Хорошо посидели! - Письмо от заключенных нашего лагпункта, провожавших меня на свободу

• К читателю
• Часть I
• Арест не по правилам
• «Дела» и люди
• «Диверсант» Каштанов
• «Шпиён» Микита
• «А как насчет Маркса и Энгельса?»
• «Vive Vita!»
• Покушение на Тольятти
• «Академия перепихнизма»
• Следствие. Следователи. Свидетели
• Часть II
• «Этапы большого пути»
• «Столыпин»
• Пересылка
• «Эта аудитория — тоже ведь история»
• Вот мы и «дома» — в Каргопольлаге МВД СССР строгого режима
• В карантине
• Обряд моего «крещения» в «ЗК»
• Член-марионетка
• «Лососина» небывалой свежести
• Любовница Николая II и прочая, и прочая…
• Вступаю в строй работяг
• Неожиданная встреча
• Это страшное слово — «лесоповал»
• Небываемое бывает
• Развод, или «Раньше был у нас режим…»
• Голый индеец на крыше, или Театр одного актера
• Сверхъеврей и бандеровцы
• Бандеровцы решили заговорить на английской мове
• Очень платоническое свидание
• Чье-то третье дыхание
• Кобыла легкого поведения
• Профессор Штейнберг и актриса Окуневская
• Воровской суд
• Русский характер
• Смерть Сталина. Прелюдия
• Предпоследнее известие
• Свершилось
• Запахло свободой
• Амнистия
• Искусство принадлежит «врагам народа»!
• Небывалый доклад о международном положении
• «Обыкновенный» концерт
• Театр под конвоем
• Наш клуб
• Концерты на женском лагпункте
• Новый год — пятьдесят пятый
• Пора домой и мне!
• Постфактум
• Наконец-то я дождался суда и оказался «в законе»
• Приложения
• Стихи и песни про беду
• 3К
• Злые кандалы
• Упреки разума
• Мираж
• Студент-заочник
• Сидор Карпыч похудел…
• Две баллады
• Мать Ивана Грозного
• Прощание
• Стихи, сочиненные и посланные домой малышу-сыну
• Зайка-капризайка
• Фролка-Балаболка
• Мишка-певец
• Песни на мои слова, разрешенные к исполнению на сцене лагерного клуба
• Твоя улыбка
• Машка бесконвойная
• Нелегальный почтальон
• Марш «Пройденный путь»
• На освобождение доктора Брусенцева
• Письмо от заключенных нашего лагпункта, провожавших меня на свободу

Письмо от заключенных нашего лагпункта, провожавших меня на свободу

На последних страницах моих лагерных воспоминаний рассказано о том, что на ерцевский вокзал меня пришла провожать целая толпа заключенных — безконвойников, работавших на различных «командировках» за зоной. Как видно из письма, посланного мне вдогонку, домой в Ленинград, все они после ухода моего поезда отправились справлять по мне «поминки» к Петру Белоусову — бывшему заключенному, оставшемуся работать в ерцевском «вольном клубе» киномехаником. «Поминки» и происходили в помещениях кинобудки клуба, на втором этаже, над поселковой столовой. Находившейся, кстати сказать, рядом со зданием управления Каргопольлага. Туда же подтянулись и опоздавшие к отходу поезда.

Необходимо подчеркнуть, что состоявшееся там возлияние было возможным потому, что гулагерный режим к тому времени сильно ослаб.

В течение почти двухлетнего периода, прошедшего после смерти Сталина, лагеря были переданы из ведомства НКВД в ведение Министерства юстиции. Уже успели пройти две амнистии — первая, так называемая «воровская», в 1953 году, вторая — массовое освобождение необоснованно репрессированных по 58-й статье, в основном с помощью распространения на них той же амнистии. Об этом подробно рассказано в моих воспоминаниях.

И еще одно необходимое здесь уведомление. Большинство моих лагерных друзей, в том числе наиболее близкие — музыкант Бузаев, доктор Брусенцев, полковник Окунь, Илья Киселев. — к этому времени уже вышли на свободу. Среди провожавших меня был только один из них — адвокат Михаил Николаевич Лупанов, с которым мы подружились еще в камере внутренней тюрьмы МГБ в Ленинграде.

Из большой пачки писем моих бывших солагерников, с которыми я переписывался в течение долгих лет, я решил выбрать для опубликования именно это письмо, потому что, люди, его написавшие, вовсе не были моими близкими друзьями. Каждый, кто «побывал» в шкуре лагерника, хорошо знает, что лагерный быт, взаимоотношения человека с другими заключенными и с «гражданинами начальниками», его поведение в калейдоскопище порой диких и страшных событий лагерной жизни, его собственные большие и малые поступки, — год за годом, лучше любого рентгена высвечивали его истинное нутро. Провожавшие меня, как говорится, «простые люди», выражали, по существу, не только личные добрые чувства, но и общее отношение ко мне, сложившееся за четыре года совместного пребывания на нашем лагпункте. Поэтому несомненно искренние, добрые слова, высказанные ими в мой адрес, как выразился один из «поминавших», — «ото всех и ото вся» — и являются для меня особенно ценными.

Из тех, кто писал это письмо, я встречался потом, на воле, только с двумя. С возвратившимся домой в Ленинград Михаилом Николаевичем Лупановым и специально приехавшим однажды из своего Закарпатья к нам на встречу «ерцевских сидельцев» Василием Яцулой.

(Стиль и орфография письма сохранены)

«Ерцево. 8. 1. 55 г. 14 часов

Вот милый наш друг Даниил Натанович!

Ты уехал поездом по зеленой улице, а мы стали в тупик Ерцевской ветки. Но как ты знаешь, в тупике надо долго стоять.

И вот мы как условились организовали твои поминки.

Достаточно сказать, что шапка ходила 3 раза и после этого прибывало на твои поминки по 10 штук. Читались твои стихи, твои остроумные выступления, вобщем ты был вместе с нами.

Этот поезд, по общему мнению увес от нас друга, которого заменить нельзя. Хотя как говорят Заменить можно: «А незаменимых нет». Я думаю и все так здесь думают по другому и это на наш взгляд правильно. У меня вырывают тедрадь Даниил… Многие товарищи обижаются на тебя что Ты не выпил перед отъездом Даниил знай о том Я рад, что тебя не было здесь Но и только что тебя не было здесь. Извени выпито много.

Вася Яц.[26]

Даниил Натанович Я лично очень жалею, что нет здесь тебя. И нет здесь очень многого (? неразборчиво) Это конечно пишет Петр Пав. Белоусов, но тут еще очень хочут передат тебе большой привет от Николая Николаевича и Запетой,[27] а остальные пожалуй напишут сами, а Хирный сегодня без подобный(?) (конец слова — неразборчив) он даже поет без музыки и получается довольно не плохо. Петр Белоусов.

…. (Начало фразы неразборчиво). Поминки твои прошли Мощно (?) что три — 3 — раза пускали шапку по кругу получилось очень хорошо.

В. Сазонов.[28]

15 ч. — 7 минут. Моя служба неизвестность. могут быть неприятности. Черт с ними — тоска.! Друг мой, знал бы ты какая тоска! Утешает присутствие дорогих тебе людей. Но уходящий, уходит и нельзя тоске запускать лапу в сердце. Мы с этим боремся водкой. Кругом вьюга. Когда же настанет светлый день? Когда? Тебя вспоминают — тепло по человечески.

Даниил, друг мой, куда ты уехал (неразборчиво)! Неси свое сердце таким же чистым как здесь. Не забывай обязательств, их у тебя не мало. И до чего! тебя не хватает.

Мих.[29]

Даниил Натаныч, это пишу я, Васька Хирный. Бежал бежал и за 300 метров я смог только махать вслед уходящму поезду. Здесь же встретилась вся компания вместе с Мамой Сашей[30] и завернули к Петру отсюда я и пишу. Что я могу Вам сказать. Человек — это все Под этим словом я всегда подразумевал и подразумеваю людей заслуживающих моего уважения. О Вас я могу сказать, что Даниил Натанович был человек. И впредь не теряйте своего достоинства. Петро настаивает выпить пополам. Вы представляете что здесь творится. Привет ото всех и ото вся.

Вася Х.»[31]