митрополит Антоний (Храповицкий)

Пастырское богословие

Содержание

Основные начала православного пастырства Определение науки Пастырского Богословия Пастырство есть служение церковное Мысль о церкви, как необходимое требование даже неверующих нравственных деятелей Церковное пастырство есть служение особенное, не для всех сынов церкви доступное Как проповедывать, если не будут посланы? (Римл. X:15). Преимущество пастырского влияние пред нравственным Пастырь и церковная община Священство и апостольство Предмет науки в его точнейшем определении Пастырское настроение по современным курсам науки Дар священства раскрывается в сердце пастыря, как сраспинание своему стаду Разделение науки Общие условие пастырского влияние – психологическия и богословския. Пастырское влияние основывается на таинственном общении душ В чем заключается непреодолимость пастырского воздействия. Пастырское воздействие и свобода воли. Как возможно объяснить общение душ Общение душ в благодатном царстве Христовом. Два пути пастырства-латинский и православный Путь латинства Свойство лучших пастырей православных О пастырском призвании. Что это за призвание, которого будто бы лишены сами призванные? Приготовление к пасырскому званию Важность предмета Значение русского характера для пастырского з в а н и я Средства для приготовление к пастырству 1) теоретические: а) чтение б) изучение жизни в) проповедь слова Божия 2) деятельные средства; их односторонность в нашей подвижнической практике а) Молитва б) Борьба с самозамкнутостью в) Исповедание религиозных убеждений Нравственная неустойчивость общества Вытекающая отсюда обязанность будущих пастырей Противоположная сим обязанностям действительность и вытекающие отсюда последствия Последствие таких отступлений для пастыря Последствие неуклонной верности кандидата священства своему знамени Принятие священства Первые искушения Значение молитвы для пастыря Церкви Значение молитвы для внутренней жизни Значение молитвы для пастыря в его отношениях к пастве Достоинство русских пастырей в отношении дара молитвы Уклонения: отчужденность, превозношение и местничество Самопринуждение Противостояние господствующей страсти Исполнительность Возражение против исполнительности Уклонение от исполнительности Внимание ума Различение прелести от благодатного дара Письма к пастырям о некоторых недоуменных сторонах пастырского делание I Царство Божие – внутри нас, в совести II Свойство пастырской совести. Благодать хиротонии III Испытание пастыря IV Непонимание испытаний. Исход пастырского де лания V Проявление пастырской жизни в деятельности VI Почва для пастырства в России Исповедь пастыря пред Крестом Христовым Приветствие пастырям церкви в день Рождества Христова Правилен ли взгляд на церковную проповедь, как только на передачу учение Церкви О проповеди мирян (Письмо в редакцию «Руководства для сельских пастырей» Размышление об исповедной практике О монашестве ученом О желательной деятельности монастырей Кого просвещать должны монастыри? О желательном характере церковно-народных изданий I Законность новой формы церковного учительства II Существующие церковно-народные издания III Каковы должны быть церковно-народные издания Учение и Дух «Великого Златоуста» Отличительные свойства характера о. Иоанна Кронштадтскаго, сравнительно с другими праведниками Пастырские беседы Беседа 1-я Беседа 2-я Беседа 3-я Господь есть Бог ревнитель (Письмо в редакцию журнала «Христианин») Disciplina arcana Пастырское изучение людей и жизни по сочинениям Ф. М. Достоевского I Двоякая логика II О чем писал Достоевский III Служение возрождения IV Служители возрождение и любви V Просветительное влияние одной воли на другую. Любовь и смирение VI Сострадание и правдивость Как относится служение общественному благу к заботе о спасении своей собственной души? I II III IV V VI VII VIII Как относится позитивное учение об общественном благе к морали и религии? IX Представители культурно-экономических идеалов и христианская мораль X Высший идеал современной независимой этики XI Истинное счастье XII Влияние добродетели на общественную жизнь

 

Основные начала православного пастырства

Определение науки Пастырского Богословия

Предметом Пастырского Богословие служит изъяснение жизни и деятельности пастыря, как служителя совершаемого благодатию Божиею духовного возрождение людей и руководителя их к духовному совершенству.

Возражение против неё:1 неуловимость предмета.

Против Пастырского Богословия, как науки, выставляют два главных возражения. Говорят, во-первых, пастырство есть дело внутреннее, чисто субъективное, которого никак нельзя выразить в точных научных понятиях.Добрый пастырь будет с успехом исполнять свое служение, будет иметь нравственное влияние на пасомых; дурной пастырь не будет иметь этого влияния, хотя бы и старался выполнять все те приемы, кторыми достигает его пастырь добрый: та доброта, которая обусловливает успех последнего, чисто внутренняя, индиивидуальная и не поддается точным определениям. Правда, ответим мы на это возражение,не легко выразить в точных и ясных понятиях те свойства, какие необходимы для успеха пастырства, но не слдует забывать и того, что трудное не есть невозможное.Если Пастырское Богословие немного сделало в точном определении этих понятий, то оно в данном случае может указать в свое извинение на то, что и вообще в определении высших нравственных понятий наука чрезвычайно бедна, беднее, напр., изящной литературы. Та глубина понимание духовной жизни, те тонкости в изображении душевных движений, какие мы видим у некоторых писателей,-проповедников и поэтов, доселе не переведены на язык точных нравственных понятий. Но как научная этика не отказывается от точных определений высших нравственных понятий, так и Пастырское Богословие имеет все побуждение стремиться к выяснению и точному обоснованию тех понятий, коими определяется истинное пастырство. То верно, что успех пастырской деятельности зависит главным образом от внутренней жизни пастыря, которая у разных лиц различна, но это различие не исключает и общих начал в духовной жизни добрых пастырей. Мы видим, что при всех индивидуальных различиях в нравственном содержании добрых пастырей всегда замечались некоторые общия черты, которыми обусловливалось их пастырское влияние. Это общее содержание и может быть выражено в точных научных понятиях, составляющих задачу нашей науки.

Сверх того должно заметить, что самая мысль, будто успех пастырства всецело обусловливается внутренним настроением пастыря, есть мысль односторонняя. Возвышенное настроение, конечно, необходимо для пастыря, но одного его недостаточно, точно так же, как матери недостаточно одной любви к своему ребенку, хотя бы и самой глубокой, для того, чтобы дать ему надлежащее воспитание: при любви необходимо и уменье, необходимы познания. если молодой человек одушевлен искренним желанием послужить духовному созиданию своих ближних, то это еще не значит, будто он уже обладает всеми условиями к успешной пастырской деятельности: у него, может быть, недостает ни знание жизни, ни знание людей и себя самого. Он не может быть уверен даже в том, что его возвышенные намерения, не направляемые опытным руководителем или познанием законов духовной жизни и пастырства, не поведут его к самооболыцению или так называемой прелести. Насколько сильно угрожают подобного рода опасности людям, посвятившим свою жизнь какому-нибудь исключительному нравственному подвигу, видно не только из известных всем примеров, приводимых в писаниях аскетов, но и из самого св. Писания. Мы видим, что Господь находил нужным умерять подобные порывы даже в таких ревнителях, как ап. Павел, которого Он не благоволил избавить от «пакостника плоти», дабы он не превозносился. Понятно, что и для пастыря церкви недостаточно иметь ревность о служении Богу и ближних, а нужны познание о том, как управлять этою ревностию. Эти-то знание и должно предложить Пастырское Богословие.

Имеет ли наша наука предмет, отдельный от прочих наук?

Во-вторых, против Пастырского Богословия, как и против других богословских и нравственных наук, часто возражают в том смысле, что оно не имеет самостоятельного предмета: все то, что мы читаем в системах Пастырского Богословия, будто бы, может быть разложено по частям иа заимствование из гомилетики, литургики и церковного права. Нужно сознаться, что, по отношению ко многим руководствам, особенно иностранным, это возражение имеет некоторую силу. В инославных, нередко трехтомных, руководствах по Пастырскому Богословию обыкновенно пастырское служение разсматривается с трех сторон, именно, как служение царское, первосвященническое и пророческое. Основанием для такого разделение служит различение трех этих служений в искупительном подвиге I. Христа. Царское служение пастыря, говорят, состоит в пользовании предоставленными ему церковным правом полномочиями по управлению приходом, священническое служение состоит в исполнении богослужебных обязанностей, а пророческое-в проповедничестве. Впрочем, в большинстве систем к отделу о царском служении пастыря прибавляется глава о пастыре, как враче душ, как духовном руководителе своих пасомых. В этой главе излагаются отношение пастыря к лицам разных классов общества, разного возраста и пола, разного развития, внешнего положение и внутренней настроенности. Нужно при этом заметить, что означенная глава обыкновенно бывает очень скудна по содержанию и ограничивается самыми общими положениями. Таков состав громадного большинства курсов нашей науки, вызвавший приведенное возражение против неё, но к счастью для последней он вовсе не вытекает из ея назначения, но представляет собою уклонение от ея настоящпх требований. Не говоря уже о том, что самое разделение служений Христовых вошло в наши учебные руководства не из св. Предания, а от западных схоластиков, применять это различение к священническому служению совершенно неудобно даже с формально-логической точки зрения. По этому различению выходит, что пастырство есть священство, с приложением царствование и пророчества. Определение очевидно неудачное. Сверх того, во всякой науке менее ясное понятие определяется более простым и ясным, но которое из атих трех понятий есть самое ясное, неизвестно. Так, напр., деятельность пророческая была чрезвычайно разнообразна и сопровождалась совершенно исключительными дарованиями для каждого пророка: много ли общого между Валаамом и Исаиею, Давидом и Иеремиею? Служение царское, столь разнообразное в различных государствах, есть дело более сложное и условное, чем призвание паетыря. Последнее. поэтому нисколько не нуждается в определяющем значении понятий царя и пророка тем более, что само по себе оно обладает и единством, и полною определенностью собственного содержания. Действительно, легко убедиться, что как по учению св. Писание и св. Предания, так и по естественным соображениям, служение пастырское не есть нечто составное и разнородное, но единая, цельная, внутренняя настроенность избранника Божия, некое всеобъемлющее стремление облагодатствованного духа человеческаго. Когда Господь прощал раскаявшагося Петра, то, в качестве дара любви, повелел ему быть пастырем его духов-ного стада: «если любишь Меня, паси овец Моих». Дар любви, искупающий отступничество, должен быть единым, внутренно целостным подвигом, а не суммой разнородных полномочий. Отличие Своего делание от фарисейского Господь разъясняет в различных образах, объединяющихся в его речи в общем понятии доброго пастыря, которое, следовательно, в сознании его слушателей имело определенное содержание: Я добрый пастырь потому-то и потому-то, а приходившие раньше, хотя и выдавали себя за доброго пастыря, но не были Им на самоме деле по такой-то и такой-то причине.

Пророки-пастыри свое призвание мыслили тоже в виде единаго, всецелого посвящение себя единому, определенному делу: «Ты влек меня, Господи, говорит пророк и священник Иеремия, и я увлечен... и подумал я: не буду напоминать о Нем и не буду более говорить во имя его, но было в сердце моем, как бы говорящий огонь, заключенный в костях моих, и я истомился, удерживая его, и-не мог» (Иер. XX:7, 9). Точно также и св. отцы представляли свое пастырское самосознание, как единое, цельное настроение, которое они изливали обыкновенно в лирической речи. Это настроение всецелого посвящение себя Богу и спасению ближних не разсматривается ни в одной богословской науке, а между тем по своим исключительным качествам и условиям развития подлежит тщательному изучению на основании Библии, предание и опыта. Изучением этим и занимается наша наука, как предметом, исключительно ей принадлежащим.

Не есть-ли пастырское воздействие частный вид педагогического влияние вообще?

Впрочем, против последней мысли возможны новые возражения: не есть ли подобное понятие о пастырстве лишь более частный вид более общого понятие о нравственном руководстве ближними, содействующий духовному возрождению последних? Можно, говорят, влиять на ближних и без пастырства; ряса ничего не прибавит человеку в этом влиянии. Так думают последователи целого исповедания, протестантскаго. Они правы с своей точки зрения; если они не признают благодати священстаа, то, конечно, ничего она им и не прибавила бы, кроме осуждения.

Но христианство ясно говорит, что глубокое и решительное влияние на нравственную жизнь ближних возможно лишь, во 1-х, в церкви, а во 2-х, оно доступно лишь для лиц, получивших на то особые благодатные полномочия, т. е. благодать священства. Иисус Христос учит: «кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот принесет много плода, ибо без Меня не можете делать ничего; кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такия ветви собирают и бросают в огон, и оне сгорают» (Иоан. XV:5-6). Св. апостолы также утверждают, что их деятельность не только не есть дар естественный, но исходит именно от полноты жизни Церкви. Поэтому напрасно протестанты, не отрицающие особых дарований у апостолов, стараются поставить последних выше церкви, и дарование их представляют совершенно исключительными и вовсе непродолжаемыми. В Деяниях, напротив, повествуется, что церковь молилась о Павле и Варнаве, когда они отправлялись на проповедь, и возлагала на них руки, а они, по возвращении, давали ей отчет об успехах проповеди. Итак, христианское пастырство с самого начала явилось, как полномочие, получаемое в церкви: пастырское служение есть служение церковное. Те проповедники, которые являлись во времена апостолов, но не были выразителями церковной жизни, заслужили от них тяжкое осуждение, хотя некоторые из них и обольщались мыслию создать высшую добродетель, проповедуя ложную свободу и знание. Апостолы называли их обманщиками, безводными источниками, облаками, блуждающими звездами, осенними деревьями, указывая этими сравнениями на то, что они способны были вызвать лишь минутное одушевление, а не действительно переродить человека.

Пастырство есть служение церковное

С точки зрение психологической также совершенно понятно, что, при постоянном господстве в обществе греха, насадитель нравственного добра в мире, видя себя одиноким, врагом почти всего мира, не мог бы устоять в своем подвиге, если бы не сознавал себя ратником великого воинства, одним из многих носителей и выразителей не своей, но Божией силы, победоносно исполняющей чрез «пеодолимую адовыми вратами церков» спасительные предначёртание Промысла. Кому неизвестна тяжесть креста евангельского проповедника? Будете ненавидимы всеми языки имени Моего ради (Мф. XXIV:9); всяк, иже убиет вы, возмнится службу приносити Богу (Иоан. XVI:2). если и совершается дело служения сего, если даже и победа достигается, то ведь это идет путем чрезвычайно медленным, далеко не заканчиваемым сроком назначенной пастырю земной жизни. Мог ли бы. напр., св. Григорий Богослов находить смысл в своей борьбе с арианством или св. Златоуст в борьбе с столичным развращением, еслиб они мыслили себя отдельными, личными борцами за истину? Сила пастырского влияние приобретается по болыпей части уже в старости, когда деятель готовится к отществию в вечность: где возьмет он бодрость в борьбе своей, если не в уверенности, что и после его кончины не престанет действовать та сила, одним из носителей которой он является, – сила Церкви?

Св. Димитрий Ростовский в слове об истинном пастыре (кажется на св. Тихона Амафунтскаго), в числе свойств пастырских указывает на то, которое выражено словами Господа: никто не похитит их (овец) от руки Моей, Отец Мой, Который дал Мне их, больше всех: и никто не может похитить их из руки Отца Моего (Иоан. X:28, 29). Мысль у св. Димитрие та, что условием истинного пастырства должна быть убежденность, что стадо, пасомое пастырем и охраняемое им от врагов, есть стадо не его собственное, но то же стадо Христово, которое в Нем и в Отце его имеет свою охрану и чрез то дает и земному пастырю дерзновенную надежду на победоностный исход духовной борьбы.

Лишь сознавая себя одним из членов вселенского тела Христова, из Крторого все тело,составля-емое и совокупляемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение для созидание самого себя в любви (Еф. IV:16), уполномоченный церковью, христианин может решиться на пастырский подвиг, не страшась видимого господства зла и неправды в мире.

Но не может ли в ободрение нравственной деятелыюсти заменить веру в Церковь идея нравственного прогресса человечества? Нет, не может. Мы уже не будем говорить, что в прогресс свойственно верить лишь пантеистам, что в пользу нравственного прогресса невозможно привести никаких веских доводов, а против него – ясные слова Писания, пусть эта идея не будет химерой: все-таки в ней могут почерпнуть временное одушевление разве деятели политические, которые не берутся за изменение внутреннего существа человека, но надеются на постепенное влияние разумных внешних учреждений. Но и их увлечение бывает довольно кратковременным. Чем кончаются их замыслы? Сначала они настолько широки и смелы, что не ограничиваются мыслию об изменении законодательства, а мечтают и о нрав-ственном возрождении общества посредством этих внешних мер. Однако, действительная жизнь скоро убеждает их, что внутреннее содержание ея остается неизменным при переменах внешних, и вот причина столь быстрых и безповоротных разочарований болынинства политических мечтателей в России, напр., земцев. Одни из этих мечтателей погружались в безпросветное уныние, напр., Герцен, другие из лагеря юристов переходили в ряды моралистов, напр., Кавелин. Только наиболее упорныя, тупые и неглубокие натуры, не умеющие отступать назад, остаются при своих мечтаниях, но за то последния съуживаются до мономании: деятели такого рода уже перестают разсуждать о конечной цели своих предприятий и часто даже не могут дать себе отчета в том, из-за чего собственно они бьются, добиваясь той или иной реформы, а становятся маниаками того или иного, безотчетно усвоенного политического замысла, таковы, напр., социалисты. Но к подобному же съужению своих общественных идеалов в конце концов приходят с необходимостью и моралисты, отделяющиеся от полноты Церкви. если пог слушать их, то окажется, что все затруднение нравственной жизни могут разрешиться, если будут повсюду введены общества трезвости, или вегетарианство, или ручной труд. Самый узкий педантизм заменяет, таким образом, прежнюю широту замыслов каких-нибудь сектантов или основателей культурных скитов. Внутреннее сознание своего безсилие и неосмысленности своих предприятий делает их раздражительными, фанатичными, и в этих неприглядных качествах ума и сердца они находят единственное средство подавлять свой разсудок и совесть.

Мысль о церкви, как необходимое требование даже неверующих нравственных деятелей

Глубоко поучительно и даже знаменательно то явление, что, чуждаясь истинной Церкви, моралисты-философы бывают однако принуждены составить себе хоть какую-нибудь фикцию церкви. Так и индивидуалист Кант и многие из эволюционистов, и даже профессиональный враг церкви Л. Толстой изобретают себе собственное понятие о церкви, как о несознаваемом, но все-таки действительном существенном союзе людей, посвятивших себя слуаению добру и истине. Разумеется, и эта фикция, как собственный их вымысел, не в состоянии бываегь подкреплять их в деятельном осуществлении нравственных целей, но все же она ясно свидетельствует, что мысль человеческая сама по себе требует некоторого представление о внутреннем единстве борцов добродетели в качестве необходимого основание для посвящения себя нравственному служению ближним, для примирения верующей совести с постоянным господством зла в мире. Действительно, даже ветхозаветные пророки не могли стяжать себе совершенно примиренного взгляда на жизнь, на борьбу добра и зла, именно потому, что им не была еще открыта истина Церкви, всегда победоносно охраняющей правду Божию на земле и содержащей в себе сокровищницу непорочной святости. Пророки, конечно, верили, что миром правит Господь и незримо для людей возстановляет нарушенную правду, но их мучило то, что эти явления перста Божие были единичны, что в обычной жизни господствовало зло, и слезы угнетенных не имели себе утешителя (Еккл. IV:1). Так Иов жалуется Богу: отчего беззаконные живут, достигают старости, да и силами крепки? (Иов. XXI:7); часто ли угасает светилъник у беззаконных, и находит на них беда? (XXI, 17), земля отдана в руки нечестивых; лица судей ея Он закрывает (Иов. IX:24). Скорбь о торжестве нечестие нашла бы у Иова свое единственное примирение в сознании той близости к нам Господа и его промышления, которое теперь всеми нами сознается в Церкви. «О, если би я знал, где найти его и мог подойти к престолу его Я изложил бы пред ним дело мое, и уста мои наполнил бы оправданиями» (Иов. XXIII:3, 4). И действительно, Иов утешился только тогда, когда Господь явился ему: я слышал о Тебе слухом уха, теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле (Иов. ХLИ, 5–6). Так и псалмопевец, и пророк Иеремие ужасались господству зла: что, яко путь нечестивых спеется? Только пред пришествием Христа, в книге Премудрости, выражена надежда, что непримиримое, повидимому, с промыслом Божиим торжество нечестивых и угнетение праведников найдет свое возмездие в жизни загробной, когда мучители и богохульники при виде прославленного праведника падут безгласными ниц и познают свое заблуждение. Но эта земная жизнь, даже в глазах носителей высшого духовного разумения, была уделом лишь скорби и терпения, до тех пор, пока Господь не дал нам обетование о Своем постоянном пребывании среди нас и пребывающем в церкви Духе-Утешителе, Который будет обличать мир о грехе, о правде и о суде, и Яри Котором служителям Христовым будет лучше, чем кригда они пребывали со Христом (XVI, 7). Общение со Христом при обладании дарами Святого Духа, иначе говоря, пребывание в его теле, в его церкви, – вогь необходимое условие пастырского дерзновение и терпения. Пастырство возможно только в церкви.

Церковное пастырство есть служение особенное, не для всех сынов церкви доступное

Но вот является вопрос со стороны протестантов: не доступно ли это служение всем ея членам? Апостол Павел внушает каждому созидать своих ближних. Протестанты, думая основываться на этом изречении, и на известных словах ап. Петра создали учение о всесвященстве; но, конечно, подобное распространение задачи пастырей на всех христиан явилось р,озможным лишь при протестантском понижении самого подвига христианина чрез ложный догмагь о единой спасающей вере, по коему человек должен полагать свою задачу лишь в углублении ума в созерцание Откровения, не предпринимая требуемой последним борьбы со страстями, не стремясь самодеятельно к совершенству. Конечно, при подобных воззрениях нет нужды ни в церкви, ни в благодатных пастырских полномочиях точно так же, как и при обычном в теперешнем светском обществе взгляде, когда целью нравственного воспитание является средний человек, и нравственное совёршенство заменяется нравственным благоприличием. Не так по воззрению христианскому, требующему, чтобы человек стремился к пол ному совершенству, к духовной чистоте и общению с Богом. По такому взгляду, между худшими и лучшими язычниками и вообще между людьми еетественными только та разница, что один более, а другой менее зол, как выразился блаж. Августин. Поэтому на пути к благодатному совершенству господствующим в человеке настроением справедливо признается скорбь о своих пороках и грехах, так что и путь духовного подвижничества есть подвиг покаяния. Возможно ли, чтобы человек, исполненный сознание собственных грехов, осмелился взяться за дело нравственного возрождения других, забывая слова Господа о том, что с репейника не собирают смоквы? Посвятить себя духовному служению ближним христианин может только тогда, когда он уверен, что он не от себя идет на это служение, а по полномочию церкви. если Павел говорит, что он – ничто, а все, в чем он потрудился, совершила благодать Божия, то тем более обыкновенный человек не может браться за это дело от себя, не надеясь на помощь благодати и не считая себя ничтожеством. Для успеха в пастырстве необходимо смотреть на это служение, как на одаренное особыми полномочиями. Отрицатели благодатных полномочий пастырства должны были утвердиться в мысли о невозможности духовного совершенствование вообще, а такое положение породило за собой и дальнейшие заблуждения. Именно, на почве безпастырского протестантизма развилась философия Шопенгауера, которая пришла к учению о неизменяемости человеческого характера. По Шопенгауеру, кажущееся изменение в нравственной жизни человека не касается внутреннего его существа; все изменение составляют лишь переходные ступени в развитии личности в определенном раз навсегда направлении ея индивидуальной природы, самая же личность, существенные черты ея нравственного характера останутся всегда неизменными. Здесь не может быть и речи о каком-нибудь коренном внутреннем перерождении человека, а тем более о целесообразности пастырского подвига. По философии же христианской такое перерождение возможно и должно быть: кто во Христе, тот – новая тварь (2 Кор. V:17); служение апостолов заключается в том, чтобы люди совлеклись ветхого человгька, истлшающого в оболъстителъных похотях... и облеклись в нового человека, созданного по Богу в праведности п святости истины (еф. IV, 22–23), чтобы отнять у людей сердце каменное и вложить сердце плотяное и дух новый в их утробы. Относительно такого изменение св. Писание говорит, что оно недостижимо ни для кого, кроме носителя новозаветной благодати; основ ная мысль Екклезиаста та, что кривого нельзя сделать прямым, и кривизны эти, кривизны нравственной жизни, выпрямляются, по слову пророка (Ис. ХЬ, 3; Мар. I, 3), лишь действием новозаветнаго, призванного особым полномочием, проповедника. Только тот христианин может решиться прикоснуться ко внутреннему миру своего ближнего, который сознает себя проводником этой всеисцеляющей благодатной силы Божией, как единственнаго, существенного средства врачевания.

Как проповедывать, если не будут посланы? (Римл. X:15).

Преимущество пастырского влияние пред нравственным влиянием деятелей естественных.

Но самое посланничество следует ли разуметь непременно в смысле благодатных церковных полномочий? Действительно, указывают на то, что сильное нравственное вдияние на окружающих в различных областях жизни могут оказывать и люди, не получившие благодатных даров, но отличающиеся какими нибудь естественными талантами, напр., педагоги, родители и даже частные, посторонние добродетельные люди.-На это нужно сказать, что никакое благо-датное дарование не бывает без некоторого естественного соответствия в душе человеческой. есть такое соответствие и для дара священства. Самое название священника-пастырь, отец духовный, заимствованы из области житейской практики: пастырь-пастух, отец духовный – отец семейства; свойства, требуемые от последних, очевидно должны быть, присущи в высшм смысле и первому. Такие естественные свойства, обусловливающие влияние на среду, в некоторой степени имеются, конечно, у каждого человека и у семьянина, и у педагога, и у ученаго, и у всякого другого: каждый из них так или иначе влияет на окружающих; причем влияние это, как основывающееся на самой их природе или призвании, постоянное, непреходящее, но за то и очень ограниченное- Ограничивается оно или со стороны внешней,– кругом лиц, на которые распространяется, напр., у семья-нина, влияние которого не переходит за пределы семьи, или со стороны внутренней, – кругом нравственных свойств или идей, передаваемых среде; напр., педагоги могут быть весьма влиятельны в области преподаваемых учебных предметов в школе, но в житейских отношениях к посторонним людям они могут быть сухи, необщительны, даже и в своей области – в классе их влияние может ограничиваться лишь узкой сферой учебного дела, вне которого они могут не иметь никакого значение для учеников своих. Шире область влияние тех людей, которых можно назвать житейскими философами, но и они ограничены кругом идей, проводимых ими в общественную жизнь, напр., любви к образованию, удалению сословных предразсудков и т. п, А таких людей, которые оказывали бы влияние на общество во всех сторонах нравственной жизни без благодатного дара, мы не встречали и не встретим. Таким образом указываемые явление естественного нравоучительного таланта не опровергают и не устраняюгь нужды в особом благодатном даре для пастыря, который является отцем и учителем всех.

Пастырь и церковная община

Серьезнее другого рода возражение, идущее со стороны протестантов. Протестанты принципиально отвергают высокие полномочие пастырей и любят толковать о священстве, ссылаясь на известные слова апостола Петра. В подтверждение своего взгляда они указывают на первые века церковной жизни, когда пастыри не выдвигались так над обществом верующих; выделение их было следствием упадка нравственно-религиозной жизни людей. Изречение св Писания, касающияся священства, они относят только к апостолам, отрицая дальнейшее преемство апостольских полномочий в церкви. – Протестанты опускают из виду то, что и тогда, в первенствующей церкви, началом, возрождающим, воспитывающим общество, были не естественные способности людей, не свободное саморазвитие каждой личности, а полнота благодатных даров, излитых на верующих. Тогда пастырское индивидуальное руководство могло быть действеннее, не выдввгаясь так заметно в церковной жизни как властьу как борьба, потому что при высоком благодатном настроении всей общины, когда члены ея получали дар языков, другие – дар пророчёства и т. п., слово пастыря принималось с усердием, да и самая нужда в нем возникала не так часто, тем более, что каждая отдельная личность могла почерпать и вдохновения, и предостережение в высоком настроении и евангельском быте всего церковного братства. Таким образом, если пастыри не выделялись тогда, то это нисколько не говорит против их обладание высокими полномочиями, о котором в св. Писании находим положительные указания. Разумеем упоминание о том, что апостолы из среды верующих выделяли особых ревнителей, кото рым передавали такие полномочия: пасти церковь (Деян. XX:28), и ставить епископов (Тим. I:5) и диаконов (1 Тим. III:10), и возгревать дар священства (2 Тим. I:6), хотя нельзя отрицать и того, что значение общины в деле нравственного влияние было гораздо важнее, нежели в практике современных нам православных приходов, и если бы протестанты возвратили нам эту полноту даров, то и современные пастыри освободились бы огь доброй половины духовных обязанностей, Но конечно, чтобы понять нужду в благодатно-одаренном пастыре, должно брать христианскую общину не в ея прошлом состоянии, а в настоящем ея виде. Ап. Павел хорошо определил отношения пастыря к верующим, уподобляя его пестуну, т. е. няне. Из отношений няньки к ребенку уясняется отношение преемников апостолов к обществу христианскому. Для ребенка послушного и добровольно подчиняющагося цели воспитание нужен только надзор, молчаливое наблюдение за его посгупками, но когда ребенок начинает отступать от правил воспитания, впадать в заблуждение и проступки, назначение няньки уже не ограничивается одним наблюдением: она теперь начинает пользоваться всеми данными ей полномочиями и правами. Так и в церкви. если права пастыря церкви в первое время жизни христианского общества, протекавшей под непосредственным видимым воздействием Св. Духа, не проявлялись со всею их силой в жизни внешней, то с оскудением религиозно – нравственного одушевления, они необходимо должны были обнаружиться...

Священство и апостольство

Впрочем, и во время апостолов пастырские полномочия проявлялись в полной силе там, где нужна была напряженная духовная борьба, т. е. в области миссионерской. Здесь права пастыря выступали во всей силе, так что согласно приведенному сравнению отношение пастыря-миссионера к пастырю – наблюдателю и руководителю по апостолу уподоблялись отношению отца, родившого сынов, к пестуну, ими руководящему. Но теперь, когда в христианское общество члены его вступают не по добровольной и самоотверженной убежденности, но пребывают в нем нередко с чисто языческим настроением духа, во время преобладающого равнодушие к спасению, задача каждого пастыря заключается не только в поддержании духовнрй ревности пасомых, но и во внедрении таковой на место прежнего духовного окаменения. Он обязан приобретать Христу новых сынов, сея в людях семя слова Божия. Но полномочие современного пастыря усиливаются еще и в другом отношении. В первые века христианства конечным духовным руководителем едвали не каждой личности был епископ, являвшийся духовным отцем неболыпой сравнительно общины: все члены последней имели к нему прямой доступ, он совершал главнейшия таинства, к нему все приходили слушать поучения, он следил вообще за религиозно-нравственной жизнию каждого пасомаго. Это делать ему было не затруднительно, так как под руководством каждого епископа находилось приблизительно столько же пасомых, сколько их находится теперь в России в ведении одного священника, если не меньше того. Поэтому теперь задача пастырской деятельности свяшенника не ниже, а гораздо шире и выше не только первого века, но и времени ея наивысшого раскрытие в творениях отцев четвертого и пятого века, с которыми не хотят согласиться отрицатели иерархии. Понятно, что такую высокую задачу коренного изменение понятий и нравов не может взять на себя человек, не наделенный особенными благодатными полномочиями, не взирающий на такой подвиг, как на лично свой долг, заповеданный ему Господом. Это тем понятнее, что насколько христианин просвещеннее в духовной жизни, настолько глубже и яснее сознаеть свою собственную греховную слабость. Только мысль о неотложной обязанности может его подвигнуть бороться со вселенной, как некогда Моисея голос из тернового куста. Необходимость особых благодатных полномочий для нравоучителя высказалась в истории русской мысли в том обстоятельстве, что талантливый ревнитель исправления нравсщ, но отрицающий благодатную иерархию, Л. Тостой против воли пришел к убеждению, что нравов человеческих исправлять невозможно ни чрез личное общение, ни чрез учительство. На этом доводе от противного мы оканчиваем разбор возражений против нашего определение предмета пастырской науки и возвращаемся к частнейшему определению последнего.

Предмет науки в его точнейшем определении

Пастырское служение состоит, как сказано, в служении возрождению душ, совершаемому Божественною благодатию. Для совершение этого служение пастырь получает дар, внутренно его перерождающий. Всякий наблюдатель жизни соглашается с тем, что дар этот обнаруживается в из вестной духовной настроенности пастыря, от которой и зависить успех его деятельности. Отсюда ясно, что предметом науки Пастырского Богословие должно быть точнейшее определение этой настроенности и описание законов ея усвоения, охранения, развитие и воздействия на жизнь прихода.

Пастырское настроение по современным курсам науки

В чем же состоит особенность расположение и настроения духа пастыря? – Просматривая содержание пасторологической литературы всех исповеданий, мы видим в ней много попыток указать эти особенныя, внутренния, субъективные свойства пастыря, обусловливающие ему надлежащее исполнение пастырских обязанностей. Но все эти перечисление «добродетелей, которые должен иметь пастырь», и «по-роков, которых он должен избегать», не идут дальше обыкновенных требований, обязательных для всех христиан, так что в общем выходит, что пастырь должен быть тем, чем должен быть и всякий порядочный христианин. Такой недостаток пасторологической литературы отметил профессор Певницкий, который поэтому даже отказался от определение пастырского настроение и прямо признал, что пастырь по своим добродетелям является таким же, как и все другие христиане. Названный ученый оттеняет лишь особую любовь к церкви и церковности, да воздержание и благоразумие, как отличительную черту пастырского призвания. Сущность служение пастыря он определяет, как деятельность преимущественно внешнюю, именно как возрождение душ пасомых чрез совершение таинств. Однако, самое это определение возбуждает у читателя вопрос, только что поставленный нами, как главный в нашей науке. Ведь неправда-ли, что и прочие столь многочисленные и разнообразные в православной церкви священнодействия, священник должен, конечно, сопровождать соответственным им настроением,-плакать с плачущим, каяться с кающимся, одним словом поступать согласно словам ап. Павла: кто изнемогает, и не изнемогаю; кто соблазняется, и аз не разжизаюся? (2 Кор. XI:29). Он должен, таким образом, сраспинаться всем со своим ближним, что совершенно невозможно без особенного дара, без нарочитого внутреннего обновления. Если же пастырь не имеет этого свойства духовного отождествления с тем, за кого он молится, то все его служение не есть ли постоянная ложь: ложь на исповеди, при крестинах, при погребении, при венчании браков? Ведь во всех этих событиях жизни пасомых он свидетельствует пред Богом свое отеческое участие к разнообразным нравственным состояниям верующих и следовательно настолько сострадает им, что для нелицемерного обладание таким свойством нужно быть или святым от природы, или иметь эти свойства в качестве особенного благодатного дара от Бога.

Дар священства раскрывается в сердце пастыря, как сраспинание своему стаду

Отсюда раскрываются отличительные черты дара священства: пастырю дается благодатная, сострадательная любовь к пастве, обусловливающая собой способность переживать в себе скорбь борьбы и радость о нравственном совершенствовании своих пасомых, способность чревоболеть о них, как ап. Павел или Иоанн. Такое свойство пастырского духа и выражает самую сущность пастырского служения, являясь вместе с тем и главным предметом изучение в науке Пастырского Богословия.

Но кто подтвердит нам прямо и определенно правильность такого понимания? Положим, этот тезис довольно ясно вытекает из выше приводившихся свящ. изречений; одцако значение его так велико, что желательно подтверждение буквальное. Благодаря Господу, мы его имеем в бёседе Св. Иоанна Златоуста на Колосс. 11. – «Духовную любовь не рождает что либо земное: она исходит свыше, с неба и дается в таинстве священства, но усвоение и поддержание благодатного дара «зависит и от стремление человеческого духа». Изречение поистине драгоценное, как для нашей науки, так и для догматического определение 5-го таинства 2. Если оно остается незамеченным в инославном схоластическом и рационалистическом богословии, то именно вследствие разрозненного понятие о самом нравственном законе христианском, понимаемом там в виде суммы отдельных нравственных предписаний. Иначе определяли закон христианской добродетели отцы церкви. У них вся жизнь христианина является, как постепенное духовное возрастание в одном цельном и вполне определенном настроении, вмещающем всю сущность евангельского закона. Со стороны положительного своего содержание это настроение есть постепенйо проясняющееся предвкушение царства небесного – общение с Богом и ближними в любви, или по апостолу: яправда, мир и радость о Дусе Святе». Отрица- тельное содержание духа христианского подвижничества есть скорбь о своей греховности и духовная борьба с постепенною победой. Христианин переживает такое настроение за свою собственную душу: пастырь-за себя и за паству; последний носит в душе своей все то, чем нравственно живут его пасомые, сраспинается им, сливает их духовные нужды с своими, скорбит и радуется с ними, как отец с детьми своими. У него как бы исчезает его личное «я», а всегда и во всем заменяется «мы. В этом задача его деятельности, в этом он уподобляется апостолу, сказавшему: Дети мои, для которыхь я снова в муках рождения, пока не изобразится в вас Христос (Гал. IV:19). Такое настроение есть отличительная черта облагодатствованного царя, обусловливающая влияние его на пасомых.

Разделение науки

Само собой разумеется, что переживание в себе нравственной жизни пасомых есть благодатный дар Божий, но усвоение, поддержание и развитие сего дара в значительной степени зависит от естественной чистоты и напряженности духовных стремлений подвижника. Однако ему недостаточно иметь в душе своей благодатный дар, должно и другим преподавать его с благоразсудительною мудростью. Главнейшие виды пастырских отношений к народу определены церковью; это-таинства, проповедь и т. д. Чрез них и дары благодати Божией, и пастырское одушевление и настроение сообщаются верующим. Естественно, что отношение эти со стороны именно нравственнаго, личного влияние в них пастыря на мирян должны быть подробно изучаемы в науке пастырской.

Таким образом Пастырское Богословие соответственно своему предмету должно разделяться на 2 части, из которых в 1-й речь будет идти о пастыре, а во 2-й о деятельности фго, или о пастырстве. Та и другая часть в свою очередь подразделяются на частнейшия, так как и во внутренней жизни пастыря и его пастырской деятельности соединяются-действие благодати Божией с собственными усилиями его воли; отсюда та и другая часть науки изучается-1) со стороны благодатной, как описание Божественных действий в душе пастыря и в его делании, и 2) со стороны человеческой, как руководство пастыря к самодеятельному прохождению подвижничества и пастырства.

Общие условие пастырского влияние – психологическия и богословския.

Мы определили существенные черты пастырского настроения, которое является как главная действующая сила пастырского делания. Но прежде следует остановиться на этом определении, чтобы дать более полный отчет относительно главного пункта пастырского делание – пастырского настроения. Каким же образом это последнее является действующей силой?

Основание для решение этого вопроса двоякого рода: почерпаемые из наблюдение над жизнью или эмпирическия, философския, вытекающие из учение о свободе и, богословския, при помощи которых первые и вторые освещаются словами Библии и отцев.

Итак, прежде всего самая жизнь убеждает нас в том, что не иезуитская ухищренная применяемость к людям разного положение и характера, но именно внутреннее пастырское настроение священника является главным условием для нравственного созидание ближнего. Действительно, если мы обратим внимание на то, как даже в обыденной жизни может переламываться порочная воля человека под влиянием другой воли, то увидим, что здесь действующею силою является не столько разсуДочная убедительность философа, не столько даже пример праведника, сколько исходящая из сердца сострадательная любовь друга. Правда, любовь усиливает и сознательное разсудочное влияние: человек, проникнутый любовью, более, чем какой-либо другой, может почуять законы нравственной жизни и всегда бывает в большей или меныпей степени психологом и даже философом. Другая сторона, разъясняющая чисто естественное, общепонятное влия-ние любящого человека, понятна: человек сострадательный всего скорее может понять и личную жизнь данного страдальца, качество его духовного недуга или его индивидуальную природу; тем более донятньш становится значение этой силы, когда она соединяется с образованием, знанием закона Божие и жизни. Но, во всяком случае, главное условие этого воздействие заключается не в учености, не в психологической тонкости нравственного деятеля, а в чем-то другом, что не нуждается ни в каких посредствах, ни внешних проявлениях, или же что остается при всех этих проявлениях неопределившимся во вне, а непосредственно вливается в душу наставляемаго. В свое время мы представим обстоятельное описание этого благодатного дара в душе священника, а теперь разсмотрим условие и свойства его влияния на души пасомых или обращаемых.

Пастырское влияние основывается на таинственном общении душ

Человек, на которого обращается это влияние, чувствует, как самый дух проповедника входит в его душу, как будто бы некто другой проникает в его сердце. Он или принимает это влияние всецело, подчиняется ему, или же отвергает его, вступает с ним в борьбу, как некогда Израиль боролся с Богом. Поэтому-то и ап. Павел, объясняя свое отношение к христианам со стороны именно этого личного отождествления, говорит: «мы не напрягаем себя, какь не достиггиие до вас, потому что достигли и до вас» (2 Кор. X:14) и в другом месте «ищу не вашего, а васъи (2 Кор. XII:14). Тот же смысл имеют и слова Спасителя «се, стою у дверии стучу: кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мной» (Апокал. III, 20), и опять св. Павла: «вам не тесно в нас: но в сердцах ваших тесно. В равное возмездие распространитес и вы» (2 Кор. VI:12, 13). Подобен смысл и не однажды повторяемого ветхозаветного изречения: «отниму у вас сердце каменное и еложу сердце плопгяное», или другое: «вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его» (Иер. XXXI:33). Пастырская проповедь представляетСя в Священном Писании, как сила, действующая независимо от самого содер-жание поучения, но в зависимости от внутреннего настроение говорящаго. Так ап. Павел пишет: «проповедь моя не в препретелъных человеческия премудрости словесехь, но в явлении духа и смлы»... (1 Кор. II:4), или в другом месте: уразумгъю не слова разгордевшихся, но силу» (1 Кор. IV:19). Влияние души пастыря на пасомых зависит глав-ным образом от степени его преданности своему призванию от его ревности к возгреванию благодатного дара. Поэтому-то и Иоанн Креститель из того явления, что все идут ко Иисусу, усматривал, что: «не может человек ничего принимать на себя, если не будет дано ему с неба» (Ев. Иоан. III:27).

Эта мысль о непосредственном влиянии внутреннего на-строение одного на жизнь другого силою Божиею, возгревающей в проповеднике пастырскую сострадательную любовь, в наш век рационализма трудно принимается людьми образованными, по мнению которых влиятельным началом в жизни представляется только разум человеческий.

Действительно, мы видели, что некоторые мыслители, посвящающие себя изысканию истины, готовы подчиниться лишь тому, что согласуется с указаниями разума, т. е. может быть изложено в точных понятиях. Но все-таки подобных людей очень мало, а господствующее значение разума есть на самом деле вымысел, представляющий желаемое, как действительно существующее. В действительности же разум чаще является служебной силой в жизни, нежели господствующей, так что даже в тех, чисто научных вопросах, где только затрогивается область субъективная, например, в вопросах философских, нравственных, политических, воля всегда стоит впереди разума и мыслитель является последователем своих предупреждений или симпатий. Даже в области исторической при изучении явлений, так или иначе волнующих наше сердце, истина являетея покрытою массою заблуждений, примером чего могут служить личности, напр., Никона и Петра Великаго, в характеристике которых ученые далеко расходятся между собою, не смотря на одинаковость и обилие источников. В виду этого справедливою является мысль новейшей психологии о том, что не только в субъективной деятельности человека, но и в познаниях его впереди разума стоит воля; тем более тот, кто желает переубедить человека в его нравственных самоопределениях, должен научиться воздействовать непосредственно на его волю. Силою, влияющею на волю, и является в пастыре дух пастырской любви, дух пастырской ревности, выражающийся в проповеди слова Божие и его деятельности.

В чем заключается непреодолимость пастырского воздействия.

Но эта сила пастырской ревности не есть сила всеподчиняю-щая: правда, она необходимо производит свое действие, но дей-ствие различное. Так, еще о младенце Иисусе Симеоном Бого-приимцем было сказано: «се, лежит Сей на падение и на возстание многих во Израили»... (Лук. II:34) и Сам Спаситель относительно неверующих в одном месте говорит, что «слово Его будет судить их в последний день» (Иоан. XII:48). И в других местах Евангелие Иоан. III:20; IX, 39; XV, 22, раскрывается подобная же мысль; ее же при-водили и свв. апостолы Петр (1 Петр. II:6-9) и Павел, сказавший относительно проповедников Евангелия: «мы Христово благоухание Богу в спасаемых и в погибаюищх: для одних запах смертоносный в смерт, а для других запах живительный на жизн» (2 Кор. II:15-16).

Итак, если пастырская деятельность будет обладать полнотою всех качеств истинного пастыря, то отсюда еще далеко не следует того, что все, на которых она простирается, сделаются святыми: одни из них подчиняются этому влиянию, другие же, противящиеся ему, в конце концов приходят к полному ожесточению, а таковых церковь отлучает от себя. Когда внутреннее настроение грешника раскроется, то он совершенно нагло исповедует нежелание зйать и принимать истину и тем отлучает себя от церкви. Необходимость пастырского влияние заключается в том следовательно, что всякий, на кого оно простирается, выходит из безразличнаго, равнодушного отношение к Евангелию, но или кается, или ненавидит: «да открыются от многих сердец помышления» (Лук. II:35). Но каким же образом воздействие пастыря на волю пасомого можно совместить с учением о свободе воли, если оно простирается непосредственно на волю?

Пастырское воздействие и свобода воли.

Каким образом свободная воля может выносить влия-ние другой воли? В святоотеческих творениях и в современной спиритуалистической философской литературе можно найти такие положение о свободе воли, на основании которых довольно легко дать ответ на наш вопрос. Замечательно здесь совпадение философии с патрологией; правда, первая не достигла возможности выражаться понятиями последней, но содержание их в данном случае одинаково. Святоотеческая письменность, употребляющая выражение философии Платона, различает в нравственном существе человека две стороны: 1) свободу в преимущественном смысле- формальную и 2), самое содержание нравственной жизни-нравственную природу человека. Первая называется «владычественным ума»; называется она и «духом» в отличие огь души. Учение о нравственной жизни отцев IV и V века,– особенно аскетов, продолжающееся во времена, византийские и эаканчивающееся современным нам еп. Феофаном, сводится к тому требованию, чтобы это «владычественное ума» господствовало над всем содержанием его природы, уподобляя себе последнее, чтобы, как выражается Феофан, «благия решение воли, принятые духом, ниспадали в его природу». Вот эта-то природа, обнаруживающаяся в обыкновенном человеке на каждом шагу в виде свойственых его личному характеру влечений, и является предметом непосредственного воздействие пастырского настроения. В пеихологической литературе разсуждение не ведется исключительно о нравственной жизни: здесь свобода разсматривается в ея отношении к душевной жизни вообще. Она представляется, как способность выбора между присущими человеческой душе основными ея стремлениями, каковы напр., само-сохранение, самолюбие, сострадание, стремление к нравственной чистоте и проч. Все же внешние влияния, испытываемые человеком, получают над ним свою силу или становятся мотивами лишь в связи с этими стремлениями. Поэтому и жизнь человека есть борьба одних из присущих ему стрем-лений с другими, а вовсе не внешних воздействий. На голодного волнующее влияние производит не вид пищи, а согласие воли его с инстинктом самосохранения, так что когда этого согласие нет, напр., у добровольного постника, тогда нет и волнения, несмотря на соответственную обстановку3.

Нам остается теперь применить подобный взгляд на свободу у отцев и у философов к объяснению влияния пастырской воли или настроение на волю обращаемаго. Если принять, что человек при влиянии на него другой воли остается господином своего настроения, своей природы; если такйм образом допустить, что влияние является не порабощением свободы, но устремляется на самую индивидуальную природу: то должно придти. к предположению, что это духовное влияние таинственным образом привносит в нее ряд новых стремлений или пробуждает находившиеся в состоянии усыпления, неразвитые задатки: все они начинают теперь проситься к жизни и манить к себе свободную волю человека. Естественный, обыкновенный человек в направлении своей свободы почти никогда не руководствуется каким-либо постоянным побуждением, а делает то, что вызывает в нем чувство удовольствия: удовольствие же мы испытываем именно тогда, когда следуем наиболее сильному из основных стремлений природы. Так, напр., человек мягкий, сострадательный будет сочувствовать другому ради чисто естественных (эвдемонистических) стремлений. Поэтому, усиление известного стремления природы чрез пастырское воздействие на естественного человека склоняет и самую свободную волю его к решимости начать нравственную жизнь. Действительно, и окружающий нас опыт подтверждает, что под влиянием слов или дел служителя Христова человек прежде, чем сознательно примет это влияние, уже начинает переживать ряд новых духовных ощущений (аффектов), совершенно доселе ему неизвестных, в сердце открываёт новыя, доселе неведомые чувства, – истина, нравственный подвиг становятся ему сладостными, ум пленяется: «не горело ли в нас сердце наше, когда он говорил нам?» так вспоминают потом люди непосредственные свои ощущения, возникшие еще раныпе сознательного согласие воли. Но вот наставляемый сознает происходящия в нем перемены; теперь та самая свобода, которая прежде была лишь равнодействующей между боровшимися в нем разнородными стремлениями, неуравновешенными никакою разумною силой, при новом вселении во внутреннее содержание личности целого богатства новых чувствований й стремлений, совершенно непримиримых с прежним служением страстям и увлечениям, та самая свобода, говорим, которая гналась лишь за покоем и приятностью, принуждена отнестись к своей духовной жизни с полною определенностию. Потому-то в человеке и происходит указанное словом Вожиим откровение помышлений, предваряемое борьбой, которая заканчивается или внутреннею решимостию переменить жизнь, дать место новым, зародившимся в его сердце чувствам и сознательным намерениям, или же отвергнуть путь исправление и возненавидеть добро. В прежнем нерешительном настроении он не может более остаться: жизнь его уже не будет игралищем борющихся стремлений; теперь, при определившемся отношении к закону Христову, он будет деятельно направлять свою внутреннюю природу к добру или злу. В этом смысл священного изречения: «слово Божие живо и действенно, и острее всякого меча обоюду остраго; оно проникает до разделение души и духа, составов и мозгов, и судит помышление п намерения сердечные (Евр. IV:12); притча о блудном сыне служит наглядным изображением того, что человек должен пережить сложный, решительный нравственный переворот прежде, чем он будет в состоянии сказать в своей душе (самому себе) подобно блудному сыну: «встану, пойду ко отцу моему» (Лук. XV:18). Когда такой переворот уже совершится, задача пастыря по отношению к тому человеку исполнена на половину, он его уже родил (1 Кор. IV:15: Филим.:X) и теперь должен относиться к нему, как пестун. Само собой разумеется, что одна внутренняя решимость человека не может быть увлекающим полетом к небу;-человек должен бороться, искоренять и раззорять дурное, созидать и насаждать доброе (Иер. I:10). Священник, своими уроками благодатной жизни, помогающий человеку на пути нравственного совершенствования, тем довершает вторую половину своего пастырского долга.

Как возможно объяснить общение душ

Итак, учение о свободе воли допускает мысль собственно об усвоении влияние духа пастырского на духовную природу человека, но как представить себе с научно-философской точки зрение самое проникновение внутренних движений одного в другого? По каким законам душевной жизни часть одного существа переходит в душу другого и сливается с нею? Каким образом осуществляются слова о такой прививке дикой маслины к доброй? Для разъяснение этого явление нужно отвергнуть представление о каждой личности, как законченном, самозамкнутом целом (микрокосме), и поискать, нет ли у всех людей одного общого корня, в котором бы сохранялось единство нашей природы и по отношению к которому каждая отдельная душа является разветвлением, хотя бы обладающем и самостоятельностью и свободой? Человеческое «я в полной своей обособленности, в полной противоположности не я», как оно представляется в курсах психологии, есть в значительной степени самообман. Обман этогь поддерживается нашим самочувствием, развившимся на почве греховного себялюбия, свойственного падшэму человечеству. К счастию, однако, и в теперешнем состоянии человечества эта обособленность жизни личности встречает отрадные исключения. Так, в жизни органической каждая индивидуальность, когда она находится , еще во чреве матери, составляет одно с последнею, и даже в период младенчества, когда ребенок питается молоком матери, то жизнь его находится в тесном единстве и зависимости от жизни матери. Единство это простирается в доброй семье и на жизнь душевную; преданная всем существом своим материнской или супружеской любви, самоотверженная женщина освобождается почти совсем от обычного людям постоянного противопоставления я и не я. Все попечение стремление и мысли такой матери и супруги направлены не кь я, как у большинства людей, но к «мы»; своей отдельной личной жизни она почти не чувствует, не имеет.

Общение душ в благодатном царстве Христовом.

Высшим проявлением такого расширение своей индивидуальности является добрый пастыр. Ап. Павел теряет свою личную жизнь,-для него жизнь-Христос, как он сказал (Филип. I:21-26). Это единство пастыря со Христом и с паствою не есть нечто умопредставляемое только, но единство действительное, существенное. «Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино» (Иоанн VI, 21), и в другом месте-"да будут совершени во едино» (23). Это не единодушие, не единомыслие, но единство по существу, ибо подобие ему-единство Отца с Сыном. Правда, после падение рода человеческого единство естества нашего совершенно потемнилось в нашем сознании, хотя и не исчезло на самом деле, а только ослабело у людей, о чем с полною определенностию учили отцы церкви (особенно Григорий Нисский в письме к Авлалию «о том, что не три бога»), но Христос возстановил его (Еф. II:15). Единство искупляемого Христом человечества или церковь есть поэтому одно тело, возглавляемое Христом (Еф. IV:16); кто соединяется со Христом, делается едино с Ним, так что уже он не живет к тому, но живет в нем Христос (Гал. II:20), тот Им же или чрез Него может входить и в природу ближних, переливая в них благодатное содержание Христова духа, чрез что возвращает их к постепенному существенному единству нового Адама по слову Господа: «как Ты послал Меня в мир, пиак и Я послал их в мир: и за них Я посвящаю Себя, чтобы и они были освящены истиною. Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их, да будут все едино: как Ты Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино,– да уверует мир, что Ты послал Меня. И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будуть едино, как Ми едино» (Иоанн XVII, 18–22).

Теперь, думается, стала понятною сила внутреннего пастырского настроения, настроение сострадательной любви. «Пребывающий в любви пребывает в Боге» (1 Иоанн IV, 16); посему пастырь, хотя бы в уединении своем молящийся, но воспламеняющийся ревностию о спасении ближних, или увещевающий последних словом, бывает едино с Богом и мысль его, и чувство, скорбящее о ближних, не есть уже безсильный порыв, не идущий далее его собственного существа, но, облеченное благодатным общением с Богом, оно внедряется в природу обращаемых и подобно евангельской закваске производит брожение, борьбу, о которой говорено выше.

Философским объяснением того непосредственного воздействие пастырского настроения, пастырской молитвы и слова, по коим справедливо узнают доброго пастыря и отличают его от наемников, таким философским основанием пастырского воздействие является учение об единстве человеческого естества, по причине которого одна личность может вливать непосредственно в другую часть своего содержания. Такое явление невозможно в жизни мирской, ибо единство ирироды нашей поколеблено падением и возстановляется только в искупленном человечестве, в благодатной жизни церкви, в новом Адаме-Христе. Соединяющийся с Ним добрый пастырь приобщается с Ним к душам ближних своих, возвращая их к возсозидаемому Христом единству. Это благодатное единство служит не только объяснением возможности пастырского служения, но и одушевляющим началом для деятельности тех, которых Господь поставил пастырями и учителями, «доколе все придем в единство веры и познание Сына Божия, в мужа совершеннаго, в мпру полного возраста Христова, дабы истинною любовию все возращали в Того, Который еспг глава Христос, из Которого все тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей при действии в меру свою каждого члена, получает приращение для созидание самого себя в любви» (Ефес. IV:13-17). Всякая деятельность, кроме убеждение в своей возможности, должна быть сопровождаема и ясным представлением конечной цели, осмысливающей эту деятельность. Такая цель и есть содействие постепенному уничтожению разделенности людей, возсозданию их единства по образу Пресвятой Троицы, согласно словам прощальной молитвы Господней. Единство это поэтому чуждо пантеизма, ибо не требует уничтожение личностей, но водворяется при сохранении последних. как и единство Божие сохраняется при троичности лиц. Задача пастырей и заключается в том, чтобы служить постепенному богоуподоблению людей или, как говорит св. Иоанн Златоуст, делать людей богами. Замечательно, что отрешение нравоучения от этого священного догмата является причиной того, что и самое срдержание морали теряет свою возвышенность и начинает колебаться между двумя крайностями. Так, католики, впервые порвавшие связь между догматами и моралью и привязавщие последнюю к философскому индивидуализму свели ея требование к сухому перечислению внешних обяэанностей. Пантеизм, выродившийся из протестантского рационализма и желавший освободиться от номизма схоластиков, думал найти для нравственности объективные основы в идее общого единства всех с миром целым. Отрешившись от веры в св. Предание, протестантские рационалисты не могли найти иного единства, как пантеистическое тожество всех в едином Божестве, совершенно поглощающее индивидуальную жизнь. Они говорят: «ты должен любить другого, потоииу, что он и ты-одно и то же; он, как и ты, есть не иное что, как минутное обособление божественного целаго, в котором вам обоим суждено исчезнуть».

Получается вместо морали утонченный эгоизм, не выдерживающий критики ни с логической, ни с нравственной точки зрения. Напротив, нравственный труд служителя православной церкви, имеющий конечною целью единство всех во Христе, на подобие единства Пресвятой Троицы, есть великая истина и источник постоянного одушевления верующих и особенно пастырей церкви.

Два пути пастырства-латинский и православный 4

Путь латинства

Латинское духовенство укоряет наших пастырей в полном будто бы отсутствии пастырских способностей, проявляющемся и в незнании общественной жизни, и особенно- в безучастном к ней отношении. Себя они хвалят за следование примеру Апостола, сказавшого «всемь бых вся, да всяко некие спасу» (V Кор. IX:22); о нас, напротив, они говорят, будто мы живем своею замкнутою жизнью, представляющей собою заледенелый быт 17-го века, не знаем своих овец и не ходим пред ними, как истинный пастырь, которому овцы свои (Иоан. X). Острота этих нападок особенно чувствительна в Западном Крае, где православное духовенство состоит отчасти из обращенных униатов, прошедших иезуитскую школу и хотя отрешившихся от прежних заблуждений, но нередко недоумевающих над вышеприведенными сопоставлениями. Недоумевают над ними и те из пастырей великороссов, которым приходилось присматриваться к жизни латинских приходов, искусно я, по-видимому, весьма всесторонне направляемых своими руководителями к намеченным целям. Соблазнительным в данном случае является особенно то обстоятельство, что практичность латинских приемов, повидимому, оправ-дывается, если не во всех своих частностях, то в общем направлении, указанными словами Божиими, а равно и кажущимся подобием с жизнью Церкви древней, когда быт христианской общиины по всем своим направлениям руководствовался указаниями пастырей и был совершенно чужд того деление на духовную и светскую жизнь, которое к сожалению у нас в русских приходах, даже сельских, намечается все резче и резче, причем область светской жизни все расширяется в ущерб духовной.

Посмотрим теперь, желательноли нам усвоение латинских приемов пастырства или, говоря точнее, того способа пастырского применения, которое отличаегь их деятельность от жизни духовенства православнаго. В чем состоит применение латинян в отличие от пастырей православных? Или у последних нет вовсе никакого применение к людям вопреки Апостолу и притче Христовой? На последний вопрос скажем заранее, что мы будем иметь в виду не нарушителей пастырского долга, а исполнителей: мы знаем много таких православных пастырей, которые во все века церковной истории бывали головой и сердцем для благочестивого народа, к которым искали и находили дорогу даже нечестивцы, покидавшие затем свой прежний погибельный путь и обращавшиеся вновь к Богу. Одинаково ли их вхождение в жизнь народа с обычаем ксендзов и их подражателей, или нет? Вот об этих-то двух видах применения и будет у нас речь. Применение Апостола к иудеям и эллинам, получившее свои наиболее высокие проявления в Послании к Евреям и в Речи к Афинскому Ареопагу, вполне совместимо с представлением о проповеди христианской, как о призвании людей к отречению от мира, к умерщвлению ветхого человека, к исполнению слов Христовых о том, что нельзя служить двум господам (Мф. VI:24), ибо кто не с Ним, тот против Него (Лк. XI:23). Эта совместимость христианской строгости и воспрещение всякого лукавства е всеобъемлющей широтой христианства основывается на том, что в содержании каждой народной или общественной жизни есть много естественного добра и это-то добро является для проповедника и для пастыря тем расщепом дикой яблони, в который только и можно вложить добрый прививок. И всетаки общество или народ может обратиться ко Христу или к истинно христианской жизни не иначе, как с внутренней борьбой и существенным переломом: ибо и то естественно доброе в нем, что послужило соединительным мостом к принятию благодати, содержалось им не по одним добрым, но и по греховным побуждениям и даже преимущественно по этим последним, в чем собственно и заключается основное свойство всего доброго по естеству, а не по благодатному освящению Христом. Так, наука живет в естественном человечестве не столько по искренней любознательности, сколько по гордости и своекорыстию, благотворительность не столько по братолюбию, сколько по тщеславию и стремлению заглушить голос совести ничтожными пожертвованиями для безпечного затем погрязание в похоти. Понятно, сколько борьбы и страданий должны пережить эти носители смешанной с пороком добродетели, призываемые к принятию христианской веры или к полному освоению с нею, чтобы ради той чистоты, которой достигает естественное добро только в христианстве, отрешиться от всяких утех, прежде доставлявшихся ими своему ветхому человеку. Едвали не единственный способ к обращению ко Христу естественного человека будет заключаться в том, чтобы показать ему, какой высокой степени достигает в христианстве сладость той добродетели, которая известна ему пока лишь отчасти. Таков и был способ проповеди апостольской.

Ясно, что для служение ей нужно знать своих овец и тех, «яже не суть от двора сего, но их же подобает привести». Нужно знать их не в смысле ученого только или бытового ознакомление с ними, но в смысле именно того глубокого проникновение в тайники душ, которое преп. Иоанн Дамаскин называет «усвоением». Видишьли какого либо скептика – Гамлета или Фауста, – познай, чего не достает душе для приближение к вере, чего люди не съумели ему указать в христианеком откровении; видишь-ли мнящагося филантропа, который силится достигнуть целей человеколюбие вне Церкви: познай его душу, чего собственно она жаждет,-если по преимуществу своеволия, покажи ему полную несовместимость последнего со служением ближнему;-если его отчудило неведение, то начертай ему картины человеколюбие христианского и покажи его безконечное превосходство пред естественным, касающимся только тела и кармана, но не умеющого целить сердечные раны.

Таково ли пастырское применение католиков, чтобы, испытывая все, держаться доброго (1 Сол. :21), чтобы всесторонне и тонко поняв личную и общественную жизнь паствы, извлекать к жизни и усиливать только доброе и им побеждать злое (Римл. XII:21), воздвигая таким образом решительную брань в душах для победы Христа над Велиаром? Если приемы их пастырства таковы, то, конеечно, нам оставалось бы только подражать им, укоряя себя за прежнюю медлительность: но нам должно будет с ужасом отвращаться от какого бы то ни было подражания, еслиб оказалось, что познав все добрые и злые начала, действенные в какой-либо среде, они вместо подавление последних словом и примером, пользуются и ими для обращение человека к своей церкви. Тогда будет ясно, что они созидают не душу, а собственные цели и отвергают слова Христовы о том, что злое дерево не может принести доброго плода, что научился разуметь еще премудрый Сын Сирахов, сказавший: «не говори, ради Господа я отступил, ибо что Он ненавидит, того ты не должен делать... «ибо Он не имеет надобности в грешном муже,» (XV, 11, 12). Проверим наши запросы прежде всего на той области латинского пастырства, где они нам не будут иметь возможности говорить, будто мы указываем не на правила, а на злоупотребления, – на их отношение к литературе и науке, к естественному разуму. За какую сторону в этой области берутся они и с какою стороной христианской веры ее сближают?

Что есть в естественной европейской литературе «и науке добраго, внутренно сродного с христианством и что недобраго, противного ему? Наука и словесность на Западе развивается отчасти в противовес преданиям, отчасти в противовес порочной действительности: являясь иногда врагом веры, она подчас бывает врагом того глубокого нравственного разложения, в котором погрязают народы, и представляется благородной, хотя и безсильной попыткой выйти из тьмы к свету, установить понятие о добре и зле, наполнить жизнь людей человеколюбием и трудом взаимопомощи вместо наличного развращение и праздности. Таковыми целями задаются многие писатели, философы, моралисты: они редко во всем совпадают с учением латинства, но по духу, по содержанию их жизненных правил, они бы-вают иногда недалеки от царства небеснаго, как тот Христов искуситель, который понял, что любить Бога и ближ-него выше всесожжений и жертв (Марк. XII:33). Во всяком случае тот проповедник христианства, который пожелал-бы уничтожить средостение между верой и современной ученой и общественною литературой, должен обращаться именно к этим нравственным стремлениям представителей мысли. Его задачей будет показать, насколько неёсны, разрозненны, сухи и безсильны эти попытки облагородить нравы без живой веры в Бога и Христа, без содействия спасительиой благодати, вне того живительного единения с прежними борцами добра и истины, которые вместе образуют одно стадо Божие или Церковь, не разъединяемую ни смертью, ни веками.

Поступают-ли так католические проповедники? К удивлению нашему-по большей части совсем наоборот: свойственная им гибкость в разного рода применениях обыкновенно вовсе покидает их именно здесь, где собственно не было и нужды в искусственной аккомодации, а в простом истолковании христианства и науки. Они с каким-то недружелюбным безпокойством слушают писателей, пропо-ведующих чистоту жизни, самоотвержение и правдивость; они неохотно пользуются и теми из них, которые посылают своих героев в костелы приносить покаяние в прежних грехах. Патеры как будто бы боятся, что их религию сделают уже слишком святою, и они поспешают с го-рячностью, достойною лучшей участи, толковать о том, будто бы христианство вовсе не имееть главною целью сделать человека добродетельным и безгрешным, ибо к тому-же (?) стремились и стоики; нет, католическая вера предлагает гораздо более определенные средства спасения, содержащияся в сокровищнице Церкви в виде таинств, индульгенций и проч. Где-же, наконец, их практичность? спросит читатель, возмущенный такда принижением веры пред рационалистическою пустою моралью,-и кем? самими служителями веры! Читателю, вздумавшему задать такой вопрос, мы, разделяя его негодование, однако ответим, что он мало знает жизнь и имеет слишком хорошее мнение о большинстве людей. То католическое представление о христианстве, которое окончательно отвратит от него лучших людей между неверующими, будет принято худшими, коих во сто раз более, чем первых, гораздо легче, нежели то понимание веры, которое раскрывало бы ея наивысочайшую нравственную ценность, ея свет, ея всеобъемлющую широту. Правда, учение Христово, хотя медленно, но твердо распространялось в древней Церкви именно благодаря своей духовности, высоте и возраждающему влиянию на своих последователей: но не будем забывать и того, что князь мира сего готов был в одно мгновение ока уступить Христу все царства мира, лишь бы Он однажды падши поклонился ему. – Конечно, то будет уже другой вопрос, было-ли бы тогда для людей спасительно их обращение к вере, как и теперешнее обращение их к ксендзам с их непритязательными нравственными требованиями, но во всяком случае пока речь будет идти собственно о приобретении последователей, то нельзя упрекнуть в непрактичности католическую проповедь и письменноеть, так мало заботящуюся о достойном соотношении христианства с высшими нравственными учениями и стремлениями европейскоВ мысли и жизни и так невысоко ценящую своих немногих писателей, пытавшихся выяснить нравственную красоту христианства независимо от специальных догматов католицизма, каков наприм., современный нам библеист А. Дидон.

Если столь пренебрежительно их отношение к тому, что есть лучшого в науке, то как строг должен быть их приговор относительно обратной стороны враждебной им медали, изнанке европейской мысли и учено-литературной жизни, об изнанке, количественно столь сильно превосходящей лицевую сторону?-Разумеем здесь прежде всего ложный эмпиризм, лишенный и мысли, и образования, но само-уверенно претендующий на материалистические выводы, т. е. не выводы, а просто заявления, для которых вместо научных оснований являются груды нисколько не связанных с ними, фактов, а то и просто модный авторитет, действующий на толпу, столь-же суеверно преклоняющуюся пред вывеской учености, как пред безумным бредом Пифии или магов. Неправда ли, только таким, достойным слез, положением вещей можно объяснить то, что общество сериозно читало и слушало «открытие» Дарвина о существовании у животных религиозного чувства, вытекавшее из наблюдение над собакой, лаявшей на качаемый ветром зонтик? С каждым десятилетием наука становится все меныые делом мысли, и ея высшие регулятивные принципы, напр., пресловутая эволюция, установляются просто модой, как технические приемы в жизни невежественных ремесленников. Вот казалось бы удобное поприще для красноречивых обличений патеровъ- указывать на внутреннюю ложь современного рационализма, так понизившого ценность разума и мысли.

Но что мы видим? Католические ученые апологеты и сами стоят в громадном большинстве на этом зыбком начале-подавлять запросы мысли фактами, мало связанными с выводами, и навязывать последние лишь во имя уважение к своей учености, или даже вовсе не давать никаких выводов, а только воздействовать на доверчивое воображение толпы, представлением о бездне разных отрывочных знаний из физики, зоологии, археологии и филологии. Только этими намерениями удалось нам объяснить терпеливые, многолетние и для интересов апологетики и религии совершенно, по-видимому, безцельные труды ксендзов по самым частным вопросам различных светских наук; все это совмещалось у них с горячею ревностью о католических лжеучениях и при замечательно спокойном неразумении общих истин христианства, при отсутствии даже всякой потребности привести к внутреннему единству различные стороны христианской истины, одним словом,-при таком-же отсутствии интеллигентности богословской, какое наблюдается едвали не в подавляющем большинстве последователей и даже представителей учености рационалистической. – Применение, или аккомодацие к современным нравам у католических ученых действительно самое полное, применение или уподобление именно той стороне их, которой уподобляться не следует. Делать из фактов физики вывод к любому философскому мировоззрению будет всегда возможно, но надеяться на действительное, а не на мимолетное влияние выводов искусственных, лишенных искренности и ученого творчества, значит надеяться на тщетное. Таковы надежды всех их физико-математических факультетов с усовершенствованными машинами, но без мировоззрения, а только с упорною тенденцией. Не отрицаем конечно пользы естественно-научных познаний в апологете и пользование ими для богословских изследований, но оно должно быть связано с целым философским мировоззрением или по крайней мере должно довольствоваться значением выводов служебных для более широкого обобщительного познания, но не заменять собою последнее. Мы поставили вопрос о том, с какою стороной христианства сближают католические ученые свои научные выводы.-Почти исключительно со стороною эмпирической, исторической, а не принципиальной. Безконечная материе о библейской космологии и хронологии, да разные соотношение биб-лейских и церковных событий со свидетельствами историков окрестных городов – вот любимое занятие католической апологетики, как будто бы не желающей заметить, что борьба мировоззрений гораздо глубже, что она не есть борьба разноречащих определений фактов, годов и событий, но просто принципов: действителен ли миропорядок нравственный, или только механический, должно-ли жить для святой вечности, или есть и пить, ибо завтра мы умрем и погибнем безследно. Не отрицаем мы значение и частных фактических сближений, но они имеют смысл лишь под условием предварительного примирение принципов, коим так мало заняты умы католических богословов.

Обратимся-ли к той нравственной физиономии, которую принимает на себя католическая ученость; увы, – мы здесь увидим все те отталкивающие черты, которыми определяется горделивый ученый атеист: высокомерие и холодный цинизм, заманчивая загадочность и не договариванье, одним словом все то, что отличало софистов от Сократа и книжников оть Апостолов, – все то, что нужно для умственного порабощения, а не просвещение мальчиков и полуобразованной буржуазии, – все то, от чего был свободен Колумб и Коперник, от чего предостерегает мудрецов св. Иаков в своем Послании (III, 13 –18). Это не горячая исповедь Гусса и не простота Моцартовского гения; правда, у них меныне риску подвергнуться грубому осмеянию невежд, но за то и меньше надежд пробудить в сердцах жажду истины и света.

Но довольно; какие дальнейшие способы католической пропаганды? Кажется, все важнейшие из них определяются теми началами, которые господствуют над светскою, мирскою безрелигиозною жизнью: таковы прежде всего политические, т. е. административные и экономические вопросы. Большинство даже папских булл разсуждает об этих предметах. Многие русские одобряют то явление, что католическая церковь спешит сказать свое слово по поводу всякого начала, занимающого умы. Но мы в этой лихорадочной поспешности видим выражение ея внутренней безсодержательности. Папа как бы уже признает, что теперь для его паствы вся суть жизни свелась к тому, быть ли ресиублике и социализму,-или не быть. И вот он торопится не столько судить эти начала, сколько зарекомендовать католикам их же собственную веру с точки зрение политических страстей данной минуты. Ему нечего говорить о спасении, о веч-ности, об Иисусе Христе, он не в силах предложить им какого либо жизненного проявления, вытекающого из самого существа христианства и церкви: он смотрит лишь туда, где теперь сила и старается ее задобрить для своих видов. Право-же, католическое духовенство, издавна дышащее последней политической минутой, прежде выражавшейся в переворотах придворных, а теперь в основных и существенных, окончательно уподобилось тому учителю, который сначала держал учеников за книжками в безпрекословном повиновении, а потом стал заискивать у них. Видители, ученики, прискучив его властолюбием, выбросили книжки в окно, прогнали учителя и сами ушли из класса в трактир. Учитель вместо прежней строгости стал расхваливать трактирные подвиги своих смелых питомцев и осмеиваемый и выталкиваемый из комнаты, начал сам приносить к ним вина только с просьбой, чтобы они выпили и за его здоровье. Естественно, что истратившиеся мальчишки стали снова дружелюбно встречать его и выманивать новых уго-щений; глумление стали ослабевать и даже послышалось, что учитель в сущности добрейший старичек. Но я с своей стороны вовсе не нахожу, что его положение теперь улучши-лось и предпочел бы время ег.о наименьшей популярности.– Католицизм славится светским изяществом и аристократичностью; здесь его средневековое еще наследство. Наиболее последовательные католики-иезуиты требуют от новых к себе пришельцев по крайней мере двух из трех качествъ-учености, красоты и благородного происхождения. Болыной свет, т. е. высшее общество, проводящее жизнь в праздных и греховных удовольствиях особенно благосклонно к изящным и снисходительным патерам, кото-рые исподтишка нашептывают ему, что папа в душе-все тот-же средневековой аристократ, презирающий невежественную чернь, но принужденный печальными обстоятельствами времени удерживать ее ласковыми речами, как Гораций своими одами. Подобную аккомодацию латинства можно с особенньш интересом наблюдать в нашей старой Польше, где духовные отцы часто не считают нужньш скрывать своего глубокого презрение к простодушному народу, ни своего благоговение пред знатностью и богатством панов. Вообще с особенною энерггей и кажущимся успехом пропагандисты папизма действуют там, где сильны народные или сословные страсти, где люди готовы родниться с кем угодно, лишь бы помочь своей партии: таковы теперь Австрие и Германия.-Не будем говорить много о пресловутом миссионерстве папистов: здесь постыдное применение доходит до того, что на языческих идолов надевают крестики и, назвав их Иисусом Христом, дозволяют кланяться им и после крещения. Обращают они не столько проповедью, сколько деньгами, так что обращение язычника в католичество вовсе не свидетельствует о каком – либо нравственном подъеме в его жизни: как мало оно походит на обращение Закхея или Марии Магдалины!-Внешние способы обращение в папизме известны: строятся богатые училища и вот все оболыцения европеизма, столь привлекательные для некультурных азиатов или африканцев, обильно заменяют собою слова апостольского убеждение и примеры святой жизни. Сверх того миссионеры быстро освояются с условиями местной политической жизни и при помощи консулов достигают того, что для инородца становится необыкновенно выгодно быть католиком. Евангелие, Иисус Христос и вечная жизнь занимают самое скромное место во всем миссионерском деле и еслиб крещальные слова изменять соответственно сушеству дела, то пришлось бы крестить им или во имя денег, или во имя европейской цивилизации, или во имя ходатайства за новокрешенного пред властями, но не во имя Пресвятой Троицьт. Хритианства нет там, где полный переворот жизни язычника заменяется лишь частным и постепенным ея облаго-рожением.

Впрочем довольно: последовательность латинства сохраняется во всех сторонах его жизни настолько твердо, что в подробности входить представляется совершенно излишним. Раскрывая эту последовательность, мы вовсе не хотели указывать на личные пороки и падение деятелей, часто столь усердных и даже самоотверженных, но разсмотреть те общие начала пастырства, коими они руководятся. Правда, перечитывая их курсы Пастырского Богословия, мы не нашли этих начал, выраженных столь прямо и откровенно, но не могли не заметить, что внимание пастыреучителей всегда обращено лишь на то впечатление, которое может произвести их читатель-пастырь на людей;-как будто нет среди нас еще высшого Судии наших деяний, слов и мыслей, Который сказал, что нужно очистить «прежде внутренност чаши и блюда, что бы была чиста и внешноспг» (Мф. XXIII:26). Итак, в чем заключается основное свойство пастырского применение католиков?-не в сближении с лучшими сторонами естественной жизни, но в служении и потворстве ея наиболее тонким страстям. Такое средство действенно, ибо всем дороги их страсти, и ради дозволенного служения им, люди с готовностью согласятся на те внешние ограничения и повинности, которые налагаются на них духовенством, учащим о спасительном значении внешних дел и заслуг: но это средство ведет не к религии, всегда поставляющей высшую цель жизни в Боге, а лишь к иерархической организации, посему всего менее угодной Богу, «аще бо человеком угождал бых, Христов раб не бых убо был» (Гал. I:10). Впрочем, и в сей-то жизни не имеют надлежащей прочности приемы современного католического пастырства, развившиеся до своих последних пределов; «ибо Он разрушает замыслы коварных и руки их не довершают предприятия. Он уловляет мудрецов их же лукавством, и совет хитрых становится тщетным» (Иов. V:13). Посему «не ревнуй успевающему в пути своем, человеку лукавнующему...., ибо делающие зло истребятся уповающие же на Господа наследуют землю (Псал. XXXVI:7-9), «ненавидящий правду может-ли владычествовать (Иов. XXXIV:17)?» Наглядное и совершенно справедливое раскрытие целей и средств современной католической иерархии можно читать у Достоевского в речи «Великого Инквизитора».

Свойство лучших пастырей православных

Если мы спросим, каковы-же ближайшие свойства примененения к людям пастырей истинной Церкви, требуемые Словом Божиим, и пожелаем дать ответ на основании практики нашей отечественной церкви: то некоторые слушатели наши заткнули бы уши с громким заявлением о том, что наша практика есть отрицание всякой близости пастыря к своему стаду. В виду такого возможного отношение изменим способ наших разъяснений, доселе указывавший на приемы общие почти всему латинскому духовенству и в уме каждого образованного человека имеющие множество подтвердительных примеров. Переходя к описанию наших православных понятий и обычаев, остановимся просто на картинах жизни лучших, т. е. наиболее глубоко и широко влияющих пастырей, но притом же и глубоко церковных, выражающих в своей личности и деятельности не какую-либо новую, дотоле невидимую в церковной жизни идею, а напротив преемственно повторяющих в своей жизни при самых незначительных личных особенностях явления «тогожде единого Духа» (1 Кор. XII:4), Который на протяжении веков все тот же, или, как учит Церковь, «вся подает Дух Святый, точит пророчествия, священники совершает... и весь собирает собор церковный». Итак, читатель, пойдем к таким пастырям со мною и с огромным множеством русских людей, стекающихся туда от всех мест, сословий, положений и даже убеждений или безубежденности, освобождающихся здесь от всяких разделений. Подобное общество спутников уже научает тому, что нас ожидает нечто, совершенно противоположное латинским аккомодаторам, которых влияние разсчитано именно на определенный народ, сословие, партию. А здесь, как видите, «все вместе раздробилося: железо, глина, мед, серебро и золото сделалис, как прах на летних гумнах» (Дан. II:35);-так исчезло всякое разделение между различными положениями людей и поистине единое стадо спешит к служителю единого Пастыря. Как-же удалось ему такое превращение, для которого казались безсильными мудрейшие из повелителей совести и сердец?

Ксендз так устраивает свой быт и вырабатывает себе такое обращение, чтобы с самого первого впечатления очаровать своего собеседника. Напротив, наши духовные руководители всего менее заботятся о создании для себя подобной обстановки и подобного обращения. Если вамъпопадались восторженные разсказы их почитателей о иервой встрече с ними, то в громадном большинстве их вы найдете повествование о том, с какими препятствиями разсказчик добрался до монастыря, с каким трудом добился и дождался очереди для уединенной беседы со старцем и наконец, с каким разочарованием вместо ожидаемой благолепной красоты, встретил невзрачного и невнушительного по речам старичка, поразившого его простотою своего приема почти так-же неприятно, как некогда пророк Елисей вельможного Неемана.

Если вы далее станете читать подобные разсказы или сами доберетесь до жилища старца, то увидите, что его беззаботное отношение к первому впечатлению на посетителей происходит вследствие совершенной переполненности его жизни внутренним, аскетическим, и внешним, пастырским содержанием: к нему обращается столько народу, что ему не до приемов и не до импонирования, столь чуждых ему и по самому их существу. Он не ищет расширение своей деятельности, но еле-еле успевает освоиться с тем количеством дел, которые на нем висят.

В чем же заключается та духовная мощь, которая влечет к нему сердца? во внешнейли удобоприменяемости ко всем нуждам людей? Вовсе нет. Правда, если вы пришли н старцу с определенным запросом, горем или сомнением по поводу не вполне выяснившагося жизненного плана, то вам, конечно, ответят на ваш ближайший вопрос; но та духовная сила, которая войдет в вас, просветит и примирит с жизнью, будет заключаться не столько в самом содержании ответа, сколько в том обстоятельстве, что светящаяся в облике и речи душа старца перельет и в вашу душу совершенно новое, дотоле вам неведомое содержание. Пришлец ощутит близость к нам Бога и Христа Спасителя, сладость служение Ему и к этим то началам всего сильнее начнет теготеть его дух. Волновавшие его сомнения сами собой представятся ему смешными, оплакиваемая потеря растворится блаженным утешением, одним словом он получит Христа в свое сердце, – и вместе с тем разрешение всяких затруднений, подобно Закхею, который сам собою понял, что надлежало ему сделать по принятии Господа под свою сень. И замечательно то, что в беседах с нашими старцами – монахами или иереями, подобное настроение испытывали не только все приходившие к ним с желанием каяться и назидаться, все и знатные, и простолюдины: но и маловерующие, которые являлись к ним более ради искушения их, нежели ради научения,-если только им было свойственно хотя малое стремление к добру и искание правды.

Откуда же стяжали себе подобную широту и терпимость эти старцы, знающие разве Библию и несколько отеческих творений? Как объяснить, что с ними находили общую почву даже такие нецерковные мыслители, как Л. Н. Толстой, – что их изречение приводятся в сочинениях и других публицистов философского направления, не признающих, подобно первому, никакого научного и нравственного значение за нашей учено-богословской литературой?

Неужели о. Иоанн Кронштадтский или о. Амвросий знают все блуждание современной мысли и жизни, или сами они обладают своего рода философским камнем духовного врачевания? Да, именно последние слова-"духовное врачевание» и определяют ту силу, которою они превосходят книжную ученость: прежде всего они все содержание нашей св. веры вслед за св. отцами-лучшими ея истолкователями-изучали именно со стороны того духовного врачевание наших немощей и грехов, со стороны того назначения, которое истины Откровение и все слова св. Библии и церковные постановления имеют в происходящей у каждого из нас борьбе добра и зла-возсоздании в нас нового человека. «Для сего рождение и Дева, для сего ясли и Вифлеем», как говорит св. Григорий Богослов, объясняя истину нашего искупления. В этом целостном разумении св. веры нашей первое преимущество наших учителей пред инославными.

Познав при свете учение церковного по опыту собственной борьбы законы нашей нравственной природы, православные учители добродетели тем самым легко могут определить и нравственное состояние своего собеседника, хотя бы и не зная тех отвлеченностей, которые вводят душу его в помысл сомнения: за то учитель сразу покажет тебе, какие именно греховные стремление твоей собственной воли прилепляют душу твою к сомнениям, делают безутешною в горе, лишают надежды, повергают в гневливость. К этому часто присоединяется в беседе старца и немудреное, но замечательно здравое и сильное замечание, разбивающее хитро сплетенные возражение против истин веры, и, конечно, еслиб к ясному, чистому уму присоединялась бы и ученость, по крайней мере в таких размерах, чтобы располагать философскою речью, то победа их над сомнениями первых двух-трех пришельцев привлекла бы к дверям их келлии и целые толпы сомневающихся русских людей, как известно, в зрелом возрасте, всегда возвращающихся к исканию веры, но уже живой и сознательной. Они бы не ошиблись в своем стремлении к этим дверям, ибо нашли бы в той келье главное, чего недоставало для прояснение их ума, нашли бы в себе самих давно утраченную и не возсозидаемую путем чтение способность быть искренним пред самим собою, возвратить доверие голосу собственной совести и разума, различать, что говорит мне последний и что внушается со стороны упрямого и нередко безпричинного озлобления против жизни, людей и Бога. Мы сказали, что средством к разъяснению людям их заблуждений служить у старцев знание природы человеческой и духовного врачевства св. веры: но этого было бы достаточно для пришельцев, исполненньих уже покаяние и искреннего самоосуждения, а для тех, особенно из полуверующого общества, которые еще нуждаются в усвоении такой настроенности, указанных средств мало. Но у наших старцев и лучших пастырей есть и еще средство, некая благодатная способность того «усвоения» себе, своему сердцу каждого ближнего, которое дается пастырю, достигшему высшого дара христианской любви и делает его подобным Пастыреначалышку, о Котором сказал пророк и затем евангелист: «Он взял на Себя наши немощи и понес болезни» (Мф. VIII:17). В силу этого благодатного усвоения каждая душа, болящая грехами или унынием, или неверием, чувствует, что она не чужая для учителя, что дух его с любовию и состраданием объемлет ее и как бы сообщает ей свою собственную жизнь, свои собственные силы, даже не собственные личныя, а некоторые высшие ему присущия, и уже не словами, а непосредственно передаваемыми ощущениями говорит: «молю же вас, подобни мпе бывайте, якоже аз Христу» (1 Кор. IV:16). Ощущение эти подобны тем, которые испытывает совсем изнемогавший путник, когда встретивший его бодрый силач возьмет его под руку и дружески начнет побуждать к окончанию пути, указывая на виднеющееся вдали теплое пристанище.-Нужды нет, что церковный, повидимому, столь замкнутый в известных формах, дух старца привлекает к себе душу еще не очищенную, т. е. или лютого грешника, или неверующаго, или воспитанного совершенно в иных понятиях, нежели его новый руководитель: старец получил дар добираться в каждом «до человека», относиться к нему помимо всех личин сословности и разных условностей и усвоенных в жизни заблуждений, но прямо к его «внутреннему человеку», которого этот прежде и сам в себе, пожалуй, не знал, а ныне вдруг восчувствовал под усладительным влиянием святой и сострадательной любви, которая сияла в очах и речах, напр. Серафима Саровскаго, тем сильнее, чем более тяжкий грешник к нему приходил. Конечно, этот духовный подъем, который обнаружился в грешнике или в отрицателе, еще не есть его. полное обращение, но он возвратил ему теперь полную возможность последнего. О, конечно, он теперь найдет возможность и греховную свою жизненную обстановку переменить на другую, более сообра-зованную с подвигом исправления, – и свои сомнение при-вести на суд здравой мысли и науки, поискав соответственных книг или живых учителей истины, которых прежде он предубежденно избегал.

Но вы требуете полной святости для успешного пасты-ского делания? спросит меня читатель. Для полного успеха, конечно, святости, почему во всех неуспехах пастырь должен не уклоняться от самоукорение своей духовной неполноты, но скажем, что и на пути постепенного усвоения святости, который, конечно, должен быть общим уделом и главнейшею целью всех христиан – на самом пути к святости, для пастырей следовательно несовершенных, возможно отчасти, подобное «усвоение» себе душ своих чад духовных, «усвоение», в котором и заключается сущность православного пастырского применения, чуждого всякого иезуитизма и лжи. Мы видим, что действенность наших лучших пастырей обусловливается тремя началами и направляет мысль на четвертое. Начала эти: 1) знание Божественного учение и . установлений церковных не в сухо догматическом изложе-нии, но со стороны духовного врачевства, в них содержащагося, 2) знание человека в его борьбе между добром и злом, 3) способность к сострадательной любви. Если к этому присоединилось 4) знание человеческих заблуждений общественных и ложно-научных, т. е. знание жизни и науки опять-же не со стороны фактической только, но именно со стороны их заманчивости для современных характеров, а равно и их влияние на нравственную жизнь человека, то мы получим образ совершенного пастыря. Из этих четырех начал, необходимых для пастырского совершенства, ближайшее значение собственно для пастырского применение или «усвоения», как внешнего обнаружение духа пастырскаго, имеют конечно второе и четвертое, хотя оно и не-возможно без первого и третьего, но этими последними началами определяется прежде всего внутренняя жизнь пастыря. О них скажем только то на сей раз, что пренебрежительное забвение этих начал в современных курсах Пастырского Богословия, сказавшееся в совершенном опущении целого отдела науки, т. е. «Пастырской Аскетики», достойно искреннейшого сожаления, и при том особенно в настоящее время, когда есть к тому прекрасные руководства преосв. Феофана, преподававшого Аскетику в Духовной Академии. И если некоторые авторы по Пастырскому Богословию оправдывают свое опущение тем, что «нравственные свойства пастыря» излагались у нас без нарочитого приложения к пастырям, и применимьт ко всякому христианину, то это можно отнести лишь к недостаткам прежних курсов, а не к излиишеству самого предмета. Задача Аскетики не столько в раскрытии христианского совершенства и христианских обязанностей, сколько в указании пути к их постепенному достижению. Для пастыря всякая хорошая Аскетика, даже общехристианская, имеет двоякое значение: во-первых, она научит его, как стяжать в себе дар этой благодатной всеобъемлющей любви к людям, которая не дается ему без нарочитых к тому духовных упражнений; во-вторых, она поможет ему раскрывать самое учение христианское с той, нужной для пастыря точки зрения, с которой она не раскрывается в богословских учебных пособиях, с точки зрение духовно-врачебной силы содержимых Церковью истин и установлений. Вот почему известный Никодим Святогорец, издавая аскетическую книгу учителей 6-го века Иоанна и Варсанофия, писал в предисловии, что ее читать необходимо для руководства Архиереям, Игуменам и Иереям, ради врачевание душ.

Но представим себе, что пастырь имеет и знание Божественного закона, и христианскую любовь к людям: как теперь ему научиться, во-первых, распознанию людей со стороны происходящей в них духовной борьбы, а во-вторых, в чем должно заключаться его освоение с жизнью и мыслью современного ему общества или порученного прихода, дабы он знал, какие именно начала должен он восполнять или заменять благодатными христианскими врачеваниями. В этом-то ближайшим образом будет заключаться то истинно пастырское применение или усвоение, которое ставил себе в заслугу св. Апостол Павел. Как научиться познавать человека, где путь к тому глубокому и непосредственному прозрению во внутренний его мир, которое стяжали духовные старцы? Конечно, главное условие сего дара- любовь, достигаемая внутреннею духовною жизнью, о которой мы теперь не будем говорить. «Любовь сыщет слова, коими может созидать ближнего. Она представит способ и ум, и язык твой направит, и дело сие не требует красных речей, единого напоминание требует». Этим изречением святит. Тихона Задонского (II, 319) подтверждаются наши слова о том преимуществе в деле пастырского усвоения, которое получают учители, достигшие дара благодатной любви, но мы постараемся указать и некоторые прямые способы обучение духовному прозрению, которые доступны пастырям, еще только начинающим духовную жизнь. – Первым усло-вием такого обучение является все-таки внутреннее делание- внимание себе, т. е. внимательная оценка своих движений и гюмыслов, постоянное прозрение в себе самом борьбы двух началъ-доброго и злого, по болыией части укрывающагося за добрыми-же намерениями, но на самом деле наполняющого душу похотью или гордостью. Имея всегда пред очами совести своей собственный внутренний мир, пастырь церкви, по аналогии с ними, быстро начинает освояться с борьбой, происходящей в душах, ему вверенных. Более широкое проникновение в эту область дает ему исповедь, если он имеет возможность и желание совершать ее не торопясь. Тогда он будет раскрывать своими вопросами не отдельные падение своих духовных чад, но именно эту их внутреннюю борьбу, постепенное зарождение в них помыслов и страстей, свойства их жизненных интересов и стремлений, и, конечно, только таким образом получит возможность давать им по руководству Отцев полезные советы, на что он будет вовсе не способен, если ограничится выслушиванием их грехопадений, как это, к сожалению, обыкновенно бывает. Неправда ли, что гораздо легче дать совет, добившись посредством вопросов, какова главная внутренняя страсть грешника, нежели узнав, сколько раз он поссорился, солгал, отказал в милости и пр.? После такого сухого перечисление едва ли какой духовник и решится дать совет, а если его попросят, то разве скажет что нибудь наобум, приказав напр., читать ежедневно ту молитву, которая сейчас случайно пришла ему на память. Во всяком случае, пастырь указанным способом исповеди приобретает познание в духовных болезнях человека. От него зависит болыпую часть своих бесед с прихожанами делать распространением беседы исповедальной. Наши русские христиане, если только надеются встретить в пастыре духовного врача и советника, то с полною готовностью будут сами направлять все свои беседы с ними на предметы духовной жизни. Напротив того, они очень теготятся теми священниками, которые по незнанию условий общественной жизни, стараются показаться пред мирянами знатоками светскости и торопятся засыпать их доказательствами своей разносторонности. Говорунов на светские темы светские люди встречают достаточно среди своих, а редко видимый ими священник гораздо более доставит им утешения, если представит себя своему при-хожанину, как участливый руководитель его духовной жизни. Одним словом, поприще для изучение последней всегда открыто русскому пастырю; было бы у него желание ее изучать.

Достигнув возможной для живущого среди мирской суеты пастыря нравственной чуткости, по которой он может определять по крайней мере основные черты характера каждого человека, священник лишь в том случае будет в состоянии пользоваться этим даром для пасение душ, если будет поставлять свою собственную душу и свою беседу в определенное отношение к разным сторонам в душе ближнего, т. е. вызывать к жизни его нового человека и поборать с ним ветхаго. Представим себе столь обычный в русской жизни тип добраго, искреннего юноши с горя-чим сочувствием к добру, но безхарактерного и страстнаго. Окружающая его жизнь, направляемая лишь к исканию каждым выгоды и удовольствий, затягивает его в пучину страстей и безпечности; но вот он встречает пастыря, ясно прозревающого его немудреную психологию, со скорбью взирающого на него безпечную леность и падение и с сердечным, сострадательным сочувствием желающого сохранить и возгреть едва уже мерцающий в нем огонек высших, святых стремлений; для сей цели пастырь предлагает ему участие в приходской благотворительности, в школе и т. п. простом, смиренном, но святом деле. Юноша сразу откликается на призыв и дотоле меркнувшия, святые упование возвращаются к жизни и развитию. Вероятно, однако, что эта прививка деятельного добра не избавит его сразу от дальнейших падений, но внутренняя борьба обострится, а священник будет с того времени ему представлятъся, как ангел-хранитель, как всегдашняя нравственная опора и утешитель.

Когда подобное же отношение к пастырю усвоят все сыны его прихода, так что он будет на самом деле, а не по названию только, представлять собою воинствующую церковь, то задача истинно-пастырского применения исполнена. Нелегкая эта задача, но нам приходилось видеть ея осуществление и законоучителями и духовниками заведений благотворительных, и приходскими пастырями; все они не свободны от врагов и лжебратий, но и в жизненной общественной борьбе, и во внутренней личной борьбе каждого прихожанина эти пастыри занимали место как бы второй совести: к ним шли за советами, их слова ожидали в горе, на их слова опирались в борьбе.

Доселе мы говорили о людях, непредубежденных против религии и церкви, а много ведь предубежденных, у которых жизнь осложнена заблуждениями и вместо истинных христианских понятий их разумом владеет толстовщина или позитивизм, или иное увлечение, а православие они даже и не знают и знать не хотят. Вот здесь-то и нужно пастырю вникать в эти лжеучение и смотреть, какие именно оболыцения увлекли неразумное сердце христианина. Почти всегда подобное увлечение не было лишено какого-нибудь, по крайней мере, такого призрака добра, который, по мнению заблуждающагося, содержится исключительно в , принятом им лжеучении; так многие современные наши толстовцы готовы думать, что их учитель впервые сказал о святости и высоте девства, что только от Некрасова появилась у людей образованных любовь к простолюдинам, что Церковь учит ненависти ко всем народам, кроме соотечественников и т. п. При внимательном взгляде на вещи, можно заметить, что в России самое-то принятое лжеучение выросло и составило себе известную силу всегда на подобном-же недоразумении и, так сказать, монополизируя себе какое-нибудь доброе начало, тем привлекает к себе неутвержденные в христианском разумении сердца. Только самозванцы могли создавать в России народные возстания; так и возстание мысли созидались всегда у нас на обмане. Чтобы снова воротить заблудших к истине, нужно конечно показать им, что добро, искомое ими на стороне, гораздо обильнее, светлее и чище сияет в венце Церкви, нужно с полною научною и задушевною убедительностыо применить к заблуждающимся краткое творение Св. Тихона: «Христос грешную душу к Себе призывает». В этом творении Святителя Господь представлен упрекающим человека за то, что он забыл, оставил Его и возлюбил мир,-и объясняющим падшему, что у Него только имеются в полноте и совершенной красоте те сокровища, за тщетным разысканием которых человек бросился в житейскоеморе:искал-ли он бргатства, красоты, славы-все это во Христе только обретается и притом очищенное от греха и соединенных с ним внутренних мучений.-Задача современных просвещенных пастырей миссионеров, а особенно писателей, нарочито занимающихся апологетикой и духовной публицистикой, заключается именно в том, чтобы, не ограничиваясь внутренней критикой лжеучение или раскрытием содержащихся в нем противоречий и ошибок, указать и тот положительный магнит, который привлекает к нему добрыя, но неразсудительные сердца и затем раскрыть эту привлекательную идею в том лучшем совершеннейшем виде, который он приобретает в учении христианском, напр., сравнит сухую любовь толстовщины, выражающуюся в вещественной и трудовой помощи ближнему с любовию христианской, не устраняющеюся и от подобных же обнаружений, но имеющей высшею целью общее духовное совершенство (-"да вси едино будут в Боге». Иоан. XVII) и выражающуюся не в деятельности только, но в живом, нежном чувстве ко всем без изъятие людям. Такой полемист будет достойным учеником божественного Павла, проповедавшого Афинянам того самого Неведомого Бога, Которому они не зная поклонялись, но в совершеннейшем христианеком представлении. Вы спросите, как же съумеет пастырь церкви уловить привлекательную силу лжеучений, когда оболыценные этим последним от него удаляются? Ему здесь поможет то самое, что помогло и Апостолу Павлу приблизить истинное учение о Боге к потемненному сознанию Афинянъ-народная словесность, народное творчество, назвавшее еще тогда людей родом Божиим (Деян. XVI:18). Такое-же значение имеет и русская изящная словесность для светского общества и юношества: в настоящем положении их она заменяет им и мораль, и философию. Изучая литературу нашу, пастырь будет как бы введен в самую сердцевину русской общественной и нравственной жизни: он по ней увидит, какими именно нравственными побуждениями русекие люди вовлекаются в те или другие направление мысли и жизни; поняв же это, он, при ясности и широте собственного христианского мировоззрения, уже без труда может показывать его нравственное превосходство пред всеми заблуждениями и таким образом явится для заблудших прежде всего занимательным, далее-близким, наконецъ-полезным, утешительным и просветительным собеседником. Тут то он и будет для подзаконных, как подзаконный, и для неподзаконныхъ-неподзаконным, подобно Верховному Апостолу.

Обращенные им к истине слушатели и собеседники будут обращены не случайно, не чрез вторичное недора-зумение, как у католиков с их угождением вкусам, но именно чрез утоление их духовной жажды, о которой сказал Господь применительно к Своему учению: «кто жаждет, иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня, у того, как сказано ф Писании, из чрева потекут реки воды живой» (Иоан. VII:37-38).Старые люди говорили мне, что знаток святоотеческой литературы А. С. Хомяков, когда его знакомцы, увлекавшиеся разными последними словами западной гуманности, приносили ему иностранные книги с высокими идеями, всегда умел находить у Отцев Церкви те-же мысли, но в еще более светлом раскрытии, и победоносно противопоставлял их своим собеседникам. Вот истинное применение христианства, вот какого глубокого разумение веры и сочувственно-сострадательного понимания мысли и жизни должны до-стигнуть пастыри православной Церкви, чтобы служить к осуществлению ея целей на земле и, осуждая католиков в применениях неискренних и лживых, самим не остаться осужденными за безучастие к духовным нуждам паствы.

О пастырском призвании5.

Как часто мы слышим от семинаристов и академистов следующие речи: «я не собираюсь идти в священники, потому что у меня нет пастырского призвапие ». Повидимому, говорящие так могут оправдывать себя с полным удобством ссылкой на св. отцев, а также и на современных учителей пастырства, православных и инославных. Действительно, из всех предметов Пастырского богословие едва-ли не наиболее подробные и убедительные разъяснение св. отцы посвящали учению о пастырском призвании и при том преимущественно с этой отрицателыюй стороны. Не они ли писали о том: «Кто не должен приступать к пастырскому служению, а тем более принимать на себя начальственное в оном управление?» Так обозначена 11 глава «ПравилаПастыр-скаго» св. Григорие Двоеслова. О том же писали и св. Иоанн Златоуст в книгах «0 священстве», и св. Амвросий Медиоланский в книге «О должностях», и св. Григорий Богослов в своих Словах и стихотворениях, и др. св. отцы. Любят говорить о пастырском призвании и современные богословы, и светские люди, при чем самое понятие призвание определяется различно; впрочем, почти все они сходятся в том, чтобы наиболее достоверным признаком последнего считать желание богословски-образованного искателя священства носить это звание и любовь к последнему. Естественно, что и такого рода суждение могут служить достаточным основанием в глазах воспитанника духовной школы не только к оправданию своего уклонение от священства, но и к нежеланию слушать какие либо доводы в пользу иного направление его воли, хотя бы в виду тех напряженных нужд в добрых пастырях, которые ныне с такою силою сказываются в русском народе и обществе. «Оставьте меня в покое», скажетъон: «ведь я прямо погрешу, если, неимея призвания, т. е., сердечного желание быть священником, все-таки решусь искать священства, хотя бы ради духовного сострадание к родному краю и народу. Лучше ли сделали мои старшие братья, поступившие в священники без призвание и теперь справедливо оправдывающие этим единичным грехом свое нерадение к делу и возникающий отсюда вред для прихожан и вообще для Церкви?» Действительно, подобного рода самооправдание можно слышать нередко. «Ведь я пошел в священники по нужде, без призвания, а потому не считаю себя виноватым в своем равнодушии к молитве и учению». Отсюда ясно, что в принятом понимании отеческих слов кроется какое-то недоразумение, – иначе пришлось бы считать св. отцев виновниками двух печальных явлений церковной жизни-уклонение от пастырского звание и небрежного отношение к принятому сану.

Подобные недоразумения, впрочем, имели место и во времена самих отцев, сопровождаясь тоже печальными последствиями, хотя и противоположного характера: тогда искатели священства оболыцались словами Библии, применяя их к себе без внимание к переменившимся условиям. Не стараясь о стяжании пастырского духа, они оправдывали свое стремление к священной власти словами апостола: аще кто епископства хощет: добра дела желает (1 Тим. III:1). Таковым св. Григорий Двоеслов отвечает: «апостол говорил так в то еще время, когда каждый представитель Церкви своей первый делался жертвою мучителей. Значит, тогда похвально было желать епископства и потому уже, что с ним соединялась и явная опасность подвергнуться тягчайшим страданиям» (гл. VИИИ-я). «Но так как теперь при содействии Божием, говорит он в 1-й главе: «всякая уже власть нынешнего века преклоняется под иго веры, то вот и находятся люди, которые в самой Церкви святой, под видом управление ею, домогаются суетной славы и почестей». Домогание это и связанные с ним предостережения св. отцев имели место со времени торжества христианства и до введение в России Петрова преобразования, а в прочих православных странахъ-до освобождение от турецкого ига и введение «вропейской образованности и конституции. Напротив, в настоящее время те, которым принадлежит выбор между служением пастырским или гражданскою службою, кажется, находятся в условиях, более близких ко времени Тимофея, нежели Григория, и потому не слова последнего, но Павловы должны они применять к себе: кто желает священства, доброго дела желает, а кто не желает священства, от доброго отказывается. Насколько эти условие далеки от тех, которые имелись в виду учителями IV или VI века, это выяснится пред нами со всею силою, если мы вспомним, что они имели в вииду всех христиан мужского пола в качестве возможных искателей священства, а мы только питомцев духовной школы, помимо которых Церковь ни откуда не получает пастырей за немногими допускаемыми исключениями. Питомцы духовной школы могли бы применять к себе разсуждение о нравственных качествах пастыря, но не при окончании в ней своего учения, а пред решением поступить в церковный питомник, из которого Церковь берет себе пастырей. Правда, оканчивая курс на 21-м году жизни, они не могут перенести свой выбор на шесть лет раньше, чем совершают его ныне, но так как обязательства пред Церковью и народом остаются все же во всей силе, то не лучше ли вопрос о принятии илй отвержении пастырского жребие переменить на другой-о созидании в себе того настроение духа и вообще тех качеств, которые требуются Церковью от принимающого священный сан. К принятию сего сана призваны самою жизнью, самим Промыслом Божиим все питомцы духовной школы, ибо каждый из них не только взял себе те полномочия, которые требуются церковною властью от кандидатов священства, но и вытеснил собою из семинарии другого, быть может достойнейшого претен-дента. И если все это у насъмало сознается, то единственно по равнодушию к нуждам церкви; но чтобы быть убедительнее, разберем принятую точку зрение на «призвание».

Что это за призвание, которого будто бы лишены сами призванные?

Признаки призвание к пастырскому служению указывают двоякого рода: 1) объективные, лежащие в условиях внешней действительности, 2) субъективные, имеющие основание во внутренней жизни призываемого к священству. Главный и существенный из внешних признаковъ-избрание Церковью. О нем и спорить нечего-этот признак показан верно. Под вторыми признаками разумеется внутреннее влечение юноши к священническому званию. Думаем, что эти внутренние признаки явились в нашем богословии отъинуду. Так прежде всего, что касается до того ощущаемого в сердце человека голоса Божия, о котором любят говорить католические богословы, то нам кажется, что в большинстве случаев, если не всегда, этот голос есть ничто иное, как плод самооболыцения. Богословы утверждают, будто каждый кандидат священства должен слышать его, но мы думаем, что этот голос может ошущать только тот кандидат, который предуказан Церковью. Самооценка, самочувствие гото-вящагося к священству должны иметь ничтожное значение. Нельзя считать способным к священству молодого человека только потому, что у него есть желание быть непременно свя-щенником. Многие с малолетства чувствуют в себе «призвание» и жаждут священства, но часто оказываются самооболыценными мечтателями, прельщающимися внешней красотою, величием и важностию христианского богослужения. Но если даже некоторые решаются принять на себя пастырския обязанности с более серьезною, повидимому, целью-влиять на души своих будущих пасомых, то и это не есть еще ручательство достойного пастырского служения. Человеческое самолюбие может выражаться в разнообразиых видах: грубых и тонких; людям с тонким развитием могут доставлять удовольствие те нравственные преимущества, которые связаны с именем пастыря. Их может прелыцать, напр., право дать советы, поучать, исповедывать и проч. По-добного рода явление можно наблюдать среди юношей и конечио они всего менее ручаются за духовную пользу их пастырской деятельности, хотя бы желание принять священный сан было в них непоколебимо. Напротив, если это желание имеет характер безкорыстный и при том, как это часто бывает, безотчетный, то оно редко бывает постоянным и устойчивым; человек, прислушивающийся к собственному настроению, колеблется, считает себя то достойным, то недостойным высокого служения, как это видно из известных «Писем» Стурдзы.– В последнее время мы встречаем иного рода типы с сознательными стремлениями к священству, считающие себя поэтому безусловно «призванными"-быть проповеднинами просвещения среди своих пасомых. Пример подобного рода пастырей представлен в повести Потапенко: «На действительной службе». Подобный же тип выставлен и в «Миражах» Забытаго. О нем разумеется и говорить не стоит, а можно только возмущаться. Не много надежнее и тот тип кандидата священства, который мечтает о пользах церковно-административного характера, ставя на второе место намерение духовного врачевание душ ближних и своей собственной. Правда, мечтание о преобразованиях увлекательны, но едва ли могут быть ручательством за то, что их носитель останется добрым пастырем, а не разовьется в праздного человека, вносящого только путаницу в духовную жизнь. Св. Григорие Двоеслов сказал о таких людях, что особенно ненадежны те, которые жаждут иерейских повышений для того, чтобы «приносить пользу»; их, говорит он, нужно спросить: приносили-ли они пользу в своем прежнем скромном положении?

Вообще, кто основывает свою решимость принимать или не принимать священный сан, опираясь на оценку различных качеств своей души, тот поступает неправильно, и намерение приносить пользу в указанном выше смысле не имеет существенного значения. Да и самый прием и привычка современных людей до тонкости изучать самих себя, щупать безпрестанно пульс каждому своему ощущению, говорит о слабохарактерности, нерешительности действий, неспособности господствовать над своими настроениями. «Не чувствую призвания», «недостоин"- в словах этих заключается противоречие заповеди послушание и смиренномудрия. Если бы ты сказал: «чувствую призвание», «достоин», то ты – неспособный и недостойный гордец. Суждение о твоем достоинстве и недостоинстве принадлежит Церкви. Твое дело созидать в себе настроение, соответствующее твоему будущему служению, к коему ты призван Церковию. Если ты маловерный, лжец и т. п., то исправься, поработай над собой, очисти себя, и с этого начнется твоя христианская деятельность, которая не только в начале, но в своем продолжении и даже на высоте христианского подвига непрестанной требует борьбы и покаяния.

Таким образом, вопрос о принятии пастырского служения, предлагаемого Церковию, духовными воспитанниками если может быть отклонен, то только в смысле временном, до большого укрепление себя в борьбе с самим собою. Да и все разсуждение о пастырском призвании должно быть смещено с той почвы, на которой оно стояло и заменено разсуждением о пастырском приготовлении. Пастырское Богословие, как наука о саморазвитии и самосовершенствовании пастыря, и должна поставить одною из важнейших своих задач научить своих учеников такому приготовлению; оно должно представить пастырское делание во всей его высоте и красоте, чтобы всякий, усердно изучающий эту науку, не мог не проникнуться сочувствием и любовию к пастырству и не мог не пожелать сам быть добрым пастырем.

Богословие наше должно разъяснять, что жизнь земная представляет море страданий, горя и слез. Время ли, место ли заниматься бездеятельным созерцанием наличных своих еил и способностей и уклоняться от служение ближнему под предлогом собственного несовершенства? Когда горит дом, то присутствующие, имеющие средства тушить пожар, не остаются праздными зрителями, не оправдывают праздность своим безсилием, неумением и проч., а по мере сил бросаются на помощь: так точно й молодые люди, при-званные Церковию подготовлять себя к пастырскому служению, не должны оставаться равнодушными к духовным нуждам ближних. Единственное возражение, которое представляют против сознающих себя недостойными кандидатов священства, состоит в требовании самою Церковию того, чтобы посвящаемый был достоин, как это видно из произнесение над посвящаемым слова «αξιος». Но нужно помнить, что это возглашение произносит отнюдь не сам посвящаемый, а Церковь. Удостоение это, конечно, не безусловное, а сравнительное, так как тот же самый посвящаемый именуется в молитве причащения недостойным.

Отрицая мысль о личном призвании Богом каждого кандидата священства в смысеь какого-то таинственного «голоса Божия» в его сердце, мы готовы все-таки признать, что существуют лица, наделенные Творцом исключительными свойствами, особенно ценными в пастырском служении. Бывают люди, которые могут равнодушно проходить мимо красот природы, но не мимо горя и порока человеческаго. О них говорит с большим одушевлением св. Иоанн Златоуст в словах о священстве.

Менее известно следующее изречение преп. Симеона- Нового Богослова о таких избранниках: «кто имеет та-ковую любовь к Богу, что от одного слышание имени Христова тотчас возгарается любовию и источает слезы, а кроме сего плачет о ближних своих и чужие согрешение вменяет, как свои, и себя от души считает грешнее всех... и зная немощь человеческого естества, уповает на благодать и на укрепление от неё и, будучи побуждаем горячестью оной, от усердие решается на сие дело (т. е. на принятие священства), отвергая всякий человеческий помысл и с готовностью рад положить самую душу свою ради единой заповеди Божией и любови к ближним» (XII слово изд. 1869 г.).

Это, так сказать, вожди народа по своему душевному строю, конечно, не в смысле государственном, а в смысле водворение любви и правды в сердцах людей и в своих собственных душах. Если бы кто, даже светский юноша, ощутил в себе такое настроение, то он должен бы посвятить себя духовному образованию и изучению пастырского служения. Но люди с таким природным дарованием чрезвычайно редки, при том же и они не предохранены от самооболыцения, если не будут работать над собою, так что и для них учение о приготовлении себя к священному званию сохраняет свое полное значение.

Приготовление к пасырскому званию6

Учение о пастырском призвании в настоящих условиях должно заменить учением о пастырском приготовлении. Последнее можно начинать с различных степеней, соответственно естественной подготовленности кандидатов священства. Если взять в качестве примера великого пастыря церкви, бл. Августина, в первый период его жизни, то учение о пастырском приготовлении нужно бы начать с увещания к нравственному исправлению, с увещание оставить прежнюю греховную жизнь и начать жизнь новую. Это повело бы нас, конечно, слишком далеко, но во всяком случае должно признать, что начальная ступень в изложении данного предмета- вещь условная. Она может быть выше и ниже. Естественнее всего повести речь о таком кандидате священства, который, получив богословское образование, сам желает быть свя-щенником и священником хорошим.

Важность предмета

Важность учение о пастырском приготовлении для такого кандидата конечно понятна; ведь мы знаем, что священство в большинстве случаев принимается в молодые годы и что вполне безупречных и безпорочных людей нет. Даже если согласимся с тем возражением, будто истинно добрым пастырем может быть лишь тот юноша, который обогащен мистическим даром призвания, как бы некий пророк, и потому для него не нужны человеческия усилие для усовершенствования, то все же пред нами остается то громадное болышшство обыкновенных смертных, призываемых церковию к священству и желающих не быть наемниками, но не одаренных этим неопределенным вдохновением. Ужели-же и им вступать в священное звание без предварительной работы над собой и, при предполагаемой возражателями невозможности быть совершенными в пастырстве, оставаться вовсе неприготовленными? Конечно нет. И обыкновенный смертный может нечто прибавить к своим естественным силам и воспользоваться последними в избранном направлении.

Значение русского характера для пастырского з в а н и я

Духовная природа русского человека имеет, кроме общечеловеческих, еще и некоторьтя частные черты, весьма благоприятствующие приготовлению к служению пастырскому. Каков центральный тип русского образованного юноши по указанию опыта и по изображению литературы? Это-молодой человек, ишущий нравственного обновления, с чуткою совестью, теготящийся средою и своею иеспорченностью, стремящийся выйти из неё 1). Правда, в конце концов они оказываются болыпею частью неудачниками, но причиной этого является именно их безпочвенность. Молодые люди, хотя руководились благородными стремлениями, но увлеклись непрактичной фантазией и не имели для осуществления ея достаточных нравственных сил. Потому они и кончали так печально. Но если бы эти стремление к лучшей жизни подчинить правильному руководству, то можно бы развить из них высокие христианские качества, особенно важные для пастыря церкви. Главная черта пастырского духа-это сострадание греховной немощи людей, скорбь о грешных людях и пламенеющее желание о приближении их и себя к Богу. Подобное свойство пастырского духа может выработаться в человеке из совокупности вышеуказанных черт русского характера, из его недовольства собою и мировой скорби, если их поставить в тесную связь с церковию.

Задача Пастырского Богословия, как науки,-преподать теорию этого пастырского аскетизма, т. е. средства направление внутренней жизни к созиданию в себе пастырских чувств к людям. Подвизаться в таком делании должен пастырь в продолжение всей жизни своей, как монахъ-в развитии качеств монашеских.7

Средства для приготовление к пастырству

1) теоретические:

а) чтение

В чем же должно состоять это руководство? Руководство к выработке пастырского духа-двух родов: 1) теоретическое изучение законов духовной жизни чрез чтение и наблюдение и 2) деятельная работа над самим собою. Первейшим средством к пастырскому самообразованию прежде всего служит чтение Слова Божия, при чем особенное внимание нужно сосредоточить на уразумении борьбы добра со злом, излагаемой во всех книгах Св. Писания. Пастырь церкви всю жизнь свою должен употребить на борьбу со злом и потому ему всего нужнее знать законы этой борьбы и средства для успешности ея. Все это он может почерпнуть из Слова Божия. Особенного его внимание с этой точки зрение заслуживает Евангелие Иоанна Богослова. Отличительный характер этого Евангелия, как и всех писаний Иоанновых, заключается в том, что в речах Христовых, им содержимых, везде излагается борьба христианства с духом мира сего. О внутреннем же настроении пастыря в отношении к ближнему особенно сильно гово-рится во втором послании ап. Павла к Коринфянам и в толкованиях на него Св. Иоанна Златоуста. – Кроме чтение Слова Божие средством приготовление к пастырству служит чтение святоотеческих творений и между ними особенно творений Св. Григорие Богослова и Иоанна Златоуста. В творениях их точно также раскрываются законы борьбы добра со злом в жизни церковно-общественной.

Что касается до изучение той же борьбы в обетановке современных нам нравов, то пособием для этого может служить чтение изящной литературы, особенно русской. В ней очень много говорится о нравственной борьбе человека, о его падениях, о развитии порочных склонностей, наконец, о покаянии и возрождении; последнего рода картины написаны в достояние векам Достоевским.

б) изучение жизни

Но одной книжной начитанности недостаточно, как средства для подготовление к пастырству. Правда, человек, усердно читающий Библию, сам собою делается философом и так или иначе обсуждает все явление жизни с точки зрения Божественного Промысла. Но пастырю церкви необ-ходимо изучать жизнь непосредственно, изучать явление ея со стороны их внутреннего содержание лицом к лицу, наблюдать жизнь, где она перестает тщательно скрывать свое содержание под личиной вежливости или практических забот. Для сего особенно важно посещать больных, присутствовать при умирающих (Письма о священстве Стурдзы). В этих случаях один день часто бывает для пастыря полезнее целых десятилетий книжного чтения. Полезно, хотя и очень тяжело, наблюдать душевно-больных. Вообще же, скажем словами Екклезиаста, для пастыря полезнее «ходить в дом плача, нежели в дом веселия».

Раскрытие внутреннего содержание жизни, т. е. обнаружение религиозных чувств, наполняющих русского человека, и его нравственной борьбы можно наблюдать среди богомольцев наших религиозных центров. В этом отношении кандидату священства полезно жить в монастыре, наблюдать за его жизнию, за паломниками и т. п.

Кроме чтение и наблюдения, одним из лучших средств подготовление к пастырству служат беседы с добрыми пастырями и старцами, опытнымя в духовной жизни. Но все эти наблюдение будут полезны для кандидата священства только тогда, когда он будет сосредоточивать все свое внимание на внутреннем настроении людей. Без того же огь наблюдений внешне-бытового характера пользы будет мало. Известно, что лица (хоть напр. купцы), изъездившие чуть не всю вселенную, видевшие не мало различных людей, так или иначе вступавшие с ними в сношения, обладают иногда немалым психологическим опытом. Но так как наблюдение их бывают болыпею частию односторонни,– утилитарны, то и сердцеведами они оказываются лишь в некоторых явлениях общежития, напр., в угадывании человека скупого, щедрого и т. п.

в) проповедь слова Божия

К какого рода упражнениямъ-теоретически-познавательному или внутреннему должно отнести упражнение в проповедывании? К тому и другому. Оно может быть названа средством внутреннего подготовления, потому что проповедывание есть борьба человека с самим собою, со своим самолюбием, застенчивостью и т. п. С другой стороны, проповедь тесно связана с теоретическим себе самому уясне-нием и уразумением истин веры. Так как я считал себя несведущим, говорит приблизительно бл. Августин, то я удержал бы слово. Но так как Слово Божие, когда бывает внутри, то бывает сравнительно малодейственно, а будучи передаваемо другим, растет и для преподавающаго, как пять хлебов, когда их начали раздавать народу, то и я решаюсь делиться с тобою крохами своего раздумия.– В жизни современной, когда малочисленность пастырей требует от каждого великих даров учительства с первого же дня их священнослужения, это упражнение в проповедничестве является более необходимо, чем когда-либо.

2) деятельные средства; их односторонность в нашей подвижнической практике

Переходим к средствам чисто внутреннего, деятельного приготовление к пастырству; таких средств два вида: а) выработка чисто индивидуальных черт христианских добродетелей, как-то: нравственной чистоты, благочестие и т. п., и б) выработка тех черть духа, которые сказываются в отношениях пастыря к ближним, основанных на любви и сострадании к ним. Должно различать эти две области духовного саморазвития. Бывают глубоко релнгиозные и благочестивые аскеты, но мало одаренные пастырским духом. Они смотрят на пастырское служение не как на духовное сочетание пастыря с паствой, а как на подвиг послушания, в смысле только исполнение известных обязанностей и правил без усвоение духа пастырскаго, а потому при всей ценности своих нравственных качеств, они являются для пасомых тяжелыми, чиновниками. Прав был Златоуст, говоривший, что многие пустынножители, достигшие высших созерцаний, могут оказаться совершеяно жалкими и непригодными, когда поставляются на свещнике пастырском. Ныне, т. е. в жизни русской, подобные явление возможны еще гораздо скорее, потому что наше духовное подвижничество, хотя бы и мирянами проходимое, имеет склад чисто монашеский, монастырский, а монастырский склад современный несравненно уже и ниже древнего. Поэтому и всякий ревнитель благочестия, желающий возвысить свой дух к приятию полноты пастырских даров, не достигнет своей цели, если ограничится тем, чтобы отдать себя руководству современных книг по подвижничеству. При всех своих несомненных достоинствах оне едва ли дадут ему все желаемое, а лишь одну его половину, т. е. укажут путь к чистоте, к богомыслию, но не к тому, чтобы душа его стала отзывчива на все духовные нужды ближнего, чтобы уподоблялась по духу ревности Илии и Павлу, – какова и должна быть душа истинного пастыря, – для этого в современном подвижничестве руководящих правил не преподается. Правда, их можно бы найти не только в Библии и у св. Отцев, учивших о христианском благочестии вообще, но даже и у учителей монашества, напр., у св. Василие Великаго, разсуждавшого о монашестве, как о жизни созерцательной и вместе с тем как об общественном служении. Однако, к сожалению, правила св. Василие очень мало прививаются к русскому современному византийскому монашеству: их даже вовсе не позволяют читать новоначальным, хотя св. Василий и почитается учредителем и законодателем нашего восточного монашеского общежития. Из русских монахов-пастырей наиболее отзывчивые люди были до периода 60-х годов, по преимуществу Киевские монахи, более северных подходившие под воззрение святителя Василие Великаго. В белом духовенстве дух пастырства воспитывается более в семейной их жизни, или чрез непосредственное общение с прихожанами и добрыми людьми, нежели путем нарочитого духовного чтения.

Между тем, сознательное воспитание духа пастырского и прежде всего любви и отзывчивости к людям – дело весьма важное и в теоретической своей обработке настолько новое, насколько лично-аскетическое воспитание есть дело старое и известное для читателей духовных книг. Посему первого мы можем коснуться лишь в виде самых общих указаний.

а) Молитва

Прежде всего главным средством для стяжание какого-бы то ни было духовного дара является молитва. Для пастыря православного молитва есть не только средство к получению духовных даров, но и цель его стремлений; самая молитва для него есть один из ценнейших даров. Православный пастырь путем долговременного подвига должен создать в себе молитвенную стихию,-способность возноситься к небу, в загробный мир и быть там как бы своим человеком, и это уже потому, что в противном случае он не окажется способным с вниманием и усердием исвдлнять все многосложные священнослужение и будет обманщиком, ремесленником, а не богомольцем.

б) Борьба с самозамкнутостью

Теперь нужно сказать о средствах, благодаря которым созидается способность соединение с ближними, любовь и сострадание к ним. Эта способность может созидаться также только на попрании самолюбие и самозамкнутости в сношениях с людьми. Хотя бывают люди любвеобильные и открытые по природе, но редко, и это люди большею частию из святых семей. Обычным же смертным должно много работать над собою для развитие этих качеств. Чтобы развить в себе искреннее участие к ближним, нужно прежде всего воспитать в себе убеждение в необходимости и возможности этого дара. Препоной к нему служит ложный стыд и черствость; не легко при нынешнем развитии самолюбие и замкнутости раскрывать всегда таящиеся в неиспорченной юной душе зачатки сочувствие к ближним, и тем развйвать и укреплять их, но все же подобную борьбу с ложным стыдом начать необходимо. Первые шаги такой работы над собою могут заключаться хотя бы в том, чтобы, по крайней мере, пользоваться подходящими случаями жизни, хотя, правда, и здесь нельзя обойтись без борьбы и усилий над собою. Случается, напр., что ближние сами напрашиваются в тяжелые минуты на нашу откровенность и участие; случается, что самая жизнь тяжелыми картинами страданий или приближающейся к кому-либо из близких к нам смерти поневоле охватывает нас порывом участие к ближним. Должно по крайней мере в этих случаях не подавлять ложным стыдом сердечного участие к ближнему, но раскрывать его в словах и делах. Затем, уже менее труда будет постепенно расширять круг дел и слов любви и вместе с тем умножать в себе душевную мягкость и ошкрытость сердца. Совершенствование в подобном направлении вскоре пойдет дальше и дальше, почти без всяких уже усилий со стороны человека, ибо душа, вкушающая сладость безкорыстной любви, уже сама будет искать случаев ея приложения.

Кроме того, и окружающие побуждают сострадательного человека укрепляться в избранном направлении. Все высоко ценят эти чуства любви и сострадание в наш век скудости искренних и задушевных людей. Нарочитая необходимость для пастыря искренности обусловливается еще тем, что без неё он неспособен будет быть проповедником, так как только искренность и сострадание к ближним сближает пастыря с его пасомыми настолько, что он начинает хорошо понимать их душевную жизнь и настроенность. Отсюда у него является способность угадать настроение слушателей, дать ответ на их душевные запросы, а особенно в этом и заключается отличительное достоинство проповеди в отличие от учебного преподавание закона Божия.

Печальным последствием отсутствие у многих пастырей духа задушевности и искренности является разобщенность между нашим духовным и светским миром в об-ласти мысли. Когда происходит обмен мыслей между представителями того и др. мира, то причиной сухости, отвлеченного номизма и схоластического содержание различных откликов духовной литературы на то или иное учение светских писателей бывает именно эта замкнутость, так сказать, застенчивость ума писателей духовных, а вовсе не действительное отсутствие у них искренних убеждений, как это думают их литературные противники.

Итак, чтобы быть истинным пастырем и нравственным руководителем, нужно предварительно раскрыть в себе путем указанных упражнений способность совершенно открыто и искренно входить в общение с ближними, отстранять от себя самовольную застенчивость и замкнутость.

в) Исповедание религиозных убеждений

Второе свойство пастыря – постоянное и неуклонное исповедание истин христианской веры. Недостаточно только иметь известные убеждения, нужно быть человеком идеи. О постепенном созидании в себе такого качества надлежит сказать особенно подробно, потому что оно отсутствует в наших духовных питомцах, не смотря на многие их нравственные достоинства.

Как человек, пастырь церкви не будет свободен от грехов и ошибок, и хотя миряне очень строго судят его за это, но они всетаки понимают, что иерей еще не ангел. За то они совершенно неумолимы по отношению к тому священнику, ошибки и грехи которого представляются им не как слабость или падение воли, но как колебание его убеждений, как отступление сознательное. И, конечно, не только суд человеческий на сей раз совершенно справедливый, но и суд собственной совести, и суд Божий требует от священника, чтобы он был прежде всего человеком идеи, чтобы ни на минуту не покидал того знамени христианской истины и добродетели, которое защищать он призван. Несомненно и то, что между молодыми людьми, готовящимися к принятию священного сана, можно встретить такия цельные души, которые во всяком месте и во всяком обществе говорят и ведут себя так, как свойственно проповеднику Евангелия, не отступая от своего исповедание ни пред кем. Но болынинство из них под-чиняется свойственной нашему веку условной точке зрение на все, подчиняющей ум и волю человека данной обстановке, обществу или моменту и оставляющей на его долю лишь разнообразные порывы и увлечения, а не твердые, непоколебимые устои.

Нравственная неустойчивость общества

Никто не будет отрицать, что далеко не все стороны жизни и мысли нашего общества и даже нашей духовной школы проникнуты религиозным началом, как это было в первые века христианства. В настоящее время началами, господствующими в жизни всего общества, а также и любого кружка бывают самые разнообразные явления. Человек, добровольно поддающийся общему течению, – а таких боль-шинство-меняется по возрастам жизни, по временам календарного года, наконец, по часам дня. В воскресенье утром он – молящийся христианин, в послеобеденное время-светский сплетник, вечером в театре – непринужденный поклонник искусства, а после театра-нередко грубый циник и кощунник. В некоторых натурах, более цельных, это – лишь падение, в прочихъ-прямое отступничество. Огступничество это более тонкое, нежели прямо выраженное пренебрежение к предметам веры, но равно лишающее душу той внутренней устойчивости, которая необходима в пастыре церкви и которая, как увидим, не дается без предварительного закаление духа в единстве исповедания.

В древних святоотеческих руководствах пастырям вы, может быть, не найдете подобных указаний и предостережений; но то время не знало современной колеблемости умов. Правда, из проповедей Златоуста нам известны увлечения столичных жителей зрелищами в ущерб молитвословиям, но, повторяем, то было падение слабых сердец, а не отступничество. Тем не менее не только пастырь, но и каждый христианин того времени не решался сознательно отступиться от исповедание истин христианской веры, или какънибудь отказаться от признание обязательности христианских заповедей, не решался считать догматы за нечто только терпимое и вовсе не переносить упомянаний о некоторых добродетелях, напр., о смирении. Тогда шла речь о правильном разумении истин и о выполнении заповедей самым делом: а теперь хотя бы-о неуклонном, энергичном, благоговейном и восторженном их признании. Целые общества, особенно при соединении обоих полов в неслужебных, а светских или товарищеских собраниях, не будучи отрицателями и скептиками по профессии, прямо или подразумевательно соглашаются в отрицании или пренебрежении то самой христианской веры, то отдельных ея истин.

Вытекающая отсюда обязанность будущих пастырей

В виду таких печальных колебаний одною из задач юноши готовящагося к священству, должно быть усвоение себе противоположной исповеднической настроенности. Мы, пожалуй, не требуем, чтобы кандидат священства выступал всегда обличителем и заводил споры в таких случаях, когда, напр., заводят речь о нетожестве учение Св. Писания с церковным (при явном, хотя и умалчиваемом, выводе о ложности последнего), когда безоговорочно восхищаются гениальностыо философа-атеиста, говорят о гуманности и превосходстве христоненавистнической культуры современной французской республики, о том, что, не веруя в Бога, можно иметь все христианские добродетели и т. п. безсмыслицы, с сознательным, хотя и молчаливым, соглашением о ненужности и ложности христианства. Все, что мы требуем от кандидата священства, это то, чтобы он не соглашался, не сливался, не объединялся с такими речами, с господствующим в данную минуту настроением общества. Хорошо, конечно, он сделает, если будет посильно вразумлять заблуждающихся, если выразит свое несогласие; но он будет неизвинителен в том случае, если, как это часто бывает, он прямо станет под выброшенный флаг пренебрежение или полуневерия, если, забыв цель своей жизни, хотя на один час перейдет в лагерь, враждебный Евангелию. Мы здесь не говорим о самом грехе отступничества, о том, что некогда Христос постыдится его пред Ангелами, не говорим о соблазне других и о жернове осельском на его вые: мы только напоминаем ему, что, не закаляя своей души в постоянно – целостной преданности религии, он не соделает себя той нерушимой стеной, той скалой, разбивающей морские волны, какою должен быть пастырь в наше маловерное время, дабы мирянин, ищущий опоры, тонущий в сомнениях, хотя в ком либо видел веру, а полный отрицатель-хотя в ком-либо пристыжение себе.

Проповедник-пастырь, согласно отеческим толкованиям, должен всецело относить к себе слова, сказанные к пророку: « Ты препояшь чресла твои, и встан, и скажи им все, что Я повелю тебе, не малодушествуй пред ними, чтобы Я не поразил тебя в глазах их. И вот Я поставлю тебя ныне укрепленным городом, и железным столбом, и мпдною стеной на всей этой земле против царей Иуды, против князей его, против священников его, и против народа земли сей. Они будут ратовать против тебя, но не превозмогут тебя, ибо Я с тобою, говорит Господь, чтобы избавить тебя (Иер. I:17-19). Прибегать к Богу иногда-это очень легко: трудно-никогда не прибегать к Нему, но едва-ли многим легче-всегда исповедывать Его неуклонно и во всем среди волнующагося маловерие и пренебрежения. Только созданная упражнениями отстойчивость в искусительных обществах маловеров может удержать пастыря на высоте своего положения, чего не дает одна теоретическая убежденность. Одна убежденность слабее, чем заразительное отсутствие ея в окружающей толпе. Вспомним прекрасное изображение этой безсознательной заразительности окружающей ложью у Иеремии: «Вы увидите в Вавилоне богов серебряных, золотых и деревянных, носимых на плечах, внушающих . страх язычникам. Берегитес же, чтоб и вам не сделаться подобными иноплеменникам, и чтоби страх пред ними не овладел и вами. Вмдя толпу спереди и сзади их, покланяющуюся пред ними, скажите въуме: Тебе должно покланяться, Владыко!» (Посл. Иер:4-5).

Противоположная сим обязанностям действительность и вытекающие отсюда последствия

Вот это-то постоянство в ясполнении первой заповеди десятословие и должен в себе создать кандидат священства. Но увы, часто при искренней религиозности он не только не остается верен хотя бы принципиальному предпочтению пред всем веры и благочестия,-но с особенной тщательностию печется поаккуратнее пригнать себе тот духовный мундир, тот нравственный облик, который господствует в данном обществе; он охотно будет поддакивать речам о превосходстве науки в смысле пописывание разных компилятивных монографий-пред апостольским служением, но и с униженною благодарностью будет радоваться, если за последним признают право на существование в числе последних жребиев в жизни, если его уравняют хотя бы с службой в консистории или в хозяйственном управлении, где служат люди «образованные». Недавно еще в одном столичном духовном журнале какой-то горький апологет священства умолял читателей приравнять это служение к прочим интеллигентным профессиям!! Есть книжка священника Громачевского о задачах сельского духовенства, написанная под тою же точкой зрения. Здесь, впрочем, кроме интеллегентности разсудочной идет речь о культурности светской, усваивать которую наши богословы средней и высшей школы тоже охотно соглашаются до самого открытого ея предпочтение своим не религиозным только, но подчас и ученым задачам, – лишь только по-падут в соответственную среду. Недавно отпечатан разсказ в каком то иллюстрированном журнале о студенте академии, попавшем на урок к пошлой и развратной барыне, но с благоговением преклонявшемся пред ея непринужденной светскостью и презиравшем пред нею себя с своей наукой.

Мудрено ли после этого, что наши пастыри, поступив в военное ведомство, нередко делаются почти офицерами плохого пошиба, служащие в женских учебных заведениях уподобляются по манерам и взглядам типу классных дам, а законоучители высших учебных заведений нередко стараются отыскать в неоспоримой якобы материалистической космологии Дарвина хоть какой нибудь свободный промежуток для включение туда хотя бы двух-трех, конечно, извращенных при этом, истин христианской веры. Конечно, не умственное сомнение, но. нерешимость противостать с истиной в устах обществу и веку, т. е. миру, – вот при-чина этих грустных измен пастыря своему призванию, сво-ему долгу.

Отступление общественной жизни от исповедания нравственных истин христианства

Сериозность разсматриваемой задачи священника представится для нас еще яснее, когда мы вспомним, что жизнь- общественная, народная, товарищеская не так часто возстает против истин веры, сколько подвергает сознательному изгнанию ту или другую нравственную обязанность, прямо даже осмеивает ее. А между тем выдержать преданность истине теоретической легче, нежели держаться не-уклонного исповедание какой-либо добродетели. Не тем ли сильно магометанство, и жидовство, и папизм, что своими обрядовыми постановлениями делает последователей своих непременными исповедниками и таким образом закаляет их в преданности своей религии. Книжники и фарисеи никогда не решались усомниться в бытии Божием или в исполнении пророчеств, но Господь называл их сынами диавола и чуждыми Отца (Иоан. V:37), потому что они хотели творить похоти исконного человекоубийцы. Потому они и возненавидели Христа, и не приняли Его, что не искали славы, которая от Бога (Иоан. V:44), хотя и не изменяли верности Его имени. Они ненавидели Христово смирение, смеялись над Ним, потому что были корыстолюбивы (Лук. XVI:14), стали Его врагами, потому что ненавидели Его добродетель. Напротив, псалмопевец с особенною силою прославляет того мужа, который ненавидит путь нечестивых (Пс. I), почитает себя противником кровожадных (Пс. СХХХѴ40;III, 19), ужасается при виде оставляющих закон Божий (Пс. СХѴ40;III, 53) и не забывает закона, когда сети нечестивых окружают его (ст. 61).

Последствие таких отступлений для пастыря

Блажен, конечно, тот пастырь, который не только умом и волею своею поклоняется Христову закону, но и делом его исполняет: но велик соблазн и проклят путьтого, кто отступается от самого исповедание заповедей, ктоглумится над богомольностью, над обычаями церкви, ктопохваляется пренебрежением к церковным правилам, выражает полушутя сочувствие циничной жестокости или пьяным подвигам беззаконников и т. п. Такое отступничество соблазнительнее маловерия., которое не для многих даже понятно, а между тем постоянный запрос самой жизник той или другой нравственной оценке различных явлений является постоянным испытанием и искушением пастыря в верности исповедание заповедей. В семейной, исполненной столкновений и ссор, жизни, в постоянных встречах с множеством разнообразнейшого люда, только тот пастырь не изменит себе в этом отношении, кто заранее старался созидать в себе гармоническую целостность настроения, благодаря которой его душа, как верный компас, всегда могла бы, если не пойти, то хотя указать всем на правильный путь в том или другом вопросе или явлении нравственной жизни. Эту то целостность подготовлять должен кандидат священства, помня, что неверность в исповедании христианских добродетелей и заповедей отомщается человеку его природой строже, чем сомнение в истинах созерцательных. Осмеянное целомудрие, попранный сознательно и перед другими молитвенный восторг или оправданное в принципе самолюбие кладут на душе отстушшка дегтярные пятна и делают ее гораздо более дряблой в следовании пути Христову, нежели самые грехи, допущенные по слабости и покрываемые покаянием.Славянофилы наши справедливо почитают себя в праве назвать русский народ богоносцем потому только, что народ сей никогда не назовет зло добром и не поклонится какой-либо нравственной грязи. Но по этой же логике подобного название никак нельзя приложить к интеллигентному обществу, потому что оно, валясь ветрами учение в верованиях догматических, в своих нравственных уклонениях старается прежде всего о том, чтобы их не только оправдать, но и представить чем-то похвальным. Крестьянин, согрешая, говорит: мы ослабели, а весь строй жизни светской есть провозглашение законности и одобрительности всякому пожеланию нашей злой природы. Апостол говорит: «они знают праведный суд Божий, что делающие такие дела достойны смерти, однако не только их делают, но и делающих одобряют» (Рим. I:32). Христианин согрешив и каясь, укоряет себя и единственное утешение находит в мысли о том, что не сознательное ослушание воли Божией, а лишь слабость собственной воли ввергла его в грех. Между тем современный быт проникнут и в речах своих и в самых манерах нескрываемым желанием показать свою полную независимость не только от дисциплинарных, но и от чисто нравственных требований святой веры. Зло нашеию времени состоит в том, что люди при развитии самолюбие не только грешат, но говорят и ведут себя так, чтобы показывать всякому, что греха своего я не стыжусь, но его похваляю, горжусь им. Подчиняется ли подобному же раздвоению жизнь духовенства? Слава Богу, нет, по крайней мере, не часто. Прекрасное изображение почти светского времяпрепровождения, но неизменяющого духу Христову, можно видеть в недавнем разсказе Потапенко – «Именины». Священники с семьями пируют, шутят, некоторые даже допускают излишества, но ни вера, ни добродетель не сдвигаются никем со своих престолов ни разу. Напротив, как горько бывает видеть пастырей или кандидатов на это служение, стыдящихся перекреститься пред храмом, старающихся смягчить свое отличие от пиджачников манжетами и воротничками, прямо или косвенно извиняющихся за свое священство в безрелигиозном круге и т. д. В пастырских руководствах говорят о необходимости создать себе церковную выправку, неоспоримо, что это важно и связано с внутренним содержанием пастыря, но неумение или незнание, даже самое неграциозное и смешнсге, во сто раз менее соблазнительно, чем сознательное пренебрежение своею задачей или стыд пред христианскими обязанностями, особенно пред смирением пастыря, столь ненавистном современному культурному человеку, создавшему себе бога из чувства собственного достоинства. Трудно избавиться от таких грехов тому пастырю, который в студенческие годы с глупою безпечностию становился под любое нравственное, или точнее, – безнравственное знамя. В таких грехах бывают виновны кандидаты священства в тщетной надежде на то, что, когда они станут священниками, то будут говорить и поступать иначе, забывая, что взгляд на священство, как на внешнепринятую профессию, лишает приемлющого того благодатного обновления, которое дается духу пастыря в дарах священства. Горькими, но, может быть, поздними слезами и воплями отплатит он за свои уклонения, когда впоследствии, при всем желании неуклонно прославлять добродетель, душа его пребудет суха и черства, яко земля безводная (Пс. СXILI, 6). Она изнесет лишь диалектические доводы в пользу того, что зло предосудительно, а добродетель почтенна, но доводы эти никого не подвинут к добру. Кто не со Мной, тот против Меня, и кто не собирает со Мною, тот расточает (Лук. XI:23), сказал Господь. Труден путь к Нему, невозможно, невероятно представляется тесное с Ним общение для того, кто много раз от Него отрекался. Если к кому, то именно к такому человеку относятся слова Апостола: «невозможно отпадших опять обновлять покаянием, когда они снова распинаюпг в себе Сына Божие и ругаются Ему» (Евр. VI:6). Конечно, Бог простит омытый раскаянием грех, но мысль та, что одно покаяние еще не возвратить человеку прежней духовной целостности, а возстановлять ее придется многими трудами и долгими скорбями, как Марие Египетская. Апостолы, отступившиеся от Господа, не могли долго поверить Его воскресению, а верные Мироносицы сразу признали Явившагося.

Последствие неуклонной верности кандидата священства своему знамени

Если уклонение от исповедание веры приводит будущого пастыря к таким печальным последствиям, то на-оборот,-постоянная верность слову истины сообщает ему неоценимое сокровище духовных благ. Постоянно следование одному знамени прежде всего создает в человеке христианине ту целостность нравственного характера, то гармоническое взаимное соглашение всех сторон последнего, по которой вы сразу можете узнать человека религиозного без фанатизма, без болезненной раздражителыюсти или бездеятельного оцепенения, квиэтизма. Правила христианской добродетели и истин веры служат для него неизменным мерилом при оценке и явлений жизни, и произведений мысли, и самых людей. Но этого мало: постоянная привычка давать себе отчет в нравственной качественности всякаго, воздви-гаемого в общественной жизни знамени, развивает в нем художественный вкус для мгновенной иногда оценки людей или явлений трудноопределимых или лицемерных. «Думаю, говорит греческий мудрец, что не последняя часть мудрости заключается в том, чтобы распознавать, каков каждый человек». Иисус сын Сирахов, советуя каждому по силе своей узнавать ближних его (IX, 19), научает судить о них по себе самому и разсуждать о всяком действии (XXXI, 17). Но начало этой духовной мудрости есть страх Божий, противополагаемый всякому другому страху: «бойся Господа, и кроме Него не бойся никого». Пока Аи. Петр не освободился от изменчивого страха, то не имел и дара ясного познание вещей и отговаривал Спасителя от крестного подвига. Неутвержденные в вере Самаряне не понимали личности Симона волхва; но тот же Петр, просвещенный Духом Святым и исповедничеством, стал говорить ему: «вижу тебя исполненним горькой желчи и в узах неправды (Деян. VIII:23). Точнейшее изречение о связи между верностью и разумом духовным суть слова Господни: «прежде всего возложат на вас руки и будут гнать вас, предавая вас в синагоги и темницы. и поведут пред царей и правителей за имя Мое. Будет же это вам для свидетельства. Итак, положите себе на сердце пе обдумывать заранее, что отвечат; ибо Я дам вам уста и премудрост, которой не возмогут противоречит, ни противостать все противящиеся вам» (Лук. XXI:12- 15). Христианская совесть, поставленная несколько раз высшею целью наших дел и слов, приобретает ту исключительную ясность и чуткость, которая при содействии Божественной благодати научает у людей-читать в сердцах, а в явлениях жизни, встречах или предприятияхъ-сейчас усматривать пользу их или вред для спасения.

Как далеко должна простираться верность христианскому знамени в делах и в мыслях? Ответ: должно распространять религиозно-нравственную точку зрение на все области жизни и мысли, все сверять с истиной и благом. В этом состоит, может быть, главное условие приобретение дарований пастырских, условие к тому, чтобы христианин, посвящая себя сему служению, не по имени только, но на самом деле был способен вещать, как бы «уста Божия»,-чтобы каждый вопрос христианской совести находил в нем верный и твердый ответ и совет. Наше малодушие уклоняется от такой постоянной верности слову истины, боясь прослыть фанатиком, узким, нетерпимым, ненавистным для всех человеком, но опасение напрасныя? Ненавидят тех религиозных людей, которые вносят в свою религиозность какую либо страсть, недоброжелательство, злобу и т. п., а тип истиннаго, любящого и неуклонно-верного христианина есть тип более любимый людьми, чем всякий иной. С другой стороны, Божественная истина так широка и всеобъемлюща, что ради неё ничто доброе в жизни не может быть отвергнуто или умалено. Верность истине и применение ея ко всем жизненным явлениям расширит в его уме самые религиозные понятие и создаст цельное и стройное религиозное миросозерцание.

Важность этих благих последствий от неуклонного следование знамени истины и гибельность последствий его изменников побудило нас поподробнее остановиться на раскрытии этих житейских истин, обыкновенно просматриваемых в курсах Пастырского Богословия.

Принятие священства8

Предназначившие себя к пастырскому служению молодые люди любят спрашивать о том, принимать-ли свящ. сан тотчас по окончании духовного образование или же побыв несколько в звании светского человека. Мы не имеем ничего против последнего желание многих юношей: пусть юноша, только что выпущенный из стен учебного заведения, приглядится к действительности, познакомится с живыми людьми, вообще с жизнию; пусть юноша приобретет некоторую жизненную опытность, которая ему пригодится в его будущем служении, предохранив его от многих ошибок. Но только желаем, чтобы это знакомство юноши с жизнию в звании светского человека продолжалась недолго, из опасения, чтобы не охладел его молодой пыл к ревностной пастырской деятельности, чтобы не исчезла у него обычная у юношей молодая жажда безкорыстной деятельости, чтобы не заглохло его еще неиспорченное чувство правды. Такого рода опасение внушаются тем обстоятельством, что годы жизни по выходе из школы для большинства бывают не годами развитие нравственнаго, но упадка, обленение к молитве, охлаждение к подвигам, потери целомудрия, развитие корысти и вообще временем очерствения души. В виду всего этого для молодого человека, не отличающагося особенно силою воли, лучше принять священный сан без жизненной опытности, т. е. по окончании курса непосредственно, или чрез год, нежели с теми свойствами человека пожившаго-чиновника, которые столь часто остаются на священнике неизгладимым пятном до самой смерти и делают из него вместо пастыря стада Христова просто переодетого бюрократа.

Переходим к описанию тех чувств и деяний, которые должны быть свойственны назначенному на священническое место кандидату.

Приготовление к принятию таинства священства должно состоять в благоговейном созерцании, в сердечном переживании величие важности служение иерейского и той ответ-ственности за паству, которую берет на себя будущий пастырь.

Каким-же образом должно утверждать себя в подобном настроении?

Прежде всего не тем способом время препровождения, какой допускают многие кандидаты священства, которые стараются воспользоваться последними неделями своей светской жизни для увеселений, уже недоступных священнику, свадебных пиршеств и т. п. Неудивительно, что душа и тело, утомленные разного рода излишествами, оказываются затем совершенно неспособными к умиленной молитве. Образ жизни молодого человека, готовящагося к принятию священного сана, должен быть сосредоточенный, богомольный, почти монашеский. К сожалению, при современных порядках к такого рода упражнениям встречаются существенные недоумения, с которыми должно посильно считаться. Они лежат и во внешних условиях принятие священства. – Первое из этих условий – женитьба и соединенные с нею сомнения по поводу необходимого быстрого выбора невесты вместо воспетых стихотворцами и прозаиками таинственных исканий, встреч, романов. Нам, впрочем, кажется, что человек идеи вообще и в частности служитель идеи религиозной, не может питать того мистического обоготворение своей невесты, о которой пишут романисты. Да искать этой мистической любви и не нужно по нашему мнению потому, что браки, основанные на ней в болынинстве случаев бывают несчастны, вследствие пресыщение безпочвенными чувствами. Поэтому сообразнее с будущею религиозною деятельностию пастыря, прочнее для счастие будет брак, основанный на прочном взаимном уважении и любви спокойной, сознательной.

Второе внешнее условие принятие священства-избрание места для пастырской дгьятельности. Теперешняя практика, столь мало напоминиающая прежнее избрание пастыря, не должна однако служить для безкорыстных ревнителей церкви причиной соблазна. При разсуждении о выборе места нужно принять в соображение следующее. Если церковная власть в лице архиерея, по знанию нужд паствы известной местности, заинтересована известной личностью нового пастыря и найдет его полезным особенно на известном посту или месте, то, конечно, ставленник, по долгу послушания, должен принять его, как волю Божию, взирая на себя, как на орудие церкви. Если-же духовная администрацие выбор места предлагает на волю ставленника, то желательно, чтобы побуждение последнего в этом случае были безко-рыстны. Ни прихода богатаго, ни такого места, в котором житье безпечальнее, должен искать ставленник, но он должен дать себе отчет, какое дело влечет его к себе наиболее, какой род служение пастырского находит наиболее сочувственный отклик в его сердце. Места или должности пастырские различны. Может пастырь идти в село – служить простому народу, или в город к образованным людям, или в законоучители и миссионеры.

Каждое из названных назначений требует приложения различных даров ума и сердца, каждое имеет свои привлекательньтя стороны и свои затруднения. Бывают такие отзывчивыя, широкие натуры, которые могут быстро освоиться с любой средой и с пользою служить на самых разнородных должностях, случается также, что молодой кандидат священства не умеет дать себе отчета, к чему именно он наиболее способен. В этих двух случаях, да, пожалуй, и во всех прочих, хорошо поступит искатель священства, если предоставит свою участь кому-нибудь из своих духовных руководителей, т. е. духовнику-ли или инспектору, или -ректору, или епархиальному архиерею, – смотря по тому, от кого из них он может встретить наиболее внимательное отношение к своему запросу. Значение такого послушание заключается в том, что всякое послушание есть распятие своей воли, подвиг, а дело, начатое с подвига, всегда можно считать наполовину уже сделанным, потому что первый подвиг, соединенный с лишениями или стеснениями, развивает в человеке готовность и к дальнейшим, новым подвигам.

Путь первоначального послушание есть путь прямой, но не единственный: не погрешит, как сказано, и тот, кто направил себя к какому-либо определенному виду пастырского служения.

Какие же могут быт основанил к предпочтению каждого изь этих видов?

Свободное предпочтение пастырства в селе может основываться на свойственном христианству, особенно восточному, искании подвига и отрешении от всяких преимуществ общественного положения, желание жить в бедности и труде, чтобы являться неукоризненным утешителем бедняков. Подобное настроение, конечно, весьма похвально, если оно чуждо помысла гордости и осуждение всех товарищей, по-ступающих в города, и кроме того, если оно не соединено с презрительным взглядом на крестьян, как на людей, будто бы наиболее далеких от христианского совершенства, а на себя, как на их культиватора. Молодой пастырь, настроенный самостоятельно и горделиво, останется навсегда чужд и духа пастырского и самого народа. Если он желает быть близким к последнему, то должен проникнуться духом благочестие народнаго, взирать на устои жизни народной с уважением и сочувствием, а не быть в глазах крестьян ученым иностранцем. При всем том напрасно векоторые студенты семинарий или академий думают, будто жизнь сельского священника сравнительно с городской совершенно неблагоприятна для того, чтобы держаться на уровне образованного человека, будто она влечет пастыря к огрубению. Подобная опасность грозит на самом деле гораздо сильнее тем настоятелям городских купеческих приходов, которые, если поддаются течению жизни, то чрез 15–20 лет по вступлении в клир настолько поглощаются сытою жизнью среди семейных торжеств своих прихожан, что по содержанию своих интересов ничем не отличаются от своих малоученых псаломщиков, хотя и были магистрами богословия.

Напротив того, священник сельский, если он сам не подавлен крайнею нуждою, взираяна окружающую его жизнь сверху вниз и принимая волей-неволей участие во всех явлениях общественной, семейной и личной жизни своего тесно сплоченного по быту прихода, являясь деятельным свидетелем самых разительных страданий и смертей, переживает постоянные подъемы своего нравственного настроения. Поэтому, если он и не богат разнообразным чтением, если даже постоянно ограничивается Библией, беседами Златоуста, Церковными Ведомостями, да Нивой, все-таки может находить для своего ума весьма разнообразную и обильную пищу и быть философом, моралистом, каковых действительно, гораздо легче найти среди сельского духовенства, не-жели среди городского. Не мало среди первого – и искренних идеалистов, до старости лет сохраняющих самый живой интерес к науке и общественной жизни.

Еще более побуждений к духовному развитию, особенно умственному, встречает пастырь, избравший для себя местом служение окраины отечественной церкви, напр., в Польше или Остзейском крае. Там религиозная борьба побуждает обогащать свой ум познаниями, да и бытовое положение духовенства гораздо благоприятнее, чем внутри Империи, как со стороны обезпечения, так и со стороны отношение к нему общества, в данном случае чиновническаго. Пастырь, желающий быть полезным не для себя только, но и для прихода на окраине, должен ознакомиться с ея положением, с историей и непременно изучать местные языки. Самою печальною, хотя и наиболее часто повторяющеюся, ошибкой его будет то, если он поставит свою задачу в уподоблении чиновничьему люду и в старании ввести только внешность церковно-государственного строя внутренних губерний чрез обезличение данной местности со стороны рели-гиозно-бытовой и со стороны наречия. Поступая так, он явится в глазах прихожан не пастырем, но волком, не щадящим стада. Житие св. Стефана Пермского убеждает нас в том, что духовное слияние русского пастыря с инородческою паствою есть не только единственное средство к ея благодатному про-свещению, – этою главнейшею задачею служителя Божия, – но и ея бытовому сближению с русским народом, чего тщетно стал бы он добиваться путем стеснительных мер.

Третий род служение пастырского бывает в приходе городском, напр., в своем родном городе или в городе столичном. Полезно и почтенно и такое служение, если избирается не ради корысти, не путем предосудительных происков и борьбы с достойнейшими кандидатами. Нужно помнить и то, что «никакой пророк приятен есть в отечествии своем», и жизнь молодого священника среди многочисленной родни, если и бывает приятна, то редко полезна; разве если человек обладает сильным характером, умеет не подчиняться обстановке, но себе подчинять последнюю. Во всяком случае, такой кандидат должен готовить себя к тому, чтобы быть пастырем всесословным, а не домохозяином только и богатым квартирантом, как это часто бывает. Чтобы объединить в одно действительное общество свой приход, он должен прежде всего полюбить чердаки и подвалы, явиться туда с благодеющею рукою и тем подать пример всесоеловного приходского братства благотворения, без которого городской приход останется чисто отвлеченным понятием.

Не должен он, однако, отвратить взор свой и от маловерной и нравственно-немощной интеллигенции, но быть, по возможности, хозяином и в области предметов, занимающих людей образованных, чтобы и эти считали его своим, а не каким то почтенным архаизмом, с которым приходится ведаться в Рождество и Пасху, припасши для этого закуску и несколько, вовсе неинтересных никому, вопросов о богослужении или праздниках. Приготовив себя к такому всеобъединяющему призванию, священник сразу станет в глазах прихода выше всех и будеть способен к самому сериозному нравственному влиянию.

Четвертый род служение иерейского есть звание законоучителя. Ошибается тот кандидат богословия, который считает это звание, как наименее безправное, наиболее свободным среди прочих служений священника. На самом деле, зависимость законоучителя от местного начальства гораздо крепче, чем приходского священника. С особеняою силою почувствует эту разницу законоучитель, желающий внести что-либо новое, живое в свое дело. Если же он избрал такую службу лишь для того, чтобы его никто не мог трогать, чтобы быть, так сказать, наименее священни-ком, наименее отделяться по жизни и деятельности от чиновников, то, конечно, кроме зла он ничего не внесет в жизнь школы, так как влияние законоучителя – и преподавательское и чисто религиозное-обусловливается всецело тем условием: если измученные формалистическим отношением светских преподавателей ученики хоть в священнике встречают отца, ценящого не внешность, а вносящого в жизнь законы правды внутренней, взывающого не к внешней исправности только, а прежде всего к совести. Одним словом, законоучитель должен быть прежде всего священник и отец, а затем уже преподаватель. Тогда только изучение его предмета будет совершаться усердно и старательно, без ненависти и кощунства.

Звание законоучителя должно быть избираемо любителями воспитания, педагогами по призванию, но при том людьми с миссионерским огнем, готовыми с ревностию противостать множеству противохристианских влияний на учащуюся среду, и также различным увлечениям последней, напр., светскостью, чувственностью, удальством, рационализмом и т. п. Это удается только такому священнику, которому не чуждо знакомство и понимание модных веяний, научных и особенно литературных материй, кто обладает способностью увлекать молодые души в сторону подвига религиозного вза-мен разрушительных стремлений. Законоучитель должен еще уметь презирать и осмеивать разврат и франтовство и в то же время сохранять всегда мирное, чуждое фанатизма настроение и преуспевать в добродетели терпения.

Так разнообразны и многочисленны умственные и нравственные расположения, необходимые для пасение разнородного стада Хриcтова. Дарование эти лишь в зачатке могут вырабатываться путем духовных упражнений будущого священника, а в полноте своей даются благодатью священства, если ее принимают достойно. Было сказано, что для достойного ея принятия должно готовиться к ней, несмотря на вышеуказанные неблагоприятные условие – свадебных празднеств и напряженного искание места. За всем тем на чювести каждого лежит возможное отдаление хиротонии от свадьбы и предварение первой – 1) предварительным говением, 2) чтением слова Божие и аскетических писаний, 3) удалением от мирских дел и беседами с духовными старцами. Несколько дней, проведенных в подобной обстановке, оставляют глубокий след на всю жизнь человека. Особенно к ставленнической исповеди должно отнестись благоговейно и искренно. Эти первые шаги духовной жизни не повторяются и если их творить неправильно, то исправиться в дальнейших шагах будет несравненно труднее и останется повод к позднему раскаянию может быть на всю жизнь. Худо делают и те руководители ставленников, ко-торые побуждают их к благоговейному поведению и вычитыванию правил «дабы не соблазнить ближних». Последнее опасение важное, но далеко не существенное. Таковым, важнейшим побуждением должно быть попечение о собственной душе, о собственной нравственной настроенности. Если непри-вычный молиться ставленник не иначе, как с большим самопонуждением может выстаивать час или два на молитве, то подобная неподготовленность и испытывается во время молитвы; сухость настроение и скука не должны быть побуждением к критике самых установлений церкви и их оценке, а к сознанию того, что ты стоишь ниже предполагаемой в христианине духовности, что тебе надо до неё развиваться, ибо молитвенное правило и церковный обычай держание себя выработаны практикой духовной жизни великими столпами веры и любви, которых перерости, конечно, не мог бы легкомысленный студент, богатый только внешними познаниями, но не дарами духа. При таком образе мыслей и при старании следовать ему дар умиление не замедлит явиться у ставленника. Душевная сухость и утомление молитвой будет в нем пробуждать печаль о своем очерствении и смиренное, покаянное настроение, последнее-же есть достаточное условие духовного восторга и услаждение молитвой, которое вдруг сменяет собою прежнюю печаль о своем очерствении. О стяжании и сохранении такой молитвенной настроенности во время хиротонии ставленники должны пещись с тем большим усердием, что последние дни пред посвящением способны сильно разстроить душу при теперешних порядках, которые, как-будто нарочно, установились так, чтобы окру-жать ум и ердце посвящаемого самыми соблазнительными столкновениями, неуместною совершенно суетой и безпокойством,-разумеем выполнение бумажной формы дела, сопряженное подчас с многократным беганьем из консистории к иподиакону и духовнику, получением выговоров от них за опаздывание, смущение от незнание священных обрядов хиротонии и т. п. Если ставленник допустит раздражение в своем сердце, то повредит только своей душе и повредит надолго. Во избежание таких смущений и, вообще, для того, чтобы достойно приступить к таинству священства и получить его спасительный дар, а не осуждение, ставленник должен подготовить себя к нему надлежащим говением, чтением слова Божия и Отцов и исправным исполнением молитвенного правила. Поступая так, он проникнется сознанием важности предстоящого ему служения, своей собственной греховности и слабости, и той страшной и великой ответственности, которая от него потребуется. Тогда он будет проникнут всецело этим сознанием и на окружающую его обстановку, на грубое обращение с ним клириков во время пострижения он не будет оскорбляться. Если и заметит он недостойное обращение в алтаре клириков, то предоставит их суду Божию и собственной совести, будучи сам подавлен сознанием собственного недостоинства и греховности. Церковное, скажем – монашеское – поведение ставленника пред хиротонией есть внешнее условие к достойному воспринятию благодатного дара. Другое условие есть внутренняя решимость всего себя отдать Богу, посвятить Ему самоотверженно всю свою жизнь, с полною готовностыо принять смерть за слово истины. Такой решимости требовал Господь от апостолов, просивших первенства в церкви. «можете-ли пит чашу, которую Я пъю, и крещением, которым я крещаюсь, креститься?»...

Если приступающий к посвящению благоговейно приготовит себя к нему, то благодатный дар таинства, изме-нит его и он выйдет после епископского руковозложение действительно другим человеком; если не выполнит, то благодать Божия будет ему в осуждение.

Можно указать признаки, по которым легко узнать при нявшого священство недостойно. Такой священник сразу-же совершенно свободно возвращается к прежней своей жизни и привычкам, хотя бы и недостойным его нового сана, и старается всем показать, что он остался таким-же человеком и что может делать то же самое, что делал и раньше; или-же он показывает вид всем и каждому, что он теготится рясою, жалуется на то, что ему нельзя теперь делать то или другое, что дозволительно мирянам; в служении он туп и неодушевлен; когда нужно преподать благословение или совет, то стесняется, совершает это неохотно, с понуждением; или-же, напротив, он все достоинство своего нового звание поставляет в том, чтобы всюду напоминать, что он теперь власть, лицо с начальственными полномо чиями; покрикивает на своих клириков, хотя-бы и почтенных старцев, не терпит от них никаких указаний богослужебных ошибок своих; бывает груб и неуступчив. Таковы проявление недостойного принятие дара.

Достойное принятие сана изменяет человека, если не в той степени, как апостоловъ-снисхождение языков огненных, или Савла-видение Христа, то все же изменение это существенно и чудно. Вступив в духовный брак с церковью, пастырь приобретает свойства духовного отца-свойство любви и мудрости, дерзновенной решимости .и одухотворенной молитвы и силы слова. Таковы и подобны им внешния проявление благодатного дара, но его первоначальные действие бывают внутренние и преимущественно следующия; 1) в области его сознание и 2) в области чувства.

Благодатное прикосновение производит в человеке то, чего он никак не может достигнуть путем теоретических разсуждений. С глаз человека спадает как-бы некая, мешавшая ему прежде ясно видеть, завеса и он совершенно ясно определяет всю окружающую жизнь в одном созерцании-борьбе добра со злом, которой исходы бывают в руках Божиих. Отсюда путь к той величавой невозмутимости и незнающему уныния постоянству, которыми сияют пред нами образы великих пастырей от Моисея и до свя-тителя Тихона. Неудачи деятелей внешних повергают их в отчаяние и понуждают удаляться от общественной борьбы; напротив, жизнь пастыря, как-бы не изменялись ея положения, остается неумолкающим свидетельством истины и любви христианской.

В области чувства благодать производит двоякого рода действие – положительное и отрицательное. Положительное состоит в водворении в человеке новых благодатных чувств, отрицательное-в победоносной борьбе с себялюбием, с содержанием ветхого человека.

Облагодатствованный в таинстве священства человек является вполне равнодушным к себе и уже не себя любит, но свою паству, как Божие дарование, как благословенную семью свою и притом прежде, чем увидит ее. Своею любовью он обнимает не только достойных, но и тех, которые, как недужные, требуют врача, не толька отдельных лиц, но всех вообще; на всех смотрит, как на детей, порученных Отцом Небесным водительству егона пути ко спасению. Такой благодатный дар самоотречения и любви к ближнему говорит о хорошем настроении священника и дает надежду на успех его пастырской деятельности. Раскройте книгу Деяний апостольских и вы увидите, что оба эти настроение в их положительных и отрицательных раскрытиях охватывали собою умы и сердца свв. апостолов при их восторженно благодатных озарениях; такова речь св. апостола Петра в пятидесятницу, и вторая по исцелении хромого, таково содержание молитвы двенадцати, такова и старческая исповедь ап. Павла к Филиппийцам (I, 16–28), и к Тимофею (II, 4, 6–9).

Если-же мы примем во внимание9, что речь у нас о самоотречении не пустом и безсодержательном, но во имя Христово на земле, ясно нами представляемое, то понятно, что насколько само наше религиозное чувство из рабскага переходит в самочувствие друзей Христовых, согласно с Его обетованием тем, кому Он открыл Свою волю (Иоан. XV:15), настолько и та часть Его духовного царства, которая вручена Духом Божиим нашему отеческому попечению, становится уже тем самым столь-же дорогим нашему сердцу достоянием, как матери ея новорожденное дитя, прежде, чем она успела его увидеть, и только потому, что это ея дитя. Так же точно и пастырь: прежде чем узнать свою паству, уже горячо ее любит, любит не разбирая добрых от злых и даже последних болыпе, ибо «не здоровые, но больные требуют врача», как сказал Христос Спаситель. Исполнял-же Его слово известный праведник Серафим Саровский, с тем большею нежностью принимавший приходившого к нему, чем более тяжким грешником тот оказывался. Вопреки свойству естественных филантропов, откровенно признающихся, что питая любовь к отвлеченному человечеству, они именно ближних-то, окружающих, не-только любить, но и переносить-то часто не могут,-вопреки этому естественному взаимному отвращению людей, не умерших греху себялюбия,-самоотверженный пастырь весь исполняется любовью к своим духовным детям и общение с ними предпочитает всякому иному утешению, по слову Пастыреначальника, Который однажды: «обозрев сидящих вокруг Себя, говорит; вот матерь Моя и братья Мои. Ибо кто будет исполнят волю Божию, тот Мне брат и сестра и матерь (Марк. III:34-35).

Чтобы привести еще подобие, могущее объяснить зарождение этой благодатной любви из решимости умереть для плоти и жить для Христа и Церкви, укажем на девицу, доверчиво преданную родителям и расположенную любить, но жившую в уединении, как это было в древне-русской жизни. Отец обещает ей привести жениха и обещает ей с ним супружеское счастье: нужно-ли говорить, что душа ея сразу же прилепится к жениху и даже раньше, чем она его увидит? Подобное бывает со служителем Слова. Он любит свою будущую паству не за ея добродетели, не одевает ее в своем воображении ореолом святости, но знает, что она есть порученный для его благодатного возделывание Божий виноградник; он верит, что здесь будет действовать благодать; он уже заранее предвидит могучие движе-ние последней, он видит во врученной ему местной церкви ея истинного жениха – Христа, видит Христову домостроительную десницу, открывающуюся ему во всех явлениях, во всех слышащихся на исповеди признаниях. Может-ли он не любить свою паству до самозабвения, до совершенного отказа находить себе счастье в чем либо другом?

Говоря о зарождении в нас пастырской жизни, Божественное Откровение и здесь обращается к сравнению с чувством материнским, состоящим из тех-же двух элементов: самоотречения или страдание и любви, как и пастырство, причем оба эти элемента взаймно обусловливают друг друга, так что при появлении одного, возрождается к жизни и другой. Материнская любовь, предваряемая муками рождения, в них конечно получает свой источник. Эти муки побуждают женщину, жившую быть может весело и безпечно, вдруг потерять всякий вкус к лично своей жизни и жить единственно своими детьми. Подобное именно явление приводится св. Писанием для объяснение духовного пастырекого возрождение учеников Слова: «Жена, егда рождает, скорбь иматъ-говориш Господь: яко прииде год ея; егда же родит отроча, к тому пе помнит скорби за радост, яко родися челоеек в мир» (Иоан. XVI:21).

Первые искушения

Всякий человек, становясь на поприще новой деятель-ности, если только он привык давать себе отчет в своих чувствах и настроениях, старается мысленно обозреть весь предлежащий ему путь и наметить себе наилучшую стезю по этому пути. Тоже делает, конечно, и новоначальный пастырь. Небезразлично, на чем теперь остановится его мысль и чувство. Правда, юношеские планы как будто-бы для того только и существовали, чтобы разлетаться, как дым, при первом соприкосновении с действительностью, но если мы повнимательнее присмотримся к дальнейшей жизни различных деятелей, то увидим, что их положения, мечтания и стремления, если они только были искренни и глубоки, хотя и не осуществляются в полноте, оставляют более или менее глубокий след и на душе и на деятельности своих носителей. Пусть немного доброго и безкорыстного исполнит человек в своей жизни, но и это немногое не было-бы сделано, еслиб не святые мечты юности.

По отношению к пастырю эти стремление в самом зарождении своем отражаются различными искушениями. – Как Великому Пастьтреначальнику, пред выступлением Его на проповедь, диавол предлагал в пустыне разные греховные средства для выполнение Его просветительного дела: так и здесь – диавол будет разстраивать высокие планы и смущать мысль пастыря разными оболыцениями и искудиениями.

Во-первых, искушается тот священник, который, выходя из горделивой мысли о своем образовании, единствен-ною задачею своей деятельности считает возводить народ до себя чрез преподавание отвлеченных катехизических встин и вместо того, чтобы изменять человеческие сердца из злых в добрыя, целью своею поставляет одно заучиванье догматов. Добиться он этого не добьется в сельском приходе, а будет только возмущаться невежеством и непонятливостыо своих прихожан, может возненавидеть их и будет презирать, как язычников, думая, будто все христианство состоит в знании богословских формул.

Во-вторых, заблуждается священник тогда, когда он поставляет своею задачею со всеми «поладить». А заблуждение это замечается у нас особенно часто. Поступает священник на приход и первым делом наводит справки, с кем ему нужно тут поладить... Конечно, он не должен ссориться, но и человекоугодничество, может быть, и действительно бывает основным началом жизни мирской, гражданской, но никак не церковной. Правда, оно замечается теперь и в католцческой церкви, но это признак ея безблагодатного состояние и разложения. Папа, по требованию обстоятельств, склоняется то на ту, но на другую политическую сторону. Если сильна монархия, он производит самодержавие от Бога,-если берет верх республика, хвалит республиканское устройство. Он пишет энциклики на восток о преступности латинизировать униатское богослужение, а в Галиции усиленно его латинизирует.

Достоинство церкви истинной и истинно церковного деятеля в том и состоит, чтобы говорить подобно Ап. Павлу: «аще человеком угождал бых, Христов раб не бых убо был». Библейская историе постоянно дает нам противопоставление тонкой лести и человекоугодничества властителей земных с неустрашимой правдой служителей Божиих й народа Божия. Навуходоносор, Артаксеркс, Олоферн, Филонатор (3 Мак.), Феликс и Фест, лживый пророк Седекие и священник Пасхор с одной стороны, а с другой-Даниил, Мардохей, Иеремия, Амос и Иудифь и весь народ еврейский, наконец, Апостолы и сам Спаситель, сказавший: «как вы можете веровать, когда друг от друга принимаете славу, а славы, которая от единого Бога, не ищите?"-вот достойные обличители пастыря, желающого созидать дело церковное на человекоугодии.

Третье искушение пастыря составляет стремление производить на своих пасомых впечатление своею личностью. Еще не водворившись в своем приходе, молодой священник готов бывает предаваться горделивым мечтам о своем будущем влиянии на народ, о том впечатлении, которое будут производить его голос, его жесты, его речи. Настроение в высшей степени предосудительное и вредное. Оно, конечно, быстро переходит в действительность и доходит до крайних проявлений. Так, иногда под его влиянием даже все богослужение направляется к тому, чтобы произвести эффект. Этому служит сентиментальный голос, ненужные воздеяние рук, лишние поклоны и т. п. Сюда же, т. е., к воздействию на людей не истиною Слова Божие и искреннею молитвою, а обольщением собственной личности, нужно отнести и пастырскую практику папистов, совершенно подавляющих ум и совесть своей паствы и приучающих ее к слепому повиновению вместо нравственного совершенствования. Такие приемы тем обольстительнее, что на первых порах они сопровождаются кажущимся успехом, а противоположное ведение пастырского дела – скорбями, о чем не мало говорит Св. Писание. Так, Господь Иисус Христос говорил, что Он пришел во имя Отца и Его не приняли, а кто придет во имя свое, того примут. Последнее не даром относится многими к Магомету, который в учении своем льстит чувственности и др. страстям азиатов и тем приобрел себе миллионы последователей.

Подобные примеры встречаются в жизни общественной и в области литературы. Немногие писатели обращаются непосредственно к совести человеческой, а, наоборот, стараются или подавить, запугать или обольстить разсудок человека во всех сдучаях, когда не имеют убедительных доводов. Так поступают писатели террористы и многие наиболее популярные философы; гр. Толстой употребляет глумление или брань там, где требуются особенно сильные доказательства, напр., в искреннем уверении, будто Символ веры противоречит нагорной проповеди.

Апостол Павел с горечью говорит о том, как он, чужд искусственных способов возбуждать к себе уважение чрез самопревозношение и как этот способ удавался другим. «Согрешил ли я тем, что унижал себя, чтобы возвысит вас?.. Вы терпите, когда кто вас порабощает, когда кто объедает, когда кто обирает, когда кто превозносится, когда кто бъет вас в лице. К стыду говорю, что на это у нас не доставало сил; а если кто смеет хвалиться чем-либо, то, скажу по неразумию, смею и я (2 Кор. XI:7, 20, 21); чего у вас недостает пред прочими церквами, разве только того, что сам я не был вам в тегост? Простите мне такую вину. Вот в третий раз я готов идти к вам и не буду отегощать вас; ибо я ищу не вашего, а вас. Не дети должны собирать имение для родителей, но родители для детей. Я охотно. буду издерживать свое и истощат себя за души ваши, не смотря на то, что чрезмерно любя вас, я менее любим вами. (Там-же XII, 13–15). Св. Григорий Богослов в прощальной речи к своей пастве просит прощение у своих пасомых, что он не величался пред ними. не старался соревновать с вельможами в роскоши, не высился на колесницах, заставляя разбегаться народ, как пред страшным зверем. Поэтому, паства осталась к нему холодна, предпочитая людей эффекта. «Они ищут не иереев, но риторов, не строителей душ, но хранителей имуществ» (Слово 42 с). Однако, успех притворшиков и человекоугодников не долговечен. Истина эта раскрывается в книге Судей, в истории Авимелеха, подговорившого жителей Сихема помочь ему в убийстве 70 братьев и воцариться над городами Иудеи. Три года благополучно было его царствование, но затем, согласно предсказанию Иофама, злой дух ненависти поселился между ним и жителями, они возстали и Авимелех был позорно убит. Сборище нечестивыхъ-говорит Писание-как скопление пакли, а конец их пламен огнепный.

Власть и влияние, основанные не на началах правды и любви, а на обмане, возбуждает впоследствии вместо доверие ненависть. Так, в государственной и церковной администрации и в жизни прихода водворяется ненависть между служащими в одних учреждениях, при постоянных разговорах о единении и взаимной дружбе; причина тому горделивое желание своею личностью привлекать сердца. Самое психическое развитие человека, создающого свое влияние путем человекоугодничества, извращается, потому что другой оценивается им не по действительным достоинствам, а со стороны его преданности самому оценивающему. Человек становится тяжел: требователен, тщеславен и всегда безпокоен; напротив, идущий путем правды и любвеобильного самоотвержение всегда поступает сознательно.

Когда Господь шел на страдание и ученики удерживали Его, Он сказал: «не двенадцать-ли часов в дне? кто ходит днем, тот не спотыкается, ибо видит свет мира сего»; человек, идущий путем света, путем правды, не ошибается. Апостол Петр осуждает путь лести и насилия, заповедуя пастырям пасти стадо, не господствуя над наследием Божиим, но подавая пример стаду. Правильно нача-тое дело пастырства, свободное от помощи со стороны хитрости и лукавства, получает себе в помощники Промыс-лителя. В этом смысле сказано: царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю; и спит, и встаеш ночью и днем, и как семя всходит и растет, не знает он. Ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. (Мр. IV:26-28). Пророк Илие убежал от своего народа, думая, что все оставили его, и жаловался Господу на попрание правды Его, но получил утешение от Бога в том, что 7,000 не преклонили колена пред Ваалом. Апостол Павел о правильном пути пастырского воздействия говорит следующее: «В учении нашем нет ни заблуждения, ни нечистых побуждений, ни лукавства, но какь Бог удостоил нас того, чтобы вверит нам благовестие, так мы и говорим, угождая не человекам, но Богу, испытующему сердца наши. Ибо никогда не было у нас пред вами ни слов ласкательства, как вы знаете, ни видов корысти: Бог свидетель. Не ищем славы человеческой ни от вас, ни от других. Мы могли явитъся с важностъю, как Апостолы Христовы, но были тихи среди вас, подобно как кормилица нежно обходится сь детьми своими.. Так ми из усердие к вам восхотели передат вам не молько благовестие Божие, но и души наши, потому что вы стали нам любезны». (1 Фесс. II, 3–8). Конечно, такой путь проповеди и пастырства не мо-жет обойтись без огорчение пастыря, но оно не должно быть предметом страха, оно необходимо для достижения исправления. Так, Апостол говорит: «Если я огорчаю вас, то кто обрадует меня, как не тот, кто огорчен мною (2 Кор. II:2). Если я опечалил вас посланием, не жалгъю, хотя и пожалел было; ибо вижу, что послание то опечалило вас, впрочемъ-на время. Теперь я радуюс не потому, что вы опечалились, но что вы опечалилис к покаянию; ибо опечалились ради Бога; так что нисколъко не понесли от нас вреда, ибо печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печал мирская производиш смерт». (Там же VII, 8 –10). Пастырь не для себя пасет паству, но для Христа. Конечно, любовь его просила бы взаимности, но пастырь должен любить духовною любовью: чем более он будет любить своих пасомых, тем менее будет искать скорой взаимности. Если он не находит взаимности, то скорбит только о черствости пасомых, но не о себе. Лесть и прославление со стороны пасомых даже теготят его; потому некоторые христиане и епископы бежали в пустыню от этой славы. В Филиппах служанка прославляла Апостола Павла, но он запретил ей делать это. Иисус Христось, когда удивлялись Его чудесам, не вдаяшеся в веру их, и там, где не надеялся на понимание проповедуемой истины, воспрещал проповедывать о чудесах Своих исцеленным.

Еще иного рода искушение бывает тогда, когда молодой пастырь начертывает себе внешнюю, строго определенную программу действий и мечтает об осуществлении ея. Такая программа, может быть полезная для политического деятеля, не должна иметь места в деятельности пастырской. Различные внешние предприятие – общества трезвости, попечительства, постройка храмов и школ – предприятия добрыя, но они не должны быть главнейшими, всепоглощающими предметами его забот, как это часто случается, когда подобные предприятие заставляют пастыря забывать главный предмет своего служения, – а главный предмет – это богослужение и пасение душ,-делают его лихорадочным дельцом, но в то же время лишают его благоговения и внимательного сострадание и любви к ближним. Пастырю не возбраняется иметь светлые упование и так или иначе подготовлять условие к начатию болыпого предприятия, но они не должны всецело захватывать его и отвлекать от вседневного духовного делания, ибо при правильном, спокойном ведении последнего сами собою начнут выясняться наиболее насущные нужды данного прихода, может быть, взамен тех, о которых любил мечтать священник до ознакомления своего с паствою. Так, например, если служба его и проповедь привлекает массы народа в храм, то мысль о расширенив последнего будет принята с общим сочувствием и осуществляется без напряжение и суеты.

Подтверждение вышеприведенных уроков примерами жизни.

Один современный психолог (Рибо), изложив разнообразные болезни ума и воли человеческой, надеялся найти в остатке этих аномалий раскрытие тех законов, которым следует правильная жизнь души. В науке пастырского богословия может быть подобный метод скорее приведет к успеху, нежели в психологии. Так мы видим, что с одной стороны допущение злого начала в число средств пастырской деятельности (т. е. лесть и ложь) ведет к непоправимым ошибкам, с другой стороны, себялюбие и тщеславие, поставленныя, как цель своей деятельности, делают пастыря врагом паствы, наконец, устремление любви и ревности своей не на паству, а на внешние предприятия, хотя бы и почтенныя, также далеко отводят его от своей задачи. Здесь были перечислены самые обычные искушение пастыря, простирающияся на всю жизнь его. Теперь мы можем легко усмотреть, что эти искушение суть не что иное, как постепенное попрание трех внутренних даров благодати священства; первое искушение нарушает собою правильное созерцание жизни, как борьбы добра и зла, исход которой у Бога, и понуждает пастыря забьтвать слова Премудраго-,не говори: ради Господа я отступлю, ибо Бог не нуждается в муже грешном»; второе искушение нарушает собою даруемое благодатью равнодушие к себе, а третье растлевает благодатную любовь к пастве. Чтобы избежать этих и иных искушений новопоставленный пастырь церкви свою юношескую энергию должен направлять не на дела внешния, а на охранение и умножение той благодатной внутренней настроенности, которая дарована ему в хиротонии. В этом смысле следует понимать слова апостольския: напоминаю тебе возгреват дар Божий, который в тебе чрез мое рукоположение.

В этом пастырском завете апостола указывается не на прием общественной деятельности, но на духовное делание. Отсюда видно, что главное внимание и жизненная энергие пастыря церкви должны быть обращены не на предмёты деятельности внешней, но на сохранение и развитие тех даров Св. Духа, которые составляют сущность хиротонии. В дальнейших словах ап. Павла к Тимофею: «не бо даде нам Бог духа страха, но силы и любве и целомудрия. Не постыдисл убо страстию Господа нашего Иисуса Христа, ни мною юзником его; но спостражди благовествованию Христову по смле Бога. Доброе завещание соблюди Духом Святым, живущим в нас» (2 Тим. И, 7–14),– находится полное подтверждение вышесказанной мысли. Здесь успех пастырской деятельности обусловливается его рачением об усовершении жизни внутренней.

Впрочем, чтобы окончательно убедиться в справедливости этого положения, разсмотрим те уклонение от него, которые нам показывает современная действителыюсть. Наше время, начавшееся лет 40 тому назад, есть время омирщение пастырского служения. Толстовская реформа, старавшаяся о сближении церкви с жизнию, немного успела в этом добром намерении, но зато поутратила немало сокровищ духовной жизни в школьном и священническом быте. Ея государственно-бюрократический дух сказался прежде всего в пренебрежительном отношении ученой мысли к теоретической стороне пастырства. Труды по пастырскому бого-ловию почти вовсе перестали появляться. Взамен его появилось Практическое Руководство для пастырей, в котором служение пастырское разсматривается как простая сумма разнородных церковных, канцелярских и хозяйственных обязанностей, вовсе не объединенных ни внутренним настроением священника, ни раскрытием действий в нем божественной благодати. Толстовская реформа исходила из того установившагося в обществе мнения, будто русское духовенство прежде всего должно быть освобождено от византизма, замкнутости и сближено с общественной жизнью, чтобы оно не представляло из себя какой-либо касты ни по своему сословному быту, ни по содержанию своих умственных интересов. Вот почему и в область практического богословие был внесен характер государственный, но не столько общественно-этический, сколько бюрократический. Пастырское богословие, да и, вообщр, духовная жизнь, оставлены были в пренебрежении. Спрашивается теперь, достигнуты-ли были благие цели нововведений, овладело-ли духовенство общественной жизнью настолько, чтобы свободно вести ее к нравственному усовершенствованию? Увы, мы видим, что жизнь русского духовенства осталась попрежнему в стороне от тех нравственных интересов, которыми жило общество, так что последнее стало от своих пастырей еще далыие, чем от прежнего дореформенного духовенства. Нововведение прошлых царствований не оказались проникнутыми духом пастырско-нравственным, но совершенно омирщились. Так, на епархиальных съездах пастыри занимаются лишь обсуждением вопросов имущественного характера и вместо объединение духовенства между собою и с обществом, сословное начало, обнаружившееся на этих съездах, привело как раз к противоположным последствиям. Жизнь умственная, для развитие которой приложено так много стараний, тоже редко идет у пореформенного духовенства дальше интересов насущных, практических и остается замкнутой от воздействие на теоретические интересы общества. Богословская литература в светских домах читается ныне, кажется, меньше, чем в прежнее время-людьми старого воспитания. Да и в жизни самих русских пастырей, именно под влиянием этих реформ, стало обнаруживаться пренебрежение к духовно-нравственным интересам, небрежение богослужением, несоблюдение постов, стыд своего звания, выражающийся в стрижке волос, ношении манжет и т. п.

Сглаживая свою бытовую разность от мирян, такие представители духовенства, видимо, старались подольститься к светскому обществу, но оно относится к такого рода типу омирщившагося священника еще с меньшим уважением, нежели к патриархальному, старому типу. А это омирщение, этот чисто-бюрократический дух сказывается все сильнее и сильнее, даже среди тех пастырей, которые самым поло-жением своим поставлены в особенно тесное отношение к внутренней духовной жизни людей, к их убеждениям и совести. Разумеем миссионеров. Собравшись на миссионерский съезд в 1891 году, они, кажется, ни одного слова не сказали о том, каким образом подействовать на душу и сердце раскольников и сектантов, какими книгами пользоваться для их обличения. Все разсуждения направлены были к решению того, к каким карательным мерам против отпадших должно расположить светское правительство. Влия-ние бюрократически-экономического направление духовенства отразилось и на монастырях. Современные монастыри, не говоря об их чисто нравственных несовершенствах, ими вполне сознаваемых, даже в области своих положительных проявлений приближаются к тому, чтобы сделаться чем-то в роде вольно-экономических обществ, объединяющих людей на почве имущественных отношений: обладание капиталом, получение доходов с него, расходование его на предприятия экономического характера и пр. Административный взгляд на монастыри, как ка экономические учреждения, сказывается даже в подборах начальников этих монастырей – людей, обладающих хозяйственными и вообще экономическими способностями; с подобной же точки зрение и настоятели ценят своих подчиненных. Если оказывается честь инокам с дарованиями духовными, то все-таки по тем-же имущественным видам: на них смотрят, как на источник доходной статьи. Конечно, среди монастырей есть и исключение (монастыри: Валаамский, Соловецкий, пустыни: Оптина, Глинская), но и туда имущественное начало проникает все сильнее и сильнее, а по мере развитие этого грустного явление наблюдается и другое – охлаждение к ним христианского народа.

Итак, говоря вообще, сближение духовенства с обществом, предполагавшагося вышеназванною реформою, в настоящее время вовсе не достигнуто в желательном смысле: вместо сближение явилось утрачение духовного облика и приобретение бюрократическаго, но последний никогда не был по сердцу русским людям, сложившим поговорку: нет никого лучше русского человека и нет никого хуже русского чиновника. Кто хочет построить свои отношение с людьми на чиновнических началах, тот никогда не приобретет их сердец. Чтобы иметь право сказать с Апостолом; «не ищу ватего, но вас» (2 Кор. XII:14), должно иметь право сказать и другие слова его: мы восхотели передать вам не только благовестие Божие, но и души наши (1 Солун. II, 8). А чтобы передать души, чтобы живыми непрестанно предаваться на смерть ради Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в смертной плоти нашей (2 Кор. IV:11) и действовала в пастве, – нужно, конечно, предаваться постоянному внутреннему деланию, как главной цели жизни. Итак, главный предмет внимание и деятельности пастыря есть жизнь внутренняя – возгревание даров св. Духа. Это положение имеет свои основание и в св. Писании. Кроме известных уже нам, можно указать еще на слова св. ап.Павла к Тимофею:» не неради о пребывающем в тебе даровании, которое дано тебе по пророчеству с возложением рук священства. О сем заботъся, в сем пребывай, дабы успех твой был для всех очевиден. Вникай в себя и в учение; занимайся сим постоянно: ибо, так поступая, и себя спасеш и слушающих тебя (1 Тимоф. IV, 14–46); здесь ап. Павел успех пастыря полагает в зависимости именно от внутренней жизни, от развитие пастырем пребываюшого в нем дара. Вникай в себя, говорит Апостол (ст. 16), в свою нравственную жизнь, ибо, так поступая, и себя спасеш и слушающих тебя (-16). Не хорошо нам, оставив слово Божие, пещись о трапезах, но мы пребудем в молитве и служении слова (Деян. VI:2, 4). Поступавшая так евангельская Мария более угодна Господу, чем Марфа, предавшаяся внешнему деланию. Посылая апостолов на проповедь, Спаситель говорит им: не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои... ни двух одежд, ни посоха (Мф. X:9-10), и с особенною силою воспрещает им какую-бы-то ни было дипломатию-политиканство: когда будут предават вас, не заботьтес, как, или что сказать (-19), говорит Он им. Своим последователям, пренебрегшим внешними жизненными удобствами и привязанностями, Спаситель обещает награду в. сто раз большую того, что они оставили (Мф. XIX:29), и при том не только со стороны внутренней удовлетворенности, но и со стороны изобилие друзей.

Действительность вполне подтверждает эту мысль о зависимости общественного влияние от внутренней жизни. Кто из пастырей известен особенйо благотворною практической деятельностью? – Люди внутренней духовной жизни, люди молитвы и нравственных подвигов. Таков из древних -отшельник Стефан Пермский, великий подвижник и замечательный миссионер, пересоздавший целые народности; из недавних – Макарий Алтайский, Иннокентий Пензенский, выдающийся богослов, – оба великие богомольцы. Подобное преуспеяние внутренней духовной жизни в воздействии на жизнь общественную имеет объяснение в самом характере русской религиозности. Русский человек постольку религиозен,поскольку наличная действительность не удовлетворяет его.Русский человек ищет в религиозной жизни того, чего нетъв мире, и потому он готов подчиниться только тому религиозному деятелю, который является гостем в этом мире, пришедшим как-бы из другого мира, равнодушным ко всем внешним переменам, остающимся всегда самим собою, довольствуясь полнотою своей внутренней жизни, своего внутреннего содержания. Влиятелен Иоанн Кронштадтский, основатель домов трудолюбия, примеру которого следует теперь повсюду и общество светское; влиятелен был и остается после кончины своей Амвросий Оптинский, который много лет пролежал в болезни и, кажется, первый разрешил женский вопрос в России, устроив женский монастырь более чем на 700 человек, где принимаются все увечныя, безсильныя, малолетния; обитель эта совершенно чужда практическаго, кулачевского начала. Укажем еще на двух духовных деятелей, петербургских протоиереев: Дмитрие Соколова и о. Константина Стефановича, – первых строителей наиболее важного при современном общественном строе учреждения – приютов для раскаявающихся блудниц. Начали они это дело также с малаго, не из отвлеченного теоретического замысла, а просто чрез изучение быта жертв разврата и спасение их из когтей его путем частной благотворительности, впоследствии оформленной в учреждение, обогащенное добровольными пожертвованиями и теперь совершенно упрочившееся, как все то, что основано на личном внутреннем подвиге, как в том нас убеждают откровение и опыт.

Отсюда понятно, что и пастырское руководство должно сосредоточиваться в изучении жизни внутренней, жизни духовной. Таков правильный путь пастырского действования, который не только оградит его от всех искушений, но и всегда покажет ему настоящее его дело. Впрочем, должно помнить, что жизнь духовная не остается всегда на одном и том-же месте, но или идет вперед, или ниспадает к худшему, и в характере своего движение отличается вообше постепенностью. Посему учение о духовной жизни есть изучение законов духовного развития, духовного усовершенствование человека, чем и занимается аскетика, наука, которой в прежнее время отводилось довольно видное место в богословии вообще и в пастырском в частности. В настоящее время она утрачена из учебных курсов, но зато стала удобоприобретаемым сокровищем для всего русского читающого люда, благодаря творениям и изданиям святителя Феофана, к которым мы и предлагаем обращаться всем, кто желает изучить самое важное в жизни человека.

Значение молитвы для пастыря Церкви10

Значение молитвы для Церкви Божией; существеннейшее содержание молитвы общецерковной

По учению Отцев только тот иерей есть истинный пастырь православной Церкви, добрый борец и победитель, который духом своим живет в мире горнем, а здесь является как-бы гостем оттуда. Сила или средство, пере-носящее человека из одного мира в другой, есть молитва.

Между тем, молодые люди, готовящиеся к священству, бывают готовы ко всякого рода подвигам самоотвержения, но к молитвенному подвигу относятся обыкновенно с отегощением. Он представляется для них чем-то устарелым, скучным, почти безполезным. Их влечет подвиг общественный, борьба и жизнь. Быть может этим именно свойством их настроенности обусловливается иногда и предпочтение светской службы пред священством с его религиозными церемониями, с безконечными службами, правилами и поклонами.

На самом деле подобное противопоставление общественного и молитвенного подвигов есть плод заблуждения: добрый христианин не стал бы разобщать первого от второго. В ов. Писании говорится о молитве именно в таких случаях, когда противопоставляются два борющиеся друг против друга мира. Таковы: молитва пророка Илии в его борьбе с жрецами Ваала, чудесная победа трех отроков в Вавилоне, одержанная посредством молитвы в огненной пещи, молитва Анны, пророка Ионы, Есфири, Иудифи, Елеазара, Ездры; содержание молитвы Господней сводится именно к уничтожению жизни мира и замене ея жизнью Божественной, Его именем, Его царством, Его волею.

Наше богослужение, то есть эктении, возгласы и другие богослужебные молитвословие содержат в себе указание, с одной стороны, на богатство жизни божественной, а с другой на ничтожество земной. Преклоняясь в сознании собственного ничтожества пред величием Божиим, верующие, излив устами священнослужителя свои прошение Богу, выражают всецелую готовность предать себя и друг друга Христу Богу, ибо у Него во Святой Троице слава, держава и жизнь.

Указанное противопоставление раскрывается с особой силой при подаянии полноты Божественных даров, т. е. в важнейших частях дневного и годичного священнослужения. Тогда воспевается величие существа Божия, Его промышления и домостроительства и тут же сострадательным взором охватывается жизнь нашей бедной земли и призывается ми-лость на всех нуждающихся в разнообразной помощи Бо-жией-живых и мертвых. Таковы молитвы евхаристическия, особенно Василие Великаго, а также важнейшие молитвы глав-ных праздников – Богоявление и Пятидесятницы. Итак, молитвы и богослужение не есть нечто отрешенное от жизни, но самая жизнь, мысленно возносимая пред лице Вседержителя.

Но скажут: все это было достоянием первых веков христианства, а дальнейшее творчество богослужебных молитв говорит нам о чисто личном подвиге молящихся.В таком возражении справедлива только та мысль, что литургическое творчество имеет свою историю. Известно, что в первые века христианства молящаяся церковь стремилась все стороны жизни личной и общественной проникнуть духом благодати; таково содержание молитв, вошедших в служебник и требник. Затем, после V века, преимущественным содержанием молитв сделалось толкование слов св. Библии и догматизм (догматы в христианской поэзии Иоанна Дамаскина); эта вторая, низшая ступень богослужебного творчества, хотя все еще исполненная высоких созерцаний и духовного восторга. Наконец, в дальнейший, византийский период церковной истории, в религиозном сознании начинает преобладать более мрачный, исполненный рабского страха характер и содержанием молитв становатся исповедание ужаса загробных мучений и моление к Богу и особенно к Богородице об избавлении от них. Несправедливо, однако, было бы думать, что подобная характеристика исчерпывает собою молитвенный подвиг эпохи. Нет, Церковь не оскудевает в своем духовном богатстве, и в этом мы убеждаемся, если посмотрим, насколько древней шие молитвословие продолжают одушевлять умы и сердца молящихся. Дерзновенная песнь воскресения, евхаристический памятник Василие Великаго, гимн, «Свете Тихий»... и во времена Византии и теперь продолжают приводить в трепет христианское сердце точно так же, как и в века вселенских соборов. Содержание нашего богослужения только обогащалось в разные эпохи, но, слава Богу, ничего не утратило из своих сокровищ.

Значение молитвы для внутренней жизни

Мы сказали, что молитва переносить пастыря Церкви в другой, неземной мир, и, постоянно напоминая ему о за-гробной жизни, постепенно делает благоговейного священника жителем нездешнего мира. Подобное воспарение в мир небесный, совершаемое при помощи богослужения, а равно и келейной молитвы, имеет значение не только для личной, внутренней жизни пастыря, но и для его стойкости в своем общественномь служении, как нас убедило в этом слово Божие и разсмотрение самого содержания нашего богослужения. Изучение жизни доброго пастыря со всею силою подтверждает для нас подобный вывод. Оно покажет нам, что молитва есть прежде всего единственное подкрепление пастыря в самои опасном для него состоянии тогодуховного одиночества, которое ему нередко придется испытывать среди своей маловерной и малодушной паствы. Это одиночество тем мучительнее для пастыря, чем более он соответствует своему предназначению носить в своей душе всю паству. Тяжесть этого настроения высказывали еще ветхоза-ветные паетыри. Так, любвеобильнейший Моисей, видя народное ожесточение, жаловался Богу, говоря: «я один не могу несши всего народа сего, потому что он тяжел для меня. Когда Ты так поступаешь со мною, то лучше умертви меня, если я нашел милост пред очами Твоими, чтобы мне не видет бедствие моего» (Числ. XI:14-15); таков же смысл слов пророка Илии (3 Цар. XIX:10) и Иеремии (XV, 17–20); жалуется на одиночество свое и ап. Павел (2 Тим. IV:16-17); указывает на тяжесть его и на средство облегчение последней и Христос Спаситель, говоривший ученикам в час предания: «вот, наступает час, и настал уже, что вы разсеетесь каждый в свою сторону и Меня оставите одного; но Я не один, ибо Отец со Мною (Иоан. XVI:32). Для человека сухого и замкнутого отчужденность от жязни общества, пожалуй, не будет тяжелым бременем, но для призванного пастыря, любящого народ свой, эта отчужденность грозила бы отчаянием, если бы он не имел против такого недуга духовного врачевства или противоядия, каковым и является молитва, переносящая пастыря в торжествующую Церковь, которая восполняет его душу, созерцающую колеблющихся сынов Церкви воинствующей. Христианин, пребывающий в молитве, приблцжается к состоянию такого же прозрения, как пр. Елисей, который при нападении сириян на Дофаим говорит слуге своему: «не бойся, потому что тех, которые с нами, больше, нежели тех, которые с ними.И молился Елисей, и говорил: Господи, открой ему глаза,.чтоб он увидел. И открыл Господь глаза слуге, и он увидел, и вот вся гора наполнена конями и колесницами огненными кругом Елисея» (4 Цар. VI:16-17)..Так и всякий истинный пастырь христиан и даже отшельник, возносящийся в молитве душею в мир небесный, постоянно сознает себя окруженным обществом святых и бывает менее одинок в своем уединении, чем городской житель, ходящий по стогнам столицы среди знаемых.Самая возможность отшельничества именно и объясняется полнотою общение с миром святым и блаженным. Это-то общение деятелей Церкви и убеждает их в истине слов Христовых: « блаженни будете, егда возненавидят вас человецы и разлучат вы». Так, из слов св. Григорие Богослова видно, что и в окончательном изгнании пастырь Церкви, возноеясь в мир божественный, духовный,-чрез непрестанное пребывание в молитве, может иметь полноту жизни и утешение при одиночестве. Вот эти слова: «Поставьте над собою другого, который будет угоден народу, а мне отдайте пустыню, сельскую жизнь и Бога. Ему одному угожу даже простотою жизни... Нет, нет, не буду говорить приятного слуху, председательствуя в священных местах или один, или в совокупном собрании многих; не отрину глаголов Духа из заботливости снискать любовь у народа, не стану тешиться рукоплесканиями, ликовствовать на зрелищах... Владей всем этим, кому угодно, и кто хитр. А я безтре-петно буду исполнятъся Христом.... Вот, я дышащий мертвец, вот, я побежденный и вместе (не чудо ли?) увенчанный, взамен престола и пустой внешности стяжавший себе Бога и божественных друзей!... Стану с ангелами. Какова ни будет моя жизнь, никто не причивит ей вреда, но никто не принесет и пользы. Сосредоточусь в Боге».

Но постоянное молитвенное настроение не будет ли служить препятствием к исполнению общественных обязанностей священника? Как деятель общественный, не виноват ли будет пастырь, если, вместо общение со своими прихожанами, он все время будет посвящать на молитву и богомыслие? Напротив, именно непрестанное богомыслие является необходимым и наиболее ценным залогом плодотворной деятельности пастыря, так как только оно может поддерживать и возгревать в сердце священника постоянную благоснисходительную и исполненную упование любовь к людям, к роду неверному и жестоковыйному, на что признают себя совершенно неспособными народники или демагоги мирского настроения, так как всякому общественному деятелю вообще, а священнику, пожалуй, преимущественно, приходится постоянно встречать неблагодарность, холодность, а то и пренебрежение и недружелюбие со стороны общества. Поэтому для того, чтобы самому избежать взаимного ожесточение на людей, ему необходимо обладать в сердце таким источником внутреннего богатства, при помощи которого он мог бы примиренным оком взирать на род людской с каменными сердцами. Таким источником для него и служит молитва, вводяшая его в общение с миром горним: чем сам пастырь совершеннее в молитве и духовной жизни, тем снисходительнее и терпеливее бывает он к духовным недугам паствы. Так, напр. «старцы» тем больше оказывали внимание и участие к приходившим к ним, чем величайшими грешниками были последние. О Серафиме Саровском известно, что никто от него не встречал такого сочувствия, как злодеи и преступники.

Значение молитвы для пастыря в его отношениях к пастве

Обладание даром молитвы, кроме дара любви, имеет еще другие важные последствие для пастырской деятельности. Не говоря уже о том, что пастырь молитвенник обладает способностью научить и других молиться,-молитвенное настроение пастыря есть ваншейшее условие для возвышение его авторитета среди паствы. Если вникнуть в отношение пасомых к пастырю, то мы увидим, что главное требование со стороны первых к последнему – требование дара молитвеннаго. Народ и оценивает пастыря с этой именно точки зрения. Когда в народе говорять о священнике, то первый отзыв касается того: хорошо или худо служит он. Под хорошим служением разумеется здесь не музыкальность голоса, не громкость и чистота речи, а то, что в возгласах и эктениях священника слышится дух искренней молитвы. Подобных священников любит и уважает народ, их-то по преимуществу считает своими наставниками и руководителями, к ням спешит за советом в затруднительных случаях своей жизни. И все это доверие и любовь единственно за подвиг молитвенный. Наш русский народ особенно высоко ценит пастырей-молитвенников. Он готов все простить, даже закрыть глаза на все недостатки и пороки пастыря будь только одно в нем качество-молитвенность. При отсутствии же этого качества, мягкость и элегантность в обращении ставятся ни во что: на все увещание свя-щенника будут смотреть, как на бездушное разглагольствование.

Достоинство русских пастырей в отношении дара молитвы

Спросим теперь, имеют ли отечественные пастыри это высокое качество молитвенного духа? К счастию о нашем духовенстве с точки зрение приведенной оценки нельзя сказать худо. Свой долгь, долг молитвенника, русское духовенство не оставляет в пренебрежении и имеет в своей среде многих достойных представителей: среди наших пастырей много людей весьма грешных, но нет неверующих и мало прзрителей молитвы. Л. Толстой является преступным клеветником, объявляя духовенство наше лицемерами, поддерживающими суеверие ради государственных целей: русское духовенство верует и с веро молится Богу. Но так как совершенства на земле нет, то нельзя не указать на некоторыя, довольно распространенные среди нас, уклонение от правильного прохождение этого подвига.

Уклонения: отчужденность, превозношение и местничество

Первый недостаток – это особность (индивидуализм) в вере и молитве, когда молящийся только о себе мыслит в деле спасения, а не о всех, боится Бога, но к ближним бывает суров и чужд духа братолюбие в своей духовной жизни. Если такой священнослужитель молится о своем собственном спасении или о родственниках, молитва его бывает тепла и одушевленна; за то его благословение народу, его молитвенные благожелания и молитва об обновлении мировой жизни, о призвании благодати на людей-бывают как бы чужды для его сердца: он произносит их вяло, бездушно. Часто такие священники не считают нужным внимать возвышенным прошениям эктений и предпочитают, стоя у жертвенника, совершать поминовение своих присных, в чем они полагают главное значение литургии, составив на нее столь чуждое православию внешнее воззрение, почти, как на индульгенцию.

Другое, весьма предосудительное явление – это взгляд на богослужение, как на средство величаться пред народом и друг пред другом. Поэтому некоторые пастыри стараются в ущерб духовной красоте молитвы избегать соборной службы, где всем, кроме старших, приходится менее фигурировать пред другими. Это взгляд в высшей степени греховный, лишающий служащого благодатных благословений. Чтобы произвести впечатление на народ, священник допускает не положенные ни уставом, ни обычаем, коленопреклонения и воздевание рук, придает искусственную чувствительность своему голосу и т. под. Правда, нехорошо поступают и те священнослужители, преимущественно монашествующие, которые, во избежание прелести, подавляют в себе чувство умиление и стараются только о том, чтобы внятно вычитать положенные молитвы. Но если предосудительна одна крайность, то не извинительна и другая.

Всего же предосудительнее нередко замечаемое у нас местничесшво во время соборного служения, обнаруживающее печальное духовное ослепление священнослужителей, которые иногда до того увлекаются этим грехом, что задолго до какого-либо праздника волнуются и ухищряются достать себе высшее место в служении и, в случае неудачи, становятся на много лет врагами своим соперникам. Сюда же относится и общая нелюбовь некоторых священников к соборным и архиерейским служениям, которая в больших городах у заслуженного духовенства становится иногда настолько всеобщею, что совершенно разрушает глубоко церковный и справедливо любимый народом обычай украшать престольные праздники приходов торжественным служением иерарха или старшого в городе иерея с братией. Так местничество и самолюбие разобщает пастырей даже в святейшем деле молитвы и удаляет от них Христа, обетовавшого быть посреди сходящихся во имя Его. Чтобы возненавидеть эту глупую страсть, должно вспоминать и то назидательное совпадение событий, как ученики Христовы, спорившие между собою о старшинстве, о наибольшей близости к Учителю, чрез иесколько часов после этого, не вразумившись «вечерею умовений», все разбежались от Него, а первый между ними отрекся от Него с клятвой.

Практические советы о стяжании дара молитвенного – смиренный взгляд на себя

Что должен делать молодой пастырь, чтобы не остаться без дара истинно-христианской молитвы? Прежде всего, в виду приведенной довольно высокой оценки нашего духовенства со стороны этого качества духовной жизни, начинающему пастырю не следует смотреть на старших собратьев и на народ сверху вниз, как это свойственно самоуверенной юности, и не считать себя среди народа религиозным реформатором; скорее ему следует укрепиться в мысли, что в области молитвы он – невежда, и что ему, для успешного прохожденш пастырского служения, нужно почитать себя хуже и малоопытнее всех,-не жизнь возвышать до себя, но себя до уровня религиозной жизни собратьев и лучших прихожан. На это указываем в виду того, что в настоящее время у кандидатов священства наблюдается полная неосвоенность с законами духовной жизни, с учением о молитве и предпиеанной христианину внутренней борьбой. Курсы пастырского богословие вовсе не разсматривают этих предметов, а в богословии нравственном они задеваются лишь мшоходом, так что не оставляют никакого впечатления на слушателях. Естественно поэтому, что от студентов семинарий и академий можно слышать самые несообразные суждения о молитве, в роде, напр., таких слов: зачем молиться, когда нет соответствующого внутреннего настроения? Очевидно, люди не знают даже того, что охранение и возгревание молитвенной настроенности есть плод борьбы: без борьбы с собою христианин никогда не стяжает дара молитвы, а если имел раньше, то утратить. Полное непонимание молитвенного подвига молодым пастырем описано в повестя Потапенко: «На действительной службе», где новопоставленный пастырь-идеалист, стоя пред престолом «проникается уважением к себе, к своему общественному подвигу», с недоумением перечитывает совершенно чуждые его сердцу слова молитвы: «никтоже достоин от связавшихся плотскими похотьми или страстьми приближатися и пр.»; эта столь глубокая исповед христианского сердца ученому академику казалось непонятной, застарелой формулой. В подобное заблуждение герой повести впал вследствие того, что, приготовляя себя к служению народу, никогда не понуждал себя к главнейшему условию сего служения-к стяжанию дара молитвы.

Самопринуждение

Самоприпуждение – вот второе средство к усвоению этого дара. На это могут возразить, что хотя молодые священники и не подготовлены к молитве, но все-таки к старости по большей части навыкают к ней сами собой, без заметных усилий. Действительно, кому неизвестны примеры, когда равнодушные в молодые годы иереи, потом приобрели дар молитвы путем невольной бытовой привычки, научившись у своих пасомых- Такое взаимообучение между пастырем и пасомыми в Русской Церкви указано было еще покойным Моск. Митр. Иннокентием, говорившим, что, уча паству, он в свою очередь у неё учился. Остановимся несколько подробнее на этом свойстве русской церковной жизни. Взаимообучение пастыря и пасомых само по себе явление не предосудительное, а даже отрадное, когда причиной его бывает сознательное убеждение, а не имущественная зависимость священника от прихода, понуждающого первого применяться к нуждам и вкусам последнего. Между тем, в обучении молитве именно такая зависимость и является обыкновенно несознательным первоначальным побуждением к стяжению этого св. дара; молодой священник в Великороссии поневоле старается быть богомольным, потому что иначе он останется в скудости, – затем постепенно входит в дух молитвы и нередко достигает высоких дарований в прохождении этого подвига. Но можно ли удовлетворяться таким положением вещей и не прилагать подготовительного труда к тому, чтобы быть достойным пастырем богомольного прихода не в конце дней своих, а в начале? Притом, у многих ли столь восприимчивая, мягкая душа, чтобы непроизвольно усваивать религиозную стихию народной жизни? Нужно помнить при этом, что подобное усвоение чаще встречается в Великороссии, где священник зависит от прихода, а в Малороссии и особенно в Западной России, где обезпеченное духовенство может безнаказанно для своего благосостояние держаться вдали от народа, пастыри часто не научаются молиться, небрегут о богослужении. Отсюда- всякого рода отступничества, штунда и другие секты. Итак, нужда в самон деятельном усвоении дара молитвы остается во всей силе, и кто не хочет сознать чисто нравственного долга научиться молиться, тот, по крайней мере, должен согласиться с мыслию об общественной нужде иметь такой дар и понять, что рано или поздно сама жизнь и особенно разные несчастие понудят его пожалеть о своей лености и приняться поздно за то, с чего следовало бы начинать. Отсюда-то и возникает в науке пастырского богословие особая речь о молитве.

Противостояние господствующей страсти

Какие же средства для самого зарождение дара молитвы? Жалуются обыкновенно на сухость и разсеянность, как на главное препятствие к молитве. Поэтому, первее всего необходима борьба с теми причинами, от которых происходят эти нежелательные свойства. Причины эти двоякого рода. Во-первых, многозаботливое настроение, особенно когда оно соединяется с согласием ума, признающого те или другие заботы главнейшими в жизни, и взирающого на молитву, на соередоточенность в Боге, как на дело второстепенное сравнительно с усовершенствованием себя в науках и искусствах или – достижением целей земного благоустройства. Если в чъей душе есть какой суетливый помысл, поглощающий его внимание и энергию, то к молитве такой человек бывает не способен. Второе препятствие к молитвенному настроению-непобежденная чувственная или иная преступная страсть. Когда дурное, похотливое желание безпрепятственно владеет человеком, он не епособен молиться. Дух Божий отошел от Саула, когда у последнего сложилось преступное завистливое отношение к Давиду. Для борьбы с указанными препятствиями к молитве должно прежде установиться в том убеждении, что возношение духа к Богу, молитва, есть главное в жизни, а все прочее второстепенное. Доколе человек не придет к сознательному убеждению, что хранение сердца, сосредоточенность в Боге- главное в жизни, до тех пор он никогда не будет усовершаться в молитве. Вышеприведенные и дальнейшие указание могут служить для пастыря церкви основаниями для желательного отношение к молитвенному подвигу. Но и убедившись всем сердцем в жизненном значении этого подвига, должно помнить, что пока христианин, обуреваемый чувственною или иною страстью, не возненавидит ее и не вступит с нею в борьбу, дара молитвы он не стяжает.

Также точно и против разсеянности, даже чуждой грубых страстей, последователь молитвенного подвига должен предпринять нарочитую борьбу, отвлекая свою мысль от всяких внешних впечатлений и полагая узду на свое воображение, и проходить подвиг молитвенный от низших ступеней его до высших.

Учители благочестие различают три вида молитвы: молитву воли, молитву ума и молитву сердца, чувства.

Исполнительность

На первых шагах нравственного совершенствования подвижник обладает только желанием молиться, что и сосгавляет волевую молитву. На этой ступени новоначальный, не имея в своем сердце молитвенного настроения, ни даже в уме богатетва духовных помыслов и религиозных представлений, старается упражняться в внешне-исправном исполнении молитвенного правила. В этом случае он должен начинать с исполнение лежащого на каждом христианине, вообще, долга прочитывать положенные молитвы утром, вечером и неуклонно выстаивать церковное богослужение, не взирая на скуку и усталость; здесь-то и является потреба в самопринуждении, о коем мы говорили. На священника церковный устав налагает обязанность вычитывать накануне каждой, совершаемой им, литургии еще особые каноны и акафист, а утром – правило к причащению. Вот этих обязанностей пастырь отнюдь не должен уменьшать, а скорее ему следует их расширять прибавлением канонов, акафистов и молитв не обязательных, но предложенных в правильнике на произволящих.

Пусть священник не извиняет себя недосугом – молитва его важнейшее дело, – ни внутренним холодом или разсеянностью: исправность в исполнении правила есть лучшее и неизбежное средство против них; пусть не слушает и помысла лености и самосожаления. Чем более пастырь будет себе поблажать, сокращая положенные правила, тем более будет теготиться их выполнением. Известно, что чем поспешнее совершается священниками богослужение, тем более оно теготит их и заставляет их считать себя мучениками. Чтобы избавиться пастырям от этой тегости, им должно раз навсегда установить взгляд на приходскую практику, не как на предметы, которые можно видоизменяя применять к своему настроению, а наоборотъ-как на норму, которой следует подчинять свое настроение, не уступая ни лености, ни неразумению, ни горделивым мыслям о своем кажущемся превосходстве. В этом заключается первая сту-пень молитвенного подвига – молитвы волевой. Но против него возможны возражения.

Возражение против исполнительности

Говорят: богослужение наше, если его петь по уставу, очень продолжительно, и молитвы его далеко не приложимы к современному настроению мирян. В этом возражении есть доля правды. Прежде всего самое предание Церкви сократило Устав до размеров принятой приходской службы. Но есть обычай более продолжительного и более сокращенного служения. От мудрости и опытности пастыря зависит сохранить в своей службе все, что хранится в практике лучших приходов и обителей, по крайней. мере не сокра-щать стихир, ирмосов и по возможности Псалтири. Руководством ему может служить указ Св. Синода о богослужении в церквах духовно-учебных заведений, изданный в 1887 году.

Но как мыслить о более смелых применениях к духовным нуждам молящихся, которые допускаются особенно часто в столицах? Допускать их с спокойной совестью и чувствовать себя до известной степени в положении хозяина может только тот священник, который имеет основание считать себя в этой области истинным выразителем общецерковного сознания, которого отношение к службе не будет уступкой тлетворному духу века сего выражением личного недовольства преданием, вытекающого из лености или разсеяния. Но таким выразителем общецерковного мнение может быть только тот, кто измлада навык послушанию Церкви, кто засвидетельствован от народа, как истинный пастырь церкви, кто прежде самого себя подчинил вполне игу церковного закона. Напр., о. Иоанн Кронштадтский многое изменяеть в богослужении против церковного устава и этим, однако, не соблазняются, потому что видят здесь не произвол, а выражение действительных духовных нужд сходящагося со всей Руси народного множества. Но пока ни личная совесть, ни свидетельство народа не дают пастырю такого дерзновение считать себя выразителем нужды общецерковной, он не должен вносить личное начало в сокращение служб, а, присматриваясь к своей приходской или других приходов богослужебной практике, должен придерживаться, наиболее разумнаго, отнюдь не умаляя всей продолжительности богослужения, а лишь заменяя торопливость пропусками, светские протяженные молитвы более церковными краткими, но за то увеличивая число стихир и т. п.

Другое возражение против строя нашего богослужения: желают основываться уже не на условиях современной жизни, а – под влиянием протестантов – на ложном понимании слова Божия. Говорят, что продолжительное богослужение есть лицемерное многословие, и что Сам Господь заповедал не многословить в молитве. На самом деле в словах Христовых мысль та, что многословная молитва не заслуга. Это справедливо, и те, кто смотрит на молитву как на заслугу; как на орus ореrаtum, заблуждаются; но продолжительная молитва нужна не для Бога, а для нас самих – разсеянных и косных,-она согревает сердце человека и влияет на постепенное возникновение в нем религиозной настроенности. Не вдруг в человеке, занятом житейскими делами, возжигается религиозное чувство, но для этого требуется продолжительная сосредоточенность на молитвенных помыслах и некоторые другие средства. Кто постоянно готов на молитвенные прочувствованные воздыхание и пролитие умиленных слез, тому нет нужды подолго молиться для согревание сердца, а разве для большого и большого духовного совершенства. Правильное понимание нами слов Христовых подтверждается другими Его словами: «бесы изгоняются молитвою и постом». Неправедный судие и скупой друг уступили лишь продолжительным молениям, а Отец Небесный услышит вопиющих к Нему день и ночь.-Бдите и молитеся, да не внидите в напаст.-Сам Господь бе обнощь моляся. Апостол Павел, особенно уважаемый про-тестантами, также заповедал «непрестанно молитъся», и говорил о себе: «моляся всеусердно день и ночь» (1 Сол.III:10). Корнилий угодил Богу тем, что подавал милостыню и «постоянно молился». Св. апостолы, поручив диаконам внешния дела церковного общества, так определили свое назначение: «мы же в молитве и служении слова пребудем».

Уклонение от исполнительности

Насколько легкое отношение к молитве вообще и в частности потворство омирщенным вкусам современных христиан нехорошо отражается на богослужении,-в этом легко убедиться. Войдите на престольный праздник в городской храм, и там, вместо глубокосодержательного строя православной всенощной, воспевающей словами Библии всю историю нашего искупления, услышите лишь несколько безобразных концертов, да повторение диаконских громогласных эктений, разсчитанное на занимание публики личностью священнослужителя. Все эти ненормальности стараются оправдать извращенным вкусом городского народа, равно как и введенные в ущерб стихирам и псалмам многочисленные безграмотные акафисты, свидетельствующие о явном упадке богослужебного творчества и вкуса. Известно, что только два акафиста-Христу и Богородице, переведенные с греческого языка, отличаются высоким достоинством; терпимы еще переводные акафисты Успению и св. Николаю, да переделанные из униатских архиепископом Иннокентием. Акафисты же святым и иконам Богоматери предетавляют собой повторение безсодержательных ублажений, часто касаются нужд мирского житейского характера и в довершение всего являются почти дословным и часто неосмысленным повторением один другого. Правда, они по плечу современным христианам, но мало служат их духовной пользе, а более соответствуют религиозному утилитаризму. Совсем выводить их из употребления священник не должен, если это послужит к большому огорчению молящихся, но ему следуеть постепенно совершенствовать вкус последних уставным исполнением богослужебного чина и обиходными напевами: тогда они сами предпочтут лучшее. Во всяком случае, священник не должен ставить угождение вкусам, не только личным, но и общеприходскому, конечным правилом своих распоряжений по церковной службе, особенно в тех случаях, когда эти вкусы идут в разрез с церковным преданием, но последнее, то есть устав, считать богослужебной нормой и по возможности ее поддерживать.

Таковы главные свойства молитвы волевой – частной и общественной. Терпение, самопринуждение, церковность – вот ея свойства.

Внимание ума

Вторая ступень молитвы, молитва ума, когда христианин достигаегь способности сосредоточивать свой ум, свое внимание на предметах молитвы. Внешним средством к тому, по мнению опытных в молитве и благочестивых старцев, служит неторопливое чтение молитв, с вдуыыванием в каждую их мысль, чему пособием служит разделение черточками каждого предложение в молитвеннике. Внутренния средства к стяжанию сего подвига, изложенные Отцами, собраны в Добротолюбии преосв. Феофана, эту книгу должно иметь в каждой церкви и по возможности в каждом иерейском жилище.

Высшая степень молитвенного дара и средства к ея стяжанию

Высшая степень молитвы – это молитва чувства, когда молящийся живо чувствует или вполне переживает сам все заключающееся в содержании молитвы,-когда, при славословии Бога, сердце его горит радостью; при воспоминании евангельских событий, умилением о Христе, скорбью о греховном ожесточении людей, – а особенно, когда при чтении молитв, содержащих прошение или исповедь грехов, сердце его всей полнотою выливается в произносимых словах, являющихся в это время как-бы его собственным творением. Как же совершается переход к этой третьей ступени молитвы? Нужно прежде всего остерегаться подражать западным учителям, допускающим непосредственное напряжение самого чувства, о чем так много толковали тамошние духовные писатели – сентименталисты. Православные богословы-аскеты очень неодобрительно относятся ко взглядам последних. Они справедливо утверждают, что человеку дана непосредственная власть и над действованиями воли и над вниманием ума, но не над чувствованиями сердца, каковую он получает разве на высших ступенях духовной жизни, а если кто вообразит, будто имеет ее в обычном естественном состоянии, то заблуждается, принимая физические ощущение за духовные чувствования. Действительно, если человеку недоступно сразу по одному желанию проникнуться умилением или страхом, то нервные натуры могут без труда создать себе те телесные ощущения, которыми обыкновенно сопровождаются означенные чувства, и вообразить, будто они достигли желаемых настроений. Самообман такого рода неминуемо ведет к прелести или духовному самооболыцению, укоренение которого подчиняет подвижника духу бешеного самомнения и власти врага.

Различение прелести от благодатного дара

Состояние прелести, являющееся плодом и иного рода уклонений от правильного прохождение подвига молитвы и вообще духовной жизни, познается по следующим своим проявлениям.

1) Подвижник, находящийся в прелести, после усердной молитвы, или восторженного чтение слова Божия,или проповеди, или доброго дела, вместо ожидаемого покоя и внутреннего мира, чувствует непонятное безпокойство и неёсные ему сомнение, или раздражение, или осуждение других, вообще-внутреннее разстройство, не сопровождающеесяоднако духом самоукорение и покаяния.

2) Не должно полагаться и на такие молитвенные и иного рода подвиги, личные и общественные (напр., богослужебные), которые, удовлетворяя вкусу подвижников, причиняют только одно огорчение его ближним и возбуждают в них, а затем и в нем самом, злобу и ссоры. Таково, напр., слепое следование Уставу в совершенно неподготовленном приходе, резкие обличение в проповеди на первых же шагах пастырства, неумеренный пост, производящий раздражительность, семейные ссоры и т. под.

3) Не спасительна молитва, если подвижник услаждается не содержанием ея, а только продолжительностью,видя в ней доказательство силы своей воли и взирая на молитву, как на заслугу пред Богом, вопреки словам Христовым.

4) Не спасительна она и в том случае, когда молящиеся, а особенно пастырь, отделяя себя от общества, вопреки словам апостола (Евр. X:25), и считая себя выше церковной нормы, горделиво измышляют собственные правила для келейной и даже церковной молитвы. Известно, что лукавый враг, когда оболыцает ревностных послушников, то именно чрез внушение им больших, но самочинных молитвенных правил, вместо положенных старцем. Бывает, что к таким подвигам является особенное безпримерное усердие, но оно поддерживается не чистою совестью, тонким помыслом гордыни.

Если избегать описанных искушений, то, при усердном и внимательном прохождении молитвенного подвига в храме и доме своем, пастырь вскоре будет награжден от Бога этим даром третьего, высшого рода молитвы. Правда, Господь иногда будет испытывать его смирение и лишать его чувства молитвенного умиления, чтобы он понял, что оно дается от благодати Божией, а не от достоинств человека. Но все-же в таких испытаниях Господь не надолго оставит пастыря, но облегчит его подвиг более, чем пустынножителям, имея жалость не только к душе самого пастыря, но и ко всем его чадам, которых молитвы и воздыхание приносит он к престолу Господню. Кто пожелает убедиться, сколь многих смиренных иереев и иерархов православного мира Господь обогащаегь сокровищем молитвы, тот пусть спросит у верующого народа о таких светильниках и, следуя его указаниям, он уввдит, что в каждом городе, в каждом округе есть пастыри, молящиеся всегда со слезами, с восторженным умилением; дух их во время молитвы как-бы выходит из тела и подобно огню исчезает в высоте небес, по слову псалмопевца (Ис. СХVIII). И мы хорошо знаем, что сила нашей Церкви, обладающей многими миллионами умов и сердец, основывается именно на этих смиренных молитвенниках, что именно они суть колесница Израилева и кони его.

Письма к пастырям о некоторых недоуменных сторонах пастырского делание11

Различные явление русской церковной жизни громко говорят о том, что между нашими пастырями и раз навсегда определенною от Бога участию служителей христианской истины существует существенное недоразумение. В силу этого недоразумение обычные представители вполне честного и даже ревностнейшого исполнение пастырского долга, как он понимается ими самими, с одной стороны далеко не всецело удовлетворяют тем требованиям, что обращает к ним их паства, а с другой стороны нередко, особенно на первых порах своего служение Богу, встречают совершенно неожиданное отношение к себе окружающих людей и вообще окружающей жизни. Особенно достойно внимание здесь то обстоятельство, что подобное недоразумение остается и при том условии, если пасомые ничего не имеють сказать против своего священника, как нравственной личности.

Не далее, как в текущем году мне приходилось видеть двух начальников учебных заведений, которые год тому назад были сильно озабочены приисканием себе законоучителей с призванием, чуждых тех пороков, которые этим начальникам представлялись (совершенно напрасно) обычным свойством духовного сословия. Затем им пришлось познакомиться с двумя кандидатами Д. Академии, желавшими законоучительства, и довольно коротко сблизиться сь ними. Молодые люди, действительно проникнутые искренним призванием, с перваго-же знакомства весьма понравились упомянутым педагогам, сами исполнились к последним горячим сочувствием и расположением, вошли в интерес дела и можно сказать – сделались друзьями. От их дальнейшого законоучительствования ничего не оставалось ожидать, кроме самого лучшаго, по крайней мере со стороны взаииного довольства своим школьным начальством. Что же? не прошло и года, как одного из молодых священников директор прямо таки выжил из вверенного ему учреждения, как неудобнаго, а о другом начальник школы говорил чрез три месяца после посвящение не иначе, как, с вытянутым лицом, признаваясь, что, по его мнению, такой законоучитель вовсе и не священник: и служить-то точно дрова рубит, и в классе только единицы ставить умеет. Еще менее довольны были молодые пастыри. Первый- человек искренно религиозный – впадал в совершенное уныние и отчаяние. Да стоит-ли жить-то, восклицал он: когда за все старание, за честное исполнеёие долга приходится, вместо одобрение и поддержки, встречать гонение! Никто не заступается, все умывают руки, жена меня клянет, что я надел рясу и т. д. Бедный служитель Церкви рыдал, как малый ребенок после неприятных разговоров с директором, и когда перешел на другое место, то зарекался: ну уж теперь ни во что не буду вмешиваться, а только исполнять приказания. – Второй свяшенник меньше тужил, но еще более перваго, кажется, негодовал на начальство школы. Они смотрят на Закон Божий не как на преподавание познаний, а как на благочестивые разглагольствования,-говорил он: да в том только и понимают религиозное воспитание, чтобы надоедать детям, кроме двухчасовых праздничных служб, еще и еженедельными акафистами.-Приведенные примеры вовсе нельзя причислить к явлениям юношеской неопытности помянутых священников: здесь выразилась доходящая подчас до противоположностей разность самых понятий о пастырском попечении, как его называет св. Григорий Двоеслов. За характерными подтверждениями последней мысли не будет остановки. Могу привести несколько случаев, диаметрально противоположных отзывов клира и мира о некоторых явлениях пастырской жизни.

Жителям одного большого города хорошо известно, что местный кафедральный собор переполнялся народом в некоторые обыкновенные воскресные дни почти как в Рождество или Троицу; это были те воскресения, когда назначался к проповеди покойный протоиерей I. Полисадов; небывшие в церкви горожане с живейшим любопытством раскупали затем Листок, чтобы прочитать изложение главных мыслей проповеди. Как относилось к этим проповедям духовенство? Помню, как сейчаеь, обычные в таких случаях отзывы одного почтеннаго, тонсе уже покойнаго, соборного священника: опять сегодня отец I. явился со своими трескучими фразами! говорит целый час, а ведь ни одной мысли веской не скажет. – Подобными-же отзывами награждали любимого народного проповедника и другие мои собеседники из духовных.-Зато последним очень понравилось слово, упомянутого кафедрального священника, сказанное в день погребение покойного Государя. Собор был переполнен народом, литургию начали позже и пели не спеша, чтобы начать панихиду как раз во время-ли опускания гроба в могилу, или вместе с началом отпевания – не помню, но по отпуске литургии, когда архиерей со служащими вышли на середину церкви, а проповедник показался на кафедре, раздался условленный удар болыпого колокола и послышались глухие рыдание скорбящого народа. О чем повел речь проповедник? Он сжато, но обстоятёльно перечислил государственные подвиги почившого в историческом порядке, не забыл сказать о приобретении Амура и Ферганской области, объяснил, кажется, пользу новых судов и земства и в заключение пригласил слушателей к нелицемерной молитве об упокоении души преставившагося Государя.-В другой, торжественный момент, когда в Великий Пяток, на вечерни была вынесена плащаница, тот-же проповедник и опять обстоятельно и сжато изложил по краткому руководству Пр. Макарие учение об искуплении, в смысле удовлетворение Христовой жертвою Божественному правосудию за преслушание Адама. И на этот раз я услышал от сослуживцев покойного проповедника самые одобрительные отзывы о проповеди. Нужно ли говорить, что миряне самых разнообразных положений в обществе тою и другою речью были не вознесены духом, но напротив низведены с высокого настроение не только к недовольству, но и почти к раздражению на такое несоответствие поучений торжественности момента.

Не только проповедь, но и все прочие стороны служения пастырского часто встречают диаметрально противоположные отзывы со стороны мирян и самих пастырей. Один знакомый мне, еще не старый протоиерей В.-законоучитель полу-аристократического среднего учебного заведение пользуется преимущественно славою образцового наставника по Закону Божию; принято думать и в обществе, и в педагогическом мире, что из его учеников происходит наименьший контингент скептиков, что нигде в другой школе не воспитывается в такой степени любовь к вере Христовой и понимание ея истин; многие, даже полусектантского направление аристократы, едвали не из всего духовенства того города, только за ним оставляют название христианина. Но спросите о нем его собрата и руководителя, составляющого ежегодно отчет о преподавании Закона Божия: самая плохая аттестация, близко граничащая с жалобой, достается на долю именно этого законоучителя,-и аттестацие эта составлена лицом, не только искренно-безпристрастным, но и в свою очередь со всею ревностью служащим делу законоучительства уже много лет в однородной-же школе.

Любимым народным пастырем другого города, где мне пришлось жить, безспорно должен быть назван один священник, отличающийся не только проповедническою, но и самою многоразличною миссионерскою, благотворительною и организаторскою деятельностью. Нередко вы услышите от мирян всяких сословий: вот еслиб все священники были-бы, как III, то не было бы ни сектантов, ни нигилистов. Действительно, доступность, отзывчивость, просвещенное человеколюбие и красноречие означенного пастыря по всей справедливости стяжали ему любовь всех преданных Церкви жителей города. Так-ли к его деятельности относятся его собратья?-Один из самых молодых сотрудников помянутого священника окрестил еврея и получил от консистории предписание переслать акт о крещении в ближайшую приходскую церковь для внесение в метрики, каковых не имелось при домовом храме, где он служит. Настоятель прихода, человек сам по себе благочестивый, трудолюбивый и честный, однако страшно вознегодовал на то, что ему приходится безмездно вписывать в метрику какого-то полунищого еврея, нарочно пошел объясняться к молодому священнику и старался ему доказать неразумность и безцельность его согласие окрестить еврея, прибавив в заключение: «неужели вы хотите подражать Михаилу Ильину, который целые 20 лет Бог знает чем занимается?» Помнится, что на одном из общественных обедов некий шутник, не из духовных, возглашая горячий тост за здоровье NN.. прибавил пожелание, чтобы почтенный пастырь продолжал 6ы еще 60 лет заниматься Бог знает чем, как и прежде.– Итак, кажется довольно сказано о том, что воззрения паствы на предмет пастырской деятельности совершенно иныя, чем у самих пастырей; приведенные явление представляют собою примеры не уклоневие от пастырского долга, не пренебрежение пастырями своих обязанностей, ни тем менее требование потворства со стороны мирян,-но именно борьбу идей, недоразумение чисто принципиального характера.

Недоразумение это бывает не только с паствой, но и с самим пастырскин делом. Не буду для обоснования последней мысли напоминать о том, что студенческий религиозно-общественный идеализм испаряется у молодых священников в два – три года, уступая место угрюмому разочарованию, которое побуждает их искать себе совершенно постороннюю язлюбленную специальность (до разведения дворовой птицы включительно), а к пастырскому делу относиться, как к тяжелому внешнему долгу; помню, что совершенно то-же испытал и один хорошо мне знакомый талантливый преподаватель церковно-практических наук, принявший священный сан после пятвадцатилетней преподавательской практики и притом по самым высоким религиозным побуждениям. Я видел его чрез два года после посвящения. Он не только забросил горячо начатую еженедельную проповедь, но только и мечтал выдти куда нибудь из своего прихода, где все ему очевидно надоело, а всего больше его сослуживцы. Внимание мирян к слову назвдание он выенял в ничто, от участие в богословских чтениях, коими восхищался прежде, отказался и вокруг себя видел, и притом совершенно преувеличенно, лишь своекорыстие и обман.

Конечно, все эти явления, а особенно неспособность пастырей уживаться друг с другом, создавшая обидную пословицу: где собор, там и содом,-большинство писателей относят на счет нравственных недостатков духовенства, но это совершенно несправедливо не только применительно к приведенным примерам, но и ко всей церковной жизни вообще. Конечно, наши пастырй не ангелы, но они безконечно превосходят по своей религиозности и нравственной чистоте священников латинских и протестантских, из коих нам пришлось особенно близко ознакомиться с первыми и, однако, убедиться, что и при далеко низшем, чем у наших, уровне их религиозно-просветительных сил у них нет такого недоразумение с паствой и со своим служением, как у наших, очевидно, что причина последнего не столько в личных качествах духовенства, сколько в неознакомленности с истинным понятием о пастырстве, в неполноте самых богословско-пастырских воззрений. Итак, для восполнение подобных недоразумений нам предлежит изложить по источникам Божественного Откровение христианское понятие о самом деле пастырском с тех сторовгь, которые остаются неотмеченными в наших руководствах по данному предмету, а также и раскрыть ту, давно предсказанную в Божественном Откровении и истории Церкви, участь, которая ожидает в сей жизни пастыря и его христианскую проповедь. Таким образом у нас собственно получается изложение богооткровенных начал царства Божия, зарождающагося сперва в душе человека и затем выступающого на борьбу с ветхям миром в качестве общественной или духовной силы; эти то начала мы и будем сравнивать с теми представлениями, коими руководятся -современные служители Церкви.

I Царство Божие – внутри нас, в совести

Но прежде, чем начать это изложение, остановимся несколько на той мысли, что непонимаемые со стороны пастырей требование мирян, к ним обращенныя, вполне законны. Они призывают их к деланию в области именно этого царствие Божия, со стороны того отличительного его свойства, по которому оно выделяется из всех прочих областей жизни. Мы не хотим этим сказать, будто общество и народ имеет сознательную идею о царстве Божием и сознательно определяет с точки зрение последней деятельность пастыря, но это не мешает тому, чтобы присущее христианам религиозное чувство освещало для них область всех церковных отношений одним светом, тем светом, который неотъемлем от здравого общечеловечеекого сознания, если оно свободно подчиняется христианской истине.

Какое-же это освещение? Ответ может быть дан довольно ясный. Если мирянин религиозен, то он, почти без исключений, определяет область религии и Церкви, как нечто, совершенно противоположное всему земному, не только- прямо греховному, но вообще всему несовершенному. Он именно в такой мере и религиозен, в какой не удовлетворяется земным, мирским; он ищет в религии и Церкви с ея представителями именно всего того, чего нет в мире. Вот простейшая разгадка тому, почему он, снисходительный до безразличия к проступкам мирских людей, с драконовскою строгостью судит слабости духовенства. На мир он уже смотрит как на область греха и неправды, – на Церковь, если он только признает ее, он смотрит как на Царство Божие. Если в мирском обществе главнейшими рычагами являются от начала мира и доселе, и до скончание века: насилие, кара и поощрение себялюбия, самолюбие и ко-рысти, то в жизни церковной, буде он в нее верует, он хочет видеть царство самоотверженного подвига и свободы. Не всех, далеко не всех гуманных гражданских администраторов удерживал от репрессивных мер против ересей и расколов тот индифферентизм, в коем их обвиняют: напротив, наиболее религиозные из них подчинялись голосу своей христианской совести, недопускавшей никакой связи между религией истины и внешними мерами. Такое основное воззрение на Церковь, как на царство, во всем противоположное миру, выяснено светским богословом А. С. Хомяковым, котораго, как известно, образованные миряне не только предпочитают академическим, но и ставят в образец всякого богословствования. В русской изящной литературе, которая по недавно высказанному в печати правдивому замечанию12, далеко опередила нашу ученую мысль, церковные идеалы всего возвышеннее, художественнее и ближе к русскому сознанию нариеованы Достоевским, особенно в его последнем романе. И здесь мысль автора обращается к Церкви не иначе, как чрез полнейшую неудовлетворенность началами светского общежития, или вернее говоря- чрезе прямое отрицание возможности достигать при посредстве последних общого мира и внутреннего удовлетворения. Вся драма состоит из противопоставления картин жизни светской и жизни религиозно-церковной, как царства тьмы с царством света. Наиболее сильное проявление последнего-в быту монастырском, как основанном прежде всего на отречении от мира, Самое наименование монахов автор употребляет такое, которое и весь русский народ считает наиболее почетным, какое «инок», т. е. живущий иначе, нежели все обыкновенные люди. Идея повести заключается в том, что истинное блого может быть основано только на свободном подвиге любви и учительства, свободно приводящем людей к покаянию и исправлению жизни. Христос Спаситель, отрекшись принять диавольския искушения, предлагавшие овладеть людьми искусственно, тем самым показал, что свободное согласие совести, вот та почва, на которой единственно и должно быть основано Его царство. Напротив того, Великий Инквизитор, решившийся создавать народное блого путем посредственнаго, искусственного воз-действие на совесть, сам признается, что его царство-не царство Христово, но царство врага-диавола. Достоевский не был специалистом в психологии, ни в моральной философии, но логика вещей привела его сама собою к тому, более точному определению области Церкви, куда он только и мог придти, раз он был к ней отослан неудовлетворенностью всяким светским началом общественного благоустройства; та же логика вещей приводигь к такому-же определению и всех мирян, внимательно и сознательно отно-сящихся к Церкви, ибо действительно-все они сосредоточивают все, что касается Церкви и религии, в области совести, почему и употребляют это слово вместо слова-вероисповедание. Вот почему, начавшись с осуждение мира, религие общества ни на чем и не могла сосредоточиться, кроме совести. Мир – это область себялюбивых и корыстных стремлений, удерживаемых в пределах честности карающим законом: но внутренний голос требует веры в царство свободного блага; он уверяет нас, что блого есть начало безусловное и самодовлеющее.

Итак, если есть Бог и царство Божие в грешном мире, то Он есть истинное благо, а Его царство-есть воспитание к такому благу совестей человеческих. Священникъ- это собственно руководитель совести,-таков взгляд общества. Оно благоговеет пред тем пастырем, который славится именно как знаток и наставитель сердца. Оптинский о. Амвросий и ему подобные старцы – вот, с точки зрение общества, представители наиболее разумного пастырства: пред ними каждый светский человек чувствует себя только миря-нином без различие своего положение и воздает им знаки почтение усерднее, нежели самым высокопоставленным пастырям. – Религие есть царство совести, оправдываемой Богом; насколько совесть не хочет признать своей зависимости от каких бы то ни было своекорыстных интересов, настолько и религия, и Церковь в сознании верующих мирян является, как царство, совершенно отличное, отличное до противоположности, от всего земного, светскаго, мирского.

Отступают-ли эти взгляды от истины? не вращается-ли, напротив, все учение Христа Спасителя на противоположении. Своего царства всему земному, чувственному? «Вы слышали, что сказано древним,... а Я вам говорю»... Такими словами Он вводит правила начертанных Им обязанностей к ближним.– «Не будьте, как фарисеи, не так-ли творят и язычники?"-вот достаточные для Божественного Учителя основания, чтобы ученики его не удовлетворялись известными обычаями или взглядами. Самое вступление в Свое царство Господь связывает с отречением от мира и взятием креста; Он не допускаеть, чтобы кто служил, кроме Него, еще и миру: кто не с Ним, тот против Него, кто с Ним не собирает, тот расточает Его царство. В частности идея начальствование в последнем определяется Им по противоположности с начальствованием мирским: «вы-же не так, но больший в вас да будет всем слуга». Говорить-ли о том, что Господь не уклоняется от логической последовательности и основывает Свое царство на почве добровольности, на почве совести? «аще от мира сего бнло царство Мое, слуги Мои убо подвизалися быша, да не предан бых был иудеом: ныне-же царство Мое несть отсюду» (Иоан. XVIII:36). Откуда-же Его царство, где оно зиждется? В совести: «се бо царствие Божие внутрь вас есть» (Лук. XVII. 21).

Впрочем к Божественному учению о строении Церкви и иастырстве мы еще обратимся, а теперь, чтобы окончательно показать, насколько разность воззрений на эти предметы со стороны общества и духовной школы зиждется именно на показанном определении, обратимся снова к литературе. Немного есть сочинений, где бы начертывался образец желательнаго, нормального пастыря, но если он появляется на страницах нашей печати, то совершенно различными красками начертывается он под пером писателей светских и писа-телей из духовной школы, будь они сами пастыри или в звании мирян. Первого рода писатели, когда желают представить положительный тигпь пастыря, то не иначе, как борца с миром, с мирскими предубеждениями, с мирскою ложью, насилием и жестокостью. Таковы эти типы у писателей, самых различных мировоззрений. Возьмете-ли сочинение Лескова: «Владычный Суд», «Соборяне», На краю Света», или тип идеального «сельского священника» у Мещерскаго, или появление духовников у умираюших грешников и грешниц в романах Вс. Крестовского и Всев. Соловьева,-везде пастырь является или в борьбе с миром, или же как живая противоположность миру. Напротив, самым тяжким обвинением духовенства служит в устах светских писателей уподобление их мирским деятелям и порядков церковной жизни порядкам чиновничьим. Здесь опять сойдутся писатели самых разнообразных школ: возьмете-ли вы «Девятый Вал» Данилевскаго, или романы Тургенева и поэмы Некрасова, или статьи Самарина, Ансакова, Влад. Соловьева, Елагина – везде уподобление жизни и поступков священника (или целой иерархии) образу действие мира светского является самою тяжкою виною духовенства. Впрочем, все это настолько последовательно вытекает из слов Христовых: «вы-же не тако», что и говорить о том не, стоило-бы, еслиб наши духовные писатели и мыслители не понимали бы дела нередко, к сожалению, совершенно иным образом. Что касается до литературных типов духовенства, то ближе всех к светским писателям стоит богослов Ливанов, у коего идеальный священник, хотя и не чужд юридического характера, но все-таки не лишен и пастырского духа. Насколько, однако, мудреным считал автор нарисовать характер пастырского попечения о нравственном состоянии пасомых, это видно из того, что он не нашел ничего лучшаго, как буквально выписать для изображение картин посещение пастырем прихожан, выписать из Толстовской повести: «Утро молодого помещика» сцены обхождение последним крестьянских изб с неумелою и потому смешною претензией исправлять их нравы. Понятно, что в еще более комичном виде предстает пред нами пастырская деятельность священника в этом неудачнейшем плагиате. Но вот пред нами более правдивая литература: «Записки сельского священника», или Лейпцигское издание против Елагина; вот повесть Забытаго: «Миражи» или Потапенко: «На действительной службе», или «Ряса», помещенная лет 7 назад в журнале «Дело». Что мы здесь находим? Конечно всего менее мыслей о духовном руководстве пастыря. В первых двух названных книжкахъ-борьба партий, споры о правах, а в романахъ-то безпочвеннейший тип чуть-ли не «лишнего человека», то нечто уж совсем нелепое, попавшее в рясу почти без веры в Бога и взирающее на религию, как на лучшее средство культивирования крестьян в экономическом и особенно в гигиеническом отношении (Потапенко). Наконец, всех их безпокоит закон о единобрачии духовенства. Вот и только.

Напротив, если литература подобного рода желает изобразить в духовной среде тип положительный, идеальный, то она не противополагает его миру, но напротив, сливает с ним:13 она гонит своих идеалистов в университет, в доктора (напр. Никитин или Помяловский в своих повестях), наконец в железнодорожные чиновники и даже – о ужас! – в самоубийцы; таковы два последних типа в помянутых «Миражах». Конечно мы далее кого бы то ни было от мысли усваивать такие дикие понятие романистов самой духовной школе, но указанные типы говорят о неспособности ея писателей найти своим героям место на почве, им доставшейся, на почве руководства человеческою совестью. И действительно, приходилось на горьком опыте убедиться, что очень многие из учащагося духовного юношества не представляют себе, что деятельность церковная есть именно строение этого духовного царства совести и правды: эти юноши относят религиозно-воспитательную деятельность священника к его государственным обязанностям, прибавляя, что пастырь не должен ограничиваться узкими рамками религиозно-церковной деятельности (будто бы последняя заключается только в требоисправлении). Именно такое печальное воззрение на значение последней заставляет многих пастырей сокращать свои священнические обязанности и наполнять свою жизнь гражданскими. С какою радостью говорят многие: «помилуйте, до проповедей-ли мне? ведь я нынче назначен членом епархиального ревизионного комитета; дело серьезное – надо ведь с бухгалтерией познакомиться» и т. п.-И чем выше положение пастыря, тем более внешний, чиновничий характер она получает, тем далыпе он отступает от почвы совестй человеческой и руководствование ею; такое дело ему представляется чем-то не интеллигентным, чуть-ли не ханжеским, приличным разве для старых сельских батюшек да монахов.

С грустью надо сознаться, что подобное предпочтение формальных, государственных дел пред духовными особенно свойственно духовенству академическому. Грустно то, что третируя свысока обрядовые правила Церкви во имя свободы и просвещения, некоторые пастыри такого типа в своих практических-то требованиях от жизни все-таки не становятся выше чиновников, и сводя все разрешения церковных недугов к расширению экономических и государственных прав духовенства, только и знают, что взывать к светской власти о репрессивных мерах против сектантов, а себе вменяют в миссионерский подвиг настойчивые жалобы на бездействие полиции против ереси. Впрочем, эти типы, пожалуй, уже отрицательные, но как больно и знакомства их со светским просвещением, особенно с филологией. Но он не счел нужным привести доводов в пользу их понимание Божественных истин, ни в лользу их ревности по вере и добродетели христианской. То, что положительные типы, которых гораздо больше, отстают от этих в своей энергии так мало, что раздаются голоса, определяющие и всю духовную среду красками именно этих типов. На днях мне попался старый номер одной славянофильской, след., православного направление газеты, где расхваливается какая-то брошюрка, составленная священником; при этом прибавляется: «еще большее значение приобретает эта брошюра, как голос из того холодного мира, из которого мы уже отчаялись услышать что либо неформально-схоластическое,немертвое,а живое, могучее, действенное, разъясняющее истину, возвышающее дух» («Русское Дело», 1888 г. № 48). За что такой незаслуженный укор от друзей? А именно потому, что то несомненно доброе, высокое и идеальное, что есть в нашей, пастырской и школьной среде, страдая некоторою, м. б., не весьма значительною, неполнотой, при неблагоприятных условиях современности, оказывается не в силах открыть себя миру; свеча остается под спудом и бродящие в темной горнице гости естественно бранят хозяев за ненависть к свету, не зная, что свет горит тепло и ярко, но за майым дело стало: надо вынуть его из под сосуда нашей замкнутости и поставить на свещник общественной и народной жизни. Конечно, совершенная нравственная высота, сделайся она нашим прочным достоянием, сама-бы научила нас, как действовать, открыла-бы нам при всей неполноте наших, сознательно усвоенных идеалов, путь к совести ближних. Так и было и бывает с лучшими представителями русского пастырства, каков напр., св. Тихон Задонский.о подобные пастыри стоят по своей деятельности особняками среди своих собратьев; даже их воззрение как-то не растворяются в наших руковод-ственных сочинениях. Названный Святитель, высокожизненною верой, со своею истинно вселенскою близостью ко всем сословиям и уровням образования, нашел усердных распространителей своих творений не в нас, а в пропагандистах пашковщины, которые, как известно, со времени самого своего появление противопоставляли поучение св. Тихона, исполненные духом живейшей любви ко Христу и учением о духовности истинной веры – противо поставляли современному формалистическому, по их словам, направлению церковной проповеди и жизни. Доведя нас до такого печального положения, что характеристика современного православие противополагается учению столпа нашей-же Церкви, как какой-то совершенно иной, недавно открытой, новой вере, пашковцы, как и штундисты, и по собственным своим признаниям, и по свидетельству самой истории их появления, представляютея живым протестом против современных школьных воззрений на сущность церковной жизни и церковного пастырства, протестом со стороны так печально и уродливо оканчивающагося стремление христианской души к устроению проповеданеого Господом царства Божия, царства чистоты, любви и правды. Конечно, этот протест, как и древнее протестантство, сразу-же сбился с дороги, но как печально для нас то признание, что столь высоким стремлениям суждено у нас определяться в формы, не по преимуществу церковныя, но напротивъ-прямо противо-церковныя. Обе назваыные секты составились из людей, искавших именно религии совести, той религии, для которой и учреждено наше пастырское звание по его принципу. На-сколько этот принцип не утерян, но закрыт от взоров народа и общества, видно из того, что искавший его сознательно, усердно и довольно долго именно у нас в Церкви- граф Толстой, в конце концов не съумел найти у нас ничего искомого и решил, что «в Церкви ничего не осталось, кроме «ладону, колоколов, парчи и слов».

Ереси и секты, при всем их разнообразии возникшия, как видите, из одинаковых неудовлетворенных стремлений христианских душ, являются последним и особенно разителышм доводом в пользу того положения, что Церковь и церковное пастырство, как по самому своему существу, так и по современным запросам к ним от всей русской земли, должны приниматься нами прежде всего как противоположное всякому мирскому учреждению царство Божие, зиждущееся на почве внутренней жизни, на почве совести, а не на основаниях правовых или тому подобных. Многие утверждают, что духовная школа и духовенство ни-чего общого с этою почвою не имеют; тогда бы, конечно, и надеяться нечего на возможность воеполнение несовершенств современного пастырства: мы, напротив, утверждаем, что по своей религиозности, умственному развитию, трудолюбию и целомудрию духовенство всецело родственно этой почве, но вполне овладеть ею не научилось; здесь ему, кроме неблагоприятных социальных условий, препятствует некоторая зависящая от западного влияние неполнота самых пастырских воззрений. Конечно, восполнить воззрение – это мало: гораздо труднее сделать их достоянием своего духа, провести в свою жизнь. Но изменить социальные условие зависит не от нас, а проникнуться богооткровенвыии воззрениями на пастырство с такою силою, чтобы привести наше пастырское служение к обильнейшим плодам, в этом нам никто помешать не может, как мы увидим из раскрытие самого понятия о некоторых его сторонах на основании священного Писание и Творений отеческих, к чему теперь и приступим с Божиею помощью.

Мы так долго останавливались на простой мысли о пастырстве, как о непосредственном руководстве совестью, по той причине, что у нас существует такое направление пастырской деятельности, которое, по примеру протестантских пастырей, усиленно старается отрешиться от этой почвы, уподобиться по своим приемам деятельности государственной, направленной не на внутренний мир человека, а на установление внешних порядков общежития. Мы видели, что не только слово Божие, но и общее отношение русских людей самых противоположных мировоззрений решительно отказывается примириться с таким чиновничьим взглядом на пастырское служение и требует, чтобы оно сосредоточивалось во внутреннем мире душ человеческих, как по своим побуждениям, так и по целям. При этом, однако, надо оговориться, что ни слово Божие, ни требование общества, не съуживают этих самых родов пастырской деятельности в рамки богослужения, проповеди и духовных бесед, не изгоняют ея из сфер науки, благотворительности, воспи-тание и т. п. Напротив, во все такие сферы учитель царствие Божие принимается с преимущественною любовью и уважением всеми искренними людьми, но принимается именно, как носитель идей евангельских, чуждых обычно-житейских приемов. Так, о. Иоанн Кронштадтский является деятельным председателем и Общества Трезвости и Домов Трудолюбия, один еще здравствующий старец-протоиерей пользуется несравнимым уважением в самых высоких сферах, как чисто духовный организатор некоторых отраслей жизни Домов Призрение для падших женщин. Славянское Общество в свое время высоко ценило участие в его правящем Комитете двух уважаемых протоиереев, которые выступали всегда как представители религиозного освешения разных вопросов. Могу не обинуясь утверждать, что лет 10 тому назад в двух столичных гимназиях все принципиальыые вопросы решались в Советах по указанию двух законоучителей, пользовавшихся равною любовью и уважением как со стороны начальствующих и учащих, так и со стороны учащихся.

Но если-бы вы присмотрелись к направлению деятельности всех указанных пастырей, то легко заметили-бы ея существенную разность, как сравнительно с характером прочих деятелей тех-же учреждений, так и в ея отношении к обычным приемам церковной «администрации».

Тут внешнее выходило всегда из внутреннего и к внутреннему и направлялось. Решение общественных вопросов предлагалось со стороны его воздействие на совесть и только на совесть. Думаю, что в эпоху мучеников подобным именно образом умещались в царствии Божием вопросы экономические и бытовые. Духовное учение и духовный пример возбуждал духовное настроение; настроение отражалось на всех сторонах быта христианской общины, все оне свободно посвящались Богу (Римл. VI:18; XIV, 8); сами собою являлись пожертвования, и выростали благотворительные учреждения, как при Василии Великом; сами собою учреждались в обратившемся ко Христу обществе новые христианские порядки именно так, как возникали в Кронштадте Дом Трудолюбие и в Петербурге Дома Призрения.-Не так направлены наши обычные церковно-благотворителышя учреждения: здесь напротив они надеются внутреннее выдавить из внешнего, или вовсе пренебрегают первым. Благотворительность выжимается из честолюбия, уважение к храму и церковной службе-из юридических законоприятий и пр., одним словом, совершенно вопреки словам Христовымь, что прежде надо иметь попечение о царствии Божием и Его правде, а прочее приложится все само собою, что надо очищать внутренность сткляниц, и тогда внешнее само собою очистится (Мф. VI:33; XXIII, 25), Напротив, согласные с этими изречениями приемы пастырской деятельности суть именно те, которые с верою и любовью приемлются обществом и народом. Что-же это за приемы? Какая их существеннейшая черта по отношению к самому-то деятелю? По отношению к пасомым и просвещаемым они есть руководство совестыо; побуждение к ней и ея направление тоже исходят непосредственно из совести. Здесь мы дошли до существенного определения пастырства, или священства.

Примите во внимание, что проникнуть в совесть ближнего не возможно путем обычного изучение его характера: «кто бо весть, яже в человеце, точию дух человека, живущий в нем?» Нужно чувство глубокого сострадания и самоотверженной любви, как для самого понимания внутренней жизни другого, так особенно для усвоения способности воздействовать на нее. Это чувство выражается в духовном отожествлении себя с другими, в распространении своей совести на всю свою паству, во внутреннем переживании той борьбы, чрез которую все вверенные души восходят к духовному совершенству и в направлении этой борьбы к желательному именно исходу; это настроение ревности о просвещении и спасении ближних выразилось в словах Пастыреначальника: «огонь пришел Я низвесть на землю и какь желал-бы, чтобы он уже возгорелся» (Лук. XII:49). Повторяем: в.этом настроении заключается понятие пастырской совести; оно таким образом есть акт внутренний, как и все в царствии Божием «внутрь нас есть», хотя, конечно, необходимо проявляется и в деятельности во вне. Но по скольку эта внешняя деятельность всецело вытекает из этого таинственного движение совести, из этого внутреннего благодатного дара (1 Кор. XII:28) духовного рождения,-постольку и вся значимость первой обусловливается внутреннею жизнъю священника и главная часть Пастырского Богословия должна заключаться отнюдь не в перечислении отдельных должностных отправлений священника, но в пастырской аскетике, т. е.: 1) в обстоятельном и ясном, богословски обоснованном показании самого зарождения этого пастырского духа, 2) его дальнейшого развития и конечных исходах, й наконец 3) его проявление в деятельности.

II Свойство пастырской совести. Благодать хиротонии

Мы сказали, что совесть пастыря объемлет собою всю паству, отожествляется с нею. Это значит, что отношение священника к нравственному состоянию своей паствы такое-же, каково у всякого христианина отношение к собственной совести. У пастыря исчезает, личная жизнь: он радуется духовными плодами своей паствы и плачет о ея падениях. Как женщина, сделавшись матерью семейства, теряет ощущение личной жизни и переносит ее в семыо, как курица насыщается сытостью своих детей и, повидимому, теряет инстинкт питания, когда едягь ея птенцы, хотя сама наседка, высидевшись на гнезде, совершенно исхудала от скудости питания: так подобный же переход жизни, или перерождение должно совершаться со служителем Церкви в таинстве священства, когда его, подобно брачущимся, обводя вокруг престола, венчают с Церковью, с его будущею паствой, для которой он является таким образом прообразующим Жениха Христа. Эта, постоянно указываемая апостолами и отцами внутреннейшая связь служение пастырского с искупительным служением Пастыреначальника (1 Петр. V:4), Первосвященника (Евр. IV:15)-Христа-утверждается тем крепче, что вышеупомянутое перелитие жизни пастырской в жизнь учеников или паствы отличается от всякого увлечение человеком своими занятиями, даже от материнского чувства-тем, что оно не ограничивается перевоплощением в естеетвенный, обычный ход жизни того общества, которому пастырь себя посвятил, но стремитея вознести последнюю ко Христу – говоря точнее, вознести ко Христу «иже заблуждшее горохищное обрет овча, ко Отцу приведе и своему хотению».

Постепенное приближение духа ко Христу или постепенный переход от естественной жизни к бдагодатной в связи с подвигом пастырства (проповедью этого благодатного возрождение во Христе и с духовным слиянием себя с учешшами)-это тема болыпинства посланий апостола Павла; кроме того она встречается в других книгах священного Писания. Здесь всего лучше можно убедиться в аскетическом понятги о пастырском служении в том, что успех последнего всецело обусловливается созиданием духовной жизни в совести самого пастыря; отсюда она свободно изливается и на паству. Высокие примеры такого духовного воплощения пастыря в жизнь своей паствы пред намв. Такие святители, как Тихон Задонский, Стефан Пермский, Иоаннь Златоуст, сам апостол Павел, и еще до явление благодати-Моисей, Иеремие и Иезекииль, конечно, не составляли себе искусственного плана для действий: единство последних по духу обусловливалось всецело единством их постоянного настроение в смысле полного слияние их жизни с учениками. Действительно, все эти угодники были или прообразователями (Евр. XI:26, Мф. XVI:14), или продолжателями Христова подвига, заключавшагося в принятии на Себя естества человеческого и возведении его на первое блаженство.

Итак, из каких-же элементов состоит эта духовная, благодатная жизнь, принесенная Христом и усвояваемая сопастырями Его для передачи верующим? Вот основной вопрос пастырского богословия. Из двух начал: из 1) самоотречения, и 2) любви. Первое есть начало отрицательное, очищающее в нашей грешной душе простор для второго, второе – зиждущее, творческоё14. Из этих-то двух начал состоит пастырское настроение, и в них одних заключается успех пастырства, т. е, способность духовного рождения. Мы сказали, что из области естественной к этому закону благодатной жизни всего теснее примыкает настроение материнское: и подлинно, посмотрите, как даже здесь, в области обычных отношений, не иное что, а именно это самоотверженное слияние существа любящей матери со своим чадом является из всех естественных сил наиболее могучим рычагом нравственного отрезвления. Кому неизвестно, что порочный человек готов более повиноваться одному слову любви материнской, нежели целому арсеналу самых разумных убеждений людей, к нему равнодушных? Конечно, мы далеки от того, чтобы изгонять логику и доказательства из области нравоучения: нельзя отрицать, что влияние одной воли на другую усиливается при помощи науки, красноречие и т. п.; но ежедневный опыт может легко убедить каждаго, что центр тяжести всякого нравственно – воспитывающого влияние заключается в силе любви. Только этим и возможно объяснить, что одно слово святого, проникнутого пастырскою любовию старца оказывалось действеннее риторских доводов, даже для тех, кому был неизвестен авторитет учителя благочестия. В том и смысл изречения, что наша проповедь «не вь препретельных человеческие премудрости словесех, но вь явлении духа и силы» (1 Кор. II:4); в другом месте апостол грозил еретикам придти, чтобы испытать не слово разгордевшихся, но силу (1 Кор. IV:19). Воля влияет на волю, когда выходит из самозамкнутости себялюбие и, отрекаясь от него, любовию и состраданием сливается с волею брата. На этом законе зиждется вера в наши молитвы друг за друга и молитвы за умерших.

Подобным то подвигом глубокой скорби о грехах наших в саду Гефсиманском и Господь нас привел в благодатное естество, когда «с сильным воплем и со слезами принес молитвы и моление Могущему спасти. Его от смерти» (Евр. V:7). Свою сострадающую любовь к людям Господь сравнивает именно с настроением любящей матери (Мф. ХХIII, 37). Чрез этот подвиг сострадающей любви Он становится близок нам, становится не только примером святости, но и источником святой жизни, твердой опорой во всех искушениях. Сей-то подвиг определяет собою и сущност пастырства. Конечно, последнее не окан-чивается внутреннею жизнью священника, но проявляется во всех различных отраслях его деятельности, но внешнее само вытекает из совершившагося в его совести таинства и влияет силою не своею, а именно тем залогом внутренней благодатной силы, которая проявляется в словах и деятельности пастыря. Мы увидим сейчас из Писания подробнее, что пастырское настроение состоит именно из этих двух элементов самоотречение и любви, – из них и в них оно рождается, или совершается и в них заключается. Как Христос Спаситель явился на землю, возлюбил нас прежде (1 Иоан. IV:19), когда мы еще были врагами (Римл. V:8-11) и для сего умалившись и прияв зрак раба (Фил. II:7): так содержание Его земной жизни были любовь и самоотречение, ибо Господь помазал Его благовестить нищим, послал исцелить сокрушенных сердцем, проповедывать слепым прозрение и пленным отпущение, отпустить измученных на свободу, проповедать лето Господне благоприятное (Лук. IV); и Он понес на Себе наши немощи и взял на Себя наши болезни (Матф. VIII:17). Таков-же был и исход Его, о котором Он говорил: «чашу, юже даде Ми Отец, не имам ли пити ея? (Иоан. XVIII:11) – исход страданий и любви, все привлекшей к подножию креста (Иоан. XII:32). Ту-же участь в посильной человеку степени проходит и пастырь: можете-ли пить чашу, которую я пью? спрашивает Пастыреначальник у сослужителей, и поручает им пастырство под условием любви (Иоан. XXI:16).

Определив общий характер пастырского настроения, разсмотрим его зарождение, его деятельность в церковной жизни и конечный его исход. Говоря о зарождении в нас пастырской жизни, Божественное Откровение и здесь обращается к сравнению с чувством материнским, состоящим из тех же двух свойств: самоотречение или страдание и любви, как и пастырство, причем оба эти свойства взаимно обусловливают друг друга, так что, при появлении одного, возрождается к жизни и другое. Материнская любовь, предваряемая муками рождения, в них, конечно, получаегь свой иеточник. Эти муки побуждают женщину, жившую, быть может, весело и безпечно, вдруг потерять всякий вкус к личной своей жизни и жить единственно своими детьми. Подобное именно явление приводится Св. Писанием для объяснение духовного пастырского возрождение учеников Слова. Ж.ена егда рождает, скорбь имать – говорит Господь: яко прииде год ея; егда же родит отроча, ктому не помнит скорби за радость, яко родися человек в мир. И вы же печаль убо имате ныне, но паки узрю ви и возрадуется сердце ваше и радосши вашея никтоже возметь от вас (Иоан. XVI:20-22): здесь речь о свойствах и действии апостольскаго, пастырского возрождение в душах самих апостолов, но и зарождение нашей-же жизни в слушателях Слова совершается не иначе, как чрез ту-же муку внутреннего самоотречения, самопожертвования: «дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!» (Гал. IV:19 и 2 Кор. XIII:4), восклицает Его апостол.

Как ближе понять это духовное – рождение? Мы сказали, что созидающею силой духовного рождение бывает любовь, но самая любовь, чистая и учйтельная, может родиться в нас не иначе, каке путем внутренней смерти, путем страдания. Как первая любовь супругов возгорается до высшей степени, когда оставит человек отца своего и матерь свою (Быт. II:24), или как сказано в псалме: «слыши дщи, и виждь и приклони ухо твое и забуди люди твоя и дом отца твоего (пс. ХLIV, 11): так точно и напряжение духовной любви является лишь плодом: 1) мучительного отречения ом жизни для целей мирских, и 2) самоотверженного посвящение себя Богу. В этом именно смысле пр. Иеремия сравнивает удаление Израиля из Египта в безплодную пустыню за Господом и последовавший затем ре- . лигиозный его энтузиазм с первою любовью новобрачных, когда во 2-ой главе говорит от лица Божия: «Я вспоминаю о дружестве юности твоей, о любви твоей, когда ты была невестой, когда последовала за мною в пустыню, в землю незасеянную. Израиль быль святынею Господа, начатком плодов Его». Такое же отречение от родства и привязанностей земных должны были испытать для сочетания с Богом для рождение духовнаго: Авраам (деян. VII, 3), Иосиф (пс, СIV, 17–24), Давид и все апостолы (Мф. XIX:27). Многими, призываемыми к Богу, это духовное рождение пастырское соединено было с такими муками отречение от жизни, что они усиленно от него отрекались, как Моисей и Иеремия, жаловавшийся Богу на мучительность этого духовного прозрения; но в этих самых жалобах мы видим и проявление второго элемента пастырства, той снедающей любви, которая в самых исповеднических муках находит наслаждение и потому не дает человеку возможности отречься от своего призвания: «Ты влек меня, Господи, и я увлечен; Ты силънее меня, и превозмог, и я каждый день в посмеянии, всякий издевается надо мною. Ибо лишь только начну говорит я, – кричу о насилии, вопию о раззорении; потому что слово Господне обратилос в поношение мне и в повседневное посмеяние. И подумал я: не буду я напоминать о Нем, и не буду более говорит во имя Его: но было в сердце моем, как-бы горящий огонь, заключенный з костях моих, и я истомился, удерживая его, и не мог» (Иер. XX:7-10). Уничижение, и позор, и мука предваряют проповедь о Боге «в собрании великом» по смыслу псалма ХХИ-го, где эта проповедь является непосредственным плодом мучения. Тот энтузиазм религиозной любви, который является плодом посвящение себя Богу, описан всего картиннее в книге Песни Песней. Только жалкая неспособность понимать духовную жизнь и скудость в библейской начитанности15 возбуждали подозрения против духовного характера этой книги. Кто был хотя один день пастырем Церкви, тот понимает, с какою художественною жизненностью переданы там оттенки церковно-религиозного чувства: – тот увлекающий восторг, то забвение всего, кроме богопреданных духовных чад, та безконечная нежность, тот опасливый трепет за души (Иак. IV:5), та неспособность на миг отделиться душой от своей таинственной обручницы – Церкви, одним словом все те чувства, которые испытывает пастырь во время самого посвящение и первых шагов пастырской деятельности, пока ие затмил дара благодати священства, полученного в хиротонии. Тут ему становится понятным и обрядовое сходство последней с союзом брачным по подобию тех чувств всепрощающей, горячей любви, которые соединяют, как мужа с женой, так и священника с паствой. Понимает он, почему и Отцы Церкви, столь далекие оть всякой чувствительности, так любили вспоминать это подобие словами кн. Песни Песней, соображая духовное с духовным.

Может быть читателю покажется, что мы слишком далеко пошли в область отвлеченнаго? В таком случае отвечу ему, как будущему пастырю: «не веси ныне, разумееши-же по сих». Но возвратимся к наличной жизни и дадим место могущим возникнуть недоумениям. Да бывает-ли теперь такое таинственное рошдение духовной любви в таинстве священства? отчего о нем ничего не пишут и не говорят теперь? Неужели громадное большинство принимает священство неправильно? и тому под.

О том, как неправильно смотрит на самую задачу пастырства большинство его кандидатов, это мы видели раньше: истинные пастыри, которых у нас конечно не мало, вырабатываются к сожалению вовсе не школою и не школьными воззрениями, а самою жизнъю, и они, надеемся, не иных воззрений держатся. Если же к этому прибавим, что и существующие-то в представлении кандидатов священства религиозные идеалы далеко не всегда идут далее теоретических представлений, ибо далеко не все они принимают священство по призванию, но многие из за куска хлеба: то поймем, почему практика для нас вовсе не может служить в данном случае показанием правильного хода дела, являясь почти сплошным от него уклонением. – Но нам могут поставить такое возражение: хорошо, я имею намерение и решимость самоотверженно отдаться служению Богу и подавлять на всяком шагу искушения себялюбие и гордости, но неужели во мне действительно появится такая горячая любовь и притом несомненно еще любовь не к кому другому, а к своей пастве? Я готов верить в благодать хиротонии, но такой могучий переворот для меня является решительною загадкой.– Подобные возражение у нас возможны потому именно, что любовь к людям поеторонним и горячее участие в их нравственном благосостоянии кажутся нам, при современном строе жизни, по преимуществу недосягаемыми добродетелями, а кажутся они нам таковыми по той причине, что, несмотря на постоянные современные издевательства над средневековым византизмом, на самом деле весьма почтенным, хотя и не совершенным мировоззрением, наше религиозное сознание к сожалению воспитано совершенно в направлении этого, исключительно отрицательнаго, склада духовного саморазвития, исчерпывающагося в одной борьбе со страстями и мало знающого о положительных плодах царствия Божия, о той жизни радостной любви к людям, которая заповедывается первыми стихами большинства апостольских посланий и проникает собою, как проповедь Вселенских учителей, так и богослужебную литературу.

Если же мы примем во внимание, что речь у нас о самоотречении не формальном и безсодержательном, но во имя Христово и во имя дела Христована земле, ясно нами представляемаго, то понятно, что насколько само наше религиозное чувство из рабского переходит в самочувствие друзей Христовых, согласно с Его обетованием тем, кому Он открыл Свою волю (Иоан. XV:15), настолько и та часть Его духовного царства, которая вручена Духом Божиим нашему отеческому попечению, становится уже тем самым столь-же дорогим нашему сердцу достоянием, как матери ея новорожденное дитя, прежде чем она успела его увидеть, и только потому, что это – ея дитя. Также точно и пастырь, прежде чем узнать свою паству, уже горячо ее любит, любит, не разбирая добрых от злых, и даже последних болыне, ибо «не здоровые, но больные требуют врача», как сказал Христос Спаситель.

Слово Его исполнял известный праведник Серафим Саровский, сь тем большею нежностью принимавший прихо-дившого к нему, чем более тяжким грешником тот оказывался. Вопреки свойству естественных филантропов, откровенно признающихся, что, питая любовь к отвлеченному человечеству, они именно ближних то, окружающих не только любить, но и переносить-то часто не могут,-вопреки этому естественному взаимному отвращению людей, не умерших греху себялюбия, – самоотверженный пастырь весь исполняется любовью к своим духовным детям и общение с ними предпочитает всякому иному утешению, по слову Пастыреначальника, Который однажды «обозрев сидящих вокруг Себя, говорит: вот матерь Моя и братья Мои. Ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь» (Марк. III:34, 35).

Чтобы привести еще одно подобие, могущее объяснить зарождение этой благодатной любви из решимости умереть для плоти и жить для Христа и Церкви, укажем на девицу, доверчиво преданную родителям и расположенную любить, но жившую доныне в уединении, как это было в древне-русской жизни. Отец обещает ей привести жениха и обещает ей с ним супружеское счастье;-нужно-ли говорить, что душа ея сразу-же прилепится к жениху и даже раньше, чем она его увидит? Подобное бывает со служителем Слова. Он любит свою будущую паству не за ея добродетели, не одевает ея в своем воображении ореолом святости, но знает, что она есть порученный для его благодатного возделывание Божий виноградник; он верит, что здесь будет действовать благодать; он уже заранее предвидит могучия движение последней, он видит во врученной ему местной Церкви ея истинного Жениха – Христа, видит Христову домостроительную десницу, открывающуюся ему во всех явлениях, во всех слышащихся на исповеди признаниях. Может-ли он не любить свою паству до самозабвения, до совершенного отказа находить себе счастье б чем-либо другом? – Подобное обнаружение любви Божией находит почти современный нам христианский поэт (Ал. Толстой) даже в жизни природы, если созерцать ее очами отрешенности от мирских страстей и духовного единение с Господом:

«Меня во мраке и пыли, И под древесною корой

Земли влачившого оковы, С любовью в листья сок живой

Порывы духа вознесли Струей подъемлется певучей.

В отчизну пламени и слова. И вещим духом понял я,

И с горней выси я сошел Что все, рожденное от Слова,

Обвеян весь ея лучами, Лучи любви кругом лия,

И на волнующийся дол К Нему вернуться жаждет снова,

Взираю новыми очами. И жизни каждая струя,

И слышу я, как разговор Любви покорная закону,

Немолчный всюду раздается, Стремится силой бытия

И сердце каменноф гор Неудержимо к Божью лону.

С любовью в темных И всюду звук, и всюду свет,

недрах бьется, И всем мирам одно Начало

С любовью тверди голубой И нет на свете ничего,

Клубятся медленные тучи, Что бы любовью не дышало».

В жизни человеческой не все дышет любовью, но все прйзывается Христом к любви. Это призвание отыскивает Его служитель во всех явлениях нравственной жизни паствы, созерцаемой с точки зрение ея идеала,-и он всецело отдается на служение последнему с восторженным увлечением первой любви духовной, благодатной.

Кто еще не убедился подобными поэтическими изображениями первого энтузиазма духовного просветителя, тот пусть узнает еще более удивительное. Дело в том, что Господь облегчает тяжелый крест пастырства не только тем, что пробуждает пастырскую любовь с такою силою на первых шагах служение Церкви, но и пастве или слушателям влагает сначала и любовь, и доверие, и даже восторженное благоговение к Его служителю. Великие проповедники были такие Святители, как Григорий Богослов, Иоанн Златоуст или Димитрий Ростовский, но едвали не сильнейшим духовным восторгом проникнуты их слова при вступлении на паству. По содержанию этих слов видно, что и народ их встретил с восторгом, что он сразу усвоил их любвеобильное пастырское попечение. Да не тот же ли мгновенный восторг народа встретил первые слова проповеди самого Пастыреначальника и Его Апостолов, в обоих случаях сменившийся впоследствии или ненавистью, или холодным равнодушием болышшства? Не о первых-ли по преимуществу порах проповеднического служение Господа говорится, что народ слушал Его с услаждением (Марк. XII:37),. что народ отовсюду сбегался слышать слово Божие? (Лук. V) не тогда-ли рыбари бросали сети свои и домы родителей своих, чтобы идти во след новому Учителю, те самые рыбари, которые затем с тою-же легкостью разбежались от Него в день испытания?-Но вот их освятила благодать, чтобы продолжать дело своего Божественного Наставника и испытать на себе Его участь, согласно Его пророчеству. Что-же? их первая проповедь побуждает креститься сперва 3000, а потом 5000 народа; а духовная радость о славе Божией делает их совершенно нечувствителышми к первым гонениям фарисеев, ибо, конечно, не эти последние, не внешние для Церкви враги, а жизнь самой паствы го товила им самую горькую чашу страданий, как и Моисею не упорство Фараона и его угрозы, а дальнейшее уже неразумие Израиля в пустыне, доводившее его почти до отчаяния. Апостол Павел точно также упоминает о первоначальном духовном озарении учеников, даруемом им на первых порах общение со служителем Слова, в послании к Галатам: «хотл я в немощи плоти благовествовал вам в первый раз, но вы... приняли меня, как Ангела Божия, как Христа Иисуса. Как вы были блаженны! Свидетельствую о вас, что если бы возможно было, ви исторгли бы очи свои и отдали мне» (IV, 12 –15). Вот как далеко простирается подобие участи пастырской с жизнью семейною, где, так называемая, первая любовь или первый месяц представляют собою явление, весьма родственное, почему к ней и приравнивает пророк духовную ревность выведенных из Египта иудеев, как мы слышали раньше (Иер. II). – И Господь поныне не лишает Своих служителей такого дара взаимной духовной любви на первых порах их служения, и опытные в духовной жизни старцы это знают. К одному из них явился однажды молодой пастырь через год после своего посвящение при переходе на новое место, как ему казалось изгоняемый или выживаемый за правду. Старец, простой монах-самоучка из крестьян, ослепший через несколько лет по вступлении в обитель совсем молодым человеком и подвизавшийся в монашестве около тридцати лет, беседовал о спасительной силе скорбей и несчастий, перенеся которые человек приобретает ничем невозмутимый внутренний мир и радость. «Я так теперь всегда доволен и радостен, как никогда не бывал, будучи миряниномъ-говорил он. Слепота моя меня не только не огорчает, но напротив,-я всегда с искренним усердием прошу Господа, чтобы Он навсегда меня оставил слепым, дабы я, не развлекаясь суетою разнообразных зримых вещей, мог духовным зрением углубляться в созерцание Его судеб. А ведь сначала, как я скорбел о потере зрения, как плакался Богу на свое горе: видно Господь лучше нас понимает, откуда мы стяжаем истинную радость».-А мне, батюшка, такая духовная радость дана без подвигов, отвечал собеседник, в самом посвящении, и это меня весьма смущает, п. ч. я иногда в этом вижу оболыцение (прелесть), ибо знаю по Отцам, что добрые дела трудом содшаются и скорбъми стяжеваются. У меня как будто и есть скорби отвне, да я их не чувствую, и все весел: вероятно это искушение врага. «Нет, мой милый, отвечал старец: скорби тебе предстоят еще и великие скорби, а этой радости не смущайся,– просто Господь хочет тебя привязать к Себе, чтобы ты потом не отступал от Него, не впадал в уныние». – Мысль старца о такой цели Божественного промышление понятна: ею-же, конечно, руководился Дух Божий, когда, по свидетельству Деяний Апостольских, ниспосылал дар пророчества и дар языков новокрещенным, еще ни в чем неподвизавшимся, а только расположившим сердца свои к принятию евангельеких глаголов. Длинная, тяжелая борьба предстоит служителю Слова: что противопоставит он миру, с которым нужно бороться, если не воспринятое свидетельство Духа- Обличителя мира? (Иоан. XVI.:8) какими духовными ощущениями будет он подавлять предсказанные пастырям обуревания врага (Лк. XXII:31) и печали за слово (Иоан. XVI:20), еслибы он не восприял ощущений благодатных, еслибы Господь не дал ему предвкусить радости общение с Ним, торжествующей над всяким лишением и мучением от мира? Без подвигов и трудов, за одну решимость жить для Бога, Господь в благодати священства дает человеку вкусить того величайшого дара взаимной любви духовной, в коем будет заключаться наше вечное блаженство в будущей жизни. Вкусив сего дара, пастырь имеет возможность взирать на все явление жизни «новыми очами», т. е. все их сцепление объяснять не по обычным вещественным соединениям случайных причин и следствий, но с точки зрение вечной борьбы злого и доброго начала, мира и Христа, и победы Христовой над миром. Может быть самое ощущение любви, а особенно взаимная любовь паствы, удаляется от него на время, дабы он возвратил их уже подвигом упорной работы над своею духовной жизнью, но сознательная убеж-денность в несокрушимую действенность благодати, благодатной любви останется при нем. Он будет стремиться возсоздать в себе и вокруг себя эту любовь, как единую достойную цель жизни, и искать ее, как невеста скрывшагося от неё на время жениха Песни Песней.

На этом закончим письмо, в котором мы постарались раскрыть общее понятие о духе пастырском и затем, в частности-свойства его зарождение в человеке чрез принятие благодати священства; свойства эти – самоотверженная решимость отдать всего себя на служение Христу и Церкви, а плод ея-дар горячей духовной любви к пастве и притом по болыией части-любви взаимной. Дары эти еще не окончательные, но, как данные отвне-подготовительные и часто временные, ради усвоение человеку опытной веры в силу благодати для победоносной борьбы с миром и чрез то упрочения сих даров, как уже постоянных, неотъемлемых свойств истинно-пастырского духа.

III Испытание пастыря

Мы постарались показать, в чем заключается раскрытое в св. Писании зарождение пастырского духа и какие первые плоды его в церковной жизни. То и другое суть явление особенныя, исключителышя, представляющие собою по внешнему своему характеру не столько первую ступень постепенно поднимающейся вверх лестницы духовной жизни, сколько- некоторое предвкушение всего существа этой жизни, поэтический порыв в область «духа и силы». Порыв этот останавливается при первых ударах или переутомлении и тут пастырь входить, так сказать, в нормальные классы жизненной школы. Очарование исчезает, остается лишь ясное представление конечной цели своих стремлений, – и смиряющее, а иногда и тегостное сознание своей внутренней – личной и обще-приходской отдаленности от неё. Это сознание является при первых ударах: но неужели они могут так сильно повлиять на человека, уже к ним приготовившагося? Не самоотречение-ли избрал он оснавньш девизом своей жизни? – ведь он и не ищет счастья, но подвигов: почему-же упадок духа? откуда унылость лица? чем объяснить общую подавленность по охлаждении первых порывов?

Здесь разгадку может дать лишь тот, кто собственным опытом прошел эти искусы. Дело в том, что помянутые удары падают всегда на ту сторону, на которую именно человек не ожидал или которую одну он считал чувствительною, решившись терпеть раны на всех остальных. Он или тщательно оберегал эту Ахилессову пяту, или вовсе не знал об ея существовании у себя,-и вот по ней-то и раздается удар жизненного бича, именно по тому месту, на котором выносить болей служитель Церкви не приготовился.

Священная Историе раскрывает нам множество примеров того, как избранники Божии были бичуемы Его воспитывающим жезлом именно по единственному чувствительному месту, и притом по болыпей части после минут вдохновенного восторга. Это-то их и повергает в то смиренное сознание своего недостоинства и безответности пред Богом, которое вводит человека в благодатную жизнь. Таково по-веление во всем покорному и непривязчивому даже ко своей родине Аврааму – изгнать одного сына в старости своей и затем принести в жертву другого, любимаго; таков обман в браке долготерпеливого и многотрудного Иакова, раннее лишение любимой жены и наконец горестная потеря лучшого сына. Таковы же и явление неблагородного коварства в жизни Иосифа и Моисея со стороны не врагов, но именно тех, кому они с самоотвержением служили. Вспоминать-ли еще жизнь Давида, Илии пророка, Иеремии, ап. Павла и прочих избранников, самоотверженно приготовившихся нести скорби за слово Божие, но встречавших горести не от врагов, а от тех немногих, кого они считали своими и именно в то самое время, когда они с опасностью жизни творили им добро: ни один пророк не умирает вне Иерусалима (Лк. XXXIII:13), – сосредоточие царства Божия.

Здесь мы находим раскрытиев примерах истории того-же дела Божественного испытание и воспитания, которое перенес на себе Иов. Враг искал именно того, чтобы было-бы особенно тяжело ему перенести и не сразу находил это, но ухищрялся в искусстве преодолеть терпение праведника. Иов не был корыстолюбив и горд, не был пристрастен к светским наслаждениям или к женщинам (Иан. XXX, 25–26; XXXI, 7–34): только дорогого в жизни он и имел семью, да светлую веру в победу правды над силой, он не боялся бы и смерти при сохранении этих двух богодарованных сокровищ: но их-то именно вырывает у него враг, «ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то пришло ко мне. Нет мне мира, неть покоя, нет отрады» (III, 25–26, ср. XIII, 20–23).-Тя-жесть ударов заключается именно в том, что они колеблют внутренние основание веры в силу Божественного закона; в этом смысл жалобных псалмов, как ХХХV III-й, ХL-й, LХХИИ-й,-ХХ-й главы пр. Иеремии и известной жалобы Богу пророка Илии после коварного замысла неблагодарного и упорного царя, искавшого убийством воздать спасителю народа от голодной смерти: «доволъно уже, Господи, возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих... ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники и пророков Твоих избили мечом» (3, Ц. XIX, 4–10). Уязвляемые в самые нежные струны своего сердца, служители Божии посильно испытывали по мере сил своих то, что и Господь их, когда, подавляемый непроницаемой тучей мирового зла и оставлением от Бога, Он начал ужасаться и тосковат, и сказал им душа Моя скорбит смертелъно (Марк. XIV:33), и затем в предсмертных муках возопил: «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?"' (Матф. XXVII:46).

Благодать Божие как-бы оставляет и теперь на время последователей Христовых, давая им вкусить ту муку, которая тогда остается на долю насадителя правды евангельской. Самый корень жизни его будто бы подсекается, он вдруг видит безсилие в жизни своих благодатных полномочий и даров, по крайней мере в той степени, в которой он их усвоил, и если ничто другое его не привязывало к жизни, то он совершенно задыхается, умирает от горя, и притом тем более с тягчайшею мукою, чем крепче и безраздельнее был он предан делу Божию. Напротив, те служители веры, которые принимались за свое дело не с отречением от всякой другой цели жизни, при первом испытании скоро падают и переходят в разряд сакрификатов и либеллатиков, уверяются в невозможности испол-нять церковные обязанности и, немного попечалившись, окончательно сливаются со служителями мира, лишь по внешним приемам деятельности причисляясь к проповедникам царства Божия. Трагические моменты таких испытаний замечены даже вышеназванною неприхотливою литературой, описывающей деятельность священника. Так, герой разсказа Ливанова встречает жестоко легкомысленное предательство со стороны дорогого ему и полюбившого было его народа,-когда явился расколоучитель; подобный ему священник в «Записках» Мевдерского несет скорби от любимейшей для него школы. Романический герой повести: «На действительной службе», встречает наисильнейшаго, хотя и пассивнаго, противника своим намерениям в лице давно возлюбленной жены,– а глубоко церковный тип «Соборян», тип иерея-законника в лучшем смысле этого слова, является караемым за правду от церковной же власти, пред которой он так искренно благоговел. Конечно, авторы названных повестей не имели в виду показать приложение этого вечного закона жизни, и едва ли подозревали значение последнего, но случилось то же явление, которое по другим поводам указывалось в русской изящной литературе, именно, что художественный гений помимо сознание автора чрез картины реальной жизни сам собою раскрывает непреложные законы бытия.

Главнейшие виды этих жизненных ударов, из которых слагается пастырское развитие, сообразны с характером Ахиллесовых пят человечества: ненависть или непонимание и неблагодарность паствы, вражда с родными по плоти, непонимание или намеренное преследование со стороны власти, или клеветы сотоварищей. Отчасти они перечислены в предсказании Господнем Апостолам: «будут гнать вас, предавая в синагоги и в темницы, и поведут пред царей и правителей за имя Мое... преданы также будете и родителями, и братьями, и родственниками, и друзьями, и некоторых из вас умертвят. И будете ненавидимы всеми за имя Мое» (Лук. XXI:12-16, 17). Чаще всего бывают печали от сотрудников по служению Слова и это надо предвидеть и по силам стараться предотвращать. Но прежде, чем коснуться наличных проявлений этого закона церковной жизни, изследуем, в чем заключается его значение и цель. Разочарованных идеалистов довольно видел всякий среди священников, но многие-ли понимают значение этих жизненных ударов, повидимому, столь принижающих нравственное сознание деятелей? «Чего ради гибель сие бысть?» спрашивает себя наблюдатель жизни, слушая плачевные жалобы униженных и оскорбленных пастырей, так часто навсегда лишенных необходимой в деле пастырском бодрости и даже веры в правду. Это уже не страдание добровольного отречение от жизненных благ, с чего начинается пастырский подвиг: нет, здесь крест, посылаемый отвне, здееь скорбь не только о своем несовершенстве, но гораздо более- о деле Божием, о жестокой неблагодарности, наглости и коварстве человеческом, о кажущемся безсилии в жизни лучших, святейших намерений служителя Христова.

Пусть не все падают под бременем этих скорбей, но посмотрите, как оне влияют на деятеля: в лучшем случае восторженная ревность первых шагов сменяется терпением, твердостью и незлобием, но решимость на прежние могучие порывы большею частью исчезает. Даже на апостолах Христовых отражается это смягчающее и смиряющее действие жизненных испытаний. Не сразу можно узнать Сына Громова в кротчайшем Старце, писавшем Послание к Гаию и Госпоже, уже не огонь хочет он низвести с неба для попаление нечестивых, но одною любовию учит спасаться. Такая-же мягкость и как-бы согбенность замечается в последних Посланиях апостола Павла, напр., в Послании к Филимону, сравнительно с громоносными глаголами к Римлянам или к Коринфянам. Та-же перемена и в духе слов Петровых. Смотреть-ли на подобное явление, а следовательно и на причины его произведшия, т. е. на удары жизни и разочарования, – как на зло, или как на добро? Слово Божие и жизнь согласно учат, что это добро, а не зло. Дело в том, что во все, даже добрыя, наши намерение входит много себялюбиваго, страстнаго, от чего необходимо очистить благодатное призвание служителя Божия, как изгарь отделяется от чистого металла в переплавлении, с чем и сравнивали пророки Божие испытание.

Действительно, как ни безраздельно бывает молодой иногда человек предан своей идее, но эта его преданность, хотя и соединенная с решительною готовностью отдать свою жизнь за Христа, еще далеко не чяста от страстных примесей; мало того: она при всей своей искренности можете безсознательно выходить из других, часто естественных побуждений, которые при встрече с иной обстановкой сложились-бы в призвание совершенно иного характера, напр., в героизм воинский. Всякое дело, которому служат люди, едва-ли половину их деятельности получает именно для себя, а другую половину его, или даже 99 сотых человек производит при несознательном служении своим собственным вкусам, страстям или прихотям. Вот почему говорили отцы: если иной монах слишком сильно стремится к небу, то надо держать его за ноги или даже стащить на землю. Так-ли любил Моисей свой народ, когда убивал Египтя-нина сравнительно с тем, как следовало любить, как его научило любить продолжительное изгнанничество? То-же самое значение имеет в жизни патриархов продолжительная бездетность, изгнание и жертвоприношение детей, пятеричные ошибки в назначении прав первородства и т. д. Да посмотрите и на теперешние типы молодых ревнителей веры: разве они чужды страстного начала в своем религиозном подвиге? разве отстаивание пастырского авторитета не льстит в них бесу гордыни? разве стояние за правду пред старшими не приближается к чисто студенческому стремлению все делать по своему? разве давание пастырских советов и произнесение проповедей не надмевает сердца говорящих тщеславием? разве не приходится замечать, что в священнослужении юные пастыри чувствуют себя не столько слугами таинств, сколько духовными начальниками народа, видят пред собою не Господа Бога, к Которому взывают, но простолюдинов, мирян, которых благословляют? Итак, если б оставить этих пастырей без вразумляющого жезла Божия, то конечно терние естественнаго, ветхого человека заглушат в них семя благодати, а вместе с тем остановится и духовный рост паствы, который возможно поддерживать лишь силами внутренними, духовными, благодатными, а не искусственными (2 Кор. IV:2).

Вот почему то-же слово Божие учит, что терние пастырского служение не только не умаляют его пользы, не только необходимы для совершенствование пастырского дела, но они представляют собою самый рост последнего, в них-то именно и выражается действие благодати, как посредством воспитание самого пастыря, так и в непосредственном его значении для паствы. Подтвердим этот общий взгляд на действующую силу служение пастырского из Библии, а затем при помощи ея-же разсмотрим его частные проявления в жизнн, подтвердив его примерами истории и современности. Остановимся на двух только свящ. книгах – прор. Иеремии и на Послании к Коринфянам. Иеремие был по преимуществу пастырь народа, отождествивший свое блого с религиозным настроением паствы и переживавший его, как свое собственное, почему Израиль и считал Спасителя за воскресшого Иеремию, опираясь быть может на известное видение Иуды Маккавея (2 Мак. XV:14-16). Ему суждено было встречать постоянное жестокосердие народа к проповеди закона Божия, он готов был усомниться в верности Божией и вот слова его вопля к Богу: Ты знаешь, что ради Тебя несу я поругание. Обретены слова Твои и я съел их и было слово Твое мне в радость и в веселие сердца моего, ибо имя Твое наречено на мне, Господи, Боже Саваоф.Не сидел я в собрании смеющихся и не веселился; под теготеющею на мне рукою Твоею я сидел одиноко; ибо Ты исполнил меня негодования. За что так упорна болезнь моя и рана моя так неисцельна, что отвергает врачевание?Неужели Ты будешь для меня как-бы обманчивым источником, неверною водою? На сие так сказал Господь: если ты обратишься, то Я возставлю тебя, и будешь предстоять пред лицем Моим; и если извлечешь драгоценное из ничтожнаго, то будешь как Мои уста. Оне сами будут обращаться к тебе, а не ты будешь обращаться к ним. И сделаю тебя для этого народа крепкою медною стеной» и т. д. (Иер. XV:15-20). Здесь все:и указание: 1) на первый энтузиазм, и на сменяющее его под ударами человеческойзлобы, 2) уныние, – и на благодетельное значение этих ударов, как для: а) благодатного просветление самого проповедника, так и для Ь) обращение к истине его непокорных слушателей. Как объяснит эту тайну? Действительно, как понять, что мучительный неуспех проповедиесть в то-же время и успех, что болезненно переживаемые пастырем появления жестоковыйности народной в тоже время носят в себе семя грядушого духовного обновление паствы? Что касается до духовного возрастание самого пастыря при помощи этих средств, то мы, пожалуй, легко поймем, почему горести и несчастия, принимаемые с покорностью, являются сильнейшим и незаменимым к тому средством, по слову апостола, что внутренний человек обновляется в нас лишь настолько, насколько тлеет внешний (2 Кор. IV:16), что искусство в нас производится терпением (Римл. V:3), и участие в святости Божией мы получаем лишь чрез наказание (Евр. XII:10) и жить вечно можем не иначе, как сораспявшись Христу (Гал. II:19 - 20).

Все это, пожалуй, понятно, понятно и то, что, прошедшая горнило огорчений, спокойная и смиренная покорность Богу основательнее, чем первая восторженность новообращенных, как пишет Апостол к Римлянам: «ныне ближе к нам спасение, нежели, когда мы уверовали» (XIII, 11): но как обълснит, что скорби и оплакиваемые нестроение могут быть полезны для паствы, для строение тела Христова, и притом непосредствеино, а не в смысле только дальнейших проповеднических плодов той духовной опытности, которую стяжал скорбями сам пастырь Церкви? Что означают слова Христовы: «аще Мене изгнаша, и вас из-женут, аще слово Мое соблюдоша, и ваше соблюдут?» (Иоан. XV:20). Какая связь между тем и другим? На это отвечает апостол Павел в 2-м Посл. к Коринфянам: «смерт дпйствует в нас, а жизнь в вас» (2 Кор. IV:12), т. е. духовное умирание пастыря дает жизнь не ему только, но и пастве: между ним и паствой существуют таинственные свлзи, передающил жизнь даже помимо отношений внешних, которыми, следователъно, далеко не исчерпывается область воспитательных воздействий пастыря, ибо хотя без них не обойдется отеческая любовь его, если она не самообольщение, но много ошибается тот, кто будет лишь по внешним своим отношениям судить о жизни паствы, никуда не поведет его такой взгляд, кроме как к иезуитизму. Напротив, как в отношении к нам возраждающей благодати высшею силою является Христова страсть, Его истощение, чрез которое живущие уже не для себя живут, но для умершого за них и воскресшого (2 Кор. V:15): так и соработники Его на ниве Божией (1 Кор. III:9) столько вносят добра в жизнь, сколько имеют в себе духовной жизни. Внешнее общение конечно не будет покинуто ими, но всякий пастырь, сознательно наблюдавший свою деятелъность, может удостоверить, что истинные успехи духовного делание его в пастве с математическою точностью показывают собою не количество и ловкость употребленных им приемов, но показывают собою количество той духовной жизни, с которою он обратилея к делу. Расположение внешних условий здесь решительно не причем: слово Божие не вяжется (2 Тим. II:9), и Бог Сам дает уста и премудрость, чтобы противящиеся не могли отвечать (Лук. XXI:15). Упомянутый выше слепец-старец, благословляя одного молодого монаха, по окончании курса, на общественную деятельность, а именно в смотрителя духовного училища, говорит: поезжай, работай, но духовной жизни не оставляй и помни, что никогда ты не сделаешь добра ни болыпе, ни меныпе, чем сколько будет его в тебе самом.

IV Непонимание испытаний. Исход пастырского де лания

Так долго мы раскрывали эту истину о значении скорбей и печалей, как не только средства к духовному возрастанию пастыря, но и совершающей силы духовного рождения христиан, эту, повидимому, и без того простую мысль- дабы полным раскрытием ея утвердить читателей в том далеко не простом, но страшно трудном деле, чтобы они практически смотрели на бедствие своей жизни именно таким образом. «Ныне рех вам, прежде даже не будет, да егда будет, веру имете» (Иоан. XIV:29), говорит Христос Спаситель, объясняя подобную истину жизни, как труднейшую для практического усвоения. Трудность зта заключается в искушениях жизни к приемам другого рода, особенно характерно проявляющихся на примерах современной деятельности пастырей, на которых мы обещали остановиться в разъяснении главной мысли. К этим искушениям жизни мы и обратимся. Насколько они серьезны, это видно из того, что враг решился приступить с ними к самому Сыну Божию воплотившемуся. Итак, мы вступаем в борьбу со страшною силой, которой только христианская истина не поддается; поэтому последняя и противополагается всякому мирскому началу, как единственная, дейстующая на свободу чрез воззвание к жизни лучших сторон души человеческой. Желающих ознакомиться с истинным значением иску-шений Спасителя отсылаем к поэме: «Великий Инквизитор»; искушений действовать насилием мы разбирать не станем, ибо уже достаточно выяснено, что пастырство допускает воздействия только на совест, но и здесь является соблазн дейсшвовать косвенно, а не прямо, не истиною слов и воодушевляющих примеров, а чрез духовное порабощение совести авшоритету, от чего предостерегал апостол Павел пастырей, умоляя пасти «Божие стадо, какое у вас, надзирая за ним непринужденно, но охотно... и не господствуя над наследием Божиим, но подавая пример стаду» (1 Петр. V:2-3). Господство разумеется здесь конечно чисто духовное, ибо о другом тогда и речи не могло быть. Но как трудно бывает отказаться от такого рода господства, т. е. от подавление совести ближнего своим авторитетом, вместо воспитание ея? Как сильна должна быть вера в слово Божие, чтобы при виде легких успехов, коими пользуется всякий пастырь, вступивший на такой путь, сохранить однако уверенность в их тщетнооти – призрачности и не придти в отчаяние при виде собственных неудач. Часто бывает, что любовь, самоотвержение и всепрощение именно тем менее ценятся людьми, чем они выше и чище, чем меныне в них примеси лести, яли себялюбия, или обмана. На эту участь и жалуется Св. Павел: «чрезвычайно любя вас,пишет он своим ученикам, я менее любим вами... Ибо чего мне у вас не достаеть пред прочгими церквами, разве только того, что сам я не был в тегост? Простите мне такую вину (2 Кор. XII:15-13). Согрешил-ли я тем, что унижал себя... что безмездно проповедывал вам Евангелие Божие? Вы терпите, когда кто вас порабощает, когда кто объедает, когда кто обирает, когда кто превозносится, когда бьет вас в лице. К стыду говорю, что на это у нас недоставало сил» (XI, 7–20). (Мало умеют люди оценить любовь, но легко преклоняются пред хитростью и важностью). Истинному пастырю придется постоянно видеть не только предпочтение других себе, но и прямо измену и притом именно со стороны тех, кого он горячее и самоотверженнее любит. Поведет он борьбу, конечно духовную,– с врагами Церкви и увидит, что никем иным будет он предан, как разуверившимися при виде его смирение друзьями, ибо и Иуда предал Спасителя, наскучив Его смирением. 1) Это первое искушение-собственно от учеников. 2) Второе искушение от сотрудников.

Новый способ деятельности пастырской скоро возбудить зависть и ненависть в недобрых сопастырях и притом иногда тем сильнейшую, чем смиреннее, искреннее и проще будет человек работать; он тогда будет тем чувствительнейшим живым укором для них, каким был Спаситель для фарисеев (Прем. II). Известно, что труднее всего сохранить дружбу сопастырям: даже Павел и Варнава впали в искушение распри. Но всего силнее это недружелюбие обрушится на пастыря, прямо идущого к предначертанной Божественным учением цели: припомните жизнь св. Григорие Богослова, I. Златоуста, Максима Исповедника, Максима Грека, св. Митропол. Филиппа, Патриарха Никона, Митрополита Арсение Мацеевича; от кого терпели они сильней всего? не от своих-ли сопастырей? Но эта вражда опасна тем именно, что она осыпает клеветами самые средства истинной пастырской деятельности, обнаруживая в них не существующее лицемерие, лесть или потворство (Иоан. VII:12) с такою настойчивостью, что сам служитель Божий начинает сомневаться в правильности своих действий и часто замыкается в полную бездеятельность и уединение, опасаясь, что обвинители его действительно правы, обличая в тщеславии. Это искушение как раз противоположно предыдущему и оно весьма, весьма часто встречается в современной жизни (постигло оно и о. Туберозова в «Соборянах»). Таким пастырям надо напомнить, что открытое служение есть их обязанность: «горе мне, если я не благовествую (1 Кор. IX:16), и что бороться с искушениями тщеславие путем отречение от обязанностей они не имеют права, но должны достигать этого иным путем, а именно «убиват духом плотские дела» по Апостолу (Рим. VIII:13), т. е. преуспевая в деятелъной любви умерщвлять ветхого человека. Пути «пасение два; один – отрицательный – убивает внешними способами ветхого человека и страсть и тем дает жизнь новому человеку, а другой-питает любовию нового человека и тем умерщвляет ветхаго: «поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти» (Гал. V:15), говорит Апостол. Пять только было хлебов у апостолов, говорит блаженный Августин: но когда их стали раздавать во имя любви голодным, то остатков собрали двенадцать корзин; поэтому буду и я делиться малым запасом своей духовной опытности, чтобы тем умножить любовью и самый ап запас (См. его «Христианская Наука»).

Ясные подтверждение правильности таких пастырских воззрений скоро будут предъявлены жизнью прихода, которая не только доказывает их неложность, но и сама по себе дает пастырю бодрость и силу, п. ч. для истинного пастыря понятны слова апостола любви: «для меня нет болъшей радости, как слышат, что дети мои ходят в истине» (3 Иоан. IV). Но, сохраняя твердую непоколебимую веру в правильность своих взглядов, пастырь должен со всею силою остерегаться противопоставлять в своем сердце себя лично своим противникам, как олицетворенную святость живому пороку; напротив, он должен сохранять уверенность, что хотя неудачу встречает он именно с тех сторон, куда он вложил наилучшие чувства своего сердца, но самая возможность этой неудачи обусловливается для него тем, что и у него на душе не все было чисто: пусть он был прав пред неблагодарной паствой, но Господь устроил бы так, чтобы она иначе к нему отнеслась, если-б душа его была тогда совершенно непричастна всякому греху, а потому при всех столкновениях и неудачах надо искать греха в себе самом, как Иисус Навинъ-при неудаче завоеваний Гая (Нав. VIII) искал греха на народе Божием, или Ахиор в зависимости от этого-же условие обещал Олоферну исход его осады иудейского города Ветилуи (Иудиф. V:20-21). Высшее развитие этой мысли встречается в псалмах, где моляшийся праведник, угнетаемый врагами за ревность по Боге, сознает однако, что он страдает потому, что не освободился от греха, и просит Бога не только заступиться за Свою-же попираемую славу, но и очистить его молящагося от беззаконий, которых у него больше, чем волос на голове (Пс. XXXIX:13; ер. ХL, 5; 21; 101; 108). Один священник на исповеди жаловался духовнику, что он, страдая за правду от сослужителей и властей, проникается неудержимым негодованием, – и просил совета, как бороться с этим чувством. «Да самая простая вещь! воскликнул духовник: и неужели ты, выучившись в Академии, этого не знаешь?» -Нет.– «Да считай себя виноватым и все тут! Ведь не бываешь и ты без вины вовсе: вспомни об этом, и как рукой все снимет. Святителя Тихона ударили по щеке за слово правды, а он сам пал на колени пред обидчиком и просил у него прощение за то, что допустил его до такого греха».

Итак, вот ближайшие искушение истинному пастырю, опасные именно по своей тонкости, по своему внешнему подобию пути праведному-это: 1) подавление чужой совести авторитетом, вместо воспитания, затем противоположное, 2) уныние и потеря веры в самую возможность не лицемерно и смиренно любить, наконец 3) гордость внутренняя, – мысль о аолном осуществлении собою пастырских задач, уподобление себя по степени святости мученикам или апостолам.-Против второго искушение средство-мысль о долге пастырском и основанная на нем деятельная любов, против третьего- самоукорение, основанное на самоиспытании, а против первого и всех трех – то средство, которое для пастырской жизни всегда необходимо, как воздух для дыхания, – это молитва, исполненная верой. Ее-то, как единую истинно-действенную силу противопоставляет он ухищрениям духовного иезуитизма: соединяясь ею с Богом, с силою благодати Божией, он чувствует себя могушественнее целого мира.

Говорить-ли подробно о конечном исходе борьбы пастырской в жизни, борьбы в его лице благодати с миром? Если, как мы видели, самая сущность его служение заключаетсявътом, что он «каждый день умирает» (IКор.ХV,31), то конечно эта боръба своим логическим завершением-имеет смерть за слово Божие. Конечно эта смерть не есть непременно казнь, но тогда она есть явное умирание от забот, трудов и печалей в продолжение нескольких лет еще не в престарелом возрасте. Господь прямо говорит, что добрый пастырь душу свою полагает за овец (Иоан. X:11); здесь Он оставляет приточную речь, ибо пастух за овец не станет умирать,-но разумеет пастырство духовное. В том-же смысле и апостол Павел говорит: «я становлюсь уже жертвой за служение жертвы» (Фил. II:17). Да и на всех апостолах осуществились слова Господни: «чашу Мою будете пить и крещением, которым Я крещусь, будете креститься» (Мф. XX:23). Поручив апостолу Петру, в качестве высшого выражение любви к Себе, пасение духовных овец, Господь прибавил: «егда бе юн, поясался еси сам и хождаше, аможе хотяше, егда же состареешися и воздежеши руце твои, и ин тя пояшет и ведет, аможе не хощеши,... назнаменуя коею смертию прославит Бога» (Иоан. XXI:18-20). – Церковь в своих песнопениях тоже связывает пастырство с мученичеством, когда в кондаке Святителю говорит: «Христово, Преподобне, Евангелие исполнив, положил еси душу твою о людех твоих», или в тропаре Священномученику: «слово истины исправляя, пострадал еси даже до крове».

О том-же говорит и историе Церкви, в которой высшие образцы пастырской ревности, даже в мирное время, или были убиваемы, или истлевали от жизненных скорбей: таковы св. Афанасий Великий, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Филипп Московский и т. п. Ныне усопший лучший пастырь Иоанн Кронштадтский всегда носил мертвост Господа Иисуса Христа на своем теле (2 Кор. IV:10), ибо глубокое сострадание к исповедуемых ему постоянно горестям, заставляло его переживать мировые скорби, о чем свидетельствовал измученный вид его лица. Конечно, в этом обстоятельстве нет ничего странного для христианина, напротив великие пастыри просили себе смерти; так ап. Павел говорил: «для меня жизнь-Христос, и смерть приобретение» (Фил. I:21), а Григорий Богослов неоднократно просил Бога взять у него многотрудную жизнь. Молились они так потому, что смерть за паству бывает, пре-имущественно пред всеми прочими подвигами, началом духовного рождения, ибо зерно, «если не умрет, останется одно, а если умрет, то принесет много плода» (Иоан. XII:24), а пр. Исаие в LIИИ и LIѴ40;главе вместе с X главой 3-й книги Ездры и XXI псалмом прямо раскрывают закон животворной смерти праведника за истину, как единственное средство духовного возрождение народа. Как Господь наш «пришел водою, и кровию, и Духом» (Иоан. I:5,6), Который мог явиться только после Его вольной смерти, чтобы обличать мир (Иоан. XVI:7), так точно теперь подобное-же, неумирающее при кончине своих пастырей, продолжение и разсвет духовной жизни показывают, что и по ныне наша вера сохраняет за собою свидетельства неумертвимого Духа, в отличие от всех других учений, хотя бы и готовых запечатлеть себя кровью, но лишенных свидетельства Духа,– как это разъяснял мудрый Гамалиил в качестве отличие учения Божественнаго, истинного от человеческаго, условного (Дн. V, 35–40).

Все это понятно само собою, но гораздо нужнее предостеречь служителей истины от мученичества или исповедни-чества неразумнаго, страстнаго, произвольнаго, что строго осуждала Первенствующая Церковь, отказав в мученическом достоинстве христианину, сорвавшему противохристианский эдикт императора в Никомидии. Христос Спаситель бежал в Египет от Ирода и несколько раз спасался от рук иудеев, пока не пришел его час, пока учение Его не выяснилось окончательно и не пустило корни. Св. Игнатий Бого-носец только в глубокой старости признал себя созревшею пшеницей Божией, которую теперь пора измолоть зубами зверей, чтобы она стала хлебом Божиим. Вот почему всего мепее должно торопиться посредством обличений жизни в ряды исповедников и мучеников, пе очистмв предварительно своего сердца от страстей. Следует насаждать в жизнь положителышя начала любви и истины, что хотя труднее, но полезнее, чем обличения, уместные при более нормальной церковной жизни, чем теперешняя, когда нет наличной почвы, стоя на которой можно бы изобличать все от неё уклоняющияся направление жизни. Утверждай лучше самую почву; если ты достоин мученичества, если настолько выше мира, что он не может выносить тебя, как огонь воду, то будь спокоен, что он не лишит тебя мученического венца и помимо обличительной деятельности; а потому ожидай, пока яеный голос пастырской совести и руководимые Промыслом обстоятельства твоей жизни, а не нетернение и страсти, приведут тебя к делу прямого обличения. Будь добрьш пастырем, и мученичество всегда будет при тебе, и в жизни твоей, и в смерти.

Ныне в одной семинарии лежал в чахотке первый ученик 6-го класса, идеальный, даровитый поэт и мечта-тель о разных подвигах; ужас смерти иногда показывался на лице. «Попомни мое слово, дитя мое,-говорил ему один священник, что если ты выздоровеешь и останешься в жизни таким добрым, сострадательным и правдивьш человекомъ-христианским деятелем, то много, много раз пожалееш, что не умер тепер, не испытав жизни; будешь завидовать и этим месяцам безсильного и беззаботного сравнительно лежания, как часто завидую я тяжело больным, приходя смотреть на них в часы тяжелой грусти. Ты только по неопытности, по недоразумению боишься смерти. – Так надо бросить свои планы? спросил умирающий. Нет! все блага мира ничто в сравнении с тем наслаждением духовным, которое мы только получаем среди наших пастырских скорбей; в этих радостях нам открываются ощущение жизни райской, которых один миг готов зарабатывать мучениями целой жизни».

V Проявление пастырской жизни в деятельности

Излагая основоположение пастырства с точки зрения жизни внутренней или аскетической, мы останемся не вполне понятными для читателей, пока не покажем, какими главнейшими проявлениями отразится раскрытый пастырский уклад аскетизма на пастырской деятельности, на церковно-общественной жизни, или, говоря точнее, к каким проявлениям пастырства должна вызывать эта жизнь своих руководителей, как по ея современному состоянию, так и по некоторым,всегда присущим ей свойствам, предусмотренным уже в Откровении, когда последнее начертывает общие понятие о пастырстве не только в его существеннейшей, аскетической стороне, но и в его деятельных проявлениях. К этим двум заключительным отделам наших разсуждений присоединим и краткие указание на окружающую нас дейст-вительность пастырского делания. Правда, мы уже касались последней,но только по вопросу о том, насколько она является несоответствующей духовным нуждам паствы, когда обращается не к совести человеческой, а к приемам деятельности мирской. Теперь-же мы обратимся к тем не слишком многочисленным элементам современной пастырской жизни, которые заключаются в атмосфере действительной? религиозной,т.е.в совести. Мы привели несколько примеров такой жизнедеятельности; теперь посмотрим, представляютъли хотя эти-то примеры и подобные им элементы нашего пастырства качественную полноту, а если нет, то в каком отношении подлежат пополнению.-Итак приступим к раскрытию богооткровенного учение об основных свойствах деятелъности пастырской, как внешнему выражению пастырского аскетизма. Было показано, что пастырская совесть обнимает собою в чувстве пламенной сострадающей любви всю паству, всех ея членов, радуясь их успехам в духовной жизни (Фил. IV;, 1) и скорбя об их несовершенствах, как о своих собственных. Понятно, что насколько в христианстве вообще все внешнее должно исходить всецело из внутренней жизни совести, настолько и во внетней деятельности пастыря должен отражаться именно этот всеобъемлющий характер пастырской совести.

1) Священник должен знаться с жизнью общества в ея целом, во всех тех ея сторонах, которые мало-мальски соприкасаются совести человеческой. Для негоне должно существовать двух разграниченных облаетей нравственной жизни пасомыхъ-области светской и области духовной, он, 2) не дожидается пока жизнь, уложившись в формы обычной церковности, некоторыми своими течениями сама прихлынет к его исповеданию или в его метрическия книги: он первый должеп сам идти навстречу жизни и возводить ее на «гору Господню». Вот первое богословское основоположение пастырской деятельности, достаточно ясно раскрытое в св. Писании и св. Предании.

Наиболее типическими изречениями Христа Спасителя относительно пастырской деятельности принято считать: 1) притчу о Добром Пастыре, 2) о заблудшей сотой овце, 3) наставление апостолам в нагорной беседе и при отпущении их на проповедь, 4) изобличение фарисеев, и 5) прощальная беседа и молитва Божественного Учителя о Своих учениках. Затем, в св. Писании подобное-же пастыреводительное значение имеет одна глава у Иеремии (XXIII) и Иезекииля (XXIV), прощальная речь ап. Павла к пресвитерам Ефеса (XX гл. Д.) и его послание к Тимофею и Титу. Мы не будем разсматривать каждый из священных отрывков в отдельности, но спросим, какому типу пастырства они более благоприятствуют: 1) жизненному-ли, или 2) тому, который вовсе чуждается всего мирского, удаляется от изучение светской мысли, светских идеалов?

В ответ на это можно сказать, что едва-ли не руководственною идеей библейского пастыреводительства является именно идея снисхождение до настроение пасомых, или обращаемых, та идея, которая придает единство всем приведенным евангельским повествованиям. Так, слова Хри-стовы: «вы свет мира, вы соль земли», сейчас же сопровождаются указанием на то, что зажечь свечу – мало для освещение горницы: должно свечу поставить на свещник. Ближе поймем мы смысл этих слов, когда соотнесем их с вводными словами к наставлению апостолам, послан-ным Спасителем на проповедь. Господь сжалился, что люди были изнурены и разсеяны, как овцы, не имеющия пастыря, И вот не ожидает, чтобы овцы сами пришли к Нему, но за ними вслед посылает апостолов: «молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою». В этих словах, как и в словах о постановлении свечи на сосуд, сказывается та мысль, что пастырю недостаточно иметь высокое настроение духа и значение веры, но необходимо еще некое движение к людям, некое вхождение в круг их I понятий, следование за ними по распутиям жизни, чтобы оттуда собрать их на Христову пажить. Понимать эти слова, как относящияся только к апостолам, просветителям язычников, воспрещает нам христианское предание, которое в лице св. Иоанна Златоустого и других пастыреводительных отцов да, наконец, в богослужебном чине архиерейского служение единогласно относит эти слова Спасителя ко всем пастырям Церкви. Сам Господь дает ясно понять, что вхождение в понятие и жизнь людей не есть только дело миссионеров, но и всех нравственных руко-водителей духовной семьи. Он грозно изобличает фарисеев за то, что они, обойдя море и сушу, дабы обратить хотя одного, и затем, возложив на него тяжкие бремена, не хотят подвинуть их пальцем и, таким образом, являются виновными в том, что человек тот становится сыном геенны, хуже них самих. Насколько Господь представляет существенным в пастырской деятельности это вхождение к отделившемуся от духовности руслу жизни,-это видно из слов Его о пастыре, оставляющем свое стадо в горах ради отыскание одной заблудшей овцы, найдя которую, он радуется о ней одной более, чем о девятидесяти девяти незаблудших; та-же мысль высказывается в притче о женщине, нашедшей потерянную драхму, и отчасти в притче о блудном сыне, во сретение которого исходит милосердый отец, издалеча узрев кающагося. Насколько широким со стороны обоих должно бьтть это отыскивание овец Божиих, это Спаситель показал в Своей прощальной молитве и в притче о «добром пастыре», сказав, что всех овец Его, яже не сут от двора сего, подобает Ему привести, и глас Его услышат, и будет едино стадо и един Пастырь.

Божественный Учител не стоит одиноким в ряду прочих провозвестников Откровения, представляя дело пастырства, как исхождение на жизненные распутие и возведение оттуда заблуждающихся на правый путь спасения. Действительно, даже самый образ пастыря и стада, в который Он облек нравственно-руководительную задачу религиозных деятелей, почерпнут Им из Ветхого Завета, где этот образ имеет свое приложение ко всей истории домостроительства, начиная с благословение патриарха Иакова, продолжая речами Моисея, историей Давида и учениями мудрецов и пророков.

Особенно наглядное развитие пастырского долга мы находим в ХХХИѴ40;-й главе Иезекииля, где Бог укоряет пастырей народа, изрекая горе пастырям, которые пасут сами себя: «не стадо-ли должны пасти пастыри?» А они между тем «слабых не укрепляли и больной овцы не врачевали, и пораненной не перевязывали, и угнанной не возвращали, и потерянной не искали, а правили ими с насилием и жестокостью. И разсеялис оне без пастыря и, разсеявшись, сделались пищею всякому зверю полевому. Блуждаюпи овцы мои по всем горам и по всякому высокому холму и по всему лицу земли разсеялись овцы Мои, и никто не разведыеает о них, никто не ищет их».

Итак., учение Библии, как ветхозаветной, так и ново-заветной, ясно говорит о жизненности пастырства. Но учением дело не ограничивается: эта идея сама воплощается в библейской истории; мало того-она и составляет сущность последней. В Ветхом Завете Господь Свои отношение к Израилю, кроме образа пастыря и виноградаря, представляет еще под видом отношений жениха, отыскав-шого себе невесту и прилагающого тысячи забот о ея благополучии. Высшее раскрытие этой идеи находим в книге пр. Иезекииля. Но что в Ветхом Завете относилось к народу Божию, то самое ЗаветъНовый распростирает на отношение ко всему падшему человечеству."Все блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу», – говорит Исаия о состоянии рода человеческаго. И вот, когда Господь, по слову апостола: «оставив времена неведения, повелел всем людям покаяться», то «Он не с неба призывал их к обращению и не в вихре бурь говорилъим, но, верный предвозвещенному чрез пророков пастырскому правилу, Он не только Сам сошел с небес на разсеяние путей человеческих, но вошел в самое естество нагие, в нашу бренную плоть, Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни». До конца продолжая Свое «Божественное снисхождение», Он в учении Своем не передавал чуждую насущной жизни доктрину, даже не для того пришел, чтобы упразднить закон, но пришел прямо в овчий двор наличной жизни и ее-то поднимал до Себя, просвещая грубое сознание людей притчами и начиная Свою проповедь через возстановление того-же самого света, который еще брезжился в человгьческой совести: поэтому Он говорил о Своем учении, как о чем-то для всех известном: «покайтеся и веруйте в Евангелие». Вот почему Он мог называть свои святейшия заповеди бременем легким и игом благим, потому что оне не навязывали людям какого-либо чуждого их сердцу и их жизненным идеалам учения, не отрицали всего добраго, что было дорого душам их прежде, но это-то добро и возводили к его вечному оправданию, так что новое иго христианства не отягчало душ; напротив, принятием его оправдывалось Божественное обетование: «обрящете покой душам вашим».Говорить-ли о том, что апостолы Христовы остались верны завету своего Учителя и продолжали вникать в жизньи возводить до Христа присущия, людям надежды? Не блаженный ли Павел говорит:"будучи свободен от всех,я всем поработил себя, дабы больше приобресть. Для иудеев я был, как иудей, чтобы приобрести иудеев...Для чуждых закона, как чуждый закона... Для немощных, как немощный, чтобы приобрести немощних. Длявсех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых» (1 Кор. IX:19-22; ср.. X, 33). «Кто изнемогает, с кем бы я не изнемогал? Кто соблазняемся,за кого бы я не воспламенялся?» (2 Кор. XI:29). Обращаясь к Афинянам с проповедиюо неведомом Боге,а к Евреям с учениемъо Новой Скинии и первосвященнике по чину Мельхиседекову, апостол Павел и пастырей Церкви увещевает внимать не себе только, но и всему стаду, побуждая их к тому предсказанием о дальнейших бедствиях церквей; своего-же возлюбленного ученика и сотрудника Тимофея, он учит прилагать особые попечение о каждом роде людей, особенно учить старца, особо юношу, особо вдовиц, сообразно настроению каждаго. Отцы Церкви держались того-же пастырского приема.Так св. Григорий Богослов в знаменитом Слове оБегстве ясно показывает, что руководящим началом в пастырской деятельности должна быть не отвлеченная доктрина, преподаваемая по пунктам, но наличное состояние душ в его зависимости от бытовых условий, в которые оне поставлены, и возведение душ от наличного состояния в благодатное. Сравнивая пастырскую деятельность с врачебным искусством, Святитель говорит (I, 26): «какой предлежит подвиг, и какие нужны сведения, чтобы хорошо и других уврачевать, и самим уврачеваться, чтобы исправить образ жизни и персть покорить духу? Ибо не одинаковы понятие и стремление у мужчины и женщины, у старости и юности, у нищеты и богатства, у веселого и печальнаго, у больного и здороваго, у начальников и подчиненных, у мудрых и невежд, у робких и смелых, у гневливых и кротких, у стоящих твердо и падающих.-Поелику общее тело Церкви, подобно одному сложному и разнородному живому сушеству, слагается из многих и различных нравов и умов: то предстоятелю Церкви совершенно необходимо быть вместе, как простым, относительно кь правоте во всем, так сколько можно более многосторонним и разнообразным для приличного со всяким обращения, а равно способным к полезной со всяким беседе».-Ту-же мысль о проникиовении пастырского духа во все сферы нравственной жизни человечества развивает и св. Иоанн Златоуст в «Словах о Священстве» (стр. 124 по изд. 1874 г.): «священннк должен знать все житейское не менее обращающихся в мире и вместе с тем должен быть свободен от всего более иноков, живущих в горах. Так как ему нужно обращаться с мужами, которые имеют жен, воспитывают детей, владеют слугами, обладают большим богатством, исполняют общественные должности и облечены властию, то он должен быть разнокачествен». Из приведенных изречений видно, что изучение окружающей жизни – вот первая задача церковного учителя и пастыря. Особенно важно узнать, что та же точка зрение лежит в основании даже канонических постановлений Церкви, а вовсе не понятие о самодовлеющем праве, как это бывает в жизни государственной, по необходимости руководящейся известным юридическим правилом: fiat justitia, регеаt mandus. Вот, что говорит Иоанн Схоластик о правилах церковных: «Ученики и Апостолы великого Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, а также и Церкви Его Святой архиереи и учители, при Апостолах и после Апостолов жившие, получив поручение пасти множество из иудеев и язычников, не полагали, что согрешающих должно терзать физическими муками, как то предписывают гражданские законы,– ибо это представлялось им попечением малоразумным и весьма мало заботливым. Напротив, со всею готовностью сами подвергались за них опасностям и старались отставшее возвратить, заблудших и отклонившихся от пути,-обгоняя как добрый пастырь, а падших уже и низринувшихся в пропасть, – употребляя все усилия, извлечь оттуда; то, что уже сгнило на них и совершенно омертвело, отделяя весьма благоразумно и искусно духовным мечем, а надломленное и растерзанное обвязывая некоторыми духовными врачевствами и духовными перевязками, – и таким образом больных возвращали благодатию и содействием Духа в первоначальное здравое состояние. Итак, дабы и последующие предохраняли невредимыми подчиненных им, некоторые из сих преблаженных Отцев, время от времени сходясь вместе, при содействии благодати Божией, собиравшей Соборы их, изложили некоторые законы и правила, не гражданские, но божественные, о том, что должно делать, что не должно делать, исправляя жизнь и образ деятельности каждаго» (каждой вверенной души).

Григорий Двоеслов все свое сочинение « О пастырском попечении» расположил в зависимости от этих-то духовных нужд, а именно: как должно учить богатых, как бедных, как униженных, как гордых, как молчаливых и как многоречивых, и т. д., и т. д. Искупительное снисхождение Божие к роду человеческому, как бы повторяемое в пастырской деятельности Его служителями по отношению к пастве, таким образом, узаконено в хриетианской практике чрез священное предание; оно же составляет любимое содержание богослужебных молитв, воспевающих Христа, «иже заблудшее горохищное обреть овча, к Отцу приведе и своему хотению». Так и в молитве по покаянном каноне читает грешник: «оставих Тя, не остави мене, изыди во взыскание мое и возведи мя от пропасти погибели» и т. д. Наконец, когда архиерей возлагает на себя знак своего архипастырского достоинства- омофор, то диакон возглашает: «на рамо заблудшее взем естество, к Отцу и Богу вознесл еси».

Расширяя таким образом свое пастырское внимание далеко шире пределов, так назьиваемой (в отличие от светской), духовной сферы, пастыри однако должны действовать мерами не гражданскими, как выяснено Иоанном Постником, но духовными. Этим само собою устраняется, как и отговорка о том, что вмешательство духовенства в светскую жизнь есть папизм (ибо папизм есть стремление действовать посредством мер государственных – поощрений и насильственной кары),-так и тщетное самооправдание духовенства, что оно-де лишено полномочий для воздействие на светскую жизнь,-так-как для такого, чисто духовнаго, воздействия никаких государственных полномочий не нужно, а толъко знание этой жизни и вера в действие благодатных сил пастырства, т. е., молитвы, примера и особенно учи-тельства церковнаго, которое по преимуществу и может быть употребляемо для возведение всех сторон обществен-ной и народной жизни к христианским началам. – Впрочем, если пастырь действительно овладел пониманием какого-либо направления нравственной жизни и интересов общества, то, и помимо учительства в смысле проповедничества, в его власти остается полная возможность говорить о нем и в печати, и на уроках Закона Божия, и на исповеди, и в беседах с прихожанами по домам.

Но всетаки все средства сводится к говорению? спросят некоторые, верующие в действенность только государственной кары и наивно убежденные, что уничтожение всякого неправомыслие зависит от последней, как значится и в одной магистерской проповеди на 2-е марта настоящого года, в которой проповедник, понося Толстовщину, выра-жает в заключение надежду от лица русского народа, что мирская власть положит конец этому вредному шатанию умов в России. Да, к говорению и к примеру, ответили мы; иначе для чего бы называть пастырей служителями Слова (Лук. I), а пастырство служением слова? (Деян. VI:4) и кто не верит в силу слова, тот прекрасно сделает, если будет бежать от пастырского служения, как от пожара. Говорить-ли при этом о том еще, как современное русское общество и народ уважают убежденное слово? И то, и другой различают священников не по степени образование и не по положению их в епархиальной иерархии, а различают на проповпдующих и молчащих. Проповедник, мало-мальски проникнутый жаром убеждение и искренности, принимается обществом, как пророк; после старцев он ест второго рода служитель веры, пред которым забываются чины и возраст и каждый чувствует себя только мирянином и учеником. Это уважение и послушание возрастает тем сильнее, чем ислючительнее пастырь опирается в своих действиях на силу благодатного слова, чем менее соглашается пускать в ход свои государственные полномочия. Говорят, что у нас не слушают проповедей, но это совершеннейшая неправда: лишают внимание не проповедь слова Божия, проникающую во внутреннее настроение паствы и умеющую угадать последнее и указать от него путь ко Христу, не проповедь, следовательно, лишают внимания, но словоизвержение с церковной кафедры, и притом часто такое, которого и разслышать невозможно.

VI Почва для пастырства в России

Но к каким же явлениям современной жизни, наиболее связанным с нравственным настроением общества, должна устремляться по преимуществу пастырская деятельность? Что должен пастырь сделать предметом изучение и научения в жизни общества и народа? Особенно в первой, найдет ли он куда закинуть якорь христианского назидание в любом его виде? Не все ли интересы общества отчудились от религии и не представляет ли современное состояние образованных умов, если не безплодной пустыни для пастырства, то прохожого пути, на котором позябается всякое семя благодати, того тернистого угла, где оно совершенно заглушается сорными травами безверие и страстей? Действительно, с первого взгляда может показаться, что пастырь среди общества, почти как среди язычников; но пусть даже так: разве не язычники предварили верных сынов Израиля в Царствии Божием? He легко, пожалуй, пастырю проникнуть до слуха образованных людей: придется начинать с малаго- с царских дней в кафедральных соборах, со. дней Страстной седмицы, да с исповеди и наконец с молодого поколения, обучающагося Закону Божию в школах. Но раз проникнув до слуха общества, истинный пастырь скоро убедится, что почва в высшей степени благоприятна для насаждения евангельских истин, хотя сами его слушатели далеко не соображают этого.

Маститый ученый Запада Леруа-Булье в печатаемых им статьях «Религие в России», в журнале: «Revue des deux mondes», проводит ту мысль, что русская душа по своей природе всегда стремится к началам христианской религии и морали, даже в тех случаях, если теоретическая мысль человека совершенно безрелигиозна. Этим положением он объясняет то явление, что самые рационалистические беллетристы наши, например, Тургенев или Л. Толстой, никак не могут, однако, сойти с вопросов религиозных и нравственных в лице своих героев, искателей истины. Та же безсознательная близость к некоторым сторонам Божественной религии замечается и у упомянутых публицистов, хотя они себя считали прямыми противниками православия: посмотрите, какие принципы ставят они в основание своих систем? Прежде всего, принцип самоотвержения, хотя и объявляют себя утилитаристами, принцип помоищи слабым, принцип справедливости. Толкуя об экономическом благополучии, они однако слишком плохо умеют скрыть свое конечное стремление собственно к нравственной правде, и только к ней. He будем уже и говорить о политических идеалах панславистов, которые выросли из церковного учение Хомякова, остановимся на современном движении общества в смысле отрешения от прерогатив своего сословие и перехода к мужицкому труду.

Все эти движение идут как-бы в разрез с Церковью, а между тем, если-бы собрали воедино все подобные светские стремления, с отрешением от их крайностей, то мы-бы получили нечто, очень близкое к целям христианского пастырства. И вот, с каким горьким чувством должны мы, духовные, задать себе вопрос: как-же это мы забыли выяснить людям, что искомое идеалистами есть именно у нас, что они ищут тех самых рукавиц, которые у нас за поясом, что не только народ вместо штунды и молканства, но и общество вместо баррикад, или цыганских таборов, все то доброе, что влекло их по дебрям неведомых исканий, могло бы получить от Церкви, от христианства, которое не желает допустить, чтобы могло существовать что-либо из созданного Богом добраго, не на-ходящагося у Heгo; «все, еже даст Ми Отец, ко мне приидет»,-говорит Господь. Но наличная жизнь русского пастырства заботливо удалялась от всего, что не имело знака церковности, хотя-бы по содержанию и приближалось к ней, так что оставалось только заявить об этом и прибить знамя. За то все обозначенное этим знаменем, с противоположным, однако, содержимым, в роде кулака-граби теля, жертвующого на церковь, все это мы принимали, вопреки ясному слову Христа, Который даже пророкам Своим, преступавшим заповеди, скажет: «не вем вас»,– врагу-же Своему, сумевшему разъяснить две важнейшие заповеди закона, сказал: «не далек ты от царствие Божия». Итак, от него недалеки все почти мирские течение нашей общественной и народной жизни: это есть вызревшая жатва, которая только ожидает делателей-желателей, чтобы стать пшеницей Божией; но как приняться за такую жатву? Должно в каждом течении жизни выделить этот-то нравственно-добрый злемент от тех наслоений, что к нему привели человеческое неразумие и страсти. Так, например, Толстовское направление, которое с философской точки зрение есть чистейший пантеизм, с какою силою умело, однако, выяснить жизненное значение христианства, показать то нравственное самоудовлетворение, что из него получается! Проповеднику остается показать, что это самоудовлетворение не только не исключается православием, но в более высокой степени достигается именно в нем, ибо здесь оно имеет для себя и непоколебимое основание в идее личного Бога-Промыслителя и Искупителя, тогда как в религии Толстого оно предрставлено шаткой опоре одного только случайного настроение человека.

Так или иначе, но полемика должна происходить с точки зрение основного начала каждого учения. Тогда она, во-первых, получает то, чего лишена наша церковная литература, получает интерес в глазах последователей разбираемого учения; она достигает, во-вторых, более или менее непредубежденного отношения; убеждаемый не боится, не трепещет за то, что дорогой ему идеал будет разбит в прах логикою церковного представителя, он слышит, что последний принимает его за исходную точку. А наша-то догматическая проповедь – может-ли она иметь значение для прямых, или тайных последователей, например, пашковства? Представьте себе, что безрелигиозный прежде человек вдохновился учением этих людей о личном единении со Христом, нашел в этом учении полное удовлетворение давно алкавшей души, по жалкому недоразумению не сумевшей ничего найти в православии, кроме внешних обрядов: да станет-ли этот человек слушать, или вникать в проповедь, если она начнется с исторических доказательств в пользу необходимости подчинение иерархии? Да он с последнею соединяет мысль о врагах Божиих? Он кипит негодованием, прежде чем успел услышать первый довод, и мысль его направлена вовсе не к оценке доказательства, но исключительно к подысканию возражений. Что сказано о заблуждениях теоретических, то надо сказать и о заблуждениях практических: о светскости, о показном либерализме и пр. Если эти симпатии развились в том или ином обществе напряженнее, нежели любовь к Церкви, то не трудитесь доказывать их несовместность с последнею: лучше усмотрите в них-то, в этих симпатиях нечто доброе и разъясните его содержимость Церковию и его неисполнимость вне ея и уже затем опровергайте крайности. He слушайте толков о необходимости схоластического догматизма в нашей проповеди: будем отныне знать, что не только практическая польза, но само слово Божие требует от пастырей церкви, чтобы они вышли вслед за заблудшими овцами по распутиям этой жизни, и всех, кого найдут, призывали иа брачный пир Небесного Жениха.

Итак, не соединяя своей пастырской деятельности ни с лучшими стремлениями общества, выражающимися в направлениях литературных с печальною примесью еретических искажений, ни с присущему народу, особенно малороссам, исканию Христовой евангельской жизни, присужденной к разрешению в секты штундистского направления, наша пастырская деятельность должна бы по крайней мере уметь пользоваться тем, чисто церковньтм направлением некоторых течений народной жизни, именеш которых, якобы, и оправдывается наше узкое рутинерство в деле пастырском. Этот третий, благоприятный для церковного созидание элемент заклкючается в воспитанной веками в русском народе привязанности к христианской святыне, к храму, к богослужению и церковным обычаям, к слушанию житий Угодников Божиих и духовных стихов народных поэтов. Это область, конечно, религиозная, которая и сама собою приближает, людей к спасению, но не с достаточною полнотой, для приобретение которой она нуждается в пастырском поучении. Конечно, мы совершенно далеки от пристрастного взгляда на русский народ той лжеинтеллигенции, которая считает народную религию за фетишизм, отрешенный от нравственной почвы; мы хорошо знаем и видим, что всякое религиозное представление в уме народном непременно соединяется с чувством умиления, и Божественная вера наша сознается им прежде всего, как правда и святость Божия, противопоставленная мирской лжи и злобе. Но как многое здесь не восходит выше степени смутнаго, хотя и сильного чувства, как мало сознается народом та нарочитая связь между каждым религиозным обычаем и внутреннею жизнью совести, ради которой он и установлен Церковью. Разъяс-нение этой связи имеет огромное, исключительное значение, ибо если твердая, вековая симпатия, сопряженная с готовностью трудиться и лишаться, соединится с сознательным к ней отношением, основывающемся притом на авторитете слова Божия, то такой склад религиозной жизни приобретает ни с чем несравнимую жизненную силу. Если народу будет выясняемо нравственно-воспитательное значение его церковно-бытовых обычаев, богомолий, крестин, браков, водосвятий и т. д., значение, повторяю, не историко-каноническое, а нравственно-воспитательное, то и самая приверженность к рим народа удесятерится в своей силе и дело прямого хри-стианского нравоучительства облегчится во сто крат, и на-двигающияся грозные тучи ересей сделаются безопасными. Что же пастыри? Есть у нас много пастырей, которые разделяют любовь народа к церковности обрядовой, но сколь немногие из них дают себе труд выяснять народу ея внутреннее каноническое значение; скажу более: они сами относятся к ней полусознательно.

Есть и другого рода пастыри, которые, напротив, пер-вым долгом ставят себе сознательное отношение ко всякому своему поступку. Делают ли они то, от чего укло-няются те? Увы, к стыду нашему, надо сознаться, что из всей богословской мудрости мы наименее освоиваемся с истинным значением нашего церковного быта: он нам знаком только с археологической точки зрение или со стороны era механического исполнения, а не со стороны внутренней, аскетической,-и как часто бывает, что в храме Божием при каком либо великопразднественном священнодействии, среди общого религиозного восторга и умиленных слез, наименее бывает проникнут одушевлением сам совершитель. Стоя среди духовных сокровищ, получаемых народом, он один остается ненасыщаемым, как сановник царя Иорама, при чудесном бегстве Сириан, по пророчеству Елисея.

Итак, вот три области современной жизни, наиболее подлежащие изучению и попечению пастырскому; нравственный подъем в обществе образованном, выражающийся в литературных направлениях; затем, мистико-моральное одушевление народа, которым пользуются штундисты и пашковцы и, наконец, всегдашняя преданность народа церковному строю, которая, будучи лишена пастырского просветительного попечения, переходит в русский талмудизм и дает почву для старообрядческого раскола.

Еще несколько слов о современной жизнедеятельности того пастырского направления, которое уклоняется от самоопределения чиновничьего характера и ставит на первый план идею внутреннего, духовного развития. В таких пастырях-аскетах у нас нет недостатка: напротив, образцы высокого подвижничества пред нами не только в монастырях, но и на поприщах церковно-общественного служения, и притом не только в рядах черного духовенства, но и белаго. Являются ли они лучшими пастырями народа? Увы, очень редко. В этом отношении наиболее типичны такие характеры, как покойного Преосв. Игнатие Брянчанинова, Иеремии Нижегородского и др. Это были истинные монахи, м. б. стяжавшие себе неувядаемые венцы в вечной жизни, но едва-ли венцы пастырства. Они проходили путь аскетизма отшельническаго, знающого лишь свою собственную личность в ея отношении к Богу и к самому себе, но не к ближним, ибо правила, коими они руководились, таковых отношений почти не предусматривали, ибо были даны отшельникам, а не пастырям Церкви. Поэтому внимание таких пастырей было сосредоточено только на себе самих, а к делу пастырскому они относились, как к послушанию только, т. е. исполняли с неумолимою точностью все те инструкции, которые даются пастырям в Регламенте. С меньшею, благодаря Бога, последовательностию, но, к сожалению, под тем же общим настроением, действует и большинство тех пастырей из белого духовенства, которые по преимуществу проникнуты христианским благочестием; они живут жизнью внутренно-уединенною от всех, а в области пастырства они знают преимущественно одну только добродетель: добродетель послушание и притом не тем общим основоположением пастырства у Отцев и в Библии, которые мы раскрывали, но послушание прямо выраженной воле закона в отдельных параграфах всяких уставов; поэтому они являются лишь исполнителями, людьми строгими, а в глазах неопытной паствы – только педантами, формалистами. Имеют они светильник веры, но под спудом, а не на свещнике. Они знаются не с живыми людьми и не с живою действительностью, a с логическими машинами; но поелику таких в жизни нет, то и труды их разбиваются в ничто, как бы о крепкую стену. С особенною ясностью это сказывается в их проповедях.

Проповедь есть убеждение слушателей. Убеждение есть действие, которое от некоторых принимаемых собеседником положений путем наведения, сравнение и выводов, приводит его к другим положениям; если-же нужно не положение теоретическия привить собеседнику, но добиться от него известных решений воли, то опять-же убеждающий прикрепляет свои слова к известньш, уже сложившимся стремлениям воли собеседника и, комбинируя их с новыми сообщениями, старается приблизить вывод из них к этим-то первоначальным стремлениям. Положим, я хочу убедить христианина-филантропа относиться внимательнее к церков-ному богослужению, и вообще к дисциплинарно-аскетической стороне религии. Сейчас я опираюсь на его филантропические симпатии и убеждаю его путем примеров, что прино-сить блого ближним удается не столько расточителю сокровищ и даже не герою внешних подвигов самоотвержения, сколько тому, кто действительно имеет живую любовь к людям. Он соглашается. Тогда я показываю, что столь трудное усвоение безгневного расположение сердца ко всем и каждому является только под условием постоянной сдержки противоположных ощущений, ежечасно врывающихся в душу, путем господства над ощущениями и внутренней борьбы. Отсюда уже недалек путь к наглядному показанию безсилие в ней людей, не живущих в постояныом единении с Богом, не молящихся. Но молитва наедине не всегда удается, наконец – она лишена большею частью характера той восторженной мощи, который ей внушается при дружном, исполненном братской любви, молении всей церкви, особенно во дни торжественные, посвященные памяти Искупительных Событий. Подобная речь убедительна для такого человека, но только для него, а не для. человека иного, напр., полураскольнического направления. Ясно, что и при теоретическом и при деятельном убеждении первое место занимает в уме говорящого мысль о количестве и степени тех убеждений или стремлений, которые уже разделяются данным лицом или обществом. Так и Спаситель и Апостолы обра-щались всегда к лучшим стремлениям своих слушателей и возводили их к евангельским откровениям или заповедям. Первое требование от проповедника, чтобы он съумел охватить и проникнуться хоть каким-либо из убеждений, разделяемых большинством слушателей. Ассоциацие его мыслей располагается таким образом не по различным сторонам изъясняемого предмета, взятого отвлеченно: это ассоциацие не метафизическая, не схоластическая, но именно специальная гомилетическая, – телеологическая, если хотите. Приводить известный предмет к готовым уже идеям или стремлениям слушателей значитъ-изъяснят его,изъяснять, экзегетировать, а не доказывать; изъяснять не в смысле современного ложно ученого экзегеза, не в смысле разложения предмета на метафизические или исторические первооснования, но на те идеи и побуждение воли, которые имеются в душе слушателей. Очевидно, что таким образом гомилетическая акзегетика, или вообще гомилетическая логика одного и того же предмета принимает столько же разновидностей, сколько их в разных классах слушателей, как это и понимали Вселенские Учители и выразили в приведенных выше изречениях о сущности пастырства.

Наши проповедники в большинстве случаев поступают вовсе наоборот, именно по неумению или нежеланию проникнуть во внутренний мир данных слушателей. Что может быть мучительнее, как слушать длинные и искусственные обоснования тем требованиям совести, в которых и без того всецело убежден? что может быть скучнее, как слушать весьма логические построение на посылках, которых истинность или вовсе отвергаешь, или хотя не отрицаешь, но вовсе не считаешь их близкими твоему внутреннему миру? А такие посылки, почерпнутые из богословских учебников и руководств, почти всегда лежат в основании столь притязательных, так называемых, ученых проповедей, которыя, при теперешней своей постановке, по преимуществу отличаются способностью разгонять слушателей. He менее печальная участь выпадает на долю тех практических поучений, которые отправляются от давно забытого обществом Номоканона. Те и другие посылки сами по себе истинны, но если их истинность слушателями не сознается, то она должна быть целью доказательств разного рода, a отнюдь не посылкой их. Естественно гюявляющаяся холодность слушателей к подобным доказательным и юридическим проповедям отбивает охоту у проповедников, и эта гибельная скудость учительства в русской церковной жизни, вопреки прямым требованиям Вселенских соборов и иерейской присяги, является ясным доказательством тому, насколько для отправление важнейших обязанностей пастырства необходимо нашему духовенству проникнуть во внутреннюю жизнь общества и народа и предлагать им доводы, убедительные с точки зрение слушателя, а не говорящаго,– не с точки зрение схоластической разумности вообще.

Та же внутренняя отчужденность даже лучших наших пастырей от паствы проявляется и в других сторонах пастырской жизни, в управлении приходами. Наиболее характерные недоразумение из этой области можно указать в церковной жизни тех окраин, где являются пастырями наиболее типические выразители наших школьных понятий – пастыри-великороссы. Вместо того, чтобы возводить к право-славным понятиям и затем к православному строю ока-толиченных, наприм., бывших униатов, так сильно дорожащих своими местными церковно-богослужебными обычаями, наиболее благочестивый пастырь-великоросс заботится почти исключительно о том, чтобы ему самому в богослужении и жизни ни на шаг не отступить от того уклада, который он себе усвоил в каком-нибудь Весьегонском уезде, хотя-бы ценою окончательного отступничества и ожесточение против православие всех вверенных душ. Рьяно, и, разумеется, при содействии полиции, столь же мало умеющей отличать Православие от Царевококшайских порядков, сокрушает он «остатки унии», иногда более древние и исторически православные, чем непогрешимые обычаи его захолустной родины. Так, лет 20 тому назад, многие уни-чтожили общее пение прихожан, бракосочетание не с медными, а с цветочными венцами, как всегда делалось и делается в церкви Греческой, держание приходскими братчиками зажженых свечей в торжественнейшие моменты всенощной и литургии, хождение первого братчика или экклезиарха со свечей впереди кадящого священника (что у нас теперь творит диакон, вопреки прямому указанию Типйка о Всенощном Бдении, где это предоставлено именно экклезиарху). Некоторые доходили до того, что боролись с обычаем шестикратного или десятикратного в год причащение мирян, хотя Номоканон приказывает приобщаться всем присутствующим на каждой литургии и т. д. Многие заботились о том, чтобы на клиросе были вычитаны все кафизмы и стихиры, разумеется, с быстротою молнии для краткости, а народ, уже отвыкавший, под влиянием костелов, даже прислушиваться к чтению, нуждался в медленном и внятном воспроизведении хотя важнейших молитвословий, к чему и приучили его некоторые священники, но, увы, вовсе не русскаго, а австрийского воспитания. Совершенно подобные же известие о неумелом пастырстве великорусских духовных воспитанников приходилось получать и с северо-западных, и с юго-западных, и с юго-восточных окраин. Если угодно, вся надежда на воспитанников местных. Но кто их воспитывает? Отправляя однажды туда даровитого кандидата Академии в наставники Семинарии и разсказав ему все животрепещущие духовно-образовательные нужды края, как грустно был я удивлен, когда читал его письма к приятелю с сообщениями такого рода: «скучно здесь, нет православного русского духа; поэтому великороссу живется здесь плохо: свои напевы в церкви (говорят Киевские), нет порядочной бани, квасу за деньги не сыщешь, да и в трактирах вместо водки подают какую-то дрянь».

Насколько мало проникают в жизнь лучшие элементы нашего пастырства, запрятанные от нее в алтари и моленные келлий, это видно из того, какие элементы общества теготеют к церковно-иерархической жизни. Те-ли, которые с особенною силой проникнуты разумением существеннейших сторон нашей веры, ея недосягаемой высоты, ея чистоты, ея Евангелия? Увы, такие люди, как Достоевский, первые славянофилы, даже Рачинский или Тернер, при всем глубоком теоретическом уважении к духовенству, не находят с ним точки соприкосновение в жизни. Находят ее такие писатели и деятели, как покрйный Аракчеев, A. H. Муравьев, Ф. Булгарин и им подобные здравствующие писатели, интересующиеся всеми сторонами религии, но никак не главною, не внутреннеосвящающей; это в лучшем случае любители церковно-богослужебной эстетики, а в худшемъ-сторонники своих антипатичнейших сословных притязаний, безнака-занно облекаемых ими в форму требований церковной жизни. С ними-то суждено иметь дело нашим пастырям и хотя не мало от них приходится страдать, по собственному при-знанию, но найти себе лучших спутников жизни, более сообразных с высокою целью апостольского служения, нам удастся лишь тогда, когда мы воспримем в себя выше раскрытые начала апостольского духа, и не только воспримем внутрь себя, но и облечемся ими пред лицем мира. Аминь.

Исповедь пастыря пред Крестом Христовым16

Читатели наши привыкли встречать в Страстную неделю на страницах нашего издание или соответствующую воспоминаемым скорбным событиям проповедь, или историко-догматическое изследование о последних днях земной жизни нашего Искупителя; но так как огромное большинство наших подписчиков сами проповедники, и сами изучали богословские науки, то они, по всей вероятности, и смотрели на подобные статьи больше, как на подобие для своей деятельности (проповеди или преподавания), чем как на обращенные к ним самим, к их собственной совести. Попытаемся же на этот раз, в виду возникших вновь пред нашими глазами «Голгофы и креста, гроба и плащаницы», открыть друг пред другом нашу пастырскую совесть и, удаливипись ради святых дней от житейской гордости, откровенно проверить себя пред судом осужденного ныне Спасителя.

К сожалению, мы так мало привыкли к взаимному обмену своим душевным содержанием, так мало стали склонны к пастырскому взаимообщению, что в нашем введении читатель вероятно предполагает просто прдем для статьи «О важнейших недостатках нашего духовенства»; но мы желаем вести речь вовсе не о недостатках, не о пресловутом корыстолюбии, честолюбии или нетрезвости, в чем нас так злорадно обличает светская печать; нет,-всмотримся не в деятельность нашу, не во внешнюю жизнь, а во внутреннюю клеть нашего сердца, в нашу пастырскую совесть. Ведь, конечно, позыв к этому, а может и более чем позыв, испытывал каждый из тех многих наших читателей, кому, как и пишущему эти строки, приходилось говорить пред плащаницею слово о том, напр., что Господни страдание имеют в жизни человеческой значение не только однажды совершившагося историческаго, но и всегда продолжающого в истории грешного человечества попрание Христовой правды, поругания Его священного закона. Невольно при таких случаях приходит в голову мысль: сам-то я- проповедник, кому уподобляюсь между лицами, участвовавшими в событиях Христова предания, святых Его страстей и по-гребения? He мало бьтло там пастырей старой и новой веры, но-увы-громадное большинство и тех и других приносили моему Господу не утешение и облегчение, но скорби: бегство, отречение, предательство, клевету, подстрекательство против Hero толпы народной, наконец, ужасный суд и богоубийственную казнь, при виде которой померкло солнце, потряслась земля, распались горы и разодралась церковная завеса. Итак, даже из Его избранных апостолов ни пылкая ревность Петра, ни богословская любознательность Филиппа, ни практическая сметка Иуды не спасли их от падения; только тихая любовь Иоанна и глубокое смирение Магдалины с прочими мироносицами удержали их при кресте небесного Страдальца.

Если теперь православное русское пастырство, углубившись в свою совесть, спросит себя, как оно относится ко Христу, пребывающему и поныне с нами (Матф. XXVIII:20), в чем является Ему угодным, а в чем пред Ним виновным, то конечно это будет почти тот же вопрос, что и вопрос о чистоте нашей пастырской совести. И вот прежде всего, что это за пастырская совесть? Действует ли она в нас? He потеряли ли мы даже понимание этого слова? He заменили ли его другим, гораздо более сухим и внешним по-нятием пастырской деятельности?

Пастыреначальник наш и Господь, ныне «положивший душу Свою за овцы Своя», учит меня быть истинным пастырем, а не наемником, «ему же не суть овцы своя» (Иоан. X:12). Я привык объяснять эти слова в смысле самоотверженного исполнение своего долга, но они заключают в себе смысл более глубокий, раскрывают мне понятие именно о пастырской совести. Наемник может быть и честный и трудолюбивый, но он все-таки «наемник есть», для него овцы-нечто внешнее, для него побуждением к заботе служит не самое стадо, не любовь к нему, но награда. Так точно пастырей честных и трудолюбивых и боголюбивых у нас не мало, но многие ли между ними живут духом в своих овцах? Многие ли из них в самых овцах, в их-то спасении видят себе награду, а не во мзде внешней, хотя бы даже в личном своем спасении? «Аз знаю Моя, и знают Мя Моя... и душу Мою полагаю за овцы» (Иоан. X:14-15); говорит Господь, и этими словами указывает, что пастырь должен относиться к пастве не только как к предмету внешней деятельности, но должен как бы в своей совести носить ее со всеми ея грехами и немощами, болеть ими как бы своими собственными, подобно Моисею, который уподоблял свое отношение к народу чревоношению женщиной младенца (Числ. XI:12). Пастырская совесть-это есть слитие своей жизни, своей души с жизнью паствы и посильное поднятие ея к пажити спасения. Прежде, чем спросить себя, насколько мы живем этою пастырскою, а не личною только совестью, обратим внимание на те места св. Писания, где объяснено, что пастырство вовсе не есть внешняя деятельность только, но просто жизн – особенный род жизненного настроения духа, особый род самосознания. Остановимся на тех именно местах, которые отцами церкви признаны за специально пастырския. Вот Господь дает своему пророку проглотить тот «плач и стон и горе», которыми болело его стадо, велит напитать ими чрево свое и наполнить внутренности его и затем говорит: «Я поставиль тебя стражем дому Израилева и ты будешь слушать слово из уст Моих и будешь вразумлять их от Меня» (Иез. IV:3, 13). Видите, не на внешнюю деятельность посы-лает Господь пророка, но всего его наполняет горестью народной и ставит его не поденщиком, не пахарем, a стражем, который никогда не может сказать: «я кончил сегодня свое дело, могу идти на отдых», нет, он всегда ответствен, если воры или разбойники зажгут дом. Так и пастырь церкви не может сказать: «я отслужил сегодня литургию, сказал проповедь, теперь я до завтра уже не священник, а семьянин, хозяин, собеседник». Нет, ты везде и всегда пастырь, и людской «плач и стон и горе» всегда должны наполнять твое чрево. Посмотрите на пророка Иеремию: он было раздумал говорить беззаконникам о воле Господней,-но было в сердце моем как бы горящий огон, заключенный в костях моих, и я истомился, удерживая его, и не мог» (Иер. XX:9). Почему же так? A потому. что «обретены слова Твои и я съел их; и было слово Твое мне в радость и в веселие сердца моего» (XV, 16). Итак, не награда внешняя, хотя бы даже в небесном царствии, но самое слово Божие, самая ревность о спасении паствы- вот те побуждения, которыми наполняется жизнь пастыря. «Для меня нет болъшей радости-писал апостолъ-как слышат, что дети мои ходят в итине» (3 Иоан. I:4). « Узы и скорби ждут меня-говорит другой апостолъ- но я ни на что не взираю и не дорожу своею жизнъю, толъко бы с радостъю совершит поприще мое и служение, которое я принял от Господа Иисуса, проповедывать Евангелие благодати» (Деян. XX:23-24). Итак, жизнь пастыря всецело сливается или даже поглощается пастырством."Будучисвободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобресть» (1 Кор. IX:19, ср. 2 Кор. IV:5). Апостол уже не живет сам, но «мы живые непрестанно предаемся на смерт ради Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылас в смертной плоти нашей, так что смерть действует в нас, а жизн в вас» (пасомых), (2 Кор. IV:11), а пока эта жизнь не открылась в них, то учитель находится «в муках рождения» (Иоан. IV:19); наконец самое заключение его земной жизни есть жертва (Фил. II:17, и 2 Тим. IV:6); но хотя он не только не боится смерти, а напротив имеет желание разре-шиться и быть со Христом, но его влечет другое желание оставаться во плоти, ибо это «нужное для вас» (Фил. I:24). Вот вам жизнь пастырской совести: человек живет уже не собою, а своей духовной семьей и вслед за Богочеловеком в продолжение всей своей жизни приносит себя в жертву. Мы взяли на себя это служение жертвы и ныне пред Голгофскою жертвою призываемся испытать свою пастырскую совесть. Увы, мы всего менее думали о ней; не случайное падение это было – нет, мы утеряли или потемнили даже представление идеала пастырства. У наших пастырей есть живая вера, есть горячая молитва, есть богословская ученость, бывает и светская образованность, и любовь, и патриотизм, но пастырства, слитие своей души с пастыр-ским делом – у нас очень, очень мало. Поэтому к нам малоприменимы слова: «егда своя овцы изженет, пред ними ходит, и овцы no нем идут, яко ведят глас егои. Овцы за нами не идут, но бежат, и не знают нашего гласа (Иоан. X:4-5).

Воззрим же еще раз на Голгофский крест: вот Он, истинный Глава вселенской церкви, вот во что разрешился Его пастырский подвиг? Вот пред Ним вожди иудейского народа: «кому уподобилася еси окаянная душе!» Нет, мы далеки от богоубийц по своему настроению. Но вот еще другой вопрос «и ты с назарянином Иисусом был ecu?» Такой вопрос ставит нам окружающая жизнь на каждом шагу. «He вем, ниже знаю, что ты глаголеши» (Марк. XIV:67-68),-так политично отвечаем мы на требование жизни. Но когда Христос воззрел на Петра, то он «изшед вон, плакася горько» (Лук. XX:62). Ныне со креста взирает Он на нас, Своих служителей и проповедников. Будем же и мы плакать, отцьт и братие, о небрежении пастырского служение нашего, дабы чрез покаяние вновь приблизиться ко Христу, воскресить Его в своем сердце и получить чрез то новое пастырское помазание: « Симон Ионин, любиш ты ли Мя? – Паси овиы Моя» (Иоан. XXI:17). Пора, пора нам вспомнить, что нам поручена вся церковь для назидания, весь мир для проповеди, что наше дело-руководить всею жизнью мира на пути к небесному царству, что все эти идеалы должны быть нашею пищею (Иоан. IV:34), нашею жизнью (Сил. I, 21), что мы за забвение их дадим ответ Господу, когда Он придет не умирать за мир, но судить мир. Но и раныде того суда, самая жизнь судит нас: паства наша разбежалась по всем горам и долинам мира сего (Иез. XXXIV:6) и возстала на нас, да не на нас только, но и на Христа и ругается Ему. А мы? Будем ли мы только смотреть, греясь у огня (Иоан. XVIII:25), или будем впадать в отчаяние, как Иуда, или лучше подобно святым женам послужим страждущему Господу, дабы первым Ему поклониться в Его святом воскресении?

Приветствие пастырям церкви в день Рождества Христова17

Бывает в году несколько дней, когда люди готовы забыть свои житейские попечение и, обращая свой взор к евангельским событиям, вспоминают свое высшее призвание к жизни вечной, вспоминают, что есть на небе Бог, есть на земле между нами невидимо присутствующий Христос, есть правда, есть добродетель. В эти-то немногие дни, каков и день Рождества Христова, к нам, о пастыри церкви, возвращаются разсеянные по утесам и долинам мира наши овцы! На нас оне тогда смотрят и ищут в наших словах, молитвах и делах Христа: «где Христос рождаетсяи» Откуда же нам взять таких даров духовных, чтобы воспользоваться этим мгновением просвета в нашей тьме и возвышать религиозное настроение дня до постепенного проникновение Христом всей жизни нашего общества и народа?

Но прежде, чем кто-либо успеет открыть уста для ответа, он услышит со всех сторон: помилуйте, о каком возвышении религиозной жизни может быть речь прежде, нежелй правительство улучшит условие нашего-то быта, обезпечит нас содержанием, гарантирует от грубых вторжений светских властей, освободит от светской зависимости и т. д.

Что сказать на эти возражения? Допустим, что они справедливы, допустим, что внешние условие пастырства у нас неблагоприятны, но все-таки зачем же нам отказываться от тех средств к исполнению нашего долга и присяги, которые доступны нам во всякое время и при всяких условиях нашего быта и государственного положения?

Эти средства заключаются в просвещении собственных наших сердец теми истинами откровения, которыя, хотя в некоторые дни года, возвышают дух всего народа над миром и его злобой.

Если мы всмотримся в такие истины, раскрытые шм событиями Рождества Христова, то найдем в них ясное указание самых основных и существенных правил пастырской жизни и деятельности, так что день рождение Искупителя, великий и святой для всех христиан, имеет нарочитое значение для пастырского сознания, и это потому, что родившийся есть Пастыреначальник и Пастырь добрый, пришедший в мир, чтобы спасти погибшее и просветить сидящих во тьме и сени смертной. «Открылось новое таинство, говорит св. Григорий Богослов18, открылось новое таинство: человеколюбивое Божие смотрение о падшем чрез непослушание. Для сего рождение и Дева, для сего ясли Вифлеем». Какие же истины пастырства можем мы почерпнуть в этом новом таинстве, в яслях и Вифлееме?

Мы видим здесь дивное соединение небесной славы и земного убожества, видим пещеру, но созерцаем и поющих ангелов; пред собою ясли, но над собою путеводное небесное светило. He говорит ли все это о том, что и служитель Божий не слишком должен сокрушаться о земном убожестве, общественном и имущественном? He утешает ли вифлеемская картина скромных тружеников, сельских пастырей, не знавших никогда или забывших навсегда и покой, и сытость, и тепло, и внешнюю независимость? Будут ли скорбеть проповедники Родившагося в яслях о том, что для них нет доступа во дворцы и палаты? Или, иапротив, они предпочтут открытые для слова благодати палаты человеческих сердец, куда не могут проникнуть сильные мира ни оружием, ни деныами? Да и та среда, смиренная и убогая, в которую мы приходим с рождественскою радостию, не ближе ли она к Виновнику торжества, чем всякая другая? О пастырь, не ропщи, что тебе приходится бродить с крестом по лачугам, смотри, не напоминают ли многия из них по своему построению той убогой пещеры, где родился в вышних Живый? Смотри на своих бедных прихожан, не те же ли это вифлеемские пастыри, которым первым благовестил ангел «радост велию, яже будет всем людем?» Ходи же в их пещерьт не с огорчением, но с радостью, ищи там Христа, и если обретешь Его, то не будейиь жалеть себя ради своего земного убожества, но пожалеешь тех, которые бедны Христом, хотя и богаты миром, которым труднее войти в царство небесное, нежели верблюду пройти в игольные уши.

Итак, первая истина пастырства, раскрываемая нам в событии Христова Рождества, заключается в том, что новая благодатная жизн, которую принес с Собою Господь на землю, и которую насаждать в людях мы все призваны,– что она не нуждается ни в какой земной силп и преимуществе, но напротив еще свободнее развивается вдали от них: новый человек наш обновляется, по слову апостола, именно тогда, когда ветхий тлеет. Думается, что нет нужды освещать эту истину историческими событиями или всегдашними жизненными явлениями, ибо тех и других так много, что их найти может всякий.

Будем ли мы много сокрушаться о невысоком нашем положении в жизни собственно государственной? Высокое ли место занимает в ней «рождейся цар иудейский?» Чудесное сочетание государственной зависимости с предвечным Божиим советом мы находим в повествовании о месте Христова рождения. Август Кесарь, руководясь своими, чисто мирскими видами, издает «повеление написатися вселенной». Что значит с внешней точки зрение пред этим, замечательным во всемирной истории, событием то явление, что маленькое семейство бедных провинциальных евреев, вслед за многими миллионами подданных Рима идет «записатися во свой град», Вифлеем? А между тем, здесь разрешился главнейший указ и смысл существования всех миров, осуществилось слово Божие, сказанное за тысячу лет чрез пророка и явился Тот, пред Которым не только весь Рим, но и весь мир ничтожнее пылинки. Проповедники Христовы! На то ли нам жаловаться, что общественное положение наше-не высокое, зависимое, и оправдывать этим свое пастырское нерадение,-или ликовать о том, что чрез нас действует на мир та Сила Божия, то Слово, коим «небеса утвердишася», которое было в начале, которое было у Бога, в котором была жизнь и свет человекам, просвещающий всякого грядущого в мир? Будем ли мы, подобно папистам, домогаться государственных преимуществ и ради них забывать дело Божие, или скорее потщимся подражать апостолам, святителям и преподобным, из коих большинство считалось в самом низком сословии и если возвышалось, то болынею частью ненадолго? Будем ли, и при улучшении нашего мирского положения, гордиться пред «худородными мира сего», или нисходить братски в условие их жизни, как и Господь, сошедший с небесных престолов и приявший зрак раба, чтобы «искушаемым помощи?» Вот в чем стало быть заключается второе назидание Родившагося для пастырей Его церкви: такое или иное общественное положение наше не может иметь существенного значенгя для явления миру божественного Слова. Но чему еще третьему научают нас волхвы, «звездам служащии и звездою научившиеся кланятися Солнцу правды?»

Удаленные от истин откровение правды, они ее искали в своей волшебной мудрости. В наши дни и между нами тоже есть множество людей, далеких не только от желания, но часто и от возможности учиться из откровения. Таковы не только простонародные сектанты, но и многие представители образованного общества, особенно среди учащейся молодежи.

Разве там не ищут правды и добра, не ищут Христа, не зная ничего о продолжающемся Его пребывании в церкви? Разве не надеются Его найти по разным кометам выдуманных теорий общественной и личной нравственности? Для тех волхвов древних, которыми руководили не страсти, a единое желание истины и правды, Христос нашел такую звезду, которая привела их к месту Его явление в мире: ужели мы не найдем такой звезды для блуждающих во тьме современных искателей истины? Если мертвые тела небесные были направлены Словом Божиим к вещанию Его рождества, то не возлагает ли это долг на служителей Слова искать в туманных верованиях и блуждающих языческих теориях нынешних безбожниковъ-таких идей или свойств, которыя, в своем истинном освещении и последовательном развитии, привели бы к премудрости Божией, по крайней мере, искренния-то души и возсияли бы им свет разума?

He все нехристианское должны мы отрицать и презирать, но презирать в нем только намеренное зло и страсти, a все лучшее в нем изучать и возводить ко Христу, ибо не может быть ничего доброго на земле, что не имело бы с Ним хотя бы и несознаваемой связи; такое третье правило пастырства раскрывает нам Рождество Христово.

Оно не есть последнее, но остановимся и на этих немногих, чтобы иметь возможность глубже в них вникнуть, проверить их чрез содержание всей Св. Библии, отеческих творений и богослужебных книг и затем подумать о том, что мы пастыри вовсе не так бедны и безсильны, не так съужены в понятиях и стеснены в деятельности, как нам часто представляется. Кто живет для мира и действует средствами внешними, тот весь от них и зависит: «всех бо сих языцы ищут» (Мф. VI:32); а кто рожден и рождает духом, тот обладает иным сокровищем, и если только его сердце будет там, где его сокровище, то он и не вспомнит о мирских лишениях.

Конечно, не ново это слово, только его жизненная правда недоступна человеку во дни омирщения. Но может быть мы примем ее хотя в сей день, в день, когда просветленные духовною радостью, мы-все пастыри-можем сказать своей пастве с апостолом: «Жизн явилась, и мы видели, и свидетелъствуем, и возвещаем вам сию вчъчную Жизн, которая была у Отца и явилась нам. О том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами: а наше общение с Отцем и Сыном Его Иисусом Христом (I, Иоан. I:3).

Правилен ли взгляд на церковную проповедь, как только на передачу учение Церкви19

Скажите, читатель, какая проповедь производит на вас сильнейшее действие? та ли, где обстоятельно и подробно, с полною безпристрастие объективностью излагается догмат или заповедь, а затем из столь же серьезного сближение различных библейских изречений проповедник с математическою неотразимостью докажет вам, что, напр., воровство действительно осуждается Откровением, что оно пагубно и с житейской точки зрения. Или вы более почувствуете духовного обновления, если проповедник представит евангельскую истину помимо всяких обоснований, но во всей ея неотразимой правде, представит на суд нашей совести, припомнит нам лучшие минуты нравственного просветление и вновь заставит взглянуть на учение Спасителя, а затем, разделяя со слушателями это состояние, из глубины сердца, как любящий отец будет умолять их не поддаваться вновь суетным и жалким обольщениям жизни, но искать утешение и радости в исполнении святых заповедей Господа?

Какого ответа ждать на этот вопрос? А такого, что проповедь не есть богословский трактат, не урок по кати-хизису: она относится не к области риторики, но к области аскетики, т. е. внутреннего настроения души говорящаго. По крайней мере мы убеждены, что лишь из доброй сокрвищницы сердца можно выносит доброе 20.

Нам готовы возразить и возражают:-"господа проповедники! поучает нас г. Елагин в одной из своих книг: поучайте нас, но, сделайте милость, не от себя. Может быть, вы умнее и добродетельнее нас, но ведь прямо заявлять об этом для вас неудобно; излагайте нам только учение Церкви». И в учебнике по Гомилетике, и в множестве другого рода книгах и разсуждениях можно встретить ту мысль, что проповедник не должен говорить от себя, забыть свое «я», как разумной и нравственной личности, и только передавать учение Церкви. Требование это само по себе довольно неопределенно: иногда оно направляется собственно против поучений, лишенных ссылок на св. Писание, иногда оно идет гораздо дальше и требует, чтобы священник позволял себе только разъяснение библейских изречений и не более, наконец иногда оно возстает только против чуждых божественному учению принципов и целей проповеди, возстает, напр., против проповедников, взывающих к «благородному самолюбию» слушателей, или разсуждающих «о необходимости заниматься разведением садов около хат».

Принять приведенное требование в первом и в третьем смысле мы вполне согласны, но против второго возстаем, опираясь не только на все прошлое христианской проповеди, но и на самое ея предназначение. Христианская проповедь никогда не была лишь объективной передачей догматов и заповедей, помимо внутреннего участие души проповедника; напротив, не столько самая материе поучения, сколько состояние слушателей было центром внимание учителя. Такова была прежде всего проповедь Христа Спасителя. Он не излагал какое либо учение, но поучал, убеждал, действовал не только убедительностью самого учения, но личною Своею любовию к людям, личною Своею убежденностью. Тем именно столь трогательна Его прощальная беседа или притча о Добром пастыре. Также поступали и св. апостолы, бывшие с иудеями иудеи и эллины с эллинами, возводившие слушателей к идее искупление с точки зрения присущих тем идеалов (как св. Павел в ареопаге), а своих братий увещавшие во имя взаимной любви и благодарности исполнять возложенные на них Богом обязанности (увещание к пресвитерам ефесским, или послание св. Иоанна Богослова и т. п.). – «Да что вы нам указываете на богодухновенных мужей? ведь современные проповедники не обладают такою силою, – возразят нам: – не должны ли последние во имя церковного предание подражать отцам Церкви, проповедь которых есть почти исключительно экзегетическая, не чуждавшаяся утонченных догматических толкований и следовательно столь же сухая и безжизненная, как и те, на которые вытеперь нападаете». Это возражение вполне справедливо; но достаточно ознакомиться с главнейшими гомилетическими принципами свв. Амвросие Медиоланскаго, Иоанна Златоуста и особенно Григорие Двоеслова, чтобы понять, что подобный теоретический характер святоотеческой проповеди не есть существенный, но выходит из иных, практических, требований. Действительно, возьмите гомилетическое сочинение св. Григория: «De cura pastorali, и вы там найдете, что объектом проповеди служит не столько самое учение (dis-ciplina), сколько народ; проповедническия темы распределены здесь не по временам года, a пo характерам и состояниям людей. Да и святоотеческая проповедь была экзегетическая, но более по форме, чем по содержанию. По каким правилам экзегетики св. Иоанн Златоуст находит в толковании Евангелие от Матфея место для описание современных ему событий и для вытекающих оттуда наставлений? Что касается до догматико-полемического характера проповедей, то он главным образом обусловливался жизненною необходимостъю бороться с популярнейшими нападками еретиков на веру, а там, где подобного явления не было,в далеких обителях отшельников,там не догматы,но борьба со страстями была содержанием поучений. Одним словом, догматическое направление святоотеческой проповеди, вызван-ное усилением ереси, не есть нарушение принципов гомилетики св. Григорие Двоеслова, научающого брать темы, руководясь религиозно-нравственным состоянием слушателей. Если последнее на столько возвышенно, что умиление может быть достигнуто чрез пространное богословствование, как у св. Григорие Богослова, тогда вполне законно составлять поучение Филаретовского характера, но пока того нет, пока «аще земная рекут людям и они еле приемлют его», до тех пор нужно больше обращаться к жизни, более стараться О привлечении только людей к истинному христианству, а не о полном совершенстве, отводя догматам лишь небольшия места в проповеди. Такой системы держится обращенное из унии духовенство Холмской епархии. He оставляя ни одного богослужение без проповеди, а при больших стечениях народа к местным святыням, произнося по три и больше патетических проповедей, на народном языке, касающихся прямо быта крестьянскаго, эти пастыри возвели людей на высокую степень благочестия. Пишущий эти строки исповедывал больше тысячи людей в разных местах епархии и изумлялся тому горячему благочестию, незлобию в семейной и общественной жизни, а также целомудрию, честности и трезвости, которыми отличаются бывшие униаты Люблинской губернии. Любовь их к «науце Божой» доходит до энтузиазма и обильно вознаграждает собою тружеников слова.

II

В проповедничестве, как в функции пастырской деятельности, не следует опускать из виду двух существенных сторонъ-1) самого пастыря, и 2) слушателей. По отношению к проповедующему оно должно быть свободным излиянием его религиозно-нравственного содержания, т. е. его мыслей, чувств и желаний, совпадающого с учением церкви. Насколько успех проповеди зависит от самого настроение пастыря, даже от самой его личности, это видно из разсказа архиепископа Иннокентия, как один проповедник вместо всякого поучение сказал однажды только три слова: «братие, будемте плакать!» и все пали на землю и плакали. Много ли плачут при современном велеречии витий? Итак, не должно отделять внутренней жизни пастыря от его учительного слова; проповедник не должен думать и желать одного, а говорить другое. Все, что он говорит в проповеди, все то божественное учение, которое он излагает, должно пройти предварительно чрез его душу, чтобы он являлся не кимвалом, бряцающим учение Евангелия, но чтобы уста его глаголали рт избытка сердца. Нечего и говорить о томъг что три четверти действенности слова зависят от настроения духа пастыря, от того, насколько в поучении заметно его собственное одушевление и вера.

По отношению к слушателям проповедь есть созидание спасение в сердцах их. Спасение же, или царствие Божие, не приходит «с наблюдением»: оно «внутрь вас есть». Другими словами, спасение заключается не столько во внешней деятельности человека, сколько в постепенном внутреннем просветлении его души; оно зависит не столько от внешнего течения дел, т. е. общественных порядков и обычаев, сколько от самого отношение человека к окружаю-щим явлениям. Человек может иметь за собой все те внешние добродетели, которыми хвалится приточный фарисей, но при всем этом «принимать лишнее осуждение». Отсюда ясно, на что преимущественно должно быть направлено содержание проповеди, – на цреобразование внутреннего мiра слушателей, на то, чтобы заставить их смотреть на вещи с евангельской точки зрения, чтобы раскрыть им величие божественного учения, сладость исполнение заповедей Господних и вложить в души их непотухающую ревность о достижении совершенства христианскаго. Подобная проповедь не останется безплодною, подобный проповедник не будет жаловаться, что его никто не слушает, на каковую участь осуждены бывают всегда те проповедники, которые прямо бросаются на внешние обнаружение души человеческой, насаждают не добрые чувства и желания, но прямо требуют дел; борятся не со злою волею человека, но со злыми делами человека. И сколько ни ораторствуй о посещении св. храма, о гибельности пресловутого народного пьянства, ты ничего не добьешься, пока не коснешься внутренних причин лености или пьянства,-как не излечишь внешними средствами золотухи на теле, пока не позаботишься об оздоровлении крови. Тебе, впрочем, останется одно средство: грозить ужасами ада, напоминать во всяком поучении о смерти. Но неужели этот внешний страх один, без помощи высших средств, образует жизнь твоих прихожан по духу Евангелия? Мы не против обличение внешних пороков, не против наставлений о внешнем богопочтении и внешней милости, но думаем, что все это нужно приводить в соотношение с внутренним процессом христианского просветление совести, который и должен являться объектом главы гомилетики: «о содержании поучений». Так смотрел на цель проповедничества св. Иоанн Златоуст. Изобличая пьянство, он прибавляет, что он не разсчитывает пре-сечь своими обличениями самый порок: «мне довольно бы и того – говорит он – если-бы ты, протягивая руку хоть к десятому стакану вина, почувствовал укор совести, еслиб сознал, в какую стремишься бездну» и т. д. Одним словом, лишь бы удалось пробудить деятельное религиозное чувство в людях, а чрез его постоянное развитие легко будет современем вытеснить и внешние пороки.

Если проповедь имеет объектом прежде всего внутренний мир человека, то содержание и характер ея есте-ственно должен стоять в прямой зависимости и от состояния этого внутреннего настроение в том или другом приходе, наконец от свойств человеческой души вообще. Посему проповеднику нужно прежде всего твердо помнить, что одно отсутствие иностранных слов еще далеко не делает проповедь понятной для народа, а совершенно необходимо избегать отвлеченных выражений, изъяснять нравственные истины чрез примеры обыденной жизни, не ссылаться в доказательство какой либо мысли на общеизвестнейшие даже факты Св. Истории, оставляя последние без объяснения: ибо то, что для него кажется общеизвестным, есть для народа темный лес и т. д. Но это еще половина дела, и даже менее того. Одною яз важнейших сторон проповедничества служит понимание духовных нужд паствы, умение предлагать те именно наставление и назидания, в которых она более всего нуждается, по своему нравственному ли состоянию, или по своему положению в жизни и в человечееком обществе, или, наконец, по тем или другим временным условиям. Об этом дает подробные указание св. Григорий Двоеслов в помянутом сочинении, переведенном на страницах «Руководства для сельских пастырей»: – О пастырском попечении. Нелегко руководиться этими указаниями, имея в виду множество различных возрастов, и характеров, и положений людей.

Во всяком случае, проповеднику никак нельзя оставлять без внимание как плохие особенности слушателей, так и хорошия. Всякое общество, всякий возраст, всякое житейское состояние человека имеет свои добрые качества, имеет какую либо общепринятую святыню. Будь ли эта святыня патриотизм офицеров, или искание истины студентов, или жажда высших подвигов юношества, или безропотная покорность судьбам Божиим крестьянина, или попечение о славе церковной купца-всегда эти святые чувства суть для носителей их удобнейшая дверь для принятие назидания, как бы ворота, открывающие небо. Учение Господа так широко, что нет в душах человеческих ничего доброго и возвышеннаго, что не заключалось бы в учении веры и притом еще, конечно, в большом величии и привлекательности. К этим-то лучшим естественным чаяниям и убеждениям должен обращаться проповедник, как св. Апостол к афинянам с неведомым Богом, к евреям с Первосвященником по чину Мелхиседекову и т. д. Проповедник непременно должен уловлять и временное настроение слушателей; это весьма важно с гомилетической точки зрение и упущение этого принципа бывает причиной крупных несообразностей. Так в нашем учебнике говорится, что проповедник не должен говорить о себе,-а в знаменитейших проповедях св. отцев в учебной хрестоматии вы найдете и у св. Иоанна Златоуста, и у Димитрие Ростовскаго, и у Тихона Задонскаго, что проповедник умоляет слушателей бросить грех и принять добрый обычай во имя личной любви к нему, как умоляет ап. Павел пресвитеров ефесских. Было ли то гомилетическим промахом? Нет. Проповеднйк знает, что любовь к нему велика, что народа всего «очи взирающе нань» – и поль-зуется таким настроением слушателей для руководства их ко спасению.

О проповеди мирян (Письмо в редакцию «Руководства для сельских пастырей»21

В 46-м номере «Церковного Вестника» достопочтенный професор Н. Барсов, по поводу печатаемых поучений Киевских профессоров во время пассий, объявляет храмовую проповед мирян незаконною, распростирая на нее во всей силе 64-е правило б-го вселенского собора, согласно которому мирянин, дерзнувший учить в церкви, отлучается на 40 дней. Известные в истории случаи допущения мирян к церковному учительству автор признает исключениями, дозволенными Церковью в виду благодатных даров, ниспосланных мирским проповедникам.

Вопрос относительно абсолютной и вечной обязательности канонов Церкви, к сожалению, остается доселе невыясненным ни в церковной науке, ни в административно-судебной практике. Известно всем, что многие каноны вовсе не соблюдаются, хотя выражены в весьма решительной форме. Таков канон о двукратных в каждом году соборах епископов всех округов, об обязательном принятии Св. Тайн присутствующими в церкви пресвитерами, об эпитимиях (напр., за грех блуда отлучение от при частие на 7 лет, за нарушение поста – на 2 года), о том, чтобы не переходить епископу с одной епархии на другую, не отлучаться от неё долее 4-х месяцев и т. д. Однако нам думается, что непоколебимую силу имеют каноны лишь по той своей стороне, по которой они выражают истину Откровения, – а не ея приложимость к условиям времени и места. Так Апостол любви запрещает принимать в доме еретика, но потому только, что в то время еретиком мог быть лишь противник явной истины, хульник Св, Духа, так что действительно всякий «глаголяй ему радоватися, сорадуется ,делом его злым». Условие жизни изменяются, и уже не прежние, но новые приемы деятельности могут ее направлять ко Христу. Было время, когда вся Церковь принимала св. Тайны после трапезы, а теперь это считается тяжким грехом, потому что люди оплотянились и нуждаются в посте для духовного озарения.– В жизни государственной для изменение практики требуется сперва юридическое постановление: но жизнь церковная, нося сама в себе святость духа Божия, ей присущаго, идет впереди юрисдикции, которая только констатирует жизнь. Вот почему и канон о непроповедании мирян допускал исключение в тех случаях, когда Церковь нуждалась в их проповеди. С точки зрения автора, следовало Оригена, Ефрема Сирина и др. прежде рукоположить во иерея, а потом лишь допустить к учительству. Так и случилось бы, если бы наш канон имел принципиальный характер, а не дисциплинарный, выражал бы собою существо нашей веры, а не временное распоряжение пастырской власти.

Но действительно ли современная церковная жизнь предъявляет нужду в учительстве мирян? Думается, что предъявляет, и в высшей степени настойчиво. Теперь, когда христианское общество разделилось по своему быту на духовных, всем существом принадлежащих целям Церкви,-и мирян, к сожалению, считающих себя прежде всего членами других обществ (государства, сословие и пр.), а к Церкви относящих себя лишь отчасти («храмовое благочестие»); теперь, во время упадка нашего церковного самосознания, явились новые условия: 1) по отношению к самому содержанию проповедей, и поэтому 2) к лицам правоспособным быть проповедниками.

Н. Ив. Барсов утверждает, что храмовая проповедь есть функцие благодатной жизни Церкви; но ведь в последней участвуют и миряне? – функцие пастырям врученного руководства христианской совести: может быть так точнее выразилась бы мысль автора. – Действительно, пока «у верующих было одно сердце и одна душа», то содержание про-поведи могло быть прямо направлено в их совесть, которая доверчиво и послушно шла за нею (однажды довольно было сказать пастырю: «братие, будемте плакать», – чтобы достигнуть желаемаго). Теперь отношение пастырей к пасомым иное: проповедь по духу своему становится или огласительною, или миссионерскою (по крайней мере и та и другая нужны для современной Церкви). Не дай Бог, если она делается плодом одной только научной компетентности, но в современном своем положении она, думается, позволительна для всех, посвящающих себя на всецелое служение Богу, для всех зилотов Церкви, хотя бы и до их рукоположения. Для последних право проповедание существенно необходимо, чтобы они могли утверждаться в пастырском призвании, необходимо точно так же, как для учащагося музыке смычок и скрипка. Об этом нами писано несколько статей в «Русском Деле» (№ 40–42)22, да, конечно, и приводимые автором распоряжения церковной власти нашей имели в виду не столько пользу слушателей, сколько пользу учительства для самих проповедующих кандидатов священства. Мы с величайшим сочувствием относимся к осуждению автором проповеди, как плода уч-ности – только, но думаем, что допускаемые к проповеди миряне должны иметь, кроме учености, и превосходящее благочестие и ревность о доме Божием, нерукотворенном: иначе- как было бы можно допускать их к принятию священства? разве для этого достаточна ученость, а все прочее-благодать восполнит сама собою? Запрещение VИ-го вселенского собора имело бы силу над духовными студентами лишь в том случае, если бы и в то время священники выбирались бы исключительно из людей, приготовлявшихся к принятию священного сана более десяти лет в духовных школах. Итак, нам думается, что статья достоуважаемого профессора относится не столько к запрещению студенческих церковных проповедей, сколько к тому, чтобы оне составлялиеь с христианским одушевлением, а не из данных внешнего познание и холодного разсудка.

Размышление об исповедной практике23

Приближающееся время говение и исповеди большей части наших православных мирян всех сословий побуждает нас побеседовать с читателями о существующей постановке исповеди в нашей церковной практике и о желательных в ней улучшениях.

Спросим прежде всего, насколько исповедь удовлетворяет самих мирян? На этот, как и на большинство вопросов религиозно-нравственной жизни, можно услышать два ответа: один от крестьян и вообще от «народа», а другой от «интеллигенции». Различаясь по своему содержанию, оба ответа, однако, на этот раз соединяются в выражаемом ими скорбном чувстве полнейшей неудовлетворенности; сходятся в этом отношении как благочестивые, так и малорелигиозные представители народа и общества. Жалуется, напр., крестьянин на теготеющий над душею его грех.– «А на духу ты покаялся?» спросите вы его. – «Сказать-то я сказал батюшке, да ведь не полегчало; ничего-то он мне не ответил, да и где-ж ему сердечному? 300 человек нас пришло в пятницу, и без того замаялся он еовсем». Если крестьянин менее благодушный, то от него можно услышать нередко почти кощунственные слова относительно исповеди. – ,Был я на духу, да что толку? Чего бы ни сказал попу, он тольно речь заминает, да нагибает голову, чтоб поскорее отчитать разрешение и выпустить человека». Спросите у какого-нибудь не совсем изверившагося барина, почему он вот уже третий год не бьтл на исповеди.-Да зачем ходить-то? ответит он. Чтобы услышать вопрос, соблюдаю ли я посты-и не осуждал ли ближних, да затем невнятное бормотание разрешительной молитвы?» Вот юноша, еще неиспорченный, но глотнувший уже лжелиберальной литературы. – «Вот вам и исповедь! говорит он. Я сказал священнику, что меня одолевает сомнение в истине тела и крови Христовых, а он чуть не на всю церковь закричал: молод ты еще разсуждать-то! Буду я с тобой тут философствовать!»

Все зто картинки с натуры, а не вымышленные факты; все это, конечно, не ново в печати и притом не только в церковной, но и в светской, как публицистической, так и беллетристической. Но мы воспроизводим эту печальную действительность отнюдь не для осуждение духовенства, от которого всего скорее можно услышать жалобы на ненормальную постановку исповеди, но для того, чтобы сообща посоветоваться о том, как пособить беде. Беда прежде всего, разумеется, заключается в том, что в Великороссии укоренился обычай исповедывать только в семь пятниц великого поста, в великую среду и в канун Благовещения; затем являются исповедники в три дня Успенского поста,– и вот в продолжение этих-то двенадцати дней священник должен отъисповедывать всех своих духовных чад, которых в России круглым числом приходится по полторы тысячи на каждого иерея. Понятно, что, исповедуя по сто и по несколько сот человек в день, утомленный и измученный священник не может достойным образом выдержать свое настроение и в продолжение тех двух или трех минут, которые он уделяет каждой кающейся душе. Нервы его бывают или разстроены до раздражительности, или притуплены до полной невозмутимости. Казалось, чего бы легче принимать исповедающихся в продолжение недели говение ежедневно, кроме того устраивать для людей, несостоящих на казенной службе, говение в другие посты, наконец, во время мясоеда? Но попробуйте-ка достигнуть такой реформы. Те же возражатели против существующей постановки исповеди, вместо живого содействие подобному начинанию духовника, не только откажутся воспользоваться нововведением, но будут вполне серьезно и искренно обвинять священника в искажении православия. – «Как же я буду исповедываться не накануне причастия? скажут они. Ведь сколько нагрешишь за промежуточное время? Да притом разве я решусь приступать к таинству исповеди, не приведя к концу недельного говения?» Никакие доводы в пользу того, что причастие и исповедь, по смыслу канонов, не сут неразделимые временем части единого священнодействия, но два различных таинства, вам тут не помогут. Нелегко и уговорить мирян принимать Св. Тайны в дни преждеосвященных литургий, коих все-таки не менее 16-ти в каждом великом посту; даже по воскресеньям великого поста, когда совершается полная литургия, не скоро соберете причастников. Заставить же говеть в другие посты, или в мясоед еще труднее. Попытки были, и нет недостатка в жалобах пастырей на неудачный исход подобных попыток. Однако, может быть кому-нибудь и удавалось достигать желаемаго? Обратимся к фактам.

В церквах военного ведомства нижние чины причащаются по партиям на трех литургиях каждой великопостной недели. Но это, скажут нам, люди подневольные. В таком случае, вот, пример свободного установление подобного же обычая в церкви Георгиевской общины, что на Выборгской стороне в Петербурге; там вы увидите причастников на каждой воскресной литургии круглый год. У покойного протоиерея Полисадова исповедь в великом посту начиналась чуть ли не со вторника еженедельно, причем некоторые откладывали причащение до субботы, а другие принимали Св. Тайны на преждеосвященных литургиях. He говорим уже о приходской практике Западного Края, где миряне говеют раз по пяти в год; там, кроме ежедневного исповедывание в течение всей второй половины великого поста, пастырь имеет утешение видеть у святой чаши весь свой приход в день престольного праздника, ради чего накануне к нему съезжается человек двадцать окрестных духовников.

Во всяком случае вышеприведенные явление показывают, что и в неподатливой Великороссии пастыри могут постепенно устранить главное препятствие к достойному исполнению их долга, как духовников, т. е. устроить большее количество дней для выслушивание грехов и соответствующого назидания.

Вопрос, кажется, сводится к тому: каким образом заставить мирян полюбить исповедь настолько, чтобы достойное исполнение ея предпочесть вековой привычке и установившимся предразсудкам? В теперешней краткой исповеди отсутствует существеннейшая ея сторона-научение. С какой стороны оно ценно в религиозной жизни, при существовании (допустим) общественного учительства? Думается, что преимущество наставлений духовника пред наставлениями проповедника не незначительно. Дейетвенность всяких вообще назиданий, как известно, только отчасти определяется их внутренними достоинствами; едва ли не большее значение имеют: 1) субъективнре настроение слушателя, и 2) применимость наставлений к его личной внутренней жизни. С этих-то двух сторон малое слово духовника часто ценнее многого красноречие проповедника общественнаго. Разсеянный мирской человек раз в год собрал свою совесть и после тяжкой борьбы с самолюбием и стыдом решился излить свою запятнанную душу пред другим человеком. Это уже одно составляет великий подъем его духа и воспользоваться им посредством проявлений задушевного участие к его нравственной борьбе, посредством посильного указание того, каким образом всякий грешник, при сохранении условий своего внутреннего характера и внешнего положение в жизни может мало-по-малу пролагать путь к развитию в себе присущого ему семени добра,– о, это значит пробудить в нем энергию к борьбе, возстановить в нем надежду на победу. Уже не ради отбытие гнетущого долга, но по свободному стремлению христианской совести поспешит он на исповедь и в другой раз; он уже не постесняется придти и не в пятницу великого поста, лишь бы воспроизвести те священные порывы, которые в нем возбуждены первою хорошею исповедью. Если же таких людей окажется несколько, так что прихожане привыкнут видеть причастников и не в урочные дни, то количество последних будет возрастать с каждым годом. Пусть же пастыри возьмут на себя подвиг приучать к такому желательному нововведению хотя тех нескольких мирян, которых им пришлось отъисповедать действительно по-божъи; а чтобы последних было больше,-пусть постараются не ограничиваться повторением правил морали, но собственною душою проникать во внyтренний мир грешника с любовию и соболезнованием.

Если миряне не решатся сразу говеть в мясоед, то умножение причастных дней можно ввести постепенно. На-чать можно с полных великопостных литургий: воскресных, благовещенской, наконец двух царских (26 февраля и 2 марта), чтобы освятить дни гражданского торжества высшею духовною радостью прихожан. Вот у священника в распоряжении уже вдвое больше времени для исповеди, уже он в состоянии значительно поднять ея значение. Затем привыкнут исповедываться и за два дня до причастия; затем – причащаться на преждеосвященных; наконец, явятся говеющие и в прочие посты, в праздники, так что духовник возстановит мало-по-малу то доброе время, когда слова литургии: «со страхом Божиим и верою приступите"-не будут оставаться одною формальностью, но каждый раз приобщат ко Христу несколько верующих душ.

He без предварительного опыта пишутся эти строки, но и не в виде единственно возможного исхода из печального положение наших духовников и кающихся. Если кто из первых или последних найдет что прибавить к нашим словам, или возразить на них: то, конечно, мы первые с радостию встретим его ответ. Подобный обмен опытами внутренней религиозной жизни и деятельности, думается, способствовал бы к процветанию св. веры еще лучше, чем различныя, даже и вполне разумные мероприятия, касающияся формальной стороны дела. Царствие Божие внутри нас, a поэтому и созидать его возможно ничем иным, как благоразумным руководством христианской совести.

О монашестве ученом24

Заводим речь об этом предмете согласно обещанию, данному нашим читателям полгода назад в ответ на вопрос в области церковно-приходской практики: «может ли монах проповедывать». На основании примеров из святоотеческой истории мы утверждали, что может, но за послушание, и обещали посвятить особую статью для разъяснение того, как совмещается подвиг жизни монашеской с пастырскою деятельностью.

Что такое монашество по существу? Как жизненный принцип, монашество заключается в том, чтобы ставить единственною целью своей жизни созидание своего внутреннего человека, т. е. уничтожение греховных склонностей или «совлечение ветхого человека, тлеющого в похотех прелестных, и воплощение в себе нового человека, т. е. духовных совершенств, заповеданных учением благодати.

Подобное определение цели принятие монашества явствует и из чина пострижение и из всех отеческих писаний о монашеской жизни, между коими главнейшие состоят из указания, во-первых, свойств греховной природы нашего падшого естества и средств к исторжению их (учение о восьми пороках), и, во-вторых, из раскрытие способов к усвоению совершенств богоподобие и описание свойств последнего (добродетели). Но монашеская жизнь по отеческим творениям и по фактам своей пятнадцативековой истории являлась не как принцип только и не как раскрытие чисто субъективного психического процесса постепенного христианского возрастания человека, но и как известный специализированный способ применения этого процесса к жизни, как известный определенный индивидуальный и общественный быт. Раскрытием и регламентацией этого способа занимаются монастырские уставы, сохраняющиеся в предании и писанные.

Вопрос о совмещении монашества с пастырством, естественно, возникает потому, что пастырство есть деятельностьобщественная, требующая от пастыря и духовного участие в жизни мирян, и постоянного внешнего соотношение с людьми,а монашество ставит своею единственною целью внутреннее самовоспитание, средством же к нему уставы предлагают уединение и отрешение от мирских людей и дел. Впоследствии даже психический процесс усовершенство вание был специализирован почти исключительно к покаянию и самый подвиг монашества съужен до понятие подвига покаяния,.– прибавим, параллельно с подобным же пониманием существа христианской религии вообще, каковое ея понимание имелось еще у преп. Ефрема Сирина, а после Дамаскина стало господствующим, чтобы не сказать исключительным, до наших дней.

Когда начинаешь говорить о совмещении пастырства с принципом монашества, возражатели прерывают: монаше-ство, как учреждение, не есть принцип, ибо, как таковой, оно ничем не различается от христианства вообще, а потому вопрос может быть только о совместимости уставов с пастырскою деятелыюстью, на что ответ ожидается, конечно, прямо отрицательный. Но нам кажется, что монашество отличается от общехристианских обязанностей и по существу, не как нечто высшее их, что невозможно (Матф. V:48 относится ко всем христианам), но как известное специальное их определение. Усовершенствование возможно двумя путями. Я могу войти в условие того быта, в котором я создан, и,-"пребывая, по слову апостола, в том звании, в котором призван»,-ставить себе целью совершеннейшее исполнение своих бытовых (семейых, общественных и пр.) обязанностей и вместе с тем созидание своего внутреннего человека так, чтобы быть в этом звании совершенным. Так равноапостольный Владимир, приняв крещение, остается семьянином и властелином, но то, что прежде ему служило средством для злодеяний, становится теперь путем к доброделанию, он желает исполнить все заповеди евангелия, но прямым долгом своим почитает возращение в себе добродетелей, – необходимых для правителя: мудрости и милосердия. Он призван в звании князя и семьянина и желает быть князем и семъянином христианским.

Возможен и иной путь спасения. Человек, желающий спасаться или воплощать в себе христианские совершенства, отыскивает не способы их наилегчайшого проведения в свой быт, но ищет такого быта, в котором для него эта цель наилегчайшим образом достижима. Но в таком случае спросят нас: надо назвать монахом и того, кто в качестве подобного быта выбрал бы жизнь брачную? Св. Писание и сторие церкви на это отвечают,что для целей духовного совершенствования, как единственных в жизни,человек не изберет жизни брачной, хотя и в последней путь нравственного совершенствование для него не пресечен (I Кор. VII:32-40), что количество способов к удобнейшему достижению евангельских совершенств ограничено тремя монашескими обетами25.Все ли способы легчайшого спасение обнимает наше монашество, или возможны и другие, не вошедшие в него исторически, – это вопрос другой, но несомненно,что учреждение монашества предъявляет свое самосознание, как известного принципа вообще, а не как его определенного бытового приложение только. Это явствует из самых обетов пострижения-чисто моральных: послушания, нестяжание и девства и из всего чина, где нет речи об обязательности известного сложившагося бытового режима. To же подтверждает и историе монашества: сперва были только анахореты, затем явились киновии и уставы, потом явилось житие скитское, столпническое, Христа ради юродство, даже миссионерство (из Киева напр.).

Уставы, т. е. регламентировка монашеской жизни и быта, касаются только киновий и скитов все прочие виды существовали без них. Даже более: теперешний обет – пребывать в монашестве и даже в том же монастыре, даже до смерти, явился впоследствии, а прежде пустынножительство принималось и на время. Но, скажут, те виды монашества имеют традицию в лице великих угодников; а имеет ли ее пастырская деятельность монахов? Имеет в лице древних святителей вселенских, которые не считали изменой для своего подвига жизни выходить из пустыни на патриаршие престолы; имеет и в лице святителей новей-ших, которые, принимая монашество по окончании курса богословских наук, несомненно шли прямо на подвиг пастырства в чине иноческом и, готовясь одинаково к тому и другому, тем самым исповедали свою веру в их полную совместимость; таковы свв. Димитрий Ростовский, Иннокентий Иркутский, Тихон Задонский. Правда, мы не имеем строго формулированных и авторизованных церковию регламентаций такого быта, но ведь и монастырское монашество их получило не до своего исторического возникновения, a значительно после, и между тем от этого не стало лучше и почтеннее, нежели прежде. Церковная жизнь сама в себе несет свою святость и свое оправдание: не регламентацие ее узаконяет, но напротив ею-то проверяется и авторизуется; церковь верует в единосущие Отца и Сына не потому, что так решили два собора, но соборы эти признаны, потому что оказались с внутреннею жизнью церкви согласны26. Итак, вполне законно ставить вопрос о совместимости пастырства с монашеством, как с принципом, как с известным внутренним расположением жизни, и отвечать на этот вопрос в смысле утвердительном с церковно-исторической точки зрения. Но религиозная жизнь интересуется не столько доказательствами положений, сколько их принципиальным разъяснением27; поэтому, кроме исторических доказательств, мы бы желали иметь и жизненное выяснение того, как может христианин объединять в своей душе аскетизм и попечение о душах ближних. Прежде нежели дать прямой ответ, остановимся на тех явлениях современной церковной жизни, которые вызывают самый вопрос вместе с желанием ответа отрицательнаго; явление эти происходят из неправильного взгляда, как на монашество, так и на пастырство, и выражаются в следующого рода недоуменных указаниях.

Указывают именно на то, что сочетание этих двух званий так же мало удается молодым ученым инокам, как служение двум господам: или одному будешь служить, a o другом нерадеть, или о последнем заботиться, a o первом небречь. При этом молодость и постоянно питаемое повышениями честолюбие скоро могут заставить позабыть о спасении себя и других и извинять свои грехи против монашества пастырскими обязанностями, а грехи против пастырского долга – ссылкой на монашеские обеты; пренебрежение молитвой, посещением храма, постом, бедностью монашеского жития, забвение иноческого служения, простоты в обращении с низшими и безхитростной искренности с высшими и т. д. – все это склонны оправдывать указанием на необходимость сохранить представительство педагогического авторитета. Участие же в мирских обедах и собраниях, разъезды по гостям и т. п. молодой инок – пастырь и педагог готов объяснить необходимостью поддерживать общение с сослуживцами ради общей пользы школы. Но враг силен и если с ним не бороться, «облекшеся во вся оружие Божия», то он скоро овладевает монахом и грозит его сделать человекоугодником и плотоугодником, принижая дух его к земле и отчуждая от всякого парение горе. Вот почему монахи пустынные относятся к своей ученой братии более враждебно, чем к пастырям мирским. Какова же пастырская деятельность молодого ученого монашества, если ради неё пренебрегается аскетизм? Конечно есть и истинные пастыри-педагоги, каков был св. Тихон Задонский и Макарий Алтайский особенно, но их меныпе, чем ученых аскетов, потому что аскетом может быть ученый монах, как педагог по призванию, так и чуждый сего призвания, но педагогомъ-монах, лишенный пастырского призвания, никогда не будет. Пастырское дело-дело трудное; аскетизм уединенный требует самоотречение внешнего, телеснаго; правда, это будет не настоящий христианский аскетизм, но теперь и таким удовлетворяются, в котором преобораются лишь плотские страсти, а об искоренении безсердечия, сухости и гордости заботятся в обителях меньше, чем прежде; да это и психологически трудно, когда вся религия для многих приобрела характер только покаяния. Труднейшее самоотречение требуется для пастырского аскетизма: здесь недостаток смирения, терпение и самоумерщвления будет сказываться гибельными последствиями на каждом шагу. Поэтому от пасение душ своих питомцев монах-педагог нередко отказывается и впадает в то самое искреннее заблуждение, что так как он ведет это дело исключительно за послушание церковной власти, то он обязан лишь применять суще-ствующия узаконения, наказывать известные проступки предусмотренными в уставе семинарий карами и наблюдать за канцелярией и экономией. Нося священный сан и одежду, такой педагог рискует совершенно отожествиться с фрачными чиновниками и естественно родителям учеников остается только недоумевать, для чего монаху дали послушание, столь мало имеющее связи с духовным его возрастанием, которое есть единственная цел послушания. При этом частые переводы монаха-педагога из одной школы в другую пре-пятствуют ему усвоить даже такую степень привязанности к ней, какую естественно (помимо аскетизма) усвоивают светские наставники-старожилы. Оторванный от воспитывающей среды монастырской и постоянно отрываемый от возможности полюбить от души какое-либо иное церковное учреждение, ученый монах естественно подвергается искушению любить всеми силами души... только самого себя и затем с двойною силою ставить вопрос о совместимости пастырской деятельности с монашеством. Положительный и прямой ответ на него мы дадим в следующей главе.

II

В первой главе было выяснено, что хотя точное соблюдение всех внешних предписаний общежительных уставов несовместимо с пастырско-педагогическою деятельностью ученого монашества, но отсюда нельзя заключать к несовместимости такой деятельности с самым званием или чином монашеским, который заключается прежде всего в принципе, а именно-в решимости расположить свою жизнь так, чтобы жить только для созидание в себе нового человека; историе св. отцев показала, что решимость эта остается исполнимою в самой действительности, если подобный искатель спасения принимается за деятельность пастырскую.

Нам должно теперь предложить посильное религиозно-психологическое выяснение подобного пути нравственного самоусовершенствования, для коего современная действительность отступает иногда так далеко, что в сознании многих, искренних даже христиан, пастырское звание является исключающим возможность монашеского подвига.

В № 14 нашего издание были приведены те изречения ев. Писание о сущности пастырского служение и пастырского долга, которыми пользовались все отцы церкви, от св. Иринеё до св. Тихона Задонскаго, при изложении обязанностей христианского духовенства28. Из всех этих изречений явствует, что пастырское дело не есть деятельность внешняя для нашей души, деятельность, отрывающая человека от духовного бдение над своею ввутреннею жизнью, но – деятельность аскетическая, не в смысле умерщвления плоти, но в смысле иного, духовного самоумерщвления ветхого человека (Иоан. X:. XIV-XVII; 1 Кор. IX:19; X, 33; XV, 31; 2 Кор. IV:5, 11, 12; Гал. II:21; IV, 19; Фил. I:25; II, 17; 1 Сол. II:8; Иер. XXIII и XV; Иез. III:XIII, XXXIV и мн. др.). Пастырской деятелъности (т. е. отрешенной от внутренней жизни) нет: существует пастырская совесть. Как пустынник забыл весь мир и смотрит лишь на Бога и на созидание своего внутреннего человека: так и для пастыря существует только одна цель жизни-созидание сего внутреннего человека, но не в себе только, а и в пастве. Всю паству свою за-ключает он в свою совесть и духовно отожествляется со всеми ему порученными от Бога душами. Нечто подобное испытывает добрая мать-христианка: она во всякий момент переживает настроение каждого своего ребенка и за каждого болит душой и трепещет, чтобы он не впал в грех, не забыл Бога; так молился за детей еще праведный Иов. Пастырь не живет для себя, он душу свою полагает за овцы и очищает души своих духовных чад с такою же ревностью, как бы свою собственную. Правда, он для этой цели употребляет и внешние средства (проповедь, общественное богослужение, частные беседы), но все эти средства будут пастырским деланием, а не иезуитским штукмахерством, лишь под тем условием, если они являются непосредственным обнаружением процесса совести. Если я говорю проповедь против пьянства, то она совершенна лишь тогда, если я в своих проповеднических сетованиях чувствую себя так, как грешник, упрекающий себя за свои грехи, как добрая мать, умоляющая сына оставить какой-либо порок, более для неё мучительный, чем ея собственные недостатки. Из такого определение пастырского долга явствует, что и деятельность или образ жизни пастыря должен быть аскетический, внутренний. Пастырь должен много говорить, ходить и делать, но еще больше молиться, плакать, убивать эгоизм и гордость в тайнике своего сердца, должен помнить и посильно воспроизводить не только проповедь на горе, но и молитву с борением в саду Гефсиманском. Это положительная сторона пастырской совести, отрицательная выясняется отсюда с полною точностью. He тот есть плохой пастырь, который не знает по гречески и не имеет музыкального слуха или внушительной наружности, но тот, кто не убил в себе себялюбия, как цели жизни своей, кто не умеет молиться, кто не умеет любить, сострадать и прощать. Ветхий человек, а не внешние несовершенства-вот главное препятствие в пастырском делании. А если так, то скажите, по искренней совести, выгодно ли или не выгодно для паствы, если за духовное возращение ея возьмется такой христианин, который именно это умерщвление в себе ветхого человека сделал для себя единственною целью жизни, который ради неё отказался от всяких земных уз, от семьи, от родных, от имущества, от сословия, от своей воли, наконец? (в смысле всякого рода вещественных привязанностей, симпатий, темперамента, привычек и пр.).

Что служит у нас препятствиемъ-перейдем к реальной жизни-к успеху всякого доброго начинание в любой общественной сфере – церковной, государственной, земной, литературной? Встреча человеческих самолюбий, нежелание деятелей поступиться личными преимуществами и корыстями, действенность в нас ветхого человека. Возможны ли были бы кровавые драмы истории, еслиб Алкивиады и Наполеоны слышали что-нибудь о монашеских обетах и признали их душой?

Кажется довольно сказано, чтобы с полною ясностью понять, что монашество, как известный жизненный религиозный принцип (а не отрешенная от него внешняя бытовая форма)-не только не умаляет пастырского делания, но всецело служит ему на пользу, почти целиком постулируется им. Если же действительность представляет иногда примеры противоположные, то в тех случаях, когда люди не видят в своих пастырских обязанностях ничего, кроме канцелярски-чиновничьего дела, за каковое воззрение и получают возмездие, если не на земле, то на суде Божьем.

Но насколько доступно для сил человеческих сохранить духовное бдение над собою при необходимо встречающемся разсеянии в пастырском делании? Чем заменит он продолжительные уединенные размышления, бдения, Иисусову молитву, пост, телесный труд и др. монашеские подвиги, несовместимые с пастырским положением? Прежде всего не следует преувеличивать степень этой несовместимости и разуметь под пастырским положением его теперешней status quo. Частнейшие выяснение этой мысли излишни, ибо предоставляются совести каждаго; незнакомого с положением дела отсылаем к статьям высокопочтенного протоиерея Иванцова-Платонова в аксаковской «Руси» в 1881 или следующем году.

Но если монах-пастырь и вовсе далек от мысли злоупотреблять своими льготами по отношению к внешнему аскетизму, то все же, чем он вознаградит время и силы, потраченные на делание пастырское, на увещания, на проповедь,на писание или печатание, на беседы, на лекции и пр.? Пусть все это нужно для спасение других, пусть все это монах может исполнить даже лучше, чем мирской пастырь, но для его собственнаго-то духовного роста что принесет сие многопопечительная деятельность? Ответим на это словами аскета и проповедника-св. Иоанна Златоуста: «тот, кто дает ближнему денег, тот уменьшает свое имение, и чем более он дает, тем более уменьшится его имение. Но здесь (в деле проповеди) напротив: тогда-то более и умножается у нас имение, тогда-то более и возрастает это духовное богатство, когда мы обильно проливаем учение для тех, кои желают черпать оное» (Бес. 8 на кн. Бытия). Эту мысль св. отец с настойчивостыо повторяет до десяти раз в этих 67 беседах. Его же выясняет Господь свят. Тихону в видении. Когда этот, почти современный нам угодник Божий, живя уже на покое в пустыни, не преставал учить, благотворить и болеть душой за всех, то увидел однажды во сне, что он с великим трудом поднимается по крутой леснице к небу и ему грозит падение, но вот со всех сторон к нему подходят различные люди, старые и молодые, мужчины и женщины, и начинают его поднимать и подсаживать все выше и выше, так что он уже без всякого труда и даже помимо собственных усилий приближается к небу.Итак, пастырское делание, как делание аскетическое, если его понимать не по-чиновничьи, a пo отечески, никогда не может вредить духовному возрастанию монаха. Твори его за послушание, но под послушанием разумей не только ряд формальных предписаний, но то расположение души и жизни, которое, по учению отцев, связано с самим саном священника и наставника. Обыкновенный отшельник преоборает страсти ради спасение своей души, а монах-пастырь-ради спасения многих душ; первый противопоставляет греховным сластям сладость любви божественной, а второй эту любовь понимает с двойною силой, наблюдая духовный рост множества христианских душ; первый видит Христа в молитве и в благодатных озарениях своей совести, второй может видеть Христа в жизни людей, – наблюдать постоянно воспроизводимую в жизни Голгофу, Пасху и Пятидесятницу; первому меньше искушений ко злу, за то второму больше побуждений к добру; первый умертвил себя для Христа, а второй для Христа и для ближних, для Христа в ближних.

Но-говорятъ-человек слаб, так что внешнее даже соприкосновение его с мирскою жизнью может его подвергнуть омирщению, чувственности, честолюбию, празднословию. Отвечаем – да, всего этого должно остерегаться монаху-пастырю. Но свободен от искушение человек не будет и в пустынно-обители: чувственность притягивает его симпатии к украшению келлий, мелочному лакомству и проч., а честолюбие находит пищу в повышениях по монастырской иерархии. Ему легко не празднословить, что трудно для ученаго, но за то первому трудно сбхраниться от сухости, безучастности и (да не огорчится на нас никто) духовной гордости; напротив, второго любовь к папстве очистит от многих грехов (Иак. V:20). Впрочем, зачем считаться грехами? Будем лучше хвалиться подвижниками. У пустынников есть великие постники, известные всему православному миру молитвенники; у монахов ученых не в пустынях, а в семинарских стенах воспитывались такие евангельские души, как святители Димитрий, Иннокентий, Тихон. Наконец, кто из пустынных отцев наипаче ублажается? Опять же старцы, т. е. учители духовные, учившие добродетелям не монахов только, но и мирян. Итак, аскетизм, даже отшельнический, разрешается в пастырство по слову рекшаго: веровах, тем же и возглаголах. He пастырство с монашеством несовместимы, но равно гибельны для церкви внешнее юридическое понимание того и другого подвига.

О желательной деятельности монастырей29

Прочитав такое заглавие, читатель уверен, конечно. что речь будет о монастырских школах и больницах для бедных, об устроении в обителях рациональных хозяйствт в пример и помощь крестьянским хозяйствам и т. д. He отрицая полезности таких учреждений, мы однако не можем не предостеречь всякого требователя подобных реформ – напоминанием о том, что как ни давно уже раздаются словесные и печатные заявление о их необходимости, но тем не менее оне почти вовсе нигде в России не прививались, да и едва ли привьются, так как, будучи заимствованы из латинских филантропических орденов, эти реформы в таком виде вовсе не имеют у нас почвы ни во внешних условиях монастырской жизни, ни в самых принципах православного аскетизма. Но прежде, чем перейти к выяснению обоих положений, мы просим читателя извинить такой неожиданный для него оборот дела и принять во внимание: 1) что мы отрицаем возможность не монастырской филантропии вообще, а излюбленных казенных форм ея, и 2) беремся обсуждать дело не в принципе, а на факте, оставаясь в стороне со своими собственными взглядами.

Итак, знает ли читатель, что большинство мужских монастырей в настоящее время малолюдно и состоит из людей очень малограмотных? Что оно бедно, т. е. не преизбыточествует, но нуждается в средствах? Что женские обители почти все буквально нищенствуют? До школ ли тут, до больниц ли, когда есть нечего и петь в церкви некому? Но может быть нам ответят, что просветительно-филантропическая деятельность монастырей желательна, хотя бы в самых микроскопических дозах, не столько ради благодетельствуемых, сколько ради самих благодетельствующих. Действительно, люди, не знающие монастырского быта, говорят: главнейшая причина монашеских пороковъ-праздность; дайте монаху дело, наполняющее жизнь его смыслом, и он отстанет от всего худого.

Итак, приходская школа или больница должна занять монашеские досуги: но ведь эти учреждение нуждаются в людях способных, а они и без того все состоят казначеями, ризничими, келарями и проч. Это раз, а второе: многие ли личности из числа братства требуются в участники воспи-тание и лечения? He менее ли трехъ-четырех? А остальные причем останутся? Однако главнейшее затруднение не в этом, а в том, действительно ли филантропическая деятельность, и притом привитая монастырю извне, может наполнить смыслом жизнь монахов настолько, что даже порочные между ними обновятся духом под влиянием упражнений человеколюбия. Монашество есть учреждение консервативное по преимуществу, живущее теми же самыми идеалами, при коих оно создано полторы тысячи лет тому назад. Худо ли, хорошо ли эти идеалы осуществляются в наших монастырях, но всякий, кто знает жизнь последних, согласится, что если чем и держится остаток монашества, то силою грандиозной традиции, а именно великими примерами древних авв и русских подвижников и огромными томами преданий о божественном, чудесном содействии иноческим подвигам. Общественные идеалы тоже не чужды монаха-простолюднна (а таковых 95%), но они слишком определенны, чтобы вмещать в себя всякие формы служение ближним, какия только придут в голову европействующей интеллигенции; они, затем, слишком распространенны, будучи не монашескими только, но и общенародными, они, следовательно, сильны, если не логикой, но бытом и историей. Эти идеалы представляют весь мир, содержимым непосредственно силою Божией, по молитвам церкви; люди мирские, преданные нуждам дня, оскудели в молитве, но вот это великое дело на земле берут на себя некоторые из многих, и, освободив себя от жизненной суеты, ограждаются стенами и день и ночь предаются молитве за оставшихся в мире, за благосостояние церквей, за императора и люди. Но не столько их грешною молитвой, сколько предстательством великих святых на небе и действиями ниспосланной благодати Божией, проявляющейся в чудотворных иконах и мощах угодников, держится мир; дело же теперешних служителей Бога- окружить эти источники благодати благолепным чином священнослужения, чтобы с тем большим удобствоме могли из него черпать все приходящие. Пусть не убеждение самих монахов, а благолепие обители: святыня, священнослужение, порядок монастырской жизни, чтение житий в трапезе, красота монастырских зданий и проч.-воздейетвует на души молящихся,-так думают монахи. Ценность обычнаго, естественного человека, как духовного руководителя ближних, в наших традициях, перешедших в народно-монашеское мировоззрение, низведено до ничтожнейшей величины: все дело духовного просвещение богомольцев они возлагают на сверхъестественную силу благодати, на действенность самого быта обители, отображающого собою священную древность. Итак, кроме личного нравственного самосовершенствования чрез подвиг смирение поста и молитвы, монах высоко ценит дело поддержание « благолепного чина» и на сей последний смотрит, как на единственное серьезное средство истинного пастырства. Заговорите о приходских школах или больницах хорошему валаамцу или афонцу: едва ли вы встретите иное отношение к вашему предложению, чем у крестьянина к изучению француз-ского языка. Да мало того, нарветесь еще на цитирование «Пра-вил монашеского жития», согласно которым монах только по трем причинам может покинуть обитель, из коих третья гласит: «аще будут обучатися мирстии отроцы». Правильно ли монашеское мировоззрение-не знаем, но что оно именно таково, как изложено, в этом можете убедиться не только из бесед с любым монастырским иноком или из чтение агиографической, аскетической и богослужебной литературы, но из очерков монашеского быта, вышедших из-под рук скептиков: Лескова, Немировича-Данченко, Благовещенского и т. п. Монах смотрит на хороший монастырь, как на самое благотворительнейшее учреждение, а потому учреждение при нем какой-либо филантропической отрасли такого рода, какая не входит в органическую жизнь монастыря, представится ему столь же безсмысленной, как если бы ду-ховная академия, собирая экономию чрез сокращение расходов, стала употреблять ее не на улучшение различных сторон академической жизни, а на учреждение городской больницы. Так отнесутся и относятся к предполагаемой реформе все хорошие монастыри.

Но все, что не удается безпочвенному способу нововведений, может быть достигнуто теми, кто съумеет найти семена желательной духовно-просветительной деятельности монастырей-в их исторических и бытовых идеалах. Ведь существует же она и фактически, если стягивает ежегодно тысячи народа со всех концов России к известным монастырям. Непонятным для нас образом, но духовная жажда народа удовлетворяется на Соловках и на Афоне успешнее, чем рисунками «Родного Слова» и т. п. Вспомним знаменитую проповедь высокопреосв. Амвросие Харьковского о двух течениях русской жизни: верховом и низовом, народном, которого мы не видим, но которое течет по своим законам к своим устьям.

Посмотрим, каковы же просветительные функции этих знаменитых монастырей, обобщаемые под одним названием «благолепного чина», который вовсе не заключается только в благоговейном совершении священнослужения. Этих функций так много, что мы затрудняемся их перечислить сполна; укажем сперва на те, которые возможно определить нашим интеллигентным языком: благоговейная служба, проповедь (отеческая) в церкви и Четьи-Минеи в трапезе, продажа образов, литографий и книжек, исповедь опыт-ными духовниками, старцы (кто не читал «Братьев Карамазовых» Достоевскаго?), подчинение богомольца облагораживающей монастырской дисциплине, показание ему церквей и ризницы обители, соединенное всегда с целым рядом благочестивых легенд; наконец, принятие монастырями, особенно северными, работников «по обету» на один год, их ассимилляция и затем влияние на семейную среду. Говорить ли о тех функциях, которые недоступны нам, но народу? О том, что самый вид обители на краю света, на прекрасном морском ландшафте, для него-целая поэма? Что тысячепудовый колокол, призывающий к заутрени в полночь, для него – целое богословие? Что даровой обед Руссики для 8000 людей, для него-целая социология? Что разсказывающий обо всем этом странник для мужицкой семьи есть лучший апостол, чем ученый академик? Итак, речь не о создании новых функций монастырского влияния, но о воз-становлении существующих; об этом и побеседуем.

II.

Если согласиться с тем несомненным фактом, что восприемлющая способность нашего народа совершенно иная, чем у нас, воспитавшихся на Аристотелевой логике, что к его восприемлемости приноровлены не столько наши гуманные меры, сколько учреждение традиционныя, как по отношению ко всем способам улучшение народного быта, так и, в частности, в деле благоустроение монастырей, то речь должна быть не о придумывании и введении новых отраслей религиозно-народного просвещения, но об исправлении и возстановлении существующих. Представьте себе, еслиб 500 русских монастырей обладали теми же просветительными средствами, как Оптина пустынь или афонский Руссик: чего бы оставалось желать от них? Но прежде, чем обратиться к изысканию способов к такому подня-тию монастырской жизни, скажем еще о возможных улуч-шениях в самых-то лучших монастыряхъ-с точки зрение народного пастырства.

Должно сознаться, что некоторые монастыри плохо понимают, что именно следует давать народу в продаваемых книжках и картинках. Если попадается среди лиц, при-ставленных к этому делу, монах-народолюбец, тот-же неученый мужичек, силою самоотверженной любви к ближним умевший охватить своею душою сущность народных религиозных потребностей: то он оказывается слишком мало видевшим света и не знающим, где достать подходящий материал. Итак, хорошо бы сделали наши лавры, еслиб поручили опытному человеку не только составление списка наилучшаго. состава книжек для народного чтения, но и улучшили бы самые издания, снабдив их картинками и переплетами, умножив самый выбор книг чрез включение в него, кроме житий, еще календариков, поучительных повестей, букварей и пр., словом – того, что можно достать в лавченках, но что получит для народа высшую ценность, если приобретется у Макарие или у киевских угодников. Образа в монастырях продаются дорого и выбор их до крайности ограничен. Помощь метахромотипии негодна для крестьян, потому что им нужны образа большие, заметные в темных углах. Они поэтому с быстротой раскупают до последнего образа фольговые в рамках со стеклами, каковые идут за 2 p., будучи по квадратному аршину величиной. Пусть обители широко разовьют это мастерство и разнообразят сюжеты таких образов.

Затем, необходимо увеличение числа духовников, чтобы исповедь в обители не оставалась тем же, чем она есть в приходе. Нужен строгий выбор ежедневно читаемых проповедей и самих чтецов, чтобы оне не оставались богослужебною формальностью, но словом «света и жизни». Нужно и живое слово, особенно во дни тысячного стечение народа к великим праздникам со всей России, когда все одушевлены религиозным восторгом. Консистории должны бы выписать на эти дни лучших витий епархии, умеющих говорить к народу: слова их будут передаваемы слушателями друг другу по всей России. Нужно далее, чтобы старшая братия не оставляла без внимание самой серой части своих богомольцев, чтобы и в кухне, где кормятся бабы, происходило такое же чинное чтение жития, как и в трапезе; чтобы ежедневно после обедни добрый монах показывал пришлецам ризницу, церкви и др. примечательные предметы обители, не заботясь о том, чтобы набрать побольше в руку; но чтобы положить побольше в души.

Но всего не переговоришь-тем более, что по отношению к большинству монастырей подобные пожелание трудно достижимы. Состоя из нескольких старцев и двух десятков невозможнейших послушников, представителей бродячей Руси, многие монастыри нуждаются прежде всего в собственном просвещении. Да и возможно ли их поправить? He лучше ли закрыть? Конечно, необходимо одно из двух, но вспомним слова митроп. Ипнокентия: «если хотите уничтожить монашество потому только, что оно ослабело, то не уничтожить ли по той же причине и христианства?»

Насмотревшись в разных углах России на монастырскую жизнь, мы кажется не погрешим, если скажем, что не наличный состав искателей монашества, но почти исключительно настоятели служат причиной упадка большинства обителей России. В некоторых епархиях настоятелями монастырей, за немногими исключениями, делают или вдовых священников, или неудавшихся ректоров, или архиерей-ских экономов, крестовых иеромонахов и наиболее оборотистых и хозяйственных членов лаврских экономических администраций. Настоятели всех этих трех категорий одинаково мало способны быть руководителями обществ, соединившихся ради достижение нравственного совершенства путем молитвы, поста и взаимного назидания, в чем и заключается обязанность монахов. Такая цель жизни далека большинства теперешних настоятелей, а потому они не только всю свою энергию направляют исключительно почти на экономическую сторону обители, но и не стараются даже скрыть своего скептического отношение к монашескому идеалу, повидимому даже не сознают, что должны быть духовными пастырями братии. Представьте же себе, что делается в монастыре с юношей-крестьянином, который пришел сюда, начитавшись Четьи-Минеи, пришел «за спасением», а встречает просто экономическое общество. пропитывающее себя молебнами да панихидами, и совершенно чуждое его внутреннего мира. Почти необходимым следствием теперешнего положение монастырей является мирское настроение большинства младшей братии и склонность ея к разгулу за неимением высшого духовного содержания.

Если бы настоятели относились к своему монастырю иначе, не старались бы только о том, чтобы из одного монастыря перейти в другой, более выгодный, но считали бы себя послушиниками своей обители, а последнюю – своим последним местопребыванием на земле: то от них бы всецело зависело поднять монастыри точно так же, как на наших глазах в XIX веке Назарий Валаамский, Феофан Новоезерский, Пимен Николоугрешский, Иона Киево-Троицкий, Серафим Заоникиевский, Фотий Юрьево-Новогородский довели свои монастыри до состояние лавр, приняв их в качестве нищенских скитов. Примеров подобного рода очень много и они хорошо известны не только в духовном мире, но и в светском обществе; они, думается, достаточно сильно подтверждают собою ту мысль, что всякое дело требует человека, преданного этому делу, а не принимающагося за него по внешним побуждениям. Но где взять таких людей?

Они ееть и их знают, но избегают... Их можно бы найти по одному, по два в каждом почти монастыре между рядовою братией, а в лучших обителях их найдется и по десятку. И мы видим, что в тех епархиях, где преосвященные заботились о замещении настоятельских мест монахами no призванию, там монашество поднялось очень быстро не только в нравственном, но и в экономическом отношении; такова, например, Епархие Калужская во время управления арх. Григорие и несколько ранее. Кто хочет улучшить монастыри, пусть начнет с выбора достойных настоятелей. Успех их деятельности, быстрый и сильный, обусловли-вается, конечно, сколько благодатным содействием угодни-ков обители, столько же и тем, что за плечами у них стоит и тысячелетняя историе русского быта, и полутора-тысячелетняя история монашества, и принцип послушание монахов настоятелю. Поднять монастырь подходящий настоя-тель может гораздо легче, чем новейшие филантропы-заменить питейные дома чайными; но если и последнее достигается посредством энергии и самоотвержения, то первого ли не достигнет человек, наделенный верою в Бога и любовью к ближнему? Настоятели любят плакаться всякому встречному, что у них, вместо послушников, «пьяная ватага», но ударили ли они сами палец о палец для исправление ея? Почему же вышепоименованные настоятели съумели в короткое время сделать из пьяной ватаги послушных агнцев?

В заключение не можем не вспомнить одного эпизода. Мы стояли с католическим ксендзом недалеко от одного знаменитого южно-русского монастыря; гудел тысячепудовый колокол и пестрая тысячная разнокалиберная толпа представителей всей сотни русских губерний дружно потянулась из гостиниц в прекрасный собор на вершину живописнейшей горы. Мы говорили что-то о польском вопросе, причем ксендз, вопреки обычаю, разоткровенничался в своих суждениях о России. «Ну, посмотрите, посмотрите!» вскричал он, указывая на открывшуюся грандиозную картину: «если бы да нам эти лавры и соборы, что владеют дурни-москали, то мы взяли бы всю вашу Русь и увели бы, как Моисей Израиля, куда бы только захотели. Мы бы унесли ее на небо, как на орлиных крыльях, а вы сидите, сложа руки, как сидели прежде, и будете сидеть, пока штунда и раскол не оберут вас до последнего человека». Да, есть о чем подумать...

Кого просвещать должны монастыри?30

Ответь на подобный вопрос у нас вызывают постоянно доходящие до нас жалобы на то, что поступление в монастыри в наше время не воспитывает религиозную настроенность искателей аскетических подвигов, но, напротив, ослабляет ее, вводя их носителей в скрытый от мирян, так сказать, закулисный, будничный строй монастырской жизни и раскрывая пред ними дотоле неведомые человеческие слабости большинства братии, а в то же время не давая религиозному чувству никаких почти новых начал для высшого развития, так как главнейшее и почти единственное из нихъ-богослужение-бывает по большей части давно знакомо прозелитам монастырской жизни. Таковы жалобы мирян на обители.

He менее энергичны и жалобы монахов на то, что мир не дает достойных продолжателей их подвигов: приходят в обитель мальчики как будто бы усердные, просятся Христом Богом, чтоб их приняли; сначала стараются и работать, и молиться, но не проживут и года, как делаются сорванцами, и то, спившись, изгоняются вон монастырским начальством, то, научившись пению по обиходу или по но-там, сами уходят отыскивать в других обителях более выгодной службы. Из этих послушников образуется по лицу родной земли целая бродячая команда, состоящая из самых разнообразных и нередко весьма богатых типов, называемых общим эпитетом «Бродячая Русь». Всем известно, что громадное большинство монастырей меняют состав послушников несколько раз в году и что есть не мало послушников, еще не старых, поживших в полусотне, а иногда и во всех монастырях Европейской России. Многие из нихъ-исключенные ученики духовных училищ, поступившие в монастырь не по призванию, а ради хлеба; но есть не мало и таких, что ради спасение души покинули родителей и имущества, а потом, вместо духовного возрастания, начали в монастыре падать и падать и покончили арестантскими ротами. Жаль этих бедных неудачных искателей истины! He менее жаль и настоятелей монастырских, из коих один нам жаловался, что он, «поступая в монастырскую обитель, никак не ожидал быть вместо этого командиром над золоторотцами: не души стеречь приходится мне со старшею братией, а смотреть, чтобы сундук церковный не взломали наши певчие».

Если зло происходит от человеческой злобы, то его поправить невозможно путем внешних мероприятий; но если оно совершается между людьми, которые собирались для дела не злого, но добраго, а вышло злое, то подобное явление могло произойти только потому, что не было добрых порядков. Немедленное возстановление во всех маленьких, особенно в городских штатных монастырях, всех правил древнего аскетического воспитание с исповеданием помыслов и совместным чтением отцев и библии – пока неосуществимо, но тем не менее ничто не освобождает монастыри от самого исполнение тех ближайших запросов духовной жизни, для которых они существуют. Пусть они на основании древних правил отказываются от обязанности просвещать народ, но просвещать своих послушников они безусловно обязаны. В самом деле, кто дает им право смотреть на всякого мальчика-послушника исключительно, как на рабочую силу? – В обители нет опытного духовного старца? Но ведь наверно есть несколько таких, которые могли бы научить еще не развратившихся прозелитов монашества огласительным истинам веры, приучить к сознательному чтению слова Божия, отцев, житий, наконец, поднять их мысль над стихийностью чрез сообщение общих начал наук внешних, в роде истории и географии. Раз человека необразованного оторвали от земледельческого труда, так дайте ему поприще для занятий другого рода, избавьте его ум от убийственной праздности и не делайтесь виновниками его развращения.

Начать можно бы с очень немногаго: предлагать учиться хотя тем из поступающих мальчиков, которые сами того страстно желают, и не лишать при этом обучение и тех, которые заняты не клиросным, а рукодельным послушанием, отделяя на это дело несколько часов от их рабочого времени. He велика беда, если ради этого придется держать не четырех кухарей и двух портных, а вдвое больше: гораздо стыднее для обители, когда при существовании полу-дюжины нравственно достойных кандидатов нельзя никого представить к рукоположению по их общей безграмотности. Шить сапоги и варить кашу эти люди могли бы и дома, a сюда они пришли за словом Божиим: зачем же мы их лишаем этой духовной пищи?

В некоторых епархиях преосвященные при объездах спрашивают послушников по св. истории, по катихизису и это для оо. настоятелей служит добрым побуждением не отказывать желающим в обучении. Потом они были благодарны архипастырям за указание, потому что в монастыри их начало появляться двойное количество искателей монашества и им нечего было собирать и беречь разных проходимцев из опасения, что на клиросе петь будет некому. Что касается послушания учительства, то начетчики всегда найдутся из монахов или из подначальных иереев. Речь идет конечно не об обучении систематическом по программе, но о сообщении церковно-огласительных сведений и грамотности. Пастырство, соединенное с обучением, есть гликая сила, способная противостать даже искушениям близости обители к городу, лишь бы старшие не смотрели на нее, как на доходную статью, но как на просветительно-воспитательное в духе церковном учреждение для искателей иноческого жития, если не для всех христиан

О желательном характере церковно-народных изданий 31

I Законность новой формы церковного учительства

Несомненно, что Церковь Христова от своего божественного Основателя чрез св. апостолов, облеченных при сошествии на них в день Пятидесятницы св. Духа силою свыше, получила всю полноту богооткровенных истин, так что дело последующих веков христианской истории заключается не в том, чтобы открывать новые истины, но в том, чтобы только повторять прежния, прилагая при этом возможное тщание о сохранении их в первоначальной целостности и чистоте.

Но в то же время известно, что церковное учительство никогда не ограничивалось перечитыванием Библии и постановлений вселенских соборов, не чуждалось творчества в проповеди, и чем смелее и шире бывала творческая мысль и художественное воображение церковных учителей, тем христианственнее считается соответствующая эпоха; таков золотой век в области богословствование и век Иосифа и Дамаскина в области богослужебной поэзии. Подобная совместимость в церковной жизни строго консервативного элемента с творчеством религиозного духа, подобная способность христианской истины оставаться самотожественною, несмотря на разнообразие своих проявлений в зависимости от веков и народностей, одним словом – эта вечность и в то же время новость евангельской заповеди (1 Иоан. II:7) отличает христианский закон от всякого иного. Объясняется подобное явление очень просто. Божественное учение, предреченное пророками и принесенное Господом на землю, раскрыто нам в Св. Библии не как ряд строго определенных юридических и догматических положений, которых содер жание всецело бы исчерпывалось данными им определениямц Это не то, что закон новоиудейства, где речь идет о религиозной дисциплине, как таковой, где каждое постановление стало обязательно само по себе независимо от его связи с конечною целью всей религии. Закон талмуда и корана не признает никогда, что все другие заповеди заключаются в словах: «люби ближнего твоего, как самого себя», ибо «любящий ближнего исполнил закон», что именно «любовь есть исполнение закона» (Римл. XIII:8-11); закон новоиудейский и магометанский и всякий закон гражданский, пока они не отменены, приложимы лишь к известному народу. они никогда не могут быть законами вселенскими и вечными, поколику требуют известной непременно внешней деятельности, известных уже данных бытовых условий.

Учение христианское (деятельное) требует, по слову писания, только любви и всего того, что из неё вытекает; учение христианское созерцательное (или догматическое) раскрывает нам только такие свойства Божии и вечной жизни, без которых наша любовь и борьба с грехом оказалась бы лишенною всякой реальной опоры. В этом смысле блаж. Августин писал, что вся Библие написана только для того, чтобы научить людей любить Бога и ближнего (ср. Тит. III:8 -10). Отсюда видно, насколько христианская вера духовна, насколько привязана к внутреннему человеку, а не к делам внешним и условным, насколько выше веков и народностей. Наши раскольники не понимают, что измена церкви заключается не в исправлении и не в поновлении обряда, но в отступлении от любви и всего того, что ею требуется. Греховно то исправление и то поновление, что сделано не Господа ради, но по гордости, лени, легкомыслию и проч.

Но если консерватизм церкви должен заключаться прежде всего в охранении духа христианскаго, а форм настолько, насколько оне служат его выражением, то, спрашивается, в чем же состоит связь христианской жизни и истины с данной эпохой,. та связь, которая столь сильно выразилась в истории христианского учительства и творчества богослужебной поэзии, где со всею силою отразились: 1) период религиозно-практический или период непосредственного переживание евангельских заповедей (до IV в.), затем, 2) период созерцательный или догматический (эпоха вселенских соборов), и 3) век аскетический в специальном смысле слова, когда покаяние и страх загробного возмездия являются главнейшими предметами религиозного сознания. Вместо ссылок укажем на отличительные черты: 1) служебника с требником; 2) октоиха и авторов служб двунадесятых праздников, и 3) на покаянный характер позднейших служб того же октоиха и мес. минеи.

Итак, каким же образом должно понимать взаимоотношение христианской религии и эпохи или жизни? Св. Библия есть книга жизни, она на первом плане ставит не отвлеченные истины созерцание и не правила благоповедения, но в примерах, в поучениях и молитвах раскрывает нам истинную жизнь духа. Потому-то она и есть вселенская и вечная книга, что она не старается о том, чтобы создать внешние формы быта, но учит нас, как в существующия всегда уметь вкладывать то содержание, которое делает эту жизнь христианской. Рабство, богатство, языческие суды-все это не было сродно евангельским заповедям, но апостол не о том заботился, чтобы уничтожить подобные условие в жизни христиан, но чтобы освободить их от того греховного содержания, которое в них выражалось. Пусть Онисим считается по прежнему рабом Филимона, но по существу он теперь его брат и друг о Христе. Если христианская вера есть содержание нашей жизни, если вся наша жизнь должна быть любовию возвращаема «в Того, Который есть глава, Христос», дабы Он «вселялся верою в наши сердца» (Ефес. III:4), – то скажите, о чем мы должны более заботиться: о том ли, чтобы исключать всякие новые формы христианской жизни, или наоборот о том, чтобы ни одной из существующих уже у нас форм жизни не оставлять без христианского содержания (лишь бы, конечно, эта форма сама по себе не была ему противна), но все, что мы делаем, делать во имя Иисуса Христа. Может быть вопрос этот мог бы терпеть двоякий ответ, пока в руках служителей Божиих была возможность уничтожить силою своего влияние те формы жизни, которых не знала история: так в свое время из Москвы изгнали печатников Библии; но когда приходится ставить вопрос так: лучше ли допустить, чтобы известные стороны общественной и личной христианской жизни оставались лишенными всякой религиозной окраски, или, чтобы ею обнять и те стороны быта, которых не было в древности и тем допустить новые формы церковного учительства, когда приходится рисковать потерей новых и новых областей религиозного влияния, – то конечно ответ может быть только один. Загнать русский крестьянский быт в условия до-реформенного периода мы не можем, а в условиях быта теперешнего он не может обойтись без питание своего проснувшагося ума печатным словом. Теперь грамотность сделала громадные успехи, устройство железных дорог доставляет народу возможность бывать в больших городах, и развитие фабричной промышленности и увеличение числа новобранцев является постоянным побуждением к движению народа с одного места на другое. Кругозор русского крестьянина расширился в высшей степени. У него теперь есть и своя газета, получаемая волостью, и свои книжки, добываемые чрез желательных и нежелательных радетелей народного развития. Самосознание его, как гражданина, поднялось чрез участие в присяге на верноподданничество с 1881 года. Отчеты крестьянского банка сообщают многочисленные факты колоссальных предприятий крестьянских товариществ, когда, налр., из жителей 3-х губерний составляется многосотенное общество и покупает землю в четвертой. Возможно ли этого проснувшагося великана питать попрежнему одной молочной пищей обыкновенного церковно-приходского бьтта: молебнами, панихидами и т. п., не ставя пред ним сознательного учение чрез слово? Если мы не дадим ему этого слова от церкви, то он eго получит от сектантов; если ему не дадут этого слова от лица религии, то он заменит свой религиозный интерес лолитическим, как это случилось с Западом, где Бисмарком и парижской выставкой интересуются гораздо напряженней, чем учением об искуплении и будущей жизни.

Пусть же умолкнут все невегласы, которые кричат, что церковь не знает газетного проповедания: церновь знает и признает все, что прямо требуется условиями религиозной жизни во спасение ея чад; всегда ея задача в том и состояла, чтобы наполнять эту жизнь христианским содержанием, чтобы не один уголок жизни, но всю ее направлять к целям спасения. Церковь осуждает не печатные листки, но человеческую костность и формализм.

II Существующие церковно-народные издания

О неудовлетворительности почти всех церковно-народных изданий, кроме «Троицких Листков», писано две передовых статьи в «Церковном Вестнике» за август сего года, но следовало написать еще сильнее. Мало того, чтобы народное поучение не было бы отвлеченно-схоластическою проповедью с 10-строчными периодами, с «влияниями», «впечатлениями», «произвольностями» и другими понятиями, которые для крестьянина останутся ничуть не менее понятными, если их заменить соответствующими французскими или китайскими словами; мало того, чтобы поучение чуждалось конспективного перечня событий, как будто дело идет не о спасении души, но о преподавании хронологии, чтобы избегало вдалбливание догматических формул без указания спасительного значение каждой истины в жизни христианина (как это делали древние отцы); мало того, чтобы каждая мысль поучение была бы соображена с пользой ея для «внутреннего человека» в читателе: надо нечто болынее, чем эти необходимейшия, но, увы, так трудно нам дающияся свойства народных поучений. Правда, достигнуть показанных требований хотя бы настолько, насколько они достигнуты «Троицкими Листками», и то было бы величайшим для нас успехом, потому что колоссальный спрос на «Троицкие Листки» достаточно ручается за их пригодность для своей цели. Тем не менее, если уже говорить не о действительности, но о том ., что желательно, – то надо признать, что подобного состара «Листки» не могут собою охватить ни всего содержание религиозной жизни народа, ни всех его представителей: первого – по своему содержанию, вторых – по своему изложению, по форме.

Несомненно, что русский народ в целом есть народ благочестивый: свои религиозные обязанности он в глубине совести считает выше всех прочих и не забывает помышлять о часе смертном, будучи чужд крайнего обольщения «нынешним веком». Поэтому всякое поучение, с достаточною ясностью раскрывающее пред ним содержание этих его религиозных обязанностей, научающее его пониманию праздников, таинств, обрядов церкви, открывающее жизнь и подвиги святых, событие евангелие и учение о будущей судьбе душ и всего мира, научающее его важнейшим молитвам, – всякое подобное христиански-учительное слово будет им принято со внийанием и готовностью: но достаточно ли подобных благочестивых указаний к тому, чтобы переделать всю жизнь человека и из сына тьмы сделать его сыном света? Кому в самом деле неизвестно о так называемом храмовом характере русского благочестия, по коему жизнь разделяется на две сферы: беловую и черновую; в первой руководителем служит закон Божий, а во второй-житейский обычай, в форме: «в праздник как же не выпить», «дело торговое» и т. д. Конечно, мы далеки от того, чтобы вслед за западниками отрицать всякую связь этих двух сторон жизни нашего народа или не признавать влияние первой на последнюю: но влияние это, благодаря некоторым специальным историческим причинам, a также и общей греховности человеческой природы, настолько слабо по силе, да и ограниченно по объему (некоторые дела, напр., торговля с обманом у нас почти не подлежат религиозному осуждению), что нуждается в специальной же поддержке, церковного учительства. Последнее должно осветить с своей точки зрение все содержание крестьянской жизни, дать руководственные правила всему ея быту, чтобы читатели народно-церковных изданий прямо знали и притом от лица церкви, что хорошо и что худо, что Богу угодно и что противно, – во всех отраслях его быта: семейном, хозяйственном, общесельском, торговом, наконец – в своем личном, т- е. в своем внутреннем мире – дабы слово грех сопровождало повсюду его совесть, а не относилось бы только к скоромной пище в пост, к колдовству и др. уже определившимся в народной совести явлениям. Правда, у нас есть пред глазами листки и поучения: о пьянстве, о табаке и пр.; они приносят свою пользу, и на людей богобоязненных не остаются вероятно без влияния. Но почему же проповедь против пьянства признается самою малоуспешною? А именно потому, что она берет это печальное явление отрешенно от быша, забывая, что пьянство есть не основное, но выводное явление, что оно есть психологически почти необходимый результат различных условий народной жизни: не холода и голода, но может быть именно отсутствие пищи для духовной жизни, говоря иначе-воскресной праздности и пустоты. Ее-то нужно наполнить и тогда уже бороться с пьянством.

III Каковы должны быть церковно-народные издания

Проповедник или автор церковных листков должен проникнуться тем жизненным настроением, которое владеет нашим крестьянством, мысленно с ним отоже-ствиться и затем чрез слово Божие, чрез священную и церковную историю, поднимать это настроение до того, которое требуется от христианина. Так поступали св. апостолы, учившие эллинов о «неведомом Боге», а иудеев о «Первосвященнике, по чину Мельхиседекову». Возьмите речь ап. Стефана в синедрионе, или ап. Павла в Антиохии Писидийской: для чего они начинают свое исповедание с Авраама и Моисея? А именно для того, чтобы, обратившись к религиозно-народным идеалам слушателей, овладеть их настроением и поднять его до живой веры в истину воскресение пострадавшого Христа. Так и мы не должны заниматься только логическим раскрытием догматов, но словом церковного учительства возвышать кругозор читателей над жизнью и поднять к нему. Прекрасный образец к тому имеем от святителя Тихона Задонского в его сочинении: «Сокровище духовное, от мира собираемое», где св. автор, останавливаясь на обычных явлениях быта и природы, возводит нашу мысль ко Христу и спасению. Но в творениях св. Тихона явление природы и быта берутся лишь как аналогия, нередко чисто внешняя, а современная церковно-учительная печать должна бы разъяснять no существу, как может крестьянин исполнять волю Божию в жизни семейной, пробуждая постоянно в детях совесть и пр., в хозяйстве-чрез возможную помощь соседям, в общественных работах, положим на фабрике, чрез хотя бы посильную борьбу с привычкой товарищей к площадной брани и т. д. Подобного рода содержание церковно-народных изданий, обнимающее собою и направляющее к добру и спасёнию все стороны народного быта, принесет еще ту пользу, что интересоваться им будут не только благочестивцы между крестьянами, но и все, склонные к чтению и слушанию вообще. Но это будет вполне достигнуто лишь в том случае, если и самая форма церковно-народной литературы будет поста-влена применительно к данным требованиям. Но прежде, чем сказать об этом, остановимся на существующих изданиях, повидимому близко подходящих к нашей цели. Разумеем народные повести Наумовича и множество им подобных изданий в русской Галиции – календариков и молитвенничков и пр.

Все эти вещи далеко превосходят великорусскую церковно-народную литературу по своей доступности и художественности изложения. Галицкая интеллигенцие желает быть народною-в этом отношении она благой пример для всех нас: но, постигнув искусство учительства, она-увы-часто не знает сама, чему учить, и дальше хозяйственной исправности, трезвости и патриотизма галицкая мораль подчимается очень редко; об этом ея характере хорошо писал священник Клеандровъв «Церковном Вестнике» (№ 29). Русские духовные писатели должны вместить в формы народной речи и бытовых картин всю высоту христианских добродетелей, все истины библейского откровения.

Какие же именно формы для таких поучений наиболее удобны? Прежде всего для всех читателей, благочестивых и нечестивых, нужно писать так, чтобы мысли воспринимались ими без напряжение ума, a пo возможноети сами собою. Должно писать речью народною, народным синтаксисом и народною фразеологией; избегать причастий и вообще относительных и даже, по возможности, всяких придаточных предложений. Сказуемое ставить преимущественно впереди предложения; малопонятныя, но в то же время незаменимые слова, если уже допускать, то в розницу, а не по нескольку сразу,-чтобы легче было понять их хотя-бы чрез контекст. Одним словом,-речь должна быть по возможности такая же, как в существующих в древне-русских сказаниях. Но этого мало. Листки должны быть интересны и поэтому художественны, написаны эпизодически. Если всем им нельзя придать подобный характер, то по крайней мере некоторым. Доныне мы с трудом удовлетворяли уже существующий религиозный интерес, a no существу мы обязаны пробуждать его и в тех сынах церкви, у которых он еще спит. «Троицкий Листок» с утешением и благодарностью прочтет крестьянин благочестивый, а обыкновенному мирскому человеку его не прочитать без напряжения; человек же малорелигиозный, а особенно захвативший городской цивилизации, привыкший к газетам или к легкому чтению изданий Леухина и Манухина, не дочитает «Листка» вовсе, – покажется скучно и тяжело. Итак, нужно придавать некоторым народно-церковным изданиям эпизодичность, начать с какого либо повествования, которое само по себе было бы занятно, и отсюда уже перенести читателя в область интересов религиозных. Нечто подобное, хотя, увы, не на право-славной почве, дают разсказы Л. Толстого, приводящие в восторг читающее крестьянство. Впрочем, мы,пожалуй) можем не входить в область беллетристики,в область составление повестей и вымышленных разсказов. Но к такой форме речи приближаются сами по себе многие жития святых и даже отрывки из Св. Писания, каковы напр., призвание Савла, историе Товита или Иудифи и пр. Затруднение будет не в отыскании материала, но в умещении на одном листке сколько-нибудь законченного предмета изложения, если последнее будет действительно художественное. Необходимость совмещение этой, и без того плохо дающейся нам, художественности с краткостью изложение должна, конечно, навевать еще более грустные мысли относительно нашей малоподго-товленности к подобного рода изданиям, но с тем вместе должна побуждать нас к двойным усилиям работать над собой и приготовить себя к удовлетворению указанной потребности религиозной жизни нашего многострадального народа. Но, скажут нам, пастырское ли дело, оставив прямое раскрытие истин домостроительства, гоняться за теперешним направлением жизни, да собирать всех заблудших во двор церкви? Пусть сами придут и в покаянии просят вразумления. A то будем мы их занимать благочестивыми поба-сенками, точно без них церковь что-либо потеряет... Так говорить остерегайся, служитель Божий, дабы, презирая обще-доступную художественно-бытовую форму учительства, не оказаться хулителем божественного евангелия, ибо «все сие Иисус говорил народу притчами, и без притчи не говорил им; да сбудется реченное чрез пророка: отверзу в притчах уста Мои; изреку сокровенное от создание мира» (Матф. XIII:36). На низшей степени духовного развитие человек, погруженный всецело в условие своего быта, вовсе и не способен принимать слово Божие иначе, как чрез высший взгляд на эти самые житейские условия, т. е. чрез притчи (Лук. VIII:10). Господь говорит ими к людям безблагодатным, но к отпадающим от благодатной жизни. Он велит относиться еще с вящшим попечением, не ожидать их возвращения в церковь велит Он, как говорим теперь иногда мы, – но велит искать их и искать преимущественно пред всяким другим делом, «ибо Сын человеческий пришел взыскать и спасти погибшее. Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся? И если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяносто девяти незаблудшихся. Так нет воли Отца нашего небеснаго, чтобы погиб один из малых сих». Эти слова божественного Пастыреначальника ясно говорят о важности, величии и обязательности изобре-тение таких мер пастырской деятельности, которыми бы привлекались в лоно церкви отпадающие по мыслям или по жизни ея сыны, и думается, что такими изречениями уничто-жаются всякие возражения против указанной формы церковно-народных изданий.

Учение и Дух «Великого Златоуста»32

Господь открыл Своей Церкви, что три Вселенские святи-теля имеют равное достоинство в Его всеправедных очах; но к народу Божию, народу церковному, святый Златоуст ближе всех. He говорим о нашем времени безпросветного религиозного невежества, забвение отцев Церкви, не только одичавшею паствою, но и омирщившимися пастырями: обращаем лице свое ко временам безраздельного единодушие народа и клира в жизни церковной, которое длилось у нас от времен Владимировых до дней Петровых, которое длится на православном Востоке от времен Апостольских до дней настоящих; обратим также лицо свое к тем еще «живущим и оставшимся» инокам и мирянам, особенно- единоверцам, которые живут чистоцерковным бытом, Чье имя из святых угодников услышите вы ежедневно на об-щественной молитве? Златоустово! Чьи книги чаще всего встретите вы в домах христианских и в наибольшем числе во святом храме? Златоустовы! Кто единственный из святых прославляется даже в день Святой Пасхи, когда упраздняются на целых 16 дней последование дневным святым? Он же, святой Златоуст, которому воспевается тропарь после Пасхальных стихир и чтение его слова.

Пока чада Церкви изучали Божественное Писание, они изучали его по Златоустову толкованию, и в церкви, и дома, ибо толкование блаженного Феофилакта Болгарскаго, читавшияся народу, являются лишь сокращением толкований Златоустовых. Златоуст чрез все века церковного быта остается для христиан главным истолкователем Божественного Откро-вения: оно входит в разумение верующих чрез Златоуста.

Но не за это только славословит Церковь великого учителя: она поставила его творение средоточием своего учение верным потому, что святый Иоанн, быть может преимущественно пред всеми отцами, был учителем, был человеком Церкви, человеком жизни. Учение других отцев вращаются около предметов Божественных или разсматривают жизнь и борьбу в области личного бытия, и только иногда их мысль обращается к жизни общественной, но по большей части, как чему-то вне их стоящему: напротив, святый Иоанн Златоуст не может мыслить и чувствовать вне общества верных, вне Церкви. Всякую заповедь, всякое событие искупительной жизни Христовой он сейчас же применяет к человеческому общежитиюк добрым и злым, богатым и бедным, счастливым и несчастным. Нужно не иметь никакого духовного чутья, чтобы не понять, что читаемые на Пасхальной утрени слова: «аще кто благочестив», никто не мог написать, кроме Иоанна Златоуста; хотя католики и признают здесь его авторство спорным.

Он не хотел спасаться без людей. Его душа в сострадательной скорби охватывала внутреннюю борьбу между добром и злом его слушателей, его паствы, его читателей, всех христиан вообще, наконец всего рода человеческаго, и притом, не только жившого в его время, но и того, который жил раньше, и будет еще жить.

Такое почти сверхъестественное выступление духа из личного бытие в бытие общее, соборное, – такое как бы перевоплощение себя в жизнь, в борьбу и страдание всех людей поистине делает этого великого учителя сверхчеловеком не в том неразумном смысле, как это принято в современной философии, а в том, что в его сердце вмещалась жизнь всего человечества, почему Церковь и провозглашает, что уста Златоустовы суть уста Христовы, а он сам с полным правом мог бы назвать себя вслед за излюбленным Павлом «соработников Бога Искупителя».

«Я умираю тысячею смертей за вас, всякий день», так говорит Златоуст своей пастве: «ваши греховные обычаи как бы разрывают на мелкие куски мое сердце».

Подобное отожествление себя с другими переживали отцыподвижники в отношении к своим спостникам, и без слов знали и как бы в себе чувствовали их внутреннюю борьбу. Но святый Златоуст переживает эту борьбу за все человечество.

Такое его подобие апостолу и Христу-Спасителю было впрочем не только в области чувства, в любви и страдании, и в ревности духовной, но и в области мысли, в понимании Божественного откровения. Златоустый учитель не выдвигал одной стороны Божественного учение в ущерб другой. Если бы вы пожелали применить к нему вопрос, вполне приличный в отношении огромного большинства отцев, то не нашли бы на то ответа. Именно, если спросить, кто он был преимущественно: толкователь-аскет, или догматист-метафизик, или теоретик-герменевт, или учредитель церковного благоустройства, то эти вопросы, применимые к преподобному Ефрему Сирину, Григорию Нисскому, блаженному Августину, даже Василию Великому и Амвросию, совершенно неприменимы к нему. Он входил в самую сердцевину Евангелия, улавливал Христовы мысли во всей их всесторонности, и мы, читая его толкования, как бы слушаем продолжение речи Самого Господа. Все различные стороны Библии, излюбленные различными отцами, равно доступны его евангельскому разуму: ни одна сторона не преобладаеть над другою. Всякое библейское изречение вызывало в его душе такой сильный поток подобных же мыслей, примененных к жизни христиан, что, изъясняя подробно и последовательно слова одной священной книги и приведя в пояснение их какое-либо изречение другой библейской книги, он по целому часу не мог оторваться и от этого случайно приведенного изречения. He над продумыванием истолковательного назидание ему приходилось трудиться, а над тем, как бы остановить стремительный поток мыслей, чувств и слов, вызываемых каждою библейской фразой. Пять бесед говорит он на первые слова VИ-й главы Исаии, и одна беседа блестяще другой; священное одушевление проповедника разливается в широкое море, и читатель не может оторваться от этого безконечного гимна Божественной правде и Божественному величию.

Исполненный глубокого личного смирения, св. Иоанн Златоуст далек от той уверенности в себе, которую питают относительно себя учителя народов. Последние, по собственному воображению, как Магомет, или по удостоверению свыше, принятому верою, считают себя особенными нарочитыми посланниками Божиими. Св. Иоанн свои полномочие на такое властное учительство видит только в том священном сане, которым его удостоила Церковь чрез преподание ему даров св. Духа в благодати священства.

Свое сверхчеловеческое или всечеловеческое самочувствие он считает даром благодати священства, а отнюдь не личным достоинством, ибо лично себя он мыслит, как грешника, не достойного благодати, которую он решился принять после первого отказа от неё и после многолетнего покаянно-очистительного подвига. Вот почему Церковь, сравнивая просветительную благодать его учение с молнией, осветившей всю вселенную, прибавляет, что благодать эта показала нам по преимуществу высоту смиренномудрия.

Принимая дары своей вселенской любви, как дар благодати священства, св. Златоуст увещавает и всех иереев помнить, что они одарены сверхчеловеческою силою любви и близости к Богу, лишь бы только сами не отказывались ею пользоваться.

Немногие из современных богословов знают, что самое: таинство священства или рукоположения, сущность которого так плохо поддается у них определению, св. Златоуст определяет ясно и прямо, как дар горячей созидающей любви к своей пастве: «любовь эта, говорит он, дается в таин-стве рукоположения, как благодатный свыше дар».

Понятно отсюда, почему Златоустый учитель любил говорить о превосходстве иерейского служение и власти пред всякою другою, даже пред царскою. Он разумел здесь нравственную ценность и высоту пастырского делания, его близость к Богу и несравнимость со всем земным. He патриаршую власть он ставит выше царской, а иерейскую, как и повторявший его слова величайший иерарх отечественной Церкви патриарх Нинон, совершенно напрасно обвиняемый историками в папских стремлениях; ибо там превозносится не священство, а только папство, не нравственное достоинство, а правительственная власть первосвященника.

Златоуст был слишком велик для того, чтобы быть пристрастным в сторону какого-либо сословия, какого-либо звания: вся церковь призвана к святости, все должны восходить в меру возраста Христова. Посему, превознося в своих поучениях подвиги монашества, посвящая ему множество страниц своих произведений, воспевая ему гимны, как лучшему жребию христианина, он однако требует, чтобы и миряне не отставали от монахов в ревности об исполнении Божественных заповедей, в молитве и изучении слова Божия. Миряне, говорит он, только тем отличаться должны от монахов, что живут со своими женами, а те пребывают девственниками.

Именно то всего поразительнее в духе Златоуста, что, будучи человеком жизни общества, он не был человеком времени, ни человеком народности, ни человеком сословия, ни человеком определенной культуры. Вот почему он равно близок всем правильно верующим сословиям, народам всех времен и культур. Чрез него во времени отразилась вечность, в определенном месте отразился вселенский дух Евангелия, на грешную землю упал небесный луч, луч Божьего рая. Этим определился и скорый исход его учения, деятельности и жизни.

Соименный Златоусту Евангелист во всех своих пяти твррениях раскрывает одну мысль, именно ту3 что христианство есть новая жизнь, открывающаяся блаженная вечность, чистая, святая и безсмертная, которая потребляет собою жизнь греховную, ветхую, мирскую, но в свою очередь изгоняется и умерщвляется этою последнею; умерщвляется, конечно, внешним образом по плоти, но своею смертью побеждает мир и покоряет его Богу: таков смысл приводимых им слов Христовых: «Егда вознесеп буду от земли, вся приведу к Себе. – Аще зерно пшенично, падь на землю, не умрет, то едино пребывает, аще же умрет, плод мног сотворит» и другия. Мысли эти, высказывавшияся и Апостолом Павлом, и другими, находят себе то постоянное подтверждение в истории, которому началом было осуждение прославления Спасителя, именно: сильный подъем благочестие и ревности о Боге не выносится греховным миром на долгое времн, а виновник такого подъема, согласно Христову проречению, изгоняется и умерщвляется. Мир найдет себе исполнителя такой вражды на Бога. «Но исполнение злого умысла невозможно без участие лжебратии». He могли взять Спасителя под стражу, пока не изменил Иуда; не могли одолеть ни Златоуста, ни святого Филиппа, ни Никона без соучастие лжебратии, которая, руководимая завистью, изощряется во лжи настолько, чтобы осудить праведника по букве закона.-Великий в своей славе Златоуст был велик и в претерпеваемом гонении. Опять он не замечает себя, опять проповедует только о Божественной истине, себя он защищать не хочет, и только стихие огненная повелением Божиим свидетельствует о беззаконном осуждении великого пастыря, как Голгофские камни о беззаконной казни Пастыреначальника.

Блаженная кончина безсмертного для христиан учителя последовала в нынешних пределах нашего отечества. «Я желал бы, чтобы талантливый художник изобразил безсмертною кистью мрачную темницу и умирающого в ней забытого узника, окружаемого издевающимися беззаконными воинами, но восторженно взирающого на открывшееся ему небесное явление: ему предстал в нетленной славе замученный прежде в том городе святый Василиск и приветствовал Иоанна словами: «мужайся, брат Иоанн, сегодня мы будем вместе».

Отличительные свойства характера о. Иоанна Кронштадтскаго, сравнительно с другими праведниками33

Память об отце Иоанне Кроншадтском дорога для каждого христианина. Чем был он велик перед Богом и людьми? Что всех влекло к нему? Чем был так дорог о. Иоанн для русского сердца? Что особенно привлекательного было в его душе и благочестии? Эти вопросы естественно возникают при мысли о той исключительной знаменитости и славе отца Иоанна при жизни, какой не удостоивались другие праведные люди, подвизавшиеся в последние времена, пожалуй, – и во времена древнейшия.

Русское православное благочестие обычно является благочестием поста и покаянной скорби. Характернейшую черту нашего благочестие составляет сознание своей греховности пред Богом и людьми и дух самоукорения, самобичевания. Любимыми нашими молитвами считаются молитвы покаянныя, и между ними особенно любезна русскому верующему сердцу молитва св. Ефрема Сирина-"Господи и Владыко живота моего»...

Однако, постоянною скорбию о грехах своих и слезами покаянными не исчерпывается вся жизнь души. Вот наступает праздник Святой Пасхи, с ея всерадостным торжеством, с ея знаменитым словом Златоуста. В эти дивные часы священнаго, победоносного восторга и светлого ликование христианского духа забываются печали покаяния, и христианин ликовствует божественною, всепрощающею любовию, так что не оказывается разницы между подвизавшимся и не подвизавшимся, между постившимся и непостившимся, между усердным и ленивым, и все, без различия, приглашаются на великий духовный пир веры христианской: все люди, без исключения, составляют общий хор славословящих воскресшого Христа, Победителя смерти и ада. Подобное же состояние души мы переживаем и в некоторые другие большие праздники и во дни причащения Святых Таин.

В обычное же время не только обычные грешные люди, но и подвижники-праведники проводили и проводят свою жизнь в оплакивании своих грехов и, подобно Ефрему Сирину, любят «плачевное житие». Но между ними известен христианам один, который имел иную настроенность духа, который получал благодатную силу от Бога своим победным, радостно-торжественным хождением перед Ним. Таковъ-Святитель Николай Чудотворец, и в этом – объяснение его превосходящей славы в христианеких народах, а особенно в народе русском.

Духом Святителя Николая водился и шествовал и возлюбленный наш пастырь, отошедший ныне ко Господу, – о. Иоанн Кронштадтский. Ему всегда был присущ дух радостного прославления Бога, как у нас, грешных, в день Св. Пасхи; от него не было слышно покаянных воплей; он болыше радовался, чем скорбел: он, видимо, в молодости еще отмолил свои грехи, и в нем постоянно ликовала эта благодатная, духовная победа над грехом, диаволом и миром... Видеть такого человека, слышать сего облагодатствованного христианина, молиться с этим великим пастырем Церкви Христовой, составляло великое духовное наслаждение для русского народа. Отец Иоанн проходил в своей жизни пред нами, как носитель веры побеждающей, торжествующей.

Вот почему люди так неудержимо тянулись к нему., так жаждали его. Каждый из них как бы так говорил себе: «пусть я немощен и весь во грехах; но, вот. есть в мире праведник, который препобеждает нашу греховную природу; есть такая душа христианская, которая все победила и получила благодатную силу великого молитвенного дерзновения, которая только и торжествует о красоте сладчайшого Иисуса»...

Однако же были и такие люди; сами не обладавшие духовною уравновешенностью, не знавшие хорошо о. Иоанна и составившие себе понятие о нем болыше по газетным сообщениям, которые утверждали, что о. Иоанн находится «в прелести». Этим пустосвятам соблазном представлялись- и та внешняя обстановка, в которой жил, подвизаясь на земле, этот праведник, и те вещественные знаки любви, которыми щедро одаряли о. Иоанна почитатели его. Смущали их и карета, в которой ездил о. Иоанн, и собственный его пароход, и шелковые рясы, и бриллиантовые кресты, которые он носил.

О, близорукие люди! Они не знали, что для самого о. Иоанна шелк имел такое же значение, как и рогожа; что бриллианты для него были не дороже песка, который мы попираем ногами; что все подобные знаки почитания и любви он принимал не для себя, а ради любивших его, дабы не оскорбить их добрые чувства к нему и расположение к тому святому делу, которому служил он всю жизнь свою.

А, быть может,-скажут,-о. Иоанн приближался к типу тех современных мнимых праведников, «духовно-возрожденных и спасенных в Боге», якобы, чуждых греха, каковыми считают себя наши сектанты – пашковцы, штундисты, баптисты и другие, смеющиеся над подвигами покаяния, над постами, святыми иконами и прочими установлениями церковными?-Слава Богу, этого нет и не будет: о. Иоанн – не от их части. Тех обличает самое их самохвальство – почитание себя святыми и спасенными. Ибо даже, если святый Апостол Павел считал себя еще не достигшим Христа, говорил о себе: «стремлюс, не достигну ли и я, как достиг меня Христос Иисус... Забывая заднее и простираясь вперед, стремлюс к цели, к почести вышнего звание Божие во Христе Иисусе» (Филип. III:12-14),-то этим ли самооболыценным мечтателям считать себя совершенными?!

Какая же разница между о. Иоанном и этими мнимыми праведниками? – Дознать это вы можете сами. Попробуйте только основательно возражать им и задеть их самолюбие, как сейчас обнаружится, какого они духа. Тотчас же вид их резко меняется: из мягких и ласковых они становятся злыми и раздражительными, проповедуемые ими радование о Боге, мир и в человецех благоволение сменяются проявлениями грубого гнева, доказывающаго, что в них вовсе нет благодатного духа, a – одно лишь лицемерие. В этой раздражительности их, по указаниям опытных в духовной жизни отцов, и заключается признак того, что одержимые ею находятся во власти злой, демонической силы («в прелести»).

Теперь вспомните, можно ли было так раздражить кроткого и смиренного сердцем отца Иоанна? Ведь и он подвергался оскорблениям как от своих, так и от чужих, ведь его же выгоняли вон из храма, а разве он раздражался, выходил из себя и злобствовал, подобно тем мнимым праведникам? Именно, благодаря своему смиренномудрию и кротости, о. Иоанн, освободившись от всякой гордыни, мог восприять ту победную радость Христову, которая исегда сияла в нем, как чудесный Божий дар. И, вот, почему отец Иоанн был так возлюблен всеми.

Но если бы кто пожелал спорить и доказывать, что покаянная скорбь всегда должна сопровождать жизнь христианина, тому полезно напомнить вот какое предание из жизни афонских иноков. Согрешили два инока и аввою были посажены в пирг (монастырскую темницу) на трое суток. Когда оба они вышли из своего заключения, то один обливался горючими слезами о грехе своем, а другой инок весьма радовался, что победил свой грех. На вопрос недоумевавшей братии мудрый авва объяснил, что оба инока одинаково угодили Богу-и плачущий и радующийся.

Достойно внимание и то, что о. Иоанн непреткновенно подвизался среди тех искушений тщеславие и гордости, каким обычно подвергаются все знаменитости в мире. И это происходило от того глубокого христианского смирение отца Иоанна, при котором он ни на минуту не переставал памятовать о Боге-Промыслителе и считать себя Его недостойным рабом и слабым орудием Его благости. «Предзрех Гос-пода предо мною выну, яко одесную Мене есть, да не подвижуся» (Псал. XV:8),-мог сказать он о себе вместе с Псалмопевцем. И эта духовная умудренность о. Иоанна становится тем удивительнее, что у него не было старца, по-видимому, в продолжение всей его жизни: он учился лишь у самой святой Церкви, в ея уставах и преданиях, в ея дивном богослужении и слове Божием. Своим неустанным подвигом молитвы и сыновнего послушание Церкви, своими непрестанными добрыми делами в духе любви Евангельской о. Иоанн сумел смолоду убить в себе дух гордыни и созревал, затем, в добрую пшеницу для житницы Христовой.

Какую же истину паче иных возлюбие о. Иоанн? О чем наипаче любил он проповедывать? – Излюбленная мысль о. Иоанна, которая главенствует в его проповедях и дневниках, есть та дорогая для православного сознания истина, что все мы в Боге составляем одно: ангелы, святые угодники и христиане, совершающие свое спасение, живые и умершие. Ближайшими способами этого единения являются: возношение души нашей к Богу в молитве и теснейшее соединение со Христом Богом в святейшем таинстве Евхаристии.

Проповедь именно этой истины, засвидетельствованной глаголом Христовым: «дa ecu едино будут: якоже Ты, Отче, во Мне и Аз в Тебе, да и тии вь Нас едино будут» (Иоан. XVII:21), особенно была полезна для Петербурга, где умножается пашковское лжеучение, отрицающее общение святых, якобы, по любви к единому Ходатаю – Христу. Но Христос не самолюбивый гордец, который завидует, когда прославляют Его друзей. Он сказал: «кто напоит вас чашею воды во имя Мое, потому что вы- Хрисшовы, истинно говорю вам, не потеряет награды своей» (Марк. IX:41). Или еще: «кто напоит одного из малых сих толъко чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, – не потеряет награды своей» (Матф. X:42). Проникнутый этим созерцанием всех в Боге, о. Иоанн вмещал в своем сердце, вместе с Богом, всех людей. И этим объясняется близость его ко всем и близость всех к нему, и близость наша между собою, когда мы о нем вспоминаем или молимся. Вот, и теперь мы составляем один одушевленный лик, объединенный его вселюбящим духом.

Известно, что о. Иоанн не отличался гениальными умственными способностями и какими-либо другими выдающимися природными талантами, и тем изумительнее являлись его духовное прозрение, его близость к Богу, великое влияние его на души людей и благодатная чудодейственная сила. Разгадку этого дивного явление я получил от моего друга и школьного товарища – покойного Таврического епископа, преосвященного Михаила (Грибановскаго). При первом же своем свидании с о. Иоанном, еще в молодые годы своей жизни, он отозвался о Кронштадтском пастыре так: «это человек, который говорит Богу и людям только то, что говорит ему его сердце: столько он проявляет в голосе своем чувства, столько оказывает людям участие и ласки, сколько ощутит их в своем сердце, и никогда в устах своих не прибавит сверх того, что имеет внутри своей души. Это есть высшая степень духовной правды, которая приближает человека к Богу».

Проверяя высказанную мысль своими наблюдениями, я нашел, что действительно о. Иоанн всегда и во всем был безусловно правдив и совершенно искренен. Это свойство Души о. Иоанна сказывалась и в молитве его: некоторые возгласы он, следуя своему возвышенному молитвнному настроению, произносил восторженно, а другие – спокойно. В служении его Богу не было никакого уклонение от этой высшей искренности; это служение являлось отрицанием всякого актерства. Ведя постоянную внутреннюю борьбу со всякими нечистыми, греховными помыслами, поверяя ежедневно чистоту своей души и правдивость своего сердца, о. Иоанн достиг той высшей степени правдивости, которая только и приближает нас к Богу, согласно слову святого Евангелия: «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят» Матф. V:8).

Мы сказали, что отец Иоанн имел духовную близость ко всем людям. Эта близость сказывалась в присущем ему чувстве самого искреннего, горячого и ко всем одинакового сострадания. Для обыкновенного человека это чувство недоступно в той мере, как оно было у о. Иоанна, почему подвиг его сострадательной любви ко всем людям необходимо признать подвигом неимоверно трудным и. как бы сверхчеловеческим. Ведь наша душа может выразить самое искреннфе и деятельное сострадание двум, трем лицам в один день; если же их явнтся еще несколько, то шестому, седьмому ближнему мы уже не только не будем в состоянии, по немощи нашей, искренно сочувствовать и подлинно помогать, но их притязание на наше участие сделают их самих для нас противными. Этой ограниченностию нашей любви к ближнему и объясняется то явление, что так спокойно и равнодушно относятся к чужим страданиям доктора, больничные, кладбищенские священники и другие лица, постоянно присутствующие при человеческих страданиях и смерти. Впрочем, если такой священник живо, искренно приветствует всех покойников, как братьев своих во Христе, отходящих в горнее отечество к Отцу небесному, то это- верный признак того, что он достиг уже высокой степени нравственного совершенства, что в нем уже действует благодать Божия, а не человеческая сила...

Теперь представьте себе, во сколько сот раз более приходилось отцу Иоанну совершать эти подвиги сострадательного человеколюбия?! Во сколько сот раз больше, чем всякому другому духовнику! И для всех у него доставало благодатного участие и ободрения. Когда же о. Иоанн в этом тяжком подвиге изнемогал телесно, то он быстро удалялся и уединялся, чтобы найти себе благодатное подкрепление в молитве или чтении Святого Евангелия, после чего снова являлся к людям неизменно благостным и лучезарным вестником Евангельской любви...

И эту неземную красоту подвига человеколюбия, это неотразимое духовное обаяние отца Иоанна признавали за ним не только почитатели его, но и все те, кто знал этого победоносного провозвестника веры Христовой. А для прочих его духовных детей о. Иоанн был столь близок духовно, так всецело обаятелен, что становился для них как бы частию их собственного существа: эти люди почти каждое движение своего сердца стремились связать с ним, с его волею и всегда мысленно представляли себе: что бы он сказал или как поступил в данном случае? Очень многие ничего важного в своей жизни не предпринимали без совета и благословение о. Иоанна.

Такой духовный союз между о. Иоанном и его духовными детьми водворялся, главныы образом, через молитву. И подобное чувство духовного взаимообщение люди склонны были считать сверхъестественным, и отсюда некоторые почитали его за воплотившагося вторично Христа. Вот, на этой-то прчве и возникло такое извращенное, болезненное явление, как иоаннитство, решительно осужденное и Церковию и самим отцом Иоанном. Происхождение .данного сектантского движение довольно естественно: всегда около мощных явлений в жизни возникают и заблуждения более или менее сильныя...

Хотя, таким образом, отец Иоанн и шествовал ликующим, победоносным исповедником Христовой истины, правдолюбивую чистоту своего сердца возвысил до степени лицезрения Божие и являлся светлым носителем великой сострадательной любви к ближним: однако, он и тогда, в эпоху высшей своей славы на земле, не достиг еще полноты Евангельских блаженств. Он еще не понес тогда «страдание за веру» Христову, на него еще не был возложен венец, провозвещенный Христовым глаголом: «блажени будете, егда возненавидят вас человецы и егда разлучат вы, и понослт, и пронесут имя ваше, яко зло, Сына Человеческого ради» (Лук. VI:22).

Но, вот, в 1905 году, во дни революционных свобод, когда нечестивцы втыкивали папиросы в уста ликов святых Божиих в церковных иконостасах, когда осквернялись и опрокидывались святые престолы в алтарях, тогда ополчились и на отца Иоанна враги Христовы гнусным издевательством и клеветою. Его возненавидели именно-"Сына Человеческого ради»; поняли враги Христовой веры, что не возможно поколебать ее на Руси, пока нравственный облик о. Иоанна стоит не оскверненным пред сознанием русского народа и общества. И, вот, они не остановились ни пред какою клеветой, чтобы унизить его в глазах людей. Но этим они только подняли его в сознании верных чад Божиих: на честной главе его заблистал венец исповедника, и мы с полным упованием приложим к нему продолжение Христова приветствия: «возрадуйтеся в день той и взыграйте, се бо мзда ваша многа на небеси».

А нам, оставшимся на земле, радоваться ли его блаженной кончине, утешаться ли сею славою и благодатью или плакать о духовном упадке, в состоянии коего покинута им наша поместная Церковь, наша православная Русь?– Скажу в ответ на это следующее.

Четыре года тому назад, в день Сретения, сообщили мне, что о. Иоанн, тогда тяжко болевший, спрашивает обо мне и желает меня видеть. Обрадованный драгоценным для меня вниманием, я немедленно приветствовал его приблизительно такою телеграммой:

Поздравляю досточтимого батюшку-отца Иоанна с праздником Сретение Господня. Прошу вас, подобно праведному Симеону, не покидать земли и своего народа, доколе не возсияет снова через вас возрожденное благочестие, – свет в откровение языкам и слава людей Божиих.

Спустя несколько дней, я прибыл к о. Иоанну лично в Кронштадт и здесь имел утешение услышать от него намек на то, что высказанное мною пожелание исполнится. Действительно, вопреки заявлению докторов, категорически утверждавших, что о. Иоанну не придется выйти из комнаты до Пасхи и прожить дольше осени, он уже через 4 дня, в «прощеное воскресенье», совершал в соборе литургию, затем служил весь пост и Пасху, и с тех пор прожил еще почти четыре года.

Как же теперь понять нам исполнение того молитвенного пожелания? В том ли смысле, что последовавшая 40 дней тому назад кончина о. Иоанна является удостоверением тому, что уже окончились для России лихие годы безбожного и мятежного беснование и занялась заря духовного возрождения, или в том смысле, что взят из среды удерживаяй (2 Сол. II:7) и приблизилось время окончательного торжества и безбожие и безстыдства?

Во всяком случае, приближается решительная борьба между верою и неверием; во всяком случае, дорогой усопший повелевает нам либо отстоять святую веру в нашей общественной жизни, либо, если этому уже не суждено быть, то, по крайней мере, каждому отстоять свою собственную душу среди бурь злобы и страстей, поднявшихся на истину,-хромать на оба колена русскому обществу и народу далее невозможно.

Что бы Господь нам ни судил, – радость или скорбь, спасение или погибель, каждый должен, взирая на кончину отца Иоанна, подражать его вере. Каждый из нас дай себе, в память о. Иоанна, обещание: «He скрывать своей веры святой!» «He уступать кощунникам и богохульникам!» Этим и свою душу мы оправдаем, и благословение получим от облагодатствованного пастыря Христова.

Пастырские беседы

Беседа 1-я

Шестой год нашего совместного служения, достолюбезные пастыри Церкви Волынской, уже преполовился и конечно давно мы выяснились друг другу: «знаю Моя и знают Мя Моя» (Иоан. X); но это взаимное познание характера не так еще важно, как взаимное познание убеждений и упований. Те из вас, которые читали мои сочинения, знают убеждение мои, и мои верование в силу пастырской иерейской бла-годати, ея действий на других и способов ея возгревание в себе, одним словом – в то «пастырское искусство» или «духовное художество», которое прославляет Церковь.

Но таких между вами меньшинство, а с большинством мне давно желательно было поделиться и тем внутренним и внешним художествами духовными, которые я надеюсь теперь сделать предметом своих бесед с вами. Я не желал это делать сразу после водворение своего на Волыни, но желал предварительно заслужить веру своим словам да «тако подвизаюся, не яко воздух бияй» (1 Кор. IX:26). Впрочем, я не разсчитывал и откладывать это дело на целых пять лет, но, откровенно говоря, впал было в некоторое уныние, замечая, что некоторые иереи и диаконы даже не читают распоряжений архиерея, ни посланий, ни разъяснений по богослужебным вопросам Это, впрочем, я заметил в первые три года своего пребывание здесь, а затем началось революционное сумасшествие, весьма постыдно отразившееся и на духовенстве, – слава Богу не волынском.

Заговорили тогда о необходимости общения, сближения, искреннего обсуждение нужд Церкви, – и все это говорили лживо, ибо на всех чрезвычайных епархиальных съездах, пастырских собраниях, приходских советах и т. п. ни о каких нуждах Церкви не говорили, никаких пастырских дел не обсуждали, никаких мер для возвышение благочестия не предлагали,-а либо занимались разглагольствова-нием на темы политическия, либо на чисто сословные – кастовыя, либо просто поносили церковные канонические по рядки и богопреданные обычаи, иначе говоря – издевались над своею верою. У нас на Волыни этого ничего не было и я не собирал собраний, зная, что никогда люди не интересовались так мало благочестием и спасением, как в эти безумные годы, которые еще далеко не кончились, да не известно, окончатся-ли.

He будем закрывать своих глаз на то, что авторитет духовенства в России упал теперь весьма низко и, что особенно печально, упал не только в глазах нечестивцев, но особенно в глазах людей богобоязненных, которые до сего времени представить себе не могли, чтобы среди духовных лиц оказались люди, чуждые Православной вере и притворно исполняющие действие и молитвы, присвоенные их сану. Мириться с личными слабостями духовных лиц русский человек давно привык, но он прощал эти слабости, доверяя непоколебимой вере и искреннему покаянию православного пастыря, которое снова его возводит на высоту его апостольского жребия, как горькие слезы и троекратное исповедание прегрешившого некогда Апостола.

Итак, теперь мы не можем более требовать доверия своему благочестию и своей молитве за один священный сан, которым нас сподобил Господь. Это доверие покинуло христиан, читавших многочисленные «постановления» духовных съездов без одного упоминание о Боге и о спасении, постановлений дерзких и сословно себялюбивых,– хотя бы последний параграф их и содержал в себе пустую и ни к чему не обязывающую фразу: «усилить церковную проповедь», – ибо сие последнее и прежде не возбранялось, да и на будущее время исполняться никем не будет.

К ечастью, да, теперь воистину-к счастью, духовные журналы и ведомости почти не читаются мирянами; но все-же колебание веры и благочестие в духовных сферах не осталось для мирян неведомым, даже у нас на Волыни, где пастыри в этом неповинны. В жалобах крестьян упоминаются уже не только правонарушение обвиняемых клириков, но и небрежение и холодность некоторых к молитве, и нерадение о церковном учительстве. Если мы хотим удержать при себе своих овец, за которых должны дать ответ Богу, то мы должны не одним авторитетом своего сана, но уже и личными качествами поддерживать в них почтение к духовному чину и веру в богопреданную нам благодать. Правда, теперь не принято касаться внутренней жизни друг друга: проникающий к нам «правовой порядок» предгюлагает чисто внешние отношение между людьми и даже святая исповедь, установленная Христом и Апостолами, на нескольких духовных съездах признана подлежащею отмене. О времена! о нравы!

Мои собратья по священству в Церкви Волынсной, слава Богу, чужды такого нечестие и безумия. Но да будет и им известно, что требуемые от нас народом – и законом Божиимъ-качества учительности и богомолъности не суть качества внешния, и приобретаются лишь по мере того, как мы сами упражняемся во внутренней духовной жизни, т. е. боремся со страстями, понуждаем себя к тайной молитве, читаем слово Божие и святоотеческое, смиряем свое сердце и поверяем грехи свои духовному отцу. He в красноречии, не в образованности внешней заключается учительность иерея, влияние его проповеднического слова и всякого вообще увещания, а в том, насколько он сам усвоил себе благодатное умиление и ревность о Боге и спасении.

Итак, если хотите, чтобы вас слушали в Церкви и в частной беседе со вниманием, со слезами,-чтобы вашему слову повиновались,как глаголу Божию, не думайте, что для этого нужно учиться человеческой хитрости или душевному магнитизму: нет, избави Бог,от подобного шарлатанства, свойственного другим вероисповеданиям... Неть, нужно самому возрождаться духом, самому смиряться, каяться, молиться и созидать своего внутреннего человека.

В чем заключается это созидание и как оно обнаруживается в деятельности священника, об этом и будет моя речь в этой и в дальнейших беседах. Но пусть никто не морщит своего лба и не говорит: слабы мы для того, чтобы теперь переделывать себя. В Бога мы и раньше верили и без молитвы не жили, но ломать себя на четвертом, а то и на шестом десятке лет своей жизни, это невозможно. Увы, это нехорошие слова! Их говорил поначалу Никодим, князь жидовский: «како может человек родитися, стар сый? еда может второе внити во утробу матери своея, и родитися?» но получил ответ: «ты ecu учител израилев и сих ли не веси?-Аще земная рекох вам, и не веруете: како, аще реку вам небесная, уверуете?» (Иоан. III:4, 12). Из этого ответа совершенно ясно, что Никодим понял, о каком возрождении говорит Господь, но почитал его столь же невозможным для пожилого человека, как снова войти в утробу матери.

Итак, если подобная мысль была постыдна для учителя израилева, то для пастыря Христова она весьма греховна. Мы должны не уклоняться от изучение законов возрождения духовнаго, но везде и всячески его искать. Старость не помеха добродетели, но ея друг и последователь. Старость напоминает о тщетности земного, предвидит гроб и землю, лобызает небо, приветствует Ангелов, трепещет ада и демонских мук, простирает руки к Богу и Его Угодникам.

Я учился больше вашего, достолюбезные отцы и братья, но и теперь считаю себя учеником Божественной мудрости и почитаю себя счастливым, когда встречаю человека, могущого мые что-нибудь сказать на пользу души или сообщить крупицу мудрости от книг-ли, или из собственного опыта.

Примите и мою крупицу. И первая из них заключается в той истине, усвоенной моим опытом и удостоверенной от слова Божия, что весь успех пастырской деятельности зависит от того, сколько мы в свою собственную душу достанем Божественной благодати, сколько сами над собою поработаем. Духовная жизнь; или подвижничество духовное, вот в чем главный долг пастыря Церкви! Учение о сем подвижничестве изложено отцами и именуется аскетикой. Это учение изображает законы внутренней жизни христианина и постепенное его восхождение к духовному совершенству и общению с Богом. Оно должно бы составлять предмет науки нравственного богословия, но, к сожалению, эту науку наша школа духовная взяла от западных еретиков-протестантов, как догматику от латинян с небольшими только исправлениями. Протестанты же отвергли учение о внутренней борьбе и деятельном стремлении к совершенству, предоставив последнее одной благодати, а благодать они надеются привлечь одною верою, а не молитвенными усилиями и борьбой вопреки Господню слову: «царствие Небесное нудится и нужницы восхищают» (Матф. XI:12) и еще: «слово держат и творят плод в терпении». Их нечестие опровергает и св. Апостол Павел, на которого они любят ссылаться; он говорит ясно: ,не потому, чтобы я уже достиг или усовершился; но стремлюсь, не достигну ли и я, как достиг меня Христось Иисус. Братия, я не почитаю себя достигшим, а только, забывая заднее и простираясь вперед, стремлюс к цели и почести вышнего звание Божие во Химсте Иисусе» (Фил. III:12-14).

Видите, даже Апостол не достиг еще вершины той духовной лестницы, того постепенного совершенствования во Христе, которому вас, учители Христова стада, и не учили в духовной школе, ибо наше Нравственное Богословие имеет только ценное философское Введение, а затем взамен учения о духовном совершенстве предлагает протестантское учение о Спасителе, как носителе какой-то свободы (и кстати уже любви), нужной протестантам; затем чисто еврейское учение об обязанностях и о грехах, да кантовское языческое учение об уважении к другим и, наконец, (о ужас!) об уважении к себе. Только в недавнее время внесли главу о духовной жизни, но она входит клином в эти неразумные параграфы.

Итак, нам нужно понять, что этой главной части хри-стианской мудрости мы почти не слышали в школе, а между тем ей надо учиться всю жизнь. Есть очень доступная, и дешевле рубля стоющая, но духовно-драгоценная книжка отшельника-епископа Феофана (1894). «Путь ко спасению», в которой изложена лестница духовного совершенства и читая сию книжку, вы больше усовершенствуетесь и в собственной добродетели, и в делании пастырском, нежели читая современные духовные журналы, которыми тоже овладели наши революционеры.

Я не буду вам повторять содержание этой книги, но хочу излагать правила подвижничества применительно к жизни пастырской, а пока, указав на них, как на главное условие успеха вашей деятельности, хочу еще в заключение устранить главнейшее препятствие этому подвигу.

В ваших учебниках есть напоминание о чести; авторы учебников, чувствуя совершенную несовместимость этого языческого понятие с христианством, стараются заменить его смысл и даже вовсе его изменить, чтобы придать ему хотя бы полухристианский характер. Но общественные нравы в на-шем ополяченном крае укоренили это нелепое понятие в сознании многих священников в его чисто языческом виде, как оно было у римлян и у германских варваров, и я не раз получал жалобы священников друг на друга: «Такой-то отнял мою честь, которая мне всего дороже».– Что за дикая безсмыслица! Нас Господь призывает к безчестию за Его имя, нам угрожает отнять небесную награду, если мы гонимся за похвалой от людей, велит радоваться и веселиться, если имя наше пронесут, яко зло, – а здесь священник открыто признается, что ему всего дороже, чтобы его личность не осталась никогда безнаказанно оскорбленной.

Пусть это будет для тебя всего дороже, но прежде сбрось с себя ке только иерейскую одежду, но и крестильный крестик и запишись в евреи, или магометане, ибо Поруганный и Распятый не признает тебя Своим. Он велел тебе нести крест, а ты считаешь невыносимым всякое неотмщенное оскорбление. Перечитай всю Библию: найдешь-ли в ней это нелепое, языческое слово «честь»? Никогда! Там есть «честь» в смысле почета, почтения, но в этом отвратительном смысле его не знали христиане. Правда, нечестивые еретики дерзают сюда привлекать апостольские слова: «для меня лучше умереть, нежели, чтобы кто уничтожил похвалу моюи (за отказ пользоваться пропитанием от проповеди: Кор. IX:15), но пусть эти неразудщые люди прочитают следующий 19-й стих и увидят, что похвала разумеется загробная от Бога, ради которой Апостол и порабощает себя (ст. 19) всем и унижает себя (2 кор. XI, 7), чтобы возвысить свою паству.

Апостол Павел и прочие апостолы не боялись безчестия, но хвалились им (1 Кор. IV:10; 2 Кор. VI:8) и благодарили Бога, «яко за имя Господа Иисуса сподобишася безчестие прияти» (Деян. V:41).

Прошу же вас, достолюбезные Отцы и братие, выбросьте это нелепое языческое понятие чести из вашего словаря, бойтесь не безчестия, а греха, старайтесь не об отмщении обиды, опасайтесь не унижение себя, а того, чтобы не унизить собою православия, дорожите не честью, а смиренномудрием, учитесь чистосердечному прощению обид. Без этого условие не только не можете быть добрыми пастырями, но ни христианами даже.

Вот мое первое увещание к вам о жизни духовной; Бог даст в следующий раз начну с вами беседу о внешнем иеправлении богослужебных действий, чередуя одно с другим по слову Господню: «подобаше и сие творити, и онех не оставляти» (Матф. XXIII), но, конечно, памятуя и то, что внутреннее выше внешнего, как душа выше тела.

Беседа 2-я

«Подобаше сие творити и онех не оставляти»

«He тот Христов последователь, кто молится Богу, a тот, кто любит ближнего: все христианство заключается в любви к ближнему», так говорят многие мирские и, увы, некоторые духовные лица, не любящие исполнять своих бого-служебных и вообще религиозных обязанностей, и-однако не обнаруживающие особой любви к ближним. Впрочем, не касаясь пока искренности подобного заявления, искренности весьма сомнительной, мы должны выразить крайнее недоумение в виде вопроса: из какого издания Евангелие вычитали наши гуманисты такое изречение? He правда-ли, нам с детства известно совсем иное слово Спасителя: «возлюбиши Господа Бога Твоего всем сердцем швоим и всею душею твоею, всею мыслию твоею: сие ест первая и болъшая заповед; вторая-же подобна ей: возлюбиши искреннего твоего, яко сам себе. В сию обою заповедию вес закон и пророцы висять» (Матф. XXII:37-40).

Некоторые невегласы возражают: Бога надо любить в ближнем. – Но тогда не было-бы двух заповедей, а одна; тогда не было-бы места словам: «сие есть переая и болъшая заповедь, вторая-же подобна ей». Любовь к Богу, как живому, слышащему нас Творцу и Спасителю, есть главное содержание жизни христианина, почему Господь и приводит эти слова Второзакония, где они трижды повторяются с усилением: «всем сердцем, и всею душою, и всею мыслию». Любовь к Богу выражается прежде всего в молитве. Молитва есть главное условие нашего духовного возрастание и борьбы с пороком, но молитва не есть только средство для этой высокой цели; нет,-она сама в себе есть цель. He может жить без молитвы, без беседы с Богом тот, кто любит Бога. А тот, кто только еще желает любить Бога, кто учится любить Бога, каковы мы, грешные, не достигшие еще живой, торжествующей любви к Нему, какую имели Святые Апостолы и Преподобные Отцы, – мы, пребывающие в борьбе, мы должны и к молитве себя принуждать, учиться ей, учиться по руководству тех, кто уже научился, т. е. Святых Отцов, которых молитвы и обычаи Церковь приняла в общее всех пользование,. удостоверив их спасительное, назидательное значение для всех своих последователей. Посему с благоговейным послушанием преклоняйтесь, иереи Божии, пред священным Уставом наших богослужений. Если по немощи или по неразумию своему и паствы, мы опускаем из него нечто, то можем это творить только с самоукорением, с сознанием своего убожества пред высоко-духовным и мудрым составом своих молитвословий, а не с неразумным превозношением, как делают современные декаденты.

В одном своем собрании они заслушали реферат уче-ного недоумка о том, что наш Устав или Типикон не есть узаконеный определением древнего церковного начальства чин богослужения, а просто запись богослужебной практики Лавры преп. Саввы освященнаго, как и значится на заглавном листе Типикона. Разработав эту старую новость, оратор отсюда заключил к совершенной необязательности для нас Типикона, чем конечно привел в восторг значительную часть своих слушателей, едва-ли и до того дня обременявших паству уставною службою.-Ho, o жалкое неразумие! Разве потому только для нас обязательны все постановление канонов, что их написали авторитетные отцы, а не потому гораздо более, что их приняла Церковь, т. е. Св. Дух, ею действующий? Разве Соборы выдумывали свои определения, а не узаконяли только то,что принято непосредственно жизнью Церкви? Разве потому мы принимаем, как слово Божие, послания Ап. Павла, а оставляем послание Ап. Варнаввы и два Климентова, что первого почитаем святее последних, а не потому, что те приняла Церковь, а эти оставила? Разве не по той-же причине мы принимаем 14 по-сланий Павла, а 15-ое к Лаодикийцам оставляем?

To, что принято всею Церковью и вошло в ея жизнь, то и свято, то и божественно, то и обязательно для всех, хотя бы первоначально так сделала не то, чтобы Лавра пр. Саввы, а хотя-бы самая смиренная старушка?-Но такова уже дечальная участь нашего духовного либерализма, что, вы-ставляя знамя свободы, он утыкается носом в чиновничье холопство, не признавая ничего святым и великим, если оно не зарегистровано определением видимой власти, параграфом, номером!

Вся Церковь приняла Типикон, вся она более тысячи лет им руководится, все епископы и клирики присягают при посвящении ему следовать, ибо веруют, что все общецерковное есть Божие, нечеловеческое, благодатное!

Церковная жизнь может осложняться различными новыми условиями, с которьши должно считаться. Худо-ли, хорошо-ли, но в настоящее время голова русского священника наполнена тою ношею разнообразных интересов и сведений, преимущественно светского характера, которую принято называть образованием. Это образование очень мало соприкасается с тем возделыванием внутреннего человека, с тем постепенным освящением души, в котором зиключается путь христианской жизни. Ho пo существу образование не препятствует тому высшему назначению христианина, которого постепенно достигали многие образованные, даже ложно образованные в юности, святые угодники. Однако. подобное совмещение мирского содержание духа с постепенным усвоением святости возможно лишь для тех, которые последнюю бу-дут считать целью жизни, а первое-делом второстепенным.

Напротив, то пренебрежение, которое многими духовными лицами оказывается к упражнениям в духовной жизни, к молитве, к чтению слова Божия, к благоговейному и точному исполнению священных служб, имеет своею причиной именно этот преувеличенный взгляд на свое, в сущности весьма условное и даже сомнительное образование, которым они выделяются из своей паствы, тогда как в делах благочестия им смолоду приходится бьтть скорее учениками своей паствы, нежели руководителями, как по своей неопытности в правилах духовной жизни, так и по своей крайней неосведомленности во внешних установлениях благочестия, т. е. в богослужении.

Людям самолюбивым, а особенно молодым, свойственно показывать пренебрежение ко всему, что они мало понимают, а свои частные преимущества выставлять на вид, как самое ценное в жизни. Вот в этом-то печальном свойстве человеческого духа, а кроме того, разумеется, в лености, разсеянности, а иногда и в порочности, заключается причина, пренебрежительного отношение многих духовных лиц к святым, возвышенным и умилительным церковным молитвословиям и священнодействиям. Между тем не свысока мы должны взирать на все эти установление Церкви, т. е. Св. Духа, а со смиренным благоговением, не исправителями их должны мы себя мыслить, а учениками, и притом учениками мало под-готовленными, плохими.

Будучи мальчиком-гимназистом, я следил за установлениями священных служб и настолько хорошо усвоил себе различные чинопоследования, что еще в 16 – 17 лет от роду учил новонаставленных архиереев (по их желанию) различным богослужебным действиям. Затем не переставал интересоваться изучением Божиих служб студентом, монахом, ректором; я еще с молоду считался среди высшого духовенства знатоком церковной службы по преимуществу: и, однако, мне приходилось многое вновь узнавать, совершенствоваться и исправляться даже тогда, когда я был епархиальным архиереем. Видите-ли, достолюбезные отцы и братие, какая это сложная наука. И какая полезная для души, прибавлю я. Без внимания, без умиление почти невозможно совершать службу, если совершать ее по Уставу: неспешное чтение, пение священных стихир, благоговейные, уставные поклоны, правильный, не спешный крест,-все это само по себе отрывает душу от земли, влечет ее к небу, смиряет сердце, сосредоточивает мысли на предметах Божественных. Напротив, произвол в общественной молитве даже богомольного священника постепенно вводит в прелесть, т. е. в духовное самообольщение, научает интересовать народ не службой, а своею личностью, делает его не предстоятелем молитвы, а актером, как это бывает у ксендзов. Такой священник велит пропускать назидательное пение и чтение на клиросе потому, что ему скучно бездействовать, но за то отвратительно вытягивает свои возгласы, вставляет без нужды в службу какой-нибудь безграмотный акафист, опустив благовдохновенные святоотеческие стихиры, лишь бы побольше самому фигурировать пред народом и т. п. Это прелесть тщеславия. Другая прелесть крайней обособленности (индивидуализма) в молитве, когда священнослужитель взирает на общественное богослужение, как на будто-бы только для него лично существующее. Это часто бывает с иереями-великороссами: они пренебрегают словами Апостола: «ты хорошо благодариш, но брат твой не назидается» (1 Кор. XIV:17). Я именно имею в виду тех священников, которые всю сущность богослужения полагают в поминовении живых и умерших и большую часть утрени и литургии копошатся у жертвенника, не следя за службой и не слушая ел, а бормоча про себя в продолжение трех часов и более: «Марью, Дарью, Симеона» и пр. Другие читают довольно усердно в алтаре каноны к Св. причащению, a сами и ухом не ведут, какой канон и как исполняется на клиросе.

Этими двумя уклонениями от христианского благочестия исчерпываются почти все отступление от церковного Устава, если не считать еще лености, небрежение и невежества, кои ни в каком случае не могут быть оправдываемы.» К обособленности или индивидуализму должно отнести и все местные уклонение наши от православного богопочтения, развившияся под влиянием латинства: стояние на коленях, небрежное возложение на себя крестного знамения, стучание кулаком по груди пред причащением, забвение святых и таинственных дней Великого Поста-Мефимонов, похвалы Пресвятой Богородице, Великосубботней литургии и т. п. При требахъ-обливательное и крайне небрежно совершаемое крещение, исповедь без прочтение покаянных молитв, причащение без правила, допущение погребать детей без отпевание и многое другое. Напротив, должно со всякою любовию охранять священные чины и обычаи нашей местности, которые, хотя и не существуют в Великой России, но указаны Вселенским Преданием и введены в Требник, напр. чтение постной молитвы по хатам, чин на разрешение венцов в 8-й день брака, принесение хлебов и др. снедей при поминовении усопших, заупокойные литии во дни Св. Четыредесятницы и т. п. Полезно поддерживать и непредусмотренные в священных книгах местные церковные обычаи, но такие, которые не у еретиков позаимствованы и не содержат какого-либо безчиния, а напротив, выросли из недр местного церковного предания, таковы-освящение цветов на Троицу, свечей-на Сретенье, хоругви и звоны при погребении умерших; а особенно должно с любовию хранить местные, церковные напевы, которые гораздо ближе к богопреданному знаменному и крюковому пению, чем ноты современных композиторов.

Увы, последними русская церковная служба удалилась от вселенского общение больше, чем какая-бы то ни было поместная церковь. Ведь и греки, и грузины, и арабы, и славяне южные, и молдаване – все исполняють ангельские напевы, сообщенные церквам чрез Дамаскина, a y нас Петербург отнял этот залог обшение с верующею вселенною и пододвинул нашу богослужебную практику к западным еретикам с их любострастными завываниями. Посему, если в каком приходе сохраняется священная древность в богослужебном пении, то надо хранить ее, как зеницу ока.

Хорошо делают те священники, которые еще в пятницу или в субботу днем пересмотрят с псаломщиком и регентом всю службу по Октоиху и Минее или по Триоди, укажут сочетание тропарей на вечерне, утрене и литургии, велят проверить на спевке наступающий глас Октоиха и Минеи, да по возможности разъяснят певчим на спевке, a то и всем мирянам на утрене затруднительные выражение в ирмосах, стихирах и тропарях.

Верьте, что паства с гораздо большим интересом будет слушать это разъяснение, нежели слушали ваши товарищи, когда учились в семинарии. Потребуйте хотя-бы у студентов семинарии перевода молитв: Свете тихий, Иже херувимы, Правило веры, Волною морскою, Любити убо нам и т. п., наиболее известных всякому песнопений: и очень немногие из ваших собеседников съумеют это исполнить. Да, отцы и братие, учить и учиться надо благочестию православному. Без этого невозможно возгревать веру и любовь в прихожанах, без этого условие священник не есть руководитель ко спасению, но «медь звенящи или кимвал звяцаяй».

Беседа 3-я

«Спящим же человеком, прииде враг его и всея плевелы посреде пшеницы и отыде» (Мф. XIII:25).

Вот с каких слов приходится мне, любезные сопа-стыри церкви Волынской, возобновить с вами свою печатную беседу, прерванную на целые два года. He пo моей вине она прервалась: я был отозван высшею властью на дела, сторонние для нашей епархии, но настолько отнявшия у меня все время, что меня еле хватало на исполнение неотложных обязанностей по поместной церкви, да и к тем приходилось относиться иногда поверхностно. Освободившись от дел синодальных и академических, я возвратился ко врученному мне Господом стаду к нынешнему Рождеству почти, как в новую для себя епархию: новые люди прибыли на службу за эти годы, новые повыбраны благочинные, новые поставлены иереи, новые явились и беды. «Спящим человеком, прииде враг и всея плевелы». Впрочем, плевелы эти не все новые, но они огорчают души наши тем, что умножились и укоренились. Невольно повторяешь слова прор.Иеремии: Господи! «почему путь нечестивых благоуспешен и все вероломные благоденствуют? Ты насадил их, и они укоренились, выросли и приносят плод. В устах их Ты близок, но далек от сердца их». (XII, 1–3).

Конечно, вы понимаете, что я разумею умножение сектантской и латинской ереси, разумею отторжение от Христа и Церкви душ нам вверенных. Правда, нигде не слышно у нас о совращении людей сотнями и десятками, но ежедневно получаю я по несколько бумаг о переходе в латинство наших христиан, повенчанных с католиками по разрешению Св. Синода. Медленно подвигается другая ересь-баптизм, или штунда, прикрывающая себя именем евангельского союза, но уже в 28 приходах работают наймиты этих христоненавистных иконоборцев: «они развращают целые домы, уча, чему не должно, из постыдной корысти» (Тит. I:11)