• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Властелин колец — Джон Толкин Автор: Толкин Джон Рональд Руэл

Властелин колец — Джон Толкин

(16 голосов: 4.56 из 5)

Роман-эпопея английского писателя Дж. Р. Р. Толкина, самое известное произведение жанра фэнтези. «Властелин колец» был написан как единая книга, но из-за объёма при первом издании его разделили на три части: «Братство Кольца», «Две крепости» и «Возвращение короля». В виде трилогии он публикуется и по сей день, хотя часто в едином томе.

См. также: Библейский сюжет. Джон Толкин. «Властелин колец»
 

БРАТСТВО КОЛЬЦА

Летопись первая из эпопеи «Властелин Колец»

Книга первая

Три кольца — владыкам эльфов под небесами,
Семь — царям гномов в дворцах под горами,
Девять — для смертных людей, обреченных тленью,
Одно — Властелину Мордора
На чёрном троне под тенью.
Кольцо — чтоб найти их, Кольцо — чтоб свести их
И силой Всевластия вместе сковать их
В ночи Мордора под тенью.

Пролог

I

Немного о хоббитах
Речь в этой книге идёт большей частью о хоббитах, и любознательный читатель найдёт на её страницах многое об их характере и кое-что об истории. Дальнейшую информацию можно обнаружить в выдержках из Красной Книги Западного Края[1], которые уже опубликованы под названием «Хоббит». В этой повести пересказаны начальные главы Красной Книги, написанные лично Бильбо, первым повсеместно прославившимся хоббитом. Главы эти носят подзаголовок «Туда и обратно», потому что повествуют о странствии Бильбо на Восток и возвращении домой,- том самом приключении, по милости которого все хоббиты угодили в самую лавину великих событий этой эпохи, неузнаваемо изменивших весь облик прежнего мира.
Но, наверное, многим хотелось бы сразу познакомиться поближе с этим занимательным народцем, поскольку не у всех же есть под рукой книга «Хоббит». Для таких читателей и сделана небольшая подборка самых важных моментов, сохраненных преданиями хоббитов, и, на всякий случай, коротко рассказано про поход Бильбо. Подзабыли, наверное, да и в книге «Хоббит» кое-что не так.

Хоббиты — неприметный, но очень древний народец; раньше их было куда больше, чем нынче: они любят тишину, покой и добрую, тучную пашню. Их идеал — уютная, хорошо обустроенная сельская местность, а сейчас в мире стало что-то очень шумно и тесно. Умелые и сноровистые, хоббиты, однако, терпеть не могли — да не могут и поныне — устройств, сложнее кузнечных мехов, водяной мельницы и прялки. Исстари сторонились они людей — на их языке «большого народа»,- а теперь попросту и на глаза им не показываются. Слух у них завидный, глаз острый; они, правда, толстоваты и не любят спешки, но в случае чего проворства и ловкости им не занимать. Хоббиты привыкли исчезать мгновенно и бесшумно при первом появлении незваной «громадины», да так наловчились, что людям это стало казаться волшебством. А хоббиты ни о каком волшебстве и понятия не имели: отроду мастера прятаться, они чуть что — скрывались из глаз, на удивление своим большим и неуклюжим соседям.
Они ведь маленькие, в полчеловека ростом, меньше даже гномов: пониже и не такие крепкие да кряжистые. Сейчас-то и метровый хоббит — редкость, а раньше, говорят, они все были выше. Красная Книга повествует, что Брандобрас Крол[2] по прозвищу Бычий Рык, сын Ломискала Второго[3], имел рост полтора метра и мог даже скакать на лошади. Превзошли его, согласно всем летописям Хоббитании (или попросту Шира), лишь две выдающиеся личности; впрочем, как раз об этих диковинных вещах и пойдет у нас речь.
В дни мира и благоденствия хоббиты жили, как жилось,- а жилось весело. Одевались пестро, все больше в жёлтое и зелёное, башмаков не носили: твердые их ступни обрастали густой курчавящейся шёрсткой, обычно каштановой, как волосы на голове. Так что сапожное ремесло было у них не в почёте, зато процветали другие ремесла, и длинные искусные пальцы хоббитов мастерили очень полезные, а главное — превосходные вещи. Лица их красотою не отличались, скорее, добродушием — щекастые, ясноглазые, румяные, рот чуть не до ушей, всегда готовый смеяться, есть и пить. Смеялись они от души, пили и ели всласть, шутки были незатейливые, еда по шесть раз в день (если получится). Радушные хоббиты очень любили принимать гостей и получать подарки — и сами в долгу не оставались.
Совершенно ясно, что хоббиты — наши прямые сородичи, не в пример ближе эльфов или гномов. Издревле говорили они на человеческом наречии, по-своему перекроенном, и во многом сходились с людьми. Но что у нас с ними за родство — теперь уже не выяснить. Хоббиты — порожденье незапамятных Древних Дней (эпохи Эльдер). Одни эльфы хранят ещё письменные предания тех канувших в прошлое времён, да и то лишь о себе — про людей там мало, а про хоббитов и вовсе не упоминается. Так, никем не замеченные, хоббиты жили себе и жили в Средиземье долгие века, и среди бессчетного числа самых странных существ этот народец казался самым незначительным. Но при жизни Бильбо и наследника его Фродо они вдруг, сами того не желая, стали всем важны и всем известны, и о них заговорили на Советах Мудрецов и Властителей.

Третья Эпоха Средиземья давно миновала, и мир сейчас уж совсем не тот, но хоббиты живут там же, где жили тогда: на северо-западе Старого Света, к востоку от Моря. А откуда они взялись и где жили изначально — этого никто не знал уже и во времена Бильбо. Стремление к учёности (за исключением того, что касается родственных связей) явно не относится к преобладающей страсти хоббитов. Однако в старейших родах всегда находились какие-нибудь чудаки, которые занимались изучением хоббитских летописей и даже собирали среди эльфов, гномов и людей сведения о былых временах да дальних странах. Летописи хоббитов начинаются с заселения Хоббитании (Шира), и даже самые старые их были восходят к дням странствий, не ранее того. Тем не менее, и по этим преданиям, и по некоторым словечкам и обычаям понятно, что хоббиты, подобно многим другим народам, пришли когда-то с Востока. В их древнейших сказаниях можно обнаружить намёки на те времена, когда обитали они на высоких террасах Андуина, между Великими Чащобами[4] и Мглистыми Горами[5]. Нельзя установить точно, почему именно решились они на тяжёлый и опасный переход через горы в Эриадор. Сами хоббиты объясняют это тем, что слишком уж много людей развелось, да и на лес упала Тень, так что тот омрачился и был прозван Лихолесьем.
Еще до перехода через горы хоббиты разделились на три слегка отличавшихся племени: Зайценоги, Голованы и Светлокожи[6]. Зайценоги были посмуглее, пониже и пожиже прочих, безбороды, с небольшими проворными ногами и ловкими изящными руками; селиться предпочитали по нагорьям да в склонах холмов. Голованы были покоренастее, более крепко сбиты, с длинными руками и ногами, а жить любили по низинам и на берегах рек. Светлокожи отличались самой светлой кожей и волосами, были выше и стройнее прочих, любили деревья и лесистые местности.
В древности Зайценоги много общались с гномами и обитали в пригорьях. Они первыми стронулись на запад, прокатились по Эриадору и добрались до самой Заверти[7], тогда как другие все ещё медлили в Глухоманье. Эта разновидность хоббитов самая типичная и многочисленная. В большинстве своём они склонны к осёдлости и дольше всех сохранили древний обычай жить в пещерах и норах.
Голованы, более доверчивые к людям, долго прозябали на берегах Великой реки Андуин. К западу они двинулись после Зайценогов, спустились вдоль Буйной[8] к югу и надолго поселились между Тарбадом и границами Сирых равнин[9], пока, наконец, снова не отправились на север.
Светлокожи — это северная ветвь хоббитов, самая малочисленная. Они водили более тесную дружбу с эльфами, чем все прочие, были искуснее в рассказах и песнях, чем в ремёслах, и издревле земледелию предпочитали охоту. Через горы перевалили они севернее Раздола[10] и спустились по реке Туманной[11] в Эриадор. Быстро смешавшись с другими племенами, которые пришли туда раньше, они остались более предприимчивыми и дерзновенными и часто становились вождями или верховными танами Зайценогов и Голованов. Даже во времена Бильбо сильная кровь Светлокожей сказывалась ещё в самых знатных родах, таких как Кролы и Забрендийские таны[12].
В западных землях Эриадора между Мглистым Хребтом и Лунными Горами хоббитам встретились и эльфы, и люди. В ту пору жили ещё здесь дунедаины, царственные потомки тех, кто приплыл по морю с Заокраинного Запада; но их становилось всё меньше, и Северное Королевство постепенно обращалось в руины. Пришельцев-хоббитов не обижали, места хватало, и они быстро обжились на новых землях. Большинство их древнейших поселений исчезло, и ко временам Бильбо сама память о них угасла, но одно из них, наиболее значительное, сохранилось до сих пор, хотя сильно уменьшилось в размерах: это Бри (Пригорье) и окружающий его Четвудский лес[13] (Старолесье), что лежит примерно в сорока милях к востоку от Шира.
В те же далёкие времена они, должно быть, освоили и письменность — на манер дунедаинов, которые когда-то, давным-давно, переняли её у эльфов. Скоро они перезабыли прежние наречия и стали говорить на всеобщем языке, распространившемся повсюду — от Арнора до Гондора и вдоль всех морских побережий от Дивногорья[14] до Лунных Гор. Впрочем, кое-какие свои древние слова хоббиты все же сохранили: названия месяцев, дней недели и, разумеется,- имена собственные.
Начиная с этого времени, легенды хоббитов впервые становятся историей с хронологией. Ибо в 1601 году Третьей Эпохи братья Марко и Бланко из Светлокожей покинули Бри и, добившись разрешения короля в Форносте (согласно летописям Гондора, это был Аргелеб II, двадцатый король северной линии, которая оборвалась с гибелью Арведуя триста лет спустя), пересекли в сопровождении многих хоббитов мутное русло Барандуина. Перейдя по каменному мосту, который был построен в дни расцвета Северного Королевства, они поселились в краю между рекой и Дальним Взгорьем[15] с тем условием, что признают власть короля, будут содержать в порядке Большой Арочный Мост и прочие мосты и дороги и способствовать продвижению королевских гонцов.
С момента перехода Брендидуина (так хоббиты перекроили название реки) и начинается хронология Хоббитании (таким образом, года Третьей Эпохи по счёту эльфов и дунедаинов можно высчитать, добавив 1600 к датам по счёту Шира). Западные хоббиты сразу же полюбили свою новую страну, прочно обосновались в ней и вскоре опять исчезли из летописей людей и эльфов. Пока на севере оставались Короли, они номинально считались их подданными, но фактически подчинялись своим собственным танам и в события за границей не встревали. Правда сами хоббиты утверждают, что в последней битве Короля с королём-чародеем Ангмара у Форноста участвовали их лучники, но в летописях людей об этом не упоминается. В той войне Северное Королевство пало, хоббиты остались сами по себе и, чтобы сохранить авторитет погибших королей, выбрали из своих представителей Тана. С тех пор, около тысячи лет после Чёрной чумы (37 г. по счёту Шира), жили они почти в полном мире и покое, всё умножаясь и процветая, вплоть до катастрофы, которую принесли с собой Долгая Зима и последовавший за ней голод. Тогда погибли многие тысячи хоббитов, но ко времени нашей повести те Голодные Времена (1158-60) давно остались позади, и хоббиты полностью восполнили все свои потери. Край был благодатен и изобилен и, хотя до прихода хоббитов пребывал в запустении, когда-то был любовно возделан, так что Король имел там много ферм, пашен, виноградников и лесов.
С востока на запад, от Дальнего Взгорья до Брендидуинского Моста земли их простирались на сорок лиг, и на пятьдесят от северных болот до южных пределов. Всё это и стало называться графством Хоббитанией (или попросту Широм) под властью Тана. В этом уютном закутке хоббиты жили и хозяйничали по-своему, ведя самый упорядоченный образ жизни и обращая всё меньше и меньше внимания на внешний мир с его тёмными делами, пока наконец не уверили себя, что покой и довольство — обыденная судьба всех разумных обитателей Средиземья. Они забыли или предали забвению то немногое, что знали о Стражах и об их ратных трудах, благодаря которым Хоббитания и наслаждалась миром так долго. Фактически, хоббиты состояли под их защитой, но перестали вспоминать об этом.
Чего в хоббитах не было, так это воинственности, и между собой они не враждовали никогда. В свое время им, конечно, пришлось, как водится в нашем мире, постоять за себя, но при Бильбо это уже было незапамятное прошлое. Последнюю битву, случившуюся до начала этой повести и единственную вообще битву в пределах Хоббитании, никто из живых хоббитов не помнил: это была Битва на Зелёных Полях, 1147 г. по счёту Шира, в которой Брандобрас Бычий Рык наголову разбил вторгшихся орков. Климат и тот смягчился, так что даже зимние нашествия волков с севера стали бабушкиными сказками. В Хоббитании, конечно, оставались кое-какие запасы оружия, но в большинстве своём оно использовалось как стенное украшение или было свалено в музее в Михелевых Норках[16]. Их еще называли Брахолкой[17], потому что туда сносилось всё, что хоббиты не могли непосредственно использовать, но с чем было жалко расставаться.
Однако сытая и спокойная жизнь почему-то вовсе не изнежила этот народ. Припугнуть, а тем более пришибить хоббита было совсем непросто; может статься, они потому так и любили блага земные, что умели спокойно обходиться без них, переносили беды, лишения, напасти и непогоду куда твёрже, чем можно было подумать, глядя на их упитанные животики и круглые физиономии. Непривычные к драке, не признававшие охоты, они вовсе не терялись перед опасностью и не совсем отвыкли от оружия. Зоркий глаз и меткая рука делали их хорошими лучниками, да и не только лучниками. Если уж хоббит нагибался за камнем, то всякий залезший куда не следует зверь знал, что надо удирать без оглядки.
По преданию, когда-то все хоббиты рыли себе норы; они и сейчас считают, что под землёй уютнее всего, но со временем им пришлось привыкать и к иным жилищам. По правде сказать, в дни Бильбо в Шире по старинке жили только самые бедные и самые богатые хоббиты. Бедняки ютились в грубых землянках, сущих норах, без окон или с одним окошком; а те, кто позажиточнее, из уважения к древнему обычаю строили себе подземные хоромы. Не всякое место годилось для этих просторных, ветвистых туннелей (смиалсов, как они называли их), и в низинах хоббиты начали строить наземные дома. Даже в холмистых областях и старых поселках, таких как Хоббитон и Кролгорд[18], и в столице Хоббитании Михелевых Норках на Белом Взгорье, возникли деревянные, кирпичные и каменные строения. Особенно их облюбовали мельники, кузнецы, ткачи и прочий ремесленный люд, поскольку у хоббитов, даже когда они жили только в норах, давно вошло в обычай строить сараи и мастерские.
Говорят, что первыми строить фермы и амбары начали жители низин у Брендидуина. Хоббиты этого Восточного удела были долговязы, медлительны и в ненастную погоду носили башмаки на манер гномьих. В жилах их текла в основном кровь Голованов, на что ясно указывали бороды (заросшие подбородки для Зайценогов и Светлокожей — вещь невозможная). И действительно, население низин, а позднее и Забрендии[19] на восточном берегу реки, пришло в Шир гораздо позже, с юга; среди них и поныне сохранились своеобразные имена и словечки, каких не сыщешь нигде по всей Хоббитании.
Весьма возможно, что искусству строить, как и много чему еще, хоббиты научились у дунедаинов. Однако многое было почерпнуто прямо от эльфов, наставников первых людей. Ведь Высшие эльфы пока не оставили Средиземье и в те времена ещё жили в Серебристой Гавани к западу, да и в других местах не столь уж далеких от Хоббитании. За западными болотами высились тогда три эльфийские башни, построенные в незапамятные времена. На многие мили разносился их блеск в лунные ночи. Самая дальняя и высокая стояла отдельно от прочих на зеленом холме. Хоббиты Западного удела утверждали, что с её вершины можно увидеть море, но вряд ли хоть один хоббит когда-либо поднимался туда. Собственно говоря, очень немногие из них когда-либо видели море или садились на корабль, и ещё меньше таких вернулось, чтобы рассказать об этом. Большинство хоббитов весьма неодобрительно относится даже к рекам и небольшим лодкам, а плавать вообще мало кто умеет. Время шло, и хоббиты всё меньше и меньше общались с эльфами, начали их бояться, а к тем, кто все-таки водился с Дивным Народом, принялись относиться с подозрением. Слово «море» стало внушать ужас, как символ смерти, так что, в конце концов, хоббиты и смотреть перестали в сторону западных холмов.
Впрочем, повелось ли искусство строительства от эльфов или от людей, хоббиты использовали его на свой лад. Башни их явно не вдохновляли. Дома хоббитов были длинными, широкими и уютными. Сперва их строили в подражание смиалсам, крыши крыли сухой травой или соломой, а стены делали несколько выпуклыми. Правда постройки такого типа относятся к самому началу Шира, с тех пор хоббитская архитектура весьма сильно изменилась благодаря планам, воспринятым от гномов, и собственным нововведениям. Главной её отличительной особенностью является пристрастие к круглым окнам и дверям.
Дома и норы в Хоббитании часто весьма велики и заселены огромными семьями (Бильбо и Фродо Торбинсы[20], оставаясь холостяками, были в этом отношении, как и во многих других — взять хотя бы их дружбу с эльфами — редким исключением). Временами, как у Кролов в Больших Смиалсах или Брендизайков[21] в Брендихолле, в родовых многокоридорных особняках мирно (конечно, относительно мирно) уживалось несколько поколений. Хоббиты вообще до крайности привержены своему роду и весьма тщательно высчитывают степень родства, рисуя длинные фамильные деревья с бесчисленными ветвями. Когда имеешь дело с хоббитами, весьма важно знать, кто кому родственник и в какой степени. В этой книге невозможно поведать о родословной даже самых важных членов самых знатных семей: генеалогическое дерево в конце Красной Книги Западного Края само по себе представляет небольшую книгу, которую все, кроме самих хоббитов, находят необыкновенно скучной. Хоббиты просто-таки наслаждаются подобными сведениями, если они точны,- им нравятся книги о вещах уже известных и понятных, как дважды-два — четыре, причем без всяких противоречий.

II

К вопросу о табаке
Необходимо упомянуть ещё об одном древнем и удивительном обычае хоббитов: вдыхать или затягиваться через деревянные и глиняные трубки дымом от горящих листьев травы, которую они называют «трубочное зелье» или попросту «лист» (возможно, разновидность никоцианы). Происхождение этого забавного обычая («искусства» по определению самих хоббитов) окутано тайной. Всё, что можно было обнаружить на сей счет в древних преданиях, старательно собрано Мериардоком Брендизайком (впоследствии — таном Забрендии) и обобщено во введении к составленному им «Табаководству в Хоббитании». Поскольку и он сам, и табак Южного удела[22] играют немаловажную роль в грядущей истории, этим заметкам стоит уделить внимание.
«Искусство табакокурения,- пишет Мериардок,- мы совершенно определенно можем считать нашим собственным изобретением. Когда хоббиты впервые начали курить, точно неизвестно: все легенды и фамильные предания считают курение само собой разумеющейся вещью. Население Хоббитании издревле курило разные травы, похуже и получше, но общепризнанно, что Тобольд Звонкорог с Длинной Поймы[23], что в Южном уделе, впервые вырастил в своем саду настоящий табак. Было это в дни Ломискала Второго, примерно в году 1070 по счёту Шира. Лучшие сорта и поныне происходят оттуда, особенно известные под названиями “Лист Длинной Поймы”, “Старый Тоби” и “Южная звезда”.
Каким образом старому Тоби досталось растение, он не поведал до самой своей смерти. Он понимал в травах, хотя и не путешествовал. Говорят, что в юности он часто наведывался в Пригорье, но дальше от Хоббитании совершенно точно не забирался. Весьма вероятно, что Тоби познакомился с этим растением именно в Бри, во всяком случае, табак и поныне неплохо растёт там на южных склонах. Жители Пригорья утверждают, что это именно они начали первыми курить трубочное зелье. Безусловно, они всегда утверждают, что вообще всё на свете стали делать раньше хоббитанских хоббитов, которых называют “колонистами”. Однако в данном случае, по-моему, их претензии обоснованы. И уж совершенно точно, что именно с Пригорья началось не так уж давно распространение искусства курить настоящий табак среди гномов и прочих народов: следопытов, магов и странников, которые постоянно проходят древним Перепутьем. Таким образом, источник и центр этого искусства находятся в Бри, в старом трактире «Гарцующий пони», который с незапамятных времен содержит семейство Буттербуров.
В то же время, наблюдения, сделанные мной лично в моих путешествиях к югу, убедили меня, что сам по себе табак не принадлежит нашей части света, а был занесен на север с дельты Андуина, куда, как я полагаю, попал из-за моря благодаря людям Заокраинного Запада[24]. Он обильно произрастает в Гондоре, где гораздо кустистее и выше, чем на севере, на котором, вдобавок, никогда не встречается в диком виде, а цветёт только в тёплых, защищенных местах, вроде Длинной Поймы. Гондорцы называют его «ароматница» и ценят лишь за благоухание цветов. Из Гондора он, вероятнее всего, и был занесен по Зелёному (он же Неторный) Тракту в далеком прошлом, во времена Элендила. Но даже дунедаины Гондора признают, что хоббиты первые набили им трубки. До нас до этого не додумались даже маги. Правда один мой знакомый маг давно овладел этим искусством и достиг в нём, как и во всём прочем, чем занимался, высочайших вершин».

III

Устройство Хоббитании
Во времена, о которых идет речь, Хоббитания делилась на четыре удела: Северный, Южный, Восточный и Западный, а уделы — на округа, именовавшиеся в честь самых древних и почтенных местных родов, хотя потомки этих родов обитали порою совсем в другой части Шира. Почти все Брендизайки по-прежнему жили в Забрендии, но с Торбинсами и Булкинсами[25], например, дело обстояло иначе. К четырем уделам с востока примыкала Забрендия (Восточная марка), а с запада — Западная марка, добавленная к Ширу в 1462 г.
«Правительства» как такового в Хоббитании не было. Все спокойно занимались своими делами, причем основная часть времени уходила на выращивание и поедание продовольствия. Во всех прочих делах хоббиты были, как правило, не скаредны, однако расчётливы и медлительны, так что имения, фермы, мастерские и небольшие лавочки не менялись на протяжении поколений.
Конечно, они оставались верны древним традициям, связанным с Королями Форноста, или, как его называли близ границ северного удела, Норбери[26], хотя королей там не было уже примерно тысячу лет и руины давно скрыла трава. Однако хоббиты и поныне с презрением говорят о дикарях и лиходеях (таких, как тролли), что те понятия не имеют о королевской власти. С королями древности хоббиты связывают все свои действующие законы, в особенности закон о свободе воли, включающий три так называемых Правила.
Самым знатнейшим считалось семейство Кролов, потому что на протяжении столетий (со времен Старозайков[27]) им принадлежала должность Тана. Титул этот носил каждый глава дома Кролов. Тан считался главным военачальником и верховным судьёй, но, поскольку случаев реально воспользоваться этими знаниями долго не представлялось, танство постепенно превратилось просто в номинальное звание. Тем не менее, род Кролов по-прежнему пользовался большим уважением, так как они были многочисленны и весьма состоятельны. В каждом поколении его появлялись незаурядные личности, склонные ко всяким странностям и даже к приключениям. Впрочем, последнее качество скорее прощалось (богатым и знатным), чем одобрялось. Однако главу семейства по-прежнему было принято именовать Господином Кролом, а к его имени при необходимости добавлялась цифра, например, Ломискал Второй.
На деле же единственным официальным лицом в Хоббитании был Староста Михелевых Норок (Староста Хоббитании), который избирался каждые семь лет на Свободной Ярмарке на Белом Взгорье, проходившей в дни летнего солнцестояния (дни лита). Основной обязанностью его было председательствовать на банкетах по случаю частых хоббитанских праздников, но Главный Почтальон и Первый Шериф состояли под его началом, так что Староста возглавлял одновременно и Почтовую Службу, и Охрану. Это были единственные служащие в Хоббитании, причем почтальоны — особенно многочисленны и загружены работой: хоть и не все хоббиты были грамотны, да уж зато те, что были, постоянно писали всем своим друзьям и знакомым, до которых нельзя было добраться за вечернюю прогулку.
Шерифами хоббиты называли своих полицейских (по крайней мере, ничего более похожего на полицию у них не было). Они, конечно, не имели формы (подобные вещи были совершенно неизвестны), а выделялись только перьями на шляпах. Практически они выполняли обязанности полевых сторожей и занимались не столько населением, сколько бродячими животными. Во всей Хоббитании их насчитывалось двенадцать — по трое в каждом уделе. Для внутренних нужд этого вполне хватало. При необходимости набирали дополнительных добровольцев для «охраны границ» которые должны были присматривать, чтобы чужаки как из хоббитов, так и из большого народа, вели себя добропорядочно.
В те времена, когда начинается наш рассказ, число таких «пограничников» резко возросло, поскольку отовсюду приходили известия и слухи о невиданных зверях и непонятных чужеземцах, которые рыскали возле границ, частенько нарушая их: это был первый признак, что жизнь идет не совсем так, как надо, как было всегда,- ведь об ином, давно забытом, смутно напоминали только самые старинные сказания. Мало кто обратил внимание на этот знак, даже сам Бильбо понятия не имел, что это предвещает. Шестьдесят лет минуло с тех пор, как он пустился в свое памятное путешествие: он был стар даже по счёту хоббитов, хотя у них, в общем, было принято доживать до ста лет; но богатства, привезенные им, судя по всему, не истощились. Много или мало осталось у него сокровищ — этого он никому не открывал, даже любимому племяннику Фродо. И он по-прежнему хранил в тайне кольцо, которое нашёл.

IV

О том, как было найдено Кольцо
Как рассказано в книге «Хоббит», однажды к Бильбо явился великий маг Гэндальф Серый, а с ним тринадцать гномов: царь-изгнанник Торин Дубощит и двенадцать его сотоварищей. Апрельским утром 1341 года от заселения Хоббитании Бильбо, сам себе на удивление, вдруг отправился далеко на восток, возвращать гномам несметные сокровища их королей, скопленные за много столетий в Эреборе, Подгорном царстве близ Дола. Им сопутствовал успех: дракон, который стерёг клад, был убит. Однако, несмотря на то, что для полного успеха предприятия понадобилась победа в Битве Пяти Воинств, в которой погиб Торин и совершено много ратных подвигов, долгая летопись Третьей Эпохи упомянула бы об этом в одной, от силы в двух строках, если бы не одно будто бы случайное происшествие на дороге. В Мглистых Горах, по пути к Глухоманью[28] на путников напали орки; Бильбо отстал от своих и потерялся в чёрном лабиринте оркских туннелей, выкопанных глубоко под горой. Пробираясь впотьмах ползком и ощупью, он нашарил на полу какое-то кольцо и недолго думая положил его к себе в карман, просто как случайную находку.
В тщетных поисках выхода он забрёл к самым корням горы, к холодному озеру, посреди которого на каменном островке в кромешной тьме жил Горлум[29], мерзкое существо с белёсыми мерцающими глазами. Он плавал на плоскодонке, загребая широкими плоскими ступнями, ловил слепую рыбу длинными когтистыми пальцами и пожирал её сырьём. Он ел всякую живность, даже орков, если удавалось поймать и задушить какого-нибудь без особой возни. У него было тайное сокровище, доставшееся ему давным-давно, когда он ещё жил наверху, на белом свете: волшебное золотое кольцо. Если его надеть, становишься невидимкой. Только его он и любил, называл «прелестью» и разговаривал с ним, даже когда не брал с собою. Обычно не брал: он хранил его в укромном месте на островке и надевал, только если шёл охотиться на орков в горных туннелях.
Будь кольцо при нём, он бы, наверное, сразу кинулся на Бильбо, но кольца при нём не было, а хоббит держал в руке эльфийский кинжал, служивший ему мечом. И чтобы оттянуть время, Горлум предложил Бильбо сыграть в загадки: если тот какую-нибудь не отгадает, то Горлум убьёт его и съест, а если не отгадает Горлум, то он выполнит просьбу Бильбо и покажет ему дорогу наружу.
Бильбо согласился: смертельный риск был всё же лучше безнадежных блужданий,- и они загадали друг другу немало загадок. Наконец Бильбо выиграл, хотя выручила его не смекалка, а опять-таки случайность: он запнулся, подбирая загадку потруднее, зачем-то полез рукой в карман, нащупал подобранное и забытое кольцо и растерянно вскрикнул: «Что там у меня в кармане?» И Горлум не отгадал — с трёх попыток.
Существуют разногласия насчет того, можно ли считать этот вопрос загадкой, отвечающей строгим правилам игры. Но все согласны, что раз уж Горлум взялся отвечать, то обязан был соблюсти уговор. Этого от него и потребовал Бильбо, несколько опасаясь, что скользкая тварь как-нибудь его обманет, хотя такие уговоры издревле считаются священными у всех, кроме самых отпетых злодеев. Но за века одиночества и тьмы душа Горлума стала совсем чёрной, и предательство было ему нипочем. Он пронырнул тёмной водой на свой островок неподалеку от берега, оставив Бильбо в недоумении. Там, думал Горлум, лежит его кольцо. Он был голоден и зол, и ему ли с его «прелестью» бояться какого-то оружия?
Но кольца на островке не было: потерялось, пропало. От истошного визга Горлума у Бильбо мурашки поползли по спине, хотя он сначала не понимал, в чём дело. Зато Горлум пусть поздно, но понял. «Что там у него в карманиш-шке?» — злобно завопил он. С бешеным зелёным огнем в глазах он поспешил назад — убить хоббита, отобрать «прелесть». Бильбо спохватился в последний миг, опрометью бросился от воды — и снова его спасла случайность. Удирая, он сунул руку в карман, и кольцо оказалось у него на пальце. Горлум промчался мимо: он торопился к выходу, чтоб устеречь «вора». Бильбо осторожно крался за ним; из ругани и жалобного бормотания Горлума, обращенного к «прелести», хоббит наконец разобрался во всём, и сквозь мрак безнадёжности забрезжил свет надежды. С волшебным кольцом он мог ускользнуть и от орков, и от Горлума.
Наконец они остановились у незаметного лаза — потайного прохода к нижним воротам копей на восточном склоне. Здесь Горлум залег в засаде, принюхиваясь и прислушиваясь, и Бильбо хотел было его заколоть — но верх взяла жалость. И хотя кольцо он себе оставил — без него надеяться было не на что — однако же, не поддался соблазну убить захваченную врасплох злосчастную тварь. В конце концов, собравшись с духом, он перескочил через Горлума и побежал вниз по проходу, а за ним неслись отчаянные и яростные вопли: «Вор! Вор! Ворюга! Навеки ненавистный Торбинс!»

Любопытно, что своим спутникам Бильбо сперва рассказал всё это немного иначе: будто бы Горлум обещал ему «подарочек», если он победит в игре; но, отправившись на свой островок за проигранным сокровищем — волшебным кольцом, когда-то подаренным ему на день рождения, обнаружил, что оно исчезло. Бильбо догадался, что это самое кольцо он и нашёл; а раз он выиграл, то имеет на него полное право. Но выбраться-то ему всё равно было надо, и поэтому, умолчав о кольце, он заставил Горлума показать ему дорогу взамен обещанного «подарочка». Так он и записал в своих воспоминаниях и своей рукою не изменил в них ни слова, даже после Совета у Элронда. Должно быть, в таком виде рассказ его вошёл и в подлинник Красной Книги, а также в некоторые списки и выдержки из неё. В других списках, однако, приводится подлинная история (наряду с выдуманной): она явно составлена по примечаниям Фродо или Сэммиума — оба знали, как было на самом деле, но, видимо, исправлять рукопись старого хоббита не захотели.
Гэндальф же сразу не поверил рассказу Бильбо и очень заинтересовался кольцом. Он донимал Бильбо расспросами и постепенно вытянул из него правду, хотя они при этом чуть не поссорились; но, видно, маг полагал, что дело того стоит. К тому же, хоть он и не сказал этого Бильбо, его смутило и насторожило, что хоббит вдруг принялся выдумывать: это было на него совсем не похоже. Да и про «подарочек» сам бы он не выдумал. Позже Бильбо признался, что это его надоумило подслушанное бормотание Горлума: тот всё время называл кольцо своим «подарочком на день рождения». И это тоже показалось Гэндальфу странным и подозрительным; но вся правда оставалась скрытой от него еще многие годы. Что это была за правда, узнаете из нашей повести.

Нет нужды расписывать дальнейшие приключения Бильбо. Невидимкою проскользнул он мимо стражи орков у ворот и догнал спутников, а потом с помощью кольца не раз выручал своих друзей-гномов, но хранил его в тайне, сколько было возможно. Дома он тоже кольцом не хвастался, и знали о нём лишь Гэндальф да Фродо, а больше никто во всей Хоббитании — так, по крайней мере, думал Бильбо. И одному Фродо он показывал начатые главы рассказа о путешествии «Туда и обратно».
Свой меч, названный Разителем[30], Бильбо повесил над камином; чудесная кольчуга — дар гномов из драконова сокровища — была отправлена в музей (Брахолку в Михелевых Норках). Однако он хранил в ящике комода в Торбе видавший виды дорожный плащ с капюшоном, а кольцо было всегда при нём — в кармане, на цепочке.
Бильбо вернулся домой на пятьдесят втором году жизни, 22 июня 1342 года по счёту Шира, и в Хоббитании всё спокойно шло обычным чередом, пока Бильбо Торбинс не собрался праздновать свое стоодиннадцатилетие (год 1401). Тут и начало нашей повести.
Книга первая

Долгожданное угощение

Когда Бильбо Торбинс, владелец Торбы-на-Круче, объявил, что хочет пышно отпраздновать свое наступающее стоодиннадцатилетие, весь Хоббитон[31] загудел и взволновался.
Бильбо слыл по всему Ширу невероятным богачом и отчаянным сумасбродом вот уже шестьдесят лет — с тех пор, как вдруг исчез, а потом внезапно возвратился. Богатства, которые он привёз из своих странствий, успели превратиться в местную легенду, и только самые мудрые старики сомневались в том, что вся Круча изрыта подземными ходами, а ходы забиты сокровищами. Мало того, к деньгам ещё и здоровье, да какое! Сколько воды утекло, а мистер Торбинс и в девяносто лет казался пятидесятилетним. Когда ему стукнуло девяносто девять, стали говорить, что он «хорошо сохранился», хотя правильнее было бы сказать «ничуть не изменился». Многие качали головами: это уж было чересчур, даже и несправедливо, насколько везёт некоторым,- и старость, как видно, их обходит, и деньгам, по слухам, переводу нет.
— Не к добру это,- говорили они.- Ох, не к добру, и быть беде!

Но беды покамест не было, а рука мистера Торбинса не скудела, так что ему в общем охотно прощали его богатство и чудачества. С роднёй он был в ладах (кроме, разумеется, Лякошель-Торбинсов[32]), и многие хоббиты победнее да попроще любили его и уважали. Но сам он близко ни с кем не сходился, пока не подросли внучатые племянники.
Старшим из них и любимцем Бильбо был молодой Фродо Торбинс. В девяносто девять лет Бильбо сделал его своим наследником, и Лякошель-Торбинсы опять остались с носом. Бильбо и Фродо родились в один и тот же день, 22 сентября. «Перебирайся-ка, сынок, жить ко мне,- сказал однажды Бильбо,- а то с днём рождения у нас сущая морока». И Фродо переехал. Тогда он был ещё в ранних летах — так хоббиты называют буйный и опрометчивый возраст между двадцатью двумя и тридцатью тремя годами.

С тех пор Торбинсы весело и радушно отпраздновали одиннадцать общих дней рождения: но на двенадцатый раз, судя по всему, готовилось что-то невиданное и неслыханное. Бильбо исполнялось сто и одиннадцать лет — три единицы — по-своему круглое и вполне почётное число (даже легендарный Старый Крол прожил только до ста тридцати), а Фродо — тридцать три,- две тройки,- тоже случай особый: на тридцать четвёртом году жизни хоббит считался совершеннолетним.
Языки в Хоббитоне и Приречье[33] мололи без устали, и слух о надвигающемся событии пошел гулять по всему Ширу. Приключения и чудачества мистера Бильбо опять стали главной темой сплетен, и старики внезапно обнаружили, что спрос на их воспоминания резко возрос.
Никто не пользовался большим вниманием, чем старый Хэм Скромби[34] (обычно его звали просто Старик). Он обосновался в небольшой харчевне «Укромный уголок», что у Приречного тракта, и рассказы его считались весьма достоверными, потому что Хэм уже лет сорок был садовником в Торбе, а до этого помогал там же старому Хэллу. Теперь он и сам состарился и изрядно закаленел суставами, так что большую часть работы выполнял его младший сын, Сэм Скромби. Оба они жили в № 3 Исторбинки[35] и были на короткой ноге с Бильбо и Фродо.
— Я всегда говорил, что мистер Бильбо — весьма вежливый и почтенный хоббит,- вещал Старик.
Что правда, то правда: Бильбо неуклонно обращался к нему «мистер Хэмфаст» и неизменно советовался по поводу всего, что растёт. В вопросе «корешков», особенно картофеля, Старик был (в том числе и по собственному мнению) признанным знатоком во всей округе.
— А как насчёт этого самого Фродо, который живёт вместе с ним? — спросил старый Ноакс из Приречья.- Говорят, что он больше чем наполовину Брендизайк, хотя и зовётся Торбинсом. Это чтоб Торбинсы из Хоббитона, да таскались жениться аж в Забрендию! Народ-то там, слышно, сплошь чудаковатый…
— Ещё бы им не быть чудаковатыми! — вмешался Додди Двоелап (ближайший сосед Старика).- Живут себе на дурном берегу Брендидуина, прямо супротив Вековечного Леса. Вот уж где неладно-то, если хоть половина того, что про него болтают — правда.
— Верно, Дод,- согласился Старик.- Не то, чтоб Брендизайки жили в самом Вековечном Лесу, но уж правда, что они, видать, все со странностями. Болтаются себе в лодках по этой громадной реке, как ненормальные… А я говорю: неудивительно, что от этого сплошные беды! Но как там ни было, а мистер Фродо — уж такой приятный молодой хоббит, что и желать больше нечего. Очень уж любит мистера Бильбо, даже больше, чем кажется. Да и отец-то его был ведь Торбинс. А уж Дрого Торбинс был самым почтенным хоббитом, так что и сказать-то о нем было бы нечего, кабы он не потонул.
— Потонул?! — воскликнуло несколько голосов сразу.
Присутствовавшие, конечно, и раньше кое-что об этом слыхали, но хоббиты очень любят семейные предания и готовы выслушивать их бесконечно.
— Ну да, так говорят,- продолжил Старик.- Понимаете, мистер Дрого женился на бедняжке мисс Примула Брендизайк, а она была двоюродной сестрой с материнской стороны нашему мистеру Бильбо как внучка Старого Крола от его младшей дочери. А мистер Дрого — троюродный брат мистера Бильбо. Так что выходит, мистер Фродо ему стразу и троюродный, и четвероюродный племянник. Ну вот, а мистер Дрого после женитьбы частенько гащивал в Брендихолле у своего тестя, старого мистера Горбадока, благо тот уж больно хорошо угощать умел. А возвращался-то он оттуда на лодке по Брендидуину, вот однажды и потонул вместе с женой, а малыш Фродо остался совсем один. Так-то вот.
— Я слыхал, что они поплыли лунной ночью после ужина,- вставил старый Ноакс,- вот лодка просто-напросто и не выдержала веса Дрого.
— А вот я слыхал, что она его толкнула, а он стащил её за собой,- вмешался мельник Пескунс[36].
— А ты, Пескунс, не верь всему, что болтают,- буркнул Старик, который не особенно жаловал мельника.- И сплетня-то вздорная, и повода-то к ней никакого нет. Лодки сами по себе достаточно ненадежны, даже если сидеть смирно, знать не зная о грядущей беде. Что бы там ни было, а мистер Фродо остался сиротой и, как говорится, на мели среди этих чудаковатых Брендизайков, и воспитывался в Брендихолле. Настоящий кроличий садок, по общему мнению. Старый господин Горбадок вечно был окружён сотней родственничков. И мистер Бильбо поступил великодушно и по-родственному, забрав паренька обратно, чтобы жил среди приличного народа.
А уж что за щелчок был этим Лякошель-Торбинсам! Они-то мечтали завладеть Торбой еще в ту пору, когда мистер Бильбо ушел и все думали, что он сгинул. А он-то взял да вернулся и указал им на дверь, и живёт себе и живёт, и даже на счастье-то и на день старше не стал выглядеть. А тут вдруг взял — и назначил наследника, и бумаги все оформил. Надо надеяться, что теперь Лякошель-Торбинсам не видать Торбы, как своих ушей.
— Поговаривают, что там припрятана уйма денег,- сказал хоббит, приехавший в западный удел по делам из Михелевых Норок.- Я слыхал, что вся вершина вашей Кручи изрыта коридорами, забитыми сундуками с золотом, серебром и драгоценными камнями.
— Стало быть, тебе наговорили лишку,- ответил Старик.- Понятия не имею ни о каких драгоценных камнях. Мистер Бильбо щедр и, похоже, не испытывает недостатка в деньгах; а вот о том, чтобы рыли туннели, я не слыхал. А знаю я мистера Бильбо лет шестьдесят, с тех пор, как он вернулся. Я-то тогда был мальчишкой и только-только поступил в подмастерья к старому Холману, кузену моего деда. Он и возьми меня с собой присматривать, чтоб сад не вытоптали, когда началась распродажа. А мистер Бильбо вернулся на Кручу в самый её разгар с пони и несколькими большими мешками да парой сундуков. Они, конечно, и были, небось, в основном набиты сокровищами, которые он набрал в чужих краях, где, говорят, горы золота… да только чтоб забить туннели этого не хватило бы. Мой Сэм знает об этом получше. Он ведь днюет и ночует в Торбе, просто помешался на старых преданиях,- и всё-всё слышал, что рассказывал мистер Бильбо. Мистер Бильбо его и читать выучил,- заметьте себе, не имея в виду ничего дурного, и я надеюсь, что ничего другого из этого и не выйдет.
Я ж ему всё время твержу: «Эльфы и драконы! Знай, парень, свои кочаны да картошку! И не лезь ты в дела тех, кому не чета, а то, пожалуй, заваришь кашу, которой вовек не расхлебаешь!» И другим я сказал бы то же самое,- добавил Старик, покосившись на захожего хоббита и мельника.
Но убедить своих слушателей ему не удалось: слишком уж прочно укоренилась в умах юного поколения легенда о несметных сокровищах Бильбо.
— Хм! Похоже, что у него была полная возможность добавить кое-что к тому, что он привез сначала,- возразил мельник, выражая всеобщее мнение.- Он частенько исчезал из дома. Да ещё чужаки всякие, что к нему захаживают: гномы, которые там появлялись по ночам, и этот старый странствующий колдун Гэндальф, и прочие там еще. Можешь говорить всё, что тебе угодно, Старик, а в Торбе — неладно, а народ так ещё чуднее.
— Ну, болтай-болтай о том, в чём разбираешься не больше, чем в плаванье,- взорвался Старик, которого мельник окончательно вывел из себя.- Если уж это вам странно, так мы тут, пожалуй, и с кое-чем почуднее управиться сможем. Есть у нас некоторые, которые пожалеют для приятеля кружку пива, даже если живут в норе с позолоченными стенами. А вот в Торбе-то поступают, как полагается! Сэм говорит, что пригласят всех, причём и подарки будут, подарки для всех и каждого, заметьте себе. Вот в этом самом месяце.

Этим самым месяцем был сентябрь, на удивление ясный. Через день-другой после разговора в харчевне разнесся слух (вероятно, запущенный всезнайкой Сэмом), что готовится фейерверк. Фейерверк! Чего уж больше! Такого в Хоббитании уже лет сто не видывали, с тех самых пор, как умер Старый Крол.
Время шло, и назначенный день приближался. Однажды вечером в Хоббитон въехал чудной фургон с диковинными ящиками и тяжело вскарабкался по Круче к Торбе. Потрясённые хоббиты высовывались из освещённых дверей и вглядывались в темень. Лошадьми правили длиннобородые гномы в надвинутых капюшонах и пели непонятные песни. Некоторые из них так и остались в Торбе. Под конец второй недели сентября со стороны Брендидуинского моста показалась средь бела дня повозка, а в повозке старик. На нем была высокая островерхая синяя шляпа, серый плащ почти до пят и серебристый шарф. Его длинная белая борода казалась ухоженной и величавой, а лохматые брови клоками торчали из-под шляпы. Хоббитята бежали за ним по всему поселку до самой Кручи и на неё. Повозка была гружена ракетами, это они сразу уразумели. У дверей Бильбо старик стал сгружать большие связки ракет, разных и невероятных, с красными метками «Г»

и с и теми же по-эльфийски.

Это, конечно, была метка Гэндальфа, а старик на повозке был сам маг Гэндальф, известный в Хоббитании искусник по части устройства разноцветных огней и пускания весёлых дымов. Куда опасней и труднее были его настоящие дела, но хоббиты об этом ничего не знали, для них он был чудесной прибавкой к Угощению. Поэтому и бежали за ним хоббитята. «“Г” — это грандиозно!» — кричали они, а старик улыбался. Его знали в лицо, хотя навещал он Хоббитон не часто и мельком, а гремучих фейерверков его не видывала не только ребятня, но даже уже и самые древние старики: давненько он их тут не устраивал.
Когда старик с помощью Бильбо и гномов разгрузился, Бильбо роздал маленьким зевакам несколько монет — но не перепало им, к великому их огорчению, ни хлопушки, ни шутихи.
— Бегите домой! — сказал Гэндальф.- Хватит на всех — в своё время.- И скрылся вслед за Бильбо, а дверь заперли.
Хоббитята еще немножко подождали и разбрелись с чётким ощущением, что день праздника не придет никогда.

А Гэндальф и Бильбо сидели в небольшой комнатке у открытого окна, глядя на запад, на цветущий сад. День клонился к вечеру, свет был чистый и яркий. Тёмно-алые львиные зевы, оранжевые настурции и золотые подсолнухи подступали к круглым окошкам.
— Хороший у тебя сад! — сказал Гэндальф.
— Да,- согласился Бильбо.- Прекрасный сад и чудесное место — Хоббитания, только вот устал я, пора на отдых.
— Значит, как сказал, так и сделаешь?
— Конечно. Я уже много месяцев назад всё решил и от своего слова не отступлюсь.
— Ну, тогда и разговаривать больше не о чем. Решил, так решил. Сделай всё, именно всё, как задумал,- тебе же будет лучше, а может, и не только тебе.
— Хорошо бы. Но уж в четверг-то я посмеюсь: есть у меня в запасе одна шуточка.
— Как бы над тобой самим не посмеялись,- покачал головой Гэндальф.
— Там посмотрим,- сказал Бильбо.

Назавтра на Кручу стала подниматься повозка за повозкой. Кое-кто ворчал, что вот, мол, «одни чужаки руки греют, а местные-то без дела сидят», но вскоре из Торбы посыпались заказы на разные яства, пития и роскошества: на всё, чем торговали в Хоббитоне, Приречье и вообще по-соседству. Народ заволновался: до праздника считанные дни, а где же почтальон с приглашениями?
Приглашения не замедлили, так что почту в Хоббитоне парализовало, в Приречье вообще завалило и в помощь почтальонам пришлось набирать доброхотов. Они нескончаемой вереницей тянулись на Кручу, неся сотни вежливых вариантов одного и того же ответа: «Спасибо, непременно приду».
Ворота Торбы украсила табличка: «ВХОДИТЬ ТОЛЬКО ПО ДЕЛУ НАСЧЁТ УГОЩЕНИЯ». Но, даже измыслив дело насчёт Угощения, войти было почти невозможно. Занятый по горло Бильбо сочинял приглашения, подкалывал ответы и устраивал кое-какие свои дела, с Угощением никак не связанные. После прибытия Гэндальфа он на глаза никому не показывался.
Однажды утром хоббиты проснулись и увидели, что просторный луг к югу от главного входа в Торбу, покрыт кольями и веревками для навесов и шатров. В ограде со стороны дороги, прорубили специальный вход и соорудили большие белые ворота, к которым вели широкие ступеньки. Все три семейства Исторбинки, примыкавшей к лугу, которым теперь ужасно завидовали, были до крайности заинтригованы. Старик Скромби даже перестал делать вид, что работает в саду.
Стали подниматься шатры. Самый большой из них оказался так велик, что в нём поместилось росшее на поле громадное дерево, которое теперь гордо высилось во главе основного стола. Все его ветки украсили фонариками. Но самой обещающей (с точки зрения хоббитов) была огромная кухня под открытым небом, которую соорудили в северном углу поля. На помощь гномам и прочим новоприбывшим чужеземцам, обосновавшимся в Торбе, пришла целая толпа поваров из всех трактиров и харчевен на много миль окрест. Общее возбуждение достигло предела.
Между тем небо затянуло. Погода испортилась в среду, накануне Угощения. Встревожились все до единого. Но вот настал четверг, двадцать второе сентября. Засияло солнце, тучи разошлись, флаги заплескались, и пошла потеха.
Бильбо Торбинс обещал всего-навсего Угощение, а на самом деле устроил великолепное празднество. Ближайшие соседи были приглашены от первого до последнего. А если кого случайно и забыли позвать, то они всё равно пришли, так что это было неважно. Многие были приглашены из других уделов Хоббитании, а некоторые даже из-за границы. Бильбо лично встречал званых (и незваных) гостей у Белых ворот. Он раздавал подарки всем и каждому, а кто хотел получить ещё один, выбирался задним ходом и снова подходил к воротам. Хоббиты всегда дарят другим подарки на свой день рождения — подарки обычно не слишком дорогие и не всем, как в этот раз, но обычай хороший. В Хоббитоне и Приречье что ни день, то чьё-нибудь рожденье, а значит, в этих краях всякий может рассчитывать хотя бы на один подарок в неделю. Им не надоедает.
А тут и подарки были просто удивительные. Хоббиты помоложе так поразились, что чуть не позабыли угощаться. Им достались совершенно невиданные игрушки, все очень красивые, а некоторые явно волшебные. Многие, действительно, были заказаны заранее, за год, и привезли их из Дола и Подгорного царства: гномы постарались.
Когда всех встретили, приветили и провели в ворота, начались песни, пляски, музыка, игры — а еды и питья хоть отбавляй. Угощение было тройное: полдник, чай и обед (или, пожалуй, ужин). К полднику и чаю народ сходился в шатры, а всё остальное время пили и ели что, кому и где хочется, с одиннадцати до половины седьмого, пока не начался фейерверк.
Фейерверком заправлял Гэндальф: он не только привёз ракеты, он их сам придумал и смастерил, чтобы разукрасить небо огненными картинами. Он же наготовил множество хлопушек, шутих, бенгальских огней, золотой россыпи, факельных искромётов, гномьих сверкающих свечей, эльфийских молний и гоблинского громобоя. Получались они у него превосходно и с годами всё лучше.
Огненные птицы реяли в небе, оглушая выси звонким пением. На тёмных стволах вспыхивала ярко-зеленая весенняя листва, и с сияющих ветвей на головы изумлённым хоббитам сыпались огненные цветы, сыпались и гасли перед самым их носом, оставляя в воздухе нежный аромат. Рои сверкающих мотыльков вспархивали на деревья, взвивались в небо цветные огни — и оборачивались орлами, парусниками, лебедиными стаями. Багровые тучи извергали на землю жёлтый ливень. Потом грянул боевой клич, лес серебряных копий взметнулся к небу и обрушился в реку со змеиным шипом. Коронный номер в честь Бильбо Гэндальф приберёг под конец: он, видно, задумал насмерть удивить хоббитов, и своего добился. Все огни потухли; в небо поднялся исполинский дымный столб. Он склубился в дальнюю гору, вершина её разгорелась и полыхнула ало-зелёным пламенем. Из пламени вылетел красно-золотой дракон, до ужаса настоящий, только поменьше: глаза его горели яростью, пасть изрыгала огонь; с бешеным рёвом описал он три свистящих круга, снижаясь на толпу. Все пригнулись, многие попадали ничком. Дракон пронёсся над головами хоббитов, перекувырнулся в воздухе и с оглушительным грохотом взорвался над Приречьем.
— Пожалуйте к столу! — послышался голос Бильбо.
Общий ужас и смятение как рукой сняло; хоббиты повскакивали на ноги. Всех ожидало дивное пиршество; для родни были накрыты особые столы в большом шатре с деревом. Там собралось сто сорок четыре приглашённых (это число у хоббитов называется «гурт», но народ на гурты считать не принято) — гости из всех семейств, с которыми Бильбо и Фродо состояли хоть в каком-нибудь родстве, и несколько избранных друзей дома, вроде Гэндальфа. В число приглашённых вошло много юных хоббитов, которых родители охотно отпустили. Хоббиты вообще спокойно разрешают детям засиживаться допоздна, особенно если есть шанс пообедать на дармовщинку. Для того чтобы вырастить молодого хоббита, необходима масса продовольствия.
Во множестве были там Торбинсы и Булкинсы, Кролы и Брендизайки; не обойдены Ройлы (родня бабушки Бильбо), Ейлы (дедова родня); представлены Глубокопы, Бобберы, Толстобрюхлы, Барсукинсы, Дороднинги, Дудстоны и Шерстолапсы. Иные угодили в родственники Бильбо нежданно-негаданно: кое-кто из них и в Хоббитоне-то никогда не бывал, поскольку жил в глухих уголках Шира. Не были позабыты и Лякошель-Торбинсы: Отто с женою Лобелией[37]. Они терпеть не могли Бильбо и презирали Фродо, но приглашение было написано золотыми чернилами на мраморной бумаге, и они не устояли. К тому же кузен их Бильбо с давних пор славился своей кухней.
Сто сорок четыре избранника рассчитывали угоститься на славу: они только побаивались послеобеденной речи хозяина (а без неё нельзя). Того и жди, понесёт он какую-нибудь околесицу под названием «стихи» или, хлебнув стакан-другой, пустится в россказни о своем дурацком и непонятном путешествии. И их ожидания не были обмануты: ели сытно, много, вкусно, разнообразно и долго. Чего не съели, забрали с собой. Потом несколько недель продуктов в окрестностях почти никто не покупал, но торговцы не были в убытке: все равно Бильбо начисто опустошил их погреба, запасы и склады — за деньги, конечно.
Наконец челюсти задвигались медленнее, и настало время для Речи. Гости, как говорится у хоббитов, «подкушали» и были настроены благодушно. В бокалах — любимое питьё, на тарелках — любимое лакомство… Так пусть себе говорит, что хочет, послушаем и похлопаем.
— Любезные мои сородичи,- начал Бильбо, поднявшись.
— Тише! Тише! Тише! — закричали гости; хоровой призыв к тишине звучал всё громче и никак не мог стихнуть.
Бильбо вылез из-за стола, подошёл к увешанному фонариками дереву и взгромоздился на стул. Разноцветные блики пробегали по его сияющему лицу, золотые пуговки сверкали на расшитом шёлковом жилете. Он был виден всем в полный рост: одну руку не вынимал из кармана, а другой помахивал над головой.
— Любезные мои Торбинсы и Булкинсы,- начал он опять,- дорогие Кролы и Брендизайки, Ройлы, Ейлы, Глубокопы и Дудстоны, а также Бобберы, Толстобрюхлы, Дороднинги, Барсукинсы и Шерстолапсы!
— И ШерстоЛАПЫ! — заорал пожилой хоббит из-за угла. Он, конечно, был шерстолап, и не даром: лапы у него были шерстистые, здоровенные и возлежали на столе.
— И Шерстолапсы,- повторил Бильбо.- Милые мои Лякошель-Торбинсы, я рад и вас приветствовать в Торбе-на-Круче. Нынче мне исполнилось стоодиннадцать лет: три, можно сказать, единицы!
— Ура! Урра! Урра! Многие лета! — закричали гости и радостно забарабанили по столам. Бильбо был выше всяких похвал. То самоё, что нужно: коротко и ясно.
— Надеюсь, что всем вам так же весело, как и мне.
Оглушительные хлопки. Крики: «Да!» и «Нет!». Трубы и горны, дудки, флейты и прочие духовые инструменты; звон и гул. Молодые хоббиты взорвали сотни музыкальных хлопушек со странным клеймом «ДОЛ»: им было непонятно, что это значит, но все единодушно решили, что хлопушки прекрасные. А в хлопушках оказались маленькие инструменты, звонкие и чудно сделанные. В углу шатра юные Кролы и Брендизайки, решив, что дядя Бильбо кончил говорить (вроде всё уже сказал), устроили оркестр и начали танцевать. Юный Эверард Крол и молоденькая Мелилот Брендизайк взобрались на стол и стали с колокольцами в руках отплясывать «Брызгу-дрызгу» — очень милый, но несколько буйный танец.
Однако Бильбо потребовал внимания. Он выхватил горн у какого-то хоббитёнка и трижды в него протрубил. Шум улегся.
— Я вас надолго не задержу! — прокричал Бильбо.
Отовсюду захлопали.
— Я созвал вас нынче с особой целью.- Сказано это было так, что все насторожились.- Вернее, не с одной, а с тремя целями! (Наступила почти что тишина, и некоторые Кролы даже приготовились слушать.) — Во-первых, чтобы сказать вам, что я счастлив всех вас видеть и что с такими прекрасными и превосходными хоббитами, как вы, прожить сто одиннадцать лет легче лёгкого!
Оглушительный взрыв одобрения.
— Добрую половину из вас я знаю вдвое хуже, чем следует, а худую половину люблю вдвое меньше, чем надо бы.
Сказано было сильно, но не очень понятно. Плеснули редкие хлопки и все призадумались: так ли уж лестно это слышать?
— Во-вторых, чтобы вы порадовались моему дню рождения.
Прежний одобрительный гул.
— Нет, не моему: НАШЕМУ. Ибо в этот день, как вы знаете, родился не только я, но и мой племянник, мой наследник Фродо. Нынче он достиг совершеннолетия и вступает во владение имуществом.
Кое-кто из старших снисходительно похлопал. «Фродо! Фродо! Старина Фродо!» — выкрикивала молодежь. Лякошель-Торбинсы насупились и стали гадать, как это Фродо «вступает во владение».
— Вдвоём нам исполняется сто сорок четыре года: ровно столько, сколько вас тут собралось,- один, извините за выражение, гурт.
Гости безмолвствовали. Это что еще за новости? Многие, а особенно Лякошель-Торбинсы, оскорбились, сообразив, что их пригласили сюда только для ровного счета. «Скажет тоже: один гурт. Фу, как грубо».
— К тому же сегодня, если позволите припомнить былое, годовщина моего прибытия верхом на бочке в Эсгарот на Долгом Озере. Хотя я тогда про свой день рождения не сразу и вспомнил. Мне был всего-то пятьдесят один год, а что такое в молодости год-другой! Правда, пиршество учинили изрядное: только я, помнится, был сильно простужен и едва выговаривал: «Пребдого бдагодаред». Теперь я пользуюсь случаем выговорить это как следует: премного благодарен вам всем за то, что вы удосужились прибыть на мое скромное празднество!
Упорное молчание. Все боялись, что он сейчас разразится песней или какими-нибудь стихами, и всем заранее было тоскливо. Что бы ему на этом кончить? А они бы выпили за его здоровье. Но Бильбо не стал ни петь, ни читать стихи. Он медленно перевёл дыхание.
— В-третьих и в-последних,- сказал он,- я хочу сделать одно ОБЪЯВЛЕНИЕ.- Это слово он вдруг произнес так громко, что все, кому это было ещё под силу, распрямились.- С прискорбием объявляю вам, что, хотя, как я сказал, прожить сто одиннадцать лет среди вас легче лёгкого, однако же, пора и честь знать. Я отбываю. Причём немедленно. ПРОЩАЙТЕ!

Он ступил со стула и исчез. Вспыхнул ослепительный огонь, и все гости зажмурились. Открыв глаза, они увидели, что Бильбо нигде нет. Сто сорок четыре ошарашенных хоббита так и замерли. Одо Шертолапс со стуком уронил ноги со стола. Потом наступила мёртвая тишина: гости приходили в себя. И вдруг Торбинсы, Булкинсы, Кролы, Брендизайки, Ройлы, Ейлы, Глубокопы, Бобберы, Толстобрюхлы, Барсукинсы, Дороднинги, Дудстоны и Шерстолапсы заговорили все разом.
Они соглашались друг с другом, что это безобразно и неучтиво, и что надо всё это поскорее заесть и запить. «Я всегда говорил, что он тронутый»,- слышалось отовсюду. Даже проказливые Кролы за малым исключением не одобрили Бильбо. Тогда, правда, почти никто ещё не понимал, что же произошло: бранили вздорную выходку.
Только старый и мудрый Рори Брендизайк хитро прищурился. Ни преклонные годы, ни преизобильные блюда не притупили его рассудка, и он сказал своей невестке Эсмиральде:
— Нет, милочка, это всё не просто так. Торбинс-то, оболтус, небось, опять сбежал. Неймётся старому балбесу. Ну и что? Еда-то на столе осталась.
И он крикнул Фродо снова обнести вином.
А Фродо был единственный, кто не вымолвил ни слова. Он молча сидел возле опустевшего стула Бильбо, не обращая внимания на выкрики и вопросы. Он, конечно, оценил проделку, хотя знал о ней заранее, и едва удержался от смеха при дружном возмущении гостей. Но ему было как-то горько: он вдруг понял, что не на шутку любит старого хоббита. Гости ели и пили, обсуждали и осуждали дурачества Бильбо Торбинса. прежние и нынешние,- разгневались и ушли одни Лякошель-Торбинсы. Фродо совершенно расхотелось участвовать в празднике; он велел подать ещё вина, встал, молча осушил бокал за здоровье Бильбо и тишком выбрался из шатра.

Бильбо говорил речь, трогая золотое кольцо в кармане: то самое, которое он столько лет хранил в тайне. Шагнув со стула, он надел кольцо — и с тех пор в Хоббитании его не видел ни один хоббит.
С улыбкой послушав, как галдят ошеломлённые гости в шатре и вовсю веселятся не удостоенные особого приглашения хоббиты, он ушёл в дом, снял праздничный наряд, сложил шёлковый жилет, аккуратно завернул его в бумагу и припрятал в ящик. Потом быстро натянул какое-то старьё, застегнул старый кожаный пояс и повесил на него короткий меч в чёрных потёртых ножнах. Вытащил из пропахшего нафталином комода старый плащ с капюшоном. Плащ хранился как драгоценность, хотя был весь в пятнах и совсем выцветший — а некогда, вероятно, тёмно-зелёный. Одежда была ему великовата. Он зашёл в свой кабинет и достал из потайного ящика обернутый в тряпьё загадочный свёрток, переплетённый в кожу манускрипт и какой-то толстый конверт. Книгу и свёрток он втиснул в здоровенный заплечный мешок, который стоял посреди комнаты, почти доверху набитый. В конверт сунул золотое кольцо на цепочке, запечатал его, адресовал Фродо и положил на каминную доску. Но потом вдруг схватил и запихнул в карман. Тут дверь распахнулась и быстрым шагом вошёл Гэндальф.
— Привет! — сказал Бильбо.- А я как раз думал, почему это тебя не видно.
— Рад, что тебя теперь видно,- отвечал маг, усаживаясь в кресло.- Ибо хочу перекинуться с тобой на прощанье парой слов. Надо понимать, по-твоему всё прошло блестяще: точно так, как было задумано?
— А как же,- подтвердил Бильбо.- Вспышка только лишняя — даже я удивился, а прочие и подавно. Твоя, конечно, работа?
— Моя, конечно. Все эти годы ты мудро прятал кольцо, вот я и счёл необходимым дать твоим гостям какое-нибудь другое объяснение твоего внезапного исчезновения.
— И испортил мне шутку, неугомонный хлопотун,- рассмеялся Бильбо.- Но тебе, разумеется, как всегда виднее.
— Виднее… когда я уверен. Но вот насчёт всей этой затеи особой уверенности у меня нет. Осталось последнее. Ты успешно растревожил или разобидел родню, и девять или девяносто девять дней о тебе будет болтать весь Шир. И что дальше?
— Пусть болтает. Мне нужен отдых, долгий отдых, я же тебе говорил. Бессрочный отдых: едва ли я сюда когда-нибудь вернусь. Да и незачем, всё устроено… Я стар, Гэндальф. С виду-то нет, а в глубине души — так начинаю ощущать, что да. Нечего сказать: «хорошо сохранился»! — Он фыркнул.- Ты понимаешь, я чувствую себя тонким-претонким, как масло на хлебе у скупердяя. Скверно это. Надо как-то переиначивать жизнь.
Гэндальф не сводил с него пристального, озабоченного взгляда.
— Да, в самом деле скверно,- задумчиво сказал он.- Ты, пожалуй, всё правильно придумал.
— Это уж чего там, дело решённое. Я хочу снова горы повидать, понимаешь, Гэндальф- горы; хочу найти место, где можно вправду отдохнуть. В тишине и покое, без всяких настырных родственников, без гостей, чтобы в звонок не трезвонили. Может, найду местечко, где сумею дописать мою книгу. Я придумал для неё чудесный конец: «…и с тех пор жил мирно и счастливо до конца своих дней».
Гэндальф рассмеялся.
— Конец неплохой. Только читать-то её некому, как ни кончай.
— Когда-нибудь прочтут. Фродо вон уже читал, хоть и без конца. Ты, кстати, приглядишь за Фродо?
— В оба глаза, хоть мне и не до того.
— Он бы, конечно, пошёл со мной по первому зову. Даже и просился, незадолго до Угощения. Но пока что у него это всё на словах. Мне-то перед смертью надо снова глушь да горы повидать, а он сердцем здесь, в Хоббитании: ему бы лужайки, перелески, ручейки. Уютно, спокойно. Я ему, разумеется, всё оставил, кроме разных безделок,- надеюсь, он будет счастлив, когда пообвыкнется. Пора ему самому хозяином стать.
— Всё оставил? — спросил Гэндальф.- И кольцо тоже? У тебя ведь так было решено, помнишь?
— К-конечно всё… а кольцо…- Бильбо вдруг запнулся.
— Где оно?
— В конверте, если хочешь знать,- потерял терпение Бильбо.- Там, на камине. Нет, не там… у меня в кармане! — Он замялся, потом пробормотал.- Странное дело! Хотя, почему бы и нет? Чего ради оставлять его здесь?
Гэндальф очень пристально взглянул на Бильбо, и глаза его чуть блеснули.
— По-моему, Бильбо, надо его оставить,- тихо сказал он.- А ты что, не хочешь?
— Сам не знаю. Теперь мне вот как-то не хочется с ним расставаться. Да и зачем? А ты-то чего ко мне пристал? — вдруг спросил он ломким, чуть ли не визгливым голосом, раздражённо и подозрительно.- Ведь вот ни до чего другого, что мне досталось, тебе и дела нет, а к кольцу почему-то сходу прицепился и принялся пытать да допытываться.
— Да, — подтвердил Гэндальф,- но мне было необходимо допытаться. Мне нужна была правда. Это важно. Волшебные кольца — они, знаешь ли, волшебные, встречаются редко и весьма любопытны. Можешь считать, что твое кольцо вызвало и продолжает вызывать у меня профессиональный интерес. Если уж ты собрался путешествовать, то мне упускать его из виду никак нельзя. А владел ты им, кстати, не чересчур ли долго? Поверь мне, Бильбо, больше оно тебе не понадобится… или я полностью заблуждаюсь.
Бильбо покраснел и метнул гневный взгляд на Гэндальфа. Добродушное лицо его вдруг ожесточилось.
— Почем тебе знать? — выкрикнул он.- Какое тебе вообще дело до того, что я делаю со своим добром? Моё — оно моё и есть. Моё, понятно? Я его нашёл: оно само пришло ко мне в руки.
— Конечно, конечно,- сказал Гэндальф.- Только зачем так волноваться?
— С тобой разволнуешься,- отозвался Бильбо.- Говорят тебе: оно моё. Моя… моя прелесть! Да, вот именно,- моя прелесть!
Гэндальф по-прежнему смотрел серьёзно и пристально, только в глазах его огоньком зажглось тревожное изумление.
— Было уже,- заметил он.- Называли его так. Правда, не ты.
— Тогда не я, а теперь я. Ну и что? Подумаешь, Горлум называл! Было оно его, а теперь моё. Моё, и навсегда!
Гэндальф поднялся, голос его стал суровым.
— Поостерегись, Бильбо,- сказал он.- Оно слишком завладело тобой. Каждое твоё слово только подтверждает это. Оставь кольцо! А сам ступай, куда хочешь,- и освободишься.
— Разрешил, спасибо. Я сам себе хозяин! — упрямо выкрикнул Бильбо.
— Ну, ну, дорогой мой хоббит! — проговорил Гэндальф.- Мы же с тобой давние друзья, и лучше бы ты доверял мне по-прежнему. Успокойся! Сделай, как обещал: отдай его!
— Скажи уж лучше, что тебе самому захотелось получить его! — заорал Бильбо.- Не получишь! Я тебе мою прелесть не отдам, понял? — Он схватился за рукоять маленького меча.
Глаза Гэндальфа сверкнули.
— Я ведь тоже могу рассердиться,- предупредил он.- Осторожнее, а то увидишь Гэндальфа Серого в гневе!
Он шагнул к хоббиту, неожиданно высокий и грозный, и тень его заполнила комнатку.
Бильбо попятился; он часто дышал и не мог вынуть руку из кармана. Так они стояли друг против друга, и воздух тихо звенел. Гэндальф взглядом пригвоздил хоббита к стене; кулаки Бильбо медленно разжались, и он задрожал.
— Что это ты, Гэндальф, в самом деле,- проговорил он.- Словно и не ты вовсе. А в чём дело-то? Оно же ведь моё? Я ведь его нашёл, и Горлум убил бы меня, если бы не оно. Я не вор, мало ли что он кричал мне вслед.
— Я тебя вором и не называл,- отозвался Гэндальф.- Да и я не грабитель — не отнимаю у тебя твою «прелесть», а пытаюсь помочь тебе. Лучше бы ты мне доверял, как прежде.
Он отвернулся, тень его съежилась, и Гэндальф снова сделался старым и усталым, сутулым и озабоченным.
Бильбо провёл по глазам ладонью.
— Прости, пожалуйста,- сказал он.- Что-то на меня накатило. Знаешь, избавиться от тревог — тоже было бы своего рода облегчением. Последнее время это кольцо буквально из головы нейдёт. Временами такое ощущение, что словно смотрит на меня кто. И всё-то мне хотелось, знаешь, надеть его, чтобы исчезнуть, и всё-то я его трогал да вытаскивал. Пробовал в ящик запирать — но не было мне почему-то покоя, когда кольцо не в кармане. И вот теперь сам не знаю, что с ним делать.
— Зато я знаю, что с ним делать,- объявил Гэндальф.- Пока что знаю. Иди и оставь кольцо здесь. Откажись от него. Отдай его Фродо, а я за ним пригляжу.
Бильбо замер в нерешительности, потом вздохнул.
— Ладно,- выговорил он.- Отдам.
Потом пожал плечами и виновато улыбнулся.
— По правде сказать, зачем и празднество было устроено: чтоб раздать побольше подарков, а заодно уж… Казалось, так будет легче. Зря казалось, но жаль будет, если все мои приготовления пойдут насмарку. Это вконец испортит шутку.
— Да, иначе вся твоя затея лишится единственного смысла, который в ней имелся,- подтвердил Гэндальф.
— Ну что ж,- сказал Бильбо.- Пусть оно останется Фродо в придачу к остальному.- Он глубоко вздохнул.- Пора мне, пойду, а то как бы кому на глаза не попасться. Со всеми я распрощался, и мне просто невмоготу делать это ещё раз.- Он подхватил мешок и шагнул к двери.
— Кольцо-то осталось у тебя в кармане,- напомнил маг.
— Осталось, да! — горько выкрикнул Бильбо.- А с ним и завещание, и прочие бумаги. Возьми их, сам распорядись. Так будет надёжнее всего.
— Нет, мне кольцо не отдавай,- сказал Гэндальф.- Положи его на камин. Фродо сейчас явится. Я подожду.
Бильбо вынул конверт из кармана и чуть не положил его возле часов, но рука его дрогнула, и конверт упал на пол. Гэндальф мигом нагнулся за ним, поднял и положил на место. Хоббита снова передернуло от гнева. Но вдруг лицо его просветлело и озарилось улыбкой.
— Ну вот и всё,- облегчённо сказал он.- А теперь в путь!
Они вышли в прихожую, Бильбо взял свою любимую трость — и призывно свистнул. Из разных дверей появились три гнома.
— Всё готово? — спросил Бильбо.- Упаковано, надписано?
— Готово! — был ответ.
— Так пошли же! — И он шагнул к двери.
Ночь была ясная, на чёрном небе сияли звёзды. Бильбо глянул ввысь и вздохнул полной грудью.
— Неужели? Неужели снова в путь, и с гномами? Ох, сколько лет мечтал я об этом! Прощай! — сказал он своему дому, склонив голову перед его дверьми.- Прощай, Гэндальф!
— Не прощай, Бильбо, а до свидания! Поосторожней только! Ты хоббит бывалый, а пожалуй что и мудрый…
— Поосторожней! Ещё чего! Нет уж, обо мне теперь не беспокойся. Я счастлив, как давно не был, а этим уже многое сказано. Но пора, дорога ждёт меня.
Он вздохнул, а затем тихонько, словно бы себе самому, пропел в темноту:

Дорога вдаль и вдаль ведёт
С порога, где начало ей,
И в дальний путь она зовёт.
Пока могу, пойду по ней!
Я поспешу своей тропой
Туда, где встреча всех дорог.
А дальше путь ведет иной,
Но мой ли? Я не дам зарок.

Бильбо немного помолчал, а потом без единого слова повернулся спиной к огням и голосам на лугу и пошёл — а за ним три гнома — сначала в сад и оттуда вниз покатой тропой. Перепрыгнув в конце спуска через живую изгородь там, где пониже, они ушли в луга, растворившись в ночи, как исчезает прошелестевший травой ветерок.
Гэндальф постоял и поглядел ему вслед, в темноту.
— До свидания, Бильбо, дорогой мой хоббит! — тихо сказал он и вернулся в дом.

Фродо не замедлил явиться и увидел, что Гэндальф сидит в полутьме, о чём-то глубоко задумавшись.
— Ушёл? — спросил Фродо.
— Да, ушёл,- отвечал Гэндальф.- Сумел уйти.
— А хорошо бы… то есть я всё-таки надеялся целый вечер, что это просто шутка,- сказал Фродо.- Хотя в душе знал, что он и правда уйдёт. Он всегда шутил всерьёз. Вот ведь — опоздал его проводить…
— Да нет, он так, наверное, и хотел уйти — без дальних проводов,- сказал Гэндальф.- Не огорчайся. Теперь с ним всё будет в порядке. Он тебе оставил конверт — вон там.
Фродо взял конверт с камина, поглядел на него, но раскрывать не стал.
— Там должно быть завещание и прочие бумаги в этом роде,- сказал маг.- Ты теперь хозяин Торбы. Да, и ещё, полагаю, ты найдёшь там золотое кольцо.
— Как, и кольцо? — воскликнул Фродо.- Он и его мне оставил? С чего бы это? Впрочем, пригодится.
— Может, пригодится, а может, и нет,- сказал Гэндальф.- Я бы на твоём месте им не пользовался. Но береги его и не болтай о нём! А я пошёл спать.

Огорчённый хозяин Торбы Фродо чувствовал себя обязанным проводить гостей. К тому времени молва о странном событии разнеслась по всему лугу, но Фродо повторял только, что «утром, без сомнения, всё прояснится». Около полуночи за почтенными гостями прибыли экипажи. Один за другим они отбывали, забитые до отказа потолстевшими, но весьма неудовлетворёнными хоббитами. Затем, как было условленно, пришли садовники и вывезли на тачках тех, кого по недосмотру оставили.
Ночь медленно прошла. Встало солнце. Хоббиты встали гораздо позже. Утро продолжалось. Пришли нанятые помощники и начали сворачивать шатры, собирать столы и стулья, ложки и ножи, бутылки и тарелки, и фонарики, и букеты в корзинках, и крошки, и обёртки, забытые сумки и перчатки, и носовые платки, и остатки еды (последних весьма мало). Затем появился ещё народ: уже без приглашения,- Торбинсы и Булкинсы, Бобберы и Кролы, и прочие гости, которые жили или остановились поблизости. К полудню в Торбе собралась целая толпа, хоть и незваная, но тем не менее ожидаемая.
Фродо, улыбаясь, ждал на крыльце, но выглядел при этом усталым и озабоченным. Он приветствовал всех приходящих, однако говорил немногим больше, чем прежде. На все расспросы он отвечал очень просто: «Мистер Бильбо Торбинс ушёл. Насколько мне известно — навсегда». Некоторых визитёров Фродо приглашал зайти внутрь, поскольку Бильбо оставил им «весточки».
Внутри гостиной были свалены большой кучей пакетики и свёртки и разные небольшие вещицы. На каждом были приколоты записочки, типа:
«АДЕЛАРДУ КРОЛУ от Бильбо в ЛИЧНУЮ СОБСТВЕННОСТЬ» — на зонтике.
(Аделард умудрился прихватить ещё изрядно всего и без подписи.)
«ДОРЕ ТОРБИНС с любовью от Бильбо в память ДОЛГОЙ переписки» — на большой корзине для бумаг.
Дора была сестрой Дрого и самой старой из живых родственниц Бильбо и Фродо. Ей было девяносто девять, и за полстолетия она исписала не одну стопу бумаги.
«МИЛКО ГЛУБОКОПУ от Б.Т., надеюсь, пригодится» — на золотой ручке и чернильнице.
Милко никогда не отвечал на письма.
«АНЖЕЛИКЕ от дяди Бильбо» — на круглом выпуклом зеркале.
Анжелика была младшей из Торбинсов и слишком уж увлекалась рассматриванием своего личика.
«Дар для коллекции ХЬЮГО ТОЛСТОБРЮХЛА» — на ящике для книг (пустом).
Хьюго любил брать книги взаймы, но почти никогда не возвращал.
«ЛОБЕЛИИ ЛЯКОШЕЛЬ-ТОРБИНС в качестве ПОДАРКА» — на коробочке с серебряными ложками.
Бильбо подозревал, что, когда он возвратился из своего первого путешествия, большая часть его ложек осталась у неё в руках. Лобелия это прекрасно знала. Появившись на следующий день после Угощения, она мгновенно поняла намёк, но ложки всё-таки взяла.

Здесь приведена лишь небольшая выдержка из списка подарков. Нора Бильбо за его долгую жизнь была просто забита разными вещичками. Такова уж судьба всех хоббитских нор: виной тому в основном обычай раздавать на день рождения много подарков. Не то чтобы, разумеется, все подарки были непременно новые: всей округе циркулировали одна-две вещицы, которыми за давностью забыли как пользоваться,- но Бильбо обычно раздавал новые подарки и хранил те, что получил. Теперь старая нора немного поочистилась.
Каждый из подарков был снабжён табличкой, написанной Бильбо собственноручно, иногда с намёками и шутками. Но конечно, большинство вещей было отдано туда, где в них нуждались. Хоббиты победнее, особенно из Исторбинки, просто обогатились. Старик Скромби получил два мешка картофеля, новую лопату, шерстяной жилет и бутылку смазки для скрипучих петель. Старый Рори Брендизайк — в знак своего широкого гостеприимства — добрую дюжину бутылок «Старого Виноградника»: крепкого красного вина из Южного удела доброй выдержки, закупоренных ещё отцом Бильбо. После первой же бутылки Рори совершенно простил Бильбо и объявил его отличным парнем.
Фродо тоже не был обделён. И, конечно, основные ценности, книги, картины и мебель (последняя даже в избытке) остались в его владении. Однако о деньгах или драгоценностях не было ни слуху, ни духу: не было роздано ни пенни и ни стеклянной бусинки.

Вечер потонул в хлопотах. С быстротой пожара распространился слух, будто всё имущество Бильбо пойдёт в распродажу или, того пуще, на дармовщинку — приходи и бери. Охочие хоббиты валили толпами, а спроваживать их приходилось по одному. Таблички оторвались и перемешались, вспыхнули ссоры. Кто-то возился в гостиной, пытаясь прихватить побольше, кто-то стремился удрать с вещичками, предназначенными другим, или с тем, что плохо лежит. Дорога к воротам была забита тележками и тачками.
В разгар суматохи явились Лякошель-Торбинсы. Фродо как раз пошёл передохнуть и оставил за себя своего приятеля, Мерри Брендизайка. Когда Отто громогласно потребовал «этого племянничка Бильбо», Мерри поклонился и развёл руками.
— Ему нездоровится,- сказал он.- Он отдыхает.
— Проще говоря, племянничек прячется,- уточнила Лобелия.- Ну, а мы пришли его повидать и непременно повидаем. Пойди-ка доложи ему об этом!
Мерри отправился докладывать, и Лякошели долго проторчали в прихожей, так что у них было время разыскать предназначенные им ложки, что отнюдь не улучшило их настроения. Наконец Лякошелей впустили в кабинет. Фродо сидел за столом, заваленным кипой бумаг. Вид у него был нездоровый — и уж во всяком случае, не слишком приветливый; он поднялся из-за стола, поигрывая чем-то в кармане,- но разговаривал вполне учтиво.
А Лякошели вели себя весьма напористо. Сначала они стали предлагать за разные ценные вещи без этикеток бросовые цены. Фродо отвечал, что подарки подарками, а вообще-то здесь ничего не продаётся; они поджали губы и сказали, что им это крайне подозрительно.
— Мне одно ясно,- добавил Отто,- что уж кто-кто, а ты-то себе неплохо руки нагрел. Требую немедленно показать завещание!
Если бы не «племянничек», усадьба досталась бы Отто. Он прочёл завещание, перечёл его — и фыркнул. Увы, всё в нем было ясно и правильно, и положенные семь свидетелей аккуратно расписались красными чернилами.
— Опять мы остались в дураках! — сказал Отто жене.- Шестьдесят лет прождали — и опять! Что он тебе, серебряные ложки преподнёс? Вздор!
Он щёлкнул пальцами под носом у Фродо и затопал прочь. Но избавиться так просто от Лобелии не удалось. Чуть погодя Фродо опасливо выглянул из кабинета — и увидел, что она тщательно обшаривает все уголки и выстукивает полы. Он твёрдой рукой выпроводил её, попутно избавив от небольших, но ценных приобретений, случайно завалившихся ей в зонтик. Она, видно, готовилась изречь на прощание что-то убийственное — и, обернувшись на крыльце, прошипела:
— Ты ещё об этом пожалеешь, молокосос! Ты-то чего остался? Тебе здесь не место: какой из тебя Торбинс? Ты… ты самый настоящий Брендизайк!
— Слыхал, Мерри? Вот как меня оскорбляют,- сказал Фродо, запирая за нею дверь.
— Ничего себе оскорбляют,- отозвался Мерри Брендзайк.- Тебе комплимент сделали, а ты говоришь — оскорбляют. Ну какой из тебя Брендизайк?

Они прошлись по дому и выгнали трех юнцов-хоббитов (двух Булкинсов и одного Боббера), которые выстукивали стены в одном из погребов. С резвым Санчо Шерстолапсом (внуком старого Одо Шерстолапса) у Фродо вышла настоящая потасовка: тот выстучал гулкое эхо под полом в большой кладовой и копал, не покладая рук. Россказни о сокровищах Бильбо будили алчное любопытство и праздные надежды: известно ведь, что тёмным, а то и злодейским путём добытое золото принадлежит любому хвату, лишь бы ему не помешали вовремя ухватить.
Одолев Санчо и выпихнув его за дверь, Фродо рухнул на стул в прихожей.
— Закрывай лавочку, Мерри,- сказал он.- Запри дверь и не пускай больше никого, пусть хоть с тараном придут.
Он уселся за поздний чай, и едва уселся, как в дверь тихо постучали.
«Опять Лобелия,- подумал он.- Придумала что-нибудь действительно гнусное и вернулась сообщить. Подождёт». Он прихлебнул из чашки, не обращая внимания на новый, куда более громкий стук. Вдруг в окне показалась голова мага.
— Если ты меня сейчас же не впустишь, Фродо, я тебе так в дверь стукну, что она всю твою нору насквозь пролетит и с обратной стороны Кручи выскочит! — крикнул он.
— Это ты, Гэндальф? Прости, пожалуйста! — спохватился Фродо, кидаясь к дверям.- Заходи, заходи! Я думал, что это Лобелия.
— Тогда ладно, прощаю. Не волнуйся, я видел, как она ехала в коляске к Приречью, такая кислая, что от её вида парное молоко свернуться может.
— А я уж и жаловаться не буду. Честно говоря, я чуть не надел кольцо Бильбо: так и хотелось исчезнуть.
— Не надел, и молодец! — сказал Гэндальф, усаживаясь.- Поосторожнее с кольцом, Фродо. В общем-то, из-за него я и вернулся: сказать кое-что напоследок.
— А в чём дело?
— Что ты про него знаешь?
— Только то, что Бильбо рассказывал, всю историю — как он его нашёл и как оно ему пригодилось, в его путешествии, то есть.
— И какую же историю он тебе рассказывал? — поинтересовался маг.
— Нет, не ту, которую гномам и которая записана в его книге,- ответил Фродо.- Он рассказал мне всё по правде — почти сразу, как я сюда переехал. Раз ты у него дознался, то чтоб и я знал. «Пусть у нас всё будет начистоту, Фродо,- сказал он.- Только ты уж помалкивай. Теперь оно всё равно моё».
— Ещё того интереснее,- заметил Гэндальф.- Ну, и как тебе это нравится?
— Ты насчёт выдумки про «подарочек»? Да, бестолковая и нелепая выдумка. А главное, очень уж непохоже на Бильбо: я, помню, здорово удивился.
— Я тоже. Но владельцы такого рода сокровищ рано или поздно становятся на себя непохожими… если пользуются ими. Вот и ты будь поосмотрительнее. Это кольцо не для того сделано, чтоб ты исчезал, когда тебе удобно, у него могут быть и другие свойства.
— Что-то непонятно,- сказал Фродо.
— Да и мне не совсем понятно,- признался маг.- Кольцо это заинтересовало меня по-настоящему только вчера вечером. Ты не волнуйся, я разберусь. И послушай моего совета, надевай его как можно реже, а лучше вообще не трогай. И главное, не давай никакого повода к толкам и пересудам. Повторяю тебе: береги его и не болтай о нём!
— Вот ещё загадки! А что в нём опасного?
— Я ещё не уверен и говорить не буду. Но когда я вернусь, наверное, кое-что услышишь. Пока прощай, я тотчас ухожу.- Он поднялся.
— Как тотчас? — вскрикнул Фродо.- А я-то думал, ты хоть неделю у нас поживёшь, я так надеялся на твою помощь…
— Я и собирался, да вот не пришлось. Меня, вероятно, долго не будет, но в конце-то концов я непременно явлюсь тебя проведать. Будь готов принять меня в любое время: я приду тайком. На глаза хоббитам я больше показываться не хочу, я уж вижу, что меня в Хоббитании невзлюбили. Говорят, от меня одна морока да безобразие. Кто, как не я, сбил с толку Бильбо,- а может, даже и сжил его со свету. Мы с тобой, оказывается, в заговоре и сейчас делим его богатства.
— Говорят! — воскликнул Фродо.- Говорят, конечно, Отто с Лобелией. Фу, какая мерзость! Я бы с радостью отдал им и Торбу, и всё на свете, лишь бы вернуть Бильбо или уйти вместе с ним. Я очень люблю Хоббитанию, но, честное слово, зря за ним не увязался. Когда-то я его снова увижу — да и увижу ли?
— Я тоже не знаю когда,- сказал Гэндальф.- И ещё многого не знаю. Будь осторожней! И жди меня — особенно в самое неподходящее время. А пока прощай!
Фродо проводил его до крыльца. Гэндальф помахал рукой и пошёл поразительно быстро, но Фродо показалось, что старого мага пригибает к земле какая-то тяжёлая ноша. Вечерело, и его серый плащ вмиг растворился в сумерках. Они расстались надолго.

Тень прошлого

Ни за девять, ни за девяносто девять дней разговоры не умолкли. Второе исчезновение Бильбо Торбинса обсуждали не только в Хоббитоне, но и по всему Ширу: обсуждали год с лишним, а вспоминали и того дольше. Хоббитятам рассказывали эту историю по вечерам у камелька, и постепенно Сумасшедший Торбинс, исчезавший с треском и блеском, а появлявшийся с грудой сокровищ, стал любимым сказочным хоббитом и остался в сказках, когда всякая память о подлинных событиях померкла.
Но поначалу в округе говорили, что Бильбо и всегда-то был не в себе, а теперь и вовсе свихнулся, дело его пропащее. Наверняка свалился в какой-нибудь пруд или в реку — тут ему и был печальный, но заслуженный конец. А виноват во всём — кто же, как не Гэндальф!
«Оставил бы этот дурацкий маг хоть Фродо в покое — из него, глядишь, и вышел бы толковый хоббит»,- говорил кто поумнее, качая головой. И судя по всему, маг таки оставил Фродо в покое, но хоббитской толковости в нем не прибывало. Фродо тоже был какой-то странный, вроде Бильбо. Траура он соблюдать не стал и на следующий год задал праздник по случаю стодвенадцатилетия Бильбо: полновесная, говорил он, дата. Но что это был за праздник, всего двадцать приглашённых. Правда, ели до отвала и пили до упаду, как говорится у хоббитов.
Словом, кое-кто очень удивлялся, но Фродо взял обычай праздновать день рождения Бильбо, соблюдал его год за годом, и все привыкли. Он сказал, что Бильбо, по его разумению, жив-живёхонек. А когда его спрашивали, где же он, Фродо пожимал плечами.
Жил он особняком, как и Бильбо, только друзей у него было много, особенно среди молодёжи: почти сплошь из потомков Старого Крола, которые ещё ребятишками, как Фолко Булкинс и Фредегар Боббер, постоянно крутились в Торбе около дяди Бильбо. А вполне своими чувствовали себя здесь Перегрин Крол (для друзей просто Пин[38]) и Мерри Брендизайк (полное имя его было Мериардок, но об этом очень редко вспоминали). Фродо гулял с ними по всей Хоббитании, но чаще бродил один; к удивлению всех разумных хоббитов его иногда встречали далеко от дома, блуждающего по лесам и холмам под звёздами. Мерри и Пин подозревали, что он, по примеру дяди Бильбо, спознался с эльфами.

Время шло, и все стали замечать, что Фродо тоже неплохо «сохраняется»: у него по-прежнему был вид крепкого и ловкого хоббита едва за тридцать. «Кому везёт, тому и счастье»,- говорили о нём; но когда ему подкатило к пятидесяти, народ насторожился.
Сам Фродо, оправившись от первого огорчения, обнаружил, что быть мистером Торбинсом, хозяином Торбы-на-Круче, очень даже приятно. Десяток лет он просто радовался жизни и в будущее не заглядывал — хотя постепенно всё больше жалел, что не ушёл с Бильбо. И порою, особенно осенней порой, ему грезились дикие, неизведанные края, виделись горы, в которых он никогда не бывал, и моря, о которых только слышал. Он начал сам себе повторять: «А когда-нибудь возьму да уйду за Реку». И тут же внутренний голос говорил ему: «Когда-нибудь потом».
Между тем приближалось его пятидесятилетие — а пятьдесят лет казались Фродо весьма знаменательной (и даже зловещей) датой. Ведь в этом самом возрасте на Бильбо неожиданно свалилось приключение. Фродо забеспокоился, любимые тропы ему надоели. Он разглядывал местные карты, гадая, что же лежит за их пределами, потому что карты, сделанные в Шире, пестрели по краям белыми пятнами. Он всё чаще и всё дольше гулял один, а Мерри и друзья с тревогой следили за ним. А кто следил, тот видел, как он заводит долгие беседы с чужаками, которых в Хоббитании стало видимо-невидимо.

Ходили слухи о каких-то диковинных делах за границей; Гэндальф не появлялся уже несколько лет, и даже вестей о себе не слал, так что Фродо подбирал каждую малую весточку. Через Хоббитанию торопливо двигались отряды эльфов — раньше-то хоббиты знали про них только понаслышке,- а теперь эльфы шли и шли по вечерам лесною окраиной, проходили и не возвращались. Но они покидали Средиземье, и его тревоги стали им безразличны. Шли, однако, и гномы — тоже во множестве. Древний путь с Востока на Запад вел по Брендидуинскому Мосту через Хоббитанию в Серую Гавань; гномы же издавна хаживали этим трактом в копи на Голубые Горы. От них-то хоббиты и узнавали, что делается в чужих краях; правда, хозяева были нелюбопытны, а прохожие неразговорчивы. Но теперь Фродо попадались всё чаще другие, дальние гномы. Они спешили на запад и, озираясь, полушёпотом говорили про Врага и про страну Мордор.
Это слово было известно только по самым старинным сказаниям: оно затемняло их зловещей тенью. А теперь похоже было, что победа Светлых Сил в Лихолесье привела лишь к усилению древних твердынь Мордора. Чёрный замок, оказывается, был опять отстроен, и от него расползался по Средиземью холодный мрак и обессиливающий ужас. Далеко на востоке и на юге гремели войны. В горах множились орки. И тролли стали не те, что прежде — не тупоумные, а хитрые и опасно вооружённые. Заходила речь и о чудищах пострашнее — но тут уж говорили обиняками.

Простой народ, конечно, знал об этом маловато. Однако даже самые тугоухие домоседы и те кое-что прослышали; а кому случилось побывать на границе, те и повидали. Разговор в «Зелёном драконе» одним весенним вечером ясно показал, что слухи достигли даже уютного сердца Хоббитании, хотя большинство хоббитов смеялись над ними.
Сэм Скромби сидел в уголке у камина напротив Теда Пескунса[39], мельникова сына. Вокруг собрались завсегдатаи кабачка.
— Чудные нынче ходят слухи,- заметил Сэм.
— А ты уши развесь,- посоветовал Тед,- ещё и не то услышишь. Поди вон к моей бабке — она тебе нарасскажет!
— Что ж,- заметил Сэм,- и бабкины сказки иной раз не мешает послушать. Она ведь их не сама придумала. Взять хоть тех же драконов.
— Возьми их себе,- сказал Тед,- мне не надо. Я про них карапузом голоштанным наслушался, а как штаны надел, так и думать забыл. У нас в Приречье только один дракон, да и тот зелёный. Верно я говорю? — обратился он к слушателям, и те дружно зааплодировали.
— Это ты меня уел,- засмеялся с прочими и Сэм.- А вот как насчёт древесных великанов? Говорят, за северными болотами видели недавно одного — выше всякого дерева!
— Кто это говорит?
— Ну, хотя бы мой кузен Хэл. Он работает у господина Булкинса в Захолмье[40] и часто ходит в Северный удел на охоту. Он и увидел.
— Этот увидит, только нам не покажет. А уж чего он там видит — ему, конечно, виднее, раз другим-то ничего не видать.
— Да нет, настоящий великан — огромный, как ильм, а уж шагает… Семь ярдов, словно дюйм, за один шаг отмахивает!
— Держу пари, что там и дюйма-то не было. Подумаешь, ильм увидал! Тоже мне диво.
— Да шагал же, говорят тебе; а ильмы на северных болотах не растут.
— Выходит, Хэлу и видеть нечего было,- отрезал Тед.
Кругом одобрительно засмеялись. Теда не проведёшь.
— Язык-то у тебя хорошо подвешен,- сказал Сэм,- только не один наш Хэлфаст всякого-разного навидался. По всей Хоббитании говорят, что такого ещё не было: идут и идут через Шир — мимо идут, заметь,- с востока невиданные чужаки, целыми толпами, не считая тех, кого на границах завернули. И слышал я, что эльфы стронулись на запад, к гаваням за Белыми Башнями.- Сэм как-то неопределённо махнул рукой: ни он, и никто из хоббитов не знал, какое и где это там море за их западной окраиной. Были только старые предания про Серую Гавань, откуда отплывают и не возвращаются эльфийские корабли.- Плывут они, плывут и плывут, уплывают на Запад, а нас оставляют,- проговорил Сэм чуть ли не на распев, печально и торжественно покачав головой.
Тед фыркнул.
— Старые байки на новый лад. Да мне-то или тебе какое до них дело? И пусть себе плывут! Только бьюсь об заклад, ни ты, да и вообще никто в Хоббитании не этого не видал. Может, и не плывут, кто их разберёт?
— Ну, не знаю,- задумчиво сказал Сэм. Он однажды вроде бы видел эльфа в лесу и всё надеялся, что когда-нибудь увидит ещё. Из легенд, слышанных в детстве, ему больше всего запомнились обрывочные рассказы про эльфов.- Даже и в наших краях есть такие, кто знаком с Дивным Народом и узнает новости от них,- сказал он.- Вот хоть мой хозяин, господин Торбинс. Он сказал мне, что они уплывают, а ему-то об эльфах кое-что известно. А уж старый Бильбо, тот про них всё на свете знал. Я, когда пареньком был, часто с ним беседовал.
— Оба сдвинутые,- сказал Тед.- Старик Бильбо, тот совсем, а теперь вот и Фродо, тоже сдвинулся. От него, что ль, ты слухов набираешься? Гляди, сам не свихнись. Ладно, ребята, кто куда, а я домой. Бывайте здоровы! — он выхлебнул кружку и шумно распрощался.
Сэм ещё посидел, но больше ни с кем не разговаривал. Ему было о чём поразмыслить. И работы в саду наутро непочатый край, лишь бы вёдро. Трава так и растёт. Работа, конечно, работой, но на уме у Сэма была не только она. Чуть погодя он вздохнул, поднялся и вышел.
Апрельское небо расчищалось после проливного дождя. Солнце село, и вечер, отступая, тихо тускнел. Ранние звёзды зажглись над головой Сэма, а он брёл вверх по склону, задумчиво и чуть слышно насвистывая.

Между тем объявился Гэндальф, всегда нежданный гость. После Угощения его не было года три. Потом он мимоходом наведался, внимательно поглядел на Фродо, сказал ему пару пустяков — и даже ночевать не остался. А то вдруг зачастил: являлся, как смеркнется, но к рассвету словно бы его и не было. Где и зачем пропадает, не объяснил: а интересовался только здоровьем Фродо да всякой чепухой.
И вдруг даже этим перестал интересоваться; девять с лишним лет Фродо его не видел и ничего о нём не слышал: должно быть, решил он, Гэндальфу просто больше дела нет до хоббитов, и маг уже не вернётся. Но этим вечером, когда Сэм шёл домой и меркли сумерки, раздался знакомый стук в окно кабинета.
Фродо от всей души обрадовался старинному приятелю. Они стояли и разглядывали друг друга.
— Ну, всё в порядке? — спросил Гэндальф. — А ты не изменился, Фродо.
— Да и ты,- сказал Фродо, а про себя подумал, что маг постарел и сгорбился. Хоббит пристал к нему с расспросами, и они засиделись далеко за полночь.

Позавтракали они поздно, и маг уселся с Фродо перед раскрытым окном. В камине полыхал огонь, хотя и солнце пригревало, и с юга тянул тёплый ветерок. Отовсюду веяло свежестью, весенняя зелень разливалась в полях и проклёвывалась на ветках.
Гэндальф припоминал, какая была весна почти восемьдесят лет назад, когда Бильбо умчался за приключениями без носового платка. С тех пор волосы Гэндальфа ещё побелели, борода и брови отросли, лицо новыми морщинами изрезали заботы, но глаза блестели по-прежнему, и дымные колечки он пускал с прежним искусством и удовольствием.
Сейчас маг молча курил, поскольку Фродо сидел, глубоко задумавшись. Даже в ярком утреннем свете он ощущал темную тень принесённых Гэндальфом вестей. Наконец хоббит прервал молчание.
— Ты, было, начал мне что-то говорить про моё кольцо, Гэндальф,- напомнил он.- Начал, да не кончил, отложил на утро. Может, сейчас продолжишь? Ты говоришь, кольцо опасное, гораздо опаснее, чем я полагаю. А чем?
— Много чем,- отвечал маг.- Оно гораздо могущественнее, чем я осмеливался сперва думать, настолько могущественно, что сломит любого смертного, которому попадёт в руки. Сломит и овладеет им.
В давние времена в Эрегионе было сделано довольно много эльфийских колец, как вы их называете — волшебных. Разной, конечно, силы: помощнее и послабее. Младшие кольца были, так сказать, только пробой сил, показателями возрастающего мастерства, безделками для кузнецов-эльфов… Однако, сдается мне, всё же не безопасны для смертных. А вот Великие Кольца, Кольца Власти,- они действительно опасны.
Надо тебе сказать, Фродо, что смертные, которым доверено владеть Великими Кольцами, не умирают, но и не живут по-настоящему: они просто тянут лямку жизни — без веселья, без радости, пока каждая минута не станет для них тягостной. И если смертный часто надевает такое Кольцо, чтоб стать невидимкой, то он тает или, как говорят Мудрые, развоплощается, превращается в невидимку навсегда и блуждает в сумерках, зримый только глазу Властелина Колец. Да, раньше или позже — позже, если он сильный и начинает с благих намерений, но ни силе, ни стремлению к добру не устоять,- ему суждено превратиться в прислужника тёмных сил, над которыми царит Чёрный Властелин.
— Ужас какой! — сказал Фродо.
И они надолго замолчали. Только садовые ножницы Сэма Скромби щёлкали за окном.

— И давно ты это знаешь? — спросил наконец Фродо.- А Бильбо знал?
— Бильбо знал ровно столько, сколько тебе сказал,- отвечал Гэндальф.- Иначе он не оставил бы тебе такое опасное наследство. Даже и на меня бы не понадеялся. Он думал, что кольцо очень красивое и всегда может пригодиться; а если с ним самим что-то не так, то кольцо тут не при чём. Он говорил, что кольцо у него из головы не идёт и всё время его тревожит; но дело-то, думал он, не в кольце. Хотя и понял: за ним надо приглядывать, оно бывает меньше и больше, тяжелее и легче, а может вдруг соскользнуть с пальца, хотя только что сидело очень плотно.
— Да, это он мне написал,- сказал Фродо.- И оно у меня всегда на цепочке.
— Весьма разумно,- заметил Гэндальф.- А свою долгую жизнь Бильбо с кольцом не связывал. Он думал, что у него просто судьба долгожителя, и очень этим гордился. А жил в тревоге и безотчётном страхе. «Я стал тонкий и какой-то прозрачный»,- пожаловался он мне однажды. Ещё немного — и кольцо взяло бы своё.
— Да ты мне скажи, ты это давно знаешь? — снова спросил Фродо.
— Знаю? — переспросил Гэндальф.- Я, Фродо, знаю много такого, что ведомо лишь Мудрым. Но если ты спрашиваешь про это кольцо, то я, можно сказать, до сих пор ещё не знаю. Осталась последняя проба. Но догадка моя верна, тут я уверен…
А когда меня впервые осенило? — Гэндальф задумался.- Погоди-ка… да, в тот самый год, когда Совет Светлых Сил очистил Лихолесье — как раз перед Битвой Пяти Воинств. Правильно, когда Бильбо нашёл кольцо. Мне вдруг стало тревожно, но я не знал почему. Меня удивляло, как же это Горлум завладел одним из Великих Колец; а что одним из Великих, это было ясно. Да и Бильбо вдруг начал врать про «выигрыш»… Потом-то, когда я добился от него правды, я понял — тут, впрочем, и понимать было нечего,- что он просто хотел доказать своё неоспоримое право на Кольцо: Горлум, дескать, получил его в «подарочек на день рождения», а Бильбо выиграл «в честной игре». Ложь ко лжи,- да ещё такая похожая,- конечно, я забеспокоился. Видно, кольцо заставляет врать и подсказывает враньё. Тут я впервые понял, что дело совсем нешуточное, и сказал Бильбо, что подобными кольцами лучше не пользоваться, но он не послушался и даже рассердился на меня. Что было делать? Я не мог отобрать у него кольцо, не причинив большего вреда, да и по какому праву? Оставалось лишь следить и ждать. Пожалуй, надо было посоветоваться с Саруманом Белым, но что-то меня постоянно удерживало.
— Кто это? — спросил Фродо.- В жизни о нём не слышал.
— Откуда же тебе,- улыбнулся Гэндальф.- Ему до хоббитов дела нет — или не было. Он великий мудрец, первый среди магов, глава Совета. Много сокровенного открыто ему, но он возгордился своим знанием и вознёсся над всеми. С давних пор углубился он в тайны младших и великих эльфийских колец, проницая сумрак забвения и отыскивая утраченный секрет их изготовления; и когда речь о них зашла на Совете, слова его развеяли мою тревогу. Я отринул подозрения — но не расстался с ними. И по-прежнему следил и выжидал.
С Бильбо всё было вроде бы в порядке. Шли годы. Шли и шли, словно бы не задевая его. Бильбо не старел. И подозренье вновь овладело мною. Но я сказал себе: «Он наследовал долгую жизнь с материнской стороны. Не такие уж древние его годы. Подождём!»
Я ждал и бездействовал до прощального вечера Бильбо. Тогда он заговорил и повёл себя так, что во мне ожили все тревоги, убаюканные Саруманом. Я понял, что тут зияет мрачная тайна. И потратил долгие годы, разгадывая её.
— Но ведь ничего страшного не случилось? — испуганно спросил Фродо.- Со временем-то он придёт в себя? Успокоится?
— Ему сразу стало легче, как только он избавился от кольца,- отвечал Гэндальф.- Однако над Кольцами властвует лишь одна Сила, и есть лишь Один, которому всё известно про Кольца и про то, чем они грозят своим владельцам, даже временным. Правда, насколько мне известно, нет в мире Силы, которая знала бы всё про хоббитов. Из Мудрецов изучал их пока один я, и сколько изучал, столько изумлялся. То они мягче масла, то вдруг жёстче старых древесных корней. По-моему, некоторые из них даже могут противиться Кольцам гораздо дольше, чем способен поверить Совет Мудрых. Так что, пожалуй, за Бильбо ты не волнуйся.
Он, конечно, владел кольцом много лет и много раз надевал его, потому пройдёт немало времени, прежде чем оно перестанет влиять на него, если, к примеру, опять попадётся ему на глаза. А так он проживёт без него в мире и покое очень долго, таким, каким был, когда расстался с ним. Расстался же он с ним по собственной воле, вот что самое главное. Нет, за Бильбо я спокоен — с тех пор, как он ушёл, оставив кольцо. Теперь я отвечаю за тебя.
С тех пор, как ушёл Бильбо, я очень беспокоюсь и за тебя, и за всех вас,- милых, бестолковых, беззащитных хоббитов. Это будет большая потеря для мира, если мрак поглотит Шир, если все ваши потешные олухи — Бобберы, Дудстоны, Булкинсы, Толстобрюхлы и прочие, не говоря уж о чудесных чудаках Торбинсах, попадут в рабство к Чёрному Властелину.
Фродо поёжился.
— С чего бы это? — спросил он.- Зачем ему такие рабы?
— По правде говоря,- ответил Гэндальф.- полагаю, что доныне хоббиты ему и на ум не приходили,- доныне, заметь! Скажи за это спасибо своей судьбе. Но отныне Хоббитания в опасности. Вы ему не нужны — у него масса более полезных слуг, но теперь он вас не забудет. А хоббиты в качестве несчастных рабов ему приятнее, чем хоббиты весёлые и свободные. Ибо существуют такие вещи, как злоба и месть.
— Месть? — удивился Фродо.- А за что же мстить? Ну, хоть убей, не понимаю, при чём тут Бильбо, я и наше кольцо.
— При всём, — сказал Гэндальф.- Ты ещё не понимаешь настоящей опасности, но сейчас поймёшь. Я и сам толком её не понимал, когда был здесь прошлый раз, однако пришло время всё рассказать. Дай-ка мне на минутку кольцо.

Фродо вынул кольцо из брючного кармана и, сняв его с цепочки, прикреплённой к поясу, нехотя подал магу. Кольцо оттягивало руку, словно оно — или сам Фродо, или оба вместе — почему-то не хотели, чтобы его коснулся Гэндальф.
Маг осторожно принял кольцо. Оно было из чистого червонного золота.
— Ты видишь на нём какие-нибудь знаки? — спросил Гэндальф.
— Никаких,- ответил Фродо,- на нём нет ни царапины, его словно никто никогда не носил.
— Так смотри!
И к удивлению, если не к ужасу Фродо, маг вдруг швырнул кольцо в огонь. Фродо вскрикнул и схватил щипцы, но Гэндальф удержал его.
— Подожди! — повелительно сказал он, метнув на Фродо суровый взгляд из-под лохматых бровей.
Кольцо не плавилось. Вскоре Гэндальф поднялся, закрыл ставни и задёрнул шторы. Тихая комната помрачнела, и только щёлканье ножниц Сэма, теперь уже ближе к окнам, всё ещё доносилось из сада. Маг пристально смотрел в огонь; потом нагнулся, ухватил Кольцо щипцами, ловко вынул его из угольев и сразу же взял в руку. Фродо ахнул.
— Оно холодное,- объявил Гэндальф.- Возьми!
Ладонь Фродо дрогнула под неожиданной тяжестью.
— Возьми пальцами! — приказал Гэндальф.- И посмотри!
Фродо взял и увидел тонкую, тончайшую резьбу изнутри и снаружи Кольца. Оно было словно испещрено легким огнём, ярким, но каким-то туманным, проступавшим из глубины.
— Мне непонятны эти огненные буквы,- сказал Фродо дрожащим голосом.
— Тебе непонятны,- откликнулся Гэндальф,- зато мне понятны. Старинные руны эльфов, а язык мордорский. Я не хочу, чтобы он звучал здесь. На всеобщий язык надпись можно перевести так:
«Кольцо — чтоб найти их, Кольцо — чтоб свести их
И силой Всевластия вместе сковать их»
Это две строки из памятного одним эльфам стихотворного заклинания:

Три кольца — владыкам эльфов под небесами,
Семь — царям гномов в дворцах под горами,
Девять — для смертных людей, обреченных тленью,
Одно — Властелину Мордора
На чёрном троне под тенью.
Кольцо — чтоб найти их, Кольцо — чтоб свести их
И силой Всевластия вместе сковать их
В ночи Мордора под тенью.

Гэндальф помолчал, затем глубоко вздохнул и проговорил:
— Твоё Кольцо — Кольцо Всевластия, которому покорны остальные девятнадцать. Кольцо, утраченное много лет назад в ущерб власти Врага. Оно нужно ему больше всего на свете — и он не должен его получить!
Фродо сидел молча и неподвижно, сжавшись от страха, словно его окутала холодом и тьмою чёрная туча с Востока.
— Так это — Вражье Кольцо? — пролепетал он.- Да как же, да зачем же оно ко мне попало?

— А! — сказал Гэндальф.- Это очень долгая история. Началась она в те Чёрные Лета, память о которых хранят лишь знатоки преданий. Если рассказывать сначала, мы с тобою до осени тут просидим…
Вчера я говорил тебе о Сауроне Великом, Чёрном Властелине. Твоих ушей достигли верные слухи: он воспрянул, покинул свои владения в Лихолесье и перебрался в Мордор, в Чёрную крепость, свою древнюю твердыню. Слово «Мордор» тебе знакомо: оно то и дело чернеет даже в хоббитских летописях, источая страх и мрак. Да, снова и снова — разгром, затишье, но потом Тьма меняет обличье и опять разрастается.
— Хоть бы при мне-то этого не было,- сказал Фродо.
— И мне хотелось бы того же,- отозвался Гэндальф.- Как и всем, кому выпало жить в подобные времена. Все-то всегда говорили: хоть бы не при нас. Но выбирать нам не дано. Всё, что мы можем, это решить, как быть с отпущенным нам временем. А над нашим временем, Фродо, собирается большая гроза. Враг быстро набирает силы. Его замыслы зреют, пусть даже пока они далеки от созревания. И нам придётся туго. Нам обязательно пришлось бы очень туго, не возникни этот опасный шанс.
Враг силён, но чтобы сломить всякий отпор, сокрушить последние оплоты и затопить Средиземье Тьмою, ему недостает одного — Кольца Всевластия.
Три прекраснейшие Кольца владыки эльфов укрыли от него: рука его их не коснулась и не осквернила. Семь Колец было у царей гномов: три он добыл, остальные истребили драконы. Девять он роздал смертным людям, величавым и гордым, чтобы поработить их. Давным-давно покорились они Одному и превратились в призраков Кольца, стали тенями его великой Тени, его самыми ужасными слугами. Давным-давно, очень давно не видывали на земле Девятерых. Но кто знает? Мрак опять разрастается; возможно, появятся и они, исчадия мрака… А впрочем, не будем говорить о них даже сейчас, в милой Хоббитании, ярким утром.
Да, нынче так: Девять Колец у его подручных, и те из Семи, которые уцелели, хранятся в Мордоре. Три покамест укрыты, но что ему до них! Ему нужно Кольцо Всевластия: он выковал его, это его Кольцо, в него вложена часть его древней силы — и немало её ушло, чтобы спаять Кольца в чёрную цепь. Если это Кольцо найдётся, он опять сможет повелевать всеми остальными, и даже Три эльфийские будут ему подвластны: всё, сделанное с их помощью, падёт, и сила его станет необоримой.
В этом-то и состоит наш опасный шанс, Фродо. Саурон думал, что Кольца Всевластия больше нет, что эльфы его уничтожили, как и следовало сделать. А теперь он знает, что оно цело, что оно нашлось, и сам ищет его, ищет, преклонив свою мысль сюда, на поиск. Такова его великая надежда и великий страх.
— Да почему, почему же его не расплавили?! — возопил Фродо.- И как это Враг лишился его, если он такой могучий, а оно ему так дорого? — Он сжимал Кольцо в руке, словно к нему уже тянулись чёрные пальцы.
— Оно было отнято у него в давние годы,- сказал Гэндальф.- Велика была сила эльфов, и люди тогда ещё были заодно с ними. Да, люди Запада поддержали их. Не худо бы нам припомнить эту главу древней истории: тогда было и горе, и мрак надвигался, но против них воздвиглась великая доблесть, и тогдашние подвиги не пропали даром. Однажды я, быть может, расскажу тебе эту повесть, или ты услышишь её полностью от того, кто знает её лучше меня.
А пока, чтоб ты понял, как Кольцо очутилось у тебя, я передам её вкратце… Властелин эльфов Гил-галад и Элендил с Заокраинного Запада ниспровергли мощь Саурона, но и сами пали в борьбе. Сын Элендила, Исилдур, сорвал Кольцо с руки Саурона и оставил его у себя. И Саурон развоплотился и блуждал бесформенным духом долгие годы, пока тень его не оформилась снова в Лихолесье.
Но Кольцо исчезло. Оно упало в Великую Реку, Андуин, и так было утрачено. Ибо Исилдур, двигаясь к северу вдоль восточного берега реки, попал близ Ирисной низины[41] в засаду, устроенную горными орками, и почти все его люди были перебиты. Сам он бросился в воду, но, пока плыл, Кольцо соскользнуло с его пальца. Тут орки увидели его и расстреляли из луков.
Гэндальф примолк.
— И там, в тёмных омутах в центре Ирисной низины,- продолжил он,- Кольцо и лежало, позабытое даже преданиями, и именно потому так мало известно о нём теперь, и даже Совет Мудрых не смог открыть большего. Однако я, кажется, всё-таки докопался до продолжения этой истории.

Много лет спустя, но всё же в глубокой древности, в Глухоманье[42], на берегу Великой Реки, Андуина, жил искусный и тихий народец. Думаю, их род был сродни голованам, предкам отцов брендидуинских хоббитов, ибо они любили Реку и часто плавали в ней, а ещё плели маленькие лодочки из тростника. Была среди них одна почтенная семья, большая и зажиточная; а главенствовала в ней суровая и приверженная древним обычаям бабушка, настоящий матриарх. Самый ловкий и пытливый из этой семьи звался Смеагорлом[43]. Всё ему надо было знать: он нырял в омуты, подкапывался под зелёные холмы, добирался до корней деревьев, но не поднимал глаз к вершинам гор, древесным кронам и цветам, раскрытым в небеса: взгляд его был прикован к земле.
Был у него приятель по имени Деагорл[44], такой же остроглазый, но не такой сильный и шустрый. Однажды они отправились на лодке вниз, к Ирисной низине, и заплыли в заросли лиловых ирисов да пышных камышей. Смеагорл выпрыгнул из лодки и пошёл рыскать по берегу, а Деагорл удил, оставшись в лодке. Вдруг клюнула большая рыба и рывком стащила его за собою под воду на самое дно. Заметив в иле что-то блестящее, он выпустил леску, задержал дыхание и черпнул горстью.
Вынырнул он с водорослями в волосах и пригоршней ила в руке, отдышался и поплыл к берегу. С берега окунул руку в воду, обмыл грязь — и смотри пожалуйста! — на ладони у него осталось прекрасное золотое кольцо: оно дивно сверкало на солнце, и Деагорл пялился на него во все глаза. Сзади неслышно подошёл Смеагорл.
— Отдай-ка его нам, миленький Деагорл,- сказал Смеагорл, заглядывая через плечо приятеля.
— Это почему же? — удивился Деагорл.
— А потому что у нас, миленький, сегодня день рождения, и мы хотим его в подарочек,- отвечал Смеагорл.
— Ишь какой,- сказал Деагорл.- Был тебе уже от меня сегодня подарочек, небось не пожалуешься. А это я для себя нашёл.
— Да как же, миленький, да что ты, да неужели же? — проворковал Смеагорл, вцепился Деагорлу в горло и задушил его: кольцо было такое чудное и яркое. Затем он надел его на палец.
Никто не узнал, что случилось с Деагорлом,- он принял смерть далеко от дома, и тело его было хитро запрятано. А Смеагорл вернулся один и обнаружил, что никто из родных не может видеть его, пока у него на пальце кольцо. Ему очень понравилось исчезать: мало ли что можно было эдак натворить, и он много чего натворил. Он стал подслушивать, подглядывать и пакостничать. Кольцо наделило его мелким всевластием: тем, какое было ему по мерке. Неудивительно, что родня чуралась его (когда он был видим), близкие отшатнулись. Его пинали, а он кусал обидчиков за ноги. Он привык и наловчился воровать, он ходил и бормотал себе под нос, а в горле у него клокотало: горлум, горлум, горлум…. За это его и прозвали: Горлум. Всем он был гадок, и все его гнали; а бабушка и вовсе, желая мира, исключила его из членов семьи и запретила возвращаться в нору.
Так и бродил он в одиночестве, жалуясь на жестокость мира и постепенно поднимаясь вверх по течению Великой Реки, пока не наткнулся на текущий с гор поток и не свернул к нему. Невидимыми пальцами ловил он в глубоких заводях речную рыбу и ел её живьём. Однажды было очень жарко, он склонился над омутом, ему жгло затылок, а вода нестерпимо блестела. Ему было странно это: он совсем позабыл, что на свете есть солнце. А когда вспомнил, поднял кулак и погрозил ему.
Потом он глаза опустил и увидел далёкие вершины Мглистых Гор, давших начало потоку. И вдруг подумал: «Ах, как прохладно и темно под этими скалами! Солнце не будет на меня там глазеть. Горы тоже пускают корни, и у корней этих погребены тайны, неведомые с начала врёмен, которые буду знать только я».
Ночной порою он поднялся в горы, нашёл пещеру, из которой сочился тёмный поток, и червём заполз в каменную глубь, надолго исчезнув с лица земли. И Кольцо вместе с Горлумом поглотила первозданная тьма, так что даже тот, кто его выковал, когда стал вновь набирать силу, не смог ничего узнать о нём.

— Подожди, ты сказал Горлум? — вскричал Фродо.- Как Горлум? Это что, та самая тварь, на которую наткнулся Бильбо? Как всё это мерзко!
— По мне, это не мерзко, а горько,- возразил маг,- ведь такое могло бы случиться и с другими, даже кое с кем из знакомых мне хоббитов.
— Ни за что не поверю, что Горлум, пусть и издали, сродни хоббитам, — отрезал Фродо.- Быть этого не может!
— Однако это чистая правда,- заметил Гэндальф.- О чём другом, а о происхождении хоббитов я знаю побольше, чем вы сами. Даже из рассказа Бильбо родство вполне очевидно. О многом они с Горлумом одинаково думали и многое одинаково помнили. А понимали друг друга чуть ли не с полуслова, куда лучше, чем хоббит поймёт, скажем, гнома, орка или даже эльфа. Загадки-то у них были, помнишь, прямо-таки общие.
— Это верно,- согласился Фродо.- Хотя не одни хоббиты загадывают загадки, и все они, в общем, похожи. Зато хоббиты никогда не жульничают, а Горлум только и норовил. Он ведь затеял игру, чтобы улучить миг и застать Бильбо врасплох. Очень для него выходила приятная игра: выиграет — будет кого съесть, а проиграет — беда невелика.
— Боюсь, что так оно и было,- сказал Гэндальф.- Но было, полагаю, и кое-что другое, чего ты пока не уловил. Горлум — существо не совсем пропащее. Он оказался крепче, чем могли бы предположить мудрые,- совсем как хоббит. В душе у него остался заветный уголок, в который проникал свет, как солнце сквозь щёлку: свет из прошлого. И должно быть, ему было приятно снова услышать добрый голос, напоминавший о ветре и деревьях, о залитой солнцем траве и о многом, многом забытом.
Но, конечно же, это смогло вызвать лишь новый приступ злобы худшей части его души, и другого исхода нет, если только не удастся побороть эту часть. Если только возможно исцеление.- Гэндальф вздохнул.- Увы! Для него надежды мало. Но все же есть. Есть, хоть он и владел Кольцом очень долго, так долго, что и сам не упомнит, с каких пор. Правда, он уже давно перестал то и дело надевать его — зачем, в кромешной-то тьме? Во всяком случае, он не «истаял». Он тощий, как щепка, жилистый и выносливый. Но душа его, разумеется, изъедена Кольцом, и пытка утраты оказалась почти невыносима.
А все «глубокие тайны гор» обернулись бездонной ночью; открывать было нечего, жить незачем — только исподтишка добывай пищу, припоминай старые обиды да придумывай новые. Жалкая у него была жизнь. Он ненавидел тьму, а свет — ещё больше; он ненавидел всё, а больше всего — Кольцо.
— Как это? — удивился Фродо.- Кольцо же его «прелесть», он только о нём и думал? А если он его ненавидел, то почему же не выбросил или не оставил где-нибудь?
— Ты уже много услышал, Фродо, пора бы тебе и понять,- сказал Гэндальф.- Он ненавидел и любил Кольцо, как любил и ненавидел себя. А избавиться от него не мог. На то у него не было воли.
Кольцо Всевластия, Фродо, само себе сторож. Это оно может предательски соскользнуть с пальца, а владелец никогда его не бросит. Разве что подумает, едва ли не шутя, отдать его кому-нибудь на хранение, да и то поначалу, пока оно ещё не вцепилось во владельца. Насколько мне известно, один только Бильбо решился его отдать — и отдал. Да и то не без моей помощи. Но даже Бильбо не оставил бы Кольцо на произвол судьбы, не бросил бы его. Нет, Фродо, решал дело не Горлум, а само Кольцо. И решило.
— Решило сменить Горлума на Бильбо, что ли? — спросил Фродо.- Уж вернее было бы попасться к какому-нибудь орку.
— Плохая тема для шуток,- сказал Гэндальф.- И не тебе над этим смеяться. Это-то вот и есть самое странное за всю историю Кольца, что Бильбо оказался тут как тут и нечаянно нашёл его в потёмках…
Зло не правит миром безраздельно, Фродо. Кольцо пыталось вернуться к своему Властелину. Недаром предало оно Исилдура, соскользнув с его пальца, и недаром, когда подвернулся случай, его выловил бедняга Деагорл, а потом был умерщвлён. И не зря им завладел Горлум. Горлума оно понемногу источило — но дальше-то что? Он мелкий и жалкий: и пока оно было при нём, он оставался в своём озерце. И вот когда подлинный его властелин набрал силу и тянулся за ним своей чёрной думой из Лихолесья, оно бросило Горлума. Однако подобрал его не орк, не тролль, не человек, а Бильбо из Хоббитании!
Думаю, что это случилось наперекор воле Врага. Видно, так уж было суждено, чтобы Кольцо нашёл не кто-нибудь, а именно Бильбо. Стало быть, и тебе суждено было его унаследовать. Мне в этом видится проблеск надежды.
— А мне не видится,- возразил Фродо.- Хотя не уверен, что понял тебя. Скажи лучше, как ты всё это выяснил — про Кольцо и про Горлума? Ты действительно знаешь, а не строишь догадки?
Гэндальф поглядел на Фродо, и глаза его блеснули.
— Я многое знал и многое выяснил,- ответил он.- Но тебе, знаешь ли, я не собираюсь докладывать обо всех моих поисках. История про Элендила, Исилдура и Кольцо Всевластия известна всем Мудрым. И твоё Кольцо — именно это, судя по одной только огненной надписи, не говоря уж о других признаках…
— А это ты когда открыл? — перебил его Фродо.
— На твоих глазах в твоей гостиной,- жестко отвечал маг.- Но я заранее знал, что мне это откроется. Я много путешествовал и долго искал — а это последняя проба. Последнее доказательство, и теперь всё ясно. Нелегко было разобраться, при чём тут Горлум и как он затесался в древнюю кровавую историю. Может, мне и надо было начинать догадки с Горлума, но теперь я догадок не строю. Я просто знаю, как было. Я его видел.
— Ты видел Горлума? — изумлённо воскликнул Фродо.
— Да, видел. Без него не разберёшься, это понятней понятного. Я долго пытался добраться до него, и наконец мне это удалось.
— Что ж с ним случилось потом, после Бильбо? Это ты знаешь?
— Довольно смутно. То, что я рассказал тебе, рассказано со слов Горлума: хотя он-то, конечно, не так рассказывал. Горлум — превеликий лгун, и каждое его слово приходится обчищать. К примеру, Кольцо у него так и оставалось «подарочком на день рожденья» — будто бы от бабушки: у неё, мол, много было подобных безделушек. Дурацкая выдумка. Конечно, бабушка Смеагорла была женщина властная и хозяйственная, но чтобы в её хозяйстве водились эльфийские кольца — это вряд ли, и уж тем более вряд ли она стала бы дарить их внукам на дни рожденья. Однако враньё враньем, а зерно истины в нём скрыто.
Горлум никак не мог забыть, что он убил Деагорла, и всеми силами защищался от собственной памяти: грыз в темноте кости, повторяя своей «прелести» одну и ту же, одну и ту же ложь, пока сам в неё не уверовал. Ведь правда же, тогда был его день рожденья и Деагорл должен был подарить ему Кольцо. Оно затем и подвернулось — ему в подарок. Это самый настоящий подарок на день рожденья — и так далее в том же роде.
Я терпел его бессвязную болтовню сколько мог, но любой ценой надо было добиться правды, и пришлось мне обойтись с ним круто. Я пригрозил ему огнём, и он наконец рассказал всё, как было,- понемногу, огрызаясь, истекая слюнями и слезами. Его, видите ли, обидели, унизили и вдобавок ограбили. Я у него выпытал и про загадки, и про бегство Бильбо, но вот дальше — тут он словно онемел и только выхныкивал иногда мрачные намёки. Видно, какой-то ужас сковывал его язык, и я ничего не мог поделать. Он плаксиво бубнил, что своего никому не уступит и кое-кто узнает ещё, как его пинать, обманывать и грабить. Теперь у Горлума есть хорошие, такие чудесненькие друзья — и они очень даже покажут, кому надо, где орки зимуют. Они ему помогут, и Торбинс-ворюга ещё поплатится. Он ещё поплатится и наплачется, твердил Горлум на разные лады. Бильбо он ненавидит люто и клянет страшно. Но хуже другое: он знает, кто такой Бильбо и откуда явился.
— Да кто же ему сказал? — взволновался Фродо.
— Ну, если на то пошло, так Бильбо сам ему сдуру представился, а уж потом нетрудно было выяснить, откуда он явился,- если, конечно, выползти наружу. И Горлум выполз, ох, выполз. По Кольцу он тосковал нестерпимо — тоска эта превозмогла страх перед орками и даже его страх перед светом. Протосковал он год, а то и два. Видишь ли, Кольцо хоть и тянуло его к себе, но уже не истачивало, как прежде, и он понемногу начал оживать. Старость давила его, ужасно давила, но вечная опаска пропала; к тому же он был смертельно голоден.
Любой свет — что лунный, что солнечный — был ему нестерпим и ненавистен, это уж, наверно, так с ним и будет до конца дней; но хитрости и ловкости ему не занимать. Он сообразил, что укрыться можно и от солнечного, и от лунного света, можно быстро и бесшумно пробираться тёмной ночью, когда мрак проницают только его белёсые глаза: и ловить всяких мелких беспечных зверушек. Его освежило ветром, он отъелся, а потому стал сильнее и смелее. До Лихолесья было недалеко; дотуда он, в свой час, и добрался.
— И там ты его нашёл? — спросил Фродо.
— Я его там видел,- отвечал Гэндальф,- но перед этим он проделал долгий путь вслед за Бильбо. А потом… толком-то я, пожалуй, так и не знаю, что было потом. Выяснить хоть что-то достоверное стоило великих трудов: он нёс какую-то околесицу, захлёбывался руганью и угрозами. «Что было у него в карманиш-шке?» — бормотал он.- «Он не сказал, нет, преле-с-сть. Гад, гад, гадёныш. Нечестный вопрос, нечестный. Он смошенничал, он, а не я, он правила нарушил. Надо было сразу его удавить, да, моя прелес-с-сть? Ничего, прелес-с-сть, ещё удавим».
И так без конца. Ты вот уже морщишься, а я это терпел изо дня в день, с утра до вечера. Ну, не совсем зря: по его обмолвкам я всё же понял, что он дошлёпал до Эсгарота и даже до улиц Дола, подсматривал и подслушивал. Большие новости гулко отдаются в Глухоманье, а очень многие слышали о Бильбо и знали, откуда он пришёл. Да на обратном пути, после победы в Битве Пяти Воинств, и мы не таились. Горлум на ухо востёр — он живо услышал и понял, что ему было надо.
— Почему же он тогда не выследил Бильбо до конца? — спросил Фродо.- Или он побывал у нас в Хоббитании?
— Да вот,- сказал Гэндальф,- в том-то и дело, что не побывал. Пошёл-то он к вам. Дошёл до Великой Реки и вдруг свернул. Дальней дороги он бы вряд ли испугался, не такой. Нет, что-то сбило его с пути. И мои друзья, которые выследили его для меня, того же мнения.
Первыми его свежий след без труда подняли лесные эльфы. Он вёл через Лихолесье и обратно: правда, поймать самого Горлума им не удалось. А лес был полон жуткой памяти о нём, перепугались все зверушки и птицы. Лесорубы говорили, что явилось новое чудище: призрак-кровопийца. Он взбирается по деревьям к гнёздам, заползает в норы и ворует детёнышей, проскальзывает в окна к колыбелям.
От западной окраины Лихолесья след повернул назад, потом, петляя, повёл на юг, вывел за пределы владений лесных эльфов и затерялся. Тут-то я и сделал большую ошибку. Да, Фродо, ошибку, и не первую; боюсь, только, что самую опасную. Я оставил его в покое — пусть идёт, куда хочет. У меня была куча срочных дел, и я по-прежнему верил в мудрость Сарумана.
С тех пор прошло много лет. Я заплатил за свой просчёт чёрными, трудными днями. Когда я понял, что мне позарез нужен Горлум — а это было после ухода Бильбо,- след его давно потерялся. И поиски мои были бы тщетны, но меня выручил друг по имени Арагорн, лучший следопыт и охотник нынешних времён. Вместе с ним мы прочесали всё Глухоманье без особой надежды и понапрасну. И когда, отчаявшись, я решил бросить поиски и занялся другим, Горлум вдруг нашёлся. Мой друг едва ли не чудом вернулся из смертельно опасного путешествия и приволок это жалкое создание с собой.
Чем Горлум занимался всё это время, так и осталось тайною. Он обливался слезами, называл нас скверными и жестокими, а в горле у него клокотало: «горрлум, горрлум». Даже под угрозой огня он только хныкал, ёжился, заламывал свои длинные руки и лизал пальцы, словно обожжённые, будто они напоминали ему о какой-то давней жестокой пытке. Но боюсь, что сомнений нет: он медленно, потихоньку, шаг за шагом, миля за милей прокрался на юг — и попал в Мордор.

Комнату затопила тяжёлая тишина, и Фродо услышал, как колотится его сердце. Снаружи всё тоже будто замерло — даже ножницы Сэма перестали щёлкать.
— Да, в Мордор,- повторил Гэндальф.- Оно и понятно, там приют всякой злобе и зависти: туда стягивает лиходеев Чёрный Властелин. А ведь Кольцо Врага исковеркало душу Горлума, и он внял неотступному зову. К тому же все шептались о том, что Мордор снова окутан мраком и что там клубится душная, беспощадная ненависть к Западу. там, только там, были его настоящие друзья: они-то и помогут ему отомстить, думал Горлум.
Несчастный дурак! Да, он пробрался в Мордор и узнал много — чересчур даже много. Он долго бродил у границ этой страшной страны — тут и попался и был притянут к общеобязательному допросу чужаков. Скорее всего, дело было именно так. Арагорн изловил Горлума после того, как он пробыл там очень, очень долго и возвращался назад. То ли его послали, то ли он сам надумал какую-нибудь пакость. Впрочем, это неважно: главный вред от него уже позади.
Да, но вред невосполнимый! Ибо Враг выпытал у него, что Кольцо Всевластия нашлось. Он знает, где пал Исилдур, знает, где Горлуму досталось Кольцо. Знает, что это Великое Кольцо: оно дарует нескончаемую жизнь. Знает, что это не одно из Трёх эльфийских: эльфы их сохранили, и в них нет мерзости, они чисты. Знает, что это не одно из Семи гномьих или Девяти мертвецких: с ними всё ясно. Враг понял, что Кольцо — то самое. И вдобавок услышал про хоббитов и Шир.
Может статься, он сейчас его и отыскивает — если уже не нашёл. И знай, Фродо, что ваше родовое имя, долго пребывавшее в безвестности, тоже всплыло заодно с прочим.
— Но ведь это ужасно! — вскричал Фродо.- Ужасней ужасного! Даже твои жуткие намеки и неясные остережения так меня не пугали. Гэндальф, о Гэндальф. надёжный мой друг, что же мне делать? Теперь вот мне по-настоящему страшно. Скажи, Гэндальф, что мне делать? Какая всё-таки жалость, что Бильбо не заколол этого мерзавца, когда был такой удобный случай!
— Жалость, говоришь? Да ведь именно жалость удержала его руку. Жалость и милосердие: без крайней нужды убивать нельзя. И за это, друг мой Фродо, была ему немалая награда. Недаром он не стал приспешником зла, недаром спасся; а всё потому, что начал с жалости!
— Прости, не о том речь,- сказал Фродо.- Страх обуял меня, но Горлума всё равно жалеть глупо.
— Не видел ты его,- сказал Гэндальф.
— Не видел и не хочу,- отрезал Фродо.- А тебя просто не понимаю. Неужели же ты, эльфы и кто там ещё,- неужели вы пощадили Горлума после всех его чёрных дел? Да он хуже всякого орка и такой же враг. Он заслужил смерть.
— Заслужить-то заслужил, спору нет. И он, и многие другие, имя им — легион; а посчитай-ка таких, кому надо бы жить да жить,- но они мертвы. Их ты можешь воскресить — чтоб уж всем было по заслугам? А нет — так не торопись никого осуждать на смерть. Ибо даже мудрейшим не дано провидеть всё… Мало, очень мало надежды на исправление Горлума, но кто поручится, что её вовсе нет? Судьба его едина с судьбою Кольца, и чует моё сердце, что он ещё — к добру ли, к худу ли — зачем-то понадобится. В час развязки жалость Бильбо может оказаться залогом спасения многих — твоего, кстати, тоже. Да, мы его пощадили: он старый и жалкий — таких не казнят. Он остался в заточении у лесных эльфов — но они обходятся с ним со всем милосердием, которое могут найти в своих мудрых сердцах.
— Всё равно,- сказал Фродо,- пусть даже и не надо было убивать Горлума. Но зачем Бильбо оставил себе Кольцо? Лучше бы он вообще не находил его, и чтобы оно мне не досталось! Почему ты позволил мне оставить его у себя? Почему не заставил выкинуть или уничтожить?
— Позволил? Заставил? — сердито откликнулся маг.- Ты что, пропускал мои слова мимо ушей? Думай всё-таки, прежде чем говорить. Выкинуть его можно только по безрассудству. Подобные Кольца умеют заставить себя найти, и в недобрых руках способны принести великое зло. А самое скверное, что оно может попасть в руки Врага, да и непременно попадёт: он тянет его к себе могучим, тяжким усилием.
Да, милый Фродо, ты в большой опасности, оттого-то мне и неспокойно. Но ставки нынче такие, что опаснее всего — не рисковать. Однако помни, что, когда я отлучался, Шир был под неусыпным надзором и охраной. Раз ты ни разу не надевал Кольцо, стало быть, оно не сможет склонить тебя ко злу, да и отпечатка не оставит, по крайней мере, надолго. Пока что — нет. А девять лет назад, при нашем последнем свидании, я ещё ничего толком не знал.
— Хорошо, нельзя выкинуть, так можно уничтожить: ты же сам сказал, что это давным-давно надо было сделать! — в отчаянии воскликнул Фродо.- Предупредил бы меня, написал бы,- и я бы с ним давно разделался.
— Да? А как? Ты пробовал?
— Нет, не пробовал. Но его же, наверно, как-то можно сплющить или расплавить?
— А ты попробуй! — сказал Гэндальф.- Возьми да попробуй!

Фродо опять достал Кольцо из кармана и поглядел на него. Оно было чистое и гладкое, без всяких видимых надписей. Ярко лучилось золото, и Фродо подумал: какой у него густой и чудный отлив, как оно на диво скруглено. Изумительное и поистине драгоценное Кольцо. Он вынул его, чтобы швырнуть в огонь, но вдруг понял, что сделать этого не может, что себя не переломишь. Он нерешительно взвешивал Кольцо на ладони, старательно вспоминая зловещую повесть Гэндальфа; наконец собрал все силы — и обнаружил, что поспешно запихивает Кольцо в карман.
Гэндальф невесело рассмеялся.
— Вот видишь? Уже и ты, Фродо, не можешь с ним расстаться, бережешь его от вреда. Не мог я «заставить» тебя — разве грубой силой, а этого твой рассудок не выдержал бы. И никакой силой Кольцо не сломать. Бей его сколько хочешь шестипудовым кузнечным молотом — на нём и следа не останется. Да что там ты — я и то ничего с ним сделать не смогу.
В огне твоего камина и обычное-то золото не расплавится. А Кольцо, ты видел, в этом огне только посвежело, даже не нагрелось. И во всей Хоббитании нет такого кузнеца, который мог бы хоть чуть-чуть его сплющить. Ему нипочём даже горнила и молоты гномов. Было поверье, что Великие Кольца плавятся в драконовом огне, но нет сейчас на земле, да и не было никогда такого дракона, в котором древний огонь горел бы с нужною силой. Даже сам Анкалагон Чёрный не смог бы причинить вреда Одному Кольцу, Кольцу Власти, которое выковал сам Саурон!
Есть только один способ: добраться до Роковых Щелей[45] в недрах Ородруина, огненной горы, и бросить Кольцо в пылающую расселину,- если ты по-настоящему захочешь, чтобы оно расплавилось и стало навсегда недоступно Врагу.
— Да нет, я, конечно, очень хочу, чтобы оно… чтобы стало недоступно! — заторопился Фродо.- Только пусть это не я, пусть кто-нибудь другой, разве такие подвиги мне по силам? Зачем оно мне вообще досталось? При чём тут я? И почему именно я?
— Вопрос на вопросе,- сказал Гэндальф,- а какие тебе нужны ответы? Что ты не за доблесть избран? Нет, не за доблесть. Ни силы в тебе нет, ни мудрости. Однако же избран ты, а значит, придётся тебе быть, насколько сумеешь, сильным, мудрым и доблестным.
— Но у меня так мало и того, и другого, не говоря уж о третьем! Ты, Гэндальф,- ты и сильный, и мудрый. Возьми у меня Кольцо, оно — тебе.
— Нет! — крикнул Гэндальф, вскакивая на ноги.- Будь у меня такое страшное могущество, я стал бы всевластным рабом Кольца.
Глаза его сверкнули, лицо изнутри озарилось тёмным огнём.
— Нет, не искушай меня! Ужасен Чёрный Властелин — а ведь я могу стать ещё ужаснее. Кольцо знает путь к моему сердцу, знает, что меня мучает жалость ко всем слабым и беззащитным, а с его помощью — о, как бы надёжно я их защитил: чтобы превратить потом в своих рабов. Не искушай меня, не навязывай мне его! Я не смею взять его, не сумею стать просто хранителем; это выше моих сил: слишком оно мне нужно! Великие опасности ждут меня…
Он подошёл к окну, поднял шторы и отдернул занавески. В комнату снова хлынуло солнце. Мимо окошка, посвистывая, прошёл Сэм.
— Как видишь,- сказал маг, обернувшись к Фродо,- решать придётся тебе. Но я тебя не оставлю.- И он положил руку на плечо Фродо.- Я помогу тебе снести это бремя, пока это бремя твоё. Только не надо медлить. Враг не мешкает.

Настало молчание. Гэндальф снова сел в кресло и попыхивал трубкой: должно быть, задумался. И глаза прикрыл, но из-под век зорко следил за Фродо. А Фродо неотрывно глядел на тёмно-алые уголья в камине, только их и видел, и чудилось ему, что он заглядывает в глубокий огненный колодец. Он думал о легендарных багровых расщелинах древней и страшной Горы.
— Так! — сказал наконец Гэндальф.- Ну, и о чём ты размышляешь? Что решил?
— Ничего,- глухо откликнулся Фродо. Но огненная тьма вдруг выпустила его. Он снова сидел в светлой комнате, изумляясь яркому окну и солнечному саду.- А впрочем, решил. Насколько я тебя понял, придётся мне, наверно, оставить пока Кольцо у себя и сберечь его, что бы там оно со мной ни сотворило.
— Что бы оно ни сотворило, нескоро, очень нескоро сумеет Кольцо повернуть тебя ко злу, если ты берешься хранить его с такой целью,- сказал Гэндальф.
— Надеюсь,- сказал Фродо.- Только хорошо бы ты всё-таки нашёл какого-нибудь хранителя понадёжней. А пока что, если ты прав, то я опасен, опасен для всех кто живёт рядом со мной. Вряд ли мне, стало быть, удастся сберечь Кольцо и уберечь друзей, если я останусь дома. Придётся мне бросить Торбу, покинуть Шир и вообще уйти, куда глаза глядят.- Он вздохнул.- Хорошо бы всё-таки спасти Хоббитанию,- правда, я иной раз клял хоббитов за глупость последними словами, призывая на них землетрясение и драконов: но нет уж, лучше не надо. Пока у меня за спиной спокойный и уютный Шир, мне как-то легче: я знаю, что есть, куда вернуться, даже если не суждено.
Я, конечно, и раньше думал, не уйти ли мне, только представлял себе какой-то пикник: приключения, как у Бильбо или даже интереснее — разные ведь бывают, и все хорошо кончаются. А тут — изгнание, путь из страха в страх, и смерть попятам. Да и путешествовать мне, видно, придётся одному, раз мне выпала такая доля — спасать Шир. Только я же маленький, для всех чужой и — как бы это сказать? — без тени надежды. А Враг такой сильный и страшный.
Он не признался Гэндальфу, что пока говорил, в сердце его вспыхнуло желание пойти вслед за Бильбо — пойти и, быть может, даже встретиться с ним. Желание было такое сильное, что страх отступил: он, пожалуй, так бы и кинулся бежать без шляпы вниз по дороге, как когда-то, таким же утром, давным-давно, Бильбо.
— Дорогой Фродо! — воскликнул Гэндальф.- Верно сказал я: изумительные существа хоббиты. Кажется, и месяца хватит, чтобы их изучить, а они и через сто лет тебя несказанно удивят. Вот уж чего не ожидал — даже и от тебя! Бильбо-то не ошибся с наследником, хотя не понимал, как это важно. Да, похоже, что ты как нельзя более прав. По нынешним временам Кольцу не место в Хоббитании: тебе для твоей, да и не только твоей, безопасности придётся уйти и на время забыть, что ты — Торбинс. Опасное это имя за пределами Шира. Дай-ка я придумаю тебе другое… Назовись ты, пожалуй, Накручинсом[46].
А одному тебе идти всё-таки не стоит. Кому там из своих приятелей ты вполне доверяешь, кто согласится поддержать тебя, кто готов пойти навстречу неведомым опасностям?… Только будь поосторожнее в выборе. И болтай поменьше, даже с ближайшими друзьями! У Врага повсюду шпионы, он всё слышит.
Маг вдруг осёкся и прислушался. В комнате и в саду стояла звонкая тишина. Гэндальф подкрался к окну, вспрыгнул на подоконник, протянул длинную руку — и в окне, жалобно пискнув, появилась кудрявая голова Сэма Скромби, вытянутая за ухо.
— Так, так, клянусь бородой! — сказал Гэндальф.- Сэм Скромби, он самый. Под окном, значит?
— Да что вы, сударь, что вы, господин Гэндальф! — горячо возразил Сэм.- Под каким окном! Я тут просто полол и подстригал траву: видите? — он показал в своё оправдание садовые ножницы.
— Вижу,- мрачно отозвался Гэндальф.- А вот щёлкать твои ножницы давно что-то перестали. Подслушивал?
— Подсушивал, сударь? Да нет, зачем же, и так всё подсохло.
— Ты дурака-то не валяй! Что слышал и зачем подслушивал? — Глаза Гэндальфа сверкнули и брови ощетинились.
— Мистер Фродо, сэр! — в ужасе выкрикнул Сэм.- Не позволяйте ему, сэр, а то он меня во что-нибудь раз — и превратит. Доказывай потом моему старику, что это я. Я же ничего худого не хотел, честное слово, сэр!
— Ни во что он тебя не превратит,- сказал, еле сдерживая смех, изумлённый и озадаченный Фродо.- Он знает, как и я, что ты подслушивал без худого умысла. Ты бояться-то не бойся, а спрошено — отвечай!
— Да что ж, сэр,- втянув голову в плечи, признался Сэм.- Я порядком слышал, хотя понял-то не всё: и про Врага, и про Кольца, и про господина Бильбо — ну там, драконы, Огненная Гора — и, конечно, про эльфов. Ведь даже не собирался подслушивать — а слышал: сами знаете, как нечаянно бывает. Меня ведь хлебом не корми, а дай послушать про эльфов, мало ли что там Тед говорит. Эльфы, сэр! Хоть бы одним глазком их повидать. Вот вы, сэр, пойдёте — ну и мне бы эльфов показали, а?
Гэндальф друг рассмеялся.
— Ну-ка, давай сюда! — крикнул он и, подхватив двумя руками ошарашенного Сэма, втащил его, с ножницами и лопатой в руках, в комнату и поставил на пол.
— Эльфов, говоришь, тебе показать? — спросил он, всматриваясь в Сэма и невольно улыбаясь.- Ты, стало быть, расслышал, что хозяин твой уходит?
— Расслышал, а как же. Тут-то я и поперхнулся: а это уж небось вы расслышали. Да я нечаянно — ведь такое огорчение!
— Ничего не поделаешь, Сэм,- грустно сказал Фродо. Он вдруг понял, что прощание с Хоббитанией будет очень трудное и что прощается он не только с Торбой.- Надо мне идти. А ты,- и он сурово посмотрел на Сэма,- если ты и правда за меня тревожишься, то уж держи язык за зубами, ладно? Проболтаешься хоть о чём-нибудь, что ненароком подслушал,- и Гэндальф, чего доброго, превратит тебя в пятнистую жабу, а с ужами, знаешь ли, шутки плохи.
Сэм задрожал и бухнулся на колени.
— Встань, Сэм! — велел Гэндальф.- Я придумал кое-что пострашнее: ни о чём ты не проболтаешься и впредь будешь знать, как подслушивать. Ты пойдёшь с Фродо!
— Я? С хозяином? — воскликнул Сэм, подскочив, как собака, которую позвали гулять. — И увижу эльфов и ещё много всякого? Ур-ра! — крикнул он и вдруг расплакался.

Дорога втроём
— Выйти надо втихомолку и как можно скорее,- постоянно напоминал Гэндальф.
С первого разговора прошло уже две или три недели, а Фродо в путь пока не собрался.
— Знаю, знаю,- говорил Фродо.- Только это ведь нелегко — поскорее да ещё втихомолку. Если я просто исчезну, как Бильбо, молва раскатится по всей Хоббитании.
— Нет уж, ты, как Бильбо, не уходи! — сказал Гэндальф.- Этого ещё нам не хватало! Скорее — да; но не вдруг. Если сумеешь придумать, как ускользнуть из Шира без лишнего шума, это стоит небольшой задержки. Только не тяни чересчур долго.
— Может, осенью, после нашего общего дня рождения? — предложил Фродо.- К тому времени я как раз всё устрою.
По правде говоря, когда дошло до дела, у него начисто пропала всякая охота к путешествиям. Торба вдруг стала донельзя уютной, и Фродо вовсю наслаждался последним своим летом в Хоббитании. А осенью, думал он, у нас поскучнеет, и сердце по-всегдашнему запросится в чужие края. Про себя он уже твердо решил дождаться пятидесятилетия и стодвадцативосьмилетия Бильбо. Будет годовщина — тут-то и в путь. по примеру Бильбо. Без этого примера он бы и шагу не сделал, в жизни бы с духом не собрался. О Кольце и к какому концу оно приведёт Фродо старался не думать и с Гэндальфом не откровенничал. Может, маг и сам обо всём догадывался, но, по своему обыкновению, помалкивал.
Гэндальф поглядел на него и усмехнулся.
— Ладно,- сказал он,- пусть так, лишь бы не позже. Что-то мне очень тревожно. Только ты смотри, никому ни слова о том, куда путь держишь! И чтобы Сэм твой тоже молчал, как убитый, а то он у меня и правда жабой запрыгает.
— Куда я путь держу,- сказал Фродо,- этого я и сам пока не знаю, так что тут мудрено проболтаться
— Не глупи! — насупился Гэндальф.- Я же не говорю, что ты собрался новый адрес на почте оставить! Но ты покидаешь Хоббитанию, и никто не должен этого знать, пока ты не будешь уже далеко. Куда-нибудь ты да направишься: на север, на юг, на запад или на восток — вот направление-то и следует сохранить в тайне.
— Мне так грустно оставлять Торбу и со всем прощаться, что я даже не подумал, куда отправлюсь,- сказал Фродо.- А куда, в самом-то деле? С какой целью? В чём мой долг? Бильбо — тот ушёл за сокровищем, ушёл и вернулся, а мне, значит, нужно вернуть сокровище, а самому сгинуть — так, что ли?
— Так, да не так,- отозвался Гэндальф.- Тут и я тебе не указчик. Может, ты дойдёшь до Ородруина, а может, это вовсе не твоё дело — как знать? Я знаю другое: пока что ты к такому пути не готов.
— Ещё бы! — воскликнул Фродо.- Ну, а сейчас-то мой путь куда?
— Навстречу опасности,- ответил маг.- Но пока не очертя голову и не напрямик, а по самому краешку. Иди-ка ты, пожалуй, в Раздол[47]. Это не слишком опасный путь, хотя на дорогах нынче не спокойно, а осенью будет ещё хуже.
— В Раздол? — переспросил Фродо.- Хорошо, пойду на восток, к Раздолу. Сэм тоже со мной пойдёт, повидает эльфов, то-то ему радость!
Он обронил это как бы между прочим; но ему не шутя захотелось увидеть дом Элронда Полуэльфа и вдохнуть воздух той глубокой долины, где Дивный народ всё ещё жил мирно и счастливо.

Как-то летним вечером в «Укромном Уголке» и «Зелёном Драконе» обсуждали нечто потрясающее — что там великаны и прочая нечисть на границах! Оказывается, Фродо продает, если уже не продал, Торбу — и кому? Лякошель-Торбинсам!
— Ну, за хорошие деньги,- говорили одни.
— За свою цену,- возражали другие,- будьте покойны. Лобелия гроша ломаного не даст. (Отто уже успел умереть, дожив до ста двух лет и не дождавшись свершения своих чаяний.)
О цене очень спорили; но больше о том, с чего бы это Фродо вздумал продавать свою прекрасную нору. Некоторые намекали — на это намекал и сам господин Торбинс,- что денежки у него на исходе: он собирается уехать из Хоббитона и спокойно жить на доходы с продажи в Забрендии среди родственников со стороны Брендизайков.
— Лишь бы подальше от Лякошелей,- добавлял кое-кто. Но все так привыкли к россказням о несметных богатствах Торбинсов из Торбы, что отвыкать было невмочь, гораздо труднее, чем поверить в любую другую разумную или не очень версию, и большинство подозревало некий тёмный, но пока ещё нераскрытый замысел Гэндальфа. Того хоть было не видать и не слыхать, но было отлично известно, что маг «прячется в Торбе». Положим, не слишком понятно, зачем ему нужно, чтобы Фродо переехал, но факт оставался фактом: Фродо Торбинс возвращается в Забрендию.
— Да, осенью переезжаю,- подтверждал Фродо.- Мерри Брендизайк подыскивает там для меня чистенькую норку, а может, и уютный домик.
Мерри в самом деле подыскал и купил премиленький домик в Кроличьей Балке[48], чуть подальше Зайгорда[49]. Всем, кроме Сэма, Фродо говорил, что туда он и задумал перебраться. Путь на восток подсказал ему эту мысль: Забрендия как раз на восточных границах Шира, Фродо жил там в детстве, так почему бы ему туда не вернуться.

Гэндальф пробыл в Хоббитании больше двух месяцев. Потом, однажды вечером к концу июня, как раз, когда планы Фродо устоялись, он вдруг объявил, что наутро уходит.
— Надеюсь, ненадолго,- сказал он.- Пособираю новости на юге. Я у вас и то засиделся.
Сказано это было невзначай, но Фродо показалось, что маг сильно озабочен.
— Что-нибудь случилось? — спросил он.
— Да пока ничего; но до меня дошли тревожные и не слишком понятные вести — надо разобраться. Если решу, что тебе надо выходить немедленно,- тут же вернусь или, на худой конец, подам весточку. А пока поступай, как решено, только берегись, а пуще всего береги Кольцо. И непреложный тебе совет: не надевай его!
На рассвете он ушёл.
— Я могу вернуться в любой день,- сказал маг.- Самое позднее — перед прощальным угощением. Похоже, что пригожусь тебе в пути.
Сначала Фродо опасливо прикидывал, какие такие вести мог получить Гэндальф. но потом успокоился: уж очень хорошая была погода. Лето пышное, осень плодоносная -Хоббитания давно такого не видывала. Ветви ломились от яблок, соты истекали мёдом, и пшеница вздымала тугие колосья.
Лишь когда вплотную подошла осень, Фродо встревожился не на шутку. Середина сентября, а Гэндальф как в воду канул. На носу день рождения и переезд, а от него ни слуху, ни духу. Между тем начались хлопоты. Приезжали и помогали упаковываться друзья Фродо: Фредегар Боббер, Фолко Булкинс и, уж конечно, Перегрин Крол с Мерри Брендизайком. Их общими стараниями в Торбе все было вверх дном.
20 сентября от жилища Фродо в Забрендию по дороге к Брендидуинскому Мосту отъехали два фургона, гружёные нераспроданной мебелью и утварью. На следующий день всерьез обеспокоенный Фродо всё время выглядывал Гэндальфа, но безрезультатно. Утро пятидесятилетия выдалось ясное и яркое, такое же, как в памятный день Угощения. Гэндальфа не было. Под вечер Фродо накрыл на пятерых праздничный стол, пытаясь разогнать своё уныние. Вот и с друзьями тоже скоро надо будет расставаться. Интересно, сказать-то им как?
Молодые хоббиты — Мерри Брендизайк, Фредегар Боббер, Фолко Булкинс, Перегрин Крол — веселились шумно и беспечно. И ужин скоро потёк радостно, несмотря на отсутствие Гэндальфа. Столовая была пуста, если не считать стола и стульев, но еда хорошая, вино тоже: его-то Фродо Лякошель-Торбинсам не продал.
— Что бы там ни случилось с остатками моего брахла, уж это не пропадёт! — сказал он, осушив стакан. В нём были последние капли «Старого Виноградника».
Прогорланив уйму песен, припомнив всякую быль и небыль, друзья выпили за здоровье Бильбо, потом за обоих новорожденных вместе, как было заведено на днях рождения Фродо. Затем вышли подышать свежим воздухом, поглядели на звёзды — и отправились спать. Угощение кончилось, а Гэндальф так и не явился.

На другое утро они быстро, в десять рук, нагрузили последнюю повозку. С нею отправились Мерри и Толстик (так у них звался Фредегар Боббер).
— Кому-то надо печку для вас, лодырей, растопить в новом доме,- сказал Мерри.- Ладно, авось послезавтра свидимся — ежели вы по дороге не заснёте.
Фолко пообедал и ушёл, остался один Пин. Фродо был сам не свой: он всё ещё ждал Гэндальфа и решил задержаться до сумерек. А там, если уж он очень понадобится магу, пусть сам идёт в Кроличью Балку, глядишь, ещё и первый доберётся: потому что Фродо решил пойти к Зайгородной переправе[50] пешком и окольным путём, чтобы напоследок хоть поглядеть на Хоббитанию.
— Заодно и жир сгоню,- сказал он себе, глядя в пыльное зеркало на стене в полупустой прихожей. Он давно уже сидел сиднем и несколько расплылся.
Чуть за полдень к раздражению Фродо явились Лякошель-Торбинсы: Лобелия со своим белобрысым отпрыском Лотто. «Насилу дождались!» — сказала она, переступив порог. Это было невежливо и неверно: до двенадцати ночи хозяином Торбы оставался Фродо. Но что взять с Лобелии — ведь она ждала на семьдесят семь лет дольше, чем собиралась: ей уже перевалило за сто. И пришла она не просто так, а присмотреть, чтобы Брендизайки и прочие по ошибке не прихватили бы с собой чего чужого, и ещё за ключами. Спровадить её было непросто: она принесла с собой опись проданного имущества и желала проверить, всё ли на месте. Проверила раз, потом другой, получила запасные ключи и заручилась обещанием, что третьи ключи ей будут оставлены у Скромби в Исторбинке. Она хмыкнула и поджала губы — мол, знаем мы этих Скромби, утром половины вещей не досчитаешься,- но наконец ушла. Фродо даже чаю ей не предложил.
Чай он сел пить с Пином и Сэмом Скромби на кухне. Было официально оговорено, что Сэм отправится в Забрендию «прислуживать мистеру Фродо и ухаживать за садом»: договор был подписан Стариком, хотя его совершенно не утешало, что в результате соседкой его станет Лобелия.
— Последнее чаепитие в Торбе! — сказал Фродо и решительно отодвинул стул.
Посуду они за собой назло Лобелии не вымыли. Сэм с Пином быстро увязали три мешка и вынесли их на крыльцо. Пин пошёл прогуляться по саду, а Сэм куда-то исчез.

Солнце село, и Торба казалась угрюмой, опустелой, разорённой. Фродо побродил по знакомым комнатам — закатный свет тускнел, из углов выползали тёмные тени. Скоро совсем смерклось. Он прошёл к дальней садовой калитке, а затем даже спустился чуть-чуть по дороге: вдруг всё-таки появится Гэндальф?
В чистом небе разгорались звёзды.
— Хорошая будет ночь,- сказал Фродо вслух.- Вот и отлично, идти одно удовольствие. Засиделись, честное слово. Пойду, а Гэндальф пусть уж догоняет.
Он повернул к дому и остановился, услышав голоса где-то рядом — явно в Исторбинке, сразу за углом крайнего дома. Старый Скромби и ещё кто-то: голос незнакомый, а мерзкий до тошноты. О чём спрашивает чужак не разобрать, слышны только ответы старика Скромби — осторожные и опасливые, чуть ли не испуганные.
— Нет, мистер Торбинс уехал. Нынче утром, и мой Сэм с ним; всё уже вывезли. Да вот так и вывезли — что не продали, то вывезли… А зачем и почему — не моё это дело… да и не ваше. Известно куда — в Кроличью Балку, а может, и дальше. Это все знают. Да вон — прямая дорога. Нет, сам не бывал, на кой мне. Там, в Забрендии, народ чудной. Не, передать ничего не возьмусь. Спокойной ночи!
Мягко сошли шаги с Кручи, и Фродо удивился, почему он так рад, что сошли, а не взошли. «Видно, я насмерть устал от расспросов и всякого любопытства,- подумал он.- Ужас какой у нас любопытный народ!»
Он хотел было узнать у папаши Скромби, кто это к нему приставал, но вдруг раздумал и быстро зашагал к Торбе.
Пин сидел на крылечке на своем мешке. Сэма не было. Фродо заглянул в чёрную дверь.
— Сэм! — позвал он.- Где ты там? Пора!
— Иду, сэр! — откликнулся тот и выскочил откуда-то из глубины, отирая губы. Он прощался в погребе с пивным бочонком.
— Ну, всё взяли? — спросил Фродо.
— Всё, сэр. Я вот только слегка задержусь ещё, и порядок.
Фродо захлопнул круглую дверь и отдал Сэму ключ.
— Беги давай к себе,- сказал он.- А оттуда напрямик — встретимся у просёлочных ворот за лугом. Деревней не пойдём: подсматривают, подслушивают. Ну, живо!
Сэм умчался во тьму.
— Вот и выходим наконец! — сказал Фродо Пину.
Они вскинули мешки на спину, взяли палки и пошли вдоль западной стороны Торбы.
— Прощайте! — вымолвил Фродо, взглянув на чёрные слепые окна. Он помахал рукой, повернулся и (точно так же, как Бильбо, только он об этом не знал) поспешил вслед за Пином по садовой дорожке. Перепрыгнув в конце спуска через живую изгородь там, где пониже, они ушли в луга и растворились в ночи, прошелестев высокой травой.

Возле условленных ворот у западного подножья Кручи, выводящих на узкую дорожку, они остановились, подтянули мешочные лямки — и вскоре заслышали топоток и пыхтенье Сэма. Свой до отказа набитый мешок он вздел на самые плечи, а на голову нахлобучил какой-то мятый фетр — якобы шапку. В темноте он был сущий гном.
— Что потяжелее — это вы, конечно, мне,- сказал Фродо.- Бедные улитки и бедные все, кто носит свой дом и свой скарб на спине!
— У меня мешок совсем лёгкий, сэр. Можно сколько угодно ещё,- объявил Сэм добрым и лживым голосом.
— Нет уж, Сэм,- сказал Пин.- Как-нибудь снесёт, сам накладывал — себе и нам вровень. Он тут у нас малость ожирел: пройдётся, авось его мешок вместе с ним и полегчает.
— Смилуйтесь над старым, немощным хоббитом! — со смехом взмолился Фродо.- К Забрендии меня будет качать, как лёгкую тростиночку на ветру. Однако шутки в сторону. Ты, Сэм, наверняка взвалил на себя сверх всякой меры, вот сделаем стоянку — разберёмся и переложим.
И он взялся за свой посох.
— Что ж, всем нам нравится гулять в темноте, — сказал он,- так что перед сном оставим-ка позади милю-другую.
Сперва хоббиты направились по дорожке в западном направлении, но вскоре свернули влево к полям. Они семенили гуськом вдоль живых изгородей, мимо межевых рощиц, и ночь кутала их тьмой. Плащи у них были тёмные, шли они невидимками, будто все трое надели волшебные кольца. Когда трое хоббитов идут тишком да молчком — за ними нелегко уследить. Даже осторожные полевые зверушки едва замечали бесшумных путников.
Немного погодя они перешли Реку западнее Хоббитона по узким деревянным мосткам. Русло здесь было просто извилистой чёрной полоской, обсаженной по бокам склонившимися ольхами. Ещё пара миль к югу, и троица вышла к большому тракту до Брендидуинского Моста, быстро пересекла его и очутилась в Кролтании[51]. Тут они свернули на юго-восток к Зелёным Холмам. Поднявшись по первому склону, хоббиты оглянулись и увидели, как в оставшейся далеко позади ласковой речной долине мерцают огоньки Хоббитона. Вскоре эти огоньки растворились в сумерках, оставшись на берегу светло-серого Приреченского пруда. Когда сквозь деревья в последний раз просквозил свет крайней фермы, Фродо обернулся и снова помахал рукою.
— Интересно, доведётся ли мне когда-нибудь снова увидеть эту долину,- негромко проговорил он.
Остановились они только часа через три. Ночь была ясной, свежей и звёздной, но по склонам холмов от речушек и болотец взбирались, как трубочный дым, струи тумана. Над их головами покачивались в лёгком ветерке редколистные берёзки: чёрная сетка на фоне бледного неба. Путники скудно (для хоббитов) поужинали, а затем двинулись снова. Вскоре они вышли на серевшую в темноте узкую дорожку, что вела к Лесосечке, Стоку и Зайгородной переправе[52]. Дорожка эта взбиралась на Зелёные Холмы поотдаль от основного тракта через Приречье и вилась по их краю в направлении Лесного Предела[53] — глухого уголка в Восточном уделе.
Немного погодя дорога нырнула, и хоббиты углубились в ночной сумрак шелестящих сухой листвой деревьев. Было очень темно. Сначала, уйдя далеко от чужих ушей, они разговаривали и тихонько напевали, потом шли молча, и Пин начал отставать. В конце концов, когда начался подъём на крутой склон, он остановился и зевнул.
— Я ужасно хочу спать,- сказал он.- Скоро свалюсь на дорогу. Вы что, на ходу спите? Дело-то к полуночи!
— А я думал, тебе нравится гулять в потёмках,- отозвался Фродо.- Однако спешить пока нечего. Мерри ждёт нас только к послезавтрему, так что в запасе ещё два дня. Остановимся в первом же уютном местечке.
— Ветер с запада,- сказал Сэм.- Если мы выйдем на другую сторону этого холма, то найдём удобное и достаточно хорошо защищённое место, сэр. Если я правильно помню, почти что у верхушки начинается сухой ельник.
Сэм прекрасно знал окрестности на двадцать миль от Хоббитона, но этим его географические познания и ограничивались.
Возле самой вершины холма они действительно набрели на ельник, свернули с тропинки в смолистую темень, наломали сухого лапника, насобирали шишек и разожгли костёр. Весёлое пламя заплясало у корней столетней ели, хоббиты пригрелись и начали клевать носами. Каждый по-своему устроился между корнями, укутался плащом и одеялом и тут же крепко уснул. Дозорного не оставили: даже Фродо ничего не опасался — они ведь были ещё в самом сердце Хоббитании! Костёр стал грудой пепла, и кой-какие звери явились поглазеть на спящих. Лис, который случайно пробегал мимо, замер и принюхался:
— Хоббиты! — сказал он сам себе.- Вот тебе на! Дела, кругом, слышно, чудные, но чтоб хоббит спал в лесу под деревом — да не один, а целых три! Не-ет, тут что-то кроется.
Он, конечно, был прав, но так навсегда и остался в недоумении.

Утро пришло тусклое и туманное. Фродо проснулся первым и обнаружил, что шея у него затекла, а спину чуть не пробуравил древесный корень.
— Ничего себе прогулочка для удовольствия! Ну чего я, спрашивается, потащился пешком? — подумал он.- Да ещё продал этим Лякошель-Торбинсам все мои прекрасные пуховые перины! Вот бы им еловый корень под бок! В самый раз было бы!
Он потянулся и крикнул:
— Эй, хоббиты, подъем! Прекрасное утро!
— Это чем же оно такое прекрасное? — спросил Пин, выглянув одним глазком из-под краешка одеяла.- Сэм! Чтоб завтрак был готов к половине десятого! А воду для умывания ты подогрел?
Сэм ошарашенно вскочил.
— Нет, сэр, забыл, сэр!
Фродо вытряхнул Пина из одеяла, а затем отправился прогуляться к краю леса. В деревьях плотно лежал туман, из которого на востоке вставало красное солнце. Тронутые золотистым багрянцем осенние кроны словно плыли без корней в сумрачном море. Немного ниже и левее дорога ныряла в узкую лощину между холмами и терялась из виду.
Когда Фродо вернулся, Сэм с Пином уже развели костёр.
— А вода? — крикнул Пин.- Где вода?
— Что я её, в карманах принесу? — отозвался Фродо.
— Мы думали, что ты отправился на её поиски,- сказал Пин, извлекая из мешков еду и миски.- Сходил бы хоть сейчас-то.
— Тебе тоже не вредно прогуляться,- заметил Фродо.- Да прихвати все бутылки для воды.
У подножья холма текла речушка. Там, где вода переливалась через серый камень, образовался небольшой водопадик. Из него они и наполнили бутылки и маленький походный котелок. Вода была холодна, как лёд, и хоббиты пофыркивали и поеживались, моя лицо и руки.
Неспешно позавтракав и упаковав мешки, они часам к десяти тронулись в путь. Стояла ясная теплынь. Путники спустились с холма, перешли речушку и выбрались на дорогу. А дорога ползла на холмы и снова ныряла вниз; скоро они запарились, мешки с плащами, одеялами, водой, едой и прочими припасами всё туже оттягивали плечи.
День обещал быть жарким и трудным. Спустя несколько миль дорога начала петлять, обернулась крутым серпентином, взметнулась на вершину холма, а оттуда приготовилась в последний раз сорваться вниз. Перед хоббитами простёрлось редколесье, сливавшееся вдалеке в бурую стену деревьев. Они глядели на Лесной Предел, в направлении Брендидуина. Дорога тянулась к горизонту, как бечева.
— Дорога идёт вперёд и вперёд без остановки,- проговорил Пин.- Но я-то не могу без отдыха. Самое время пообедать.
Он уселся на придорожную насыпь и посмотрел на восток, в дымку, за которой лежала река и кончалась Хоббитания, где он прожил всю свою жизнь. Сэм стоял рядом с ним. Его круглые глаза были широко распахнуты: этих мест он никогда не видел.
— А эльфы в таких лесах живут? — спросил он.
— Чего не слыхал, того не слыхал,- ответил Пин.
Фродо молчал. Он тоже пристально смотрел на восток вдоль тракта, словно бы никогда прежде его не видел. Внезапно он медленно, будто самому себе, произнёс:
Дорога вдаль и вдаль ведёт
С порога, где начало ей,
И в новый путь она зовёт.
Пока могу, пойду по ней.
Я поспешу своей тропой туда,
Где встреча всех дорог.
А дальше путь ведёт иной,
Но мой ли? Я не дам зарок.
— Это что, отрывок из старых стихов Бильбо? Или это твоё подражание? — спросил Пин.- Звучит не слишком-то ободряюще.
— Не знаю,- задумчиво сказал Фродо.- Мне казалось, что я сам сейчас сочинял, но я мог и слышать эти строки давным-давно. Да, стих действительно очень напоминает Бильбо в те последние годы перед его уходом. Он часто повторял мне, что есть только одна Дорога, похожая на большую реку: истоки её у каждого порога и все тропы вливаются в неё. «Опасное это занятие, Фродо, выходить из своих дверей,- повторял он.- Ты попадаешь на Дорогу, и если не сможешь придержать ноги, то ещё неизвестно, куда тебя заведёт. Ты понимаешь, ведь это та самая тропа, которая идёт через Лихолесье, и чуть зазеваешься — глядь, ты уже у Одинокой Горы, а то и ещё где подальше и похуже, как знать?» Он всегда говорил это на дорожке, отходящей от дверей Торбы, особенно когда возвращался после длительной прогулки.
— Ну уж нет, в течение ближайшего часа никакая Дорога никуда меня не заведёт,- сказал Пин, развязывая свой мешок.
Остальные последовали его примеру, свалив кладь на обочину и усевшись ногами к дороге. Отдохнув, они как следует пообедали, а потом ещё хорошенько отдохнули.

Когда хоббиты спустились с холма, солнце тоже начало движение вниз и земля была залита полуденным светом. Покамест они не встретили ни одной живой души. В Лесной Предел ездили нечасто, да и дорога плохо годилась для повозок. Три путника трусили по ней ещё час или два. Они были на равнине, и дорога после многочисленных поворотов пошла наконец прямо по травяным полям с редкими высокими деревьями к лесной чаще. Вдруг Сэм остановился и прислушался.
— Нас вроде догоняет лошадь, не то пони,- сказал он.
Только что был поворот, а за поворотом не видно.
— Может, Гэндальф? — предположил Фродо, но тотчас почувствовал, что нет, не Гэндальф, и ему вдруг захотелось укрыться от этого всадника, кем бы он ни был.
— Чепуха, конечно,- сказал он, как бы извиняясь,- а все-таки не надо, чтоб нас видели на дороге, ну их всех. А если это Гэндальф,- с усмешкой прибавил он,- то мы ему устроим небольшой сюрприз, чтоб впредь не опаздывал. Ну-ка, прячемся!
Сэм и Пин, отбежав налево, залегли в ложбинке неподалёку от обочины. Фродо секунду помедлил: любопытство или какое-то другое чувство мешало ему спрятаться. Стук копыт приблизился. Он едва успел юркнуть в густую траву за большим деревом у дороги и осторожно выглянул поверх толстого корня.
Из-за поворота показался чёрный конь: не хоббитским пони чета; а на нём — высокий всадник, ссутуленный в седле. Из-под широкого чёрного плаща виднелись только стремена да сапоги с длинными шпорами. Лицо его скрывал капюшон.
Конь поравнялся с деревом, за которым лежал Фродо, и замер. Недвижим был и всадник: он словно прислушивался. Сиплое сопение донеслось до Фродо, и голова всадника повернулась направо, потом налево. Казалось, он ловил нюхом какой-то чуть слышный запах.
Внезапный и безрассудный ужас охватил Фродо: его видно, его сейчас найдут… и неожиданно ему вспомнилось Кольцо. Он не смел вздохнуть, боялся пошевелиться; но Кольцо вдруг стало его единственной надеждой, и рука сама поползла к карману. Только надеть, надеть его, и всё в порядке, и он в безопасности. Гэндальф не велел… да ладно! Бильбо надевал же Кольцо, и ничего. «Я ведь у себя в Хоббитании»,- подумал он, и рука его коснулась цепочки. В этот миг всадник выпрямился и тронул поводья. Конь неуверенно переступил, шагнул вперёд и пошёл быстрой рысью.
Фродо подполз к обочине и глядел всаднику вслед, пока тот не исчез в сумеречной дали. Ему показалось, что, прежде чем исчезнуть из виду, чёрный конь внезапно свернул направо, в придорожную рощу.
— Что-то это странновато, чтоб не сказать страшновато,- пробормотал Фродо, направляясь к своим спутникам.
Пин и Сэм лежали в траве пластом и ничего не видели; он рассказал им про непонятного всадника.
— Не знаю уж почему, но я был уверен, что он меня ищет или вынюхивает. И как-то мне очень не хотелось ему попасться. Странно все это: в Хоббитании никогда таких не бывало.
— Но что от нас понадобилось кому-то из большого народа? — спросил Пин.- И что он вообще забыл в этих краях?
— Люди вокруг имеются,- ответил Фродо.- Поговаривают, что в Южном уделе от них беспокойно. Но ни о чём подобном я никогда не слышал. Интересно, откуда он?
— Прошу прощения,- вмешался вдруг Сэм.- Я знаю, откуда он. Из Хоббитона этот чёрный всадник, ежели он только здесь один-единственный. И знаю даже, куда он путь держит.
— То есть как? — сурово спросил Фродо, метнув на Сэма изумлённый взгляд.- Знаешь, и не сказал?
— Да я только сейчас вспомнил, сэр, прошу вашего прощения. Оно ведь как было: я давеча к моему старику с ключами, а он мне и говорит: «Вот те раз,- говорит,- а я-то, дурак, думал, что ты уехал с мистером Фродо нынче поутру. Тут, понимаешь, приставал один: куда, говорит, делся мистер Торбинс из Торбы-на-Круче? А куда ему деться, уехал и всё тут. Я и послал его в Кроличью Балку, но он мне, понимаешь ли, здорово не понравился. Уехал, говорю, уехал мистер Торбинс и обратно не будет, так он на меня, представляешь, зашипел, ровно змей». «А он из каких был-то?» — это я у отца спрашиваю. «Да кто его знает,- говорит,- только уж точно не хоббит. Высокий такой и чёрный, наклонился надо мной и сопит. Небось дальний, из Большого народа. Выговор такой шепелявый». Особо-то мне было некогда отца расспрашивать, вы же меня ждали; ну, а потом позабыл вам сказать. Да и старик мой подслеповат, а этот когда подъехал, уже стемнело. Надеюсь, отец никакого вреда не наделал, да и я тоже.
— Да старик-то, что с него взять? — отозвался Фродо.- Я и сам слышал, как он говорил с чужаком, который про меня расспрашивал; даже собрался было пойти узнать у него, в чём дело. Жаль, не пошёл, и досадно, что ты мне раньше не сказал. Нам бы надо поосторожнее.
— А может, это вовсе и не тот всадник,- вмешался Пин.- Вышли мы тайком, шли без шума, не мог он нас выследить.
— А сопел да вынюхивал, как и тот,- сказал Сэм.- И тоже весь чёрный.
— Зря мы Гэндальфа не дождались,- пробормотал Фродо.- А может и не зря, трудно сказать.
— Так ты про всадника-то про этого что-нибудь знаешь? Или просто догадки строишь? — спросил у Фродо Пин, расслышавший его бормотание.
— Ничего я толком не знаю, а гадать боюсь,- задумчиво ответил Фродо.
— Ну, твоё дело, милый родственничек! Пожалуйста, держи про себя свои секреты, только дальше-то как будем? Я бы непрочь передохнуть-поужинать, но лучше возьмём-ка ноги в руки. А то мне что-то не по себе от ваших россказней про нюхающих всадников.
— Да, нам лучше не задерживаться,- сказал Фродо.- И давайте не по дороге, а то вдруг этот всадник вернётся, или другой объявится. Прибавим шагу: до Забрендии ещё идти и идти.

По траве тянулись длинные тонкие тени деревьев. Хоббиты придерживались каменистой россыпи слева от дороги, чтобы двигаться как можно незаметнее. Это было нелегко, потому что трава была плотной и кочковатой, почва неровной, а деревья стояли всё плотнее да плотнее.
Позади них багровое солнце клонилось к холмам, и вечерние сумерки начались прежде, чем путники миновали наконец длинный прямой отрезок дороги. С этого места основной путь уводил влево, к Йольским низинам[54] и Стоку, но вправо отходила дорожка, которая, петляя, вела через древнюю дубовую рощу к Лесному Пределу. «Вот сюда мы и свернём»,- сказал Фродо.
Недалеко от развилки хоббиты набрели на громадный рухнувший ствол. Дерево всё ещё жило, хотя его поломанная крона широко раскинулась по земле: на некоторых сучьях ещё сохранилась листва. Ствол был дуплястый, из-за чего, очевидно, и свалился когда-то с громким треском. Хоббиты забрались внутрь и устроились на подстилке из старой листвы и трухи. Они отдохнули, слегка перекусили, тихонько переговариваясь и время от времени прислушиваясь.
Когда они снова вернулись на дорогу, наступили сумерки. В сучьях пел западный ветер. Листва шелестела. Вскоре дорога начала постепенно, но неуклонно теряться во тьме. На тёмном востоке появились первые звёзды. Чтобы приободриться, хоббиты маршировали в ряд и в ногу. Постепенно, когда звёзды высыпали гуще и ярче, чувство тревоги оставило их, и они перестали напряжённо прислушиваться, не загремят ли копыта. Путники начали даже, как принято у хоббитов, когда они долго гуляют и особенно когда приближаются ночной порой к дому, тихонько напевать. В таких случаях обычно поются застольные песни или колыбельные, но сейчас друзья затянули песню странствий (конечно, не без упоминания об ужине и кроватях). Слова сочинил Бильбо Торбинс на старый, как горы, мотив и обучил этой песне Фродо ещё в те времена, когда они гуляли по тропинкам речной долины и говорили о его приключениях.
За каждым углом ждать могут пока
Огромное дерево или скала.
Пусть будет в камине огонь пылать,
Пускай под крышей готова кровать,
Но надо, но надо нам их повидать,
Пока не устали ноги шагать.
Цветы и деревья, листва и трава
Пусть мимо плывут, пусть мимо плывут!
Живые ручьи в зелёных холмах
Пусть рядом бегут, пусть рядом бегут!
За каждым углом ждать могут пока
Неведомый путь, потайные врата.
Сегодня, быть может, свернули мы вбок,
Но завтра, наверно, настанет наш срок
Пойти укромной тропой, что ведёт
От лунных краев до солнца ворот.
Боярышник, сливы, орехи и соты
Оставьте другим! Оставьте другим!
Песочек и скалы, ложбины и воды,
Махните вы им! Махните вы им!
Покиньте свой дом и взгляните кругом,
Любою тропинкой ступайте потом,
Пока не заблещут ночною порой
Лучистые звёздочки над головой.
Тогда повернитесь вы к дому лицом
И живо в постель отправляйтесь потом.
Туманы и сумрак, тучи и мгла
Не будут пугать! Не будут пугать!
Уютен свет лампы, и кухня тепла,
А там и в кровать! А там и в кровать!

Песня кончилась.
— Немедля в кровать! Немедля в кровать! — заорал Пин.
— Тише! — шикнул Фродо. — Как будто снова стук копыт.
Все трое замерли, вслушиваясь, словно тени. По дороге чётко разносился неторопливый цокот, пока ещё сзади, но все ближе — с подветренной стороны. Они тишком перебежали дорогу и юркнули поглубже в густую тень угрюмых дубов.
— Далеко заходить не будем,- сказал Фродо.- Нас не видно, а я хочу поглядеть: неужели ещё один?
— Ладно,- согласился Пин.- Только не забудь про его нос!
Цокот приближался. Прятаться как следует им было уже некогда, и Сэм с Пином схоронились за огромным пнём, а Фродо подполз на пару ярдов поближе к дороге. Светло-серой полосой прорезала она лесной сумрак. Наверху вызвездило, но луны не было.
Копыта стихли. Фродо увидел, как что-то чёрное промелькнуло на освещённом пространстве между деревьями и остановилось — две тени, словно кто-то вёл лошадь, слились с темнотой. Потом чёрная тень возникла там, где они сошли с тропинки, в том самом месте. Она заколыхалась, и Фродо расслышал тихое внимательное сопение, а потом тень словно бы осела и поползла к нему.
Фродо опять захотелось надеть Кольцо. На этот раз желание было столь сильным, что его рука оказалась в кармане прежде, чем он успел это сообразить. Но вдруг раздалась звонкая песня и зазвучал лёгкий смех. Чистые голоса, словно весёлые колокольчики, всколыхнули прохладный ночной воздух. Чёрная тень поднялась, попятилась и, слившись с тенью лошади, утонула в сумраке по ту сторону дороги. Фродо перевёл дыхание.
— Эльфы! — воскликнул Сэм хрипло, как спросонья.- Эльфы, сэр!
Он бы так и кинулся на голоса, но Фродо с Пином удержали его.
— Да, эльфы,- сказал Фродо.- Это ведь Лесной Предел. Эльфы в Шире не живут, но почти каждый год проходят через него весной и осенью из своих земель за Башнями. Вот уж кстати-то! Вы же ничего не видели, а Чёрный Всадник спешился и уже полз прямо к нам, когда началась песня. Она его спугнула.
— Ну, а к эльфам-то идём или не идём? — заторопил Сэм. Про всадника он уже и думать забыл.
— Слышишь? Они сами сюда идут,- сказал Фродо.- Надо только подождать.
Пение приближалось. Один ясный голос пел звонче всех остальных. Слова были дивные, древние, только Фродо понял их, да и то с трудом. Но вслушиваться было и не надо: напев подсказывал слова. Фродо разобрал их так:
Зарница всенощной зари
За дальними морями,
Надеждой вечною гори
Над нашими горами!
О Элберет! Гилтониэль!
Надежды свет далёкий!
От наших сумрачных земель
Поклон тебе глубокий!
Ты злую мглу превозмогла
На чёрном небосклоне
И звёзды ясные зажгла
В своей ночной короне.
Гилтониэль! О Элберет!
Сиянье в синем храме!
Мы помним твой предвечный свет
За дальними морями!
И кончилась песня.
— Это же Высшие эльфы. Песня-то про Элберет! — изумился Фродо.- Мало кто из этого прекраснейшего народа забредает к нам в Хоббитанию; немного их теперь осталось в Средиземье, к востоку от Великого Моря. Очень странно!
Хоббиты сидели в тени у тропки и ждали. Скоро появились эльфы. Звёздным светом мерцали их глаза, в тихом сиянии струились волосы, серебристая тропа возникала у них под ногами. Прошли они молча, и только последний эльф обернулся, посмотрел на хоббитов и рассмеялся.
— Неужели Фродо? — звонко воскликнул он.- Поздновато! Заблудились, что ли?
Он позвал остальных, и эльфы обступили сидящих.
— Чудеса, да и только! — сказали они.- Трое хоббитов ночью в лесу! Такого не бывало со времён Бильбо! Что случилось?
— Ничего не случилось, о Дивный народ,- сказал Фродо,- просто нам с вами оказалось по пути. Я люблю гулять при звёздах и был бы рад составить вам компанию.
— Вот уж без вас обойдёмся, нудный народ хоббиты! — рассмеялись они.- Откуда вы знаете, что нам по пути — ведь путь наш вам неизвестен!
— А откуда вы знаете, кто я такой? — спросил в ответ Фродо.
— Тут и знать нечего,- отвечали они.- Мы много раз видели тебя с Бильбо. Это ты нас не видел.
— Кто вы и кто ваш предводитель? — спросил Фродо.
— Я, Гилдор,- отвечал эльф, который первым заметил хоббитов.- Гилдор Инглорион из дома Финрода. Мы Изгнанники, большая часть нашего рода давным-давно отплыла и мы тоже лишь немного помедлим здесь, прежде чем уйти за Великое Море. Но некоторые из нас пока ещё мирно живут в Раздоле. Впрочем, расскажи-ка лучше про себя, Фродо. С тобой ведь что-то неладно? Ты испуган?
— О Мудрый народ,- вмешался Пин.- Скажите нам, кто такие Чёрные Всадники?
— Чёрные Всадники? — тихо откликнулись они.- А что вам до Чёрных Всадников?
— Ехали за нами двое… или один, быть может,- сказал Пин.- Вот как раз отстал, когда вы явились.
Эльфы ответили не сразу; они посовещались на своём языке, потом Гилдор обернулся к хоббитам.
— Мы пока подождём об этом говорить,- сказал он.- А вам действительно лучше будет пойти с нами. У нас это не в обычае, но пусть так, идите. С нами и переночуете.
— О Дивный народ! Я и надеяться не смел! — сказал Пин, а Сэм, тот просто онемел от радости.
— Спасибо тебе, Гилдор Инглорион,- сказал Фродо и поклонился.- Элен сейла луменн оментиелво, звезда воссияла над часом нашей встречи,- прибавил он на древнеэльфийском языке.
— Осторожнее, друзья! — смеясь, предостерег своих Гилдор.- Вслух не секретничайте! С нами знаток древнего наречия! Бильбо владел им весьма хорошо. Привет тебе, Друг Эльфов! — сказал он, поклонившись Фродо.- Мы рады, что нам по пути. Пойдём, но иди в середине, чтобы не отстать и не заблудиться: впереди долгая дорога.
— Долгая? А вы куда? — спросил Фродо.
— В самую глубь Лесного Предела. Идти далеко, но там отдохнёшь, и завтрашний путь твой станет короче.
Шли они молча и мелькали, как тени, ибо эльфы ходят ещё бесшумнее хоббитов. Пин стал было задрёмывать и спотыкаться, но рядом шёл эльф, держал его под руку и не давал упасть. А Сэм шагал рядом с Фродо, как во сне,- страшноватом, но восхитительном.

Лес по обе стороны тропинки густел и густел: смыкающиеся деревья были моложе, а стволы у них — толще; потом тропа углубилась в лощину, справа и слева нависли заросли орешника. Наконец эльфы свернули в самую чащу, где справа вдруг словно чудом открылась узкая зелёная просека; теснее и теснее смыкались высокие стены деревьев — но вдруг расступились, и впереди простёрся ровный луг, матово-серый в ночном свете. С трёх сторон окружал его лес, а с востока он обрывался крутым склоном, и могучие древесные кроны вздымались к ногам откуда-то снизу. В долине близ склона мерцало несколько огоньков (это была деревенька Лесосечка), плоские туманные дали меркли в звёздном свете.
Эльфы уселись на траве и завели между собой негромкий разговор, хоббитов они словно бы перестали замечать. А те дремали, укутавшись в плащи и одеяла. Ночь надвинулась: деревенские огоньки в долине погасли. Пин крепко уснул, улёгшись щекой на кочку.
Высоко на востоке зажглась Звёздная Сеть, Реммират; пронизывая туман, разгорелся, как пламенный рубин, Боргил. Потом вдруг, словно по волшебству, небо разъяснилось, а из-за окраины мира блеснул Небесный Меченосец Менельвагор в сверкающем поясе. Эльфы встретили его звонкой песней, и где-то неподалёку вспыхнуло ярко-алое пламя костра.
— Что же вы? — позвали хоббитов эльфы.- Идёмте! Настал час беседы и веселья.
Пин сел, протёр глаза и зябко поежился.
— Добро пожаловать, друзья! Костёр горит, и ужин ждёт,- сказал эльф, склонившись к сонному Пину.
С южной стороны зелёный луг уходил в лес и становился лесным чертогом, крышей которому служили ветви деревьев. Мощные стволы выстроились колоннадой. Посредине чертога полыхал костёр, а на древесных колоннах ровно горели серебристо-золотым светом факелы. Эльфы сидели вокруг огня на траве или на круглых чурбачках. Верней, одни сидели, другие раздавали кубки и разливали вино, а третьи разносили яства.
— Угощение скудно,- извинились они перед хоббитами,- мы ведь не у себя дома, это походная стоянка. Вот будете у нас, тогда примем по-настоящему.
— Да я даже в день рожденья вкуснее не угощал,- сказал Фродо.
Пин потом не слишком помнил, что он пил и ел: он больше глядел на ясные лица эльфов и слушал их голоса, разные и по-разному дивные; и казалось ему, что он видит чудесный сон. Он только помнил, что давали хлеб: белый и такой вкусный, будто бы ты изнемогал от голода, а тебе протянули пышный ломоть; потом он выпил кубок чего-то чистого, как из родника, и золотистого, словно летний вечер.
А Сэм и словами не мог описать, что там было, и вообще никак не мог изобразить, хотя помнил эту радость до конца дней своих. Он, конечно, сказал одному эльфу: «Ну, сударь, будь у меня в саду такие яблоки, вот тогда я был бы садовник! Правда, чего там яблоки, вот пели вы, так это да!»
Фродо пил, ел и разговаривал, не без труда подбирая слова. Он еле-еле понимал по-эльфийски и вслушивался изо всех сил. Ему было приятно, что он мог хотя бы поблагодарить тех, кто ему прислуживал, на их родном языке. А они улыбались и радовались: «Ай да хоббит!»
Потом Пин уснул, и его осторожно уложили на мягкое травяное ложе между корнями деревьев. Сэм встряхивал головой и не желал покидать хозяина. Пин уже видел седьмой сон, а Сэм всё сидел у ног Фродо: крепился, крепился — и наконец уснул. Зато Фродо ещё долго не спал: у него был разговор с Гилдором.

О былом и нынешнем говорили они, и Фродо долго расспрашивал его про последние события за пределами Хоббитании. Вести в основном были печальные, зловещие: тьма сгущалась, люди воевали, а эльфы уходили. Наконец Фродо задал вопрос, который волновал его больше всего:
— Скажи, Гилдор, ты с тех пор видел Бильбо?
— Видел,- улыбнулся Гилдор.- Дважды. На этом самом месте он с нами прощался. А другой раз — далеко отсюда.
Больше он о Бильбо ничего не сказал, и Фродо замолк.
— Поговорим о тебе, Фродо,- предложил Гилдор.- Кое-что я про тебя уже знаю: и по лицу догадался, и вопросы твои недаром. Ты покидаешь Шир в тяжком сомнении: за своё ли дело взялся, удастся ли тебе его завершить и вернёшься ли ты когда-нибудь? Так?
— Так,- подтвердил Фродо.- Только я думал, что про мои дела знает один Гэндальф, да вот ещё Сэм.
Он поглядел на Сэма — тот мирно посапывал.
— От эльфов тайны к Врагу не просачиваются,- сказал Гилдор.
— К Врагу? — удивился Фродо.- Значит, ты знаешь, почему я ухожу из Хоббитании?
— Я знаю, что Враг гонится за тобою попятам,- отвечал Гилдор,- а почему — этого не знаю. Но помни, Фродо: опасность впереди и позади, опасность отовсюду.
— Ты про Всадников? Я так и подумал, что они от Врага. Но кто они такие?
— Тебе Гэндальф ничего про них не говорил?
— Про них — нет, ничего.
— Тогда и не надо — ведь страх обессиливает. По-моему, ты вышел в последний час, если уже не опоздал. Не медли и не оглядывайся, ибо Шир больше тебе не защита.
— Твои намёки и недомолвки пугают больше, чем разговор напрямик,- воскликнул Фродо.- Я знал, что впереди опасности, но думал, что хотя бы нашу Хоббитанию мы минуем без всяких злоключений. Неужели же хоббиту нельзя спокойно дойти от Приречья до Брендидуина?
— Хоббитания не ваша,- возразил Гилдор.- Жили в ней до вас, будут жить и после, когда хоббиты станут сказкой; вы же не сами по себе живёте; а если и отгородились от мира, то мир-то не отгораживался от вас.
— Да знаю я, только ведь всегда у нас было мирно, спокойно и уютно. А теперь-то что делать? Я решил потихоньку оставить Хоббитанию и пробираться в Раздол. И вот выследили прежде даже, чем я дошёл до Забрендии. Как быть?
— Иди, куда собирался. Мужества у тебя, по-моему, хватит. А за более чётким советом обратись к Гэндальфу. Я ведь не знаю причин твоего бегства, поэтому не могу сказать, каким средствами твои преследователи будут атаковать тебя. Это наверняка ведомо Гэндальфу. Ты ведь с ним увидишься прежде, чем оставишь Шир?
— Надеюсь. Это, кстати, тоже тревожит меня. Я ждал его до последней минуты: он должен был прийти в Хоббитон самое позднее два дня назад — и не пришёл. Как ты думаешь, что могло случиться? Может, подождать его?
Гилдор помрачнел и задумался.
— Дурные вести,- проговорил он наконец.- Гэндальф никогда не запаздывает. Есть, однако же, присловье: в дела мудрецов носа не суй — голову потеряешь. Сам решай, ждать тебе или идти.
— Есть и другое присловье,- заметил Фродо.- «У эльфов совета спрашивать — только зря время терять: вечно надвое говорят».
— Вот как? — рассмеялся Гилдор.- Эльфы осторожны в советах, ибо совет, даже данный мудрецом мудрецу, — опасный дар, и любой путь может обернуться бедою. А как бы ты хотел? Сам мне всего не сказал, но надеешься, что мне виднее? Ладно, раз уж тебе так нужен совет, рискну дружбы ради. Иди, не медли. Если же Гэндальф до твоего ухода не объявится, обязательно подыщи себе спутника — один не ходи. Присмотрись к друзьям и выбери самого надёжного. Да не забудь поблагодарить меня за совет — я даю его неохотно. У эльфов свои заботы и свои печали, совсем иные, чем у хоббитов и у прочих. Редко скрещиваются наши пути случайно или в силу обстоятельств; возможно, что на сей раз мы встретились не случайно, но цель мне неясна, потому боюсь сказать лишнее.
— Я тебе глубоко благодарен,- отозвался Фродо,- но про Чёрных Всадников ты мне всё-таки зря не объяснил. Если я приму твой совет, то могу долго ещё не увидеть Гэндальфа, и мне нужно точно знать, какая опасность преследует меня.
— Разве не достаточно знать, что это слуги Врага? — сказал Гилдор.- Беги от них! Ни слова с ними! Они — смерть! Не выспрашивай меня! Но сердце говорит мне, что прежде, чем всё кончится, ты, Фродо, сын Дрого, будешь знать больше об этих ужасных созданиях, чем Гилдор Инглорион. Да хранит тебя Элберет!
— А храбрость откуда я возьму? — спросил Фродо.- Вот её-то мне в основном и не хватает.
— Ну, храбрость непонятно откуда и берётся, — заметил Гилдор.- Надейся, хватит тебе храбрости! А пока спи! Утром нас уже не будет, но гонцов мы вышлем. Отряды Скитальцев узнают про тебя — без охраны и помощи не останешься. Я назвал тебя Другом Эльфов: пусть же звёзды освещают твой путь до конца! Редко доводилось нам принимать столь приятных гостей и радостно слышать слова древнего наречия из чужих уст.
Не успел Гилдор договорить, как Фродо вдруг почувствовал, что засыпает.
— Я и правда, пожалуй, посплю,- пробормотал он.
Эльф отвёл его к травяному ложу рядом с Пином; он вытянулся и тут же уснул, как убитый.

Напрямик по грибы

Фродо пробудился на диво свеж и бодр. Он лежал под густой сенью склонённых почти до земли тяжёлых ветвей; на постели из душистой травы и папоротников было мягко и уютно. Солнце просвечивало сквозь трепетную, ещё зелёную листву. Он потянулся и проворно выпрыгнул из своего живого шалаша.
Сэм сидел на траве у лесной опушки. Пин разглядывал небо и прикидывал погоду. Эльфы ушли.
— Фрукты, питьё и хлеб они нам оставили,- сказал Пин.- Давай, завтракай. Хлеб ещё совсем свежий. Я бы и без тебя всё слопал, да Сэм прямо изо рта рвёт.
Фродо уселся возле Сэма и принялся за еду.
— Ну, и какие планы на сегодня? — поинтересовался Пин.
— Как можно скорее дойти до Забрендии,- отвечал Фродо, уписывая за обе щёки.
— А Всадники сегодня покажутся, как по-твоему? — весело спросил Пин к неудовольствию Фродо.
Под утренним солнцем его не слишком пугала даже перспектива повстречать не одного всадника, а целый отряд.
— Возможно,- сухо сказал Фродо.- Хорошо бы до реки добраться, чтоб они не заметили.
— Ну, а Гилдор тебе про них что-нибудь объяснил?
— Так, кое-что, намёками да загадками,- уклонился Фродо.
— Ты спросил, почему они нюхают?
— Мы в подробности не входили,- сказал Фродо с набитым ртом.
— А надо было. По-моему, это самое главное.
— Коли так, то Гилдор тебе слова бы лишнего не сказал,- отрезал Фродо.- И вообще, оставь ты меня в покое! Я, может, не хочу болтать за едой! Я, может, подумать хочу!
— Это за едой-то? — удивился Пин.- Много надумаешь! — Он встал и пошёл поразмяться.
А Фродо и вправду думал: что утро яркое, даже чересчур яркое, в самый раз для погони. И о словах Гилдора. Но его невесёлые думы разогнал звонкий голос Пина. Он бегал по опушке и весело пел.
«Нет, я не могу! — решил про себя Фродо.- Одно дело — позвать их с собой на прогулку через Хоббитанию — устанут и проголодаются, тем приятнее будет поесть и поспать. А на чужбину, голодать и мучиться — нет, не возьму я их, даже если и захотят. Мне оставлено, я и в ответе. Даже Сэма, и того не стоит».
Он посмотрел на Сэма Скромби и встретил его взгляд.
— Ты что, Сэм? — спросил он.- Что смотришь? Я ведь ухожу из Хоббитании, ухожу сразу, как смогу. Теперь, пожалуй, в Балке и дня не задержусь.
— Ну что ж, сэр!
— А ты со мной, что ли?
— Конечно.
— Опасное это дело, Сэм. Очень опасное. Вернуться живым почти и надежды нет.
— Тогда уж и я с вами не вернусь, сэр, чего там,- сказал Сэм.- Они мне: «Ты смотри, его не бросай!» А я им и говорю: как же, сейчас брошу, дожидайтесь. Да я с ним хоть на луну отправлюсь, и пусть только эти, как их, Чёрные Всадники, встанут поперёк: будут иметь дело со Скромби, не обрадуются. А они в смех.
— Да кто они, ты о ком говоришь?
— Эльфы, сэр. Ночью был разговор. Они-то, похоже, знают, что вы уходите. Ну, я спорить и не стал. Ох, сэр, что за народ! Ну и ну! Дивный народ!
— Да, народ дивный,- согласился Фродо.- Ну, вот ты на них теперь поглядел — понравились они тебе?
— Да как сказать, сэр,- задумчиво отвечал Сэм.- Выше они моих «нравится» — «не нравится», одно слово. Выходит, совершенно неважно, что там я себе о них думаю. Но они совсем не такие, как я ожидал. Древние — а при том юные, весёлые — и вроде бы печальные,- поди-ка разберись.
Фродо изумлённо поглядел на Сэма, будто и в нём ждал странных перемен. Говорил не тот Сэм Скромби, которого он знал,- а с виду тот самый, только что лицо необычайно задумчивое.
— Так зачем же тебе уходить из Хоббитании, раз ты их повидал? — спросил Фродо.
— Да понимаете, сэр, с этой ночи я какой-то другой. Вроде как предугадываю, что ли. Знаю — путь долгий, ведёт в темноту… а назад нельзя. Эльфы, драконы, горы — это всё, конечно, здорово… да мне-то не за этим надо с вами идти. Тут штука-то в чём? Мне ведь, прежде чем всё кончится, обязательно что-то сделать надо, и это впереди ждёт, и не здесь, не в Хоббитании… если вы понимаете, про что я толкую.
— Нет, не понимаю, Сэм. Но Гэндальф, кажется, выбрал мне хорошего спутника. Ладно, пойдём вместе.
Фродо молча покончил с завтраком. Потом встал, огляделся и позвал Пина. Тот прибежал немедля.
— Пора выходить,- объявил Фродо.- Заспались мы, а путь неблизкий.
— Это ты заспался,- сказал Пин.- Я-то давно проснулся; мы только и ждали, пока ты кончишь есть да размышлять.
— Вот и кончил. Нам надо как можно скорей к Зайгородному парому. Только делать крюк и возвращаться к дороге, с которой мы вчера сошли, я не собираюсь. Срежем напрямик.
— Напрямик — это лететь надо,- отозвался Пин.- Пешком пути нет.
— Найдём,- сказал Фродо,- проберёмся. Паром к востоку от Лесного Предела, а дорога забирает влево — вон там, видите? Она обходит Мариши[55] с севера и упирается в Брендидуинский тракт за Стоком. Петля в несколько миль. Так что если пойдём прямо, то срежем на четверть.
— Дольше едешь — дальше будешь,- возразил Пин.- Местность трудная: болота, бездорожье,- Мариши, одно слово. Я же здесь бывал. А если ты насчёт Чёрных Всадников, то с ними разницы нет — что на дороге, что в лесу или в поле.
— В лесу и в поле легче спрятаться,- заметил Фродо.- Ждут нас на дороге, а в стороне, глядишь, и разыскивать не будут.
— Ладно! — согласился Пин.- Пойдём прыгать по кочкам: ты впереди, мы за тобой. Но это жестоко! Я рассчитывал очутиться до заката у «Золотого Шестка» в Стоке. Лучшее пиво в Восточном уделе. Было, во всяком случае. Давно я его не пробовал.
— Тогда и спорить не о чем,- решил Фродо.- Дольше едешь — дальше будешь, но в кабаке и вовсе застрянешь. Ишь ты, нацелился на «Золотой Шесток». Нет, нам бы успеть до заката к парому. А ты что думаешь, Сэм?
— Я-то что, я как вы скажете,- вздохнул Сэм, вопреки собственным дурным предчувствиям и глубокому сожалению о лучшем пиве Восточного удела.
— Стало быть, договорились, пошли в болото и колючки,- заключил Пин.

Жарко было почти как вчера; но набегающие с запада облака грозили дождем. Хоббиты спустились по крутому травянистому склону и нырнули в заросли с расчетом обойти Лесосечку слева, срезать наискосок лесом, который жался к восточному склону холмов, и выйти на открытое место, а уж оттуда — напрямик к парому через поля, где не было никаких преград, кроме нескольких канав и изгородей. Фродо прикинул, что по прямой это будет миль восемнадцать.
Вблизи заросли оказались куда гуще, чем виделись издалека. Никакой тропы не было, путники шли наобум, продвигаться быстро не получалось. Пробравшись к речке, они увидели глинистые обрывы, с которых свисали колючие плети ежевики. Река преграждала путь: чтобы перейти через неё, надо было измызгаться, исцарапаться и вымокнуть. Хоббиты остановились, прикидывая, как быть.
— Для начала неплохо! — мрачно заметил Пин.
Сэм поглядел назад — в просвет между деревьями ещё виден был зелёный гребень лесного холма, откуда они спустились.
— Смотрите! — шепнул он, схватив Фродо за локоть. Путники обернулись и увидели на фоне неба чёрного коня, а рядом — чёрную ссутуленную фигуру.
Назад пути не было. Фродо первым съехал вниз по глине, к густым прибрежным кустам.
— Вот так! — сказал он Пину. Что ты, что я — оба мы правы. Напрямик, может, и не ближе; но хороши бы мы были, если бы пошли по дороге. У тебя лисьи уши, Сэм, крадётся кто-нибудь за нами?
Они замерли и затаили дыхание: погони было не слышно.
— Такой спуск лошадь не одолеет,- объявил Сэм.- Но этот, видать, знает, что мы тут спустились. Пойдёмте-ка лучше отсюда поскорее.
Идти оказалось совсем непросто: попробуй-ка с мешками продраться через кустарник и ежевику. Оставшийся позади хребет прикрывал их от ветра, воздух был душен и неподвижен. Когда хоббиты выбрались наконец на более открытое место, то вспотели, устали и страшно исцарапались, а вдобавок ещё и не были уверены, в каком направлении идти дальше. Они достигли низины: берега реки выположились, русло расширилось и запетляло,- вода бежала к Маришам и Брендидуину.
— Да это же ручей, по которому Сток назван! — понял Пин.- Если мы хотим двигаться по плану, то лучше перейти тут и взять вправо.
Мелководьем они перешли речку и оказались почти на виду — их прикрывали только заросли осоки да редкие деревья. Однако затем они снова подошли к полосе леса: в основном высокие дубы, кое-где ильмы и ясени. Земля ровная, подлеска почти нет, но деревья стояли слишком тесно, чтобы хоббиты могли видеть далеко вперед. Ветер взметнул сухую листву и затих, а потом хлынул дождь. Путники торопливо побрели дальше то по траве, то по глубокой лесной подстилке, а по листве барабанила и стекала тонкими струйками вода.
Примерно через полчаса Пин сказал:
— Мы, пожалуй, слишком вправо забрали и идём теперь вдоль леса. Полоска-то не слишком широка — точно не больше мили, а местами и меньше. Давно должны были выйти в поле.
— Нет уж, не будем плутать,- сказал Фродо,- а то совсем заплутаемся. Пошли прямо. Да и боюсь я выходить на открытое место.

Они прошли, наверное, ещё пару миль. Сквозь рваные тучи проглянуло солнце, и дождь стал реже. Было за полдень, а голод не тётка. Они устроились под развесистым ильмом; пожелтевшая листва его ещё не осыпалась, и у корней было совсем сухо. Эльфы наполнили их фляги давешним бледно-золотистым напитком, свежим, чистым, медвяным. Вскоре они уже смеялись над моросившим дождём, а заодно и над Чёрными Всадниками. Идти-то оставалось всего ничего.
Фродо привалился спиной к стволу и закрыл глаза. Сэм с Пином, устроившиеся рядом, в полголоса завели:
А ну — развею тишину,
Спою, как пели в старину,
Пусть ветер воет на луну
И меркнет небосвод.
Пусть ветер воет, ливень льёт,
Я всё равно пойду вперёд.
А чтоб укрыться от невзгод,
Во флягу загляну.
— А ну! Во флягу загляну! — чуть громче пропели они — и осеклись.
Фродо вскочил на ноги. С ветром донёсся протяжный вой, цепенящий, злобный и унылый. Он перекатывался из дола в дол, наливаясь холодной, хищной яростью, и, как тупой бурав, сверлил уши. Они слушали, словно бы оледенев; а вою, не успел он прерваться, ответило дальнее завывание, такое же яростное и жуткое. Потом настала мёртвая тишина. Лишь ветер шуршал в листьях.
— Странный какой крик, правда? — сказал Пин деланно-бодрым, но слегка дрожащим голосом.- Птица, наверно; правда, не слышал я у нас в Хоббитании таких птиц.
— Не зверь и не птица,- возразил Фродо.- Один позвал, другой ответил — и даже слова были в этом кличе, хоть я и не разобрал их. Только перекликивались точно не хоббиты.
Обсуждать не стали. На уме у всех были Чёрные всадники, а про них лучше помалкивать. Идти — опасно, оставаться — ещё опаснее, но ведь рано или поздно всё равно придётся пробираться через поля к парому, — и тогда лучше поскорее, чтоб засветло. Они вскинули мешки на плечи и припустили.

Вскоре лес резко оборвался; дальше раскинулись луга. Видно, они и правда слишком забрали к югу: за равниной маячила невысокая Косая Гора по ту сторону Брендидуина, но сейчас она была слева. Крадучись, хоббиты выбрались из-под деревьев и затрусили лугом.
Поначалу без лесного прикрытия было страшновато. Далеко позади возвышалось лесистое всхолмье, где они завтракали. Фродо оглядывался: не виден ли там — крохотной чёрной точкой на фоне неба — недвижный Всадник. Всадника не было. Солнце прожгло облака и опускалось за дальние холмы, яркими закатными вспышками озаряя равнину. Страх отпустил; но тоскливая неуверенность росла. Однако земля была уже не дикая: покосы, пажити. Потом потянулись изгороди с воротами, возделанные поля, дренажные канавы. Всё было знакомо, надёжно и мирно: обыкновенный уголок Шира. Путники, что ни шаг, успокаивались. Да и река была всё ближе и ближе, а Чёрные Всадники остались где- то позади — лесными призраками.
Краем большого, заботливо ухоженного брюквенного поля они подошли к крепким воротам. За ними между низкими, плотными живыми изгородями пролегала прямая колея, ведущая к приусадебной рощице. Пин остановился.
— Знаю я эти поля и ворота! — сказал он.- Это же хутор Бирюка[56]! Вон там, за деревьями!
— Из огня да в полымя! — всполошился Фродо с таким видом, будто ненароком оказался у драконьего логова.
Сэм и Пин изумлённо уставились на него.
— А чем тебе не по душе старый Бирюк? — удивился Пин.- Всем Брендизайкам он добрый друг. Бродяг не любит, псы у него злющие — ну так ведь и места здесь такие, чуть ли не граница. Тут, знаешь, не зевай.
— Это всё верно,- сказал Фродо и смущённо рассмеялся.- Да вот боюсь я Бирюка с его собаками — по старой памяти боюсь. Мальчишкой я к нему, бывало, лазил за грибами — и частенько попадался. А в последний раз он отлупил меня как следует, взял за шиворот и показал собакам. «Видите этого злыдня? — говорит.- Как он к нам снова пожалует, ешьте его с потрохами, я разрешаю. А пока — ну-ка проводите». И они шли за мной до самого парома, представляете? У меня душа в пятках трепыхалась, хотя собаки знали, что делали: шли за мной, рычали, но не трогали, раз не велено.
Пин захохотал.
— Ну вот и разберётесь,- сказал он.- Ты же тут вроде жить собрался. Бирюк — мужик что надо, если к нему за грибами не лазить. Пойдём-ка по дороге, чтобы видно было, что мы не какие-нибудь бродяги. А встретим его, слово за мной. С Мерри они приятели, да и я, было время, частенько вместе с ним сюда заглядывал.

Путники шли гуськом вдоль колеи; вскоре среди деревьев показались тростниковые крыши усадьбы и приусадебных строений. Бирюки, Мокролапы[57] из Стока и большинство обитателей Маришей жили в домах. Вот и здесь за высокой крепкой оградой с широкими дубовыми воротами стоял прочный, ладный кирпичный дом.
Из-за ворот раздался звонкий, дружный лай, потом окрик:
— Клык! Волк! Хват! Ко мне!
Фродо и Сэм замерли, а Пин сделал ещё несколько шагов. Ворота приоткрылись, и три громадных пса кинулись к путникам с буйным лаем. На Пина они внимания не обратили. Двое бросились к Сэму, прижали его к забору и обнюхивали, рыча при любом его движении. Третий, огромный и по виду самый свирепый, стал перед Фродо, следя за ним с глухим ворчанием.
Из ворот вышел толстый, коренастый и краснолицый хоббит.
— Здрасте! Привет! А позвольте узнать, кто вы такие и чего вам тут надо? — спросил он.
— Добрый вечер, мистер Бирюк! — поздоровался Пин.
Тот пригляделся.
— Ба, да это никак мастер Пин — мистер Перегрин Крол, я хотел сказать! — Бирюк широко ухмыльнулся.- Давненько я вас не видел. Ну, вам повезло, что мы старые знакомые. Я как раз собирался спустить собак. Бродят тут всякие, а сегодня особенно. Ох, близковато к реке,- сказал он, покачав голой.- А этот и вообще невесть откуда пожаловал, чудо-юдо какое-то. Другой раз нипочём его не пропущу. Костьми лягу.
— Это вы о ком? — спросил Пин.
— Да он вам недавно навстречу поехал. Как же вы разминулись? — удивился Бирюк.- Я же говорю — чудо-юдо, и вопросы чудные… Да вы бы зашли в дом, поговорим толком. Я как раз пива наварил.
Ему, видно, хотелось порассказать о пришельце не спеша и подробно.
— А собаки? — спросил Фродо тревожно.
— Собаки вас не тронут, коли я им не велю,- рассмеялся хозяин.- Эй, Клык! Хват! К ноге! — позвал он.- К ноге, Волк!
К облегчению Фродо и Сэма собаки отошли.
— Это мистер Фродо Торбинс,- представил Пин.- Вы его, наверно, не помните, но он, было время, жил в Хороминах.
При имени «Торбинс» Бирюк изумлённо и пристально поглядел на Фродо. Тот подумал было, что припомнились ворованные грибы и что на него сейчас спустят собак. Но хозяин взял его под руку.
— Ну и дела,- сказал он.- Это же надо, а? Об хоббите речь, а хоббит навстречь! Заходите, заходите! Есть разговор.
Все расселись в кухоньке у широкого камина. Хозяйка принесла пиво в корчаге и разлила по четырём кружкам. Пиво было — вкуснее некуда, так что Пин даже застыдился своих слов про «Золотой шесток». Сэм прихлёбывал осторожно: мало ли чего наварят в здешних местах. И хозяина его здесь обидели — давно, правда, а всё-таки.
Поговорили о погоде, об урожае (вообще-то не хуже обычного); потом Бирюк грохнул кружкой по столу и оглядел гостей.
— Ну, мистер Перегрин,- спросил он,- откуда идёте, куда путь держите? Ежели ко мне, то чуть-чуть стороной не обошли.
— К вам, да не совсем,- отвечал Пин.- Правду сказать, коли уж вы всё равно догадались, так мы к вам невзначай угодили. Заблудились в лесу по пути к парому.
— Торопились, так лучше бы дорогой,- заметил хозяин.- Хотя не в этом дело. Вы, мистер Перегрин, ладно уж, гуляйте у меня туда-сюда невозбранно; и вы тоже, мистер Торбинс… Хотя насчет грибов-то вы как? Всё так же? — он захохотал.- Да, вот видите, помню, помню мальчонку Фродо Торбинса. Ох, и разбойник же был! Фамилию-то вашу я, правда, подзабыл — да мне напомнили. Сегодняшний-то, он, думаете, о чём выспрашивал?
Они ждали, сдерживая нетерпение.
— Да-а,- неторопливо и с удовольствием сказал Бирюк,- подъехал на вороном к воротам — не заперты были — и в двери суется. Чёрный, весь в чёрном, лица не видать, словно боится, что узнаю. Я думаю: «Ишь ты какой! Чего припёрся-то к нам в Хоббитанию?» Граница рядом, разные шастают; таких, правда, отродясь не видывал. Выхожу к нему, «ну,- говорю,- здрасьте, в чём дело? Это вы не туда заехали, давайте-ка обратно на дорогу».
Что-то он мне не понравился; тоже и Хват — выбежал, понюхал, хвост поджал и скулит. А тот, чёрный, сидит не шелохнется. «Я издалека,- говорит, глухо, будто без голоса, и кажет на запад, через мою, стало быть, землю.- Торбинс здесь?» А сам шипит, сопит и клонится на меня. Клонится, а лица-то из-под капюшона и не видно, меня аж дрожь пробрала. Ну, дрожь дрожью, а чего он прётся, куда не просят?
«Давай, давай отсюда! — говорю.- Какие тебе здесь Торбинсы? Не туда заехал! Торбинсы, они в Хоббитоне живут, заворачивай обратно, только не по моей земле,- говорю,- а дорогой».
«Торбинса там нет,- шепчет, а шёпот у него с присвистом.- Торбинс сюда поехал. Он здесь, близко. Он мне нужен. Скажешь, когда появится,- золота привезу».
«Вези, вези,- говорю,- только не мне. Убирайся-ка подобру-поздорову, а то через минуту собак спущу».
Он зашипел, вроде как в насмешку, и на меня конём. Я еле успел отскочить, кликнул собак — а он дал шпоры, выбрался на дорогу, и поминай как звали. Ну, как вам это нравится?
Фродо глядел в огонь и думал: как же теперь до парома-то?
— Не знаю, что вам и сказать,- пробормотал он наконец.
— Не знаешь — послушай, что тебе скажут,- посоветовал Бирюк.- Эх, мистер Фродо, мистер Фродо, и чего вас понесло в Хоббитон? Чудной там народ! (Сэм заёрзал и сурово поглядел на Бирюка.) Вот и всегда-то вы так — нет бы сначала рассудить да посоветоваться. Услышал я, помню, что вы отбились от прямой родни, от Брендизайков, и пристали к троюродному дяде — ну, говорю, добра не жди. Старый мистер Бильбо кашу заварил, а расхлёбывать вам. Он богатства-то, поди, не трудами праведными в дальних краях заработал. А теперь и нашлись такие тамошние, которым очень стало интересно: чьи это драгоценности зарыты у него в Хоббитоне?
Фродо смолчал: сварливый Бирюк попал в самую точку.
— Такт-то вот, мистер Фродо,- продолжал тот.- Хорошо хоть, у вас ума хватило вернуться в родные края. Послушайте-ка доброго совета: вернулись — и живите себе тихо-мирно, с чужаками не якшайтесь. У вас и здесь друзей хватит, верно говорю. А коли тот чёрный снова заявится, я уж с ним разберусь — хотите, скажу, что вы навсегда уехали из Шира, а то и вовсе померли. Да они и не за вами, небось, охотятся, а за мистером Бильбо — незачем вам было фамилию-то менять!
— Пожалуй, что и так,- согласился Фродо, не отрывая глаз от огня.
Бирюк задумчиво глянул на него.
— Вы, я вижу, своей головой жить хотите,- заметил он.- И то сказать: пора уж. Да и про этого чёрного вы, поди, больше моего знаете. Ясно, как день, что не случайно вы с ним прибыли в один вечер. Вряд ли я вас очень-то удивил. Про ваши секреты выспрашивать не стану, но на душе у вас, видать, неспокойно. Думаете, как бы по-тихому добраться до парома, так?
— Думаю,- признался Фродо.- Только думать тут нечего, надо идти, и будь что будет. Спасибо вам за доброту вашу! Я ведь вас и ваших собак, не поверите, тридцать лет побаивался. Сдуру, конечно: был бы у меня надёжный друг. Эх, жалко мне от вас уходить. Ну, может ещё наведаюсь, тогда и посидим.
— Милости просим,- сказал Бирюк.- А пока вот чего. Время к закату, нам пора ужинать, мы ведь ложимся и встаём вместе с солнцем. Может, поужинаете у нас?
— Большое спасибо,- отозвался Фродо.- Только боюсь, медлить нам нельзя. Уж и так еле-еле к ночи доберёмся до переправы.
— Та-та-та, ух, спешка, слова сказать не дадут. А я о чём: поужинаем, у меня есть крытая повозка, вот я вас и довезу. Оно и быстрее будет, и надёжнее, а то мало ли что.
Это меняло дело, и Фродо согласился — к великому облегчению своих спутников. Солнце почти скрылось за холмами, сумерки густели. Явились двое сыновей и три дочери Бирюка; громадный стол накрыли мгновенно, еды хватило бы на добрую дюжину гостей. Принесли свечи, разожгли камин; появилась ещё пара хоббитов, работавших на хуторе. Пива было сколько угодно; главное блюдо, тушёные грибы с ветчиной, подобрали дочиста. Собаки лежали у огня и обгладывали кости.
После ужина Бирюк и его сыновья ушли с фонарями готовить повозку. Когда гости вышли, на дворе было совсем темно. Они уложили мешки и пристроились сами. Бирюк хлопнул вожжами по бокам двух откормленных пони. Жена его стояла в освещённых дверях.
— Ты сам-то поосторожней! — крикнула она.- С чужими не задирайся, довезёшь — и прямо домой!
— Ладно,- сказал он, и повозка выехала за ворота.
Ночь была тихая, совсем безветренная, но прохладная. Ехали медленно, без фонаря; до плотины — по дороге, а там — насыпью. У перепутья Бирюк слез, поглядел туда-сюда — темнота непроглядная и ни звука. Речной туман клубился над запрудой и расползался по полям.
— Ишь, темень,- буркнул Бирюк.- Ну, обратно-то я фонарь зажгу, а сейчас так. Если что — услышим загодя.

До парома было миль пять. Хоббиты сидели, плотно укутавшись в плащи. Слышен был только скрип колёс да перестук копыт. Фродо казалось, что повозка не едет, а еле ползёт. Пин клевал носом; Сэм насторожённо глядел в туман.
Наконец справа смутно забелелось два высоких столба — поворот к парому. Бирюк натянул вожжи; повозка со скрипом остановилась. Только они собрались вылезать, как внезапно услышали тот самый звук, который боялись услышать — клацанье копыт. Оно приближалось от реки.
Бирюк соскочил с передка, обхватил лошадиные шеи, чтобы пони не фыркали, и уставился в туманный мрак. Крап-крап, крап-крап — хрупали копыта, и звук гулко отдавался в тихом вечернем воздухе.
— Вы уж лучше спрячьтесь, мистер Фродо,- торопливо посоветовал хозяину Сэм.- Лягте на дно повозки и накройтесь там одеялами, а мы уж этого Всадника как-нибудь спровадим.- Он выпрыгнул из повозки и встал рядом с Бирюком. Всадники так всадники — только пусть сначала его затопчут.
Крап-крап, крап-крап. Сейчас наедет.
— Эй, там! — хрипло крикнул Бирюк.
Клацанье копыт стихло. За несколько шагов проступили очертания всадника в плаще.
— Ну-ка, стоп! — приказал Бирюк. Он швырнул вожжи Сэму и шагнул вперёд.- Стой, где стоишь! Чего тебе надо, куда едешь?
— Я за мистером Торбинсом. Вам такой не попадался? — глухо спросил чей-то голос, очень знакомый… Ну, конечно же — Мерри Брендизайк. Из-под плаща показался фонарь и осветил изумлённое лицо Бирюка.
— Мистер Мерри! — воскликнул он.
— Он самый. А вы думали, кто? — спросил Мерри, появляясь из тумана и встряхивая поводьями.
Страх сразу пропал: перед ними был всего-навсего хоббит верхом на пони, по уши укутанный в шарф.
Фродо выпрыгнул к нему из повозки.
— Нашлись, пропащие! — весело сказал Мерри.- А я уж думал, вы где-нибудь застряли, к ужину не поспеете. Да тут ещё туман поднялся. Ну, я и поехал к Стоку осматривать канавы, а то ведь свалитесь — кто вас вызволит? И вот бывает же — разминулись. А вы-то где их нашли, мистер Бирюк? В своём утином пруду?
— Да они просто шли не путём,- объяснил тот.- Я чуть было на них собак не спустил; погодите, сами вам расскажут. А теперь, значит, извините, мистер Мерри, мистер Фродо и прочие, мне домой надо. Жена ведь, сами понимаете, а ночь-то вон какая тёмная.
Он подал повозку назад и развернул её.
— Всем, стало быть, доброй ночи,- сказал он.- Надо же, денёк выдался, рассказать — не поверят. Ладно, всё хорошо, что хорошо кончается,- вам-то ещё, конечно, добираться… да и мне тоже; ну, поглядим.
Он зажёг фонари, встал, а потом вдруг достал огромную корзину из-под сиденья.
— Чуть не забыл,- добавил он.- Тут вот от жены кое-что, может, пригодится — с особым приветом мистеру Торбинсу!
Они проводили глазами тусклые фонари, быстро канувшие в глухую ночь. Неожиданно Фродо рассмеялся: он учуял из плотно закрытой корзины сытный запах жареных грибов.

Раскрытый заговор

— Что ж, поторопимся и мы,- сказал Мерри.- Я уж вижу, вам шутить некогда, на месте поговорим.
И хоббиты припустились вниз прямой дорогой — ровной, накатанной, обложенной большими белыми камнями. Сотня-другая шагов, и они вышли к реке на широкую пристань, возле которой покачивался грузный бревенчатый паром. Причальные сваи светлели под двумя высокими фонарями. С полей на берег наползала через живые изгороди белёсая мгла; но вода впереди была чёрная. Только в камышах — молочные завитки тумана. За рекой туман редел.
Мерри провёл пони по паромным мосткам; следом сошли остальные путники. Он неторопливо оттолкнулся длинным шестом, и между паромом и пристанью поплыли мощные, медленные струи Брендидуина. Восточный берег был крут; от причала мерцающей цепочкой фонарей отходила извилистая дорожка; на Косой Горе перемигивались в тумане красные и жёлтые огоньки. Это светились окна Хоромин-у-Брендидуина, старинной усадьбы Брендизайков.

Давным-давно Лопотур Старозайк[58], глава рода Старозайков, древнейшего, пожалуй, не только в Восточном уделе, но и во всей Хоббитании, перебрался через реку — природную восточную границу страны. Он построил (и выкопал) Хоромины, изменил своё имя на Брендизайка и стал хозяином маленького независимого края. Его семья росла и росла, пока со временем Хоромины не заняли все склоны горы, приобрели трое больших ворот, массу боковых дверей и с сотню окошек. Тогда Брендизайки и их многочисленные слуги изрыли, а затем и застроили всё вокруг. Так возникла Забрендия, густозаселённая полоска земель между рекой и Вековечным лесом[59], что-то вроде хоббитанской колонии. Главное здешнее селение, сгрудившееся на всхолмье за Хороминами, именовалось Зайгордом[60].
Обитатели другого берега реки поддерживали с забрендийцами дружеские отношения, а авторитет Господина Хоромин (так прозывали главу рода Брендизайков) признавался на всех фермах между Стоком и Камышами[61]. Но основная масса жителей Старой Хоббитании рассматривала забрендийцев почти как чужаков, хотя в действительности они практически ничем не отличались от хоббитов четырёх уделов, за исключением лишь одного: они пользовались лодками, а некоторые даже умели плавать.
С востока Забрендии никакого заслона поначалу не было; но потом Брендизайки насадили высокую живую изгородь и назвали её Отпорной Городьбою[62]. Посадили её много поколений назад, и с тех пор стена ушла ввысь и разрослась вширь, поскольку за ней непрерывно ухаживали. Дугою выгибалась она от Брендидуинского моста до самого устья Ветлянки[63] — добрые миль двадцать, если не больше. Защищать-то она защищала, но, к сожалению, не очень. Лес так и норовил подобраться к Городьбе, и в Забрендии запирали на ночь входные двери, что в остальной Хоббитании было не принято.

Паром тихо подплывал к чужому берегу. Переправа была в новинку только Сэму, и ему казалось, что речные струи отделяют его от былой жизни, оставшейся в тумане: впереди зияла чёрная неизвестность. Он почесал в затылке и на мгновение пожалел, что мистеру Фродо не дали спокойно остаться в Торбе.
Хоббиты спрыгнули с парома. Мерри зачаливал, а Пин уже вёл пони по дорожке. Сэм в последний раз оглянулся на Хоббитанию и сиплым шёпотом вымолвил:
— Гляньте-ка, мистер Фродо! Кажется мне, что ли?
На дальней пристани в тусклом свете фонарей кто-то появился — кто-то или что-то, чёрный живой мешок, колыхавшийся у причала. Сперва он ползал и словно бы обнюхивал пристань, а потом попятился и скрылся в темноте за фонарями.
— Это что ещё за новости в Шире? — вытаращил глаза Мерри.
— Это за нами попятам,- сказал Фродо.- И больше пока не спрашивай! Скорее!
Они взбежали вверх по дорожке, оглянулись на туманный берег и ничего не увидели.
— Спасибо, хоть лодок больше нет на западном берегу! — сказал Фродо.- А верхом можно переправиться?
— До Брендидуинского Моста двадцать миль — разве что вплавь,- сказал Мерри.- Только я в жизни не слыхал, чтобы лошадь могла переплыть Брендидуин. А кто — верхом-то?
— Потом скажу. Когда дверь запрём.
— Потом так потом. Вы с Пином дорогу знаете: я тогда на пони к Толстику — вас небось ещё ужином корми.
— Мы вообще-то поужинали у Бирюка,- сказал Фродо,- но можем и ещё раз.
— Вот обжоры! Давай корзину! — потребовал Мерри и скрылся в темноте.

До Кроличьей Балки было не так уж близко. Они оставили по левую руку Косую Гору с Хороминами и вышли на главный тракт Забрендии — от Брендидуинского Моста на юг. Полмили к Мосту, и они свернули вправо; ещё две мили просёлком — и подошли к узким воротам в частой ограде. Дома в темноте видно не было. Он стоял в стороне от дороги посреди широкой лужайки, окружённой полоской низкорослых деревьев, росших за внешней оградой. Фродо выбрал его именно потому, что дом располагался в глухом уголке на отшибе. Построили его Брендизайки довольно давно для гостей или тех, кто хотел на время отдохнуть от толкучки в Хороминах. Это было добротное старомодное сельское жилище, старательно подражавшее хоббитским норам: длинное, низкое, одноэтажное, с дерновой крышей, круглыми окошками и большой круглой дверью.
От ворот шли в темноте по мягкой зелёной тропке: ни луча не пробивалось из-за ставен. Фродо постучался; Отворил Толстик Боббер, и домашний свет озарил крыльцо. Они проскользнули внутрь, задвинули все засовы и оказались в просторной прихожей с дверями по обеим сторонам. Перед ними был коридор вглубь дома. Из коридора появился Мерри.
— Ну, что скажете? — спросил он.- Мы хоть и на скорую руку, но постарались, чтобы всё было, как дома. А ведь приехали-то вчера вечером — такой был шурум-бурум!
Фродо огляделся. И правда, как дома. Его любимые вещи — любимые вещи Бильбо, если на то пошло,- все нашли свои места, словно в Торбе. Приятно, уютно, спокойно — и ему мучительно захотелось остаться здесь, чтобы здесь и кончить свои дни. Друзья для него так старались, а он… Фродо снова испуганно подумал: как же им объяснить, что я скоро уйду, очень скоро, сейчас — нет, завтра. И объяснения не отложишь.
— Замечательно! — воскликнул он, сглотнув трудный комок.- Точно никуда и не уезжал.

Они скинули мешки и повесили плащи. Мерри повел их по коридору и отворил дверь в дальнем конце. Оттуда сверкнул огонь и пахнуло паром.
— Неужели баня? — восхитился Пин.- Ай да Мерри!
— Чья очередь? — спросил Фродо.- Сначала кто старше или кто быстрее? Вы так и так второй, мастер Перегрин.
— А ну-ка, прекратите! — одёрнул их Мерри.- Ишь, надумали — начинать новое житьё со свары! Чтоб вы знали, так там три ванны и котёл кипятку. Кстати, — может, пригодятся,- полотенца, мыло и прочее. Ну-ка, раз-два-три!
Мерри с Толстиком вернулись в кухню на другом конце коридора и занялись окончательными приготовлениями к позднему ужину. Из бани вперемешку с плеском и барахтаньем доносились обрывки песен наперебой. Внезапно голос Пина перекрыл все прочие; он затянул любимую песенку Бильбо:
Эй, пропоём про банный пар;
Гонит усталость дивный дар!
Кто не славит вслух кипяток,
Разумом тот от гуся не далёк!
Мило поёт дождевая капель,
Звонко в скалах лопочет ручей,
Но ни дождь, ни журчащий поток
Не заменят нам кипяток!

Да, глоток холодной воды
Сладок в пору летней жары.
Но коли выпить, так лучше пивка,
И чтобы пар согревал нам бока!
Да, фонтана седая струя
Плещет прекрасно, на солнце блестя.
Но звука приятней не сыщешь нигде,
Чем шлёпанье ног по горячей воде!
Раздался устрашающий плеск и вопль Фродо: «Стой! Погоди!» Похоже было, что большая часть воды из ванны Пина взметнулась ввысь в подражание фонтану.
Мерри подошёл к дверям.
— Эй, там! — позвал он.- Как насчёт поужинать и пивка?
Фродо вышел, вытирая волосы.
— Там так сыро, что я лучше докончу на кухне,- сказал он.
Мерри сунул нос в дверь. На полу можно было плавать.
— Ничего себе! — воскликнул он.- Это вы, голубчик Перегрин, натворили? Все вытрете — а не поспеете к ужину, значит, такая ваша судьба.

Ужинали на кухне за столом возле большого камина.
— Ну, грибов-то вы уже наелись? — спросил Толстик без особой надежды.
— Наелись и ещё поедим! — крикнул Пин.
— Грибы мои! — объявил Фродо.- Их изготовила лучшая хозяйка на свете — госпожа Бирючиха! Уберите лапы, я вам сам положу.
Хоббиты очень любят грибы, даже больше нашего. Поэтому юный Фродо и повадился когда-то лазать к Бирюку. Но сейчас грибов было вдоволь, по-хоббитски. И кроме грибов снеди хватало, так что даже Толстик Боббер под конец облегчённо, хоть и с трудом, вздохнул. Они отодвинули стол и расположились в креслах у огня.
— Потом приберёмся,- сказал Мерри.- Давайте, рассказывайте. Ишь какие — у них приключения, а тут работай. Ну-ка, с начала до конца, а особенно про Бирюка — что он, свихнулся? В чём дело-то? Это чтобы он чего-нибудь испугался?
— Испугаешься тут,- прервал неловкое молчание Пин, поскольку Фродо не сводил глаз с огня и отвечать явно не собирался.- Ты бы тоже наверняка испугался, если бы за тобой два дня гонялись Чёрные Всадники.
— Какие такие всадники?
— Чёрные на чёрных конях,- объяснил Пин.- Фродо, видно, говорить не желает — ну, так я вам расскажу.
И он рассказал про их путешествие от самого Хоббитона. Сэм кивал головой, покашливал и поддакивал. Фродо молчал.
— Я бы наверняка подумал, что ты всё это сочиняешь,- сказал Мерри,- если бы не видел своими глазами то чёрное на пристани. И если бы не слышал голоса Бирюка. А ты что скажешь, Фродо?
— Из него всю дорогу слова было не выжать,- пожаловался Пин.- В молчанку играет, а пора бы объясниться. Бирюк вон догадался, что все беды — от сокровищ дяди Бильбо.
— Это всего лишь догадка,- поспешно сказал Фродо.- В точности ему ничего не известно.
— Как сказать,- возразил Мерри.- Старик дошлый: на уме у него куда больше, чем на языке. Он и по Вековечному лесу, говорят, побродил в своё время и вообще чего только не знает. Ты хоть скажи, Фродо, догадался-то он правильно?
— Ну… — Фродо помедлил.- Кое-что он сообразил верно. Все это связано с тогдашними приключениями Бильбо, и Всадники разыскивают, а вернее, ловят, его или меня. И раз на то пошло, скажу ещё, что дело совсем не шуточное и очень опасное. Здесь не укрытие и спрятаться мне негде.- Он оглядел окна и стены так, словно они вот-вот исчезнут. Трое молодых хоббитов молча обменялись многозначительными взглядами.
— Наконец-то! — прошептал Пин Мерри. Мерри кивнул.
— Да! — сказал Фродо и решительно выпрямился.- Пора, хватит откладывать. У меня для вас грустная новость, не знаю только, с чего начать.
— Уж так и быть,- спокойно предложил Мерри,- давай я за тебя начну.
— Ты — за меня? — воззрился на него Фродо.
— Вот-вот, а ты послушай. У тебя сейчас тяжело на сердце: трудно ведь так сразу прощаться. Ты, конечно, давно собрался уйти из Шира, да всё откладывал; но вот подкралась большая беда, и раздумывать стало недосуг. Пошёл, а в путь тебе совсем не хочется. Нам тебя очень жалко.
Фродо открыл рот, потом закрыл — и глядел так изумлённо, что они расхохотались.
— Фродо, старина! — воскликнул Пин.- Ты что, и правда думал, что всем нам заморочил голову? Куда тебе: и старался-то не очень, и мозгов-то не хватит. Ты уж с апреля в путь собираешься. Ходишь, бормочешь: «Увижу ли я снова эту долину?» — и всякое такое. Да ещё притворяешься, что деньги, мол, на исходе; а кому, подумать, Торбу продал — Лякошелям! Да ещё эти таинственные разговоры с Гэндальфом…
— Вот тебе раз,- протянул Фродо.- А я-то думал — я такой осторожный и скрытный. Что бы, интересно, сказал на это Гэндальф? Так, значит, вся Хоббитания только о моём отъезде и говорит?
— Глупости! — возразил Мерри.- Хоть и ненадолго, но пока что тайна твоя известна одним нам, заговорщикам: мы ведь тебя знаем как облупленного, пойми. Ты о чем-нибудь думаешь, а у тебя на лице всё и написано. Правду сказать, я очень к тебе приглядывался, когда Бильбо ушёл, потому что понял: и этот уйдёт, дай срок. Очень мы боялись, что ты улепетнёшь от нас потихоньку. Весну и лето мы с тебя глаз не спускали, всё взвесили и решили. Ты от нас так просто не удерёшь, не надейся!
— Ничего не поделаешь, дорогие мои друзья,- сказал Фродо.- Вам горько, мне ещё горше, но отговаривать меня не надо. Раз уж вы догадались, так лучше помогите или хотя бы не мешайте.
— Да ты не понял! — крикнул Пин.- Кто тебя держит — иди, а уж мы как-нибудь от тебя не отстанем, я и Мерри. Сэм замечательный малый, он за тобой дракону в глотку кинется, если сам себе подножки не поставит. Только ведь тебе одного спутника мало будет, путешествие-то опасное.
— Милые вы мои, хорошие хоббиты! — дрогнувшим голосом воскликнул Фродо.- Ну, разве могу я на это согласиться? Я тоже давно всё обдумал и решил. Опасное, говорите, путешествие? Гораздо хуже! Это вам не поход за сокровищами, не прогулка Туда и Обратно. Смерть со всех сторон и за каждым поворотом.
— Спасибо, объяснил,- насмешливо отозвался Мерри и вдруг отчеканил: — Потому-то мы с тобой и пойдём. Мы знаем, какое это страшное Кольцо, и вот хотим помочь тебе против Врага.
— Кольцо?! — проговорил вконец ошеломлённый Фродо.
— Да, Кольцо,- сказал Мерри.- Ну, Фродо, ты, видно, думаешь, что друзья у тебя — полные олухи. Да я про Кольцо знаю уж сколько лет, знал ещё при Бильбо, но раз ему угодно было секретничать, так и я не болтал. Бильбо я знал хуже, чем тебя: и сам-то был куда моложе нынешнего, и он куда хитрей твоего. Но была и на него проруха,- хочешь, расскажу?
— Рассказывай,- слабо отозвался Фродо.
— Попал он в проруху, как водится, из-за Лякошелей. Однажды, за год до Угощения, шёл я по дороге и завидел впереди Бильбо. Я за ним, а тут, извольте, вдали показались Лякошели, идут навстречу. Бильбо попятился, сунул руку в карман, и вдруг на тебе — исчез! Я так обалдел, что сам чуть не забыл спрятаться; потом опомнился, прыг через ограду и плюх в траву. Лякошели прошли, а на пустой дороге спокойненько возникает Бильбо и суёт в карман что-то золотое, блестящее.
Мне, конечно, стало интересно. Да что там, я прямо шпионить за ним начал. Судите, как знаете,- такой уж я был любопытный в свои восемнадцать лет. Увы, Фродо, надо ещё признаться, что я один во всём Шире — кроме тебя, конечно,- видел даже записки Бильбо.
— И записки? — вскричал Фродо.- Да что же это в самом деле! Неужели ничего нельзя сохранить в тайне?
— Почему, можно, но не от всех,- сказал Мерри.- Я, правда, одним глазком только глянул, а уж как ловчил! Записки он свои берёг словно зеницу ока. Любопытно, что с ними сталось, я бы ещё и другим глазом поглядел. У тебя они, кстати, не с собой?
— Нет. Записок в Торбе не было. Видно, Бильбо их забрал.
— Да, ну так вот,- продолжал Мерри,- я что знал, то держал про себя до нынешней весны. А когда запахло бедой, мы составили наш заговор и каждый выложил, что ему известно. Ты ведь молчун, вроде Гэндальфа — тот, правда, ещё хуже тебя. Не скрою, однако, был у нас и главный слухач-соглядатай; не скрою и, ладно уж, покажу.
— Покажи, где он? — сказал Фродо, затравленно озираясь, словно ждал, что сейчас из буфета вылезет чёрный соглядатай в чёрной маске.
— Давай, Сэм, не стесняйся! — позвал Мерри, и Сэм встал, виновато опустив руки, красный до ушей.- Вот кто наш главный добытчик сведений! И немало, я тебе скажу, он их добыл, пока его не сцапали. А с тех пор — как воды в рот набрал: честность ему, видите ли, не позволяет.
— Сэм! — только и мог воскликнуть Фродо. Он даже не знал, смеяться, сердиться или с облегчением вздохнуть: так и так он-то выходил дурак дураком.
— Я, сэр! — испуганно объявил Сэм.- С вашего позволения, сэр! Я ведь потому что из-за вас, мистер Фродо, и мистеру Гэндальфу я, право слово, не поперёк. Он зря-то ничего не скажет, а ведь он что сказал? Вы ему: один, мол, пойду, а он вам: нет, говорит, возьми с собой тех, на кого надеешься!
— На кого уж теперь надеяться,- проворчал Фродо, и Сэм потупился с несчастным видом.
— Смотря что ты имеешь в виду,- возразил Мерри.- Можешь надеяться, что мы пойдём за тобой в огонь и в воду, что погибнем, если придётся, вместе. И тайны твои, будь уверен, сохраним не хуже тебя. А что мы тебя бросим и ты пойдёшь один — на это не надейся. Мы же твои друзья, Фродо! И в путь собрались — не сослепу. Мы знаем почти всё, что рассказал тебе Гэндальф, знаем про Кольцо. Нам очень страшно, но пойдём с тобой, а не возьмёшь — всё равно пойдём.
— И вы уж простите, сэр,- прибавил Сэм,- только эльфы-то вам что посоветовали? Гилдор сказал же: бери, кто с тобой захочет, разве не так?
— Так-то так,- сказал Фродо, глядя на ухмыляющегося Сэма.- Только глазам и ушам своим я верить теперь не буду: вижу, дескать, спит, слышу, мол, храпит. Я тебя ногой-то проверю, от хитрости ты храпишь или взаправду!… Да и все вы, конечно, хороши! — добавил он, обернувшись к заговорщикам.- Ну, разбойники! — он невольно фыркнул и развёл руками.- Что ж, ладно, сдаюсь. Принимаю совет Гилдора. Не было бы так страшно, я бы, может, и в пляс пустился. Что уж скрывать: я до смерти боялся этого вечера, а вышла такая радость.
— Сказано — сделано. Капитану Фродо и его отряду — троекратное ура! — закричали хоббиты и заплясали вокруг вставшего Фродо.
А Мерри с Пином пляску оставили и начали песню, сочиненную, конечно, заранее,- вроде той, которую пели гномы, отправляясь в путь с Бильбо:
За дальние дали сквозь бури и гром
Простившись с камином мы молча уйдём,
В глухие чащобы уйдём до восхода,
Оставив во мраке уютный свой дом.
К Раздолу, где эльфы живут до сих пор
В лощинах, укрытых туманами гор,
Сквозь топи и вереск пройдём торопливо.
А что будет дальше, узнаем потом.
Навстречу коварным, жестоким врагам
Идти нам придётся, и страх попятам.
Под небом ночлег до исхода пути,
Иначе нельзя груз опасный спасти.
Во тьме до восхода придётся уйти,
Нельзя отложить нам начала пути.

— Неплохо спето! — заметил Фродо.- Но коли так, то дел у нас хватает, и давайте примемся за них под крышей: ведь потом крыши-то не будет.
— Крыша крышей, а песня песней,- сказал Пин.- Так ты что, и правда думаешь в путь до рассвета?
— Пока не решил,- ответил Фродо.- Я боюсь Чёрных Всадников и боюсь оставаться в доме, про который им известно, что я в нём поселился. Гилдор мне тоже задерживаться не советовал. Я бы только очень хотел повидаться с Гэндальфом. Гилдор, кстати, явно обеспокоился, узнав, что Гэндальф обещал и не пришёл. Вопрос один, вопрос другой. Первый: долго ли Всадникам до Зайгорда? Второй: долго ли нам собираться? Путь — сами знаете…
— На второй вопрос ответ готов,- сказал Мерри.- Хоть через час. Я уже всё собрал. В сарае за лугом шесть пони, мешки набиты; осталось только одежды добавить, да тех продуктов, которые заранее не положишь.
— Да вы, я вижу, опытные заговорщики,- восхитился Фродо.- А как насчёт Чёрных Всадников? Может лучше всё-таки подождать денёк Гэндальфа?
— Зависит от того, что эти Всадники с тобой сделают, если найдут здесь; сам гляди,- сказал Мерри.- Они бы, пожалуй, уже до нас добрались, да застряли, наверно, у Северных ворот, где Городьба до самой реки доходит, как раз у Моста. Сторожа по ночному времени никого чужого не пустят, разве что те силой прорвутся. Там и днём-то не очень пустят, по крайней мере, не сообщив предварительно Господину Хоромин,- тем более каких-то чёрных и подозрительных. Только Забрендия — не крепость, сам понимаешь, настоящей атаки долго не выдержит. Весьма возможно, что утром пропустят даже Чёрного Всадника, если он подъедет и начнет спрашивать про мистера Торбинса. Всем ведь известно, что ты вернулся жить в Кроличью Балку.

Фродо задумался.
— Вот как мы сделаем,- сказал он наконец.- Выходим завтра чуть свет. Только не по дороге: это хуже, чем ждать здесь. Через Северные ворота нельзя — сразу станет ясно, что я уехал, а это-то вот именно и надо сохранить в тайне, хотя бы несколько дней. А Мост и Восточный тракт близ границы уж точно под наблюдением, даже если чёрные и не объявятся в Забрендии. Я же не знаю, сколько Всадников, может два, а может больше. Нам бы надо уйти, как под землю нырнуть.
— Это же вам путь только через Вековечный лес! — с ужасом воскликнул Толстик.- Берегитесь, лучше куда угодно, чем туда. Подумаешь, какие-то Чёрные Всадники!
— Вот ты и подумай на досуге,- посоветовал ему Мерри.- Страшно это, конечно, а всё же Фродо, наверное, прав. Там нас преследовать не будут — повезёт, так и всякая погоня нас потеряет.
— Это в Лесу-то Вековечном вам повезёт?! — взвизгнул Толстик.- Покамест никому не везло. Погоня их потеряет, как же! Сами навек потеряетесь! Туда никто не ходит.
— Ну как — никто! — сказал Мерри.- Брендизайки ходят: не каждый день, конечно, но когда понадобится. У нас свой личный лаз есть. Фродо тоже разок в лес заглядывал — давным-давно, правда. А я так даже несколько раз: в основном днём, конечно, когда деревья спят.
— Ваше дело, ваше дело! — замахал руками Фредегар.- По мне, так страшнее Вековечного леса ничего и на свете нет: а что о нём рассказывают, лучше даже не слушать. Ну, я-то что, я же с вами не иду. И теперь, честное слово, очень рад, что остаюсь: вот Гэндальф не сегодня-завтра объявится, я ему всё про вас расскажу.
Толстик любил Фродо, но бросать Хоббитанию боялся: мало ли что окажется где-то там. Его семья издавна проживала в Восточном уделе, а конкретно в Ополье[64], в местечке Овечий Брод[65]. Толстик и за рекой-то был в первый раз. Впрочем, заговорщики не собирались брать его с собой: по плану ему надлежало стеречь дом и сбивать с толку любопытных — притворяться, что господин Торбинс здесь, пожалуйста, только не сейчас. На всякий случай были наготове даже старые костюмы из Торбы; Толстик их наденет, авось его и примут за Фродо. Никто не подумал, что это самая опасная роль.
— Прекрасно! — сказал Фродо, разобравшись в заговорщицких замыслах.- Как бы мы иначе оповестили Гэндальфа? Не знаю, умеют ли эти Всадники читать, но я не рискнул бы оставить письмо. Вдруг они залезут в дом и обыщут его? А раз Толстик будет на месте, значит, Гэндальф узнает, куда мы пошли, так что и думать нечего. Итак, утром первым делом уходим в Вековечный лес!
— Отлично,- откликнулся Пин,- в лес так в лес. Я только не завидую Толстику — вот поглядит он на Чёрных Всадников.
— А я тебе не завидую,- ответил Фредегар.- Зайдёшь в Лес, обратно запросишься, да поздно будет.
— Ладно, хватит спорить,- сказал Мерри.- Нам ещё надо прибраться и кое-что упаковать. Я ведь вас затемно разбужу.

Когда Фродо наконец улёгся, он никак не мог заснуть. Ноги ныли; спасибо, хоть завтра верхом. Мало-помалу он погрузился в смутный сон, и казалось ему, что он смотрит сверху, из окна, в лесную темень, а у корней деревьев ползают, принюхиваясь, какие-то твари — и наверняка рано или поздно почуют его.
Издали донёсся шум: ветер, наверное, пробежал по листьям. Нет, понял он, это не ветер, это дальнее море, а шума волн он никогда наяву не слышал, хотя звук этот часто тревожил его сны. А потом окна не стало — простор. И никаких деревьев. Вокруг шелестел чёрный вереск, незнакомый солёный запах щекотал ноздри. Фродо поднял глаза и увидел высокую белую башню, одиноко стоящую на высоком хребте. Ему захотелось забраться туда, чтобы поглядеть на море, он стал карабкаться по склону, но вдруг небо озарилось молнией и грянул гром.

Вековечный лес

Фродо вскочил как встрёпанный. В комнате было темно; Мерри стоял в коридоре со свечою в руке и громко барабанил по приоткрытой двери.
— Тише! Что случилось? — заплетающимся со сна языком испуганно выговорил Фродо.
— Ещё спрашивает! — удивился Мерри.- Вставать пора, половина пятого. На дворе непроглядный туман. Вставай, вставай! Сэм уже завтрак готовит. Пин и тот на ногах. Я пошёл седлать пони и приведу того, который для поклажи. Разбуди лежебоку Толстика! Пусть хоть проводит нас.
К началу седьмого пять хоббитов были готовы в путь. Толстик всё ещё зевал. Они бесшумно выбрались из дому и зашагали по задней тропке вслед за Мерри, который вёл тяжело навьюченного пони, сначала через рощицу, потом лугами. Листья влажно лоснились, с каждой ветки капало, и холодная роса серым пологом заволакивала траву. Стояла тишь, и дальние звуки слышались совсем рядом: мычали в чьём-то дворе телята, где-то хлопнула дверь.
Пони были в сенном сарае: крепкие, один к одному, медлительные, но выносливые, под стать хоббитам. Беглецы сели поудобнее, тронули лошадок — и углубились в густой туман, который словно нехотя расступался перед ними и смыкался позади. Ехали молча, шагом, час или около того. Наконец из мглы неожиданно выступила Городьба, высокая, подёрнутая серебристой паутиной.
— Ну, и как же вы через неё? — спросил Фредегар.
— За мной! — отвечал Мерри.- Увидишь.
Он свернул налево и поехал вдоль Городьбы, которая вскоре отошла назад краем оврага. В овраг врезался пологий спуск, глубже, глубже — и становился подземным ходом с кирпичными стенами. Ход нырял под ограду и выходил в овраг на той стороне.
Толстик Боббер осадил пони.
— Прощай, Фродо! — воскликнул он.- Зря ты в Лес пошёл, гиблое это место, сегодня ж в беду, чего доброго, попадёте. А всё-таки желаю вам удачи — и сегодня, и завтра, и всегда!
— Если б у меня только и было впереди, что Вековечный лес, я был бы счастливчиком,- отозвался Фродо.- Гэндальфу передай, чтоб торопился к Восточному тракту: мы тоже из лесу туда, и уж там припустимся! Прощай! — Он спустился в овраг и исчез в туннеле. Фредегар остался наверху один.
Ход был тёмный, сырой и упирался в решетчатые ворота из густо посаженных стальных прутьев. Мерри спешился и отпер их, а когда все прошли — захлопнул. Ворота сомкнулись, и зловеще клацнул запор.
— Ну вот! — сказал Мерри.- Путь назад закрыт. Прощай, Шир, перед нами Вековечный лес.
— А про него правду рассказывают? — спросил Пин.
— Смотря что рассказывают,- отвечал Мерри.- Если ты про те страсти-мордасти, какими Толстика пугали в детстве, про гоблинов, волков и всякую нечисть, то вряд ли. Я в эти байки не верю. Но лес и правда чудной. Всё в нём какое-то насторожённое, не то, что в Хоббитании. Деревья здесь чужаков не любят и следят-следят-следят за ними во все… листья, что ли? — глаз-то у них нет. Днём это не очень страшно, пусть себе следят. Бывает, правда, иногда — одно ветку на тебя обронит, другое вдруг корень выставит, третье плющом на ходу оплетёт. Да это пустяки, а вот ночью, мне говорили… Сам-то я ночью был здесь раз или два, и то вблизи Городьбы. Мне казалось, будто деревья шепчутся, судачат на непонятном языке и сулят что-то недоброе; ветра не было, а ветки всё равно колыхались и шелестели. Говорят, деревья могут передвигаться и стеной окружать чужаков. Когда-то они даже к Городьбе подступали: появились рядом с нею, стали напирать и клониться на неё сверху. Тогда хоббиты вышли, порубили сотни деревьев и выжгли широкую полосу к востоку от Городьбы. Лес отступил, но обиды не забыл. А полоса и сейчас ещё видна — там, немного подальше в лесу.
— Деревья — и всё? — опять спросил Пин.
— Да нет, ещё водятся будто бы, по слухам, в глубине леса и с другого его краю всякие подозрительные твари,- ответил Мерри,- только мне с ними встречаться не доводилось. Но тропы то-то протаптывает. Зайдёшь в лес, а там, откуда ни возьмись, тропа, но кто её знает, куда поведёт, да каждый раз по-разному. Тут раньше была одна неподалёку — хотя теперь, может, и заросла — большая тропа к Пожарной прогалине[66], а дальше она ведёт примерно в нужную сторону, на северо-восток. Авось разыщу.

Из нескончаемого оврага вывела наверх, в лес, еле заметная дорожка; вывела и тут же исчезла. Въезжая под деревья, они оглянулись: позади смутной полосой чернела Городьба — вот-вот скроется из виду. А впереди были только стволы и стволы, впрямь и вкривь, стройные и корявые, гладкие и шишковатые, суковатые и ветвистые, серо-зелёные, обомшелые, обросшие лишайником,
Не унывал один Мерри.
— Ты ищи, ищи свою большую тропу,- хмуро понукнул его Фродо.- Того и гляди, растеряем друг друга или все вместе заплутаемся!
Пони наудачу пробирались среди деревьев, осторожно ступая между извилистыми, переплетёнными корнями. Подлеска не было. Пологий подъём вел их в гору, и деревья нависали всё выше, темнее и гуще. Стояла глухая тишь; иногда по неподвижной листве перекатывалась и шлёпалась вниз набрякшая капля. Ветви словно замерли: ниоткуда ни шелеста — но хоббиты чувствовали, что их видят, что их рассматривают — холодно, подозрительно, враждебно. Причём всё враждебнее да враждебнее: они то и дело оборачивались и вскидывали головы, точно опасаясь внезапного нападения.
Тропа не отыскивалась, деревья заступали путь, и Пин вдруг почувствовал, что больше не может.
— Ой-ой-ой! — жалобно закричал он во весь голос.- Я ничего худого не замышляю, пропустите меня, пожалуйста!
Все в испуге застыли, но крик не раскатился по лесу, а тут же заглох, точно придушенный. Ни эха, ни отзвука: только лес сгустился плотнее и зашелестел как будто злорадней.
— Не стал бы я на твоём месте кричать,- сказал Мерри.- Пользы ни на грош, а навредить может.
Фродо подумал, что, наверно, пути давно уже нет и что зря он повёл друзей в этот зловредный лес. Мерри искал взглядом тропу, но очень неуверенно, и Пин это заметил.
— Ну, ты прямо с ходу заблудился,- проворчал он, а Мерри в ответ облегчённо присвистнул и показал пальцем вперёд.
— Да, дела! — задумчиво проговорил он.- Деревья ведь, а на месте не стоят. Я так понимаю, вон она, Пожарная прогалина, но тропку к ней явно кто- то убрал!

Путь их светлел, деревья расступались. Хоббиты вдруг вынырнули из-под ветвей и оказались на широкой поляне. Над ними раскрылось небо, неожиданно голубое и чистое. Под пологом леса они даже не заметили, как рассвело и поднялся туман. Но солнце было ещё слишком низко, чтобы его лучи падали на поляну, хотя они уже озарили макушки деревьев. Листва по краям Прогалины была гуще и зеленее, словно отгораживала её от леса. Здесь не было ни деревца: только жёсткая трава да квёлый болиголов, купырь, всякий бурьян, жирующий на пепле, буйная крапива и чертополох. Унылое место, но после чащоб Вековечного леса оно казалось прелестным ярким садом.
Хоббиты приободрились и с надеждой поглядывали на небо, где разгорался день. На дальнем конце Прогалины среди деревьев ясно обозначилась тропа. Она уходила в лес, открытая и местами довольно широкая, хотя деревья то и дело подступали к ней, прикрывая своими тёмными сучьями. По ней они и направились. Тропа уводила вверх по пологому склону, но теперь путники ехали веселее и куда быстрее прежнего, в надежде, что Лес смилостивился и всё-таки пропустит их.
Однако не тут-то было, вскоре тайное лиходейство стало явным. Спёртый воздух напитался духотой, деревья стиснули их с обеих сторон и заслонили путь. Копыта пони утопали в грудах прелых листьев, запинались за скрытые корни, и в тишине звук этот глухо отдавался в ушах. Фродо попытался было запеть, чтобы приободрить друзей, но смог только негромко пробормотать:
Пусть сумрачно в глуши лесной,
Но мы надежду везём с собой:
Хоть меж стволов одна чернота,
Но не бывает чащ без конца.
Куда бы ни лежал наш путь,
Опять доведётся на солнце взглянуть.
Смотришь, а лес уже и исчез…
На слове «исчез» голос его окончательно затих. Воздух казался тяжёлым и словно заталкивал слова назад в горло. Прямо за ними на тропу с треском рухнул со старого склонившегося дерева длинный сук. А впереди стволы будто сомкнулись.
— Что-то на «исчез» совсем не похоже,- заметил Мерри.- Погоди ты петь. Вот выберемся, тогда уж хором споём на прощание, да погромче!
Говорил он весёлым тоном, стараясь прикрыть им собственную тревогу. Остальные не ответили. Фродо грызла неуверенность и угнетала тоска; он корил себя за легкомыслие и уж совсем собрался было повернуть всех вспять (то есть неведомо куда) — как вдруг тягостный подъем кончился, деревья раздвинулись и они увидели, что тропа бежит прямо к зелёному холму, который возвышался над лесом, точно бритая макушка.

Путники поехали быстрее, надеясь хоть ненадолго подняться над пологом Леса. Тропа нырнула, а затем начала карабкаться вверх к подножию крутого склона, где и исчезла в густой траве. Лес окружал холм со всех сторон, словно вздыбленные волосы.
Хоббиты спешились и повели пони вверх по долгой спирали, пока не оказались на вершине. Наконец-то можно было по-настоящему оглядеться. Правда, дали были застланы синеватой солнечной дымкой, а в лесных лощинах лежал туман. Особенно глубокая складка приминала лес с юга, и из неё до сих пор поднималась белёсая мгла, как поток или клубы белого дыма.
— Вон там,- показал Мерри,- течёт Ветлянка, с Могильников[67] на юго-запад, в самую глубь Леса, прорезает его и впадает в Брендидуин там, где кончается Городьба. Вот куда нам больше всего не надо: от реки-то и есть главное лесное колдовство.
Остальные посмотрели в указанном направлении, но из-за тумана над сырой, глубоко врезанной долиной почти ничего не разглядели, кроме южной окраины леса, уходившей за горизонт.
На вершине холма солнце припекало; было уже около одиннадцати. Осенняя дымка стелилась всё гуще. На западе не видать было ни Городьбы, ни долины Брендидуина. И сколько ни глядели они на север, не могли найти взглядом Великого Восточного Тракта, на который хотели попасть. Они были на островке посреди лесного моря, дали расплывались и таяли.
К юго-востоку местность круто понижалась, словно склоны холма, скрытые деревьями, отвесно падали, как берега скалистого острова-горы, поднимающегося из глубин вод. Хоббиты уселись на травянистом краешке и принялись за полдник, поглядывая на чащобы внизу. К полудню на востоке начала проглядывать зеленовато-серая линия Могильников, что лежали за Вековечным Лесом. Это их весьма приободрило: приятно, всё же, увидеть хоть что-то, кроме леса,- хотя у них и в мыслях не было двигаться в том направлении. Могильники пользовались в Хоббитании ещё более дурной славой, чем сам Лес.

Подкрепив силы и собравшись с духом, они поехали вниз. Тропа, которая привела их к холму, вновь обнаружилась с северной стороны; однако не успели они обрадоваться, как заметили, что их медленно, но верно уводит вправо. Скоро тропа быстро пошла под уклон, должно быть, к долине Ветлянки, то есть совсем уж в ненужную сторону. Посовещавшись, они решили свернуть в чащу на север, к невидимому тракту, до которого, в принципе, не так уж и далеко. К тому же к северу, то есть слева от тропы, и земля казалась посуше, и деревья стояли на поднимающемся склоне пореже: обыкновенные ёлки да сосны, не то что здесь — дубы, ясени и совсем уж какие-то загадочные, неведомые породы.
Поначалу казалось, что решили они правильно: даже и поехали опять быстрее. Хотя, когда солнце пронизывало листву, получалось, что они всё время как-то незаметно для себя сворачивают к востоку. Опять начали сходиться деревья, такие разреженные издали. Откуда ни возьмись, пошли глубокие рытвины, будто гигантские колеи, заброшенные рвы или врезанные в холм давно забытые дороги, густо поросшие ежевикой. И всё почему-то поперёк пути: обойти невозможно, надо обязательно спускаться и подниматься, а с пони это было сложно и хлопотно. На дне их каждый раз поджидал густой кустарник и частая поросль: влево и не пробуй, а справа расступается, так что приходилось какое-то время пробираться по дну, чтобы найти подъём с другой стороны. И каждый раз, когда они выбирались наверх, лес становился всё глуше и темнее: влево и в гору не пускает, так что хоббиты поневоле шли направо под гору.

Через час-другой они потеряли направление — знали только, что давно уже идут не на север. Кто-то вёл их, и они покорно брели выбранным за них курсом — к юго-востоку, в самую глубь Леса.
Солнце клонилось к западу, когда они угодили в рытвину шире и глубже прочих. Склоны оказались такими отвесными и заросшими, что выбраться не удавалось, куда ни сверни, что вперёд, что назад: не бросать же пони вместе с поклажей! Оставалось только идти по дну — вниз. Почва стала мягкой, иногда чавкала; со стенок там и сям пробивались роднички, и вскоре путники обнаружили, что идут вдоль ручья по пружинистой болотной тропе. Вскоре дно пошло снижаться ещё круче, ручей вырос и зажурчал, быстро прыгая к устью оврага. Хоббиты оказались в глубоком сумеречном рву со сводом, образованным ветвями деревьев высоко над ними.
Некоторое время они пробирались, то и дело оступаясь, вдоль ручья, и вдруг впереди, как в воротах, снова блеснул солнечный свет. Путники заторопились к выходу. Оказалось, что они спускались по глубокой расщелине в крутом, почти отвесном склоне. Перед ними была трава и камыши, дальний берег казался почти таким же крутым. В скрытой между берегами долине теплился золотой и дремотный вечер. Посреди лениво текла тёмная река, окаймлённая древними ивами, укрытая ивами, перегороженная упавшими ивами, густо усыпанная опавшей ивовой листвой. Дул тёплый ветерок, срывая множество золотых листочков, шуршали камыши, шелестела осока, перешёптывались ивовые ветви.
— Ну, теперь понятно, куда нас занесло! — сказал Мерри.- Совсем не в ту сторону. Это Ветлянка! Пойду-ка я поразведаю.
Он вышел на солнышко и затерялся в высокой траве. Потом вернулся — как из-под земли вырос — и объявил, что земля между обрывом и рекой вовсе не топкая, местами даже к воде подойти можно, а самое главное, что на этом берегу вдоль русла вьётся какая-то тропка.
— Пойдём по ней влево,- сказал он.- Тогда со временем мы непременно выйдем из Леса с восточной стороны.
— Непременно! — пробурчал Пин.- Если только она дотуда доходит, а не заведёт нас в какое-нибудь болото, где мы и завязнем. Кто и зачем её проложил, по-твоему, а? Уж во всяком случае не для нашего удобства. Этот лес кажется мне всё более и более подозрительным, и всё что в нём тоже. И я начинаю верить всему, что о нём рассказывают. И ещё: сколько, по-твоему, нам придётся идти к востоку?
— Понятия не имею,- ответил Мерри.- Я же не знаю, насколько далеко мы зашли вниз по течению Ветлянки и кто это способен ходить тут настолько часто, чтобы протоптать дорожку. Но ничего лучшего я предложить не могу.
Делать было нечего: хоббиты гуськом спустились к реке и поехали обнаруженной Мерри тропкой между высокими камышами и травой, которые временами возвышались над их головами. Однако тропа оказалась удобной. Она петляла и юлила, выбирая местечки посуше среди небольших озёр и болотец. Временами она перебиралась через другие ручейки, сбегающие по оврагам к Ветлянке с лесных склонов, и каждый раз здесь оказывались заботливо уложенные поперек стволы или вязанки хвороста.

Хоббитам становилось жарко. Вокруг ушей вилась густая мошка, а вечернее солнце пекло спины. Наконец тропку перекрыла зыбкая тень, над ней протянулись огромные серые сучья с редкой листвою. Что ни шаг — душней и трудней. Земля словно источала сонливость, которая тяжелила ноги, дурманила головы и мягко опускалась из воздуха на глаза.
Фродо уронил голову на грудь, и в этот же момент Пин, шедший перед ним, упал на колени. Фродо остановился.
— Не могу больше,- услышал он голос Мерри.- Шагу больше не сделать без отдыха. Подремать бы… Под ивами прохладней, меньше мошки…
Фродо не понравилось, как это прозвучало.
— Взбодритесь! — крикнул он.- Не время спать! Сначала надо как-то выбраться из Леса.
Однако спутникам его было уже всё равно. Стоявший рядом с ними Сэм зевал и сонно хлопал глазами.
Внезапно Фродо сам почувствовал, что засыпает — в глазах у него всё поплыло и звуки как-то стихли. Неотвязное жужжание прекратилось. Был только лёгкий шёпот, мягкое журчание, дальний шелест, словно неуловимая песня — листья, что ли? Листья, конечно. Он поднял усталые глаза и увидел над собою громадную иву, древнюю и словно седую. Гигантское дерево раскинуло над ним ветви, будто распростёрло бесчисленные длиннопалые руки, его необъятный корявый ствол был иссечён широкими трещинами, тихо скрипевшими поскрипывавшими, когда шевелились ветви. Трепещущая листва на фоне яркого неба ослепила его, Фродо опрокинулся на траву и остался лежать.
Мерри с Пином еле-еле дотащились до могучего ствола и прислонились к нему. За ними были зияющие трещины, широко раскрывавшиеся навстречу им, пока дерево покачивалось и потрескивало. Вверху плавно покачивалась сплошная завеса жёлто-серой листвы. Хоббиты утомлённо закрыли глаза, и им показалось, что они почти разбирают слова, прохладные слова, лепечущие что-то про воду и сон. Мерри и Пин поддались этим чарам и крепко заснули у подножья огромной серой ивы.
Фродо полежал, изо всех сил отгоняя одолевавший его сон, ему даже удалось кое-как подняться на ноги. Его неодолимо тянуло к прохладной воде.
— Погоди-ка, Сэм,- пробормотал он.- Хорошо бы ещё ноги… окунуть…
В полудрёме он доплёлся до берега, где в русло свисал громадный изогнутый корень, будто корявый дракон, вытянувшийся, чтобы попить. Фродо вскарабкался на него, опустил ноги в холодную мутную воду и мгновенно провалился в глубокий сон, прислонившись спиной к дереву.

Сэм сел, почесал голову и широко, во весь рот, зевнул. Ему было тревожно. Вечер уже кончается, а они спят и спят. С чего бы это?
— Нет, дело тут не просто в тепле да солнышке,- пробормотал он.- Не нравится мне это громадное дерево. Не верю я ему. Ишь, распелось! Сон нагоняет. Нет, так не пойдёт!
Он с трудом встал и побрёл посмотреть, что сталось с пони. Два ушли довольно далеко по тропе, и только Сэм поймал их и отвёл к прочим, как услышал два звука: один громкий, другой потише, но очень отчётливый. Громкий всплеск, словно что-то тяжёлое свалилось в воду, и тихий щелчок, будто плотно закрылась дверь.
Он ринулся назад. Фродо был в воде у самого берега и даже не сопротивлялся длинному цепкому корню, который пригибал его. Сэм поскорей схватил хозяина за куртку и вытащил из-под корня, а потом кое-как и на сушу. Фродо очнулся и взахлёб закашлялся; носом хлынула вода.
— Представляешь, Сэм,- проговорил он наконец,- проклятое дерево спихнуло меня в воду! Я почувствовал. Корень взял, перевернулся и прижал меня!
— Вам, должно быть, пригрезилось, мистер Фродо,- сказал Сэм.- Отошли бы хоть подальше от воды, если уж вам так спится.
— А наши-то где? — спросил Фродо.- Им-то что приснилось, интересно?
Сэм с Фродо обошли дерево, и тут Сэм понял, что за щелчок он слышал. Пин исчез. Трещина, в которой он прикорнул, сомкнулась, словно бы её и не было. И Мерри попался: его ноги торчали из другой сомкнувшейся на нём, как щипцы, трещины.
Сначала Фродо и Сэм били кулаками в ствол возле того места, где лежал Пин. Потом попробовали раздвинуть трещину и выпустить бедолагу Мерри — безуспешно.
— Так я и знал! — воскликнул Фродо.- Ну что нас понесло в этот треклятый лес! Остались бы лучше там, в Балке! — он изо всех сил пнул дерево. Еле заметная дрожь пробежала по стволу и ветвям; листья зашуршали и зашептались, словно посмеиваясь.
— Мы небось топора-то не захватили, мистер Фродо? — спросил Сэм.
— Есть у меня топорик, ветки рубить,- ответил Фродо.- Да тут разве такой нужен?!
— Погодите-ка! — вскрикнул Сэм, будто его осенило.- А если развести огонь? Вдруг поможет?
— Поможет, как же,- с сомнением отозвался Фродо.- Зажарим Пина живьём, и больше ничего.
— А всё же давайте-ка подпалим ему шкуру, авось испугается.- Сэм с ненавистью глянул на лесного гиганта.- Если он их не отпустит, я всё равно этого старикана свалю — зубами подгрызу! — Он кинулся к лошадям и живо разыскал топорик, трутницу и огниво.
Они быстро сгребли в кучку сухую траву, листья и кусочки коры и построили над ней шалашик из щепок и веточек — не с той, конечно, стороны, где были Пин и Мерри. От первой же искры взметнулся огонь, хворост затрещал, и мелкие языки пламени впились в мшистую кору. Древний исполин содрогнулся, шелестом злобы и боли ответила листва. Громко вскрикнул Мерри, изнутри донёсся сдавленный вопль Пина.
— Погасите! Погасите! — не своим голосом завопил Мерри.- А то он грозит меня надвое раскусить, да так и сделает!
— Кто грозит? Что там с тобой? — Фродо бросился к трещине.
— Погасите! Погасите скорей! — умолял Мерри.
Ветки гиганта яростно всколыхнулись. Будто вихрем растревожило все окрестные деревья, будто камень взбаламутил дремотную реку. Смертельная злоба будоражила Лес. Сэм пинком разметал маленький костёр и затоптал искры. А Фродо, вконец потеряв голову, стремглав помчался куда-то по тропе с истошным криком: «Помогите! Помогите! Помоги-и-и-те!» Он срывался на визг, но сам себя почти не слышал: поднятый ивой вихрь обрывал голос, бешеный ропот листвы глушил его. Но Фродо продолжал отчаянно вопить — от ужаса и растерянности.
А потом вдруг замолк. На его крики ответили — или ему показалось? Нет, ответили: сзади из лесной глубины. Он обернулся, прислушался — да, кто-то пел зычным голосом, беспечно и радостно, но пел невесть что:
— Гол лог, волглый лог, и над логом — горы!
Сух мох, сыр бор, волглый лог и долы!
Том Бом, весёлый Том, Том Бомбадилло-лы!
В надежде на помощь и в страхе перед новой опасностью Фродо и Сэм оба замерли. Вдруг несусветица сложилась в слова, а голос стал яснее и ближе:
Древний лес, вечный лес, прелый и патлатый —
Ветерочков переплеск да скворец крылатый!
Вот уж вечер настаёт, и уходит солнце —
Тома Золотинка ждёт, сидя у оконца.
Ждёт-пождёт, а Тома нет — заждалась, наверно,
Золотинка, дочь реки, светлая царевна!
Том кувшинки ей несёт, песню распевает —
Древний лес, вечный лес, Тому подпевает:
Летний день — голубень, вешний вечер — чёрный,
Вешний ливень — чудодей, летний — тараторень!
Ну-ка, буки и дубы, расступайтесь, братцы —
Тому нынче недосуг с вами препираться!
Не шуршите, камыши, жухло и уныло —
Том торопится-спешит к Золотинке милой!
Они стояли как зачарованные. Вихрь словно выдохся. Листья обвисли на смирных ветвях. Снова послышалась та же песня, и вдруг из камышей вынырнула затрёпанная шляпа с длинным синим пером за лентой тульи. Вместе со шляпой явился и человек, а может, и не человек вовсе. Во всяком случае, он был крупнее и тяжелее любого хоббита, а если ростом и поменьше Большого народа, зато шумел, как они. Он вовсю топал жёлтыми башмаками на толстых ногах, и продирался сквозь осоку и камыши, как корова, идущая на водопой. На нём был синий кафтан, курчавая каштановая борода спускалась до пояса, глаза — ярко-синие, а лицо — румяное, как наливное яблоко, но изрезанное смеховыми морщинками. В руке у него был большой лист-поднос, а на нём лежали горкой белые кувшинки.
— Помогите! — кинулись навстречу ему Фродо и Сэм.
— Ну! Ну! Легче там! — отозвался незнакомец, протянув руку перед собой, и они остановились, как вкопанные.- Для чего кричать-то! Вы куда несётесь так? Что стряслось тут с вами? Я — Том Бомбадил. Говорите смело. Том спешит. А вы — потише, не помните лилий!
— Мои друзья попались в иву! — еле переводя дыхание, выкрикнул Фродо.
— Мистер Мерри в щели застрял! — выпалил Сэм.
— Безобразит Старец Ива? Только и всего-то? — воскликнул Том Бомбадил, весело подпрыгнув.- Я ему спою сейчас — закую в дремоту. Листья с веток отпою — будет знать, разбойник! Зимней стужей напою — заморожу корни!
Он бережно поставил на траву поднос с кувшинками и подскочил к дереву, туда, где торчали теперь одни только ступни Мерри, остальное затянуло внутрь. Том приложил губы к трещине и тихонько пропел что-то непонятное. Мерри радостно взбрыкнул ногами. Том отпрянул, обломал низкую тяжёлую ветку и хлестнул по стволу.
— Выпускай их, Старец Ива! — приказал он.- Пей земные соки всласть, набирайся силы. А потом — засыпай. Слушай Бомбадила!
Он схватил Мерри за ноги и мигом вытащил из раздавшейся трещины.
Тут тяжко скрипя, разверзлась другая трещина, и оттуда вылетел Пин, словно ему дали пинка. Потом оба провала опять сомкнулись с громким щелчком, дрожь пробежала по дереву от корней до макушки, и всё стихло.
— Спасибо вам! — сказали хоббиты в четыре голоса.
Том расхохотался.
— Ну, а вы, малышня,- сказал он, наклонившись и заглядывая им в лица,- отдохните у меня! На столе — хлеб и мёд, молоко и масло. Золотинка ждёт. Успеем поболтать за ужином. Том вперёд, а вы за мной — прямо по тропе лесной!
Он поднял свои кувшинки, махнул рукой, приглашая следовать за собой, и вприпрыжку умчался по тропе на восток, во весь голос распевая что-то совсем уж несуразное.
Разговаривать было некогда, удивляться тоже, и хоббиты поспешили за ним. Только спешили они слишком медленно. Вскоре Том скрылся из виду, и даже голос его слышен был всё слабей и слабей. А потом он вдруг опять зазвучал громко, будто прихлынул:
Поспешайте, малыши! Подступает вечер!
Том отправится вперёд и засветит свечи.
Вечер понадвинется, дунет тёмный ветер,
А окошки яркие вам тропу осветят.
Не пугайтесь чёрных сучьев и змеистых веток —
Поспешайте без боязни вы за мною следом!
Мы закроем двери плотно, занавесим окна —
Тёмный лес, вечный лес не залезет в дом к нам!
И всё та же тишь, а солнце почти мгновенно скрылось за деревьями. Хоббитам вдруг припомнился вечер на Брендидуине и сверкающие окна Хоромин. Впереди неровным частоколом вставали тени необъятных стволов, и огромные тёмные ветви угрожающе нависали над тропой. От реки поднялся белый туман и заклубился у корней. Словно сама земля источала мглу, быстро смешивающуюся с гаснущими сумерками.
Идти было трудно, а хоббиты очень устали, ноги у них отяжелели, как свинцом налитые. Странные звуки крались за ними по кустам и камышам, а стоило им поднять глаза к бледному небу, как со всех сторон начинали кривиться мерзко-насмешливые древесные рожи. Всем четверым думалось, будто их затягивает в страшный сон, от которого не очнуться.
Вдруг по тому, что их ноги двигались всё медленнее да медленнее, они поняли, что местность начала полого подниматься. Вода замурлыкала. В темноте они уловили белое мерцание пены там, где река переливалась небольшим порогом. Внезапно деревья кончились и туманная мгла осталась позади. Они вышли из Леса, впереди заколыхалось широкое травяное поле. Река, теперь узкая и быстрая, весело прыгала навстречу им, поблёскивая под звёздами, которые уже засияли в небе.
Трава под ногами стала короткой и шелковистой, будто скошенная или подстриженная. За спиной край леса сомкнулся, словно ограда. Впереди ясно виднелась хорошо ухоженная и огороженная камнями дорожка. Она вилась на вершину травянистого холма, серого в бледной звёздной ночи, и там, на следующем холме, пока ещё выше путников, замерцали огоньки дома. Тропа спускалась, а затем опять поднималась длинным пологим склоном прямо к огонькам. Внезапно блеснул жёлтый просвет настежь открытой двери. Перед ними — вверх, и вниз, и вновь наверх — был дом Тома Бомбадила. За ним голо и серо вскручивалось плечо нагорья, а дальше к востоку темнели на фоне неба Могильники.
Они все заторопились вперёд, и хоббиты и пони. Усталость как рукой сняло, страхов как не бывало. Навстречу им грянула песня:
Эй, шагайте веселей! Ничего не бойтесь!
Приглашает малышей Золотинка в гости.
Поджидает у дверей с Бомбадилом вместе.
Заходите поскорей! Мы споём вам песню!
А потом зазвучал другой голос — и юный и древний, как сама весна, льющийся навстречу им, словно впадающие в ночь воды с озарённых ярким утром холмов, словно звонкое серебро:
Заходите поскорее! Ну, а мы споём вам
О росе, ручьях и речках, о дождях весёлых,
О степях, где сушь да вереск, о горах и долах,
О высоком летнем небе и лесных озёрах,
О капели с вешних веток, зимах и морозах,
О закатах и рассветах, о луне и звёздах,-
Песню обо всём на свете пропоём мы вместе!
Тут хоббиты оказались на пороге, озарённые золотым уютным светом.

У Тома Бомбадила

Четыре хоббита переступили широкий каменный порог — и замерли, помаргивая. Они оказались в низком продолговатом покое, освещённом висячими лампами; а на тёмном полированном деревянном столе ярко горели жёлтые свечи.
В кресле у дальней стены комнаты лицом к двери сидела хозяйка дома. Её длинные золотистые волосы ниспадали на плечи и мягко струились вниз; была она в зелёном, как молодые камыши, платье, расшитом серебром, словно капельками росы, а пояс золотой в виде листьев касатика с ярко-голубыми незабудками. Вокруг неё на зелёных и бурых глиняных блюдах плавали белые кувшинки, и казалось, что она восседает посреди озера.
— Входите, дорогие гости! — напевно сказала она, и хоббиты поняли, что это её голос пел им только что. Робко вступили они в покой, неловко и низко кланяясь, точно постучались, чтобы попросить напиться, в обычный дом у дороги, а им отворила дверь прекрасная эльфийская дева в цветочном уборе. Но прежде, чем гостям удалось произнести хоть слово, она легко перескочила через кувшинки и устремилась к ним навстречу, лёгкая, как речной ветерок.
— Смелее, милые друзья! — улыбнулась она, взяв Фродо за руку.- Смейтесь, веселитесь! Я — Золотинка, речная царевна.
Пропустив их мимо себя, она затворила дверь и как бы отстранила ночь за дверью лёгким движением гибких рук.
— Пусть ночь останется в Лесу! — сказала Золотинка.- Вы, верно, всё ещё страшитесь густого тумана, тёмных деревьев, заводей и омутов, да неведомой твари лесной. Не бойтесь, не надо! Нынче вы под надёжным кровом Тома Бомбадила!
Хоббиты в удивлении смотрели на неё, а она обвела их взглядом, каждого по очереди, и улыбнулась.
— Прекрасная госпожа Золотинка! — произнёс наконец Фродо, чувствуя, что сердце его наполнилось неведомой радостью. Он стоял зачарованный, как когда-то стоял, внимая прекрасным голосам эльфов, но в то же время и по-иному: наслаждение было менее острым и возвышенным, но более глубоким и ближе смертному сердцу — дивным, но не странным.
— Прекрасная госпожа Золотинка! — повторил он.- Теперь я понял радость, скрытую в твоей песне.
Дочь прекрасная реки! Чище родника!
Ветла у живой воды, летняя роса!
Шёпот ласковой листвы, пенье тростника,
Ветерок над ручейком, вечная весна!
Внезапно он запнулся и замолчал, донельзя изумлённый тем, что сказал нечто подобное. А Золотинка рассмеялась.
— Добро пожаловать! — сказала она.- Вот какие, оказывается, учтивые хоббиты живут в Хоббитании! Но я вижу, что ты — друг эльфов: об этом говорят свет в твоих глазах и звук голоса. Отрадная встреча! Рассаживайтесь и подождите хозяина. Он сейчас будет, он с вашими лошадьми — они ведь устали не меньше вас.
Хоббиты с удовольствием опустились на низкие тростниковые табуретки, а Золотинка порхала вокруг стола. Наблюдать за ней было одно удовольствие. Откуда-то из-за дома доносилось пение. Среди разных «сух мох, сыр бор, волглый лог и долы» то и дело повторялось:
Башмаки желтей желтка, куртка ярче неба,
Веселее Бомбадила парня нет и не было!
— Прекрасная госпожа! — немного погодя заговорил Фродо.- Скажи мне, если только мой вопрос не выглядит слишком глупым, кто такой Том Бомбадил?
— Это он,- ответила Золотинка, замерев на мгновение и улыбаясь.
Фродо вопросительно глядел на неё.
— Он, каким ты увидел его,- сказала она в ответ на его взгляд.- Он хозяин леса, вод и холмов.
— Значит, весь этот странный край принадлежит ему?
— Конечно, нет! — ответила она и её улыбка угасла.- Это было бы поистине тяжкое бремя,- добавила она тихо, словно самой себе.- Деревья и травы, и всё, что живёт и растёт здесь, принадлежат лишь самим себе. Том Бомбадил — Хозяин. Никто не в силах поймать старого Тома, когда он гуляет в лесу, бредёт по воде, взбирается на вершины холмов под светом и тенью. Он не боится. Том Бомбадил — Хозяин.
Дверь распахнулась, и вошёл Том Бомбадил. Он был без шляпы, его пышные курчавые волосы венчала корона из жёлто-алых листьев. Том рассмеялся, подошёл к Золотинке и взял её под руку.
— Вот она, моя хозяйка! Моя Золотинка! — сказал он хоббитам.- Вся в зелёном серебре, в пояске цветочном! Стол накрыт? Я вижу мёд, белый хлеб и масло, молоко, сыр и салат, блюда спелых ягод! Хватит этого, друзья? Примемся за ужин?
— Стол накрыт,- отозвалась Золотинка,- а вот готовы ли гости сесть за него?
Том захлопал в ладоши и весело удивился самому себе:
— Том, Том! Заспешил! Приглашает ужинать! А ребята чуть живые, им умыться нужно. Ну-ка, милые, сюда. Есть и мыло и вода — смойте грязь с рук и лица, скиньте грязные плащи, расчешите кудри!
Он отворил неприметную дверь в глубине зала, и хоббиты потянулись за ним: вниз и за угол. Они очутились в низком помещении с покатым потолком (наверное, пристройка к северной стене дома). Стены были из светлого камня, но большей частью занавешенные зелёными циновками и жёлтыми портьерами. Пол — тоже каменный, устлан свежим зелёным тростником. Прямо на нём вдоль одной из стен лежали четыре пышные матраца; на каждом стопка белых банных полотенец. У противоположной стены стояла длинная скамья с широкими фаянсовыми тазами, а рядом — глиняные кувшины с водой, одни с холодной, другие с кипятком. Рядом с каждым ложем были приготовлены мягкие зелёные тапочки.

Вскоре умытые и свежие хоббиты уселись за стол, по двое с каждой стороны. На одном конце стола села Золотинка, на другом — хозяин. Ужин был весёлый и долгий. Еды хватало, хотя гости уплетали так, как могут только изголодавшиеся хоббиты. В бокалах у них была вода, чистая и холодная, однако действовала она, как вино, и развязывала языки. Неожиданно до гостей дошло, что они весело поют, будто это было проще и естественней, чем просто болтать.
Наконец Золотинка с Томом поднялись и проворно убрали со стола. Гостям было велено сидеть, как сидели; они послушались и, положив ноги на подставленные скамеечки, радостно отдыхали после обильной еды. В камине трещал ароматный огонь, словно от яблоневых дров. Скоро всё было приведено в порядок, все лампы, кроме одной, погашены, из свечей остались гореть только две, по краям каминной полки. Тут к хоббитам подошла Золотинка со свечой в руке, чтобы пожелать им спокойной ночи и приятных снов.
— Доброй ночи до утра! — сказала она.- Ночных звуков и шорохов не бойтесь! Сквозь наши окна пробивается только лунный и звёздный свет, да ветер с вершин! Доброй ночи!
И она выскользнула из комнаты, словно в тихой ночи прожурчал по холодным камням ручеек.
Том некоторое время сидел молча, а хоббиты собирались с духом, чтобы задать ему хоть один из множества вопросов, которые крутились у них в голове за ужином. Сон смыкал им веки. Наконец Фродо спросил:
— Вы услышали мой крик, Хозяин, или вы просто случайно появились так вовремя?
Том шевельнулся, как человек, очнувшийся от приятной дрёмы.
— Как, что? — отозвался он.- Слышал я? Нет, был занят пеньем. Случай к вам меня привёл, но под Старца сенью оказался не случайно, да и вас не случай под неё привёл, а ковы — он певец могучий. Все дорожки, все тропинки вниз ведут, к Ветлянке. Малышам нельзя уйти от его приманки. Я узнал о вас недавно, начал поджидать вас, вверх по речке шёл однако вовсе не встречать вас. Просто отложить нельзя Тому было дело: в тех краях заняться им время мне приспело.
Том кивнул, словно засыпая, но продолжал тихонько напевать:
Дело было у меня: милой Золотинке
Белых лилий принести на листе-корзинке.
Уберечь их от зимы, чтоб цвели, не вяли
Вкруг моей царевны милой до лесных проталин.
Лето лишь к концу подходит — Том уж непременно
По Ветлянке вниз спешит; видели, наверно,
Вы лесных озёр глубоких ясную водицу?
Там весёлый хоровод лилий серебрится.
Я у тех озёр когда-то встретил Золотинку,
Молодую дочь реки, плёсов камышинку.
В тростниках царевны голос был так нежен, светел,
И на мой напев призывный песней мне ответил.
Он открыл глаза, блеснувшие яркой синевой, и взглянул на хоббитов:
Вам, ребятам, оказалось это очень кстати:
Ведь я больше не пойду, да чего бы ради?
Лишь весною мимо Старца Том пойдёт наверно,
Провожая дочь реки, светлую царевну.
Ведь весной она, танцуя, по заросшей тропке
Побежит к реке купаться на тот берег топкий.
Он опять замолк, но Фродо не удержался и задал ещё один вопрос,- тот, который волновал его больше всего.
— Расскажи нам, Хозяин, о Старце Иве. Что он такое? Я никогда прежде о нём не слышал.
— Ой, нет! — хором пискнули Мерри и Пин, резко выпрямляясь.- Не сейчас! Не на ночь глядя!
— Верно, верно! — подтвердил Том.- Нужно спать? К чему торопиться? Вам об этом слушать на ночь просто не годится! Спите мирно до утра! Ничего не бойтесь: звуков, шорохов ночных. Не страшитесь серых ив!
Том задул лампу, взял в обе руки по свечке и отвёл их в комнату.
Там были приготовлены высокие мягкие ложа и одеяла из белой шерсти. Не успев как следует улечься и укрыться, хоббиты уснули.

К середине ночи Фродо отуманил тяжёлый сон. Ему грезилось, будто встаёт молодая луна, и в её бледном свете перед ним возникает чёрная стена скал, прорезанная тёмной аркой, словно огромными воротами. Потом его словно подняли ввысь, и он увидел, что стена скал образует круг, а внутри его — равнина, посреди же равнины — каменный пик, похожий на огромную башню, но не творение рук. На вершине пика стоит человек. Поднимающаяся луна на мгновение зависла над его головой, осветив седые, развевающиеся на ветру волосы. Внизу, на тёмной равнине, перекрикивались свирепые голоса и злобно рычали волки. Луну вдруг перечеркнула крылатая тень; тот, наверху, вскинул руки, и ослепительным лучом ударило из его посоха. Могучий орёл ринулся вниз и унёс его. Голоса взвыли, волки заклацали зубами. Порыв ветра донёс яростный стук копыт — с востока, с востока, с востока. «Чёрные Всадники!» — понял Фродо и проснулся в холодном поту; быстрыми молоточками стучала у него в висках кровь. «Неужели же,- подумал он,- я наберусь храбрости покинуть эти стены?» Он лежал, затаив дыхание, но теперь всё было тихо. Наконец Фродо перевернулся на другой бок и погрузился в сон без сновидений.
Пину, спавшему рядом, снился приятный сон; но вот он изменился. Пин повернулся и застонал. Затем мгновенно проснулся, или подумал, что проснулся, и всё же продолжал слышать в темноте звук, нарушивший его сон: тип-тап, скри-и-п. Шум походил на раздражённое потрескивание ветвей на ветру, пальцы-прутья царапали стену и окно: крак, крак, крак. Неужели здесь под домом ивы? А затем Пин со страхом ощутил, что он вообще не в обычном доме, а внутри ивы, и прислушивается к ужасному сухому скрипучему голосу, который снова смеётся над ним. Он сел, почувствовал, что мягкая подушка уступает его рукам, и облегчённо лег обратно. В ушах эхом прозвучали слова: «Доброй ночи до утра! Ночных звуков и шорохов не бойтесь!». Тут он снова заснул.
Мерри в своём спокойном сне слышал шум падающей воды: вода мягко струилась вниз, а затем растекалась, растекалась неодолимо вокруг всего дома в тёмное безбрежное озеро. Оно бормотало у стен и медленно, но верно поднималось. «Я утону! — подумал Мерри.- Оно проникнет сюда, и я утону». Он почувствовал, что лежит в мягком вязком болоте и, вскакивая, коснулся ногами твердого холодного пола. Тут Мерри вспомнил, где находится, и снова лёг. Ему показалось, что нежный голос произносит: «Сквозь наши окна пробивается только лунный и звёздный свет, да ветер с вершин». Лёгкое дыхание свежего ветерка колыхнуло занавеску. Мерри глубоко вздохнул и погрузился в сон.
Сэм, насколько мог припомнить, спал всю ночь в своё удовольствие, как бревно, если только бревно может быть довольным.

Утро разбудило сразу всех четверых. Том расхаживал по комнате, прищёлкивая, как скворец. Заслышав, что они проснулись, он хлопнул в ладоши и воскликнул: «Эй! Пой, веселись! Пойте, дорогие!» Потом раздвинул жёлтые занавеси, и свет хлынул в широкие окна с запада и с востока.
Они живо вскочили. Фродо подбежал к восточному окну и выглянул в огород, серый от росы. Он-то почти ожидал увидеть прямо под стеной траву, траву, изрытую копытами. А взор его скользнул по высоким бобам на подпорках. Далеко за ними маячила на фоне восхода серая вершина холма. Был рассвет: на востоке позади длинных облаков, похожих на клочья мокрой шерсти и окрашенных по краям алым, желтела сияющая глубина. Небо обещало дождь, но свет быстро разгорался, и на фоне тёмно-зелёной листвы вспыхнули ярко красные бобовые цветы.
Пин глянул из западного окна в туманное озеро. Лес скрывала мгла. Ему почудилось, что он смотрит вниз на покатую облачную крышу. Там была глубокая складка, в которой туман разбивался на волны и перья,- долина Ветлянки. Слева по холму сбегал поток и исчезал в белой дымке. Вблизи был цветник, подёрнутая паутиной ровная живая изгородь, а за ней — седая от росы стриженая трава. Никаких ив он не заметил.
— С добрым утром, пареньки! — крикнул Том, широко распахивая восточное окно. В комнату хлынул свежий воздух, пахнувший дождём.- Солнца нынче нету: тучи с запада пришли, заслонили небо. Скоро должен хлынуть дождик, бойкий и речистый,- пригодится Золотинке для осенней чистки. Поднял я её до света песенкой весёлой. Лежебокам счастья нету — вспомните присловье: «Ранним птахам — сытный завтрак, остальным — вода и травка!» не проспать бы вам до завтра! Поднимайтесь, сони!
Не очень-то поверили хоббиты насчёт воды и травки, но на всякий случай мешкать не стали — и завтракали, пока не отчаялись уплести всё, что было на столе. Хозяева отсутствовали. Том хлопотал по дому: из кухни доносился звон посуды, с лестниц — дробот его башмаков, в открытые окна вдруг долетали обрывки песен. Комната глядела на запад в сторону окутанной туманом долины, окно было открыто. Густой плющ копил морось и порою ронял на землю редкие капли. Прежде чем хоббиты кончили завтракать, тучи слились в сплошную пелену и зарядил дождь. Лес совершенно исчез за отвесным дождевым пологом.
И сквозь мерный шум дождя откуда-то сверху — наверно, с ближнего холма — послышался голос Золотинки, чистый и переливчатый. Слова ускользали от слуха, но понятно было, что это песня дождя, свежая, как ливень, напоивший сухую землю, как певучая повесть реки, звенящая от горных истоков до далекого морского устья. Хоббиты очарованно слушали у окна, а Фродо в глубине души радовался дождливому дню — нежданной задержке. Надо было идти дальше, надо было спешить — но не сегодня.

Ветер дул с запада и гнал толстые кучевые облака, которые проливали дождь на лысые головы Могильников. Падающая стена воды скрыла всё вокруг дома. Фродо стоял у двери и смотрел на белую известковую дорожку, превратившуюся в молочный ручей, который пузыристо исчезал за водяною завесой. Из-за угла рысью выбежал Том; руками он словно бы разводил над собою дождь — и точно, оказался совсем сухой, лишь башмаки снял и поставил на каминную решётку. Потом уселся в большое кресло и поманил к себе хоббитов.
— Золотинка занята годовой уборкой,- объявил он.- Плещется везде вода, всё вокруг промокло. Хоббитам нельзя идти: где-нибудь утонут. Переждите день друзья, посидите с Томом. Время непогоды осень, время для беседы, для рассказов и вопросов. Тому много ведомо! Том начнёт для вас рассказ под шуршанье мороси: речь пойдёт издалека, все вопросы — после.
И он поведал им немало дивного, то словно бы говоря сам с собой, то вдруг устремляя на них ярко-синие глаза из-под курчавых бровей. Порою его рассказ превращался в монотонный распев, а иногда Том вскакивал и пускался в неистовый пляс. Он говорил о пчёлах и свежих медвяных цветах, о травах и кряжистых, заслоняющих небо деревьях, рассказывал про тайны чащоб, про неведомых тварей лесных, про злые и добрые, дружественные и враждебные, жестокие и милосердные силы, и про секреты, укрытые ежевикой.
Они слушали — и Лес представлялся им совсем по-иному, чем прежде, а себя они видели в нём назойливыми, незваными чужаками. То и дело — впрямую или обиняком — упоминался Старец Ива — властный, могучий, злокозненный, так что Фродо узнал о нём вполне достаточно и даже больше, чем хотелось. Слова Тома раскрыли сердца и мысли деревьев — странные и тёмные мысли, полные ненависти к тем, кто свободно ходит по земле, гложа, кусая, ломая, рубя и сжигая,- к разрушителям и узурпаторам. Вековечный лес недаром так назывался: он был последним лоскутом древнего, некогда сплошного покрова земли. Праотцы нынешних деревьев набирали в нём силу, старея, подобно горам; им ещё помнились времена их безраздельного владычества над землёю. Несчётные годы напитали их гордыней, мудростью, злобой. И не было среди них опаснее Старца Ивы с гнилой сердцевиной, но богатырской, нерастраченной мощью; он был жесток и хитёр, он повелевал ветрами и властвовал по обе стороны реки. Ненасытно всасывался он в плодородную почву, тянул из неё все соки, расползался по земле серой паутиной корней, раскидывал в стороны узловатые серые руки — и подчинил себе Лес от Городьбы до Могильников.
Но вот Лес был позабыт, и рассказ Тома вприпрыжку помчался вдоль молодого потока, мимо бурлящих водопадов, по гальке и валунам, мимо мелких цветочков в густой траве, вверх по сырым расселинам — и докатился до нагорья. Хоббиты услышали о великих Могильниках и зелёных курганах, о холмах, увенчанных белыми коронами из зазубренных камней, и земляных пещерах в тайных глубинах между холмами. Блеяли овцы. Воздвигались высокие стены, образуя могучие крепости и мощные многобашенные твердыни; их владыки яростно враждовали друг с другом, и юное солнце багрово блистало на жаждущих крови клинках. Победы сменялись разгромами, с грохотом рушились башни, горели горделивые замки, и пламя взлетало в небеса. Золото осыпало усыпальницы мёртвых королей, смыкались каменные своды, их забрасывали землёй, а над прахом поверженных королевств вырастала густая трава. Снова блеяли над гробницами овцы — и опять пустели холмы. Из дальнего далека надвигалась тьма, и кости хрустели в могилах. Умертвия бродили по пещерам, бренча драгоценными кольцами и вторя завываниям ветра мёртвым звоном золотых ожерелий. А каменные короны на безмолвных холмах скалились в лунном свете, как обломанные белые зубы.
Хоббитам было страшновато. Даже до Хоббитании докатывались мрачные рассказы о Могильниках и умертвиях. Правда, у них такого и слушать не хотели — зачем? Все четверо разом вспомнили уютный домашний камин: вот и у Тома такой, только гораздо крепче, гораздо надёжнее. Они даже перестали слушать и робко зашевелились, поглядывая друг на друга.
Их испуганный слух отворила совсем иная повесть — о временах незапамятных и непонятных, когда мир был просторнее, и Море плескалось у западных берегов, будто совсем рядом; а Том всё брёл и брёл в прошлое, под древними звёздами звучал его напев — были тогда эльфы, а больше никого не было. Вдруг он умолк и закивал головой, словно задремал. Хоббиты сидели, как завороженные: от слов его выдохся ветер, растаяли облака, день пропал и простёрлась глухая ночь в бледных звёздных огнях.
Миновало ли утро, настал ли вечер, прошёл ли день или много дней — этого Фродо не помнил: усталость и голод словно бы отступили перед изумлением. Огромные белые звёзды глядели в окно; стояла бестревожная тишь. Изумление вдруг сменилось смутным страхом, и Фродо проговорил:
— Кто Ты, Господин?
— Я? — переспросил Том, выпрямляясь, и глаза его засинели в полумраке.- Ведь я уже сказал! Назовитесь сами — без имен, совсем одни, без других таких же. Но вы молоды, я стар: Том из древней были. Том, земля и небеса здесь издревле были. Раньше рек, лесов и трав, прежде первых ливней был здесь Том Бомбадил — и всегда здесь был он. До смыкания морей, эльфов возвращенья, прежде первых королей, прежде всех умертвий. До того, как в юный мир страх внёс Чёрный Властелин.
Словно тень прошла за окнами, хоббиты вздрогнули, обернулись — но в дверях уже стояла Золотинка, подняв яркую свечу и заслоняя её рукой от сквозняка; рука просвечивала, как перламутровая раковина.
— Кончился дождь,- сказала она,- и свежие струи бегут с холмов под звёздными лучами. Будем же смеяться и радоваться!
— Радоваться, есть и пить,- весело подхватил Том.- Повесть горло сушит. Долго слушать тяжело. Собираем ужин!
Он живо подскочил к камину за свечой, зажёг её от пламени свечи Золотинки, протанцевал вокруг стола, мигом исчез в дверях, мигом вернулся с огромным, заставленным снедью подносом и принялся вместе с Золотинкой накрывать на стол. Хоббиты сидели, робко восхищаясь и робко посмеиваясь: так прелестна была Золотинка и так смешно прыгал Том. А всё же казалось, что у них был общий танец: друг с другом, у стола, за дверь и назад,- вскоре большущий стол был весь в свечах и яствах. Желтые и белые свечи горели на всех полках. Том поклонился гостям.
— Время ужинать,- сказала Золотинка, и хоббиты заметили, что она в нежно-серебристом платье с белым поясом. А Том был светло-синий, незабудочный, только гетры зелёные.

Ужин оказался ещё обильнее вчерашнего. Хоббиты, заслушавшись Тома, даже забыли о еде, и теперь навёрстывали своё, будто проголодали неделю. Некоторое время они не пели и не разговаривали, только уписывали за обе щёки. Но потом утолили первый голод, и голоса их зазвенели радостным смехом.
А потом Золотинка спела им немало песен, весёлых и тихих: они услышали, как струятся реки и колышутся озёра — небывало широкие и глубокие,- увидели в них отражение неба и алмазы звёзд. Потом она опять пожелала им доброй ночи и оставила их у камина. Но Том словно очнулся от дремоты — и начал расспрашивать.
Как ни странно, он знал о них и их семьях почти всё и даже знал, что делалось в Шире с той поры, о которой сами хоббиты-то почти не помнили. Это их уже не удивляло; впрочем, Том не стал таить, что самыми свежими сведениями он обязан в основном Бирюку, которого, похоже, весьма уважал.
— Ноги его на земле, руки в глине, мудрость в костях, а оба глаза — открыты,- сказал Том,
Ясно было, что Том и с эльфами водил знакомство, во всяком случае было похоже, что Гилдор каким-то образом сообщил ему последние вести о Фродо.
Знал он так много и так хитро выспрашивал, что Фродо, сам не заметив, рассказал ему про Бильбо, про свои надежды и страхи едва ли не больше, чем самому Гэндальфу. А Том лишь кивал головою, но когда он услышал про Всадников, глаза его блеснули.
— Покажи мне вашу Прелесть! — велел он, прерывая беседу, и Фродо к собственному изумлению вдруг спокойно достал Кольцо, снял с цепочки и протянул Тому.
Оно словно бы увеличилось на его смуглой ладони. Том внезапно поднёс его к глазу и рассмеялся. Странный вид мелькнул перед хоббитами, тревожный и смешной: ярко-синий глаз в золотом ободке. Том надел Кольцо на кончик мизинца и поднёс его к свече. Поднёс и поднёс: но вдруг они ошарашено ахнули. Как же это — Том не исчез!
Том снова рассмеялся и подкинул Кольцо к потолку: оно вспыхнуло и исчезло. Фродо вскрикнул — а Том с улыбкой наклонился к нему и вручил откуда-то взявшееся Кольцо.
Фродо пристально и подозрительно осмотрел его (как человек, вручивший свои часы фокуснику). Это было то самое Кольцо, во всяком случае, по виду и по весу — Фродо оно всегда казалось странно тяжёлым. Но что-то подталкивало его проверить. Ему было чуточку обидно, что Том так беззаботно отнёсся к вещи, которую даже Гэндальф считал необыкновенно важной. Он немного подождал, пока снова не завязалась общая беседа, и когда Том рассказывал, какие хитрые бывают барсуки, потихоньку надел Кольцо на палец.
Мерри повернулся к нему, собираясь что-то сказать, вздрогнул и еле подавил испуганное восклицание. Фродо обрадовался: всё в порядке, Кольцо — то самое, недаром Мерри пялится на его стул, а его самого — не видит. Он встал и начал бесшумно пробираться к двери.
— Эй, там! — окликнул его Том, сверкнув ясными, всевидящими глазами.- Давай сюда! Ты куда собрался? Старый Том Бомбадил не слепой, как эти. Фродо! Эй! Снимай кольцо! Без него ты лучше. Не балуйся, подходи! Вам в дорогу завтра. Том расскажет, как добраться побыстрей до Тракта. Слушайте внимательно, чтобы не плутать вам!
Фродо принужденно рассмеялся, снял Кольцо и сел на своё место. Том пообещал назавтра солнечное утро, так что выходить стоит как можно раньше, поскольку здешнюю погоду даже Том не мог предсказать: она менялась чаще и прихотливей, чем наряды Золотинки. «По погоде я не мастер,- сказал он.- Никто из двуногих над ней не властен».
По его совету они решили идти к северу, западным краем Нагорья с его пологими склонами, в обход Могильников. Если повезёт, за день можно добраться до Восточного тракта. Том наказал им ничего не бояться — и никуда не соваться.
— По зелёной траве, по краю Нагорья, подальше от Волглого Лога, где злая мгла, и старые камни, и земли холодных умертвий! — Том повторил это несколько раз и посоветовал обходить курганы, если они случайно окажутся рядом с каким-нибудь из них, с западной стороны. Потом все они заучили призывную песню на будущий день — пригодится, если попадут в беду:
Песня звонкая, лети к Тому Бомбадилу,
Отыщи его в пути, где бы ни бродил он!
Догони и приведи из далёкой дали!
Помоги нам, Бомбадил, мы в беду попали!
Они спели её вместе с ним, он со смехом похлопал каждого по плечу, взял подсвечник и отвел их в спальню.

Мгла над Могильниками

На этот раз спали они без сновидений. Но под утро Фродо послышался — то ли во сне, то ли наяву — нежный напев, словно осветивший изнутри серую завесу дождя; вот он зазвучал громче, завеса стала прозрачно-серебряной, затем раздвинулась, и перед ним открылась зелёная даль, озарённая быстро встающим солнцем.
Тут он проснулся; а Том уже ходил и свистал, будто дерево, полное птиц; и солнце уже показалось из-за холма, брызнув в открытое окно. Снаружи всё было зелёное и отливало бледным золотом.
После завтрака, за которым они снова сидели одни, хоббиты приготовились прощаться; а на сердце у них была тяжесть, хотя утро — чистое, яркое, свежее под умытым голубоватым осенним небом — манило в путь. С северо-запада дул свежий ветер. Пони только что не прыгали: бодрые, резвые. Том показался в дверях, помахал шляпой и заплясал на пороге — в объяснение, что время не ждёт.
Хоббиты поскакали по тропке, которая вилась за домом, постепенно поднимаясь к северной бровке холма, и бежала дальше в её тени. Только хоббиты спешились, чтобы провести пони по последнему крутому склону, как Фродо вдруг остановился.
— Золотинка! — воскликнул он.- Царевна в зелёном серебре! С нею-то мы не попрощались, мы её с вечера не видели!
Он так расстроился, что чуть было назад не повернул, но тут их окликнули. На бровке холма стояла Золотинка и манила их к себе. Волосы её развевал ветер и золотило солнце.
На росистой траве под её танцующими ногами вспыхивали блики, словно рябь на воде.
Хоббиты взлетели вверх по склону и, задыхаясь, остановились рядом с ней, поклонились, а Золотинка взмахом руки предложила им взглянуть вокруг; и они оглядели с вершины холма утренние дали. В ясном воздухе было видно далеко — не то, что тогда с холма в Лесу, в тумане и дымке. Вот он, зеленовато поднимается из тёмной чащи на западе. В том направлении местность бугрилась лесистыми хребтами, зелёными, жёлтыми, красновато-коричневыми под солнцем, за которыми скрывалась долина Брендидуина. Но Брендидуин всё же был виден с юга, за руслом Ветлянки: он блистал вдали, как бледное стекло, делая по низине большую петлю и уходя туда, где познания хоббитов кончались. К северу за снижающимся нагорьем лежала серовато-зелёная с палевым холмистая равнина, которая терялась в бесформенной тенистой дали. На востоке, хребет за хребтом, высились в утреннем свете Могильники, исчезавшие в синей дымке за горизонтом, а отдалённый белый проблеск за ними говорил, если судить по старым преданиям, о высоких дальних горах.
Хоббиты глубоко вдохнули воздух и ощутили вдруг такой подъём, что казалось, лишь несколько решительных шагов, и они окажутся где угодно. Как-то даже малодушно трястись на пони вдоль складчатого края нагорья к тракту, когда достаточно просто также весело, как Том, запрыгать вверх по уступам холмов прямо к горам.
Золотинка заговорила, и они снова повернулись к ней, позабыв про свои фантазии.
— Спешите, милые гости! — сказала она.- От своей цели не отвлекайтесь! К северу, с ветром у левой щеки, с добрым напутствием в сердце! Спешите, пока сияет солнце! — И обратилась к Фродо: — Прощай, друг эльфов, это была радостная встреча!
Но Фродо не нашёл слов для ответа. Он низко поклонился, вскочил на пони и тронул его вперёд, по пологому спуску с гребня; за ним потянулись остальные. Приветливый кров Тома Бомбадила, долина и Лес скрылись из виду. В ложбине между холмами застоялась тёплая сырость и сладко пахла густая трава. Внизу они оглянулись и снова увидели Золотинку — далёкую, маленькую, стройную — как озарённый солнцем цветок на фоне неба. Она стояла, простирая к ним руки; её прощание эхом огласило ложбину, она помахала, повернулась и исчезла за холмом.

Тропа вилась понизу, у зелёного подножия холма, и вывела их в другую ложбину, шире и глубже, а потом запетляла вверх-вниз по склонам: холм за холмом, ложбина за ложбиной. Ни деревьев, ни ручьёв — только трава да тишь, беглый шепоток ветра и далёкие птичьи вскрики с небес. Солнце поднималось всё выше и грело всё жарче. На каждом холме ветерок будто усиливался. Дальний Лес, оставшийся на западе, парил, словно дождь поднимался назад в воздух с листвы, корней и земли. Горизонт заволокло дымкой, над которой синее небо лежало горячей тяжёлой чашей.
К полудню они въехали на холм с широкой и плоской вершиной, похожей на большое блюдце. На дне блюдца — ни ветерка, а небо надвинулось и давило. Они подъехали к закраине, глянули на север и приободрились — вон, оказывается, сколько проехали! Правда, расстояния в дымке обманчивы, но всё равно понятно было, что Могильники кончаются. Впереди перед ними лежала глубокая долина, её замыкали два крутых склона. А дальше холмов не было, виднелась только смутная тёмная полоса.
— Это деревья,- объяснил Мерри.- Возле Тракта, наверное, вдоль обочины. Говорят, посажены невесть когда.
— Прекрасно! — сказал Фродо.- Если мы столько же пройдём к вечеру, Могильники останутся позади, а там уж найдём, где заночевать.
С этими словами он поглядел на восток, где холмы были выше, и увидел, что на каждом из них зелёный курган, а на некоторых вершинах торчат, как сломанные зубы из десён, стоячие камни.
Зрелище это добра не сулило, так что хоббиты поспешно спустились на дно блюдца. Впрочем, и здесь оказался такой же камень. В этот час он не отбрасывал тени. Бесформенный, и в то же время значительный, он был похож на пограничный столб или указующий, вернее, предостерегающий, перст. Но хоббиты проголодались, а солнце стояло в самом зените, поэтому они сели с восточной стороны камня и прислонились к нему спинами. Камень был холоден, словно солнце было не в силах согреть его, однако сейчас это казалось приятным. Пили, ели, радовались, — какое всё было вкусное! Уж Том постарался; а рассёдланные пони бродили поблизости.

Трудный путь, сытная еда, тёплое солнце и запах травы — перележали, вытянув ноги и глядя в небо, оттого всё и случилось. Проснулись они в испуге: ведь вовсе не думали спать. Камень захолодел и отбрасывал длинную бледную тень на восток. Желтоватое солнце низко над горизонтом еле-еле просвечивало сквозь туман; а он поднимался, густой и белый, поднимался с севера, юга и востока. Тишь и стылая сырость. Пони сбились в кучу и опустили головы.
Торопливо вскочив, хоббиты бегом кинулись к западной закраине — они были на острове среди тусклой мглы. Солнце утонуло в белёсом разливе, а с востока наползала холодная серая муть. Мгла, мгла и мгла; она крышей склубилась над их головами. Мглистая зала и камень — колонной.
Они почувствовали себя, как в ловушке, но пока ещё не потеряли присутствия духа. Они ещё помнили, как видели линию Тракта, ещё не забыли, в каком направлении она лежит. А остаться здесь, у камня, переждать туман — об этом у них даже мысли не было. Они упаковались со всей скоростью, которую позволяли окоченевшие пальцы.
Вскоре хоббиты вели своих пони, одного за другим, пологим северным склоном холма вниз, в туманное море. А промозглая серая мгла набухала сыростью — даже волосы их стали мокрыми и липкими. В самом низу они остановились и надели плащи, которые мигом отсырели и отяжелели. Сели верхом. Пони пробирались медленно, кое-как нащупывая путь. Они старались ехать к похожему на ворота северному устью ложбины, которое видели утром. Лишь бы выбраться из неё — а там по прямой, там не собьёшься до самого Тракта. Дальше они и не загадывали, только надеялись, что за Могильниками туман поредеет или вообще рассеется.

Продвигались очень медленно. Чтобы не разбрестись и не потеряться — тесной цепочкой. Фродо впереди, за ним Сэм, потом Пин, последним Мерри. Ложбине, казалось, конца не будет, но вдруг Фродо заметил, что с двух сторон надвинулась плотная темень. Стало быть, сейчас будет устье, северные врата Могильников. Пройти через них — и они на свободе.
— Быстрее! За мной! — крикнул он через плечо и заторопился вперёд. Но надежда тут же обернулась тревогой — всё уже смыкалась чёрная теснина, а потом вдруг перед ним возникли, как привратные колонны, два огромных стоячих камня, клонящиеся навстречу друг другу. Ничего подобного он не видел, когда утром разглядывал ложбину. Фродо с разгона прошёл между камнями — и на него словно обрушилась темнота. Пони фыркнул, вздыбился, и Фродо упал наземь, а поднявшись, обнаружил, что остался один: друзья исчезли.
— Сэм! — крикнул он.- Пин! Мерри! Сюда! Не отставайте!
В ответ ни звука. Его охватил ужас, он побежал назад через каменные ворота с отчаянным воплем: «Сэм! Сэ-эм! Пин! Мерри! Где вы?» Пони метнулся в туман и исчез. Откуда-то, кажется слева, с востока — донёсся еле слышный ответный зов: «Эй! Фродо! Эй!» Он бросился на крик — и, карабкаясь по крутому склону, опять позвал друзей, потом ещё раз и ещё. «Фродо! Эй!» — откликнулись наконец тонкие голоса сверху из мглы — и захлебнулись воплем: «Помогите! Помогите! На по-о-мощь!» Фродо изо всех сил карабкался вверх и вверх, наугад, в глухую темень.

Под ногами вдруг стало ровно, и он понял, что добрался до вершины хребта или холма. Ноги его подкашивались, он весь взмок и теперь трясся от холода. Никого — тишь и ватная мгла.
— Где вы? — жалобно крикнул он.

Ответа не было. Фродо стоял, насторожённо прислушиваясь. Внезапно он заметил, что стало очень холодно, поднялся ветер, ледяной ветер. Погода менялась. Туман расползался рваными клочьями, темнота проредилась. Изо рта валил белёсый пар. Фродо поднял глаза и увидел в разрывах туч тусклые звёзды. Ветер свистел в траве.
Тут Фродо послышался приглушённый крик, и он побежал туда, где кричали; а туманная мгла свёртывалась и таяла, обнажая звёздное небо. Фродо понял, что сейчас он стоит лицом к югу на круглой вершине холма, на который, должно быть, вскарабкался с севера. Восточный ветер пронизывал до костей. Справа на фоне звёзд темнел огромный курган.
— Ну где же вы? — крикнул он снова испуганно и сердито.
— Здесь! — глухо отозвался из-под земли цепенящий голос.- Здесь, я жду тебя!
— Нет! — выдохнул Фродо, но двинуться с места не мог. Колени его подломились, и он рухнул наземь. Тишь, никого и ничего: может, померещилось? Он с дрожью поднял глаза и увидел, что над ним склоняется тёмная фигура, пригвождая к земле ледяным взглядом, словно двумя мёртвыми лучами. Холодная стальная хватка сдавила Фродо — он вмиг окостенел с головы до ног и потерял сознание.

Когда Фродо пришёл в себя, всё забылось, кроме ужаса. Потом вдруг мелькнуло: конец, попался, в могиле. Умертвие схватило его, околдовало, и теперь он во власти злых чар, о которых в Хоббитании даже шёпотом говорить боялись. Он не смел шелохнуться, простёртый на каменном полу, руки крестом на груди.
Но скованный смертным страхом, столь сильным, что он, казалось, был частью темноты, окружавшей его, Фродо думал почему-то совсем не о смерти, а вспоминал Бильбо и его рассказы, вспоминал, как они бродили вдвоём по солнечным тропинкам Хоббитании, толкуя про путешествия и приключения. В душе самого жирного, самого робкого хоббита всё же таится (порою очень глубоко таится) будто запасённая про чёрный день отчаянная храбрость. А Фродо был вовсе не жирный и вовсе не робкий. Хоть он и не знал этого, но Бильбо, да и Гэндальф тоже, считали его лучшим хоббитом в Шире. Он понял. Что странствие его кончилось и кончилось ужасно — именно эта мысль и придала ему мужества. Фродо напрягся для последнего рывка: он уже не был беспомощной жертвой.
Собираясь с силами, он неожиданно заметил, что темнота исподволь отступает под наплывом зеленоватого света снизу, из-под каменных плит. Свет холодной волной разливался по его лицу и телу, а стены и свод по-прежнему оставались в темноте. Фродо повернул голову и увидел, что рядом с ним простёрты Сэм, Пин и Мерри. Они лежали на спинах, облачённые в белые саваны и мёртвенно-бледные. Вокруг них громоздились груды сокровищ, и омерзительно тусклое золото казалось могильным прахом. На головах их были венцы, на поясах — золотые цепи, а пальцы унизаны перстнями. У каждого сбоку лежал меч, у каждого в ногах щит. И ещё один меч — обнажённый — поперек горла у всех троих.
Зазвучало пение — медленное, невнятное, замогильное. Далёкий-далёкий, невыносимо тоскливый голос будто просачивался из-под земли. Но скорбные звуки постепенно складывались в страшные слова — жестокие, мертвящие, неотвратимые. И стонущие, жалобные. Будто ночь, изнывая тоской по утру, злобно сетовала на него; словно холод, тоскуя по теплу, проклинал его. Фродо оцепенел. Пение становилось всё отчётливее, и с ужасом в сердце он различил наконец слова заклятия.
Костенейте под землёй
До поры, когда с зарёй
Тьма кромешная взойдёт
На померкший небосвод,
Чтоб исчахли дочерна
Солнце, звёзды и луна,
Чтобы царствовал — один —
В мире Чёрный Властелин.
У изголовья его что-то скрипнуло и заскреблось. Он приподнялся на локте и увидел, что лежат они поперёк прохода, а из-за угла крадётся, перебирая пальцами, длинная рука — крадётся к Сэму, к рукояти меча у его горла.
Жуткое заклятье камнем налегло на Фродо; потом нестерпимо захотелось бежать, бежать без оглядки. Он наденет Кольцо, невидимкой ускользнёт от умертвия, выберется наружу. Он представил себе, как бежит по траве, заливаясь слезами, горько оплакивая Сэма, Пина и Мерри, но сам-то живой, спасшийся. Даже Гэндальф и тот его не осудит: что ему ещё остаётся?
Но мужество сурово подсказывало ему иное. Нет, хоббиты не бросают друзей в беде. И всё же он нашарил в кармане Кольцо, а пока колебался, рука умертвия подползала всё ближе. Внезапно решимость его окрепла, он схватил короткий меч, лежавший сбоку, встал на колени, перегнулся через тела друзей, что было сил рубанул по запястью ползущей руки — и перерубил её. Меч сломался у самой рукояти. Раздался пронзительный вопль, и свет померк. Темноту сотрясло злобное рычание.
Фродо упал на Мерри, щекой на его холодное лицо. И неожиданно припомнил всё, что скрылось за клубами мглы: дом у холма, песни Тома. Он вспомнил ту песню-призыв, которую Том разучил с ними. Неверным, дрожащим голосом он начал: «Песня звонкая, лети к Тому Бомбадилу!» — И с этим именем голос его окреп, зазвучал словно труба в тёмном склепе:
Песня звонкая, лети к Тому Бомбадилу,
Отыщи его в пути, где бы ни бродил он!
Догони и приведи из далёкой дали!
Помоги нам, Бомбадил, мы в беду попали!
Эхо смолкло, и настала мёртвая тишь; только сердце Фродо гулко стучало. Долгая тишь, а потом, как через толстую стену, из-за холмов, издалека, всё ближе, зазвучал ответный напев:
Вот он я, Бомбадил,- видели хозяина?
Ноги лёгкие, как ветер,- обогнать нельзя его!
Башмаки желтей желтка, куртка ярче неба,
Заклинательные песни — крепче нет и не было!
Прокатился грохот разметаемых камней, и в склеп хлынул свет: настоящий, обычный дневной свет. У ног Фродо засиял в стене пролом, и в нём показалась голова Тома в шляпе с пером, а за спиной вставало багряное солнце. Свет пробежал по лицам трёх неподвижных хоббитов, смывая с них трупную зелень. Теперь казалось, что они всего лишь крепко спят.
Том пригнулся, снял шляпу и с песней вошёл в тёмный склеп:
В небе — солнце светлое, спит Обманный Камень —
Улетай, умертвие, в земли Глухоманья!
За горами мглистыми сгинь туманом гиблым,
Чтоб навек очистились древние могилы!
Спи, покуда смутами ярый мир клокочет,
Там, где даже утренний свет чернее ночи!
Надрывный крик ответил на его песню; обрушились своды в глубине могильника. Затем раздался пронзительный вой, растаявший в какой-то невообразимой дали, и воцарился покой.
— Ну-ка, вылезай скорей из могильной сырости! — велел Том.- Нам ещё твоих друзей надо к солнцу вынести.
Они вынесли Мерри, Пина, потом Сэма. Мимоходом Фродо увидел в земляной осыпи обрубленную кисть, копошившуюся, как недодавленный паук. Том вернулся в пустой склеп — оттуда донёсся гул и топот. Вышел он с ворохом оружия и драгоценностей — золотых, серебряных, медных и бронзовых, старинной чеканки, в многоцветных каменьях,- взобрался на вершину могильного холма и высыпал добычу на озарённую солнцем траву.
Там он постоял молча, держа шляпу на отлёте и глядя на трёх неподвижных хоббитов лежащих рядком у подножия кургана с западной стороны. Потом, подняв правую руку, произнёс звучно и повелительно:
Свален вниз Обманный Камень — ну-ка, просыпайтесь!
Бомбадил пришёл за вами. Живо согревайтесь!
Чёрные ворота настежь, нет руки умертвия,
Злая тьма ушла с ненастьем, с быстролётным ветром!
К несказанной радости Фродо все трое приподнялись, потянулись, протёрли глаза и вскочили на ноги. С изумлением глядели они на Фродо, на Тома, стоящего над ними на вершине кургана и казавшегося огромным, как сама жизнь, на свои белые лохмотья, венцы, золотые пояса и прочие побрякушки.
— Это ещё что, во имя всех чудес мира? — начал было Мерри, ощупав золотой венец, который сполз ему на один глаз, но сразу осёкся, помрачнел и закрыл глаза.- Да, я помню! — глухо выговорил он.- Ночью напали они с севера, воины Карн Дама, и было их не счесть. А! — он схватился за грудь.- Копьё пробило мне сердце! Но, нет! Нет! — воскликнул он, открывая глаза.- Что я несу? Это же сон. Куда ты подевался, Фродо?
— Должно быть, потерялся,- ответил Фродо,- но лучше об этом не вспоминать. Давайте подумаем о том, что делать сейчас! Пойдём дальше!
— Прямо в таком виде, сэр? — спросил Сэм.- А где моя одежда?
Он сорвал с себя венец, пояс, кольца и теперь шарил глазами по траве, словно ожидая увидеть где-то неподалёку плащ, жакет, брюки и прочие принадлежности.
— Не ищите зря одежду, всё равно не сыщите,- сказал Том, мигом спрыгнув с могильного холма и с улыбкой пританцовывая вокруг хоббитов, как ни в чём не бывало. И действительно, при виде лукавых огоньков в его глазах, они забыли о пережитом страхе.
— То есть как? — удивился Пин, с весёлым недоумением глядя на пляшущего Бомбадила.- Почему не найдём?
Том только покачал головой.
— Радуйтесь лучше, что вышли на свет из безвозвратных глубин: от свирепых умертвий спасения нет в тёмных провалах могил. Живо! Снимайте могильную гниль и по траве — нагишом! Надо стряхнуть вам подземную пыль. Ну, а я на охоту пошёл!
С этими словами он умчался вприпрыжку, то и дело громко свистя и кого-то окликая. Фродо поглядел ему вслед. Том нёсся по ложбине между холмами, подбрасывая на бегу свою шляпу и снова ловя её, с громкой песней:
— Хэй, хо! Где ты там? Где гуляешь, Бампкин?
Белый нос, лохматый хвост, старый Толстый Лямпкин!
Там и сям, туда-сюда, по холмам и долам.
Белоногий мой дружок на лугу весёлом!
Вскоре он скрылся из виду, но ветер, повернувший к югу, то и дело доносил его «хэй, хо!» и «Толстый Лямпкин!».

Воздух снова согрелся, стало даже жарко. Хоббиты, как им велел Том, побегали и покувыркались по траве, а затем улеглись загорать с таким наслаждением, словно перенеслись из суровой зимы в мягкое лето или поднялись после долгой болезни с прекрасным самочувствием навстречу дню, полному надежд и обещаний.
Когда Том вернулся, они успели прогреться и проголодаться. Сначала за бровкой холма показалась его шляпа, потом сам Том, а потом послушно трусящие за ним гуськом шесть пони: пять их и еще один. Он-то, очевидно, и был старым толстым Лямпкином, поскольку выглядел крупнее, сильнее, толще и старше пони хоббитов. Мерри, которому они принадлежали, как-то не озаботился дать им клички, но они до конца жизни отзывались на новые имена, данные Томом. Том назвал каждого из них, когда все пони перевалили через бровку и выстроились перед ним шеренгой, а затем поклонился хоббитам.
— Забирайте-ка лошадок! — сказал он.- Им, бедняжкам, стало страшно, и они от вас удрали — бросили хозяев. У лошадок нос по ветру: как учуяли умертвий — мигом поминай как звали… Но ругать нельзя их! Где же это видано, лезть самим в Могильники? Может, хоббитам-то надо поучиться у лошадок? Вишь — цела у них поклажа. Молодцы лошаки!
Мерри, Сэм и Пин быстро переоделись в запасную одежду, и скоро им стало ужасно жарко, потому что пришлось нацепить кое-какие тёплые вещи, которые они взяли для зимы.
— А откуда взялся шестой, старый Толстый Лямпкин? — поинтересовался Фродо?
— Это мой,- ответил Том.- Он мой дружок. Бродит, где захочется. Но когда его покличешь, прибегает тотчас же. Пони с Лямпкином знакомы: как почуяли его, так быстрей навстречу. С ними он поговорил, успокоил, а теперь вот всех привёл к хозяевам. Тому пони очень нужен: он проводит хоббитов, а болтать ему сподручней, если ехать рядом.
Хоббиты пришли в восторг, и благодарности их не было конца, а Том рассмеялся и сказал:
— Тома Золотинка ждёт, и забот — полон рот. Он проводит хоббитов, чтоб не беспокоиться. Ведь они какой народ? С ними уймища хлопот. Только вытащишь из щели, как ломай в могилу двери! Если не дойдут до Тракта — что-то будет завтра? Нет уж, лучше проводить их — и освободиться.

Судя по солнцу, ещё и десяти не было, и хоббиты разом подумали о том, что пора бы перекусить. В последний раз им довелось поесть вчера в полдень у стоячего камня. Они уплели на завтрак всё, что было оставлено на прошлый ужин, и всё, что было у Тома с собой. Не так уж это получилось много (учитывая аппетит хоббитов и обстоятельства), однако на душе у них стало куда веселее. Пока они завтракали, Том поднялся на курган и принялся перебирать сокровища. Львиную долю их он сложил сверкающей грудой — «пусть найдёт, кто найдет, и спокойно владеет, будь то птица иль зверь, человек или эльф»: так было снято могильное заклятие, чтобы сюда снова не явились умертвия. Себе он взял сапфировую брошь, бархатисто-переливчатую, словно крылья бабочки. Том долго смотрел на неё, будто что-то припомнив, потом покачал головой и промолвил:
— Та, что некогда её на плече носила, ярче дня была лицом, солнечней сапфира. Так пускай же эту брошку носит Золотинка: будет память нам о прошлом — звёздочка-живинка.
Каждому хоббиту достался кинжал — длинный, прямой, с красно-золотистым змейчатым узором по клинку. Обнажённые, они сверкали холодно и сурово; а ножны были чёрные, лёгкие и прочные, из неведомого металла, усыпанные самоцветами. То ли их сберегли чудесные ножны, то ли сохранило могильное заклятие, но ни пятна ржавчины не было на ясных, острых клинках.
— Впору хоббитам кинжалы, пригодятся как мечи,- сказал Том.- Лучше их иметь с собою тем, кто странствует в глуши, кто уходит на восток, к югу или дальше, в тёмный и опасный путь.
Затем он объяснил, что клинки эти были выкованы давным-давно людьми с Заокраинного Запада. Они были врагами Чёрного Властелина, но пали под ударами злого короля из крепости Карн Дам, который владел северным Ангмарским краем.
— Всё что было, давно позабыли,- как бы про себя молвил Том.- Лишь одинокие странники в мире, потомки древних властителей охраняют покой беспечных народов. Но странников этих совсем немного. Мало осталось воителей.
Хоббиты не поняли, о чём он бормочет, но перед глазами их вдруг простерлись бессчётные годы, будто нескончаемая тенистая равнина, по которой шагали люди, словно редкие тени, высокие и суровые, опоясанные длинными мечами, а последний — со звездой на лбу. Потом видение померкло, и они снова очутились в залитом солнцем мире. Медлить было незачем. Быстро увязав мешки, они навьючили их на пони. Подаренное оружие болталось на поясе и путалось в ногах, вызывая невольные мысли о возможных схватках. Им, признаться, прежде и в голову не приходило, что вдруг придётся драться, да ещё мечами…

Наконец компания отправилась. Они свели пони с холма, сели верхом и быстро затрусили по долине. Оглянувшись, хоббиты увидели вершину древнего кургана, на которой жёлтым пламенем сверкало под солнцем золото. Затем они обогнули плечо нагорья, и курган скрылся из виду.
Фродо смотрел по сторонам, но не смог обнаружить и намёка на громадные камни, похожие на ворота, а вскоре они выехали из северного устья лога и помчались вскачь. Весело горланящий Том Бомбадил ехал рядом с ними или впереди на Толстом Лямпкине, здорово оживляя путь. Он пел почти не замолкая, но в основном какую-то белиберду, а может, то был странный, незнакомый хоббитам язык, древнее наречие, лившееся дивно и звучно.
Ехать пришлось куда дольше, чем они думали. Если б даже вчера они не заснули у камня, то всё равно добрались бы до Тракта только к ночи. Тёмная полоса, которую они видели, оказалась не деревьями, а кустарником по краю глубокого рва с отвесной стеной на другой его стороне — границы древнего королевства, сказал Том и нахмурился, вспоминая что-то, о чём не захотел рассказывать.
Путники спустились в ров, выбрались из него, прошли через пролом в стене, и Том повернул к северу, потому что они успели забрать западнее, чем надо. Местность была ровная, открытая, так что пони побежали скорее, однако солнце успело опуститься довольно низко, прежде чем они завидели впереди полосу высоких деревьев и поняли, что наконец-то возвращаются на Тракт после массы неожиданных приключений. Галопом проскакав последний фарлонг, компания остановилась на гребне придорожной насыпи в вечерней тени деревьев. Перед ними в сгущающихся сумерках засерела дорога. На этом участке тракт тянулся с юго-запада на северо-восток и быстро исчезал по правую руку от них в широкой лощине. Путь был изрыт и носил следы недавнего ливня: лужи, заполненные водой колеи.
Они выехали на дорогу и огляделись. Никого.
— Вот и добрались наконец! — сказал Фродо.- Моим коротким путём через Лес мы задержались дня на два — не больше. И, быть может, не зря: сбили их со следу.
Трое спутников поглядели на него, мигом припомнив свой страх перед Чёрными Всадниками. Очутившись в Лесу, они думали лишь о том, как бы побыстрей выбраться на Тракт, но теперь дорога сразу напомнила и о погоне и о том, что, скорее всего, их ждёт здесь засада. Хоббиты в тревоге оглянулись на заходящее солнце, но Тракт оставался тёмным и пустым.
— Ты думаешь,- неуверенно проговорил Пин,- что нас будут преследовать? Прямо сегодня?
— Нет,- ответил вдруг за Фродо Том Бомбадил.- И завтра вряд ли будут: где-то закружились. Впрочем, я не знаю точно — земли здесь чужие. Всадники издалека, там, где Чёрная страна, им я не хозяин.
Но хоббитам всё равно очень хотелось, чтобы он и дальше ехал с ними. Уж ему-то наверняка известно, как управиться с Чёрными Всадниками! Ведь им скоро идти дальше, в земли совершенно незнакомые, о которых даже и слухов до Шира не доходит. И в меркнущих сумерках их так потянуло домой! Нахлынуло чувство одиночества и беспомощности. Они стояли молча и не торопились прощаться, даже когда Том уже произнёс напутствие:
— Вот совет вам на сегодня (дальше же, как сложится): в четырех верстах отсюда на холме есть Бри, селенье, что зовут ещё Пригорьем. В Бри имеется трактир Барлимана Буттербура[68]. Дом его отыщите по «Гарцующему пони» на громадной вывеске. Заночуете в трактире, утром в путь скорее. Выше нос! Вперёд смелее, но не без оглядки! Всё в руках судьбы, друзья, и всё в руках удачи!
Они попросили его проводить их хотя бы до трактира и распить с ними прощальную чашу, но он со смехом отказался, промолвив:
Тома Золотинка ждёт, и забот — полон рот,
Здесь конец его земли, не желает он уйти.
Он подкинул шляпу, вскочил на Лямпкина и, распевая, ускакал назад.
Хоббиты поднялись на насыпь и смотрели ему вслед, пока Том не скрылся из виду.
— Жалко, что господин Бомбадил ушёл,- сказал Сэм.- Вот уж чудак, всем чудакам чудак. Сколько ни пройдём, а такого точно не встретим. Но, надо сказать, я бы рад был увидеть этого «Гарцующего пони», про которого он говорил. Хорошо бы, он оказался вроде «Зелёного дракона» у нас дома! А кто там живёт, в Пригорье-то?
— В Бри живут хоббиты,- сказал Мерри,- и Большой народ тоже. А в общем-то, почти как дома. По всем отзывам «Пони» — отличная харчевня. Брендизайки временами туда наведываются.
— Может, и отличная,- заметил Фродо,- но Хоббитания кончилась. И вы, уж пожалуйста, не будьте «вроде как дома»! А заодно запомните — все вы! — что имя Торбинс здесь звучать не должно. Спросят, так меня зовут мистер Накручинс.
Они сели на пони и молча поехали сквозь сумерки. Дорога шла то вверх, то вниз, темнота быстро сгущалась, но скоро впереди замерцали огни.
Перед ними вырос крутой холм Бри, загородивший смутно мерцавшие звёзды, а на его западном склоне гнездилось большое селение. Туда они и поспешили в надежде на жаркий огонь и дверь — отгородиться от ночи.

Гарцующий пони

Селенье это называлось Бри и было основным в небольшой обитаемой местности с тем же названием, похожей на остров среди пустошей. Помимо Бри, или Пригорья, как его чаще называли последнее время, по другую сторону того же холма лепилась деревенька Столбы[69], чуть восточнее скрывалось в глубокой долине Увражье[70], а на краю Старолесья[71] располагались Лучники[72]. Холм и деревеньки окружали на несколько миль поля и перелески.
Люди, жившие в Бри, были шатенами, невысокими и коренастыми, приветливыми и независимыми. Они не признавали над собой никакого господина, однако отличались дружелюбием и ладили с хоббитами, гномами, эльфами и прочими обитателями Средиземья гораздо лучше, чем другие представители Большого народа. По своим собственным преданиям они были здесь коренными жителями, потомками тех первых людей, которые зашли на запад Средиземья. Немногие из них пережили смуты эпохи Эльдер, но когда Короли вернулись из-за Великого Моря, они обнаружили жителей Бри на прежнем месте; да они и поныне жили здесь, тогда как память о Королях поросла травой.
Других людей так далеко к западу не было, во всяком случае, в пределах сотни лиг от Шира. Но в глуши за Бри бродили таинственные странники. Жители Бри называли их Следопытами и ничего не знали об их происхождении. Следопыты были выше и более темноволосы и, как поговаривали местные, отличались необычайно обострённым зрением и слухом, а вдобавок понимали язык птиц и зверей. Они скитались по собственной воле на юге и на востоке вплоть до Мглистых Гор, однако было их мало и показывались они редко. Появляясь в Пригорье, они приносили новости издалека и рассказывали странные, забытые предания, захватывавшие слушателей. Но дружбы жители Бри с ними не водили.
В Пригорье жило также несколько семейств хоббитов, которые, со своей стороны, провозглашали старейшим населением себя и утверждали, что обосновались здесь задолго до того, как был перейдён Брендидуин и колонизирован Шир. Жили они в основном в Столбах, хотя кое-кто обитал и в самом Пригорье, особенно в высоких склонах косогора над домами людей. Большой народ и Малый (как они называли друг друга) поддерживали добрососедские отношения, в дела друг друга не вмешивались и справедливо относили себя к необходимым частям местного населения. Нигде в мире не было больше такого необычного (но превосходного) соседства.
Жители Бри, как большие, так и маленькие, сами особо не путешествовали и занимались в основном событиями в своих четырёх деревнях. Изредка хоббиты из Бри ездили в Забрендию или в Восточный удел, но, хотя их небольшая страна лежала чуть больше, чем в дне езды к востоку от Брендидуинского Моста, хоббиты из Шира редко навещали их. От случая к случаю Брендизайки или предприимчивые Кролы останавливались на денёк-другой в трактире, но всё реже и реже. Хоббитанские хоббиты считали жителей Бри, как и всех, кто жил за пределам границ Шира, чужаками и не испытывали к ним интереса, считая грубыми и неотёсанными. Весьма возможно, что в эти дни на запад посыпалось со всего мира гораздо больше чужаков, чем воображали в Хоббитании. Некоторые из них были, без сомнения, просто бродягами, готовыми врыть нору в любом склоне и оставаться лишь до тех пор, пока не надоест. Но в Бри хоббиты были достойными и порядочными, и не более неотёсанными, чем большинство их дальних родственников в Шире. Время, когда между Хоббитанией и Бри поддерживалась более тесная связь, пока ещё не забылось. Во всяком случае, как ни считай, а в Брендизайках текла кровь уроженцев Бри.

В селенье Пригорье насчитывалось несколько сот каменных домов Большого народа, гнездившихся на склоне холма окнами на запад — в основном над Трактом. С запада косогор полукружием обходил глубокий ров с непролазной живой изгородью с внутренней стороны. Через ров дорога шла по насыпи, а в изгороди для неё были проделаны большие ворота с северного и южного конца. На ночь ворота запирались, но рядом с ними за изгородью находились сторожки для привратников.
При тракте, там, где он забирал вправо, огибая подножие холма, стоял большой трактир. Его построили давным-давно, когда движение было куда оживлённее, потому что Пригорье стояло на старом перекрёстке путей: сразу за рвом у западной окраины селения Восточный тракт пересекала другая древняя дорога, по которой некогда сновали люди и прочий народ. В Восточном уделе сохранилось от тех дней присловье: «чудной, как сплетни в Бри», поскольку в трактире можно было тогда услышать вести с севера, юга и востока, а хоббиты из Шира объявлялись там почаще. Но северные страны давным-давно обезлюдели, так что мало кто пользовался Северным трактом; он порос травой, и пригоряне прозвали его Неторным.[73]
Однако трактир всё ещё стоял, и хозяин его считался важной персоной. Здесь любили провести время и посплетничать местные обитатели из четырёх деревень, как большие, так и маленькие, здесь же находили приют Следопыты и прочие странники, а также те путники (в основном гномы), которые ещё ходили по Восточному тракту в горы и обратно.

Совсем стемнело, когда Фродо и его спутники, уже при звёздах, миновали Неторное перепутье и подъехали к селенью. Западные ворота были заперты, но на крыльце сторожки за ними сидел человек. Он изумлённо вскочил и с фонарём в руках поспешил им навстречу.
— Кто такие, куда едете? — неприветливо спросил он.
— Хотим остановиться у вас в трактире,- ответил Фродо.- Едем на восток, а пока что приехали сюда.
— Хоббиты! Целых четыре хоббита! Судя по выговору, из самой Хоббитании, вот оно как,- пробормотал привратник. Еще раз окинув путников мрачным взглядом, он неспеша растворил ворота и пропустил их.
— Редко прибывают к нам ночью гости из Хоббитании! — продолжал он вслух, когда они приостановились у сторожки.- А чего это, простите, вам понадобилось ехать на восток ещё дальше Пригорья? И как вас величать прикажете, не сочтите за любопытство?
— Мало ли как нас величают и мало ли что нам понадобилось,- отрезал Фродо,- здесь не место об этом разговаривать.- Ему не понравился чересчур любознательный привратник.
— Ваши дела, конечно, вам и вести,- не растерялся тот,- А мое дело — вопросы по ночному времени задавать.
— Мы — хоббиты из Забрендии, которым вздумалось попутешествовать и остановиться у вас в харчевне,- сказал Мерри.- Я мистер Брендизайк. Вам достаточно? А ещё говорили, что в Бри гостям всегда рады.
— Да рады, ещё бы не рады! — заверил их привратник.- Я-то ничего такого, а вот вы погодите, вас ещё доймут расспросами! Уж подумаешь, старый Гарри полюбопытствовал. К нам сейчас кто только не забредает. В «Пони» приедете, сами удивитесь.
Привратник пожелал им доброй ночи, они кивнули и проехали; однако Фродо заметил, что человек поднял фонарь и смотрит им вслед. Ворота лязгнули: хоть это хорошо — заперты. Любопытно, с чего это привратник такой подозрительный, уж не спрашивали ли у него про приезжих хоббитов? Может, Гэндальф появился, пока они торчали в Лесу и Могильниках? Всё равно, как-то подозрительно этот привратник себя вёл и разговаривал.
А привратник посмотрел-посмотрел вслед хоббитам и пошёл в свою сторожку. Но едва он повернулся спиной к воротам, их перемахнул какой-то человек — и тут же растворился в уличной темноте.

Хоббиты ехали по идущей вниз улице и с удивлением разглядывали непривычно большие дома. Когда Сэм увидел трехэтажный многооконный трактир, у него даже сердце упало. Великаны выше деревьев и прочие чудища — ладно, это когда-нибудь потом, а тут кругом громадины-люди и их огромные дома — честное слово, хватит, на сегодня уж натерпелись. Ему представилось, что во дворе стоят чёрные осёдланные кони, а Чёрные Всадники выглядывают из тёмных верхних окон.
— Ведь мы же не будем ночевать здесь, правда, сударь? — воскликнул он.- Давайте лучше поспрошаем каких ни на есть хоббитов, может, приютят? Всё привычнее.
— А чем тебе плох трактир? — удивился Фродо.- Том Бомбадил советовал остановиться в нём. Думаю, внутри будет вполне уютно.
Трактир, если приглядеться, и снаружи обещал уют. Он стоял у самого тракта, два крыла его упирались в склон холма, так что окна второго этажа были сзади вровень с землёй. Широкая арка ворот вела во двор; вход в дом был слева, к нему вели несколько широких ступенек. Дверь была гостеприимно распахнута, и из неё струился свет. В воротах висела лампа, а под ней качалась большая вывеска, изображающая толстого белого пони, вставшего на дыбы. Дверь украшала гордая надпись: «Гарцующий пони. Содержит Барлиман Буттербур». Большинство окон первого этажа светились из-за плотных штор.
Пока друзья медлили в нерешительности снаружи во мраке, из трактира послышалась весёлая песенка, громко подхваченная хором. Хоббиты послушали-послушали, и спешились. Песня кончилась, донеслись смех и аплодисменты.
Они завели пони во двор и, оставив их там, поднялись по ступенькам. Фродо вошёл первым и чуть не наткнулся на лысого краснолицего толстяка в белом переднике. Он мчался наперерез из одной двери в другую с подносом, заставленным пенистыми пивными кружками.
— Можно у вас…- начал Фродо.
— Мигом, я мигом! — крикнул тот через плечо и канул в табачный дым и гул голосов.
В самом деле, не успел Фродо опомниться, как он уже снова стоял перед ним, вытирая руки о передник.
— Добрый вечер, маленький мой господин! — сказал он, низко кланяясь.- Что угодно?
— Четыре постели и стойла для пятерых пони. Вы — мистер Буттербур?
— Вот именно! — обрадовался толстяк.- А зовут Барлиман. Барлиман Буттербур, к вашим услугам. Из Хоббитании, да? — спроси он и вдруг шлёпнул себя ладонью по лбу, словно что-то припомнив. — Хоббиты! — воскликнул он.- Ах да, ведь хоббиты! Имечко позвольте?
— Мистер Крол, мистер Брендизайк,- представил спутников Фродо.- А это Сэм Скромби. Лично я — Накручинс.
— Ну что тут будешь делать! — воскликнул мистер Буттербур, щёлкнув пальцами.- Забыл — и всё тут! Ничего, вспомню, успеется. Я тут прямо с ног сбился; а про вас, значит, так. Дорогие гости из Хоббитании к нам редко жалуют — устроим, как не устроить. Правда, сегодня всё забито, как давненько уже не было, местечка свободного нет, яблоку негде упасть. То пусто, то густо, как говорят у нас в Бри. Эй, Ноб!- заорал он.- Ах ты, телепень шерстолапый! Ноб!
— Иду, хозяин! Здесь я! — Шустрый круглолицый хоббит выскочил из какой-то двери; завидев сородичей, он так и разинул рот.
— А где Боб? — крикнул трактирщик.- Ах, не знаешь?! Так найди! Ноги в руки! Некогда мне за всем следить, у меня не шесть глаз, да и ноги всего две! Скажи Бобу: во дворе пять штук пони, пусть устраивает, как знает.
Ноб усмехнулся, подмигнул и убежал.
— Да, так, значит. О чём я? — спохватился хозяин и хлопнул себя по лбу.- Как говорится, память дырявая, а заштопать некогда. И вечерочек тоже ещё выдался: ни вздохнуть, ни охнуть. Голова кругом идёт. Тут прошлой ночью странная компания с юга подвалила. Неторным трактом. А сегодня вечером гномы — с востока, ясное дело, на запад. Теперь вы. Кабы вы не хоббиты, так и делать бы нечего: нет мест, хоть режьте, а нет! Ну, а раз уж вы хоббиты, то я вам прямо скажу: есть для вас места! Ещё когда трактир строили, нарочно отвели в северном флигеле комнатку-другую — вдруг хоббиты приедут! Там, конечно, пониже, чем тут: всё, как вы любите,- окна круглые, потолки низкие. Ужин вам,- это само собой, ещё бы, это сейчас. Пойдёмте!
Он немного провёл их по коридору и распахнул дверь:
— Ай да комнатушка! Как, подойдёт? Ну, я побежал, простите, слова сказать некогда. Ношусь, как угорелый, а всё никак не похудею. Я ещё загляну попозже. Если что понадобится, звоните: Ноб всё сделает. А не объявится, телепень этакий, звоните и кричите!
Наконец он в самом деле убежал и дал им передохнуть. Хлопот у него, видно, и правда было выше крыши, но болтать он наловчился на ходу. Хоббиты осмотрелись: небольшая комнатка выглядела очень уютно. В камине ярко пылал огонь, перед камином стояли низкие кресла. Круглый стол был накрыт свежей скатертью, на столе — большой колокольчик. Звонить, однако, не пришлось. Ноб явился сам: в одной руке подсвечник, в другой — поднос, уставленный тарелками.
— Что вы будете пить, господа? — спросил он.- Желаете взглянуть на ваши спальни, пока готовится ужин?
Они умылись и едва успели осушить до половины большие пивные кружки, как снова появился Ноб с мистером Буттербуром. Стол был накрыт в мгновение ока: горячий бульон, заливное мясо, ежевичный джем, свежевыпеченный хлеб, вдоволь масла и полголовы сыру. Простая сытная еда, не хуже, чем в Хоббитании. Даже Сэм перестал недоверчиво поглядывать по сторонам; он, впрочем, перестал ещё когда принесли превосходное пиво.
Хозяин покрутился вокруг стола — и с извинением откланялся.
— Вот поужинаете, захочется вам общества,- сказал он в дверях,- а может, и не захочется, может, сразу в постель, доброй ночи, спокойного сна,- но, если захочется, приходите в залу, все вам будут очень рады: как же, гости из Хоббитании, да ещё наверняка с новостями! Может, порасскажете, может, споёте: всё хорошо! Словом, — захотите — приходите, не захотите — как хотите. Будет какая надобность, звоните в колокольчик!
За три четверти часа хоббиты, не тратя времени на лишние разговоры, наелись, напились и приободрились. Фродо с Пином, а заодно уж и Сэм, решили посмотреть на залу и на местное общество. Мерри сказал, что он им не компания — залы, дескать, в трактирах везде одинаковые: дым, шум и гам.
— Посижу лучше спокойно у огонька, потом, может, выйду воздухом подышать. Только вы там языки-то не распускайте, помните, что мы — тайные беглецы, а Шир рядом; нас любая собака учует, если обнюхает!
— Ладно! — сказал Пин.- Ты сам-то не подкачай! Не потеряйся, смотри, и учти, что внутри безопаснее!

В зале собрался самый разный и самый пёстрый народ,- Фродо разглядел это, когда глаза его привыкли к тамошнему свету, чтобы не сказать полутьме. Освещение шло в основном от жарко пылающего бревна в камине, а три лампы, свисавшие с балок, тонули в табачном дыму. Барлиман Буттербур, стоя у огня, разговаривал одновременно с парой гномов и двумя людьми странного вида. На скамьях сидели вперемешку пригоряне, местные хоббиты, оживлённо болтавшие друг с другом, несколько гномов и ещё всякие, в дыму не разобрать.
При виде хоббитанских хоббитов пригоряне захлопали в ладоши и радостно загомонили. Чужаки, особенно те, что с Неторного тракта, оглядели их с головы до ног. Хозяину не терпелось представить пригорянам новоприбывших гостей, а тех — этим: так не терпелось, что хоббитов просто огорошил перечень имён. У пригорян фамилии были всё больше растительные, непривычные: Тростняк, Козолист, Верескор, Яблокс, Чертополокс, Осинник[74] (или вызывали съедобные ассоциации, как Буттербур). Здешние хоббиты не отставали. Самое распространенное имя у них было Полынкинс[75]. Однако имелись и обычные Норкинсы, Барсуксы, Прорытвинсы, Запескунсы и Долгоноры[76], наверняка не без родни в Хоббитании. Оказались и Накручинсы из Столбов: они живо смекнули, что Фродо не иначе как их новоявленный дядюшка!
Дружелюбие здешних хоббитов мешалось с любопытством, и вскоре Фродо понял, что без объяснений не обойдёшься. Он сказал, что интересуется историей и географией (все закивали, хотя слова были диковинные), что собирается писать книгу (изумлённое молчание было ему ответом), что он и его друзья собирают сведения о хоббитах, живущих за пределами Шира, особенно о восточных хоббитах.
Все наперебой загалдели; если бы Фродо в самом деле собирался писать книгу и если бы у него была сотня ушей, он бы за несколько минут набрал материалу на десяток глав. Мало того, ему посоветовали обратиться к таким-то и таким-то, начиная «хоть бы с того же Буттербура». Потом стало ясно, что сию минуту Фродо ничего писать не будет; тогда хоббиты снова принялись выспрашивать о хоббитанских делах. Фродо не проявил особого желания общаться, и скоро оказался в одиночестве — сидел в уголочке, смотрел да слушал.
Люди и гномы обсуждали события в дальних краях и обменивались новостями — в общем-то, всем известными. На юге, там, откуда пришли люди с Неторного тракта, было неспокойно, и они искали новых мест. Пригоряне сочувствовали, но явно надеялись, что эти поиски обойдут их стороной. Один из пришельцев, косоглазый и неприятный, предсказывал в ближайшем будущем нашествие с юго-востока.
— И если им не отыщется места, они найдут его сами. Жить-то надо, и не только иным прочим!
Сказано это было нарочито громко, и местные обменялись тревожными взглядами.
Хоббиты разговаривали между собой: людские заботы их не слишком тревожили. Норы или даже домики хоббитов Большому народу ни к чему. Все сгрудились вокруг Сэма и Пина, а те разливались соловьями, особенно Пин — за каждой его фразой следовал взрыв хохота. Он уже успел рассказать, как рухнула крыша Залы в Михелевых норках. Вилли Белолапа[77], Старосту, самого дородного хоббита в Западном уделе, засыпало известью, и он выбрался оттуда, словно пудинг в сахарной пудре. Но кое-какие вопросы обеспокоили Фродо. Один житель Бри, который, по-видимому, несколько раз бывал в Шире, всё допытывался, где это там проживают Накручинсы, да чьи они родственники.
Вдруг Фродо заметил, что даже по местным меркам странный, суровый человек в поношенной одежде, сидя в полумраке у стены за кружкой пива, внимательно прислушивается к беззаботной болтовне хоббитов. Он курил длинную трубку необычной формы, устало вытянув под столом ноги в охотничьих сапогах отличной кожи и хорошо сидящих, но видавших виды и обляпанных грязью. Старый, покрытый пятнами тёмно-зелёный плащ он даже не распахнул и, несмотря на жару, не снял капюшон. Капюшон затенял лицо, но было видно, как поблескивают глаза: он наблюдал за хоббитами.
— Это кто? — спросил Фродо, улучив случай перешепнуться с хозяином.- Представлен, кажется, не был?
— Этот-то? — шёпотом же отвечал хозяин, скосив глаз и не поворачивая головы.- Да как вам сказать. Непонятный народ, бродяги,- мы их для смеху Следопытами прозвали. Он и слово-то редко обронит, но вообще ему есть о чём порассказать. Пропадёт на месяц, если не на год — а потом на тебе, тут как тут, сидит пиво пьёт. Весной он частенько здесь бывал, потом пропал — и вот опять объявился. Не знаю, как его на самом деле зовут, а у нас называют Бродяжником[78]. Носится, как жук, на своих длинных ходулях, и никогда никому не объясняет, к чему такая спешка. Но, как мы говариваем в Бри, «запад да восток — не свой уголок», имея в виду, прошу прощения, Хоббитанию и Следопытов. Странно, однако же, что вы про него спросили.- Но тут мистера Буттербура позвали — у кого-то кончилось пиво,- и последние его слова остались без объяснений.
Фродо обнаружил, что Бродяжник смотрит прямо на него, будто расслышал или догадался, что речь была о нём. Потом он кивнул и сделал знак рукой, приглашая Фродо к себе. Фродо подошёл, и Бродяжник откинул капюшон: густые чёрные волосы его уже пробила седина, на бледном суровом лице светились проницательные серые глаза.
— Меня зовут Бродяжником,- негромко сказал он.- Я очень рад, что встретил вас, господин… Накручинс, если старина Буттербур не перепутал?
— Он не перепутал,- сухо ответил Фродо. Что-то чересчур пристально его разглядывали.
— Разумеется, нет. Так вот, господин Накручинс,- сказал Бродяжник.- Я бы на вашем месте слегка урезонил своих молодых друзей. Погреться, выпить, поболтать — это всё, конечно, прекрасно, но здесь не Шир. Тут собрался странный народ. Не моё дело, разумеется,- прибавил он, улыбнувшись уголком рта и не спуская глаз с Фродо.- Однако в Пригорье недавно побывали ещё более странные путники.
Фродо выдержал пристальный взгляд и промолчал; а взгляд обратился на Пина; к своему ужасу Фродо понял, что беспечный юный Крол, вдохновлённый успехом толстого Старосты в Михелевых Норках, выдаёт байку про Угощение. Он уже начал изображать Речь и приближался к поразительному Исчезновению.
Фродо рассердился. Конечно, большинство здешних хоббитов ничего не поймёт, просто в очередной раз посмеются над чудаками за Рекой да и всё, но есть и такие (взять того же Буттербура), кто уже кое-что слышал, кому и про исчезновение Бильбо давным-давно известно. Это им мигом напомнит фамилию Торбинс, особенно если в Пригорье о нём уже расспрашивали.
Он закусил губу, думая, что бы сделать. Пин услаждал слушателей и, видно, совсем забылся. Фродо внезапно испугался, что в таком состоянии юному Кролу и про Кольцо сболтнуть не долго, а уж тогда…
— Быстро — прервать! — шепнул ему на ухо Бродяжник.
Фродо вспрыгнул на стол и начал громкую речь. От Пина отвернулись: хоббиты, смеясь и хлопая, уставились на Фродо, полагая, что мистер Накручинс слегка перебрал.
Фродо почувствовал себя полным болваном и принялся, как это было у него в обычае, когда дело доходило до речей, копаться в кармане. Он нащупал цепочку, Кольцо — и ему вдруг до ужаса захотелось надеть его и исчезнуть. Правда, захотелось это будто по чьей-то подсказке со стороны. Он удержался от искушения и сжал Кольцо в горсти — словно затем, чтобы оно не ускользнуло и ничего не натворило. Но вдохновения ему это не прибавило. Для начала Фродо произнёс «несколько приветственных слов», как было принято в Шире.
— Все мы очень тронуты вашим тёплым приёмом, и смею надеяться, что моё краткое пребывание здесь обновит былые узы дружбы между Хоббитанией и Бри,- потом замялся и закашлялся.
Теперь на него глядели все в зале. «Песню!» — крикнул кто-то из хоббитов. «Песню! Песню! — подхватили другие.- Давайте, мистер, спойте что-нибудь новенькое или из старенького, чего мы ещё не слышали!»
Фродо на миг растерялся. Потом от отчаяния затянул забавную песню, которую очень любил Бильбо (и очень гордился ею, так как слова сочинил сам). Она была как раз про трактир, потому, наверное, и вспомнилась. Вот она — целиком, а то нынче из неё помнят только отдельные строки.
Там, где вверх идёт бугор,
Добрый постоялый двор
Пивом славен на весь свет.
Как-то ночью Лунный Дед
Заглянул на ор.
А у конюха был кот,
С пьяных глаз пиликал тот:
То мурлыкал, то пищал,
То так просто струны драл,
Потешал народ.
У трактирщика был пёс,
Шутки тот любил всерьёз:
Там, где началась потеха,
Просто умирал от смеха,
И на брюхе полз.
И корова там жила,
Гордо голову несла,
Но от музыки дурела,
Как от эля свирепела
И в присядку шла.
Украшал воскресный стол
Там серебряный прибор:
Были в нём большие ложки,
К ним под пару также плошки
Радовали взор.
Вдрызг напился Лунный Дед,
Начал кот урчать,
Ложки-плошки на столе,
Пёс с коровой во дворе
Принялись скакать.
Лунный Дед ещё хлебнул
И отправился под стул:
Хмель свой засыпает,
А меж тем светает,
Ветерок подул.
Конюх тут и говорит:
«Кот, а небо-то горит!
Кони Деда ржут с испуга,
Их упряжка держит туго,
А хозяин спит!»
Кот так громко заиграл,
Что и мёртвый бы тут встал.
Скрипка всё быстрей поёт,
Конюх пьяницу трясёт:
«Дед! Никак проспал!»
Покатили старика по холму,
Зашвырнули второпях на луну,
А коней упряжка вслед побежала,
А корова, как олень, прискакала
И запела прямо в такт: «Му-у-у!»
И ещё быстрее стала скрипка напевать,
Пёс не выдержал и начал подвывать.
Кони на голову встали,
Постояльцы повскакали
И давай плясать!
Струны лопнули со звоном под смычком.
Вверх подпрыгнула корова кувырком
И взлетела легче мошки,
А серебряные ложки
Улеглись в простые плошки!
Укатилась тут луна за бугор,
Солнце кинуло на землю свой взор:
Что такое? Время, вроде, вставать,
Ну а все идут, зевая в кровать?
Засиделся постоялый этот двор!
Хлопали громко и долго. У Фродо был неплохой голос, да и песня понравилась. «Где старина Барли? Он должен это послушать!» «Пусть Боб научит своего кота пиликать на скрипке, вот будет танец!» Потребовали ещё пива и захотели послушать песню заново. Поднялся крик: «Ещё разок! Просим!»
Фродо пришлось выпить ещё кружку и спеть песню сначала. Ему подпевали: мотив был знакомый, слова подхватывали налету. Теперь уже ликовал Фродо. Он беззаботно расхаживал по столу, а когда дошёл до «вверх подпрыгнула корова», подпрыгнул и сам, только чересчур высоко — так что угодил в поднос с пивными кружками, поскользнулся и с грохотом хлопнулся со стола. Слушатели приготовились дружно захохотать во всю глотку — да так и замерли с разинутыми ртами: певец исчез. Как сквозь пол провалился, и даже дырки не оставил!
Наконец местные хоббиты позакрывали рты и во весь голос призвали Барлимана к ответу. Вокруг Пина и Сэма мгновенно образовалась пустота; их оглядывали угрюмо и неприязненно. Из компанейских ребят они превратились в пособников приблудного колдуна, который пожаловал в Пригорье невесть зачем. Один чернявый пригорянин щурился на них так злорадно-понимающе, что им стало и вовсе не по себе. А тот кивнул косоглазому южанину, с которым они весь вечер вполголоса переговаривались, и тихо выскользнул за дверь. Южанин последовал за ним. Следом поспешил уйти привратник Гарри.
Фродо клял себя, на чём свет стоит. Раздумывая, как бы загладить промах, он прополз под столами в тёмный угол к Бродяжнику, который сидел совершенно спокойно, будто ничего не случилось. Фродо прислонился к стене и снял кольцо. Как оно оказалось у него на пальце — это была загадка. Разве что во время песни он держал руку в кармане, а когда падал, руку выдернул и случайно подхватил его — разве что так… Уж не само ли Кольцо, подумал он, сыграло с ним эту шутку и обнаружило себя по чьему-то желанию или велению, которое ему почудилось… Те, которые сейчас вышли, были ему очень подозрительны.
— Так,- сказал Бродяжник, заметив его, но не поворачивая головы.- И зачем вам это понадобилось? Молодежь — и та не могла бы навредить больше. Да, прямо ногой в капкан. Или, стоит сказать, пальцем?
— Не понимаю, о чём вы,- раздражённо и встревожено отозвался Фродо.
— Понимаете, как нельзя лучше понимаете,- усмехнулся Бродяжник.- Только вот пусть шум уляжется. А тогда, если позволите, мистер Торбинс, я хотел бы с вами потолковать.
— О чём? — спросил Фродо, как бы не заметив, что его назвали настоящим именем.
— О делах довольно важных — и для вас, и для меня,- ответил Бродяжник, поймав взгляд Фродо.- Быть может, это пойдёт вам на пользу.
— Очень хорошо,- сказал Фродо, стараясь произнести это как можно беззаботнее.- Потом, попозже.

А у камина горячо пререкались. Мистер Буттербур, отлучавшийся на кухню, подоспел к шапочному разбору и выслушивал теперь сбивчивые и несогласные между собой рассказы о странном происшествии.
— Я сам его видел,- говорил один из очевидцев.- То есть, сам видел, как его не стало. Он просто в воздухе растворился!
— Не скажите, мистер Полынкинс! — охнул озадаченный хозяин.
— А вот и скажу! — заупрямился мистер Полынкинс.- И что скажу, на том стою.
— Нет, тут что-то не так,- сказал трактирщик, с сомнением качая головой.- Чтобы мистер Накручинс, с его комплекцией, растворился в воздухе? Тем более какой уж здесь воздух!
— Тогда где же он? — крикнули несколько голосов.
— Мне-то почём знать? Его дело; по мне, лишь бы утром не забыл заплатить. Тем более, что мистер Крол — вот он, нигде не растворился.
— Ну, а я что видел, то видел, а видел я, что его не видать стало,- отрезал Полынкинс.
— Какая-то вышла ошибка,- не сдавался Барлиман, собирая на поднос разбитую посуду.
— Конечно, ошибка! — сказал Фродо.- Никуда я не исчез. Вот он я! Я просто здесь в уголке с Бродяжником беседую.
Он шагнул вперёд, и его озарило каминное пламя; но от него отпрянули, как от призрака. Напрасно он объяснял, что просто-напросто быстро отполз под столами. Оставшихся хоббитов и людей как ветром сдуло — ни пива, ни разговоров им больше не хотелось. Один-другой одарили Фродо мрачным взглядом и вышли, переговариваясь между собой. Гномы и два-три чужедальних человека поднялись и, распрощавшись с хозяином, отправились на ночлег, даже не покосившись на Фродо и его друзей. Вскоре в зале остался один Бродяжник, почти незаметный у стены.
Однако трактирщик не слишком огорчился: должно быть смекнул, что много ещё вечеров будет собираться тот же народ — судить да рядить о диковинном происшествии.
— Что же вы это творите, мистер Накручинс? — с весёлой укоризной спросил он.- Завсегдатаев моих распугали, посуду перебили вот со своими трюками!
— Прошу прощения, что причинил столько хлопот,- сказал Фродо.- Уверяю вас, это вышло совершенно непреднамеренно. Прискорбный случай.
— Бывает, бывает, мистер Накручинс! Однако же впредь, если вам вздумается исчезать или там колдовать, вы уж скажите загодя — и не кому-нибудь, а мне. Мы тут, знаете, не привыкши ко всяким чародейским штуковинам: сперва подготовить народ надо!
— Больше никаких штуковин, мистер Буттербур, это я вам твёрдо обещаю. В общем, нам давно пора спать; мы ведь тронемся в путь рано утром. Вы уж приглядите, чтобы наши пони были готовы к восьми, хорошо?
— Будет сделано! Только вот перед сном надо бы мне лично с вами поговорить, мистер Накручинс. Я тут припомнил кое-что важное — надеюсь, никакого огорчения не выйдет. Сейчас пригляжу за тем, за сем,- и к вам, с вашего позволения!
— Да, пожалуйста! — пролепетал Фродо упавшим голосом и подумал: сколько же ему ещё предстоит важных бесед перед сном, неужели все они тут заодно? Даже добродушная круглая физиономия Барлимана Буттербура показалась ему зловещей.

Бродяжник

Фродо, Пин и Сэм направились в свою комнату. Света там не было, Мерри тоже, огонь в камине еле теплился. Только раздув уголья и подкинув несколько поленьев, они заметили, что Бродяжник от них не отстал: он, оказывается, сидит уже себе спокойно в кресле у дверей!
— Эй! — окликнул его Пин.- Кто вы такой и что вам тут надо?
— Меня зовут Бродяжником,- ответил тот,- а друг ваш обещал поговорить со мной и, надеюсь, он этого не забыл.
— Да, вы, кажется, говорили, что «это пойдет мне на пользу»,- подтвердил Фродо.- Так что вы имеете сообщить?
— Несколько вещей,- отвечал Бродяжник.- Но о цене уговоримся наперёд.
— О какой еще цене? — вскинулся Фродо.
— Без паники! Я просто расскажу вам, что знаю, дам добрый совет — и буду ждать благодарности.
— И дорого она нам станет? — саркастически поинтересовался Фродо.
Он решил, что попал в лапы к вымогателю и мысленно пересчитывал захваченные с собой деньги. Маловато, да и отдавать жалко.
— По карману,- невесело усмехнулся Бродяжник, словно угадал мысли Фродо.- Просто-напросто вы берёте меня в спутники, и я иду с вами, пока мне это угодно.
— Да неужели? — отозвался Фродо, изумлённый и встревоженный больше прежнего.- Даже если бы нам нужен был ещё один спутник, я бы не дал согласия, пока не разузнал бы как следует, кто вы такой и чем занимаетесь.
— Замечательно! — воскликнул Бродяжник, усаживаясь поудобнее и скрестив ноги.- Вы, кажется, приходите в себя, и это явно к лучшему. До сих пор вы вели себя чересчур беспечно. Очень хорошо! Я расскажу, что знаю, а награду оставлю на ваше усмотрение. Думаю, вы охотно согласитесь на запрошенную цену, когда выслушаете меня.
— Тогда выкладывайте! — сказал Фродо.- Что же вам известно?
— Слишком многое, в том числе и слишком много дурного,- мрачно проронил Бродяжник.- Что же до вас…- Он поднялся, подошёл к двери, быстро распахнул её, выглянул, потом беззвучно закрыл и снова сел.- У меня чуткий слух,- продолжил он, понизив голос.- Исчезать я, правда, не умею, но доводилось мне охотиться на самую пугливую дичь, и обычно я не попадаюсь на глаза, когда хочу спрятаться. Вот и нынче вечером я сидел за кустами у Тракта западнее Бри, когда со стороны Нагорья[79] показались четыре хоббита. Не стану повторять, что они говорили старине Бомбадилу и друг другу, но одна фраза меня заинтересовала: «Запомните — сказал один из них, — что имя Торбинс здесь звучать не должно. Спросят, так меня зовут мистер Накручинс». Это заинтересовало меня настолько, что я проводил их вплоть до «Гарцующего пони», тайком перебравшись через ворота сразу вслед за ними. Полагаю, мистер Торбинс имеет самые веские причины скрывать свою настоящую фамилию, однако я посоветовал бы ему и его друзьям быть ещё осторожнее.
— Не понимаю, кому в Бри интересна моя фамилия,- сердито ответил ему Фродо,- и до сих пор не знаю, почему она заинтересовала вас. Полагаю, мистер Бродяжник имеет весьма веские причины прятаться и подслушивать, однако я посоветовал бы ему объяснить их.
— Отличный ответ! — рассмеялся Бродяжник.- Но объяснение простое: я поджидал хоббита по имени Фродо Торбинс и стремился найти его как можно быстрее. Мне сообщили, что он покинул Шир, унося, скажем так, некую тайну, которая касается меня и моих друзей. Только не поймите меня превратно! — воскликнул он, когда Фродо поднялся, а Сэм так даже вскочил с места с грозной миной.- Я сберегу вашу тайну получше вас. А беречь — надо! — Он подался вперед, пристально поглядел на них и тихо проговорил.- Следите за каждой тенью! Чёрные Всадники уже побывали в Пригорье. Говорят, что в понедельник один прискакал по Неторному тракту, а к вечеру с него же появился и второй. Один — с юга, другой — с севера.

Нависло молчание. Наконец Фродо сказал Пину и Сэму:
— Следовало сразу догадаться по тому, как вел себя привратник. Да и хозяин явно что-то слышал. Зачем, спрашивается, он тащил нас в залу? Да и мы изрядно сглупили: надо было спокойно сидеть в комнате, и всё.
— Надо было,- подтвердил Бродяжник.- Я бы отсоветовал вам идти в общий зал, да трактирщик не позволил ни повидать вас, ни записку передать.
— Вы думаете, он…- начал было Фродо.
— Нет, ничего плохого о старине Барлимане я не думаю. Просто ему не слишком по вкусу всякие загадочные бродяги вроде меня.
Фродо смущённо поглядел на него.
— Надо признать, вид мой доверия не внушает, не так ли? — криво улыбнулся Бродяжник, и глаза его странно блеснули.- Но надеюсь, мы ещё познакомимся поближе. А когда познакомимся, тогда, быть может, ты мне и объяснишь, что случилось в конце песни. Поскольку эта проделка…
— Просто чистая случайность!- перебил его Фродо.
— Любопытно,- протянул Бродяжник.- Итак, случайность. Эта случайность сделала ваше положение очень опасным.
— Вряд ли опаснее, чем оно уже было,- возразил Фродо.- Я знаю, что Всадники гонятся за мной; однако сейчас, похоже, мы разминулись, и они уже уехали.
— Не рассчитывай на это! — отрывисто бросил Бродяжник.- Они вернуться. И появятся другие. Поскольку есть и другие. Я знаю, сколько их. Я знаю, кто такие эти Всадники.- Взгляд Бродяжника стал суров и холоден. Он помолчал немного, затем продолжил.- В Бри есть такие, кому нельзя доверять. Билл Осинник[80], например. В Пригорье у него дурная слава, и он даёт приют всяким подозрительным личностям. Ты должен был заметить его: чернявый такой, с противной ухмылочкой. Всё перешептывался с одним из пришлых южан, с ним и выскользнул после приключившейся с тобой «случайности». Не все эти южане прибыли с добрыми намерениями, что же касается Осинника, тот продаст что угодно кому угодно или просто напакостит потехи ради.
— Что же он собирается продавать и при чём тут приключившаяся со мной случайность? — спросил Фродо, по-прежнему не собираясь реагировать на намёки Бродяжника.
— Новости о вас, конечно,- ответил Бродяжник.- Рассказ о твоём выступлении кое-кого весьма заинтересует. После чего им даже твоё настоящее имя не понадобится. Не сомневаюсь, что они получат подробный отчет ещё до утра. Надеюсь, сказанного достаточно? Что же касается моей награды, то оставляю её на ваше усмотрение: хотите берите меня проводником, хотите нет. Могу добавить только, что земли между Широм и Мглистыми горами мне отлично известны, поскольку за долгие годы я исходил их вдоль и поперёк. Я старше, чем выгляжу. Опыт мой пригодится в пути. После сегодняшнего вам придётся свернуть с открытой дороги, поскольку Всадники будут следить за Трактом и днём и ночью. Возможно, вам дадут покинуть Бри и позволят ехать дальше, пока солнце не зайдёт. Но далеко вы не уедете. На вас нападут в глуши, в каком-нибудь тёмном месте, где помощи ждать неоткуда. Хотите, чтобы Всадники нашли вас? Они ужасны!
Голос Бродяжника изменился. Хоббиты с изумлением увидели, что лицо его исказилось, словно от боли, а руки стиснули поручни кресла. В комнате стало очень тихо, даже свет будто померк. Бродяжник глядел незрячими глазами, словно вспоминал что-то давнее или вслушивался в далёкие ночные звуки.
— Вот! — воскликнул он мгновение спустя и провёл рукой по лбу.- Полагаю, я знаю о ваших преследователях больше, чем вы. Вы их боитесь, но пока ещё боитесь недостаточно. Завтра вам придётся бежать, если удастся. Бродяжник сможет провести вас тропами, по которым нечасто ходят. Так берёте его в провожатые?
Повисло тяжёлое молчание. Фродо в испуге и сомнении медлил с ответом. Сэм хмурился, поглядывал на хозяина и наконец выпалил:
— С вашего позволения, мистер Фродо, я бы сказал нет! Бродяжник, он на что напирает: берегитесь, мол! — и тут я с ним согласен. Только не его ли поберечься для начала-то? Он ведь из Глуши[81], а там, слышно, добрые люди не живут. Кое-что он знает, это понятно, по мне так слишком много, но это ещё не повод брать его в провожатые, чтобы он завёл нас в те гиблые места, где, как сам говорил, и помощи-то ждать неоткуда.
Пин поёрзал было на стуле, но смолчал. Бродяжник, не ответив Сэму, вопросительно посмотрел на Фродо. Тот отвёл глаза.
— Нет, я так не думаю,- медленно выговорил он.- Я…, по-моему, ты не таков, каким притворяешься. Ты заговорил со мной, как пригорянин, а теперь и голос другой. Но в одном Сэм прав: не понимаю, почему ты советуешь нам соблюдать осторожность и в то же время ждёшь, что мы тебе поверим на слово? К чему эта маска? Кто ты? И что на самом деле ты про меня — про мои дела — знаешь? Как узнал?
— Вижу, урок насчет осторожности усвоен хорошо,- мрачно усмехнулся Бродяжник.- Только осторожность — это одно, а нерешительность — совсем другое. Без меня вам до Раздола не добраться, так что тебе волей-неволей придётся мне поверить. Давай, решайся. Чтобы помочь с этим, я даже готов ответить на часть твоих вопросов. Только с чего бы тебе верить моим словам, если я и так не вызываю у тебя доверия? Впрочем…

В дверь постучали, и на пороге появился господин Буттербур со свечами, а за ним виднелся Ноб с кувшинами горячей воды. Бродяжник незаметно встал и отступил в тёмный угол.
— Пришёл пожелать вам доброй ночи,- сказал хозяин, ставя подсвечники на стол.- Ноб! Воду не сюда, а в спальни! — Он захлопнул перед ним дверь.- Тут вот какое дело,- продолжил трактирщик смущённо и нерешительно.- Если из-за меня вышел какой вред, уж простите великодушно. Сами ведь знаете, одно на другое налезет, а я человек занятой. Однако сначала одно, а потом и другое память-то мне, как говорится, подхлестнуло… надеюсь, не поздно. Видите ли, мне велено было поджидать одного хоббита из Хоббитании, по имени Торбинс, кстати.
— Ну, и при чём же тут я? — спросил Фродо.
— А, ну да! — закивал трактирщик.- Вы, значит, просто примите к сведению. Мне было сказано, что придёт он под именем Накручинс, и даже даны, извините, приметы.
— Да? И какие же приметы? — опрометчиво прервал его Фродо.
— Плотненький краснощёкий крепыш,- торжественно отчеканил наизусть господин Буттербур.
Пин прыснул, Сэм нахмурился.
— «Хотя — говорит он,- это тебе, Барли, не приметы,- продолжил хозяин, покосившись на Пина.- Хоббиты,- мол,- все плотненькие, все краснощёкие. Но этот повыше прочих и волосами посветлее, чем большинство из них, подбородок раздвоенный, держится уверенно, глаза яркие». Прошу прощения, если что не так, но это его слова, не мои.
— Его? А кто говорил-то? — взволнованно спросил Фродо.
— Ах ты, батюшки, забыл сказать: да приятель мой, Гэндальф. Вообще-то он маг, но мы с ним всегда были в дружбе. А теперь вот и не знаю, чего от него ждать: или всё пиво мне сквасит, или меня самого в чурбан превратит. У него это мигом, он на расправу-то скор. Впрочем, что сделано, то сделано, уже не разделаешь.
— Так что же вы сделали? — подстегнул его Фродо, которому надоело неторопливое развитие мыслей хозяина.
— О чём бишь я? — задумался трактирщик, щёлкнув пальцами.- Ах, ну да, старина Гэндальф. Месяца три тому влетает он на ночь глядя ко мне в комнату — даже постучать забыл — и говорит: «Утром, Барли, мы уже не увидимся, я до света уйду. У меня к тебе поручение».- «Слушаю,- говорю,- хоть десять». А он мне: «Ты сможешь с надёжной оказией отправить письмо в Хоббитанию? Сможешь передать? Самому-то мне некогда».- «Уж подыщу кого-нибудь,- отвечаю.- Завтра или послезавтра».- «На послезавтра,- говорит,- не откладывай». И даёт мне письмо. Адрес тут вполне ясный,- продолжил господин Буттербур, доставая письмо из кармана.
Он принял важный вид (ибо очень гордился своей грамотностью) и зачитал по слогам:
— «ШИР, ХОББИТОН, ТОРБА-НА-КРУЧЕ, мистеру ФРОДО ТОРБИНСУ».

— Письмо — мне — от Гэндальфа! — воскликнул Фродо.
— Ага! Так, стало быть, настоящая-то ваша фамилия — Торбинс? — спросил трактирщик.
— Вот именно,- сказал Фродо.- Давайте-ка мне лучше это письмо, а заодно объясните, почему вы не отправили его вовремя. Затем, наверно, и пришли? Долго, однако, раскачивались!
— Ваша правда, господин,- виновато признал бедняга Барлиман.- И опять же прощения просим. Что мне будет от Гэндальфа, если из-за меня какой вред вышел, прямо страшно и подумать. Только ведь я без задней мысли: схоронил его понадёжнее до подходящего случая, а случая всё нет и нет: в Хоббитанию никто не идёт, своих людей послать не получается,- ну, и вылетело оно у меня за хлопотами из головы. Зато уж теперь обо всём постараюсь: я оплошал, с меня и спрос; что смогу — только скажите — сразу сделаю. Да и помимо письма у меня был какой уговор с Гэндальфом? Он мне: «Барли, тут к тебе вскоре явится один мой друг из Хоббитании,- а скорее и не один,- назовётся Накручинсом. Смотри, не забудь! Лишних вопросов ему не задавай. Понадобится помощь,- а она может понадобиться, если меня с ним не будет,- выручай. За мной не пропадёт». Вот, значит, и вы, а беда-то, похоже, рядом ходит.
— Это вы о чём? — решил уточнить Фродо.
— Да об этих чёрных,- объяснил хозяин, понизив голос.- Они ведь Торбинса спрашивали, и хоббитом буду, если подобру. В понедельник это было: собаки скулят и воют, гуси галдят — жуть, одним словом! Тут Ноб прибегает и говорит мне, что у порога какие-то два чёрных ищут хоббита по фамилии Торбинс, а у самого волосы дыбом! Ну, я им — проваливайте, мол, нет тут никаких Торбинсов, и дверью под самым носом хлопнул, только слышно, что они тот же самый вопрос до самой Стрелки задавали. Да и этот, из следопытов, Бродяжник который, он тоже всё вопросы задавал и прям таки рвался сюда: ни вам поужинать, ни отдохнуть!
— Верно говоришь, рвался! — неожиданно подал голос Бродяжник, выступая из темноты.- И зря ты, Барлиман, не пустил меня — тебе же хлопот меньше было бы!
— Ты! — мячиком подпрыгнул ошарашенный трактирщик. — Пролез-таки! Теперь-то чего тебе надо, скажи на милость?
— Теперь он здесь с моего ведома,- объявил Фродо.- Он пришёл предложить свою помощь.
— Ну, вам, как говорится, виднее,- пробурчал мистер Буттербур, окинув Бродяжника подозрительным взглядом.- Только я бы на вашем месте со следопытом, знаете, не связывался.
— А с кем прикажешь ему связываться? — поинтересовался Бродяжник.- С жирным трактирщиком, который и имя-то свое помнит лишь потому, что его целый день окликают? Они ведь не могут навечно остаться у тебя в «Пони», и домой вернуться тоже не могут. Им предстоит дальний путь. Может, сам с ними пойдёшь, от чёрных отбиваться, а?
— Я? Чтоб я из Пригорья? Да ни за какие деньги! — до смерти перепугался толстяк, будто ему и правда это предложили.- Ну, а если вам, мистер Накручинс, и в самом деле переждать у меня? Что вообще за катавасия с этими чёрными страхолюдами? Откуда они вообще взялись?
— К сожалению, я не могу объяснить всего,- ответил Фродо.- история это долгая, а я устал и очень обеспокоен. Но раз уж вы предложили помощь, то я обязан предупредить: вы будете в опасности до тех пор, пока я в вашем доме. Чёрные всадники… я не уверен, но по-моему… боюсь, что они…
— Они из Мордора, Барлиман, понимаешь? Из Мордора,- вполголоса пояснил Бродяжник.
— Ох ты, спаси и сохрани! — побледнел господин Буттербур; видно, имя это было ему хорошо знакомо.- Да хуже у нас в Бри на моей памяти ничего и не слыхали!
— Вот именно,- сказал Фродо.- Ну как, вы ещё согласны помочь мне?
— Да как же не помочь, обязательно помогу,- шепотливой скороговоркой заверил трактирщик.- Хоть и не знаю, что толку от меня и таких, как я, против… против…- он запнулся.
— Против Тьмы с Востока,- спокойно закончил за него Бродяжник.- Толку немного, Барлиман, но уж какой ни на есть. Ты, например, можешь приютить на сегодняшнюю ночь мистера Накручинса именно как мистера Накручинса, а когда он уйдёт, не припоминать его настоящее имя.
— Ещё бы, ещё бы,- закивал головой господин Буттербур.- Только ведь чёрные-то, они же про вас и без меня узнают. Ох, какая жалость, что мистер Торбинс сегодня вечером так к себе внимание-то привлёк, чтоб не сказать больше. Про мистера Бильбо, как он уходил-то, здесь уж слышали-переслышали. Ноб и тот, видать, понял, а ведь есть в Бри такие, которые побыстрее соображают.
— Что ж, будем надеяться, что Всадники пока не вернутся,- сказал Фродо.
— Конечно, конечно, будем надеяться,- поддакнул Барлиман.- Тем более, призраки они там или нет, но в «Пони» им так просто не пробраться. До утра спите спокойно. Ноб про вас слова не скажет. Что до меня, то я, пока на ногах держусь, никаких чёрных даже на порог не пущу. Всем домом покараулим. А вы тем временем попробуйте как следует выспаться, если получится.
— Только на рассвете чтоб нас разбудили,- наказал Фродо.- Надо выйти в самую рань. Завтрак, будьте добры, в полседьмого.
— Будет сделано! Я сам прослежу,- пообещал трактирщик.- Доброй ночи, мистер Торбинс, то есть, простите, Накручинс! Доброй ночи — ой, вот только где же мистер Брендизайк?
— Не знаю,- мгновенно встревожившись отозвался Фродо. Про Мерри они как-то позабыли, а время было позднее.- Гуляет, наверно. Он сказал, пойдёт подышит воздухом.
— Да, за вами глаз да глаз! — со вздохом заметил господин Буттербур.- Можно подумать, вы сюда развлекаться приехали! Пойду-ка велю запереть все двери. Приятеля вашего, конечно, впустят, когда он вернётся. Или нет, лучше я за ним Ноба пошлю. Ну, доброй всем ночи!
Наконец хозяин вышел, снова с сомнением поглядев на Бродяжника и покачав головой. Шаги его в коридоре удалились и стихли.

— Ну? — спросил Бродяжник.- Письмо когда будешь читать?
Фродо внимательно рассмотрел печать — да, печать Гэндальфа, несомненно,- потом сломал её. Лист был исписан скорым и чётким почерком:

БРИ, «ГАРЦУЮЩИЙ ПОНИ»,

День Середины года, год по исчислению Шира 1418.
Дорогой Фродо,
Меня настигли дурные вести. Спешу, времени совсем нет; а ты выбирайся побыстрее из Торбы: к концу июля, самое позднее, чтобы в Хоббитании и духу твоего не было! Вернусь сразу, как смогу; запоздаю — нагоню. Если пойдёшь через Бри, оставь мне весточку. Трактирщику (Буттербуру) доверять можно. Надеюсь, на Тракте встретите моего друга: человек, высокий, худощавый, темноволосый, зовут Бродяжником. Он всё знает и поможет. Иди к Раздолу — там-то уж наверняка встретимся. А не появлюсь — Элронд о вас позаботится и скажет, как быть дальше.
Тороплюсь, прости —
Гэндальф.
Да, к слову: НЕ НАДЕВАЙ его, ни в коем случае не надевай! Идите днём, ночью прячьтесь!
Ещё к слову: когда встретите Бродяжника, будьте осторожны — мало ли кто может так назваться. Его настоящее имя Арагорн.
Неярок чистого золота блеск,
Ушедший скитаться — в глуши не исчез;
Мороз не тронет глубоких корней,
Старость — ничто для крепких ветвей.
Под пеплом спящий огонь — оживёт;
Вспышка света тени прорвёт,
Обломки снова станут мечём,
Лишённый короны — вновь королём.
И ещё к слову: надеюсь, Буттербур не замедлит отослать письмо. Он человек надёжный, только память у него — как забитая хламом кладовка: вечно всё теряется. Забудет — зажарю, как поросёнка.
Удачи!

Фродо прочёл письмо про себя, потом отдал его Пину и Сэму.
— Да, натворил дел старина Буттербур! — сказал он.- Его точно следовало бы зажарить. Получи я это письмо вовремя, давно бы уже в Раздоле были. Но что же такое с Гэндальфом? Он пишет, будто собирается в огонь шагнуть.
— А он уже много лет идёт сквозь огонь,- сказал Бродяжник.- Напрямик, без колебаний.
Фродо обернулся и задумчиво поглядел на него, припоминая «ещё к слову» Гэндальфа.
— Почему же ты сразу не сказал мне, что ты его друг? — спросил он.- И дело бы с концом.
— Ты думаешь? А без этого никто бы мне так и не поверил? — ответил Бродяжник.- Про письмо я не знал. Потому и был вынужден заставить вас поверить мне без доказательств, если хотел помочь вам. Да и про себя я всего рассказывать не собирался, во всяком случае, сразу. Сперва надо было разобраться с вами. Враг уже не раз ставил мне ловушки. Я разобрался — и готов был ответить на ваши вопросы. Впрочем,- добавил он со странной улыбкой,- надо признать, я надеялся, что вы почувствуете ко мне доверие и без особых объяснений. Человек, за которым постоянно идет охота, тоже может устать от всеобщей подозрительности и затосковать по обычному дружелюбному взгляду. Хотя вид мой, конечно, к дружелюбию не располагает.
— Это верно. Во всяком случае, с первого взгляда,- облегчённо рассмеялся Пин, дочитавший письмо Гэндальфа.- Однако, «суди по делам, а не по внешности», как говорят у нас в Шире. Смею заметить, что повалявшись несколько дней по кустам и канавам, мы будем выглядеть примерно так же.
— Нескольких дней, недель или лет блужданий по Глухоманью было бы мало, чтобы стать похожими на Бродяжника,- возразил он.- Вы прежде умрете, если, конечно, не сделаны из материала потвёрже, чем с виду.
Пин поверил, но Сэм всё ещё не смирился и с подозрением оглядывал следопыта.
— А нам почём знать, что ты тот самый Бродяжник, про которого пишет Гэндальф? — с вызовом бросил он.- Ты ведь про него ни словечком не упомянул, пока письмо не всплыло. Может, ты вообще подменённый? Может, ты прибил настоящего и взял его одежду, чтобы нас незнамо куда заманить? На это что скажешь?
— Скажу, что храбрый ты парень,- ответил Бродяжник.- А ещё скажу тебе, Сэм Скромби, что если б я убил настоящего Бродяжника, то тебя прикончил бы без разговоров, не сходя с места. Если б я охотился за Кольцом, оно уже сейчас было бы моим!
Следопыт встал и словно вырос. В глазах его блеснул суровый и властный свет. Он распахнул плащ — и положил руку на рукоять меча, дотоле незамеченного. Хоббиты боялись шелохнуться. Сэм таращился на Бродяжника, разинув рот.
— Но к счастью я тот самый Бродяжник,- сказал он, поглядев на них сверху вниз, и лицо его смягчила внезапная улыбка.- Я Арагорн, сын Арахорна[82]; и за ваши жизни порукой моя жизнь или смерть.

Молчание длилось долго. Наконец заговорил Фродо.
— Я так и знал, что ты друг, ещё до письма,- сказал он.- Ну, по крайней мере, надеялся на это. Ты нынче вечером нагнал на меня страху, и не один раз, но не так, как, наверно, сделали бы это слуги Врага. Мне… Как бы объяснить? Мне сдается, что его шпион видом бы к себе располагал, а чувство вызывал отталкивающее.
— Ну да,- рассмеялся Бродяжник.- А я видом к себе не располагаю, но и неприязни не вызываю, так? Впрочем, «неярок чистого золота блеск».
— Так это про тебя стихи? — спросил Фродо.- А я-то всё не мог понять, к чему они. Но откуда ты знаешь, что Гэндальф вставил их в своё письмо — ты ведь его не читал?
— Да я и не знаю,- ответил он.- Просто я Арагорн, а стихи эти обо мне.
Следопыт извлёк меч из ножен, и они увидели, что клинок сломан почти у самой рукояти.
— Толку от него мало, правда, Сэм? — улыбаясь, спросил Бродяжник.- Но близится время, когда он будет заново откован.
Сэм промолчал.
— Ну что же,- сказал Бродяжник.- Значит, с Сэмова позволения, дело решённое: Бродяжник ваш провожатый. Завтра, кстати, нам предстоит нелёгкий путь. Даже если мы выберемся из Бри беспрепятственно, то незаметно сделать это теперь вряд ли удастся. Постараюсь хотя бы, чтобы нас как можно скорее потеряли из виду: есть тут пара троп помимо Тракта. А стряхнём погоню — тогда на Заверть.
— На Заверть? — переспросил Сэм.- На какую ещё Заверть?
— Гора такая, к северу от Тракта, на полпути к Раздолу. Оттуда открывается хороший обзор — вот и оглядимся. Если Гэндальф будет догонять нас, он направится туда же. После Заверти станет труднее, так что придётся выбирать между предстоящими опасностями.
— Ты когда видел Гэндальфа последний раз? — спросил Фродо.- Ты знаешь, где он, что с ним?
— Нет, не знаю,- сумрачно ответил Бродяжник.- Весною мы вместе вернулись с востока. Последние годы я часто берёг границы Шира, пока он был занят другим. Он редко оставлял их без охраны. Последний раз я видел его первого мая у Сарн Форда, брода в нижнем течении Брендидуина. Он сказал, что с тобой он договорился: ты отправишься в Раздол в последнюю неделю сентября. Поскольку я знал, что он с вами, то ушёл по своим делам. И напрасно: совершенно очевидно, что его ушей достигли какие-то вести, а меня в нужный момент рядом не оказалось.
С тех пор, как мы знакомы, я тревожусь впервые. Даже если сам он не мог прийти, он непременно должен был прислать хоть какое-то сообщение. Когда я вернулся, уже много дней тому назад, то услышал дурные вести: Гэндальф неизвестно где, и показались Всадники. Это рассказали мне эльфы Гилдора. От них же я затем узнал, что вы покинули дом, но неизвестно, оставили ли Забрендию, чрезвычайно встревожился, однако мне ничего не оставалось, как караулить Восточный Тракт.
— Так ты думаешь, это Чёрные Всадники… то есть, это из-за них нет Гэндальфа? — спросил Фродо.
— Если не они, то разве что сам Враг; больше задержать его никому не под силу,- сказал Бродяжник.- Но не отчаивайся! Вы у себя в Хоббитании толком не знаете, кто такой Гэндальф,- вам ведомы лишь его шутки да весёлые затеи. Правда, такой великой задачи, как сейчас, у него ещё ни разу не было.
— Ох, простите,- вдруг зевнул Пин,- но я устал до смерти. Тревоги и заботы — это уж завтра, а нынче лечь бы, а то я просто сидя усну. Где этот лопух Мерри? Если придётся напоследок разыскивать его в потёмках, это уж просто последней соломинкой будет.

При этих его словах грохнула входная дверь, по коридору прокатился быстрый топот, и в комнату ворвался Мерри, а за ним — растерянный Ноб. Мерри захлопнул дверь, прислонился к ней, задыхаясь, и выпалил:
— Я видел их, Фродо! Видел! Чёрные Всадники!
— Чёрные Всадники? — вскрикнул Фродо.- Где?
— Здесь. В деревне. Я часок посидел у огня. Вы не вернулись, я и вышел пройтись. Уже возвращался — остановился у самого круга от фонаря, на звёзды поглядел. И вдруг меня дрожью проняло: подкралась какая-то мерзкая жуть, чёрное пятно в тенях через дорогу, куда свет не достигает. Оно сразу беззвучно скользнуло в темноту. Лошади не было.
— В какую сторону скользнуло? — отрывисто спросил Бродяжник.
Мерри вздрогнул от неожиданности, приметив чужака.
— Говори! — сказал Фродо.- Это друг Гэндальфа. Потом объясню.
— Вроде бы к востоку, к Тракту,- продолжал Мерри.- Я попытался проследить. Оно, конечно, исчезло практически мгновенно, но я всё же завернул за угол и прошёл до последнего придорожного дома.
Бродяжник посмотрел на него с удивлением.
— У тебя храброе сердце,- сказал он.- Однако это было очень безрассудно.
— Не знаю,- возразил Мерри.- Ни особой храбрости, ни безрассудства от меня не потребовалось. Я шёл, будто не по своей воле: тянуло — и всё тут. Ну, в общем, иду я, и вдруг слышу голоса за изгородью. Один бормочет, другой шепчет, или шипит. Я ни слова не разобрал, а ближе не подобрался: что-то меня всего трясти начало. Тут я окончательно перепугался, развернулся и только хотел кинуться наутёк, как сзади что-то надвинулось и я… упал, наверное…
— Я его нашёл, сэр,- пояснил Ноб.- Мистер Буттербур послал меня поискать с фонарём. Я сначала спустился к Западным воротам, а потом обратно на холм, к Южным. Смотрю — возле самого дома Билла Осинника на Тракте что-то творится. Не поручусь, конечно, но похоже было, что двое склонились над чем-то и пытаются это поднять. Я их окликнул, но пока добежал дотуда — никого, только мистер Брендизайк лежит у обочины, словно уснул там. Я его трясу, а он мне бормочет — тону, мол. Совсем, прям, не в себе. Только я его растолкал, а он как вскочит — и стрелой сюда. Еле догнал.
— Боюсь, что так оно и было,- сказал Мерри.- Я, правда, не знаю, что я там нёс. Мне снилось что-то кошмарное, а что — уже не вспомнить: сон вдребезги разлетелся. Не знаю, что на меня нашло.
— Я знаю,- сказал Бродяжник.- Чёрное Дыхание. Должно быть, Всадники оставили своих коней за селеньем и тайком вернулись через Южные ворота. От Осинника они знают все последние новости; тот косоглазый южанин тоже, скорее всего, шпион. Весёлая у нас будет ночка.
— А что? — спросил Мерри.- Нападут на трактир?
— Вряд ли,- сказал Бродяжник.- Не все ещё подоспели; да и не так они действуют. Им нужна глушь и темень — тогда они сильнее всего. А нападать на большой дом, где огни и куча народу — только от отчаяния, не тогда, когда нас ожидают впереди долгие лиги Эриадора. Однако сила их в страхе, и кое-кто в Бри уже попался им в когти. Этих несчастных они и пошлют жар загребать: Осинника, кое-кого из южан, а может и привратника тоже. Я видел, как они говорили с ним в понедельник у Западных ворот; когда отъехали, он был белый, как стена, и колени тряслись.
— Стало быть, кругом враги,- сказал Фродо.- Что делать?
— Оставаться здесь, по спальням не расходиться! Они наверняка проведали, куда вас поместили. Комнаты для хоббитов смотрят на север, окна почти вровень с землёю. Расположимся здесь, окно закроем ставнями, дверь запрём. Только сперва мы с Нобом принесём ваши пожитки.
Он отлучился, и Фродо наспех рассказал Мерри обо всём, что произошло за вечер. Мерри как раз дочитывал письмо Гэндальфа, когда Бродяжник и Ноб вернулись.
— Значит так, господа гости,- сказал Ноб,- я там взворошил ваши постели и положил в каждую по диванному валику. Ещё бурое такое шерстяное покрывало подвернул — очень вышло похоже на вашу голову, мистер Тор… простите, сэр, Накручинс,- прибавил он с ухмылкой.
— Точь-в-точь! — рассмеялся Пин.- В темноте поначалу не разберут. Ну, а когда разберутся?
— Посмотрим,- сказал Бродяжник.- Будем надеяться, что сумеем удержать этот форт до утра.
— Доброй вам ночи! — попрощался Ноб и отправился восвояси, караулить двери.
Они свалили заплечные мешки в кучу на полу, придвинули к запертой двери низкое кресло и затворили окно. Затворял Фродо — и глянул мельком на ясные звёзды. Над тёмным косогором ярко сиял Серп: так хоббиты называют Большую Медведицу. Он плотно закрыл тяжёлые внутренние ставни, опустил задвижку и задёрнул шторы. Бродяжник разжёг в камине большое пламя и задул свечи.
Хоббиты завернулись в одеяла и улеглись ногами к огню, а Бродяжник уселся в кресле у дверей. Почти не разговаривали; один Мерри приставал с расспросами.
— «Вверх подпрыгнула корова!» — фыркнул он, закутываясь поплотнее в одеяло.- Ну, Фродо, ты даёшь! Эх, меня там не было! Ничего, зато местные будут поминать твоё выступление лет сто.
— Это будь уверен,- сказал Бродяжник.
Затем все примолкли, и хоббиты уснули один за другим.

Клинок в ночи

Пока они готовились ко сну в пригорянском трактире, над Забрендией стояла недобрая ночь: туман вперемешку с мраком. Глухо было в Кроличьей Балке. Толстик Боббер приоткрыл дверь и осторожно высунул нос. Весь день ему было как-то страшновато, а под вечер он даже и лечь не решился. В недвижном воздухе таилась смутная угроза. Он всмотрелся в туманную мглу: под деревьями шевелилась чёрная тень, беззвучно распахнулись и снова закрылись ворота. Толстика охватил настоящий ужас. Он отпрянул, на мгновение застыл, трясясь с головы до ног, потом захлопнул дверь и задвинул все засовы.
Ночь становилась всё темнее. Послышался тихий перестук копыт: по тропинке между живыми изгородями скрытно вели лошадей. У ворот перестук стих, и три чёрные фигуры, как ночные тени, поползли к дому. Одна тень приблизилась к двери, две других встали по углам и застыли, будто отброшенные камнями. Ночь стала ещё глуше. Сам дом и деревья рядом с ним словно замерли в ожидании.
Но вот ветерок пробежал по листьям, и где-то далеко крикнул первый петух. Гнетущий предрассветный час подходил к концу. Пятно у двери шевельнулось. В беззвёздной и безлунной мгле холодно сверкнул обнажённый клинок. Мягкий, но тяжёлый удар сотряс дверь.
— Отворить, именем Мордора! — приказал тихий, призрачный голос.
От второго удара дверь подалась и рухнула — вместе с брусом, крюками и запорами. Чёрные пятна быстро втянулись внутрь.
И тут, где-то в ближайшей рощице, гулко запел рожок. Он прорезал ночь, словно костёр на вершине холма:

ВСТАВАЙ! БЕДА! ПОЖАР! ВРАГИ!

Толстик Боббер дома не сидел. Увидев, как чёрные тени ползут к дверям, он понял, что ему или бежать или погибать. И побежал — чёрным ходом, через сад, полями. Пробежал едва ли не милю до ближайшего дома и рухнул на пороге. «Нет, нет, нет! — всхлипывал он.- Я ни при чём! У меня его нету!» Про что он бормочет, сразу не разобрались, но в конце концов поняли: в Забрендии враги, какое-то нашествие из Вековечного леса. И грянул призыв:

БЕДА! ПОЖАР! ВРАГИ! ВСТАВАЙ!

Брендизайки трубили старинный роговой сигнал Забрендии, не звучавший уже добрую сотню лет, с тех пор, как в Свирепую Зиму появились белые волки, которые перебрались по льду через замёрзший Брендидуин.

ВСТАВАЙ! ВСТАВАЙ!

Вдали послышался отзыв. Тревога распространялась. Чёрные пятна выскользнули из дома. На ступеньки упал продырявленный хоббитский плащ. Простучали копыта по тропинке, потом ударил удаляющийся во мглу галоп. Со всех сторон Кроличьей Балки звучали рожки, перекликались голоса, бегали хоббиты. Но Чёрные Всадники вихрем неслись к Северным воротам. Пусть себе галдит мелкий народец! Позже Саурон с ним разберётся. А пока что их ждали другие дела — дом пуст, Кольца нет, дальше! Они стоптали стражу у ворот и навсегда исчезли из Хоббитании.

В предрассветный час Фродо внезапно очнулся от сна, словно кто-то или что-то разбудило его. И увидел: Бродяжник насторожённо прислушивается, глаза его отливают каминным огнём, по-прежнему ярким; сидел он напряжённо и неподвижно.
Потом Фродо опять уснул; но в сон его врывался гул ветра и яростный стук копыт. Гостиница содрогалась под напором вихря, налетавшего на неё со всех сторон, а где-то в дальней дали исступлённо трубил рог. Фродо открыл глаза и услышал исправный петушиный крик на дворе. Бродяжник отдёрнул шторы и резко распахнул ставни. Из открытого им окна потянуло холодком, комнату осветил серый свет раннего утра.
Хоббиты встали и первым делом прошли вслед за Бродяжником по коридору к своим спальням. Увидев их, они порадовались, что последовали его совету: окна выломаны и болтаются на петлях; шторы хлопают на ветру; постели перерыты, искромсанные диванные валики лежат на полу; бурое одеяло разодрано в клочья.
Бродяжник тут же сходил за хозяином. Бедняга Буттербур испуганно хлопал заспанными глазами, которые, по его уверению, он не на миг не сомкнул — и всё, мол, было тихо.
— То есть в жизни не видывал ничего подобного! — возгласил он, в ужасе воздев руки к потолку.- Чтобы гостям было опасно спать в своих постелях, чтобы портили совсем почти новые валики,- это что же дальше-то будет?!
— Ничего хорошего,- посулил Бродяжник.- Но тебя на какое-то время оставят в покое, когда ты от нас избавишься. Мы выходим немедленно. Завтрака не надо: стоя что-нибудь перекусим. На сборы хватит нескольких минут.
Барлиман побежал за «закуской», а заодно распорядиться, чтобы седлали и выводили пони. Вернулся он почти сразу в полнейшем отчаянии. Пони пропали! Ворота конюшни распахнуты настежь, а внутри пусто! Свели не только хоббитанских пони — пропали все лошади до одной.
Фродо был совершенно огорошен этими новостями. Как же они проберутся к Раздолу пешком, если их преследуют конные враги? С тем же успехом можно собраться прямо на луну, чего уж там! Бродяжник молча оглядел хоббитов, словно оценивая их силы и решимость.
— Всё равно ведь на пони от всадников не уйти,- задумчиво произнёс он, будто угадав мысли Фродо.- И теми тропами, которыми я вас поведу, пешком выйдет немногим дольше. Я ведь в любом случае без лошади. Меня гораздо больше тревожит, как быть с припасами. Отсюда до Раздола мы их не пополним, надо захватить с лихвой — может, придётся задержаться, или пойти кружным путём. На спинах-то вы много унесёте?
— Сколько понадобится,- храбро ответил Пин, хотя сердце у него ёкнуло.
— Я за двоих понесу,- хмуро вызвался Сэм.
— А чем бы делу помочь, господин Буттербур? — спросил Фродо.- Нельзя ли как-нибудь раздобыть пару пони или хотя бы одного, для поклажи? Я понимаю, нанять вряд ли, но мы, наверное, сможем их купить? — В уме он опасливо пересчитывал все их деньги.
— Сомневаюсь,- уныло сказал трактирщик.- Те два-три верховых пони, которые были в Бри, стояли у меня и пропали. А лошадей там или пони для упряжи и всяких прочих нужд, здесь тоже мало: раз-два и обчёлся, а какие есть — те не на продажу. Ну, да уж постараемся. Сейчас разыщу бездельника Боба, пусть поспрашивает.
— Да, пожалуй,- как бы взвешивая, проговорил Бродяжник.- Пусть спрашивает. Один-то пони нам всё-таки нужен. Но теперь и думать нечего выйти рано и незаметно. Искать пони — всё равно, что в походный рог трубить. На это они наверняка и рассчитывали.
— Есть одна малая кроха утешения,- сказал Мерри.- А если трезво рассудить, то и не такая уж малая, и не кроха. Раз уж эдак вышло, то давайте как следует позавтракаем. Сидя. Где там телепень Ноб?

Задержались они больше, чем на три часа. Боб явился с известием, что поблизости никаких лошадей или пони в наём или на продажу нет — вот только Билл Осинник соглашается уступить одну дряхлую животину.
— Кожа да кости,- сказал Боб.- Этому пони давно на живодёрню пора, а Осинник за него втрое запросит — учуял, скалдырник, поживу. Знаю я его.
— Осинник? — насторожился Фродо.- Может, здесь какой-нибудь подвох? Может, этот пони убежит к нему назад со всею нашей поклажей или они через него нас выследят — мало ли?
— Любопытно,- сказал Бродяжник.- Только вот не вернётся к Осиннику никакое животное, единожды от него избавившись. Скорее, господин Осинник просто решил на прощание урвать лишний клок. Основная опасность в том, что несчастный пони, скорее всего, действительно при последнем издыхании. Впрочем, выбора у нас нет. Сколько он за него хочет?
Билл Осинник запросил двенадцать серебряных монет — в самом деле втрое против здешней цены за крепкого пони. Купленная скотинка была костлявая, заморенная, забитая, но подыхать, вроде, пока не собиралась. Господин Буттербур заплатил за неё из своего кармана и предложил Мерри ещё восемнадцать монет — возмещение за пропавших пони. Он был человек честный и довольно зажиточный; но тридцати серебряных пенни ему было жалко до слёз, тем паче, что половину пришлось выложить паршивцу и сквалыге Осиннику.
Однако он не прогадал. Позднее оказалось, что свели только одну лошадь. Других просто спугнули, и они потом отыскались в разных уголках Пригорья. Пони Мерри Брендизайка все вместе удрали к Тому Бомбадилу, искать Толстого Лямпкина. Там они паслись и нагуливали жирок как ни в чём не бывало, но когда Том узнал, что стряслось в Бри, он отправил их обратно к мистеру Буттербуру, который нежданно-негаданно получил пятерых лошадок по весьма сходной цене. В Бри, им, конечно, было не так привольно, но всё же Боб ухаживал за ними на славу, и они как-никак избежали тяжёлого и опасного путешествия. Ну, зато и в Раздоле не побывали.
Однако, как бы там потом ни обернулось, а в данный момент денежки мистера Буттербура уплыли. Да вдобавок на него свалились и другие хлопоты. Как только слух о налёте на трактир разнёсся среди прочих постояльцев, поднялась суматоха. Южане, у которых тоже пропало несколько лошадей, кляли хозяина трактира на чём свет стоит до тех пор, пока не обнаружилось, что один из их компании тоже исчез этой ночью: никто иной, как косоглазый приятель Билла Осинника. Подозрение сразу пало на него.
— Если уж вы подцепили где-то конокрада и ввели его в мой дом,- сердито сказал Буттербур,- так пеняйте сами на себя, и нечего тут орать. Ступайте к Осиннику и спросите, где ваш распрекрасный дружок!
Но выяснилось, что его никто не знал, и никто даже не мог припомнить, когда именно он пристал к их компании.

После завтрака хоббитам пришлось заново уложить все мешки и взять дополнительные припасы в расчёте на более длительное путешествие. Выбрались они примерно к десяти часам. Бри давно уже проснулось и гудело, как растревоженный улей. Ещё бы: вчерашнее исчезновение Фродо, появление чёрных всадников, кража лошадей и не в последнюю очередь сногсшибательная новость, что к таинственным хоббитам присоединился Бродяжник-следопыт, составили рассказ, которого хватит на массу небогатых событиями лет. Большинство обитателей Бри и Столбов, а многие даже из Увражья и Лучников, толпились вдоль дороги, ожидая выезда путников. Постояльцы трактира торчали в дверях и высовывались из окон.
Бродяжник переменил план: решено было двинуться из Бри прямо по Тракту. Сворачивать сразу толку не было — за ними увязался бы длинный хвост: поглядеть, куда их несёт, и проследить, чтоб ни на чью землю не залезли.
Распрощались с Нобом и Бобом, расстались с мистером Буттербуром, осыпав его благодарностями.
— Надеюсь, до лучших времён,- сказал Фродо.- Хотел бы я погостить у вас как следует. Может, когда и удастся.
Тронулись в путь встревоженные и понурые, под недобрыми взглядами толпы. Кое-кто всё-таки пожелал им удачи, но слышны были и худые напутствия. Правда, к Бродяжнику пригоряне относились с боязливым почтением — и когда он поднимал на кого-нибудь глаза, тут же смолкали и отступали от греха подальше. Он шёл впереди рядом с Фродо; за ними — Пин и Мерри; а позади Сэм вёл пони, нагруженного изрядно, но по силам,- впрочем, глядел он уже куда веселее, видно, почуял перемену судьбы. Сэм задумчиво грыз яблоко. Яблок у него были полны карманы: Ноб и Боб позаботились на прощание. «Идёшь с яблочком, да сидишь с трубочкой, вот оно и ладно,- сказал он.- Да разве на весь путь того и другого напасёшься?»
Хоббиты не обращали внимания на любопытных, чьи головы торчали из всех окон, дверей или выныривали из-за оград, мимо которых они проходили. Однако уже на подходе к воротам Фродо бросился в глаза последний дом, ободранный и покосившийся, который окружала непроглядная живая изгородь. В оконце мелькнула и тут же исчезла землистая косоглазая физиономия.
«Вот оно что! — подумал Фродо.- Значит, здесь он прячется, тот южанин… Что-то здорово он на гоблина смахивает».
Поверх изгороди на них уставился ражий детина с густыми чёрными бровями и тёмными насмешливыми глазами. Его большой рот кривился в нахальной ухмылке.
— Привет, долгоногий! — сказал он.- Что, почапал с утра пораньше? И дружков, наконец-то, нашёл?
Бродяжник кивнул, но не ответил.
— Вам тоже привет, мелюзга бестолковая! — сплюнув, обратился он к хоббитам.- Вы хоть знаете, с кем связались? Это же Бродяжник Оголтелый, понятно? Его ещё и не так называют, говорить неохота. Ну, ночью сами поглядите, что почём! А ты, Сэмчик, смотри, не обижай моего дохлого пони! Тьфу! — он снова изрыгнул жирный плевок.
Сэм живо обернулся.
— А ты, Осинник,- сказал он,- спрячь-ка лучше свою поганую харю, а то ведь знаешь, что бывает! — Надкушенное яблоко с маху угодило Биллу в нос; он мигом исчез и разразился под прикрытием изгороди запоздалой руганью.
— Жаль хорошего яблока,- вздохнул Сэм и зашагал дальше.

Наконец деревня осталась позади. Сопровождавшие их дети и зеваки отстали и побрели назад, к Южным воротам. Несколько миль путники шли по Тракту, который сворачивал за воротами влево, к востоку, огибал подножье Пригорянского холма и уходил под уклон, к лесам. Слева от путников, на пологом юго-восточном склоне холма, виднелись дома и хоббичьи норы Столбов, с севера из лощины поднимались дымки Увражья, Лучники прятались в деревьях позади.
Когда бурая масса Пригорянского холма откатилась назад, они увидели узкую колею, которая отходила от Тракта к северу.
— Тут-то мы и скроемся от посторонних глаз,- сказал Бродяжник.
— Только не коротким путём,- усомнился Пин.- В прошлый раз мы уже пробовали срезать путь через лес, так потом еле выбрались.
— Тогда меня с вами не было,- улыбнулся Бродяжник.- Мои дорожки, что длинные, что короткие, всегда выводят, куда надо.
Он ещё раз оглядел пустой Тракт и быстро повёл их к ближайшему перелеску.
Насколько хоббиты, не знавшие местности, смогли понять, он решил сначала идти к Лучникам, но обойти их справа, с востока, а затем прямо по бездорожью на Заверть. Таким образом, если ничего не случится, они срежут здоровенную петлю Тракта, который чуть дальше сворачивает к югу в обход Комариных Топей[83]. Конечно при этом им самим придётся залезть в Топи, а их описание, данное Бродяжником, не вдохновляло.
Но пока, во всяком случае, идти было совсем не плохо. Просто-таки значительно лучше, чем раньше, если отвлечься от событий минувшей ночи. Ясно; солнце светит, но не жарит, а леса в долине пока ещё не сбросили яркую осеннюю листву и выглядят мирно и приятно. Бродяжник уверенно вел их по переплетающимся тропам; предоставленные самим себе хоббиты давно бы заблудились: чтобы сбить любых преследователей, он делал много петель и поворотов.
— Осинник высмотрит, конечно, где мы свернули с дороги,- пояснил хоббитам следопыт,- но сам за нами вряд ли пойдёт. Местность вокруг он знает довольно хорошо, однако прекрасно понимает, что в лесу ему со мной не тягаться. Пойти — не пойдёт, зато подсказать кое-кому — подскажет непременно. А те, кому он подскажет, наверняка неподалёку. Так пусть себе думает, что мы пошли к Лучникам.

Бродяжник ли их так вёл, или ещё почему-нибудь, но за весь день им не удалось встретить или заметить ни одной живой души: ни двуногой, кроме птиц, ни четвероногой, за исключением одной лисы и пары белок. Заночевали в лесу, а утром тихо-мирно направились прямиком на восток. На третий день после Бри Старолесье осталось позади. С тех пор, как они свернули с Тракта, местность неуклонно снижалась, пока не перешла в плоскую, труднопроходимую на вид равнину. Пригорянские угодья и все тропы остались позади, путники вплотную приблизились к Комариным Топям.
Под ногами чавкало, следы наполнялись мутной водой, то слева, то справа поблёскивали лужи; из осоки и камышей выпархивали мелкие птахи. Сначала хоббиты шли бодро и уверенно, потом стали прыгать, оскользаясь, с кочки на кочку. Через эти предательские места даже следопыты толкового пути не знали: как повезёт. На них напустилась мошкара: она гудела над головой, заползала в волосы, забиралась в рукава, в штанины — и впивалась, кусала, жалила.
— Да эдак меня просто съедят! — не выдержал Пин.- Это уж не Топи Комариные, а какой-то комариный рассадник!
— А ежели, скажем, хоббита поблизости нет, то из кого же они, гады, кровь пьют? — полюбопытствовал Сэм, ожесточённо хлопая себя по шее.
На редкость мерзостный выдался денёк в этой непривлекательной глуши. И ночлег был холодный, сырой, неудобный, да ещё писклявые кровопийцы глаз не давали сомкнуть. Камыш и осока кишили стрекочущей тварью: какой-то дрянною роднёю сверчка. Всю ночь уши терзало тарахтенье: «Крровочки! Крровочки! Крровочки!» Под утро хоббиты просто ошалели.
Не многим лучше был и четвёртый день; немногим легче четвёртая ночь. Кровопросцы, как их обозвал Сэм, не стрекотали, но мошкара по-прежнему колыхалась над путниками ненасытно звенящим облаком.
Когда Фродо ложился, донельзя усталый и почти без надежды уснуть, ему вдруг померещились какие-то зарницы на востоке: небо вспыхивало и гасло. А до рассвета оставалось ещё несколько часов.
— Что это за свет? — спросил он у Бродяжника, который поднялся и напряжённо всматривался в ночь.
— Не знаю,- ответил тот.- Слишком далеко, не понять. Похоже на молнию, бьющую с вершины холма.
Фродо снова лёг, но долго ещё видел белые вспышки и на их фоне высокую, тёмную фигуру Бродяжника, стоявшего безмолвно и неподвижно. Наконец его сморил тяжёлый сон.

На пятый день они оставили за собой топкую трясину и заросли камыша. Местность неуклонно повышалась. На востоке замаячила линия холмов. Правый, самый высокий, стоял поотдаль от прочих. Его коническая макушка на вершине была словно срезана.
— Это Заверть,- сказал Бродяжник.- Древний Тракт, который остался далеко вправо от нас, огибает её с юга почти у самого подножья. Завтра к полудню доберёмся туда, если пойдём напрямик. Полагаю, так будет лучше всего.
— То есть? — спросил Фродо.
— Да вот не знаю пока, что нас там ждёт. Гора совсем рядом с Трактом.
— Мы же надеялись встретиться там с Гэндальфом, разве нет?
— Такая возможность есть, но надежды на неё мало. Если он даже пойдёт этим путём, то вовсе необязательно через Бри, а стало быть, о нас не узнает. В один и тот же час мы туда вряд ли попадём, а не попадём — непременно разминемся: ни ему нас, ни нам его долго ждать нельзя. Если Всадники не засекли нас в глуши, то обязательно сами пойдут к Заверти. Оттуда открывается хороший обзор. В этих местах водится масса зверья и птиц, которые вполне могут видеть нас с вершины даже сейчас, пока мы стоим здесь. Не всем птицам можно доверять, а тут найдутся шпионы и похуже.
Хоббиты встревожено поглядели на дальние холмы, а Сэм окинул взглядом бледное небо, словно ожидая увидеть кружащего над ними орла или коршуна с яркими, не сулящими ничего доброго глазами.
— Умеешь ты обнадёжить, Бродяжник! — покачав головой, пробормотал он.
— Так что будем делать? — спросил Фродо.
— Полагаю,- медленно, словно ещё колеблясь, проговорил Бродяжник,- полагаю, лучше всего будет пойти отсюда прямиком на восток: не сразу к Заверти, а к холмам. Есть у их подножья одна укромная тропка, которая приведёт нас к Заверти с севера. А там, чему быть, того не миновать.

Они шли весь день напролёт, пока не сгустились холодные сумерки. Под ногами, однако, стало немного суше. Позади, над Топями, сгущался туман. Круглое красное солнце, провожаемое меланхоличными криками и редким посвистом птиц, утонуло в туче на горизонте, и настала мёртвая тишина. Хоббиты с тоской припомнили, как весело сверкают в мягком закатном свете окошки Исторбинки.
Под вечер они достигли реки, которая текла с холмов и терялась в вонючих Топях, и, пока позволял свет, шли вдоль её берега. Остановились только в темноте, разбив лагерь в чахлом ольшанике. Впереди маячила на фоне тусклого неба чёрная голая гряда холмов. В эту ночь они караулили посменно — а Бродяжник, похоже, и вовсе не спал. Луна росла, так что всё было залито холодным серым светом.
Наутро вышли с первыми лучами солнца. Воздух был студёный, небо — бледно-голубое. Хоббиты чувствовали себя отдохнувшими, несмотря на полубессонную ночь. Они уже привыкли к долгим переходам и скудному рациону — в Хоббитании, во всяком случае, сочли бы, что при таких порциях недолго и ноги протянуть. А Пин объявил, что Фродо всё равно раздобрел чуть ли не вдвое.
— Очень странно,- заметил Фродо, затягивая потуже пояс,- поскольку на деле меня осталось гораздо меньше. Будем надеяться, что процесс похудания не затянется до бесконечности, а то ещё чуть-чуть — и я стану призраком.
— Не надо об этом! — неожиданно серьёзно перебил их Бродяжник.

Холмы приблизились. Они образовали волнистый хребет, вздымающийся кое-где на тысячу футов, а местами прорезаемый глубокими ущельями или седловинами, открывающими путь на восток. Вдоль гребня тянулось что-то похожее на остатки поросших травой стен и рвов, а в ущельях всё ещё высились руины каких-то каменных строений. К ночи путники добрались до западных отрогов этого хребта, где и остановились. Это было пятое октября, шестой день их путешествия из Бри.
Утром они впервые после Старолесья увидели чёткую тропу. Она уводила вправо, к югу, и очень хитро: ныряла во всякую ложбину, пряталась под кручами, виляла меж валунов или тянулась под прикрытием камней, которые скрывали путников, точно высокие надёжные стены. Казалось, её специально проложили с таким расчётом, чтобы скрыть тех, кто движется по ней, от взгляда как с вершины хребта, так и с западных равнин.
— Интересно, кто проложил эту тропу и зачем? — полюбопытствовал Мерри, когда они углубились в очередной каменный проход.- Что-то мне не слишком здесь нравится. С моей точки зрения, умертвиями попахивает. На Заверти есть могильники?
— Нет. Ни на Заверти, ни на одном из этих холмов нет ни одного кургана,- ответил Бродяжник.- Люди Запада здесь не жили, хотя в свои последние дни некоторое время обороняли эти холмы от зла, идущего из Ангмара. Тропа была обустроена для обслуживания укреплений вдоль стен. Но задолго до этого, в начале Северного королевства, они построили на Заверти большую сторожевую башню, Амон Сул, как они называли её. Враги сожгли и разрушили её до основания, сейчас остался только неровный каменный круг, словно венец на челе древней горы. Но некогда она была высока и прекрасна. Рассказывают, что в дни Последнего Союза на ней стоял Элендил, поджидая с Запада Гил-галада.
Хоббиты так и уставились на Бродяжника. Видно, ему были ведомы не только тайные тропы, но и старинные были.
— А кто такой Гил-галад? — спросил Мерри, но Бродяжник не ответил: он задумался о чём-то своём.
Ответил негромкий голос:
Гил-галад, светлый государь,
Последний всеэльфийский царь,
Хотел навеки превозмочь
Нависшую над миром ночь.
Сиял, как солнце, щит в ночи,
Ломались чёрные мечи,
А светлый меч меж тёмных скал
Разящей молнией сверкал.
И царь сумел развеять ночь —
Развеять, но не превозмочь,-
И закатилась навсегда
За край небес его звезда.
Все изумлённо обернулись к Сэму.
— А дальше? — спросил Мерри.
— Дальше вот не помню,- признался Сэм.- Я это от мистера Бильбо слышал, ещё мальчишкой. Он мне часто такое рассказывал: знал, что об эльфах я хоть всю жизнь готов слушать. Он меня и грамоте выучил. Мистер Бильбо, он вообще большим книжником был. Он даже стихи писал. Этот вот тоже он сочинил.
— Это не он сочинил,- сказал Бродяжник.- Это отрывок старинного лэ, которое называется «Песнь о гибели Гил-галада». Бильбо просто перевел его с древнего языка. Я не подозревал об этом.
— Там ещё много было — и всё про Мордор,- сказал Сэм.- Меня, помню, страх взял, и я не стал запоминать дальше. Почём было знать, что самому туда выпадет идти!
— В Мордор?! — воскликнул Пин.- Надеюсь, до этого не дойдёт!
— Тише! — одёрнул его Бродяжник.- Не произноси так громко это слово.

Лишь к полудню приблизились они к южному концу тропы и увидели перед собой в ясном свете бледного октябрьского солнца поросшую травой серую насыпь, которая вела, словно мост, к северному склону горы. На вершину решили подниматься немедленно, пока день ещё в разгаре. Дольше прятаться было нельзя; оставалось надеяться, что враги или шпионы не наблюдают за ними. Никакого движения на горе заметно не было. Если Гэндальф и присутствовал где-то поблизости, то ничто на это не указывало.
На западном склоне Заверти они нашли уступчатую лощину, дно которой напоминало чашу с травянистыми бортами. Сэм и Пин отправились с пони и багажом туда, остальные трое пошли наверх. Через полчаса трудного подъёма Бродяжник вышел на вершину, за ним поспевали задыхающиеся Фродо и Мерри: последний склон оказался скалистым и очень крутым.
На вершине, как и говорил Бродяжник, они увидели большой каменный круг — всё, что осталось от основания древней башни, осыпавшегося и поросшего длинным быльём. Но в центре круга была сложена пирамидка из камней. Камни закоптились, словно побывали в огне. Трава вокруг тоже выгорела до корней, а за пределами круга почернела и скукожилась, будто по вершине прошлось пламя. И ни единого следа ни одной живой души.
Встав на краю руин, они огляделись. Всё безжизненно и голо, если не считать рощиц далеко на юге, за которыми местами проблёскивала далёкая река. С этой же стороны прямо под ними тянулась с запада лента древнего Тракта: вверх и вниз, вверх и вниз, пока не терялась за тёмным хребтом на востоке. Тракт был пуст. Ещё дальше на восток, у самого горизонта высились горы: ближние отроги были голы и угрюмы, дальше — серые высокие гряды, и ещё дальше искрились в облаках белые пики.
— Вот и прибыли! — сказал Мерри.- Уж больно как-то всё это выглядит неприветливо и безрадостно! Ни воды, ни укрытия. И Гэндальфа, разумеется, нет. Впрочем, вполне понятно, что он тут не задержался,- если, конечно, вообще приходил.
— Это-то меня и интересует,- откликнулся Бродяжник, внимательно оглядываясь.- Даже если он появился в Бри через день-другой после нас, то вполне мог добраться сюда первым. При необходимости он может мчаться очень быстро.
Вдруг следопыт резко нагнулся и принялся рассматривать камень, лежащий на вершине пирамидки. Он был несколько площе других и светлее, словно не затронут огнём. Бродяжник поднял его и повертел в пальцах.
— Его не так давно трогали,- заметил он и предложил Фродо: — Ну-ка, посмотри. Что это, по-твоему?
На исподе камня Фродо заметил несколько царапин: I”.III.
— Палочка, точка и еще три палочки,- сказал он.
— Палочка слева похожа на руну «Г» с тонкими веточками,- показал ему Бродяжник.- Возможно, что это знак, оставленный Гэндальфом, хотя уверенным тут быть нельзя. Царапины тонкие и определённо свежие. Однако значить они могут нечто совершенно другое, никак с нами не связанное. Следопыты тоже пишут рунами и время от времени заходят сюда.
— Ну, а если от Гэндальфа, то что они значат? — спросил Мерри.
— Я бы прочитал их как «Г 3»,- ответил Бродяжник,- то есть, что Гэндальф был здесь третьего октября: три дня назад, значит. Кроме того, он торопился и был застигнут опасностью, так что написать яснее или подробнее не успел или не посмел. Если так, то нам стоит быть поосторожнее.
— Вот бы знать наверняка, что именно он оставил эти знаки, что бы они ни значили,- сказал Фродо.- Насколько спокойнее понимать, что он всё-таки рядом, впереди или позади.
— Пожалуй,- согласился Бродяжник.- Лично я уверен, что он был здесь и что здесь на него обрушилась какая-то напасть: вон как пламя прошлось по камням. Помнишь, Фродо, те вспышки на востоке? Мы как раз три дня назад их видели. Думаю, его атаковали здесь, на вершине, но чем это кончилось я сказать не могу. Короче, его здесь уже нет, поэтому нам придётся пробираться к Раздолу на свой страх и риск.
— А далеко до Раздола? — спросил Мерри, усталыми глазами озирая неоглядные дали.
С вершины Заверти мир казался удручающе огромным.
— От «Заброшенной харчевни», что в дне пути от Бри на восток, в милях, по-моему, никогда не мерили,- ответил Бродяжник.- Одни говорят так, другие этак. Это странный путь, и путники рады достигнуть его конца, сколько бы времени им ни понадобилось. Я знаю, сколько отсюда ходу при сносной погоде и без помех: двенадцать дней до Бруиненского брода, где Тракт пересекает реку Буйную[84], текущую из Раздола. Нам же придётся идти не меньше четырнадцати, поскольку воспользоваться Трактом вряд ли удастся.
— Две недели! — сказал Фродо.- Всякое может случиться.
— Может,- подтвердил Бродяжник.
Они молча стояли у южного края вершины, и Фродо впервые, в полную силу почувствовал горький, бездомный страх. Ну что же это такое, почему нельзя было остаться в милой, весёлой, мирной Хоббитании? Он повёл взглядом по ненавистному Тракту — на запад, к дому. И увидел, что по дороге медленно ползут две чёрные точки; ещё три ползли с востока, им навстречу.
— Смотрите! — воскликнул он, указывая вниз.
Бродяжник тут же упал наземь под прикрытие каменного круга, потянув за собой Фродо. Рядом шлёпнулся Мерри.
— В чём дело? — прошептал он.
— Пока не знаю, но опасаюсь худшего,- ответил ему Бродяжник.
Они подползли к закраине и глянули в просвет между камнями. Свет потускнел: после ясного утра с востока наползли тяжёлые тучи и прикрыли снижающееся солнце. Пять крохотных чёрных пятнышек — ни Фродо, ни Мерри не могли разглядеть их подробнее, но что-то подсказывало им: там, на Тракте, у подножья Заверти собрались они, Чёрные Всадники.
— Да,- сказал Бродяжник, у которого глаза были куда зорче.- Враг рядом!
Троица поспешно отползла прочь и северным склоном проскользнула к товарищам.

Сэм с Перегрином не бездельничали. Они успели обследовать небольшую лощину и прилегающие склоны. На одном из них обнаружился родник, а рядом с ним следы, оставленные один или два дня назад. В самой лощине хоббиты наткнулись на свежее кострище и прочие признаки чьей-то наспех устроенной стоянки. За валунами, скатившимися когда-то с северного склона Заверти, Сэм нашел небольшой запас аккуратно сложенного хвороста.
— Может, это всё старина Гэндальф оставил? — поделился он своими соображениями с Пином.- Кто бы тут хворосту ни припас, он явно рассчитывал вернуться.
— Что же это я,- встрепенулся Бродяжник, узнав про их открытия.- Мне самому надо было первым делом всё здесь проверить! — и поспешил к роднику.
— Проворонил,- сказал он, вернувшись.- Сэм и Пин успели всё затоптать. На днях тут побывали следопыты. Хворост собран ими. Но есть и несколько более свежих отпечатков, которые следопытам не принадлежат. По крайней мере одна цепочка следов оставлена тяжёлыми сапогами день или два назад. По крайней мере одна. Теперь уже точнее не скажешь, но мне кажется, здесь побывало много обутых в сапоги ног…- он замолчал в тревожном раздумье.
Хоббитам явственно припомнились Чёрные Всадники в плащах и сапогах. Если Всадники эту лощину разведали, то чем скорее Бродяжник отведёт их куда-нибудь ещё, тем лучше. Сэм, с тех пор как услышал, что враги на Тракте, всего в нескольких милях, оглядывал её с огромным недоверием.
— Давайте-ка отсюда удирать, господин Бродяжник,- просительно сказал он.- И час-то поздний, и вид у этой лощинки какой-то ненадёжный. Не по себе мне что-то.
— Да, решать нужно немедленно,- отозвался Бродяжник, подняв глаза к небу, чтобы прикинуть погоду и время.- Знаешь, Сэм,- сказал он наконец,- мне это место тоже не нравится; но до ночи мы ничего лучше не сыщем. По крайней мере, сейчас мы не на виду, а если двинемся, то скорее будем замечены. Всё, что мы могли бы сделать, так пойти обратно на север по этой стороне хребта, где нас ждёт примерно то же самое, что и здесь. С другой стороны хребта на многие мили тянется пустошь. Чтобы спрятаться в южных зарослях, нужно пересечь Тракт, а он под наблюдением.
— Разве Всадники — зрячие? — спросил Мерри.- Ведь обычно они искали нас не столько глазами, сколько носами: вынюхивали, короче, если это слово здесь подходит. Во всяком случае, при дневном свете. А ты нас и на вершине вмиг плашмя положил, и теперь говоришь «заметят, если двинемся»,- непонятно как-то получается.
— На вершине я был очень неосторожен,- ответил Бродяжник.- Я слишком стремился найти весточку от Гэндальфа, однако подниматься туда втроём нам не следовало, да и так долго торчать там тоже. Ведь Всадники могут привлекать в качестве соглядатаев разных живых существ, не говоря уж о людях, как мы могли убедиться в Бри, да и кони их видят. Сами Всадники воспринимают мир иначе, чем мы: днём, если не считать полуденного солнца, им приметны наши тени, а в темноте они различают многое из того, что скрыто от нас,- тогда-то они особенно опасны. И тёплую кровь они чуют всё время, чуют с жадной и мстительной злобой. Есть ведь и иное чутьё, помимо обоняния и зрения. Мы же чуем по холодку в груди, заставляющем сжиматься сердце, что они здесь, а они нас — гораздо острее. И ещё — он понизил голос,- их притягивает Кольцо.
— Неужто же нет никакого спасения? — затравленно озираясь, воскликнул Фродо.- Тронешься с места — увидят и поймают! Останешься на месте — учуют и найдут!
— Не надо отчаиваться,- сказал Бродяжник, положив руку ему на плечо.- Ты не один. Для начала возьмём-ка тот хворост, специально оставленный для костра. Огонь послужит нам охраной и защитой. Саурон способен использовать огонь во зло, как и всё прочее в этом мире, но Всадники огня не любят и побаиваются тех, у кого он в руках. В этой глуши огонь — наш друг.
— Хорош друг,- пробурчал Сэм.- Вот разожжём сейчас костёр — и стало быть, мы здесь, только ещё покричать осталось, чтобы не пропустили.

Выискав на дне лощины самый укромный уголок, они развели костёр и наскоро приготовили еду. Вечерние тени сгустились; похолодало. Внезапно хоббиты поняли, что очень проголодались, потому что с завтрака во рту у них не было ни крошки. Но на ужин они решились сделать только жиденький суп. Впереди лежал необитаемый, если не считать птиц и зверей, край: край, оставленный всеми народами Средиземья. Иногда нагорьем проходили Следопыты; но их было мало и они здесь не задерживались. Других скитальцев практически не было, да и те преимущественно лиходеи. Время от времени с северных отрогов Мглистых гор забредали тролли. Путников можно было встретить только на Тракте, в основном гномов, которые спешили по своим делам и с посторонними не общались, а уж тем более не помогали им.
— Не хватит у нас припасов,- сказал Фродо.- Хоть и скудно мы ели последние дни, да и сегодняшний ужин — не пирушка, а всё-таки переели, тем более — две недели впереди, если не больше.
— Глушь прокормит,- обнадёжил его Бродяжник.- Ягоды, корешки, травы, а если понадобится, и поохотиться могу. Не зима, еда найдётся. Да только вот собирать да охотиться — занятие долгое и утомительное, а нам надо спешить. Так что затяните потуже пояса и надейтесь на будущие пиры в доме Элронда!
Тем временем совсем стемнело и стало очень холодно. Из своего уголка лощины они не видели ничего, кроме серой травы и камней, быстро теряющихся в тенях. Небо над головой опять прояснилось и медленно заполнялось мерцающими звёздами. Хоббиты жались к огню, закутавшись во все одёжки и одеяла, какие только были. Бродяжник обошёлся одним плащом и сидел чуть поотдаль, задумчиво потягивая трубку.
Когда упала ночь и ярко засияло пламя костра, он принялся рассказывать хоббитам разные предания, чтобы заглушить их страх. Древних историй и легенд знал он множество: об эльфах и людях, злых и добрых деяниях эпохи Эльдер. Хоббиты только диву давались: сколько же ему лет и где он узнал всё это?
— Расскажи нам о Гил-галаде,- неожиданно попросил Мерри, когда Бродяжник примолк, окончив повесть об эльфийских королевствах.- Ты знаешь то старинное лэ, о котором шла речь?
— Разумеется,- ответил Бродяжник.- Да и Фродо должен знать, потому что те дела тесно связаны с нашими.
Мерри и Пин взглянули на Фродо, который не сводил глаз с огня.
— Я знаю лишь то немногое, что рассказал мне Гэндальф,- медленно проговорил Фродо.- Гил-галад был последним из великих королей эльфов Средиземья. На их языке его имя означает Звёздный Свет. Он отправился с Элендилом, другом эльфов, в…
— Нет!- перебил Бродяжник.- Не стоит рассказывать эту повесть, когда под боком слуги Врага. Если мы прорвёмся к дому Элронда, вы услышите её там, полностью.
— Тогда расскажи нам что-нибудь другое из старины,- попросил Сэм,- какое-нибудь предание об эльфах до времен угасания. Я охотно послушал бы сейчас ещё про эльфов; а то эта темень кругом прямо давит.
— Я расскажу вам о Тинувиэль,- отозвался Бродяжник.- Вкратце, ибо это долгая повесть, конец которой неизвестен. И ныне нет никого, кроме Элронда, который помнил бы её так, как рассказывали в старину. Это прекрасная история, хотя и печальная, как все повести Средиземья. И всё же она ободрит ваши сердца.
Он помолчал немного, а потом не заговорил, а тихо запел:
Плотен полог листвы, и трава зелена,
Прекрасен болиголов,
Лесная поляна вся залита
Мерцанием трепетных звёзд.
Там танцевала Тинувиэль
Под звуки незримой свирели,
И звёздный свет её озарял,
В нём платье и кудри блестели.
Берен спустился с холодных вершин
К лесного потока струям,
И там, блуждая, бродил один
В печали по берегам.
Но вдруг среди высоких стеблей,
Мелькнул златотканый убор
И мгла летящих кудрей, и застыл
В немом изумлении он.
Очарованный пляской в лунных лучах,
Оленем он прянул вперёд,
Забыв про боль в усталых ногах,
Про роковой переход.
Но как лунный луч ускользнула она,
Затерялась в сплетеньи ветвей,
А он остался в немом лесу
Пробираться среди корней.
И шелестом убегающих ног
Манила его листва,
И музыка, словно из-под земли,
Чуть слышным эхом плыла.
И стал бурьяном болиголов,
И, тихо-тихо вздыхая,
Редел, редел буков пышный покров
В преддверьи зимы облетая.
Он искал её здесь, и искал её там,
Бродя по опавшей листве,
Но лишь месяц ему одиноко мерцал
В морозной небес синеве.
А она танцевала в сверкании звёзд
На далёкой вершине холма,
И иней летел у неё из-под ног,
Словно капельки серебра.
Но зима миновала, и с песней она
Вернулась, весну зовя.
И весна забурлила, снега растопила,
И грянула песнь соловья.
И вкруг неё распускались цветы,
И он поддался мечте
С песней в пляске её повести
По нетронутой мураве.
И снова бежала она стремглав,
Но он устремился за ней,
И по-эльфийски её он позвал:
Тинувиэль — Соловей.
И, будто чарами побеждена,
Прислушалась, остановилась она.
И Берен в объятья её заключил,
Видно, деве так рок сулил.
В глаза её Берен заглянул,
Потерялся в тени бровей,
А влажный взор её отражал
Трепет звёздных лучей.
И бессмертная дева Тинувиэль,
Что была всех эльфов красивей,
Закрыла его мглою тёмных кудрей,
Смертному руку вручила.
На долгий путь обрекла их судьба,
На путь меж холодных скал,
Сквозь железные залы их провела,
Сквозь леса, где рассвет не бывал.
И смерти воды меж ними легли,
Но разлуке настал конец,
И давным-давно они вместе ушли,
Но куда — не знает певец.
Бродяжник вздохнул и, помолчав, заговорил опять.
— Эта песня,- сказал он,- сложена в манере, которую эльфы называют анн-теннат, но её трудно переложить на всеобщий язык, и то, что я спел вам, не более, чем грубый отзвук. В ней говорится о встрече Берена, сына Барагира, и Лучиэнь Тинувиэль[85]. Берен был смертным человеком, а Лучиэнь — дочерью Тингола, короля эльфов Средиземья, когда мир был молод; и она была прекраснейшей девой из всех детей этого мира. Прекрасной и лучезарной, как звёзды над туманами Севера. В те дни на Севере, в Ангбанде, жил Великий Враг,- Саурон из Мордора лишь слуга его,- и эльфы Запада вернулись в Средиземье, чтобы силой вернуть похищенные им Силмарилы; и праотцы людей помогли эльфам. Но Враг победил, и Барагир был убит, а Берен, спасаясь, перешёл Горы Ужаса и попал сквозь великие опасности в тайное королевство Тингола в лесах Нельдорета[86]. Там узрел он Лучиэнь, поющую и танцующую на поляне у прекрасной и колдовской реки Эсгалдуин, и назвал её Тинувиэль — Соловей на древнем языке. Много горя выпало им затем, и долгой была их разлука. Тинувиэль спасла Берена из подземных темниц Саурона, и рука об руку шли они через великие опасности, и даже низвергли самого Великого Врага и взяли из его железной короны один из трёх Силмарилов, ярчайших из всех драгоценных камней, как выкуп за Лучиэнь Тинголу, её отцу. Но в конце концов Берен был убит Волком, вышедшим из ворот Ангбанда, и умер на руках у Тинувиэль. А она избрала жребий смертного и ушла из этого мира, чтобы последовать за ним; и поётся, что они вновь встретились за Морями Разлуки и спустя немного опять вернулись живыми в зелёные леса; но давным-давно они вместе ушли за пределы этого мира. Вот так Лучиэнь Тинувиэль, единственная из всех эльфов, действительно умерла, и они утратили её навеки. Однако через неё древний род королей эльфов передался людям. Потомки её живут до сих пор, и сказано, что род её никогда не прервётся. Элронд из Раздола от этого колена. Ибо от Берена и Лучиэнь родился Диор, преемник Тингола, а от него Элвинг Белая, которая вышла замуж за Эрендила, что с Силмарилом на лбу направил свой корабль из туманов этого мира в небесные воды. А от Эрендила произошли Короли Нуменора — Заокраинного Запада.
Пока Бродяжник говорил, хоббиты не сводили глаз с его странно оживившегося лица, смутно освещаемого красными полохами костра. Глаза следопыта сияли, голос был глубок и звучен. Над ним распростёрлось чёрное звёздное небо. Внезапно вершины Заверти за его спиной коснулся бледный свет: из-за холма медленно выплывала растущая луна; тень упала на их лагерь, и звёзды над вершиной померкли.
Рассказ завершился. Хоббиты зашевелились, потягиваясь.
— Смотрите! — сказал Мерри.- Луна встаёт. Поздно уже, должно быть.
Остальные подняли глаза и тут же на фоне сияющего лунного восхода увидели на макушке Заверти что-то маленькое и чёрное. Возможно, это был просто-напросто длинный камень или выступ скалы, кажущийся в лунном свете выше.
Сэм и Мерри встали и отошли от огня. Фродо с Пином молча их ждали. Бродяжник пристально вглядывался в пятна лунного света на холме. Всё выглядело спокойным и тихим, но Фродо вдруг почувствовал, что теперь, когда Бродяжник замолчал, в его сердце снова вполз ледяной страх. Он торопливо придвинулся к огню. В этот момент с края лощинки примчался Сэм.
— Не знаю, в чём тут дело,- сказал он.- Только я внезапно перепугался. И из лощинки ни за какие коврижки не пошёл бы. Мне почудилось, как что-то ползёт по склону.
— Ты видел кого-нибудь? — спросил Фродо, вскочив на ноги.
— Нет, сэр, никого не видал, только и оглядываться не стал, чтобы посмотреть.
— Я кое-что видел,- сказал Мерри.- Или полагаю, что видел. Там, к западу, на равнине, куда не дотягиваются тени от холмов, мне померещились в лунном свете две или три чёрные фигуры. Кажется, они направлялись сюда.
— Ближе к костру, спиной к огню! — скомандовал Бродяжник.- И возьмите палки подлиннее!
Уселись молча и настороже, вглядываясь в окружавшие их тени. Ничего: ни звука, ни движения. Фродо пошевелился. Ему мучительно захотелось нарушить немую тишь, крикнуть в голос…
— Тише! — шепнул Бродяжник.
— Что это? — в то же мгновение выдохнул Пин.
Они скорее почуяли, чем увидели, как из-за дальнего от холма края лощины поднялась тень, или несколько теней. Пока они напряжённо всматривались, тени словно выросли. Три, нет, уже четыре зыбкие фигуры — высокие, чёрные, словно дыры в темноте,-застыли на склоне. Фродо почудился змеиный шип, дохнуло могильным холодом. Потом тени качнулись и начали медленно приближаться.
Пин и Мерри в страхе бросились ничком на траву, Сэм прижался к Фродо. А Фродо, перепуганный не меньше остальных, трясся, как в ознобе, но внезапно охвативший его ужас отступил перед судорожным желанием надеть Кольцо. Другие мысли исчезли. Он не забыл Могильники, не забыл предостережения Гэндальфа, но противиться пришедшему откуда-то извне искушению не было ни сил, ни желания. Не надеясь на спасение, не думая, хорошо или плохо поступает, он просто чувствовал, что должен взять Кольцо и надеть его на палец. И язык отнялся. И Сэм смотрит на него, словно понимает, что хозяину грозит беда, а повернуться к нему не получается. Фродо закрыл глаза, попробовал устоять, одолеть… нет, невмоготу. Он потянул цепочку, нащупал Кольцо — и медленно надел его на указательный палец левой руки.
Тут же чёрные фигуры стали ужасающе чёткими, хотя всё остальное по-прежнему расплывалось в тусклой мгле. Он смог увидеть то, что скрывалось под их покровами. Перед Фродо возникли пятеро: двое стоят на краю лощины, трое приближаются. Белые лица, глубоко запавшие глазницы светятся острыми, беспощадными взглядами, под чёрными плащами — серые мантии, на сединах — серебряные шлемы, в костлявых руках — стальные мечи. Они впились в него ледяными глазами и рванулись вперёд. Фродо в отчаянии обнажил свой кинжал — и кинжал зарделся, словно раскалённая головня. Двое замерли. Третий, с длинными блестящими волосами, был выше всех, шлем его венчала корона. В одной руке он держал длинный меч, в другой — кинжал; кинжал и рука, держащая его, тлели бледным, мёртвенным светом. Он ринулся к Фродо.
В тот же миг Фродо бросился наземь и, сам не зная почему, громко воскликнув «О Элберет! Гилтониэль!», ударил кинжалом в ногу подступившего врага. Душераздирающий вопль всколыхнул темноту, и ледяное смертоносное жало вонзилось в плечо Фродо. Теряя сознание, он увидел, как через кружащийся туман, Бродяжника, который вырвался из мглы с двумя факелами в руках. Фродо уронил меч, последним усилием воли сорвал кольцо с пальца и намертво зажал его правой рукой.

Переправа

Когда Фродо пришёл в себя, он всё ещё отчаянно сжимал Кольцо. Он лежал у костра, яркого и высокого, а над ним склонились Сэм, Пин и Мерри.
— Что случилось? Где тот бледный король? — выговорил он, едва очнувшись.
Ему не ответили: у всех троих от радости перехватило дыхание, да и вопроса его они не поняли. Потом Сэм рассказал, что видел только, как подступили смутные тени. Внезапно, к его ужасу, Фродо исчез, и в тот же миг мимо него, Сэма, мелькнула чёрная тень, и его сбило с ног. Он слышал голос хозяина, доносившийся словно из дальней-предальней дали или из под земли, и его странные слова. И больше они ничего не видели, пока не наткнулись на Фродо: он замертво лежал ничком на траве, меч под ним. Бродяжник велел им уложить его у огня, а сам исчез — давно уж.
Сэм, видно, снова стал сомневаться насчёт Бродяжника, но пока они разговаривали, тот внезапно возник из ночных теней. Все вздрогнули, а Сэм выхватил меч и заслонил Фродо, но Бродяжник тут же опустился рядом с ним на колени.
— Нет, Сэм, я не Чёрный Всадник,- мягко сказал он,- и не их подручный. Я пытался узнать, куда они делись, но безуспешно. Им бы напасть заново, а они отступили. Почему — не понимаю. Однако поблизости и духу их нет.
Услышав о том, что было с Фродо, он озабоченно покачал головой и тяжело вздохнул. Потом велел Мерри с Пином вскипятить полные котелки воды и всё время промывать рану.
— Разведите огонь побольше: Фродо надо держать в тепле! — распорядился он, затем поднялся и отошёл от костра, позвав с собой Сэма.- Теперь кое-что ясно,- сказал он в полголоса.- Врагов было всего пятеро. Почему собрались не все — не знаю; однако отпора они, видимо, не ожидали, и пока отступили. Но, боюсь, недалеко, и на следующую ночь вернутся, если нам не удастся сбежать. Торопиться им некуда: по их расчётам дело почти сделано, Кольцо далеко не уйдёт. Да, Сэм, боюсь, они считают, что хозяин твой поучил смертельную рану, которая сделает его им подвластным. Ну, мы ещё поглядим!
Сэм захлебнулся слезами.
— Не отчаивайся! — сказал Бродяжник.- И доверься мне. Твой Фродо оказался гораздо более твёрдым орешком, чем я полагал; правда, Гэндальф на это и намекал. Его не убили, и продержится он, пожалуй, дольше, чем думают те. А я сделаю всё, что в моих силах, чтобы его подлечить. Ладно, пока ухаживайте за ним как следует! Я ненадолго.
С этими словами он снова исчез во тьме.

Фродо задрёмывал и просыпался от вяжущей боли. У него постепенно онемело плечо, рука, весь бок. Друзья без устали промывали ему рану и старались согреть его. Ночь еле тянулась. Наконец лощину затопил серый предутренний свет. Со светом вернулся и Бродяжник.
— Смотрите! — воскликнул он, подняв с земли дотоле незамеченный и распоротый у подола чёрный плащ.- Удар нашего Фродо! Но боюсь, что этим урон, нанесённый им врагу, и ограничивается. Он неуязвим, а все клинки, коснувшиеся этого ужасного Короля, теряют прочность. Более опасным для него было имя Элберет… А вот это было гораздо более опасным для Фродо! — Бродяжник снова нагнулся и поднял длинный тонкий кинжал, отливавший холодным блеском. На вершине лезвия виднелась зазубрина, кончик был обломлен; и к изумлению хоббитов, кинжал на глазах истаял тонким дымом,- в руке Бродяжника осталась лишь рукоять.- Увы! — воскликнул следопыт.- Рана нанесена этим проклятым клинком! Нынче почти нет врачевателей, способных противостоять столь гибельному оружию. Сделаю, что смогу.
Он сел на землю, положил на колени рукоять и пропел над нею медленное, непонятное хоббитам заклинание. Потом отложил рукоять в сторону, пригнулся к Фродо и проговорил ему на ухо какие-то слова, которых остальные не расслышали. Затем извлёк из поясной сумки длинные листья незнакомого растения.
— Мне пришлось далеко сходить, чтобы найти эти листья,- сказал он,- потому что на здешних голых холмах они не растут; я отыскал их в густых зарослях к югу от Тракта, по запаху.- Он растёр лист между пальцев, и разнёсся свежий, резкий аромат.- Счастье ещё, что мне вообще удалось их найти. Это целебное растение — ацелас — привезли в Средиземье Люди Запада; теперь оно встречается редко и только вблизи тех мест, где они в древности жили или стояли лагерем. На Севере о нём мало кто слышал — разве что следопыты. Оно помогает очень хорошо, но для такой раны его силы может и не хватить…
Бродяжник заварил листья и промыл терпко-душистым отваром рану в плече Фродо. Благоухание было освежающим, и все остальные почувствовали, что мысли их прояснились и страх отступил. Фродо тоже стало легче: боль приутихла и холод в боку слегка отпустил, но рука по-прежнему оставалась безжизненной и неподвижной. Он горько сожалел о совершённой глупости и вовсю корил себя за слабоволие: теперь-то он понимал, что надел Кольцо не по собственному желанию, а по велению врага. И ещё прикидывал, не останется ли он калекой на всю жизнь и как теперь быть, как им продолжить путь? Он чувствовал себя слишком слабым, чтобы стоять.
Между тем обсуждалось именно это — что делать дальше. Решено было немедленно покинуть Заверть.
— Наверно,- сказал Бродяжник,- враг уже несколько дней наблюдает за этим местом. Если Гэндальф и появлялся здесь, то его вынудили уйти, и он не вернётся. В любом случае, после сегодняшней ночи задерживаться до темноты явно не стоит. Где угодно лучше, чем здесь.
Как только окончательно рассвело, они подкрепились на скорую руку и свернули лагерь. Идти Фродо не мог, поэтому четверо остальных распределили большую часть багажа между собой и усадили его на пони. За последние дни бедная скотинка на диво оправилась: стала выглядеть поупитаннее и посильнее и принялась выказывать знаки привязанности к своим новым хозяевам, особенно к Сэму. Видно, обхождение Билла Осинника было весьма жестоким, раз путь в глуши оказался для настолько лучше её прежней жизни.
Двинулись они к югу. Разумеется, предстояло пересечь Тракт, но это позволяло быстро укрыться в зарослях. Кроме того, им было необходимо топливо: Бродяжник сказал, что Фродо нужно держать в тепле, особенно ночью, когда огонь послужит некоторой защитой им всем. В расчёты входило также немного сократить путь, срезав большую петлю Тракта: к востоку от Заверти он менял направление и делал широкий загиб к северу.

Медленно и осторожно обогнули они юго-западный склон Заверти и подобрались к Тракту. Всадников заметно не было. Но стоило им ступить на дорогу, как поодаль перекликнулись два бросивших их в дрожь голоса: один позвал, другой ответил. Они перебежали Тракт и поспешили к ближайшим кустам. Начался унылый путь по бездорожью. Равнина постепенно снижалась к югу; кустарники и чахлые деревья росли пятнами, между ними широкие голые пространства. Трава редкая, серая, грубая; листва в зарослях редела и опадала. Безрадостный край. Продвигались медленно, разговаривали мало. Фродо тоскливо оглядывал понурившихся друзей, которые брели, согнувшись под ношей. Даже Бродяжник казался усталым и угрюмым.
Уже к концу первого дня плечо заново стало наливаться ледяной болью, но Фродо терпел, стиснув зубы, и скрывал свои страдания долгие дни. В течение четырёх тяжких суток пути местность почти не менялась: только Заверть отдалилась, а дальние горы немного приблизились. После того крика у Тракта враги не объявлялись — как в бездну канули. Ночами путники сторожили по двое, с дрожью ожидая, что сероватую лунную мглу прорежут чёрные пятна; но никого не было, и слышался только сухой шелест жухлой травы. Ни разу не возникало ощущение того, что зло таится где-то рядом, как перед атакой на Заверти. Но вряд ли Всадники сбились со следа. Наверняка выжидают, готовят новую засаду.
К концу пятого дня начался медленный подъём из широкой плоской долины, в которую они спустились. Бродяжник опять повернул к северо-востоку, и на шестой день они выбрались, наконец, наверх и увидели вдали скопление покрытых лесом холмов, у подножия которых змеился Тракт, а справа в бледном солнечном свете тускло отливала серая река. За ней в затянутой дымкой каменистой долине виднелась ещё одна.
— Придётся пока вернуться на Тракт,- сказал Бродяжник.- Нам нужно пересечь Туманную реку[87], по-эльфийски Митейтиль[88]. Она стекает с Тролльего плато[89], севернее Раздола, и чуть южнее впадает в Буйную[90]. Некоторые называют её после слияния Сивочем[91] — большая река, которая впадает в море. Перебраться можно только у самых истоков на Тролльем плато или по Последнему Мосту, по которому и проходит Тракт.
— А там, дальше, что за река? — спросил Мерри.
— Это Буйная, Бруинен, текущий из Раздола,- ответил Бродяжник.- Тракт тянется от Моста к Бруиненскому броду[92] вдоль подножия холмов многие мили. Как будем перебираться через брод, я пока даже думать не хочу. На данный момент хватит и одной реки! Нам ещё крупно повезёт, если у Последнего Моста мы не наткнёмся на засаду.

На следующий день, рано утром, путники снова спустились к придорожным насыпям. Бродяжник и Сэм отправились на разведку, но не обнаружили никаких следов — ни пеших, ни конных. Здесь, в тени холмов, было сыро. По мнению Бродяжника, дождь прошёл дня два назад и смыл все отпечатки, а с тех пор никакие лошади по Тракту не проезжали.
Путники поспешили вперёд, и мили через две перед ними на дне обрыва показался Последний Мост. Того и гляди там возникнут чёрные фигуры — но нет, мост вроде бы свободен. Бродяжник велел им спрятаться в придорожных кустах, а сам пошёл вперёд — и вскоре вернулся.
— Врагов у моста нет и не было,- сказал он.- Хотел бы я знать, куда они делись. Зато вот что я нашёл.- Он вытянул руку с бледно-зелёным камнем на ладони.- Лежал в грязи посередине моста,- пояснил он.- Это берилл, эльфийский камень. Не знаю, положен он намеренно или обронен,- но всё-таки обнадёживает. Так что через Мост рискнём, а дальше видно будет. Но по Тракту без более ясных указаний я вас не поведу.

Медлить не стали. Мост пересекли благополучно, не услышав ничего, кроме журчания воды под его тремя огромными арками. Прошли милю, а потом Бродяжник свернул налево в узкую лощину и вскоре они затерялись среди тёмных деревьев у подножия угрюмых холмов.
Хоббиты радовались, что тоскливые равнины и опасный Тракт остались позади, но и здесь места были дикие, глухие, зловещие. Холмы по бокам всё увеличивались. То там, то сям, на хребтах и вершинах, виднелись осыпавшиеся каменные стены и древние развалины башен, словно таивших в себе какую-то угрозу. Фродо, у которого оставалось время и возможность глазеть по сторонам, припомнил описания из книги Бильбо, где он упоминал об угрюмых башнях на холмах к северу от Тракта неподалёку от леса с троллями, в котором его ожидало первое серьёзное приключение. Интересно, не в этих ли они сейчас краях и не проедут ли они случаем мимо того самого места?
— Кто здесь живёт? — спросил он.- И кто выстроил эти башни? Это страна троллей?
— Нет! — ответил Бродяжник.- Тролли не строят. Здесь никто не живёт. Когда-то, много веков назад, здесь жили люди, но теперь никого из них не осталось. Легенды говорят, что они обратились ко злу, попав под тень Ангмара, но все сгинули во время войны, в которой пало Северное королевство. Только это было так давно, что их уже и горы забыли, хотя тень над этой страной ещё не рассеялась.
— Где же ты слышал эти легенды, если край пуст и людей давным-давно нет? — спросил Пин.- Если даже горы забыли, то ведь звери и птицы такого не расскажут?
— Наследники Элендила хранят память о былом,- отозвался Бродяжник.- И гораздо больше того, о чём я могу рассказать, помнят в Раздоле.
— А ты в Раздоле часто бывал? — полюбопытствовал Фродо.
— Часто,- сказал Бродяжник.- Некогда я жил там и возвращаюсь всякий раз, как выпадет случай. Мое сердце принадлежит этому месту, но не судьба мне сидеть спокойно, даже и в прекрасном доме Элронда.

Холмы начали смыкаться. Где-то у их подножия по-прежнему бежал к Бруиненскому броду Тракт, но ни его, ни реки не было видно. Путники вступили в длинную глубокую лощину: узкую, тесную, тёмную и молчаливую. Деревья свешивали с утёсов старые изогнутые корни, а выше на горных склонах смыкались в сосновый лес.
Хоббиты совершенно вымотались. Они продвигались вперёд медленно, продираясь без дороги сквозь обломки скал и завалы рухнувших деревьев. Из-за Фродо они медлили выбираться наверх, да и непросто было найти подъём из узкого дола. Два дня двигались они так, и к вечеру второго дня погода повернула на дождь. Ветер устойчиво потянул с запада, пригнал с дальнего моря тучи и пролил их мелкой моросью на тёмные головы холмов. К ночи они промокли до костей, и безрадостной была их стоянка, потому что развести костёр не удалось. На следующий день холмы впереди ещё увеличились и стали круче, так что пришлось отклониться к северу. Бродяжник явно тревожился: минуло уже десять дней, как они покинули Заверть, и припасы неуклонно таяли. Дождь продолжался.
Следующей ночью путники остановились на каменистом уступе. Со спины их защищала скала, в которой была неглубокая пещера — практически, просто выемка. Фродо не знал отдыха. Холод и сырость сделали его рану ещё более болезненной, чем прежде. Боль и смертный холод уносили весь сон. Он метался и ворочался, со страхом вслушиваясь в таинственные ночные звуки: ветер в трещинах скал, водяная капель, скрипы и трески, стук внезапно покатившегося камня. Фродо чувствовал, что приближаются чёрные фигуры, чтобы задушить его, но сев, увидел только ссутуленную спину Бродяжника, который сидел на страже, устало сгорбившись и покуривая свою трубку. Он опять улёгся и погрузился в беспокойный сон, в котором гулял по траве своего садика в Хоббитании, но она казалась тусклой и призрачной, менее реальной, чем высокие чёрные тени, которые заглядывали через живую изгородь.

Проснувшись утром, Фродо обнаружил, что дождь прекратился. Облака пока ещё были тяжёлыми, но уже не сплошными, и в прорывах меж туч бледно голубело небо. Ветер опять переменился. Вышли они не сразу. После неуютного и холодного завтрака Бродяжник ушёл один, велев хоббитам оставаться под защитой утёса, пока он не вернётся. Он хотел попробовать взобраться наверх и оглядеться.
Вернулся следопыт озабоченным.
— Слишком далеко зашли на север,- сказал он.- Придётся каким-то образом свернуть к югу, не то заберёмся прямо к верховьям Туманной, гораздо севернее Раздола. Это владения троллей, мало мне знакомые. Быть может, нам и удастся отыскать путь и выйти к Раздолу с севера, но на это уйдёт слишком много времени — я дороги не знаю — и провизии не хватит. Так что придётся нам, так или иначе, выходить к броду через Бруинен.
Остаток дня они карабкались по каменистым кручам. Нашли между двумя холмами проход, который вывел их в долину, тянущуюся на юго-восток, в нужном направлении; но под вечер путь снова перегородил хребет: его тёмный край на фоне неба напоминал тупые зубы. Приходилось выбирать — либо возвращаться вспять, либо лезть наверх.
Решились на подъём, но он оказался очень сложным. Фродо пришлось спешиться и брести дальше пешком. Даже и так им приходилось часто останавливаться, чтобы провести вверх пони или хотя бы для себя найти тропу с учётом того груза, что тащили. Когда путники наконец выбрались наверх, почти совсем стемнело и все полностью выбились из сил. Они вскарабкались к узкой седловине между двумя вершинами, откуда начинался другой спуск. Фродо рухнул на землю и остался лежать. Его била дрожь. Левая рука безжизненно свисала вдоль тела, мёртвая хватка ледяной боли сжимала плечо и грудь. Деревья и камни казались смутными тенями.
— Дальше идти нельзя,- сказал Мерри Бродяжнику.- Для Фродо это было уж чересчур. Очень я боюсь за него. Как думаешь, в Раздоле-то его сумеют вылечить, если мы туда доберёмся?
— Увидим,- отвечал Бродяжник.- В глуши я больше ничего сделать не могу, и в основном из-за его раны я вас так и погоняю. Но сегодня — верно, дальше нельзя.
— А что с хозяином? — тихо спросил Сэм, умоляюще глядя на Бродяжника.- Рана-то была маленькая и уже затянулась. Один белый шрамик на плече и остался.
— Фродо коснулось оружие Врага,- сказал Бродяжник.- Тут действует яд или иное зло, справиться с которым я не в силах. Главное, Сэм, не отчаивайся!

Ночёвка на высоком хребте была холодной. Они развели небольшой костёр меж узловатых корней старой сосны, которая нависала над мелкой ямой, словно когда-то здесь добывали камень. Сидели, тесно прижавшись друг к другу. Через перевал дул холодный ветер, и они слышали, как внизу стонут и вздыхают кроны деревьев. Фродо лежал в полузабытьи, и грезилось ему, что распростёрты в вышине огромные чёрные крылья, и несутся на них Всадники, и ищут, ищут его во всех горных теснинах.
Утро занималось прекрасное и светлое. Воздух был чист, в умытом дождём небе разгоралась бледная заря. Хоббиты приободрились; они мечтали о солнце, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Как только совсем рассвело, Бродяжник взял с собой Мерри и отправился оглядеть с вершины местность к востоку от перевала. Взошло и ярко засияло солнце, когда они вернулись с неплохими вестями. Шли они, оказывается, в более или менее нужном направлении. Если теперь спуститься с другой стороны хребта, нагорье останется слева. Впереди Бродяжник опять разглядел Бруинен и знал, что хоть и невидимый, но путь к броду лежит недалеко от реки на ближней к ним стороне.
— Придётся снова выйти на Тракт,- сказал он.- Нечего и надеяться отыскать проход через эти холмы. Какая бы опасность нас там не поджидала, Тракт — единственная наша дорога к броду.

Поев, они немедленно двинулись в путь, начав спускаться по южному склону хребта. Дорога оказалась даже легче, чем ожидали, потому что с этой стороны было не так круто. Вскоре Фродо смог снова сесть верхом. Как оказалось, бедный старый пони Билла Осинника обладал неожиданным талантом выбирать для себя тропу и причинять при этом седоку как можно меньше неудобств. Отряд снова приободрился. Даже Фродо почувствовал себя гораздо лучше в утреннем свете, однако взор его то и дело словно заволакивало мутной пеленой, так что он снова и снова проводил рукой по глазам.
Пин шёл чуть впереди всех прочих. Внезапно он повернулся и позвал их:
— Здесь тропа! — крикнул он.
Приблизившись, путники убедились, что Пин не ошибся: здесь явно просматривалась тропа, которая, петляя, выходила из нижнего леса и терялась на оставшейся позади вершине холма. Местами она почти исчезла, заросла, была завалена камнями и упавшими деревьями, но когда-то, похоже, этой дорожкой часто пользовались. Проторили её сильные руки и тяжёлая поступь. Там и сям старые деревья были сломаны или срублены, а крупные валуны расколоты или сдвинуты в сторону.
Некоторое время они шли по тропе, благо так было гораздо легче спускаться, но двигались с опаской; когда вступили в тёмный лес, беспокойство их усилилось: тропа стала яснее и шире. Внезапно, выйдя из елового пояса, она круто нырнула вниз по склону и резко свернула влево за скалистое плечо горы. Обогнув угол, путники огляделись и увидели, что тропа бежит вдоль узкого уступа под невысоким, но отвесным, словно стена, утёсом, вершина которого поросла деревьями. В этой стене была слегка приоткрытая дверь, криво висевшая на одной крупной петле.
У двери они остановились. За ней оказалась пещера, но очень тёмная, так что ничего не было видно. Бродяжник, Сэм и Мерри изо всех сил навалились на дверь и ещё немного приоткрыли её. Затем Бродяжник и Мерри вошли внутрь. Далеко, однако, заходить не стали: пол был усыпан старыми костями, и больше вблизи входа ничего не оказалось, если не считать нескольких больших пустых кувшинов да разбитых котлов.
— Вылитая пещера троллей! — сказал Пин.- Эй, вы, двое, вылезайте и давайте-ка отсюда ноги! Теперь ясно, чья это тропа, и лучше бы убраться с неё поживее.
— По-моему, не стоит,- сказал Бродяжник, выходя.- Безусловно, это пещера троллей, но давно заброшенная. Бояться, похоже, нечего. Давайте осторожно спускаться, а там посмотрим.
Тропа уводила прочь от дверей и, свернув вправо на ровную площадку, опять ныряла вниз по густо заросшему лесом склону. Пин, которому совсем не улыбалось показывать свой страх Бродяжнику, шёл впереди вместе с Мерри. Сэм и Бродяжник следовали за ними по бокам пони Фродо, потому что ширина тропы позволяла теперь двигаться по ней даже четырём-пяти хоббитам в ряд. Но далеко они не ушли: Пин, а за ним Мерри — оба в диком ужасе — примчались обратно.
— Там тролли! — выпалил Пин.- Внизу, на прогалине, совсем рядом! Мы их заметили меж стволов. Такие громадные!
— А вот сейчас вместе посмотрим! — сказал Бродяжник, поднимая с земли палку.
Фродо промолчал, Сэм тоже, но выглядел он весьма испуганным.

Солнце стояло высоко, просвечивало сквозь полуголые ветви и освещало прогалину яркими пятнами света. Хоббиты резко остановились на краю и, затаив дыхание, уставились в просвет между стволами. Там стояли тролли: три громадных тролля. Один пригнулся, а другие застыли, глазея на него.
Бродяжник беззаботно пошёл вперёд.
— Встань, старый камень! — сказал он и сломал свою палку о пригнувшегося тролля.
Ничего не случилось. Раздался изумлённый вздох хоббитов, а затем все, даже Фродо, расхохотались.
— Вот тебе и раз! — сказал Фродо, отсмеявшись.- Надо же: забыть свою фамильную историю! Это, наверно, те самые тролли, которых перехитрил Гэндальф, заставив препираться насчёт того, каким именно способом приготовить тринадцать гномов и одного хоббита.
— У меня и в мыслях не было, что мы окажемся где-то поблизости! — сказал Пин, прекрасно знавший этот рассказ. Бильбо и Фродо повторяли его довольно часто, но дело в том, что молодой Крол никогда не верил этой истории больше, чем наполовину. Он и теперь с подозрением поглядывал на каменных троллей — а ну как оживут?
— Вы забыли не только вашу фамильную историю, но и вообще всё, что когда-либо слышали о троллях,- заметил Бродяжник.- Надо же: вздумали пугать меня тем, что на поляне нас поджидают живые тролли, среди бела дня да при ясном солнышке! Посмотрели бы хоть, что за ухом одного из них торчит старое птичье гнездо. И вы полагаете, что живой тролль такое нацепит?!
Все рассмеялись. Фродо оживился: его подбодрило напоминание о первом, так удачно завершившемся приключении Бильбо. И солнце вдобавок было тёплым и ласковым, а туман перед глазами слегка рассеялся. Они немного передохнули на прогалине и пообедали прямо в тени громадных тролльих ног.
— А может кто-нибудь споёт, пока солнце высоко? — предложил Мерри, когда с едой было покончено.- Мы уже много дней не пели и ничего не рассказывали.
— С Заверти,- уточнил Фродо.
Остальные тут же посмотрели на него.
— Не волнуйтесь! — добавил он.- Мне гораздо легче. Но вот петь я сейчас вряд ли способен. Может быть, Сэм припомнит что-нибудь?
— Давай, Сэм! — сказал Мерри.- У тебя в голове явно больше того, чем ты обычно выкладываешь.
— Чего не знаю, того не знаю,- отозвался Сэм.- Впрочем, что скажете насчёт вот такого? Конечно, это не настоящая поэзия, если вы понимаете, про что я,- просто так, чепуховинка небольшая. Но она пришла мне на ум при виде этих статуй.
Он встал, заложил, как на школьном уроке, руки за спину, и запел на старый мотив:
На каменном стуле в пещере пустой
Тролль с чавканьем кости жуёт.
Грызёт их и гложет год целый, быть может,
Ведь мясо само не придёт!
Давай! Глотай!
В горной пещере один он живёт,
А мясо само не придёт.
Пришлёпал тут Том в больших башмаках,
Сказал: «Эй, плати за ту кость, что в руках!
Ведь это мосол от дядюшки Тима,
По праву его ожидает могила.
Помост! Погост!
Уж с год, как у нас не видели Тима,
Я думал, его поглотила могила!»
Тут тролль говорит пареньку: «Погоди!
Я их стащил, значит, кости — мои!
Нельзя что ли вволю несчастному троллю
Дохлого дяди мосол помусолить?
Уплесть! Унесть!
Можно ж бедняге старому троллю
Бесплатно с погоста кость помусолить?»

А Том: «Ты болтать-то зря прекрати!
Украл наши кости — так живо плати!
Дядин скелет — не бесплатный обед,
Так выкладывай старые кости!
Гони! Верни!
Дядин скелет — не бесплатный обед,
Так выкладывай старые кости!»

Тролль ухмыльнулся и Тому в ответ:
«Я и тебя съем за пару монет,
Могу и задаром сожрать до костей:
Свежее мясо глотать веселей.
Гляди! Беги!
Наскучил мне запах старых костей,
Свежее мясо глотать веселей»

Но только собрался он Тома схватить,
Обед между пальцев утёк.
Увёртливый Том любил пошутить
И дал ему добрый пинок.
Пригнись! Берегись!
Решил по делу башмак применить
И дал ему добрый пинок.

Но мясо и кости покрепче скал
У тролля, что кости в пещере глодал.
Троллиный зад не почуял пинка,
Будто ударили в бок валуна.
Ой-ёй! Ну и вой!
От смеха схватился тролль за бока:
Чтоб пальцы спасти, мало тут башмака.

Еле до дому наш Том дохромал.
Распухла нога — аж башмак не влезал.
А троллю забава вышла на славу,
И кости остались за ним по праву.
Пинок! Не в прок!
Урок преподнёс тролль Тому на славу,
И кости сберёг для себя по праву!
— Ну просто предупреждение для всех нас! — рассмеялся Мерри.- Хорошо, Бродяжник, что ты стукнул по нему палкой, а не рукой!
— Где ты это откопал, Сэм? — спросил Пин.- Никогда раньше таких слов не слышал.
Сэм пробормотал что-то невнятное.
— Ну, конечно, сам сочинил,- сказал Фродо.- За это путешествие я узнал о Сэме Скромби много интересного. Сначала он был заговорщиком, теперь оказался куплетистом. Кончит он не иначе, как магом, или, чего доброго, воином!
— Надеюсь, что нет,- отозвался Сэм.- Не хочу быть ни тем, ни другим.

После полудня они продолжили спуск по лесу. Похоже, что отряд повторял тот самый путь, который Гэндальф, Бильбо и гномы проделали много лет назад. Спустя несколько миль они вышли на высокий склон около Тракта. Здесь дорога, оставив далеко позади узкую долину Буйной, жалась к самому подножью холмов, петляя среди лесов и поросших вереском склонов на восток, к броду и горам. Чуть ниже по склону Бродяжник показал хоббитам камень в траве. На нем всё ещё не до конца затёртые непогодой виднелись наскоро вырезанные гномьи руны и тайные метки.
— Вот! — сказал Мерри.- Должно быть, это тот самый камень, который указывал место, где было зарыто золото троллей. Любопытно, от доли Бильбо, что-нибудь осталось, а, Фродо?
Фродо смотрел на камень, запоздало желая, чтобы Бильбо никогда не привозил домой более опасных сокровищ, чем это, с которым было бы так же легко расстаться.
— Совсем ничего,- ответил он.- Бильбо всё роздал. Он говорил мне, что никогда не чувствовал это золото своим по праву: всё-таки это разбойничьи деньги.

Безмолвный Тракт был укрыт длинными тенями раннего вечера. По-прежнему никого. Поскольку делать было больше нечего, они спустились на дорогу и заторопились вперёд. Вскоре плечо нагорья загородило последние лучи низкого закатного солнца. С восточных гор дунул в лицо холодный ветер.
Путники уже начали присматривать место для ночёвки в стороне от Тракта, когда сзади донёсся жуткий, отчётливый и втайне давно ожидаемый стук копыт. Все разом оглянулись, но напрасно: дорога сильно петляла, так что особо не просматривалась. Бросились в сторону, вверх по поросшему вереском и черникой склону, и укрылись в небольшой куртине густого орешника. Тракт виднелся внизу, футах в тридцати, смутно-серый в сумеречном свете. Копыта стучали всё ближе, цокали дробно и чётко; послышался лёгкий, едва уловимый перезвон бубенчиков.
— Что-то не похоже на Чёрного Всадника,- сказал Фродо, напряжённо вслушиваясь.
Хоббиты обнадежено согласились — не похоже; но все же страх не отпускал: после многодневной погони всякий звук казался им недобрым и угрожающим. Однако Бродяжник подался вперёд и наклонился к земле, приложив ладонь к уху; лицо его просияло радостью.
Смерклось; тихо шелестели кусты. А бубенчики переливались всё звонче, дробный перестук приближался — и вдруг из-за поворота стремительно вылетел белый конь, блестевший в сумерках. Уздечка мерцала самоцветами, как звёздными огоньками. За всадником реял плащ; капюшон был откинут, и золотые волосы струились по ветру. Фродо показалось, что сквозь тело и одежду всадника, как через тонкую вуаль, лучится яркий белый свет.
Бродяжник выпрыгнул из орешника и с радостным окликом кинулся к Тракту; но ещё раньше, чем он вскочил и крикнул, всадник поднял взгляд к кустам, служившим им укрытием, и придержал коня. Увидев Бродяжника, он спешился и побежал к нему навстречу.
— Аи на ведуи Дунадан! Мае гованнен! — воскликнул он.
И речь незнакомца, и ясный звонкий голос его не оставляли сомнений: перед ними был эльф. Ни у кого больше в мире нет таких прекрасных голосов. Но в его оклике прозвучала тревога; и хоббиты видели, что он говорит с Бродяжником быстро и озабоченно.
Вскоре Бродяжник поманил их; хоббиты вылезли из кустов и спустились на Тракт.
— Это Глорфиндель, он живет в доме Элронда,- представил эльфа Бродяжник.
— Привет тебе и с долгожданной встречей! — обратился к Фродо высокородный эльф.- Меня выслали из Раздола, чтобы найти тебя. Мы опасались, что на пути тебя ждёт опасность.
— Значит, Гэндальф уже в Раздоле? — обрадовано воскликнул Фродо.
— Нет. Когда я уезжал, его ещё не было,- ответил Глорфиндель,- но уехал я девять дней назад. Элронда достигли тревожные вести: мои родичи по пути через ваши края за Барандуином (так эльфы называют Брендидуин) проведали и тотчас дали нам знать, что по западным землям рыщут Девятеро, а ты с великой ношей блуждаешь без провожатого, ибо Гэндальф не вернулся. Даже в Раздоле мало кому под силу противостоять Девятерым лицом к лицу; но всех, кто может, Элронд выслал к северу, югу и западу. Ведь вы, уходя от погони, могли свернуть далеко в сторону и заплутаться в глуши.
Мне выпало наблюдать за Трактом; семь суток назад я достиг Моста через Митейтиль и оставил вам знак. На мосту ждали трое прислужников Саурона; увидев меня, они отступили к западу. Потом я встретил ещё двух, но они свернули на юг. Тогда я стал искать ваш след, нашёл его два дня назад, проследовал по нему через Мост, а сегодня приметил, где вы снова спустились с холмов. Однако хватит: сейчас не время для рассказов. Раз вы здесь, придётся рискнуть и пойти прямо по Тракту. За нами пятеро; когда они обнаружат ваш след на дороге, примчатся быстрее ветра. Но это ещё не все. Где остальные четверо, я не знаю. Боюсь, что они уже засели у Брода.
Пока Глорфиндель говорил, сгустились вечерние тени, и Фродо ощутил огромную усталость. Ещё на раннем закате туман перед его глазами сгустился; теперь лица его друзей были почти не видны. Впивалась боль и рассылала холод. Он покачнулся и вцепился в плечо Сэма.
— Моему хозяину плохо, он ранен,- сердито сказал Сэм.- Он не может идти или ехать ночью. Ему нужен отдых.
Глорфиндель подхватил падающего Фродо, принял его на руки и тревожно глянул в лицо.
Бродяжник коротко рассказал об атаке на вершине Заверти, о смертоносном кинжале. Рукоять он сберёг, а сейчас вынул и показал эльфу. Тот содрогнулся, взяв её в руки, но рассмотрел очень внимательно.
— На этой рукояти зловещие письмена,- сказал он,- хотя вашим глазам, они, быть может, и не видны. Спрячь её, Арагорн, у Элронда пригодится. Только будь осторожен и старайся не прикасаться к ней! Увы! Такую рану я не сумею залечить. Сделаю, что смогу,- но теперь ещё сильнее настаиваю на необходимости уходить как можно скорее, без всякого отдыха.
Эльф чуткими пальцами ощупал плечо Фродо, и лицо его ещё более омрачилось. А Фродо вдруг почувствовал, что цепкий холод в боку и немного смягчился, рука слегка согрелась и боль приутихла. Завеса перед глазами проредилась, словно стаяло тяжёлое облако. Лица его друзей проступили в вечерних сумерках яснее, и ему прибыло сил и надежды.
— Поедешь на моём коне,- сказал Глорфиндель.- Стремена я укорочу до самого седла, а ты держись крепче. И не бойся: мой конь не уронит седока, которого я прикажу нести ему. Его шаг ровен и легок, а в случае опасности он умчит тебя прочь — чёрные вражеские скакуны ему не соперники.
— Ни в коем случае! — решительно объявил Фродо.- Не сяду я на коня, который понесёт меня к Раздолу или ещё куда-нибудь, в то время как мои друзья останутся в опасном положении где-то позади!
— Без тебя нам вряд ли что грозит,- улыбнулся Глорфиндель.- Погоня за тобой, а не за нами. Ты и твоя ноша — вот главная опасность для твоих друзей.

Возразить на это Фродо было нечего, и ему пришлось сесть на белого коня. Зато мешки навьючили на пони и поначалу пошли быстрее, но вскоре хоббитам стало очень трудно держаться наравне с неутомимой поступью эльфа. Он вел их вперёд сначала сквозь быстро темнеющий вечерний сумрак, потом сквозь ненастную ночную мглу: ни звёзд, ни луны не было. Остановился Глорфиндель только в сером утреннем свете. Пин, Мерри и Сэм ели на ногах держались; Бродяжник и тот как-то ссутулился; Фродо сидел на коне в тяжёлой дрёме.
Они отошли от Тракта на несколько ярдов, бросились в вереск и мгновенно заснули. Однако почти тут же — так им показалось — Глорфиндель, нёсший стражу, разбудил их. Солнце поднялось уже довольно высоко, ночные облака и туманы растаяли.
— Выпейте это! — сказал Глорфиндель, отлив для каждого по глотку какого-то ликёра из своей отделанной серебром кожаной фляги.
Вода и вода, чистая, как из родника, без всякого привкуса, не тёплая и не холодная; но она разливала по телу силу и вселяла бодрость. Съеденные после неё сушёные яблоки и чёрствый хлеб (больше ничего не осталось) утолили голод гораздо лучше, чем самый обильный завтрак в Хоббитании.

Проспали они меньше пяти часов, а потом снова шли, шли и шли по бесконечной ленте древнего Тракта. Глорфиндель позволил им сделать только две короткие передышки. К вечеру они одолели около двадцати миль и дошли до места, где Тракт поворачивал вправо и уходил по дну долины прямо к Бруиненскому броду. До сих пор хоббиты никакой погони за собой не слышали, но пока они плелись сзади, Глорфиндель часто останавливался, прислушивался, и лицо его становилось всё тревожнее. Пару раз он обращался по-эльфийски к Бродяжнику.
Но как бы ни тревожились их проводники, было ясно, что на сегодня хоббиты своё прошли. Они спотыкались и пошатывались, мечтая только об одном — дать отдохнуть усталым ногам. Боль терзала Фродо вдвое против вчерашнего, и даже днём ему виделось всё призрачно-серым, словно мир выцвел и странно опустел. Теперь уже он нетерпеливо ждал ночи как избавления от тусклой пустоты.

На следующее утро в предрассветный час хоббиты уже снова брели по дороге — невыспавшиеся, усталые, хмурые. До брода оставалось еще много миль, и они, чуть не падая, каким-то чудом поспевали за проводниками.
— Идём навстречу главной опасности,- сказал Глорфиндель.- Чует моё сердце, что погоня скачет по пятам, а у брода нас ждёт засада.
Дорога неуклонно спускалась; по обочинам всё чаще встречалась трава, и хоббиты с удовольствием шли по ней, давая небольшую передышку ступням. К вечеру с обеих сторон вдруг подступили высокие сосны, а потом путники нырнули в глубокое гулкое ущелье с отвесными влажными стенами из красного камня. Эхо сопровождало их, удваивая и утраивая звуки. Внезапно дорога вырвалась из теснины на простор: перед ними лежала плоская равнина, а за ней примерно в миле брод, ведущий к Раздолу. Противоположный берег был высок и крут; по нему змеилась вверх тропа, а сзади, заслоняя быстро выцветающее небо, громоздились плечом к плечу и пик за пиком высокие горы.
Из ущелья выкатилось оставленное ими эхо — шарканье подошв, стук копыт, и шелест, как от порыва ветра, встревожившего ветви сосен. Глорфиндель обернулся, прислушался — и стремительно рванулся к спутникам с громким криком:
— Бегите! Бегите! Враг рядом!
Белый конь прыгнул вперёд; хоббиты побежали вниз по склону, Глорфиндель и Бродяжник — за ними. Успели пробежать лишь половину дороги, как сзади раскатом гулкого эха грянули копыта. Из ущелья вынесся Чёрный Всадник и придержал коня, покачиваясь в седле. За ним последовал ещё один, и ещё один, затем ещё двое.
— Скачи вперёд! Скачи! — крикнул Глорфиндель Фродо.
Но Фродо подчинился не сразу: странное нежелание сковало его. Он натянул поводья, заставив коня перейти на шаг, и обернулся. Всадники стояли на холме грозными чёрными статуями, а всё вокруг них — лес, трава, утёсы,- таяло, словно в тумане. Вдруг Фродо почувствовал, что они безмолвно командуют ему ждать. В хоббите мгновенно проснулись страх и ненависть. Рука его оставила повод и легла на рукоять меча; обнажённый меч полыхнул багряным блеском.
— Скачи! Да скачи же! — крикнул Глорфиндель, а затем приказал коню по-эльфийски.- Норо лим, норо лим, Асфалот!
Белый конь прянул вперёд и быстрее ветра промчался по остатку дороги. В тот же миг рванулись с холма и чёрные кони, а Всадники издали жуткий крик, тот самый, который ужаснул хоббитов в лесу в далёкой Хоббитании. Ответный крик не замедлил, и к ужасу Фродо и его друзей слева из-за скал и деревьев вылетели ещё четыре Всадника. Двое поскакали к Фродо, двое других — наперерез, к броду. Они неслись, как показалось Фродо, со скоростью ветра, становясь, всё больше и чернее, по мере того, как их курсы неуклонно сближались.
Фродо оглянулся через плечо. Друзей уже не было видно. Преследователи немного отстали: даже их чёрные скакуны не могли тягаться с белым конём Глорфинделя. Но потом он глянул вперёд и потерял всякую надежду. Ему не успеть — те двое, ждавшие в засаде, его непременно перехватят. Видел он их теперь совершенно отчётливо: капюшоны и плащи сброшены, под ними — белые с серым мантии. В бледных руках обнажённые мечи, на головах — шлемы, из-под которых холодно сверкают глаза, а жуткие голоса непрерывно взывают к нему.
Ужас сковал Фродо. Он с трудом удерживал в руке меч и не смел крикнуть, не мог пошевелиться. Зажмурившись, он припал к лошадиному загривку. Ветер свистел в его ушах, а серебряные бубенцы бренчали резко и странно. Его заново пронзил мёртвенный холод; но эльфийский конь рванулся в последний раз, словно у него выросли крылья, и белым сполохом промчался к реке перед самым носом у передового Всадника.
Всплеснула вода, пена закипела у ног Фродо, его обдало брызгами, потом словно приподняло, и он приоткрыл глаза. Конь взбирался по каменистой тропе. Брод остался позади.
Но погоня не отстала. Одолев крутой склон, конь Фродо остановился, повернулся к реке и неистово заржал. На том берегу у самой воды чёрной шеренгой выстроились все девять Всадников, и Фродо сковало отчаяние. Переправятся они мгновенно, как и он, а до Раздола ещё скакать и скакать — всё бесполезно, ему не уйти. И ужасающе внятен стал безмолвный приказ: ни с места. Ненависть вновь шевельнулась в хоббите, но противиться не было никаких сил.
Первый Всадник тронул коня. Тот ступил было в воду, но попятился. Неимоверным усилием Фродо распрямил спину и поднял меч.
— Уходите! — пронзительно крикнул он, срываясь на визг.- Убирайтесь в свой Мордор, и отстаньте от меня!
Всадники приостановились, но в голосе Фродо не было той власти, что у Бомбадила. Ему ответил злорадный хохот.
— Иди сюда! Иди сюда! — хором позвали они.- Ты наш, твоё место в Мордоре!
— Уходите! — прошептал он.
— Кольцо! Кольцо! — откликнулись беспощадные голоса; главный из Всадников пришпорил коня и погнал его в реку, за ним двое других.
— Именем Элберет и прекрасной Лучиэнь клянусь,- проговорил Фродо из последних сил, воздев меч,- Кольца вы не получите! И я не ваш!
Главный из Всадников, который был уже на середине брода, угрожающе поднялся в стременах и поднял руку. Фродо онемел. Язык его прилип к гортани, сердце бешено стучало. Меч переломился и выпал из дрожащей руки. Эльфийский конь всхрапнул и попятился. Первый чёрный скакун уже коснулся было копытом берега.
И в этот момент раздался оглушительный рёв и грохот. То был гул яростного потока, влекущего груды валунов. Фродо смутно увидел, как вся река поднялась и вздыбилась конницей бушующих волн. Их гребни сверкали белым пламенем, и Фродо почудились в нём белые всадники, белые кони, летящие пышные гривы. Водяная лавина обрушилась на троих Чёрных и, бешено пенясь, мигом поглотила их. Остальные шестеро в смятении попятились.
Как сквозь сон Фродо услышал дальние крики, и за Чёрными всадниками, всё ещё мелькавшими на том берегу, ему привиделась сверкающая белая фигура, а за ней мелькали низкие тени, размахивающие красными факелами, которые одни ещё пылали в серой мгле, затянувшей мир.
Чёрные кони, шалея от ужаса, ринулись в поток — его буйный, торжествующий рёв заглушил неистовые вопли Всадников, исчезнувших среди пены и валунов. Падая с коня, Фродо подумал, что ему суждено сгинуть в грохочущем разливе вместе со своими врагами. И лишился чувств.

Книга вторая

Три кольца — владыкам эльфов под небесами,
Семь — царям гномов в дворцах под горами,
Девять — для смертных людей, обреченных тленью,
Одно — Властелину Мордора
На чёрном троне под тенью.
Кольцо — чтоб найти их, Кольцо — чтоб свести их
И силой Всевластия вместе сковать их
В ночи Мордора под тенью.

Нежданные встречи

Фродо проснулся, открыл глаза — и сразу понял, что лежит в кровати. Сначала он подумал, что немного заспался после длинного и очень неприятного сновидения,- ему и сейчас ещё было не по себе. Так, значит, он дома, и путешествие ему снилось? Или, может, он долго болел? Но потолок над ним выглядел непривычно и странно: высокий, плоский, с тёмными балками, богато украшенными искусной резьбой. Фродо совсем не хотелось вставать; спокойно лёжа в уютной постели, он разглядывал солнечные пятна на стенах и прислушивался к шуму водопада.
— Где я? И который сейчас час? — спросил он вслух, обращаясь к потолку.
— В доме Элронда, и сейчас утро, десять часов,- прозвучал ответ.- Утро двадцать четвёртого октября, если ты и это хочешь узнать.
— Гэндальф! — воскликнул Фродо и сел.
Так оно и было: старый маг устроился в кресле у открытого окна.
— Да, я здесь,- отозвался он.- Но самое удивительное, что ты тоже здесь — после всех нелепых глупостей, которые ты наделал по дороге.
Фродо опять улёгся. Ему было слишком покойно и уютно, чтобы спорить, да и в любом случае возражать особо не приходилось. Он уже проснулся окончательно и вспомнил всё, что было по пути: и крайне неудачную попытку «срезать напрямик» по Вековечному лесу, и «случайность» в «Гарцующем пони», и свой поистине безумный поступок, когда он надел на палец Кольцо в лощине под Завертью. Пока Фродо размышлял обо всех этих происшествиях и старательно, однако безуспешно, вспоминал, как же он попал сюда, в Раздол, Гэндальф молча попыхивал трубкой, выпуская за окно колечки дыма.
— А где Сэм? — после паузы спросил Фродо.- И все остальные? С ними ничего не случилось?
— Да, все они живы и здоровы,- ответил Гэндальф.- А Сэм дежурил у твоей постели, покуда я его не прогнал отдохнуть, примерно полчаса назад.
— Что же произошло у Брода? — осторожно поинтересовался Фродо.- Всё выглядело так туманно, да и сейчас, признаться, ясности не прибавилось.
— Ещё бы! Ведь ты уже начал развоплощаться,- ответил Гэндальф.- Эта рана в плечо едва тебя не доконала. Ещё несколько часов, и тебе никто не сумел бы помочь. А всё же ты оказался поразительно стойким, мой дорогой хоббит! В Могильнике ты держался просто молодцом. Возможно, это был самый опасный момент из всех. Жаль, что тебе не достало сил у Заверти.
— Тебе, я вижу, уже многое известно,- удивился Фродо.- Про Могильник я ещё никому не рассказывал: сначала боялся об этом вспоминать, а потом нам всем стало не до рассказов. Как же ты-то узнал?!
— Ты разговаривал во сне, Фродо,- мягко объяснил ему Гэндальф.- И я без труда разобрался в твоих мыслях и воспоминаниях. Не тревожься! Хоть я и сказал сейчас «нелепые глупости», но на самом деле считаю, что ты — и остальные — проявили себя просто прекрасно. Немалый подвиг дойти так далеко и сквозь столькие опасности, сохранив при этом Кольцо.
— Мы не добрались бы сюда без Бродяжника,- сказал Фродо.- Но где же был ты? Без тебя я не знал, на что решиться.
— Меня задержали,- ответил Гэндальф.- И это едва нас не погубило. Впрочем, тут я не слишком уверен: возможно, что всё обернулось и к лучшему.
— Расскажи же, что случилось-то?!
— Всему своё время! Тебе сегодня нельзя много разговаривать и волноваться. Так считает Элронд.
— Зато разговоры помешают мне думать и недоумевать, что не менее утомительно,- возразил Фродо.- Я уже, как видишь, пришёл в себя и помню много непонятного. Что тебя задержало? Объясни мне хоть это!
— Очень скоро ты услышишь решительно всё, что тебя интересует,- сказал Гэндальф.- Как только ты окончательно оправишься, мы соберем Совет. А пока я скажу тебе только одно: я попал в плен.
— Ты?!! — воскликнул Фродо.
— Да, я, Гэндальф Серый,- мрачно подтвердил маг.- В мире много могущественных сил, и добрых, и злых. Перед некоторыми даже мне приходится отступать. С некоторыми я ещё никогда не сталкивался. Но мой час близок. В дело вступили Владыка Моргула и его Чёрные Всадники. Приближается война!
— Выходит, ты уже знал про Всадников — ещё до того, как я с ними встретился?
— Знал, и однажды говорил тебе о них, ибо Чёрные Всадники — это призраки Кольца, девять слуг Властелина Колец. Но я не знал, что они опять появились,- иначе немедленно бежал бы с тобой. Мне стало известно про Девятерых только когда я расстался с тобой в июне. Но об этом ты тоже узнаешь чуть позже. Меня задержали далеко на юге, и пока от гибельных несчастий нас избавил Арагорн.
— Да,- сказал Фродо,- без Бродяжника мы погибли бы. Однако сначала я побаивался его. А Сэм, мне кажется, так ему и не поверил — по крайней мере, пока мы не повстречали Глорфинделя.
— Слышал я и про это,- улыбнулся Гэндальф.- Ну, больше у него никаких сомнений не осталось.
— Я рад,- сказал Фродо.- Потому что мне очень нравится Бродяжник. Впрочем, «нравится» тут не очень подходящее слово: я его по-настоящему полюбил. Хотя он, конечно же, странный человек и временами казался мне просто зловещим. Но знаешь, он часто напоминал мне тебя. Я даже не представлял, что среди Большого народа встречаются такие люди, как Бродяжник. Мне казалось, что они просто большие и глуповатые: либо добрые и бестолковые, вроде Буттербура, либо тупые и злобные, наподобие Билла Осинника. Впрочем, мы в Шире про людей практически ничего не знаем, если не считать пригорян.
— Вы и пригорян плохо знаете, если ты счёл старину Барлимана бестолковым,- с мимолётной усмешкой заметил Гэндальф.- Он вполне себе на уме. Язык у него работает проворнее, чем голова, но суть-то он и через кирпичную стену разглядит, как говаривают в Бри, правда, не сразу. Однако в Средиземье осталось мало людей, подобных Арагорну, сыну Арахорна. Род Королей из-за Моря почти прекратился. Возможно, эта Война за Кольцо станет их последним деянием.
— Ты хочешь сказать, что предки Бродяжника — это и есть люди Заокраинного Запада? — не поверил своим ушам Фродо.- Я думал их давным-давно нет. Я считал его просто следопытом.
— Просто следопытом! — воскликнул в свою очередь Гэндальф.- Мой милый Фродо, следопыты и есть последние остатки на Севере великого народа людей Запада. В прошлом они не раз мне помогали, да и в будущем мне не обойтись без их помощи. Мы добрались до Раздола, но Кольцу суждено упокоиться не здесь.
— Видимо так,- согласился Фродо.- Но я-то думал: попасть бы сюда… и надеюсь, дальше мне идти не придётся. Так хочется просто отдохнуть. Я уже целый месяц в пути и в сплошных приключениях — и этого с меня совершенно достаточно.- Фродо умолк и закрыл глаза. Но, немного помолчав, заговорил снова:
— Я тут подсчитывал, и у меня получается, что сегодня только двадцать первое октября, а не двадцать четвёртое. Потому что мы вышли к Броду двадцатого.
— Хватит,- сказал Гэндальф.- Тебе вредно утомляться. Как твоё плечо и бок?
— Не знаю,- ответил Фродо.- Вроде бы никак, что само по себе уже есть улучшение, однако…- он пошевелился,- кажется, рука слегка двигается. Да, она точно возвращается к жизни. И уже не холодная,- добавил он, дотронувшись правой рукой до левой.
— Хорошо! — сказал Гэндальф.- Ты быстро поправляешься и вскоре совсем выздоровеешь. Элронд исцелил тебя: он врачевал твою рану несколько дней, с тех пор, как тебя сюда принесли.
— Дней? — удивлённо перебил его Фродо.
— Три дня и четыре ночи, если быть точным. Эльфы принесли тебя с Брода вечером двадцатого,- последний день, который ты запомнил. Мы все ужасно тревожились, а Сэм так вообще не отходил от тебя ни ночью, ни днём — разве что бегал по поручениям. Элронд искусный и опытный целитель, но оружие Врага беспощадно и смертоносно. Честно говоря, я почти ни на что не надеялся, ибо подозревал, что в твоей ране остался обломок клинка. Но его удалось обнаружить только прошлой ночью, после чего Элронд извлёк его. Он ушёл глубоко и неотвратимо пробирался ещё глубже.
Фродо вспомнил зазубренный кинжал, исчезающий в руке Бродяжника, и содрогнулся.
— Не пугайся! — сказал Гэндальф.- Он исчез. Истаял. Но ты сумел доказать нам, что хоббиты цепко держатся за этот мир. Многие могучие воины из Большого народа, которых я знал, стали бы призраками от раны, нанесённой моргульским клинком, меньше чем в неделю, а ведь ты сопротивлялся семнадцать дней!
— А что было бы, если бы я не выдержал? — спросил Фродо.- Что эти Чёрные Всадники собирались со мной сделать?
— Они пытались пронзить твоё сердце моргульским клинком, который остаётся в ране. Если бы им это удалось, ты стал бы таким же, как они, но слабее — и вынужден был бы им подчиниться. Ты превратился бы в призрака, подвластного Чёрному Властелину, и он вечно мучил бы тебя за попытку присвоить его Кольцо; если только есть мука страшнее, чем видеть отобранное у тебя Кольцо на его пальце.
— Хорошо, что я не знал об этой ужасной опасности! — снова содрогнувшись, прошептал Фродо.- Я и без того смертельно перепугался, но если б я знал тогда, чем рискую, то даже шевельнуться бы — и то не посмел. Просто чудо, что мне удалось спастись!
— Да, тебе помогло слепое счастье… или судьба,- сказал Гэндальф.- Я уж не говорю про твою отвагу! Ибо Чёрному Всаднику не удалось всадить клинок тебе в сердце: ты был ранен только в плечо; а всё потому, что сопротивлялся до последнего. И всё же ты был на волосок от гибели, потому что, надев Кольцо, ты сам наполовину очутился в призрачном мире. Ты увидел Всадников, а они — тебя. Ты как бы сам отдался им в руки.
— Я знаю,- сказал Фродо.- Они оказались такими жуткими! Только почему мы видим их коней?
— Потому что это настоящие кони, из плоти и крови. Да и чёрные плащи тоже самые обычные — они лишь скрывают их бесплотность, когда Всадникам приходится общаться с живыми.
— Тогда почему же эти живые кони не боятся таких седоков? Ведь всех других животных охватывает страх, если к ним приближаются Чёрные Всадники. Даже конь Глорфинделя — и тот испугался. Собаки скулят, гуси гогочут…
— Потому что их кони рождены и выращены в Мордоре, чтобы служить вассалам Чёрного Властелина. Не все его слуги — бесплотные призраки. Ему подвластны орки и тролли, варги и волколаки, а кроме того были и все ещё есть множество людей, королей и воинов, которые ходят живыми под солнцем, и всё же выполняют его волю. И число их растёт день ото дня.
— А Раздол? А эльфы? Над ними-то он не властен?
— Сейчас — нет. Но если ему удастся покорить весь мир, не устоят и эльфы. Эльфы могут бояться Чёрного Властелина, бежать от него, но никогда больше они не прислушаются к нему и не станут ему служить. А здесь, в Раздоле, до сих пор живут его главные враги: Мудрые эльфы, Владыки из рода Эльдер, пришедшие из-за Заокраинного Моря. Им не страшны призраки Кольца, потому что те, кто жил в Благословенной Земле, пребывают одновременно в обоих мирах, и способны справиться как со Зримыми, так и с Незримыми.
— Мне показалось, что я видел сверкающую белую фигуру, которая не таяла в дымке, как всё прочее. Так это был Глорфиндель, да?
— Да, ты увидел его в миг, когда он был на другой стороне. Ведь Глорфиндель принадлежит к знати Перворождённых, он — лорд из дома эльфийских принцев. Словом, в Раздоле отыщутся силы, способные на время сдержать мощь Мордора,- да и в других местах такие силы есть. Даже у вас, в Шире, пусть и иного рода. Но если течение событий не изменится, все свободные земли превратятся в островки, окружённые океаном воинства, которое двинет на них Чёрный Властелин… И всё же,- маг внезапно поднялся, и его борода грозно встопорщилась,- мы должны сохранять спокойное мужество. Ты скоро совсем поправишься — если я не заговорю тебя сегодня до смерти. Здесь, в Раздоле, нам ничто не угрожает, до поры до времени. Так что не тревожься.
— Мужества у меня нет, так что сохранять мне нечего,- отозвался Фродо.- Но я сейчас и не тревожусь. И всё-таки, расскажи мне о моих друзьях и о том, чем всё кончилось у Брода,- и на сегодня с меня хватит. Меня что-то клонит ко сну, но пока ты не расскажешь, что с ними сталось, всё равно не смогу уснуть.
Гэндальф пододвинул кресло к кровати и окинул Фродо испытующим взглядом. На щёки хоббита вернулся румянец, глаза ясные и спокойные. Он улыбался и выглядел вполне здоровым, но от взгляда мага не укрылось слабое, почти неуловимое изменение: тело хоббита, и особенно его левая рука, неподвижно лежащая поверх одеяла словно бы стали чуть-чуть прозрачными.
«Впрочем, этого следовало ожидать,- подумал про себя Гэндальф.- А ведь он не прошёл даже половины пути, и что с ним случится, когда он его закончит, не сумеет предсказать и сам Элронд. Думаю, ничего дурного. Возможно, он будет как хрустальный сосуд, наполненный чистым светом, для глаз, которые способны видеть».
— Выглядишь ты прекрасно,- сказал он вслух.- Думаю, короткий рассказ тебе не повредит. Я не буду спрашивать разрешения у Элронда, но расскажу лишь вкратце — учти! — а потом тебе снова нужно будет поспать. У Брода, насколько мне удалось разобраться, произошло следующее: как только ты поскакал к реке, Чёрные Всадники ринулись за тобой. Ты стоял на пороге их мира, поэтому они ясно тебя видели и не должны были полагаться на зрение коней. И кроме того их притягивало Кольцо. Твои друзья отпрыгнули с их пути, иначе были бы просто растоптаны. Они были не в силах ни догнать Всадников, ни противостоять им. Вся надежда оставалась на белого коня,- лишь он мог спасти тебя. Без лошадей даже Глорфиндель с Арагорном не выстояли бы против всех Девятерых зараз.
Потом, когда Кольценосцы умчались, твои друзья побежали к реке. Неподалеку от Брода у самой дороги есть полускрытая низкорослыми деревцами лощина. Там они быстро развели огонь, поскольку Глорфиндель знал, что, если Всадники сунутся в реку, она разольётся буйным потоком, а ему придётся вступить в бой со всеми, кто останется на этом берегу. Как только разбушевались волны, он ринулся вперёд, сопровождаемый Арагорном и остальными с горящими сучьями в руках. Очутившись между огнём и водой и увидев высокородного эльфа, раскрывшего себя в своём гневе, Всадники смешались, а их кони мгновенно взбесились от страха. Трёх смыло первыми же волнами прилива, остальных обезумевшие лошади тоже затащили в реку, и их подхватило водоворотом.
— Значит, Чёрным Всадникам настал конец? — спросил Фродо.
— Нет,- ответил Гэндальф.- Наверняка погибли только их кони, а без них им просто никуда. Но самих призраков Кольца так легко не уничтожить. Хотя пока их можно уже не бояться. Когда разлив окончательно схлынул, твои друзья переправились через реку и нашли тебя. Ты лежал ничком на высоком берегу, холодный и бледный, а под тобой валялся твой сломанный меч. Конь стоял рядом, охраняя тебя. Друзья боялись, что ты умер, или даже хуже. Вышедшие навстречу вам эльфы встретили их, когда они медленно несли тебя к Раздолу.
— А кто устроил Разлив? — спросил Фродо.
— Элронд,- сказал Гэндальф.- Река этой долины покорна его воле и поднимается в гневе, когда ему необходимо срочно оборонить Брод. Как только предводитель Кольценосцев коснулся воды, Элронд вызвал прилив. Ну и я добавил, так сказать, несколько штрихов. Не знаю, успел ты заметить или нет, но часть волн приняла форму белых скакунов с сияющими белыми всадниками на них, а за конницей, подгоняемые ревущими волнами, катились сметающие всё на своём пути валуны. Когда я увидел всю ярость разлива, то на мгновение испугался, что мы переусердствовали и не сможем обуздать водяное войско, но всё обошлось: вас река не тронула. Да, мощная сила скрыта в водах, стекающих со снегов Мглистых гор.
— Да, теперь я вспомнил,- воскликнул Фродо.- Я услышал страшный рёв и решил, что нам всем суждено утонуть — и мне, и Всадникам, и моим друзьям. Зато больше нам ничто не угрожает!
Гэндальф кинул на Фродо быстрый взгляд, но тот уже закрыл глаза.
— Ты прав,- сказал маг.- Пока вам больше ничто не угрожает. Скоро здесь будет праздник и пир в честь победы у Бруиненского Брода, и там вас ожидают почётные места.
— Замечательно! — отозвался Фродо.- Знаешь, меня до сих пор удивляет, что все эти великие владыки — Элронд, Глорфиндель, не говоря уж о Бродяжнике, взяли на себя труд позаботиться о нас и были со мной так любезны…
— Ну, на то у них были причины,- улыбнулся Гэндальф,- и весьма веские. Во-первых, я просил их об этом. Во-вторых, Кольцо: ведь ты его хранитель. Кроме того, ты наследник Бильбо, который нашёл это Кольцо.
— Милый Бильбо! — сонно пробормотал Фродо.- Где-то он сейчас? Вот бы рассказать ему о наших неурядицах. Они бы его наверняка позабавили… «Вверх подпрыгнула корова»! И «несчастный старый тролль»!…
С этими словами Фродо уснул.

Итак, Фродо благополучно добрался до Последней Обители к востоку от Моря. В этой Обители, как говаривал Бильбо, было приятно и есть, и спать, и рассказывать, и петь, и просто сидеть и размышлять, и заниматься всем понемножку. Те, кто попадали туда, мигом исцелялись от усталости, страха и печали.
Под вечер, когда Фродо проснулся снова, он почувствовал, что спать ему уже совершенно не хочется, а хочется есть и, пожалуй, выпить бокал вина, после чего вполне можно будет обратиться к песням и рассказам. Он откинул одеяло, соскочил на пол — и с радостью ощутил, что его левая рука действует почти так же хорошо, как раньше. На стуле у кровати лежала чистая одежда из зелёной материи, которая пришлась ему как раз в пору. Одеваясь, он глянул на себя в зеркало и с удивлением обнаружил, что очень исхудал: он опять напоминал того юного племянника Бильбо, который с удовольствием бродил с ним по тропинкам Шира; но глаза, смотревшие на него из зеркала, были глазами зрелого хоббита.
— Да, ты кое-что повидал с тех пор, как глядел на меня из зеркала в Хоббитании,- сказал Фродо своему отражению.- Ну как, доволен, что мы опять встретились?
Он раскинул руки, сладко потянулся и начал насвистывать.
В это время кто-то постучал в дверь, и на пороге комнаты появился Сэм. Он подбежал к Фродо, бережно взял и слегка пожал его левую руку, а потом вспыхнул и смущённо отвернулся в сторону.
— Привет, Сэм! — весело сказал Фродо.
— Тёплая! — пробормотал Сэм.- Это я про вашу руку, мистер Фродо. Ведь столько долгих ночей она была у вас ледышка-ледышкой. Гип-гип-ура! — воскликнул он, снова поворачиваясь с сияющими глазами и пританцовывая.- Я рад, сэр, видеть вас снова самим собой и на ногах! Гэндальф послал меня, чтобы я у вас спросил, готовы ли вы спуститься вниз. Я было решил, что он шутит.
— Вполне готов,- сказал ему Фродо.- И мне не терпится повидать всех остальных!
— Я отведу вас к ним, сэр,- предложил Сэм.- Это ведь огромный дом, и очень необычный. Масса всяких закоулков, и никогда не знаешь, что ждёт тебя за углом. А эльфы, сэр! Куда ни пойдёшь, кругом эльфы! Одни как короли, грозные и ослепительные, так что на них даже глядеть боязно, а другие — ну чистые дети! И всюду музыка, всюду песни. Мне-то, конечно, слушать особо не хотелось, да, признаться, и некогда было, но я тут уже немного освоился.
— Я знаю, почему у тебя не было времени,- с благодарностью в голосе перебил его Фродо.- Зато уж сегодня ты всласть повеселишься и наслушаешься тоже! Идём, покажи мне здешние закоулки.
Они миновали несколько коридоров, спустились по нескольким высоким лестницам и вышли в прекрасный сад, разбитый на высоком берегу реки. Здесь, на просторной веранде у восточного торца дома Фродо увидел своих друзей. Долина внизу уже погрузилась в тени, но на склонах далёких гор ещё играло заходящее солнце. Предвечерний сумрак был прозрачным и тёплым, звучно шумел водопад, а воздух был напоён ароматов цветов, запахом трав и свежей листвы, как будто здесь, в садах Элронда, остановилось на отдых отступающее лето.
— У-р-р-р-ра! — вскакивая, закричал Пин.- Вот он — наш благородный родич! Дорогу Фродо, Властелину Кольца!
— Цыц! — резко оборвал его Гэндальф, сидевший в тени в глубине веранды.- Злу нет доступа в эту долину, но всё же не следует его сюда призывать. Властелином Колец величают не Фродо, а хозяина Чёрного замка в Мордоре, чья тень снова распростёрлась над миром! Мы укрылись в надёжной крепости. Но вокруг неё сгущается мрак.
— Вот так вот он нас беспрестанно и подбадривает,- пробурчал Пин, обращаясь к Фродо.- И считает, что меня надо постоянно одёргивать. Но в этом доме почти невозможно думать о чём-нибудь мрачном или грустном. Мне тут всё время хочется петь — только не знаю я подходящей песни.
— Да и у меня тоже песенное настроение,- радостно рассмеявшись, заметил Фродо.- Но сначала мне хотелось бы поесть и выпить!
— С этим здесь просто,- сказал ему Пин.- Тем более что тебе не изменил твой нюх: ты сумел проснуться как раз к обеду.
— Не к обеду, а к пиру! — поправил его Мерри.- Едва только Гэндальф объявил, что ты выздоравливаешь, началась подготовка.
Не успел он договорить, как зазвонили колокольчики, созывающие гостей к праздничному столу.

Трапезный зал в доме Элронда был полон: в основном здесь собрались эльфы, но были и другие народы. Элронд, как обычно, занял роскошное кресло во главе длинного стола, стоявшего на возвышении; по одну руку от него сел Глорфиндель, по другую Гэндальф.
Фродо смотрел на них — и не мог насмотреться: ведь Элронда, героя стольких легенд, он видел впервые, а Глорфиндель и Гэндальф — даже Гэндальф, которого он вроде бы знал,- обрели рядом с ним свой истинный облик — облик достойных и могущественных лордов.
Гэндальф был ниже Элронда и Глорфинделя, но его длинные белые волосы, густая серебрящаяся борода, покрытое морщинами лицо и широкие плечи делали его похожим на короля из древней легенды; а его зоркие глаза под снежными бровями напоминали приугасшие до времени угольки, способные вспыхнуть в любое мгновение ослепительным — если не испепеляющим — пламенем.
Глорфиндель — высокий, статный, с волосами, отливающими светлым золотом, с яркими, проницательными глазами и музыкальным голосом — казался юным, отважным и беззаботным, но чело его говорило о мудрости, а руки о силе.
По лицу Элронда возраст не угадывался: оно, вероятно, казалось бы молодым, если б на нём не отпечатался опыт бессчётных — и радостных и горестных — лет. На его густых пепельных волосах неярко мерцала серебряная корона, а в серых, словно светлые сумерки, глазах трепетали неуловимо поблёскивающие звёздные искры. Он выглядел мудрым, как древний властитель, и могучим, как зрелый, опытный воин. Да он и был воином-властителем, этот исконный Владыка Раздола, пользующийся равным уважением среди эльфов и людей.
В середине стола напротив стены, украшенной шпалерами, в кресле под балдахином сидела прекрасная гостья, но в чертах её лица, женственных и нежных, повторялся — или, вернее, угадывался — мужественный облик хозяина дома, и вглядевшись внимательней, Фродо понял, что она не гостья, а родственница Элронда. Была ли она юной? И да и нет. Изморозь седины не серебрила её волосы, и лицо у неё было по-юношески свежим, как будто она только что умылась росой, и чистым блеском предрассветных звёзд лучились её светло-серые, как ясная северная ночь, глаза… но в них таилась зрелая мудрость, которую даёт только жизненный опыт, только опыт прожитых на земле лет. В её невысокой серебряной диадеме мягко светились круглые жемчужины, а по вороту серого, без украшений, платья тянулась чуть заметная гирлянда из листьев, вышитых тонкой серебряной нитью.
Такой предстала перед Фродо та, кого доводилось видеть немногим смертным: Арвен, дочь Элронда, в которой, как говорила молва, на землю воротилась краса Лучиэнь; а эльфы называли её Андомиэль: для них она была Вечерней Звездой. Долго жила она в Лориэне, долине за горами, вместе с роднёй по материнской линии, и лишь недавно возвратилась в дом отца, в Раздол. А её братья, Элладан и Элроил, странствовали где-то далеко; часто уходили они со следопытами Севера, потому что никогда не забывали о мучениях своей матери в логовищах орков.
Красота Андомиэль ошеломила Фродо — он с трудом верил, что живое существо может быть таким ослепительно красивым; а узнав, что ему приготовлено место за столом Элронда, он почти испугался: его смутила столь высокая честь. В особом кресле с несколькими подушками он был не ниже остальных гостей, но самому-то себе он казался крохотным и недостойным своих замечательных сотрапезников. Однако это чувство вскоре прошло. За столом царило непринуждённое веселье, а обильная и поразительно вкусная еда была под стать его аппетиту, так что некоторое время он смотрел главным образом в тарелку.
Но, утолив первый голод, он поднял голову, отыскивая взглядом своих друзей. Они сидели у верхнего конца одного из боковых столов, совсем рядом с возвышением, где стоял главный стол,- Пин, Мерри и его верный Сэм. Фродо вспомнил, как Сэма убеждали, что здесь он не слуга, а почётный гость — он хотел прислуживать Фродо. Однако Бродяжника Фродо не увидел.
Справа от Фродо восседал гном — необычайно важный и богато одетый. Его раздвоенная седая борода ниспадала на ослепительно белый камзол, закрывая пряжку серебряного пояса. С шеи спускалась массивная серебряная цепь, украшенная бриллиантами. Заметив, что Фродо на него смотрит, гном повернулся к нему и сказал:
— Здравствуй и процветай, уважаемый хоббит! — Он встал с кресла и, поклонившись, добавил: — Глоин, к вашим услугам,- а потом отвесил ещё один поклон.
Фродо удивился, однако не растерялся. Он встал и, не обратив ни малейшего внимания на посыпавшиеся с кресла подушки, ответил:
— Фродо Торбинс, к вашим услугам и к услугам вашей семьи.- Он поклонился гному и с интересом спросил: — Скажи, пожалуйста, ты — тот самый Глоин, один из двенадцати спутников великого Торина Дубощита?
— Совершенно верно,- подтвердил гном.- Он поднял с пола упавшие подушки и помог Фродо забраться в кресло.- Тебе я подобного вопроса не задаю, поскольку мне уже сообщили, что ты родственник и наследник нашего знаменитого друга Бильбо. Позволь мне поздравить тебя с выздоровлением.
— Большое спасибо,- искренне поблагодарил Фродо.
— Я слышал, что тебе и твоим спутникам довелось пережить в пути несколько очень странных приключений,- продолжил гном.- Хотел бы я знать, что могло заставить целых четверых хоббитов отправиться в путешествие? Ничего подобного не случалось со времён Бильбо. Впрочем, может быть, я слишком назойлив? Элронд и Гэндальф дали мне понять, что они не желают об этом распространяться.
— Их мудрость не вызывает у меня сомнений,- осторожно, но вежливо ответил Фродо. Он решил, что даже в гостях у Элронда о Кольце следует говорить с осторожностью; да ему и не хотелось о нём говорить.- Должен сознаться,- добавил он,- что мне в свою очередь не терпится узнать, зачем всеми уважаемый гном пустился в долгое и опасное путешествие, покинув свои чертоги в Одинокой Горе[1]?
— Мудрость Элронда и Гэндальфа несомненна,- тонко усмехнувшись, заметил Глоин.- Они намерены собрать Совет, и на нём, я думаю, мы многое узнаем. А пока — Глоин опять усмехнулся,- не поговорить ли нам о чём-нибудь другом?
Они понимающе поглядели друг на друга и завели разговор об их родных местах, который не иссякал до конца застолья. Вернее, говорил главным образом Глоин, потому что Хоббитанию, как считал Фродо, серьёзные происшествия обходили стороной (он твёрдо решил не упоминать о Кольце), а гному было что порассказать про последние события на севере Глухоманья. Он поведал Фродо, что владыкой земель между Мглистыми горами и Лихолесьем[2] стал теперь Гимбеорн Старый, сын Беорна, и границы его обширных владений не смеют нарушать ни орки, ни варги.
— Я уверен,- оживлённо рассказывал Глоин,- что по старой дороге из Дола в Раздол можно путешествовать, ничего не опасаясь, только благодаря беорнингам. Эти доблестные люди не дают перекрыть Горный Перевал[3] и Брод у Крутня[4]. Но их пошлины высоки и они по-прежнему не жалуют гномов,- покачав головой, добавил Глоин.- Зато в них нет ни капли вероломства, а это сегодня многого стоит. Но лучше всего к нам относятся люди из Дола. Хороший народ, эти бардинги. Сейчас ими правит внук Барда Лучника, старший сын Бейна, король Бранд. Он могуч, и его королевство теперь простирается далеко к югу и востоку от Эсгарота.
— А как поживает твой народ? — спросил его Фродо.
— У нас произошло множество событий, и плохих, и хороших,- ответил Глоин.- Но хороших, пожалуй, всё-таки больше. До сих пор нам везло, хотя тень от тучи, нависшей над Средиземьем, пала и на нас. Если хочешь, я с удовольствием расскажу тебе про нас поподробней. Но как только устанешь, сразу же оборви меня! На гнома, говорят, не найдёшь угомона, когда он растолкуется про свою кузницу.
И Глоин начал подробный рассказ о судьбе Подгорного царства гномов. Он встретил внимательного и чуткого слушателя: Фродо не прерывал его, не показывал, что устал, ни разу не попытался сменить тему, хотя уже через четверть часа перестал улавливать смысл рассказа, потерявшись среди многих странных имён и земель, о которых он и слыхом не слыхивал. Его, правда, порадовала весть о Даине — тот по-прежнему правил Подгорным царством. Ему шёл двести пятьдесят первый год, он пользовался всеобщим уважением и любовью, и был сказочно богат. Из десяти участников знаменитого похода, оставшихся в живых после Битвы Пяти армий, семеро так и оставались с ним: Двалин, Глоин, Дори, Нори, Бифур, Бофур и Бомбур. Бомбур стал таким толстым, что не может перебраться с дивана за стол — перед трапезой его поднимают шестеро молодых гномов.
— А что случилось с Балином, Ори и Оином? — спросил Фродо.
Лицо Глоина омрачилось.
— Мы не знаем,- ответил он.- В основном из-за Балина-то я и пришёл сюда просить совета у тех, кто живёт в Раздоле. Но сегодня давай поговорим о чём-нибудь более весёлом!
И Глоин пустился в описание всего, что гномы успели сделать в Доле и под Горой.
— У нас есть на редкость искусные мастера,- говорил он,- хотя в работе с металлом мы не в силах соперничать с нашими отцами, поскольку многие древние секреты утеряны. Оружие получается неплохое, однако до захвата Горы драконом кольчуги были прочнее, а мечи — острей, чем сейчас. Зато в рудном деле и строительстве мы превзошли своих предков. Посмотрел бы ты на каналы в Доле, на пруды и фонтаны! Видел бы мощёные цветными плитками дороги! А подземные залы и сводчатые переходы с каменными деревьями-колоннами, а террасы и башни на склонах Горы! Тогда бы ты смог воочию убедиться, что мы не бездельничали.
— Если смогу, я обязательно к вам наведаюсь,- пообещал Фродо.- Представляю, как изумился бы Бильбо, если бы увидел, как изменилась Драконова Пустошь!
— Ты его очень любишь, не так ли? — заметил Глоин и, посмотрев на Фродо, лукаво улыбнулся.
— Ещё бы! — воскликнул хоббит.- Да за одну встречу с ним я отдал бы все красоты и башни на свете!

Между тем пир подошёл к концу. Элронд и Арвен, встав из-за стола, направились к выходу из Трапезного зала, а за ними чинно последовали гости. Двери распахнулись, они миновали широкий коридор, ещё одни двери и вступили в следующий зал. Столов здесь не было, зато в огромном камине с резными колоннами по бокам ярко пылал огонь.
Рядом с Фродо незаметно очутился Гэндальф и пояснил:
— Это Каминный зал. Сейчас ты услышишь множество песен и преданий — если не уснёшь, конечно. Здешняя обстановка хорошо убаюкивает. В камине всегда поддерживают огонь; другого освещения практически нет. Обычно тут всегда пусто и тихо, если не считать праздничные дни, поэтому сюда приходят те, кто хочет отдохнуть и поразмышлять.
Когда Элронд занял своё обычное место, эльфы-менестрели начали петь, мелодично аккомпанируя себе на лютнях. Зал постепенно наполнялся, и Фродо с удовольствием смотрел на множество прекрасных лиц, освещённых золотистыми отсветами пламени, и любовался мягким блеском волос. Неожиданно он заметил с другой стороны камина одинокую фигурку и сочувственно подумал, что видит больного: тот сидел, прислонившись к колонне и опустив, как в глубоком сне, голову на грудь; лицо закрывал край тёмного плаща; рядом, прямо на полу, стояла чашечка для воды и лежал ломтик хлеба. «Бедный, он не смог прийти на пир,- подумал Фродо.- Но разве здесь болеют?»
Элронд встал и приблизился к камину.
— Пробудись, мой маленький друг,- сказал он с улыбкой. Потом обернулся к Фродо и добавил: — Приготовься. Наступает миг, о котором ты мечтал, Фродо. Вот друг, которого тебе так не хватало.
Тот, кто сидел у камина, поднял голову и откинул плащ.
— Бильбо! — радостно вскричал Фродо, бросаясь к нему.
— Здравствуй, малыш,- отозвался Бильбо.- Вот, наконец-то, и ты. Я знал, что ты сможешь пробраться в Раздол. Чудно, чудно! Итак, сегодняшний пир посвящён тебе, как я слышал? Надеюсь, тебе было весело?
— Почему же тебя-то на нём не было? — воскликнул Фродо.- И почему я тебя до сих пор не видел?
— Потому что ты спал,- ответил Бильбо.- А я навещал тебя каждый день и сидел с Сэмом у твоей постели. Что же до пиров, то последнее время я редко принимаю в них участие. У меня есть много дел поважнее.
— А что ты делаешь?
— Ну как же: сижу и размышляю. Это черезвычайно важное дело. И заниматься им, как правило, лучше всего здесь. Если только тебе не кричат «пробудись!»,- добавил он, покосившись на Элронда, и глаза у него были вовсе не заспанные.-
«Пробудись!» Я не спал, господин Элронд. Если желаете знать, вы все слишком рано закончили пир и помешали мне, а я как раз сочинял песню, но застрял на паре строк и размышлял над ними, только теперь уж, наверное, они так у меня и не сложатся. Здесь будет столько пения, что у меня все идеи из головы повылетят. Остаётся одна надежда — на помощь Дунадана. А кстати, где он?
— Его непременно отыщут,- рассмеявшись, пообещал хоббиту Элронд.- Вы уединитесь где-нибудь в уголке, и ты завершишь свою песню, а потом, под конец праздника, мы её послушаем и оценим.
За другом Бильбо тут же отправились, хотя никто не знал, где он и почему его не было на пиру.
Тем временем Фродо и Бильбо уселись рядом, а около них тут же пристроился Сэм. Хоббиты принялись оживлённо болтать в полголоса, не обращая внимания на праздничный гомон и удивительно мелодичные песни эльфов. У Бильбо было немного новостей. Он ушёл из Хоббитании куда глаза глядят, и оказалось, что глядят они в Раздол: ему хотелось жить среди эльфов.
— Я добрался сюда без всяких приключений,- рассказывал он,- немного отдохнул и отправился в Дол навестить моих друзей гномов. Это было моё последнее путешествие. Больше уж я никуда не пойду. Старины Балина там не оказалось. Потом я вернулся в Раздол, ну и обосновался здесь. Поделываю то да сё. Книгу свою помаленьку вот дописываю, ну и, конечно, изредка сочиняю песни. Эльфы их иногда поют — наверное, чтобы доставить мне удовольствие, потому что на самом деле для Раздола они не очень-то хороши. А ещё я слушаю и размышляю. Время здесь словно бы и не движется: оно просто есть, и всё. Поразительное место, что и говорить.
В Раздол стекаются все важные новости из-за Гор и с Юга, но я почти ничего не слышал о Хоббитании — только последние вести про Кольцо. Гэндальф бывал здесь часто, но только от него много не узнаешь: он стал даже более скрытным, чем раньше. Дунадан и тот рассказал мне больше. Подумать только, что моё колечко принесло столько тревог! Какая жалость, что Гэндальф так поздно во всём разобрался. Ведь я мог совершенно беспрепятственно принести его сюда сам много лет назад. Я подумывал даже, что стоит, пожалуй, вернуться в Торбу и забрать его, но я уже стар, да и они бы мне этого не позволили: я имею в виду Элронда с Гэндальфом. Они, похоже, уверены, что Враг повсюду меня разыскивает и, если поймает где-нибудь в глуши, то в колбасный фарш превратит.
А Гэндальф сказал: «У Кольца теперь новый хранитель, Бильбо. И если ты снова попытаешься вмешаться, это не принесёт добра ни тебе, ни другим». Странное высказывание, как раз в духе Гэндальфа. Но он обещал присмотреть за тобой, я и оставил всё, как есть. Страшно рад видеть тебя здесь живым и здоровым.
Бильбо помолчал, потом нерешительно посмотрел на Фродо.
— Оно у тебя с собой? — спросил он шёпотом.- Знаешь, после всего, что я слышал, я просто не в силах сдержать любопытства. Мне ужасно хочется ещё разок на него взглянуть.
— С собой,- помедлив, ответил Фродо. Ему — он и сам не понимал отчего — очень не хотелось вынимать Кольцо.- Оно выглядит точно так же, как раньше.
— Да, но мне бы только взглянуть разочек,- повторил Бильбо.
Одеваясь, Фродо обнаружил, что, пока он спал, кто-то повесил Кольцо на новой цепочке ему на шею. Цепочка была лёгкой, но прочной. Фродо медленно извлёк его. Бильбо протянул руку, но Фродо мгновенно отдёрнул Кольцо. К своему глубокому и горестному потрясению он внезапно обнаружил, что Бильбо куда-то исчез. Между ними словно упала пелена, сквозь которую на Фродо жадно глядела мелкая сморщенная тварь с голодным лицом и костлявыми, беспокойно шарящими руками. Ему захотелось ударить её.
Мелодичная музыка запнулась и заглохла. Бильбо глянул Фродо в лицо и провел рукой по глазам.
— Теперь я понимаю,- прошептал он.- Убери его! Прости меня: прости, что взвалил на тебя эту ношу, прости за всё. Неужели приключения никогда не кончаются? Видимо, так. Кто-то обязательно должен продолжить историю. Что ж, тут ничего не поделаешь. Интересно, есть ли смысл заканчивать начатую мной книгу? Впрочем, не хочу сейчас про это думать. Давай, перейдём к настоящим Новостям. Расскажи мне о Хоббитании!

Фродо спрятал Кольцо, и пелена исчезла, едва оставив по себе зарубку в памяти. Снова звучала вокруг музыка, пылал в камине огонь, а рядом сидел улыбающийся Бильбо и заворожённо слушал рассказ Фродо и поддакивания Сэма. Любые вести из родной Хоббитании, будь то вновь посаженное дерево или проказа малолетнего сорванца доставляли ему огромное удовольствие. Увлечённые жизнью Четырёх уделов, хоббиты не обратили внимания на рослого человека в тёмно-зелёном плаще, который неслышно приблизился и долго смотрел на них с доброй улыбкой. Наконец Бильбо заметил его.
— А вот и Дунадан! — сказал он племяннику.
— Бродяжник! — удивлённо воскликнул Фродо.- У тебя, оказывается, много имён.
— Во всяком случае, такого имени мне слышать не доводилось! — вмешался Бильбо.- За что ты его так прозвал?
— Так меня называют в Бри,- рассмеялся Бродяжник.- Под этим именем меня и представили.
— А почему ты зовёшь его Дунадан?
— Так величают Арагорна эльфы,- объяснил ему Бильбо.- Мне казалось, ты достаточно знаком с их языком, чтобы перевести «дун-адан»: человек Запада, нуменорец. Впрочем, сейчас не время для уроков! — Он отвернулся от Фродо и обратился Бродяжнику: — Где ты был, дружище? Почему тебя не видели на пиру? Там была леди Арвен.
— Знаю, но мне часто не хватает времени на радости,- серьёзно ответил хоббиту Арагорн.- Неожиданно вернулись Элладан с Элроилом. Мне надо было поговорить с ними немедленно — они привезли важные известия.
— Да-да, я понимаю, друг мой,- сказал Бильбо.- Но теперь, когда ты услышал их новости, у тебя найдётся немного времени? Мне не обойтись без твоей помощи. Элронд сказал, что этим вечером он хочет услышать мою новую песню, а я что-то застрял. Давай отойдём в уголок и докончим её!
— Давай,- улыбаясь, согласился Арагорн.

Фродо оказался предоставленным самому себе, потому что Сэм успел уснуть. Он чувствовал себя одиноким и заброшенным, хотя вокруг было много эльфов. Но они, не обращая на него внимания, отрешённо слушали песни менестрелей. Фродо тоже стал слушать.
Мгновенно красота мелодии и музыка вплетённых в неё, пусть и почти непонятных, слов заворожила его. Казалось, что слова обретают форму, и перед ним уже открывались видения дальних стран и блеск сокровищ, каких он и вообразить-то себе не мог; и отблески каминного пламени сгустились в золотистый туман над пенистыми морями, что вздыхали где-то у края мира, и заворожённость Фродо превращалась в сон, и вокруг него заструилась бескрайняя золотисто-серебряная река, и картины слились в неразличимый узор, и воздух затрепетал, и трепет этот пронзил его, заглушил все звуки и умчал в страну сновидений.
И долго блуждал он в дрёме, навеянной музыкой, пока она не превратилась в журчание воды, а затем неожиданно в голос, похожий на голос Бильбо, который декламировал нараспев. Сначала едва слышно, а потом яснее потекли слова:

В Арвении моряк Эрендил
Построил лебедь-ладью.
Решил направить он в Нимбертил
Лёгкую лодку свою.
Из ткани серебряной сшил паруса,
И светлой обшивка была.
А мачту сверкающий стяг украшал,
И мчалась ладья, как стрела.
Кольчугу звенящую он надел,
Древний доспех королей,
И руны на светлом щите начертал,
Что любых ударов сильней.
Из рога дракона лук сделан был,
А стрелы из эбонита
Колчан серебристый надёжно хранил;
Наличник был твёрже нефрита.
Прославленный меч он на пояс надел,
А шлем высокий венчал
Орлиный плюмаж; эльфийский берилл
На груди его ярко сверкал.
Под луной и под звёздами странствовал он
Далеко от северных стран,
По дивным, неведомым водам блуждал
Там, где времени счёт иссякал.
И сбившись с пути, в спешке он уплывал
От скрежета трущихся льдов,
От подземного пламени и от жары
Выжженных голых краёв.
И долго-долго в беззвёздной тьме
Скитался он без дорог,
И в Вечную Ночь ненароком заплыл,
Что свет рассеять не мог.
Среди слепой мглы неожиданно вихрь
В гневе крыла распростёр,
От Запада прочь угнал он ладью,
Унёс к Востоку её.
Но Элвинг слетела быстро к нему,
Сверкая, словно звезда,
И пламя живое рассеяло тьму,
И отступила беда.
Дивный вручила ему Силмарил,
Одела венец на чело.
И вновь ладью повернул Эрендил,
Сжав рулевое весло.

Но в Тарменеле вдруг ураган
Проснулся в ночи глухой.
Как смерть, могучий, пронёсся он,
Взвыл над морскою водой,
Вспенил во мраке седые валы,
Парус сорвал корабля,
И по морю, где смертные прежде не шли,
На Запад помчалась ладья.
И снова сквозь Вечную Ночь понесли
Ревущие воды его,
И чёрные гривы волн устремились
На берег, размытый давно.
Но вот с перламутровых берегов,
Там, где конец всех миров,
Зазвучал томительно-нежный напев
Под шёпот пенных валов.
И вот безмолвная встала гора
В сумерках первых лучей,
И показался вдали Элдамар,
Что лежит в конце всех морей.
И отпустила скитальца Ночь:
Он в белую гавань вошёл,
Где тени из вод морских гонит прочь
Свет башен твоих, Тирион.
То эльфов обитель была, Илмарин,
Гора, что как чистый хрусталь,
Там воздух живил, и немеркнущий свет
В зелёной долине сиял.
Там он от странствий своих отдохнул
И древние саги узнал,
И забытых напевов слова услыхал,
И сам их на лютне играл.
И эльфами в белое был он одет,
И семь раз возвестил о нём свет,
Когда по Каласириану он шёл,
Одинокий, в неведомый дол.
Он попал в неподвластный времени зал,
Где правит король эльдар,
Где годы бессчётны, как капли в реке,
В глуби Илмарина, прозрачной горе .

И тайные речи держались там
Об эльфах и роде людей,
И видел он то, что здесь никогда
Не явит никакой чудодей.
Построили новый корабль для него
Из мифрила и хрусталя,
Но не парус нёс его, не весло,
А нетленные вечно крыла
Мачту украсил его Силмарил,
Который сама Элберет
Подняла со стягом, словно огонь,
И дала нерушимый завет
Бег корабля в небеса устремить
За лунный и солнечный свет.
От вечносущих Окраинных гор,
Где потоки струят серебро,
Крылья помчали его легко,
В небеса взметнув высоко.
Туда, где Норланда воды бегут,
Свой он направил маршрут,

Чтобы дом увидать на туманной земле,
Хоть звездою сам стал в вышине.
Над Средиземьем пронёсся он
И услышал рыданья и стон
Смертных женщин и дев эльфийских напев,
Что к лучистой звезде обращён.
Но завет нерушимый теперь он нёс:
Не знать покоя нигде,
Пока свет луны неугасим,
Блуждать по небесной стезе,
И с вечерних туманов вплоть до зари
Украшать небосвод голубой,
И вечно средь звёзд огонь свой нести,
Стать Закатной Звездой.
Такую судьбу принять он решил:
Символом Запада стал Эрендил.

Пение смолкло. Фродо открыл глаза и увидел, что Бильбо сидит на стуле, окружённый слушателями, а те улыбаются и хлопают.
— Ещё раз, пожалуйста,- попросил один из эльфов.
Бильбо встал и поклонился.
— Я польщён, Линдир,- сказал он,- но повторить всё целиком будет трудновато.
— Только не тебе,- рассмеялись эльфы.- Ты никогда не устаёшь повторять собственные стихи. Однако мы и в самом деле не можем ответить на твой вопрос после одного прослушивания.
— Как! — воскликнул Бильбо.- Вы не можете сказать, какие строки принадлежат мне, а какие — Дунадану?
— Нам не так-то легко провести различие между двумя смертными,- возразил эльф.
— Чепуха, Линдир,- фыркнул Бильбо.- Если ты не можешь отличить человека от хоббита, то ты вовсе не такой знаток, каким я тебя считал. Тут сходства не больше, чем у гороха с яблоком.
— Может быть,- рассмеялся Линдир.- Без сомнения, одна овца совершенно не похожа на другую — с точки зрения овцы. Или пастуха. Но мы ведь не изучаем смертных. У нас другие заботы.
— Не хочу с тобой спорить,- отмахнулся Бильбо.- Меня что-то от стольких песен и музыки в сон потянуло. Оставляю вас гадать над ответом, коли угодно.
Он поднялся и подошёл к Фродо.
— Ну вот, с этим покончено,- тихо сказал он.- Прошло даже лучше, чем я ожидал. Меня не часто просят повторить песню ещё раз. А тебе она понравилась?
— Да, только я и пытаться не буду ответить на твой вопрос,- улыбнулся Фродо.
— А тебе и не надо,- сказал Бильбо.- Дело в том, что фактически она целиком моя. Если конечно не считать строки с эльфийским бериллом, на которой настоял Арагорн. Ему это казалось очень важным, уж не знаю почему. А что касается всего остального, то он явно решил, что предмет гораздо выше моих способностей, и сказал только, что раз уж я набрался дерзости сочинять стихи об Эрендиле в доме Элронда, то он мне в этом не помощник. Полагаю, он совершенно прав.
— Не знаю,- отозвался Фродо.- Лично мне песня показалась вполне уместной, только вот объяснить не могу. Понимаешь, когда ты начал, я дремал, а песня словно бы продолжила рассказ о том, что мне грезилось. Я и голос-то твой узнал только под конец.
— Да, здесь при всём старании трудно не заснуть, — согласился Бильбо.- Пока не привыкнешь. Хотя хоббиту ни в жизнь не угнаться за эльфами в пристрастии к музыке, песням и сказаниям. Вот уж чем они никогда не пресыщаются, словно это хорошая еда. Даже больше того: за ними они и вовсе могут забыть о еде. И продолжать тут будут ещё долго… Знаешь что, давай-ка ускользнём потихоньку отсюда, чтобы нам не мешали спокойно поговорить.
— А нам можно? — спросил Фродо.
— Конечно. Это ведь просто приятное времяпрепровождение: насильно никого не держат. Приходи и уходи, когда пожелаешь, только не шуми.

Хоббиты встали и начали незаметно пробираться к выходу из зала. Сэма они решили не будить — он крепко спал с безмятежной улыбкой на лице. Несмотря на то, что Фродо был рад обществу Бильбо, порог Каминного зала он переступал с некоторым сожалением. Они были ещё в дверях, когда одинокий чистый голос затянул песню:

А Элберет Гилтониэль,
Силиврен пенна мириэль
О менель аглар эленат!
На-чаеред палан-дириэль
О галадриммин эннорат,
Фануилос, ле линнатон
Неф аэр, си нэф аэрон!

Фродо задержался на мгновение и оглянулся. Элронд неподвижно сидел в своём кресле, и отблески огня, словно солнечные блики, просвечивающие сквозь листву, золотили его спокойное лицо. Ряжом с Элрондом сидела леди Арвен, а возле неё стоял Арагорн; тёмный плащ был небрежно откинут назад, под ним мерцала эльфийская кольчуга, на груди ярко сверкала звезда. Они с Арвен о чём-то беседовали, а потом Фродо показалось, что Арвен повернулась к нему, и свет её глаз пронзил ему сердце.
Он стоял, зачарованный этим взглядом, а слова песни, сливаясь с музыкой, сыпались, как драгоценные брызги.
— Это гимн Элберет,- сказал Бильбо.- Они ещё не раз споют сегодня и его, и другие песни о Благословенной Земле. Пойдём!
Он отвёл Фродо в свою маленькую комнатку. Из её окна, обращённого к югу, открывался вид на сады и глубокое ущелье реки Бруинен. Некоторое время они просто сидели, глядя в окно на яркие звёзды над лесами, которые карабкались по крутым склонам, и тихо беседовали. Они больше не обсуждали незначительные новости далёкого Шира, не говорили о тёмной тени и об опасностях, которые окружали их, а толковали о всех прекрасных вещах, которые встречали в этом мире: об эльфах, звёздах, деревьях и тихой, ласковой осени.

Наконец послышался стук в дверь.
— Прошу вашего прощения,- сказал Сэм, просунув в комнатку голову,- я просто хотел спросить, не надо ли вам чего-нибудь?
— Прошу твоего прощения, Сэм Скромби,- откликнулся Бильбо,- но по-моему ты просто хотел напомнить, что твоему хозяину пора спать.
— Да что ж, сэр, ведь завтра, я слыхал, с самого утра Совет, а он ведь и встал-то сегодня в первый раз.
— Всё правильно, Сэм,- рассмеялся Бильбо.- Беги и сообщи Гэндальфу, что он пошёл спать. Доброй ночи, Фродо! Как же приятно было тебя снова повидать! В конце концов, с кем же и побеседовать по-настоящему, как не с хоббитом. Но за последнее время я очень постарел и, боюсь, что главы о твоём путешествии ты будешь вписывать в мою книгу сам. Доброй ночи! А я, наверное, погуляю по парку и полюбуюсь на звёзды Элберет. Приятных снов!

Совет

На другой день, проснувшись с рассветом, Фродо, превосходно отдохнувший и бодрый, решил прогуляться по террасам на высоком берегу шумного Бруинена. Когда он оделся и вышел в сад, из-за отдалённой горной гряды вставало холодное, бледное солнце, бросавшее косые лучи сквозь лёгкую серебристую дымку; на жёлтых листьях и в паутине среди кустов блестели капельки росы. Сэм молча шагал с ним рядом, вдыхая осенние запахи, и удивлённо посматривал на далёкие вершины, покрытые сверкающими снежными шапками.
На каменной скамье у поворота дорожки они увидели Бильбо и Гэндальфа, погружённых в беседу.
— Привет! С добрым утром! — поздоровался с ними Бильбо.- Ну как, Фродо, готов к большому Совету?
— Готов к чему угодно,- ответил Фродо.- Но охотнее всего я сегодня погулял бы и осмотрел долину. Меня так и манит в тот сосновый лес! — Он кивнул в сторону бора, черневшего немного к северу на вершине склона.
— Погуляешь попозже, если удастся,- сказал ему Гэндальф.- Но я бы не стал загадывать вперёд. Сегодня нам нужно многое выслушать и обсудить.

Неожиданно до них донёсся звонкий удар колокола.
— Элронд созывает участников Совета,- подымаясь со скамьи, воскликнул Гэндальф.- Пойдёмте! Вы оба приглашены: и Бильбо, и Фродо.
Маг зашагал по извилистой дорожке обратно к дому. Бильбо и Фродо поспешили следом, а за ними без всякого приглашения решительно зашагал Сэм, про которого в эту минуту попросту забыли.
Гэндальф подошёл к той самой веранде, где накануне Фродо встретился с друзьями. Подымаясь по лестнице, Фродо оглянулся. Солнце уже залило всю долину, под обрывом в пенистых берегах весело бурлила река, пели птицы, и Фродо показалось, что его заключения, так же как разговоры о грозной туче, встающей над миром, просто приснились ему,- слишком спокойным, ясным и ласковым было это осеннее утро; но лица, повернувшиеся им навстречу, когда они вошли в зал Совета, были мрачны.
Первым Фродо увидел Элронда, потом заметил Глорфинделя и Глоина; а в углу в стороне от прочих сидел Арагорн, и на нём снова был выцветший походный плащ. Остальных Фродо не знал. Элронд указал ему место возле себя, оглядел собравшихся и сказал:
— Позвольте, друзья, представить вам хоббита Фродо, сына Дрого. Немногие приходили сюда сквозь большие опасности и по более важному делу.
Потом Элронд назвал хоббиту тех, кого Фродо видел впервые. Рядом с Глоином сидел молодой гном — его сын Гимли, рядом с Глорфинделем несколько других советников Элронда, главным из которых был Эрестор, близ которого сидел Галдор, эльф из Серой Гавани, прибывший в Раздол по поручению Кирдана Корабела[5], а также странно одетый в зелёное и коричневое эльф Леголас, посланец своего отца Трандуила, короля эльфов Северного Лихолесья. Немного поотдаль от них сидел высокий темноволосый человек с жёстким взглядом светло-серых глаз на красивом, благородном и мужественном лице.
Он был одет для путешествия верхом; его богатая одежда и подбитый мехом плащ носили следы долгого и трудного пути. На грудь спускалось серебряное ожерелье с белым камнем, волосы обрезаны до плеч, через плечо перевязь с огромным оправленным в серебро охотничьим рогом, который лежал на коленях. Человек разглядывал Бильбо и Фродо с неожиданным удивлением.
— А это,- обратился Элронд к Гэндальфу,- Боромир, человек с Юга. Он прибыл сюда на рассвете за советом. Я пригласил его, потому что здесь он получит ответы на свои вопросы.

Не всё, что обсуждалось на Совете Элронда, надобно пересказывать в нашей истории. Многое говорилось о событиях в окружающем мире, особенно на Юге и в обширных землях восточнее Гор. Об этом Фродо уже слышал довольно много, но рассказ Глоина был новостью и для него, так что когда слово предоставили гному, хоббит принялся слушать очень внимательно. Оказалось, что окружённые великими творениями своих рук гномы Одинокой Горы давно уже ощущают смутную тревогу.
— Много лет назад,- рассказывал Глоин,- нас обуяла тяга к переменам. Всё началось незаметно, исподволь. Пошли всяческие перешёптывания; заговорили, что не худо бы найти пристанище попросторней, что в мире есть места побогаче и овеянные большей славой. Вспомнили о Мории, или как мы называем её, Казад-думе, созданной великими трудами наших отцов. Многие утверждали, что настало время вернуться в наши исконные владения.
Мория! Мория!… — вздохнул Глоин.- Чудо Северного мира! Слишком глубоко врылись мы там и пробудили безымянный ужас. Надолго опустели огромные залы, когда дети Дарина бежали. Но сейчас мы снова заговорили о ней с тайной надёждой вернуться, и всё же не без страха, ибо короли сменялись королями, но на протяжении многих поколений ни один гном не смел войти в ворота Казад-дума, кроме Трора, а Трор погиб там. Тем не менее, Балин наконец прислушался к шёпоту и решился идти. Он взял с собой Ори и Оина, а также много других отважных гномов, и, хотя Даин отпустил их с большой неохотой, отправился с ними на юг.
Это было почти тридцать лет тому назад. Вначале Балину сопутствовала удача: присланный от него гонец рассказал, что они проникли в Морию и начали восстанавливать брошенные жилища. Но с тех пор никто не слышал о Балине.
Ну вот. А потом, около года назад, к Даину прибыл ещё один гонец, но не из Мории, а из Мордора. Он явился ночью, на чёрном коне, и, вызвав Даина к вратам, сказал, что Саурон Великий желает его дружбы. Кольца он даст за неё, такие же, как давал в древности; после чего гонец начал настойчиво выпытывать про хоббитов: как они выглядят и где живут. «Ибо Саурону известно,- заявил он,- что одного из них ты некогда знал».
Даин не сразу нашёлся с ответом, и тут мерзкий голос гонца смягчился — стал почти сладким, если бы мог. «В знак будущей дружбы,- сказал он — Саурон просит найти этого вора — именно так выразился гонец — и отнять у него, добром или силой, безделушку, паршивенькое колечко, которое он когда-то украл. Кольцо ничего не стоит, но Саурон Великий хочет увериться в твоей дружбе на деле. Найди его, и Три Кольца, которыми в древности владели ваши предки, вернутся к тебе, да и царство в Мории навеки перейдёт к вам. Найди хотя бы сведения о воре, жив ли он ещё и где находится, и тебе обеспечена щедрая награда и вечная дружба Великого Властелина. Откажись, и обстоятельства сложатся далеко не так удачно. Посмеешь ли ты отказать?»
Последние слова вырвались у него со змеиным шипом, так что все, кто стоял рядом, вздрогнули, но Даин ответил: «Я не скажу ни да, ни нет. Мне надо обдумать твои слова, ибо посулы слишком щедры».- «Думай, но не трать слишком много времени»,- с явной угрозой проговорил гонец.- «А разве я не властен над своим временем?» — не теряя достоинства, спросил Даин.- «Пока ещё властен»,- буркнул гонец и, не попрощавшись, скрылся во тьме.
С той ночи наших старейшин гложет мрачная тревога. Даже если бы голос гонца не был столь мерзок, мы и без того знали, что слова его обманчивы и опасны, поскольку нам ведомо, что Сила, вернувшаяся в Мордор, Сила, которая постоянно предавала нас в древности, не изменилась. Дважды возвращался гонец Саурона и дважды уезжал, не получив ответа. Он назначил нам последний, по его словам, срок — и явится за ответом в конце этого года.
Вот Даин и послал меня в Раздол предупредить Бильбо, что его разыскивает Враг, и узнать, если возможно, зачем Врагу понадобилось это кольцо, которое ничего не стоит. И ещё нам настоятельно необходим совет Элронда. Ибо Тень растёт и подползает всё ближе. Нам стало известно, что гонцы Саурона приходили и в Дол, к королю Бранду, и король испуган. Мы боимся, что он может дрогнуть. У его восточных границ уже копятся военные силы. Если гонцы не получат ответа, Враг двинет подчиняющихся ему людей и на Бранда, и на Даина.
— Ты пришёл вовремя,- сказал Элронд.- Сегодня ты услышишь всё необходимое, чтобы понять цели Врага. У вас нет иного выхода, кроме сопротивления ему, даже без надежды победить. Но вы не одиноки. Ты узнаешь, что ваши тревоги — лишь часть опасности, нависшей над западным миром. Кольцо! Что нам делать с этим Кольцом, паршивеньким колечком, безделушкой, которую захотелось получить Саурону? Именно это вы призваны решить здесь.
Я сказал призваны,- продолжал Элронд,- однако не я созвал вас сюда, гости из дальних краёв. Вы пришли сами, пришли в одно время и встретились, словно бы случайно. Но это не так. Скорее, изначально было определено, что нам, именно нам, собравшимся здесь, и никому иному, предстоит решить, как отвести опасность, нависшую над миром.
А потому будем открыто говорить о том, что до сих пор было известно лишь очень немногим. И прежде всего, чтобы опасность была ясна, будет рассказана История Кольца — с самого начала и вплоть до сегодняшнего дня. Я начну рассказ; закончат его другие.

Голос Элронда, спокойный и звучный, отчётливо слышали все приглашённые. Элронд говорил о Второй эпохе, когда были выкованы Кольца Власти, и о древнем Властелине Мордора — Сауроне. Некоторым гостям были знакомы отдельные части этой истории, но всю её не знал никто, и гости слушали, затаив дыхание, об эльфах-кузнецах Эрегиона, их дружбе с Морией, настойчивой тяге к знаниям, из-за которой они и угодили в ловушку к Саурону, поскольку в те времена его внешний облик не выдавал злой сути. Эльфы приняли его помощь и достигли замечательного мастерства, а он выведал все их секреты и предал их, и втайне выковал в Огненной горе[6] Одно Кольцо, чтобы стать их господином. Но Келебримбор узнал об этом и спрятал сделанные им Три Кольца, и началась война, и страна была опустошена, и ворота Мории закрылись.
Затем Элронд проследил судьбу Кольца через все последующие годы, но так как история эта известна повсеместно, поскольку была внесена в летописи самим Элрондом, нет нужды её пересказывать. Ибо это долгая повесть, полная великих и ужасающих деяний, и, хотя Элронд передавал её вкратце, солнце высоко поднялось в небе и утро кончилось прежде, чем он завершил рассказ.
О Нуменоре говорил он, его расцвете и падении, и о том, как Короли людей вернулись в Средиземье из морских бездн, принесённые на крыльях бури. Затем Элендил Высокий со своими могучими сыновьями Исилдуром и Анарионом стали великими владыками и основали Северное королевство в Арноре и Южное в Гондоре, выше устья Андуина. Но Саурон из Мордора напал на них, и они заключили Последний Союз людей и эльфов, и в Арноре были собраны объединённые дружины Гил-галада и Элендила.
Элронд помолчал немного, вздохнул и продолжил:
— Мне хорошо памятен блеск их знамён, который приводил на память славу эпохи Эльдер и войска Белерианда, столь много знатных принцев и капитанов собралось под ними. И все же не столь много и не столь прекрасных, как в дни, когда был разрушен Тангородрим, и эльфы решили, что со злом покончено навеки, но ошиблись.
— Памятен? Тебе? — произнёс Фродо, от изумления высказав свою последнюю мысль вслух.- Но мне казалось…- он запнулся, смущённый тем, что Элронд повернулся к нему.- Я думал, что Гил-галад погиб целую эпоху назад.
— Ты прав,- серьёзно ответил ему Элронд.- Но мои воспоминания восходят к эпохе Эльдер. Моим отцом был Эрендил, рождённый в Гондолине до его падения, а матерью Элвинг, дочь Диора, сына Лучиэнь из Дориата. Я — свидетель трёх эпох Западного мира, многих поражений и многих бесплодных побед.
Я был герольдом Гил-галада и шёл с его войском. Я участвовал в Битве в Дагорладе перед Чёрными Воротами Мордора, которая завершилась нашей победой, поскольку копью Гил-галада, Аиглосу, и мечу Элендила, Нарсилу, никто не мог противостоять. Я видел последний поединок на склонах Ородруина, в котором погиб Гил-галад и пал Элендил, и Нарсил сломался под его телом; но и сам Саурон был повержен, и Исилдур отрубил палец с его руки обломком меча своего отца и взял Кольцо себе.
— Так вот что случилось с Кольцом! — вскричал Боромир.- Если на Юге и были такие предания, они давно забыты. Я слышал о Великом Кольце того, чьего имени мы не называем, но у нас полагали, что оно исчезло под руинами его первого королевства. А им завладел Исилдур! Вот это действительно новость!
— Увы, именно так,- подтвердил Элронд.- Исилдур взял его, хотя не должен был этого делать. Кольцо следовало тогда же, прямо на месте, бросить в пламя Ородруина, где оно родилось. Но не многие заметили, что сделал Исилдур. В последней, смертной схватке он один стоял рядом со своим отцом, а с Гил-галадом — лишь я и Кирдан. Но Исилдур не прислушался к нашему совету.
«Мой брат и отец погибли, и оно будет вирой за них»,- сказал он, и, хотели мы того или нет, сохранил его для себя. Но вскоре оно предало его, и Исилдур погиб,- поэтому на Севере это Кольцо называют Проклятием Исилдура. Однако смерть, быть может, лучшее из того, что ещё могло произойти с ним.
Обо всём этом знали только на Севере, и то лишь немногие. Ничего удивительного, Боромир, что ты слышишь об этом впервые. С Ирисной низины[7], где пал Исилдур, через горы после долгих блужданий вернулись всего три человека. Одним из них был Охтар, оруженосец Исилдура, который принёс обломки меча Элендила и отдал их Валандилу, наследнику Исилдура. Валандил был тогда совсем ребёнком и оставался здесь, в Раздоле. Но Нарсил сломан, его блеск померк, и до сих пор он не перекован.
Я назвал победу Последнего Союза бесплодной? Не совсем так, однако она была неполной. Саурон был низвергнут, но не уничтожен. Кольца он лишился, но оно уцелело. Чёрная Крепость была разрушена, но фундамент её остался, поскольку создан был силой Кольца, и пока существует оно, будет стоять и он. Много эльфов, много могучих людей и их союзников пали в этой войне. Погиб Анарион, погиб Исилдур, не стало Гил-галада и Эрендила. Никогда больше не заключить людям и эльфам подобного союза, ибо людей становится всё больше, а перворождённых — всё меньше, и пути их разошлись. И неуклонно, с того самого дня, угасает раса нуменорцев, а нить их жизни становится всё короче.
На Севере после войны и резни на Ирисной низине число людей Запада резко сократилось; их город Аннуминас у Сумеречного озера[8] опустел, и его разрушило время; наследники Валандила переселились в Форност на Северном Взгорье, но и этот город давно заброшен. Местные жители называют его Мертвяцкими Стенами[9] и опасаются туда забредать, ибо уменьшившееся население Арнора было уничтожено врагами, а от их королей остались лишь поросшие полынью курганы.
На Юге королевство Гондор держалось долго, и было время, когда слава его росла, напоминая о мощи Нуменора, но затем и оно пришло к концу. Гондорцы строили высокие башни, неприступные крепости и большие гавани для своих многочисленных кораблей, а перед крылатой короной Королей склонялись люди, говорящие на многих языках. Столицей королевства был Осгилиат, Звёздная Цитадель, раскинувшийся на обоих берегах Андуина. На востоке, на плече Чёрных гор[10], была построена Минас Итил, Крепость Восходящей Луны, а на западе, у подножия Белых гор, Минас Анор, Крепость Заходящего Солнца. Там, в королевских садах, росло Белое Дерево из семени, привезённого Исилдуром через пучины вод, а семя того Дерева происходило из Эрессеи, а до того — с Заокраинного Запада в День до начала дней, когда мир был молод.
Но с течением быстролётных лет Средиземья угас род Менелдила, сына Анариона, и Дерево засохло, а кровь нуменорцев смешалась с кровью менее знатных людей. Потом стражей, охранявших стены Мордора, сморил сон, и тёмные силы снова прокрались в Горгорот. Спустя некоторое время они вышли оттуда, захватили Минас Итил и остались в ней, наполнив её ужасом; и она стала Минас Моргулом, Крепостью Колдовства. Тогда Минас Анор была переименована в Минас Тирит, Сторожевую Крепость, и между этими двумя крепостями началась нескончаемая война, и Осгилиат, лежавший между ними, был опустошён, и в его развалины вошли тени.
Так обстояли дела на протяжении множества поколений людей. Но правители Минас Тирита всё ещё борются, отбрасывая врага, и держат открытым путь по Великой реке от Аргоната к Морю. Здесь мой рассказ подходит к концу. После того, как в дни Исилдура Одно Кольцо бесследно исчезло, Три Кольца получили свободу. Однако сейчас они снова в опасности, ибо, на горе нам, Кольцо Всевластья нашлось. О том, как это произошло, поведают другие, поскольку моя роль в последних событиях была мала.

Едва Элронд смолк, поднялся Боромир, высокий и гордый.
— Досточтимый Элронд,- произнёс он,- разреши мне сперва дополнить твой рассказ про Гондор, ибо я пришёл воистину из Гондора, и всем, конечно же, будет полезно знать, что там происходит,- ибо, как я полагаю, немногие знают о наших деяниях и потому мало представляют опасность, которая грозит им, если мы в конце концов погибнем.
Верьте, в Гондоре кровь Нуменора не иссякла, и не окончательно забыты ещё её гордость и величие. Наша доблесть и поныне сдерживает дикарей Востока и не даёт разлиться ужасу Моргула; и только благодаря этому в странах, что лежат за нами, оплотом Запада, сохраняется мир и благополучие. Но если переправа через Андуин будет захвачена, что тогда?
А час этот, быть может, недалёк. Безымянный Враг снова восстал. Дым опять поднимается над Ородруином, который мы называем Горой Рока[11]. Силы Чёрной страны растут, и нас осаждают со всех сторон. Когда Враг вернулся, людям пришлось оставить Итилию, прекрасные земли на восточном берегу Андуина, хотя мы сохранили там военные силы и укреплённые заставы. Но в этом году, в июне, нас атаковала огромная армия, вышедшая из Мордора, и буквально смела прочь. Нас превзошли не только численностью, хотя Мордор объединился с вастаками и жестокими харадримцами,- им помогала сила, с которой мы прежде не сталкивались.
Некоторые говорят, что эта сила принимает облик огромного чёрного всадника, тёмной тени под луной. Где он появляется, враги начинают сражаться, как одержимые, а наших воинов, даже храбрейших из них, сковывает ужас, так что и конные, и пешие бегут перед ним. После той битвы с восточного берега вернулись лишь жалкие остатки наших сил, разрушив за собой последний мост, который ещё сохранился среди руин Осгилиата.
Я был в отряде, удерживавшем мост, который рухнул за нашими спинами. Спастись вплавь удалось лишь четверым: моему брату, мне и ещё двум воинам. Но мы пока закрепились на западном берегу Андуина и продолжаем сражаться; и те, кого мы прикрываем собой, воздают нам хвалу всякий раз, как слышат наше имя,- много хвалы, но мало помощи. И на наш зов откликнутся теперь только всадники Рохана.
В сей злой час мне пришлось отправиться с поручением к Элронду через множество опасных лиг: сто и десять дней провел я в пути совсем один. Но я пришёл не за военным союзом, ибо сказано, что сила Элронда не в оружии, а в мудрости. Я пришёл за советом и разгадкой непонятных слов, поскольку в канун той внезапной атаки моему брату приснился тяжёлый сон, а потом он снова увидел похожий сон, и один раз его видел я.
Мне снилось, что небо на востоке потемнело, там собиралась гроза, но бледное свечение на западе ещё не исчезло, и из этого свечения донёсся далёкий, но ясно различимый голос, который прокричал:
Меч, что был сломан, ступай искать;
Имладрис его обитель;
Сильней чар Моргула совет там дать
Может исконный правитель.
Час роковой должен скоро пробить,
Нельзя повернуть время.
Чтоб Исилдура Проклятье избыть
Возьмет невысоклик бремя.
Мы с братом не поняли этих слов, а обратившись к нашему отцу, Денетору, Правителю Минас Тирита, которому хорошо знакомы легенды Гондора, узнали только, что Имладрис — это древнее название, которое эльфы дали далёкой северной долине, где живёт Элронд Полуэльф, величайший из знатоков древних преданий. Тогда мой брат, видя, как отчаянно наше положение, решил, что сон этот пророческий и ему необходимо разыскать Имладрис; но поскольку дорога туда неведома и опасна, я взял это путешествие на себя. С большой неохотой отпустил меня отец, и долго пришлось мне блуждать по забытым тропам, ибо многие слышали о доме Элронда, но мало кто знает, где он.

— И здесь, в доме Элронда, ты многое поймёшь,- сказал Арагорн, вставая. Он бросил свой меч на стол перед Элрондом, и все увидели, что лезвие переломлено надвое.- Вот Меч, что был сломан!
— Кто ты? И что связывает тебя с Минас Тиритом? — в крайнем изумлении спросил Боромир, окинув взглядом худое лицо следопыта и его выцветший плащ.
— Он Арагорн, сын Арахорна,- произнёс Элронд.- Отдалённый, но единственный и прямой наследник Исилдура из Минас Итила, сына Элендила. Он предводитель тех немногих, кто остался на севере от народа дунедаинов.
— Значит, оно принадлежит тебе, а вовсе не мне! — воскликнул потрясённый Фродо и вскочил на ноги, словно ожидал, что сейчас от него потребуют Кольцо.
— Оно не принадлежит ни мне, ни тебе,- возразил Арагорн.- Но так уж было предопределено, что именно ты на время стал его владельцем.
— Достань Кольцо, Фродо,- торжественно проговорил Гэндальф.- Время пришло. Подними его, и тогда Боромиру станет ясен смысл оставшейся части загадки.

В зале воцарилась мёртвая тишина, все лица обратились к Фродо; а он, растерянный и странно испуганный, чувствовал, что не хочет показывать Кольцо, ему даже дотронуться до него было трудно. Хоббиту захотелось очутиться как можно дальше отсюда. Кольцо в его дрожащей руке искрилось и блестело.
— Узрите Проклятие Исилдура! — произнёс Элронд.
— Невысоклик! — пробормотал Боромир, не отрывая горящих глаз от золотого кольца.- Так значит, роковой час Минас Тирита наконец пробил? Но тогда зачем нам искать сломанный меч?
— Слова были роковой час, но не роковой час Минас Тирита,- поправил Боромира Арагорн.- Но роковой час действительно близок, и время призывает нас к великим делам. Ибо Меч, что был сломан, это меч Элендила, который сломался с его гибелью, и потомки Элендила сберегли его, хотя ничего другого не сохранили, поскольку в древности арнорцам было предречено, что он будет перекован, когда отыщется Проклятие Исилдура. Ты видишь Меч, который искал. Так хочешь ли ты, чтобы род Элендила вернулся на земли Гондора?
— Я пришёл за ответом на загадку, а не за благодеяниями,- гордо ответил Боромир,- Но на Гондор обрушились тяжкие испытания, и не нам отказываться от меча Элендила… если то, что кануло в тени прошлого, и впрямь может вернуться.
Он снова посмотрел на Арагорна, и во взгляде его ясно читалось сомнение.
Фродо почувствовал, что Бильбо злится: его явно оскорбило недоверие Боромира. Внезапно он вскочил на ноги и выпалил.
Неярок чистого золота блеск,
Ушедший скитаться — в глуши не исчез;
Мороз не тронет глубоких корней,
Старость — ничто для крепких ветвей.
Под пеплом спящий огонь — оживёт;
Вспышка света тени прорвёт,
Обломки снова станут мечём,
Лишённый короны — вновь королём.
— Может, это и не очень складно, да зато к месту — если тебе мало слов Элронда. Право же, коль уж ради них ты провел в пути сто десять дней, то лучше бы прислушаться к ним! — Фыркнув, Бильбо сел на место и шепнул Фродо: — Я сам их сочинил, уже давно, для Дунадана, когда он впервые рассказал мне о себе. Даже жаль немного, что мои приключения уже позади, так что я не смогу пойти с ним, когда придёт его время.
Арагорн улыбнулся хоббиту и опять обратился к Боромиру:
— Я прощаю тебе твоё недоверие. Мне ли не знать, что я не похож на величественные изваяния Элендила и Исилдура, стоящие в тронном зале Денетора. Я всего лишь потомок Исилдура, не сам Исилдур. У меня за плечами долгая суровая жизнь, и те лиги, что отделяют Раздол от Гондора — лишь малая часть тех бесконечных лиг, которые насчитывает мой путь. Я пересёк множество рек и гор и прошёл по многим равнинам даже в далёких землях Рхана и Харада, где светят незнакомые и чужие нам звёзды.
Но своей родиной я считаю Север. Ибо здесь, со времён Валандила, рождались и умирали все мои предки. Мы вели нелёгкую жизнь, и нас оставалось всё меньше, однако в неразрывной череде поколений — от отца к сыну — передавался Меч… И вот что ещё я скажу тебе, Боромир, прежде чем кончить. Мы одиноки, следопыты Глухоманья; мы охотники… но охотники за любыми прислужниками Врага, которых можно встретить повсюду — не только в Мордоре.
Гондор, Боромир, был неприступной крепостью, нам же выпала другая участь. Есть много тёмных сил, против которых бессильны ваши крепкие стены и яркие мечи. Вы мало что знаете о землях вне ваших границ. Ты сказал, мир и благополучие? Не будь нас, Север не знал бы их. Безымянный страх разогнал бы жителей. Но когда тёмные силы выползают из мглистых безлюдных ущелий, из чёрных лесных чащоб, их неизменно встречают следопыты — и обращают в бегство. Кто смел бы пуститься в путь, кто чувствовал бы себя спокойно даже в самом мирном краю или ночью за стенами своего дома, если бы дунедаины спали или если бы все сошли в могилу?
А мы не слышим даже слов благодарности. Путники подозрительно косятся на нас, а селяне награждают презрительными кличками. Один толстяк, живущий всего в дне пути от таких существ, что умер бы от страха, только услышав про них, зовет меня — не желая оскорбить! — Бродяжником. Он не знает, зачем мы странствуем, и снисходительно жалеет неприкаянных скитальцев. Но нам не нужна его благодарность. Он, подобно всем его сородичам и соседям, живёт спокойно, мирно и счастливо — вот что «скитальцы» считают наградой. Вернее, считали, пока шли годы и росла трава над руинами прошлого.
Но сейчас мир опять начинает меняться. Наступает новое время. Проклятие Исилдура нашлось. Нам предстоит великая битва. Сломанный Меч будет перекован. Я отправлюсь в Минас Тирит.
— Ты говоришь, Проклятие Исилдура нашлось,- ответил ему Боромир.- Я видел блестящее колечко в руке невысоклика; однако считается, что Исилдур погиб ещё до начала этой эпохи. Почему Мудрые уверены, что показанное колечко и есть его кольцо? Где оно было все эти годы, пока его не принёс сюда столь странный гонец?
— Ты узнаешь об этом,- сказал Элронд.
— Однако не сейчас, уважаемый хозяин? — очень обеспокоенно осведомился Бильбо.- Дело уже к полудню, и мне обязательно нужно подкрепиться.
— Я ещё не вызывал тебя,- сдерживая улыбку, сказал ему Элронд.- Однако сейчас действительно твой черёд. Прошу! Расскажи нам свою историю. Если ты не создал из неё поэму, то так уж и быть, изложи всё в прозе. Чем короче получится твой рассказ, тем скорее ты сможешь подкрепить свои силы!
— Что ж, ладно,- согласился Бильбо.- Все будет так, как ты просишь. Только сегодня я расскажу правдивую историю, а если кто-нибудь слышал её в другом варианте,- тут он покосился на Глоина,- пусть постарается не ворошить прошлое. Я всего лишь хотел тогда доказать, что вовсе не вор, которым меня назвали, и что кольцо досталось мне по праву. Но за последние годы я многое понял, так пусть и меня поймут и простят! Вот что случилось на самом деле…

Те, кому история Бильбо была внове, изумлённо слушали о его приключениях, и старый хоббит был очень рад, что может рассказать про встречу с Горлумом, припомнив решительно все подробности. Он повторил все до единой загадки. Он охотно поведал бы и о прощальном Угощении, о своем исчезновении, о том, как он покинул Хоббитанию, но Элронд поднял руку и сказал:
— Прекрасно, мой друг, пока хватит. Сейчас нам достаточно знать, что Кольцо перешло к твоему преемнику, Фродо. Давай послушаем его!
Фродо рассказал обо всех своих злоключениях с тех пор, как Кольцо попало в его руки; но гораздо менее охотно, чем Бильбо. А слушателей интересовал каждый его шаг, начиная от Хоббитона и кончая Бруиненским Бродом, каждая мелочь, которую он мог припомнить о Чёрных Всадниках. Наконец вопросы кончились, и Фродо с облегчением сел.
— Неплохо,- сказал ему Бильбо.- Получился бы отличный рассказ, если бы тебя постоянно не перебивали. Я успел сделать кое-какие пометки, но нам нужно будет как-нибудь заняться этим на пару, чтобы я как следует всё описал. У меня и без того масса необработанного материала, а из твоего путешествия выйдет несколько глав!
— Да, история получилась длинная,- согласился Фродо.- И всё же, по-моему, она выглядит неполной. Мне хотелось бы ещё многое выяснить, особенно насчет Гэндальфа.

Галдор из Серой Гавани, сидевший неподалёку от хоббитов, услышал последнее замечание Фродо.
— Ты совершенно прав! — воскликнул он и обратился к Элронду.- Возможно, Мудрые имеют веские основания полагать, что находка невысокликов и есть то самое Великое Кольцо, о котором так долго шла речь, хоть это далеко не очевидно тем, кто знает меньше. Но где доказательства? Нельзя ли их услышать? И, если позволите, ещё один вопрос. Как насчёт Сарумана? Он сведущ в том, что касается Колец, но его нет среди нас. Знает ли он о том, что мы слышали, и каков его совет?
— Твои вопросы, Галдор,- ответил Элронд,- так тесно переплетаются между собой, что их прояснит нам одна история — история, которую расскажет Гэндальф. Он завершит повесть о Кольце, ибо это почётное право принадлежит мудрецу, а Гэндальф знает больше всех нас.
— Возможно, Галдор,- начал Гэндальф,- вести, принесённые Глоином, и погоня за Фродо сами по себе служат достаточным доказательством того, что вещь, найденная невысокликами, имеет для Врага огромную ценность. А нашли они кольцо. В таком случае, какое? Девять у назгулов. Семь захвачены или уничтожены. (При этих словах Глоин встрепенулся, но сделал над собой усилие и смолчал.) Судьба Трёх нам известна. Так за каким Кольцом гоняется Враг?
Действительно, между Рекой и Горами, между потерей и находкой Кольца, зияет многовековая пропасть. Однако этот пробел в знаниях Мудрых был наконец заполнен, хотя слишком поздно. Ибо Враг шёл за нами попятам; он был даже ближе, чем я опасался, и нам ещё очень повезло, что он обнаружил истину только нынешним летом.
Кое-кому из собравшихся известно, что много лет тому назад я рискнул войти в двери Некроманта в Дол Гулдуре и, тайно разведав, чем он занимается, понял, что наши опасения подтвердились: это был никто иной, как Саурон, наш древний Враг, вновь обретший форму и набиравший силу. И кое-кто, я думаю, ещё помнит, что Саруман тогда отговорил нас от немедленных действий, и долгое время мы только наблюдали. Но когда, сгустившись над мрачным Дол Гулдуром, к северу поползла зловещая туча, даже Саруман одобрил войну, и объединённая дружина Совета Светлых Сил выбила Чёрного Властелина из Лихолесья. В том же году было найдено Кольцо — странное совпадение, если это совпадение.
Но, как и предвидел Элронд, мы опоздали. Саурон тоже следил за нами и давно уже подготовился к нашему удару, управляя Мордором издали через Минас Моргул, где обитали его Девять слуг. Когда наше войско подошло к Лихолесью, он сделал вид, что разбит, но бегство его было ложным, и очень скоро он объявился в Чёрной Крепости и открыто провозгласил себя Властелином. Тогда мы в последний раз собрали Совет, поскольку узнали, что с этого момента он ещё более упорно продолжил поиски Одного Кольца. Мы боялись, что он обнаружил нечто такое, что неведомо нам. Но Саруман сумел успокоить Мудрых, повторив — как он это делал не раз — что Кольцо Всевластья никогда больше не вернётся в Средиземье.
«В худшем случае врагу известно,- сказал Саруман,- что у нас его нет и что оно всё ещё не найдено. Однако утраченное может найтись, думает он. И напрасно! Его надеждам не суждено исполниться. Разве я не изучал серьёзно этот вопрос? Кольцо упало в Андуин, и давным-давно, пока Саурон спал, Река унесла его сокровище в Море. И пусть оно лежит там, до самого Конца».

Гэндальф умолк и посмотрел через арку окна на восток, на далёкие пики Мглистых гор, у чьих могучих корней так долго таилось Кольцо Всевластия.
— Моя вина тяжела,- вздохнув, произнёс он.- Меня убаюкали слова Сарумана Мудрого; я должен был приняться за поиски истины раньше и тем уменьшить опасность, грозящую нам.
— Мы все виноваты,- сказал Элронд.- Но, быть может, только благодаря тебе завеса Тьмы ещё не сомкнулась над Средиземьем. Продолжай!
И Гэндальф продолжил:
— Началось с того, что, несмотря на все доводы, в глубине души я ощутил беспокойство. Мне очень хотелось знать, каким образом это кольцо попало к Горлуму и насколько давно. Он должен был вылезти из подземного логова, чтобы попытаться отыскать свою «прелесть», и я решил учредить за ним слежку. Он и вылез, но, ловко ускользнув от преследователей, снова исчез. А я — увы! — оставил всё как есть, ограничившись одним наблюдением и выжиданием, как мы поступали слишком часто.
Время рождало всё новые заботы, постепенно притупляя мои опасения, пока они не всколыхнулись вновь, преобразовавшись в острую и глубокую тревогу. Откуда взялось колечко хоббитов? И что, если мои страхи верны, следует с ним сделать? Вот что мне нужно было решить. Ног я ни с кем об этом не говорил, ибо неосторожно оброненное слово могут услышать не только друзья. В наших бесконечных войнах с Врагом болтовня часто оборачивалась бедой, и мы научились страшиться предательства.
Это было семнадцать лет назад. Вскоре я убедился, что вокруг Шира собираются всевозможные соглядатаи: Чёрному Властелину служат шпионами даже некоторые звери и птицы. Мне пришлось обратиться за помощью к дунедаинам, и они удвоили бдительность; кроме того, я откровенно поговорил с Арагорном, наследником Исилдура.
— А я,- вставил Арагорн,- посоветовал обязательно поймать Горлума, хотя время, конечно, было упущено. Поскольку мне, как потомку Исилдура, следовало сделать всё, чтобы исправить его вину, я отправился с Гэндальфом на долгие и безнадёжные поиски.
Гэндальф коротко рассказал Совету, как они обшарили все земли Глухоманья вплоть до Чёрных гор на границах Мордора,- и там впервые услышали о Горлуме.
— Мы поняли, что он давно прячется где-то в тёмных холмах, но так и не смогли напасть на его след. Наконец я совершенно отчаялся, но именно отчаяние освежило мою память, и я вдруг вспомнил о пробе, которая может сделать поиски Горлума необязательными. Кольцо Всевластия само способно сообщить о себе. Я вспомнил слова Сарумана, которые вполуха выслушал на последнем Совете:
«Девять, Семь и Три,- сказал он тогда,- отличаются друг от друга драгоценными камнями. А своё Кольцо — Кольцо Всевластия — Саурон выковал совершенно гладким, как одно из младших колец, однако на нём есть знаки, которые мудрый сможет, пожалуй, увидеть и прочитать».
Какого рода эти знаки, он не сказал. Кому же могло быть известно об их наличии? Создателю Кольца. А Саруману? Как ни глубоки его познания, они должны иметь источник. Чья рука, помимо Саурона, держала это кольцо до того, как оно было потеряно? Только рука Исилдура.
С этой мыслью я бросил поиски Горлума и, не теряя времени, отправился в Гондор. В былые дни там охотно привечали членов моего ордена, и в особенности Сарумана — он подолгу гащивал у Владык Города. Меня Правитель Денетор встретил гораздо сдержанней, чем раньше, и весьма неохотно допустил в хранилище древних рукописей и старинных книг.
«Если тебя, как ты говоришь, интересуют древние летописи Гондора — что ж, читай!- сказал он мне.- Для меня же прошлое яснее будущего, о котором мне надлежит думать. Однако ты не найдёшь в них ничего, что не было бы известно мне, знатоку преданий этого Города,- разве что ты окажешься искуснее Сарумана, который тоже долго изучал их».
Так напутствовал меня Денетор. И всё же я нашёл в хранилище манускрипты, которые мало кто способен прочесть, ибо наречия и письмена народов древности знают сейчас лишь мудрейшие из Мудрых. Да, Боромир, в Минас Тирите до сих пор хранится запись, сделанная рукой самого Исилдура, и едва ли кто-нибудь касался этого свитка с тех пор, как прервался род королей, кроме меня и Сарумана. Она сохранилась, поскольку Исилдур не покинул Гондор сразу после битвы в Мордоре, как гласят северные предания.
— Северные — возможно,- вмешался Боромир,- но в Гондоре всем известно, что Исилдур сперва вернулся в Минас Анор, чтобы поручить Южное королевство своему племяннику Менельдилу. И тогда же — в память о погибшем брате — он посадил там последний росток Белого Дерева.
— И тогда же сделал последнюю запись,- продолжил Гэндальф,- о которой в Гондоре, похоже, забыли. Эта запись касается Кольца, и вот что мне удалось прочитать:
«Отныне Кольцо Всевластья станет достоянием королей Арнора; однако сей манускрипт я оставляю в Гондоре — ибо здесь тоже живут потомки Элендила — дабы и на юге не забылись удивительные деяния нашей эпохи».
И тут же даётся описание Кольца:
«Оно было раскалённым, когда я взял его в руку, словно только что вынутое из горна, и мне казалось, что мой ожог не заживёт уже никогда. Однако рука моя исцелилась, и сейчас, когда я пишу эти строки, Кольцо остыло, и сделалось на вид меньше, и всё же не потеряло прежней привлекательности, равно как и формы, приданной ему Врагом. И потускнели магические знаки на нём, и едва виднеются. Знаки же суть буквы эльфов Эрегиона, ибо в Мордоре нет шрифта, годного для столь тонкой работы, но язык надписи мне неизвестен. Полагаю, что это язык Чёрной страны, поскольку звучит он грубо и омерзительно. Какое зло скрыто в ней, мне неведомо, но я срисовываю её, дабы сохранилась она, ежели буквы, уже едва зримые, исчезнут совсем. Кольцу недостаёт, как представляется мне, жара руки Саурона, ибо черна она была, но обжигала, подобно огню; и так был сражён Гил-галад; и ежели накалить Кольцо, то проступит, быть может, и надпись, однако я страшусь причинить вред ему — единственно прекрасной вещи из всего, сделанного Сауроном. Оно дорого мне, и слишком дорого я заплатил за него».
Итак, мои предположения оправдались. Срисованная надпись действительно, как предполагал Исилдур, была на языке Мордора и слуг Башни, и значение её давно известно. Ибо в день, когда Саурон впервые надел Одно Кольцо, Келебримбор, сделавший Три, проник в его мысль и услышал, как он произносит эти слова, и так узнал о злом умысле Врага.
Я простился с Денетором и поспешил в Хоббитанию, но на пути получил известие из Лориэна, что Арагорн прошёл там, всё-таки поймав Горлума. Я решил сперва встретиться с ним. Какие смертельные опасности преодолел он, в одиночку выслеживая Горлума у границ Мордора, я и гадать боюсь. Но об этом пусть расскажет он сам.
— А зачем? — пожал плечами Арагорн.- Когда пробираешься ввиду Чёрных Ворот или путешествуешь по Моргульской долине с её лугами цветущих предсмертников, поневоле приходится преодолевать опасности. Я тоже в конце концов отчаялся разыскать Горлума и уже повернул к северу, но внезапно обнаружил то, что искал: лёгкие отпечатки босых ног на берегу мутного озерца. След был свежий и целеустремленно уводил прочь от Мордора. Я шёл по нему вдоль края Гиблых Болот, и там, наконец, поймал его, Горлума, в момент, когда он вглядывался в воду вонючего омута, подобравшись к нему в глубоких сумерках. Он весь был покрыт зеленоватой тиной, и, боюсь, ему не за что меня любить: он прокусил мне руку, и я не стал с ним нежничать. Кроме отметин от клыков, ничего другого я из его уст так и не получил. Возвращение на север с пойманным Горлумом далось мне гораздо тяжелей поисков. Всю дорогу я гнал его впереди себя с петлёй на шее и кляпом во рту, пока голод и жажда не сделали его несколько более ручным, и караулил днём и ночью. Ну, всё-таки добрался наконец до Лихолесья и с радостью сдал его на попечение эльфам Трандуила, как было условлено. Надеюсь, что больше мы с ним не встретимся: ведь он, вдобавок ко всем его прелестям, ещё и воняет. Но Гэндальф, надо сказать, отличается изрядной выдержкой — они беседовали довольно долго.
— Долго и нудно,- подтвердил Гэндальф,- но не без пользы. Во-первых, рассказ Горлума о том, как он потерял Кольцо, совпала с тем, что сегодня — впервые без всяких недомолвок и преувеличений — поведал Бильбо. Но это не имеет большого значения: я и сам догадался, как было дело. Важно другое — Горлум сказал мне, что Кольцо было найдено в Великой Реке у Ирисной низины. И я узнал также, что владел он им долго. Очень долго. Много поколений этого народца. Сила кольца продлила его жизнь далеко за пределы отпущенного ему срока, но такой силой обладают лишь Великие Кольца.
Если же и этого доказательства тебе недостаточно, Галдор, то есть ещё одна проба, о которой я уже говорил. На этом самом кольце, которое вы все видели, круглом и без всяких украшений, и поныне можно прочесть письмена, о которых говорил Исилдур, если найдётся достаточно воли, чтобы подержать его в огне. Я бросил Кольцо в камин, и вот что я прочёл:

Аш назг дурбатулук, аш назг гимбатул, аш назг тхракатулук
агх бурзум-иши кримпатул.

Голос мага вдруг стал зловещим. Глухо и монотонно прозвучали слова, но гулко и мощно раскатились по залу,- и словно тень закрыла стоящее в зените солнце, застив на мгновение окна. Все содрогнулись, а эльфы зажали уши руками.
— Доныне ничей ещё голос не дерзал произносить слов на этом языке в Имладрисе, Гэндальф Серый,- проговорил Элронд, когда тень прошла и участники Совета перевели дыхание.
— И надеюсь, больше и не дерзнёт,- ответил Гэндальф Владыке Раздола.- Но я не прошу у тебя прощения, господин Элронд, ибо, если мы не хотим, чтобы язык этот зазвучал вскоре во всех уголках Запада, следует отринуть сомнения и признать вместе с Мудрыми, что Кольцо это — то самое драгоценное сокровище Врага, наполненное всей его злобой, в которое вложена основная часть его древней силы. Из Чёрных Лет дошли до нас слова, которые услышали Кузнецы Эрегиона и поняли, что попали в сети предательства:

Кольцо — чтоб найти их, Кольцо — чтоб свести их,
И силой Всевластия вместе сковать их.

Знайте же, друзья, что в разговоре с Горлумом мне удалось выяснить ещё одну вещь. Говорил он об этом с крайней неохотой, и речь его была невнятна, однако сомнений нет: он был в Мордоре и там у него выпытали решительно всё, что ему было известно. Таким образом, Враг знает теперь, что Кольцо Всевластия нашлось, что оно долго хранилось в Шире, а поскольку его слуги гнались за ним чуть ли не до нашего порога, он вскоре будет знать — а быть может, уже сейчас, в эту самую минуту, знает,- что оно здесь.

— Так он, этот Горлум, вы говорите, мелкая тварь? — прервал затянувшееся молчание Боромир.- Мелкая тварь, но бед от него много. Что с ним сталось? К какой участи его приговорили?
— Он заключён под стражу, только и всего,- ответил Арагорн.- Ему пришлось немало претерпеть. Его, без сомнения, страшно пытали, и он испытывает чёрный ужас перед Сауроном. Однако я рад, что его охраняют бдительные эльфы Лихолесья. Его злоба велика и придаёт его хилому тельцу невероятные силы. Будь он на свободе, то доставил бы нам ещё немало неприятностей. И я нисколько не сомневаюсь, что он был отпущен из Мордора с каким-нибудь отнюдь не безвредным поручением.
— Увы, увы! — внезапно воскликнул эльф Леголас.- Меня прислали с плохим известием, но его поистине страшный смысл я понял только на сегодняшнем совете! Смеагорл, которого ныне называют Горлумом, бежал.
— Бежал? — ахнул Арагорн.- Вот уж действительно плохая новость. И боюсь, мы все вскоре горько об этом пожалеем. Как же случилось, что эльфы Трандуила оплошали?
— Виной тому не потеря бдительности,- сказал Леголас,- но, быть может, излишняя снисходительность. Кроме того, мы опасаемся, что узнику помогли, а это значит, что о наших делах известно больше, чем следовало бы. Мы не спускали с Горлума глаз ни днём, ни ночью, как просил Гэндальф, хотя это нам порядком надоело. Но Гэндальф сказал также, что это создание ещё не совсем безнадёжно, так что нам не хватало духа держать его всё время в подземелье, где он быстро впал бы в свой прежний чёрный настрой.
— Ко мне вы были гораздо менее снисходительны,- сверкнув глазами, перебил его Глоин. Он вспомнил своё заточение в королевской темнице.
— Тише, тише, мой добрый Глоин,- вмешался Гэндальф.- Это было прискорбное недоразумение, давным-давно улаженное. Если мы допустим, чтобы эльфы и гномы начались считаться старыми обидами, Совет никогда не будет завершён.
Глоин встал и молча поклонился, а эльф продолжил прерванный рассказ:
— В погожие дни мы выводили узника в лес; там есть высокое дерево, стоящее далеко от прочих, на которое он любил залезать. Мы частенько позволяли ему подниматься до самой вершины, где чувствуется свежий ветер, но у подножья дерева всегда оставляли стражников. Однажды он отказался слезать; стражникам не хотелось стаскивать его силой — он умел намертво вцепляться в ветви руками и ногами — и они засиделись под деревом до глубокой ночи.
И как раз в ту летнюю безлунную и беззвёздную ночь на нас неожиданно напали орки. Нам удалось отбить нападение только под утро — полчища орков дрались отчаянно, но они спустились с гор и не привыкли к лесам. Когда битва закончилась, мы обнаружили, что Горлум исчез, а его стражники частью перебиты, частью уведены в плен. Похоже, что этот неожиданный набег был затеян для его освобождения, и Горлуму было известно о нём заранее. Каким образом это произошло, мы не знаем, однако Горлум хитёр, а у Врага много шпионов. Создания тьмы, изгнанные в тот год, когда был убит дракон, вернулись, и их стало даже больше, так что Лихолесье снова полно опасностей, и наше королевство превратилось в остров, со всех сторон окружённый врагами.
Изловить Горлума ещё раз нам не удалось. Среди множества следов, оставленных орками, мы разыскали и след беглеца: он вел к югу, в самую глубь леса, но вскоре совсем пропал, и мы не осмелились продолжать погоню, поскольку подошли слишком близко к Дол Гулдуру. Это очень опасное место, в которое мы не заходим.
— Короче, он скрылся,- заключил Гэндальф,- и разыскивать его нам сейчас некогда. Пусть делает, что хочет. Но, быть может, ему ещё предстоит сыграть роль, о которой не подозревает ни он сам, ни Саурон.
А теперь я отвечу на другой вопрос Галдора: что известно Саруману и каков его совет? Это довольно длинная история, и знает о ней пока только Элронд; впрочем, и ему я рассказал её вкратце, а она требует подробного изложения, поскольку имеет непосредственное отношение к тому, что нам предстоит решить, и на сегодня стала последней главой в повести о Кольце, которая пока ещё далека от завершения.

Когда в конце июня я был в Хоббитании, меня охватила тревога, и я отправился к южным границам этой маленькой страны, ибо чувствовал, что опасность быстро приближается, хотя и не мог определить — какая. Здесь я узнал о войне и поражении Гондора, а когда услышал о Чёрной Тени, то содрогнулся в душе, однако смог отыскать лишь нескольких беженцев с юга. Они явно были чем-то напуганы, но причину страха скрывали. Затем я свернул к востоку, выбрался на Зелёный, он же Неторный, тракт, поехал по нему на север и неподалёку от Бри повстречался с путником, сидевшем на обочине, а рядом паслась его лошадь. Это был Радагаст Карий, который некогда жил в Коневодье[12] близ края Лихолесья. Он член моего ордена, но я не виделся с ним уже много лет.
«Гэндальф! — обрадовано вскричал Радагаст.- Тебя-то я и разыскивал. Но я совершенно не знаю этих мест, а мне сказали только, что тебя можно встретить в каком-то захолустье с неуклюжим названием Хоббитания».
«Правильно сказали,- ответил я.- Только подбирай другие выражения, если встретишь кого-нибудь из местных. Ты уже совсем рядом с Хоббитанией. Но у тебя, вероятно, важные новости? Ты ведь никогда не любил путешествовать, и едва ли твои привычки изменились».
«Очень важные,- сказал Радагаст.- Очень важные и очень скверные. — Потом он тревожно оглянулся, словно боялся, что у кустов вдоль тракта есть уши, и прошептал — «Назгулы. Девятеро опять появились. Они тайно переправились через Реку и направились к западу, приняв облик всадников в чёрном».
Теперь я знал, какая опасность смутила моё сердце.
«Врагу что-то настоятельно необходимо или он преследует какую-то важную цель, это очевидно,- продолжил Радагаст,- но я понятия не имею, что заставило его обратить внимание на эти далёкие и пустынные края».
«Что ты имеешь в виду?» — спросил я.
«Мне сказали, что всадники повсюду расспрашивают о каком-то Шире.»
«Хоббитания и есть Шир» — ответил я, но сердце моё сжалось, ибо даже Мудрому тяжело противостоять девяти, если они соберутся все вместе под началом своего страшного капитана. В древности он был великим королём и чародеем, а теперь оружие его — смертельный ужас.
«Кто рассказал тебе это и кто послал ко мне?» — спросил я.
«Саруман Белый,- ответил Радагаст.- И он просил меня передать тебе, что если нужно, он поможет; но ты должен ехать к нему немедленно, иначе будет слишком поздно».
Эти слова ободрили меня. Ибо Саруман Белый — величайший из моего ордена. Радагаст, конечно, тоже могущественный маг, мастер форм и сменяющихся красок, глубокий знаток животных и трав, особенно дружный с птицами, но Саруман долго изучал искусство самого Врага, благодаря чему нам часто удавалось предвосхищать его замыслы. С помощью изобретений Сарумана мы смогли выбить Врага из Дол Гулдура. Возможно, он сумел найти оружие, способное отбросить Девятерых.
«Я поеду к Саруману»,- сказал я.
«Тогда отправляйся немедленно,- посоветовал Радагаст,- ибо я потратил слишком много времени на поиски, и времени осталось совсем мало. Мне велели найти тебя до солнцеворота, а он уже наступил. Даже если ты выедешь прямо сейчас, тебе нелегко будет добраться до Сарумана раньше, чем Девятеро найдут страну, которую ищут. А мне пора поворачивать восвояси».- С этими словами он вскочил в седло и тронул поводья.
«Подожди! — сказал я.- Нам понадобится твоя помощь и помощь всех, кто готов оказать её. Оповести всех зверей и птиц, с которыми ты дружен. Попроси их нести вести обо всём, что касается Девятерых, к Саруману и Гэндальфу. Пусть шлют гонцов в Ортханк».
«Будет сделано»,- сказал он и помчался прочь, словно за ним гнались Девятеро.

Я не мог тогда же последовать за Карим. Мой конь был измучен, да и я устал: мы покрыли в тот день огромное расстояние; а главное, мне хотелось собраться с мыслями. И вот, отложив решение на утро, я переночевал в Бри, а выспавшись, решил, что возвращаться в Шир некогда. Большей ошибки я никогда не совершал!
Тем не менее, я написал Фродо и поручил отослать это письмо своему приятелю трактирщику. Я выехал с рассветом и долгое время спустя добрался до жилища Сарумана. Он живёт далеко на юге, в Скальбурге[13], у конца Мглистых гор, недалеко от Роханского ущелья[14]. Боромир скажет вам, что это большая открытая долина, которая лежит между Мглистыми горами и самыми северными отрогами Эред Нимраса, его родных Белых гор. А Скальбург — это круг отвесных утёсов, которые стеной окаймляют лощину, в центре которой высится каменная башня Ортханк. Выстроена она не Саруманом, а людьми Нуменора в далёкой древности. Башня высока и хранит в себе много тайн, однако выглядит не как творение человеческих рук. Попасть в неё можно только через кольцо Скальбурга, в котором есть лишь одни ворота.
Я подъехал к этим воротам, похожим на огромную арку в каменной стене, поздно вечером. Ворота хорошо охранялись, но стража была предупреждена обо мне и сообщила, что Саруман ждёт. Я въехал в арку, и ворота бесшумно сомкнулись за моей спиной. Меня вдруг кольнуло неясное опасение.
Тем не менее я подъехал к Ортханку, и Саруман, неспешно спустившись по лестнице, встретил меня и отвёл на вершину башни в свой покой. На руке у него я заметил кольцо.
«Итак, Гэндальф, ты приехал»,- сказал он степенно, но мне показалось, что в его глазах вспыхнула на мгновение холодная насмешка.
«Да, я приехал,- ответил я.- Мне нужна твоя помощь, Саруман Белый».
Услышав свой титул, Саруман разозлился.
«Ты просишь помощи, Гэндальф Серый? — с издёвкой в голосе переспросил он.- Значит, хитроумному и вездесущему магу, который вмешивается во все дела Средиземья, вне зависимости от того, касаются они его или нет, тоже иногда бывает нужна помощь?»
Я с удивлением посмотрел на него и сказал: «Если полученные мною вести не ложны, то сейчас пришли в движение силы, противостоять которым мы можем только объединившись».
«Возможно, и так,- протянул он,- однако мысль эта пришла к тебе достаточно поздно. Любопытно, сколь долго скрывал ты от меня, главы Совета, событие поистине величайшей важности? И что привело тебя из твоего тайного логова в Хоббитании?»
«Девятеро опять появились,- ответил я.- Они пересекли Реку. Так сказал мне Радагаст.»
«Радагаст Карий! — расхохотался Саруман, даже не пытаясь скрыть своё пренебрежение.- Радагаст Приручитель Пташек! Радагаст Простак! Радагаст Дурак! Хорошо, что у него хватило ума сыграть отведённую ему мною роль. Он неплохо сыграл её — потому что ты здесь. Здесь ты и останешься, Гэндальф Серый,- надо же тебе отдохнуть от своих путешествий. Ибо этого хочу я, Саруман Мудрый, Саруман — Создатель Колец, Саруман Многоцветный!»
Я присмотрелся внимательней и понял, что его одеяние, казавшееся белым, на самом деле соткано из всех цветов, которые при движении мерцают и переливаются, обманывая глаз.
«Белое мне нравится больше»,- сказал я.
«Белое! — насмешливо фыркнул он.- Оно нужно только для начала. Белую ткань можно покрасить, белый лист — исписать, а белый свет — разбить на цветные лучи».
«После чего он перестанет быть белым,- возразил я.- Тот, кто разбивает вещь, чтобы узнать, что она собой представляет, сворачивает с дороги мудрости».
«Довольно! — резко оборвал меня Саруман.- Прибереги свои поучения для дураков, с которыми ты привык водить дружбу. Я заполучил тебя сюда не ради этого, а для того, чтобы ты сделал окончательный выбор».
Саруман приосанился и произнёс речь — по-моему, он приготовил её заранее.
«Дни Эльдер миновали. Средняя Эпоха тоже подходит к концу. Наступает Новая Эпоха. Время эльфов прошло, близится наше время: мир людей, которым мы призваны управлять. Но мы должны обладать силой, силой, которая позволит нам руководить всем так, как нам хочется, ради блага, ведомого лишь Мудрым».
Тут он подошёл ближе и продолжил проникновенно и вкрадчиво:
«Послушай же, Гэндальф, мой старый друг и помощник! Я говорю «нам» в надежде, что ты присоединишься ко мне. На подъёме Новая Сила. Против неё бесполезны прежние методы и союзы. Бессмысленно уповать на эльфов и умирающий Нуменор. Перед нами, перед тобой лишь один выбор. Мы должны поддержать Новую Силу. Это мудрое решение, Гэндальф. В нём — единственная наша надежда. Победа Новой Силы близка, и поддержавших её ждёт великая награда. Ибо с возвышением Новой Силы будут возвышаться и её союзники; а Мудрые — такие, как мы с тобой,- постепенно научатся ею управлять и направлять. Мы сумеем дождаться нашего часа, мы скроем свои замыслы в глубине души, сожалея, быть может, о причинённом невольно зле, но одобряя высокую конечную цель — Просвещение, Закон, Порядок — всё то, чего мы тщетно пытались добиться, пока наши праздные или слабые друзья больше мешали нам, чем помогали. Нам не нужно — и мы не будем — менять наших целей. Мы изменим лишь средства, с помощью которых мы к ним стремились».
«Саруман,- сказал я, когда он умолк.- Мне уже приходилось слышать подобные речи, но только из уст прислужников Врага, посланных Мордором дурачить доверчивых и наивных. Неужели ты вызвал меня для того, чтобы повторить их болтовню?»
Он искоса глянул на меня и, помолчав, проговорил:
«Я вижу, что тебя не прельщает этот мудрый курс. Ещё нет? Не прельщает, если может быть предложен иной, лучший путь?»
Он подошёл ещё ближе, придержал меня своей узкой кистью за рукав и прошептал:
«А почему бы и нет, Гэндальф? Почему? Кольцо Всевластья? Если мы завладеем им, то Сила перейдёт к нам. Вот истинная причина, по которой я призвал тебя. Мне служат многие глаза и уши, и я уверен — ты знаешь, где хранится Кольцо. Не так ли? А иначе зачем бы тебе Шир и почему его разыскивают Девятеро?»
При этих словах в глазах его полыхнула алчность, которую он не в силах был скрыть.
«Саруман,- отступив, сказал я ему,- тебе прекрасно известно, что у Кольца Всевластья может быть только один хозяин, поэтому не трудись говорить «к нам»! Но я не дал бы его тебе, даже ни словом не упомянул бы о нём теперь, когда я узнал твои помыслы. Ты был главой Совета, но эта маска, наконец, спала. Итак, ты предложил мне выбор — подчиниться Саурону или Саруману. Я не подчинюсь ни тому, ни другому. Что-нибудь ещё ты можешь предложить?»
Саруман глянул на меня холодно и с угрозой.
«Да,- сказал он.- Я не надеялся, что ты проявишь мудрое благоразумие, даже ради своей собственной пользы, однако я дал тебе возможность помочь мне добровольно, избежав тем самым многих бед и боли. Третье предложение: остаться покуда здесь».
«Покуда — что?» — спросил я.
«Покуда ты не откроешь мне, где хранится Кольцо. Я придумаю, как заставить тебя сделать это,- ответил он мне.- Или покуда оно не отыщется вопреки твоему малоумному упрямству и у Властелина найдётся время заняться простенькими делами. Например, решить, какой награды заслуживает наглое высокомерие Гэндальфа Серого».
«Решить-то, пожалуй, ему будет просто,- сказал я,- да легко ли выполнить?» Но Саруман только издевательски рассмеялся, ибо он знал не хуже меня, что я произношу пустые слова.

Меня отвели на самую вершину Ортханка, на площадку, с которой Саруман обычно наблюдал за звёздами. Спуститься оттуда можно только по узкой лестнице в несколько тысяч каменных ступеней. Оставшись один, я оглядел лежавшую далеко подо мной долину, некогда зелёную и прекрасную; теперь её почти сплошь покрывали ямы и кузницы. Утёсы Скальбурга с внутренней стороны зияли норами для орков и волков, поскольку Саруман собирал большое войско, соперничая в этом с Сауроном. Значит, он ему ещё не подчинился. Надо всем этим висело дымное марево, обволакивающее стены Ортханка. Я стоял на островке среди туч без всякой надежды на спасение, и дни мои были горьки. Холод пронизывал меня насквозь, и я беспрестанно расхаживал по крохотной площадке, терзаясь мыслями о Всадниках, во весь опор скачущих к Северу.
Я не сомневался, что Девятеро действительно объявились, и вовсе не из-за слов Сарумана, которые могли быть ложью, ибо по дороге к Скальбургу я слышал известия, которые подтверждали это. Мне было страшно за друзей в Хоббитании, и всё же меня не покидала надежда. Я надеялся, что Фродо, получив письмо, без промедления отправился в путь и очутился в Раздоле раньше, чем началась смертоносная погоня. Однако мои надежды, как и страхи, оказались напрасными, ибо я надеялся на толстяка из Бри и боялся коварства Саурона. Но толстяка, продающего пиво, и без меня тормошат со всех сторон, а могущество Саурона пока меньше, чем кажется со страху. Однако я, стоя в кольце Скальбурга, одинокий, пойманный в западню, не мог и вообразить, что призрачные охотники, перед которыми всё бежит или гибнет, споткнутся в далёкой Хоббитании.
— Я видел тебя! — вдруг воскликнул Фродо.- Ты ходил взад и вперёд, и луна освещала твои волосы!
Гэндальф с удивлением посмотрел на него.
— Это всего лишь сон,- пояс