт тысячелетий показал, что любовь Божия возможна и в браке, но любовь умеренная. Когда же эта любовь переходит некую грань и достигает большей силы, тогда душа человека интуитивно отходит от всего того, что как-то не согласуется с этой любовью. Не мне найти рациональное объяснение этому замечательному явлению в области религиозной психологии, повторяющемуся в веках с удивительной закономерностью. Быть может, оно и вообще не подлежит рациональному определению. Я лично исхожу из данных святоотеческих творений и отчасти из тех наблюдений, возможность которых мне была дана как духовнику. Из многих бесед с подвижниками я вынес крепкое убеждение, что когда душа в опыте своем познает любовь Христову, тогда, от сладости любви сей, порождается в ней неудержимое влечение к Богу, непрестающее “скучание” о Нем, и вместе необъяснимая печаль о мире, следствием чего является совершенно беструдное и как бы естественное отстранение всяких чувственных услаждений, от которых эта Божественная любовь остывает и гаснет. Таково свойство большой любви Христовой, что она не терпит снижения до плотских услаждений вообще, и тем более полового, как наиболее сильного из них. Ум человеческий от действия любви Божией совлекается земли и очищается от всякого образа; половое же общение слишком глубоко поражает душу именно земными образами. Мы знаем, что многие к этому относятся совершенно иначе; но не к ним ли применимы слова Писания; “Не имать Дух Мой пребывати в человецех сих вовек, зане суть плоть” (Быт. 6, 3)?
Самый опыт жизни показывает подвижнику, что всякого рода чувственные услаждения, будь то зрительные, вкусовые, слуховые, осязания или обоняния, отвлекают душу от того, что безмерно выше и несоизмеримо драгоценнее, лишая ее дерзновения в молитве; тогда как страдательное состояние плоти, наоборот, очень часто содействует очищению ума и восхождению его к созерцанию.
Целомудрие, когда оно является глубокой потребностью духа, естественно приводит к тому, что называют “суровым образом жизни” или “постническим житием”. Все, что не является совершенно необходимым для существования, отстраняется, чтобы дух имел наибольшую свободу в созерцании. Если бы принятие пищи или сна не было бы безусловной необходимостью для физического существования, как это видим в отношении половой жизни, подвижник целомудрия никогда бы не коснулся пищи и “не дал бы сна очам своим”, все силы ума своего отдавая на мысль о Боге и на молитву. Вот почему в правильно поставленной монашеской жизни такие вещи, как, например, курение, исключены.
Грех не в том или ином естественном отправлении человека, а в страстях. Св. Пимен Великий сказал: “Мы не телоубийцы, а страстеубийцы”».
Потому что мы не тело убиваем, а страсти. Мы боремся не с телом, а за тело. Как сказал отец Сергий Булгаков, «мы боремся с плотью за тело».
«Борьба православного подвижника — не против тела, а против страстей и “духов злобы поднебесных” (Еф. 6, 12), ибо от Бога нас удаляет не тело, призванное быть сосудом или “храмом живущего в нас Духа Святого” (1 Кор. 6, 19), а сладострастие, т. е. страсти с их услаждениями.
Православное подвижничество утверждено на догматическом сознании, что жизнь разумной твари составляется из соединения двух воль, двух действий: Божественного и человеческого. В силу этого и девство, и целомудрие суть не только дар благодати, но и следствие разумного подвига. Всякий дар благодати неизбежно в мире сем сопрягается с великим подвигом разумного хранения ее».
То есть здесь и подвиг, и благодать, которую необходимо хранить.
«То, чему научает благодать во время своего пребывания с человеком, в том должен он оставаться и во время отступлений ее в форме ощутимого действия, сохраняя себя в том же строе жизни, как если бы благодать не отступала от него».
Иными словами, когда человеку дается благодать и он чувствует действие ее, то потом, когда благодать отходит, необходимо уже понуждением совершать то, что он совершал под действием благодати. То есть мы должны показать, что мы ученики, что мы научились чему-то, что-то поняли и продолжаем действовать так, как будто благодать от нас не отходила.
«Здесь получает начало волевое усилие подвижника и необходимость аскетического воспитания. Св. Григорий Нисский в своем слове “О девстве” (Гл. 4)…»
Практически все святые отцы писали о девстве: Иоанн Златоуст, Мефодий Патарский Олимпийский, Киприан Карфагенский… И вот Григорий Нисский — сам он был женатым — говорит так:
«“Подвиг девства есть некое искусство и сила Божественной жизни, научающая живущих во плоти уподобляться бесплотному существу”. И в той части, где действует разумная человеческая воля, хранение девства и целомудрия становится аскетической культурой и искусством. Сегодня мы не имеем цели подробнее остановиться на этом предмете. Скажу только, что самым существенным моментом в этом “искусстве” является “хранение ума”. Важнейшее правило в этом подвиге — не отдать ума».
Вот так написано, да еще и подчеркнуто у схиархимандрита Софрония: «Важнейшее правило в этом подвиге — не отдать ума».
«Без этого — никакие телесные подвиги не достигают искомой цели, тогда как аскетически воспитанный ум может сохранить не только свою чистоту и свободу, но и покой тела, и даже в таких условиях, при которых другим это дело покажется невозможным.
И снова, для большего утверждения, скажем, что нашей Церкви глубоко свойственно сознание исключительности этого пути, вытекающее не только из опыта, но и из слов Самого Христа, сказавшего: “Не все вмещают слово об этом» (Мф. 19, 11). Отсюда — предварительное внимательное испытание ищущих монашеского пострига; отсюда и отказ от безбрачного клира в миру, за редкими и в большинстве случаев вынужденными исключениями».
Тут подразумевается целибат.
«В этом, впрочем, проявилось и благоволение Церкви к чистому браку, настолько большое, что последний вовсе не рассматривается как препятствие к совершению даже Божественного Таинства Евхаристии».
Тут говорится о совершении Таинства Евхаристии женатым священником.
Сноска: «Здесь хочется напомнить о том, что св. Пафнутий, сам будучи девственником, на Первом Вселенском Соборе, по свидетельству Созомена, был решительным сторонником не считать целомудренный брак препятствием к священнослужению. Среди целого ряда соборных постановлений, касающихся этого вопроса, хочется отметить 13-е правило Шестого Вселенского Собора, где весьма решительно отклоняется практика Римской Церкви, не допускающая клириков иметь брачный союз».
То есть в этой практике Римской Церкви выражается неправильное отношение к плоти.
«Великий Иоанн Лествичник свое поразительное слово “О целомудрии“ (15-е) заканчивает так: “Кто, будучи во плоти, получил и здесь победную почесть, тот умер и воскрес, и здесь познал начало будущего нетления“».
* * *
И третий, последний обет — нестяжание. Здесь все гораздо проще.
«Нестяжание — третий из основных обетов, является вполне естественным дополнением первых двух, составляя с ними неразрывное единство в целях достижения чистой молитвы и, вместе, наибольшего уподобления Богу чрез уподобление Христу, настолько не искавшему стяжаний на земле, что “не имел, где приклонить главу” (Мф. 8, 20). И опыт ясно показывает всякому человеку, что для того, чтобы чисто молиться, необходимо уму нашему освободиться от отягощающих его образов вещества.
В монашеском обете нестяжания ударение падает на борьбу со страстью “любостяжания” или “сребролюбия” и “вещелюбия”. При этом монах обещает не столько жить в нищете (западный обет “нищеты”), сколько освободить свой дух от желания “иметь”, знаком достижения которого является сильное желание “не иметь”, до такой степени, что истинный подвижник нестяжания перестает щадить и самое тело свое. Только при этом условии и возможна подлинно царственная жизнь духа.
Вначале каждый говорит себе: как могу я освободиться совсем от вещей? Я сам веществен по телу, и жизнь этого тела неизбежно связана с веществом же? Итак, что же — не должен ли я умереть?.. Нет, не об этом речь. Благоразумный подвиг состоит в том, чтобы ограничить себя тем минимумом вещей и вещества, без которого жизнь стала бы уже невозможною. Причем мера этой возможности различная у каждого».[7]
Кстати, замечательный святой, и творения у него потрясающие, а мы их как-то не ценим: лежат спокойно, никто их не раскупил, как и Симеона Нового Богослова. Как-то нет у нас жажды чтения духовных книг, даже святых отцов.
«Современный мир не смог построить свою жизнь так, чтобы иметь достаточный “досуг”, свободное время на молитву и на духовное созерцание Божественного бытия. Причина этому — алчная страсть “иметь”. Эту страсть любостяжания ап. Павел назвал идолопоклонством (Кол. 3, 5), а св. Иоанн Лествичник — “дщерью неверия… хулою на Евангелие, отступлением от Бога” (Сл. 16). Подлинное христианское нестяжание — миру неведомо, непонятно. И если сказать, что в своем развитии оно простирается на стяжания не только материальные, но и на “интеллектуальные”, то большинству оно покажется просто безумием».
То есть обет нестяжания касается не только материальных, но и интеллектуальных стяжании: всего того, что мы знаем и умеем. А то бывает, что человек наберется знаний и умений и в монастырь не хочет: жалко, что они там не пригодятся, а вдруг это талант, который не надо зарывать, — так он думает.
«В своих научных познаниях люди видят свое духовное богатство, не подозревая при этом, что есть иное, высшее познание и подлинно несравненное богатство, приносящее великий покой. В погоне за материальным комфортом люди утеряли комфорт духовный, и современный материалистический динамизм все более и более приобретает демонический характер. И неудивительно, ибо это есть не что иное, как динамика греха.
Любовь к стяжаниям изгоняет любовь к Богу и человеку».
То есть каждая наша вещь — это отделившаяся от сердца любовь, но уже материализованная любовь. Если у нас много вещей, то много материализованной любви, то есть любви не к Богу и не к человеку, а к себе. Василий Великий говорит, что юноша евангельский солгал, когда сказал, что сохранил заповеди, потому что имел большое стяжание, он не был милосердным к нищим, к нуждающимся, а не имея милосердия, нельзя исполнить никакой заповеди. Таким образом, он сказал неправду, оттого и печален был. Поэтому давайте посмотрим, не много ли у нас вещей и нельзя ли от каких-нибудь из них избавиться, уменьшив тем количество любви к себе, потому что количество вещей, которыми мы обладаем, и степень нашей привязанности к этим вещам — это мера нашей любви к самим себе.
Это не значит, что мы должны вообще все раздать, а хотя бы то, что нам не нужно, что лишнее. Просто мы добро свое давно не пересматривали с благодарением, а там есть от чего отказаться, а то нам негде будет жить. Нас эти вещи окружат со всех сторон, и нам будет не протиснуться в собственную комнату. Потому что они хищные, они мешают нам заглянуть в себя, они уничтожают нашу любовь к Богу и ближним.
Для монахов необходим обет нестяжания, но и мирянам надо ограничить свое стяжание, а мы часто не замечаем, как любовью к вещам, любовью к стяжанию изгоняем из своего сердца любовь к Богу и к человеку.
«И люди не видят этого, и не хотят понять, что из неправды этих устремлений, владеющих умами и сердцами людей, истекают бесчисленные страдания всего мира. Св. Лествичник говорит: “Сребролюбие (т. е. любостяжание) есть и называется “корень всех зол” (1 Тим. 6, 10); и действительно оно таково, ибо порождает хищения, зависть, разлучения, вражды… жестокость, ненависть, убийства, войны” (Сл. 17-е).
Итак, чтобы вырваться из плена низменных забот, чтобы очистить свой ум и дать духу нашему наслаждаться воистину царственною, вернее — богоподобною свободою, необходимо отречение и в этом порядке, ибо, по слову Иоанна Лествичника, “нестяжательный муж молится чистым умом… вкусивший вышних благ, легко презирает земные… Нестяжательный — владыка над миром… сын беспристрастия… все, что он имеет, он считает за ничто” (Сл. 17), и, когда не имеет, не печалится, но живет так же, как бы имел».
То есть нестяжательный человек, ничего не имея, живет не печалясь, будто имеет все, а стяжательный, даже имея много, хочет иметь еще больше и всегда чувствует, что ему чего-то еще не хватает.
«Сказав вкратце об основных обетах монашества, я, надеюсь, дал возможность понять в известной мере сущность православного подвижничества, что и является темой нашей беседы».
* * *
Вот что пишет схиархимандрит Софроний о трех монашеских обетах, но почитаем еще немного.
«Однако чтобы несколько пополнить картину самого монашества, с одной стороны, с другой — избежать недоумений, позволю себе сказать еще и об обете — “пребыть в монастыре и в постничестве даже до последнего издыхания”, который в последовании пострига в мантию стоит первым, а в схиму — вторым вопросом.
В этом вопросе есть два момента: один — пребыть в монастыре, другой — пребыть в постничестве. Первое вообще не является неотъемлемым признаком монашества, как это свойственно другим обетам. Монашество возможно и вне монастыря: в миру, в пустыне. В большей части житий святых из монахов мы встретимся с фактом вольного или невольного оставления того монастыря, в котором было принято пострижение, и однако это не являлось ни падением, ни отречением, ни даже нарушением монашества. Многие были изъяты из своих монастырей на иерархическое служение в Церкви; многие были переведены в другие монастыри по тем или иным причинам; многие получили благословение от своих монастырей на исход с какою-либо благою целью; и, наконец, бывали случаи даже бегства из своих монастырей по причине “неудобства спасения” в них».
Кто это, Зосима или Савватий убежал из монастыря? Савватий, да? С Валаама. У него в житии даже описано, как привратник спит, а он пробирается мимо него к дверям. Он бежит с Валаама, чтобы основать новую обитель — Соловецкую. Так и преподобный Савва убегал, и Сергий Радонежский, и многие другие.
«При постриге в монашество вне монастыря этот вопрос обычно опускается; остается только вопрос о прибытии в постничестве до последнего издыхания. Однако он вполне естественен и навсегда останется как составная часть пострига в монастырях, потому что всякий, принятый в братство монастыря, становится сообладателем всего, что принадлежит монастырю, и соучастником во всех отношениях, т. е. и жизни внешней, и жизни внутренней».
То есть человек поступает в монастырь, и теперь все имущество, которым обладает монастырь, принадлежит и ему. Но не как частная собственность, а как владение братства монастыря. И это так не только для внешнего, материального, но и для внутреннего. Он вступает во владение всем, чем владеет братство: сокровищами духовными, а также проблемами и искушениями, они общие для всех, кто находится в монастыре.
«Принимая так тесно нового члена в свою духовную семью, братство монастыря, естественно, хочет иметь с его стороны обещание верности…»
То есть они себя отдали ему, свои силы, здоровье — молятся о нем, пока он жив, и потом, когда умрет, тоже будут о нем молиться, или, кто умрет прежде него, будет ждать от него молитв. Все — и внешнее, и внутреннее — у них теперь общее. И они, конечно, хотят получить от него обещание верности, когда принимают его в свое братство, «чтобы все прочие, старые члены могли с полным доверием положиться на него во всем.
Сущность же второго момента, а именно: “пребыть в постничестве до последнего издыхания”, в том, что обеты монашеские имеют характер не временный, на какой-то срок, а неизменный, непреложный и даже выходящий за пределы земной жизни. Господь сказал: “Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия” (Лк. 9, 62). Здесь словом “благонадежен”, а в славянском “управлен”, переведено греческое выражение, означающее: удобно, должным или соответствующим образом положенный. И в самом деле, если обеты монашеские принимать только как временные, то это значит не понимать их действительного смысла и превратить их всего лишь в некое благочестивое упражнение, тогда как, по существу, это есть оставление младенческого возраста и переход в совершенный возраст. Апостол Павел говорит: “Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, мыслил, рассуждал, а как стал мужем, то оставил младенческое” (1 Кор. 13, 11). Младенчество проходит безвозвратно не столько в смысле времени, сколько в смысле содержания жизни. Как могут исчезнуть приобретенные опыт, знание, разумение? Подобным образом и в приносимых обетах выражается иное сознание жизни вообще, ее смысла, цели, содержания. Обет целомудрия, скажем, чем будет отличаться от временного воздержания всякого иного человека, если смотреть на него только как на временное упражнение? Или, если смотреть на послушание тоже только как на временное упражнение, то где сознание, что чрез послушание нами ведется борьба с узостью нашей “самости”, эгоизма, с тем чтобы сделаться вместилищем Божественной воли Отца Небесного? И нестяжание также; если видеть в нем только временное пребывание в лишениях, то где разумение, что в этом обете заключено наше стремление, помощью Бога, преодолеть вообще власть вещества над духом нашим? Итак, конечно, “неудобно” положен для Царствия тот, кто возвращается вспять от данных им обетов. И можно сказать, что когда наличествует это возвращение вспять, то это в большинстве случаев значит, что обеты были принесены без надлежащего разума, без соответствующего состояния духа. Иначе говоря, не были сохранены они потому, что и приносились не должным образом».
На этом закончим, а самый конец прочитайте уже сами, там немножко, полстранички.
Как жить в миру по-монашески
Часто спрашивают, может ли христианин жить по-монашески в миру, не уходя в монастырь. И это вопрос не праздный и не случайный. Дело в том, что монашествующие, подвизаясь в монастырях, исполняют все те же заповеди, которые даны нам в Евангелии. Но то, что физически в миру исполнить нельзя или редко кому удается, мы можем исполнить духовно.
Так, если жизнь в миру не позволяет нам раздать свое имение нищим, то каждый из нас, подвизаясь, может отсекать свои помыслы, похотения, чувства, неугодные Богу, и все это наше имущество раздать иным нищим, то есть падшим духам, которые нам его на каждом шагу предлагают. А нищими падшие духи, согласно святым отцам, являются потому, что лишились почти всего из того, что было им при творении даровано Богом.
У отца Валентина Свенцицкого есть сборник бесед, в которых он учит своих духовных чад, живущих в миру, молитве Иисусовой, которая считается в основном монашеским достоянием и деланием. Отец Валентин учил своих чад жизни в строгости, иногда, может быть, даже превосходящей требования монашеские.
У каждого мирянина есть такой уголочек в сердце, который тянет его из мира, и такие моменты в жизни, когда ему бы хотелось пожить в монастыре хотя бы какое-то время или, может быть, удалиться в монастырь навсегда. Бывает и так, что эти помыслы не от Бога — например, когда они приходят в минуту уныния, или обиды, или нагромождения всевозможных проблем, которые человек не знает, как и решать. И думает: вот бы в монастырь, там ничего этого нет, там все иное. Да, там все иное, но, может быть, оно еще тяжелее, чем тут, в миру.
Но, конечно, бывает и истинное стремление к монашеской жизни, истинное желание подражать монашествующим. Святые отцы говорят, что монахи — это свет и научение для мирян, а светом и научением для монахов являются Ангелы. Не случайно монахам при постриге часто дают ангельские имена. Вот у нас в монастыре настоятель архимандрит Серафим, и есть еще схимонах Херувим и монах Рафаил. Разумеется, образом для научения мирян являются не все монахи, а те, которые просвещены Духом и которые Ангелам подражают на деле, а не только на словах. Слова говорить и других учить легко. Как Серафим Саровский говорил, учить — это как камушки с колокольни бросать, а исполнять — это как большие глыбы на колокольню носить.
В сердце каждого христианина есть некое сочувствие, некое сопереживание монашествующим, и я думаю, что сами монахи подвизаются не только своими силами или той благодатью, которую получают через свое послушание или от старцев, но и по молитвам мирян. Потому что спасаемся мы единым организмом, все вместе. Одному человеку спастись невозможно. Горе единому. Се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе? Спасаемся мы вместе во Христе благодатью Духа Святого, и в этом отношении мирян нельзя отделить от монахов. Я вот пытался в монастыре[8] отрешиться от всего, что в миру. В течение семи месяцев я вообще не выходил из монастыря и не знал, что и где происходит. Иногда только доходили новости о событиях в Вифлееме, и все. Там нет никаких средств массовой информации. И что же? Придешь в келью, посмотришь на записки духовных чад, такие толстые пачки, и понимаешь, что некуда деваться, надо их читать, надо их в храм носить. Так и носил, и читал — три пачки.
Многое можно забыть, но не тех людей, с которыми Господь привел встретиться. И это не только духовные чада, но и все люди, каждый человек, с которым мы когда-то встречались. И те, которые чем-либо нас обидели, и которые были к нам безразличны, как и мы к ним. Все эти люди, раз встретившись нам, становятся частью нашей души и что-то добавляют к ее свойствам.
Когда-то, много лет назад, я, по благословению старцев Троице-Сергиевой Лавры, трудился в храме города Покрова. Я был там алтарником. И вот однажды поехали мы с тамошним батюшкой, отцом Андреем, в Сергиев Посад (он тогда назывался Загорском). Там я познакомился с одним человеком. Он был пожилой, с военной выправкой, хоть и в штатском. Его звали Олег Иванович.
Меня попросили наколоть дров, я их наколол, только остался один пень, с которым я никак не мог справиться. Стучал, стучал по нему, как порой стучится в наши сердца Господь, но пень не отзывался — стоял твердо на своем. Тут вышел Олег Иванович и предложил свою помощь — попробовать расколоть этот пень. А ему было уже под восемьдесят. Я отдаю топор, а сам думаю: «Как он может с этим пнем справиться? У меня-то сил больше, я сильнее могу ударить». А он взял, ударил не торопясь и расколол, потом еще и еще, причем не было вложено в это особой силы, а какой-то скорее опыт или просто умение.
Потом мы познакомились ближе. Я узнал, что в молодости он был полковником в армии Колчака и с белыми отступал через Китай, потом находился долгое время в Харбине в лагере. Рассказывал, что там многие умирали, причем не от голода, а от страха голода. Он же привык поститься и даже радовался, что к посту церковному добавляется и такой, невольный пост.
Позже он работал во французском консульстве. Потом уехал в Париж. И уже после войны вернулся в Россию, отсидел десять лет и стал жить у своей сестры, которую застал живущей все в той же квартире, что и в прежние годы.
После моего рукоположения в дьяконы я приехал к нему в гости. При расставании он мне говорит: «Вот мы встретились, и эта встреча навеки». Я тогда подумал: «К чему такой пафос?» Потом меня рукоположили в священники в Псковской области, и тут я узнаю, что он умер, и приезжаю на его похороны, провожаю его в последний путь. Похоронен он на Серафимовском кладбище. На похоронах я понял, что у него было множество духовных чад из молодежи, которых он окормлял, и они пришли его проводить. До последних дней он сохранял бодрость, делал зарядку, спал с открытой форточкой. Почил он в возрасте 84 лет.
Тогда я не понял последних обращенных ко мне слов Олега Ивановича, а теперь и сам так думаю, что мы встречаемся с человеком, с любым человеком, навеки. Даже если это совсем мимолетная встреча, он остается у нас в сердце и мы несем ответственность за него и должны молиться о нем. Если даже не помним — а может быть, никогда и не знали — его имени. Господь соединяет нас здесь на земле, чтобы потом в вечности соединить и с теми, которых мы никогда не знали. Но уже сейчас мы можем познакомиться со многими из тех, кто давно почил, но чьи имена остались в памяти Церкви — со святыми, чьи жития, а может быть, и творения, сохранились, и нам дана возможность знать их имена и быть в общении с ними, просить их о помощи и получать ее.
* * *
Господь собирает в Свою Церковь самое лучшее — то, что поддается, что послушается, что смиряется Богу, и потому лучше, чем в Церкви, людей в мире нет. Они лучше не по нашему человеческому мнению и представлению, а по Его критерию — по заповедям, по тем свойствам, которые требуется иметь, чтобы быть одним из членов Церкви, одной из частичек Тела Христова, богочеловеческого организма, чтобы войти в вечную жизнь.
Все мы, люди, не просто живем на одной земле, но все мы живы единым Духом — Божиим, Святым. Никто из нас, как бы он этого ни хотел, не может уединиться и духовно отделиться от тех людей, которые живут на земле или жили прежде. С теми, кто уже отошел от этой жизни, мы общаемся духовно: молимся, поминаем в записках об упокоении. На проскомидии во время литургии мы поминаем всех православных христиан, от века почивших в вере и надежде воскресения и жизни вечной, как поминаем мы и всех ныне живущих. Таким образом мы соединяемся друг с другом, и вынутые частички с именованием живых и усопших вместе опускаются в Чашу с Кровью Христовой, и мы приступаем к Чаше вместе с незнакомыми нам людьми и пьем Кровь из одной Чаши с ними — с теми, кто шел к причастию перед нами, и с теми, кто после нас.
* * *
Количественно миряне всегда составляли большую часть Церкви. Монахов всегда было меньше, чем мирян, но монашество дало миру больше подвижников, святых, молитвенников, которые молились и молятся за тех, кто остается в миру, кто нуждается в помощи и заступлении Божием.
Наши святые покровители Петербурга — отец Иоанн Кронштадтский, Ксения Блаженная, Любушка — были мирянами. Они не принимали пострига, но жили монашеской жизнью, то есть в некоей предельной мере исполняли те заповеди, которые были даны всей Церкви.
Первое, в чем миряне, желающие жить в миру по-монашески, должны подражать монахам, это в стремлении вместить в свое сердце как можно больше людей. Всех тех, с кем мы встретились в нашей жизни. Пусть кто-то обидел нас, или остался к нам равнодушен, или, по той или иной причине, не нравится нам, вызывает чувство отторжения — мы должны помнить, что первая наша обязанность, если мы христиане — не отделяться от тех людей, с которыми мы живем. Это нелегкий подвиг, но без него не может быть подражания Христу. Если ты хоть одного человека презираешь, ты не христианин.
Старец Силуан говорит, что проверить себя, христианин ли ты, можно по своему отношению к врагам: если ты любишь их и о них молишься, тогда все в порядке. Но любить врагов нужно мудрой любовью. Епископ Игнатий учит, что мы должны исполнять заповеди по отношению к врагам — накормить, одеть, посетить, но не вверять им себя, а быть осторожными, когда речь идет о неблагонамеренных, мало верующих или совсем не верующих людях. Но это не избавляет нас от ответственности за них, от молитвы за них, от служения им, заботы и милосердия по отношению к ним.
На христианина возлагается очень тяжелый крест — он должен всех любить, и врагов, и ближних, и прежде всего себя самого. Чтобы возлюбить ближнего как самого себя, надо сначала возлюбить себя, свою душу, свое будущее — ту вечность, в которую мы призваны войти и о которой мы должны заботиться, исполняя заповеди Божии. После этого уже можно возлюбить ближних, потом и врагов. То есть всех людей без изъятия мы должны любить.
Святые отцы говорят, что Бог любит каждого человека, как Своего единственного сына или единственную дочь. А у нас есть заповедь: быть совершенными, как Отец наш Небесный, и другая, подобная ей и, может быть, более понятная: быть милосердными, как милосерден Отец наш Небесный, Который посылает дождь и праведным, и неправедным, то есть тем, кто стремится исполнять заповеди, старается жить по ним, и тем, кто их отвергает. И солнышко светит всем людям. Господь милосерд ко всем и учит тому и нас.
Это заповедь для всех христиан: и для мирян, и для монашествующих. Всех — и верующих, и неверующих, грешников, разбойников, блудников, пьяниц, еретиков, мусульман, людей любой веры, кем бы они ни были — всех мы должны обнимать своей любовью, всем мы должны дать место в нашем сердце, за всех молиться, а при встрече — послужить или, может быть, потерпеть от них. Это основа нашей христианской жизни, и в этом мы все равны, монашествующие и миряне.
* * *
Первое, что мы должны услышать и начать исполнять — это стараться, чтобы сердце наше было готово вместить любого человека, с кем Господь нам доведет встретиться. Но, опять повторю, не душу ему открывать, а если голоден — накормить, если болен — посетить, а если ты врач — исцелить. Как на войне было, когда врач должен был исцелять и своих раненых, и врагов, противников. Врачи изымаются из системы вражды и обязаны служить всему человечеству, любому страждущему человеку, нуждающемуся в их помощи. Согласно европейской традиции, врач должен быть христианином по духу, неважно, какой идеологии, веры или неверия он придерживается. Он должен помогать всем.
Следующая наша обязанность, наша радость, наш труд, наш подвиг — быть в Церкви Христовой, в нашей Православной Церкви, в которой мы очищаемся от грехов, учимся любви и милосердию, учимся хранить свое сердце от злобы, недовольства, раздражения — всего того, что разрушает любовь. Заповедь у нас по сути одна — любовь. Исполняя ее, мы исполняем все заповеди, нарушая — все нарушаем. Заповеди, как говорит нам апостол Павел, даны не для верных, а для неверных: для разбойников, воров, блудников — для тех, кто их нарушает, чтобы они могли увидеть себя отторгнутыми, находящимися вне Церкви, потому что, нарушая заповеди, мы оказываемся вне Церкви. И на исповеди в разрешительной молитве священник говорит: «Примири и соедини со Святой Твоей Соборной и Апостольской Церковью». Через покаяние и разрешительную молитву мы, отделившиеся от Бога грехом, вновь становимся полноправными членами Его Церкви, частицами Тела Христова. А что происходит с частицей тела, если она отделится от него? Она становится мертвой, жизнь уходит из нее, и хотя поначалу ее можно еще приложить и она приживется, но чуть-чуть — и она уже не сможет прижиться и жить жизнью тела, от которого отпала. Так и мы, грехом отделившись от Церкви, Тела Христова, должны тотчас, как можно быстрее к нему присоединяться, чтобы организм не начал нас отторгать как нечто мертвое и совершенно чуждое.
Но что значит быть в Церкви? В чем суть воцерковленности? Вот мы говорим: «Верую во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь». Что значит «верую»? Это значит, что предмет, о котором идет речь, предмет моей веры, не есть явный, физически осязаемый и видимый, но веруемый, то есть созерцаемый духовно, по мере веры. Мы веруем в Церковь, которая невидима, но имеет некоторые внешние проявления. Верой можно возвратиться в Церковь и быть в ней, а можно неверием и забвением оказаться вне ее. Часто ли мы вспоминаем об этом, и задумываемся, и спрашиваем себя: «В Церкви ли я или вне Церкви?» И если в Церкви, радуюсь ли я, благодарю ли Бога, понимаю ли, какое это великое благо, достоинство, милость Божия? Ведь сколько людей, не менее благочестивых и набожных, не менее разумных, чем мы, а может, и превосходящих нас в чем-то, принадлежат к каким-то иным христианским вероисповеданиям. И среди них даже те, кто были недавно нашими братьями и сестрами по вере, с которыми мы причащались из одной Чаши — теперь они называют себя католиками, униатами, украинскими автокефалистами или Зарубежной Церковью. Мы, слава Богу, принадлежим к одной из поместных Церквей, которые находятся в единении друг с другом.
Многие называют себя христианами: и баптисты, и адвентисты, и многие другие, сейчас много их приезжает с Запада. Но чтобы действительно быть христианами, а не только так называться, необходимо принадлежать к одной из поместных Церквей, находящихся в евхаристическом общении друг с другом. Живя на Святой Земле, я причащался не в храмах Московской Патриархии, а в храмах, принадлежащих Иерусалимской Церкви, но поскольку эта Церковь находится в евхаристическом общении с другими поместными Церквами, и с Московской тоже, то я остаюсь христианином Православной Церкви.
Апостол и евангелист Иоанн Богослов говорит: «Мы называемся и есть чада Божии». То есть можно называться и не быть. Но еще бывает такое таинственное состояние — быть, но не называться. Апостол Павел говорил, что он апостол от чрева матери. Но ведь он не сразу стал апостолом, как родился, и какое-то время даже гнал Церковь, то есть, родившись апостолом, еще не назывался им, еще не явил себя как апостол. Так же и с христианами: тот, кто крестится, уже от чрева матери крещен. Так и священники, и монахи, и епископы. И Патриарх не случайно стал Патриархом, а был избран в Патриархи от чрева матери. В своем отношении ко Христу каждый человек от чрева матери есть то, что он есть. Игумении все, кого я видел — точно от чрева матери игумении. Это совершенно прозрачно. Их Господь избирает, приводит и ставит на это место.
Воцерковленность — это прежде всего принадлежность к Православной Церкви, которая не просто называется православной, как автокефальная украинская или зарубежная, но действительно является таковой. В Греции — пять или шесть таких православных деноминаций, не принадлежащих к вселенским патриархатам. Они, на первый взгляд, так же крестятся, так же молятся, только отделились от своей матери Греческой Церкви и не находятся в общении ни с ней, ни с другими патриархатами. Такие же раскольники есть в Румынии, Болгарии, появились уже и в Грузии.
* * *
Далее нужно сказать, что для того, чтобы стать христианином, человек должен быть крещеным и миропомазанным в недрах Православной Церкви. Приняв же эти таинства, он должен регулярно посещать храм Божий. Кто три воскресения не был в храме без уважительной причины, тот, согласно церковным канонам, перестает быть христианином, отделяется от Церкви. То же следует сказать о причащении. В древности христиане не просто ходили в храм, а причащались, причем в воскресные дни непременно. Но и сейчас, кто три воскресенья не причащается без уважительной причины, например по лености, расслаблению, тот подвергает себя опасности оказаться вне Церкви. По уважительной причине можно и год, и два не причащаться. Например, если ты в армии служишь где-нибудь на Севере или на погранзаставе, то тебе это не вменяется.
Если же серьезной причины нет, а ты три недели не причащался, то возвращать себе достоинство христианина надо через покаяние.
Вспомним слова разрешительной молитвы: «Примири и соедини со Святой Твоей Церковью». Это значит, что человек согрешивший, особенно если он тяжким грехом согрешил, оказывается вне Церкви и некоторое время не может, не имеет права называться христианином. Так и тот, кто откладывал причащение, должен соединиться с Церковью, принеся покаяние, и стараться больше не расслабляться.
В одном патерике есть рассказ о женщине, заколдованной домогавшимся ее мужчиной, которого она отвергала. Он, при помощи чародея, сделал так, чтобы всем, кто смотрел на нее, она представлялась лошадью. И она не могла есть ни сено, ни человеческую пищу. Она уже три дня ничего не ела, когда мужу ее пришла мысль отвести ее в пустыню к преподобному Макарию Египетскому (это было в Александрии). Братия, стоявшие у келии святого, не хотели пустить мужа к старцу, говоря: «Зачем ты привел сюда эту лошадь?» Когда же они все же согласились сказать о них преподобному Макарию, святой уже помолился о женщине в своей келье и получил откровение от Бога. Когда жену привели, преподобный Макарий благословил воду и облил ей голову, тогда все увидели, что это не лошадь, а женщина. Потом он велел накормить ее и дал наставление никогда не уклоняться от приобщения Христовых Тайн.
«Несчастие, — сказал преподобный Макарий, — случилось с ней потому, что она уже пять недель не причащалась». А ведь она была христианкой и хранила верность мужу, соблюдала посты, но вот она пять воскресений не причастилась, и стало возможным действие на нее колдовства, то есть падших духов. И все, кроме старца, имевшего духовное зрение, видели ее лошадью. Это говорит нам о важности регулярного причащения.
Есть свидетельство одной старицы. Она говорит, что Петербург стал центром оккультизма, волшебства и колдовства. Нет такого экстрасенса, который бы не побывал в Петербурге и не обольстил бы какую-то часть людей. Все колдуны приезжают сюда периодически, как на работу, и, судя по тому, что снимают для своих сеансов дворцы спорта, очевидно, пользуются популярностью.
Мы должны причащаться, если хотим сохранить себя от действия обольщенных, которые хотят обольщать других, то есть от действия всяких экстрасенсов, колдунов и прочих оккультистов. При этом надо помнить, что никакой колдун ничего не сможет с нами сделать, если мы находимся внутри Церкви, пока мы верны Богу.
Если нам показалось или на самом деле кто-то навел на нас порчу или колдовство, то виноваты мы сами, что расслабились, удалились или отделились от Церкви и поэтому падшие духи оказались способными нам вредить. Причина всегда в нас, так как ни один падший дух не в состоянии вредить, нести нам какую-то скорбь без разрешения, без благословения Божия, о чем мы читаем в Книге Иова. Падшие духи приходят и просят разрешения, а Господь определяет меру, силу и время искушения, которому они могут подвергнуть праведника, Иова в данном случае. Но и нас также. Ни один волос не может упасть с нашей головы без воли Божией, кто бы ни старался нам повредить: колдуны, или экстрасенсы, или еще кто-нибудь. Поэтому бояться надо греха, а не колдунов. Надо бояться обидеть Бога грехом. Как невеста боится обидеть жениха, чтобы помолвка не расторглась, так и мы должны бояться обидеть Бога, нарушить Его волю, заповедь Его, единение с Ним, нахождение внутри Его Тела.
Кто не соблюдает Великого поста и не постится в среду и пятницу, также теряет свое право называться христианином. А если называется, то незаконно, становится самозванцем.
* * *
Право и обязанность христианина — молиться Богу, обращаться к Нему как к Отцу. «Отче наш» — это основная молитва, пример и основание всех молитв. Мы должны обращаться к Богу с благодарением, покаянием, славословием, с нашими просьбами. Существует четыре вида молитвы: благодарение, славословие, прошение и покаяние. Есть определенные молитвенные каноны, то есть утренние и вечерние молитвы, каноны, акафисты, Псалтирь, которые мы должны читать и читаем по мере наших сил и возможностей. Есть молитва Иисусова — самая главная молитва, которой мы спасаемся, которой очищается наше сердце и которая является кратким Евангелием, потому что в ней сжато выражена суть евангельского учения, суть евангельских отношений человека и Бога. Я признаю себя грешником, прошу помилования: «Помилуй мя грешнаго», обращаюсь к Богу как к Господу, признавая себя рабом. Некоторые говорят: «Нет, мы не рабы». Но если не хотят быть рабами Бога, то будут рабами падшего духа, страстей этого падшего мира. Рабами все равно будут, вольно или невольно, рабами Того или другого. Кто кому служит — тот тому и раб. Мы не можем не быть рабами. Важно выбрать достойного господина, служа которому мы не пожалеем об этом ни в этой жизни, ни в будущей.
Иисус — значит Спаситель, Христос — Мессия, Помазанник, Царь. Сыне Божий — это центр молитвы. Сила ее основана на призывании имени Иисуса, которое освящает наше сердце, изгоняет падших духов, помогает в борьбе со страстями. И мы призываем Его и свидетельствуем, что Иисус — Сын Божий. Он сказал Петру, что не кровь и плоть открыли ему, что Он — Сын Божий, а Отец Небесный. Нельзя назвать Иисуса Сыном Божиим, иначе как Духом Святым, как говорят нам апостолы. Поэтому, призывая Иисуса Христа, мы призываем Его Духом Святым, то есть Он, Дух Свитый, вместе с нами называет и призывает Иисуса Христа, признает и свидетельствует, что Иисус Христос является Сыном Божиим. Это суть нашей веры, суть евангельской проповеди, суть и свидетельство того, что я действительно являюсь христианином на деле, в действии. Как только мы оставляем молитву, то больше или меньше удаляемся от Христа, а если и находимся в Церкви, то переходим на периферию ее, и даже появляется опасность оказаться вне ее. Если причина благословенна — если мы заняты послушанием, или служением, или еще чем-либо важным, то тогда легко восстанавливается наша принадлежность к Церкви Божией через молитву, например через вечерние молитвы, которые мы прочитываем.
Если же это происходит злонамеренно и добровольно, то тогда мы будем все больше отдаляться от Церкви, пока не покаемся и не обратимся к Богу, как блудный сын, который отошел далеко, истощил свое имение, данное ему отцом, а потом, придя в себя, возвратился к Богу, к Отцу своему, Который его принял. Таким образом, он возвратил свои права и достоинства сына. А все мы, живущие на земле, являемся чадами Божиими. Только одни сознательно, другие бессознательно, одни вольно, другие невольно, одни в действии, другие только по сути происхождения и по самому факту жизни в этом мире. В мире, где жил и пострадал Господь наш Иисус Христос, где Он пролил Свою кровь за наши грехи, чтобы нас очистить, освободить из рабства дьяволу, смерти и греху.
* * *
Какие еще у нас обязанности, если мы желаем подражать монахам? Какие обеты они дают и как можно их исполнить или подражать им в миру?
Первый, самый важный — обет послушания. Христианин, монах он или мирянин, должен послушаться. Кому мы должны послушаться в миру? Мы должны послушаться Богу, и ради Бога тому, через которого узнаем волю Божию — духовному отцу, духовнику. Прп. Симеон Новый Богослов говорит, что кто не имеет отца, тот еще не родился. Не имея духовного отца, мы еще духовно не родились, а только еще собираемся, готовимся родиться. Бывает так, что некое существо уже живо, но еще не родилось. Так и нам, может быть, еще предстоит родиться. Очень важное делание — послушание. Послушание учит нас смирению. Если мы находимся в послушании, то исполняем все заповеди. Так учит свт. Игнатий (Брянчанинов). Послушание подтачивает и ослабляет все страсти, которые действуют в нас, и привычки, с которыми мы боремся и часто терпим поражение — они побеждают нас. Послушанием они начинают ослабевать. Послушанием учимся смирять свой разум, отсекать свою волю и учить ее послушанию. Им это очень полезно, особенно уму, который легко впадает в гордость, когда успешно решает какие-то задачки и достигает чего-либо в миру. Ум наш Богу приходится смирять через грех: согрешив, мы обращаемся с претензиями к уму своему, который, не подумав, не посоветовавшись, не благословившись, что-то сделал, и вот оказалось, что это грех. Нам приходится стыдиться и смиряться послушанием духовнику. Бывает так, что духовника у нас нет — тогда есть приходский священник, который нас знает, с которым мы советуемся, которому не надо много объяснять, когда возникает какая-то сложная ситуация, потому что он уже в курсе наших проблем. Человек сам себя не считает духовным чадом, священника не называет духовником, тем не менее духовнические отношения существуют, на важные дела берется благословение. Хотя классическим вариантом будут установившиеся духовные отношения, когда священник знает, что он — духовник, а чадо его — что оно чадо. Тогда, если человека спросят, кто у него духовник (хотя это не всегда приличный вопрос), он может ответить — такой-то батюшка. Духовниками могут быть необязательно священники. Могут быть простые монахи, монахини. Вот у моего духовника духовником была матушка Екатерина, блаженная Пюхтицкая, ныне прославленная в лике святых. Старец Силуан был духовником многих, даже и владыки обращались к нему за духовным окормлением. А он был простым монахом. Могут быть даже люди, не имеющие духовного или монашеского звания. Вот к Любушке Сусанинской многие духовные чада обращались, а она не была ни монахиней, ни священником.
Послушание — очень важный элемент духовной жизни монаха. Но и в миру можно брать благословение — конечно, не на каждое дело, а на самые ответственные и важные дела в нашей жизни, такие как поступление в институт или другое учебное заведение, перемена работы, жилья, переезд в другой город, вступление в брак, поступление в монастырь.
Послушание — это нелегко. Вот матушка Серафима жалуется, что в монастыре такая проблема — безотцовщина. Приходят к ним послушницы в монастырь, не имеющие духовного отца, сами. Бывает так, Господь приводит. И возникают трудности. Не имея духовника, они не имеют навыка послушаться, не умеют отсекать свою волю. Часто, получив послушание, делают по-своему — как им кажется, лучше, правильнее, чем им сказали. Думают, что их похвалят, а их ругают. Может, оно и действительно лучше, но в монастырь уходят не для того, чтобы какие-то дела делать, да еще лучше, чем сказано, а для того чтобы отсекать свою волю, послушаться, смиряться. Терпеть, когда ругают. В монастыре человек постоянно испытывается на смирение, его регулярно очищают. В разных монастырях, конечно, по-разному. В миру редко когда ругают. Даже замечания редко делают. Кто нас ругает? Только тот, кто нас любит. Чтобы мы не особенно возносились, потому что легко вознестись. А вот смириться тяжело.
Но мы в миру имеем возможность послушаться не только духовнику. Послушание Богу — это послушание Его заповедям, Священному Писанию, святым отцам, канонам Церкви, послушание правилам человеческого общежития, правилам уличного движения, законодательству страны, если оно не противоречит заповедям. Это послушание на работе, послушание начальству, старшим, послушание своему профессиональному призванию и обязанностям. Это также требует усилия, отсечения своей воли, понуждения. Долговременным навыком становится легче исполнять все рода послушания, но всегда это требует отсечения своей воли, самоотвержения. Хочется делать одно, а должен — другое.
* * *
Обет целомудрия. В браке тоже нужно соблюдать целомудрие, то есть вступать в супружеские отношения только в разрешенные дни. Воздерживаться также при определенных состояниях жены, когда она болеет, например, тут не твоя воля — делай что хочешь. Церковь регламентирует эти отношения. И апостол Павел об этом пишет, и святые отцы. Хотя они и монахи, но им приходится вникать в эти тонкости, так как это очень важно. Ведь семья и супружеские отношения — это одно из оснований жизни мирян. Кто рожает монахов? Миряне. Важно, кого будут рожать миряне: бандитов, монахов, священников. Чтобы рожать благочестивых христиан, надо жить по заповедям.
Было такое понятие — праздничные дети. Приходят работники с заработков (их отпускали на праздник), и после этого рождается больной ребенок — дебил. Знают, когда приходил муж в праздник, соответственно знают, когда был зачат ребенок. В деревнях всегда были такие дети, их жалели и кормили, не обижали никогда, наоборот, считали, что они близки к Богу, так как они не имеют тех грехов, которые совершают люди в здравом уме. Они хранят целомудрие, не совершают злонамеренных преступлений, смертных грехов. Я видел такого ребенка, причащал его. Его мать рассказывала, что, когда он видит в окошко священника, он радуется, просто приходит в восторг. Душа-то христианка, неважно, что ум искажен и восприятие мира неполноценно.
Храня обет целомудрия, христиане должны довольствоваться супружеским ложем. Прп. Иоанн Лествичник говорит, что мирянам следует следить за своими глазами, сердцем, помыслами, с тем чтобы не нарушить супружеского целомудрия, верности и в помыслах, и в чувствах, не говоря уже о поступках. В городе это достаточно трудно, но возможно, если есть решимость. Подвиг супругов, хранящих целомудрие, более тяжелый, более сложный, требует большего мужества, чем хранение целомудрия монахами, потому что воздерживаться полностью легче, чем воздерживаться по временам. Например, совсем не есть весь день легче, чем если скажут — есть понемножку, не досыта. Мало кто такой подвиг выдержит, скорее скажет: уж лучше я совсем есть не буду. Полное воздержание в борьбе с любой из страстей всегда легче, чем периодическое воздержание, регламентированное употребление того или иного свойства человеческого естества. Но если ты христианин, то обязан хранить целомудрие, а иначе ты выпадаешь из Церкви и куда-то катишься.
Можно еще сказать о духовном послушании и духовном целомудрии. Послушание Богу значит, что и помыслов, противных заповедям, не можем принимать. Должна быть чистота помыслов, должны быть молитва и безмолвие, и только те мысли, которые необходимы нам для нашей жизни. Это предел, которого иногда и миряне достигают. Например, св. Григорий Палама в «Добротолюбии» описывает, что его отец Константин Палама во время заседания Сената (он был сенатором) настолько углублялся в молитву Иисусову, что переставал слышать, что говорится. Император, заметив это, просил всех говорить потише: «Он молится за всю империю». Это состояние умной молитвы, когда человек предстоит перед Престолом Божиим и в его ответственности, в его руках находятся судьбы мира. Он может его вымолить или нет, но его состояние — важнее любых, самых важных государственных дел империи. Вот это правильный, духовный подход, когда император — православный, и советник творит молитву Иисусову и, вместо обсуждения конкретных дел, молитвой решает проблемы всего мира и всей Римской империи. Это такая духовная красота!
Но полное послушание Богу совершил только Христос, Который не имел даже помыслов, противных Богу Отцу. Все остальные святые были только очень похожи на Христа, подражали Ему, прежде всего в том, что не только не нарушали заповеди или, нарушая, каялись, но и в помыслах своих хранили верность заповедям Божиим. И все противное заповедям отсекали как чуждое Богу, как чуждое и разрушительное для духовной жизни и спасения.
В отношении целомудрия можно отметить еще один момент. Целомудрие святыми отцами понимается как хранение супружеской верности или воздержание, хранение девства, но и как целостность восприятия мира. Единство восприятия Бога, себя и людей. Целостное видение, ощущение, бытие и жизнь в целостности восприятия всего того, что окружает человека. Это становится итогом и венцом христианского подвига. К этой целостности мы должны стремиться как в восприятии мира (то есть в мировоззрении своем, мирочувствии, мироотношении), так и в действиях по заповедям. И в этом — цель и смысл нашей жизни, наших трудов, в миру мы живем или в монастыре.
* * *
Третий монашеский обет — нестяжание. Это очень важный обет, потому что за все то, что мы имеем, мы несем ответственность, и оно либо освящает, очищает нас, либо мучает нас, печалит и заботит. Это относится не только к вещам. В монастыре проблема решается просто, они всё оставляют и ничего не имеют, но святые отцы рассматривают, как исполнять заповедь о нестяжании в более глубоком духовном смысле. Говорят о мыслях, помыслах, предвзятых мнениях, в том числе в плане отношения к людям. Все это тоже является имением, которое надо раздать.
Стяжать надо плач мытаря и первую заповедь блаженств — нищету духа. То есть надо понять, увидеть, ощутить и возжелать свою нищету. Как говорит апостол Павел, что ты имеешь, что бы ты не получил? Мы все получили от Бога. Это все не наше, это Божие, дарованное нам на время.
Что же наше? А наша только стрелочка сердечная, уклоняющаяся к добру или ко злу, и прошлые грехи и страсти. Грехи, которые мы еще не исповедовали, и страсти, которые мы еще не изжили. Вот что есть наше. Как в конце старых молитвословов написано: если сделаешь что доброе, то поблагодари Бога — это Богу принадлежит. А если что злое — покайся, это твое. Это тебе принадлежит, поэтому ты должен покаяться и молить Бога о прощении.
Один из святых так говорил: если хочешь чем-то похвалиться — хвались тем, что ты имел до своего рождения. Если хочешь похвалиться тем, что действительно тебе принадлежит. А что нам принадлежало до рождения? Или еще дальше взять — до зачатия, до того как мы появились в этот мир? Ничего. Все, что мы имеем доброго — Божие. И наша способность видеть, слышать, разуметь, наши навыки, знания, умения, все, что мы имеем — это дар Божий, за который нам, по притче, надо дать ответ. Одному дано пять талантов, другому два, третьему один, но с каждого потребуется их умножение. Каждый человек должен пустить их в оборот. Тот, кто один талант имел, испугался риска. Отдашь в какое-нибудь дело, и можно потерять, и одного таланта не будет, а как потом посмотреть в глаза Тому, Кто имеет власть? Надежней положить в землю, а потом отдать, сказать: «Боялся риска, боялся потерять все, так как знаю, что Ты очень строгий, когда наказываешь». А те, которые не боялись, отдали торговцам или в рост — те получили с лихвой. Таким образом, мы видим, что ничего не имеем, все не наше. Что бы мы ни насобирали, оно не наше: либо это Богу принадлежащее, либо это падший дух нам навязал — внедрил как-то в наше естество какие-то свойства, качества, какие-то мысли, какие-то отношения. И с этим надо разобраться, где бы мы ни жили — в миру ли мы живем или в монастыре.
Все, что не Божие, надо отсечь, отделить от себя, отдать нищим. А нищими, как мы знаем, отцы называют падших духов. Мы, живя в миру, имеем какие-то вещи. Есть у монашествующих такое понятие — мшелоимство. Это когда человек имеет ненужные вещи в своей келье. Их можно отдать кому-то другому или выбросить на помойку. Монахам, которые хотят уйти в монастырь, говорят: «Если ты не можешь раздать свое имение сразу, то надо действовать с мудростью. Начни отделять от всего, что имеешь, то, что тебе не нужно и что ты уже можешь отдать. Потом посмотри, что из оставшегося ты можешь отделить. И так постепенно сделаешь то, что не можешь сделать сразу».
И миряне могут так же действовать. Вот есть у нас четыре вазочки — одну отдай в храм. Не можешь хрустальную — отдай сначала простую. Есть у нас такая возможность — подражать монашествующим в их нестяжании и в плане вещей, и в плане ложных мыслей, представлений, понятий. Их мы стараемся исправлять в соответствии со святыми отцами. Мы ходим в храм, слушаем проповеди, читаем книги. Мы можем читать духовную литературу по нашему вкусу, по нашему разуму, что нам нравится и что хочется. И наш разум будет просветляться, неправильные понятия будут заменяться правильными.
* * *
Ум очень подвижен и легко признает истину. Может, человек и хорошо думал, но по-человечески. Как Петр думал, что будет хорошо, если Господь не взойдет на Крест («Да не будет Тебе этого»). Но Господь ему сказал: «Отойди от меня, сатана, мыслишь не Божие, а человеческое». Услышав, что надо мыслить Божие, Петр так и стал мыслить, а человеческое отторг. Когда человек идет к истине и слышит Слово Божие, и вообще, когда узнает что-то более истинное, чем он слышал раньше, сначала у него освящается ум, который занимается поиском истины, а потом уже — воля. Сначала я услышал, как надо делать, потом пытаюсь осуществить это в жизни. Потом освящается сердце. Оно более инертно, не так быстро откликается на зов истины. Но и оно постепенно оттаивает.
Если надо прощать того, кто нас обидел, сначала ум это понимает (раз это истина, раз Христос так сказал), затем волей делаем усилие простить ближнего, найти свою вину. А сердце все-таки обижается, не может сразу простить и возлюбить обидчика, но мы силой воли продолжаем его смирять.
Мы молимся за своих врагов: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй раба Твоего такого-то и святыми его молитвами прости все мои согрешения, вольные или невольные». Или просто: «Спаси, Господи, и помилуй раба Твоего такого-то и его святыми молитвами прости все мои согрешения». Если мы так будем молиться, то любая обида потом превратится в радость. Мы скажем: «Ну какой же это замечательный человек! Как он постарался, чтобы помочь мне смириться, потерпеть здесь за свои грехи и за те обиды, что я другим нанес. Помоги же ему, Господи, дай ему здоровья, да покроет благодать Божия все его согрешения!» Тогда понимаешь, что он даже и не враг, а благодетель, врач нашей души. Если человек постепенно начинает приходить в разум и молиться за того, кто его обидел, то спустя, может быть, какое-то время получает и помощь от Господа. И человек уже не с усилием молится, а с радостью. У него сердце радуется, что вот такой-то человек — его благодетель. Потому что те, что хвалят нас — вот наши враги, они могут повредить нам. Святые отцы говорят, что обиду без вреда может потерпеть и праведный, а похвалу без вреда может понести только святой.
Трудно и опасно выслушивать похвалу, особенно когда нас хвалят незаслуженно, хвалят неискренние люди. Если мы что-то сделали, нас похвалили, а мы отнесли это к Богу, потому что знаем, что человеку такое не под силу — тогда нам вреда не будет, искренне нас хвалят или льстят ради какой-то корысти. Сделал что-то доброе, скажи: «Раб неключимый — сделал, что должен был сделать». Хорошо еще, если сделал, а то обычно и сделал-то не все, а что-то еще осталось недоделанное, недодуманное, незаконченное. До совершенства всегда еще далеко, так что в любом случае у нас есть повод смиряться и побеждать свое тщеславие и свою гордость, которые у нас возникают, когда нас похвалят или когда удивятся каким-то нашим умениям, познаниям или талантам, миряне мы или монашествующие — все равно.
Нестяжание — неприсвоение себе ничего, а отнесение всего к Богу. В греческих монастырях на все отвечают: «Окириос». Просишь благословить («Илогите»), тебе отвечают: «Окириос», то есть «Бог благословит». Благодаришь («Евхаристо»), тебе говорят: «Окириос», что означает: «Господа благодарите». Провинился, что-то не так сделал: «Синхориссен», — говоришь, — «Виноват, простите», — и слышишь в ответ: «Окириос» — «Господь простит». Очень просто, на все случаи жизни «Окириос». Он и благословит, Ему и благодарение, Он и простит. По-русски надо на все свой ответ найти, а по-гречески на все одно слово: «Господь», «Кириос». «О» — это артикль.
* * *
Вот три кита, на которых держится духовная жизнь монаха: послушание, целомудрие, нестяжание. Мы, миряне, во всем этом должны стараться подражать монашествующим, согласно со своим местом в жизни, обстоятельствами, условиями, силами, — все в меру. Святые отцы говорят: все, что не в меру, то от бесов. Мерность, метрон, золотая середина, царский путь — это очень важный момент христианской жизни. И в посте, и в молитве, и в отношениях с людьми, и в чем бы ни было есть некий тесный путь, узкие врата, тот средний путь, по которому надо стараться идти, а уклонившись — каяться.
Но первое и самое главное основание монашеской жизни заключается в отречении от мира. Как же миряне, живя в миру, могут отречься от мира? Тут все не так просто. У святых отцов под миром подразумеваются страсти, привязанности, неправильное употребление свойств человеческого естества, использование во зло того, что может и должно приводить нас к Богу и что, благодаря этому злоупотреблению, удаляет, отвлекает нас от Него. В миру есть рестораны, казино, но кто меня заставит туда идти? В кино или театр я также по своей воле могу идти или нет. Также и покупать что-то, и находиться где-то, и делать или не делать что-то, я тоже свободен. Василий Великий и Григорий Богослов учились в миру, в Афинах, в столице культурного мира. Они говорили, что их маршрут был простой: из дома, где они жили, в храм или в училище. Хотя в то время они еще не были монахами, но просто юношами, которых послали учиться в высшее учебное заведение. Но, будучи благочестивыми, они мира не касались, и их мир не касался, потому что их задача была — сохранение благочестия, веры, целомудрия, чистоты и других добродетелей. То есть и живущие в миру могут отвергнуться мира, иначе — всех тех видов служения плоти, греху, страстям, к которым призывает мир, которые он рекламирует, чуть ли не требуя приобрести, попробовать, вкусить то одно, то другое.
Как живущие в монастыре борются с миром, так и миряне могут и должны с ним бороться, потому что к этому нас призывают заповеди Божии и совесть христианская, и тогда мир не помешает спасению. Само нахождение в миру не мешает отречению от мира. Более того, в миру отрекаться от мира в каком-то отношении даже проще, потому что здесь все как-то отчетливее и очевиднее. И легче проверить себя: день прошел, а о чем мы думали, к чему стремились, где мы были, что делали? Стремились к мирскому или духовному, к миру или, наоборот, стремились тем или иным образом от него убежать. Правда, бывают такие ситуации и такие профессии, что человек и хотел бы посмотреть на этот мир, каков он есть, но времени нет, у него только дом и работа, ему не до телевизора, не до газет, не говоря уж о том, чтобы пойти куда-нибудь и самому что-нибудь увидеть.
Апостол Павел говорит о двух деланиях, связанных с отречением от мира: распять мир в себе и распять себя миру. Распять мир в себе — это проще. Это значит оставить мир, уйти из дома в монастырь. Или в миру жить так, чтобы мир нас не касался. А второе делание, распять себя миру — очень тяжелое как для монашествующих, так и для мирян. Распять себя миру — значит искоренить свое стремление к миру и к мирскому, победить свои привязанности и пристрастия, свои грехи и страсти: гнев, раздражение, недовольство, осуждение, многозаботливость, зависть, ревность и многое другое. Научиться не отторгать то, чего не следует отторгать.
Тут миряне — в равных условиях с монашествующими, им даже труднее, потому что у монахов нет всей этой суеты, всех этих мирских забот, и обязанностей, и людей, с которыми человек, живущий в миру, должен поддерживать те или иные отношения. В монастыре легче думать о своем внутреннем мире. Но где подвиг труднее, там и награда больше. Святые отцы говорят, что подвизающийся в пустыне меньше, чем тот, кто подвизается на торгу, на базаре. Потому что на базаре и шум, и суета, а он ничего этого не видит и не слышит — он молится за весь мир, и, конечно, его подвиг гораздо выше, чем у того, кто ушел в пустыню. Там тишина, там только Кедрон шумит, ночь, звезды, молись себе, если хочешь, а не хочешь — так спи. Там уже будет видно, кто ты и что ты, чего ты хочешь, зачем пришел сюда.
Вот кратко о духовной жизни в миру, о том, как, живя в миру, подражать монахам. Хотя можно было бы еще сказать о богослужении, о правилах и о многом другом.
[1] Письма еп. Игн. Брянч. Выпуск 1, Серг. Посад, 1913, стр. 25. — архим. Софроний.
[2] «…Бог, нас ради явися по нам человек: подобным бо продобное призвав…» Акафист Божией Матери. Кондак 10-й. — архим. Софроний.
[3] Памятник этот, существующий только на латинском языке, должен быть отнесен к III веку. — архим. Софроний.
[4] Здесь из контекста очевидно, что под словом «святым» и немного ниже под словом «святость» можно разуметь «девственником» и «девство». — архим. Софроний.
[5] См.: 51-е Апост. правило; 9-е и 14-е правила Гангрского Собора. — архим. Софроний.
[6] Даже в состоянии сна. — архим. Софроний.
[7] Хорошо об этом учила прп. Синклития. См. ее житие, составленное св. Афанасием Вел. Память 5 января. — архим. Софроний.
[8] Прп. Саввы Освященного близ Иерусалима.
Комментировать