Чудес до небес. Записки православного журналиста

• Чудеса в решете
• Всякое дыхание
• Совсем не художник
• Фешенька
• Мать Дионисия
• Простите, что утрудила
• Божие наказание
• Время, столкнувшееся с памятью
• Час апреля
• Амурские волны
• «Никогда не ропщите на эту жизнь»
• Схимонахиня Евсевия
• В поисках свободы
• Сретение
• Алматинский Утешитель
• Дорожные разговоры
• История Аксайского скита
• История одного стихотворения
• Помните узников?
• Северный Царьград
• Достиг святости — и слава Богу
• Воспоминания отца Лазаря
• Черногорский маргарит
• Перестаньте бороться с Богом!
• Братья
• Не формат
• Служение
• Когда ты очень нужен людям
• Бог владеет
• На всякий пожарный случай
• Неидеальный муж
• Чудотворец Николай
• Свет Иерусалима
• Исследуйте Писания

Оригинал

Что такое настоящее чудо? Можно ли строить на чуде веру в Бога? Как отличить подлинные чудеса от ложных? Все эти вопросы автор затрагивает лишь вскользь, так как истории, услышанные и записанные во время многочисленных журналистских командировок, гораздо красноречивей философских и богословских дискуссий на эту тему. К концу книги читатель вслед за автором приходит к выводу, что вся наша жизнь буквально пронизана чудесами, превозмогающими «естества чин». Бог являет нам чудо не для развлечения, а для назидания, чтобы мы, ощутив Его величие, могущество и любовь, осознали свою греховность и преобразились.
Книга предназначена для широкого круга читателей.

Чудеса в решете

«И дивился неверию их»

Мк.6:6

В XVI веке на Руси был распространен забавный вид гадания: разноцветные зерна бобов, чечевицы, гороха, миндаля насыпали в решето и хорошенько встряхивали. По расположению зерен предсказывали будущее. Наиболее филологически одаренные прорицатели закручивали немыслимые сюжеты и собирали вокруг себя толпы слушателей. Кому счастливую женитьбу напророчат, кому нежданное богатство, кому путешествие с приключениями — лишь бы денег побольше выманить у простодушных зевак. Верили или не верили люди их фантазиям — вопрос отдельный, но хорошего сказителя послушать приходили и звонкой монетой ему платили. А иному гадальщику кураж дороже мзды, ведь слава такой же мощный стимул, как и деньги. С тех пор шарлатанские предсказания называют «чудесами в решете».

Минули века. Научно-техническая революция завела нас уже так далеко, что весь земной шар легко объять несколькими кликами в интернете и по мановению ока пересечь виртуальный океан, чтобы связаться с реальным человеком, живущим на другом континенте. Техногенные процессы ныне развиваются в геометрической прогрессии, ничего подобного в истории никогда не было. Еще каких-то двадцать лет назад сотовые телефоны были «мечтой олигарха», а сегодня у каждого первоклашки своя «труба». И все же, несмотря на гигантское количество научных достижений, интерес к «таинственному, сверхъестественному» у человечества не иссяк, потому что одно дело наука, где самые головокружительные эксперименты опираются на точный расчет; и совсем другое—вера в необъяснимое, то есть в чудо.

Церковь признает чудеса, только надо уточнить, что считать оными. По мнению известного богослова нашего времени профессора Ивана Андреева, «чудом называется такое явление, которое не только необъяснимо в настоящее время, но и вообще никогда не может быть объяснимо только с научной точки зрения»[1]. Например, абсолютно необъясним догмат о Пресвятой Троице, утверждающий, что Бог Един по природе и Троичен в лицах. Необъясним догмат о том, что Христос — совершенный Бог и совершенный человек — «эти догматы как высшая истина предполагают полное их приятие на веру во всей их антиномичности»[2].

Само существование Вселенной с ее гармоничными законами есть чудо, которое никто не в состоянии объяснить. Только Бог может, когда захочет, изменить «естества чин». Вот что профессор Андреев говорит о проблеме соотношения науки и чуда: «Очень часто приходится слышать о том, что чудо противоречит законам природы. Слово «противоречит» здесь неуместно. Предположим, что на земле существует все, кроме человека и его сознания. Может ли в таком мире появиться паровоз? Конечно, это невозможно! Но почему? Ведь все составные части паровоза имеются в мире (сталь, медь, железо, дерево, вода и т. п.) Может быть, благодаря случайности в движении частиц, из которых состоит паровоз, на протяжении огромного количества времени (миллионов лет) и мог бы случайно, сам собою сделаться паровоз? Нет, это невозможно. Действительно, для того, чтобы появился паровоз, необходимо сознание проектировавшего и сделавшего его человека. Без помощи сознания паровоз есть чудо, хотя все элементы, из которых он состоит, имеются в природе. И это чудо (появление паровоза) не противоречит законам природы. Все законы природы остаются ненарушенными. Но они (законы косной, бессознательной природы) преодолеваются новым фактором — сознанием. Итак, чудо не противоречит законам природы, а преодолевает их высшими, нам не известными силами. Теперь обратимся к самому сознанию. Можно ли объяснить сознание косными бессознательными законами природы? Если эти законы не могли создать паровоза, то тем более они не могут создать несравненно более сложного явления — сознания. Эту нелепость допускают только материалисты, считающие сознание продуктом развивающейся материи. Нельзя объяснить сознания и им самим. Сознание может создать паровоз, но не может создать самое себя. Следовательно, сознание есть тоже чудо. Для объяснения этого чуда необходимо признать еще более сложное, высшее и совершенное начало, творящее такие явления, как сознание. Это высшее творящее сознание (высший разум) и есть Бог, верить в Которого ничто не может нам препятствовать. Если человеческое сознание, вмешиваясь в косную и бессознательную природу и преодолевая ее, может сделать такие вещи («чудеса»), как паровоз, то высший Божественный разум, сотворивший человеческое сознание и косную природу, вмешиваясь непосредственно в косную природу и преодолевая ее (неизвестными нам силами Своего творческого Божественного разума), может сотворить явления гораздо более сложные и более чудесные, например, претворить воду в вино или воскресить мертвого и т. п. При этом законы природы не нарушаются, а преодолеваются».

Таким образом, наличие сверхъестественных явлений никто не отрицает. Проблема в другом. Мы сталкиваемся с тем, что для части христиан погоня за чудесами становится чуть ли не смыслом жизни и основным аргументом веры, поскольку чудо понимается как главное мерило Божественной благодати. Проше говоря, есть чудо — есть Бог. При таком подходе не Господь Бог, а чудо становится первичным, словно Христос две тысячи лет назад лишь для того и сошел на землю, чтобы удивить и развлечь скучающего человека.

В Священном Писании содержится немало чудес, и древние патерики свидетельствуют о чудесах как о дарах благодати Святого Духа. Однако заметим, что они никогда не совершаются ради забавы как игра Божественными мышцами. Бог попускает нам иногда быть свидетелями сверхъестественных явлений в основном для назидания, чтобы вразумить или предостеречь человека от грозящей ему опасности. А иногда чудо является свидетельством Божией славы, укрепляющей нас в вере, как показано в евангельской истории об исцелении слепорожденного. Когда Христа спросили, за чей грех наказан слепой и кто согрешил: он или его родители? — Господь ответил: «Ни он не согрешил, ни родители его, но это для того, чтобы явлены были дела Божии на нем»[3]. Случай со слепорожденным обличает фарисеев, не пожелавших признать очевидного. Они-то понимали, что только Христос мог совершить столь небывалое чудо, но признать — значит публично согласиться, что воззрения самих фарисеев ошибочны. И все же кое-кто из них задумался: «Неужели и мы слепы?»

Такое же лукавство ныне проявляют те жители Иерусалима, которые, имея очи, не видят или не желают видеть великое чудо схождения Благодатного Огня, ведь тогда им тоже придется признать себя неправыми.

Что это за чудо, если его можно повторить!

Более десяти лет мне довелось работать в церковной журналистике. Не раз приходилось слышать о невероятных событиях и явлениях, которые стали поворотными в судьбах людей. Как правило, чем проще и обыденней рассказывает человек «о странном и невозможном», тем больше доверия вызывают его слова. И наоборот: эксцентричные рассказы настораживают и даже огорчают, так как не соответствуют духу православия. Приходилось сталкиваться и с подтасовкой фактов, и с откровенным обманом, чаще всего «из лучших побуждений». Как говорят афонские монахи, «из нерассудительного благоговения». Обманывают якобы для того, чтобы убедить сомневающихся в существовании «иного» мира.

Вот пример из личного опыта. На многих сайтах, занимающихся демонстрацией «знамений», размешен мой фотоснимок «Крестный ход в Пермской епархии», сделанный в Пасхальную ночь 2001 года. В руках верующие держат свечи, и от них тянутся вверх непрерывные лучи света, похожие на серпантин. В одном из блогов есть комментарий: «Огненные языки с небес устремлены к участникам крестного хода, причем не ко всем». Видимо, предполагается, что одни удостоены внимания свыше, а другие — нет.

Действительно, здесь нет никакого фотошопа, но нет и чуда, хотя блогеры считают, что автору, то есть мне, удалось запечатлеть схождение Благодатного Огня. Отлично помню, как я сделала этот снимок. У меня тогда только-только появился японский фотоаппарат, еще даже не цифровой. Зарядив пленку, я отправилась на праздничное богослужение в Варварянский храм, устроенный в военном институте ракетных войск (бывшем ВКИУ).

Как обычно в полночь священники и прихожане вышли на улицу с хоругвями и зажженными свечами, а я стала поодаль, чтобы снимать. Еще дома при подготовке камеры я установила режим ночной съемки, но забыла, что шторка после нажатия спусковой кнопки опустится с большой задержкой. Не дождавшись ответного щелчка, я опустила руку с фотоаппаратом раньше времени, нечаянно прочертив световую линию, которая и запечатлелась на фотографии столь причудливым образом. Огни от свечей растянулись только из-за моей оплошности, стало быть, данное «чудо» вполне рукотворное. Феномен состоял лишь в том, что совпал с праздником Пасхи, когда знамения ожидаемы и желаемы. Потом я много раз повторяла этот фокус, научилась даже световые узоры выписывать. Мне стали понятны и другие подобные фотоэффекты, которые многие верующие искренне принимают за чудеса. Этот снимок по сей день «гуляет» по православным сайтам, яко диво дивное. Мои попытки объяснить, что никакого чуда тут нет, упрямо пресекаются создателями сайтов.

Вот пример переписки с некой Любовью М., организовавшей сайт «Чудеса православия». Я написала ей: «Вам пишет автор размещенного в вашей подборке снимка «Крестный ход в Пермской епархии». Свет от свечей вытянут, потому что я фотографировала с опцией «ночная съемка»… (Далее следовало техническое объяснение того, что я называю «эффектом серпантина».)

Ответ Любови М.: «Я не буду спорить с Вами! Просто скажу, что мера веры в Господа у всех разная, один верит в чудеса — и это согревает его сердце в начале трудного пути познания Бога, а кто-то глубоко познал Господа сердцем и душой».

Не знаю, сознательно ли лукавит Любовь М., но смысл ее ответа ясен: вам-то хорошо, вы уже уверовали, а как других к этому «подтянуть»?

Пришлось написать еще раз: «Я говорила о лже-чудесах и показала это на своем (личном?) снимке, который везде выдается за чудо. Нет лучшего способа для подрыва веры, чем фальшивые чудеса. Не надо всех этих громких фраз, главное чудо — Христос Воскрес. Для верующего сердца этого достаточно, все остальные чудоискательства от маловерия и от лукавого».

На это она ответила: «Простите меня, грешную, но для православного человека Вы слишком резки».

Как будто среди православных только анемичные меланхолики. Существуют и другие виды темперамента. Апостол Петр, скорее всего, был ярко выраженным холериком, так как молниеносно реагировал на любое событие. Достаточно вспомнить отрубленное ухо стражника Малха, пришедшего арестовать Христа, или то, как Апостол вдруг решился пойти по воде. Святитель Николай, обличая ересиарха Ария, вообще дал ему затрещину. Да и Жены Мироносицы в критической ситуации сумели проявить свой характер. Так что вялая покорность не имеет ничего общего с мужественным, если хотите, морозным духом православия, она — такое же лже-благочестие, как моя фотка—лже-чудо.

Пойманному на лжи веры уже не будет, поэтому аргументами миссионера должны быть не чудеса в решете, а твердая опора на Священное Писание и опыт отцов Церкви, считавших чудоманию признаком духовной болезни. Да и вообще, что это за чудо, если его можно повторить хоть тысячу раз!

Проверяйте, какого они духа

Меня столько раз пытались ввести в заблуждение, что в какой-то момент скепсис в отношении чудес достиг критической массы. Я стала скучнеть и даже раздражаться, когда речь заходила об очередном чуде, видя в этом признаки маловерия, гордыни, невежества, а также заполошный ажиотаж и неизжитое язычество, словно веру в Бога мы ставим в зависимость от неких необъяснимых явлений жизни. Для христиан ведь само собой, что не все в здешнем мире детерминировано. В Евангелии от Луки Сам Христос отвергает диавольское искушение чудом: «Отойди от Меня, сатана». И апостол Матфей показал, как обличал Господь искателей чудес: «Род лукавый и прелюбодейный знамения ищет…»

Чудомания опасна еще и тем, что уводит людей в секты, к лже-целителям, колдунам и прочим чародеям. Иногда обыватели сталкиваются с необъяснимым явлением в какой-нибудь секте или языческом капище, куца зашли из любопытства. И они воспринимают увиденное там «чудо» как знак, указующий на Истину. Люди просто не знают, что дьявол способен показывать фокусы. Так, однажды в Тверской области у меня была беседа с церковным старостой Олегом — бывшим сектантом, который некогда был правой рукой Вениамина Береславского, основателя секты «Богородичный центр». Не будем подвергать богословскому анализу ересь, в которую впал Береславский, об этом много написано в православной литературе. Речь об Олеге, которого в свое время поразило то, что во время так называемых «богослужений» в сектантском центре начинали обильно мироточить скульптуры Божией Матери, по ним буквально ручьи текли.

Для неискушенных людей в подобных событиях много соблазна, ведь неофиты подобны младенцам, они не знают, что две тысячи лет назад апостол Иоанн Богослов в своем Откровении уже предупредил человечество о появлении лжепророков, которые будут производить чудеса, чтобы «обольстить тех, кто поклонился дьяволу»[4]. Опытного и духовно грамотного прихожанина такими штучками не купить, он знает, что наш мир не сводится к круговороту воды в природе и не все чудеса имеют божественное происхождение. Мы не отрицаем того, что дьявол умеет колдовать и творить чудеса, главная проблема в другом: понять, какого они духа?

Сегодняшний ажиотаж в СМИ вокруг эзотерики — это безответственная спекуляция и заигрывание с нечистой силой. Расчет сделан на животный интерес обывателей ко всему непонятному, мутному и темному. Телеведущие, заинтересованные в повышении рейтинга своих программ, подогревают эти страсти, потому что и сами религиозно невежественны. Огромное количество магов, колдунов, новоявленных «пророков» и «спасителей мира» в век стремительного прогресса христиан не удивляет, потому что Сам Господь предупреждал об этом, когда описывал приметы последних времен: «Восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных»[5].

Отчасти причина невежества в том, что в советские годы любая информация о Боге и сверхъестественных явлениях была под запретом, а с открытием «железного занавеса» вместе с пепси-колой в Россию хлынул мощный поток оккультистов, проповедников протестантской ереси, разных «гуру-муру» и просто алчных проходимцев. Все они провозглашают себя носителями истины в последней инстанции, при этом не забывая собирать с легковерных граждан обильную дань в рублевом и долларовом эквивалентах, ведь мания величия и жадность обычно крепко дружат. Наши люди, некогда насильственно отлученные от Церкви, оказались совершенно дезориентированы и стали верить всему, что им выдают за «истинную духовность». Народ ломанулся в оккультизм и бесовщину с таким же наивным доверием, как детей тянет к хулиганам, потому что незрелому сознанию свойственно героизировать шпану. Кто только сегодня не рассуждает о духовности, ставшей обыденной, как ложка в супе! Эту «ложку» суют куда попало, черпают ею что попало, она уже так замусолена, что ею можно подцепить любую заразу — магическую, астрологическую, сатанинскую.

Тому, кто был в предпасхальную субботу в Иерусалиме и видел схождение Благодатного Огня, не нужны другие доказательства торжества православной веры. А скепсис в отношении чудес может быть так же вреден, как и погоня за ними, ибо здесь нас подстерегает другая крайность: можно скатиться к атеистическому отрицанию всего сверхъестественного, что равносильно впаданию в ересь. Совершенно не хочется духовно ослепнуть, подобно прагматику Вольтеру, который говорил: «Если бы на площади Парижа перед глазами тысячи человек и моими собственными совершилось чудо, то я скорее бы усомнился в свидетельстве 2002 глаз, чем поверил бы свершившемуся». Подобное состояние души, не верящей, что мир гораздо шире наших представлений о нем, отцы Церкви называют «окамененным нечувствием».

Часто спрашивают: как относиться к тому, что многие вещи, казавшиеся когда-то чудом, нашли научное объяснение и перестали удивлять? Все просто: Бог создал наш мир познаваемым. Творческое соработничество Бога и человека — идеал, к которому призваны все мы. Мне очень нравится одна история, связанная с именем святителя Луки Войно-Ясенецкого и ставшая церковным анекдотом.

Дело было вскоре после рукоположения отца Валентина (так звали Войно-Ясенецкого до принятия монашества). В 1921 году он выступал свидетелем в Ташкентском суде по так называемому «делу врачей», которых чекисты обвиняли во вредительстве. Процесс хотели сделать показательным, в роли главного обвинителя выступил знаменитый чекист Петерс. Войно-Ясенецкий был приглашен в качестве эксперта-хирурга и, будучи профессионалом, веско разбил доводы Петерса. Тот от злости решил уничижить своего оппонента, и между ними завязался диалог:

— Скажите, поп и профессор Ясенецкий-Войно, — съязвил Петерс, — как это вы ночью молитесь, а днем людей режете?

— Я режу людей для их спасения, а во имя чего режете людей вы, гражданин общественный обвинитель?

— Но как же вы верите в Бога, будучи профессором медицины? Разве вы видели душу, когда разрезали тело?

— Бога я действительно не видел, гражданин общественный обвинитель. Но я много оперировал на мозге и, открывая черепную коробку, никогда не видел там ума. И совести тоже не находил.

Раздался сокрушительный хохот зала, и «дело врачей» провалилось.

Фокусникам место в цирке

Поскольку чудеса бывают истинные и ложные, то возникает вопрос: как же их различать? Иной раз очень трудно разобраться, однако ответ подсказал Сам Господь: «По плодам их узнаете их»[6].

Плод — это конечный результат любого дела, поэтому Спаситель взывает к простой логике, основанной на крестьянском опыте людей, пришедших Его послушать на одну из Галилейских вершин. «Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы?» — вопрошал Господь. В Иудее этот пример был понятен каждому, все знали, что терновник и виноград внешне похожи, однако терновник — это сорняк, а плоды винограда сладки, вкусны и полезны. В средней полосе России Христос мог бы сравнивать грибы — съедобные и поганки. Между прочим, ложный белый гриб так и называется «сатанинским» — за то, что маскируется под съедобный, будучи смертельно ядовитым.

Отец Андрей Кураев для распознавания чудес «по плодам» предлагает наблюдать за информаторами и рассуждать: «Что порождается этим чудом в душе человека? Приводит ли оно к отходу от христианской веры? Порождает ли религиозное равнодушие? Здесь некое вкусовое ощущение. По интонации речи, по глазам можно что-то такое отличить, даже по тому, с каким пафосом этот человек будет рассказывать о чуде. Там, где появляется нотка энтузиазма, есть повод для дистанцирования»[7].

При столкновении с непонятным явлением лучше ничего с ходу не отвергать и не принимать. Отвергнешь — а вдруг это от Бога? Примешь — вдруг от дьявола? Клирик Ивановского Свято-Введенского монастыря иеромонах Макарий (Маркиш) говорит: «Сейчас много случаев чудесных явлений, когда священноначалие говорит: «Не знаем!» И это нормальный, честный и смиренный ответ».

Место лжечудесам в цирке, там они честно называются фокусами и за них иллюзионист получает заслуженные аплодисменты и гонорары. Честность является предтечей правды, а правда для христианина — синоним праведности, Необходимо любой ценой устоять в правде, потому что Сам Господь говорит. «Если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное»[8].

Дела Божия открывать хорошо

За годы странствий по России и за ее пределами накопилось столько сюжетов «небывальщины», что пришла идея их «сброшюровать». Почти из каждой командировки привозилось зернышко, которое иногда прорастало в публикации, а иногда откладывалось про запас. Пришла пора перебрать эти закрома и решить: что — в огонь, а что — в ладонь.

Апостол Павел называл благовествование своей «необходимой обязанностью». «Горе мне, если не благовествую!»[9] — восклицал он, косвенно напоминая, что свидетельствовать Mipy об Истине — христианский долг каждого из нас. Рассказы о чудесах — тоже одна из форм благовествования, ведь в библейском завете сказано: «Тайну цареву добро хранити, дела же Божия открывати славно»[10].

Всякое дыхание

Господь не только желает, чтобы мы знали о Его делах. Он благословляет нас распространять эти сведения среди людей. Поскольку разговор начался с обсуждения одной из фотографий, то продолжим тему необычных снимков.

В 2008 году мне подарили альбом «Торжество православной веры». Это щедро иллюстрированный сборник статей о событиях Ветхого и Нового Завета, а также о чудесных явлениях церковной истории с древности до наших дней. В альбоме много фотографий христианских святынь: обломки Ноева Ковчега на Арарате, Мамврийский Дуб, Неопалимая Купина, святая Плащаница, Мертвое море, поглотившее города Содом и Гоморру, Благодатный Огонь в Иерусалиме и многое другое.

Перелистывая страницы, я, к своему удивлению и радости, наткнулась на два фотоснимка, которые сделала еще лет десять назад в Чердынском районе Пермской области. В то время мы много ездили по северу епархии с монахами Свято-Троице-Стефанова мужского монастыря. Поездки были миссионерские, мы посещали пенитенциарные учреждения, так называемые «зоны», где священники общались с заключенными. Желающих креститься — крестили, желающих покаяться — исповедовали и причащали. В нашем распоряжении был серый микроавтобус «буханка».

Однажды мы остановились в селе Искор, чтобы пообедать в скиту Троицкого монастыря. В 90-е годы архимандрит Стефан, настоятель Свято-Троицкой обители, проводил широкомасштабную христианизацию Пермского края. Батюшка понимал, что экономические реформы без преобразования духовной и нравственной жизни народа обречены. Еще сто лет назад священномученик Андроник (Никольский) призывал: «Необходимо возвысить и оживить приходскую жизнь: без нее все у нас развалится и разложится, н беда будет нам неминучая»[11].

Отец Стефан договаривался с руководителями сельской администрации о передаче Православной Церкви заброшенных храмов, а затем открывал при них скиты. Все строения были в руинированном состоянии, чаще всего даже без окон и дверей. Скитоначальниками отец архимандрит назначал своих монахов. Перед молодыми священниками ставились непомерно трудные задачи: реставрировать церкви и возрождать духовную жизнь в социально запущенных и нравственно деградирующих селах и деревнях уральской земли. Позднее на мало-мальски обустроенные монахами приходы архиереи стали присылать семейных батюшек. В епархии возросло количество действующих церквей, при каждой из них были открыты воскресные школы. Трудно, со скрипом, но все же и в глубинке началось возрождение церковности. В глазах людей затеплилась хоть какая-то надежда на лучшее.

Один из таких скитов был организован в Искоре, при храме Рождества Христова, построенного еще в 1783 году. Собор тогда только-только передали Церкви, а до этого он, как водится, был «на балансе у государства» и выглядел плачевно: все было истерзано и порушено, лишь кое-где на стенах сохранились старые фрески. Точно так выглядели города, пережившие вражескую оккупацию.

Одновременно с нами в Искор по своим делам приехал священник из Чердыни — отец Владимир. Он-то и показал нам настенную фреску, на которой остались следы от ласточкиных гнезд.

— Смотрите, — показал отец Владимир, — с каким благоговением «неразумные» твари относятся к Богу и Его святым!

На фреске был изображен Престол Божий с возлежащим на нем жертвенным Агнцем и сонмом ангелов, славословящих Бога. Ласточки прилепили свои гнезда вокруг Престола, не задев ни Креста, ни Самого Агнца, ни ангельских ликов. След от гнезд походил на венец.

— А теперь посмотрите на деяния рук человеческих, — указал батюшка на другую фреску с изображением святых угодников. Иконы были исцарапаны острыми предметами, и прямо по ликам святых начертаны непотребные слова.

— Страшна участь тех, кто творит подобные кощунства. Много свидетельств этому, — прошептал иеромонах Филипп.

Далее наш путь пролегал через поселок Вильгорт, где мы снова обнаружили следы ласточкиных гнезд в Свято-Троицком соборе. В простенке между высокими окнами сохранилась фреска «Крещение Господне»: Спаситель мира, крещающийся во Иордане, а над Ним — Дух Святой «в виде Голубины». Голубь, символизирующий одну из ипостасей Святой Троицы, также, как и в Искоре, был окружен венцом из ласточкиных гнезд. И здесь птицы небесные не задели ни лик Христа, ни Божественного Голубя. А рядом — снова следы деятельности «человека разумного»: исполосованные ножами образа святителей Николая Чудотворца и Стефана Пермского.

Эти фотографии свидетельствуют не только о чуде, но и о живущем в современном мире человеке — грешном, безумном, несчастном, беспокойном. Бес-покойный, то есть живущий без покаяния. Такой человек, по сути, — преступник и прежде всего по отношению к себе.

Скорее всего, эти снимки попали в альбом через оптинских монахов, которым я когда-то их подарила. Приятно знать, что наши ласточки сотворили чудо, оказавшееся достойным быть в ряду других великих свидетельств торжества православной веры.

Совсем не художник

Интервью

Людмила Ивановна Минина живет и трудится в Москве. Она уже много лет занимается иконописью. Верующие убеждены, что работа иконописца адекватна его духовному опыту. Так ли это на самом деле?

Во время беседы я все держала в памяти этот вопрос о соотношении профессионализма и веры, но так и не задала его — отпал сам собой. Остается добавить, что художница давно потеряла счет созданным ею иконам, разве что расписанные ею храмы поддаются исчислению: в Москве, Мордовии, Иерусалиме, Японии, Ницце…

— Людмила Ивановна, расскажите о том, как Вы пришли к вере.

— Я крестилась в зрелом возрасте, после тридцати лет, а до этого у меня, как и у многих, была неустроенная в духовном плане юность. Мое воцерковление происходило еще до «перестройки», когда ходить в церковь было совсем непросто.

— Вы и тогда работали художником?

— Да, по образованию я театральный художник. Какое-то время работала в Казанском театре художником-постановщиком. Не могу сказать, что тогда я была неверующим человеком, но это можно точнее назвать интеллигентским богоискательством — хождение на Восток и тому подобные, многим известные «загибы». Вера пришла вдруг, внезапно — как озарение. Однажды я почувствовала присутствие живого личного Бога. И тут же в руки мне попала книга «Старец Силуан». После ее прочтения и произошло мое обращение в православие. Я услышала, наконец, этот удивительный Отчий глас — голос Любви. Крестилась я в Переделкине, вместе со своим сыном, как положено: в купели с полным погружением. Так, потихонечку я начала жить церковной жизнью. Кстати, до этого я много лет писала стихи, философскую лирику. И вот что интересно, после крещения это совершенно прошло, как бы дух стихосложения оставил меня. Когда я взяла в руки Псалтирь, то поняла, что о вере, о Боге уже все сказано.

— Как Вы подошли к иконописи? Или это вышло само собой, раз Вы художник по образованию?

— Нет, не само собой. Однажды я поехала в Троице-Сергиеву лавру — «к старцам». Не буду подробно рассказывать, как я попала на прием к архимандриту Науму. Он и благословил меня писать иконы. Я ведь, понимаете, совсем не художник, хотя диплом имею. Я тихо сидела и писала акварели, стихи, еще кофточки вязала, чем, кстати, неплохо зарабатывала на жизнь. И вдруг, на тебе — будешь писать иконы! Мысленно я тогда даже усмехнулась: какие иконы? я же в этом ничего не смыслю! Самое удивительное в том, что с тех пор я пишу только иконы и совершенно не могу остановиться. Поразительно и то, что вначале я могла писать сутками — днем и ночью. Это меня до сих пор удивляет.

— Но ведь иконопись как часть церковного Предания подчинена строгим канонам, их надо знать. У кого-то надо было учиться. Кто был Вашим учителем?

— Учиться было почти, что не у кого. Тогда ведь еще социализм-атеизм господствовал. Единственный, к кому я смогла обратиться, был отец Вячеслав, очень серьезный батюшка, тоже художник. Он дал мне книгу «Искусство Палеха», где довольно подробно была изложена технология писания икон. Потом мне довелось поработать три года в Алексеевской Патриаршей мастерской. Все! Это и была школа, а кроме того, единственная возможность писать иконы легально, без риска сесть за это в тюрьму.

Со временем у меня даже появились ученики в иконописании, с которыми мы потом ушли на Варварку в Знаменский собор, куда нас пустил игумен Иосиф (Шапошников). Туда пришли опытные мастера, вместе с которыми мы писали иконостас Казанского собора на Красной площади и вообще много работали для храмов. Наступила другая эпоха, начали открывать церкви, монастыри. Вместе с учениками мы писали иконы для «ТИЛя» — это акционерное общество, занимающееся тиражированием икон. Но вскоре появилось чувство, что нельзя долго писать для тиража, потому что это опустошает. Иконы нужно писать без учета какой-то там технологии печатания и только для молитвы. Думаю, что мы и в Иерусалим попали потому, что пришло время уходить из «ТИЛя».

— Расскажите подробнее об Иерусалиме. По чьей протекции Вы туда попали?

— Никаких связей у меня не было. Просто у нас был опыт работы «на стенах». Мы с группой художников расписали монастырь в Мордовии, наша работа понравилась, и вскоре нас позвали на Святую Землю. Это была милость Божия. Там нам пришлось реставрировать не только образы, но и массу орнаментов, то есть делать много рутинной и второстепенной, на первый взгляд, работы. И ее нужно делать так же добросовестно, как и то, что кажется главным.

— Что такое икона? Одни называют ее «окном в мир Божий», другие говорят, что икона — это призыв к молитве.

— Может быть, не столько призыв, сколько воплощение молитвы. Именно зримое воплощение молитвы к тому образу, к которому мы устремляемся. Сами иконы тоже пишутся с молитвой, потому что по-другому их создавать невозможно. И это духовное делание запечатлевается, ибо все, что мы делаем, запечатлевает нас. Протоиерей Александр Салтыков, декан факультета Церковных художеств, сказал, что иконопись соотносится с живописью, как духовное с душевным.

— Чем отличается икона от портрета?

— Икона открыта, а портрет закрыт.

— Что значит «закрыт»?

— Это значит, что изображаемый субъект находится внутри своей психологии, помыслов, внутри своей маленькой эго-вселенной. А икона объемлет нас собой. И вообще, мирское искусство развлекает. Вдумайтесь, какое это страшное слово: «раз-влечь». Как будто растерзать. Церковное же искусство собирает человека, исцеляет его. В нем нет ничего мучительного, тревожного, надрывного. Когда художник пишет портрет, то, конечно, он сообщает нам массу сведений о внутреннем мире изображаемой личности, а также и о себе. Это много, но все же имеет предел. Портрет — это мир человека с его страстями и скорбями.

Икона же защищена каноном от проникновения в иконописный образ нашей личной страстности. И тот, кто молится перед иконой, знает, что она откроется не сразу, а по мере молитвы. Если в молитве даст нам Господь чистое устремление ввысь, то икона начинает, как бы сиять, отзываться, поучать нас. Никакой портрет так не отзовется, хотя фотографии святых людей также отвечают на молитву. Их лица под влиянием праведной жизни становятся иконами.

Вот мы и пришли к тому, что икона — не только окно в трансцендентный мир, но и ответ нам, отзыв любовный святых и Самого Господа: «Я с тобой», «Я слышу тебя». Знаю, что когда будет очень плохо, больно, трудно, я приеду к любимой иконе и вопрошу, и она мне ответит, как нужно отвергаться себя и предаваться в руки Божии.

— Думаете ли Вы, коша пишете чей-то образ, что впоследствии перед ним будут молиться тысячи людей н изливать свои чаяния, скорби, надежны?

— Когда я пишу, то не думаю об этом.

— А постфактум?

— Да, иногда думаю, но это не очень благочестивые мысли. Иной раз ведь и стыдно бывает за работу. Почему и не хочется работать на заказ: потом ничего нельзя переделать, приходится отдавать икону непрожитую, непрочувствованную.

— И Вам не жалко отдавать?

— Нисколько. Наоборот, я просто счастлива. Никогда у меня не было желания что-то оставить у себя.

— Какая из Ваших работ наиболее любима?

— Есть такой замечательный образ Пресвятой Богородицы «Призри на смирение». Я писала его с особым чувством, которое мне трудно передать словами. Вообще, когда заканчиваешь писать икону, то всегда такое ощущение, что это не ты писала.

— Есть ли какое-то обязательное условие, которое необходимо выполнять иконописцу?

— Надо, чтобы икона была моленной. Мне кажется, что если кто-либо решит стать иконописцем, то ему обязательно поможет благодать Божия, нужно только сохранить в себе горение самоотвержения и стремиться совлечь с себя ветхого человека. Художнику труднее всего отказаться от так называемой индивидуальности. И почему лично мне легко было это сделать, потому что я художником фактически не была. Но если в человеке есть самоотвержение — это великий дар. Господь это, конечно, видит и будет помогать.

— Изменяет ли Вас Ваше ремесло и влияет ли оно на Ваш внутренний мир?

— Конечно. Иконописание очень собирает — сосредотачивает, как, впрочем, любое рукоделие, которое человек делает ради Бога. Например, вышивание или резьба. Важно, чтобы всякое дело делалось с молитвой. Еще я заметила, что во время поста пишется легче. Вообще, икона удивительно походит на музыку. Можно показать на образцах древнерусских икон, как они ритмически выстроены. Человек своими руками и мыслями этого сделать не может, а только при содействии благодати. Понимаете? Надо перестать полагаться на себя.

Если хотите, расскажу одну невероятную историю, которая произошла с нами в Иерусалиме. В конце 90-х, как я уже сказала, группу московских иконописцев пригласили в Иерусалим для поновления росписей в храме Святой Троицы при Русской духовной миссии. Объем работы в храме был огромный. Среди всего прочего предстояло реставрировать образ Христа Спасителя на внутреннем куполе. Ежедневно нам приходилось подыматься по лесам под самый купол. Высота головокружительная, поэтому каждый раз мы молились: «Господи, дай сил взойти на эту высоту!»

Работа в храме нас так захватила, что мы практически нигде не успели побывать. Рождество Христово хотелось провести с пользой для души, и мы поехали на экскурсию по святым местам. Хотя в отношении Иерусалима так говорить не совсем корректно, ведь там вся земля святая — обетованная. И вот, когда мы ехали вдоль Галилейского озера, то вдруг увидели из окна автобуса большое облако, напоминавшее очертаниями силуэт Христа — точь-в-точь такой, как тот, что мы реставрировали на внутреннем куполе Троицкой церкви. Только вместо Его лика над хитоном ослепительно сияло солнце. Лучи пробивались сквозь тучи, рассеивая вечерний полумрак. Рядом плыло еще одно маленькое облачко в виде рыбки. Как известно, рыба — «ихтос» — у древних, преследуемых язычниками христиан, символизировала Христа. Мы просто ахнули, увидев эту небесную пиктограмму: вот оно — укрепление в трудах, вот оно — чудо Святой Земли! У нас был с собой фотоаппарат, и мы успели сфотографировать это чудесное облако в лучах рождественского догорающего дня.

Фешенька

О блаженной во Христе Феодосии мне рассказала Валентина Федоровна Толмачева. Правда, еще раньше я слышала о ней от одной монахини, которая почитает Феодосию за святую.

В середине прошлого века подвижница жила возле Псково-Печерской обители. Все звали ее просто Фешенька. К ней притекало очень много народу, бывало даже из других городов приезжали, чтобы попросить благословение или узнать мнение Блаженной по тому или иному вопросу. И это несмотря на то, что Церковь была гонима, верующих преследовали и народ, насильно загнанный в атеизм, казалось, совершенно расцерковился и забыл про свои духовные корни.

Лично мне ни разу не доводилось общаться с настоящими юродивыми, может, их уже нет в современной Руси. И все же интересно, почему встреча с подлинно блаженным человеком равносильна встрече с чудом.

Юродство всегда было загадкой для миpа, который не мог выделить Божиих избранников из среды обычных людей. Юродивых часто считали сумасшедшими или отщепенцами, относясь к ним с высокомерием и даже презрением.

Вопреки общественному мнению, Православная Церковь называет феномен юродства подвигом веры. В «Каноне юродивым», например, говорится, что «они вослед Христа усердно потекоша»» и «скорбным путем Христовым шествоваша». Подвижничество юродивых почитают даже выше монашества, почему их и называют «блаженными», то есть отмеченными Божией благодатью, святыми людьми. Именно безумных в глазах общества личностей Господь избрал быть провозвестниками христианских истин. У апостола Павла так и сказано: «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное»[12]. Иными словами, Бог избрал юродивых, чтобы посрамить всех нас — гордых и довольных собой.

Конечно, юродивые — это не городские или деревенские сумасшедшие, ведь их ум находится в совершенно здравом состоянии. Просто обычному человеку странно видеть буквальное осуществление слов Апостола: «Скитаемся, наготуем»[13]. И правда, почти все юродивые обходились без обуви зимою и летом, что дико обывателям, не способным принять столь высокую меру самолишений.

Чудачества юродивых заходили столь далеко, что они добровольно отказывались от наград, чести, славы и даже от доброго мнения о себе. Например, блаженный Михаил Клопский сложил с себя княжеское достоинство и вращался в обществе самых презренных людей, но достиг святости.

Особенно страшились юродивые похвалы за свои добродетели. Они находили тысячи способов, чтобы какими-то странностями прикрыть свою добрую сущность, и совершали все свои подвиги только втайне. Смысл их действий становился ясен обычно только после их смерти, ведь «Божиего никто не знает, кроме Духа Божия…»[14]

Из воспоминаний Валентины Федоровны Толмачевой

Я вам не цыганка и не гадалка

В конце лета 1965 года я и еще несколько паломниц совершили поездку по святым местам. На работе были взяты отпуска, и за месяц мы побывали в Сергиевом Посаде, Некрасовском и Пюхтицком монастырях. Заезжали и в Псково-Печерскую обитель, где в то время подвизалась некая монахиня Александра. Она-то и благословила нас посетить блаженную Феодосию.

Главными инициаторами поездки были родственницы моих подруг — Людмилы и Маргариты. Мама Маргариты и бабушка Людмилы регулярно ездили в разные монастыри, которых в те годы было мало.

В моей семье почитали Бога, даже монахиня в родне была — моя тетушка, мать Матрона, которая с шести лет жила в Урюпинском монастыре под Волгоградом. Влияние семьи сказалось на моем мировоззрении: я верила в Бога и Божественный промысл, понимала, что воля Господа в судьбе человека важнее всего. В нашем классе учились еще две девочки из верующих семей, те самые Людмила и Маргарита, о которых было сказано выше. Однажды я случайно встретила их в церкви, куда они тоже пришли вместе со старшими. Мы поняли: теперь нас объединяет тайна. Наши родители строго-настрого запретили рассказывать, кому бы то ни было о том, что мы ходим по воскресеньям в храм Божий.

Людмила, повзрослев, и сама начала ездить в православные обители. До нашей совместной поездки она уже не раз бывала в Печорах и блаженную Фешеньку знала. Именно Людмила пригласила меня в тот раз на богомолье, за что я ей очень благодарна, потому что впечатление от этого паломничества было невероятно сильным и освятило всю мою жизнь.

Когда мы приехали в Печоры, то первым делом разыскали монахиню Александру, которая повела нас на квартиру. Постояльцев тогда брали только по рекомендации, но Людмилу здесь уже знали, поэтому приняли всю нашу компанию. Устроившись на новом месте, мы отправились к Феодосии.

Блаженная жила за городом, на отшибе, в избушке, которая произвела на меня самое удручающее впечатление — черная, покосившаяся развалюха. И внутри дома оказалось также ужасно: грязно, темно, половицы провалены, стены закопчены…

Когда мы вошли, Феодосия стояла возле окна и пришивала рукав к старой шубе. Увидев нас, она воскликнула:

— А-а-а, гадать пришли! Но я вам не цыганка и не гадалка!

И шьет себе дальше. Потом она обратилась к нашим старшим спутницам:

— Вы-то зачем явились? Вас здесь совсем не надо.

Я первый раз была на таком «приеме» и не знала, как себя вести, но характер у меня был общительный, поэтому решилась завязать беседу. Мы начали о чем-то разговаривать. Вдруг Феодосия заявила, что обронила иголку и велела нам ее искать. Мы принялись ползать по полу, в том числе бабушка Людмилы и мама Маргариты. Но Феодосия их отстранила:

— Вам это не обязательно. Все равно уже ничего не видите.

Но мы, молодежь, продолжали искать потерянную иглу, только тщетно. Кто-то сказал:

— Да она, наверное, под пол провалилась.

— А ну, провалилась и провалилась, — неожиданно легко согласилась Феодосия.

У меня вдруг мелькнула догадка.

— Феодосия, — говорю, — уберите-ка ножку, может, Вы наступили на иголочку…

— Ух, глазастая! — проворчала она, убирая ногу.

Действительно, иголка была под ее тапочкой. Тогда мы ничего не поняли, но, как потом выяснилось, бессмысленных слов и действий в поведении Феодосии не было никогда.

Мы еще немножко поболтали о том о сем, затем Фешенька сказала:

— Сейчас мне некогда, да и вы с дороги. Ступайте к себе, отдыхайте, а вечером придете ко мне. Здесь и заночуете, а утром поведу вас на послушание.

И вот под вечер мы собираемся на ночлег к Феодосии. Помня об аскетическом убранстве ее избы, решили одеться потеплее, ведь домишко старый и наверняка холодный. Мы надели спортивные костюмы, а сверху юбки. Когда пришли, Феодосия принялась нас укладывать. Она столько всего настелила и укрыла нас так основательно, что вскоре стало невыносимо жарко. Мы принялись стаскивать с себя лишнюю одежду. А она смеялась:

— Что, думали, заморозит вас Феодосия?

Потом сказала:

— Спите, а мне лора молиться.

Блаженная стала читать Псалтирь — наизусть! И так читала, что мы затрепетали.

Я была потрясена. Впервые испытала настоящее духовное переживание. Мои подруги тоже находились под впечатлением увиденного.

На следующее утро она подняла нас в пятом часу утра.

— Поторапливайтесь! Не спать сюда приехали!

И мы пошли «на послушание» — собирать хворост в соседнем лесу. Собрав несколько вязанок, взвалили их на спины и потопали назад. Лишь меня Феодосия почему-то властно отстранила, даже по рукам шлепнула:

— Иди, знай!

Она сама понесла мой хворост. Я пыталась ее урезонить:

— Фешенька, ты ведь уже старенькая, отдай мне вязанку, сама донесу.

Но она и слышать ничего не хотела.

— Слушайся меня! — сказала, как отрезала.

Мы вернулись в дом. Фешенька велела весь хворост спустить в погреб. Людмилу и Маргариту она отправила в яму, а я сверху подавала им вязанки.

Она взяла на себя мою печаль

Каждой из нас она что-то говорила, но мы тогда молоды были и мало что понимали. Из всего сказанного я запомнила лишь то, что касалось лично меня. Так, однажды она мне сказала: «Ты пострадаешь из-за своей доброты».

Я в то время собиралась замуж за парня, с которым была знакома уже три года. Собственно, вопрос о предстоящем замужестве и привел меня к Блаженной: хотелось узнать, правильный ли я делаю выбор. И вот, помню, Фешенька ни с того, ни с сего начала громко вздыхать и причитать:

— Ой, моя сестра собралась замуж! — тут она схватилась за голову. — А жених тако-о-й гнилой, такой пусто-о-ой! Вся родня против, а она свое твердит: люблю, говорит! Замуж пойду, говорит!..

Я не поняла, к чему она все это сказала. Лишь много позднее мы проанализировали ее слова. Ничего определенного Феодосия как будто и не говорила, никогда ни к кому конкретно не обращалась, но мы все равно улавливали в ее речи что-то важное для себя. Все мы ее тогда о чем-то спрашивали.

Я как-то сказала ей:

— Федосьюшка, у меня слезы очень близко. При любом грустном известии тут же начинаю плакать.

Она сунула руку в таз с какой-то с требухой, порылась в нем и подала мне козий глаз, прямо с ресницами.

— На, съешь, и больше не будешь реветь, — сказала.

У меня прямо ком в горле образовался от брезгливости.

— Не смогу это съесть, — сказала я виновато.

Она помолилась, перекрестилась и вздохнула:

— Ну ладно, я за тебя съем.

И съела этот ужасный глаз. Понимаете, она взяла на себя мою печаль и как бы вместо меня совершила подвиг. Это трудно объяснить. Она видела мою духовную расслабленность, понимала, что мне не ведомо настоящее послушание, вот и пожалела меня. Дело ведь совсем не в этом жутком глазе, а именно в готовности поверить, что, только смирив свою волю, я получу просимое. Мы же приехали к ней искать воли Божией, но совершенно не были готовы принести хоть какую-то жертву.

Еще помню, когда мы управились с хворостом, она дала нам по куску черствого хлеба, который уже «зацвел». Перекрестила угощение и сказала: «Ешьте!» Мы ели, и хлеб показался вкусным. Потом она нам еще одно испытание устроила.

— У меня под полом, — говорит, — банка с вареньем есть, пойдемте поищем.

Девчонки полезли в подполье, а меня она опять придержала. Людмила и Маргарита весь хворост, который мы утром в погреб спустили, снова наверх подняли. Тогда Блаженная усмехнулась:

— Сладкого захотели! Дак не будет же ничего сладкого!

И точно. Сейчас, на склоне лет, мы с Людмилой часто вспоминаем эти слова. Вот недавно по телефону разговаривали, и Люда спросила:

— Как дела?

— Да все по-старому, — отвечаю.

— Значит, так и не было сладкой жизни нам с тобой? — напомнила она Фешенькины слова.

Действительно, жизнь сложилась трудная, и не было в ней ничего сладкого.

Она помогла нам переоценить многие события, увидеть в них Божий промысл.

Когда мы закончили работу, Фешенька нас отпустила. Был как раз праздник Успения Пресвятой Богородицы. Поскольку мы поднялись очень рано, то успели на позднюю обедню, где исповедались и причастились. После службы стали собираться в путь. Нам хотелось еще в Пюхтицах побывать.

Монахиня Александра забеспокоилась:

— Что-то Феодосия не идет. Всегда всех провожает, а вас почему-то не хочет.

Фешенька появилась на пороге в последнюю минуту, да такая нарядная, чистенькая пришла, вся светилась, и шарф надела красивый. Встала в дверях, ножкой притопнула и рукой по косяку прихлопнула:

— Вот у меня какой жених есть — за отцом Лукой горшки выносит по надобности!

И смотрит на нас весело. Никто на ее слова внимания не обратил. Каждый что-то подумал, наверное, но никаких обсуждений не было.

Как я уже сказала, у меня действительно был жених, и мы готовились к свадьбе. Когда я вернулась домой, он ко мне пришел. Вскоре и подружки слетелись. Вечер провели весело, как обычно бывает у молодежи. Потом гости стали расходиться по домам. Своего жениха я попросила, чтобы он проводил одну из подруг. На другой день она пришла ко мне и рассказала, что женишок мой стал не только ухаживать за ней, а предложил, что называется, «интимные услуги».

Конечно, меня это больно задело, ведь мы с ним встречались целых три года. На душе сделалось горько, но я взяла себя в руки и сказала: «А ну его!» Я в молодости была веселой и кавалеров вокруг много увивалось.

Однажды на дне рождения Маргариты я познакомилась с парнем по имени Серафим. Видимо, я ему приглянулась. Вскоре в церкви подошла одна прихожанка Раиса Сальникова и спросила:

— Валентина, у тебя есть жених? А то тут тобой интересуется один паренек.

Это и был Серафим. Он тогда работал водителем у архиерея и служил ему в сане иподиакона. Мы с Серафимом встречались целый год. И вот Людмила мне сказала:

— Вспомни-ка, что Фешенька говорила, прощаясь. Про жениха, который «отцу Луке горшки выносит», значит, прислуживает. Так? Ведь она про твоего Серафима намекала, он же служит архиерею. Видно, это твоя судьба.

Я вышла замуж. Мы повенчались. Владыка Иоасаф (Овсянников) нам даже кольца подарил. Мужа потом рукоположили во диаконство. Но, увы, наша семейная жизнь сложилась негладко. Беда пришла неожиданно. При епископе Илиане муж продолжал служить в кафедральном соборе, но вскоре на Пермскую кафедру взошел епископ Викторин, который почему-то удалил моего супруга из собора. Серафим тяжело заболел, у него случился психический срыв, в итоге он стал инвалидом. Этот крест я несу всю жизнь. И бросить нельзя больного человека, и жить с ним очень трудно. Теперь у меня еще и сын болен, тоже инвалидность получил после травмы головы.

В свое время, когда наш сын служил в армии, мы с мужем ездили в Троице-Сергиеву лавру. Там подвизался один иеромонах из Перми, отец Сергий, который помог нам попасть на прием к известному старцу. Батюшка дал такой наказ: мужу — продолжать служить, детям — петь на клиросе, а квартиру — поменять на Ярославль.

Увы, ничего этого мы не выполнили! В то время казалось, что переезд в другой город немыслим, ведь в Перми у меня старая мать, за которой требовался уход, да и дочь училась в музыкальном училище. Мама наотрез отказалась уезжать из Перми, а я работала на руководящей работе, кормила свою семью. Мне не хватило духовной мудрости, и не было рядом наставника, который подсказал бы, чем может обернуться непослушание.

Мои спутницы также как и я, считают, что блаженная Феодосия открыла им смысл некоторых жизненных ситуаций, которые она прозрела духовным зрением. Она помогла нам переоценить многие события, увидеть в них Божий промысл. Вот Фешенька не дала мне хворост нести, потому что знала: я всю жизнь буду волочить на себе груз огромной ответственности: и на работе, и за семью. Имя мое — Валентина, по-гречески значит «сильная», так и оказалось, что я сильнее всех в семье.

Когда мы были молоды, то действительно хотелось узнать свою судьбу, спросить, выйдем ли мы замуж. И вот эта иголка, которую мы искали, прямо указала, кто из нас вступит в брак, Так и получилось: я через год вышла замуж, а мои подруги прожили безбрачно.

Если говорить о первом впечатлении, которое произвела на меня Фешенька, то оно, признаюсь, было неважным. Блаженная показалась мне неопрятной и неказистой: чулки на ногах разного цвета, башмаки стоптанные, одежда старая, неглаженая. Но после мы увидели ее как бы в другом свете и почувствовали необъяснимое притяжение, все время хотелось с ней разговаривать.

Блаженная Фешенька была небольшого роста и, в обшем-то, не старая. А запомнилась она мне такой, какой я увидела ее в последний раз — нарядной и озорной. Чувствовалось, что она была волевая женщина, да и разговаривала она довольно властно. Мы же с ней не спорили.

В каком году Фешенька умерла, я не помню. Людмила не раз ездила к ней на могилку и рассказывала, что могильный холмик приходится постоянно наращивать, потому что всю землю по горсточке уносят паломники. Мне говорили, что Феодосия потом перестала в другой домик, там ее и убили, а дом подожгли. Народ ведь всякий приезжал, кто с добрыми намерениями, а кто с худыми.

Людей к блаженной Феодосии приезжало великое множество, но она больше молодых привечала, давала им напутствие. Я о ней ныне каждый день молюсь и даже кладу поклонники. Когда мне бывает плохо, я всегда обращаюсь к ней и прошу: «Федосьюшка, помоги мне! Что ты мне хотела сказать тогда — открой!»

«До чего она легкая была!»

Рассказ Маргариты о блаженной Феодосии

— К блаженной Фешеньке я ездила вместе с мамой и своими подругами, Людмилой и Валентиной. Еще и бабушка Людмилы с нами была. За давностью лет многое уже забылось. Помню, как мы ночевали у Блаженной в деревенской избушке, а утром хворост собирали, который после укладывали в погреб. Нас с Людмилой Фешенька вниз спустила, в яму, а сама вместе с Валей сверху нам подавала вязанки.

Один раз Феодосия зачем-то послала меня на чердак, где висело очень много вяленой рыбы. Я взяла одну рыбину, а она пустая, без внутренностей, словно кто ее выгрыз. Взяла другую, третью — все рыбы пустые, одни чучела чешуйчатые, как чехлы пустые, одни оболочки остались. Так и мы, люди — грешные и пустые кожаные мешки, все нутро наше грехами изъедено.

Что говорила Фешенька — уже не помню, так, кое-что в памяти сохранилось. Например, как она ночью вслух молилась и все повторяла: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя!» Еще вспоминается одна странная подробность: когда мы легли спать, Фешенька ходила по нам зачем-то. И до чего она легкая была! Мы совсем не чувствовали тяжести. Утром я спросила Людмилу, зачем Феодосия нас ногами топтала, но та лишь плечами пожала. Так мы и не поняли ничего.

В Печорах мы останавливались у монахини Александры, которая рассказывала, как одну девицу собирались выдать замуж и хотели получить благословение Феодосии, но она все не принимала этих гостей, то есть «не благословляла». Свадьбу откладывали до тех пор, пока Блаженная не вынесла родителям жениха и невесты хлеб. Это уже считалось добрым знаком.

Фешеньку очень почитал Печерский архимандрит Алипий — всеми уважаемый пастырь. В те годы в Псково-Печерской обители был музей-заповедник, куда водили туристов на экскурсии. И вот однажды какой-то экскурсовод, стоя возле пещер святых подвижников, стал рассказывать, будто монахи во время Великой Отечественной войны с немцами сотрудничали. В это время мимо шел отец Алипий и услышал слова гида. А батюшка воевал, имел награды, поэтому клевета его возмутила. Он громко при всех отчитал экскурсовода, и тот даже не пытался ему возражать или оправдываться. Молча стоял, как двоечник, опустив голову.

В Перми раньше жил один протодиакон, который вместе с женой не раз ездил к Фешеньке. Говорят, она, как увидит их обоих, так кричит: «В деревню, в деревню!» А Шура, жена диакона, думала, что Феодосия, таким образом, велит им ехать к матери в село Таборы. Ей туда вовсе не хотелось, и она ворчала: «Не поеду я в Таборы, ни за что не поеду!» А потом они уехали в Латвию и жили рядом с Юрмалой — возле станции Ассерн. Тогда-то Шура и поняла смысл слов Блаженной. «Я теперь в деревне живу, как и пророчила Фешенька», — говорила она.

Матушка Феодосия была небольшого роста, одевалась очень бедно. Вид у нее был, конечно, необычный, но дело даже не в одежде — ветхой и нелепой. Мало ли сумасшедших ходит по земле, мы же к ним не обращаемся за советами, а к ней люди шли ежедневно. Да что шли! Отовсюду ехали. Значит, была в ней духовная прозорливость и дар помогать людям. Верующие относились к Фешеньке с уважением и даже с умилением. Я видела, как к ней в храме подходили богомольцы, и с какой любовью они с ней разговаривали. На вид-то она — обыкновенная старушечка с глубокими морщинами на лбу и возле глаз, но взгляд мудрый, спокойный. К ней тянулись, искали ее внимания, вот и мы готовы были выполнить любые просьбы Фешеньки.

Ее указание — лезть мне и Людмиле в погреб, а Валентине наверху оставаться, я теперь так истолковываю: наша с Людой судьба — быть незамужними, а Вале — выйти замуж. Так и вышло — каждому свое.

Мы при Фешеньке, конечно, больше молчали, а она все время что-то говорила. Увы, мы были неопытные, глупые и не записывали ее слов. Надо было хотя бы монахине Александре рассказать все услышанное от Блаженной, увы, недодумались. Уже после смерти Фешеньки я была на ее могилке. Там все время горит неугасимая лампада, и по-прежнему приходят люди.

Рассказы монахини Александры

Похлебка

Блаженная Феодосия в душах людей читала как в книгах. К ней однажды приехали три паломницы, привезли разных продуктов. Она их в угол сложила. А для женщин принялась готовить свое угощение. Намешала в большой тарелке суп какой-то, побросав в него все, что под руку попалось: селедку, сухари, прогорклую квашеную капусту, еще что-то. Потом она пригласила женщин к столу. Одна из них, увидев, что за «блюдо» им предлагают, сразу же отказалась от обеда. Позднее она говорила, что ее тошнило от одного запаха этой тюри. А другая женщина из уважения к хозяйке съела две-три ложки. Но и она сказала:

— Не могу больше!

Фешенька посмотрела на них и покачала головой:

— Не хотите… А есть все равно надо…

И стала сама ложка за ложкой глотать кушанье.

Потом у этих женщин были большие скорби в жизни, но все проблемы чудесным образом разрешились, так что они вышли из сложных передряг без потерь. По сути, Блаженная тогда «расхлебала» все их беды и печали. Вот когда они вспоминали «Фешенькину тюречку». Говорили потом, вздыхая:

— Фешенька, да мы бы сейчас все съели…

О Фешеньке мало что известно. Ходили слухи, будто в прошлом она была игуменией какого-то разоренного большевиками монастыря. Кто благословил ее на подвиг юродства, тоже осталось неизвестным. Рассказывают, что у нее была такая манера: оденется покрасивее, а на голову намотает какую-нибудь тряпку — так и ходила по Печорам с важным видом. Возможно, таким образом, она обличала современных женщин, которые ходят простоволосыми. К ней приезжал даже один духовный старец, который говорил, что подобных блаженной Феодосии прозорливиц он в жизни больше не встречал.

Милостынька

Блаженной Феодосии иногда приносили очень много еды, особенно те, кто ехал издалека, прослышав о ее благодатных дарах. Везли дорогую рыбу, икру, конфеты. Она все эти продукты раздавала людям, сама не ела. А по соседству с ней проживало одно семейство, не любившее Фешеньку. Эти соседи часто норовили даже обидеть ее. А она, бывало, стучит к ним в окошко, просит хлеба, хотя у самой дома стол ломился от еды. Соседи, чтобы отвязаться, бросали ей черствые куски.

Зачем она так поступала, если не была голодна? А чтобы понудить этих людей подать милостыню. Так она спасала грешников. Милость-то зачтется.

Покупка

Раба Божия Инна Михайловна, в постриге мать Палладия, тоже знала блаженную во Христе Псково-Печерскую Феодосию. Мама монахини Палладии была дворянка, а отец — геолог. Он шутил по этому поводу, что если бы не революция, то они бы с ней никогда не поженились. Мама монахини Палладии работала учительницей и по понятным причинам тщательно скрывала свою веру. Погибла она трагически: попала под поезд.

Мать Палладия как-то спросила у блаженной Фешеньки:

— Где находится душа моей матери?

— Она связана страха ради иудейска, — ответила Блаженная.

Прошли годы. Монахиня Палладия спросила какого-то духоносного старца о загробной участи своей мамы и получила тот же ответ:

— Душа ее связана страха ради иудейска.

Мать Палладия однажды рассказала такую историю. Некогда, еще живя в миру, она работала ветеринарным врачом и очень хотела приобрести себе домик рядом с Псково-Печерским монастырем. Скопила для этого денег, да и родители наверняка помогли бы. И вот она приехала в Печоры к блаженной Феодосии, чтобы получить ее благословение на покупку. Ей подсказали, что Фешенька сейчас гостит в чьем-то доме и указали дорогу к нему. Инна Михайловна подошла, видит: домик стоит с высоким крыльцом, а сбоку вход в туалет. Вдруг дверь этого сортира открылась, вышла Феодосия и, оправляя юбку, громко сказала:

— Вот я дом хотела купить, и деньги у меня были, да только мне его не продали.

С тем Инна Михайловна тогда и уехала. Видимо, действительно не было на покупку Божией волн. Позднее она приобрела себе квартирку в Сергиевом Посаде, и столько людей потом нашли у нее приют. Когда паломничаешь, часто приходится останавливаться на разных квартирах. Порой чувствуешь себя очень неловко, хоть и пытаешься приноровиться к требованиям хозяев. А на квартире у Инны Михайловны все себя чувствовали как дома. Она была хозяйка нетребовательная, снисходительная, с прекрасным характером.

Урок смирения

Однажды к блаженной Феодосии прибыли паломницы — молодые девушки, которых она попросила помочь донести ей сумки в соседний поселок. Девушки согласились, хотя сумки оказались очень тяжелыми. Шли они с этими сумками по дороге, обливаясь потом. Иногда их обгоняли бортовые грузовики, в которых сидели солдаты. Возможно, где-то поблизости располагался полигон, куда их возили на учения. Девушки были в модных капроновых косыночках и в модных в те годы капроновых чулках. Все же они молодые были, так что даже в паломническую поездку оделись понаряднее. Но как только подъезжала машина с солдатами, блаженная Фешенька начинала приплясывать, хлопать в ладоши и громко петь:

Девок много, девок много.
Девок некуда девать.
Нам лошадок не хватает —
Будем девок запрягать!

Так она их смиряла, потому что девочки внутренне терзались. Им казалось, что солдаты смотрят на них насмешливо, а в юном возрасте это чувствительно. Однако стоило солдатской машине скрыться из виду, Феодосия вновь становилась серьезной и шла себе, как ни в чем не бывало.

Предсказала свою кончину

Блаженная Феодосия была убита в своем доме. Кому могла помешать безобидная старушка, легко догадаться — тому, кто скрежещет клыками при виде праведника. Врагу нашего спасения. Она сама предсказала, какой будет ее кончина. Вспоминают, что незадолго до смерти Блаженная сказала: «Возьмут курицу, да и отрубят ей голову».

Тогда никто не понял ее слов, лишь после смерти Блаженной вспомнили эту жуткую «курицу». Фешеньку так без головы и похоронили. По сатанинскому почерку можно предположить, что убийство было ритуальным.

В Нагорной проповеди Господь сказал, что зажженная свеча «светит всем в доме» (Мф.5:15). Так и блаженная Фешенька, даже переселившись в селения праведные, продолжает освещать нам путь ко спасению.

Мать Дионисия

(Печатается в сокращении[15])

Детский пророческий сон

В миру монахиню Дионисию звали Антонина Огородова. Она родилась в Перми в 1933 году и была у родителей старшей из шести детей. Сначала в ее жизни все было как обычно: школа, швейное училище, работа на фабрике «Пермодежда».

Дальнейшая судьба Тони не похожа на судьбы ее сверстниц. В 1956 году девушка уехала из Перми, чтобы поступить в Киевский Флоровский монастырь. Она прошла нелегкий путь, поистине «претерпела Крест»[16], постольку были в ее жизни скорби, болезни, непосильный труд, наветы и даже гонения.

— Это сейчас в монастырь попасть легко, — говорит мать Дионисия, — а в те годы было очень трудно, почти невозможно стать монахиней.

Странно, что у простой советской девушки появилось столь странное желание. Все началось с детского сна — яркого, необычного, запомнившегося на всю жизнь. Тоне было всего восемь лет, когда ей приснился монастырь. Она отчетливо запомнила церковь с колокольней, святые врата, раскидистое дерево перед ними. У входа в обитель стоял старик с секирой, рядом была плаха. К старику выстроилась длинная очередь, и каждый подходивший клал на плаху голову. Старичок ее деловито и невозмутимо отрубал. Далее человек забирал свою голову и шел восвояси. Тоня тоже встала в очередь, и ей, как и прочим, отрубили голову, которую она подхватила и пошла в монастырь. Идет она, а про себя думает: «Говорили, что это страшно, но не страшно ни капельки!»

Казалось бы, сон из разряда кошмаров, но он не испугал девочку, а, напротив, произвел светлое впечатление, словно сказка с хорошим концом.

В двадцать три года Антонина приехала паломницей во Флоренскую обитель и сразу же узнала картинку из того детского сна: церковь. Святые врага, даже липу у входа. Было ощущение, что она пришла в отчий дом. Девушка поняла, что должна остаться здесь навсегда, так подсказывало ей сердце, охваченное благодатной ревностью по Богу. Интересно, что много лет спустя, на постриге, ее нарекли Дионисией, в честь святого мученика Дионисия Коринфского, которому усекли мечом главу. Получается, что тот детский сои был пророческим, словно святой Дионисий прислал знак своей крестнице. Игумения Флоровского монастыря лотом объяснила, что во сне людям у входа в монастырь как бы отсекали волю, что также указывало на монашество: отказ от своей воли — один из главных иноческих обетов.

Родители Антонины не были людьми глубокой веры, зато ее родная тетя по матери «убегом ушла в монастырь». Звали тетушку Ефросиньей. Когда пришла новая власть и обитель закрыли, а монахов разогнали, тетя вернулась домой, но провела с родными всего несколько часов. Тоне в то время пять лет было. Второе исчезновение Ефросиньи уже никого не удивило. Позднее родственники узнали, что она, возможно, получив от духовника благословение на пустынножительство, вырыла в лесу землянку, где и подвизалась. Умерла она в полном одиночестве, оставив лишь записку, в которой указала свое имя и происхождение. Может, по молитвам подвижницы Ефросиньи и была призвана на служение Христу ее юная племянница. У православных всегда считалось великой милостью иметь в своем роду хоть одного инока — молитвенника и предстателя перед Богом за весь род.

Еще один удивительный сон приснился Антонине, когда она работала на фабрике «Пермодежда». Во сне ей явилась женщина и сказала: «Я — твоя тетя Ефросинья. Пойди в Слуцкую церковь и поставь свечу перед Казанской иконой Божией Матери».

Девятнадцатилетняя Тоня отнеслась к видению без внимания и в церковь не пошла. Сон повторился, но она снова не придала ему значения. В одной бригаде с нею работала девушка, которая пела на клиросе в Пермском кафедральном соборе. Тоня рассказала певчей о своих сновидениях и та настояла, чтобы они вместе пошли в собор. Когда пришли, Антонина сразу узнала икону, показанную ей во сне Ефросиньей. Совсем по-простецки она воскликнула: «Вон ту тетеньку я видела!» Ей объяснили, что это — Матерь Божия, перед Которой следует благоговейно поклониться, осенив себя прежде крестным знамением.

Примите же меня!

Мать Дионисия помнит многих истинных подвижников, но особое место в ее памяти занимает, образ блаженной во Христе Ольги. О ней монахиня говорит с умилением и нежностью.

— Ольга сыграла огромную роль в моей судьбе. Ее святыми молитвами я, наверное, и удержалась в обители. Во Флоровский монастырь Ольга пришла восемнадцатилетней барышней и прожила здесь до глубокой старости. Кто и где благословил ее на подвиг юродства, мы не знали, как и того, кто ее постригал. Монашеского облачения она не носила никогда, но хоронили ее как монахиню. Она ходила обычно в стеганой кофте и черном платке. Волосы у нее были белые как снег и на кончиках завивались. Глаза были голубые, как полевые цветочки.

По происхождению Ольга была дворянкой, дочерью помещика из соседнего города Глухова. Родители посчитали, что у девушки неладно с головой, видно, она еще дома начала чудить. Рассказывают, что она пришла в монастырь в голубом платье, шляпке и белых перчатках до локтей, неся под мышкой Евангелие. Благочинная мать Арсения, которая впоследствии стала игуменией, решила вначале прикрепить ее к монахиням-вышивальщицам. Бывало, сестры скажут ей:

— Оля, пойди воды принеси!

Ольга послушно вставала и шла по воду, неся ведерко небрежно, на двух пальчиках, и руки в перчаточках. Воду тогда брали в источнике, находившемся на территории монастыря. Принесет она воду и опять ложится ноги кверху — Евангелие читает. Стали думать, куда же эту барышню определить. Вызвали ее отца. Тот приехал и купил ей келию, но Ольга в ней почти не жила. В монастыре за Казанской церковью была чугунная могильная плита, на которой она спала зимой и летом. Трудно сказать, кто под этой плитой был похоронен, но, видно, святой человек, если согревал своим теплом даже после смерти.

Матушка Ольга с первых дней в монастыре стала для меня добрым ангелом. Я попала в услужение к очень строгим монахинями мне у них было нелегко. Не скрою, много слез пролила втихомолку. Однажды в келии раздался звонок, а мы жили на втором этаже. Я со всех ног бросилась открывать. В дверях стоит Блаженная. Когда она вошла, матушки сидели за пяльцами. Подходит она к матери Леониде — та была старшей — и машет кулаком перед ней: «Что же ты надо мной издеваешься! Я тебе не кухарка, я гимназию окончила! Я хочу жить в монастыре, так примите же меня!»

Походила она по комнатке, потом подошла ко мне, поклонилась и сказала вежливо: «Прошу прощения!» А я стою и плачу. Потом Блаженная пошла к выходу, я проводила ее до дверей и вернулась в келию. Когда я вошла, мать Леонида спросила:

— Ну, Антонина, ты думаешь жить в монастыре?

— Конечно, матушка, я бы этого очень хотела, — отвечаю.

— Что ж, будем одевать на тебя подрясник.

Тогда монастырем управляла игумения Антония Первая. Матушка игумения хотела меня сразу в рясофор постричь, так как я уже три года прожила в монастыре, но мать Леонида воспротивилась — мол, «хватит с нее и подрясника!»

Что ж, и подрясник в монастыре заслужить надо.

Мать Дионисия не скрывает, что жить в столь сложных обстоятельствах было очень трудно — и физически, и морально. Каждый день она собиралась уйти, и борьба с этим помыслом изнуряла ее. Жизнь ее в те годы была очень трудной физически, потому что она работала разнорабочей на кирпичном заводе, так как без киевской прописки на хорошую работу не брали, а следовательно, и в монастырь не имели права принять. Монахи были для социализма хуже отпетой шпаны. Милиция постоянно устраивала на них облавы, во время которых патрульные бесцеремонно входили в женские келии. Даже чердак обыскивали.

Кроме работы на заводе Антонина должна была выполнять послушания: убираться у матушек в келии, готовить еду, выносить помои, стирать, помогать вышивать облачения. Еще и звонарем на колокольню поставили. Днем можно было находиться в монастыре, а ночевать ни-ни — иди куда хочешь. Приходилось спать, где придется, а ведь с утра на работу, да и послушаний никто не отменял, а когда ты их будешь выполнять, никого не касается. Весила в те годы матушка Дионисия сорок шесть килограммов, при этом работала как вол. Таскала на заводе тяжеленную сырую глину для кирпичей. Такая работа даже мужиков с ног валила. Правда, видя ее усердие и кротость, сжалилась мастер производства, поставив девушку на более легкий труд — подметать мусор в цехе.

Однажды утром по пути на работу Антонина встретила блаженную Ольгу, идущую на колокольню, и обратилась к ней:

— Матушка, ответьте, буду я когда-нибудь монахиней?

Та молчит, ничего не говорит, кто знает, может, и молится. Потом Ольга взяла девушку за руку и трижды обвела вокруг столба, а затем обхватила за шею, подвела к колокольне и втолкнула внутрь нее.

Когда Антонина рассказала об этом своим наставницам, те истолковали действия юродивой так: покрутишься, покрутишься, но будешь в монастыре!

Как-то пошли Антонина и ее наставница мать Леонида на базар и встретили блаженную Ольгу. Она сидела на крыльце, разложив перед собой куски рыбы и хлеба. Вдруг она виновато сказала Тоне:

— Матушка, простите, что я кушаю ваш обед.

Девушка смутилась:

— Почему же мой, Вы свое кушаете.

Мать Леонида наклонилась поближе, чтобы слышать их разговор, но Ольга на нее прикрикнула:

— Проходите стороной, вас это не касается!

И снова обратилась к Антонине:

— У меня вот киевская прописка — постоянная, и я хожу на клирос петь. Кому какое дело до меня!

Через несколько дней Антонина получила наконец-то постоянную прописку, что и предсказала ей прозорливица.

Я стала рясофорной послушницей

Ольга, конечно, имела от Бога дар предсказывать события, но, как обычно бывает в монастырях, кто-то считал ее просто дурковатой бабой. Рассказывали, как перед закрытием обители она ходила от келии к келии и жалобно просила: «Пустите переночевать!» Так она предсказывала грядущее разорение монастыря. Вскоре и правда, негде стало монахиням главы преклонить.

Блаженная Ольга помогла и «одеть» меня, то есть облачить в монашеские одежды. Тоже была история. Однажды мои матушки меня чем-то обидели, и я побежала к Ольге вся в слезах, повторяя про себя: «Все, не могу больше!»

Но Блаженная встретила меня радостно:

— Ой, девочка наша пришла!

А у нее келейница была, Мария, тоже оригинальная особа. Если она хотела выразить гостю одобрение, то говорила: «Мария пришла». А если ей не нравилась пришедшая, то она, бывало, скажет: «У-у, Тамара пришла». И вот она меня приняла «как Марию», а мать Ольга сняла с себя кофту и начала меня в нее кутать да приговаривать, что здесь стало холодно. Кофта была старая, засаленная, она об ее рукава и свечи тушила, могла и высморкаться. И вот Блаженная эту кофту на меня надела, да так старательно принялась разглаживать складочки, словно это что-то очень нарядное. Я воспротивилась такому подарку, дескать, не надо, мне не холодно.

Но келейница Мария сказала:

— Нет уж, возьми, раз матушка тебе дает.

Обратно я летела как на крыльях, на душе стало легко. На пути встретила одну из своих наставниц, которая спросила:

— Что за кофта на тебе?

Я ответила, что мне ее Ольга дала. Тут мне влетело по первое число, мол, такая-сякая, зачем ходила ябедничать на нас! Потом обе матушки, Дионисия и Леонида, принялись гадать: к чему это мне Блаженная кофту свою дала? Дионисия предположила:

— Это, чтобы ты жила на старом месте и никуда не уходила.

Но вышло по-другому. Вечером к нам в келию пришла игумения Арсения и сказала: «А ну, подавайте сюда рясофор! Сколько уже ваша дивчина здесь живет, пора ее облачать».

И тут же сестры меня облачили. Я стала рясофорной послушницей.

Наверное, она все же раба Божия

Где-то в селе, неподалеку от Киева, жили два священника. И они так сильно выпивали, что после возлияний даже на земле валялись. Ужасно стыдились потом, но совладать со своей немощью не могли. Кто-то им сказал, что во Флоровском монастыре есть матушка, которая может помочь их беде. Вот они и приехали в обитель, а мать Ольга уже встречала их, стоя на крыльце с поленом в руке. Уж она их чистила, уж она им грозила, даже нецензурными словами обложила. Да еще и побила обоих поленом.

Духом она, конечно, прозрела, кто к ней пожаловал. Но батюшки соблазнились и стали говорить меж собой, что никакая она не раба Божия, а просто дикарка сумасшедшая. Но вот прошел месяц — они не пьют. Один другого спрашивает:

— Отец, ну как ты?

— Да вот, с тех пор не прикладывался ни разу, — отвечает.

— Слушай, отец, наверное, она все же раба Божия!

Накупили они гостинцев и опять поехали в обитель — благодарить. А Ольга уже знала, что они идут, и приготовила два посылочных ящика. Священники явились, кланяются ей, а матушка им показывает на ящики: берите, кто какой хочет. Один ящик был с какими-то вещами, а другой якобы для покойника. Так и вышло: тот священник, что выбрал «покойницкий» ящик, вскоре умер. А мы еще раз убедились, что матушка имеет от Бога дар прозорливости.

Период гонений

Умерла Блаженная в глубокой старости, а перед смертью предсказала Антонине, что ее выгонят из монастыря.

— Деточка, — сказала, — мне вас жалко. Я умру, и вас убьют

— Кто убьет меня, матушка?

— Тише, — отвечает, — мышь скребет.

— Так надо кота принести и поймать эту мышку.

— Нет, — вздохнула она, — и кот вам не поможет.

Матушка Ольга умерла на Димитровскую субботу, а на второй неделе Великого поста Антонину выгнали из обители.

В монастыре тогда служил молодой диакон N, который однажды разбушевался и ударил по лицу алтарницу, да так, что поранил ей зубным протезом десну. Рана не заживала, и вскоре начался сепсис. Бальную привезли в ту больницу, где работала мать Антонина. Очевидно, в бреду монахиня называла имя своего обидчика, потому что о рукоприкладстве узнали врачи. Пошли разговоры, и вскоре о происшествии узнал митрополит, которому донесли, что, наверное, через Антонину произошла утечка информации. Владыка приказал удалить из обители «доносчицу».

Начавшийся с этого времени период гонений продолжался пятнадцать лет. Антонина продолжала жить в Киеве, работала, посещала монастырские службы, но уже как мирянка. Нелегко ей было сносить напраслину, обида терзала сердце, да еще некоторые сестры порой спрашивали:

— Говорят, ты замуж вышла, это правда?

— Правда, раз говорят, — отвечала она, пряча слезы.

Пришлось стерпеть и эти досужие разговоры.

В 1988 году Антонина вышла на пенсию и решила остаток жизни посвятить паломничеству по святым местам. Давно она мечтала побывать в отдаленных северных обителях, поэтому стала собираться в путь. И тут ее призвала к себе игумения Антония и предложила постричься в мантию. К тому времени диакон, сыгравший в ее судьбе роковую роль, стал архимандритом. Антонина спросила матушку:

— А как же отец архимандрит?

— Да никак, — пожала плечами игумения.

В это время в кабинет настоятельницы вошел тот самый архимандрит N и как ни в чем ни бывало воскликнул:

— Как я рад видеть Вас, матушка Антонина!

Через несколько лет этого архимандрита разбил паралич, и послушники возили его в коляске. Если навстречу попадалась монахиня Дионисия, то отец N почтительно ей кланялся и показывал своим келейникам поднятый большой палец — мол, во, какая это хорошая монахиня! А потом махал рукой в сторону: остальные, мол, совсем не то, что она!

Так в нашей жизни сбываются евангельские заповеди: Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить…[17]

Она никуда не ушла

После революции обители по всей стране стали разорять, а монахов гнать на улицу. Флоровский монастырь закрывали последним — в 1929 году. Уже и Киево-Печерская лавра была закрыта, и многие храмы. А наш монастырь закрыть было труднее, так как монахини были собственницами своих келий, поэтому каждую насельницу выселяли через суд. Конечно, это была пустая формальность, все равно всех выгнали.

Снова обитель открылась только в 1941 году, когда немцы заняли Киев. Советское начальство разместило в монастырском храме мастерскую, где варили крем для обуви. Стены от производства почернели, и матушки, вернувшиеся в родную обитель, их потом долго отмывали.

А вот блаженная Ольга, когда большевики закрыли монастырь, никуда не ушла, а вместе со своей келейницей Марией стала жить тут же, на горке. В обители имелся деревянный диванчик, на который Ольга возлегла, как только выгнали всех монахинь, и не вставала с него несколько лет. Так и жила — прямо на улице. Многие решили, что у нее ноги отнялись. Однако, как только немцы подошли к Киеву, она вдруг встала и пришла в монастырь. Вскоре его открыли.

Прожила блаженная Ольга более восьмидесяти лет. В последние годы все уже понимали, кто она. Особенно почитала Ольгу моя наставница мать Дионисия, которая всегда говорила: «Ольга — это настоящая раба Божия».

Похоронили матушку Ольгу в Киеве на Зверенецком кладбище.

Неизвестно, кто раньше умрет

— Был еще у нас батюшка, отец Евгений, — завела мать Дионисия другой рассказ, — ему всего сорок два года было, и он очень хотел, чтобы мать Ольга у него исповедалась. Но она его игнорировала.

В то время причастников было огромное количество. Полтора-два часа длилось причастие. Помню, причащусь, убегу в келию, сварю суп, и снова в храм — успевала к окончанию службы. Так много было народу.

И вот отец Евгений сказал Ольге:

— Умрешь, я хоронить не буду, раз не исповедуешься.

Она ответила:

— Кому исповедаться? Вам? Да вы — стул пустой! И, вообще, еще неизвестно, кто из нас раньше умрет.

Так и случилось: он в этом же году умер, а она еще лет десять жила. Отец Евгений гордоватый был, потому она и хотела его смирить.

Прислали как-то к нам молодого священника Алексия Глаголева. Его отец был профессором Киево-Могилянской академии и считался в Киеве самым большим знатоком богословия, единственным специалистом по древнееврейскому языку. Когда его арестовали во время репрессий, то к Сталину ездила группа делегатов, чтобы хлопотать об его освобождении. Но безуспешно: профессора уже расстреляли.

Его сын — отец Алексий, был человеком великого смирения. Жил он одиноко, не имея своего угла, потому что жена его оставила, да еще двух детей прижила от другого. Тем не менее, батюшка всех содержал.

Однажды у него случился приступ аппендицита и начался перитонит. Батюшка очень медленно выздоравливал. Когда выписался из больницы, то пришел в наш монастырь. Сестры приняли его радостно, подошли взять благословение, а отец Евгений закричал:

— Чего ходишь — заразу разносишь! Вон отсюда! У тебя — рак!

— Спаси тебя Господи, брат, — только и ответил, кланяясь, батюшка.

Отец Алексий потом еще много лет прожил, а вот с отцом Евгением случилось несчастье: он как-то шел через пономарку, поскользнулся и ушиб себе что-то внутри. Через полгода его не стало. Однажды, когда он еще лежал в больнице, где я в то время работала, кликнул меня:

— Матушка Тоня, подойдите!

Я подошла.

— Я лежу в той же палате и на той же койке, где раньше лежал отец Алексий, а у него ведь рак был! — сказал он мне.

А сам-то не ведал, что дни его сочтены. Умер отец Евгений на кутью, то есть в Сочельник по-нашему.

Зато отца Алексия все очень любили, потому что он был сама доброта. Я даже хотела его к себе взять, когда ушла жить на квартиру, чтобы заботиться о нем, но матушка мне не благословила.

Ты будешь монахиней и умрешь в монастыре

После смерти матушки Арсении надо было избрать новую игумению. В монастыре многие хотели, чтобы эту должность заняла монахиня Анимаиса, но у владыки была на примете своя кандидатура. В ту пору в Киеве закрыли Воскресенский женский монастырь, а насельниц передали во Флоровский. Конечно, воскресенские сестры хотели свою игумению поставить. Их было сто пятьдесят человек, а флоровских около трехсот.

Как раз в это время монахине Дионисии разрешили съездить на родину в Пермь, так как прошло уже больше трех летев жизни в монастыре. Это было в 1961 году. Уже на обратном пути, когда она ехала из Перми в плацкартном вагоне, к ней подсел пассажир, который сел на поезд в Глазове. Это был бородатый мужчина, одетый весьма просто: в фуфайку и стеганные ватные штаны, какие носили работяги. Видимо, было холодное время года. Мужчина обратился по-церковному:

— Благословите, матушка. Вы из Киева?

— Да, из Киева.

— Из Флоровского монастыря?

— Из Флоровского, — кивнула она.

— А кто у вас сейчас игумения?

— Наша матушка Арсения умерла, и пока никого не назначили.

Он тогда стал показывать жестами, будто набирает по невидимому телефону номер, подносит к уху трубку и говорит:

— Алло, дайте Киев! Соедините меня с митрополитом. Алло, это митрополит? Владыка, немедленно назначьте игуменией Анимаису!

А на другом конце провода с ним словно бы кто-то не соглашался, но мужчина настойчиво повторял:

— Нет, я же сказал Анимаису!

Он посмотрел на удивленную Антонину и ободряюще подмигнул:

— Не переживайте, Анимаиса будет игуменией!

Потом попутчик смерил инокиню взглядом и сказал:

— А тебе надо цепь длиною в двадцать метров.

— Это еще зачем? — спросила она.

— После узнаешь, — сказал, — а сам смеется.

Потом дал сложенный носовой платок, грязный-прегрязный, и велел передать его игумении.

— А твоей духовной сестре отдай иконочку святителя Николая. Когда ей будет трудно, пусть молится перед этим образом. А матушкам своим передай от меня поклоны.

Еще он достал из-за пазухи деревянный постригальный крест. На одной стороне, как обычно, распятие, а на другой (мужчина перевернул крест другой стороной) — образ Божией Матери.

— Я такого креста никогда не видела, — сказала инокиня Антонина.

— Так уж и никогда? — переспросил он с улыбкой.

Только по приезде в Киев, она поняла, почему он улыбнулся.

— Я же в келии каждую субботу убиралась, и там точно такой крест стоял в вазочке. Сколько раз приходилось вытирать пыль на столе, но я с таким благоговением эту вазочку брала в руки, что ни разу ее не повернула. Когда приехала в монастырь, тотчас принялась за уборку, стала пыль вытирать и крест узнала. Повернула его, и впрямь — Богородица! Вспомнила своего странного попутчика. Ехал он недолго, всего один перегон. На прощание сказал мне:

— Ты будешь монахиней и умрешь в монастыре.

— Как Ваше имя? — крикнула я ему вслед.

Он оглянулся:

— Владимир.

— Монахиней я уже стала, — заключила свой рассказ мать Дионисия, — осталось другую часть предсказания выполнить. На все воля Божия.

Завет схимонахини Евсевии

Еще в юности, в 1954 году, мать Дионисия познакомилась с подлинно духовным человеком — схимонахиней Евсевией (Попатенко). Правда, в то время Тоня Огородова еще не знала, кем была эта сухонькая старушка с большими добрыми глазами и мягкой улыбкой. Девушка не знала, что в стране монастыри еще остались, в которых живут монахи, посвятившие себя Богу. Мать Дионисия говорит, что познакомилась со схимницей случайно, хотя прекрасно понимает тайный смысл подобных «случайностей».

Антонина шла из церкви в сторону остановки, когда мать Евсевия окликнула ее:

— Деточка, проводи меня, если не трудно.

Тоня охотно подставила руку, на которую матушка неслышно оперлась.

— Она была легкой, я почти не чувствовала ее руки, — вспоминала мать Дионисия.

В ту пору монахиня была неизлечимо больна. Мы с ней общались около двух лет, пока я не уехала в Киев. Как-то я провожала матушку после службы из кафедрального собора, и вдруг она сказала мне:

— Деточка, в монастыре живут люди трех категорий. Первая: не вышла девка замуж и говорит: «Тогда пойду в монастырь, как-нибудь там проживу». Вторая категория тоже весьма распространена: не хочется девице замуж, потому что надо мужу угождать, детей нянчить, ночами к ним вставать, потом воспитывать, а в монастыре без хлопот проживет. Третья категория — самая малочисленная: это те, кто подвизается из любви к Богу. Деточка, ты уж постарайся именно к третьей категории прилепиться.

— Да я, матушка, вообще в монастырь не собираюсь! — успокоила ее Тоня.

Мать Дионисия до сих пор не понимает, почему матушка заговорила с ней о монастыре.

— Почем я знаю! — пожимает она плечами. — Ведь вокруг схимонахини были и другие девочки, но она никому из них монашество не предсказывала. Я тогда и не знала, что она монахиня, да еще в тайном постриге. Я уехала в Киев в 1956 году, а в 57-м мать Евсевия умерла.

Какие в Перми были пастыри!

Мать Дионисия помнит священников, служивших в Перми в послевоенные годы.

— Многих помню, — говорит она, — но особенно отца Михаила Лукканена. Яркая была личность. Помню также отца Иоанна Мельникова и отца Григория Ахидова. Мы ездили к батюшке Григорию на приход в Кольцово и ночевали прямо в храме.

Отцу Михаилу Лукканену я особенно благодарна, всегда поминаю его в своих молитвах. Ему я исповедалась первый раз в жизни. Помню, рассказала о своих печалях, о том, как мне трудно жить, не имея собственной швейной машинки. Он после исповеди сказал:

— Подождите меня здесь.

Потом, когда всех исповедал, ушел куда-то и принес мне конверт, в котором, оказалось, пять тысяч рублей — огромные деньги по тем временам.

— Вот, — сказал, — передай своей маме.

Этих денег хватило на швейную машинку и на многое другое. А ведь батюшка видел меня в первый раз в жизни, но помогать людям для него было естественно, как дышать. Человек он был образованный, окончил Богословский институт преподобного Сергия Радонежского в Париже. Какие тогда в Перми были пастыри! К каждому человеку они относились благоговейно, с любовью. Меня, неразумную девчонку, владыка Иоанн лично приглашал ходить в церковь, а отец Михаил сделал такой неслыханно щедрый подарок! Это откладывалось в душе на всю жизнь. Еще помню, когда я поехала в первый раз в Почаевскую лавру, то деньги на дорогу дал мне диакон Андрей Мазур, который в то время служил в Перми, а ныне он — архидиакон Святейшего Патриарха.

Все совершалось по воле Божией

Владыка Иоанн (Лавриненко) в юности тайно ушел из отчего дома, решив стать монахом. Это было езде до Великой Отечественной войны. Мать и отец, конечно же, искали его, но не нашли.

Родитель владыки Иоанна тоже был священником, его звали отец Филипп. Он жил в Виннице вместе с младшим сыном, у которого была врожденная болезнь ног. Матушка его к тому времени умерла, а дочь жила в Москве. И вот однажды отец Филипп принес домой церковный календарь, где были напечатаны фотографии епископов. Просматривая календарь, его сын воскликнул:

— Папа, да ведь это наш Витя!

В миру владыку Иоанна звали Виктором. Отец Филипп не поверил:

— Как же Витя, когда тут написано «епископ Иоанн»…

— Ну, он монашество принял и стал Иоанном, — рассудил парень.

И оказался прав. Да и у отца закралась мысль: вдруг это действительно его сын стал Молотовским епископом. Решил он съездить на Урал. «Если я и ошибся, не беда, — рассуждал батюшка, — поклонюсь земле святителя Стефана и вернусь домой».

Время было послевоенное, через Пермь проходило много разных эшелонов. В поезде батюшка познакомился с офицерами, которые бывали в Перми и город знали. Они пообещали, что доведут отца Филиппа до кафедрального собора, так как он находится недалеко от вокзала. Тогда поезда долго стояли, так что военные успевали проводить батюшку и вернуться назад, чтобы продолжить свой путь.

Когда отец Филипп стоял возле храма и осматривался по сторонам, владыка Иоанн выглянул в окно и узнал его. Он выбежал на улицу, и они обнялись. Какое-то время отец Филипп служил в Перми. У него была репутация строгого пастыря.

Однажды Антонина исповедовалась ему, и в конце исповеди он ей сказал:

— Девочка, живи так, словно Сама Царица Небесная на тебя смотрит. Например, если бы Матерь Божия попросила тебя пол вымыть — как бы ты мыла? С особым тщанием и радостью, верно? Так вот, где бы ты ни была и что бы ни делала, считай, что Сама Богородица назначила послушание, и это будет тебе во спасение.

— Я этот завет пронесла через всю жизнь, — улыбнулась матушка. Когда, к примеру, работала в больнице, там была палата, куда поступали с желудочными кровотечениями. Ох и смрад стоял! Медсестры за работу в этом отделении получали полторы ставки, но все равно брезговали и просили меня:

— Тетя Тоня, уберите!

И я шла, убирала, хотя работала тогда сестрой-хозяйкой. Бывало, и сердилась на себя, дескать, так и надо тебе, бери и нюхай, раз такая добренькая, а все же убирала — помнила, что мне отец Филипп наказал. И знаете, мне везде было хорошо, я не озлилась на жизнь, ведь все в ней совершалось по воле Божией, значит, надо было претерпеть.

* * *

Особенность духовных сокровищ в том, что чем больше их раздаешь, тем богаче становится запас, и потому они неисчерпаемы. Мать Дионисия рассказала о том, как выполнила в жизни три завета: владыки Иоанна, наказавшего ей не отходить от Церкви; схимонахини Евсевии — стать монахиней; и отца Филиппа — прилежно и без ропота трудиться. Но главное, она исполнила заповедь Самого Христа, когда, претерпев скорби, гонения, клевету, не оставила монастырь, будучи верной до конца. Молодые насельницы сегодня говорят матушке: «Ну и глупая же ты была, если позволила так с собой обращаться!» Матушка на молодежь не обижается, наоборот, соглашается с ними и называет себя «дурочкой». Так обычно и называют тех, кто терпеливо несет свой крест по жизни. Зато в Евангелии сказано: «Слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, — сила Божия»[18].

Простите, что утрудила

Сама с собою в жанре интервью

Иногда я разговариваю сама с собой в жанре интервью — задаю себе вопросы и отвечаю на них. Если моту. Бывает, сильно затрудняюсь. Взять, к примеру, расхожий у журналистов вопрос: чего в мире больше — добра или зла?

— Конечно, зла больше, — отвечаю без заминки.

— Тогда почему мир до сих пор не рухнул в преисподнюю?

Это тоже легко:

— Потому что удельный вес добра намного выше. Ну, также как золото тяжелей железа.

— Но если зла на свете больше, — прищучиваю внутреннего Знайку, то больше и его носителей, ведь зло не существует само по себе, оно, по Василию Великому, является состоянием души, лишенной благодати. Выходит, злых людей больше?

Задумываюсь. Логика логикой, но… в конце концов, кто считал?! Могу исходить только из личного опыта. Не знаю, как у других, но в моей жизни добрых людей было очень много. Уверена, что гораздо больше встречала по-настоящему прекрасных и добрых людей. Кстати, не припомню, чтобы «мои» добрые люди делили окружающих на «плохих» и «хороших». Они просто старались помочь всем, кто оказывался рядом и нуждался в помощи, в том числе и мне. Наверное, добрые по-другому не могут.

— В таком случае, сталкивалась ли ты с настоящими злодеями?

— Наверняка уж сталкивалась, хотя…

Злодеями мы по определению считаем тех, кто «деет» зло: убивает, грабит, насилует, лжесвидетельствует, издевается над слабыми и т.п. Однако даже по земным законам называть преступника «преступником» можно только после приговора, вынесенного судом, а до этого он лишь «подозреваемый».

— Ну а если злодейство творится у тебя на глазах, а ты бессилен помочь? — спросил Сомневающийся голос.

— Не помог, значит, стал соучастником злодейства, — ответил Всезнающий.

— Вот и попалась! — торжествовал Сомневающийся. — Помнишь Надежду Михайловну Ветошкину и ее опекунов? Кто ей помог?

Крыть было нечем. Произошла эта история года два назад и мне довелось занять в ней свое место. История, сразу скажу, с горьким концом.

— Горький — значит плохой? — спросил Сомневающийся.

— Нет, горький — это не тот, какой бы нам хотелось.

— А чего бы хотелось лично тебе?

— Чтобы зло было наказано! — Всезнающий, как всегда, скор на ответ.

— Какое наказание ты бы присудила за злодейство?

— Ну…

Всегда так. Всезнающий только, кажется таковым, а на деле — тот же сомневающийся, только психованный какой-то и вечно всем недоволен.

Сомневающийся воспользовался замешательством Знайки:

— То-то и оно. Вспомним историю со смоковницей. Господь ее проклял, и она засохла. Многие недоумевали: ведь еще не пришло время собирания смокв. Святитель Исидор Пелусиот, живший в IV–V веках, пояснил, что Бог на примере смоковницы показал людям, что у Него есть сила. До этого Он никому не причинил скорби Своими чудесами, и люди вообразили, что Христос только благотворит как не имеющий власти наказывать порок. Спаситель показал, что может и карать, только не желает этого по Своей благости.

— Применительно к Надежде Михайловне это значит, что Господь все видит и зло непременно будет наказано? — спросил Всезнающий не без подначки. — Пока мы видим только то, что зло восторжествовало.

— Не будем спешить, ибо еще царь Екклесиаст заметил: «Не скоро совершается суд над худыми делами, оттого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло»[19].

Она была выше привязанности к комфорту

Когда мы познакомились, Надежде Михайловне Ветошкиной (урожденной Кузнецовой) было девяносто три года. Она родилась еще до революции — в 1912 году. Похоронив сначала мужа, а затем свою престарелую мать, Надежда Михайловна осталась совершенно одна. Близких родственников у нее не было, и вообще ничего у нее не было, кроме однокомнатной хрущевки, да и ту она давно переписала на опекуншу Серафиму — Симочку, как она называла «молодую» шестидесятилетнюю пенсионерку, проживавшую на одной с нею лестничной площадке.

В ответ на «дарственную» Серафима дала честное слово, что будет ухаживать за Надеждой Михайловной до ее последнего часа и заявит права на квартиру только после того, как достойно похоронит свою подопечную.

Именно эта злополучная «дарственная» и сыграла трагическую роль в судьбе Надежды Михайловны. Впрочем, сама она относилась к невзгодам спокойно, перенося их с истинно христианским смирением. Когда ей сочувствовали или пытались научить, как следует отстаивать свои права, она лишь улыбалась и приговаривала: «Слава Боту за скорбь и за радость». Радоваться она действительно умела, а вот следов уныния на ее лице не припомню.

Между тем Серафима подселила к ней свою мать Агафью Кирилловну, мол, вдвоем старушкам будет веселей, ну а ей удобней за ними ухаживать. Надежда Михайловна безропотно и по-сестрински приняла новую жилицу. В свою двухкомнатную квартиру Серафима не взяла престарелую мать из-за своего мужа, который, по ее словам, в пьяном кураже безобразничал, а старушке-матери нужен был покой. Сама Серафима к тому времени уже перенесла инсульт.

Какое-то время жизнь этой женской троицы выглядела вполне благополучно. Надежда Михайловна имела хорошую пенсию и в материальном плане обузой не была. Да и Агафье Кирилловне, матери пятерых детей, причитались от государства какие-то деньги, так что на жизнь им хватало даже с избытком. Пенсии за обеих старушек получала Серафима, она же покупала им провиант; стирала белье, в праздники пекла пироги, ну и другие бытовые проблемы решала. В обязанности подопечных входило готовить себе еду, мыть посуду и убирать квартиру. Серафима считала, что минимальный труд старикам полезен. В этом был свой резон: не так легко коротать дни, когда тебе за девяносто. Большое усилие воли требуется уже для того, чтобы заставить себя утром встать с постели.

Интересно, что слово «старушка» совершенно не вязалось с личностью Надежды Михайловны, В ней не было ничего из того, что обычно подмечают актеры, когда хотят изобразить «бабусю». Она была женщиной преклонных лет, довольно милой, обаятельной, интеллектуально развитой. Между нею и Агафьей Кирилловной было мало общего, разве что принадлежность к одному поколению, — Агафья Кирилловна была всего на год младше Надежды Михайловны, — но свои жизни они прожили по-разному.

Агафья Кирилловна не знала грамоты, даже читать не умела. Ее старость наполняли иные, чем у Ветошкиной, воспоминания: в основном о каторжном труде на лесоповале, рождении и воспитании пятерых детей, вечно пьяном муже, нужде, усталости, болезнях. Всю жизнь она была худощава, что, возможно, спасло ей жизнь: в пятьдесят лет она прямо через кожу, без всяких УЗИ нащупала опухоль на своем желудке. Онкологическую операцию перенесла стоически, но с тех пор ела меньше цыпленка, лишившись двух третей желудка. В девяносто два года у нее был вполне ясный ум и приличная память. В Бога она верила непоколебимо и молилась слезно.

Надежда Михайловна по происхождению дворянка. Ее отец Михаил Михайлович Кузнецов служил присяжным поверенным в Пермском окружном суде, а мать Елена Андреевна в духе девиц своего поколения была поглощена учебой и даже ездила в Париж — слушать лекции в Сорбонне. Наденьку Кузнецову в раннем детстве воспитывали бабушка и дедушка, жившие в Соликамске.

После революции жизнь пошла кувырком. Отец, отвергавший советскую власть, поступил добровольцем в армию Колчака и вместе с ней уехал в Сибирь, где и умер от тифа. Елена Андреевна пошла работать преподавателем иностранных языков. Образование в царской России было поставлено на очень высокий уровень, поскольку Елена Андреевна по окончании гимназии знала двенадцать языков.

Наденьку отдали уже в советскую школу, и ей посчастливилось учиться у Эмилии Васильевны Попатенко — схимонахини Евсевии в тайном постриге — лучшего преподавателя математики в Перми. Мать Евсевия и сама была «из благородных» — графиня, дочь главного городского архитектора В. В. Попатенко.

Привитое с детских лет благочестие и хорошие манеры выделяли Надежду Михайловну среди всех друзей и знакомых, которых мне довелось встречать в ее доме. А их было немало. По всему было видно, что в прошлом она вела активную жизнь и любила общество. Но больше всего любила читать. Книги она буквально «глотала», хотя зрение было почти на нуле и линзы очков напоминали лупы. Я приносила ей книги и журналы о современной жизни Русской Православной Церкви, которые она читала взахлеб. Вообще, жизнь интересовала ее буквально во всех проявлениях.

Обе мои великовозрастные подруги были гостеприимны и приветливы. Когда бы я ни пришла, они тут же ставили чайник, предоставляя мне самой хлопотать на кухне и накрывать на стол. Надежда Михайловна следила лишь за тем, чтобы в сахарнице была «своя» ложечка, а в вазочке с вареньем — «своя», чтобы к сыру был подан один нож, а для масла — другой. При этом нищета выглядывала из всех углов. Надежда Михайловна давным-давно раздала все нажитое, словно ее тяготили лишние вещи. Фамильную библиотеку после смерти матери она пожертвовала педагогическому институту, а меня попросила пристроить куда-нибудь пылесос, стиральную машину и еще какие-то атрибуты «изобилия».

Она была выше привязанности к комфорту и не замечала убогости домашнего интерьера. О былой роскоши напоминали только остатки сервиза, шкаф-горка, да старинные кожаные фотоальбомы с серебряными застежками.

Мне очень нравилась зеленая фарфоровая сахарница с пасторальными рисунками в овальных медальонах.

— Это все, что осталось от некогда большого сервиза моей Соликамской бабушки, — разводила руками Надежда Михайловна.

О ее происхождении и воспитании в большей степени, чем манеры, свидетельствовала развитая и учтивая речь. Когда я сказала, что куплю ей лупу для чтения, она скромно ответила:

— Если будет такая милость с вашей стороны, то не откажусь и приму с благодарностью.

Сама Надежда Михайловна постоянно хотела что-то отдать, подарить, угостить.

— Светочка, простирайте свои ручки, берите все, что вам нравится, — беспокоилась она, если видела что сижу перед пустой тарелкой.

Она любила вкусно поесть, и, несмотря на худобу — кожа да кости, аппетит у нее был отменный. Видимо, в этом возрасте даже для того, чтобы просто жить требуется колоссальное количество энергии. По квартире она передвигалась своеобразно. Слабые ноги не держали даже такое легкое тело, зато руки были цепкими, и каждый шаг выверен до миллиметра: от дивана — к столу, от стола — к спинке стула, далее — дверной косяк, поворот в кухню, а там опять — стул, стол и т.д. При этом она не разрешала ей помогать:

— Нет уж, не мешайте мне, Светочка, сама добегу.

По утрам она неукоснительно читала утреннее правило, поминая о здравии родных и знакомых. Во время вечернего правила молилась о упокоении ближних. Довольно часто их с Агафьей Кирилловной навещал отец Леонид из Бахаревского монастыря. Батюшка регулярно исповедовал, соборовал и причащал обеих женщин.

Особенно нравилось Надежде Михайловне рассматривать фотографии из церковной жизни Пермской епархии. У нее самой их было немало, ведь Елена Андреевна, ее мама, поддерживала дружеские отношения со всеми священнослужителями Перми, а со схимонахиней Евсевией (Попатеико) дружила до самой смерти подвижницы. Иногда я показывала Надежде Михайловне свой архив в ноутбуке. Мы часами «листали» электронные фотоальбомы, и она рассказывала о тех, кого узнавала на снимках.

— Этого человека прекрасно помню, — указала она на доктора Валентина Петровича Назаренко. — Он лечил всю епархию, а коммунисты про него распускали слухи, будто он купил диплом. Но моя мамочка говорила: «Они врут! Я занималась с Назаренко немецким, когда он готовился к аспирантуре, и знаю его как невероятно одаренного человека, про таких говорят: «Талант от Бога».

Симочкина Сноха

На старости лет на долю Надежды Михайловны выпали тяжелые испытания: она лишилась своей квартиры и доживала дни в чужом доме, запертая на ключ, в полной изоляции от людей, и это при том, что она уже не могла самостоятельно передвигаться и, соответственно, себя обслуживать. Навещать ее можно было только с разрешения новой опекунши. Из-за той самой «недальновидной» дарственной, державшейся на честном слове Серафимы, Надежда Михайловна и пострадала.

Было так. После инсульта Серафима «на всякий пожарный» переписала дарственную на сына — испугалась, как бы «в случае чего» наследником не стал ее муж Василий, которого она называла «мой алкоголик». Василий был на двадцать лет старше Серафимы и сам уже нуждался в опеке, но, несмотря на это, люто враждовал со своей супружницей. У обоих это был второй брак, и общих детей у них не было.

В свое время Серафима отбила «своего алкоголика» у другой женщины, которая из-за предательства «Васьки-злодея» пролила немало слез. Василий когда-то, говорят; был видным мужчиной и даже ходил в начальниках, кажется, по партийной линии. Теперь его первая жена совершенно простила разлучницу, и даже сочувствовала ей, глядя на невеселую жизнь с пьющим стариком.

Сын Серафимы от первого брака был не то вялым подкаблучником, чувствующим себя за спиной жены как за каменной стеной, не то лентяем, откосившим от трудовой повинности. В то время он нигде не работал. Всеми делами в семье заправляла «Симочкина сноха», как называла эту дамочку Надежда Михайловна. Неудивительно, что злополучная дарственная вскоре была еще раз переоформлена на невестку, тоже, кстати, безработную. Уж не знаю как, — Серафима говорила, что при помощи водки, — но сноха уговорила восьмидесятилетнего Василия развестись с женой и разделить квартиру. Он не только выполнил эту просьбу, но и отписал Симочкиной Снохе свою часть жилплощади по договору дарения. Таким образом, молодая предприимчивая дама зажала в своем кулачке судьбы четырех людей: трех немощных стариков и пожилой женщины — своей свекрови, родной бабушки своей дочери. По принципу «королевство маловато — развернуться негде» Симочкина Сноха нашла себе и других подопечных стариков, чьи судьбы неизвестны, но предугадательны.

Короче говоря, на девяносто седьмом году жизни Надежда Михайловна переживала революцию. Смена власти коснулась всех участников этой истории. Агафью Кирилловну новая опекунша выселила из квартиры на «свою» жилплощадь. Подразумевались восемь квадратных метров, доставшихся Серафиме после развода и раздела имущества. Суд выделил ей лишь четвертую часть двухкомнатной квартиры, потому что кроме нее и мужа там были прописаны ее сын и внучка. Сынок, по приказу своей жены, самолично, отгородил дощатой стеной угол комнаты с примыкавшей к нему узкой кладовкой. В этот темный закут без единого окна они с женой втиснули его мать и бабушку.

Серафима через какое-то время сумела «разрулить» эту ситуацию, благодаря тому, что у Агафьи Кирилловны в загородном поселке имелась ветхая избушка, в которой жить было нельзя, а продать можно: земля в этом районе ценилась. На вырученные деньги Симочка купила однокомнатную квартиру в Закамске, куда и переехали обе женщины. В этом жилище Агафья Кирилловна тихо отошла ко Господу в возрасте девяносто шести лег.

Самые страшные слова

Надежда Михайловна осталась одна. Раз в сутки Симочкина Сноха приносила ей какую-то скудную еду. Когда у нее не было времени (или желания), не приносила ничего. Не раз я заставала бедняжку голодной. Конечно, ей требовались лучший уход, большее внимание, хорошее питание, качественное лечение, но она ни на что не роптала и сносила тяготы своего положения молча.

Квартирка у Надежды Михайловны была, конечно, сирая, зато в центре города. Она же своей однокомнатной хрущобой очень дорожила и радовалась, что может оставить ее в уплату за опеку.

— В этой квартире, — говорила она, — я живу больше сорока лет, с декабря 1962 года, с момента сдачи дома в эксплуатацию. В нашем подъезде старожилы остались только в трех квартирах, все остальные — новые жильцы. Я получила жилье от «ПЕРМЭНЕРГО», гае трудилась до самой пенсии. Мужа тогда уже не было в живых.

Когда однажды я сказала, что у нее вовсе не такая уж маленькая пенсия, чтобы жить в нищете, она лишь махнула рукой:

— Бог с ними! По моим грехам я и этого не заслуживаю.

Однажды я позвонила Симочкиной Снохе и высказала возмущение тем, что в который раз застала Надежду Михайловну в грязных лохмотьях и еле живую от голода, хотя на дворе зима, в квартире холод, а в доме ни крошки хлеба. Напомнила опекунше, что она получает ее пенсию и не маленькую. На это бойкая молодица ответила:

— Не лезьте не в свое дело!

Тогда я спросила;

— Вы не боитесь, что Господь взыщет за издевательство над немощными людьми?

В ответ она сказала слова, страшнее которых я никогда ни от того не слышала:

— Не боюсь я ни Бога, ни дьявола и готова взять на себя все грехи мира!

Не взыщи, Симочкина Сноха, тогда на тебе сбудутся слова Господин: «От слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься»[20].

Старость и злодейство

Беды Надежды Михайловны на этом не закончились. Вскоре опекунша продала ее квартиру. Кто знает, что творилось в душе, обманутой в своих чаяниях женщины, но и этому решению она подчинилась безропотно. Симочкина Сноха подселила 97-летнюю старицу в соседнюю квартиру к алкоголику Василию. Правда, он уже не пил — не на что было, да и на улицу невестка не выпускала. Обманутый старик разом лишился всего: жилья, свободы передвижения, денег. Его пенсией тоже завладела Симочкина Сноха. Силы разом оставили бывшего бонвивана, и он превратился в немощного, несчастного и совершенно безобидного деда.

За права Надежды Михайловны можно было бороться, но она категорически этого не хотела. Твердила, что всем довольна, что страдает по грехам. Мне только удалось добиться, чтобы нас к ней впускали по первому требованию. Симочкина Сноха вынужденно уступила, так как знала, что я журналист, и не хотела лишнего шума.

Я старалась приходить в отсутствие опекунши. Звонила Симочкиной Снохе по телефону и сообщала, что приду вечером. Та оставляла входную дверь открытой, так как красть у стариков все равно было нечего, а их самих — не жалко. Уходя, я прикрывала за собой дверь, закладывая для плотности свернутую газету.

Я приносила старикам еду, ставила чай и подавала ужин, ведь опекунша кормила их только раз в сутки, обычно в полдень. Надежда Михайловна, когда я ставила перед ней еду, непременно спрашивала:

— А Васе налили чаю? Вася поел?

Я заверяла ее, что Василий ужинает в соседней комнате. Только после этого она начинала есть. У нее было плохо со слухом, поэтому беседовать было трудно, приходилось кричать. Серафима обещала, да так и не сподобилась купить ей слуховой аппарат. В новой квартире Надежда Михайловна начала угасать на глазах.

Возвращалась оттуда я всегда с тяжелым сердцем, но сделать ничего не могла.

Вскоре, не выдержав такой жизни, Василий умер от сердечного приступа. Все случилось вечером, когда старики были одни. Надежда Михайловна пыталась ему помочь, даже делала искусственное дыхание, только что она могла, если случился инфаркт. С большим трудом бедная старушка добралась до входной двери и стала звать на помощь. Никто не услышал. Уже через день от Василия на этой земле не осталось и следа.

Симочкиной Снохе требовалось все больше денег, и она впустила в дом квартирантов. Молодую пару, снявшую это жилье, она заверила, что столетняя старушка им не помешает. Опекунша смотрела на Надежду Михайловну, как на отслужившую свой срок мебель, которую желательно поскорее «утилизировать».

Наблюдать этот беспредел было невыносимо. Понятно, что опекунша морит старушку голодом. Я не знала, как поступить, советовалась со знакомыми. Все говорили о необходимости вмешательства юриста. Увы, еще Серафима, пытаясь найти управу на свою невестку, приглашала юриста и подавала в суд, только ничего у нее не вышло, потому что Надежда Михайловна заявила в суде, что Симочкина Сноха — женщина хорошая, толковая и никогда ее не обижает. Была ли она запугана молодой и хваткой авантюристкой? Не исключено. Хотя, скорее всего, просто боялась, что ее могут «передать» в дом престарелых. Перспектива умереть в казенном доме всегда казалась Надежде Михайловне самой страшной. А между тем дом престарелых по сравнению с тюрьмой, которую устроила Симочкина Сноха, был бы, наверное, курортом.

Делать было нечего, н я решила забрать Надежду Михайловну к себе. Осуществить это было несложно: попросить кого-то из друзей поехать со мной, чтобы вынести пленницу на руках, посадить в машину и прощай навеки, Симочкина Сноха! Возьми себе все: квартиру, барахло, пенсию, только не истязай больше беззащитную женщину.

С тем я и пришла к Надежде Михайловне.

— Хватит Вам здесь чахнуть, переезжайте ко мне. У Вас будет отдельная комната, об остальном я позабочусь.

Она наотрез отказалась.

— Вы не знаете, милая, во что хотите ввязаться, — ответила грустно. — Ходить за стариками нелегко.

— Не беспокойтесь, я подумала, прежде чем сделать Вам это предложение, — уговаривала я. — Обещаю, что буду заботиться о Вас, и мне ничего за это не надо. Ведь и Вы бы так поступили, я уверена. Поехали прямо сейчас, я такси вызову…

Мои слова не имели воздействия.

— Нет уж, умру здесь, а испытания приму как заслуженные мною. Главное, что я давно всех простила и теперь молюсь с чистой душой, особенно о тех, кто когда-либо обидел меня.

Не силой же было ее увозить. Хотя теперь я думаю, что надо было увезти силой.

Так и продолжало твориться на наших глазах это злодейство.

Завещание

У Надежды Михайловны был довольно твердый характер, и своих решений она, как правило, не меняла. При этом была доверчива как ребенок. Она подписала договор дарения квартиры, не оговорив в документе главное условие — ренту пожизненного содержания. Ей было неловко оскорбить Симочку недоверием.

Она смолоду такой была. Как-то на работе ей доверили кассу взаимопомощи, и коллеги повадились «стрелять» оттуда деньги. Надежда Михайловна, конечно, всем одалживала, не записывая, а когда приносили долг, стеснялась пересчитывать купюры. Мол, сами, пожалуйста, положите денежки в сейф. В итоге при ревизии обнаружилась большая недостача, на покрытие которой ушла ее квартальная премия плюс зарплата. А премии у энергетиков были солидные, вполне хватило бы на отдых у моря.

— Когда умер мой муж, а потом и мама, я осталась совсем одна, — рассказывала она. — Думаю, что мне дальше-то делать? Ну и пришла во Всехсвятскую церковь.

Как образованному человеку ей предложили быть казначеем, но она отказалась:

— С деньгами работать не смогу, у меня будут просить, и я все раздам.

Тогда ее взяли «сотрудницей».

— Я активно включилась в церковную жизнь: и на клиросе пела, и у ящика стояла, и убиралась в храме. Мне любая работа не в тягость, — вспоминала она свою счастливую жизнь на пенсии.

Двадцать лет потомственная дворянка, но не белоручка, наводила в храме чистоту. Настоятель очень жалел, когда Надежда Михайловна из-за возрастных проблем вынуждена была оставить свою работу. Зрение и слух очень ослабли, зато память у нее до последних дней была хорошей. Она знала наизусть все тропари и кондаки не только двунадесятых, но и других православных праздников. Очень почитала Владимирский образ Богородицы, так как родилась в день ее прославления — шестого июля. Перед трапезой молилась громко, закрыв глаза, лотом широко крестила стол.

За два месяца до смерти я пришла к ней летним вечером. Надежда Михайловна меня уже ждала, так как была предупреждена о моем визите. Она показала мне тоненькую ученическую тетрадь, на первой странице которой четким почерком был выведен заголовок: «Мое завещание и мои пожелания по устройству моих похорон. Действующий экземпляр. 4 марта 2008 года».

Выходит, что передать мне эту тетрадь она решилась только через год после написания. Надежда Михайловна подробно изложила, как ее следует хоронить. Учла все мелочи. Отдельно выделен раздел «День похорон».

Еще раньше она говорила, что желает быть погребенной на Южном кладбище — рядом с матерью и мужем. Конечно, хотела, чтобы ее отпели в церкви по православному обряду, а именно: «чтобы встретили и проводили катафалк со звоном, чтоб отпевали со включением полного света в церкви, чтобы певчие были и, естественно, что все эти желания заранее оплачиваются в казну церкви».

Отдельное распоряжение было сделано о поминальной тризне, куда должны прийти друзья Надежды Михайловны. Она хотела, чтобы на поминках обязательно присутствовал священник, который должен освятить заранее приготовленную кутью. «Ею угощайте всех людей на похоронах до начала обеда» (подчеркнуто автором).

Она понимала, что жить ей осталось недолго. Силы покидали ее.

— Постараюсь сделать так, как Вы написали, но кто мне сообщит о случившемся? — спросила я.

Надежда Михайловна подумала и об этом. Она показала мне записку: «В случае моей смерти сообщил» редактору «Светоча» Светлане Анатольевне Вяткиной…» Далее указывались номера моих телефонов. Надежда Михайловна сказала, что этот листок всегда будет лежать на ее столе. Такая же запись была в ее записной книжке. В тетради-завещании был список тех, кого непременно следовало известить о ее смерти и пригласить на похороны. Она распорядилась и насчет своих вещей: иконы и духовную литературу хранить на своих местах сорок дней, а потом раздать верующим; мебель отдать тем, кто пожелает взять; письма и фотографии — сжечь, но ни в коем случае «не бросать в мусорку». На меня возлагалась ответственность за то, чтобы ее последняя воля была выполнена неукоснительно.

Похоронили украдкой

Увы, все произошло совсем не так, как она хотела. Умерла Надежда Михайловна в полном одиночестве. Квартиранты, придя с работы, застали ее уже бездыханной. Они позвонили «хозяйке», и вскоре Надежду Михайловну увезли из этого дома навсегда.

На кладбище гроб с ее телом привезли прямо из морга и похоронили украдкой, не поставив в известность никого из близких и друзей Надежды Михайловны. Кроме Симочкиной Снохи да ее пентюха-мужа никто не шел за гробом. Об этом нам рассказали «копальщики» могилы. Все, кто любил Надежду Михайловну, были лишены права проводить ее в последний путь. Ее, верующую христианку, даже не отпели в церкви, хотя свои похороны она щедро оплатила. Из всех желаний Надежды Михайловны было выполнено только одно: ее могила находилась рядом с могилами матери, мужа и свекрови. Однако даже табличку с ее именем и датами жизни прикрепили к памятнику, ее мужа. Видимо, тратиться на надгробный крест не входило в планы Симочкиной Снохи.

О случившемся мы, друзья Надежды Михайловны, узнали только на третий день, и то — совершенно случайно. Срочно собрались и втроем поехали на квартиру, где она жила. Но опоздали. Квартиранты и рассказали, как все было. Чем было утешиться? Заказали сорокоуст, заочный отпев, сорок дней читали по усопшей Псалтирь, навещали могилку.

Простите, что утрудила

По сути, мы простились с ней несколько раньше. Вместе с матушкой Людмилой, женой священника Леонида, который окормлял Надежду Михайловну в последние годы, мы пришли к ней за две недели до кончины. Она была уже очень слаба и лежала в состоянии полудремы. Я взяла ее за руку, она открыла глаза и через пару минут сказала:

— Как хорошо, когда рядом друзья…

Я показала ей только что вышедшую книгу «Под сенью серебра», где опубликованы ее воспоминания о схимонахине Евсевии. Надежда Михайловна осталась безучастна, душа уже тяготилась земной суетой, чувствуя приближение Вечности. Вот и апостол Павел говорит, что время коротко, поэтому пользующиеся миром сим должны быть, как не пользующиеся, «ибо проходит образ мира сего»[21].

Вдруг она громко спросила:

— Арбузы уже продают?

— Конечно, самое арбузное время. Вам хочется арбуза?

— Если можно. Принесите в другой раз.

Но через несколько минут снова сказала:

— Можно в последний раз арбуза поесть?

Мы с матушкой Людмилой побежали в ближайшую фруктовую лавку. Опекунша нам не мешала, хотя смотрела насмешливо, дескать, давайте-давайте, изображайте добродетель. Нам ее усмешки были до лампочки.

Принесли превосходный арбуз, вырезали самую сердцевину, подали, очистив от семечек. Надежда Михайловна съела очень мало.

— Ну, вот и все. Благодарю вас. Простите, что утрудила.

Последняя фраза резанула по сердцу.

Больше мы не виделись. 23 сентября 2009 года раба Божия Надежда отошла ко Господу на девяносто восьмом году жизни.

Читаю, молюсь, вспоминаю

Дом Надежды Михайловны находится в районе кинотеатра «Кристалл», только по другую сторону Комсомольского проспекта и чуть глубже. Почти ежедневно я проезжаю мимо на троллейбусе, и всякий раз, когда смотрю в ту сторону, щемит сердце. Не покидает чувство вины, что не выполнила ее последнюю просьбу. И вообще ее отсутствие очень чувствительно, потому что в моей жизни стало меньше любви.

При жизни я неоднократно спрашивала ее:

— Вы не скучаете, когда часами сидите одна в квартире?

— Никогда не скучаю, — отвечала она.

— Чем же Вы занимаетесь?

— Читаю, молюсь и вспоминаю. Длинная жизнь прожита, столько людей было рядом, я их перебираю в памяти и о многом размышляю.

Свое долголетие она воспринимала как наказание за грехи и возмущалась, когда ей желали прожить сто лет. Было видно, что она чрезмерно утомлена жизнью и ждет смерти, как узники ждут свободы.

Никогда ни в чей адрес я не слышала от нее даже намека на осуждение. Когда я призналась ей, что не люблю одного довольно известного человека, она, как мне показалось, понимающе кивнула, но потом на протяжении последующих лет нет-нет, да и похвалит его: вот, мол, узнала, что он по-доброму поступил с кем-то, или говорила, что ей понравилось его выступление, о чем она прочла в газете. Я бывало морщилась, но она упрямо возвеличивала моего недруга. Так она хотела помочь мне избавиться от неприязни, научая любви к врагам.

Наблюдая за Надеждой Михайловной, я еще раз убедилась, что молящиеся люди не впадают в старческий маразм и до конца сохраняют память. Точней всего сказал иеромонах Роман, которому я поведала историю ее жизни и смерти:

— Неважно, что кто-то родился в роскоши или в титулованной семье, важно, как человек жил и как он подготовился к смерти, в каком виде предстанет перед Богом.

Различие между праведником и нечестивым

Возможно, кто-то и решит, что случившееся с Надеждой Михайловной подтверждает мысль о тотальном торжестве зла, однако в Книге пророка Малахии такое суждение Сам Господь назвал «дерзостным» — «Вы говорите: «тщетно служение Богу, и что пользы, что мы соблюдали постановления Его. …Лучше устраивают себя делающие беззакония, и хотя искушают Бога, но остаются целы»[22].

Подобные мысли оскорбительны для Творца, потому что умаляют веру в Божественную справедливость, которая вовсе не тождественна справедливости земной. Господь говорит о небесной «памятной книге», куда навеки вписаны имена благоговеющих перед именем Божиим. Тех, кто будет достоин небесной памяти. Бог обещает миловать, как человек милует своих детей. «И тогда снова увидите различие между праведником и нечестивым, между служащим Богу и не служащим Ему»[23].

Часто смирение путают с затюканностью, а кротость со слабостью и неумением постоять за себя. Но это — заблуждение, потому что для прощения обид и признания себя недостойным привилегий и милостей требуется намного больше мужества, чем для предъявления «законных прав».

Смирение Надежды Михайловны только на первый взгляд выглядит напрасным. Как молящийся и духовно грамотный человек она знала: «Претерпевший до конца спасется»[24]. Ведь это только по понятиям Симочкиной Снохи жизнь рабы Божией Надежды окончена, а по небесным законам — она только началась.

Божие наказание

Быль шестидесятых годов прошлого века

Надежде Михайловне Ветошкиной было 95 лет, когда она взялась за перо и написала несколько историй из своей жизни, которые были опубликованы в журнале «Светоч». Вот одна из них.

Событие, о котором я хочу рассказать, произошло в городе Кирове во второй половине прошлого века. К сожалению, точной даты я не могу вспомнить, но знаю, что случилось это 1 мая, дня через три после Пасхи.

Безбожники-комсомольцы в том году особенно старались помешать пасхальному крестному ходу. Прямо к ограде кафедрального собора примыкал стадион, что было характерно для советского времени. Во время праздничного крестного хода атеисты нарочно устроили на улице фольклорный концерт с веселыми плясками и пением безбожных частушек. Особо ретивые комсомольцы пытались даже выталкивать богомольцев из рядов соборного молитвенного шествия.

— Ну, что-то нам, грешным, будет за поругание такого великого праздника, — сказал тогда архиерей, возглавлявший крестный ход.

Первого мая на городском спортивном поле планировалось провести праздник в честь солидарности трудящихся. Открывать его должны были дети из городских детсадов. Малышей должны были привезти на стадион на специальных машинах. Планировалось, что они выпустят на волю стаю белых голубей, а затем покажут небольшой концерт.

Но случилось непредвиденное. Почему-то ни одна из выделенных для детей машин не смогла тронуться с места: где водитель внезапно заболел, где в машине что-то ломалось. Уже одно это обстоятельство могло бы обеспокоить устроителей праздника, но, к сожалению, никто не обратил внимания на странность происходящего. Позже стало ясно: Господь сохранил невинных детей от катастрофы этого дня.

Не дождавшись машин, решили отказаться от детского участия и начать праздник с фейерверка. Народу пришло очень много, большой стадион был до отказа заполнен горожанами. Но тут случилось нечто непредвиденное. Из-под двери нижней части павильона, той, что для почетных гостей, неожиданно потянулись струйки голубого огня, которые быстро распространились по всему полю. Прежде чем кто-либо успел определить происхождение этого дыма, грянул мощный взрыв. На воздух взлетел деревянный помост, на котором находились около трехсот почетных гостей. Со страшным грохотом все они рухнули в глубокую яму, открывшуюся на месте взорванного павильона. Говорят, погибли все, даже останков их нельзя было собрать для похорон. Остальные зрители бросились в панике к воротам стадиона. Обезумевшая толпа стала неуправляемой, образовалась давка, в которой пострадало много людей.

Из больниц Кирова выписали всех «ходячих» больных и отправили по домам, чтобы освободить места для пострадавших на стадионе. Но все равно больницы были переполнены, мест не хватило.

Испуганные власти приказали милиционерам не сообщать, что погибло более трехсот человек, вслух объявили о тридцати. Однако истинные размеры катастрофы были очевидны для кировчан.

В тот год мы недоумевали, не получив от своих кировских родственников ни пасхального, ни первомайского поздравлений, чего сроду не бывало. И вообще почтовое сообщение с Кировом было искусственно прервано на целый месяц. О случившейся беде мне рассказала моя кировская родственница, которая была на пасхальной службе и видела своими глазами глумление над верующими. Ее дети, кстати, 1 мая тоже стали собираться на стадион, и мать упрекнула их: «Неужели вы пойдете на это бесовское действо?» Ее никто не послушал.

Когда произошел взрыв, детей моей родственницы тоже придавило обвалившимися трибунами, но они как-то смогли выломать доску в ограде стадиона и вылезли наружу. Домой пришли ободранные, но хотя бы живые.

Время, столкнувшееся с памятью[25]

С Адрианом Александровичем Егоровым меня познакомила Ирина Яковлевна Медведева, известный православный публицист.

— Знали бы вы, Светочка, — говорила она накануне моего отъезда из Москвы, — с каким человеком я хочу вас познакомить. Его родители в годы гонений хранили в своем доме главу преподобного Сергия Радонежского!

— Не может быть! — вырвалось у меня.

— Еще как может. Адриан Александрович — потомственный дворянин. В его родословной архитектор де Бове, граф Толстой, граф Олсуфьев, митрополит Василий (Родзянко), да и другие родственники немало потрудились для нашего Отечества. Там такие имена переплелись — мы о них только в книжках читали. Я думала, что в России уже не осталось представителей старой аристократии, но они, оказывается, живут среди нас. Вы сами обо всем спросите у Адриана Александровича. Он — обаятельнейший человек, и как подлинный аристократ очень прост в общении. Кроме того, он знаменитый музыкант — пианист, лауреат многих международных конкурсов.

С Адрианом Алекандровичем мы встретились в 2007 году, в его московской квартире. Было начало Великого поста, мы пили чай и мирно беседовали. Голос у Адриана Александровича мягкий, негромкий, интонации ровные, без перепадов. Я даже немного обеспокоилась, возьмет ли его голос диктофон. В то же время поймала себя на мысли, что сегодня редко где услышишь такое интонирование, разве что некоторые монахи в монастырях так разговаривают. И то редко.

В квартире Егоровых много «музейных» предметов: старинное фортепиано, напольные часы, изящная сабля на стене (или шашка, я не разбираюсь), зеркало в темной широкой раме и т.д. Эти предметы, говоря компьютерным языком, «с большим объемом памяти», потому что принадлежали не одному поколению и пережили разные эпохи. Но поистине бесценна память самого Адриана Александровича. У Бродского есть слова о том, что «время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии». Точнее не скажешь. Здесь бессильно даже неумолимое время.

«Бисерная лествица»

В конце 80-х Адриан Александрович Егоров подарил своему духовному другу Святейшему Патриарху Пимену (Извекову) кипарисовые четки, принадлежавшие некогда игумену Гефсиманского скита отцу Израилю. В1990 году Святейший Пимен отошел ко Господу. Потеря друга казалась Егорову невосполнимой утратой, но благая печаль дала благие плоды: летом 1992 года, живя в деревне Дютьково, что за Саввинским скитом, Адриан Александрович начал плести иные четки — создавать «бисерную лествицу» из своих воспоминаний.

Сначала он написал длинное стихотворение, в котором попытался не столько проследить судьбы — свою и близких ему людей, — сколько осмыслить эпоху, в которую пришлось жить и работать. Лирический герой поэтической «Лествицы» — монах-летописец. После каждого двустишия следует рефрен: «Милостив, милостив буди мне, грешному». С одной стороны, взгляд на эпоху как будто несколько отстраненный, а с другой — автор не снимает с себя ответственности за все происходившее, он сопричастен своему времени. Вот лишь несколько строф:

Лествица ходом привычным струится,
Сердце монаха молитвой стучится.
Милостив, милостив буди мне, грешному…

…Войны, интриги, пожары пылали,
Лествицу в сердце они укрепляли.
Милостив, милостив буди мне, грешному…

…Русь вырезали. Сбивали Кресты.
Рабски иконы несли на костры.
Милостив, милостив буди мне, грешному.

Свои мемуары в прозе Адриан Александрович завершил в 2004 году. Вернее, он только думает, что завершил, ведь жизнь продолжается, появляются новые мысли, вспоминаются дополнительные факты, между которыми выявляются удивительные связи. Как духовно внимательный человек он пытается осмыслить каждое звено в цепочке жизненных лет и коллизий, чтобы уловить в них действие Божественного промысла.

Несостоявшийся постриг

«5 июля 1998 года, в день всех Псково-Печерских Святых, я ехал, по благословению отца Иоанна (Крестъянкина), к нему, в Псково-Печерский монастырь, на постриг…» — так начинается повествование.

Поездке к отцу Иоанну предшествовали печальные события. В 1990 году скончался Святейший Патриарх Пимен, с которым Адриан Александрович дружил много лет. В 1997 году Егорова постигло еще одно несчастье: умерла его первая супруга Ксения, с которой он прожил в любви и согласии много лет. Детей у них не было, поэтому вплотную подступило горькое одиночество. Смерть жены отозвалась в душе такой болью, что после ее смерти Адриан Александрович не смог вернуться в опустевший дом. Почти год он жил при Московской Никольской церкви в Клениках.

Ему тогда было шестьдесят пять лег. Воспитанный в послушании Святой Церкви, Адриан Александрович искренне хотел посвятить оставшиеся годы жизни служению Богу, то есть стать монахом. Приняв решение, он начал приводить в порядок свои дела.

«Я пожертвовал свой замечательный рояль «Бехштейн» в дютьковский Музей им. С. И. Танеева. Думали о том, кому и как лучше передать квартиру. Просил благословения отца Иоанна (Крестьянкина) на передачу виолончели работы Гварнери, как бы в просветительское пользование, а не на продажу».

Но человек предполагает, а Бог, как известно, располагает. До сих пор Егоров не знает, почему само собой написалось стихотворение:

Мне собери походный ранец
И на осаду, и на брань.
Предупреждая: «Новобранец,
Себя волненьем не порань!
Нет в этой брани увольнений.
Молись, и выдержим мы бой.
Молись о силе и смиреньи,
Ведь ты со Мной н Я с тобой».
Пусть нарождаться буду трижды
И отсекая волю, плоть,
От мира отрекаясь кийжды…
Но, поднося ко лбу щепоть,
Я с крестным знаменьем молю:
— Благослови, Господь, семью!

«Почему «благослови, Господа, семью?» — удивлялся сам себе автор «Лествицы» и не мог ответить на этот вопрос. Так же точно не объяснил и старец Иоанн (Крестьянкин) своему духовному сыну, почему передумал совершать постриг.

«Отец Иоанн сказал, что молился, но не знает, почему не может меня постричь, что я должен остаться в миру Адрианом Александровичем и что я своей специальностью должен и могу служить людям. По возвращении из Печор я переехал из храма дамой. Буевские подарили мне прекрасное пианино, и я начал приводить себя в профессиональный порядок. Вскоре ко мне обратилась игумения Новодевичьего монастыря, матушка Серафима (Черная-Чичагова), прося расшифровать и исполнить чудом найденный «Музыкальный дневник» ее деда, священномученика Серафима Чичагова, митрополита. Моя жизнь прошла и через Его музыкальные проповеди…»

Отметим, что Адриан Александрович проделал огромную работу, приведя в надлежащий порядок музыкальное наследие святого подвижника. Он сделал гармонизацию «Музыкального дневника» священномученика Серафима (Чичагова), митрополита Петроградского, и теперь исполняет его сочинения в своих концертных программах.

Пророчество Святейшего Пимена

Далее события развивались стремительно.

«В Дютьково на Танеевский музыкальный фестиваль приехали мои друзья — Государственный квартет им. Прокофьева. У них только что произошло обновление состава. Пришла альтистка, ученица Ф. Дружинина, Екатерина Маркова. Она особо запомнилась мне своим замечательным внутренним миром — сокровенным, хотя в то время и смущенным. Через какое-то время мы начали осторожно готовиться к концерту. Начали играть вместе. Она будто вошла в меня и обновила. Она стала для меня полнотой и возможностью жизни».

Виолончелистка Екатерина Маркова и Адриан Александрович полюбили друг друга и поженились, несмотря на значительную разницу в возрасте.

«Я просил ее руки у родителей. Отец только спросил Катю: «По любви?» И, получив утвердительный ответ, несмотря на тридцатишестилетнюю разницу в возрасте, мы получили родительское благословение на брак. Так началась наша семейная жизнь. Мы послали просьбу о благословении на брак и отцу Иоанну[26]. Получили ответ уже поздно. Это был отказ. Но передо мной стояло еще и благословение Святейшего Патриарха Пимена…»

Благословение Патриарха Пимена было дано в 1971 году, на Рождество, еще при жизни жены Ксении. Святейший позвонил Егоровым, поблагодарил за поздравление с праздником и сказал, что на следующий год он хотел бы получить от них не два колокольчика (от него и супруги), а три, то есть Патриарх благословил дитя. Адриан Александрович и его супруга были вынуждены смущенно ответить, что не могут принять этого благословения. Ксении был уже сорок один год, да и Адриан Александрович не верил, что сумеет воспитать ребенка в православной традиции, так как ему с большим трудом удалось окрестить и воцерковить в свое время саму Ксению.

«С этим вопросам мы поехали в Псково-Печерский монастырь к о. Иоанну (Крестьянкину). Он тогда нам ответил, что сейчас вообще такое время, что детей лучше не иметь. А нас благословил жить «как двух волов в одной упряжке».

Вскоре Адриан Александрович передал Святейшему Пимену золотой нательный крест из числа семейных реликвий, выполненный из трех сортов золота. Через несколько дней Патриарх прислал в ответ золотой именной крест, точно такого размера, каким был крестик Егоровых. Было очевидно, что Святейший заказал его специально для них. Но главное, Патриарх благословил сей крест «на продолжение рода». Кто бы мог тогда предположить, что у Адриана Александровича будет ребенок во втором браке. А вот Святейший Пимен это прозрел.

— Сейчас это крестильный крестик нашей дочери Александры, — улыбнулся Адриан Александрович, показывая на пятилетнюю Сашеньку, игравшую в кресле с куклой. Он показал мне этот крестик — довольно большой. С обратной стороны выгравирована молитва, более длинная, чем обычно принятая «Спаси и сохрани».

Автор «Лествицы» пишет: «Наша дочь Александра родилась 24 февраля 2002 года. И, пожалуй, ради этого, Богом посланного создания, я должен записать некоторые родовые наблюдения и мысли… Дочь крестили в Храме Святителя Николая в канун празднования вешнего Николая в мае, и крестил ее протоиерей Николай. Такая сила у святительского благословения».

«И призрел Господь на Сарру» (Быт.21:1)

Семейное предание Васильчиковых доносит, что Адриан Александрович почти буквально повторил историю прадеда Александра Соловцова, которая, как написано в его рукописи, «передавалась Васильчиковыми изустно, хотя все изустное колеблется как пламя свечи…»[27]

У князя Александра Соловцова скончалась жена, которую он горячо любил. Супруги были бездетны. После смерти жены князь сильно скорбел, вел отшельническую жизнь и никого у себя не принимал. Он много молился, собирался в монастырь и приводил в порядок свое имение Соловцовку, обдумывая способ для передачи своего имущества крестьянам, чтобы после его пострига у них ничего не отняли.

Соловцовка находилось где-то в Тамбовской губернии. А в соседнем имении жили Раевские, и у них была юная дочь лет шестнадцати. Однажды девушке захотелось взглянуть на загадочного князя Александра, о котором уже при жизни ходили легенды. Ничтоже сумняшеся, она приказала оседлать лошадь и верхом объехала господский дом Соловцовых. Ничего интересного красавица не увидела, даже окна дома были закрыты глухими ставнями, оттуда не доносилось ни звука. Девушка вернулась домой. Но оказалось, что князь Александр наблюдал сквозь щели в ставнях за прекрасной незнакомкой и был потрясен этим дивным видением. На следующий день он поехал к Раевским просить руки их дочери. Ему было уже шестьдесят восемь лет. Раевские приняли князя и, не вызывая дочери, отказали ему. От пережитого потрясения у него сделалась горячка. Князь был при смерти.

«И тут вновь произошло невероятное. Дочь Раевских (имени ее я не помню) видела этого красавца-старца через прикрытую дверь у себя в имении, когда он приезжал просить ее руки. Узнав о его болезни, она оставила дом, родителей и ушла тайком к Соловцову, чтобы ухаживать за ним. Прадед был спасен ею. И когда, милостью Божией, он поправился, то последовало и родительское благословение на бракосочетание, ведь, ухаживая за князем, Раевская находилась в доме Соловцова».

Адриан Александрович пишет, что ему всегда было очень жаль свою прабабку Раевскую, так как после венчания прадед держал ее взаперти и в абсолютной изоляции, пока не родился их первый ребенок. Правда, он добавляет, что молодожены жили «в любви и счастии». Старый князь не пускал в свет молодую жену, чтобы никто не посмел сказать, что ребенок родился не от него. Бог послал им девочку, которую Соловцов назвал Саррой. Он говорил: «В Библии написано, что Сарра родила в девяносто лет, а тут и у меня, старца, родился младенец». После крещения счастливый отец сел на козлы и с младенцем на руках объехал город. В благодарность Богу он отправил в Саров колокол, ставший самым большим в монастырской звоннице.

«Впоследствии у прадеда родился еще сын, имени которого в рассказах не упоминалось, и даже моя мать не помнила его. Когда же прадед скончался, то в его отпевании принимал участие преподобный СЕРАФИМ, будучи еще иеродиаконом».

Исток

Свою родословную Адриан Александрович знает, что называется, кот начала». Ныне такое редко встретишь, потому что историческую память русского народа переехал большевистский бульдозер. Помнить о родстве с дворянским сословием, «эксплуататором трудового народа», в советские годы не поощрялось, но Егоров не мог и не хотел забывать то, что принадлежит не только ему, но — Родине.

«История — это соединение крестных путей. На нас лежит ответственность их прочтения, разумения и воздвижения», — сказано в его летописи.

В качестве начала в «Лествице» упомянут 1068 год: у некоего варяжского князя Африкана было два сына — Фрианд и Шимон. Последний был удостоен пророчества святого Антония, предсказавшего ему спасение от смерти в бою: «Сын мой! Многие падут от острия меча, и тогда побежите вы от супостатов ваших, будут вас топтать, наносить вам раны, топить в воде. Но ты спасешься, и положат тебя в Церкви, которая здесь будет создана».

Предсказание сбылось, тогда Шимон лежал раненый на поле боя: «Взглянул он на небо и увидел церковь превеликую — ту самую, какую он уже прежде видел на море. И вспомнил он слова Спасителя и сказал: «Господи! Избавь меня от горькой смерти молитвами Пречистой Твоей Матери и преподобных Антония и Феодосия!» Вдруг некая сила исторгла его от мертвецов: он исцелился от ран и всех своих нашел тогда целыми и здоровыми.

Шимон вернулся к блаженному Антонию и рассказал, что отец его Африкан сделал крест, на котором изобразил Христа — величиной в десять локтей. Воздавая честь святому образу, Африкан возложил на чресла Спасителя пояс весом в пятьдесят гривен золота и золотой венец на Его главу. Когда же Якун, родной дядя Шимона, изгнал своих племянников из их владений, то Шимон снял пояс и венец с головы Иисуса. Тут же услышал он голос от образа: «Никогда не клади этот венец на свою голову, а веси его на приготовленное для него место, где устроится преподобным Феодосием церковь во имя Матери Моей. Отдай его в руки Феодосию, чтобы он повесил его над Моим жертвенником…»

Шимон упал, оцепенев от страха, и лежал как мертвый. Вставши же, поспешно взошел на корабль. Во время плавания поднялась сильная буря, так что мореплаватели отчаялись за свою жизнь. Тогда Шимон закричал: «Господи, прости меня! Я умираю теперь за этот пояс, за то, что взял его от честного Твоего и человекоподобного образа!» Вдруг он увидел в облаках церковь и подумал: «Что это за церковь?» А затем услышал голос: «Та, которую построит преподобный во имя Божией Матери. В ней ты положен будешь. Ты видишь ее величину и высоту: если измерить ее тем золотым поясом, то в ширину она в двадцать раз, в длину — тридцать, в вышину стены и с верхом — пятьдесят».

Шимон передал золотой пояс блаженному Антонию: «Вот мера и основа, а вот венец: пусть он будет повешен над святым Престолом».

Старец ответил: «Сын мой! С тех пор не будешь ты называться Шимоном, но Симон будет имя твое». Призвав Феодосия, блаженный Антоний сказал: «Вот какую церковь хочет воздвигнуть этот Симон». И отдал в руки его пояс и венец.

С тех пор Симон имея великую любовь к святому Феодосию и давал ему много имения на устроение монастыря. «Да знают все, что самого Господа промыслом и Его Пречистой Матери молитвою и хотением создалась и совершилась благолепная и великая Печерская церковь Пресвятой Богородицы — архимандрия всей Русской земли, Лавра святого Феодосия»[28].

Однажды Симои попросил отца Феодосия молиться о нем и о сыне его Георгии, «и до последних рода моего».

Старец обещал ему это. Но Симон еще сказал:

— Отец мой! Не выйду от тебя, если не удостоверишь меня писанием.

«Отец Феодосий понужден был сделать это за любовь его и дал ему ту молитву, которую и доныне влагают в руку покойнику. Это с той поры утвердился обычай вкладывать разрешительные молитвы в руки умерших, прежде никто не делал этого на Руси.

Симон еще попросил:

— Прибавь к этому, отец мой, чтобы отпустились грехи родителям моим и ближним моим.

Феодосий же, воздев руки к небу, сказал:

— Да благословит тебя Господь от Сиона и да видите красоты Иерусалима все дни жизни вашей и до последнего рода вашего!

«Как некий бесценный дар принял от святого благословение и молитву Симон, прежде варяг, теперь же, по Божией благодати, правоверный христианин… Родство этого благочестивого Симона пришло к нам через род Соловцовых. Александр Соловцов — прадед моей матери Екатерины Павловны Васильчиковой, в постриге схимонахини Елизаветы», — пишет Адриан Александрович.

По молитвам святого Иоанна

Некоторые русские святые в летописи Егорова упоминаются как добрые знакомые. Так, преподобный Серафим Саровский отпевал его прадеда, праведный Иоани Кронштадтский крестил мать, а бабушке прислал свою епитрахиль.

«В 1917 году, когда моей маме было только 11 лет, умерла ее мать, Инна Сергеевна Васильчикова, урожденная де Бове, дочь Сарры Александровны, урожденной Соловцовой[29]. Инна Сергеевна, лит бабушка, была художницей, ученицей Репина. Когда же в их васильчиковском имении Березовке, что в Пензенской губернии, случилась эпидемия черной оспы, то бабушка пошла как медицинская сестра по домам крестьян, делая tut прививки, хотя имела к тому времени четверых детей. Она вообще была очень мужественная женщина. Известен случай, когда она самостоятельно струнила волка. Так вот, остановив эпидемию, она заразилась черной оспой сама и скончалась. Ее прах привезли в Петербург в цинковом гробу и похоронили у алтаря Собора Александро-Невской лавры…»

В жизни бабушки Инны произошел удивительный и «указательный» случай. Она увлеклась спиритизмом, и к ней стал являться средневековый рыцарь. Он сказал, что будет предупреждать ее обо всех событиях ее жизни. Бабушка очень испугалась этого видения. Поняв, какие силы здесь затронуты, она помолилась и прекратила спиритические сеансы. Но тут уже рыцарь стал являться к ней по ночам без всякого зова. Являлся и душил ее. Инна Сергеевна совершенно перестала спать, ее жизнь висела на волоске. Тогда она обратилась за помощью к праведному Иоанну Кронштадтскому, который в свое время крестил ее младшую дочь Екатерину (маму Адриана Александровича), Святой Иоанн ответил Инне Сергеевне, что в данный момент приехать не может; но прислал ей свою епитрахиль и сказал, что будет молиться о ней.

Инна Сергеевна возлагала епитрахиль себе на грудь, и рыцарь бессилен был приблизиться к ней, а затем и вовсе исчез. Епитрахиль она потом вернула отцу Иоанну, оставив себе лишь золотую пуговку с нее, которую всю жизнь носила на одной цепочке с нательным крестиком. После смерти Инны Сергеевны эту святыню унаследовала ее дочь Екатерина. Будучи в Париже у постели смертельно больной дочери Наталии, родной сестры Адриана Александровича (которая вышла замуж за князя Дмитрия Шаховского и переехала во Францию), она надела эту пуговку на дочь.

Адриан Александрович пишет в своих воспоминаниях: «После смерти Наташи, мама, будучи сама уже очень больна, попросила Шаховских вернуть ей эту молитвенную память, но так и не получила ее назад. Она очень горевала и сетовала, говоря: «Вот и лишили меня как последней связи с матерью, так и с праведным отцом Иоанном, а ведь он крестил меня».

«Знамение»

В 1920 году дед Адриана Александровича вместе с сыновьями навсегда уехал из России, а его дочери Татьяна и Екатерина отказались покинуть родину. Татьяна была старшей, ее муж эмигрировал еще раньше, оставив беременную жену с сыном-младенцем на руках. С Екатериной, мамой Адриана Александровича, оставалась гувернантка, француженка, не помышлявшая о возвращении на свою родину. Она была очень привязана к своей воспитаннице и заменила ей мать.

«И мама ее любила… — пишет Адриан Александрович. — Мадемуазель Ж. (полного имени ее мы с братом не смогли вспомнить) давала уроки музыки, и на эти деньги они с мамой могли существовать. В 1921 году мадемуазель Ж. скончалась. У мамы открылась скоротечная чахотка, от которой ее впоследствии вылечил замечательный врач-гомеопат Василий Васильевич Постников. Тетушка Татьяна в дальнейшем пережила в Бутырской тюрьме и смерть полуторагодовалого сына Александра, и смерть народившейся в тюрьме дочери Ирины. Затем в ее биографии был Беломорканал. А скончалась она медицинской сестрой в больнице села Алешино Северной железной дороги, что в двенадцати километрах от станции Правда, где и похоронена».

Дед Павел отплывал за границу из Новороссийска. Екатерина пришла проводить отца, и он захотел благословить ее иконой. На набережной стояли два пожилых монаха, у которых он приобрел образ Богородицы. Причем монах сначала выбрал одну икону, затем другую и, подняв третью, сказал: «Вот эта!» — и вручил деду икону Божией Матери «Знамение». И так совпало, что именно образ «Знамение» стал последней работой его безвременно ушедшей жены — Инны Сергеевны. Это была настенная роспись на Леушинском подворье в Петербурге.

«Эта икона, благословение отца, всегда и всю жизнь находилась с мамой. С этим образом в 1921 году мама и нашла своего дядю Юрия Александровича Олсуфьева»[30].

Екатерина Павловна отыскала своих родственников в Сергиевом Посаде. Дядя Юрий н его жена Софья приняли девочку в свою семью и удочерили.

На поле Куликовом

Граф Юрий Александрович Олсуфьев — личность поистине легендарная. Это он был прототипом барина Егория Андреевича Среднева, выведенного в повести Шмелева «Куликово поле». Историческая земля до революции тоже принадлежала ему.

«Имение Олсуфьевых Буйны (у Шмелева — Княжье) находилось в Тульской губернии и поле Куликово принадлежало им. Дядя Юрий принимал деятельное участие в общественной жизни, так как полагал: во-первых, выдающийся род — это обязательство и по отношению к прародителям, и по отношению к потомкам, ибо род обязывает тебя быть более ответственным в своих поступках, то есть ты должен соответствовать достоинству рода (отнюдь не все Олсуфьевы так думали. Например, родной дядя Юрия Александровича— Адам Васильевич, прикуривал сторублевыми ассигнациями сигары в дворянском собрании, и в свете его за глаза звали Мадам Васильевич); во-вторых, дядя Юрий считал, что помещик — это очень ответственная профессия. Отсюда его забота о крестьянском хозяйстве и, в частности, снабжение крестьянского хозяйства иностранной техникой. Он считал, что каждый должен заботиться о памяти, об историческом прошлом России, если хочет понять сегодняшний день для дня завтрашнего. Отсюда его инициатива в издании журнала «Тульская старина», постройка храма на Куликовом поле по проекту тогда еще только начинающего архитектора А. В. Щусева и многое, многое другое. Но при наличии различной техники, имевшейся в Буйцах, сам дядя Юрий любил пахать по старинке, идя за лошадью с плугам. «Хранителем национальной памяти» назовут Олсуфьева в публикациях 90-х годов».

Егоров предлагает подлинную версию известного сюжета. У Шмелева старинный крест с зазубриной от татарской сабли нашел слуга Сухов, что, по мнению Адриана Александровича, не соответствует действительности. Он иначе описывает эту историю.

Однажды граф Юрий пахал землю на поле Куликовом, и его лошадь встала как вкопанная, приподняв правую переднюю ногу. Юрий Александрович подумал, будто что-то случилось с подковой. Но подкова была в полном порядке, а на месте, куца лошадь ступила копытом, из земли выступал крест. Это был чугунный литой крест-мощевик размером с ладонь. С одной стороны креста имелась небольшая треугольная зазубрина, оставленная острием копья. Выходит, благодаря кресту его владелец мог спастись от смертельной раны. Сам Олсуфьев полагал, что это был княжеский крест.

В Буйцах и до этого события находили некоторые предметы старины, например: медных ангелов со знамен, фрагменты кольчуг, шпоры, наконечники копий и другие предметы. Описываемый крест был найден, скорее всего, в последнюю осень перед отъездом Олсуфьевых из своего имения,

«Время нахождения креста — последняя осенняя пахота дяди Юрия перед отъездам, так как крест не упоминался Юрием Александровичем в описании буйцевского дома, его не было ни в витрине, где хранились вещи, найденные на Куликовом поле, ни среди святынь молельной комнаты, то есть на традиционном месте».

5 марта 1917 года Олсуфьевы переехали в Сергиев Посад. Об этом переезде написано и у Шмелева, который, кстати, изобразил Среднева человеком ироничным и маловером, хотя его прототип, напротив, был убежденным христианином с душой подвижника.

По слову старца Анатолия

Причина неожиданного переезда Олсуфьевых была духовного свойства. В феврале 1917 года Юрий Александрович поехал в Оптину Пустынь к своему духовнику старцу Анатолию (Потапову), чтобы спросить: как жить дальше в связи с надвигающимися переменами?

Старец благословил Олсуфьевых оставить имение и переехать в Сергиев Посад, взяв с собой из родового имения только самое памятное и необходимое. Их сыну Михаилу в то время было тринадцать лет. В смятении возвращался граф Юрий Александрович в Буйцы. А дома его ждала еще одна неожиданность: жена протянула ему телеграмму от друзей из Сергиева Посада, где говорилось о продаже дома на Валовой улице. Друзья спрашивали, не желает ли граф его приобрести. Можно лишь представить, с каким духовным трепетом прибыли Олсуфьевы на новое место жительства.

По воспоминаниям Екатерины Павловны Васильчиковой, Олсуфьевы жили строго. Вот один из примеров семейного уклада. Как-то их сын Миша не пришел домой к десяти часам вечера, задержавшись в гостях у Трубецких. И хотя время было очень неспокойное, придя домой, он нашел дверь запертой и просидел до утра на ступенях крыльца. Рано утром отец открыл дверь дома, но ничего не сказал сыну. Так, без лишних объяснений начали новый день. Миша больше никогда не опаздывал. Вообще, жизнь семьи была по типу монашеского пребывания в миру.

Духовником Олсуфьева был игумен Гефсиманского скита отец Израиль, а духовником его жены и приемной дочери Екатерины — иеромонах Порфирий, келейник преподобного Варнавы, всеми почитаемого старца Гефсиманского скита. Мама Адриана Александровича и тетя Соня Олсуфьева получили благословение бывать на всех службах в Гефсиманском скиту, хотя женщин туда не пускали.

У Егоровых в память о преподобном Варнаве долго хранился личный портативный аналой старца. Адриан Александрович передал этот аналой Патриарху Пимену за два года до его смерти, но после кончины Святейшего аналой-разножка снова вернулся к Егорову. 9 сентября 2004 года, в день Ангела Святейшего Пимена, Адриан Александрович подарил исторический аналой игумену Черниговско-Гефсиманского скита отцу Дамиану.

Тайна главы преподобного Сергия

Переезд Олсуфьевых в Сергиев Посад был, конечно, промыслительным. Адриан Александрович это прекрасно понимает.

«Это был не только переезд под покров Преподобного, но и особое служение Олсуфьевых Богу и Отечеству. Дяде Юрию готовилось и крестное послушание — участие в спасении святынь и духовных ценностей России. Вместе с отцом Павлом Флоренским они организовали «Общество охраны памятников». Олсуфьев занимался реставрациями фресок и икон, составлял описи и каталоги лаврских святынь и многое другое[31]. Самое же основное, что было им сделано, — это спасение и укрытие святых мощей — главы преподобного Сергия Радонежского».

Когда начались гонения на Церковь, было потеряно очень много дорогих для христиан духовных сокровищ. Безбожники глумились над иконами, устраивали в алтарях оргии, сбрасывали купола и кресты с церквей, сжигали мошевики. После установления диктатуры пролетариата монахи Сергиевой лавры поняли: обитель вот-вот будет закрыта. Нужно было срочно спасать мощи преподобного Сергия от поругания. На тайном совете старшие священники сошлись во мнении о необходимости сокрытия в первую очередь честной главы Преподобного — самой важной части мощей. Ее надо было надежно спрятать, но вначале отделить от туловища.

«Мне очень жаль, — пишет Адриан Александрович, — что описание пути ковчега с главой Преподобного было искажено домыслами отца Андроника Трубачева в телевизионной передаче. После ее презентации мне звонил его двоюродный брат, Павел Васильевич Флоренский, прося прощение за искажение истины… Хочу внести некоторые уточнения. Опишу так, как я это помнил всю свою жизнь. Об этом событии знали тогда единицы. Знал отец Кронид, наместник Троице-Сергиевой лавры, так как у него брали благословение на данную акцию. Сам же отец Кронид категорически отказался присутствовать при этом. Знали также отец Израиль, игумен Гефсиманского скита, и иеромонах Порфирий, келейник покойного старца Варнавы. Отделял главу от туловища отец Павел Флоренский — церковным копием в присутствии дяди Юрия Олсуфьева».

Таким образом, тайну знали всего пять человек. Главу Преподобного сначала спрятали в лаврской ризнице. Но в апреле 1920 года, накануне закрытия лавры, Ю. А. Олсуфьев поместил ее в небольшой дубовый ковчежец и перенес в свой дом. Егоров сообщает, что честную главу Преподобного положили на антиминс, только он не знает, сразу это было сделано или потом, при передаче святыни его родителям. Адриан Александрович допускает, что антиминс гораздо позднее мог принести владыка Сергий (Голубцов).

Итак, с 1920 по 1928 год святыня находилась в доме Олсуфьевых на Валовой улице. Затем в 1928 году ее закопали в саду дома Олсуфьевых под яблоней. Где-то после 1933 года Павел Голубцов, будучи еще мирянином, перенес ковчежец со святыней в Николо-Угрешский монастырь. Был ли он там закопан или просто спрятан у надежных людей — Адриан Александрович не пишет. В 1943 году Павел Голубцов, приехав в Москву с фронта, передал главу преподобного Сергия семье Егоровых-Васильчиковых. Они жили в то время в подвале на Домниковке. Адриану Александровичу было восемь лет.

Домниковка оставила в детской памяти мальчика незабываемый след. Егоров даже запечатлел ее в стихах, вспоминая ту реальность, в которой очутилась их семья, когда всех «буржуев» выселили из их квартир. Известно, что «элитное» жилье при Советах было распределено между партийными работниками и служащими НКВД.

Домниковка же представляла собой один из неблагополучных московских районов, где жили так называемые «простые люди». Значительную часть кварталов занимали бараки, в которых проживало много уголовно-криминальной публики, жившей по своим законам. Тут пили, гуляли, играли в карты, садились в тюрьму и возвращались после очередной ходки. Адриан Александрович писал в своем стихотворении:

На земляном полу подвала
делилась выручка от «дел».
В уборной уличной, бывало.
Затем всплывали части тел.

Зато с тех лор он не боялся шпаны. «Они тоже люди, — пожимает он плечами. — А нашу семью уголовники не трогали, они почему-то уважали моих родителей».

Так, в полуподвале московских трущоб потомственные русские дворяне Егоровы-Васильчиковы прятали от слуг антихриста величайшую святыню Святой Руси — честную главу преподобного Сергия Радонежского.

Нужно отдать должное мужеству этих людей: Екатерине (впоследствии схимонахине Елисавете Васильчиковой) и Александру Егорову, которые рисковали не только жизнью и свободой, но и своими тремя детьми — Адрианом, Наталией, Александром.

Пока ковчег с главой Преподобного хранился в доме Егоровых-Васильчиковых, необходимо было соблюдать осторожность, поэтому никто из духовенства их дом не посещал. Правда, очень часто по вечерам приезжал Павлик Голубцов, будущий архиепископ Сергий, но это не привлекало внимания властей, потому что Голубцов, как и Серафим Зверев, сын ректора Вифанской семинарии отца Александра Зверева, как Иван Димитриев, сын чувашского священника, работали в то время вместе с мамой Егорова Екатериной Павловной в бригаде художников-оформителей.

Семья жила обычной жизнью. На Домниковке у Адриана Александровича появились младшие брат и сестра — Александр и Наталья. С фамилиями сыновей родители так решили: Адриан будет, как папа, Егоров, а Саша— Васильчиков, как мама.

С рождением сестры связано семейное чудо. Двухмесячная Наташа сильно заболела и была при смерти. Нужно было срочно ее окрестить, н для этого поздним вечером на Домниковку приехал священник вместе с будущей крестной матерью девочки Верой Хрисанфовной Толстой. После крещения сестра быстро пошла на поправку.

Адриан Александрович с детства знал о дубовом ковчеге, который стоял в маленькой комнате на окне под цветком. Он не знал только, что в нем хранилось. Прикасаться к ковчегу детям было строжайше запрещено. Кроме честной главы преподобного Сергия, в доме имелись другие святыни: частица Ризы Господней и частицы мощей некоторых святых, — поэтому запрет не вызывал у детей лишних расспросов.

«В конце концов, ковчег со святыней после всех своих странствий был передан Святейшему Патриарху Алексию (Симанскому) моей матерью для возвращения в Лавру, к ее открытию в 1946 году. Об этом событии я, 11-летний отрок, узнал уже много позже празднования».

Святыню передали Церкви без подобающих этому случаю церемоний. Время было опасное, требовалось соблюдать конспирацию. Екатерина Павловна вышла на улицу одна и стояла в условленном месте. В руках у нее был сверток с ковчегом. Отец и старший сын Адриан очень волновались за нее, а младшие дети не понимали происходящего. Адриан боялся, что маму увезут на Лубянку, так как уже успел там побывать в пятилетнем возрасте, когда Екатерину Павловну арестовали.

На сей раз все закончилось благополучно. Пришла машина, но во двор не въехала. Екатерина Павловна подошла к ней и передала пакет через приоткрывшуюся дверцу. Машина уехала. Отец, наблюдавший за происходящим в форточку, сказал сыну:

— Все хорошо. Молись и жди маму.

Лишь много лет спустя мать открыла Адриану Александровичу эту тайну и рассказала о том, что находилось в запретной «шкатулке» под цветком. Затем она спросила у него совета: что делать с антиминсом, на котором лежала глава Преподобного — оставить или отдать? И если отдать, то кому и куда? Егоров посоветовал передать антиминс владыке Антонию (Мельникову).

«Сам же я не смея и помыслить прикоснуться к антиминсу, хотя мог бы передать его Святейшему владыке Пимену лично. Теперь, конечно. я жалею, что не спросил, почему антиминс остался у мамы».

Так завершилась эта почти детективная история спасения главы преподобного Сергия. Каждый, кто был у его раки в Троицком соборе Сергиевой лавры, знает, что поток богомольцев не иссякает. Эго предсказала Святому Сама Богородица. А мы будем помнить тех, кому обязаны спасением святыни.

Память их в род и род

В рукописи Адриана Александровича нет громкой патетики и горделивых слов. А самые сильные чувства вызывает документ, который с бухгалтерской бесстрастностью говорит о семейной трагедии. Эта справка не требует комментариев, их и нет в рукописи, но легко догадаться, какой болью она отозвалась в душах всех членов семьи.

«Позволю себе некоторую памятку, — пишет автор. — Дядя Юрий расстрелян на Бутовском полигоне в Москве. Долгое время мы думали, что он уничтожен в Соловках, так как сотрудница Исторического музея привезла оттуда келейную икону святителя Филиппа — образ Божией Матери, которую я виде? в запаснике Исторического музея. Этот образ реставрировал, согласно документации, Ю. А. Олсуфьев. Но передо мной бутовский документ: «Олсуфьев Юрий Александрович, 1869 г. рождения, родился в Петербурге, русский, из дворян (граф), беспартийный, образование высшее, старший научный сотрудник Государственной Третьяковской галереи. Проживал: Московская обл., город Люберцы, поселок Михельсон, 3-й Полевой проезд, д. 3 (собств.). Арестован 24 января 1938 г. по обвинению в распространении антисоветских слухов. Назначена высшая мера наказания — расстрел. Тройка при УНКВД СССР по МО от 7 марта 1938 г. Приговор приведен в исполнение 14 марта 1938 г. Реабилитирован 21 июля 1980г.».

Тетя Соня Олсуфьева скончалась в колонии г. Свияжска, расположенной на территории бывшего монастыря. Арестована 01.11.1941 г., мера наказания — 10 лет. Находясь под стражей, умерла 15 марта 1943г.

В малом соборе Донского монастыря фамильное захоронение Васильчиковых даже частично входит в алтарь. На Донском кладбище похоронен и наш предок — Осип Иванович де Бове[32]. Бабушка Инна похоронена у алтаря Собора Александро-Невской лавры. Дед Павел — в Париже, на кладбище Рю да Рю».

Супруги Олсуфьевы умерли почти в один день, только с разницею в пять лет. Дата их смерти приходится на празднование иконы Божией Матери «Державная». Известно, что Державный образ был явлен 2/15 марта 1917 года, когда Российский Император Николай II подписал отречение от престола. Этот образ стал не только духовным символом трагического свержения самодержавия, но и знаменем грядущего возрождения России.

Отец

Отец Адриана Александровича Егорова был потомственным донским казаком и правнуком легендарного атамана Войска Донского Адриана Карповича Денисова, сподвижника Суворова. Однако он не захотел быть продолжателем военной династии.

Егоров-старший стал профессиональным музыкантом, но рано оставил концертную деятельность.

«Он был редчайшего дара пианист, — говорит о своем отце Адриан Александрович. — В конце воины отец преподавал в Московской государственной консерватории, был доцентом, одно время являлся заместителем декана фортепианного факультета. Он преподавал и в Центральной детской музыкальной школе, где его сын Адриан был первым учеником. Много лет Александр Егоров возглавлял там фортепианное отделение, и благодаря его деятельности выросла мощная плеяда советских пианистов».

В конце жизни отец сломал шейку бедра, лежал в больнице. Летом 1990 года Егоров-младший должен был уезжать на гастроли, но отец почувствовал себя хуже. Адриан Александрович спросил совета духовника: как быть? Тот благословил ехать.

«Я сказал об этом папе. Он вдруг открыл глаза и спросил твердым голосам: «До 25-го приедешь?» Я ответил утвердительно, так как должен был вернуться 24 июля. Папа скончался на моих руках 25 июля 1990года».

Александра Адриановича Егорова похоронили на Ваганьковском кладбище, рядом с его матерью Анастасией Григорьевной Егоровой и двоюродным дедом Николаем Адриановичем Егоровым-Денисовым.

Мама

Террор в Стране Советов коснулся всех сословий, но больше всех пострадали священнослужители и представители дворянства. Их именно искоренят, то есть хотели истребить «до основанья». Большевики понимали, что именно дворяне и духовенство являются нравственным оплотом былой России и боялись их.

Екатерине Павловне Васильчиковой не удалось миновать тюрьмы. Впервые ее арестовали в 1928 году. Сколько времени она томилась в Бутырках. автор «Лествины» не сообщает. После власти разрешили его маме поселиться в деревне Ревякино под Тулой. Это предписание она часто нарушала. Например, однажды приехала в Москву, чтобы помолиться на пасхальной службе архиепископа Трифона (Туркестанова). Прячась от ненужных глаз, она переоделась в монашеские одежды, а лицо закрыла синими очками. Когда подошла к причастию, владыка спросил:

— Игумения? Монахиня?

— Нет. Раба Божия Екатерина, — ответила она.

Пожав плечами, владыка Трифон причастил ее. Екатерина Павловна это причастие помнила всю жизнь.

Был еще один случай, тоже на Пасху, когда она тайно приехала в Тулу и остановилась у надежных друзей — Верховцевых. И вот стоя у окна, она увидела, как к дому подошли два солдата. Один отправился осматривать сад, а второй вошел в дом, где Екатерина Павловна в тот момент была одна. Она посыпала на порожек своей комнаты землю из Дивеевской канавки и, обратившись с горячей молитвой к Божией Матери и Преподобному Серафиму, осталась сидеть у письменного стола. Красноармеец открыл дверь в комнату и, посмотрев на нее в упор, сказал; «Здесь никого нет». Солдаты ушли.

Мы уже сказали, что Олсуфьевы удочерили свою племянницу Екатерину Павловну. В 50-е годы художники Щусев и Грабарь засвидетельствовали это в суде.

«Суд состоялся, по-моему, уже в году 55-м. А в суде пришлось свидетельствовать по такой причине. Дядя Юрий был арестован в 1938 г., а в 41-м забрали и тетю Соню. У Олсуфьевых «услужении жила некая Таисия Шутова, которую все мы называли просто Тася. Она трудилась у Олсуфьевых в маленькой половинке домика, купленного ими в д. Косино. Там прошла часть моего детства. Странно и удивительно, что я помнил даже дядю Юрия, хотя, когда его арестовали, мне не было и трех лет. Эта память мне самому казалась сказкой, но очень значимой, ибо, что бы ни случалось в моем детстве, родители говорили: «А как бы поступили дядя Юрий с тетей Соней?» Будучи уже отроком, однажды я спросил маму: «Мамочка, когда я засыпал на тахте, не мог ли я видеть за складкой занавески дядю Юрия и тетю Соню, сидящих, одетых так-то и так-то?» Причем я видел их со спины. Мама ответила, что только так они сидели и были одеты точно, как мне запомнилось.

После ареста тети Сони Тася стала как бы хозяйкой дома и всего, что в нем было. Нередко мама привозила меня летом в Косино. Но упаси Боже было поднять даже упавшее яблоко с земли, зато племянник Таси чувствовал себя там барином. С 1947 года мы уже жили не в подвале, а в двадцатиметровой комнате на Кировской. В новой коммуналке было солнечно, только очень тесно. Но после подвала и это — превеликая радость. В 50-х годах начал организовываться жилищный кооператив консерватории. Родители мучительно искали средств, чтобы войти в кооператив. Тогда, помню, Павел Дмитриевич Корин сказал маме: «А что Вы мучаетесь? У Вас есть дом в Косино. Продайте его». Тогда молю рассказала ему ситуацию с Тасей. Щусев и Грабарь немедленно согласились быть свидетелями, что мама приходится приемной дочерью Олсуфьевым. После суда и введения мамы в наследство, Тася упала маме в ноги, прося прощение за жизнь тети Сони. Оказывается, она, послушала совет хозяйки левой половины дома: «Пойди в «органы», скажи, что Олсуфьева ждет немцев, и дом будет твой». Таким образом Тася получила дом — «бес попутал, простите!».

В 1956 году Егоровы через некую А. Д. Артоболевскую передали письмо Н. С. Хрущеву, и неожиданно им дали двухкомнатную квартиру в высотном доме на площади Восстания.

«Но здесь я уже позволю себе перейти к последним годам маминой жизни, ее постригу и кончине», — пишет Адриан Александрович.

После смерти отца Адриан Александрович поговорил о постриге матери с ее духовником — отцом Иннокентием (Просвириным). Екатерина Павловна мечтала о монашестве, но сыну казалось, что она желает пострига «как младенец хочет игрушки», и он высказался против. Отец Иннокентий повел разговор о фамильном имуществе, он сказал, что при Черниговском ските, только что отданном Церкви, в деревянном домике старца Варнавы (тогда он еще не был канонизирован) можно было бы воссоздать обстановку дома Олсуфьевых, подробно описав каждую вещь. Таким образом, девяносто процентов родительского дома продолжило бы активное существование. А Екатерина Павловна, приняв постриг, стала бы хранительницей дома-музея. Это было бы хорошо не только ради матери, но и ради Юрия и Софьи Олсуфьевых, в память об их деятельности в Сергиевом Посаде в 20-е годы. Идея пришлась по душе Адриану Александровичу, но ей не суждено было осуществиться.

В родительском доме Егоровых-Васильчиковых находился образ преподобного Сергия в три четверти роста, считалось, что это икона письма самого Андрея Рублева. Отец Иннокентий попросил их передать образ в храм во имя преподобного Сергия на Куликовом поле. Храм этот когда-то строился по заказу Олсуфьевых. Екатерина Павловна согласилась, но при условии, что для нее будет сделана точная фотокопия этого образа, а иконописцы-реставраторы будут работать с подлинником только под ее руководством.

Здесь следует сказать, что Екатерина Павловна Васильчикова была редчайшей копиисткой. Бывало даже, что ее копии выставлялись в Историческом музее как подлинники. Она была и прекрасным иконописным реставратором, переняв от дяди Юрия Олсуфьева тайны мастерства. Кроме того, она была известна всему миру росписью пасхальных яиц с изображениями святых монастырей. А когда она сидела в Бутырках, то заключенные там монахи научили ее резьбе «по кости». Для этого использовали черный хлеб, который растирался по тыльной стороне руки, смешиваясь со слюной. Затем, по придании заготовке нужного размера, ее высушивали, и она становилась твердой как камень. На ней и вырезался образ, как правило, размером с небольшую панагию. Екатерина Павловна сохранила один такой образок, выполненный ею в тюрьме.

Все условия Васильчиковой были выполнены. Отец Иннокентий прислал реставраторов Лидию Говядину и Ольгу Осипову. Но икона все же не попала в Сергиеву церковь на Куликовом поле, так как исчезла из дома Екатерины Павловны при загадочных обстоятельствах. Долго о ней ничего не было известно, пока случайно образ не был обнаружен в Новоспасском монастыре.

«А вот за что я бесконечно благодарен о. Иннокентию, так это за то, что он пригласил меня на передачу образа Черниговско-Гефсиманской иконы Божией Матери в Черниговский скит. Этот образ, писанный на жести, когда-то был на вратах скита. Горел при пожаре, был спасен, но стал черен, как горелая сковорода. Он был принесен владыке Питириму (Нечаеву), который и передал этот горелый «кусок железа» на хранение отцу Иннокентию. И вдруг этот образ, находившийся на даче отца Иннокентия в Сергиевом Посаде, сам собою начал очищаться и приобрел свой первоначальный вид. На машине мы подвезли его ко вратам скита, а затем при пении Величания на руках внесли в храм. Так Божия Матерь вошла в Свою церковь. Отец Иннокентий знал, что связывало меня с образом Черниговско-Ггфсиманской Божией Матери. Я рассказывал ему, что однажды мама почувствовала себя очень плохо. Уже лежа, она написала мне на маленькой дощечке, величиной с ладонь, образ Черниговско-Гефсиманской Божией Матери, благословив со словами: «Ты родился в Ее день, и, если меня не будет, то пусть Она тебе станет Матерью». После этого мама прожила еще много лет».

Екатерина Павловна Васильчикова была пострижена в схиму незадолго до своей кончины. Ее нарекли Елизаветой в честь Великой Княгини преподобномученицы Елизаветы Федоровны Романовой. Все ее имущество унаследовали Шаховские, внуки дочери Наталии, рано покинувшей мир.

Годы брали свое. Екатерина Павловна нуждалась в уходе и уже не могла жить одна, но и Адриан Александрович не мог быть при ней постоянно, поскольку они с женой часто уезжали на гастроли. Встал вопрос о переезде схимонахини в монастырь. Но никто не хотел ее брать — старую и больную. Схимницу взяла под свое покровительство игумения Николая, настоятельница Свято-Никольского женского монастыря в Малоярославце. Духовник монастыря отец Михаил (Малеин) сказал ей: «Благословляю тебя взять схимонахиню Елисавету. Но это будет очень трудный подвиг».

Когда Адриан Александрович однажды поделился со Святейшим Пименом о возникших трудностях с мамой, тот, помолчав, сказал; «Твоя мама (хотя обычно Он называл Егорова на «Вы») — святой человек. Теперь она уже под покровом Преподобного ходит».

Схимонахиня Елизавета удостоилась отойти в мир иной 7 декабря 1993 года в день своей небесной покровительницы великомученицы Екатерины и была похоронена на кладбище Никольского монастыря в Малоярославце. В последние дни земной жизни рядом с нею был сын Адриан, его жена и сестры обители — «она приняла святое Причастие и радостная, сияющая вновь заснула».

Не постигнуть человеку

«Встреча моих родителей произошла в 1934 году в Ясной Поляне, так как Толстые являются родственниками, как мамы, так и папы. Отец тогда заканчивал учебу в консерватории у К. Н. Игумнова. А заниматься музыкой он стал по примеру своей троюродной бабки Евлампии Михайловны Савеловой, любимой ученицы профессора Петербургской консерватории А. Н. Есиповой, которая в свое время окончила консерваторию с премией А. Г. Рубинштейна — это был именной рояль с серебряной табличкой».

Семейным храмом Егоровых-Васильчиковых была московская Пророко-Ильинская церковь в Обыденном переулке, где находилась чудотворная икона Божией Матери «Нечаянная Радость». В связи с этим Адриан Александрович вспоминает:

«Моим первым духовникам был настоятель храма отец Александр (Толгский). Когда, по решению Советов, храм должны были снести, так как с этого места хотели построить лестницу к Дому Советов, он всеми силами боролся против снесения церкви. 21 июня 1941 года на его вопрос в ЦК партии: «Что же может спасти храм?» — ответили: «Только чудо». На другой день, 22 июня, началась Великая Отечественная война. А храм стоит и по сей день».

В этом Храме служил Рязанский епископ, владыка Димитрий (Градусов), который обладал большим проповедническим даром. Во время службы народ стоял в Обыденном переулке до самой Остоженки. А слова его проповеди повторялись людьми по рядам изустно. В Москве он останавливался в комнатке на Старой Басманной улице. Владыка привозил с собой маленький серый чемоданчик из свиной кожи, в котором лежали деньги в три ряда: десяти-, пятидесяти- и сторублевые ассигнации. К его отъезду чемоданчик пустел — все было роздано нуждающимся.

Именно владыка Димитрий благословил А. А. Егорова стать музыкантом. Родители мальчика не могли решить, какие способности в ребенке им развивать — художественные или музыкальные. Владыка сказал, что как музыканту ему придется меньше вступать в компромисс со своей совестью, чем художнику.

А еще владыка Димитрий предсказал Егоровым-Васильчиковым рождение дочери: «У вас есть сын Адриан, будет и дочь Наталия». Девочка родилась в день Ангела владыки — 4 октября 1944 года, в день памяти святителя Димитрия Ростовского. Архипастырь стал также крестным отцом их младшего сына Александра, он лично крестил его.

Известный всему православному миру митрополит Василий (Родзянко) — двоюродный брат Адриана Александровича. Его маме он приходился родным племянником. Владыка Василий вырос в эмиграции и лишь на закате жизни вновь обрел Россию. Приезжая в Москву, владыка навешал свою тетушку в доме на площади Восстания. А последняя их встреча произошла накануне ее смерти и не без вмешательства провидения. Адриан Александрович случайно узнал о скором приезде владыки Василия из-за границы и попросил одного человека передать митрополиту, что его двоюродная сестра Екатерина Павловна Васильчикова, а ныне схимонахиня Елисавета, находится в Черноостровском Свято-Никольском женском монастыре города Малоярославца. Но тот человек забыл о просьбе Егорова. А Господь не забыл и все устроил.

Владыка Василий поехал в Оптину на престольный праздник. Когда подъезжали к Малоярославцу, иподиакон предложил заехать в женский монастырь «попить чайку». А тот человек, которому Егоров поручил сказать владыке о матери, как раз сидел в архиерейской машине. И он вспомнил о забытом поручении! Так владыка встретился со своей сестрой. Матушка Николая рассказывала об их трогательной встрече-прощании. «Вот ты, Катуся, — ласково говорил владыка, — была Екатерина, а стала Елисавета. А я был Владимир, а стал Василий. Готовь мне место».

Это было третьего декабря, а седьмого монахини Елисаветы не стало.

После смерти матери Адриан Александрович, разговаривая с матушкой Николаей, упомянул о двух своих предках по линии матери — Васильчикове и Олсуфьеве — героях войны 1812 года. В то время у монастыря не было своего кладбища, потому что прежний погост был отнят под садовые участки. После разговора с Егоровым игумения Николая поехала в городскую управу, где рассказала о покойной монахине и ее прославленных предках. Далее произошло немыслимое: часть кладбища, еще не освоенную садоводами, власти города вернули монастырю. Может, именно для того и прислал Господь в этот монастырь монахиню Елисавету, чтобы помочь монастырю приобрести свой погост.

«Маму отпевал схиигумен Оптиной Пустыни отец Илий. Когда-то он, будучи еще отцом Илианом, по благословению Святейшего владыки и отца Алипия, водил меня по святым пещерам Псково-Печерского монастыря. Маму похоронили на монастырском кладбище у стен обители. Мной был пожертвован монастырю серебряный ларец, которому матушка Николая тогда очень обрадовалась, ведь отец Илий привез в монастырь частицы мощей Оптинских Старцев, среди которых была и частица мощей преподобного Анатолия (Потапова) — того самого духовника дяди Юрия Олсуфьева, благословившего его семью на переезд в Сергиев Посад. Круг замкнулся».

* * *

Сегодня, как и в юности, Адриан Александрович занимается профессиональной деятельностью, концертируя вместе со своею женой, талантливой виолончелисткой, пишет стихи и воспитывает дочь Сашеньку, а также служит алтарником в храме. Его биографическая повесть наглядно показывает, как Божий промысл невидимыми нитями связует судьбы всех людей и что в жизни не бывает слепых случайностей.

Час апреля

Вот и Оптина!

От Москвы до Козельска на автобусе пять часов езды. Утомительно вообще-то. После Калуги уже не читается, не спится и в окно надоело смотреть. В эти самые минуты, когда в душу вползает предательская тоска по оставленному дома уюту и горячему обеду, кто-то из пассажиров внятно произносит: «Вот и Оптина!»

Народ прилипает к окнам автобуса, мчащегося по трассе, с которой монастырь отлично просматривается. Выглядит он потрясающе. Мы ехали осенью, когда белокаменные строения церквей и колоколен, увенчанных золочеными куполами, на фоне семицветного леса и синего неба смотрелись, как сказочный чудо-град, из тех, что «за морями, за лесами, за высокими холмами». Люди в автобусе заметно оживились, почувствовав прилив сил.

Нас было трое коллег: Михаил Юрьевич — редактор издательства «Панагия», Елена — верстка-корректура и ваша покорная слуга — корреспондент типа «пиши-машина-шибче-ка». В Оптину мы заехали, возвращаясь из Питера, где участвовали в книжной ярмарке. Специально сделали крюк через Москву.

Автобус довез до Козельска, а там повезло: нас подхватил попутный уазик и через несколько минут мы очутились перед Святыми вратами. Вот и знаменитая арка с полукружием знакомых буквиц: «Оптина Пустынь».

На ночлег нас с Еленой разместили в одной из угловых башен монастыря. Круглая комната с окнами на все стороны напоминала рубку корабля. В сгустившихся сумерках в пандан выглядела и окрестность: мерцание лампадок на кладбище — как свет маяков, качающиеся деревья — волны морские, а промельк крылатых монашеских мантий на свету у собора — летающие альбатросы. Впрочем, романтические ассоциации недолго занимали воображение, так как после утомительного дня хотелось спать. Когда в 5.30 утра раздался звонок будильника, то казалось, что нет мочи открыть глаза, тем более встать. Однако с Божией помощью превозмогли сонную истому, и пошли в Казанский храм.

Там уже полно народу. Делегация болгарских монахов в плоских греческих скуфейках стояла отдельной группой. Пели два хора. Во время катавасии хоры сходились вместе, и легко верилось, что звуки песнопений достают до неба. После «Отче наш» из алтаря вышел старец Илий и стал раздавать просфоры. Богомольцы засуетились, всем хотелось взять у него благословение. Причастников было очень много.

После службы мы вышли на улицу. Утро выдалось хмурое, зарядил затяжной мелкий дождичек, хотя накануне ничто не предвещало ненастья. Я пожалела, что вечером по приезде мало снимала, отложив фотосессию «на завтра». Вскоре нас радушно приветствовал и благословил иеромонах Афанасий, к которому мы, собственно, и пожаловали. Он тогда заведовал издательством в Оптиной, и у Михаила Юрьевича были к нему какие-то предложения о совместном издании.

Батюшка пригласил нас в рабочий кабинет, где угостил чаем, и, пока мы пили, он нас просвещал: «Здесь место благодатнейшее. Знаете, что говорил старец Варсонофий Оптинский? Он говорил: «Пребывание в Оптиной Пустыни есть величайшая милость Божия, которую надо заслужить, исполняя заветы старцев, в ней почивающих». Еще рассказывают, будто один оптинский монах был восхищен ненадолго в рай, и по возвращении братья его спросили: «Ну, как там?» Он ответил: «Да наподобие того, как в нашем скиту». Сейчас мы пойдем туда, сами увидите. Сто лет в этом скиту жили старцы — с 1820 по 1923 годы. А после… Ну, вы и сами знаете, что было, когда к власти пришли большевики. Они думали, что пришли навечно, и просчитались. Власть снова переменилась, и сейчас на наших глазах на Руси возрождается духовная жизнь. Вот и Оптина ожила. В 1993 году, в Пасху, у нас произошла страшная трагедия: сатанист убил трех братьев: иеромонаха Василия и двух иноков — Трофима и Ферапонта. Братья наши были убиты ритуально, ножом, на котором имелось клеймо с тремя шестерками. На монастырском кладбище над их могилками стоят кресты и горят неугасимые лампады. Старец Нектарий Оптинский некогда пророчил: «Россия воспрянет… и в Оптиной будет еще семь светильников, семь столпов».

После чая пошли во Введенский храм — поклониться великому старцу Амвросию. Батюшка открыл для нас раку с его мощами. Помню, когда я наклонилась над ней, чтобы приложиться к наличнику, то меня обдало таким благоуханным ароматом, какого я нигде и никогда больше столь явственно не ощущала.

В Предтеченском скиту

Оптина Пустынь, как известно, прославилась великими старцами. Старчество — установление столь же древнее, как и монашество, оно пришло в Россию вместе с христианством. Слава Оптинских старцев всегда жила и будет жить в народной памяти, а потому каждый паломник спешит посмотреть на любимое местопребывание старцев — скит во имя пророка Иоанна Предтечи. Он находится в лесу, в километре от монастыря.

Мы отправились туда в сопровождении отца Афанасия. Пока шли, не заметили, как прояснилось небо, потому что все время разговаривали с батюшкой.

— Мы с вами идем так называемой тропинкой старцев, — рассказывал он. — Старчики наши своими стопочками сей путь и проложили…

Дорога в скит описана многими паломниками. Трудно не повториться про вековые мачтовые сосны, дубовые кроны, благодатную тишину и красоту этого места.

— Что же было в Оптиной и в скиту в советский период? — спросила я отца Афанасия.

— Чего только здесь не было! И санаторий какой-то был, и просто жили люди со своими семьями — прямо в келиях старцев. В храме, например, кинотеатр устроили и прочие непотребства творили. Сейчас миряне уже выехали из скита, теперь тут только братия подвизается. В скиту устав особый. В два часа ночи начинается утреня, которая длится до шести утра, то есть когда мы почиваем, скитники о нас Богу молятся. За сто лет старцы стяжали такую благодатнейшую молитву, что, несмотря на все безбожные нападения на эту землю, тишину внутреннего покоя ощущают здесь даже неверующие. Испытывая состояние неизвестного доселе умиротворения, некоторые паломники удивленно спрашивают: что тут у вас такое? Старец Нектарий, когда к нему в келию приходили люди, так и говорил, мол, сам-то я ничего не значу, это стены наши утешают. Вы эту намоленность сейчас и сами почувствуете.

Женщин в прежнее время в скит не пускали. Они могли входить только через специальные двери в комнаты ожидания, когда хотели повидаться с кем-нибудь из старцев. А мужчины проходили в скит прямо через Святые врата под колокольней. Нам повезло, мы смогли осмотреть скит, который уже через пару месяцев снова станет недоступен для женского пола. Когда мы шли через арку под колокольней, я вспомнила старое фото, где на этом же месте был запечатлен Достоевский. Это тоже настраивало определенным образом.

По всему периметру скит окружен белокаменной стеной. Направо от входа — знаменитая «хибарка» отца Амвросия. После его смерти в ней жили старцы Иосиф и Нектарий. В центре обители находится деревянная церковь во имя Собора святого Иоанна, Предтечи Господня, построенная в 1822 году. «Памятник архитектуры русского классицизма, подлежит охране как всенародное достояние» — написано на мемориальной доске. Отец Афанасий представил нас проходившему мимо скитоначальнику, игумену Тихону, который, благословляя нас, сказал: «Читайте и издавайте Оптинских старцев, помоги вам в этом Господи».

Батюшка привел нас в келию старца Амвросия (Гренкова), возглавлявшего скит в позапрошлом веке. Рассказы о его святости известны всему миру, как и то, что он был прототипом старца Зосимы в романе Достоевского «Братья Карамазовы». Комната Старца небольшая, в углу — иконы и аналой, у окна — узкая деревянная лежанка, на которой он обычно полулежа принимал посетителей, так как постоянно болел. Еще из мебели был жесткий кожаный диванчик и компактный письменный стол старинного образца с зеленой суконной столешницей. Отец Афанасий помазал нас маслом из лампадки, висевшей над иконой святого Старца.

Хорошо нам было в скиту, но пора было и честь знать. На обратном пути стали вспоминать прибаутки, которыми старец Амвросий приободрял людей. Например, на вопрос: как жить? — он отвечал: «Надо жить — не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем — мое почтение». Или: «Нужно жить нелицемерно и вести себя примерно, тогда наше дело будет верно, а иначе выйдет скверно». К терпению призывал так же просто и ненавязчиво: «Терпел Моисей, терпел Елисей, терпел Илия, так и потерплю же и я!»

Еще вспомнили, как старец Нектарий восхищался великим смирением отца Варсонофия. Как-то, будучи еще послушником, Варсонофий шел мимо крылечка отца Нектария, и тот ему и сказал, как бы в шутку: «Жить тебе осталось ровно двадцать лет!» И ровно через двадцать лет, в тот же день 4 апреля, старец Варсонофий скончался. Отец Нектарий, умаляя свой пророческий дар, делал акцент на послушании отца Варсонофия, мол, я-то сказал в шуточку, а он — послушался. Вот это послушник!

— Корень Оптинского старчества, — говорил иеромонах Афанасий, — это, конечно же, отец Паисий Величковский. Мы ему обязаны многим, именно он утвердил старчество. Старцы наши свои заветы передавали, как они говорили, «из полы в полу», то есть от ученика к ученику, от старца к старцу. Этот корень был перерублен насильственно, так уж получилось, и надо где-то опять соки брать. Может быть, с Афона, ведь отец Паисий оттуда пришел.

Пока мы были в скиту — совершенно распогодилось. Не успевшая еще пожухнуть листва играла красками под осенним солнцем. Ничто не напоминало об утреннем дожде, и мы о нем тоже совершенно забыли. Набрали по дороге листочков — кленовых, дубовых, березовых — на память об этом дне. Много фотографировали.

Пора было уезжать. Мы пошли за вещами в башню-каюту, а когда через минуту вышли на улицу, то не поверили своим глазам: небо было свинцовым и беспросветным, таким же, как утром, и моросил все тот же бисерный дождик. Это было как в сказке «Двенадцать месяцев», когда всего на один час наступил апрель. Наш редактор сказал:

— А ведь никто не поверит, если написать про этот «час Апреля», скажут — литературный прием.

— Да, я бы и сама не поверила, — согласилась я.

Отец Афанасий попросил знакомого водителя отвезти нас на станцию. Тот согласился, но пошел вначале перекусить. Пока мы его ждали, погода окончательно расстроилась, и дождь лил уже по-осеннему — холодный и бесцветный.

Дело в любви

Подъехала машина. Благословились. Простились. Еще и ста метров не отъехали, как заговорили о том, что хорошо бы снова сюда приехать. Дальше ехали молча. Я думала о том, что не могу точно сформулировать причину, которая привела меня сюда, а раз так, то не могу и ответить на вопрос: получила ли я то, что искала? И даже ночью в поезде думалось о том, почему тысячи людей, бросая все заботы, уезжают в глухой монастырь, где изнуряют себя послушаниями, постом, длинными службами, но почему-то возвращаются домой успокоенные и радостные. Ответ на эти вопросы я получила сразу же по приезде домой, открыв книгу «Благодатная Оптина», которую купила накануне поездки в Питер. Е. Поселянин писал о старце Амвросии Оптинском:

«…В человеке, которого я считал великою славою нашей Церкви, я нашел, как и все другие, самого любящего человека, готового жить со мною моей жизнью. И как высока была та любовь, которую он давал мне, коша я сравнивал ее с чувствами ко мне других. Другие меня любили или по родству, или потому, что ошибочно предполагали во мне хорошие качества и, сочувствуя им, как бы возвышали себя. Почти все просили за свою любовь известной платы, состоявшей в уважении и любви к ним. А он любил меня только за то, что я в нем нуждался, и за то ничего от меня не ждал. Я мог тяжко оскорбить его, уехать, вернуться — и меня встретило бы то же горячее желание помогать мне во всем. Я очень хорошо знал, что если я стану уродом, или сумрачным, или понизится мое положение в обществе, и я стану неудачником — все отвернутся от меня. А он тогда стал бы еще более греть меня… А такая любовь всего нужнее для счастья».

Амурские волны

(Печатается в сокращении[33])

Юбилей в Хабаровске

В 2008 году на Дальнем Востоке широко праздновали 150-летие Хабаровска, а заодно и 70-летие Хабаровской епархии. Ключевым событием юбилейных торжеств, стал крестный ход по Амуру, здесь его называют «сплав» — так повелось со времен первопроходцев. Сплав был организован в память о подписании «Айгунского трактата» и проходил по маршруту: Хабаровск — Николаевск-на-Амуре — Хабаровск. Для этого был снаряжен трехдечный теплоход «Василий Поярков», носящий имя русского казака-землепроходца XVII века.

Я летела в Хабаровск по приглашению игумена Петра (Путиева). Еще в самолете объявили, что за бортом плюс двадцать семь. И точно: аэродром напоминал горячий противень и духота была ужасная. После семичасового полета хотелось свежести.

— Ничего, в гостинице есть кондиционер, — ободрил меня молодой человек, которому поручили меня встретить. — А ведь еще вчера у нас был ураган с градом.

— И часто у вас такие перепады?

— Бывает. Но вчерашняя стихия неспроста разбушевалась: у здешних сектантов была организована какая-то массовая акция, вот Господь и побил их градом.

В гостиничном номере был телевизор, я включила местную программу. В новостях прошел сюжет о том, что на полуострове Муравьева-Амурского в честь юбилея города состоялся бесплатный концерт: симфонический оркестр Хабаровской филармонии исполнил произведения Чайковского, Моцарта, Шопена, Вивальди. Местные панки были потрясены. «Тоже ведь музыка!» — восторженно говорил один из них корреспонденту.

Затем диктор сообщил, что скрипичная группа симфонического оркестра примет участие в сплаве по Амуру, который посвящен подписанию Айгунского договора. Об исторической важности этого документа знает каждый хабаровчанин.

Айгунский трактат

Дальний Восток всегда привлекал внимание европейцев, но российские первопроходцы по-соседски укрепились там раньше других. Поскольку занимаемые нашими поселенцами пространства в те годы не принадлежали ни Китаю, ни маньчжурским династиям, правительство России считало эти территории своими и стремилось установить юридически законную границу. Для утверждения своих прав на спорной территории русским необходимо было проплыть по всему Амуру, от истока до устья, что и сделал адмирал Геннадий Иванович Невельской. В 1849 году он достиг устья Амура на военном транспорте «Байкал» и доказал, что оно судоходно.

В то время существовала реальная опасность захвата этих земель Англией или Францией. Прибыв в 1849 году на Камчатку, граф Муравьев сразу же отметил превосходное расположение Петропавловского порта, но понял и другое: форпост слабо защищен и привлекает внимание иностранных государств. По его распоряжению Петропавловск был укреплен несколькими дополнительными батареями.

Переговоры российских дипломатов с представителями Великого Дайцинского государства, происходившие в китайском местечке Айгунь 29 мая 1858 года, завершились подписанием документа, который вошел в историю как «Айгунский трактат». Договор юридически закреплял за Россией обширные дальневосточные территории и определял границу с Китаем: она прошла по левому берегу Амура. Отныне по реке могли плавать только русские и китайские суда.

От России дипломатическую акцию возглавил генерал-губернатор Хабаровска граф Николай Николаевич Муравьев, который смотрел далеко вперед и понимал, что Амур — это естественный путь из Сибири к Тихому океану. «Кто будет владеть устьем Амура, тот будет владеть и Сибирью», — говорил он.

Сразу же по заключении Айгунского договора владыка Иннокентий (Вениаминов) заложил храм во имя Благовещения в небольшом местечке Усть-Зейске, которое было переименовано в Благовещенск. Зато китайский император был в ярости. Он приказал отрубить правую руку Амурское главнокомандующему князю И-Шань, подписавшему Трактат, и отправить его в изгнание.

Знакомство графа Муравьева-Амурского с апостолом Дальнего Востока епископом Камчатским и Алеутским Иннокентием состоялось на Камчатке. В святителе Иннокентии Муравьев обрел единомышленника и духовного наставника. Для того чтобы в полной мере воспользоваться выгодами Айгунского договора, надо было заселить Приамурский край и развить на Амуре пароходство, то есть сделать то, к чему река была предназначена самой природой — быть великим торговым путем для Восточной Сибири. Окрыленные мечтой о процветании Дальнего Востока граф Муравьев и преосвященный Иннокентий еще раз проплыли по Амуру, лично выбирая удобные места для будущих поселений, закладывая новые храмы. Память о тех событиях увековечена в географических названиях здешних городов и сел: Вознесенское, Троицкое, Богородское, Иннокентиевка, Ильинка, Славяновка, Сретенск, Мариинск, Николаевск-на-Амуре, Софийск и т.д.

Российское правительство предложило значительные субсидии крестьянам, желающим переселиться на новые земли Приамурья, и освободило добровольцев от налогов и воинской повинности. Тысячи русских и украинских крестьянских семей тронулись с нажитых мест в поисках удачи. Путь был неблизким, ехали в основном на лошадях, сплавляясь по рекам, пережидая зиму во встречных городах и поселках. На дорогу каждого каравана с переселенцами уходило около двух-трех лет. Люди везли с собой необходимую утварь, семена растений и даже домашний скот.

Плавающая церковь

Сплав 2008 года начался ранним июньским утром. На борту трехпалубного теплохода «Василий Поярков» все было готово к началу миссионерского рейса по городам и селам Приамурья. Белоснежный корабль выглядел торжественно: на носовой части верхней палубы — большой образ Господа Вседержителя, на корме ~ образ Пресвятой Богородицы. Такие же иконы, только меньших размеров, написаны и на корпусе судна, а по борту средней деки был растянут плакат: «По стопам графа Н.Н. Муравьева-Амурского и митрополита Иннокентия (Вениаминова). Возродим родной край!»

К причалу — по одному и небольшими группами — стекались представители духовенства, монашествующие, семинаристы и благочестивые миряне. Миссионерский сплав по Амуру проводился уже четвертый раз. Средства на него поступили не только от Хабаровской епархии, но и от краевой администрации.

Крестный ход — это, по сути, передвижная церковь, то есть один из видов соборной молитвы. История знает примеры, когда крестные ходы прекращали эпидемии, утишали пожары, повергали в бегство противников и помогали спасать города от нашествий врагов. Цель нашего сплава: помочь соотечественникам приобщиться к Матери Церкви, проще говоря, крестить население приамурских рыбачьих поселков, способствуя созданию сельских приходов. В крестном ходе приняли участие не только хабаровчане, но и гости из других епархий: священники, преподаватели духовных школ, журналисты, музыканты, архиерейский хор и другие представители общественности.

Миссионеры везли на поклонение землякам великие христианские святыни, подаренные Патриархом Алексием II жителям Дальнего Востока: икону Божией Матери «Скоропослушницу», написанную на Святом Афоне, а также ковчежец с частицей Животворящего Креста Господня и частицами мощей первоверховных апостолов Петра и Павла, апостола Иакова Зеведеева и равноапостольной Марии-Магдалины.

С незапамятных времен корабль является символом библейского Ковчега, на котором наш праотец Ной спас от погибели человеческий род. Недаром в балканских монастырях монахов на богослужение призывают постукиванием деревянного молоточка по сухой доске, называемой «таталанда» (в Греции), или «крепало» (в Сербии). Монахи говорят, что название «таталанда» происходит от ритмического рисунка побудки: тэта, та-та, та-таланда, та-та, та-та, та-таланда. Инок-будильник трижды обходит территорию обители, отбивая таталанду, звуки которой символизируют стук молотка праведного Ноя, строящего заветный Ковчег. К концу третьего круга все желающие спастись должны быть в храме.

По пути следования корабль делал остановки возле прибрежных городов и сел. В сельской местности, где пока нет православных приходов, совершались крестные ходы, молебны, устанавливали и освящали поклонные кресты. Немало пришлось потрудиться нашим батюшкам, которые во время стоянок крестили, исповедовали, причащали, проповедовали слово Божие, просто общались с населением. Люди ждали прибытия крестного хода, как ждут весеннего солнца после холодной продолжительной зимы. Они встречали корабль на берегу с иконами, хоругвями, букетами полевых цветов. Внутри церковной ограды, от Святых врат до паперти, прихожане выстилали дорожки из цветов и скошенной травы — в знак сугубого почтения к архиепископу Марку. Преподав святительское благословение всем присутствующим, владыка обращался к богомольцам с проповедью, поясняя задачи миссионерского сплава и значение молитвы. Люди сердечно благодарили, многие плакали, старики говорили, что теперь им не страшно умирать, ведь наконец-то они смогли окрестить своих детей и внуков, а сами — исповедались и причастились.

Сельская молодежь на молебнах, как правило, стояла особняком, но когда объявляли, что желающие могут принять святое крещение, юноши и девушки вместе со всеми спешили на корабль, где в походной церкви была установлена крещальная купель. Иногда, если позволяла погода, людей крестили прямо в Амуре, что очень нравилось деревенской ребятне. В рыбацких поселках батюшки освящали моторные лодки, которые здесь называют «кормилицами», ведь лодка в деревне—это не только связь с окружающим миром, но и средство пропитания. Все требы, конечно же, были бесплатными. Каждому новообращенному священники дарили нательные крестики, иконочки, православные молитвословы и душеполезные книги.

Знамение

12 июня приплыли в село Вознесенское. Когда-то здесь стояла красивая церковь в честь Вознесения Господня, но ее разрушили при социализме, а новый храм так и не построили, поэтому пока здесь будет установлен поклонный крест.

Погода в тот день была штормовая. Тучи нависали как гири, окрашивая реку свинцовой краской. Шквалистый ветер сминал поверхность воды, набрасывался на людей. Только нашим батюшкам все нипочем, никто и не думал отменять крестный ход. Шествие духовенства выглядело еще величественней, когда широкие рукава ряс и фелоней вместе с хоругвями надувались на ветру, и казалось, что крестный ход плывет под парусами. Трудней всего было певчим, но хор все же звучал. Пришлось попотеть и семинаристам, которые поднимались на крутой берег с тяжелым восьмиконечным крестом на плечах. Будущие священнослужители готовились взвалить на свои рамена еще более тяжкий крест пастырского служения, так что подобные поездки для них — и благо, и искус. Тут они лицом к лицу встречаются с будущей паствой, примериваются, по праву ли выбрали чин.

Молебен на освящение креста служили на высоком берегу Амура, открытом всем ветрам. Защититься от непогоды было совершенно невозможно, разве что капюшонами, у кого они были. И тут мы все стали свидетелями чудесного послушания стихии: как только владыка Марк начал читать Евангелие, ветер стих, тучи разомкнулись, и в небе образовалась лазурная прогалина, сквозь которую воссияло ослепительное солнце. Благо, что современная техника позволила запечатлеть это знамение. Однако ажиотажа оно ни у кого не вызвало, потому что верующие воспринимают такие явления как само собой разумеющиеся.

После молебна разговорились с местным жителем — Алексеем Гавриловичем Мироненко, который уже двадцать шесть лет живет в Вознесенском.

— Приехал я сюда молодым. Двадцать восемь лет мне было. Здесь вся жизнь прошла. Родился в Амурской области в 1938 году.

— А я подумала, что вы из Украины, фамилия у вас хохлацкая, — заметила я.

— Все правильно, мои дед с бабкой три года шли с Украины в Амурскую область при Царе Александре II. Тогда поощрялось переселение, и людям давали хорошие деньги на обзаведение. Но мой отец родился уже на Амуре в 1906 году, с тех пор мы все — дальневосточники. Семья у нас была большая и работящая. Когда при Маленкове освободили от налогов, то вообще хорошо зажили. Отец был комбайнером, и мы, сыновья, ему помогали. У нас было два семейных экипажа комбайнеров. Потом меня призвали в армию, а когда демобилизовался, выучился на машиниста. В Воскресенское приехал по разнарядке. Тогда в совхозе как раз начиналась мелиорация пахотных полей. Уже при мне осушили Дибинское болото, сделали покосы в Сустре и на островах. Столько земли появилось! Видите ли, здесь вокруг болото, на дне которого много плодородного ила. Мы, экскаваторщики, прорезали землю каналами, осушали ее, а потом бульдозеры снимали моховый очес — вот вам и поле под пахоту. Эх, знали бы вы, какие здесь огромные деньги вбуханы, но теперь все брошено на произвол, и никому ни до чего нет дела. А земля тут очень хорошая, на ней все растет. В прошлое воскресенье мы, мелиораторы, собирались на совет и приняли решение: не дадим полям заглохнуть! Будем хотя бы траву косить, ведь если бросить землю, она мигом зарастет кустарником. Техники-то нет, чтобы заново осваивать эту почву, — все разворовано, поломано. А так-то мне в Вознесенском нравится — хорошее место. Когда совхоз работал и ПМК, то все было нормально, никто на жизнь не жаловался. На болотах мы очень хорошо зарабатывали.

Короткая беседа с Алексеем Гавриловичем оживила восприятие неведомой земли. Без этих разговоров «за жизнь» многое бы воспринималось декоративно, ведь наше пребывание в каждом населенном пункте было весьма непродолжительным.

Крещение в Амуре

Особенно запомнилось крещение в Сусанинском, которое совершал иерей Димитрий Винокуров, руководивший в то время православным молодежным движением Хабаровской епархии. Он и сам был довольно молод, такой рыжеватый, худощавый, подвижный, веселый и общительный батюшка.

Детей на берегу собралось много. Они окружили отца Димитрия разноцветным кольцом и восторженно слушали его рассказ о предстоящем «великом и страшном таинстве». Батюшка говорил, что христиане — это особенные люди, потому что у каждого из них есть свой Ангел-Хранитель. Одна девочка очень серьезно согласилась:

— Да! Вот Гоша — крещеный, и он не дерется!

Никто даже не подумал засмеяться. Ко всему происходящему дети относились с высочайшим пиететом.

День выдался погожий, так что крестили их прямо в Амуре. Во время молебна они искренне плевали на сатану и соглашались соединиться со Христом, радостно оглашая берег клятвой: «Сочетавахомся!»

Неожиданно мальчик лет восьми упал на песок. Буквально ни с того, ни с сего.

Ему помогли подняться. Ребенок был очень бледен.

— Что-то я ослаб, — смущенно сказал он.

— Я же предупреждал, — кивнул ему батюшка, — это страшное и священное таинство. Видишь, враг тебя мучил, но теперь его опалила благодать Божия. Не бойся, это больше не повторится.

После крещения иеромонах Евлогий нашел на берегу много стрекозьих куколок и показал нам фокус «преображение стрекозы». Мы были потрясены увиденным. Прямо на наших глазах сухие серые личинки, похожие на мелкие щепочки, оживали под действием солнечных лучей. Непонятно откуда у них появлялись лапки, глазки, потом, также ниоткуда, вырастали крылышки, а через несколько минут новоявленная стрекоза навсегда оставляла свою хрупкую хитиновую оболочку и улетала. Такого чуда я никогда не видела, но еще больше, чем превращение куколки в стрекозу, потрясло совпадение этого факта с обрядом крещения. Божественная метафора была явлена в нужный час и в нужном месте: стрекоза сбрасывала свой панцирь так же, как люди во время крещения совлекают ветхого человека ради новой жизни во Христе.

Исповедь отца Димитрия

Однажды дождливым утром наш корабль причалил к пристани в Тахте. Удивляло, что здесь нас впервые никто не встретил. Про себя я думала: «Вот уж поистине, как вы лодку назовете, так она и поплывет. В Богородском, Троицком, Вознесенском, Иннокентьевке крестный ход встречали как дорогих гостей, а в Тахту приехали, будто к варварам».

На берегу сидела лохматая дворняга и невозмутимо смотрела на пришельцев. Кто-то сказал, что в этом селе много бывших зэков, был даже случай, когда из ружья палили по теплоходу. Священники, посовещавшись, решили, что на берег сойдут только мужчины. Лишь для меня было сделано исключение, как-никак журналистам положено быть в «горячих точках».

Батюшки решили «идти в народ». Иеромонах Никанор сказал, что пойдет освящать больницу, а мне отец Димитрий Винокуров предложил вместе с ним навестить школу. Она была недалеко и размещалась в деревянном двухэтажном здании, огороженном покосившимся забором из некрашеного штакетника.

Само собой, в коридорах школы было пусто — дети на каникулах, зато директор была на месте. В ней батюшка радостно узнал свою бывшую классную руководительницу, имя которой, каюсь, забыла. Они начали оживленно вспоминать одноклассников отца Димитрия, школу в Булаве — тоже амурское село, откуда батюшка был родом. Раньше и его учительница там жила.

— Вы-то сами крещеная? — спросил ее отец Димитрий.

— Никак не соберусь, — ответила она.

— Сегодня я не уеду из Тахты, пока вас не окрещу, — пообещал священник.

Потом он попросил собрать в учительской педагогов. Деревенские новости распространяются быстро, так что вскоре в школу прибежало много детей. Отец Димитрий спросил, кто из ребят уже крещен. Поднялось две руки. Батюшка благословил юных христиан, остальным детям велел поспешить на дебаркадер.

— Возьмите дома полотенца и бегом на пристань, там вас уже ждут. Зовите своих родителей, одноклассников, соседей — всех!

Подошли учителя. Педагогический коллектив, как водится, состоял в основном из женщин, причем все до одной были некрещеными. Батюшка объяснил цель миссионерского сплава и почему так важно принять святое крещение. Говорил о покаянии, о вечной жизни…

С ним никто не спорил, но было видно, что учителя сидели с отсутствующими лицами, некоторые своим видом демонстрировали явное пренебрежение к словам священника. Столкнувшись с подобным нечувствием, батюшка вдруг заговорил о себе. Признаюсь, за годы работы в церковной журналистике много чего приходилось слышать о чудесах и чудесных исцелениях, но такой рассказ, да еще из первых уст, даже я слышала впервые.

— Расскажу вам историю, — начал батюшка, — которая произошла со мной одиннадцать лет назад. Мне тогда было двадцать семь лет, я работал преподавателем в Хабаровском институте культуры, который и сам окончил. Работу свою любил, меня все устраивало в этой жизни. Но вот случилось непредвиденное: я тяжко заболел. Поставленный диагноз прозвучал как приговор: рак. Меня увезли в Москву, положили в клинику, но и там врачи развели руками: рак 4-й степени, время упущено…

Так я узнал, что обречен на смерть.

Кому охота умирать в двадцать семь лет! Но что я мог? Когда понял, что конец близок, то принял решение: буду умирать в Церкви. Так прямо и сказал: «Господи, умирать буду у Тебя!»

В такие минуты на человека нисходит просветление и отрезвление. Вдруг ты начинаешь видеть жизнь в другом свете и понимаешь: все, за чем ты так судорожно гнался, считая самым важным, не стоит ломаного гроша. Я понял, что главная ценность для человека — это Бог. Любовь к Нему появилась внезапно и удивила меня самого. В тот период я не знал ни о Церкви, ни о молитве, никогда не участвовал в церковных таинствах. Я думал, что Церковь — это всего лишь архитектурное сооружение, куда люди ходят как в музей, чтобы по традиции свечку поставить. Я был настоящим дикарем, хоть и имел высшее режиссерское образование.

И вот пришла беда, ко мне неумолимо приближалась смерть. В один из дней я собрался с силами и пошел в храм. Пошел — это бойко сказано. Кое-как ковылял, держась за стеночки. Сил уже не было, и я мелкими шажочками, точно пингвин, одолевал метр за метром. В Москве в этом смысле полный порядок: в каждой больнице есть своя церковь. Мне удалось дойти до храма и даже просидеть всю службу, значение которой я не понимал, как не понимал ничего из того, что там происходило. Но сердцем я чувствовал: сейчас необходимо быть здесь, возле Бога.

Я начал бывать на службах ежедневно. Откуда-то брал силы на это.

И вот в какой-то момент я почувствовал, что меня словно кто-то заново наполняет новой энергией, хотя мне делали по три обезболивающих укола в день. Шли дни, и я как будто чуточку окреп. Меня выписали, и я приехал в монастырь Саввы Звенигородского, где прожил несколько дней. Монахи и отвезли меня в Дивеево, к великому русскому чудотворцу преподобному Серафиму Саровскому. Там я купался в святых источниках и получил исцеление.

Так, придя в Церковь с багажом грехов и страстей, я, по милосердию Божию, был принят в объятия Отча и вот уже три года являюсь священником Святой Православной Церкви. У меня есть семья: жена и маленький сын.

Лица учителей как будто умягчились, мне показалось, что их удивила и тронула эта исповедь.

— Наш сплав, — продолжал говорить батюшка, — это живая проповедь Христова учения. Мы везде находим людей, которые задумываются о смысле своего прихода в мир, о поиске Истины и спасении души. Люди жаждут разбить скорлупу обыденности. Мы все понимаем, что Россия нуждается в преображении, а в авангарде перемен должны выступить вы, педагоги, которым доверены души детей, их образование. Кто из вас знает истинный смысл слова «образование»? Это церковное слово сообщает человеку, что он создан по образу Божию. Мы не от обезьян произошли, хоть и поступаем порой «горее скота». Обезьяны, например, не убивают своих детенышей, а люди?! Сколько женщин добровольно убивают своих детей во время абортов! Я сейчас никого не обличаю, но пытаюсь показать, до какой низости доходит человек, если он живет без Бога! Были и государственные мужи, так называемые «вожди», которые замахивались на Бога, запрещали Его. Ну и где они сейчас? Они думали, что обрели все и стали повелителями мира, а на деле лишились всего. Давайте вместе подымать страну. Дело не в деньгах. Дай сейчас чело* веку больше денег» он поймет это как «больше водки». Раньше на Амуре через каждые семь километров были деревни» а теперь наши берега опустели. Жалуемся, что река обмелела, стало меньше рыбы» а того не хотим понять, что дай сейчас нам больше — все промотаем. Посмотрите, как хищнически истребляются браконьерами ценнейшие рыбные породы! На родной земле живем как варвары. Мы сами должны положить этому конец. Никого из вас не могу заставить принять святое крещение, невольник — не богомольник, но уповаю на ваш разум и обращаюсь к вам как наследникам христианского прошлого наших предков.

Когда мы вернулись, на пристани было оживленно. Обряд крещения в этот день совершали несколько раз, потому что люди шли и шли. И все же большая часть жителей поселка Тахта в этот день продолжали жить своей обычной суетной жизнью. Как и во времена праведного Ноя, «люди ели, пили, женились, выходили замуж…», — хотя его молоток стучит, н день Потопа приближается…

Из учителей окрестилась только директор школы. Меня это тогда страшно огорчило. Не хотелось верить в отсутствие сердечного трепета у людей, которые призваны воспитывать детские души. Казалось, что история, рассказанная батюшкой, могла размягчить камни, а человеческие сердца не дрогнули. Ведь отец Димитрий рассказал о немыслимых душевных и физических муках, пережитых в те часы, кота в лицо ему дышала смерть. Претерпев страдания такого накала, он понял главное: человек рождается ради встречи с Богом. Этим благодатным откровением, сообщенным вышними силами, он и пытался поделиться с другими. Дело даже не в словах, но в самой невозможности происшедшего с ним.

Часто к христианам приступают с подначкой, мол, как это в ваших книгах описаны такие превеликие чудеса, а сейчас почему их нет? Но разве исцеление отца Димитрия меньшее чудо, чем исцеление евангельского Слепорожденного? Тот искупался в Силоамской купели, а батюшка — в Дивеевских источниках. Оба выздоровели. Или исцеление отца Димитрия удивляет меньше, чем очищение от проказы десяти прокаженных? Да ничуть. Просто надо помнить, что сказал Господь одному из исцеленных: «Вера твоя спасла тебя» (Лк.17:19).

Пример истинно русской широты и благочестия

Когда в селе нет церкви, оно постепенно приходит в упадок и наоборот. Русские всегда начинали строительство любых поселений с воздвижения креста, а затем на этом месте строили храм. Верующему человеку не надо объяснять, сколь тревожна жизнь язычников, подверженных духовным эпидемиям века сего. Как говорит настоятельница Пермского Успенского монастыря игумения Мария, «некрещеный человек — законная добыча дьявола». За некрещеного больного нельзя подать записку в алтарь или заказать молебен о его выздоровлении, то есть оказать человеку самую насущную помощь. Вот почему значение данного сплава столь велико и значимо. Хабаровская епархия и администрация края проявили подлинную заботу о своих земляках, в первую очередь о тех, кто волею судьбы оказался вдали от храмовой жизни и пока не имеет возможности удовлетворять свои духовные потребности.

Священники учили селян, что возрождение прихода можно начать с создания молельного дома, затем сообща срубить хотя бы небольшую церковку. Хорошо, если община будет регулярно собираться на совместные богослужения, вскладчину приобретет необходимую церковную утварь.

В Циммермановке мы увидели пример истинно русской широты и благочестия: директор леспромхоза Павел Федорович Горшков на свои личные средства построил в селе деревянный храм и теперь передавал его вместе со своим домом и земельным участком Церкви, читай, своим односельчанам, а сам навсегда уезжал в Краснодарский край.

Павел Федорович не стал ничего объяснять, только сказал:

— Вот дом — живите, батюшка, и вот храм — служите, батюшка!

Священнику, которого назначит сюда архиерей, действительно повезет. Он получит готовую церковь и дом с усадьбой.

Когда крестный ход входил в ограду новенькой, золотистой, еще пахнувшей древесиной церкви, ее ктитор по русскому обычаю встретил паломников хлебом-солью, а когда вносили образ Царицы Небесной, он неожиданно закрыл лицо ладонью и сказал, будто извиняясь:

— Что-то слеза прошибла. Вот, разве я думал…

— Павел Федорович, — спросила я,—что вас побудило построить храм в селе?

Он ответил не сразу, немного замялся, потом махнул рукой.

— Отвечу, как есть. Лет десять назад мы вместе с отцом Сергием установили в Циммермановке поклонный крест. Возле него помолился один мужик, и ему был голос: «Пойди к человеку, который установил сей крест и спроси его, что он может для Меня сделать?» Мужик пришел ко мне и рассказал обо всем. Ну что я мог сделать? Только храм поставить. Ну и вот — исполнил данное мне свыше указание.

Единым сердцем и едиными устами

Итак, теплоход «Василий Поярков» проплыл по Амуру 2400 километров, сделав остановки в двадцати населенных пунктах. За шестнадцать дней сплава было крещено свыше шестисот человек, совершено пять Божественных литургий, ну а молебны служили ежедневно.

Последняя стоянка на обратном пути была в городе Комсомольск-на-Амуре. Ныне в его центре возведен большой каменный храм, а много лет назад, когда я впервые приехала сюда, отсутствие церкви было моей единственной претензией к этому городу. Комсомольчане удивлялись: «Откуда здесь церкви взяться, когда строили «город-сад» — памятник коммунизму?» Однако кто-то из паломников вспомнил, что храм в Комсомольске все же был, только на окраине. В простой избе оборудовали церквушку.

— Разве вы забыли, что не стоит село без праведника, а город без святого? — напомнил отец Никанор народную поговорку.

В последний вечер сплава корабль причалил к пустынному острову. Матросы «Пояркова» сложили большой костер. Капитан пришел в форме и был великолепен. Началось крещение в Амуре экипажа корабля. По окончании обряда хор затянул песню, остальные подхватили — «единым сердцем и едиными усты» все благодарили Творца за это путешествие по великой реке.

«Никогда не ропщите на эту жизнь»[34]

О владыке Ювеналии (Килине) я впервые услышала от Анатолия Сергеевича Конева, который в период «нулевых» был другом и меценатом нашей редакции. Коневу нравилось ездить на богомолье, и по своей душевной щедрости он и нас, газетчиков, частенько брал с собой в поездки по святым обителям. На его лазурном «ситроене» мне довелось в свое время объехать пол-России.

В одной из таких поездок в 2002 году мы как бы «сопровождали» крестный ход «От Ипатьевского дома до Ипатьевского монастыря». Ход был посвящен памяти Царственных Страстотерпцев Романовых и имел второе название «покаянный».

Шествие началось в Екатеринбурге возле строящегося Храма-наКрови, расположенного на месте Ипатьевского дома, в подвале которого была расстреляна Царская Семья. Конечным пунктом был Ипатьевский монастырь в Костроме, где венчался на царство первый государь рода Романовых Михаил Федорович. Паломники шли туда два месяца.

Мы-то ехали с комфортом, не мерили ногами просторы необозримой России, как пешие паломники. Лишь время от времени наш пресс-экипаж «навещал» ходоков. Я что-то фотографировала, что-то записывала, брала интервью, и мы снова уезжали по своим делам, которые тоже были не праздными: мы посещали монастыри, где я выполняла все ту же работу — записывала, снимала…

В Ижевске Анатолий Сергеевич подвел меня к саркофагу владыки Ювеналия:

— А ведь архиепископ, что здесь покоится, — наш белогорский монах, — сказал он.

Почему-то тогда я этого не знала. Но после как-то сами собой начались годы журналистских поисков, итогом которых стала книга «Под сенью серебра», посвященная судьбам двух подвижников: схимонахини Евсевии (Попатенко) и схиархиепископа Иоанна-Ювеналия (Килина). В схиму владыка был пострижен буквально накануне смерти, поэтому больше известен как архиепископ Ювеналий, даже на его саркофаге это имя стоит первым.

Во время встреч и командировок, когда я собирала сведения о нем, сложилось ощущение, будто сам владыка невидимо помогает отыскивать нужные материалы. Удалось собрать много фотографий и найти не только тех, кто лично знал святителя, но даже его родственников, которые, ко всему, оказались прекрасными, отзывчивыми людьми.

Встретиться с теми, кто мог рассказать о владыке, помог игумен Петр (Путиев). Теперь он архимандрит Кировской митрополии, а в 2006 году батюшка был помощником настоятеля Свято-Троицкого собора в Ижевске. В этом храме во время правления архиепископа Ювеналия (1952–1958) находилась архиерейская кафедра, здесь же в приделе великомученика Пантелеймона под спудом покоятся честные мощи владыки.

Почти все, с кем познакомил меня отец Петр, знали владыку Ювеналия через своих родителей, которые в те годы работали при Церкви и помогали своему архиерею. Мои информанты в 50-е годы прошлого века были в отроческом возрасте, их общение с владыкой было исключительно сыновним, зато у детской памяти есть свои преимущества. Она непосредственна и лишена идеологического налета. Каким они запомнили владыку, таким он и предстает в их рассказах.

Например, родители Аркадия и Людмилы Кирилловых в то время работали в кафедральном соборе и входили в число ближайшего окружения архиерея. Брат и сестра вспоминают владыку с огромной любовью и благодарят Бога за встречу с ним.

Из воспоминаний Людмилы Александровны Халиловой

— Мне всего одиннадцать лет исполнилось, когда владыка Ювеналий умер. Сколько помню себя в детстве, столько и владыку. Кажется, что знала его всегда. Наши родители были верующими, служили при церкви. Мама работала на складе кафедрального собора, а папа был его старостой. Архиерейский дом в те годы находился на улице Удмуртской, недалеко от собора. Его уже снесли. Очень хорошо помню владычного келейника Ивана Алексеевича Бабурина. Он был с владыкой до самого смертного часа. Родная сестра Бабурина — Анастасия Алексеевна, тоже прислуживала владыке, вела хозяйство и готовила еду.

Дети любили приходить в архиерейский дом. Нас там обязательно чем-нибудь угощали. Конечно, приходили только дети близких к владыке людей, из числа самых верных, ведь религиозная агитация среди подрастающего поколения была запрещена. За это могли притянуть к ответственности.

Я всегда восхищалась владыкой, он казался мне очень красивым. И хотя с подчиненными он бывал и строгим, и требовательным, и мог взыскать за провинность, но, по сути, это был бесконечно добрый человек. Особенно ласков он был с детьми. Я часто бывала в его доме, где чувствовала себя, как нигде, хорошо. Владыка меня и за стол приглашал вместе со взрослыми, усаживал рядом с собой. Нам с ним даже тарелки одинаковые ставили. Но это не значит, что я воспринимала его как простого дедушку — отнюдь. Каким-то образом я понимала его величие, только не сумела бы объяснить это словами, если бы меня спросили. Его личность для меня была образцом высокой жизни, а по прошествии времени могу сказать, что в моих глазах он стал идеалом подлинного христианина и духовного Пастыря с большой буквы.

Обращалась я к нему только «Владыко». Как-никак выросла при церкви и порядок знала. Если честно, я очень гордилась тем, что запросто могу прийти в дом архиепископа, хотя другие такой возможности не имели. Если я случайно попадалась владыке на глаза, он никогда не проходил мимо, не делал вид, будто не заметил меня, напротив, всегда скажет что-нибудь ласковое, или по голове погладит и обязательно благословит, а то, бывало, уведет меня к себе на верхний этаж, куца мало кому был открыт доступ. У его келейника тоже была комната наверху, а экономка Анастасия Алексеевна жила внизу.

Мы с владыкой разговаривали обо всем, он вникал в мои детские проблемы, спрашивал, как я учусь, что интересного происходит в школе. Ежегодно в мой день рождения он присылал келейника с подарком, причем старался всегда первым меня поздравить. Бывало, мы еще спим, а уже стучат в окошко: от владыки подарки принесли. Однажды он мне подарил хороший отрез на платье. Материя была дорогой, и платье из нее мне сшили намного позже. Помню, что в этом платье я познакомилась со своим будущим мужем.

Однажды владыка мне сказал:

— Мы с тобой вместе умрем, а твоя мама будет о нас молиться.

Мама была встревожена этими словами. Когда владыка умер, она боялась, что я тоже могу умереть, и часто заказывала молебны о моем здравии.

Еще владыка говорил, чтобы после его смерти мы ходили к нему на могилку и рассказывали о своих нуждах. Говорил довольно твердо: «Я все буду слышать, не сомневайтесь. Скажете, какая у кого беда или нужно чего, а я вам буду помогать».

Я дважды ездила в Почаев, когда там подвизался преподобный Кукша Одесский. Сначала ездила со своей тетей, а потом с родителями. У моей мамы очень болели ноги. Помню, мы только вошли в келию отца Кукши, не успели даже представиться, а он принялся нас корить:

— Зачем вы ехали сюда, когда у вас в Ижевске такой молитвенник есть!

Мама стала жаловаться ему на свою болезнь, но отец Кукша и слушать не хотел:

— Поезжайте назад — к владыке Ювеналию! Его просите, он лучше меня подаст помощь.

Посошница

Я была у владыки «посошницей» — держала архиерейский посох во время богослужений. У алтаря мне как девочке его не давали, но кафедра — уже моя территория. Владыка, видя, с какой ревностью я жду, когда он передаст мне свой посох, иногда шутил:

— Вот моя верная посошница! Уж если я вручил Людочке посох, то будьте покойны — его никто не сможет у нее отобрать. Тут уж не я распоряжаюсь посохом, а она.

Была еще одна девочка при храме, чья-то племянница, и ей тоже очень хотелось держать владычный посох. Однажды она подошла к нему и сказала:

— Владыка, можно и мне подержать посох?

Владыка был в затруднительном положении, и решил испытать меня. Он ответил девочке:

— Я не могу дать посох без согласия Людочки, вот если она сама тебе уступит. Спроси-ка у нее.

Но я не собиралась уступать посох никому и наотрез отказалась дать его девочке даже на время. Владыка нашел иной способ помочь ей. Когда он прошел из алтаря и встал на свое место в центре храма, то вдруг обернулся ко мне и спросил:

— Как твою маму зовут?

А на меня словно затмение нашло, я не могла вспомнить имя своей матери.

— Мама-то в церкви? — спросил он.

— В церкви.

— А ну, сбегай, спроси у нее, — распорядился владыка. — Посох пока девочке отдай.

Архиерейскую кафедру обычно плотно обступают люди, пришлось мне пробираться через толпу, чтобы найти маму. Я подбежала к ней, спрашиваю:

— Мама, тебя как зовут?

— Ты чего, боговая? — удивилась она. — Александрой!

Я нырнула обратно в толпу, протиснулась на свое место и шепнула владыке:

— Александра ее зовут!

И забрала у девочки «свой» посох.

Видимо, ей так хотелось его подержать, что владыка ради нее пошел на хитрость. Одного не могу понять, как это я имя своей матери не могла вспомнить?

Владыка любил детей, и мы любили его. Ни к кому из взрослых нас не тянуло, а к нему мы ластились. Я из школы прямо к нему бежала, чтобы рассказать новости. Во дворе архиерейского дома была беседка, где он любил посидеть после обеда. Я приходила туда и ждала, когда владыка выйдет.

Архиерею на праздники дарили много тортов, и когда все усаживались пить чай, то он обходил стол, внимательно осматривал все торты, находил самую большую кремовую розочку, срезал ее и перекладывал в мою тарелку.

Еще я до сих пор помню и вкус владычных пельменей. Известно, монахи мясо не едят, поэтому для него стряпали рыбные пельмени — из осетрины. Пельмени ему делали очень маленькие, прямо-таки ювелирные. Хорошей рыбы тогда в продаже не было, но ради владыки ее куда-то заказывали и привозили специально для архиерейского стола. Все обычно ели пельмени с мясом, ну а владыка рыбные вкушал. Сварят ему, подадут, он тут же меня начинал угощать, ведь я рядом сидела. Мне взрослые делали знаки — мол, не ешь, это для владыки, а он посмеивался и еще мне подкладывал: «Кушай, Людочка, и никого не слушай». И я ела «за послушание».

Иногда он и строг был, например, если узнавал, что я пропускаю церковные службы. Конечно, когда владыка служил, то меня не надо было уговаривать идти в церковь, вдохновляло, что я посох буду держать, но когда служили другие священники, то, не скрою, ленилась рано вставать. И тогда владыка говорил мне:

— Никаких свечей от тебя не надо, сама будь свечой! Надо так стоять перед Богом, чтобы гореть сердцем. Только такая нужна от тебя свеча!

Эти слова я хорошо запомнила, и они меня приободряют, особенно сейчас, когда у меня, как и у мамы, стали болеть ноги. Стоять на службе трудно, а все же надо.

Добавлю еще, что служил владыка Ювеналий очень выразительно. Он был высокий, стройный, осанистый, выходил из алтаря, словно корабль выплывал — торжественно и величественно.

Так случилось, что я присутствовала при последних минутах жизни владыки. Он уже неизлечимо болел и таял на глазах. Все понимали, что дни его сочтены. Нам сказали, что скоро приедет еще один архиерей, который пострижет нашего владыку в схиму. Ждали архиепископа Вологодского и Череповецкого Гавриила, с которым владыку Ювеналия связывала многолетняя дружба.

Владыка Гавриил и раньше приезжал в Ижевск, когда наш архипастырь был относительно здоров. Однажды перед службой он представил меня своему другу как самую «лучшую посошницу». Епископ Гавриил обрадовался:

— Вот и хорошо. Раз у Людочки есть опыт, то и я доверю ей свой посох.

— Нет, не могу разрешить, это моя посошница! — запротестовал наш архиерей.

— Как ты можешь, владыко, гостю не уступить! — покачал головой епископ Гавриил.

В итоге я с важным видом стояла возле кафедры между двумя архипастырями и держала оба посоха.

Они оба не раз бывали в нашем доме. Владыка Ювеналий вообще был частым гостем, мы его считали «своим», но и владыка Гавриил, приезжая к другу, всегда приходил к нам попить чаю. Помню вечер, когда они оба сидели у нас за большим столом, сохранилась даже фотография этого события.

Схима и кончина

Владыка Ювеналий давно мечтал о схиме, об этом все знали, а когда у него обнаружили рак, то было принято решение: в схиму его пострижет архиепископ Гавриил. Но тот по какой-то причине не мог быстро приехать, а наш святитель таял на глазах. Взрослые посовещались и решили, что медлить дольше нельзя, так как силы владыки на исходе. И тогда постриг совершил архимандрит Петр (Семеновых), тоже давний друг владыки, вместе с которым они еще до революции служили в Фаворском монастыре возле Перми, а потом в китайском Харбине.

Чин пострига проходил в покоях владыки — на втором этаже архиерейского дома. Я тоже присутствовала при этом, стояла в углу комнаты вместе с мамой. Владыку нарекли Иоанном в честь апостола Иоанна Богослова и облачили в схимническую одежду. Нам сказали, что теперь он как ангел, поэтому никто не должен к нему прикасаться, даже до его облачения нельзя дотрагиваться. Владыка во время пострига лежал, так как был очень слаб. Потом взрослые пошли на первый этаж пить чай, а меня посадили на стул рядом с его кроватью и наказали присматривать за архиереем, а в случае чего кричать.

Я сидела у постели владыки, когда он стал умирать. Поднял вверх руку и словно протянул ее ко мне, а сказать уже ничего не мог. Затем его рука начала падать, и я, несмотря на запрет, схватила его за руку и держала ее, совершенно растерявшись. Так он и умер у меня на глазах. Что было дальше, я плохо помню. Все же я была маленькая, и при мне еще никто никогда не умирал. Потом прибежали взрослые, стали читать молитвы на исход души.

Видать, когда он говорил, что мы вместе умрем, то прозревал, что я буду присутствовать при этом. Но тогда мы не поняли.

Нарек имена

Старший брат «архиерейской посошницы» Аркадий Кириллов тоже отлично помнит владыку Ювеналия. С архипастырем была знакома и его жена Алевтина Николаевна (урожденная Метлякова). Она сама родом из духовного сословия. В юности пела на клиросе в кафедральном соборе Ижевска. Верующих среди молодежи в те годы были единицы, поэтому с будущим мужем ее познакомили в церкви.

Аркадий Александрович рассказал о том, как владыка нарек имена их детям;

— Когда в 1955 году у нас родилась дочь, то мы с женой решили назвать ее Марией, но владыка сказал:

— Нет, назовем девочку Любовью, чтобы в вашем доме всегда была любовь.

— Потом родилась вторая дочь, которую владыка назвал Надеждой, — вступила в разговор Алевтина Николаевна. — Он сказал, что будет у нас и третья девочка, которую мы назовем Верой. Владыки уже не было в живых, когда родилась наша Верочка. Мы помнили его пророчество и наказ. Так у нас и появились три дочки: Вера, Надежда и Любовь. Между ними в 1958 году родился еще сын Александр, которого мы вначале хотели назвать Николаем. Но владыка опять по-своему решил:

— Он будет Александром, в честь князя Александра Невского.

Алевтина Николаевна, вспоминая владыку, не могла сдержать слез, да и у Аркадия Александровича глаза были влажными.

Все верующие после смерти живы

После встречи с ижевскими прихожанами отец Петр предложил мне съездить в село Поршур Можгинского района, где в Никольской церкви служит митрофорный протоиерей отец Виктор Моксютин[35], которого владыка Ювеналий лично рукополагал во диакона.

Мы приехали в храм поздно вечером. Отец Виктор нас поджидал. В храме было темно, горели только лампады, так как в селе в тот вечер не было электричества. Чтобы начать разговор, я спросила, сколько ему лет.

— Уже семьдесят пять. Я родился 3 мая 1931 года.

— Когда Вас владыка рукоположил?

— 24 августа 1954 года. Мне было всего 23 года.

У отца Виктора мягкие черты лица и такой же голос. Он разговаривает не столько тихо, сколько кротко. Внутреннее состояние священника невольно передалось и мне, я перестала переживать о том, что время позднее, нет электричества и нельзя сделать хороших снимков.

— Почему в столь безбожное время Вы решили стать священником?

— Думаю, это мое призвание, с детства любил молиться и посещать храм Божий. А вот в семинарию не смог поступить и очень расстроился из-за этого. Перед отъездом из Лавры зашел в храм и стоял там в печали. Вдруг из алтаря вышел отец Савва и, посмотрев в мою сторону, подошел, благословил, спросил, что стряслось. Я объяснил причину моей грусти. Он ответил: «Не тужи, брат. Не пришел еще час воли Божией, надо подождать». И я утешился, поехал домой с верой, что Господь Сам устроит мою судьбу. Вскоре меня рукоположили.

О владыке Ювеналии отец Виктор говорит с благоговением:

— Это был святой человек, пастырь очень высокой жизни. Когда я бывал в Ижевске, то видел, что двери его дома не закрывались, к нему отовсюду шли люди — слепые, больные, несчастные. Он принимал иногда сразу по два-три человека, выяснял обстоятельства, которые привели их к архиерею. Каждому давал просфору.

Первые два года я служил с опытным священником отцом Даниилом, но потом его перевели в Ижевск. Отец Даниил стал и меня к себе звать, но владыка Ювеналий сказал: «За священником не гоняйся. Где поставил Бог, там и служи!»

С 1963 года служу в Поршуре. Здесь мне родина. А владыка Ювеналий был мой духовный отец, я его всю жизнь с благодарностью поминаю. Он вызывал меня к себе перед своей смертью для беседы и сказал мне кое-что, чего я никому и никогда не рассказывал.

— И сейчас не скажете? — спросила я с надеждой.

— Нет. Не стоит уже. Но все сбылось. Он предсказал, например, что я буду исповедовать священников. И вот с 1982 года я назначен духовником епархии. Сколько я исповедовал людей возле его могилы! Особенно Великим постом. И всегда у меня то нога зябнут, то, наоборот, в жар бросает. Я чувствую, что это от него, владыки, сила идет. Перед тем как начать исповедь, я обязательно ему молюсь. Я помню владыку ясно, словно все было вчера. Бывало, он сидит, таза закроет, а сам разговаривает, словно видит кого-то. Хозяйка архиерейского дома Анастасия сказывала о том, какие видения ему были перед смертью. Однажды он стукнул посохом и спросил:

— Видишь, нет, Анастасия?

— Ничего не вижу, — отвечает.

Он второй раз стукнул и снова спросил:

— Никого не видишь?

Потом и в третий раз ударил и сказал:

— Вижу всех своих умерших. Выстроились… и стоят… Все верующие после смерти живы.

Владыка мне рассказывал, как подвизался в юности на Белой Горе, как в хоре пел, и регент ему делал замечания: «Ты, Иван, потише пой». А ему хотелось громче, да слуха-то, видно, не было.

Еще помню, одна раба Божия пострадала при пожаре: у нее сгорел дом. Зная о милостивом архиерее, она пришла к нему и стала просить о помощи. Владыка очень внимательно выслушал бедняжку и дал ей три рубля — все, что имел при себе.

Женщина обиделась и громко возроптала:

— Что на такие деньги построишь!

— Ничего-ничего, построишь!» — не смутился владыка.

А женщина и вправду вскоре набрала необходимую для строительства сумму.

Когда владыка разговаривал, то брал собеседника за руку. На его похоронах мне не довелось быть, в Новогорск, где я тогда служил, телеграмма пришла с опозданием. Но потом я увидел его во сне. Будто он лежит в гробу, а мы, священники, подходим к нему прощаться. Я до него рукой дотронулся, и вдруг он потянул мою руку как магнитом, но я испугался. Потом видел его во сне в белом архиерейском облачении, будто он вышел из алтаря и дал мне указ ехать обратно в Новогорск. А я стою и думаю: «Зачем мне ехать туда, когда уже назначили другого священника…»

У меня есть «Послание всему духовенству», напечатанное лично владыкой, и молитвослов, изданный им в Харбине.

Люди обращаются к владыке как к святому

Возвращались из Поршура поздно. Я спросила отца Петра, почему владыку не похоронили, как он хотел, в Иоанно-Богословском приделе? Батюшка рассказал о том, как проходило погребение:

— Иван Алексеевич Бабурин, келейник владыки, рассказывал, что хоронили архиерея тайно от властей. Назначили похороны как бы на завтра, на кладбище, а ночью похоронили в храме. Не могло быть и речи о том, чтобы обнаружить связь его могилы с названием придела. Кого русский народ больше всех почитает? Николу Чудотворца и целителя Пантелеймона. Вот и освятили придел в честь великомученика Пантелеймона. Склеп делали наспех, вручную, просто вырыли яму, которую изнутри не оштукатурили, не выложили кирпичом, а просто обшили по периметру досками, обтянутыми белыми вафельными полотенцами. В 1993 году, когда в храме меняли пол, мы вскрывали склеп, чтобы убедиться, что все в порядке. При этом присутствовали священник Михаил, два пономаря и я. Как сейчас помню, что полотенца были белоснежными, словно их только что из магазина принесли. Но еще раньше мы почувствовали благоухание, запах был, как в цветущем саду. Гроб сухой, ничуть не истлел, только возле лица разошлись доски, и образовалась щель, сквозь которую виден наличник, которым накрыт лик святителя. На голове — митра, а тело обернуто мантией. Сверху гроб обмотан большим омофором. Покровец настолько плотно облегает лицо, что легко различить очертания — нос, губы, бороду. Мы ни к чему не прикасались. Когда владыка Николай приехал утром, мы рассказали ему обо всем, и он тоже заглядывал внутрь склепа, вдыхал благоухающий аромат. Пахло цветочным ладаном. В этот же день к трем часам все было зарыто.

Склеп устроен так: сначала положены брусья швеллера, на них — листы кровельного железа, затем сантиметра два цементной стяжки, потом кирпич в один слой, снова цементная стяжка и снова слой кирпича. Престол в приделе великомученика Пантелеймона находится прямо над могилой схиархиепископа. Даже деревянные ножки престола заведены под пол и снизу прикреплены железными скобами, чтобы его нельзя было сдвинуть с места.

Кстати, в соборе сохранилась икона святого Пантелеймона, которую лет сто назад писали на Афоне, а ковчежец с частицей мощей в нее вкладывал сам архиепископ Ювеналий.

В этом году (2006) к нам приезжала игумения Варвара из Толгского монастыря. Она очень почитает владыку Ювеналия и специально приходила — поклониться и почтить его память. Видите, букеты стоят, у нас так круглый год. Мы цветы не покупаем, их люди приносят. Я тринадцатый год здесь служу, и все это время на саркофаге владыки Ювеналия стоят живые цветы. Пришел как-то зимой и вижу — лежит букет роз. Спрашиваю, кто принес? Говорят, бабушка какая-то. Люди под саркофаг кладут записочки со своими просьбами, потому что верят: владыка им поможет. Они обращаются к нему как к святому.

Перст Божий

На своей хиротонии» состоявшейся 21 февраля 1935 года в Пекине» святитель вспомнил один эпизод из семейного предания. Его бабушка по материнской линии была очень набожна и любила паломничать по святым местам. Однажды она была на богомолье в Тихвинском монастыре Новгородской губернии вместе с внучкой Марией — матерью владыки Ювеналия. Старушка хотела отдать внучку в один из женских монастырей и обратилась к некому старцу за благословением. Священноинок благословения на монашество не дал, но сказал пророческие слова: «Эта крестьянская отроковица Мария в будущем выйдет замуж, а дети ее будут в иноческом и священном сане». Слова старца в точности сбылись. Вот что писал сам владыка: «У моей старшей сестры — крестной моей матери — два сына окончили Пермскую духовную семинарию и один из них — Константин Юмин в священном сане скончался в изгнании в большевистской тюрьме. Вторая моя сестра—монахиня Аглаида[36], преисполненная смиренными иноческими чувствами, скончалась в женском монастыре. Родной младший брат — священник, который в продолжении многих лет на родине, разлученный с семейством, несет тяжелый крест иерейского служения. Двоюродная сестра тоже там проходит тяготы схимнического звания… Вспоминается и дальний родственник мой, сначала скромный священник на родине в Сарапульском уезде Вятской губернии — отец Михаил Платонович Красноперов…»

Слова новгородского старца сбылись в точности.

Святитель Ювеналий родом из села Арзамасцево. Раньше это была Вятская земля, а теперь — Удмуртская. Мы ездили туда летом 2008 года вместе с родственниками владыки, ныне проживающими в Сарапуле. Когда искали могилы Килиных, познакомились с коренной жительницей Арзамасцева — Людмилой Николаевной Ляпуновой. Она прекрасно помнила владыку, так как в 50-е годы он, уже будучи архиереем, дважды приезжал в родное село поклониться праху своих родителей и сестры на местном кладбище. Людмиле Николаевне тогда было четырнадцать лет. Ее дед дружил с владыкой, когда они были еще детьми, поэтому архиерей охотно принимал приглашение старого друга отобедать в его доме.

Людмила Николаевна рассказала нам поистине патериковую историю. Оказывается, с решением о монашестве было далеко не так просто и книжно, как пишут об этом некоторые биографы владыки.

В юности у Ивана Килина была девушка, на которой он собирался жениться. Звали ее Глафирой. Однажды летним днем Иван гулял со своей невестой за околицей, и вдруг началась гроза, во время которой девушку поразила молния. Удар оказался смертельным. Иван был так потрясен случившимся, что ушел из деревни, а куда — никто не знал. Мол, пропал Ваня Килин, даже писем некуда слать. Позднее владыка писал в автобиографии о том, как ходил молиться в Верхотурский монастырь, где и принял решение стать монахом, но о своей невесте не рассказывал никому и никогда. Это была сокровенная печаль его души.

На поиск Ивана отравилась его тетушка Ксения Филипповна, которая, объехав разные обители, узнала племянника в одном из послушников Белогорского Николаевского монастыря Пермской губернии. Напрасно Ксения Филипповна уговаривала Ивана вернуться в отчий дом, он уже знал, что покинул его навсегда.

Услышанная история трагична и, как всякая трагедия, возвышенна. Наверное, сто лет назад все ужасно сокрушались и плакали о погибшей в расцвете лет девице, а юный Ваня Килин корил себя и вопрошал, почему именно ее, а не его поразила молния. Сегодня, по прошествии века, мы видим, как Господь промышляет о каждом человеке: девушку Он забрал в Свои чертоги в целомудренной чистоте, и разве может быть плохо возле Бога! А юноше, Своему будущему апостолу, Господь указал иной жизненный путь. Владыка правильно понял небесный знак и больше не мечтал о семейном счастье, потому что эту надежду попалил перст Божий.

В Православии существует особенное отношение к таким природным явлениям, как радуга и молния. Радуга считается предвестницей радости, а молния — знаком Божией власти и даже гнева. Это не суеверие, а согласованное со Священным Писанием наблюдение. В книге Бытия описано, как радуга впервые возвестила семье праведного Ноя, что время Потопа миновало. С тех пор она стала «знамением завета» между Богом и землею (Быт.9:12-13). О грозе в книге Иова сказано, что Сам Господь положил «устав дождю и путь для молнии громогласной» (Иов.28:26). Вот и скрипичные мастера утверждают, что самое лучшее звучание у тех скрипок, которые сделаны из деревьев, обожженных молнией. В прежнее время, если церковь сгорала от удара молнии, то люди воспринимали данное событие как указание свыше и на этом месте больше храм никогда не ставили.

Владыка Ювеналий не оставил после себя богословских трудов. Сохранились только некоторые его письма, автобиографический рассказ, произнесенный на епископской хиротонии, и большой корпус проповедей. Он получал невероятно много писем, из России и из-за границы, особенно из Китая — от своих духовных чад, которых после отъезда в Россию продолжал окормлять заочно. Владыка писал письма с аккуратностью человека, умеющего организовывать свое время, иначе, как бы он смог при колоссальной архиерейской нагрузке и, будучи обремененным болезнями, успевать вести столь обширную переписку. Его письма — это своеобразный дневник, в котором отразились факты его биографии, чаяния и надежды, прочие движения души. Эпистолярное наследие святителя свидетельствует о нем гораздо ярче и полнее сухих официальных данных.

«Помните Христа, и все будет легко… Никогда не ропщите на эту жизнь», — говорил он в одной из проповедей на Уральском Фаворе, еще, будучи архимандритом.

Даже в письмах он никогда не допускал праздных мыслей, стараясь каждой своей строчкой свидетельствовать о Христе, Которому посвятил себя без остатка.

Схимонахиня Евсевия

В Перми на старом кладбище поселка Разгуляй, прямо за Успенским собором, находится пантеон семьи Попатенко: семь могил под сенью православных крестов. К одному из них приклеена небольшая фотография, на которой, если приглядеться, можно различить монахиню в схимническом облачении. Это схимонахиня Евсевия, урожденная Эмилия Васильевна Попатенко, дочь известных в XIX веке людей: городского архитектора Василия Васильевича Попатенко и его жены, графини Анисии Адольфовны. Всего у четы Попатенко было десять детей, но некоторые умерли еще младенцами.

Эмилия Васильевна родилась 26 июля / 8 августа 1880 года. Родители звали девочку просто Милей, а в минуты особого благорасположения — Милькой.

Святой Иоанн Кронштадтский приходился им дальним родственником. Об этом мать Евсевия лично рассказывала своей келейнице Ксении Старцевой[37]. Когда в июне 1904 года отец Иоанн, совершая поездку по России, приплыл на пароходе в Пермь, то вся семья Попатенко встречала его на речном вокзале. Считается, что именно праведный Иоанн благословил юную Эмилию на подвиг монашества в Mipy. Он ласково называл Эмилию своей (щеточкой».

18 февраля 1908 года в возрасте двадцати восьми лет Эмилия была пострижена в мантию с именем Евсевия. Постриг был тайным. Причина этого остается для нас загадкой, ведь родители проявляли лояльность к выбору своих детей, да и Церковь в те годы еще не была гонима, и за верность ей никого не преследовали. Остается предположить, что отец Иоанн дал Эмилии благословение быть монахиней в миpy, потому что Господь открыл ему те события, которые грянут в России в 1917 году. Духовным зрением он прозрел судьбу юной «барышни». А судьба сложится далеко не безмятежно.

«Не чудо ли это?»

Еще до принятия пострига Эмилия Васильевна Попатенко заочно окормлялась у двух монахов: старца Трифона, насельника Верхотурского Свято-Николаевского монастыря и иеромонаха Августина (Хлебникова), подвизавшегося в Соловецком монастыре. С иеромонахом Трифоном она переписывалась два года, до его блаженной кончины, случившейся 24 июня 1907 года, а с отцом Августином эпистолярное общение продолжалось более двадцати лет.

Немало ценных духовных советов и наставлений получила юная девушка от опытных духовников, с кротостью и любовью преподавших ей азы иночества. До нас дошли их письма[38], которые сегодня без обиняков можно назвать «школой монашеского делания». Мать Евсевия часто посылала подарки своим наставникам. Старцу Трифону, например, она регулярно поставляла пудовые коробки с маслинами, так как батюшка был уже немощен, сильно болел и мог вкушать только их. Поблагодарив ее за щедрость и внимание, иеромонах не упускал случая наставить свою духовную дочь:

«Пост состоит не только в пище и питии, но в благоговении во всех поступках. <…> Насчет малоядения и сухоядения при родителях, чтобы не оскорблять их, посоветуйся с отцом Александром[39], а на самом деле пост необходим, пост, одобренный Самим Богам и всеми святыми».

Сегодня в адрес дореволюционных монастырей часто звучит критика, дескать, дух обмирщения проник за ограду обителей, иночество осуетилось, и начали монахи не чудотворить, а чудить. Но свидетельство из письма старца Трифона приводит в трепет:

«Ты радуешься, Эмилия Васильевна, что по принятию Святых Христовых Таин перестала кашлять. Верно, это чудо. У нас тоже над одним монахом случилось чудо. У монаха болело горло, он думал, от горловой болезни смерть будет. Бог устроил иначе. Этот монах нынче в Филиппов пост на первой неделе говел, причастился Святых Христовых Таин, запил [теплоту]; потом во рту языком ущупал каких-то два кусочка, выпустил изо рта на ладонь. Что же, оказывается два кусочка мяса. Посмотрел, посмотрел, взял с ладони, да в рот и съел, и монах стал здоров. Не чудо ли это?»

И если о чуде в Ланчано (Италия)[40] знает весь мир, а богословы до сих пор дискутируют о смысле «преложения», то аналогичный случай изменения евхаристических Даров, случившийся в лесном уральском скиту, не вызвал ажиотажа. Подвижник смиренно и благоговейно употребил видоизмененное причастие.

Получив благословение на монашество в миpy, Эмилия Васильевна продолжала жить в родительском доме, работала учителем математики в Мариинской гимназии. Иногда она жаловалась отцу Августину, что тяготится педагогической деятельностью и хотела бы жить в монастыре, как и подобает монахине. Но батюшка посоветовал относиться к своему послушанию со смирением, потому что воспитание подрастающего поколения в благочестии и чистоте — задача не менее угодная Богу, чем молитвенный монашеский подвиг. «Добрые дела трудом стяжаются и не поспешно», — писал он ей.

Отец Августин, как и старец Трифон, сообщал молодой монахине о действии в Соловецкой обители направляющей Божией Десницы:

«На этой неделе пришлось везти на нашей пароходе двадцать пять студентов Московской академии и курсантов — московских и из Архангельской губернии, епархиальную молодежь в обитель Соловецкую. Они стали сильно безобразить на монастырском пароходе. И преподобные сотворили чудо: из тихой погоды сделали бурную погоду. Все лето не бывало такого ненастья, и они были в опасности, много блуждали по морю. Пришлось пароходу обратно в Архангельск возвратиться, и они домой обратно вернулись за неприличное свое поведение, не побывали в обители».

Кагор для литургии

Как уже было сказано, мать Евсевия, проявляя заботу о монашеской братии, регулярно отправляла в разные обители посылки с угощением и денежные переводы. Эту «почтовую дружбу» можно считать предтечей дальнейших событий в ее судьбе, которая сложится в тесной связи с почтовым ведомством. В последующие годы гонений на Русскую Церковь матушка будет слать во все уголки страны сотни ободряющих и утешающих писем, продуктовых и вещевых посылок, почтовых переводов — ссыльным священникам, монахам, церковным служащим, а также их родственникам. Промыслительно даже то, что келейница матушки Евсевии — Ксения Дмитриевна Старцева — была работником Пермского почтамта.

В письме, присланном из кустанайской ссылки, отец Таврион (Батозский) благодарил схимонахиню Евсевию за присланный кагор для совершения литургии.

Я спросила об этом мать Ксению:

— Как же ей удалось спрятать вино от цензуры, если даже чай нельзя было посылать?

— Так Господь управил, никто ничего не прятал, — невозмутимо ответила монахиня и, подумав, добавила: — А как же мне мама прислала из Курганской области целую посылку сырых яиц, переложенных газетой и завязанных платком! Всего только одно яйцо тогда и треснуло, да и то на тесто для кулича ушло. Я же сама всю жизнь на почте работала и знаю, как посылки бросают, одну на другую ставят. Только по любви мамы и по ее молитвам такое чудо случилось. Также было и с кагором: Господь спрятал его от наблюдающих очей, ведь вино было прислано для Евхаристии. Ничего здесь нет удивительного. Скорее всего, матушка просто перекрестила его и положила вместе с другими продуктами.

Из письма отца Тавриона:

«Эта посылка сохранилась прекрасно, цел шнур и не нарушены печати, хорошо упаковано. Да, видны во всем особое старание и любовь. Да вознаградит Вас Господь. Кагор буду вливать по маленькой доле в свой виноградный сок, который изготовил из изюма.

Вместе с этой посылочкой получил и заказное с уведомлением письмецо. За добрые, материнские слова утешения благодарю. В нем упоминается, что посетители очень обременяют, да это так и есть. Я тоже очень избегаю всякого лишнего общения, так как оно кроме вреда ничего не приносит. При Ваших годах и при таком слабом организме необходим покой, а при такой простуде и климате, который Вы испытываете, это, крайне необходимо. Мать и христианка, прошу, хоть несколько отдохните, так как нужды мои теперь покрыты Вами с изобилием».

Почтовое послушание

Монахиню Евсевию знала Таисия Васильевна Ефимова (урожденная Воробьева)[41]. Она родилась и выросла в Перми, а сейчас замужем за священником и живет в Ярославле. В первые послевоенные годы Таисия Васильевна была ученицей начальной школы. В детстве она не раз бывала в доме матушки Евсевии вместе со старшей сестрой Ольгой. Завидев идущих из школы девочек, монахиня зазывала их к себе, чтобы немного подкормить.

— Она всех кормила, вспоминает Таисия Васильевна, — из ее дома никто не уходил, не сев за стол, а ведь время было послевоенное, голодное. А готовила матушка, — это я говорю безо всякого преувеличения, — на крохотной, почти игрушечной, посуде. Знаете, раньше в магазинах продавалась «детская посудка» для девичьих кукол. Вот и матушкины тарелочки были такие же малюсенькие. Она наливала нам суп или накладывала кашу из столь же крохотной кастрюльки, а мы думали про себя: «Чего тут есть-то! Одному и то мало будет». Однако, когда мы съедали это скромное угощение, то чувствовали необыкновенную сытость, хотя не понимали, что нас насыщает благодать Божия, по матушкиным молитвам. Эти выводы мы с Ольгой сделали, когда нам было уже лет по сорок. Матушка же, положив нам по столовой ложке каши, обязательно молилась, затем широко крестила стол. Мы ели, не торопясь, а она нам тем временем что-нибудь рассказывала. Мы с Ольгой потом вспоминали, как выходили из-за стола сытыми, только что не пыхтели от объедения. И после этих трапез мы надолго забывали о голоде.

Под окнами ее дома рос шиповник, из которого она варила варенье. Положит нам этого варенья по чайной ложечке — и хватало. Такие светильники были в Перми!

Дома у нее было очень скромно, самая простая мебель: стол, комод, кровать, тумбочка, полка с книгами. На комоде — иконы. Помню большой образ «Воскресение Христово». От старших я слышала, что за этой иконой у нее находится погребальное облачение. Меня удивляло, что так просто можно об этом говорить, более того, самой себе «смертное» приготовить. Еще помню, что над кроватью висели круглые часы, а рядом — портреты ее родителей. На часах, вокруг циферблата было написано: «Не теряй времени». Позже я узнала, что это связано с чтением Иисусовой молитвы, чтобы не отвлекаться от нее.

В церковь мать Евсевия ходила только пешком, общественным транспортом не пользовалась. Однажды мы смотрели, как она молилась в кафедральном соборе. Мы-то обычно стоим на службе, переминаясь с ноги на ногу, а тут видим: стоит схимонахиня Евсевия, не шелохнувшись, прямая, как свеча.

Днем к ней можно было запросто прийти, но вечером она уже не принимала — это было время молитвы. Так, однажды мы хотели ее чем-то порадовать, кажется, мама дала ботинки для нее, но дверь на наш стук никто не открыл.

Матушка была невысокого роста и хрупкого телосложения, лицо у нее было округлой формы, глаза черные, яркие, и она всегда приветливо улыбалась. Она постоянно носила апостольник, который был замаскирован под вид шарфика, сшитого сзади уголком, что-то наподобие капюшона. Платья были только черного и серого цветов. Монашеских традиций в одежде она не нарушала даже в безбожные годы. Работая в школе учителем, она упрямо ходила в головном уборе, была у нее специальная шапочка, которую она не снимала ни при каких обстоятельствах. Когда ей делали замечание по этому поводу, матушка говорила, что у нее мерзнет голова. В красивой стеклянной шкатулке у нее хранился камень от Гроба Господня, и нас, детей, к нему прикладывали.

В последние годы жизни матушка сильно болела, но не теряла бодрости духа. Бывало, ее качнет, она схватится за край стола, постоит, немного зажмурившись, а потом улыбнется, словно в чем провинилась. Не передать словами, сколько в ее глазах и в ее улыбке было доброты и тепла.

Когда кто-либо приглашал ее к себе, она в ответ ласково улыбалась, благодарила, но никогда ни в какие гости не ходила, понимая, что для монаха весь мир в его келье.

Из воспоминаний схимонахини Ксении

— Я очень любила богослужения, но особенно в войну вера окрепла. Помню, когда бомбили Сталинград, по Волге плавать было опасно, а я, бывало, схожу в храм Божий и знаю, что теперь ничего уже со мной не случится. Мы же в войну почту возили до самой Астрахани. Пароходы раньше не были беленькими, как сейчас, их маскировали. До чего страшными они мне казались, перекрашенные в черный и зеленый цвета. Начиная с 41-го года, я постоянно молилась за спасение от фашистских мин. Потом у меня появилась верующая подруга, с которой мы вместе ходили на службы. Благословимся перед отплытием, поцелуем святой крест и верим, что не взорвемся.

Знаете, бакана[42], когда все хорошо, стоят как треугольники — углом вверх, а если они заминированы, то переворачиваются вверх тормашкой. Вот мы плывем, а боцманова дочка прибежит и плачет: «Ксеня, все бакана перевернуты!» Я ее успокаивала: «Ничего не случится, верь мне, мы же в церковь ходили». И всегда, слава Богу, беда обходила наше судно. А вот пароход «Александр Невский» подорвался на мине, правда, наши работники, почтовые-то, не утонули, выплыли на резиновых подушках. А почты было сколько — солдатские письма, посылки, переводы! У нас, сопровождающих, даже оружие было. Время военное, голодное, а люди такие честные! Сейчас уже не так, хоть и богаче живут. Мы грузили в трюм ценный почтовый груз, а туда и матросы заходили, и штурмана, но никогда ничего не пропадало.

Как преподобный Серафим

Мы долго разговаривали с матушкой Ксенией и было видно, что она устала. Задаю ей последний вопрос:

— Правда ли, что мать Евсевия предвидела свою смерть от пожара?

— Да, об этом она мне лично говорила: «Ксеничка, я умру, как Серафим Саровский».

Известно ведь, как умер преподобный Серафим. Но я тогда ее словам не придала значения, потому что молодая была, легкомысленная еще. А пришло время, и слова ее сбылись. Она стояла на молитве в своей келии, очевидно, покачнулась и задела лампадку, от которой и произошло возгорание. Матушка ведь уже немощная была, плохо видела, могла нечаянно спичку обронить. Рядом с ее домашним иконостасом стояла бутыль с керосином. Тогда масла лампадного в церквах уже не продавали, а подсолнечное — дорогое, поэтому мы жгли керосин. Батюшки дозволяли, керосин считался чистым. Если бы на бутыль попала хоть одна искра, то весь квартал мог бы выгореть, но, странное дело, ничего такого не случилось. Только обои на стенах обуглились, да дыма много было. Хорошо еще, что день был воскресный, и соседи оказались дома. Они-то и прибежали, когда почувствовали запах гари. Матушка пыталась затушить пламя с помощью матраца, но это не помогло. Видно, когда она поняла, что не справится с огнем, то начала пробираться к выходу. Она упала в смежной комнате возле печки, где и отдала душу Богу. Когда приехали пожарные, мать Евсевия была мертва. Это случилось 8 сентября 1957 года.

Думайте о себе, яко о рабе неключимой

Видимо, матушку Евсевию очень томила мирская жизнь, и она долго не могла поверить, что ей не стоит добиваться поступления в монастырь. Об этом она писала почти всем священникам, с которыми вела духовную переписку: отцам Трифону, Августину и Тавриону, владыке Ювеналию. Заметим, что ни один из них не подверг сомнению благословение святого Иоанна Кронштадтского — спасаться, живя в миру.

И все же ее печалила участь монахини без монастыря. В 1914 году она написала письмо Первоиерарху Русской Православной Церкви Московскому митрополиту Макарию (Невскому)[43], где спрашивала, спасительна ли для нее такая жизнь?

Митрополит ответил кратко и однозначно:

«От 15 апреля 1914 г.

Рабе Божией инокине Евсевии о Господе радоваться желаю.

Христос Воскресе!

На письмо Ваше даю короткий ответ. Место не спасает, стены обители не дадут сердцу покоя; спасет доброе произволение при содействии благодати Божией. Адам был в раю, но погиб, а разбойник — на Кресте, но спасен.

Две будут молоть на жерновах, но одна возьмется, а другая оставится. То же будет с инокинями, то же с учительницами. Вы познаете суету мирской жизни и стремитесь к духовной. Ищите ее в себе, среди мира тщитесь жить не по-мирскому: видя — не видеть, слыша — не слышать; положите хранение устам, хранение помыслов, еще и все исполните, думайте о себе, яко рабе неключимой. Никого не осуждайте. Отца духовного слушайтесь. Спасайтесь о Господе.

Богомолец Ваш — митрополит Макарий»

Это письмо было очень значимо для нее. Она даже переписала в свою тетрадь. В той же заветной тетрадочке матушки Евсевии есть запись: «Как никого не спасает одно внешнее пребывание в пустыне, так и не погубит никого внешнее жительство в миру».

Проблема, мучившая схимонахиню всю жизнь, была решена самой жизнью.

В поисках свободы

Первый раз в Свято-Троицком Антониево-Сийском монастыре я была в 2003 году. Тогда там подвизались четыре художника, среди которых были резчики по кости. Это древний промысел поморов, жителей русского Севера. Архангельские узоры известны далеко за пределами края и вызывают восторг иноземных туристов, готовых вывезти северные «кружева» в свои земли вместе с мастерами, их создающими. Одним из художников был иеродиакон Феодосий, заведовавший тогда монастырской библиотекой. Но для души была у отца Феодосия в обители небольшая мастерская, где он резал, точил, шлифовал. В основном предметы церковной утвари.

О таланте молодого художника Станислава Курицына, так до пострига звали отца Феодосия, когда-то писали в газетах. У него были выставки в Архангельске, Мурманске, Санкт-Петербурге и даже в Норвегии. Однако «заботам суетного света» он предпочел монашескую келию и послушание отцу настоятелю, потому что убедился — мирская слава ничего не восполняет в душе человека, а, скорее, наоборот—отнимает.

Все это он поведал во время нашей беседы в его мастерской, куда я пришла по благословению архимандрита Трифона. Отец Феодосий показал мне свои работы.

— Вот пасхальное яйцо на подставочке, уже отшлифовано. Я его из зуба кашалота вырезал. Еще вот панагиарий. Это когда в монастырях служится чин Панагии, или освящение трапезы, и все насельники собираются вместе и идут стройной вереницей на трапезу, а впереди — священник несет просфору. Чаще всего ее носят на подносе, но, вообще, на этот случай должен быть панагиарий.

Панагиарий отца Феодосия представлял собой резной деревянный кубок сферической формы — с крышкой.

— Резьба, по-моему, идеальное ремесло для монаха.

— Да, очень хорошо молиться во время работы. Думать не надо, значит, мысли не рассеиваются. Например, четки точить хорошо. На Афоне совершенные монахи плетут четки или просто веревью, чтобы на молитве сосредоточиться.

— Где Вы учились своему ремеслу?

— У нас в Холмогорах есть уникальная косторезная школа, может быть, единственная в мире. Прорезная ажурная резьба по кости — это древнее искусство русского Севера. Наша школа была немногочисленной, всего-то 30 учеников на трех курсах. Это давало возможность преподавателям уделять много внимания каждому студенту. Общеобразовательных предметов не было совсем, а только рисунок, скульптура, производственное обучение. У меня и младшая сестра в этой школе училась.

— Девочек тоже берут?

— Да, хотя работают по кости больше мужчины.

— Тут, наверное, сила нужна?

— Силы для ремесла у женщин как раз достаточно. Дело в другом. Сегодня оно больше с техникой связано. Бормашина нужна и другие станочки. Если они ломаются или плохо настроены, надо уметь их чинить. В этом смысле мужчина автономнее, он сам справляется. Хотя и среди женщин есть довольно сильные мастера по кости.

— Отец Феодосий, Вы в честь какого святого пострижены?

В честь Феодосия Сийского. Он пока местночтимый святой, но я верю, что скоро его прославят как всероссийского. Прежде его мощи покоились в нашей обители, в усыпальнице Благовещенского собора. Теперь неизвестно, где его честные останки. Полы в храме были вскрыты кладоискателями, может, они и захоронение осквернили… Ладно, чего уж. Все произошло по попущению Божию. У вас в Перми есть монастыри?

— Есть, конечно. У нас в епархии одиннадцать монастырей, по большей частью это женские обители.

— Вот как! Удивительно даже. Интересно, почему женских больше?

— Не знаю. Я думала, что везде так.

— У нас не так. Женских монастырей в епархии нет, пока только создаются сестричества. Раньше, правда, был замечательный монастырь в Суре, на родине святого Иоанна Кронштадтского. Вроде там опять сестры стали подвизаться, точно не знаю.

— А мужских монастырей сколько?

Четыре: Антониево-Сийский, Кожеезерский, Артемие-Веркольский и Ошевенский. Вообще прежний Архангельск не чета нынешнему. Тот был красавец! Дома стояли сплошь деревянные, украшенные резьбой. Деревянное зодчество на Севере уникально. Город имел свое лицо. До революции в Архангельске было 30 церквей, а население-то всего тысяч пятьдесят. В центре города размещался большой Михайло-Архангельский монастырь. А какой у нас был кафедральный собор! Архангельск называли вторым Иерусалимом. Представляете, какая картина открывалась с реки, когда корабли заходили в порт: небесный град с сияющими куполами и золотыми крестами. Маленькие частные домики терялись, с реки их не видно было. А вдоль набережной стояли парусники. Как это впечатляюще выглядело! И все порушено, поругано, только имя города чудом сохранилось. Может, благодаря этому и звон архангелогородский сохранился. Ведь звоны-то церковные у нас подымали. Такие люди, как Петровский, а до него был Иван Данилов—очень хороший звонарь.

— Я слышала, что он мало прожил.

— Да, всего 45 лет. Я был с ним близко знаком. Иван был настоящий помор, родом из Суры. Он был высоченного роста, бородища черная — красавец! Мы с ним ходили на Аляску на паруснике. Впрочем, это неинтересно.

— Напротив, очень интересно! Расскажите.

— В общем, ходили мы на парусном коче «Помор» в Америку. И в какой бы порт ни заходили, Иван везде звонил. Мы всей командой подвешивали колокола. Один колокол бывало вчетвером подымали. Меня как самого молодого загоняли на рею. Это было в 1991 году. Наша экспедиция была посвящена 250-летию открытия Америки русскими мореплавателями. Мы повторили подвиг Дежнева.

— И доплыли, стало быть, до Аляски на маленьком парусном коче?

— Представьте себе. До той самой Аляски, которую в народе почему-то считают проданной Америке при Екатерине П. Это неправда. В расхожей песенке группы «Любэ» есть строчка: «Екатерина, ты была неправа!» — хотя Аляска была продана гораздо позднее, в 1864 году, при Александре II Освободителе. Продана навечно за девять с половиной тысяч долларов, фактически за гроши. Эту сумму американцы «отбили» за полгода. Там же золото на каждом шагу, местные жители его даже в море намывают. Аляску продали, потому что в то время шла война с Турцией, а с Востока была угроза японской интервенции. Мы бы не потянули войну на два фронта. Тогда американцы и предложили: вы нам Аляску, а мы вступим в войну с Японией. Россия пошла на это, чтобы не потерять Сибирь.

— Говорят, на Аляске много православных — это правда?

— Нет, к сожалению, хотя туда в свое время уходили старообрядцы, и кое-где еще сохранились их поселения. Но в основном на Аляске развиты протестантские конфессии. Нас, правда, удивляло, что в эскимосском языке много русских слов, но местные жители об этом не задумываются. Они вообще не знают; что Аляска раньше была русской, в их истории этот факт замалчивается. Мы были в гостях в одном доме, сели пить чай, и я произнес слово «чашка». Хозяйка удивилась, что я знаю «по-эскимосски», и радостно кивнула: «Чашкак». У них все существительные на «к» заканчиваются: пароходах, чцхарик (сухарик), иконак. Так что общаться с ними было легко.

Жили мы там месяц. И как же нам надоело все английское! Но вдруг увидели в телефонном справочнике Russian Mission — Русская миссия. Деревня так называлась у них. Фамилии там сплошь русские: Иванов, Федотов, Васин, а имена — Федор, Николай, Семен. Первым обозначен «иерей Афанасий» — батюшка их. Мы оживились, начали звонить, просим подойти священника. Тот подошел, и выяснилось, что он говорит только по-английски. Мы разговаривали с ним через переводчика. Отец Афанасий сказал, что его дед еще помнил русский язык, но сейчас — «мы все уже эскимосы». Имена — русские, церковь — православная, но о России они ничего не помнят и не знают.

— Вы сказали, что везли с собой колокольную звонницу, кто вам ее дал? Это были личные колокола Ивана Демидова.

— Вы ими американских пограничников не напугали?

— Если и напугали, то не колоколами, а собой. У нас ведь не было ни виз, ни загранпаспортов. Эта экспедиция была авантюрой из авантюр. Наш коч ни один радар не смог засечь, мы же шли без мотора. Если бы мы во время шторма не начали терпеть крушение и не запросили помощь, то американские власти о нас вообще бы ничего не узнали.

— Вы в то время были уже верующим человеком?

— Там, на коче, я впервые в жизни стал молиться. Есть у нашего народа поговорка: кто в море не ходил, тот Богу не молился. На судне была всего одна икона святителя Николая, покровителя всех мореплавателей. В Архангельске это любимый святой, о чем свидетельствует присказка: от Холмогор до Колы тридцать три Николы, то есть тридцать три церкви стоят в честь Николая Чудотворца между Кольским полуостровом и Холмогорами.

Во время плавания на коче мне было двадцать три года — пацан еще. Остальные мужчины в команде матерые были, взрослые, я им в сыновья годился. Когда нас в штормах болтало и трепало, то все они по одному ходили помолиться перед образом Святителя. Однажды начался такой мощный шторм, что я не на шутку испугался. Как мячик скатился в кубрик, где была икона. Пал перед ней на колени и возопил. Вот когда я от души стал молиться, просить о помощи, давать обещания: «Пить брошу! курить брошу! девок брошу!..» Чего только не обещал. А когда мы спаслись, то я обо всем забыл. Ведь на берегу нас встречали как героев, снимали на камеры, как тут не покрасоваться, не пройтись вальяжно по трапу… И все же в душу запало религиозное чувство: я поверил, что святой Николай нам помог. С одной стороны, я не изменился и продолжал жить, как жил, а с другой — я помнил о той молитве в трюме.

— Вы знали тогда молитвы? Или молились своими словами?

— Ну «Отче ваш» все же знал. Выучил для общего развития. Кстати, на коче перед едой команда всегда молилась. Капитан читал «Отче наш», и только после его «аминь» мы садились. Интересно получилось в бухте Скалин Бей, возле которой нас спасли. Местный пастор пригласил всю команду в гости. Когда подали обед, то его семья, сложив руки лодочкой, зашептала молитвы. И вдруг весь наш экипаж повернулся на Восток, и капитан прочел «Отче наш». Мы перекрестились и сели. Это вышло спонтанно. А еще мы в этой бухте поставили поклонный крест — в память о своем спасении.

— Молодцы! Не посрамили русских мореплавателей.

— Я теперь точно знаю, что в глубине русской души всегда есть место Богу. С нами ходили люди разных профессий, были и художники. Такие, казалось бы, люди вольные, независимые — куда там! Однако и они поняли, что это Бог нас помиловал. В общем, мы начали мастерить шестиметровый крест. Древесные балки на Аляске очень ценятся, так как вокруг низкорослая тундра. Но местные жители не пожалели для нас два огромных бревна, хотя для них это, конечно, богатство. Мы сколотили крест и тащили его на себе метров пятьсот в гору. Эскимосы хотели помочь нам техникой, но мы отказались. Нам важно было его на плечах своих поднять. Ну, это понятно, надеюсь.

— Разговоры о Боге и промысле Божием велись среди команды?

— Нет. Почти нет. Наше плавание устраивала петрозаводская фирма «Карелия». Они восстанавливали образы кораблей русского флота, начиная с XV века: лодьи, ночи, фрегаты. Построили более пятисот кораблей. За год до нашего плавания была организована экспедиция в Иерусалим на трех лодьях: «Вера», «Надежда», «Любовь». С ними ходил архимандрит Августин из Санкт-Петербурга. В нашей команде об этом плавании все знали, обсуждали маршрут, но о вере как-то не заходил разговор. В то же время все мужики носили нательные кресты. Наши мужчины с виду холодные и гордые. Северянина в храм привести трудно, он раскрепощается только когда выпьет. Тогда и к батюшке идет, и слезы льет, и в грехах кается. У нас ведь считается слабостью верить в Бога. Если ты ходишь в церковь, о тебе скажут: «Ну, какой же ты мужик!»

— Что такое коч?

— Это северный тип парусного судна. Придумана его конструкция поморами. За века была выработана идеальная форма днища в виде яйца. Коч — судно безкилевое, что очень важно, потому что обычные морские корабли, на которых, к примеру, Кук плавал, были уязвимы для зимнего плавания. Они обмерзали, их просто раздавливало льдами, а команда погибала. Если же коч начинал вмерзать в лед, то команда немного выжидала, а потом с двух сторон за веревки начинала его раскачивать, и коч постепенно и выкатывался на лед. Команда спокойно зимовала и ждала, когда можно будет плыть дальше.

— И Вы не побоялись пуститься в столь рискованное плавание?

— Молод был, горяч, сила играла. Я прыгал по реям как обезьяна, все доказывал: вот я какой! А какой — такой-то? Выяснилось, что никакой. Но вообще я считаю, что мне очень повезло. На Чукотке мы останавливались на мысу Шмидта, две недели стояли, ждали ветра. В то время там жила белая медведица с медвежонком. Людей они совсем не боялись, а вот мы их — очень. Эта громадина ходила в десяти метрах от нас. Вот она, живая природа! А когда под парусом шли, тишина стояла полнейшая и красота кругом… А то встретили стадо серых китов, больше пятидесяти особей. Идут прямо на нас, и каждый величиной с коч. Мы без мотора шли, вот они и не боялись. Несколько километров вместе с нами плыли две касатки. Огромные колонии моржей встречали. Ну, где еще такое увидишь! Мне ведь сначала предложили идти в Средиземное море. Всего было три маршрута: на Аляску, в Скандинавию и в Средиземноморье. И тут проявилась моя самость: хочу на Аляску! В Петрозаводске, на общем банкете, я подсел к капитану коча «Помор» и сказал: «Если возьмешь меня, то я тебе буду на гармошке играть во время плавания». Он обрадовался. Так моя гармошка все решила.

— Ну и пригодилась Вам гармонь в плавании?

— Еще как! Помнится, на Аляске стали нам эскимосы свои песни петь и танцы танцевать. Ну, мы посмотрели, а потом я взял свою гармошечку и заиграл. Наши мужики как пошли русского плясать — дали жару! Эскимосы не утерпели, тоже пустились в пляс.

— По кости они тоже режут?

— У них своя резьба по кости. Они в основном по мамонту режут, по моржу, а мы режем даже по коровьей кости. Они обалдели, когда мы им свои изделия показали. Такой тонкой работы они вообще не видели. Их резьба, по сравнению с нашей, — топорная, хотя цены на их продукцию высокие, потому что правительство проявляет заботу о народах Севера. У них в аэропорту висит предупреждение, что иностранцам здесь запрещается заниматься резьбой по кости и продавать изделия из кости, чтобы не создавать конкуренции местным жителям. Мы в России только и слышим о тяготах жизни в резервациях, но не все так уж плохо.

— Вы же интересно жили в миру, отчего в монастырь захотелось?

— А достала меня эта вольная жизнь… Я же состоял в Союзе художников, имел свою мастерскую. У художников строгого рабочего режима нет. Как хочешь, так и расходуй свое время, только обязательно участвуй в выставках. И я жил по принципу: что хочу, то и ворочу. От этого только беды сыплются. Среда художников поражена алкоголизмом, да и у музыкантов то же самое. Алкоголь, наркота, блуд — эти пороки убивают таланты. На людей искусства давит комплекс невостребованности. Я, типа, такой талантливый, а нет признания. Все же донельзя тщеславны, все самолюбивы — богема!

Как-то я устроился работать в областную школу народных ремесел, где организовали класс резьбы по кости, и не вынес этого ритма: приходить каждый день к 8.00 на работу, а в 17.00 уходить домой. Сбежал. Но и свобода мне опостылела. Я приехал в монастырь в 1994 году вместе с художником-иконописцем Сергеем Егоровым. Монахом быть не собирался. Впервые тогда исповедался в грехах и причастился. Конечно, сначала ничего не понял. Мне просто хотелось отдохнуть душой, побыть вдали от города. Потом я решил, что неинтересно жить трудником. Раз уж Господь привел меня в монастырь, значит; надо воцерковляться. Так я решил стать послушником. Думал, год поживу в послушании, а потом уеду домой. Но через год принял иноческий постриг. После в мантию постригся. Все было естественно и само собой.

Сретение

«Нет случайных встреч: или Бог посылает нам нужного нам человека, или мы посылаемся кому-то Богам, неведомо для нас».

Священник Александр Ельчанинов

Постриг был спасением

— Будете в Бишкеке — милости прошу в гости, тогда и съездим на Иссык-Куль, — говорила мне в Москве Мария Цалагова, ныне схимонахиня Мариам, когда мы прощались.

Тогда я даже не поблагодарила ее за приглашение, лишь развела руками, дескать, и я — не Синдбад-мореход, и вы — не Аладдин, и волшебной лампы у нас нет. Где уж там иссык-кульские красоты созерцать, когда в соседний Киров сгонять бывает проблематично. Но не зря говорят, что человек предполагает, а Бог располагает…

Итак, мы познакомились в Москве. Хотела написать «случайно», но передумала, потому что в случайности не верю. Зачем-то мы должны были встретиться, и уж, конечно, не ради очерка в журнале. Своя догадка на сей счет у меня есть, но артикулировать ее было бы самонадеянно. В общем, Богу было угодно, чтобы в феврале 2007 года нас познакомил игумен Даниил (Ишматов). Название места встречи весьма символично — это храм Сретения Господня, миниатюрная церквушка в центре столицы, возведенная прямо на крыше театра Анатолия Васильева на Сретенке. Необычное местоположение храма прихожанам нравилось, да и в Писании сказано: «Поднимите глаза ваши на высоту небес» (Ис.40:26). И, действительно, чтобы увидеть Сретенскую церковь с улицы, надо буквально задрать голову, зато, когда молишься в ней, не покидает ощущение парения в поднебесной.

В 2007 году мать Мариам, тогда еще просто Мария, приехала из Бишкека, столицы Киргизии, чтобы принять монашество. Девушка привезла соответствующие документы: благословение и рекомендацию духовника, справку о психическом здоровье и т.п. Пока батюшка все это просматривал, мы с Марией пили чай, и она рассказала свою историю.

Мария в Бишкеке (бывшем Фрунзе) прожила всю жизнь — тридцать один год. Правда, родилась она в Томске, в интернациональной семье: отец — осетин, мать — русская. Девочку назвали Машей и, казалось бы, после ее рождения родителям оставалось лишь умиляться ее младенческому обаянию и строить планы о светлом будущем дочери. Однако, когда малышке было всего шесть месяцев, жена оставила и мужа, и дитя. Отец с грудным ребенком на руках переехал во Фрунзе к своей матери. Бабушка заменила Марии мать. Отец в дочке души не чаял, и ради ее спокойствия мачеху в дом не привел. Он не женился до тех пор, пока Мария не окончила вуз.

Она росла, училась, занималась в цирковом кружке, а по окончании школы поступила в педагогический институт на факультет психологии. На ее выбор наверняка повлияло то, что и отец работал психологом.

В годы студенчества Мария воцерковилась, начала даже петь в церковном хоре и читать на клиросе. Этому способствовали не только духовные искания интеллигентной девушки, но и резко пошатнувшееся здоровье. В жизни Марии произошло ужасное, можно сказать, роковое событие. Однажды вечером она возвращалась домой и была уже всего в нескольких метрах от своего жилища, когда на нее напал бандит и насильник. Завязалась драка. Подонок рассчитывал, что внезапность нападения обеспечит ему легкую победу, но просчитался и, получив отпор, пришел в ярость. Он ударил девушку по печени с такой силой, что в тот же миг у нее из горла хлынула кровь.

— Как ни чудовищно это звучит, — усмехнулась Мария, — но именно данный удар меня спас, потому что нападавший подумал, что убил меня, и сбежал. Я потеряла сознание. Меня нашли соседи и вызвали «скорую».

Так, в двадцать лет Мария перенесла травматический разрыв печени, повлекший кому. Она вспоминает о пережитом кошмаре без слез, все уже выплакано.

— Мне сделали операцию, — продолжала она. — Я вернулась в реальный мир после наркоза с уверенностью, что душа бессмертна, так как я видела свое тело со стороны. И еще видела небо, усеянное звездами, только они почему-то не мигали. Как только смогла ходить, сразу же пошла в церковь и окрестилась.

Только после ее рассказа о нападении бандита и последовавшей болезни я обратила внимание на неестественную худобу Марии. На ее плечах была накинута большая ажурная шаль, которая скрадывала силуэт фигуры, но и на лице была печать чрезмерного «аскетизма», и скулы выделялись острее, чем это бывает у просто худощавых людей.

— Вы совсем ничего не едите, — заметила я, — возьмите хотя бы орешки.

— Мне от еды хуже. Раньше еще могла съесть две маленькие горсточки легкой пищи, а теперь и одну с трудом проглатываю. После того случая, как говорят в народе, я начала таять. И все же я благодарна Богу за все, даже за это испытание, потому что оно укрепило меня в вере.

Как уже говорилось, Мария приехала в Москву, чтобы облечься в ангельский чин. Ее духовник почему-то решил, что постригать девушку должен отец Даниил, о чем и просил батюшку письменно. Документы были в порядке, и отец игумен принял положительное решение. Начинался Великий пост, отец Даниил сказал, что совершит постриг на второй седмице.

Я спросила Марик», есть ли в Киргизии женские обители?

— Да, в Кара-Балте существует трудовой монастырь, где всего три монахини. Они пасут трех коров и этим и живут. Увы, с моим здоровьем ходить за скотиной немыслимо, поэтому речь идет о монастыре в миру. Конечно, это исключение из правил. У меня ведь открылось и онкологическое заболевание — лимфогранулематоз, так что трудиться в киновии мне уже не по силам.

Отец Даниил совершил постриг в день рождения Марии — 2 марта и нарек ее Мариам. К тому времени она уже перенесла инсульт и две клинические смерти.

Ровно через два года, в марте 2009-го и тоже в день рождения монахини Мариам, отец Даниил постриг ее в схиму, оставив прежнее имя. Ей тогда исполнилось тридцать три года.

Когда я получила фотографии, сделанные перед схимой, то была потрясена: такой изможденной мать Мариам не была даже перед постригом в мантию. Разве что больные анорексией могут так выглядеть. Отец Даниил потом сказал мне, что схимнический постриг второй раз спас ей жизнь.

Дорога в пустыне

Не скажу, что поездка на Иссык-Куль была моей давней мечтой, скорее, причудой, капризом, фантазией, такой же экзотической, как, скажем, желание увидеть Килиманджаро. Дело не в отдаленности объекта мечты, а в степени ее недостижимости. Не веря в реальность осуществления наших желаний, мы сами себя охлаждаем, но жизнь порой преподносит невероятные сюрпризы.

Так, в сентябре 2007 года меня неожиданно командировали в Алматы, откуда до Бишкека каких-то десять часов на автомобиле по живописной пустыне. В общем-то, на Иссык-Куль я рвалась не только в поисках красот и экзотических снимков. Уже давно христианский мир будоражит информация о том, что у северного берега Иссык-Куля находится затопленный армянский монастырь, где в серебряном ковчеге спрятаны мощи апостола Матфея. Там же в районе Светлого Мыса в XIX веке был открыт русский миссионерский монастырь, монахи которого были мученически казнены киргизами во время восстания 1916 года. Говорят, с тех пор там сохранились пещеры, в которых в советские годы прятались иноки-отшельники. И мне хотелось на все это взглянуть.

Я поехала не одна. В Алматы отец Александр благословил трем своим прихожанам составить мне компанию. Кроме меня в путь отправились: Сергей — водитель, которого я звала Капитаном, Сергей — «биолог» и певчая храма Рождества Христова Юлия.

В общем-то, я уже путешествовала по пустыне. В первый раз это было в Египте, когда мы совершали многочасовые переезды из Шарм-Эль-Шейха на Синай, а потом из Синая в Иерусалим. Иудейская пустыня каменистая и рыжая, ее горы напоминают караван верблюдов. А тут все по-другому: горы настолько выше Синайских, что и сравнивать смешно, вдоль дороги даже трава растет, кусты какие-то попадаются. Но в целом пустыня — это сотни километров потрескавшейся от солнца земли. Светло-синие хребты Тянь-Шаня сияли на краю горизонта, как гигантский алмазный венец. В Египте и верблюды совершенно другие: высокие, одногорбые, короткошерстные и очень светлые, почти белые. Азиатские «корабли пустыни» ниже ростом, двугорбые, коренастые, ярко-коричневые.

Сергей оказался первоклассным капитаном, мы мчались по трассе на всех парусах. Тем не менее, я успевала обозревать окружающий ландшафт и время от времени даже щелкала фотоаппаратом. Здесь впервые в жизни мне довелось увидеть мираж, но вначале я даже не поняла, что перед нами фата-моргана, воспетая многими поэтами и писателями. Капитан спросил меня:

— Видите впереди воду на дороге?

— Вижу, конечно.

Я давно заметила на горизонте мокрый асфальт.

— А вам не кажется странным, что мы никак не можем до нее доехать? — Да, действительно, я об этом уже думала. Когда же мы до нее доедем? Сергей усмехнулся:

— Никогда! Не догадываетесь, в чем тут дело?

Я пожала плечами.

— Да это же мираж! Атмосферный оптический обман. Представляете, как раньше путники шли по пустыне, изнемогая от жажды, и вдруг видели впереди озеро, и шли к нему в надежде напиться, умыться, отдохнуть в теин деревьев, а вместо этого их ждало горькое разочарование.

С одной стороны, я была в восторге, как-никак настоящий мираж созерцаю, с другой — какой-то он был невзрачный, всего лишь вода на асфальте. Однако нечего привередничать, и за это спасибо. Миражи ведь бывают разные: простые — как мокрый асфальт и сложные — в виде дворцов и озер.

Вторым событием дня стали мини-смерчи. Первым их заметил, конечно же, Капитан. Столб песка, будто сам собой подымался вверх и закручивался по спирали, точно струя воды. Я сфотографировала эти песочные фонтаны, но на фото они выглядят не столь впечатляюще, потому что сняты издалека. Увы, на остановки для фотосессий у нас не было времени. Впереди еще сотни километров пути, а нам хотелось засветло прибыть на Иссык-Куль, чтобы полюбоваться закатом.

Из песчинки в жемчужину

Я знала, что путь к горному озеру пролегает через Бишкек, где живет монахиня Мариам. Еще зимой ее приглашение казалось немыслимым и даже не обсуждалось, но вот через каких-то полгода я стою на киргизской земле и прячусь в тени от ослепительного солнца. На дворе сентябрь, но здесь езде знойно.

Мы договорились встретиться у автовокзала. Оказалось, что таковых в Бишкеке два — старый и новый. Мы приехали на старый, а мать Мариам ждала нас на новом. Никогда до сего часа я не сознавала, как велико значение сотовых телефонов, потому что все, у кого мы спрашивали дорогу, нас только запутывали, и лишь телефонная связь как волшебный клубок свела нас в нужном месте.

И вот мы с Мариам встретились в ее родном Бишкеке, как она пожелала еще зимой. Я представила ей своих спутников. Монахиня была в легком шелковом подряснике, который ловко облегал ее стройный стан. Я отметила, что выглядит она гораздо лучше, чем зимой. Мать Мариам будто прочитала мои мысли:

— Вы удивлены? Все мои знакомые удивляются тому, как я изменилась после пострига. Поправилась на десять килограммов, да и чувствую себя неплохо.

Конечно, она все равно была худой, но уже не такой прозрачной, как зимой.

Мариам стала зазывать нас к себе на обед, но мы не могли принять приглашение, потому что надо было спешить. До перевала Санташ, за которым начинается Прииссыккулье, еще несколько часов езды. И без того задержались на границе, так что доберемся только к ночи. Стали прощаться, пообещав Мариам, что обязательно заедем, когда будем возвращаться.

Дальнейший путь запомнился тем, что пейзажей такой красоты я не видела никогда и нигде, тем более ни на каких глянцевых фотографиях, ведь все живое в застывшем виде сильно теряет. Кстати, Тянь-Шань в переводе на русский означает «небесные горы». Мы проезжали мимо живописных оазисов и горных ущелий, миновали урочище Каркыра-Санташ, вдоль которого течет река Тюп с изумрудной водой. Горы меняли цвета и были то лиловые, то коричневые, то зеленые, а ближе к ночи черные. У дороги женщины в ярких национальных одеждах продавали хлебные лепешки и прочую снедь. Мне почему-то нравилось, что гужевой транспорт здесь до сих пор в чести: на пути постоянно встречались запряженные лошадьми и ослами повозки и верховые всадники. Мечети попадались буквально через каждые десять-двадцать километров, причем в архитектурном плане они были как близнецы. Видимо, строили их по одному проекту: невысокие, железобетонные, с остроконечными минаретами. Такое «типовое» выражение религиозности показалось чересчур уж прагматичным. Впрочем, путешественники скоры на критику, а на самом деле, возможно, все не так уж однозначно.

Рассказы о встречах на Иссык-Куле придется опустить. Они были опубликованы в моем журнале[44]. Мы сдержали слово и на обратном пути действительно заехали к Мариам. Она нас уже поджидала. Был накрыт обильный ужин, заварен крепкий чай. Мы с удовольствием умылись, поели, напились чаю. Особенно необходим был отдых нашему водителю.

Конечно, нам с Мариам хотелось поговорить подольше, но и этот час встречи — большой подарок. Мы обе разом вспомнили, что познакомились в храме Сретения Господня, ведь сретение — это встреча.

Тут наш Капитан иронично заметил:

— Ну как в кино: «Друга я никогда не забуду, если с ним подружился в Москве».

Все рассмеялись. Действительно, такие встречи только в кино и бывают. Со многими знакомыми мы годами не видимся, хоть и живем в одном городе, а с монахиней Мариам встречаюсь, третий раз за полгода, а ведь живем в разных государствах и, по сути, на разных концах земли.

Я спросила ее:

— Трудно здесь, наверное, православному человеку, когда вокруг в основном иноверцы? Встречаются случаи агрессии к Вам как православной?

Она пожала плечами:

— Люди здесь, как и везде, разные. Одни очень дружелюбны и с уважением относятся к моему сану, но есть и такие, кто насмешничает, даже ругается в спину. Этих мне особенно жаль.

Тут Сергей-капитан рассказал историю, которая произошла у них на приходе:

— У нас в Алматы храм в честь мучеников Адриана и Наталии. При нем община, которую окормляет отец Сергий Пономарев, наш настоятель. У нас свои иконописцы, резчики по камню, хор отличный и все такое. Сам я тоже в этой общине тружусь. Наш батюшка — человек образованный и весьма искусный в богословской полемике, но главное, он — пастырь милостью Божией, поэтому люди к нему тянутся и очень уважают, хотя ему всего лет сорок. По профессии отец Сергий — музыкант, руководил раньше рок-труппой и был обычным современным шалопаем. Господь говорит в Евангелии, что Сам избирает Себе верных чад: «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал»[45]. Так и наш отец Сергий в какой-то момент услышал призыв Божий и откликнулся на него. Более того, он привел за собой и друзей-музыкантов. Поначалу они, конечно, насмехались над ним. Бывало, приедут ко храму и кричат: «Серега, есть возможность за ночь хорошо забашлять, поехали с нами! Отыграем концерт, погуляем…» Он только посмеивался, ходил к ним, беседовал. Теперь почти все его друзья поют у нас на клиросе, и как поют! У нас над папертью даже крест в виде лиры… Но я не об этом хотел рассказать. Однажды к отцу Сергию пришел сын муллы, который окончил медресе. Парень сказал, что изучил законы ислама, а также ознакомился с восточными религиями, но пока не разобрался, где Истина, а для него это вопрос вопросов. Тогда батюшка сказал: «Оставайся, поживи несколько дней в нашей общине, посмотри своими глазами на приходскую жизнь, а когда у меня будет свободное время, будем пить чай и разговоры разговаривать». Ну, он остался и несколько дней буквально по пятам ходил за отцом Сергием, они постоянно дискутировали. Как-никак парень был сыном муллы, да еще в медресе изучал богословие — непростой был собеседник. Но и наш батюшка не лыком шит, да и в общине жизнь кипит. Живем интересно, дел невпроворот, все желаем послужить Богу на ниве Христовой. В общем, проняло нашего гостя. Он ушел от нас в смятении. Пришел буквально на следующий день и говорит: «Я понял, что нет истины выше православия, нет бога выше Христа. Прошу вас окрестить меня». Отец Сергий ответил: «Не спеши, проверь себя. Это слишком важное для тебя решение, потому что ты вступишь в конфликт со своей семьей и даже со своим народом. А это уже — подвиг исповедничества, он не каждому по плечу. Даю тебе три дня на раздумье». Через три дня сын муллы принял святое крещение. Вот такой у нас батюшка!

«И в Израиле не нашел Я такой веры»[46], — сказал Господь апостолам в Капернауме, когда исцелил слугу сотника. Христос тогда удивился, что среди иноверцев встретил человека столь сильной веры. Вот и мне показалось, что христиане Алматы очень сплоченны и деятельны, мы в России куда пассивней в проявлении своих религиозных чувств. Видимо, здесь действует тот же закон, что и в природе: лишь под давлением из песчинки вырастает жемчужина.

С тех пор я не виделась со схимонахиней Мариам. Изредка мы перезваниваемся и обмениваемся смс-сообщениями. Но не теряем надежды увидеться, помним, что познакомились в храме Сретения Господня.

Алматинский Утешитель

В Алматы я прилетела 3 сентября 2007 года, накануне дня памяти митрополита Иосифа (Чернова). Утром 4 сентября знакомый священник привез меня на старое кладбище, расположенное в центре города. У могилы святителя состоялся молебен, который совершали десять священнослужителей. Им помогали певчие Вознесенского кафедрального собора. Богомольцев тоже собралось изрядно, и все были с букетами. Могила святителя тоже утопала в цветах: надгробный крест украсили чудесной бело-розовой гирляндой из гвоздик и астр, а портрет владыки заключили в «богатую» раму из белых благоухающих роз, из-за чего казалось, будто владыка смотрит на нас прямо из Царства Небесного.

На плите из розового мрамора высечено изречение самого митрополита Иосифа: «Христианство имеет особые свойства». Вспомнились и другие его слова: «Если бы люди знали, как они прекрасны — каждый в своей индиви-дуальности». Много раз в различных ситуациях эта фраза становилась палочкой-выручалочкой, утишая мои эмоции во время спора, как вовре-мя поданный стакан прохладной воды.

Могила митрополита Иосифа находится рядом с первоначальным захоронением святителя Николая (Могилевского), недавно прославленного в лике святых XX века. Сейчас его мощи перенесены в Никольский собор. Алматинцы не сомневаются, что со временем там же будет почивать и владыка Иосиф. Говорят, возле его могилы даже в будние дни всегда есть люди. Как при жизни он был утешителем, так и после смерти продолжает всем помогать.

Я спросила отца Александра Осокина, нынешнего Карагандинского епископа Севастиана, есть ли в Алматы священники, лично знавшие владыку Иосифа?

— Конечно, — ответил он. — Например, отец Валерий Захаров, настоятель Никольского храма, того самого, где когда-то служил владыка.

Рассказы протоиерея Валерия Захарова

Уже на другой день мы встретились с отцом Валерием в Свято-Никольском храме. Его рассказы о святителе привожу почти без изменений.

— К владыке Иосифу, — начал рассказывать отец Валерий, — ездило очень много людей духовного звания, в том числе епископы. Они считали за счастье встретиться с ним, испросить его совета и благословения. Совершенно не случайно, что из 60 архиереев того времени митрополит Иосиф стал одним из претендентов на патриарший престол. Но он, как и преподобный Сергий Радонежский, отказался от высокой чести возглавить Русскую Церковь. Со свойственным ему христианским юмором он обосновывал свою позицию, ссылаясь на то, что «в академиях не учился».

Калитка возле дома владыки никогда не закрывалась, к нему можно было прийти в любое время суток, даже ночью. Он всегда находил возможность принять человека — я говорю пока лишь о духовенстве. Прямо с вокзала или аэродрома священники отправлялись в дом владыки, подходили к заветной калиточке, нажимали кнопку звонка, и перед ними представал сам высокопреосвященнейший митрополит.

У владыки Иосифа не было секретаря, он сам выходил к гостю, вел его в дом, сам стелил простыни на диване, накрывал на стол, кормил и оставлял отдыхать. «А завтра утром мы решим с вами все проблемы», — говорил он по-отечески.

Думаю, что очень часто владыка прозревал вопросы, с которыми к нему приезжал тот или иной священник, и делал все возможное, чтобы вселить в сердце гостя мир и покой. Так же гостеприимно и любезно он принимал мирян, никого не отпуская без утешения и доброго напутствия. Люди стремились встретиться с архипастырем, чтобы услышать спасительное назидание, получить совет или благословение. Что касается советов, то владыка не всегда говорил ясно и прямо. Впрочем, это свойственно всем одаренным благодатию личностям. Он высказывался как бы прикровенно, иногда приточно, однако, если человек задумывался об услышанном, то открывал в словах владыки важные для себя истины.

Иногда к нему приезжали люди высокого ранга: профессора, академики, директора предприятий. Все они надеялись услышать и увидеть нечто необыкновенное, а перед ними представал обычный пожилой человек, который мирно беседовал с ними, поил чаем. Выходя от него, они порой были разочарованы: «Ничего особенного мы не услышали». Но проходило какое-то время и люди понимали, что в простых словах, сказанных владыкой, таился глубочайший смысл.

Кому из вас подойдет моя ряса?

Я могу свидетельствовать о прозорливости владыки и даже привести примеры из личного опыта. Например, однажды во время учебы в семинарии, я гостил у владыки на рождественских каникулах. К нему обычно приезжало много студентов со всех концов Советского Союза. Нас тогда собралось человек семь-восемь. Размещались на диванах, раскладушках, на полу — где придется, и были очень рады этому, ведь пожить в доме такого архиерея было огромным счастьем. Владыка нас вкусно кормил, духовно наставлял, помогал, чем мог. И вот однажды за завтраком он обратился к Петру — будущему отцу Макарию:

— Петя, мне сегодня сои был. Я должен подарить тебе рясу. Сразу после завтрака мы с тобой пойдем в ризницу.

Далее шла беседа о совершенно посторонних вещах, но Петя уже сидел как именинник — в радостном предвкушении. Еще бы! Каждый из нас хоть и рад был за товарища, но все же несколько сожалел о самом себе: «Повезло же Петьке, ну почему именно он приснился владыке!»

Закончился завтрак, мы подошли к заветному шкафу, где хранились рясы. Владыка взял одну из них и приложил к Петиной спине. Увы, Петр был гораздо выше архиерея, и ряса оказалась коротка.

— Что ж, Петя, придется тебе другую рясу сшить, раз уж приснилось, но эта не для тебя. А давайте посмотрим, кому из вас подойдет моя ряса.

Он приложил ее к одному, к другому, к третьему и, наконец, к моей спине. Мне одному она пришлась по росту.

— Вот тебе ряса! — сказал владыка.

А я был всего лишь студентом, еще и речи не было о рукоположении. Тем не менее, именно меня первым рукоположили в священный сан. Кто-то может сказать, что это простое совпадение, но я вижу в этом знак особой духовной чуткости владыки.

Благословение «дедушки»

Когда меня призвали в армию, то накануне отъезда я пришел проститься с митрополитом. Он благословил меня и сказал:

— Ни о чем не беспокойся, все будет хорошо. Покров Царицы Небесной будет над тобой.

И, действительно, меня миновали невзгоды, хотя армия есть армия, было трудно, особенно вначале. Но благословение и напутствие духовного отца хранило меня. Во-первых, я попал в учебку и первые месяцы службы находился среди равных себе, то есть солдат одного со мною призыва, поэтому у нас не было «дедовщины». После учебки нас должны были направить в разные части для продолжения службы, я даже предполагал, куда меня распределят. И вот однажды, когда я дневалил в казарме, пришли мои товарищи и сообщили, что мне присвоено звание ефрейтора. На другой день меня вызвал командир и сказал: «Есть распоряжение оставить тебя здесь командиром отделения».

И все-таки меня ожидало испытание. Я служил в 1970 году — в год 100-летия со дня рождения Ленина. Правительство приняло решение о поголовной комсомолизации молодежи, а уж в армии тем более не могло быть некомсомольцев. Что делать? Отказаться писать заявление о приеме в комсомол значило подвести весь взвод и, в первую очередь, моих командиров. И звание мне как раз присвоили.

Я служил на Байконуре, где вся почта перлюстрировалась, поэтому мы с владыкой прибегали к конспирации. Я писал ему как «дедушке», и он подписывался «твой дед». Конечно, по содержанию наших писем начальство легко вычислило, что это был за «дедушка». Как выяснилось позднее, командование прекрасно знало, кто мне пишет. Когда встал вопрос о комсомоле, меня вызвал майор.

— Я тебя прекрасно понимаю, — сказал он, — но порядок есть порядок. Давай поступим так: мы в списках проведем тебя как комсомольца, а на деле ты останешься беспартийным.

Разве не чудо? Помню, я демобилизовался в звании старшего сержанта, пришел в военкомат и подал для регистрации военный билет, гае в определенной графе было сказано, что я беспартийный. Человек, принимавший мои документы, был потрясен: «Такого не может быть!» Но как сказал владыка, так и вышло: Покров Царицы Небесной меня защищал.

Подобных историй было много. Например, моя свадьба. Среди приглашенных гостей был мой приятель Миша (ныне отец Михаил). Он был наш, карагандинец, и тоже часто приезжал к митрополиту. И вот сразу же после свадьбы Миша позвонил владыке, чтобы рассказать, как прошло застолье, сколько было гостей, кто какие тосты говорил.

— А я Валерке пожелал, чтобы у него была дюжина детей, — сообщил Миша.

— С него и полдюжины хватит, — ответил владыка.

Так и получилось: у нас с матушкой шестеро детей, хотя мы никаких планов на сей счет не строили. Все эти случаи свидетельствуют о прозорливости владыки. Одно то, что я встретил его на жизненном пути великая милость Божия, и я не знаю, как благодарить Бога за это. Если бы не эта встреча, неизвестно, как бы сложилась моя судьба.

Если не все священники священные

Я — коренной алматинец. Мама водила меня в церковь, когда я был еще ребенком. Хорошо помню, как в детстве нас, детей, на службах в Никольском храме пускали стоять прямо на амвоне, сбоку, там, гае сегодня располагается клирос. В городе тогда действовало всего три церкви, и на службах было очень тесно, а в Никольской церкви особенно: невозможно было руки поднять, чтобы перекреститься. Люди очень любили владыку Иосифа и его службы, поэтому съезжались отовсюду. Скажу по секрету: митрополит не обладал музыкальным слухом, и нашему регенту было непросто настроить хор под тональность владыки, но службы все равно были замечательные. Одни его проповеди чего стоили! Его называли «алматинским Златоустом».

Сегодня, когда мы читаем эти проповеди, нам кажется, что ничего особенного в них нет. Но одно дело читать на бумаге и другое — быть очевидцем живого слова. Главное, как владыка говорил — его переживание в момент речи. Он всегда тщательно готовился к каждой проповеди, хотя мог сказать и экспромтом. Владыка Иосиф говорил, что ему необходимо пережить то, о чем он будет рассказывать, пропустить слова святых отцов через себя, иначе получается мертво.

Я еще мальчишкой ходил в Никольскую церковь, а лет с тринадцати, как и все подростки, начал задумываться о своей дальнейшей судьбе. В этом возрасте дети максималисты, им горы нипочем, они желают идти напролом навстречу своему счастью. У меня накопилось много вопросов, и хотелось найти того, кто мог бы на них ответить. В храме у нас был прихожанин Степан Палыч, к которому я стал обращаться за советами. Однажды он мне сказал:

— Знаешь что, сходи-ка ты к владыке, и как он тебе благословит, так и поступай.

Так я попал к митрополиту, будучи тринадцати лет отроду. Мы пришли вместе со Степаном Палычем, и я ужасно волновался, пока мы шагали вдоль деревянного заборчика. Владыка встретил нас тепло, благословил, и я сразу же успокоился, стал задавать ему вопросы. Тогда же мы с ним договорились, что я буду приходить один раз в месяц. И я действительно приходил каждый месяц — за послушание, — невзирая на то, были у меня вопросы или не были.

Встреча с владыкой Иосифам помогла мне найти ответ на очень важный вопрос. То, что Бог есть, я не сомневался, это еще мама сумела вложить в мое сердце. Меня мучило другое, а именно то, что священники бывают не совсем священные. Да и в школе нам рассказывали, как попы обманывают народ, чтобы набить себе карман. Были на слуху кой-какие негативные примеры из нашей действительности, поэтому я относился к священникам с некоторой настороженностью. Зато когда я встретил владыку Иосифа, то понял: именно таким должен быть настоящий священнослужитель. Причем тогда я еще не знал о трагических эпизодах его жизни, о том, что он двадцать лет провел в лагерях и тюрьмах. Об этом я узнал лет в семнадцать, когда владыка нам стал понемногу рассказывать о себе.

Студенты, известно, народ ушлый. Мы решили спрятать под столом магнитофон, чтобы записывать рассказы владыки. Вскладчину купили небольшой кассетник за 180 рублей, еще клавишный, и стали его включать во время наших посиделок. Кстати, то, что опубликовано в книге «Свет радости в мире печали», взято с тех самых магнитных пленок. Сейчас жалею, что мы мало записали.

В общем, мы познакомились с владыкой Иосифом, и я принял решение стать священником. Правда, владыка меня испытывал. Он сказал:

— Наверное, тебе не стоит сейчас поступать в семинарию, пойди, поучись сначала в светском институте. Может, у тебя есть склонность к юриспруденции?

Вероятно, он хотел проверить, как я буду реагировать, насколько душа полна рвения к учебе в духовной школе. Владыка посылал меня учиться не то в Томск, не то в Новосибирск, и только за месяц до экзаменов в семинарии сказал, чтобы я ехал в Троице-Сергиеву лавру.

Еще была история с рукоположением. Мне хотелось, чтобы меня рукополагал сам митрополит Иосиф, однако в то время я был иподиаконом у владыки Питирима Волоколамского, который очень тепло относился к казахстанцам, особенно к алматинцам, так как любил нашего святителя. Помню, я попросил владыку Иосифа рукоположить меня в Алма-Ате, но он ответил:

— Нет, пусть владыка Питирим рукополагает, потом мне будет легче тебя устроить.

В те годы существовал институт уполномоченных, который создавал трудности в церковной жизни. Помню, владыка Иосиф мне писал: «Пожалуйста, по возможности ускорь свое рукоположение, так как у меня освободилось место в Каскелене, поедешь туда настоятелем».

Меня рукоположили 27 июля 1975 года, а 8 августа, в канун праздника памяти великомученика Пантелеймона, я прибыл в Алма-Ату. Был уверен, что начну служить в Каскелене, но владыка сказал:

— Пока сиди дома и никому не показывайся. Придешь в собор на Преображение, скажешь свою первую проповедь.

Я был очень взволнован этим благословением. На праздник Преображения Господня сослужил владыке Иосифу и произнес первую в жизни проповедь. После службы владыка позвал меня к себе и сказал:

— Скорее всего, ты не поедешь в Каскелен. Как смотришь на то, чтобы остаться в Никольском соборе?

— Как благословите, владыко, — ответил я, поскольку ко всему был готов.

Так, по благословению владыки я попал в Никольский собор, в котором служу по сей день — уже тридцать два года.

Молился и был услышан

Три с половиной года митрополит Иосиф ежедневно служил в Никольском храме Божественную литургию. И каждый день проповедовал. Это был настоящий духовный подвиг. При этом архиерей был совершенно один — ни повара, ни келейника, он все делал сам: еду готовил, стирал, сторожил храм.

Владыка никогда не вкушал мяса, только рыбу — он же монах. И вот шофер принес ему как-то рыбу, и владыка принялся ее чистить. Стоял в застиранном халате поверх подрясника, весь в чешуе, с ножом в руках. А в это время к нему пришла делегация ропотников, которые заявили:

— Владыка, уезжай из Алма-Аты!

И тут он возмутился:

— Вы мне, архиерею, указываете, где служить! Вон отсюда!

Представьте картину: стоит владыка в рабочем халате, забрызганном рыбьей требухой, с грязным ножом в руках, и возмущается, потому что лопнуло терпение. Его вид испугал непрошеных гостей, они попятились назад и бросились врассыпную.

Комично вышло, владыка потом часто смеялся, рассказывая об этом. А те люди, которые поначалу хотели его выжить, впоследствии полюбили своего архипастыря и приходили к нему с цветами, чтобы выразить благодарность. Вообще я не знаю ни одного человека в Алма-Ате, не любившего митрополита Иосифа. Это удивительно, ведь у любого человека есть тайные или явные враги, а у него не было, потому что он каждого старался утешить или помочь. Уполномоченный, бывало, говорил:

— Иван Михалыч[47], надо убрать такого-то отца с настоятельства. Что это он храм большой выстроил, да еще постоянно его украшает! Может, его повысить и перевести в другое место, например, в кафедральный собор под ваше личное руководство…

Как быть в таких случаях, чтобы сохранить священника, защитить его от «опеки» властей? Очень часто в сложных ситуациях митр. Иосиф прибегал к помощи праведного Симеона Верхотурского, которого очень почитал. «Он сам мужичок и мужичкам помогает», — любил повторять владыка. В трудных случаях владыка писал записочки со своими просьбами и клал их за икону святого Симеона, затем читал акафист, клал поклонники, и вскоре вопрос «сам собой» решался.

В 1973 году была сильная жара, которая могла повлечь бедствие: при сильном зное в горах происходит интенсивное таяние льда и возникает угроза селевой стихии. Миллионы кубометров влаги скопилось у плотины, которая могла в любой момент рухнуть, и тогда вода с гигантской скоростью понеслась бы по ущелью, сметая все на своем пути, обрушилась бы на город. Подобное бедствие произошло в 1921 году, до сих пор в ущелье видны следы той катастрофы. И вот опять над Алма-Атой висела угроза стихийного бедствия.

Всерьез обеспокоенное городское начальство прислало к владыке Иосифу уполномоченного Вохменина. Он сказал:

— У нас создалась критическая ситуация, вы уж там походатайствуйте.

Статус не позволял Вохменину прямо сказать, чтобы владыка помолился Богу и попросил Его о помощи.

Владыка Иосиф слезно молился, чтобы Господь отвел наказание от людей, погрязших в пороках, ибо — «не ведают; что творят». Еще он обращался с молитвенной просьбой к святителю Николаю. И был услышан.

К нему тогда даже генералы приезжали, спрашивали, будет ли разрушен город? Он их заверил:

— Беды не будет. Николай Угодник поведал мне это. Хотите, я по радио выступлю и скажу людям слова утешения?

Городское начальство укрепилось духом, были приняты срочные меры и беды не случилось.

Позже в одной из проповедей владыка говорил: «Мы, алматинцы, живем у подножия Тянь-Шаньских гор. С одной стороны, мы счастливы тем, что красота этих гор радует глаз человека, но с другой — горы таят опасность землетрясений и селевых потоков. И все же Алма-Ата никогда не будет разрушена землетрясением, потому что у нас есть замечательные молитвенники в лице митрополита Алма-Атинского Николая и Карагандинского старца — схиархимандрита Севастиана…»

— И святителя Иосифа, — мысленно добавляли православные.

Дорожные разговоры

Аксайская мужская пустынь во имя мучеников Серафима и Феогноста располагается на горе Кызыл-Жар — Красный Яр в переводе на русский. Это у подножия Тянь-Шаня, недалеко от Алматы. В 2007 году тут подвизались всего три монаха: настоятель обители иеромонах Трифон и два послушника.

Когда я собралась в скит, мне дали замечательных провожатых из числа прихожан Рождественской церкви — супругов Сергея и Галину Перышкиных. Мои новые знакомые оказались людьми общительными, между нами сразу же начались непринужденные дорожные разговоры.

Сергей знает здешние горы с юности, по пути он обращал мое внимание на разные достопримечательности и рассказывал разные истории. По его словам, горы не терпят панибратства и расслабленности. Однажды в горах он увидел трактор, зависший на краю пропасти. Машина едва держалась на дороге, завалившись набок и зацепившись крышей кабины за какую-то трубу. Тракторист стоял рядом и громко ругался, мол, как же он теперь без стекол будет работать и где теперь их взять. Чудом, избежав смерти, он переживал лишь за разбитое лобовое стекло. Сергей тогда просто оторопел.

— Больше всего меня поразило его отношение к случившемуся, — смеялся он, рассказывая про этот случай. — Мужик, можно сказать, «случайно» остался жив, но не прыгал от радости, не благодарил Бога, а еще и возмущался. Все же человек — ужасно неблагодарная тварь.

Когда мы проезжали мимо фермерского хозяйства, Сергей сказал, что знает его владельца.

— Живет тут один мужик Володя Синявский — из казаков. Пожилой, но крепкий еще. Сначала он на пасеке работал, а потом скотину развел: лошадей табунок — штук тридцать, да коров десяток. Все дачники стали к нему за молоком ходить. И все бы ничего, но в 1986 году у нас вышло постановление правительства о том, что нельзя держать много скота, максимум две-три лошади, одного верблюда и корову. Ну и варианты были: например, вместо верблюда еще одну лошадь можно было иметь, или десять баранов вместо одной лошади. Началось повальное раскулачивание, как в старое время. Ездили специальные отряды, отбирали у людей скот.

— Что, и денег не платили за него?!

— Да платили… по госцене — гроши. А Синявский всех перехитрил: отогнал свой табун вниз, там у него есть сад. Сыщики искали табун в горах, на пастбищах, а в сад никто не догадался заглянуть. Месяца через два эта «скотская» кампания закончилась. У нас ведь часто так: объявят о какой-то инициативе, раструбят на всю страну, а потом вдруг оказывается, что это дурь была.

— Зачем Синявскому столько лошадей? — задала я «городской», то есть неумный с крестьянской точки зрения вопрос.

Сергей и Галина почти хором объяснили:

— Люди этим живут! Скот ведь с умом надо держать. Ну, например, имеешь ты две-три головы — хлопот много, а дохода — ноль. А если стадо все время обновляется, если с десяти коров получаешь пять-шесть телят, то появляется выгода…

Жена Сергея тоже рассказала нам одну «веселую» историю.

— Моя знакомая, начитавшись книг о подвижниках благочестия, решила им подражать. Особенно сильное впечатление на нее произвело то, что некоторые монахи мужественно терпели скорби ради Христа и даже просили Бога послать им какую-нибудь болезнь для стяжания добродетелей — терпения и смирения. А моя красавица на здоровье не жаловалась, поэтому плохо себе представляла, как болеют по-настоящему. Стала она думать, какую болезнь смогла бы потерпеть для спасения своей души. Перебирала разные недуги и почти все отвергала: то слишком опасно, то больно, а то, вообще, не эстетично. Наконец выбрала болезнь «по сердцу» — аллергию. «Вот эту немощь я бы потерпела», — решила она и стала молиться и просить у Бога «сугубое испытание».

Со временем эта блажь у нее прошла, и она забыла о своей просьбе. Но через какое-то время у нее действительно появились признаки аллергии. Заболевание стало развиваться и оказалось ужасно изнурительным. Вскоре женщина начала роптать, восклицая: «Все! Не могу больше! Не могу!» Тут она и вспомнила про свои обеты, как просила у Бога именно эту болезнь. Она действительно смирилась, так как поняла, что несет этот крест во искупление своих же грехов — безответственности и легкомыслия.

— Подражание святым — дело само по себе хорошее, — заключил Сергей, — но ей бы с батюшкой посоветоваться, благословиться. Любое дело необходимо начинать с благословения духовника. Наверное, о таких «ревнителях» и говорят: заставь дурака Богу молиться, он и лоб разобьет.

До подножия горы мы ехали на машине. Из окна я заметила какое-то непонятное и странное сооружение в виде крепости. Сергей сказал, что это один чудак всю жизнь строит замок. Строение походило на военное укрепление горцев: глухая стена с редкими бойницами вместо окон прилепилась к горе прямо над речкой, наподобие гигантского птичьего гнезда. В архитектуре полнейшее отсутствие декора — ни башенки, ни зубчика. Вероятно, некто, начитавшись рыцарских романов, хотел что-то там воплотить, только идея оказалась безжизненной. Результат говорил сам за себя.

Кривая стена нелепого замка напомнила мне давнюю заметку в журнале «Вокруг света» о том, как 92-летняя англичанка Дороти Лоиглей была вписана в книгу рекордов Гиннесса. Ровно восемьдесят лет — с двенадцати до девяносто двух — она вела дневник, куда с истинно британской пунктуальностью каждый день вносила новую запись. Англичанка исписала километры бумаги, беда лишь в том, что кроме рекордного объема дневник не имеет никаких достоинств — ни исторических, ни литературных. В дневнике нет ни личных переживаний, ни мыслей, ни интересных наблюдений, а только бессмысленное перечисление ежедневных бытовых дел. Конечно, смешно, что посмертная заметка в десять строк затмила многотомный «подвиг» самой Дороти. Точно так же журналистские статьи про алматинского чудака интересней того, что он создает. И Дороти, и строитель нелепого замка суть живые иллюстрации к легенде о Сизифе, а также подтверждение тому, что мифы — это сверхреальность.

Оставив машину у подножия горы» мы начали подниматься по тропинке, проложенной вдоль ущелья. Сергей как опытный «горыныч» предупредил нас, чтобы шли медленно, поскольку у современных горожан слабые мышцы и нетренированное сердце. И точно, вскоре началась одышка. Это неудобство с лихвой компенсировала окружающая красота. Перед нами воочию предстала по-настоящему высокая поэзия. Автор, которой никогда и никем не был превзойден. Я с упоением щелкала затвором фотоаппарата и вскоре отметила, что вполне адаптировалась в новых условиях: дыхание выровнялось, идти стало легче. Наш проводник, соответствуя своей фамилии, перепрыгивал с камня на камень как перышко. Будучи худощав от природы, он двигался быстро и легко, подбадривая нас шутками и веселыми байками.

Минут через сорок подошли к так называемым «ступеням» — это второй этап восхождения. Перед подъемом передохнули на удобной скамейке, сделанной монахами из подручных материалов. На протяжении пути к монастырю руками иноков сооружены многочисленные приспособления, облегчающие путникам подъем: перила в опасных местах, скамейки для отдыха, лесенки, а возле родников обязательно имелись кружки. Широкие ступени на опасном участке подъема тоже сделали монахи. В сухую погоду здесь еще можно идти, зато после дождя скользко, как на ледяной катушке. Сергей рассказал, как год назад встретил здесь старушку с большущим рюкзаком на спине.

— Я предложил ей помощь, но она отказалась, мол, я должна сама нести свою ношу. Посетовала только, что только ноги уже не сгибаются в коленях. Я тогда не слишком настаивал: не хочет бабушка с рюкзаком расставаться — ее дело. Но с тех пор дойдя до лестницы, вспоминаю о ней. Пробую, как она, идти вверх, не сгибая коленей, и быстро изнемогаю. Понял теперь, какая это мука, и сколько ей нужно было воли для восхождения. Я сто метров прошел и выдохся, а она все время так шла. Вот они незримые подвижники, которым и в голову не приходит что-то мнить о себе.

Узнав, что я недавно вернулась с Иссык-Куля, Галина оживилась:

— Да, у отца Виктора Журавлева в Ананьеве, — это на Иссык-Куле, — такая благодать! Когда мы молились на могилке святого Ираклия, батюшка благословил меня петь во время акафиста. А я об этом давно мечтала. Отцу Виктору понравилось, как мы с Татьяной пели, и другие люди тоже были довольны, хвалили нас. Отец Виктор сказал: «Придется вам жить до воскресенья и литургию нам спеть». Мы и остались. В воскресенье после литургии стали домой собираться, а батюшка не хотел, чтобы мы уезжали, и поставил свечку перед иконой Ильи Пророка. Зарядил сильный дождь, и мы задержались в Ананьеве. День льет, другой льет. Тут мы взмолились: «Что же делать, ведь нам на работу надо!» Отец Виктор вздохнул: «Ну, надо так надо». Пошел и убрал свечу. Сразу же вышло солнце и быстро высушило дорогу. Мы уезжали потрясенные. Вот что значит молитва и вера настоящие!

Так, за разговорами не заметили, как дошли до Аксайского скита. После посещения Иссык-Куля побывать на этом святом месте было совершенно необходимо, а почему, будет понятно из истории монастыря.

История Аксайского скита

Трагедия в Семиречье

В начале прошлого века на среднеазиатской территории Российской империи было всего три монастыря. Свято-Троицкий Иссык-Кульский мужской монастырь стал первой православной обителью в Средней Азии. Монастырь находился на живописном берегу высокогорного озера Иссык-Куль и был окружен сказочным пейзажем. Подвизаться тут было непросто, потому что местные жители не были христианами, а для миссионерской деятельности необходимы образованные монахи, коих в Туркестане не было. Никто не хотел ехать в этот полудикий край, хотя преосвященный Александр (Кульчицкий) не раз обращался в Синод с просьбой об увеличении числа братин. Наконец эти просьбы были услышаны: в 1886–1894 годы сюда приехали иноки с Кубани, Валаама и Глинской пустыни, которые принесли, кроме строгого устава, дух высокого подвижничества.

Монахи Серафим и Феогност были выходцами из Рождество-Богородицкой Глинской пустыни Курской епархии. Отец Серафим (Богословский) обладал иконописным и певческим талантами, а отец Феогност (его фамилия неизвестна) — административными и организаторскими. Вместе с ними в монастырь приехали монахи Пахомий и Ираклий.

Достоверно известно, что в 1912 году отец Серафим был переведен в город Верный (ныне Алматы), где был рукоположен в священный сан. Монахи Феогност, Ираклий и Пахомий оставались в Иссык-Кульском монастыре до 1916 года. Летом этого года в Семиречье вспыхнуло восстание киргизов, которые с крайней жестокостью уничтожали русское население. Напали даже на мирных монахов Свято-Троицкого монастыря. Чудом оставшийся в живых отец Ираклий стал единственным свидетелем тех страшных событий. Вот что он рассказал:

«В монастырь приехали киргизы и стали требовать ценности. Монахи сказали, что у них ничего нет. Киргизы покричали, пошумели и велели к определенному дню приготовить «выкуп», пригрозили расправой в случае отказа. Тогда часть монахов, в числе которых были отцы Феогност и Пахомий, ушли из монастыря — в горы и ближайшие селения. Отец Ираклий вместе с другими монахами преклонного возраста остались.

— Мы уже старые и никому не нужны. Пусть будет, как Богу угодно, — решили они.

В назначенный день оставшиеся старцы закрылись в монастыре и начали службу. Все исповедались и причастились. Киргизы приехали утром, стали стучать в двери саблями. Монахи не открывали. На меня страх напал, видимо, не время еще умирать, не готовый я был. Побежал на колокольню, стал искать, где спрятаться. Метался, метался и подлез под тес, под лист железа. Киргизы выбили двери, зашли в монастырь и стали требовать драгоценности. Иконы побили, забрали церковную утварь, чаши, подносы, кресты. Потом во дворе началась казнь. Я лежал под крышей, и мне все было видно. Было очень жарко, я чуть не сгорел, железо накалилось, хотелось пить, но пришлось терпеть. Смотрел, как монахам саблями отрубали носы, уши, руки, ноги. Сделают человека как самовар. Он кровью исходит… Потом одного старца повесили за ноги вниз головой и начали снимать с него кожу. Сняли кожу и дали ему в рот, кричат: «Держи!» Он висит вниз головой, держит кожу. Вижу, появились люди из селений и ушедшие монахи стали подходить. Тогда я стал вываливаться из своего убежища. Упал на пол колокольни, а у меня ни руки, ни ноги не работают. Пить хочу. Я катался по полу, чтобы хоть немного отойти. Потом стал спускаться вниз, не шел, а катился. Братья меня увидели, напоили водой.

— Ты живой? — спрашивают.

— Живой, — отвечаю.

— Как же ты спасся?

— Да вот, я на колокольне был.

Плачем все. К утру все раненые поумирали. Похоронили их в общей могиле».

После этого события отцы Ираклий, Феогност и Пахомий ушли в город Верный. Свято-Троицкий Иссык-Кульский монастырь был закрыт коммунарами в 1919 году.

Память святых мучеников Серафима и Феогноста

В Верном монахи сначала подвизались в скиту на Медео, или, как тогда говорили, на Мохнатой горе. Они построили деревянные келии, установили поклонный крест, вырыли пещерный храм во имя прп. Серафима Саровского. Вокруг разбили цветник, так что территория скита была как райский уголок. Через какое-то время братия передали свой скит женской обители, поскольку несколько сестер тоже захотели подвизаться в горах.

Отцы решили найти более уединенное место. До наших дней дожила монахиня Магдалина (Халина)[48], рассказавшая о том, как выбирали место для будущей обители:

«Как-то утром сели на лошадок и поехали в Аксайское ущелье искать место для нового скита. Вчетвером поехали: отец Серафим, Виктор-странник, Александра Нагибина и я. Отец Серафим сказал, что место Господь укажет. К вечеру притомившись, остановились у подножия Кызыл-Жарской горы, близ пасеки. Наловили рыбы в Аксайке, перекусили и думаем, куда завтра идти. Вдруг Виктор говорит:

— Серафим, Серафим, гляди-ка! — и показывает вправо на гору. — Видишь, огонь Божий сияет. Пойдем, поднимемся, посмотрим.

— Да, вижу свет на горе, — ответил отец Серафим.

Мы с Александрой, как ни смотрели, ничего не видели. Темнота кругом, да и только. Три дня пробыли мы у подножия горы, и каждое утро отец Серафим с Виктором ходили осматривать место, откуда с наступлением сумерек исходило это неземное сияние. По возвращении они говорили:

— Какое дивное это место! Как там радостно! Какая там святость, красота и какая благодать!»

На этом Богом указанном месте монахи Серафим, Феогност, Ираклий построили новый скит. Поставили келии на расстоянии ста метров друг от друга, вырыли три пещеры. В одной хранили продукты, в двух других молились. Литургию совершали в большой деревянной келии.

Отец Серафим был духовником скита. В миру его звали Александром. Еще когда он был гимназистом и жил в городе Глухове, его матери было открыто, что ее сын примет мученическую кончину. Она увидела это как видение, когда Саша играл на баяне, а она слушала. Мать заплакала и не утаила от сына данное откровение. Слова матери запали в душу мальчику, и он решил: «Если кончина моя будет мученической, чего искать мне в миру?» Достигнув подходящего возраста, он удалился в Глинскую пустынь.

Отец Серафим учил своих духовных чад быть кроткими. Мать Магдалина вспоминала: «Я молодая, красивая была, и коса у меня была дивная. Он заметил, что я собой любуюсь, взял ножницы и отрезал мне косу. Сначала я поскорбела немного, а потом поняла, почему он так сделал, и успокоилась».

В 1918 году в монастырь на Медео пришли красноармейцы с винтовками и просто так расстреляли двух монахинь. А в августе 1921 года безбожники пришли в мужской скит и застрелили безоружных монахов Серафима и Феогноста прямо в келиях. Причем, когда три красноармейца на лошадях приехали в скит, отец Серафим принял их у себя, напоил чаем с медом, постелил им под елкой сена и уложил спать. Сам пошел молиться. Так его и нашли — стоящим на коленях перед иконой, с четками в руке. Убив отца Серафима, бандиты пошли в соседнюю келию и выстрелили в спящего монаха Феогноста. Они искали деньги, ценности, но ничего не нашли.

По воспоминаниям монахини Магдалины, незадолго до гибели отец Серафим был на Медео и предсказал: «Сестры, вы после меня великие скорби понесете. Когда будете в тюрьме, вам станет известно, что там есть священник. Напишите ему на бумаге свои грехи и тайно передайте, чтобы он вас разрешил. Когда разрешит, прочитайте молитвы, какие будете помнить и причаститесь преждеосвященными Святыми Дарами».

Батюшка передал монахиням ковчежец со святыней. В начале 30-х годов, когда четырех сестер арестовали и угнали в Коми-край, они нашли большое утешение в том, что могли приобщаться Святых Таин.

Провидя свою кончину, отец Серафим говорил своим духовным дочерям:

— Я буду здесь похоронен, а вы каждый год ходите ко мне на могилку.

С тех пор и монахини, и миряне стали посещать это святое место и ежегодно подниматься в горы, чтобы почтить память святых мучеников Серафима и Феогноста. В 2000 году обоих иноков причислили к лику святых новомучеников XX века, а в 2001-м были обретены их святые мощи. Теперь на месте бывшего скита воздвигнут храм и устроен мужской монастырь. Сотни паломников круглый год притекают сюда, чтобы поклониться монашескому подвигу и святости.

Когда я задумала поездку на Иссык-Куль, с тем чтобы побывать на месте бывшего Свято-Троицкого монастыря, то ничего не знала про Аксайский скит и трагедию, которая здесь произошла сто лет назад. И вот как будто само собой все связалось в единый святой сюжет.

История одного стихотворения

Бедный «герман»

У моих знакомых случилось несчастье: сына-студента приговорили к одному году лишения свободы за то, что он помог преступникам вынести технику из офиса, где подрабатывал настройщиком аппаратуры. Парня зовут Владимиром, он учился на третьем курсе технического вуза, изучал электронику. Собственно, сам студент на дело не ходил, а только указал, где что лежит, и научил братков, как отключить сигнализацию. За это они простили ему карточный долг. Володька потом рассказывал, что игорного куража у него в помине не было, просто захотел легкой «капусты нарубить». Деньги были нужны на покупку машины, чтобы очаровать какую-то красавицу, к которой, он считал, можно подъехать лишь на авто. В общем, стандартная ситуация: влюбился, решил перед дамой пофорсить, проиграл деньги, влез в долги. Ему стали угрожать, но потом предложили «взаимозачет». Долг, собственно, не был таким уж значительным, чтобы рисковать своей честью и свободой. Если бы студент рассказал обо всем родителям, они. конечно, выручили бы своего незадачливого «германа». Правда, пришлось бы ему потерпеть слезы матери, да и от отца получить «придурка и разгильдяя». Казалось бы, всего-то. Но гордыня свыше нам дана.

Воришек взяли прямо во время «операции». Как отключить сигнализацию, Володя их научил, и все бы могло сойти гладко, но подвел случай. Звонок в милицию поступил от женщины, наблюдавшей из соседнего дома за окнами, которые, по странной случайности, располагались двумя этажами выше упомянутого офиса. Так уж совпало, что некая ревнивица ночью следила в бинокль за этим домом, желая уличить в измене своего возлюбленного, но засекла бандитов.

Студенту дали год общего режима, учли, что он лично не участвовал в ограблении и ранее не был судим. Получив срок, Владимир скис, ведь он надеялся, что дадут условно. А теперь жизнь сломана, в биографии — пятно, из университета выгнали, весь мир — кошмар, все люди — гады. На родителей он особенно обозлился — мол, пожалели денег, чтобы отмазать единственного сына.

Мои друзья не были атеистами, но и верующими их не назовешь. В церковь не ходили, но Бога не отрицали. Таких пассивных христиан большинство. Но пришла беда, и они возопили: «Господи, помоги! Сыночек наш единственный погибает!» Они ждали свидания с сыном, чтобы поддержать и ободрить его, потому что письма он писал дерзкие. Прямо накануне свидания угодил в карцер за драку. Можно представить отчаяние родителей. Как же так, причитали они, ведь семья наша считалась благополучной, сын всегда хорошо учился, да и со шпаной не водился. За что нам все это? Тут они и вспомнили обо мне, дескать, выручай, помогай, ты же лучше знаешь, как. Им казалось, что я знаю способ, как помочь Володе, но что я знала! Посоветовала послать ему Евангелие для общего развития. Родители так и сделали, но Владимир за это их высмеял, мол, лучше бы конфет прислали. Тогда они стали умолять меня: напиши ему письмо, ведь наши причитания его только раздражают, а ты с ним поговори по-дружески. Что было делать? Я написала письмецо и приложила к нему один свой старый очерк, который был опубликован лет семь назад и назывался «История одного стихотворения».

В назидание другим

Был в моей журналистской практике период, когда вместе с монахами Свято-Троицкого Стефанова мужского монастыря ездила по лагерям и тюрьмам Пермской области. Монахи привозили заключенным иконы, нательные крестики, молитвословы. Евангелие, другую миссионерскую литературу, а кроме того, исповедовали, крестили, соборовали и причащали заключенных. Священники помогали им организовать в ИТУ церковную общину, обустроить молельную комнату, выбрать старосту. То был период духовного подъема и доверия Церкви. Начальство нас пускало даже в самые закрытые исправительно-трудовые учреждения, где сидели матерые рецидивисты, так называемые «полосатики». Широкие горизонтальные полосы на верхней одежде служили знаком принадлежности к категории заключенных с длительными сроками. Сами «полосатики» о других тюрьмах отзывались презрительно: «Что это за сроки: три года, пять лет? Не тюрьма, а проходной двор».

Мы колесили по северу на уазике небольшой группой: два иеромонаха, за рулем отец-иеродиакон и ваша покорная слуга. Обычно в Соликамске к нам присоединялся еще один молодой человек по имени Сергей, который был хорошим помощником священникам, поскольку знал Священное Писание и святых отцов, не был гугнив и вообще был толковый миссионер. Ко всему, он обладал общительным характером и рассказывал нам в пути кучу житейских историй, которые нас забавляли.

Уставали мы тогда страшно, потому что заключенных было много и им очень хотелось пообщаться со священниками. Пребывание за «колючкой» было и для нас испытанием. Смотреть на узников в неволе совсем не просто, а ведь нужно было еще, и работать с ними. Впрочем, это отдельная тема, которой здесь мы не будем касаться.

После очередной такой поездки я заболела воспалением легких. Сергей, узнав об этом, приехал меня навестить.

— Испытываю чувство вины, — говорил он, — ведь ты заболела уже в Ныробе, и надо было срочно ехать в Пермь, а мы двинули в Губаху.

— Глупости, никто не виноват, что я простудилась. Спасибо, что навестил, только мне трудно разговаривать.

— Тогда говорить буду я. Хочешь, расскажу историю своего освобождения?

— Разве… ты сидел? — я была удивлена.

— Сидел и немало, Я и сейчас еще должен сидеть, но вмешалось провидение.

И он рассказал мне свою историю.

Выслушав ее, я спросила:

— Можно мне написать об этом?

— Ладно, пиши, если хоть кому-то будет полезно узнать о моих мытарствах.

Пролог

Это случилось в 1983 году. Сергею было семнадцать лет, он только что окончил одну из пермских школ, но дальше учиться не захотел и поступил учеником слесаря на завод. Работал ни шатко, ни валко, тянул время до армии. По вечерам от нечего делать собирались компанией на квартире у кого-то из друзей, бренчали на гитаре. Как-то после такой посиделки он собрался домой. Вместе с ним вышли двое незнакомых парней. В подъезде они повели себя совсем не дружественно: начали избивать Сергея, да еще заявили, что с каждого аванса он должен отдавать по десять рублей (из сорока ученических). Больше всего Серегу удивило, что они знали его адрес, место работы и даже размер зарплаты.

— Сейчас случись такое, — усмехнулся он, — я бы им эту десятку отдал с радостью — как убогим, а тоща… Гнев меня ослепил. Я сказал: «Зачем же ждать до аванса, могу прямо сейчас деньги принести».

Он побежал домой и сорвал со стены отцовское охотничье ружье. Открыто шел с ним по улице, думал только о мести, В это же самое время из своего дома на службу вышел молодой участковый милиционер. На одной из улиц их пути пересеклись. Увидев парня с разбитой физиономией и ружьем наперевес, милиционер крикнул:

— Стой! Бросай оружие — стрелять буду!

Прямо как в кино.

Сергея окрик участкового только раззадорил. Он выстрелил первым и ранил милиционера в руку. Пуля задела мышцу, рана впоследствии быстро зажила.

— Слава Богу, хотя бы не искалечил человека, — заключил Серега пролог своей саги.

Ну а дальше ясно: следствие, суд, приговор. Дали девять лет.

Побег

В тюрьме ему, понятно, не понравилось. Больше всего мучил вопрос: за что? Какие-то подонки его избили, и ему же еще срок намотали! С отсутствием справедливости в жизни Сергей смириться не захотел, поэтому задумал побег.

И убежал.

Конечно, его поймали и добавили срок. Однако голова на плечах не только для того, чтобы зэковскую кепку носить: он сумел сбежать во второй раз.

— Понимаешь, — объяснял он свое состояние, — я просто зациклился. Только об одном и думал: как на волю уйти.

Я удивлялась:

— Как это могло быть, ведь зоны так охраняются? Тебя же охранники могли застрелить.

— Могли, конечно, но я ничего не боялся. Не ценил свою жизнь, шел прямо под автоматы. Учти, что накал страстей приводит к нестандартным решениям, я стал хитер и изворотлив. Когда последний раз бежал, то досконально все продумал, кеды грязью замазал, чтобы не отсвечивали в темноте, маску черную надел. А когда вышел за «колючку», то растерялся: куда идти-то, ведь у меня ни документов, ни денег. Хотел даже вернуться, но подумал: глупо будет, если меня застрелят не на пути к свободе, а наоборот.

В 1991 году Сергей бежал последний раз. Перед побегом положил в карман маленькую книжечку «Новый Завет», полученную от миссионеров. Он успел пролистать Евангелие, но многое не понял, поэтому и решил на досуге разобраться.

— Чего же ты искал?

— Сам не знаю. Меня всегда интересовало, откуда мир взялся и почему он такой, а не другой. Тяга к Истине, что ли. Образ моей жизни был несовместим с моими духовными запросами, и это противоречие создавало напряжение.

Через месяц после побега Сергей сам сдался. Надоело прятаться. Чтобы зэки не насмехались над ним, сделал вид, что подломил деревенский магазин, хотя ничего там не взял. За побег его посадили в карцер, потом был новый суд и дали новый срок — сиди не хочу до 2006 года!

Освобождение

— Ты не устала? — спросил Сергей.

— Бессмысленный вопрос, рассказывай дальше, раз уж начал.

— Ладно. В тюрьме времени для размышлений хватает. Я стал читать «Новый Завет», совершенно ничего не понимая. Это меня раздражало: все слова знаю, а смысл не могу уловить. То есть событийную канву ум воспринимал нормально, а все остальное — никак. Особенно трудно было читать Деяния Апостолов. Я прочитывал страницу, потом пытался своими словами передать смысл прочитанного и не мок Это стало моим наваждением и длилось чуть ли не полтора года.

Дьявол меня смущал, внушая хульные помыслы. Я все время находил в тексте какие-нибудь неувязки, нестыковки, спорные моменты. Но однажды во время чтения Евангелия от Иоанна, там, где Апостол пишет, что не смог первым войти в Гробницу, я вдруг успокоился. Словно пелена с глаз спала. Может быть, моего сердца коснулась благодать, потому что враз исчезли все сомнения, и я уверовал. Никогда не забуду этого состояния мира и покоя.

Шло время. Однажды я написал письмо в газету «Книжное обозрение», где обратился к людям с просьбой прислать мне духовную литературу. Ответила мне одна московская писательница и переводчица Библии, православная христианка и женщина с золотым сердцем — Татьяна Адольфовна Миллер. Мы стали переписываться. Она писала мне целых семь лет. Боже, как я с ней спорил, какие доводы приводил, как переубеждал! Добрейшая Татьяна Адольфовна терпеливо и мягко меня наставляла, но главное — не бросала. Уверен, что она молилась обо мне и по ее святым молитвам ум мой прояснялся. Очень важно, что я видел пример истинного благочестия, христианского сострадания и твердости в вере. Это было убедительнее любой проповеди. Я оценил подвиг ее доброты по отношению ко мне — несчастному зэку с амбициями и сроком длиною в жизнь.

Иногда я писал стихи — о деревне, о природе, о политике. По совету Татьяны Адольфовны три стихотворения послал в газету «Лампада», издававшуюся при Знаменской церкви в подмосковном поселке Ховрино. Одно из них опубликовали, и оно попалось на глаза другой русской женщине — матушке Нине. Чем-то тронули ее мои безыскусные строки, и она прислала мне в зону письмо — по-матерински теплое. Мы с ней тоже стали переписываться. «Чует мое сердце, ты освободишься раньше», — однажды написала она, еще не зная, какую роль ей предстоит сыграть в моем освобождении.

Матушка Нина работала в церкви во имя великомученика Никиты, что в деревне Бывалино Павло-Посадского района под Москвой. Настоятелем тогда был иеромонах Амвросий. Как-то в храм зашла приезжая, чтобы помолиться о своем сыне. Звали ее Светлана. Женщины разговорились между собой. Матушка Нина и говорит: «У меня ведь тоже есть сынок названный, только он в тюрьме…» Светлана ответила: «Ну, если давно сидит, можно хлопотать о помиловании, в Москве специальная комиссия есть, которую возглавляет писатель Приставкин». Женщины пошли к отцу Амвросию и объяснили суть дела. Батюшка благословил действовать, и даже сам бумаги составил, а Светлана увезла их в Москву.

Я ничего не знал об этом. По совету своей благодетельницы Татьяны Адольфовны, я молился святому благоверному князю Даниилу Московскому и блаженной Матроне. Вдруг мне пришло письмо от настоятеля Спасо-Преображенской церкви в Тушино отца Федора, который был тогда заместителем председателя Синодального отдела Патриархии по взаимодействию с вооруженными силами и пенитенциарными учреждениями. К нему попали мои бумаги, он их изучил и велел мне написать заявление от своего имени с просьбой о помиловании. Я сделал все, как научил батюшка.

Отец Федор погиб в автокатастрофе 24 февраля 2000 года. Я буду молитвенно поминать его светлый образ до конца своих дней, Указ о моем помиловании вышел 17 марта 2000 года — в день памяти благоверного князя Даниила Московского.

Стихотворение

Сергей освободился, оставив за спиной груз семнадцати лагерных лет. Нашлось очень много неравнодушных к его судьбе людей: священники, принимавшие участие в его освобождении, комиссия по помилованию, члены которой поверили в искренность раскаяния незнакомого мужчины. Но главное — святые, которым он горячо молился, и неисповедимый промысл Божий. Кажется, что в этой истории слишком много случайных совпадений, повлиявших на исход дела, ведь если бы не хлопоты матушки Нины, не совет Светланы, не письма Татьяны Адольфовны, не заступничество отца Федора, если бы Сергей не уверовал в Бога и не написал этого стихотворения, если бы оно не тронуло сердца матушки Нины… Сколько этих «если бы»!

И все же именно стихи сыграли в этой истории ключевую роль. Сам Господь вложил в сердце Сергея такие слова, которые никого не оставили безучастными.

Пройти два поприща, не расплескав сосуда…

Пусть ночь еще, и ропот пересуда.

Пусть ночь еще, но близится рассвет,

Путь озарен, но главный дан ответ

Есть будущность! И верно стоит жить,

Я в мире гость, мне надобно спешить

К своим — домой. Спасибо за приют.

Поклон земной. Я всех благодарю

За хлеб, за соль, за слезы, за успех.

За сердца боль и за веселый смех.

Всех я простил. Простите и меня

За то, что жил, жалея дать огня.

За то, что не умел заслуживать наград.

За то, что был несмел, и смел бывал не в лад.

На Небе Бог. Он примет ли меня?

Всему итог подводит Судия.

Рай будет дан — вас стану ожидать.

А если ад — сочту за благодать

Не встретить никого знакомого в аду.

Пусть будет нелегко, я вас туда не жду.

Но благ Творец. Надеюсь на Него.

Он мне Отец, я блудный сын Его.

Вернусь к Отцу не сыном, так рабом.

Заблудшую овцу Он не изгонит вон,

Очистит язвы, освежит гортань,

Следы проказы смоет Иордань.

Отрет слезу из воспаленных глаз…

Я — дома. Жив! Я ожидаю вас…

Сейчас Сергей окончил семинарию, женился, работает. При первой же возможности он съездил в Москву, поклонился своим благодетелям: Татьяне Адольфовне и матушке Нине. Он по-прежнему переписывается с обеими женщинами.

— Сереж, — спросила я, — ты это стихотворение долго писал?

— Нет, оно сразу целиком написалось, почти без поправок, под влиянием Нагорной проповеди.

— Как думаешь, ты наконец-то повзрослел?

— Думаю, я стал ответственнее. Господь говорит, в чем застану, в том и сужу. Меня поддерживает надежда, что, может быть, Господь застанет меня в покаянии.

Назидание

Володя прислал мне письмо, в котором впервые был прежним, каким я его помнила с детства. Он сказал, что сначала прочитал «сказочку о горе-злосчастии мятежного зэка» с раздражением и сарказмом, однако эта история всю ночь не давала ему покоя. Он понял, что и сам может также зарваться и «назло всем» схлопотать новый срок. А сидеть-то осталось каких-то полгода. Родителей он попросил прислать ему краски и книгу по иконописи, так как хочет написать им по иконочке к серебряной свадьбе — образы их небесных покровителей. Говорит, что ему повезло: в зоне есть церковь, которую заключенные сами построили и расписали. Он подружился с художником, который учит его писать темперой… Так что Серега был прав, когда предположил, что его история может кому-нибудь пригодиться.

Помните узников?

Из путевого дневника миссионера

Сектанты одолели

27 апреля 2001 г.

Мы в «девятке» — Соликамской колонии строгого режима. Сидим в воспитательном отделе и ждем, когда утрясут распоряжение о наших пропусках и другие формальности. От нечего делать читаем разные «памятки» на стенах. Одна из них гласит: «Тюрьма есть ремесло окаянное, и для скорбного дела сего истребим люди твердые, добрые, веселые. Офицер, хоть отродья хамского, но дело свое знает справно. А посему повелеваю: Жалованье им платить безотказно, в кабак пропускать беспрепятственно. Царь Петр I».

Ага, значит, люди тут с юмором. Это хорошо.

Офицеры встретили нас приветливо, даже чай предложили. Один молоденький лейтенант старался показать себя докой в церковной жизни и то и дело вставлял: «мы — христиане», «у нас, у христиан» и т.п. Отец Филипп одобрительно кивал:

— Вот и славно. И вы, и мы-люди служивые, да и врагу нас, по сути, общий: злоба духов поднебесных. Хорошо, что вы понимаете духовную подоплеку греха.

Лейтенант был польщен.

— Мы — русские офицеры, — сказал он с чувством, — и у нас есть Церковь, которой тысяча лет. Правда, мы еще мало знаем о православии, о значении «ритуалов». В следующий раз, батюшка, привезите нам портреты Богов, жена заказала…

— Иконы — не портреты… — начал было отец Филипп, но не успел досказать.

Вошел подполковник. Представился, сказал, что доволен сотрудничеством с Православной Церковью, надеется, что это не просто разовый визит.

— Нас сектанты одолели, — пожаловался подполковник. — Приезжали туг на «Фольксвагене», напористые такие. Но мы их заворачиваем восвояси. Прямо так и отсылаем—по Волге-матушке. Они грозились найти на нас управу.

— Вы их на экспертизу к отцу Виталию в Соликамск отправляйте, посоветовал отец Филипп.

— Да их без эксперта видно, батюшка! У них и лица другие, и манеры. Это же, по сути, зарубежная разведка, которая очень хорошо финансируется.

Поединок

Из окна кабинета хорошо просматривается территория колонии: дорожки заасфальтированы, возле корпусов аккуратные газоны, цветочные клумбы обложены по краю белым кирпичом, уже взошли крокусы. По тротуару чинно продефилировала кошка. Почему-то эти приметы нормальной жизни поначалу удивили, хотя, что особенного в том, что люди в любых условиях хотят минимального уюта и эстетики. Мы там думаем, что зона — это только колючка, конвой, серые блоки с рядами нар, мастерские для трудовой деятельности, отряды невольников с серыми лицами в одинаковых спецовках. Но и здесь жизнь со всеми ее хитросплетениями. Блок с нарами — это дом, причем на довольно длительный период времени, значит, его надо максимально обустроить для проживания, в том числе и кошку завести.

Пока я предавалась размышлениям, подошел капитан из воспитательного отдела и стал нас инструктировать, объясняя, чего мы не должны делать. Например, нельзя брать у осужденных (здесь это слово произносится с ударением на втором слоге) писем для передачи на волю. Нельзя угощать их чаем или кофе без разрешения начальства. Вообще капитан был настроен скептично — или реалистично? — не веря в пользу духовной помощи и милости к падшим.

— Для наших заключенных свое «я» прежде всего, — просвещал он нас. — Они обвиняют всех: мир — якобы за то, что вынудил их стать преступниками, судей — за то, что наказали, ну и нас, охрану, — за то, что ограничиваем их свободу. А того не хотят понять, что прежде чем обвинять надо самому выполнить круг обязанностей. Но вот обязательств никто из них признавать не хочет. У нас в колонии осужденные построили православную церковь в честь иконы Божией Матери «Умягчение злых сердец». Сами смастерили иконостас, расписали стены, иконописцы тоже свои. Первый староста этого храма через год после освобождения снова сел за убийство, и теперь этим фактом нам постоянно колют глаза, мол, ваши зэки только прикидываются верующими — те еще лицемеры.

Мы молчим. Каждая душа — это тайна, только Бог может читать в сердцах людей, да святые угодники иногда дерзают. От падений защищает не подстеленная соломка — она лишь смягчит удар, — а знание правил «техники безопасности», в нашем случае — это вера и страх Божий. Бывший церковный староста, может, и знал ее, но лишь теоретически. А сердце осталось каменным.

Наконец пришел сопровождающий и повел нас в «локалку» — отряд, в котором содержатся на амбулаторном режиме больные туберкулезом. Это довольно большое помещение с четкими рядами двухъярусных нар. Здесь, наверное, человек сто помещается.

Мы объявили о своей миссии, иеромонахи представились, спросили, есть ли нуждающиеся в их помощи. Одни захотели окреститься, другие попросили исповедать их.

Пока отец Филипп разговаривал с собравшимися, в комнату, служившую заключенным чем-то вроде «красного уголка», вошел парень и объявил отцу Евлогию, что он представляет церковь «Новый Завет» и пришел по поручению единоверцев. Суть их просьбы проста: давайте молиться вместе, ведь все люди — братья.

— Ты крещеный? — спросил батюшка.

— Сначала я был крещен в Православной Церкви, а сейчас я…

— …предал ее, — закончил фразу отец Евлогий. — Апостол Павел, говоря о предателях, советует от «таковых удаляться» во втором послании к Тимофею. Посему, следуя завету Апостола, вместе с вами молиться мы не будем.

Юноша встал, окинул нас презрительным взглядом и не без пафоса произнес:

— Бог есть любовь, но любви у вас я не нашел.

И вышел прочь.

Вскоре вошел другой молодой человек и заговорил издалека:

— Я пришел пообщаться.

— Что тебя беспокоит? — спросил батюшка.

— Ничего.

— Хорошо тебе тут?

— Жить можно.

— Ты исповедовался когда-нибудь?

— Что такое исповедь?

— Это таинство покаяния перед Богом.

Парень усмехнулся:

— А что, покаюсь, так святым стану?

— Как раз святые больше нас каются, им самые маленькие грехи видятся гигантскими.

— Не, я лучше пойду.

Батюшка кивнул ему:

— Правильно, иди, подумай, подготовься…

Затем в дверь заглянула чья-то голова:

— На исповедь можно?

Я вышла. В комнате напротив отец Филипп уже начал чин крещения. Несколько «зрителей» замерли в дверях, с любопытством наблюдая за происходящим.

Пока священники выполняли свои обязанности, меня и Сергея пригласили побеседовать с адептами секты «Новый Завет». Оказывается, часть заключенных уже приобщили расторопные сектанты и даже посвятили одного из осужденных в пасторы.

Нам устроили небольшой экзамен по Священному Писанию. Убедившись, что Библию мы знаем, наши оппоненты стали менее заносчивы. Спала первая волна напряжения, но разговор, тем не менее, принимал характер боя. Нас засыпали, как казалось протестантам, каверзными вопросами, да и выражение лиц было жестким, с прищуром. Но вопросы на деле были легкими — типичными для протестантских методистов. В упрек нам ставили нелояльность к другим конфессиям. Осужденные стали горячиться, доказывая, что все учения о Боге благодатны. Один молодой грузин, представившийся Давидом, говорил:

— Все, любящие Бога — наши братья, поэтому не зазорно молиться вместе…

— Верно, во Адаме мы — братья, — отвечал ему Андрей, — но не во Христе. Возьмем воинов двух государств и предположим, что солдаты этих армий задумают брататься, мол, все мы — дети Адама и Евы, обнимемся! Однако на поле брани каждый солдат будет защищать свое государство — Родину. Так и в духовной жизни. Все крещеные христиане — воины Христовы, и Сам Господь говорит: «Кто не со Мной, тот против Меня».

Остальные заключенные, окружившие нас плотным кольцом, напоминали болельщиков у ринга. По выражениям их лиц чувствовалось, что симпатии большинства были на стороне православных.

Постепенно в споре произошел перелом, и он стал больше походить на собеседование. Оппоненты согласились, что почитание икон в Православии имеет мистический смысл. Никто не возражал и против факта схождения Благодатного Огня в Иерусалиме в Пасхальную субботу. Другие наши аргументы тоже не вызывали протеста.

— Конечно, — отступали они, — Православная Церковь помазана благодатью Духа Святого, мы знаем, что она истинна…

— Тогда почему вы не с нами? — недоумевали мы.

Один из парней рассказал, как он попал в секту:

— Однажды я шел по Перми в стельку пьяный, на душе кошки скребли. Дай, думаю, зайду в храм Божий, с батюшкой поговорю. А священник ваш меня отшил, мол, сначала проспись. А ведь в таком состоянии я мог под машину попасть, погибнуть! Ну, я и пошел в «Новый Завет», их церковь рядом была. Меня там приняли даже пьяного…

— И в результате ты оказался здесь! — сказала я.

Все захохотали, причем тот парень, что рассказал эту быль, смеялся вместе со всеми.

Подошел отец Филипп, закончивший обряд крещения.

— Как же нам спасаться, батюшка? — обратился к нему один из заключенных,

— У нас, братья, только один путь спасения-через Христам Его заповеди. Мы можем жить здесь или в другом месте, но те же самые грехи будут смущать наш разум. Бог требует от нас только человеческого отношения к ближнему. Как бы кто-то из вас не был хитер, умен, силен, всегда найдется тот, кто хитрее, умнее, сильнее. Проверка для нас существует одна — это отношение к Богу и к своим ближним…

Заключенных позвали обедать, они стали торопливо расходиться. В создавшейся суете ко мне подошел парень, приглашавший отца Евлогия «помолиться вместе», и передал записку. Я сказала, что нам не положено брать записки для передачи, куда бы то ни было.

— Это лично вам, не откажите.

Он ушел. В моей руке остался сложенный пополам листок из блокнота. Развернув его, я прочитала: «Прошу вас поставить свечи и помолиться за моих близких (имена), и за меня, если можно, помолитесь тоже, чтобы Бог помог мне найти истину. Раб Божий Алексей».

В общем-то, ради этого мы и приезжали.

Отец Евлогий вздыхал после исповеди:

— Не хотят каяться, вот в чем беда. Или не умеют. Подходят и говорят: «Я убил». И все. Так вся тюрьма знает, что убил, за это и срок дали. Искреннего сожаления о содеянном нет, и осознания своей греховности тоже нет. Так души огрубели! Здесь надо чаще бывать, регулярно…

На выходе из зоны тот же скептичный капитан из воспитательного отдела спросил с сарказмом:

— Ну как, достигли взаимопонимания?

— Полный консенсус, — отвечаю ему в тон.

— Здесь нет ищущих Бога. Было бы чудом найти хоть одного.

— Значит, чудо произошло.

Этими самыми пальчиками…

28 апреля 2001 г.

Сегодня иеромонахи будут служить в «девятке» Божественную литургию. Настоятель Соликамского Спасо-Преображенского храма протоиерей Геннадий Сальников, окормляющий здешний приход, смиренно вызвался петь на клиросе. Мы приехали пораньше, чтобы монахи успели приготовиться к службе. Подошел мужчина лет сорока, снял кепку, сложил руки для благословения. На правой руке отсутствовало два пальца. Отец Филипп, благословив, спросил:

— Где тебя так?

— Было дело, — ответил заключенный, — Этими самыми пальчиками я когда-то стянул три рубля в церкви — прямо с блюда для пожертвований. Вскоре и покалечился. На заводе тогда работал — токарем. И сразу вспомнил про эту «трешку».

— А сидишь за что?

— По пьянке подрались…

Тут стали подходить другие заключенные. Началась исповедь.

Этому приходу в Соликамской тюрьме уже десять лет. Костяк верующих сформирован, люди знакомы с основами христианской жизни. Сроки здесь, как правило, большие, поэтому «текучки» в общине нет.

Я впервые была на литургии, гае все до одного богомольцы исповедались и причастились Христовых Таин. Осужденные знали порядок службы и молитвы, довольно слаженно пели. Отец Евлогий потом говорил: «Вы почувствовали, как сегодня было благодатно? И служить было необыкновенно радостно. Отцу Геннадию я особенно благодарен за пение, это он создал такой молитвенный настрой. Ведь бывает, что певчие поют хорошо поставленными голосами, а молитвы нет».

По окончании литургии совершили водосвятный молебен и крестный ход вокруг храма. Со стороны на нас смотрели другие узники. Мне показалось, что смотрели доброжелательно. Некоторые сняли шапки. Кто-то громко сказал: «И за нас тоже…»

Мы поняли.

Колесница

В евангельских Деяниях есть эпизод, когда Ангел Господень послал ап. Филиппа пойти на дорогу, «которая пуста». По этой дороге ехал Ефиоплянин на колеснице и читал пророка Исаию. «Дух сказал Филиппу: подойди и пристань к сей колеснице» (Деян.8:29). Когда Филипп спросил Ефиоплянина, разумеешь ли, что читаешь, он ответил: «Как могу разуметь, если кто не наставит меня». Колесница, к которой нам выпало пристать, везла нас дальше на север, в лагеря Ныроба.

По пути в Ныроб мы останавливаемся на ночлег в поселке Вильгорд, где верующие христиане приспособили для своих духовных нужд небольшой домик, а в великолепном храме в честь Живоначальной Троицы, построенном в 1777 году, у них размещается поселковый клуб. В алтаре стоит аппаратура для молодежных дискотек. С амвона, с того места, где должно стоять священнику, разгоряченный ди-джей призывает публику «оттянуться».

В верхнем приделе храма сохранились прекрасные стенные росписи, но на многих из них видны следы вандализма: на ликах святых нацарапаны непотребные слова, выколоты глаза и уста, к руке, держащей крест, пририсована бандитская финка. Отец Филипп морщится, как от боли: «За все будут держать ответ, безумные…»

Староста православной общины Нина Владимировна рассказала нам, что когда несколько лет назад с куполов церкви снимали кресты, то разыгралась невиданная буря. Молнии ударяли по колокольне с такой силой, будто по ней стреляли из артиллерийских орудий. От стен отлетали пласты прочнейшей кладки. Следы того урагана отчетливо видны. Местные жители утверждают, будто видели тогда, как над куполом появился образ женщины в белой одежде и послышался голос: «Доколе вы будете Меня распинать?» Люди верят, что Сама Царица Небесная произнесла эти слова.

Ныроблаг

Ныроб своеобразен. Дома в поселке и в прилегающих к нему колониях построены из одного и того же сорта кирпича рыжего цвета. Наверное, их лепили из местной глины. Да и строили все здания, скорее всего, осужденные Ныроблага.

Священник здешнего прихода отец Федор объяснял нам:

— Что такое Ныроб? С одной стороны «колючки» — зэки, а с другой — охрана: офицеры, конвой. У всех «срок»: у одних — службы, у других — заключения. Обезьяны тоже думают, что не они за решеткой, а мы. Так и тут. Местный народ сильно пьет, отсюда и другие грехи — блуд, драки. А ведь место здесь особое — историческое. Какие храмы здесь сохранились! Живи — молись. Но удивительно — люди отрекаются от прекрасного!

Как и в Соликамске, офицеры ИТУ оказали нам радушный прием. Многие из них не упускали возможности поговорить со священниками в непринужденной обстановке, задать наболевшие вопросы, поделиться своими сомнениями, посоветоваться.

Разговаривая с одним из офицеров, назвавшимся просто Игорем, я рассказала о том, что командование Соликамской ИТК № 9 считает, что верующие заключенные отличаются от остальной массы в лучшую сторону: они реже нарушают дисциплину и вообще надежней.

— А вы можете сказать то же самое о «своих» зэках? — спрашиваю.

Игорь немного подумал, потом ответил:

— Пока сложно сделать столь однозначный вывод. Понимаете, есть осужденные, которые говорят: «Я верю!» Но вот такой человек совершил проступок и должен пойти в изолятор. Туда запрещено брать книги, однако ему как верующему разрешают взять Евангелие. И там он цинично рвет страницы Священного Писания на самокрутки. Можно ли ему верить после этого?!

Не судите

Сначала мы, как и в Соликамске, идем в корпус, где сидят больные туберкулезом из колонии Ш16/19. После «шлюзования» на КП подходим к вытянутому двухэтажному зданию. На этажах разные режимы содержания: наверху — строгий, а внизу — усиленный. Сначала нас провели на второй этаж. Открыли камеры и все желающие вышли в коридор. Раздался странный гул, похожий на жужжание, — это заключенные принялись «профессионально» обмениваться информацией, на их жаргоне «перетирать».

Отец Антоний предложил им задавать вопросы. В первые минуты это вызвало замешательство. Здесь подобная форма общения не практикуется.

Один из осужденных, наконец, обратился ко мне:

— Вы первый раз в зоне? И какое о нас впечатление? Небось, презираете нас, думаете, что мы звери, да? Думаете, мы все подонки, да?

— Нет, — отвечаю. — Один Господь знает, кто хуже: я или вы. В Евангелии сказано: «Не судите».

Постепенно разговор оживился. Особенно взволнованно почему-то говорили здесь о сатанистах, которых заключенные, как оказалось, на дух не переносят, потому и мнение было безапелляционным: «убивать таких надо!»

— Вы разве не знаете, что зло порождает новое зло? — спросил батюшка. — Сильнее тот, кто не ответит, кто великодушней, потому что это требует большего мужества. Смиряться вообще нелегко.

Такой поворот дела наших собеседников решительно не устроил.

— Мне будут морду бить, а я что — молчать?! Ну, нет, я убью!

Стоявший рядом подначил говорящего:

— Опять, значит, тюрьма?

Раздался смех.

— Опять тюрьма, — вздохнул зэк.

Много говорили и о политике. К моему удивлению, здешние мужчины оказались непримиримыми правдолюбцами. Их возмущению правительством не было предела. Слышались возгласы:

— Когда этот бардак кончится?

— Разворовали Россию!

Священники в основном говорили о покаянии, о том, как оно необходимо каждому человеку, а не только тем, кто совершил правовое преступление, ибо мы все грешники перед совершенством Бога.

Крещение назначили на утро следующего дня.

— После крещения, — говорил отец Филипп, — следует сделать генеральную уборку в своей душе. Надо вспомнить свои грехи, никого не обвиняя, а себя не оправдывая, надо исповедаться.

Из толпы кто-то выкрикнул:

— Если я напишу о своих грехах, то новое дело раскрутят, а мне срок добавят.

Отец Филипп невозмутимо ответил:

— Кто боится этого, можете устно исповедаться, не пишите «шпаргалок».

— А можно еще раз креститься?

— Нельзя, это большой грех.

Наутро мы пришли сюда снова. Отец Филипп крестил осужденных, отец Антоний причастил приготовившихся к принятию Христовых Таин; потом снова была исповедь, и мы опять отвечали на вопросы осужденных. То и дело повторялся вопрос-просьба: «Вы еще к нам приедете? Приезжайте! Пожалуйста…»

Когда вышли на улицу, то из маленького оконца нам продолжали кричать: «Приезжайте скорее!»

Отец Филипп задумчиво произнес:

— Странно видеть после разговора с этими людьми решетку, конвой, вышки с автоматчиками, бетонные стены.

— Батюшка, — спрашиваю, — что Вас больше всего впечатлило?

— То, как они исповедуются, как сокрушаются. Как горьки их слезы…

Дальше шли молча.

Справа и слева

В управлении нам сказали, что сейчас мы поедем к «полосатикам».

— Кто это? — интересуюсь.

— Это народ серьезный. Сроки у них большие, сиди себе, смиряйся лет двадцать, — усмехнулся старлей.

В колонии особого режима № 20 две религиозных общины, и у каждой есть своя молельная комната. Справа — Русская Православная Церковь, слева — христиане евангельского вероисповедания (ЕХБ). Одним словом, опять сектанты.

Офицеры показали нам огромные коробки литературы, присылаемой сюда различного рода сектами. Оперативность и активность на высоком уровне, это следует признать, жаль только, что энергия расходуется на попрание Истины.

Заключенные «евангелисты» встретили нас настороженно, сразу же пошли в атаку. Завязалась дискуссия. Принципиальная. Поскольку нас пытались обличать с помощью Священного Писания. Жаль, что эту беседу мне не разрешили записать на магнитофон адепты ЕХБ. Как это было бы поучительно! Кроме знания Библии наши священники продемонстрировали безупречную логику, мирность, невозмутимость, убедительность в суждениях и ангельское терпение. И тут не было равных отцу Савватию, который своим спокойствием, глубиной мыслей и красноречием настолько расположил к себе оппонентов, что к концу разговора они соглашались со всеми его доводами.

Креститься захотели многие. После крещения нам показали здешний клуб. Заключенный Александр, руководитель вокально-инструментальной группы «Чифирбак», даже спел для нас песню в жанре «тюремных страданий». Его руки были в татуировках до самых ногтей и даже на веках были слова, которые я не смогла прочесть.

Один из зэков попросил отца Антония освятить «икону» и поднял рубашку. На теле — наколка Богородицы. Батюшка только покачал головой:

— Ты что, святой?

Зэк отрицательно покачал головой.

Православная молельная комната тут обустроена с большой любовью. Аналой, рамы для икон, подсвечники — все сделано руками заключенных. Особенно искусны резчики по дереву.

— Благодатное ремесло, — одобрял отец Филипп мастеров, — руки работают, а ум молится.

Поселенцы

В пяти километрах от Ныроба, в таежном поселке Колвинец, находится колония № 23. Здесь живут поселенцы в относительно свободном режиме. Сюда можно даже семью выписать. Всего осужденных на поселение 275 человек. Эта колония — чемпион по пьянству. Нас попросили провести воспитательную работу. Однако, когда мы приехали, большинство обитателей этого лагеря были на работе. Отца Филиппа администрация попросила побеседовать с содержащимися в изоляторе злостными нарушителями дисциплины. Батюшка пошел и долго разговаривал с проштрафившимися мужчинами. Арестованные стояли за решеткой и с любопытством смотрели на священника, возможно, и видели его так близко впервые.

Когда уходили от них» я сказала отцу Филиппу, что на лицах всех заключенных одна и та же безысходная тоска.

— Без Бога и молитвы в душе образуется пустота, и она, как черная дыра: сколько водки ни лей — не зальешь, — ответил он.

Тем временем отец Антоний и отец Савватий беседовали с другими поселенцами» среди которых особенно горячился раб Божий» которого я про себя назвала «нигилистом». Этот парень говорил, что любые взгляды, в том числе и религиозные, человек внушает себе, чтобы легче жилось. С ним как будто согласился отец Савватий:

— Можно и так рассуждать, если думать только о земной жизни, временной — от рождения до смерти. Но возникает проблема: как подготовить себя к жизни вечной? Вечность ожидает нас после смерти, где распахнуты широкие врата в ад и узкие — в рай. Этот выбор мы должны сделать уже здесь, на земле. Грех совершен, от этого никуда не деться. Но есть покаяние.

Тема покаяния была главной во время всех встреч с заключенными. Нигилист был очень взволнован разговором и продолжал спорить:

— Не вижу смысла в крещении, так как лучше просто верить в Бога, но не давать обетов, которые для меня невыполнимы.

Отец Савватий явно сочувствовал парню и тихо, словно ему одному, сказал:

— Господь не дает нам испытаний выше наших сил. Не случилось бы того, что ты предстанешь перед Богом некрещеным, ведь сказано: кто не родится от Духа, тот Царства Божия не наследует. Вот ты хочешь жить по совести» а не можешь. Но гордыня не позволяет тебе признать себя слабым и попросить: «Господи» помоги!»

— Неужели я слабый? — удивился Нигилист.

— Неужели сильный? — удивился батюшка. — Докажи! Брось курить с этой минуты.

— Ну, не-ет, — испугался Нигилист.

— Да слабо ему! — засмеялись остальные.

Зона отчуждения

26 апреля 2001 г.

В Березниковской женской колонии УТ-389/28 я уже была зимой, и вот снова здесь. Апостол Павел учит нас не показному, а подлинному состраданию: «Помните узников, как бы и вы с ними были в узах»[49].

Мы приехали на Светлой седмице и привезли много гостинцев, собранных прихожанами для угощения «арестантов», к которым на Руси традиционно жалостливое отношение. И это правильно: кто их, бедолаг, еще пожалеет. Сами себе они пока что слабые помощники, хотя душа у каждого по-своему томится и болит. Как-никак это женская зона, у многих осужденных на воле остались дети, по которым они очень скучают.

Женская колония внешне сильно отличается от мужской. Там грязно, серо и почему-то всегда плохо пахнет, а здесь, если б не бетонное ограждение с «колючкой», да не сторожевые вышки с автоматчиками, то можно было бы предположить, что мы находимся в общежитии ткачих. Городок двухэтажных бараков из белого силикатного кирпича смотрится вполне прилично, внутри тоже неплохо: кровати заправлены светлыми покрывалами, на окнах белоснежные занавески, на тумбочках кружевные салфетки и вазочки с цветами — всюду чистота и строгий порядок. Одеты женщины тоже далеко не однообразно, многие даже при косметике.

Пока из нашего уазика выгружали гуманитарную помощь, я разговаривала с офицером и наблюдала за осужденными женщинами, которых прислали забрать груз. Ничего особенного в них нет; кроме какой-то обреченной покорности в облике и подчеркнуто отрешенного вида, словно они не замечают никого из присутствующих. Эго внешнее смирение я вижу в тюрьме не в первый раз, и оно немного удивляет; даже смущает. Своим наблюдением я поделилась с полковником внутренних войск.

— Все не так благостно, — сказал полковник, — вы принимаете за смирение вынужденное подчинение дисциплине, покорность силе. Стоит ослабить контроль, и у многих овечьи шкуры будут сброшены. Сейчас у них нет выбора, но если бы он появился, то шансы у добродетели невелики, скорее всего, наши подопечные предпочтут порок. У них очень искаженное представление о добре и зле, отсюда их беды.

Почти то же самое нам говорили в других тюрьмах. Тягостному опыту служащих пенитенциарных учреждений не позавидуешь.

Монахи привезли заключенным огромное количество крашеных яиц, чтобы поздравить их с Пасхой Христовой. Гостинцев у нас много, половину мы рассчитывали отвезти в мужскую зону, но отец Филипп решил оставить все продукт здесь. «Надо сначала женщин подкормить, а мужики пусть потерпят, они сильнее», — сказал он.

Воспитатели согласно кивают:

— Мужчинам в лагере прожить легче, им помогают жены, матери, сестры, просто подруги и так называемые «заочницы». А от женщин, попавших за решетку, даже родственники часто отказываются, мужья и подавно — сразу же вычеркивают их из своей жизни. Так что некому им помочь. Взять хотя бы вопрос о свиданиях: в мужских колониях очередь, а у нас — пусто: никто не приезжает поддержать оступившихся женщин, исключения очень редки.

Подобное положение было во все времена. Вокруг женских узилищ существует как бы некая «полоса отчуждения». Известно множество случаев, когда женщины ехали на край света, чтобы в горе, тесноте, неустроенности разделить страдания мужа или возлюбленного, но чтобы наоборот — ни разу не слышала. Подвиг жен декабристов повторили сотни женщин во времена ГУЛАГа, но никто из мужчин не отважился на подобный поступок.

Первым делом нас повели на «промзону», чтобы мы посмотрели, как трудятся осужденные женщины. Зашли в цех, где плетут корзины и делают искусственные цветы для траурных церемоний. Ремесло, на мой взгляд, полезное, потому что призывает человека «помыслить о горьком часе смерти и Страшном Суде Творца», когда Ангелы грозные явятся «и в вечный огнь введут». Напоминание о смерти — один из даров благодати Святого Духа, ведь с его помощью можно приобрести спасительный страх Божий. Но пока здесь торжествует не страх перед Богом, а страх перед людьми.

Нас пригласили в хлебопекарню и столовую. Женщины попросили священников отслужить молебен с водосвятием и освятить помещения. Отец Евлогий облачился и приступил к служению. Присутствующие заключенные охотно повторяли за батюшкой крестные знамения, делали поклоны.

Одна из работниц столовой шептала мне взволнованно:

— Ночью в дверь кто-то с такой силой рвался, словно сорвать хотел. Я открыла — нет никого. Кто был — не знаю, жутко.

Другая довольно пожилая женщина сказала:

— Этот стук мне хорошо известен. Так дьявол измывается над душой.

— Откуда вы это знаете? — спросила я.

— Да уж знаю, — ответила она.

Помолчали.

— А вы давно… — я не успела договорить.

— Сижу-то? — поняла Пожилая. — Давно, седьмой год пошел. Из двенадцати.

— Много.

— Куда деваться.

— За что столько дают? — спросила я уже смелее.

— Дак за убийство. Я мужика своего прибила.

— Как это?

— Так. Взяла и прибила — молотком по башке. И в сарае зарыла. Сроду никто бы не нашел, он ведь бродяга был. Я сама во всем призналась. Мужик у меня был с лица красивый и гармонист, но такая блудня, такой котяра мартовский. Поживет со мной месяц-другой и пропадет на полгода. У него в каждой деревне ухажерка была. Вначале я этому не придавала значения, потому что дети были маленькие, не до мужика гулящего, но потом дети подросли и стали такие пригожие. А он заявится и начинает распоряжаться, командовать. Ребята мои его не уважали, даже отцом не называли, а все только «этот» или «гармонист». Один раз сын приехал из Перми, он там, в техникуме учился, и, как на грех, блудень мой приперся, стал сыну приказывать баню топить. Сын ему ответил: «Нечего в наш дом свою грязь таскать, иди в речке мойся». Мой дурак взбеленился и полез на сына с кулаками. Да куда! Парень-то у меня ого какой, так врезал Гармонисту, что тот, когда падал, чуть пол не проломил. Пока сын дома находился, охламон мой смирно себя вел, а как уехал сыночек, тут уж он и давай меня травить: дескать, гадина ты и дети твои — гаденыши, а у меня от Клавки Гладышевой в Рябинино сын растет не чета твоему ублюдку, и у Райки в Заполье от меня дочка есть, вся в меня — красавица! Дочь-то наша, когда замуж выходила, его на свадьбу не позвала, другого гармониста наняли. Мужик мой на нее за это сильно обижался. В общем, неделю он пил и все гундел, какие у других баб от него дети умные и хорошие растут, не то что «твои поганцы». Так тошно мне вдруг стало, так тёмно, и тут я его порешила. За все отомстила. За всю мою жизнь и за детей, которых он не любил. Вырыла яму в сарайке и закопала своего Гармониста. Никто и не искал его. Раскаяния у меня на тот момент не было никакого, или так казалось. Однако я подумала, что надо пойти в церковь и поставить свечку за упокой его загубленной души. В свой храм не пошла, поехала в город и там заказала сорокоуст и свечку поставила. Как будто даже полегчало на душе, только с этого дня он начал ко мне приходить — и не во сне, а наяву. Бывало, сижу дома и слышу — стучат, и голос знакомый из-за двери жалобно так просит: «Аля, пойдем в огород, мою гармонь откопаем, а то мне без нее никто не поднесет стопочку». Даже днем голос его слышала. Хоть из дома беги, а куда? До того извелась, что не могла ни спать, ни есть, похудела на тридцать килограммов, в селе думали, будто рак у меня. Допекло так, что сама пошла в милицию и все рассказала. Меня до суда не арестовывали, поэтому я сходила в церковь и во всем покаялась. С этой поры Гармонист ни разу не приходил. Батюшка сказал, что дьявол хотел довести меня до самоубийства, чтобы душу мою окончательно погубить, ведь после моего преступления благодать Божия отошла от меня, и я стала беззащитной перед силами зла.

— Тяжело вам здесь? — спросила я.

— Здесь не может быть легко, — ответила она. — Тюрьма — место подлое, гиблое, лучше сюда не попадать.

— Вас дети навещают? — спросила я.

— Дочь приезжала. А сын в Германию подался, говорит, там легче на ноги встать. Но я же чувствую, что ему из-за меня здесь не живется. И папашу своего непутевого он по-своему жалеет, ведь каким бы тот ни был гулякой, а все ж не убийца…

Я дала женщине несколько свечей и картонный образок Божией Матери «Взыскание погибших», а говорить ничего не стала, она сама все понимала.

Нам разрешили пойти в ШИЗО, где томятся проштрафившиеся нарушители дисциплины. ШИЗО — это штрафной изолятор, предполагающий очень строгие условия содержания. Здесь не положены книги, прогулка, переписка, правда, наказание не может длиться больше пятнадцати суток. Священникам разрешили служить молебен лишь в коридоре, так что заключенные могли слышать только его голос. Отец Филипп старался петь громче обычного.

После молебна нам по очереди открывали камеры, чтобы батюшка мог освятить эти узкие бетонные, тускло освещенные мешки. В углу каждой камеры — сортир, к стене привинчена толстая доска, которая ночью раскладывается, как в поезде, и на нее можно лечь, а днем полка задрана вверх. Другой «обстановки» нет, заключенные весь день стоят на ногах, одетые в грубые серые халаты на голое тело. Когда я попробовала что-то сказать, на меня прикрикнул конвой: «Не положено!» Лишь батюшке разрешили благословить их.

— «Терпите, крепитесь, молитесь, Господь слышит вас, помните, что всякая власть от Бога, смиряйтесь ради спасения души…» — говорил он.

Молодые женщины, молча и, казалось, покорно подставляли головы. Трудно было представить их убийцами, воровками и нарушителями спокойствия.

Некоторые осужденные попросили нательные крестики. Мы хотели было раздать, но опять сказали, что не положено, пока они в ШИЗО. Мы оставили несколько крестиков и бумажных икон у администрации, чтобы по окончании штрафного срока женщины могли их взять.

В «местном» клубе нас ждал полный зал пришедших на встречу с православными священнослужителями. Многие хотели исповедаться. Отец Евлогий пошел в отведенную для этого комнату, остальные остались беседовать с отцом Филиппом.

Посыпались вопросы, как всегда, в основном о сектантах и о том, как их различать. Подобная картина повторяется во всех зонах. Нам демонстрируют залежи протестантской литературы, где некий «доброжелатель» от имени Бога гарантирует человеку прощение всех грехов и спасение в вечной жизни в обмен на письменное согласие «принять Иисуса как личного Спасителя». Надо только поставить дату и подпись. Это не ирония. У меня даже имеется экземпляр «Нового Завета», где на первой странице напечатан бланк для вступления в ряды «спасенных». Простота такого алгоритма, наверное, обусловлена тем, что в наше время у людей на Бога совершенно не остается времени. И Бог «должен» это понимать — входить в обстоятельства. Ну а в Священном Писании об этом сказано следующее: «В последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям, учениям бесовским, через лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей»[50].

Северный Царьград

В Пасхальную ночь

Первый раз в Кронштадте я была осенью 2001 года по приглашению своей подруги и коллеги Анны Макаровой. Аня — главный редактор газеты «Кронштадтский вестник», которой больше 150 лет. В ней еще праведный Иоанн Кронштадтский печатал свои статьи.

Несколько дней мы гуляли по городу втроем. К нам присоединялась Анина подруга Ольга Евсюкова, адвокатесса, «страдающая» гениальной памятью и вербальным талантом. Так что комментировала городские достопримечательности в основном она. Ее сказание о граде Котлине сравнимо с лучшими образцами творчества акынов, она не просто говорит о том, что видит, она это воспевает. И если все, что Ольга может поведать о любимом городе, записать на диктофон, получится кронштадтская песнь песней. В соломоновой мудрости Оле тоже не откажешь, поскольку она проводит интересные исторические параллели и делает оригинальные умозаключения. К сожалению, я не обладаю даже маленькой толикой Олиных способностей, и не в силах передать обаяние рассказчицы. Остается одно: хранить сухой букет воспоминаний о наших двенадцатилетней давности прогулках по осеннему Кронштадту.

Кронштадтцы называют свой город «северным Царьградом», так как в одном из петербургских архивов хранится документ, раскрывший сверхидею Кронштадта. Дело в том, что в период Первой мировой войны Петербург решили переименовать, чтобы избавиться от германизма на карте России. Война-то была с немцами. Императору Николаю И представили несколько вариантов новых имен, среди коих был и «Царьград». И в этом нет ничего странного, ведь в переводе с немецкого «Кронштадт» означает «коронный город», «царев град».

Конечно, здесь явственно просматривается духовная связь с Византийской столицей. Захват турками Константинополя в 1453 году Россия перенесла как трагедию. Именно тогда возникла идея «третьего Рима», а также мечта об освобождении Царьграда и восстановлении его главной святыни — храма Святой Софии. Этой идеей вдохновлялись все русские цари. И основатель Кронштадта Петр I, выбирая название для новой крепости в Финском заливе, тоже держал в уме город на Босфоре. Кстати, рубить «окно в Европу» он предполагал вначале именно на Черном море, то есть через Босфорский пролив. И только после неудачи Азовских походов императорский взор был обращен на Север.

Идея северного Царьграда была выражена не только в названии Кронштадта. Ее зримым архитектурным воплощением стал Николаевский Морской собор — архитектурная копия Святой Софии в Константинополе. Заложен главный собор российских моряков в 1903 году, по благословению святого Иоанна Кронштадтского, а освящен в 1913 году. Когда я впервые его увидела, храм походил на советского заключенного, отсидевшего в ГУЛАГе огромный срок и только-только получившего справку об освобождении: в 2001 году уже было принято решение о том, чтобы начать реставрацию здания. Однако даже в поруганном виде собор хранил свое величие.

Нашим экскурсоводом внутри храма стала вахтерша морского музея, располагавшегося в соборе. Звали ее Надеждой. В прошлом она тоже работала журналистом, но по каким-то причинам ушла из профессии.

— Хотите, в алтарь свожу? — спросила она.

Мы замялись:

— Женщинам нельзя…

— Можно, — уверенно сказала она, — пока собор не освятили заново, батюшка разрешает. Там все равно сейчас сцена расположена…

Мы вошли, встали с краю. Над алтарным сводом — серп и молот; в центре — ряды зрительских кресел. Надежда рассказала эпизод из своей жизни:

— Год назад я дежурила здесь на Пасху. Наступила полночь, и меня такая тоска взяла, спасу нет. Вот, думаю, великий праздник, все сейчас в храме, радуются, друг друга поздравляют, а я тут одна — не по-людски как-то. Погрустила я, всплакнула даже, да и задремала в своей каптерке. Проснулась оттого, что услышала внятное церковное пение, будто где-то рядом служба идет. Голоса звучали чистые, высокие, но вроде как мужские. Чудно. И на душе хорошо стало, тоски в помине нет. Тем не менее, я понимала, что петь тут некому. «Надь, ты в своем уме? Может, это сон?» — спросила я себя. Но я не спала и была в ясном уме, пение мне не мерещилось. Так разволновалась, что решила походить по собору. Отовсюду слышалось пение. Вышла на улицу — тихо, никакого пения не слыхать. Я вновь вошла в храм, и снова услышала церковное пение. Хотите — верьте, хотите — нет; но это было…

Надежда показалась мне человеком не шибко воцерковленным. Ни молитв, ни порядка самой службы она не знала, потому и не могла сказать, какие именно песнопения звучали в Морском соборе. Уж, само собой, не «Яблочко».

Бог вразумляет земным способом

Год спустя, 7 августа 2002 года, Кронштадт стал героем сенсации. На всех российских телеканалах был показан сюжет о неудачной попытке поставить крест над главным куполом Морского собора. Падение креста с 70-метровой высоты потрясло всю страну.

Сюжет об этом печальном событии я смотрела в городе Конаково, в доме священника Вадима Махновского. Его матушка, помню, произнесла: «Страшно как!»

— Там какая-то… неправедность… Не знаю ничего, но кресты просто так не падают, — отозвался об увиденном отец Вадим.

Позже выяснилось, что решение об установлении креста было преждевременным. Бог показал строптивым людям, что одного доброго намерения недостаточно для того, чтобы дело завершилось успехом, ведь «если Господь не созиждет дом, напрасно трудятся строящие его»[51].

На тот момент храм действительно не был готов к столь важному духовному событию, как крестовоздвижение. В нем размещались театр Балтфлота и филиал Центрального морского музея Санкт-Петербурга, в экспозиции которого хранились образцы оружия, что недопустимо по церковным канонам. Здесь же устраивали молодежные дискотеки и показы экзотических зверей, привозимых гастролирующими зоопарками, а в алтаре были оборудованы общественные туалеты. Любому христианину понятно, что при таких обстоятельствах устанавливать святой крест нельзя.

В тот роковой день, 7 августа, ни чина освящения креста, ни молебна на его воздвижение не совершалось, и ни один священник на установке креста не присутствовал.

Военные тогда заявили:

— Морской собор — это памятник морякам, он принадлежит флоту, и мы никакой церкви его не отдадим!

— Неужели зверинец, пивной бар и дискотека, устроенные в церкви, более подходят для поминовения погибших моряков? — недоумевали верующие.

В тот злополучный день на Якорной площади собрался весь Кронштадт. И вот привезли сияющий золотом крест. Сразу же начались нестроения. Сначала Госинспекция по охране памятников не давала разрешения, затем ждали вертолет, который прилетел вместо десяти часов утра в 16.00 пополудни и целый час кружил над куполом, словно некая сила не подпускала его. В итоге вертолет сел на землю, и монтажники объяснили: мал трос для поддержки креста. Поехали за другим тросом, привезли его, начали монтаж и наконец установили крест.

Он простоял несколько секунд, а затем покачнулся, накренился, металл не выдержал напряжения на изгиб и… Падал крест очень медленно — целых тридцать восемь секунд, как при замедленной съемке, да еще перевернулся при падении и чуть не пробил купол бокового придела. Когда он начал падать, люди на площади разом опустились на колени. Это спонтанное коленопреклонение хоть на минуту всех примирило. Лежащий на ступенях паперти крест походил на упавшего с высоты человека.

Хорошо еще без жертв обошлось. Отец Святослав потом говорил:

— Мы должны помнить, что Бог очень редко вмешивается в наши дела сверхъестественным образом. Он пытается вразумлять нас понятным нам, земным, способом. Напрасно люди надеялись, что стоит водрузить крест, и он собою весь город освятит. Да, строительство церкви на Руси всегда начиналось с установления поклонного креста, вкапываемого в землю, но крест над храмом — это венец дела. Не готовы мы пока к такой чести.

Несмотря на вразумление свыше, глава администрации Кронштадта остался непреклонен:

— Тут не воля Божия проявилась, а произошла технологическая ошибка или случайность. — Я был на Якорной площади все двенадцать часов и считаю, что не было там никакой мистики и никаких нарушений. Все было соблюдено.

— Но крест упал!

— Да, так получилось…

Через два месяца был изготовлен новый крест. За это время из алтаря убрали туалеты, вынесли зрительские кресла, закрыли дискотеку.

— Света, над собором крест поставили! Сегодня! — кричала в телефонную трубку Аня Макарова вечером 24 октября. — Сначала, конечно, было освящение креста и молебен. А журналистов сколько было! Все ждали с напряжением, но ничего не произошло: крест встал легко. Хотя погода с утра была ужасная: шел снег и с моря дул сильный ветер. Мы боялись, вдруг опять что-то случится. А когда крест установили, выглянуло солнышко, ветер стих, небо стало розовым.

— И никакой мистики? — не удержалась я от иронии.

— Мистики не было, а были голуби.

— Что за голуби?

— Да журналистка с НТВ закричала оператору: «Скорее снимай голубей!» И тогда все заметили, как две голубицы кружили над куполом, а потом присели на кресте.

По слову парторга

Перед моим отъездом из Кронштадта выпал первый снег. Но мы все равно пошли на кладбище. Ольга показала на одну из могил:

— Здесь покоится последний секретарь Кронштадтского обкома партии. В 1990 году он собрал совещание партактивов. Как раз в это время в городе шел сбор подписей с просьбами зарегистрировать православную общину. И вот городскому парторгу задают вопрос:

— Как вы относитесь к тому, что у нас церкви хотят возрождать?

Он ответил:

— В Кронштадте церковь будет только через мой труп!

Бог услышал поставленное условие и все исполнил в точности: в 1993 году парторг умер. Ему был всего сорок один год. А церковь открыли.

Потом мы немного походили по кладбищу. Ольга засыпала меня информацией. Имена, даты, события она выдает быстрей компьютера.

— Вот, взгляните на сей балаган-сарай, — показала Оля в сторону стандартного павильона из фанеры и пластика. Где-то в 1996 году был издан энциклопедический словарь инженеров, в котором собраны имена всех специалистов, внесших достойный вклад в инженерное дело России. В этой энциклопедии представлена целая плеяда инженеров из рода Тверитиновых. Так вот, именно на их фамильном кладбище поставлены этот поминальный зал и кладбищенские общественные туалеты!

Идем дальше, мимо поклонного креста на месте снесенной церкви во имя преподобного Сергия Радонежского. Оля продолжает рассказывать:

— В Свято-Троицкой церкви, тоже кладбищенской, в начале XX века служил архимандрит Иаков, в миру Иван Алексеевич Аржановский. Впоследствии он окормлял Серафимовский храм в Ораниенбауме. В последние годы жизни святого Иоанна Кронштадтского отец Иаков был его духовником. Ему батюшка Иоанн завещал свое облачение, и в этом облачении отец Иаков служил. Он и отпевал Иоанна Кронштадтского по его кончине. Все это батюшке вменили в вину при аресте в 1931 году. Приговорили архимандрита Иакова «к высшей мере социальной защиты» — расстреляли.

В северной части кладбища находится еще одна разрушенная часовня: стены стоят, а крыши уже нет. Здесь похоронена Параскева Ивановна Ковригина — старица, близко знавшая святого Иоанна Кронштадтского. Он ее любил и почитал, на его деньги эта часовня и построена. Старица Параскева первой потребовала, чтобы Батюшка стал на подвиг молитвы за страждущих. Он писал в дневниках; «Помню, я тогда испугался: как я могу, думал я, иметь такое дерзновение. Однако эта старушка твердо верила в силу молитвы и стояла на своем. Тогда я исповедовал перед Господом свое ничтожество и свою греховность, увидел волю Божию на всем этом деле и стал просить для болящего исцеление. И Господь послал ему Свою милость — больной выздоровел. Я же благодарил Господа за эту милость».

Урожденная костромичка, Параскева Ковригина пришла в Кронштадт не просто так, а по благословению своего духовника — отца Иллариона, ученика преподобного Серафима Саровского. В Кронштадте она жила последние семнадцать лет своей жизни. Параскева не была пострижена, но вела монашеский образ жизни. С детства было видно, что она — Божия и замуж не пойдет. Параскева Ковригина первой стала прославлять отца Иоанна, провидя в нем святого чудотворца и всероссийского молитвенника. А Батюшка называл ее «единомышленной ему старицей».

Достиг святости — и слава Богу

Предание гласит, что Гора Афон пребудет до конца времен и что именно афонское братство в последние времена завершит восполнение на Небе числа отпавших ангелов. Таким образом, Афон станет свидетелем закатной тайны Седьмого дня. Гора начнет подыматься ввысь, на ее вершине в храме Преображения Господня афонские старцы будут служить последнюю Литургию перед иконами, привезенными сюда со всего света. Это будет завершающая точка земной истории.

Отношение к афонитам в православном мире благоговейное. Все знают про строгие афонские уставы, многочасовые службы и аскетические подвиги святогорских подвижников. Вот и мне давно хотелось взять интервью у афонита. Но где Афон, и где Пермь! Однажды я поплакалась нашему главреду, что никак не могу встретить на своем пути святогорца, на что он вполне резонно заметил:

— А вы молились и просили об этом?

— Не догадалась, хоть и знаю: «толцытесь и отверзется…»

Вскоре мне повезло. В Пермь с Афона приехал отец Андрей, который два с половиной года подвизался в русском Свято-Пантелеимоиовом монастыре. В Перми жили его родители, и он заехал навестить их, будучи командирован по делам в Москву. Когда я попросила отца Андрея об интервью, он вздохнул:

— Не знаю, будет ли от этого польза.

— Но я же молилась Богу о встрече с Вами!

В итоге отец Андрей согласился, просто не хотел меня огорчить.

Мы долго беседовали, и он рассказал много интересного. Я буквально засыпала его вопросами. Во время интервью, конечно же, затронули «сверхъестественную» тему. Я спросила:

— Правда ли, что женщины часто пытаются проникнуть на Гору, обрядившись в мужской костюм, но их разоблачают бдительные монахи и не пускают в свои уделы?

Тут надо пояснить, что особенностью Афона является то, что сюда не пускают женщин. Они могут приобщиться к святыне лишь издалека, совершив плавание вдоль побережья на одном из греческих теплоходов. В 16-й статье первого древнейшего типикона Святой Горы (970 г.), который хранится в Протате, говорится, что на Афон запрещен вход детям, отрокам и евнухам. Разумеется, никого из них нельзя постригать в монахи. Собственно, о женщинах в типиконе ничего не сказано, но лишь потому, что любому нормальному христианину в древности было понятно: дамам в мужских монастырях не место. Позднее, в начале XV века, был утвержден специальный аватон — запрет на появление женщин на православном Афоне.

Монахи рассказывают, что еще в начале V века дочь византийского императора девица Плакидия пожелала посетить один афонский монастырь, построенный на средства ее отца. Однако, приблизившись к стенам обители, Плакидия услышала голос Богородицы, исходивший от иконы в стенной нише. Матерь Божия повелела девушке удалиться, чтобы не вводить в искушение монахов. Благочестивая царевна не посмела ослушаться. С тех пор вход на Афон был запрещен не только для женщин, но даже для домашних животных женского пола. По народным поверьям, птицы и те не вьют на Афоне гнезд и не выводят птенцов, подчиняясь воле Царицы Небесной.

Вот что ответил отец Андрей о женщинах на Афоне:

— По закону, принятому правительством Греции в 2005 году, ступившая на берег Афона женщина будет осуждена на год тюрьмы. Закон принят для того, чтобы оградить монахов от наглости феминисток. Увы, женщины все равно пытаются иногда нарушить запрет Божией Матери н сходят на берег Афона, но обычно такие случаи заканчиваются трагически. Одна туристка хотела достичь берега вплавь, прыгнула с корабля, но ее съела акула. Был случай, когда одна богатая дама вместе с капитаном сошла на берег, и они даже дошли до портика. Монахи тут же закрыли все двери. Дама постояла перед вратами монастыря, погуляла перед портиком и вернулась на корабль. Все поняли: произойдет что-то страшное. И действительно, через некоторое время разыгралась буря, и совершилось, как говорят иноки, «омовение»: водный поток смыл весь монастырь. Есть даже фотографии случившегося. Правда, обошлось без жертв, так как монахи не были виноваты в беззаконии.

Вообще, все туристы, покупающие диамонтирион (специальный паспорт на посещение Афона), должны быть только православными. Там даже печать стоит «Orthodox». Но случалось, что и латинские епископы проникали в наши обители. Монахи их принимают, но сажают за общий стол с туристами. Зато если приезжает православное духовенство, то священников сажают на почетное место — рядом с игуменом монастыря. Туристы напоминают монахам о мире, ведь на Афоне они живут как отшельники. Братия видят друг друга только на службах, послушания все несут уединенно, иногда и человеческая речь забывается, так как не с кем словом переброситься.

— Отче, действительно ли на Афоне происходит так много чудес, как об этом говорят?

Батюшка почти виновато улыбнулся, мол, что тут сделаешь, — происходят.

— Это не выдумки. Чудес столько, что к ним даже привыкаешь, кажется, что одни чудеса кругом. Например, на Афоне живут старцы-«ангелы», число которых, кто говорит, двенадцать, а кто — сорок. В это все свято верят, так как были случаи, когда они являлись кому-либо из иноков. В Пантелеимоновом монастыре, например, хранятся мощи пророка Иоанна Предтечи, и они источают теплоту. По утрам, когда мы с братьями приходим на поклонение и открываем ковчежец, то видим, что стекло даже запотевает. Мощи словно дышат. И когда к ним прикладываешься, то чувствуешь тепло живой плоти.

Однажды на Афоне произошла поучительная история. Был когда-то в Пантелеимоновом монастыре эконом, который в отсутствие игумена начал строить братский корпус. Из-за этого у эконома с игуменом вышла распря. И в итоге эконом не захотел простить игумена. В общем, история такая же, как у Тита и Евагрия из Киево-Печерского монастыря. Когда эконом умер, его похоронили с почестями возле Успенского храма. По афонскому обычаю, если монах умирает, его хоронят без гроба, просто заворачивают в мантию, а над могилой ставят крест. Через три года после смерти тело извлекают, потому что афонская земля имеет свойство свидетельствовать о благочестии погибших: по цвету костей можно определить загробную участь человека. Если тело истлело, то подвижник всепрощен и пребывает на небесах, если не истлело — значит, монах перешел в другой мир с нераскаянными грехами. В этом случае тело закапывают еще на один год, в течение которого усиленно молятся о спасении души усопшего. По истечении этого срока тело, как правило, истлевает. Тогда череп с вычерченным на лбу именем помешают в костницу, на специальные полки.

Так вот, когда открыли могилу эконома, то увидели, что мощи его не истлели, тело студенисто и покрыто чернотой. Могилу опять закопали, отслужили всенощное бдение за упокой души эконома. Братья стали усиленно молиться по четкам — келейно и в храме. Через год все повторилось. Сколько ни молились, ничего не помогало. В результате чернота на месте захоронения стала распространяться даже по траве и перекинулась на здание храма. Кончилось тем, что тело эконома выбросили в море. Небо не приняло душу этого монаха. У меня есть фото следов этой черноты. Эта страшная история весьма поучительна, так как показывает, что Господь не принимает труды всей жизни за один грех непрощения своего ближнего.

А что касается чудес, то они нужны больше мирянам — по слабости веры. Чудеса являются своеобразной проповедью христианства. Вот живет человек и вдруг видит купола с крестами, слышит звон колокольный, дивится, что иконы мироточат, — все это напоминает ему о Царстве Божием. И он начинает по-другому смотреть на Вечность. На Афоне в таком напоминании нет нужды, наоборот; современные старцы стараются пребывать во смирении. Достиг святости — и слава Богу.

Воспоминания отца Лазаря

Ангел подскажет, только надо уметь слышать

Отец Лазарь Костур — серб, но живет в Америке и служит на сельском приходе. Он очень благодарен Богу за то, что в свое время лично знал владыку Иоанна Шанхайского, по молитвам которого когда-то исцелился его родственник. Но об этом чуть позже.

Батюшка родился в 1940 году, на Балканах, в небольшой далматинской деревушке, где и прожил первые шестнадцать лет своей жизни. Тогда его родина называлась Югославией. В детстве мальчику нравилось прислуживать священнику в алтаре, хотя из-за этого в школе начались неприятности. К тому же его отец был «четником» — так называли в Югославии диссидентов, не согласных с идеями коммунизма. В 1952 году отец эмигрировал в США, поселился в городе Гэри, штат Индиана, и поступил на работу в известную сталепрокатную компанию «US STEEL». Получив американское гражданство, он сразу же вызвал к себе семью. Мать с сестрой приехали быстро, а у Лазаря возникли проблемы: с одной стороны, он был военнообязанным, но с другой — не было смысла призывать в армию потенциального эмигранта. Волокита с оформлением визы длилась долго, и все-таки в 1958 году юноша приехал в Америку.

Он не знал ни слова по-английски и, чтобы выучить язык, поступил в вечернюю школу, да еще приходилось работать по восемь часов в сутки. Получив среднее образование, он задумался о будущем. Родители советовали ему пойти в университет, но неожиданно для всех Лазарь решил поступать в Белградскую семинарию. Его отец этому воспротивился: «Я еле вытащил вас оттуда, а ты хочешь вернуться назад!» — увещевал он сына. Отец возражал не против семинарии, он лишь беспокоился о судьбе Лазаря.

После спора с отцом парень так расстроился, что выпил полбутылки виски и не спал всю ночь. Утром он сказал отцу:

— Я не смогу уехать без твоего благословения.

Тут вмешался промысл Божий, и вскоре Костуры узнали, что в Америке тоже есть православная семинария — в Джорданвнлле, неподалеку от Нью-Йорка. Лазарь рванул туда первым же поездом, не захватив никаких вещей и плохо представляя, куда он едет.

Он прибыл в Джорданвилль 1 октября 1962 года. В Чикаго в это время было еще жарко, и он носил рубашку с коротким рукавом, а в Джорданвилле на другой день после его приезда выпал снег. Архимандрит Иосиф вошел в положение недальновидного абитуриента и свозил его в город, где Лазарь купил себе пальто.

Его приняли в семинарию, но первые две недели были очень тяжелыми. Отец Лазарь вспоминает, как бес все время нашептывал ему: «Что ты здесь делаешь? Поезжай домой, женись, купи себе новую машину…»

Как ни активен пронырливый бес, но и деликатный Ангел Господень подскажет выход, только надо уметь услышать. Отец Лазарь услышал. Он принялся читать «Невидимую брань» Никодима Святогорца. Больше всего он удивился тому, что эта книга словно для него была написана. Еще он приобрел книги святителя Николая (Велимировича). Его «Жития святых» настолько укрепили дух Лазаря, что теперь его из монастыря было не вытащить клещами. Учебу в семинарии он считает лучшим временем своей жизни. Особенно он гордится тем, что в Джорданвилльском Свято-Троицком монастыре ему преподали чистое Православие.

В те годы в Джорданвнлле преподавали выходцы из царской России, некоторые из них в свое время окормлялись в Оптиной Пустыни. Среди них был, к примеру, архиепископ Аверкий (Таушев) и Николай Тальберг — в прошлом высокопоставленный чиновник царской России. Многое выпускники этой семинарии впоследствии стали известными пастырями и архипастырями Православной Церкви.

Воспоминания о святителе Иоанне Шанхайском

В то время Лазарь почти не знал о святителе Иоанне (Максимовиче), как и о других подвижниках нашего времени. Но вот однажды ему вместе с другими четырьмя семинаристами поручили встретить владыку Иоанна, который приезжал в Джорданвилль с визитом. Юноши стояли на крыльце, когда зазвучали колокола, и машина владыки въехала на территорию монастыря.

Отец Лазарь так вспоминает эту встречу:

— Когда он приехал, то мы впятером подошли под благословение, и владыка, видя всех нас впервые, каждого назвал по имени. Я был потрясен и все спрашивал себя, как же такое возможно? Потом владыка Иоанн заговорил со мной по-сербски. И тогда, несколько осмелев, я попросил его помолиться о моем дяде, который уже несколько лет болел, из-за чего не мог выйти на работу. Причем доктора не могли определить, что у него за болезнь. Владыка ответил мне: «Я помолюсь». И что же! Через две недели я получил письмо от тетушки, в котором она сообщила, что дядя полностью выздоровел и даже устроился на работу. Это было настоящее чудо, явленное моей семье по молитвам святого Иоанна Шанхайского. И вот что важно: мой дядя был здоров, пока святой Иоанн был жив. Через три месяца после преставления Владыки дядя снова заболел и умер.

Конечно же, владыка Иоанн приезжал в Джорданвилль неоднократно, особенно когда там были церковные соборы: все православные епископы тогда приезжали из Нью-Йорка и служили соборне в Свято-Троицком храме. Во время приездов святителя Иоанна отец Лазарь исподволь наблюдал за ним. Студента удивляло, как мало ел Владыка: а во время постов он брал только кружку чая и кусок хлеба, в прочие дни довольствовался чашкой кофе и опять-таки куском хлеба.

— Владыка был маленьким и весил не более сорока килограммов, — говорит отец Лазарь. — Все знали о его подвижничестве и о чудесах, которые случаются по его молитвам. Он действительно преодолел свою плотскую немощь. Человек слаб, его плоть торжествует над духом, но владыка Иоанн это превозмог. На протяжении нескольких лет Святитель не спал в постели, а только отдыхал, сидя на стуле и прикрыв глаза. Он никогда не прерывал свою молитву.

Однажды владыка Иоанн присутствовал на соборе епископов, и один из выступавших заметил:

— К чему наши разговоры, если один из епископов спит!

Намек прозвучал в адрес владыки Иоанна, который сидел с закрытыми глазами.

— Брат, если хочешь, я перескажу слово в слово все, что говорил ты и другие ораторы, выступавшие до тебя, — ответил Святитель.

После этого случая уже никто не позволял себе подобных замечаний.

Отец Лазарь вспомнил еще один случай из жизни владыки Иоанна:

— В семинарии у нас был учитель Федор Балабанов, преподававший ранее на богословском факультете в Белграде. В 1920 году Сербская Церковь восстановила институт патриаршества. Балабанов в то время был большим другом нашего первого после освобождения от турецкого ига Патриарха, Святейшего Димитрия (Павловича). Балабанов рассказал мне много интересного о святителе Иоанне (Максимовиче).

Семья Максимовичей эмигрировала в Сербию после революции 1917 года. Святитель был тогда очень молод. В миpy его звали Михаилом. Он учился сначала в военном училище, потом изучал юриспруденцию, но оставил все и поступил на богословский факультет в Белграде. Уже в молодости он был серьезным аскетом, а на жизнь зарабатывал продажей газет, которые разносил пешком, причем босиком. Никогда не носил обуви. Это и послужило причиной одного забавного случая.

Дело было в Белграде. Однажды Михаил принес Патриарху Димитрию газеты. В этот час у Святейшего был тот самый Балабанов, который преподнес ему прекрасные новые ботинки. Патриарх, увидев разутого разносчика газет, кликнул его:

— Миша, подойди ко мне.

Михаил подошел.

— Возьми себе эти ботинки.

Тот начал отказываться:

— Нет, что Вы, Ваше Святейшество! Я не могу…

Тогда Патриарх приказал ему взять ботинки «за послушание».

Пришлось Михаилу принять подарок. А Балабанов был расстроен, ведь он купил Патриарху очень хорошие, дорогие ботинки. Мог ли он знать, что босоногой юноша станет святым.

Черногорский маргарит

Вначале я думала, что Саня — это уменьшительное от Александры, но оказалось, что вполне самостоятельное сербское имя. Саня приехала в обитель святителя Петра Цетинского из Греции, где целый год подвизалась в Свято-Троицком монастыре города Короли, находящегося неподалеку от Афин. Теперь, по благословению митрополита Амфилохия, она будет постигать основы монашества в родной Черногории, в крохотном городке Река Црноевича, под руководством игумении Атанасии. В сербском языке нет буквы «ф», вместо нее говорят «т», так что Атанасия по-нашему — это Афанасия.

Город Река Црноевича назван по имени реки, на которой он расположен. Сначала меня позабавило, что город и река имеют не только имя, но и фамилию, унаследованную от основателя здешнего поселения Ивана Цриоевича, господаря XV века, первого черногорского князя. Потом я вспомнила: ведь и моя фамилия связана с географией — город Вятка на Вятке реке, только последовательность другая: сначала река, а потом уж «вятские поляны». Это один архиерей, узнав мою фамилию, сказал, что только что у него был священник по фамилии Вяткин. «Да у вас тут сплошные вятские поляны!» — заметил он. Правда, было непонятно, хорошо это или плохо. Ну это я так, к слову.

Река впадает в Скадарское озеро, которое является такой же достопримечательностью Черногории, как Иссык-Куль в Киргизии или Байкал в Сибири. Его площадь составляет примерно 470 квадратных километров, две трети которых принадлежат Черногории и одна треть — Албании.

В Реке Цриоевича уникальный климат, так как город находится в низине и со всех сторон окружен горами, из-за чего холодные ветры сюда не проникают. Река, как все горные речки, очень живописна, ее берега представляют тип каньона. В XVII веке город считался столицей и играл важную роль в государственной жизни.

Здесь, в монастыре Петра Цетинского, я и познакомилась с Саней. Мы с ней даже приехали в Реку в один день. Греческая обитель в Короли, где она до этого проходила послушнический искус, основана по благословению старца Паисия Святогорца. Настоятельницей монастыря уже много лет является геронтисса Иустина, о которой сам отец Паисий говорил, что она «человек святой жизни». То же самое и мать Иустина говорит о своем духовном отце и брате во Христе.

Геронтисса стяжала репутацию строгой и взыскательной игумении, ее очень уважают те, кто понимает толк в духовной жизни. Митрополит Амфилохий (Радович) говорил даже, что тот, кто прошел монашескую школу матушки Иустины, пулей пролетит через мытарства. Еще рассказывают, что если в митрополии Цетинье раздается телефонный звонок, а владыка Амфилохий в это время занят, то он обычно говорит своим помощникам: «Попросите перезвонить позднее». Но если узнает, что на проводе мать Иустина, бросает все дела и спешит к телефону.

Мать Атанасия в свое время тоже прошла послушание у геронтиссы Иустины, поэтому для нее жизнь послушницы в Короли была лучшей рекомендацией.

Лицо юной Сани почти всегда выражало полнейшую безмятежность. Оно не было застывшим, как маска, просто источало невероятное спокойствие. Отчасти это было признаком меланхолического темперамента и сопутствующей интровертности. Сама Саня тоже не раз говорила о том, что суета и многолюдность ее утомляют. Но все-таки не только меланхолия управляла этой внутренней тишиной.

По окончании школы она поступила в университет, где изучала право, но юриспруденция ей быстро наскучила, и Саня оставила учебу. Она выучилась на бухгалтера, начала работать в солидной фирме, но и эта профессия была ей не по душе. Девушка искала иной жизни, о которой знала не понаслышке. Ее родная тетя была монахиней Пиперского монастыря, и Саня часто приезжала в эту обитель погостить. Присмотревшись к монашеской жизни, она поняла: вот то, что ей нужно. Родственники, как водится, были очень недовольны «странным» выбором молодой красивой девушки.

Саня начала молиться, чтобы Бог привел ее в монастырь. Она мечтала о монашестве на протяжении семи лет, но не могла осуществить свое желание, потому что должна была ухаживать за больным дядей. Он умер неожиданно-от разрыва сердца, а не от той болезни, которая его мучила. Дядюшка завещал Сане свою квартиру, что делало ее завидной невестой, но ей не нужна была квартира. Саня поехала к митрополиту Амфилохию и попросила его подыскать для нее подходящую обитель, желательно маленькую, потому что она тяготится шумом и большим скоплением людей. Через некоторое время владыка вызвал ее к себе и сказал:

— Матерь Божия хочет направить тебя в греческий монастырь.

Саня удивилась, почему надо ехать так далеко, к тому же она ни слова не знает по-гречески. Но ответила с подобающим смирением: «Как благословите, владыко». Девушка принялась усиленно молиться, чтобы Господь исполнил ее мечту, и однажды, когда она читала Псалтирь, на страницах книги вдруг «проявился» портрет незнакомой монахини. Видение испугало Саню, решившую, что это бес над ней посмеялся.

Вскоре митрополит сообщил ей, что игумения греческого монастыря согласна взять на испытание сербскую «искушеницу» — так в Сербин называют послушниц.

Под началом матушки Иустины в Короли было два монастыря. В одном подвизалось десять, в другом — шесть сестер. Саня выбрала тот, что поменьше.

Обители геронтиссы Иустины самые строгие в Греции. Там все делается только по благословению игумении, буквально каждый шаг должен быть ею благословлен. В монастыре нет электричества и газа, даже белье сестры стирают по старинке — вручную, да еще в едва теплой воде, так как экономят дрова. Раз в неделю они должны делать генеральную уборку перед воскресной литургией, вычищая каждую соринку. А рядом находятся каменоломни, где дробят щебенку, и пыль от производства толстым слоем оседает на всю округу, что добавляет монашествующим проблем. Чистить резные врата от известкового налета приходится часами.

Приехав в Коропи и увидев геронтиссу, Саня чуть не лишилась чувств, потому что признала в ней ту самую монахиню, которая явилась ей дома во время чтения Псалтири. Она рассказала игумении про этот случай. Мать Иустина спросила: «Когда это было?» Саня сказала. Оказалось, что именно в это время геронтисса молилась о Сане, потому что митрополит Амфилохий сообщил ей, что скоро к ним приедет сербинка.

В Греции Сане жилось нелегко, особенно в первое время, но она молилась Матери Божией, просила Ее о помощи, особенно чтобы освоить греческий язык. Девушка сокрушалась, что у нее слабые умственные способности и плохая память, но случилось чудо: уже через два месяца, на удивление всем, она легко заговорила по-гречески.

Мнение геронтиссы не оспаривается

Саня говорит, что много раз убеждалась в том, что мать Иустина обладает даром прозорливости. Например, однажды во время послушаний у Сани разболелся живот. Ей не хотелось говорить об этом сестрам, она подошла к иконе Богородицы и стала просить помощи. Одна из сестер соблазнилась, решив, что Саня просто отлынивает от работы. Сестра пришла к геронтиссе и сказала:

— Саня спрашивает, что ей делать.

В этом монастыре не принято просить себе новое послушание, пока не исполнено то, что назначила игумения. Инокиня явно превысила свои полномочия. Геронтисса призвала к себе Саню и спросила:

— Чего ты хочешь?

— Только то, что Вы мне благословляете, матушка, — ответила она.

— Я благословляю тебе шли в келию, лечь в постель и ждать, когда перестанет болеть то, что у тебя болит.

Сестра, которая привела Саню, недовольно воскликнула:

— Но она не закончила свою работу!

— Вы за нее сделаете, — поставила точку геронтисса, мнение которой в обители не обсуждается.

Не завидуй

В другой раз Саня простудилась, ее знобило, но она опять никому ничего не сказала. Неожиданно ее вызвала геронтисса.

— Что ты собираешься делать?

— То, что Вы велите, матушка.

— Тогда иди в келию и ляг под одеяло.

Это услышала инокиня, которой стало обидно, что Саня будет весь день «отдыхать». Она сказала с досадой:

— Матушка, но в келии холодно!

— А ты пойди и включи ей печь, — распорядилась мать Иустина.

Инок свободен от своего «я»

Геронтисса Иустина понимает: чтобы придать форму глине, необходимо ее хорошенько размять. Она смиряет сестер, используя индивидуальный подход, ибо является замечательным диагностом духовных недугов и видит; кому какое лекарство требуется в данный момент. Саня говорит, что не сразу поняла методику геронтиссы. В первое время ей казалось, что она терпит несправедливые упреки матушки. А мать Иустина, казалось, придиралась к любому пустяку. «Почему ты так держишь ложку (вилку, стакан…)!» — возмущалась она. Отвечать можно было только «простите».

Саня от природы медлительна и ужасно стеснялась, что на трапезе ела медленней всех. Решив поправить дело, она стала торопиться, чтобы избежать замечаний, однако геронтисса повела себя неожиданно. Она стала говорить Сане:

— Почему ты так быстро ешь? Куда ты торопишься! Прошу тебя, ешь помедленней!

Бедная Саня не знала, как быть, а настоятельница каждый раз просила ее не спешить, хотя все сестры уже поели. Но они смиренно сидели, сложив на коленях руки и ожидая конца трапезы.

Еду раздавала сама геронтисса, причем накладывала столько, сколько считала нужным. Съедать нужно было все, даже если не хочешь. Добавку тоже не принято просить, но, как правило, сестры боялись другого: чтобы матушка не положила двойную порцию. Мать Иустина, прививая сестрам навыки монашеской жизни, говорила:

— У инока нет желаний, он свободен от своего «я» и от своего «хочу», иначе это просто пустой черный мешок. Главная ваша добродетель — ревность по Богу.

Сказать «я хочу» значило навлечь на себя недовольство матушки и получить за это «урок смирения». Наказывала геронтисса тем, что отсаживала провинившуюся сестру за отдельный стол на трапезе, и это действовало лучше любого карцера.

Посрамление беса

Иногда геронтисса рассказывала о проблеме одной из насельниц, на примере якобы какой-то своей знакомой, и все сестры получали назидание. Бывало даже, что матушка озвучивала при всех то, что кто-либо из сестер открыл ей наедине. Саню вначале это сильно смущало. Особенно ей запомнился случай, когда она призналась геронтиссе в греховном помысле, а за трапезой мать Иустина рассказала об этом вслух. Саня готова была заплакать от обиды, но геронтисса сказала:

— Теперь все знают твою немощь и посрамленный бес, искушавший тебя, отойдет. Теперь тебе нечего бояться, увидишь, в душе наступит мир.

Так и было: все разом прошло. Саня потом была очень благодарна матушке.

С чем мы придем ко Христу

Особенно ей памятна история, которая произошла в монастыре во время Великого поста. В этот период в обителях пища скудная, даже без растительного масла, а мать Иустина принялась чудить. Она ставила на стол сдобные колачи[52]. И так каждый день.

Сестры удивлялись, но спорить с геронгиссой не принято, поэтому они весь пост жили припеваючи. Наконец наступила Пасха, монахини стали накрывать праздничный стол.

— Мать Иустина, какой калач будем ставить? — спросили они геронтиссу.

— Колач? — удивилась она. — У нас нет колача!

Сестры недоумевали.

— Матушка, у нас есть колач, у нас много колачей! Ведь Пасха же наступила — самый большой праздник!

— Да, — горестно развела руками мать Иустина, — Пасха — великий праздник, а у нас нет колача.

Так она им показала, что тот, кто живет беспечно и наслаждается благами земной жизни, по Воскресении Христовом останется ни с чем.

Благословение геронтиссы

В Коропи сырой субтропический климат, из-за чего у Сани начали болеть суставы, а на запястье даже шишка выросла. Пришлось ей вернуться в Сербию, хотя за год она привязалась к геронтиссе Иустине и полюбила греческую обитель.

Я спросила Саню:

— У тебя есть фотография матушки Иустины?

— Нет, — ответила она. — Когда мы прощались, я попросила матушку дать мне что-нибудь на память, но она сказала: «Я дала тебе Христа!» и поцеловала меня в оба глаза.

Перестаньте бороться с Богом!

Фрагмент интервью[53]

Монахиня Феодора приехала в Америку из Румынии в октябре 1991 года по приглашению приснопамятной игумении Венедикты, настоятельницы Успенского монастыря в городе Гранд Джанкшен, штат Мичиган.

Поскольку она пишет иконы, то целью приезда было помочь румынским обителям Соединенных Штатов возродить национальную традицию древнего иконописания. По благословению преосвященнейшего Нафанаила, архиепископа Румынской Православной Церкви в США, мать Феодора поселилась в городе Мервилл, штат Индиана, где для иконописцев строился отдельный скит.

Во время интервью ей был задан вопрос:

— Почему Вас назвали Феодорой?

В ответ она рассказала следующую историю:

— Я приняла постриг 25 марта 1991 года в Бранковенском женском монастыре, который был основан святым Константином Бранковенским, одним из румынских великомучеников, убитых турками.

С моим именем вышла особая история. Меня ведь и родители назвали Феодорой. Когда в Румынии произошла революция и началось возрождение православия, наша игумения Михаила, боясь возврата социализма, постригла разом всех послушниц, в том числе и меня. Всего нас было девятнадцать человек.

Многие сестры хотели получить одно и то же имя, из-за чего матушка Михаила оказалась в затруднительном положении. Но ведь когда рождается младенец, то не он выбирает себе имя, а родители. Матушка поступила следующим образом: она взяла сорок одинаковых листочков бумаги, на каждом из которых написала какое-то святое имя. Затем свернула сорок трубочек и положила в корзину перед иконой Богородицы.

Все происходило очень торжественно. Игумения Михаила сидела в кресле возле иконы, а корзина стояла рядом. Мы по очереди подходили, брали у матушки благословение, делали земной поклон перед иконой, прикладывались к ней, доставали из корзины «трубочку» и отдавали ее матушке. Развернув листок, игумения громко оглашала новое имя послушницы. Я подошла в самом конце. Специально выжидала, чтобы кто-то из сестер вытащил записку с именем Феодора, не хотела, чтобы оно при мне осталось.

Дело в том, что это имя очень нравилось матушке, она считала его красивым, да еще в переводе Феодора значит «Божий дар». Но я возражала:

— Матушка, если я не изменю свое имя, то не буду чувствовать после пострига, что родилась заново, и останусь «ветхой». Феодора не умрет во мне.

Матушка отвечала:

— Не спорь со мной, ты еще дитя. И не спорь с Богом. Скоро ты сама все поймешь.

Когда подошла моя очередь, я вытащила листок и протянула его матушке. Она внятно произнесла: «Феодора».

А после пострига игумения сказала мне:

— Видишь, Бог оставил тебе твое имя. Иди и сотвори три земных поклона: Господу, Пресвятой Богородице и святой Феодоре. Попроси у своей небесной покровительницы прощение за то, что не хотела носить ее имя. Не будь неблагодарной.

День пострига я считаю самым важным в моей жизни, потому что именно в этот день я укоренилась в монашестве.

Братья

Саня Лужин долго был в коме. Еще пару месяцев назад все было тип-тол: он имел крепкий бизнес, дружную семью, уверенность в себе, оптимизм. Причин для уныния действительно не было: жена — красивая и надежная, дети — успешные, к тому же материальный достаток. Дети, впрочем, уже взрослые. Сын и дочь Лужиных получили хорошее образование в Москве, там и осели, завели семьи, работают. Вот-вот внуками завалят.

Лужин еще и сам хоть куда — подтянут, моложав, совершенно не льет, посещает спортзал. С женой всегда жил душа в душу. Раньше она работала бухгалтером в стройконторе, сейчас сама руководит продажей стройматериалов, имеет свой бизнес и стабильный доход. Казалось бы, самая проблемная часть жизни позади — детей подняли, теперь можно пожить для себя. Да вот несчастье приключилось.

Лет пятнадцать назад, когда о Боге стали говорить не таясь, Лужин начал посещать протестантскую секту, то ли пятидесятников, то ли адвентистов. Сектантство в наше время не запрещено и сект в России развелось не меряно. А Лужин такой человек: если за что возьмется, так с полной отдачей. Вот и в дела «церкви» неожиданно для всех ушел с головой и вскоре стал каким-то там лидером, вроде даже пастором. Жена ему не мешала, считала религию безобидным хобби. У других мужики после работы в пивбар тащатся, а ее Саня — молитвенный дом посещает;

У Сани есть брат Леха — Алексей Лужин, человек совершенно другой модальности. Работает слесарем, зарабатывает так себе, да еще выпивает. На почве пьянки, бывает, и с женой поскандалит, соответственно и дети не столь благополучны. Дочь еще туда-сюда: после школы вышла замуж, родила дочку и с головой погрузилась в процесс ее воспитания. А вот сын пошел в отца, рано начал прикладываться к зеленому горлышку и однажды в пьяном кураже подрался, за что получил два года условно.

Родители Лужиных жили в пригородном поселке, имели хозяйство и большой участок земли. Собственно, у них Саня и познакомился с евангелистами, так как сектантский молитвенный дом находился на одной улице с усадьбой старших Лужиных. Понятно, что в задачу секты входило «охватить» всех жителей поселка, который они считали своей «епархией». Приемы вербовки у них предельно просты: сначала задушевная беседа с обильной россыпью комплиментов намеченной жертве, ласковое зазывание в гости и выражение радостного ликования, если «клиент» пришел. Хвалить здесь будут за все: «Какой вы интересный собеседник», «с вами очень приятно общаться», «с такой безупречной логикой вы далеко пойдете», «у вас прекрасный вкус», «о, какое обостренное чувство правды!» и т.п. На многих это действует гипнотически — сладкое вино превозношения кружит голову и вызывает дополнительную жажду. Да и тогда человеку всего хватало? Всегда мало. Короче, Саню приобщили, хотя в детстве был крещен в Русской Православной Церкви. Эго его не смутило. Наставники объяснили, что крещение в младенчестве — это насилие над личностью, так как ребенка никто не спрашивает, хочет ли он быть христианином.

Когда родители Лужиных умерли, дом с хозяйством перешел сыновьям. Как раз из-за дома меж братьями и вышла распря. Оба сына были наследниками первой очереди, и наследство следовало разделить поровну, но оказалось, что мать, которая скончалась последней, отписала усадьбу сыну Александру как непьющему, а главное — верующему человеку. Она взяла с него слово, что младшему брату он добровольно выплатит деньги за половину дома. Саня убедил мать, что пускать с молотка родительское гнездо — большой грех, надо, чтоб кто-то в нем продолжал жить. Но если оставить дом Лешке, а Саня бы получил деньгами, то дому — хана. Леха промотает хозяйство. Да и где он возьмет деньги, чтобы выплатить Сане его долю? Сам кое-как от зарплаты до зарплаты перебивается, да еще дети с него тянут, сын толком не работает.

Может, Алексею такое решение показалось бы обидным, но со временем он бы еще спасибо сказал. Все-таки сумма за половину усадьбы была солидной. Дело обернулось гораздо хуже. Саня вообще не собирался брату что-либо выплачивать, объясняя это тем, что дарственная составлена на него одного, мол, мать таким способом отблагодарила старшего сына за заботу и опеку. Саня и правда, помогал родителям: какие-то продукты привозил старикам, лекарства, если требовались. Но все-таки мать не собиралась лишать наследства младшего сына, которого она любила и жалела за его слабость. Ее доверие старшему сыну было основано на его якобы «христианской совести». Он же слово дал, что не обидит Алешку.

Саня Лужин рассуждал так: сколько денег и сил он потратил на родителей, пока Лешка водку пьянствовал! Сроду копейки не дал, ни разу в аптеку не сбегал. Деньги ему отдать — что выбросить. Все по ветру пустит. Конечно, Саня поможет брату, если что, но только в экстренном случае, когда убедится, что Лешке это необходимо. В общем, сам себя опекуном назначил.

Сане родительский дом в общем-то не был нужен. Дети все равно в Москве живут и вряд ли захотят вернуться в родной город, а у них с женой уже есть приличный коттедж, да и много ли им надо — дело к пенсии. Крепкий и просторный родительский дом Лужин решил подарить своей «церкви». Этим поступком он подал бы пример другим членам общины. Хотелось ему укрепить ее авторитет. А то вокруг только и слышно: секта, секта… Слово «сектанты» Лужина оскорбляло, он был убежден в правильности выбора веры. Главный аргумент: за что бы он ни взялся — все получается. Поставил целью стать директором фирмы и стал, теперь вот еще и пастором сделался — духовным лидером, не просто так! Детей тоже, слава Боту, на ноги поставил. Бог к нему благоволит, это факт, значит, одобряет его дела.

Между тем Алексей Лужин был не только оскорблен поступком брата, но и потрясен его лицемерием. Буквально за день до кончины мать рассказала младшему сыну о дарственной на дом. Сказала, что совесть ее терзает, не дает покоя вопрос, правильно ли она поступила, когда дом и все имущество Сане отписала втайне от брата. «Но ты, Лешенька, не волнуйся, Саша у нас хороший, он тебе деньги выплатит без обмана», — виновато шептала она. С тем и отошла в мир иной.

Что деньги! Обидно Лехе, что за его спиной сговорились, что мама поддалась на Сашкины уговоры. Неужели считала его, Леху, совершенно пропащим?

После похорон братья сели во дворе, отчего дома поговорить, и Саня сухо сообщил о своем решении передать дом «церкви». Дескать, это и для твоего блага — Бог зачтет как добровольное пожертвование.

— Откуда добровольное?! — взвился Леха. — Ты совсем осатанел в своей секте! Мало того, что мать обманул, так и меня хочешь обокрасть?! Наследство поровну положено разделить, вот и отдай мне мою половину. Иначе — нет у меня брата…

— Ну, нет и нет, — холодно ответил Саня. — Я свое слово сказал. Дарственную тебе не оспорить. Но знай: у тебя есть брат, который любит и ждет тебя так же, как каждого из нас любит и ждет Господь. Приходите с женой в нашу общину — поможем.

Даже руку брату протянул. Алексей свою не подал. Сплюнул и ушел. Так и разошлись. Леха с горя запил. Жена Нина его даже не пилила на сей раз — жалела, узнав о поступке Сани. Не ожидала и она от шурина такого фортеля. Да и свекровь какова! Всегда говорила, что больше любит именно своего непутевого сына, выходит, лицемерила. Именно сейчас позарез нужны были деньги: сын решил жениться. Говорит, влюбился. На работу устроился охранником в каком-то супермаркете, квартиру сиял, трезвый ходит. Невеста его уже беременная. Ладно, их дело. Может, и заладится семья. Как бы сейчас деньги пригодились! Свадьбу бы справили по-хорошему, молодым бы помогли. Нина все бы отдала ради благополучия детей, о себе она мало беспокоилась.

Так, горевала она, горевала и решила пойти в церковь — помолиться и попросить Божией помощи. В храме Нина всегда успокаивалась душой, а в этом она сейчас очень нуждалась. Августовским утром она повязала на голову платочек и отправилась в ближайшую церковь. От прихожан узнала, что сегодня празднование иконы Божией Матери «Умягчение злых сердец» или «Семистрельной»[54]. Нина сразу же вспомнила шурина: «Вот-вот, Царица Небесная, умягчи именно его сердце, прошу Тебя — помоги ради детей наших! Сашка хочет родительский дом секте передать, разве это справедливо? Разве Алеша ему не брат, а родителям не сын? Ведь и он — наследник. Рассуди, Матушка Богородица, по совести. Лешка мой, конечно, выпивает, но он не злой. Если его попросят, никому в помощи не откажет. По доброте своей и привык к вину. Люди его отблагодарить норовят, а он денег не берет — стесняется, ну его и угощают. Руки у него золотые, хоть что починит, с любым механизмом разберется…»

Долго она так изливала Богородице свои печали, потом поставила на свешницу возле «Семистрельной» иконы самую толстую свечу и пошла домой.

На другой день с Саней Лужиным случилось несчастье. На рассвете он пошел на набережную, чтобы сфотографировать пейзаж для рекламы своей «церкви». Спустился по бетонке поближе к воде, присел на корточки и стал выбирать ракурс. В это время буквально с неба ему на голову свалился скейтбордист, который в этот час тренировался и отшлифовывал какие-то сложные прыжки. Место было подходящее, с крутым склоном, и время тихое, когда обычно никто не мешает тренироваться. Разогнавшись, спортсмен высоко подпрыгнул, чтобы в воздухе перевернуться вместе со скейтом. Он успел заметить сидящего на корточках Лужина, но было поздно. Пытаясь увернуться, парень сделал рывок ногами, чем лишь ухудшил ситуацию и врезался доской прямо в шею Лужина.

«Скорая» приехала быстро, Саню увезли в больницу. Целых две недели было непонятно, выживет ли он вообще. Наконец пришел в себя. Выкарабкивался больше года. Спасибо жене — выходила, даже логопеда наняла, чтобы Саня заново учился говорить. Но все же он превратился в немощного инвалида. Секта не оставила своего пастора, назначив ему ежемесячное пособие, да и жена — человек обеспеченный, так что деньги у них были. Понемногу все стало как-то образовываться. О возврате к прежней полноценной жизни речи быть не молю, но все-таки Лужин мог сам себя обслуживать.

Хоть он и пережил такое несчастье, но своего решения насчет родительского дома не изменил — сердце ие умягчилось. Саня не считал случившееся с ним попущением свыше, ведь, по протестантскому изъяснению, Бог на стороне благополучных. Вот если б Он нищету наслал, тогда другое дело.

Второе несчастье произошло, когда Саня решился самостоятельно дойти до своей «церкви», чтобы навестить единоверцев. На крыльце молитвенного дома он запнулся, не удержал равновесие и упал, сломав ногу. Общее состояние здоровья ухудшилось, произошел мощный откат назад.

Можно ли считать случившееся с ним вразумлением, которому он не внял? Как знать…

Все это мне рассказала Нина — жена младшего брата Алексея, с которой я познакомилась в Костроме, во время командировки в Спасо-Яковлев монастырь. В Перми я пересказала драму семьи Лужиных знакомому священнослужителю — отцу Димитрию. Надеялась его удивить, но он выслушал без эмоций.

— Разве не удивительно, что несчастье с Александром случилось сразу после того, как женщина помолилась перед образом «Умягчение злых сердец»? Все же Господь надеется хотя бы скорбями смягчить наши сердца, — сказала я.

— Эх, знала бы ты, сколько таких историй случается, — ответил отец Димитрий, — всех не пересказать. Как говорится, мы привыкши. Правда, многие сразу же догадываются о смысле небесного «послания».

— Странно, — продолжала я рассуждать, — что даже после столь явных вразумлений старший брат продолжает настаивать на своей правоте.

— А как слепому увидеть свет? — сказал отец Дмитрий. — Вспомните евангельскую историю о Богаче и нищем Лазаре. Авраам сказал о таких упрямцах, что даже если кто из мертвых воскреснет и станет свидетельствовать об Истине, то не поверят и не покаются.

— Да, я тоже считаю, что дело не столько в наследстве, сколько в его религиозном выборе. Молитва золовки стала, наверное, последней каплей.

— Вот и психологи утверждают, что в секты уходят наиболее гордые и демонстративные люди, склонные к эпатажу. Все родное и традиционное они критикуют и отвергают. А что касается быстроты исполнения просьбы по молитвам родственницы, тут нет ничего особенного. Со мной недавно тоже был случай. Продал я гараж за ненадобностью, причем уступил его недорого приятелю сына. Договорились, что деньги он принесет через неделю. Месяц прошел, другой, полгода… Я не звоню, конечно, жду. Но вот деньги мне самому понадобились. Кстати, я знал отца своего должника, его Александром звали, он уже умер, и я поминаю его в молитвах. Ну, в общем, ни с того ни с сего я обратился к нему, как к живому: «Саш, скажи сыну-то, пусть отдаст деньги». Через десять минут парень позвонил и спросил, когда можно приехать и вернуть долг. А ты говоришь: почему не удивляюсь.

Отец Димитрий достал из кармана прутик вербы с едва распустившимися почками.

— Вот тебе на память веточка вербы.

Я взяла, отложила на салфетку.

— Тебя не удивляет, что эту веточку всего неделю назад срезали? А на дворе декабрь.

— Так веточку можно «разбудить», опустив в бутылку с водой…

На лице отца Димитрия было выражение «эх ты».

— Это деревце Сама Матерь Божия разбудила. У нас каждый год перед Введением во храм Пресвятой Богородицы верба начинает цвести. В этом году накануне праздника мороз был под тридцать градусов, я думал, не будет вербного чуда, аи нет, почки на вербочке, сама видишь, распустились, только маленькие, но все же пушистые. Как это объяснить? Не знаешь? И я не знаю.

Не формат

Зимой 2002 года я ехала в Москву на семинар православных СМИ в плацкартном вагоне. Честно говоря, не люблю плацкарту за царящую там антисанитарию, кислые запахи, скученность. Зато, пока едешь, можно столько разных историй услышать.

На сей раз раньше, чем рассказы соседей по полкам, общее внимание привлекло сообщение, переданное по радио. В известиях сказали, что какой-то китаец безумно влюбился в себя и даже сочетался сам с собой законным браком. На регистрации невесту представляла фотография жениха, переодетого в подвенечное платье.

Народ оживился.

— Что с чучмека взять, — сказала женщина с нижней боковушки, причем сама черноволосая, как цыганка.

Я вспомнила, что наряд китайской невесты традиционно должен быть красным. Якобы этот цвет приносит удачу и процветание.

Парень студенческого возраста подхватил тему:

— Стало быть, жених сшил себе красное подвенечное платье…

— Да, может, просто взял напрокат… — вставила Цыганка.

Студент же рассуждал:

— Смотря, какие мотивы у человека. Если он женился на себе из жадности, тогда, конечно, напрокат…

— При чем тут жадность! — не поняла женщина с соседней полки.

— А чтобы не тратиться на жену, детей, ведь семья — это такие расходы…

— Да уж мужики нынешние не любят тратиться на женщин, — сказала Цыганка, — сами норовят пристроиться. Но если уж такая любовь, то чего на платье скупиться.

— Бабы, вы че, — высунулся из соседнего купе мужик в тельняшке (наверное, моряк). — Какая любовь?! Китаец просто пидор. Он это бракосочетание затеял для отвода глаз. В Китае, слава Боту, извращенцы под запретом.

— Нет, — сказала я. — Просто в экстравагантности китайцу хотелось переплюнуть всех, даже тех, кто совершил бракосочетание в бассейне под водой. Подумаешь, помокли чуток брачующиеся, их свидетели да чиновник, но в остальном у них все, как у всех. А китаец… Во-первых, в Книгу Гиннесса попадет, а это мечта идиотов, во-вторых, он имеет шанс достигнуть идеала всех влюбленных: они жили долго и счастливо и умерли в один день. Его даже в одном гробу с «женой» похоронят.

Всем стало весело. Известия давно закончились, включили эстрадную музыку. Однако начало было положено, и потекли обычные дорожные тары-бары.

Цыганка сказала:

— Знала я одну супружескую пару из деревни Косята. Порохины их фамилия. Муж и жена прожили вместе пятьдесят лет и умерли в один день. Первым муж умер. Она его обрядила, все честь по чести, а вскоре и сама отошла. Их и хоронили вместе.

— Как мотоциклистов, — брякнул Студент.

— Каких мотоциклистов? — не поняла Цыганка.

— Да так я. Парочка на мотоцикле разбилась, их тоже вместе хоронили.

— Сравнил! Порохины вместе пятьдесят лет прожили.

Моя соседка с полки напротив пожала плечами:

— Так мои родители тоже пятьдесят лет прожили, правда, четыре года у них война украла. Но и в войну они друг о друге не забывали, молились. Дед у меня был священник, он и привил молитву своим детям.

Соседку звали Ольгой. Она гостила в Соликамске у родственников, а теперь возвращалась домой в Ярославль.

— Где служил ваш дед? — спросила я.

— В селе Городище под Соликамском. Он там до самой революции служил. Звали его отец Иаков, фамилия — Черепанов.

— Ваш отец тоже священник? — спросила я уже с интересом: вдруг у зачина будет продолжение, может, какие-то интересные факты обнаружатся.

Ольга ответила:

— Нет, папа ведь уже в советские годы учился, тогда с этим было строго. Конечно, он был верующим, но нас, детей, не водил в церковь. Боялся, что в школе узнают и будут нас травить. Видимо, сам натерпелся в свое время за своего батюшку Иакова. Но от Бога он никогда не отрекался. Помню, однажды прибежала я домой после уроков и говорю: «Учительница сказала, что никакого Бога нет!» Папа усмехнулся: «Не верьте, дети, учителям. Они Бога не знают, так воспитаны, поэтому не сознательно вас обманывают, а по приказу начальства».

Студент свесился с верхней полки:

— А я ни разу в жизни в церкви не был. Вернее, был, когда крестили в детстве, но я этого не помню.

— Ты веришь, что у тебя есть душа? — спросила я.

— У всех есть, значит, и у меня есть,— ответил он.

— Душа должна тосковать по святости, — сказала я как можно будничней, чтобы не вызвать у парня скепсис своим пафосом, потому что сейчас молодежь воспитывают на осмеянии всего святого.

Но Студент и не думал смеяться. Он сказал:

— Да я и сам уже думал об этом. Крещеный, а о церкви ничего не знаю, странно даже.

Какое-то время ехали молча.

— А ваш дед воевал? — спросил Студент Ольгу.

— Нет, он же священник, да и старый уже был. Вот отец — да, тот всю войну прошел и жив остался. Его родители вымолили.

— Да ладно! — не поверил парень.

— Ничего не ладно. Вот послушай, какая с ним история приключилась. Папа тогда воевал на Волховском фронте. И с ним приключилось несчастье: он потерял документы, у него из-за этого могли быть большие неприятности. Под следствие вполне мог попасть. Ведь как раз началось наступление, наши войска занимали территорию, которую только-только покинули немецкие части. Утрату документов в этих условиях могли расценить как дезертирство, и тогда отца запросто подвели бы под трибунал. Он, конечно, метался, искал, места себе не находил. Но все без толку, а времени нет, надо идти вперед. Тогда в отчаянии папа встал на колени, воздел руки к небу и взмолился: «Господи! Ты Один можешь мне помочь!» Произошло настоящее чудо. Отец вместе с однополчанами шагал по дороге и вдруг увидел знакомый пакет. В нем лежали все его документы. Папа уверял, что раньше он здесь никогда не был и по этой дороге не ходил. Как такое можно объяснить?

— Вот если бы на месте расследовать, а то столько лет прошло, — пожал плечами Студент.

Мужик в тельняшке из соседнего купе опять высунул голову.

— А я вам верю! На войне еще не такое бывало. Фронтовики все были верующими, нам старшие офицеры много чего рассказывали.

Я тоже вспомнила одну историю:

— Мой свекор, Демьян Васильевич, говорил, что их с братом Павлом на войне спасла молитва матери. Когда она провожала сыновей на фронт, то обоим дала по маленькому образочку и по ладанке. Оба сына вернулись с войны, ранения были, но легкие. Павел Васильевич, например, не умел плавать, но много раз вынужден был переплывать через реки. Он служил в кавалерии и плыл, держась за хвост коня, а форсировать приходилось и полноводные реки, да еще под грохот орудий. Любая шальная пуля или снаряд могли убить или напугать лошадь, но каждый раз он благополучно доплывал до берега. «Словно кто хранил меня от смерти», — говорил он. После войны Павел Васильевич стал кадровым военным, дослужился до генерала и никогда не отрицал Божией помощи, явленной по молитвам своей матери.

Опять включили радио. Последовала еще одна порция новостей. Диктор весело сообщил о том, что в нынешнем году на карнавале в Бразилии раздали рекордное количество презервативов — тридцать пять тысяч.

— Да выключите вы эту дрянь, слушать противно, — попросила Цыганка.

— Ну да, не формат, — согласился Студент, выключая передатчик.

Служение[55]

Всегда хотел быть священником

Предки Ахидовых жили в Кунгурском районе, в деревне Безымянной. Это потом ее прозвали Ахидами. Существует даже легенда. Однажды засорился общественный колодец. Очистить его позвали татарина Ахидку, который отлично справился с заданием, чем и прославился на всю округу. И как-то прилепилось его имя к деревне, видимо потому, что колодец для селян был жизненно важным объектом. С тех пор жителей Безымянки и стали звать «Ахидовы».

Протоиерей Григорий Ахидов родился в 1901 году в крестьянской семье. Отец Григории — первый священник в роду.

С детства он любил Николаевский монастырь на Белой Горе, где знал многих монахов и где сформировались его духовные идеалы. До революции монастырь был знаменит далеко за пределами Пермской земли. Отец Григорий всю жизнь чтил память Белогорского настоятеля архимандрита Варлаама (Коноплева) как человека высокой духовной жизни. Батюшка то и дело говорил: «А вот на Белой Горе было принято так-то служить», или «отец Варлаам в этом случае сделал бы то-то и то-то». Даже свою трапезную он постарался устроить так же, как было в Белогорской обители.

Отец Григорий всегда хотел стать священником, с юности к этому готовился: прислуживал в церкви, читал соответствующую литературу. Но случилась революция. Семинарию в Перми упразднили, монастыри закрыли, монахов выгнали на улицу, многих даже убили.

Ахидов окончил технические курсы при политехникуме, однако работать по специальности ему не пришлось, потому что как раз в это время отцу Леониду Зубареву, преподавателю гомилетики в прежней семинарии, все же удалось организовать в городе пастырско-богословские курсы. Григорий, само собой, поступил среди первых.

Рукоположили его в 1922 году. Он женился, родилось трое детей: две дочери и сын. А самый младший сынишка родился уже после возвращения батюшки из заключения. Но до 1935 года отец Григорий Ахидов служил на приходах Пермской епархии, перед самым арестом — в селе Кольцово.

С давних времен в Кольцове 24 июля празднуют явление местночтимого образа святителя Николая Чудотворца — Николы Пещерного. Несколько раз эта икона была сокрыта от людей иа довольно длительные периоды, но каждый раз ее «открывали» заново. В последний раз она исчезала на пятьдесят лет. Нашла его одна тяжело больная женщина из Перми, которой во сне сам Угодник Николай указал местонахождение образа — в лесной пещерке близ села Кольцово. За труды Святитель пообещал женщине исцеление от болезни и слово свое сдержал: найдя икону, она выздоровела. Это было еще в XIX веке. С тех пор 24 июля на торжество в честь обретения святого образа в Кольцово съезжаются сотни паломников. Именно этот день в 1935 году чекисты арестовали отца Григория. Такая уж психология у садистов: приятно им было отравить верующим праздничное настроение.

Чудо, что не погиб

Осудили батюшку по 58-й статье как «врага народа». Тогда все священнослужители по 58-й проходили. Сначала ему дали шесть лет лагерей. Вскоре началась война, из-за которой срок был продлен. Правда, меру пресечения все же смягчили, теперь батюшка жил как вольнонаемный, а все ж под надзором и в разлуке с семьей.

Срок отец Григорий отбывал на Дальнем Востоке. Жил, конечно, в тяжелейших условиях. На Сахалине, к примеру, узникам совершенно не давали овощей, и весь барак зимой свалила цинга. Заключенные спрашивали заходившего к ним фельдшера:

— Есть надежда, что мы выживем?

Он отвечал:

— Весной начнется навигация, завезут овощи, авось подымитесь. Хота будет чудо, если во-о-н тот доходяга выживет.

Это фельдшер на отца Григория показывал.

Чудо все же произошло: батюшка выжил.

Вместе с политическими сидели урки, для которых не существовало правил морали. Блатные издевались над теми, кого считали слабей себя. Отец Григорий не раз сидел в карцере, потому что не мог мириться с воровскими понятиями. Но не только блатные третировали несчастных политзаключенных. Однажды охранник оклеветал отца Григория и его, легко одетого, выставили на улицу в сорокаградусный мороз. Батюшка согревался только внутренним теплом и молитвой, держался, сколько хватило сил, а потом потерял сознание. Лишь после этого на него накинули телогрейку. Произошло еще одно чудо: он не погиб.

Через десять лет отец Григории вернулся домой и встретился в Перми со своим учителем протоиереем Леонидом Зубаревым, который был в то время членом епархиального совета и настоятелем Всесвятской церкви. Впрочем, отец Леонид и сам недавно освободился из заключения. Он представил Ахидова Пермскому архиерею — владыке Александру (Толстопятову), которому до 1943 года тоже пришлось мытариться в советских лагерях. Архипастырь направил отца Григория служить в Кольцово.

Откуда ушел — туда и вернулся. Правда, увозили-то его от красивого действующего храма, а возвратился он к руинам. Не было ни колокольни, ни церковной отрады, только купол над храмом сохранился. И все же отец Григорий был счастлив. Благодаря супруге матушке Надежде семья была спасена, теперь и храм возвратили, а с ним — честь служения у престола Божия. Вместе с прихожанами батюшка принялся восстанавливать колокольню, и вскоре она была отстроена заново. Как заповедано Богом, пастырь вышел на ниву Христову, «ибо жатвы много, а делателей мало». И все было бы хорошо, если б не уполномоченный Горбунов.

Гонитель Церкви не смог уйти без причастия

Петра Спиридоновича Горбунова в Пермской епархии помнят больше других уполномоченных. Он был так изощрен в поиске компромата на служителей Церкви, что мог утереть нос маститым сыщикам. Методы употреблял разные, даже лицедействовал. Обрядится, бывало, в мужицкую одежду и старается затеряться в толпе, чтобы подслушать разговоры, выведать какие-нибудь факты из жизни священников. Идет, бывало, в плаще, резиновых сапогах, в руках плетеная корзина — заядлый грибник и только. Разговор заводил издалека: «Кто вы, люди добрые? Куда идете? Ага, в церковь. Ох, я, грешный, давно не был на службе. Ну и как там батюшка? И что он говорит?..» Вынюхивал. По доносу Горбунова отца Григория и лишили регистрации на целых шесть лет. Сохранился протокол допроса, на котором он сказал отцу Григорию:

— Вы больше не будете служить, потому что назвали меня слугой антихриста.

— Я вас так не называл, — возразил батюшка.

— Но вы же говорили, что все, кто не принимают Святое Причастие, суть антихристы.

— Так это Христос сказал…

Еще батюшку обвинили в том, что в церковь ходит много молодежи, стало быть, он занимается «религиозной пропагандой»… А чем же еще заниматься священнику?!

Действительно, люди приезжали в Кольцово отовсюду, чтобы послушать замечательные проповеди настоятеля, что и не нравилось представителям советской власти. Зато прихожане, слушая его, умилялись и воспламенялись любовью к Богу. Потом они глубоко и со слезами исповедовались.

В Кольцово назначили другого священника. По признанию самого уполномоченного, посадили «ряженого попа», чтобы разлагать приход. И действительно, поведение этого пастыря не соответствовало священному сану. Так, отслужив обедню, этот попик усаживался на подоконнике церкви и весело играл на гармошке. Владыка Павел (Голышев) вынужден был запретить его в служении.

Лишившись регистрации, отец Григорий остался без средств и без жилья. Старшая дочь, бывшая уже замужем, взяла родителей к себе. Пришлось потесниться ее семье. Батюшка, чтобы хоть чем-то быть полезным, ходил пасти коров в очередь с деревенскими пастухами. Так продолжалось до 1964 года, пока на Пермскую кафедру не взошел епископ Леонид (Поляков). Он назначил отца Григория служить в домовой церкви при архиерейском доме. Потом владыка Леонид уговорил уполномоченного назначить Ахидова в Добрянку. Горбунов ужасно сопротивлялся, мол, опять этот поп начнет мутить народ своими проповедями. Владыка его заверил:

— Он не будет проповедовать.

Назначая батюшку в Добрянку, архиерей ему наказывал: «Только проповеди не говори, отец Григорий!»

Тогда батюшка избрал другой метод: наставлял прихожан во время общих исповедей. Иногда такая исповедь длилась часами.

Преподобный Варсонофий Оптинский говорил, что жизнь всякого человека идет по некоему таинственному плану: «Все в ней целесообразно, и все премудро». Вот и Горбунов перед смертью выразил желание пригласить священника, чтобы исповедаться, причаститься и умереть как христианину.

В Кане Галилейской Христос сотворил потрясшее всех чудо, превратив воду в вино. Не меньшие чудеса происходят с человеческими сердцами.

Агриппина пришла за сыном

Отец Григорий умер в 1986 году. Его сыну, протоиерею Леониду, служившему на приходе в Нальчике, позвонила сестра: «Леня, папе стало совсем плохо. И он говорит почему-то: «За мной мама придет».

Отец Леонид решил лететь в Пермь, хотя совсем недавно был у родителей. К тому времени он и сам был опытным священником и знал, что в определенных ситуациях покойники сообщаются с живыми людьми, иногда что-то им подсказывают. Отец Леонид рассудил так: «Скоро день памяти святой Агриппины, наверное, папа в этот день умрет, потому что его маму звали Агриппиной».

Он поехал в Минводы, объяснил диспетчеру, что у него нет телеграммы, но по телефону сообщили, будто отец при смерти. И как раз нашлось одно место в самолете, что было невероятным случаем, ведь летом достать билет было практически невозможно.

Годы спустя, отец Леонид вспоминал:

«Я прилетел в Пермь, доехал до села

Юг, где жили родители. Отец был в уме и в памяти, мы встретились, поговорили. Он спросил меня:

— Когда думаешь назад ехать?

— В четверг полечу, — ответил я.

— Ну, хорошо, — кивнул он.

— А сейчас, папа, я поеду в Пермь, куплю билет на самолет, а завтра вернусь с первым автобусом.

Отец Григорий опять кивнул:

— Ладно, поезжай.

На другой день как раз воскресенье было. С билетом у меня все получилось, я оставил деньги знакомым, которые обещали помочь. Приезжаю в Юг, подхожу к дому и слышу голос сестры:

— Папа, Леня приехал!

Захожу в дом, а отец уже не может разговаривать, хотя накануне вечером мы с ним спокойно беседовали. Я подошел к его постели и сказал:

— Благослови.

Он поднял руку и пошевелил губами — дал благословение.

— Теперь благослови, папа, отходную читать.

Он кивнул головой. Я стал читать молитвы на исход души.

Когда я читал, отец сначала реагировал, но потом перестал дышать. Это было в воскресенье, 6 июля, в день мученицы Агриппины. Бабушка действительно пришла за ним.

Дочитав отходную, я пошел в храм, поднялся на колокольню. Существует традиция: если умирает мирянин, то положено трижды ударить в колокол, а если священник, то звонят двенадцать раз. Я сделал двенадцать звонов, известив людей о смерти их духовного пастыря».

Когда ты очень нужен людям

(Печатается в сокращении[56])

Протоиерей Олег Тэор служит во Пскове, в храме во имя святого князя Александра Невского. Батюшка известен тем, что является духовником Псковской воздушно-десантной дивизии. Он не раз бывал в Чечне, исполняя свой священнический долг: крестил, исповедовал, причащал, утешал живых и отпевал погибших.

На войне, по словам отца Олега, атеистов нет, потому что ежедневно приходится смотреть в глаза смерти, тут не до философских мудрований.

Мы познакомились в Москве, в Кремле, на X Рождественских чтениях. Когда я попросила дать интервью, батюшка смиренно согласился: «Давайте, поговорим. Я вам своих ребят покажу».

Мы нашли свободные места в кафе, но даже чай не заказали — все равно его некуда было ставить, так как весь стол заняли альбомы с фотографиями, письмами, стихами ветеранов чеченской войны. Со снимков на нас смотрели симпатичные мальчишки в голубых беретах, какие носят десантники, трудно было поверить, что их уже нет на свете. Солдатские стихи опаляли искренностью последних исповедальных слов, таких, например, как у рядового Каатбаева:

Красное дерево — красная кровь.

Красное небо, а в сердце любовь.

В сердце любовь к своей милой земле.

Может быть, Бог поможет здесь мне.

Так что, солдат, приказ есть приказ.

Будут родные плакать о нас…

— Отец Олег, как Вы стали духовником десантников? — спросила я.

— Случайно. Когда началась перестройка, стали храмы открываться. Во Пскове собрались люда на заседание по решению вопроса об открытии храма во имя благоверного Александра Невского. Так случилось, что священники, которые должны были выступить на этом заседании, не пришли, и кому-то надо было говорить от лица Церкви. Тогда я вышел и сказал о необходимости вернуть храм верующим. После этого все как-то само собой пошло.

Мы за этот храм еще два года боролись, а я вел это дело: собирал двадцатку, служил возле стен старой церкви и т.д. Вот мне и достался этот собор. В 1990 году мы, наконец, вошли в него и стали служить ежедневно.

Военные не сразу к нам примкнули, поначалу они были настроены против Церкви. Воцерковление личного состава началось в связи с чеченской войной. По телевизору показали сюжет, как мы в Чечне служим панихиду по убиенным воинам, и люди потянулись в храм.

Когда в стране случилась серия терактов, то во Пскове началась паника из-за слухов, будто мы на очереди у террористов. Люди боялись отпускать детей в школу. Тогда мы прошли по городу крестным ходом, да еще старец Николай Гурьянов с острова Залит благословил обойти три раза вокруг железнодорожного вокзала. Мы это сделали. Господь отвел беду от псковичан.

— Что для Вас, батюшка, было самым трудным на войне?

— Не знаю, — пожал плечами отец Олег. — Когда улетаешь туда, то нет уверенности, что вернешься назад, поэтому возвращение очень дорого и волнительно. А плавная радость в том, что ты очень нужен людям. Осознание этого вселяет надежду. Остальное — неважно. Война — страшная вещь. Там — грязь, кровь, смерть… Ох, какой громкой кажется ночью стрельба. И передвигаться опасно из-за множества мин. Хотел я как-то пойти сфотографировать живописный берег реки, а мне говорят: «Нельзя, взорветесь».

Солдаты рады присутствию священника, они встречали нас всегда радостно и тепло. Все мальчики мне теперь как родные. Однажды я крестил солдат прямо в строю за пятнадцать минут до вылета на задание, и все они потом вернулись живыми. Когда наших солдат отправляли в Сербию, я крестил их прямо в аэропорту.

Господь мне помогал, конечно. Когда мы служили молебны перед боем, то было меньше потерь среди воинов. Знаете, у нас в один день было два чуда в храме благоверного Александра. Зимой во время освящения оружия на небе вдруг засверкала молния, и раздался гром. Это в феврале-то! Все, кто стоял на паперти, видели и слышали это знамение. Погода тогда была такая мрачная, небо нависало, как булыжник. Молебен освящения оружия по времени краткий, всего минут двадцать. Но к концу все с удивлением заметили, что небо совершенно прояснилось и выглянуло солнце. Это был второй знак помощи Божией.

— Ну а как к вам лично относилось гражданское население Чечни?

— Хорошо относились. Они верят в аллаха, но проявляют веротерпимость, у них не вызывало неприязни то, что я проповедую Христа. Меня удивила их твердость в вере. Скажем, когда я у русских спрашиваю, верите ли вы в Бога, они часто не знают, что ответить, колеблются. А чеченцы — нет. Они мне сказали: мы все верующие.

С солдатами мы постоянно беседуем о жизни. Теснее всего общаемся, когда они после службы ко мне заходят. Вот что мне один офицер рассказал. Послали его с группой солдат на чрезвычайно опасное задание. Шанс вернуться без потерь был ничтожен. Идут они ночью, и вдруг офицер вспомнил слова молитвы «Отче наш». Выучил ее когда-то в детстве и думал, что забыл, а тут вспомнил. Это его сильно укрепило, и он дал Богу обет, что если вернется во Псков живым, то пойдет в Печоры и поставит свечи перед всеми иконами. Далее, говорит, враз все как-то изменилось, словно пелена с глаз спала. Он по-иному увидел поле действия и стал отдавать подчиненным точные и разумные приказы. Страх совершенно исчез. Задание было выполнено. Все вернулись живыми. Через несколько месяцев и сам офицер приехал во Псков, и оттуда пошел пешком в Печерский монастырь, где и возжег обетные свечи.

Бог владеет

В Кирове православную гимназию открыли намного раньше, чем в Перми, поэтому педагоги, пробивавшие в нашем городе такую же учебно-образовательную школу, ездили к вятичам за опытом. Однажды мы поехали в Киров на Трифоновские чтения — ежегодную православную образовательную конференцию, — ну и заодно наведались к коллегампедагогам.

Я-то не педагог, просто помогала, чем могла, разделяя общие чаяния. Хотелось нам в Перми иметь православную школу, но городская администрация почему-то чинила препоны. Лет десять этот вопрос не мог решиться.

Директор кировской гимназии Елена Николаевна Мошкина — человек, увлеченный своим делом, и самоотверженный. Ради гимназии она оставила успешную научную карьеру в университете. Елена Николаевна — филолог-лингвист, кандидат наук, автор нескольких монографий, издававшихся как в России, так и за рубежом.

Духовником гимназии стал инициатор ее создания — молодой священник Сергий Гомаюнов. Тоже ученый-историк и тоже кандидатскую защитил. Кирову вообще повезло: в 90-е годы там воцерковилэсь целая плеяда молодых и образованных людей, многие из которых приняли священный сан, и даже монашество, став духовной опорой своего региона. Отец Сергий убежден, что это произошло по молитвам святого Трифона Вятского — «с преподобным преподобен будеши».

Гимназия размещалась в старинном двухэтажном особнячке из красного кирпича. Дверь украшала изящная вывеска, гае золотыми буквами сняли слова, которые для пермяков были, как песня: «Вятская православная гимназия во имя преподобного Трифона Вятского. РФ, Министерство общего и профессионального образования».

Был понедельник, поэтому все ученики и учителя собрались в школьной домовой церкви на молебне, предваряющем начало недели. Служил сам отец Сергий, алтарничали школьники, на клиросе пели тоже учащиеся младших классов. Пели замечательно: мягко, чуть прикровенно, чувствуя молитву. В этот день был праздник преподобного Трифона Вятского, поэтому в конце службы всей школой (118 человек) пропели величание: «Ублажаем, ублажаем тя, преподобие отче наш Трифоне…» После молебна ученики подошли ко кресту и, благословясь, разошлись по классам. Отец Сергий провел для нас экскурсию по гимназии, рассказал ее историю. Здесь и раньше была церковно-приходская школа Иоанно-Предтеченского храма. В советский период тоже школа размещалась. В ней учился, к примеру, Альберт Лиханов, председатель Всероссийского фонда помощи детству. Его учительница, Аполлинария Николаевна Тепляшева, проработала в этих стенах 60 лет, дважды награждалась орденом Ленина. Никто не подозревал, что она была монахиней в миpy.

Отец Сергий поведал о чуде, явленном в этом здании. Однажды во время ремонта коридора он проходил мимо и услышал, как маляры меж собой разговаривали:

— Потеки эти надоело стирать! Только забелю — они снова выступают. — А ты хлоркой протрави.

— Пробовала уже — не берет.

— Ну-ка, дай взгляну. Слушай, это не потеки, буквы какие-то…

Для большей наглядности стену смочили водой, и тогда на мокрой штукатурке явственно проступила фраза: «Бог владеет этим местом». Сначала была видна вся надпись, а теперь только два слова: «Бог владеет».

Кто бы сомневался.

На всякий пожарный случай

Портрет монаха

Однажды мне поручили съездить к священнику Николаю Чиркову с (фотоаппаратом. Это было в июне 2006 года. День клонился к закату, но у нас в начале лета белые ночи, поэтому снимать можно почти круглосуточно. Причиной вызова был пожар. Вернее, одна не поддающаяся объяснению странность.

Расскажу по порядку. В тот день отец Николай Чирков занимался своим делом, матушка хлопотала на кухне. Вдруг среди мирного летнего благочиния раздались крики: «Пожар! Пожа-а-р!..» Они бегом на улицу.

Горела усадьба соседей, вернее, пламенем был объят только сарай, но от него до дома рукой подать, тем более что огонь уже охватил стоявшее рядом дерево. Кстати, сарайчик отца Николая вплотную примыкал к горевшему соседскому дровянику—стена к стене. Городские усадьбы, как правило, плотно прижаты друг к другу. На трех-четырех земельных сотках размещаются и дом, и огород, и хозяйственные постройки.

Погода в те дни стояла жаркая, хорошо еще ветра не было. Все равно пришлось вызывать пожарников. Они приехали и мигом все потушили. Тем не менее, потери соседей были существенны: сгорел сарай вместе с деревом, а также крыльцо, да и дом сверху обгорел.

Дело даже не в пожаре. Странным было другое: совершенно сухой сарай Чирковых, в котором хранились доски и большой запас заготовленной для растопки бересты, абсолютно не пострадал. От соседского одни головешки остались, а сарайчик батюшки — яко Купина Неопалимая. Даже пожарные спрашивали: «Чем вы, батюшка, древесину свою обработали, что она в огне не горит?» Он только руками разводил и благодарил Бога.

Когда переполох утих и все соседи разошлись по домам, Чирковы тоже пошли к себе. Матушка Надежда вдруг застыла в дверях:

— Отец Николай, помнишь фотографию монаха?

— Какого монаха?

— Из наследства курьинской старушки. Она померла» а иконы нам отдали. Там еще фото было — в рамочке.

— При чем тут…

— Ну как же! Мы потому его у себя и оставили…

Не договорив» матушка ушла куда-то в комнаты и вскоре принесла фотопортрет в простой деревянной раме под стеклом.

— Этот монах спас наш дом, — уверенно сказала матушка.

— Припоминаю будто… — сосредоточился священник. — Да» из Нижней Курьи привезли сумку с иконами. И покойница верила, будто этот портрет от пожара хранит.

Отец Николай позвонил в Успенский монастырь и рассказал игумении о «странном» пожаре. Меня попросили съездить к Чирковым за портретом и заодно посмотреть, как там и что. Я приехала, поснимала, подивилась на действительно невесть как уцелевший сарайчик отца Николая и посочувствовала его соседям: их дом выглядел почерневшим, закопченным.

Дома я отогнула ветхие, ржавые гвоздочки, служившие держателями с обратной стороны рамы, достала портрет. Самодельное паспарту из плотного картона с годами пожелтело, но фотография неплохо сохранилась. На обороте имелась дарственная надпись:

+

На добрую память кузену А. Смолеву — схим. Парфений.

Св. Афон 1910 г. 25 марта.

Где моя фотокарточка будет, воров и пожара там не будет.

Прошу быть милостивым к бедным.

П.Х.Г.

Афон

Если у меня и был хоть какой-то скепсис по отношению к «непростому портрету», то теперь от него не осталось и следа. Я привезла фотографию в монастырь. Матушка, прочитав автограф схимонаха Парфения, сразу поняла, что надпись сделана в праздник Благовещения по старому стилю.

— Видимо, большой был молитвенник, — отозвалась она о самом старце.

Я спросила:

— Откуда ему было знать, что фото может охранять от пожаров и воров?

— Очевидно, ему это было открыто.

Известно, что у монахов свои, только им понятные законы общения с миром. Как говаривала в таких случаях дивеевская Анна Герасимовна, ухаживавшая за юродивой во Христе Пелагеей Ивановной: «И кто их поймет — этих блаженных-то. По-ихнему, по-блаженному-то, так и надо».

В общем, следует «соображать духовное с духовным». А в жизни, увы, как в древние времена, так и сейчас, «душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что почитает это безумием»[57].

Конечно, нам хотелось знать, кем был этот загадочный схимник Парфений, откуда он родом, в какой Афонской обители подвизался, в каком чине. И Бог открыл нам все это. Однажды пришел человек и подсказал, где можно узнать о Парфении-святогорце. Затем воспоминания о святогорце Парфении я прочитала в книге игумена Серафима (Кузнецова) «Путевые впечатления», в которой монах рассказал о своем посещении Афона в 1908 году.

На Святом Афоне

На Святом Афоне в начале прошлого века иеросхимонах Парфений был настоятелем Благовещенского братства при Хиландарском монастыре. Этот скит, по-гречески «келия», был построен в XII веке, предположительно, святым Саввой Сербским.

В миру его звали Петр Константинович Гвоздев. Родился он 29 июня 1840 года в Петергофе, в двадцать три года поступил в Троице-Сергиеву пустынь, расположенную на южном берегу Финского залива. «Призвание к монашеской жизни обнаружилось у Петра с самой ранней юности, но обстоятельства долго не позволяли ему исполнить заветную мечту и только будучи двадцати трех лет он поступил в число братии в Сергиеву пустынь», — писал о нем игумен Серафим[58].

Юношу отдали в послушание старцу Макарию. Петр просил своего духовника отпустить его на Афон, но старец не благословил. Через семь лет отец Макарий умер, и Петр, посчитав себя свободным действовать по своему усмотрению, уехал в Грецию — на Святую Гору. Казалось, мечта сбылась, и все же долгое время совесть послушника смущало то обстоятельство, что он не спросил благословения игумена Игнатия (Малышева), настоятеля Троице-Сергиевой пустыни. Может, потому его жизнь на Афоне н началась с очень серьезного искушения.

В 1871 году Петр Гвоздев прибыл в Русик, и хотел было там остаться, но старцы отказали ему и предложили присмотреться к другим обителям. Как раз в это время иеромонах Пантелеймон (Сапожников)[59] из русского монастыря собирал материал об афонских подвижниках, ради чего обходил святогорских пустынников. В помощники себе он выпросил в Керашах у старца Феофана послушника Виссариона, который хорошо говорил по-гречески. А вместо него отдал отцу Виссариону на время Петра.

Недалеко от скита Кераши в пустынной келии жил русский монах Макарий. Однажды он тяжело заболел. Узнав об этом, старец Феофан отправил Петра ухаживать за ним. Здесь Господь и преподал молодому послушнику урок послушания.

Начитавшись о святых подвижниках, Петр решил, как они, питаться травой. О том, чтобы согласовать свое решение с кем-либо из старцев, он опять не подумал. Собрав зелень прямо возле келии отца Макария, он сварил ее и съел. Не успев окончить трапезу, он увидел какое-то ужасное по виду существо. Петру показалось, что чудище стоит перед дверьми келии, а в действительности это было окно, причем нависавшее над пропастью. Монахи часто ставили свои каливы на краю обрыва. Испугавшись, Петр кинулся напролом «через дверь», но, разбив стекло, свалился в пропасть. Чудом он не погиб, но повредил себе ноги и хромал потом всю оставшуюся жизнь.

Русский монах Павел, живший на вершине горы, заметил на дне ущелья человека и пришел к отцу Макарию, чтобы сообщить ему об этом. Тот уже я сам недоумевал, куда подевался его послушник. Старцы обнаружили недоеденное варево молодого «подвижника» и все поняли. Трава, которую он съел, была ядовитой. Они спустились в пропасть и вынесли на себе незадачливого аскета. Идти пришлось кружным путем, поэтому Петра доставили в скит старца Хаджи-Георгия. Опытный монах велел Петру выпить три стакана теплого оливкового масла, чтобы остановить действие яда.

Больной сильно расшибся, и было непонятно, выживет ли он. Отец Хаджи-Георгий совершил над ним таинство елеосвящения, но состояние больного не улучшилось. Тогда, с разрешения отца Феофана, старец Георгий постриг умирающего в великую схиму и нарек Парфением. Над новопостриженным прочитали отходную и положили ему на лицо икону Божией Матери «Скоропослушницу». Произошло чудо: отец Парфений не умер и через два месяца был совершенно здоров. Икону Богородицы он хранил всю жизнь и почитал как чудотворную.

В скиту старца Георгия был самый суровый на Афоне устав. Масло, вино, рыбу, сыр, яйца здесь не вкушали даже на Пасху. Сами афониты из других киновий упрекали наставника за то, что его послушники часто умирали из-за непосильного устава. Вот и отец Парфений, окрепнув, стал снова проситься в братство Пантелеймонова монастыря, дескать, «там и пение хорошее, и еда обильнее, и братство русское». Но настоятель Русика отец Иероним ему ответил: «Где монах постригся, там должен и умереть». Пришлось Парфению смириться и остаться у отца Георгия, где кроме него подвизались сорок греков.

В жизнеописании святогорца Георгия о монахе Парфении сказано: «Будучи человеком торговым, он имел множество знакомых и, имея от природы предприимчивый характер, немедленно оповестил знакомых о своем постриге, о дивных подвигах и прозорливости своего старца». В монастырь потекли обильные жертвы, к старцу Георгию начали проситься другие русские, которых он принимал при условии совершенного постничества. Русские на все соглашались, только бы сделаться учениками такого аввы. В течение трех лет здесь собралось порядочное греко-русское братство.

В 1873 году старец предложил монахам греческого братства остаться в Керашах, а сам вместе с русской братией переселился в пределы Григориатского монастыря, на один из афонских отрогов, на вершине которого была церковь во имя Архидиакона Стефана. В благодарность за предоставление крова отцы Хаджи-Георгий и Парфений возвели для монастыря церковь во имя Апостола Иоанна Богослова.

А для себя на новом месте они построили большой братский корпус и вместо старой маленькой церквушки, при содействии петербургского купца Александра Старикова, воздвигли новый и просторный храм. Правда, прожили они тут всего три года, а затем удалились в Карею, в другой скит; тоже в честь св. Стефана. Петербургский купец Ефрем Сивохин прислал им для внесения платы за эту келию 6000рублей. При переходе сюда у них было всего двенадцать русских послушников.

«Неугомонный отец Парфений не мог сидеть без дела: братство росло, завелись постройки, мастерские, приемы поклонников, снабжение их и благодетелей в России иконами, маслами и разными рукоделиями пустынников. Братство возросло до пятидесяти человек», — говорится в житии отца Хаджи-Георгия.

В 1883 году какие-то неприятности вынудили отца Парфения оставить и эту келию, и даже Святую Гору и удалиться в Константинополь. Вместе с ним уехал и старец Хаджи-Георгий с некоторыми послушниками. Там они взяли в аренду заброшенный монастырь в честь святого Пантелеимона и священномученика Ермолая, где прожили до самой кончины отца Хаджи-Георгия.

17 декабря 1886 года старец Хаджи-Георгий отошел ко Господу. Его место занял отец Парфений (Гвоздев). Братия вновь вернулась на Афон и поселилась в Благовещенской келии близ Карей. В последующие годы этот скит прославился книгоиздательством и благотворительностью. Здесь, к примеру, были изданы «Посмертные вешания преподобного Нила Мироточивого Афонского». В память о своем духовном наставнике отец Парфений издал и житие старца Хаджи-Георгия.

Схиеромонаха Парфения вспоминают как очень милостивого пастыря. Например, ни один схииеромонах не уходил от него без «благословения» — так на Афоне называют пожертвования. Кроме того, батюшка ежедневно посылал в Россию милостыню тридцати нуждающимся. «Не забывайте бедных и помните, что дающему Господь воздаст вдвое…» — говорил он одному из русских паломников-журналистов. Призыв помогать бедным мы видим и на его фотографии, обнаруженной во время пожара.

Батюшка посылал пожертвования даже в далекую Японию. В Токийскую миссию он отправил четыре иконы с частицами мощей святых угодников, за что получил письменную благодарность от святителя Николая (Касаткина). А из России «с сердечным приветом» праведный Иоанн Кронштадтский прислал отцу Парфению шестьсот рублей.

Русские святогорцы никогда не забывали о России. Особенно они пеклись о нравственном состоянии своих соотечественников. Об этом свидетельствует Слово схимонаха Парфения, обращенное к русскому обществу: «Дайте нам возможность в Русской земле жить по-русски, по православному; мы не обращаем в свою святую веру иноверцев насилием, обманом, разными обещаниями земных выгод; мы не препятствуем иноверцам молиться по-своему. Не допускайте же, чтобы и иноверцы ругались над нашею верою православной, не допускайте им совращать православных простецов в свои ереси и расколы, заградите уста богохульников… Это и будет свобода совести».

* * *

На всякий «пожарный» случай я отсканировала и для себя фото отца Парфения и заключила в рамку. Матушка посоветовала поминать его в молитвах.

Так, благодаря стихийному бедствию мы узнали о загадочном русском монахе, который даже после смерти одним своим видом на снимке столетней давности продолжает помогать людям. Для него мы все — ближние.

Неидеальный муж

Валентин и Елена Лыковы женаты вторым браком, оба — вдовцы, и дети у каждого свои. Но конфликтов из-за детей в семье не бывает, так как дети уже сами родители и живут отдельно. В общем, все хорошо — одно плохо: Валентин — человек пьющий, а Елена не желает с этим мириться. Вообще-то он мужик хороший: незлобивый, уступчивый и мастер на все руки. Но — выпивает. А у Елены нетерпимость к пороку перерастает в агрессию, которую она называет «аллергией на алкоголиков».

Внешне их семья выглядит обычно: оба работают, хотя на пенсии, помогают детям, возятся с внуками. Вообще жили бы душа в душу, если бы не эта немощь зеленая — пристрастие Валентина к «сладкой водочке». Правда, Елена нашла себе отдушину: за каждую чарку, выпитую на стороне, она устраивала мужу порку. И чуть ли не в норму у них вошло: он — пьет, она — бьет.

Валентин не то чтобы сильно пьет, а как бы выпивает, то есть понемногу, но регулярно. Пьяный не буянит, наоборот, старается во всем услужить жене, подлизывается, называет ее Олешкой. Однако Елена от этого еще сильней распаляется. Она борется с алкоголизмом мужа с неистовостью воина, выполняющего некий священный долг. Плохо то, что в гневном исступлении она сама вызывает тревогу, потому что в этом состоянии уже не способна слышать ничьи увещевания, типа: да оставь ты Вальку в покое, утром разберетесь.

Иной раз позвонишь и сразу видишь, как она взвинчена.

— Что, — спрашиваю, — опять «приболел»?

— Да, — отвечает, — третий день «недомогает».

— Опять Олешкой зовет?

— Еще как! Поет мне: «Олешка, Олешка, пойдем лепить пельмешки…» Видела бы ты его сейчас — дурак дураком! Таких только пороть и пороть…

Валентин, когда трезвел, обижался на жену и выговаривал ей, мол, зачем ты так. Но Елена верила, что дело ее правое, ведь она «спасает человека от погибели». Трудно это отрицать, и все же такая педагогика почему-то вызывала неприязнь. Дело не только в унижении мужа, гораздо больше отталкивало то победное удовлетворение на ее лице, которое я замечала, когда «поставленный на место» Валентин какое-то время «держался». Впрочем, даже в период алкогольной ремиссии она не могла быть спокойна, поскольку тревожное ожидание, что муж в любой момент может «сорваться», все равно отравляло ей жизнь.

На мой взгляд, причина страданий Елены была гораздо глубже, чем неприязнь к алкоголизму. Ее отношения с другими родственниками тоже были небезупречны. И все потому, что ей всегда хотелось учительствовать и обличать чужие пороки. Ну а там, где заводится праведник, появляются мученики. В итоге родные братья и их жены шарахались от нее, как от огня. Только собственные дети, сын и дочь, не миндальничали, прямо давая понять, что ее власти над ними пришел конец. Короче, все родственники по-своему старались дистанцироваться от Елены, так как диктатура ее совести была им не по плечу. Немощи, конечно, имели место быть у всех, куда же без них. А вот немощью самой Елены стало ее стремление к «праведности». Парадокс ситуации заключался в том, что она искренне желала всем добра и готова была жертвенно бросаться на помощь, но натыкалась на вежливый отказ. Эго и понятно: никто не хотел жертвовать своим суверенитетом.

Был период, когда скандалы в семье Лыковых участились, и образовался какой-то замкнутый круг: Валентин выпивал, не уступая свое право на «свободу самовыражения», а Елена кидалась на него с ремнем. Плакала, оскорбляла, грозила разводом — все без толку. Надо сказать, Валентин, как все алкоголики, себя таковым не считал и большого греха в своем пристрастии к «водке и пивасику» не видел. А пьяным он был хоть и не буйным, но, мягко говоря, несимпатичным, так что Елену понять можно: кто бы хотел, чтобы перед плазами вечно маячил бухой мужик?

Один раз Валентин спрятался от жены в туалете, думал «отсидеться», пока хмель не выйдет, да забыл закрыться. Елена его, конечно, обнаружила и сразу все поняла. Она кинулась на кухню, набрала полную кастрюлю холодной воды и окатила ею незадачливого супружника. Так он и просидел до утра в сортире — мокрый, несчастный, обиженный, виноватый.

Надоело мне вся эта бодяга с пьянками-порками, тем более что тактика Елены не давала положительных результатов, и я стала настоятельно уговаривать подругу обратиться за помощью к Святой Церкви и Господу Богу. Лена реагировала по-своему: зайдет ненадолго в храм, поставит свечку, помолится, а исповедоваться не хотела. «Тогда хоть не унижай мужа, — увещевала я. — Относись к нему как к больному и убогому», Елена, вроде, и соглашалась, обещала сдерживаться, но вечером Валентин приходил «под мухой» и снова получал по мягкому месту.

Супруги были венчаны, но в церкви бывали редко. Заходили только в Родительские субботы, чтобы поставить свечки, да в Крещение — за агиасмой. Поэтому однажды я сама рассказала священнику во время исповеди о ситуации в семье своих друзей. Батюшка дал несколько практических советов. Например, не читать пьяному нотаций, не оскорблять его, а разговаривать с ним только когда протрезвеет, ну и, конечно, молиться, просить Божией помощи об избавлении от недуга пьянства. Он и меня благословил молиться о супругах, дескать, раз болезнуешь о своих друзьях, то сотвори для них любовь, ибо в Евангелии сказано: «носите бремена друг друга».

Все, что сказал батюшка, я передала я Елене. Она выслушала с интересом и, казалось, приняла к сведению. Но как только Валентин пришел домой поддатый, она его снова отлупила. А на другой день споткнулась, упала и сломала обе руки. Полтора месяца была на больничном. Еще легко отделалась.

Елена была потрясена случившимся и что-то, видимо, поняла. С тех пор она не дерется. Конечно, ей стоило прислушаться к словам батюшки, ведь он дал свой наказ во время исповеди, коша невидимо Сам Господь стоит рядом. Вроде бы и не сама Елена покаялась, но даже переданное через посредника благословение возымело такую силу.

Что касается бедолаги Валентина, то он стал гораздо реже «принимать на грудь», хотя о полном «выздоровлении» нет и речи. Зато кроме алкогольной зависимости его трудно в чем-либо упрекнуть. Мы с Еленой как-то разговаривали, и я спросила:

— Скажи, что тебя в нем раздражает помимо пьянки?

— Ничего, — ответила она.

— Я об одном подвижнике читала, что немощь винопития была попущена ему свыше, дабы не возгордился своими добродетелями.

— Ну а ты, какие видишь у него недостатки?- спросила Елена.

Я задумалась. И не нашлась, что ответить. Главное, что ни разу в жизни не слышала, чтобы он кого-либо осудил. А много ли на свете таких людей?

Чудотворец Николай

Если и правда существует теория судьбоносных имен, то она не всегда коррелирует со всенародной любовью. Так, говорят, что для России имя Владимир имеет сакральное значение. Вспоминают при этом князя Владимира Красно Солнышко, Ленина, Путина. Фаина Гримберг считает более значимым имя Андрей. Кого она имеет в виду, сказать трудно, лично мне сразу вспомнились апостол Андрей Первозванный, благоверный князь Андрей Боголюбский и преподобный Андрей Рублев.

А народ голосует по-своему. Думаю, в каждом русском роду сыщется хоть один Николай, впрочем, как и Иван. Только с Николаями особая история, связанная с любовью к святителю Николаю Мирликийскому — любимому святому на Руси. Именно у нас его прозвали Чудотворцем. Да и количество Никольских храмов говорит само за себя: в каждом городе обязательно есть хоть одна Никольская церковь, в деревнях встречается через одну. Русские упрямо не желают верить, что Святитель был греком, и обижаются, когда слышат такое о Николе-Угоднике.

О чудесах святого Николая написаны тома, но и это — лишь малая часть всех историй, которых, «как песка морского, как звезд в небе сосчитать невозможной. Издаются специальные летописи: «Новые чудеса святителя Николая» и «Современные чудеса святителя Николая».

Мне тоже много раз встречались люди, знающие по личному опыту о чудесах, связанных с угодником Божиим Николаем. Сегодня, как и в древние времена, он остается все тем же «скорым помощником в беде сущим».

Шабашка

Анна Попова живет одна. Дочь выросла, окончила вуз, вышла замуж за питерца. Оттуда она регулярно присылает фотографии своей семьи.

Мужа у Анны никогда и не было. Дочку она, как тогда говорили, «в подоле принесла». Но ничего — вырастила, не хуже других. Был бы муж, она бы еще троих родила, только замуж ее никто не позвал. Может, потому, что кроме дочки у Анны на руках был еще младший брат Николка. Брат у родителей был поздним ребенком, мать родила его в сорок три года. Вскоре она заболела и умерла, а отец женился второй раз. Осталась Аннушка с двумя детьми: Николка старший, Леночка младше на четыре года.

Брат вырос, окончил строительный факультет, аспирантуру, женился, защитился и тоже уехал с молодой женой в Хабаровск. Там они квартиру получили, сына родили. Семью свою он любит, в жене вообще души не чает.

Жили они в своем Хабаровске хорошо, пока не начались эти «кромешные девяностые», коша зарплату не платили, предприятия закрывали и увольняли людей «пачками». Когда в стране началась смута, Николай с семьей перебрался «на запад», в родной Екатеринбург. Они ж не слепые, видели, куда несется русская «птица-тройка», потому и решили, что в трудное время лучше жить поближе к родным людям. В общем, продали свою хабаровскую квартиру, в Екатеринбурге купили другую, стали искать работу. А время-то самое что ни на есть безработное, кругом неразбериха. Бывшие сокурсники по институту на рынке пуховиками торгуют. Все же как-то устроились, пристроились, но заработки, конечно, не те, что были на Дальнем Востоке. Зато цены в магазинах — еще те! В общем, денег стало не хватать. Николай-то еще ничего, а жена стала нервничать и на мужа смотреть косо. Ссориться начали по пустякам. Семейная платформа стала вдруг неустойчивой, как колченогий стул.

Анна за брата очень переживала. Она видела, что он приуныл — комплексовал, что не может обеспечить семью. Однажды ей попался православный журнал с житием святителя Николая. Она прочитала его от корки до корки и многое узнала о Святом: как он утешал людей в беде, спасал от потопления корабли, успокаивал море, выносил несчастных из морской пучины, освобождал пленников из темниц. Слепым давал зрение, глухим — слух, немым — дар слова, а еще исцелял прокаженных, слепых, расслабленных. Особенно ее тронула история, где Святитель помог одному отцу семейства выдать замуж своих дочерей. Человек тот настолько обнищал, что и приданого дочкам не мог собрать. Мало того, он готов был послать их на панель, чтобы они не умерли от голода. Святитель Николай, узнав о беде этого человека, тайно подкинул ему «узельцы с золотом», чем спас семью от позора и погибели. «Скорый на помощь искренне молящимся» — написано о нем в житии.

Что ж, Анна тоже решила попросить помощи у святого Николая. Пошла в церковь, купила свечей, молитвослов, а икона Николая Угодника у нее была. Ну и стала она молиться, как умела, просить, чтобы пожалел Чудотворец ее брага, тоже Николая, помог бы ему заработать столько денег, чтобы хватило его жене. Она уверяла Святителя, что просит не из жадности, а ради спасения семьи брата Коли. Нет, она не хочет, чтобы Николка получил деньги даром, но вот бы ему заработать и умилостивить свою жену…

Святой, по словам Анны, откликнулся быстро. Николай неожиданно получил выгодную шабашку: одной организации срочно понадобилось спроектировать какие-то коммуникации. За эту работу брату выплатили хороший гонорар.

Николкина жена действительно воспрянула духом, так как к зиме всем купили обувь и одежду, даже на модный телевизор хватило. Не прошло и недели, как Николаю вновь заказали такой же проект, но для другой организации. Это первый заказчик, довольный результатом работы, порекомендовал его своему знакомому.

Больше всех была счастлива Анна. Ни брату, ни его жене она не рассказала о своих молитвах Святителю, побоялась, вдруг они не поверят в чудо. Молодые еще, тупые, гордые…

Имя с историей

Свято-Трифонова-Богородице-Казанская женская пустынь в Верхне-Чусовских Городках хорошо известна жителям Пермского края, да и за его пределами тоже. Откуда только не приезжают сюда люди, чтобы помолиться вместе с монахами. В этой обители, расположенной на Митейной горе, более двадцати лет подвизалась схимонахиня Николая (Коптева).

В мантии ее звали Есфирь. Матушка приняла монашество еще в советские годы, когда жила в Казани при архиерейском доме епископа Пантелеймона (Митрюковского).

Перед постригом владыка спросил ее:

— Какое имя хочешь?

— Какое Бог даст, — ответила она,

Вообще-то она думала, что владыка наречет ее как-нибудь на «з» — Зинаидой, к примеру, потому что в миру ее звали Зоя. Монахам часто подбирают имя на ту же букву, что имя, данное родителями.

Но владыка Пантелеймон подошел к вопросу иначе:

— Ответь, Зоя, есть у тебя самое заветное желание?

— Я хочу вымолить всех своих родных, — ответила она.

Владыка подумал и принял решение:

— Будешь Есфирью, она тоже спасла свой народ.

Мать Николая вначале озадачилась, ей казалось, что она не запомнит столь редкое имя. Но потом привыкла, будто всю жизнь ее звали Есфирь.

С тех пор прошло сколько-то лет. В стране началась «перестройка», повсюду начали открывать святые обители. Однажды мать Есфирь увидела во сне небольшой белый храм и некий голос ей сказал: «Здесь тебе надлежит подвизаться».

Она много ездила по разным монастырям и повсюду искала эту увиденную во сне церковку, но тщетно. И вот как-то раз знакомые позвали ее на богомолье в Верхне-Чусовские Городки. Матушка поехала, и издалека узнала «свой» белый храм на горе. «Здесь мне надлежит остаться», — сказала она своим спутницам.

Тогда монастырь только начал свое становление. Старая маленькая церковь, да три бревенчатых сруба — вот и все хозяйство. Храм находился на отшибе — при кладбище, и раньше был приходским. Потом здесь открыли богадельню для престарелых служителей Церкви. С назначением сюда молодого священника Савватия (Рудакова) встал вопрос об учреждении монастыря. Батюшка сомневался, какую открыть обитель — мужскую или женскую? Он поехал в Печоры к своему духовнику старцу Иоанну (Крестьянкину), который благословил устроить на Митейной горе женскую пустынь.

После службы мать Есфирь подошла к отцу Савватию и рассказала ему свой сон, и про то, что ей велено тут подвизаться. Отец Савватий не возражал:

— Раз так, то приезжай и живи.

Через несколько лет игумен Савватий предложил монахине Есфири схиму. Матушка знала негласный монашеский закон: сама крест не проси, а предложат — неси.

Отец Савватий тоже спросил ее накануне пострига:

— Какое имя тебе по душе?

Как и в первый раз она ответила:

— Какое Бог даст.

В день пострига батюшка вышел из келии и стал спускаться вниз по тропинке. На пути ему встретились по очереди три паломника. Благословляя их, отец Савватий задал каждому один и тот же вопрос: «Как ваше святое имя?» Все трое ответили: «Николай». Священник усмотрел в этом Божию волю. Так монахиня Есфирь стала Николаей и обрела еще одного небесного покровителя, которого она и до пострига любила и благоговейно почитала.

В 2000 году, по благословению отца Савватия, мы с ней записали интервью. Матушка рассказала об одном случае из своей жизни. В 70-е годы прошлого столетия у нее ужасно разболелась нога. Доктора выписывали различные мази, физпроцедуры, но ей ничего не помогало. Тогда она попросила своего сына (до монашества у нее была семья) отвезти ее на машине в Кольцово. Про святой Никольский источник в Кольцове люди и в советские годы знали. По преданию, именно здесь, в лесной чаше, крестьянин Илья Кольцов встретился с самим Николаем Чудотворцем, когда искал свою потерявшуюся лошадь. Святитель сказал ему: «Ступай домой, нашлась твоя лошаденка. В благодарность за это закажи художникам икону святителя Николая». Это было еще в XVIII веке.

Илья Кольцов заказал писать икону в тот самый Верхне-Чусовской Свято-Трифоновский монастырь, где подвизалась мать Николая. Крестьянин ходил к художникам пешком, а это неделя пути, но он решил совершить обетный крестный ход во славу Божию.

В общем, сын привез матушку на источник. Автомобиль смог подъехать только к опушке леса, дальше надо было по мостику перейти речку Сыру, а затем начиналась заболоченная лужайка, по которой проложена гать. Мать Есфирь вышла из машины и, опираясь на тросточку, направилась к источнику. Там она достала бумажную икону святого Николая и прикрепила ее к дереву. Затем выпила родниковой воды, прочитала Акафист святителю Николаю и трижды облилась ключевой водой. Легкое полиэтиленовое ведерко она принесла с собой. Матушка не заметила, в какой именно момент утихла боль, но когда она шла назад к машине, то уже не опиралась на трость и не хромала.

Тогда она еще не знала, что в будущем ее назовут Николаей. А Святитель Николай знал и благословил свое чадо.

Кыласовский Николай

Ежегодно на первой неделе Петрова поста (девятой по Пасхе) в Пермской епархии совершается крестный ход из села Кыласово в город Кунгур. Главная святыня паломников — местночтимый образ святителя Николая Чудотворца.

Традиция Кыласовского крестного хода установлена в 1776 году в память об избавлении от нападавших на здешние земли инородцев. Двенадцать лет строили кирпичный храм в честь святого Николая, а вокруг лютовали татарские и башкирские племена.

В народе живет предание о Кыласовской иконе. Однажды татарский отряд напал на село, церковь разграбили и подожгли. Разгребая угли после пожара, люди обнаружили образ Святителя целым и невредимым. Его повезли в Спасский монастырь села Курашим, а татары подумали, что увозят казну, и кинулись в погоню. На скаку разбойники стреляли из луков, и одна из стрел угодила в святой образ, прямо под правый глаз святому Николаю. Из раны выступила живая кровь, а всадники тотчас ослепли.

Во время крестных ходов путь богомольцев пролегал через многие села: Ашап, Курашим, Бым, Уинское, Юго-Осокино. В каждом селе и деревне люди стояли вдоль дороги, молились. По их вере подавалась помощь. Исцеленные и спасенные воздавали честь образу, украшая его серебряной ризой, разноцветными каменьями. Небесный фон иконы составляли 2259 бирюзовых зерен.

В 1935 году новая власть постановила закрыть Кыласовскую церковь, а крест с колокольни сбросить. Местный житель Павел Дмитриевич Лаптев, 1926 года рождения, рассказывал:

— Когда закрывали храм в Кыласове, его оцепила милиция и НКВД. Внутри церкви проводили собрание, где горстку верующих принуждали согласиться на закрытие. Прочих людей в храм не пускали, сказали «нечего делать». Даже в воздух стреляли — запугивали народ. Женщины голосили. Мой отец, Дмитрий Николаевич, сказал на собрании: «Храм нельзя закрывать, худо будет. Осиротеем без явленной иконы…» На третий день отца арестовали и дали три года. А крест снимать — не нашли своего. Ергачихинский мужик заявился — наглой, матюжливой. Закурил в церкви, да папироску на иконе и притушил. Оспину оставил. За такое кощунство Чудотворец его сразу и наказал: только полез мужик на купол, ко кресту-то, сорвался и полетел вниз башкой…

Вот что вспоминает Валентина Васильевна Посохина, 1928 года рождения:

— Когда иконы снимали, то Чудотворную сумела взять Баянова Валентина Ивановна. Хранила более двух лет у себя в Кыласове. Затем Илья Романович Посохин, налоговый агент, но верующий, взял икону и перенес в деревню Лешаки. Укутали образ мхом, спрятали между рамами в комнатке. Илью Посохина потом на фронт взяли, так он в письмах просил: «Берегите Дедушку, храните. Может, и он меня сохранит…»

Свет Иерусалима[60]

Из дневника паломника

Смирение святого Давида

Палестина, или древний Ханаан, — это и есть Земля Обетованная, куда Господь повелел Моисею вывести иудейский народ. Местность эта, хоть и гористая, но плодородная, в древние времена ее украшали пальмовые рощи и роскошные сады.

Сам Моисей, как известно, так и не ступил на Землю Обетованную в наказание за единственный грех. А святой Давид Гареджийский в VI веке сам не посмел войти в Иерусалим. Остановившись на окраине города, у Елеонской горы, он помолился о своем недостоинстве, взял три камешка на память и пошел назад. В Иерусалиме кому-то нз духовных людей было открыто, что некий пришелец забрал всю благодать Святого города. За «похитителем» снарядили погоню, Давида догнали, а когда нашли в дорожной суме только эти камешки, то два из них попросили вернуть назад.

Но то — святой Давид, степень смирения которого не вмещается в современные сердца, ибо мы въезжали в Иерусалим на комфортабельном автобусе «Мерседес-Бенц» без тени сомнений на свой счет.

Иерусалим — главный город древней Палестины, священный для последователей трех мировых религий — христианства, иудаизма, ислама. В Ветхом Завете Иерусалим впервые упоминается под именем Салим, что, по изъяснению апостола Павла, означает «мир». Так, Мелхиседек был царем Салимским. Впервые слово «Иерусалим» встречается в книге Иисуса Навина: «И изведоша из пещеры царя Иерусалимского». «Иеро» в переводе с еврейского значит «наследие». Таким образом, Иерусалим переводится как «наследие мира». Еще его называют «сердцем мира», «градом справедливости», «верной столицей». По преданию, царь Мелхиседек перенес в Иерусалим тело нашего праотца Адама и похоронил его под Голгофой. С той поры по сей день, это место отмечено как «придел Адама».

История Иерусалима состоит из множества периодов. Судьба его трагична и величественна. Город строился, стирался с лица земли и вновь строился. Даже Александр Македонский поклонился иерусалимскому первосвященнику. Великим строителем Иерусалима был царь Ирод, украсивший город причудливыми садами и множеством храмов, построивший прекрасные дороги и даже водопровод. Однако «прославился» он не строительством, а жестокостью и убийствами, причем не только жены, трех своих сыновей, но и четырнадцати тысяч Вифлеемских младенцев. Смерть самого Ирода была страшна, мучительна и позорна: он умер в своем дворце, заживо изъеденный червями.

Император Адриан в 130 году пытался даже переименовать Иерусалим в Элия Капиталину, выставив языческие статуи в местах, где прежде располагались христианские святыни. И лишь во время правления Константина Великого Иерусалим стали называть Святой Землей.

Святогробское братство

Храм Гроба Господня — начальная и конечная цель каждого паломника. Где бы мы ни путешествовали по Святой Земле, одно знаем твердо: мы приехали сюда, прежде всего для того, чтобы поклониться Гробу нашего Спасителя Иисуса Христа.

Святогробский храм построен в IV веке при императоре Константине Великом его матерью царицей Еленой. Византийская императрица задалась целью разыскать Голгофу, и в результате раскопок нашла Крест, на котором был распят Господь, и пещеру, в которой Он был погребен.

В то время земля, где вела раскопки царица Елена, принадлежала местному арабу, с которым она заключила договор о бессрочной аренде данного участка. Здесь же святая Елена начала строить церковь. Договор действует и поныне, поэтому каждый день в 8.00 утра глава арабского семейства по фамилии Нусейбе, чей предок когда-то сдал эту землю в аренду, своим ключом открывает врата храма, а в 20.00 вечера запирает их. Эти права передаются от отца к сыну на протяжении многих веков.

Владельцы храма за плату разрешают служить здесь разным конфессиям. Например, около 23.00 начинают служить православные греки. Вместе с греками в литургии участвуют и русские священники. Богослужение заканчивается в час тридцать ночи, и сразу же принимаются служить армяне.

Вокруг Кувуклии множество лампад и подсвечников: 12 лампад православных, столько же армянских, католических, коптских, сирийских. У Гроба Господня всегда тесно, богослужение за небольшим перерывом не прекращается никогда. Каждой Церкви надо успеть постелить свои ковры, зажечь свои лампады, сделать другие приготовления.

Храм Гроба много раз разрушали, но каждый раз очень быстро восстанавливали. В XII веке он был полностью перестроен крестоносцами. В 1927 году здесь был сильный пожар, в 1934-м строение пострадало от землетрясения. Последние реконструкции были проведены в 1980 году.

У Яффских ворот

16 апреля 2007 г.

Раннее утро, но уже светло как днем. И вовсю поют птицы, потому что еще не жарко. Прохлада помогает отогнать сонное состояние, так как спали мы мало. Вышли из отеля всей группой в 6.30 и направились вдоль стены, окружающей так называемый Старый город. Эта стена, построенная в XIV веке по приказу Сулеймана Великолепного, очень органична для здешнего ландшафта. Она является замечательным памятником средневековой архитектуры, а также мощным укреплением, ставшим символом духовной крепости. В Старом Иерусалиме находятся не только христианские, но и мусульманские, иудейские храмы. Это духовная столица вселенной.

Возле Яффских ворот мы все утро ждали представителей Русской Духовной миссии, которые должны провести нашу делегацию в храм Гроба Господня. А пока на наших глазах разворачивалось любопытное зрелище. Под звуки ритмичного марша, исполняемого на барабанах, тамбуринах и волынках, подошла колонна местных скаутов, одетых в красочные мундиры. Впереди шествовали знаменосцы, жезлоносцы и капельмейстер. Смотрелась процессия весьма помпезно.

Никто из моего окружения, похоже, не сомневался в схождении Благодатного Огня. Но правильно ли это, ведь мы должны ожидать его с трепетом и надеждой. Какой же трепет, если знаешь, что чудо неизбежно?

Этот вопрос мы обсуждали со священником Олегом Безруких из Липецкой епархии.

— Батюшка, а вдруг Огонь сегодня не сойдет? — спросила я.

— К схождению Благодатного Огня у меня отношение благоговейное, — ответил он, — но все же самому этому факту я стараюсь не придавать чрезмерно большого значения, потому что главное чудо — Воскресение Христа, и мы каждый год приобщаемся той радости, которая открыта миру уже две тысячи лет. Ну а получение на этом святом месте еще одного свидетельства Божия присутствия больше удивляет неверующих или только приходящих к Богу, как бы укрепляет их в вере. Но если когда-нибудь случится, что по нашему недостоинству Огонь не сойдет, то это будет сугубым призывом к покаянию. Лучше не искушать Бога.

— Приходилось ли Вам слышать, что Благодатный Огонь уже несколько лет не сходит, что все происходящее у Гроба Господня — фокус?

— Да, слышал от армянского диакона, но это еще не самое страшное. Иные говорят, что Бога вовсе нет, а сколько лет нас уверяли, что Христос — это сказка! Наветы, касающиеся схождения Святого Огня, канут в небытие, у людей найдется достаточно здравых сил и веры, чтобы не придавать значения слухам.

Народ непослушный и упорный

Солнце уже высоко, народ продолжал прибывать, а мы все ждали. Кто спал, прислонившись к стене, кто молился. Иные вслух читали молитвы ко причастию — надеялись сегодня же приобщиться.

Мимо нас шли в синагогу раввины и благочестивые иудеи, ведь сегодня суббота — шаббат, когда даже спичкой чиркать нельзя, даже на кнопку электрического выключателя нажать запрещается, так как он высекает искру, а тут православные со своим Огнем. Ясно, что иудеям это неприятно, но они вынуждены проявлять терпимость. Пойти и убедиться в великом чуде схождения Благодатного Огня им не позволяет вековое упрямство. Этого не может быть и баста! Сам Господь воздыхал: «Я простирал руки Мои к народу непослушному и упорному»[61].

На шествующих в синагогу иудеях черно-белые одежды, на многих талесы. На головах мужчин и мальчиков — неизменная кипа, у хасидов — черные шляпы или плоские меховые шапки с длинным ворсом. Почти все лица мужского пола носят цицит — прямоугольник с дыркой для головы — типа жилета, понизу которого свободно свисают тонкие кисти. Я спросила у одной из иудейских женщин:

— Для чего мужчины и мальчики надевают цицит?

— Чтобы помнили, кто они, — объяснила она.

— А кипу?

— Чтобы помнили, КТО над ними!

На крыше мира

Попасть в Старый город оказалось совсем не просто. Полиция выставила заградительные кордоны. Мы сплоховали: надо было войти в Старый город еще в семь утра. Когда начали пускать по пропускам, то нас оттеснили, потому что пропускали делегацию Фонда Андрея Рублева — это наша номенклатура. У них и пропуска другого цвета, и шли они «как власть имеющие». Наши руководители ворчали: «Везде эти рублевцы вперед лезут!»

Собралась огромная разноязыкая толпа, напомнившая о Вавилоне. Вскоре мы поняли, что из Русской миссии за нами никто не придет и вообще мало шансов попасть в Старый город. И тогда мы начали «проявлять активность», то есть толкаться вместе со всеми в общей очереди. Говорят, такое происходит из года в год.

Была знатная давка, но никого сверх меры не помяли. Более того, когда упал какой-то мужчина, то возле него мгновенно образовалась «прогалина». Ему помогли встать и предложили занять свободную нишу у стены.

Как я прошла через пять кордонов еврейской полиции — до сих пор не ведаю. Был момент, когда я поняла, что, скорее всего, останусь «на улице». Тогда я подняла вверх правую руку и стала умолять Бога, чтобы Он как Отец невидимо взял ее и провел меня ко Храму, да еще на хорошее место поставил. В итоге поток толпы подхватил меня и вынес на крышу храма Гроба Господня. Опытные паломники подсказали, что здесь наилучшее место. К Кувуклии все равно не протолкнуться, и духота внутри изнуряющая, многие падают в обморок, а здесь все видно, все слышно, не тесно и воздух свежий. Огонь мы так и так получим, заверяли бывалые люди. К тому же по крыше можно было передвигаться. Она состоит из больших площадок, находящихся на разных уровнях. Мы нашли своих спутников, отдышались. Был уже час дня по местному времени — самый пик ожиданий. Вдруг я осознала, что стою не где-нибудь, а в центре вселенной — на крыше мира!

Арабские пляски

Наконец раздались звуки арабских тамбуринов, послышались громкие возгласы. Много раз я слышала, что Огонь сходит только после танцев православных арабов, которые выполняют весьма загадочную миссию в этом сценарии. Был как-то в истории случай, когда арабов не допустили к Кувуклии, и Огонь не сходил до тех пор, пока они не заняли свое место в пасхальном мистическом действе.

Их бубны, дудки, сабли, кружение на плечах друг у друга производят разное впечатление на людей. Чопорная публика, бывает, и соблазняется, мол, дикие какие-то изъявления восторга. Они действительно детские, удивляющие разве что своей непосредственностью. Когда речь заходит о простоте, я вспоминаю о том, что простецы-пастухи к яслям Богомладенца пришли раньше мудрецов, значит, их путь к Богу оказался короче. В библейской истории рассказано, как радостно плясал царь Давид у Ковчега Завета, чем вызвал насмешку дочери Саула Мелхолы, которая «уничижила его в сердце своем»[62], за что Господь наказал ее бесплодием.

Святой Огонь

Вдруг в небе, прямо над куполом храма показался матовый крест, а над ним маленькое облачко. Первыми его заметили греки и начали кричать, задирая головы: «Стауро́с! Стауро́с!» — то есть «Крест! Крест!»

Я решила, что это первый знак скорого сошествия Огня. Так и оказалось. Все вокруг держали наготове специальные пучки свечей на вытянутых руках. В каждом пучке — тридцать три свечи, по числу лет, прожитых Спасителем на Земле.

И хотя все ждали Огня с минуты на минуту, все же он сошел внезапно. Сначала раздался ликующий возглас толпы, не «ура», но типа того. Стало понятно: свершилось! Буквально через несколько секунд прибежал араб с факелом, все потянулись к нему и стали зажигать свои свечи. Сполохи нынче были только в храме, зато над куполом мы сподобились увидеть крест — не менее потрясающее свидетельство Божия присутствия.

Я первым делом провела рукой по огню — не обжигает! Тогда по лицу — тоже не жжет! Восторг и радость наполняли всех, так что впору было заплясать подобно царю Давиду: Воистину Воскрес Распятый Синедрионом Христос! Огромная масса народа стояла с зажженными свечами — это надо было видеть. Происходящее в этот час эмоционально сильнее и дороже всех фейерверков мира, наверное, и сравнивать-то грешно, ведь там — пустая бравада, а здесь — неизреченный Божественный Свет.

Вскоре пламя свечей разгорелось мощней и стало по-земному горячим. Говорят, огонь становится «простым» в тот миг, кота в голове всплывает предательская мысль: «Как бы не обжечься…» Потушив первый пучок, я зажгла второй, потом третий и так все десять по очереди, при этом каждым крестообразно «осенила свое лицо». Даже попросила свою спутницу заснять этот эпизод на мою видеокамеру. Цвет пламени был ярко-красным, отдельные язычки летали сами по себе, как бабочки. Не искры, а именно лепестки пламени парили в воздухе, их даже на фото удалось запечатлеть.

Все закончилось неожиданно быстро. Только что сотни собравшихся стояли с сияющими лицами и живым Огнем в руках, а теперь лишь у отдельных людей еще горел пучок или одна свеча, которую они бережно прикрывали ладонями. Некоторые поместили Святой Огонь в специальные лампады, удобные для транспортировки. Напряжение спало и стало буднично, будто и не было только что счастливого восторга, объединившего тысячи людей в одно большое ликующее сердце. Таково свойство земного спорадического счастья — оставаться с частью, а полнота небесного блаженства возможна только в Горнем Иерусалиме. Люди звонили по сотовым, сообщая радостную весть на всех языках мира. Я тоже принялась набивать смс-сообщения и рассылать их своим знакомым и родственникам.

Те, кто был в Святогробском храме, рассказывали потом, что сполохи сверкали в виде радуги. Многие этот момент даже прозевали, особенно если стояли далеко от Кувуклии. Я была довольна тем, как встретила Святой Огонь, ведь роптать на то, что мало увидела, все равно, что считать себя достойнее тех, кто увидел больше. Гораздо сильней удивляет, что я вообще оказалась в такой час в таком месте, где и стоять-то следует, сняв обувь.

Часто люди, попадая в Иерусалим, гордятся тем, что удостоились этой чести, но один священник в своей проповеди сказал:

— Вы думаете, что лучше всех, раз попали сюда? Нет, вы ошибаетесь, потому что человеку, который безнадежно болен, тоже дают самые сильные лекарства. Ему даже наркотики дают, когда нет другой возможности поддержать жизнь. Может, Господь как раз использует последнее средство, чтобы тронуть наши души и наши окаменевшие сердца.

Не скажу о других, но ко мне эти слова применимы в полной мере.

Каждому свое назидание

Наш экскурсовод инокиня Наталия рассказывала, что когда она в первый раз приехала в Иерусалим, то неожиданно заблудилась в стенах Старого города. Ей пришлось обратиться к полицейскому:

— Где русский храм?

Он показал на небо:

— Там!

Иерусалим — не Одесса, но чувства юмора здешним жителям не занимать. Помню, когда мы шли по Старому городу, наша спутница монахиня Нина отвлеклась, засмотревшись на что-то, и отстала от группы. Один еврей, видимо, выходец из России, понял, что она потерялась и объяснил, как пройти ко храму. Поблагодарив его, она по обыкновению спросила:

— Как ваше имя?

— Грешник! — улыбнулся в ответ мужчина.

В Иерусалиме, как и по всей Палестине, церкви названы по факту происходившего на сем конкретном месте конкретного библейского события. Например, в храме Господнем есть часовня Посмеяния, или часовня Поругания. По преданию, именно здесь толпа уничижала Спасителя, избивая и насмехаясь над Ним. Престол из белого мрамора так и называют «Камень посмеяния». Нам сказали, что если прижаться к нему ухом в Страстную неделю, то можно услышать стук молотка и крики возбужденной толпы. Каюсь, что не поверила этому, но все оказалось правдой. Выстояв небольшую очередь, я смогла приложиться ухом к престолу и действительно отчетливо услышала звуки, напоминающие стук молотка и гул толпы, хотя возле Камия было тихо. Я видела, что гречанка, приложившаяся к престолу с другой стороны, тоже замерла от изумления, а другая ее теребила и спрашивала: «Что, что ты слышишь?» Отняв голову от камня, женщина произнесла: «У-у-у-у» — как бы изображая гул толпы. Именно по ее ответу я догадалась о смысле их диалога, так как не знаю по-гречески.

Непросто описывать места, связанные со священной историей, да и вообще надо ли это делать? Паломники слишком ограничены во времени, поэтому впечатления не успевают обрасти какими-то реалиями и укрепиться в нашем сознании. Здесь свят каждый камень, а мы заходим, как в музей, слушаем экскурсовода, прикладываемся к святым «артефактам», фотографируем, выходим. И все-таки, кроме нас с нашей земной ограниченностью, есть невидимый мир, ангелы и неисповедимый промысл Божий. Откуда нам знать, как откликнется душа на то или иное событие, и как это событие отзовется в дальнейшей жизни. Во всем есть свой прикровенный смысл.

Путешествуя по Земле Обетованной, я твердо верила, будто все, кто приехал сюда, обязательно должны пережить какое-то откровение. Что именно мне хотелось увидеть, я толком не знала. Привычно наблюдая за событиями, я старалась ничего не упустить. Но все шло по заданному плану. Мы колесили по пустыне, осматривали древние храмы и гробницы, на Синае восходили на гору Хорив, видели Неопалимую Купину, были в Хевроне у Мамврийского дуба, пили финиковое вино в Кане Галилейской, спускались в склеп Лазаря Четверодневного, прикладывались к узам Георгия Победоносца в Лидде, ели свежую форель, выловленную в Генисаретском озере, черпали воду из колодца в доме Богородицы, посетили Вифлеем, входили в Сионскую горницу, а также в темницу, где страдал Спаситель мира перед восхождением на Голгофу. Наконец, мы стали свидетелями величайшего чуда — схождения на землю Благодатного Огня. Все эти события сами по себе являются невероятными, освятившими нашу жизнь. Сейчас-то я уверена, что откровение или, лучше сказать, назидание получили все, только каждый — свое.

Палестинская фотосессия

По возвращении из Иерусалима я опубликовала репортаж, гае в основном рассказывала о великих святынях Палестины. Между тем были и другие наблюдения, которые произвели на меня не менее сильное впечатление. Но о них я умолчала по этическим причинам: не хотелось смущать людей, вместе с которыми две недели делила трудности и радости паломничества. Эти наблюдения без натяжки можно отнести к разряду духовных знаков.

Например, в нашей группе была супружеская пара из Москвы — обоим лет по пятьдесят. И муж, и жена постоянно фотографировали друг друга на фоне всех-всех-всех святынь. Это было их сверхзадачей. Даже во время скорбного крестного хода по виа Долороса в Страстную пятницу они ежеминутно щелкали фотоаппаратами, снимая друг друга на фоне колонны шествующих богомольцев, а ведь это шествие символизировало восхождение Спасителя на Голгофу. Богомольцы шли бесшумно и благоговейно, многие несли на своих плечах большие деревянные кресты. Конечно, время от времени почти все паломники фотографировали происходящее, но делали это с большим тактом, чем наши увлеченные фотографией москвичи. Все происходящее служило им только экзотической декорацией, где главными героями они, конечно же, видели себя.

Сияли они очень много и к концу поездки выглядели усталыми, но довольными. Однако случилось страшное: в последний день путешествия супруги потеряли фотоаппарат вместе с кофром, в котором находились и карты памяти, — всю палестинскую «фотосессию». Можете представить их горе. С подавленными лицами бедные супруги сидели в аэропорту и молчали. Наверное, считали, что поездка не удалась.

Случайной ли была их потеря?

Сомнения утонули во Иордане

Еще с нами ездил молодой инженер, москвич, который все не мог решить: стоит ли ему рукополагаться? Он и у священников наших спрашивал, и к монахиням обращался за советом. Видимо, множество «за» и «против» перебирал в уме. Ужасно мучился. Инженер постоянно носил с собой намотанные на кулак четки, которые прикладывал ко всем святыням, мол, пусть именно здесь на Святой Земле Сам Господь благословит его на крест священства. Надев свои четки на шею, он пошел купаться во Иордан, а вышел уже без них. Пробовал нырять, да где там! Дно илистое, народу много, вода мутная, да и течение сильное. Так и не нашел свои четки — уплыли вместе с его сомнениями. Инженер, говорят, в конце концов, передумал рукополагаться.

Урок Даумера

Когда мы стояли на крыше храма Гроба Господня и ждали схождения Благодатного Огня, я встретила двух дам из нашей делегации — Нину и Наталью. Обе москвички. Нина была постарше, у нее уже взрослый сын, а Наталья — студентка второго курса университета. Помню, меня шокировало, что в столь сакральный час, когда все присутствующие со страхом и трепетом замерли в ожидании чуда, наши барышни сидели на приступочке и как ни в чем ни бывало, курили сигаретки. Заметив мое недоумение, они еще и подначили меня: «Небось, осуждаешь!» От растерянности я не нашла, что ответить. Мне показалось, что происходящее сродни хуле на Духа Святого. Конечно, Нина и Наташа не хотели глумиться над святостью момента, просто по духовному невежеству или легкомыслию не испытывали благоговения, им было любопытно и не более того. Зато, когда Огонь сошел, Нина вдруг заплакала — душа-то все ж не каменная.

Домой мы возвращались через Египет. В аэропорту Шарм-эль-Шейха, стоя в очереди на регистрацию, каждый хотел заполучить в самолете местечко получше. Для этого обычно дают арабу-регистратору вместе с билетом пять долларов. Но никто из наших этого не делал, и я не стала. Место мне все равно досталось хорошее. Когда с формальностями было покончено, нас пригласили в самолет.

Только расселись по местам, пристроив ручную кладь в специальные отсеки, прозвучала команда покинуть борт. Причину не объяснили. Была глубокая ночь, мы были утомлены дневным купанием в Красном море и мечтали об отдыхе во время полета. Но делать нечего, послушно вышли и потопали в зал ожидания.

Несмотря на усталость, настроение у всех прекрасное: все-таки Пасха, да еще столько впечатлений от посещения Палестины и схождения Благодатного Огня. Только Нина и Наташа возмущены и недовольны: им достались два последних места в хвосте самолета, прямо у туалета. Самолет попался старый, дверцы отсеков для ручной клади едва держались, а то и вовсе отсутствовали, так что легко предположить, иго и герметичность дверей в сортире была соответствующей. Через два часа мы, наконец, улетели.

В Москве нам с Ниной было по пути, и мы наняли одну машину. В такси Нина сказала, что совершенно не отдохнула, так как пассажиры ежеминутно посещали сортир и оттуда, само собой, пахло не розами.

— Впервые в жизни так попала, — жаловалась она, — за что мне это?

Неожиданно для себя я выпалила:

— Догадайся!

Нина внимательно на меня посмотрела:

— Свет,ты о чем?

Я пожалела о своей выходке, но было поздно. Ее взгляд стал умоляющим.

— Скажи, в чем дело, я не обижусь…

Пришлось выложить свое предположение:

— Ну, вспомни, что ты делала во время схождения Огня?

Она вспомнила и ужасно расстроилась.

— Вот-вот, понимаю… Действительно, мое место у параши… — вздыхала она.

Нина так искренне раскаивалась, что мне стало жаль ее. Вдруг она протянула мне миниатюрные часики с браслетом:

— Возьми на память!

Часы у меня имелись, и я отказалась принять подарок. Нина настаивала. Она помнила, что в Иерусалиме, когда она хотела купить себе новые часы, я сказала ей, что, на мой взгляд, ее теперешние часы гораздо лучше.

— Бери-бери, — уговаривала она, — я ведь все равно купила тогда часы. А эти тебе понравились, ну и возьми на память.

Я взяла. Потом, уже в Перми, когда я рассказала обо всем игумении Успенского монастыря матушке Марии, она сказала:

— Эти часы и для вас будут напоминанием.

— Значит, ничего, что я их взяла?

— Обязательно надо было взять. Из педагогических соображений.

Кто-то скажет, что ничего чудесного в этой истории нет. Может быть. Но вот что вспоминается в связи с хулой на Духа Святого. Немецкий философ XIX века Георг Фридрих Даумер в своей книге «Тайны древнего христианства» заявил, что Иуда донес на каннибализм, якобы имевший место на Тайной Вечери. На основе этого измышления Карл Маркс обвинил христиан в ритуальном людоедстве, сказав в одном из своих выступлений: «Как известно, важнейшей вещью в христианстве является жертвоприношение. Даумер в своей недавно появившейся книге доказывает, что христиане по-настоящему закалывали людей и на своих священных трапезах причащались человеческим мясом и пили человеческую кровь»[63].

Через год после публикации книги Даумер почувствовал себя одержимым. Этим объясняется его внезапное примирение с католической церковью и обращение к священникам-экзорцистам. Он стал яростным защитником католицизма, однако это не спасло его от самоубийства.

В завершение хочу помянуть одного русского паломника, посетившего Палестину в начале XI века. В книге «Житие и хождение Даниила, игумена земли русской», написанной в 1104 году, тоже есть свидетельство о схождении Благодатного Огня, и оно точь-в-точь совпадает с тем, что мы видели, можно было и не трудиться писать дневник, а только приложить текст монаха, заканчивающийся такими словами: «Однако же хоть и не мудро написал, но и не ложно: как видел глазами своими, так и написал».

Вот и я так.

Исследуйте Писания

Наша жизнь буквально пронизана свидетельствами Божия присутствия. Мы должны относиться к этому хоть и с вниманием, но спокойно, дабы не уподобиться праздным зевакам, ищущим зрелищ. Вспомним, как Понтий Пилат, соблюдая римский закон, послал Иисуса как Галилеянина к правителю Галилеи Ироду. Тот, увидев Христа, обрадовался, потому что давно хотел с Ним познакомиться, ибо слышал о Нем столько удивительного. Настроившись на лицезрение фокусов, Ирод уселся поудобнее и стал задавать Иисусу вопросы, но «Он не отвечал на них»[64].

По изъяснению блаженного Феофилакта, Ирод обрадовался не потому, что ему выпала честь познакомиться с великим Учителем и что-то понять в Его учении. Все проще: галилейский тетрарх слышал от людей, что Иисус Христос — мудрец и чудотворец, вот он и решил позабавить себя каким-нибудь чудом, «чтобы насытить зрение»[65], подобно тому, как кудесники представляют; будто они проглатывают змей, мечи и подобное. Господь не пожелал отвечать на вопросы Ирода Антилы, ибо нет нужды беседовать с тем, кто спрашивает лишь для развлечения — «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими»[66].

Мы знаем, что в закатные дни мироздания повторится история Адама и Евы. Согласно апостолу Павлу, антихрист настолько превознесется в непомерной гордыне, что начнет выдавать себя за Бога (2Фес.2–4), и его безумное притязание на божественность будет одобрительно встречено современным ему обществом, поскольку на тот момент оно само будет насквозь отравлено идеей самообожествления. Уже и сегодня есть люди, уверяющие, что они «яко Бози».

Чудеса бывают разные — большие и едва приметные, понятные только духовно развитым людям. Чудо как проявление Божественной благодати нельзя заказать или предвидеть — «Дух дышит, гае хочет». Мы видим, что в жизни наших героев удивительное проявляется столь опосредованно, что зачастую и не осознается ими как чудо, потому что Бог чаще всего пытается вразумить человека «понятным ему, земным способом»[67].

Александр Московский, физик, член экспертной рабочей группы по описанию чудесных событий Русской Православной Церкви говорит об этом следующее:

«Если взять наш мир, то все является чудом, начиная с капельки воды, где находятся простейшие организмы, и заканчивая Галактикой. Даже атом является чудом! Во второй половине XX века физики ввели такое понятие, как антропный космологический принцип — то есть выяснилось: Вселенная устроена так, что в ней возможна жизнь. Оказывается, фундаментальные константы, которые лежат в основе мироздания (скорость света, постоянная Планка, масса протона, электрона и некоторые другие), друг с другом сочетаются настолько гармонично, что малейшее изменение какой-либо константы делает невозможным бытие не только человека, но даже атомов. Получается, Вселенная очень тонко настроена на то, чтобы в ней был мыслящий субъект, который задастся вопросом: зачем она вообще существует? В этом ведь тоже величайшее чудо: будь эти параметры чуть другими, и не было бы целого мира! Поэтому на самом деле чудо вокруг нас присутствует постоянно».

Все герои моих очерков являются нашими современниками, живут среди нас, и их откровенные рассказы — не небылицы, а свидетельства о Божием промысле, Божией силе и Божией славе. В реальности чудесных историй было в десятки раз больше, но я не ставила цель представить их «списком», а отобрала наиболее характерные.

Многие сверхъестественные явления показаны довольно обыденно, без подчеркивания красным учительским карандашом, но везде есть ссылки и сопоставления со Священным Писанием и особенно с Евангелием — это наше духовное лекало, по которому мы сверяем свои поступки и помыслы. Сам Спаситель говорит: «Исследуйте Писания, ибо вы думаете чрез них иметь жизнь вечную; а они свидетельствуют о Мне»[68].

---

[1] Иван Андреев. Православная апологетика. Сер. «Духовное наследие русского зарубежья». Издательство Сретенского монастыря, 2006 г.

[2] Игумен Даниил Ишматов. Житие как икона. Просветительская и педагогическая деятельность преподобного Сергия Радонежского. Москва. «Пневматикой», 2009 г.

[3] Ин.9:6–7.

[4] От.19:20.

[5] Мф.24:24.

[6] Мф.7:16.

[7] Газета «Как жить» № 26 от 21 января, 2008 г.

[8] Мф.5:20.

[9] 1 Кор.9:16.

[10] Тов.12:7.

[11] В. А. Королев. Простирали, вперед. М.» 2013. С. 183.

[12] 1 Кор.1:27.

[13] 1 Кор.4:11.

[14] 1 Кор.11:14.

[15] Очерк опубликован в журнале «Светоч» № 8, 2006 г.

[16] Евр.12:2.

[17] Мф.5:12.

[18] Kop.1:18, 54

[19] Екк.8:11.

[20] Мф.12:37

[21] 1 Кор.7:31.

[22] Мал.3:13–15.

[23] Мал.3:14–18.

[24] Мф.24:13.

[25] Полностью материал опубликован в журнале «Светоч» № 1 (10), 2008 г.

[26] Архимандриту Иоанну (Крестьянкину).

[27] Фамилия матери Адриана Александровича. Васильчиковы — дворянский и княжеский род, который ведет происхождение от князя Индриса, в крещении Леонтия, который, по родословной легенде, в 1353 году выехал с двумя сыновьями и дружиной из «цесарской земли» (Германии) в Чернигов.

[28] Изборник. Сборник произведений литературы Древней Руси. Изд. «Художественная литература». Москва, 1969. С. 301–305. «О создании Печерской церкви Пресвятой Богородицы». Из послания смиренного Епископа Симона Владимирского и Суздальского к Поликарпу, иноку Печерскому.

[29] У Сергея Сергеевича де Бове в Сарры Александровны Соловцовой было две дочери — Александра, Инна в сын Клавдий. У бабушки Инны было двое сыновей — Александр, Алексей и две дочери — Татьяна н Екатерина (моя мать). У Клавдии была дочь Сарра (названа в честь бабушки). Когда милиция запретила двойные фамилии, то ей предложили выбрать: либо «де», либо «Бове». Тетя Сарра предпочла сохранить обе и стала Саррой Клавдиевной Дебовой.

[30] Мамина бабушка, Ольга Васильевна, урожденная Олсуфьева, мять моего деда, т.е. маминого «та. Их имения находились рядом под Звенигородом: Ершово — Олсуфьевых и Кораллово — Васильчиковых.

[31] До революции Олсуфьев был членом Московского археологического института, председателем тульского общества охраны памятников и старины (с 1912 г. он издатель «Памятников искусства Тульской губ.»), действительным членом тульской архивной комиссии, активным сотрудником многих других общественных организаций. После революции он возглавил Комиссию по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой лавры. В разные годы был председателем и заместителем председателя Комиссии, экспертом, научным сотрудником. За 10 лет сделал две трети всех печатных работ Комиссии (по двум направлениям: инвентаризация и теоретические исследования). Разработал новую систему терминологии, техники реставрации, создал концепцию осмысливания древнерусского искусства (например, «схема описания икон» только по письму — 40 пунктов).

С 1928 г. — научный сотрудник Центр. Государственных реставрационных мастерских. Выставки в Германии, Австрии, Англии, США (1929–1932 ст.) С1934 г. заведовал секцией древнерусской живописи и реставрационной мастерской Государственной Третьяковской галереи. В Гос. музее изобразительных искусств занимался реставрацией древнеегипетских саркофагов. Им организованы десятки экспедиций по выявлению и регистрации произведений древнерусской живописи в центральной России, Новгороде, Пскове, на Севере.

[32] О. И. де Бове (1784–1834) — главный архитектор Комиссии по восстановлению Москвы после пожара 1812 г.

[33] Полностью текст опубликован в журнале «Светоч» № 2 (11), 2008 г.

[34] По книге С. А. Вяткиной «Под сенью серебра». Пермь, 2009.

[35] Протоиерей Виктор Моксютин отошел ко Господу 21 апреля 2011 г.

[36] Монахиня Аглаида (Серафима Кельсиевна Килина) подвизалась в Успенском Обвинском монастыре Пермской епархии.

[37] Ксения Дмитриевна Старцева — схимонахиня Ксения (1921–†2012), насельница Пермского Успенского монастыря. С 1949 по 1957 гг. по благословению епископа Иоанна (Лавриненко) была помощницей схимонахини Евсевии.

[38] В свое время мои. Ксения передала письма настоятельнице Пермского Успенского монастыря игумении Марин (Воробьевой), которая любезно предоставила их для публикаций.

[39] Протоиерей Александр Воскресенский, законоучитель Пермской Марфо-Мариинской гимназии, духовник м. Евсевии.

[40] В 750 году в Ланчано священник церкви святого Лонгина Сотника усомнился: правда ли пребывает в Святых Дарах Тело н Кровь Христа? Во время евхаристического канона он увидел и почувствовал, что хлеб стел Плотью, а вино — Кровью. С тех пор уже более тысячи лет на престоле храма святого Франциска Асизского в Ланчано, построенного на месте церкви святого Лонгина Сотника, где произошло это чудо, хранятся чудесно изменившиеся Святые Дары. В 1970 г. католики с участием ученых исследовали их и вынесли заключение, что вланчанской дарохранительнице находится человеческая кровь, сохраняющая все характеристики свежей крови, и фрагмент ткани сердечной мышцы без признаков тленности. На протяжении многих лег, пока велись наблюдения, кровь не проявила признаков свертываемости, а в — тканях сердечной мышцы не произошло каких-либо естественных изменений. Независимая медицинская комиссия не нашла естественно-научных объяснений этого феномена. В 1973 г. Всемирная организация здравохраневия (ВОЗ) провела независимое расследование и согласилась с ее выводами. Православная Церковь признает чудо в Ланчано, случившееся в еще неразделенной Церкви.

[41] Ныне монахиня Александра.

[42] Бакены.

[43] Митрополит Московский и Коломенский Макарий (1835–1926) был причислен к лику святых Русской Православной Церкви в 2000 г.

[44] Небесные горы Иссык-Куля. «Светоч» № 13, 2009 г.

[45] Ин.15:16.

[46] Мф.8:10.

[47] Это мирское имя митрополита Иосифа.

[48] Скончалась в 1993 г.

[49] Евр.13:3.

[50] 1 Тим.4:1–2.

[51] Пс.126:1.

[52]В Сербин так называют сдобную выпечку: кексы, торты, печенье.

[53] Монашеству нельзя научиться по книгам. «Светоч» № 9, 2007 г. С. 41.

[54] Празднование образа «Умягчение злых сердец» совершается 26 августа.

[55] В полном объеме очерк опубликован в журнале «Светоч» № 1 (9), 2007.

[56] «Православная Пермь» № 4–5, 2002 г.

[57] Кор.2:13–14.

[58] Иеромонах Серафим. Путевые впечатления (поездка в Иерусалим и на Афон в 1908 году). Нижний Новгород, 1910. С. 317.

[59] Автор записок, которые лепт в основу книги иеромонаха Антония Святогорца «Афонские подвижники благочестия XIX века».

[60] Полностью материал опубликован в журнале «Светоч» № 2, 2006 г.

[61] Рим.9:21.

[62] 2 Цар.6:10.

[63] К. Маркс. Речь, произнесенная в Обществе просвещения немецких рабочих в Лондоне 30 ноября 1847 г.

[64] Лк.23:8–9.

[65] Толкование Нового Завета Феофилэктом Болгарским. FeofIlakt.ru,

[66] Мф.7:6

[67] Очерк данной книги «Северный Царьград». С. 115.

[68] Ин.5:39.