Как вернуть в семью потерянную радость — архим. Рафаил (Карелин)

Как вернуть в семью потерянную радость — архим. Рафаил (Карелин)

(27 голосов4.8 из 5)

Повсю­ду мы слы­шим сло­во мир, но это ложь, это гнус­ное лице­ме­рие. Это один из зве­ри­ных обли­ков совре­мен­но­го циви­ли­зо­ван­но­го мира. Вокруг нас идет вой­на, непре­кра­ща­ю­ща­я­ся и жесто­кая, где нет пере­ми­рия или окон­ча­ния, где нет побе­ди­те­лей и побеж­ден­ных, а толь­ко пала­чи и их жертвы.

 
Повсю­ду мы слы­шим сло­во мир, но это ложь, это гнус­ное лице­ме­рие. Это один из зве­ри­ных обли­ков совре­мен­но­го циви­ли­зо­ван­но­го мира. Вокруг нас идет вой­на, непре­кра­ща­ю­ща­я­ся и жесто­кая, где нет пере­ми­рия или окон­ча­ния, где нет побе­ди­те­лей и побеж­ден­ных, а толь­ко пала­чи и их жертвы.

Эта вой­на охва­ти­ла весь мир, но с осо­бой силой те стра­ны, кото­рые гор­дят­ся сво­ей циви­ли­за­ци­ей, куль­ту­рой и про­грес­сом. Эта вой­на — бес­че­ло­веч­ная, мето­ди­че­ская бой­ня, гено­цид, не име­ю­щий пре­це­ден­та или срав­не­ния в исто­рии все­го чело­ве­че­ства. Это — вой­на роди­те­лей про­тив сво­их детей, это — вой­на, где льют­ся пото­ки кро­ви, где убий­ство сопря­же­но с пыт­ка­ми. Эта бой­ня, уно­ся­щая еже­год­но десят­ки мил­ли­о­нов жертв, с лице­ме­ри­ем, при­су­щим совре­мен­но­му чело­ве­ку, поче­му-то не назы­ва­ет­ся сво­и­ми име­на­ми: «уби­е­ни­ем невин­ных и без­за­щит­ных», «садиз­мом пала­чей», «уза­ко­нен­ным пра­вом на убийство».

Она скры­та и замас­ки­ро­ва­на туман­ным и бес­со­вест­но лице­мер­ным тер­ми­ном «аборт», что озна­ча­ет «выбра­сы­ва­ние вон», как буд­то дело идет о ненуж­ном хла­ме, кото­рый выбра­сы­ва­ют из дома в мусор­ную кучу, а не о живом суще­стве — ребенке…

Эта кни­га будет полез­на для всех чита­те­лей, ибо, как и во всех сво­их кни­гах, архи­манд­рит Рафа­ил в первую оче­редь гово­рит о язвах нашей духов­ной жиз­ни, вскры­ва­ет при­чи­ны их поро­див­шие и ука­зы­ва­ет пути для спасения.

Архи­манд­рит Рафа­ил (Каре­лин)

Убийство беззащитных

Повсю­ду мы слы­шим сло­во мир, но это ложь, это гнус­ное лице­ме­рие. Это один из зве­ри­ных обли­ков совре­мен­но­го циви­ли­зо­ван­но­го мира. Вокруг нас идет вой­на, непре­кра­ща­ю­ща­я­ся и жесто­кая, где нет пере­ми­рия или окон­ча­ния, где нет побе­ди­те­лей и побеж­дён­ных, а толь­ко пала­чи и их жерт­вы. Эта вой­на охва­ти­ла весь мир, но с осо­бой силой те стра­ны, кото­рые гор­дят­ся сво­ей циви­ли­за­ци­ей, куль­ту­рой и про­грес­сом. Эта вой­на — бес­че­ло­веч­ная, мето­ди­че­ская бой­ня, гено­цид, не име­ю­щий пре­це­ден­та или срав­не­ния в исто­рии все­го чело­ве­че­ства. Это — вой­на роди­те­лей про­тив сво­их детей, это — вой­на, где льют­ся пото­ки кро­ви, где убий­ство сопря­же­но с пыт­ка­ми. Эта бой­ня, уно­ся­щая еже­год­но десят­ки мил­ли­о­нов жертв, с лице­ме­ри­ем, при­су­щим совре­мен­но­му чело­ве­ку, поче­му-то не назы­ва­ет­ся сво­и­ми име­на­ми: «уби­е­ни­ем невин­ных и без­за­щит­ных», «садиз­мом пала­чей», «уза­ко­нен­ным пра­вом на убий­ство»; она скры­та и замас­ки­ро­ва­на туман­ным и бес­со­вест­но лице­мер­ным тер­ми­ном «аборт», что озна­ча­ет «выбра­сы­ва­ние вон», как буд­то дело идёт о ненуж­ном хла­ме, кото­рый выбра­сы­ва­ют из дома в мусор­ную кучу, а не о живом суще­стве — ребёнке.

Еже­год­но в Совет­ском Сою­зе совер­ша­лось 7—9 мил­ли­о­нов абор­тов [1], и это толь­ко заре­ги­стри­ро­ван­ных в меди­цин­ских учре­жде­ни­ях. Чис­ло тай­ных абор­тов вооб­ще не под­ле­жит учё­ту. Наи­боль­шее коли­че­ство жертв унес­ла Вто­рая миро­вая вой­на, но за то же вре­мя детей, уби­тых сво­и­ми роди­те­ля­ми, было гораз­до боль­ше, чем сол­дат, погиб­ших на фрон­те. Эта тём­ная сто­ро­на в жиз­ни совре­мен­но­го чело­ве­че­ства как нель­зя луч­ше дока­зы­ва­ет, что циви­ли­за­ция пре­вра­ти­лась в эска­ла­цию жесто­ко­сти. Мы слы­шим при­зы­вы к миру, но вокруг нас не толь­ко про­дол­жа­ет­ся, но и уве­ли­чи­ва­ет­ся кро­ва­вое побо­и­ще, кото­рое по чис­лу сво­их жертв пре­взо­шло наше­ствие гун­нов и мон­го­лов, а по жесто­ко­сти — зло­де­я­ния Тамер­ла­на и Шах-Абба­са [2]. Жертв от этой неви­ди­мой вой­ны боль­ше, чем от всех войн вме­сте взя­тых, от всех убийств и каз­ней. Этим пре­ступ­ле­ни­ем пере­чёр­ки­ва­ет­ся вся­кое, не толь­ко боже­ствен­ное, но и чело­ве­че­ское право.

Уже с момен­та зача­тия обра­зу­ет­ся живой орга­низм, кото­рый несёт в себе гене­ти­че­ский код и весь потен­ци­ал чело­ве­че­ской лич­но­сти. Экс­пе­ри­мен­таль­но дока­за­ны слож­ные и целе­со­об­раз­ные реак­ции пло­да на окру­жа­ю­щую сре­ду. Это — суще­ство, испы­ты­ва­ю­щее чув­ство боли, обла­да­ю­щее жела­ни­ем жиз­ни, и, что самое глав­ное для хри­сти­а­ни­на — суще­ство, наде­лён­ное бес­смерт­ной чело­ве­че­ской душой, несо­вер­шен­ство кото­рой заклю­ча­ет­ся в ещё неофор­мив­шем­ся теле — её инстру­мен­те. Но если счи­тать оправ­дан­ным убий­ство чело­ве­ка из-за его несо­вер­шен­ной телес­ной орга­ни­за­ции, тогда с боль­шим пра­вом мож­но уби­вать людей пре­ста­ре­лых, боль­ных и так далее.

Итак, уза­ко­не­ние абор­тов нис­про­вер­га­ет все нрав­ствен­ные и юри­ди­че­ские кодек­сы, осно­ва­ми кото­рых явля­ет­ся защи­та чело­ве­че­ской лич­но­сти. В прин­ци­пе раз­ни­цы меж­ду убий­ством пло­да и дру­ги­ми вида­ми убийств не суще­ству­ет. Доступ­ность и нена­ка­зу­е­мость абор­та наде­ля­ет роди­те­лей вла­стью тира­на, кото­рый может по сво­е­му усмот­ре­нию и про­из­во­лу остав­лять в живых или умерщ­влять сво­их под­дан­ных. Нена­ка­зу­е­мость абор­тов, отсут­ствие нрав­ствен­ной юри­ди­че­ской защи­ты пло­да и его гаран­тии на жизнь дела­ют лице­мер­ны­ми и бес­смыс­лен­ны­ми все декла­ра­ции по защи­те досто­ин­ства и сво­бо­ды человека.

Убий­ство без­за­щит­но­го — самый под­лый и мерз­кий вид убийств, поэто­му люди, решив­ши­е­ся на убий­ство без­за­щит­но­го мла­ден­ца, могут при опре­де­лён­ных обсто­я­тель­ствах и ситу­а­ци­ях совер­шить любое дру­гое пре­ступ­ле­ние. Афо­ризм древ­них судей гла­сил: «Луч­ше оправ­дать 10 винов­ных, чем нака­зать одно­го невин­но­го», а здесь неви­нов­ный нака­зы­ва­ет­ся смер­тью, при­том мучи­тель­ной смер­тью, достой­ной таких сади­стов, как Нерон и Кали­гу­ла, — мла­де­нец живым раз­ры­ва­ет­ся на части.

Рань­ше пала­чу не про­тя­ги­ва­ли руки, не сади­лись с ним за один стол, а теперь роди­те­лям, обре­ка­ю­щим на смерть детей, и вра­чам — про­фес­си­о­наль­ным убий­цам, обще­ствен­ное мне­ние не выска­зы­ва­ет пори­ца­ния. Зна­чит, все обще­ство участ­ву­ет в убий­ствах. На сове­сти у таких зна­ме­ни­тых бан­ди­тов, как Джек Потро­ши­тель, десят­ки чело­век жертв, а у ганг­сте­ров в белых хала­тах — сот­ни и тыся­чи. Если бы их бро­си­ли в яму, напол­нен­ную кро­вью уби­тых ими детей, то они захлеб­ну­лись бы в ней. Долг вра­ча — ока­зы­вать помощь даже вра­гу; теперь он ста­но­вит­ся наём­ным убий­цей. Поэто­му мы при­зы­ва­ем: объ­явить вра­чей, кото­рые дела­ют абор­ты, пре­ступ­ни­ка­ми про­тив чело­ве­че­ства и вра­га­ми сво­е­го наро­да. Убий­ство мла­ден­цев явля­ет­ся пре­ступ­ле­ни­ем про­тив боже­ствен­но­го и чело­ве­че­ско­го пра­ва, про­тив идеи семьи и супру­же­ства, про­тив самой чело­ве­че­ской при­ро­ды, про­тив сво­е­го наро­да и все­го чело­ве­че­ства. Убий­ство детей — это сгу­сток эго­из­ма, жесто­ко­сти, тру­со­сти и лицемерия.

Семья по хри­сти­ан­ско­му уче­нию есть малая домаш­няя цер­ковь. Семья — это вза­и­мо­по­мощь и общ­ность прав во вре­мен­ной и веч­ной жиз­ни. Абор­ты пре­вра­ща­ют её в шай­ку раз­бой­ни­ков; здесь люди вле­кут друг дру­га на пре­ступ­ле­ние, к нрав­ствен­ной гибе­ли; вме­сто друж­бы и вза­и­мо­по­мо­щи посту­па­ют друг с дру­гом хуже вся­ких вра­гов. Семья — это вза­им­ная любовь. Но мож­но ли любить убий­цу сво­е­го ребён­ка, если даже оба роди­те­ля повин­ны в этом? Пре­ступ­ле­ние и чело­ве­че­ская кровь нико­гда не соеди­ня­ют, а толь­ко раз­де­ля­ют, поэто­му чис­ло раз­во­дов пря­мо про­пор­ци­о­наль­но коли­че­ству абор­тов. Убий­ство мла­ден­ца про­фа­ни­ру­ет слож­ные мно­го­гран­ные вза­и­мо­от­но­ше­ния супру­гов, сво­дя их к одно­му сек­су, кото­рый не может дать ни сча­стья, ни душев­но­го теп­ла, к куль­ту насла­жде­ния, в кото­ром есть нечто жесто­кое и безобразное.

Дока­за­но, что дети насле­ду­ют не толь­ко физи­че­ские свой­ства, но и опре­де­лен­ные душев­ные каче­ства сво­их роди­те­лей. Эмо­ци­о­наль­ная жизнь роди­те­лей отра­жа­ет­ся в гене­ти­че­ских кодах и пере­хо­дит к их детям в виде пред­рас­по­ло­жен­но­сти. Роди­те­ли, решив­шие ся на убий­ство сво­е­го ребён­ка, уже внес­ли в свой гене­ти­че­ский фонд пред­рас­по­ло­жен­ность к убий­ству, кото­рое отя­го­тит пси­хи­ку буду­щих детей. Ино­гда душев­ные свой­ства пере­да­ют­ся не пря­мо, а через поко­ле­ния. Поэто­му роди­те­ли, решив­ши­е­ся на убий­ство сво­е­го ребён­ка, совер­ши­ли пре­ступ­ле­ние не толь­ко перед ним, но и перед детьми, кото­рых они про­из­ве­дут в буду­щем на свет. Роди­те­ли, пере­дав­шие сво­им детям потен­ци­ал жесто­ко­сти и под­со­зна­тель­но­го стрем­ле­ния к убий­ству, часто сами ста­но­вят­ся жерт­ва­ми жесто­ко­сти сво­их детей и удив­ля­ют­ся: отку­да такая, по их мне­нию, несправедливость?

Для хри­сти­а­ни­на убий­ство мла­ден­цев откры­ва­ет­ся не толь­ко как нрав­ствен­ное паде­ние и дегра­да­ция чело­ве­ка, но как страш­ная духов­ная без­дна. В Биб­лии ска­за­но: «Не убей». Эта запо­ведь — непре­мен­ное усло­вие сою­за чело­ве­ка с Богом. При нару­ше­нии запо­ве­ди союз рас­тор­га­ет­ся самим чело­ве­ком: он оста­ет­ся без Бога. Убий­ство мла­ден­ца — это не толь­ко убий­ство его тела, но и убий­ство его души. Душа пере­хо­дит в веч­ность, не про­све­щён­ная таин­ством кре­ще­ния, под печа­тью пра­ро­ди­тель­ских гре­хов. Она рож­да­ет­ся в веч­ность как бы слепая.

В Кар­фа­гене сто­ял идол по име­ни Молох. Он был сде­лан из меди и сереб­ра. Внут­ри его раз­жи­га­ли огонь, как в печи. Когда металл рас­ка­лял­ся, тогда на про­тя­ну­тые руки идо­ла кла­ли детей, кото­рых доб­ро­воль­но при­но­си­ли роди­те­ли. Убий­ство ребён­ка счи­та­лось выс­шей жерт­вой демо­ну. Что­бы заглу­шить сто­ны и кри­ки детей, жре­цы игра­ли на музы­каль­ных инстру­мен­тах, пели и пля­са­ли. Молох счи­тал­ся боже­ством богат­ства. И теперь это­му демо­ну богат­ства и насла­жде­ния — гедо­низ­ма, при­но­сят­ся в жерт­ву дети.

Истреб­ле­ние хана­ан­ских пле­мен псал­мо­пе­вец Давид объ­яс­ня­ет карой Божьей за чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния. В кол­дов­ских и маги­че­ских риту­а­лах сред­не­ве­ко­вья куль­ми­на­ци­он­ным пунк­том явля­лось убий­ство мла­ден­ца, поэто­му с мисти­че­ской точ­ки зре­ния абор­ты мож­но рас­смат­ри­вать как неосо­знан­ное людь­ми демо­но­по­кло­не­ние, как все­мир­ную гека­том­бу (мас­со­вые убий­ства в честь боги­ни Гека­ты, боги­ни кол­дов­ства и смер­ти, кото­рую изоб­ра­жа­ют обви­той зме­я­ми). Это неосо­знан­ное при­зы­ва­ние демо­на все­гда быва­ет услы­ша­но, и демон нераз­луч­но нахо­дит­ся с таки­ми людьми.

Ни одно живот­ное, ни одно пре­смы­ка­ю­ще­е­ся — ни змея, ни скор­пи­он — не уни­что­жа­ют сво­их детё­ны­шей, а чело­век эпо­хи циви­ли­за­ции, про­све­ще­ния и гума­низ­ма пре­взо­шёл их в жесто­ко­сти. Разум­ные суще­ства, живу­щие на зем­ле, ста­ли без­жа­лост­нее змей и скор­пи­о­нов. Пока убий­ство детей не будет объ­яв­ле­но самым боль­шим зло­де­я­ни­ем и постав­ле­но вне зако­на, все при­зы­вы к миру и спра­вед­ли­во­сти будут толь­ко мас­кой на лице каннибала.

В агио­гра­фи­че­ской лите­ра­ту­ре при­ве­дён при­мер само­го глу­бо­ко­го нрав­ствен­но­го паде­ния, слу­чив­ше­го­ся с отшель­ни­ком по име­ни Иаков. Он совер­шил в состо­я­нии опья­не­ния пре­лю­бо­де­я­ние и убий­ство, а затем скрыл труп сво­ей жерт­вы, лишив его хри­сти­ан­ско­го погре­бе­ния. Но здесь же опи­сан и необы­чай­ный подвиг пока­я­ния, кото­рый Иаков — пад­ший подвиж­ник, отверг­ну­тый Богом пре­лю­бо­дей и убий­ца воз­ло­жил на себя. В тече­ние 10 лет он молил­ся в под­зе­ме­лье, в камор­ке, выры­той под полом дома, где жил свя­щен­ник — его духов­ный отец. Он не видел сол­неч­но­го све­та, питал­ся толь­ко хле­бом и водой; эта камор­ка была настоль­ко тес­на и низ­ка, что он не мог стать во весь рост, не мог лечь на пол, а сидел скор­чась. Через 10 лет после­до­ва­ло зна­ме­ние, что он про­щён. А супру­ги, обре­ка­ю­щие на убий­ство сво­е­го мла­ден­ца, неод­но­крат­но повто­ря­ют грех Иако­ва, вовсе не думая о каком-либо покаянии.

Аборт это убий­ство жесто­кое и цинич­ное, это лише­ние чело­ве­че­ско­го суще­ства не толь­ко про­сто­го пре­да­ния зем­ле, но даже самой воз­мож­но­сти стать хри­сти­а­ни­ном и насле­до­вать бла­жен­ную жизнь в веч­но­сти. Имя пер­вой жен­щи­ны — Ева — озна­ча­ет «жизнь»; имя жен­щин-дето­убийц — «смерть». Эти мате­ри ста­но­вят­ся демо­на­ми сво­е­го соб­ствен­но­го тела: создан­ную Богом лабо­ра­то­рию, в кото­рой зарож­да­ет­ся и раз­ви­ва­ет­ся чело­ве­че­ская жизнь, они пре­вра­ти­ли в пла­ху, на кото­рой палач чет­вер­ту­ет их ребён­ка, чей труп затем нахо­дит место в какой-нибудь кана­ли­за­ци­он­ной тру­бе. Эти жен­щи­ны будут воз­му­ще­ны, если кто нибудь усо­мнит­ся в их порядочности.

Иаков совер­шил свой грех в состо­я­нии опья­не­ния. В состо­я­нии душев­но­го опья­не­ния гне­вом или рев­но­стью убий­ца, не вла­дея собой, может, как в при­пад­ке безу­мия, лишить жиз­ни свою жерт­ву. Но при абор­тах про­ис­хо­дит нечто худ­шее и более страш­ное. Роди­те­ли спо­кой­но, чуть ли не со счё­та­ми в руках, рас­суж­да­ют, жить или не жить их ребён­ку. Дале­ко ли они ушли от тех наци­стов, кото­рые рас­суж­да­ли, сколь­ко кило­грам­мов мыла мож­но сва­рить из тру­па или сколь­ко меш­ков волос мож­но настричь у рас­стре­лян­ных и заду­шен­ных в газо­вых каме­рах жертв?

Убий­ство с холод­ным рас­чё­том, убий­ство ради выго­ды — самый гнус­ный вид убий­ства и самое страш­ное паде­ние чело­ве­ка. Вели­кое бед­ствие — вой­на; в ней как бы вопло­ща­ет­ся та сата­нин­ская энер­гия гре­ха, кото­рую накап­ли­ва­ет чело­ве­че­ство. На войне совер­ша­ют жесто­ко­сти, на поле боя уби­ва­ют вра­га, но и поги­ба­ют сами. А здесь убий­ца уби­ва­ет без­за­щит­но­го, он застра­хо­ван от тако­го же отве­та. На поле боя воин реша­ет свой спор с вра­гом, а роди­те­ли, умерщ­вля­ю­щие сво­их детей, посту­па­ют намно­го хуже бан­ди­та и раз­бой­ни­ка. По край­ней мере, бан­дит и раз­бой­ник тоже идут на риск, хотя бы перед зако­ном; а здесь закон мол­чит, здесь убий­ца зара­нее оправ­дан зако­на­ми стран, кото­рые декла­ри­ру­ют пра­во на жизнь, но не защи­ща­ют это пра­во; здесь убий­ца оправ­дан сво­ей раз­вра­щён­ной сове­стью и мне­ни­ем совре­мен­но­го либе­раль­но­го обще­ства, кото­рое, не про­те­стуя про­тив это­го пре­ступ­ле­ния, по сути дела, соли­дар­но с убийцами.

Мно­гие гово­рят о сво­ём пат­ри­о­тиз­ме, о сво­ей люб­ви к Родине, но Роди­на, преж­де все­го, сами люди. Роди­на — не толь­ко про­шлое, это насто­я­щее и буду­щее. Те роди­те­ли, кото­рые уби­ва­ют мла­ден­цев, уби­ва­ют буду­щее сво­ей Роди­ны. Они ведут гено­цид про­тив соб­ствен­но­го народа.

Аборты — вид человеческих жертвоприношений сатане

Одним из самых страш­ных гре­хов язы­че­ско­го мира, обна­ру­жи­ва­ю­щим, как бы высве­чи­ва­ю­щим, сата­нин­скую сущ­ность идо­ло­по­клон­ства, было при­но­ше­ние в жерт­ву людей. Эти риту­аль­ные чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния суще­ство­ва­ли на всех четы­рех кон­ти­нен­тах. Есть пре­да­ние, что Каин не толь­ко убил сво­е­го бра­та из-за сопер­ни­че­ства и зави­сти, но пер­вым из людей при­нес кро­ва­вую жерт­ву сатане. Часто риту­аль­ные убий­ства про­из­во­ди­лись осо­бо мучи­тель­ным спо­со­бом, похо­жим на пыт­ку. Напри­мер, жре­цы наро­дов майя, раз­ре­за­ли грудь чело­ве­ка, и затем выры­ва­ли у него еще бью­ще­е­ся серд­це: имен­но живое серд­це долж­но быть бро­ше­но на алтарь гроз­но­го сол­неч­но­го боже­ства. В такие празд­ни­ки при­но­си­лись в жерт­ву тыся­чи людей, а когда не хва­та­ло плен­ни­ков, то цари Юка­та­на преду­смот­ри­тель­но устра­и­ва­ли набе­ги на сосед­ние пле­ме­на, что­бы захва­тить как добы­чу юно­шей для жерт­во­при­но­ше­ния. В Егип­те еже­год­но перед весен­ним раз­ли­ти­ем Нила в реку бро­са­ли избран­ных по жре­бию самых кра­си­вых деву­шек в дар Нилу, как буд­то боже­ство реки тре­бо­ва­ло для себя луч­ших жертв; ни цар­ский род, ни богат­ство не спа­са­ли «невест Нила» от смер­ти. В Индии суще­ство­ва­ла тай­ная общи­на, назы­ва­е­мая «души­те­ля­ми»; каж­дый из ее чле­нов имел верев­ку и заступ. Упо­треб­лять ору­жие запре­ща­лось, убий­ца дол­жен был высле­дить оди­но­ко­го пут­ни­ка, как зверь, под­красть­ся к нему сза­ди, набро­сить на шею пет­лю и заду­шить, затем тут же, у доро­ги, засту­пом вырыть моги­лу и зако­пать труп сво­ей жерт­вы. Этим он хотел уми­ло­сти­вить Кали — супру­гу Шивы — сви­ре­пую боги­ню смер­ти. У наро­дов, насе­ляв­ших тер­ри­то­рию Вьет­на­ма и Кам­бод­жи, суще­ство­вал обы­чай: у плен­ных вои­нов выре­за­ли печень и поеда­ли ее, а чело­ве­ка остав­ля­ли уми­рать в страш­ных муче­ни­ях. В XX веке «крас­ные кхме­ры» вос­ста­но­ви­ли этот обряд.

В Гру­зии чело­ве­че­ские жерт­вы при­но­си­лись до цар­ство­ва­ния Рева (II век до н. э.), кото­рый запре­тил их и был назван за это сво­и­ми потом­ка­ми «пра­вед­ным». Кро­ва­вые жерт­вы суще­ство­ва­ли у бал­тий­ских наро­дов и сла­вян. Визан­тий­ские исто­ри­ки с ужа­сом писа­ли об обы­чае ски­фов купать­ся в ямах, напол­нен­ных чело­ве­че­ской кро­вью. В древ­ней Гре­ции во вре­мя гека­томб жре­цы Гека­ты зака­лы­ва­ли мно­же­ство людей. В Риме роль гека­томб ста­ли играть гла­ди­а­тор­ские бои, на кото­рых при­сут­ство­вал импе­ра­тор, как вер­хов­ный жрец, и слу­жи­тель­ни­цы огня — вестал­ки, кото­рым было предо­став­ле­но пра­во решать участь побежденных.

В Биб­лии напи­са­но, что хана­ан­ские пле­ме­на в Пале­стине при­но­си­ли людей в жерт­ву демо­нам, и это было глав­ной при­чи­ной их истреб­ле­ния. Но все эти ужа­сы древ­не­го мира мерк­нут перед теми гека­том­ба­ми, кото­рые совер­ша­ют­ся в наше вре­мя. Пото­ки кро­ви уби­тых мла­ден­цев, сжи­га­ют как огонь несчаст­ную зем­лю: ведь каж­дая кап­ля невин­ной кро­ви это про­кля­тие, про­из­не­сен­ное как при­го­вор над человечеством.

В язы­че­ском мире мы можем ука­зать еще на одно харак­тер­ное явле­ние. С людь­ми, кото­рые пред­на­зна­ча­лись в жерт­ву для богов, обра­ща­лись не как с пре­ступ­ни­ка­ми, осуж­ден­ны­ми на казнь, а наобо­рот, их окру­жа­ли осо­бым ува­же­ни­ем, ведь они ста­но­ви­лись досто­я­ни­ем божеств, как бы соб­ствен­но­стью этих гроз­ных духов. В гла­зах наро­да такие люди явля­лись вест­ни­ка­ми, кото­рые несут в загроб­ный мир, как в дале­кую стра­ну, посла­ния от живых к умер­шим. Ари­сто­тель писал, что в Гре­ции людей, выбран­ных для жерт­во­при­но­ше­ния, кор­ми­ли за госу­дар­ствен­ный счет и ста­ра­лись испол­нить все их жела­ния. У мно­гих наро­дов счи­та­лось осо­бой честью быть при­не­сен­ным в жерт­ву богам, и люди не толь­ко доб­ро­воль­но, но часто с радо­стью шли на смерть; роди­те­ли с пес­ня­ми при­но­си­ли к жерт­вен­ни­кам, зали­тым кро­вью, сво­их детей. Осо­бо высо­кой жерт­вой счи­тал­ся пер­ве­нец — стар­ший сын; неред­ко отец сво­ей рукой зака­лы­вал его.

В сред­не­ве­ко­вье чело­ве­че­ские жерт­вы суще­ство­ва­ли в риту­а­лах тай­ных сата­нин­ских сект. Во вре­мя сбо­рищ кол­ду­нов и кол­ду­ний, назы­ва­е­мых иудей­ским сло­вом «шабаш», жен­щи­ны, отдав­шие свою душу сатане, при­но­си­ли похи­щен­ных или соб­ствен­ных мла­ден­цев, кото­рые упо­треб­ля­лись как снедь для обще­го пира. Их зака­лы­вал глав­ный маг, кото­рый испол­нял роль рас­по­ря­ди­те­ля пира. Затем тела детей реза­ли на части и вари­ли в кот­ле, пели гим­ны сатане и сади­лись за тра­пе­зу. Это был пир ведьм, кото­рый подроб­но опи­сы­вал­ся их участ­ни­ка­ми, впо­след­ствии рас­ка­яв­ши­ми­ся в сво­их пре­ступ­ле­ни­ях. Надо ска­зать, что сами сата­ни­сты во вре­мя убий­ства детей не испы­ты­ва­ли жало­сти к ним, и пожи­ра­ли тела сво­их малю­ток не толь­ко без угры­зе­ния сове­сти, но с лико­ва­ни­ем и шум­ным весе­льем. Они счи­та­ли, что, уби­вая детей, ока­зы­ва­ют им милость, так как посвя­ща­ют их души сатане, и царь ада с честью при­мет их в свою сви­ту. Надо пом­нить, что адеп­ты чер­ной магии счи­та­ют сата­ну дру­гом и помощ­ни­ком людей, а его изгна­ние из рая — толь­ко эпи­зо­дом борь­бы, кото­рую он ведет с Богом, и эта борь­ба закон­чит­ся побе­дой Люци­фе­ра и сла­вой тех, кто слу­жил ему.

Осо­бой раз­но­вид­но­стью убий­ства детей было уме­ние вызы­вать выки­ды­ши отва­ром ядо­ви­тых трав; тела малю­ток пожи­ра­лись как изыс­кан­ные блю­да, кро­ва­вы­ми гур­ма­на­ми. Мы не будем оста­нав­ли­вать­ся на всех гнус­но­стях сата­нин­ско­го шаба­ша, а хотим под­черк­нуть, что демо­но­по­клон­ни­ки уби­ва­ли и съе­да­ли сво­их детей, счи­тая, что уби­тый мла­де­нец ока­жет­ся под осо­бым покро­ви­тель­ством сата­ны — буду­ще­го бога небес. Они как бы посы­ла­ли их с поче­стя­ми во дво­рец сво­е­го владыки.

В рус­ских лето­пи­сях напи­са­но, что когда варяг Фео­дор вос­про­ти­вил­ся отдать сво­е­го сына в жерт­ву Перу­ну — боже­ству гро­ма, то это вызва­ло воз­му­ще­ние языч­ни­ков — киев­лян, как чер­ная небла­го­дар­ность отца к боже­ству, кото­рый удо­ста­и­вал его сына такой поче­сти. Разъ­ярен­ная тол­па сожгла их живьем.

Зло име­ет свою апо­ло­гию. Чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния так­же опи­ра­лись на язы­че­скую тео­ди­цию и апо­ло­гию. Счи­та­лось, что эти жерт­вы — бла­го для госу­дар­ства, для рода, из кото­ро­го выби­ра­лась жерт­ва, и для само­го чело­ве­ка, пред­на­зна­чен­но­го к уби­е­нию. Араб­ские исто­ри­ки опи­сы­ва­ли обы­чай у литов­цев и сла­вян, когда во вре­мя похо­рон кня­зя его жены и слу­ги доб­ро­воль­но реша­лись быть уби­ты­ми, что­бы не раз­лу­чать­ся со сво­им гос­по­ди­ном в загроб­ной жизни.

Когда мы чита­ем о чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ни­ях, кото­рые совер­ша­лись в горах Юка­та­на, в пусты­нях Афри­ки и Ара­вии, в Кар­фа­гене и Риме, то нам кажет­ся это какой-то фан­тас­ма­го­ри­ей. И мы слов­но забы­ва­ем, что чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния совер­ша­ют­ся вокруг нас и рядом с нами, что это не дале­кое про­шлое, а кро­ва­вое насто­я­щее, что река чело­ве­че­ской кро­ви, теку­щая в ад, ста­но­вит­ся все более мно­го­вод­ной, что в жерт­ву сатане при­но­сят сво­их детей не древ­ние языч­ни­ки, а те, кто осме­ли­ва­ет­ся назвать себя хри­сти­а­на­ми. И здесь для людей, совер­ша­ю­щих дето­убий­ство, нуж­на своя апо­ло­гия, свое оправ­да­ние гре­ха, что бы остат­ки сове­сти не мучи­ли их.

Здесь воз­ни­ка­ют две раз­но­вид­но­сти апо­ло­гии: одна для веру­ю­щих, дру­гая для неве­ру­ю­щих. Неве­ру­ю­щим вну­ша­ет­ся, что плод — это еще не чело­век, а суще­ство, кото­рое повто­ря­ет эта­пы эво­лю­ции, что в пер­вой ста­дии он напо­ми­на­ет собой аме­бу, а в пред­по­след­них — обе­зья­ну, поэто­му здесь не может быть речи об убий­стве чело­ве­ка. Они дока­зы­ва­ют, что с юри­ди­че­ской точ­ки зре­ния плод явля­ет­ся частью тела мате­ри, и она впра­ве рас­по­ря­жать­ся сво­им телом по соб­ствен­но­му усмот­ре­нию (то есть аборт мож­но рас­смат­ри­вать как такую же опе­ра­цию, как вырез­ка гланд или аппен­ди­ци­та). Затем чело­ве­ку вну­ша­ет­ся, что аборт пред­став­ля­ет собой даже нрав­ствен­ное дей­ствие, пото­му что пере­на­се­ле­ние Зем­ли гро­зит эко­ло­ги­че­ской ката­стро­фой, и поэто­му абор­ты слу­жат чем-то вро­де предо­хра­ни­тель­но­го кла­па­на в кот­ле, через кото­рый выхо­дят излиш­ки пара, ина­че бы котел взо­рвал­ся. Выхо­дит, что роди­те­ли, реша­ю­щи­е­ся на аборт, уби­ва­ют сво­их детей ради будущ­но­сти чело­ве­че­ства, поэто­му лука­вая совесть может быть спо­кой­на: аборт — это жерт­ва, при­не­сен­ная на бла­го чело­ве­че­ства. Наря­ду с этим про­па­ган­ди­ру­ет­ся секс и поощ­ря­ет­ся раз­врат, кото­рые спо­соб­ству­ют раз­ви­тию эго­из­ма и гедо­низ­ма в чудо­вищ­ных раз­ме­рах. Секс иссу­ша­ет роди­тель­скую любовь к детям, дела­ет их поме­хой для куль­та насла­жде­ний, и тем самым тол­ка­ет раз­вра­щен­ную душу на пре­ступ­ле­ние. Раз­врат раз­ру­ша­ет семью, охла­жда­ет при­вя­зан­ность супру­гов друг к дру­гу, дела­ет детей ненуж­ной ношей для роди­те­лей. Люди и так гото­вы идти по тру­пам для дости­же­ния сво­ей цели, а здесь еще учат, что умерщ­влен­ный плод — это труп суще­ства, напо­ми­на­ю­ще­го чело­ве­ка, и перей­ти через него мож­но так­же сво­бод­но, как через тело дох­лой соба­ки, насту­пив на нее сапогом.

На веру­ю­щих людей, разу­ме­ет­ся, такие дово­ды не дей­ству­ют. Поэто­му здесь при­ме­ня­ет­ся дру­гая так­ти­ка: попыт­ка через под­та­со­ван­ную ложь, даже бого­слов­ско­го харак­те­ра, при­ми­рить рели­ги­оз­ное и роди­тель­ское чув­ство с убий­ством ребен­ка, пред­ста­вив это пре­ступ­ле­ние в гла­зах хри­сти­ан не таким ужас­ным и отвра­ти­тель­ным, каким оно есть на самом деле. Так воз­ни­ка­ет апо­ло­гия дето­убий­ства, похо­жая на апо­ло­гию язы­че­ских жерт­во­при­но­ше­ний, толь­ко более лице­мер­ная и кощун­ствен­ная. Сер­до­боль­ные либе­ра­лы от рели­гии успо­ка­и­ва­ют роди­те­лей тем, что умерщ­влен­ный ребе­нок (плод) полу­чит награ­ду от Бога за свои стра­да­ния и, лишив­шись зем­ной жиз­ни, ста­нет наслед­ни­ком рая, полу­чит те бла­га, ради кото­рых вели­кие подвиж­ни­ки тру­ди­лись десят­ки лет. Перед лука­вой сове­стью чело­ве­ка появ­ля­ет­ся заман­чи­вая пер­спек­ти­ва — отпра­вить мла­ден­ца пря­мо на небо, убив его до рож­де­ния. Зна­ме­на­тель­но, что такая тео­рия воз­ник­ла в пра­во­слав­ных стра­нах син­хрон­но с шум­ной рекла­мой про­ти­во­за­ча­точ­ных средств и сек­су­аль­ной сво­бо­ды. К сожа­ле­нию, в эту апо­ло­гию вклю­чи­лись неко­то­рые свя­щен­но­слу­жи­те­ли, пыта­ю­щи­е­ся най­ти в пат­ри­сти­ке хоть какие нибудь наме­ки о спа­се­нии некре­ще­ных мла­ден­цев, и не нахо­дя их, извра­ща­ют тек­сты, то есть, гово­ря образ­но, «выкру­чи­ва­ют руки» у преж­них бого­сло­вов. Неуже­ли эти почтен­ные люди зада­лись целью — оправ­дать пре­ступ­ле­ние и тем самым сти­му­ли­ро­вать его? Мы счи­та­ем, что это не совсем так. Созна­тель­ное оправ­да­ние и поощ­ре­ние абор­та — грех Иуды. По наше­му мне­нию, здесь глав­ная при­чи­на в либе­раль­ном мыш­ле­нии, кото­рое про­са­чи­ва­ясь в созна­ние совре­мен­ных хри­сти­ан, как вода в щели кораб­ля, извра­ща­ет хри­сти­ан­скую антро­по­ло­гию, сти­ра­ет поня­тие о пер­во­род­ном гре­хе и этим самым убеж­да­ет, что чело­век без иску­пи­тель­ной Жерт­вы Хри­ста Спа­си­те­ля, таинств Церк­ви, и при­ча­стия бла­го­да­ти Духа Свя­то­го, толь­ко по одной чело­ве­че­ской при­ро­де, он уже досто­ин рая и един­ства с Богом.

Совре­мен­ный либе­ра­лизм застав­ля­ет забыть о том, что чело­ве­че­ская при­ро­да нрав­ствен­но пора­же­на и рас­тле­на, что душа мла­ден­ца уже несет в себе пер­во­род­ный грех, кото­рый явля­ет­ся потен­ци­ей всех гре­хов, что иску­пи­тель­ную Жерт­ву Хри­ста необ­хо­ди­мо усво­ить каж­до­му чело­ве­ку через таин­ство кре­ще­ния. Боль­шин­ство людей, кото­рые учат о спа­се­нии некре­ще­ных мла­ден­цев, не заду­мы­ва­ют­ся о послед­стви­ях сво­ей «гуман­ной» ошиб­ки. Либе­раль­ное созна­ние через искус­ство, лите­ра­ту­ру и сред­ства инфор­ма­ции посте­пен­но и неза­мет­но изме­ня­ет хри­сти­ан­ский мен­та­ли­тет, поэто­му глав­ная при­чи­на это­го уче­ния — то, что назы­ва­ет­ся «духом времени».

Надо отме­тить, что наш мир во мно­гом воз­вра­ща­ет­ся к язы­че­ским вре­ме­нам, и само хри­сти­ан­ство для наших совре­мен­ни­ков теря­ет свою мета­фи­зи­че­скую глу­би­ну и рас­смат­ри­ва­ет­ся в плос­ких юри­ди­че­ских кате­го­ри­ях. Когда-то в древ­нем Кар­фа­гене роди­те­ли с радо­стью нес­ли сво­е­го мла­ден­ца на смерть, что­бы поло­жить его на рас­ка­лен­ные руки мед­но­го идо­ла, в чре­ве кото­ро­го пылал огонь. Теперь роди­те­ли идут в абор­та­рии, успо­ка­и­вая себя тем, что их ребе­нок будет в Небес­ном Цар­стве, а если убий­ство — грех, то ведь мож­но пока­ять­ся. А как пока­ять­ся? До сле­ду­ю­ще­го аборта.

Еще один штрих. Когда ребен­ка кла­ли на огнен­ные руки Моло­ха, то на его лице появ­ля­лась гри­ма­са от боли, рот широ­ко откры­вал­ся и засты­вал в без­звуч­ном кри­ке, так, что выра­же­ние лица у малют­ки напо­ми­на­ло смех. Отсю­да назва­ние «сар­до­ни­че­ский смех». Жре­цы гово­ри­ли, что это радость ребен­ка о том, что его при­нял Молох. Теперь либе­ра­лы как буд­то повто­ря­ют сло­ва жре­цов Моло­ха, убеж­дая супру­гов, что уби­тый во чре­ве ребе­нок удо­сто­ит­ся веч­но­го блаженства.

Адам после гре­хо­па­де­ния полу­чил обе­то­ва­ние, что мир будет искуп­лен кро­вью — Жерт­вой Невин­но­го за винов­ных, Без­греш­но­го — за греш­ных. Это древ­нее пре­да­ние про­хо­дит крас­ной нитью через всю Свя­щен­ную Исто­рию — от зари чело­ве­че­ства до при­ше­ствия Хри­ста на зем­лю. Мы искуп­ле­ны кро­вью Хри­ста Спа­си­те­ля, про­ли­той на Гол­го­фе, кото­рая явля­ет­ся для нас нача­лом веч­ной жизни.

Пад­ший пер­во­ан­гел Люци­фер назван сата­ной, что озна­ча­ет «про­тив­ник». Он про­тив­ник Бога; он кощун­ствен­но назвал себя богом и тре­бу­ет к себе боже­ствен­но­го покло­не­ния. Сата­на, и его адеп­ты зна­ют, что чело­ве­че­ство спа­са­ет­ся Кро­вью Хри­ста, и поэто­му в чер­ных мес­сах, кото­рые совер­ша­ют­ся в аду и на зем­ле и в риту­а­лах чер­ной магии, глав­ным актом было при­не­се­ние чело­ве­че­ской кро­ви сатане. Осо­бо высо­ко цени­лась кровь мла­ден­цев — невин­ных малюток.

В сата­нин­ских сек­тах суще­ство­ва­ла обя­за­тель­ная ини­ци­а­ция: чело­век писал сво­ей кро­вью рас­пис­ку, что он доб­ро­воль­но отда­ет свою душу дья­во­лу, а если этот чело­век был хри­сти­а­ни­ном, то он сни­мал с себя крест и топ­тал его нога­ми. В мире суще­ству­ет огром­ное чис­ло сата­нин­ских сект, и коли­че­ство их все более уве­ли­чи­ва­ет­ся с каж­дым годом. Мы узна­ем о зло­де­я­ни­ях, совер­ша­е­мых поклон­ни­ка­ми сата­ны — о риту­аль­ных чело­ве­че­ских жерт­вах, кото­рые про­дол­жа­ют при­но­сить­ся в насто­я­щее вре­мя. Сата­на по-преж­не­му тре­бу­ет чело­ве­че­ской кро­ви, осо­бен­но кро­ви детей. Поэто­му на аборт мы смот­рим не толь­ко как на соци­аль­ное или пси­хо­ло­ги­че­ское явле­ние, а как на нескон­ча­е­мую, «чер­ную мес­су», в кото­рую вклю­че­на боль­шая часть чело­ве­че­ства, то есть, как на страш­ный оккульт­ный фено­мен. Кровь мла­ден­ца, про­ли­тая его роди­те­ля­ми, явля­ет­ся их рас­пис­кой сатане, толь­ко без адре­са­та, но она без­оши­боч­но най­дет сво­е­го хозя­и­на. Каж­дое дето­убий­ство — это рас­ши­ре­ние цар­ства сата­ны на зем­ле и укреп­ле­ние его вла­ды­че­ства. Вме­сте с убий­ством ребен­ка свою душу отда­ют дья­во­лу, по край­ней мере, трое: те, кто долж­ны были стать роди­те­ля­ми, но ста­ли могиль­щи­ка­ми ребен­ка, и тот, кото­рый совер­шил аборт, как жрец сата­ны, кото­рый при­нес ему еще одну жертву.

Язы­че­ство и оккуль­тизм нераз­рыв­но свя­за­ны друг с дру­гом. У оккуль­ти­стов для волх­во­ва­ния упо­треб­ля­ют­ся име­на демо­нов, взя­тых из каб­ба­лы, и име­на язы­че­ских богов. Ино­гда из кор­ней этих имен состав­ля­ет­ся одно имя, кото­рое дол­жен повто­рять нео­фит, всту­па­ю­щий в сата­нин­скую сек­ту, как залог его сою­за с сата­ной. Древ­ние и совре­мен­ные оккуль­ти­сты счи­та­ли, что жерт­вам могу­ще­ствен­ных и сви­ре­пых духов в том мире будет хоро­шо. На этих сата­нин­ских вну­ше­ни­ях, похо­жих на мас­со­вый гип­ноз, дер­жа­лось жерт­во­при­но­ше­ние людей, и это было не убеж­де­ни­ем каких-нибудь дика­рей, а наи­бо­лее куль­тур­ных наро­дов антич­но­сти. Даже в гуман­ных Афи­нах, извест­ных сво­им зако­но­да­тель­ством и фило­соф­ской про­све­щен­но­стью, в празд­ник Апол­ло­на и Арте­ми­ды при­но­си­ли в жерт­ву людей вовсе не гуман­ным спо­со­бом: их сжи­га­ли живьем и пепел бро­са­ли в море.

Мы, читая о кро­ва­вых жерт­вах языч­ни­ков и гнус­ных обря­дах сата­ни­стов, содро­га­ем­ся от ужа­сов и часто дума­ем, как хоро­шо, что эти вре­ме­на про­шли, теперь подоб­ные зло­де­я­ния невоз­мож­но совер­шать в хри­сти­ан­ском мире, по край­ней мере, явно. Одна­ко, намно­го хуже и гнус­нее, когда сами хри­сти­ане при­но­сят жерт­вы сатане, при­том в неви­дан­ном для древ­но­сти мас­шта­бе. Боль­шин­ство семейств забрыз­га­ли кро­вью уби­тых детей свое ложе, зату­ши­ли свой семей­ный очаг, осквер­ни­ли вен­цы, полу­чен­ные от Церк­ви, над­ру­га­лись над молит­вой Церк­ви, про­чи­тан­ной в день бра­ко­со­че­та­ния перед алта­рем о умно­же­нии их потом­ства, попра­ли те бла­го­сло­ве­ния, кото­рые укреп­ля­ют семьи, ото­гна­ли бла­го­дать Духа Свя­то­го, как голу­бя, смрад­ным дымом, и откры­ли свои души и дома для демо­нов — пер­вых чело­ве­ко­убийц. Вме­сто детей в их жили­щах посе­ли­лись, как хозя­е­ва, духи ада, и жизнь таких людей часто ста­но­вит­ся похо­жей на ад.

Извест­ный сата­нист и оккуль­тист Кро­ули при­зна­вал­ся, что в пери­од 1922–27 гг., когда он интен­сив­но зани­мал­ся изу­че­ни­ем магии Тибе­та, то еже­год­но при­но­сил в жерт­ву от 120-ти до 150-ти мла­ден­цев. Этот сата­нист и нар­ко­ман, побы­вав­ший во мно­гих стра­нах Азии и на Тибе­те, не нашел луч­ше­го спо­со­ба для обще­ния со сво­им боже­ством — сата­ной, как при­не­се­ние в жерт­ву мла­ден­цев. Как мы писа­ли, такие жерт­вы обыч­но соеди­ня­лись с антро­по­фа­ги­ей. Надо ска­зать, что на сред­не­ве­ко­вых шаба­шах, кото­рые про­дол­жа­ют­ся в совре­мен­ных сата­нин­ских сек­тах, раз­ли­ча­лись обря­ды при­не­се­ния в жерт­ву кре­ще­ных и некре­ще­ных мла­ден­цев. Над кре­щен­ны­ми мла­ден­ца­ми совер­шал­ся крат­кий риту­ал: в жерт­ву при­но­си­лись их тела, кото­рые затем шли на общую тра­пе­зу, об их душах ниче­го не упо­ми­на­лось. Что каса­ет­ся некре­ще­ных мла­ден­цев, то при их закла­нии пели осо­бые гим­ны о том, что новые души посы­ла­ют­ся к их вла­сти­те­лю — сатане. Эти пес­но­пе­ния носи­ли тор­же­ствен­но-радост­ный характер.

Сле­ду­ет ска­зать, что в Совет­ской Рос­сии впер­вые был при­нят закон о лега­ли­за­ции абор­та, то есть закон, раз­ре­ша­ю­щий делать то, что в про­шлые века счи­та­лось одним из тяж­ких пре­ступ­ле­ний, кара­е­мой виселицей.

Теми же сила­ми в 90‑х годах XX в. в Рос­сии было про­ве­де­но в жизнь поста­нов­ле­ние о том, что роди­те­ли могут про­да­вать ново­рож­ден­но­го ребен­ка для фар­ма­ко­ло­ги­че­ских целей. И это не ново. Сата­ни­сты гото­ви­ли раз­лич­ные сна­до­бья из орга­нов уби­тых ими детей. Сюда вхо­ди­ли и дру­гие ком­по­нен­ты, в том чис­ле одур­ма­ни­ва­ю­щие тра­вы, кости пове­шен­но­го пре­ступ­ни­ка, пепел сожжен­ной жабы и т.д., ино­гда в котел бро­са­ли пой­ман­ных змей. Был еще один спо­соб при­го­тов­ле­ния маги­че­ско­го сна­до­бья: ребен­ка кла­ли на решет­ку, под кото­рой горел огонь, и соби­ра­ли выте­ка­ю­щий из тела жир, затем сме­ши­ва­ли его с жиром лету­чих мышей — это состав назы­вал­ся сата­нин­ской мазью. Теперь кар­ти­на почти повто­ря­ет­ся: родив­ше­го­ся, еще живо­го мла­ден­ца кла­дут в холо­диль­ник, где он уми­ра­ет, затем из его орга­нов при­го­тов­ля­ют лекар­ства, в том чис­ле кос­ме­ти­че­ские мази и раз­лич­ные кремы.

Ведь­мы маза­ли свое тело сата­нин­ской мазью, отправ­ля­ясь на шабаш. Совре­мен­ные дамы, отправ­ля­ясь в театр или на вече­рин­ку, мажут свое лицо той же самой мазью из уби­тых малю­ток, толь­ко при­го­тов­лен­ной по иной технологии.

На шаба­шах упо­треб­ля­лось выра­же­ние «отдать ребен­ка его гос­по­ди­ну»; теперь о мате­рях, про­дав­ших на смерть сво­их детей, гово­рят: «Она отда­ла ребен­ка нау­ке». Языч­ни­ки кла­ли ребен­ка на рас­ка­лен­ные руки Моло­ха — боже­ства богат­ства, а в боль­ни­це не сжи­га­ют, а замо­ра­жи­ва­ют ново­рож­ден­но­го. После это­го мать полу­ча­ет пла­ту за уби­то­го ребен­ка и вклю­ча­ет ее в семей­ный бюд­жет. Таким обра­зом, она кор­мит­ся из того же ведь­мин­но­го кот­ла мясом сво­их детей.

Неуже­ли мы, будучи хри­сти­а­на­ми, допу­стим, что­бы про­дол­жа­лась кро­ва­вая гека­том­ба? Мы долж­ны пом­нить сло­ва свя­ти­те­ля Гри­го­рия Бого­сло­ва: «Мол­ча­ни­ем пре­да­ет­ся Бог».

Допол­не­ние

1. В язы­че­ском мире чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния были тес­но свя­за­ны с оккуль­тиз­мом и маги­ей. Рим­ский импе­ра­тор Гелио­га­бал, будучи глав­ным жре­цом Рима и, кро­ме того, жре­цом восточ­ных сол­неч­ных божеств, изве­стен тем, что вме­сте со сво­и­ми жре­ца­ми-сирий­ца­ми уби­вал детей и по рас­по­ло­же­нию их внут­рен­но­стей пред­ска­зы­вал буду­щие собы­тия в импе­рии. Даже после утвер­жде­ния хри­сти­ан­ства кро­ва­вые жерт­во­при­но­ше­ния сре­ди языч­ни­ков тай­но продолжались.

Импе­ра­тор Фео­до­сий Вели­кий (конец IV сто­ле­тия по Р. X.), что­бы убе­дить­ся в этом, при­ка­зал осмот­реть поме­ще­ние язы­че­ско­го хра­ма Сера­пи­са в Алек­сан­дрии. Но языч­ни­ки, запер­шись в хра­ме, пред­став­ляв­шим собой кре­пость, ока­за­ли сопро­тив­ле­ние. Когда пра­ви­тель­ствен­ные вой­ска взя­ли эту цита­дель язы­че­ства штур­мом, то в тай­ных ком­на­тах и под­зе­ме­льях были обна­ру­же­ны отруб­лен­ные голо­вы детей с позо­ло­чен­ны­ми губа­ми, посред­ством кото­рых жре­цы Сера­пи­са совер­ша­ли волх­во­ва­ния и пред­ска­за­ния. В хра­ме Астар­ты нахо­ди­лись поме­ще­ния, кото­рые назы­ва­лись «зала­ми чело­ве­че­ской кро­ви», что ука­зы­ва­ет на их зло­ве­щее предназначение.

2. Харак­тер­но, что язы­че­ский культ с его жерт­во­при­но­ше­ни­я­ми реани­ми­ру­ет­ся в совре­мен­ном искус­стве. Боль­шин­ство песен на музы­ку тяже­ло­го рока посвя­ще­но сатане: их сюжет — убий­ство, само­убий­ство, про­слав­ле­ние дья­во­ла, месть Богу, а в част­но­сти — убий­ство детей: «Я уби­ваю детей. Я любу­юсь, когда они уми­ра­ют», — вот нача­ло одной из таких сата­нин­ских песен.

3. Оккуль­ти­сты соглас­ны в том, что луч­шая жерт­ва сатане — чело­ве­че­ская кровь. Пер­вая по сво­ей цен­но­сти — это «кровь луны», сопро­вож­да­ю­ща­я­ся таким гнус­ным обря­дом, о кото­ром невоз­мож­но писать. Вто­рая — кровь детей и т.д. Как вид­но, кровь детей коти­ру­ет­ся очень высо­ко у адеп­тов чер­ной магии.

4. Извест­ный сата­нист ХХ-го века Али­стер Кро­ули писал: «Глу­пость счи­тать, что, уби­вая жерт­ву, мы при­но­сим ей вред. Напро­тив, это самая бла­го­сло­вен­ная и мило­серд­ная из всех смер­тей, посколь­ку дух (уби­то­го) тут же соеди­ня­ет­ся с боже­ством и дости­га­ет цели» («Люди поги­бе­ли», М., 2000 г. С. 162).

5. «Они (ведь­мы) уби­ва­ют и едят детей, если они (мла­ден­цы) уже окре­ще­ны, а если попа­да­ет­ся еще некре­ще­ный ново­рож­ден­ный, то при­но­сят его в жерт­ву дья­во­лу» (Орлов М. А. «Исто­рия сно­ше­ния чело­ве­ка с дья­во­лом». СПб, 1904 г. С.186). Ана­ло­гич­ные све­де­ния содер­жат­ся в кни­ге Шпен­гле­ра «Молот ведьм».

6. «Кровь таких детей (умерщ­влен­ных до кре­ще­ния) слу­жит цемен­том для мази, с помо­щью кото­рой ведь­мы совер­ша­ют поезд­ки на шабаш». Далее ука­зы­ва­ет­ся, что, упо­треб­ляя такую мазь, ведь­мы могут вызвать выки­ды­ши через при­кос­но­ве­ние к телу (Там же. с. 186.).

Материализм и эскалация жестокости

Дето­убий­ство — это кро­ва­вый дождь, кото­рый, не пере­ста­вая, день и ночь бес­шум­но льет­ся на зем­лю вес­ной и осе­нью, летом и зимой. Кажет­ся, что уже вся зем­ля окра­ше­на крас­ным цве­том, что в голу­бом про­стран­стве оке­а­на пла­ва­ют оде­тые в баг­ря­ни­цу кро­ви мате­ри­ки, как огром­ные кораб­ли после жесто­кой бит­вы. Мы гово­ри­ли о пре­ступ­ле­нии людей, но есть еще один винов­ник это­го кро­ва­во­го побо­и­ща — это уче­ние, кото­рым демон отрав­ля­ет созна­ние людей, это палач нашей сове­сти, это мно­го­ли­кий и в то же вре­мя без­ли­кий мате­ри­а­лизм, кото­рый вну­ша­ет нам со школь­ной ска­мьи, что чело­век — про­дукт эво­лю­ции, про­ис­шед­ший от низ­ших форм, что эмбри­он и плод чело­ве­ка — это не живое суще­ство, а толь­ко веще­ство, из кото­ро­го фор­ми­ру­ет­ся тело, что это толь­ко био­мас­са в про­цес­се пре­об­ра­зо­ва­ния ее в чело­ве­ка. Здесь ребе­нок до его рож­де­ния пред­став­ля­ет­ся как часть тела его мате­ри, и она может осво­бо­дить­ся от него, как мяс­ник отсе­ка­ет от туши кусок мяса. В этом пер­ма­нент­ном пре­ступ­ле­нии мате­ри­а­лизм заста­вил забыть, что чело­век — преж­де все­го, образ и подо­бие Божие, луч, направ­лен­ный от зем­ли в бес­край­ние про­стран­ства духов­но­го мира; что стер­жень чело­ве­ка — его бес­смерт­ная душа, кото­рая дает­ся при зача­тия. Душа во вре­мя зем­ной жиз­ни обо­га­ща­ет­ся зна­ни­я­ми, рас­кры­ва­ет­ся в сво­их силах и спо­соб­но­стях, но по при­ро­де оста­ет­ся одной и той же. Мы видим стран­ный пара­докс, жут­кую тра­ги­ко­ме­дию: жен­щи­на, доб­рая и состра­да­тель­ная по нату­ре, кото­рая горь­ко пла­чет о смер­ти сво­ей соба­ки, кото­рая не согла­сит­ся заре­зать цып­лен­ка, что­бы при­го­то­вить обед, уби­ва­ет сво­их соб­ствен­ных детей, отправ­ляя их на тра­пе­зу демо­нам и счи­та­ет, что это не живые суще­ства, а отвер­дев­шие сгуст­ки сли­зи и кро­ви, или кук­лы из кожи, наби­тые внут­ри жила­ми и костями.

Мате­ри­а­лизм как идео­ло­гия пре­вра­тил­ся в эска­ла­цию жесто­ко­сти. Он при­вел чело­ве­че­ство к двум вой­нам XX века, самым страш­ным в исто­рии мира; он создал лаге­ря смер­ти не менее ужас­ные, чем поля битв. Но жерт­вы войн, конц­ла­ге­рей и засте­нок, все вме­сте взя­тые, не могут срав­нить­ся с чис­лом детей, уби­тых сво­и­ми же родителями.

Хри­сти­ан­ство учит, что эмбри­он и плод — это чело­век, толь­ко с не офор­мив­шей­ся телес­ной струк­ту­рой. На гру­зин­ском язы­ке бере­мен­ность назва­на «дву­мя душа­ми», дву­мя жиз­ня­ми — мате­ри и ее пло­да. На рус­ском язы­ке убий­ство мла­ден­ца назва­но «душе­губ­ством» — убий­ством жиз­ни, убий­ством суще­ства, име­ю­ще­го душу. Поэто­му одним из глав­ных учре­ди­те­лей этой гека­том­бы явля­ет­ся неви­ди­мый, но вез­де­су­щий при­зрак — дух мате­ри­а­лиз­ма, дух лжи, кото­рый глу­бо­ко отра­вил чело­ве­че­ский мен­та­ли­тет, кото­рый живет в нашей лите­ра­ту­ре и обра­зо­ва­нии. Он дол­жен быть при­знан пер­вым убий­цей и сам при­го­во­рен к смер­ти судом чело­ве­че­ской сове­сти, пока сама совесть не будет уни­что­же­на им до конца.

О легализации абортов

Нам гово­рят, что лега­ли­за­ция абор­тов с 13–14 лет­не­го воз­рас­та, то есть с дет­ских лет, на всех ста­ди­ях бере­мен­но­сти необ­хо­ди­ма, так как тай­ные абор­ты, к кото­рым все рав­но будут при­бе­гать под­рост­ки, про­из­во­дят­ся в несте­риль­ных усло­ви­ях, без про­фес­си­о­наль­ных зна­ний, и поэто­му угро­жа­ют здо­ро­вью и жиз­ни жен­щи­ны. Впер­вых, мы нач­нем с малень­ко­го воз­ра­же­ния: поче­му мы не видим дру­гой забо­ты о жиз­ни и здо­ро­вье жен­щи­ны, кро­ме лега­ли­за­ции абор­тов, поче­му она про­яв­ля­ет­ся не в защи­те мате­рин­ства, а в уни­что­же­нии мате­рин­ства? Если бы здра­во­охра­не­ние дей­стви­тель­но вол­но­ва­ло здо­ро­вье жен­щи­ны, то оно пред­ло­жи­ло бы бес­плат­ные роды, а не убий­ство пло­да (разу­ме­ет­ся, мы гово­рим о бес­плат­ных родах в реаль­ном зна­че­нии это­го сло­ва). Во-вто­рых, без­опас­ных абор­тов вооб­ще не быва­ет. Хирур­ги­че­ское вме­ша­тель­ство в эту область остав­ля­ет тяже­лые послед­ствия в виде пред­рас­по­ло­же­ния к рако­вым забо­ле­ва­ни­ям и бес­пло­дию, а неред­ко окан­чи­ва­ет­ся смер­тью даже при сте­риль­ных усло­ви­ях; мы уже не гово­рим о неиз­беж­ной пси­хи­че­ской травме.

Нас убеж­да­ют, что жен­щи­на, решив­ша­я­ся на аборт, все рав­но сде­ла­ет его. Зна­чит, мы долж­ны не бороть­ся с пре­ступ­ле­ни­ем, а содей­ство­вать ему, созда­вать при помо­щи зако­нов и обще­ствен­но­го мне­ния бла­го­при­ят­ную атмо­сфе­ру для дето­убий­ства? Поче­му в таком слу­чае не уза­ко­нить про­да­жу и бес­плат­ную раз­да­чу нар­ко­ти­ков? Здесь мож­но при­ве­сти еще боль­ше аргу­мен­тов. Напри­мер, несмот­ря на все запре­ты, нар­ко­ма­ны будут про­дол­жать колоть­ся. Для удо­вле­тво­ре­ния сво­ей стра­сти, кото­рая пере­хо­дит в при­выч­ку и болезнь, они ста­нут совер­шать пре­ступ­ле­ния, вымо­гать у роди­те­лей день­ги, отни­мать у соб­ствен­ных детей сред­ства для жиз­ни и обо­га­щать этим нар­ко­биз­нес. Не луч­ше ли открыть в горо­дах и дерев­нях спе­ци­аль­ные кон­суль­та­ции, где вра­чи в сте­риль­ных усло­ви­ях дела­ли бы им впрыс­ки­ва­ние нар­ко­ти­ков, что­бы нар­ко­ман не зара­зил­ся СПИ­Дом и не стал его пере­нос­чи­ком? Надо раз­да­вать нар­ко­ти­ки школь­ни­кам, что­бы они не воро­ва­ли день­ги для их покуп­ки, и объ­яс­нять, какую дозу нар­ко­ти­ков нуж­но при­ни­мать, сооб­ра­зу­ясь с весом сво­е­го тела, ведь дети будут прак­ти­че­ски учить­ся это­му где-нибудь на ули­цах и могут уме­реть от пере­до­зи­ров­ки. Нуж­но помочь детям и про­фес­си­о­наль­но вво­дить в их вены опти­маль­ное коли­че­ство яда. В общем, надо устро­ить «куль­тур­ный ад» на зем­ле во избе­жа­ние «сти­хий­но­го ада».

Поче­му рас­про­стра­не­ние и про­па­ган­да нар­ко­ти­ков счи­та­ет­ся пре­ступ­ле­ни­ем, а лега­ли­за­ция и про­па­ган­да абор­тов — гуман­но­стью к жен­щине? Ведь и одно и вто­рое ведет к вырож­де­нию лич­но­сти и наро­да. Судеб­ная ста­ти­сти­ка сви­де­тель­ству­ет о том, что во всем мире повы­ша­ет­ся уро­вень пре­ступ­но­сти. При этом зна­чи­тель­ный про­цент при­хо­дит­ся на поно­жов­щи­ну и убий­ства. Поче­му бы, в таком слу­чае, не открыть пунк­ты, где про­из­во­ди­лась бы сте­ри­ли­за­ция ножей, что­бы раны после драк не были инфи­ци­ро­ва­ны; ведь все рав­но будут про­дол­жать­ся пре­ступ­ле­ния, поче­му не совер­шать их более гуманно?

Нам гово­рят: абор­ты были и будут. Но само уза­ко­не­ние абор­тов нрав­ствен­но раз­вра­ща­ет все обще­ство. Зна­чит, зако­ны забо­тят­ся о том, что­бы убий­ца не потер­пел вре­да во вре­мя пре­ступ­ле­ния, то есть допус­ка­ет убий­ство, и даже поощ­ря­ет его. Зако­ны долж­ны ограж­дать жизнь чело­ве­ка и защи­щать, преж­де все­го, жерт­ву пре­ступ­ле­ния — ребен­ка, а не насиль­ни­цу, поте­ряв­шую совесть — его несо­сто­яв­шу­ю­ся мать. Как понять то, что зако­ны во мно­гих стра­нах запре­ща­ют смерт­ную казнь за самые страш­ные пре­ступ­ле­ния и, в то же вре­мя, доз­во­ля­ют уби­вать невин­ных, забо­тясь об убийцах?

Нас уве­ря­ют, что в усло­ви­ях боль­ни­цы боль­ше жен­щин, совер­ша­ю­щих аборт, выжи­вет. Но кто выжи­вет? — Люди, поте­ряв­шие совесть и свою чело­веч­ность? Выжи­вет кусок мяса, кото­рый про­дал дья­во­лу вме­сте со сво­им ребен­ком свою душу? Для чего выжи­вет? Что­бы раз­врат­ни­чать, зачи­нать детей и сно­ва их уби­вать? Когда через зако­ны лега­ли­зи­ру­ет­ся аборт, тогда все обще­ство ста­но­вит­ся убий­цей, тогда все мы при­ни­ма­ем пря­мое или кос­вен­ное уча­стие в каж­дой отня­той жиз­ни, в каж­дой смер­ти ребенка.

У неко­то­рых наро­дов был такой обы­чай. Когда чело­ве­ка за пре­ступ­ле­ние при­го­ва­ри­ва­ли к смерт­ной каз­ни, то на его шею наде­ва­лась пет­ля с длин­ной верев­кой, и все одно­сель­чане тяну­ли эту верев­ку, что­бы никто пер­со­наль­но не счи­тал­ся его убий­цей. Может быть, это дела­лось во избе­жа­ние кров­ной мести? Так или ина­че, но если мы мол­чим, то руки всех нас на верев­ке, кото­рая душит мла­ден­цев, и мы ответ­ствен­ны перед Богом и соб­ствен­ной совестью.

Фон, на кото­ром про­ис­хо­дит убий­ство детей, уно­ся­щее боль­ше жертв, чем эпи­де­мии холе­ры или чумы, это раз­врат, кото­рый раз­ру­ша­ет семей­ства, уби­ва­ет ува­же­ние и любовь друг к дру­гу. Раз­врат стал тер­пи­мым явле­ни­ем, но похо­же на то, что ско­ро он ста­нет пре­стиж­ным. Раз­врат, цинизм и убий­ство — это зве­нья одной цепи. Дети не защи­ще­ны от самых мерз­ких кар­тин раз­вра­та. Душа ребен­ка осо­бен­но чут­ка и вос­при­им­чи­ва как к доб­ро­му, так и к худо­му. Здесь про­ис­хо­дит мас­со­вое наси­лие над детьми и их духов­ное рас­тле­ние. У чело­ве­ка с дет­ства как буд­то хотят уни­что­жить чув­ство сове­сти и чести, ото­рвать его от тра­ди­ций сво­е­го наро­да, пара­ли­зо­вать вли­я­ние семьи. Поче­му не запре­ще­на теле­ви­зи­он­ная, улич­ная и газет­ная пор­но­гра­фия? Нам отве­ча­ют: «Во имя сво­бо­ды!» Но сво­бо­ды от чего, и сво­бо­ды для чего? Сво­бо­ды от нрав­ствен­но­сти для удо­вле­тво­ре­ния самых низ­мен­ных стра­стей, где оправ­ды­ва­ет­ся вся­кий раз­врат? Это уже не сво­бо­да, а свин­ство! На людей обру­ши­ва­ют­ся со всех сто­рон пото­ки гря­зи, кото­рые бук­валь­но затоп­ля­ют совре­мен­ное обще­ство. Нель­зя открыть жур­нал или вклю­чить теле­ви­зор, что­бы не уви­деть самую мерз­кую наго­ту интим­ной жиз­ни. Людям, начи­ная с дет­ско­го воз­рас­та, насиль­но впрыс­ки­ва­ют инъ­ек­ции яда и при этом гово­рят о сво­бо­де. Самое страш­ное еще не сам факт пре­ступ­ле­ния, а его лега­ли­за­ция, когда пре­ступ­ле­ние дела­ет­ся обы­ден­ным, когда на него смот­рят как на неотъ­ем­ле­мую часть жиз­ни, когда оно не воз­му­ща­ет совесть обще­ства, когда с ним свы­ка­ют­ся, когда оно нико­го не тро­га­ет, и до него нико­му нет дела.

Мы живем во вре­мя нарас­та­ю­ще­го как обвал раз­вра­та. Аборт нель­зя рас­смат­ри­вать отвле­чен­но, он орга­ни­че­ская часть без­ду­хов­но­сти обще­ства и куль­та насла­жде­ний. Еще недав­но аборт счи­тал­ся пре­ступ­ле­ни­ем, теперь он стал обы­ден­но­стью, но вско­ре аборт ста­нет при­зна­ком циви­ли­за­ции, и тогда тех, кто осме­лит­ся пори­цать аборт, будут пре­зи­рать и высме­и­вать как фана­ти­ков и обскурантов.

Сво­бо­да абор­тов — это сво­бо­да уби­вать, это льго­ты, дан­ные убий­цам! Поче­му совре­мен­ные теле­пе­ре­да­чи посто­ян­но вра­ща­ют­ся вокруг одной оси — сек­са и убий­ства? Людям хотят вну­шить в тече­ние 24 часов в сут­ки, что раз­врат — это не нрав­ствен­ная ано­ма­лия, не над­ру­га­тель­ство над досто­ин­ством чело­ве­ка, а про­стая деталь жиз­ни, как, ска­жем, зав­трак или про­гул­ка на све­жем воз­ду­хе. В послед­ствии блу­да и раз­вра­та воз­ни­ка­ет эмо­ци­о­наль­ная холод­ность людей друг к дру­гу. Раз­врат уби­ва­ет чело­ве­ка как лич­ность, от чело­ве­ка оста­ет­ся толь­ко его живот­ная сторона.

Если душа поте­ря­на, то все осталь­ное — это мешок с костя­ми и кро­вью. Но самое мерз­кое, что рас­тли­те­ли наро­да сме­ют назы­вать себя хри­сти­а­на­ми. Где для них досто­ин­ство чело­ве­ка как обра­за и подо­бия Божье­го, где фено­мен бес­смерт­ной души, кото­рая, толь­ко стя­жав чисто­ту, может видеть Бога? Апо­стол Павел пишет: «Кто рас­тлит свое тело, тот рас­тлит храм Божий». Хри­стос ска­зал о раз­вра­ти­те­лях: «Луч­ше бы им пове­сить на шею мель­нич­ный жер­нов и бро­сить­ся в море». Он сата­ну назвал «чело­ве­ко­убий­цей от нача­ла». А кто же вы? Дети Аве­ля или Каина?

Лега­ли­за­ция абор­тов с дет­ско­го воз­рас­та — это при­зыв детей к блу­ду и убий­ствам. Такой ребе­нок, неред­ко, ста­но­вит­ся закон­чен­ным пре­ступ­ни­ком. Его жиз­нен­ный путь с само­го нача­ла забрыз­ган чело­ве­че­ской кро­вью. Зна­ме­ни­тый хри­сти­ан­ский мыс­ли­тель II в. Кли­мент Алек­сан­дрий­ский писал: «Жен­щи­на, извер­гая плод, выбра­сы­ва­ет вме­сте с ним из себя все чело­ве­че­ское», то есть, более глу­бо­ко­го паде­ния не существует.

Лега­ли­за­ция абор­тов для дево­чек три­на­дца­ти­лет­не­го воз­рас­та, про­ек­ты пре­по­да­ва­ния сек­со­ло­гии в шко­лах и тому подоб­ные «куль­тур­ные» и «бла­го­тво­ри­тель­ные» меро­при­я­тия — это санк­ци­о­ни­ро­ва­ние духов­но­го и физи­че­ско­го рас­тле­ния детей, это сня­тие послед­них огра­ни­че­ний, хотя бы мораль­ных, с блу­да и раз­вра­та, это сколь­же­ние в про­пасть, где нет дна и конца.

О противозачаточных средствах

Вопрос. Мно­гие люди счи­та­ют, что аборт — это убий­ство, недо­пу­сти­мое для хри­сти­ан, но упо­треб­ле­ние про­ти­во­за­ча­точ­ных средств, хотя тоже не впи­сы­ва­ет­ся в хри­сти­ан­ское поня­тие бра­ка, может быть все же тер­пи­мым, вви­ду усло­вий нашей совре­мен­ной жиз­ни. Широ­кий ассор­ти­мент этих средств име­ет­ся в каж­дой апте­ке, осо­бен­но попу­ляр­на т.н. «спи­раль». Нам гово­рят, что, по край­ней мере, при упо­треб­ле­нии про­ти­во­за­ча­точ­ных средств не про­ис­хо­дит убий­ства пло­да, по хри­сти­ан­ско­му уче­нию — живо­го чело­ве­ка. Прав­да ли это?

Ответ. Фар­ма­цев­ты, изго­тов­ля­ю­щие эти сред­ства, и прак­ти­ку­ю­щие вра­чи скры­ва­ют дей­ствия таких пре­па­ра­тов. Здесь само­на­зва­ние «про­ти­во­за­ча­точ­ные» име­ет мас­ки­ро­воч­ный харак­тер. Ни одно из этих средств не может пол­но­стью гаран­ти­ро­вать предо­хра­не­ние от зача­тия и, поэто­му, они направ­ле­ны на после­ду­ю­щее умерщ­вле­ние пло­да. Боль­шин­ство таких средств вооб­ще не име­ют пря­мо­го отно­ше­ния к зача­тию и рас­счи­та­ны на убий­ство живо­го эмбри­о­на. Чаще все­го они отрав­ля­ют эмбри­он. Что каса­ет­ся так назы­ва­е­мой спи­ра­ли, то и здесь такой же обман. Спи­раль пре­пят­ству­ет не зача­тию, а дви­же­нию эмбри­о­на — уже опло­до­тво­рен­ной клет­ки. Здесь, гово­ря язы­ком хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии, про­ис­хо­дит убий­ство чело­ве­ка с бес­смерт­ной душой, но еще с нераз­вив­шим­ся телом. Он лиша­ет­ся сво­ей жиз­нен­ной сре­ды, необ­хо­ди­мой для раз­ви­тия, и через несколь­ко дней поги­ба­ет. Если же эмбри­он, несмот­ря на спи­раль, внед­ря­ет­ся в тело мате­ри, то спи­раль слу­жит тому, что­бы отторг­нуть его и выбро­сить вон. Про­ис­хо­дит убий­ство, о кото­ром может не знать и даже не подо­зре­вать жен­щи­на. Живой плод в ее теле уби­ва­ет­ся меха­ни­че­ски или хими­че­ски. Поэто­му про­ти­во­за­ча­точ­ные сред­ства в боль­шин­стве слу­ча­ев пред­став­ля­ют собой миниа­борт и в этом отно­ше­нии не отли­ча­ют­ся от обыч­но­го убийства.

Вопрос. Зна­чит, меж­ду абор­том и про­ти­во­за­ча­точ­ны­ми сред­ства­ми мож­но поста­вить знак равенства?

Ответ. Да, но с одной ого­вор­кой. Про­ти­во­за­ча­точ­ные сред­ства уби­ва­ют намно­го боль­шее чис­ло жиз­ней, чем аборт. При упо­треб­ле­нии таких средств у жен­щи­ны про­ис­хо­дит в сред­нем несколь­ко зача­тий в год, сле­до­ва­тель­но, несколь­ко убийств. К сожа­ле­нию, боль­шин­ство жен­щин не пони­ма­ют, что когда они при­об­ре­та­ют спи­раль, то уже ста­но­вят­ся потен­ци­аль­ны­ми убий­ца­ми. Хотя Цер­ковь запре­ща­ет упо­треб­ле­ние про­ти­во­за­ча­точ­ных средств, но неко­то­рые свя­щен­ни­ки не пони­ма­ют меха­низ­ма их дей­ствия и счи­та­ют, что здесь хотя совер­ша­ет­ся грех, но без убий­ства и про­ли­тия кро­ви, и смот­рят на него как на жесто­кую реа­лию нашей совре­мен­ной жиз­ни, для кото­рой не могут най­ти выхо­да и аль­тер­на­ти­вы. Поэто­му быва­ли слу­чаи, когда свя­щен­ни­ки раз­ре­ша­ли сво­им духов­ным чадам упо­треб­ле­ние про­ти­во­за­ча­точ­ных средств и допус­ка­ли таких жен­щин к при­ча­стию. Во вре­мя испо­ве­ди и при­ча­стия в лоне жен­щи­ны может поги­бать мучи­тель­ной смер­тью уби­ва­е­мый про­ти­во­за­ча­точ­ны­ми сред­ства­ми ее ребе­нок. При­ча­стие во вре­мя убий­ства — это страш­ный пара­докс нашей совре­мен­ной духов­ной жизни!

Вопрос. Что вы може­те ска­зать о совре­мен­ных мето­дах лече­ния бесплодия?

Ответ. Рим­ский папа при­вет­ство­вал искус­ствен­ное зача­тие как выда­ю­ще­е­ся науч­ное дости­же­ние. Я не буду касать­ся тех­ни­ки искус­ствен­но­го осе­ме­не­ния — это дело спе­ци­а­ли­стов. Хочу толь­ко оста­но­вить­ся на самом рас­про­стра­нен­ном мето­де, при кото­ром исполь­зу­ет­ся кон­цен­трат спер­мы. Он может одно­вре­мен­но опло­до­тво­рить мно­же­ство кле­ток в про­бир­ке (это уже живые суще­ства). Затем несколь­ко эмбри­о­нов пере­но­сят­ся в тело жен­щи­ны. Со вре­ме­нем дела­ет­ся новый отбор: один эмбри­он остав­ля­ет­ся живым, а осталь­ные умерщ­вля­ют­ся; обыч­но им про­ка­лы­ва­ют иглой серд­це. При таком опло­до­тво­ре­нии мож­но ска­зать, что плод рас­тет на клад­би­ще сво­их бра­тьев и сестер. В брю­хе живо­ро­дя­щей аку­лы дете­ны­ши, под­рас­тая, начи­на­ют поедать друг дру­га, пока не оста­нет­ся один наи­бо­лее силь­ный. Он выжил, пото­му что сумел сожрать дру­гих аку­лят. Утро­ба жен­щи­ны, согла­сив­шей­ся на такой метод лече­ния, похо­жа на брю­хо аку­лы, где оста­ет­ся один эмбри­он — осталь­ные поги­ба­ют, толь­ко не в борь­бе друг с дру­гом, а по выбо­ру врача.

Аборт — вид пытки

То, что про­ис­хо­дит во вре­мя абор­та, похо­же на демо­ни­че­скую фан­тас­ма­го­рию. Пред­ста­вим кар­ти­ну, из так назы­ва­е­мых филь­мов ужа­сов: чело­век попа­да­ет на какую-то пла­не­ту, где оби­та­ют чудо­ви­ща в виде огром­ных реп­ти­лий и пау­ков. Гигант­ский ящер бежит за ним, насти­га­ет его, хва­та­ет сво­и­ми желез­ны­ми лапа­ми и начи­на­ет грызть. Слы­шит­ся хруст пере­ло­ман­ных костей. Чудо­ви­ще, насы­тив­ше­е­ся чело­ве­че­ской кро­вью и мясом, упол­за­ет в свою нору. Нечто подоб­ное про­ис­хо­дит во вре­мя абор­та: инстру­мент вво­дит­ся в тело жен­щи­ны, ребе­нок чув­ству­ет смер­тель­ную опас­ность и зами­ра­ет от ужа­са. Желез­ные ког­ти щип­цов впи­ва­ют­ся в его тело, как лапы чудо­ви­ща. Его раз­ры­ва­ют на части, рас­плю­щи­ва­ют голо­ву, лома­ют позво­ноч­ник. Врач-убий­ца зани­ма­ет место реп­ти­лии. Он внешне похож на чело­ве­ка, но поте­рял облик чело­ве­ка. В духов­ном плане — это скор­пи­он, вышед­ший на добы­чу; кле­щи — его кро­ва­вый рот, кото­рым он хва­та­ет голо­ву несчаст­но­го ребенка.

Дру­гой при­мер. Плов­ца окру­жи­ли аку­лы. Огром­ное море ста­ло для него запад­ней. Аку­лы, как бы играя со сво­ей жерт­вой, дела­ют вокруг него кру­ги, кото­рые сужа­ют­ся все боль­ше и боль­ше. Нако­нец одна из них бро­са­ет­ся на свою добы­чу, выры­ва­ет из тела кусок мяса и отплы­ва­ет сно­ва. Кровь как буд­то пья­нит хищ­ни­ков, они бро­са­ют­ся на чело­ве­ка и раз­ры­ва­ют его на части. Зубы аку­лы, как сталь­ные пилы, режут кости. Через несколь­ко мгно­ве­ний алое пят­но на поверх­но­сти воды исчезает.

Есть инстру­мент, похо­жий на диск с ост­ры­ми кон­ца­ми. Палач раз­ре­за­ет им ребен­ка так, как стро­га­ют ножом трость. Ребе­нок поги­ба­ет мучи­тель­ной смер­тью. Если пло­ду уже несколь­ко меся­цев, то упо­треб­ля­ют кле­щи. В древ­ние вре­ме­на была осо­бая казнь для зло­де­ев, назы­ва­е­мая «чет­вер­то­ва­ни­ем». Им отру­ба­ли сна­ча­ла руки до лок­тя и до пле­ча, потом ноги, а затем голо­ву. Теперь такой каз­ни пре­да­ют невин­ных детей. Щип­ца­ми отсе­ка­ют им руки, отры­ва­ют голо­ву, затем раз­ре­за­ют туло­ви­ще на части. Тело мате­ри пре­вра­ща­ет ся в пла­ху пала­ча или эша­фот с той раз­ни­цей, что здесь каз­нят не пре­ступ­ни­ков, а невин­ных. Их муча­ют за одну вину: что они появи­лись на свет, и каз­нят за то, что они хотят жить.

Пред­ста­вим еще одну кар­ти­ну. Удав схва­тил чело­ве­ка, обвил его сво­и­ми коль­ца­ми и затем мед­лен­но загла­ты­ва­ет сво­ей огром­ной пастью. Еще живой чело­век нахо­дит свою моги­лу в брю­хе змеи. Эта кар­ти­на очень похо­жа на уни­что­же­ние пло­да при помо­щи мето­да, назы­ва­е­мо­го «созда­ни­ем ваку­у­ма». Эмбри­он ловит­ся труб­кой, в кото­рой созда­ет­ся атмо­сфер­ный ваку­ум, и она заса­сы­ва­ет его, выры­ва­ет из тела мате­ри. Здесь роль уда­ва испол­ня­ет инстру­мент, выду­ман­ный чело­ве­ком. Затем тело ребен­ка попа­да­ют в спе­ци­аль­ный ящик, похо­жий на короб­ку пыле­со­са, где соби­ра­ет­ся мусор. Мать пус­ка­ет в свое лоно змею, что­бы убить сво­е­го ребен­ка, и это назы­ва­ет­ся циви­ли­за­ци­ей и науч­ным прогрессом.

У коче­вых наро­дов Азии суще­ство­ва­ла казнь для осо­бо важ­ных пре­ступ­ни­ков. Котел с водой ста­ви­ли на костер, затем в него кла­ли чело­ве­ка и закры­ва­ли крыш­кой. Вода посте­пен­но нагре­ва­лась, пока не дохо­ди­ла до кипе­ния. Чело­век уми­рал в страш­ных муче­ни­ях. Затем его тело, как сва­рен­ный кусок мяса, бро­са­ли соба­кам. Подоб­ный метод упо­треб­ля­ют «вну­ки» Гип­по­кра­та: в око­ло­плод­ную жид­кость впрыс­ки­ва­ет­ся кон­цен­три­ро­ван­ный рас­твор соли. Он посте­пен­но разъ­еда­ет тело ребен­ка, выжи­га­ет ему гла­за, про­ни­ка­ет в лег­кие и жжет их как огонь. Плод испы­ты­ва­ет такую же боль, как и вся­кий чело­век. Какие стра­да­ния он дол­жен пере­жить в эти мину­ты, какое про­кля­тие ложит­ся на душу его мате­ри? Через день жен­щи­на рожа­ет уби­то­го ею ребен­ка — обез­об­ра­жен­ный труп, на кото­ром, как лох­мо­тья, висит кожа.

В то вре­мя, когда вы чита­е­те эту ста­тью, на зем­ле про­дол­жа­ет­ся кро­ва­вая бой­ня. За эти несколь­ко минут, пока ваш взгляд дой­дет до послед­ней стро­ки, будут уби­ты десят­ки тысяч детей. Когда вы ложи­тесь спать, то помни­те, что в эту ночь будут совер­ше­ны во всем мире страш­ные зло­де­я­ния, похо­жие на опи­са­ние «валь­пур­ги­е­вой ночи», когда кол­ду­ны и ведь­мы при­но­си­ли в жерт­ву мла­ден­цев и пожи­ра­ли их.

Мно­же­ство кар­тин посвя­ще­но мате­рин­ской люб­ви: жен­щи­на при­жи­ма­ет к сво­ей гру­ди ребен­ка; сколь­ко неж­но­сти и лас­ки в ее взо­ре! Теперь детей бро­са­ют в дру­гие объ­я­тья — в кост­ля­вые руки смер­ти. Мате­ри уби­ва­ют сво­их детей и кида­ют во мрак мета­фи­зи­че­ской ночи их души: из тьмы они пере­хо­дят во тьму.

Когда вы про­сы­па­е­тесь утром, то вспом­ни­те, что в это вре­мя в вашем горо­де пала­чи спе­шат на свою рабо­ту — в каме­ры пыток, кото­рые назы­ва­ют­ся «абор­та­ри­я­ми»; толь­ко они оде­нут на себя не крас­ные руба­хи пала­чей, а белые хала­ты. Желез­ные кле­щи тянут­ся к ребен­ку, он чув­ству­ет при­бли­же­ние смер­ти, он в ужа­се, рука пала­ча не дрог­нет от жало­сти — желез­ные зубы вон­зят­ся в его дет­ское тело и разо­рвут на части. Он без­за­щи­тен, он остав­лен все­ми, он пре­дан обще­ством, в кото­ром так мно­го гово­рят о защи­те прав чело­ве­ка, он осуж­ден на смерть зако­на­ми, раз­ре­ша­ю­щи­ми аборт. Он отдан сво­и­ми роди­те­ля­ми под нож пала­ча — убий­цы, кото­рый живет на день­ги от абор­тов, как от доход­но­го ремес­ла. Мно­го гнус­ных гре­хов тво­ри­лось и тво­рит­ся на зем­ле, но есть ли более цинич­ный и мерз­кий грех, чем убий­ство роди­те­ля­ми сво­их детей, грех, кото­ро­го не зна­ют даже дикие звери!

Аргументы защитников аборта

Сто­рон­ни­ки про­ти­во­за­ча­точ­ных средств и абор­тов выдви­га­ют про­тив нас сле­ду­ю­щие аргументы:

Пер­вый аргу­мент. Насе­ле­ние зем­но­го шара быст­ро уве­ли­чи­ва­ет­ся. В насто­я­щее вре­мя оно достиг­ло 6‑ти мил­ли­ар­дов. В одном Китае насе­ле­ние пре­вы­си­ло 1,5 мил­ли­ар­да. Рез­кий демо­гра­фи­че­ский ска­чок про­изо­шел в Индии. Если так будет про­дол­жать­ся, то зем­ля не вме­стит людей уже через несколь­ко поко­ле­ний, поэто­му абор­ты и про­ти­во­за­ча­точ­ные сред­ства явля­ют­ся необходимостью.

Ответ. Мы живем не в Индии или Китае, а в стране с опре­де­лен­ны­ми исто­ри­че­ски­ми тра­ди­ци­я­ми и наро­дом, кото­рый в боль­шин­стве сво­ем счи­та­ет себя хри­сти­ан­ским, что обя­зы­ва­ет его при­дер­жи­вать­ся хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти, как нор­ма­ти­вов обще­ствен­ной и част­ной жиз­ни и осно­вы госу­дар­ствен­ных зако­нов. Наша стра­на вовсе не стра­да­ет от пере­на­се­ле­ния, ско­рее обрат­ное — ее насе­ле­ние умень­ша­ет­ся, хотя сель­ско­хо­зяй­ствен­ные усло­вия тако­вы, что она может про­пи­тать в несколь­ко раз боль­шее насе­ле­ние. Поэто­му вопрос о пере­на­се­ле­нии мы счи­та­ем искус­ствен­ным и не соот­вет­ству­ю­щим реа­лии. Напро­тив, необ­хо­ди­мо создать усло­вия, когда рож­да­е­мость встре­ча­ла бы под­держ­ку, в том чис­ле мате­ри­аль­ную, зафик­си­ро­ван­ную зако­на­ми. Мы про­тив дето­убийств вооб­ще, к какой бы нации и стране ни при­над­ле­жа­ли бы люди.

Жизнь каж­до­го чело­ве­ка уни­каль­на и непо­вто­ри­ма. Решать эти вопро­сы в плане зако­но­да­тель­ства и обще­ствен­но­го мне­ния (инфор­ма­ции) — мы долж­ны на осно­ве хри­сти­ан­ской веры, хри­сти­ан­ско­го уче­ния о семье и бра­ке, хри­сти­ан­ско­го убеж­де­ния в том, что плод на всех ста­ди­ях раз­ви­тия явля­ет­ся чело­ве­ком и к нему во всей пол­но­те и силе отно­сит­ся биб­лей­ская запо­ведь «не убей». Поэто­му мы не можем при­ни­мать реше­ния на осно­ве чуж­дой нам мате­ри­а­ли­сти­че­ской или язы­че­ской антро­по­ло­гии, или тре­бо­вать от буд­ди­стов или кон­фу­ци­ан при­ня­тия наше­го миро­воз­зре­ния. Давай­те нач­нем не с гло­баль­ных вопро­сов, а с самих себя. Выво­ды здесь тако­вы. Нашей стране не гро­зит пере­на­се­ле­ние. Хри­сти­ан­ская вера, а к ней отно­сит себя боль­шин­ство насе­ле­ния, не сов­ме­сти­ма с совер­ше­ни­ем абор­тов и прак­ти­кой искус­ствен­но­го пре­пят­ствия дето­рож­де­ния. Мы сто­им не перед дале­кой пер­спек­ти­вой пере­на­се­ле­ния, а перед начав­шей­ся тра­ге­ди­ей выми­ра­ния, когда смерт­ность выше рож­да­е­мо­сти. Неуже­ли мы при­мем ком­му­ни­сти­че­скую идео­ло­гию оправ­да­ния убийств ради буду­щих поколений?

Нам хочет­ся отме­тить тот оче­вид­ный факт, что роди­те­ли, совер­ша­ю­щие аборт, вовсе не дума­ют о пер­спек­ти­ве пере­на­се­ле­ния зем­ли. Это для них так же без­раз­лич­но, как пого­да на Мар­се, они про­сто не хотят утруж­дать себя рож­де­ни­ем и вос­пи­та­ни­ем ребенка.

В этом про­яв­ля­ет­ся рафи­ни­ро­ван­ный эго­изм, кото­рый дол­жен быть осуж­ден обще­ствен­ным мне­ни­ем и зако­на­ми. Здесь долж­ны стать союз­ни­ка­ми искус­ство, сред­ства мас­со­вой инфор­ма­ции и вос­пи­та­ние в шко­ле, но пока мы видим обрат­ное: людям про­по­ве­ду­ет­ся культ сек­са, то есть культ себя­лю­бия и насла­жде­ния, а парал­лель­но ему — культ убий­ства и зве­ри­ной борь­бы. Доста­точ­но вклю­чить теле­ви­зор или открыть жур­на­лы, что­бы убе­дить­ся в этом.

Вто­рой аргу­мент — ссыл­ка на бедность.

Ответ. В таком слу­чае сле­ду­ет бороть­ся не с мла­ден­ца­ми, а с бед­но­стью. Надо доба­вить, что у зажи­точ­ных людей детей мень­ше, чем у бед­ных, так что здесь глав­ное все-таки пси­хо­ло­ги­че­ский и нрав­ствен­ный факторы.

Тре­тий аргу­мент. Гово­рят, что рост насе­ле­ния нару­ша­ет эко­ло­ги­че­ское рав­но­ве­сие на земле.

Ответ. Это рав­но­ве­сие дав­но нару­ше­но и мень­ше все­го винов­ны в этом несчаст­ные дети. Зем­ля бук­валь­но зады­ха­ет­ся в отхо­дах от про­мыш­лен­но­сти, кото­рые гро­зят пре­вра­тить ее в мусор­ную свал­ку. Что­бы пре­пят­ство­вать эко­ло­ги­че­ской ката­стро­фе, нуж­но сокра­тить чис­ло хими­че­ских агре­га­тов, сохра­нять леса от выруб­ки, а воды морей и оке­а­нов от загряз­не­ния, как двух источ­ни­ков кис­ло­ро­да на зем­ле. Необ­хо­ди­мо умень­шить радио­ак­тив­ный фон, пре­кра­тить экс­плу­а­та­цию зем­ли, кото­рая пре­вра­ща­ет поля в пусты­ню, в том чис­ле пере­стать при­ме­нять искус­ствен­ные удоб­ре­ния, кото­рые дела­ют мерт­вой поч­ву. Меж­ду тем про­дол­жа­ет рас­ти про­из­вод­ство меха­ни­че­ских мон­стров, отрав­ля­ю­щих атмо­сфе­ру и зем­лю. Нам убеж­да­ют, что тех­ни­че­ский про­гресс — это объ­ек­тив­ный про­цесс, кото­ро­го нель­зя оста­но­вить или обра­тить вспять, и пред­ла­га­ют дру­гое: уби­вать детей, что­бы они не дыша­ли и не рас­хо­до­ва­ли дра­го­цен­ный кислород.

Чет­вер­тый аргу­мент. Запре­ще­ние абор­тов и про­ти­во­за­ча­точ­ных средств лиша­ет чело­ве­ка насла­жде­ния и радо­сти жиз­ни. Неуже­ли все мы спо­соб­ны и долж­ны стать аске­та­ми, хотя не име­ем к это­му ни сил, ни расположения?

Ответ. Хри­сти­ан­ство вовсе не тре­бу­ет от людей насиль­ствен­но­го аске­тиз­ма, ина­че Цер­ковь не учре­ди­ла бы таин­ства бра­ка, в кото­ром при­зы­ва­ет бла­го­дать Духа Свя­то­го на всту­па­ю­щих в супру­же­ство, и не воз­ла­га­ла бы на гла­вы их вен­цы. Но здесь дело идет совер­шен­но о дру­гом — о гипер­сек­су­аль­но­сти, о рас­пу­щен­но­сти и раз­вра­те, кото­рые несов­ме­сти­мы с поня­ти­ем о хри­сти­ан­ской семье как домаш­ней церк­ви. Здесь чело­век, забы­вая о выс­ших духов­ных цен­но­стях, стре­мит­ся к одно­му — выпить до дна чашу насла­жде­ний, кото­рую раз­бав­ля­ет кро­вью соб­ствен­ных детей. Поэто­му гипер­сек­су­а­лизм уже вылил­ся в фор­му людо­ед­ства — пожи­ра­ния роди­те­ля­ми сво­их детей.

Но перед нами сто­ит еще дру­гой вопрос: дей­стви­тель­но ли секс глав­ное и луч­шее в жиз­ни, как теперь хотят нас уве­рить. Обра­тим­ся к самым вели­ким умам чело­ве­че­ства на про­тя­же­нии всей ее обо­зри­мой исто­рии, пусть это будут фило­со­фы, поли­ти­ки, уче­ные, лето­пис­цы, поэты. Все они утвер­жда­ли, что истин­ное сча­стье чело­ве­ка заклю­ча­ет­ся в под­чи­не­нии тела душе, в обуз­да­нии стра­стей и тем­ных инстинк­тов, в твер­до­сти воли, в уме­нии огра­ни­чи­вать себя, в слу­же­нии выс­шим иде­ям. Это были люди, кото­рые созда­ли вели­кие фило­соф­ские систе­мы и бес­смерт­ные про­из­ве­де­ния искус­ства, кото­рые уме­ли тон­ко чув­ство­вать кра­со­ту и гар­мо­нию миро­зда­ния; люди, гений кото­рых при­над­ле­жал все­му чело­ве­че­ству и всем вре­ме­нам, муд­ро­стью кото­рых пита­лись целые поко­ле­ния. Это не были аске­ты, ушед­шие из мира, о них мы будем гово­рить отдель­но, а люди, любив­шие свои семьи, пре­дан­ные сво­им дру­зьям, зани­мав­шие раз­лич­ные посты в госу­дар­стве, отли­чав­ши­е­ся граж­дан­ской доб­ле­стью. Все они опре­де­ли­ли сча­стье людей как их нрав­ствен­ное внут­рен­нее состо­я­ние, как чув­ство чести, как чисто­ту и муже­ство души, как вер­ность в люб­ви и друж­бе. Даже плот­ская супру­же­ская любовь была для них неким сим­во­лом дру­гой, выс­шей люб­ви, кото­рая един­ствен­но может дать чело­ве­ку сча­стье. Неуже­ли все эти люди были фана­ти­ка­ми, бес­плод­ны­ми меч­та­те­ля­ми или чело­ве­ко­не­на­вист­ни­ка­ми толь­ко пото­му, что счи­та­ли раз­врат и сво­бод­ный секс пога­ше­ни­ем духа, раб­ством ума, рас­тле­ни­ем чело­ве­че­ской воли, одним сло­вом, низ­мен­ным и бес­цель­ным суще­ство­ва­ни­ем? Даже языч­ник Пла­тон гово­рил, что суще­ству­ют две Афро­ди­ты — зем­ная и небес­ная. Зем­ная Афро­ди­та без небес­ной пре­вра­ща­ет­ся в пуб­лич­ную девку.

Хри­стос учит о борь­бе с гре­хов­ны­ми помыс­ла­ми, о чисто­те серд­ца, кото­рая дает воз­мож­ность чело­ве­ку видеть Бога, то есть реаль­но ощу­щать бла­го­дать Духа Свя­то­го. Неуже­ли Хри­стос хотел отнять у людей луч­шее? Хри­сти­ан­ство учит о цело­муд­рии, как вне бра­ка, так и в самом бра­ке, толь­ко через это цело­муд­рие супру­ги могут сохра­нять истин­ное ува­же­ние и любовь друг к дру­гу от пер­во­го дня бра­ка до самой смер­ти. Неуже­ли опыт хри­сти­ан­ской Церк­ви ложен и иллю­зо­рен? Неуже­ли свя­тые муче­ни­ки и пре­по­доб­ные, духов­ной кра­со­той кото­рых вос­хи­ща­ет­ся наше серд­це, оши­ба­лись в том, что про­по­ве­до­ва­ли сво­ей жиз­нью цело­муд­рие, а не раз­врат? Поче­му у всех наро­дов во все вре­ме­на раз­врат назы­вал­ся гря­зью, блуд — паде­ни­ем, а супру­же­ская вер­ность и цело­муд­рие — чисто­той? В без­удерж­ном сек­се люди обкра­ды­ва­ют себя, отни­ма­ют у себя луч­шее, залеп­ля­ют гря­зью свои гла­за и ста­но­вят­ся неспо­соб­ны­ми видеть небо. Теперь хотят раз­вра­тить детей с пер­во­го про­буж­де­ния их созна­ния. Уже есть про­ек­ты при рож­де­нии дево­чек хирур­ги­че­ским путем лишать их дев­ствен­но­сти, что­бы не было у них ком­плек­са цело­муд­рия. Прав­да, это толь­ко про­ект, но ядо­ви­тые семе­на про­рас­та­ют быст­ро. Такие дети будут похо­жи на родив­ших­ся в тюрь­ме, кото­рые не видят ни про­сто­ра зем­ли, ни кра­со­ты небес, кото­рые адап­ти­ро­ва­лись к зло­вон­но­му воз­ду­ху тем­ни­цы. Если открыть им дверь и ска­зать: «Вы сво­бод­ны», то они в стра­хе забьют­ся в углы сво­их клетей.

Те, кто гово­рят, что сво­бод­ный секс и раз­врат дают чело­ве­ку сча­стье и пол­но­ту жиз­ни, похо­жи на тех, кто хотят пре­вра­тить всю зем­лю в огром­ный обще­ствен­ный туа­лет и уве­ря­ют, что в этом вели­кое бла­го для чело­ве­че­ства. Что каса­ет­ся бес­по­кой­ства о том, что роди­те­ли не смо­гут про­кор­мить сво­их детей, то это неве­рие в Про­мысл Божий: Гос­подь даст столь­ко детей, сколь­ко надо, и поза­бо­тит­ся о них. А если роди­те­ли будут испы­ты­вать мате­ри­аль­ные труд­но­сти, то, как раз в этом, они будут испо­вед­ни­ка­ми хри­сти­ан­ства. Апо­стол Павел пишет: «Жен­щи­на дето­рож­де­ни­ем спасается».

Пятый аргу­мент. Если рань­ше люди радо­ва­лись рож­де­нию ребен­ка, то теперь нам ста­ра­ют­ся вну­шить, что иметь мно­го детей непри­лич­но для куль­тур­ной семьи. Одна дама пря­мо ска­за­ла: «Я не сви­нья, что­бы рожать столь­ко детенышей».

Ответ. Она пра­ва в том, что она не сви­нья, это было бы боль­шим и неза­слу­жен­ным оскорб­ле­ни­ем для живот­но­го. В семье, где один или два ребен­ка, на кото­рых сосре­до­та­чи­ва­ют­ся забо­ты роди­те­лей, чаще все­го дети вырас­та­ют эго­и­ста­ми-потре­би­те­ля­ми, кото­рые впо­след­ствии отпла­чи­ва­ют сво­им роди­те­лям чер­ной небла­го­дар­но­стью. А в мно­го­дет­ных семьях дети помо­га­ют и забо­тят­ся друг о дру­ге, то есть учат­ся вели­кой нау­ке — любить, и вели­ко­му искус­ству — огра­ни­чи­вать свои при­хо­ти. Эта при­ви­тая с дет­ства при­выч­ка к забо­те и само­от­да­че в жиз­ни сде­ла­ет их более счастливыми.

Вопрос. Что нам необ­хо­ди­мо в насто­я­щее время?

Ответ. Сроч­ное откры­тие род­до­мов и боль­ниц для бед­ных и нуж­да­ю­щих­ся, где про­из­во­ди­лись бы дей­стви­тель­но бес­плат­ные роды с бес­плат­ным обслу­жи­ва­ни­ем, и ока­зы­ва­лась бы все­сто­рон­няя меди­цин­ская помощь роже­ни­цам и мла­ден­цам. Необ­хо­ди­мы посо­бия и льго­ты для мно­го­дет­ных семейств. В этом долж­ны объ­еди­нить свои силы госу­дар­ство, обще­ствен­ность и част­ные орга­ни­за­ции. Наря­ду с этим долж­ны быть осуж­де­ны и запре­ще­ны в зако­но­да­тель­ном поряд­ке пор­но­гра­фия и разврат.

Вопрос. В нашей стране дей­ству­ют мно­го­чис­лен­ные ино­стран­ные мис­сии, про­па­ган­ди­ру­ю­щие сек­су­аль­ное обу­че­ние, защи­ту детей от вли­я­ния роди­те­лей (в том чис­ле пра­во ребен­ка всту­пать в интим­ную жизнь), одно­по­лые бра­ки и т.д. Они гото­вы бес­плат­но снаб­жать насе­ле­ние целым ассор­ти­мен­том про­ти­во­за­ча­точ­ных средств, в целях «бла­го­тво­ри­тель­но­сти». Поче­му такие мис­сии не постро­и­ли боль­ни­цы с совре­мен­ным обо­ру­до­ва­ни­ем, где бы бес­плат­но, то есть без побо­ров под раз­ны­ми пред­ло­га­ми, при­ни­ма­лись бы роды, вклю­чая сюда меди­ка­мен­ты и ква­ли­фи­ци­ро­ван­ную вра­чеб­ную помощь?

Ответ. Спро­си­те у них самих.

Современный материализм и апология разврата

Когда мы гово­рим о нрав­ствен­но­сти, то часто чув­ству­ем, что наши собе­сед­ни­ки не пони­ма­ют нас, как буд­то гово­рят на дру­гом язы­ке. У совре­мен­но­го чело­ве­ка изме­нен хри­сти­ан­ский мен­та­ли­тет. Он может верить в Бога, молить­ся Ему, посе­щать бого­слу­же­ния и при­ни­мать таин­ства, но в то же вре­мя мыс­лить, состав­лять шка­лу цен­но­стей и делать оцен­ки с пози­ции, при­выч­но­го ему гума­низ­ма, где цен­траль­ное место зани­ма­ет не Бог, а человек.

Совре­мен­ные хри­сти­ане как буд­то забы­ли о пер­во­род­ном гре­хе и, если даже созна­ют свою лич­ную гре­хов­ность, то все­це­ло пере­но­сят ее в область эти­ки, меж­ду тем как грех пустил глу­бо­кие кор­ни в саму при­ро­ду чело­ве­ка. Гума­низм заяв­ля­ет, что все при­род­ное и эмпи­ри­че­ское — есте­ствен­но, а есте­ствен­ное име­ет пра­во на реа­ли­за­цию и удо­вле­тво­ре­ние, толь­ко оно долж­но регу­ли­ро­вать­ся в обще­ствен­ной жиз­ни опре­де­лен­ны­ми пра­ви­ла­ми. Хри­сти­ан­ство учит дру­го­му, а имен­но, что эмпи­ри­че­ская при­ро­да вовсе не иде­аль­ная при­ро­да, а потер­пев­шая дефор­ма­цию. То, что мы назы­ва­ем есте­ствен­ным, несет в себе отпе­ча­ток болез­ни, пора­зив­шей душу и тело. Эта болезнь — грех. Поэто­му смысл и зада­ча жиз­ни — в пере­хо­де от эмпи­ри­че­ско­го к иде­аль­но­му, а не в удо­вле­тво­ре­нии всех импуль­сов и жела­ний невоз­рож­ден­но­го бла­го­да­тью чело­ве­ка. Само сло­во спа­се­ние гово­рит о том, что нам гро­зит опас­ность, от кото­рой надо спа­сать­ся. Мы нахо­дим­ся перед выбо­ром меж­ду жиз­нью и смер­тью. Наше спа­се­ние от смер­ти и ада — это Жерт­ва Христа.

Неожи­дан­но для нас (а может быть не так уж и неожи­дан­но) перед совре­мен­ным обще­ством, зна­чи­тель­ная часть кото­ро­го назы­ва­ет себя хри­сти­а­на­ми, встал вопрос: явля­ет­ся ли раз­врат нрав­ствен­ным пре­ступ­ле­ни­ем, и может ли быть лега­ли­зи­ро­ван гомосексуализм?

Еще несколь­ко деся­ти­ле­тий назад такой вызов нрав­ствен­но­сти был бы невоз­мо­жен. И вот неко­то­рые люди начи­на­ют раз­ви­вать тео­рию о том, что раз­врат вовсе не пре­ступ­ле­ние, а гор­мо­наль­ное нару­ше­ние, что это факт, име­ю­щий не субъ­ек­тив­ный, а объ­ек­тив­ный харак­тер, и поэто­му гомо­сек­су­а­лизм дол­жен быть оправ­дан и ограж­ден от пори­ца­ния и нака­за­ния, хотя бы в виде обще­ствен­но­го мне­ния. Весь­ма зна­ме­на­тель­но, что эти люди ищут оправ­да­ния гре­ха в био­ло­гии. Так как нару­ше­ние гор­мо­наль­но­го рав­но­ве­сия — это функ­ци­о­наль­ное рас­строй­ство, то, сле­до­ва­тель­но, гомо­сек­су­а­лизм дол­жен быть при­нят как объ­ек­тив­ная реа­лия. Стран­ная аргу­мен­та­ция. В кро­ви убий­цы и сади­ста повы­ша­ет­ся адре­на­лин и изме­ня­ет­ся его хими­че­ский состав, сле­до­ва­тель­но, надо при­знать, что при­сут­ствие адре­на­ли­на дела­ет убий­ство или садизм есте­ствен­ным про­яв­ле­ни­ем при­ро­ды, и поэто­му после лабо­ра­тор­но­го ана­ли­за убий­ца дол­жен быть оправ­дан, так как посту­пал есте­ствен­но. В кро­ви у блуд­ни­ка и насиль­ни­ка тоже про­ис­хо­дит гор­мо­наль­ное изме­не­ние, дей­ству­ю­щее на пси­хи­ку. Неуже­ли поэто­му блуд и наси­лие долж­ны быть реа­би­ли­ти­ро­ва­ны? У неко­то­рых пре­ступ­ни­ков наблю­да­ет­ся выра­жен­ная наслед­ствен­ная деге­не­ра­тив­ность. Неуже­ли поэто­му их пре­ступ­ле­ния пере­ста­ют быть амо­раль­ны­ми? Здесь гума­низм вхо­дит в про­ти­во­ре­чие с самим собой. Ему на помощь при­хо­дит либе­ра­лизм, со сво­им уче­ни­ем все­доз­во­лен­но­сти, что­бы скрыть эти внут­рен­ние про­ти­во­ре­чия. Но гума­низм посто­ян­но дис­со­ни­ру­ет с христианством.

Хри­сти­ан­ство стре­мит­ся не реа­ли­зо­вать, как бы уве­ко­ве­чить, эмпи­ри­че­ско­го чело­ве­ка во всех его про­яв­ле­ни­ях, а пре­об­ра­зо­вать его в иде­аль­но­го чело­ве­ка, осу­ще­ствить саму идею чело­ве­ка, кото­рую вопло­тил в Себе Хри­стос и сде­лал образ­цом жиз­ни для нас. Хри­сти­ан­ская мораль тре­бу­ет, что­бы раз­врат перед судом сове­сти, обще­ствен­но­го мне­ния и зако­нов все­гда был осуж­ден как пре­ступ­ле­ние, как демо­ни­за­ция чело­ве­ка, как над­ру­га­тель­ство над обра­зом Божьим в чело­ве­ке, как отказ от хри­сти­ан­ства. Чело­век, борю­щий­ся со сво­и­ми поро­ка­ми, вовсе не обед­ня­ет себя, а живет более глу­бо­кой жиз­нью. Напро­тив, чело­век, под­да­ю­щий­ся поро­кам, и тем более оправ­ды­ва­ю­щий их, живет в болез­нен­ных, неесте­ствен­ных демо­ни­че­ских ком­плек­сах. Свою лич­ность, как духов­ное нача­ло, он сужа­ет до раз­ме­ра улит­ки. Тепе­реш­ний гума­низм, рас­про­щав­шись с роман­тиз­мом и заклю­чив союз с либе­ра­лиз­мом — сво­им пар­тий­ным дру­гом — хочет внед­рить мысль о том, что чело­век это все­го на все­го сек­су­аль­ное суще­ство. Меж­ду тем, поло­вое вле­че­ние вовсе не явля­ет­ся необ­хо­ди­мо­стью для чело­ве­ка, как пища и дыха­ние. Оно долж­но быть регу­ли­ро­ва­но созна­ни­ем и направ­ле­но, преж­де все­го, на про­дол­же­ние рода, то есть, осу­ществ­ля­е­мо в брач­ном сою­зе, а не являть­ся импе­ра­ти­вом для чело­ве­ка. Голый секс вырож­да­ет­ся в пато­ло­ги­че­ский секс, а он ведет к нрав­ствен­но­му и физи­че­ско­му уни­что­же­нию наро­да, пре­вра­ща­ет людей в каких-то нрав­ствен­ных слизняков.

В нас живет грех, но не свя­зы­ва­ет сво­бод­ную волю чело­ве­ка, не детер­ми­ни­зи­ру­ет наши поступ­ки. Гос­подь гово­рит уже на пер­вых стра­ни­цах Биб­лии: «Грех лежит у поро­га, но ты вла­ды­че­ствуй над ним». Если мы хри­сти­ане, то похоть не долж­на стать доми­нан­той нашей жиз­ни. Рафи­ни­ро­ван­ная похоть пре­вра­ща­ет­ся в какую-то посто­ян­но зудя­щую накож­ную болезнь. Неуже­ли это глав­ная цель чело­ве­че­ской жиз­ни? Оправ­ды­вать раз­врат, то есть адап­ти­ро­вать­ся к нему, это зна­чит поте­рять смысл хри­сти­ан­ской жиз­ни. В таком слу­чае более чест­но не назы­вать себя хри­сти­а­на­ми и снять со сво­ей гру­ди крест. Апо­стол Павел, гово­ря о мер­зо­стях язы­че­ских, кото­рые поста­ви­ли чело­ве­че­ство на гра­ни вырож­де­ния, упо­ми­на­ет этот мерз­кий грех, кото­рый муж­чи­ну пре­вра­ща­ет в жен­щи­ну, а жен­щи­ну в мужчину.

А есть ли вооб­ще сча­стье в блу­де? Мно­гие выда­ю­щи­е­ся умы гово­ри­ли о том, что высо­кое чело­ве­че­ское досто­ин­ство — это разум­ное огра­ни­че­ние себя в бра­ке, если толь­ко не воз­мож­но пол­ное воз­дер­жа­ние. Даже такие вра­ги хри­сти­ан­ства, как Лев Тол­стой и Мак­сим Горь­кий, при­зна­ва­ли тра­гич­ность это­го вопро­са. Во все вре­ме­на воз­дер­жа­ние и вла­де­ние сво­и­ми стра­стя­ми счи­та­лось при­зна­ком муже­ства. Но пусть не отча­и­ва­ют­ся те, чьи души обу­ре­ва­е­мы гре­хов­ны­ми помыс­ла­ми и иску­ше­ни­я­ми, а сопро­тив­ля­ют­ся им как вра­гам. Св. Иоанн Лествич­ник пишет: «Я видел людей от при­ро­ды крот­ких, а так­же раз­дра­жи­тель­ных и гнев­ли­вых, кото­рые путем борь­бы с собой достиг­ли кро­то­сти, и посчи­тал послед­них выс­ши­ми пер­вых». Чисто­та от вре­мен Ада­ма пере­ста­ла быть свой­ством нашей души. Она при­об­ре­та­ет­ся в тяже­лой духов­ной борь­бе. Но у нас есть помощь — это бла­го­дать Божия, лишь бы было твер­дое про­из­во­ле­ние само­го человека.

Беседа убитого младенца с его убийцей

Я чело­век, лишен­ный чело­ве­че­ско­го име­ни. Я ребе­нок, не име­ю­щий роди­те­лей. Меня похи­ти­ла смерть преж­де, чем я родил­ся. Из тьмы я пере­шел во тьму, не уви­дев све­та. И все-таки я обра­ща­юсь к тебе со сло­вом «мать», — к той, кото­рая носи­ла меня в сво­ем чре­ве, а затем бро­си­ла на кост­ля­вые руки смер­ти, как буд­то, пере­хо­дя реку, швыр­ну­ла меня посе­ре­дине потока.

Я хочу ска­зать тебе, что я любил тебя еще преж­де сво­е­го рож­де­ния, кото­рое ока­за­лось смер­тью. В тот час, когда желез­ные ког­ти при­бли­зи­лись к мое­му телу, то я без­звуч­но закри­чал: «Мама, спа­си меня». Когда они впи­лись в мое тело, как зубы хищ­ни­ков, я закри­чал: «Мамоч­ка, не уби­вай меня, мамоч­ка, поща­ди меня», но все было напрас­но, и чре­во мате­ри ста­ло для меня местом казни.

Мать, за что ты уби­ла меня? Навер­но, ты не зна­ла, как я любил тебя, когда был еди­ным телом с тобою. Я хотел обвить сво­и­ми рука­ми твою шею, но они отруб­ле­ны пала­чом. Я хотел при­жать­ся к тво­ей гру­ди сво­им серд­цем, но его прон­зи­ло желе­зо. Я хотел, что­бы ты носи­ла меня на сво­их руках, но ты бро­си­ла меня в холод веч­ной ночи. Мла­ден­цев кла­дут в колы­бель, а мое тело, рас­чле­нен­ное на части, бро­си­ли в мусор­ную яму сре­ди бин­тов, про­пи­тан­ных кро­вью, и гни­ю­щих отбро­сов. Никто не пла­кал над моим телом, никто не поло­жил его в гро­бик. Я нашел свою моги­лу в зубах крыс, кото­рые рыс­ка­ют на свал­ке. Мать чита­ет молит­вы над сво­им спя­щим ребен­ком, а кто здесь най­дет и при­го­лу­бит меня? А я даже боюсь ска­зать сло­во «мать», когда вспо­ми­наю ког­ти, кото­рые раз­ры­ва­ли мое тело, и когда в этот час тело мате­ри ста­ло для меня телом холод­ной змеи.

Есть два свя­тых сло­ва, это Бог и мать. Бог не оста­вил меня Сво­ей мило­стью, но гла­за мои, не про­све­щен­ные кре­ще­ни­ем, не видят Его, а дру­гое свя­тое сло­во — мать — я поте­рял, тебе ока­за­лась ненуж­ной моя любовь.

Ребе­нок в мину­ту опас­но­сти кри­чит «мама». Пока жива мать, чело­век не оди­нок, он не остав­лен, он зна­ет, что серд­це мате­ри не отвер­нет­ся от него, хотя бы весь мир вос­стал на него, что мать согре­ет его сво­ей любо­вью. Я — сиро­та при живой мате­ри. Она бро­си­ла меня в ночь веч­но­сти, даже не взгля­нув мне в лицо. Она без вины осу­ди­ла меня на казнь, она без суда пре­да­ла меня смер­ти. Но она более несчаст­на, чем я. В то вре­мя, когда кли­нок убий­цы резал мое тело, он умерт­вил ее серд­це, и она, поте­ряв свое серд­це, не зна­ет об этом. Ты не толь­ко лиши­ла меня зем­ной жиз­ни, ты лиши­ла меня Церк­ви. Я нахо­жусь у ее огра­ды, но не в ней. Я вижу свет, лью­щий­ся из нее, но не могу вой­ти в нее. Поэто­му, мать, ты ста­ла убий­цей не толь­ко мое­го тела, но и моей души. Помни, мать, что в убий­стве невин­но­го повто­ря­ет­ся суд над Хри­стом. Иуда про­дал Невин­ную Душу за 30 среб­ре­ни­ков. Ты про­да­ла меня за пра­во быть сво­бод­ной от сво­е­го же дитя, и сама запла­ти­ла за мою смерть. Ты посту­пи­ла как Иуда. Каиа­фа осу­дил невин­но­го. Он ска­зал, что пусть погиб­нет один чело­век, чем народ. А ты реши­ла, что пусть луч­ше умрет твой невин­ный ребе­нок, яко­бы для бла­га сво­ей семьи, как буд­то я не твой ребе­нок. Хри­ста рас­пя­ли на Кре­сте, и ты при­го­во­ри­ла меня к рас­пя­тию. Теперь я хотя не вижу Лица Божье­го, но знаю, что Он хочет всем спасения.

Ты не услы­ша­ла моих слов, когда я кри­чал от ужа­са в тво­ем чре­ве: «Мама, поща­ди меня», теперь хотя бы услышь дру­гие сло­ва: «Мать, поща­ди себя, поща­ди свою душу, омой ее сле­за­ми пока­я­ния», а если будет у тебя дру­гой ребе­нок, то отдай ему ту любовь, кото­рую долж­на была мне, пусть он чув­ству­ет теп­ло мате­рин­ских рук, пусть он слы­шит молит­ву над сво­ей колы­бе­лью. Про­све­ти его кре­ще­ни­ем, что­бы он не вошел в тот мир сле­пым, как я. Что­бы, если он умрет в мла­ден­че­стве, услы­шал над сво­им гро­бом пес­но­пе­ния Церк­ви, а в небе ангель­ское пение, — то, чего ты лиши­ла меня.

И все-таки, в той жиз­ни я не лишен отблес­ка све­та Хри­сто­ва, хотя бы стру­я­ще­го­ся изда­ле­ка, и в лучах это­го све­та я люб­лю тебя, моя несчаст­ная мать.

О телевидении и сериалах

В послед­нее вре­мя голу­бой экран теле­ви­зо­ра окку­пи­ро­ва­ло уже не коче­вое, а осед­лое пле­мя — это мно­го­се­рий­ные филь­мы. До этих пор теле­ви­зор был похож на мини­те­атр, рас­по­ло­жен­ный в доме: кон­ча­ет­ся пред­став­ле­ние, опус­ка­ет­ся зана­вес теат­ра, гас­нет свет рам­пы, и зри­тель про­ща­ет­ся с геро­я­ми пье­сы, вер­нее, с арти­ста­ми, кото­рые идут в гри­мер­ную, где сни­ма­ют теат­раль­ные оде­я­ния, и счи­ща­ют грим с лица. Если рань­ше теле­пе­ре­да­чи про­хо­ди­ли как корот­кие встре­чи, то в мно­го­се­рий­ных филь­мах чело­век бук­валь­но вжи­ва­ет­ся в чужую жизнь, полу­ча­ет как бы двой­ное граж­дан­ство, живет в сво­ей и чужой семье. Пер­со­на­жи мно­го­се­рий­ных филь­мов ста­но­вят­ся для него близ­ки­ми и род­ны­ми или, наобо­рот, вра­га­ми, кото­рые гро­зят его бла­го­по­лу­чию. Он пита­ет к ним самую насто­я­щую, непод­дель­ную друж­бу и любовь или же отвра­ще­ние и нена­висть. Он пере­жи­ва­ет за них боль­ше, чем за сво­их дру­зей по эту сто­ро­ну экра­на. Он стра­да­ет за них, при­ни­ма­ет их неуда­чи как свои соб­ствен­ные, раду­ет­ся их сча­стью, он рев­ну­ет и него­ду­ет, как буд­то сказ­ка Гоф­ма­на об ожив­шей кук­ле, в кото­рую влюб­ля­ют­ся, как в живую девуш­ку, ста­ла дей­стви­тель­но­стью. Кажет­ся, что пер­со­на­жи этих филь­мов вышли из экра­нов и живут в его доме. Когда чело­век нахо­дит­ся на рабо­те или в кру­гу сво­ей семьи, он высчи­ты­ва­ет вре­мя, когда мож­но будет вклю­чить теле­ви­зор и уйти в ирре­аль­ный мир экра­на. Он ждет это­го часа, как ждут сви­да­ния. Он смот­рит на экран, как на дверь, через кото­рую он вхо­дит в дру­гой дом, став­ший для него род­ным. Это — мир грез, толь­ко напи­сан­ных по сце­на­рию. Чело­век ста­но­вит­ся похо­жим на нар­ко­ма­на, кото­рый ухо­дит от себя, от окру­жа­ю­щих его людей, от сво­их забот и невзгод. Он испы­ты­ва­ет чув­ство, подоб­ное неве­со­мо­сти, толь­ко без поте­ри созна­ния. Что про­ис­хо­дит в душе это­го чело­ве­ка? При­бли­зи­тель­но то же, что с теми, кто име­ет вто­рую семью на сто­роне. Вна­ча­ле он как бы делит меж­ду ними свое серд­це, а затем посте­пен­но все боль­ше осты­ва­ет к сво­ей семье. Ему ста­но­вит­ся скуч­но и неуют­но в том доме, где он жил мно­го лет. Жена кажет­ся ему гру­би­ян­кой и неря­хой, а дети ни к чему не спо­соб­ны­ми суще­ства­ми, кото­рые зани­ма­ют­ся толь­ко одним — шумят и не дают ему отдох­нуть после рабо­ты, а сама квар­ти­ра — тес­ной, неуют­ной и гряз­ной. Он ста­ра­ет­ся скрыть свои чув­ства, дер­жать себя по-преж­не­му в сво­ей семье, но появ­ля­ет­ся то, чего нель­зя ута­ить — это холод отчуждения.

Экран взял у чело­ве­ка его душу, выжал из него все силы, а что оста­лось, похо­же на отжим­ки вино­гра­да, из кото­ро­го сде­ла­ли вино. Он игра­ет в сво­ем доме преж­не­го супру­га и отца. Надо ска­зать, что нар­ко­ма­ны и пья­ни­цы так­же ста­но­вят­ся отчуж­ден­ны­ми и без­раз­лич­ны­ми к сво­им родным.

Св. отцы запо­ве­да­ли нам ста­рать­ся часть дня и ночи посвя­тить молит­ве к Богу, мыс­лен­но уйти от это­го мира, как бы под­нять­ся над всем вре­мен­ным и про­хо­дя­щим, над всем, что во вла­сти тле­ния и смер­ти. Для того что­бы молит­ва име­ла кры­лья, надо огра­ни­чи­вать внеш­ние впе­чат­ле­ния, обуз­ды­вать вооб­ра­же­ние, фан­та­зии и заклю­чать ум в сло­ва молит­вы. А здесь у экра­на чело­век напол­ня­ет свою душу кон­цен­три­ро­ван­ны­ми впе­чат­ле­ни­я­ми, он загру­жа­ет ими свою душу, и она ста­но­вит­ся подоб­ной пут­ни­ку, кото­рый идет в гору и несет на пле­чах тяже­лый мешок с кам­ня­ми. Эти обра­зы и впе­чат­ле­ния, хра­ня­щи­е­ся в глу­бине души, во вре­мя молит­вы выплес­ки­ва­ют­ся на поверх­ность созна­ния, и чело­век молит­ся как буд­то при шуме бури, не слы­ша соб­ствен­ных слов. Свя­тые отцы учи­ли, что­бы вся жизнь чело­ве­ка долж­на быть при­го­тов­ле­ни­ем к молит­ве, а здесь у теле­ви­зо­ра чело­век про­да­ет самое доро­гое — свою молитву.

Содер­жа­ние мно­го­се­рий­ных филь­мов — это жизнь мир­ских людей, дале­ких от Бога, заня­тых зем­ны­ми про­бле­ма­ми. Если они каса­ют­ся рели­гии, то пока­зы­ва­ют ее в наро­чи­то-иска­жен­ном виде. Духов­ные лица пред­став­ле­ны так, что­бы вызвать нега­тив­ное отно­ше­ние — отвра­ще­ние и насмеш­ку. Чело­ве­ка вво­дят в интим­ный мир пер­со­на­жей этих филь­мов. Здесь часто сце­на­рии идут по Фрей­ду; пан­сек­су­а­лизм про­пи­ты­ва­ет все вза­и­мо­от­но­ше­ния людей, как вода про­пи­ты­ва­ет губ­ку. Раз­врат пре­вра­ща­ет­ся во что-то обы­ден­ное и при­выч­ное. У людей, кото­рые часа­ми сидят у теле­ви­зо­ра, про­ис­хо­дит адап­та­ция к духов­ной гря­зи, они пере­ста­ют ощу­щать ее зло­во­ние, они успо­ка­и­ва­ют­ся на той мыс­ли, что так живут все люди. Хри­сти­ан­ская мораль начи­на­ет казать­ся им каким-то фана­тиз­мом. Они пря­мо не выска­зы­ва­ют это­го, но начи­на­ют жить какой-то ком­про­мисс­ной мора­лью. Мы бы назва­ли это ниги­ли­сти­че­ской нрав­ствен­но­стью. Еще недав­но у людей отни­ма­ли Бога, а теперь отни­ма­ют душу, топят ее в гря­зи раз­вра­та, как в помой­ном вед­ре сле­пых котят.

Император-братоубийца

В визан­тий­ских лето­пи­сях содер­жит­ся мрач­ное повест­во­ва­ние о зло­де­я­нии, совер­шен­ном одним из импе­ра­то­ров. У это­го царя был брат, отли­чав­ший­ся бла­го­че­сти­ем и мило­сер­ди­ем. Он поль­зо­вал­ся за свою без­уко­риз­нен­ную жизнь и спра­вед­ли­вость любо­вью наро­да. Импе­ра­тор воз­не­на­ви­дел сво­е­го бра­та. Ему каза­лось, что тот хочет отнять у него коро­ну. При­двор­ные льсте­цы, что­бы полу­чить награ­ду от импе­ра­то­ра, пле­ли как пау­ки интри­ги, и вти­хо­мол­ку шеп­та­ли ему, что назре­ва­ет заго­вор — с целью сверг­нуть его с пре­сто­ла. Напрас­но брат пытал­ся рас­се­ять подо­зре­ния царя и с клят­вой уве­рял его, что нико­гда не хотел взять на себя бре­мя вла­сти. Но импе­ра­тор про­дол­жал верить кле­ве­те. Обыч­но чело­век судит о дру­гих по себе само­му. Импе­ра­тор решил насиль­но постричь его в мона­хи и посвя­тить в диа­ко­ны, что­бы лишить пра­ва зани­мать какую-нибудь свет­скую долж­ность. Чело­век, сла­га­ю­щий духов­ный сан, ста­но­вил­ся в гла­зах наро­да почти веро­от­ступ­ни­ком. Брат тот­час изъ­явил согла­сие, и бла­го­да­рил царя за то, что тот опре­де­лил ему луч­шую участь — слу­жить Небес­но­му Царю.

Про­шло несколь­ко лет. Диа­кон с усер­ди­ем испол­нял свое свя­щен­ное слу­же­ние, и когда брал в руки чашу с Кро­вью Хри­сто­вой, то со сле­за­ми молил­ся о бра­те. Но дья­вол овла­дел серд­цем царя — брат даже в оде­я­нии диа­ко­на казал­ся ему сопер­ни­ком, и он тай­но подо­слал к нему убийц. Зло­де­я­ние совер­ши­лось. «Теперь я могу уснуть спо­кой­но», — ска­зал царь, но в ту же ночь он уви­дел страш­ный сон, подоб­ный виде­нию. Пред ним пред­стал уби­тый диа­кон. Дер­жа в руках чашу с кро­вью, он ска­зал: «Пей, брат, это моя кровь, про­ли­тая тобой». В ужа­се проснул­ся импе­ра­тор, а когда сно­ва при­лег на ложе, то, едва сон сме­жил ему гла­за, он вновь уви­дел бра­та с чашей кро­ви, кото­рый гово­рил: «Ты полу­чил, брат, то, что хотел — мою кровь, пей ее, пусть будет она слад­кой для тебя».

Так про­дол­жа­лось каж­дую ночь. Он видел бра­та в окро­вав­лен­ной одеж­де диа­ко­на, кото­рый вме­сто евха­ри­сти­че­ской чаши дер­жал дру­гую чашу, со сво­ей кро­вью, и гово­рил: «Ты жаж­дал моей кро­ви, я при­нес ее тебе, пей, брат». Затем это виде­ние ста­ло являть­ся ему днем. Царь впал в мрач­ное уны­ние и одна­жды, в при­сту­пе отча­я­ния, покон­чил жизнь само­убий­ством — бро­сил­ся в рас­ка­лен­ную печь.

Луч­ше ли несчаст­но­го царя посту­па­ют те, кто уби­ва­ет сво­их соб­ствен­ных детей; кто нани­ма­ет убийц, что­бы ценой чело­ве­че­ской кро­ви сде­лать свою жизнь более лег­кой и сво­бод­ной? Виде­ние уби­то­го бра­та — невин­но­го стра­даль­ца — как тень пре­сле­до­ва­ло царя. Пусть пом­нят супру­ги, кото­рые уби­ва­ли сво­их детей, что эти малют­ки неви­ди­мо при­хо­дят по ночам к изго­ло­вью их ложа, с чашей, напол­нен­ной кро­вью, и гово­рят: « Вот, кровь, про­ли­тая вами, пей­те эту чашу до конца».

Реабилитация Содома и Гоморры

В 60‑е и 80‑е годы про­шло­го века были реа­би­ли­ти­ро­ва­ны ком­му­ни­сты, под­верг­ши­е­ся репрес­си­ям. В 90‑е годы реа­би­ли­ти­ро­ва­ны были бело­гвар­дей­цы, а к кон­цу II тыся­че­ле­тия нача­лась реа­би­ли­та­ция жите­лей Содо­ма и Гомор­ры. Ока­зы­ва­ет­ся, дела содом­лян не име­ли харак­те­ра пре­ступ­ле­ния, сле­до­ва­тель­но, нака­за­ние их было неза­слу­жен­ным, и Мерт­вое море явля­ет­ся памят­ни­ком не боже­ствен­ной кары над раз­врат­ни­ка­ми, а неспра­вед­ли­во­го суда. Для этой реа­би­ли­та­ции нуж­но посте­пен­но и после­до­ва­тель­но под­го­то­вить обще­ствен­ное мне­ние, чем и зани­ма­ют­ся теле­ви­де­ние и прес­са. Пока у нас нет еще одно­по­лых бра­ков, как в неко­то­рых евро­пей­ских стра­нах, но постыд­ный раз­врат счи­та­ет­ся нена­ка­зу­е­мым и вполне легаль­ным, более того, он объ­яв­лен частью чело­ве­че­ских прав и свободы.

Раз­врат — это не физи­че­ское, а пси­хо­ло­ги­че­ское, вер­нее, пато­пси­хо­ло­ги­че­ское явле­ние. Чело­век, поте­ряв­ший пра­виль­ное эмо­ци­о­наль­ное вос­при­я­тие мира, не может мыс­лить пра­виль­но, будучи нрав­ствен­ным отще­пен­цем, он не может защи­щать нрав­ствен­ность, меж­ду тем, как таким людям открыт доступ к раз­лич­ным долж­но­стям и постам. Обще­ство, где раз­врат не осуж­ден, уже не может назы­вать­ся хри­сти­ан­ским. Раз­врат­ни­ки дела­ют то, о чем апо­стол запре­ща­ет даже упо­ми­нать, как о позо­ре чело­ве­че­ства. Раз­врат­ник лиша­ет себя прав быть чле­ном Церк­ви и даже при­сут­ство­вать на бого­слу­же­нии до сво­е­го искрен­не­го пока­я­ния. А теперь нас уве­ря­ют, что это толь­ко «новые крас­ки» в палит­ре чувств.

Неко­то­рые худож­ни­ки — аван­гар­ди­сты утвер­жда­ют, что навоз — это тоже новая крас­ка, кото­рой мож­но писать картины…

Сек­су­аль­ная пато­ло­гия — это тяже­лая болезнь, кото­рая может раз­ру­шить нацию, уни­что­жить народ. Отцы само­го извест­но­го цер­ков­но­го собо­ра Гру­зии, назы­ва­е­мо­го Руи­со-Урб­ний­ским (XII в.), обли­чая содом­ский грех, писа­ли, что этот мерз­кий раз­врат был глав­ной при­чи­ной паде­ния Пер­сии, а затем Визан­тии. Теперь Содом и Гомор­ра нахо­дят­ся в ста­дии реа­би­ли­та­ции в пра­во­слав­ных стра­нах. В Гре­ции, кото­рая явля­ет­ся одним из цен­тров Пра­во­сла­вия, сто­ят зда­ния с наг­лой вывес­кой: «Содом». Какие-то силы хотят само чело­ве­че­ское серд­це рас­тлить и пре­вра­тить в Содом.

Бог обе­щал Авра­аму поща­дить пре­ступ­ный город, если в нем ока­за­лись бы десять пра­вед­ни­ков, но их не нашлось. Что будет с нами, когда сре­ди нас не ока­жет­ся и деся­ти пра­вед­ни­ков, сохра­нив­ших себя от сквер­ны и душев­ной нечи­сто­ты? — Об этом без­молв­но сви­де­тель­ству­ет Мерт­вое море…

Современный людоед

Недав­но в одном из жур­на­лов был поме­щен порт­рет пре­ступ­ни­ка — пси­хо­па­та, кото­рый убил и съел несколь­ких чело­век. На чита­те­ля с глян­це­во­го листа смот­рит дегене ратив­ное лицо — тупое и рав­но­душ­ное, лишен­ное каких либо чело­ве­че­ских чувств. Зло­де­я­ние обна­ру­жи­лось слу­чай­но: сосед, зай­дя в его двор, загля­нул в котел и уви­дел кус­ки чело­ве­че­ско­го тела.

Разу­ме­ет­ся, этот жур­нал посмот­рят и про­чтут мно­гие из тех муж­чин, кото­рые застав­ля­ли сво­их жен делать абор­ты, и жен­щи­ны, кото­рые сами стре­ми­лись убить сво­е­го ребен­ка во чре­ве. «Какой ужас!» — ска­жут они о пой­ман­ном поли­ци­ей людо­еде. А на самом деле здесь про­ис­хо­дит нечто более ужас­ное: людо­ед со стра­ни­цы смот­рит на людо­едов, кото­рые дер­жат этот жур­нал, и кан­ни­ба­лы воз­му­ща­ют­ся при виде порт­ре­та сво­е­го бра­та каннибала.

Это похо­же на бас­ню об обе­зьяне, кото­рая смот­рит в зер­ка­ло и, видя свое отра­же­ние, не хочет узнать себя. Супру­ги, сде­лав­шие деся­ток абор­тов, гово­рят о людо­еде, съев­шем вдвое мень­ше людей: «Неуже­ли это воз­мож­но в наш циви­ли­зо­ван­ный век? Таких надо не судить, а уби­вать на месте; мало его рас­стре­лять, надо сжечь его на кост­ре», — гово­рят они. Зна­чит, совесть настоль­ко атро­фи­ро­ва­лась у них, что они искрен­но счи­та­ют себя бла­го­род­ны­ми и нрав­ствен­ны­ми людь­ми, а не убий­ца­ми детей. Завсе­гда­таи абор­та­ри­ев еще сме­ют него­до­вать на людо­едов! Здесь, на зем­ле, тюрем­ная решет­ка раз­де­лит этих кан­ни­ба­лов друг от дру­га, но на том све­те не ока­жут­ся ли они в одном месте — в одном хоро­во­де сатаны?

Похищение и продажа детей

Одним из самых гнус­ных про­мыс­лов, кото­рый когда-нибудь суще­ство­вал в мире, явля­ет­ся похи­ще­ние и про­да­жа людей. Но из гнус­но­го гнус­ней­ший — это похи­ще­ние мла­ден­цев у их роди­те­лей. В пре­ступ­ном мире суще­ство­ва­ла осо­бая каста — похи­ти­те­лей детей; они вызы­ва­ли отвра­ще­ние и пре­зре­ние даже у сво­их собра­тьев — воров и убийц. Эти раз­бой­ни­ки тре­бо­ва­ли у роди­те­лей выкуп за похи­щен­но­го ребен­ка, а при замед­ле­нии или отка­зе малень­ко­го плен­ни­ка уби­ва­ли, ино­гда мучи­тель­ным обра­зом, а затем его голов­ку и рас­се­чен­ное тело под­бра­сы­ва­ли под две­рью дома. Несчаст­ные роди­те­ли гото­вы были про­дать все, что име­ли, что бы спа­сти жизнь ребен­ка, но не все­гда мог­ли удо­вле­тво­рить этих дву­но­гих вам­пи­ров, пита­ю­щих­ся кро­вью, и тогда они полу­ча­ли дья­воль­ский пода­рок — труп сво­е­го ребен­ка, или он бес­след­но исче­зал. В неко­то­рых слу­ча­ях ребен­ка про­да­ва­ли про­фес­си­о­наль­ным попро­шай­кам, осо­бен­но из цыган, кото­рые жале­ли сво­их детей, а куп­лен­но­го ребен­ка уве­чи­ли, обжи­га­ли ему лицо или отсе­ка­ли руч­ку, что­бы полу­чить боль­ше пода­я­ния от сер­до­боль­ных людей. Когда ребе­нок под­рас­тал, тогда его обыч­но уби­ва­ли, что­бы не обна­ру­жи­лось их злодеяние.

Теперь повто­ря­ет­ся тот же кош­мар, толь­ко пра­во­су­дие не может защи­тить чело­ве­ка. Жен­щи­на, гото­вя­ща­я­ся стать мате­рью, долж­на выку­пить сво­е­го ребен­ка: если она не собе­рет нуж­ную сум­му денег, то ее ребе­нок погиб. Рань­ше в каж­дом селе были пови­валь­ные баб­ки, кото­рые мог­ли при­нять у роже­ниц мла­ден­ца. Эта нау­ка пере­да­ва­лась из поко­ле­ния в поко­ле­ние. Было ред­ким слу­ча­ем, когда ребе­нок поги­бал при родах. Затем при­ем родов тем, кто не имел меди­цин­ско­го обра­зо­ва­ния, был запре­щен, и отне­сен в раз­ряд уго­лов­ных пре­ступ­ле­ний. За несколь­ко деся­ти­ле­тий это искус­ство было забы­то, теперь в селе вряд ли най­дет­ся жен­щи­на, кото­рая бы зна­ла, как при­ни­мать ребен­ка. А на две­рях боль­ниц и родиль­ных домов висит огром­ный замок для бед­ных. Жизнь ребен­ка оце­ни­ва­ет­ся в такую сум­му, кото­рая у бед­но­го чело­ве­ка не была в руках. Что ему делать? — Идти на пре­ступ­ле­ние, огра­бить или убить дру­го­го, что­бы при­не­сти в боль­ни­цу день­ги и сохра­нить жизнь сво­е­му дитя? У кого долж­ны мате­ри выку­пать сво­их детей, какая мафия похи­ща­ет у них мла­ден­цев, как жизнь ребен­ка может оце­ни­вать­ся день­га­ми? Опять та же раз­бой­ни­чья аль­тер­на­ти­ва: или при­не­си выкуп, или твой ребе­нок обре­чен на смерть. Но здесь скры­ва­ет­ся еще одна нрав­ствен­ная ката­стро­фа. Если рань­ше похи­ще­ние детей вызы­ва­ло огром­ное воз­му­ще­ние, и похи­ти­тель, попав­шись на сво­ем пре­ступ­ле­нии, не мог рас­счи­ты­вать на снис­хож­де­ние, то теперь люди рав­но­душ­но смот­рят на то, как за жизнь тре­бу­ет­ся выкуп и как дети во чре­ве мате­ри поги­ба­ют из-за того, что роди­те­лям нече­го про­дать, неот­ку­да собрать день­ги, что­бы уви­деть сво­е­го ребен­ка, что­бы услы­шать его пер­вый крик.

Плач матери

Вави­лон­ский царь Наву­хо­до­но­сор вторг­ся в Иудею и оса­дил Иеру­са­лим. Огром­ное вой­ско окру­жи­ло город со всех сто­рон, как вол­ны моря — ост­ров. До послед­не­го дня, пока не пал Иеру­са­лим, оса­жден­ные защи­ща­лись с отва­гой и муже­ством, кото­ры­ми удив­ля­ли вави­ло­нян. Иудеи ожи­да­ли помо­щи от еги­пет­ско­го царя, но помощь не при­шла. Когда вави­ло­няне ворва­лись в город, в Соло­мо­но­вом хра­ме шла служ­ба, но, каза­лось, что Бог не слы­шал молитв. Иудеи наде­я­лись, что Гос­подь вновь пора­зит их вра­гов, как неко­гда пора­зил Сина­хи­ри­ма, но чуда не про­изо­шло — небо без­молв­ство­ва­ло. Сама храб­рость защит­ни­ков горо­да и упор­ное сопро­тив­ле­ние ока­за­лись для них само­убий­ствен­ны­ми. Иудей­ский царь Седе­кия, уви­дев, что город пал, хотел скрыть­ся бег­ством на колес­ни­це — но куда он мог скрыть­ся от Боже­ствен­ной кары? Седе­кия был пой­ман, ему выко­ло­ли гла­за и вме­сте с дру­ги­ми плен­ни­ка­ми отпра­ви­ли в Вави­лон. За что Гос­подь нака­зал Город, кото­рый Он Сам избрал? За что рукой языч­ни­ка сжег див­ный храм — трон Боже­ства на зем­ле? Биб­лия гово­рит об этом ску­пы­ми сло­ва­ми: царь и народ впа­ли в идо­ло­слу­же­ние, даже в потай­ном под­зе­ме­лье хра­ма при­но­си­лись жерт­вы идо­лам, кото­рых псал­мо­пе­вец назвал беса­ми. До нас дошло древ­нее копт­ское житие про­ро­ка Иере­мии, рас­кры­ва­ю­щее перед нами, как зана­вес, страш­ную тай­ну царя Седе­кии. Царь при­но­сил демо­нам жерт­вы, от кото­рых содро­га­лись серд­ца у самих языч­ни­ков: он вспа­ры­вал тела бере­мен­ных жен­щин, выры­вал плод и бро­сал его к ногам идо­лов, и над тру­па­ми этих детей совер­шал волх­во­ва­ние. Долж­но быть, он наде­ял­ся с помо­щью демо­нов сно­ва вер­нуть власть над всей стра­ной, над обо­и­ми цар­ства­ми: Иуде­ей и Изра­и­лем. Гос­подь уни­что­жил хана­ан­ские пле­ме­на в нака­за­ние за чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния, а теперь царь иуде­ев и мно­гие из наро­да пре­взо­шли жесто­кость хана­не­ев: им мало было уби­вать детей, для сво­их дья­воль­ских мисте­рий — они выры­ва­ли ребен­ка из чре­ва мате­ри, застав­ляя обо­их уми­рать в мучениях.

Про­рок Иере­мия при­зы­вал царя к пока­я­нию, но серд­це царя ока­ме­не­ло; он велел бро­сить Иере­мию в ров, напол­нен­ный нечи­сто­та­ми, что­бы его обли­чи­тель задох­нул­ся там, как в топ­ком боло­те. Но Иере­мия остал­ся жив и про­дол­жал уко­рять царя, одна­ко тот оста­вал­ся непо­ко­ле­би­мым в сво­ем упор­стве. И тогда, по попу­ще­нию Гос­под­ню, в нака­за­ние наро­ду, чей грех был боль­ше, неже­ли грех языч­ни­ков, вави­лон­ский царь Наву­хо­до­но­сор раз­ру­шил Иеру­са­лим. Народ, кото­ро­му через про­ро­ков были даны откро­ве­ния, уби­вал этих про­ро­ков. Народ, кото­ро­му был дан закон Мои­сея как сви­де­тель­ство сою­за с Иего­вой, рас­торг этот завет и, впав в идо­ло­по­клон­ство, заклю­чил иной союз с сата­ной. В хра­ме шла служ­ба Истин­но­му Богу, а в под­ва­лах хра­ма тай­но покло­ня­лись идо­лам. С горы Сион свя­щен­ни­ки зву­ка­ми сереб­ря­ных труб воз­ве­ща­ли о наступ­ле­нии празд­ни­ков, а во двор­це царя Седе­кии из живо­тов еще живых мате­рей выры­ва­ли мла­ден­цев для волх­во­ва­ния и жерт­во­при­но­ше­ния бесам.

Наву­хо­до­но­сор вна­ча­ле коле­бал­ся: испол­нять ли ему при­го­вор Божий Иеру­са­ли­му? Он не хотел идти вой­ной про­тив горо­да, кото­рый назы­ва­ли свя­тым, и два­жды отка­зы­вал­ся от похо­да. Толь­ко услы­шав гроз­ное пове­ле­ние Божие в тре­тий раз, он уже не посмел про­ти­вить­ся и пошел со сво­и­ми вой­ска­ми на юг, в Иудею. Язы­че­ский царь стал кара­ю­щим мечом в дес­ни­це Божи­ей, дабы пора­зить отступ­ни­ков, стал пыла­ю­щим факе­лом, что­бы сжечь дотла пре­ступ­ный город вме­сте с хра­мом. Город, кото­рый был све­тиль­ни­ком мира, пре­вра­тил­ся в пепе­ли­ще. Кровь мла­ден­цев и их мате­рей сожгла этот город, как во вре­ме­на Лота дождь из горя­щей серы сжег Содом и Гомор­ру. Остав­ших­ся в живых иуде­ев побе­ди­те­ли пре­вра­ти­ли в сво­их рабов и отпра­ви­ли в Вави­ло­нию. Плен­ни­ков со всех кон­цов Пале­сти­ны вна­ча­ле собра­ли в горо­де Рам­ма, где была гроб­ни­ца пра­ма­те­ри Рахиль. Когда огром­ные тол­пы наро­да — юно­шей, деву­шек, мате­рей с детьми, окру­жен­ные пса­ми, как ста­до овец — вели на север мимо этой гроб­ни­цы, то из нее послы­ша­лись рыда­ния: как буд­то Рахиль опла­ки­ва­ла участь сво­их детей. Но раз­ве толь­ко Иеру­са­лим был запят­нан кро­вью невин­ных мла­ден­цев? А теперь вся наша зем­ля напи­та­на этим кро­ва­вым дождем.

Слу­ги царя Седе­кии хва­та­ли несчаст­ных жен­щин, как охот­ни­ки зве­рей. В пота­ен­ных залах двор­ца, где сто­я­ли идо­лы, в при­сут­ствии царя — рас­по­ря­ди­те­ля кро­ва­во­го пира — жен­щи­нам вспа­ры­ва­ли живо­ты и выры­ва­ли мла­ден­цев, буд­то это были не живые суще­ства, а пло­ды, сры­ва­е­мые с дере­вьев и при­но­си­мые на стол гостям.

Теперь сами роди­те­ли уби­ва­ют сво­их детей, даже не думая о том, что невин­ная кровь, как про­кля­тие, обер­нет­ся страш­ной карой на них и при­не­сет бед­ствия после­ду­ю­щим поколениям.

Рахиль рыда­ла в гроб­ни­це, видя, как ее детей уво­дят в плен — в раб­ство и на смерть. Это — образ Роди­ны, назы­ва­е­мой на всех язы­ках «мате­рью», кото­рая рыда­ет горь­ки­ми сле­за­ми над сво­и­ми уби­ты­ми детьми и их убийцами.

Отношение различных религий и сект к абортам

Толь­ко хри­сти­ан­ская рели­гия, а точ­нее Пра­во­сла­вие, откры­ва­ет нам мета­фи­зи­че­скую тра­ге­дию гре­ха дето­убий­ства и глу­би­ну вины роди­те­лей перед умерщ­влен­ны­ми ими детьми. Фор­маль­но все рели­гии, кро­ме сата­нин­ских сект, запре­ща­ют детоубийство.

Буд­дизм и инду­изм в раз­лич­ных их фор­мах и вари­ан­тах осуж­да­ют убий­ство не толь­ко чело­ве­ка, но и вся­ко­го живо­го суще­ства. Одна­ко соглас­но тео­рии пере­во­пло­ще­ния — метем­пси­хо­за, душа уби­то­го пере­хо­дит в новое тело, а так как она потер­пе­ло стра­да­ние, то новое вопло­ще­ние будет для нее сту­пе­нью ввысь по лест­ни­це духов­ной эво­лю­ции; кар­ма ста­нет чище, сле­до­ва­тель­но, душа, полу­чив воз­мез­дие за гре­хи в про­шлой жиз­ни, «ста­нет ран­гом выше», как бы прой­дя через очи­сти­тель­ный огонь. К тому же боль­шин ство новых тече­ний, школ и оккульт­ных сект, раз­де­ля­ю­щих тео­рию метем­пси­хо­за, учат о том, что плод, толь­ко прой­дя через опре­де­лен­ные фазы раз­ви­тия, полу­ча­ет эфир­ные мен­таль­ные и аст­раль­ные тела, и ста­но­вит­ся чело­ве­ком. Сле­до­ва­тель­но, уни­что­же­ние эмбри­о­на в пер­вые неде­ли его суще­ство­ва­ния не счи­та­ет­ся чело­ве­ко­убий­ством. Тако­го уче­ния при­дер­жи­вал­ся Штай­нер; такое мне­ние раз­де­ля­ют иллю­ми­на­ты, розен­крей­це­ры, и чле­ны дру­гих оккульт­ные сою­зов и сект.

Иуда­изм счи­та­ет, что мла­де­нец, как и вся­кий еврей, при­над­ле­жит Изра­и­лю, поэто­му убий­ство мла­ден­ца — это похи­ще­ние соб­ствен­но­сти Изра­и­ля, одна­ко весь Изра­иль, в кон­це кон­цов, будет спа­сен по молит­вам Авра­ама и Мои­сея. (Неко­то­рые рав­ви­ны счи­та­ют, что душа все­ля­ет­ся в плод тогда, когда тело при­об­ре­та­ет чело­ве­че­ский облик; а в Тал­му­де и Каб­ба­ле ино­гда про­скаль­зы­ва­ют идеи, близ­кие к метемпсихозу.)

Ислам стро­го запре­ща­ет дето­убий­ство — оно отни­ма­ет вои­нов исла­ма. Само мно­го­жен­ство рас­смат­ри­ва­ет­ся как воз­мож­ность иметь мно­го­чис­лен­ное потом­ство. Ислам учит, что все маго­ме­тане, без исклю­че­ния, будут спа­се­ны по молит­вам Маго­ме­та и его пре­ем­ни­ков — има­мов, хотя допус­ка­ют, что греш­ные мусуль­мане полу­чат вре­мен­ное нака­за­ние в аду. Таким обра­зом, ислам, как и иуда­изм, учит о спа­се­нии мла­ден­цев, уби­ен­ных и умер­ших во чре­ве матерей.

Бап­ти­сты и боль­шин­ство про­те­стант­ских раци­о­на­ли­сти­че­ских сект, отри­ца­ю­щих необ­хо­ди­мость кре­ще­ния детей, счи­та­ют, что их мла­ден­цы спа­са­ют­ся по вере общи­ны. Таким обра­зом, соглас­но этим уче­ни­ям, роди­те­ли — убий­цы греш­ны перед телом ребен­ка, но не перед его душой. Харак­тер­но, что Цвингли раз­вил ори­ги­наль­ное уче­ние о том, что умер­шие мла­ден­цы языч­ни­ков спа­са­ют­ся или гиб­нут по пред­ви­де­нию Бога, Кото­рый «Иако­ва воз­лю­бил, а Иса­ва воз­не­на­ви­дел» до их рождения.

В хри­сти­ан­ских кон­фес­си­ях, сохра­нив­ших апо­столь­скую пре­ем­ствен­ность, т.е. литур­ги­че­ское пре­да­ние, хотя и в дефор­ми­ро­ван­ном виде, содер­жит­ся уче­ние о том, что мла­ден­цы, не омы­тые от пер­во­род­но­го гре­ха таин­ством кре­ще­ния, не могут вой­ти в Небес­ное Цар­ство и оста­ют­ся чуж­ды­ми Церкви.

В этом отно­ше­нии зна­ме­на­тель­но уче­ние като­ли­ков. Хотя оно, в отли­чие от Пра­во­сла­вия, при­умень­ша­ет зна­че­ние пер­во­род­но­го гре­ха и видит в нем глав­ным обра­зом поте­рю бла­го­да­ти, одна­ко счи­та­ет, что без бла­го­да­ти, полу­ча­е­мой в таин­стве кре­ще­ния, невоз­мож­но вой­ти в Небес­ное Цар­ство — Цар­ство бла­го­да­ти. В като­ли­циз­ме соте­рио­ло­гия упро­ще­на и тре­бо­ва­ния к чело­ве­ку сни­же­ны по сравне нию с Пра­во­сла­ви­ем. Одна­ко като­ли­цизм, несмот­ря на иска­же­ние мно­гих дог­ма­тов и посто­ян­ное стрем­ле­ние сбли­зить­ся с совре­мен­ным гума­ни­сти­че­ским миро­воз­зре­ни­ем, не реша­ет­ся объ­явить, что спа­се­ние мла­ден­цев воз­мож­но без кре­ще­ния и при­чте­ния их к Небес­ной Церк­ви, минуя зем­ную Церковь.

Кон­фес­сии, сохра­нив­шие иерар­хи­че­скую пре­ем­ствен­ность: като­ли­цизм, моно­фи­зит­ство и несто­ри­ан­ство, подоб­но Пра­во­слав­ной Церк­ви, учат о том, что некре­ще­ные мла­ден­цы не могут быть спа­се­ны, и ни одна из них не допус­ка­ет поми­но­ве­ние мерт­во­рож­ден­ных на литур­гии, как не при­над­ле­жав­ших к Церк­ви. Если като­ли­цизм счи­та­ет, что пер­во­род­ный грех толь­ко лишил Ада­ма и его потом­ков сверхъ­есте­ствен­ной бла­го­да­ти, то Пра­во­слав­ная Цер­ковь учит, что пер­во­род­ный грех извра­тил при­ро­ду чело­ве­ка, и толь­ко Гол­гоф­ская Жерт­ва, пере­да­ва­е­мая через кре­ще­ние, может воз­об­но­вить союз чело­ве­че­ской души с Богом. Поэто­му аборт не толь­ко убий­ство тела ребен­ка, но лише­ние его души веч­ной жиз­ни — уча­стия во сла­ве Христа.

Что каса­ет­ся мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го мыш­ле­ния, то жизнь для после­до­ва­тель­но­го мате­ри­а­ли­ста — это толь­ко струк­тур­ное поня­тие; эле­мен­ты при­ня­ли устой­чи­вую фор­му живо­го орга­низ­ма — опре­де­лен­ный тип, пере­да­ва­е­мый по наслед­ству. Смерть — это воз­вра­ще­ние эле­мен­тов в свое пер­во­на­чаль­ное состо­я­ние. Для мате­ри­а­ли­ста чело­ве­че­ский плод — это толь­ко «стро­и­тель­ный мате­ри­ал» в про­цес­се неза­кон­чен­но­го про­из­вод­ства, но еще не живой чело­век. Кро­ме того, так назы­ва­е­мый био­ге­нез, — спе­ку­ля­тив­ное уче­ние Гек­ке­ля о фазах раз­ви­тия пло­да во чре­ве мате­ри, соот­вет­ству­ю­щих эво­лю­ци­он­ной лест­ни­це Дар­ви­на от аме­бы до чело­ве­ка, — поз­во­ля­ет думать, что на опре­де­лен­ных ста­ди­ях бере­мен­но­сти жен­щи­на уби­ва­ет раз­лич­ные био­ло­ги­че­ские суще­ства от аме­бы до обе­зья­но­по­доб­но­го при­ма­та, а не чело­ве­ка. Несмот­ря на то, что био­ге­нез был дав­но раз­об­ла­чен как под­дел­ка и шулер­ство под име­нем нау­ки, но он вме­сте с дар­ви­низ­мом со школь­ных лет внед­рял­ся в созна­ние современников.

Теперь наше обще­ство как буд­то осво­бож­де­но от духов­ных оков ате­из­ма. Но кем мы ста­ли? Кто мы теперь? Если наш народ дей­стви­тель­но при­дер­жи­ва­ет­ся хри­сти­ан­ско­го миро­воз­зре­ния и нрав­ствен­но­сти, то дето­убий­ство во всех его фор­мах долж­но быть осуж­де­но. Этот вопрос — один из проб­ных кам­ней нашей веры. Супру­ги, решив­ши­е­ся на аборт, этим самым уже отрек­лись от Хри­ста, пока­за­ли лжи­вость сво­ей веры и впи­са­лись в духов­ное потом­ство каинитов.

Мы про­тив абор­та, к како­му бы наро­ду и рели­гии ни при­над­ле­жал бы чело­век. Но кон­фу­ци­ане и буд­ди­сты сами решат свои про­бле­мы, поэто­му мы ответ­ствен­ны, преж­де все­го, перед сво­ей стра­ной, перед наро­дом, перед ее про­шлым и буду­щим. Здесь мы долж­ны чест­но отве­тить на вопрос: хри­сти­ане мы или псевдо­хри­сти­ане, для кото­рых вера — это одно имя, не обя­зы­ва­ю­щее ни к чему.

Прощенный палач

Боль­ни­ца как бы вопло­ща­ет в себе одну из самых высо­ких хри­сти­ан­ских доб­ро­де­те­лей — мило­сер­дие к чело­ве­ку. Уже в древ­ние вре­ме­на от вра­ча тре­бо­ва­лись не толь­ко про­фес­си­о­наль­ные зна­ния, но и высо­кое чув­ство нрав­ствен­но­сти. Врач давал клят­ву, назы­ва­е­мую клят­вой Гип­по­кра­та: не повре­дить боль­но­му, не исполь­зо­вать свои зна­ния во вред здо­ро­вью и жиз­ни людей, не отка­зы­вать нуж­да­ю­щим­ся в помо­щи, не быть ору­ди­ем каких-либо интриг, хра­нить в тайне то, что он услы­шит от боль­но­го, и не счи­тать себя впра­ве даже в без­на­деж­ных слу­ча­ях пре­ры­вать чело­ве­че­скую жизнь. Врач был обя­зан ока­зы­вать помощь даже ране­ным вра­гам, попав­шим в плен, облег­чать стра­да­ния пре­ступ­ни­кам, при­го­во­рен­ным к смер­ти. Врач был дове­рен­ным лицом в доме боль­но­го, часто совет­ни­ком и почти что чле­ном семьи. Биб­лей­ская запо­ведь «не убей» была в пол­ном и совер­шен­ном ее объ­е­ме обя­за­тель­ной для вра­ча. Врач, ни при каких усло­ви­ях и ситу­а­ци­ях, не мог испол­нять рабо­ту пала­ча. В древ­но­сти вра­чи не име­ли пра­ва делать абор­ты, этим зани­ма­лись толь­ко пре­ступ­ни­ки от меди­ци­ны, а то и люди, кото­рые не име­ли вооб­ще ника­ко­го отно­ше­ния к вра­чеб­но­му искус­ству, а толь­ко зна­ли, каки­ми сред­ства­ми мож­но вытрав­лять плод. Этих людей карал закон суро­вы­ми нака­за­ни­я­ми вплоть до смерт­ной каз­ни, а Цер­ковь отлу­ча­ла их от при­ча­стия, как раз­бой­ни­ков и убийц.

Во всех сло­вах, отно­ся­щих­ся к меди­цине, кор­ня­ми явля­ют­ся «здо­ро­вье», «вра­чев­ство», «цели­тель» и т.д. Само сло­во «меди­ци­на» про­ис­хо­дит от име­ни Медеи — леген­дар­ной Кол­хид­ской царев­ны, кото­рая при помо­щи трав мог­ла про­дле­вать жизнь людей, воз­вра­щать им здо­ро­вье и даже моло­дость. Таким обра­зом, при­зва­ние, долг и при­ся­га вра­ча — бороть­ся за жизнь чело­ве­ка. Про­ти­во­по­лож­ное меди­цине заня­тие — рабо­та пала­ча. Убий­ство людей, даже пре­ступ­ни­ков, осуж­ден­ных на смерть зако­ном, вызы­ва­ло чув­ство омер­зе­ния и отвра­ще­ния. Про­фес­сия пала­ча счи­та­лась самой гнус­ной и позор­ной. Пала­чу не пода­ва­ли руки, с ним не сади­лись за один стол, даже его дом ста­ра­лись обхо­дить сто­ро­ной. Тол­пы наро­да соби­ра­лись на казнь пре­ступ­ни­ка, окру­жая эша­фот, как теат­раль­ную сце­ну. Но обыч­но палач вызы­вал боль­шее отвра­ще­ние, чем сам пре­ступ­ник. Гла­ди­а­то­ру мог­ли апло­ди­ро­вать зри­те­ли Коли­зея, но рабо­ту пала­ча, какой бы точ­ной она ни была, встре­ча­ли гро­бо­вым мол­ча­ни­ем. Он был испол­ни­те­лем чер­но­го дела, может быть нуж­но­го, но более пре­зрен­но­го, чем дело ассе­ни­за­то­ра. Палач не имел дру­зей; соб­ствен­ные дети сты­ди­лись ска­зать, кто их отец. Обыч­но палач жил на окра­ине горо­да; во двор к пала­чу не захо­ди­ли гости, толь­ко лишь страж­ник тюрь­мы сту­чал в его воро­та и гово­рил, в какой день он дол­жен явить­ся для испол­не­ния смерт­но­го при­го­во­ра. Но и страж­ник ста­рал­ся не пере­сту­пать порог дома, постро­ен­но­го на чело­ве­че­ской крови.

В сред­не­ве­ко­вых хро­ни­ках рас­ска­зы­ва­ет­ся об одном слу­чае. Шла вой­на меж­ду гер­ман­ски­ми кня­же­ства­ми, назы­ва­е­мая 30-лет­ней вой­ной. Король в одной из битв потер­пел пора­же­ние и дол­жен был бежать, скры­ва­ясь от вра­гов. Он одел поверх сво­ей одеж­ды плащ стран­ни­ка, закрыл капю­шо­ном лицо, что­бы его не узна­ли, и так, про­би­ра­ясь по ночам, по тро­пин­кам, минуя боль­шие доро­ги, достиг погра­нич­но­го город­ка. Он посту­чал в воро­та дома, про­ся ноч­ле­га, но ему никто не отпер, подо­шел к дру­го­му дому, но в ответ услы­шал толь­ко брань и лай собак. И вот в кон­це горо­да он уви­дел дом, где све­тил­ся огонь — зна­чит, хозя­е­ва еще не спа­ли. Он посту­чал в две­ри. «Что надоб­но тебе?» — спро­сил хозя­ин. «Я бед­ный стран­ник, я изне­мо­гаю от уста­ло­сти и голо­да, пусти меня на ноч­лег», — ска­зал король. «Зай­ди», — отве­тил хозя­ин. Гостю дали пищи и вина, а затем уло­жи­ли спать. Наут­ро стран­ник ска­зал хозя­и­ну: «Ты узна­ешь меня?» Хозя­ин отве­тил: «Отку­да я могу знать тебя, когда никто не захо­дит в мой дом». Стран­ник отки­нул капю­шон, сбро­сил с себя плащ и ска­зал: «Я — твой король и хочу поко­ро­лев­ски награ­дить тебя за госте­при­им­ство. Кто ты?» Тот упал ему в ноги и ска­зал: «Я не при­нял бы тебя, если б знал, что ты король, — ведь я палач». Король нахму­рил бро­ви и опу­стил голо­ву в раз­ду­мье. Для него позор, если люди узна­ют, что он ноче­вал у пала­ча. Потом король выхва­тил меч из ножен, и палач вос­клик­нул: «Ты, навер­ное, хочешь убить меня за мой неволь­ный про­сту­пок». Король отве­тил: «Опу­стись на коле­но»; и, дотро­нув­шись мечом до его пле­ча, ска­зал: «Я дарую тебе граф­ское досто­ин­ство; до того как я вошел в твой дом, ты был пала­чом, но я ноче­вал в доме у гра­фа, как у одно­го из сво­их вас­са­лов». От это­го чело­ве­ка ведет нача­ло извест­ная фами­лия немец­ких рыца­рей, а сам быв­ший палач был убит во вре­мя вой­ны, сра­жа­ясь за сво­е­го коро­ля, и, исте­кая кро­вью, с радо­стью при­нял смерть, как воз­мез­дие за чело­ве­че­скую кровь, кото­рую про­ли­вал он.

Еще недав­но был непи­са­ный закон: пала­чу не пода­ва­ли руки. Ведь руко­по­жа­тие — это знак соли­дар­но­сти. Если же палач, забыв­шись, про­тя­ги­вал руку, то она пови­са­ла в воз­ду­хе. Дотро­нуть­ся до нее было так­же про­тив­но, как при­кос­нуть­ся к чело­ве­че­ской кро­ви. Одна­ко какая раз­ни­ца меж­ду пала­чом сред­не­ве­ко­вья, кото­рый каз­нил осуж­ден­ных зако­ном, о кото­ром мож­но было бы ска­зать, что закон уби­вал, а он толь­ко испол­нял, и совре­мен­ны­ми пала­ча­ми в белых хала­тах, кото­рые уби­ва­ют не пре­ступ­ни­ков, не зло­де­ев, наво­див­ших ужас, а невин­ных мла­ден­цев? Кто ниже пал? Кто поте­рял свою душу? Палач, пре­зи­ра­е­мый все­ми, кото­рый в оди­но­че­стве про­во­дит вече­ра у горя­ще­го оча­га и в отблес­ке огней видит, как при­зра­ки, выплы­ва­ю­щие из его памя­ти лица людей, иска­жен­ные стра­хом смер­ти и болью. И врач, кото­рый дал клят­ву бороть­ся за жизнь чело­ве­ка, а уби­ва­ет в десят­ки раз боль­ше чело­ве­че­ских жиз­ней, чем любой инкви­зи­тор и палач, и при этом он не чув­ству­ет угры­зе­ний совести.

Ему пожи­ма­ет руку муж жен­щи­ны, кото­рой он сде­лал аборт, ему пла­тят день­ги, как буд­то он не убил, а спас ребен­ка. Уже древ­ние ска­за­ли: «Не столь­ко страш­но пре­ступ­ле­ние, сколь­ко уза­ко­не­ние пре­ступ­ле­ния». Самое страш­ное, что убий­ство раз­ре­ше­но зако­ном, самое страш­ное, что оно не вызы­ва­ет в обще­стве чув­ства ужа­са и про­те­ста. Видя дачу или авто­мо­биль, кото­рые купил чело­век за цену кро­ви уби­тых детей, мно­гие с зави­стью гово­рят: «Вид­но хоро­шо зара­ба­ты­ва­ет, зна­ет как надо жить».

Как такой чело­век может быть хри­сти­а­ни­ном, как он может верить в Бога? Ведь если он пове­рит, что нерож­ден­ный мла­де­нец — это чело­век с бес­смерт­ной душой, что есть выс­шая спра­вед­ли­вость и веч­ное воз­мез­дие, то при­зра­ки уби­тых детей будут тер­зать его серд­це день и ночь. Но если слу­чит­ся чудо, и серд­ца это­го чело­ве­ка кос­нет­ся бла­го­дать, про­ник­нет, как луч солн­ца в глу­бо­кое под­зе­ме­лье, то пусть он не отча­и­ва­ет­ся и зна­ет, что мило­сер­дие Божие неис­чер­па­е­мо, толь­ко он дол­жен иску­пить свои пре­ступ­ле­ния глу­бо­ким рас­ка­я­ни­ем и посвя­тить осталь­ную жизнь спа­се­нию таких же мла­ден­цев, каких он уби­вал. Ведь Гос­подь более мило­сер­ден, чем король, кото­рый при­нял в свои дру­зья палача.

Благовещение и материнство

Празд­ник Бла­го­ве­ще­ния — это день все­мир­ной радо­сти. Нам хочет­ся поде­лить­ся мыс­ля­ми о подви­ге, кото­рый совер­ши­ла Дева Мария, отве­тив Архан­ге­лу Гав­ри­и­лу: «Вот, Я раба Гос­под­ня, пусть будет по сло­ву тво­е­му». Мы будем гово­рить о чело­ве­че­ской сто­роне это­го подвига.

Гос­подь в Сво­их вели­ких дея­ни­ях остав­ля­ет сво­бод­ной чело­ве­че­скую волю. Со сто­ро­ны Девы Марии Ее ответ был подви­гом само пожерт­во­ва­ния. Свя­щен­ни­ки Иеру­са­лим­ско­го хра­ма зна­ли, что Она дала обет дев­ства, и имен­но поэто­му обру­чи­ли Ее с пра­вед­ным вось­ми­де­ся­ти­лет­ним стар­цем, кото­рый дол­жен был стать Ее вто­рым отцом. Рож­де­ние ребен­ка при таком бра­ке долж­но было рас­це­ни­вать­ся как пре­лю­бо­де­я­ние, а оно по зако­нам Мои­сея кара­лось смер­тью. Гово­рить о тайне бого­во­пло­ще­ния Дева Мария не мог­ла — свя­щен­ни­ки хра­ма при­ня­ли бы это за бого­хуль­ство, само по себе достой­ное смер­ти. Пра­вед­ный Иосиф при всем его бла­го­че­стии и необы­чай­ной доб­ро­те мог быть убеж­ден в этом толь­ко откро­ве­ни­ем Божи­им, а не сло­ва­ми юной девуш­ки. Более того, по зако­ну он был обя­зан объ­явить о состо­я­нии Девы Марии суду, ина­че он ока­зал­ся бы клятвопреступником.

Еван­ге­лие, при­пи­сы­ва­е­мое апо­сто­лу Иако­ву, повест­ву­ет о том, что в Иеру­са­лим­ском хра­ме Деву Марию и Иоси­фа под­верг­ли испы­та­нию через закля­тую воду, при­няв кото­рую уми­рал тот, кто про­из­нес лож­ное сви­де­тель­ство или совер­шил клят­во­пре­ступ­ле­ние. Дева Мария, имея ясный и про­ни­ца­тель­ный ум, зна­ла, что Ирод — узур­па­тор цар­ской вла­сти — стра­шит­ся, что­бы кто-нибудь не отнял у него иудей­ский пре­стол, при­над­ле­жа­щий по пра­ву потом­кам Дави­да. Если бы даже сви­де­тель­ство Девы Марии о Ее див­ном зача­тии было бы при­ня­то, то оно яви­лось бы так же смерт­ным при­го­во­ром для Нее со сто­ро­ны Иро­да, так как Она и Иосиф Обруч­ник при­над­ле­жа­ли к роду Дави­да, потом­ков кото­ро­го осо­бо боял­ся Ирод. Чуд­ный мла­де­нец в его гла­зах стал бы царем — мес­си­ей, кото­рый бы, преж­де все­го, воз­вра­тил себе пре­стол Дави­да и сверг власть иду­ме­ев. Поэто­му, по-чело­ве­че­ски, над Девой Мари­ей навис­ло, как чер­ные тучи, ожи­да­ние смер­ти; если суд не пове­рит в сверхъ­есте­ствен­ное зача­тие, то — смерть по зако­ну Мои­сея; если бы пове­рил, то — смерть от убийц Иро­да. Что мог­ла про­ти­во­по­ста­вить это­му юная Дева? — Упо­ва­ние на волю Божию и пре­дан­ность Его Промыслу.

Гос­подь хра­нит мир и каж­до­го чело­ве­ка. Он ска­зал, что волос с голо­вы не падет без Его воли. Но для это­го нуж­на вера не толь­ко в то, что Бог суще­ству­ет, но что жизнь каж­до­го чело­ве­ка в Его руке, что Его сло­во — истина.

Самым свет­лым лучом в вет­хо­за­вет­ной исто­рии была Биб­лия, но теперь кни­ги Мои­сея — Тора, как бы обра­тив­шись в руках чело­ве­че­ских про­тив Марии, осуж­да­ли Ее на смерть. Самым тем­ным пери­о­дом в исто­рии Иудеи было прав­ле­ние Иро­да, а теперь это тем­ная сила, уни­что­жа­ю­щая все на сво­ем пути, долж­на была обру­шить всю сата­нин­скую нена­висть, порож­ден­ную стра­хом, на див­но­го Мла­ден­ца — Мес­сию и напра­вить кли­нок убий­ства в грудь юной Девы. Что Она мог­ла про­ти­во­по­ста­вить это­му? — Веру, мол­ча­ние и молитву.

Бла­го­ве­ще­ние — день все­мир­ной радо­сти. Если бы Дева Мария поко­ле­ба­лась в сво­ем упо­ва­нии на Бога, то буду­щая исто­рия чело­ве­че­ства была бы дру­гой. Вопло­ще­ние Сына Божье­го, Кото­рый стал Сыном Девы, Кото­рый родил­ся как мла­де­нец, долж­но пока­зать нам, какой дра­го­цен­но­стью явля­ет­ся чело­ве­че­ская жизнь. Пусть свет Бла­го­ве­ще­ния оза­рит совесть тех жен­щин, кото­рые пред­по­чли стать иро­да­ми по отно­ше­нию к соб­ствен­ным детям. Пусть они осу­дят себя в страш­ном гре­хе чело­ве­ко­убий­ства, что­бы не быть с сата­ной — пер­вым чело­ве­ко­убий­цей — в его мрач­ном царстве.

Через пока­я­ние воз­вра­ща­ет­ся бла­го­дать, но для это­го надо не боять­ся уви­деть без­дну сво­е­го паде­ния. Когда свя­щен­ник поздрав­ля­ет с днем Бла­го­ве­ще­ния и Рож­де­ства Хри­сто­ва, то пусть анге­лы-хра­ни­те­ли хра­ма видят при­шед­ших сюда не дще­рей Иро­да, забрыз­ган­ных кро­вью, а послуш­ниц Божьей Мате­ри, или тех греш­ниц, кото­рые омы­ли свои гре­хи сле­за­ми пока­я­ния, таки­ми же горь­ки­ми, как кровь уби­тых ими детей.

О том, в каком страш­ном испы­та­нии и, по чело­ве­че­ски в без­вы­ход­ном поло­же­нии ока­за­лась Дева Мария, или како­му огнен­но­му испы­та­нию под­верг Ее про­мысл Божий, гово­рят крат­кие, как бы ску­пые сло­ва Еван­ге­лия. Иосиф был пра­вед­ни­ком и поэто­му он хотел тай­но отпу­стить Марию. Он, будучи испол­ни­те­лем вет­хо­за­вет­но­го зако­на, не мог оста­вить в сво­ем доме жен­щи­ну, кото­рая зача­ла ребен­ка от блу­да, как думал Иосиф, не будучи посвя­щен­ным в тай­ну Божию. Отдать Ее на суд, как тре­бо­вал закон, он по сво­ей доб­ро­те не мог, это было подоб­но тому, как убить обруч­ни­цу сво­ей рукой. Ста­рец не упрек­нул Марию, так как, будучи пра­вед­ным, сам не судил нико­го, а суд предо­став­лял Богу. Он не упрек­нул Марию ни одним сло­вом, но глу­бо­ко мучил­ся в сво­ем серд­це, поэто­му его мол­ча­ние было хуже уко­ра. Если бы Иосиф ска­зал, что этот ребе­нок его, тогда он солгал бы перед свя­щен­ни­ка­ми хра­ма, а это было невоз­мож­но для стар­ца: лгать в хра­ме — это зна­чит лгать Богу. Иоси­фу было лег­че уме­реть или видеть Марию в гро­бу, чем выдать Ее суду, и пра­вед­ный ста­рец реша­ет­ся тай­но отпу­стить Ее: он боль­ше не видит выхо­да. Обыч­но мы не заду­мы­ва­ем­ся над тем, что лежит под эти­ми сло­ва­ми. Мария долж­на поки­нуть дом стар­ца, но куда может Она идти? Ее роди­те­ли уже лежат в моги­ле, дом их отдан дру­гим, от род­ных Она долж­на скры­вать­ся, зна­чит, Мария долж­на идти в какую-то дру­гую стра­ну, скрыв свое имя. Что мог­ли поду­мать о Ней? Что это бег­лая рабы­ня, или что это жен­щи­на, совер­шив­шая пре­ступ­ле­ние? Где Она мог­ла бы укрыть­ся без род­ных и без дома? Ски­тать­ся, как нищен­ка? Но в лох­мо­тьях нищен­ки Ее юная кра­со­та при­влек­ла бы взо­ры людей, подоб­ных хищ­ни­кам. Но это реше­ние пра­вед­но­му Иоси­фу каза­лось един­ствен­ным выхо­дом, что­бы сохра­нить жизнь Марии, и Она мог­ла в серд­це сво­ем ска­зать те сло­ва псал­ма, кото­рые про­из­нес на Кре­сте Ее Боже­ствен­ный Сын: «Боже мой, Боже мой, зачем Ты Меня оста­вил». Но помощь Божия при­хо­дит тогда, когда исче­за­ет дру­гая надеж­да. Ангел явил­ся Деве Марии в день Бла­го­ве­ще­ния. Ангел явил­ся во сне Иоси­фу, пото­му что Иосиф не мог пере­не­сти при­сут­ствия анге­ла наяву, и ска­зал: «Не бой­ся при­нять Марию, жену твою», то есть, не бой­ся назвать Ее сво­ей женой, Она не изме­ни­ла сво­е­му обе­ту дев­ства, и ты будешь чист перед зако­ном Моисея.

Кого Гос­подь изби­ра­ет Себе, то изби­ра­ет через испы­та­ния и страдания.

Подвиг императора Константина

Суще­ству­ет древ­нее ска­за­ние о свя­том рав­ноап­о­столь­ном царе Кон­стан­тине Вели­ком. В моло­до­сти он был языч­ни­ком, но по при­ме­ру сво­е­го отца Хло­ра, пра­ви­те­ля Бри­та­нии, тай­но покро­ви­тель­ство­вал хри­сти­а­нам. Кон­стан­тин отли­чал­ся муже­ством, спра­вед­ли­во­стью, мило­сер­ди­ем и был любим сво­и­ми под­дан­ны­ми и вой­ском. Неожи­дан­но его постиг­ло несча­стье, одно из самых страш­ных бед­ствий, кото­рое мог­ло выпасть на долю чело­ве­ка. Кон­стан­тин зара­зил­ся про­ка­зой, и тело его ста­ло покры­вать­ся гной­ны­ми язва­ми и стру­пья­ми, как у Эдес­ско­го царя Авга­ря, кото­ро­го исце­лил апо­стол Фаддей.

Про­ка­жен­ный обре­чен на мед­лен­ную смерть. Тело его покры­ва­ет­ся вна­ча­ле белы­ми пят­на­ми, кото­рые потом мерт­ве­ют и пере­ста­ют чув­ство­вать боль, даже если их при­жи­га­ют огнем; затем на их месте воз­ни­ка­ют гно­я­щи­е­ся язвы. Тело отва­ли­ва­ет­ся кус­ка­ми подоб­но чешуе змеи, из ран течет зло­вон­ная сукро­ви­ца; лицо опу­ха­ет и ста­но­вит­ся похо­жим на льви­ную пасть; про­ва­ли­ва­ет­ся нос, гни­ют челю­сти, и чело­век ста­но­вит­ся похо­жим на мас­ку смер­ти. На лице обна­жа­ют­ся кости, из глаз капа­ют сле­зы, сме­шан­ные с гно­ем, руки опу­ха­ют и паль­цы раз­ру­ша­ют­ся сустав за суста­вом. Чело­век ста­но­вит­ся похо­жим на живо­го мерт­ве­ца, кото­рый встал из моги­лы, когда тело его напо­ло­ви­ну изъ­еде­но чер­вя­ми. Язвы про­ка­жен­но­го исто­ча­ют невы­ра­зи­мый смрад. Даже самые близ­кие и род­ные боят­ся при­бли­зить­ся к нему. Про­ка­жен­ных изго­ня­ли из домов, они жили в лесах и пусты­нях, пита­ясь пода­я­ни­ем людей, кото­рые кла­ли пищу в опре­де­лен­ном месте и поско­рее ухо­ди­ли от лого­ва про­ка­жен­но­го, как от про­кля­то­го места.

Царь Авгарь заку­ты­вал лицо свое чер­ным покры­ва­лом, когда гово­рил со сво­и­ми под­дан­ны­ми, может быть, поэто­му его назы­ва­ли Авгарь Чер­ный. Он был исце­лен по вере в Иису­са Хри­ста через при­кос­но­ве­ние к Неру­ко­твор­но­му обра­зу Спа­си­те­ля, а затем послед­ние язвы на лице исце­лил апо­стол Фад­дей, кре­стив Авгаря.

Но Кон­стан­тин был языч­ник и, хотя покро­ви­тель­ство­вал хри­сти­а­нам как спра­вед­ли­вый пра­ви­тель, но мало что знал о Хри­сте. Он обра­щал­ся за помо­щью к язы­че­ским вра­чам, но болезнь была неиз­ле­чи­мой, и все вра­чеб­ное искус­ство ока­зы­ва­лось бес­силь­ным дать хотя бы малое облег­че­ние. Тогда вра­чи ска­за­ли ему, что есть еще одно, послед­нее сред­ство — при­ни­мать ван­ны из кро­ви детей. Кон­стан­тин дол­го не согла­шал­ся, но болезнь уси­ли­ва­лась. И вот во дво­рец при­нес­ли детей — малю­ток, ото­бран­ных у роди­те­лей, что­бы их кро­вью лечить про­ка­зу буду­ще­го цеза­ря. Кон­стан­тин услы­шал их плач и вошел в ком­на­ту, где были собра­ны эти дети. Вра­чи убеж­да­ли его, что дру­го­го сред­ства нет, ина­че он дол­жен уме­реть мучи­тель­ной и страш­ной смер­тью, а до это­го года­ми носить на себе свое тело, как у раз­ла­га­ю­ще­го­ся и гни­ю­ще­го мерт­ве­ца. Кон­стан­тин сто­ял в раз­ду­мье. Он слы­шал плач детей, видел страх в их гла­зах, как буд­то они дога­ды­ва­лись, зачем отня­ли их у мате­рей и при­нес­ли во дво­рец, кото­рый дол­жен стать их моги­лой. И вот чув­ство состра­да­ния, как луч небес­но­го све­та, оза­ри­ло серд­це языч­ни­ка. Он ска­зал: «Пусть луч­ше я буду болеть и умру, чем полу­чу исце­ле­ние, про­лив кровь этих детей», и при­ка­зал отне­сти их назад, а роди­те­лям дать дары из цар­ской казны.

И Гос­подь совер­шил чудо: язвы про­ка­зы ста­ли зажи­вать и затем исчез­ли бес­след­но. Неис­це­ли­мая болезнь отсту­пи­ла перед силой Божи­ей. За милость к детям, ради кото­рых языч­ник готов был при­нять мучи­тель­ную смерть, Гос­подь дал ему выс­шую милость: Свою благодать.

Здесь про­изо­шло пер­вое, еще тай­ное, обра­ще­ние Кон­стан­ти­на в хри­сти­ан­ство. Может быть, если не милость Кон­стан­ти­на к этим малют­кам, то он не познал бы Хри­ста, и исто­рия Церк­ви и мира была бы иная. Если бы он испол­нил совет языч­ни­ков, то душа его покры­лась бы веч­ны­ми язва­ми, и он пред­стал бы на веч­ный суд в обра­зе прокаженного.

Пусть поду­ма­ют над этим те, кто готов ради сво­е­го вре­мен­но­го и иллю­зор­но­го бла­го­по­лу­чия про­лить кровь сво­их детей и остать­ся наве­ки прокаженными.

Законы войны

У вой­ны есть свои непи­са­ные зако­ны: там мож­но оста­вать­ся чело­ве­ком или пре­вра­тить­ся в зве­ря. Одно из страш­ных пре­ступ­ле­ний на войне — это убий­ство детей. Неко­то­рые дикие пле­ме­на мсти­ли побеж­ден­ным тем, что раз­ре­за­ли живо­ты у бере­мен­ных жен­щин. Суще­ство­ва­ла сви­ре­пая игра, вро­де пари: надо было уга­дать чело­ве­че­ский плод — маль­чик или девоч­ка? Теперь не дика­ри, а уче­ни­ки и пре­ем­ни­ки Гип­по­кра­та дела­ют почти то же самое, толь­ко с одной раз­ни­цей: они остав­ля­ют живой мать. Пер­вое назы­ва­ет­ся чудо­вищ­ным пре­ступ­ле­ни­ем, вто­рое — пре­кра­ще­ни­ем беременности.

Пер­вое совер­ша­лось во вре­мя войн или набе­гов озве­рев­ши­ми раз­бой­ни­ка­ми, а вто­рое — про­ис­хо­дит посто­ян­но. В пер­вом слу­чае мать ста­но­ви­лась жерт­вой вме­сте с ребен­ком, а во вто­ром — она сообщ­ни­ца зло­де­я­ния вме­сте с убийцей.

Но и у раз­бой­ни­ков были роди­тель­ские чув­ства по отно­ше­нию к сво­им соб­ствен­ным детям, а здесь какое-то нрав­ствен­ное рас­тле­ние, похо­жее на помра­че­ние ума: убий­це мать сама пла­тит день­ги за то, что он убьет ее ребен­ка, как бы выпо­тро­шит ее чре­во, а шку­ру оста­вит целой. Где паде­ние ниже — суди­те сами.

Техника против детей

Из всех видов нау­ки самых зна­чи­тель­ных резуль­та­тов достиг­ла воен­ная тех­ни­ка, то есть нау­ка уби­вать. К сожа­ле­нию, неко­то­рые меди­цин­ские изоб­ре­те­ния так­же пре­вра­ти­лись в диа­гно­сти­ро­ва­ние для смер­ти — в нау­ку уби­вать, это эхо­ско­пия, с помо­щью кото­рой опре­де­ля­ют пол еще фор­ми­ру­ю­ще­го­ся пло­да. Для чего роди­те­лям нуж­но знать преж­де вре­ме­ни кто у них дол­жен родить­ся — маль­чик или девоч­ка, раз­ве ребе­нок не дол­жен быть оди­на­ко­во дорог для роди­тель­ско­го серд­ца? Но здесь чело­ве­че­ский про­из­вол наг­ло вме­ши­ва­ет­ся в Про­мысл Божий, и роди­те­ли при­сва­и­ва­ют себе пра­во давать или отни­мать жизнь у ребен­ка в зави­си­мо­сти от того, кого они хотят иметь — сына или дочь.

Стран­ный пара­докс: граж­дан­ские зако­ны запре­ща­ют дис­кри­ми­на­цию жен­щи­ны, а здесь раз­ре­ша­ет­ся уби­вать ребен­ка за то, что он отно­сит­ся к неже­ла­е­мо­му для роди­те­лей полу, то есть осу­ществ­ля­ет­ся не дис­кри­ми­на­ция, а гено­цид по при­зна­ку пола. В этом цинич­ном и пре­ступ­ном выбо­ре хуже при­хо­дит­ся девоч­кам. Если хозяй­ка, име­ю­щая выво­док цып­лят, ста­ра­ет­ся оста­вить кур для нос­ки яиц, а в суп попа­да­ют петуш­ки, то здесь про­ис­хо­дит обрат­ное: в живых чаще остав­ля­ют маль­чи­ков. Итак, мате­ри уби­ва­ют буду­щих мате­рей. Это так­же одна из мин, зало­жен­ных под буду­щее суще­ство­ва­ние наро­да. Если изме­нит­ся соот­но­ше­ние меж­ду муж­чи­на­ми и жен­щи­на­ми, то рож­да­е­мость есте­ствен­но падет. Таким обра­зом, эхо­ско­пия явля­ет­ся выстре­лом в ребен­ка. Неуже­ли каби­нет вра­ча — это каме­ра допро­са пло­да: кто ты — муж­чи­на или жен­щи­на? Если жен­щи­на, то пре­ступ­ле­ние дока­за­но, при­го­вор — казнь. Конеч­но, быва­ют слу­чаи, когда при­го­ва­ри­ва­ют к смер­ти и маль­чи­ков, но это в прин­ци­пе не меня­ет дела. Пол рас­смат­ри­ва­ет­ся как пре­ступ­ле­ние, достой­ное смерти.

Эхо­ско­пия, как сле­до­ва­тель, соби­ра­ет дока­за­тель­ства «винов­но­сти» пло­да. Роди­те­ли, как судьи три­бу­на­ла, выно­сят при­го­вор, а вра­чи явля­ют­ся испол­ни­те­ля­ми это­го при­го­во­ра, и в боль­шин­стве слу­ча­ев, не отго­ва­ри­ва­ют роди­те­лей, а наобо­рот, тол­ка­ют их на пре­ступ­ле­ние. Кто луч­ше в таком слу­чае: чело­век в хала­те, полу­чив­ший диплом, долг кото­ро­го бороть­ся за жизнь каж­до­го чело­ве­ка, или пья­ный палач в крас­ной руба­хе, кото­рый с пло­щад­ной руга­нью рас­стре­ли­ва­ет свои жертвы?

Суще­ству­ют так назы­ва­е­мые «над­за­ко­ны», кото­рые регу­ли­ру­ют рав­но­ве­сие меж­ду чис­лен­но­стью муж­чин и жен­щин на зем­ле. Напри­мер, во вре­мя вой­ны рож­да­ет­ся боль­ше маль­чи­ков, чем дево­чек, и что харак­тер­но — осо­бен­но в той стране, кото­рая поте­ря­ла боль­ше уби­тых сол­дат, а затем соот­но­ше­ние вос­ста­нав­ли­ва­ет­ся. Эхо­ско­пия, как про­гноз пола, уже есть нрав­ствен­но неоправ­дан­ное дей­ствие. Если неже­ла­тель­ный плод даже оста­вят в живых, то ребе­нок во чре­ве мате­ри будет лишен люб­ви, как пад­че­ри­ца в доме у маче­хи. Поэто­му эхо­ско­пия долж­на быть при­зна­на несов­ме­сти­мой с хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­стью как сред­ство жут­кой селек­ции, кото­рое может при­ве­сти чело­ве­че­ство или народ к подав­ля­ю­ще­му пре­об­ла­да­нию носи­те­лей одно­го пола над дру­гим и, сле­до­ва­тель­но, к демо­гра­фи­че­ской ката­стро­фе. Уже сего­дня мы можем с пол­ным пра­вом гово­рить о нрав­ствен­ной дегра­да­ции совре­мен­но­го чело­ве­ка и тра­ге­дии буду­щих поколений.

Есть еще один зло­ве­щий аспект это­го мето­да: в руках неопыт­ных или недоб­ро­со­вест­ных людей он может слу­жить сред­ством раз­лич­ных не толь­ко оши­боч­ных реше­ний, но и спе­ку­ля­ций, что­бы пси­хи­че­ски при­ну­дить жен­щи­ну к абор­ту. Ей может быть вну­ше­но, что ее ребе­нок обре­чен на смерть, что он родит­ся уро­дом или кале­кой, или же мать пуга­ют тем, что роды могут ока­зать­ся роко­вы­ми для нее. Когда веру­ю­щая или про­сто нрав­ствен­ная жен­щи­на отка­зы­ва­лась от абор­та, то часто слу­ча­лось, что эти про­гно­зы вовсе не оправ­ды­ва­лись: ребе­нок рож­дал­ся совер­шен­но здо­ро­вым, при этом врач не под­вер­гал­ся ника­кой ответ­ствен­но­сти и нака­за­нию за лож­ный диагноз.

Для хри­сти­ан боль­ной или здо­ро­вый ребе­нок дол­жен быть оди­на­ко­во дорог. Он при­над­ле­жит Богу, Кото­рый, как дра­го­цен­ность, дал его в руки роди­те­лей и потре­бу­ет у них отче­та. Даже убий­ство уми­ра­ю­ще­го с целью осво­бо­дить его от стра­да­ний запре­ще­но, а здесь болезнь ребен­ка вос­при­ни­ма­ет­ся не как общее несча­стье семьи, в кото­рой повин­ны и роди­те­ли, не как при­чи­на к боль­шей люб­ви к ребен­ку, а как смерт­ный при­го­вор. Неуже­ли убий­ство ребен­ка из-за его воз­мож­ной болез­ни в прин­ци­пе отли­ча­ет­ся от пре­ступ­ле­ния зло­де­ев, кото­рые сжи­га­ют боль­ни­цу вме­сте с боль­ны­ми? Поче­му пер­вое — преду­смот­ри­тель­ность, а вто­рое — гнус­ное злодеяние?

Гос­подь назвал в чис­ле запо­ве­дей мило­сер­дия забо­ту о боль­ных, за испол­не­ние кото­рой чело­век может полу­чить в награ­ду про­ще­ние гре­хов и веч­ную жизнь. Если даже ребе­нок родит­ся боль­ным, то роди­те­ли все­гда будут иметь в сво­ем доме воз­мож­ность испол­нить запо­ведь Хри­ста — слу­жить боль­но­му и этим совер­шен­ство­вать­ся в люб­ви. Таким обра­зом, болезнь ребен­ка может стать сред­ством к спа­се­нию всей семьи.

Христианский взгляд на душу человека

Чело­ве­че­ская душа по при­ро­де сво­ей еди­на, а по дей­стви­ям, свой­ствам и спо­соб­но­стям мно­го­раз­лич­на. Пер­во­род­ный грех ввёл опре­де­лён­ную дис­гар­мо­нию в область душев­ных сил, кото­рые мы ощу­ща­ем как посто­ян­ные внут­рен­ние про­ти­во­ре­чия. Чело­век живёт в мире про­стран­ства и вре­ме­ни, но он сотво­рён для веч­но­сти. Образ­но гово­ря, мате­ри­аль­ный мир — это кокон из шёл­ко­вых нитей, где червь пре­вра­ща­ет­ся в кры­ла­тую бабочку.

Силы и спо­соб­но­сти души, бла­го­да­ря кото­рым чело­век может вклю­чить­ся в мир бес­те­лес­ных сущ­но­стей и сопри­кос­нуть­ся с Боже­ством, назы­ва­ет­ся духом.

Те силы и спо­соб­но­сти, бла­го­да­ря кото­рым чело­век может суще­ство­вать на зем­ле, полу­чать инфор­ма­цию от внеш­ней сре­ды и реа­ги­ро­вать на неё, назы­ва­ют­ся соб­ствен­но душой.

К обла­сти духа отно­сят­ся воз­мож­но­сти рели­ги­оз­но­го пости­же­ния, духов­ные инту­и­ции и мисти­че­ские пере­жи­ва­ния. К сфе­ре души отно­сят­ся логи­че­ское мыш­ле­ние, спо­соб­ность вооб­ра­же­ния, в том чис­ле спо­соб­ность изоб­ре­тать, то есть науч­ная и худо­же­ствен­ная дея­тель­ность, чув­ство дру­же­ской, семей­ной люб­ви, и т.д. Но сама душа, гово­ря услов­но, име­ет несколь­ко эта­жей, и поэто­му наше созна­ние видит толь­ко лишь её поверхность.

На дне души, как на дне моря, живут тем­ные инстинк­ты, кото­рые сотря­са­ют сво­и­ми поры­ва­ми чув­ства чело­ве­ка и часто засти­га­ют нас врас­плох. Чело­век нахо­дит­ся в посто­ян­ной борь­бе. Когда нам кажет­ся, что все спо­кой­но и тихо, то это пото­му, что мы видим толь­ко то, что про­ис­хо­дит на верх­нем эта­же, а осталь­ное скры­то во тьме. В Биб­лии напи­са­но: «Не верь вра­гу сво­е­му во век», а у нас два лютых вра­га — это демон и соб­ствен­ные стра­сти, через кото­рые демон, как через две­ри, вхо­дит в нашу душу.

Пер­во­род­ный грех пере­да­ет­ся в самом зача­тии. Уже малый ребе­нок чув­ству­ет похоть и какие-то непо­нят­ные ему тем­ные вле­че­ния. Одна из глав­ных задач аске­ти­ки — это борь­ба чело­ве­ка со сла­до­стра­сти­ем уже на уровне пред­став­ле­ния. Отсю­да запо­ведь ко всем ищу­щим спа­се­ния: «Боль­ше все­го хра­ни­мо­го, хра­ни серд­це свое, так как от него источ­ник жиз­ни», то есть более тща­тель­но, чем богач хра­нит свои сокро­ви­ща от гра­би­те­лей и воров. Нескром­ные раз­го­во­ры и шут­ки, нечи­стые обра­зы, гни­лые сло­ва — это ядо­ви­тые семе­на, бро­шен­ные в соб­ствен­ную душу. Ниче­го не про­хо­дит бес­след­но. За неосто­рож­ность чело­век рас­пла­чи­ва­ет­ся поте­рей благодати.

Теперь мы живем в такое вре­мя, когда все запре­ты сня­ты, и пото­ки гря­зи льют­ся со всех сто­рон в душу чело­ве­ка: рас­кро­ет чело­век жур­нал, вклю­чит теле­ви­зор, и перед ним вста­нут кар­ти­ны само­го бес­стыд­но­го раз­вра­та. Чаще все­го у него не хва­та­ет поря­доч­но­сти разо­рвать такой жур­нал или отой­ти от теле­ви­зо­ра, и он впи­ты­ва­ет слад­кую грязь, при этом заяв­ляя, что ниче­го пло­хо­го не чув­ству­ет. Это ложь или самообман.

Но самое страш­ное, что раз­вра­ща­ют­ся дет­ские души. Гос­подь ска­зал: «Будь­те как дети», а теперь уже оста­лось мало детей — они пре­вра­ти­лись в мало­лет­них ста­ри­ков. У детей пере­ста­ли быть чисты­ми дет­ские глаза.

Еще срав­ни­тель­но недав­но раз­ру­ша­ли хра­мы и дела­ли из их кам­ней сви­нар­ни­ки и туа­ле­ты, теперь раз­ру­ша­ют храм чело­ве­че­ской души, пре­вра­щая её в какой-то пуб­лич­ный дом, и это назы­ва­ют про­грес­сом и куль­ту­рой. А при­зы­вы поло­жить пре­гра­ду это­му пре­ступ­ле­нию — сред­не­ве­ко­вым фанатизмом.

Разврат и деградация человеческой личности

Что дела­ет раз­врат с чело­ве­ком? Он лиша­ет чело­ве­ка боже­ствен­ной бла­го­да­ти, кото­рая не тер­пит гря­зи и зло­во­ния рас­пут­ства и пара­ли­зу­ет духов­ные силы чело­ве­ка. На моги­ле духов­но­сти вырас­та­ют, как ядо­ви­тые рас­те­ния, ате­изм и оккуль­тизм. Раз­врат ведет к дегра­да­ции душев­ных сил, напри­мер, искус­ство ста­но­вит­ся анти­эс­те­тич­ным, музы­ка из мело­дии пре­вра­ща­ет­ся в како­фо­нию; чело­век пере­ста­ет инте­ре­со­вать­ся даже озем­лен­ной клас­си­че­ской лите­ра­ту­рой, ее вытес­нил ход­кий товар: руко­вод­ства по убий­ству, сек­су и оккуль­тиз­му; язык пере­хо­дит в жар­гон. Чело­век все боль­ше живет ощу­ще­ни­я­ми, все глуб­же погру­жа­ет­ся в область инстинк­тов, из кото­рых самым силь­ным явля­ет­ся сек­су­аль­ный инстинкт, то есть чело­век посте­пен­но пре­вра­ща­ет­ся в животное.

Что про­ис­хо­дит с чело­ве­ком? Пер­вое, поте­ря Бога, он не может быть по-насто­я­ще­му рели­ги­о­зен, он пере­ста­ет ощу­щать веч­ность. У раз­врат­ни­ка при­туп­ля­ет­ся любовь не толь­ко к Богу, но и к чело­ве­ку. Он ста­но­вит­ся каким-то био­ап­па­ра­том, где инстинк­ты опре­де­ля­ют про­грам­му его пове­де­ния, у него исче­за­ет чув­ство состра­да­ния. Раз­вра­щен­ные люди пре­вра­ща­ют­ся в пле­мя бес­хво­стых обе­зьян. Кому это нуж­но? — Тому адско­му чудо­ви­щу, кото­рый борет­ся с Богом в чело­ве­че­ском сердце.

Дегра­да­ция пора­жа­ет, преж­де все­го, нрав­ствен­ную область раз­врат­ни­ка. Что пред­став­ля­ет собой фено­мен сове­сти, кото­рый отли­ча­ет чело­ве­ка от живот­но­го? Это голос духа, тес­но свя­зан­ный с рели­ги­оз­ным чув­ством; это ответ­ствен­ность чело­ве­ка перед Выс­шей Прав­дой; это посто­ян­ный суд чело­ве­ка над самим собой. Совесть дей­ству­ет так­же в душев­ном плане, пре­лом­ля­ясь через эти­че­ские нор­мы и представлении.

Нрав­ствен­ность все­гда под­ра­зу­ме­ва­ет некую цен­ность чело­ве­ка. Нрав­ствен­ность все­гда под­ни­ма­ет душу над пото­ком теку­щих собы­тий. На месте заглу­шен­ной сове­сти вырас­та­ет рас­те­ние-пара­зит, кото­рое назы­ва­ет­ся при­спо­соб­лен­че­ством: оно гото­во путем лжи и лице­ме­рия обвить­ся вокруг каж­до­го ство­ла, что­бы выса­сы­вать из него сок. Такие поня­тия, как честь, вер­ность, прин­ци­пи­аль­ность, ста­но­вят­ся линг­ви­сти­че­ски­ми архаизмами.

Страсть и любовь — явле­ния, про­ти­во­по­лож­ные друг дру­гу, хотя неред­ко страсть назы­ва­ют любо­вью. Любовь ищет обще­ния с тем, кого любит, но путем само­от­да­чи. В люб­ви есть все­гда готов­ность к жерт­вен­но­сти и радость, если эта жерт­ва будет при­ня­та. Страсть ищет не обще­ния, а погло­ще­ния, она все­гда агрес­сив­на, она ищет сво­е­го. Поэто­му в стра­сти содер­жит­ся скры­тый потен­ци­ал жесто­ко­сти. По вре­ме­нам эта жесто­кость выплес­ки­ва­ет­ся наружу.

Раз­врат­ник не может любить. Его серд­це нахо­дит­ся в состо­я­нии духов­но­го пара­ли­ча и опу­сто­ше­ния. Ему неко­го любить, пото­му что он смот­рит на чело­ве­ка как на кусок живо­го мяса.

Душе чело­ве­ка при­су­ща сила твор­че­ства. Это осо­бое состо­я­ние вдох­но­ве­ния, когда про­буж­да­ют­ся некие инту­и­ции, как буд­то зву­чат сокро­вен­ные стру­ны, и мыш­ле­ние ста­но­вит­ся более глу­бо­ким и ясным. У раз­врат­ни­ка при­туп­ля­ет­ся эта сила. Совре­мен­ность не дала ни одно­го круп­но­го фило­со­фа или поэта; твор­че­ство сме­ни­лось изоб­ре­та­тель­но­стью, кото­рая в обы­ден­ной жиз­ни ста­ла про­ныр­ли­во­стью ума. Для раз­врат­ни­ка изоб­ре­та­тель­ность откры­ла широ­кое поле пато­сек­со­ло­гии, кото­рая пре­вра­ща­ет чело­ве­ка уже не в кожа­ный мешок с мясом, а в ассе­ни­за­тор­ский бак.

Раз­врат при­туп­ля­ет волю чело­ве­ка и дела­ет его рабом стра­сти. Страсть — иллю­зор­ное состо­я­ние, она как бы пуста внут­ри, она похо­жа на мыль­ный пузырь, игра­ю­щей крас­ка­ми на солн­це, от кото­рой через мгно­ве­нье оста­ет­ся толь­ко мокрое пят­но. Поэто­му раз­врат­ник глу­бо­ко несчаст­лив. Он чув­ству­ет посто­ян­ную неудо­вле­тво­рен­ность, но чаще все­го ищет выхо­да из нее в новых фор­мах разврата.

Насту­пи­ла какая-то мета­фи­зи­че­ская ночь. В этом сгу­ща­ю­щем­ся мра­ке, как в «еги­пет­ской тьме» люди не видят друг дру­га, они забы­ли, что такое чело­век; они раз­об­ще­ны меж­ду собой. Дья­вол, как отец либе­ра­лиз­ма, обе­щав людям сво­бо­ду, обма­нул и пре­вра­тил их в похот­ли­вых и тупых рабов.

Любовь и красота

Мы видим в насто­я­щее вре­мя небы­ва­лое в исто­рии чело­ве­че­ства нрав­ствен­ное раз­ло­же­ние, кото­рое при­ня­ло харак­тер обще­че­ло­ве­че­ской ката­стро­фы. Чело­век, как нрав­ствен­ная лич­ность, почти уни­что­жен. Еще сохра­ня­ют­ся оскол­ки преж­них поня­тий о доб­ре и чести, но ско­ро от них оста­нут­ся одни вос­по­ми­на­ния, как сле­ды на песке.

Сила, про­ти­во­сто­я­щая рас­па­ду и раз­ло­же­нию мира — это бла­го­дать Божия. Но усло­вия для вос­при­я­тия бла­го­да­ти — это любовь людей к Богу и друг дру­гу. Когда исся­ка­ет любовь, то отхо­дит бла­го­дать и начи­на­ет­ся паде­ние в без­дну: от чело­ве­ка — к зве­рю и от зве­ря — к демо­ну. Там, где исче­за­ет бого­по­до­бие, начи­на­ет­ся демоноподобие.

Любовь ищет пре­крас­но­го. Чув­ство люб­ви нераз­рыв­но от поня­тия кра­со­ты. Хри­сти­ан­ство рас­кры­ва­ло веч­ную кра­со­ту чело­ве­че­ской души как обра­за и подо­бия Божье­го. Душа хри­сти­а­ни­на, обра­щен­ная к Богу, видит отблес­ки боже­ствен­но­го све­та в каж­дом человеке.

Жерт­вен­ность без люб­ви невоз­мож­на. Поте­ряв мисти­че­ское чув­ство как спо­соб­ность созер­цать бого­по­доб­ную кра­со­ту чело­ве­че­ской души, люди ста­ли искать в этом мире авто­ном­ную от Бога и иллю­зор­ную кра­со­ту. Любовь — стрем­ле­ние к иде­аль­но­му, и жела­ние един­ства с этим иде­а­лом. Здесь источ­ник роман­ти­ки душев­ной и плот­ской люб­ви, граж­дан­ской доб­ле­сти и т.д. При этом объ­ект люб­ви вос­при­ни­ма­ет­ся не в реаль­ном виде, а укра­шен­ным вооб­ра­же­ни­ем; госу­дар­ство, нация и т.д. вос­при­ни­ма­ют­ся как все­це­лые носи­те­ли добра. Но эта роман­ти­че­ская любовь к наро­ду, дру­зьям, искус­ству, при­ро­де, а осо­бен­но любовь муж­чи­ны и жен­щи­ны, была спо­соб­на про­яв­лять­ся в фор­ме пре­дан­но­сти, само­по­жерт­во­ва­ния и геро­из­ма, хотя эти про­яв­ле­ния были непо­сто­ян­ны­ми и спо­ра­ди­че­ски­ми. Для спар­тан­цев иде­а­лом было могу­ще­ство Спар­ты, для афи­ня­ни­на — госу­дар­ствен­ное устрой­ство Афин, для Медж­ну­на — Лей­ла, для кон­фу­ци­ан­ца — семья, вклю­ча­ю­щая даль­них пред­ков. Любовь, даже в озем­лен­ном и потуск­нев­шем виде, спо­соб­ство­ва­ла спло­чен­но­сти людей и их соли­дар­но­сти, чув­ству дол­га и ува­же­ния друг к дру­гу, кото­рое назы­ва­ет­ся благородством.

Чело­век не может любить без­об­раз­ное, даже когда оно воз­ни­ка­ет перед ним в обра­зе маня­ще­го гре­ха. Что­бы уни­что­жить соли­дар­ность людей, что­бы сде­лать бес­по­лез­ны­ми и бес­поч­вен­ны­ми геро­изм и само­по­жерт­во­ва­ние, надо уни­что­жить кра­со­ту и осме­ять само поня­тие идеального.

Чело­век слож­ное и про­ти­во­ре­чи­вое суще­ство. Он подо­бен золо­ту, бро­шен­но­му в грязь. Отблеск это­го золо­та еще напо­ми­на­ет о кра­со­те чело­ве­ка; демо­ну надо, что­бы она была утоп­ле­на в гря­зи, тогда ста­нет невоз­мож­ной сама любовь.

Чело­век — бого­по­доб­ное суще­ство, но в нем коре­нит­ся грех, кото­рый чело­век дол­жен подав­лять силой воли. Ведь поря­доч­ность — тоже опре­де­лен­ная идея даже у нере­ли­ги­оз­ных людей. Это идея — о досто­ин­стве чело­ве­ка, хотя само сло­во «досто­ин­ство» непо­нят­но им. Если люби­мый нам чело­век вдруг пре­вра­тит­ся, как в вол­шеб­ной сказ­ке, в живот­ное или реп­ти­лию, то мы не смо­жем сохра­нить чув­ство люб­ви к валя­ю­щей­ся в луже сви­нье, огром­но­му пау­ку, или гре­му­чей змее. Если даже он пре­вра­тит­ся в обе­зья­ну, — гряз­ную и похот­ли­вую, — то вряд ли кто из нас захо­чет пожерт­во­вать сво­ей жиз­нью за то, что­бы она ела бана­ны и удо­вле­тво­ря­ла свою похоть.

Теперь демо­ни­че­ские силы под име­нем либе­ра­лиз­ма хотят уни­что­жить остат­ки кра­со­ты в чело­ве­ке. Раз­вра­щен­ный чело­век обре­чен на вырож­де­ние. С ним лег­ко всту­пать в парт­нер­ство по гре­ху, но любить его пре­дан­ной, само­от­вер­жен­ной любо­вью невоз­мож­но. Чело­век не отдаст свою жизнь за того, кто стал живым гной­ни­ком — душев­ным и телес­ным, он не будет чув­ство­вать ника­кой нрав­ствен­ной ответ­ствен­но­сти перед ним. В раз­вра­щен­ном мире исче­за­ет любовь. Этот душев­ный холод и пусто­та дела­ют жизнь серой и бес­цель­ной. Чело­век стал без­раз­лич­ным к чело­ве­ку; более того, он в душе враж­де­бен к нему. Если тонет один, то дру­гой не ста­нет рис­ко­вать, про­тя­ги­вая ему руку, ведь тот пере­стал быть для него какой-либо цен­но­стью, он не вос­при­ни­ма­ет­ся как друг, как ближ­ний, даже как чело­век — пусть себе тонет кусок гни­ло­го мяса.

Еже­днев­но по теле­ви­де­нию «дают­ся уро­ки», как чело­век пре­вра­ща­ет­ся в сви­нью или тиг­ра, и люди посте­пен­но адап­ти­ру­ют­ся к мыс­ли о том, что цель чело­ве­че­ской жиз­ни — это посто­ян­ное копа­ние в гря­зи, что чело­ве­ку все доз­во­ле­но, что чисто­та это сред­не­ве­ко­вое суе­ве­рие. Даже чистая любовь меж­ду жени­хом и неве­стой, вос­пе­тая в поэ­зии всех наро­дов, уже пере­ста­ет существовать.

Хри­сти­ан­ство воз­рож­да­ет чело­ве­че­скую лич­ность. Оно дает чело­ве­ку силы сопро­тив­лять­ся гре­ху, поэто­му оно было гони­мо и будет гони­мо. Грех раз­де­лил, раз­дро­бил чело­ве­че­ство, оно рас­па­лось, как рас­па­да­ет­ся цепь на звенья.

Есть еще один не пси­хо­ло­ги­че­ский, а мета­фи­зи­че­ский фак­тор гре­ха. Состо­я­ние чело­ве­че­ской души излу­ча­ет тон­кие эма­на­ции, кото­рые недо­ступ­ны для наших сен­сор­ных чувств, но вос­при­ни­ма­ют­ся нашим духом. От греш­ни­ка идет осо­бый смрад, от кото­ро­го отвра­ща­ет­ся дух чело­ве­ка, даже тако­го же греш­ни­ка. В гре­хе есть посто­ян­ная мета­фи­зи­че­ская тяжесть, осо­бен­но в извра­щен­ных гре­хах, поэто­му от живот­но­го мы идем к демо­ну, поэто­му несча­стье дру­го­го вызы­ва­ет у нас тай­ное чув­ство зло­рад­ства, как бы мще­ния за что-то поте­рян­ное и пору­ган­ное людьми.

Хри­сти­ан­ство — это рели­гия люб­ви, кото­рая осно­ва­на на жерт­вен­но­сти. Оно спас­ло чело­ве­ка от само­го страш­но­го раб­ства, а теперь чело­век стал доб­ро­воль­ным рабом само­го худ­ше­го гос­по­ди­на — гре­ха и демо­на. Чело­век поте­рял кра­со­ту сво­ей души и вме­сте с этим спо­соб­ность любить. Он захо­тел раб­ство и полу­чил его.

Уже древ­ние муд­ре­цы ска­за­ли, что кра­со­та спа­са­ет мир. Выс­шая кра­со­та — Бог, вто­рая — душа чело­ве­ка, как бого­по­доб­ное созда­ние. Вме­сте с кра­со­той исчез­ла любовь и наста­ла мета­фи­зи­че­ская ночь.

Последняя ночь детоубийцы

Зим­няя ночь. Небо покры­то чер­ным поло­гом, как буд­то оде­то в тра­ур. За сте­ной сто­нет ветер — так пла­чет поки­ну­тый ребе­нок. Струи дождя и поры­вы вет­ра вры­ва­ют­ся через раз­би­тое окно. В ком­на­те холод­но, как на дво­ре. На кро­ва­ти, покры­той гру­дой гряз­но­го тря­пья, уми­ра­ет полу­безум­ная ста­ру­ха. У изго­ло­вья круж­ка с водой и мис­ка с зацвет­шей пищей. Ред­ко кто захо­дит в эту ком­на­ту, похо­жую на соба­чью кону­ру или лого­во зве­ря. Толь­ко кры­сы рыс­ка­ют по ком­на­те, как хозя­е­ва, и насе­ко­мые пол­за­ют по лицу уми­ра­ю­щей. Эта ста­ру­ха — та жен­щи­на, кото­рая уби­ла меня мно­го лет тому назад. Как она изме­ни­лась! В моло­до­сти она была кра­са­ви­цей. Голос ее зве­нел, как сереб­ря­ный коло­коль­чик, а смех был похож на свер­ка­ю­щие искры. У нее был сын, кото­ро­го она безум­но люби­ла и пото­му не хоте­ла ни с кем раз­де­лить эту любовь. Поэто­му я был при­го­во­рен к смер­ти. Ты виде­ла толь­ко одно­го сво­е­го ребен­ка, ты покло­ня­лась ему, как языч­ник куми­ру. Ты забы­ла, что я тоже твое дитя, что у меня живая душа. Идо­лы уби­ва­ют души тех, кто покло­ня­ет­ся им, и твое серд­це пре­вра­ти­лось в камень. Мать, ты не зна­ла о пред­на­зна­че­нии Божьем и тво­ей буду­щей судь­бе. Мне было пред­на­зна­че­но хра­нить и обе­ре­гать тебя, и не поки­дать до смер­ти. Но ты уби­ла того, кто дол­жен был беречь твою ста­рость, как мать бере­жет мало­го ребен­ка. Я часто при­хо­дил к тебе неви­ди­мым для тебя. Про­хо­ди­ли годы. Твоя преж­няя кра­со­та увя­да­ла как цве­ток. Ветер вре­ме­ни сры­вал с него лепест­ки. Лицо твое про­ре­за­ли мор­щи­ны, как глу­бо­кие шра­мы. Умер­ли твои род­ные. А твой люби­мый сын воз­не­на­ви­дел тебя и не хочет слы­шать о тебе и видеть тебя, как ты когда-то не захо­те­ла видеть меня. Когда-то ты люби­ла сме­ять­ся, но теперь тебе не дано даже слез, что­бы най­ти в них облег­че­ние. В тво­их сухих гла­зах — безу­мие и тос­ка. Око­ло тебя нет нико­го, толь­ко холод­ный ветер — твой брат, и ночь — твоя сест­ра. Одр уми­ра­ю­щей мате­ри окру­жа­ют дети, а око­ло тебя толь­ко кры­сы. Голод и болезнь, как два дро­во­се­ка, спи­ли­ли дере­во тво­ей жиз­ни. В бре­ду ты зовешь сво­их род­ных, ты про­из­но­сишь сло­во «мать», но они не слы­шат тебя, как ты не слы­ша­ла сво­е­го ребен­ка. Под вет­ром и дождем толь­ко один пут­ник идет к тво­е­му дому. Имя это­го пут­ни­ка — смерть. Никто не дога­да­ет­ся при­вез­ти к тебе свя­щен­ни­ка, да и ты сама не вспом­ни­ла об этом и поэто­му отправ­ля­ешь­ся в послед­ний путь оди­но­кой, как я. Ты не пела колы­бель­ной пес­ни над моей посте­лью, не пла­ка­ла над моим гро­бом и теперь сама уми­ра­ешь, поки­ну­тая все­ми. Толь­ко зим­ний ветер про­по­ет над тобой погре­баль­ную песнь, и дождь опла­чет твою смерть. Людям воз­ве­стит о тво­ей смер­ти смрад, иду­щий от тво­е­го тру­па. Но я боюсь дру­го­го. Ты не видишь, что демо­ны, как воро­ны, соби­ра­ют­ся око­ло тво­е­го одра, что­бы схва­тить твою душу, как свою добы­чу. Ты не каешь­ся, ты не молишь­ся, уми­рая, ты роп­щешь и ведешь спор с Богом. Ты счи­та­ешь себя неспра­вед­ли­во нака­зан­ной. Ты тре­бу­ешь от Бога отве­та: поче­му у тебя такая несчаст­ная жизнь и оди­но­кая смерть. Но ты забы­ла обо мне — я твой обви­ни­тель. Если ты взы­ва­ешь к Богу как к Люб­ви, то где твое мило­сер­дие ко мне, где любовь, хотя бы та, кото­рую пита­ет вол­чи­ца к сво­е­му вол­чон­ку. Если ты тре­бу­ешь спра­вед­ли­во­сти, то где спра­вед­ли­вость — убить невин­ное дитя. Бог дал меня тебе как опо­ру тво­ей жиз­ни, но ты сло­ма­ла ее и отбро­си­ла прочь. Ты сама уби­ла того, кто дол­жен был стать тво­им кор­миль­цем в ста­ро­сти. А теперь роп­щешь, что ты бес­по­мощ­на и оди­но­ка. Я дол­жен был закрыть твои гла­за, но меня со сле­пы­ми гла­за­ми ты бро­си­ла в веч­ную тьму. Ты уми­ра­ешь от голо­да зим­ней ночью, но ты не про­све­ти­ла душу мою кре­ще­ни­ем, лиши­ла меня небес­ной пищи — При­ча­стия. Ведь самое страш­ное, что ты лиши­ла меня Хри­ста: луч­ше, если бы ты уби­ла меня не один, а тыся­чу раз. Воет ветер. Где-то вбли­зи завы­ла соба­ка, пред­чув­ствуя чью-то, долж­но быть твою, смерть. Мать, когда ты уби­ва­ла меня, то демо­ны выну­ли из тво­ей гру­ди серд­це и вло­жи­ли вме­сто него камень. Ты нико­гда не была счаст­ли­вой. Ты боя­лась остать­ся сама с собой. Ты иска­ла шума это­го мира, что­бы не услы­шать сту­ка Хри­ста в две­ри тво­е­го серд­ца. Ты сме­я­лась, что­бы сме­хом заглу­шить тос­ку. Ты полу­чи­ла то, чего боя­лась — оди­но­че­ство. Но и здесь ты обви­ни­ла всех, кро­ме себя. В эти мину­ты ты без­молв­но кри­чишь Богу: «Я не вино­ва­та», а демо­ны под­хо­дят все бли­же и бли­же к тво­ей посте­ли. В ком­на­те тем­но. Но в при­сут­ствии демо­нов дру­гая страш­ная чер­но­та запол­ня­ет ее. Ты уже хри­пишь, гла­за твои с ужа­сом смот­рят на кого-то; неуже­ли ты и сей­час не ска­жешь двух слов: «Гос­по­ди, про­сти»? Мать, меня зовут, я дол­жен идти. Мне не раз­ре­ше­но видеть твою смерть и знать о тво­ей уча­сти. Я узнаю о ней, когда мы встре­тим­ся на Страш­ном суде, что­бы затем рас­стать­ся навечно.

Человек ли он?

Перед нами сто­ит вопрос, от кото­ро­го в зна­чи­тель­ной мере зави­сит жизнь чело­ве­ка: име­ет ли эмбри­он и плод чело­ве­че­скую душу, или же это толь­ко при­да­ток тела мате­ри до опре­де­лен­ной ста­дии развития?

Боль­шин­ство рели­гий мира утвер­жда­ют, что душа суще­ству­ет с само­го зарож­де­ния чело­ве­че­ско­го тела, явля­ет­ся глав­ной частью и осно­вой чело­ве­че­ско­го суще­ства и обла­да­ет бес­смер­ти­ем. Ате­и­сты отри­ца­ют суще­ство­ва­ние души, а если упо­треб­ля­ют этот тер­мин, то услов­но, в смыс­ле сово­куп­но­сти пси­хи­че­ских функ­ций. Поэто­му для ате­и­стов эмбри­он и внут­ри­утроб­ный плод — это толь­ко мате­ри­ал для фор­мо­об­ра­зо­ва­ния чело­ве­ка, но еще не сам чело­век. Уче­ные-мате­ри­а­ли­сты совер­шен­но про­из­воль­но опре­де­ля­ют, в какой фазе бере­мен­но­сти плод мож­но назвать чело­ве­ком, но боль­шин­ство из них отка­зы­ва­ет­ся при­знать за пло­дом чело­ве­че­скую лич­ность и непри­кос­но­вен­ное пра­во на жизнь.

Душа объ­ек­тив­но суще­ству­ет, но она не дока­зы­ва­ет­ся нау­кой, а явля­ет­ся пред­ме­том веры. Поэто­му мы, будучи хри­сти­а­на­ми, долж­ны обра­тить­ся к цер­ков­но­му уче­нию о том, что пред­став­ля­ет собой душа чело­ве­ка. Это суб­стан­ция — разум­ная, дина­мич­ная, пред­став­ля­ю­щая собой жиз­нен­ный прин­цип чело­ве­ка и содер­жа­щая в себе план чело­ве­че­ско­го тела. Суще­ству­ет три вида души: рас­ти­тель­ный, име­ю­щий свой­ства — пита­ние и раз­мно­же­ние; живот­ный вид души, к кото­ро­му при­бав­ля­ет­ся спо­соб­ность эмо­ци­о­наль­ных пере­жи­ва­ний, зачат­ки мыш­ле­ния, осо­бен­но образ­но­го, при­ня­тие реше­ний, и инстинк­ты, как врож­ден­ные навы­ки; чело­ве­че­ская душа, кото­рая кро­ме пере­чис­лен­ных свойств обла­да­ет спо­соб­но­стью абстракт­но­го мыш­ле­ния, сло­вес­ной ком­му­ни­ка­ции, а так­же обще­ния с мета­фи­зи­че­ским миром.

Глав­ной силой чело­ве­че­ской души явля­ет­ся дух — внут­рен­нее око души, посред­ством кото­ро­го про­ис­хо­дит бого­ве­де­ние и бого­об­ще­ние. По уче­нию Пра­во­слав­ной Церк­ви, душу тво­рит Гос­подь при уча­стии душ роди­те­лей в момент зача­тия, когда про­ис­хо­дит зарож­де­ние новой жиз­ни. Поэто­му каж­дый чело­век — это новая лич­ность, но, в то же вре­мя, име­ю­щая отно­ше­ние и связь со сво­и­ми роди­те­ля­ми и пред­ка­ми в виде опре­де­лен­ных сходств и предрасположений.

Эмбри­он обла­да­ет чело­ве­че­ской душой, в кото­рой нахо­дит­ся весь план буду­ще­го тела, сле­до­ва­тель­но, он — чело­век с бес­смерт­ной душой и с еще не вопло­тив­шим­ся в мате­рию, но уже име­ю­щим­ся в энер­ге­ти­че­ском плане телом. Поэто­му убий­ство пло­да и эмбри­о­на это убий­ство чело­ве­ка. По епи­ти­мий­но­му пра­ви­лу свя­то­го Васи­лия Вели­ко­го, убий­ство ребен­ка во чре­ве мате­ри нака­зы­ва­ет­ся оди­на­ко­во, к како­му бы пери­о­ду бере­мен­но­сти оно не относилось.

Като­ли­ки учат о тво­ре­нии души Богом во вре­мя зача­тия, но отри­ца­ют уча­стие в этом душ роди­те­лей, и тем самым дела­ют необяс­ни­мым душев­ное сход­ство ребен­ка с его роди­те­ля­ми, кото­рое мож­но про­сле­дить, как и телес­ное сход­ство, пере­да­ю­ще­е­ся по наследству.

Боль­шин­ство про­те­стант­ских кон­фес­сий и дено­ми­на­ций колеб­лют­ся в этом вопро­се от взгля­дов като­ли­ков до уче­ния сто­и­ков. Что же каса­ет­ся ради­каль­ных про­те­стант­ских сект, осо­бен­но воз­ник­ших недав­но, то на них ока­зы­ва­ют силь­ное вли­я­ние оккульт­ные уче­ния, а в неко­то­рых слу­ча­ях каб­ба­ли­сти­че­ский иуда­изм. Поэто­му в вопро­се о тво­ре­нии души у них хаос мнений.

Сде­ла­ем неболь­шой экс­курс. В элли­ни­сти­че­ской фило­со­фии было рас­про­стра­не­но мне­ние Пла­то­на о пред­су­ще­ство­ва­нии душ. Сле­ды это­го уче­ния мы нахо­дим у ран­не­хри­сти­ан­ских фило­со­фов-пла­то­ни­ков Ори­ге­на и Гри­го­рия Нис­ско­го. Подоб­ные взгля­ды были отверг­ну­ты и осуж­де­ны Цер­ко­вью. Ари­сто­тель учил о тво­ре­нии души деми­ур­гом. Для Ари­сто­те­ля душа — это идея, при­няв­шая фор­му, поэто­му тво­ре­ние рас­смат­ри­ва­лось как фор­мо­об­ра­зо­ва­ние. У сто­и­ков было рас­про­стра­не­но уче­ние о логос­ах — духов­ных нача­лах, кото­рые пере­да­ют­ся в момент зача­тия и обла­да­ют твор­че­ской силой. В индий­ской фило­со­фии суще­ство­ва­ла тео­рия пере­во­пло­ще­ния, когда со смер­тью чело­ве­ка душа пере­се­ля­ет­ся в дру­гое тело, в том чис­ле и живот­но­го. Буд­дизм, при­ни­мая в прин­ци­пе тео­рию пере­во­пло­ще­ния, счи­та­ет душу не отдель­ной суб­стан­ци­ей, а ком­по­зи­ци­ей духов­ных эле­мен­тов — дхарм. Оккульт­ные уче­ния с явны­ми при­зна­ка­ми сата­низ­ма, как, напри­мер, аст­ро­ло­гия, тео­со­фия, антро­по­со­фия и т.д., отри­ца­ют чело­ве­че­скую душу во внут­ри­утроб­ном пло­де на ран­них ста­ди­ях раз­ви­тия. Поэто­му совре­мен­ные аст­ро­ло­ги начи­на­ют стро­ить горо­скоп с момен­та рож­де­ния ребен­ка и его пер­во­го вздо­ха. Надо отме­тить, что вави­лон­ские аст­ро­ло­ги име­ли в этом вопро­се более ясное пред­став­ле­ние и стро­и­ли горо­скоп от момен­та зача­тия ребен­ка. Тео­со­фия и антро­по­со­фия раз­де­ля­ют душу на несколь­ко обо­ло­чек, нахо­дя­щих­ся одна в дру­гой по прин­ци­пу мат­ре­шек: аст­раль­ную, мен­таль­ную, эфир­ную и т.д.; они счи­та­ют, что каж­дая из них дает­ся ребен­ку в опре­де­лен­ном воз­расте. Поэто­му для оккуль­ти­стов душа пло­да, как и его мате­ри­аль­ное тело, не закон­че­на и не завершена.

Но для нас плод, на всех ста­ди­ях его раз­ви­тия, это чело­век — образ и подо­бие Божие.

Цена жизни

Что делать жен­щине, кото­рая долж­на стать мате­рью, а у нее нет денег, что­бы запла­тить за меди­цин­скую помощь, ока­зы­ва­е­мую во вре­мя родов? Неуже­ли она долж­на рожать, как соба­ка рожа­ет щенят, без вся­кой помо­щи? Но ведь жен­щи­на не может пере­грызть пупо­ви­ну родив­ше­му­ся ребен­ку. Зна­чит, такие дети еще до рож­де­ния обре­че­ны на смерть, обре­че­ны всем нашим обще­ством. Роды обхо­дят­ся в несколь­ко раз доро­же месяч­но­го дохо­да семьи. Абор­ты про­из­во­дят­ся почти даром, про­ти­во­за­ча­точ­ные сред­ства неко­то­ры­ми орга­ни­за­ци­я­ми раз­да­ют­ся бес­плат­но. Но почти нет бес­плат­ных род­до­мов, где жен­щи­на мог­ла бы родить ребен­ка, не выку­пая его из пле­на мини­стер­ства здра­во­охра­не­ния. Если даже афи­ши­ру­ют­ся такие боль­ни­цы, то это ока­зы­ва­ет­ся бле­фом; в луч­шем слу­чае роды про­ис­хо­дят при более льгот­ной оплате.

Несчаст­ной жен­щине, пове­рив­шей, что кто-то забо­тит­ся о ней, гово­рят: «Ска­жи, сколь­ко ты можешь запла­тить, а затем посмот­рим, есть ли у нас сво­бод­ная кой­ка». Если жен­щи­на обра­тит­ся к помо­щи част­ных лиц, не име­ю­щих меди­цин­ско­го обра­зо­ва­ния, для родов на дому, как рань­ше обра­ща­лись к пови­валь­ным баб­кам, то про­тив них может быть воз­буж­де­но уго­лов­ное дело, осо­бен­но в слу­чае неудач­ных родов. Если же она сде­ла­ет аборт и ребе­нок будет «куль­тур­но каз­нен» толь­ко из-за того, что у нее не было денег, то тогда все в поряд­ке — пра­во­су­дие удовлетворено.

Что же делать людям, нахо­дя­щим­ся за гра­нью бед­но­сти? Здра­во­охра­не­ние пре­вра­ти­лось в вид биз­не­са. Врач ста­но­вит­ся дель­цом. Более того, гово­рят, что тех вра­чей, кото­рые по соб­ствен­ной ини­ци­а­ти­ве хотят лечить бес­плат­но, выжи­ва­ют из лечеб­ных заве­де­ний, так как они объ­ек­тив­но меша­ют биз­не­су, осно­ван­но­му на чело­ве­че­ских стра­да­ни­ях. В боль­шин­стве стран суще­ству­ет не толь­ко бес­плат­ные род­до­мы, но и посо­бие жен­щи­нам, кото­рые ста­но­вят­ся мате­ря­ми. Гам­лет ска­зал фра­зу, став­шую кры­ла­той: «Жить или не жить — вот в чем вопрос». Теперь она зву­чит ина­че: «Жить или не жить нашим детям — это вопрос денег». Нам дают цинич­ный совет: «Хоти­те жить — обогащайтесь».

Вспом­ни­те суд над Хри­стом. Тол­па кри­ча­ла: «Кровь Его на нас и на чадах наших». А теперь про­из­во­дит­ся суд над мла­ден­ца­ми, и обще­ство сво­им без­раз­ли­чи­ем и мол­ча­ни­ем повто­ря­ет сло­ва: «Кровь их на нас и на чадах наших».

Роль мужчины в детоубийстве

Раз­ве одна жен­щи­на вино­ва­та в гре­хе абор­та? А где в это вре­мя нахо­дил­ся муж­чи­на, неуже­ли он ока­зал­ся в сто­роне, как трус и пре­да­тель? Раз­ве не оди­на­ко­во вино­вен супруг, при­нуж­да­ю­щий жену к абор­ту, пре­вра­щая ее жизнь в какую-то пси­хи­че­скую пыт­ку? Раз­ве не забрыз­га­ны кро­вью род­ные этой жен­щи­ны, сове­ту­ю­щие ей сде­лать аборт? Раз­ве не ини­ци­а­тор убий­ства муж­чи­на, соблаз­нив­ший жен­щи­ну или девуш­ку? Раз­ве не пре­ступ­ник муж, кото­рый бро­са­ет свою жену, гото­вя­щу­ю­ся сде­лать­ся мате­рью? Неуже­ли во всем вино­ва­та толь­ко одна жен­щи­на? Гос­подь ска­зал: «В мир долж­ны прий­ти соблаз­ны, но горе тому, через кото­ро­го они придут».

Пер­вым про­лил невин­ную кровь Каин. Про­ли­вая непо­вин­ную кровь детей, мы ста­но­вим­ся каи­ни­та­ми. Кровь Аве­ля вопи­ет к небе­сам; кровь уби­тых мла­ден­цев соби­ра­ет над нами, как чер­ные тучи, буду­щие ката­стро­фы. Гос­подь вопро­ша­ет Каи­на: «Где твой брат, Авель?», но серд­це Каи­на подоб­но кам­ню; он с дья­воль­ской дер­зо­стью отве­ча­ет Богу: «Раз­ве я сто­рож сво­е­му бра­ту?». И мы ста­ра­ем­ся не видеть тру­пов уби­ен­ных мла­ден­цев, ста­ра­ем­ся не слы­шать их без­глас­но­го воп­ля. Это жесто­кое без­раз­ли­чие — так­же духов­ное насле­дие Каи­на. На Страш­ном суде мы уви­дим кипя­щее море кро­ви и тела детей, пла­ва­ю­щих в нем, тогда мы ужас­нем­ся сво­е­го преж­не­го без­раз­ли­чия, тогда мы уви­дим, что сами обрыз­га­ны этой кро­ва­вой пеной, пото­му что мы мол­ча­ли. Наши дети ста­но­вят­ся залож­ни­ка­ми наших гре­хов, какую участь гото­вим мы им?

Дето­убий­ство — демо­ни­че­ский грех. Но чело­век отли­ча­ет­ся от демо­на тем, что он спо­со­бен к пока­я­нию и нрав­ствен­но­му воз­рож­де­нию, в какую глу­би­ну гре­ха он бы не пал. Есть ста­рин­ное ска­за­ние, что кровь уби­то­го не сти­ра­лась с тела убий­цы, как буд­то навсе­гда въелась в него. Но пят­на кро­ва­во­го гре­ха смы­ва­ют­ся сле­за­ми пока­я­ния, если те, кто совер­ша­ли и участ­во­ва­ли в дето­убий­стве, боль­ше не повто­рят это­го гнус­но­го гре­ха и сде­ла­ют все, что­бы и дру­гие не совер­ши­ли его, ина­че кровь, как печать Каи­на, не смо­ет­ся в веч­но­сти с их лица.

Влияние греха на историю человечества

Объ­яс­нить исто­рию логи­че­ским путем невоз­мож­но. Чело­ве­че­ский ум, даже опи­ра­ю­щий­ся на огром­ную память ком­пью­те­ров, не может выявить и опре­де­лить тех фак­то­ров, из кото­рых скла­ды­ва­ют­ся исто­ри­че­ские про­цес­сы. В исто­рии суще­ству­ют над­за­ко­ны — необъ­яс­ни­мые явле­ния, кото­рые не под­чи­не­ны при­чин­но-след­ствен­ной свя­зи. Они могут про­явить­ся в самые кри­ти­че­ские пери­о­ды и изме­нить ход собы­тий. Но самый суще­ствен­ный и важ­ный фак­тор — духов­ный план исто­рии; это отно­ше­ние чело­ве­че­ства к Боже­ству, это нрав­ствен­ное состо­я­ние мира, это неви­ди­мая для глаз изнан­ка чело­ве­че­ской жиз­ни. В духов­ном плане содер­жат­ся и сум­ми­ру­ют­ся дея­ния все­го чело­ве­че­ства, и опре­де­ля­ет­ся его буду­щее. Перед все­мир­ным пото­пом на этой мета­фи­зи­че­ской плос­ко­сти чело­ве­че­ство исчер­па­ло себя. Образ­но гово­ря, эта сфе­ра бытия ока­за­лась пустой, люди пре­вра­ти­лись в плоть, то есть они дей­ство­ва­ли по вле­че­нию сле­пой и раз­вра­щён­ной пло­ти. Про­мысл Божий при­го­во­рил чело­ве­че­ство к гибе­ли имен­но пото­му, что в нем не ока­за­лось сил и воз­мож­но­сти для возрождения.

Совре­мен­ное состо­я­ние мира нель­зя све­сти толь­ко к эко­но­ми­че­ским, поли­ти­че­ским и дру­гим усло­ви­ям; эти фак­то­ры ока­зы­ва­ют своё вли­я­ние, но все-таки они вто­ро­сте­пен­ны. Пово­ро­ты исто­рии не пред­ска­зу­е­мы для тех, кто зани­ма­ет­ся эко­но­ми­кой и социо­ло­ги­ей; их дешё­вый футу­ризм не оправ­ды­вал­ся нико­гда. Жизнь рва­ла все бумаж­ные про­гно­зы эко­но­ми­стов и социо­ло­гов, кото­рые хоте­ли пред­ска­зать исто­рию, как про­гно­зи­ру­ют пого­ду. Чело­век оста­ёт­ся тай­ной, и поэто­му исто­рия для нас необъ­яс­ни­ма. В исто­рии чело­ве­че­ства при­сут­ству­ют свет­лые и тем­ные кос­ми­че­ские силы. Саму при­ро­ду чело­ве­че­ства пора­зил, как тяже­лый порок, грех; он, подоб­но зара­жен­ной кро­ви, про­ник во все клет­ки чело­ве­че­ско­го организма.

Грех при­сущ чело­ве­че­ству со вре­мен тра­ге­дии в Эде­ме. Но XX век осо­бо отме­чен неви­дан­ным до сих пор раз­ме­ром гре­ха, как буд­то печать Каи­на, как огнен­ное клей­мо, лег­ла на чело зем­ли. В насто­я­щее вре­мя грех дето­убий­ства стал почти гло­баль­ным. В стра­нах быв­ше­го Совет­ско­го Сою­за бере­мен­ность в 70% окан­чи­ва­ет­ся абор­том, а если при­ба­вить к это­му про­ти­во­за­ча­точ­ные сред­ства, кото­рые вызы­ва­ют миниа­борт, т.е. гибель эмбри­о­на в тече­ние несколь­ких суток, то кро­вью уби­тых мож­но было бы напо­ить пес­ки Саха­ры, а их тру­па­ми в несколь­ко раз опо­я­сать Землю.

Чем объ­яс­нить эту про­дол­жа­ю­щу­ю­ся эска­ла­цию жесто­ко­сти, эту вак­ха­на­лию, назы­ва­е­мую про­грес­сом? Нам кажет­ся глав­ная при­чи­на — это нрав­ствен­ная дегра­да­ция чело­ве­ка, его эмо­ци­о­наль­ная холод­ность, и дефи­цит люб­ви. Любовь рас­ши­ря­ет бытие чело­ве­ка, в кото­рое вклю­ча­ет­ся круг люби­мых им людей, они ста­но­вят­ся как бы части­ца­ми его серд­ца, они ста­но­вят­ся источ­ни­ка­ми его радо­сти и стра­да­ния. Любовь дела­ет жизнь чело­ве­ка более глу­бо­кой. Теперь мы видим дру­гое — само­за­мкну­тость и аутизм. Чело­век ста­но­вит­ся сам для себя един­ствен­ной цен­но­стью, как буд­то весь мир создан толь­ко для него. Отсю­да воз­ни­ка­ет праг­ма­тич­ное отно­ше­ние к дру­гим людям: полез­ны они, или нет. Это ста­но­вит­ся глав­ным усло­ви­ем вза­и­мо­от­но­ше­ний. К тако­му эго­из­му при­во­дят, по наше­му мне­нию, два глав­ных гре­ха: гор­дость и блуд, а затем их «млад­шие бра­тья» — леность и любовь к наслаждениям.

Аутизм иссу­ша­ет в чело­ве­ке любовь, сна­ча­ла духо­вую, затем душев­ную, кото­рая заме­ня­ет­ся спо­ра­ди­че­ски­ми вспыш­ка­ми стра­стей. Похоть и гор­дость обра­зу­ют в душе какой-то посто­ян­ный мерт­вя­щий холод. Чело­век теря­ет чув­ство состра­да­ния, даже такое, како­го не лише­ны живот­ные. Его не печа­лит чужое горе, его не раду­ет, а ско­рее огор­ча­ет чужое сча­стье, хотя бы в виде вре­мен­ной удачи.

Тем­ные силы все боль­ше овла­де­ва­ют душой чело­ве­ка. Пре­по­доб­ный Сера­фим пишет: «Дья­вол холо­ден». Цен­ность чужой жиз­ни теря­ет­ся для тако­го чело­ве­ка. Если сего­дня люди пере­ста­ют радо­вать­ся друг дру­гу, то это зна­чит, что зав­тра им на зем­ле будет тес­но, хотя бы они были раз­де­ле­ны друг от дру­га про­стран­ством, как жите­ли пустыни.

Зачем совре­мен­но­му чело­ве­ку нуж­ны дети? Они ста­но­вят­ся для него поме­хой. В детях чело­век не видит свой образ, повто­ре­ние соб­ствен­ной жиз­ни, он не пере­жи­ва­ет с ними вновь свое дет­ство, он уже настоль­ко загряз­нил свою жизнь раз­вра­том, что ему уже недо­ступ­но чув­ства ребен­ка. Рань­ше чело­век любил еще не родив­ше­го­ся ребен­ка, как бы согре­вая и оку­ты­вая его теп­лом сво­ей души. Теперь чело­век под­со­зна­тель­но смот­рит на ребен­ка как на тяже­лую ношу, как на вра­га, дума­ет о неудоб­ствах и забо­тах, о лиш­нем тру­де, кото­рый доста­вит ему мла­де­нец, а вза­мен, как ему кажет­ся, не даст ниче­го. И поэто­му совре­мен­ный чело­век — уже потен­ци­аль­ный убий­ца соб­ствен­ных детей.

Есть еще один фак­тор — это без­на­деж­ность. Дети ассо­ци­и­ру­ют­ся с буду­щим. А у чело­ве­ка нет соб­ствен­но­го буду­ще­го, оно как бы закры­лось для него. Рань­ше у людей была надеж­да, не будем гово­рить — пра­виль­ная или лож­ная. Буду­щее пред­став­ля­лось им как свет, мер­ца­ю­щий впе­ре­ди, теперь оно подер­ну­то тума­ном. Поэто­му чело­век живет сего­дняш­ним днем, хотя этот день ниче­го не дает ему.

У чело­ве­ка суще­ству­ет инстинкт раз­мно­же­ния, то есть пере­да­ча жиз­ни дру­го­му суще­ству. Когда из него выде­лил­ся и рафи­ни­ро­вал­ся секс, то инстинкт дефор­ми­ро­вал­ся. Для чело­ве­ка похоть ока­за­лась само­це­лью, кото­рую мож­но удо­вле­тво­рять вне дето­рож­де­ния, поэто­му само дето­рож­де­ние ста­ло про­ти­во­дей­стви­ем похо­ти. Чело­век не толь­ко избрал гнус­ную похоть, более того, он стал гур­ма­ном похо­ти, а гур­ма­ны теря­ют здо­ро­вый вкус. Поэто­му сек­со­ло­гия ведет к психопатологии.

Семья реша­ет несколь­ко задач: 1) дето­рож­де­ние; 2) удо­вле­тво­ре­ние инстинк­тов, кото­рые у чело­ве­ка соеди­не­ны с целой гам­мой чувств; 3) вза­и­мо­по­мощь. Хри­сти­ан­ская семья реша­ет так­же духов­ные зада­чи: это содей­ствие друг дру­гу в деле спа­се­ния, общ­ность во вре­мен­ном и веч­ном, в мате­ри­аль­ном и духов­ном, общ­ность в молит­вах, кото­рая дела­ет семью малой домаш­ней церковью.

Теперь это все раз­ру­ше­но. Секс уби­ва­ет дето­рож­де­ние; гор­дость — вза­им­ную любовь; эго­изм — забо­ту друг о дру­ге. Семья созда­на, преж­де все­го, для дето­рож­де­ния. Может ли она быть постро­е­на на тру­пах и кро­ви детей? Нож убий­цы-вра­ча, кото­рый рас­се­ка­ет тело пло­да, в духов­ном плане рас­се­ка­ет тело семьи.

Современная подвижница гуманизма

Гума­низм нахо­дит­ся в пер­ма­нент­ном кон­флик­те с хри­сти­ан­ством. У гума­ни­стов есть свои герои, подвиж­ни­ки и муче­ни­ки. Часто дела мило­сер­дия, кото­рые совер­ша­ют люди из гума­ни­сти­че­ских побуж­де­ний, могут пока­зать­ся тож­де­ствен­ны­ми хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти. Но это толь­ко внеш­нее сход­ство. В более глу­бо­ких пла­стах мы видим не толь­ко рас­хож­де­ние, но и про­ти­во­сто­я­ние. Гума­нист может счи­тать себя хри­сти­а­ни­ном. Он может при­над­ле­жать к мона­ше­ству и иметь цер­ков­ный сан. Он может искрен­но слу­жить сво­ей идее и само­от­вер­жен­но совер­шать доб­ро. И все же гума­низм — это рели­гия, кото­рая не нуж­да­ет­ся в Боге.

Мать Тере­за, как и Буд­да, гума­ни­сты. Их прак­ти­че­ская соте­рео­ло­гия — изба­вить чело­ве­ка от стра­да­ний. При этом исче­за­ет идея пред­на­зна­че­ния чело­ве­ка для веч­ной жиз­ни — цели его зем­но­го бытия. Здесь перед вре­ме­нем туск­не­ет веч­ность. Буд­да — агно­стик и ате­ист. Мать Тере­за — веру­ю­щая като­лич­ка. Но Бог для нее сли­ва­ет­ся с поня­ти­ем чело­ве­ка. Более того, Бог транс­фор­ми­ру­ет­ся в чело­ве­ке, поэто­му ее вера — это чело­ве­ко­бо­жие, пре­кло­не­ние перед чело­ве­ком, как перед выс­шим фено­ме­ном, то, что про­по­ве­до­вал Тей­яр де Шар­ден, свя­щен­ник-иезу­ит. Харак­тер­но, что сама мать Тере­за нача­ла духов­но фор­ми­ро­вать­ся под вли­я­ни­ем и вос­пи­та­ни­ем иезу­и­тов, о кото­рых она до кон­ца жиз­ни отзы­ва­лась с благодарностью.

Кос­мизм де Шар­де­на и мате­ри­а­ли­зи­ро­ван­ная кон­крет­ность Игна­тия Лой­о­лы, с его посто­ян­ным све­де­ни­ем транс­цен­ден­таль­но­го к соци­аль­но-поли­ти­че­ско­му, во мно­гом опре­де­ли­ли миро­ощу­ще­ния мате­ри Тере­зы. Для нее про­па­да­ет Хри­стос как Боже­ствен­ная Лич­ность; Он ста­но­вит­ся, как и у Тей­я­ра, прин­ци­пом, живу­щим в кон­крет­ном чело­ве­ке. Поэто­му мать Тере­за в сво­ей молит­ве-меди­та­ции сти­ра­ет грань меж­ду тео­ло­ги­ей и антро­по­ло­ги­ей. Она гово­рит: «Иисус — это нар­ко­ман, кото­ро­го я долж­на выслу­шать; Иисус — это блуд­ни­ца, кото­рой я долж­на помочь». Пра­во­сла­вие гово­рит по-дру­го­му: «Я образ Тво­ей неиз­ре­чен­ной сла­вы, хотя и ношу язвы гре­хов». Здесь у мате­ри Тере­зы подо­бие заме­ня­ет­ся мисти­че­ским тож­де­ством Бога с чело­ве­ком без про­свет­ле­ния и пре­об­ра­же­ния. «Иисус — мой супруг», — гово­рит она.

Разу­ме­ет­ся, мы не ста­вим мать Тере­зу в чис­ло экзаль­ти­ро­ван­ных исте­ри­чек, кото­рые зовут Хри­ста на сви­да­ние, — она гово­рит об этом вполне сим­во­ли­че­ски, но выби­ра­ет выс­ший сим­вол един­ства, и тем самым она счи­та­ет себя не толь­ко про­щен­ной и спа­сен­ной греш­ни­цей, но супру­гой, пре­бы­ва­ю­щей нераз­луч­но в еди­не­нии с Богом. Пре­свя­тая Дева назва­ла Себя толь­ко Рабой Гос­под­ней. Воз­мож­но, что в като­ли­че­стве язык сим­во­лов и обра­зов отли­ча­ет­ся от Пра­во­сла­вия, но все-таки в фор­ме отра­жа­ет­ся содер­жа­ние, а в обра­зе — чув­ство. Хри­стос ска­зал, что, тот, кто сде­ла­ет милость для несчаст­но­го, тот сде­ла­ет для Него. Но мы не можем и не име­ем пра­ва ска­зать, что этот несчаст­ный есть Хри­стос. Мать Тере­за не гово­рит, что она любит алко­го­ли­ка, как чело­ве­ка, ради Хри­ста, но пре­вра­ща­ет образ Божий, при­су­щий чело­ве­ку, в сомни­тель­ный и, мы бы ска­за­ли, не дели­кат­ный пара­докс, молит­вен­но про­из­но­ся: «Иисус — это алкоголик».

Если бы мать Тере­за не была бы мона­хи­ней или хри­сти­ан­кой, то нам оста­ва­лось бы вос­хи­щать­ся ее подви­гом, но здесь мы долж­ны оце­ни­вать ее дея­тель­ность в рус­ле хри­сти­ан­ско­го уче­ния, и в част­но­сти мона­ше­ства. Цель мона­ше­ства — духов­ное слу­же­ние Богу и молит­ва за весь мир, а иное слу­же­ние, как бы оно не было нуж­ным и необ­хо­ди­мым, будет про­фа­на­ци­ей самой идеи монашества.

Одна ошиб­ка вле­чет за собой дру­гие. В этом нам при­шлось убе­дить­ся, читая кни­гу «Мать Тере­за», издан­ную като­ли­че­ским орде­ном св. Пет­ра. Ока­зы­ва­ет­ся, что мать Тере­за явля­лась настой­чи­вой про­па­ган­дист­кой пла­ни­ро­ва­ния семьи, то есть спо­со­бов, как избе­жать зача­тия детей. Пла­ни­ро­ва­ние семьи пред­ла­га­ет целый набор средств от дето­рож­де­ния, из кото­рых мать Тере­за высту­па­ет толь­ко про­тив абор­та. Здесь мы видим со сто­ро­ны мона­хи­ни отказ от хри­сти­ан­ско­го пони­ма­ния бра­ка. Она допус­ка­ет из гума­ни­сти­че­ских целей раз­де­ле­ние сек­са от дето­рож­де­ния с мол­ча­ли­вым согла­си­ем на убий­ство эмбри­о­на, кото­рое совер­ша­ет­ся в боль­шин­стве слу­ча­ев при исполь­зо­ва­нии про­ти­во­за­ча­точ­ных средств, или же све­де­ние супру­же­ско­го инти­ма к вза­им­ной мастур­ба­ции. Меж­ду тем как сама като­ли­че­ская цер­ковь запре­ща­ет втор­гать­ся в тай­ну дето­рож­де­ния, и так же, как Пра­во­слав­ная Цер­ковь, учит о том, что эмбри­он обла­да­ет чело­ве­че­ской душой.

Фами­льяр­ность с Богом обер­ну­лась в цинизм к сокро­вен­но­му чело­ве­че­ско­му вза­и­мо­от­но­ше­нию — к бра­ку. Где же запо­ведь Хри­ста «Бла­жен­ны чистые серд­цем»? Где позор­ная смерть Она­нии? Где предо­сте­ре­же­ние апо­сто­ла Пав­ла о том, что руко­блуд­ни­ки и «сквер­ные» (изли­ва­ю­щие семя) не насле­ду­ют Небес­но­го Цар­ства? Где сло­ва апо­сто­ла, что брак свят? Уче­ни­ем о пла­ни­ро­ва­нии семьи гума­нист­ка Тере­за посла­ла в сокру­ши­тель­ный нока­ут мона­хи­ню Терезу.

Мученический подвиг женщины

Житие свя­той муче­ни­цы Шуша­ни­ки (V в.) было состав­ле­но ее духов­ни­ком, свя­щен­ни­ком Иако­вом. Эта кни­га, напи­сан­ная про­стым и безыс­кус­ным язы­ком, пред­став­ля­ет собой рас­сказ оче­вид­ца, кото­рый нахо­дил­ся рядом со сво­ей духов­ной доче­рью и укреп­лял её в подви­ге испо­вед­ни­че­ства. Житие свя­той Шуша­ни­ки обла­да­ет огром­ной внут­рен­ней силой; чита­тель как бы видит перед собой вели­чие души муче­ни­цы-цари­цы, кото­рая пред­по­чла Хри­ста зем­но­му цар­ству и самой жиз­ни. Её супруг Вар­скен — пра­ви­тель Рани, поехав по госу­дар­ствен­ным делам в сто­ли­цу Ира­на, отрек­ся от Хри­ста и пере­шел в маз­де­изм — огне­по­клон­ство; он обе­щал шаху по воз­вра­ще­нии на роди­ну обра­тить свою семью и народ в пер­сид­скую веру. Свя­тая Шуша­ник перед угро­за­ми пыток и лицом смер­ти отка­за­лась при­нять маз­де­изм, и все­на­род­но испо­ве­до­ва­ла хри­сти­ан­ство, когда из-за стра­ха мол­ча­ли те, кто дол­жен был обли­чить пра­ви­те­ля в отступ­ни­че­стве. Её подвиг был похож на подвиг тех древ­них муче­ниц, кото­рые постра­да­ли от сво­их родных.

Свя­тую Вар­ва­ру каз­нил род­ной отец, свя­тую Фек­лу пре­да­ла суду ее мать, а пала­чом свя­той Шуша­ни­ки стал ее супруг. В житии опи­сы­ва­ет­ся муче­ние свя­той Шуша­ни­ки, изби­е­ние и пыт­ки, кото­рым под­вер­гал ее в тече­ние семи лет быв­ший муж за то, что она отка­за­лась стать отступ­ни­цей как он. Но, может быть, самым тра­гич­ным в житии Шуша­ни­ки было пре­да­тель­ство и тру­сость близ­ких ей людей, кото­рые боль­ше дума­ли о сво­ем зем­ном бла­го­по­лу­чии. Толь­ко духов­ник и епи­скоп тай­но наве­ща­ли цари­цу, и ста­ра­лись облег­чить ее стра­да­ния. Она жила в малень­кой ком­нат­ке двор­ца, как в тем­ни­це, зако­ван­ная в цепи. Ее муж вспо­ми­нал о ней толь­ко для того, что­бы под­верг­нуть её новым истязаниям.

Сре­ди сон­ма хри­сти­ан­ских муче­ни­ков мы видим жен­щин и детей, кото­рых укре­пи­ла бла­го­дать и сде­ла­ла бес­страш­ны­ми вои­на­ми Хри­ста. Муче­ни­че­ство — это без­глас­ная про­по­ведь о Хри­сте. Подвиг свя­той Шуша­ни­ки явил­ся при­ме­ром не толь­ко для ее совре­мен­ни­ков, но и для мно­гих поко­ле­ний. Мир со сво­ей обо­льсти­тель­ной кра­со­той, вос­по­ми­на­ния о цар­ской вла­сти, уго­во­ры и сле­зы род­ных, истя­за­ния и пыт­ки не смог­ли сло­мить веру и волю Шуша­ник. Тем­ни­ца, где она была зато­че­на, ста­ла для нее пред­две­ри­ем рая, пото­му что рядом с ней был Хри­стос, и серд­це узни­цы оза­рял свет благодати.

А сколь­ко теперь сре­ди нас неиз­вест­ных миру испо­вед­ниц и муче­ниц за Хри­ста, кото­рые совер­ши­ли свой подвиг, даже не счи­тая его подви­гом. Это те жен­щи­ны-хри­сти­ан­ки, кото­рые не согла­си­лись на дето­убий­ство и выдер­жа­ли тяже­лые испы­та­ния со сто­ро­ны самых близ­ких для себя людей. Они обрек­ли себя на стра­да­ния, что­бы сохра­нить жизнь сво­е­му ребенку.

Когда мы чита­ем жития древ­них муче­ниц, то видим похо­жую кар­ти­ну. Сна­ча­ла их вкрад­чи­во уго­ва­ри­ва­ли отречь­ся от Хри­ста, обе­щая бла­га это­го мира, затем лас­ки сме­ня­лись угро­за­ми, пыт­ка­ми и окан­чи­ва­лись каз­нью. Душа муче­ни­цы похо­жа на камен­ный утес сре­ди моря, кото­рый не могут сдви­нуть с места вол­ны. Море кажет­ся то тихим и лас­ко­вым, а вол­ны неж­ны­ми объ­я­ти­я­ми; то море меня­ет свой нрав и, как рас­сви­ре­пев­ший зверь, бро­са­ет­ся на ска­лы, вол­ны взды­ма­ют­ся выше уте­са, но, уда­рив­шись о камень, отка­ты­ва­ют­ся назад. Жен­щи­ну, буду­щую мать, ста­ра­ют­ся убе­дить, какой опас­но­сти под­верг­нет­ся она во вре­мя родов, как труд­но будет вос­пи­ты­вать ребен­ка. Ей гово­рят, что рож­де­ние ребен­ка лишит ее воз­мож­но­сти при­ни­мать гостей и посе­щать дру­зей, ездить на дачу и т.д., что пла­та за роды ста­нет тяже­лым бре­ме­нем для семьи, что ново­рож­ден­ный ребе­нок отни­мет у дру­гих детей ее любовь и вни­ма­ние. Если эти уго­во­ры не помо­га­ют, то ей пред­ла­га­ют иссле­до­вать плод при помо­щи совре­мен­ной аппа­ра­ту­ры, наде­ясь затем убе­дить ее, что плод болен и ребе­нок не будет пол­но­цен­ным, и поэто­му луч­ше для само­го ребен­ка не родить его на свет кале­кой, а вовре­мя сде­лать аборт. К жен­щине начи­на­ют про­яв­лять осо­бое вни­ма­ние, неж­ность и лас­ку, но все закан­чи­ва­ет­ся тем, что у нее выпра­ши­ва­ют, как бы вымо­га­ют, согла­сие на дето­убий­ство. Так древ­них муче­ниц вкрад­чи­во и лас­ко­во про­си­ли при­не­сти жерт­ву идолам.

В семье жен­щи­ны про­ис­хо­дит подоб­ный сце­на­рий. Буду­щей мате­ри гово­рят: теперь сде­лай аборт, а в сле­ду­ю­щий раз, когда поло­же­ние улуч­шит­ся, можешь родить хоть несколь­ко детей. Так неко­то­рые язы­че­ские судьи гово­ри­ли хри­сти­а­нам: «Сна­ча­ла покло­нись нашим куми­рам, а потом, если хочешь, молись Хри­сту». Если жен­щи­на не согла­ша­ет­ся, то ее род­ные пере­хо­дят к угро­зам. Муж кри­чит, что он не может кор­мить столь­ко ртов, что дет­ский плач будет мешать ему рабо­тать и отды­хать, а если жена ста­нет упор­ство­вать, то он оста­вит семью, и пусть она сама с ребен­ком на руках зара­ба­ты­ва­ет день­ги на про­пи­та­ние. Мать, кото­рая все­гда бра­ла сто­ро­ну доче­ри и интри­го­ва­ла про­тив зятя, теперь вме­сто того, что­бы под­дер­жать ее, гово­рит, что она вино­ва­та в том, что раз­ру­ша­ет семью, а если муж выго­нит ее, то она не при­мет дочь назад в свой дом. Золов­ка шеп­чет мужу: «А ты уве­рен, что этот ребе­нок от тебя? Может быть, это плод ее тай­ных сви­да­ний, и она хочет родить ребен­ка, что­бы видеть в нем лицо сво­е­го друж­ка». К это­му хору при­ме­ши­ва­ет­ся голос све­кро­ви, кото­рая убеж­да­ет сво­е­го сына, что если бы невест­ка люби­ла его, то вошла бы в его поло­же­ние и сде­ла­ла бы аборт. Эта трав­ля часто про­дол­жа­ет­ся неде­ля­ми и даже меся­ца­ми. В древ­но­сти суще­ство­ва­ла пыт­ка гром­ки­ми моно­тон­ны­ми зву­ка­ми. Чело­век вна­ча­ле лишал­ся сна, затем схо­дил с ума, а если пыт­ка про­дол­жа­лась, то насту­па­ла смерть. А здесь уго­во­ры и угро­зы пре­вра­ща­ют­ся в пыт­ку, ино­гда они пере­хо­дят в физи­че­скую рас­пра­ву — муж изби­ва­ет свою жену. Я знаю слу­чаи, когда муж­чи­на, поль­зу­ясь сво­ей без­на­ка­зан­но­стью, бил бере­мен­ную жену нога­ми в живот, что­бы про­изо­шел выки­дыш, но я гово­рю не об этих звер­ствах, кото­рые все-таки не так уж часты, а о скры­тых истя­за­ни­ях. Жен­щи­на чув­ству­ет себя остав­лен­ной все­ми и, слов­но окру­жен­ной ста­ей вол­ков, кото­рые гото­вы бро­сить­ся и разо­рвать ее на части. Она видит себя как бы вдо­вой при муже и сиро­той при живых роди­те­лях. С ней всту­па­ет в борь­бу демо­ни­че­ская тем­ная сила, кото­рая давит на нее уны­ни­ем, тос­кой и томи­тель­ны­ми стра­ха­ми, пыта­ясь дове­сти ее до отча­я­ния. Я пом­ню кар­ти­ну под назва­ни­ем «Остав­лен­ная». Там изоб­ра­жен глу­бо­кий овраг, свер­ху порос­ший лесом. На дне овра­га сто­ит жен­щи­на, кото­рую бро­си­ли сюда и оста­ви­ли одну. Солн­це захо­дит за гори­зонт. Его лучи еще про­би­ва­ют­ся сквозь чащу дере­вьев, но ско­ро они погас­нут, и наста­нет ночь. Жен­щи­на сто­ит в этой камен­ной западне, не зная, куда идти, вокруг нет ни души. В ее гла­зах застыл ужас. Она долж­на погиб­нуть с голо­да, или зве­ри рас­тер­за­ют ее; помо­щи ждать неот­ку­да. Но у хри­сти­ан­ки есть защи­та — это Про­мысл Божий, есть сила сопро­тив­лять­ся демо­нам и людям — это Божия бла­го­дать, есть уте­ше­ние — Цер­ковь, есть источ­ник сил — молит­ва и надеж­да. Для такой жен­щи­ны родить ребен­ка, несмот­ря на испы­та­ния со сто­ро­ны самых близ­ких людей, кото­рые ста­но­вят­ся в это вре­мя бес­ко­неч­но дале­ки­ми — подвиг, подоб­ный испо­вед­ни­че­ству Хри­ста в нашем без­ду­хов­ном мире. Муче­ниц пыта­ли все­на­род­но, а этот подвиг совер­ша­ет­ся за сте­на­ми домов. Он неве­дом для мира, да и мир ред­ко вос­при­ни­ма­ет его как подвиг.

Мы писа­ли о жен­щине-хри­сти­ан­ке, но наши сло­ва каса­ют­ся так­же жен­щин и дру­гих рели­гий. Если они посту­пят по зако­ну сво­ей сове­сти и голо­су мате­рин­ства, то и это угод­но Богу.

Неред­ко быва­ет, что ребе­нок, сохра­нен­ный мате­рью, впо­след­ствии ста­но­вит­ся любим­цем всей семьи — тех, кто рань­ше тре­бо­ва­ли его убий­ства, и они бла­го­дар­ны жен­щине, за то, что она не послу­ша­ла их и не совер­ши­ла неис­пра­ви­мо­го. Награ­да за такой подвиг здесь, на зем­ле, духов­ная радость, покой сове­сти, а в буду­щем — вели­кая милость Божия. Может быть, мир суще­ству­ет пото­му, что сре­ди нас нахо­дят­ся тай­ные угод­ни­ки Божии, они живут рядом с нами, но мы не видим их.

Великодушие волчицы

Зачем моя мать не доб­рая вол­чи­ца, а лютый зверь, назы­ва­е­мый чело­ве­ком? Нико­гда еще вол­чи­ца не загрыз­ла сво­е­го вол­чон­ка, а я с само­го зача­тия моей жиз­ни слы­шу при­го­вор о том, что мне надо уме­реть. Для моей мате­ри мое суще­ство­ва­ние ока­за­лось неожи­дан­ной болез­нью, от кото­рой надо поско­рее изба­вить­ся. Моя жизнь — как рако­вая опу­холь, кото­рую надо поско­рее выре­зать, пока она не дала метастазы.

Я не толь­ко слы­шу сло­ва моих роди­те­лей о том, что я дол­жен уме­реть, еще не уви­дев све­та солн­ца, — сло­ва, похо­жие на шипе­ния ядо­ви­тых змей, кото­рые напол­ня­ют мою душу ужа­сом, — но я чув­ствую даже мыс­ли мате­ри, похо­жие на про­кля­тие. Она вспо­ми­на­ет обо мне с нена­ви­стью и доса­дой, как об ошиб­ке, допу­щен­ной во вре­мя игры, от кото­рой слу­чил­ся про­иг­рыш. Я чув­ствую, как яд, про­ни­ка­ю­щий в мое тело, зло­бу ко мне — к сво­е­му ребен­ку, став­ше­му для нее поме­хой и врагом.

Поче­му я не зачал­ся во чре­ве вол­чи­цы, она бы с любо­вью носи­ла сво­е­го дете­ны­ша, как свое сокро­ви­ще. Она, родив меня, неж­но бы лиза­ла сво­им язы­ком, как бы осы­пая сво­и­ми поце­лу­я­ми, я спал бы око­ло нее, при­жав­шись к ее теп­лой шер­сти. Мой отец при­но­сил бы луч­шие кус­ки от сво­ей добы­чи, не думая о том, что его дете­ныш съест его часть. Мать учи­ла бы меня ходить, выно­си­ла бы из норы сво­и­ми зуба­ми, как бы обняв меня сво­и­ми рука­ми. Она смот­ре­ла бы на меня гла­за­ми доб­ры­ми, как мать, а гла­за моей мате­ри, когда вспо­ми­на­ет обо мне, ста­но­вят­ся гла­за­ми волчицы.

Гово­рят, что когда дикие зве­ри встре­ча­ют в лесу поки­ну­то­го мла­ден­ца, то они не толь­ко не уби­ва­ют его, но ста­ра­ют­ся спа­сти его жизнь. Если это сам­ка, то она кор­мит его сво­им моло­ком. Люди удив­ля­ют­ся, что вол­ки вскарм­ли­ва­ли бро­шен­ных детей, а вол­ки, если бы зна­ли, то уди­ви­лись и ужас­ну­лись бы, что люди уби­ва­ют соб­ствен­ных мла­ден­цев. Вол­чи­ца вскор­ми­ла двух бра­тьев Рому­ла и Рема, но научи­лись ли они вол­чье­му вели­ко­ду­шию? Если бы вол­чи­ца спро­си­ла Рому­ла, где твой брат и мой сын, то что бы он отве­тил ей? [3]

Вол­чи­ца роди­ла бы меня и кор­ми­ла сво­ей гру­дью, а жен­щи­на убьет меня и завя­жет свою грудь, что­бы не было там моло­ка. Волк, когда узна­ет, что его подру­га зача­ла, то не при­бли­жа­ет­ся к ней, а люди…, но не буду гово­рить об этом. Когда дете­ны­шу зве­ря гро­зит опас­ность, то его мать идет на смерть ради сво­е­го дитя. А теперь чело­век стал самой страш­ной опас­но­стью для сво­их детей: он при­го­ва­ри­ва­ет их к смер­ти и неко­му защи­тить их. Я смерт­ник, кото­рый ожи­да­ет сро­ка, когда моей мате­ри будет удоб­но убить меня.

Она уже вычерк­ну­ла меня из сво­е­го серд­ца, из это­го мира, где све­тит солн­це, где цве­тут цве­ты и поют пти­цы. Наша кровь, как кро­ва­вый поток, покро­ет зем­лю. Я хочу, что­бы в этом пото­ке уто­ну­ли злые люди, и вол­ки жили бы на земле.

Смерть — начало новой жизни

Смерть — неиз­беж­ный конец зем­ной жиз­ни и нача­ло новой, неве­до­мой нам. Душа бес­смерт­на, поэто­му смер­ти нет. И все же смерть есть, кото­рая страш­нее види­мой смер­ти, — это веч­ное бытие без Бога. Смерть для людей тай­на, но и жизнь тай­на. Мать, тебе пору­че­на от Бога моя жизнь, с тебя ее взы­щет Бог. Мать, ты гово­ришь, что ты хри­сти­ан­ка и веришь в Бога. Но что ты замыш­ля­ешь? Опом­нись, есть еще вре­мя. Тебе лег­ко убить меня, но смо­жешь ли ты, если захо­чешь, дать мне новую жизнь, можешь ли собрать воеди­но кус­ки мое­го тела, можешь ли после смер­ти вызвать мою душу из ада и посвя­тить ее Хри­сту через кре­ще­ние? Бог при­ни­ма­ет пока­я­ние греш­ни­ка, но мне уже не помо­жет твое пока­я­ние. Мать, ты ходишь в храм. Когда ты видишь, как мла­ден­цев под­но­сят их мате­ри на литур­гии к свя­той чаше, раз­ве ты не хоте­ла бы, что­бы сре­ди них был и твой ребе­нок? Но ты реши­ла напо­ить меня моей соб­ствен­ной кро­вью. Раз­ве ты не под­хо­ди­ла к изоб­ра­же­нию Гол­го­фы, где у Кре­ста сто­ит скорб­ная Матерь Божия Мария? Ты слы­шишь сло­ва, кото­рые Гос­подь гово­рит Сво­е­му люби­мо­му уче­ни­ку, а в его лице каж­дой чело­ве­че­ской душе, зна­чит, и мне: «Это – Матерь твоя». Мать, слы­шишь, что Дева Мария усы­но­ви­ла меня при Кре­сте, я не толь­ко твой, но и Ее ребе­нок. Поче­му ты отни­ма­ешь меня у Нее? Ты моли­лась в хра­ме перед ико­на­ми Божи­ей Мате­ри. Ты виде­ла Мать с Мла­ден­цем. Она отда­ла Сына сво­е­го нам, а после рас­пя­тия дер­жит на сво­их руках каж­дую чело­ве­че­скую душу, как сво­е­го ребен­ка. Как ты сме­ешь отнять у Божи­ей Мате­ри того, кого Она усы­но­ви­ла при Кре­сте? Как ты можешь вырвать меня из Ее рук и отдать смерти?

Мать, ты часто гово­ри­ла, что свя­той Геор­гий твой покро­ви­тель, что ты при вся­кой скор­би спе­шишь в его храм и молишь­ся ему. А если бы мать свя­то­го Геор­гия была бы подоб­на тебе, то не было бы тво­е­го небес­но­го покро­ви­те­ля и не было бы это­го хра­ма. У свя­то­го Геор­гия была мать, кото­рая, остав­шись вдо­вой, посвя­ти­ла свою жизнь вос­пи­та­нию сына, и он вырос на ее руках, как див­ный рай­ский цве­ток. Если ты любишь свя­то­го Геор­гия, мать, если ты хри­сти­ан­ка, то долж­на с радо­стью думать о том дне, когда ты при­не­сешь меня в храм св. Геор­гия, поло­жишь у его ико­ны, а свя­щен­ник вне­сет меня в алтарь.

А ты хочешь бро­сить меня в пасть дра­ко­на, кото­ро­го пора­зил свя­той, и напи­тать моим телом чре­во неви­ди­мо­го змея. Но, когда ты, совер­шив пре­ступ­ле­ние, сно­ва зай­дешь в храм, то тебе пока­жет­ся, что в хра­ме сто­ят сумер­ки, пото­му что свет погас в тво­ей душе и там холод­но как в под­зе­ме­лье, пото­му что в серд­це тво­ем ты уби­ла любовь ко мне. Если бы у тебя откры­лись духов­ные очи, то ты уви­де­ла бы на лице Пре­свя­той Бого­ро­ди­цы сле­зы, ты уви­де­ла бы на иконе свя­то­го Геор­гия себя в обра­зе дра­ко­на с чело­ве­че­ской голо­вой. Ведь дра­кон, пора­жен­ный свя­тым Геор­ги­ем, пожи­рал сво­им нена­сыт­ным как пла­мя пастью живых людей. Храм — радость для пра­вед­ных, храм — при­бе­жи­ще для греш­ни­ков, но тебе ста­нет страш­но в самом хра­ме, как на суде. Ты чита­ла в Еван­ге­лии, что ска­зал Гос­подь: «Что вы сде­ла­е­те одно­му из малых сих, то сде­ла­е­те Мне». Мать, вду­май­ся в эти сло­ва и пой­ми: что ты сде­ла­ешь мне, сде­ла­ешь Хри­сту. Если ты убьешь меня, то уви­дишь на Страш­ном суде Хри­ста, рас­пя­то­го тобой.

Имеют ли право на жизнь больные дети?

Неда­ле­ко от Спар­ты — цари­цы гор­не­го Пело­пон­не­са и гроз­но­го про­тив­ни­ка Афин — нахо­ди­лась ска­ла, отвес­ной сте­ной ухо­див­шая в овраг. Это место в древ­но­сти не посе­ща­ли вез­де­су­щие тури­сты, кото­рые в наши дни с фото­ап­па­ра­та­ми на гру­ди бега­ют и сну­ют, как муравьи, по архео­ло­ги­че­ской кар­те мира. Сюда не при­хо­ди­ли поэты, что­бы любо­вать­ся таин­ствен­ным, сереб­ри­стым све­том луны — огнен­ной льди­ны, плы­ву­щей в без­дон­ном оке­ане ночи. На выступ ска­лы, как на пло­щад­ку кре­пост­ной баш­ни, спар­тан­цы при­но­си­ли детей, кото­рые, по оцен­ке ста­рей­шин горо­да, не мог­ли стать вынос­ли­вы­ми вои­на­ми — гип­по­ли­та­ми, и на гла­зах роди­те­лей кида­ли их в про­пасть, как в пасть кро­во­жад­но­го чудо­ви­ща. Спар­та­нец не дол­жен был испы­ты­вать жало­сти; в горо­де-госу­дар­стве, похо­жем на воен­ный лагерь, не было места боль­ным, сла­бым и увеч­ным. Эта гека­том­ба про­дол­жа­лась века­ми ради могу­ще­ства и сла­вы Спар­ты. Город, как ска­зоч­ный дра­кон, пожи­рал соб­ствен­ных дете­ны­шей, если они рож­да­лись без ост­рых зубов и ког­тей. Если бы мож­но было собрать воеди­но кровь уби­тых детей, то она напол­ни­ла бы овраг, как щед­рый хозя­ин нали­ва­ет вино в чашу до самых краев.

В Спар­те нахо­ди­ли при­ют убий­цы и зло­деи. Пре­ступ­ник, у кото­ро­го мыш­цы были креп­ки, как мед­ный лук, счи­тал­ся геро­ем. А ребе­нок, кото­рый не мог под­нять ору­жие сво­е­го отца, дол­жен был уме­реть. Сла­бость и жалость — это два вели­чай­ших пре­ступ­ле­ния для спар­тан­цев. Но опыт селек­ции и уза­ко­нен­ной жесто­ко­сти не удал­ся. Спар­тан­цы, когда-то отра­жав­шие пол­чи­ща Дария и Ксерк­са, на зака­те сво­ей исто­рии позор­но бежа­ли от леги­о­нов Сци­пи­о­на. Их послед­ний царь был поса­жен в желез­ную клет­ку, как дико­вин­ный зверь. Спар­та исчез­ла, как буд­то сама про­ва­ли­лась в про­пасть, куда бро­са­ла, как мусор, с город­ской сте­ны сво­их детей.

Мораль Спар­ты при­шлась по духу неко­то­рым совре­мен­ным поклон­ни­кам здо­ро­во­го тела и пред­ста­ви­тель­ни­цам такой гуман­ной нау­ки, как меди­ци­на. Некто С.Г. высту­пи­ла в прес­се с пред­ло­же­ни­ем, достой­ным кан­ни­ба­ла: опре­де­лять лабо­ра­тор­ным путем состо­я­ние чело­ве­че­ско­го пло­да, а затем на осно­ва­нии полу­чен­но­го ана­ли­за каз­нить или раз­ре­шить жить ребен­ку, выне­сти смерт­ный при­го­вор или поми­ло­вать. — «Такое иссле­до­ва­ние долж­но быть про­из­ве­де­но как мож­но рань­ше; про­мед­ле­ние может обра­тить­ся в беду для роди­те­лей и ребен­ка», — пишет она. Ока­зы­ва­ет­ся, здесь неж­ная забо­та о боль­ном ребен­ке! Мадам С.Г. пред­ла­га­ет отре­зать ему голо­ву во избе­жа­нии воз­мож­ных стра­да­ний, а так­же рас­хо­дов, кото­рые лягут на семью.

Воз­мож­но, совре­мен­ная спар­тан­ка хочет напи­сать дис­сер­та­цию, что­бы на этом зара­бо­тать док­тор­ский диплом, как в сред­не­ве­ко­вом Китае при­сва­и­ва­ли науч­ные сте­пе­ни тому, кто изоб­ре­тал новый вид пыток. К сожа­ле­нию, при­хо­дить­ся дока­зы­вать оче­вид­ное для нрав­ствен­но­го чув­ства, а имен­но, что людо­ед­ство — мерз­кая вещь.

Мно­гие из вели­ких людей всех отрас­лей чело­ве­че­ской куль­ту­ры — нау­ки, фило­со­фии и искус­ства име­ли врож­ден­ные дефек­ты, поро­ки и неиз­ле­чи­мые болез­ни. Одна­ко они, пре­одо­лев их силой воли и настой­чи­во­стью, ста­ли не шла­ком, а сла­вой человечества.

При­ро­да чело­ве­ка устро­е­на так, что физи­че­ские недо­стат­ки чело­ве­ка ком­пен­си­ру­ют­ся раз­ви­ти­ем дру­гих сил и спо­соб­но­стей. Талант чело­ве­ка нель­зя опре­де­лить хими­ко-лабо­ра­тор­ным путем или рент­ге­нов­ски­ми сним­ка­ми. Если бы сле­пец Гомер, про­сла­вив­ший поход гре­ков, под пред­во­ди­тель­ством спар­тан­цев про­тив Трои, родил­ся бы в Спар­те, то чело­ве­че­ство не име­ло бы «Или­а­ды» и «Одис­сеи».

Обре­ме­ня­ют чело­ве­че­ство не физи­че­ские, а нрав­ствен­ные уро­ды, но к ним отно­сят­ся с боль­шим снисхождением.

Эмо­ци­о­наль­ная жизнь боль­но­го ребен­ка может быть более глу­бо­кой, чем у здо­ро­во­го. Часто у боль­ных детей боль­ше чут­ко­сти и теп­ла к сво­им роди­те­лям. Если семья — это нрав­ствен­ная шко­ла, то боль­ные дети учат сво­их род­ных мило­сер­дию. Делать доб­ро — уже сча­стье, поэто­му обще­ние с боль­ны­ми и помощь им может при­не­сти людям чув­ство духов­ной радо­сти. Убий­ство ребен­ка — это раз­ру­ше­ние всех нрав­ствен­ных ори­ен­ти­ров чело­ве­че­ской жиз­ни. Эго­изм и жесто­кость нико­го не дела­ли счаст­ли­вы­ми. Часто мать из всех сво­их детей боль­ше все­го любит боль­но­го ребен­ка — рож­ден­ное в муках осо­бен­но дорого.

С хри­сти­ан­ской точ­ки зре­ния недо­пу­сти­мо, что­бы кто-нибудь рас­по­ря­жал­ся жиз­нью и смер­тью чело­ве­ка — это пра­во при­над­ле­жит толь­ко одно­му Богу. Когда-то в Антио­хии вспых­нул бунт. Тол­па раз­би­ла ста­туи импе­ра­то­ра Фео­до­сия Вели­ко­го и его супру­ги Пла­кил­лы. Импе­ра­тор решил суро­во пока­рать город, кото­рый счи­тал­ся сто­ли­цей Восто­ка. Антио­хий­ский пат­ри­арх Фла­виан умо­лял импе­ра­то­ра поми­ло­вать Антио­хию, но тот был непре­кло­нен. — «Пус­кай они раз­би­ли бы мои изоб­ра­же­ния, — гово­рил он, — я греш­ник, но что им сде­ла­ла моя супру­га?». Тогда пат­ри­арх ска­зал: «В тво­ей вла­сти — каз­нить людей. Но можешь ли ты, если захо­чешь, вос­кре­сить их сно­ва?». Импе­ра­тор заду­мал­ся и отве­тил: «Я чело­век, а не Бог, что­бы сде­лать это», и отме­нил заду­ман­ное наказание.

Мно­гие боль­ные, при­ко­ван­ные к одру на всю жизнь, через тер­пе­ние и непре­стан­ную молит­ву полу­ча­ли сверхъ­есте­ствен­ные даро­ва­ния, а у тех, кого мир счи­тал безум­ны­ми, откры­ва­лась выс­шая духов­ная муд­рость. Хри­сти­ан­ство смот­рит на зем­ную жизнь как на путь к веч­но­сти, как на пери­од, когда фор­ми­ру­ет­ся лич­ность чело­ве­ка. Поэто­му болезнь и здо­ро­вье это ситу­а­ции, в кото­рых нахо­дит­ся чело­век, и где выра­ба­ты­ва­ет­ся его харак­тер и нрав­ствен­ность. Неиз­ле­чи­мая, про­дол­жи­тель­ная болезнь — это экс­тре­маль­ные усло­вия, в кото­рых могут про­явить­ся недо­ступ­ные для зауряд­но­го чело­ве­ка силы и дарования.

При­тя­за­ния на пра­ва — решать судь­бу ребен­ка явля­ют­ся, в сущ­но­сти, логи­че­ским след­стви­ем жесто­ко­го мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го миро­воз­зре­ния, где уни­что­же­ние сла­бо­го силь­ным объ­яв­ля­ет­ся прин­ци­пом эво­лю­ции, а чело­век рас­смат­ри­ва­ет­ся как био­си­сте­ма. Гос­по­жа С.Г. при­зы­ва­ет нау­ку помочь вовре­мя отде­лить «бра­ко­ван­ную про­дук­цию» от соот­вет­ству­ю­щей нор­ме, что­бы успеть уни­что­жить ее, так ска­зать, во вре­мя само­го про­из­вод­ствен­но­го про­цес­са. Те, кто допус­ка­ют убий­ство боль­ных детей, что­бы быть после­до­ва­тель­ны­ми, долж­ны так­же допу­стить убий­ство всех тяже­ло­боль­ных, пре­ста­ре­лых и ума­ли­шен­ных, то есть пре­взой­ти цинизм фашиз­ма. Впро­чем, гос­по­жа С.Г. не счи­та­ет разум­ным раз­де­лать­ся со все­ми боль­ны­ми. Нет, она врач по про­фес­сии, а это при­нес­ло бы доход толь­ко гро­бов­щи­кам. Дру­гое дело новая отрасль нау­ки, кото­рую мож­но, напри­мер, назвать раци­о­наль­ной демо­гра­фи­ей! Заман­чи­вая пер­спек­ти­ва: болез­ни ребен­ка мож­но диа­гно­сти­ро­вать еще в заро­дыш­ном пери­о­де, и уби­вать подо­зре­ва­е­мых в болез­ни эмбри­о­нов, как кле­ща, впив­ше­го­ся в тело мате­ри. На день­ги, выру­чен­ные от этих опе­ра­ций, вер­нее, от мело­чи, упав­шей на пол, мож­но обра­зо­вать бла­го­тво­ри­тель­ное общество.

Когда гре­ки овла­де­ли Тро­ей, то они раз­ре­ши­ли остав­шим­ся в живых тро­ян­цам поки­нуть обре­чен­ный на сожже­ние город, взяв с собой толь­ко одну вещь. Зна­ме­ни­тый тро­ян­ский герой Энней взял на пле­чи сво­е­го пре­ста­ре­ло­го и боль­но­го отца, ска­зав, что это его самое боль­шое сокро­ви­ще. Рим­ляне счи­та­ли Эннея сво­им родо­на­чаль­ни­ком и при­пи­сы­ва­ли могу­ще­ство Рима его бла­го­род­но­му поступ­ку. Харак­тер­но и дру­гое: на месте Спар­ты, как над­гроб­ный памят­ник, теперь сто­ит жал­кая дере­вуш­ка. Там нет даже вели­че­ствен­ных раз­ва­лин, как в Корин­фе и Фивах. А Афи­ны, сопер­ни­ца Спар­ты, где жизнь чело­ве­ка, в том чис­ле раба и ребен­ка, была защи­ще­на зако­на­ми, ста­ла сто­ли­цей Гре­ции и сино­ни­мом вели­чия Эллады.

Встреча на Страшном суде

Страш­но убить чело­ве­ка. Еще страш­нее убить невин­но­го ребен­ка. Поэто­му, мать, ты ухва­ти­лась, как уто­па­ю­щий за про­тя­ну­тый шест, за мысль, что я еще не чело­век. Ты забы­ла, что я уже имею бес­смерт­ную душу, и отож­де­стви­ла меня с бес­фор­мен­ным сгуст­ком, как буд­то жизнь начи­на­ет­ся не с зача­тия, а с рож­де­ния. То, что ты не счи­та­ла чело­ве­ком, долж­но было пове­ле­ни­ем Божи­им пре­вра­тить­ся в тело — в такое же, как у тебя. Если бы я сра­зу при­об­рел облик чело­ве­ка, то это было бы мень­шим чудом, но Бог хотел сде­лать тебя соучаст­ни­цей Сво­е­го творения.

Он дал мне живую душу мгно­вен­но, как были сотво­ре­ны анге­лы, а в тебе посте­пен­но долж­но было обра­зо­вать­ся из тво­ей кро­ви мое тело. Ты уби­ла меня, вну­шив себе, что это толь­ко суще­ство, похо­жее на гриб, а не чело­век, и поэто­му, ты не убийца.

Уми­ра­ют все. Уми­ра­ют мла­ден­цы, юно­ши и ста­ри­ки, но не уми­ра­ет душа, в кото­рой зало­жен див­ный план тела. Жизнь не исче­за­ет, все вос­крес­нут из мерт­вых в воз­расте Хри­ста — 33 лет со сво­и­ми и, в то же вре­мя, обнов­лен­ны­ми, уже духов­ны­ми, тела­ми. Это чудо, пре­вы­ша­ет чело­ве­че­ский разум, но раз­ве рож­де­ние ребен­ка тоже не чудо? Толь­ко мы при­вык­ли к нему. Ты уби­ла меня, когда мне было несколь­ко недель, а уви­дишь меня 33‑х лет, но уви­дишь, как с клей­мом — чер­ным пят­ном пер­во­род­но­го гре­ха, не смы­то­го кре­ще­ни­ем и не исце­лен­но­го Кро­вью Христа.

Отку­да ты зна­ешь, что за жизнь затеп­ли­лась в тво­ем теле, как ого­нек све­чи, кото­рый ты хочешь уга­сить? Может быть, я стал бы подвиж­ни­ком, и тебя бла­го­слов­ля­ли бы люди, или вои­ном, кото­рый умер за отчиз­ну, и ты ста­ла бы мате­рью героя. Может быть, я стал бы одним из тех, чьи име­на оста­ют­ся в исто­рии, как бы выби­тые на гра­ни­те, и твое имя было бы рядом со мной. Мы встре­тим­ся на Страш­ном суде, где откро­ет­ся про­шлое и буду­щее, и тогда ты узна­ешь, кого пре­да­ла смерти.

Но не одна ты повин­на в моей смер­ти. Меня уби­ли те, кто вну­шил людям, что нет Бога, нет бес­смер­тия души. Меня уби­ли те, кто раз­ре­ши­ли дето­убий­ство, оправ­да­ли его сво­и­ми зако­на­ми и бро­си­ли нас в пасть нена­сыт­но­го зве­ря. Меня убил палач, кото­рый изу­чал дето­убий­ство как нау­ку, меня убил демон — древ­ний чело­ве­ко­убий­ца, кото­рый хотел, что­бы моя душа при­над­ле­жа­ла ему. Но послед­нее сло­во оста­ва­лось за тобой, моя мать. Я похож на при­го­во­рен­но­го к каз­ни, на шею кото­ро­го набро­си­ли пет­лю, и столь­ко рук — их не пере­счи­тать — затя­ну­ли веревку.

Аборт — убийство души

Мое горе не в том, что ты лиши­ла меня зем­ной жиз­ни: она мгно­ве­нье перед веч­но­стью, она сверк­нет, как пада­ю­щая звез­да, и исчез­нет во тьме; мое горе в том, что душа моя бес­смерт­на. Я бро­шен в веч­ность, неве­до­мую тебе, не омы­тым бла­го­да­тью Духа Свя­то­го от пер­во­род­но­го гре­ха, не искуп­лен­ным от вла­сти сата­ны, не про­свет­лен­ным таин­ства­ми Церк­ви. Ужас­на не смерть, а веч­ное суще­ство­ва­ние без Бога. Гос­подь дал тебе мою жизнь, как царь дове­ря­ет рабу сво­е­му дра­го­цен­ную жем­чу­жи­ну или алмаз, что­бы тот сохра­нил ее и вер­нул, когда потре­бу­ет царь. А ты не уро­ни­ла ее слу­чай­но, у тебя не укра­ли ее воры, ты сокро­ви­ще царя сво­ей рукой бро­си­ла в помой­ную яму. Что ты отве­тишь, когда он ска­жет: «Вер­ни мне мое».

Смер­ти нет для тех, кто с Гос­по­дом, — это веч­ная радость; но смер­ти нет и для тех, кто не видит Бога — это веч­ная ночь. Ты меня лиши­ла того, ради чего Бог при­нял чело­ве­че­скую плоть, сошел на зем­лю и рас­пял­ся на Кре­сте. Ты лиши­ла меня духов­но­го вос­кре­се­ния. Луч­ше бы ты тыся­чу раз уби­ла мое тело.

Поче­му ты не роди­ла меня, а если я не нужен тебе, не поло­жи­ла у доро­ги, что­бы кто-нибудь, услы­шав плач ребен­ка, накло­нил­ся надо мной и пожа­лел бы меня. Часто дети несут в свой дом боль­но­го котен­ка, неуже­ли никто не сжа­лил­ся бы надо мной? Я гово­рю не о бога­тых: от денег каме­не­ет чело­ве­че­ское серд­це, толь­ко немно­гие сохра­ни­ли его, как теп­лый воск. Обыч­но душа у бога­то­го име­ет язык, но не име­ет ушей, и она не услы­ша­ла бы мое­го пла­ча. Но, может быть, какой-нибудь бед­няк, кото­рый не поте­рял серд­ца, сжа­лил­ся бы надо мной и при­нес в свой дом.

В доме, где не хва­та­ет хле­ба, но не поте­ря­на любовь, может быть боль­ше сча­стья, чем в домах бога­тых. Я назы­вал бы отцом того, кто подо­брал меня, а не того, кто вышвыр­нул меня из жиз­ни, как пин­ком — пса из комнаты.

Я назвал бы мате­рью ту, кото­рая при­юти­ла меня, а не ту, кото­рая реши­ла, что в этом мире нет места для ее ребенка.

Мать, ведь когда-то ты тоже была пло­дом и твоя мать радо­ва­лась, что появи­лась новая жизнь, подоб­но новой звез­доч­ке, вспых­нув­шей на небе. А твой отец, зата­ив дыха­ние, при­слу­ши­вал­ся к тво­им дви­же­ни­ям во чре­ве. Твоя мать не посту­пи­ла так с тобой, как ты со мной. Она роди­ла тебя и при­со­еди­ни­ла к Церк­ви. Вспом­ни вре­мя, когда ты была ребен­ком и лепе­чу­щим язы­ком гово­ри­ла «мама, мама», когда ты про­тя­ги­ва­ла руки навстре­чу солн­цу. Дети игра­ют в кук­лы, они уба­ю­ки­ва­ют их, пере­оде­ва­ют в новые пла­тья, но нет игры, когда уби­ва­ют кук­лу и раз­ры­ва­ют ее на части. Дума­ла ли ты в то вре­мя, что будешь убийцей?

У меня нет роди­те­лей, но ты лиши­ла меня дру­гой семьи — небес­ной семьи, где отец — Бог, Пре­свя­тая Бого­ро­ди­ца — мать, а анге­лы — стар­шие бра­тья. Этой семьи — Небес­ной Церк­ви — я лишен наве­ки. Моя душа — бес­при­ют­ная стран­ни­ца, кото­рая блуж­да­ет в сумер­ках веч­ной ночи.

Свет материнских глаз

У всех наро­дов мира во всех мно­го­чис­лен­ных живо­пис­ных шко­лах, от антич­но­го вре­ме­ни до наших дней, мы можем най­ти изоб­ра­же­ние мате­ри с ребен­ком на руках.

Навер­ное, одно из самых глу­бо­ких и свя­тых чувств, кото­рое дано пере­жить чело­ве­ку, это мате­рин­ская любовь. На этих кар­ти­нах мы видим жен­щи­ну с мла­ден­цем, как буд­то она дер­жит в руках пре­крас­ный цве­ток и любу­ет­ся им: ее голо­ва слег­ка скло­не­на, она смот­рит с неж­но­стью и лас­кой на лицо ребен­ка, как буд­то забы­вая в это вре­мя весь мир, кажет­ся, что она дер­жит в руках свое соб­ствен­ное серд­це. Ребе­нок спо­кой­но дрем­лет, улы­ба­ясь кому-то. Что он видит во сне, может быть, небес­ных анге­лов? Он ниче­го не боит­ся на гру­ди у мате­ри, она сама для него зем­ной ангел-хра­ни­тель. Мать смот­рит на свое дитя, как на сокро­ви­ще, дан­ное ей. Она при­слу­ши­ва­ет­ся к его дыха­нию, как к бие­нию сво­е­го серд­ца. Она гото­ва отдать за него свою жизнь. Для этой люб­ви не надо слов.

Ее гла­за сия­ют тихой радо­стью, она счаст­ли­ва со сво­им ребен­ком, где бы ни была: во двор­це или в убо­гой хижине. Даже жесто­кие люди оста­нав­ли­ва­ют­ся в раз­ду­мье перед таки­ми изоб­ра­же­ни­я­ми, может быть, вспо­ми­ная свое неза­пят­нан­ное гре­ха­ми дет­ство и неза­ме­ни­мую ничем мате­рин­скую любовь.

Мы нико­гда не виде­ли на кар­ти­нах, что бы мать смот­ре­ла с нена­ви­стью или холод­ной зло­бой на свое дитя. Может быть, такое изоб­ра­же­ние мог­ло бы най­ти свое место в кар­ти­нах дья­воль­ско­го шаба­ша валь­пур­ги­е­вой ночи, где ведь­мы несут сво­их ново­рож­ден­ных мла­ден­цев к учре­ди­те­лю дья­воль­ско­го пира, кото­рый зака­лы­ва­ет их и бро­са­ет в котел для общей тра­пезы. Есть ли изоб­ра­же­ние жен­щи­ны, кото­рая идет уби­вать сво­е­го еще нерож­ден­но­го ребен­ка? Как кисть прав­ди­во­го худож­ни­ка изоб­ра­зи­ла бы ее гла­за? Нам кажет­ся, что в этих гла­зах нет даже зло­бы и нена­ви­сти — отго­лос­ков внут­рен­ней борь­бы, там толь­ко мерт­вя­щая пусто­та без мыс­ли и чув­ства. Такие гла­за похо­жи на стек­лян­ные гла­за кук­лы. Гла­за — это окна души, а здесь душа пуста. Впро­чем, ино­гда на лицах этих людей — печать какой-то само­уве­рен­ной наг­ло­сти. С такой наг­ло­стью без­бож­ни­ки в 20‑х годах XX сто­ле­тия руби­ли и жгли ико­ны и спра­ши­ва­ли, где Бог, а если Он есть, то поче­му мол­чит. Теперь наг­ло уни­что­жа­ют тот вели­кий дар, кото­рый назван чело­ве­че­ской жизнью.

О чем дума­ет жен­щи­на, кото­рая реша­ет­ся на дето­убий­ство? Что вол­ну­ет ее? Пожа­луй, толь­ко одно — то, что вол­ну­ет тех, кто идет к сто­ма­то­ло­гу, — что ей при­чи­нят боль. О том, какие муки и какую боль будет испы­ты­вать ее ребе­нок — она даже не заду­мы­ва­ет­ся. Кри­ка ребен­ка никто не услы­шит. Если бы жен­щине пока­за­ли засня­тое на лен­те ее пре­ступ­ле­ние — ужас, цинизм и бес­стыд­ство ее гре­ха, если бы она сво­и­ми гла­за­ми виде­ла кус­ки тела мла­ден­ца, кото­рые бро­са­ют в желез­ную короб­ку, как окур­ки в улич­ную урну, то, может быть, она реши­лась бы пере­не­сти испы­та­ния, но оста­вить в живых ребен­ка, и остать­ся самой чело­ве­ком, а может быть и нет — кто знает.

В неко­то­рых тюрь­мах есть каме­ры, где каз­нят при­го­во­рен­ных к смер­ти. В наших боль­ни­цах со вре­мен рево­лю­ции появи­лась такая каме­ра смер­ти для детей. Тем, кто раз­ре­шил абор­ты, мало было кро­ви взрос­лых, им еще нуж­на была кровь младенцев.

Еще один штрих. Жен­щи­ны, иду­щие на дето­убий­ство, для при­да­ния сме­ло­сти, что ли, наво­дят рес­ни­цы и мажут губы. Это тоже сим­вол. По древним ска­за­ни­ям, вам­пи­ра мож­но узнать по тому, что его рот окра­шен чело­ве­че­ской кро­вью в алый цвет. И здесь жен­щи­на пьет кровь сво­е­го соб­ствен­но­го ребенка.

Тот, кто дела­ет аборт, не может быть веру­ю­щим — это ложь. Надо вну­шить себе, что нет Бога, нет Страш­но­го суда, нет бес­смерт­ной души, то есть про­из­ве­сти ане­сте­зию сво­ей сове­сти, что­бы она не мучи­ла человека.

Хри­сти­ан­ство и дето­убий­ство — несов­ме­сти­мы. Если Гос­подь гово­рит: кто накор­мил голод­но­го, тот накор­мил Меня, кто подал мило­сты­ню бед­но­му, тот подал Мне; то Он ска­жет на Страш­ном суде: кто уби­вал детей, тот в их лице уби­вал Меня. Поэто­му, если совер­ша­ю­щий дето­убий­ство гово­рит, что он верит в Бога, это ложь. Ваш бог — сата­на, пото­му что вы тво­ри­те его дела.

Ритуальные убийства

Послед­нее вре­мя в нашей прес­се и пуб­ли­ци­сти­ке ста­ли печа­тать­ся мате­ри­а­лы о риту­аль­ных убий­ствах, совер­ша­е­мых чле­на­ми сата­нин­ских сект. Ока­за­лось, что кол­дов­ство и чер­ная магия име­ют теперь не мень­ше при­вер­жен­цев, чем в средневековье.

Нас обу­ча­ли в шко­лах, что кол­дов­ства как тако­во­го не суще­ству­ет, что руко­вод­ства по магии — это плод суе­ве­рий, а пока­за­ния кол­ду­нов на судеб­ных про­цес­сах — резуль­тат пыток и наси­лия. Одна­ко трак­та­ты по исто­рии демо­низ­ма и оккуль­тиз­ма, а так­же судеб­ные акты дошед­шие до нас, были напи­са­ны не буй­ны­ми оби­та­те­ля­ми пси­хи­ат­ри­че­ских боль­ниц, не манья­ка­ми-визи­о­не­ра­ми, а людь­ми с ана­ли­ти­че­ским скла­дом рас­суд­ка, сре­ди кото­рых были уче­ные (физи­ки, аст­ро­но­мы, юри­сты). Что каса­ет­ся пыток, то они явля­лись атри­бу­та­ми граж­дан­ско­го судо­про­из­вод­ства, и поэто­му отри­цать всю юри­сти­ку того вре­ме­ни мы не можем на одном этом осно­ва­нии. Кро­ме того, пока­за­ния обви­ня­е­мых в кол­дов­стве на таких про­цес­сах дают одну кар­ти­ну, то есть сов­па­да­ют друг с дру­гом. Без­услов­но, что во вре­мя этих про­цес­сов, как вооб­ще во вре­мя судеб­ных про­цес­сов, часть людей стра­да­ла невин­но. Но факт оста­ет­ся фак­том, что в наш век, гор­дя­щий­ся сво­им про­све­ще­ни­ем, риту­а­лы сата­низ­ма с чело­ве­че­ски­ми жерт­во­при­но­ше­ни­я­ми повто­ря­ют­ся, и пре­ступ­ни­ки уже без при­ме­не­ния пыток опи­сы­ва­ют то же самое, что совер­ша­ли их сред­не­ве­ко­вые кол­ле­ги. Рас­кры­тие риту­аль­ных убийств и чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ний уже пере­ста­ло быть сен­са­ци­ей, а ста­ло вос­при­ни­мать­ся как часть совре­мен­ной кри­ми­на­лист­ки — рас­ту­щей отрас­ли сре­ди наи­бо­лее тяж­ких преступлений.

В 1580 году извест­ный фран­цуз­ский юрист Жан Бод­лен попы­тал­ся систе­ма­ти­зи­ро­вать пре­ступ­ле­ния кол­ду­нов и ведьм по 16-ти пунк­там. Оста­но­вим­ся на неко­то­рых из них.

Чет­вер­тый пункт: «…посвя­ща­ет ему (дья­во­лу) детей».

Это осо­бые риту­а­лы, кото­рые долж­ны были стать анти­по­дом кре­ще­ния. Харак­тер­но, что после октябрь­ской рево­лю­ции без­бож­ни­ки-сата­ни­сты хоте­ли заме­нить кре­сти­ны новым обря­дом под назва­ни­ем «крас­ные звез­ди­ны». Мать и отец с ребен­ком под­ни­ма­лись на три­бу­ну, кото­рую неред­ко устра­и­ва­ли на месте цер­ков­но­го алта­ря, ста­но­ви­лись под изоб­ра­же­ни­ем огром­ной пяти­ко­неч­ной звез­ды и порт­ре­та­ми вождей на стене, дава­ли обе­ща­ние-клят­ву «посвя­тить» ребен­ка делу все­мир­ной рево­лю­ции и борь­бы с рели­ги­ей. При этом два чело­ве­ка из чис­ла ста­рых рево­лю­ци­о­не­ров или полит­ра­бот­ни­ков под­твер­жда­ли, что они руча­ют­ся за роди­те­лей, и будут сле­дить за вос­пи­та­ни­ем ребен­ка. Потом к одеж­де «октяб­рен­ка» при­ка­лы­ва­ли звез­ду с порт­ре­том вождя, а роди­те­лям дела­ли подар­ки. Часто в роли «звезд­ных отцов» высту­па­ли крас­ные комиссары.

Анти­хри­сти­ан­ская направ­лен­ность этих риту­а­лов оче­вид­на. Под раз­лич­ны­ми фор­ма­ми скры­ва­ет­ся один и тот же под­текст. Исто­рик V века Фавст Бизант повест­ву­ет, что армян­ский царь Арта­шес и цари­ца Паран­дзем «посвя­ти­ли» сво­е­го сына по име­ни Пап демо­ну. Участь все трех была тра­гич­на. Арта­шес покон­чил жизнь само­убий­ством в тем­ни­це, назы­ва­е­мом «зам­ком мол­ча­ния», Паран­дзем была захва­че­на в плен пер­са­ми и пре­да­на позор­ной каз­ни, а Пап сошел с ума и был убит. На нем кон­чи­лась дина­стия царей арша­ки­дов, а Арме­ния была раз­де­ле­на меж­ду пер­са­ми и византийцами.

Тре­тий пункт: «Умерщ­вля­ют детей до их кре­ще­ния, что поз­во­ля­ет им (демо­нам) завла­деть их душами».

В вет­хо­за­вет­ной церк­ви ребен­ка муж­ско­го пола под­вер­га­ли обре­за­нию на вось­мой день. Этот обряд слу­жил про­об­ра­зом кре­ще­ния. В ново­за­вет­ной Церк­ви воз­раст для кре­ще­ния не ука­зан, но по пра­ви­лам Кар­фа­ген­ско­го собо­ра и Пре­да­ния Церк­ви ребен­ка необ­хо­ди­мо кре­стить как мож­но раньше.

Тол­ко­ва­тель цер­ков­ных пра­вил Мат­фей Вла­старь, в кни­ге «Алфа­вит­ная стиг­ма­та» ука­зы­ва­ет, что если ребе­нок умрет из-за невни­ма­тель­но­сти роди­те­лей, то сле­ду­ет нака­зать их епи­ти­мьей, и отлу­чить от при­ча­стия; а если ребе­нок умрет некре­ще­ным, то нака­за­ние долж­но быть более стро­гим и про­дол­жи­тель­ным, так как в этом слу­чае стра­да­ет душа ребен­ка. Без кре­ще­ния ребе­нок оста­ет­ся вне Церк­ви, и по цер­ков­но­му уста­ву лиша­ет­ся хри­сти­ан­ско­го погре­бе­ния и заупо­кой­ных молитв.

При кре­ще­нии мла­ден­ца, хотя бы толь­ко родив­ше­го­ся на свет, свя­щен­ник про­из­но­сит сло­ва, обра­щен­ные к Гос­по­ду: «Изже­ни из него вся­ко­го лука­во­го и нечи­сто­го духа, сокры­то­го и гнез­дя­ща­го­ся в серд­це его», и чита­ет молит­вы для изгна­ния демо­нов, зна­чит, до кре­ще­ния ребе­нок нахо­дит­ся под вла­стью тем­ных сил. Свя­той Фео­фан Затвор­ник пишет, что до кре­ще­ния демон пре­бы­ва­ет в серд­це чело­ве­ка, а после кре­ще­ния дей­ству­ет на него извне. Если кре­ще­ный мла­де­нец ста­но­вит­ся жерт­вой сата­ни­стов, то над его душой демон не име­ет власти.

Самая страш­ная сто­ро­на абор­та заклю­ча­ет­ся в том, что жен­щи­на, уби­ва­ю­щая ребен­ка, сама того не пони­мая, соучаст­ву­ет в кол­дов­ском ритуа­ле — в «посвя­ще­нии» ребен­ка демо­ну, а вме­сте с ним — сво­ей души. Жерт­во­при­но­ше­ния сатане спо­соб­ны вызы­вать сти­хий­ные бед­ствия: зем­ле­тря­се­ния, неуро­жаи, эпи­де­мии, навод­не­ния, засу­хи, а так­же вой­ны и междоусобицы.

В види­мой при­ро­де и в исто­рии чело­ве­че­ства суще­ству­ют свои рит­мы и цик­лы — закат солн­ца похож на его вос­ход; конец миро­вой исто­рии будет подо­бен состо­я­нию мира перед пото­пом во вре­ме­на Ноя. Оккуль­тизм, магия, риту­аль­ные чело­ве­ко­убий­ства и раз­врат, как потоп, хлы­нув­ший из адских глу­бин, зато­пи­ли зем­лю преж­де, чем оке­ан под­нял­ся выше гор­ных хреб­тов, и зем­ля сде­ла­лась клад­би­щем для сво­их обитателей.

Уни­что­же­ние хана­ан­ских пле­мен было карой Божи­ей за демо­но­по­кло­не­ние. В Кар­фа­гене сто­ял идол по име­ни Молох, туло­ви­ще кото­ро­го пред­став­ля­ло собой печь. Жре­цы во вре­мя жерт­во­при­но­ше­ний раз­жи­га­ли внут­ри идо­ла огонь, а затем на рас­ка­лен­ные руки Моло­ха кла­ли детей. Гнев Божий постиг пре­ступ­ный город, как Содом и Гомор­ру — Кар­фа­ген был раз­ру­шен до осно­ва­ния. Кам­ни от кре­пост­ных стен побе­ди­те­ли-рим­ляне бро­си­ли в море, а зем­лю на месте быв­шей сто­ли­цы рас­па­ха­ли плу­га­ми и посы­па­ли солью, что­бы там не рос­ла даже трава.

Вави­ло­няне при­но­си­ли кро­ва­вые жерт­вы Ваа­лу и Астар­те, а что оста­лось от это­го горо­да — самой мощ­ной кре­по­сти мира? Одни раз­ва­ли­ны. А от асси­рий­ской сто­ли­цы Нине­вии, где было про­ли­то еще боль­ше кро­ви, чем в Вави­лоне, не оста­лось даже руин — камен­ных сле­дов ее преж­не­го вели­чия: каток веков стер Нине­вию до основания.

Гос­подь ска­зал: «Кровь бра­та тво­е­го вопи­ет ко Мне». Теперь кро­ва­вые жерт­во­при­но­ше­ния ста­ли повсе­днев­но­стью, ред­ко в какой семье не совер­ша­ют­ся они. Это — при­го­тов­ле­ние мира ко вто­ро­му, огнен­но­му, пото­пу; толь­ко меж­ду пер­вым и вто­рым пото­пом есть раз­ли­чие. Во вре­мя пер­во­го пото­па вода пре­бы­ва­ла в тече­ние 190 дней, пока не пре­вра­ти­ла зем­лю в мор­ское дно, так что людям еще было дано вре­мя для пока­я­ния, а огнен­ный потоп про­изой­дет мгно­вен­но. Гос­подь будет судить мир в том, в чем заста­нет его.

Мно­гие люди не пони­ма­ют, что убий­ство ребен­ка во имя идо­ла сво­ей ком­форт­но­сти, во имя идо­ла семьи, во имя идо­ла денег, дела­ет чело­ве­ка демо­но­по­клон­ни­ком. Неко­то­рые люди, участ­вуя в риту­а­лах раз­лич­ных оккульт­ных сект, не пони­ма­ют, что они отре­ка­ют­ся от Хри­ста, покло­ня­ясь идо­лам Криш­ны, Шивы и Буха­ме­да, как сво­им новым богам. Они счи­та­ют эти язы­че­ские обря­ды упраж­не­ни­я­ми для при­об­ре­те­ния пси­хи­че­ской энер­гии и здо­ро­вья. Мно­гие, обра­ща­ясь к гадал­кам и зна­ха­рям, дума­ют, что закли­на­ния и заго­во­ры — это осо­бые «молит­вы» и не пони­ма­ют, что они вошли в обще­ние с демо­ни­че­ски­ми сила­ми. Так, боль­шин­ство роди­те­лей дето­убийц не осо­зна­ют, что они совер­ша­ют покло­не­ние сатане, и повто­ря­ют то же самое, что и адеп­ты чер­ной магии во вре­мя сво­их сборищ.

Шестой пункт: «…посвя­ща­ют дья­во­лу заро­ды­ши, нахо­дя­щи­е­ся в утро­бе матери».

Заро­ды­ши умерщ­вля­ли, из них при­го­тав­ли­ва­ли кол­дов­скую мазь.

Деся­тый пункт: «Уби­ва­ют людей и ново­рож­ден­ных и упо­треб­ля­ют их в пищу».

Сло­во «съе­да­ет» мож­но упо­тре­бить к каж­дой мате­ри-дето­убий­це. Гло­тая таб­лет­ки, несу­щие смерть уже живо­му суще­ству, делая аборт, она, как ведь­ма, пожи­ра­ет сво­е­го ребен­ка, она пожи­ра­ет его тело, лишая его зем­ной жиз­ни, она пожи­ра­ет его душу, лишая его све­та Христа.

В 70х годах XX века про­изо­шло сле­ду­ю­щее собы­тие. Во двор­це коро­ля одной из стран Цен­траль­ной Афри­ки, спеш­но бежав­ше­го из сто­ли­цы во вре­мя вос­ста­ния, были най­де­ны рас­чле­нен­ные чело­ве­че­ские тру­пы, в том чис­ле тела детей. Они хра­ни­лись в холо­диль­ни­ках, из них гото­ви­лись куша­нья для коро­ля. Детей король уби­вал соб­ствен­но­руч­но, раз­би­вая жез­лом их голо­вы, что гово­рит о веро­ят­но­сти сата­нин­ско­го риту­а­ла. Обще­ство было шоки­ро­ва­но таким про­яв­ле­ни­ем кан­ни­ба­лиз­ма в наши дни. Но намно­го ли луч­ше те, кто поеда­ют соб­ствен­ных детей, и при этом име­ют наг­лость счи­тать себя христианами?

Культ секса

Поче­му губи­те­лен секс? Он лиша­ет чело­ве­ка бого­об­ще­ния, сле­до­ва­тель­но, Цар­ства Божье­го, кото­рое, по сло­вам Спа­си­те­ля, «внут­ри нас есть».

В Вет­хом Заве­те дана запо­ведь не пре­лю­бо­дей­ство­вать. В Новом Заве­те Гос­подь тре­бу­ет боль­ше­го — цело­муд­рия не толь­ко в поступ­ках, но и в мыс­лях; кто смот­рит с вожде­ле­ни­ем, тот уже пре­лю­бо­дей­ству­ет. В запо­ве­дях бла­женств Гос­подь гово­рит: «Бла­жен­ны чистые серд­цем, пото­му что они уви­дят Бога». Зна­чит, непре­мен­ное усло­вие для бого­об­ще­ния — чисто­та серд­ца. Нечи­стые серд­цем не смо­гут уви­деть Бога, уви­деть не визу­аль­но, а через осо­бое чув­ство серд­ца, про­све­щен­но­го бла­го­да­тью. Видеть Бога — это зна­чит иметь в сво­ей душе боже­ствен­ный свет.

Свя­тые отцы счи­та­ли борь­бу с блу­дом одной из самой труд­ной для чело­ве­ка. Они назы­ва­ли блуд «смер­тью духа». Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник гово­рил, что блуд самый тяже­лый грех после чело­ве­ко­убий­ства. Чело­век, под­да­ю­щий­ся дру­гим стра­стям, согре­ша­ет, а совер­шив­ший блуд — пал, то есть сбит с ног демо­ном и лежит бес­по­мощ­но на зем­ле. Нуж­ны годы пока­я­ния, что­бы блуд­ник полу­чил не толь­ко про­ще­ние, но поте­рян­ную через грех бла­го­дать. Свя­тые отцы учат кон­тро­ли­ро­вать наши чув­ства: зре­ние, слух и т.д., что­бы через них не вхо­ди­ла в душу ника­кая грязь, осо­бен­но блуд­ная нечи­сто­та, ина­че пять чувств ста­но­вят­ся, по сло­вам пре­по­доб­но­го Симео­на Бого­сло­ва, «пятью окна­ми смер­ти». Хотя бы блуд­ник посе­щал храм, но до его пока­я­ния и исправ­ле­ния внут­рен­няя жизнь Церк­ви оста­нет­ся для него закры­той, как для сле­по­го, кото­рый, стоя на солн­це, не может видеть света.

Апо­стол Павел пишет: «Не обма­ны­вай­тесь, блуд­ни­ки Цар­ствия Божия не насле­ду­ют». Апо­стол Иоанн Бого­слов, а вер­нее Дух Свя­той, сви­де­тель­ству­ет, что блуд­ни­ки и пре­лю­бо­деи, вме­сте с убий­ца­ми и вол­шеб­ни­ка­ми, не вой­дут в Небес­ный Иерусалим.

Итак, мы долж­ны ска­зать, что секс, во всех его про­яв­ле­ни­ях, лиша­ет чело­ве­ка веч­ной жиз­ни. Поэто­му ката­стро­фи­че­ски умень­ша­ет­ся внут­рен­ний двор Церк­ви, то есть серд­ца тех, кто нахо­дит­ся в све­то­вом поле бла­го­да­ти. Секс дефор­ми­ру­ет чело­ве­че­скую лич­ность; он рас­слаб­ля­ет волю чело­ве­ка, дела­ет его рабом соб­ствен­ных стра­стей, похо­жим на лод­ку в откры­том море во вре­мя штор­ма, кото­рая поте­ря­ла управ­ле­ние и отда­на во власть волн. Секс рас­ша­ты­ва­ет и уни­что­жа­ет нравственность.

Для хри­сти­а­ни­на нрав­ствен­ность это, преж­де все­го, внут­рен­нее состо­я­ние души. Для совре­мен­но­го чело­ве­ка — это толь­ко опре­де­лен­ные нор­мы обще­жи­тия. Поэто­му совре­мен­ный чело­век двой­стве­нен, для него нрав­ствен­ность — это казать­ся нравственным.

Послед­ствие «сво­бод­но­го сек­са» не дето­рож­де­ние, а дето­убий­ство. Поэто­му секс по при­ро­де сво­ей неесте­стве­нен и жесток. Он уни­что­жа­ет ува­же­ние людей друг к дру­гу и к самим себе. Секс и раз­врат сужа­ют жизнь чело­ве­ка до удо­вле­тво­ре­ния тем­ных инстинк­тов, живу­щих где-то на дне под­со­зна­ния, при­том искус­ствен­но дефор­ми­ро­ван­ных, извра­щен­ных и иска­жен­ных. Чело­век при­вы­ка­ет смот­реть на себя, на дру­гих и на саму жизнь наг­ло и цинич­но. Если чело­век толь­ко кусок мяса, то где место вер­но­сти и прав­ды, кому быть вер­но­му, перед кем гово­рить прав­ду, — да, и кому она нуж­на? Поэто­му в наше вре­мя ложь и лице­ме­рие ста­но­вят­ся уни­вер­саль­ным прин­ци­пом обще­ния людей.

Прав­да и чест­ность, вер­ность и посто­ян­ство — это сло­ва, кото­ры­ми спе­ку­ли­ру­ют. А если чело­век живет по нрав­ствен­ным прин­ци­пам, то он вызы­ва­ет глу­хое раз­дра­же­ние; в луч­шем слу­чае, на него смот­рят как на чуда­ка, вро­де Дон Кихо­та, а чаще — как на вра­га обще­ствен­но­го согла­сия и спокойствия.

Секс, апо­ло­ге­том кото­ро­го в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни высту­па­ют лите­ра­ту­ра и искус­ство послед­них двух веков, на самом деле дела­ет жизнь чело­ве­ка бес­смыс­лен­ной, серой и скуч­ной. Если чело­век пре­одо­ле­ет тер­рор обще­ствен­но­го мне­ния и мас­со­вый гип­ноз средств инфор­ма­ции, то, поло­жа руку на серд­це, он дол­жен будет при­знать­ся, что в куль­ти­ви­ро­ван­ном сек­се, кото­рый про­кру­чи­ва­ет­ся по всем кана­лам теле­ви­де­ния, и въеда­ет­ся как грязь в нашу жизнь — нет ниче­го бла­го­род­но­го и радост­но­го, а толь­ко уни­зи­тель­ное и пош­лое. В сек­се про­ис­хо­дит отклю­че­ние созна­ния, как при упо­треб­ле­нии нар­ко­ти­ков и алко­го­ля, а затем чело­век пере­жи­ва­ет пери­о­ды внут­рен­не­го опу­сто­ше­ния и отвра­ще­ния к само­му себе. И здесь, как у алко­го­ли­ка, появ­ля­ет­ся зави­си­мость от яда и идет посто­ян­ная дегра­да­ция лич­но­сти на духов­ном, душев­ном и даже телес­ном плане.

Есть еще один мисти­че­ский аспект сек­са и раз­вра­та. Пер­вым обе­то­ва­ни­ем Бога нашим пра­от­цам были сло­ва: «Семя жены сотрет голо­ву змея». Обряд обре­за­ния в Вет­хом Заве­те имел сим­во­ли­че­ское зна­че­ние: посвя­ще­ние потом­ства Богу. В Новом Заве­те супру­же­ство воз­ве­де­но в сте­пень таин­ства. Раз­врат и секс явля­ют­ся отда­чей семе­ни дья­во­лу, и это не про­стой образ или сим­во­ли­ка; в демо­ни­че­ских риту­а­лах суще­ству­ют обря­ды посвя­ще­ния семе­ни — потен­ции жиз­ни дья­во­лу, человекоубийце.

Секс и раз­врат явля­ют­ся атри­бу­ти­кой чер­ной магии, а сваль­ным гре­хом закан­чи­ва­ют­ся празд­ни­ки в сата­нин­ских сек­тах. Уже древ­ние хри­сти­ан­ские апо­ло­ге­ты писа­ли о том, что запах блу­да и чело­ве­че­ской кро­ви при­вле­ка­ет к себе демо­нов, поэто­му они оби­та­ют в язы­че­ских капи­щах как в сво­их домах. На запах блу­да соби­ра­ют­ся демо­ны, как воро­ны, нале­тев­шие на труп. Чело­ве­че­ское семя ста­но­вит­ся их добы­чей, но об этом подроб­но вряд ли надо писать. Поэто­му секс и раз­врат — это сила, демо­ни­зи­ру­ю­щая мир, это та страш­ная опас­ность, о кото­рой забы­ли или нароч­но закры­ва­ют гла­за, что­бы не видеть ее отвра­ти­тель­но­го обличия.

Пер­вый потоп пре­вра­тил зем­лю в оке­ан. Послед­ний потоп сожжет и в то же вре­мя обно­вит ее в огне. А теперь нарас­та­ет потоп гря­зи, в кото­ром тонут не тела, а души людей.

Сны ребенка

Я еще не рож­ден, но в сно­ви­де­ни­ях я уже вижу буду­щую жизнь. Я вижу себя ребен­ком, игра­ю­щим на лугу, где мно­го цве­тов; над ними бес­шум­но пор­ха­ют бабоч­ки, похо­жие на кры­ла­тые цве­ты необы­чай­ной окраски.

Ярко све­тит солн­це. Рядом со мной моя мать. По небу плы­вут белые обла­ка — как буд­то кораб­ли, под­няв пару­са. Я выби­раю самые кра­си­вые цве­ты, сры­ваю их и при­но­шу мате­ри, а она скла­ды­ва­ет их в букет.

И вдруг на небе по явля­ет­ся тем­ная гро­зо­вая туча. Она рас­тет на гла­зах и ста­но­вит­ся похо­жей на чер­ное тело дра­ко­на. Она покры­ла солн­це, как буд­то про­гло­ти­ла его сво­ей пастью. Раз­да­ют­ся рас­ка­ты гро­ма. Я в стра­хе бегу к мате­ри, она берет меня на свои руки и гово­рит: «Не бой­ся», и я сра­зу же успо­ка­и­ва­юсь, — с мате­рью мне ниче­го не страш­но. Она уно­сит меня в наш дом. Где-то гре­мит гром, от кото­ро­го, кажет­ся, содро­га­ет­ся зем­ля, но рядом со мной моя мать, и я засы­паю на ее руках.

Я вижу вто­рой сон. Мать и отец о чем-то тихо бесе­ду­ют друг с дру­гом. Я слы­шу каж­дое их сло­во. Мой отец гово­рит: «Как я бла­го­да­рен тебе, что ты оста­ви­ла живым наше­го ребен­ка — наше сча­стье, без него я не пред­став­ляю нашу жизнь, она была бы серой и пустой».

Я вижу дру­гой сон. Я болен. Мое тело как буд­то горит в огне. Рядом со мной у кро­ва­ти сидит моя мать. Сколь­ко бес­сон­ных ночей про­ве­ла она око­ло мое­го изго­ло­вья, я не знаю. Она тихо гово­рит: «Пусть его боль перей­дет ко мне, пусть этой болез­нью забо­лею я вме­сто него». Мне кажет­ся, что какая-то сила идет от моей мате­ри и не дает мне уме­реть. Она видит, что я открыл гла­за, тихонь­ко выти­ра­ет свои сле­зы и улы­ба­ет­ся мне.

Я вижу дру­гой сон. Я спра­ши­ваю мать, поче­му так дол­го нет отца. Он, навер­ное, куда-то дале­ко уехал. Ее лицо печаль­но, она гово­рит: «Твой отец умер». Я гово­рю: «Что зна­чит умер, где он?» Мать отве­ча­ет: «Его поло­жи­ли в гроб и зары­ли в моги­лу». Я гово­рю: «Навер­но, отцу будет скуч­но без нас, ему в зем­ле холод­но, давай пой­дем и выро­ем его из моги­лы». Мать отве­ча­ет: «Там лежит его тело, а душа его у Гос­по­да; мы будем при­хо­дить к его моги­ле и молить­ся о нем». Я спра­ши­ваю: «А как мы будем жить без папы?» Она отве­ча­ет: «Не думай об этом, сынок. Я не поки­ну тебя, а Бог не поки­нет нас. Если мы будем бед­ны, то будем жить в каком-нибудь убо­гом жили­ще. Если ты будешь голо­ден, то я буду про­сить мило­сты­ню, что­бы накор­мить тебя. Если тебе будет холод­но, то я согрею тебя сво­им дыха­ни­ем. Если тебе не во что будет обуть­ся, и будут мерз­нуть твои нож­ки, то я буду носить тебя на сво­их руках». Я отве­тил: «Мама, с тобой мне будет вез­де хоро­шо, я буду слу­шать­ся тебя и радо­вать тебя, а когда мы умрем, то встре­тим­ся с папой и будем все вместе».

Я вижу дру­гой сон. Я играю на краю глу­бо­кой ямы, похо­жей на коло­дец. И вдруг про­ва­ли­ва­юсь в нее. Мне не за что ухва­тить­ся рука­ми, не на что опе­реть­ся ногой. Вокруг нико­го нет. Я вижу, как подо мной во мра­ке бле­стит вода. После мое­го рож­де­ния, когда я научусь гово­рить, я рас­ска­жу мате­ри эти сны.

Мать, поче­му мое серд­це сжи­ма­ет­ся от тре­во­ги, куда ты несешь меня? Я вижу ком­на­ту, пол­ную чер­ных демо­нов. Я хочу бежать, но я пой­ман, как зверь в сети: чудо­ви­ще, в обра­зе чело­ве­ка, хочет убить меня. У меня отсе­ка­ют руку. Мать, тебе, навер­ное, нико­гда не отре­за­ли руки, и ты не зна­ешь, как это боль­но, ина­че ты не дала бы это­му зло­му чело­ве­ку так мучить меня. Мать, тебя нико­гда не били моло­том по голо­ве, а желез­ные лапы схва­ти­ли мою голов­ку и сжи­ма­ют ее. Это невы­ра­зи­мо боль­но, я слы­шу хруст сво­их костей.

Где ты, мама, та мама, кото­рая сни­лась мне?

Мертвая и живая вера

В Свя­щен­ном Писа­нии и пат­ри­сти­ке встре­ча­ют­ся сло­ва: «мерт­вая вера» и «живая вера». Свя­тые отцы гово­рят, что для спа­се­ния надо не толь­ко верить в Бога, но и верить Богу. Это зна­чит верить, что каж­дое сло­во Еван­ге­лия несет в себе свет и исти­ну, что про­мысл Божий управ­ля­ет жиз­нью чело­ве­ка от его рож­де­ния до смер­ти, что обе­ща­ния Божии неиз­мен­ны и, ско­рее раз­ру­шат­ся небо и зем­ля, чем не испол­нит­ся одно из них.

Такая вера явля­ет­ся внут­рен­ним ори­ен­ти­ром, и как бы стерж­нем слов, стрем­ле­ний и поступ­ков чело­ве­ка. Она про­яв­ля­ет­ся в его повсе­днев­ной жиз­ни, как бы про­ни­зы­вая све­том каж­дое мгно­ве­ние его бытия. О пра­вед­ном Эно­хе в Биб­лии гово­рит­ся: «Он ходил пред Богом». Чело­век, кото­рый «ходит пред Богом» чув­ству­ет себя в посто­ян­ном при­сут­ствии Божи­ем, он пом­нит, что очи Божии видят глу­би­ны его серд­ца. Он ощу­ща­ет радость в сво­ей душе, когда испол­ня­ет волю Божию, как пред­вест­ни­цу небес­ной радо­сти, и ощу­ща­ет грех как поте­рю бла­го­да­ти, как состо­я­ние, подоб­ное смерти.

Апо­стол Иаков пишет: «Вера без дел мерт­ва, — и добав­ля­ет, — и бесы веруют».

Живая вера — это воле­вая, дея­тель­ная вера, кото­рая пере­хо­дит в надеж­ду и любовь. Хри­сти­а­нин носит на сво­ей гру­ди крест, кото­рый полу­чил при кре­ще­нии. Крест — это посто­ян­ная память о Гол­го­фе, это сила, кото­рая побе­ди­ла демо­на и ад, и, в то же вре­мя, крест — это обе­ща­ние хри­сти­а­ни­на испол­нять волю Божию до само­по­жерт­во­ва­ния и смер­ти. У каж­до­го хри­сти­а­ни­на есть своя гол­го­фа, на кото­рую он дол­жен нести свой жиз­нен­ный крест. Чело­ве­ку в жиз­ни даны испы­та­ния, кото­рые обна­ру­жи­ва­ют то, что скры­то в глу­би­нах его серд­ца; они высвет­ля­ют внут­рен­ний лик души, кото­рый часто неве­дом для него само­го. Испы­та­ния и труд­но­сти пока­зы­ва­ют, кто мы на самом деле.

В житии свя­тых Вар­ла­а­ма и Иоаса­фа есть прит­ча о том, как царь откры­ва­ет два сун­ду­ка, о содер­жа­нии кото­рых никто не зна­ет. В одном ока­зы­ва­ет­ся золо­то, а в дру­гом — гниль. Испы­та­ние, как ключ, откры­ва­ет сокро­вищ­ни­цу чело­ве­че­ской души, как луч, оза­ря­ет глу­би­ны его серд­ца. Что нахо­дит­ся там, что стя­жал чело­век, с кем он — с Хри­стом или велиаром?

Реше­ние оста­вить жизнь ребен­ку или убить его — одна из самых тра­гич­ных про­блем нашей совре­мен­но­сти. Здесь реша­ет­ся вопрос: хри­сти­а­нин чело­век или иуда, гото­вый про­дать за день­ги Хри­ста. Здесь обна­ру­жи­ва­ет­ся, какая у него вера — живая или мерт­вая, напо­до­бие бесов­ской веры. Чело­век при кре­ще­нии через сво­их вос­при­ем­ни­ков дает обет: «Отри­ца­юсь от сата­ны и соче­та­юсь с Хри­стом». При дето­убий­стве обет кре­ще­ния разо­рван, чело­век отри­ца­ет­ся от Хри­ста и соче­та­ет­ся с дьяволом-убийцей.

Нам кажет­ся, что реше­ние это­го вопро­са похо­же на суд язы­че­ских судей над хри­сти­а­на­ми во вре­мя гоне­ний. Хри­сти­а­ни­на спра­ши­ва­ли: «С Хри­стом ты или с наши­ми бога­ми? Отре­кись от Хри­ста и полу­чишь сво­бо­ду и милость цеза­ря, а если нет, то тебя ждут пыт­ки и казнь». Здесь мог­ло быть два отве­та: «Для меня луч­ше быть со Хри­стом в тем­ни­це, чем на пиру у Дио­кле­ти­а­на; для меня смерть за Хри­ста — нача­ло веч­ной жиз­ни». И дру­гой ответ: «Я отре­ка­юсь от Хри­ста, и готов испол­нить пове­ле­ние цеза­ря (сата­ны — кня­зя это­го мира)».

Дья­вол нашеп­ты­ва­ет на ухо роди­те­лям ребен­ка, что им не по силам рож­де­ние и вос­пи­та­ние детей, что ребе­нок не будет обес­пе­чен всем необ­хо­ди­мым, что они будут мучать­ся, видя его боль­ным или голод­ным, что такая жизнь хуже смер­ти. Эти люди ста­ра­ют­ся успо­ко­ить совесть ссыл­ка­ми на необ­хо­ди­мость, но они не берут в рас­чет само­го глав­но­го — что суще­ству­ет Бог, Кото­рый тво­рит чуде­са, что суще­ству­ет Его Про­мысл, кото­рый объ­ем­лет мир и каж­до­го чело­ве­ка. Если Гос­подь даст жизнь ребен­ку, то даст сред­ства про­кор­мить его. Об этом гово­рить­ся в Еван­ге­лии. Даже малень­кие птен­цы не забы­ты у Бога, и Он дает им пищу. Неуже­ли ребе­нок хуже птен­ца воро­на? Если роди­те­ли пове­рят сло­ву Божию, то уви­дят посто­ян­ную помощь, мы бы ска­за­ли, помощь, гра­ни­ча­щую с чудом: чем боль­ше они будут надеть­ся на Про­мысл Божий, тем боль­ше Он будет забо­тить­ся о них.

В Свя­щен­ном Писа­нии напи­са­но: «Надеж­да не посрам­ля­ет». Кто решил­ся на убий­ство, тот забыл, что Бог не толь­ко Тво­рец мира, но Все­мо­гу­щий Про­мыс­ли­тель и сама Любовь, что Он дер­жит буду­щее каж­до­го чело­ве­ка в Сво­ей руке.

Дето­убий­ца подо­бен отрек­ше­му­ся на язы­че­ском суде от Хри­ста, отрек­ше­му­ся перед людь­ми и анге­ла­ми. Отступ­ни­ку обе­ща­ют мно­го, но ниче­го не дают. Даже дья­вол пре­зи­ра­ет предателей.

Как облегчить участь некрещеных младенцев?

Мож­но ли молить­ся в церк­ви за некре­ще­ных мла­ден­цев? Этот вопрос — сам по себе жгу­чий, как бы напо­ен­ный болью — носит осо­бен­но тра­ги­че­ский харак­тер для тех, кто совер­ши­ли дето­убий­ство, а затем при­шли к Церк­ви и при­но­сят пока­я­ние за этот грех. — «Неуже­ли наш ребе­нок навеч­но погиб, неуже­ли нет воз­мож­но­сти помочь ему?», — спра­ши­ва­ют они. Свя­щен­ник объ­яс­ня­ет им кано­ны Церк­ви, что спа­се­ние без кре­ще­ния невоз­мож­но, но это не облег­ча­ет их мучи­тель­но­го состо­я­ния меж­ду отча­я­ни­ем и про­блес­ка­ми несбы­точ­ной надеж­ды, и они с моль­бой смот­рят на свя­щен­ни­ка, как буд­то он име­ет власть и сред­ства помочь им, если захо­чет. Перед этой чело­ве­че­ской болью не кото­рые свя­щен­ни­ки как бы отсту­па­ют, образ­но гово­ря, не пере­но­сят тос­ку жен­ских глаз о сво­ем поте­рян­ном мате­рин­стве, и начи­на­ют уте­шать их апо­кри­фи­че­ски­ми ска­за­ни­я­ми. Они лгут из состра­да­ния, оправ­ды­вая себя тем, что при силь­ных болях вра­чи дают боль­но­му мор­фий. Ино­гда они сами ста­ра­ют­ся пове­рить в то, что мож­но спа­сти некре­ще­ных мла­ден­цев, обра­ща­ясь с молит­вой муч­ни­ку Уару, или поми­ная их в опре­де­лен­ные дни (Тро­иц­кая суб­бо­та, и празд­ник чуда Архан­ге­ла Михаила).

Цер­ковь это «столп и утвер­жде­ние исти­ны», а вся­кая ложь — от демо­на. Мы долж­ны ука­зать таким роди­те­лям путь меж­ду отча­я­ни­ем и лож­ной надеж­дой, а имен­но, как облег­чить загроб­ную жизнь младенца.

Во-пер­вых, надо осо­знать и понять, поче­му Цер­ковь в сво­их молит­вах не поми­на­ет некре­ще­ных, поче­му в этом отно­ше­нии она так кате­го­рич­на. Ответ один: из-за люб­ви. Бла­го­дать цер­ков­ной молит­вы, кото­рую не может вос­при­нять некре­ще­ный, толь­ко усу­губ­ля­ет его стра­да­ния. Не вос­при­ня­тая бла­го­дать как бы обра­ща­ет­ся про­тив чело­ве­ка. Чув­ство поте­ри ста­но­вит­ся для него осо­бен­но ощу­ти­тель­ным и ост­рым. Молит­ва долж­на соот­вет­ство­вать духов­но­му состо­я­нию чело­ве­ка и сте­пе­ни его восприимчивости.

Есть еще мета­фи­зи­че­ская сто­ро­на вопро­са, кото­рой мы не каса­ем­ся здесь, а имен­но, некре­ще­ные в загроб­ной жиз­ни оста­ют­ся под вла­стью демо­на и в узах пер­во­род­но­го гре­ха как про­кля­тия. Они — то тем­ное сокро­ви­ще вави­лон­ско­го царя, о кото­ром гово­рит­ся в Биб­лии. Слу­жить погре­бе­ние над некре­ще­ны­ми и петь «со свя­ты­ми упо­кой» — это зна­чит лгать, и ложью рас­ши­рять власть демо­на над ними.

Само сло­во «спа­се­ние» име­ет два аспек­та, две сто­ро­ны, два зна­че­ния — отри­ца­тель­ное и поло­жи­тель­ное. Отри­ца­тель­ное зна­че­ние — это избег­нуть какой-нибудь опас­но­сти и беды, напри­мер, выпрыг­нуть из окна горя­ще­го зда­ния, уйти от пре­сле­до­ва­те­лей, и т.д. Поло­жи­тель­ное зна­че­ние это­го сло­ва, зна­чит, осу­ще­ствить глав­ную цель сво­ей жиз­ни; спа­стись — это наве­ки быть с Богом. Некре­ще­ный может спа­стись в пер­вом зна­че­нии это­го сло­ва, то есть избег­нуть геен­ских мук, или полу­чить облег­че­ние. Пра­вед­ни­ки, жив­шие до Хри­ста Спа­си­те­ля, нахо­ди­лись в аду, но не в муках, ожи­дая иску­пи­тель­ной Жертвы.

В одном из серб­ских мона­сты­рей есть сле­ду­ю­щая фрес­ка. Пра­о­тец Авра­ам вос­се­да­ет на троне, его окру­жа­ют души мла­ден­цев; Авра­ам еще не вошел в рай, но это место, назы­ва­е­мое «лоном Авра­ама» слу­жит оби­те­лью для некре­ще­ных мла­ден­цев. Они не в раю, но не в веч­ных муках.

В житии свя­то­го Гри­го­рия архи­епи­ско­па Рим­ско­го, опи­сан слу­чай, когда он выпро­сил сво­ей молит­вой осво­бож­де­ние души импе­ра­то­ра Тра­я­на — извест­но­го гони­те­ля хри­сти­ан — от веч­ных мук, но это не зна­чит, что Тра­ян вошел в Небес­ное Цар­ство: что­бы быть в раю, надо иметь рай в сво­ей душе.

Ефрем Сирин и Васи­лий Вели­кий сви­де­тель­ству­ют о том, что в аду есть раз­лич­ные места. Ефрем Сирин пишет, что есть место, кото­рое назы­ва­ет­ся геен­ной, дру­гое — тар­та­ром, тре­тье — тьмой внеш­ней и т.д. Облег­че­ние от молитв угод­ни­ков Божи­их полу­ча­ли языч­ни­ки, о чем рас­ска­зы­ва­ла душа еги­пет­ско­го жре­ца пре­по­доб­но­му Мака­рию Вели­ко­му.

Некре­ще­но­му Гос­подь может дать милость, но не бла­го­дать Духа Свя­то­го. Некре­ще­ные дети в загроб­ной жиз­ни могут полу­чить некое уте­ше­ние, но не уви­дят Господа.

Роди­те­ли могут поми­нать некре­ще­ных мла­ден­цев при­бли­зи­тель­но так: «Гос­по­ди, облег­чи их участь, по воле Тво­ей. Дай им милость, кото­рую они могут вос­при­нять, и при­и­ми молит­ву мою, не как дер­зость, а как голос каю­ще­го­ся греш­ни­ка». Но после каж­дой такой молит­вы надо добав­лять: «Да будет, Гос­по­ди, воля Твоя, а не моя. Ты луч­ше зна­ешь, что нуж­но каж­до­му из нас».

Помочь некре­ще­ным мла­ден­цам мож­но так­же, раз­да­вая бед­ным милостыню.

Послед­нее вре­мя ста­ли изда­вать­ся апо­кри­фы, выда­ва­е­мые за Пре­да­ние Церк­ви, а так­же извра­щен­ные тол­ко­ва­ния агио­гра­фи­че­ских про­из­ве­де­ний. Напри­мер, в житии муче­ни­ка Уара напи­са­но о том, как свя­той молил­ся о спа­се­нии род­ных сво­ей бла­го­де­тель­ни­цы Клео­пат­ры, и его молит­ва была услы­ша­на. В его житии не ска­за­но были род­ные Клео­пат­ры кре­ще­ны­ми или нет, а соста­ви­те­ли новых апо­кри­фов выду­ма­ли вер­сию о том, что муче­ник Уар явля­ет­ся молит­вен­ни­ком за некре­ще­ных мла­ден­цев. Извест­ный эку­ме­нист мит­ро­по­лит Нико­дим Ротов даже соста­вил муче­ни­ку Уару канон как пред­ста­те­лю перед Богом за некрещеных.

Быва­ют слу­чаи, прав­да, ред­кие, когда роди­те­ли про­сят окре­стить мерт­во­го ребен­ка или скры­ва­ют, что он умер некре­ще­ным, что­бы над ним свя­щен­ник совер­шил хри­сти­ан­ское погре­бе­ние. Здесь про­яв­ля­ет­ся неве­рие в Цер­ковь и тай­ная мысль, что чело­век может быть мило­сти­вей, чем цер­ков­ные кано­ны. Но обря­ды и таин­ства Церк­ви, совер­ша­е­мые путем лжи или наси­лия, оста­ют­ся недей­стви­тель­ны­ми; более того, они про­гнев­ля­ют Бога.

Некре­ще­ные мла­ден­цы нахо­дят­ся ни в све­те, ни во тьме, ни в бла­жен­стве, ни в муках. Их состо­я­ние похо­же на тихие сумер­ки после зака­та солн­ца, пока еще не насту­пи­ла ночь.

Неко­то­рые бого­сло­вы сим­во­ли­че­ски изоб­ра­жа­ли ад в виде кон­цен­три­че­ских кру­гов. Центр ада — это место, где нахо­дит­ся сата­на, где сто­ит пре­стол Люци­фе­ра: чем бли­же к цен­тру, тем тяже­лее муки, чем даль­ше от него, тем боль­шее облег­че­ние полу­ча­ет душа. На внеш­нем кру­гу ада нахо­дят­ся некре­ще­ные мла­ден­цы и луч­шие из языч­ни­ков. Туда не про­ни­ка­ет геен­ский огонь, они не испы­ты­ва­ют стра­да­ний, но там нет Бога.

Свя­тые Афа­на­сий Вели­кий, Гри­го­рий Бого­слов и Кирилл Алек­сан­дрий­ский сви­де­тель­ству­ют о том, что некре­ще­ные мла­ден­цы не будут в сла­ве, как кре­ще­ные мла­ден­цы, и не в нака­за­нии, как греш­ни­ки, созна­тель­но совер­шив­шие преступления.

Что делать жен­щине, кото­рая в сво­ей жиз­ни совер­ша­ла дето­убий­ства? Преж­де все­го, осо­знать тяжесть сво­е­го гре­ха, при­не­сти пока­я­ние и про­сить свя­щен­ни­ка нало­жить на нее епи­ти­мью — цер­ков­ное нака­за­ние, испол­не­ние кото­рой при­вле­ка­ет милость Божию. Кровь смы­ва­ет­ся толь­ко слезами.

В древ­нем пате­ри­ке есть рас­сказ о том, как один монах в юно­сти был пас­ту­хом. Одна­жды он встре­тил в без­люд­ном месте бере­мен­ную жен­щи­ну, и дья­вол вло­жил в его серд­це мысль — посмот­реть, как нахо­дит­ся ребе­нок в чре­ве мате­ри, и он рас­сек живот жен­щи­ны. Затем он при­шел в ужас от совер­шен­но­го зло­де­я­ния, но не отча­ял­ся, а уда­лил­ся в пусты­ню и стал про­во­дить подвиж­ни­че­скую жизнь, испо­ве­дуя перед Богом и мона­ха­ми пустын­ни­ка­ми свой грех. Он пла­кал день и ночь, вспо­ми­ная об убий­стве двух жиз­ней. Про­шли годы. Гос­подь открыл его духов­но­му отцу, что убий­ство жен­щи­ны про­ще­но, и велел ска­зать ему об этом. Через несколь­ко лет Гос­подь сно­ва открыл стар­цу, что Он про­стил убий­ство мла­ден­ца, кото­рое пред­став­ля­ло собой более тяже­лый грех, так как мла­де­нец умер некре­ще­ным, но велел не гово­рить ему об этом, что­бы тот не осла­бил пока­ян­но­го подвига.

Дето­убий­цам сле­ду­ет опа­сать­ся двух край­но­стей: 1) оправ­ды­вать свой грех, ста­рать­ся не видеть глу­би­ны сво­е­го паде­ния, обма­ны­вать свою совесть. Даже если убий­ство про­изо­шло неволь­но, то надо пом­нить, что неволь­ные гре­хи — это след­ствие и нака­за­ние за воль­ные, кото­рые чело­век совер­шил рань­ше. Разу­ме­ет­ся, они более лег­кие, чем созна­тель­ные, но они так­же нуж­да­ют­ся в пока­я­нии и очи­ще­нии. 2) отча­я­ние — край­няя сте­пень уны­ния, состо­я­ние безыс­ход­но­сти. Чело­ве­ку кажет­ся, что спа­се­ния для него уже нет. Как оправ­да­ние гре­ха, так и отча­я­ние, при­во­дит к одно­му резуль­та­ту: чело­век лиша­ет­ся пока­я­ния — един­ствен­но­го пути к духов­но­му возрождению.

Пока­я­ние роди­те­лей при­но­сит опре­де­лен­ное облег­че­ние душам уби­тых детей, так как меж­ду ними оста­ют­ся некие неви­ди­мые свя­зи. Пока­я­ние при­вле­ка­ет милость Божию ко всей семье, оно раз­го­ня­ет неви­ди­мую демо­ни­че­скую тьму, кото­рое как ядо­ви­тое обла­ко нахо­дит­ся в доме, где было заду­ма­но убийство.

Но пока­я­ние долж­но быть сопря­же­но с усло­ви­я­ми: не повто­рять гре­ха и ста­рать­ся помочь дру­гим, чем воз­мож­но, что­бы они не совер­ши­ли это­го пре­ступ­ле­ния. Напри­мер, пусть такая жен­щи­на помо­жет той, кото­рая отка­за­лась от дето­убий­ства, содер­жать и вос­пи­ты­вать ее ребен­ка. Как мы ска­за­ли, она может при­не­сти душе уби­то­го опре­де­лен­ное уте­ше­ние и радость сво­ей молит­вой и мило­сты­ней к бед­ным. Это созна­ние дол­га перед уби­тым мла­ден­цем долж­но дать ей силы совер­шать доб­рые дела. Когда она будет посе­щать храм, испо­ве­до­вать­ся и при­ча­щать­ся, когда в каж­дом живом ребен­ке она будет видеть отоб­ра­же­ние сво­е­го уби­то­го мла­ден­ца и про­яв­лять к ним забо­ту и любовь, то души ее детей в это вре­мя будут чув­ство­вать утешение.

Нуж­но отбро­сить, как сво­их вра­гов, и лож­ную надеж­ду и без­на­деж­ность. На том све­те мать уви­дит сво­их уби­тых детей, и хотя ее пока­я­ние не мог­ло заме­нить им кре­ще­ние, но она при этой встре­чи, как при огнен­ном испы­та­нии, может ска­зать им: «Я совер­ши­ла вели­кий грех перед вами, но потом всю жизнь ста­ра­лась сде­лать для вас все, что могла».

Что случилось с человечеством?

Поче­му до XIX века ни одно зако­но­да­тель­ство не посме­ло лега­ли­зи­ро­вать абор­ты, хотя неред­ко власть захва­ты­ва­ли в свои руки в стра­нах и огром­ных импе­ри­ях пороч­ные и жесто­кие люди? Они совер­ша­ли кро­ва­вые пре­ступ­ле­ния, опу­сто­ша­ли целые обла­сти, напа­я­ли зем­лю кро­ва­вым дождем, уни­что­жа­ли свои и чужие наро­ды и, в то же вре­мя, не посме­ли цинич­но про­воз­гла­сить пра­во на дето­убий­ство — когда роди­те­ли мог­ли при­су­дить сво­е­го ребен­ка, как пре­ступ­ни­ка, к казни.

Пер­вой стра­ной, где был раз­ре­шен и лега­ли­зи­ро­ван аборт, была Совет­ская Рос­сия в пери­од рево­лю­ции, а пио­не­ром это­го дела — Вла­ди­мир Улья­нов. К пре­ступ­ле­ни­ям и экс­цес­сам рево­лю­ции и граж­дан­ской вой­ны, кото­рые оста­ви­ли мил­ли­о­ны без­дом­ных и бес­при­зор­ных детей, при­ба­ви­лось еще пра­во уби­вать не рож­ден­ных. Но еще более страш­но, что закон, вве­ден­ный в Рос­сии, вызвал не ужас и омер­зе­ние у дру­гих наро­дов, а стал при­ме­ром для под­ра­жа­ния. В тече­ние XX века боль­шин­ство госу­дарств при­ня­ло закон о частич­ной или пол­ной лега­ли­за­ции абор­тов. Таким обра­зом, это гнус­ное зло­де­я­ние в созна­нии людей XX века и в зако­но­да­тель­стве стран, гор­дя­щих­ся сво­ей циви­ли­за­ци­ей, пере­ста­ло быть преступлением.

Поче­му аборт име­ет столь­ко при­вер­жен­цев и защит­ни­ков? Поче­му устра­и­ва­ют­ся демон­стра­ции не про­тив это­го пре­ступ­ле­ния, а про­тив неко­то­рых огра­ни­че­ний, кото­рые еще преду­смат­ри­ва­ют зако­ны? Поче­му жен­щи­ны тре­бу­ют пра­ва на убий­ство сво­их детей? Поче­му вра­чи ста­но­вят­ся мяс­ни­ка­ми? Самое мерз­кое то, что люди, назы­ва­ю­щие себя хри­сти­а­на­ми, тре­бу­ют не толь­ко от госу­дар­ства, но даже от Церк­ви раз­ре­ше­ния абор­тов, что­бы совер­шать убий­ство детей — этот иро­дов грех со спо­кой­ной сове­стью, а вер­нее, с мерт­вой совестью.

Что слу­чи­лось с чело­ве­че­ством? Поче­му нашлось столь­ко сто­рон­ни­ков абор­та? Поче­му им не могут про­ти­во­сто­ять госу­дар­ствен­ные струк­ту­ры, даже извест­ные сво­им кон­сер­ва­тиз­мом? Поче­му рас­ша­та­ны веко­вые колон­ны во двор­цах пра­во­су­дия? Каким мик­ро­бом, похо­жим на чум­ную бацил­лу, зара­же­на обще­ствен­ная мораль — это неглас­ное зако­но­да­тель­ство? Нам кажет­ся, что здесь целый ряд при­чин, похо­жих на зве­нья цепи.

Пер­вая и, по наше­му мне­нию, глав­ная при­чи­на — это духов­ное обни­ща­ние чело­ве­че­ства, где сама рели­гия ста­но­вит­ся не внут­рен­ним содер­жа­ни­ем жиз­ни, а толь­ко тра­ди­ци­он­ной фор­мой, под кото­рой скры­ва­ет­ся пустое серд­це и праг­ма­тич­ный рас­су­док. Поте­ря истин­ной рели­ги­оз­но­сти опро­ки­ну­ла преж­нюю шка­лу цен­но­стей и сдви­ну­ла веко­вые ори­ен­ти­ры. Перед пер­вым пото­пом Гос­подь про­из­нес при­го­вор над чело­ве­че­ством: «Они ста­ли пло­тью». Чело­век поте­рял ощу­ще­ние соб­ствен­ной души, поэто­му чужую душу он вос­при­ни­ма­ет как туман­ную абстрак­цию. Жизнь он стал вос­при­ни­мать как зем­ное бытие, из кото­ро­го он дол­жен извлечь как мож­но боль­ше насла­жде­ний любой ценой. Чело­век стал быто­вым мате­ри­а­ли­стом. Для него реаль­но соб­ствен­ное тело, а душа отне­се­на в область гипо­тез. Поэто­му в чело­ве­че­ском пло­де он видит толь­ко неза­вер­шен­ное тело и успо­ка­и­ва­ет себя тем, что, может быть, нет там ника­кой души.

Вто­рая при­чи­на — это оску­де­ние люб­ви друг к дру­гу, душев­ный холод, кото­рый ввер­га­ет нашу зем­лю в какой­то новый лед­ни­ко­вый пери­од. Люди ста­но­вят­ся чуж­ды­ми и без­раз­лич­ны­ми друг к дру­гу. Люди раз­об­ще­ны меж­ду собой какой-то неви­ди­мой силой. Эта эмо­ци­о­наль­ная дистан­ция дела­ет горо­да похо­жи­ми на пусты­ню. Совре­мен­ный чело­век ста­но­вит­ся внут­ренне бес­кон­такт­ным и оди­но­ким. Эмо­ци­о­наль­ная охла­жден­ность про­яв­ля­ет­ся в отно­ше­нии, каза­лось бы, самых близ­ких людей; она раз­ры­ва­ет род­ствен­ные свя­зи, дела­ет из семьи подо­бие фир­мы, где любовь заме­ня­ет­ся дого­во­рен­но­стью, где каж­дый член семьи вос­при­ни­ма­ет­ся как парт­нер. По сути дела, в насто­я­щее вре­мя почти каж­дая семья трав­ми­ро­ва­на. Кажет­ся, что прой­дет несколь­ко деся­ти­ле­тий, и сама семья пока­жет­ся исто­ри­че­ским архаизмом.

Люди часто сме­ши­ва­ют два поня­тия, про­ти­во­по­лож­ные друг дру­гу — любовь и страсть. Любовь стре­мит­ся не взять, а отдать, она видит себя в дру­гом. Страсть, напро­тив, хочет взять; она стре­мит­ся захва­тить дру­го­го и пора­бо­тить себе. Любовь вос­при­ни­ма­ет чело­ве­ка как лич­ность, страсть — как инстру­мент. Семья не может дер­жать­ся на выго­де и стра­сти, поэто­му мы видим ката­стро­фи­че­ский рас­пад семейств. Выго­да — это жела­ние полу­чить как мож­но боль­ше, а отдать как мож­но мень­ше, при этом выго­да пло­хо вяжет­ся с вер­но­стью. Что каса­ет­ся стра­сти, то это вооб­ще неуправ­ля­е­мое чув­ство, кото­рое нахо­дит­ся в посто­ян­ном кон­флик­те с нравственностью.

Чело­век отучил­ся любить, поэто­му он не жела­ет иметь детей; дето­рож­де­ние и вос­пи­та­ние ребен­ка меша­ет удо­вле­тво­ре­нию его стра­стей, а чело­век ни в чем не хочет огра­ни­чи­вать себя. При рас­па­де семьи дети ста­но­вят­ся еще боль­шей поме­хой. Харак­тер­но, что в боль­шин­стве слу­ча­ев, муж­чи­на, остав­ля­ю­щий семью, даже не инте­ре­су­ет­ся жиз­нью сво­их детей и избе­га­ет видеть­ся с ними. У чело­ве­ка не толь­ко при­туп­ле­ны духов­ные чув­ства, но теперь он теря­ет даже душев­ные чув­ства кра­со­ты, друж­бы, вер­но­сти и т.д. Стрел­ка его цен­но­стей все боль­ше скло­ня­ет­ся в сто­ро­ну само­го гру­бо­го био­ло­гиз­ма. Его целью ста­но­вит­ся ком­форт и секс, более того, секс пре­вра­ща­ет­ся в какой-то культ. Чело­век видит, как все и всё про­да­ет­ся — дело толь­ко в цене (конеч­но, не все­гда это так, — доб­ро в этом пош­лом мире скры­ва­ет себя), и поэто­му чело­век при­хо­дит к выво­ду, что ключ к сча­стью — день­ги, что посред­ством денег мож­но реа­ли­зо­вать все свои жела­ния и страсти.

У нас откры­ва­ют­ся хра­мы, но Цер­ковь живет одной жиз­нью, а мир дру­гой. Пока Мои­сей бесе­до­вал с Богом на Синае, народ потре­бо­вал у Ааро­на сде­лать тель­ца из золо­та как сво­е­го бога, покло­нял­ся ему и пля­сал вокруг него. Золо­той телец дик­ту­ет людям свои зако­ны, он захва­тил и иссу­шил их души. Рань­ше люди, обду­мы­вая свои поступ­ки, зада­ва­лись вопро­сом насколь­ко это пра­виль­но, затем — насколь­ко это кра­си­во, а теперь — насколь­ко это выгод­но. Если бы рань­ше спро­си­ли чело­ве­ка, сколь­ко сто­ит его дитя, то он бы уди­вил­ся. А теперь роди­те­ли высчи­ты­ва­ют, во сколь­ко обой­дет­ся им буду­щий ребе­нок, и обра­ща­ют­ся, как к судье, золо­то­му тель­цу, и от него ожи­да­ют отве­та: мож­но им иметь ребен­ка или нет.

Чело­век стре­мит­ся к ком­форт­но­сти, он при­вык, что­бы все за него дела­ла тех­ни­ка, а ребе­нок нару­ша­ет эту ком­форт­ность, он тре­бу­ет не толь­ко рас­хо­дов, но забот, лич­но­го тру­да и вре­ме­ни. Когда роди­те­ли люби­ли сво­их детей, то они нахо­ди­ли сча­стье в этой люб­ви и в обще­нии с ребен­ком, в кото­ром пере­жи­ва­ли соб­ствен­ное дет­ство, как бы вто­рую жизнь. А этой люб­ви теперь нет, или она ослаб­ле­на. Холод­ность к ребен­ку может перей­ти в хро­ни­че­ское раз­дра­же­ние. Если рань­ше ребе­нок как бы допол­нял и рас­ши­рял жизнь роди­те­лей, явля­ясь свя­зу­ю­щим зве­ном меж­ду супру­га­ми, то теперь он вос­при­ни­ма­ет­ся, хотя бы на уровне под­со­зна­ния, как агрес­сор, кото­рый вторг­ся в их жизнь. Чело­век все боль­ше ста­но­вит­ся сек­су­аль­ным существом.

Секс явля­ет­ся одним из фак­то­ров обез­ду­ши­ва­ния чело­ве­ка, он носит в себе потен­ци­ал жесто­ко­сти. Харак­тер­ная чер­та: эро­ти­че­ские филь­мы, как пра­ви­ло, содер­жат в себе сце­ны убийств и наси­лия. Семья и дето­рож­де­ние пре­пят­ству­ют сек­су, так как ста­вят перед чело­ве­ком целый ряд обя­зан­но­стей и задач, а чело­век хочет быть сво­бод­ным от ответ­ствен­но­сти и дол­га. Лег­че зани­мать­ся «сво­бод­ным» сек­сом, когда сво­бо­ден от детей. Лег­че зани­мать­ся дето­убий­ством, когда свык­нешь­ся с мыс­лью, что ты — толь­ко сек­су­аль­ное живот­ное. Надо ска­зать, что сред­ства мас­со­вой инфор­ма­ции, осо­бен­но теле­ви­де­ние, сыг­ра­ло нега­тив­ную роль в про­цес­се дехри­сти­а­ни­за­ции и рас­че­ло­ве­че­ния обще­ства. Кар­ти­ны сек­са и убий­ства ста­ли при­выч­ны­ми; к ним адап­ти­ру­ют­ся — как при­вы­ка­ет к зло­во­нию чело­век, если запе­реть его в сви­ной хлев. Борь­ба с дето­убий­ством долж­на быть борь­бой с рас­пу­щен­но­стью, пор­но­гра­фи­ей и раз­вра­том за воз­рож­де­ние чело­ве­че­ской лич­но­сти. Конеч­но, хоро­шо, если эта борь­ба может опе­реть­ся на госу­дар­ствен­ные и обще­ствен­ные струк­ту­ры, но, преж­де все­го, ее дол­жен вести чело­век — хри­сти­а­нин в сво­ей жиз­ни, в сво­ем серд­це. Это — борь­ба чело­ве­ка за само­го себя.

В поэ­ме «Одис­сея», кото­рую древ­ние муд­ре­цы рас­смат­ри­ва­ли как сим­во­ли­че­скую поэ­му, есть рас­сказ о том, как кол­ду­нья Цир­цея пред­ло­жи­ла Одис­сею и его спут­ни­кам пищу, кото­рая пре­вра­ща­ла людей в сви­ней. Одис­сей не дотро­нул­ся до ее яств, а осталь­ные, с жад­но­стью набро­сив­шись на пищу, пре­вра­ти­лись в живот­ных. Чело­век дол­жен отка­зать­ся от той инфор­ма­ции, кото­рая вли­ва­ет грязь и яд в его душу, что­бы не попасть в плен «злой вол­шеб­ни­цы», для кото­рой нуж­ны не люди, а свиньи.

Те люди, кото­рые счи­та­ют, что не могут поне­сти труд­но­стей в свя­зи с рож­де­ни­ем детей, име­ют выход, достой­ный чело­ве­ка — это разум­ное воз­дер­жа­ние. Эти сло­ва могут пока­зать­ся нере­аль­ны­ми для наше­го вре­ме­ни, где пол­но­той жиз­ни счи­та­ет­ся удо­вле­тво­ре­ние сво­их стра­стей. Но чело­ве­че­ский опыт гово­рит о дру­гом: стра­сти — это само­об­ман; удо­вле­тво­ре­ние стра­стей нико­го не сде­ла­ло счаст­ли­вым, не при­нес­ло душе покоя и радо­сти, там толь­ко две фазы: опья­не­ние и разо­ча­ро­ва­ние. Напро­тив, побе­да над стра­стя­ми дает чело­ве­ку чув­ство свет­лой радо­сти, как буд­то в серд­це его зву­чит какая-то таин­ствен­ная песнь. Воз­дер­жа­ние остав­ля­ет боль­ше сил для духов­ной жиз­ни и твор­че­ской рабо­ты — это отказ от худ­ше­го для луч­ше­го. Воз­дер­жа­ние — есте­ствен­но, об этом сви­де­тель­ству­ют и как бы высту­па­ют обви­ни­те­ля­ми людей живот­ные. Секс, ото­рван­ный от дето­рож­де­ния, как и все неесте­ствен­ное, не может при­не­сти чело­ве­ку сча­стья, а толь­ко топит его в болоте.

Мы гово­рим о борь­бе с дето­убий­ством, но в более широ­ком смыс­ле — это воз­вра­ще­ние чело­ве­че­ства от куль­та сла­до­стра­стия и нажи­вы, как от язы­че­ских идо­лов, ко Хри­сту — Его веч­но­му, тихо­му свету.

Жестокое молчание

В насто­я­щее вре­мя дето­убий­ство пре­вра­ща­ет­ся в апо­ка­лип­ти­че­скую ката­стро­фу: еже­год­но оно уно­сит боль­ше жиз­ней, чем самые опу­сто­ши­тель­ные эпи­де­мии чумы в сред­не­ве­ко­вье. В пра­во­слав­ных стра­нах чис­ло умер­ших пре­вы­ша­ет чис­ло рож­да­е­мых, и этот тра­ги­че­ский раз­рыв уве­ли­чи­ва­ет­ся с каж­дым годом. Нам сле­ду­ет рас­смат­ри­вать грех абор­та с хри­сти­ан­ской пози­ции, еще не до кон­ца раз­мы­той совре­мен­ным нигилизмом.

В дето­убий­стве мы видим один из самых страш­ных и посто­ян­ных дис­со­нан­сов меж­ду веро­ис­по­ве­да­ни­ем и жиз­нью. Мы писа­ли об ответ­ствен­но­сти жен­щи­ны перед жиз­нью, кото­рую она носит в себе — жиз­нью ребен­ка, пото­му что, как ни пара­док­саль­но, в боль­шин­стве слу­ча­ев ини­ци­а­то­ра­ми абор­тов явля­ют­ся сами жен­щи­ны, но это вовсе не сни­ма­ет вины с их мужей и с тех, кто тол­ка­ет жен­щи­ну на это гнус­ное преступление.

Раз­ве уже не оста­лось семей с теми нрав­ствен­ны­ми тра­ди­ци­я­ми и усто­я­ми, кото­рые не поз­во­ля­ют супру­гам при­бе­гать к дето­убий­ству в фор­ме про­ти­во­за­ча­точ­ных средств или абор­та? Что же делать дей­стви­тель­но неиму­щим семьям, кото­рые нахо­дят­ся за гра­нью нище­ты и едва сво­дят кон­цы с кон­ца­ми? Для них иметь ребен­ка ста­но­вит­ся не глав­ной целью хри­сти­ан­ско­го супру­же­ства, а недо­ступ­ной рос­ко­шью. Род­дом пре­вра­ща­ет­ся в три­бу­нал над роже­ни­цей. Бед­ность рас­смат­ри­ва­ет­ся как пре­ступ­ле­ние, кото­рое долж­но карать­ся смер­тью жен­щи­ны и ее ребен­ка. Ника­ких объ­яс­не­ний «три­бу­нал» не при­ни­ма­ет: «При­не­си день­ги или иди рожать, где хочешь». Дру­ги­ми сло­ва­ми, это зна­чит: уми­рай. Что же делать таким семьям, если рабо­ты нет, то, что мож­но про­дать, уже про­да­но, род­ствен­ни­ки — такие же бед­ня­ки, сто­и­мость за роды — пре­вы­ша­ет несколь­ко зар­плат, а чело­век такой сум­мы не может най­ти? Перед ним захло­пы­ва­ют­ся две­ри род­до­ма, его про­го­ня­ют прочь, как соба­ку от чужих ворот. Толь­ко соба­ка может още­нить­ся где-нибудь в куче мусо­ра, кош­ка — най­ти место на чер­да­ке, но что делать жен­щине — един­ствен­но­му суще­ству на зем­ле, кото­рое не может родить без посто­рон­ней помо­щи? Что она долж­на делать для того, что­бы сохра­нить жизнь сво­е­му ребен­ку: идти на пре­ступ­ле­ние и попасть в тюрь­му, или же про­да­вать свое тело на ули­це, пре­вра­тив себя в обще­ствен­ный туа­лет, что­бы вме­сте с эти­ми про­кля­ты­ми день­га­ми при­об­ре­сти для себя и ребен­ка болезнь, от кото­рой чело­век сгни­ва­ет? Для хри­сти­ан­ки это зна­чит поте­рять не толь­ко семью, но и Бога, и соб­ствен­ную душу.

Еще нема­ло оста­лось в мире доб­рых людей, но мы чаще видим дру­гое: как раз­бо­га­тев­шие «удач­ни­ки» теря­ют чув­ство состра­да­ния и, зна­чит, соб­ствен­ное серд­це. Если жен­щи­на будет про­сить мило­сты­ню для упла­ты за роды, то чаще все­го она услы­шит в ответ: «Если ты не име­ешь денег, то зачем пло­дить бед­ня­ков?». Есть вели­ко­душ­ные люди, гото­вые прий­ти на помощь, но раз­ве будет реше­на про­бле­ма, если из ста детей спа­сен будет толь­ко один? Если жен­щи­на обра­тит­ся к бла­го­тво­ри­тель­ным орга­ни­за­ци­ям, то ей пред­ло­жат не бес­плат­ные роды, а бес­плат­ные про­ти­во­за­ча­точ­ные сред­ства и обу­че­ние «пла­ни­ро­ва­нию семьи» или же пред­ло­жат опла­тить аборт, кото­рый сто­ит намно­го дешев­ле, чем роды.

В дет­стве я читал кни­гу Вик­то­ра Гюго «Чело­век, кото­рый сме­ет­ся». Воз­мож­но, что если бы я про­чи­тал эту кни­гу теперь, то она не потряс­ла бы меня так глу­бо­ко, как в дет­стве, когда серд­це похо­же на мяг­кий горя­чий воск, — с года­ми оно осты­ва­ет и твер­де­ет. Но и теперь кар­ти­ны этой кни­ги воз­ни­ка­ют, как бы выри­со­вы­ва­ют­ся в моем созна­нии. Меня пора­зи­ло тогда рас­ка­я­ние зло­де­ев — ком­пра­чи­ко­сов, кото­рые похи­ща­ли детей, уро­до­ва­ли их и затем про­да­ва­ли нищим для сбо­ров пода­я­ния. Ребе­нок навсе­гда оста­вал­ся уро­дом и кале­кой. И вот корабль, на кото­ром плы­ли эти поте­ряв­шие совесть и жалость люди, попал в бурю и, уда­рив­шись о под­вод­ные кам­ни, стал мед­лен­но тонуть. Перед лицом неми­ну­е­мой смер­ти стар­ший из ком­пра­чи­ко­сов обра­тил­ся к сво­им собра­тьям по чер­но­му реме­с­лу с при­зы­вом вспом­нить Бога, о Кото­ром они забы­ли, и уме­реть с пока­я­ни­ем, как умер раз­бой­ник на кре­сте. Он стал гром­ко читать молит­ву «Отче наш», кото­рую выучил в дет­стве, а затем не повто­рял нико­гда. И, эта тол­па зло­де­ев, опу­сти­лась на коле­ни и ста­ла про­сить Бога о про­ще­нии. Вода посте­пен­но зали­ва­ла палу­бу, под­ни­ма­ясь все выше, но никто не встал с колен — смерть заста­ла их в пока­я­нии. Люди ушли в моги­лу моря, а их души — на Суд Божий.

А вот дру­гая кар­ти­на. Слу­чай­но обна­ру­жи­лось, что один из изуро­до­ван­ных в дет­стве нищих по име­ни Гуин­плен ока­зал­ся знат­но­го про­ис­хож­де­ния из фами­лии англий­ских лор­дов. Ему воз­вра­ща­ют титул и пра­ва его роди­те­лей, он вхо­дит в выс­шее обще­ство Англии, и это обще­ство пора­жа­ет его не сво­им богат­ством и блес­ком, а глу­бо­ким нрав­ствен­ным паде­ни­ем и духом бого­бор­че­ства, кото­ро­го он не видел сре­ди без­дом­ных бро­дяг и нищих. По пра­ву сво­е­го про­ис­хож­де­ния он стал чле­ном англий­ско­го пар­ла­мен­та. И вот он реша­ет­ся обра­тить­ся к этим людям, забыв­шим о вере и мило­сер­дии. Он гово­рит в пар­ла­мен­те, что при­шел сюда сооб­щить о ново­сти; эта новость — что Бог есть, эта новость — что кро­ме них суще­ству­ет еще народ, о кото­ром они забы­ли. В ответ он слы­шит хохот. Чле­ны пар­ла­мен­та сме­ют­ся, как ост­ро­ум­ной шут­ке, тому, что есть Бог, есть народ и есть что-то незна­ко­мое им, назы­ва­е­мое сове­стью. Он пыта­ет­ся гово­рить даль­ше, но его сло­ва пере­би­ва­ет друж­ный смех. Бог для этих людей — коми­че­ский пер­со­наж миро­во­го цир­ка, над кото­рым мож­но толь­ко изде­вать­ся, а Гуин­плен — не боль­ше, чем кло­ун, кото­рый высту­пил на три­буне пар­ла­мен­та, как на сцене, что­бы раз­ве­се­лить их. Хохот сопро­вож­да­ет­ся сви­стом и топа­ньем ног: лор­ды и пар­ла­мен­та­рии при­шли в хоро­шее настро­е­ние — им уда­лось посме­ять­ся от души.

Когда я пишу об абор­тах и обра­ща­юсь к обще­ству с напо­ми­на­ни­ем, что суще­ству­ет Бог, что есть люди, кото­рых нель­зя истреб­лять, как сор­няк в соб­ствен­ном саду, то я вспо­ми­наю Гуин­пле­на, кото­рый обра­ща­ет­ся к пар­ла­мен­ту и, как эхо сво­их слов, слы­шит гром­кий хохот. Что мне ска­жут? Я уже зара­нее слы­шу ответ: «Мы не про­тив того, что суще­ству­ет Бог, но пусть Он цар­ству­ет на небе­сах и не меша­ет нам совер­шать зем­ные дела; нам нужен бог Мефи­сто­фе­ля — доб­рый ста­рец, с кото­рым черт может дого­во­рить­ся и пола­дить. Мы не про­тив веры в Бога, если хоти­те — уте­шай­тесь ею; мы боль­шие гума­ни­сты и поэто­му ста­ра­ем­ся идти навстре­чу чув­ствам веру­ю­щих, напри­мер, мы не про­тив того, что­бы абор­ты совер­ша­лись под музы­ку Баха, мы даже гото­вы выде­лить уго­лок в абор­та­ри­ях, где мож­но было бы ста­вить све­чи. В этом отно­ше­нии мы можем сде­лать мно­гое, но из того же чело­ве­ко­лю­бия не поз­во­лим, что­бы нару­ша­лась эко­ло­гия Зем­ли, что­бы нерож­ден­ные отни­ма­ли у рож­ден­ных пра­ва на ком­форт и радость сво­бод­но­го сек­са, а бед­ня­ки бы пло­ди­лись без кон­тро­ля, как тер­ми­ты. Неве­ру­ю­щих мы успо­ко­им тем, что суще­ства во чре­ве — это не люди, а что-то вро­де полу­фаб­ри­ка­та, а веру­ю­щим вну­шим, что уби­ен­ные дети — это анге­лоч­ки, души кото­рых отправ­ля­ют­ся пря­мо на небо и радост­но взле­та­ют ввысь из абор­та­ри­ев — как пти­цы из клет­ки, что аборт для ребен­ка — это пере­ме­на худ­шей жиз­ни на лучшую».

Я вспо­ми­наю Гуин­пле­на, но все-таки думаю, что отве­том мне будет не кри­ки него­до­ва­ния и даже не смех, а глу­хое мол­ча­ние непро­би­ва­е­мой камен­ной стены.

Кто мы?

Вопрос о пре­по­да­ва­нии сек­со­ло­гии в учеб­ных заве­де­ни­ях и оцен­ка это­го пред­ме­та (если вооб­ще его мож­но назвать нау­кой, а не зло­ве­щим симп­то­мом дегра­да­ции чело­ве­че­ско­го обще­ства) долж­ны быть рас­смот­ре­ны и про­из­ве­де­ны с пози­ции хри­сти­ан­ской нравственности.

Не будем забы­вать, что боль­шин­ство насе­ле­ния Гру­зии осо­зна­ет себя хри­сти­а­на­ми, несмот­ря на раз­лич­ный уро­вень вклю­чен­но­сти в духов­ную и цер­ков­ную жизнь. Об этом долж­ны пом­нить гос­по­да сек­со­ло­ги, кото­рые обра­ща­ют­ся с гру­зин­ским наро­дом так, как буд­то он не име­ет ни сво­их веко­вых тра­ди­ций, ни житей­ской муд­ро­сти, ни нрав­ствен­ных цен­но­стей, как буд­то это без­ли­кая тол­па, а не народ древ­ней куль­ту­ры, при­няв­ший хри­сти­ан­ство 17 сто­ле­тий тому назад, — воз­раст, кото­ро­го ред­ко дости­га­ют госу­дар­ства и наро­ды. Кав­каз, как Бос­фор и Дар­да­нел­лы, явля­ет­ся гра­ни­цей Евро­пы и Азии, — пере­крест­ком миро­вых дорог в пря­мом и пере­нос­ном смыс­ле это­го сло­ва. Теперь тра­ди­ции наро­да хотят опо­зо­рить так, как в свое вре­мя Фрейд опо­зо­рил семью и брак, и цело­муд­рие пред­ста­вить не делом чести, а пато­ло­ги­че­ским ком­плек­сом, каки­ми-то болез­нен­ны­ми фоби­я­ми. Здесь перед наро­дом вопрос сто­ит во всей остро­те: хочет он быть хри­сти­ан­ским наро­дом или отречь­ся от Хри­ста во имя ново­го боже­ства, имя кото­ро­му — блуд и похоть.

Один из сек­со­ло­гов в бесе­де с кор­ре­спон­ден­том попу­ляр­ной газе­ты поста­вил в при­мер язы­че­скую Япо­нию и пред­ла­гал сме­нить наши тра­ди­ции на «япон­ский опыт». В чем заклю­ча­ет­ся этот опыт, «про­по­вед­ник» сек­са пока что умал­чи­ва­ет. Напом­ним о неко­то­рых япон­ских брач­ных тра­ди­ци­ях. Пер­вая «заме­ча­тель­ная» тра­ди­ция: бра­ки заклю­ча­ют­ся на опре­де­лен­ное вре­мя, пишет­ся дого­вор, напри­мер на 13 года, на 10 лет и выше. Г‑н сек­со­лог, оче­вид­но, счи­та­ет, что хри­сти­ан­ский брак, как созда­ние семьи, дол­жен быть заме­нен вре­мен­ным сожи­тель­ством с юри­ди­че­ским оформ­ле­ни­ем по япон­ско­му образ­цу. Разу­ме­ет­ся, Цер­ковь не может бла­го­сло­вить подоб­ные кон­трак­ты, поэто­му цер­ков­ный брак здесь исклю­ча­ет­ся. В Япо­нии суще­ство­ва­ла осо­бая «кор­по­ра­ция» муж­чин, кото­рых нани­ма­ли за день­ги мужья для пер­вой ночи со сво­ей неве­стой. Подроб­но­сти счи­та­ем излиш­ни­ми. Вот как цени­лась дев­ствен­ность в Япо­нии… Таким обра­зом, гос­по­да сек­со­ло­ги учат, что дев­ствен­ность до бра­ка долж­на быть поте­ря­на. В хри­сти­ан­стве это все­гда счи­та­лось блу­дом и пре­лю­бо­де­я­ни­ем, а в вет­хо­за­вет­ной церк­ви — пре­ступ­ле­ни­ем, кото­рое нака­зы­ва­лось так же стро­го, как убий­ство. В Япо­нии до послед­не­го вре­ме­ни роди­те­ли мог­ли про­да­вать сво­их детей в раб­ство. Неуже­ли у нас роди­те­ли будут наде­ле­ны пра­вом рас­по­ря­жать­ся жиз­нью сво­их детей? К сожа­ле­нию, раз­ре­ше­ние на аборт уже наде­ли­ло роди­те­лей пра­вом соб­ствен­ни­ка ребен­ка до его рождения.

Какие тра­ди­ции пред­ла­га­ют нам импор­ти­ро­вать из Япо­нии? Напри­мер, в Япо­нии до сере­ди­ны XIX века люди из низ­ших сосло­вий ходи­ли летом по ули­цам горо­да совер­шен­но наги­ми. Навер­ное, эта тра­ди­ция уми­ля­ет наших сек­со­ло­гов, и они ско­ро выпу­стят «науч­ное» сочи­не­ние о том, что в одеж­де ходить вред­но для здо­ро­вья. В Япо­нии до сих пор суще­ству­ют обще­ствен­ные бани, где сов­мест­но купа­ют­ся оба пола, и надо ска­зать, что эта «экзо­ти­ка» при­вле­ка­ет ино­стран­цев боль­ше, чем исто­ри­че­ские буд­дист­ские паго­ды. Неуже­ли по при­ме­ру Япо­нии такие бани нуж­но открыть и в Тби­ли­си? Наши сек­со­ло­ги-япо­но­фи­лы, воз­мож­но, зна­ют, что в горо­дах Япо­нии туа­ле­ты общие для муж­чин и жен­щин, и счи­та­ют, что подоб­ные места мог­ли бы стать живы­ми ком­мен­та­ри­я­ми для уро­ков по сексологии.

В Япо­нии целые квар­та­лы Токио и дру­гих горо­дов отве­де­ны под дома тер­пи­мо­сти. При этом про­сти­ту­ция име­ет ори­ги­наль­ные осо­бен­но­сти: «дамы» сидят обна­жен­ны­ми за стек­ла­ми вит­рин. Неуже­ли гос­по­да сек­со­ло­ги хотят, что­бы Гру­зия ста­ла постав­щи­ком тако­го «това­ра»?

Мы оста­но­ви­лись на Япо­нии имен­но пото­му, что сек­со­ло­ги обра­ти­ли к ней свои завист­ли­вые гла­за и хотят пред­ста­вить нам Япо­нию как эта­лон совре­мен­ной куль­ту­ры. Здесь пси­хо­ло­ги­че­ский рас­чет: Япо­ния вышла впе­ред в элек­тро­ни­ке и дру­гих веду­щих отрас­лях нау­ки. Сра­ба­ты­ва­ет закон ассо­ци­а­тив­но­го мыш­ле­ния: Япо­ния — одна из веду­щих тех­но­ло­ги­че­ских свер­хим­пе­рий, и, в то же вре­мя, мы не видим в ее исто­рии сек­су­аль­ных огра­ни­че­ний или же почи­та­ния цело­муд­рия. Поэто­му в созна­нии чело­ве­ка, а тем более ребен­ка, может воз­ник­нуть мысль, что сек­су­аль­ная все­доз­во­лен­ность ужи­ва­ет­ся с тех­ни­че­ским про­грес­сом и сти­му­ли­ру­ет его.

Но этот вопрос не так прост, как кажет­ся с пер­во­го взгля­да. В Япо­нии суще­ству­ет буд­дий­ско-син­то­и­че­ская тра­ди­ция, и жизнь наро­да, раз­де­лен­но­го на касты и сосло­вия, была стро­го регу­ли­ру­е­ма зако­на­ми и обы­ча­я­ми, нару­ше­ние кото­рых жесто­ко каралось.

Стра­на пред­став­ля­ла собой вовсе не сбо­ри­ще сиба­ри­тов, а ско­рее воен­ный лагерь. В Япо­нии нико­гда не было куль­та жен­щи­ны, даже в фор­ме рыцар­ской роман­ти­ки. Любовь и сла­до­стра­стие не вос­пе­ва­лись; там доми­ни­ро­ва­ли дру­гие темы: воен­ная доб­лесть, кра­со­та при­ро­ды, почи­та­ние роди­те­лей и т.д. Огром­ная внут­рен­няя дис­ци­пли­на япон­ско­го наро­да и осо­зна­ние ответ­ствен­но­сти каж­до­го перед госу­дар­ством, а госу­дар­ства — перед каж­дым чле­ном сво­ей стра­ны, — вот что послу­жи­ло мощ­ным сред­ством к интел­лек­ту­аль­ной моби­ли­за­ции того, что мы назы­ва­ем «япон­ским чудом».

Япо­нец отно­сит­ся к сек­су с буд­дий­ским пре­не­бре­же­ни­ем, так же, как к отхо­же­му месту, необ­хо­ди­мо­му для чело­ве­ка. У япон­цев рас­про­стра­не­но само­убий­ство, но это само­убий­ство совер­ша­ет­ся по при­чине оскорб­ле­ния, про­те­ста и т. д., но вовсе не из-за любви.

Сошлем­ся еще на одну осо­бен­ность. У япон­цев отсут­ству­ет чув­ство рев­но­сти, что дока­зы­ва­ет опре­де­лен­ную холод­ность к бра­ку. Муж не спра­ши­ва­ет жену о ее про­шлых мужьях и любов­ни­ках. Это счи­та­ет­ся дур­ным тоном, достой­ным евро­пей­ца, а не япон­ца. Он боль­ше инте­ре­су­ет­ся дру­гим: как уме­ет гото­вить жена чай или соста­вить букет из хри­зан­тем. А если хозя­ин дома при­ве­дет к себе для раз­вле­че­ния «даму с пане­ли», то жена обя­за­на при­нять ее с радо­стью, как доро­гую гостью, уго­стить и сде­лать подарок.

Нам могут ска­зать, что ред­ко у дру­гих наро­дов, кро­ме япон­цев, встре­ча­ет­ся такое муже­ство и воин­ская доб­лесть, кото­рая выра­жа­ет­ся в саму­рай­стве — япон­ском рыцар­стве. Но оно постро­е­но на дру­гих осно­вах: на буд­дий­ском рав­но­ду­шии к жиз­ни, и син­то­из­ме — куль­те силы и меча (в син­то­ист­ских хра­мах суще­ству­ет обряд покло­не­ния мечу). Саму­рай жерт­ву­ет жиз­нью напо­до­бие мусуль­ман­ских аcсаcи­дов. У саму­ра­ев любовь к детям соче­та­ет­ся с рав­но­ду­ши­ем к семье. В япон­ской лири­ке мы можем най­ти моти­вы гру­сти о раз­лу­ке с дру­зья­ми, но о раз­лу­ке супру­гов — ни сло­ва. Это счи­та­лось бы мало­ду­ши­ем. Секс не захва­ты­ва­ет и не пле­ня­ет япон­цев, как евро­пей­ские народы.

Что каса­ет­ся тех­ни­че­ско­го про­грес­са и эко­но­ми­че­ско­го про­цве­та­ния таких стран, как США, Англия, Гер­ма­ния, в кото­рых нрав­ствен­ность так же дефор­ми­ро­ва­на и сни­же­на, то здесь мы видим несколь­ко дру­гой про­цесс. До недав­не­го вре­ме­ни Англия была образ­цом пат­ри­ар­халь­ных нра­вов; сло­во «пури­та­нин» ста­ло нари­ца­тель­ным, вро­де аске­та в миру. В Аме­ри­ке суще­ство­ва­ла «поли­ция нра­вов». Мак­сим Горь­кий не был при­нят обще­ствен­но­стью США; про­ще гово­ря, его выдво­ри­ли из стра­ны за то, что он при­е­хал в Аме­ри­ку с неза­кон­ной женой. В Гер­ма­нии Цвейг насме­хал­ся над немец­ки­ми девуш­ка­ми за то, что они счи­та­ли непри­лич­ным гово­рить в обще­стве о вопро­сах брака.

Нрав­ствен­ный пере­во­рот про­изо­шел неожи­дан­но и быст­ро. В 20–30‑е гг. ХХ века, когда уже эти стра­ны доби­лись мате­ри­аль­но­го бла­го­со­сто­я­ния и тех­ни­че­ско­го про­грес­са. Ско­рее все­го, рас­пу­щен­ность яви­лась след­стви­ем изоби­лия, чем изоби­лие — след­стви­ем рас­пу­щен­но­сти. Но такой ска­чок не мог про­изой­ти есте­ствен­ным путем. Те силы, кото­рые созда­ют про­грам­мы по обу­че­нию, а вер­нее — по про­па­ган­де сек­са, уже рас­тли­ли обще­ствен­ное мне­ние, сня­ли цен­зу­ру в этих стра­нах. Одна­ко не будем забы­вать, что нала­жен­ный инду­стри­аль­ный ком­плекс, а не пред­став­ле­ние с пуб­лич­ным стрип­ти­зом сде­лал Аме­ри­ку про­мыш­лен­ным гиган­том. Уже в самих стра­нах Евро­пы все боль­ше зву­чат голо­са о воз­вра­те к нрав­ствен­ным тра­ди­ци­ям. Пусть это будет даже инстинкт выживания.

Кому нуж­но умствен­ное дето­рас­тле­ние под видом сек­су­аль­но­го про­све­ще­ния? Кому нуж­на пор­но­гра­фия под видом инфор­ма­ции и рекла­мы кра­со­ты обна­жен­но­го тела? Кому нуж­но свод­ни­че­ство юно­шей и деву­шек под видом борь­бы с фоби­я­ми? Преж­де все­го, тем силам, кото­рые хотят уни­что­жить хри­сти­ан­ство, пре­вра­тить чело­ве­ка в сви­нью, хрю­ка­ю­щую око­ло корыта.

В раз­врат­ном серд­це не может быть Бога — об этом ска­за­ла уже Биб­лия. Через уста сек­со­ло­гов некие силы гово­рят: «Бог — наш враг, поэто­му да здрав­ству­ет враг Бога — раз­врат!». То, что не мог­ли сде­лать гоне­ния и пыт­ки древ­них и совре­мен­ных неро­нов, совер­шит разврат.

В хри­сти­ан­ской Церк­ви есть муче­ни­ки за цело­муд­рие, кото­рые почи­та­ют­ся как муче­ни­ки за Хри­ста. Раз­врат — это пара­лич чело­ве­че­ско­го серд­ца, а если он внед­рен с дет­ства, то нрав­ствен­ная реани­ма­ция может ока­зать­ся бес­силь­ной. Когда грех пере­хо­дит в при­выч­ку, то при­выч­ка ста­но­вит­ся природой.

Нас тре­во­жит еще один фак­тор. Во гла­ве сек­су­аль­ных реформ часто ста­но­вят­ся жен­щи­ны, кото­рые про­по­ве­ду­ют их с каким-то вдох­но­ве­ни­ем древ­них жриц. Жен­щи­на, кото­рая долж­на быть мате­рью, кале­чит души детей, при­го­тав­ли­ва­ет тот яд, кото­рый отра­вит и ее соб­ствен­но­го ребен­ка. Жен­щи­на была носи­тель­ни­цей при­ли­чия и цело­муд­рия. Теперь дамы из сек­со­ло­ги­че­ских инсти­ту­тов не толь­ко хотят порвать с про­шлым, но и навер­стать упу­щен­ное вре­мя, когда все-таки декла­ри­ро­ва­лись зако­ны о нрав­ствен­но­сти. Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник писал, что у жен­щи­ны суще­ству­ет врож­ден­ный стыд, а если бы он исчез, то не спас­лась бы от блу­да ника­кая плоть. Воз­мож­но, сек­со­ло­ги ска­жут: «Чем ско­рее, тем лучше».

Сек­со­ло­ги заяв­ля­ют, что «нуж­но знать весь интим, что­бы защи­тить себя от инти­ма», ина­че этим могут вос­поль­зо­вать­ся зло­на­ме­рен­ные люди. Поче­му же зна­ние пато­сек­со­ло­гии долж­но защи­тить ребен­ка от «зло­го вли­я­ния» напо­до­бие сам­бо или дзю­до — не понят­но. В таком слу­чае, луч­ше все­го была бы защи­ще­на опыт­ная в сек­се дама, если ей было бы что защи­щать и хра­нить. Но глав­ная защи­та детей, о чем гово­ри­ли рань­ше роди­те­ли, — не иметь дур­ных зна­комств, не поз­во­лять воль­но­стей в друж­бе, избе­гать ситу­а­ций и мест, где может совер­шить­ся наси­лие. Для зна­ний таких пра­вил нет надоб­но­сти в мно­го­ча­со­вых лек­ци­ях по сек­со­ло­гии. Напро­тив, раз­му­со­ли­ва­ние этой темы вызы­ва­ет у ребен­ка не отвра­ще­ние, а инте­рес, про­буж­да­ет и сти­му­ли­ру­ет его инстинкт рань­ше вре­ме­ни. Паде­ние как раз часто начи­на­ет­ся с бесед на темы сек­са. Здесь мы видим тот сквер­ный при­ем, кото­рый назы­ва­ет­ся хан­же­ством. Детям хотят демон­стри­ро­вать эро­ти­ку, ока­зы­ва­ет­ся, с той целью, что­бы они мог­ли себя предо­хра­нить от нее, как буд­то гос­по­да сек­со­ло­ги забы­ва­ют об эмо­ци­о­наль­но-поло­вой сфе­ре ребен­ка, кото­рую, на самом деле, искус­ствен­но возбуждают.

Нет, эти лице­ме­ры вовсе не наив­ные про­стач­ки, пото­му что после лек­ций они преду­смот­ри­тель­но раз­да­ют про­ти­во­за­ча­точ­ные сред­ства, как подар­ки. Гос­по­да сек­со­ло­ги отлич­но зна­ют и дру­гое: что ран­няя поло­вая жизнь спо­соб­ству­ет преж­де­вре­мен­ной импо­тен­ции, что явля­ет­ся при­чи­ной душев­ных травм и раз­ру­ше­ний семей, а вме­сте с тем — алко­го­лиз­ма и нар­ко­ма­нии. Неред­ко ран­ний секс вырож­да­ет­ся в пато­ло­ги­че­ский раз­врат, кото­рый теперь изо всех сил хотят уза­ко­нить сек­со­ло­ги. Здесь сто­ит вопрос о раз­ру­ше­нии самой чело­ве­че­ской личности.

Абор­ты и про­ти­во­за­ча­точ­ные сред­ства кате­го­ри­че­ски запре­ще­ны Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью. Теперь хотят осме­ять эти пра­ви­ла и пред­ста­вить их как фобии, воз­ник­шие у ребен­ка после чте­ния ска­зок. В тече­ние сколь­ких веков пра­во­слав­ные наро­ды, созда­вав­шие свои семьи по прин­ци­пам хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти, вос­пи­ты­ва­ли детей, вну­шая им стыд­ли­вость и скром­ность, как есте­ствен­ные здо­ро­вые нача­ла жиз­ни! Неуже­ли этот мно­го­ве­ко­вой опыт наро­да хотят при­знать оши­боч­ным? Что созда­ло хри­сти­ан­ство — ска­жут исто­ри­ки, а что созда­ли сек­со­ло­ги — гово­рят непри­гляд­ные фак­ты: бере­мен­ность школь­ниц, вене­ри­че­ские забо­ле­ва­ния, неуклон­ный рост кото­рых наблю­да­ет­ся в послед­ние годы.

Дето­рож­де­ние — это не нау­ка, а био­ло­ги­че­ский инстинкт, кото­ро­му не надо обу­чать. Рас­пу­щен­ность сама по себе извра­ща­ет этот инстинкт. Здесь еще один фак­тор: рож­де­ние ребен­ка — это пере­да­ча огром­ной инфор­ма­ции дру­го­му живо­му орга­низ­му, поэто­му необ­хо­ди­мы опре­де­лен­ный воз­раст и закон­чен­ное раз­ви­тие супру­гов для пере­да­чи их пси­хо­фи­зи­че­ских свойств ребен­ку. Затем аги­та­то­рам и рекла­ме­рам про­ти­во­за­ча­точ­ных средств надо напом­нить, что нет средств в этой обла­сти, кото­рые были бы без­вред­ны для здо­ро­вья, они раз­ви­ва­ют и сти­му­ли­ру­ют мно­гие забо­ле­ва­ния, как физи­че­ские, так и пси­хи­че­ские, с самы­ми тяже­лы­ми послед­стви­я­ми. Но самое глав­ное — рафи­ни­ро­ван­ный секс про­ти­во­ре­чит самой идее и зако­нам хри­сти­ан­ско­го бра­ка как домаш­ней церк­ви, пре­вра­щая брак в культ пло­ти, про­ти­во­ре­чит струк­ту­ре бра­ка как стро­гой моногамии.

Чело­век — это не толь­ко сгу­сток кро­ви и мяса, но, преж­де все­го, обла­да­тель бес­смерт­ной души. Раз­врат­ник про­да­ет свою душу за мимо­лет­ные удо­воль­ствия, как биб­лей­ский Исав про­дал свое пер­во­род­ство за чече­вич­ную похлебку.

Мы обра­ща­ем­ся к хри­сти­а­нам: речь идет о веч­ной жиз­ни и веч­ной смер­ти ваших детей. Мы обра­ща­ем­ся к веру­ю­щим и неве­ру­ю­щим. Вопрос сто­ит об исто­ри­че­ском суще­ство­ва­нии нации. Про­грам­мы по регу­ли­ро­ва­нию семьи, и свя­зан­ная с ними про­грам­ма обу­че­ния сек­со­ло­гии, ведут к пла­но­мер­но­му сокра­ще­нию насе­ле­ния, то есть к наци­о­наль­ной ката­стро­фе. Гит­лер гово­рил: «Я имею пра­во на уни­что­же­ние низ­ших рас во имя арий­ской расы, что­бы дать ей жиз­нен­ное про­стран­ство». Давай­те заду­ма­ем­ся над тем, что мы дела­ем по отно­ше­нию к сво­им народам.

Совре­мен­ные сек­со­ло­ги, финан­си­ру­е­мые зару­беж­ны­ми фир­ма­ми и таин­ствен­ны­ми меце­на­та­ми, обле­ка­ют­ся в личи­ну «дру­зей детей». Но если они дру­зья, то поче­му они не воз­вы­си­ли голос, преж­де все­го, про­тив абор­тов, поче­му они лояль­но отно­сят­ся к пор­но­гра­фии, кото­рая рас­тле­ва­ет детей через экра­ны теле­ви­зо­ров, со стра­ниц жур­на­лов и пла­ка­тов, поме­щен­ных на улич­ных стен­дах в самых мно­го­люд­ных местах наших горо­дов? Вме­сто реаль­ных дей­ствий дис­ку­ти­ру­ют­ся вопро­сы о том, име­ют ли пра­во роди­те­ли загля­нуть в лич­ные днев­ни­ки сво­их детей, или дол­жен ли ребе­нок опо­ве­щать сво­их роди­те­лей о том, с кем он дру­жит, с кем встре­ча­ет­ся и т. д. Види­мо, сек­со­ло­ги хотят создать какую-то дет­скую авто­но­мию, а на деле это озна­ча­ет изо­ля­цию от вли­я­ния роди­те­лей. Теперь за вос­пи­та­ние возь­мут­ся пси­хо­ло­ги с эди­по­вым ком­плек­сом, и сек­со­ло­ги с пор­но­гра­фи­че­ски­ми видео­кас­се­та­ми. Резуль­тат тако­го вос­пи­та­ния все­гда будет один: цинич­ное отно­ше­ние к жиз­ни, цинич­ное отно­ше­ние к чело­ве­че­ско­му телу, цинич­ное отно­ше­ние к дру­зьям и роди­те­лям, и, конеч­но же, что самое страш­ное — цинич­ное отно­ше­ние к вере и хри­сти­ан­ским ценностям.

Мы хоте­ли бы оста­но­вить­ся и еще на одном аспек­те проблемы.

Хри­сти­ан­ская антро­по­ло­гия во мно­гом не сов­па­да­ет с быту­ю­щей у нас пси­хо­ло­ги­ей, осно­ван­ной на мате­ри­а­ли­сти­че­ских пред­став­ле­ни­ях о мире и чело­ве­ке. Огром­ный опыт хри­сти­ан­ских подвиж­ни­ков, наблю­дав­ших за сво­и­ми душев­ны­ми про­яв­ле­ни­я­ми и про­цес­са­ми раз­ви­тия чувств и стра­стей, совре­мен­ная пси­хо­ло­гия игно­ри­ру­ет. Глав­ное раз­ли­чие меж­ду хри­сти­ан­ской антро­по­ло­ги­ей и совре­мен­ной пси­хо­ло­ги­ей заклю­ча­ет­ся в том, что пси­хо­ло­гия про­хо­дит мимо тако­го колос­саль­но­го явле­ния, как грех, кото­рый посто­ян­но про­яв­ля­ет­ся в душев­ной жиз­ни чело­ве­ка, и зача­стую фор­ми­ру­ет его пове­де­ние, при­выч­ки и наклон­но­сти. Из обла­сти онто­ло­гии при­вер­жен­цы и после­до­ва­те­ли совре­мен­ной пси­хо­ло­гии пере­во­дят грех в область социо­ло­гии и педа­го­ги­ки, то есть рас­смат­ри­ва­ют грех не как врож­ден­ное, но исклю­чи­тель­но как при­об­ре­тен­ное свой­ство, счи­тая врож­ден­ные силы и спо­соб­но­сти чело­ве­ка здо­ро­вы­ми и нормальными.

Замал­чи­ва­ние и игно­ри­ро­ва­ние ано­ма­лий пси­хи­че­ской жиз­ни ребен­ка, созда­ло лож­ные педа­го­ги­че­ские кон­цеп­ции как в антич­ные вре­ме­на, так и в наши дни. Наи­бо­лее извест­ным пред­ста­ви­те­лем тако­го «био­ло­ги­че­ско­го опти­миз­ма» был пси­хо­лог Фромм. Надеж­ды на одни толь­ко соци­аль­ные и вос­пи­та­тель­ные рефор­мы поро­ди­ли и порож­да­ют раз­лич­ные уто­пии, в том чис­ле и идею ком­му­ни­сти­че­ско­го обще­ства, кото­рое долж­но было дер­жать­ся на высо­ком обще­ствен­ном созна­нии каж­до­го, а на прак­ти­ке эту идею с само­го же нача­ла при­шлось удер­жи­вать на шты­ках, но и она рухнула.

Уче­ние о пер­во­род­ном гре­хе откры­ва­ет нам в новом све­те кли­ни­че­скую кар­ти­ну душев­ных болез­ней чело­ве­ка, их сле­ду­ет лечить через вклю­че­ние в жизнь Церк­ви. Наш испор­чен­ный гре­хом био­ло­гизм нуж­но посто­ян­но дер­жать под кон­тро­лем созна­ния. Хри­сти­ан­ская аске­за под­чер­ки­ва­ет связь меж­ду вооб­ра­же­ни­ем и стра­стью, осо­бен­но похо­тью, кото­рая вкра­ды­ва­ет­ся в душу в виде обра­за, и соот­вет­ствен­но это­му, сек­су­аль­ная кар­ти­на про­буж­да­ет похоть не толь­ко в душе взрос­ло­го чело­ве­ка, но и ребен­ка. Поэто­му раз­го­во­ры на сек­су­аль­ные темы и демон­стри­ро­ва­ние соот­вет­ству­ю­щих видео­кад­ров про­буж­да­ет у ребен­ка страсть, и эту страсть ребе­нок ста­ра­ет­ся удовлетворить.

Мно­го­ве­ко­вой опыт чело­ве­че­ства сви­де­тель­ству­ет, что цело­муд­рие и стыд­ли­вость, а так­же высо­кая нрав­ствен­ность и моно­га­мия — вовсе не фобии и пред­рас­суд­ки, а жиз­нен­ная и духов­ная само­за­щи­та чело­ве­че­ства от само­раз­ру­ше­ния и само­уни­что­же­ния. Поэто­му раз­го­во­ры об инти­ме, и кар­ти­ны обна­жен­но­го тела, воз­буж­да­ю­щие у ребен­ка похоть, были запре­ще­ны не толь­ко в хри­сти­ан­ских семьях, но даже в обще­стве, индиф­фе­рент­ном к рели­гии, но еще сохра­нив­шем пред­став­ле­ние о нравственности.

Сек­со­ло­ги, лгу­щие, что сек­су­аль­ное про­све­ще­ние детей огра­дит их от неожи­дан­ных опас­но­стей и дур­ных вли­я­ний, мало чем отли­ча­ют­ся от тех, кто спа­и­ва­ет детей, уве­ряя в «поль­зе» спа­и­ва­ния: узнав на деле вред алко­го­ля, дети в буду­щем не сде­ла­ют­ся пьяницами.

Неуже­ли мно­го­ве­ко­вой опыт вос­пи­та­ния детей в пра­во­слав­ных стра­нах — все­го лишь сум­ма оши­бок и заблуж­де­ний, от кото­рых нуж­но как мож­но ско­рее изба­вить­ся? Если бы это было так, то пра­во­слав­ные наро­ды дав­но бы вымер­ли и исчез­ли, но они живут, и мы наде­ем­ся, что будут жить вопре­ки тем, кто ста­ра­ет­ся заме­нить брак рафи­ни­ро­ван­ным сек­сом и раз­вра­том, что­бы посред­ством это­го посте­пен­но и пла­но­мер­но сокра­щать рождаемость.

Безмолвный крик младенцев

Чело­ве­че­ский слух спо­со­бен вос­при­ни­мать зву­ко­вые вол­ны толь­ко в опре­де­лен­ном диа­па­зоне. То, что выше или ниже это­го поро­га, непо­сред­ствен­но не ощу­ща­ет­ся чело­ве­ком. Но вол­ны высо­ких и низ­ких частот, осо­бен­но так назы­ва­е­мые длин­ные вол­ны, при непре­рыв­ном или про­дол­жи­тель­ном воз­дей­ствии давят на пси­хи­ку чело­ве­ка, как неви­ди­мый пресс, вызы­ва­ют хро­ни­че­ское утом­ле­ние, изма­ты­ва­ют его силы. Сам чело­век, не зная это­го, не может понять, что с ним тво­рит­ся, что отя­го­ща­ет и раз­дра­жа­ет его, поче­му он чув­ству­ет себя боль­ным без види­мой при­чи­ны. Есть све­де­ния о суще­ство­ва­нии искус­ствен­ных пси­хо­троп­ных средств, при исполь­зо­ва­нии кото­рых мож­но вызвать у чело­ве­ка чув­ство без­от­чет­но­го стра­ха и депрес­сив­ное состо­я­ние. Есть так­же све­де­ния, что вол­ны силь­но­го напря­же­ния могут ока­зы­вать воз­дей­ствие на окру­жа­ю­щую чело­ве­ка при­ро­ду. В физи­че­ском мире тиши­ны не суще­ству­ет вооб­ще. Мир полон зву­ков, кото­рые мы не слы­шим. То, что мы назы­ва­ем тиши­ной, пред­став­ля­ет собой порог, за кото­рым зву­ко­вые вол­ны не вос­при­ни­ма­ют­ся нашим созна­ни­ем как звуки.

Дето­убий­ство — это без­звуч­ный вопль мла­ден­цев. Его диа­па­зон не вос­при­ни­ма­ет­ся чело­ве­че­ским слу­хом, а в послед­нее вре­мя — и чело­ве­че­ской сове­стью; это — без­молв­ный нарас­та­ю­щий крик, кото­рый потря­са­ет зем­лю. Псал­мо­пе­вец пишет: «…и была зем­ля уби­та кро­вью их…», — то есть зем­ля за гре­хи живу­щих на ней, осо­бен­но за чело­ве­че­ские жерт­вы, пре­вра­ти­лась в мерт­вую пусты­ню. В древ­но­сти боль­ше все­го кро­ва­вых пре­ступ­ле­ний совер­ша­лось в пле­ме­ни хами­тов. Про­кля­тие пра­от­ца Ноя висе­ло над Хана­а­ном, как про­ро­че­ство о его гре­хо­па­де­ни­ях: раз­вра­те, демо­но­по­кло­не­нии и про­ли­тии кро­ви мла­ден­цев, а так­же чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ни­ях. Огром­ная пусты­ня Саха­ра воз­ник­ла в серд­це хамит­ских госу­дарств и бес­пре­рыв­но рас­ши­ря­лась, как буд­то пес­ки, насту­пав­шие на посе­ле­ния людей, хоте­ли погре­сти под собой реки чело­ве­че­ской крови.

Без­молв­ный вопль умерщ­вля­е­мых мла­ден­цев не слы­шит ухо, он не бес­по­ко­ит нашу про­гнив­шую во лжи и раз­вра­те совесть, но его дей­ствие ощу­ща­ет чело­ве­че­ство, не пони­мая при­чи­ны сво­их бед. Это, преж­де все­го, поте­ря радо­сти и надеж­ды. Жизнь без люб­ви друг к дру­гу ста­ла пустой и мерт­вой, слов­но алая кровь окра­си­ла ее в серый цвет. Здесь, под гне­том гре­ха и глу­хой тос­ки, как под неви­ди­мым кам­нем, давя­щим грудь, ока­за­лись и бед­ные и бога­тые, как буд­то про­кля­тие Ноя, сня­тое с хами­тов Хри­стом, теперь сно­ва навис­ло над человечеством.

Дьявольский завет

В нача­ле ХХ века на аре­ну миро­вой исто­рии, слов­но чер­ная тень, высту­пи­ла зло­ве­щая фигу­ра Вла­ди­ми­ра Улья­но­ва — чело­ве­ка без чело­веч­но­сти. Он часто повто­рял фра­зу: «Рево­лю­цию не дела­ют в белых пер­чат­ках», — а так как счи­тал исто­рию пер­ма­нент­ной рево­лю­ци­ей, то в сек­рет­ных ука­зах тре­бо­вал рас­стре­ли­вать как мож­но боль­ше людей. Этот маньяк рево­лю­ции не толь­ко уни­что­жил мил­ли­о­ны сооте­че­ствен­ни­ков за несколь­ко лет сво­е­го прав­ле­ния, но вынес смерт­ный при­го­вор еще нерож­ден­ным детям, пер­вым в мире при­няв закон о лега­ли­за­ции абор­тов. Чис­ло этих жертв было несрав­нен­но боль­шим, неже­ли чис­ло людей, уби­тых в вой­нах, умер­ших и рас­стре­лян­ных в лаге­рях и застен­ках, вме­сте взятых.

Граж­дан­ская вой­на — самая жесто­кая вой­на. На такой войне обыч­но нет тыла и фрон­та, — вся стра­на пре­вра­ща­ет­ся в поле боя. За этой вой­ной, поверг­шей стра­ну в состо­я­ние нище­ты и раз­ру­хи, после­до­ва­ла дру­гая, «ноч­ная» вой­на, кото­рая велась обыч­но от двух до четы­рех часов ночи — вой­на про­тив сво­е­го наро­да. Людей отлав­ли­ва­ли как зве­рей, уво­зи­ли в лаге­ря и на рас­стрел; так была уни­что­же­на луч­шая часть хри­сти­ан. Нача­лась кол­лек­ти­ви­за­ция. Дерев­ня была разо­ре­на. Насту­пил голод. Вдоль дорог валя­лись уми­ра­ю­щие люди впе­ре­меж­ку с тру­па­ми. И все-таки про­ис­хо­ди­ло то, что может пока­зать­ся совре­мен­но­му чело­ве­ку чудом: насе­ле­ние стра­ны, хотя и мед­лен­но, про­дол­жа­ло уве­ли­чи­вать­ся, несмот­ря на тяже­лые эко­но­ми­че­ские усло­вия, кото­рые в неко­то­рые пери­о­ды были ката­стро­фи­че­ски­ми. Насту­пи­ла вто­рая Миро­вая вой­на — самая кро­во­про­лит­ная из всех войн в исто­рии чело­ве­че­ства. Она унес­ла око­ло трид­ца­ти мил­ли­о­нов жиз­ней в быв­шем Совет­ском Сою­зе. Но опять народ выжил, и в после­ду­ю­щих поко­ле­ни­ях чис­ло насе­ле­ния не толь­ко вос­пол­ни­ло поте­ри, но и про­дол­жа­ло расти.

27 июня 1936 года поста­нов­ле­ние ЦИК и СНК СССР запре­ти­ло абор­ты, были уже­сто­че­ны нака­за­ния за них, при этом одно­вре­мен­но уве­ли­чи­ва­лась мате­ри­аль­ная под­держ­ка роже­ниц и мно­го­дет­ных семейств. Была созда­на целая сеть при­ютов для ново­рож­ден­ных, куда роди­те­ли мог­ли при­но­сить детей, даже не назвав сво­е­го име­ни. Разу­ме­ет­ся, в род­до­мах меди­цин­ское обслу­жи­ва­ние было бес­плат­ным. После смер­ти Ста­ли­на абор­ты вновь были лега­ли­зо­ва­ны, и опять пала­чи детей при­ня­лись вер­шить свое кро­ва­вое дело.

Если во вре­ме­на ста­лин­ской дик­та­ту­ры вра­чи, делав­шие абор­ты неле­галь­но, похо­ди­ли на ноч­ных убийц, то теперь по сво­е­му ста­ту­су врач убий­ца не отли­ча­ет­ся от хирур­га, спа­са­ю­ще­го чело­ве­че­скую жизнь. Стран­ный пара­докс: боль­нич­ный кор­пус как бы раз­де­лен на две части: в одной вра­чи борют­ся со смер­тью, в дру­гой — с жиз­нью. При этом послед­ний вид «борь­бы» несрав­нен­но более успе­шен — там 100% результат.

Мы хотим напом­нить тем, кто оправ­ды­ва­ет абор­ты, что в про­шлом были не менее тяже­лые испы­та­ния, чем те, с кото­ры­ми мы стал­ки­ва­ем­ся теперь, но про­бле­мы не реша­лись через уни­что­же­ние детей. Зна­чит, глав­ная при­чи­на заклю­че­на в нас самих, в том, что мы пере­ста­ем быть людь­ми, и даже не пони­ма­ем этого.

Радость победы

Свя­той Анто­ний Вели­кий писал о том вре­ме­ни, когда мир погру­зит­ся в тем­но­ту и все­об­щее безу­мие покро­ет зем­лю сво­и­ми чер­ны­ми кры­лья­ми. Тех, кто не пога­сил в душе сво­ей свет веры и не отдал­ся во власть стра­стей, будут счи­тать душев­но­боль­ны­ми или гор­де­ца­ми — фана­ти­ка­ми. «Если ты не посту­па­ешь, как все мы, то зна­чит — ты безу­мец», — таким будет при­го­вор мира над испол­ня­ю­щи­ми запо­ве­ди Хри­ста. На тако­го чело­ве­ка ста­нут смот­реть как на вра­га, кото­рый хочет лишить осталь­ных людей радо­стей жиз­ни и про­по­ве­ду­ет какое-то неле­пое и непо­нят­ное уче­ние о гре­хе и веч­ном возмездии.

Теперь насту­па­ет вре­мя, когда счи­та­ет­ся, что «эти­че­ской нор­мой», достой­ной совре­мен­но­го чело­ве­ка, долж­на стать неогра­ни­чен­ная сво­бо­да для воз­мож­но­сти реа­ли­за­ции всех его жела­ний и стра­стей, то есть — отсут­ствие нрав­ствен­но­го филь­тра. Но полу­ча­ет­ся пара­докс: все­доз­во­лен­ность вовсе не дела­ет чело­ве­ка счаст­ли­вым, напро­тив, про­ис­хо­дит внут­рен­ний раз­лад, опу­сто­шен­ность и глу­бо­кая неудо­вле­тво­рен­ность души; в луч­шем слу­чае — это тос­ка по чему-то доро­го­му и поте­рян­но­му, а в худ­шем — это мерт­вен­ное без­раз­ли­чие, и отож­деств­ле­ние себя со сво­и­ми извра­щен­ны­ми инстинк­та­ми. Затем откры­ва­ет­ся новая глу­би­на чело­ве­че­ско­го паде­ния, выяв­ля­ет­ся новый сгу­сток зла и кон­цен­тра­ция душев­ной тем­но­ты — это демо­низм, это пора­бо­ще­ние чело­ве­ка неви­ди­мы­ми пара­зи­тив­ны­ми суще­ства­ми, внед­рив­ши­ми­ся в его душу.

Язы­че­ство было не толь­ко поте­рей Бога, но поте­рей само­го чело­ве­ка. Язы­че­ская антро­по­ло­гия извра­ти­ла, а затем и утра­ти­ла поня­тие о гре­хе. «При­род­ное — пре­крас­но», — гово­рит языч­ник, не пони­мая, что кос­мос и его духов­ная ипо­стась — чело­век — пора­же­ны гре­хом, что они пред­став­ля­ют собой поле бит­вы меж­ду тем­ны­ми и свет­лы­ми сила­ми, что чело­век в его пси­хо­фи­зи­че­ском един­стве — это боль­ной орга­низм, что наша бытий­ная дан­ность — это не есте­ствен­ная жизнь, а извра­щен­ное состояние.

«Сим­вол веры» совре­мен­но­го мира состо­ит в том, что жела­ния и стра­сти чело­ве­ка долж­ны быть удо­вле­тво­ре­ны. Одна­ко повсе­днев­ный опыт учит нас дру­го­му: страсть все­гда лжет, все­гда обе­ща­ет, но нико­гда не дает обе­щан­но­го. После испол­не­ния страст­ных жела­ний чело­век не испы­ты­ва­ет ни радо­сти, ни чув­ства удо­вле­тво­ре­ния. И, напро­тив, борь­ба со стра­стью и похо­тью окан­чи­ва­ет­ся духов­ной радо­стью. После побе­ды над стра­стью чело­век ощу­ща­ет мир и покой в сво­ей душе, он пере­жи­ва­ет осо­бое чув­ство лег­ко­сти и внут­рен­нее про­свет­ле­ние, как награ­ду за подвиг. В побе­де над стра­стью и гре­хом чело­век ощу­ща­ет про­буж­де­ние сво­е­го духа, воз­рож­де­ние сво­ей лич­но­сти. И в этой радо­сти есть нечто мистическое.

Тра­гизм чело­ве­че­ства состо­ит в посто­ян­ной ошиб­ке — буд­то пота­ка­ние стра­стям и удо­вле­тво­ре­ние аффек­тив­ных чувств дает пол­но­ту жиз­ни. Но это не так. Чело­век, иду­щий на — пово­ду сво­их стра­стей, ины­ми, потух­ши­ми гла­за­ми смот­рит на мир; он пере­ста­ет видеть ту кра­со­ту, кото­рую ощу­щал и пере­жи­вал рань­ше. Его серд­це ста­но­вит­ся холод­ным и жесто­ким, он как бы обле­ка­ет свою душу в шку­ру животного.

Грех — это мета­фи­зи­че­ская грязь. Даже поте­ряв­шая Бога душа, как буд­то адап­ти­ро­вав­ша­я­ся к гре­ху, в какой-то сво­ей глу­бине ощу­ща­ет его зло­во­ние. В рож­де­нии чело­ве­ка заклю­ча­ет­ся тай­на, в блу­де — толь­ко пош­лость. Пер­вым обе­то­ва­ни­ем Ада­му после его гре­хо­па­де­ния была надеж­да на то, что семя жены сотрет гла­ву змея. Блуд и дето­убий­ство, в какой­то сте­пе­ни, — анти­под это­му обе­то­ва­нию. В нем потен­ци­ал чело­ве­че­ской жиз­ни похи­ща­ет­ся и исполь­зу­ет­ся диаволом.

В Биб­лии есть сло­ва, кото­рые кажут­ся нам стран­ны­ми, а имен­но: «Адам познал свою жену, и она роди­ла ему ребен­ка». Это сло­ва повто­ря­ют­ся так­же по отно­ше­нию к дру­гим пра­от­цам. И так ясно, что дети рож­да­ют­ся в бра­ке, а в Биб­лии нет лиш­них слов. Но здесь мы видим ука­за­ние: бли­зость меж­ду супру­га­ми суще­ство­ва­ла толь­ко для дето­рож­де­ния, кро­ме этой при­чи­ны бли­зо­сти про­сто не было. Толь­ко впо­след­ствии эти сло­ва как бы исче­за­ют со стра­ниц Биб­лии, одна­ко дето­рож­де­ние все­гда оста­ва­лось глав­ной целью супру­же­ских отно­ше­ний у вет­хо­за­вет­ных праведников.

Совре­мен­ные люди не могут под­ра­жать древним пра­от­цам в их воз­дер­жа­нии, как мона­хи древним подвиж­ни­кам в их аске­тиз­ме. Но все-таки общая идея оста­ет­ся той же: не в удо­вле­тво­ре­нии стра­сти, не в под­чи­не­нии ей, а в пре­одо­ле­нии чув­ствен­но­сти и похо­ти откры­ва­ет­ся истин­ное бытие чело­ве­ка, неве­до­мая для похот­ли­вых и без­воль­ных душ глу­би­на жизни.

Дегра­да­ция чело­ве­ка сопро­вож­да­лась тем, что секс был отде­лен от дето­рож­де­ния, а затем про­ти­во­по­став­лен ему и воз­ве­ден в сте­пень куль­та, а теперь гро­зит стать «тене­вой» рели­ги­ей для чело­ве­че­ства. Теперь секс, уби­вая еще не рож­ден­ную душу, раз­ру­шая семьи, затем­няя образ и подо­бие Божие в чело­ве­ке, стал вра­гом само­го чело­ве­ка не толь­ко духов­но­го, но и эмпирического.

Посред­ством селек­ции соба­ку — живот­ное наи­бо­лее пре­дан­ное чело­ве­ку — мож­но пре­вра­тить в зве­ря-людо­еда. Так секс, посред­ством искус­ствен­ных селек­ций с явно демо­ни­че­ским харак­те­ром, пре­вра­тил­ся в убий­цу людей и губи­те­ля чело­ве­че­ских душ. Теперь этот зверь стре­мит­ся стать неко­ро­но­ван­ным вла­сти­те­лем мира и рабо­вла­дель­цем чело­ве­че­ских душ.

Когда чело­век гово­рит, что секс дает ему радость, то он или лжет, или нико­гда не испы­ты­вал дей­стви­тель­ной радо­сти. Поче­му у людей, как буд­то поте­ряв­ших все духов­ное, вдруг появ­ля­ет­ся чув­ство нена­ви­сти к таким же раз­врат­ни­кам, как и они сами, нена­висть, как к ворам, кото­рые укра­ли, похи­ти­ли что-то доро­гое, при­над­ле­жав­шее им? Люди, кото­рые выпи­ли до дна чашу зем­ных насла­жде­ний, но были доста­точ­но чест­ны перед собой, гово­ри­ли, что не нашли в жиз­ни радо­сти, что на зем­ле сча­стья нет. Напри­мер, чело­век демо­ни­че­ский и утон­чен­но-раз­врат­ный, но в то же вре­мя, искрен­ний в осо­зна­нии сво­е­го паде­ния, Алек­сандр Блок писал:

Все на све­те, все на све­те знают,

Сча­стья нет,

И в кото­рый раз в руке сжимают

Писто­лет.

Дру­гой поэт, хва­став­ший коли­че­ством соблаз­нен­ных им жен­щин, но доста­точ­но чут­кий, что­бы при­слу­шать­ся к голо­су сво­е­го серд­ца, писал:

Дар напрас­ный, дар случайный,

— Жизнь, зачем ты мне дана?

Твор­че­ство таких поэ­ти­че­ских гени­ев, — и в то же вре­мя нрав­ствен­ных пиг­ме­ев, — как Бай­рон, Лер­мон­тов и дру­гие, про­ни­за­но каким-то безыс­ход­ным тра­гиз­мом. Эти люди, испы­тав­шие все стра­сти, смог­ли уви­деть свою жизнь сплош­ным кош­ма­ром. Пер­со­на­жи их книг — живые тру­пы, у кото­рых толь­ко пре­зре­ние к миру и тай­ная нена­висть к себе.

Меж­ду тем люди, живу­щие высо­ки­ми целя­ми, а не стра­стя­ми, зна­ют, что «сча­стье есть», и чем выше цели, кото­ры­ми они живут, чем боль­ше они обуз­ды­ва­ют свои низ­мен­ные чув­ства, тем более они ста­но­вят­ся счаст­ли­вы­ми, зна­чит, истин­ная радость — удел чистых серд­цем. Есть еще более высо­кая радость — бла­го­дать Духа Свя­та­го, это та свя­тость, кото­рую нена­ви­дит мир, видя в ней обли­че­ние сво­е­го уродства.

Может ли дать гнев­ли­вость покой, зависть — сча­стье, чре­во­уго­дие — ясность мыс­ли? Что остав­ля­ет после себя страсть в душе чело­ве­ка? Толь­ко грязь и мусор. Страсть даже внешне уро­ду­ет чело­ве­ка. Во что пре­вра­ща­ет­ся чело­век гне­ва­ю­щий­ся, на кого он похож? Какое зме­и­ное выра­же­ние лица у завист­ни­ка? Какой смрад рас­то­ча­ют вокруг себя раз­врат­ни­ки? В укро­ще­нии сво­их жела­ний, в побе­де выс­ше­го над низ­шим, в побе­де души над телом совер­ша­ет­ся про­буж­де­ние чело­ве­ка от тяж­ко­го гре­хов­но­го сна.

Люди, кото­рые видят раз­ре­ше­ние сво­их про­блем в искус­ствен­ном пла­ни­ро­ва­нии семьи, или гото­вые под­верг­нуть­ся сте­ри­ли­за­ции, — это, в сущ­но­сти, рабы сек­са, ради кото­ро­го раз­ру­ша­ет­ся само поня­тие хри­сти­ан­ской семьи как «малой церк­ви». Таки­ми раба­ми их сде­ла­ла псев­до­куль­ту­ра, дав­но утра­тив­шая свою духов­ность. Обще­ство, отка­зав­ше­е­ся от хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти, совре­мен­ные сред­ства мас­со­вой инфор­ма­ции — осо­бен­но теле­пе­ре­да­чи — с каким-то целе­устрем­лен­ным упор­ством вну­ша­ют чело­ве­ку, что он — все­го-навсе­го сек­су­аль­ное животное.

Уже само цело­муд­рие и воз­дер­жа­ние начи­на­ют рас­смат­ри­вать­ся как неле­пый пред­рас­су­док, фобии, неесте­ствен­ный образ жиз­ни, веду­щий к пси­хи­че­ским заболеваниям.

Чело­ве­ку вби­ва­ет­ся, навя­зы­ва­ет­ся мысль, что он дол­жен испы­тать все виды раз­вра­та, дабы его жизнь была более «глу­бо­кой и кра­соч­ной». «Испы­тай все!» — гово­рит совре­мен­ная мораль. Страсть и грех пере­хо­дят в при­выч­ку, кото­рая пора­бо­ща­ет волю. Опыт убеж­да­ет чело­ве­ка, что такая жизнь пуста и лож­на, но аль­тер­на­ти­вы ей он не видит.

Меж­ду тем, выход есть. Это не стрем­ле­ние к посто­ян­но­му удо­вле­тво­ре­нию стра­сти, а воле­вое гос­под­ство­ва­ние над ней. Воз­дер­жа­ние до бра­ка и цело­муд­рен­ные отно­ше­ния в бра­ке укреп­ля­ют ува­же­ние и любовь супру­гов друг к дру­гу. Воз­дер­жа­ние не про­ти­во­есте­ствен­но, а как раз — есте­ствен­но, о чем нам гово­рит жизнь дру­гих существ; в этом отно­ше­нии зве­ри могут учить человека.

Неуже­ли чело­век ока­жет­ся не толь­ко самым разум­ным, но так­же и самым похот­ли­вым, то есть самым гряз­ным из всех оби­та­те­лей земли?

Рассуждения либерального христианина

Одна­жды мой зна­ко­мый в мину­ту откро­вен­но­сти раз­го­во­рил­ся: «Я счи­таю себя хри­сти­а­ни­ном, но сво­бо­до­мыс­ля­щим. Я один из тех, кто хочет соеди­нить хри­сти­ан­скую веру с реаль­ны­ми тре­бо­ва­ни­я­ми совре­мен­ной жиз­ни. Я за идею, а не за дог­му: раз мир изме­ня­ет­ся, зна­чит и хри­сти­ан­ство долж­но изме­нить­ся, ина­че оно пере­ста­нет удо­вле­тво­рять потреб­но­сти наших совре­мен­ни­ков, и Цер­ковь ока­жет­ся в изо­ля­ции, как бы ограж­ден­ной «китай­ской сте­ной» от общества.

Я за союз рели­гии и нау­ки; я не фана­тик и поэто­му убеж­ден­ный сто­рон­ник лега­ли­за­ции абор­тов, но мне хочет­ся вне­сти в этот вопрос мак­си­маль­ную ясность: уби­ва­ем ли мы во вре­мя абор­та чело­ве­ка или нет? Посколь­ку я хри­сти­а­нин, то дол­жен при­знать, что здесь име­ет место убий­ство, но убий­ство моти­ви­ро­ван­ное — жерт­ва инди­ви­ду­у­мом ради бла­га и суще­ство­ва­ния чело­ве­че­ства. Поста­вить обще­ствен­ный инте­рес пре­вы­ше лич­но­го явля­ет­ся мораль­ным дей­стви­ем, не про­ти­во­ре­ча­щим христианству.

Во всех стра­нах, в том чис­ле и хри­сти­ан­ских, суще­ству­ет суд. Суд — это само­за­щи­та обще­ства от людей, пося­га­ю­щих на его без­опас­ность и бла­го­по­лу­чие. В необ­хо­ди­мых слу­ча­ях суд выно­сит смерт­ный при­го­вор. Нере­гу­ли­ру­е­мая рож­да­е­мость гро­зит обще­ствен­ным инте­ре­сам, поэто­му абор­ты — вид само­за­щи­ты обще­ства от тех потен­ци­аль­ных жите­лей зем­ли, кото­рые могут нару­шить эко­ло­гию и создать излиш­ние про­бле­мы. Даже в древ­не­гре­че­ских горо­дах-госу­дар­ствах, в том чис­ле в гуман­ней­шем из них Афи­нах, суще­ство­вал закон, огра­ни­чи­ва­ю­щий чис­ло жите­лей: тех людей, кто ока­зы­вал­ся в горо­де сверх уста­нов­лен­ной нор­мы, высы­ла­ли в при­ну­ди­тель­ном поряд­ке в гре­че­ские коло­нии, рас­по­ло­жен­ные на огром­ном про­стран­стве элли­ни­сти­че­ско­го мира. Даже вели­кий Сократ чуть не попал в кате­го­рию людей, под­ле­жа­щих высыл­ке из-за опас­но­сти пере­на­се­ле­ния про­цве­та­ю­щей сто­ли­цы. Вот и мы, через абор­ты, посы­ла­ем нерож­ден­ных мла­ден­цев из это­го мира, как гово­рит­ся, в мир лучший.

Но, все-таки, гума­низм дол­жен быть соеди­нен со спра­вед­ли­во­стью, поэто­му давай­те рас­смот­рим вопрос о том, что пред­став­ля­ет собой чело­век, как опре­де­ля­ет его нау­ка. Ари­сто­тель писал: «Чело­век — обще­ствен­ное суще­ство». В кни­гах совре­мен­ных антро­по­ло­гов нахо­дят­ся такие опре­де­ле­ния: «суще­ство уме­лое», «суще­ство разум­ное». Одно из эти­мо­ло­ги­че­ских зна­че­ний сло­ва «антро­пос» — это «сто­я­щий пря­мо». Такой же смысл име­ют латин­ский тер­мин «гомо эрек­тус» и рус­ское сло­во «чело­век» — голо­ва устрем­ле­на вверх. Есть и дру­гие назва­ния: «суще­ство, про­из­во­дя­щее ору­дия про­из­вод­ства» и др.

Я хри­сти­а­нин, и поэто­му при­знаю, что нерож­ден­ный мла­де­нец — чело­век, но, в то же вре­мя, я дол­жен опи­рать­ся на нау­ку и рас­смат­ри­вать аборт как необ­хо­ди­мый спо­соб селек­ции, учи­ты­вая при этом науч­ное опре­де­ле­ние чело­ве­ка. Нерож­ден­ный мла­де­нец не отве­ча­ет ни одно­му из науч­ных опре­де­ле­ний, сле­до­ва­тель­но, с науч­ной точ­ки зре­ния, он не может иметь чело­ве­че­ских прав. Чело­ве­че­ский плод не явля­ет­ся обще­ствен­ным суще­ством, и это не нуж­да­ет­ся в осо­бых дока­за­тель­ствах. Он не соот­вет­ству­ет опре­де­ле­нию «пря­мо­сто­я­щий» или «чело­век». Он не явля­ет­ся «гомо сапи­енс» — «чело­ве­ком разум­ным», так как разум про­яв­ля­ет­ся во вза­и­мо­дей­ствии с окру­жа­ю­щим миром и вклю­ча­ет в себя спо­соб­ность к логи­че­ско­му мыш­ле­нию. Его нель­зя назвать «чело­ве­ком уме­лым», так как он пред­став­ля­ет собой пас­сив­но­го потре­би­те­ля. Он не отве­ча­ет марк­сист­ско­му опре­де­ле­нию чело­ве­ка, как «суще­ства, изго­тов­ля­ю­ще­го ору­дия про­из­вод­ства», посколь­ку не про­из­во­дит ниче­го, а живет за счет дру­го­го орга­низ­ма. Сле­до­ва­тель­но, к пло­ду нель­зя при­ло­жить те опре­де­ле­ния чело­ве­ка, кото­рые дали нам нау­ка и фило­со­фия, опре­де­ле­ния, отли­ча­ю­щие чело­ве­ка от про­чих существ зем­ли. Поэто­му, с точ­ки зре­ния науч­ных пред­став­ле­ний и фило­соф­ских кате­го­рий, аборт не может быть назван убий­ством, а толь­ко пре­кра­ще­ни­ем беременности.

Я — за селек­цию, осно­ван­ную на объ­ек­тив­ных науч­ных дан­ных, но не сле­ду­ет быть одно­сто­рон­ни­ми: нуж­но сде­лать прин­цип селек­ции уни­вер­саль­ным, осно­ван­ным на фило­соф­ских опре­де­ле­ни­ях чело­ве­ка. Когда чело­век выпа­да­ет из этих кате­го­рий, то он пере­ста­ет быть чело­ве­ком, ста­но­вясь каким-то без­ли­ким существом.

Я стою за пра­во роди­те­лей уби­вать сво­их нерож­ден­ных детей, кото­рые еще не всту­пи­ли во вза­и­мо­дей­ствие с окру­жа­ю­щим миром. Но я хочу урав­но­ве­сить это пра­во и дру­гим зако­ном: пра­вом детей уби­вать сво­их роди­те­лей, когда у роди­те­лей по болез­ни или по ста­ро­сти утра­чи­ва­ют­ся свой­ства, опре­де­ля­ю­щие чело­ве­ка. Без это­го зако­на пра­во роди­те­лей рас­по­ря­жать­ся жиз­нью нерож­ден­ных детей будет одно­сто­рон­ним и неспра­вед­ли­вым — какой-то нрав­ствен­ной асим­мет­ри­ей. Но при уза­ко­не­нии обрат­но­го пра­ва, или даже обя­зан­но­сти детей — уби­вать роди­те­лей, зако­но­да­тель­ство при­об­ре­тет урав­но­ве­шен­ную и гар­мо­нич­ную фор­му. Глав­ное, что здесь осу­ще­ствить­ся прин­цип спра­вед­ли­во­сти: роди­те­ли и дети будут постав­ле­ны в оди­на­ко­вое поло­же­ние и ста­нут рав­ны перед законом.

Как мы ска­за­ли, «чело­век» — озна­ча­ет «сто­я­щий пря­мо». Если роди­тель болен и не может сто­ять пря­мо, то он выпа­да­ет из кате­го­рий и опре­де­ле­ний чело­ве­ка. В таком слу­чае дети име­ют пра­во убить его, как выро­див­ше­е­ся суще­ство. Это мож­но сде­лать гуман­ным спо­со­бом, напри­мер, усы­пить роди­те­ля, при­ко­ван­но­го к посте­ли, боль­шой дозой мор­фия. Но спра­вед­ли­вость тре­бу­ет умерт­вить его так, как уни­что­жа­ют мла­ден­ца в утро­бе — раз­ре­зать его зажи­во на части, отсечь ему руки и ноги, и сдать его на про­из­вод­ство кос­ме­ти­че­ско­го кре­ма. Если роди­тель впа­да­ет в маразм или у него раз­ви­ва­ет­ся скле­роз, то он пере­ста­ет быть «чело­ве­ком разум­ным», сле­до­ва­тель­но, он уже мало чем отли­ча­ет­ся от обе­зья­ны, а вер­нее — обе­зья­на пре­вос­хо­дит его сво­ей сме­кал­кой. Это вполне обос­но­ван­ная при­чи­на, что­бы осво­бо­дить себя от ненуж­ной нагруз­ки: забо­ты о чело­ве­ке, кото­рый пута­ет лица и име­на, и даже не узна­ет сво­их детей.

Один из аргу­мен­тов защит­ни­ков абор­тов — это боязнь пере­на­се­ле­ния зем­ли, сле­до­ва­тель­но, уни­что­жая впад­ших в стар­че­ское сла­бо­умие роди­те­лей, дети предо­хра­ня­ют чело­ве­че­ство от угро­зы пере­на­се­ле­ния. Уби­вать отдель­ных лиц ради сча­стья кол­лек­ти­ва — это один из при­ме­ров прак­ти­че­ско­го гуманизма.

Теперь вра­чи все более настой­чи­во тре­бу­ют при обна­ру­же­нии какой-либо болез­ни у ребен­ка делать аборт, а в неко­то­рых слу­ча­ях (напри­мер, при радио­ак­тив­ном облу­че­нии) аборт про­из­во­дит­ся и без согла­сия женщины.

Поэто­му, если сле­до­вать спра­вед­ли­во­сти, дети долж­ны иметь пра­во резать глот­ки сво­им роди­те­лям. А так как диа­гно­сти­ка пло­да часто быва­ет оши­боч­ной, то и роди­те­лей мож­но уби­вать уже по одно­му подо­зре­нию в суще­ство­ва­нии болез­ни. Одно из назва­ний чело­ве­ка, дан­ное ему в послед­нее вре­мя, — это «суще­ство уме­лое». Если пре­ста­ре­лые роди­те­ли пере­ста­ют уметь делать что-либо, кро­ме уме­ния вор­чать, то дети впра­ве пре­кра­тить их уже нико­му не нуж­ное суще­ство­ва­ние — не обре­ме­няя обще­ство пен­си­он­ны­ми рас­хо­да­ми. Если жен­щи­на может пой­ти в боль­ни­цу и объ­явить, что она реши­ла сде­лать аборт, и врач дол­жен согла­сить­ся с ее пра­вом решать — жить или не жить ребен­ку, то зачем отни­мать у детей подоб­ное пра­во реше­ния — жить или не жить роди­те­лям? Если плод с недо­раз­ви­тым телом еще не чело­век, то ста­рик с дегра­ди­ру­ю­щим орга­низ­мом — уже быв­ший чело­век. В таком слу­чае мож­но вызвать вра­ча-герон­то­ло­га, кото­рый опре­де­лит сте­пень дегра­да­ции, и даст детям справ­ку, заве­рен­ную печа­тью, раз­ре­ша­ю­щую лик­ви­да­цию слиш­ком зажив­ших­ся роди­те­лей; а заод­но и справ­ку о том, что тру­пы роди­те­лей не явля­ют­ся инфи­ци­ро­ван­ны­ми и могут быть упо­треб­ле­ны на хозяй­ствен­ные и меди­цин­ские цели. Роди­те­ли, уби­вая сво­их неро­див­ших­ся детей, не забо­тят­ся о захо­ро­не­нии их тру­пи­ков, поче­му же дети долж­ны хоро­нить роди­те­лей в доро­го­сто­я­щих гро­бах и опла­чи­вать место на кладбище?

Если мож­но убить мла­ден­ца, из кото­ро­го мог бы вырас­ти какой-нибудь новый гений или народ­ный герой, то поче­му нель­зя убить ста­ри­ка, кото­рый мало что доб­ро­го сде­лал за свою жизнь и еще тре­бу­ет от сво­их близ­ких осо­бо­го вни­ма­ния? Где здесь логи­ка? Поче­му нерож­ден­но­го убить мож­но, а рож­ден­но­го уже нель­зя? Ведь пра­во­вые обще­ствен­ные зако­ны долж­ны осно­вы­вать­ся не на эмо­ци­ях, а на гра­нит­ном фун­да­мен­те спра­вед­ли­во­сти. Закон о том, что плод уни­что­жить мож­но, а родив­ше­го­ся ребен­ка нель­зя, явля­ет­ся про­ти­во­ре­чи­ем: ведь рож­де­ние — это все­го лишь изме­не­ние внеш­них усло­вий по отно­ше­нию к уже живо­му суще­ству, а вовсе не нача­ло жиз­ни. Полу­ча­ет­ся, что чело­ве­ка, сто­я­ще­го на одной сто­роне реки мож­но уби­вать, а на дру­гой — нель­зя. Здесь дело заклю­ча­ет­ся, ско­рее, в эмо­ци­ях, а не в спра­вед­ли­во­сти. Лег­че убить того, кого не зна­ешь; лег­че быть пала­чом, стре­ля­ю­щим в спи­ну. При абор­те, убий­цам предо­став­ля­ет­ся «льго­та», как бы пси­хо­ло­ги­че­ская защи­та — не видеть того, кого они осу­ди­ли на смерть. Есть еще один нема­ло­важ­ный фак­тор: зако­ны состав­ля­ют те, кто уже родил­ся. Они не могут пред­ста­вить себя на месте нерож­ден­ных мла­ден­цев, но могут поду­мать о том вре­ме­ни (дале­ком или близ­ком), когда они сами ста­нут ста­ри­ка­ми. Поэто­му зако­ны, раз­ре­ша­ю­щие аборт, не каса­ют­ся лич­но их, а парал­лель­ное пра­во на убий­ство тех, кто под­вер­жен деге­не­ра­ции, может обер­нуть­ся про­тив них самих. Если бы нерож­ден­ные мла­ден­цы мог­ли бы изда­вать зако­ны, то они дали бы пра­во уби­вать и тех, кто реша­ет­ся на аборт, и тех, кто соучаст­ву­ет в этом гнус­ном пре­ступ­ле­нии. Полу­ча­ет­ся пара­докс: незре­лый плод мож­но сорвать с вет­ки и бро­сить в мусор, а пере­зре­лый и гни­ю­щий — нель­зя! Неуже­ли надо ждать пока он сам упа­дет на зем­лю? Если недо­зрев­ший плод сорвут, то это нико­го не каса­ет­ся, а если сорвут раз­ла­га­ю­щий­ся — это пре­ступ­ле­ние. Поэто­му надо или защи­тить чело­ве­че­скую лич­ность на всех ста­ди­ях ее раз­ви­тия и суще­ство­ва­ния, или же урав­нять чашу весов пра­во­су­дия: раз­ре­шить уни­что­жать людей, отсто­я­щих от обще­при­ня­то­го эта­ло­на. Эту мораль выра­зил поэт Гейне:

Пусть мерт­вые тле­ют в могиле,

Живо­му дай жизнь и вполне,

А я — моло­да и прекрасна,

И серд­це игра­ет во мне.

Но если мораль Гейне была бы уза­ко­не­на, то его само­го сле­до­ва­ло бы убить, как боль­но­го про­грес­сив­ным пара­ли­чом, тем более что послед­ние годы сво­ей жиз­ни Гейне про­вел в посте­ли, слов­но живой труп. Итак, если вы дае­те раз­ре­ше­ние роди­те­лям посред­ством пала­ча резать на части сво­их нерож­ден­ных детей, то дай­те и детям пра­во вешать у две­рей сво­их домов соб­ствен­ных пре­ста­ре­лых роди­те­лей. Но и это будет более гуман­но, в срав­не­нии с тем, что дела­ют с мла­ден­ца­ми, чет­вер­туя их, воз­об­нов­ляя тем самым сред­не­ве­ко­вую казнь, пред­на­зна­чав­шу­ю­ся для самых лютых преступников.

При­ба­вим к ска­зан­но­му и то, что дети при рав­ном пра­ве могут убить толь­ко двух людей — отца и мать, а роди­те­ли лиша­ют жиз­ни гораз­до боль­шее чис­ло сво­их детей, так что и здесь пол­но­го равен­ства не воз­мож­но достиг­нуть. Но пусть хотя бы частич­но осу­ще­ствит­ся спра­вед­ли­вость зако­нов и сим­мет­рия прав человека».

Апокалиптические сумерки

Поче­му в послед­нее вре­мя нар­ко­ма­ния при­ня­ла мас­шта­бы эпи­де­мии — белой чумы, кото­рая пре­вра­ща­ет сот­ни мил­ли­о­нов людей в пси­хи­че­ских и физи­че­ских калек, в живые тру­пы? Поче­му род­ные не раду­ют­ся при встре­че друг с дру­гом? Поче­му сло­во «друж­ба» исче­за­ет, заме­ня­ясь дру­гим сло­вом — «парт­нер­ство», будь то парт­нер­ство по служ­бе, раз­вле­че­ни­ям или сек­су, парт­нер­ством, сво­бод­ным от вся­ких нрав­ствен­ных обя­за­тельств? Поче­му ложь ста­ла уни­вер­саль­ным сти­лем жиз­ни? Поче­му ката­стро­фи­че­ски рас­тет чис­ло рас­па­да­ю­щих­ся семейств — так, что кажет­ся, буд­то вско­ре семью объ­явят отжив­шим инсти­ту­том? Поче­му брак, где муж и жена, соеди­нен­ные любо­вью, пре­да­ны друг дру­гу до самой смер­ти, уже явля­ет­ся исклю­че­ни­ем? Поче­му види­мое семей­ное бла­го­по­лу­чие часто ока­зы­ва­ет­ся толь­ко внеш­ним покро­вом внут­рен­ней пусто­ты, мол­ча­ли­вым согла­си­ем супру­гов тер­петь друг дру­га? Поче­му люди, при­хо­дя в свой дом, не нахо­дят удо­воль­ствия от вза­им­но­го обще­ния, а пред­по­чи­та­ют часа­ми про­си­жи­вать перед теле­ви­зо­ром? Кар­ти­ны, мель­ка­ю­щие на экране, для них доро­же живо­го чело­ве­ка, с кото­рым они долж­ны делить радо­сти и горе. Экран теле­ви­зо­ра и нар­ко­ти­ки — это ирре­аль­ный мир, в кото­рый чело­век убе­га­ет от дей­стви­тель­но­сти, давя­щей его душу какой-то свин­цо­вой тяжестью.

Про­рок Мои­сей, неза­дол­го до сво­ей смер­ти, созвал народ и про­из­нес бла­го­сло­ве­ние тем, кто будет испол­нять запо­ве­ди Божии, и про­кля­тие тем, кто будет нару­шать, и отвер­гать их. Эти запо­ве­ди напи­са­ны не толь­ко на камен­ных скри­жа­лях, но и в самой чело­ве­че­ской душе.

Теперь люди забы­ли и поте­ря­ли их. Зем­ля все более осквер­ня­ет­ся гно­ем раз­вра­та и чело­ве­че­ской кро­вью. Гос­подь наш Иисус Хри­стос ска­зал: «Когда Я при­ду на зем­лю, то най­ду ли веру?», — то есть веру, про­яв­ля­е­мую в люб­ви; веру, кото­рая долж­на быть глав­ным стерж­нем жиз­ни. Чис­ло людей, кото­рые не толь­ко верят, но и живут верой, посто­ян­но сокра­ща­ет­ся. И веру­ю­щие, и неве­ру­ю­щие подоб­ны людям, попав­шим в боло­то: толь­ко веру­ю­щие пони­ма­ют это и ста­ра­ют­ся выбрать­ся из заса­сы­ва­ю­щей тря­си­ны, а неве­ру­ю­щие не пони­ма­ют, что про­ис­хо­дит, они гиб­нут с закры­ты­ми гла­за­ми, они не верят Свя­щен­но­му Писа­нию, они без­раз­лич­ны к Богу или же нена­ви­дят Его.

Но и у таких людей есть сви­де­тель­ство об апо­ка­лип­ти­че­ской ночи, кото­рая опус­ка­ет­ся над миром — это внут­рен­нее сви­де­тель­ство их соб­ствен­ной души о том, что радо­сти уже нет, что жизнь пуста, как дым. Отча­я­ние — это поте­ря надеж­ды. У совре­мен­ных людей нет надеж­ды. Наде­ять­ся им не на что; чего ожи­дать от буду­ще­го — они сами не знают.

Когда мы про­хо­дим мимо тюрь­мы, то душу охва­ты­ва­ет гне­ту­щее чув­ство, слов­но тюрь­ма — это живое суще­ство, кото­рое без­глас­но кри­чит от боли и тос­ки, а наше серд­це слы­шит этот без­звуч­ный стон. Там, где пыта­ли и уби­ва­ли людей, кажет­ся, не толь­ко зем­ля, но и воз­дух, хра­нят сле­ды их муче­ний, как буд­то по смер­ти их скорб­ные тени вита­ют на этом месте.

На зем­ле днем и ночью не пре­кра­ща­ет­ся уби­е­ние мла­ден­цев — зло­де­я­ние, кото­ро­му не вид­но кон­ца, пре­ступ­ле­ние, защи­щен­ное зако­на­ми и оправ­дан­ное теми «арти­ста­ми куль­ту­ры», кото­рых буд­то бы в насмеш­ку на зыва­ют носи­те­ля­ми нравственности.

Пер­вое воз­мез­дие уже при­шло: людь­ми поте­ря­на радость и атро­фи­ру­ет­ся спо­соб­ность любить. Чело­век неосо­знан­но жаж­дет небы­тия, но от послед­не­го шага — само­убий­ства — его обе­ре­га­ет инстинкт само­со­хра­не­ния; чело­век боит­ся смер­ти и живет, но как бы по инерции.

Посто­ян­но воз­рас­та­ет чис­ло душев­но­боль­ных с явны­ми при­зна­ка­ми безу­мия, но у несрав­нен­но боль­ше­го коли­че­ства людей эти симп­то­мы скры­ты, как бы «загна­ны» внутрь. Пси­хо­ло­гия ста­но­вит­ся одной из веду­щих направ­ле­ний совре­мен­ной меди­ци­ны. Инсти­ту­ты, шко­лы, раз­лич­ные орга­ни­за­ции име­ют сво­их штат­ных психологов.

Самые бога­тые, пре­успе­ва­ю­щие люди ста­но­вят­ся посто­ян­ны­ми паци­ен­та­ми пси­хо­ана­ли­ти­ков. Фар­ма­цев­ти­че­ские заво­ды в огром­ном коли­че­стве выпус­ка­ют пси­хо­троп­ные и тони­зи­ру­ю­щие препараты.

Но все напрас­но. Кажет­ся, что само серд­це зем­ли нача­ло кровоточить.

Демон — дух уныния

Поче­му люди стре­мят­ся к гре­ху? Мож­но ли объ­яс­нить это стра­стью, зало­жен­ной в есте­стве чело­ве­ка? Если да, то толь­ко отча­сти. Ведь живот­ное, обла­да­ю­щее боль­шей силой инстинк­та, неже­ли чело­век, ведет себя намно­го цело­муд­рен­ней: у живот­ных нет сек­са, ото­рван­но­го от дето­рож­де­ния, и сам инстинкт про­яв­ля­ет­ся толь­ко в опре­де­лен­ные периоды.

Поче­му же чело­век, обла­да­ю­щий нрав­ствен­ным чув­ством и высо­ким интел­лек­том, ока­зы­ва­ет­ся вдруг рабом само­го низ­мен­но­го сек­са, слов­но это един­ствен­ная цель его жиз­ни? Неуже­ли чело­век — этот царь зем­ли — толь­ко дове­сок к сво­им соб­ствен­ным гени­та­ли­ям? Тогда древ­нее опре­де­ле­ние «гомо сапи­енс» нуж­но пере­ме­нить на «гомо сексиус».

Жалок такой царь, зани­ма­ю­щий­ся поеда­ни­ем соб­ствен­ных нечи­стот. У живот­ных нет сек­су­аль­ных извра­ще­ний, а у людей они все боль­ше при­ни­ма­ют вид пато­ло­гии. Сек­со­па­то­ло­гия уже ста­ла отдель­ной нау­кой, выде­лив­ша­я­ся из общей сек­со­ло­гии, при­чем извра­ще­ния рас­смат­ри­ва­ют­ся не как болезнь, а как сво­бо­да лич­но­сти, как дости­же­ние наше­го либе­раль­но­го вре­ме­ни. Одна­ко сек­со­па­то­ло­гия не толь­ко не согла­су­ет­ся с инстинк­том, но и про­ти­во­сто­ит ему, поэто­му мы не можем назвать эту тем­ную область есте­ствен­ным вле­че­ни­ем чело­ве­че­ской природы.

В Аме­ри­ке, где любят ста­ти­сти­ку и опро­сы насе­ле­ния, ока­за­лось, что пато­секс прак­ти­ку­ет боль­шин­ство супру­же­ских пар, при­чем при­ве­ден­ные циф­ры (52%) явно зани­же­ны, так как здесь не учи­ты­ва­ют­ся вне­брач­ные свя­зи, при­няв­шие фор­му мас­со­вой эпидемии.

Поче­му все это происходит?

Фено­мен все­об­ще­го раз­гу­ла блуд­ных стра­стей мож­но объ­яс­нить лишь толь­ко под­чи­не­ни­ем души чело­ве­ка тем­ным мета­фи­зи­че­ским силам, непо­нят­ным и необъ­яс­ни­мым вле­че­ни­ем к гря­зи, каким-то оса­та­не­ни­ем, какой-то мрач­ной радо­стью сво­е­го соб­ствен­но­го паде­ния, сво­ей духов­ной смер­ти. Здесь оче­вид­но вли­я­ние демо­ни­че­ских сил на душу чело­ве­ка. Это — та же лож­ная сво­бо­да, кото­рую захо­тел полу­чить дья­вол, отка­зав­шись от Бога. Здесь чело­век, поправ­ший хри­сти­ан­скую нрав­ствен­ность и образ Божий в сво­ей душе, как буд­то хочет полу­чить ту же самую иллю­зор­ную сво­бо­ду от Бога, но вме­сто попран­но­го им подо­бия Божия полу­ча­ет подо­бие демона.

Сам демон — дух уны­ния и тос­ки, поэто­му он не может дать ниче­го, кро­ме глу­хой печа­ли, гло­жу­щей серд­це чело­ве­ка. Поэто­му все, тво­ря­щие грех, несчаст­ны. Они убеж­да­ют­ся на соб­ствен­ном опы­те в том, что в гре­хе нет радо­сти, но ско­ро забы­ва­ют этот опыт, как буд­то бы его вовсе не было, и ста­ра­ют­ся еще глуб­же ныр­нуть в гряз­ное боло­то, слов­но иска­те­ли жем­чу­га в глу­би­ны моря; но в этом боло­те жем­чу­га нет, и не будет.

Есть голос, кото­рый назы­ва­ет­ся сове­стью. Он предо­сте­ре­га­ет чело­ве­ка от гибе­ли; он преж­де Страш­но­го Суда судит наши поступ­ки и мыс­ли. Совре­мен­ный чело­век хочет заглу­шить этот голос; ста­ра­ет­ся, что­бы он умолк, подоб­но лаю соба­ки, меша­ю­щей хозя­и­ну спо­кой­но спать по ночам. Но даже тогда, когда этот голос и не слы­шен явно, то греш­ник чув­ству­ет его в глу­хой тос­ке сво­ей опу­сто­шен­ной души.

Кому нужно преподавание сексологии?

Вто­рая поло­ви­на два­дца­то­го сто­ле­тия «обо­га­ти­лась» новой отрас­лью нау­ки, кото­рую в учеб­ни­ках назы­ва­ют сек­со­ло­ги­ей. Эта «нау­ка» о вза­и­мо­от­но­ше­нии полов, на самом деле явля­ет­ся уче­ни­ем о том, как уни­что­жить стыд. Вле­че­ние муж­чи­ны и жен­щи­ны друг к дру­гу, и область, свя­зан­ная с дето­рож­де­ни­ем, отно­сят­ся к инстинк­ту, а вовсе не к нау­ке, кото­рой тре­бу­ет­ся обу­чать чело­ве­ка. Этот инстинкт — врож­ден­ный, он зало­жен уже в гене­ти­че­ском коде; но нрав­ствен­ное чув­ство, так­же явля­ю­ще­е­ся врож­ден­ным каче­ством чело­ве­ка и при­су­щим толь­ко ему свой­ством, кон­тро­ли­ру­ет как этот, так и дру­гие инстинк­ты. Без сдер­жи­ва­ю­ще­го нача­ла инстинк­ты вырож­да­ют­ся и пре­вра­ща­ют­ся в неуправ­ля­е­мые страсти.

Тело это онто­ло­ги­че­ская часть чело­ве­че­ско­го инди­ви­ду­у­ма; это инстру­мент души. Тем не менее, чело­век настоль­ко ста­но­вит­ся лич­но­стью, насколь­ко он побеж­да­ет «дур­ной» био­ло­гизм и под­чи­ня­ет свою пси­хо­фи­зи­че­скую жизнь веч­ным иде­ям и целям.

Суще­ству­ет мета­фо­ри­че­ский образ отно­ше­ния души и тела: всад­ник и конь. Всад­ник дол­жен забо­тить­ся о сво­ем коне, но, в то же вре­мя, зная его буй­ный нрав, не ослаб­лять удил, ина­че конь неожи­дан­но сбро­сит с себя всад­ни­ка или упа­дет вме­сте с ним в овраг, где разо­бьют­ся оба. Наша плоть — это конь, кото­ро­му нель­зя давать некон­тро­ли­ру­е­мую сво­бо­ду. Если нрав­ствен­ные прин­ци­пы не будут поло­же­ны в осно­ву лич­ной и обще­ствен­ной жиз­ни, то чело­ве­че­ство пре­вра­тит­ся в ста­до диких зве­рей, а чело­век ста­нет неким фан­та­сти­че­ским гибри­дом меж­ду сви­ньей и вол­ком. Чув­ство сво­ей гре­хов­но­сти, как не соот­вет­ствие иде­а­лу чело­ве­ка, отвра­ще­ние к вовсе не есте­ствен­но­му, а извра­щен­но­му био­ло­гиз­му, кото­рый хочет овла­деть душой — это не сла­бость и не фана­тизм, а досто­ин­ство человека.

Во все вре­ме­на стыд и цело­муд­рие счи­та­лись делом чести, а рас­пу­щен­ность и культ стра­стей — сви­де­тель­ством дегра­да­ции чело­ве­ка. Осо­бен­но цело­муд­рие цени­лось и ценит­ся в хри­сти­ан­стве, где оно счи­та­ет­ся выс­шей доб­ро­де­те­лью. Сло­во «цело­муд­рие» вклю­ча­ет в себя два сло­ва: «целост­ность» и «муд­рость».

Сек­со­ло­гия пред­став­ля­ет собой про­во­ка­цию анти­хри­сти­ан­ских сил. Хри­сти­ан­ство — это не толь­ко вера и дог­ма­ты, это так­же жизнь во Хри­сте и еван­гель­ская нрав­ствен­ность, обу­слав­ли­ва­ю­щая как обще­ствен­ное пове­де­ние, так и внут­рен­нее состо­я­ние души. Ате­и­сти­че­ская идео­ло­гия ста­ра­лась уни­что­жить хри­сти­ан­ство путем лжи, пря­мо­го наси­лия, насме­шек и про­фа­на­ции. Теперь те же силы хотят уни­что­жить хри­сти­ан­ство более ковар­ным и неза­мет­ным спо­со­бом: оста­вить сво­бод­ны­ми веру и риту­а­лы, но уни­что­жить нрав­ствен­ность, рас­тлить саму чело­ве­че­скую душу. Если этот замы­сел удаст­ся, если хри­сти­ане допу­стят духов­ное рас­тле­ние себя и сво­их детей, то хри­сти­ан­ства как жиз­нен­ной силы уже не будет — оно пре­вра­тит­ся в исто­ри­че­ский арха­изм. Это умерщ­вле­ние хри­сти­ан­ства может про­ис­хо­дить на фоне откры­тия хра­мов, изда­ния духов­ной лите­ра­ту­ры и т.д. Червь, про­ни­кая в глубь дере­ва, иста­чи­ва­ет его изнутри.

Сек­со­ло­гия через радио и теле­ви­де­ние уже вошла в эфир. Харак­тер­но, что по уче­нию Церк­ви, под­не­бе­сье — это область дей­ствия пад­ших духов. Теперь сек­со­ло­гия стре­мит­ся занять место в уни­вер­си­те­тах и шко­лах наря­ду с мате­ма­ти­кой и исто­ри­ей. На самом же деле, инфер­наль­ные силы, под видом сек­со­ло­гии, хотят при­не­сти нашим детям новое миро­воз­зре­ние, как сата­нин­скую весть о том, что сам чело­век есть как бы «малый бог», сво­бод­ный в сво­их дей­стви­ях; что все чело­ве­че­ское — боже­ствен­но, а стыд — пере­жи­ток неве­же­ства и пред­рас­суд­ков. В этой новой «рели­гии» стыд дол­жен быть объ­яв­лен вра­гом и экс­плу­а­та­то­ром, кото­рый в тече­ние тыся­че­ле­тий пора­бо­щал людей.

Затем сек­со­ло­ги, вер­нее силы, сто­я­щие за ними, будут тре­бо­вать ново­го зако­но­да­тель­ства, кото­рое «защи­ща­ло» бы детей от роди­те­лей, ста­ра­ю­щих­ся соблю­дать в сво­их семьях прин­ци­пы хри­сти­ан­ской нравственности.

Сек­со­ло­гия име­ет сво­ей непо­сред­ствен­ной целью про­бу­дить дрем­лю­щие инстинк­ты в душе ребен­ка и сти­му­ли­ро­вать преж­де­вре­мен­ный, ост­рый инте­рес к обла­сти пола, со все­ми выте­ка­ю­щи­ми послед­стви­я­ми, а впер­спек­ти­ве — уни­что­жить хри­сти­ан­ство как нор­му жиз­ни, лишив народ его тра­ди­ций, обез­ли­чить его и обречь на мед­лен­ное вырож­де­ние. Таким обра­зом, оправ­да­ние и про­па­ган­да пато­сек­са — это нача­ло душев­но­го и физи­че­ско­го вырождения.

Нас хотят уве­рить, что сек­со­ло­гия помо­жет неопыт­ным детям избе­жать агрес­сии со сто­ро­ны рас­тли­те­лей и насиль­ни­ков, как буд­то сек­со­ло­гия — это изу­че­ние при­е­мов сам­бо и дзю­до для деву­шек, кото­рые могут под­верг­нуть­ся напа­де­ни­ям. Осто­рож­ность в пове­де­нии понят­на и без сек­со­ло­гии, впро­чем, это­му там вовсе не учат. Напро­тив, сек­со­ло­гия настра­и­ва­ет чело­ве­ка на то, что защи­щать нече­го, поэто­му и защи­щать­ся не от кого.

Когда-то хри­сти­ане гово­ри­ли об исла­ме как о куль­те телес­ной чув­ствен­но­сти. Теперь, напро­тив, мусуль­мане гор­дят­ся тем, что пор­но­гра­фия не про­ник­ла в их сре­ду в той сте­пе­ни, как это про­изо­шло в хри­сти­ан­ских стра­нах, что их прес­са и теле­ви­де­ние не настоль­ко пош­лы и раз­врат­ны, как у нас, что их ули­цы не пест­рят стен­да­ми с изоб­ра­же­ни­я­ми голых тел. Что мы отве­тим на это?

Семейный трибунал

Когда у жен­щи­ны появ­ля­ют­ся при­зна­ки бере­мен­но­сти, то про­ис­хо­дит «рас­ши­рен­ное» семей­ное сове­ща­ние. Если рань­ше род­ствен­ни­ки соби­ра­лись для того, что­бы поздра­вить буду­щую мать и поде­лить­ся друг с дру­гом радо­стью, что в их семье появит­ся еще одна живая душа, то теперь чаще все­го мож­но уви­деть дру­гую кар­ти­ну. У род­ни оза­бо­чен­ные и хму­рые лица. Начи­на­ет­ся суд над еще нерож­ден­ным ребен­ком: одна бабуш­ка как буд­то веру­ю­щая (поку­па­ет кули­чи и кра­сит яйца на Пас­ху), дру­гая — ате­ист­ка; один дедуш­ка — ста­рый ком­му­нист, дру­гой — монар­хист; дядя — дис­си­дент (всех руга­ет и посто­ян­но сквер­но­сло­вит), тетя — член какой-то бла­го­тво­ри­тель­ной орга­ни­за­ции (рас­пре­де­ля­ет по спис­кам мака­ро­ны и вер­ми­шель арти­стам-пен­си­о­не­рам). Забыв свои преж­ние раз­но­гла­сия, они еди­но­душ­но реша­ют, что для бла­га семьи буду­щей мате­ри нуж­но сде­лать аборт, и чем ско­рее — тем лучше.

Еще ребен­ком я слы­шал об одном про­ис­ше­ствии, запом­нив­шем­ся мне на всю жизнь. Дири­жабль, на кото­ром иссле­до­ва­те­ли Арк­ти­ки хоте­ли пере­ле­теть Север­ный полюс, потер­пел кру­ше­ние. Люди уце­ле­ли, но они ока­за­лись в снеж­ной пустыне без про­до­воль­ствия. На их поис­ки были посла­ны отря­ды спа­са­те­лей. Когда, нако­нец, их обна­ру­жи­ли, то из трех людей нашли толь­ко двух — тре­тий исчез. Спа­сен­ные при­зна­лись, что уби­ли и съе­ли сво­е­го това­ри­ща, что­бы выжить самим. Пят­но позо­ра навсе­гда лег­ло на этих людей. При­чи­на жесто­кой необ­хо­ди­мо­сти не послу­жи­ла их оправ­да­нию: по обще­му мне­нию, они долж­ны были или все спа­стись или все уме­реть. Луч­шая участь ока­за­лась у того, кто был съе­ден, и чьи кости поко­и­лись в веч­ных сне­гах. За ним сохра­ни­лось имя чело­ве­ка, а остав­ши­е­ся в живых под­верг­лись все­об­ще­му пре­зре­нию: им отка­зы­ва­лись пода­вать руку, с ними не хоте­ли говорить.

Теперь семья, сво­им реше­ни­ем толк­нув­шая жен­щи­ну на аборт, так же хочет «съесть» нерож­ден­но­го ребен­ка, и если отли­ча­ет­ся от двух путе­ше­ствен­ни­ков-людо­едов, то лишь тем, что те испы­ты­ва­ли муки голо­да и отча­я­ния, сопро­вож­да­ю­щи­е­ся бре­дом и гал­лю­ци­на­ци­я­ми; а здесь «съе­да­ют» ребен­ка, что­бы не обре­ме­нять себя новы­ми забо­та­ми и изба­вить­ся от «лиш­не­го рта». По сло­вам тетуш­ки — сотруд­ни­цы бла­го­тво­ри­тель­но­го обще­ства, «куль­тур­ные люди не долж­ны пре­вра­щать свой дом в дет­ский сад».

В кни­ге «Луг духов­ный» рас­ска­зы­ва­ет­ся, как после кре­стин люди со сво­и­ми малют­ка­ми воз­вра­ща­лись домой. По доро­ге их схва­ти­ли раз­бой­ни­ки. Что мог­ло ожи­дать несчаст­ных? Ско­рее все­го, смерть. Но ата­ман, уви­дев мла­ден­цев, кото­рые толь­ко что при­ня­ли Свя­тое Кре­ще­ние, при­ка­зал отпу­стить всех, не при­чи­нив нико­му вре­да. Про­шло вре­мя. Ата­ман был пой­ман и при­го­во­рен к смер­ти. Но вся­кий раз назна­чен­ная казнь поче­му-то откла­ды­ва­лась. И вот раз­бой­ник видит сон или виде­ние: малют­ки, кото­рых он неко­гда спас от смер­ти, молят­ся о нем Богу, или же это были не сами малют­ки, а их анге­лы-хра­ни­те­ли. Впо­след­ствии, неожи­дан­но для всех, этот раз­бой­ник был поми­ло­ван. То, что он спас жиз­ни невин­ных детей, пре­вы­си­ло меру всех его преж­них преступлений.

Сего­дня ред­ко кто ска­жет: «Луч­ше мы стес­ним себя, лишь бы жил ребе­нок». Уже ста­ли непи­са­ным зако­ном дру­гие сло­ва: «Мы долж­ны жить, а он — уме­реть». Теперь сто­нет сама зем­ля под тяже­стью наших пре­ступ­ле­ний, и если так будет про­дол­жать­ся даль­ше, то насту­пит вре­мя, когда она уже не смо­жет тер­петь чело­ве­че­ских гре­хов и сбро­сит с себя людей, как стря­хи­ва­ют пара­зи­тов с одежды.

Доброта либерала

В одном из сво­их про­из­ве­де­ний Сал­ты­ков-Щед­рин выска­зал похо­жую на пара­докс, но в то же вре­мя глу­бо­кую и вер­ную мысль: «Нет зве­ря более люто­го, чем либерал».

Сего­дня либе­ра­лы воз­му­ще­ны: как посме­ли огор­чить жен­щин, ска­зав, что аборт явля­ет­ся под­лым убий­ством без­за­щит­но­го, попра­ни­ем мате­рин­ских чувств, кото­рые при­су­щи не толь­ко людям, но и диким зве­рям; как мож­но гово­рить и писать непри­кры­тую прав­ду; как посме­ли вый­ти из рус­ла «при­лич­ной» и при­выч­ной сло­вес­ной лжи, кото­рая уже ста­ла тра­ди­ци­ей и назы­ва­ет­ся «чело­ве­ко­лю­би­ем»? Вдруг жен­щи­на, про­чи­тав кни­гу об абор­тах, будет потря­се­на совер­шен­ным ею гре­хом, про­льет сле­зы пока­я­ния, и чего доб­ро­го, обо­рвет чере­ду запро­грам­ми­ро­ван­ных убийств? Такое труд­но пере­не­сти «доб­ро­му» серд­цу либе­ра­ла: пусть луч­ше гиб­нут дети, но зато мы не будем пор­тить себе и убий­цам настро­е­ния и заду­мы­вать­ся о совер­шен­ном гре­хе; луч­ше будем вме­сте весе­лить­ся на безы­мян­ном клад­би­ще детей.

Хри­сти­ан­ство тре­бу­ет от чело­ве­ка подви­га, вплоть до само­по­жерт­во­ва­ния. Либе­ра­лизм пред­ла­га­ет дру­гое: не стес­нять сво­их чувств и стра­стей, стре­мить­ся к насла­жде­нию и ком­фор­ту, при­том в самом низ­мен­ном и гряз­ном виде, а если на пути к это­му жал­ко­му сча­стью сто­ит зача­тое дитя — твой соб­ствен­ный ребе­нок, то зако­ли его или раз­режь на части.

Нет гре­ха, пре­вы­ша­ю­ще­го мило­сер­дие Божие, но грех про­ща­ет­ся толь­ко через пока­я­ние, а само пока­я­ние долж­но стать нача­лом борь­бы с гре­хом. Каю­щий­ся дол­жен иметь такое рас­по­ло­же­ние души, что ему луч­ше уме­реть, чем повто­рить свои гре­хи. Тогда сле­зы при­но­сят радость прощения.

В уны­ние может впасть тот, кто видит свои гре­хи, но не хочет сопро­тив­лять­ся им, кто идет в без­дну с откры­ты­ми гла­за­ми и не жела­ет оста­но­вить­ся. У таких людей — чув­ство тос­ки и обре­чен­но­сти. У хри­сти­а­ни­на боль пока­я­ния соеди­не­на с надеж­дой. Либе­ра­лы боят­ся доста­вить огор­че­ние убий­це, съев­шей соб­ствен­ных детей. Но поче­му их серд­це не жале­ет умерщ­влен­ных мла­ден­цев? Они не слы­шат их без­звуч­ный вопль, кото­рый дав­но сотря­са­ет зем­лю. Либе­ра­лы боят­ся при­чи­нить боль дето­убий­це, вер­нее, раз­бу­дить ее совесть, кото­рая при­чи­нит ей боль. Но эта боль, воз­мож­но, — боль к спасению.

Либе­ра­лы не жале­ют душу жен­щи­ны, совер­шив­шей аборт, и не дума­ют о том, что она когда-нибудь пред­ста­нет Суду Божию, забрыз­ган­ная чело­ве­че­ской кро­вью. Ей, образ­но гово­ря, пре­гра­дят путь к Богу дети, уби­тые ею. Либе­ра­лы не боят­ся это­го по одной при­чине: они в душе сво­ей — неве­ру­ю­щие. Их «боже­ство» — это их «Я», напи­сан­ное с боль­шой бук­вы; для них един­ствен­ная рели­гия — зем­ная жизнь, а сча­стье — чув­ствен­ное насла­жде­ние. Осталь­ное для либе­ра­лов — толь­ко игра: игра сло­ва­ми, игра иде­я­ми, игра c самим хри­сти­ан­ством. Если бы на либе­ра­ла напал убий­ца, то он закри­чал бы во весь голос: «Помо­ги­те! Хва­тай­те его! Спа­сай­те меня!». А когда мать уби­ва­ет свое дитя, то либе­рал бла­го­ду­ше­ству­ет и гово­рит: «Не тре­вожь­те бед­ную жен­щи­ну, не будь­те жесто­ки­ми по отно­ше­нию к ней. Ведь мы не фана­ти­ки, живу­щие во вре­ме­на мрач­но­го сред­не­ве­ко­вья, а циви­ли­зо­ван­ные люди ХХI столетия».

Забо­та либе­ра­лов о людях — доволь­но стран­ная вещь. Пред­ставь­те кар­ти­ну: чело­век заснул на желез­но­до­рож­ных рель­сах. На него набре­ли два пут­ни­ка — хри­сти­а­нин и либе­рал. Хри­сти­а­нин тря­сет спя­ще­го и гово­рит ему: «Проснись или ты погиб­нешь!». А либе­рал воз­ра­жа­ет: «Зачем ты будишь и тре­во­жишь бед­но­го чело­ве­ка? Раз­ве не видишь, что он устал? Пусть слад­ко спит, пока сам не проснет­ся. Ты не дол­жен наси­ло­вать его свободы».

«Баюш­ки-баю», — тако­ва про­грамм­ная «доб­ро­та» либералов…

Проклятие сербского патриарха

Мно­гие гово­рят, что эко­но­ми­че­ские про­бле­мы ста­вят перед семья­ми зада­чи, кото­рые кажут­ся труд­но­раз­ре­ши­мы­ми. В этом есть своя доля прав­ды, но, по наше­му мне­нию, толь­ко доля.

Ссыл­ка на выми­ра­ние наро­да из-за бед­но­сти не име­ет под собою фак­ти­че­ских сви­де­тельств в исто­рии. Напро­тив, мы можем ука­зать на дру­гие при­ме­ры в совре­мен­ном нам мире. Албан­цы, посе­лив­ши­е­ся на исто­ри­че­ской тер­ри­то­рии Сер­бии, нахо­ди­лись в худ­ших (по срав­не­нию с сер­ба­ми) эко­но­ми­че­ских усло­ви­ях, осо­бен­но эми­гран­ты, бежав­шие из Алба­нии во вре­ме­на ком­му­ни­сти­че­ско­го тер­ро­ра 50–60 годов про­шло­го сто­ле­тия. И что же про­изо­шло? Семьи албан­цев, несмот­ря на бед­ность, ока­за­лись более мно­го­чис­лен­ны­ми, чем у сер­бов. Нача­лось посте­пен­ное вытес­не­ние корен­ных жите­лей при­шель­ца­ми. В резуль­та­те Сер­бия лиши­лась одно­го из глав­ных духов­ных сво­их цен­тров — Косо­во, с кото­рым свя­за­на вся исто­рия стра­ны. Надо ска­зать, что Пат­ри­арх Серб­ский Павел про­явил духов­ное и граж­дан­ское муже­ство: он пре­дал ана­фе­ме (то есть цер­ков­но­му отлу­че­нию и про­кля­тию) тех вра­чей, кото­рые зани­ма­ют­ся совер­ше­ни­ем абор­тов, и тех лиц, кото­рые про­па­ган­ди­ру­ют аборты.

«Карт­лис Цхо­вре­ба» [4] гово­рит нам об ужас­ных вре­ме­нах, когда перед Гру­зи­ей сто­ял выбор: или отка­зать­ся от хри­сти­ан­ства, от сво­ей этни­че­ской куль­ту­ры и язы­ка, или же ока­зать­ся перед реаль­ной угро­зой уни­что­же­ния. Во вре­ме­на наше­ствия Тамер­ла­на и ШахАб­ба­са целые обла­сти Гру­зии были опу­сто­ше­ны, горо­да раз­ру­ше­ны, посе­вы сожже­ны, сады и вино­град­ни­ки выруб­ле­ны, огром­ное чис­ло наро­да уби­то и захва­че­но в плен. Раз­ве тогда мате­ри­аль­ное поло­же­ние людей было луч­шим? Но Гру­зия выжи­ла и не раз вос­ста­ва­ла, как феникс из пеп­ла. ШахАб­бас осу­ще­ствил свой поход зимой, дабы оста­вить людей без пищи и они не смог­ли бы уто­лить свой голод тра­ва­ми и лес­ны­ми пло­да­ми. Одна­ко было бы дико слы­шать из уст наших пред­ков, кото­рые в то вре­мя скры­ва­лись в лесах и горах, что­бы кто-нибудь посмел сове­то­вать жен­щи­нам умерщ­влять во чре­ве сво­их детей, избав­ля­ясь от лиш­не­го для семьи рта. Дума­ем, что тако­го «совет­чи­ка» уби­ли бы на месте, как взбе­сив­шу­ю­ся соба­ку. Каких толь­ко лише­ний не тер­пе­ли эти люди, но нигде не упо­ми­на­ет­ся, что бы кто-нибудь решил облег­чить свою участь через умерщ­вле­ние соб­ствен­ных детей.

Пре­да­ние сохра­ни­ло нам один эпи­зод из жиз­ни наро­да. Во вре­ме­на царя Ирак­лия лез­ги­ны совер­ши­ли набег в Кахе­тию на Алавер­ди и близ­ле­жа­щие села. Рабо­чие сереб­ря­ных руд­ни­ков скры­лись в пота­ен­ных ком­на­тах Алаверд­ско­го собо­ра. Лез­ги­ны рыс­ка­ли вез­де, что­бы захва­тить бег­ле­цов в плен (ремес­лен­ни­ки цени­лись очень высо­ко), но не мог­ли нико­го обна­ру­жить. И вдруг груд­ной ребе­нок на руках мате­ри стал пла­кать. Она не мог­ла успо­ко­ить мла­ден­ца и ска­за­ла: «Пусть мой ребе­нок умрет. Я не хочу, что­бы вы все из-за него попа­ли в плен и ста­ли раба­ми». Тут один ува­жа­е­мый все­ми ста­рец, на кото­ро­го все смот­ре­ли, как на отца, ска­зал: «Нет, это­го не будет! Кровь ребен­ка как про­кля­тие падет на нас и наших потом­ков. Луч­ше все мы ока­жем­ся в руках раз­бой­ни­ков, чем запят­на­ем себя таким страш­ным и позор­ным пре­ступ­ле­ни­ем». Лез­ги­ны услы­ша­ли плач ребен­ка, нашли людей, пря­тав­ших­ся в тай­ни­ках, и уве­ли их в плен.

Во вре­ме­на Тамер­ла­на почти поло­ви­на жите­лей рав­нин­ной части Восточ­ной Гру­зии была истреб­ле­на и уби­та. У Тамер­ла­на был обы­чай: око­ло раз­ру­шен­ных и сожжен­ных им горо­дов и сел воз­дви­гать хол­мы из чело­ве­че­ских голов.

Эти рас­ска­зы вызы­ва­ют у нас чув­ство содро­га­ния. Нам кажет­ся, что такие зло­де­я­ния может тво­рить толь­ко демон в обра­зе чело­ве­ка. Но если собрать голо­вы детей, уби­тых соб­ствен­ны­ми мате­ря­ми, то полу­чат­ся не хол­мы, а целые горы… Неуже­ли тела мла­ден­цев, уби­тых роди­те­ля­ми, ста­нут могиль­ным памят­ни­ком над стра­ной? Мы будем отве­чать на Страш­ном Суде перед Богом, но будем отве­чать и перед сво­и­ми пред­ка­ми — теми, кто гру­дью защи­щал народ и стра­ну. Что мы отве­тим им? Что уби­ва­ли свою Роди­ну, кото­рую они сохра­ни­ли для нас? Что мы ска­жем тем, кто берег, как самое доро­гое сокро­ви­ще, жизнь сво­их детей во вре­ме­на бед­ствий, ютясь в зем­лян­ках? Что мы оправ­ды­ва­ли абор­ты тяже­лы­ми мате­ри­аль­ны­ми усло­ви­я­ми, высо­кой пла­той за элек­три­че­ство, или тем, что не смог­ли бы дать детям выс­ше­го обра­зо­ва­ния и купить им такую же одеж­ду, какую носят их бога­тые сверст­ни­ки? При­мут ли к себе наши пред­ки нас, обрыз­ган­ных чело­ве­че­ской кро­вью, но не кро­вью захват­чи­ков, про­ли­тых в бою, а кро­вью сво­их детей, под­ло и ковар­но уби­тых нами? Не ска­жут ли они нам жгу­чие, как огонь, сло­ва: «Уйди­те прочь! Мы не зна­ем вас!».

«Каин, где брат твой, Авель»?

Когда-то Вави­лон, кото­рый пред­став­лял собой огром­ную кре­пость, оса­ди­ли пер­сид­ско-мидий­ские вой­ска. Мощ­ные укреп­ле­ния выдер­жи­ва­ли все ярост­ные штур­мы. Уда­ры тара­нов были не в силах про­бить тол­щи­ну стен, по верх­ней пло­щад­ке кото­рых, как по доро­ге, мог­ли ехать рядом несколь­ко колес­ниц. Каза­лось, что, ско­рее гора будет сдви­ну­та с места, чем падут сте­ны Вавилона.

Но тут на помощь заво­е­ва­те­лям при­шел их новый союз­ник — голод. Оса­жден­ные ока­за­лись за поя­сом стен и башен, как в западне. Помо­щи не было. Отря­ды пер­сов сто­я­ли у ворот Вави­ло­на, не под­пус­кая близ­ко нико­го. Вави­ло­няне ста­ли сове­щать­ся, что им делать, и при­шли к жесто­ко­му реше­нию: убить всех жен­щин и детей, что­бы про­ви­зии хва­ти­ло на более дол­гий срок. Затем они заду­ма­ли засе­ять все сво­бод­ные участ­ки зем­ли и огром­ные сады горо­да пше­ни­цей, что­бы иметь новые запа­сы хле­ба. Воды у оса­жден­ных было доста­точ­но: огром­ный Евфрат про­те­кал посе­ре­дине горо­да, раз­де­ляя его на две поло­ви­ны. Реки кро­ви были про­ли­ты жите­ля­ми этой древ­ней сто­ли­цы — горо­да Ним­вро­да и Наву­хо­до­но­со­ра. Но Евфрат — самая вели­кая река Ближ­не­го Восто­ка — как буд­то стал мсти­те­лем за про­ли­тую кровь. Пер­сы про­ры­ли кана­лы, откры­ли пло­ти­ны, и пото­ки вели­кой реки, мет­нув­шись в сто­ро­ну, оску­де­ли. Вой­ска пер­сов по дну рус­ла Евфра­та вошли ночью в город, минуя око­ван­ные медью воро­та. Вели­кий Вави­лон пал. Послед­ний царь Вал­та­сар, недав­но устро­ив­ший кро­ва­вый пир смер­ти, был убит во вре­мя пира во двор­це в ту же ночь.

Чело­ве­че­ская кровь вопи­ет об отмще­нии от зем­ли к небу. Кто уби­ва­ет сво­их детей, боясь голо­да, тот похож на вави­ло­нян, кото­рые дума­ли купить себе жизнь ценой жиз­ни сво­их жен и детей. Про­ро­ки срав­ни­ва­ли паде­ние Вави­ло­на с паде­ни­ем сата­ны. Вави­лон, как и Мерт­вое море, сви­де­тель­ству­ет о гне­ве Божи­ем. Его раз­ва­ли­ны, про­пи­тан­ные застыв­шей гор­ной смо­лой, не могут быть вос­ста­нов­ле­ны. Такие же кус­ки смо­лы выплы­ва­ли на поверх­ность Мерт­во­го моря и валя­лись на его берегах.

А вот дру­гая кар­ти­на. Вой­ска Тита оса­ди­ли Иеру­са­лим. Люди уми­ра­ли от голо­да. По горо­ду рыс­ка­ли шай­ки раз­бой­ни­ков, вры­ва­ясь в дома в поис­ках добы­чи и пищи. Одна­жды раз­бой­ни­ки вошли в дом знат­ной иудей­ской жен­щи­ны Марии и ста­ли тре­бо­вать от нее еду. Та отве­ти­ла, что ниче­го не име­ет, но раз­бой­ни­ки угро­жа­ли, гово­ря, что в доме пах­нет мясом. Тогда жен­щи­на откры­ла печь, выну­ла отту­да полу­об­гло­дан­ные остат­ки сво­е­го малень­ко­го ребен­ка, кото­ро­го она зажа­ри­ла и съе­ла, и с хохо­том ска­за­ла гра­би­те­лям: «Вот моя тра­пе­за, кото­рой я могу уго­стить вас», — и те в ужа­се удалились.

Эти рас­ска­зы могут вызвать в нас содро­га­ние. Но раз­ве луч­ше вави­ло­нян те муж­чи­ны, кото­рые поки­да­ют свои семьи или жен­щин, обо­льщен­ных ими, и тем самым обре­ка­ют рож­ден­ных детей на нище­ту и голод, а зача­тых ими — на смерть? Раз­ве луч­ше той несчаст­ной иудей­ки, — кото­рая, не спра­вясь с мука­ми голо­да, испек­ла и съе­ла сво­е­го ребен­ка, — совре­мен­ные мате­ри-кан­ни­ба­лы, кото­рые, не испы­ты­вая мук голод­ной смер­ти, спо­кой­но зани­ма­ют­ся дето­убий­ством — тем же людоедством.

Один из этно­гра­фов, кото­ро­му дове­лось видеть ныне вымер­шее пле­мя людо­едов на ост­ро­ве Тасма­ния, опи­сы­ва­ет, как муж­чи­на-охот­ник, при­дя в свою хижи­ну после неудач­ной охо­ты, выхва­тил из рук жены сво­е­го малень­ко­го сына, раз­бил ему голо­ву о камень и стал выса­сы­вать у него мозг, а потом при­нял­ся пожи­рать и его тело. Мать сиде­ла в сто­роне и хны­ка­ла. Тогда муж­чи­на, ото­рвав от тель­ца ребен­ка руч­ку, бро­сил ее сво­ей жене. Она сра­зу успо­ко­и­лась, и ста­ла с аппе­ти­том есть мясо сво­е­го сына.

Мно­го ли луч­ше те супру­ги, кото­рые дого­ва­ри­ва­ют­ся и согла­ша­ют­ся убить еще неро­див­ше­го­ся ребен­ка? Луч­ше ли такой «обра­зо­ван­ный» супруг, слы­ву­щий в сво­ем кру­гу джентль­ме­ном, чем тасман­ский людо­ед, высо­сав­ший мозг сво­е­го ребен­ка, или такая «эле­гант­ная» супру­га, оба­я­тель­ная в обще­стве, чем голод­ная тасман­ка, кото­рая с жад­но­стью доеда­ет труп сво­е­го мла­ден­ца? Мы дума­ем, что здесь прин­ци­пи­аль­ной раз­ни­цы нет, а если есть, то она не в поль­зу циви­ли­зо­ван­ных кан­ни­ба­лов. По край­ней мере, жите­ли Тасма­нии не назы­ва­ли себя после­до­ва­те­ля­ми Христа…

Апология блуда

Неко­то­рые люди, впав в блуд и не желая при­не­сти пока­я­ния, нахо­дят оправ­да­ние в уче­нии древ­них гно­сти­ков, что в люб­ви нет гре­ха, то есть, когда чело­век совер­шая блуд, стре­мить­ся не к плот­ским насла­жде­ни­ям, а к един­ству с дру­гим во всех фор­мах, то это любовь, кото­рая выше пра­вил и зако­нов. Такие люди гово­рят, что чув­ство люб­ви под­ни­ма­ет чело­ве­ка над гре­хом, и муж­чи­на ищет в жен­щине (а жен­щи­на — в муж­чине) не удо­вле­тво­ре­ния гру­бых стра­стей, а мисти­че­ских пере­жи­ва­ний. Разу­ме­ет­ся, как след­ствие таких «пере­жи­ва­ний», появ­ля­ют­ся на свет дети, но несрав­нен­но чаще они гиб­нут от абортов.

Мы встре­ти­ли подоб­ные гно­сти­че­ские тео­рии в кни­ге совре­мен­но­го оккуль­ти­ста и экс­тра­сен­са Лаза­ре­ва «Закон кар­мы», где автор утвер­жда­ет, что нрав­ствен­ность явля­ет­ся про­дук­том кол­лек­тив­ной гор­до­сти людей и пре­пят­ству­ет совер­шен­ство­ва­нию в люб­ви. В общем, мораль этих неогно­сти­ков сво­дит­ся к сле­ду­ю­ще­му: «Мне все поз­во­ле­но по пра­ву люб­ви». Гно­сти­ки не пони­ма­ют, или не хотят понять, что их «любовь» на самом деле — опья­не­ние стра­стью и самообман.

Когда чело­век не реша­ет­ся на пока­я­ние, осно­ва кото­ро­го — изме­не­ние жиз­ни и борь­ба с гре­хом, то он ста­ра­ет­ся оправ­дать свой грех, хотя бы в соб­ствен­ных гла­зах. Гри­го­рий Бого­слов писал о древ­них гно­сти­ках, что они не толь­ко гре­шат, но и хотят сам грех пред­ста­вить как нечто боже­ствен­ное. Отсю­да про­ис­те­ка­ет апо­ло­гия гре­ха — атри­бу­ти­ка сата­нин­ских сект. Поэто­му жал­кое оправ­да­ние: «Мы не блу­дим, а любим друг дру­га» — ста­рая пес­ня сата­ны. Сообщ­ни­ки гре­ха могут быть при­вя­за­ны друг к дру­гу при­выч­кой и стра­стью, но истин­но­го све­та люб­ви там как раз нет — есть толь­ко засо­сав­шая блуд­ни­ков грязь.

Вечная слепота

В семье одной жен­щи­ны слу­чи­лось несча­стье: у малень­ко­го сына забо­ле­ли и вос­па­ли­лись гла­за. Сосед­ка посо­ве­то­ва­ла мате­ри про­мыть ему гла­за рас­тво­ром мед­но­го купо­ро­са. Жен­щи­на, не узнав тол­ком, как при­го­то­вить рас­твор, реши­ла поло­жить купо­ро­са поболь­ше, что­бы лекар­ство подей­ство­ва­ло быст­рее, и ста­ла зака­пы­вать его в гла­за ребен­ка. Тот кри­чал от боли и отби­вал­ся, но мать, не пони­мая, что рас­твор жжет гла­за, не обра­ща­ла вни­ма­ния на его кри­ки. И вот перед ней пред­стал страш­ный резуль­тат ее «лече­ния»: купо­рос выжег гла­за ребен­ку, и он ослеп. Всю жизнь мать ста­ра­лась иску­пить свою вину перед сыном, но слу­чив­ше­е­ся ока­за­лось непо­пра­ви­мым. Она виде­ла, как сын рас­тет сле­пым, бес­по­мощ­ным и нико­му, кро­ме нее одной, не нуж­ным. Она уха­жи­ва­ла за ним, как за малым ребен­ком, води­ла его, как пово­дырь. Серд­це ее всю жизнь боле­ло о том, что ее дитя нико­гда не уви­дит мира, в кото­ром живет, не под­ни­мет сво­их глаз к небу; теперь его окру­жа­ет тем­ная ночь, где он слы­шит толь­ко зву­ки и голо­са людей. Она гото­ва была дать ему свои гла­за, но это было невоз­мож­но. Ее сын, с кото­рым она не раз­лу­ча­лась, стал для нее посто­ян­ным живым укором.

Жен­щи­на, кото­рая уби­ва­ет во чре­ве сво­е­го ребен­ка, дела­ет его наве­ки сле­пым. Уби­тый ребе­нок не может вос­при­нять све­та Свя­той Тро­и­цы, он не может видеть лица Хри­ста Спа­си­те­ля, он нахо­дит­ся не в физи­че­ской, а в гораз­до более страш­ной — духов­ной темноте.

Жизнь чело­ве­ка име­ет свой пре­дел. Умрет сле­пой — кон­чит­ся его сле­по­та; если он при­нял свою болезнь без ропо­та, то Гос­подь еще боль­ше про­све­тит очи его души. Но мла­де­нец, не при­няв­ший свя­то­го кре­ще­ния, не искуп­лен­ный Хри­стом от цар­ства тьмы и веч­ной смер­ти, будет иметь духов­ное око закры­тым, как непро­ни­ца­е­мым бель­мом — пер­во­род­ным гре­хом, лежа­щем на всем чело­ве­че­стве от гре­хо­па­де­ния Ада­ма. Прой­дет вре­мя, умрет мать, убив­шая свое дитя, и тогда она пой­мет, чего лиши­ла его, — радо­сти, кото­рой веч­но насла­жда­ют­ся свя­тые и анге­лы. Некре­ще­ные мла­ден­цы полу­чат неко­то­рое уте­ше­ние от Бога, но не будут видеть Его лица.

Апо­стол Павел был вос­хи­щен Духом Свя­тым в оби­те­ли рая. То, что он пере­жил там, невоз­мож­но выра­зить чело­ве­че­ским сло­вом, поэто­му апо­стол мог толь­ко ска­зать: «Я видел то, что око не виде­ло, слы­шал то, что ухо не слы­ша­ло, и чув­ство­вал то, что на серд­це чело­ве­че­ское не вос­хо­ди­ло». Свя­тые ино­гда при­хо­ди­ли в состо­я­ние, назы­ва­е­мое вос­хи­ще­ни­ем, созер­ца­ли тай­ны буду­ще­го века и затем гово­ри­ли, что пере­жи­ли такую радость, подоб­но кото­рой нет ниче­го на зем­ле. Симе­он Новый Бого­слов пишет о таком состо­я­нии, что ему каза­лось, буд­то солн­це с небес сошло в его серд­це и вос­си­я­ло отту­да. Он видел себя в блес­ке сла­вы, оза­рен­ным боже­ствен­ным све­том, и когда спро­сил Гос­по­да: «Есть ли бла­жен­ство выше это­го?», — то полу­чил ответ, что бла­жен­ство тех, кто пре­бы­ва­ет в Небес­ном Цар­стве настоль­ко выше, насколь­ко сия­ю­щее на небе солн­це свет­лее его изоб­ра­же­ния, напи­сан­но­го углем на стене.

Празд­ник Пре­об­ра­же­ния Гос­под­ня — это откро­ве­ние о состо­я­нии свя­тых, кото­рые веч­но созер­ца­ют боже­ствен­ный свет, про­си­яв­ший на Фаво­ре. Веч­ная жизнь — это созер­ца­ние боже­ствен­ной кра­со­ты, от кото­рой само­че­ло­ве­че­ское есте­ство ста­но­вит­ся све­то­зар­ным и пре­крас­ным. Подвиж­ни­ки, пере­жив­шие еще на зем­ле явле­ния боже­ствен­но­го све­та в раз­лич­ных сте­пе­нях, гово­ри­ли, что он настоль­ко сла­док, что несколь­ко мгно­ве­ний его созер­ца­ния сто­ят всей жизни.

Мать, неча­ян­но осле­пив­шая сво­е­го ребен­ка, всю жизнь мучи­лась мыс­лью, что он не может уви­деть чув­ствен­но­го све­та. А мать, кото­рая реша­ет­ся убить сво­е­го ребен­ка во чре­ве, лиша­ет его кре­ще­ния, лиша­ет его веч­но­го несо­тво­рен­но­го све­та, лиша­ет его неиз­ре­чен­но­го сча­стья видеть сла­ву Божию, в срав­не­нии с кото­рой солн­це кажет­ся тьмой, а все насла­жде­ния жиз­ни — горь­ки­ми, как полынь. Свя­тые отцы всю жизнь хра­ни­ли память о боже­ствен­ном све­те, как о луч­шем, что они испы­та­ли на зем­ле, как о зало­ге небес­ной награ­ды, кото­рой увен­ча­ют­ся тру­ды подвиж­ни­че­ства. Они были гото­вы тер­петь лише­ния и стра­да­ния, а если нуж­но уме­реть ради буду­щей встре­чи с Богом. А мать, уби­вая дитя во чре­ве, лиша­ет его веч­ной радо­сти спа­сен­ных — Цар­ствия Небес­но­го, лиша­ет навсе­гда. Она ста­но­вит­ся демо­ном для сво­е­го ребенка.

Пресвятая Богородица — Владычица Грузии

Божия Матерь счи­та­ет­ся покро­ви­тель­ни­цей Гру­зии; это Ее жре­бий, это Ее удел. Покров Бого­ро­ди­цы над Гру­зи­ей — не при­ви­ле­гия, а при­зыв Божи­ей Мате­ри под­ра­жать Ей, это не при­чи­на для гор­до­сти, а ответ­ствен­ность: кому боль­ше дает­ся, с того боль­ше спросится.

Из исто­рии наше­го наро­да мож­но видеть, что гру­зин­ская жен­щи­на отли­ча­лась цело­муд­ри­ем и само­от­вер­жен­ной любо­вью к сво­им детям. Если девуш­ка теря­ла цело­муд­рие или жена изме­ня­ла мужу, то позор, как чер­ное пят­но, ложил­ся не толь­ко на нее, но и на весь ее род, из такой семьи не хоте­ли брать себе неве­сту. А ведь гру­зин­ская жен­щи­на не была затвор­ни­цей, ей часто при­хо­ди­лось испол­нять самые тяже­лые рабо­ты, а неред­ко и брать ору­жие в руки. Дру­гой такой же, а может быть, еще более яркой чер­той была любовь к детям и домаш­не­му оча­гу. Во вре­мя наше­ствий вра­гов, скры­ва­ясь в зем­лян­ках, жен­щи­на согре­ва­ла ребен­ка теп­лом сво­е­го тела; про­би­ра­ясь вме­сте с детьми по гор­ным тро­пам и через чащу леса, она пела для сво­их малю­ток колы­бель­ные пес­ни. Захват­чи­ки раз­ру­ша­ли горо­да, сжи­га­ли села, но дети были самой боль­шой радо­стью тех, кто ока­зал­ся в изгна­нии. А когда насту­пал мир, тогда люди воз­вра­ща­лись в свои раз­ру­шен­ные вой­ной жили­ща, что­бы из пепе­лищ вновь воз­ро­дить свой очаг.

Мно­го чудо­твор­ных икон было в Гру­зии. Неко­то­рые теперь нахо­дят­ся в дру­гих пра­во­слав­ных стра­нах: напри­мер, Ивер­ская ико­на Божи­ей Мате­ри нахо­дит­ся на Афоне; ове­ян­ная сла­вой чудес и исце­ле­ний, она счи­та­ет­ся защит­ни­цей Афо­на; одна из чти­мых в Рос­сии икон Божи­ей Мате­ри назы­ва­ет­ся Грузинской.

Бого­ро­ди­ца почти все­гда изоб­ра­жа­ет­ся на ико­нах с Мла­ден­цем на руках; любовь и мило­сер­дие в Ее взо­ре, для Нее все мы дети. Бого­ро­ди­ца — покро­ви­тель­ни­ца мла­ден­цев; каж­дый уби­тый ребе­нок — это кро­ва­вая сле­за из очей Божи­ей Матери.

Если мать отдаст все, что­бы сохра­нить жизнь сво­е­го ребен­ка, то это будет самой боль­шой жерт­вой, кото­рую она смо­жет при­не­сти Бого­ро­ди­це, и бла­го­сло­ве­ние Божие пре­бу­дет над ее семьей.

Дети без детства

Если нас спро­сят о том, какой пери­од нашей жиз­ни был самым счаст­ли­вым, то мы, долж­но быть, отве­тим — дет­ство. В вос­по­ми­на­ни­ях дет­ства есть какая-то осо­бая при­тя­га­тель­ная сила, хотя у мно­гих людей дет­ство было тяже­лым. В дет­стве было что-то необъ­яс­ни­мое — то, что мы, став взрос­лы­ми, потеряли.

Эмо­ци­о­наль­ный мир ребен­ка глуб­же и бога­че, чем у взрос­ло­го. Все окру­жа­ю­щее ребен­ка вос­при­ни­ма­ет­ся им непо­сред­ствен­но, и даже в играх он не теря­ет эту непо­сред­ствен­ность. Хотя чело­ве­че­ская чисто­та услов­на, но ребе­нок, с еще непро­буж­ден­ны­ми стра­стя­ми, смот­рит на мир дру­ги­ми гла­за­ми и видит то, чего не видим мы. Образ­но гово­ря, он видит на небе те звез­ды, кото­рые уже недо­ступ­ны наше­му зре­нию. Ребе­нок может пере­жи­вать более глу­бо­ко, любить более искренне, дру­жить более преданно.

Когда чело­ве­ку очень труд­но, тогда он неволь­но вспо­ми­на­ет дет­ство — свет­лую зарю на небо­склоне сво­ей жиз­ни, кото­рый впо­след­ствии затя­нул­ся туча­ми и покрыл­ся мглой. Сама про­сто­та ребен­ка, поте­рян­ная нами, явля­ет­ся источ­ни­ком его сча­стья, а без­за­щит­ность ребен­ка — самой боль­шой силой. Дет­ство — это жем­чу­жи­на чело­ве­че­ской жиз­ни. Теперь эту жем­чу­жи­ну хотят отнять, бро­сить в грязь и рас­топ­тать нога­ми так, как еще недав­но раз­ру­ши­те­ли хра­мов с каким-то демо­ни­че­ским зло­рад­ством осквер­ня­ли свя­ты­ню, как в чер­ной магии суще­ству­ет риту­ал лома­ния кре­ста для при­зы­ва­ния сатаны.

Теперь дет­ство хотят осквер­нить, как бого­бор­цы — свя­ты­ню, хотят втя­нуть детей в боло­то раз­вра­та, насиль­но впрыс­нуть яд в их кровь. В сата­нин­ских риту­а­лах куль­ми­на­ци­он­ным момен­том явля­лось убий­ство и при­не­се­ние ребен­ка в жерт­ву сатане. Теперь хотят убить души наших детей, убить не ножом, а духов­ным ядом, хотят уто­пить душу ребен­ка в тря­сине раз­вра­та, что­бы эта грязь про­ела его насквозь.

Отча­сти, сами роди­те­ли рас­тле­ва­ют сво­их детей, когда вно­сят в свой дом пор­но­гра­фию, газе­ты и жур­на­лы с бес­стыд­ны­ми изоб­ра­же­ни­я­ми, или мол­ча­ли­во доз­во­ля­ют смот­реть детям теле­пе­ре­да­чи, где гряз­ная изнан­ка жиз­ни наро­чи­то выстав­ле­на на все­об­щее обо­зре­ние. При этом раз­да­ют­ся голо­са, пыта­ю­щи­е­ся убе­дить нас в том, что мож­но идти по боло­ту, не запач­кав ног.

Дети более впе­чат­ли­тель­ны, неже­ли взрос­лые. Любо­зна­тель­ность — одно из свойств ребен­ка. Внеш­ние впе­чат­ле­ния дитя вос­при­ни­ма­ет более глу­бо­ко и эмо­ци­о­наль­но, и они остав­ля­ют в его душе труд­но­из­гла­ди­мые сле­ды. Роди­те­ли, кото­рые не ста­ра­ют­ся сохра­нить чисто­ту сво­их детей, хуже тех, кто остав­ля­ет сво­их детей раз­де­ты­ми и голодными.

Сата­нин­ским силам кажет­ся недо­ста­точ­ным тот шквал раз­вра­та, кото­рый захлест­нул совре­мен­ное обще­ство; им мало того, что вол­ны сек­су­аль­но­го штор­ма дока­ти­лись до самых отда­лен­ных и глу­хих угол­ков нашей стра­ны, и пото­пи­ли семей­ную любовь, сде­лав роди­те­лей все­го лишь без­дум­ны­ми «про­из­во­ди­те­ля­ми» себе подоб­ных существ, а самих детей — неже­лан­ным побоч­ным «про­дук­том» сек­су­аль­ной рево­лю­ции. Они хотят насиль­ствен­но рас­тлить детей через шко­лы и раз­лич­ные орга­ни­за­ции, кото­рые внешне могут скры­вать­ся под вывес­кой некой бла­го­тво­ри­тель­но­сти. Но истин­ная цель таких орга­ни­за­ций — внед­рить в созна­ние ребен­ка про­грам­му все­доз­во­лен­но­сти. Их цель — раз­ру­шить веко­вые народ­ные тра­ди­ции, умень­шить, или вовсе уни­что­жить вли­я­ние пра­во­слав­ных роди­те­лей на сво­их детей (под видом «защи­ты детей»). Их цель — посте­пен­но вну­шить убеж­де­ния, что нрав­ствен­ные зако­ны наро­да — это пере­жит­ки тем­но­го про­шло­го, а сохра­не­ние дев­ствен­но­сти до бра­ка — то, что счи­та­лось рань­ше честью — пред­ста­вить в виде само­ин­кви­зи­ции или же наси­ли­ем роди­те­лей над пра­ва­ми детей.

Рас­тле­вая дев­ство, сата­нин­ская сила раз­ру­ша­ет хри­сти­ан­ский брак. Чело­век может жерт­во­вать сво­ей жиз­нью ради идеи. Но в раз­вра­щен­ном серд­це не может быть иде­а­ла, сле­до­ва­тель­но — и идей; у него оста­ет­ся одна цель: выжать из жиз­ни мак­си­мум насла­жде­ний, не гну­ша­ясь ника­ки­ми средствами.

Образ­но гово­ря, народ, живу­щий высо­ки­ми хри­сти­ан­ски­ми иде­а­ла­ми, пре­вра­ща­ет­ся в Цер­ковь; а народ, поте­ряв­ший нрав­ствен­ность, ста­но­вит­ся без­ли­кой тол­пой, наро­дом без про­шло­го и буду­ще­го. Теперь, экс­плу­а­ти­руя сло­ва «куль­ту­ра» и «циви­ли­за­ция», в шко­лах ряда стран вве­ли как пред­мет сек­со­ло­гию, где «учи­тель» пре­вра­ща­ет­ся в режис­се­ра эро­ти­че­ских игр. Маль­чи­ки и девоч­ки долж­ны ими­ти­ро­вать отно­ше­ния супру­гов. Детям объ­яс­ня­ет­ся не толь­ко прак­ти­че­ский секс, но и пато­сек­со­ло­гия, дают­ся реко­мен­да­ции как «убе­речь­ся» от зача­тия и т.п.

В 20‑х гг. ХХ сто­ле­тия после рево­лю­ции в Рос­сии воз­ник­ло обще­ство «Долой стыд!», воз­глав­ля­е­мое тер­ро­рист­кой и рево­лю­ци­о­нер­кой Кол­лон­тай. Целью это­го обще­ства было отучить людей от поня­тия и чув­ства стыд­ли­во­сти как от «пере­жит­ков бур­жу­аз­но­го обще­ства». Людям пред­ла­га­лось ходить по ули­це наги­ми, выби­рать эро­ти­че­ских парт­не­ров, вплоть до самой близ­кой сте­пе­ни род­ства, устра­и­вать места для кол­лек­тив­ных «встреч». Сама Кол­лон­тай, не стес­ня­ясь сво­е­го воз­рас­та, демон­стри­ро­ва­ла при­ме­ры пред­ла­га­е­мой про­грам­мы, но писать об этом подроб­но слиш­ком омер­зи­тель­но. В наше вре­мя про­грам­му обще­ства «Долой стыд!», кото­рую все же не уда­лось про­ве­сти несколь­ко деся­ти­ле­тий назад, осу­ществ­ля­ют дру­ги­ми мето­да­ми, разу­ме­ет­ся, не во имя борь­бы с бур­жу­аз­ной идео­ло­ги­ей (как во вре­ме­на Кол­лон­тай), а во имя сво­бо­ды и прогресса.

Роди­те­ли долж­ны тре­бо­вать изъ­я­тия пор­но­гра­фи­че­ской про­дук­ции из про­да­жи, и кон­тро­ля над теле­про­грам­ма­ми. Уро­ки по сек­со­ло­гии, кото­рые пре­вра­ща­ют шко­лу в доро­гу к пуб­лич­но­му дому, не допу­сти­мы и долж­ны быть запре­ще­ны. Роди­те­ли, кото­рые спо­кой­но отно­сят­ся к рас­тле­нию сво­их детей и не про­ти­вят­ся это­му про­цес­су, похо­жи на тех поклон­ни­ков Моло­ха, кото­рые нес­ли на сво­их руках соб­ствен­ных мла­ден­цев, что­бы бро­сить их в пыла­ю­щее чре­во идола.

Детоубийца

Я видел кар­ти­ну одно­го немец­ко­го худож­ни­ка XIX сто­ле­тия, назван­ную «Дето­убий­ца». На ней изоб­ра­же­на жен­щи­на с обе­зу­мев­ши­ми от горя гла­за­ми, кото­рая при­жи­ма­ет к себе мерт­во­го ребен­ка. Сюжет этой кар­ти­ны таков: жен­щи­на, что­бы скрыть неза­кон­но­рож­ден­но­го мла­ден­ца, а вер­нее — свой позор, реша­ет­ся на убий­ство. Она уно­сит мла­ден­ца в пустын­ное место, кла­дет его око­ло лес­но­го боло­та, порос­ше­го трост­ни­ком, и воз­вра­ща­ет­ся домой. Но совесть не дает ей покоя, душа ее как бы пыла­ет в огне. Она едва дожда­лась утра, что­бы вер­нуть­ся к месту сво­е­го пре­ступ­ле­ния. Она нахо­дит спе­ле­на­то­го мла­ден­ца, хва­та­ет, судо­рож­но при­жи­ма­ет к сво­ей гру­ди, осы­па­ет его поце­лу­я­ми, зовет его, но в руках у нее уже холод­ный малень­кий тру­пик. Жен­щи­на смот­рит на сво­е­го мерт­во­го ребен­ка гла­за­ми, пол­ны­ми ужа­са, тос­ки и какой-то несбы­точ­ной надеж­ды. Она как буд­то не пони­ма­ет, что она сде­ла­ла, как она смог­ла стать убий­цей сво­е­го ребен­ка. Теперь она гото­ва пере­жить позор, лишь бы ее ребе­нок ожил. Она при­жи­ма­ет­ся к мла­ден­цу лицом, но в его холод­ном личи­ке не теп­лит­ся даже искры жиз­ни. Жен­щи­на не боит­ся нака­за­ния за свое пре­ступ­ле­ние; нет более суро­во­го пала­ча, чем соб­ствен­ная совесть. Она сжи­ма­ет в сво­их руках мерт­вен­но-белое тело малют­ки, да и само ее лицо боль­ше напо­ми­на­ет лицо мерт­ве­ца, чем живо­го чело­ве­ка. Теперь она поня­ла, что не может жить без сво­е­го ребен­ка и, убив его, она уби­ла и себя. Кажет­ся, что само вре­мя оста­но­ви­лось. Про­хо­дят часы, но она забы­ла обо всем. Она уби­ла дитя, а теперь не хочет выпус­кать его мерт­во­го из сво­их объ­я­тий. Ее окру­жа­ет трост­ник, в зарос­лях кото­ро­го она хоте­ла спря­тать, как бы зажи­во похо­ро­нить несчаст­но­го ребен­ка. Дере­вья и трост­ник, как без­молв­ные сви­де­те­ли, окру­жа­ют дето­убий­цу. Кажет­ся, что жен­щи­на не выпу­стит из сво­их объ­я­тий мерт­вое дитя, пока оно не истле­ет, пока чер­ные пят­на смер­ти не покро­ют его тельце.

Эта кар­ти­на — страш­ный рек­ви­ем по уби­то­му ребен­ку и, по еще более несчаст­ной убий­це, чья жизнь пре­вра­ти­лась теперь в мучи­тель­ную аго­нию. Стеб­ли трост­ни­ка согну­ты, буд­то бы на них лег­ла вся тяжесть горя несчаст­ной жен­щи­ны. Дере­вья с рас­про­стер­ты­ми вет­вя­ми хотят скрыть мать и мерт­во­го мла­ден­ца под сво­им покровом.

Эта кар­ти­на похо­жа на кни­гу, из кото­рой выдер­ну­ты послед­ние листы. Что ожи­да­ет эту жен­щи­ну — само­убий­ство, безу­мие или пока­я­ние? Об этом зна­ет толь­ко Бог…

Евангелие — книга жизни

В чем при­чи­на того, что дето­рож­де­ние ката­стро­фи­че­ски сокра­ща­ет­ся, и хри­сти­ан­ские стра­ны ста­но­вят­ся похо­жи­ми на посте­пен­но таю­щие льди­ны? Нам кажет­ся, что глав­ная при­чи­на это­го — поте­ря люб­ви и гипер­тро­фи­ро­ван­ный эго­изм. Здесь мож­но ука­зать несколь­ко обу­слав­ли­ва­ю­щих факторов.

Люди ото­рва­ны от зем­ли и живут в неесте­ствен­ных, по срав­не­нию с про­шлы­ми века­ми, усло­ви­ях. У них гас­нут и извра­ща­ют­ся чув­ства, как инстинк­ты у зве­рей, поса­жен­ных в клет­ку. Циви­ли­за­ция созда­ла тип стер­той пси­хи­че­ской пато­ло­гии, а вся­кая душев­ная болезнь, преж­де все­го, отра­жа­ет­ся на спо­соб­но­сти любить, и чело­век теря­ет эту спо­соб­ность. Мы воочию наблю­да­ем эмо­ци­о­наль­ную охла­жден­ность, замкну­тость и аутизм. Люди, живу­щие вме­сте, в то же вре­мя чуж­ды друг дру­гу, как бы дистан­ци­ро­ва­ны друг от дру­га. Маши­ны и ком­пью­те­ры, зани­ма­ют все боль­ше места в жиз­ни чело­ве­ка и созда­ют зави­си­мость от них. Авто­ма­ти­ка и элек­тро­ни­ка как бы окку­пи­ро­ва­ла пси­хи­че­скую жизнь чело­ве­ка. Совре­мен­ный чело­век все боль­ше напо­ми­на­ет боль­но­го, пере­дви­га­ю­ще­го­ся на про­те­зах, и даже дума­ю­ще­го искус­ствен­ным интел­лек­том. Здесь созда­ет­ся новый мен­та­ли­тет и новое отно­ше­ние к жиз­ни. Маши­на не нуж­да­ет­ся в люб­ви; любить мож­но лич­ность, а не меха­низм. Чело­век, при­вык­ший к миру машин, пере­но­сит свое отно­ше­ние к инстру­мен­ту в область лич­ност­ных отно­ше­ний; для него дру­гой чело­век явля­ет­ся так­же инстру­мен­том, кото­рым мож­но поль­зо­вать­ся по сво­е­му усмотрению.

Совре­мен­ный чело­век видит смысл жиз­ни в насла­жде­ни­ях. Рафи­ни­ро­ван­ный секс пред­став­ля­ет­ся свое­об­раз­ным кон­цен­тра­том насла­жде­ний, и мало кто заду­мы­ва­ет­ся о том, что это анти­под истин­ной люб­ви, кото­рая осно­ва­на на жерт­вен­но­сти, на отда­че себя тому, кого любишь. Голый секс, в сущ­но­сти сво­ей, жесток и агрес­си­вен. Чело­век, как объ­ект сек­су­аль­ной стра­сти, явля­ет­ся лишь инстру­мен­том для ее удо­вле­тво­ре­ния. Секс про­ти­во­сто­ит дето­рож­де­нию, и если совре­мен­но­му чело­ве­ку при­хо­дит­ся делать выбор меж­ду ними, то его выбор оче­ви­ден — это секс. В этом агрес­сия про­тив истин­ной люб­ви: чело­век не хочет иметь ребен­ка, он боит­ся его как сво­е­го потен­ци­аль­но­го врага.

Одна­ко, культ сек­са не может удо­вле­тво­рить чело­ве­ка, он толь­ко созда­ет зави­си­мость от себя, подоб­но нар­ко­ти­ку, и поэто­му секс посте­пен­но вырож­да­ет­ся в пато­ло­ги­че­ский секс, кото­рый устра­и­ва­ет людей еще и пото­му, что здесь исклю­ча­ет­ся воз­мож­ность зача­тия ребенка.

Любовь свя­за­на с ува­же­ни­ем чело­ве­че­ской лич­но­сти. В пато­сек­се лич­ность и досто­ин­ство чело­ве­ка посто­ян­но уни­жа­ют­ся, а люди не толь­ко не видят это­го, но испы­ты­ва­ют болез­нен­ное насла­жде­ние от уни­же­ния и наси­лия над собой. Без­об­раз­но­го любить невоз­мож­но. Раз­вра­щен­ное серд­це не может любить. Одна из при­чин ката­стро­фи­че­ско­го рас­па­да семей в том, что супру­ги не име­ют осно­вы хри­сти­ан­ско­го бра­ка — люб­ви и ува­же­ния друг к другу.

Одним из средств сокра­ще­ния рож­да­е­мо­сти явля­ет­ся про­па­ган­да сек­са, осо­бен­но в его извра­щен­ных, пато­ло­ги­че­ских про­яв­ле­ни­ях и фор­мах. Чело­век, погру­жа­ясь в грязь блу­да, теря­ет веру в Бога, утра­чи­ва­ет ощу­ще­ние сво­ей бес­смерт­ной сущ­но­сти. Осно­вы нрав­ствен­но­сти у него подо­рва­ны; даже фор­маль­но испо­ве­дуя рели­гию, он оста­ет­ся быто­вым мате­ри­а­ли­стом. И в этом заклю­че­на основ­ная при­чи­на абор­тов — духов­ный нигилизм.

Культ насла­жде­ний не огра­ни­чи­ва­ет­ся сек­сом. Чело­ве­ку вну­ша­ет­ся, что сча­стье заклю­ча­ет­ся в стя­жа­нии мате­ри­аль­ных благ и в воз­мож­но­сти раз­вле­кать­ся. И все-таки чело­ве­че­ская душа, пора­бо­щен­ная гре­хом, не чув­ству­ет радо­сти, и чело­век стре­мит­ся бежать от мерт­вя­щей обы­ден­но­сти в ирре­аль­ный мир. Доро­гу в этот «анти­мир» откры­ва­ли рань­ше алко­голь и нар­ко­ти­ки, теперь к ним при­со­еди­нил­ся теле­ви­зор. Он дает чело­ве­ку воз­мож­ность вхо­дить в интим дру­гих жиз­ней, сопе­ре­жи­вать их стра­стям, соучаст­во­вать в тех при­клю­че­ни­ях и пре­ступ­ле­ни­ях, кото­рые совер­ша­ют­ся в глу­бине голу­бо­го экра­на. Теле­ви­зор пора­бо­ща­ет чело­ве­ка, вжив­ляя в его душу опре­де­лен­ные про­грам­мы и мани­пу­ли­руя его созна­ни­ем. Теле­ви­зор пора­жа­ет твор­че­ские спо­соб­но­сти чело­ве­че­ской души, а вза­мен пред­ла­га­ет зало­жен­ный в теле­про­грам­мы стан­дарт. Око­ло теле­ви­зо­ра сидят чле­ны семьи, но они раз­об­ще­ны друг с дру­гом, каж­дый живет жиз­нью телевизора.

Эти зре­ли­ща не толь­ко раз­вра­ща­ют детей, но и под­ры­ва­ют авто­ри­тет роди­те­лей. Семья теря­ет свою нрав­ствен­ную струк­ту­ру. Чело­век, посто­ян­но видя­щий кар­ти­ны убийств и сек­са, при­вы­ка­ет к ним. Он теря­ет послед­ние остат­ки люб­ви к людям. Без есте­ствен­ной мате­рин­ской и отцов­ской люб­ви дети ста­но­вят­ся ненуж­ной обу­зой для сво­их роди­те­лей: они тре­бу­ют забо­ты, а без люб­ви она вызы­ва­ет чув­ство раз­дра­же­ния и доса­ды. Дети пре­вра­ща­ют­ся в свое­об­раз­ных раз­ру­ши­те­лей семей­но­го бла­го­по­лу­чия и спо­кой­ствия — а раз­ру­ши­те­лей и окку­пан­тов надо вовре­мя уни­что­жать. Гит­лер сво­ей рукой уби­вал гомо­сек­су­а­ли­стов в Гер­ма­нии (убий­ство сво­е­го сорат­ни­ка Рэм­ма), но в тай­ных инструк­ци­ях тре­бо­вал про­па­ган­ди­ро­вать абор­ты, про­ти­во­за­ча­точ­ные сред­ства и раз­врат в окку­пи­ро­ван­ных рай­о­нах, что­бы сокра­тить там насе­ле­ние и уве­ли­чить жиз­нен­ное про­стран­ство для арий­ской расы.

Вопрос о паде­нии рож­да­е­мо­сти пред­став­ля­ет­ся более серьез­ным, чем толь­ко эко­но­ми­че­ский вопрос. Здесь нуж­но пере­де­лать и изме­нить само­го чело­ве­ка с его же помо­щью, изме­нить шка­лу цен­но­стей и мен­та­ли­тет. Чело­век дол­жен вер­нуть поте­рян­ную или отня­тую у него любовь, научить­ся сно­ва любить, подоб­но тому, как пара­ли­тик вновь учит­ся ходить. Он дол­жен осво­бо­дить себя от пле­на насла­жде­ний, пере­стать видеть в день­гах и ком­фор­те смысл жиз­ни, отка­зать­ся от ирре­аль­но­го мира нар­ко­ти­ков и зре­лищ, дол­жен обла­го­ро­дить само супру­же­ство вза­им­ной любовью.

Для это­го нужен подвиг. Но здесь реша­ет­ся вопрос о жиз­ни и смер­ти — и физи­че­ской, и духов­ной. Рань­ше мно­го­ве­ко­вой исто­ри­че­ский опыт всех наро­дов при­зы­вал бороть­ся со стра­стя­ми и чув­ствен­но­стью, быть гос­по­ди­ном, а не рабом соб­ствен­ных жела­ний; в нрав­ствен­но­сти виде­ли сво­бо­ду чело­ве­ка. А теперь сво­бо­да все более ста­но­вит­ся сво­бод­ной от нрав­ствен­но­сти, сво­бо­дой для демо­ни­за­ции людей. Мни­мая сво­бо­да, как про­из­вол или все­доз­во­лен­ность, дела­ет чело­ве­ка жал­кой игруш­кой в руках соб­ствен­ных низ­мен­ных страстей.

Опыт исто­рии пока­зал, что нрав­ствен­ность невоз­мож­на без веры в Бога. Что нуж­но для того, что­бы вер­нуть людям поте­рян­ное сча­стье? Ответ прост, но он тре­бу­ет напря­же­ния всех сил чело­ве­ка. Для это­го нуж­но рас­крыть Еван­ге­лие и ста­рать­ся испол­нить то, что напи­са­но в нем, что­бы эта Веч­ная Кни­га ста­ла кни­гой нашей жизни.

Разврат — расчеловечение человека

В послед­нее вре­мя откры­лось мно­го хра­мов: воз­об­нов­ля­ют­ся ста­рые, стро­ят­ся новые, чис­ло при­хо­жан в церк­вях уве­ли­чи­ва­ет­ся. Но в то же вре­мя кри­вая ста­ти­сти­ки абор­тов не пада­ет. Чем объ­яс­нить такой пара­докс? Ведь обыч­но чис­лом дей­ству­ю­щих церк­вей и коли­че­ством посе­ща­ю­щих бого­слу­же­ния людей внешне опре­де­ля­ет­ся духов­ность наро­да. Что происходит?

Тем­ный мир зла не отсту­пил в борь­бе с хри­сти­ан­ством, а если и отсту­пил, то для того, что­бы занять дру­гие стра­те­ги­че­ские пози­ции. Цер­ковь — это та духов­ная сре­да, где чело­ве­че­ская душа вхо­дит в обще­ние с Богом. Без это­го хра­мы, сколь­ко бы их ни было, оста­нут­ся над­гро­бья­ми на клад­би­ще без­ду­хов­но­сти. Откры­ва­ют­ся хра­мы, но парал­лель­но это­му откры­ва­ют­ся уза­ко­нен­ные или слег­ка замас­ки­ро­ван­ные «дома тер­пи­мо­сти», ноч­ные клу­бы, мага­зи­ны эро­ти­ки и так далее. Изда­ет­ся рели­ги­оз­ная лите­ра­ту­ра, но наря­ду с этим, и куда в боль­ших мас­шта­бах изда­ет­ся самая раз­врат­ная лите­ра­ту­ра, пор­но­гра­фи­че­ские кино­филь­мы и видео­филь­мы, и про­чий духов­ный яд, кото­рый глуб­же, чем нар­ко­ти­ки, отрав­ля­ет совре­мен­ное обще­ство, пре­вра­ща­ет детей в ста­ри­ков, кото­рые испы­та­ли все виды раз­вра­та, а ста­ри­ков застав­ля­ет, забыв свой воз­раст, гово­рить все­воз­мож­ные непотребства.

Люди живут в атмо­сфе­ре циниз­ма и раз­вра­та — раз­вра­та наг­ло­го, объ­явив­ше­го цело­муд­рие и стыд тем­ны­ми пере­жит­ка­ми про­шло­го, неким ата­виз­мом. Раз­врат смот­рит на нас с вит­рин мага­зи­нов, с реклам, со стра­ниц жур­на­лов. Люди, про­пи­тан­ные гно­ем сек­са и раз­вра­та, сто­ят в хра­ме, как мерт­ве­цы. Нуж­ны мно­гие годы пока­я­ния и борь­бы, что­бы изба­вить­ся от мик­ро­ба раз­вра­та и сде­лать­ся спо­соб­ным к бого­об­ще­нию. Поэто­му храм в этом море гря­зи, извра­щен­ной чув­ствен­но­сти, циниз­ма и утон­чен­но дико­го раз­вра­та толь­ко для немно­гих оста­ет­ся боль­ни­цей, а для боль­шин­ства — мор­гом, где нерас­ка­ян­ные, не борю­щи­е­ся с поро­ком в себе люди похо­жи на гни­ю­щие тру­пы. Сата­на знал, что он делал, рас­тле­вая внут­рен­ний храм чело­ве­че­ской души и лишая чело­ве­ка пока­я­ния; он уже не боит­ся тех хра­мов, перед кото­ры­ми тре­пе­тал еще вчера.

Пред­ставь­те город, где в каж­дом квар­та­ле нахо­дят­ся боль­ни­цы, а рядом с ними атом­ные реак­то­ры, излу­ча­ю­щие свои смер­то­нос­ные лучи. Полу­чай дозу ради­а­ции, а затем иди и лечись. Раз­вра­щен­ная душа без дол­го­го искрен­не­го пока­я­ния не может полу­чить бла­го­дать Духа Свя­та­го, но, рас­тлен­ная гре­хом, ста­но­вит­ся почти неспо­соб­ной к само­от­вер­жен­но­му и тяже­ло­му тру­ду, к посто­ян­ной борь­бе со стра­стя­ми — полу­ча­ет­ся замкну­тый круг.

Вся­кий грех про­хо­дит несколь­ко фаз в сво­ем раз­ви­тии. Перед тем, как убить сво­е­го ребен­ка, жен­щи­на внут­ренне совер­ша­ет ряд гре­хов, свя­зан­ных друг с дру­гом, как зве­нья цепи. Она долж­на преж­де убить в себе любовь к ребен­ку; это уже внут­рен­нее отре­че­ние от Хри­ста, Кото­рый есть Любовь и Кото­рый ска­зал: «Не пре­пят­ствуй­те детям при­хо­дить ко Мне». Затем она долж­на уни­что­жить в себе при­су­щий жен­щине инстинкт мате­рин­ства, то есть в этом отно­ше­нии стать хуже живот­ных, у кото­рых этот инстинкт настоль­ко силен, что они жерт­ву­ют собой ради дете­ны­шей. Затем она долж­на внут­ренне отчуж­дать себя от сво­е­го ребен­ка, смот­реть на него не как на часть себя, а как на ино­род­ное тело в сво­ем орга­низ­ме, вро­де опу­хо­ли или кисты, кото­рая под­ле­жит уда­ле­нию. Она отри­ца­ет веч­ную жизнь, остав­ляя ребен­ка непри­об­щен­ным к Церк­ви; она отри­ца­ет пра­во Бога на это­го ребен­ка, счи­тая, что может рас­по­ря­дить­ся им, как вещью; она отри­ца­ет про­мысл Божий о ребен­ке, думая, что не смо­жет вос­пи­тать его; она отри­ца­ет Вет­хий и Новый Завет, кото­рые гово­рят: «Не убей».

Про­ти­во­по­став­ляя жизнь ребен­ка соб­ствен­но­му бла­го­по­лу­чию, она отка­зы­ва­ет­ся от сво­е­го кре­ста. Более того, уби­вая ребен­ка, она попи­ра­ет и топ­чет свой крест. Уби­вая ребен­ка, она заглу­ша­ет свою соб­ствен­ную совесть, и ста­но­вит­ся в нрав­ствен­ном смыс­ле само­убий­цей; уби­вая ребен­ка, она счи­та­ет выс­шей цен­но­стью себя. Уби­вая ребен­ка, она ста­но­вит­ся еди­ным духом с сата­ной, о кото­ром Спа­си­тель ска­зал: «Он был чело­ве­ко­убий­ца от нача­ла» (Ин. 8, 44).

Перед физи­че­ским убий­ством ребен­ка она уби­ва­ет его в сво­ем серд­це и в мыс­лях, и ребе­нок, будучи орга­ни­че­ски свя­зан­ным со сво­ей мате­рью, инстинк­тив­но чув­ству­ет это. Он испы­ты­ва­ет тре­во­гу. Еще до физи­че­ской пыт­ки и смер­ти он уже ощу­ща­ет их ужас.

Роди­те­ли, уби­ва­ю­щие сво­их детей, — вра­ги все­го чело­ве­че­ства. Они вра­ги насто­я­ще­го, сего­дняш­не­го дня чело­ве­че­ства, так как уни­что­жа­ют суще­ства, при­над­ле­жа­щие всей чело­ве­че­ской семье; они вра­ги перед буду­щим чело­ве­че­ства, так как нрав­ствен­ные пре­ступ­ле­ния роди­те­лей транс­фор­ми­ру­ют­ся в нерв­ные болез­ни и урод­ства их потом­ства. Они вра­ги чело­ве­че­ства, так как сво­им пре­ступ­ле­ни­ем уве­ли­чи­ва­ют и сгу­ща­ют поле демо­ни­че­ских, чер­ных, раз­ру­ши­тель­ных энер­гий, уже навис­ших, подоб­но гро­зо­вым тучам, над землей.

Эта кровь невин­ных, вопи­ю­щая к небу, эта гека­том­ба мла­ден­цев, соеди­ня­ясь с дру­ги­ми гре­ха­ми чело­ве­че­ства, раз­ра­зит­ся страш­ны­ми потря­се­ни­я­ми и ката­клиз­ма­ми, ядер­ной вой­ной, все­мир­ным голо­дом, неиз­ле­чи­мы­ми мучи­тель­ны­ми болез­ня­ми над миром.

В Прит­чах Соло­мо­на ска­за­но: «Чего стра­шит­ся нече­сти­вый, то и постиг­нет его» (Притч. 10, 24). Тот, кто кро­вью детей дума­ет купить иллю­зор­ное сча­стье, тот при­бли­жа­ет миро­вую тра­ге­дию, когда зем­ля, напо­ен­ная кро­вью жертв, будет кор­чить­ся, как от страш­ных пыток в пла­ме­ни пожа­рищ, в судо­ро­гах голо­да и в аго­нии войн.

Потеря любви — трагедия нашего времени

У людей раз­лич­ные харак­те­ры, раз­лич­ные вку­сы, раз­лич­ные потреб­но­сти: то, что один счи­та­ет глав­ной целью жиз­ни, может быть без­раз­лич­ным и несу­ще­ствен­ным для дру­го­го. Но есть нечто, лежа­щее за пре­де­ла­ми мате­ри­аль­но­го, то, в чем нуж­да­ет­ся каж­дый чело­век, хотя бы он и не при­зна­вал­ся в этом откры­то, хотя бы это было тай­ной его серд­ца. То, в чем нуж­да­ет­ся каж­дый чело­век — это любовь. Это то зага­доч­ное чув­ство, в теп­ле кото­ро­го хочет согреть­ся душа каж­до­го чело­ве­ка, даже пре­ступ­ни­ка. Выс­шая фор­ма люб­ви — это любовь чело­ве­че­ской души к Боже­ству. Эта любовь в самом совер­шен­ном, непо­сред­ствен­ном и закон­чен­ном виде, про­яв­ля­ет­ся в мона­ше­стве, где ста­но­вит­ся целью всей чело­ве­че­ской жиз­ни. Эта любовь не зна­ет ни разо­ча­ро­ва­ний, ни измен. Она тре­бу­ет мно­го­го, но дает гораз­до больше.

Поте­ря люб­ви к Богу сде­ла­ла чело­ве­че­ство несчаст­ным и все дости­же­ния циви­ли­за­ции — над­гро­бья­ми на клад­би­ще душ. Теперь мало счаст­ли­вых людей. Посто­ян­ная внут­рен­няя неудо­вле­тво­рен­ность, чув­ство остав­лен­но­сти, отчуж­ден­но­сти посте­пен­но транс­фор­ми­ру­ет­ся в зло­бу, жаж­ду раз­ру­ше­ния и уни­что­же­ния. Внешне это про­яв­ля­ет­ся в самых раз­лич­ных фор­мах: в нар­ко­ма­нии, алко­го­лиз­ме, семей­ном садиз­ме, наци­о­на­лиз­ме, тира­нии, бес­смыс­лен­ных актах жесто­ко­сти, язви­тель­ных насмеш­ках, как буд­то чело­век мстит за себя всем и само­му себе.

Кро­ме того, душев­ная опу­сто­шен­ность чело­ве­ка и эмо­ци­о­наль­ная холод­ность окру­жа­ю­щей сре­ды вызы­ва­ет чув­ство посто­ян­но­го опа­се­ния, посто­ян­но­го ожи­да­ния нрав­ствен­ных уда­ров со сто­ро­ны самых близ­ких людей. Чув­ство сво­ей неза­щи­щен­но­сти и бес­си­лия порож­да­ет целые ком­плек­сы пси­хи­че­ских рас­стройств, чело­век как буд­то хочет убе­жать от дей­стви­тель­но­сти в свою болезнь. Духов­ная опу­сто­шен­ность лич­но­сти и все­го совре­мен­но­го обще­ства дела­ют из чело­ве­ка или при­ми­тив­ное суще­ство без нрав­ствен­ных усто­ев, в сущ­но­сти, очень несчаст­ное, или насиль­ни­ка, или чело­ве­ка, живу­ще­го в этом мире, как в лесу, напол­нен­ном зве­ря­ми, в веч­ном стра­хе перед ожи­да­ю­щим его несчастьем.

Наше обще­ство — глу­бо­ко боль­ное и глу­бо­ко несчаст­ное. Выс­шая любовь, любовь к Богу, почти поте­ря­на. Любовь к Богу заво­е­вы­ва­ет­ся в борь­бе с гре­хом и стра­стя­ми. Кро­ме мона­ше­ства, кото­рое, по сво­ей идее, явля­ет­ся кон­цен­три­ро­ван­ной любо­вью к Богу, есть и дру­гая фор­ма люб­ви — это хри­сти­ан­ская семья. Семья, постро­ен­ная на прин­ци­пах Еван­ге­лия, на ува­же­нии и люб­ви друг к дру­гу, объ­еди­нен­ная одной верой, явля­ет­ся живым оази­сом в мерт­вой пустыне — в нашей без­душ­ной пан­тех­но­ло­ги­че­ской циви­ли­за­ции. Если храм — это огром­ный огнен­ный столп, то хри­сти­ан­ская семья — это малая све­ча, зажжен­ная от это­го огня.

Семья назва­на апо­сто­лом Пав­лом домаш­ней цер­ко­вью. В семье вос­пи­ты­ва­ют­ся чув­ства дол­га и сми­ре­ния, осу­ществ­ля­ет­ся слу­же­ние друг дру­гу. Хри­сти­ан­ская семья долж­на быть объ­еди­не­на верой, молит­вой и мило­сер­ди­ем. Она — пер­вая шко­ла хри­сти­ан­ства для детей. Демон пыта­ет­ся раз­ру­шить Цер­ковь извне и изнут­ри, а так­же раз­ру­шить и семью: или уни­что­жить ее как фор­му чело­ве­че­ско­го обще­ния или, оста­вив ее как внеш­нюю обо­лоч­ку, уни­что­жить дух самой семьи — хри­сти­ан­скую любовь и ту душев­ную теп­ло­ту, без кото­рой жизнь пре­вра­ща­ет­ся в тра­ге­дию или бессмысленность.

Одним из мето­дов уни­что­же­ния семьи, как бла­го­сло­вен­но­го Богом сою­за для помо­щи друг дру­гу и для про­дол­же­ния чело­ве­че­ско­го рода, явля­ет­ся убий­ство детей сами­ми роди­те­ля­ми. Семья из домаш­ней церк­ви пре­вра­ща­ет­ся в сожи­тель­ство разбойников.

Убий­ство детей иссу­ша­ет любовь меж­ду супру­га­ми, семья рас­па­да­ет­ся, как бы раз­ла­мы­ва­ет­ся на две части. Эго­изм — это внут­рен­няя борь­ба за власть, борь­ба за свои при­ви­ле­гии внут­ри самой семьи. Убий­ство ребен­ка обыч­но про­дол­жа­ет­ся в нрав­ствен­ном убий­стве супру­га­ми друг дру­га. Аборт при­вле­ка­ет тем­ных духов ада и зла. В таких семьях воз­ни­ка­ют какие-то духов­ные поля чер­ных демо­ни­че­ских энер­гий, кото­рые гне­тут чело­ве­че­скую душу, как буд­то гонят ее из это­го места. Дом пере­ста­ет быть род­ным для чле­нов семьи. Часто они испы­ты­ва­ют необъ­яс­ни­мую зло­бу друг про­тив дру­га и ищут несу­ще­ству­ю­ще­го сча­стья на стороне.

В Биб­лии нахо­дят­ся пора­зи­тель­ные сло­ва, обра­щен­ные к бра­то­убий­це — к Каи­ну: «Голос кро­ви бра­та тво­е­го вопи­ет ко Мне от зем­ли» (Быт. 4, 10). Кровь невин­ных детей, как кровь Аве­ля, вопи­ет к небу. Не толь­ко в буду­щей, но и в зем­ной жиз­ни убий­цы полу­ча­ют воз­мез­дие. Загряз­нен­ная совесть лиша­ет чело­ве­ка само­го глав­но­го — духов­но­го мира и духов­ной радо­сти. Толь­ко через пока­я­ние душа может вновь обре­сти их. Древ­ние пре­да­ния, отра­жен­ные в миро­вой лите­ра­ту­ре, гово­рят об угры­зе­ни­ях сове­сти, о внут­рен­них муках, кото­рые испы­ты­ва­ет убий­ца. Может быть, теперь пре­ступ­ле­ние так глу­бо­ко эмо­ци­о­наль­но и не пере­жи­ва­ет­ся, но чело­ве­че­ская кровь так же мстит за себя: убий­цы, уби­вая свою совесть, живут в духов­ном холо­де и пустоте.

История обличает

На рубе­же ХIV–ХV веков Гру­зия пере­жи­ла тра­ге­дию, воз­мож­но, самую ужас­ную за всю ее мно­го­ве­ко­вую исто­рию. Эмир Тамер­лан семь раз, подоб­но огнен­но­му вих­рю, про­хо­дил по зем­лям Кахе­тии и Карт­ли, остав­ляя за собой руи­ны и пожа­ри­ща на месте цве­ту­щих горо­дов и сел, пусты­ни — на месте полей и садов. В Гру­зии суще­ству­ет пре­да­ние, что Тамер­лан родил­ся с ост­ры­ми, как у вол­ка, зуба­ми, седы­ми воло­са­ми, что в мла­ден­че­стве у него про­яв­лял­ся сви­ре­пый нрав: он до кро­ви кусал грудь сво­ей мате­ри, поэто­му кор­ми­ли его кобы­льим моло­ком. В юные годы он отли­чал­ся на войне не толь­ко сво­ей хит­ро­стью и воен­ным искус­ством, но так­же бес­по­щад­но­стью и жесто­ко­стью к тем, кого счи­тал сво­и­ми вра­га­ми. Гру­зин­ско­му царю Симо­ну он пред­ло­жил выбор: или ислам, или смерть для все­го наро­да. Царь, что­бы выиг­рать вре­мя и под­го­то­вить­ся к войне, согла­сил­ся, и в сопро­вож­де­нии 6‑тысячного мон­голь­ско­го вой­ска вер­нул­ся на роди­ну яко­бы для того, что­бы обра­тить народ в ислам. Вой­ско мон­го­лов, про­хо­дя через горы, попа­ло в заса­ду и было уни­что­же­но грузинами.

Тамер­лан решил ото­мстить. Взяв Тби­ли­си, он при­ка­зал собрать всех детей и мла­ден­цев за город­ской сте­ной, в местеч­ке, назы­ва­е­мом Кало­уба­ни, где моло­ти­ли пше­ни­цу. Детей свя­за­ли вме­сте, как сно­пы, уло­жи­ли их на зем­лю и раз­да­ви­ли огром­ны­ми брев­на­ми и кам­ня­ми. Пото­ки кро­ви окра­си­ли зем­лю, как поле боя. Рядом сто­ял шатер, где в это вре­мя пиро­вал Тамер­лан со сво­и­ми вельможами.

Семь раз втор­гал­ся Тамер­лан в Гру­зию. Стра­на обез­лю­де­ла. Но самым страш­ным и самым под­лым зло­де­я­ни­ем Тамер­ла­на было убий­ство мла­ден­цев. На месте это­го пре­ступ­ле­ния была постро­е­на кало­убан­ская цер­ковь; теперь она раз­ру­ше­на до осно­ва­ния и погре­бе­на под зда­ни­ем кинотеатра.

Дело Тамер­ла­на про­дол­жа­ет­ся, кровь мла­ден­цев льет­ся на зем­лю, гора их тру­пов бес­пре­рыв­но рас­тет. Тамер­лан нена­ви­дел Гру­зию преж­де все­го за хри­сти­ан­скую веру. А за что мстят сво­ей родине жен­щи­ны, уби­ва­ю­щие сво­их детей — буду­щее страны?

Когда убий­ство детей допус­ка­ет­ся зако­ном и мол­ча­ли­во под­дер­жи­ва­ет­ся обще­ствен­ным мне­ни­ем, то все декла­ра­ции о спра­вед­ли­во­сти и люб­ви ста­но­вят­ся абсур­дом. Закон уза­ко­нил вопи­ю­щее без­за­ко­ние — пра­во отни­мать жизнь.

В прес­се появ­ля­ют­ся цинич­ные объ­яв­ле­ния реко­мен­да­ции, как луч­ше рас­пра­вить­ся со сво­им ребен­ком, напри­мер, сооб­ще­ние о том, что фран­цуз­ский фар­ма­цев­ти­че­ский кон­церн изоб­рел эффек­тив­ное сред­ство, кото­рое без­от­каз­но и без­опас­но для мате­ри уби­ва­ет плод. С жесто­ко­стью этой ста­тьи может сопер­ни­чать толь­ко ее лице­ме­рие. Убий­ство назва­но опе­ра­ци­ей, как буд­то дело идет об уда­ле­нии гной­но­го аппен­ди­ци­та или рако­вой опу­хо­ли, а не об убий­стве соб­ствен­но­го ребен­ка; в дру­гом месте оно хит­ро­ум­но заву­а­ли­ро­ва­но фари­сей­ски туман­ной фра­зой: «вре­мен­ный отказ от мате­рин­ства». Там же поме­щен рису­нок-рекла­ма: в откры­том зуба­стом рту таб­лет­ка, кото­рая несет неми­ну­е­мую смерть ребен­ку. В зуба­стом рту мате­ри, совре­мен­ной людо­ед­ки — ее соб­ствен­ный ребе­нок. И даль­ше, — верх хан­же­ства, — сло­ва: «Спа­си­тель­ная таблетка».

Спа­си­тель­ная!? От кого вы хоти­те спастись?

Легенда, ставшая былью

Во вре­мя англо-фран­цуз­ской вой­ны, назы­ва­е­мой сто­лет­ней вой­ной, одним из выда­ю­щих­ся пол­ко­вод­цев Фран­ции был гер­цог Жюль де Ре, близ­кий помощ­ник Жан­ны д’Арк, про­слав­лен­ной фран­цуз­ской героини.

Жизнь это­го чело­ве­ка похо­жа на страш­ную сказ­ку, но, к несча­стью и сты­ду чело­ве­че­ства, это не сказ­ка, не кош­мар­ная леген­да, а быль, зафик­си­ро­ван­ная в судеб­ных про­то­ко­лах и исто­ри­че­ских хрониках.

Ребен­ком Жюль де Ре лишил­ся отца и был отдан мате­рью на попе­че­ние деда. Он полу­чил бле­стя­щее свет­ское вос­пи­та­ние, но без вся­ких нрав­ствен­ных усто­ев. Жюль де Ре стал одним из самых спо­соб­ных вое­на­чаль­ни­ков из окру­же­ния «орле­ан­ской девы», и уже в 25 лет ему было при­сво­е­но зва­ние мар­ша­ла. Он бли­стал не толь­ко воин­ски­ми подви­га­ми, но и сво­им изыс­кан­ным вос­пи­та­ни­ем, обво­ра­жи­ва­ю­щи­ми мане­ра­ми, зна­ни­ем искус­ства и фило­со­фии. Он полу­чил в наслед­ство огром­ное име­ние, и его двор сопер­ни­чал по рос­ко­ши с коро­лев­ским дво­ром. Со всех кон­цов Фран­ции в его дво­рец тяну­лись вере­ни­цы гостей. В его зам­ках нахо­ди­ли при­ют и щед­рую помощь музы­кан­ты, поэты, худож­ни­ки и тру­ба­ду­ры. Но такая жизнь не мог­ла про­дол­жать­ся дол­го. Сун­ду­ки его ста­ли пустеть, сокро­ви­ща таять.

В это вре­мя он позна­ко­мил­ся с кол­ду­ном алхи­ми­ком, кото­рый пообе­щал сде­лать его бога­че, чем он был рань­ше, и открыть сек­рет изго­тов­ле­ния золо­та из чело­ве­че­ской крови.

Алхи­мик-оккуль­тист поста­вил перед Жюлем де Ре усло­вие — про­дать свою душу демо­ну, без чего не ручал­ся за успех. Гер­цог выпол­нил усло­вие алхи­ми­ка. Был похи­щен 10-лет­ний маль­чик, у кото­ро­го отре­за­ли пра­вую руку, затем выко­ло­ли гла­за и выре­за­ли из гру­ди еще бью­ще­е­ся серд­це. Кро­вью это­го серд­ца Жюль де Ре напи­сал рас­пис­ку о том, что отда­ет свою душу демо­ну. После это­го гер­цог и кол­дун про­пе­ли вос­тор­жен­ный гимн сатане.

Жюль де Ре изгнал из сво­е­го двор­ца жену и дочь. Он воз­не­на­ви­дел их и отпра­вил в ссыл­ку в даль­нее име­ние. Затем вме­сте с кол­ду­ном они при­сту­пи­ли к маги­че­ским опы­там. В окрест­ных дерев­нях ста­ли про­па­дать малые дети. Про­па­да­ли бес­след­но, без­воз­врат­но. Гер­цог чув­ство­вал себя без­на­ка­зан­но, если не счи­тать, что по вре­ме­нам его мучи­ли угры­зе­ния сове­сти. И тогда он хотел на остав­ши­е­ся день­ги воз­двиг­нуть собор, или постричь­ся в мона­хи, или ходить как нищий стран­ник по свя­тым местам. Но эти поры­вы бес­след­но про­хо­ди­ли, и он опять пре­да­вал­ся убий­ствам детей, кото­рые совер­шал с неслы­хан­ной жесто­ко­стью и садизмом.

Без­оши­боч­ный мате­рин­ский инстинкт ука­зы­вал на замок гер­цо­га, кото­рый высил­ся на рав­нине, как огром­ный мрач­ный склеп. Сре­ди насе­ле­ния пополз­ли тем­ные слу­хи. На конец они дошли до мест­но­го епи­ско­па. Он вызвал гер­цо­га на суд, но тот не явил­ся. Епи­скоп обра­тил­ся за помо­щью к коро­лю, и послан­ные вой­ска штур­мом взя­ли дво­рец. В пота­ен­ных ком­на­тах и под­зе­ме­льях было най­де­но мно­же­ство ске­ле­тов и иска­ле­чен­ных тру­пов детей, а так­же сосу­ды и кол­бы, напол­нен­ные их кро­вью. На суде гер­цог при­знал­ся во всем. 7080 детей было звер­ски уби­то им.

Суд при­го­во­рил его к сожже­нию. Перед смер­тью осуж­ден­ный со сле­за­ми про­сил про­ще­ния у роди­те­лей детей и умо­лял Бога о поми­ло­ва­нии. Вме­сте с ним был сожжен алхи­мик, кото­рый сме­ял­ся над сле­за­ми гер­цо­га, как над сла­бо­стью, и умер, про­кли­ная Бога.

Когда чита­ешь исто­рию жиз­ни это­го зло­дея, то хочет­ся думать, что это толь­ко кош­мар­ная леген­да или сон, но это явь. А еще ужас­нее, что зло­дей­ство Жюля де Ре про­дол­жа­ют теперь те, кто долж­ны стать мате­ря­ми. Не у них похи­ща­ют детей пре­ступ­ни­ки-сата­ни­сты, а они сами похи­ща­ют сво­их детей у Бога. Уби­ва­ют с такой же жесто­ко­стью, как это делал про­дав­ший душу дья­во­лу гер­цог. Уби­ва­ют боль­шей частью из-за мате­ри­аль­ных рас­че­тов, поэто­му, образ­но гово­ря, так же хотят пре­вра­щать в золо­то кровь сво­их детей. Если неко­то­рые из них кают­ся в совер­шен­ном зло дея­нии, как Жюль де Ре перед костром, то боль­шин­ство живет и уми­ра­ет без пока­я­ния, с оже­сто­чен­но-холод­ным серд­цем, как учи­тель гер­цо­га, уми­ра­ет, поте­ряв наве­ки Бога.

Кровь детей на Страш­ном суде пре­вра­тит­ся в огнен­ную реку, кото­рая отде­лит нерас­ка­ян­ных убийц от Христа.

При­ме­ча­ния

[1] В 1986 г. в СССР по офи­ци­аль­ным дан­ным про­из­во­ди­лось 7116 тыс. заре­ги­стри­ро­ван­ных абор­тов, в 1989 — 7265 тыс. Чис­ло абор­тов на тыся­чу жен­щин в воз­расте от 15 до 44 лет в СССР дости­га­ло 120 в год. В насто­я­щее вре­мя эта ста­ти­сти­ка сохра­ня­ет­ся. По чис­лу абор­тов на тыся­чу жен­щин репро­дук­тив­но­го воз­рас­та Рос­сия нахо­дит­ся на 2‑м месте в мире (после Румы­нии).— Изд.

[2] Шах-Аббас I (ум. в 1629, на троне с 1587 г.) — пер­сид­ский шах, в нача­ле XVII в. пред­при­ни­мав­ший заво­е­ва­тель­ные похо­ды на Гру­зию, отли­чав­ши­е­ся такой кро­ва­вой жесто­ко­стью, что его имя для гру­зин до сих пор зву­чит как сим­вол наци­о­наль­но­го бед­ствия.— Изд.

[3] Ромул убил сво­е­го бра­та Рема в борь­бе за власть.

[4] Бук­валь­но «Жизнь Гру­зии» — свод гру­зин­ских летописей.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

1 Комментарий

  • Яло, 22.09.2018

    Спа­си­бо Авто­ру .столь­ко полез­ной про­све­ти­тель­ской информации .
    Ещё раз поклон ваше­му сайту.

    Ответить »
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки