Отношение к болезни и смерти в средние века и новое время

Отношение к болезни и смерти в средние века и новое время

(5 голосов4.2 из 5)

Автор: Свя­щен­ник Алек­сандр Абрамов.

Выступ­ле­ние на семи­на­ре “Бого­слов­ские, эти­че­ские, пас­тыр­ские аспек­ты уча­стия Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви в борь­бе с рас­про­стра­не­ни­ем ВИЧ/СПИД”, 24 декаб­ря 2002 г., ОВЦС МП 

Когда мы гово­рим о прак­ти­ке отно­ше­ния к людям, явля­ю­щи­ми­ся в обще­стве пари­я­ми, об изго­ях и отвер­жен­ных, очень важ­но вер­нуть­ся к тому вре­ме­ни, когда фор­ми­ро­вал­ся соот­вет­ству­ю­щий поня­тий­ный аппа­рат. Он, в зна­чи­тель­ной мере, име­ет огром­ный раз­рыв меж­ду антич­ной тра­ди­ци­ей, с одной сто­ро­ны, и ран­не­сред­не­ве­ко­вой и соб­ствен­но сред­не­ве­ко­вой, с дру­гой. Для суще­ству­ю­щей евро­пей­ской циви­ли­за­ции осо­бен­но суще­стве­нен имен­но сред­не­ве­ко­вый пери­од, когда и скла­ды­ва­лись основ­ные под­хо­ды вза­и­мо­от­но­ше­ний обще­ства (“нор­маль­ных людей”) и людей отвер­жен­ных, когда впер­вые воз­ник­ло поня­тие “гет­то”, при­чем не толь­ко в этни­че­ском смыс­ле. В это же вре­мя сфор­ми­ро­ва­лось харак­тер­ное бого­слов­ское пред­став­ле­ние о кру­ге людей, кото­рых спа­са­ет Хри­стос, и тех, на кото­рых спа­се­ние не рас­про­стра­ня­ет­ся. Соот­вет­ствен­но этим под­хо­дам выра­ба­ты­ва­ют­ся мето­ды обра­ще­ния с “немощ­ны­ми”, вклю­чая и их лече­ние. Кро­ме это­го, как пред­став­ля­ет­ся, вста­ет очень важ­ный тео­ре­ти­че­ский и прак­ти­че­ский вопрос о том, как на про­тя­же­нии веков меня­ет­ся отно­ше­ние, сам эмо­ци­о­наль­ный под­ход чело­ве­ка здо­ро­во­го и “нор­маль­но­го” к боля­ще­му. Заме­ча­тель­ный исто­рик-меди­е­вист, один из осно­ва­те­лей зна­ме­ни­той шко­лы “Анна­лов” Люсьен Февр дает сле­ду­ю­щий образ изме­не­ния интел­лек­ту­аль­ной и духов­ной атмо­сфе­ры от сред­не­ве­ко­вья к Ново­му вре­ме­ни: “Вспом­ним то подо­бие кри­вой, кото­рая пока­зы­ва­ет нам в общем виде систе­му эмо­ци­о­наль­ной актив­но­сти, все более и более подав­ля­е­мую непре­стан­но воз­рас­та­ю­щей мас­сой интел­лек­ту­аль­ных эле­мен­тов чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, вспом­ним их неудер­жи­мый и власт­ный напор, отбра­сы­ва­ю­щий эмо­ции на задвор­ки, на пери­фе­рию жиз­ни, остав­ля­ю­щим им вто­ро­сте­пен­ную и жал­кую роль” (Февр Л.).

На про­тя­же­нии ито­го­вой части сред­них веков, то есть, по мне­нию очень мно­гих исто­ри­ков, с XIV-XV веков и далее, отно­ше­ние к изго­ям и пари­ям все более и более харак­те­ри­зо­ва­лось пре­об­ла­да­ни­ем интел­лек­ту­аль­но­го эле­мен­та. Вовле­чен­ность этих людей в пол­но­цен­ную жизнь ста­но­ви­лась все мень­шей и нашла, нако­нец, логи­че­ское завер­ше­ние в том, что один из авто­ров мет­ко опре­де­лил как “меди­ка­ли­за­цию жиз­ни и меди­ка­ли­за­цию смер­ти” (Арьес Ф.). В одном из посо­бий, издан­ном в США в сере­дине 1970‑х годов под назва­ни­ем “Уми­ра­ю­щий паци­ент”, гово­рит­ся так: “Обще­ство в сво­ей муд­ро­сти созда­ло дей­стви­тель­ный спо­соб защи­ты от повсе­днев­ной тра­ге­дии смер­ти, что­бы быть в состо­я­нии про­дол­жать свою рабо­ту без эмо­ций и пре­пят­ствий” (Dying Patient). Таким обра­зом, перед нами вырас­та­ет крайне важ­ная про­бле­ма: стра­да­ние и смерть исклю­ча­ют­ся из эмо­ци­о­наль­ной состав­ля­ю­щей жиз­ни и вклю­ча­ют­ся в чисто интел­лек­ту­аль­ный эле­мент, пре­одо­ле­ва­ют­ся в этом интел­лек­ту­аль­ном эле­мен­те. Сре­ди про­че­го, это пока­зы­ва­ет, с одной сто­ро­ны, глу­бин­ный раз­рыв гос­под­ству­ю­щей в совре­мен­ном обще­стве кон­цеп­ции отно­ше­ния к стра­да­ю­ще­му чело­ве­ку — в том чис­ле и к неиз­ле­чи­мо боль­но­му — с тра­ди­ци­ей сред­не­ве­ко­вой, в зна­чи­тель­ной мере более целост­ной, очень слож­ной, но в сво­ей пол­но­те, несо­мнен­но, орга­нич­ной. Крат­кое зна­ком­ство с тра­ди­ци­ей Сред­них веков и Ран­не­го ново­го вре­ме­ни име­ет то поло­жи­тель­ное содер­жа­ние, что поз­во­ля­ет уви­деть нети­пич­ные для наших дней мето­ды пас­тыр­ско­го обра­ще­ния со стра­да­ю­щим чело­ве­ком, тех­но­ло­гии отно­ше­ния к паци­ен­ту, кото­рые в совре­мен­ном “циви­ли­зо­ван­ном” отно­ше­нии к боль­но­му и стра­да­ю­ще­му чело­ве­ку либо тща­тель­но зали­цо­вы­ва­ют­ся, либо счи­та­ют­ся общим местом и не под­вер­га­ют­ся столь необ­хо­ди­мой рефлексии.

К сожа­ле­нию, речь пой­дет, в основ­ном, о мате­ри­а­ле запад­но­го сред­не­ве­ко­вья и запад­ной хри­сти­ан­ской тра­ди­ции хотя бы пото­му, что эта тра­ди­ция доку­мен­ти­ро­ва­на суще­ствен­но луч­ше. На про­тя­же­нии 1970–1980 годов в Евро­пе, пре­иму­ще­ствен­но во Фран­ции, выхо­ди­ло огром­ное коли­че­ство работ об отно­ше­нии к боль­но­му чело­ве­ку и чело­ве­ку уми­ра­ю­ще­му, а так­же к смер­ти как тако­вой, при­чем в самых раз­ных науч­ных тра­ди­ци­ях — от шко­лы “Анна­лов”, пред­по­ла­га­ю­щей систем­ное изу­че­ние явле­ний на базе инте­гра­тив­но­го под­хо­да, до пред­ста­ви­те­лей нео­по­зи­ти­виз­ма и марк­сист­ской шко­лы. Рус­ская тра­ди­ция изу­че­на в этом смыс­ле очень пло­хо. Нам извест­но, что почти не сохра­ни­лись архи­вы мона­сты­рей как цен­тров изу­че­ния и лече­ния в Древ­ней Руси. По понят­ным при­чи­нам исто­рия отно­ше­ния к боль­ным и уми­ра­ю­щим людям не зани­ма­ла вооб­ра­же­ние твор­цов лето­пис­ных сво­дов, а сре­ди ненар­ра­тив­ных доку­мен­тов инте­ре­су­ю­щих нас све­де­ний еще мень­ше. В соот­вет­ству­ю­щих сво­дах по исто­рии рус­ской меди­ци­ны есть лишь упо­ми­на­ния, извест­ные нам из пате­ри­ков, о том, что мона­сты­ри были цен­тра­ми пси­хи­че­ско­го изле­че­ния. Име­ют­ся неко­то­рые спе­ци­аль­ные иссле­до­ва­ния, каса­ю­щи­е­ся меди­цин­ско­го инстру­мен­та­рия и т.п., но, к сожа­ле­нию, не затро­нут вопрос, что пред­став­ля­ли собой боль­ные люди в кар­тине мира сред­не­ве­ко­во­го рус­ско­го обще­ства, в том чис­ле уми­ра­ю­щие? Как отно­си­лись к самой смер­ти в то вре­мя? В то же вре­мя ана­ло­гич­ный запад­но­ев­ро­пей­ский мате­ри­ал на эту тему более доступен.

В свя­зи с этим пред­ла­га­ю­щи­е­ся вни­ма­нию чита­те­ля раз­мыш­ле­ния будут, к сожа­ле­нию, доста­точ­но отры­воч­ны­ми и крат­ки­ми. Ско­рее, сле­ду­ет пони­мать дан­ный мате­ри­ал как поста­нов­ку про­бле­мы и жела­ние обра­тить вни­ма­ние на суще­ствен­ные осо­бен­но­сти отно­ше­ния к про­бле­ме смер­ти, уми­ра­ния и болез­ни в миро­со­зер­ца­нии сред­не­ве­ко­вья и более позд­не­го времени.

Извест­ные нам кон­цеп­ции Страш­но­го Суда и Вто­ро­го при­ше­ствия, явля­ю­щи­е­ся в зна­чи­тель­ной мере общи­ми как для Пра­во­сла­вия так и для латин­ско­го хри­сти­ан­ства, как извест­но, пре­тер­пе­ли доста­точ­но дли­тель­ную эво­лю­цию. В то же самое вре­мя не сто­ит забы­вать, что речь идет хотя и о смеж­ных, но раз­лич­ных бого­слов­ских иде­ях, кото­рые не явля­ют­ся эле­мен­та­ми одно­го и того же постро­е­ния. Кон­цеп­ции Вто­ро­го при­ше­ствия и Страш­но­го Суда Хри­сто­ва про­шли само­сто­я­тель­ную эво­лю­цию, объ­еди­нив­шись в созна­нии бого­сло­вов запад­ной тра­ди­ции при­бли­зи­тель­но к XIII веку. С этим свя­за­но пред­став­ле­ние о том, что чело­ве­че­ское тело непо­сред­ствен­но, почти физи­че­ски зара­же­но гре­хом. Взи­рая на рас­цвет и неви­дан­ное рас­про­стра­не­ние ико­но­гра­фии macabre, когда изоб­ра­же­ния раз­ла­га­ю­щих­ся тел мерт­ве­цов были обя­за­тель­ным момен­том ико­но­гра­фи­че­ской про­грам­мы мно­гих хра­мов Фран­ции и Гер­ма­нии, мы пони­ма­ем, что искус­ство пре­дель­но экс­прес­сив­но выра­жа­ет ту же тео­ло­ги­че­скую кон­струк­цию. Один из бого­сло­вов того вре­ме­ни, Пьер де Нес­сон, гово­рит, что при­чи­ной гни­е­ния тру­па явля­ет­ся не зем­ля, в кото­рый этот труп кла­дет­ся, а сама зара­жен­ность тела гре­хом. Это есть дове­де­ние до логи­че­ско­го абсо­лю­та обще­при­ня­той кон­цеп­ции зара­жен­но­стью гре­хом чело­ве­че­ско­го создания.

Вме­сте с тем есть очень инте­рес­ные изъ­я­тия, кото­рые пред­при­ни­ма­ет сред­не­ве­ко­вое мыш­ле­ние из этой извест­ной нам кон­цеп­ции. Так, Бер­тольд Регенс­бург­ский гово­рит о том, что все состо­я­ния мира вхо­дят в еди­ную семью Хри­сто­ву, кро­ме евре­ев, жон­гле­ров и бро­дяг, кото­рые, в свою оче­редь, лише­ны при­об­щен­но­сти к семье Хри­сто­вой, а вхо­дят в “семью дья­во­ла”. Если мы про­пу­стим евре­ев, кото­рые в силу иму­ще­ствен­ных обсто­я­тельств часто, по оцен­кам мно­гих сред­не­ве­ко­вых бого­сло­вов, все же име­ли шанс на вхож­де­ние в семью Хри­сто­ву, и жон­гле­ров, непри­я­тие к кото­рым в Церк­ви ста­ло опре­де­лен­ной кон­стан­той, то оста­нут­ся бро­дя­ги. Этот момент очень инте­ре­сен, пото­му что бро­дя­ги, а так­же и боль­ные, в осо­бен­но­сти неиз­ле­чи­мо боль­ные, как кажет­ся, долж­ны были вхо­дить совсем в про­ти­во­по­лож­ную семью — семью Хри­сто­ву. Ран­няя сред­не­ве­ко­вая идея как раз и состо­ит в том, что свя­тая нище­та ведет к бла­жен­ству. Впо­след­ствии, когда свя­тая нище­та ста­ла одним из эле­мен­тов мани­хей­ских кон­цеп­ций и яви­лась зна­ме­нем мно­гих соци­аль­ных выступ­ле­ний (в част­но­сти, ката­ров), от этой идеи отка­зы­ва­ют­ся все боль­ше и боль­ше. Но само по себе вклю­че­ние бро­дяг, боля­щих и уми­ра­ю­щих в некую семью парий вме­сте с евре­я­ми и жон­гле­ра­ми, пора­зи­тель­но отра­жа­ет то о чем один из наи­бо­лее глу­бо­ких иссле­до­ва­те­лей сред­не­ве­ко­вья ска­зал так: “Сред­не­ве­ко­вое бого­сло­вие это­го вре­ме­ни ста­ра­ет­ся мисти­че­ски ото­дви­нуть от себя всех боля­щих и мисти­че­ски обра­тить на них все то зло, кото­рое окру­жа­ет обще­ство в это вре­мя” (Ле Гофф Ж.). Речь идет не про­сто о пре­вра­ще­нии этих страж­ду­щих в “коз­лов отпу­ще­ния” — такая базо­вая мета­фо­ра мало что нам может объ­яс­нить, но бук­валь­но пре­вра­ще­ние в изго­ев со все­ми сопут­ству­ю­щи­ми тому обсто­я­тель­ства­ми, таки­ми как созда­ние осо­бых мест их нахож­де­ния, опре­де­лен­ных усло­вий их пере­дви­же­ния и неиз­беж­ной кон­чи­ны, при­чем, послед­няя в опре­де­лен­ном смыс­ле окра­ше­на в риту­аль­ные и мисти­че­ские цвета.

Как гово­рит уже упо­ми­нав­ший­ся Жак Ле Гофф, “двой­ствен­ное настро­е­ние при­су­ще сред­не­ве­ко­во­му обще­ству по отно­ше­нию к таким людям — это ужас и вос­хи­ще­ние”, вос­хи­ще­ние отто­го, что эти люди могут себе поз­во­лить в обще­стве мно­го боль­ше обыч­но­го чело­ве­ка. Неслу­чай­но имен­но пари­ям при­над­ле­жит пре­иму­ще­ствен­ное пра­во гово­рить прав­ду в выс­ших сло­ях обще­ства. В то же вре­мя ужас, кото­рый наво­ди­ли отвер­жен­ные на сред­не­ве­ко­вые горо­да и села, завер­ша­ет­ся созда­ни­ем орга­ни­за­ци­он­ных форм отде­ле­ния изго­ев. Зна­ме­ни­тый Бед­лам — пер­вое круп­ней­шее душе­по­пе­чи­тель­ное учре­жде­ние закры­то­го типа созда­ет­ся в Лон­доне уже в XIII веке. Отно­ше­ние к сума­сшед­шим, мен­таль­но боль­ным про­хо­дит очень дли­тель­ную эво­лю­цию до тех пор, пока, по опре­де­ле­нию М. Фуко, в XVII веке не завер­ша­ет­ся “Вели­ким закры­ти­ем”. Если Бед­лам есть заве­де­ние, откры­тое для посе­ти­те­лей, туда мож­но прий­ти и посмот­реть на боль­но­го, то дома при­зре­ния XVII века и поз­же, века XVIII, совер­шен­но закры­тые по сво­е­му пла­ну и струк­ту­ре: обще­ство как бы избав­ля­ет­ся от необ­хо­ди­мо­сти жить рядом с непол­но­цен­ны­ми людь­ми. Они выклю­че­ны из его поля зре­ния, они в этом поле эли­ми­ни­ро­ва­ны. Важ­ней­шим эта­пом в таком “закры­тии про­бле­мы” явля­ет­ся, конеч­но, охо­та на ведьм XIV-XV веков. Огром­ное коли­че­ство осуж­ден­ных во вре­ме­на “Вели­кой охо­ты” пред­став­ля­ли собой бро­дя­ги — люди, стра­да­ю­щие зараз­ны­ми болез­ня­ми и мен­таль­но нездо­ро­вые. Не сле­ду­ет упус­кать из вни­ма­ния и тот крайне слож­ный риту­ал, кото­рый сопро­вож­дал поме­ще­ние боль­ных людей в лечеб­ни­цы. Хоро­шим при­ме­ром здесь явля­ют­ся леп­ро­зо­рии — места, где содер­жа­лись боль­ные про­ка­зой. Их огром­ное коли­че­ство. Мы обыч­но дума­ем, что леп­ро­зо­рий — это учре­жде­ние еди­нич­ное и пока­зы­ва­ет уро­вень меди­ци­ны того вре­ме­ни. Это не совсем так. Напри­мер, в одной толь­ко Фран­ции в XII-XIII веках было свы­ше 2–3 тысяч подоб­ных заве­де­ний, кото­рые, меж­ду про­чим, часто окорм­ля­лись Цер­ко­вью и были полем пас­тыр­ской дея­тель­но­сти. Харак­тер­но и достой­но вни­ма­ния, что по мере исто­ри­че­ско­го раз­ви­тия роль свя­щен­ни­ка в боль­ни­цах для без­на­деж­но боль­ных паци­ен­тов — этих про­об­ра­зах совре­мен­ных хос­пи­сов — неуклон­но сни­жа­лась. “Вели­кое закры­тие”, о кото­ром гово­рил М. Фуко при­ме­ни­тель­но к XVII веку, в пол­ной мере кос­ну­лось леп­ро­зо­ри­ев: в кон­це XVI — нача­ле XVII века для того, что­бы вый­ти из леп­ро­зо­рия, нуж­но было прой­ти осо­бую про­це­ду­ру, сво­е­го рода тип ини­ци­а­ции через епи­ско­па, кото­рый читал спе­ци­аль­но состав­лен­ное для таких слу­ча­ев чино­по­сле­до­ва­ние. Одним из эле­мен­тов это­го чина в неко­то­рых стра­нах запад­ной Евро­пы был сле­ду­ю­щий. Боль­но­го про­ка­зой спус­ка­ли на дно све­же­вы­ры­той моги­лы, после чего он выхо­дил из нее. Сим­во­ли­ка леп­ро­зо­рия к это­му вре­ме­ни тоже ста­но­вит­ся очень харак­тер­ной — это круг, знак завер­шен­но­сти, физи­че­ской невоз­мож­но­сти поки­нуть нынеш­нее при­бе­жи­ще, кото­рое даже сим­во­ли­че­ски ста­но­вит­ся пожиз­нен­ным и окончательным.

В это же вре­мя, для того что­бы вый­ти из леп­ро­зо­рия, боль­ной чело­век дол­жен был сопро­вож­дать свой исход шумом тре­щот­ки, таким обра­зом, он авто­ма­ти­че­ски ста­вит­ся в оппо­зи­цию “миру”, кото­рый, наря­ду с ужа­сом перед отвер­жен­ны­ми, срав­ни­тель­но доб­ро­же­ла­тель­но отно­сил­ся к тем, кого сей­час мы отно­сим к груп­пам рис­ка. Вполне толе­рант­ным было обще­ствен­ное вос­при­я­тие про­сти­ту­ток, что поз­во­ля­ло им быть вклю­чен­ны­ми в нор­маль­ную соци­аль­ную струк­ту­ру город­ских низов. Отно­си­тель­но бла­го­же­ла­тель­но отно­си­лись и к гомо­сек­су­а­ли­стам. Здесь есть суще­ствен­ный момент, над кото­рым важ­но пораз­мыс­лить. Вооб­ще гово­ря, отно­ше­ние к содо­мии в Сред­ние века харак­те­ри­зо­ва­лось соци­аль­ной диф­фе­рен­ци­а­ци­ей это­го явле­ния. Высо­ко­по­став­лен­ные педе­ра­сты были нор­маль­ной частью обще­ства, в том чис­ле и коро­но­ван­ные осо­бы (король Англии Эду­ард II и неко­то­рые дру­гие). Во мно­гих поэ­мах XIV-XV веков мы уви­дим вос­пе­ва­ние одно­по­лой люб­ви в духе антич­но­го без­раз­ли­чия к нрав­ствен­ной оцен­ке гомо- и гете­ро­сек­су­аль­ных свя­зей. В то же вре­мя нарас­та­ет тра­ди­ция анти­со­до­мии, свя­зан­ная с тем, что исполь­зу­ет­ся ари­сто­те­лев­ская кон­цеп­ция “гре­ха про­тив при­ро­ды”, про­ти­во­ре­чия при­ро­де чело­ве­ка как тва­ри. Это кон­цеп­ция обру­ши­ва­ет­ся на голо­ву гомо­сек­су­а­ли­стов из соци­аль­ных низов или гомо­сек­су­а­ли­стов, основ­ное пре­гре­ше­ние кото­рых состо­ит в том, что на дан­ный момент вла­сти необ­хо­ди­мо их пока­рать. Таков, напри­мер, очень пока­за­тель­ный судеб­ный про­цесс коро­ля Фран­ции Филип­па IV Кра­си­во­го про­тив епи­ско­па Труа Гри­ша­ра. Епи­скоп Труа обла­дал зна­чи­тель­ной вла­стью, пре­пят­ство­вал цен­тра­ли­за­ции стра­ны и был осуж­ден как содо­мит Филип­пом IV, при­чем его дело было про­дол­же­но Филип­пом V — до тех пор, пока сама по себе содо­мия не ста­ла в этой стране на неко­то­рое вре­мя сино­ни­мом при­над­леж­но­сти к орде­ну там­пли­е­ров. Обви­не­ние настоль­ко же абсурд­ное, насколь­ко и обна­жа­ю­щее основ­ное направ­ле­ние раз­ви­тия обще­ствен­но-поли­ти­че­ских пред­став­ле­ний в ука­зан­ное вре­мя. Содо­мия ста­ла при­рав­ни­вать­ся к заня­тию кол­дов­ством и хра­не­нию эзо­те­ри­че­ско­го знания.

За этим неболь­шим исклю­че­ни­ем, сред­не­ве­ко­вое “обще­ство” лояль­но вос­при­ни­ма­ет всех, но рез­ко вос­ста­ет про­тив бро­дяг и боль­ных. Это име­ет, конеч­но, свои ясные исто­ки в кон­цеп­ции тру­да сред­не­ве­ко­вья, ведь чет­ко регла­мен­ти­ро­ва­но отно­ше­ние к рабо­те всех страт обще­ства: нера­бо­та­ю­щий чуже­стра­нец, лишен­ный заня­тий чужак обре­чен на гибель вне пре­де­лов того или ино­го communitas. Одна­ко даже с поправ­кой на эту чет­кую очер­чен­ность соци­аль­ных функ­ций та жест­кость, с кото­рой отно­сят­ся к несчаст­ным без­на­деж­но боль­ным, крайне харак­тер­на. При этом и фор­мы цер­ков­ной про­по­ве­ди обре­та­ют чер­ты какой-то обре­чен­но­сти. Так, когда гово­рят о раз­ре­ше­нии Тре­тье­го Лате­ран­ско­го собо­ра стро­ить при леп­ро­зо­ри­ях часов­ни и церк­ви, обыч­но име­ют в виду, что таким обра­зом вли­я­ние Церк­ви на окорм­ле­ние боля­щих инсти­ту­ци­о­на­ли­зи­ру­ет­ся. Но, инсти­ту­ци­о­на­ли­зи­ро­вав­шись, оно при­ни­ма­ет чер­ты какой-то завер­шен­но­сти, пото­му что теперь про­ка­жен­но­му чело­ве­ку неку­да, не нуж­но и нель­зя уйти. Он там живет, он там при­ни­ма­ет то или иное лече­ние (чаще все­го не при­ни­ма­ет) и он там дол­жен уме­реть и быть отпе­тым. Таким обра­зом, круг его зем­но­го суще­ство­ва­ния завер­ша­ет­ся, реаль­но фор­ми­ру­ет­ся гет­то не по тех­ни­че­ско­му при­зна­ку, а по при­зна­ку соци­аль­но­му. Имен­но соци­аль­ные при­чи­ны побуж­да­ют созда­вать клад­би­ща при подоб­ных лечеб­ни­цах. Мы най­дем мно­го сви­де­тельств о таких леп­ро­зо­ри­ях, в част­но­сти, в топо­ни­ми­ке фран­цуз­ских горо­дов, где упо­треб­ля­ет­ся сло­ва “мад­лен” или “мезель”: и то, и дру­гое ука­зы­ва­ет либо на само­го про­ка­жен­но­го, либо на нали­чие леп­ро­зо­рия в том насе­лен­ном пункте.

Обще­ство абсо­лют­но откры­то стра­ху смер­ти, оно отри­ца­ет идею наблю­де­ния за стра­да­ни­я­ми в тех гос­пи­та­лях и домах при­зре­ния, кото­рые не были хос­пи­са­ми в совре­мен­ном пони­ма­нии это­го сло­ва. При­ме­ча­тель­но, что обыч­ные боль­ни­цы при мона­сты­рях, как пра­ви­ло, при­ни­ма­ли боль­ных лишь вре­мен­но: был чет­кий фик­си­ро­ван­ный срок нахож­де­ния паци­ен­та в лечеб­ни­це. Он поз­во­лял мона­сты­рю, с одной сто­ро­ны, ука­зать на то, что доб­рое дело здесь все же совер­ша­ет­ся, а с дру­гой сто­ро­ны, не задер­жи­ва­ет боль­но­го до его пол­но­го изле­че­ния в этой лечеб­ни­це. Таким обра­зом, здесь очень часто репре­зен­та­тив­ная функ­ция пре­об­ла­да­ла над все­ми про­чи­ми. Я думаю, это обсто­я­тель­ство очень суще­ствен­но для вер­но­го пони­ма­ния дей­стви­тель­ной мис­сии Церк­ви на Запа­де. Это поз­во­ля­ет избе­жать ненуж­ных сен­ти­мен­таль­ных иллю­зий, к кото­рым нас часто пыта­ют­ся ото­слать в поис­ках реше­ния вопро­са о мило­сер­дии в Сред­ние века. Про­ка­жен­ные и поз­же, уже в Новое вре­мя, пре­сле­ду­ют­ся обще­ствен­ным мне­ни­ем. Круп­ней­шее из подоб­ных пре­сле­до­ва­ний, извест­ных в “про­све­щен­ную” эру, отно­сит­ся к пер­вой чет­вер­ти XIX века, когда во Фран­ции в воз­ник­но­ве­нии голо­да обви­ня­ли про­ка­жен­ных. Такая судь­ба была у них напи­са­на на роду: любые неже­ла­тель­ные собы­тия, будь то голод или моро­зы, все что угод­но, при­пи­сы­ва­лось безыс­ход­но боль­ным людям. Калек и бед­ных обви­ня­ли как в “чер­ной смер­ти” — чудо­вищ­ной пан­де­мии чумы 1348 года, так и во мно­гих после­ду­ю­щих ката­клиз­мах. Такой прак­ти­че­ский взгляд обще­ства не мог не най­ти отра­же­ния в тео­ре­ти­че­ских постро­е­ни­ях: в XII веке извест­ное про­из­ве­де­ние “Све­тиль­ник” гово­рит о том, что Хри­стос при­ни­ма­ет смерть за одних лишь избран­ных, а не за всех. К этим избран­ным не отно­сят­ся люди, пре­тер­пе­ва­ю­щие нескон­ча­е­мые муки на зем­ле, — очень важ­ное постро­е­ние като­ли­че­ско­го бого­сло­вия, кото­рое, не будучи офи­ци­аль­но при­ня­то, в то же самое вре­мя носи­ло абсо­лют­но рас­про­стра­нен­ный, обще­из­вест­ный характер.

Перей­дем к теме смер­ти. (Это крат­кие штри­хи об отно­ше­нии к живым.) Хоте­лось бы под­черк­нуть, что не сле­ду­ет иде­а­ли­зи­ро­вать отно­ше­ние сред­не­ве­ко­во­го чело­ве­ка к мило­сер­дию в Церк­ви, имея в виду запад­ную Цер­ковь, рав­но как не нуж­но пере­оце­ни­вать и глу­би­ну ува­же­ния к стра­да­нию и болез­ням. Что каса­ет­ся смер­ти, то, как пред­став­ля­ет­ся, от Сред­них веков к совре­мен­но­сти про­ис­хо­дит про­цесс обрат­ной эво­лю­ции: если сред­не­ве­ко­вое пред­став­ле­ние о смер­ти зна­чи­тель­но более интим­но, а сама смерть близ­ка и ожи­да­е­ма, то в наше вре­мя смерть, в том чис­ле от неиз­ле­чи­мых болез­ней, все более и более ста­но­вит­ся пред­ме­том меди­цин­ских мани­пу­ля­ций и прячется.

Извест­ный иссле­до­ва­тель темы отно­ше­ния к смер­ти Филипп Ари­ес назвал пери­од Сред­них веков эпо­хой “смер­ти при­ру­чен­ной”, пото­му что она харак­те­ри­зу­ет­ся интим­но­стью и про­сто­той, ее ждут. Мета­мор­фо­зу совре­мен­но­го вос­при­я­тия смер­ти Ари­ес пре­крас­но иллю­стри­ру­ет на сле­ду­ю­щем при­ме­ре. Когда сей­час хотят ска­зать о “лег­кой” смер­ти, обыч­но гово­рят: “Он умер так заме­ча­тель­но, во сне, ни с кем не попро­щав­шись”. Бла­жен­ная смерть наших дней для чело­ве­ка сред­не­ве­ко­вья яви­лась бы ужас­ной кон­чи­ной и про­кля­тьем, пото­му что она долж­на быть в миро­со­зер­ца­нии пред­ше­ству­ю­щей Ново­му вре­ме­ни эпо­хи ожи­да­е­мой, завер­ше­ни­ем дол­го­го пути, отно­си­тель­но почет­ной. Когда Б. Пас­каль гово­рит, что чело­век уми­ра­ет один, он име­ет в виду физи­че­ский момент уми­ра­ния, тогда как мы зна­ем, что сред­не­ве­ко­вое обще­ство при­зы­ва­ло к мак­си­маль­ной пуб­лич­но­сти смер­ти при внут­рен­нем сохра­не­нии абсо­лют­но интим­но­го ее харак­те­ра. До XIX века эти тра­ди­ции в сель­ских общи­нах очень мно­гих горо­дов запад­ной Евро­пы сохра­ня­ют­ся. Так напри­мер, извест­на исто­рия уми­ра­ния моло­до­го свя­щен­ни­ка из горо­да Ишль: некая дама шла по горо­ду и, узнав, что уми­ра­ет моло­дой свя­щен­ник, хотя и не была с ним зна­ко­ма, “не мог­ла не зай­ти к нему в дом”. И так посту­па­ли очень мно­гие. Фран­цуз­ские вра­чи-гиги­е­ни­сты XVIII века жалу­ют­ся на тяже­лые усло­вия рабо­ты, ибо когда чело­век уми­ра­ет, нет воз­мож­но­сти обес­пе­чить сво­бо­ду пере­дви­же­ния око­ло гро­ба: так мно­го незна­ко­мых людей при­хо­дят ради того, что­бы лице­зреть кон­чи­ну. Она явля­ет­ся обыч­ным актом. Она лише­на, во вся­ком слу­чае, в пери­од ран­не­го сред­не­ве­ко­вья, какой-либо мисти­че­ской окрас­ки, как лише­ны чрез­мер­ной мисти­че­ской окрас­ки есте­ствен­ные отправ­ле­ния, и может вос­при­ни­мать­ся в этом контексте.

В каком-то смыс­ле такая тра­ди­ция, без­услов­но, име­лась и в Рос­сии. Если мы вспом­ним рас­сказ Л.Н. Тол­сто­го “Смерть Ива­на Ильи­ча”, то Гера­сим ока­зы­ва­ет­ся един­ствен­ным чело­ве­ком, избе­га­ю­щим лгать уми­ра­ю­ще­му имен­но в силу столь орга­нич­но­го отно­ше­ния к про­ис­хо­дя­ще­му, в том чис­ле и деми­сти­фи­ци­ро­ван­но­му пони­ма­нию харак­те­ра и зна­че­ния пере­хо­да людей в веч­ность. Когда Иван Ильич про­сит о помо­щи, Гера­сим отве­ча­ет: “Все уми­рать будем, отче­го же не потру­дить­ся”. Смерть раз­вен­ча­на, она лише­на како­го-то ужа­са и в этом смыс­ле срод­ни сну. Не слу­чай­но и в сим­во­ли­ке таинств это нахо­дит свое отра­же­ние. Собо­ро­ва­ние для свя­щен­ни­ков в Сред­ние века в Латин­ской церк­ви име­ну­ет­ся “Dormientium exitium”, то есть “напут­ствие спящего”.

Иная ситу­а­ция воз­ни­ка­ет вокруг смер­ти людей, отно­ся­щих­ся к пари­ям. Здесь дру­гие акцен­ты и дру­гие при­о­ри­те­ты. В первую оче­редь, в чис­ло несчаст­ных изгнан­ни­ков и после кон­чи­ны, конеч­но же, попа­да­ют само­убий­цы, не выдер­жав­шие стра­да­ний, вызван­ных болез­нью. Так, тела само­убийц пере­да­ва­лись на осо­бые клад­би­ща не через воро­та, а через сте­ну огра­ды. Боль­ным и нищим очень часто отка­зы­ва­ли в погре­бе­нии око­ло той церк­ви, где име­лись мощи свя­тых, так назы­ва­е­мом захо­ро­не­нии ad sanctos. Изгои долж­ны были быть похо­ро­не­ны на срав­ни­тель­но менее почет­ном и более ней­траль­ном клад­би­ще. Это пока­зы­ва­ет, по-мое­му, под­лин­ное отно­ше­ние тогдаш­не­го civitas к стра­да­ю­ще­му и уми­ра­ю­ще­му человеку.

Эпо­ха Воз­рож­де­ния вно­сит что-то новое в пони­ма­ние смер­ти, осо­бен­но чело­ве­ка боля­ще­го: воз­ни­ка­ет кон­цеп­ция смер­ти как игры, смер­ти как про­ти­во­сто­я­ния. На эту тему есть хоро­ший текст Саво­на­ро­лы, кото­рый гово­рит: “Чело­век, диа­вол игра­ет с тобой в шах­ма­ты, пыта­ет­ся овла­деть тобой и поста­вить тебе шах и мат в этот момент. Будь же наго­то­ве. Поду­май хоро­шень­ко, пото­му что если ты выиг­ра­ешь в этот момент, ты выиг­ра­ешь и все осталь­ное, но если про­иг­ра­ешь, то все, что ты сде­лал, не будет иметь ника­кой цен­но­сти”. С этим свя­за­но и ико­но­гра­фи­че­ское пере­осмыс­ле­ние смер­ти, в том чис­ле и смер­ти стра­да­ю­ще­го греш­ни­ка. Мы все с вами зна­ем ико­но­гра­фию macabre или dance macabre, “Пляс­ки Смер­ти”, когда уми­ра­ю­щий и смерть изоб­ра­жа­ют­ся пар­но. Уми­ра­ю­щий стра­да­ю­щий чело­век все­гда пред­став­лен на таких ико­но­гра­фи­ях осо­бо оттал­ки­ва­ю­ще. Его тело пока­за­но как раз­ло­жив­ше­е­ся еще при жиз­ни. Отвра­ти­тель­ные кус­ки пло­ти отпа­да­ют во вре­мя это­го тан­ца. Он пыта­ет­ся схва­тить­ся за какие-то богат­ства зем­ные, как напри­мер, на кар­тине Бос­ха, когда дья­вол втас­ки­ва­ет на ложе уми­ра­ю­ще­го боль­но­го бога­ча мешок с день­га­ми, но для того это ока­зы­ва­ет­ся бес­по­лез­ным, и он уми­ра­ет в страш­ных муче­ни­ях. А уже XVI век дает более при­выч­ную и извест­ную нам мета­фо­ру рас­ста­ва­ния души и тела как мисти­че­ски окра­шен­но­го акта, зна­чи­тель­но более при­под­ня­то­го и важ­но­го. Име­ют­ся, прав­да, и обрат­ные при­ме­ры: в то же самое вре­мя иезу­ит­ская тра­ди­ция, свя­зан­ная с Луи­джи Гон­за­гой, гово­рит о том, что ниче­го не нуж­но спе­ци­аль­но делать, не нуж­но никак гото­вить­ся к послед­не­му момен­ту на зем­ле. Само­го Луи­джи Гон­за­гу, по апо­кри­фи­че­ской тра­ди­ции, смерть насти­га­ет во вре­мя игры в мяч, когда его после­до­ва­тель спра­ши­ва­ет: “Что вы буде­те делать, если смерть при­дет пря­мо сей­час?” Гон­за­га отве­ча­ет, что будет про­дол­жать играть в мяч, тем самым демон­стри­руя раз­рыв с вскор­мив­шей иезу­ит­ское дви­же­ние сред­не­ве­ко­вой кон­цеп­ци­ей миро­ви­де­ния. Смерть веков XVIII-XIX — это роман­ти­че­ская смерть, вре­мя, когда ста­ло воз­мож­ным гово­рить о кра­со­те стра­да­ния и о кра­со­те смер­ти. При­чем эта тер­ми­но­ло­гия все более и более втор­га­ет­ся не толь­ко в сло­варь обще­ства, но и в сло­варь худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры и ста­но­вит­ся гос­под­ству­ю­щей. Гово­рить о смер­ти пре­крас­ной при­ме­ни­тель­но к Сред­ним векам, как и о пре­крас­но­сти стра­да­ния неиз­ле­чи­мых боль­ных не приходится.

И нако­нец, то с чего мы нача­ли, — XX век. Меди­ка­ли­за­ция стра­да­ния, его сокры­тие, при­ли­зы­ва­ние этой темы явля­ет­ся тем, что Ф. Ари­ес назвал “оди­ча­ни­ем смер­ти”. Она вновь пере­ста­ет быть частью жиз­нен­ных ожи­да­ний. Она все­гда неожи­дан­на. От нее все­гда ста­ра­ют­ся изба­вить­ся и спря­тать­ся, ее не хотят. Вот тако­вы, на мой взгляд, наи­бо­лее важ­ные и инте­рес­ные мета­мор­фо­зы в отно­ше­нии к лече­нию, обособ­ле­нию боль­ных и, нако­нец, самой смер­ти. Мне пред­став­ля­ет­ся, что эта эво­лю­ция миро­вос­при­я­тия, про­ис­хо­дя­щая под зна­ком сохра­не­ния хри­сти­ан­ской пара­диг­мы и даже уси­ле­ния ее кон­фес­си­о­наль­ной состав­ля­ю­щей, име­ет суще­ствен­ное зна­че­ние в том, что­бы понять, как сей­час могут стро­ить­ся отно­ше­ния чело­ве­ка, вовле­чен­но­го в обще­ние с уми­ра­ю­щим, в том чис­ле от ВИЧ/СПИД. Как может стро­ить­ся диа­лог обще­ства с ними? Дол­жен ли это быть диа­лог или инкор­по­ри­ро­ва­ние боль­ных в обще­ство без обособ­ле­ния их — вот те вопро­сы, на кото­рые еще пред­сто­ит най­ти ответ, най­ти не толь­ко тео­ре­ти­че­ской инту­и­ци­ей, но и опыт­но. Зна­че­ние иссле­до­ва­ния исто­ри­че­ско­го пути евро­пей­ской циви­ли­за­ции в таком деле невоз­мож­но переоценить.

Источ­ник: “Цер­ковь и вре­мя”, №2(23), 2003, с.128–139

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки