Об эгоизме и христианской любви к самому себе — архим. Григорий (Борисоглебский)

Об эгоизме и христианской любви к самому себе — архим. Григорий (Борисоглебский)

(1 голос5.0 из 5)

Об эгоизме и христианской любви к самому себе

1. Гово­рят, что эти­ка напрас­но пыта­ет­ся выста­вить какие-либо иные моти­вы и зако­ны нрав­ствен­ной дея­тель­но­сти, кро­ме моти­вов эго­из­ма, а сле­до­ва­тель­но она лише­на пра­ва на суще­ство­ва­ние в виде само­сто­я­тель­но­го нача­ла и долж­на слить­ся с социологией.

Прав­да, в насто­я­щее вре­мя, кажет­ся, нет сло­ва, более гнус­но­го для чело­ве­че­ско­го слу­ха, как эго­изм. Сами эго­и­сты, насто­я­щие ути­ли­та­ри­сты-себя­люб­цы, и те теперь боят­ся хва­стать сво­им миро­воз­зре­ни­ем и, когда нуж­но, наки­ды­ва­ют на себя пред обще­ством тогу альтруизма.

А меж­ду тем неко­то­рые про­по­ве­да­ют теперь, как самую обык­но­вен­ную вещь, что мир и живет и – глав­ное – может жить толь­ко одним эгоизмом.

Я при­ве­ду доволь­но харак­тер­ную испо­ведь одно­го совре­мен­но­го писа­те­ля, кото­рый в поис­ках при све­те сво­ей сове­сти за исти­ной, всмат­ри­ва­ясь в окру­жа­ю­щий его мир, ниче­го не нахо­дит ино­го, как толь­ко один эго­изм. (Разу­ме­ем Мин­ско­го: «При све­те сове­сти». СПБ, 1890). Чело­век создан так, что любить дол­жен толь­ко себя, но эту любовь он может про­яв­лять не ина­че, как пер­вен­ствуя над ближ­ним сво­им, таким же, как он сам, само­люб­цем, жаж­ду­щим пер­вен­ства. Сло­во само­лю­бие –плео­назм, ибо толь­ко себя и мож­но любить. Все что мы ни любим, все любим един­ствен­но ради того, что­бы извлечь из это­го себе поль­зу. Любить мож­но соб­ствен­но толь­ко одно бытие, или вер­нее, чув­ство бытия, созна­ние жиз­ни, бла­го­дат­ной мисти­че­ски-отрад­ной жиз­ни, рав­но как нена­ви­деть мож­но лишь небы­тие. Все, что есть в мире само­го неэго­и­сти­че­ско­го, весе­ло­го и чару­ю­ще­го: сия­ние солн­ца, мате­рин­ские лас­ки, дет­ский смех, аро­мат цве­тов, – все это весе­лит и чару­ет лишь пото­му, что пре­тво­ря­ет­ся во мне в созна­ние мое­го соб­ствен­но­го бытия. И – наобо­рот. Люди посто­ян­но при­хо­дят меж­ду собою в столк­но­ве­ние, делят­ся радо­стью и горем, но при всем этом душа каж­до­го оста­ет­ся гер­ме­ти­че­ски замкну­той сама в себе. К людям, даю­щим пищу наше­му само­лю­бию, мы чув­ству­ем при­зна­тель­ность, а к вра­гам нашей гор­до­сти – зло­бу. Мы любим людей так же, как гастро­ном любит вкус­ные блю­да. При все­об­щем и посто­ян­ном стрем­ле­нии каж­до­го чело­ве­ка к пер­вен­ству и гла­вен­ству ино­гда эти част­ные стрем­ле­ния при­ни­ма­ют ужас­но до тра­гиз­ма комич­ные фор­мы. Если чужая сла­ва воз­буж­да­ет нашу зависть, то мы спер­ва, насколь­ко воз­мож­но, под­ка­пы­ва­ем­ся под нее, чер­ним ее. Но когда заме­ча­ем бес­плод­ность сво­их уси­лий, мы начи­на­ем тогда исступ­лен­но пре­воз­но­сить того, кому зави­ду­ем, неуме­рен­но ему покло­нять­ся, вызы­ва­ем нароч­но на спо­ры и тор­же­ству­ем, если нам удаст­ся к чужой сла­ве при­вить свое ничто­же­ство, ибо страст­ное покло­не­ние наше како­му-либо вели­чию уже есть само в себе собы­тие, выдви­га­ю­щее нас впе­ред, на все­об­щее вни­ма­ние. Кри­тик, пори­цая авто­ра, как-то все­гда ухит­рит­ся при этом похва­лить себя и пре­тво­рить пред чита­те­лем анфи­ла­ду сво­их соб­ствен­ных досто­инств. Пре­ступ­ник дела­ет себе пье­де­стал из эша­фо­та. Зло­дей хва­ста­ет­ся сво­и­ми жесто­ко­стя­ми. Горе самое силь­ное уте­ши­тель­но тем, что оно дает пра­во на вни­ма­ние. С каким сла­до­стра­сти­ем сто­нет боль­ной, если по бли­зо­сти нахо­дит­ся любя­щий его чело­век. Боль­но­му слад­ко созна­вать, что нако­нец-то он име­ет пра­во напол­нять всю квар­ти­ру сво­и­ми воп­ля­ми. Неко­то­рые поло­жи­тель­но упи­ва­ют­ся мыс­лью о сво­ей буду­щей смер­ти, вооб­ра­жа­ют себя в гро­бу, кото­рый соста­вит тогда пред­мет обще­го вни­ма­ния ближ­них, над кото­рым будут про­ли­вать сле­зы сожа­ле­ния и скор­би, пред­став­ля­ют, как в тра­ур­ной рам­ке пуб­ли­ка­ции появит­ся имя умер­ше­го, как мно­гие уди­вят­ся и т.п. Счаст­ли­вый кичит­ся сво­им сча­стьем, несчаст­ный – сво­им горем, герой – сво­ею извест­но­стью, зауряд­ный чело­век – сво­ею зауряд­но­стью. «Я – чело­век самый обык­но­вен­ный», – гово­рят о себе подоб­ные люди, и при этом дела­ют такую само­до­воль­но-хит­рую улыб­ку, как буд­то быть обык­но­вен­ным и есть самое необык­но­вен­ное в мире.

Итак, само­лю­бие было, есть и будет не поро­ком, не болез­нью души, но её вер­хов­ным, сокро­вен­ней­шим нача­лом, неиз­мен­ным зако­ном, управ­ля­ю­щим все­ми её дви­же­ни­я­ми от рож­де­ния до кон­чи­ны (стр. 1–30). Это вывод – из наблю­де­ния налич­ной действительности.

 

Читать далее…

Print Friendly, PDF & Email

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки