Перед тем как признаться в любви<br><span class="bg_bpub_book_author">Денис Таргонский</span>

Перед тем как признаться в любви
Денис Таргонский

(3 голоса5.0 из 5)

А не спеть ли мне пес­ню о любви?
А не выду­мать ли новый жанр?

Чиж и Ко

О чём бы чело­век ни гово­рил и как бы ни «про­тал­ки­вал» свою тему, его услы­шат и оце­нят толь­ко тогда, когда он живёт тем, о чём идёт речь, когда он весь «в теме». Имен­но поэто­му я вынуж­ден забла­го­вре­мен­но при­знать­ся, что нико­гда не любил и, соот­вет­ствен­но, будучи «не в теме», ниче­го не ска­жу о люб­ви из сво­е­го опы­та. Всё, что я здесь пишу, – толь­ко размышления…

То, что я не любил, мне ста­ло понят­но, когда, пере­сту­пив порог хра­ма, я услы­шал о Том, Кто не мог не любить даже тогда, когда Его рас­пи­на­ли на Кре­сте. Я не один такой. Вот уже две тыся­чи лет это повто­ря­ет­ся с каж­дым из нас: Он не мог не любить, а я не могу полю­бить. Ины­ми сло­ва­ми, мне очень труд­но сту­пить на узкий путь осо­знан­ной, разум­ной люб­ви, где мысль пред­ва­ря­ет посту­пок, а источ­ни­ком мыс­ли явля­ет­ся любовь. Мне кажет­ся дерз­кой и неудоб­ной мысль, кото­рую при­нес­ло в мир хри­сти­ан­ство: любить нуж­но научить­ся. Об этом знал ещё Сократ и мно­же­ство фило­со­фов, кото­рых мож­но сме­ло назвать «хри­сти­а­на­ми до Хри­ста». Но это зна­ние про­сто оста­лось мону­мен­том несо­сто­яв­шей­ся люб­ви. Это зна­ем и мы, совре­мен­ни­ки, но не пони­ма­ем про­стой исти­ны: про­си­те, и дано будет вам (Мф. 7:7), ведь дано будет не толь­ко зна­ние, но и сила, вопло­ща­ю­щая его в жизнь. Поэто­му «спеть пес­ню» о люб­ви мне не удаст­ся, но попро­бую сде­лать реми­кс, исполь­зуя жиз­нен­ный опыт тех людей, кото­рые дей­стви­тель­но люби­ли и рас­кры­ли всю кра­со­ту чело­ве­ка в люб­ви – этом посто­ян­ном чув­стве при­сут­ствия кого-то дру­го­го в каж­дом обсто­я­тель­стве нашей жиз­ни. Ведь любовь – это твор­че­ство, а если точ­нее, сотвор­че­ство, пре­об­ра­зу­ю­щее каж­дое мгно­ве­ние нашей жиз­ни; это тво­ре­ние «из ниче­го», при­чём венец это­го сотвор­че­ства – человек.

Так может ли чело­век не любить, если сама его при­ро­да – это любовь? Ведь Бог, Кото­рый сотво­рил чело­ве­ка по обра­зу Сво­е­му и по подо­бию, есть любовь (1 Ин. 4:16). Но люди часто то ли по недо­ра­зу­ме­нию, то ли по мало­гра­мот­но­сти пута­ют поня­тие и его опре­де­ле­ние, и полу­ча­ет­ся – «любовь есть Бог». Боюсь пред­по­ло­жить, но, по-мое­му, в этой малень­кой на пер­вый взгляд ошиб­ке заклю­ча­ет­ся целое миро­ощу­ще­ние, ути­ли­тар­ное, тре­бо­ва­тель­ное и тре­бу­ю­щее, но не отда­ю­щее. Но ведь тре­бу­ет чело­век тогда, когда про­сить не уме­ет, а если ещё глуб­же взгля­нуть – когда не хочет при­знать­ся сам перед собой, что он нищ и ему про­сто нечем поде­лить­ся. Имен­но об этой нище­те гово­рил Гос­подь: Бла­жен­ны нищие духом… (Мф. 5:3). Имен­но эту нище­ту духа поста­вил Гос­подь глав­ным усло­ви­ем сча­стья чело­ве­ка – потреб­ность в дру­гом чело­ве­ке, потреб­ность просить.

«Ближ­ний мой – спа­се­ние моё», – любил гово­рить Сера­фим Саров­ский. Эту, каза­лось бы, про­стую мысль мне при­шлось осмыс­лить после смер­ти моей люби­мой бабуш­ки. Её мож­но сме­ло назвать муче­ни­цей ХХ века бла­го­да­ря дедуш­ке, кото­рый пил и бил её почти всю жизнь. Она мог­ла со спо­кой­ной душой и по всей спра­вед­ли­во­сти бро­сить его, но сде­ла­ла это толь­ко пере­сту­пив порог смер­ти, и то нена­дол­го. Вско­ре умер и дедуш­ка, но не из-за болез­ни, а от тос­ки по ней. Каза­лось бы, обыч­ная ситу­а­ция. Если бы не одно «но». Она за всё тихонь­ко бла­го­да­ри­ла Бога. Под покро­вом её сми­ре­ния свер­ша­лось чудо люб­ви. Ведь всё по-насто­я­ще­му чудес­ное все­гда кажет­ся обыч­ным, пото­му что Божии чуде­са сми­рен­ны. И глав­ное чудо на зем­ле – это сми­ре­ние, кото­рое, по сло­ву Иоан­на Лествич­ни­ка, явля­ет­ся послед­ней сту­пень­кой, пред­ва­ря­ю­щей вход в Боже­ствен­ный чер­тог любви.

Я понял загад­ку бабуш­ки­ной жиз­ни, про­чи­тав вос­по­ми­на­ния мит­ро­по­ли­та Анто­ния (Блу­ма). Он рас­ска­зы­вал о молит­ве, кото­рую уви­дел над нара­ми в Освен­ци­ме, при­бли­зи­тель­но сле­ду­ю­ще­го содер­жа­ния: «Гос­по­ди, если мы будем иметь дерз­но­ве­ние пред­стать пред Тобой, то мы не вой­дём в твои чер­то­ги без наших мучи­те­лей, чьи­ми рука­ми зижди­лось наше спа­се­ние». Воз­мож­но, так же молит­ся моя бабуш­ка за дедуш­ку. И ни о спра­вед­ли­во­сти, ни о пра­во­су­дии здесь и речи быть не может. В этой молит­ве-жиз­ни чув­ству­ет­ся при­сут­ствие ино­го мира, кото­рый чело­ве­ку даже в рам­ки обще­че­ло­ве­че­ской мора­ли вме­стить очень труд­но, мира люб­ви, о кото­ром чело­ве­че­ство до Хри­ста толь­ко дога­ды­ва­лось. Поэто­му думаю, что каж­дый из нас, ока­жись он на месте диа­во­ла, опи­сан­но­го в одной из притч «Древ­не­го пате­ри­ка»*, с аме­ри­кан­ским чув­ством соб­ствен­но­го досто­ин­ства и право­ты заявил бы Богу: «Гос­по­ди, будь спра­вед­лив к людям». «Но ведь спра­вед­ли­вость бес­че­ло­веч­на», – ска­за­ла Аглая кня­зю Мыш­ки­ну в романе Досто­ев­ско­го «Иди­от». Может быть, поэто­му свя­тые отцы гово­ри­ли, что перед тем как стать Богом, нуж­но стать сна­ча­ла чело­ве­ком. «Если ваша прав­да, – писал в сво­ём днев­ни­ке свя­щен­ник Алек­сандр Ель­ча­ни­нов, – раз­ру­ша­ет ваш внут­рен­ний мир, отка­жи­тесь от неё». И это самая труд­ная для чело­ве­ка жерт­ва люб­ви – отка­зать­ся от сво­ей соб­ствен­ной прав­ды друг о дру­ге, о мире, о Боге. Жерт­ва Богу дух сокру­шен (Пс. 50:19), т.е. сми­ре­ние, кото­рое, соглас­но свя­тым отцам, явля­ет­ся сово­куп­но­стью всех добродетелей.

