Горе́ име́им сердца́. Протоиерей Владимир Смирнов (духовные дети о духовном отце)

Горе́ име́им сердца́. Протоиерей Владимир Смирнов (духовные дети о духовном отце)

Сост.: А.П. Арцыбушев
(4 голоса: 3.3 из 5)
Содержание

Оригинал

Из духовного завещания протоиерея Иоанна Потапова (†22.04.1972 г.) — духовного отца протоиерея Владимира Смирнова:

«…Когда вы соберетесь после предания земле моего бренного тела, отслужите литию…, сядьте вокруг стола и пусть старший из вас, о. Владимир Смирнов, прочтет вам мое последнее слово, и пусть оно будет моей исповедью и задачей для вас…

Завещаю вам, духовным чадам, всегда иметь перед своим духовным взором Златоустовский огонь, — он поможет удержаться, или, если упал, — подняться на соответствующую вашим силам Христову высоту. Бойтесь обращать в нечто привычное и будничное, прозаичное и земное Святое Евангелие и переданное нам служение ангелов. Пусть Златоустовский огонь будет вашим идеалом, вашим небом; имейте всегда перед вашим духовным взором Лествицу Иаковля. Будьте ближе, как позволяют вам ваши силы, к Неопалимой Купине… Вспомните о такой любви: «Господи, если за мои грехи Ты пошлешь меня в геенну, и там я не перестану любить Тебя». Это слова святителя Димитрия Ростовского… Всегда имейте в сознании Божесвеннный Огонь, сшедший на землю, Божию Любовь, посетившую нас, Животворящий Крест, возрождающий души наши. Пусть всегда перед вами будет знамение нашего удела на земле, нашей судьбы, уготованного нам наследия милостию Божией — Божия Матерь. Она и есть Неопалимая Купина, к которой Господь судил нам приближаться…»

Художник Алексей Арцыбушев. Отец Владимир Смирнов в моей жизни. Исповедь души

Передо мною лежит недавно вышедший в свет маленький сборник избранных проповедей и писем протоиерея Владимира Смирнова, составленный М. А. Тарусиным.

Когда мы, его духовные дети, с благодарностью прочитали этот сборник, родилась мысль, чтобы каждый из нас рассказал все, что помнит и знает об отце Владимире, с тем, чтобы по возможности широко и щедро раскрыть духовный облик нашего батюшки.

У меня не сохранилось ни его писем, нет и записанных проповедей, но в сердце у меня сохранилась память живет о нем и как о благодатном старце — моем духовном отце и многолетнем друге. На протяжении восемнадцати лет я был рядом с ним и столько же прожил уже без него. После его кончины 1 июля 1981 года и до настоящего дня я не нашел и, может быть, никогда уже не найду такого близкого мне по духу человека — наставника и друга.

В те далекие 60-е годы, в разгар хрущевского гонения на Церковь, когда я встретился с батюшкой, было не так много смелых, мудрых и духовно мужественных пастырей, которые бесстрашно, часто с риском для жизни, несли слово Божие в народ и вели за собой людей. Такими были и отец Владимир Смирнов, отец Александр Мень, отец Николай Голубцов, архимандрит Таврион (Батозский), отец Иоанн Крестьянкин, архиепископ Ташкентский Гермоген (Голубев), митрополит Антоний (Блюм), епископ Афанасий (Сахаров), схиархимандрит Даниил (Климков), архимандрит Серафим (Суторихин) и многие другие, имена которых Сам Бог весть.

Отец Владимир Смирнов всем сердцем своим и всею жизнью своею принадлежал к этой духовно мощной плеяде пастырей. Рабское подчинение, в котором пребывала Русская Православная Церковь на протяжении многих десятилетий безбожной власти, не сломало их, не заградило им устав апостольском служении; свято сохраняли они заповедь Христа: «Ходяще же, проповедуйте» (Мф.10:19). В те тяжкие времена они бесстрашно исполняли свой пастырский долг, тайно крестя, тайно венчая, тайно посещая больницы и дома престарелых.

Архимандрит Серафим (Суторихин)[1], настоятель церкви святого великомученика Георгия Победоносца в Самарканде (19581962 гг., 1965-1979 гг.), будучи лишен регистрации уполномоченным по делам Церкви, долгое время тайно, по ночам, служил Литургию в закрытом храме.

В те годы, когда сотнями по всей России закрывались храмы, иногда — при содействии епархиальных владык, архиепископ Гермоген Ташкентский умудрился построить в Ташкенте собор, за что был лишен кафедры и заключён в Жировицкий монастырь (†7.04.1978 г.). Тогда же отец Таврион, служивший в маленькой пустыньке под Ригой, под предлогом необходимости хозяйственных построек, вместо них выстроил гостиницу для паломников, а отец Николай Голубцов (1900–†20.09.1963 г.) не боялся встречаться со Светланой Аллилуевой, дочерью Сталина, и впоследствии крестил ее.

А какую огромную духовную силу в те безбожные времена имели для жаждущих слова Божия книги отца Александра Меня (†09.09.1990 г.), которые издавались за границей и тайно привозились в нашу страну. Здесь они перепечатывались в самиздате и ходили по рукам, зачитывались до дыр — не хлебом единым жив человек…

Все это происходило в те времена, когда уста Церкви были заткнуты кляпом, а пастыри официально превращены в наемников, когда многие в семинарию поступали не по призванию сердца, а по указанию начальства. Помню, отец Владимир часто говорил мне тогда: «Если хочешь стать безбожником, иди в семинарию».

Для отца Владимира, как и для всех истинных пастырей, не существовало разделения на «своих» и «чужих», что весьма привычно сейчас. Для него, как и для апостола Павла, не было ни эллина, ни иудея. Батюшка говорил: «Перед Богом все мы равны, мы все — Его дети, горячо любимые Им дети». Шовинизм и антисемитизм были ему чужды; врагов у него не было, да он и не искал их, ни внутри, ни вовне, как это делают многие сейчас. «В первую очередь, говорил батюшка, ищи врага в самом себе, — но это очень трудно; искать же их на стороне проще, — но это свидетельство твоей духовной немощи».

Адам, преступив заповедь Божью, тут же свалил свою вину на Еву, тем самым обвинив Бога: «Жена, которую Ты мне дал, дала мне от дерева, и я ел» (Быт. 3,12). Ева же свою вину свалила на змия: «Змей обольстил меня, и я ела» (Быт. 3,13). «Я убежден, — говорил батюшка, — что если бы они признали свою вину и искренне в ней раскаялись, то Бог пощадил бы их и не изгнал из рая». Фарисейство и лицедейство были отцу Владимиру абсолютно чужды; он не был по рукам и ногам связан буквой закона, поэтому ничто не сковывало широту его духовного взгляда. Он не был жрецом — он был пастырем, исключающим всякую возможность насилия над свободной волей человека, всякое владычество над нею, тем более — духовный деспотизм, так ныне распространенный в церковной практике. «Власть пастыря есть служение; делателями неправды являются все священнослужители, которые Христово благодатное пастырство подменяют безблагодатным жречеством, служение народу — господством над ним» (архиепископ Иоанн Шаховской). Отец Владимир не играл в старчество, как ныне играют в него некие «младостарцы», которые деспотически присваивают себе безграничную власть над несчастными душами, ищущими Бога.

Отец Владимир милостью Божией был старцем по духу, хотя никогда не считал себя таковым — по глубокому своему смирению, которое и привлекало к нему множество людей, силою его всеобъемлющей любви. Об этом свидетельствовала толпа прихожан, всегда ожидавшая его в левом приделе храма, где он исповедовал. «А я всегда всем всё прощаю, — говорил он мне. — Если Сам Господь прощает кающегося, по Своей любви к людям, то как я могу не простить и не разрешить несчастную грешную человеческую душу от всех ее грехов, зная, что ангелы на небесах радуются каждой заблудшей «овце», вернувшейся в дом Отчий. Долг пастыря не вязать, а развязывать, снимать греховные путы, мешающие душе идти к Богу. Не отталкивать ее своей суровостью, не пугать вечными муками, как часто это делают, а приласкать, открыть перед ней безграничное милосердие Божие, давшее нам таинство покаяния, Тело и Кровь Сына Своего, во оставление грехов и в жизнь вечную. «Будьте милосердны, как Отец ваш Небесный» (Лк.6:36), — помня это, священник не имеет права быть немилосердным; священник всегда лишь свидетель кающейся перед Богом души, а не судья, хотя ему и дана власть вязать. Но вязать возможно только тогда, когда ты уверен, что этим не погубишь душу, не оттолкнешь ее от Бога, а заставишь задуматься над совершенным ею грехом, будучи уверенным в том, что она вновь и вновь придет к тебе, а не обратится в бегство — не уйдет в какую-либо секту, где может погибнуть. Любовь и сострадание должны лежать в основе всей нашей жизни, особенно же пастырской».

Батюшка всех любил и всем сострадал. Что бы он ни делал — всегда с любовью, не торопясь и не спеша: исповедовал ли, служил ли литургию или всенощную, венчал, крестил, или отпевал — всё он совершал истово. Он не отбывал повинность, не оттарабанивал лишь бы как, но всегда и во всем священнодействовал, без внешней театральности, а внутренне духовно. Много раз мне приходилось помогать ему в исполнении всевозможных треб, и всегда особенно поражало, как он отпевал. Ведь чаще всего, люди, первый раз в жизни приходят в храм, — где всё им чуждо, все «дико», — именно на отпевание близких. Сюда их заставила прийти смерть близкого им человека, которого «почему-то» решили отпевать. Горе и несчастье обычно умягчают очерствевшие сердца, поэтому именно через отпевание близкого открывается перед людьми иной мир, о котором они, никогда не задумывались раньше. Горе, приведшее в храм, снимает с их сердец пелену равнодушия, и неожиданно для себя они обретают утешение. Это всецело зависит от священника, отпевающего покойного. Батюшка каждого отпевал как самого родного ему человека. Все родственники и близкие, окружающие гроб, всегда это чувствовали: это было заметно по их лицам, по тому, как они стоят, как внимательно слушают. Обычно, уже после отпевания, батюшка говорил «слово» — слово сердечного сочувствия. В нем он раскрывал тайну смерти, ведущую в жизнь вечную. Сеял слово веры, надежды и любви в почву, подготовленную отпеванием. Отец Владимир придавал огромное духовное значение отпеванию.

Нередко приходилось мне присутствовать и на других — формальных отпеваниях, когда священник лишь безразлично исполнял требу. Те, кто в первый раз попадал на отпевание, покидали храм со словами: «Не ходили и ходить сюда больше не будем».

Отец Владимир любил каждого входящего в храм — женщину в платочке или с непокрытой головой, девушку в брюках или короткой юбке; для него в первую очередь важнее была душа человека, а не то, в чем он одет. «Да ведь мы все перед Богом обнаженными ходим», — говорил он и поэтому никогда никого не одергивал, не оговаривал, и не читал нравоучений. «Ты знаешь, — говорил он, — для меня душа человеческая, чем она грязней, тем милее моему сердцу и тем больше я ее люблю, тем больше сострадаю. Как матери ближе больной ребенок, чем здоровый; так и для меня искалеченная душа роднее и ближе души благополучной. Вот отчего ты мне ближе многих».

Прошло девятнадцать лет со дня кончины отца Владимира. За эти годы произошло много эпохальных событий, о которых мы раньше и мечтать не смели. «КОММУНИЗМ ВЕЧЕН!» — Эту печальную мысль вдалбливали нам с утра и до вечера — в газетах, по радио, по телевидению. Этот приговор, как незыблемая истина, был начертан на кумачовых полотнищах. Кто мог подумать, что к 90-м годам Россия освободится от 75-летнего коммунистического ига. Кто мог подумать тогда, что обетованное «Торжество Православия» придет на смену унизительному рабству, в котором пребывала Русская Православная Церковь на протяжении долгих десятилетий. Я стараюсь смотреть глазами отца Владимира на всё, что переживает в настоящее время Церковь, и задаю себе вопрос: что подумал и сказал бы батюшка, с кем бы он был? Ответы я нахожу в его письмах, опубликованных в вышеупомянутом сборнике.

Как-то прошлой зимой, по обычаю своему, я стоял в алтаре Обыденского храма. Перед началом службы мы беседовали с Валерием, регентом правого хора, который, как и я, более тридцати шести лет служит в этом храме. «А ты не замечаешь, — сказал он, — что в нашем храме что-то очень сильно изменилось, что-то безвозвратно ушло. Ты же помнишь, как было раньше — при отце Николае Тихомирове, при отце Владимире Смирнове». — «Как не помнить, сейчас всё вокруг так изменилось и не только в Обыденском — всё течет, всё меняется и не к лучшему. На смену благочестию пришло благолепие, внешнее подменило собою внутреннее, душевное стало выше духовного. Ушел в мир иной отец Владимир, вслед за ним ушел отец Николай. После их кончины по другим храмам разошлись и те, кто придавал нашему Обыденскому неповторимое обаяние. Одни арбатские старушки чего стоили, со своей глубокой внутренней культурой, детской верой — всегда светлые, доброжелательные, кроткие старушки. Ушли в мир иной матушки Зачатьевского монастыря. И Дивеевские тоже. После смерти отца Владимира ушли из Обыденского его духовные дети, разошлись по другим храмам в поисках замены утраченного. То же произошло и после кончины отца Николая. Сейчас публика в нашем храме очень разношерстная, храм утратил свою неповторимость, особый колорит прежних лет. Ты помнишь тех старичков, которые постоянно стояли в этом алтаре? Что ни старичок, то личность; сейчас уж нет в живых никого из них, все там…». Вот так постепенно, год за годом, вслед за людьми уходила из храма духовная энергия, в основе которой лежали любовь и великодушие, глубокое смирение и кротость. Благодать несет в себе притягательную силу, ибо она не бесплатное приложение к иерейскому сану, а дар Божий, ниспосылаемый сверх благодати, полученной священником при рукоположении. О стяжании этой благодати Святого Духа, как об основной цели христианской жизни, подробно рассказывает преподобный Серафим в своей беседе с Н. А. Мотовиловым. Вот почему человеческая душа, желающая стяжать эту благодать, стремится к тем, кто обладает ею, кто уже прошел свой путь, имеет опыт и может повести других по этому пути. Недаром в народе существует такое понятие как «благодатный батюшка» или «благодатный старец», и люди идут и едут к ним за многие сотни верст, чтобы прикоснуться к этой благодати. По их кончине духовная энергия благодати продолжает действовать. К их могилкам не зарастает народная тропа. Известны случаи исцелений и благодатной помощи на Чертановском кладбище на могиле схиархимандрита Даниила Климкова и на Ваганьковском — на могиле отца Владимира Смирнова.

Прежде чем продолжить свой рассказ об отце Владимире, необходимо рассказать, что привело меня в 60-е годы в Обыденский храм, где суждено мне было встретиться с батюшкой, сыгравшим огромную роль в моей жизни.

В автобиографической повести «Милосердия двери», я подробно описываю свое детство и юность, жизнь до ареста в 1946 году, затем — вторую половину моей жизни — тюрьма, лагерь, «вечная» ссылка, реабилитация и возвращение в Москву. Я постараюсь вкратце расставить основные вехи пройденного мною жизненного пути. Это необходимо для продолжения рассказа об отце Владимире, и той значительной роли, которую имел он, как духовный отец в моей жизни.

Я родился в 1919 году в с. Дивеево, в старинной дворянской семье. Мое детство, до 1930-го года, прошло у стен Дивеевской обители и в непосредственной близости от Саровской пустыни. Отец скончался в 1921 году и перед смертью завещал моей матери «держать детей ближе к добру и церкви». Так и был я воспитан своей матерью. Когда мне исполнилось семь лет, меня посвятил в стихарь владыка Серафим (Звездинский). Моя мать была его духовной дочерью. После кончины отца, в 1925 году, она приняла тайный постриг с именем Таисия. Схиархимандрит Даниил, в то время архимандрит Серафим[2] (Климков), подводил ее к постригу в Даниловском монастыре в Москве. С того времени и вплоть до кончины схиархимандрита Даниила в 1970 году почти вся моя жизнь была связана с ним. В 1927 году, после опубликования Декларации митрополита Сергия (Страгородского) мать вместе с о. Серафимом ушла в «потаенную церковь», с которой и я впоследствии был тесно связан. В 1946 году за это я был арестован и пробыл в лагерях и ссылке десять лет.

Обе сестры моего отца были монахинями Дивеевского монастыря; одна из них скончалась в схиме с именем Феофания, а другая в мантийном постриге с именем Варвара. Моя бабушка, по отцу, также приняла иноческий постриг. Вторая бабушка, по матери, и ее старшая дочь Екатерина также, каждая в свое время, приняли монашеский постриг, одна — с именем Митрофания, другая — с именем Евдокия.

Крепкий фундамент православной веры, заложенный во мне моими родителями с раннего детства, близость к святым местам — Дивееву и Сарову, сыграли огромную роль в моей жизни. Время и трудные испытания не смогли разрушить камень веры до основания, хотя он и зарастал терниями всевозможных страстей. Бури житейского моря постоянно топили мою утлую лодочку и влекли ее на самое дно жизни. Но — «наказуя наказа мя Господь, смерти же не предаде мя» (Пс.117:18). Четырнадцать раз смерть смотрела мне в глаза, и я ощущал ее дыхание, но по милости Божией, «всячески ожидающей моего обращения», она отходила от меня. И это «обращение» совершенно неожиданно привело меня в храм Илии Пророка, что в Обыденском переулке, к иконе Божией Матери «Нечаянная Радость». В тот день я встал перед этой иконой на колени, как и грешник, изображенный на ней, и в сердце своем крикнул: «Помоги, помоги!»

На протяжении уже многих лет я болел странной болезнью: каждый день я был уверен, что сегодня или завтра должен умереть. В отчаянном состоянии я как-то пришел к своему тюремному другу, врачу-психиатру Ивану Сухову. Он знал о моей болезни и еще раньше пытался лечить ее гипнозом и таблетками, но они лишь заглушали мое сознание. В тот раз, прощаясь со мной на пороге квартиры, Иван, неожиданно для меня, бросил фразу, которая перевернула все мое сознание. «Алеха, — сказал он, — мы боимся смерти потому, что не подготовлены к ней». Он сказал то, о чем я знал с детства, но напрочь забыл, а теперь вспомнил — в чем мое спасение. Случайно сказанная фраза перевернула всю мою жизнь, и я пришел в храм. Там и только там я могу спастись. Позднее я узнал, что в Обыденском по понедельникам читается и поется на дивеевский распев акафист преподобному Серафиму, и вот я вновь слышу и сам пою знакомый мне с детства акафист: «Радуйся, от мира в пустыню вселивыйся, да добродетели приобрящеши; радуйся, из пустыни во обитель возвративыйся, во еже добродетели семена сеяти… Радуйся, преподобный Серафиме, Саровский чудотворче».

Здесь, в алтаре этого храма, я и встретился с отцом Владимиром, который на протяжении восемнадцати лет неустанно, с необыкновенной любовью и терпением, сеял в мое сердце семена добродетелей. Он, как пастырь добрый, взял меня на свои плечи, как заблудшую овцу, и нес до конца своей жизни. А в алтарь Обыденского храма ввел меня отец Александр Егоров. Это он по понедельникам читал в храме акафист преподобному и приметил меня, стоявшего в толпе народа. Как-то после службы он подошел ко мне, ласковый, улыбающийся, благословил и спросил, кто я и откуда. Узнав, что я Дивеевский, спросил: «А не хотели бы вы помогать нам, батюшкам, прислуживая в алтаре?» На что я ответил, что алтарь знаком мне с детства, что семилетним мальчиком я был облечен в стихарь владыкой Серафимом Звездинским. — «Пойдемте со мной, — сказал отец Александр. — Матушка Зиновия, — обратился он к алтарнице, — вот вам помощник, научите его всем премудростям алтарного служения». Матушка Зиновия с ласковой улыбкой встретила меня, и с этого дня до конца ее жизни я был рядом с нею и с ее любовью к людям. Сорок лет прошло с того вечера, а я помню его, словно это было вчера. В первые же дни моего возвращения в алтарь я встретился там с отцом Владимиром, о котором и поведу дальше свой рассказ.

Без матушки Зиновии трудно представить себе тогдашний Обыденский храм, и алтарь в особенности. Раньше, в годы советской власти, всю нагрузку и по службам, и по требам несли один или два священника. Теперь их больше вдвое; если раньше в алтаре с утра и до поздней ночи трудился один алтарник, то теперь их много и работают они посменно. В те далекие годы матушка Зиновия напоминала мне ветхозаветную пророчицу Анну, которая днем и ночью, служа и молясь, неотступно предстояла в храме. Матушка Зиновия одновременно была еще и кормилицей: живя рядом с храмом, она принимала у себя дома отца Владимира, после его бесчисленных треб и поездок в разные концы города к страждущим и умирающим, поила и кормила его, давала передохнуть на своем диванчике. И так, немного передохнув, отец Владимир вновь шел в храм, чтобы служить всенощную.

Мне часто приходилось сопровождать его на требы: кого-то надо было соборовать, кого-то покрестить на дому, кого-то причастить на смертном одре — дома или в больнице, в домах для престарелых. Тогда это делалось тайно, потому что на подобные посещения был наложен запрет, и батюшка, нарушавший его, многим рисковал. Крестить младенца в церкви возможно было только с разрешения родителей ребенка, а для этого при регистрации крестин надо было предъявить паспорт. Не все родители могли пойти на такой риск, поскольку церковь обязана была передавать регистрацию всех треб в соответствующие органы. Приходилось крестить дома или тайно в храме, без регистрации «за ящиком». Вот так, с риском для себя, батюшка тайно крестил, тайно венчал, соборовал и причащал, и необходим был свой человек рядом, помогающий и «прикрывающий». Если мы в гражданской одежде приходили в больницу «навестить родственника» — я закрывал батюшку, пока он причащал.

Однажды вечером мне позвонили, в отчаянии сообщив, что в Боткинской больнице умирает некрещеный юноша. Что делать? Я позвонил батюшке. «Иди, — ответил он, — и крести его водой. Бог благословит. Иди». Я пошел и крестил умирающего Крещенской водою, во Имя Отца и Сына и Святого Духа.

Часто сопровождая батюшку в его служении людям, я видел, с каким терпением, любовью и верой совершал он то или иное Таинство. Бывало во время этих посещений мы сталкивались с такой нищетой, что уходя, батюшка незаметно клал в какое-нибудь укромное место деньги. Однажды я просил батюшку причастить мою знакомую, одинокую старушку, жившую в доме для престарелых. Когда мы проходили через холл, к батюшке подошла старая женщина и шепотом спросила: «Вы батюшка?» — «Да, — ответил о. Владимир». — «Умоляю Вас, причастите меня». — «Сейчас не могу, нечем, но завтра я обязательно приду, ждите меня». И батюшка на другой день пришел. Удивительно, но я до сих пор помню имя этой женщины — Вера. «Вера твоя спасет тя» (Мф.9:22).

Я часто видел, как в полном изнеможении сил, едва волоча ноги после всех дневных треб, возвращался батюшка в храм, чтобы снова встать к престолу и начать всенощную. А в храме уже ждал народ: всем хотелось подойти к батюшке и взять благословение, о чем-то спросить или попросить. Не спеша, с каждым останавливаясь, чтобы выслушать, истово благословить, что-то ответить вопрошавшему, доходил батюшка наконец до алтаря. Здесь можно было присесть и немного отдохнуть, если было время; а если его не было — облачившись, встать у престола. Справа стоял я, с кадилом, в ожидании и думал: какие же нужны силы — воли и духа, для того чтобы ТАК любить и ТАК самоотверженно служить Богу и людям. Батюшка протягивает руку, я подаю ему кадило, он благословляет его: «Кадило Тебе, Христе Боже, в воню благоухания духовного, да ниспошлет нам Благодать Святаго Духа»… Да ниспошлет нам благодать Святаго Духа! Вот откуда они — эти силы, ниспосылаемые ему благодатью Святаго Духа. «Слава Святей Единосущней, Животворящей и Нераздельней Троице!» В голосе батюшки нет усталости, а, как всегда — спокойная твердость. И в памяти моей рождаются слова из псалма пророка Давида: «…исполняющаго во благих желания твоя, обновится яко орля юность твоя» (Пс.102:5). И все мы, стоящие в алтаре, вместе с батюшкой поем: «Приидите поклонимся Цареви и Богу нашему… Приидите поклонимся и припадем Самому Христу, Цареви нашему Богу». Какое же это счастье — прийти и поклониться, и припасть Самому Христу. Такое же счастье испытывал, наверно, блудный сын, вернувшийся в отчий дом, где всё ему так знакомо, так мило: он со слезами вспоминает детство, проведенное в родном доме. Зачем же он покинул его, взяв с собою долю богатства своего отца, и пошел «на сторону далече» и там промотал его дотла, дойдя в нищете до свиного корыта? (Лк.15:13). Господи, благодарю Тебя, что ты дал мне силы встать и придти, и поклониться, уже не чая усыновления, но хотя бы «приими мя в число наемников Твоих» (Лк.15:19).

Отец Владимир родился в 1903 году, в подмосковном городке Одинцово в семье железнодорожного служащего. В детстве он тяжело болел туберкулезом обеих ног и мог передвигаться только с помощью костылей. В 1912 г. в Москве в Успенском соборе состоялось открытие мощей священномученика Гермогена, при большом стечении народа. В числе многих, получивших тогда исцеление у мощей святителя, был и 9-летний мальчик Володя Смирнов. Он вышел из собора без костылей, а в дальнейшем совершенно выздоровел. Отец Владимир всегда считал, что именно со времени исцеления в нем началась сознательная религиозная жизнь, зародилась мечта стать священником. Чтобы осуществить ее, он стремился поступить в духовную семинарию, но не был принят. С 1926-го по 1932 год будущий отец Владимир был послушником в Высокопетровском монастыре в Москве, где его духовником был архимандрит Агафон. Сильное и важное по последствиям влияние на молодого послушника оказало духовное руководство тогдашнего настоятеля монастыря архиепископа Варфоломея (Ремова). Отец Владимир впоследствии рассказывал о любвеобильности этого владыки и о том, как он делился опытом духовной жизни, раскрывая все богатство, все ценности православного монашества.

Отец Владимир готовился принять монашество, но владыка Варфоломей все откладывал постриг. Отцу Владимиру было суждено разделить трагическую судьбу монастыря и всей православной России в те тяжкие годы: с 1932-го по 1936 год он находился на Крайнем Севере. По возвращении из ссылки он работал инженером и вступил в брак. Во время Второй мировой войны он участвовал в боях на фронте и после тяжелого ранения в голову ослеп. Когда зрение вернулось, он принял это как благо, данное ему Отцом Небесным. После войны наступило новое, не менее тяжелое испытание, и отец Владимир сознавал, что должен и его осмысливать религиозно: из-за несчастного случая, произошедшего на строительстве, которым он руководил, он подвергся судебному следствию, а затем тюремному заключению.

После освобождения, в 1952 году, он получает место псаломщика в Успенской церкви бывшего Новодевичьего монастыря в Москве. Его духовным отцом становится священник Иоанн Потапов. В 1955 году отец Владимир был рукоположен в сан диакона к Илии-Обыденской церкви, настоятелем которой был строгий и всеми уважаемый протоиерей Александр Толгский, после кончины которого отец Владимир был рукоположен в сан священника.

В предисловии к сборнику «Протоиерей Владимир Иванович Смирнов. Проповеди и письма» составитель Михаил Тарусин пишет об отце Владимире как об удивительном человеке и пастыре, «…который простым и добрым словом умел пробудить в разных людях потребность к нравственной христианской жизни. Отец Владимир неустанно трудился всю свою нелегкую жизнь. Его учительное слово не умолкало даже в трудные для Церкви 60-е годы. Благодаря пастырскому подвигу отца Владимира, немало людей пришло к вере. Надеемся, что и сейчас многие из них хранят в душе теплую память об этом добром и талантливом человеке»… «Гражданская позиция отца Владимира сочетала в себе христианское смирение с твердостью. Он всегда говорил правду, невзирая на лица. Это привело к тому, что о. Владимиру было запрещено произносить в храме проповеди, которые он продолжал читать прихожанам под видом общей исповеди, а также писал много писем к своим духовным детям, и эти письма звучали как острые проповеди».

В те 60-е годы Обыденский храм был одним из уникальных храмов — и чем же? Своими прихожанами, старыми, «допотопными», ушедшего века арбатскими старичками и старушками. Тогда центр города был еще не разрушен: сквозь него не пробивали напролом, через древние арбатские переулки, калининские проспекты и новые арбаты; тогда в московском центре еще продолжали жить старожилы — «осколки разбитого вдребезги» старого мира. Многие из них были духовными детьми или отца Николая Тихомирова (настоятеля Обыденского храма после кончины в 1962 г. отца Александра Толгского), или отца Александра Егорова, или отца Владимира Смирнова. Наш храм был духовным пристанищем для немногих оставшихся в живых монахинь бывшего Зачатьевского монастыря и некоторых дивеевских сестер, осевших в Москве после закрытия Дивеевской обители, традиции которого бережно сохранялись ими в Обыденском храме.

Совершенно неожиданно, я опять встретился с милым моему сердцу с детских лет Дивеевым и с арбатскими старичками и старушками. Они принадлежали к древним дворянским родам — в их духе я был воспитан своей матерью. Моя жизнь в Москве, с 1936-го до ареста в 1946 году и по возвращении из заключения в 1956 г. была тесно связана со многими из тех, кого я встретил в Обыденском храме в 60-е годы. Особенно радостно было мне увидеть там Анну Григорьевну, о которой я рассказываю в повести «Милосердия двери». В 1923 году, будучи духовной дочерью оптинского старца Нектария, она обратилась к нему с вопросом: «Что мне делать и как устроить свою жизнь?» На что старец ответил: «Поезжай в Дивеево и там устроишься на всю свою жизнь». Приехав туда, Анна Григорьевна жила в нашем Дивеевском доме до 1930 года. Она была для нас с братом первой учительницей — не только по правописанию и арифметике, но и по Закону Божию и церковно-славянскому языку. Благодаря ей, я со временем стал не только алтарником, но и чтецом Обыденского храма. На протяжении многих лет, живя в Москве, я не терял из виду Анну Григорьевну.

Часто мы не видим связи событий и их значения для нашей жизни. В ней нет случайностей и всё предопределено Промыслом Божиим.

Вернувшись в 1956 году после 10-летнего «плавания» по лагерям и ссылкам, я разыскал ее и узнал, что она ютится по углам и страшно бедствует. Тогда я не мог ей ничем помочь, потому что сам был неустроен. Спустя некоторое время мне позвонила жена академика Колмогорова и просила порекомендавать ей порядочного и добросердечного человека, который мог бы взять на себя попечение над беспомощным больным, с полным материальным обеспечением и жильем. Я тут же вспомнил об Анне Григорьевне и ответил, что такой человек у меня есть. А дальше слова о. Нектария «поезжай в Дивеево и там устроишься на всю жизнь» исполнились. Постоянно встречался я с Анной Григорьевной в храме. Потом пришло время, и отец Владимир отпевал ее, а я хоронил.

Оказавшись в алтаре Обыденского храма, я не мог ежедневно, с утра и до поздней ночи, помогать матушке Зиновии в ее алтарном подвиге. После лагерей и «вечной» ссылки, я многолетним и упорным трудом восстановил себя в прежней профессии художника. Этим трудом и кормил свою семью. В храме я помогал матушке по субботам и воскресеньям, в некоторые праздники и еще по четвергам — в те дни, когда отец Владимир служил свою череду. Святейший Патриарх Пимен по пятницам в Обыденском храме читал акафист перед иконой «Нечаянная Радость». Один, без свиты, и я всегда старался при этом присутствовать.

В субботу и воскресенье в алтаре собиралось много помощников — кто на раннюю, кто на позднюю обедни; они читали часы на клиросе, Апостола и всё, что было положено по уставу службы. Особенно много приходилось читать Великим Постом, и между нами даже было соревнование — кто раньше придет в храм и получит благословение, тот и читает. Мне всегда хотелось читать побольше, поэтому я прибегал в храм раньше всех. Потом меня мучила совесть перед опоздавшими, и мы по-братски делили между собой обязанности, чтобы никому не было обидно. Там, в алтаре Обыденского храма, я встретил многих духовных детей отца Владимира, которые сами впоследствии приняли сан. Многие стали маститыми отцами, протоиереями и настоятелями храмов: это отец Кирилл Чернетский (бывший врач), Саша Геронимус, ныне отец Александр (бывший врач-психиатр); Андрей Суховской, ныне священник где-то на Алтае; Илья Шмаин, ныне отец Илья в ц. Петра и Павла у Яузских ворот в г. Москве; Виталий Сомов, ныне священник в православном храме в Париже; Володя Воробьев, ныне отец Владимир, настоятель храма Николы в Кузнецах; Сережа Голубцов, племянник отца Николая Голубцова — ныне отец протодьякон Сергий; бывший инженер Валериан Кречетов, ныне настоятель храма Покрова Божией Матери в Отрадном. Все они из одного духовного гнезда — Обыденского храма, все они были духовно тесно связаны с отцом Владимиром Смирновым. Он стоял у истоков их духовной жизни, приведших их к священству.

По возвращении из ссылки я разыскал отца Серафима Климкова, с которым была связана моя жизнь в 30-е и 40-е годы по «потаенной церкви». К тому времени он, отсидев в лагере свои десять лет, тайно жил в Москве. При встрече я исповедовался у него за все прожитые до этого годы. После этой исповеди впервые я испытал удивительное и радостное состояние: с души была скинута великая «помойка» грехов. Я летел от него словно на крыльях. К сожалению, такие радостные минуты быстро забываются. Быт вновь и вновь затягивает нас в свое житейское болото, с постоянной борьбой за кусок хлеба и место под солнцем. «Се стою у двери и стучу». Господь стоит у двери каждого сердца и стучится в него — «приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы…» (Мф.11:28). Он так близко — только услышь! Только приди — и обрящешь покой. Но мы ничего не видим и не слышим. Только в беде, в несчастье, в болезни человек начинает прислушиваться к тому — Кто стучится в его сердце, Кто зовет его к Себе.

Однажды, среди бури в житейском море, в котором я буквально тонул, я повстречал отца Николая Голубцова — мудрого старца. В беседе со мной, которая закончилась исповедью, батюшка сказал: «Когда налетает буря, все деревья гнутся до самой земли; так гнемся и мы. Важно, очень важно не сломаться, чтобы буря не вырвала нас с корнем из земли, от которой мы питаемся и благодаря которой все мы живем». Иными словами — не дай «буре» вырвать твою душу от действия милости Божией, упование на которую дает нам веру, надежду и любовь.

Казалось бы случайно пришел я в Обыденский храм и долгое время стоял среди прихожан. Незаметно шло мое внутреннее преображение, в душу возвращалось что-то давно забытое, утраченное, и в храме, среди этого народа, мне было очень хорошо.

Когда же я неожиданно для себя попал в алтарь, все изменилось. От множества алтарных обязанностей я не мог сосредоточиться и молиться — разве только во время евхаристического канона. При встрече с отцом Серафимом (в то время уже схиархимандритом Даниилом) я рассказал ему, что со мной произошло: как я попал в алтарь и там кручусь «как белка в колесе». «Разве это беда? Это твое счастье, — сказал мне батюшка, глаза которого светились какой-то внутренней радостью. — Алтарь — это небо, алтарь — это престол Божий, у которого священник предстоит и вся Церковь с ним и совершает Таинство пресуществления, Таинство Евхаристии; ты же, служа в алтаре, являешься его помощником, а следовательно и соучастником в его служении. Оставь кадило и свечи другим, а сам как можно больше читай записочки, и за упокоение и за здравие, и, читая, особенно обращай внимание на приписки: болящий, скорбящий, в заключении сущий, заблудший, унывающий, недугующий. Читай и старайся пережить их состояние, их болезнь, всяческие скорби, а не просто: «Марья, Дарья», пропусти через свое сердце все эти имена — как за здравие, так и за упокоение. Там смерти тоже разные бывают: кого-то убили, кто-то утонул, кто-то без вести пропал; у каждого своя судьба — посочувствуй ей, пожалей каждого. Если бы ты знал, сколько грехов за такое чтение прощает тебе и каждому Господь».

С тех пор алтарь и для меня стал небом, а записочки — не просто «Дарьей и Марьей», а именами, полными скорби, печали, жизни. Но так внимательно и сердечно читать их не всегда получалось — особенно в Родительские субботы, когда записок сотни, а имен — бесконечное множество.

В 60-е годы, теперь уже можно сказать, прошлого века, Обыденский храм с отцом Владимиром в нем стал для меня родным домом, а его дом, сначала на станции Сходня, а затем в Люберцах, всегда был открыт для меня и для всех его духовных детей.

Как-то осенью, когда копали картошку, я приехал к батюшке домой на Сходню. Отец Владимир со своей матушкой Зинаидой Карловной занимали одну половину казенной дачи с земельным участком под огород. В другой половине жили соседи, также имевшие участок земли. В этот раз на батюшкином огороде две его духовных дочери, сестры Настенька и Паша, молча, с молитвою копали картошку. Соседи же копали свою картошку под громкую, модную музыку, и изрядно матерились. Помню, мы все удивлялись, как на одной и той же земле картошка уродилась такая разная: у батюшки — с кулак, а у соседней — с куриное яйцо. Секрет был очень прост. Перед посадкой батюшка служил молебен и окроплял семенной картофель святой водою, равно и землю, а соседи сажали так же, как и копали, — под музыку и с матом. Результат — урожай — говорил сам за себя.

Не оттого ли истощались все колхозные поля, засеваемые под дружный коллективный мат? Не потому ли на протяжении многих десятилетий мы закупали за границей миллионы тонн пшеницы, ввозя ее из Америки и Канады, а картошку покупали в Польше и даже на Кубе? Вот уж действительно прав пророк Давид, говоря, что «землю плодоносную превратили в сланость (соль) от злобы живущих на ней» (Пс.106:34).

В лагере, этом диком муравейнике человеческих судеб, лежа на нарах, я мечтал о собственном домике, где можно было бы укрыться от суеты городской жизни. В 1976 году моя мечта сбылась: я купил домик, и отец Владимир освятил его. Он даже провел один свой отпуск в тишине моего осеннего сада. С тех пор минуло более двадцати пяти лет, и не раз за эти годы «житейское море, воздвизаемое зря напастей бурею…» обрушивалось на мой домик, и всякий раз Бог хранил его от «междоусобныя брани и нашествия иноплеменников». Многие спрашивают: почему так приятно бывать в нем, почему здесь так отдыхаешь душой? Все очень просто — домик этот освящал мой дорогой батюшка отец Владимир; в нем и по сию пору живет и действует благодатная сила его молитв.

Эта сила притягивала людей к отцу Владимиру своей любовью, простотой и полной отдачей себя и всех своих сил. Люди шли к нему, к нему тянулась молодежь и это в то время, когда войти в храм было весьма опасно и рискованно. Один духовный сын батюшки, талантливый, известный на всю Москву детский врач Алексей Владимирович Кристман как-то был приглашен самим Андроповым к его внуку, тяжело больному ребенку. «Если Вы вылечите его, — сказал всемогущий Андропов, — я исполню любую вашу просьбу». Алексей Владимирович вылечил ребенка, чего до него ни один врач не смог сделать. Пришло время, и он напомнил Андропову о его обещании. «Чего же Вы хотите, доктор?» — спросил хозяин Лубянки. — «Я прошу открыть храм в Тропареве». — «Открыть храм? Вы просите меня, чтобы я открыл храм в Тропареве… это не в моих силах. Просите чего угодно, только не этого». — «Чего угодно мне не надо. Вы же сами сказали мне, что исполните любую просьбу, вот я и прошу…» — «Да, да, конечно, но этого я от вас не ожидал; нет, только не это». Легче было царю Ироду усечь главу Иоанна Крестителя, чтобы исполнить данное им слово: «Чего ни попросишь у меня, дам тебе, даже до половины моего царства» (Мф.6:23), — чем Андропову в те времена открыть храм в Тропареве.

Среди духовных детей батюшки были и дети высокопоставленных родителей, воспитанные в полном атеизме. Многие неофиты того времени приходили к вере, пройдя в поисках истины через древневосточные религии. Как у отца Александра Меня, так и у отца Владимира было много новообращенных еврейских юношей и девушек, и ученых мужей. Молодежь собиралась в алтаре перед Пасхальной заутреней, чтобы со свечами, хоругвями и иконами выйти на крестный ход и под звон пасхальных колоколов пройти вокруг храма, чтобы первыми услышать радостную весть: «Христос Воскресе! Христос Воскресе! Христос Воскресе! — Воистину Воскресе!» «Посмотрите, посмотрите, — говорил настоятель отец Николай, любивший пошутить — да у нас тут в алтаре вся Палестина собралась, только Авраама не хватает!». «Есть и Авраам», слышится голос из народа. «Ну, слава Богу, и Авраам есть; пора начинать полунощницу». «Вся Палестина», а вместе с ней все мы — русские, в красных стихарях, со свечами, иконами и хоругвями, выходим торжественно из северных дверей алтаря и попарно строимся в середине храма. «Волною морскою скрывшаго древле…», — поет правый хор. Священники совершают каждение вокруг плащаницы на солее, потом поднимают ее и через царские врата уносят в алтарь на Горнее место. Наступает полная тишина. Во тьме пасхальной ночи храм пылает зажженными свечами. Но вот, тихо-тихо, еле слышно из алтаря доносится пение: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небеси…» Потом все громче, громче, и вот чрез отверстые Царские врата выходят святые отцы. Начинается крестный ход. Вся площадь около храма, все прилегающие к ней Обыденские переулки заполнены народом. Народ на балконах соседних домов, море горящих свечей и сердец, пришедших встретить воскресшего из мертвых Христа.

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога, Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков; И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин.1:1–5).

После прихода в Обыденский и встречи с отцом Владимиром болезнь, приведшая меня в храм, постепенно стала угасать. Привычный ритм изменился, в мою жизнь вошла Церковь и — как неотъемлемая часть ее — отец Владимир. Если раньше я жил по своей воле, «без руля и ветрил», да я в них и не нуждался, то теперь постоянно возникала масса вопросов: что делать? как поступить? Со всеми этими недоумениями и вопросами я бежал к батюшке в храм, — когда он служил, или к нему домой. «Это очень хорошо, — говорил он, — как можно больше спрашивай: спасение наше во множестве советов; впитывай их в себя и всеми силами старайся на деле в жизни руководствоваться ими. Может прийти и такое время, когда не у кого будет спрашивать».

В то время огромную пользу оказали мне «Записки» моей матери, (впоследствии изданные как «Записки монахини Таисии» (Т. А. Арцыбушевой). Мама написала их по моей просьбе в 40-х годах. Раньше, до своего ареста, по молодости лет, я прочитал их с неким безразличием, просто принял к сведению. Но теперь передо мною открылся их глубокий смысл, и я почувствовал необходимость самому идти тем путем, по которому прошла моя мать. В маминых «Записках» много говорилось о старчестве. Я дал прочитать их отцу Владимиру и обратился к нему с просьбой, по примеру матери, принести ему исповедь за всю свою жизнь. Получив его благословение, я засел за этот тяжкий труд: приходилось вспоминать все содеянные мною грехи и недостойные поступки, начиная с самого детства и до последнего дня. Я исписал несколько толстых тетрадей и порциями приносил их отцу Владимиру. Прочитав каждую из них, он «разрывал рукописания грех наших» и, накрыв мою голову епитрахилью, читал разрешительную молитву: «Аз, недостойный иерей, властью, данной мне от Бога, прощаю и разрешаю…»

Сколько всякой гадости было в тех тетрадях — я сам презирал себя за них. Но «духовный отец — это врач твоей души, — говорил отец Владимир — любой врач, чтобы лечить больного, в первую очередь должен исследовать его и поставить диагноз, а уже потом приступать к лечению. Каждая человеческая душа болеет своей болезнью, и кроме общих, присущих всякой душе пороков, у нее есть своя индивидуальная боль, свои пристрастия и пороки; поэтому на исповеди необходимо перед своим духовным отцом вывернуть душу наизнанку. И только тогда, когда душа открыта, начинается врачевание. В первую очередь необходимо постоянное ощущение своей греховной сущности и постоянное раскаяние; это то, о чем говорит пророк Давид: «Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс.50:19). Смирение и еще раз смирение, без которого немыслимо наше спасение. Ведь недаром сказано, что «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (1Пет.5:5). Без этой Божьей благодати, без Его постоянной помощи нам в деле нашего спасения все наши усилия тщетны: «Идеже умножиша грех, преизбыточествова благодать» (Рим.5:20). Гордость наша не дает нам возможности видеть себя такими, какие мы есть на самом деле, гордому человеку не в чем каяться — он не видит живущего в нем греха. И только смирение, постоянное ощущение своего непотребства — как перед людьми, так и перед Богом, дает человеку ту «преизбыточествующую благодать», которая очищает его от всякой скверны. «Чтобы отстирать очень грязное белье, необходимо больше мыла, преизбыток его; чем грязнее человеческая душа, жаждущая очищения, тем она мне дороже и ближе, как матери ближе и дороже больной ребенок», — часто говорил мне батюшка.

В духовной жизни он очень высоко ставил старчество, особенно близки по духу ему были Оптинские старцы. В духовном руководстве он часто опирался на их опыт, но себя, по своему высокому смирению, старцем никогда не считал. Он не брал на себя решение каких-то очень важных вопросов и отсылал с ними или к отцу Тавриону, или к отцу Иоанну Крестьянкину, духовную мудрость которых очень ценил и ставил высоко.

Батюшка глубоко почитал старца отца Алексия Мечева и считал, что братство, основанное им на Маросейке, путь, соответствующий нашему времени. Многие из «маросейских» были его духовными детьми; среди них — Николай Евграфович Пестов (1892–†14.01.1982 г.). В те времена, когда святоотеческая литература была недоступна, Николай Евграфович через «самиздат» давал многим людям возможность знакомиться с ней, составляя компиляции по важным вопросам духовной жизни: «О молитве», «О трезвении», «О смирении», «О послушании и терпении» и на многие иные темы, столь необходимые каждому человеку, пришедшему к сознанию и пониманию основной цели христианской жизни. Я приходил к Николаю Евграфовичу и, беседуя со мной, он понимал, что меня интересует, и давал именно то, что было для меня в то время так остро необходимо. «Читай, читай и спрашивай, — говорил мне отец Владимир. — Все складывай в копилочку своего сердца и при надобности вынимай нужное и старайся не только знать, но и жить этими знаниями. Положи себе за правило ежедневно читать Евангелие. Многие, прочитав его однажды, воображают, что этого достаточно. Евангельская мудрость открывается постепенно и каждый раз с новой силою, и часто неожиданно для тебя она входит в твое сердце и живет в нем. Евангелие необходимо читать всю свою жизнь, снова и снова оно раскрывает перед тобой необъятные горизонты милости Божией и Его любви к нам. Читать Евангелие необходимо стоя, с таким чувством, что Сам Господь стоит перед тобой. Очень хорошо читать Псалтирь, по кафизме в день, с помянником».

Сейчас, вспоминая долгие годы, проведенные рядом с отцом Владимиром, я еще острее ощущаю, как важна и необходима была мне встреча с ним и то безграничное доверие, которое я испытывал к его словам, мыслям, советам — духовным и житейским; он же не отделял одно от другого, а связывал в один крепкий узел, где главенствовал дух, а не плоть. «Дух бодр, плоть же немощна» (Мф.26:41). Бодрость духа и лежала в основе всей его жизни. Скромный, немного застенчивый, никогда из себя ничего не изображающий и не воображающий, он тихо и смиренно нес свой пастырский крест, с необыкновенной любовью к каждой человеческой душе, ищущей сострадания и помощи. Он считал, что движение человеческой души к Богу должно быть свободным, без принуждения и какого бы то ни было давления, а тем более без применения насилия над нею. Властью, данной ему от Бога, он прощал и разрешал, а не карал: «Если Господь, по Своей великой любви всякую кающуюся душу прощает, то как я могу не простить ее, недостойный иерей», — говорил отец Владимир. «Повинную голову меч не сечет». Батюшка, как кормчий, хорошо знающий фарватер реки, только направлял по нему, указывая верный путь. В беседах и на исповеди он не диктовал, а предлагал: создавалось впечатление, что батюшка обсуждает с тобой тот или иной вопрос, не навязывая тебе своего решения, оставляя для тебя свободу выбора. Такой осторожный подход с его стороны вызывал в сердце необыкновенное доверие к его словам, к его мнению по всем вопросам жизни, которое ты принимал свободно, без насилия, как откровение.

На многие вопросы батюшка отвечал очень лаконично, но как бы и объемно. В конце своего рассказа об отце Владимире, я привожу его ответы на разные вопросы и его высказывания, касающиеся духовной жизни человека, которую я назвал «Азбука духовной жизни». В те, теперь уже очень далекие годы, после моего долгого странствования по безводным пустыням жизни, прельщенный миражами иллюзорного человеческого счастья, я, как иногда говорят, случайно набрел на источник «живой воды». Когда-то в детстве я знал к нему дорогу и пил из него, но потом забыл и потерял надолго. Теперь же, опять обретя его, я вновь вил полными горстями, жизнь моя изменилась в корне. Я пришел в Церковь, и Она вошла в мой дом; я нашел отца Владимира, и он также вошел в мою жизнь. Батюшка обвенчал нас с Варей; постами у нас на столе теперь появились дивеевские кислые щи, к некоторому удивлению Вари. Но как батюшка меня ни к чему не принуждал, так и я ни к чему не принуждал домашних. У меня в комнате-мастерской, где я работал с утра до позднего вечера, зарабатывая на хлеб насущный цветными линогравюрами, перед иконой «Умиления Божией Матери» — чудесной копии с чудотворного образа, — зажглась лампада. И если раньше, работая по четырнадцать часов, я с трудом зарабатывал нищенские средства, необходимые семье, то теперь, исполняя множество разных дел по поручению батюшки в помощи людям, я успевал сделать гравюру, благополучно сдать ее на худсовет и получить деньги. Мой телефон превратился в телефон «скорой помощи», «неотложки» и «аварийной» — все аварии человеческих судеб, сваливавшиеся на голову батюшки, потом сваливались и на меня. Звонил батюшка: «Алеша, необходимо помочь похоронить одинокую старушечку; кого-то устроить в дом престарелых; такую-то незаконно выселяют из квартиры; там кто-то умирает — нужна помощь». Звонили и от батюшки — по его просьбе. Необходимо было крестить кого-то на дому, кого-то в церкви, но без регистрации; кого-то венчать; причастить в больнице, что категорически запрещалось властями.

Сейчас невозможно уже вспомнить все неотложные дела, в которых приходилось принимать самое активное участие. Чужие несчастья становились моими, требовали от меня решительных действий и сердечного участия в них. Многолетний лагерный опыт и опыт жизни в ссылке в сочетании с наглостью, по пословице «с волками жить — по-волчьи выть» помогал мне, и часто удавалось решить многие дела, связанные с милицией, прокуратурой, жилотделами, с бюрократами разных рангов и мастей. Но, конечно, — благодаря помощи Божией и молитвам батюшки. Внезапно я оказался всем очень нужен: «Ах, если бы не вы, что бы мы делали!» Эти слова пока ласкали мой слух, но тогда я просто не представлял себе всей опасности этих «ах!» И так шла моя жизнь долгие годы.

В конце 60-х, я постоянно в сентябре летал в Самарканд — к своей тетушке, сестре моей матери, которая уже сорок лет, будучи монахиней, служила при храме святого великомученика Георгия. В своей повести «Матушка Евдокия» я рассказал о ней, о храме и всех, живших при нем, а, главное, о дивном старце архимандрите Серафиме Суторихине. С ним, впоследствии, возникла у отца Владимира глубокая духовная дружба. Батюшка Серафим тяжело болел трофическими язвами на ногах и месяцами лежал у меня на квартире в Москве, в надежде, что ему сумеют помочь в московских клиниках. У меня дома эти два чудных старца и познакомились. В дальнейшем отец Владимир неоднократно проводил свой отпуск в Самарканде, улетая туда вместе со мной в сентябре, когда уже не было той жары, но зато было множество дынь, арбузов и всевозможных фруктов. Там, в этом святом уголке, у его «хозяина», святого великомученика Победоносца Георгия, батюшка любил отдыхать, в духовном общении со всеми добрыми душами, живущими при храме; в любой день он мог служить или — по большим праздникам — сослужить в нем с отцом Серафимом. Часами они беседовали за общим столом на большой террасе; духовно и сердечно они были очень близки друг другу — оба были подвижниками духа. Многие, приезжавшие к отцу Серафиму издалека, просили батюшку взять на себя духовное руководство над ними. «Что вы, как можно, — отвечал он — когда я сам неустроен». Если он неустроен, думал я тогда, то кто же устроен? Вот пример глубочайшего смирения, которое и роднило этих двух истинных пастырей. Проводя свой отпуск в Самарканде, отец Владимир писал много писем своим духовным детям (некоторые из них напечатаны в сборнике «Избранные проповеди и письма», составленном М.А. Тарусиным).

В 70-е годы я начал летать в Самарканд дважды в год: с третьей недели Великого поста до Радоницы, и в сентябре — к Рождеству Божией Матери, до дня своего Ангела — 18 октября. Особая помощь была необходима Великим Постом, когда утренние и вечерние службы длились по пять часов — по-монастырски, «без угрызения», как, смеясь, говорил батюшка Серафим. Отец Владимир говорил мне, что они с ним часто переписывались: и в разлуке их души искали друг друга.

Как-то, еще в начале своего знакомства с отцом Владимиром, я рассказал о нем своей двоюродной тетушке Наталии Сергеевне Бурцевой. Она в то время, как и я некогда, жила «без руля и ветрил» и попросила меня познакомить ее с батюшкой. Скоро она стала его духовной дочерью, пела на левом клиросе и всеми силами помогала батюшке, выполняя его поручения. Пришло время моей милой тетушке покинуть этот мир. В тот вечер я сидел у ее постели: она, то «уходила» куда-то, закрывая глаза, то «возвращалась». Вдруг, взяв мою руку, она сказала: «Спасибо тебе за отца Владимира».

В 70-м году нищенское существование моей семьи внезапно закончилось — меня чудесным образом разыскал в Москве мой двоюродный брат Николай Алексеевич Хвостов, который семилетним мальчиком в 1919 году был увезен родителями во Францию, а теперь часто бывал в Москве по делам своей фирмы. Я, конечно, познакомил его с отцом Владимиром, которого он очень полюбил,. Мы часто бывали вместе в Обыденском храме и часто собирались все вместе — с батюшкой и матушкой Зинаидой Карловной, за нашим семейным столом. Все это нас еще больше сближало. Участие моего двоюродного брата в жизни моей семьи было настолько сердечным, что, со временем, я смог осуществить свою лагерную мечту о домике.

Еще в конце 60-х годов, в сильные зимние морозы, у батюшки на Сходне вышел из строя отопительный котел, вся система замерзла и трубы полопались. Я предложил батюшке пожить у нас, пока все починят, а Зинаида Карловна поселилась у сына. Несколько месяцев батюшка прожил у нас, а я в то время уезжал на заработки в Кировскую область.

В Обыденском храме меня в шутку называли «личным иподиаконом» отца Владимира. Так сложилось, что мы давно подружились семьями, все семейные праздники у нас были общими. Особенно же торжественно, и в храме, и у него дома, праздновался день Ангела 28 июля. В тот день, после торжественной Литургии и поздравительных речей на амвоне с подношением огромных просфор, все святые отцы поочередно обнимали друг друга под громогласное многолетие, после чего батюшка выходил на солею с крестом в руке и принимал поздравления от «предстоящих и молящихся во святом храме сем».

О, эти арбатские старушечки! О, эти духовные чада! Я стою рядом и не поспеваю складывать в корзину всевозможные преподношения. Чего только ни дарили батюшке в этот день — вплоть до горячих пирожков, с такой любовью испеченных Анной Гавриловной. Но самым главным подарком была любовь — та, с которой и сам батюшка шел по жизни, и вел других, она возвращалась к нему от сотен человеческих сердец. А я эту «овеществленную» любовь складывал в разные емкости, затем погружал в машину и все мы, с батюшкой и Зинаидой Карловной, ехали к ним домой, тогда уже в Люберцы. Там нас ожидал огромный стол, с любовью накрытый Настенькой и Пашей, вечными спутниками батюшки и матушки.

Зинаида Карловна смиренно несла нелегкий подвиг — быть матушкой. В любое время дня и ночи постоянно приезжали к отцу Владимиру его чада: кто в унынии, кто боримый помыслами и всякого рода напастями. Больные, несчастные, с искалеченными судьбами, ищущие утешения. Всех их безотказно принимали батюшка и матушка — утешая словом, угощая чаем или обедом.

В праздничный день равноапостольного великого князя Владимира в их хлебосольном доме собиралась вся семья, вся родня — шумная, говорливая. Туг были и братья Зинаиды Карловны, их дети, ее сестра с мужем, приезжавшие на праздник из Вологды. Тут два молодых доктора — сын Сережа и его жена Ольгуша с маленьким Кириллом, внуком батюшки; Алеша, его брат — великий мастер в изготовлении всевозможных пирогов и пирожков; тут и я с Варей, за компанию. У батюшки было удивительное качество — не уставать. Сегодня его праздник, все пьют за его здоровье, за долголетие, а Зинаида Карловна величает его: «Ах ты, золотце мое!» А «золотце» сидит рядом, в белоснежном подряснике, и радуется вместе со всеми.

Мне кажется, что я один из немногих, кому батюшка поведал тайну их общего с Зинаидой Карловной подвига: «Только ты никому не рассказывай», — сказал он, предваряя свой рассказ. Сейчас, когда их уже нет в живых, для того чтобы полнее и ярче раскрыть перед читателем духовный облик отца Владимира, я могу об этом рассказать. «Как я уже говорил тебе, — продолжал батюшка, — в течение шести лет я был послушником Высокопетровского монастыря и готовился принять постриг, но владыка Варфоломей все откладывал и откладывал. Так, вплоть до закрытия монастыря, и не осуществилась моя мечта уйти из мира, приняв на себя монашеские обеты — нестяжания, целомудрия и послушания. Потом, многих из нас посадили: одни пошли в лагеря, другие в ссылку на Север, где и я пробыл до 1936 года. Так было угодно Богу, что вернувшись с Севера, я женился на Зине, не теряя надежды, но теперь уже не на монашество, а на священство. С самого начала нашей семейной жизни мы, по взаимному согласию, решили, что будем жить «во плоть едино» до рождения первого ребенка. Родился Сережа, и с тех пор мы живем как брат с сестрой».

Как-то я сидел в домике при храме Покрова Божией Матери в Отрадном, у отца Сергия Орлова[3], в тайном постриге Серафима. Батюшка знал меня еще ребенком, по Дивееву. Примечательно, что отец Сергий, сразу после разгона Дивеевской обители вместе со своей сестрой стал собирать и бережно хранить церковную утварь — ризы и иконы, предвидя, что рано или поздно, по пророчеству преподобного Серафима, Дивеевская обитель вновь откроется. Много лет спустя это его предвидение оправдалось, и я стал не только свидетелем, но и участником этого события. В 1991 году, после перенесения святых мощей Преподобного Серафима в Троицкий собор Дивеевского монастыря, отец Валериан Кречетов, ставший после кончины отца Сергия настоятелем храма в Отрадном, отправил в обитель полный автобус, нагруженный всем тем богатством, которое собирали отец Сергий и его сестра в течение пятидесяти пяти лет.

Но в тот день, когда я сидел за чашкой чая в домике отца Сергия в Отрадном, мы не могли и подумать, что кто-нибудь из нас доживет до тех перемен, когда «империя зла» рухнет. В то время мы все свыклись с тем, что «коммунизм неизбежен».

«А скажите, отче, — спросил я, — почему, согласно Апостольским правилам, дважды женатый человек не может быть рукоположен во иереи?» Меня тогда это очень интересовало. — «Дважды женатый человек — человек приземленный, — ответил отец Сергий. — Это свидетельствует о том, что плотская жизнь в нем берет верх над духовной. Плотский же человек живет по законам плоти, духовный — по закону духа. «Аще живем духом, духом да и ходим» (Гал.5:25), — как говорит апостол Павел. Он же в первом своем послании к Тимофею пишет: — Батюшка встал, взял книгу и, открыв ее на нужной странице, подал мне и предложил прочесть: «Верно слово; аще кто епископства хощет, добра дела желает. Подобает убо епископу быти непорочну, единыя жены мужу, трезвену, целомудру, благоговейну, честну, страннолюбиву, учительну, не пиянице, не бийце, не сварливу, не мшелоимцу, но кротку (не завистливу), не сребролюбцу, свой дом добре правящу…». Батюшка продолжал. — Вот такой-то и подобаше нам архиерей, и протоиерей, и иерей, а лучше всего вообще не быть женатым — это я по личному опыту говорю». Отец Сергий до принятия пострига был целибатом, т. е. неженатым священником. Стремление отца Владимира к монашеству дало ему силы принять на себя еще более трудный подвиг — оставаясь женатым, сохранять, по общему согласию, целомудрие после рождения первого ребенка. Это, до некоторой степени, перекликается с подвигом о. Иоанна Кронштадтского. Из его жития мы знаем, как тяжек был сей подвиг, главным образом, для его жены. Его подкрепляла Благодать Святого Духа и самоотверженное служение Богу и людям. Это же давало силы и отцу Владимиру. Но, я думаю, этой тайны нам никогда не разгадать, она уходит с ними из этой жизни в вечность и там имеет свою особую ценность. В нашей земной жизни люди тянутся к этой благодати, к тому, на ком она почивает, но не могут знать, каким трудом, какими подвигами — всегда тайными, скрытыми от любопытных глаз, благодать живет и действует в тех, кто ее сподобился.

Общение с отцом Владимиром всегда приносило радость и мир сердечный. Однажды на всеногцной, после пения «Хвалите» и чтения Евангелия, я стоял рядом с батюшкой во время помазания. Народ, приложившись к праздничной иконе, подходил к батюшке. Я смотрел, с какой любовью, с каким внимательным участием он помазывал подставляемые ему лбы. Батюшка не просто машинально мазал их крестом справа налево, а произносил при этом раздельно и с такой любовью — «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Арбатские старушки поднимали своими пальчиками допотопные шляпки с вуалетками и перышками от каких-то райских птичек, торчащими на положенном месте еще со времен государя Александра Третьего. А если случалось, что их, загодя завитые на тряпочках седые букольки спадали на лобик, батюшка кисточкой, которой помазывал, поднимал их; затем, переложив кисточку из правой руки в левую, ласково благословлял не только старушечку, но в ее лице — всю уходящую в вечность старую Россию. Если во время помазания батюшку о чем-либо спрашивали, он всегда внимательно и до конца выслушивал и отвечал.

Один раз в какой-то праздник, на всенощной, я, как обычно, стоял с батюшкой рядом. На клиросе читали канон, пели катавасию, помазывались лобики и лбы, кто-то спрашивал и батюшка отвечал. И вдруг все мое существо — и сердце, и душу, и тело — охватило неописуемое и неповторимое чувство любви, которое, как мне казалось в тот миг, обнимало собою весь мир и каждого человека в отдельности. Это дыхание Духа, неизвестно откуда приходящее и неведомо куда уходящее, я испытал только однажды в своей жизни — в тот вечер, стоя рядом с батюшкой со стаканчиком елея в руке, которым он помазывал народ: «во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Сейчас, рассказывая об отце Владимире, много лет спустя после его кончины, я с уверенностью могу сказать, что в нем постоянно жила и действовала та любовь, которая в тот вечер краешком коснулась моей души.

Было Прощеное Воскресение. После вечерни все батюшки выходят на амвон, кланяясь в землю друг перед другом и прося прощения; затем они просят прощения у народа, а народ у них, после чего священники с крестами, а диакон с Евангелием становятся по чину своему на нижней ступеньке солеи. Предстоящие и молящиеся поочередно, земно кланяясь, просят прощения, целуя крест сначала у настоятеля отца Николая, затем у рядом стоящего отца Александра, а от него переходят к отцу Владимиру. Все произносят одну и ту же просьбу: «Простите меня, грешного (или грешную), Христа ради». Батюшки на это отвечают: «Бог простит и меня простите». Старушечки, немощные и претрудные, духовные дети отца Владимира, испросив у него прощения, на минутку задерживаются, чтобы сказать еще одну фразу: «Благословите, батюшка, с молочком!» — «Бог благословит!» — отвечает батюшка. «Благословите, батюшка, с молочком». — «Бог благословит с молочком!» — «Благословите, батюшка…» И сейчас вижу эту сцену, эти лица старушек, которые «без молочка» не вытянут Великого поста, и добрейшие глаза отца Владимира: «Бог благословит». Батюшка никогда не взваливал на плечи своих детей «бремена неудобоносимыя» (Лк.11:46). Он прекрасно понимал, что лучше меньше — но хорошо, чем много — но плохо: духовный пост он всегда ставил выше поста телесного. «Перед Богом мы встанем не брюхом, а духом». Какой смысл блюсти телесный пост по всем уставам, со всеми строгостями, придавая ему главное значение, как некогда делали и фарисеи, пренебрегая главным, то есть исправлением своей греховной сущности, своей порочной жизни, обузданием страстей через покаяние и воздержание. Именно в этом главный смысл всех четырех постов на протяжении церковного года.

Воздержание в пище дано нам только для того, чтобы не жить по похотям плоти, обуздывая ее и свои страсти. Всякое излишество в пище лишает нас бодрости духа, поэтому воздержание необходимо нам в течение всей нашей жизни. Епископ Феофан Затворник советовал всегда выходить из-за стола с небольшим ощущением голода. О какой молитве можно думать, объевшись, когда впору только лечь да подремать? «Человек живет не для того, чтобы есть, а ест для того, чтобы жить!»

С каждого из нас Бог спросит по его силам, если мы идем к Нему. Большому кораблю — большое плавание, а малому — малое; кому больше дано — с того больше и спросится. В духовной жизни самое главное — это движение души человеческой в нужном направлении. Опаснее всего стоять на месте и не шевелиться; еще опаснее — лежать, ибо «Леность погружает в сонливость, и нерадивая душа будет терпеть голод» (Пр.19:15). Если мы говорим, что Бог «и намерение целует», то тем паче помогает и поддерживает каждого идущего к Нему, в меру возраста духовного, в меру сил — а силы у всех разные — поэтому ни в коем случае нельзя навешивать на человека «бремена неудобоносимые» и требовать, чтобы он их тащил во что бы то ни стало. Такие «бремена» душевной пользы не приносят, а могут только повредить, во всем нужна мера. «Мы сильные должны сносить немощи бессильных» (Рим.1:15), а это ничто иное, как сочувствие, сострадание, соучастие, милосердие и любовь.

Со временем отец Владимир познакомил меня со своим духовным отцом, отцом Иоанном Потаповым, который тогда был настоятелем храма святителя Николая в Хамовниках. Отец Иоанн с юных лет был тесно связан с Дивеевым, часто бывал там и хорошо знал наш дом. В Дивееве его называли «Ваней Потаповым, который видел того самого медведя преподобного Серафима». По рассказам самого отца Иоанна, он, как-то будучи в Сарове, по дороге в дальнюю пустыньку Преподобного, помолился и попросил батюшку Серафима показать ему того медведя, которого кормил из собственных рук хлебом и который по его просьбе принес ему из леса дикого меда для угощения «дивеевских сирот», бывших при этом. В тот раз отец Иоанн шел в дальнюю пустыньку не один. Вдруг, неожиданно для всех, из чащи соснового леса вышел огромный бурый медведь, постоял некоторое время на месте, словно говоря: «Ты хотел меня увидеть — вотя», — затем повернулся и ушел в чащу леса.

После разгона дивеевских сестер, как я уже говорил, многие из них обосновались в Москве и Подмосковье; о них по-прежнему с любовью заботились отец Иоанн со своей женой Ниной Никаноровной, (ее я уже не застал в живых). Она была иконописцем и ею была написана первоначальница Дивеевского монастыря матушка Александра «с житием». Мне всегда было интересно вместе с отцом Владимиром бывать в гостях у отца Иоанна, в его маленькой квартирке из двух комнат. В маленькой комнате центральное место среди икон занимал образ Божией Матери «Умиление — Радость Всех Радостей», как называл ее преподобный Серафим, Дивеевского письма. (Сейчас эта икона, после кончины отца Владимира, стоит в Обыденском храме перед амвоном у правого клироса). В большой комнате-столовой на стене висел портрет преподобного Серафима, написанный неизвестным художником еще при жизни преподобного. После кончины отца Иоанна эти икона и портрет висели в комнате отца Владимира, сначала на Сходне, а потом в Люберцах.

Часто за большим столом, за чашкой чая собирались у отца Иоанна духовные дети отца Владимира вместе с ним. Разговоры всегда касались только духовной жизни; в то время эта сторона жизни занимала меня больше всего, и все, что слышал и видел там, я впитывал, как губка. А видел я лица двух дивных батюшек, светлые лица сидящих за столом. В особенности меня всегда поражало лицо Павла Ивановича Аристархова, этого большого ребенка с окладистой бородой, полное любви и детской веры, чистой как капля росы. В алтаре Обыденского храма в праздничные дни я видел много таких, но среди них лицо Павла Ивановича светилось особенно. За чашкой чая у отца Иоанна всех нас объединяло еще и Дивеево; у него в специальной коробке-шкатулке хранились «бахилки» преподобного Серафима — что-то вроде войлочных чуней повыше щиколотки.

В сборнике «Протоиерей Владимир Иванович Смирнов. Проповеди и письма», (о котором я уже упоминал), помещен рассказ отца Владимира о его поездке в Дивеево в 1971 году. Рассказ был написан им в Самарканде, куда мы прилетели вместе с батюшкой 19 сентября 1971 года, он — отдыхать на время отпуска, а я — помогать отцу Серафиму и матушке Евдокии в их повседневных трудах.

Сейчас, когда мне уже за восемьдесят, а их никого нет в живых, вспоминая прожитые рядом с отцом Владимиром годы, я как художник-живописец пытаюсь широкими мазками изобразить его духовный портрет. «Искусствоведы в рясах» могут обвинить меня в пристрастности к модели, упрекнуть за выбранный мажорный колорит, при котором отсутствуют тени и преобладает лишь свет. Предвидя эти возражения, я посчитал необходимым предоставить на этих страницах голос самому отцу Владимиру. Вот как он рассказывает о поездке в Дивеево в письме отцу Иоанну Потапову:

«Самарканд, 1 октября 1971 г.

Дорогой батюшка.

Вы, наверное, недоумеваете по поводу столь долгого отсутствия от меня сообщений о моей поездке в Дивеево. В общих чертах Вам, вероятно, уже известно о ней от Павла Ивановича.

Дело в том, что в Дивееве я изрядно простудился и, отправляясь в Самарканд, повез и свое гриппозное состояние, от которого никак не могу освободиться до сих пор. Общее недомогание и страшная головная боль заставляют меня то и дело «прикладываться к подушке», так что я до сих пор даже не был в городе, хотя все же два раза служил всенощную и Литургию и два раза сослужил настоятелю храма великомученика Георгия — отцу Серафиму.

Отдыхается мне хорошо, так как меня окружили необыкновенной заботой, что меня страшно стесняет, и если бы не недомогание, которое заставляет меня по большей части сидеть дома, то отпуск мой и отдых, благодаря теплой погоде, можно было бы считать удачным.

Но на все воля Божия, и если нужно, чтобы в этом году я отдохнул менее, чем в прошлом, то да будет так, как пожелает Господь.

Теперь о поездке в Дивеево.

Началось все необыкновенно и чудесно, так же, как и закончилось чудесным участием Батюшки Серафима. От начала поездки и до обратного возвращения преподобный Батюшка сам будто за руку нас вел, ни на минуту не оставляя, и немедленно рассеивал все недоумения и могущие произойти от них огорчения.

Мой духовный сын Анатолий[4], будучи у меня как-то, с огорчением пожаловался на то, что отпуск у него прошел бестолково. «Мне, — сказал он, — хотелось куда-нибудь съездить помолиться, но осталась одна неделя, и теперь уже некогда ехать, да и некуда». На что я ему предложил: «Я на несколько дней еду в Дивеево. Поедем со мной». Он с радостью согласился и уехал искать Павла Ивановича. Однако, утром в день отъезда он вдруг вновь приехал ко мне и поинтересовался, когда мы уезжаем. На мой вопрос, взял ли он билет и едет ли с нами, Анатолий ответил, что он хочет ехать, хотя дома неприятности, но билета у него еще нет. «Что же ты медлишь, — сказал я ему, — ведь поезд уходит сегодня вечером, билеты у меня с Павлом Ивановичем уже в кармане, три дня как приобретены». Он уехал, оставив меня в беспокойстве: как он будет доставать билет, где мы встретимся, не разойдемся ли в дороге и где он нас, или мы его будем искать на незнакомой нам железнодорожной станции?

Накануне отъезда ко мне пришла наша сходненская Дивеевская мать Антония и, между прочим, спросила, есть ли у меня адрес. Я сказал, что Алла мне его написала, но, чтобы никого не затруднять встречей, о своем приезде я никого не известил. Уходя от нас, мать Антония между делом бросила: «Вы, когда будете ехать на автобусе, попросите остановить на Калгановке».

Распростившись с домашними, в сопровождении Л. и К., после напутственного молебна я уехал со Сходни и только в Москве, сидя на вокзале в ожидании посадки, обнаружил, что оставил записку с адресом у себя на столе. Охватившее меня беспокойство немного рассеялось, когда я, подойдя к своему вагону, увидел Анатолия. «А где же едешь ты?» — догадался я его спросить уже в вагоне. — «Как где? Вот мое место». Оказывается, уехав от меня в 11–12 часов дня, Анатолий пошел в железнодорожную кассу. Кассирша неожиданно спросила: «Может быть, вы возьмете купейный билет?» Он согласился. Оказалось, что это был билет на четвертое место в нашем купе. Так Преподобный сам рассеял первую причину моего беспокойства.

Выехали из Москвы в проливной дождь. В такой же проливной дождь вышли мы из вагона на ст. Арзамас и, прождавши автобуса час или полтора, в такой же проливной дождь добрались до Дивеева. В автобусе сидевший впереди мужчина спросил: «Отец, куда едешь?»

— В Дивеево, — ответил я ему.

— А к кому?

— К родственникам.

— А где живут они?

Ни улицы, ни фамилии сестры Анны Петровны я не мог вспомнить и потому назвал фамилию Див-ской.

— Что-то я не знаю такой. А где все-таки она живет?

— Да на Калгановке, — вспомнил я, наконец, наименование места, где, по словам матушки Антонии, мы должны были сойти. (Такой допрос, учиненный батюшке в автобусе: куда? к кому? — не простое любопытство. В нескольких километрах от Дивеева начиналась запретная зона, с несколькими рядами колючей проволоки, охраняемая войсками КГБ. Внутри этой зоны и находился «Арзамас-16» — бывшая Саровская пустынь, превращенная в атомный центр. «Всевидящее око и всеслышащее ухо» прощупывало каждого едущего в этом направлении, в особенности — в Дивеево. Вопрос: «Отец, куда едешь?» — был вызван внешним видом батюшки, согласно пословице: «Попа и в рогожке узнаешь». Местные власти не столько охотились за шпионами, сколько за попами, приезжающими к Дивеевским сестрам, которых сколько ни преследовали, ни гнали, ни ссылали, но так и не смогли «выкорчевать» из той земли, по которой, по словам прп. Серафима, — ходила Сама Матерь Божия. — Прим. А. А.).

Вышли мы из автобуса на остановке. Только что кончился дождь. Куда идти? Кого искать? Кроме смутного наименования улицы да номера двадцать дома в моей памяти ничего не сохранилось. Поэтому решили идти на почту, узнать, есть ли здесь улицы под названием Лесная или Зеленая. Прошли довольно длинное расстояние, но почты не нашли. Идет навстречу какая-то старушка.

— Матушка, как нам пройти на Калгановку?

— Это Вертьяново, что ли? — услышал я, наконец, знакомое слово. — Да вот сейчас поверни на мост, это и будет.

— А что, матушка, есть ли там Зеленая или Лесная улицы? — спросил я ее вновь.

— Лесная или Зеленая… — задумчиво спросила она, — а кого вы ищете-то?

— Лакову, — вспомнил я одну фамилию из записки Аллы, которую я оставил дома.

— Что-то не знаю такой… Да погоди, я сейчас спрошу. И, подозвав к себе женщину, спросила: «Ты не знаешь ли, вот ищут Лакову в Вертьяново».

— А где она живет? — спросила новая собеседница.

— Да видите ли, — ответил я ей, — знаю только, что живет она в доме номер шестнадцать или двадцать по Зеленой или по Лесной улице.

— Идемте, я как раз иду туда, но что-то я не знаю такой улицы… «Послушай, — обратилась она к идущему навстречу нам мужчине, — в Вертьяново есть Лесная или Зеленая улицы?» — «Лесная есть, вот перейдешь мост, так сразу направо это и есть Лесная». Отойдя от него, наша новая провожатая спросила:

— А какой дом-то? Вы знаете или нет?

Я опять назвал 16-й и 20-й номера.

— Да вы к монашкам что ли идете? Они тут живут рядом в двух домах.

Как камень какой сняли с меня эти слова нашей провожатой, так как я в душе очень волновался за своих спутников, чувствуя свою вину перед ними благодаря своей забывчивости. Узкий, грязный переулок с домами, двумя параллельными рядами поднимающимися в гору, без надписи о его наименовании и с еле заметными номерами, чуть не повернул наш путь обратно, так как плотник, тесавший бревна, на мой вопрос: «Лесная ли это улица?» ответил: «Не знаю». Однако на тревогу моих спутников я сказал: «Пойдем дальше. Посмотрим, что дадут нам дома номер 16 или 20, если только эти номера имеются». Анатолию я сказал, чтобы он смотрел на номера домов, так как у него зрение лучше, чем у меня и П. И. Остановившись, Анатолий указал на дом, стоящий на противоположной стороне, и говорит: «Вот номер 15».

— Да что ты смотришь на ту сторону. Нам нужен номер 16 или 20. — И не успел я сказать этих слов, как услышал голос Анны Петровны:

— Господи, да как же это вы не предупредили, ведь мы бы вас встретили? Да как же вы и нашли-то нас?

— Преподобный привел нас к вам, — ответил я ей и другим в домике, куда мы вошли.

Все, что было привезено мною съедобного, было сейчас же распаковано, а в это время нам собрали поесть. Из 20-го дома пришла Лакова, как оказалось впоследствии, духовная дочь о. Н. из… (отца Наума из Троице-Сергиевской Лавры. — Прим. А. А.), присланная им для ухода за больными сиротами Преподобного. После обеда нас всех взяла Мария (имя Лаковой в постриге) и уложила спать в отдельной келейке, специально устроенной, как она сказала, для батюшек.

Сестра А. П. Евгения (в монашестве Мария) живет в доме номер 16. Ее обязанность — готовить и кормить всех, и здесь живущих, и приезжающих. Мария (Лакова) живет в доме номер 20, на ней — обеспечение ночлегом гостей.

После ужина, за чаем, я подарил им снимок с портрета Преподобного (как я рассказывал выше, у о. Иоанна Потапова висел на стене живописный портрет преподобного Серафима, написанный еще при его жизни неизвестным художником. — Прим. А. А.) и показал им Вашу фотокарточку. Они были все так рады увидеть Ваш фотоснимок, очень умилились, целовали Вашу карточку, вспоминали Вас и Н. Н., вспоминали, каким Вы были молодым, как Вы постарели и изменились; как будто время не коснулось их самих и не оставило следов на их лицах, и не согнуло их некогда прямых, вероятно, фигур. В этот момент они как будто снова помолодели и с детской наивностью удивлялись: «Какой же старенький стал батюшка о. Иоанн?»

Был намечен план, по которому я д олжен посетить во вторник дер. Ломасово, чтобы причастить живущую там М., в монашестве Масгридию. Они считают ее прозорливой и блаженной; в среду мы должны были пойти на источник, оттуда в Осиновку, а Дивеево и Козеваново оставили на четверг.

Во вторник мы втроем в сопровождении Анны Петровны и Марии от о. Н. отправились в Ломасово с целью закончить там все в один день, а на следующий ехать в Осиновку. Однако оказалось, что живущих в Ломасове никто не предупредил о нашем приезде, и нам пришлось там заночевать.

Едва мы успели войти в сени, как нам навстречу распахнулась дверь и послышались радостные возгласы: «Господи, помилуй. Господи, помилуй», — причем слова разобрать было почти невозможно, их произносила стоявшая около кровати матушка с одутловатым лицом. Она низко кланялась, крестилась, и не успел я переступить порог комнаты, как она первой подошла под благословение. Посльппались голоса: «Ишь как обрадовалась-то, а то лежала». Ею оказалась больная «Машенька» (в монашестве Мастридия). Когда она находилась в заключении, ей очень сильно сдавили горло, что привело к его параличу, а раньше она пела в монастырском хоре. Она так бурно выражала свою радость по поводу нашего прихода, что непрестанно вставала с постели, на которой сидела, и просила благословения. Если кто-нибудь из вновь приходящих — а в избу входили все новые лица, — подходил под благословение, то и Машенька тут же протягивала свои руки. Это было так необыкновенно трогательно, что и сейчас при воспоминании о ней у меня текут слезы.

Пришлось нескольким отказать в крещении, так как я не взял с собой миро. По этой же причине я отказал и в миропомазании крещеным бабушкам и несколько женщин попросили дать им молитву с тем, чтобы утром на следующий день причаститься. Пришла женщина с просьбой причастить больную мать, а за ней вторая с той же просьбой. Этим просительницам я назначил время на четыре часа утра, а всем остальным на шесть часов с тем, чтобы первым автобусом ехать до Сатиса, а оттуда до источника четыре километра пешего хода.

Меня оставили ночевать в этом доме, а моих спутников — П. И. и Анатолия — отправили в дом напротив. В половине четвертого утра в среду за мной уже пришли, и я направился к больной. Причастил умирающую и заодно трех ребят, которых хозяйка подняла с постели. Затем хозяйка повела меня к больному мужчине. Когда я его причащал, женщина сказала мне, что еще один мужчина просит причастить его мать, я пошел туда и причастил старушку,, отказавшись, однако, от соборования, так как надо было торопиться к автобусу. Вернувшись в дом Машеньки, я застал там человек девять и в том числе Машеньку, одетую в белую рясу и апостольник, да такую сияющую, что вся комната как будто освещалась сиянием от ее лица.

После общей исповеди я причастил двух взрослых и двух детей, отказавши в причастии двум другим, так как они, хотя и крещены, но миропомазаны не были. Преподавши святые тайны Машеньке, мы увидели, что она вдруг сделалась как мертвая, и ее уложили на кровать. Лицо бледное, глаза закрыты — со скрещенными руками на груди, в белом апостольнике Машенька действительно казалась умершей. Но это только казалось; выяснилось, что у нее так бывает всегда, поскольку пища застревает на полпути в парализованном горле. Я очень беспокоился и потому несколько раз подходил к ней узнавать, прошла ли у нее святыня. Наконец она сумела проглотить, и я успокоился. Эта Машенька замечательна вот чем: Мария Лакова была прислана сюда о. Н. для ухода за одной старушкой. Похоронивши старушку, она взяла к себе из дер. Елизарово 95-летнюю Вареньку (в монашестве Агнию), которая осталась одна после смерти своей товарки Агриппины. Эта Варенька в монастыре была шорницей и, поселившись в дер. Елизарово после разгона монашек в доме племянницы своей товарки, стала работать в колхозе и очень долго заработанным хлебом и овощами подкармливала оставшихся без крова и пищи стариц обители. Когда силы ее стали убывать, им стал помогать племянник Агриппины. Так прожила она до Пасхи, а на Пасху Агриппина скончалась, и хотя племянник умершей предложил Вареньке жить в его доме сколько она пожелает, она благоразумно решила принять предложение Марии Л-вой перейти к ней на жительство в Дивеево.

Сама Мария имеет свою комнату в Москве, получает пенсию 100 рублей. Имея благословение о. Н., она взялась хлопотать об открытии церкви. Смелая, энергичная, она вот уже второй год обивает пороги чиновников; добилась получения положительного решения от Косыгина, но местные власти никак не разрешают открыть церковь и несколько раз грозили выселить надоедливую просительницу из Дивеева. Так вот, когда Мария начинала хлопоты, то она неоднократно спрашивала Машеньку: «Разрешат или нет?», на что Машенька неизменно отвечала: «Трудно, трудно». В этом же году она стала говорить: «Откроют, откроют», и при этом утвердительно осеняла себя крестным знамением. На мои неоднократные вопросы на эту тему она также неизменно отвечала: «Откроют, откроют, скоро откроют», и кланялась, протягивая руки для благословения, пела, еле-еле выговаривая слова своим парализованным голосом: «Господи, помилуй. Господи, помилуй».

Последний раз, кажется, в марте месяце, Марию вызвали в горсовет (в сельсовет. — Прим. А. А.) и после многих уговоров и угроз, наконец, спросили: «Ну, а какую же церковь вам отдать?» На это она ответила: «А какую дадите». — «Потребуются средства на ремонт», — возразили ей. «Это не ваша забота. Деньги наши, а материал продадите нам вы. Мы согласны на простой дом, только дайте разрешение». Разговор был в марте, а в конце августа Марии сообщили, что 28-го сентября ее вызовут на заседание сельсовета. Что будет дальше и состоялся ли вызов, — не знаю. Может быть, Вам уже и известно что-нибудь об этом? (Молитвенный дом в честь Казанской Божией Матери на окраине Дивеевского села был открыт только в середине 80-х годов. — Прим. А. А.).

В Машеньке заметно много смирения. Когда я, благословляя, поцеловал ее в голову, она вдруг сказала: «Нельзя, нельзя целовать голову, она грешная; тебе нельзя целовать, а вот мне можно твою голову целовать». На это я ей ответил: «Ну, раз тебе можно, то ты и целуй, только впредь перекрести меня». Она подумала, перекрестила мою голову, поцеловала и вновь сказала: «Грех мою голову целовать, а твою можно», и снова перекрестила меня, поцеловала в голову и запела свое «Господи, помилуй» с глубокими поклонами и ежеминутными протягиваниями рук для принятия благословения. Не знаю, как на моих спутников, но на меня эта Машенька произвела большое впечатление.

Забыл еще сказать, дорогой батюшка, что дорога в день нашего приезда в Дивеево была совершенно непроходима, так что мы едва добрались до цели нашего путешествия. Но во вторник она совершенно просохла, с неба лились яркие лучи солнца, ласково согревавшие нас во все дни, пока мы ходили по земле, где некогда ступали ножки преп. Батюшки Серафима.

Когда мы закончили в Ломасове дела, автобус до Сатиса, откуда мы собирались пешком добираться до источника, уже ушел; поэтому мы остались завтракать, а затем, под молитвенные пожелания, благодарные возгласы любви и просьбы приезжать еще, отправились до Сатиса пешком.

Я, правда, не заметил, в котором часу мы вышли из Ломасова, но Анатолий и П. И. уверяют, что мы шли три часа, поэтому расстояние от Ломасова до Сатиса, вопреки мнению местных жителей, составляет не семь, а девять или более километров. Нам предстояло пройти еще четыре километра до источника и обратно до Сатиса с тем, чтобы поспеть в Осиновку к 12 часам, а мы в 11 часов только прибыли в Сатис. Нужно сказать, что если бы я был один или даже с П. И., то ничего не смог бы там сделать. Анатолий в основном освободил меня от очень тяжелого портфеля, в котором лежали Евангелие, крест, подрясник, требник, книга молебных пений, облачение, свечи и еще кое-что. Кроме моего портфеля, он нес свой и бидоны для воды. У П. И. была сумка, у Марии и А. П. — свои ноши, так что если бы не их помощь, то я не смог бы пройти пешком такое большое расстояние, а если бы и смог, то делать что-либо был бы уже не в состоянии.

Надо думать, что соизволение батюшки Серафима о помощи и причастии своих сироток было так велико, что в последний момент он послал мне такую подмогу в лице Анатолия.

Все мои спутники оказались заядлыми грибниками, и потому по дороге к источнику Анатолий и женщины почти доверху набили свои портфели и сумки трибами, преимущественно опятами. Я же нагрузил их дополнительно еще шляпками красных мухоморов для растирания, которых никто из Подмосковья мне привезти не смог. Думаю, что и это не без промысла.

Мария сказала, что она поведет нас на гору, с которой можно увидеть Саров. Наконец, мы подошли к этому месту. Справа течет река Сатис, а по левую сторону от нашего пути тянется, вероятно, бывший (правый) берег обмелевшей реки, очень высокий, почти отвесный и поросший лесом. Наверху тракторами валили лес, бульдозеры снимали верхний слой чернозема, а экскаваторы нагружали машины желтым, золотистого цвета песком, вероятно, для строительства в городе, а может быть, и в самом Сарове. С трудом, цепляясь за сучья и стволы поваленных деревьев, хватаясь за пни и кустарники, мы взобрались наверх и увидели искусственно насыпанный холм, откуда открывался необычайно красивый вид. Пока я на него взбирался, то готовился увидеть либо картину полного разрушения, либо одни верхушки полуразрушенных зданий бывшего монастыря, основания которых скрыты от посторонних взоров густо поросшим лесом на левом берегу Сатиса.

Каково же было мое удивление, и как-то по-особенному сжалось сердце, не то от радости, не то от сожаления, когда моему взору предстала как на ладони панорама Саровской обители. Прямо передо мной возвышалась колокольня — вся белая, стройная как невеста, видимо, недавно отремонтированная (говорят, даже часы на ней вновь установлены и не только показывают, но и отбивают время). Налево от колокольни, также вся белая, возвышается церковь и около нее, насколько я мог разглядеть, двухэтажное здание. Еще левее вдали виднеются другие здания и среди них храм. Все они имеют очень опрятный вид. Вправо от колокольни расположен однокупольный храм, а рядом с ним другой, причем оба выглядят заброшенными, крыши проржавели и не крашены. Вероятно, их используют (если только используют) под какие-нибудь хозяйственные нужды. Долго задерживаться на этом холме нам показалось не безопасным, так как механик трактора, остановив машину как раз напротив нас, стал подавать частые свистки. Мы поспешили покинуть свой наблюдательный пост и, спустившись с трудом вниз, двинулись в обратный путь к ближайшему источнику, который вытекал из-под правого обрывистого берега реки Сатис. Из водосборного ящика, углубленного в землю не более чем на 15-20 см, текла едва заметная струйка мутной воды, и потому мы, омочив руки и лица, отправились к другому источнику на левом берету реки.

Для того, чтобы попасть к нему, нужно перейти реку вброд. Не без тревоги думал я о том, как переход босиком через холодную реку подействует на мой радикулит. Ведь я не могу даже ступить босой ногой на крашеный пол без того, чтобы не было осложнения. Первыми разулись женщины, за ними вброд пустились остальные, в том числе и я, засучив брюки выше колен. Вода оказалась настолько теплой, что переход получился довольно приятным. Выйдя на берег, мы оказались на земле собственно самого Саровского монастыря, по которой 150 лет тому назад, несомненно, хаживал сам Преподобный. Пройдя не более двухсот метров по поляне, мы вновь оказались на левом обрывистом берегу той самой реки, а внизу весело журчал, перекатываясь по камешкам, быстрый ручей с чистой как слеза водой. Первым делом мы наполнили нашу посуду водой, потом в сильной и холодной как лед струе воды каждый смочил голову, грудь, шею, омыл руки и ноги. Пособирали «снитку» (оказавшуюся вовсе не сниткой) и пошли в обратный путь.

Пока мы проделывали водную процедуру, Мария рассказала нам, что здесь еще недавно проходила зона ограждения монастыря, удаленная от пустыньки Преподобного не более чем на 400–500 метров. Ранее на этом месте никакого источника не было. Однажды, в начале весны начальник осматривал ограждения и, проходя недалеко от караульной вышки, увидел идущего впереди себя старца с посохом, который подошел к месту, где теперь бьет источник воды, ударил посохом в землю и стал невидимым. После этого ограждение зоны было отнесено вглубь территории монастыря на 40–50 метров. Немым свидетелем того, что здесь проходила зона ограждения, служит сохранившийся столб с остатками колючей проволоки. Этот столб стоит в 15–20 метрах от чудесно возникшего источника. Возвращались мы обратно в приподнятом настроении и очень сожалели, что не захватили с источника камешков. Вдруг посредине реки А. П. поскользнулась, уронила бидон в реку, а когда нагибалась, чтобы поймать его, то и сама упала в воду. Мария, уже успевшая обуться, быстро скинула туфли, выхватила бидон из рук растерявшейся А П. и со словами: «Видимо, Преподобный хочет, чтобы Вы захватили с собой и камешки из его источника» — побежала в обратном направлении. Вскоре она вернулась с полным бидоном воды и горстью камешков со дна источника.

Нужно было поспешить в Сатис, чтобы успеть на автобус, следовавший до Осиновки. Причем мы решили, что так как П. И. и Анатолий, взяв на себя обязанности носильщиков, очень устали, то они поедут домой, а я с женщинами сойду в Осиновке, чтобы удовлетворить нужды живущих там, о чем их уже предупредили. Но спутников моих обуяла грибная лихорадка. Они не могли пройти мимо необыкновенно больших семейств опят, которые так соблазнительно смотрели на грибников и словно просили: «Ну, пожалуйста, не оставляйте нас расти без пользы, возьмите нас с собой». Отзывчивые сердца моих спутников не могли не откликнуться, а потому они набили и портфели (кроме моего, который был и без того страшно тяжелым), и сумки, так что, придя наконец в Сатис, мы немного подождали и все поехали в Осиновку.

На часах было четыре, а встреча назначалась на час. Подъезжая к остановке, мы увидели старушек, уже разбредавшихся по домам. Видимо, они потеряли всякую надежду на наш приезд, но, увидев нас, они быстро вернулись. Оказалось, у них все было приготовлено для соборования. Несмотря на усталость, отказаться я не мог. Мария с Анной П. ушли подготовить слепую, неподвижно лежащую старицу, а я начал совершать Таинство. На мое счастье подошла одна певчая из деревенских (она пела в Казанской церкви) и стала мне помогать. Все было закончено через два часа. Я соборовал и причастил семь человек, дал молитву трем женщинам, а потом причастил трех малышей. Нужно было торопиться на автобус. Больная старушка, к которой пошли мои спутницы, причащаться отказалась, так как ее никто не предупредил и она не приготовилась. Отказавшись от чая, мы пошли к остановке. Там уже стояли люди. Через некоторое время мы заметили, что они уходят, решив, видимо, что автобуса больше не будет. За ними двинулись и мы. И тут мимо нас промчался сначала один автобус, а через некоторое время и второй. Не отреагировав на наши знаки, водитель затормозил далеко впереди, чтобы забрать другую группу людей; из последних сил мы побежали, размахивая руками, что-то крича, стараясь обратить на себя внимание водителя. На этот раз Преподобный помог нам, и мы через двадцать минут вышли на остановке в Дивееве.

С трудом волоча ноги, добрались мы до дома. На улице уже смеркалось. Войдя в полутемную комнату (электричества нет), освещаемую керосиновой лампой да несколькими восковыми свечами, мы нашли там новых гостей: за столом сидел длинноволосый и бородатый о. Иерод из Загорска В-т. На мое приветствие он ответил еле заметным жестом. Его спутник, молодой человек (диакон Ан-ий владыки П.), с женой и свояченицей, подошли под благословение. Оказалось, они приехали на один день, чтобы сходить к источнику. Это означало, что бедной Марии, которая прошла с нами не менее семнадцати километров, на следующее утро придется повторить поход. Анатолий с П. И. успели отдохнуть часа полтора, а хозяйки в это время нажарили грибов и угостили нас. Отправляясь спать, уговорились: четверо новых гостей в сопровождении Марии в четыре часа утра идут на «Канавку», а оттуда едут в Сатис и на источник. Мы же втроем, в сопровождении А. П. и Анны (присланной о. Н. в помощь Марии), в пять часов отправимся на «канавку», а затем в дер. Казеваново, чтобы причастить 105-летнюю монахиню Протасию и 85-летнюю монахиню Татьяну. Расстояние в четыре километра нам показалось значительно длиннее, вероятно, потому, что «гак» в русской мере почти превышает ту меру, к которой прибавляется.

Дело было в четверг — последний, по моим расчетам, день нашего пребывания на земле Преподобного, а нам предстояло, кроме дер. Казеваново, посетить слепую певчую Казанской церкви и обслужить тех, к кому мы приехали. Отправились мы на «канавку» в пять часов утра, прошли по сохранившейся ее части, причем я успел прочитать, отсчитывая по четкам, неполную сотницу (примерно 70-80 раз) «Богородице Дево, радуйся…». Прошли мимо места, где стояли часовенки над могилками блаженных. Там нам указали склеп с пробитым сводом как на место погребения блаженной Параскевы (Саровская Пашенька), используемый местными жителями для свалки мусора и нечистот. Старый собор с разбитыми стеклами, проржавленной крышей используется под склад материалов. Колокольня ободранная, обезглавленная стоит как свидетель бесхозяйственности тех, кто берет на себя смелость именоваться истинными хозяевами народного имущества. В трапезной расположился клуб. В домике Прасковьи Ивановны живут. Постояли на месте погребения первоначальницы Александры, схимонахини Марфы и Елены Мантуровой. От могил и часовенок не осталось никакого следа, кроме чугунной плиты на могилке матушки Александры, которую оплели корни могучей березы, чудом укоренившейся на ней и чудом уцелевшей от разрушительного нашествия мирового зла. Две другие березы на могилках схимонахини Марфы и Елены спилены, а площадь вокруг здания (даже чугунная плита на могилке первоначальницы Александры) заасфальтирована. Лишь маленький уголок плиты выступает из-под асфальта, будто Промыслом Божиим оставленный ради облегчения труда будущих поколений, которые возьмутся найти эти захоронения в день, когда, согласно предсказаниям Преподобного, придет время открытия святых мощей этих благодатных подвижниц.

Не берусь, дорогой батюшка, судить о других, но я при виде всей этой разрухи, осквернения и унижения святынь почувствовал великую высоту смирения и самоунижения самого Преподобного и его детища — Дивеева во главе с дивными подвижницами, имеющими явить миру новое чудо красоты христианской веры в явлении святых своих мощей.

Новый собор, в свое время полностью подготовленный к освящению (за исключением заготовленного, но не уложенного пола), являет собою мерзость запустения. Стекла выбиты, дверей нет, входные ступени разрушены и поросли травой. Трава покрывает и желоба кровли, давно не видевшей краски. Кресты, как на новом, так и на старом соборах отсутствуют, бетонные основания пола в одном месте с какой-то целью пробиты, открывая жуткую зияющую глубину подвального помещения. Нечего говорить, что стерты с лица земли могилки храмоздателя Феодора (в монашестве Серафима), его жены и дочери, а дом, где они жили, занят детским садом. Дом Мантурова, приобретенный у Анны Михайловны (жены Мантурова) дядей Алексея Петровича, снесен и место пустует. (Тут мне необходимо внести некую поправку. Домик Мантурова с земельным участком в пятнадцать десятин не был приобретен моим дядей М. П. Арцыбушевым. По указанию преподобного Серафима эта земля, с домиком М. В. Мантурова, после его кончины принадлежала монастырю. В 1912 году игуменья монастыря Александра передала этот участок земли с домиком моему дедушке П. М. Арцыбушеву, а после его кончины в 1925 году он перешел по наследству его старшему сыну М. П. Арцыбушеву. В 1930 году М. П. Арцыбушев был расстрелян, а дом конфискован и разрушен. — Прим. А. А.) Рядом стоит дом, в котором проживал священник (не помню его фамилии — не то Соколов, не то Светлов), у которого был сын — диакон Николай. Этот Николай привез из родительского дома наш портрет Преподобного и оставил его покойной матушке Евгении, от нее же он чудесным образом оказался в Вашей комнате, восполняя коллекцию драгоценных реликвий, которых касались благодатные пальчики преподобного батюшки Серафима.

Дорога до Казеванова, даже сокращенная, — потому что часть ее, как я уже сказал, мы прошли полем, — показалась нам значительно длиннее четырех километров, зато на краю деревни мы нашли домик, в котором проживает мать Татьяна, до пострига Паша. Она встречала нас на крыльце. Маленькая, худенькая, в стареньком платье, в рваной кацавейке и таких же башмаках, со сморщенным личиком, но дивными глазами, на голове шапочка, в виде капора, как обыкновенно носят старые монахини, — Татьяна скорее производила впечатление маленького гнома. Ей 85 лет. Оказывается, 12-летней девочкой она приведена была к матушке игуменье, а та поначалу отказалась ее принять по причине малого роста. Но упорство девочки взяло верх, и она была оставлена в монастыре. Впоследствии она получила послушание петь на клиросе. После закрытия монастыря ее приютила сестра. Быстро сбегав в дом, Татьяна вернулась в апостольнике, с посохом и быстрым шагом повела нас к 105-летней матушке Протасии, тетка которой еще застала в живых преподобного Серафима.

Деревня оказалась очень длинной, и, пройдя около полутора километров, мы, наконец, подошли к дому, где жила матушка Протасия. По дороге мать Татьяна сказала, что ей хочется причастить одну больную женщину и девушку, страдающую умственной неполноценностью, поэтому по дороге она предупредила их, чтобы они ничего не ели. Войдя в дом, мы увидели матушку Протасию, сидящую возле стола. Около нее стояла молодая женщина и наливала чай: видимо, кормила монахиню. Семья в это время копала картофель. Увидев нас, хозяйка отставила чай и сказала старице: «Ну, тогда после поешь». Так как Татьяна сказала раньше, что приехал батюшка причастить Протасию. Протасия была с виду крепкой, крупного телосложения женщиной. Она сидела в кресле и по слабости ног не могла передвигаться без помощи. Безродную, в глубокой старости оставшуюся без крова и поддержки, ее приютили совершенно чужие люди и теперь с чистым сердцем делятся с ней плодами своих трудов.

Завидев нас, мать Протасия заявила, что причащаться не будет: «Я ждала вас вчера и готовилась, а сегодня я ничего не читала и не готовилась. Вы видите, что я живу у чужих людей, сама ем чужой хлеб, у меня ничего нет. Мне нечего вам дать. Денег у меня нет, и угостить вас мне нечем, что я могу вам дать? Я сама нищая. Вот люди покормят меня, и я сыта, а Вам я ничего дать не могу. Нечего Вам было и приезжать. Ни денег, ни угощения у меня нет».

Долго пришлось уговаривать мать Протасию, доказывая и объясняя, что нам ничего от нее не нужно, что мы сами дадим ей денег, что самая цель нашего приезда в том, чтобы преподать ей Святые Тайны, и никаких угощений нам не нужно. С трудом уговорили мы упрямицу согласиться с нашими доводами. В это время в избу вошел мужчина средних лет. Посмотрев на меня, он как-то нерешительно проговорил: «Мне бы бабу мою причастить, умирает она». Мать Татьяна на это ему ответила: «Да ведь она, чай, поела?» — «Какое там поела, — с грустью в голосе ответил он ей. — Она уже две недели ничего в рот не берет. Однако я сбегаю предупрежу». И он ушел.

Помолившись, я встал на колени поближе к креслу Протасии, так как она страдала глухотой. Рядом со мной опустилась на колени Татьяна, и я громким голосом прочитал положенное правило причащения больных и, продолжая стоять на коленях, прочитал для них благодарственные молитвы. Посоветовавшись с А. П., я дал матери Протасии двадцать рублей, а матери Татьяне десять, поскольку она пенсии не получает.

Отсюда мать Татьяна повела нас к «глупенькой». Девушке, которой на вид никак нельзя было дать больше двадцати, в действительности было 42 года, и она родилась больной. Родители ее, пока были живы, пытались лечить дочь. Два раза возили ее в Киев, но безуспешно. Теперь она живет у сестры, помогать по хозяйству не может, так как ничего не понимает. В ожидании нашего прихода ей не давали есть, так что она, по выражению сестры, немного «пошумела». Ни о какой исповеди речи быть не могло, и я причастил ее как младенца. От этой несчастной Веры (так зовут эту девушку) мы пошли к другой больной, о которой просила мать Татьяна. Причастивши ее, мы отправились в дом того мужчины, который просил нас у матушки Протасии.

В избе, прямо у входа, на кровати, отгороженной дощатой перегородкой, дабы не упасть, лежала женщина с изможденным лицом. Едва мы вступили в избу, как явилась соседка с просьбой причастить больного, который готов был сам прийти. Им оказался мужчина с желтым одутловатым лицом, с опухшими руками. Он едва мог передвигать отекшие ноги и потому опирался на палку. Грудь его от одышки высоко вздымалась при каждом вздохе, и из нее раздавался какой-то свист. Я уже заканчивал молитвы, как меня вновь попросили задержаться, так как уже вели еще одну больную. Закончив с этими двумя, я спросил хозяина дома, как его имя.

— Степан, — ответил он.

— А по отчеству?

— Андреевич.

— Вот, — говорю я ему, — в каждом доме у вас иконы, лампадки горят, и у тебя тоже, а Богу-то ты молишься?

— Да, когда как. Вот заболела она (при этом он указал на жену), так все на мне, батюшка, грешный я очень, вино пью. Бог и молитву-то мою, чай, не примет?

В это время больная поинтересовалась у мужа, кто позвал священника. «Так неужли кто? Я и позвал, — с ноткой не то обиды, не то гордости в голосе ответил он. — Я как увидел, что попы в деревню приехали, так и позвал..» И столько, дорогой батюшка, в его ответе умирающей жене, грубом по тону и форме, было скрытого от внешних взоров горя и обиды и, самое главное, столько сострадания и любви, что и сейчас, при воспоминании об этом человеке у меня невольно текут слезы.

«Ты, батюшка, — обратился ко мне Степан Андреевич, — не думай, я хоть и очень грешный, вот видишь, вино пью, а креста с себя никогда не снимал Вот он у меня, всегда со мной». И он вынул из-под рубашки крестик на грязном, как и сама рубашка, шнурке, небольшой крестик. «Он на войне со мною был Я с ним никогда не расставался. Как можно быть без креста крестьянину».

Эта неожиданная речь Степана, который сам про себя утверждает, что он грешный, пьет вино, который сознает себя недостойным того, чтобы Бог услышал бы его молитву, ошеломила меня. Вот она где, Святая-то Русь, подумал я. Сюда бы Достоевского. Он бы, наверное, был рад увидеть в действительности нашего антихристианского общества подтверждение своего прогноза: в глубине своей натуры, подчас скрывающейся под грязной и грубой внешностью, душою русский человек — не тот, что нахватался верхушек современной «культуры» и заразился скепсисом, — хранит свою веру и любовь к Богу. И пусть он сегодня живет без Церкви, потому что ее у него отняли, она закрыта, пусть за житейскими заботами, за обыденной суетой к нему, может быть, редко приходит мысль о Боге. Пусть неудачи порой вынуждают его искать утешения в зеленом зелье, — но все это наружное и не достигает глубин его души. Где-то там в уголке теплится вера, там хранится запас непобедимой преданности делу, за которое предал Свою жизнь Христос Спаситель, там, под спудом, как святыня сохраняется любовь к Богу. Это и есть Святая Русь.

В это время двое мужчин с трудом привели больную, которая не могла самостоятельно передвигаться. Причастив и эту несчастную, мы, наконец, пошли в Дивеево, чтобы причастить одну певчую из Казанской церкви (закрытой в 30-е годы. — Прим. А. А.) и оттуда двинуться домой, где нас, в надежде причаститься, к одиннадцати часам дня ожидали местные верующие. К 11-ти часам мы только добрались до дома больной певчей. Выяснилось, что она ослепла два года назад по причине болезни мозга, вызванной побоями мужа-пьяницы. Говорят, у нее был изумительный голос, и по благословению матушки-игуменьи она, как замужняя, пела в приходской церкви. «Батюшка, уж как я славила Бога, как я любила петь! Ни одного праздника, ни одной службы не пропускала. Вся моя жизнь была в пении духовном. Как утешались все моим пением, сколько благодарностей и от людей, и от самой матушки игуменьи я получала! Каким вниманием я, дорогой батюшка, была окружена, но, видимо, неугодно было Господу мое пение — наказал Он меня. Замужество не принесло мне радости, болезнь истощила мои силы и в дополнение к этому несколько лет назад я лишилась зрения. Теперь доживаю остаток. Не вижу солнышка и не ощущаю теплого участия близких, кроме сестры». Во время исповеди у нее начался приступ рвоты. Вместе со слюной с большими судорогами выходила желчь, на которую потребовалось два полотенца. Наконец, судороги и рвота прекратились. Вот к чему привели издевательства мужа, который и сейчас каждый день беспробудно пьет, продавая из дома все, что только можно.

Счастье повернулось к этой женщине спиной. С чувством тоски и жалости к ней, с сожалением о скудности собственных душевных и духовных сил мы, обласкав ее прежде и утешив Святыми Тайнами, оставили этот дом, в котором, кажется, сами углы и стены обледенели от холода и небрежения к человеческому страданию и горю.

Придя домой с большим опозданием, мы увидели умилительную картину. Все присутствующие стояли на коленях и слушали правило к Святому Причастию. Желающих причаститься, как оказалось, набралось 22 человека. Кроме взрослых монахинь и мирских, было несколько женщин, пожелавших взять молитву и причастить детей. Хозяйка — мать Мария — в сенях собрала нам поесть, так как время перевалило за три часа дня, а во рту у нас со вчерашнего вечера не было ни крошки. Наскоро подкрепившись, я удовлетворил нужды женщин с детьми и отпустил их вместе с теми, кто не готовился принять Святые Тайны, и начал читать положенное правило «О еже когда прилучится причастить больного», а затем провел общую исповедь, учитывая состав собравшихся, среди которых большинство относилось к монашествующим.

На столе лежал водосвятный крест и Евангелие, а в дополнение тяжелый крест с цепями самого Преподобного, который он носил с веригами. Подходя под разрешительную молитву, каждый из исповедников прикладывался ко всем святыням, как бы принося исповедь свою самому батюшке Преподобному и испрашивая у него помощи на борьбу с врагом нашего спасения. Примечательно то, что подходя под разрешительную молитву, почти все монахини, постриженные в мантию в недавнем прошлом, называли свои имена по пострижению в рясофор, с которым они покинули отнятый у них монастырь. Подходя же ко Святой Чаше, они называли свои настоящие монашеские имена, вероятно, опасаясь, что я стану выведывать у них время и обстоятельства пострига и имя того, кто совершил над ними это святое тайнодействие.

Среди мирян присутствовала одна женщина высокого роста и очень худая, назвавшаяся Евдокией. Когда подошла ее очередь, она внезапно пошатнулась и упала без чувств на руки подоспевших монахинь. Евдокию уложили на кровать, и мне рассказали, что она замужем, имеет двух детей, часто ездит в Арзамас и причащается, но никогда с ней не бывало ничего подобного. Рассказали мне и о том, что по временам Евдокия слышит голос и пересказывает услышанное тому, к кому оно относится; иногда голос сопровождается видениями. Но такое состояние у нее бывает редко. Преподав Святое Причастие всем, я подошел к Евдокии. Она встала с кровати и, с редкостным благоговением приняв Святые Тайны, вновь села на кровать рядом с большим образом Преподобного, изображенного «в пояс». Его историю мне тут же рассказали. Оказывается, этот образ был написан для нового собора и изображал преподобного Серафима во весь рост. Захватив его при разгоне монастыря, хозяйка дома была вынуждена отпилить нижнюю часть, так как из-за малой высоты потолка икона не помещалась.

Закончив благодарственные молитвы со Святым Причастием, которые я всегда стараюсь читать сам, и сделав отпуст, я стал давать крест присутствующим. К сидевшей на кровати Евдокии я сам подошел в последнюю очередь и хотел уже подать крест, но она меня остановила. Протянув руку к иконе Преподобного, Евдокия приложилась к кресту и стала громким голосом говорить, указывая при этом рукой на образ: «Батюшка, Преподобный велит сказать тебе, чтобы ты запомнил. Никому не велит говорить, только тебе одному. Это я не свои слова говорю, а он — Преподобный. Велит сказать тебе: скоро, скоро здесь в Дивеево будут торжества. Теперь не годы, не месяцы, а дни и часы, — слово «часы» она выговорила по-местному (цасы. — Прим. А. А.), — остались до открытия монастыря и явления «четырех» мощей: самого батюшки Преподобного, первоначальницы Александры, матушки Марфы и блаженной Евдокеюшки, до смерти замученной безбожниками. Уж как били, уж как они ее мучили-то, бедную, всю одежонку на ней разорвали, пытали ее и резали, а потом неизвестно где похоронили. Так неотпетая и лежит в сырой земле, остались от нее только чулочки, залитые кровью, один-то из них я вот прибрала, да выстирала. Вот Преподобный-то и велит мне, — все повторяла Евдокия, — скажи ему и никому другому. Только тебе, батюшка, велит сказать Преподобный, что скоро, скоро откроются и монастырь, и мощи. Это не я говорю и не свои слова, а передаю тебе то, что велит мне сказать вот он. — Рукою Евдокия опять показала на икону Преподобного. — Он велит сказать тебе, чтобы ты обязательно приехал сюда на открытие церкви и мощей».

Дорогой мой батюшка. Мне трудно передать Вам, какое волнение овладело мною в этот момент. Ее голос и интонация были исполнены торжественностью от осознания посланнической миссии и несомненной веры в грядущее, которое только ей одной было открыто и которое ей только и никому другому было поручено передать. Меня охватило, с одной стороны, чувство радости, а с другой — страха. Какая-то сладость разлилась по телу. Я ощутил такую дрожь и такое волнение в сердце от ее последних слов, что невольно поддался пафосу и торжественности ее настроения. Однако, радость, охватившая все мое существо от сознания, что сам Преподобный устами своей посланницы зовет меня к участию в грядущих торжествах в его детище — Дивеево, быстро сменилась страхом от осознания своей греховности, нечистоты и печалью о том, что Господь не допустит меня, грешного, быть участником событий, о которых так восторженно и убежденно поведала нам Евдокия.

Охватившие меня чувства были столь сильны, что я заплакал и сквозь слезы, понимая, что недостоин того, чтобы на меня, грешника, обратил свой взор сам Преподобный, ответил все же согласием приехать.

Когда я после прочтения положенных молитв по Святом Причащении подошел к сидевшей на постели Евдокии с крестом, то она спокойным и ровным голосом, совершенно не похожим на только что звучавший голос пророчицы, обратилась ко мне с просьбой: «Ты, батюшка, уж прости меня и помолись о грешной Евдокии, а я буду молиться за тебя».

Когда мы собрались ужинать, на улице было совсем темно. Между тем возвратилась Мария от источника, куда водила о. Венедикта со спутниками. Они заехали за вещами на такси и торопились на вечерний поезд. Я договорился с шофером, чтобы он заехал за нами в 10 часов утра на следующий день и отвез в Арзамас к 12-часовому поезду.

Ранним утром следующего дня мы отслужили благодарственный молебен с освящением воды, взятой из источника. Под сосуд для воды я использовал чугун (ок) Преподобного, в котором он варил себе пищу. В первый раз я погрузил в воду свой водосвятный крест, во второй раз, при пении тропаря «Спаси, Господи, люди Твоя», я погрузил крест с веригами Преподобного. Окропив в завершение присутствующих и помещения, мы стали собираться. Было уже 11 часов, и мы уже засомневались, что дождемся вчерашнего водителя. Но Мария побежала на автобусную станцию и минут через пятнадцать вернулась с машиной. Трогательно, со слезами на глазах, провожали нас старушки. Нам очень полюбились эти женщины. Сколь бережно и благоговейно их благолюбивые сердца сохраняют духовные традиции и живущую в них любовь, унаследованную от основателя и молитвенника Дивеевской обители!

Мы покидали эту гостеприимную землю и Дивеевских сироток, напутствуемые словами любви и надежды на новое свидание и крестным знамением, которым старушки осенили нашу машину. Внезапно зарядил мелкий частый дождь, словно подчеркивая, что хорошая погода, сопровождавшая наше пребывание на Дивеевской земле, объяснялась заботой Преподобного.

Дорогой мы узнали от шофера, что сегодня на Москву идет только один поезд в два часа дня. Подъезжая к вокзалу, мы увидели поезд дальнего следования с названием «Татарстан». Решив, что этот поезд из Москвы до Казани, мы остались с Анатолием сидеть в машине, а Павел Иванович пошел в вокзал узнать о времени отправления и, если возможно, то и приобрести билеты. Беспокойство от долгого отсутствия Павла Ивановича еще более увеличилось, когда, наконец, он возвратился и торопливо пояснил, что поезд на Москву уже готов к отправлению. Оказалось, что он шел из Казани. Впоследствии мы узнали от Павла Ивановича, что поезд на два часа был отменен, и еще раз поблагодарили батюшку Серафима, который как любящий отец вел нас за руку с первого дня путешествия из Москвы.

Слава Тебе, Господи, за то, что Ты дал нам такого подвижника и молитвенника! Слава Тебе, Царица неба и земли, распростершая Свой небесный покров над местом Твоего последнего земного жребия! Слава Тебе за то, что сейчас, когда уничтожают видимость его, тепло лучей Твоей любви согревает всех тех, кто с верою посещает эти благодатные места!

В. См.».

Это путешествие на святую Дивеевскую землю отец Владимир совершил в начале осени 1971 года, за десять лет до своей кончины и за двадцать лет до открытия Дивеевского монастыря и пришествия в него святых мощей преподобного Серафима.

В его рассказе особого внимания заслуживает предсказание матушки Марии о скором открытии в Дивееве сельской церкви: «На мои неоднократные вопросы на эту тему, — пишет батюшка, — она так же неизменно отвечала: «Откроют, откроют, скоро, скоро откроют», а также предсказание крестьянки Евдокии, которая от имени преподобного Серафима утверждала: «Скоро, скоро в Дивееве будут торжества. Теперь не годы, не месяцы, а дни и часы остались до открытия монастыря и явления четырех мощей… он велит мне сказать тебе, чтобы ты обязательно приехал сюда на открытие церкви и мощей».

Ни одно пророчество и ни одно предсказание не имеет конкретных сроков — в нашем земном понимании времени, — для их исполнения, они имеют другое временное измерение. И чтобы войти в него и жить в нем, необходимо понять, что христианство — это не новая идея или мировоззрение, а новая жизнь.

Для каждого христианина эта новая жизнь и является тем будущим, которое уже наступило. В Акафисте преподобному Серафиму мы читаем: «Радуйся, грядущее яко настоящее провидевый». Для таких великих святых, как преподобный Серафим, и множества других — грядущее и настоящее было одним целым. Все пророчества преподобного Серафима обращены в будущее, которое, однако, тесно связано с настоящим; каждое из них в свое время совершается. Так, за сто шестьдесят с лишним лет батюшка Серафим предсказал: «Не то будет диво, что мои кости поднимут, а то будет диво, когда убогий Серафим плоть свою перенесет в Дивеево…»

На эти торжества и приглашал Преподобный отца Владимира через крестьянку Евдокию осенью 1971 года. Я глубоко убежден в том, что когда пришло время этой части пророчества сбыться — святые мощи Преподобного пришли в Дивеево и легли под сенью Троицкого собора, — отец Владимир там присутствовал. «Тогда, — говорит преподобный Серафим, — Дивеев будет диво всемирное, ибо из него изведет Господь Бог свет спасения не только для России, но и для всего мира, во времена антихриста».

Эти времена от нашего взора пока скрыты. Но их час грядет, а в христианском понимании «новой жизни» и ныне есть. С 1990 по 1995 г. я, как художник, руководил работами по восстановлению разрушенного иконостаса Троицкого собора Дивеевской обители. В своей повести «Дивеево и Саров — память сердца» я подробно рассказываю об этом периоде моей жизни. Мне довелось быть живым свидетелем и участником тех событий, предсказанных Преподобным, когда «летом Пасху запоют». Из всех сестер Дивеевских, о которых рассказывает батюшка Владимир, одних называя по имени, других же просто «старушечками», до открытия монастыря и пришествия святых мощей Преподобного дожила лишь матушка Евфросиния, в схиме Маргарита. Она оказалась единственной и последней ниточкой, связывающей меня со старым Дивеевым. Она помнила меня, когда я родился, знала отца и маму, весь наш Дивеевский дом, с дедушкой и бабушкой. Большой радостью и утешением была встреча с матушкой Евфросинией, когда я для реставрации иконостаса приехал в Дивеево. Мы вспоминали с ней и отца Владимира: несмотря на свои девяносто с лишним лет, она прекрасно помнила, как мы приезжали вместе с ним в Дивеево в конце 60-х годов, как ночевали в летней комнатке ее хатки на Лесной улице в доме шестнадцать, как батюшка служил водосвятный молебен и опускал в воду крест с веригами Преподобного. Моя память почему-то не сохранила подробностей этой поездки. Вполне возможно, что мы приезжали с батюшкой сначала на разведку, а уже потом он совершил описанное им путешествие — для совершения множества треб по разным деревням в Дивеевской округе, в которых доживали свой век матушки Протасии, Татьяны и Марии, множество скорбящих, болящих и унывающих. И для каждой из них у батюшки Владимира находилось слово любви и утешения, ибо он был не наемником, а пастырем, полагающим душу свою за «овцы своя».

Выше я уже упоминал, что в середине 80-х годов[5] Дивеевские власти отдали на окраине села под церковь бывший дом священника обители отца Иоанна Доримедонтовича (Смирнова — ред.): так увенчались хлопоты Марии, той самой, которая принимала в своей хате отца Владимира и сопровождала его по деревням и на источник преподобного Серафима. Она принимала активное участие в воссоздании церкви, которую освятили в честь Казанской иконы Божией Матери. Как только в Дивееве открылась церковь, туда потянулись «мудрые девы» из разных мест России, в том числе из Москвы. Они поселялись кто в Вертьянове, кто в Дивееве — с надеждой на близкое исполнение пророчества преподобного Серафима. И когда пришло время их исполнения, они первыми вошли в монастырь; многие из них к настоящему времени в манатийном постриге; некоторые — бывшие прихожанки Обыденского храма, которых я встречал в последние годы служения в нем отца Владимира еще совсем юными.

Записки батюшки о его поездке в Дивеево потянули меня туда, где я родился и провел свое детство и куда я вернулся после передачи Церкви Троицкого собора в 1990-м году.

Неумолимо бежало наше земное время! Окончил свою земную жизнь отец Иоанн Потапов, с которым на протяжении двадцати лет духовно тесно был связан отец Владимир. Мы хоронили его на Пятницком кладбище, рядом с женой — матушкой Ниной Никаноровной, и могилками дивеевских сестер, которых при своей жизни оба они так сердечно опекали.

Батюшку из Сходни переселили в Люберцы на Юбилейную улицу, в двухкомнатную квартиру. Путь из Люберец до Обыденского храма был долгим: автобусом до Кузьминок, затем метро с пересадками до станции «Кропоткинская». Батюшка вставал всегда очень рано, по его словам в четыре утра он уже был на ногах. Если он служил вечером всенощную, а утром раннюю обедню, он часто оставался ночевать в Москве, в доме писателей на Фурмановской улице. Там жила вместе с вдовой Андрея Белого, духовная дочь батюшки Елена Васильевна. Вдова Андрея Белого была ярой антропософкой, но это не мешало ей любить и уважать отца Владимира, и это уважение было взаимным. Батюшка стремился обратить ее к православной вере, и хотя это ему не удалось, он всегда передавал ей через Елену Васильевну свое благословение — и не только на словах, а крестным знамением исполненное. «Ин суд человеческий, ин суд Божий», — часто говорил он. — «Мы не имеем права решать за Бога то, что находится только в Его власти. Не суди, и несудим будешь: до последнего вздоха открыт для человеческой души путь к Богу».

Стояла зима. Прошло Рождество. На Крещение к ранней обедне с первым автобусом должен был приехать в храм батюшка, а его все не было. Народ ждал, ждали и мы в алтаре, а время шло и шло. Обедню начал отец Александр. Наконец, появился отец Владимир — его под руки привели в храм добрые люди, и он рухнул на стул со стоном: «Нога, нога!» Вызвали «Скорую помощь», и батюшку увезли в Екатерининскую больницу на Страстном бульваре. Рентген показал перелом ноги в голеностопном суставе, наложили гипс. Батюшка отказался от больницы, и я отвез его домой в Люберцы. Что же случилось? Как всегда, батюшка вышел из дома к первому автобусу; при посадке он поскользнулся, нога ушла под колесо, а водитель, как часто бывает, захлопнул дверь и тронулся с места. Люди, видевшие это, закричали, и водитель, к счастью, тут же затормозил. Батюшке помогли встать, и он, вместо того чтобы вернуться домой — а дом был рядом, сел в автобус и поехал в храм. Сгоряча, как это бывает, он не почувствовал сильной боли, но по дороге уже еле-еле волочил ногу. Однако, до храма добрался. Вот в этом был весь батюшка: не домой со сломанной ногой, а в храм!

Отец Владимир очень высоко ставил миссионерскую деятельность отца Александра Меня, ценил его смелость, с которой тот выступал как пастырь и публицист. В основе всех трудов о. Александра лежат истины христианской веры, раскрываемые через библейских пророков и Самим Спасителем в евангельских заповедях. Дар проповедничества не многим дается: священников много, а проповедников мало.

Как-то я спросил у отца Серафима (Сутурихина), почему так часто дети священников, вырастая, становятся атеистами? — Да потому, — ответил отец Серафим, — что очень часто священник в церкви проповедует одно, а в обыденной жизни сам живет не по-христиански, не так, как учит народ. Острее же всего это ощущают на себе его домашние, в особенности — дети. Вот они и вырастают двуличными, а то и вовсе неверующими. Когда-то в Самарканде, поздравляя с днем Ангела одного батюшку, отец Серафим окончил поздравление словами: «Уча других, учитесь сами».

Отец Владимир любил отца Тавриона, переписывался с ним и часто отсылал к нему своих духовных детей, которые, по его мнению, нуждались в совете более опытного старца. Я уже говорил, что сам батюшка никогда не брал на себя такой роли и по смирению своему считал себя к ней не готовым. Два раза мне довелось вместе с ним посетить «пустыньку» под Ригой, где тогда подвизался отец Таврион. Тогда, в годы гонений, ему удалось превратить ее в место паломничества. Там для всех находилось дело: приезжавшие не только молились, но и активно помогали о. Тавриону в различных хозяйственных нуждах: на полях, в огородах, на заготовке дров, а в особенности — в строительстве «сараев»: под видом их о. Таврион в те времена умудрился выстроить гостиницы для приезжающих. Службы в храме были долгими, так как батюшка был еще и проповедником: во время литургии он трижды, прерывая службу, произносил проповеди. В келии у него в рамочке висела фотография Папы Римского. Для него не было «ни иудея, ни эллина», все были едины во Христе. Искусственно созданные людьми перегородки — кто «Павлов», кто «Аполлосов», — в его духовной жизни не играли той роли, какую они стали играть в наше время.

Здесь уместно вспомнить о пророчестве преподобного Серафима «О грядущем». «До рождения антихриста, — говорит Преподобный, — в Церкви Русской будет патриарх (это «и ныне есть» — прим. А. А.), затем будет созван Вселенский собор, цель которого: 1. Последнее предупреждение миру против всеобщего антихристианского ослепления — отступления от Господа Иисуса Христа» 2. Для объединения и воссоединения всех святых Христовых Церквей против назревающего антихристианского направления под единую Главу Христа Жизнодавца и единый покров Его Пречистой Матери; и 3. Для окончательного проклятия всего масонства, франкмасонства, иллюминатства, якобинства и всех подобных партий, руководители которых, под какими бы названиями они ни появлялись, имеют единую цель: под предлогом полного и равноправного благоустройства, с помощью преданных им людей, вызвать во всех государствах анархию и разрушить христианство во всем мире; наконец, силою золота, сосредоточенного в их руках, подчинить весь мир антихристу в лице единого самодержавного богоборного царя — одного над всем миром» (Н. А. Мотовилов о преподобном Серафиме).

«Видение судеб Божиих — видение духовное», — говорит святитель Игнатий Брянчанинов. И далее:» Ложное, душепагубное умствование о предопределении и судьбе возникло из смешения действий, свойственных единому Богу, с действиями человеческими. Одна погрешность влечет непременно к другой погрешности; влечет она ко многим погрешностям, если сделана в мысли начальной, исходной. Человек, смешав свое действие с действием Божиим, уже как бы естественно подчинил оба действия одному закону, одному суду — суду своего разума. Отсюда открылось для него необозримое поприще заблуждений, поставив себя судиею действий Божиих, он по необходимости приписал Богу то же отношение к добру и злу, какое имеет к ним человек. Свойства Божии признал он тождественными с свойствами человеческими; мышление Божие подчинил он законам мышления человеческого: он постановил и некоторое различие, но различие не бесконечное, а какое-то свое, неопределенное, чуждое правильности и смысла» («Судьбы Божии». Издание Моск. Патриархии. 1991. С. 10).

Видение судеб Божиих — видение духовное!

Такое духовное видение судеб Божиих было отличительной чертой всей пастырской деятельности и самой жизни отца Владимира. Об этом свидетельствуют его проповеди и письма, да и вся жизнь, всецело посвященная служению Богу и людям. В основе его жизни лежали две главные заповеди Божии — о любви к Богу и к людям. Ложное, душепагубное умствование, которое в настоящее время владеет умами многих, совершенно не было ему свойственно — по глубокому смирению его сердца. Как пастырь и духовник он не навязывал своей воли, выдавая ее за волю Божию, как поступают многие в наше время, коверкая человеческие души. Он не смешивал свои действия с действиями Божиими, а потому сам не вершил суда ни над кем, отдавая это всецело в руки Божии. Он не брал на себя смелость ставить одних справа, а других слева. У него не было врагов и он не искал их — ни внутри Церкви, ни вне ее, чем так увлечены ныне умы многих пастырей и архипастырей. Он не путал благочестие с благолепием и не подменял одно другим. Он не ставил себя судьею в действиях Божиих, а потому не приписывал Богу то же отношение к добру и злу, какое имеет человек. Вообще, всякое лицемерие, всякое ханжество были ему всегда чужды: отец Владимир был пастырем, а не жрецом.

«В настоящее время все человечество «оземлилось». Оно не имеет уже сил поднять взор к небу. Слабые попытки глашатая покаяния — Церкви — оторвать ум человека от земли и направить его ввысь, к Престолу Божию, не имеют, да и не могут иметь успеха, поскольку те, которые должны быть учителями, апостолами или пророками в Церкви, умертвили в себе дары Духа Святаго. Променяв дух благодати на сыновство земли, они уподобились людям, о которых Спаситель сказал, что они сами не входят и другим мешают войти в Царствие Божие. Достоинство первенства продано за чечевичную похлебку, и сыны Царствия предпочитают быть сынами земли» (отец Владимир Смирнов, из письма к Николаю Евгеньевичу Пестову. 10 октября 1966 г., Сходня).

Так отец Владимир оценивал духовное состояние Церкви тридцать четыре года тому назад. Изменилось ли что-нибудь в ней за эти прошедшие годы? К сожалению, не изменилось. Отец Александр Ельчанинов утверждал, что нельзя врачевать чужие души, не излечив прежде самого себя. «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою (то есть, жизнь) за друзей своих» (Ин.15:13). «Но служение человечеству, — говорит отец Владимир в том же письме, — это ежедневное принесение себя в жертву. Это есть ежедневное «умирание» ради блага других, как говорит тот же апостол Павел (2 Кор.6:4 –10). Однако умирание это не является смертью греха, а наоборот, служит к воскресению тех, ради которых мы умираем».

Именно к такому служению призвана наша Церковь — к служению народу, а не к господству над ним. Всякое господство и владычество неминуемо ведут к деспотизму и насилию, в данном случае — к духовному, при котором свободное волеизъявление, данное Творцом человеку, подавляется. «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится; не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла; не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор.13:1–7).

Жречество, которое постепенно вытесняет из Церкви благодатное пастырство, не несет в себе любви, которая должна лежать в основе жизни Церкви — как объединяющая и созидающая сила, как энергия добра и милосердия. В ней источник благодати, отсутствие которой и является причиной ухода из Церкви многих. В поисках этой любви люди уходят в секты, в которых «любовь превыше всего». Любовь, о которой говорит апостол Павел, без дел мертва, так же, как и вера. Не так давно я был в Дивееве. Мне бросилось в глаза тщательно написанное славянской вязью объявление, вывешенное у свечного ящика: «Запрещается поминать (а следовательно, и молиться): некрещеных, самоубийц, иноверцев и атеистов». Больше всего меня поразил запрет молиться за атеистов. Я спросил сестру, стоящую за ящиком: «А кто такие, эти атеисты?» На что она мне без колебания ответила: «Те, которые не верят в Бога». — «Но за них надо еще больше молиться», — ответил я. — «А это вы идите к батюшкам, они вам ответят». В тот же день я задал этот вопрос одному батюшке: «Почему запрещается молиться за атеистов?» На что и батюшка без колебания ответил мне: «Я, если б была моя воля, всех неправославных расстреливал!» Вот как! — «батюшка с автоматом», всех неправославных к стенке! «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга» (Ин.13:34), — говорил Спаситель; что-то она уж очень забыта Церковью, если ее служитель предпочитает казнить, а не миловать.

И как всегда, в таких случаях я вспоминаю отца Владимира, который своей любовью многие ни во что не верующие души приводил к Богу, и бывшие атеисты становились истовыми христианами. Вспомнился мне и рассказ одной его духовной дочери, перешедшей к нему после кончины отца Александра Толгского, настоятеля храма Илии Пророка, что в Обыденском. В свое время, под строжайшим секретом, отец Александр рассказал ей один случай из своей жизни. Как-то к подъезду его дома подъехала машина и в квартиру к нему вошел некий человек. «Батюшка, — сказал он, — возьмите с собой все необходимое, чтобы посетить умирающего». Батюшка взял все необходимое: крест, Евангелие и запасные Дары, и они вышли на улицу. Машина с темными занавесочками была правительственной. «К кому же меня повезут?» — подумал батюшка. Занавесочки темные, дороги не видно. Подъезд, лифт, коридор. Провожатый идет впереди и открывает перед ним двери. В комнате на постели, протянув к нему руки, со словами: «Батюшка, как я Вас долго ждал», — лежал «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин, тот самый, который в каком-то своем выступлении утверждал, что нет смысла уничтожать церкви, поскольку они сами скоро исчезнут, когда умрет последняя дореволюционная старуха.

Отец Сергей Сидоров, расстрелянный в 1937 году как священнослужитель, рассказывал потрясающую историю, прочитав которую в Дивееве, может быть, сняли запрет на поминовение и молитву об атеистах: «Поздно, вернувшись домой, отец Сергий узнал, что за ним дважды приходила какая-то женщина. Усталый и голодный, он сел ужинать. «Опять пришла эта женщина», — прервала ужин жена. — «Зови!» — Вошедшая поздоровалась и тихо сказала: «Я от … (отец Сергий никогда не называл ни имени, ни фамилии этого человека). Он умирает и просит вас прийти к нему». Отец Сергий взял все необходимое и пошел. Человек, к которому его звали, был ответственным партийным работником. Встретил он отца Сергия на пороге своей комнаты: «Спасибо, что пришли; я очень боялся, что не успею увидеть вас: я умираю». — «Но я вижу вас на ногах, хотя и очень бледного, но бодрого и далеко от смерти», — возразил отец Сергий. — «Нет, я умираю, давайте поспешим, мне надо рассказать вам все, что сделано мною». Этот человек, с бледным лицом, порывистыми движениями, взволнованный и торопящийся, взволновал и отца Сергия. Началась исповедь, которая длилась всю ночь. Сначала отец Сергий принимал ее стоя, потом сел в кресло, а исповедующийся ходил из угла в угол и говорил. Он рассказал всю свою жизнь, открыл совершенные им поступки. «Мне было страшно, — вспоминал отец Сергий. — Временами мороз бежал по коже, а он говорил и говорил, все глубже и глубже вводя меня в свою жизнь. Брезжило утро, когда он окончил и вопросительно посмотрел на меня, а я, с полным сознанием того, что поступаю именно так, как надо, сказал: — Властью, мне данной, прощаю и разрешаю». Он встал на колени и заплакал. Расстались мы близкими друг другу. Вернувшись домой, я уснул как убитый, а днем пошел навестить своего исповедника. Меня встретила его жена и тихо сказала: «Он умер вскоре после вашего ухода». Потрясенный милосердием Божиим, давшим этому человеку возможность очиститься от грехов, я земно поклонился его телу и вышел». (Русское духовенство в годы гонений. Записки священника Сергия Сидорова. Издательство Православного Свято-Тихоновского Богословского института. 1999 г. Стр. 214).

Церковь запрещает молиться за некрещеных, о самоубийцах и иноверцах.

В отношении некрещеных. Кто знает — в наш безбожный век — кто крещен, а кто не крещен? Множество людей, родившихся после революции, не могут ответить на этот вопрос. Если их родители, «страха ради иудейска» не крестили своих младенцев, то их тайно крестили бабушки. Бабушки эти ушли на тот свет; ребенок вырос и в детской своей памяти не сохранил этого момента. Если его спросят, крещен ли он или нет, то, скорее, он ответит отрицательно. Некоторые, подумав, что-то припомнят и ответят: «Да, вроде как бабка меня крестила». Такого человека, «вроде как крещеного» Церковь вторично крестить не будет. Множество младенцев, тайно от их родителей, крещены водою бабушками в корытах и тазах, первым крещением: «Во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа», поскольку храмов поблизости могло и не быть. Такое крещение Церковь не отвергает, но не считает полным, так как не совершено миропомазание. История нашего времени знает случаи, когда во священники рукополагали некрещеных. Моя мать в 30-х годах, работая в детской консультации, крестила там множество младенцев, также первым крещением; а они, вырасти, и знать не знали, что крещены. Запрещая поминовение некрещеных, Церковь изгоняет из своего лона множество людей, тайно крещенных и не помнящих об этом, лишая их своей молитвы.

Что же касается самоубийц, то в отношении их в Церкви существует двойной стандарт. Самоубийц Церковь отпевает, а следовательно, и молится только в том случае, если родственники представят справку от психиатра, подтверждающего невменяемость наложившего на себя руки человека. Если человек не сознавал, что творил, то он не самоубийца. Современная наука доказывает, что каждый, наложивший на себя руки человек, совершает этот поступок в состоянии невменяемости. Если родственники несчастного не обзавелись вовремя такой справкой, то Церковь не станет ни отпевать его, ни молиться за него — справки нет! Тут уместно упомянуть еще об одном исключении, на которое пошла Церковь в отношении Марины Цветаевой: спустя 50 лет прошло ее отпевание, и вряд ли это было связано с наличием справки от психиатра. Просто Церковь отпевала ее, потому что она была Мариной Цветаевой.

В отношении иноверцев. Отец Иоанн Кронштадтский исцелял своей молитвой всех! И татар, и католиков — невзирая на их вероисповедание. Для него все они были дети одного Творца, и Бог исцелял их по его молитвам. В этом отец Иоанн подражал Спасителю, Который исцелял всех. Удивительно, что из десяти прокаженных, исцеленных Спасителем, поблагодарить Его вернулся только один, и это был самарянин — «отверженный».

Здесь мне хочется привести рассказ одного священника. Этот батюшка во время гонений был сослан в Тмутаракань, в какую-то татарскую деревню. Жители этой деревни, татары, очень сердечно приняли его: всей деревней кормили и одевали, и очень полюбили «русского муллу». Но пришло время, батюшку опять арестовали и отконвоировали в райцентр. Тогда жители той деревни, татары, отправили своих ходоков в городок, о чем-то поговорили там по-татарски со своими соплеменниками, которые работали в КГБ, и, вызволив батюшку из районной тюрьмы, опять вернули к себе в деревню. И когда этот священник со временем смог опять встать у престола, он на проскомидии поминал всех своих благодетелей поименно — тех татар, которые когда-то спасли ему жизнь.

К отцу Серафиму Суторихину, о котором я уже рассказывал, в Самарканде приходили больные узбеки: нас, говорили они, послали к тебе, сказали — идите к русскому мулле, он вам поможет. И батюшка помогал. Так, при мне однажды пришел к нему узбек с больным сыном. Батюшка научил их читать «Отче наш», молился вместе с ними, поил мальчика крещенской водой, помазывал елеем из лампадки больные места. И так продолжалось до тех пор, пока ребенок не выздоровел.

Святитель Алексий, митрополит Московский, исцелил от слепоты жену татарского хана — она прозрела по его молитвам. В Ветхом Завете и в Новом, в истории самой Церкви таких примеров множество; все они говорят о Любви Божией ко всему человечеству, а не только к «избранным». Христос на кресте Своей Кровью искупил грехи всего человечества — как прошлого, так настоящего и будущего. И дело спасения каждого из нас находится в Его власти, в Его руках. «Невозможное человекам возможно Богу» (Лк.18:27), — говорит Спаситель ученикам, отвечая на их вопрос: «Так кто же может спастись?»

Когда видишь по храмам всевозможные запреты — о ком можно, а о ком ни в коем случае молиться нельзя, — приходишь в недоумение и ищешь ответа у святых отцов Церкви.

«По причине иссякновения благодатных руководителей, по причине умножения лжеучителей, обманутых бесовской прелестью и влекущих весь мир в этот обман, необходимо жительство по Евангельским заповедям, необходимо соединение молитвы с плачем о себе и о всем человечестве. Необходима осторожность от всякого увлечения разгорячением, думающим совершать дело Божие одними силами человеческими, без действующего и совершающего Свое дело — Бога». (Святитель Игнатий Брянчанинов. Заключение к 4-му изданию «Отечника»).

7 марта 2000 года в Обыденском храме при огромном стечении народа, во главе с архиепископом Арсением Истринским происходило отпевание отца Александра Егорова, который почти пятьдесят лет прослужил в этом храме. (Это он тридцать семь лет тому назад ввел меня в алтарь храма, обращаясь к алтарнице матушке Зиновии: «Это я вам помощника привел». Отец Александр, как и отец Владимир, сыграли в моей жизни огромную роль — каждый из них в свое время и каждый по-своему.) После отпевания ко мне подошла давняя прихожанка нашего храма и с большой грустью сказала: «Сегодня мы отпели и похоронили целую эпоху, полувековую эпоху нашего храма, вместе с которой ушла любовь и осталась одна пустота». Действительно, в это время храм был пуст: все ушли с крестным ходом вокруг храма с гробом батюшки, как положено по уставу погребения священнослужителей. Но эта старая прихожанка говорила совсем об иной пустоте — той, которую переживает любящая душа, прощаясь со своим любимым пастырем. Как правило, после этого пустеет, до поры-до времени, и сам храм; духовные дети покойного батюшки расходятся по другим храмам, в поисках замены утраченного.

Так было и после кончины отца Владимира: многие его духовные дети ушли из храма, он значительно опустел; я и по сию пору ношу в сердце эту, ничем не заполняемую, утрату. Но я тогда из храма не ушел и в течение девятнадцати лет был вблизи отца Александра. Я не оговорился, сказав: «был вблизи», а не рядом, потому что рядом я был с отцом Владимиром — не только как духовный сын, но и как друг и душеприказчик, служа ему верой и правдой, исполняя многие его поручения, касающиеся его служения Богу и людям.

Отец Владимир и отец Александр были разными и по характерам, и по взглядам, и по отношениям с людьми. Но разными они были не в духовном плане, в широком понимании, а в подходе к решению духовных и жизненных проблем, так тесно связанных между собой в жизни каждого человека. Отец Владимир в своем смиренномудрии и по натуре своей, и по жизни был аскетом; отец Александр твердо ходил по земле, был отцом многодетного семейства, имел огромный жизненный опыт и духовный дар — спасать души, в водовороте жизненных страстей, в волнах житейского моря тонущих; с любовью и готовностью протягивал он каждому руку помощи. Как-то отец Владимир сказал мне: «Если у тебя возникнут когда-нибудь житейские трудности или проблемы, иди к отцу Александру: он мудр в их решении; а я часто просто руками развожу в недоумении, что посоветовать». И правда, на некоторые вопросы, не духовного плана, отец Владимир отвечал: «Не знаю». Незадолго до его кончины я сам попал в страшный водоворот житейского моря и просто-напросто утопал. Мой батюшка со слезами на глазах, молча выслушал мою исповедь, не проронив ни слова и только разводя руками. Молчание его было сильнее всяких слов: он прекрасно понимал, что никакими словами невозможно погасить огонь охватившей все человеческое существо страсти. И я знаю, что его молитва, его сочувствие и сострадание ко мне спасли меня от погибели, дали моей душе силы перегореть, перестрадать — падая и вставая, опять падая и вновь вставая, выкарабкаться из духовного паралича, из безнадежно запутанных тупиков моей личной жизни. И после кончины батюшки, с большой любовью и осторожностью, продолжал выводить и вытаскивать меня из этих тупиков отец Александр. А батюшка, изнемогая под тяжестью жизненного креста, с трудом передвигая ноги от непосильного труда, с болью в сердце был вынужден в 1979 году уйти на покой.

В какой-то праздник я пришел в храм к поздней обедне. В алтаре в кресле сидел отец Владимир, вид у него был печальный и болезненный. Сердце у меня сжалось, и я, подойдя, встал перед батюшкой на колени и взял его руки со словами: «Батюшка, мой милый батюшка…» «Твой?» В этом слове было столько неподдельной грусти и скорбного упрека, что я, уткнувшись головой в его колени, заплакал.

— Твой, говоришь? Так почему же не приходишь?

— Не могу, батюшка. Не могу… пока. Я слишком грязен.

— Таким ты мне и нужен, не здоровые имеют нужду во враче, а больные.

— Приду, батюшка, обязательно приду.

Судороги страсти так сковали мне ноги, что я не находил в себе сил отойти от «свиного корыта» и сказать: «Иду к Отцу». Это был какой-то паралич всех моих душевных сил. Но время от времени я все-таки ездил в Люберцы, где батюшка, сидя в своем кресле, молча выслушивал мою исповедь, грустно склонив голову. Это была не исповедь, в ее прямом понимании; я рассказывал о своем глубочайшем падении и о полном бессилии перед страстью, сковавшей все мои душевные силы и волю.

— Я всегда молюсь о тебе, а теперь давай вместе помолимся Богу, чтобы Он помог тебе встать на ноги, — сказал отец Владимир.

— Стоит только человеку однажды поскользнуться, как нечистая сила начинает бить его наотмашь и беспощадно бьет за то, что ты посмел вырваться из-под ее господства. Ты сам все это прекрасно понимаешь и на себе испытываешь ее давление, цель которого парализовать волю к сопротивлению, убаюкивая ее сладострастными стремлениями.

— Сам по себе человек не в силах побороть никакой грех, а тем более страсть, без благодатной помощи свыше. Для этого необходимо в первую очередь сознание своей греховности, без этого человеческая душа гибнет. Не можешь встать — ползи, но в том направлении, по которому шел раньше. Главное — не сломаться: ползи и смиряйся перед Богом и людьми и помни, что просто так ничего не бывает, а случается д ля чего-то.

— Сейчас ты бессилен, но придет время и, помощью Божией, силы найдутся, главное — не терять надежды, не падать духом, но искать помощи, не ждать ее — а искать. Я о тебе всегда молюсь, чтобы Господь помог тебе выкарабкаться из этого омута».

Что было бы со мной, если бы не батюшкины молитвы, сказать трудно. Но я постоянно ощущал их силу на себе. В то трудное время Бог спасал меня от многих безумных поступков. Я и по сию пору продолжаю ощущать каждодневно их силу, и все, происходившее со мною тогда, и происходящее сейчас, ощущаю как милость Божию: «Наказуя наказа мя Господь, смерти же не предаде мя». Однажды один старец сказал мне, что Господь не наказывает, а вразумляет. И мне в то время такое вразумление было необходимо…

Постепенно в моем сердце расцветало тщеславие от того, что на протяжении многих лет я помогал отцу Владимиру, исполняя множество его поручений, помогая по его просьбе людям. С утра и до вечера я был кому-то нужен: «Ах, Алексей Петрович, что бы мы без вас делали…» Я постоянно бегал по чьим-то делам, решая множество житейских проблем, которые, по молитвам батюшки, часто удачно разрешались. Но все это надмевало мое сердце, в котором не было смиренномудрия, а росло одно самомнение. Но «Бог гордым противится, смиренным же дает благодать» (Пет.5:5). Мое падение было необходимо мне, чтобы чрез это увидеть себя таким, как я есть на самом деле. «Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» (Мф.6:23). Я думаю, что своим молчаливым состраданием батюшка помогал мне понять причину падения и осознать его как личную трагедию. Но он оставлял мне свободный выбор, не связывая ни словом, ни делом, и я, как бы ни был тогда духовно парализован, изредка приходил в Обыденский храм и стоял в алтаре, не облачаясь в стихарь.

— Почему вы не облачаетесь в стихарь? — как-то спросил меня отец Алексан др.

— Не могу, батюшка, не имею права…

Отец Александр знал, почему я так считаю, но приказал мне облачиться и продолжать прислуживать, как я это делал всегда. Однажды на исповеди он сказал мне: «Алексей Петрович, вы же знаете евангельскую повесть о блуднице, которую привели ко Христу, чтобы побить камнями; и вы знаете, что сказал им Спаситель: «Кто из вас без греха, пусть первым бросит в нее камень». И никто не бросил — все разошлись. Сам Спаситель не осудил ее, сказав: «Иди и больше не греши». Так какое же право я имею осудить вас. Читайте почаще 50-й псалом: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…» Вы же знаете, в каком грехе кается пророк Давид: «Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит…»

Однажды я оказался в храме после окончания Литургии и когда все требы уже закончились. Храм был пуст. Я остановился у иконы Спасителя, стоящего в белом хитоне во весь рост, а навстречу мне шел отец Александр, весь какой-то светлый и сияющий, с какой-то внутренней радостью на лице. Он шел и читал стихи из 142го псалма: «Яко погна враг душу мою, смирил есть в землю живот мой, посадил мя есть в темных, яко мертвый века. И уны во мне дух мой, во мне смятеся сердце мое. Помянух дни древния, поучихся во всех делех Твоих, в творениих руку Твоею поучахся. Воздех к Тебе руде мои: душа моя яко земля безводная Тебе…» (Пс.142:3–6). Батюшка шел. мне навстречу, протягивая руки: «Алексей Петрович! Посмотрите, на каком месте я вас встречаю — там, где встречают архиереев». Лицо его по-прежнему светилось. Он обнял меня и сказал: «Не унывайте! Только не унывайте! Только не падайте духом, цепляйтесь за каждую кочечку, за каждую соломинку, с упованием на милость Божию». Он положил свою благословляющую руку на мою голову, задержал ее на некоторое время, а потом медленно благословил каким-то своим особым благословением. Все это было уже после кончины отца Владимира. Долго и очень медленно я выкарабкивался, теперь уже с помощью отца Александра. Однажды он очень настоятельно стал требовать от меня того, на что я никак не мог решиться, и отказывался, говоря: «Нет, батюшка, тогда я себе этого никогда не прощу!» — «Ну, с этим и умри, а что я тебе говорю, — сделай». Скрепя сердце, я исполнил его требование. Потом, уже много лет спустя, я понял всю мудрость решения отца Александра; понял я и то, что «должен с этим и умереть».

Как-то, в середине 80-х годов, у меня зашел разговор с отцом Александром о Дивееве, тюрьме и лагере, о ссылке и о людях, которых мне пришлось повстречать на своем веку.

— А почему вы не пишете? Обо всем этом надо написать: вы столько видели, столько пережили — обо всем этом необходимо написать.

— А кому это нужно? — возразил я.

— Не вам и не мне; это будет необходимо тем, кто будет после нас жить. Пишите!

— Да я никогда не писал, батюшка, я художник. Да, кроме того, я и перезабыл всё давно.

Отец Александр положил свою благословляющую руку мне на голову и держал ее до тех пор, пока мурашки не запрыгали по всему моему телу; потом благословил меня всего и сказал: «Пишите! Вы все вспомните — пишите!»

И с того времени, приняв это как приказ, я начал писать. Сперва получилась маленькая повесть «Матушка Евдокия»; потом я стал вспоминать свое детство в Дивееве, юность, тюрьму, лагерь и ссылку, написав автобиографическую повесть в двух частях, назвав ее «Милосердия двери»; затем появились «Дивеево и Саров — память сердца», «Потаенная жизнь портретов». Сейчас я заканчиваю повесть об отце Владимире, назвав ее «Исповедью души». Так, с легкой благословляющей руки отца Александра я исполнил его завет: «Пишите, это нужно будет не нам, а тем, кто будет жить после нас».

Удивительно, как все в нашей жизни так тесно связано, звено за звеном, и так накрепко, что разорвать невозможно. Рассматривая каждое звено этой цепи, удивляешься милости Божией, Его Промыслу и в нем видишь, как Спаситель «хотением не хощет смерти грешника, но еже обратитися ему и живу быти».

Однажды, совершенно случайно, цепочка моей жизни привела меня в Кратово. Я очутился в доме отца Виктора Шаповальникова: он знал меня по Дивееву и пригласил к себе. За чаем зашел разговор о Дивееве и о Муроме, о моих тетушках — монахинях Дивеевского монастыря, с которыми батюшка был знаком; об иконе Божией Матери «Умиление» — чудотворном образе, перед которым на коленях скончался преподобный Серафим, об игуменье матушке Александре, которая после разгона монастыря хранила эту икону, и еще о многом, связывающем нас. В середине этого довольно интересного для нас обоих разговора батюшка взял меня за руку и сказал: «Пойдемте, я вам что-то покажу». Он ввел меня в маленькую комнатку, и перед моими глазами оказалась та самая икона — чудотворная икона моего детства; рядом с ней стоял образ батюшки Серафима, с синими как небо глазами, Дивеевского письма. Перед ними горела неугасимая лампадка.

— Узнаете? — спросил меня отец Виктор.

— Да, как же не узнать, — ответил я. — Это икона моего детства, к ней я прикладывался, будучи в ссылке в Муроме.

Батюшка вышел, понимая, что мне хотелось бы остаться с иконой наедине. Я встал перед Нею на колени и сказал Матери Божией только одно слово: «Помоги!» Как нуждался я в этой помощи в то тяжкое для меня время. Затем я встал, поцеловал образ и вышел. Эта встреча была мне необходима. Матерь Божия услышала мой крик о помощи и помогла, но не тут же, не сразу. Постепенно я смог встать на костыли, чтобы попытаться с их помощью добраться до Отчего дома. Спустя много лет, в 1990-м году, Она дала мне возможность вернуться в Дивеево, чтобы там послужить Ей в восстановлении иконостаса Троицкого собора. Тогда же, в Кратово, стоя на коленях перед Ее чудотворной иконой, прося о помощи, я и представить себе не мог, что по благословению Патриарха мне будет суждено сделать новую ризу и самому надеть ее на этот образ.

1 июля 1981 года утром мне позвонили в мастерскую и сказали, что скончался отец Владимир и меня просят немедленно приехать в Люберцы. Батюшка лежал на диванчике в своей комнате, там уже находились отец Кирилл Чернецкий и отец Андрей Суховской. Мы вместе по чину обмыли батюшку, умастив его тело елеем, одели в белое облачение и положили на стол; напротив висела большая икона Дивеевского письма Умиления Божией Матери — копия с той чудотворной, перед которой скончался преподобный Серафим и которую он называл «Радостью всех Радостей»; рядом висел портрет, написанный еще при жизни батюшки Серафима. И икона, и портрет перешли к отцу Владимиру после кончины отца Иоанна Потапова.

Батюшка лежал на столе в белоснежной ризе, в которой обычно служил на Преображение и в Великую Субботу, облачаясь в нее под торжественное пение: «Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся. Аллилуия!» Он лежал с Евангелием на груди — такой же тихий и неторопливый, такой же смиренный и молчаливый, с бесконечно добрым сердцем, с открытой каждому человеку душой, независимо от национальности, в какого бы Бога он ни верил и как бы ни был грешен. Для него все были детьми Божиими, созданными Творцом по Его образу и подобию.

Я стоял рядом с глубоким чувством своей вины перед Богом и перед батюшкой. Он лежал с Евангелием на груди, будто ждал меня на исповедь. И вот сейчас, уже много лет спустя, я вновь пришел к нему и принес свою «Исповедь души» и «Азбуку духовной жизни», которой он учил всех нас с великой любовью, кротостью и терпением, принес для тех, кто будет жить и после нас.

«Приидите ко Мне вси труждающиеся и обремененнии, и Аз упокою вы, возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем; и обрящете покой душам вашим. Иго бо Мое благо, и бремя Мое легко есть» (Мф.11:28–30).

Этим путем всю свою жизнь шел и вел других отец Владимир. Как перед другими, так и передо мной он раскрывал простую азбуку духовной жизни, без которой невозможно ни прийти ко Христу, ни найти покой душам нашим.

«Возможно, придет то время, когда тебе не у кого будет спросить, и тогда разум сердца твоего даст тебе ответы на все твои вопросы: Как быть? Как поступить? Что делать?»

То, что сохранила в себе память моего сердца, я и назвал АЗБУКОЙ ДУХОВНОЙ ЖИЗНИ, открытой передо мной отцом Владимиром и другими подвижниками благочестия.

Все ответы на мои вопросы, все высказывания отца Владимира всегда были предельно просты, лаконичны и в то же время несли в себе глубокий смысл и духовную мудрость.

Как истинный пастырь, он никогда ничего не говорил просто так. Его мысли и слова никогда не расходились с образом его жизни, а потому и утверждали тебя в той истине, которую он нес в себе. Он часто говорил: «Утверждая других — утверждаешься и сам. Прежде всего необходимо утвердиться в том, о чем говорит нам Спаситель: «Без Меня вы не можете ничего делать « (Ин.15, 5).

«Ты не можешь без благодатной помощи победить ни единой страсти, ни единого греха; проси же всегда помощи у Христа Спасителя своего. Он для того и пришел в мир, для того пострадал, умер и воскрес, чтобы всем нам помогать, чтобы спасти нас от греха и от насилия страстей, чтобы очищать грехи наши, чтобы подавать нам в Духе Святом силу к деланию добрых дел, чтобы просвещать, укреплять и умиротворять нас».

«Говоришь, как спастись, когда на каждом шагу грех стоит и на всякую минуту грешишь? На это ответ простой: на всяком шагу, на всякую минуту призывай Спасителя, помни о Спасителе, — и спасешься, и других спасешь» (о. Иоанн Кронштадтский. «Моя жизнь во Христе». Т. 2. С. 49).

«Просите и дастся вам: ищите и обрящете: толцыте и отверзется вам. Всяк бо просяй приемлет, и ищай обретает, толкущему отверзется» (Лк.11:9–10).

Наша жизнь безмерно коротка. Память о смерти открывает нам путь в жизнь вечную. «Се стою у дверей и стучу» (От.3:20). Господь постоянно стучит в дверь каждого человеческого сердца, чтобы войти в него «и обитель у него сотворим» (Ин.14:23). Но по черствости своей, в поисках эфемерного человеческого счастья мы не слышим этого стука в наши сердца и двери их держим на замке.

Еще епископ Феофан Затворник сказал: «Человеку, чтобы прийти в сознание, необходимо испугаться». Испугаться смерти, испугаться своей бесцельной и порочной жизни, испугаться неминуемого Страшного Суда и последующей за ним своей участи в той вечной жизни, о которой мы стараемся не думать, и все мысли о ней гоним от себя, как назойливую муху.

Чаще всего болезнь и всякие несчастья и горе заставляют нас прислушаться и услышать голос за дверью: «Приидите ко мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы» (Мф.11:28). Тогда в открытую дверь твоего сердца входит Спаситель, а вместе с ним Вера, Надежда и Любовь. Тогда и только тогда начинается в сердце твоем совершенно новая жизнь, по слову Спасителя: «Царствие Божие внутри нас». Только тогда для нас открывается истинный смысл слов Спасителя: «Возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим; иго бо мое благо и бремя мое легко есть» (Мф.11:29–30).

Но как бы ни было бремя Господне легко и иго Его благо, — Царствие Божие, по словам Спасителя, — берется силою и принуждением себя нести это иго, и тащить всю жизнь на себе это бремя, до тех пор, пока оно не станет легким. А легкость его зависит от того, как скоро мы научимся быть кроткими и смиренными сердцем.

  1. Кротость — это абсолютное незлобие сердца и всепрощение.
  2. Смирение — беспредельная покорность воле Божией и разумная покорность в общении с людьми.
  3. Никогда не ищи оправдания своим плохим поступкам. Поступки других старайся оправдывать, не замечать и не обсуждать.
  4. Чтобы никого не осуждать, тут же подумай: а я лучше, что ли? Если ты увидел, с твоей точки зрения, какой-то неправильный поступок человека, то тут же скажи: «Ему можно, а мне нельзя».
  5. Если у тебя что-то украли и тебе очень обидно, скажи в сердце своем: значит, ему эта вещь была нужнее, чем мне. И сердце твое успокоится тут же.
  6. Строптивый человек очень похож на необъезженную лошадь; не лезь ей под копыта. У смиренного же человека нет копыт, с какой стороны к нему ни подойди.
  7. Себе откажи, а неимущему дай.
  8. Всегда и во всем принуждай себя, сталкивай себя с точки замерзания. Лень — мать всех пороков.
  9. Не откладывай на завтра то, что необходимо сделать сегодня. Для жизни — как духовной, так и телесной — необходима дисциплина, которая не позволяет нам расслабиться. Завтра-завтра, не сегодня, — так ленивцы говорят. Помни, что завтра может и не быть.
  10. Жалость к себе — это стреноженная лошадь: она не идет, а прыгает.
  11. Жалость к людям рождает любовь к ним и сострадание.
  12. Не жалей себя и своих сил для помощи другим.
  13. Помогай людям в их беде, но не становись нянькой. Помоги и отойди в сторону, по примеру милосердного самарянина.
  14. Если дал кому-то что-то взаймы, тут же забудь.
  15. Просящему у тебя отдавай щедро, не скупясь, мерой «полной, угнетенной и утрясенной». «Какою мерою мерите, такою вам будут мерить» (Мф. 7,2).
  16. Всегда помни, что милостыня твоя, от сострадания поданная, на Престол Божий ложится и там становится твоим нетленным богатством.
  17. В нашей жизни нет ничего случайного, все имеет свой смысл и свое значение, только мы его не сразу видим и осмыслить сразу не в состоянии. Каждая, протянутая навстречу тебе рука, просящая помощи; каждый взгляд, ищущий сострадания, — все это милость Божия, ждущая от нас такой же милости и такого же сострадания, говорящая нам: будьте милостивы, как милостив Отец ваш небесный.
  18. Всегда к словам своего духовного отца относись с верой, как к слову Божиему.
  19. Во что веришь, то и получишь.
  20. Все иконы чудотворны — все зависит от нашей веры.
  21. Спаситель, прежде чем исцелить, спрашивал: «Веруете ли, что я могу это сделать» (Мф.9:28).
  22. Суеверие отличается от истинной веры отсутствием благодатной силы. Как только человек перестает верить в разные приметы, они перестают исполняться. Само слово «суеверие» означает его пустоту.
  23. Истинная вера — это разум сердца, а не рассудок ума.
  24. К великому сожалению, наша истинная вера на протяжении веков впитала в себя от язычества идущее суеверие и смешалась с ним в умах народа; и чем дальше, тем сильнее идет процесс замены благочестия благолепием, превращая тем самым для некоторых богослужение в некий ритуал и в некое театрализованное действо; так рассудок начинает главенствовать над Духом.
  25. Для того, чтобы перестать грешить, необходимо возненавидеть грех, живущий в тебе.
  26. Отчего мы осуждаем ближних? Оттого, что не стараемся познать самих себя. Кто занят познанием самого себя, тому некогда замечать недостатки других. Осуждай себя — и перестанешь осуждать других. Осуждай дурное дело, а самого делающего — не осуждай.
    «Самих себя должно считать самыми грешными изо всех; и всякое дурное дело прощать ближнему. При том, дверь покаяния всем отверзта, и неизвестно, кто прежде войдет в нее: ты ли, осуждающий, или осуждаемый тобою». (Прп. Серафим Саровский).
  27. Все мы видим и обращаем внимание на чужие грехи и дурные поступки других. Видя грех другого, мы не видим покаяния, потому что оно скрыто от нас.
  28. «Различай в себе Духа животворящего и духа мертвящего, убивающего твою душу… Дух лукавый есть дух сомнения, неверия, страстей, тесноты, скорби, смущения; а дух благий есть дух несомненной веры, дух добродетелей, дух свободы духовной и широты, дух мира и радости». (О. Иоанн Кронштадтский).
  29. «Сердце твое в одну минуту может изменяться несколько раз к доброму или к худому, к вере или к неверию, к простоте или лукавствию, к любви или к ненависти, к доброжелательству или зависти, к щедрости или скупости, к целомудрию или блуду. О! Какое непостоянство! О, сколько опасностей! О, какое нужно трезвение и внимание к себе!» (О. Иоанн Кронштадтский).
  30. Все мы грешим делом, словом и помышлением.
  31. В начале всякого греха лежит помысл, зовущий к действию. От нашей свободной, доброй воли зависит — принять его или отвергнуть.
  32. Огнетушителем всяких мерзких помыслов, живущих и действующих в нашем сердце, является молитва, крик души о помощи. Без помощи Божией ни одной страсти, ни одного помысла мы сами, своими силами, победить не в состоянии. Но, призывая на помощь, не жди, когда она придет, а сам всеми силами туши их пламя.
  33. Среди множества темных помыслов особенно опасны помыслы блудные. Гони их, не соглашайся с ними, не впускай их в сердце свое, гаси их в себе всеми силами. Всегда помни, что, соглашаясь с ними, делаешь падение неизбежным, потому что все другие помыслы человеку победить легче, чем эту страсть.
  34. Как среди тихого и ясного солнечного дня внезапно налетает буря и все небо чернеет, так внезапно в наше мирное сердце врываются темные силы зла.
  35. Злое движение сердца, как заноза, впивается в нашу душу, и если немедленно не вынешь ее, то она загниет.
  36. А что такое внутренняя брань? Брань — это сражение двух враждующих между собой сил, это, попросту говоря, — война, в которой побеждает тот, кто сильнее.
  37. В каждом человеческом сердце живут, и действуют, и борются между собой две силы — силы добра и силы зла: небо и ад, Бог и сатана, любовь и ненависть.
  38. Каждый человек, имея данную ему Богом свободную волю, имеет право выбора; в основном, этот выбор лежит между добром и злом.
    Если человек выбирает последнее, то внутри у него не происходит никакой брани. Такой человек живет исключительно по похотям своей греховной плоти и по похотям всех страстей, живущих в его сердце. В сознании такого человека Бог не живет, а потому он не видит разницы между добром и злом. В сознании такого человека нет понятия греха, а потому он никогда ни в чем не раскаивается. Вот про таких «безгрешных» пророк Давид и говорит, что «смерть грешника люта».
  39. Внутренняя брань начинается только тогда, когда в разум нашего сердца входит вера, а вместе с нею и Бог, открывающий перед нами иной мир, а вместе с ним и познание добра и зла, что хорошо и что плохо.
  40. Вера — это глубочайшее убеждение нашего разума сердца, не ищущее никаких доказательств.
  41. Внутренняя брань — это наше естественное состояние души на протяжении всей нашей жизни, до последнего издыхания.
  42. Укоряй только себя, всегда и во всем; других — никогда и ни в чем.
  43. Всегда всем и всё прощай; себе же не прощай ничего.
  44. Никогда ни с кем не спорь, всем во всем уступай.
  45. Если ты раздражен — промолчи. В раздражении человек не владеет собой.
  46. Сгоряча, особенно в раздражении, ничего не делай — остынь сперва. Сгоряча, в раздражении можно «наломать столько дров», о чем, остывши, будешь только сожалеть.
  47. Немедленно гаси в сердце своем всякую неприязнь к людям. Гаси молитвой и сознанием своего непотребства.
  48. Гаси всякое злое движение в своем сердце, вражду, зависть, злорадство, гордость, тщеславие, самолюбие, самость, помыслы хульные, движения блудные. Гони все то, что возмущает его, теснит и лишает его покоя и мирного состояния.
  49. Как зеница бережет око твое, так береги мир в сердце своем.
  50. Всякое зло гаси добром; добро во сто крат сильнее всякого зла.
  51. Молись за тех, кто враждует против тебя. Молись и за тех, против кого сердце твое не мирно.
  52. Темные силы зла никак себя не обнаруживают в том случае, если человек живет по их воле — он и без того их. Но стоит только человеку «в разум истины приити» и начать жить по воле Божией, как все силы ада обрушиваются на него. Вот тут-то и начинается та самая невидимая брань, не на жизнь, а насмерть. Темные силы зла так просто душу человеческую от себя не отпустят; поэтому в этой борьбе необходима помощь свыше.
  53. В этой постоянной борьбе человек часто срывается, прельстившись какой-либо страстью, живущей в его сердце. Сознание своего греха, раскаяние в нем и действие помощи Божией помогают ему снова и снова вставать и тем самым продолжать движение вперед. В сущности говоря, вся наша жизнь есть не что иное, как «ванька-встанька».
  54. Как бы человек ни падал, как бы ни спотыкался, на всем своем пути он должен постоянно помнить, что иной дороги у него нет. «Никто возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, неблагонадежен для Царствия Божия» (Лк.9:62), — сказал нам Спаситель.
  55. Из всех, живущих в нашем сердце страстей, самая опасная, самая язвящая — это страсть похоти плоти.
    Как бабочка, летящая на огонь, сжигает в нем свои крылышки и гибнет, так и эта страсть может сжечь человеческую душу дотла. Ни одна страсть так не губительна, как эта; вот почему темные силы зла пытаются всеми силами разжечь в нас пламя именно этой самой низменной, самой губительной страсти. Из этого омута сладострастия без особой помощи Божией человеку выкарабкаться невозможно. Разительным примером этой милости Божией служит для нас житие Марии Египетской. По нему мы видим, сколь сильна эта страсть, воспоминания о которой на протяжении семнадцати лет мучили ее.
  56. Наш путь к спасению Господ ь называет путем узким и тернистым, утверждая тем самым, что Царствие Божие берется силою. Оно берется постоянным принуждением себя к борьбе со всяким грехом, живущим в нас, со всякой страстью, в особенности с той, которая свойственна твоей греховной натуре. У каждого человека есть свойственные ему грехи и пристрастия. Один страдает сребролюбием, другой скупостью, третий — гневом и мстительностью. У каждого свой «букет», свой набор грехов. Вот с ними-то он живет, вот с ними он и должен вести отчаянную борьбу, гася их или, еще лучше, вырывая с корнем.
  57. Куда проще ненавидеть, чем любить; мстить, чем прощать. Куда проще жить в свое удовольствие, не ограничивая себя ничем. Такая жизнь опустошает человеческую душу и саму жизнь делает бессмысленной.
  58. Ненависть, неприязнь и всякая вражда человека к человеку есть не что иное, как вражда человека с Богом.
  59. «По грехам нашим воздал есть нам.» (Пс.102:10). Потому что каждое преступление несет в себе соответствующую ему мзду воздаяния.
  60. «Очи Господни на праведние и уши Его в молитву их. Лице же Господне на творящая злая, еже потребити от земли память их» (Пс.33:16).
  61. В основе всех Христовых заповедей лежат две Его заповеди о любви: о любви человека к Богу и о любви к ближнему своему.
  62. Бог есть любовь! Любовь жертвенная, любовь всеобъемлющая, всепрощающая, любовь милующая и сострадательная.
  63. Наша любовь к Богу — это наша жизнь по Его заповедям.
    «Если заповеди Мои соблюдаете пребудете в любви моей» (Ин.15:10).

    Наша любовь к ближнему, как всякая истинная любовь, — всегда жертвенна: она должна нести в себе, в первую очередь, милосердие, сострадание, всепрощение. Мы должны любить ближнего своего так же, как мы любим самих себя; не желать ему того, чего сам себе не желаешь.

  64. А кто твой ближний? Твой ближний — тот человек, который в данный момент нуждается в твоей помощи, вне зависимости от его вероисповедания и национальной принадлежности. Перед Богом все мы равны, все мы его дети.
  65. Лицемерно говорить о своей вере в Бога, о любви к Нему, ненавидя, презирая или унижая человека, кем бы он ни был.
  66. Любое проявление шовинизма, а тем более антисемитизма — несовместимы с заповедью Божией о любви.
  67. «Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот еще во тьме» (1 Ин.2:9.).
  68. Легче всего и проще всего свою вину скидывать на других. Это дает нам повод искать врага не в самом себе, не в своем сердце, а где-то там, на стороне: «Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел» (Быт.3:12). За это непризнание своей вины в преступлении заповеди Божией Адам и был изгнан из рая. Возможно, что если бы он чистосердечно покаялся в своем грехе, а не обвинил бы в нем Бога, то, быть может, Господь простил бы его, и тогда судьба всего человечества была бы совсем иной.
  69. Антисемитизм отвратителен тем, что мы ненавидим народ, который Бог избрал Себе для воплощения в нем Сына Божия, для спасения всего человечества.
  70. Хуля, презирая и ненавидя его, мы тем самым несем в себе тот соблазн, о котором говорит Спаситель в Евангелии от Матфея: «Горе миру от соблазнов, нужда бо есть прийти соблазном, обаче горе человеку тому, имже соблазн приходит» (Мф.18:7.).
    «Это сказано Спасителем мира, Господом нашим Иисусом Христом о событиях, которые совершаются на наших глазах и должны еще совершаться, в которых все святые судьбы Божии сливаются воедино с преступными и гибельными последствиями греховного, любострастного, враждебного Богу произволения человеческого» (свт. Игнатий Брянчанинов. Судьбы Божии).
  71. «Весь мир лежит во зле» (1 Ин.15:10). Мы же все призваны силою веры своей, своей любовью, всеми силами нейтрализовать это зло, гасить его вокруг себя и в себе самих, исполняя тем самым заповедь Спасителя: «Заповедь новую даю вам; да любите друг друга, как Я возлюбил вас» (Ин.13:34).
  72. «Милостыня, говорит отец Иоанн Кронштадтский, хороша и спасительна, когда соединяется с исправлением сердца от гордости, злобы, зависти, праздности, лености, чревоугодия, лжи и обмана и прочих грехов. А если человек не заботится о исправлении сердца своего, надеясь на свою милостыню, то он мало получает от нее, ибо что одной рукой созидает, то другой разрушает».
  73. Именно это и лежит в основе пятой заповеди блаженства, данной нам Спасителем: «Блажени милостивии, яко тии помиловани будут» (Мф.5:7).
    Так же и на Страшном Суде Господь будет судить все человечество по их добрым и злым делам. Вы накормили, вы напоили, вы одели, вы посетили, вы не отказали ближнему своему в любви и сочувствии и тем самым исполнили первую и главнейшую заповедь Христа о любви к ближнему своему.
    Обращаясь к ним, Господь скажет: «Приидите, благословении Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие от сложения мира» (Мф.25:34). Иные слова услышат те, которые не сотворили ни единого доброго дела, живя в свое собственное удовольствие, не исправляя сердце свое от гордости, злобы, зависти, праздности, лености, чревоугодия, лжи и обмана: «Идите от Мене проклятии в огнь вечный, уготованный диаволу и ангелом его» (Мф.25:41).
  74. Господь, говоря о Страшном Суде, утверждает, что «Неужели думаешь ты, человек, что избежишь суда Божия, осуждая делающих такие дела и сам делая то же?» (Рим.2:3).
  75. «Блажени милостивии, яко тии помилованы будут» (Мф.5:7). В этой заповеди вся наша надежда на спасение. Поэтому отдавай, не скупясь. Помни, что какою мерою меришь, такой же мерою и отмерится тебе; рука дающего не оскудевает. Всегда помни: нищие, больные, бедные и страждущие — твои благодетели, они посылаются тебе Богом для твоего спасения. На них Бог проверяет любовь к Нему и к ближнему.
  76. Научи свое сердце постоянно сострадать чужой беде, чужому горю и чужой нужде. Первой твоей мыслью должна быть мысль: как и чем помочь?
  77. Ничего не делай напоказ. Все сделанное напоказ не имеет никакой цены: ни твой пост, ни твоя молитва, ни твои добрые дела. Вот почему Христос предупреждает Своих учеников, говоря: «Берегитесь закваски фарисейской» (Мк.8:15).
  78. Истинная же вера и все дела ее — есть тайна нашего сердца. И молитва, и пост, и все дела милосердия должны быть скрыты от посторонних глаз. Правая рука твоя не должна знать, что делает левая.
  79. Беги как от огня всякой похвалы и благодарности. Они надмевают наше сердце, ласкают наше тщеславие.
  80. Никогда не держи в памяти сделанное тобою добро. Забудь о нем. В памяти нашей постоянно должно жить содеянное нами зло и раскаяние о нем. Твой сердечный дух должен быть всегда бескорыстен.
  81. Всегда помни, что ты всего-навсего раб, выполняющий волю Господина своего.
  82. Постоянно помни, что ты плохой раб и что ты плохо и небрежно исполняешь порученное тебе дело. Только таким путем возможно очистить свое сердце от тщеславия и смирить его пред Богом и пред людьми.
  83. Положись всецело на волю Божию. Все, посылаемое тебе в этой жизни, принимай как из рук Божиих — плохое и хорошее, все, как из рук Божиих. Положись всецело на Его святую волю, принимай всё как должное, как тебе необходимое, часто непонятное разуму. Помни, всегда помни, что «Живущий под кровом Всевышнего, под сению Всемогущего покоится» (Пс.90:1). Только так живя, мы можем быть уверены, что Бог рядом, а потому всегда придет нам на помощь: «Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготой дней исполню его и явлю ему спасение Мое» (Пс.90:15–16).
  84. Когда ты полностью, безоглядно отдаешь всю свою жизнь в руки Божии, то в сердце твоем воцаряются мир и покой, исчезает всякий страх перед неизвестным будущим, присущий всем нам.
  85. Ты спрашиваешь, как нам, в нашей повседневной жизни, узнать или понять волю Божию? Если ты чего-то очень хочешь и всеми силами стремишься получить или добиться желаемого, а тебе это не удается: все время что-то мешает и препятствует, — оставь, брось, смирись и скажи себе: значит, мне это не нужно, значит, нет на то воли Божией. На этом и успокойся.
  86. Бог посылает нам то, что нам полезно, необходимо, и не посылает того, что может погубить нас.
  87. Всякое преодолеваемое искушение, как внутреннее, сердечное, так и житейское помогает нашему духовному росту. Принимай их со смирением, как некую необходимость. Не падай духом и не унывай, а кричи к Богу о помощи.
  88. Радуйся, когда за добрые дела твои платят неблагодарностью, хулят тебя и унижают. Это значит, что Господь принял их и положил на Свой престол. Во много раз хуже, когда хвалят и превозносят — вот тогда-то и не кичись: ни перед людьми, ни перед собой. Помни, что все таланты твои даны тебе Богом для их преумножения.
  89. Господь никому никогда не дает «талантов» больше его сил. Это видно из Его притчи о «талантах»: одному пять, другому — два, а третьему всего-навсего один; каждому — в меру его сил и возможностей. Самое главное — не закопать, а преумножить.
  90. Умножать данный Богом талант — это постоянный наш труд. Его можно сравнить с трудом, необходимым, чтобы вырастить урожай.
  91. Для нашего духовного роста необходимы всякого рода искушения, трудные и мучительные состояния души, сомнения, малодушие или полное отсутствие духовной энергии. Принимай все, посылаемое тебе, безропотно, с молитвой о помощи; всегда верь, что Бог рядом.
  92. Если бы все время светило солнышко, то все бы сгорело и засохло. Если бы все время шел дождь, то все бы сгнило; если бы все время трещал мороз, то все бы замерзло. Для хорошего урожая все нужно: и свет, и тепло, и дождик, и роса, и снег, и мороз. Так и для нашей души и для ее спасения необходимы испытания: в них она растет и дает свои плоды в свое время.
  93. Своими силами, без помощи Божией, мы ничего путного сделать не в состоянии. Человек, надеющийся только на свои силы, ум и знания, не может преодолеть земное притяжение, потому что для этого необходимы духовные крылья, отрывающие нас от земли к небу.
  94. Помощь Божия приходит только к тем, кто ее ищет.
  95. Пока человек не осознает свое бессилие и свою зависимость от воли Божией, до тех пор он живет в мире иллюзий.
  96. Максим Горький утверждал, что рожденные ползать — летать не могут! Это верно, но только по отношению к животному миру. В отношении же людей — от самого человека зависит, ползать ли ему в трехмерном пространстве или подняться от земли в мир других измерений, в мир духовный; но чтобы оторваться от земли, ему необходимы крылья, и крылья эти — Вера, Надежда и Любовь. Без них человек обречен ползать по земле в свое удовольствие.
  97. Как часто слышишь: «Я ни во что не верю. Другой жизни нет, кроме той, в которой я живу. И с какой стати я должен себя в чем-то ограничивать?».
    Такой человек живет, чтобы есть, — а не ест для того, чтобы жить! Человек, живущий верою, знает, что эта наша жизнь временна и очень коротка: «Семьдесят лет, аще же в силах, осмьдесят лет, и множае их труд и болезнь» (П.89:19); и что за ее чертой открывается иной мир жизни вечной, тайны которой частично приоткрыла нам современная наука.
  98. Мы веруем не потому, что знаем; а знаем, потому что веруем.
    Вера открывает перед человеком духовный мир не научными экспериментами и лабораторными исследованиями, а личным опытом, не рассудком ума, а разумом сердца.
  99. Вера без дел мертва. Только постоянный труд укрепляет нашу веру и открывает наши сердечные очи в познании Бога.
  100. Вера через молитву, через постоянный труд в борьбе с живущим в нас грехом и через благодать Святого Духа открывает перед нами познание истины.
  101. Преподобный Серафим в беседе с Мотовиловым о цели христианской жизни — стяжании Святого Духа — особое место определяет молитве. Говоря о молитве, преподобный Серафим подчеркивает, что она всегда с нами, всегда в нашем сердце. В церковь не всегда попадешь: то некогда, то опоздал; но молиться мы можем постоянно. Идешь ли куда, едешь ли, сидишь или работаешь, — всегда молитвенно обращай сердце свое к Богу. «Смотрите, бодрствуйте, молитесь» (Мк.13:33) — эти слова Спасителя относятся к каждому из нас. «Дух животворит, плоть не пользует немало» (Ин.6:63).
  102. Истинная молитва — это краткое мгновение общения нашей души с Богом; все остальное время — это молитвенный труд. «Молитва моя возвращалась в недро мое» (Пс.34:13), — утверждает пророк Давид. Но то краткое мгновение восторга истинной молитвы, ее благодатная сила наполняют наше сердце такой радостью, что испытав ее однажды, человек ищет ее вновь и вновь, и тогда молитвенный дух становится реальной необходимостью всей его жизни.
  103. «Ищите и найдете, стучите и отворят вам» (Лк.11:9). Все эти обещания Спасителя относятся к молитве. В ней мы ищем помощи; в ней мы просим Господа о прощении наших грехов, о спасении наших душ, об исцелении в немощах лежащих, о упокоении усопших; о прощении всех ненавидящих и обидящих нас; в ней просим о хлебе насущном и о многом множестве, требующем Его помощи и заступления. Мы каждый день и каждый час стучимся в дверь милосердия Божиего и постоянно получаем его.
  104. Молитва — наши крылья; молитва — это наша лестница, по которой мы поднимаемся от земли на небо. Молитва — это наша духовная пища, без которой мы становимся всеядными тварями, живущими по похоти нашей плоти, а не по воле Божией и Его заповедям.
  105. Всякий раз перед молитвой проси у Бога открыть твое сердце молитве, любви и милосердию. Благодари Бога за каждый день, прожитый тобою, и за все Его долготерпение и милосердие к тебе на протяжении всей твоей жизни. Самая сильная и благотворная молитва та, которая идет из самой глубины твоего сердца, как детский лепет, своими словами. Молись, как молился мытарь в сокрушении сердца своего: Боже, милостив буди мне, грешному. Боже, очисти меня, грешного, и помилуй меня.
  106. «Близ Господь сокрушенных сердцем, и смиренны духом спасет» (Пс.33:19).
    Избегай тщеславной фарисейской молитвы. Помни, что все мы праведники по сравнению с разбойниками, и все мы разбойники по сравнению с праведниками. Пропускай через разум сердца своего не слова молитв, а их глубокий смысл. На этом должно быть сосредоточено все твое внимание. Если к этому не приучишь себя, то молитва твоя будет очень далека от истинной. Перед началом всякой молитвы, дабы сердце твое было мирно, прости и отпусти от сердца всякую неприязнь к людям, а для этого в первую очередь помолись за тех, кто враждует с тобой, и за тех, против которых твое сердце не мирно. Постоянно во время молитвы ум наш одолевают разные помыслы, отводя его в сторону от молитвы. Немедленно возвращай его усилием воли обратно. Если молишься дома, то вернись обратно к той молитве, на которой споткнулся. Поступай так, пока не научишься держать ум свой в узде.
  107. «Уклонись от зла и сотвори благо» (Пс.33:15).
    Это наша постоянная забота и постоянный труд — на протяжении всей нашей жизни.
  108. Всякое зло и всякие страсти и пристрастия во всю жизнь преследуют нас, они окружают нас со всех сторон, они гнездятся в нашем сердце и действуют в нем как некая темная сила, как злая энергия, постоянно стремящаяся возмутить его, чтобы выплеснуться наружу во всем своем разнообразии.
  109. «Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей» (Пс.50:12).
    Сами по себе, без благодатной помощи свыше, своими силами этого люди сделать не в состоянии. Бог очищает наше сердце через Им данное нам Таинство Покаяния.
  110. «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче…»
    Двери нашего сердца должны быть постоянно открыты этому великому Таинству, очищающему нашу совесть от всякой грязи. Падая на каждом шагу на протяжении всей нашей жизни, нас вновь и вновь поднимает на ноги и дает силы идти дальше наше сердечное раскаяние и уверенность в милосердии Божием.
  111. Мы ежедневно согрешаем перед Богом делом, словом, помышлением и всеми своими чувствами — зрением, вкусом, слухом, обонянием и осязанием.
  112. Живая совесть человека постоянно обличает нас в наших грехах.
  113. Смысл исповеди не в перечислении своих грехов, но в их исправлении.
  114. Если человек не прислушивается к голосу своей совести, а живет беспечно, беря от жизни все, что она ему предлагает, — его можно сравнить с попрыгуньей-стрекозой из басни Крылова, которая все «лето красное пропела, оглянуться не успела, как зима катит в глаза»; в то время, как муравьи-труженики день и ночь трудятся, памятуя о грядущей зиме.
  115. Кроме Таинства Исповеди «во оставление грехов и в жизнь вечную», нам Богом дано Таинство Святого Причащения Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа, к которому необходимо прибегать как можно чаще.
    «Тело Христово приимите, источника бессмертнаго вкусите». К этому источнику бессмертия каждый должен идти с Верой, Надеждой и Любовью, всецело предав себя воле Божией и жизнь свою в Его святые руки. Кроме глубочайшей веры в то, что мы причащаемся Пречистого Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа, подходя к Святой чаше, мы должны всем сердцем своим и всеми чувствами души ощущать свою греховность, полнейшее недостоинство — как перед Богом, так и перед людьми, точно так, как ощущал это евангельский мытарь. Только такое состояние души дает нам надежду причаститься не в суд или во осуждение, но во оставление грехов и в жизнь вечную.
  116. Чтобы жить по воле Божией, чтобы всецело отдать всю свою жизнь в Его Святые руки, всем нам необходимо не поверхностное знание Евангелия, а постоянное, ежедневное чтение «Благой вести», в которой Иисус Христос раскрывает перед нами в Своих заповедях путь в жизнь вечную. Только это показывает нам правильное отношение к заповедям Божиим и судьбам Его. Преподобный Серафим, говоря о необходимости ежедневного чтения Евангелия, советует читать по одному зачалу из всех четырех евангелистов.
  117. Для того, чтобы вырастить урожай какого-либо злака, необходим постоянный труд. Необходимо вскопать землю, удобрить ее, взрыхлить, посадить в нее семена; поливать, чтобы они взошли, много раз пропалывать от всяких сорняков, снова поливать, рыхлить и окучивать — пока земля не даст плод свой. Такой же труд необходим для выращивания в душе своей плода веры. Особое место в этих заботах занимает чтение не только Евангелия, но и творений святых отцов Церкви, подвижников благочестия, житий святых и всего того, что укрепляет нашу веру и дает духовный импульс, помогающий нам в нашем движении к Богу, к познанию Его воли и промысла в отношении всей вселенной и каждого из нас в отдельности.
  118. Среди перечисленных выше душеполезных книг особое место занимает чтение Псалтири.
    Вот что говорят древние духоносные старцы-подвижники IV-V веков. «Пение псалмов души украшает, Ангелов на помощь призывает, демонов прогоняет, отженяет тьмы, содевает святьшю. Человеку грешному укрепление ума есть; заглаживает грехи; подобно есть милостыням святым; прибавляет веру, надежду, любовь; яко солнце просвещает, яко вода очищает, яко огнь опаляет, яко елей умащает; диавола постыдевает, Бога показует, похоти телесные угашает и елей милосердия есть, жребий веселия; часть Ангелов избрана; свирепство изгоняет и всякую ярость утишает, и гнев сокрушает; хвала Божия непрестанная есть».
  119. Хорошо читать Псалтирь ежедневно, как и Евангелие, по кафизме в день. Чтение Псалтири необходимо объединять с чтением Помянника, в котором собраны молитвы о Церкви, о стране нашей и народе ее, о Патриархе с Синодом и о всем причте церковном, об отце духовном, о всех монастырях и в них подвизающихся; о болящих, скорбящих, в заточении и в пленениях сущих, о живущих родителях наших, братьях и сестрах по плоти и ближних рода нашего, о благотворящих и питающих нас, о путешествующих, о тех, кого мы могли соблазнить нашими злыми делами; о тех, кто ненавидит нас и презирает; о тех, кто отступил от православной веры и в ересях находящихся; об утверждении православной веры в мире сем; о упокоении душ усопших родителей наших и всех сродников по плоти; о упокоении всех православных христиан, зде и повсюду лежащих.
  120. Наша молитва за всех живущих — близких и далеких, за всех усопших есть не что иное, как исполнение заповеди Божией о любви к ближним своим. За всех надо молиться так же горячо, как мы молимся за самих себя.
  121. Когда читаешь в алтаре записки, читай не Марья, Дарья… а с любовью и переживанием за болящих, скорбящих, заблудших, заключенных и во всяких напастях находящихся. Так же и об усопших — переживи их смерть: одного убили, другой утонул, третий без покаяния скончался. У каждого своя смерть и для каждого она тяжка. За такое чтение записок нам много грехов прощается Богом.
  122. За «Херувимской» молись о живущих и умерших, знаемых тобою. Там на жертвеннике, на дискосе вокруг Агнца, собрана вся небесная и земная Церковь, и о ней молится вся Церковь в то время, когда хор поет: «Иже херувимы тайно образующе…»
  123. Во время Евхаристического канона, в особенности — когда слышим: «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим…», — молись и благодари за все, что послал тебе Господь во всей твоей жизни и думай о Его милосердии к тебе и крайнему Его долготерпению: «Наказуя наказа мя Господь, смерти же не предаде мя».
  124. А когда сердце твое одолевает тщеславие и ты начинаешь кичиться «подвигами своими»; когда люди тебя превозносят невесть за что — держи в уме сердца своего слова Спасителя: «Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» (Мф.6:23)
  125. На похвалу и на всякие восторги никогда и никак не реагируй, молчи и не отнекивайся: ах, что вы, я тут не при чем! Всегда держи в памяти своей мысль: что вы хвалите меня, потому что плохо знаете, а если бы знали, то не хвалили бы. Извлеки из памяти своей всю мерзость содеянных тобою грехов, чтобы убедиться в том, что хвалиться тебе нечем. «Не нам, Господи, не нам, а имени Твоему дай славу!» (Пс.139:9).
  126. Кому много дано, с того много и спросится. Кому дано меньше — меньше и спросится. Бог дает каждому по его силам, ведь не все же могут поднимать многопудовые гири. Это мы видим в евангельских притчах «о талантах», «о наемниках»: одних Господь позвал трудиться в Своих виноградниках с утра, других — в полдень, последних — на закате солнца: «во единодесять час пришедший» (Мф.20:9). Иными словами — одних от юности, других — в середине жизни, а последних — на ее закате. Те, кто пришел раньше, надеялись получить больше, потому что трудились всю свою жизнь на Христовом винограднике; но Господь всем воздал поровну. Это говорит о том, что Господь, по великому Своему милосердию, принимает каждого, когда бы тот ни пришел.
  127. Часто слышишь мнение, что Богу нужно от нас всё или ничего! Выходит, что тот, который отдал всё, — будет спасен, а кто не всё отдал? Значит ли, что для них нет никакой надежды на спасение? Эти домыслы противоречат евангельской проповеди Христа и не несут в себе ни Его истины, ни — самое главное — Его любви. Люди, так думающие, смешивают свои дела с деяниями Божиими и подчиняют их одному суду своего разума.
  128. Господь по Своей неизреченной любви к роду человеческому спасет всех, всех помилует по великому Своему милосердию. «Хотением не хощу смерти грешника, но еже обратитися ему и живу быти» (Иез.33:1). А обращение наше возможно до последнего часа нашей жизни. «Помяни мя Господи, егда приидеши во Царствии Твоем» (Лк.23:42), — сказал разбойник, вися на кресте, и услышал ответ: «Ныне же со Мною будеши в раю» (Лк.23:43).
  129. «Всё или ничего» — отнимает у человека всякую надежду на спасение и приводит его в состояние полной безнадежности и отчаяния.
  130. «Грядущего ко Мне не изжену вон» (Ин.6:37), — говорит Спаситель.
    Путь к спасению открыт всем, а пути у всех свои и у всех разные. Дело наших пастырей — поддерживать каждого на его пути, вселять в душу веру, надежду и безграничную любовь, а не отталкивать требованиями: «всё или ничего».
  131. Преподобный Серафим в своей беседе с Мотовиловым «О цели христианской жизни», в частности, утверждает, что Господь дал нам неотступную ходатайницу к Сыну Своему и Богу нашему, Непостыдную и Непреоборимую Предстательницу даже за самых отчаянных грешников. Поэтому Божия Матерь и называется «Язвою бесов», ибо нет возможности бесу погубить человека, лишь бы сам человек не отступал от прибеганий к помощи Матери Божией.
  132. «Вот и я так думаю, — говорил батюшка, — что на Страшном Суде встанет Матерь Божия перед Сыном Своим и Богом нашим и скажет: «Помилуй их всех, ведь все они дети Твои». Об этом я всегда думаю, прикладываясь в нашем храме к иконе «Нечаянной Радости», на которой закоренелый грешник умоляет Господа о помиловании и получает прощение всех своих грехов по ходатайству Его Пречистой Матери.
  133. У каждого из нас есть друзья, близкие нам люди, готовые всегда прийти на помощь в трудную минуту жизни. Такие друзья и близкие каждому из нас есть и на том свете. Это святые угодники Божии, которые — как и мы — прошли свой земной путь. Они были подвержены всем тем страстям, которые обуревают и нас, и по своему жизненному опыту знают, как тяжек путь к спасению. Поэтому всякая наша к ним молитва о помощи доходит до престола Божия: они ходатайствуют за тех, кто обращается к ним. Чем больше у нас таких друзей, тем лучше — по пословице: не имей сто рублей, а имей сто друзей. Молясь святым, мы как бы объединяемся с ними духовно и единым сердцем и едиными устами молимся Творцу нашему за себя и за весь мир; через святых мы восходим в мир иной, хваля и славя Бога.
  134. Наша земная Церковь едина с Церковью Небесной. Поэтому еще в этой жизни мы приобщаемся к Ней и становимся единым Телом со Христом. Вот почему для нашего спасения так необходима Церковь с ее Таинствами: кто пренебрегает Ею, тот пренебрегает своим спасением.
  135. Часто можно слышать от людей: зачем мне нужна церковь? У меня свой Бог, внутри меня, и больше мне ничего не нужно. Своего Бога нет и не может быть у православного человека. Только у язычников их множество, но все они — не боги, а надуманные божества. Это только свидетельствует о том, что созданный по образу и подобию Божию человек на протяжении всего своего существования не может жить без некоей высшей силы и потому постоянно находится в поисках этой силы, обожествляя кто огонь, кто кошку, кто змею, а кто — просто деревянную чурку.
  136. С пришествием Христа Сына Божия в наш грешный мир всему человеческому роду, через евангельскую проповедь, Спаситель указал путь, идя по которому человек возвращает себе утраченное им подобие Божие и получает жизнь вечную, для которой и был создан.
  137. Истинная вера в корне меняет стиль и образ жизни — не только внешний, но и, главным образом, внутренний. Происходит переоценка ценностей: то, что раньше было главным, становится второстепенным. Но во всем нужна мера: лучше идти «царским путем» — не крайностями, а золотой серединой. В духовной жизни всякие крайности для неопытного человека весьма опасны; чаще всего они ведут к внешней показной религиозности, к фарисейству и ханжеству. Часто неофиты, не имея опытного руководителя, берут на себя «подвиги», которые приводят их к прелести духовной, что неизбежно проявляется показной «святостью» и великим самомнением.
  138. В духовной жизни необходима духовная культура веры, которой нас учит Евангелие, творения святых Отцов Церкви. В первую очередь, они учат смиренномудрию, а не мудрствованию от лукавого, которое превращает веру в суеверие, дух закона — в поклонение перед буквой закона, когда буквальное исполнение ее ставится во главу угла, а Дух, лежащий в основе, пренебрегается.
  139. Телесные посты не являются самоцелью; к сожалению, для многих это не так. Пост не в том, что ты ешь, а в том, что ты делаешь. Постясь телесно, можно съедать всего по кусочку хлеба в день, но в то же время есть людей поедом: ненавидеть, презирать, осуждать и всё это делать с постной физиономией, всем напоказ: вот как я строго пощусь. Это не пост. В основе должен лежать пост духовный, когда человек все внимание сосредотачивает на состоянии своей души, на очищении ее от всякой скверны. Пост это время покаяния и исправления своей духовной сущности. И в помощь этой главной цели дается и пост телесный, чтобы сытая наша плоть не бунтовала и не требовала от нас исполнения ее похотливых желаний. Есть такая пословица: «Сытое брюхо к учению глухо». Это относится и к молитве: сытый не молится, а переваривает пищу, думая, что молится. В Евангелии Спаситель предупреждает нас: когда постишься, не кажись постящимся; а когда молишься, закройся в свою клеть, войди внутрь сердца и там помолись втайне, чтобы никто не видел тебя молящимся, кроме Бога.
  140. Духовная жизнь — это потаенная область жизни человека; все показное — кликушество, ханжество или фарисейство, от «закваски» которого Христос предупреждал Своих учеников.
  141. В основе всей нашей жизни, особенно в вере, должна быть простота. «Где просто, там ангелов со ста», — говорил мудрый оптинский старец Амвросий. Духовная мудрость — это дар Божий, в котором все просто, потому что в основе ее лежит смирение. Вот почему духовную мудрость святые Отцы Церкви называют смиренномудрием.
  142. Смиренный человек всегда считает себя не лучшим среди лучших, а худшим среди худших. Это естественное состояние его души.
  143. Тщеславный же человек всегда напоказ выставляет свой павлиний хвост, чтобы все им любовались и говорили: ах, посмотрите, какой же он красивый. Это естественное состояние самолюбивой души.
  144. Если ты хочешь знать о себе правду, прислушайся — что о тебе говорят люди, недружелюбно к тебе настроенные: они видят тебя со всеми твоими недостатками и темными сторонами, в то время, как друзья твои или не замечают их, или попросту льстят из-за расположения к тебе.
  145. Есть правда, есть полуправда, есть и откровенная ложь. Необходимо жить только по правде, и не по какой-нибудь, а по той, в которой отсутствует всякая неискренность и фальшь. Говорят, что у всякого человека своя правда; но своей правды быть не может, также, как не может быть «своего бога». Может быть и есть человеческая правда, но она очень далека от правды Божией.
  146. Есть люди, которые считают, что несут в себе истину; это не что иное, как гордость. Только один Бог может сказать: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин.14:6).
  147. Человеческая душа в этом мире беспредельно одинока. Ни любовь, ни дети, ни любимый труд, ни творчество — в самом его высоком проявлении, не в состоянии разрушить его. Одинока душа потому, что создана Богом в единственном экземпляре: она уникальна, подобной ей нет во всем мире, не было и не будет. В этом мире, чем бы она себя ни занимала, она всегда одинока. Если душа далека от Бога, то одиночество ее трагично. Как не вспомнить тут лермонтовского ангела: «Он душу младую в объятиях нес, для мира печали и слез…» Наполнить ее, дать смысл жизни может только Творец. Наша душа перестает быть одинокой и наполняется светом только в том случае, если в этой короткой жизни стремится к вечной.
  148. Каждая человеческая душа это тайна: раскрыть ее и понять могли только угодники Божии, озаренные Благодатью Святого Духа. Мы, не имеющие этого дара, должны стремиться увидеть в каждой душе человеческой образ Божий, какой бы грешной она ни была и должны любить ее, как любим Бога.
  149. Мы часто отталкиваем от себя человека, потому что он нам чем-то не понравился. По первому впечатлению, которое может быть ошибочным, понять его душу невозможно. Тем более, не стоит осуждать или пренебрегать им. «Чужая душа — потемки», — так говорит народная мудрость; духовная же мудрость утверждает, что в самой порочной душе теплится огонек искры Божией, и ни одна душа не оставлена Богом.
  150. Никогда не считай себя во всем правым. Всегда помни, что человеку свойственно заблуждаться; поэтому не отвергай мнения других, а прислушайся к ним. Всегда помни, что спасение — «во множестве советов».
  151. Чтобы хранить мир в своем сердце и вокруг себя, необходима уступчивость, но не безоглядная, а разумная, снисхождение и великодушие к недостаткам окружающих тебя людей.
  152. Как себе все прощаешь и находишь оправдание, так и другим все прощай и всегда находи оправдание для них.
  153. Человеческая душа очень ранима: ее можно убить и словом, и взглядом.
  154. То, что не сможешь сделать, — лучше не обещать.
  155. На первый взгляд, вся наша жизнь состоит из мелочей — суета сует и всяческая суета. Самое опасное — это разменивать себя на эти мелочи, потому что в жизни есть главное и второстепенное. Главное — это память о скоротечности нашей жизни, требующая от нас «не в себя богатеть, а в Бога», собирая капитал нетленный.
  156. Есть человек духовный, есть человек душевный — это не одно и то же. Духовный человек живет духом нетленным. Душевный же живет интеллектом и эмоциями, которые бросают его из стороны в сторону.
  157. Когда человек говорит, что он не в духе, это значит, что он потерял мир в своей душе. Ищи его, всеми силами ищи, — и он вернется.
  158. Для молитвы в храме, в особенности на литургии, необходимо знать порядок службы и мистическое значение всех ее частей. Это знание откроет перед тобой океан милости Божией, и твое стояние на богослужении перестанет быть пустым присутствием, а наполнится глубочайшим смыслом, и сердце твое откроется молитве.
  159. Вникай в слова молитв так, чтобы они эхом откликались в сердце твоем. Когда научишься так стоять в храме, то он станет тебе необходим, как воздух для жизни. День, в который ты не смог быть в храме, станет неполноценным днем, ты проживешь его с чувством, словно что-то потерял. Подобное состояние испытывает душа, если не помолился утром или вечером. Так постепенно молитва, как некая необходимость, войдет в твою жизнь и освятит ее, став твоим вторым дыханием, второй жизнью.
  160. В беседе с Н. А. Мотовиловым «О цели христианской жизни» преподобный Серафим, в частности, говорит: «Конечно, всякая добродетель, творимая ради Христа, дает благодать Святаго Духа Своего, но более всего дает молитва, потому что она как бы всегда в руках наших как оружие стяжания благодати Духа…».

Сергий Голубцов, протодиакон храма прп. Пимена Великого в Новых Воротниках. Протоиерей храма Илии Обыденного в Москве Владимир Иванович Смирнов (27.07.1903–1981.01.06)[6] и его сослуживцы по храму

Небольшой храмик в честь пророка Божия Илии в самом центре древней столицы почти теряется среди окружающих его домов, а по соседству с великаном и красавцем — Храмом Христа Спасителя должен был казаться небольшой часовней. Но не в размерах действительное достоинство храмов, особенно в очах Божиих, ибо невольно всплывают слова Господа на восхищение одного из его учеников грандиозностью Иерусалимского храма: «…Видишь сии великие здания? Все это будет разрушено, так что не останется камня на камне…» (Мк.13:2); и еще другое место: «И ты, Вифлеем, земле Иудина, ничем не меньше воеводств Иудиных; ибо из тебя произойдет Вождь, который упасет народ мой, Израиля (Мф.2:6)». Так и храм Илии Обыденного, на месте некогда деревянного, построенного «об один — в один — день» в течение последней седьмины (70 лет) стал своего рода духовным Вифлеемом (Домом хлеба духовного), где алкавшие и жаждущие получали просимое, куда они устремлялись со своими скорбями и недоумениями, чтобы получить совет или утешение от своего пастыря.

Уже сразу по входе в храм, миновав его верного стража, — Виталия Сергеевича[7] — высокого пожилого мужчину, почти полностью облысевшего, строгого и довольно приветливого к знакомым прихожанам, ныне, к сожалению, покойного, Вас встречал, да и сейчас встречает, как отец блудного сына из известной притчи, сам милосердный Спаситель, проникновенно написанный во весь рост священномучеником святителем Серафимом Чичаговым. Справа, за свещным ящиком, в 60-70 годы, восседал по праздникам и воскресным дням сам староста Макар Никифорович. Купив у него свечку, проходили и далее, к солее основного храма, к чудотворному образу Богоматери «Нечаянная Радость», — как Надежде всех взыскующих Ее помощи и утешения.

За иконостасом, в алтаре, были наши предстатели пред Богом и молитвенники, которым можно было подойти на исповеди, либо на молебне, либо после службы. Назовем наиболее выдающихся по своей пастырской харизме за последние 70 лет: это настоятели отец Виталий Лукашевич (погибший в Уссурийском крае в 1938 г.), отец Александр Толгский[8], (скончался в 1962 году, после 26-летнего пастырского подвига), проведшие этот маленький церковный корабль в самые тяжелые годы; отец Николай Тихомиров (†1987 г.) и сослужители: отец Александр Егоров (прослуживший в храме чуть ли не 50 лет (†2000 г.), и отец Владимир Смирнов, скончавшийся в 1981 году, но кажется еще совсем недавно бывший с нами — со своими духовными детьми.

Трудный и скорбный путь прошел этот верный служитель Бога и людей, прежде чем Господь сподобил его встать у Престола в этом храме. Поэтому ему были близки и понятны скорби и страдания всех прибегавших к нему.

Родом будущий пастырь был из с. Одинцово Московской области. Отец его, Иван Константинович, происходил из простой, когда-то крестьянской семьи, работал на железной дороге смазчиком и, по-видимому, сцепщиком составов. Кроме того он знал сапожное дело и, вероятно, после того, как он бросил работу на железной дороге, был хозяином небольшой сапожной мастерской. (Его отчим был из этой мастерской.) Уровень его интересов был очень ограничен. Очень любил карты и все свободное время проводил за ними. Матери — Ольге — было очень «скучно» с таким мужем и она решила заняться «делом».

И вот однажды она упросила мужа купить ей на полтора рубля, то есть «оптом», семечек, а потом продала их в розницу и таким образом получила барыш. Затем расторговалась так, что вскоре открыла небольшую палатку, а через несколько лет что-то и вроде трактира. Отец бросил свою тяжелую работу, тем более, что на ней он нажил себе грыжу, и стал помогать матери по торговле и ездить на ярмарки. Вскоре они весьма разжились, но завистливые соседи, загодя застраховав свое имущество, совершили поджог их общего домовладения. Смирновы не были застрахованы, к тому же, во время пожара они были полностью обворованы подоспевшими рабочими. Происшедшее произвело настолько удручающее впечатление на отца, что он начал с горя «зашибать». Этому «способствовали» и неурядицы в семье — у матери был весьма тяжелый и жесткий характер; в дополнение к этому старший сын женился против воли отца на прислуге их соседей. Все способствовало тому, что отец стал пьянством разрушать свое здоровье, затем у него случился заворот кишок и он скончался на больничной койке в Перхушкове. Шел 1910 год. Мать осталась с четырьмя детьми[9]. Владимиру было около 6 лет, и он был третьим по старшинству. Материальное положение было тяжелое. Немного помогал крестный отец Володи псаломщик ближайшей церкви Алексей Андреевич. Он проявлял постоянную заботу о своем крестнике и хотел устроить его в духовное училище, но так как Смирновы не принадлежали к духовному сословию, ему не удалось этого сделать. Способному Володе пришлось учиться и окончить 4-классную Одинцовскую школу на «очень хорошо».

Детские годы Володи отмечены одним событием, которое имело решающее влияние на его мировоззрение и на всю его последующую жизнь. Еще когда Володе было всего 3–4 года, мать, поехав в роддом, захватила с собой Володю, которого не с кем было оставить и надо было его показать врачам: на ноге, на одном из пальцев, была у него какая-то «шишка». Врачи осмотрев, решили ее удалить и занесли при этом инфекцию. Володя стал настоящим инвалидом — ходить он мог только на костылях и оттого чаще сидел дома. «Лежал я на печи в новом доме, построенном после пожара, — вспоминал Владимир Иванович, — ходить не мог, зима… среди детей друзей у меня не было. Единственными друзьями были — преподобный Сергий, святитель Николай… Так я и рос»…

Все же его определили в Одинцовскую школу.

В 1913 году, когда было торжественное прославление святителя Гермогена в Московском Кремле, со всех концов России туда потянулись тысячи паломников. Поехала и группа учащихся из Одинцова, во главе с учительницей. Володя упросил — хоть и на костылях — взять его в паломническую поездку. И вот они в Кремле. Огромная очередь, извиваясь по Соборной площади, входит в Успенский собор и направляется к раке со святыми мощами. Стоять в очереди нужно очень долго, не одни сутки — иначе к ним и не подойти. Но можно войти в собор с другого входа и издали поклониться мощам. Так и сделали учительница со своей труппой. На глазах у всех на носилках поднесли к мощам тяжело больного мужчину, кричащего от боли, и он затих. Володе так хотелось, чтобы учительница подвела его к мощам, дабы получить исцеление. Он плакал и умолял учительницу, но та не решилась нарушить общепринятый порядок. Горько было Володе, лишь издали со слезами он просил Святителя об исцелении.

На следующий день, проснувшись, он почувствовал себя почти совершенно здоровым. Костыли больше были не нужны. На всю жизнь осталось это событие в памяти у Володи, оно и определило окончательно, хотя и не сразу, стремление служить Богу и людям.

А пока отчим (в 1915 году мать вторично вышла замуж, за Василия Фроловича, через несколько лет он развелся с ней) посадил Володю на сапожную «липочку» латать обувь: надо было зарабатывать на хлеб и ни о какой учебе больше не думать.

И все же, той самой учительнице, которая принимала очень большое участие в его жизни, жаль было своего способного воспитанника, удалось уговорить отчима отпустить Володю в Москву на учебу. Денег на устройство в школу дал местный священник.

В Москве, в торговой школе Ростовцева, находившейся недалеко от Белорусского вокзала на теперешней площади Маяковского, Володе довелось учиться всего около года: его отчим поступил работать в охрану железной дороги и вынужден был со всей семьей выехать в Минск, весной в 1917 году. Из вещей они с собой ничего не взяли, окно и двери просто забили досками. Когда вернулись — все имущество их пропало.

В Минске Володя поступил в частную гимназию, проучился целую зиму и следующей весной вернулся в Одинцово. Здесь школу сделали уже девятилеткой и он смог продолжить свое образование. Окончив школу, он поступил в Москве в железнодорожный техникум, а потом в Путейский институт, но не смог его закончить, так как отчим ушел из семьи и вся забота о ней легла на Володю. Ему пришлось уйти из института и поступить на тяжелую, низкооплачиваемую работу, на кирпичный завод.

Вскоре он получил письмо от сокурсницы, приглашавшей Володю в Самару, где имелась возможность хорошо устроиться на работу, поскольку ее отец занимал крупный пост на железной дороге. Володя поехал и проработал там всю зиму 1925/26 годов до весны. Затем приехал к матери погостить и остался здесь, поступив на работу в местное райжилуправление.

К этому времени относятся два события, повлиявшие на духовное развитие Владимира Ивановича и укрепившие его религиозное мировоззрение. Одно из них — внезапная смерть племянницы кирпичного заводчика Шейкина, с детьми которого Володя был близок еще по школе. Вопрос существования загробной жизни со всей остротой возник перед ним и его шкальными друзьями, потрясенными преждевременной смертью молодой девушки. Друзья решили побеседовать об этом с Евгением Васильевичем Надеждиным — верующим преподавателем математики и физики школы, которую они закончили несколько лет назад. Надеждин был для них авторитетным человеком — он знал более десяти иностранных языков, одно время был профессором Нижегородского университета. Беседа с этим глубоко образованным человеком была очень полезна. Особенно поразил их его оригинальный взгляд на непрерывную эволюцию души, проходящую и за гробом, в связи с чем он, Надеждин, будучи уже в преклонных летах, считал себя обязанным непрерывно что-то изучать, расширять свои знания. В то время он изучал уже пятнадцатый иностранный язык. Аргументировал он свой взгляд, сопоставляя развитие координации движений младенца, постепенно, от одного измерения к двухразмерному, затем к трехразмерному — когда младенец начинает ползать в одном направлении, потом перемещается в разных направлениях, затем начиная учиться лазить. С другой стороны, он рекомендовал им не верить в авторитеты, а самим доискиваться до истины.

Вторым событием было знакомство с одним молодым человеком, интересовавшимся духовными вопросами. Он привел Володю в Высокопетровский монастырь, когда наместником его был епископ Варфоломей. Володе очень понравилось в монастыре и он стал там часто бывать в свободное от работы время. Он прислуживал, иподиаконствовал, получил некоторые начатки духовного образования. В Высокопетровском монастыре в это время проживала группа монахов из закрытой в 1923 году Зосимовой пустыни (что на ст. Арсаки) — иеродиакон Никита, ставший архимандритом в Петровском монастыре, иеромонах Зосима, Герман (Полянский — родственник настоятеля ц. Благовещения на Бережках) и другие, в том числе и архимандрит Агафон[10], из Свияжского монастыря, в поисках более строгой монашеской жизни поступивший в Зосимову пустынь, где он нес послушание ветеринара[11]. Вот к этому старцу особенно было расположено сердце Володи, к нему-то он и ходил на исповедь. Под его влиянием у Володи зародилось стремление к монашеской жизни, чему способствовали и его поездки вместе с его другом Ваней[12] в Параклит к одному иеромонаху.

«Среди иподиаконов владыки Варфоломея, пожалуй, наиболее постоянными, стойкими были два юноши — Володя и Ваня, — писала монахиня Игнатия[13]. — Володю звали «Володя черненький», так как был еще юноша «Володя беленький». Эти два собрата (Володя и Ваня) так были дружны между собой, что потихоньку их прозвали «нитка и иголка» — так они были единодушны и нераздельны. Оба они были духовными детьми батюшки Агафона, очень были ему верны и послушны, были приняты у него дома и на даче, куда он уезжал летом.»

В 1927 году вышло постановление о необходимости окончившим учебные заведения работать только по специальности, и Владимиру Ивановичу пришлось устроиться прорабом на строительстве и реконструкции Белорусской железной дороги на участках Москва — Волоколамск — Можайск.

Через 6 лет, в 1933 г., в связи с разгоном монастыря и арестом монахов во главе с Варфоломеем был арестован и Владимир Иванович[14]. Спустя некоторое время его выслали «на свободное поселение» на 3 года — в Вологду, затем — в Котлас и, наконец, под Сыктывкар. Вначале Володе было там очень голодно, так как нельзя было устроиться на работу, но потом один из братьев выхлопотал ему возможность устроиться на работу в 50 км от Сыктывкара, на берегу реки Вычегды в селе Измаг, где строился целлюлозно-бумажный комбинат. По словам Владимира Ивановича — прошел срок ссылки, но его не отпускали.

Боявшийся умереть там от недоедания и болезни он нашел утешение в лице замечательного, благодатного и прозорливого батюшки, отца Луки, сказавшего ему: «Не бойся, не умрешь, ты поправишься. Вот придет Благовещение, ты причастишься, пойдешь в ОГПУ, постучишь в окошко, тебе дадут документы — ты и уедешь».

И точно, после соборования болезнь оставила его, а после праздника Благовещения он получил право уехать домой. Уже после его отъезда, целая группа ссыльных во главе с епископом Германом Ряшенцевым, управлявшим хором в Измаге[15], была задержана на неопределенное время.

Приехав в Москву, Володя пришел в Петровский монастырь. Встретил его Алексий Сергиев: «Володя, если есть у тебя в сердце что-то против меня, то прости Христа ради». — «Так он себя, можно сказать, и выдал. С тех пор я его не видел до 1952 года, — вспоминал Владимир Иванович, — где-то он служил в Калининской епархии».

Стал Владимир Иванович искать работу, а без прописки никуда не принимают. Решил он устроиться тогда на строительство железной дороги Москва — Минск, ведшееся под началом НКВД, и поселился в поселке Голицыне. Почувствовав, что там происходит что-то вроде «вредительства», он, по приглашению Бориса Уткина, перешел работать в Боткинскую больницу. С Борисом Уткиным, будущим священником, он сблизился еще в Петровском монастыре, где тот также иподиаконствовал. При Боткинской больнице велось жилищное строительство в Коптево, где Владимир Иванович стал работать под началом некоего Кульбаха. Здесь в Коптево, в 1938 году, Владимир Иванович и женился[16], здесь одно время и жил.

Кульбах вскоре, однако, перешел работать на станцию Сходня — там строился дачный поселок, и пригласил через некоторое время туда Владимира Ивановича. Его молодая семья и поселилась там, при конторе, впоследствии ставшей его домом на тридцать лет. Окончив строительство, перебрались строить в Кучино. Началась Великая Отечественная война. О строительстве дач не могло быть и речи. Владимира Ивановича Смирнова с первых дней мобилизовали в армию.

Формирование его воинской части проходило во Владимире и в Кулебаках, откуда через Москву их направили на фронт. В Перово произошла остановка эшелона, и Владимир Иванович, как и многие другие, покинул эшелон, чтобы увидеться со своими близкими. У него рос 3-летний сын Сережа, на которого ему очень хотелось взглянуть, может быть, последний раз. По возвращении в эшелон им «влетело» от командира.

Попали они под Смоленск и почти сразу же на передовую — плохо обученные и малоснаряженные вчерашние мирные жители. В первом же бою тяжело ранен был его командир — потерял зрение. Во втором бою Владимир Иванович был назначен старшиной и получил такое же тяжелое ранение — сквозное в переносицу около самых глаз. В результате — полная слепота. Последовала срочная отправка в Москву в эвакогоспиталь, где он «встретился» со своим командиром, а затем — в город Горький, где пролежал около года. Слава Богу, зрение вернулось, но следы от ранения остались на лице на всю жизнь. Владимир Иванович получил «белый билет» и был направлен в распоряжение райвоенкомата, который дал ему работу при одном из эвакогоспиталей, а после отъезда последнего на запад, поближе к фронту, Владимир Иванович был послан работать кладовщиком на хлебозавод, где он «отъелся» (по его выражению) за последний полуголодный год, а затем, в той же должности был направлен на строительство большого дома около Курского вокзала.

К тому времени война уже кончилась, а Владимир Иванович опять попал в «переплет».

Одного из его прежних начальников, кажется, Кульбаха, обвинили в растрате государственных средств и в процессе двухгодового следствия привлекался и Владимир Иванович, как свидетель, и дело шло к тому, что и Владимиру Ивановичу грозило неприятное судебное определение. Возник вопрос о защитнике и о средствах, на которые можно было его нанять. Одна благочестивая женщина, с которой был знаком Владимир Иванович, посоветовала ему пойти в Новодевичий монастырь, где был спрос на духовные книги, ввиду размещения там духовных школ, и продать имевшиеся у Владимира Ивановича книги, а вырученные деньги использовать для защиты на суде. Владимир Иванович направился туда. В Новодевичьем он познакомился с отцом Александром Бетелевым. Встреча была промыслительной для него. Владимира Ивановича уже давно тяготила та суетливая жизнь, а тут отец Александр предложил ему устроиться псаломщиком к ним. Зарплата псаломщика была гораздо меньше, вместо получаемых им 2500 рублей — всего 1500 рублей, но он согласился, сообщив о возможности его осуждения по уголовному делу. Действительно, он был осужден и получил три года ссылки.

Всего один месяц пробыл он в ссылке под Котласом, как умер И. Сталин. Последовала амнистия и Владимир Иванович был освобожден.

По освобождении он сразу пришел в Новодевичий монастырь и здесь окончательно перешел на службу Святой Церкви.

Отец Александр очень полюбил Владимира, хотел сделать диаконом, написал рапорт об этом Святейшему Патриарху. Тот положительно отнесся к просьбе, но вскоре отцу Александру пришлось перейти в другое место, а сменивший его отец Валериан Николаев[17] не хотел лишиться хорошего псаломщика, а также служившего там протодиакона Петра Зверева, обладавшего профессиональным голосом.

«Ну какой из Вас диакон в сравнении с отцом Петром? — говаривал отец Валериан, — ведь от нас весь народ отойдет!»

«Да ведь это же не моя воля, а отца Александра,» — отвечал Владимир Иванович, который уже свыкся с мыслью о служении у престала в священном сане.

Отец Иоанн Потапов[18], служивший в то время в Новодевичьем монастыре и избранный Владимиром Ивановичем в своего духовного отца, как мог утешал впавшего в уныние свое духовное чадо. Отец Александр, однако, решил упросить своего друга протоиерея Александра Толгского, настоятеля храма Илии Обыденного, взять Владимира Ивановича в помощники престарелому протодиакону своего храма Николаю Николаевичу Орфёнову. Направил тому письмо, но тот даже письма не взял: «И у меня есть свой кандидат!» Однако, через несколько дней наступил праздник иконы Божией Матери «Нечаянной Радости,» и вечером на всенощной в Новодевичий монастырь является неизвестный тогда Владимиру Ивановичу человек — это был Андрей из храма пророка Илии Обыденного. Он сообщил, что завтра на Литургии Владимира Ивановича Смирнова должны рукоположить в сан диакона!

Хотя и трудно ему было от радости сразу поверить, но на следующий день, 22 декабря 1954 г. он был рукоположен во диакона к храму Илии Обыденного архиепископом Макарием (Даевым). Здесь он и прослужил с большой пользой для себя под мудрым руководством отца Александра Толгского около семи с половиной лет, до смерти последнего. С отцом Николаем Орфёновым ему пришлось служить только в течение 1 месяца (всего 2–3 раза), ибо тот заболел на Крещение (1955 г.) и через 2 недели скончался.

Отец Александр Толгский очень полюбил Владимира Ивановича и не хотел к себе в храм приглашать кого-либо из протодиаконов. Святейший Патриарх Алексий I часто также посещал этот храм без своего архидиакона, находя, очевидно, служение отца Владимира вполне приемлемым для патриаршей службы.

Спокойно и мирно протекало служение священнослужителей в этом храме под руководством отца Александра Толгского, а затем отца Николая Тихомирова[19].

По смерти отца Александра Толгского, по совету помощника старосты, отец Владимир подал прошение о посвящении его в сан священника. Святейший Патриарх Алексий сразу удовлетворил его просьбу, и 22 апреля 1962 г., на Вербное Воскресение, отец Владимир был рукоположен во иерея, ровно через неделю после внезапной кончины отца Александра, прослужившего в этом храме 26 лет. Он стал третьим священником этого храма, вторым был отец Александр Егоров, служивший здесь с 1951 г.

Какое-то внутреннее спокойствие, преданность воле Божией, смирение, внимание к людям и их душевным и духовным запросам, отзывчивость на их просьбы в сочетании с полной бескорыстностью и самоотвержением неотразимо привлекли к нему, впрочем, как и к отцу Александру[20], очень и очень многих верующих, ищущих пастырского руководства и утешения в скорбях и жизненных неурядицах, и несчастьях.

И внешне служение батюшки покоряло своей простотой, безыскусственностью и каким-то проникновенным звучанием его красивого бархатистого баритона.

Его предстояние у Престола всегда было сопряжено с памятованием о духовных нуждах его многих, всегда куда-то спешащих духовных чад, к которым ему приходилось всегда выходить на солею и принимать их исповедь или давать им советы, или утешать. Не получив даже никакого семинарского образования, отец Владимир отличался однако большой начитанностью и осведомленностью в богословских вопросах, какие трудно встретить и у «академиков». И вообще ему была свойственна широта взглядов, привлекавшая к нему людей разных воззрений на жизнь.

Сейчас трудно установить, кто из духовных отцов оказал то или иное влияние на становление личности отца Владимира как пастыря. Это мог бы поведать только он сам. Определенно можно сказать лишь о ранее упомянутом отце Иоанне Потапове, поскольку о нем сохранились кое-какие письменные документы, в частности, его «Завещание», циркулировавшее в свое время в «самиздате», в котором он называет отца Владимира старшим из своих духовных детей, которому он и поручал прочитать перед остальными его «Завещание». В нем он просил их молитвенной помощи, особенно на третий день по смерти, когда он предстанет пред очами Божиими, и просил предстоящих у престола также не угашать в себе того горения, который заповедал свт. Иоанн Златоуст.

Бежали годы. Все также отец Владимир ездил на станцию Сходня, где у него с матушкой были свои полдома в небольшом саду. Когда было трудно после поздно закончившейся службы ехать домой, чтобы рано быть опять на месте, отец Владимир направлялся к жившей рядом с храмом пожилой инокине и верной рабе Божией алтарнице Зиновии. Она всегда была готова послужить ему. Иногда же ему стелили постель в крестильной комнате. Утром матушка Зиновия была с 5 часов утра в храме. На протяжении многих лет она одна справлялась с многохлопотливыми обязанностями по алтарю. Вскоре и отец Владимир приступал к совершению проскомидии, поминая всех своих многочисленных чад живых и отошедших в иной мир. Начинал проскомидию отец Владимир, как правило, не менее чем за час-полтора до начала службы.

Постепенно подходили и усердные внештатные алтарники, певцы и чтецы левого клироса: художник Алексей Петрович Арцыбушев, покойные ныне Павел Иванович Аристархов, теноры: Иван Иванович Шапошников и прихрамовавший Алексей Павлович (1906-1980, бывший мастер с завода «Серп и Молот»), за которыми в хоре тянулся и автор этой статьи. Басы: математик Николай Сергеевич Ермонский[21], инженер Дмитрий Сергеевич Левшинский (t26.05.1989), Алеша (архитектор Алексей Серафимович Щенков), и другие певцы-энтузиасты, подвижники церковного служения, люди, отдавшие большую часть жизни храму, чтобы образовать хор ранней воскресной Литургии, либо будничной службы, либо первую всенощную в 16 часов под особо многолюдные службы[22]. Из женщин запомнились: Антонина Ивановна Розанова, Елена Ивановна Оболенская[23], Татьяна Николаевна Протасьева (†21.12.1987)[24] и Анна Николаевна Калина. Частенько бывали и матушка Зинаида Карловна (1-й голос), Ольга Алексеевна с Александрой Александровной (обе пели 2-м голосом и вместе попали под машину, и скончались 2 и 3 марта 1994 года). Позднее, в конце 60-х годов, в хоре стала петь и студентка Инна, ставшая потом женой отца Валентина Асмуса.

Руководили нами: сначала весьма пожилая женщина и не без странностей — Софья Григорьевна Липатова (†26.04.1986), вечно с сумками и окутанная какими-то шалями; затем — Милица Андреевна (в монашестве — Серафима, †21.05.1991), ее сменила женщина помоложе, лет пятидесяти, Галина Михайловна Мельгунова (†4.09.1997?), которая потом пела и у отца Валериана Кречетова в Отрадном. В их отсутствие заменяла их худенькая и энергичная старушка (к тому времени) Елизавета Александровна Грошева, ближайшая и, пожалуй, старейшая духовная дочь батюшки.

Апостол и шестопсалмие читали, как правило, Алеша, Алексей Павлович, Иван Иванович, а иногда и Николай Сергеевич. По большим праздникам за поздней литургией Апостол читали басы из правого хора (под руководством Валерия Григорьевича Каткова[25], покойные ныне: баритон Александр Николаевич Попов[26], или рокочущий бас — Борис Петрович Шифрин (|5.10.1986 г.), племянник знаменитой артистки Большого Театра Н. А. Обуховой, о чем он любил напоминать, состоявший в хоре МХАТа; интересный рассказчик и балагур, и знаток церковной жизни Москвы со времен Патриарха Тихона?[27]

Кстати, в 60–70-х годах мужской состав хора был преотличный. Там пели и известный тенор-альтино из хора В. С. Комарова Алексей Иванович Шибалкин (1909 г. р.), певший одновременно в хоре Гос. Комитета по радиовещанию и телевидению, как и тенор Олег Георгиевич Батурин[28] и Алексей Николаевич Скороспелов[29]. Из женщин[30] вспоминаю только двоих — Веру Хохлову (супругу протоиерея Сергия Хохлова) и Людмилу Георгиевну Стальскую. В июне-июле женщин из хора отпускали в отпуск и пели одни мужчины. Это было впечатляющее пение мастеров!

Но вернемся к батюшке. В 1973 году кому-то понадобился дом на Сходне, где столько лет прожил Владимир Иванович со своей матушкой Зинаидой Карловной и сыном Сережей. Им пришлось покинуть это родное гнездо и переехать в стандартную пятиэтажку в Люберцы на окраину. Правда, транспортное сообщение вскоре стало относительно удобным. Автобус-экспресс до станции метро «Кузьминки» шел не более 15 минут. При переезде часть книг пришлось раздать знакомым — всего ведь не возьмешь. Это было очередное испытание.

Другое несчастье случилось в Крещение (1975 года?) — садясь на автобус, батюшка поскользнулся и ногой попал под колесо. Он получил серьезную травму, оставившую след на все последующие годы: стала побаливать и плохо слушаться нога.

Смерть матушки Зиновии (монахини), последовавшая 1 декабря 1976 г., верного сподвижника и сомолитвенницы по алтарю, заботливого друга не только отца Владимира, но и всех сослужителей его — была следующим ударом для батюшки.

Наконец, летом 1978 года у отца Владимира произошло нарушение мозгового кровообращения, вызвавшее почти полную потерю трудоспособности. Вскоре, однако, он несколько оправился, смог медленно передвигаться, но стоять на ногах долго было очень трудно. Слава Богу, что речь сохранилась. Ему пришлось уйти на пенсию. На освободившееся священническое место посвятили диакона отца Петра Дьяченко[31], некоторое время прослужившего в этом храме на месте предшественника, протодиакона Бориса Горбанёва[32].

На место отца Петра, принявшего сан священника и служившего в этом храме до своей преждевременной смерти (†10.06.1991) в качестве диакона, прислали из Академии студента 1-го (или 2-го) курса отца Николая Важнова[33].

Отец Владимир в течение трех лет с покорностью Воле Божией нес ниспосланный ему крест — сидеть дома вдали от родного храма, куда теперь он смог попадать лишь на большие праздники, несколько раз в году. Это «заключение» скрашивалось заботливым уходом его матушки Зинаиды Карловны, приездом сына с внуком и посещением его духовных детей, а летом — также выездом на дачу, где они снимали пару комнат (на платформе 42-й км. Казанской железной дороги). С нетерпением дорогой отец Владимир ждал этого и в мае 1981 года, но не дождался. Силы покидали его, он слег, чтобы больше не встать.

1-го июня в 9-м часу вечера перестало биться его, еще одно большое любвеобильное сердце, вмещавшее скорби и радости многочисленных своих чад. От нас ушел добрый образованный и благочестивый пастырь, еще больше осиротела московская паства. 3 июня гроб с телом почившего был доставлен в храм, где он прослужил четверть века. Была отслужена панихида отцом Владимиром Воробьевым, духовным сыном покойного.

Отпевание состоялось 4 июня в Вознесение после поздней Литургии. Оно было предварено приездом Высокопреосвященнейшего митрополита Минского Филарета, пожелавшего попрощаться с покойным батюшкой, которого владыка любил и уважал. Отпевание совершал причт храма во главе с настоятелем отцом Николаем.

Участвовали прибывшие отдать последний долг почившему его бывшие духовные дети и близкие: протоиерей Николай Ведерников, иереи отец Кирилл Чернетский, отец Сергий Брздыка и другие, всего участвовало в отпевании 9 священников и 5 диаконов. Пел импровизированный хор из певцов левого и правого хоров под управлением Галины Михайловны.

Прочувственное слово об усопшем произнес отец Сергий Брздыка, в течение нескольких лет соприкасавшийся с отцом Владимиром по службе в храме пророка Илии.

«…Отец Владимир, — сказал он, — неустанно совершал богослужения, со всем тщанием старался делать их без пропусков, соблюдал устав, молился от души и горячо. Особенно молился за ближних, всегда исполнял просьбы тех, кто просил его помолиться о здравии или за упокой, или разделить какое-либо горе.

Он был проповедником, который проповедовал слово Божие не только во время богослужения, но и при совершении треб. Многим памятны его слова и при отпевании, и при венчании, и при других богослужебных моментах и во вне богослужебное время. Он старался привести людей к Господу и был большим душепопечителем. Он много сил, много времени отдавал окормлению своих духовных детей и даже, может быть, больше сил, чем их у него было. И он не только окормлял, но и при помощи своих многочисленных духовных чад старался оказать помощь страждущим и тем одиноким, больным, нуждавшимся людям, причем делал это разумно и вдумчиво. И вот такая самоотверженная его жизнь, такое самоотверженное несение евангельского подвига, конечно, ослабило его силы… И сейчас мы провожаем отца Владимира в последний путь как пастыря доброго…

И еще хочется сказать, что последние годы отец Владимир очень тяжело болел и болезнь эта была вызвана не только переутомлением, но и, может быть, многими скорбями, потерей близких… и тем, что самоотверженный пастырь страдает за грехи своих пасомых. Он покрывал большой любовью грехи приходивших к нему и эти грехи уязвляли его дух и тело. И когда он появлялся в нашем храме в последнее время, он проявлял величайшее смирение и терпение в несении этого своего креста. И когда спросишь его, бывало: «Как Вы себя чувствуете?» — «Хорошо», — говорит, когда было видно, что это был совершенно больной человек. И вот этим он нам также дает пример исполнения заповеди Божией о терпеливом несении своего жизненного креста… И вот сейчас, прощаясь с нашим дорогим собратом, а вы — со своим пастырем, отцом Владимиром, мы будем молиться о прощении ему вольных и невольных грехов, а сами попросим у него тоже прощения…, так как часто бывает, что мы оказываем мало внимания друг другу, и тем могли оскорбить его, попросим, чтобы своей любовью отец Владимир покрыл наши преступления и прегрешения против него… И верим, что душа его пойдет к Престолу Господню, а любовь, которая никогда не умирает, любовь его останется с нами, и его молитвы всегда будут охранять и покрывать нас. Аминь».

После прощания паствы со своим наставником гроб с телом покойного при пении ирмосов канона Великой Субботы был торжественно обнесен вокруг храма, и еще через час-полтора похоронной машиной он был доставлен (при непрекращающемся служении панихиды на всем пути следования) на Ваганьковское кладбище. Захоронен батюшка на 30-м участке в ограде, где покоятся родственники его супруги Зинаиды Карловны — бабушка, тетка и мама[34]. По захоронении была отслужена заупокойная лития.

Вечная тебе память, добрый, любящий отец и наставник! Душа твоя во благих да водворится! Да будет память о тебе в род и род!

От отца Владимира, помимо целого ряда его проповедей, изданных одним из его духовных детей, осталось посмертно опубликованное его письмо[35] от 1 сентября 1971 г. к своему духовному отцу о. Иоанну Потапову с описанием своей поездки в Дивеево, вероятно, в августе 1971 года.

Иерей Виталий Сомов, храм преподобного Серафима Саровского в Париже. Отец Владимир в моей жизни

Отец Владимир Смирнов — дорогое для меня имя. Самое дорогое и близкое из всех, наряду с митрополитом Антонием Сурожским, хотя мне посчастливилось общаться и с другими замечательными духовными людьми.

Познакомился я с ним в 1964 году, и он был моим духовником в течение многих лет до самой своей смерти. Встретил я его на распутье своей жизни во время поисков и недоумений. С детских лет я очень увлекался наукой и она, постепенно, стала главным смыслом моей жизни. Всю жизнь я хотел посвятить на служение ей. Однако, к тому времени, когда я окончил медицинский институт и стал вплотную заниматься наукой в НИИ, я окончательно в ней разочаровался. Чтобы представить себе степень растерянности и уныния, которое меня тогда постигли, надо было знать, какое огромное значение она для меня имела. Это был стержень, на который нанизывались все остальные интересы и ценности. И вдруг этот стержень сломался. Я продолжал ходить на работу, но уже не как на служение, а как на каторгу. Вся будущая жизнь представлялась мне в мрачном свете. Чем другим я теперь смогу заниматься?

К этому времени я стал интересоваться религией, посещал богослужения, хотя мало что понимал, так как вырос в атеистической семье. У меня была потребность просить совета — что делать в таком состоянии? Мне рекомендовали пойти к отцу Сергию в Отрадное. Я так и сделал. Он утешал меня, говорил, что все как-нибудь образуется, устроится. Между прочим, он сказал такую фразу: «Может, по духовному пути пойдете», имея в виду служение Церкви. Вначале я пропустил мимо ушей его слова, как будто они ко мне не имели никакого отношения. Затем и вовсе забыл о них и вспомнил только тогда, когда в первый раз говорил с отцом Владимиром. Я с ним обсуждал мое душевное состояние, на что он отвечал мне примерно то же, что и отец Сергий: «Потерпите, все как-нибудь постепенно образуется. Может, пойдете по духовному пути». Тут в голове у меня как молния блеснуло воспоминание. Поразительно то, что он сказал точно ту же фразу, что отец Сергий! Да что они, сговорились, что ли? Я считал, что это ко мне имеет отношение такое же, как жизнь на Марсе. Что я только не планировал на будущее в то время, но о духовном пути даже мимолетной мысли не было.

Я приходил советоваться к отцу Владимиру несколько раз, и как-то незаметно получилось, что он стал моим духовником. Что-то меня привлекало к нему. Может быть, я почувствовал и полюбил его за мягкость и ласковость в обращении, которые полностью оценить смог только в последующие годы. Меня, как всякого начинающего, волновали многие богословские вопросы. Отец Владимир не был богословом и не был широко эрудирован, в вопросах веры, как некоторые другие священники. И несмотря на это, я приходил беседовать именно к нему. Важнее, чем теоретические вопросы, оказались для меня его простота и любовь. У него было то, что ценнее учености и эрудиции, — мудрость простоты.

Это впечатление усиливалось его неформальным отношением к церковным установкам и обычаям. Именно поэтому я у него и остался. Он говорил, что церковные правила — вещь сугубо второстепенная. На вопросы об этом он всегда отвечал примерно так: «Церковь — это живой организм, живущий во времени и пространстве. Те правила и каноны, которые были в древности, были составлены применительно к тому времени, к тому состоянию церкви и мира, к тем понятиям и обычаям людей, которые существовали тогда. Сейчас другое время и другие условия, и поэтому многое утратило смысл или уже неприменимо». В отношении правил поста, поклонов, молитвы за инаковерующих и неверующих, отпевания самоубийц он говорил так: «Превыше всех правил — любовь. Каноны и правила созданы для спасения людей и поэтому применять их надо очень гибко, а не формально». Когда его пожилые духовные дочери хотели строго поститься, то он не только не благословлял, но буквально повелевал им есть в постные дни молоко и творог. И когда они отказывались, ссылаясь на то, что это «не положено», он отвечал: «Вы считаете меня своим духовным отцом, так выполняйте то, что я вам говорю». Это единственный известный мне случай, когда он настаивал на своем.

Когда он рассказал прихожанам, что недавно крестил балерину, они его спросили: «Вы, конечно, запретили ей с этих пор танцевать в балете? Разве можно по сцене с голыми ногами бегать?» Он им на это ответил: «А почему же я должен был запретить?»

Всегда, в частности, на исповеди он говорил: «Я думаю, что надо поступить так», и никогда не говорил: «Поступи только так, как я сказал». В отличие от многих духовников, которые на исповеди выпытывают грехи у человека, он только слушал, что говорит исповедник, и приговаривал: «Бог милостив». Он не любил, когда исповедовались по бумажке. Советовал не копаться в себе, выискивая мельчайшие грехи с семилетнего возраста, а, следуя апостолу Павлу, «…задняя забывать и в передняя простираться».

Когда я учился в семинарии, ученики нашего класса перед экзаменами договорились, чтобы каждый составил шпаргалку на один из билетов — для общего пользования. До этого я никогда в жизни, ни в школе, ни в институте, шпаргалками не пользовался, хотя сам не считал это, в принципе, предосудительным, но сомневался, допустимо ли это в духовном учебном заведении. Отец Владимир на мой вопрос ответил: «Раз все так делают — и ты делай. Сам можешь не пользоваться шпаргалкой, но сделай, как договорились». Этот совет схож по духу с советом игумена Никона Воробьева в его замечательных письмах к Алексею Ильичу Осипову, когда тот учился в семинарии.

Когда я стал священником и ходил по домам на требы, мне, как это принято, предлагали деньги, а я не хотел брать, считая, что это нехорошо. Я спросил у него об этом, и он сказал: «Знаешь поговорку: дают — бери, а бьют — беги? Люди дают от души. Своим отказом ты их только обидишь. Но во всяком правиле могут быть исключения: если ты видишь, что это очень бедный человек, тогда надо мягко отказаться. А иногда еще и оставить ему своих денег». Следуя этому мудрому и простому совету, я так всегда и поступал.

Отец Владимир никогда не ревновал, когда его духовные чада ходили к другим священникам. Когда митрополит Антоний (Блюм) стал моим вторым духовным отцом, он не только ничего не имел против, но и просил передать владыке, что он тоже считает его своим духовным отцом.

Его простота выражалась, в частности, в том, что он не подчеркивал своего священства, не старался это отразить даже в одежде. Он не считал, что священник должен одеваться не так, как другие люди. Некоторые священники нарочито подчеркивают свой сан если не рясой, то какой-нибудь особенной деталью одежды — такой, как шляпа или плащ. Некоторые священники считают, что им неприлично носить сандалии или рубашку навыпуск с короткими рукавами. Он же всегда и везде носил обычную одежду: летом — рубашку с короткими рукавами, сандалии и простые дешевые брюки. А когда шел на службу, надевал подрясник только в храме; уходя из храма, оставлял его там.

Братьями отца Владимира по взглядам и по духу были: митрополит Антоний (Блюм), архимандрит Таврион (Батозский), отец Николай (Педашенко)[36], отец Алексий Мечев, мать Мария (Скобцова), отец Андрей (Сергиенко)[37], игумен Никон (Воробьев), отец Петр (Чельцов)[38]. У всех этих замечательных людей превыше всего были любовь, широта и свобода, а не буква устава.

Однажды я дал почитать отцу Владимиру понравившиеся мне беседы известного католического проповедника Романо Гвардини. Возвращая их, он сказал: «Очень хорошо! Это же чистое православие!» И так он относился к любой духовной литературе. Тем более непредвзято и доброжелательно подходил он к людям, каких бы убеждений они ни придерживались. О католиках и протестантах он говорил: «Это же наши братья во Христе». Он говорил о католиках, что у нас с ними нет никаких принципиальных различий. Богословские тонкости (насчет исхождения Святого Духа и другие) касаются только богословов и архиереев, а от простых верующих это слишком далеко.

Не знаю ни одного случая и не могу представить себе, чтобы отец Владимир не допустил к Причастию того, кто не был на всенощной или не вычитал правила к Причастию, или не имеет на себе нательного крестика, или живет в невенчанном браке. Он даже никогда не спрашивал о подобных вещах. Он никогда не налагал никаких епитимий.

В то время в большинстве храмов на Пасху не причащали, а он говорил: «На Пасху, конечно, все должны бы причащаться». Если его спрашивали об исповеди, он отвечал: «Ну какая же на Пасху может быть исповедь?» Как это созвучно знаменитому слову Иоанна Златоуста, которое читается на каждую Пасху, о том, чтобы пришли все: усердные и ленивые, постившиеся и не постившиеся; чтобы никто не плакал о прегрешениях, ибо всем воссияло прощение из гроба; чтобы никто не отошел алчущим, но все бы вошли в радость Господа своего.

Были случаи, когда я дерзал с ним не соглашаться и даже спорить, и никогда он меня не обрывал, не давил авторитетом, но всегда говорил как с равным. Не считал зазорным признать, что был неправ. Иногда сразу, а иногда в следующую встречу скажет: «А ведь ты был тогда прав». Так, однажды, я рассказал ему услышанную от отца Николая Педашенко историю, произошедшую в Московской духовной семинарии. После вечерни одна старушка сказала учащемуся: «Молодой человек, вы сегодня вместо того, чтобы 40 раз прочесть «Господи, помилуй», 39 раз прочитали». Он ответил: «Спасибо, что сказали — в следующий раз прочитаю 41 раз». Отец Владимир заметил: «Остроумный молодой человек. Долги платить, в общем-то, хорошо, как и все хорошие правила выполнять, только не надо их абсолютизировать: суббота для человека, а не человек для субботы». Тогда я спросил: «А если я не успел прочитать правило к Причастию?» Он ответил: «Причащайся, а потом дочитаешь». Я возразил: «Но ведь Причастие — это смерть и воскресение, это начало новой жизни. Так разве после воскресения, в новой жизни, есть смысл говорить о каких-то долгах и счетах в жизни бывшей?» Он, подумав, ответил: «Пожалуй, действительно не имеет смысла».

Были у отца Владимира друзья (священники и миряне), с которыми он был близок, хотя они не полностью разделяли его свободу и широту. Некоторые из них более строго относились к выполнению правил и поста. Он с ними обычно не спорил, а смиренно, даже как бы виновато, говорил: «Я так не могу, мне людей жалко».

Он очень осторожно, бережно подходил к вопросам брачной жизни, особенно, если в семье были и верующие, и неверующие. Заходила речь о некоторых монахах-духовниках, об их ригоризме и о таких их категоричных указаниях, как: муж неверующий — разведись, или не живи с ним как жена. Тогда отец Владимир, обычно кроткий и милосердный, отзывался об этом с возмущением: «По апостолу Павлу — муж неверующий освящается женою верующей». Он вообще был против всех крайностей и неразумных подвигов, даже если их требовали от своих духовных чад некоторые уважаемые старцы-монахи: «Они жизни не знают, не знают, как тяжело люди живут, как надо быть к ним снисходительным». Он не отрицал возможности иногда употреблять контрацептивы и даже (как считал и митрополит Антоний) сделать аборт в том случае, когда по заключению врачей есть явная опасность для жизни. Когда верующий, чья супруга была неверующей, спрашивал, как быть с воздержанием перед Причастием, в посты и постные дни, то он цитировал апостола Павла: «Жена не владеет своим телом, но муж. Муж не владеет своим телом, но жена», прибавляя: «Терпи, верующий должен снисходительно относиться к неверующему, приспосабливаться к нему». Так же и в отношении пищевого поста в семье: «Несравненно лучше есть скоромное и сохранить мир в семье, чем поститься и вызывать вражду и нестроения».

На какие только трудные и даже каверзные вопросы не приходится иногда отвечать священнику! Как-то мне, в начале моего служения, задали вопрос: можно ли топить котят. Я тогда не смог ответить и переадресовал этот вопрос отцу Владимиру. Он отвечал так: «Если нет никакой возможности оставить их у себя или пристроить у других, допустимо их топить, но сразу же после рождения. Это ужасно, но я думаю, это меньшее зло, чем выбросить их на улицу».

Отец Владимир всегда говорил, что в жизни далеко не все можно разрешить наилучшим образом. Когда нельзя совсем избежать зла — мудрость заключается в том, чтобы из нескольких зол выбрать наименьшее[39].

Протоиерей Кирилл Чернетский, настоятель храма прп. Димитрия Прилуцкого на Пироговке. Человек, не похожий на других

Для многих дорого воспоминание о любящем священнике, отце Владимире Смирнове (1903–1981).

Владимира Ивановича я впервые увидел в начале 50-х годов в Успенской церкви Новодевичьего монастыря, когда он, будучи псаломщиком, дирижировал пением народа во время богослужения. Меня удивили лицо и весь облик Владимира Ивановича. В нем было что-то исключительное, сильно отличавшее его от остальных людей. Значительно позже я смог понять, что именно его отличало.

В 1954-м году умер протодиакон Николай Николаевич Орфенов, служивший в Илии-Обыденской церкви, и на его место был назначен рукоположенный во диакона Владимир Иванович. Я был прихожанином этого храма и находился под руководством замечательного духовника, протоиерея Александра Толгского. После кончины последнего, в 1962 году, Владимир Иванович стал священником, и я сделался его духовным сыном. Когда он был еще диаконом, началось мое доверительное общение с ним, и я узнал, как много любви и отзывчивости в этом человеке. Я стал постепенно понимать, почему в отце Владимире есть такая любовь и отзывчивость и в чем сущность поразивших меня исключительности его и непохожести на других людей. Именно следующие причины способствовали развитию чудных задатков сердца отца Владимира.

В детстве в семье своих родителей, он видел много страдания и несчастья. В девятилетием возрасте он получил чудесное исцеление от тяжелой болезни у раки священномученика Гермогена, патриарха Московского, и после этого в нем стало создаваться горячее желание посвятить себя служению Христу и Церкви. Когда ему было уже больше 20-ти лет, он с усердием проходил послушание в Высоко-Петровском монастыре под руководством старца архимандрита Агафона (схиархимандрита Игнатия) и архиепископа Варфоломея (Ремова) до закрытия монастыря и тяжелой участи, постигшей его насельников. Отец Владимир затем перенес жестокую ссылку, затем тюрьму. Опыт страданий, интенсивной внутренней жизни и общения с глубоковерующими и духовно-опытными людьми сделал отца Владимира тем особенным, не похожим на других человеком, каким он представился мне.

Во мне отец Владимир поддерживал сильное желание стать священником. Сам он благодарил Бога за то, что Тот дал ему возможность быть священником. Он говорил мне, что ощущает очень большую радость в сердце, когда думает об этом. Отец Владимир вообще придавал очень большое значение сану священника и участию его в жизни людей. Он никогда не говорил со мной об общецерковных проблемах как об общественных, так же как никогда не говорил и о жизни иерархов. Мне казалось, что для него архиерей имел преимущественно сакраментальное значение. Спрашивая что-либо у архиерея в алтаре, он для этого часто становился на колени рядом с ним. Никогда не говорил со мною отец Владимир и о богословии: он советовал заниматься чтением Святого Писания с хорошим научным комментарием к нему; он был против заучивания текстов наизусть. Его подарком мне было «Добротолюбие». Отец Владимир говорил со мною о внутренней жизни и о личных взаимоотношениях с людьми или вспоминал о прошлом. Он имел большое сердце, просвещенное Христом, и у него был дар сочувствия человеку, и своему собеседнику он внушал быть снисходительным к другим. Отец Владимир говорил, что не следует отчаиваться, если мы не можем сразу преодолеть свои грехи, но нужно тотчас вставать, бороться с собой и не оставлять упования на Бога. Он напоминал о хорошо известном покаянном песнопении, которое имеет своим окончанием слова: «Но надеяся на милость благоутробия Твоего, яко Давид вопию Ти: помилуй мя, Боже, по велицей Твоей милости!» Важным пороком священников он считал чванство: об этом церковном явлении он говорил с горечью. Внутренняя культура отца Владимира сказывалась в его скромности.

Отец Владимир учил, что священник должен быть очень трудолюбив и добросовестен в исполнении своего долга по отношению к людям, не жалеть своих сил в заботе о них и быть усерден в молитве за них. Например, он говорил о необходимости полностью прочитывать молитвы в чине елеосвящения, во время которых надо стоять на коленях. Однажды он взял меня с собой к одному очень больному несчастному мальчику для того, чтобы мы вместе с ним прочли очень полное последование запретительных молитв над страждущим от демонов в изложении более подробном, чем в Большом требнике, по особой отдельной книге. Отец Владимир сам без напоминания посещал большое количество больных в их домах. Многим он постоянно, из месяца в месяц, оказывал денежную помощь, о чем я узнавал потом от этих людей. Можно сказать, что он учил по преимуществу примером своей жизни.

Посвящая себя пастырской заботе о людях, отец Владимир глубоко веровал, что Церковь не идет окончательно к упадку, не оскудеет духовно, как некоторые утверждают: он веровал, что врата ада не одолеют ее. Он так писал одному своему прихожанину: «Как и в прежние времена, она (Церковь) силою свыше может восстать из пепла и повести за собою в Царство Божие всех, кто захочет идти за ней. Она и сейчас жива. Она и сейчас зовет меня, Вас и других устами Спасителя: приидите ко Мне… возьмите иго Моего служения миру, и вы обретете мир в душах ваших. Потому что нет большего блага для души человеческой, чем бремя служения ближнему, которое и легко, и сладостно».

Привлекательный образ отца Владимира и сейчас продолжает внушать людям быть верными Христу и любить Церковь.

Протоиерей Александр Геронимус, настоятель храма вмч. Димитрия Солунского с. Дуброво Моск. обл. Тайна смирения и любви

После кончины отца Владимира я, по милости Божией, имел возможность окормляться у почитаемых старцев. Знал и других пастырей высокого духовного устроения. И при этом отца Владимира не сравнишь ни с кем. Точнее, сравнивать можно, но эти сравнения не затрагивают чего-то самого главного. Субъективно это потому, что он — мой первый, а значит, в определенном смысле, единственный духовный отец. Думаю, что есть еще причина. Отец Владимир носил свое духовное сокровище в глубоких сокровенностях непостижимого совне внутреннего человека. «Слава дщери царевы внутрь». Главное в нем не может быть выражено, а то, что может быть выражено, — это даже не «малая надводная часть айсберга». Выраженное только касается отца Владимира, так что суть его личности остается сокрытой. Для других он проявляется в общении любви, которой был полон. Сам же он, думаю, в глубочайшем внутреннем уединении предстоял Господу, Матери Божией, Которой он всегда молился со слезами, преподобному Серафиму, которого очень почитал и дух которого стяжал…

С таким предуведомлением я привожу мои свидетельства-воспоминания о дорогом батюшке, так и в таком порядке, как они приходят на сердце, без заботы (опять-таки, памятуя его образ) о системе и о внешнем благоукрашении слова…

Мы с (будущей) матушкой познакомились с отцом Владимиром в октябре 1969 года, когда нам было по 23 года. В то время мы оба были некрещеными и искали через наших церковных друзей священника, который мог бы помочь нам исполнить наше намерение креститься и войти в Церковь.

Тогда у нас было двое детей-младенцев. Сложилось так, что наши дети уже крестились в конце августа, а мы все оставались некрещеными. Энергичные попытки наших друзей связать нас со священниками, известными в то время в среде православной интеллигенции, как-то рассыпались. А встреча с отцом Владимиром состоялась сразу же. Думаю, что в этом проявилась воля Божия, пославшая нам в отца духовного такого необыкновенного пастыря.

В первой же встрече я почувствовал исходящую от него любовь. Подобного чувства я ни от кого не испытывал, при том, что все мои близкие меня очень любили. Ощущалось, что от него исходит не обычная человеческая (и без нее мир сейчас оскудел), а особая благодатная любовь.

Меня удивило, что когда мы прощались, отец Владимир поцеловал меня и сказал: «О, вы многодетный отец…» Тогда я не очень-то понял смысл этих слов, а теперь воспринимаю их как прозорливые в двух смыслах: у меня теперь шесть детей, внучки и внук. И — как у священника — у меня много духовных детей…

После совершения Таинства Крещения, отец Владимир привел нас из крестильни в Храм и начал молиться за нас. Когда он стал молиться Божией Матери, то начал плакать… Так впервые для меня обнаружился его дар слезной молитвы.

В то время я интересовался богословием. Кроме русской религиозной философии, читал в «самиздате» Павла Евдокимова, Владимира Лосского; вообще ментальность «парижского богословия» мне была близка. Я был удивлен и сначала огорчен, когда отец Владимир на все вещи такого рода отзывался с присущей ему деликатностью и застенчивой мягкостью, но вполне определенно: «Это ведь для головы, а не для сердца; главное — сердце».

С самого начала нашего общения у меня была возможность ощущать передаваемый батюшкой — не столько словом, сколько безмолвным свидетельством своего опыта — дух православного аскетического предания. Главное — сердце. Я помню его широкий и плавный жест рукой сверху вниз, поясняющий схождение ума в сердце. Несколько раз батюшка повторял слова, казавшиеся мирскому восприятию парадоксом: «Сердце — не эмоции; эмоции — от головы». В буквальном виде эта мысль мне никогда не встречалась. Глубина ее, превышающая все позиции глубинной психологии, мне приоткрывалась постепенно.

Мне запомнилась еще одна мысль, которой обычно начинались батюшкины беседы перед исповедью: «Мы грешны в том, что через нас не уменьшается зло в мире». За простыми словами скрывается вся глубина значения каждого человека для всего мира. Эти и некоторые другие слова отец Владимир повторял. Со мной часто бывало так, что я сначала слышал слово батюшки внешним слухом и не вспоминал его. А потом вдруг глубокая истина этого слова освещала все. И до сих пор меня иногда вдруг посещает, просвещает и питает слово батюшки, сказанное давно и казавшееся забытым.

Слово батюшки было редким и как бы не очень охотным. Обычно же духовное преподавалось им не столько через слова, сколько через дыхание его собственного опыта. И это несмотря на то, что батюшка свой опыт не афишировал, а наоборот, старался «прикрыть» не своим. Во время духовных бесед старался давать слово другому. Предпочитал совместное чтение какой-нибудь статьи, которое неохотно прерывал своим пояснением, притом, что духовная мера этих пояснений была почти всегда выше, чем у читаемого текста.

Сутью священства батюшки была бесконечная любовь к людям. Об этом он говорил больше и почти всегда со слезами. «Надо всех обнять, всех приласкать» — и при этом батюшка руками как бы обнимал всех. Один раз, вскоре после крещения, я пришел к батюшке на исповедь после ужасной вспышки гнева. Что я тогда натворил, и вспоминать стыдно. На душе было очень тяжело, как будто потерял все духовное. Я исповедал свой грех, и батюшкина реакция меня потрясла на всю жизнь. Он меня обнял, прижался щекой ко мне (так, как мог только он, — этого словом не скажешь) и сказал тихо, с великим состраданием и любовью: «…ты не сомневайся, я тебя очень люблю…»

Для батюшки было радостью сказать про кого-нибудь: «Какой это хороший человек». При этом не было различий между верующими и неверующими. Вообще, он считал, что верующие должны как бы служить неверующим, а не превозноситься перед ними. Я помню, как он не жалел гневных слов для тех, кто часто ходит в церковь, но по своему тяжелому склочному характеру невыносимы для соседей по коммунальной квартире; для тех, кто «одну просфору в день съедают, да человеком закусывают». «С такими даже общаться нельзя», — говорил батюшка, притом что никто, как он, не был таким снисходительным к человеческим слабостям и грехам, готовым всегда простить.

Батюшка часто говорил о служении людям по образу Спасителя и призывал к служению своих духовных детей. Один раз я спросил: «Как это возможно? Преподобный Сергий, преподобный Серафим, другие святые сначала достигли бесстрастия в уединении, а потом уже стали служить людям. Как же мы, пленники грехов и страстей, можем служить?» Батюшка ответил, что в наше время это нужно делать одновременно.

Батюшка старался обо всех людях говорить только хорошее. Один раз он стал хвалить одного архиерея. Я вслух удивился, потому что за несколько лет до этого он рассказал об одном событии, в котором этот архиерей по отношению к самому отцу Владимиру проявил себя не лучшим образом. На мое недоумение батюшка ответил, что тогда он все это неправильно воспринимал, а сейчас увидел его доброту и сердечность.

Батюшка старался превозносить человека над собой.

Один раз, в начале 70-х, на Вознесение была архиерейская служба. Всенощную служил митрополит Антоний Сурожский. Батюшка, который вообще почитал владыку Антония, был очень радостен и говорил: «Вот нам радость — на Вознесение снова Пасха».

У батюшки был духовный сын и друг, очень церковный и молитвенный, искавший священства. Батюшка говорил о нем с улыбкой: «Не знаю, как он сможет быть священником — во время службы он так погружается в молитву, что не сможет выполнять необходимых богослужебных действий». Когда этот друг скончался, батюшка сказал: «Вот скончался наш друг… да разве мы можем называть его нашим другом, он был друг Божий, а не наш друг».

Батюшка был очень деликатным, боялся кого-нибудь огорчить. Один раз при мне две духовные дочери батюшки, его сверстницы, стали рассказывать ему о судьбе их общего знакомого, который начинал вместе с ними послушником в Высоко-Петровском монастыре, а потом стал делать советскую карьеру и отошел от веры. «Может быть, сказать ему обо всем этом, он покается и вернется к Богу?» — спросили у батюшки рассказчицы. Батюшка сначала как бы согласился с таким намерением, а потом задумался и сказал: «Я боюсь, что он очень огорчится». Так сказал, с такой болью и состраданием, что вопрос отпал…

Один духовный сын отца Владимира рассказал мне о таком эпизоде. Отец Владимир служил всенощную. Дело было в начале семидесятых, народу было немного. Все — «свои». Вдруг в храм вошли две девушки, намазанные, накрашенные, соответствующим образом одетые… Их иноприродность происходящему в храме была вызывающей, воспринималась как шок. В это время совершалось елеопомазание. Отец Владимир увидел пришедших, посмотрел на них с большой любовью и приветливостью и сказал: «Вот и вы, хорошие мои, пришли», — подозвал и помазал с любовью.

Один раз — это было накануне нашего венчания — отец Владимир в разговоре поделился такими мыслями. «Верующие люди, — сказал он, — бывают духовные и церковные. Духовные люди идут прямым путем поста и молитвы и восходят к Богу. А мы, церковные, идем-шатаемся, как пьяные, — то вперед, то назад, то упадем, то встанем. Но и такие, — добавил он, — не останутся без спасения молитвами Матери Божией». Прошло тридцать лет, а я периодически возвращаюсь к этим словам: бесконечная, как сама тайна спасения, глубина их смысла открывается постепенно.

В 1979 году наш десятилетний сын отправился со знакомым в паломничество в Почаевскую Лавру и Жировицкий монастырь. Договорились, что через десять дней они вернутся. Проходит 10,15, 20 дней, а их все нет и известий никаких. Мы, особенно супруга, очень волновались. Я поехал к отцу Владимиру. Он выслушал и сказал: «Маме естественно волноваться за сына», и перевел разговор на другие темы. Когда мы уже прощались, батюшка сказал еле слышно, как бы в сторону, между прочим: «Сегодня получите сообщение». Действительно, в этот день мы получили телеграмму, что все в порядке. А еще через день сын благополучно вернулся.

Батюшка сказал один раз со слезами: «Если я буду там, то хочу, чтобы со мной были священники». Другой раз он сказал, обращаясь к нескольким духовным сыновьям: «Вы все будете священниками». В то время это казалось по разным причинам абсолютно невозможным. Но совершилось чудо, и пророчество исполнилось… Один раз батюшка сказал со слезами: «Нет большей радости, чем стоять за Литургией у Престола Божия и молиться за весь мир».

Литургия была для батюшки центром, он всегда говорил о ее важности. Я помню, как он говорил об отце Иоанне Кронштадтском (ссылаясь на самого о. Иоанна), что тот был прозорливым и чудотворцем, потому что каждый день служил Литургию и причащался. Один духовный сын видел в тонком сне, еще при жизни батюшки, такое видение. Дорога вверх, переправа. Множество людей доходят до переправы и не могут преодолеть ее. Батюшка стоит, каждому протягивает с радостью руку и помогает перейти на другой берег…

Как-то отца Владимира спросили что-то про духовных детей. Он сказал: «Я недостоин быть духовным отцом, у меня не духовные дети, а духовные друзья…»

Отец Владимир до конца был послушлив. Когда скончался его духовный отец, протоиерей Иоанн Потапов, он сразу же попросил одного своего собрата стать ему духовным отцом. Сам, будучи послушлив, он не понимал непослушания. Как-то его спросили про одного человека, батюшка сказал: «Не знаю, он же не слушается» и перевел разговор. В таком случае отношения сами собой распадались.

Послушанию и смирению можно было научиться и через батюшкину немощь. Вспоминаю в этой связи одну забавную историю. Я должен был сопровождать батюшку на требу. Мы договорились, что я за ним заеду в 10 часов. Накануне вечером батюшка звонит и говорит: «Приезжай не в десять, а в одиннадцать». Хорошо. Ровно в 11.00 я, весьма довольный, звоню в дверь, чтобы доложить, что такси ждет внизу. Батюшка открывает уже одетый для улицы и с видом давно ждущего человека спрашивает меня: «Что, долго такси пришлось искать?» Батюшка забыл (у него была плохая память) о своем вчерашнем звонке и ждал меня с десяти часов. Я же получил смирительный душ за самодовольство своей точностью.

Батюшка один раз сказал мне: «Если мы не станем, как половая тряпка, которую всякий мнет и попирает, то толку не будет».

Батюшка говорил, что любит, «чтобы все было просто». Он сам стяжал детскую простоту, имел простой и веселый нрав. Один раз батюшка был приглашен на «золотую свадьбу» к своим давним духовным друзьям. Было очень много людей разных поколений. После того, как «торжественная часть» — молебен и праздничная трапеза — были завершены, молодежь устроила игру в шарады с показом шуточных сцен, изображавших героев торжества. Больше всех смеялся отец Владимир, так, что не хотел уходить и тогда, когда его матушка все настойчивее напоминала ему, что им пора домой…

Эта детская простота как-то сочеталась у него с мудростью не только в вопросах духовной жизни. Людям самых разных возрастов и состояний он давал точные практические советы. Очень тонкие советы батюшка давал в области, которую святитель Феофан Затворник называл душевно-духовной.

Так случилось, что к отцу Владимиру пришли почти в одно и то же время два духовных сына с одним и тем же вопросом: заниматься ли математикой? Одному он ответил: «Нет, читай лучше Евангелие». А другому сказал: «Да, ведь и Троица — это «формула».

Один раз батюшка ответил мне на вопрос, а я спросил еще раз. Он тогда сказал: «Это уже будет совопросничество века сего». Одному духовному сыну батюшка однажды сказал: «Не набирай вопросов».

Своей любовью отец Владимир приводил людей к Богу.

С самого начала я стал рассказывать отцу Владимиру про свою маму. Она была в то время еще не в церкви. Он отвечал: «Мама не может уйти от сына, она обязательно придет к сыну…».

Вскоре после нашего крещения скончалась — еще в молодом возрасте — наша подруга. На отпевание в храм Илии Обыденного пришло очень много людей, в том числе и моя мама. Она впервые увидела отца Владимира. Когда я подвел маму знакомить с батюшкой, он сразу же согрел ее материнское сердце, сказав: «Спасибо Вам за сына…» Мама (она немного смутилась) ответила: «И Вам спасибо». Отец Владимир часто меня спрашивал, как живет мама и ее родители. Один раз утром он даже неожиданно позвонил мне и спросил, не случилось ли что с ними; сказал, что ночью к нему пришло беспокойство за них. Сколько людей он молитвенно охранял с любовью день и ночь.

Прошло некоторое время, мама обратилась к Богу. Последний месяц своей жизни она прожила рядом с храмом, причащалась за каждой службой, а в последние дни — каждый день. Ее кончина была светлой, а отпевание, совершенное собором священников, молитвенным и торжественным. Мама похоронена у стены храма. Думаю, что это духовный плод того семени любви, которое было посеяно в мамино сердце словом батюшки. Верю, что теперь они общаются…

Один раз после кончины батюшки я пошел причащать больную женщину, которая его знала. Облачаясь, я сообщаю: «Эта епитрахиль — отца Владимира, эти поручи — отца Владимира», а про себя подумал, что не только внешнее — священная одежда, — но и внутреннее в священстве, если и есть, то не мое, но дано батюшкой.

Художник Анна Куртик. Отец Владимир в моей жизни

В 1971 г. я впервые увидела отца Владимира у своего двоюродного брата и его жены-поэтессы. Мы с братом пошли к ним в гости, где обещал быть священник, знакомый Алеши Арцыбушева. Пришли мы не к началу беседы. Батюшка тихо сидел в кресле, а хозяйка читала свои стихи. Я впервые находилась рядом, в одной комнате со священником. Отец Владимир поразительно был похож на моего отца — небольшого роста, сутулый, с маленькой бородкой, крупным носом, добрыми морщинками у глаз, и, в то же время, не похож — у батюшки руки лежали очень тихо, мирно, он избегал говорить, больше слушал. Чтение продолжалось: «…И будет свет, и будет твердь, и человек на свет родится». Батюшка спросил: «Это о каком рождении?» — «О духовном». Батюшка поднял глаза и посмотрел на меня. После чтения стихов мой брат, в общей беседе, задал батюшке вопрос в повышенном тоне: «А вот, если есть маньяк-убийца, виновник многих смертей, не следует ли его убить?» Батюшка некоторое время посидел, опустив голову, потом сказал тихо: «Я бы такой грех на себя не взял». Незадолго до ухода батюшка спросил, чем я занимаюсь? И я с некоторым сожалением и горечью ответила, что работаю в театре художником. Затем батюшка стал рассказывать о Марии Египетской, о том, как решительно она ушла из мира, многие годы боролась со страстями и стала святой. Помолчал и стал прощаться.

Прошло целых четыре года, когда я, не в силах разобраться в своей жизни, в полном отчаянии, стала искать путь к Богу, молиться Богородице, единственной молитвой, которую знала. Тайком ото всех.

В это время брат приехал к нам, а он жил своей семьей отдельно, и попросил меня отвезти фотографии, которые он обещал сделать для Алексея Петровича. Позвонив им в ближайшее воскресенье, я поехала. Принимала меня Варя, жена Алексея Петровича. Как всегда улыбаясь, глядя на меня глубокими, темными глазами, угостила, напоила чаем, расспросила о делах, о домашних. И тут я осмелилась ее спросить: «Где служит тот батюшка?» Накануне мне представилось, что я в церкви, все подходят ко кресту и целуют руку батюшке, а я подойти не могу, но смотреть мне на это хорошо. Варя ответила: «Это по Лешиной части» и зовет его. Алексей Петрович, устав после службы, отдыхал. Но тут поднялся, вышел, выслушал в чем дело и строго спрашивает: «А зачем тебе?» — «Просто так хочу посмотреть». Он берет меня за плечи, внимательно смотрит в глаза и говорит: «Знаешь, какой сегодня день? Сегодня Прощеное Воскресенье!» И стал мне рассказывать притчу о блудном сыне, подробно, сердечно переживая ее, как свою историю, а у самого слезы из глаз текут. И у меня слезы потекли — это была и моя история.

Потом он дал мне книги Феофана Затворника старинного издания, объяснил, как добраться до храма Илии Обыденного, и предложил походить туда на чтение покаянного канона Андрея Критского. И добавил, прощаясь: «Хорошо бы тебе креститься».

Прийти в церковь для меня было нелегко, потому что по происхождению я еврейка, а по воспитанию была во многом советский человек.

Однако, я стала ходить на чтение Канона. Мне в храме было очень хорошо: свет притушен, никто на тебя не обращает внимания; можно молиться и слушать. Некоторые приходили с работы, снимали пальто и устраивались надолго. Алеша читал Великое повечерие, батюшки читали канон, каждый по-своему — отец Владимир особенно внятно и разборчиво. В субботу Алеша позвонил и сказал, чтобы я пришла в воскресенье на праздник Торжества Православия утром на службу и стала поближе к иконе Нечаянной Радости.

С утра, по неведению напившись чаю, я пошла в церковь к поздней обедне. Там была замечательная служба, пели «Воскресение Христово видевше…». После службы Алеша провел меня в домик, где обедали батюшки. Их было трое: отец Николай, отец Александр и отец Владимир. На столе картошка, винегрет и чай. Батюшки, ласково поговорив со мной, оставили меня наедине с отцом Владимиром и Алексеем Петровичем. Мне предложили чай, но я отказалась. Тогда батюшка также перестал пить, а сосредоточился на беседе. В частности, он сказал, что во Христе нет ни эллина, ни иудея.

Вообще он вызывал доверие, так как говорил то, во что верил, без малейшего напряжения и с такой кротостью, что возражать не было ни нужды, ни охоты. Еще он говорил о том, что молитвы, которые звучали сегодня в церкви, возносятся во всех церквях нашей страны и в других странах, и вместе восходят к Престолу Божию. Сказал также, что некоторые стремятся изо всех сил оставить имя свое высеченным на камне, и в этом полагают свое бессмертие. Сказал, что кроме Евангелия мне нужно прочитать некоторые книги, и посоветовал Алеше познакомить меня с другими прихожанами храма, чтобы они подготовили меня ко крещению, так как Алеша, как всегда Великим постом, улетал в Самарканд. Он назвал имена двух человек, которые, как и я, по происхождению были евреи. Батюшка полагал, что мне будет легче с их помощью подготовиться.

В следующую субботу после вечерней службы мы встретились с одним из них — моим будущим крестным — у входа в церковь и отправились к нему домой. По дороге он расспрашивал меня о моей семье, работе, и так, разговаривая, мы добрались до его дома, где нас ждала его жена и трое спящих детей. За чаем выяснилось, что они всего на два года старше меня, математики, сотрудники академического института, крестились уже имея двоих детей, и крестил их отец Владимир. Тогда это было рискованно и для них, и для батюшки: их могли уволить с работы, а батюшку, например, перевести в отдаленный приход, поэтому многие священники отказывались крестить взрослых. Мне показали спящих детей, рисунки старшего сына с чудными городами на островах. В этот вечер я ощутила необыкновенно теплое отношение к себе, ничем не заслуженное. С собой мне дали стопку редких по тем временам религиозных книг, в том числе записки Мотовилова о прп. Серафиме Саровском.

Мой будущий крестный наставлял меня перед крещением. На день крещения в горкоме графиков была запланирована экскурсия в музей Корина, в которой и я должна была принять участие. А он сказал: «Замечательная жертва. Не ходи. Некоторые собираются креститься и, то заболеют, то еще что-нибудь случится, и крещение откладывается до бесконечности.» В другой раз я спросила: «Как же мне креститься, ведь я еврейка?» — «А очень просто: складываешь пальцы вот так (показывает), касаешься лба, живота, правого и левого плеча,» — и посмотрел на меня детски ясными глазами.

Огромное впечатление произвел на меня прихожанин Обыденского храма И., он потом стал священником, и его семья; его старшая дочь помогла мне разобраться и выучить Символ Веры, много и открыто рассказывала о себе и о батюшке.

На Благовещение я была в церкви на всенощной, все пошли к помазанию, а я сомневалась — можно ли мне? И тут старушка просит меня подвести ее к иконе, она еще с палочкой была. И оказывается, что это она меня подвела к иконе и к батюшке, который меня помазал. Вечер был чудный, звездный, и помнится до сих пор.

Крестил меня батюшка постом, в день Мариина стояния, после Литургии Преждеосвященных Даров. Батюшка крестил по служебнику, строго по канону, внимательно, как положено, Символ Веры читали вместе батюшка, крестный и я, потом помазал миром и лицо, и руки, и ноги. И после, распрямившись, пожелал мне достичь в возраст Христов. А когда снимал поручи, вид у него был такой, мол, не стоит благодарности. Сделал что должно. Иордан мой был младенческая купель.

В тот год была ранняя теплая весна, голубое небо, и крестный сказал, что вот, мол, такая радость у Бога об одном грешнике кающемся.

Дома, когда узнали о том, что я крестилась, сначала не приняли всерьез, потом стали сердиться и немало пришлось мне потерпеть, но все-таки родители меня любили и свыклись: что ж, в семье не без урода. Брат за меня заступался, мол, взрослый уже человек, имеет право. И меня атаковали больше с другой стороны, что надо, мол, взрослому человеку зарабатывать на хлеб и быть ответственным. Отец Владимир, затем, на это сказал: «Слушайся во всем, что не касается вопросов веры».

На первую мою Пасхальную заутреню после крещения мы отправились в храм Илии Обыденного заранее, так как позднее могли не пустить. Действующих церквей в Москве было мало, а желающих попасть на праздничную службу — много. Снаружи милиция и заграждения, внутри светлопразднично, очень тесно, и необыкновенно много молодежи. А народ все прибывал. На клиросе кто-то читал Деяния, все ждали начала службы. Но вот внесли Плащаницу в алтарь, хор запел «Воскресение Твое Христе Спасе ангели поют на небеси, и нас на земли сподоби, чистым сердцем, Тебе славити», посреди церкви образовался крестный ход и вот, наконец, сначала медленно, а потом быстрее за хором, священниками, иконами и хоругвями мы пошли со свечами по узкому проходу вокруг церкви, охраняя каждый свой огонек и глядя под ноги, чтобы не оступиться. И тут оказалось, что за оградой вся улица сияет огнями свечей, даже в окнах и на балконах ближайших домов стоят люди со свечами и на возглас «Христос воскресе!» отвечают «Воистину воскресе!» Тем, кто хоть раз был на Пасху в церкви, не нужно ничего объяснять. Но для меня все было впервые: и пение, и возгласы, и свечи, и этот особый ритм службы, и преображение всех облачений, одежд и покровов, и радость на лицах — чудо победы над смертью и всепрощающая любовь Божия. Если бы не эта радость, как бы я выстояла такую большую службу?

После службы в три часа ночи пошли разговляться в мастерскую художника, находившуюся неподалеку, в полуподвал напротив закрытого тогда Зачатьевского монастыря. Расходились к открытию метро.

В Обыденском храме было много интеллигенции, отчасти благодаря отцу Владимиру. Он крестил взрослых, обратившихся ко Христу. В храме он был третий батюшка и с амвона проповедовал редко, а на исповедь к нему тянулись все, и он всех принимал. Помню очередь к батюшке у иконы Богородицы Нечаянная Радость, когда он ранним утром в слабо освещенном храме, стоя на солее в узком проходе, говорил, склоняясь к нам. Общую исповедь он обычно вел от сегодняшнего Евангелия. В одно из воскресений, например, речь шла о хананеянке, которая следовала за Христом и апостолами, прося об исцелении своей дочери. На очевидный отказ: «Не забирают хлеб у детей, чтобы дать его псам» она отвечала: «Но и псы едят крохи, которые падают со стола господ». Посмотрите, какая вера и какое смирение у этой женщины! Тогда были такие отношения между иудеями и язычниками, а она преодолела эту пропасть ради дочери, верой в милосердие Христа. Есть ли в нас такое смирение и вера?

Однажды батюшка возмутился: «Пришел на исповедь человек и жалуется на другого, что тот, хоть и христианин, а обижает. А обижать разве можно, если ты христианин? Мы повторяем «Отче наш» и в этой молитве есть слова «да святится имя Твое», а по нашим делам оно хулится. В наше безбожное время каждый христианин должен быть апостолом веры. Жизнью своею проповедуя, делами своими, когда невозможно словом. А мы такие?

Вот вы слышали в Евангелии, что Господь обмакнул хлеб в соль и подал его Иуде, батюшка щепотью держит руку перед собой, а мы принимаем Кровь и Плоть Его в Причастии, а потом идем и в жизни поступками своими предаем Его». И слезы текли у батюшки, когда он живо это представлял.

Батюшка был немногословен. Длинных речей не вел, не витийствовал и не красовался. Но то, что он говорил, шло от сердца, любящего, родительского.

Одна прихожанка после общей исповеди сказала батюшке: «Мне кажется, что вы, говоря проповедь, имели ввиду меня».

— Нет, деточка, я имел в виду себя,» — сказал батюшка.

Он был очень милостивый, и все же стоя перед исповедью было страшно, как перед судом. Выслушивал длинные исповеди (о чем можно так долго говорить?). Казалось, мы все не успеваем к Причастию, и на самом деле едва успевали.

Никогда он не расспрашивал меня о жизни до крещения и говорил мне твердо: «Все забудь!» На многие страхи мои говорил: «Не бойся, отдай это на волю Божию. Представь, что ты в руке Его» и свою руку поворачивал открытою горстью.

Нередко вопросы мои были нелепыми. Заказали мне в фирме «Мелодия» конверт для пластинки на пионерскую тему, и я в ужасе. «Ну и что?» — говорит батюшка. — Пионеры — это наша жизнь, и ничего страшного. А вот если тебе закажут карикатуру на Бога рисовать, скажешь — это противно моим убеждениям». А на то, что, казалось мне незначительным, например, мечтательность, реагировал строже. Это мешает молитве, это надо отгонять.

Пришла однажды и жалуюсь на маму, что не разрешает взять кошку у подруги на время ее командировки. «А кто тебе дороже, мама или кошка? Если бы о ребенке шла речь, тогда другое дело».

Батюшка любил повторять: «Носите тяготы друг друга и так исполните закон Христов». Еще: «Будь строга к себе и милостива к другим».

Батюшка был милостив. Считал, что надо часто причащаться и, точно младенца, допускал меня к чаше. На Пасху всех желающих накрывал епитрахилью и разрешал причащаться, хотя и удлинялась служба. По рассказу мужа, который также был духовным сыном отца Владимира, однажды, в обычное воскресенье он допустил его к причастию без исповеди, а в другой раз, постом, внимательно посмотрев на него, разрешил есть молочное.

Муж одно время долго не мог найти работу, и батюшка рассказал, что в 20-ых годах его, как верующего, несколько раз выгоняли с работы. И каждый раз после этого он шел к иконе святого мученика Трифона, который всегда ему помогал. И мы стали ходить к этой иконе, и проблема решилась.

Батюшка бывал и строг. На молебне мне старушка сделала замечание, что я левой рукой взяла чарку воды. Я извиняюсь, оправдываюсь «Левша». Батюшка внимательно посмотрел на старушку и спрашивает: «А ты что ж на Литургии не была?» — «Проспала, батюшка, опоздала» — говорит старушка. «Вот. А пора бы, матушка, и о смерти подумать!»

На исповеди муж однажды признался, что не может без ненависти думать о человеке, который когда-то его избивал в армии. Батюшка сказал: «Смертный грех». В другой раз он исповедовался в том, что не может как прежде внимательно молиться, вникая в смысл каждого слова. Батюшка сказал: «Ты был жив, а теперь мертв». Муж однажды решился отрастить бороду. Батюшка, увидев, сказал коротко: «Сбрить».

Батюшка часто служил раннюю и советовал своим духовным чадам бывать именно на ранней: меньше внешней красоты, но больше строгости. Он исповедовал до службы и во время службы и по «Отче наш». Алексей Петрович, который подвизался в алтаре, выстраивал обычно перед причастием детей по порядку от малых и постарше к чаше, а батюшка в это время еще долго исповедовал и «строй» расслаблялся. Одна мама хотела своего ребенка призвать к порядку, а батюшка, прервав исповедь, сказал: «Оставь его»

Для батюшки мы все были лично дороги. Помню, как батюшка переставал подавать крест, стоя на амвоне, когда ему надо было узнать, почему М. давно не было в церкви. Когда он узнал, что А. уезжает надолго и поневоле, помню, как они стояли, глядя в глаза друг другу и прощаясь мысленно навсегда. Через много лет эта его духовная дочь вернулась в Россию со своей семьей.

В вечер Троицы, накануне Духова дня прихожу в церковь, а там пахнут травы и березки, народу мало, служит батюшка, идет с кадилом, с поклонами по всему храму, кадит иконам, прихожанам. Увидел и мне лично покадил.

Батюшка повторял на исповеди нередко: «Мы веруем, но не исповедуем». Я недоумевала.

Летом Алексей Петрович предложил мне на два месяца поехать на дачу к его старинным друзьям кухаркой, а для начала съездить и познакомиться. Дача находилась в Хотьково по дороге к Троице-Сергиевой Лавре. По благословению батюшки мы поехали. Хозяева — пожилые люди, глубоко верующие, дворянского происхождения и воспитания, пережившие гонения и как православные и как дворяне. В тот год у них была золотая свадьба и они много вспоминали о своей жизни, а я слушала. Обязанности мои были невелики, так как хозяйка дома не перекладывала на меня всю заботу по кухне, но нуждалась в помощи. Обычно за стол садилось до двенадцати человек: три дочери, внуки, родные и друзья, часто проездом в Лавру. Из пятидесяти лет их супружества двадцать пять лет отец провел в лагерях, кроме войны и других общих бед. Каким-то чудом они сохранили и красоту, и честь, и любовь. Дом этот хозяин построил по своему проекту — он был строитель — на заработанные деньги, без воровства, и его, каким-то чудом, не конфисковали. Во время войны в нем жила матушка с детьми и бедными тетушками. Они много молились и на их участок не упало ни одной бомбы. На золотую свадьбу к ним приехал батюшка, отслужил молебен с водосвятием, со всеми радовался.

По рекомендации батюшки крестный со своей семьей в течение нескольких лет снимал дачу в этом доме, три верхние комнатки. Мы несколько раз вместе ездили в Троицу, иногда вместе молились.

С самого начала батюшка вел меня ко смирению. Я жила с родителями и часто конфликтовала с ними, особенно с мамой, и, нередко, по пустякам. Батюшка говорил: «Будь тише воды, ниже травы и слушайся во всем, кроме вопросов веры».

Мой муж пришел к батюшке чудесным образом еще раньше меня. Батюшка благословил наш брак, и мы собирались венчаться после святок. Венчать нас должен был батюшка. Но на Рождество по пути в храм он поскользнулся, упал и сломал ногу. Батюшка не стал возвращаться, а, преодолевая боль, продолжил путь, тяжело опираясь на руку матушки. Мы встретили их в переходе метро. После службы Алексей Петрович отвез батюшку в больницу, где он оказался в общей очереди, сидел и ждал терпеливо наравне со всеми. И только активное вмешательство Алексея Петровича заставило врачей обратить на него внимание.

Венчал нас отец Николай, настоятель Обыденского храма. Батюшка поздравил нас по телефону, а через несколько дней мы приехали к нему в Люберцы, и он отслужил за нас молебен, извинившись, что сделает это сидя из-за больной ноги. Батюшка с матушкой служили вместе, матушка пела и подсказывала батюшке слова молитвы, если он забывал. У них в доме висел большой прекрасный портрет Серафима Саровского на сером фоне, таинственно светившийся.

Нам хотелось отделиться от моих родителей, чтобы никто не мешал устраивать жизнь по-своему. Но батюшка сказал, что стариков не следует бросать. Я жаловалась, что мама не позволяет нам молиться перед едой за столом. Батюшка сказал: «И хорошо. А вы войдите в свою комнатку, там помолитесь и выходите к столу».

Когда мой брат в 1976 году принял решение об отъезде в Израиль, батюшка сказал: «Отпускай». А маме велел передать, что он ее очень хорошо понимает, и повторил: «Так ей и передай».

Перед отъездом брату не хватало денег для оформления багажа и документов, и он решился продать икону «Успения», которую ему когда-то в экспедиции подарила старушка в г. Рыльске. Эта же старушка подарила ему крест и складень. Икона уже давно висела у нас в комнате и мы считали ее своею. Батюшка выслушал меня и сказал: «Отдай». Так получилось, что мой брат, забрав у нас икону и складень, потом обошелся, и эти дорогие для нас предметы, может быть, молитвами батюшки, возвратились к нам. Позднее икона «Успения» ушла в храм свт. Митрофана Воронежского в Белгородской области.

Когда брат уехал и встал вопрос о том, как писать письма, которые наверняка будут прочитаны, батюшка сказал, разводя руками: «Пиши с рассуждением. Власть есть власть».

В это же примерно время у меня случились преждевременные роды из-за тяжелой нефропатии, завершившиеся смертью младенца. Мы были убиты горем. Пришли к батюшке, он плакал, исповедовал нас; мужа, ничего не спрашивая, накрыл епитрахилью. Потом служил молебен и читал, положив на головы Евангелие: «Ищите и обрящете, толците и отверзется, просите и дасться вам». Слава Богу, сейчас у нас две дочери.

О молитве батюшка говорил лично со мною мало. В этом была, вероятно, моя вина. На исповеди батюшка больше прислушивался к собеседнику и отвечал на вопросы, я же каялась в своих проступках и помыслах, но не в том, как молюсь. Помню его слова: «Молись не на виду, как некоторые делают: встанут перед церковью, истово крестясь и кланяясь, нет, ты войди внутрь себя…» «Молись, когда работаешь, перед всяким делом, во время дела и отрываясь от дела…» «Привяжи себя к столу, молись и работай». Помню, в праздник Симеона Богоприимца и пророчицы Анны, подавая крест, батюшка говорил: «Вот, некоторые спрашивают, зачем молиться? А Симеон просил Бога увидеть Христа и получил просимое в глубокой старости, принял на руки младенца Христа, говоря: «Ныне отпущаеши…»

Батюшка говорил, что наши молитвы-просьбы стелются по земле, а молитвы-благодарности возносятся к Богу.

Через крестного к нам приходили книги об Иисусовой молитве.

Батюшка говорил: «Для Бога все тайное явно, и никто из святых у Него не забыт, и даже те, кто на земле не прославлен. Давайте помолчим в память о них». Это было еще до наступления эпохи гласности, но мы понимали, о ком говорит батюшка.

Последние годы батюшка тяжело болел, не мог служить часто и очень скорбел из-за этого. Когда он приезжал в храм, народ бросался к нему за благословением, но он, избегая славы и боясь оскорбить других священников, низко наклонившись, уходил в алтарь, а потом долго исповедовал, сидя на стуле на солее. На последнем в его жизни празднике Пасхи кто-то в алтаре задел хоругвью лампадку и пролил масло на его облачение. Окружающие бросились чистить батюшкино облачение, а он пошутил: «Благодать на благодать».

На праздник иконы Божией Матери Нечаянная Радость батюшка был в церкви, а после службы сидел в домике рядом с церковью. Здесь к нему стали собираться его духовные дети. Батюшка сидел молча, улыбаясь, и все пришедшие хранили молчание, и это молчание было наполнено молитвой и радостью. И еще приходили люди, но эта радость не исчезала. Наконец, муж сказал: «Ну, пойдем уже». Батюшка молча благословил нас, и мы ушли, а так не хотелось уходить.

Однажды, после отъезда брата я сказала батюшке, что некоторые родные настойчиво уговаривают нас уехать и я не знаю как быть. «И я не знаю, — сказал батюшка, — этот вопрос вы должны решить сами.» Я очень удивилась и долго мучилась этим. Уговаривали нас настойчиво и неоднократно, и я опять пошла к батюшке с тем же вопросом. Вот, говорят, что мы здесь не будем счастливы. Батюшка помолчал, улыбнулся и сказал ласково: «Счастье ведь — это быть вместе?»

Батюшка умер через месяц после праздника иконы Нечаянной Радости. Отпевали его на Вознесение всей полнотой церкви. Служило девять священников. Лицо его было закрыто, помним батюшку только живым. Каждому в церкви он что-то уделил, помог, простил, отпустил, взял на себя грех или горе, сострадал, сорадовался, принес и привел к Богу. Многие батюшкины духовные дети стали священниками, в том числе и наш крестный — плодоносная ветвь.

«И вознесе смиренные».

И с ним вместе уже только в Царствии Небесном.

Или уже и здесь, когда в правде, в вере, в любви, в смирении и молитве.

Протоиерей Андрей Суховской, настоятель храма Покрова Божией Матери с. Усть-Кокса Алтайской обл. Отец Владимир Смирнов

Летом 2000-го года в храм Покрова Божией Матери, где я служу уже восьмой год, пришло письмо. Храм наш расположен в Горном Алтае, почти на берегу почитаемой на Алтае реки Катуни и сравнительно недалеко от горы Белухи.

Письмо написал мой старый знакомый, которого я не видел уже десяток лет, художник Алексей Арцыбушев. Вместе с письмом была прислана и написанная им небольшая книжка «Матушка Евдокия» — об удивительных верующих православных храма в городе Самарканде, а главное — о его настоятеле, архимандрите Серафиме, которого Господь сподобил меня увидеть в доме у автора письма и книги. Там же упоминается и наш многолетний духовник отец Владимир Смирнов, о котором меня просили рассказать для данного сборника.

Отца Владимира я знал с ранней юности и на протяжении более двадцати лет. С детства моя бабушка, Ольга Петровна Суховская, водила меня в храм Илии Обыденного, что расположен недалеко от храма Христа Спасителя. Запомнились многолюдные праздничные службы, которые совершал многолетний настоятель храма, отец Александр, с сонмом духовенства. Это был маститый митрофорный протоиерей, с тремя наградными крестами, известный в Москве как прекрасный проповедник. Храм Илии Обыденного часто называли неправильно храмом «Нечаянной Радости» — из-за чтимого чудотворного образа Божией Матери. Храм привлекал в те годы московскую интеллигенцию. И вот, после смерти протодиакона отца Николая сюда был направлен новый диакон отец Владимир Смирнов. До этого инженер-строитель, он дважды был арестован, последний раз в 50-е годы. Был возвращен на свободу после смерти И.В. Сталина. Знаменательно, что будучи еще в тюрьме и не зная о кончине Сталина, он увидел сон: как будто идет он рядом с Кремлем и видит в растерянности идущего Сталина, с которым здоровается и помогает ему найти дорогу. И здесь приходит весть о его кончине. Через некоторое время отец Владимир был освобожден.

Отец Владимир с детства был верующим и давно хотел стать священнослужителем, но обстоятельства не позволяли этого. Это же событие в его жизни как бы подвело черту под его прошлой светской профессией и направило мысль на достижение священства.

Вспоминая длительное и многолетнее наше общение, трудно выделить какие-то яркие эпизоды. Общение происходило то чаще, то реже по моей вине, но я всегда был уверен, что сколько бы времени ни отсутствовал, меня согревала мысль, что в храме я всегда встречу любовь и радость отца Владимира.

Долгие годы он был диаконом и уже в это время обращал на себя внимание глубокой молитвенностью и не формальностью своего церковного служения. Он жил под Москвой, и ему приходилось за́полночь вставать, чтобы читать правило к Причастию и с первыми электричками приезжать в Москву.

Ектении его были проникновенны, и в них звучала какая-то особая любовь к Господу и Матери Божией. Некоторых даже смущала эта непосредственность обращения.

К сожалению, нередко в алтаре, во время чтений в храме, можно слышать разговоры среди священнослужителей, но отец Владимир по возможности всегда отходил в сторону и горячо молился, вслушиваясь в каждое слово чтений, нередко становясь на колени. Хотя все духовенство храма отличалось глубокой верой, но и среди них отец Владимир выглядел необычно. А всегда то, что необычно, вызывает непонимание и насмешку.

В чем же была эта необычность среди в общем-то верующих и посвятивших всю свою жизнь Богу батюшек? Может быть, тем, что у отца Владимира вера была очень реальной и он как бы находился постоянно перед лицом Господа, Матери Божией и святых. Еще диаконом его приглашали многие, ищущие духовного, люди. Среди них была одна дама, которая была известна своим богоискательством еще в 20-е годы, к сожалению, не помню ее имени. Она в свое время заинтересовалась главой обновленцев, митрополитом Александром Введенским, и пригласила его к себе в дом. Он приехал верхом на коне, с хлыстом в руках, в костюме жокея. Увидев его, эта дама сказала, что митрополиты с хлыстиками ей не нужны, и закрыла перед ним дверь. У этой дамы работала женщина, которую звали Гашенькой и которая была теткой известного священника-правдолюба. В последующем он и еще один священник напишут печально известное письмо Патриарху.

Повторяю, еще диаконом отец Владимир посещал этот дом, хотя со многим был не согласен. Но он как бы уменьшал отрицательное в людях и усиливал в своем восприятии положительное в них. Его любимыми словами были: «Покроем любовью». Это уменьшение негативного было вызвано не тем, что отец Владимир не замечал его: об этом он мог даже и высказаться, но очень просто и без осуждения. Он любил, уважал и видел Образ Божий в человеке, который для других, быть может, был затемнен недостатками, грехами, а для отца Владимира был виден в первую очередь. И будучи священником, это его качество привлекало к нему многих и многих людей, ходивших различными религиозными путями. Он не был миссионером, но узнав о нем, о его огромной любви ко всем заблудшим, к нему стали обращаться и теософы, и баптисты, и рериханцы. Среди них была и вдова Андрея Белого, и многие другие. И скорее всего не слово отца Владимира, а живой пример православной веры приводил к тому, что все эти люди приходили ко Христу в истинном православном понимании веры.

Об одном случае хочется рассказать особо.

Как-то к отцу Владимиру обратилась одна женщина, с которой мне пришлось познакомиться спустя несколько лет. Этот рассказ я слышал и от нее, и от отца Владимира. Эта женщина была кинорежиссером, активным общественным деятелем и дочерью знаменитых людей. Она была совершенно далека от православной веры. И вот ей снится сон, будто стоит она в храме в подвенечном платье, слышатся венчальные песнопения, и ее руку берет ослепительно белая рука. Лица и фигуры она не видела, только чувствовала крепкую и любящую руку. Проснулась под впечатлением, которое не давало ей покоя длительное время. По воле Божией, через своих знакомых она встречается с отцом Владимиром, и он объяснил ей сон в том смысле, что она должна принять Святое Крещение. На что женщина ответила, что это невозможно, так как она атеистка. Уже позже, через несколько лет, она вновь пришла к отцу Владимиру и сказала ему, что все совершилось по его слову и жизнь ее совершенно перевернулась. Теперь она уже не мыслит свою жизнь без Христа и Православной Церкви. Ныне она активный деятель Православной Церкви.

Отец Владимир был удивительным исповедником. И когда он исповедовал в священническом облачении, то действительно чувствовалось вполне реально, что Сам Господь говорит через него больше, чем это вмещается в сознание батюшки. И для каждого человека он находил именно те слова, которые были нужны только им. Это меня в первое время очень изумляло. В храме батюшка говорил очень мудрые и глубокие вещи, но как-то больше того, что по человечности своей знал и понимал. А потом, во время личной беседы где-нибудь за столом, он по данному поводу мог сказать совершенно иное, соответствующее его личному мнению; а когда ему напоминали о его ином мнении и вопросах в храме, он не возражал, а просто говорил: «Разве?»

Отец Владимир был удивительным молитвенником, который не отказывал людям в молитве, даже в очень трудных случаях. Один раз к нему обратилась женщина, которой пришлось долго беседовать с ним. Она рассказала историю. У нее умерла мать. Она очень тосковала по ней и ей очень хотелось увидеть ее во сне и пообщаться с ней. Для этого она обратилась к мистике и применила не разрешенный Церковью прием. После этого она видит сон. К ней приходит мать. Обрадовавшись ей, она накрывает стол к чаю, беседует с ней, забыв, что она умерла. Внезапно входит в комнату незнакомый и очень неприятный человек. Мать, улучив момент, шепчет ей на ухо, что от этого человека ей грозит опасность и что его надо выставить из дома. Внезапно мать исчезает, а дочь остается один-на-один с этим человеком. И тут он говорит ей, что выполнил ее желание и теперь для нее настало время выплатить свой долг ему. С этими словами он берет ее за руку, выводит на улицу и заводит в какую-то подворотню; в этот момент она куда-то проваливается и начинает лететь, видит вокруг себя картины, напоминающие сцены из «Ада» Данте. С этим она просыпается.

Встав с постели, она с удивлением видит накрытый стол и стоящие там три чашки с недопитым чаем. После этого происшествия она начала слепнуть и по совету близких обратилась к отцу Владимиру. После длительной беседы, исповеди и Причастия, горячих многодневных молитв отца Владимира ей стало значительно легче, и зрение стало восстанавливаться. Мне пришлось находиться в храме и поджидать отца Владимира, пока он беседовал с ней. Мы с ним должны были куда-то ехать и запаздывали, а отец Владимир все не мог освободиться, забыв о нашей поездке. Позднее он мне, как врачу, рассказал услышанное, а еще через некоторое время мне пришлось лечить эту женщину. Я своими глазами видел ее квартиру, обстановку и услышал вновь эту историю.

Мне плохо помнятся другие аналогичные случаи, но их было очень и очень много.

Вспоминаются приезды на Сходню, где долгие годы жил отец Владимир, беседы и исповеди в его келье, а затем гостеприимство его матушки Зинаиды Карловны.

С новым поколением духовных чад отца Владимира я познакомился во время его переезда в Люберцы, где ему предоставили квартиру, отобрав сельский участок для дач каких-то высокопоставленных лиц. С одной стороны, отец Владимир скучал по земле, по старому дому, но, с другой стороны, жизнь в деревенском доме с годами, наверное, была бы трудна для него. Вещей в доме было немного. Запомнилась большая библиотека, большею частью оставшаяся от духовного отца, священника Иоанна Потапова.

Помощниками отца Владимира в последние годы были молодые его чада, недавно пришедшие в Православие. Часть из них сейчас священствует и в России, и за рубежом.

Последние годы своей жизни отец Владимир болел. Отчасти это было вызвано тем, что он никогда не щадил себя и, будучи уже немолодым, уставая от службы, не умел отказывать тем, кто просил его навестить больного на дому и т. д. Будучи третьим священником в храме, он часто нес самые трудные послушания по службе. Один раз во время службы с ним случился приступ нарушения мозгового кровообращения. В самое последнее время он значительно ослабел и слег. И вот пришло известие о кончине отца Владимира. Когда я приехал, он был уже облачен по всем правилам и лежал в гробу. Я остался на ночь читать Евангелие. Была удивительная тишина, и это было подлинное прощание с батюшкой здесь, на земле. Не было чувства расставания, он оставался где-то рядом, возможно, ближе и роднее, чем те, с кем приходилось встречаться здесь, на земле.

И сейчас, во время службы в нашем маленьком и далеком от Москвы храме, я постоянно ощущаю наполненность храма и алтаря близкими по духу людьми, которые или живут далеко, или ушли в вечность. И среди них постоянно рядом находится отец Владимир. Он как бы сослужит и помогает своей любовью и духовным советом.

Профессор математики Сергей Влэдуц, г. Марсель. Отец Владимир

Очень трудно писать про батюшку отца Владимира — боишься, что твое недостойное слово заслонит его сияющий образ. Для тех, кто знал батюшку, никакие внешние слова не нужны, они навсегда хранят воспоминания о нем в сокровенностях своих сердец. Эта трудность усугубляется тем, что батюшка был бесконечно прост — евангельской простотой. В нем не было ничего внешнего, впечатляющего и поражающего воображение: ни богатой богословской эрудиции, ни особых телесных подвигов, ни явственной прозорливости. Его слово всегда было очень просто по форме, в нем не было никакой авторитарности, нажима, запрета. Однако действовало это слово как «меч обоюдоострый», проходя до глубины сердца, отсекая от него грех и нечистоту. При этом батюшкино слово было настолько полно, как и он весь, евангельской любовью, что — очищая и обновляя, — воспринималось как «глас хлада тонка».

Мне привелось общаться с батюшкой относительно недолго: я пришел в Церковь всего за несколько лет до его кончины. Многое из того, что я слышал от него в эти первые годы моего пребывания в Церкви, «дошло» до меня только гораздо позже. Но с течением лет стал гораздо яснее и гигантский масштаб его личности. После физической кончины отца Владимира наше общение не прервалось. Когда у меня и в моей семье, у моих близких наступает недоумение, когда нас захлестывает море проблем здешней временной жизни, мы приходим и молимся на могилке батюшки на Ваганьковском кладбище.

И никогда это не бывает бесплодным: тот дух любви и мира, который был так свойственен ему при жизни, не оставляет и теперь приходящих для молитвенного общения с отцом Владимиром.

Художник Ирина Брагина. Об отце Владимире

Здравствуй, дорогой Алеша! Мы с Сережей[40] нескончаемо рады, что ты начал писать про отца Владимира. Поскольку эта работа позволяет рассказать не только о жизни отца Владимира, но позволяет говорить о его посмертном влиянии на нашу жизнь.

Дело в том, что я «познакомилась» с отцом Владимиром уже после его смерти: в 80-х годах мы были с ним в разных плоскостях. И только в 83-м году, когда я была с полуторагодовалым Левкой на руках в Старом Осколе, от отца Александра Геронимуса я впервые услышала про отца Владимира. Услышала, что, в общем, все знают и так: что до семи лет он не мог ходить и был исцелен через мощи свт. Гермогена; что у него были четки Серафима Саровского и что теперь эти четки у О. А. Г.[41], и что «духовная» эстафета продолжается и когда-нибудь эти четки перейдут кому-нибудь из моего поколения.

Не помню, что подвигло нас с Сережей пойти впервые к могиле отца Владимира. Была Пасхальная неделя. У меня уже было по крайней мере трое детей. Старшему Сережиному сыну было три года (значит, был 90-й год). На кладбище было очень красиво. Мы подошли к могиле в молчании, и Саша сказал, что тут так хорошо и красиво, что он хотел бы тут остаться навсегда.

После этого посещения мы каждый год на Пасхальной неделе приходили к могилке отца Владимира. Мы туда ходили, потому что получали свидетельство бессмертия и вечной жизни.

И сейчас, живя вот уже шестой год во Франции, каждый раз, приезжая в Россию, посещаем отца Владимира. Потому что и во Франции он нас не оставляет, вернее, мы его не оставляем: мы — своими просьбами, а он — своей любовью. Проявляется это по-разному.

В 1996 году я очень тяжело заболела. Было что-то с позвоночником. Я не могла ни ходить, ни сидеть и, честно говоря, и лежать было тяжело. Первый месяц я провела в госпитале в Тулоне. Каждый день делали анализы и обследования на самой современной аппаратуре. Диагноз поставить не могли. И наконец, главврач пришел к выводу, что это у меня от самовнушения. И меня насильно заставляли ходить. Это было ужасно, и я попросила Сережу забрать меня домой. Дома я вспомнила про отца Владимира и попросила маму и отца Александра отслужить панихиду на могиле отца Владимира. Я вспомнила, что он сам семь лет не ходил, и верила, что его заступничество и молитва помогут мне.

Прошел месяц, приехала и уехала моя мама (она приезжала за мной ухаживать). В больницу я ложиться отказывалась. Мама собиралась обратно в Москву, и я опять попросила ее сходить на могилу отца Владимира. Мама уехала, а я осталась ждать исцеления. Я была уверена, что исцеление будет. И все ждала, в какой форме это может произойти.

Первую неделю по приезде мама не собралась пойти и сказала об этом отцу Александру. Он ей ответил, что пойти обязательно надо. И на следующий день после панихиды у меня началась какая-то страшная депрессия и страх смерти, и я попросила Сережу отвезти меня опять в больницу, правда, в другую. Сейчас же по приезде сделали рентген и смогли поставить диагноз — инфекция спинного мозга. Сразу же поставили капельницу с антибиотиками, и уже через десять дней я могла ходить, и меня выписали домой. Всего я пролежала шесть месяцев. Может быть, со стороны кажется, что это цепь случайных событий, но я уверена, что я выздоровела по молитвам отца Владимира.

Еще напишу немного со слов Сережи.

В своей жизни отец Владимир был очень терпим к людям и к их слабостям. Одна знакомая женщина сказала, что не может бросить курить. На это отец Владимир сказал, что он очень ее хорошо понимает, что сам долго курил и бросил только в лагере, потому что там трудно было с куревом и легче было перестать. О лагере отец Владимир говорил, что там было легче, чем быть в миру священником, потому что там было ясно, что делать — за него было всё решено, а теперь надо самому принимать решения.

Профессор математики Михаил Цфасман, г. Москва. Отец Владимир в моей жизни

Путь к вере и к Богу у каждого свой. Я поверил не сразу, уже взрослым. Сперва в абстрактного «Бога философов и ученых». Потом внезапно почувствовал, что мы Ему не безразличны, что к Нему можно обратиться. Затем Евангелие перестало быть для меня просто памятником литературы и рассказом о жизни прекрасного человека — стало Книгой, показало мне Путь, Истину и Жизнь. Пожалуй, труднее всего далось понимание, зачем нужна Церковь — непонятная, чужая и зачастую отталкивающая руками своих членов вновь приходящего.

Великим постом 1977-го года в храме Илии Обыденного я услышал «С нами Бог» и понял, что так оно и есть. И вот 22-го апреля того же года мой крестный отец Сережа Влэдуц привел меня в домик при церкви для принятия Святого Крещения. В этот день в мою жизнь вошел отец Владимир.

Хорошо помню проповедь, сказанную им на моем крещении: «Вы — соль земли, вы — свет миру… Но не словом, а делом, жизнью своей призваны мы проповедовать Евангелие».

В первое время я часто подходил после службы и всех треб к нему, уже очень уставшему, и задавал вопросы, основной смысл которых был «как жить?» Он никогда не спешил в разговоре, выслушивал, расспрашивал и давал совет. Помню, как я пришел к нему спросить, не сменить ли мне работу. Он дал совет, не вспомню сейчас какой. Через неделю я пришел к нему с тем же вопросом. Первого разговора он, видимо, не помнил. Он снова дал совет, противоположный первому. Но и к первому, и ко второму совету он прибавил некое слово о духовной жизни. Оно было дословно то же — оба раза. С тех пор я почувствовал, что, делая выбор в своей «практической» жизни, человек всегда принимает свое решение и несет за это полную меру своей ответственности, а дело настоящего пастыря — не жить за пасомого, а показать ему то, что стоит «за» и «над» любым его выбором.

Довольно скоро отец Владимир начал тяжело болеть, затем отошел к Богу. Но вера, надежда и любовь, которые он успел вложить в наши души, живут в них до сих пор.

Можно еще вспомнить такую забавную историю. Когда, уже после его смерти, я познакомился со своей будущей женой, один из первых вопросов, который я ей задал, был: «А кто тебя крестил?» Оказалось, что тоже отец Владимир. «А что он сказал в проповеди на твое крещение?» Алена очень смутилась и ответила: «Не помню, мне было три месяца».

Еще отрывочное воспоминание. Я захотел поехать на Рождество с друзьями на недельку за город и они предложили Новую Деревню. Я спросил совета. Отец Владимир ответил очень определенно: «Конечно, поезжайте! Отец Александр Мень — замечательный священник».

Проповеди отец Владимир говорил всегда просто, обращаясь к людям с тем, что он сам продумал и прочувствовал. Если он говорил о грехах, то всегда — «мы согрешаем, мы удаляемся от Бога», никогда — «вы».

Его отличала простая и безусловная вера в Бога и любовь ко всем приходящим. В нем «не было лукавства».

Проповеди отца Владимира Смирнова

1962-й год. Неделя 16-я

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

На прошедшей неделе мы читали притчу о талантах из Евангелия от Матфея. В заключение этой притчи Господь говорит:

«Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий, ибо Он поступит, как человек, который, отправляясь в чужую страну, призвал рабов своих и поручил им имение свое… и дал каждому по его силе» (Мф.25:13–15).

Заметьте, дорогие мои, что рабы не сами взяли таланты, собственным умением измеряя свои силы, а приняли от Господа то, что Он Сам определил, сообразно силам каждого, ведая заранее, какое дело и какое служение сможет совершить в жизни каждый Его слуга, чтобы, правильно распределяя дары, требовать и правильного отчета. Ибо, как говорит святой апостол Павел: «Всем нам должно явиться пред судилище Христово, чтобы каждому получить соответственно тому, что он делал, живя в теле, доброе или худое» (2 Кор.5:10). «Чтобы никому ни в чем не было претыкания», чтобы не было «порицаемо» никакое «служение» (2 Кор.6:3) для входа в «радость Господина твоего» (Мф.25:21). Наш Господь каждому дает по силам «авансы» и говорит: «Соблюдайте и делайте» (Мф.23:3) все, что заповедую вам.

Одному Он дает пять, другому два, а иному один талант — каждому по «силам его». Но от того, кто получил один, Господь не требует столького, как от того, кому Он вручил пять.

По милосердию Своему Господь судит о возможностях каждого человека, не завышая, не преувеличивая, а скорее преуменьшая наши силы, дабы труды наши были достаточно легкими, потому что, награждая добре потрудившихся, Он говорит: «Добрый и верный рабе, в малом ты был верен…»

Для Него, Источника всякой благости, Который «был и есть» (Откр.4:8; 1, 4–8), Который «пребывает вовек» (Ин.12:34) и Дух Которого «дышит, где хочет» (Ин.3:8), для Него, Который «Сам дает всему жизнь и дыхание, и все» (Деян.17:25), для Него нет ни времени, ни пространства, ни малого, ни великого. Для Него и в Нем Самом только одно — любовь. Любовь всегда и всюду. Любовь к творению Его пречистых рук. Любовь к венцу Его творящей десницы — человеку. Он одинаково нарицает «добрыми и верными» как тех, кто приносит десять вместо пяти, так и тех, кто приносит четыре вместо двух талантов. Господь восхваляет не результат труда, не количество полученной прибыли. Он восхваляет усилия, которые каждый из нас должен, обязан употреблять в земной жизни, чтобы достигнуть будущего Царствия Божия, уготованному всякому доброму и верному рабу от сложения мира. «Отец Мой доныне делает, и Я делаю», — говорит Господь (Ин.5:17). «Соблюдайте и делайте» (Мф.23:3). «Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня» (Мф.11:29). Я не возлагаю на Ваши плечи ноши сверх ваших сил, «ибо иго Мое благо и бремя Мое легко» (Мф.11:30). Только не ленитесь, только делайте, только не стойте на месте, только не закапывайте в землю полученный талант. Не уподобляйтесь ленивому и коварному рабу, который, получив от господина аванс, посчитал его слишком малым и возвратил столько же, вместо того чтобы удвоить.

Многие задают вопрос: почему Господь взял один талант у нерадивого раба и отдал его тому, кто имел десять? Вероятно, найдутся и среди вас такие: которые, не задумавшись, обвинят Господа в несправедливости, а некоторые даже в жестокости. Но такие люди обращают внимание на одно обстоятельство, не учитывая другого, а именно: как видно из притчи, Господь не берет Себе обратно капитала, приумноженного Его верными рабами. Приказывая отобрать один талант от ленивого раба и дать «имущему десять талантов», Господь как бы говорит: пусть Мой верный слуга поступает так и дальше в своей жизни, исходя уже не из десяти, а из одиннадцати талантов. То же относится и ко второму рабу с четырьмя талантами. Ибо «имеющему» и работающему дастся и приумножится за его труды, за его старание, а у неимущего и ленивого, который не хочет трудиться ради Царствия Моего, Я отбираю и то малое, что когда-то вручил.

Так мы с вами, дорогие мои, как и всякий человек, живущий на земле, при своем рождении в этот мир получили от господа по одному таланту — жизни. Сподобившись Святого Крещения и получив печать Дара Духа Святого, мы, православные христиане, получили еще по одному таланту.

Возрастая разумом, человек награждается следующими дарованиями новых талантов, в употреблении которых нам должно будет дать отчет. Поэтому будем трудиться, каждый над своим авансом. Не будем пренебрегать никакими усилиями, каким бы малым ни казался нам полученный от Господа талант. Будем оплодотворять цветок нашей жизни пыльцой добрых дел, чтобы вырастить плоды Святого Духа, и, прилагая труды к трудам, на Страшном Суде услышать: «Верный и добрый раб, вниди в радость Господа Твоего».

Сколь часто мы упускаем случаи приобрести что-либо доброе в своей жизни только потому, что оно кажется нам малым. Разве мы замечаем, что, глядя с завистью на чужое добро, мы нарушаем заповедь Божию? Разве не нарушаем мы наставлений, когда не внимаем с благоговением Слову Божию в храме? Разве не легкомысленно мы относимся к своим обязанностям христианина — к Святой Исповеди, к Святому Причастию? И наконец, разве не часто мы пренебрегаем возможностью оказать внимание ближнему, забывая, что и стакан воды, поданный нуждающемуся, не останется у Господа незамеченным, ибо у Него нет ничего малого и ничего незначительного. Если у Него и волосы на головах наших «все сочтены», если Он проявляет заботу и попечение о полевых цветах, одевая их лучше, чем Соломон одевался во всей славе своей, то неужели Он оставит верных рабов Своих, труждающихся день и ночь ради Царствия Небесного?

Святая Церковь часто празднует память святых угодников. Вот и сегодня мы вспоминаем преподобных отцов, в Киевских Ближних пещерах почивающих. Среди них есть книжные и некнижные, знатные и незнатные, занимавшие высокие должности и низкие, но все они одинаково прославлены Господом не за что иное, как за труды ради Царствия Божия. Они всё оставили ради одного только желания — быть со Христом и, получив по своим силам таланты, добились одинаковой похвалы от Господа.

Пойдемте же, родные мои, вслед за сонмом этих святых. Будем совершать в жизни посильные дела, чтобы услышать голос Господа: «Верный и добрый раб, войди в радость господина твоего». Аминь.

1962-й год. Неделя 17-я

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

«Господи, отпусти ее, потому что кричит за нами», — говорили ученики Господу, удрученные назойливостью женщины-хананеянки. Они отгоняли ее с одной стороны, а она забегала с другой. Они гнали, а она все бежала вслед за Ним. Она бежала все дальше и дальше, бежала в отчаянии, бежала в страхе. Бежала и думала: вот сейчас упаду в изнеможении, потеряв силы, а может быть, и самую жизнь, а Он, чудесный врач и исцелитель, пройдет мимо, и дочь моя, бедная моя дочь, которая так давно и так тяжко страдает, останется одна, бедная и больная, и будет вынуждена в одиночестве доживать свой безрадостный век. Неужели не найдется во всей этой толпе хотя бы одного, кто бы помог мне донести крик моего сердца до Его слуха? «Сыне Давидов, подожди. Остановись. Помоги… Помоги мне. Ты Единственный, Кто может помочь мне в беде моей. Дочь моя жестоко страдает», — кричала несчастная мать, напрягая последние силы. Но вот Он остановился. Что это? Почему? Не рассуждая, не задумываясь, напрягая последние силы, женщина забежала вперед толпы и, припав к ногам Иисуса, еле слышно проговорила: «Господи, помоги мне». Ни причины своей назойливости, ни самой беды, приведшей к ногам Иисуса, женщина объяснить уже не могла. Она верила. Она надеялась. Наконец, она любила этого дивного Чудотворца, ноги Которого обнимала своими руками и в голубые лучистые глаза Которого смотрела с мольбой, сквозь слезы отчаяния и надежды. «Господи, помоги мне». И вдруг — что это? Что произносят эти уста? Какие слова говорит Он в ответ на слезы и мольбы измученной матери? Почему Он медлит и она не слышит, не чувствует внутренней уверенности, что просьба ее услышана.

Дорогие мои, все эти «почему» нередко возникают и у нас с вами. Мы обращаемся к Господу со своими маленькими, детскими, зачастую наивными просьбами.

В своих просьбах мы действительно уподобляемся неразумным детям, выпрашивающим у отца своего что-либо для себя и только для себя. Мы часто забываем просить своего Небесного Отца о нуждах других и еще чаще забываем о словах Спасителя: ищите прежде Царства Небесного, а остальное приложится (Мф.6:33).

Мы ищем получить от Господа материальные блага: мы ищем, во что одеться, заботимся о пище для нашего тела, ищем удовлетворения только собственных нужд, забывая слова Апостола языков: «Всегда ищите добра и друг другу, и всем» (1 Фес.5:15).

Так поступала и хананейская женщина, искавшая помощи у Господа для своей страждущей дочери. Она искала добра в помощи, а в ответ…? В ответ она услышала: «Не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам».

Подумайте только над этими словами, дорогие мои. Мы в своих маленьких нуждах и просьбах никогда не молим Господа о ком-либо и меньше сего просим Господа о нашей душе — собственной дочери — в отношении тела и о бесноватой плоти в отношении к душе. Как здоровье дочери тревожит мать, так немощи тела и души одинаково должны тревожить нас, вот почему мы недоумеваем, вот почему в нашем сознании возникает столько нетерпеливых «почему». Почему Господь не слышит? Почему Господь медлит? Почему Господь не помогает?

А ведь если бы мы услышали от Господа: «Не хорошо взять хлеб у детей и бросить его псам», то едва ли наша фарисейская вера смогла выдержать подобное сравнение. Едва ли мы с вами, дорогие мои, сумели бы выдержать такое испытание нашей веры, а женщина-хананеянка выдержала.

В своей фарисейской гордости мы почитаем себя не чужими Богу, но Его близкими, друзьями и детьми. Мы твердо усвоили, что Крестная Жертва Господа соделала нас «сынами Божиими по вере» (Гал.3:26). Все мы твердо убеждены, что Господь «нас ради человек и нашего ради спасения» оставил небеса, престол Отца Своего, общество светлых ангелов и променял ради чего? — Ради любви, ради сострадания к Своему творению, ради спасения заблудившейся овечки, ради голодающего блудного сына. Поэтому не скорбите, не отчаивайтесь, не задавайте вопроса «почему», как не задавалась им женщина-хананеянка. А лучше подумайте над тем, о чем стоит просить Господа. Не просите Его о том, «во что одеться» или «что пить и что есть» — ибо «всего этого ищут язычники»; вы же прежде всего «ищите Царства Божия» (Мф.6:31–33).

Вот о чем, родные мои, должны мы помышлять. Вот предмет наших прошений, вот о чем должны мы просить Господа в своих молитвах. «Господи, помоги нам», — будем взывать с неотступностью хананеянки, с покаянием мытаря и признанием благоразумного разбойника, в последнюю минуту своей жизни осознавшего свое недостоинство и раскаявшегося.

«Что я делаю? — скажем мы себе вместе с изголодавшимся младшим сыном, ушедшим от Отца в страну далече. Столько наемников с избытком получают хлеб у Отца Моего, а я здесь погибаю от голода». Встанем и пойдем за ним, не будем медлить, чтобы не погибла от голода наша душа. Оставим и чужое стадо «свиней», оставим и хозяина этого свиного богатства — диавола. Оставим и пищу свиней и с сокрушением раскаявшегося сына пойдем к Отцу и скажем: «Господи, согрешили мы пред Небом и пред Тобою и уже недостойны называться детьми Твоими. Прими нас хотя бы как наемников в Твой виноградник. Мы бежим за Тобой, Господи, помоги нам. Испытай нашу веру, испытай нашу любовь и надежду, испытай наше терпение, Господи. Испытай, Господи, и наше смирение, как испытал Ты смирение, веру, любовь и неотступность женщины-хананеянки, чтобы услышать от Тебя сравнение с псами, ибо мы и действительно хуже псов в нераскаянности своих грехов, чтобы вместе с хананеянкой услышать из Твоих сладчайших уст: «О, чада мои возлюбленные, велика ваша вера, подкрепленная смирением, буди вам по прошению вашему». Аминь.

28-го октября 1962-го года. Неделя 19-я по Пятидесятнице

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

В своей книге пророк Иезекииль, рассказывая о своем видении, в главе 47-й говорит: «Привел он (некий муж) меня… к дверям храма, и вот из-под порога храма течет вода на восток… по южную сторону жертвенника… и повел меня по воде (потока)… и отмерил тысячу локтей… и воды было по лодыжку; и еще отмерил тысячу — воды было по колено; и еще отмерил тысячу — воды было по поясницу. И еще отмерил тысячу, и уже был такой поток, через который я не мог идти и надлежало плыть» (Иез.47:1–5).

«Видел, сын человеческий? — сказал мне муж и привел меня обратно. — Воды этого потока войдут в море и сделаются здоровыми. И куда войдут струи этого потока — все будет живо там. Болота же его и лужи, которые не сделаются здоровыми, будут оставлены для соли» (Иез.47:6–11).

«У потока же по берегам его будут расти всякие деревья с той и с другой стороны, доставляющие пищу. Листья их не будут увядать и плоды их не будут истощаться, потому что вода для них течет из Святилища. Плоды их будут употребляться в пищу, а листья — на врачевание» (Иез.47:12).

«Так говорит Господь Бог… Так как я, подняв руку Мою, клялся отдать землю обетования в наследие Израилю, так вот исполнение обетования Моего и распределение земли в наследие двенадцати колен Израилевых» (Иез.47:13–14).

«Я поставил вокруг народа Израилева земли, и он поступил против постановлений Моих хуже язычников и отверг уставы Мои» (Иез.5:5-6). «Пророков Моих убили мечом, оставили завет Мой и разрушили жертвенники Мои» (3 Цар.12:14). «Дом Отца Моего вы сделали вертепом разбойников, а дом души вашей вместо молитвы наполнили скверной». «Я поставил вам быть священниками народа Моего, а вы не сохранили завета Моего». Но ‘Торе непокорным сынам, которые думают скрыться» от глаза Моего» (Исх.30:1; 29, 15).

Горе вам, книжники и фарисеи-лицемеры, что поедаете домы вдовиц и лицемерно долго молитесь. Горе вам, лицемеры, потому что затворяете Царство Небесное человекам. Сами не входите и другим не даете войти. Горе вам, слепые вожди слепых. Горе вам, говорящим, что тот, кто клянется храмом и жертвенником, неповинен, а кто клянется золотом храма или даром, который на жертвеннике, тот виновен в нарушении заповеди. Безумные, что больше — золото или храм, освящающий его? Дар или жертвенник, освящающий дар? Горе вам, фарисеи, книжники, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, а важнейшее — суд, милость и веру — оставили. Горе вам, лицемеры, преступники закона, очищающие внешность чаши, а внутри полные хищения и неправды (Мф.23:13–19; 23, 25).

Вы только по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены беззаконий и лжи. Я же говорю: «Возлюби искреннего твоего, как самого себя» (Мф.22:37–39). Я призываю вас в Царство Свое вечное, Я — Добрый Пастырь, пришел в мир сей, дабы обрести погибшую овцу. Я оставил на небесах сонмы Архангелов и Ангелов ради вас, Я сошел с Престола Вечной славы соцарствия Моего с Отцом и Духом, чтобы сопрославить с Собою всякого верующего в Меня и исполняющего заповеди Мои.

Любите ближних своих, как Я возлюбил вас. Любовию Моею, любовию Божественною, любовью до самопожертвования возлюбите ближнего вашего, ибо «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин.15:13).

«Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо. Ибо так поступали со лжепророками отцы их» (Лк.6:26).

Я пришел на землю, чтобы преподать вам новый мир — мир внутренний, мир, с небес исходящий. Не тот мир, которым богат сей грешный свет, живущий в похоти, лицемерии и неправде, но Я принес Мой мир, мир любви, от которой вас пометит скорбь, но несмотря на то, что вы будете пребывать в скорби, дерзайте. Я победил мир. Се оставляется непокорным сынам дом их пуст. Отселе Царствие Божие нуждою нудится, и только труждающиеся на сем пути достигнут этого вожделенного Царствия. Идите ко Мне, все желающие войти. «Се стою и стучу» стучу в двери сердца вашего, откройте Мне их. Очистите внутренний храм души — сердце ваше покаянием, омойте его слезами покаяния, ибо только нищие духом и плачущие о грехах своих будут утешены Мною во Царствии Моем. Только алчущие насытятся правды, когда возлягут на лоне Отца Моего.

Дорогие мои, братия и сестры. Откроем уши наши, чтобы слышать голос Божий. Устремим все наше внимание к голосу Сына Божия, Небесного Жениха душ наших. Стоит Он и стучит в двери сердца нашего. Это нам с вами говорит Он: «Отверзите слух ваш. Пусть каждый, имеющий духовные уши, чтобы слышать, да слышит».

Вам говорю Я, Господь ваш и Учитель: «Не может ученик быть более учителя своего, но пусть будет доволен, достигнув до вершины совершенства знаний учителя. Возьмите иго Мое на себя, яко кроток и смирен сердцем». По смирению и кротости, и любви Моей поступайте и вы, братия Мои. Уже не ученики мы у Господа, а братия и друзья Его, если только исполняем заповеди Его и поступаем с людьми так, как хотели бы, чтобы люди поступали с нами. Не будем, родные мои, равняться по язычникам, которые любят только любящих их, которые делают добро только тем, кто добр по отношению к ним, и дают взаймы тем, от кого можно ожидать возвращения долга.

Мы же, любимые мои, положим усилия всей жизни нашей, чтобы подражать Господу нашему Иисусу Христу, Который всех нас возлюбил любовью совершенной и ради нашего спасения донес эту любовь до горы Голгофы, взирая на весь мир с высоты Креста Своего. Глаза Божественного Страдальца не видят потоков крови, истекающих из ран Его, — Он весь в небесах, Он весь в сострадании, Он весь в любви… Отче, к Тебе гряду. Отче, дело жизни Моей, которое Ты дал Мне, Я совершил. Никого Я не погубил, Господи, о всех молю Тебя. О всем мире молю Тебя, да будут едины со Мною, как едины Я и Ты. Отче, прости их, убийц Моих. Они не знают, что делают.

Пусть это прощение послужит примером тем, которые возлюбят правду Твою и пойдут путем Моим.

К нам с вами, любимые мои, обращается Господь с вершины Креста Своего. Нам с вами говорит Он. Не будьте лицемерами. Не будьте книжниками, не будьте фарисеями. Откройте двери сердца вашего навстречу всем и каждому. Любите врагов ваших, благотворите и взаймы давайте, не ожидая ничего, и будете сынами Всевышнего, Который благ и к неблагодарным, и к злым. Будьте милосердны, как ваш небесный Отец.

Се оставляю вам мир Мой. Се Царство Мое, Царство Божие оставляю вам, ищите его, идите к нему, ибо всякий, кто ищет, находит.

Будем идти по пути, указанному Господом, ибо Он и только Он один есть ПУТЬ и ИСТИНА, и ЖИЗНЬ.

Будем идти по берегам чудесного потока — Церкви Христовой, питаясь от плодов и исцеляясь от листьев чудесных деревьев, расположенных по берегам его, и тогда вод ы нашего житейского моря будут здоровыми и все мы, подкрепляемые благодатной пищей, благотворя и милосердствуя, будем достойны Отца нашего, Иже на небесах, ибо Он милосердн ко всем нам, грешным и недостойным, и, повелевая солнцу светить на злых и добрых, всех призывает в виноградник Свой.

Идите, родные мои. Пусть не смущает вас ни слишком ранний, ни слишком поздний час вашей жизни. Всех принимает Господь, только любите и благословляйте. Благословляйте, а не кляните. Благословляйте, любите и благотворите всем. Аминь.

Неделя 20-я. Лк.7:11–16

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Возлюбленные и дорогие братья и сестры.

Сегодня, как и в предыдущие дни, наша беседа будет посвящена евангельским чтениям минувшей 20-й недели по Пятидесятнице.

Святой апостол и евангелист Лука в этом отрывке рассказывает о том, как Господь наш Иисус Христос, обход я города и селения Иудеи, подошел к воротам города Наина. Большая толпа народа сопровождала Господа. Его окружали двенадцать апостолов, которых Он избрал от народа. Вокруг Него теснились больные, слепые, сухие и хромые. К Нему протягивали руки расслабленные, лежавшие по сторонам дороги. К Нему издали взывали прокаженные, не смея приблизиться и смешаться с общей толпой.

Позади всех на отдалении следовала коварная в своей злобе и ненасытная в зависти большая группа книжников и фарисеев, готовя каждую минуту наложить руку на Того, Кто нарушает букву закона и, «оскверняя» делами милосердия субботу, не гнушается обществом грешников и мытарей. Только одно то, что Он — этот друг грешников, входил в дома их, пил и ел с ними за одним столом, делали Его нарушителем их закона. Эти блюстители закона не видели и не хотели видеть в этой толпе, одетой в рубища и лохмотья, ни слез, ни страдания, ни болезней. Они не видели горя в этой толпе и не слышали вопля сердечного, которые заставляли ее — эту толпу «невежд» (по их выражению) — все более плотным кольцом окружать их Друга, Учителя и Защитника.

Одних Он исцелил от глухоты, другим даровал зрение, хромого Он излечил Своим словом. Кровоточивая исцелилась благодаря одному благоговейному прикосновению к одежде Его. Каждый находил в Нем участие, ласку и любовь, если только верою и любовью к Нему загоралось его сердце. Каждому было открыто великое сердце милосердия и каждому звучал ободряющий призыв: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем» (Мф.11:28–29).

И вот, дорогие мои, в сопровождении этой несметной и разнородной по составу толпы Господь подошел к воротам города Наина и увидел там похоронную процессию. Несли на погребение юношу — единственного сына овдовевшей женщины.

Какое сердце, любимые мои, не дрогнет при виде гроба? Чьи слезы не увлажнят очей, видя горе провожающих это печальное шествие?

Кто из нас, дорогие мои, не провожал в последний путь гроб отца или матери, родных или друзей? И всякий раз, когда смотришь на гроб, печаль застилает очи, скорбь облекает сердце и неотвязная мысль крутится в мозгу: «Вот жил человек, работал, страдал и мучился. Был весел и жизнерадостен. Переносил болезни и, наконец, умер… Что, живя на земле, приобрел он? С каким багажом этот некогда жизнерадостный и деятельный человек отправился в иной мир?»

Неверующие говорят: «Умер человек и ушел у небытие. Материя его субъективного «я» распалась и он перестал существовать, превратился в пищу для червей и удобрение для почвы, приютившей его тело. Все временно и безвозвратно, все преходяще и изменчиво. Человек рождается на земле, чтобы прожить здесь некоторый отрезок (времени) и, оставив своими трудами отпечаток, уйти в неизвестность, в небытие, исчезнуть совершенно с лица земли. Тело его распадается и идет на корм червям и на удобрение».

Но человек не хочет умирать. Он сердцем своим чувствует в себе частицу Бессмертного Бога. Он чувствует в себе залог к бессмертию. К бессмертию не отвлеченному, выражающемуся в плодах его земной деятельности, а к бессмертию личному, индивидуальному, потому что дела человеческие, хотя и живут в памяти соплеменников, но жизнь их бывает иногда короче века, отмеренного человеку, ибо все, что на земле, — кратковременно.

Хорошо, если человек после себя оставляет след в виде добрых дел, нужных и полезных для общества. А если жизнь его была сплошным злом? Если после него не осталось ничего, что заставило бы людей, хотя бы одного поколения, помнить о нем? Какой бессмыслицей, с точки зрения неверующих, должно показаться появление на земле такого человека, который, не успев достигнуть развития всех способностей, в юном возрасте похищается смертью. Зачем приходил он? К чему возник он из небытия, чтобы, привязав к себе сердце матери, бесследно исчезнуть и снова раствориться в небытии? Какие дела оставил он, покинув в раннем возрасте землю, если он не успел даже осмыслить, кто он и что он? Неужели этой материи нужно было возникнуть исключительно для того, чтобы увеличить количество пищи для червей?

Не так, дорогие мои, учит нас Господь Иисус Христос. Сотворив человека по образу Своему и подобию, всеблагая Премудрость Божия вдохнула в него бессмертную душу, взятую из неиссякаемой животворящей сущности Своего Пресвятого Духа. Вот с этой-то частицей Духа Святого и перешло в сердце человека сознание своего бессмертия. С этой частицей божественного дуновения в душе человека возникло сознание добра и зла. Человек — не слепое орудие самой по себе бездумной материи и не игрушка в руках случая или обстоятельств. Он следует по жизни, опираясь на свободную волю; либо поднимается к вершинам света и добра, руководясь сиянием евангельского учения; либо с быстротою молнии падает в глубины зла, добровольно отвернувшись от пути добродетели.

Только того из людей, говорит преп. Антоний Великий, можно назвать человеком, кто имеет умную душу, различает добро и зло и с твердой волей идет к вершинам добра, совершая подвиги любви к Богу и ближнему. Такой человек действительно оставит по себе бессмертное свидетельство пребывания на земле. Живя в теле, духом своим он пребывает на небе, там, где источник его личности, его субъективной жизни. Будь этот человек воин или землепашец, рабочий или интеллигент — он прежде всего тот, кто умеет отличить добро от зла. Он тот, кто, получив от Господа таланты, честно и добросовестно употребляет данное ему богатство душевных и физических сил на служение ближнему и обществу. Ибо, творя добро, он на Кресте Христовой любви несет свое сердце людям и, прожив свою жизнь до конца, полагает к подножию вечной божественной славы свои благие деяния. Память такого человека и подвиги его любви действительно будут вечны, ибо, как говорит апостол Павел: «Любовь никогда не перестает» (1 Кор.13:8).

Что, родные мои, мы скажем о юноше, увядшем прежде расцвета? Какое чувство охватило сердце Спасителя, когда Он увидел это юное тело и отчаяние матери, потерявшей единственную надежду и опору старости, и эти слезы провожающих, оплакивающих умершего, сострадающих осиротевшей матери?

Дрогнуло милосердное сердце Сына Человеческого и Он подошел к гробу. Процессия остановилась и замерла в ожидании. Ни один звук не нарушал царившего молчания. Только горестные воздыхания и слезные вопли бедной матери-вдовы еще отчетливее подчеркивали тишину и горе. Горе и тишина как бы стояли на грани вечности. Или мрак отчаяния, или же радость надежды. И вдруг тишину молчания нарушил голос Божественного Путника: Не плачь. Не плачь ты, мать-сирота. Не плачь ты, почитающая себя одинокой, верь Мне. Ты не одинока в своем горе. Вот Сама Любовь Божественная рядом с тобою. Не плачь, только веруй. Юноша! Тебе говорю, встань». И ожил юноша. И отдал его Иисус матери его.

В этот раз, дорогие мои, я обойду молчанием вопрос о том, как мы должны рассматривать довольно частые случаи из нашей среды детей наших. Мы все без исключения скорбим о них, оплакиваем, и слезы всегда обильно смачивают место, где сокрыто наше сокровище, где похоронена наша надежда. Мне кажется уместным, родные мои, в настоящее время коснуться вопроса умерщвления другого «юноши» — ума нашего, который так же, как и тот юноша, по отношению к матери-вдовице является единственным сыном нашей души.

Все даровал Господь человеку. Он вложил в нас душу умную. Он даровал нам волю свободную. Он снабдил и сердце наше познанием добра. Он вложил в сердце наше зачатки божественной любви. Иди, человек, неси с собою мир и любовь, радость и счастье всем и каждому. Укрепляй волю свою в делах милосердия, питаясь от Источника Любви — Создателя твоего и Бога. Иди по единственно правильному пути к единственной цели и единственному Источнику Божественной Любви — Христу, и ты будешь жить вечно. Нас с вами призывает Любовь Божия: придите ко Мне, все труждающиеся на пути добра и правды Божией, на пути любви и милосердия. Придите ко Мне, все обремененные, все добровольно несущие к ближнему любовь ради Меня, и Я упокою вас.

Иди же, человек, и не оглядывайся назад, ибо озирающийся назад «не управлен в Царствие Небесное». Иди, душа наша, по светлому пути веры, надежды и любви. Не позволяй «юноше» — уму твоему — оглядываться по сторонам, ибо там ожидает его смерть. Пусть он не обращается назад, ибо он рискует жизнью, подобно жене Лота. Что должна будет пережить бедная наша душа, если воля не убережет ум? Какие слезы и горькие воздыхания должна будет посылать эта бедная вдовица, потеряв единственную свою надежду и опору.

Утешит ли ее толпа сочувствующих? Что предпринять ей? Как жить этой душе, когда ее единственный сын духовно умер? Только сердечным воплем и слезами можно добиться от Господа участия в горе. Только верой, надеждой и раскаянием можно привлечь милосердие Божие. Только сердце, источающее кровавые слезы раскаяния о небрежном использовании ума, может привлечь любовь Божию, и тогда, родные мои, душа наша сможет услышать тот голос, который сказал вдовице-матери: «Не плачь. Юноша! Тебе говорю, встань!»

Берегите же, родные мои, особенно молодежь ум ваш от духовной смерти. Не подвергайте его без надобности изменчивым влияниям «погоды». Не оставляйте его с беспечностью на «сквозняках». Питайте его пищею доброю — духовною, чтобы жил он и возрастал на радость душе вашей.

Не повергайте душу вашу в печаль и слезы. Старайтесь силою свободной воли сохранить жизнь «юноше», дабы не ввергнуть душу в мрак и отчаяние. Аминь.

1962-й год. Неделя 22-я. Лк.16:19–31

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

«Тогда сказал он: так прошу тебя, отче, пошли его в дом отца моего, ибо у меня пять братьев: пусть он засвидетельствует им, чтоб и они не пришли в это место мучения» (Лк.16:27).

Притча о богатом, который одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно, и нищем Лазаре, который лежал у ворот дома богача, где не смолкали звуки музыки, песни и веселый смех, и надеялся утолить голод хотя бы крупицами от его стола, приоткрывает завесу на будущую судьбу нашу за гробом.

Не одна и та же судьба ожидает нас в будущем. Праведный возносится на лоно Авраамово; грешного погребают, а душа его идет в место мучения. Участь наша зависит от того, как мы проводим нашу жизнь здесь на земле — жизнь временную в приготовительном классе, готовясь к переходу в жизнь вечную.

Блаженны нищие духом, блаженны алчущие и жаждущие вечной правды, блаженны милостивые, блаженны миротворцы, блаженны все те, кто любовью своей горел к человеку, а духом своим витал в небесах. Но горе, порох и вечное мучение тому, кто жизнь свою проводит в праздной беспечности, «пиршествуя блистательно каждый день», кто в веселии и забавах забывает о человеке страждущем, нагом и голодном, кто, купаясь в радости и удовольствиях, забывает про все на свете, а главное — что перед ним открыты врата вечности.

Дорогие мои братья и сестры, все те, кто часто подходят к канунному столу, порадуйтесь, утешьтесь, отложите вашу печаль, отрите ваши слезы. Господь в этой притче убедительно показал нам, что связь между живыми и умершими не просто существует, но действенно выражается в их взаимной заботе: мы выражаем свою любовь к умершим, а умершие близкие, заботятся о нас, молятся. «Прошу тебя, отче, пошли его в дом отца моего», — умоляет грешник, устремляя взор к небесам. Они, наши умершие, любят нас, молятся за нас на небе, если они жители небесных селений. Но и в пламени огня неугасимого их любовь и забота об оставшихся заглушают на время нестерпимые муки «этого места мучений» и слез.

Апостол Павел говорит: «Всем и каждому делай добро», «не сетуйте, братия, друг на друга, но молитесь и наставляйте друг друга». «Не сетуйте, братия, друг на друга…», «молитесь друг за друга», — увещает апостол Иаков (Иак.5:9–16). «Собирайте себе сокровища на небе», — призывает Христос (Мф.6:20). «Да любите друг друга, как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Ин.13:34), потому что любовь долготерпит, любовь милосердствует, любовь не завидует, любовь не ищет своей пользы; она сорадуется всякой истине о Господе Иисусе Христе (1 Кор.8:1; 13, 34), потому что любовь не превозносится и никогда, даже за гробом, даже в месте ужасных мучений, не перестает быть любовью: любовью горячей, любовью деятельной, любовью, преодолевающей даже такую пропасть, которая утверждена между небом и преисподней, между вечной радостью святых и нескончаемым источником слез и горьких сожалений о праздно прожитой жизни на земле самолюбивых и сластолюбивых грешников.

Подумайте вы, ныне живущие. Подумайте, чтобы не сделаться вам причиною огорчений тех, кто ушел уже из этой жизни. Пока не поздно, оставите беззакония. Подумайте о душе вашей, «чтоб и она не пришла в это место мучения», — обращается к нам с вами бедный грешник из огня и серы.

Дети, подумайте о родителях ваших, живущих за гробом. Не огорчайте их своим поведением, не забывайте уроков благочестия, которыми воспитали вас родители и наставники ваши.

Родители, готовьте себе радость, а не огорчение за гробом, воспитывая чад ваших в правой вере и благочестии. Любите их, наставляйте их во всякой истине и любви не только словом, но и делом, добрым примером любви к Богу и ближнему. Не позволяйте себе ни жестом, ни гнилым словом соблазнить кого-либо из малых сих. Помните, дорогие мои: что сеем здесь, то пожнем там. Если сеем любовь, то пожнем радость; если сеем соблазн, то слезы и горечь собирать будем в местах, уготованных диаволу и ангелам его.

Помните, родные мои, об участи богача-грешника. Не губите свою душу беспечностью. Не отягащайте ее корыстными и себялюбивыми стремлениями. Не «обогащайте» себя собранием страстных наслаждений и любосластных забав. Все это пройдет, ничего не возьмем с собой. Но как богача, погребут нас в холодную и мрачную могилу.

Кто тогда пощадит нас? Ни близкие, ни даже ангелы не смогут нам помочь.

Оставил богач обильное собрание страстного жития своего и мучается от этого любосластия и немилосердная душа его.

Лазарь же, богатый лишь терпеливым несением креста своего, возбуждал жалость лишь в псах, которые приходили облегчить страдания его в болезни и «лизали струпья его». Этот бедняк, всю жизнь пролежавший у ворот дома, сотрясаемого звуками музыки, веселого смеха и бурных забав, и ни разу не привлекший к себе ни внимания, ни сострадания хотя бы у одного прохожего, получил все, что обещано Господом каждому из нас.

Мы будем блаженны, если сознаем свою духовную нищету, если будем каяться и плакать о грехах своих и в кротости сердечной достигнем лона Авраамова, на котором возлежат те, кому раньше сострадали одни бессловесные животные.

Мы с вами, дорогие мои, будем блаженны, если в жизни взалкаем одной правды — правды Божией, если мы будем утолять жажду из Источника Милосердия и, очищая сердце свое, возьмем из него мир и радость, любовь и милосердие к ближним и дальним, добрым и злым, любящим или ненавидящим нас, но обязательно ко всем и каждому, ибо все мы куплены одною ценою — драгоценной кровью Господа Иисуса Христа. Ему же слава во веки! Аминь.

1963-й год. Неделя о Самаряныне. Деян.11:19–26, 29–30

Рассеявшись от гонения, бывшего на Стефана, апостолы дошли до Филиппин и Кипра и проповедовали только иудеям. Некоторые же кипряне и киринейцы пошли в Антиохию и проповедовали эллинам. Слух об уверовавших из эллинов дошел до Иерусалимских верных, которые и послали Варнаву в Антиохию. Прибыв в Антиохию, Варнава укреплял веру в братиях и приобрел там много верующих. Затем он отправился в Таре и привел оттуда Савла, с которым они вместе в течение года проповедовали Слово Божие и собирали средства для братии, живущей в Иудее (Ин.4:5–42).

Господь наш Иисус Христос, дорогие мои, пришедший в мир спасти погибшее, оставляет девяносто девять овец дома и отправляется в дальний и трудный путь, чтобы отыскать одну заблудшую овечку. Находит ее, берет ее на плечи Свои и несет обратно в стадо, от которого она отбилась и погибла бы в одиночестве, если бы не Добрый Пастырь.

Как женщина, потерявшая драхму, тщательно обыскивает все закоулки, так Господь обходит все закоулки мира сего, города и веси, очищает от житейской грязи каждый камешек на пути Своем и ищет: не заблестит ли золото живой веры, затерявшееся в густой паутине человеческих страстей.

От купели Вифезда, где в ожидании схождения Ангела Господнего лежало множество болящих, слепых и хромых (Ин.5:2–15), Христос идет в Иудею — наипаче к погибшим овцам дома Израилева. Идет на распутия мира сего и собирает всех достойных разделить с Ним Его брачный пир. Он идет к тем, которые ждали Его, но, гонимые завистью и злобой книжников и фарисеев, не узнали Его и не приняли (Лк.1:10). Господь идет Сам и посылает учеников Своих, о чем рассказывается в отрывке Деяния святых апостолов, читаемом в неделю о Самаряныне.

Утружденный путешествием, Господь остановился отдохнуть у колодца Иаковлева близ самаринского города Сихарь. И вот, как повествует святой евангелист Иоанн, пришла на источник самарянка (Ин.4:1–42). Томимый жаждой Иисус попросил у нее пить. Удивилась женщина и сказала: «Как Ты, будучи иудеем, просишь пить у меня, самарянки? Не сообщаются иудеи с самарянами». Господь же ответил ей: «Если бы знала ты, Кто просит у тебя пить, то ты сама попросила бы у Него, и Он дал бы тебе воду жизни». — «Господи! Тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок, как Ты можешь дать воду?»

И ответил ей Иисус: «Всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять; а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником, текущим в жизнь вечную».

Поверила женщина-самарянка и попросила: «Дай мне этой воды, Господи, чтобы не приходить мне больше сюда». Поверила она по-земному, по-материальному. Она думала не о духовном, а о земном. Она еще не искала Небесного Хлеба, ее душа еще не жаждала пить из Источника неиссякаемой благодати. Она вся была поглощена думами о мирском.

Нарушительница закона, поправшая нормы человеческой морали (имевшая пять мужей и находившаяся в незаконном сожительстве с шестым), эта женщина вдруг испытывает внутреннее прозрение и, обличенная Господом в прегрешениях, говорит Ему: «Господи! Вижу, что Ты пророк».

Она не только прозрела, но и решила не останавливаться на полпути: свою внутреннюю веру самарянка старается проявить внешне, передать другим. Выслушав учение Спасителя и поклонившись Богу в духе и истине, она показывает Его своим согражданам, перед всем городом исповедует свои грехи и, раскаявшись, объявляет этого Человека Христом — обещанным Мессией, поскольку внутренним оком она увидела в Нем Бога.

Грешница-самарянка становится апостолом Христовым. Она проповедует и приводит к Нему множество верующих душ, разбуженных ее проповедью о Царстве Божьем, пришедшем в силе. Всего два дня провел Спаситель с самарянами, а сколько радости и света оставил Он по Себе. Скольких грешников из тьмы неведения вывел Он. Вывел к свету на путь веры и исповедания.

«Уже не по твоим речам веруем, — говорили самаряне женщине, — ибо сами слышали и узнали, что Он имеет в Себе глаголы вечной жизни».

Дорогие мои. Господь всегда и всюду ищет нас. Нет такого времени и нет такого места, где бы благодать Божия не искала и не находила нас. Всегда ищет нас Господь, чтобы позвать к Себе.

В храме Господь находит мытаря, на дороге к Дамаску — гонителя Савла, которого превращает в апостола языков; в доме Симона прокаженного — жену-блудницу, а на Голгофе — благоразумного разбойника.

Благодать Божия в непрестанном искании. Она находит тех, кто принимает ее всем сердцем, как женщина-самарянка. Искала эта благодать отклика и в душе Иуды, но вместо апостола обрела в нем предателя. Искала она и в сердце другого разбойника, а нашла безвозвратно погибшего хулителя.

Стоит Господ ь у сердца каждого из нас и стучит. Откройте же сердечные двери. Впустите утружденного в пути Господа н примите из Его пречистых рук полную чашу благодатной живой воды, текущей в жизнь вечную.

Живой действенной верой самарянки, как почерпалом, будем черпать эту живую воду, дабы с нею вместе прославлять щедрого Даятеля всякой благодати — Господа Иисуса. Аминь.

1963-й год. Неделя о слепом. Ин.34:1–38

Христос Воскресе!

Вот, дорогие мои, как быстро пролетает время. Как будто еще вчера мы переживали с вами величайшую скорбь Спасителя в саду Гефсиманском. В воздухе еще звучали слова молитвы «о чаше», а ученик-предатель уже приближался с толпой воинов…

Еще вчера мы мысленным взором вместе с учениками Господа следовали по трудному, кровавому пути за невинным Страдальцем на Голгофу. Изнемогая не столько под тяжестью Креста, сколько от невыносимого смрада грехов всего человечества, Господь предал Себя в «умилостивительную» жертву за грехи мира (1 Ин.2:2).

Деян.16:16–34. Ин.9:1–38.

Темничный сторож, чуть было не погубивший себя от страха, как рассказывает в сегодняшнем чтении автор Деяний Апостольских, вывел вон Павла и Силу и сказал: «Государи мои, что мне делать, чтобы спастись?» Павел же ответил: «Веруй в Господа Иисуса Христа и спасешься ты и весь дом твой» (Деян.16:30–31).

«Веруешь ли ты в Сына Божия?» — спрашивает Спаситель бывшего слепорожденного в сегодняшнем отрывке из евангельского чтения (Ин.9:35).

Дорогие мои, время течет так быстро, что мы незаметно подошли к воспоминаниям о последних днях, предшествовавших величайшему событию — воскресению Христа из мертвых.

В среду Святая Церковь приглашает еще раз в этом году прославить радостный «праздников праздник и торжество из торжеств».

Воспевая Христа Воскресшего, Святая Церковь постоянно напоминает об унижениях, скорбях и страданиях, которые Господь добровольно принял на Себя, чтобы спасти род человеческий от греха смерти и тления. Приняв Крест, гвозди, копие и смерть, «Он грехи наши Сам вознес телом Своим на древо, дабы мы, избавившись от грехов, жили для правды: ранами Его мы исцелились», — говорит апостол Петр (1 Пет.2:24).

Только заслугами крестных страданий Спасителя и верою в Его живоносное воскресение получаем мы, дорогие мои братия и сестры, укрепление ослабленных грехами сил наших, и как расслабленному при купели Вифезда Господь говорит нам: «Вот, ты выздоровел; не греши больше».

Только питаясь от неисчерпаемого источника Божественной благодати, заложенных Спасителем в таинствах и хранимых Святой Церковью, сможем мы вместе с самарянкой верою черпать живую воду, текущую в жизнь вечную.

«Веруйте в Бога и в Меня веруйте», — говорит Спаситель и в сегодняшнем евангельском отрывке об исцелении слепорожденного. Прозрев физически, он не без участия книжников и фарисеев понемногу начинает прозревать и духовно и, не зная даже в лицо своего Благодетеля, становится на Его защиту и прилюдно признает пророком.

«Грешник ли Он, не знаю, — признается бывший слепой, — одно знаю, что я был слеп, а теперь вижу… Но мы знаем, что грешников Бог не слушает».

Поэтому Господь, найдя его в толпе, спросил: «Веруешь ли ты в Сына Божия?» — «А кто Он, Господи? — отвечал бывший слепец. — Кто Он, чтобы я поверил в Него. Я всю жизнь от рождения был слепым, я не видел света, не знал солнца, луны и звезд. Мне не приходилось любоваться красотой и разнообразием полевых цветов, мне не знакома могучая красота деревьев и я еще не знаю, что собою представляет все разнообразие животного мира. До сего момента я даже не видел лица своих родителей. Откуда же, Господи, могу я знать что-либо о Сыне Божием, чтобы мне уверовать в Него?» — «И видел ты Его, и Он говорит с тобою», — ответил Господь.

«Верую, Господи!» — ответил прозревший и поклонился Ему.

Дорогие мои, этот вопрос Спасителя обращен к каждому из нас. Веруем ли мы?

Но из слов Спасителя мы знаем также, что «верующий в Него сотворит дела, которые творит Он, и больше сих сотворит» (Ин.14:12), ибо все возможно верующему.

Не задаемся ли и мы нередко вопросом: «А кто Он?» Открыты ли наши духовные очи, чтобы лицезреть Господа в творениях Его пречистых рук? Нельзя не видеть Творца и Промыслителя всяческих в грандиозности вселенной, в красоте растительного и животного мира. Нельзя не восхититься и не преклониться перед величием Создателя всего этого.

Взирая на вершину творения — человека, — на его умную душу, разве не испытываем мы благоговейного трепета и разве не видим в нем, в его духовной сущности Отца Небесного, Который так возлюбил мир, что послал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную.

«И видел ты Его, и Он говорил с тобою», — твой есть.

Каждый день мы видим Его, дорогие мои. Мы видим Его в лучах солнца, в мерцании звезд. Капли росы на лепестках цветов являют нам Его величие, а необъятная ширь небес со множеством разбросанных в мировом пространстве неведомых миров свидетельствует о Его Всемогуществе.

Мы ежедневно слышим голос Его в храме Божием, призывающий: «Кто жаждет, иди ко Мне и пей» (Ин.7:37).

Пойдемте же на этот голос, откликнемся на этот зов. В спасительных таинствах Святой Церкви приблизимся к Сыну Божию и вместе с бывшим слепцом от всего сердца скажем: «Веруем, Господи» и поклонимся Ему. Аминь.

1963-й год. Вознесение Господне

«Еже о нас исполнив смотрение и яже на земли соединив небесным, вознеслся еси во славе Христе Боже наш, никакоже отлучаяся, но пребываяй неотступно и вопия любящим Тя: Аз есмь с вами и никтоже на вы».

Дорогие братия и сестры!

Господь наш Иисус Христос в предсмертных муках на кресте, понимая, что все положенное для спасения рода человеческого уже исполнено, произнес: «Совершилось. И преклонив главу, испустил дух» (Ин.19:30).

После первых дней творения, завершая создание видимого мира, Господь в Совете Пресвятой Троицы положил сотворить человека по образу и подобию Своему. И сотворив, почил от дел Своих.

Как среди первобытного хаоса и бесформенных нагромождений, среди космических туманностей, еще ожидающих прикосновения творческой десницы Вседержителя, наступил момент покоя — субботний день, так и в завершение мук и страданий Спасителя, в самый последний миг, предваряющий рождение в нового человека, запекшиеся уста страдающего Богочеловека с облегчением прошептали: «Совершилось».

Созданный по образу и по подобию Божию, наделенный всеми благодатными дарами, получив в вечное наследие Божественный рай с деревом жизни посреди него, человек по своей воле пренебрег всеми дарами благодати божественной, забыл о древе жизни, плодами которого ему более всего надлежало питаться, постыдно предпочел плод запрещенного дерева и, преступив закон, познал грех, а грехом ввел в жизнь смерть, ибо «законом познается грех» (Рим.3:20), а «возмездием за грехи служит смерть» (Рим.6:23), — говорит апостол Павел.

Нарушив завет (Лев.26:15), человек навел на себя проклятие (Быт.27:2), ибо проклят всяк, не исполняющий закона (Втор.27:26).

Все изменилось в природе человека: из доверчивого, чистого, а потому близкого и родного Богу создания он стал боязливым, недоверчивым, отчужденным.

«Адам, где ты?» — вопрошает Господь творение свое после его падения.

«Я услышал Тебя и убоялся, ибо я наг», — отвечал Адам. Блаженны чистые сердцем, ибо очи их направлены не на то, что происходит вокруг, а внутрь себя, где они своим внутренним оком созерцают Бога.

С падением человека и изменением его природы изменилась вся земля. Проклят не только ты, но «проклята и вся земля за тебя. Терние и волчцы произрастит она тебе» (Быт.3:17–18), — говорит Господь Адаму.

Не только люди утратили детскую простоту и доверчивость, но и все остальные существа, живущие на земле: закрылись двери сладостного рая, лишил человек сам себя райского пребывания. Не сладкие плоды и не прохладные и благоуханные райские кущи обретает преступный нарушитель закона в своем земном странствии, а колючки и шипы, дневной жар и ночной холод. Теперь уже не подступают к нему с наивной доверчивостью звери и гады, но или бегут от него, или заставляют его самого спасаться бегством.

Так, захотев быть Богом, человек стал законопреступником, потерял свое богосыновнее достоинство и сделался родоначальником рабов греха, подчиняющихся своей порочной воле.

Совершилось то, чему положено было совершиться для восстановления первоначального образа человека. Закончен земной путь Христа. Сын Человеческий, пришедший в мир ради служения, окончил Свое земное странствие. Сын Божий, ставший Сыном Девы, совершил величайший акт любви к падшему человеку. Все, что предусмотрено было Высшим Советом Пресвятой Троицы в небесных сферах, исполнил Сын на земле — обновил Своей кровью человеческое естество, отторгнутое от небес грехом, и вновь соединил человека со Своей Божественной сущностью.

Человек очищен от греха. Отныне он житель не только земли, но и неба. Отныне перед человеком открыты двери Царства Божьего. Только пожелай и входи. Отныне Царство Небесное получают все кающиеся: мытари и блудницы, разбойники и грешники. Получают все желающие его, не языком только, но и самым делом, готовые идти спасительным путем благодатных заповедей Христа Бога Спасителя нашего, Который стоит в храме Божием среди нас, дорогие мои, и зовет: «Придите ко Мне: Я — Путь и Истина и Жизнь». Питайтесь и пейте из Чистого Источника благодатных таинств Церкви, ибо она — райский сад, восстановленный Моей кровью. Пейте от ее таинств, ибо они то древо жизни, плоды которого поведут вас в жизнь вечную. Только идите, только не останавливайтесь. И если вы встанете на путь Мой, который есть любовь, и взыскуете истинной правды, которая и на земле, и на небе одна — любовь, то никакое зло мира сего не будет страшно вам.

Идите путем любви, путем самопожертвования и самоотречения, идите путем, которым шел Я — ваш Учитель, Спаситель и Господь. Идите, ибо Я с вами во все дни до скончания века. Аминь.

1963-й год. Неделя всех святых

Сегодня Церковь празднует память всех святых от века, то есть от сотворения мира благоутодивших Богу.

Почему именно сейчас, в первую неделю после Сошествия Святого Духа, Церковь привлекает наше внимание к памяти всех святых. С одной стороны, это сделано для того, чтобы показать нам величие веры и силу упования ветхозаветных праведников, которые с надеждою любили и с любовью верили в пришествие обещанного Богом Спасителя мира: «Знаю, что придет Мессия, то есть Христос, — говорит самарянка Господу, — и когда придет, то возвестит нам все» (Ин.4:25).

Проходили столетия. Нарождались и умирали люди. Поколение за поколением исчезали с лица земли, а надежда на пришествие в мир обещанного Мессии все жила в сердцах лучших сынов народа Божьего.

Порой эта надежда едва теплилась. Дважды вожди еврейского народа, потеряв веру, начинали призывать языческих богов, увлекая в бездну многобожия подчиненных им людей. Но каждый раз Господь воздвигал из среды Своего народа преданного праведника, пророка, который обличениями, проповедью и даром чудотворений вновь пробуждал в народной душе веру в исполнение божественного обетования о пришествии в мир Христа, Божественного Агнца, Который спасет народ Свой от погибели, и тем самым возвращал людей от языческого идолопоклонства к вере отцов. Умирая, они уносили эту веру в могилу, а души их продолжали жить надеждою на избавление, надеждой на Спасителя, Который придет в мир и изведет их души из ада преисподнего и переселит в место вечной Правды и Истины.

И вот наконец исполнился срок ожидания. Последний пророк Ветхого Завета Креститель Иоанн, сошедши в ад после своей мученической кончины, возвестил об исполнении времен пребывавшим там праведникам. Тела их, по свидетельству святого апостола и евангелиста Матфея, «воскресли и, вышедши из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим» (Мф.27:52–53).

Соединяя празднование памяти ветхозаветных праведников с днем памяти угодивших Богу после пришествия в мир Господа Иисуса, новозаветная Церковь, с другой стороны, хочет показать нам, что она — тот спасительный рай, некогда потерянный в Ветхом Завете, а затем возвращенный нам Кровью Спасителя нашего Бога.

Апостол Павел в Послании к Евреям призывает верующих: «Подражайте вере наставников ваших» (Евр.13:7), ибо верою и только верою праведники Ветхого Завета «побеждали царства, творили правду, получали обетования и заграждали уста львов» (Евр.11:33).

Все возможно верующему, — говорит Господь Своим ученикам, — ибо «невозможное человекам возможно Богу» (Лк.18:27). Подтверждая единение Ветхозаветной Церкви с Церковью Нового Завета, Господь отверзает двери Царствия Небесного и, введя в рай ветхозаветных праведников, вводит за ними благоразумного разбойника, который признал в распятом с ним человеке Сына Божия и исповедал свою веру во всеуслышание.

И потекли за благоразумным разбойником к вратам обителей небесных вереницы тружеников Божиих, возненавидевших мир и все мирское и возлюбивших единое на потребу. Они избрали благую часть, дабы, распродав все имение свое, приобрести самую ценную жемчужину среди богатств мира — Христа. Амфитеатры и стадионы наполнялись голодными дикими зверями, на улицах городов сооружались страшные орудия пыток, палачи не успевали смывать кровь мучеников с топоров, но верующих в Христа становилось все больше.

Прошло три века, и в наступившем затишье новые тысячи возлюбивших Христа устремились в дикие пустыни, в непроходимые дебри, в глухие девственные леса, подальше от соблазнов мира сего и там, в тиши и одиночестве, приносили чистую жертву возлюбившему их и возлюбленному ими Господу, молитвою и трудом превращая сердце свое в жилище Святого Духа.

Не счесть трудов, не описать подвигов, не измерить слез и не обнять разумом тягости их жития. Ночной холод и дневной жар, недостаток воды и пищи, нападения диких зверей и набеги разбойников, борьба с воспоминаниями о покинутом мире и страшная непрерывная борьба с исконным врагом нашего спасения — диаволом.

Шли или, вернее, бежали в пустыни богатые и бедные, ученые и неученые, знатные и простолюдины, умудренные житейским опытом, и совсем юные — кто не мог не отозваться на любовь Христа.

Всех принимала к себе божественная любовь Христа. Очищала всех, кто хотел очиститься. Всех просвещала. Всех освящала силою Духа Святого. Всех наделяла удивительными благодатными дарами, соделывая в меру возраста одних апостолами, других пророками, третьих учителями. Иным любовь Христова даровала силы чудотворения, дары исцелений, силу «вспоможения», дар управления или обладания разными языками (1 Кор.12:28).

«Все же сие, — говорит апостол Павел, — производит один и тот же Дух, разделяя каждому особо, как Ему угодно», ибо дары различны, но Дух один (1 Кор.12:11–14).

«Подражайте же вере наставников ваших», — взывает к нам, дорогие мои, святой апостол Павел (Евр.13:7).

Так будем же «подражать Богу, как чада возлюбленные» (Еф.5:1). Уподобимся Христу, возлюбившему нас, и станем «жить в любви» (Еф.5:2). Да не будет среди нас «нечистоты и любостяжания», потому что «никакой блудник или нечистый, или любостяжатель, который есть идолослужитель, не имеет наследия в Царстве Христа и Бога», — учит апостол Павел (Еф.5:5).

«Подражайте мне, — говорит тот же апостол, — как я подражаю Христу» (1 Кор.4:16). «Подражайте, братия, мне и смотрите на тех, которые поступают по образу, какой имеете в нас» (Флп.3:17).

Будем же, родные мои, подражать жизни тех, кто в уподобление Богу стремился к высшему званию, веруя, что истинное наше жительство на небесах. Подражая святым подвижникам, с ними вместе будем ожидать, когда Господь наш Иисус Христос силою Духа Святого преобразит наше уничиженное тело. Аминь.

1963-й год. День свт. Николая. Отдание Святой Пасхи

Христос Воскресе!

Последний раз в этом году поздравляем мы друг друга этим радостным приветствием. Последний раз в этом году мы передаем друг другу радостную весть: «Христос Воскресе!»

Может быть, некоторые из нас не доживут до этого радостного праздника в будущем году, но, перейдя в вечную жизнь, воочию убедятся, что Христос воистину воскрес.

Но радость не покидает нас, ибо мы твердо знаем, что «словеса Господни — словеса чисты», что не ложно обещание Спасителя нашего: «У Отца Моего обителей много» и «иду приготовить место вам».

Сорок дней пробыл Господь на земле после Своего славного Воскресения. Сорок дней Он радовал учеников, являясь в разных местах. Вот мы видим Его беседующим с Марией Магдалиной. Ей первой Он повелевает возвестить о Своем Воскресении. Вот Он с группой женщин-мироносиц на пути к Иерусалиму. В беседе с ними Он напоминает о том, как предупреждал учеников о предлежащих Ему страданиях, смерти и славе Воскресения из мертвых.

В другом случае Он беседует с учениками и, понося их неверие и жестокосердие, напоминает, что «так надлежало пострадать Христу и воскреснуть из мертвых в третий день» (Лк.24:46). То Он укрепляет веру Фомы, то на пути в Эммаус разъясняет ученикам Писание, то утешает их обещанием послать Духа Святого — Утешителя, Который позже сошел на апостолов в виде огненных языков. Дух этот будет действовать в Церкви Христовой до скончания века, сообщая благодатную силу ее Святым Таинствам и ниспосылай небесное благословение всем верующим в воскресшего Господа нашего Иисуса Христа.

Веру не видевших Его воскресшим, но уверовавших по одному слову. Господь похвалил в беседе с Фомою. Господь не посрамил надежду Петра, который отрекся от Учителя, но затем раскаялся. Он щедро вознаградил апостола, вручив ему ключи Царства Небесного.

Любовь жен-мироносиц, апостола Иоанна и всех учеников своих Господь вознаградил наибольшим благословением, назвав всех возлюбивших Его Своими друзьями и братьями. Он обещал свою помощь в дни скорби всякому верующему. Он послал людям Духа Святого. Он даровал Церкви и всем верующим в Него неисчерпаемый источник радости — Свою Пречистую Матерь — Молитвенницу за наши души. Он уязвил любовью и продолжает уязвлять сердца ищущих пути восхождения на небо. Он щедро источает благодатные дары от неисчерпаемого источника, явившемся в живоносном Гробе Его.

Сияющие лучи животворящего Креста освещают путь идущих к Господу, тех, кто берет на плечи свои крест любви Христовой и, не оглядываясь, проносит его через всю жизнь. Такие люди получают от Господа благодатную помощь здесь, на земле, и нетленную радость и вечное блаженство в сообществе святых ангелов, Матери Божией и всех святых на небесах. Переселившись в райские обители, эти труженики на ниве Божией своими молитвами участвуют в делах живых, возбуждая в них веру, укрепляя надежду и разжигая любовь.

Память одного такого друга Божия, святителя и чудотворца Николая мы с вами, дорогие мои, сегодня и вспоминаем. «Правилом веры и образом кротости», учителем смирения именует Церковь этого величайшего из святых. Воздержанием, непрестанным плачем о грехах, сознанием своей нищеты духовной святитель Николай поднялся на высокую лестницу добродетельной жизни. Любовь его к Господу можно уподобить любви апостола и евангелиста Иоанна, а ревность о славе Божией сравнить с ревностью пророка Илии. Его любовь и милосердие к людям не имели границ.

Святитель Николай добродетелью и чудесами прославлен был от Бога еще при жизни, а по смерти благодать Божия преизобильно источается от его целебных мощей. Нет на земном шаре такого места, нет такой народности, где не знали бы и не прославляли великого чудотворца Николая. Его изображения можно встретить даже в хижинах язычников среди разнообразных местных божков.

Многие чудеса немедленной помощи до сих пор совершает святитель Николай, чем он стяжал славу «в бедах скорого помощника», милосердного врача, любвеобильного пастыря, защитника сирот и питателя.

Прославляя сегодня святителя Николая, мы стоим на пути к горе Елеонской, чтобы проводить нашего Господа на небо, и ожидаем от Него того небесного благословения, которым Он благословлял святых апостолов при Своем вознесении.

Помолимся же святителю и чудотворцу Николаю, чтобы он всегда ходатайствовал перед воскресшим Господом за всех нас и за наш храм, и да будет его ходатайство источником благодати Божией в нас, и да сподобит нас Господь узреть славу Его небесную, непрестанно воспеваемую ангелами, святителем Николаем и всеми святыми. Аминь.

1963-й год, 23-е июня. 4-я неделя по Пятидесятнице

«Истинно говорю вам: и в Израиле не нашел Я такой веры» (Мф.8:10). Итак, «все возможно верующему» (Мк.9:23), ибо всякий, «верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит и больше сих сотворит» (Ин.14:12). Потому «имейте веру Божию» (Мк.11:23) и тогда «чего ни будете просить в молитве», верьте, что получите — и будет вам» (Мк.11:24).

С такой вот верой на улице Капернаума подошел к Господу сотник из язычников и сказал Ему: «Господи, слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает».

Видите, дорогие мои братья и сестры, не свою нужду повергает этот язычник к ногам Спасителя, но обращает свое доброе, сострадательное сердце к чужому горю и просьбу свою возносит к Тому, Кто Сам — Милосердие и Любовь.

«Господи, слуга мой страдает» (Мф.8:6).

Как мог Спаситель не откликнуться на такую своеобразную просьбу? Как мог Он, пришедший в мир, чтобы спасти падшее создание, пройти мимо такого проявления любви к ближнему? И Господь, пораженный чувством сотника, сказал: «Я приду и исцелю его» (Мф.8:7). Ответ, который не мог не вызвать удивления у присутствующих. Сотник смущен: «Господи, я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой; но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой» (Мф.8:8).

Каким словом можно выразить смирение этой души? Каким сравнением можно наградить веру и любовь сотника? Мог ли надеяться этот язычник на подобную похвалу своей смиренной вере из уст самого Учителя, Который говорил, что Он «послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф.15:24)?

Смирение сотника не допускало и мысли, что он может быть уравнен в получении милости Божией с законными наследниками обетований Божиих из богоизбранного народа. Не было у него сознания этого права. Он имел в своем сердце только любовь к страждущему. Он носил в себе только глубокую веру во всемогущество Божие. Он смиренно полагал, что кров его дома недостоин посещения такого высокого Гостя: «Господи, я недостоин».

Как часто приходим мы к Господу с нашими просьбами? Как часто мы с вами обращаем свой зов к небу? И как часто, дорогие мои, наши голоса несут к Престолу Божиему не любовь к ближнему, не скорбь о чужом горе, не плач о людском нечестии, а наши маленькие, можно сказать, детские слезы по обиженному самолюбию, по оскорбленной гордости или отвергнутой просьбе? Мы часто проливаем слезы, когда что-либо просим, но редко смиренно благодарим Господа, когда Он благоволит исполнить нашу нужду.

Но еще реже или почти никогда у нас с вами не обнаруживается должного смирения, чтобы воздать благодарение Господу за невыполненную просьбу. Мы просим без смирения и без любви, и потому старания наши не привлекают милосердного слуха Источника Милосердия.

Проникнемся же любовью ко всякому страждущему, как проникнуто было сердце евангельского сотника. Пусть сострадание к чужому горю будет безграничным. Пусть наши голоса уносятся к небу на волнах светлой бескорыстной любви, и пусть вторит нашим голосам, уходящим ввысь, нежное звучание струи нашего смиренного, верующего сердца.

Пусть и мы, подобно сотнику, услышим Божественный Голос: «Я приду к тебе и исцелю твоего слугу». Аминь.

1963-й год, 7-е июля. Неделя 5-я по Пятидесятнице

«И вот весь город вышел навстречу Иисусу и, увидевши Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их. Тогда Он, войдя в лодку, переправился обратно» (Мф.8:34; 9, 1).

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

В прошлое воскресенье мы вместе с Господом побывали в Капернауме, где стали свидетелями необычайной веры, любви и смирения сотника. Сегодня евангелист Матфей приводит нас в страну Гергесинскую, где Господь повстречал двух бесноватых. Гонимые бесом, несчастные жили одиноко за стенами города, ютились в каменных пещерах, где горожане погребали своих мертвецов.

Озлобление бесноватых против сытых и благополучных жителей города было столь велико, что никто не решался проходить тем путем, поскольку эти бесноватые были «весьма свирепы» (Мф.8:28).

Одиночество было уделом их жизни, лишь большое стадо свиней — единственное богатство и основа жизни обитателей этой страны — бродило по берегу моря, вдалеке от убогих жилищ, скрашивая унылое существование отверженных. Но даже свиньи и пастухи боялись близко подходить к бесноватым.

Жалко стало Господу этих несчастных. «Что Тебе до нас, Иисус, Сыне Божий?» — в бешенстве закричали бесы, исповедав Божество Господа Иисуса, ибо, по слову апостола Иакова, брата Господня, «и бесы веруют и трепещут» (Иак.2:19).

«Что Тебе до нас. Пришел Ты сюда прежде времени мучить нас» (Мф.8:29). «И просили Его (Господа), — повествует далее апостол, — чтобы Он, если хочет освободить от их власти души несчастных, хотя бы «послал их в стадо свиней» (Мф.8:31).

Видите, дорогие мои, какая власть и сила у бесов, овладевших человеком, когда около него нет Бога, и насколько они бессильны противостоять воле Божией. Умоляли его бесы, дабы разрешил им войти в стадо свиное. И Господь сказал им: «Идите» (Мф.8:32).

Лишились жители страны Гергесинской своего свиного богатства, утонули взбесившиеся свиньи в морской пучине. Никого не нашли владельцы животных на пустынном берегу, кроме Господа, да двух исцеленных Им бывших бесноватых. Жаль им стало потерянного источника существования. Трудно было им отказаться от прежнего образа жизни. Не хотелось им менять пищу. Зачем пришел сюда этот Чудотворец? Почему Он все еще здесь и не уходит? Разве недостаточно Ему того, что Он уже сделал, исцелив бесноватых? По какому праву Он укоряет нашу совесть? Мы привыкли к такой жизни и не хотим ее менять. Пусть лучше Он уйдет, — роптали жители страны.

«И вот весь город вышел навстречу и, увидевши Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их», — говорится в Евангелии (Мф.8:34; 9, 1).

Вот так каждый грешник живет вдали от Бога, разводит «свиное стадо» своих страстей, услаждается этим богатством, приумножает его, питает душу этим свиным собранием и так свыкается со своим образом жизни, что не может и не хочет не только что-либо менять, но даже и думать на эту тему, и всякое напоминание об этом считает враждебным выпадом в свой адрес. Встреча с Господом или с явлением, напоминающим о Божием бытии, равносильно для него опасности лишиться своей воли, своей самости, привычной подпитки от страстей (свиного стада).

Опасность лишить себя возможности удовлетворения хотя бы одной страсти из богатого «стада» умных «свиней», вызывает в таком человеке даже не боязнь, а открытую ненависть ко всему, что может напомнить ему о Боге, о Его заповедях, о грехе и о святости. Если такого закоснелого грешника, как жителей страны Гергесинской, случайно коснется благодать Божия, то он будет упорно гнать ее от себя, чтобы только не лишиться привычного образа жизни, чтобы не расстаться и с одной страстью из большого «стада свиней». Возьмем в назидание пример из сегодняшнего евангельского чтения и убоимся накопления «свиного богатства» страстей.

Господь стоит в преддверии нашего сердца, как стоял некогда у стен города в Гергесинской стране, готовый потопить в потоке милосердия Своего любое собрание человеческих страстей. Не будем дожидаться, пока страсти окончательно заполнят наши сердца и пленят нашу волю. С помощью благодати божественных таинств начнем самостоятельно исторгать их пагубные ростки. Приложим всю нашу силу, употребим всю нашу волю на то, чтобы освободить сердце от лукавого собрания страстей, ибо только «чистые сердцем Бога узрят» (Мф.5:8).

Устремимся навстречу Господу, сами станем искать Его. Подойдем к Нему с горячей верой, такой как у сотника из Капернаума, и скажем: «Господи, душа моя тяжко страдает».

Без жалости к лукавому собранию наших страстей откроем перед Господом двери нашего сердца, чтобы Он не удалился от нас, как удалился и всегда будет удаляться от тех, кто не хочет расстаться хотя бы с одной своей страстью из большого «свиного богатства» и ожесточил свое сердце до вражды и ненависти к Богу.

Проникнемся любовью к нашей мучимой страстями душе и как сотник, сострадающий своему слуге, с глубокой верой и смирением от сознания своего недостоинства подойдем к Господу и со слезами попросим Его: «Господи, помоги нам!» И Господь обязательно поможет. Аминь.

1963-й год, 9-е июля. Празднование Тихвинской иконы Божией Матери

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

В V веке супруга императора Феодосия Младшего Евдокия принесла из Иерусалима образ Божией Матери и построила для него храм в Константинополе, который получил название Влахернского.

С началом иконоборческого движения этот образ был спрятан, но впоследствии возвращен на свое место в храме. По свидетельству историков, икона Божией Матери неоднократно покидала свое место, но по прошествии некоторого времени ее снова находили на обычном месте. Где путешествовала икона во время отсутствия, никому не известно. В 1383-м году, за семьдесят лет до взятия Константинополя турками, икона исчезла навсегда. От нее остался лишь пустой киот.

Исчезновение иконы повергло жителей греческой столицы в уныние, но все поиски были безуспепшы. А в это время на берегу Ладожского озера рыбаки, закинув сети, поразились сиянию необычайной силы, исходившему от иконы Божией Матери, которая плыла по воздуху высоко в небе. Долго созерцали это дивное видение пораженные рыбаки, пока икона Богоматери не исчезла за горизонтом. Проплыв по воздуху около тридцати километров от Ладоги, икона остановилась в селе Смольново на реке Онче. Жители селения построили часовню и поместили туда Святой Образ, и от иконы сразу было получено несколько исцелений.

Спустя некоторое время икона вновь исчезла и была обретена жителями села Вьмочениц, что в двух километрах от Смольново. Здесь также для иконы была устроена сперва часовня, а затем церковь. От образа начала исходить обильная благодать и исцеления различных недугов. Но и на этом месте икона оставалась недолго. Поднявшись на воздух, она покинула устроенный для нее храм, тем самым как бы выражая желание, чтобы в ее честь сооружали как можно больше церквей.

Матерь Божия неоднократно переносила Свой образ из одного места в другое, везде изливая токи чудесных исцелений. И во всех местах, где только она благоволила останавливать Свой чудотворный образ, верующие строили часовни и храмы.

Наконец, после долгих поисков постоянного местопребывания, икона на легком облаке по воздуху прибыла к реке Тихвинке близ города Тихвина, где и остановилась. На месте явления, в начале 16-го века, великий князь Василий Иванович построил каменный храм. В 1560-м году сын Василия Ивановича, царь Иван Грозный, посетил Тихвин и приказал устроить при храме мужской монастырь.

Обильным потоком, как от источника живой воды, истекали чудеса от иконы Богоматери. Летопись города Тихвина хранит об этом множество свидетельств. Так, свидетельствует летописец, многие слепые становились зрячими, глухие начинали слышать, расслабленные укреплялись, немые обретали дар речи. Каждый по нужде получал через святой образ помощь Божией Матери. Наиболее примечательным из чудес была помощь, оказанная Богородицей инокам обители в борьбе против шведов.

Тихвинская икона Божией Матери настолько прославилась чудесами, исходившими не только от ее подлинника, но и от списков, что буквально по всем городам распространились ее копии, а во многих местах в честь Ее образа были воздвигнуты храмы.

Из наиболее известных изображений Тихвинской Божией Матери, прославившихся чудесами, известны иконы: в Новгороде, в г. Цывильске Казанской области, в Твери, в г. Землянске Воронежской области, в г. Данково Рязанской области, в Исаакиевском соборе Санкт-Петербурга, в Москве и во многих других местах необъятной России. Всем протягивает руку помощи Усердная Заступница рода христианского. Всякий верующий получает от Нее благодатное содействие и обретает в Ней твердую опору. Нет ни одного, кто не был бы услышан Тою, Которую мы именуем Прибежищем всех христиан.

Для одних Она — Утоление печали. Для других — Нечаянная Радость, иным Она — Взыскание погибших, кому-то — Всех Скорбящих Радость. И всем нам в равной степени — Матерь Божия и Матерь милосердия, из глубины грехов и от всякого злого обстояния незримо нас отвращающая.

Да покроет же всех нас Своею ризою Пресвятая Богородица и да распрострет Она Свой небесный покров над всеми вами. Аминь.

1963-й год, 31-е января. Лк.18:35-43; 1Тим.1:15-16

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Как кратко и в то же время предельно звучат поучительные слова апостола Павла из сегодняшнего чтения: «Верно и всякого приятия достойно слово, — пишет он своему любимому ученику Тимофею, — что Христос пришел в мир спасти грешников, из которых я первый. Но для того я и помилован, чтоб Иисус Христос во мне первом показал все долготерпение, в пример тем, которые будут веровать в Него в жизни вечной».

Верно и всякого приятия достойно слово, — присоединимся мы к свидетельству апостола, — что Господь наш Иисус всякому грешнику желает спасения и приведения его в разум истины.

«Спасение в жизнь вечную». Каждый человек, хочет он того или нет, хотя бы раз в жизни обязательно сталкивается с проблемой вечности. Одни мысль о вечности связывают с земным существованием и думают, что их дела на земле сохранят о них славу в памяти потомков, забывая, что и память потомков ограничена одним — двумя поколениями. К тому же нередко случается, что дела отцов вызывают у потомков вместо благодарности суровое осуждение.

К сожалению, большинство из этих приверженцев земной славы не знают, да и не хотят знать апостола Петра, который учил: «Придет же день Господень, и тогда небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля же и все дела на ней (то есть все, что создано человеком) сгорят» (2 Пет.3:10).

«Если все это так разрушится, — обращается далее апостол Петр к тем, кто, как и мы, верит, что после земной жизни предстоит переход в иную, вечную жизнь, — то какими должно быть в святой жизни и благочестии вам, ожидающим и желающим пришествия дня Божия?» Поэтому, возлюбленные, ожидая сего, «потщитесь явиться пред Ним (то есть, пред Богом) не оскверненными и непорочными в мире. И долготерпение Господа нашего почитайте спасением» (2 Пет.3:11–15).

Об этом же долготерпении Божием говорит нам сегодня и апостол Павел. «Для того я и помилован, — пишет он к Тимофею, — чтоб Иисус Христос во мне первом показал все долготерпение» (1 Тим.1:16). Спросят, для чего? А для того, чтобы апостола Павла сделать примером для тех, кто пожелает получить жизнь вечную через веру в Господа Иисуса Христа, Спасителя мира.

Мы здесь все верующие и, вероятно, нет среди нас ни одного, кто не связывал бы свою веру с мыслью о вечности и уж, конечно, нет среди нас ни одного, кто ради будущего пренебрег бы настоящим, кто, заботясь о вечности, небрежно или с леностью относился бы к обязанностям настоящей, земной жизни, поскольку каждый знает, что деятельность наша, которую мы совершаем на земле во славу Бога по евангельскому учению, — эта деятельность, хотя и выражается в единицах тленной материи, но создает нам нетленные духовные богатства на небесах, где, как учит Спаситель, «вор не приближается и где моль не съедает» (Лк.12:33).

Но все ли ищут пути к Царству вечной жизни? Верим ли мы единодушно в наступление для Господнего, о котором говорит апостол Петр? Ведь и юноша Савл был верующим и ради этой веры стал гонителем новозаветной Церкви. И тысячи людей, толпами окружавшие Спасителя, тоже были верующими, но вера их была ограничена одним желанием — увидеть очередное чудо.

Несомненно, верующим был и тот слепец у стен Иерихона, об исцелении которого мы слышали сегодня в Евангелии от Луки. Слепец этот был нищ, жил милостыней, побираясь на дороге близ Иерихона. Он верили ждал — чего? С терпением, присущим бездеятельным и обреченным на страдания людям, слепец ожидал прохожего, который подаст.

Все эти примеры я привел для того, чтобы вам стало ясно, что не всякая вера ведет к вечной жизни, но только та, которая, как наставляет апостол Петр, сопровождается святостью жизни, благочестием, непорочностью и неоскверненностью от мирских дел. То есть такая вера, которая выражается не в пассивно-безнадежной бездеятельности, как у иерихонского слепого, и не поверхностная вера любопытствующей толпы, повсюду следовавшей за Христом в ожидании нового чуда, а вера, сочетаемая с практическими делами. Мы знаем, что поначалу заблуждавшийся юноша Савл благодатью Христовой из гонителя стал ревностным поборником евангельского учения — апостолом Павлом. Мы слышали и о том, что терпение слепого нищего было вознаграждено Спасителем, поскольку он враз изменился, едва почувствовав, что мимо проходит Иисус. Его вопли вызвали негодование толпы, зато привлекли благодать Божию.

Зададим себе вопрос: а на кого похожи мы сами? На тех, кто ходит за Христом, на людей из толпы, которые пытаются заглушить вопли слепых, желающих презрения? Или же на слепцов у стен Иерихона, довольствующихся подаяниями в виде скромных земных утех?

Если мы — люди из толпы, то не будем мешать слепым звать Господа. Если же мы — слепые, то не смущаясь будем еще громче взывать к Господу, и когда Он подойдет и спросит: «Что вы хотите от Меня?» — мы Ему скажем: «Господи, чтобы нам прозреть». Аминь.

1965-й год, 4-е февраля

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Задавались ли мы вопросом, что означает воскресение? Какое состояние организма или человеческого духа характеризует это явление? Ведь очень часто мы слышали от других (или даже сами когда-то переживали) о состоянии, когда после тяжелых душевных переживаний на сердце вдруг становится светло, легко и радостно, и тогда человек чувствует, будто воскрес духом.

Апостол Павел в Послании к Коринфянам о воскресении мертвых говорит так: «Во мгновение ока, при последней трубе (то есть когда вострубит Архангел), мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему (то есть телу) надлежит облечься в нетление и смертному сему (телу) облечься в бессмертие» (1 Кор.15:52–53).

«В мгновение ока все изменимся, — учит Апостол языков, — следовательно, воскреснуть — значит измениться, стать совсем не тем, чем мы были до этого, причем это изменение будет касаться не внешней формы, но внутреннего содержания. После общего воскресения внешне мы останемся такими, как сейчас, но приобретем новые свойства и содержание».

На горе Фавор Господь показал ученикам Свою славу — ту славу, которую получат праведники в день воскресения мертвых. Апостол Марк так описывает это событие: «Одежды его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить» (Мк.9:3); а евангелист Матфей дополняет: «И просияло лице Его как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет» (Мф.17:2).

И апостол Павел свидетельствует: но скажет кто-нибудь — как воскреснут мертвые? И в каком теле придут? — то я отвечу ему: — Безрассудный! То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет; и когда ты сеешь не тело будущее, а голое зерно. А из зерна вырастает тело будущее, какое Бог даст ему, — каждому семени свое. Так будет и в воскресение мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении. Сеется тело душевное, возрастает тело духовное, потому что плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия (см. 1 Кор.15:35–51).

«Говорю вам тайну, — продолжает апостол Павел, — не все мы умрем, но все изменимся».

Итак, воскреснуть — значит измениться.

Часто в храме или при погребении усопшего мы слышим слова Спасителя: «Истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь» (Ин.5:24).

Слышать-то слышим, но отзываются ли они в нашем сердце? А ведь Господь обращается ко всем жителям земли. Его слова означают, что всякий, кто слушает Евангелие и верует в Него, уже перешел от смерти в жизнь!

Говоря так, Господь утверждает нас в мысли, что каждый человек, принявший евангельское слово и крестившийся во Имя Отца и Сына и Святого Духа, воскресает духовным воскресением и от смерти греха переходит к свету жизни, о чем Сам Господь говорит: «Я — свет миру, кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Ин.8:12). Ведь «Отец любит Сына и все дал в руку Его», а потому «верующий в Сына имеет жизнь вечную; а не верующий в Сына не увидит жизни» (Ин.3:35–36).

Итак, воскреснуть — значит измениться внутренне. Воскреснуть духовно — означает изменить свое духовное естество, оставить грех и встать на путь добра. Воскреснуть духовно — это значит переродиться так, как переродился мытарь Закхей или молодой Савл — сперва гонитель церкви Божией, затем — проповедник слова Божия, великий апостол Павел.

Воскреснуть телом также значит измениться внутренне.

Воскреснуть телесно — это потерять свойства тленного тела, потому что, как утверждает апостол: «Плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия».

Воскреснуть телесно — значит получить новые телесные свойства, которые будут даны верующим в день общего воскресения. Каковы будут эти свойства, зависит от нас с вами.

Господь, Который желает спасения каждому человеку, приоткрывает завесу нашей будущей судьбы и говорит: «И изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло в воскресение осуждения» (Ин.5:29).

Дай Господи, чтобы каждому из нас в день общего воскресения мертвых быть в числе тех, кто восстанет к вечной жизни во Христе. Аминь.

Понедельник 19-е июня 1967 г. День Святого Духа

Сегодня мы празднуем день рождения нашей матери — Святой Церкви. Закончилось время спасительного служения Сына Божия. Сын Божий по плоти стал Сыном Человеческим, чтобы подобием плоти греховной осудить грех во плоти и дать верующим в Него закон духа и благодати.

Святой апостол и евангелист Иоанн говорит: «Закон был дан Моисеем, благодать же явилась чрез Иисуса Христа. Чудом воскресения Господь явил миру славу своего Божества, а Вознесением на небо показал, какую славу получит всякий верующий в Него, если будет жить по духу, а не по плоти. Истекло время служения Спасителя роду человеческому, но не окончилась Его попечительная забота о каждом из нас. Если Бог, как учил Спаситель, заботится о всякой травке, то насколько больше Он заботится о человеке. Если каждый волос у него имеет цену, то сколь более Он ценит душу человеческую, за искупление которой Он заплатил страшную цену божественной крови.

Готовя своих учеников к предстоящей разлуке, Господь говорил им: «Лучше, если я уйду от вас, потому что, когда Я пойду к Отцу Моему, то Духа Утешителя пошлю к вам от Отца, Который и наставит вас на всякую истину. Вы же сидите во граде Иерусалиме, пока не облечетесь силою свыше» (Ин.24:49).

Мы знаем из Книги деяний апостольских, что ученики со дня Вознесения Господа до дня Сошествия Святого Духа единодушно пребывали в Сионской горнице в молитве и терпеливом ожидании наступления обещанного дня. Когда, наконец, на пятидесятый день после славного Воскресения внезапно раздался шум и Дух Святой почил на каждом в виде огненных языков, то внешность учеников не изменилась — изменилась их духовная сущность. Простецы стали мудрецами, смелость сменила робость, и неискушенные в науках пастухи превратились в проповедников Воскресения Христова и понесли евангельское учение на разных языках и наречиях. Дух Святой, почивши в день Пятидесятницы на членах родившейся Церкви (их было около ста двадцати человек), пребывает в каждом из нас — тех, кто смыл прародительский грех крещением и получил благодать через Таинство Миропомазания. Наше естество приобрело духовное качество — способность противоборствовать искушениям и соблазнам мира, плоти и диавола. В этом нам особенно помогает святая мать Церковь, в которой непрестанно действует вечно оживотворяющая, всегда обновляющая и непрестанно восполняющая благодать Святого Духа.

Естественно возникает вопрос: «Почему в наше время не наблюдаем мы столь явное присутствие Духа Божия, как это было в день Пятидесятницы?» Почему нет, я бы сказал, такой концентрации божественной силы, какую мы видим у апостолов? Потому что среди нас нет того единства, какое царило среди учеников Христовых, когда они пребывали в Сионской горнице. Мы с вами тоже ученики Христовы. Так же как и апостолы, мы собираемся в храмах и возносим молитвы. Но где наше единодушие? Где любовь и надежда? Где преданность воле Божией и терпение, которыми обладали святые учителя? Среди нас царит разделение, а не единство. Мы стараемся волю Божию заменить своей порочной волей. Вместо терпеливой покорности Богу, над нами властвуют сомнение и маловерие. Потому-то и не являет нам Бог Своего присутствия видимым образом, хотя и не перестает действовать в Церкви Христовой почти две тысячи лет. Он действует среди нас, когда мы совершаем молитву, особенно в Церкви. Очищает нас, когда мы приносим покаяние. Освящает, когда мы участвуем в таинствах. Обожествляет и оживотворяет, когда мы соединяемся с Ним в Таинстве Святого Причастия, и каждый раз воскрешает к новой благодатной жизни во Христе Иисусе, Господе нашем. Аминь.

Письма отца Владимира Смирнова духовным детям

Полтава

16 августа 1966 г.

Дорогие о Господе матушка и Л.

Мир вам и Божие благословение, и не только вам, но и всем, иже окрест вас суть. Отцам же Вашим, преподобнейшему Сергию и благочестивейшему Леониду, нижайший поклон и братское целование. Радуйтесь о Господе и паки радуйтесь и непрестанно благодарите Его милосердие, что не прекращает Он изливать на Свое создание источник благодеяний и еще держит открытыми двери и ожидает, когда же наконец опомнимся и придем к дому Отчему от суеты мира и житейских дрязг.

Вот уже половина моего отпуска миновала, а я только начинаю отдыхать. Окраина Полтавы застроена небольшими домиками и стоит на берегу небольшой речки Ворсклы. По берегам ее небольшой, но довольно красивый лес. Жара здесь доходит до 44 градусов, поэтому единственное спасение в воде. От нашего пристанища до реки — 8-10 минут. Замечательнее всего то, что на половине этого пути стоит маленький деревянный храмик, служба в котором бывает только по праздникам и воскресным дням. Быть там нам еще не удалось, но в городском соборе мы уже побывали. Остановились мы в доме, хозяева которого целый день отсутствуют, и потому тишина у нас отменная, и свобода действий неограниченная.

Мы с Зиной пока здоровы и мечтаем не только сохранить, но еще и улучшить свое здоровье, несмотря на наступившие постные дни. Поздравляем вас всех с праздником Преображения Господня и желаем светлой радости от облистания Божественного света ваших светлых и любящих душ. Зина всех целует. Я же всем поименно шлю благословение Божие.

10 сентября 1970 г.

Господь наш Иисус Христос — Царь и Бог мира да охранит жилище ваше и души ваши от нестроения, раздоров и недовольства друг другом, мои милые, любимые детки, П. и Н. Не однажды говаривал я вам, родные мои, сколь губительно отзываются на будущей участи нестроения, в которых пребывает душа, живя в теле. Привыкнув на земле ко всем и ко всему относиться с завистью и подозрительностью, такая душа приобретает привычку ко всему и ко всем относиться враждебно и, еще будучи в теле, из светлой, какой ее сотворил Бог, делается темной, подобно злым демонам. Горе такой душе, если она не спохватится и вовремя не покается. Горькая участь ожидает душу, которая сама пожелала уйти от светлых селений райских и, питаясь от рук демонских, добровольно приготовила себе место в преисподней! Молю Господа, да не допустит Он, Милостивый, злым демонам погубить души ваши, за которые Он на кресте пролил Свою пречистую кровь. К тому призывает вас, родные мои, и апостол Павел: «Вот вы крестились во имя Господа Иисуса и получили благодать Святого Духа, и отказались от служения диаволу и страстям его, чтобы полностью обновиться и быть уже новым творением, новым человеком, который отказался от греха, и, облекшись во Христа, дал обещание жить по Его святейшим заповедям». Вот этой жизни и поступков ваших по заповедям Божиим ожидаю от вас, родные мои.

Помощницей в вашем стремлении иметь снисходительность друг к другу и поддерживать друг друга, жить в единомыслии, в мире и любви даю вам Матерь Божию и поручаю вас Ее покрову.

Дорогая П.

Радость моя, как-то ты съездила к своим? Знаю, что не радость встретила ты в своей поездке, а скорбные слезы и печаль твоих родных. Жизнь на земле полна скорбей, и для некоторых, как Н. и его семьи, страдания возвращают зло, посеянное ими ранее. Так, например, если ниву засеять неочищенным зерном, то на ней вырастет полно сорной травы, и придется нерадивому землепапщу собирать мусор вместо доброго урожая. Для других, как, например, для П. или для тебя, родная, эти скорби служат напоминанием о том, как тщательно должны мы следить, чтобы не только худое дело, но даже и слово худое или злое не исходило бы от нас, с одной стороны, а с другой — эти скорби должны вызывать в нас сострадательное чувство любви, которым мы будем очищать и свою греховную нечистоту и облегчать скорбь терпящих скорби. В этом мире, радость моя, и скорби, и радости следуют рука об руку, и бывает так, что радость одного вызывает скорбь у другого, заражая его завистью; или же скорбь одного вызывает злорадство другого. Господь пришел на землю, чтобы научить нас радоваться с радующимися и в сострадании плакать с плачущими. Что служит причиной радости ангелов небесных? Господь Сам говорит нам, что причиной радости ангелов на небесах служит покаяние грешников на земле.

Значит, чтобы доставить радость Самому Господу и всем святым ангелам, нам с тобой, родная моя, нужно скорбеть, нужно много проливать слез в покаянии, и тогда мы исполним повеление Божие, ибо мы, по слову апостола, не себе должны угождать, но ближним своим. Вот и ты, дорогая моя, ощутишь радость, и сердце твое согреется, если не будешь ожидать, пока другие доставят тебе радость и послужат тебе, но, не ожидая ни от кого утешения, сама первая понесешь радость и утешение ближним и дальним, родным и чужим. В этом да поможет тебе Господь и Матерь Божия. Ее всесильному покрову вручаю тебя, моя радость.

С любовью, д/о протоиерей Владимир.

Самарканд

16 сентября 1970 года.

Христос да утешит вас, родные мои матушка Мария и Л.!

Только сейчас, после полуденного отдыха, получил ваше совместное письмо. Напрасно Л. уверяет меня, что у меня есть близкие и дальние духовные друзья и дети. Ни тех, ни других — то есть ни близких, ни дальних я не имею. Всех люблю, все мне близки и никто не может меня упрекнуть в том, что страдания и скорбь приходят к вам по причине моего забвения, пренебрежения или просто предпочтения одного другим. Скорее всего, и это бывает часто, когда вы, духовные дети, заставляете страдать мое собственное сердце по причине ли недоверия ко мне и моим словам или же по причине несоответствия намерений с поступками некоторых из вас. Никому, конечно, не видно, как кровоточит сердце духовного отца, когда он видит, что ни слова, ни примеры его не достигают цели, как тонет «глас вопиющего» среди человеческого равнодушия, сомнения. Я послал письмо в Москву, не предполагая, что оно придет после твоего отъезда. Очень рад, что ты отдыхаешь в хорошую погоду, но не рад и прямо скажу — совсем недоволен твоим отношением к «новому» батюшке, чем ты заражаешь и окружающих, привыкших на все смотреть твоими глазами. Ничего нет удивительного в том, что служение о. М. не такое, как у о. С., но ведь служение о. С. за последние годы не нравилось ни тебе, ни Марии, а от вас недовольство перешло и к другим. Что же ищете вы и как можете составить мнение о новом священнике, когда не видели его еще как следует? Кроме того, комукому, а уж нам-то стыдно сопротивляться воле Божией. Если не остальные, то вы с Марией должны понимать, что не без промысла Божия совершились эти перемены. Какова цель этого промысла, мы не знаем, но я думаю — для полного смирения возгордившихся умов. Я посоветовал бы тебе только решительно отстраниться от обсуждения создавшейся обстановки в храме и своим примером вернуть в храм тех, кто «не хочет ходить на службы о. М.». Марии: если ее желание оставить храм объясняется усталостью и плохим здоровьем, то благословляется перерыв в посещении храма на два месяца, а затем возвращение в него, но не в алтарь. Если же причиной ее желания оставить алтарь, но не храм, является неприязнь к новому настоятелю, то это можно сделать ей после Введения во храм Пресвятой Богородицы. Хотя Насте, старосте, я и не могу давать рекомендации, но хотел бы, чтобы вы передали ей мой совет быть посдержаннее с о. М. Прежде нужно узнать человека, а потом открывать ему все, дабы впоследствии не сожалеть и не высказывать недовольство.

Двенадцатого сентября, в субботу, батюшку о. Иоанна выписали домой, а перед этим его и сажали, и водили по палате. Передайте мой привет и благословение всем знающим меня. Сегодня третий раз служил Литургию. Послужу еще 19, 21 и 27 сентября, а 28 сентября вечером должен быть уже в Москве, если Господу будет угодно. О. Серафим шлет свое благословение. Матушка Евдокия, А. П. и В. шлют свои приветы. Я же, который по вашим словам, «совсем забыл о вас», шлю свое отеческое благословение и вручаю вас всех попечительной заботе Матери Божией и Ее пречистому покрову.

Христос с Вами.

Любящий д/о В.

19 сентября

Самарканд

Сегодня канун празднества Рождества Богородицы, в церкви идет всенощная, а я остался дома, с одной стороны, потому что помылся в бане и невысохшим не хотел идти на службу, а с другой — потому что решил сесть за письмо. Спасибо тебе, родная, что написала нам о московской жизни. Слава Богу, что вы все живы и здоровы, и по милости Божией, благополучны. Дай Господ и в этом благополучии увидеть вас всех, когда вернемся домой, если это будет угодно Богу. Отдыхаем мы очень хорошо в кругу добрых, внимательных, любящих людей, которые не устают изобретать способы создать нам как можно больше удобств и доставить удовольствие.

Поздравляю всех моих горячо любимых детей с праздником Рождества Богородицы и с надвигающимся праздником для Воздвижения Честного Животворящего Креста. Мне хочется обратить ваше внимание на то, что как ни далеко по времени отстоят эти два события в жизни человечества, они тем не менее связываются в одно целое планом божественного промысла о спасении человека, уклонившегося в сторону своевластия и отпадшего от благодатного водительства Божия.

Бог желает не погибели Своего создания, но чтобы всякая душа человеческая получила бы вечную радость соцарствования со Христом. В осуществлении этого замысла неплодная утроба праведной Анны произвела на свет Деву чистую от семени заматеревшего в своих годах старца Иоакима.

Чудо — разрешение от неплодства — последовало вслед за обещанием престарелой четы посвятить Богу то, чего они не считали своим. Исполнив обещанное, они открыли путь к новому чуду Благовестия о непорочном зачатии и рождении от Духа Святого и богоданной отроковицы Девы Марии прежде всех век рожденного Сына Божия, воплотившегося ради нашего с Вами спасения. Какое несоответствие, по нашему человеческому рассуждению, в историческом ходе событий, вспоминаемых нами. Анна рождает человечеству Деву, из которой произошел Плод в пищу и наслаждение вечной жизни для всякого хотящего и ищущего этой жизни. Недаром устами пророка Господь говорит: «Пути Мои не пути ваши и мысли ваши далеко отстоят от мыслей Моих». А Церковь, прославляя Божию Матерь, называет Ее Нивой, произрастившей спасительный миру Колос, из Которого испечется Хлеб, питающий вселенную.

Правильно говорит о. Таврион о мироспасительном служении Божественной Литургии, потому что, предлагая верующим Божественное Тело и Кровь Господа нашего Иисуса Христа, Святая Церковь совершает пресуществление естественных даров — хлеба и вина в истинное Тело и Кровь Господа и, вознося Святую Чашу, приносит их за всех и за вся, то есть за весь мир и за все человечество, жившее, живущее и имеющее жить в будущих веках. Празднуя сегодня день Рождества Богородицы, мы обязательно должны причаститься, так как в мир пришло Чудо из чудес, открывшее нам чудесный путь служения Богу и миру в Божественной Литургии и позволившее еще здесь на земле вкушать божественное Тело и спасительную Кровь в очищение и освящение наше для будущей жизни от «Класа неоранного яве».

Всех благословляю благословением небесным. Всех обнимаю и приветствую в этот светлый и радостный день праздника Божией Матери. Пусть Источник нашего спасения, родные мои, всю жизнь будет источником радостей духовных, направляющих путь Ваш в вечные обители Небесного Отца.

Любящий всех вас любовью Христовой.

Ваш духовный отец В.

Дорогая Матушка.

С праздником пришествия в мир Христа — Спасителя и Божественного явления Святой Троицы — поздравляю тебя и всех сущих около тебя. Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума. Как умное солнце, осияя родившийся ныне Богомладенец Христос Светом Своего Божества осветил дремавший дотоле мир. Величие этого события настолько неизмеримо, что слово человеческое не может его описать или разъяснить. Можно ли себе представить, что Творец, оскорбленный в Своем величии непослушанием наших прародителей, вновь открыл небо и сквозь малую дверь пустил на землю вестника, с радостью возвестившего Преблагословенной: «Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою». Можно ли проследить слабым нашим умом, как постепенно расширялась небесная дверь и достигла размера небесных врат? Можно ли грешному, неочищенному покаянием сердцу созерцать явление славы Божией сходящей на землю в сопровождении целого воинства небесных сил, чтобы освятить ее Своим пришествием, дать мир и благословение падшему созданию?

Поистине, далеки мы от тех простых вифлеемских пастухов, которые в ночи несли свою вахту, бодрствовали в исполнении своего служения. Но вот пришел день явления в мир Истинного Солнца и те, кто бодрствовал в ночи, удостоились первыми встретить наступление нового, вечного, благодатного дня Божия благоволения. «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение!» — раздается ангельская песнь в отверстых небесах. «Возьмите врата князи ваша, и возьмитеся врата вечная и внидет Царь Славы!» Возьмите же и вы врата князи ваша — закройте вход страстям, которые как князи и владыки царствуют над вами. Покайтесь, очиститесь от скверны грехов ваших. Прямыми сделайте стези ваши и утвердите врата вечности, сквозь которые вступит Господь в сердце ваше. Небо открыто вот уже две тысячи лет, но входят туда только кающиеся грешники, потому что лишь чистые сердцем узрят Бога.

А мы, крестившиеся во имя Христово и обручившие душу свою с Богомладенцем Иисусом, обещали Ему терпеливо нести стражу (служение) в сумраке земного жития. Не дремлем ли? Не затмился ли ум наш? Не смежились ли наши очи под тяжестью обуревающих нас страстей? Поистине мы подобны тем жителям Вифлеема, которые беспечно спали в эту божественную ночь. Но родившийся Христос пришел на землю, чтобы каждому дать Свое благоволение, чтобы каждого привлечь к Себе. Вот о чем говорит нам этот праздник. К покаянию зовет нас Богомладенец Христос, лежащий сегодня в яслях, как самый последний из бедняков. Своей младенческой беспомощностью Он являет нам силу Божию, которая может с Его помощью совершаться и в нашей человеческой немощи.

Очень желаю, радость моя, чтобы и в твоей душе не угасал огонь покаяния, пламенем своим очищающий наше сердце и делая его способным воспринять благодатное явление светлого ангельского воинства, сопровождающего Владыку нашего и Господа Иисуса, грядущего на землю твоего сердца. Впрочем, не только твоего, но и на землю моего сердца и всех других, кто не перестает приносить Господу искреннее покаяние. Вот этого-то искреннего покаяния я желаю, дорогая моя матушка, не только тебе, но и тем, кто окружает тебя. Пусть Господь дарует всем вам, дорогие мои, радость и духовное счастье не только в эти светлые дни, но и во все дни вашей жизни. Вместе со всеми поздравляю с великим праздником и двух Марий. Желаю им также радости и мира душевного, который всегда свидетельствует о живущем в сердце Духе Божием. Особо прошу передать мое братское лобзание дорогому и любимому батюшке о. Сергию с пожеланием ему многих лет благодатного служения на пользу душевного спасения всех вас, любящих храм Пресвятой Богородицы. Ее же молитвы и небесное благословение дя преизобилует в жизни Вашей.

Передай поклон и поздравление с Великим Праздником дорогому о. Леониду с его матушкой.

Христос с тобой, радость моя.

Недостойный иерей и отец твой духовный

Владимир.

Милость Божия и благословение Божие и любовь моя всегда да будут с тобою, радость моя, дорогое дитя мое, оторванное от меня своей болезнью. Не в состоянии навестить тебя, я, к сожалению, могу пользоваться только рассказами общих наших друзей, которым более, чем мне, фортуна благоприятствует в личном общении с тобой. От них только и узнаю о состоянии твоего здоровья. Знаю, как тяжело тебе, родная моя, нести крест твоей болезни. Однако тягость эта становится легче, если мы с верою сознаем в сердце, что помощником себе в скорбях всегда имеем Основоположника нашего спасения, Который по молитвам всех любящих тебя и сострадающих тебе да пошлет тебе благодать, силу, крепость и мужество.

Моя же недостойная молитва к Нему о тебе, родная, будет всегда с тобой в настоящем и будущем веке.

Крепко целую тебя и прижимаю к своему любящему старческому сердцу.

Христос с тобой и молитва моя всегда.

С любовью.

В. Смирнов.

Дорогая А. Д.

Мир Вам и Божие благословение от преизбыточествующего Источника любви Небесного Отца, Который так возлюбил мир, что Сына Своего Единородного отдал, чтобы Им и через Него, через страдания Его и Кровь на Голгофе каждый верующий получил бы возможность быть соучастником Его Воскресения. Вероятно, Вы удивитесь, получив это письмо. Однако желание побеседовать с Вами возникло у меня после прочтения мыслей приснопамятного о. А. (А. Ельчанинова) из его дневника, обращенных не только к Вам, его духовной дочери, но и ко всякому искренне верующему христианину.

Вам больше, чем кому-либо знакома его жизнь. Вам выпало счастье слышать из уст в уста его живое слово о христианской любви. Как и ко всем своим духовным детям, он обращался к Вам с призывом держать открытым свое сердце для свободного обитания в нем Христа. И в Вас именно, как одной из духовных чад, полагал он надежду на свое вечное прославление в небесах. Владыка Антоний (Блюм) говорит, что если простой христианин оправдывается от своих слов, то священник может оправдываться только теми плодами, которые вырастут от посева семени божественного Слова, брошенного им на сердечную почву своих духовных детей. Значит, каждое духовное дитя ответственно за прославление своего духовного руководителя на небесах. Недаром Господь призывает своих последователей слушаться наставников. И конечно, как всякий священник, отец Александр в первую очередь призывал к покаянию, ибо и Сын Человеческий свою первую евангельскую проповедь начал с призыва к покаянию: «Покайтесь, потому что приблизилось Царствие Божие».

И когда о. Александр говорил, что нельзя врачевать чужие души, не излечив прежде себя самого, то это свидетельствует о его огромном опыте в очищении и исправлении греховной природы человеческого духа.

«Приблизилось Царствие Божие». Приближение Царствия Божия, несомненно, означает приближение или реальное присутствие Самого Христа вблизи человека, который ищет этого присутствия по слову псалмопевца: «От лица Твоего (то есть от Твоей непосредственной близости ко мне) камо бежу; аще взыду на небо, Ты тамо еси; аще сниду во ад, тамо еси, аще возьму крыле мои рано и вселюся в последних моря, и тамо бо рука Твоя наставит мя и удержит мя десница твоя»; и далее: «Не соделанное мое видеста очи Твои, и в книге Твоей вси напишутся». Но встреча с Христом и приближение к Христу обуславливаются необходимостью духовного возрождения для благодатного восхождения человека по лестнице добродетелей к дверям брачного чертога Небесного Жениха — Христа. И блаженна душа, которая будет иметь достаточный запас елея для поддержания огня в светильнике своего земного бытия. Такой душе не повредит даже краткая «дремота», если ослабеют ее физические силы в ожидании запоздавшего со своим приходом Небесного Жениха. А если елея недостаточно, то нужно «бодрствовать», как говорит Спаситель, то есть приобретать его, приобретать с излишком, не жалея сил, жертвуя всем в этом мире ради того, чтобы путь нашего восхождения к возлюбившему нас Христу был радостен и светел.

Цель христианской жизни, родная моя А Д., преподобный Серафим (Саровский) полагает в стяжании Святого Духа, высшим проявлением которого является духовное и материальное соединение человеческого существа с возлюбленным Господом в Таинстве Святой Евхаристии. Путь же к нему лежит через таинство покаяния. «Блаженны чистые сердцем». Они не только узрят, но и примут Господа в себя, соединив свое человеческое существо с Его богочеловеческим, очистив в благодатном пламени божественного Тела и Крови Христовых всякую скверну нашей человеческой «самости».

Посылая Своих учеников «приготовить Ему путь», Господь стремился облегчить общение с жителями городов, которые Он посещал. Точно так же Бог посылает священника приготовить Ему путь — исповедью подготовить человека к «приходу» Господа. И если мы желаем быть с Господом, то Господь придет к нам в дом и будет «вечерять» с нами и преподаст Себя в том виде, в котором мы сможем Его принять. Лишь бы только вера наша была верою кровоточивой женщины, обладала бы смирением женщины-хананеянки и не уступила бы в стойкости вере сотника, у которого умирал слуга.

Все это соответствует наставлениями Вашего покойного духовного отца Александра: бодрствовать и почаще соединяться с Господом в Таинстве Причастия. Не бойтесь трудностей. Не истощится сила чудотворения Господа, претворившего однажды воду в вино и ежедневно на Литургии претворяющего вино в Свою Кровь.

Будьте хранимы благодать Господа нашего Иисуса Христа и молитвенным предстательством Пресвятой Владычицы нашей Богородицы.

Мир Вашей душе.

Священник В. Смирнов.

10 октября 1966

Сходня

Дорогой Николай Евгеньевич.

Мне хотелось бы написать Вам «дорогой мой», но я боюсь показаться навязчивым, хотя в действительности чувствую Вас очень близким себе внутренне, а потому и дорогим.

Итак, дорогой Николай Евгеньевич.

Прошу простить мне столь долгое молчание. Причина тому — отсутствие времени. Я, признаться, получил большое удовлетворение от Вашего письма и почувствовал очень близкий, можно сказать, родственный мне взгляд на христианство, на жизнь и на человека. Должен Вам сказать, что чудесные слова святого апостола Павла к коринфским христианам взволновали мое сердце в семнадцать лет и волнуют по сей день, когда жизнь моя клонится к закату. Тем более становится мне родным и близким человек, жизненным девизом- которого являются пылкие слова о любви. «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою (то есть жизнь) за друзей своих» (Ин.15:13).

Но служение человечеству — это ежедневное принесение себя в жертву. Это и есть ежедневное «умирание» ради блага других, как говорит тот же апостол Павел (2 Кор.6:4–10). Однако умирание это не является смертью греха, а наоборот, служит к воскресению тех, ради кого мы «умираем».

Есть другая смерть, которой подвержено все человечество — грех. Нет человека, который бы не согрешил. Но «если бы кто согрешил, то мы имеем Ходатая пред Отцем Иисуса Христа. Он есть умилостивление за наши грехи и за грехи всего мира» (1 Ин.2:1–2).

Вот основание покаяния и уверенности в том, что оно не окажется бесплодным, так как Сам Христос возвестил о радости, которой «ангелы радуются на небесах о едином грешнике покаявшемся» (Лк.15:10). И если каждый из живущих на земле имеет в себе грех, то кто же свободен от него? — Никто.

В Послании к Римлянам апостол Павел пишет: «Не живет во мне, то есть в моей плоти, доброе потому, что хотя желание добра и есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же (я) делаю то, чего не хочу, то уже не я делаю то, но живущий во мне грех». Или, другими словами, наследственное (от прародителей) предрасположение к «самости» и своеволию, тяга к плодам, вкушение которых, по злой науке падшего духа, якобы может нас самих сделать богами.

«Бедный я человек, — восклицает апостол Павел, — один и тот же человек, умом своим служу закону Божию, а плотью — закону греха» (Рим.7:14–15). Если все согрешаем, то и к покаянию должны стремиться все.

Так что же на самом деле покаяние? Это, во-первых, суд над самим собой, суд страшный, потому что человеку трудно признать свою виновность. Во-вторых, это отказ от прошлой жизни. В-третьих, это твердое решение сойти с прежнего пути греха и перейти на путь богоугождения. Но человек не один на земле. Он живет в обществе себе подобных и, влияя в какой-то мере на моральный облик своего окружения, сам в свою очередь подвергается влиянию с его стороны. Чем сильнее человек, тем устойчивее его нравственный облик, тем меньше влияния на него оказывает окружение, и тем сильнее его собственное влияние на близких. Поэтому если грехом одного Адама в мир вошла смерть, то есть отчуждение от Правды Божией, то после Воскресения Христова в мире действует благодать Божия, которая покаянием единиц (праведников) в какой-то мере снимает коросту греха с души всего человечества. Вспомним, что десять праведников спасают от гибели всех жителей города.

Но, как мы сказали, грехи человечества взаимно оскверняют и того, кто праведностью своей поддерживает равновесие физического бытия человеческого общества. Поэтому апостол Иаков поясняет: «Кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем. Ибо Тот же, Кто сказал: «не прелюбодействуй», сказал и: «не убей»; посему, если ты не прелюбодействуешь, но убьешь, то ты также преступник закона» (Иак.2:10).

Хотя бы и малым чем согрешили мы в жизни, но этим мы сами себя сажаем на одну скамью с теми, кто согрешил во многом. А потому нет ничего удивительного, если я, не совершивший убийство в прямом значении этого слова, но неоднократно наносивший обиду ближнему или обществу, стоя перед крестом и Евангелием, чувствую себя виновным во всех грехах мира.

Недалеко от Воронежа, в устье реки Медведица, был женский монастырь, а в нем игумения Арсения — человек большого природного ума и глубокого образования. Как всякая «здравомыслящая» христианка, она мучилась бесконечными «почему?» И в частности: «Почему я должна в Прощеное Воскресенье просить прощения не только у людей, по отношению к которым я не чувствую себя виновной, но даже у тех, которых я вообще не знаю?» Ответ пришел не сразу. Даже годы опытного изучения пути, по которому шли подвижники благочестия, не убедили игуменью Арсению в том, что она разделяет коллективную ответственность за грехи этого коллектива, так же как и ее коллектив в объеме всего человечества несет ответственность за ее нарушения закона Божия. Бесспорно, эти «почему?» у матушки Арсении, как у многих других, даже апостолов Христовых, возникали на каждом шагу. Правда, в Евангелиях мы не находим отражения таких сомнений, но ответы Спасителя ученикам свидетельствуют, что они возникали и, по-видимому, довольно часто.

На всякое «почему?» Спаситель отвечает: «Ищите прежде Царствия Божия и правды его».

Резюмируя человеческие сомнения, я свожу их в одну мысль: почему все-таки в мире царствует грех, а не правда Божия? Да потому, что грех живет в нашей плоти, как говорит апостол Павел, слова которого я приводил уже выше. Плоть ищет, требует удовлетворения и не только удовлетворения, но и пресыщения материальными благами земли. В большинстве своем люди ощущают себя детьми земли, а не неба. Живя же интересами земли и исполняя веления плоти, человек развязывает, если можно так выразиться, путы живущего в нем греха и, увлекаемый им с неимоверной силой все дальше и дальше, с каждым шагом глубже погружается в область чувственных наслаждений.

Ко времени пришествия в мир Спасителя эта жажда земного достигла апогея. Так было, пока не раздался в долине Иордана громкий голос Предтечи: «Покайтесь!»

В настоящее время все человечество «оземлилось». Оно не имеет уже сил поднять взор к небу. Слабые попытки глашатая покаяния — Церкви — оторвать ум человека от земли и направить его ввысь, к Престолу Божию, не имеют, да и не могут иметь успеха, поскольку те, которые должны быть учителями, апостолами или пророками в Церкви, умертвили в себе дары Духа Святого. Променяв дух благодати на сыновство земли, они уподобились людям, о которых Спаситель сказал, что они сами не входят и другим мешают войти в Царствие Божие. Достоинство первенства продано за чечевичную похлебку, и сыны Царствия предпочитают быть сынами земли.

Значит ли это, что Русская Православная Церковь оскудела? Нет, не значит. Потому что, пока существует мир, «врата адовы — то есть грех, ведущий в смерть, — не одолеют ее», основанной и возглавляемой Самим Господом. Она питается и оживотворяется благодатью Святого Духа. Так что, если тело покрывается проказой снаружи, то запас внутренней жизнеспособности способен не только очистить церковный организм, но и сообщить силы ему для нового роста в срок, который находится в руках Божиих. Путь же к обновлению организма Церкви лежит в покаянии. «Прямыми сделайте пути Его», — говорит Предтеча. «Уже и секира при корне дерев лежит, и лопата в руке Его, и Он очистит гумно Свое и плевелы (то есть, все греховное, все липшее, все, что негодно для Царствия Божия) сожжет огнем неугасимым, невзирая на сан и несмотря на ранги тех, кто постыдным примером своим совращал в бездну греха человеческие души, вместо того, чтобы вести их в царство светлой радости на небесах.

Вы скажете, это длинный путь. Да, но он и самый короткий. Трех лет жизни Спасителя оказалось достаточно, чтобы огонь покаяния зажег в сердцах верующих пламя любви к Богу и угасить этой любовью костры мучителей, восставших на молодую Церковь Христову. И хотя в нашу материалистическую эпоху пламя веры дает лишь малые искорки, у нас нет оснований опасаться за судьбу Церкви. Как и в прежние времена, она силою свыше может восстать из пепла и повести за собою в Царство Божие всех, кто захочет идти за ней. Она и сейчас жива. Она и сейчас зовет меня, Вас и других устами Спасителя: приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас. Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем. Возьмите иго Моего служения миру на себя, и вы обретете мир в душах ваших. Потому что нет большего блага для души человеческой, чем бремя служения ближнему, которое одновременно и легко, и сладостно. Тогда не возникнут в вашей душе недоуменные вопросы, так как ей будет светить Невечерний Свет радости в обителях Отца Небесного, к высоте совершенств Которого нас зовет и Христос, и Христова Церковь. В этом зове лейтмотивом звучит песня о любви, которая «долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор.13:4–7).

Давайте совместно просить Бога, Подателя всяческих благ, чтобы Он открыл в душах наших источник истинной любви, который не только поглотил бы все наши «почему», но и захватил бы нас полнотою того служения ради душевного совершенства, о котором говорит апостол в начале этой же главы (см. 1 Кор. 13). И если чья-либо душа тоскует по правде Божией, то возьми ее под знамя своей жизни. Поверь мне, ты не останешься одинок. Примером этому служит множество праведников, каждый из которых достигал того уровня внутреннего возрастания, который соответствовал мере его духовных сил. Но если бы кто из них вздумал закопать полученное от Хозяина мира серебро, то он был бы осужден как лживый и неверный раб. Причем осуждение это было бы тем суровее, чем большую сумму получил сей ленивец. «Кому много дано, с того много и взыщется».

Вот какие мысли возникли у меня в связи с Вашим письмом, дорогой мой Николай Евгеньевич. Очень бы хотел, чтобы эти мысли созвучно отозвались в Вашем сердце.

Простите за небрежность письма и, может быть, за не совсем ясное изложение на бумаге того, о чем мыслит моя голова и чем живет, и о чем тревожится мое сердце. А живет оно любовью ко Христу и Его Церкви. Тревожится оно не за судьбу Церкви, но за судьбу человечества в целом и каждого человека в отдельности. И если бы имел я силу любви совершенной, то не задумываясь пожертвовал бы собой ради спасения многих.

Однако апостол Павел смиряет меня, когда говорит: «Для всех я сделался всем, чтобы спасти, по крайней мере, некоторых» (1 Кор.9:22). Молю Господа, чтобы и мне уделил Он силы от источника благости Духа Своего на дела любви.

Благодать, милость и благословение Божие да пребудет с Вами. Любовь же моя и расположение к Вам в сердце моем всегда.

С глубоким уважением, О. В.

Москва

21 сентября 1966 года

Глубокоуважаемый Владимир Иванович.

Я очень рад, что Вы считаете нашу беседу незаконченной, но мне бы не хотелось употреблять выражение «дальнейшая полемика» и вот почему. У Вас сложилось представление, что я будто бы выступаю в роли обвинителя церковных деятелей и даже «посадил что роль обвинителя вообще мне не свойственна ни по убеждениям, ни по характеру.

Если я и сужу о людях, то никогда их не осуждаю, а, наоборот, стараюсь в их поступках найти оправдывающие обстоятельства. Почему я так делаю, Вы поймете из дальнейшего изложения.

Признав мои «аргументы» в обвинительном заключении неоспоримыми, Вы напоминаете мне слова Господа о том, что Сын Человеческий пришел не губить души, а спасать. Наш разговор шел как раз о направлении душ человеческих (к спасению или к погибели) и о той роли, которую в этом процессе играют «деятели Церкви». К слову должен сказать, что с самых ранних лет в моем представлении (потом это перешло в убеждение) священники и архиереи были только духовными пастырями, а не «деятелями Церкви». А это далеко не одно и то же.

Мне приходится говорить об этом в ответ на Ваши замечания. Суть же нашего разговора сводится вовсе не к тому, что я все и всех обвиняю, а вы приняли на себя роль громоотвода. Я не обвинял (Боже, сохрани меня от этого), а только спрашивал: «Почему?» Вопросов много, а вразумительных ответов нет.

В самом деле, почему богослужение происходит на языке, вовсе непонятном или малопонятном для огромного большинства молящихся? Почему, вопреки всякой логике, Русская Православная Церковь совершает богослужения по старому стилю и тем самым в ряде случаев создает жизненное «неудобство» для верующих и ненужное злоязычие у неверующих? Почему христианин не может удовлетворить свою духовную потребность и не отслужить молебен у себя дома или панихиду на дорогой ему могиле? Почему один священнослужитель утверждает, что отпевание и поминовение самоубийцы недопустимо, а другой говорит обратное? Почему Русская Православная Церковь идет по пути упадка?

Почему? Почему? Почему? Это не обвинения, это — вопросы, возникающие у всякого мыслящего христианина. Мне кажется, что Ваше обвинение не имеет почвы.

Далее я считаю, что вопрос о покаянии вообще не может служить предметом дискуссии. Здесь я с Вами всецело согласен. Об этом написана не одна тысяча книг и миллион раз говорилось в проповедях священнослужителей. Вопрос может касаться лишь того, что есть Покаяние? (Если на время отойти от классического примера мытаря). Люди часто повторяют: «Господи, прости меня, грешного (ую)», но при этом они вряд ли подойдут к ближнему, по отношению к которому совершили грех, чтобы принести извинения.

На исповеди я очень часто слышу от прихожан: «Грешен (грешна), батюшка». А батюшка перед этим говорил о заповеди «не убий». Не может того быть, чтобы эту заповедь нарушили почти все исповедующиеся женщины и мужчины. Следовательно, в подобных случаях они произносят эту фразу, не задумываясь. Таких примеров можно привести достаточно.

Таинство Покаяния — это не фраза, это глубокое внутреннее преображение человека, не требующее слов, вызывающее не слезы умиления (от чувства, что я все-таки праведный человек), а горькие слезы раскаяния.

Я боюсь утруждать Ваше внимание и поэтому стараюсь по возможности быть кратким. Все, что я до этого писал — не самое главное. И я, читая Ваше письмо, простите за откровенность, надеялся, что основной наш разговор пойдет именно об этом ГЛАВНОМ.

Больше всего, чаще всего и глубже всего Христос говорил о любви. Господь дал две равнозначащие заповеди и сказал, что иных заповедей нет. На этих двух заповедях утверждается весь закон и пророки. Следовательно, и покаяние, которое должно быть обязательным спутником человека в течение всей его жизни, как бы отступает перед этими двумя величайшими заповедями. Эти заповеди, собственно, представляют собой природу христианства, ибо одна из целей христианства в мире — преподать людям искусство жизни. И весь порядок этого обучения заключается в трех словах — «научитесь от Меня».

Вы пишете, что с пришествием Спасителя старый закон умер. Пришел новый закон. Вот его текст: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга; по тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою».

В Первом соборном Послании Иоанна Богослова мы читаем: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви, пребывает в Боге, и Бог в нем» и «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь».

Я не буду повторять слов Спасителя, посвященных любви — они всем хорошо известны. Я закончу чудесными словами апостола Павла: «И если я раздам все имение мое и отдам тело на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы».

Переведя эти заповеди в сферу будничной жизни, не приходится ломать голову над вопросами о том, может ли человек убить своего любимого, или унизить, или оскорбить, или не сделать ему всякое добро, которое хотел бы получить сам.

Именно любовь порождает нравственные качества человека: смирение, плач о грехах, кротость, чистоту сердца, миролюбие и многое другое, проистекающее от заповедей Божиих. Эти нравственные достоинства направляют человека на путь совершенства. А Спаситель учит: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный».

Несколько слов о «талантах».

Что дает основание считать, будто отдельный человек в состоянии «самовольно присвоить себе талант». Талант человеческий — это дар Божий, и никому не ведомо, кому и в какой мере этот дар предназначен. А если допустить такой конец притчи о талантах, что раб, получивший пять талантов, закопал их в землю, а получивший один талант, пустил его в оборот и приобрел еще два?

Простите меня, если я написал что-нибудь не так. Я всего лишь воспользовался случаем, чтобы вкратце изложить мой индивидуальный подход к тексту Евангелия.

Глубоко Вас уважающий О. В.

Дорогой Юра.

Никоим образом не сомневаясь в твоей преданности истинному православию, его догматическому и нравственному учениям, которые изложены в Четвероевангелии, я воспринял твое вчерашнее выступление в защиту Ганди, Хьюлет Джонсона, Толстого и даже, кажется, Швейцера, вкупе с их многочисленными последователями в «добродетельной» или, как ты сказал, «христианской» жизни, только как свидетельство твоей горячей поддержки всякого действия, возвышающего человека. Отождествляя доброделание с любовью, ты утверждаешь, что всякий человек, совершающий доброе дело, имеет любовь и соответственно пребывает в любви, что в свою очередь приводит тебя к неправильному выводу, будто бы этот человек пребывает в Боге и Бог, Который есть Христос — Любовь, пребывает в нем. Следовательно, такой человек, если он даже не признает или вовсе не знает Христа, по характеру своих поступков является христианином, утверждаешь ты, не понимая, что поступок человека, то есть добро, которое он совершает, ты возводишь в синоним самого этого человека. Отсюда твои весьма сбивчивые и ничем не обоснованные утверждения о любви, о личности, о Христе и Его сущности, о Боге как личности, об отношении человека к Богу, о Церкви Христовой, о ее задачах в деле спасения и об отношении человека к Церкви как к сокровищнице божественной благодати.

Считаю своей обязанностью внести некоторую ясность в твои взгляды, дабы с помощью Божией помочь тебе освободить ум от мусора ложных понятий, коими ты забил голову чтением неполезных и пустых книг. Содержание их не приближает нас к небу, но удаляет от него, не освещает духовное зрение, а затуманивает его, выдавая ложь за истину, зло за добро и тьму за свет.

Добро.

На вопрос: «Что такое добро?» каждый человек, не задумываясь, ответит: «Наивысшим проявлением добра является подвиг самопожертвования», и Христос Спаситель, полагая основание добра как подвига, учит: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин.15:13). Но всякое ли проявление добра как подвига корнями своими имеет любовь? Твой пример о подвиге человека, который, не зная Бога и Христа, пожертвовал жизнь ради спасения ребенка, очень ярок, но не убедителен, потому что один только поступок, хотя и производящий сильное эмоциональное впечатление, не раскрывает его внутренний мир и духовную сущность. Ведь и на войне люди совершают геройские поступки. Но разве Александр Матросов, обеспечивший победу товарищам ценою своей жизни, стал в результате подвига христианином? Разве товарищи Матросова, боровшиеся с ним плечом к плечу, не заслуживают звания героев? Однако суд человеческий, как и наш с тобой, присудил это высокое звание одному А. Матросову. Я думаю, что если бы в данный момент боя вблизи амбразуры оказался не Матросов, а кто-то из его товарищей, то он также закрыл бы отверстие своим телом, и звание героя присудили бы ему. Можно ли считать этот поступок добром? Рассудок отвечает: да. Но лежат ли его корни в той любви, о которой Христос в Евангелии говорит как о движущей силе жизни, и которую ты сам понимаешь как чувство с большой буквы? Наверное, ты сам чувствуешь, что ответ на этот вопрос будет отрицательный. Почему? Да потому, дорогой мой, что этот поступок (пойми, поступок), хотя и напоминает по форме сознательное действие, но основывается не на сознании, а на инстинкте. А все, что мы делаем вне сознания, не может быть названо чувством, тем более чувством любви. Мы справедливо оцениваем подобные поступки как наивысшее проявление героизма, которое ты истолковываешь как любовь (добро само по себе), да еще употребляешь это слово с большой буквы. Но ведь чувство любви лежит в сознании. Оно не имеет и не может иметь корней в инстинкте — тот случай, когда человек совершает поступок рефлекторно, сообразуясь с обстоятельствами места и времени.

Повторяю: я почитаю и преклоняюсь перед каждым героическим поступком (в том числе и перед человеком, ценою своей жизни спасшим ребенка), но утверждаю, что корни этих поступков не в осознанном чувстве любви, а в коробке головного мозга. Как мы убедились, мозг производит рефлекторные действия в зависимости от обстановки. Сам Господь в Евангелии утверждает, что чувство любви рождается в сознании (то есть в сердце) человека: «Сердце доброе (то есть любящее) изводит и помышления добрые, а сердце злое — помышления злые». А может ли быть чувство более доброе, чем любовь, которая равносильна осознанному желанию делать добро окружающим: и доброму, и плохому, и обидчику, и другу, и верующему, и неверующему, и признающему Христа, и отвергающему Его? Любовь постоянная, целеустремленная, всегда живая и всегда готовая к самоотречению, отречению от своего «я» во благо ближнего — есть истинное благо и истинное добро. Такая любовь, если она укоренилась в сердце, порождает непрерывное желание делать добро. Лауреат государственной премии, ученыйхирург с мировой известностью, архиепископ Лука в одной из своих работ ясно показывает взаимодействие мыслящего сердца и головного мозга, действующего по его распоряжениям. Таким образом, как ты видишь, не всякое добро совершается из любви, хотя оно и не перестает в нашем понимании быть добром в прямом значении этого слова. Это, в частности, доказывает подвиг Александра Матросова и героический поступок того человека, который ценой собственной жизни спасет жизнь ребенка. Следовательно, такое добро, не являясь результатом любви, не может служить неизменным принципом жизни человека, его совершающего. Но если не всякое добро есть любовь, то и не всякий человек, совершающий добродетельные поступки, пребывает в Боге — вот что вытекает из учения Иоанна Богослова (пребывающий в любви пребывает в Боге и Бог пребывает в нем), на основании которого ты вчера совершенно необоснованно строил свое утверждение. Не может Христос вселиться и не вселяется в душу, в которой нет живой любви — источника всякого добра.

Любовь.

Если всякое доброе дело независимо от корней его происхождения воспринимается внешними чувствами, то любовь зачастую остается невидимой, пребывая внутри сознания. Перечисляя достоинства истинной христианской любви как постоянного жизненного принципа, апостол Павел пишет: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Любовь не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает» (1 Кор.13:4–8).

И мы знаем, что бесчисленные сонмы подвижников благочестия всю свою жизнь трудились над приобретением качеств любви, о которых говорит апостол. Прочитай житие какого-нибудь святого вместо множества бесполезных для души книг о Ганди, о Хьюлете Джонсоне, Эйнштейне и других им подобных, кто заботился не о развитии духовных качеств, а о тренировке мозговых клеток. Если бы ты познакомился с книгой Иоанна Лествичника о ступенях восхождения по лестнице добродетелей, ты бы понял, какая пропасть лежит между гигантами — духоподвижниками благочестия и между теми, кого ты по своей любви награждаешь званием христианина. В ком из пленивших твой ум персонажей нашел ты воплощенный идеал любви ? А между тем апостол, в отличие от тебя, различает степени любви: если в ком из вас нет истинной любви, то никакое дарование по благодати Святого Духа, ни даже личный подвиг («отдам тело мое на сожжение»), — говорит он, — не будут иметь цены. Значит не добродетельные поступки как таковые, а духовные качества любви, о которых говорит апостол, служат основанием для единения человека с Христом. И если апостол столь строг к христианам, которые соединились с Христом в таинствах, пребывают в церкви и отмечены чудесной благодать Духа Святого, то о каком же внутреннем соединении с Господом и о каком Его пребывании в душе язычника или неверующего говоришь ты? Не может пребывать Христос в душе человека, хотя бы и очень умного, но не освободившего душу от обитающих в ней страстей.

Личность.

Характерным признаком личности является чувство самосознания, то есть сознание своего бытия. Это чувство присуще только тем индивидуумам, которые в себе ощущают это бытие. Такое ощущение бытия живет во мне лично и позволяет мне сказать: «Я» есть «я». О бытии или, вернее, сознании бытия других индивидуумов, хотя бы подобных нам, мы можем судить только по аналогии с собственными ощущениями (и наоборот). Таким образом, мое сознание того, что «я» это «я», не означает тождественности между моим «я» и «я» любого другого подобного мне индивидуума.

Кроме ощущения своего бытия, личность обладает свободной волей, которая руководит ею (то есть личностью) в выборе тех или иных действий на жизненном пути. Эти характерные свойства отличают человеческую личность от других существ и ставят ее на первое место среди остальных живых организмов. Только человек, говорим мы, является личностью, которая сама по себе, независимо от воздействия окружающих ее созданий растительного и животного мира, сознает собственное бытие. Подобно тому как человек сознает свое собственное бытие, он познает и бытие всего внешнего мира. Наделенный свободной волей человек обладает инициативой и способностью творить, а совесть указывает направление действия, помогает различать добро и зло.

Бог как личность.

Наделенный творческой способностью человек наблюдает окружающий мир и по аналогии с собой приходит к идее Бога как Творца видимого и невидимого миров. Но если человек как творец сознает себя существующим вне всякой связи с результатом своих созидательных усилий, то, несомненно, и Бог существует вне связи с результатами Своих мироустроительных трудов. То есть, говоря более понятным языком, если часовщик существует независимо от сделанных им часов, то и Бог, подобно часовщику, пребывает независимо от сотворенного им мира. Пользуясь упрощенным примером часовщика, в самом себе сознающего свое собственное «я», я утверждаю, что это «я», как и любое другое, является следствием субъективных ощущений и поэтому содержит в себе все свойства индивидуального интеллекта со свободной волей, с творческой энергией и способностью видеть разницу между добром и злом. Сознавая же самого себя как «я», человек-творец понимает и то, что он является причиной существования определенных вещей. Часовщик сознает себя творцом часов, столяр — мебели, а ученый — открытого им явления природы. Если, глядя на эти сравнительно малые результаты, мы предполагаем за ними творца, то как, рассматривая мироздание в целом, мы можем отрицать существование некоей Личности, Которая могла сотворить вселенную? Эта Личность есть Бог — Творец всего видимого и невидимого. Как же можно утверждать, что все это возникло само собой (как считают материалисты), или что причиной становления мира явилась расплывчатая идея некоего «разумения жизни» по Толстому, или разлитая во всем мире энергия, пронизывающая органический и неорганический миры, как считают пантеисты, или безликий расплывчатый мировой разум (согласно учению буддистов). Истинным последователям Христа подобные мысли не могут прийти в голову.

Если мои доводы оказались для тебя недостаточно убедительны и ты не видишь в Творце вселенной Личность, то есть разумное, наделенное творческой свободной волей, самобытное, никем не сотворенное, вездесущее и все Собой исполняющее Существо, Бога, то загляни на первую страницу Библии. Описывая процесс сотворения мира на основе откровенных видений, Моисей, автор первых пяти книг Библии, каждый период творения заканчивает обозрением совершенного: «И увидел Бог, что это хорошо. И было утро, и был вечер, день первый, день второй, третий и т. д.» Можно ли способность видеть приписать безликому понятию «мировой разум» ? Напротив, эту способность мы наблюдаем только у живых существ. Но человек-творец является личностью. Он проявляет свободную волю к творчеству, прикладывает усилия, разум и, подобно Творцу вселенной, по окончании творения (если работа удалась) с удовлетворением отмечает: «Это хорошо». И если человектворец со своими ограниченными способностями сознает себя существующим, то есть личностью, то и о Боге — Творце — мы можем говорить, что Он личностный Бог, а не некое безличное понятие силы. Поэтому Православная Церковь (равно как и католическая) призывает верить «во единого Бога, Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым», вкладывая в эти слова понятие о Боге как о Личности. Эта Личность обладает самосознанием Своего Бытия, свободной волей творить и управлять; эта Личность не безразлична к судьбам мира и отдельного человека. «Не хочу смерти грешника, но желаю обращения его к жизни», — говорит эта Личность, разумея Себя как источник жизни. Именно потому, что Бог — Личность, Он обладает разумом. Нет другой истинной религии, кроме религии, кроме религии Личного Бога, которой нас учит Церковь, и которая не знает разума без Разумеющего. Нет любви без Любящего, спасения без Спасителя, возрождения без Духа Освятителя.

В Евангелии Господь говорит: «Отец Мой доселе делает, и Я делаю».

Рассмотрим эту фразу. Именование Бога Отцом, воплотившимся Сыном Божиим, Который, оставаясь Богом, принял плоть и стал Сыном Человеческим, то есть Личностью, не может относиться к чему-либо бесформенному. Несомненно, всякий здравомыслящий человек понимает, что если некто говорит о своем отце, то он подразумевает личность отца. Так и Господь наш Иисус Христос, Истинный Бог и непреложный Человек, именуя Бога Своим «прежде всех век Сущим» Родителем, говорит об Отце как о Личности, указывая при этом на основное отличительное свойство личности — способность совершать действия: «Отец Мой доселе делает, и Я делаю». В молитве Господней Иисус Христос обращается к небу: «Отче наш, Иже еси на небесех…» Как могло бы нечто бесформенное, пронизывающее видимую материю, иметь определенное место нахождения? Я думаю , — и ты согласишься со мной, — что этого быть не может. А раз так, то указание на место пребывания, несомненно указывает на цельность формы Пребывающего, то есть на живое Существо — Бога, Личность, Которую не только Спаситель, но и мы, грешные, сознаем своим Небесным Отцом и обращаемся к Нему со своими нуждами. Требуются ли еще какие-либо примеры, чтобы яснее показать, как ты ошибаешься в своем стремлении отождествить верования Церкви Христовой с заблуждениями людей, хотя и добрых по природе, но не имеющих умной души, то есть души, просвещенной светом евангельского учения, не видящих настоящего света, а бродящих в полутьме языческих заблуждений. Не может дерево плохое приносить плоды добрые, и не родятся смоквы на репейнике. Никогда измышления человеческого разума не заменят евангельской проповеди, ибо учение Евангелия, сохраняемое Церковью, дано с Неба от доброго, любящего сердца Христа Спасителя. А мысли, рожденные в сердцах людей, омраченных гордостью и тщеславием мира сего, умерли вместе с ними, но продолжают смущать легковерные умы кажущейся правдивостью. «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых», — говорит псалмопевец Давид, предупреждая нас, радость моя, о необходимости быть доверчивыми и кроткими, как голуби, но сохранять змеиную мудрость и рассуждать, где правда, а где ложь, где добро, а где зло, где Божие и где сатанинское. Проще простого заблудиться в трех соснах, если не имеешь компаса, службу которого в нашей жизни всегда исполняют Святое Евангелие и Церковь Христова.

Христос.

Было бы совершенно излишним сейчас говорить о Христе и Его Сущности, поскольку в своем письме ты правильно исповедуешь свою веру в соответствии с тем учением, которое содержит Православная Церковь.

Однако несмотря на это, я все же хочу посвятить этой теме несколько строк в связи с предыдущим вопросом о Боге Отце, как Личности, Пребывающей вне видимого и невидимого миров, и Который всегда был, есть и будет.

В Символе веры читаем: «Верую… во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, Иже от Отца рожденного прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшего с небес и воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася».

Следует помнить, что Символ веры не является плодом философских рассуждений Отцов 1-го и 2-го Вселенских соборов. Этим Соборам предшествовали пятьсот лет страшных гонений на христиан.

Памятуя о святых мучениках, с нашей стороны было бы неправильно и оскорбительно предполагать, что они не понимали до конца, за что жертвовали жизнью. Не вызывает сомнений, что все они имели четкие убеждения и ясную веру в распятого Сына Божия, Который ради нашего спасения сошел на землю и стал Сыном Человеческим, сохранив при этом божественную природу. Объясняя учение о воплощении Сына Божия, апостол Павел говорит: «Бог послал Сына Своего в подобии плоти греховной в жертву за грех и осудил грех во плоти» (Рим.8:3). В течение трехсот лет Церковь истекала кровью на аренах цирков и на дорогах обширной Римской империи, ценою жизни мучеников отстаивая свою веру, основу которой составляют Священное Писание и Священное Предание. Только пройдя испытание кровью, Церковь получила возможность выработать единую формулу учения об основах веры. Несмотря на то, что главные положения вероучения хранились всеми Поместными Церквами, для выработки единой формулы, обязательной для всех Поместных Церквей, входящих в единую Вселенскую Церковь, требовалось соборное решение. На Соборах были рассмотрены концепции учения, выработанные различными Церквами, и принята единая формула догматического учения о Боге, о Церкви и о будущей вечной жизни после воскресения мертвых.

Если предположить, как учат индусы, Толстой и все пантеисты, что Бог есть некая духовная сила, заключенная во всем материальном мире и одушевляющая его, то нужно сказать, что материя человеческого тела и всякого другого живого организма тоже одухотворена и имеет в себе самой определенную частицу Божества. Эта частица Божества должна была бы освятить тело и искоренить в нас все то, что мы называем похотью и грехом. Однако по собственному опыту мы знаем, какую силу имеет «живущий в нас грех» (Рим.7:17). Как же можно говорить, что мы, люди, несем в себе частицу (а если частицу, то можно говорить и о полной божественности) божества или духовности, если над нами царствует грех и если мы живем не по духу, а по плоти? «Ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу — о духовном», — пишет апостол Павел (Рим. 8,5). Если даже такой великий мыслитель признается, что живущий в его плоти грех не дает ему свободно служить Духу, то есть Богу, то нам тем более стоит сокрушаться о нашей слабости в борьбе с похотью и грехом, непрестанно каяться и взывать: «Бедный я человек! Не понимаю, что делаю; потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Соглашаясь с законом (то есть с заповедью), что он добр, сознаю, что не я делаю худое, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что желание добра во мне есть, но чтобы сделать оное, того не нахожу, потому что не живет в плоти моей (то есть в теле, материи) доброе (то есть духовное) начало» (Рим.7:15-25). Не может быть тьмы там, где светит свет. Поэтому Господь говорит: «Если свет, который в тебе — тьма, то какова же сама тьма?»

Если так называемая духовная сила пантеистов, «одухотворяющая» наше тело, не поглощает собою и не уничтожает греха, то чего стоит эта духовность по сравнению с темными силами греха, воюющего в членах наших? «Тот же самый я человек… — говорит апостол Павел, — умом моим служу закону Божию, а плотью — закону греха. Но закон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и смерти, когда Бог послал Сына Своего в подобии плоти греховной в жертву за грех и осудил грех во плоти» (Рим.8:1–5).

Я еще не закончил, но считаю необходимым передать тебе хотя бы первую часть своих доводов, полагая, что и написанного будет достаточно, чтобы внести некоторую ясность в твои понятия. Будь же храним, родной мой, любимый сыночек, любовью Господа нашего, Который всегда охраняет наш жизненный путь, желая всякому человеку спастись и прийти в разумение истины. Все зависит от человека. Захочет он обладать Истиной или нет? Если захочет, то найдет и найдет настоящую, полную Истину, а не какую-то ее частицу. Истина же состоит в познании Господа Иисуса Христа. Других истин в мире нет. Часть не может представлять целого. Не может заменить учения Церкви о Небесной Истине та малая толика, содержащаяся в различных религиозных системах.

о. В. С.

Наше знакомство, начатое Вашей просьбой о допущении Вас к Таинству Святого Причащения, показало мне полную неосведомленность Вашего ума, весьма просвещенного в области философских систем, о внутреннем духе христианства и в первую очередь о внутренней потребности и обязанности любого человека, считающего себя членом Святой Церкви.

Несмотря на подсказанную Вам мысль о необходимости стать членом Церкви, Вы, к сожалению, поверхностно отнеслись к этому совету. Не знаю, то ли потому что Ваш собеседник не имел возможности или намерения развить перед Вами основные аргументы, то ли в силу запутанности Ваших религиозных воззрений. Однако беседа с Вами убедила меня в том, что, желая соединиться со Христом (а мы всегда соединяемся с Ним, когда принимаем в себя Его Пречистое Тело и Божественную Кровь), Вы не имели понятия об очищении совести путем исповедания грехов. Я не сожалею о том, что преподал Вам причастие Божественных Таин после не только не полной, но, что главное, не осознанной, не прочувствованной Вами исповеди. Боюсь даже, что Вы, отойдя от Святой Чаши, не испытали в себе потребности избавиться от гордости, себялюбия, самомнения и тщеславия, хотя я и пытался по ходу беседы привести Вас к осознанию своей греховности.

Уповаю на силу благодати Божией, действующей в каждом, кто соединяется с Телом и Кровью Христовой; надеюсь, что и для Вас не останется безрезультатной встреча со Христом, как она не осталась безрезультатной для множества людей, живших до этого своим умом и ходивших своим путем. Но для этого Вам нужно многое продумать, многое изменить, многое отбросить и еще более приобрести. (Потому что только тот может быть членом Церкви, кто носит звание христианина — то есть, кто верует и исповедует Иисуса Христа, пришедшего на землю Сына Божия).

Вспоминая Ваш рассказ о знакомстве с покойным владыкой Николаем и о подаренном им Евангелии, я преклоняюсь перед мудростью митрополита, несомненно желавшего, чтобы Вы, читая эту Книгу, испытали бы глубину христианского вероучения и, отбросив блуждания гордого разума, встали на единственно правильный путь христианского богоугождения. Однако несмотря на двухразовое прочтение Евангелия, Вы, как видно, не усмотрели в нем ничего, кроме перечня правил морального поведения, что, в свою очередь, привело Вас к ошибочному желанию соединить внешне понятое христианство с внешним же по своему существу учением брахманизма или буддизма.

Но если религия брахманизма действительно преследует только нравственное совершенствование человеческого духа ради слияния с мировым разумом, то христианство ставит перед человечеством задачу преобразования внутренних качеств человека, результатом чего явится и моральное совершенство, и высота духа. Христианство дает свободу каждой человеческой личности в выборе жизненного пути и не лишает эту личность индивидуальных черт при переходе в иную жизнь, что совершенно противоречит учению пантеизма, где личность, достигшая совершенства, теряет свою индивидуальность, сливаясь в нирване с другими душами, некогда оживлявшими материальные тела.

Вот для чего индуизму потребовалась теория о последовательном перевоплощении душ, в отличие от евангельского учения, где человеку по соизволению Божию дается только одна жизнь для приобретения Небесного Царства, куда призваны все верующие.

Если умерщвление плоти, по учению йогов, служит целью освобождения духа для слияния с духом вечности, то христианский пост — только средство к очищению образа Божия в человеке.

Христос Спаситель, воплотившийся ради безмерной любви к падшему человечеству, пригвоздил к кресту тяготевший над человечеством прародительский грех и освободил верующих в Него от власти диавола. Водами Крещения каждый верующий получает право свободного входа в Царство Небесное, если только своими грехами он сам не закроет открытую для него дверь, потому что в эту дверь не может войти нечто скверное. Таинство Миропомазания низводит благодать Святого Духа и нарицает верующих сынами или дочерьми Божиими, сынами и дочерьми Света.

Таким образом, в результате пришествия на землю Христа Спасителя, Его страданий, крестной смерти, живоносного Воскресения и Вознесения, человек получил свободу духа и не только свободу, но и радость соцарствования с Христом на небесах.

Уясните же себе, дорогая моя, что Христос освободил нас и из сынов сопротивления соделал сынами Божией благодати. Благодатью мы спасены через веру в Иисуса Христа и только через эту благодать мы можем получить спасение, которое понимается нами как личное участие каждого истинного ученика Христова в той славе на небесах, которую получил Он Сам в Царстве Отца Своего. Следовательно, человек послан в эту жизнь для того, чтобы служить ближним, как служил человечеству Сам Христос. Только в служении ближним, только в делах милосердия и любви можно уподобиться Христу и освободить помраченный грехами образ Божий, по подобию которого создан каждый человек. Освобождению или, лучше сказать, очищению образа Божия в себе мы должны посвятить свою жизнь, а не освобождению живущего в нас духа, который уже получил свободу благодаря вере в Господа нашего Иисуса Христа, «сшедшего с небес и воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы, распятого при Понтийском Пилате и страдавшего, и погребенного, и воскресшего в третий день».

И если Ваша мечта о соединении двух учений (буддизма и христианства) еще не поколебалась, то в дополнение к сказанному я должен добавить следующее: вера в Бога, сотворившего видимый и невидимый мир, обязательно должна сочетаться с мыслью не только о всемогуществе, но и высшей воле и о высшем разуме — то есть с представлениями о высшем существе. Существо же, как известно, обязательно должно пониматься как личность, потому что ничто безличное не может обладать ни волей, ни разумом и, следовательно, не имеет способности творчески проявлять или сознавать свое бытие. Я надеюсь, что Вы не отказываете себе в удовольствии сознавать свое собственное бытие, ощущать свою индивидуальность, проявлять свое волеизъявление и, наконец, совершать творческие акты, согласные с Вашей Волей? Почему же тогда Вы, будучи продуктом творческого волеизъявления Бога, Вас сотворившего, отказываетесь признавать личность в Творце и Промыслителе вселенной, и вместо этого наделяете Его качествами бесформенного, безличного, безынициативного мирового разума?

Неужели Вашему просвещенному разуму нужно еще доказывать, что не может быть разума без разумеющего и воли без волеизъявителя. И если в основе всякого творческого акта лежит волеизъявление, то, стало быть, у каждого творения должен быть творец, личность, независимая от своего творения (применительно к мирозданию — надмирный Творец, управляющий судьбами мира и жизнями народов). Согласитесь, что задача соединить две религиозные системы невыполнима не только из-за разности взглядов на мир, но и по причине коренного расхождения мнений о цели пребывания человека на земле.

Однако я не хотел бы заканчивать письмо оценкой Ваших заблуждений. Желаю Вам, чтобы Вы расстались с бредовыми идеями брахманизма и учения йогов и, углубившись в изучение (а не только в чтение) Евангелия, познали бы всю глубину проповеди Царства Божия, пришедшего в Силе (а не в букве), претворяли это учение в жизни и получили вечную жизнь, уготованную Богом для истинно верующих в Него.

Священник (В. Смирнов)

[1] В миру Сергей Михайлович Суторихин (1901–†21.02.1978 г.). См. ЖМП. № 3, 1980 г. стр. 27.

[2] В миру Григорий Юрьевич Климков (1893–†14.02.1970 г.). Окончил Харьковскую Духовную семинарию; с 1917 г. — иерей ц. Девяти мучч. Кизических в г. Москве: с 1920 г. — монах Серафимо-Даниловского монастыря. В 1927–1932 гг. в ссылке в Обдорске. С 1932 г. жил в Подмосковье, в 1942-1944 гг. — в оккупации. В 1945 г. получил 10 лет ИТЛ. Освободился в 1953 г. С 1960 г. — схиархимандрит Даниил. См. И. И. Осипова «Сквозь огнь мучений», стр. 287.

[3] Сергей Васильевич Орлов (29.06.1890-t07.02.1975) по образованию агроном, с 56-ти лет на церковной службе; в 1950 г. окончил МДА. Настоятель храма в с. Акулово (Оградное). В 1965-70 гг. внештатный сотрудник редакции ЖМК. См. ЖМК, № 7, стр. 24.

[4] Анатолий Иванович Коршунов — зубной техник, главный «попечитель, смотритель и утешитель» всех Обыденских старушечек в их «искушениях», связанных с отсутствием зубов, столь необходимых человеку в любом возрасте. — Прим. А. А.

[5] В сентябре 1988 г. зарегистрирован приход в с. Дивееве; в январе 1989 г. был куплен у родственников последнего священника с. Дивеева деревянный дом близ Казанского источника; 22 апреля 1989 г. церковь была освящена. Дивеевский календарь 2001. Стр. 71. — Ред.)

[6] Некролог в ЖМП.1982:5, 30; эта статья вкратце — в ЖМП.1993:12.

[7] Некоторые именовали его «вышибалой», поскольку он не церемонился с пьяницами и попрошайками, входившими в храм.

[8] О них см. статью А.Ч. Козаржевского в «Московском Журнале» № 5 за 1992 г., с. 9.

Андрей Чеславич Козаржевский (1918–1995,26.03), проф. греч. яз. в МГУ, москвовед, прихожанин Илии Обыденного храма и Богоявленского собора. Похоронен на Немецком кл., на 4-м участке, довольно близко от прот. Вонифатия Соколова (О трудах Козаржевского см. справочник «Москвоведы», изд. «Мосгорархив», 1996).

[9] Братья Смирновы: Иоанн — погиб на фронте в 1-ю Мировую войну; Николай — умер в конце 60-х годов; Алексей — умер в начале 70-х и сестра Софья — умерла в середине 60 гг.

[10] В миру — Александр Александрович Лебедев, родился в Чухломе 28 мая 1884 г., ок. Костромскую ДС. Скончался после репрессий (1934–1935 гг.) в инвалидном лагере, 29 августа 1938 года. В схиме (с 17.01.1930) — Игнатий |Ж. «Альфа и Омега» № 1(12) за 1997 г., с. 90.

[11] Сразу после выпускных экзаменов в Казанском ветеринарном институте, по благословению известного старца Седмиезерной и Спасо-Елеазаровой пустынь из-под Казани схиархимандрита Гавриила (Зырянова), устремился в Зосимову пустынь. — См. статью А А Беглова по материалам монахини Игнатии (Петровской).

[12] Иван Иванович Шапошников — ближайший друг Владимира Ивановича родился 21 января 1901 г. в Москве, в семье старосты церкви свт. Спиридона. С юных лет посвящал все свое свободное время участию в церковной жизни. С1920 г. — пел и читал на клиросе в ц. Дмитрия Солунского (на Пушкинской площади), куда был переведен настоятелем архимандрит Варфоломей (Ремов). Когда архимандриту Варфоломею поручили управление (в 1923 г.) Высокопетровским монастырем, то Иван Иванович стал посещать богослужения в этом монастыре и участвовать в клиросном послушании. Он также был слушателем лекций, которые читал епископ Варфоломей для небольшой аудитории в 15-20 человек, вмещавшейся на паперти Сергиевского храма. Вскоре, однако, где-то на рубеже 1931 и 1932 тг. всей братии пришлось перейти в храм прп. Сергия на Б. Дмитровке, а оттуда, примерно через год к храму Рождества Богородицы в Путниках. Осенью 1932 г. Ивану Ивановичу «пришлось уехать» из Москвы (видимо, был выслан). Лишь после окончания войны, демобелизовавшись, он приехал к своему другу Владимиру Ивановичу, который предоставил ему хотя крохотную, но отдельную комнатку в 5 кв. метров в своем доме на ст. Сходня.

[13] См. Ж. «Альфа и Омега», № 1(8), 1996 г., с. 127, где монахиня Игнатия (Петровская) повествует о Высокопетровском монастыре середины 20-х гг.

[14] Сколько он был под арестом и где, нам неизвестно, но может быть, к этому заключению относится то, о чем он упомянул в разговоре с одной духовной дочерью, когда та ему сказала, что имеет привычку курить. В ответ ей он сказал что он тоже когда-то курил, но в тюрьме, или перед ней, он дал зарок не курить, и он это выдержал, хотя его сокамерникам приносили в передачах курево.

[15] Согласно же сборнику «За Христа пострадавшие» (изд. С-Т. и.), епископ Герман был в с. Кочпон в 3 км от Сыктывкара).

[16] Его супругой стала Зинаида Карловна Пашкевич, дочь московского присяжного поверенного польского происхождения. Венчался в церкви свт. Филиппа-митрополита на Мещанской 27 июля 1938 г.

[17] Об этих священниках см. в книге: Голубцов Сергий «Храм прп. Пимена Великого в Москве». М., 1997 г.

[18] Иоанн Евфим. Потапов (Таганрог, 1897–1972, 22.04, Москва), род. в семье крестьянина, окончил Историко-археологический (в 1921) и Педагогический (в 1931) институты в Ростове, работал учителем. С 1.07.1950 — диакон, с 4.02.1950 — пресвитер Новодев. монастыря. С марта 1954 — в Сокольниках, а вскоре в Елоховском соборе (до 1.01.1958). По выздоровлении — в ц. Всех Святых у Сокола и вскоре переведен в Хамовники, в ц. свт. Николая. Отличался глубокими знаниями, в ток числе и в области богословия. Был духовником в благочинии. Активно сотрудничал в Издательстве Московской Патриархии, будучи автором многих статей. Во время Поместного Собора 1971 года, когда на патриарший престол Синодом выдвигался митрополит Пимен а качестве единственной кандидатуры, «согласованной с Советом по делам религий при Совмине», протоиерей Иоанн Потапов в своей воскресной проповед и выразил по этому поводу свое неудовольствие, указав, что есть и другие подходящие кандидатуры, вроде митрополита Иосифа Алма-Атинского или Леонида, архиеп. Рижского. В «Совете по делам…» возмутились такой «дерзостью». Вызвали для объяснений старосту и настоятеля (о. Леонида Гайдукевича, впоследствии уехал в Литву), а затем и благочинного, о. Василия Свиденюка. В общем, «из мухи сделали слона». [18] конце концов, предложили о. Иоанну уйти на пенсию. А менее чем через год он уже был отпет в Николо-Хамовническом храме митрополитом Питиримом (ЖМП, 1974,8, с. 44.) Интересно, что в некрологе ничего не говорится даже о служении его в Хамовниках. Об обстановке на Соборе 1971 г. см. в «Воспоминаниях архиеп. Василия (Кривошеина)», Н.-Новгород, 1998 г.

[19] Прот. Николай Павлович Тихомиров, род. 9 мая 1896 г. в семье священнослужителей храма на Даниловском кладбище. Окончили 1916 г. ИДС, диакон с 1921 г. на месте своего отца, также диакона, иерей с 1935 г., служил в храмах Рождества Богородицы в Путниках, затем в ц. Воскресения в Брюсовском и с 1938 г. — в Ильинском храме до выхода в заштат на 90-м году жизни, будучи настоятелем храма в 1962-1985 гг. Скончался 9 янв. 1987 г., похоронен на Д аниловском кладбище [ЖМП, 1987, 7, с. 39).

[20] Прот. Александр Николаевич Егоров (род. 23.08.1927), был рукоположен во иерея 21 сент. 1951 г. Свят. Патриархом Алексием в Елоховском соборе и прослужил в Ильинском храме 48 лет. С января 1999 г. тяжело болел. Сконч. 5 марта 2000 г., похоронен на 14-м участке Немецкого кладбища (в одном, примерно, ряду с о. Алексием Мечевым, левее его, если смотреть на план кладбища, что дан на обложке нашей книги «Сплоченные верой…», М. 1999 г.). См. о нем статью в «Московском Журнале» № 7 за 2000 год.

[21] Н.С. Ермонский (8.12.1889–1979.3.12) был опытнейший певец, сын протоиерея Кремлевского Успенского собора, а с 1918 г. до 1927 г. храма св. Антилы. Унаследовавший от отца хороший слух и бас, он еще в 1911 году стал внештатным певцом Синодального хора, который, в частности, совершил блистательную поездку в южную и западную Европу. Позднее он состоял в Синодальном училище церковного пения на должности воспитателя младших классов. Получив в 1913 г. в Моск. Университете специальность математика, Н. С. стал преподавателем в средних учебных заведениях и во Всесоюзном заочном институте железнодорожного транспорта в Москве.

[22] По словам регента Валерия Георгиевича Каткова эти службы были на Рождество, Крещение, Благовещение, Вербное Воскресение и зимний Николин день. Вторая всенощная с правым хором начиналась в 19 часов. Такая практика имела место где-то до начала 80-х годов. Также и чин погребения повторялся в Великую Субботу утром в 5 часов, после которого начиналась вечерня и Литургия обычным порядком. А еще раньше удваивалась и служба Утрени Великой Пятницы с чтением 12-ти евангелий. Народу вокруг жило много, и все не могли войти в храм на такие службы.

[23] Елена Ивановна — дочь расстрелянного в Бутове иерея Иоанна, Ивана Оболенского, сына диакона из Ливен, в последнее время служившего в с. Новый Спас Покровского района Владимирской губ. По профессии бухгалтер, Елена Ивановна пришла в храм в 1940 году и много лет стояла за церковным ящиком, когда старостой был сначала Алексей Федорович, после которого Макар Никифорович Гончаров (†1.09.1979 г.), а затем Виктор Иванович Горячев, (а после него — теперешний староста Николай Александрович Зверев.) С 1982 г. Оболенская — тайная монахиня Елена, теперь, с 1996 г., в Зачатьевском монастыре. Мать Елена и А. С. Щенков напомнили нам имена и фамилии некоторых лиц, певших на левом клиросе.

[24] Т. Н. Протасьева в действительности же была тайной монахиней Фамарью, которая, будучи еще инокиней, изображена Павлом Кориным в «Уходящей Руси» в образе молодой монахини рядом с тогдашней известной схимонахиней Фамарью (Мерджановой Тамарой, ск. в 1936 г., похороненной на Немецком кладбище, рядом с о. Алексием Мечевым, причисленным к лику святых в 2000 году.). Т. Н. Протасьева пела 3-м голосом, приходила в светской одежде, и, возможно, никто из певших с ней, кроме одного-двух, не знал о ее монашестве.

[25] Валерий Григорьевич Катков род. в 1940 г., 11 сент., в городском пос. Тума на Рязанщине. После гибели отца на фронте семья в 1945 г. переехала в Москву. По окончании МЭИ в 1963 г. преподавал по специальности до 1969 г. и занимался вокалом и муз. грамотой в семье Батуриных, у Георгия и его брата Александра Иосифовича, известного баритона ГАБТа и проф. Моск. Консеватории (муж известной арфистки Веры Николаевны Дуловой). В эти годы он пел в левом хоре Успенской церкви Новодевичьего монастыря. В храме же Илии Обыденного (как и во многих других) в 1963 году сложилась тяжелая ситуация с правым хором из-за финансового и политического давления на певцов. Почти все мужчины «испарились», осталось двое пенсионеров. Тут отец Владимир (Смирнов) и предложил регенту правого хора Василию Афанасьевичу Хлебникову, ранее бывшему помощником у Павла Чеснокова в ц. Василия Кесарийского, а с 40-х годов регентовавшему здесь, взять в хор Валерия. Но Хлебников вскоре серьезно заболел, и вместо него, временно, в течение примерно двух лет, московский митрополит Пимен (Извеков) присылал 2–3 регентов, которые не смогли здесь удержаться. Один из них был известный в свое время Николай Александрович Третьяков, регентовавший, в частности, в с. Алексеевском и на ст. Вешняки. Но, в конце концов, староста и казначея Марья Васильевна уговорили Валерия попробовать регентовать. Это произошло 10 сентября 1965 года, а с 1 января 1966 г. Валерий стал уже официально руководить правым хором в храме пророка Илии Обыденного.

Во главе левого хора Валерий застал еще Александра Ивановича (N), о котором Елена Ивановна Оболенская говорила, что он в 20-х годах регентовал в Храме Христа Спасителя, а потом в ц. Воскресения на Остоженке. Имел чудный тенор.

[26] А. Н. Попов пел сначала в капелле Юхова, затем в капелле Александра Юрлова; в храме Илии Обыденного пропел около 38 лет, от Валерия он перешел позже, примерно в 1977 г. в хор Владимира Кондратьева в ц. Знамения на Рижской, скончался в возрасте 70 лет 29.01.1981 года, похоронен на 5-м участке Пятницкого кл-ща, недалеко от композитора Толстякова. На духовном концерте 1948 года, по словам В.А.Кондратьева, из 150 певцов именно он был выбран солистом при исполнении композиции Шорина «Прежде шести д ней Пасхи», что говорит об уровне его исполнительского мастерства.

[27] Про Б. Н. Шифрина рассказывают, что из-за занятости в МХАТе он часто сильно запаздывал к службе. Бывало, отец Николай уже провозглашает: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» и в это время открывается боковая дверь и показывается высокая фигура сияющего Бориса Петровича.

[28] О. Г. Батурин, 1930 г.р., племянник известного артиста, окончивший Ленингр. консерваторию, позже преподававший вокал в регентском классе МДА. Скончался через несколько часов уже после неудачно проведенной операции в клинике им. Склифосовского по поводу инсульта, случившегося с ним накануне на сцене в Доме Фонда Культуры на Гоголевском бульваре при выступлении на концерте, где ему аккомпанировали его дочки Татьяна и Екатерина на рояле и арфе, в день Усекновения Главы Иоанна Крестителя 11 сентября 1993 года.

[29] А.Н. Скороспелов по окончании МДС в начале 50-х годов пел в хорах, в частности, у Валерия Григорьевича Каткова 10 лет, потом был 10 лет старостой в ц. Иоанна Предтечи на Пресне, а с апреля 1995 г. — диакон в ц. Успения в Путинках — до выхода за штат.

[30] А среди них были и большие мастера церковного певческого искусства, особенно Нина Павловна Бабахова — 2-е сопрано — бывшая солистка ансамбля нар. Инстр. Любимова в 30-е годы контральто, пела с М.Д. Михайловым; Софья Гавриловна Воронцова, главбух МПС, раньше пела у Нестерова, солистка Ольга Иосифовна Гавшина (дочь регента), Полина Семеновна Румянцева (родом из Тулы) — все сопрано. Румянцева и Воронцова, обе с большим стажем пения в хорах и в прошлом бывшие солистки. Последние месяцы своей жизни обе болели. Наконец умерла Софья Гавриловна, ее принесли в храм Илии Обыденного и начали было отпевать с правым хором. Вдруг вносят еще покойницу. К изумлению хористов это была ее соперница Полина Семеновна. Было это на Екатерину-великомученицу в 1980 году.

[31] Правда, вначале прислали из Академии отца Сергия Руфовича Полякова, но его вскоре перевели в ц. апостола Филиппа на Арбате.

[32] Бориса Петровича, очень хорошего протодиакона и человека, но страдавшего «русской слабостью», из Черкизова вскоре перевели на «Сокол», а в дек. 1995 года — в ц. Успения в Вешняках (Каз. ж.д.).

[33] Отец Николай Важное (женатый на Любови, дочери о. Владимира Соколова, настоятеля храма в Лосиноостровском) служил в этом храме диаконом и в сане священника (со дня рукоположения 24.12.1978 и 30.06.1991 г.), а затем был переведен (17.12.1991 г.) в Зачатьевский женский монастырь настоятелем тамошних храмов Нерукотворного образа Спасителя и Сошествия Святаго Духа.

[34] Чтобы пройти к могиле надо обойти Колумбарий справа, идти между 25-м и 26-м участками, затем между 31-м и 26-м и повернуть налево. От точки поворота («А») — справа 14-я по счету ограда на 30-м участке. На могиле отца Владимира — большой дубовый желтый крест с его фотографией. Захоронен в могиле тетки, по фамилии Бауман.

[35] См. Московский журнал, 1993 г., № 7, с. 27–31.

[36] Удивительно светлый человек, почитаемый и любимый духовными чадами и знавшими его людей.

[37] Преподаватель Московской семинарии и академии, приехавший в 1947 г. из Парижа, где он служил до этого.

[38] Известный старец из Владимирской области.

[39] Автор этих строк окончил медицинский институт в 1961 г., работал научным сотрудником в НИИ, защитил диссертацию. В 1969 г. ушел со светской работы и стал чтецом в храме. В 1970 г. поступил в Московскую семинарию, в 1971 г. рукоположен в священники. До 1990 г. служил в Москве и Московской области. С 1990 г. служит в Риме и Париже.

[40] Профессор математики Сергей Влэдуц — муж Брагиной.

[41] Протоиерей Александр Геронимус.

К оглавлению

Жанры и темы

Воспоминания, Современная литература

Рекомендуем

Комментировать

Пожертвовать