* В прит­че диа­вол упре­ка­ет Бога, что Тот неспра­вед­ли­во судит людей. Гос­подь же отве­ча­ет, что Его суд – не спра­вед­ли­вость, а милосердие.

Моя бабуш­ка ста­ла для меня пер­вой ико­ной Хри­ста, един­ствен­но­го в мире Чело­ве­ка в пол­ном смыс­ле это­го сло­ва. Бла­го­да­ря ей перед тем, как ска­зать кому-то: «Я тебя люб­лю», я вынуж­ден буду поду­мать: «А смо­гу ли я вырас­тить эту любовь? Смо­гу ли я поне­сти немо­щи и недо­стат­ки того чело­ве­ка, к кото­ро­му обра­ще­но моё серд­це?» Уже упо­ми­нав­ший­ся мит­ро­по­лит Анто­ний гово­рил, что мы долж­ны до кон­ца дове­рять тем людям, кото­рых любим, пони­мая при этом, что они могут пре­дать нас. Так, как Бог верит в чело­ве­ка до кон­ца, зная при этом, что мы обя­за­тель­но пре­да­дим Его. И самое глав­ное: «Полю­бить лег­ко; намно­го слож­нее сохра­нить любовь» (свт. Гри­го­рий Бого­слов). А мы часто ждём «свет­ло­го буду­ще­го», убе­гая при этом от насто­я­ще­го, тоск­ли­во вопия: «Вре­мя б насту­пи­ло, чтоб любовь цари­ла» (А. Рем­бо). И не заме­ча­ем, что оно уже насту­пи­ло: оно уже дано нам, что­бы сохра­нить то, что имеем.

Как-то, обсуж­дая эту тему, моя мама мне при­зна­лась: «Зна­ешь, у меня в жиз­ни было два пути. Один путь заклю­чал­ся в дости­же­нии карье­ры. Но в этом слу­чае мне при­шлось бы пожерт­во­вать самым доро­гим для меня – моей семьей. И тво­им отцом, кото­ро­го я бы, зная свой харак­тер, загрыз­ла за то, что он не смог достиг­нуть того, чего достиг­ла я. И это, чест­но гово­ря, более соот­вет­ство­ва­ло моим устрем­ле­ни­ям. Я выбра­ла дру­гой путь – путь семей­но­го сча­стья, и теперь меня гры­зут окру­жа­ю­щие за то, что я не достиг­ла того, чего мог­ла бы. Люди не пони­ма­ют или не хотят пони­мать само­го глав­но­го: я счаст­ли­вый чело­век, пото­му что мы с отцом сохра­ни­ли семью. И мы до сих пор нуж­ны друг дру­гу, и не для карье­ры, и не для интерьера».

Есть такая муд­рость: «Тот, кто гово­рит: „Моё – это мне, и твоё – тоже мне!“, – дур­ной чело­век, а тот, кто гово­рит: „Моё – это моё, и твоё – это твоё“, – обык­но­вен­ный чело­век. Но бла­го­че­сти­вый чело­век гово­рит: „Твоё – это твоё, и моё – это тоже твоё“». Заметь­те, отно­ше­ния меж­ду людь­ми чаще все­го раз­ва­ли­ва­ют­ся имен­но тогда, когда неукос­ни­тель­но соблю­да­ет­ся без­упреч­ный закон спра­вед­ли­вых упре­ков: «Моё – это моё, а твоё – это твоё».

В еврей­ской ага­ди­че­ской тра­ди­ции этот закон назы­ва­ет­ся «содом­ским пра­ви­лом», пото­му что Содом – это, ока­зы­ва­ет­ся, не толь­ко сре­до­то­чие вся­ко­го раз­ло­же­ния, но так­же и место, где зако­ны спра­вед­ли­во­сти соблю­да­лись с неукос­ни­тель­ной жесто­ко­стью. Имен­но здесь потре­би­тель­ские отно­ше­ния друг ко дру­гу освя­ща­лись в созна­нии чело­ве­ка с лёг­кой руки сле­пой Феми­ды. Имен­но здесь пря­чет­ся заро­дыш стра­сти. И чело­век пред­чув­ство­вал это. Поэто­му даже в куль­ту­ре древ­них евре­ев, на поч­ве кото­рой вырос­ло хри­сти­ан­ство, исклю­чи­тель­ное сле­до­ва­ние сво­им инте­ре­сам вопре­ки инте­ре­сам дру­гих осуж­да­лось как содом­ское пра­ви­ло. Так же, как при­не­се­ние реаль­ных чело­ве­че­ских чувств в жерт­ву фор­маль­ной спра­вед­ли­во­сти. Ведь это, согла­си­тесь, воис­ти­ну содом­ское сла­до­стра­стие, толь­ко по отно­ше­нию к себе. Глав­ная же запо­ведь, дан­ная Хри­стом как лекар­ство от само­лю­бия, зву­чит так: Воз­лю­би ближ­не­го тво­е­го, как само­го себя (Мф. 22:39).

Но когда ближ­ний сто­ит слиш­ком близ­ко, тогда у нас и воз­ни­ка­ет пре­тен­зия на долж­ность боже­ства (к сожа­ле­нию, часто вакант­ную). Св. Иоанн Зла­то­уст гово­рит в тол­ко­ва­нии на Кни­гу Бытия, что гре­хо­па­де­ние про­изо­шло пото­му, что Ева ста­ла бли­же серд­цу Ада­ма, чем Гос­подь. Созна­вая это, Ева ещё более усу­губ­ля­ла его чув­ство. Ева почув­ство­ва­ла себя (не без помо­щи Ада­ма) то ли Вене­рой Милос­ской, то ли Кла­уди­ей Шиф­фер, и в серд­це чело­ве­ка появи­лась тень, в кото­рой он поже­лал спря­тать­ся от дове­рия Созда­те­ля. В резуль­та­те в жиз­ни чело­ве­ка воз­ник­ло мно­го тра­ги­че­ски ново­го: зависть, нена­висть, страсть. «Нена­ви­жу твою веру… – кри­чит одна из геро­инь К. Лью­и­са, поте­ряв­шая сына, – Нена­ви­жу тво­е­го Бога… Я его пре­зи­раю. Я верю в Бога люб­ви». Лишь под­черк­ну: в удоб­но­го Бога, в удоб­ных людей с ком­форт­ной лестью на устах. А ведь это крик оскорб­лён­но­го само­лю­бия в каж­дом из нас. Это разо­ча­ро­ва­ние в том, что мир, чело­век, Бог намно­го слож­нее того поня­тий­но­го мане­ке­на, кото­ро­го мы скон­стру­и­ро­ва­ли в соб­ствен­ных моз­гах. В Боге же мы видим чело­ве­ка таким, каков он есть, един­ствен­ным, непо­вто­ри­мым и непо­сти­жи­мым, как Сам Господь.

Где нет Бога, там нет искрен­не­го бла­го­го­ве­ния пред чело­ве­ком, зато при­сут­ству­ет cверхъ­есте­ствен­ное жела­ние обла­дать – страсть. По сло­ву Иса­а­ка Сири­на, страсть – это веч­ная несы­тость. Где нет Бога, там нет пол­но­цен­но­го диа­ло­га с дру­гим чело­ве­ком, а есть лишь моно­лог, сверхъ­есте­ствен­ная любовь к себе. «Когда есте­ствен­ное кажет­ся боже­ствен­ным, бес под­жи­да­ет за углом» (К. Льюис).

Ада­ма и Еву он под­жи­дал под сенью дре­ва позна­ния добра и зла, как и до сих пор под­жи­да­ет каж­до­го из нас под сенью бла­го­вид­ных пред­ло­гов и лож­ных поня­тий о мире. При­чём с одной и той же целью: «Дво­им, разу­мею жену и мужа, над­ле­жа­ло состав­лять одно, как ска­за­но: буде­та два в плоть еди­ну (Быт. 2:24). А это вызы­ва­лось жела­ни­ем общать­ся, кото­рое и соеди­ня­ло оба пола друг с дру­гом. Диа­вол, истре­бив эту вза­им­ную склон­ность и дав­ши ей иное направ­ле­ние, таким обра­зом раз­де­лил меж­ду собою полы и, вопре­ки зако­ну Божию, из одно­го цело­го сде­лал две части. … Вот пер­вая брань. Опять, каж­дая из этих двух частей ста­ла враж­до­вать как сама с собою, так и друг про­тив дру­га…. … Видишь ли вто­рую и тре­тью брань, чет­вёр­тую и пятую?» (Иоанн Зла­то­уст). Мы раз­ру­ши­ли един­ство друг с дру­гом, а это по зако­нам духов­ной ариф­ме­ти­ки пря­мо про­пор­ци­о­наль­но рас­ко­лу един­ства с Богом. То есть наша раз­об­щён­ность с ближ­ним рав­на раз­об­щён­но­сти с Богом. По зако­нам же духов­ной гео­мет­рии, выве­ден­ным бла­жен­ным Авгу­сти­ном, чем даль­ше каж­дый из нас от цен­тра кру­га, от Бога, тем даль­ше мы друг от дру­га, как отда­ля­ю­щи­е­ся ради­у­сы. А по зако­нам духов­ной физи­ки цен­тром гра­ви­та­ции тогда ста­но­вит­ся наше «я».

В одном из пате­ри­ков рас­ска­зы­ва­ет­ся, как бесы, при­няв вид мирян, при­шли к пустын­ни­ку и слёз­но про­си­ли быть у них епи­ско­пом, ука­зы­вая при этом на вели­кую поль­зу ближ­ним и на хри­сти­ан­скую любовь к ближ­ним. Ста­рец, не помо­лив­шись, сра­зу же согла­сил­ся, а по доро­ге эти «миряне» чуть было не сбро­си­ли его с обры­ва по попу­ще­нию Божию. При­няв со сми­ре­ни­ем это вра­зум­ле­ние Божие, ста­рец понял, что не любовь, а само­лю­бие заста­ви­ли его бро­сить пусты­ню и уйти в палом­ни­че­ство на покло­не­ние к идо­лу сво­е­го вели­че­ства в шум­ные и щед­рые на похва­лу горо­да. Ведь идол, по сло­ву св. Мака­рия Вели­ко­го, – это то, о чём чело­век дума­ет все­гда, чему посто­ян­но вос­ку­ря­ет фими­ам сво­их чувств. Такое внут­рен­нее устро­е­ние чело­ве­ка и явля­ет­ся пло­до­твор­ным грун­том для стра­стей, кото­рые пло­до­но­сят страданием.

Мож­но ска­зать, что стра­да­ние – это иска­жён­ное жела­ние быть люби­мым. А срод­ное ему эти­мо­ло­ги­че­ски сло­во «страсть» таит в себе жела­ние ска­зать: «Я люб­лю». Св. Иса­ак Сирин по это­му пово­ду заме­ча­ет, что всё, что выхо­дит за рам­ки спа­си­тель­но­го сми­ре­ния, иска­жа­ет при­ро­ду чело­ве­ка («страсть – это иска­жён­ная доб­ро­де­тель», если дослов­но), даже любовь, кото­рая в этом слу­чае ста­но­вит­ся богом. «Когда же, спро­сишь, мы любим про­тив воли Божи­ей? – вопро­ша­ет Иоанн Зла­то­уст в тол­ко­ва­нии на посла­ния апо­сто­ла Пав­ла. И отве­ча­ет: – Вся­кий раз, как не обра­ща­ем вни­ма­ния на Хри­ста, томи­мо­го голо­дом, а детям, дру­зьям, род­ным даём более, чем сколь­ко им нуж­но. … Каж­дый из нас, если испы­та­ет совесть свою, най­дёт, что это быва­ет у него во мно­гих слу­ча­ях. Не таков был бла­жен­ный Павел, кото­рый умел любить, и любить как долж­но и как при­ли­че­ство­ва­ло, и кото­рый, пре­вос­хо­дя всех в люб­ви, не пере­сту­пал её границ».

К. Лью­ис в «Рас­тор­же­нии бра­ка» заме­ча­тель­но рас­крыл эту мысль. Он опи­сы­ва­ет мать, кото­рая, попав в рай, сра­зу же заяв­ля­ет о пра­ве видеть сво­е­го ребён­ка. Ей мяг­ко наме­ка­ют, что здесь нет ника­ко­го пра­ва, здесь мож­но про­сто попро­сить. Она же всё рав­но наста­и­ва­ет на том, что­бы ребе­нок был с ней, даже если при­дёт­ся вер­нуть­ся с ним в ад! Тогда ангел объ­яс­ня­ет ей: «Люди не могут дол­го давать друг дру­гу сча­стье. … Он (Бог) хотел, что­бы твоя живот­ная, инстинк­тив­ная любовь пре­об­ра­зи­лась, и ты полю­би­ла Майк­ла, как Он его любит. Нель­зя пра­виль­но любить чело­ве­ка, пока не любишь Бога. … Твой инстинкт стал неуправ­ля­ем, пре­вра­тил­ся в манию. … Оста­ва­лось одно: опе­ра­ция. И Бог отре­зал тебя от Майк­ла. Он наде­ял­ся, что в оди­но­че­стве и тишине про­клю­нет­ся новый, дру­гой вид любви».

Думаю, не сто­ит после это­го роди­те­лям обви­нять сво­их детей в чёрст­во­сти и эго­из­ме. Они про­сто чест­но и непри­нуж­дён­но, как нало­го­вый инспек­тор, кото­рый не берёт взя­ток у сове­сти, рас­кры­ва­ют фальшь нашей любви.

И толь­ко тогда, когда мы пре­одо­ле­ем в себе само­лю­бие, мы смо­жем полю­бить дру­го­го чело­ве­ка. Когда смо­жем понять всё лукав­ство само­удо­вле­тво­ре­ния, тогда почув­ству­ем, что нуж­ны дру­гим людям. Толь­ко почув­ство­вав свою немощь, мы ощу­тим потреб­ность в ком-то дру­гом. Толь­ко сумев пра­виль­но полю­бить себя, мы смо­жем полю­бить дру­го­го как само­го себя, но не свои стра­сти в дру­гих. «Страсть – насмеш­ли­вое, лука­вое боже­ство …. Она любит под­шу­тить над нами. Когда нако­нец мы можем ей пре­дать­ся, она ухо­дит от обо­их или от одно­го из нас» (К. Лью­ис). При­бав­лю толь­ко, что, убе­гая, она остав­ля­ет за собой сле­ды нена­ви­сти и страданий.

Понят­но, что при­чи­ной наших стра­да­ний явля­ем­ся мы сами. Они про­яв­ля­ют­ся, как хими­че­ская реак­ция, кото­рая отде­ля­ет эле­мен­ты эго­из­ма от эле­мен­тов люб­ви. Стра­да­ния бло­ки­ру­ют, как имму­ни­тет в орга­низ­ме, хоро­шо отра­бо­тан­ную чело­ве­ком мето­ди­ку рас­щеп­ле­ния лич­но­сти стра­стя­ми. Сам жиз­нен­ный опыт под­ска­зы­ва­ет нам, что мы не можем кого-то или что-то не любить, и отно­си­тель­но того, куда направ­лен наш век­тор люб­ви, мы можем ска­зать, кто или что явля­ет­ся нашим богом, нашим иде­а­лом, обра­зом и подобием.

Страсть – это дик­тат по отно­ше­нию к объ­ек­ту (жерт­ве). Любовь – это покор­ность и бла­го­го­ве­ние перед Богом в ближ­нем. И как мы вслу­ши­ва­ем­ся в ближ­не­го, так и Бог вслу­ши­ва­ет­ся в наши молит­вы. Вспом­ни­те пре­по­доб­но­го Сера­фи­ма, и вы почув­ству­е­те чудо и радость покор­но­сти в люб­ви. Он каж­до­го, кто бы и с чем ни при­хо­дил, начи­ная с послед­не­го про­хо­дим­ца и закан­чи­вая архи­ере­я­ми, уса­жи­вал на пене­чек, как на цар­ский пре­стол, а сам ста­но­вил­ся перед Бого­че­ло­ве­ком на колени.

Денис Тар­гон­ский

Источ­ник: пра­во­слав­ный жур­нал для моло­де­жи «Отрок.ua»

Комментировать

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки