Идеалы христианской жизни - Книга 2. Мир веры.

• Предисловие
• Книга 1. Вера и пути к вере
• Глава I. Душа — христианка
• Глава II. Область веры. Ее сужение и расширение
• Глава III. Воспитание веры
• Глава IV. Проповедь веры
• Глава V. Исповедывание веры
• Глава VI. Обращение к Богу
• Книга 2. Мир веры.
• Глава I. Внешние проявления веры
• Глава II. Почитание святых
• Глава III. Об ангелах и демонах
• Глава IV. О посте и милостыне
• Глава V. Об участии в жизни церкви и о церковных праздниках
• Глава VI. О молитве
• Глава VII. Св. Таинства
• Книга 3. Жизнь по Христу.
• Глава I. Картины христианской жизни
• Глава II. День христианина
• Глава III. Отношения человека к Богу
• Глава IV. Об отношении к людям
• Глава V. О тишине духа и христианском веселии
• Глава VI. Правда, искренность, скромность и тайна жизни, чистота
• Книга 4. Времена жизни. Высшие ступени христианства.
• Глава I. Времена жизни
• Глава II. Семья
• Глава III. Вечер и закат
• Глава IV. Высшие пути жизни
• Заключение.

Книга 2. Мир веры.

Глава I. Внешние проявления веры

Так как человек состоит из души и тела, то его внутреннее настроение и чувства необходимо выливаются во внешние поступки.

До сих пор было говорено только о внутренних настроениях человека, о вере, которая возникает в душе, о порывах к Богу, о невидимой, действующей на человека благодати.

Теперь предстоит беседовать о том, какие внешние пути избрала душа человеческая для того, чтобы чувствовать себя ближе к Богу, иметь постоянные напоминания о небе, и какие пути избрала церковь для низведения на душу человеческую благодати.

Эти благодатные пути, называемые таинствами, особо многочисленны в церкви православной, точно так же, как особенно обильны в православии те внешние символы, в которые выливается живое благоговение души человеческой, жадно ищущей себе этих символов, форм и выражений своего внутреннего настроения.

Нам предстоит в этой книге говорить о храме, как жилище Божией славы, месте, являющемся здесь на земле земным небом, об иконах, как видимом отражении населяющих внутренний мир верующего человека,отрадных и святейших образов, о мощах — источниках благодати, своим торжеством над тлением напоминающих нам о торжестве вечной жизни, о будущем возстании нас смертных, ничтожных, обреченных на гибель во славе, в нетлении и в бессмертии, об утешительных обрядах церкви, о свечах, и лампадах, о живом участии в жизни церковной, о поминальных жертвах при совершении божественной литургии, о значении праздников, о почитании святых, о посте, как средстве очищения души в духовном подвиге, о молитве, ее силе и о том счастии, какое молитва дает.

Есть известные разряды христиан, считающих излишним большинство из перечисленных только что средств, на какие указывает детям своим православная церковь. Они полагают, что в области духа должно быть упразднено все внешнее. Но люди эти глубоко заблуждаются.

Не только из откровений многих лиц, достигших святости, хотя и не представляющих собою достаточного авторитета для упомянутых христиан, но и из свидетельства такого, решительно всеми христианами признаваемого авторитета, как апостол Павел, видно, что и в небе существуют формы внешнего прославления Божества. Апостол Павел, восхищенный в небо, слышал там неизреченные глаголы, которые невозможно пересказать людям.

Значит, и в небе раздаются слова. Из этих слов небожители сплетают хвалу свою Богу. И небесные обители, по общему убеждению всех святых, которое, конечно, имеет больше веса, чем мнение земных обыкновенных людей, оглашаются неустанным пением, в котором славословится Господь.

В небе есть своя иерархия. Полчища ангелов разделены по ступеням той любви, которою они пламенеют к Богу и той ненависти, которою они воодушевлены против врага Господня и врага рода людского.

Когда, гордый близостью своею к Богу, Денница возмутился против Бога, и в зависти своей решил ниспровергнуть Его, чтобы стать самому на Его место, и поднял бунт против Вседержителя: распалясь великою ревностью, архистратиг Михаил собрал вокруг себя оставшихся верными Богу ангелов, вступил в бой с Денницею и его ополчением и низверг это полчище с неба.

Существует на небе известная иерархия, известные образы, известные действия, как же не существовать им на земле среди людей, внутренние движения у которых выражаются непременно в известных действиях?

Возьмем таинства.

Конечно, благодать Господня может действовать на душу человеческую непосредственно. Мы имеем перед собою примеры святых, которые жили десятилетиями в пустыне, никогда не встречая лица человеческого и которые не имели на себе степени священства. Из этого ясно, что эти люди не могли привлекать к себе благодать посредством духовных таинств и, тем не менее, они были водимы благодатью, имея ее на себе в величайшей степени. На них благодать изливалась непосредственно.

Но принадлежавшая к числу таких, в уединенном отшельничестве спасавшихся, святая Мария Египетская перед концом жизни после десятилетий, во время которых она не встречалась ни с одним человеком, встретившись в пустыне со старцем Зосимою, просили его чрез год принести ей причастие и после этого причастия мирно отошла к Богу.

Да и пример Марии Египетской собственно излишен, когда Господь наш Иисус Христос, приняв крещение в водах Иордана от Иоанна, тем самым доказал и завещал нам покорное принятие известных форм, в которых заключается высокий символ или таинственная благодатная сила.

Тот, кому приходилось много ездить по России на лошадях, знает, какое сильное, глубокое впечатление производит вид сельской церкви.

После долгой езды полями, весной ли, когда всходы зеленеют ровным, нежным, зеленым ковром, летом ли, когда мягкий ветер, гуляя по поверхности золотистого спеющего хлеба, ходит по нем мягкими волнами, осенью ли, когда сжатые поля щетинятся на солнце соломой: во всякую погоду и во всякое время дня отрадно встретить каменный или деревянный храм, обведенный оградой.

Мирно сияет вознесшийся на куполе крест — символ нашего искупления, символ Христовой победы, символ нашего будущего счастья. И как духовно сливаются с этим храмом словно льнущие к нему пространства: деревни и поля, политые трудовым потом крестьянства, и сверкающие на солнце реки и ручьи и темнеющий на горизонте лес…

Стойте же твердо, вздымайтесь высоко над родною землей, родные святилища, с которыми связано все, что есть значительного, нужного, священного в жизни человека.

Под вашу сень мать приносит своего новорожденного младенца, который принимает здесь крещение и нарекается христианином. Здесь совершается ежедневно величайшее чудо вселенной: словно льется из ран Распятого Пречистая Его Кровь и вливается в людей во оставление грехов и в жизнь вечную. Здесь в таинственной исповеди спадает тяготящее душу бремя грехов, и из купели покаяния человек выходит оправданным, невинным, непорочным. Здесь в таинстве брака зарождается юная семья и ниспосылается на соединяющихся любовью людей благодать, освящающая их самих и их будущее потомство. Сюда приносят отжившего свой земной век человека, поют над ним последние прощальные гимны, надевают на него венец — символ воинствовавшего за Христа на земле борца и отпускают ему, во имя Божие, все его грехи. Здесь дрожит и бьется в восторге, в благодарении, в славословии, в прошении, в горе и в радости, в томлении и в надежде живое сердце человеческое. Сюда спускаются ангелы, чтобы слышать людские моления, принимать их, как куски благовонного ладана, которые они положат и воскурят в кадильницах там, перед страшным престолом Господа Славы. Что есть в жизни и в душе верующего человека заветного, важного, волнующего его, с чем бы он ни пришел сюда в храм, чтобы сложить это легкое или тяжелое бремя к Божию престолу…

Сколько невиданных для людей и знаемых только теми, кто на себе это пережил, произошло тут счастливых восстаний; сколько людей, пришедших сюда с отчаянием в душе, выходили отсюда утешенными и крепкими; сколько здесь произошло возрождений; сколько здесь излито высочайших чувств и возникло пламенеющих величайших мыслей.

О, Господи, да будут очи Твои отверсты день и ночь на храмы наши, и да горят в них верою и усердием к Тебе сердца наши!..

Стояли ли вы в древних святилищах земли русской, в которых излита вера прежних поколений, в которых звучат отголоски давних стонов, горят в воздухе давние слезы?

В соборе Успения Богоматери во Владимире прислушивались ли вы к тому, как подаются и трещат соборные двери под страшными ударами татарского тарана и как врываются татары во внутрь святилища, а укрывшаяся на верх, на хоры с замурованным входом, семья великокняжеская, приняв схиму, получает от епископа благословение на смерть, и как дым пожара, подымаясь кверху, душит этих людей гибнущей Киевской Руси, которым открыл свои объятия ожидающий Христос, и как пение молитв сливается с треском огня и торжествующими криками татарщины…

Чудилось ли вам в великой церкви Киево-Печерской Лавры, строенной на дивных чудесах и преславных обетованиях, как Богоматерь во Влахерне Сама договаривает братий-зодчих для создания этого святилища на Киевских высотах, как приходят они в Печерский монастырь и создают этот храм небеси подобный — каменный отголосок райской славы…

Внимали ли вы чутким ухом под сводами первого русского святилища, Московского Успенского собора, прозвучавшим здесь тихим и грозным, утешительным и обличительным речам русских чудотворцев? Улавливали ли вы раздавшийся над этим храмом пророческий глас первосвятителя Петра о славе Москвы, и с ней о будущем величии России? Видали ли вы чрез толщу веков, как загорелась здесь у раки древнего Петра свеча, когда вызванный в Орду для исцеления ханши Тайдулы святитель Алексий служил напутственный молебен? Среди давнего московского населения встречали ли вы, стеня и плача и вопия о пощаде, чудотворную икону, шедшую из Владимира в Успенский собор, в те дни, когда страшный «железный хромец» надвигался со своей губительною ратью на Москву, и надежда оставалась только на заступление Девы Пречистой?.. С трепетом в сердце внимали ли вы обличительным речам к Ивану Грозному митрополита Филиппа, который принес тут свою чистую жертву печалования за народ и шел отсюда на свое мученичество?

В дни великой смуты, когда приверженцы самозванца сорвали святительскую мантию с патриарха Иова, слышали ли вы, как громко произносил он перед заветной иконой Владимирской: «Се двенадцать лет охранял я целость веры. Ныне ересь торжествует. Владычица, спаси православие молитвами к Сыну Твоему».

Видели ли вы, как отрада и надежда смятенного и гибнущего отечества, святейший патриарх Ермоген разрешал здесь народ от прежде данных клятв, как нарекали здесь имя Михаила и возлагали на непорочного отрока царственный венец? Слыхали ли вы на пространстве веков громы хвалебных гимнов после русских побед и присоединения к зачавшемуся в Москве новому русскому государству новых царств, областей, племен и народов?

В старой новгородской Софии всматривались ли вы с ужасом в помещенный во главе древний образ Спасителя, который был написан в благословляющем движении десницы, и три раза находили по-утру его с десницей сжатой, пока не последовал глагол: «Оставьте Меня с сжатой десницей, ибо сею Моею рукою я держу Новгород. Когда же десница разожмется, тогда и граду скончание будет». И видели ли вы с трепетом, как непостижимо со временем разжимается десница?

В старой Киевской Софии, над которой промчалось столько веков, испытаний, пожаров, погромов, грабежей и ужасов, — смотря на непоколебавшуюся в многократных разорениях собора алтарную стену с вознесшимся на ней видением Пречистой Девы, молитвенно поднявшей руки к небу: постигали ли вы в этом имени образа Пречистой «Необоримая стена» — всю неподвижимую, необоримую силу Царицы Небесной и Заступницы русской?

Поражала ли вас мысль, неожиданно входя в храмы на востоке и западе, на севере и юге России, о том, что, вот, на расстоянии десятков тысяч верст в этих святилищах на одном языке и одними словами совершается славословие Богу, и в те же дни во Владивостоке и Гельсингфорсе, в Архангельске и Батуме раздается призывный глас колоколов, и народ русский, получивший в обладание от Бога своего столь необозримую землю, свободной душой хвалит в этих храмах своего Творца и Благодетеля?

Проезжая раз, во время страстной недели, по расположенным вдали от железнодорожных путей местам Новгородской земли, я зашел в страстной четверг в бедный сельский деревянный храм в конце литургии. Крестьяне приобщались. Со скрещенными на груди руками они по очереди подходили к спасительной Чаше и из лжицы втекала в их уста животворящая Христова кровь… И мне казалось, что ангелы Божии стояли за всяким из этого трудящегося крестьянского мира, и чистая струя Христовой крови сглаживала и выжигала из этих людей все их беззакония, все вольные и невольные грехи.

О, эти сельские храмы, без которых не вынести бы русскому миру его тяжкой земной доли, без которых задохнулась бы русская душа: та русская душа, в которой свет так перемешан со тьмою, которая словно для того иногда стремится к падению, чтобы после падения познать еще более лучезарное восстание.

Храм воздыханья, храм печали,

Убогий храм земли моей,

Тяжеле стонов не слыхали

Ни Римский Петр, ни Колизей.

Нет отрицанья, нет сомненья,

И шепчет голос неземной:

«Лови минуты умиленья,

Войди с открытою душой.

Сюда народ, тобой любимый,

Своей тоски неодолимой

Святое бремя приносил,

И облегченный уходил».

И я вошел, я умилился,

И долго я лежал и бился

О плиты старые челом,

Чтоб услыхал, чтоб заступился,

Чтоб осенил меня крестом

Бог угнетенных, Бог скорбящих,

Бог поколений, предстоящих

Пред этим скудным алтарем.

Мы не видим нашим оплотяневшим, немощным взором, мы не слышим нашим огрубевшим слухом всех тайн, которые совершаются в наших церквах. Если бы мы имели очи, чтобы видеть, и имели слух, чтобы слышать, мы бы увидали лики ангельские, наполняющие храм и сослужащие священнослужителям; мы бы услыхали то небесное пение, которое раздается здесь, когда дребезжащим, надтреснутым и не всегда усердным пением дьячок на клиросе в пустом храме тянет священные слова. И как близок к истине рассказ о том, что, если приложить ухо к скважине запертой церкви, оттуда слышится тихое невыразимое пение. Послушаем же о том, что видали здесь иные люди, какие они получали тут откровения.

Когда великий Саровский Серафим был еще в сане дьяконском, он временами видал ангелов, сослужащих братии и воспевающих. Они имели образ молниеносных юношей, облеченных в белые золототканые одежды. А то, как пели они, нельзя выразить словом. Вспоминая об этом, отец Серафим говорил: «Бысть сердце мое, яко воск, таяй от неизреченной радости».

А вот, что видел отец Серафим в великий четверг, когда служил литургию.

Как известно, «малый» выход из алтаря и следующий затем вход в алтарь знаменует вступление служащих в самое небо, и священник тогда молится: «Сотвори со входом нашим входу святых ангелов быти, сослужащих нам и сославословящих Твою благость».

Когда после малого входа и паремий, иеродиакон Серафим возгласил: «Господи, спаси благочестивые и услыши ны» и, обратясь к народу и дав знак орарем, закончил: «и во веки веков», как он весь изменился, не мог сойти с места и вымолвить слова. Служащие поняли, что ему было видение. Его ввели под руки в алтарь, где он простоял три часа, то весь разгораясь лицом, то бледнея, — все не в состоянии вымолвить ни одного слова. Когда он пришел в себя, то рассказал своим старцам и наставникам, о. Пахомию и казначею, что он видел. «Только что провозгласил я, убогий — «Господи, спаси благочестивые и услыши ны!» — и, наведя орарем на народ, окончил: «и во веки веков», вдруг меня озарил луч как бы солнечного света, и увидел я Г оспода и Бога нашего Иисуса Христа, во образе Сына Человеческого, во славе, сияющего неизреченным светом, окруженного небесными силами, ангелами, архангелами, херувимами и серафимами, как бы роем пчелиным, и от западных церковных врат грядущего на воздухе. Приблизясь в таком виде до амвона и воздвигнув пречистые Свои руки, Господь благословил служащих и предстоящих. Посем, вступив во святой местный образ Свой, что по правую руку царских врат, преобразился, окружаемый ангельскими ликами, сиявшими неизреченным светом во всю церковь. Я же, земля и пепел, сретая тогда Господа Иисуса Христа, удостоился особенного от Него благословения. Сердце мое возрадовалось чисто, просвещенно, в сладости любви ко Господу».

Когда великий отец Сергий Радонежский совершал литургию, видали, как ангелы сослужили ему, и как он приобщался из святой чаши огнем.

Блаженный Нифонт, епископ Кипрский, имел дивное откровение относительно совершаемого во время литургии священнодействия. Однажды, стоя со своим учеником в церкви при патриаршем богослужении, Нифонт как бы прозрел духом. Он увидел огонь, шедший с неба и покрывший алтарь и архиерея. Когда запели «Трисвятое», показались четыре ангела и пели вместе с певцами.

Во время чтения апостольского послания, Нифонт увидел стоящего за спиной чтеца святого апостола Павла, наблюдавшего за чтецом. Во время чтения евангелия, божественные слова поднимались к небу, как некие чудные светильники. Когда стали переносить после Херувимской песни Святые Дары, распахнулась церковная завеса, раскрылось небо и разлилось по церкви чудное благоухание. Затем стали сходить вниз ангелы с пением. Ангелы принесли прекрасного Отрока, поставили Его на дискос и окружили престол, благоговейно склоняясь пред честными Дарами. А два херувима и два серафима парили над главой чудного Младенца, овивая Его своими крыльями. Когда наступило время освящения Даров и великое таинство пресуществления, один из верховных ангелов приступил, взял нож и заколол Отрока. Кровь он выпустил в святую чашу и, положив Отрока на дискос, сам снова стал с благоговением на своем месте… Когда служба кончилась, Нифонт видел, как Отрок опять вдруг сделался совершенно цел, и на ангельских руках вознесен был на небо.

Вот, что невидимо совершается в храме на литургии во время видимых действий священника в алтаре.

При таком значении храма, какая жертва для верующего человека может быть отраднее и выше, как жертва на храм? Древняя Русь со своею крепкою верою оставила нам пример усердного храмоздательства. До нас не дошло, можно сказать, решительно ни одного остатка жилых домов древней Руси, ни царских, ни княжеских, кроме немногих искаженных теремов древней Москвы. Но храмы древней Руси, ее святилища, до нас дошли, потому что храмы русские были великолепнее и прочнее ее жилых домов.

Русь, вся деревянная, со своими деревянными даже дворцами, знала и старалась ставить храмы каменные, которые остались памятниками ее великого и умного благочестия. И в наши дни русское храмоздательство не прекратилось.

Жертвы на храмы современных русских являются утешительным и неопровержимым доказательством того, насколько живо еще благочестие в русской душе, насколько, как и в старые времена, излюбленную мечту этой души составляет принести Богу посильный и щедрый дар. Храмов возникает по всему пространству России неисчислимое множество и за последнее десятилетие воздвигнуто много замечательных храмов.

В Киеве выстроен один из лучших храмов всей русской земли, Князевладимирский собор в память крещения киевлян Владимиром. Стены его расписаны главным образом великим гениальным нашим художником Виктором Михайловичем Васнецовым и представляют собою величайшее откровение иконописного искусства.

Юная обитель, Казанская Амвросиева пустынь при сельце Шамордине Калужской губернии, сияет громаднейшим величественнейшим собором, который заложил в последние годы свои основатель обители, незабвенный великий старец Амвросий Оптинский. Такой же величественный храм сияет в другой юной обители Иверской Выксунской, основанной другим замечательным старцем последних десятилетий иеросхимонахом Варнавою, подвизавшимся в ските Черниговской Божией Матери в окрестностях Сергиево-Троицкой лавры. В Тихоновой пустыни с целебным колодцем Преподобного Тихона Калужского воздвигнута одна из величайших в России колоколен. Только что недавно освящен великолепный и громадный морской собор в городе Кронштадте, где сосредоточен русский флот.

В постройке храмов часто находят себе исход неугасимая, ничем земным неутолимая тоска по дорогим утраченным людям, или наполняющее душу усердие ко Христу, к Богоматери или к кому-нибудь из святых.

Велика и угодна в очах Божиих жертва на храм, приятны Ему те, которые жертвуют от избытка своего, но насколько выше и святей такая жертва, когда человек отдает Господу для построения храма все, что имеет.

Такую высокую жертву Богу принес по слову великого старца Серафима исцеленный им офицер из нижегородских помещиков, Михаил Васильевич Мантуров. Мантуров заболел болезнью, в которой не мог найти облегчения от врачей, и которая заставила его покинуть военную службу. При страшных страданиях у него из ног выходили кости. В таком положении он услыхал о благодати, действующей от старца Серафима. Рассказы эти были столь необыкновенны, что он немедленно велел везти себя в Саров и рассказал старцу о своем недуге.

Преподобный Серафим долго молился у себя в келлии и, затем, выйдя к Мантурову, помазал ноги священным маслом, произнося:

«По данной мне от Бога благодати я первого тебя врачую», и Мантуров тут же исцелился. Мантуров был человек благодарного сердца и великой искренности. Видя его душу и желая помочь ему принести Богу чудный самоотверженный дар, отец Серафим предложил ему обнищать ради Бога.

По совету старца, Мантуров продал свое имение и все вырученные от продажи деньги употребил на постройку в Дивееве, в связи с приходским храмом, стоявшим там раньше и посещаемым крестьянами, большой двухъэтажный храм для возникшей в Дивееве женской монашеской общины. Дивеевский храм был поставлен во имя Рождества Христова. По преданию, Богоматерь во сне сказала Мантурову:

«Ты почтил Сына Моего, а Меня забыл».

И, после этого голоса, была устроена нижняя полуподземная церковь во имя Рождества Богоматери.

Когда человек, знающий про эту чудную лепту, в Серафимо-Дивеевской обители стоит у могилы Михаила Васильевича Мантурова, он невольно преклоняется в душе пред высотой и чистотой этой самоотверженной жертвы. И, как белая лилия, выросшая из благодарности от благородной души этого жертвователя, белеет — красуется пред его глазами тот храм во имя двойного священного Рождества, у стен которого нашел свой последний приют праведный храмоздатель.

А по другую сторону храма, за приходской его частью, почивает храмоздательница этого приходского Дивеевского храма Агафья Симеоновна Мельгунова, имя которой тоже не может быть забыто, когда думаешь о лучших русских храмоздателях.

Родовитая помещица, владевшая наследственными имениями в нескольких губерниях, Агафья Симеоновна посвятила себя духовной жизни и, по особому повелению Богоматери, из Киева пришла на север России. Тут в селе Дивееве, в деревянной тогдашней церкви последовало ей видение Богоматери, Которая приказывала ей остаться на этом месте, обещая, что тут возникнет великая женская обитель.

Продав свои имения, Агафья Симеоновна поселилась в Дивееве и много лет провела, как слуга, в доме местного священника. Она источала неперестающую милостыню крестьянам, обшивала, мыла и учила разуму их детей. Все свое достояние обратила в деньги, выстроила много храмов и обновила еще большее количество. Она в год голодовки воздвигала Дивеевский приходский каменный храм, этими работами кормя крестьян. На каком крепком основании стоят воздвигнутые усердием таких душ храмы!

Я знал одного простолюдина, который всю жизнь проработал десятником при постройках, вел жизнь строгую, имея единственным утешением посещение церкви и духовное чтение. Отказывая себе во всем, он скопил маленький капиталец и, по смерти своей, часть завещал на стипендию для студента-медика при Московском университете, а часть на украшение церкви в родном селе.

Давно забыт он, затерянный на одном из дешевых московских кладбищ, в одинокой могиле, к которой едва ли кто подходит. Но в родном селе поминается его имя. А, когда забудут его, все же будут гореть на иконах на его средства помещенные на них оклады, будут теплиться тихие огни в серебряных, на его деньги купленных, лампадах. Будет сзывать на молитву крестьян, потомков его сверстников и товарищей, среди которых он рос, пока не пошел на заработки в Москву — по его завещанию повешенный колокол.

Если кто свои наследственные или заработанные деньги захочет поместить в какое-нибудь живое и святое дело, захочет этими деньгами послужить людям, то, кажется, нет жертвы чище и мудрей, как жертва на храм. Велика жертва на приюты для бесприютных детей, на учебные заведения, на пособия той молодежи, которая, холодная и голодная, получает образование, чтобы своим знанием служить потом народу. Высоки жертвы на школы и богадельни, на престарелых и беспомощных людей, но еще выше на храмы — эти школы и приюты народной души и вечные духовные врачебницы.

Не умещаясь на порожних землях своих в Европейской России, русское крестьянство широкой волной устремилось теперь заселять пустынные места Сибири с их благодатным простором и нетронутыми девственными силами, заложенными в почве. Много скорби переживают переселенцы, отрываясь от тех мест, на которых веками сидели их отцы, деды и пращуры. Много трудов великих и сложных ждут их на местах нового поселения, где все надо заводить сначала. И в этой скорби и в этих трудах особенно сиротливо чувствуют они себя без церкви.

Если кто захочет принести высокую жертву Богу в поминовение по своим родителям или другим дорогим людям, для испрошения у Бога себе какой-нибудь милости — пусть вспомнит о необъятном пространстве Сибири и усердной рукой поставит там храм, увенчав его православным крестом.

Подумайте о том, как отрадно также устроить храм на могиле дорогих людей. Над самым гробом отошедших воздвигается алтарь , поток Христовой крови льется над местом погребения и, в этом потоке, пока стоит мир и Россия, будет омываться душа человека, за которую поставлен храм…

Одним из величайших бед во время последней несчастной русско-японской войны была гибель в Цусимском бою русской эскадры. Множество молодых жизней русских матросов и офицеров нашло тут свой грустный конец. Имея возможность спастись, некоторые предпочитали тонуть со своим кораблем и погружались в пучину океана с криком привета далекой России, честь которой они не выдали в этом страшном бою. Пораженным неизгладимою печалью их отцам, матерям, женам и братьям не осталось даже утешения принять их прах и положить их в семейных усыпальницах. Вещественных воспоминаний от них не осталось. Все поглощено ничего не возвращающим океаном.

И вот, по мысли этих пораженных невознаградимыми потерями людей возник в Петербурге заветный храм — «Спас на водах». Сюда эти осиротелые люди приходят молиться, как ходили бы молиться на могилы этой дорогой, столь рано и ужасно угасшей, молодежи. Все проникнуто скорбью и воспоминанием в этом храме, заимствовавшем формы храмов древней России. На стенах прибиты металлические доски с именами утонувших героев, с переименованием на каждой имен погибших офицеров и числом нижних чинов. У некоторых из досок почти ежедневно сменяются свежие цветы. Этот храм великой скорби просветлен светлой надеждой на загробные свидания.

В русской жизни создался трогательный обычай собирать у мира на построение храмов.

Городские храмы редко нуждаются в помощи посторонней, имея в большинстве случаев богатых прихожан, которые и в одиночку и в складчину могут воздвигать храмы, перестраивать и украшать их.

В среде богатого купечества, сохраняющего преданность церкви, развито даже некоторое соревнование в украшении храмов. Если в одном приходе богач великолепно украсил храм, другой богач в другом приходе старается его перещеголять.

Не то в бедных сельских приходах, где у крестьян нет средств на то, чтобы в короткое время самим поставить новый храм, заменить прежний деревянный каменным или обновить ветшающую церковь.

И вот, миром избирается сборщик и ходит по разным местам России, больше всего по большим торговым городам, приглашая жертвовать на церковь.

Трогательный обычай высокого значения… Если вы не можете выполнить своей мечты, поставить Богу самолично, отдельно цельный храм, то, давая этим сборщикам, вы становитесь участниками храмоздательства по всей России. Вы давно будете лежать в могиле. Десятилетия и века изгладят совершенно ваше имя, а ваши копейки и серебряные монеты в виде кирпичей, вложенных в храм, все будут стоять и вопиять о спасении души вашей к Богу. Или в призывном, спасительном, будящем душу, звоне колокола будет звучать часть вашего серебра, и в десятках сотнях, а, может быть, тысячах храмов русских будет поминаться ваша душа, когда усердно закрестится православный народ при словах ектении: «Еще молимся о создателех святого храма сего и о всех прежде отшедших отцех и братиях, зде лежащих и повсюду православных». Дайте себе обет и соблюдите его: никогда не проходить мимо церковного сборщика, не подавая ему копейки, хотя бы гроша.

Невидимо за этими людьми стоит Сам Христос, протягивая руки на построение Себе тех живых жилищ, которые должны же создавать Ему люди взамен того, что Он предоставил им — весь простор Им задуманной, Им созданной вселенной.

Жаль, что почти не встречаются теперь на улицах больших городов сборщики на колокол. Мне только раз довелось встретить такого сборщика на одной из бойких улиц Петербурга. Сбоку мостовой стояли запряженные в одну лошадь дровни, покрытые рогожей. На дровнях стоял небольшой колокол. Люди, крестясь, бросали на рогожу медяки.

О, этот кимвал, звенящий во славу Божию, сзывающий православных на молитву!

В одной из лучших пьес своих: «Не так живи, как хочется», проникновенный русский драматург Островский изобразил человека, сбившегося с пути и в отчаянии решившегося на самоубийство. Он был готов исполнить свой ужасный умысел, как услыхал звук церковного благовеста, опомнился и стал исправляться.

Мне пришлось присутствовать в одной сельской местности при подъеме на колокольню колокола. В трогательных молитвах молебна испрашивалась колоколу благодать, будящая людей к славословию Божию, пробуждающая в них добрые чувства. Кто не заслушивался гулом родных колоколов, кто из москвичей не дивился силе, величию, необычайности пасхального трезвона в Москве?

Прозвенят двенадцать мерных ударов на кремлевских Спасских воротах. И Москва со своими, пылающими огнями внутри и снаружи, церквами еще молчит. И тогда над городом, в трепете и сосредоточении ожидающим своего Христа, пронесется вдруг рвущий воздух полногрудый звук Ивана Великого… Проплыл, еще не растаял, как за ним второй удар, там третий. Этот третий удар подхвачен вдруг во всех концах своих встрепенувшейся Москвой.

Звуки, как бы на приступ, лезут отовсюду на кремлевский холм, запевая, гудя, тихо разливаясь, и вновь и вновь прибывая в силе, торжествуя несказанное чудо. И над этой волной звуков царит стихийный гром, неопровержимый, как вечность, все собою покрывающий гул Ивана Великого. И, кажется, когда пройдет вселенная, не станет уже времени: все равно, в заветный час Воскресения Христова Иван колокол пропоет воскресшему Христу свою безглагольную медную песню.

Будем любить родные колокола и бросать в них свою медь и серебро.

О значении сбора на церковное строение с большою теплотой говорит поэт князь Вяземский в своем прекрасном стихотворении, из которого приведем несколько отрывков:

Свой страннический крест прияв, как благодать,

Из дальнего села пришел он в город чуждый.
Но привели его не «собственные нужды.

Нет, к дому Господа усердьем возгоря

И возлюбив и блеск, и святость алтаря, —

Он благолепью их посильный труд приносит

И именем Христа на церковь братий просит.

В волненьях суеты, среди столичных стен,

Преданье и урок Апостольских времен,

Он ходит между нас Евангельскою вестью

И праздные сердца в нас будит к благочестью.

И редко кто пройдет — и больно за того,

Кто мимо мог пройти, не оделив его

Хоть малым чем-нибудь, хоть ласковым вниманьем,

Сочувствием любви, поклоном, пожеланьем.

Храня в душе моей отцов простую веру,

Я следовать люблю народному примеру

И лепту я мою спешу в тот сбор принесть.

Скажу: и моего тут меду капля есть;

Скажу, и моего тут будет капля масла,

Чтоб пред иконою лампада в век не гасла,

Чтоб тихий свет ее лик Спаса озарял

И в душу скорбную отрадой проникал.

И, может быть, Бог даст, сей лептой богомольной

Искупится мой грех, иль вольной, или невольной

И там зачтется мне, в замену добрых дел,

Что к Церкви Божией душой я не хладел…

Среди сборщиков на церковное строение есть много людей высокой духовной жизни, пронесших на себе это трогательное дело, как очистительный подвиг. Вспомним тут знаменитого Некрасовского «Власа», этот удивительный чистый, русский, величественный, трогающий и потрясающий образ церковного сборщика:

В армяке с открытым воротом.

С обнаженной головой,

Медленно проходит городом

Дядя Влас — старик седой.

На груди икона медная:

Просит он на Божий храм,

Весь в веригах, обувь бедная,

На щеке глубокий шрам.

Да с железным наконечником

Палка длинная в руке…

Говорят, великим грешником

Был он прежде. В мужике

Бога не было: побоями

В гроб жену свою вогнал,

Промышляющих разбоями,

Конокрадов укрывал;

Брал с родного, брал с убогаго,

Слыл кощеем-мужиком,

Нрава был крутого, строгаго…

Наконец, и грянул гром!

Влас тяжко заболел.

Влас увидел тьму кромешную

И последний дал обет…

Внял Господь — и душу грешную.

Воротил на вольный свет.

Роздал Влас свое имение, Сам остался бос и гол, И сбирать на построение Храма Божьяго пошел. С той поры мужик скитается Вот уж скоро тридцать лет, Подаянием питается — Строго держит свой обет. Сила вся души великая В дело Божие ушла:

Словно сроду жадность дикая Непричастна ей была…

Полон скорбью неутешною,

Смуглолиц, высок и прям,

Ходит он стопой неспешною

По селеньям, городам.

Нет ему пути далекаго:

Был у матушки Москвы,

И у Каспия широкаго,

И у царственной Невы.

Словом истины Евангельской

Собирая Богу дань.

Побывает и в Архангельской,

Проберется и в Рязань…

Ходит с образом и с книгою,

Сам с собой все говорит,

И железною веригою

Тихо на ходу звенит.

Ходит в зимушку студеную,

Ходит в летния жары,

Вызывая Русь крещеную

На посильные дары.

И дают, дают прохожие…

Так из лепты трудовой

Выростают храмы Божии

По лицу земли родной…

Посещаемость храмов является обыкновенно точным отражением благочестия жителей.

О поэте Хомякове, который был искренним и усердным христианином, передают, что, возвращаясь в праздник из церкви, он с радостью говаривал:

— Слава Богу, сегодня в церкви было тесно.

И, в самом деле, что может быть отраднее для верующего человека, как вид храма не только полного, но переполненного народом, часть которого стоит даже за стенами храма. Это тяжело в нашем климате зимою, но великолепно летом, когда звук священных слов проникает чрез открытые настеж окна, и пение хора смешивается с вольным пением птиц, которые тоже хвалят в песне своей Бога.

Кому приходилось бывать в церквах обыкновенно малого размера, выстроенных в таких дачных местностях, которые бывают главным образом заселены летом, а зимой совершенно безлюдны, тот видал, как только какая-нибудь треть молящихся может стоять в таком по большей части деревянном храме, а все остальные размещаются снаружи этой церкви, выходящей, так сказать, из своих стен.

Один известный писатель выражает глубокую мысль о том, что как бы хорошо было, если бы внутрь храма могли быть вдвинуты грядки с цветами, и внимали богослужению. «Что в том, что цветы не поймут этого богослужения. И я вот не совсем разбираю слов «Херувимской», а мне хорошо»…

И вот, возникает мысль о том, что возможно служение литургии вовсе без храма, на чистом лоне природы, к которому не притронулась еще человеческая рука. Представьте себе, что в местностях, где нет храмов, но где живет много людей, стремящихся к храму, выбирается уютная и просторная полянка, и среди нее ставится приспособление для престола: не самый престол, в основание которого должны быть положены святые мощи, а стол в форме престола для того, чтобы на нем можно было положить запасный антиминс и служить обедню. Вокруг ничего: ни иконостаса, ни отдельных икон, ни подсвечников, ни царских врат. Храм во время совершения литургии будет без границ, без стен и без крыши, необъятным.

И в этом слиянии молитвы и природы, в пении, сменяющемся трелями соловья или переливным серебром жаворонка, шепотом деревьев и плеском речной струи — какая бы была красота!

Жизнь сама собой приводит к тому, что иногда богослужение выходит из храма. Так, в некоторых монастырях нашего северо-запада бывает такой прилив богомольцев в великие праздники, что духовенство с Чашами выходит из храма и приобщает народ в нескольких местах снаружи.

При открытии мощей благоверной великой княгини преподобной Анны Кашинской, вышедшие из двух соборов крестные ходы встретились на воздухе, где была совершена лития, после которой протодиаконом прочитан с соборного крыльца указ Св. Синода о восстановлении древнего почитания благоверной княгини.

Точно также в Москве, в вечер торжества прославления мощей святителя Ермогена, патриарха Московского, в разных местах кремля для народа, под открытым небом, на нарочно сооруженных помостах и принесенных к ним иконах, совершались всенощные:

«Дух дышит, идеже хощет». И казалось бы особым величием и всемогуществом Божиим, если бы не только в храме, но и под открытым небом среди привольной природы совершалось чудо пресуществления.

Человека, который много путешествовал по Западу и видал, как там храмы открыты от раннего утра до позднего вечера, смущает мысль о том, почему у нас храмы открываются исключительно только во время богослужения. Святыни доступны лишь в то время, когда люди, занятые размеренным трудом — службою или торговлею — бывают поглощены своей деятельностью.

Многие лица любят посещать ежедневно какую-нибудь излюбленную святыню. Так, есть многочисленный разряд лиц, которые стремятся всякий день поклониться Казанской иконе Божией Матери, стоящей в Петербурге в соборе того же имени. Но по утрам до поздней обедни, икона в большинстве случаев отсутствует, так как ее возят по домам желающих принять ее, а в шесть часов собор уже бывает закрыт.

Между тем несомненно, что, если бы доступ в собор не был ограничен столь ранним временем, многие люди, освободясь от своих дневных дел, приходили бы к иконе на поклонение. Если вам под вечер в иностранном городе хочется сосредоточиться, вы входите в любую церковь, видите там светильники, тихо теплящиеся пред местными святынями. Вы можете уединиться, помолиться, успокоить свою душу, снять с себя какое-нибудь искушение, вообще сблизиться с Богом.

Можно со смелостью утверждать, что многие верующие, но слабые характером, поддающиеся соблазнам, люди избежали бы не одного искушения, если б могли от этого искушения укрыться в каком-нибудь ближнем храме и там помолиться. Большие города бывают жестоки к своим жертвам. Много, много в них совершается в момент отчаяния самоубийств. И, может быть, не одна жизнь была бы спасена, если б при проходе мимо храма душу потянуло в последний раз под святые своды. А там знакомая, привычная обстановка веры оказала бы свое отрезвляющее и спасающее влияние.

И хочется просить, хочется кричать: шире откройте храмы, не держите их на запоре постоянно, кроме часов службы. Сделайте храм тем, чем является та благодатная врачебница, вход в которую не возбранен ни днем, ни ночью.

На ночь церкви, конечно, можно и должно запирать, но часов с шести утра до девяти вечера им следовало бы быть открытыми, особенно в больших городах, где храмы, несомненно, имеют средства на то, чтобы держать достаточное для их охраны количество сторожей.

Вот, одна из тайн невидимо совершающаяся в опустелой церкви, описанная в прекрасном стихотворении старого поэта Розенгейма: «Пустая церковь».

Вечерня отошла: последний возглас клира

Замолк под сводами; волнуется народ.

Молитва кончена, и снова голос мира

В растворенную дверь детей своих зовет.

Вечерний солнца луч, в окошко проникая,

Скользит и движется по стенам и столбам,

И лики темные, как будто оживая,

Глядят таинственно, являясь тут и там,

Порой блеснет оклад, мелькнет резная рама,

Иль сцена библией завещанных картин;

Кругом и полумрак, и тишь пустого храма…

Вот сторож задремал. Теперь я здесь один,

Один… нет, не один… Мне слышится рыданье:

Здесь плачут, здесь скорбят, здесь люди быть должны.

Еще здесь кто-то ждал, тая в груди страданье

Уединения, безлюдья, тишины.

Ищу, кто б это был.

Чье горе, укрываясь,

Пришло наедине излиться пред Творцом.

Вот группа… женщина, слезами заливаясь,

С малютками-детьми склонилась пред крестом.

Невидим за столбом, я вижу их свободно.

Бедняжка думает, что здесь она одна,

И пред Распятием, припав к плите холодной,

Рыдает, жаркою мольбой поглощена,

Как будто хочет все — весь гнет сердечной боли —

В ней вылить из души растерзанной своей.

Малютки — старшему девятый год, не боле —

Сробели, бедные, и плачут вместе с ней.

И, группу скорбную как будто осеняя,

Воздвиглося над ней Распятье в высоте,

И к плачущим, с него объятья простирая,

Склонился Праведник, распятый на кресте.

Забыв о Собственном страдании суровом,

Покрытый язвами и кровию облит,

Склонил Он бледный лик в венке Своем терновом

И, полный благости, с любовию глядит.

Случайно освещен в тот «лиг лучем заката,

Он, мнится, говорит им взглядом кротких глаз:

«Идите все ко Мне, кого гнетет утрата,

Ко Мне, скорбящие, Я упокою вас!»

Людям сродно стремиться увековечить черты дорогих им людей, держать их пред собою и, всматриваясь в них, во время земной разлуки или после их смерти восстановлять в памяти эти черты и, напрягая воображение свое, чувствовать их пред собою присутствие, видеть их живыми, слышать их голос. Это здоровое, естественное, понятное стремление.

Люди сильной религиозной мечты стремились, понятно, запечатлеть во внешнем образе дорогую им память о Спасителе мира, о Пречистой Его Матери и о тех святых, которых они или знали живыми, или которые много веков спустя после их смерти стали близки духовному миру этих людей.

Происхождение икон и присущей им благодати по преданию таково. Первые десятилетия после Вознесения Христа на небо были охвачены жаждой видеть воочию Пресвятую Богородицу, Которая казалась людям живым доказательством высоты Христова учения.

Один из современников Богоматери пишет к апостолу Иоанну Богослову: «Много жен у нас только о том и думает, как бы приехать к вам, чтобы видеть Матерь Иисусову. Достойные доверия люди поведали нам, что в Ней по ее святыне человеческое естество кажется соединенным с ангельским. И все такие слухи возбудили в нас безмерное желание видеть это небесное чудо».

И, когда эта мечта сбывалась, то, что видели те счастливые христиане, превосходило всякое их ожидание.

Так описывает Дионисий Ареопагит свое впечатление от лика Богоматери:

«Никто из людей не может постигнуть своим умом то, что я видел. Исповедую пред Богом: когда я Иоанном, сияющим среди апостолов, как солнце на небе, был приведен пред лицо Пречистой Девы, я пережил невыразимые чувства. Пред мной заблистало какое-то божественное сияние. Оно озарило мой дух. Я чувствовал благоухание неописуемых ароматов и был полон такого восторга, что ни тело мое немощное, ни дух не могли перенести этих знамений и начатков вечной, божественной, небесной славы. От ее благодати изнемогло мое сердце, изнемог мой дух».

Понятно после этого стремление тех, которые не видали воочию Богоматери, видеть ее изображение. Идя навстречу этому желанию, апостол Лука, который был живописец, изобразил лик Богоматери и принес к Ней свое написание. Богоматерь произнесла над этим изображением Своим: «Благодать Моя и Родившегося от Меня с сим изображениям да будет».

Вот, происхождение икон и благодатной их силы.

Евангелист Лука, по преданию, нарисовал несколько таких икон. К числу их принадлежит знаменитая Владимирская икона, которая из Византии перешла к Владимиру Мономаху, затем к Андрею Боголюбскому, им перенесена из Вышгорода во Владимир, а для спасения Москвы от Тамерлана перенесена впоследствии в Москву; Андроникова, находящаяся теперь в Вышневолоцком женском монастыре и некоторые другие.

Предание говорит о нескольких чудесных изображениях земного облика Самого Господа Иисуса Христа. Владетель города Эдессы Авгарь был поражен проказою, когда услыхал о том, что в Палестине ходит необыкновенный человек, именем Иисус, и производит там поразительные исцеления.

Авгарь послал Иисусу Христу письмо, полное необыкновенной сердечности, в котором предлагал Ему прибыть к себе в Эдессу для исцеления, обещав Ему покойную и безопасную жизнь, так как, по-видимому, слыхал, что у Иисуса много врагов. Был послан в числе посольства и живописец для того, чтобы в случае, если Иисусу невозможно будет приехать к Авгарю, с Него было снято изображение. Посол застал Иисуса Христа учащим народ, и живописец тщетно стремился отразить на полотне черты Пречистого лика.

Когда, по окончании проповеди, передали Христу послание Авгаря, Он ответил относительно приезда отказом, потом потребовал плат, приложил к нему лицо, и на этом плате отразился лик Христа.

С этим Нерукотворенным образом посланный возвратился к Авгарю, который тут же получил исцеление. Авгарь стал христианином и окружил спасительный для себя Нерукотворенный лик Спаса большим уважением. В последующее время Нерукотворенный образ помещался над городскими воротами, и пред ним теплилась неугасимая лампада.

Когда возникла иконоборческая ересь, истреблявшая и оскорблявшая иконы, и иконоборческое движение доходило до Эдессы, то православные жители Эдессы, спасая святыню, решились заложить лик Христов во впадине ворот кирпичами, оставя пред ним горящую лампаду.

Прошло много десятилетий, пока не было восстановлено иконопочитание, и при торжестве его был размурован образ Спасителя. Он оказался невредимым, а пред ним, чудом Господним и в знамение того, насколько угодно Богу иконопочитание, продолжала гореть зажженная так много лет тому назад лампада.

Есть еще рассказ относительно другого плата с Нерукотворенным ликом Христовым. Когда Христа вели от дома Пилата на казнь к Голгофе, и Он, изнемогая, падал под бременем крестного древа, одна благочестивая женщина, Вероника, сжалившись над Ним, вынесла Ему плат для того, чтобы Он мог стереть пот и кровь, струившиеся по Его лицу. Христос прижал плат к лицу, и когда Он отдал его Веронике, на плате отразилась глава божественного Страдальца с израненным челом, со спутанными волосами и в терновом венце. Этот плат Вероника по преданию носила императору Тиверию, который поклонился ему и признал в Христе замученного Бога.

Царьград, как средоточие Восточно-Римской империи, собрал к себе множество святынь и вещественных воспоминаний о жизни Христа на земле и о Богоматери. Среди них был перенесен из Эдессы в Царьград и Нерукотворенный образ Спаса. Большая часть этих святынь исчезли.

Разграбив Константинополь, крестоносцы захватили с собой на корабль среди других святынь и Нерукотворенный образ Спаса. Корабль их был разбит на море и пошел ко дну. Говорят, что в Архипелаге есть место, где постоянно крутится водная воронка. По преданию, ходящему между моряками, эта воронка обозначает то место, где пошел ко дну корабль крестоносцев с мировыми святынями.

В Италии, в городе Турине, хранится большое полотно с отраженным на нем изображением Христа. Полагают, что это тот самый погребальный саван, в который был обернут Христос и на котором столь же чудесно, хотя не столь ясно, как на Нерукотворенном образе, отразилось изображение тела умершего Богочеловека. Эта плащаница осталась в погребальной пещере при воскресении Христа.

В нашей православной России жизнь церкви и жизнь народа, жизнь земли были так тесно связаны между собою, что история церкви русской есть история самой России. И сколько святынь русских имеют значение общегосударственное, потому что с именем их связано воспоминание о тех знамениях, которые сотворил Господь для спасения России.

Как чудными маяками, которые в тихую погоду напоминают о безопасности во время бури и на которые в бурю направляют плавание свое корабли, как такими надежными, испытанными в прошлом, маяками обставлена русская страна чудотворными иконами.

Вот, в теплом Киеве над заветными волнами Днепровскими дивная икона Успения Богоматери Киево-Печерская, которую Сама Владычица передала во Влахерне благочестивым братиям зодчим, договаривая их идти в дальнюю Россию на создание Ей чудного храма. Вот «Нерушимая Стена» — это символ покрова, распростертого над южной Россией Той Богоматерью, Которую так трогательно зовет тамошний народ «Мати русского краю». Вот, подвигаясь к северу, в селе Каплуновке, Харьковского уезда, одна из отраслей Казанской иконы — икона Каплуновская, помогшая Петру Великому в его борьбе с Карлом двенадцатым и находившаяся на поле знаменитой Полтавской битвы.

Перейдем на запад. Вот, икона Одигитрии — Смоленская, от которой был голос к воину Меркурию во время нашествия татар, повелевая ему идти бесстрашно в татарский лагерь и сразиться с тамошним богатырем. Вот, в нескольких шагах от нее Смоленская Надворотная икона, которая была вынесена из разоренного Смоленска в двенадцатом году дивизией генерала Неверовского, которую обносили перед Бородинским боем и о рядам русского войска, пред которой излито готовившимися к смерти борцами столько чувств, столько дум о вечности в прощании с землей. Как Богоматерь, посещавшая Елизавету, день в день пребыла Смоленская Надворотная икона при армии три месяца и вернулась в Смоленск: «пребысть Мариам с нею яко три месяцы и возвратися в дом свой».

Вот, в верном оплоте России от западных ее врагов, седом Пскове, Псково-Печерская икона, благодатью которой сброшена со Пскова осада великого полководца того времени, польского короля Стефана Батория…

Вот, в Новгороде икона Знамения, спасшая Новгород от разорения ратью Андрея Боголюбского и в Новгородских же пределах явившаяся в воздухе Тихвинская икона, спасшая Тихвинский монастырь от пленения шведским полководцем Делагарди.

На крайнем севере в Архангельском монастыре икона Сосновская, благодатью своею оградившая в 1854 году Соловки от захвата англичанами и во время бомбардировки обители принявшая на себя рану, причем навсегда потемнел лик иконы.

Войдем во внутрь коренной России… Сколько икон, сколько воспоминаний!

На окраинах Москвы икона Донская, принесенная с Дону на Куликово поле, видевшая эту победу, которая открыла России зарю новой жизни. А неподалеку от кремля, в церкви того же имени, Гребенская икона, принесенная к той битве гребенскими казаками. Вот, в виду памятников Минина и Пожарского и кремлевских стен белеет Казанский собор, и в нем та икона, которая пришла под Москву с освободительною ратью Минина и Пожарского и которую несли в челе русских дружин, вступавших в отбитый от поляков кремль. А в Успенском соборе, этом алтаре всей русской земли, в великой славе сияющая Владимирская икона, с именем которой связано избавление Москвы от разорения Тамерланом, свержение татарского ига, и сколько еще других спасительных событий.

В новой русской столице, на берегах Невы, в великолепном соборе лик чудотворной Казанской иконы благостно склоняет свои очи на приходящий к Ней неиссякающий народ. И тут же, под высокими сводами, спит в своей могиле великий полководец Кутузов. Здесь он, принимая командование над русской армией для борьбы с Наполеоном, со слезами молился пред этой иконой, которая на него была возложена и осенила его своею благодатью для последнего его победоносного и чудесного бессмертного подвига.

А сколькими нитями связаны отдельные людские существования с разными заветными для отдельных родов и семей иконами.

У одной бедной старушки, тихо доживавшей свой век смотрительницей богадельни в Москве, я увидел в небольшой комнате громадных размеров икону Спаса Нерукотвореннаго:

— Мой муж, умирая, — рассказывала она, — не оставил мне ничего, указал он только на эту вот икону и говорит: «вот тебе мое наследство, с ним ты проживешь»…

— Эта икона меня поддерживала. Приходилось тяжело, но я никогда окончательно не падала духом, вырастила детей, которые все разошлись по разным дорогам и живут честною жизнью. Теперь вот под этим ликом жду своего конца. Вера моего мужа оправдалась.

Есть семьи, где вам покажут старинные иконки, которые находились на дедах и прадедах в бою, принимая на себя вражеские пули, сплющивались, но спасали огражденных ими людей.

Мне пришлось в окрестностях одного старинного города посетить родственную семью, живущую в старой усадьбе, жалованной роду первыми Романовыми. Дело было осенним вечером. Держа старинную канделябру в руках, хозяин с женой водили меня по старому дому, строенному пред отечественной войной, показывая старые семейные вещи и семейные портреты. Подойдя к дверям одной комнаты, они заговорили шепотом.

— В этой комнате, — сказала хозяйка, — его отец родился, — и кивнула головой на мужа. Этот отец был известный русский поэт, оставивший заметный след в русской литературе. Мы вошли. В просторной полупустой комнате стояла колыбель, и в ней под кисейным пологом сладко чмокал во сне, раскинувшись на подушке, младенец. Комната была озарена мягким светом лампады. Синий огонек озарял лик иконы в золоченом окладе.

— Казанская, — тихо прошептала хозяйка, — отца моего тестя благословляли ею на свадьбу.

Казалось, глаза Пречистого Лика достигали колыбели и охраняли спящего там младенца. Тут была преемственность поколений, цепь существований, охраняемая заветной родовой святыней.

Дети с непосредственностью своих свежих здоровых чувств очень любят иконы шейные и стенные. Умилительно видеть, как маленький мальчик или девочка, собираясь в путешествие, хлопотливо снимают со стенки образок и бережно его завертывают, не желая расставаться с ним. Есть образа, прославившиеся потом, в которых заключен порыв чистой детской веры.

В Москве на Остоженке, в Дурновском переулке, есть Барыковская богадельня, и в домовой церкви при ней замечательная икона. Генерал Дурново, бывший владелец этого дома, привез из Турецкой кампании с собой пленного турченка, к которому привязался, как к сыну. Мальчик был тихий, сдержанный, умный, с глубокими чувствами и сильно заинтересовался христианской верой. Его приготовили к принятию христианства, и он был крещен. Вскоре после того он стал еще более молчаливым и сосредоточенным, постоянно молился и никого не пускал в большую, отведенную ему комнату.

. В то же время он сильно ослабел телом, но был чрезвычайно ясен и радостен духом. Он как-то выразил желание говеть, приобщился и в ночь после этого дня был найден бездыханным на своей кровати. А на стене этой комнаты, куда давно уже никто не заходил, оказался нарисованным лик Нерукотворенного Спаса громадных размеров, голова приблизительно в человеческий рост.

Впоследствии из роскошного дома генерала Дурново была устроена богадельня, а образ Спаса так и остался на стене в той комнате, которая потом отошла под церковь. Длинная гирлянда лампад горит пред громадным черным ликом, живопись которого можно еле разобрать после бывшего тут пожара. И все в этой тихой церкви полно воспоминаний о таинственном мальчике, излившем свою новую и пламенную веру в создании этого лика и отлетевшего к Отцу света.

Вокруг этой местности расположено много учебных заведений мужских и женских. И ежедневно гурьбы детей, отправляясь учиться, заходят к чудотворному образу, нарисованному, около века назад, непорочным чужеземным ребенком.

Для верующего несомненно, что иконы являются часто теми орудиями, которыми Божество и небожители как бы беседуют с людьми. Лица, склонные к духовной жизни, несомненно наблюдали не раз, что какими-то непостижимыми путями люди иногда получают неожиданно те иконы, которых жаждут или которые, по некоторым обстоятельствам, им следует иметь.

Некоторые почитатели великого старца Серафима Саровского, с нетерпением ожидавшие его церковного прославления, передают, что не раз им совершенно неожиданно доставались старинные изображения старца, именно такие, о которых они мечтали.

В одной православной семье молодой человек, читавший превосходную книгу графа М. В. Толстого «Рассказы из истории русской церкви», находился под сильным впечатлением повести о явлении Феодоровской иконы и особенно желал иметь ее, так как родные его были костромские помещики. У этого молодого человека с раннего детства была небольшая икона в золоченом окладе, с которою он никогда не расставался и которую он считал за Владимирскую.

В те самые дни, когда более года длившееся желание иметь у себя Феодоровскую икону не давало ему уже покоя, эта его любимая икона упала, причем от нее отделился оклад, и на доске он прочел ясно: «икона Божией Матери Феодоровская».

Так как эта семья хоронилась в Москве в Донском монастыре, то сестра этого молодого человека захотела иметь Донскую икону. И что же, как то осенью по возвращении из летнего отсутствия, чистя иконы, она заметила на иконе, висевшей в ее комнате, которую она считала за Смоленскую, не замеченную ею доселе надпись на краю: «икона Донская».

Мне известен еще такой случай. Один человек обогнал на Петербургской улице сборщицу-монахиню, не подав ей. А потом, точно остановленный какой-то силой, подождал ее и спросил, на какую обитель она собирает.

— Божией Матери «Отрада и Утешение», — ответила она.

Он подал и подумал про себя: «какое значительное и прекрасное название икона Богоматери «Отрада и Утешение». В тот же день получил он письмо от одной старинной знакомой, которая писала ему: «Знаете ли вы, что в день вашего ангела празднуется иконе Богоматери «Отрада и Утешение». Если у вас ее нет, я вам ее пришлю».

Отраден вид тех жилищ, где живут по старозаветному, где «в красных углах» стоят иконы большого размера с теплящимися пред ними лампадами. И как жалки те, еще верующие, но не смеющие исповедовать открыто свою веру, семьи, где в парадных комнатах иконы прячут или вешают такие маленькие иконы, что они сливаются с рисунками обоев.

Если бы мы верили горячей и чище, и, пока мы в силе, собирая себе видимые предметы веры, мы сосредоточили бы свою любовь на тех иконах, которые нам были дороги по каким-нибудь воспоминаниям, по обстоятельству тех явлений, наконец, по самым именам своим: мы тогда получили бы много духовного счастья, потому что Богоматерь не оставляет без отклика тех, кто к Ней стремится.

Одни имена икон Богоматери, если в них вдуматься, дают душе такое утешение!

Самый вид этих икон как возвышает душу!

Вот, Богоматерь нежно прижимает обеими руками к щеке головку Младенца («Касперовская»). Вот, держа правой рукой Младенца, левую с выражением страдания прижимает к голове («Утоли моя печали»). Вот, крепко обеими руками держит Младенца Христа, словно боясь, что у нее Его отнимут, как готова держать и охранять всякую доверившуюся Ей душу («Взыскание погибших»). Вот, показывает Христу, спящему в рубашечке у Ней на коленях, небольшой крест, за который Младенец ухватился своей ручкой, а около стоит та таинственная чаша, которую Ему предстоит испить («Козелыцанская»). Вот, держит в левой руке ветку расцветших цветов («Неувядаемый цвет»). Вот, одной рукой обнимает Младенца, в другой лестница в знамение того, что она является связью между землей и небом («Путивльская»). Вот, поникнув головой, поддерживает руками семь стрел, пронзивших ее сердце («Семистрельная»). Вот, стоит среди огненной звезды («Купина неопалимая») — прообраз ее неизменной непорочности — до Рождества Дева, в Рождестве Дева, по Рождестве Дева. Вот, одетая в царския одежды, в неизъяснимом величии царицы, в неизъяснимой красоте и скромности белой лилии, сложив руки на груди, с поникшей головой внимает каким-то тайнам, совершающимся в ее сердце («Остробрамская»).

Замечают, что женщина, окруженная прекрасными изображениями во время плодоношения, родит прекрасного ребенка. Так, на жизни, которую она носит в себе, отражаются те образы, которыми она окружена.

Как прекрасна была бы наша душа, если бы, окруженные со всех сторон иконами Богоматери и теми картинами, на которых лучшие художники отразили свою святую мечту о Ней, мы бы заставили нашу душу все сильней и полней отражать в себе бесконечные совершенства Девы Марии.

Общая разрушаемость всего земного имеет в себе что-то глубоко печалящее человека. Эта разрушаемость есть отражение того проклятия, которое пало на человека после его грехопадения. В раю все было вечно нетленным, вечно свежим, возобновляющимся в силе своей, в своем непрерывном развитии; это было ликующее торжество бытия.

Ужас охватывает душу, когда думаешь о том, как время сметает с лица земли без остатка целые народы и страны, как безмолвная пустыня расстилается там, где были некогда города значительнейшие во вселенной, блестевшие богатством, кипевшие жизнью и громадною деятельностью.

К таким сказочным городам древнего мира принадлежал Мемфис, лежащий в Египте, в нескольких десятках верст от теперешнего бойкого и торгового города Каира

Пишущему эти строки пришлось посетить ту пустыню, которая расстилается теперь на месте Мемфиса. Глубокие сыпучие пески, перемежающиеся бедными деревнями феллахов и пальмовыми рощами. Жгучее солнце. В одной из рощиц лежащая навзничь на подпорках чудовищная по величине каменная фигура одного из фараонов, своими каменными глазами всматривающаяся в небо. Погребенные под песком остатки зданий… Вдали загадочные пирамиды и отрытые под песком загадочные могилы обожествленных быков-аписов, загадочные храмы со странными фресками по стенам и с каменными фигурами фараонов, кое-где наметенный ветром правильный узор на песчаной поверхности пустыни…

Вас охватывает ужас и жуть от этого мертвящего безлюдья и мертвенности там, где люди бились и страдали, любили, надеялись и были счастливы, мыслили и чувствовали. Все это время сокрушило, не пощадило ни железа, ни камня, сгладило всякий след жилья, обратило в безличное, страшное ничто…

Когда вам случается видеть что-нибудь оставшееся от дорогого умершего человека, какую-нибудь бумажку, на которой дорогая рука начертила несколько строк, не становится ли вам странным это сопоставление, что вот — эта ничтожная бумажка существует, а человек, изобразивший на ней свои мысли, ушел безвозвратно. И как бы вам хотелось закрепить эти убегающие существования, которые ничем удержать нельзя; как бы вам хотелось удержать, если не самую жизнь в этих людях, что невозможно, то, по крайней мере, сделать неизменяемыми и нетленными их оболочки.

И это чудо в мире совершается: люди, которые достигли безгрешного состояния первого человека, люди праведные избегают общего закона тления, и тела их сохраняются неповрежденными.

Надо самому присутствовать при торжестве открытия мощей, чтобы пережить то необыкновенное, возвышенное чувство, которое охватывает душу, когда раку с нетленными мощами извлекают из земли, и праведник словно выходит, как новый Лазарь, из своей могилы к ожидающему его народу.

Мало того, что здесь произошла победа нескончаемой во Христе жизни над законом общего разрушения. Божья благодать дает еще мощам цельбоносную силу. Совершающиеся у них исцеления и бывают обыкновенно поводом к освидетельствованию мощей и к признанию чудотворящих праведников святыми, Церковью прославляемыми.

У нас недостаточно распространены точные и правильные сведения относительно святых мощей. Признаками мощей является их цельбоносность, а не та или другая степень их сохранности. Известны случаи полного сохранения тел лиц, далеких от какой бы то ни было святости и даже известных своею широкою и рассеянною жизнью. И, наоборот, величайшие мировые праведники не имели мощей так называемых «целокупных», то есть тел, сохранившихся в полном своем составе. К числу таких праведников принадлежит великий святитель Николай Чудотворец, кости которого источают целебное миро.

Есть мощи, отличающиеся особо ярко выраженным нетлением. Рассказывают, что к таким мощам принадлежат почивающие на острове Корфу, близ берегов Греции, мощи великого милостивца, участника первого вселенского собора святителя Спиридона Тримифунтского, сохраняющиеся в таком виде полторы тысячи лет. Ежегодно они при большом стечении народа, в день памяти святителя, носятся в торжественном шествии по городу.

Доводилось слышать рассказы, что иностранцы, особенно англичане, проживающие на этом острове для пользования его хорошим климатом, оказывают крайнюю, не всегда почтительную любознательность к мощам святителя, и что даже от этого на нетленном лике является выражение какой-то скорби.

Из мощей, в России почивающих, особенно жизненны во Владимире мощи юного князя Глеба, сына святого благоверного князя Андрея Боголюбского. Он умер за несколько дней до мученической кончины своего отца, и мощи его пролежали в земле до обретения много веков. Все тело князя сохранилось, как у живого, рука свободно гнется.

Передают о такой же жизненности мощей святителя Феодосия Углицкого. Присутствовавший при переоблачении его, покойный праведный епископ Черниговский Антоний, передавал мне, что, когда при переоблачении нажали на грудь — это нажатие, как у живого человека, отдалось в ногах.

Наиболее чтимыми мощами в России являются мощи великих русских иноков Антония и Феодосия Киево-Печерских с великой ратью их сподвижников и последователей в Ближних и Дальних пещерах Киево-Печерской Лавры, преподобного Сергия Радонежского в созданной им Троице-Сергиевской Лавре под Москвой, святителей Московских в Успенском соборе, святителей и князей Новгородских в древней Новгородской Софии, князя Гавриила-Всеволода в Псковском Троицком соборе, преподобного Тихона Калужского в Тихоновой Калужской пустыни, также и мощи новых чудотворцев русской земли, открытые в течение последнего века — Димитрия Ростовского, Митрофана Воронежского, Тихона Задонского, Феодосия Черниговского, Серафима Саровского, Иоасафа Белгородскаго.

Мир верующих жадно ищет доказательств своей веры в бессмертие и с особым умилением и усердием подходит к ракам людей, восторжествовавших над смертью и лежащих в этих раках, как к громким проповедникам бессмертия и вечности.

Сколько дум, сколько чувств навевают на вас узкие, низкие, глубоко ушедшие в землю, пещеры Киево-Печерской Лавры с небольшими углублениями, в которых помещены в простых раках нетленные мощи здесь в тяжелом подвиге трудившихся и здесь упокоившихся праведников.

Там, наруже, солнце сияет, заливая ярким светом дивную картину Днепра и Киевских высот, на которую досыта не насмотришься, вдосталь не налюбуешься. А тут, в недрах земли, в этих темных глубоких пещерах чувствуется своя красота и цветет своя счастливейшая весна. Здесь дух человека, положивший во Христе все свое стремление, сострадал Христу, определяя себя на вольные муки. Здесь люди, не слышавшие живого слова человеческого, не видевшие неба, усилием веры чувствовали себя в ином прекраснейшем небе, и, живя, с человеческой точки зрения, в постоянной пытке, услаждались видениями нескончаемого блаженства, предвкушая неописуемую райскую сладость.

«Войди во внутреннюю клеть свою, дай свободу своему духу, смири свою плоть, присядь у ног Христовых, и дай животворным речам Его литься в свою душу» — вот, что шепчут верующему человеку Киевские пещеры.

Есть святые, которые по величайшему смирению своему не хотели, чтобы мощи их были извлекаемы из недр земли и покоились наруже. Вследствие общего убеждения в их святости были делаемы попытки копать землю у их могил, но всякий раз из земли выходило пламя, отгонявшее копавших.

Так было на месте погребения преподобного Антония Киево-Печерского, так же было и у могилы преподобного Варлаама Хутынского. Ее хотел разрыть Иоанн Третий, но из могилы появилось грозное пламя, которое устремилось прямо на великого князя. Он в ужасе убежал, бросив свой жезл, который обгорел и, доныне хранимый в ризнице Варлаамо-Хутынского Новгородского монастыря, свидетельствует о происшедшем здесь знамении.

Существует ряд подвижников, место последнего покоя которых даже вовсе не известно. Это было со многими великими Египетскими отцами-аскетами и с величайшим из апостолов, Иоанном Богословом, тайновидцем.

Нужны ли Богу дары человеческие, Богу Вседовлеющему и Вседовольному? Они нужны душе человеческой, которая в этих дарах выливает волнующие ее чувства: благоговение, благодарность, восторг.

Одним из ярких выражений таких чувств являются огни, которые теплят во имя Божие пред иконами люди. Что может быть отраднее церкви ярко освещенной, с пуками свеч, сияющих у иконостаса пред чтимыми святынями?

Когда вы подходите к какой-нибудь общенародно чтимой иконе, как к Иверской в Москве, Казанской, или Нерукотворенного Спаса в домике Петра Великого в Петербурге и, подходя к иконам, смотрите на эти милые и мирные огоньки лампад и свеч, прислушиваетесь к тихому потрескиванью тающего воска, вам начинает думаться: вот, символ живых слез, что кипят здесь пред этими святынями в душах людей, вот, чистые жертвы Богу, принесенные в благодарность, в моление, как крик о помощи, как стон страдающей груди:

Дорог мне перед иконой,

В светлой ризе золотой,

Этот ярый воск, возженный

Чьей, неведомо, рукой.

Знаю я: свеча пылает,

Клир торжественно поет

Чье-то горе утихает,

Кто-то слезы тихо льет.

Светлый ангел упованья

Пролетает над толпой,

Этих свеч знаменованье

Чую трепетной душой.

Это медный грош вдовицы,

Это лепта бедняка,

Это, может быть, убийцы

Покаянная тоска.

Это светлое мгновенье

В диком мраке и глуши,

Память слез и умиленья

В вечность глянувшей души.

Описывая древний русский монастырь и тот народ, который под сводами его искал утешения от великого русского бедствия, татарского ига, поэт говорит:

И в темных маленьких церквах Душистый воск горит, как жар, Пред образами в жемчугах — Сердец скорбящих чистый дар.

Человек, который ставит свечу, как будто говорит Богу: пусть горит она пред Тобою тем огнем, которого во мне так мало. Пусть заменит она, сияя пред Тобою своим чистым огнем, ту чистоту, которой во мне нет.

Самый материал, который горит в свечах и лампадах, имеет особое высокое значение. Свет в лампадах есть знак милосердия Божия, так как в древности елей возливался на раны для промывания их. А что может быть чище того воска, который отлагает пчела, собрав в хобот свой чистейший сок листьев и цветов: в свечах и лампадах приносится чистейшая жертва Источнику чистоты.

Есть какое-то особое мистическое значение в горящей за душу человека свече, в неугасимо теплимой лампаде.

Замечают, что человек, который решил всю жизнь теплить в жертву Богу одну или несколько неугасимых лампад, никогда не останется без куска хлеба, потому что Бог не допустит, чтобы человек, приносящий ему непереставаемый дар, был бы лишен возможности этот дар продолжать.

Как высок порыв тех людей, которые по смерти своей завещают установить где-нибудь неугасимую лампаду! Чрез много лет по их смерти, как дар их души, давно отлетевшей от земли, пред излюбленными святынями будет бесстрастным огнем своим теплиться, как тихое сияние давно переставшего биться сердца, зажженная усердием их лампада.

Случалось ли вам в больших или малых городах поздним вечером или ночью, видеть сквозь стекла окон тихие огоньки лампад, зажженных перед иконами? Утомленные дневным трудом люди покоятся, поручив этим огням гореть за них пред Богом, как память о Нем, благодарность, молитва.

Гори лампада!., озаряй

Святых икон киот отрадный

И слабый свет свой проливай

В приют печали беспощадной!..

Пусть отблеск риз сих золотых

Твое сиянье оттеняет,

Пусть разноцветность камней их

Тебя в отлив свой одевает!.

Гори лампада!.. Озаряй

Моих икон киот священный

И тихим блеском освещай

Приют, святыней осененный…

Особенно трогают огни лампад в убогих лачугах, где для приобретения месячного количества масла людям приходится урезывать и без того скудное свое пропитание.

Бывает, что богатые женщины не удовлетворяются тем, чтобы теплить лампады и свечи пред иконами на свои незаработанные деньги и исполняют какие-нибудь женские работы, посылают продавать их, и эти-то трудовые деньги и употребляют на масло и свечи.

Иногда пред чтимыми святынями вы увидите поставленное на время паникадило с громадной свечей. Это кто-нибудь для испрошения милости или в благодарность затеплил большую свечу, которая должна гореть, пока вся не выгорит.

Иные, умирая, поручают родным своим поставить за них после похорон своих свечи пред теми святынями, к которым они ходили при жизни молиться.

Задумывались ли вы когда-нибудь во время обедни, смотря на так называемый канунный столик, на котором теплят свечи за упокой отшедших людей? Тихо тающий воск, чуть дрожащие огоньки как-то особенно тепло и трогательно говорят о людях, отлетевших с земли, которых не забыли, о которых молятся, за которых предстательствуют оставшиеся без них и любившие их люди.

Вот, замечательная черта из жизни великого старца Серафима Саровского. Он всегда усердно молился за всех христиан усопших и живых, усилив эти молитвы в последние годы своей жизни. В келии отца Серафима горело много лампад и особенно много пуков восковых свечей большого и малого размера. Они были поставлены на круглый поднос, и от постоянного их горения в тесной келии была постоянная жара. Отец Серафим сам объяснил значение этих свечей почитателю своему Мотовилову:

«Я имею, как вам известно, много особ, приходящих ко мне и благотворящих моим сиротам Дивеевским. Эти особы приносят мне елей и сами просят помолиться за них. Вот, когда я читаю «правило» свое, то и поминаю сначала их единожды. А так как, по множеству имен, я не могу повторять их на каждом месте «правила», где следует, — тогда и времени мне не осталось бы на совершение моего «правила», — то я и ставлю эти свечи за них в жертву Богу, за каждого по одной свече, за иных — за несколько человек одну большую свечу, за иных же постоянно теплю лампады. И, где следует на «правиле» поминать их, говорю: «Господи, помяни всех тех людей, рабов Твоих, за их же души возжег Тебе аз убогий сии свещи и кандила». А что это не моя, убогого Серафима, человеческая выдумка, или, так, простое мое усердие, ни на чем не основанное: то я приведу вам в подкрепление слова божественного Писания. В библии говорится, что Моисей слышал глас Господа, глаголавшего к нему: «Моисее, рцы брату твоему Аарону, да возжигает перед Мною кандила во дни и нощи, сия бо угодна есть предо Мною и жертва приятна Ми есть». — Так вот, почему святая Церковь прияла в обычай возжигать в святых храмах и в. домах верных христиан кандила или лампады пред иконами».

Рассказывали, что чудотворным образом отец Серафим чрез эти свечи знал о душевных опасностях, грозивших этим людям, так как тогда та свеча, которую он за эту душу поставил, падала…

В последний день своей жизни — первого января 1833 года — отец Серафим, отслушав литургию в дорогом ему храме Соловецких чудотворцев, обошел все иконы, прикладываясь ко всякой и ставя свечи.

Люди, восприимчивые к церковным впечатлениям, сами знают, какую отраду производит на душу вид множества зажженных в церкви лампад и теплящихся перед иконами свечей.

В великолепной Афонской часовне во имя великомученика Пантелеймона в Москве на Никольской, у Лубянских ворот, производят сильное впечатление большие паникадила, в которых горят лампады.

Надо стараться приобретать добрые привычки, и одна из таких необходимых для православного человека привычек — это теплить перед одной из дорогих сердцу икон неугасимую лампаду.

Храм и все, что относится к храму, настолько высоко и свято, что нельзя относиться к этому с достаточным благоговением. Между тем, мы, по легкомыслию и недомыслию людскому, видим постоянное небрежение по отношению к храму.

Там, где присутствует невидимо Бог, где в страхе перед ежедневно возобновляющимся чудом Евхаристии ангелы склоняют свои лики, — люди смеются, болтают и злословят! Возможно ли предположить, чтобы в ближайшем присутствии земного царя кто-нибудь мог стоять небрежно или болтать со своим соседом? Как же допускать такое вопиющее небрежение в церкви — этом дворце и престоле живого Бога!

Совершенно неправилен привившийся во многих церквах обычай давать доступ в алтарь почетным прихожанам, которые часто, собравшись компанией из нескольких человек, развлекаются во время богослужения праздными беседами. В алтарь не должен иметь доступ никто, кроме священнослужителей и помогающих при служении, как-то: свещеносцев и лиц, разжигающих и подающих кадила. Между тем во многих петербургских соборах образуются целые кружки в несколько десятков лиц, присвоивших себе право стоять в алтаре.

На одной из архиерейских хиротоний довелось мне видеть, как стоявшего на коленях у престола с возложенным на главу его развернутым евангелием, в сонме архиереев, возлагавших на него руку, во время произнесения слов хиротонии — новопосвящаемого окружила густым кольцом целая толпа любопытствующих мирян.

Образовался у нас даже термин совершенно бессмысленный и совершенно противоцерковный: «почетные богомольцы». Почетных богомольцев нет и не может быть, как не может быть «почетных христиан». Все мы одинаково ничтожны перед величием Божиим, все мы одинаково мелкия пылинки, и всякое отличие, даваемое людям в храме, идет против Бога. Если в храме Христовом нет равенства, то где же оно будет?

Поэтому верх безчинства позволяют себе такие сварливые люди с более или менее видным положением, которые не представляют себе молитвы иначе, как на особенном, почетном месте. И, если кто-нибудь случайно это место займет, грубыми выходками или расталкиванием очищают они себе это место.

Локтями в Царствие Божие не проберешься.

Не правилен также обычай ублажать «почетных прихожан» таким вниманием, как вынос им во время причащения духовенства, чрез причетника, на подносе просфоры с теплотой. В старое время в Малороссии был еще более неправильный обычай подновить таким прихожанам, во время малого входа, евангелие для целования.

Великий святитель Иоасаф Белгородский, происходивший сам из высшего малорусского сословия, решительно возстал против такого человекоугодничества в церквах и грозил таким священникам-человекоугодникам гневом Божиим.

В древней Руси немыслимо было, чтобы православный человек прошел мимо церкви, не сняв перед нею шапки и не осенив себя крестом. Теперь сплошь и рядом вы увидите нарушение этого обычая даже верующими людьми. Безобразно и непростительно. Человек, который не осмелится пройти не только мимо высшего человека, в котором он нуждается, но и перед равным собою, не приветствуя его поклоном, проходит перед местом особого присутствия Божия, ничем не выразив своего уважения этому месту. Снимать шапку перед храмами и креститься на них нужно внушать детям с раннего возраста.

Старец Серафим Саровский, имевший исключительно высокое мнение о святости храма, говаривал, что нет выше послушания, как при храме, что большое счастье подметать там даже пол. О святости всего того, что относится к области храма, он говаривал так, что все похищенное из храма, даже вынесенный из него сор, представляет собою огонь, разрушающий благосостояние человека. Поэтому даже сор, вынесенный из храма, он советовал не выбрасывать зря, а сжигать, развевая пепел по воздуху.

Нельзя сказать, чтобы у нас люди в достаточной мере заботились о благосостоянии храмов.

Отдавая должную справедливость усердным женщинам, которые то вышьют «воздухи» для*чаши и дискоса, то принесут в церковь новую завесу, то разошьют прекрасный ковер для алтаря, идущий от престола в церковь, то пожертвуют перекид на аналой, надо сказать, что такие женщины являются скорей исключением из общего числа верующих, которые пальцем не двинут для благосостояния или украшения своего приходского храма. И мало людей подходит под слова заамвонной молитвы, читаемой в конце литургии: «освяти любящих благолепие дома Твоего, Ты тех воспрослави божественною Твоею славою».

Отчего богатые люди, тратящие громадные деньги на отделку своих пышных помещений, украшающие столы для затеваемых ими званных обедов цветами на несколько десятков рублей — отчего эти люди никогда не украсят в праздничный день иконостаса цветами, не пожертвуют венка живых цветов на образ, перед которым поют «величание» и к которому прикладывается народ? Сколько тепла может внести в дело веры живое усердие к храму и его украшению!

Во всяком приходе должен бы составляться кружок ревнителей мужчин и женщин разного возраста, от детей до стариков, который бы занимался содержанием храма в порядке и чистоте и постоянным его украшением со всем тем, что живая, порывистая мысль и горячее усердие могут внести в украшение храма красоты, смысла и чувства.

Люди, знающие обряды всех религий, единогласно утверждают, что ничто не может сравниться с православными молениями о загробной участи отошедших к Богу православных. Действительно, скорбь православной церкви об ушедшем чаде проникнута необыкновенной теплотой и непоколебимой надеждой. Православная церковь не только не отступается от своего умершего члена, но проявляет о нем особую заботливость. Труп для православного не есть куски тлеющей материи, а оставленный духом храм живого Бога.

Поэтому покойник одет в светлую, большею частью никогда не надеванную еще, одежду, кладется в гроб, обставляется горящими свечами, на грудь ему кладут икону, йа чело надевают венчик, как знак Христовой в нем победы. Над ним совершаются панихиды, в которых все время звучит мысль о продолжении жизни, о непрерывной связи его с живыми людьми. Во время отпевания в погребальных песнях усопший как бы говорит со стоящими друзьями, а они взывают нему.

У гроба усопшего, а в семьях ревностных и еще сорок дней по смерти, читают Псалтирь, чтобы отогнать от души нечистого духа. Подобно тому, как царь Давид отгонял пением псалмов своих духа тьмы от охваченного им царя Саула, ту же силу эти псалмы имеют над темными духами и теперь — вот, почему по покойному читается Псалтирь.

Затем самое высшее добро, какое оказывает церковь умершему, это есть поминание его на Проскомидии. На этом вопросе надо подробно остановиться по его важности.

Та часть, которая вынимается из просфоры с произнесением имени живого или умершего лица, знаменует собою душу этого человека. В конце литургии, после приобщения верных, все эти частицы ссыпаются в Чашу и проникаются таким образом животворящею кровью Христовой. Над ними произносятся священником слова: «Омый, Господи, грехи поминавшихся здесь кровию Твоею честною».

При этом видимом соприкасании частей просфор с кровью Христовой, происходит невидимое соприкасание души поминаемого человека с существом Божиим. Души светлые ощущают при этом особую радость — одинаково будут ли они находиться в теле или по окончании земной жизни вне тела; души злые — некоторую тревогу от соприкосновения с высочайшей сферой, от которой они так далеки; все же — ощутительную пользу.

До какой степени для душ важно поминание их на проскомидии, можно судить из нескольких рассказов о достоверных событиях.

Один священник, вновь поступивший в приход, в течение нескольких ночей видел во сне своего предшественника, окованного цепями и со страшным выражением на лице, очевидно, в тяжелой муке о чем-то его упрашивавшего. Наконец, в одном из снов этот священник указал своему заместителю на церковный жертвенник…

Встревоженный этим сном, молодой священник осмотрел все вокруг жертвенника, и нашел запиханными между жертвенником и стеной многочисленные записки, которые в свое время были поданы прихожанами для поминания их родных на проскомидии. Очевидно, священник по нерадению эти записки бросал за жертвенник, не читая их.

Молодой священник, совершая проскомидию, усердно помянул всех записанных лиц и в следующем сне опять увидал старого священника. На этот раз он был с веселым лицом, освобожденный от цепей, и поклонился в ноги своему заместителю.

Еще более замечательный рассказ передается из уст в уста в Москве.

В одном из приходов московских, у Девичьего поля, был священник, страдавший запоем. Он был человек кроткий и хороший, но несчастная страсть дошла до такой степени, что прихожане тяготились таким батюшкой и неоднократно просили митрополита Филарета избавить их от запойного священника.

Была написана резолюция об увольнении его из прихода и вечером доставлена к митрополиту. Митрополит хотел подписать это определение, но почему то раздумал и, оставив бумагу на столе, ушел в свою спальню. Уснув, он увидал странный сон. Он увидел себя окруженным какими-то страдающими людьми. Большинство из них были убогого вида, были люди с раскроенными черепами, облитые кровью, с ранами в груди. Все они, наступая на митрополита, требовали у него прощения для того священника.

Проснувшись вскоре, глубокой ночью, митрополит решил, что это «искушение», и, вставши, отправился в кабинет, чтобы подписать резолюцию об удалении батюшки, и вновь какая-то сила удержала его. Он вернулся в спальню, заснул, и снова был окружен теми же людьми, которые просили его помиловать священника с еще большею настойчивостью. И снова, проснувшись, митрополит пошел в свой кабинет и снова какая-то сила помешала ему подписать бумагу. Снился ему в ту же ночь этот сон и в третий раз, причем эти люди кричали ему:

— Оставь его, не трогай. Он нам нужен.

Все это показалось митрополиту, который был вообще всегда настроен очень мистически и верил в глубокую связь между двумя мирами, необычайным; он решил лично переговорить со священником и немедленно, ранним утром, послал за ним.

Когда священник явился к митрополиту, митрополит сказал, что собирается его уволить за его нетрезвое поведение.

— Виноват, владыко, — говорил священник, — не отрицаю своей вины, достоин наказания.

— Скажи мне, — продолжал митрополит, — у тебя в жизни есть какая-то тайна, открой мне ее.

— Весь я грешен, — говорил батюшка и попираю недостойною жизнью своею свой священнический сан. Но одно исполнял я всегда с усердием и ревностью: поминовение усопших. Если я встречаю чьи-нибудь похороны, я провожаю покойника до могилы, спрашиваю его имя, записываю себе и неопустительно его поминаю. Я поминаю всегда лиц, которые умерли без покаяния, поминаю утопленников и удавленников, самоубийц, погибших нечаянной и жестокой смертью — всех, кого некому поминать.

— Великое дело делаешь ты, — сказал митрополит Филарет, и те люди, о которых ты молишься, в свою очередь ходатайствуют о тебе.

И митрополит рассказал священнику свой сон.

— Продолжай свое богоугодное и человеколюбивое дело, — сказал митрополит и, получив из другого мира указание, постарайся избавиться от своей страсти.

Не замечателен ли этот рассказ, который убеждает нас в том, в какой степени важно для людей поминовение их за проскомидией и как чутки души усопших к этим молитвам за них людей живущих.

От известного в Петербурге духовника, имевшего громадный духовный опыт, почившего протоиерея отца Алексия Петровича Колоколова, пишущему эти строки довелось слышать замечательный рассказ о силе поминовения души за проскомидией.

Пришел к нему однажды духовный сын его, значительный сановник. Исповедав ему грехи, тяготившие его совесть, он закончил свою исповедь признанием:

— Есть несколько лиц, которые настолько враждуют со мной, что стараются опорочить меня пред Государем… Я ненавижу этих людей, презираю их и никогда им не прощу.

Отец Алексий стал доказывать ему, насколько не соответствует духу христианства такое его расположение. Но сановник все стоял на своем.

— Нет, говорил он, эта ненависть выше моих сил, с ней я и умру.

Тогда отец Алексий объявил ему, что в таких чувствах он не может допустить его до причастия.

— Вы должны, — говорил он ему, осилить себя и совершить то, о чем так определенно говорил Христос: «Аще принесеши дар твой ко алтарю, и ту помянеши, яко брат твой имать нечто на тя, остави ту дар твой пред алтарем и шед, смирися с братом твоим и тогда пришед принеси дар твой»… Вот, как мы с вами поступим. Вы должны заставить себя молиться за ваших обидчиков, вы должны поминать их на проскомидии. Первые дни это будет для вас тяжелым усилием, потом же это будет становиться для вас легче. В ту минуту, когда частицы, за них вынутые, будут соприкасаться с кровью Христовой, их дух будет соприкасаться с живою святынею Христа. Так как они злы по природе своей, то это соприкасание будет для них болезненно, и можно ожидать в первое время, что они будут еще более на вас злобствовать. Но вы продолжайте свое дело, и это чистое, неведомо для них совершающееся, прикосновение души их со Христом окажет на них в конце концов свое действие.

Сановник обещал, наконец, отцу Алексию исполнить его совет. На этом они и расстались. Прошел год. Сановник снова стоял перед отцом Алексием на исповеди и говорил:

— Батюшка, все то, что вы говорили, так в точности и сбылось. Употребляя над собою величайшее усилие, я заставил себя поминать их имена на проскомидии, для чего часто нарочно заходил даже и в будние дни в церковь. С ними произошло сперва какое-то ожесточение, так что козни их против меня усилились. А потом каким-то необъяснимым образом их вражда ко мне стала сглаживаться. И теперь между нами не только нет вражды, но водворились совершенно мирные и согласные отношения.

Можно сказать, что мистическая сила этого поминовения на проскомидии открывает громадные горизонты.

Что делать тому, кто видит дорогое для него существо нравственно гибнущим? Что делать тому, кто чувствует направленную на «себя беспричинную вражду? Как поступать, когда люди близкие, имеющие в себе много светлых, отрадных качеств лишены совершенно веры, а другой любящий человек хотя бы ценою своей жизни хотел бы открыть им закрытый для них путь веры?

Вот, тогда и надо прибегнуть к силе Евхаристии, поминая людей на проскомидии.

Вспомним ту Монику, сын которой, будущий великий учитель веры, Августин, впал в ересь и в грех. Неустанно вопияла она к Богу о том, чтобы Господь вернул его на путь веры и добродетели. И этот возврат совершился. И, спасши молитвами своего сына, Моника вскоре отошла к Богу, а сын ее получил столь значительное и трогательное наименование «сын столь многих слез».

Пример этой матери, дважды родившей своего сына — для жизни и для неба, и дважды выстрадавшей его рождение, должен быть всегда перед глазами тех, у кого близкие люди гибнут в неверии и пороках.

Какое другое врачевство может быть более действенным для души, как помимо воли и ведома человека соприкосновение его к святыне Христовой? Душа имеет свои пути, недоступные людскому уму, она имеет свою силу восприятия, помимо обычных путей мысли. Она имеет свою область благодатных чувств.

Пусть человек будет совне погружен в страсти, пусть распален ненавистью и ухищренною враждою, пусть его уста отрицают Бога. Что в том, когда над его душой производится спасительная работа, когда ее подводят к святыне Христовой, когда на нее льются и просвещают ее животворные лучи сияющего, торжествующего и чудотворящего Солнца — Христа!

Если иногда вражда возникает между иноками строгого монастыря, то мудрейшие из иноков не спешат объясниться словами, не спешат раздражаться от незаслуженно направленной на них вражды. Они прибегают к способу, давно испытанному между верующими людьми, усиленно поминают враждующих против них людей на проскомидии, и Господь невидимо умиряет этих людей.

Так и вы. Если, несмотря на все человеческие усилия и на все ваше великодушие, вы будете чувствовать злобу распалившуюся на вас, если дорогие вам люди вопреки ваших просьб и уговоров будут предаваться той жизни, которая убивает душу, если люди вам близкие в ослеплении своем будут отрицать Божество: умирите тогда вашу скорбь надеждою, что есть сила Христова, против которой не устоит никакая страсть, никакая вражда, никакая слепота… Днями, месяцами, годами поминайте их упорно, и тем вы будете совершать над ними благотворную очистительную работу. И, если даже вам покажется, что вера ваша не сотворила над ними ожидаемого чуда, знайте, что вы много сделали им для их судьбы в вечности.

Блаженна будет та душа, которая, живя в теле, стремилась к области божественной. Изгнана будет от лицезрения Христа та, которая от Него отвертывалась. А ведь вашими молитвами и вашим проскомидийным поминовением этой души вы ее соприкасали с Источником света и она, без ведома самого человека, совершала тот путь приближения к Богу, который необходим для спасения

Старец Серафим Саровский многим говаривал: «поминай родителей моих Исидора и Агафью». Сам великий праведник, дерзновенный в молитвах своих к Богу, он тем не менее желал и искал церковных за родителей своих молитв.

Многие люди, чтущие праведников, вынимают просфоры за упокой их родителей: за Евдокию, мать митрополита московского Филарета, которую он так горячо почитал, за Кирилла и Марию, родителей преподобного Сергия.

По полному смысла усердию православных, ко гробницам «болярина Кирилла и Марии», в двенадцати верстах от Лавры, в Хотьковом монастыре, заходят большинство богомольцев, идущих на поклон к игумену Сергию и поучаются высоте сыновних чувств его: как ни влекло его в уединение, он не раньше ушел из мира, чем схоронил их.

Если поминать людей близких, любимых составляет христианскую добродетель, то еще выше заботиться о судьбе таких людей, о которых некому заботиться.

В русском народе всегда находились самоотверженные люди, которых глубоко поражало положение несчастных бездомных скитальцев, людей, умерших на чужих руках, убитых на дороге, замерзших, потонувших, самовольно ушедших из жизни.

Мы видели пример того, как нужны для таких людей церковные о них молитвы и как эти люди умеют быть благодарны таким добровольным за них молитвенникам. Преподобный Даниил Переяславльский близко принял к сердцу положение несчастною смертью погибших людей.

В древней Руси, при грубости нравов и младенческом положении полиции, постоянно на дорогах и в городах и в селах находили убитых, причем оставались не открытыми и виновники убийств, даже имена убитых. Для погребения таких тел, а также замерзших, утопленников, самоубийц, бедняков, умерших во время эпидемии, существовали по городам братские могилы — большие ямы, называвшиеся скудельницами. Обычно в продолжение года складывали в незасыпанную яму тела. А один раз в году, в четверг перед Троицыным днем («Семик») над похороненными совершали отпевание, яму засыпали и в тот же день выкапывали новую. Обряд этот назывался «проводить скудельницы», и на него, как на благочестивый подвиг, собирались все горожане.

Когда в Переяславле-Горицком монастыре начал свой иноческий подвиг преподобный Даниил, покойников было особенно много вследствие свирепых разбойничеств атамана Симона Воронова. Обилие мертвых тел, особенно находившихся вдали от поселений, затрудняло их перенесение в Переяславльскую скудельницу. Многие тела оставались на растерзание зверей и птиц и на гниение не погребенными.

Мысль об этих неотпетых покойниках угнетала инока Даниила. Ему казалось ужасным быть застигнутым внезапно смертью, не будучи похороненным по христианскому обряду. И он стал подбирать убитых и умерших на дорогах, в лесах; на полях. Он просил других сообщать ему о таких найденных покойниках, и даже за это платил.

Ночью выходил он из монастыря, на своих руках переносил несчастно погибшего на Божедомье, отпевал его и клал в скудельницу. Над этими скудельницами он думал: «сколько, быть может, истинных и верных душ лежит тут, а мы грешные пренебрегаем ими, не удостаиваем их погребения при церквах, не поминаем их за божественною литургиею». И стал он мечтать о том, чтобы устроить над этими скудельницами церковь и приносить по схороненным здесь поминовенные молитвы и вынимать за них части на проскомидии. И Бог эту мечту ему осуществить помог. Таково начало Даниилова Переяславльского монастыря.

Мы не будем много распространяться о том, как угодна Богу такая жертва любви, и как она всем доступна. Скажем только о том, что в Италии есть братства, которые хоронят одиноко умерших людей, хоронят так, как бы эти люди не были схоронены и тогда, если бы имели родных. Все братство собирается в торжественной процессии, отдавая долг любви человеку, им неизвестному, и чрез это возвышая цену своего подвига.

Об основателе знаменитой Московской Третьяковской галереи, рассказывали, что он имел обычай, встретив покойника, всегда проводить его до могилы. Вообще люди, стремящиеся к добрым делам, имеют всегда обширное поле для них в семьях, только что пораженных утратой, потому что в большинстве случаев эти утраты сопряжены с непосильным расходом на похороны. А часто вслед за смертью главы семьи вся семья бывает обречена на тяжелую бедность.

Глава II. Почитание святых

Какую теплоту православному религиозному миру придает установленное в нем почитание святых.

«Се что добро или что красно, еже жити братии вкупе». Сиротливо чувствует себя человек, которому не с кем поделиться чувствами и мыслями, который одинок в своей духовной жизни. Какая-то отрада испытывается, когда человек окружен людьми верующими, как он, кланяющимися тому же Богу, полными тех же чаяний и упований…

Но отношения с живыми людьми, с которыми вы даже сошлись в области высших идеалов, могут быть нарушены каким-нибудь несогласием. Ведь земля не знает ни в чем совершенства. Вам нужны такие друзья, которые были бы выше и лучше вас, могли бы стать вашими руководителями и поручителями за вас перед Богом.

Вам нужно не только единение в вере, вам нужна опора и помощь, вам нужна такая живая Сила, к Которой вы можете воззвать во время испытаний, когда вам так тяжело, что уже и слезы не льются из глаз, когда горе, как острыми ножами, режет ваше сердце. Вам нужны тогда такие светлые существа, которые бы втайне, никем невидимые, подошли бы к вашему страданию и умелою, нежной, но безбоязненной рукой коснулись его, чтобы облегчить вас. Вам нужны лучезарные, прекрасные, надежные, отзывчивые люди, к которым вам можно было бы «приткнуться».

И всю эту жажду вашей души, жажду, которая мучит многих людей бессознательно, так что они, этой жаждой страдая, не знают даже, что она значит, и чем ее удовлетворить: эту жажду утоляет тот, кто, познав учение церкви о почитании святых, живым чувством привяжется к кому-нибудь из избранных им небожителей.

Исполнение заповедей Христовых в праведниках шло все растущей волной. И ту же растущую волну представляло в них исполнение Христова завета о взаимной любви. Любовь эта жгла их сердца, превращаясь в громадное пламя, которое светило людям и грело их.

Правда, в начале своего подвига, чтобы освободиться от греха, очистить свою душу, приблизиться к Богу, они бегали от людей, но и тут они незримо помогали им своею молитвою.

Схимничество есть совершенное отвержение мира. А между тем это самое схимничество есть неперестающая молитва за тот же мир. Один из величайших русских аскетов последнего века, киевский старец отец Парфений, задумался однажды над вопросом о том, что есть схимничество. И тут же получил на свои мысли ответ таинственного голоса: «молитва за весь мир».

Когда же праведник, путем великого подвига самоочищения и молитвы, достигнет праведного состояния первого человека и вернет себе все дары, утраченные душой человеческой через грехопадение: тогда он становится усердным служителем людей.

Подумайте: ведь для того, чтобы любить людей безграничною, милующею, горящею, готовою на отклик любовью, любовью, ничего не требующею и все дающею, надо отвергнуть себя самого, надо свое собственное существо со всем себялюбием, гордостью, тщеславием, разорвать в куски, растоптать, отбросить, уничтожить в конец, чтобы на месте этого своего существа, которому служат, о котором пекутся, с которым носятся обыкновенно люди, поставить своего ближнего.

Вокруг меня стонет горе, смотрит горящими глазами нищета, идут на преступления из-за грошей создания Божии, мать торгует честью дочери, растут беспризорные дети, обреченные на звериный образ жизни, а я бок-о-бок со всеми этими ужасами живу спокойною и сытою жизнью, намеренно закрыв на все это глаза, зажав себе уши от несущихся ко мне со всех сторон стонов невыносимого людского несчастья.

Отчего это происходит?

Да оттого, что любовь к себе и к слишком ограниченному кругу ближайших к себе избранных людей тушит в человеке истинную горячую любовь к ближнему.

Я должен сам страдать для того, чтобы понять страдающих. Я должен сам перенести одиночество, чтобы уловить полный отчаяния взгляд одинокого человека, который на это свое одиночество уже и жаловаться перестал, покорно неся свой крест. Я должен сам испытать и холод, и голод, и жажду, и всякое лишение для того, чтобы понять, как ужасно все это переносить другому человеку. Я должен сам быть всеми оставленным, чтобы понять, что значит жить в общем пренебрежении, не имея никого, кто бы вам сочувствовал, о вас думал, о вас заботился, на вас радовался.

Мир святых — это мир людей величайшего христианского благородства, понявших во всем его объеме христианский подвиг. Святые — это люди, которые довели в себе исполнение христианских заповедей до последних их выводов. Это люди, которые на деле во всей точности, во всех подробностях исполнили то, чему учил Христос, угадав й усвоив себе высшую совестливость, мешающую человеку наслаждаться чем-нибудь таким, чего нет у другого человека, которого он признает своим братом.

У меня дворец, у меня сказочная роскошь, у меня возможность исполнять всякую мою прихоть, как только я такую прихоть придумаю; другой без пристанища, без одежды, без насущного хлеба… Могу ли я быть спокойным? Меня будет грызть совесть, пока я не уравняю нашего положения. Дать всем бедствующим то, что у меня есть — на это не хватит никаких американских миллиардов. Средство одно — стать самому в состояние тех же лишений, той же ограниченной жизни.

И вот, почему мы видим, что святые с какой-то изощренностью отказываются от всех земных преимуществ и, раздав все свое имущество бедным — этим не ограничиваются, а еще начинают работать для них. Для истинного христианина есть какая-то отрада в том, чтобы делить со Христом Его уничиженное положение на земле.

Преподобная Евфросиния, княжна Полотская, живя в затворе на палатах Спасского храма Полотской обители, занималась дорого тогда оплачиваемым трудом переписки священных книг и посылала их епископу. Он их должен был продавать и вырученные деньги распределять между бедными.

«Христос в терниях: неужели же я, увенчанный розами, пойду по пути, осыпанному цветами? Христос с прободенными руками: неужели же я буду тешить и ублажать мое тело? Христу негде главы преклонить: неужели же я буду жить во дворцах? Христа гнало высшее сословие его современников: неужели же мне искать видного положения в высших кругах? Христу помогали в нуждах Его внимавшие Ему люди: неужели же мне жить ни от кого независимым человеком, величаясь этою самостоятельностью и ни в чем себя не ограничивая?»

Преподобный Никола Святоша, сын Черниговского князя, первый из русских князей принял иночество. Он добровольно проходил разные послушания в Печерской обители: три года работал на братию в поварне, сам рубил дрова, носил из реки воду на плечах своих и приготовлял братскую пищу. Потом он служил привратником монастырским, как сторож, не отходя никуда, а для отдыха садился на куче сора. После этого стал прислуживать на трапезе. Когда родственники его, чрез близкого князю врача, уговаривали его не срамить их такою жизнью, он отвечал:

— Если никто из князей не поступал так прежде меня, то пусть я буду вождем в этом деле. И кто захочет, пойдет по следам моим. Благодарю Бога моего, что Он освободил меня от работы мирской и сотворил слугою Своим блаженным черноризцам.

Вот, высокая жажда принизить себя для Бога, стать равным последнему по мирскому положению человеку, сбросить все земные отличия перед святынею Христова креста, видеть в жизни Одного своего учителя — и «Того распята»… Как утончается дух в таких подвигах, как растворяется широко сердце, как обостряется понимание чужой жизни, чужого страдания!

Чутким слухом, прозорливым умом праведники при жизни видят не только лиц, непосредственно приходящих к ним, но видят страдания и вдалеке таких людей, которые у них никогда не были, и о которых они не могли слышать.

В последние годы жизни великого Оптинского старца Амвросия привезли к нему расслабленного крестьянина Гаврюшу, который ползал по земле. Отец Амвросий явился ему в той деревне, где он жил, и призвал его к себе.

Непостижима и изумительна эта забота живых праведников о таких людях, которые о них еще ничего не слыхали: точно в поисках подвига любви, покровительства и сочувствия, беспокойный святым волнением дух их бродит по земле, выискивая себе пищу для своего «распространившегося» для людей сердца.

И Господь открывает им людей, которые будут нуждаться в их помощи, и светлый дух их вьется над этими людьми, как орлица, крыльями своими готовая защитить птенцов. Чудные и таинственные горизонты открывают такие события, как то, о котором сейчас будет рассказано, и которое совершилось над госпожой Еропкиной.

Барышня сиротка из богатой помещичьей семьи по окончании института поселилась у своего дяди и вскоре была помолвлена за молодого человека Еропкина по взаимной любви. Как-то, незадолго до свадьбы, она весело провела вечер в разговоре со своими двумя двоюродными сестрами о предстоящем ей счастье и отошла ко сну. Не успела еще она окончательно забыться, как услышала, что в комнату кто-то вошел. Это был ее дядя с каким-то старым монахом. Явление было так осязательно, что она из девичьей стыдливости поспешила натянуть на голову одеяло. Монах подошел к ней и произнес над нею слова:

— Бедная! Из сиротства да во вдовство: ведь это хуже, чем из огня да в полымя!

Через несколько секунд вошедших в комнату не стало.

Потрясенная этим явлением, невеста разбудила спавших с ней в одной комнате двоюродных сестер и все им рассказала. Несколько дней она была вне себя от тревоги и тоски, но молодость и надежда на счастье взяли свое, и вскоре пышно была сыграна ее свадьба.

Чрез несколько месяцев после свадьбы молодой муж заболел скоротечной чахоткой. Не смея волновать его, жена не предложила ему пред концом церковного напутствия, и он умер не исповеданный и не приобщенный.

Горе молодой женщины, попавшей, как говорил неизвестный старец, «из сиротства во вдовство», было безгранично. Особенно угнетала ее мысль о том, что муж ее отошел без напутствия таинствами. Она опасалась, что это повлияет на его загробную судьбу. От тоски и отчаяния она готова была покуситься на самоубийство, так что родные безостановочно следили за ней.

В эту самую пору тяжелого для всей семьи испытания дядя ее услыхал рассказы о старце Серафиме Саровском, который доживал последние годы своей жизни. Эти рассказы были так необыкновенны, что дядя, несмотря на близкую весеннюю распутицу, немедленно собрался в дальний путь за несколько сот верст и повез племянницу к отцу Серафиму.

Громадная толпа народа волновалась между Саровским собором и одноэтажным корпусом, где была келлия старца, когда путники, прибыв в Саров, вошли в монастырь. Подхваченная народной волной, госпожа Еропкина была втиснута в сени перед келлией, где отец Серафим благословлял народ. И, прежде чем она успела взглянуть на старца, она, никем здесь не знаемая, услышала над собой голос: «Приобщается раба Божия Анна благодатию Христовой». И чья-то рука потянула ее в келлию. Голос этот был знакомый. Она слышала его в каких-то чрезвычайных обстоятельствах. Когда же она подняла глаза на стоявшего перед ней человека, она в облике отца Серафима узнала того старца, который тогда, незадолго до ее свадьбы, приходил к ней с печальным предсказанием.

Прежде, чем она успела поведать отцу Серафиму свое горе, он заговорил с ней обо всем ею пережитом, как о чем-то ему близко известном, и стал ее успокаивать насчет ее терзаний, что муж отошел не напуствованным; объяснил, что часто добрым людям Господь пред смертью посылает со святыми Дарами невидимого ангела. Старец преподал ей разные советы, «как молиться о муже, совершенно успокоил ее и приказал весной приехать к себе опять.

А как объяснить такие события? Один генерал пришел к тому же старцу Серафиму и благодарил его за его молитвы.

— Вашими молитвами, — рассказывал он, — я спасся во время Турецкой кампании. Окруженный многими полками неприятелей, я оставался сам с одним только полком и видел, что мне нельзя ни укрепиться, ни двинуться как-нибудь, ни взад, ни вперед. Не было никакой надежды на спасение. Я только твердил постоянно: «Господи, помилуй молитвами старца Серафима», ел сухари, данные мне вами в благословение, пил воду, и Бог охранил меня от врагов невредимым.

В эти минуты крайней опасности, смятенная страхом смертным душа человека из этого ада кипучей битвы рвалась за помощью к дальнему старцу, и, как удары электрической искры, прозорливый дух великого Серафима почувствовал эту безглагольную из дальней враждебной страны мольбу погибавшего человека, возопил к Богу, и Бог по молитвам угодника Своего послал в охрану ему легионы ангелов Своих.

Советами, охраной, мыслями, предупреждениями своими святые при жизни широко служат людям. И как нежно и заботливо служение их!..

Укоряли и смеялись над одной крестьянкой, которая при народе, ожидавшем благословения Оптинского старца Амвросия, стала кричать ему:

— Батюшка, у меня индюшки все мрут. Помоги, чтобы не умерли.

И старец дал ей свой совет. Он понимал, что для нее вопрос о жизни индюшат так же важен, как для крупного мирового купца важен приход в безопасности идущих из другой части света кораблей.

Прибежал однажды в Саровскую пустынь крестьянин с признаками сильнейшего волнения и спрашивал у всякого, попадавшего ему навстречу инока:

— Батюшка, ты что ли отец Серафим?

Когда ему указали старца, он упал ему в ноги и закричал:

— Батюшка, у меня лошадь украли. Не знаю, как теперь буду семью кормить. Я без нее стал нищим. А ты, говорят, угадываешь.

Старец ласково прижал к груди его голову и сказал:

— Огради себя молчанием. Иди в село (старец назвал то село). Как станешь подходить к нему, свороти с дороги вправо и пройди задами четыре дома. Там ты увидишь калиточку, войди в нее, отвяжи свою лошадь от колоды и выведи молча.

Лошадь была найдена.

Пришел другой молодой крестьянин с уздой в руках, плакавший о пропаже лошадей, и поговорил со старцем. Через несколько времени монах, знавший о его горе, спросил, отыскал ли он лошадей?

— Как же отыскал! Отец Серафим сказал мне, чтобы я шел на торг, и что я там увижу их. Я и вышел и как раз увидал и взял к себе своих лошадок.

Дивно общение святых между собою. Так архиепископ Воронежский Антоний, в день кончины старца Серафима в далеком Сарове, при отсутствии тогда телеграфов и медленной почтовой гоньбе, стал служить по нем панихиду.

Затворник Задонский Георгий рассказывал, что одно время смущался помыслами, не перейти ли ему из Задонского монастыря в другой. Этот помысел он никому не открывал. Однажды пришел к нему странник и сказал:

— Отец Серафим приказал тебе сказать — стыдно, столько лет сидевши в затворе, побеждаться вражескими помыслами, чтобы оставить это место. Никуда не ходи.

В ту ночь, когда душа старца Серафима была освобождена от уз тела, один из русских подвижников, игумен строгой Глинской пустыни Курской епархии Филарет, выходя с братиею своею из церкви от заутрени, указал сияние на небе и промолвил:

— Вот, в каком торжестве возносятся к небу души праведников. Ныне преставился Богу Саровский старец Серафим.

Да, для воздействия праведников на души человеческие упраздняются все земные ограничения пространства, времени. И, если на земле живой человек, хотя бы и праведный, может в известные минуты говорить и быть поглощенным только одним существом: в небесную пору своего бытия он как бы раздробляется и в одно мгновение входит в общение, невидимо советует, остерегает, помогает, спасает, вразумляет множество людей.

Ведь в вечной жизни происходит полнейшее развитие человеческой души, расцветают все свойства, которые в земном человеке проявляются часто лишь легкими очертаниями, лишь намеками. И та заботливость, то нежное участие к людям, которое замечалось в праведниках в земную пору их существования, тут, естественно, принимает еще большие размеры.

О той греющей любви, которая пламенеет в праведниках, которая как бы теснит их сердце, ища выхода наружу в соответствующих действиях, расскажет следующая сцена из жизни того же великого Серафима, который является неусыпаемой сокровищницей всяческих добродетелей, величайших черт человеческого характера. Эта сцена передана в воспоминаниях одной старушкой госпожей Аксаковой, которая в раннем детстве была с родными в Сарове и пред церковным прославлением старца Серафима — в живых, увлекательных словах изобразила эту давнюю встречу.

Несколько семей из высшего нижегородского круга отправились в Саров, чтобы повидать старца Серафима. Им сказали, что отец Серафим скрывается в лесу. В пустыньке его они не нашли. И кто-то из монахов посоветовал им послать на розыски старца детей. Старец так их любил, что непременно бы вышел к ним из своей засады.

С шумными криками радости дети обнаружили лесное убежище старца. И отец Серафим, действительно, быстро пошел к ним навстречу, и скоро на лесной полянке стоял он окруженный детьми. С растроганным взором он поочередно брал их к себе и прижимал к своей груди, умиленно шепча: «сокровища мои, сокровища…» Было что-то особое в этом пустыннике, превзошедшем суровою жизнью своею великих египетских отцов, который с любовью и благословением прижимал к себе детей, эту будущую юную Россию.

Я застал еще в живых в Дивеевской обители одну древнюю инокиню, которая в раннем детстве приходила со своими односельчанами в Саров. Отец Серафим стоял на лесном пригорке, когда они завидели его. Радостно замахав им руками, он стал кричать им: «Грядите, грядите, грядите ко мне», и, наконец, словно не выдержав напор усердия своего и любви к этим шедшим к нему людям, он сям побежал к ним навстречу.

Так вот теперь, лежа мощами своими в раке, среди собора, в неугасимых огнях, зажженных усердной рукой, неужели не встречает он, как встарь, приходящих к нему за тысячи верст из шумной столицы, из тихих деревень, богомольцев, не бежит к ним навстречу с ободряющим зовом: «Грядите ко мне, грядите», не берет ли на свои руки, чтобы прижать к своей груди, приводимых к раке его невинных детей, шепча им, как шептал тогда давно отошедшему теперь поколению: «Сокровища мои, сокровища…»

Тот, кто вступил в общение с этим изумительным святым, тот должен был чувствовать не раз в своей жизни присутствие и действие его над собою. Как птица, охраняющая гнездо своих птенцов, он вьется над теми, кто доверился ему раз навсегда в своей жизни, призвал его на помощь, кто постоянно помнит о нем.

Овевая необыкновенною сладостью живое общение с собой, он в трогательных выражениях не раз высказывал, как крепка и надежна его защита. Кто-то сильно плакал и скорбел в одном испытании, сомневаясь к тому же в своем спасении. А он подошел и сказал:

— Не плачь, моя радость. Все те спасутся, кто призывает меня.

Тих, благодатен, ласков подход его к душе человеческой. В последние дни свои он говорил своим детям;

— Когда меня не станет, вы ко мне на гробик-то приходите: Как вам время, вы и идите, чем чаще, тем лучше! Если что есть у вас на душе, что бы ни случилось с вами, о чем бы ни скорбели, придите ко мне, да все, все, с собою-то и принесите на мой гробик. Припав к земле, как живому все и расскажите. И услышу я вас, вся скорбь ваша отлетит и пройдет. Как вы с живым всегда говорили, так и тут! Для вас я живой есть, буду и во веки.

А часто, когда люди в горе не успели позвать его, он приходит первый.

Одна купчиха видит во сне старца, который говорит ей: «Эту ночь воры подломили у тебя лавку; но я взял метлу и стал мести. Они и ушли». Действительно, запоры > лавки оказались подломанными, но воры, испуганные появлением старца в образе метельщика, убежали, ничем не воспользовавшись.

Богатая женщина далеко от Сарова страдает, задыхается от нарыва в горле. Голос пропал, вода проходила только каплями. Однажды ночью она сидела в постели, обложенная подушками; служившие ей уснули. В комнате светила лампа и лампада у икон. Вдруг неожиданно вошел старец с открытой головой, в белом балахончике, с медным крестом на груди. Он благословил больную и сказал ей: «про стая и добросердечная!» — и вышел. В ту же минуту больная громко воскликнула: «старец Божий, скажи еще что-нибудь!».

Этот голос разбудил ее прислугу, и та спрашивала ее, с кем она говорила.

По выздоровлении ей принесли изображение о. Серафима, к в нем она узнала своего исцелителя, а в Сарове ее поразило, что и одеяние его было то же, в каком старец являлся ей.

В 1865 году в доме г-жи Бар… пред Рождеством раздавали по обычаю пособия нуждающимся.

Вошел отдельно старичок, седой, согбенный, и, помолясь, говорит: «мир дому сему и благословение». Раздатчица спросила его: «ты за подаянием?»

— Нет, не за тем.

— Что ж тебе? Бери, если надо.

— Нет, мне ничего не надо, а только видеть вашу хозяйку и сказать ей два слова.

— Хозяйки нет дома. Что передать — скажи нам.

— Нет, мне надо самому.

Одна из прислуги шепнула другой: «что ему тут — пусть идет — может, бродяга какой».

Старичек сказал: «когда будет хозяйка, я зайду, я скоро зайду». И вышел.

Раздатчица видела плохую обувь старичка и раскаялась, на нее напало какое-то смущение. Она выбежала на крыльцо, но и там, и дальше никого не было; он точно исчез. От хозяйки это скрыли, а подозрительной слуге во сне кто-то сказал: «ты напрасно говорила: у вас был не бродяга, а великий старец Божий…»

На следующее утро г-же Бар… по почте пришла посылка. Это оказалось изображение чтимого в доме старца о. Серафима кормящим медведя.

Велико было изумление всех, когда те, кто говорили со старичком бедным, узнали его в изображении о. Серафима.

Купец-богомолец с приказчиком, несмотря на уговоры дивеевских сестер, выехали из Дивеева, не переночевав, и попали в страшный буран. След совершенно потеряли, лошади стали, и ямщик объявил, что не знает, куда, ехать, и окончательно замерзает. Ждали смерти.

— Эх, братцы, — одумался вдруг купец, — и мы-то хороши! Были мы на поклонении отцу Серафиму, а его помощи и не попросим. Давайте, попросим его.

И все трое из последних сил стали на колени и начали призывать помощь старца Серафима. Еще не кончена была молитва, как вдруг, слышат они, кто-то возле них шаркает по снегу и говорит: «Эй вы, что это где засели? Ну-ка вот ступайте за нами, мы вас выведем на дорогу!..» И видят — мимо них старичек и старушка везут салазки, оставляя по себе глубокий след. Они выехали по следу, слышат все пред собою голоса: «Сюда, сюда, за нами». А, как не пускают свою тройку, все салазок догнать не могут. По дороге упали в какой-то овраг и думают: беда. А голоса все кричат: «Не бойтесь, не бойтесь ничего, ступайте за нами».

Из оврага выбрались, опять поехали по следу, пока не показались огни, и тут и салазки, и след, и старик со старушкой пропали. Это старец Серафим с дивеевской первоначальницей Агафией Семеновной Мельгуновой вызволили их из беды.

Замечательно это общение святых, когда они являются вдвоем людям на помощь.

Кто лучше, как святой, может оценить и понять святого? Старец Серафим при жизни видал матушку Агафью Семеновну Мельгунову, дивеевскую первоначальницу. Вероятно, нередко приезжала она в Саров, но он уклонялся от людей, будучи при ее жизни послушником и молодым иеродиаконом. Он присутствовал при ее соборовании, когда она просила игумена Саровского не оставить после ее смерти несколько благочестивых женщин, которых она приютила у себя в доме, и которые составили первоначальное зерно будущей великой Дивеевской обители.

Отец Пахомий обещал и промолвил:

— А после меня попечется вот о них отец Серафим.

Уехав тогда из Дивеева, саровцы вернулись к похоронам матушки Александры. Отец Серафим не остался даже на поминовенной трапезе и, несмотря на проливной дождь, пошел пешком обратно в Саров. Больше он в Дивееве и не бывал. Но душа его была полна восторгом пред памятью матушки Александры, которая из богатых помещиц стала как бы слугой крестьянства, работала, как «раб купленный», а все свое богатство употребила на возведение новых и возобновление старых церквей.

На своем своеобразном языке он говаривал дивеевским насельницам: «великая жена зачинала ваше место. Я и по днесь ее стопочки лобызаю».

В одном из явлений своих старец сказал одной больной:

— Тебя Агафья жалеет.

Господь дал великое обетование: «Где двое или трое собраны во Имя Мое, там Я посреди них». А какая это несокрушимая сила, когда при каком-нибудь деле на пользу земных людей согласно молятся в небе несколько праведников!

Старец Серафим со своей сильной душой, восхищавшейся всем прекрасным, любил с восторгом говорить о великих людях церкви, о таких деятелях, как Афанасий Александрийский, который один отстоял истину православия против ереси Ария и ублажал великих подвижников веры и благочестия.

Не тот же ли восторг пред святыми видим и в подвижнике последнего нашего времени, отце Иоанне Кронштадтском? Еще будучи молодым студентом Петербургской Духовной Академии, он, сидя над творениями Иоанна Златоуста, переживал такие восторги, что в восхищении его страницами начинал от радости плескать руками.

Как много надо ухаживать за людьми, чтобы быть с ними в добрых сношениях, и, как, наоборот, святые откликаются нам, как только что мы их призовем. Однако, и святым утешительно, когда люди проявляют верность к их памяти на всем протяжении своей жизни. И неправильно поступают те почитатели святых, которые недостаточно дорожат видимыми знаками заботы о себе этих праведников.

Одному человеку, который неожиданно получил образ старца Серафима, очевидно, посланный этому лицу самим старцем, и который затем легко расстался с этим образом по чьей-то просьбе, старец явился с ласковым укором.

Если наши внешние нужды заботят собою святых, то заботы их усугубляются, когда дело идет о значительнейших минутах нашего существования, о переходе в вечность.

Вот, в Малой Азии, в ссылке за свою правду, влекомый по каменистым дорогам, под жгучим солнцем или на холодном ветру, дивный Иоанн Златоуст приближается к концу своего подвига. Являются ему апостолы Петр и Иоанн, которые были к нему посланы во время его молодости, когда он подвижничал в Антиохийском монастыре.

— Радуйся, добрый пастырь словесных овец Христовых, крепкий страстотерпец, — говорят они, — мы посланы к тебе общим владыкой нашим Иисусом Христом, чтобы помочь тебе и утешить тебя в трудах и скорбях, которые ты понес за чистоту своей души. Ибо ты, подражая Иоанну Крестителю, обличил беззаконствующих царей. Мужайся и крепись. Тебе уготовано воздаяние в Царствии небесном. Мы благовестим тебе великую радость: по прошествии немногих дней ты отойдешь к Господу Богу Твоему и будешь вечно блаженствовать с нами в Царствии небесном.

После этих торжественных слов, апостолы подали святителю-исповеднику что-то съедобное и сказали: «возьми и съешь, дабы тебе после сего не требовать другой пищи в сей жизни. Этого будет довольно для тебя до того времени, когда ты предашь свою душу в руки Божии».

Накануне смерти, Иоанна привели в Команы, где была церковь святого великомученика Василиска, епископа Команского, пострадавшего в Никомидии при царе Максимиане. Был канун дня Воздвижения креста Господня. Ночью Иоанну явился священномученик Василиск и сказал:

— Мужайся, брат Иоанн, ибо завтра мы будем вместе.

Таким образом, от рождения до могилы мы можем находиться под благодатным воздействием святых.

Как мы видели, святые очень часто сами идут к нам на помощь. Праведники живые или отошедшие в небо призывают нас к себе, открываясь людям в сновидениях, обещая им помощь. Но Бог дал людям свободную волю, предоставил на выбор: жить среди грешных людей или искать общества праведников.

«С кем поведешься, от того наберешься» говорит пословица. А изречение Ветхого Завета говорит: «С преподобным преподобен будеши, с нечестивым развратишися». И духовная жизнь человека идет чрезвычайно успешно тогда, когда он изберет себе в небе какого-нибудь заступника или руководителя, постоянно о нем думает, постоянно к нему обращается.

Как в жизни сходятся люди, имеющие между собою много точек соприкосновения, — так и в небе мы можем выбирать святых, духовный облик которых нас особенно к себе привлекает. Человек аскетического склада выберет себе покровителями великих аскетов, постников, молчальников, суровых иноков, убегавших людей.

А люди живые, общительные и порывистые, люди, ждущие ласки и жаждущие постоянно видеть проявления участия со стороны тех, к кому они привязались, не найдут себе лучших небесных друзей и покровителей, как всемирного чудотворца Николая или нашего тихого, отзывчивого праведника Сергия, игумена Радонежского, или скорого утешителя, Саровского Серафима преподобного.

Ведь то самое, что святитель Николай Чудотворец чтим всей вселенной, призываем не только даже теми христианскими вероисповеданиями, которые отметают культ святых, как лютеране, но и язычествующими инородцами и магометанами — показывает, насколько он близок всем нуждающимся в помощи, насколько осязательна и скора эта помощь, насколько он жив для людей и общедоступен.

Это какой-то виртуоз добра и сострадания; лучезарные, столь понятные дела его любви так отрадны и поучительны.

Он является таким высоким примером святости и помощи, что, разбираясь в вопросе о святости, нельзя не остановиться на его служении людям.

Получив наследство после смерти родителей, Николай, бывший тогда священником, стал раздавать его нуждающимся.

Жил в городе один человек, который от большого, богатства впал в крайнюю нищету и решил воспользоваться честью трех своих красавиц-дочерей для своего обогащения. Николай узнал об этом и решил спасти несчастных. Три раза по ночам он подкрадывался к лачуге, в которой ютился бывший богач, бросая всякий раз по мешку с золотом на приданое каждой из дочерей. Только на третью ночь облагодетельствованная им семья успела обнаружить Николая, и он взял с них клятву, что они о его жизни никому ничего не откроют. Все три дочери были выданы замуж.

Во дни его епископства были в городе Мирах невинно осуждены на казнь три гражданина. Святитель в это время объезжал епархию. К нему был наряжен гонец с вестью: «весь город плачет и сетует; если бы ты был с нами, то правитель не осмелился бы решиться на это беззаконие». Святитель немедленно вернулся в Миры и, уже подъезжая к городу, узнал, что осужденных повели на казнь. Когда он явился на площадь, первый из осужденных уже ждал смертельного удара, и палач уже вынул из ножен меч.

Народ радостно встрепенулся при виде знакомого образа, внушавшего всем отраду и надежду. Крик освобождения пронесся по площади, и палач не посмел размахнуться мечом, чтобы нанести удар. Быстро, среди расступившегося народа, святитель подбежал к плахе, вырвал меч из рук палача, бросил его на землю и развязал осужденного. По громадному уважению, которым пользовался в городе святитель Николай, никто не осмелился ему препятствовать.

Свидетелями этого поступка святителя были три царских воеводы из Царьграда. Вскоре по возвращении их в столицу, они были оклеветаны. Их противники успели вынудить у царя указ о их казни. В ночь перед казнью, мучимые предсмертным томлением в темнице, они вспомнили, как на их глазах святитель Николай избавил от смерти трех мужей и с тою силою молитвы, которая доходит до Бога, для которой нет расстояния, они взмолились дивному святителю о помощи.

В ту же ночь спавшему царю предстал святитель Николай и властно произнес: «встань скорей, разреши заключенных в темнице воевод, они оклеветаны и страдают невинно». Объяснив царю все дело, святитель прибавил: «Если ты не исполнишь мое слово, то я воздвигну страшный мятеж, и ты погибнешь несчастною смертью».

— Кто ты, зачем пришел ко мне, почему угрожаешь нашей державе? — спросил царь.

— Мое имя Николай. Я архиерей Мирликийской митрополии.

Святитель явился в ту же ночь главному противнику воевод, и они с царем пересказали друг другу свои сновидения.

Воеводы были вызваны к царю, уверили его в своей невинности и в это время увидели сидящим рядом с царем святителя. Царь вручил воеводам золотое евангелие, золотое кадило, усыпанное драгоценными каменьями, два светильника и приказал им свезти все это святителю в Миры.

Это двойное избавление от казни людей вспоминается в церковной песне святителю, в словах — «положил еси душу твою о людех твоих и спасл еси неповинные от смерти».

Святитель Николай считается покровителем в море плавающих. В великолепной базилике, где почивают мироточивые мощи святителя, в итальянском городе Бари, на берегу Адриатического моря, пишущему эти строки пришлось видеть скромную гравюру в простой рамке, на которой изображен — несколько десятков лет тому назад спасенный святителем от бури итальянский корабль.

Еще будучи в священническом сане, он, увлекаемый святою мечтою, плыл мимо берегов Египта, направляясь к Александрии, чтобы оттуда проследовать в Палестину. Поднялась страшная буря; все ждали смерти. Святой Николай помолился, и внезапно море успокоилось. В это же плавание один из корабельщиков оборвался с мачты и убился до смерти. И святой Николай сейчас же воскресил его своею молитвою.

Он также являлся людям, погибавшим в море. Однажды путники, плывшие из Египта в Ликийскую страну, были застигнуты страшной бурей; судно бросало, рвало ветром, корабль весь скрипел от хлещущих волн. Люди прощались с жизнью. Никто из них никогда не видал святителя Николая, но все слыхали о том, как скор он на помощь просящим его. И воззвали они к нему, как к последнему убежищу. Он откликнулся. Святитель вошел на корабль и сказал:

« — Вы взывали ко мне. Я пришел вам помочь, не бойтесь».

Он взял рукой за кормило и стал направлять корабль. И, как в ту заветную евангельскую ночь, Христос запретил буре бить ладью его апостолов, — так и тут святитель велел буре перестать. И легла на море тишина.

Так еще при жизни — люди, не видавшие никогда его, призывали его в своих бедах, и благодать, жившая в этом дивном христианине, покоряла людей, которые подходили к нему.

Какие-то светлые лучи исходили от него. И люди, страдавшие страстями или скорбью душевной, находили невыразимое облегчение уже тогда, как только взглядывали на святителя. Не одни его современники и средние века, богатые религиозным воодушевлением, прославляют его.

Среди непросвещенных язычников и инородцев нашего сурового севера вы встретите горячих почитателей святителя Николая. Он является им на помощь в нуждах и опасностях их несложной жизни: выводит их на дорогу, гибнущих от бурана, выводит, как крепкий кормчий, из бурь, когда ладьи их попадают под власть рассвирепевшей стихии. Помня милосердие и помощь своего помощника, они приходят в русские города и, с умилением найдя икону святителя, признают в ней являющегося им чудотворца, ставят перед его иконой свечи, слезно молятся, кладут перед ним в виде дара добытые ими на охоте меха.

Столь же поразительны дела любви и милосердия, сотворенные в неисчислимом множестве святителем по прославлении его.

В нынешней Сирии жил благочестивый человек Агрик, КОТОРЫЙ, почитая память святителя Николая, ежегодно в день его памяти ходил на богомолье в его храм и затем устраивал трапезы для бедных. Однажды шестнадцатилетнего сына Агрика, Василия, который накануне праздника святителя Николая пошел в его церковь, увели в плен арабы с острова Крита. Там он был сделан виночерпием князя Амиры. Три года скорбел отец об утрате сына. Когда настал день памяти святителя, Агрик сказал жене:

— Мы совсем забыли великого чудотворца и благодетеля нашего. Завтра день его памяти, принесем ему в дар елей, свечи и фимиам. Помолимся ему; быть может, он вернет нам сына или укажет, где он.

Побывав в церкви, они поставили трапезу для бедных. Во время трапезы вдруг у двора залаяли собаки. Высланные посмотреть люди ничего не Нашли, а лай все усиливался. Агрик вышел сам и увидел пред собой юношу, одетого поарабски, с сосудом вина в руках. Василий служил у стола сарацынского князя и наливал ему вино, как его подхватил вихрь и поставил пред отцом.

А вот — событие, в котором выяснились такая предупредительность, забота, ласка, покровительство святителя своему чтителю. Царьградский ремесленник Николай после долгой, трудовой жизни, в старости впал в нищету. Когда настал праздник святителя Николая, он мучился тем, что нечем ему ознаменовать этот праздник, и, посоветовавшись с женой, решил продать последнее, что у них оставалось — ковер. С этим ковром он пошел на торг. По дороге попался ему навстречу благолепный старец и купил ковер за шесть золотых.

Как оказалось потом, этого старца видел только сам ремесленник, и прохожие удивлялись, что он говорит с кем-то невидимым. Тогда же тот же старец приходил к жене ремесленника, принес ей ковер, говоря, что муж велел ему этот ковер к ней доставить. Когда вернулся муж, жена стала упрекать его, что он не исполнил своего намерения. Муж же показывал оставшиеся деньги и закупленные им съестные припасы: вино, просфоры и свечи. Весть о чуде распространилась по городу, и патриарх приказал содержать до конца их дней ремесленника с его женой на доходы Софийского собора.

От ранних лет христианства своего русский народ прилепился душой к великому милостивцу и помощнику своему, святителю Николаю. Нет почти города, где не был бы ему создан храм; нет, положительно, ни одного храма, где бы не было его иконы. Иностранцы, посещавшие древнюю Русь, свидетельствуют о таком напряженном почитании святителя Николая, что он представляется им особым русским Богом. Святитель послал русскому народу множество икон своих, которым дал чудотворную силу.

В Софийском соборе в Киеве стоит чудотворный образ «Никола Мокрый». В XI веке одна богатая киевлянка, плывя с мужем и младенцем сыном в лодке по Днепру, уронила сына в воду. Родители с плачем звали на помощь святителя. Перед заутреней на следующее утро, отпирая двери Софийского собора, пономари услыхали плач младенца и нашли ребенка, лежавшего мокрым пред иконою святителя.

Когда великий князь Дмитрий Иоаннович Донской выступил из Москвы на решительный бой с Мамаем, в двенадцати верстах от Москвы князю на дереве явилась икона святителя, ободрившая и поднявшая его дух. Она «угрела», то есть обрадовала сердце князя, почему и основанный на месте явления монастырь назван «Никола на Угреше».

Увидеть человеческое горе, услыхать направленный к нему стон, — для святителя Николая значит и помочь человеку. Его можно назвать каким-то неустанным, полным святого беспокойства, чудотворцем — «Помогай, бросайся».

Ходит рассказ, что в одном из русских приходов к образу святителя Николая во время всенощной подошел пожилой крестьянин и стал просить святителя послать ему немедленно пятьдесят рублей. Многие слышали эту молитву. Услыхал о ней и молодой местный диакон. У него как раз были в кошельке пятьдесят рублей. Чтобы подшутить над безхитростной верой этого человека, диакон, когда крестьянин поклонился лбом в землю, подбросил незаметно пред ним на пол эти деньги. В великой радости крестьянин положил их себе в карман, не раздумывая, откуда они взялись.

Диакон стал требовать свои деньги обратно, а крестьянин не отдавал повторяя:

— Я не знаю, кто их положил. Я просил у святителя денег. Он их мне послал. Я тебе не отдам.

Священник приказал диакону оставить крестьянину эти деньги.

Есть другой рассказ, не менее замечательный. Одна бедная дворянка, старая девушка из Петербурга, получила в распоряжение свое на племянника своего несколько тысяч рублей, которые постепенно на него израсходовала. Настал день, когда опека потребовала от нее возвращения этих денег. У старушки не было никаких средств их вернуть. Единственное, что могла она делать — со слезами взывать о помощи к святителю Николаю.

Накануне дня, назначенного для возврата денег, она слезно молилась пред образом святителя в Почтамтской церкви и тут же встретила дальнего своего родственника, которого давно не видала. Он был человек весьма состоятельный, но отличался чрезвычайною скупостью. Заметив ее расстроенный вид, этот человек пригласил ее с собою, привез в своем экипаже к себе домой и стал заботливо расспрашивать ее о причине ее скорби.

Когда она ему все откровенно рассказала, он объявил, что как раз имеет в своем столе нужную ей сумму, которую на другой день собирался внести в Опекунский Совет. Эти деньги он предложил ей. Он рассказывал потом, что какая-то необъяснимая сила заставила его, при всей его скупости, решиться на этот совершенно необычный для него поступок.

Люди не приходят два или три раза туда, где им раньше было отказано. Напряженная вера в святителя Николая всего мира христианского, магометанского и язычествующего показывает напряжение, неистощимость и силу его добрых дел на пользу страждущего человечества.

Когда вам станет тяжело, когда у вас появятся такие обстоятельства, что вы ума не приложите к тому, как вам из них вывернуться, вспомните о человеке, который выводил крепкою и надежною рукою людей из врат смерти, спасая в самых безнадежных обстоятельствах. Вспомните того, кто под свист гудящего ветра, в разгар яростной бури, входя на корабль к людям, воззвавшим к нему, произнес то слово, которое надо на случай горя, нужды и отчаяния запечатлеть верующим в своих сердцах:

«Вы призывали меня. Я пришел вам помочь. Не бойтесь».

И с веками древности будем повторять похвалу, излитую в честь святителя Николая знаменитым песнопевцем, святителем Андреем, епископом Критским, слагателем великого покаянного канона:

«Величаю тебя, митрополия Ликийская: ты стяжала пастыря чадолюбивого. Ты прияла на главу свою дорогой и нетленный венец. Кто это? — Николай, в нуждах предстоящий с небесными утешениями, неукоснительный защитник в обидах, великий в чудесах и страшный в явлениях, спасающий невинных от погибели, разрушающий сновидениями неправильные предприятия».

В какой русский храм вы ни войдете, вы непременно заметите озаренную огнями усердно теплимых свеч, на видном месте стоящую, икону седовласого старца с пронзительным взором. Он или благословляет рукой, прижимая к груди другою евангелие, или, мощно распростерев руки, подымает одной рукой к небу храм, а в другой держит меч. Знайте, что это вас благословляет он, готовый спешить на помощь; знайте, что за вас готов он обнажить меч в защите от обиды, в предохранение от искушений. И пусть во дни бедствий, сомнений и всякого горя несется из души вашей немедленно слышимый и различаемый им в тысячах, со всех сторон вселенной несущихся к нему, стонов — крик души вашей:

«Святитель Николай, помогай нам».

Кроме общепризнанных церковью православною святых, сияющих в венцах святости, русский народ имеет много заступников, которых призывает он на помощь свою, и которые еще не причислены к лику святых.

Многие праведники оказывают людям чудесную помощь еще при жизни своей, и та благодарная память, которую они по себе оставляют, уверенность в близость их к Богу и посмертные явления их заставляют людей обращаться к ним за помощью, как эти люди шли к ним при жизни. Образуется почитание еще не прославленного церковью праведника, которое предшествует его сопричислению к лику святых и продолжается иногда целый век и более.

Среди писем спасителя России от Наполеона, фельдмаршала Кутузова, сохранилось письмо, писанное им пред отправлением в Турецкий поход, который он заключил выгодным для России миром в Бухаресте, к знаменитому тогдашнему проповеднику, настоятелю Киевского Софийского собора протоиерею Иоанну Леванде. Посылая несколько червонцев, Кутузов просит «по примеру прежних лет отслужить три панихиды у гроба святителя Феодосия Углицкого в Чернигове». Так за целый век до канонизации святителя Феодосия Черниговского благочестивые люди искали у него помощи.

Точно также множество исцелений совершилось у мощей святителя Иоасафа, который целые десятилетия почивал на вскрытии, подобно тому, как почивал всегда на вскрытии святитель Феодосий, никогда даже не бывший погребенным, потому что первое чудо мгновенного исцеления от тяжкой болезни совершил он над своим преемником святителем Иоанном, впоследствии митрополитом Тобольским, также оставившим по себе впечатление святости.

Это множество подвижников, отходящих к Богу и предстоящих за свой народ, почивающих в нетленных мощах, чрезвычайно утешительно, свидетельствуя о том, насколько жив дух Христов в церкви, как богато наша церковь плодоносит.

Упомянем имена некоторых подвижников, чтимых народом, будущих святых русской церкви. В Киеве нетленно почивают митрополиты Киевские: Рафаил Заборовский, Самуил, Филарет, современник Московского Филарета, Филофей и митрополит Тобольский Павел Конюскевич. Там же окружена народным почитанием память старцев иеросхимонаха Феофила юродивого и монаха Досифея, — дворянской девицы, спасавшейся в образе инока и давшей Прохору Мошнину — будущему старцу Серафиму Саровскому, совет идти в Саров.

Под Москвой, в Троице-Сергиевой Лавре, почивает чудотворящий митрополит Филарет, о некоторых посмертных делах которого сейчас будет рассказано. А в своем основанном им близ Лавры Вифанском монастыре почивает скончавшийся во время отечественной войны и предсказавший падение Наполеона знаменитый вития, митрополит Платон Левшин, имеющий дар исцеления детей.

В Тобольске чтут память Иоанна, митрополита Тобольского и всея Сибири, и архиепископа Тобольского Варлаама. В Новгороде схоронен великий поборник православия, возстановитель русского монашества, правдолюбец Гавриил, митрополит Новгородский, современник и друг митрополита Московского Платона. Во Пскове все более утверждается вера в святость архиепископа Симона Тодорского, современника императрицы Елизаветы Петровны. У раки его совершаются исцеления. В Карькове чтут память почивающего в открытой раке архиепископа Мелетия. В Воронеже убеждены в святости одного из величайших русских аскетов, архиепископа Антония, и слепца архиепископа Иосифа. Вся Пенза ходит на поклонение епископу Иннокентию, пострадавшему в царствование императора Александра Первого за верность православию и защиту его от сектантов.

Возбужден вопрос о причислении к лику святых Софрония, архиепископа Иркутского, и убиенного шайкой Пугачева митрополита Иосифа Астраханского. В Алатырском монастыре Симбирской епархии нетленно почивает и чудотворит схимонах Вассиан. В таких строгих пустынях, как Глинская, Софрониева-Молченская, Оптинская и Саровская, имеется по несколько праведников, прославления которых можно ожидать: в Сарове — современник старца Серафима молчальник Марко, а в близ лежащей Дивеевской обители первоначальница Агафья Семеновна Мельгунова, в иночестве Александра, монахиня Елена Мантурова и юная монахиня Мария, в схиме Марфа Мелюкова, юродивая Пелагия Ивановна. В недалеком от Дивеева Арзамасе — основательница Арзамасской Алексеевской общины Мария Петровна Протасьева, в схиме Марфа, подвижница восемнадцатого века. В Оптиной пустыни старцы: Леонид-Лев, Макарий, Амвросий, архимандрит Моисей и брат его игумен Антоний. Около Лебедяни находятся две женских общины: Сезеновская и Троекуровская, где почивают праведные их основатели, затворники старец Илларион Троекуров, и Иоанн Сезеновский. Город Задонск, кроме мощей святителя Тихона, славится своим праведным затворником Георгием из гусарских офицеров, схимонахом Митрофаном, собеседником святителя Тихона, юродивым Антонием Алексеевичем, основательницей странноприимного монастыря Матроной Наумовной и подвижницей Евфимией Григорьевной Поповой. В Ельце помнят затворницу Девичьего монастыря Меланию и священника Иоанна Борисова, день памяти которого справляется всем городом. Все эти праведники являются людям с помощью, с предупреждением, с исцелением.

Святитель митрополит Филарет скончался девятнадцатого ноября 1867 года. В 1883 году вечером, накануне дня святого Филарета милостивого (первого декабря), имя которого носил митрополит, один московский книгопродавец, чтивший его память, собрался в театр. Еще он не вышел из лавки, как ему приносят портрет митрополита, который ему давно хотелось иметь. Он купил портрет, и в это время ударили на соседней колокольне. Он спросил, какой завтра праздник. Ему ответили, что день ангела почившего митрополита. Он призадумался и, вспомнив, что и торговлю свою он когда-то открыл первого декабря, пошел ко всенощной.

Чрез несколько лет он взял более обширную лавку.

Когда весь товар уже был перенесен, он пошел в церковь пригласить священника для молебна. В церкви служили панихиду по митрополите Филарете: опять было первое декабря. Чрез несколько дней, когда он открыл уже лавку для покупателей, входит простой русский мужичек и, делая почин, спрашивает: «Слова и речи» митрополита Филарета. «Пусть умники нынешнего века назовут все это случайностью, — заключает свой рассказ книгопродавец, — но я, темный человек, не могу не видеть в этом благословения великого митрополита и потому свято чту его память».

Незадолго до кончины митрополита был у него за благословением сын богатого московского негоцианта В.А. Мед-в. Он собирался по торговым делам в далекий путь по Средней Азии. В январе 1867 года он возвращался в Россию по Каракумской степи из Коканда. Его сопровождал один русский и проводник-киргиз, ехали на трех верблюдах. Пятнадцатого января поднялся ужасный буран, мороз доходил до сорока градусов, дорогу занесло. Мятель слепила глаза. Всадники и верблюды дрожали от холода. Они потеряли не только дорогу, но и направление, по которому надо было ехать, и плутали более двенадцати часов. Наконец, верблюды остановились и жалобно кричали. Тоска страшная овладела людьми. Проводник предсказывал гибель. Его слова подтверждались валявшимися по сторонам дороги костями и скелетами… Тогда М-в предложил спутникам помолиться Богу о помощи и предаться Его воле… Молясь, он вспомнил Москву, свою родину, покойных своих родителей, близкого к ним митрополита Филарета, (о смерти которого он еще не знал, и у которого пред выездом принял благословение). Горячо помолившись, он прислонился к верблюду и стал забываться. И тут ему представилось такое зрелище.

Шла процессия, впереди ее митрополит Филарет в полном облачении, с крестом в руках. Его под руки ведет отец М-ва и говорит митрополиту: «Благослови, Владыка, сына моего Василия». — И митрополит перекрестил его, говоря: «Бог благословит тебя благополучно продолжать путь».

Видение кончилось, дремота М-ва прекратилась, и вдруг он услышал лай собаки. Ни одной собаки, между тем, с ними не было. Все слышали этот лай, а верблюды сами повернули в ту сторону и бодро пошли в сторону лая. Пять или более верст раздавался пред путниками этот лай невидимой собаки и довел их до киргизского аула.

Подкрепившись, они спросили, где собака, которая привела их к жилью. Этот вопрос удивил киргизов: во всем ауле не было ни одной собаки…

На Смоленском кладбище в Петербурге почивает Христа ради юродивая блаженная Ксения, совершавшая свой подвиг в восемнадцатом веке. Обширная благолепная часовня на месте ее погребения не вмещает в праздничные дни приходящего к ней народа, но и в будни почти не прекращаются постоянные панихиды по ней. Уже самое скопление народа у ее гроба показывает действенность обращения к ней. Ведь, если кто-нибудь, услышав о ней, придет раз или два и не получит помощи тут, тот не вернется к ней опять. Между тем тут количество приходящих все увеличивается.

Блаженная Ксения, по общему верованию, оказывает особенную помощь в делах семейных, в получении мест, в определении детей в учебные заведения. Это верование основано на разных замечательных опытах ее заступления.

У матери-вдовы из высшего звания была дочь уже взрослая. К ней посватался полковник, которому дано было согласие. Между тем сердца матери и дочери были непокойны. Оне поехали на могилу блаженной Ксении и со слезами пред нею молились. В тот же день жених отправился в казначейство за казенными деньгами и здесь был арестован по указанию часового. Оказалось, что часовой этот сопровождал его, как важного преступника. Он бежал и, убив встречного офицера, завладел его деньгами и документами, присвоил себе, так сказать, его личность и чуть не сгубил молодую жизнь.

Доктор Булох, приехавший в Петербург для приискания места, три недели хлопотал безуспешно. По совету знакомых, от отслужил панихиду на могиле блаженной Ксении и на другой же день назначен был в город Ржев. Такой же случай был с г. Исполатовым, который после молитвы у могилы блаженной Ксении получил предложение разом четырех мест.

Одна полковница привезла двух сыновей в Петербург определить в кадетский корпус, но это ей не удавалось. В день отъезда она идет по мосту, горько плача. К ней подошла женщина простого по виду звания и говорит ей:

— Что ты плачешь? Пойди, отслужи панихиду на могиле блаженной Ксении, и все будет хорошо.

— Кто же это Ксения, где ее могила? — спросила вдова.

— Язык до Киева доведет, — отвечала незнакомка.

Вдова узнала, кто такая Ксения, и отслужила панихиду на ее могиле. Вернувшись с кладбища домой, она узнала, что в ее отсутствие ее требовали в корпус: дети были неожиданно приняты.

К псковской помещице приехала погостить ее родственница, жившая в Петербурге, и много рассказывала ей про блаженную Ксению. Рассказ этот настолько повлиял на помещицу, что, ложась спать, она в молитве помянула блаженную.

Она в эту ночь видела сон, что Ксения ходит вокруг ее дома и поливает его водой.

На следующее утро загорелся сарай с большим количеством сена. Дом был в опасности, но уцелел.

В одной семье, занимавшей совершенно исключительное по высоте своей положение, был опасно болен молодой муж.

Однажды истопник, встретясь в коридоре с молодой наследницей, доложил ей, что был исцелен песком с могилы блаженной Ксении, и просил положить этого песку под подушку больного наследника. Это было исполнено. Ночью, когда молодая жена в полузабытьи сидела у постели мужа, она увидела пред собою женщину в рубище, которая сказала ей, что муж ее выздоровеет, и вскоре родится у нее дочь, которую нужно назвать Ксениею, и она будет хранительницею семьи.

Люди, судящие о религии с-кондачка, часто подсмеиваются над убеждением верующих, что святые имеют свои особые дары, за которыми и обращаются к ним верующие.

Между тем, при вдумчивом отношении к делу, тут нет ничего смешного, а все объясняется совершенно понятно для лица, знакомого с человеческой психологией. Склад человеческого характера заставляет человека интересоваться тем или другим. И, чем крупнее известные люди, тем ярче выражен их интерес именно к той, а не к другой области жизни.

Эдиссон, интересующийся своими открытиями, нисколько не интересуется географией, как знаменитые исследователи неведомых стран не интересуются, положим, искусством, которым только и дышат знаменитые художники или музыканты.

Святые, по складу своего характера, принимали к своему сердцу особенно близко какой-нибудь один вид людских несчастий. Пантелеймон-целитель был при жизни врачом, почему и изображается на иконе с ящиком своих лекарств в руке, и его искусству помогала его вера. Понятно, что в новом виде своего бытия, являющегося гармоническим развитием лучших свойств души, которые были сродни этой душе во время земной его жизни, он больше всего призирает на больных и исцеляет обращающихся к нему именно за этой врачебной помощью людей.

Святитель Николай, столь часто и при жизни, и по отшествии своем извлекавший людей из бед на море, сохранил то же попечение о плавающих — и в небесную пору своего бытия.

Святитель Гурий Казанский, который, неповинно заключенный под землей, находил в себе силы переписывать азбуки для детей и потом чрез доверенных продавал их, для раздачи вырученных денег бедным: понятно, не утратил и теперь своего интереса к распространению грамоты, почему к раке его родители приводят детей, которые начинают учиться.

Святитель Спиридон Тримифунтский ознаменовал жизнь свою чрезвычайным человеколюбием и чудесами на помощь страждущим. Он остановил поток на пути своем, когда шел спасти неповинно осужденного. Он во время голода превратил змия в злато, чтобы дать денег голодавшему поселянину. Поэтому к нему и обращаются люди в денежных затруднениях.

Мученики Гурий, Самон и Авив почитаются покровителями брака вследствие помощи, оказанной им одной обманутой девушке. Благочестивая вдова София из Эдессы выдала дочь свою Евфимию замуж за воина-готта. Увозя ее с собою домой, готт, возложив руку на гробницу мучеников Гурия, Самона и Авива, произнес:

— От рук ваших, святые, принимаю отроковицу, и вас беру поручителями и свидетелями перед матерью ея, что не сделаю никакого зла супруге, но буду хранить ее с любовью и почитать до конца.

Между тем, привезя молодую жену к себе домой, он сделал ее прислужницей остававшейся дома жены, тогда как прежде прикинулся холостым. Жена эта отравила ребенка Евфимии, а, когда Евфимия омочила в вине, поданном госпоже, шерсть, которою она вытерла губы своего умершего младенца, и та от этого вина умерла, готт со своими родными заключил Евфимию в погребальную пещеру покойницы.

По молитве несчастной Евфимии, ей явились мученики Гурий, Самон и Авив и чудесно перенесли ее в свой Эдесский храм.

Готт, считавший Евфимию умершею в гробнице, был послан в Эдессу для охраны города. Здесь преступление его обнаружилось, и он был казнен.

Вот, какое дивное заступление оказали мученики Гурий, Самон и Авив доверившейся им женщине, и вот, почему христиане верят в то, что они имеют благодать охранять христианский брак.

Ах, как бы хотелось утвердить в людях эту веру, которая так облегчает жизнь, которая так удваивает и утраивает духовные силы, дает такое терпение в скорби, такое мужество и настойчивость, в преследовании добрых своих целей, дает такую непоколебимую уверенность в будущее блаженство, в высокое призвание человека: веру в то, что нет жизни только земной, что земная жизнь есть только короткий миг в общем течении безграничного существования души, что нет двух отдельных миров: земного и небесного, что души людей отшедших от земли не забывают земных людей, видят их, пфктся о них, утешают их в опасностях, спасают от искушения, стараются помочь им жить для Бога, достичь того царствия небесного, которого сами достигли.

Если бы только мы верили необоримо и крепко, что вокруг нас собран громадный мир святых, из которых всякий только того и ждет, чтобы мы его призвали, чтобы мы дали ему участвовать в нашей жизни, чтобы начать свое благое на нас воздействие!..

Если бы мы только верили, что близкие люди, от нас отошедшие, продолжают жить с нами, любить нас деятельною любовью, молятся за нас Богу, прося взамен ответных молитв за них!

«Душа душе весть подает». Сегодня верующий помолился праведнику, почтил его, ничего у него не прося и не имея в данную минуту вообще ни к кому никакой просьбы. А завтра, или через месяц, или чрез год, или чрез многие годы у этого человека какая-нибудь тяжелая нужда — и святой, которого он почтил, без его даже просьбы спешит ему на помощь. Или грозит ему какая-нибудь внезапная и страшная опасность, которую он и не подозревает, и тот же святой заслоняет его своей чудотворной силой.

Царь Алексей Михайлович чрезвычайно благоволил к Сторожевскому монастырю преподобного Саввы, верстах в пятидесяти от Москвы. Случилось читать переписку царя по делам этого монастыря, из которой видно, с какою заботою строил царь благолепие этого монастыря, лил для него колокола и украшал его живописью, как велико было стремление царской души посетить эту дорогую для него обитель.

Объясняется эта любовь царя к обители тем, что пре-подобный Савва спас царя в минуту смертельной и безвыходной опасности. Тешась медвежьей охотой в окрестностях Саввина монастыря, царь, как-то случайно оставленный другими охотниками, очутился лицом к лицу со страшным медведем, который, поднявшись на задния лапы, пошел на него. Царь прощался уже в мыслях с жизнью, как вдруг на медведя вышел старый инок и отогнал его. Прибыв затем в Саввин монастырь, царь узнал по иконе являвшегося ему старца — его спас преподобный Савва.

Так же замечательно спасение преподобным Саввой своего монастыря чрез два века, от разорения французами. В двенадцатом году в Саввин монастырь пришел со своим отрядом пасынок императора Наполеона, принц Евгений Богарне. Ночью явился ему старец с приказанием охранять его обитель, и за то обещал ему невредимое возвращение домой. Принц запретил своим солдатам что-нибудь трогать и поставил для охраны собора у их дверей часовых.

Евгений Богарне принадлежал к немногим из военачальников Наполеона, благополучно вернувшихся с похода. Впоследствии сын его, принц Максимилиан Лейхтенбергский, женился на дочери императора Николая Павловича, великой княжне Марии Николаевне, посетил обитель преподобного Саввы и рассказывал, со слов своего отца, об этом явлении преподобного Саввы принцу Евгению.

Основатель Кольско-Печерского монастыря на крайнем русском севере, преподобный Трифон Кольский (скончался в 1583 году) был по делам своей обители в Москве. Он подал свою челобитную царю Ивану Грозному, когда тот с благочестивым царевичем Феодором шел в церковь. Царевич Феодор отличался чрезвычайной набожностью и чувствовал особое влечение к подвижникам. Его сердобольному сердцу захотелось тут же оказать какую-нибудь ласку дальнему иноку. Он выслал из притвора преподобному свою шубу, приказал передать ему, что спешит предупредить своею милостью милость царя, и просит его шубу эту употребить на ризы.

Дело в том, что шубы знатных русских были в то время крыты великолепной парчой, и даже в патриаршей ризнице до сих пор хранятся ризы, сделанные из жалованных царями шуб.

Прошло не мало лет. Феодор был царем. Русское войско осаждало Нарву. Феодор ночевал в шатре. Тут ему явился благолепный старец в иноческой одежде и сказал:

— Встань, государь, и выйди из шатра, иначе будешь убит.

— Кто ты такой? — спросил царь.

— Я тот Трифон, — отвечал явившийся, — которому ты подал твою одежду, чтобы твоя милость предварила другие. Господь Бог послал меня к тебе.

Едва царь успел выйти из шатра, как ядро из города ударило в царскую кровать. Царь немедленно послал в обитель благодарность и дары преподобному Трифону. Но посланные гонцы вернулись с вестью, что преподобного уже нет на свете.

Один человек, хорошо знавший в своей юности старца Амвросия Оптинского, был отчаянно болен тифом, соединенным с сильнейшим плевритом обеих сторон. Окруженный прекрасным уходом врачей, с неотходившими от него опытными фельдшерами, он лежал все же одинокий, вдали от родных, вполне приготовившись к мысли о смерти. Были сделаны все последние распоряжения, определены подробности похорон. Больного особоровали и дважды приобщили; оставалось только умереть.

Шестого декабря вечером больной, который был до того слаб, что не мог поднять руки, и временами не мог прошептать нескольких необходимых слов, хотя все время голова его сохраняла полнейшую свежесть, вспомнил про отца Амвросия и про то, что на завтрашний день — святителя Амвросия Медиоланского, праздновались именины старца. В этот же день была память Николая Чудотворца.

Он велел принести себе висевший в другой комнате небольшой образок святителя Николая Чудотворца, которым старец благословил его за месяц до своей кончины при их последнем свидании. Этот образок ему положили на пылавшую от сильного жара голову. Тогда же почувствовал он какое-то необыкновенное облегчение, и весь погрузился в отрадное состояние покоя и надежды. Немедленно с него побежал обильный пот, продолжавшийся всю ночь, и с утра началось быстрое выздоровление.

Мы говорили сейчас о давних святых и давних делах. Хочется рассказать теперь о двух событиях необыкновенных по значению, хотя они и не носят в себе характера поразительных чудес — событий, которые совершились в течение последних годов на глазах пишущего эти строки, в обыденной жизни.

Один мой знакомый читал жизнеописание известного архимандрита Антония, наместника Троице-Сергиевой Лавры, друга митрополита Филарета. Там, между прочим, приведено было письмо одной московской барыни из богатой семьи, которая осталась молодой вдовой с двумя детьми, сильно скорбела и находила духовную поддержку в отце Антонии.

Как-то раз, описывая отцу Антонию явление ей во сне старца Серафима (это было за несколько десятилетий до церковного прославления преподобного Серафима), она пишет, что отец Серафим, подойдя к ней, схлебнул ее слезы. Это выражение потрясло до глубины душу читавшего человека, потому что трудно двумя словами лучше выразить всю безграничную заботу старца Серафима об усердствующих к нему людях, всю силу отклика его, принимающего в свою душу все горе, весь душевный груз человека… Отложив в сторону книгу, он глубоко задумался над этими взволновавшими его словами.

Тут же, чрез какие-нибудь несколько секунд, раздался звонок телефона. Знакомый сказал ему, что есть один господин, которого он когда-то встречал в одном доме, который очень хочет свидеться с ним и, будучи нездоровым, просит его заехать к нему. Недели чрез две эго свидание устроилось.

Они заговорили о двух дорогих для них людях: митрополите Филарете и старце Серафиме. И будучи еще под влиянием вычитанных им слов, тот господин сказал хозяину:

Я недавно прочел в жизнеописании архимандрита Антония лучшие, кажется, слова, какие мне доводилось слышать об отце Серафиме, именно, что он у одной скорбной вдовы «схлебнул слезы».

— Эта вдова была моя мать, — сказал хозяин, — это ее письмо к архимандриту Антонию вы читали.

Как же было не поверить, что сам старец устроил это знакомство, сблизил между собою двух родных по духу людей на их взаимную пользу!

Митрополит Филарет глубоко верил в общность и взаимодействие обеих громад нераздельной жизни — земли и неба. Он рассказывал, что за несколько времени до кончины явился ему его отец и произнес краткие слова:

— Береги девятнадцатое число.

А он и почил девятнадцатого ноября.

Выше было рассказано, как митрополит Филарет некоторыми совпадениями показал одному своему почитателюкнигопродавцу участие, которое он принимает в его торговом деле.

А вот, что случилось совсем недавно с одним моим знакомым, точно также почитающим память митрополита Филарета. Этот знакомый получил недавно землю на крайнем русском юге, в Закавказье, и предполагал засадить ее высокоценными и доходными лимонными деревьями. Не имея знакомств в той местности, совершенно неопытный в этом вопросе, он недоумевал, как приступить к делу.

Утром он читал жизнеописание митрополита Филарета и, между прочим, о том, как митрополит после своей смерти избавил от гибели московского негоцианта, ехавшего в Сибирь по степи и застигнутого жестоким бураном. В этом описании было упомянуто имя города Коканда, откуда возвращался спасенный.

Вечером этого дня этот господин отправился на только только что открытую в Петербурге выставку «Русская Ривьера», которою он имел теперь особое основание интересоваться, как относящейся до того края, где он думал хозяйничать.

У одной из витрин он разговорился с южной землевладелицей и упомянул о тех местах, где у него была земля.

— Ах, — сказала она, — вам надо познакомиться с очень энергичной барыней, которая имеет там громадные питомники растений. Она вам может дать хорошие советы.

Знакомство произошло тут же. И во время разговора он узнал, что эта чрезвычайно деятельная и толковая особа, только за несколько лет до того приступившая к хозяйству, достигла уже громадных результатов и что муж ее служит в Коканде. Она предложила ему всячески помогать и под своим руководством отборными деревьями своего питомника засадить его землю.

Можно отрицать необычайность такого совпадения. Но для этого человека, видевшего на себе уже раньше опыты помощи и заступления митрополита Филарета, было несомненно, что в течение одного дня дважды слышать имя города, которое он не слыхал ни разу в продолжении многих лет и найти крайне важную помощь: значило в этом совпадении ощутить опять участие к себе великого и благого чудотворного помощника. И этот помощник шептал ему: «Я помню о твоем деле и помогу».

Подумайте теперь, какая чудная связь, какие необыкновенные совпадения: книга о Филарете и проекты южного хозяйства, Петербург и в четырех тысячах верст от него залитое солнцем побережье, граничащее с Турцией — и все связано вместе помогающим с высокого неба, всезрящим чудотворцем.

Мы говорили до сих пор о. помощи, которую оказывают канонизованные святые или великие, хотя бы еще к лику святых не причисленные, праведники. Но еще более утешительным, быть может, доказательством общности и неразрывности двух миров является та помощь, которую оказывают своим близким люди веровавшие, но не достигшие той особой высоты, с которой начинается святость.

Один молодой человек отправился после долговременной опасной болезни в южный климат, когда получил депешу о безнадежном положении своего отца. Отцу было семьдесят лет, но он был полон сил, мог совершать, не присевши, прогулки верст по пятнадцати. Все, по-видимому, обещало ему долгую жизнь.

Сын застал отца уже без памяти и через сутки, особорованный и приобщенный при нем, отец умер. Эта смерть повергла сына в какое-то тупое отчаяние. Одно обстоятельство особенно усугубляло его скорбь. Накануне отъезда сына отец, по-видимому, желал провести с ним вечер. Сын был приглашен в один дом, где он любил бывать, и принял это приглашение. При уходе его, отец с некоторой укоризной сказал ему:

— Опять ты там засидишься, и мы с тобою не увидимся. — Нет, нет, — отвечал он, я вернусь рано.

Но, действительно, он там засиделся, и, когда вернулся, отец его уже лежал в постели. Они простились несколькими словами чрез дверь. Поезд отходил ранним утром, так что больше они в этой жизни не могли поговорить.

Эта мысль и раскаяние за то, что он не провел с отцом последних часов, которые мог ему посвятить, его сильно расстраивали. Не оправившись еще от болезни, от которой он искал полного исцеления на юге, он чувствовал себя отвратительно. В нем была какая-то болезненная апатия. Ему казалось, что он не может кончить ни одного дела, за которое он возьмется: написать краткую, необходимую записку, куда-нибудь сходить.

Между тем дела после отца остались в довольно большом расстройстве и требовали напряженной деятельности. И вот, сын дней чрез двадцать по кончине отца видит его во сне: будто бы они сидят где-то вместе. Отец расслабленный прислонился к дивану и просит, чтобы сын перевел его на кресло. Сын поддерживает отца, который наваливается на него всею тяжестью своего тела, и сын чувствует, что какие-то новые силы вливаются от него от этого крепкого соприкосновения. Он вскоре проснулся и с утра чувствовал себя совершенно здоровым. Обычная его энергия вернулась с удвоенной силой.

Разве это не было чудесным явлением отца сыну с исцелением его и, вместе, знаком прощения за невольную вину сына пред отцом, которая его так смущала?

В недрах русских семей, достигших известной высокой духовности, хранится не мало рассказов о таких же случаях.

Один мой знакомый видит пред смертью членов семьи кого-нибудь из близких, ранее умерших людей, которые ходят по дому и что-то ищут.

Первый случай такого рода был с ним тогда, когда заболела его двоюродная тетка, престарелая, но очень еще здоровая женщина. Болезнь казалась незначительною. Больная была в Москве, а семья жила в деревне. Тут племянник увидал в первый раз в жизни во сне давно умершего дядю, брата больной, с которым он был очень хорош. Он сказал своей сестре:

— Вот, увидишь, тетя Паша умрет. Я видел дядю Феодора Николаевича, который ходил по дому и кого-то искал.

Старушка, начинавшая поправляться, совершенно неожиданно скончалась в тот самый день, как исполнилось пятьдесят лет ее свадьбы с умершим за десять лет назад мужем.

Этот же человек находился в одном курорте, когда увидал старую слугу из крепостных, шестьдесят лет служившую в доме и умершую лет за семь до того. Эта слуга опять ходила по дому и кого-то искала. Так как в это время была сильно больна воспитавшая их тетка, то он и стал ожидать плохих известий и рассказал об этом сне бывшим в том же курорте родным.

Чрез два дня, во время веселого завтрака на террасе, залитой южным солнцем, ему принесли телеграмму. Он весь задрожал и воскликнул:

— С тетей Верой что-нибудь дурное!

Но телеграмма гласила о том, что занемог его отец, который чрез три дня и скончался.

В третий раз он видел своего отца, который тоже искал кого-то по дому, и тогда умер еще один родственник.

Охраняя нас, давая нам некоторые таинственные извещения, отошедшие от нас люди не могут сделать одного. Они могут нам описать того блаженного состояния, в котором они находятся. Нашим ограниченным мирским умом мы не можем восприять всего того, что они переживают.

Довелось слышать рассказ о том, что один умерший муж являлся во сне своей жене, и, когда он стал ей рассказывать о том существовании, которое ему там открылось, она не могла уловить содержания его слов. Слова его в раздельности были ей понятны, но общего смысла она постичь не могла.

Вопрос о духовных предчувствиях и предвидениях — вопрос чрезвычайной важности. Некоторые люди обладают способностью чувствовать во время свадьбы судьбу врачующихся лиц; другие во время похорон духовную судьбу усопших.

Помимо скорби, переживаемой у гроба праведно умершего человека, его близкие, духовно развитые люди переживают у этого гроба какую-то тихую радость, отсвет той радости святой и нетленной, в какую погружается по отшествии от земли душа праведно жившего человека.

Не показывает ли это, что душа отшедшего бросает такой отсвет на окружающую его группу людей, что чуткие из них ощущают ясно на себе ее благое воздействие.

Сколько тайн, сколько необъяснимых явлений, которые мы разгадаем только в счастливом будущем, в стране великих откровений!.. А как, например, понять, как объяснить тот совершенно выходящий из ряду случай, поразительный даже для таких людей, которые уже привыкли к прозорливости праведников, случай, происшедший со старцем Амвросием Оптинским в последние годы его жизни.

Приходит к нему одна вдова купеческого сословия, рассказывает, что она все видит во сне своего мужа, о чем-то тревожащимися. Эти сновидения ей не дают покоя, так как она уверена, что муж просит ей помочь в чем-то важном для его души.

Старец, выслушав рассказ, опустил глаза в землю, сосредоточившись. После некоторого молчания он определенно сказал:

— Твой муж был должен некоему Петру, отыщи этого Петра и заплати ему долг.

На том вдова и уехала из Оптиной. Тут же стала искать она в мыслях того человека, которому муж ее был должен, и который носил бы имя Петр. Как раз это имя принадлежало одному из близких друзей покойного, и она обратилась к нему по возвращении ее домой. Что же оказалось: ее муж, действительно, незадолго до смерти без всякого документа взял у него для своего предприятия взаймы довольно значительную сумму денег и об этом ничего не отметил в своих записях.

Благородный друг его из деликатности об этом долге не упоминал после его смерти и считал эти деньги пропавшими. Вдова имела полную возможность возвратить ему занятую сумму, и с тех пор муж перестал ей являться. Он успокоился.

Как объяснить? Как понять?

В большинстве случаев даже у верующих людей нет правильного отношения к святым, и особенно нет правильного отношения к своим покровителям, к тем святым, имя которых они носят. Если человек принимает на себя обязанность быть восприемником от купели, и если этот человек верующий, добросовестный, то он смотрит свято на свои обязанности: следить за религиозным развитием своего крестного сына или крестной дочери, всячески помогает и покровительствует ему при жизни.

Неужели же святые в своих отношениях к людям могут быть менее добросовестны, чем обыкновенные земные люди? Конечно, всякий праведник, чье имя нарекается младенцу при крещении, считает его своим и готов о нем всячески заботиться. Но сами-то люди ничего не делают для того, чтобы привлечь к себе эту заботу. Редко, редко даже в верующих семьях дети имеют иконы своих святых, и если призывают каких-нибудь святых на помощь, то постоянно обходят забвением своих ближайших покровителей.

Глава III. Об ангелах и демонах

Точно так же как-то совершенно забыты у нас наши ангелы-хранители, к которым у нас нет настоящего правильного отношения. Лица, совершающие долг ежедневной молитвы, быть может, по утрам и вечерам читают помещенные в молитвеннике утреннюю и вечернюю молитву ангелу-хранителю. Но нет к нему того пламенеющего рвения, той неперестающей о нем мысли, которая так могла бы помогать людям в духовном их деле.

Когда верховный из ангелов возмутился против Бога и в безумии своем задумал низвергнуть вечный Престол и самому воцариться на место Бога, предводитель сил небесных архистратиг Михаил собрал вокруг себя легионы ангелов, оставшихся верными Богу, низвергнул сатану с полчищем его в преисподнюю и с тех пор постоянно поражает его своим огненным мечом. Неукротимый в ненависти, непримиримый в злобе, неистощимый в лукавстве, сатана не перестает вновь и вновь устремляться на престол Божий, вновь и вновь отражаемый светлыми ангелами.

Побеждаемый тут, сатана со своими слугами ополчается на верных Богу людей, стараясь оттеснить от Бога и духовно погубить всякого из великого Божия наследия — рода человеческого. И для помощи в этой лютой борьбе ко всякому из нас приставлен добрый ангел-хранитель.

Вера в ангела-хранителя распространена у всех христианских народов и внушала художникам полные высокого смысла картины. Как прекрасны, например, изображения известного немецкого художника Плокгорста, который то представляет ангела у окна дома, вносящего душу младенца, который сейчас в этом доме родится, то ангела, склонившегося над колыбелью спящего младенца и овевающего его своими белоснежными крыльями, то ангела, хранящего двух детей, которые рвут цветы на краю пропасти и которых ангел удержит в нужное мгновение от падения в нее.

Но еще лучше та картина, которая изображает город, там глубоко внизу объятый мраком, и летящего средь звездного неба тихого ангела с душой человеческой в объятиях. Эта картина совпадает с чудесными словами нашего Лермонтова. Поэт в своем стихотворении «Ангел» достиг высшей красоты, доступной поэзии. Можно сказать, что тут человеческое замолкло, и звучит только одно божественное и вечное:

По небу полуночи Ангел летел

И тихую песню он пел;

И месяц, и звезды, и тучи толпой

Внимали той песне святой.

Он пел о блаженстве безгрешных духов

Под кущами райских садов,

О Боге великом он пел, и хвала

Его не притворна была.

Он душу младую в объятиях нес

Для мира печали и слез,

И звук его песни в душе молодой

Остался без слов, но живой.

Душа поселилась в твореньи земном,

Но чужд был ей мир. Об одном

Она все мечтала, о звуках святых,

Не помня значения их,

И долго на свете томилась она,

Желанием чудным полна,

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.

Да, душа слышала эти песни, которые напевал ей ангелхранитель, неся ее на землю для мира печали и слез, и запомнила их; и память об этой песне не дает ей удовлетвориться ничем земным. Она тоскует на земле, как в несродной ей области, полная отдаленных, смутных, но в то время и сильных воспоминаний о рае и райских садах.

Эта ангельская песня, которую вспоминает душа на земле в своей земной жизни, наполняет душу тем святым беспокойством, которое не дает ей удовлетвориться ничем тленным, земным, преходящим, которое заставляет ее тосковать по вечной отчизне. Но отчего мы не задерживаем для себя раздавшийся нам так давно звук этой песни, отчего мы на протяжении всей нашей жизни вообще не внимаем ангелухранителю, который без конца готов продолжить для нас эту песню?

Этой песне внимали святые, когда, завороженные ею, они разом рвали со всем миром, чтобы жить на земле жизнью бесплотных. Этой песне внимали те мученики, которые с улыбкой предавали себя на невыносимые пытки. Этой песне внимают и ею счастливы все те, кто творит земле Божью волю.

Так вот, нам надо возобновить близкое общение с забытым нами ангелом и, прежде всего — понять все значение его для нас.

Верую в ангелов, наших блюстителей, Полных участья к нам, полных любви… Промысла Божьего кротких свершителей, Демонских замыслов зорких рушителей, Коим вверяем мы тайны свои…

В жизнеописаниях святых рассказывается, что многие из них видали ангелов, плачущих у входа в те дома, где охраняемые ими люди предавались бешенству страстей. Если вспомнить, как в это время скорбные ангелы со слезами молятся Богу о помиловании тех людей, за которых Христос лил свою кровь, и которые своими делами вновь распинают Христа, если мы подумаем о том, какими опасностямимы со всех сторон окружены, если мы вспомним, как легко, при горячем и безумном спехе нашей жизни, в больших городах быть раздавленным на улице, попасть в крушение железнодорожного поезда, погибнуть на воде, мы поймем, как нужны нам тогда такие чудные хранители.

Среди рассказов о печальных грандиозных железнодорожных катастрофах, только что случившихся недавно в России, передавали, что некоторые люди, которые должны были ехать на роковых поездах, каким-то необъяснимым стечением обстоятельств на них опоздали и через то уцелели. Не ангелы ли хранители придержали их за руку от того, чтобы пустить в смертоносный поезд?

Тяжек труд ангела, приставленного к земному человеку, который делает его ближайшим свидетелем всех своих беззаконий и мерзостных падений. Ангел увлекает человека в храм. Человек же идет к нечистому развлечению; ангелу хотелось бы поднять человека на молитву, а он предается кутежу; ангелу хотелось бы вложить в уста его кроткие и добрые слова, а он произносит слова нечистые и враждебные; ангелу хотелось бы видеть человека праведным, а человек представляет собою сплошной грех.

Мы не можем видеть всего усилия борьбы, которую ведут ангелы за охрану человека. Но мы должны были бы часто в жизни своей чувствовать, что есть кто-то чудный, внушающий нам благие решения, увлекающий нас к добру, когда злая плотяная сторона существа влечет нас в обратную сторону. И в верующих людях, ищущих Бога, ангелы обыкновенно и побеждают.

Постараемся представить себе отрадную картину. Мир спит. Спят и труженики, во славу Божию проработавшие из всех сил весь день; спят и ленивцы, которые по беспечности своей не исполняют заповеди Христовой о том, чтоб ест хлеб, политый трудовым потом. Спят и труженики, и празднолюбцы. Спят и люди, на грязные забавы бросавшие заработок дня, и люди, употребившие наследственные средства на то, чтобы заглушить память о небе в таких забавах.

Все спит: и дети, и взрослые. Не спят лишь их ангелы. Склонив у изголовья этих людей, объятых отрадными видениями или томящихся тяжелыми и грешными сновидениями — они воссылают к Богу за этих людей, старых и малых, праведников и отчаянных грешников, свою чистую молитву к Богу. И, если бы у человека просветлел его взор, и он мог бы окинуть разом вселенную: как чуден был бы по всей вселенной вид этих небожителей, волею Бога посланных на землю, волею Божиею творящих за порученных им людей свою неусыпную молитву.

Многие люди у нас, даже из верующих вообще, сомневаются в личном существовании бесплотных духов того или другого порядка: демонов или ангелов. Но убеждение о существовании их составляло веру всех решительно поколений. Так, у многих народов в их народных сказаниях есть та же легенда, что так проникновенно изложил Гете в своем Фаусте — легенда о человеке, который продал сатане свою душу, за известные земные выгоды.

Один из глубочайших и своеобразнейших русских мыслителей последнего времени, так много сделавший для привлечения внимания общества к религиозным вопросам, до него почти совершенно этим обществом заброшенных, Владимир Сергеевич Соловьев был полон убеждения в личном существовании духов злобы и духов добра, потому что сам он их видал совершенно реально.

Однажды к оптинскому старцу Амвросию пришел священник, который сомневался в личном существовании духов, но не решился высказать старцу своего сомнения. По прозорливости своей, о. Амвросий без слов увидал эти его сомнения и решил на деле убедить священника в том, чего он не мог принять без доказательств.

О. Амвросий на несколько минут закрыл свои глаза, и тогда священник увидал, что весь воздух келлии до тесноты наполнен страшными призраками. Он весь задрожал и похолодел. Сомнению не было места. О. Амвросий ему тогда сказал:

— Видел?

— Видел, батюшка, — отвечал священник.

И все было сказано.

Духам злобы нечего делать там» где люди исполняют и без того то, что этим духам так желательно: изменяют Богу. Он может с сочувствием смотреть на таких людей, но нет места его работе там, где его работу за него добровольно производят сами люди. Его цель иная. Его цель оттеснить от Бога людей, которые к Богу тяготеют душой, людей, которые знают сладость духовной жизни, людей, которые могут жизнью своею прославлять Бога и увлекать к Богу иные души. Сокрушить праведника, тонким искушением довести его до соблазна, растлить душу, благоухающую праведностью, довести ее до отчаяния, отвести ее совершенно от Бога и сделать своим игралищем чистое Божье дитя — вот, какою целью задается «враг».

Там, где готов вспыхнуть живой очаг веры, пламенеющий костер благодати, там демон употребляет все усилия, чтобы этот костер погасить. И вот, почему страшный натиск выносят от демона люди, которые вступают на высшие пути совершенства. Если отшельничество, ведущее к неразрывному, ничем несмущаемому соединению с Богом, к погружению души в существо Божие возводит человека на духовную высоту, сообщает душе благодатную силу: то можно себе представить, как ненавистен должен быть этот путь демону. И мы видим, что нет того подвижника, который, вступая на этот путь, не подвергался бы величайшим нападкам и страхованиям от сатаны.

Великие древние отцы египетских пустынь, наш преподобный Сергий и его последователь, великий старец Серафим Саровский — все они терпели лютые нападения. Демон являлся им во всевозможных видах. Им казалось, что келлия их рушится, они слышали страшный хохот, рев и вой: «уходи отсюда». Старца Серафима сатана подымал на высоту и сбрасывал его вниз. По собственному признанию старца, однажды в отместку за душу, которую старец молитвами своими вырвал из его когтей, сатана вырвал из тела старца кусок живого мяса. Эта борьба страшная, всю силу и ужас которой знают только те люди, которые сами ее на себе пронесли.

Наконец, дьявол, отовсюду подвижником побежденный, воздвигает на него страшнейшее из испытаний, так называемую «мысленную брань», когда человеку, все для Бога оставившему, начинает казаться, что Бога совершенно нет, и хульные помыслы один другого ужаснее овладевают им. Но это последнее из испытаний, и за ним начинается благодатная чудотворная тишина.

Будем верить в наших блюстителей, кротких ангелов, и им доверим защиту нас от нападок общего нашего и их врага.

Научи меня молиться, Добрый Ангел, научи! Уст твоих благоуханьем Чувства черствые смягчи; Да во глубь души проникнут Солнца вечного лучи, Да в груди моей забьются Благодатных слез ключи! Дай моей молитве крылья! Дай полет мне в высоту! Дай мне веры безусловной Высоту и теплоту!

Неповинных, безответных.

Дай младенцев чистоту И высокую святую Нищим духом простоту! Дай стряхнуть земные узы, С прахом страннических ног, Дай во мне угаснуть шуму Битв житейских и тревог: Да откроется тобою Мне молитвенный чертог, Да в одну сольются думу: Смерть, бессмертие и Бог!

Глава IV. О посте и милостыне

Пост есть одно из церковных установлений, которое в быту встречает наибольшее противодействие со стороны не только отошедшей от церкви части населения, но и в среде верующих. Между тем, пост имеет чрезвычайно важное влияние как на тело, так и на дух человека.

Если христиане поставили себе образцом, к которому надо стремиться, по которому надо устраивать свою жизнь — Христа Спасителя, то все действия Христовы на земле имеют для христиан особенное значение, и этим действиям, по возможности, должно подражать.

Христос постился, постился необыкновенным образом. В течение сорока дней, приступая к делу Своей проповеди, Христос в Иорданской пустыне ничего не вкушал. И пост, прежде всего, является подражанием этому первоначальному труду Христову, предпринятому Им на первых шагах Своего спасительного для нас дела.

Тело и плоть являются двумя противниками, находящимися в постоянной между собою борьбе, и задача всякого человека подчинить движения тела руководству и воле духа.

Пост, как средство закаливать волю, ограничение себя в пище и в наслаждениях, знали вообще высшие народности и лучшие люди в этих народностях.

Когда Александру Великому, томившемуся со своим войском жаждою в безводной местности, принесли в шлеме немного мутной воды, и он, не желая насытить свою жажду, тогда как войско его должно было продолжать томиться ею, вылил эту воду, с таким трудом добытую, драгоценную в ту минуту, на землю — он тогда показал замечательный пример поста.

Когда философ равнодушно проходил мимо пира знатного римлянина, равнодушно слушал звуки расслабляющей, к неге зовущей музыки, равнодушно видел венки ярких и благоухающих цветов, украшающих головы пирующих, равнодушно смотрел на этот широкий размах блеска и роскоши и спокойно удалялся в свое скромное жилище: он совершал в это время подвиг поста.

Выступление Христа на проповедь было предварено появлением проповедника Иоанна Крестителя, который был величайшим постником.

Потрясающ образ этого человека с лицом, засушенным солнцем, обвеянным вихрями, человека, питавшегося саранчою и диким медом. Его потребности были умалены до чрезвычайности, — в предзнаменование того, что на место прежнего счастья мирского состоявшего в наслаждении как можно большим количеством благ житейских, является новая жизнь и новое счастье, в которое состав прежнего счастья языческого вовсе и не входит: мир духа, счастье природы, ограничившей себя во всем и стремящейся только к истине, к работе для Бога, к сладостному познанию Божества и к подражанию Его совершенствам.

Был замечательный момент, когда с чрезвычайною яркостью, в последних своих выражениях, стояли друг перед другом эти две стихии: стихия самоугождения, бешенства разгула и стихия умерщвления плоти для господства духа.

Это было тогда, когда Иоанн Креститель был осужден на казнь Иродом по требованию дочери Иродиады, восхитившей гостей на пире своей пляской и взволновавшей их чувственность.

Бесстрашный пророк, которого, несмотря на все свои отрицательные черты, Ирод уважал, был заключен Иродом в темницу, как можно думать, по требованию Иродиады за постоянное обличение пророком ее беззаконного брака с Иродом. В темнице Ирод навещал Иоанна и беседовал с ним. Казалось, было так далеко от случившейся развязки. Но вот — пир, опьянение, порыв распущенной грешной природы, разженной бесстыдною пляской. И у опившегося, потерявшего волю над собою — царя, дочь Иродиада по настоянию матери исторгает смертный приговор…

Голова Иоанна отделяется от тела под страшным ударом палача. Ее приносят на блюде к пирующим, и по преданию, в эту минуту, в последний раз разверзаются бесстрашные уста пророка, и в последний раз произносят свое постоянное обличение:

«Не достоит имети тебе Иродиаду, жену Филиппа, брата твоего».

Смотрите… Вот тут, в этом зале, замершем от ужаса, встретились в столь ярком воплощении две жизненные стихии: потакание себе и безудержное служение страстям, доведшее человека до преступления, которого он не хотел, которому он сам никогда не поверил бы, и целомудренное, непоколебимое бесстрашие служащего правде человека, приведшее его к гибели, но и в этой внешней гибели одерживающее победу над миром.

Пример Христа и Иоанна Предтечи нашел себе горячих последователей в христианстве, и по сравнению с ликующим язычеством христианство первых веков должно было представляться каким-то общим жизненным постом.

Вместо прежних тонких одежд, великолепных драгоценных украшений, христиане одевались скромно, просто. Дорогую обстановку у себя выводили, вместо пиров для знати устраивали трапезы любви для нуждающихся. Скромные в слове, целомудренные в жизни, они не смели роскошествовать на той земле, где понес бедственную жизнь их Бог и, вступив на путь самоотречения, все более и более жали себя, доходя до жестокости над собою.

Не только христианские мужи, но и женщины христианства доходили до изумительных подвигов самоотречения. Таковы были Мелании и Павлы. Их состояния не поддавались учету, их необъятные имения расположены были в различных частях тогдашнего света, знатность происхождения их сливалась с мифами. А кончали оне свою жизнь в какой-нибудь тесной келлии, в которой еле можно было протянуться.

В прежнее время против поста, установленного церковью, сильно возражала медицина, утверждая, что пост убивает силы человека. В последнее время указания медицины близко сошлись с требованиями религии. Во-первых, дознано, что образованные классы общества употребляют в пищу чересчур большое количество мяса, и что эта мясная обильная пища бывает причиною серьезной порчи организма, порождая значительные недуги, из которых самый распространенный при сидячем образе жизни и такой пище артерио-склероз. Серьезные врачи в один голос требуют переменной пищи, и настаивают на том, чтобы заменять мясо зеленью и всевозможными кушаньями из круп.

Медицина пришла также к тому, что мы постоянно переобременяем себя излишним количеством пищи, с которым организм не справляется, отчего постоянно происходит засорение и отяжеление этого организма. Некоторые доктора пришли даже к выводу, что необходимо давать, в течение полных суток, раз в неделю, организму совершенный отдых от пищи, не принимая в течение этого времени решительно ничего, кроме малого количества воды и сверх того проводя эти сутки в усиленном движении. Наконец, никто уже не возражает теперь против того положения, что наиболее полезным для человека является чередование пищи растительной и мясной: то именно распределение, которого придерживаются люди, исполняющие церковное установление о посте.

Русский народ, который в предшествующие века строжайшим образом соблюдал посты, был крупнейшим по росту и по силе народом, здоровью и виду которого завидовали иностранцы, как это было в Париже, когда мы заняли его после наполеоновских войн, и парижане изумлялись росту и здоровью русских солдат. Давая отдых организму, мы способствуем большей продолжительности жизни. И замечено, что строгие постники, в каких бы трудах они ни находились, жили гораздо продолжительнее, чем человек постоянно слишком обильно питающийся.

Наконец, всякий благоразумный человек прямо-таки раздражается тем громадным расходом на стол, который он должен производить, если придерживается исключительно мясной пищи, и скорбит о том, сколько бы он мог наделать добрых дел и. употребить денег на помощь, например, церквам, если бы он значительно сократил свои расходы по столу.

Все эти соображения маловажны по сравнению со значением поста для духовной жизни человека. Пост есть великий хранитель, строгий часовой благочестия.

Можно сказать, что там, куда не входит пост, легко войдет разгул. Человеку привычному к посту легко заставить себя сдерживаться и в других отношениях. Ему будет легче справиться и со своим языком, греша которым люди создают себе столько бед. Ему будет легче содержать себя в ненарушимой телесной чистоте. К подвижнику поста легче приходит молитва, потому что отяжелевшая объядением плоть плохой товарищ для молитвы. Лица постившиеся знают, какую необычайную легкость приобретает человек от поста,, словно за плечами его вдруг выросли невидимые крылья.

Из цифр статистики, которая никогда не лжет и рисует жизнь, как она есть, выясняется чрезвычайно доказательно и ярко то обстоятельство, что во время великого поста по всей России значительно сокращается количество преступлений. Прямо страшно подумать, какие деньги тратятся в России во всякой решительно среде на разгул, и как бы было лучше жить, если бы все эти деньги получили производительное употребление.

Одна из крупнейших трат денег — это громадные по относительной величине своей, прямо-таки ошеломляющие и ни с чем несообразные расходы, которые производят люди для того, чтобы попышней «сыграть свадьбу».

На какой важный и даже страшный шаг решаются врачующиеся люди, образующие новую молодую семью! Истинные христиане совершают это дело с полною сознательностью и испрашивают благодать Божию, вразумляющую и соединяющую их в «любви и совете», приготовляются к таинству брака молитвою, постом и приобщением. У нас обыкновенно совершенно забыта духовная сторона этого дела, и все предсвадебные дни проходят в неперестающей суете, хлопотах о нарядах и приданом, о дорогих шелковых мешках с конфектами, раздаваемыми в богатых семьях гостям, о свадебном обеде и путешествии.

В последнее время, в высших кругах не принято делать приемов по случаю свадьбы, и обыкновенно новобрачные уезжают в путешествие. Расходы на самую свадьбу значительно сокращены, но в крестьянском и мещанском быту свадебные пиршества сохраняют свой прежний, совершенно безумный характер. В эту пору, когда для молодого, начинающего хозяйства дорог всякий гвоздь, всякая плошка, должен быть на чеку всякий рубль, — люди непроизводительно выбрасывают целые сотни рублей. И крестьянская семья, в общем проживающая две-три сотни рублей в год, легко выбрасывает на свадебную пирушку до ста и более рублей.

Какой толк из того, чтобы споить до потери сознания целую деревню и чтобы говорили в окрестностях, что вот-де «Архиповы на свадьбе знатно угощали». С какой грустью вспоминаешь, когда слышишь о таких безумствах, совет русскому народу великого святителя Митрофана Воронежского:

«Воздержно пий, мало яждь — здрав будеши; употреби старание, приложи труд — богат будеши».

Крестьяне стесняются купить какое-нибудь не дорого стоющее приспособление по хозяйству, сберегающее их время, облегчающее труд, а выбрасывать зараз громадные деньги на опьяняющие пирушки не задумываются.

Пост является великолепным воспитательным средством. Едва ли человек, соблюдающий посты, будет не умерен в словах, расточителен, едва ли будет разбрасывать по ветру свои силы и свое время — к чему мы русские вообще так склонны. Очень жаль, и ничего доброго для русской души не предвещает то сплошное нарушение постов, которое замечается теперь в народном быту. Говорят: крестьяне и так постоянно постятся, потому что редко употребляют мясную пищу; не беда, если он в пост попьет молока, или сдобрит кашу салом.

Это, конечно, не беда, а беда та, что он сознательно нарушает установления церкви, которые раньше были для него незыблемыми и, нарушив пост, он так же легко нарушит и другия, более важные заповеди. Отношение к посту показывает верность человека церковным установлениям вообще.

Если, с одной стороны, мы видим постоянные нарушения поста в разных слоях общества, доходящие иногда до прямого глумления над ним (на страстной неделе наесться колбасы), то, с другой стороны, лица, даже придерживающиеся постов, нередко грешат против самой сути поста. Пост предполагает всегда воздержание, полное отсутствие услаждения пищею… Между тем, что мы видим? В богатых семьях готовится великолепный рыбный стол, гораздо более дорогой, изысканный и вкусный, чем, если б это был скоромный день и блюда были мясные. Уничтожается большое количество икры, достигшей теперь совершенно неимоверных цен. Все это поливается дорогими винами и сдабривается заморскими фруктами. Будет ли это воздержанием? Будет ли это подвигом поста?

Я слыхал еще и о других случаях. Господин, который считает себя чрезвычайно верным сыном церкви, и постоянно укоряет других в том, что они чего-нибудь не соблюли и не исполнили, такой господин в вечер пятницы принимает приглашение ехать в какой-нибудь дорогой ресторан, где за ужином поют цыгане. Пост не внушает ему воздержаться от такого посещения. В ресторане, в двенадцатом часу, он заказывает себе мясной ужин, и когда уже блюдо подано, кладет пред собою часы и ожидает того момента, когда стрелка покажет двенадцать. Чрез минуту после этого момента, так как уже наступил следующий день — суббота, он считает себя вправе приняться за свою мясную трапезу. Не есть ли это фарисейство, и в весьма сильной мере?

Неужели достойно человека верующего, который помнит, что в пятницу Господь наш пребывал во гробе, сидеть и слушать расслабляющее пение хора, выбрасывать без всякой нужды десятки рублей для самоуслаждения, с сознанием еще, что, вот-де, какой я верный сын церкви.

Настоящий пост будет состоять не только в том, чтобы не есть запрещенного мяса, но и в том, чтобы не есть и тех постных блюд, которые вам нравятся, а только насытить себя в той мере, чтобы не потерять сил для своего ежеднев ного труда.

Надо сказать еще о том великом нарушении поста, наблюдаемом в России повсеместно, каким является пьянство. Повесть об усекновении главы Иоанна Предтечи должна была, казалось бы, достаточно убедить людей в том, до каких ужасов и падений доводит людей нетрезвость. Но между тем это страшное предупреждение осталось бессильным, и пьянство охватывает нашу родину все более и более цепкими когтями — в вине тонет воля и разум народный, растлевается душа богобоязненного и идеального в стремлениях своих народа. Вино захлестывает русский талант, вино доводит до нищеты, до сумы и преступления.

У нас пьют по всякому поводу и без всякого повода. Родился человек в мир, его крестят во Христа с обязанностью стать воином Христовым, исповедником Его имени, вместилищем христианских добродетелей — и по этому случаю родные и приглашенные объедаются и напиваются. Человек кончает учение, вместив по возможности в свой мозг некую часть людской, данной Богом, премудрости, опять эта незрелая юная молодежь напивается до того, что ее выносят и увозят иногда от места попойки бесчувственными. Зарождается новая семья, и опять свадьба становится поводом самого дикого разгула. Человек умирает, и не успеют зарыть его гроб и насыпать над ним могильный холм, как уже в честь этого события хлопают пробки от откупориваемых бутылок, и чрез какой-нибудь час гости, собравшиеся «помянуть» покойника, уже говорят заплетающимся языком.

Пьет юная, не окрепшая молодежь, пьют старики, пьет зрелый возраст. Мастеровые иногда прогуливают по четыре дня в неделю; начинают пропивать заработок с вечера субботы, беспробудно пьянствуют воскресенье и весь понедельник, опохмеляясь во вторник, и работают только со среды до субботы. Ни один заказ не может быть исполнен во время.

Жизнь останавливается, и над этой пьяной толпой, дающей жизнь вырождающимся детям, невидимо хохочет и ликует сатана, ни одно предприятие которому не удавалось так блестяще, как спаивание русского народа.

Всякий, у кого есть Бог в душе, пусть даст себе клятву бороться с этим недугом, губящим судьбу великого русского племени.

Отцы, старайтесь воспитать в детях отвращение к вину, старайтесь сделать из них убежденных трезвенников раньше, чем проклятая струя коснется их невинных еще уст.

Духовенство городское и пастыри сельские, своим примером прежде всего, и горячим задушевным словом проповедуйте у себя трезвость, умоляйте, склоняйте ваших прихожан отказаться от зелья, губящего их жизнь временную и жизнь их в вечности.

Рисуйте себе все то светлое будущее, когда русский народ можно будет представить себе одним невместимым, молящимся Богу и поющим храмом, и когда пьянство станет давно изжитою, печальною действительностью, страшным сновидением прошлого.

Хотя о христианской милостыне уместнее всего говорить в отделе о христианских добродетелях — о ней будет сказано сейчас для того, чтобы сблизить ее, в мыслях читателей, с постом.

В самом деле, она весьма близко подходит к посту, потому что в большинстве случаев она предполагает известные лишения себя на пользу другого.

Высокая милостыня будет не та, когда у вас лежат большие капиталы в банке, и когда ваш кошелек набит золотом, а вы пренебрежительно протянете нищему копейку. Высокая милостыня есть та, когда, делая усилие над собою, иногда очень большое, лишают себя чего-нибудь для себя приятного, а иногда даже и необходимого, для того, чтобы помочь другому в беде. Величайшая из милостыней, которую может подать человек человеку — это отдача жизни.

Мне пришлось видеть однажды в одной очень богатой семье с большим положением проявление такой милостыни с некоторым понуждением себя, с принесением некоторой жертвы. В городе была блестящая свадьба, на которую были приглашены, как особенно желанные гостьи, мать с дочерью.

— Маруся не поедет на свадьбу, — сказала как-то мать; — она только что наткнулась на бедную семью, которая требует большой денежной поддержки. Мы в трауре, и Марусе надо было бы сшить себе новое платье. Она находит, что будет гораздо лучше, если вся цена платья целиком пойдет этой бедной семье.

— Как, — сказал я, — я недавно видел Марию Михайловну на свадьбе в белом…

— Да, но это было до нашего траура, и платье было шелковое, а теперь она должна сшить шерстяное. Она и решила на свадьбу не ехать, что для нее составляет некоторое лишение, и употребить эти деньги на бедных.

В большей или меньшей мере истинная милостыня всегда соединена с таким лишением. Конечно, лучше подавать копейку, чем ничего не подавать. Но такая легкая для себя милостыня похожа на то, как если бы кто распорядился отдавать бедным свои объедки, никогда не приготовив для нуждающихся особой трапезы, как для дорогих гостей, что заповедовал людям Христос. И как такая милостыня далека от той великой бережности, от тех изощрений любви, в которых проходила жизнь настоящих христианских милостивцев.

Христианство знает потрясающие образы милосердия: праведный Филарет и Иоанн, патриарх александрийский, получили в память милосердия своего название «Милостивых».

Происходя из знатной семьи, отец семейства, Иоанн, овдовев и схоронив своих детей, стал отцом всех несчастных. Когда он вступил на патриарший престол, он призвал к себе лиц, заведующих церковным имуществом, и приказал им:

— Обойдите весь город и перепишите всех «моих господ».

— Кто это «твои господа»? — спросили они.

— Это те, которых вы называете нищими и убогими. Они «мои господа», потому что могут помочь мне достигнуть спасения и введут меня в вечную обитель.

В Александрии найдено было и переписано таких нуждающихся семь с половиной тысяч человек, и патриарх приказал выдавать им ежедневно пропитание. Всякую среду и пятницу Иоанн садился у церковных ворот, чтобы не пропустить никого из искавших у него помощи: всех принимал, выслушивал, разбирал распри, мирил враждующих. Люди удивлялись его такому терпению, а он отвечал:

— Мне никогда не возбранен вход к Господу Богу моему. В молитве я беседую с Ним и прошу то, чего хочу. Почему мне не дозволить моему ближнему невозбранный доступ ко мне, чтобы он доверил мне свои обиды и нужду, и просил у меня, чего хочет, помня слово Христово: «в нюже меру мерите, возмерится и вам».

Однажды ему доложили, что в толпе, ждущей милостыни, стоят не только бедные, но и хорошо одетые — по-видимому, состоятельные люди.

— Если вы рабы Христовы, — сказал патриарх, — то вы подавайте, как повелел Христос, не взирая на лица, не спрашивая о жизни тех, кому вы даете. Знайте, что мы отдаем не свое, а Христово. Я верю, что, если со всей вселенной сошлись бы убогие в Александрию, чтобы получить от нас милостыню, то и тогда не оскудеет наше церковное имущество.

Великое милосердие Иоанна было внушено ему чудным видением, которое было ему на шестнадцатом году его жизни, и о котором он любил вспоминать. Тогда он видел во сне прекрасную девицу, и девица сказала ему: ,

— Я старшая дочь великого Царя, я первая среди дочерей Его. Если ты будешь служить мне, то я испрошу от Царя великую благодать тебе и приведу тебя перед лице Его. Никто у Него не имеет такой силы и дерзновения, как я. Я низвела Бога с неба на землю. Я Бога облекла в плоть человеческую для спасения людей.

Рассказывая об этом сне, Иоанн говорил:

— В образе этой девицы тогда являлось мне милосердие. На голове ее был венец и о том, кто она, свидетельствуют ее слова, что Христос, побуждаемый лишь милосердием к людям, воплотился для нас, избавил нас от вечной муки. И кто желает обрести у Бога милость, тот должен иметь милосердие.

Иоанн не только кормил бедных. Он помогал людям разорившимся вновь обогатиться. Один купец, потерявший свое богатство в море, пришел к Иоанну за помощью. Иоанн дал ему пять литров золота (две с половиной тысячи рублей). Купец погрузил товары и повез их продавать, но корабль потерпел крушение, и купец снова пришел к Иоанну за помощью. Великий милостивец сказал купцу:

— У тебя оставалось золото, добытое неправдой, и ты его смешал с тем, которое ты получил от меня. За это ты был наказан.

И все же Иоанн велел дать купцу золота вдвое больше прежнего, но и эта поездка кончилась неудачей. Иоанн объяснил ее тем, что купец плыл на неправедно приобретенном корабле. И снова он помог купцу, дал ему целиком корабль, наполненный пшеницей. По пути забушевала буря, и в эту бурю Иоанн Милостивый явился купцу в видении и, ставши на корму, управлял кораблем. Корабль пристал к берегу Британии. Там была большая недостача хлеба, и купец с большою прибылью продал свою пшеницу. В уплату он получил половину золота и половину олова; и во время пути это олово чудесно превратилось в золото.

Помогая людям живым делом, святитель проповедовал милосердие и в словах, и в отзывах о людях:

— Чада, — говорил он, — перестаньте осуждать, так как этим вы впадаете разом в два прегрешения: во-первых, осуждая брата, вы нарушаете заповедь апостола: «прежде времени ничтоже судите», потом вы клевещете на брата, не зная, согрешает ли он или покаялся».

И Бог призрел с высоких небес на неперестающий подвиг любви своего служителя, и, когда пришло время отшествия Иоанна от земли, ему явился в сновидении светозарный муж с вестью:

— Царь царей зовет тебя к себе.

И как не думать, что в новом виде бытия душа Иоанна, расширявшаяся таким благодатным сочувствием к людям, не может забыть обычных дел милосердия, и ждет зова о помощи, чтобы спешить с этой помощью…

Два святых мученика Косьма и Дамьян — «врачи безмездные» названы бессребренниками по той широкой помощи, которую оказывали они людям. Изучив врачебное искусство, они увенчали его действовавшей в них благодатью. Обходя больных не только в Риме, откуда они происходили, но и в окрестных городах и селениях, они многих обращали ко Христу. Свое богатое наследие они раздавали бедным, питая голодных, одевая нагих, всячески поддерживая нуждающихся. И эту светлую жизнь милосердия они завершили мученическим подвигом.

Один из величайших подвигов милосердия, до какого когда-нибудь возвысилась душа человеческая, был подвиг епископа Полянскаго — Павлина Милостиваго. Уроженец нижней Франции, теперешнего города Бордо, Павлин занимал почетную должность сенатора, консула и правителя богатой области Кампании. Архиепископ Амвросий Медиоланский уговорил его принять христианство. Ему было всего тогда двадцать пять лет. Учение Христа он воспринял с такой полнотой, что роздал имение бедным, оставил те места, где родился и где жил в почете и богатстве, и удалился в Испанию в Пиринейские горы. Жители теперешней Барцелоны силой вынудили его принять священство. А он, избегая славы человеческой, ушел в Италию и поселился в местечке Нола, в той самой Кампании, которою он некогда управлял.

Это был человек богато одаренный, в душе которого ключом била поэзия. Он любил украшать церкви, слагал превосходные церковные песни, воздвиг дом для странников и вел переписку с современниками, которая имеет высокую цену через проникающее ее глубокое религиозное настроение. Но высший подвиг, им показанный, был таков. В то время на Италию часто нападали сарацины-арабы и уводили жителей в плен. Пришла к Павлину бедная вдова, у которой только что арабы увели сына. Она просила помочь ей выкупить пленника. Епископ долго думал, откуда достать для нее денег, так как у него не оставалось решительно ничего. Наконец, он вышел к ней, предлагая продать себя в рабство, чтобы выкупить сына. Долгое время женщина не могла понять, что предложение это серьезно; она думала, что Павлин над ней издевается.

Епископ отправился в Африку и предложил себя в рабство взамен сына вдовы. Сделка состоялась, так как Павлин был человек трудолюбивый и знал хорошо садоводство. Он был приставлен к винограднику. Сын вдовы вернулся к матери. Впоследствии хозяин Павлина узнал тайну его происхождения и с миром отпустил его.

Вот, до каких вершин доходила в христианах любовь и самопожертвование.

Одним из любимейших духовных сказаний в русском народе является сказание о святом Филарете Милостивом, жившем на севере Малой Азии. Филарет занимал высокое общественное положение, был женат на знатной и богатой девице, у него было много стад, плодоносных нив, во всем широкое изобилие. Множество рабов и рабынь служили ему. Дом был полон сокровищами, но славнее всего был он милосердием своим. Вот — рассуждения, которыми руководствовался Филарет в своей жизни:

— Ужели Господь дал мне так много для того, чтобы я питался всем один, жил в наслаждениях, угождая своему чреву? Не должен ли я разделить великое богатство, посланное мне Богом, с нищими, вдовами, сиротами, странниками и убогими? Всех этих людей Господь на страшном суде перед ангелами святыми не постыдится назвать Своими братьями. Какая польза будет в день страшного суда от всех моих имений, если их сохраню, лишь для себя? Но нужны ли мне там мои имения и земли, и мои одежды? Лучше через нищих отдать Богу как бы взаймы, и Бог никогда не оставит ни жены моей, ни детей моих. Ведь не напрасны слова пророка:

«Я был юн и состарился, но не видал праведника оставленным и детей его просящими хлеба».

И Филарет являлся неистощимым милостивцев, к которому со всех сторон сходились нуждающиеся. Мало-помалу имущество Филарета таяло. Напали на его страну сарацины, увели в плен его стада и много рабов, и остались у него два раба, пара волов, лошадь и корова, дом и одна нива. И Филарет стал сам обрабатывать эту ниву. Потом он отдал своего вола земледельцу, у которого пал его вол; вскоре же этот земледелец выпросил у него и второго вола. Своего коня он отдал воину, который должен был снаряжаться на войну и достать где-нибудь лошадь.

Оставались у него корова с теленком, один осел да несколько ульев пчел. Но теленка он отдал одному бедняку, который заявил ему, что желал бы иметь этого теленка, так как дары Филарета обогащают тот дом, куда они внесены. Когда же корова, разлученная со своим теленком, стала жалобно мычать, Филарет отдал тому человеку в придачу и корову. У него осталось только несколько ульев с медом, которым он питал себя и свою семью.

Филарет окончательно обнищал, когда в его город пришли царские посланцы, искавшие невесты для юного императора. Так как дом Филарета, стоявший на горе, отличался своими размерами и красотой, то посланцы заявили желание остановиться тут. Жители говорили им, что в доме царствует величайшее убожество, но послы настояли на своем.

Жители этого места, узнав, какие гости у Филарета, по собственному почину нанесли ему всего нужного, чтобы приготовить богатую трапезу.

Услыхав, что у Филарета есть внучки, посланцы пожелали видеть их. И одна из них, Мария, отличавшаяся необыкновенной красотой, поразила их. Мария была увезена в Константинополь и стала императрицей. Возвысившись через этот брак, получая от царя громадные средства, Филарет продолжал свою деятельность на пользу людей, и в глубокой старости достиг мирной кончины. Те золотые слова, которые он говорил, прощаясь со своими домашними, должны стать для всякого священным заветом милосердия.

«Дети мои, — говорил он, — вы видели, какую жизнь я проводил, я не жил чужим трудом, но сам зарабатывал свой хлеб. Я не превозносился богатством, дарованным мне Богом, избегал гордости, возлюбил смирение. Когда я обнищал, я не скорбел, не хулил Бога, но благодарил Его за то, что Он наказал меня. Потом еще Господь более взыскал меня. Но и тут я не превознесся, а богатства, посланные мне Богом, снова я передал руками убогих Небесному Царю. Так живите и вы. Не дорожите мимотекущим богатством, но посылайте его в ту страну, куда я сейчас удаляюсь. Не забывайте страннолюбия, заступайтесь за вдовиц, помогайте сиротам, навещайте больных и сидящих в темнице, не чуждайтесь общения с церковью, не присваивайте себе чужого, не обижайте никого, не говорите зла, не радуйтесь бедствиям даже врагов, погребайте мертвых и поминайте их в церквах.

И пример Филаретовой милостыни нашел многих подражателей в русской земле.

Когда Владимир равноапостольный принял христианство, из человека дикого нрава он стал кротким, тихим и милосердным.

Глубоко скорбя о прежней нечистой жизни своей, он говорил:

«Господи, был я как зверь, жил я по, скотски, но Ты укротил меня, слава Тебе, Боже…»

Жестокий и мстительный в язычестве Владимир-христианин сделался образцом кротости и любви к ближним. Он не хотел наказывать даже и преступников. Епископы представили ему, что злодейства умножились и строгие меры правосудия необходимы. Вняв их увещаниям, Владимир стал наказывать преступников, но весьма осторожно и без жестокости.

Бедным и нуждающимся отворен был вход к нему; он щедро раздавал им пищу, одежду, деньги; покоил странников; выкупал должников, невольников и пленникам возвращал свободу. Видя, что больные не в силах приходить к нему за помощью, он приказал развозить по улицам мясо, рыбу, хлеб, овощи, квас и мед. В праздничные дни всегда было у него три трапезы: первая для митрополита в епископами, иноками и священниками; вторая для нищих, третья для самого князя с боярами и дружиною.

В начале семнадцатого века, в царствование Бориса Годунова разразилось страшное народное бедствие — великий голод.

Весною 1601 года небо омрачилось густою тьмою, дожди лили в течение десяти недель непрестанно, так что жители сельские пришли в ужас: не могли ничем заниматься, ни косить, ни жать; а 15 августа жестокий мороз повредил как зеленому хлебу, так и всем плодам незрелым. Еще в житницах и гумнах находилось не мало старого хлеба; но земледельцы, к несчастью, засеяли новым, гнилым, тощим, и не видали всходов ни осенью, ни весною; все истлело и смешалось с землею. Тогда началось бедствие, и вопль голодных встревожил царя. Не только гумна в селах, но и рынки в столицах опустели. Борис велел отворить царские житницы в Москце и в других городах, убедил духовенство и вельмож продавать хлебные свои запасы низкою ценою, отворил и казну, раздавал целые кучи серебра народу. Но это пособие приманило в Москву несметное число нищих, и ужасы голода достигли до крайности. По свидетельству современников, люди сделались хуже зверей: оставляли семейства и жен, чтобы не делиться с ними последним куском. Не только грабили,. убивали за ломоть хлеба, но и пожирали друг друга. Путешественники боялись хозяев, и гостиницы стали вертепом душегубства: давили, резали сонных для ужасной пищи. Мясо человеческое продавалось в пирогах на рынке. Матери глодали трупы своих младенцев… Злодеев казнили, жгли, кидали в воду, но преступления не уменьшались… И в это время другие изверги копили, берегли хлеб в надежде продавать его еще дороже. Но нашлись и люди сострадательные, готовые жертвовать всем своим достоянием для помощи братиям по человечеству и христианству.

Окрестные жители доселе ходят на могилу праведной боярыни Иулиании, почившей второго января 1665 года и положенной в селе Лазаревском в четырех верстах от города Мурома. Блаженная Иулиания является ярким примером сердобольной русской женщины, встающей во весь нравственный рост свой во времена общественных бедствий.

Блаженная Иулиания Осоргина, вдова — помещица Муромского округа, при оскудении пищи, распродала скот и всю движимость свою и кормила хлебом, купленным по дорогой цене, не только челядь свою, но и всех, просивших у нее милостыни. Когда великая нищета умножилась в доме ее, она собрала своих рабов и сказала им: «голод обдержит нас, видите сами. Если кто из вас хочет, пусть идет на свободу и не изнуряется для меня». Благомыслящие между ними обещали с нею терпеть, а другие отошли. С благословением и молитвою отпустила она их и не держала на них гнева. Оставшимся рабам велела собирать траву лебеду и кору с дерева,называемого «илим» (вяз), из этих припасов велела готовить хлеб, и тем сама питалась и детей, и рабов кормила. И молитвою ее был тот хлеб сладок, и никто в доме ее не изнемогал от голода. Тем хлебом она и нищих питала, и не накормивши, никого из дому не отпускала, а нищих в то время было бесчисленное множество. Соседи говорили нищим: «что к Юлиании в дом ходите? Она и сама голодом умирает». Нищие отвечали: «много сел мы обходим, и чистые хлебы собираем, а так в сладость не наедаемся, как сладок хлеб у этой доброй вдовы. «И соседи, для испытания, посылали к ней за хлебом, ели его и дивились, говоря: «горазды рабы ее печь хлебы», а того не разумели, что молитвою ее хлеб был сладок. Могла бы она умолить Бога, чтобы не оскудевал дом ее, но не противилась смотрению Божию, терпя благодарно и ведая, что терпением приобретается царствие небесное. И терпела в той нищете два года: не опечалилась, не смутилась и не изнемогла нищетою, но была еще веселее прежнего.

Вообще древнерусская женщина вся сияла милосердием, всепрощением, кротостью и благочестием.

Вспомним рядом с Иулианией двух русских женщин, из которых одна жила много раньше, а другая немного позже ее: преподобную Евдокию, великую княгиню московскую, и царицу Анастасию Романовну —первую супругу Иоанна Грозного.

С супругом княгиня Евдокия переживала великое потрясение, которое предшествовало освободительной Куликовской битве. Что чувствовала она, когда в числе дружин своих, при колокольном звоне, с развевающимися знаменами Димитрий выступал из московского кремля, выступал, — быть может, на победу, быть может, на страшную гибель, за которой могло последовать такое разорений страны, какого не видала Россия и при Батые.

В народных сказаниях увековечена эта пора и сложены стихи, выражающие чувства Евдокии в эти дни. С другими московскими женщинами благоверная великая княгиня помогала русской рати, бившейся на Куликовском поле, своими горячими молитвами, воздвигая небо и московских чудотворцев ополчиться против неверных.

Рано схоронив своего мужа, Евдокия жила подвижницей в честном вдовстве, но скрывала от людей свои подвиги. Имея тело иссохшее от поста, чтобы прикрыть свою худобу, носила на теле по несколько одежд, придававших ей вид тучности, и являлась всюду в пышности своего сана. Дети даже стали подозревать ее в вольной жизни. Тогда ей пришлось раскрыть свою тайну. Она позвала старшего сына и, сбросив с себя одежду, показала ему свое иссохшее тело.

Когда она шла уединиться, незадолго до конца, в созданном ею Вознесенском монастыре, один нищий-слепец стал просить ее даровать ему зрение. Княгиня украдкой подала ему рукав своей одежды, которым он утер лицо и прозрел.

Краткая жизнь царицы Анастасии Романовны была подобна недолго горящей, но отрадной и прекрасной небесной звезде.. В царице Анастасии Романовне были соединены все лучшие качества древнерусской женщины — глубокая вера, чудная скромность и целомудрие, задушевная мягкость обращения, глубокая привязанность, трогательная сострадательность, высокое настроение души. Ко всему этому прибавьте еще цветущую юную красоту. Анастасия Романовна принадлежала к числу тех редких женщин, в присутствии которых человек чище и лучше становится. К царице Анастасии можно приложить трогательные слова, сказанные поэтом Тютчевым про императрицу Марию Александровну, супругу Царя-Освободителя:

Кто б ни был ты, но встретясь с ней, —

Душою чистой иль греховной —

Ты вдруг почувствуешь невольно,

Что есть мир высший, мир духовный.

Царица Анастасия была лучшей представительницей русского терема.

Терем Московской Руси сложился в тяжких обстоятельствах татарщины. Внешняя жизнь была слишком ужасна: постоянные избиения, неуверенность в завтрашнем дне, дикость нравов, павших вследствие общей безотрадной жизни, безпрерывные набеги и постоянные беды, голодовки от засух или наводнений, моровые поветрия…

Жить было тяжело. Хотелось создать себе отрадный уголок, в который бы можно было уходить и отдыхать от ужаса жизни. Таким уголком и явился терем.

Здесь, в недоступной постороннему глазу тишине, в единении с любящей и верной подругой, русский человек находил себе отдых от тягостей внешней жизни, от постоянной борьбы, от разных оскорблений и всяческих испытаний. Здесь запасались будущие русские деятели всеми необходимыми силами для жизни, полной борьбы, лишений и жертв. Действительно, они бесстрашно, стойко и свято умели стоять за родной край и служить родному народу, а это показывает, сколько благих сил было в тереме, этом гнезде русских орлят, какую мощь вдохнули в них русские женщины той поры, по-видимому, стоявшие вдали от общественной жизни.

Одною из этих прекрасных женщин, с прямым, любящим, сильным и терпеливым сердцем, и была царица Анастасия Романовна.

Ея нравственное воздействие на царя Иоанна IV-го было громадно. Совместная жизнь с нею была лучшею порою царствования Иоанна.

Кроткая Анастасия словно принесла с собою в дар супругу не только счастье, но и славу, удачи, — и все это безвозвратно рухнуло вместе с ее кончиной.

Отрадное тихое семейное счастье, которое давала Иоанну царица Анастасия, так прекрасно сливалось с государственным трудом, с удачливыми предприятиями на пользу России, и вершины своей достигла эта жизнь во время Казанского похода.

Царь имел тут случай доказать Анастасии свою любовь и доверие: отправляясь в поход, он дал ей полную свободу в делах милосердия, дал ей право снимать с людей царскую опалу, давать свободу заключенным.

Когда все уже было изготовлено к походу, и царь стал прощаться с царицей, скорбь нежной жены была безгранична: «уязвися, — говорит современник, — нестерпимою скорбью и не можаша от великия печали стояти и на мног час безгласна бывша и плакася горько».

Подобно тому, как благоверная великая княгиня Евдокия сражалась против татар своими молитвами, пока супруг еt, Димитрий Донской, бился на Куликовском поле, так и. благоверная царица Анастасия во время Казанского похода поддерживала его русское воинство неотступными своими молитвами.

Ранняя смерть царицы Анастасии была началом нравственной порчи Иоанна. Царь чувствовал, что он лишается в Анастасии могучей нравственной поддержки, что без нее не хватит ему сил жить так, как он жил при ней.

Несчастный, осиротевший Иоанн на похоронах жены рвал на себе волосы, бился о гроб…

В этот гроб сходила лучшая пора его жизни, все то светлое, что из под покрова ранних грехов, из души, смятой ранними жестокими разочарованиями, вызвал этот отлетевший в родное небо ангел-хранитель.

А о том, чем была почившая царица для московского населения, красноречиво свидетельствует краткая заметка летописи о дне ее похорон: не из корысти, а чтоб поплакать над ней и поклониться ей, «вси нищии и убозии со всего града приидоша на погребение, не для милостыни».

Это, действительно, — замечательная похвала почившей.

Русские цари подавали подданным пример милосердия. В священные дни поста и в дни великих праздников цари лично посещали тюрьмы, оделяя колодников милостынею, присылали из дворца для них разговенье.

Идеалы христианской жизни.

В царствование царя Алексея Михайловича просиял своим милосердием один из самых сердобольных и трогательных людей — боярин Феодор Ртищев, отличавшийся глубоким образованием и начитанностью. Человек широких взглядов и терпимости — боярин пылал огнем такой любви ко всему страдающему, которая постоянно заставляла его выискивать пищу для удовлетворения позывов его милосердия.

Во второй половине шестнадцатого века русская жизнь потерпела сильное экономическое потрясение. При неблагоприятных условиях велась война с Польшей за Малороссию. Голод опустошил деревни и села, сократилось производство хлеба. Пал курс денег, и вследствие этого усилилась до необычайности дороговизна жизни. В это время близко к царю стоял «ближний постельничий» Феодор Михайлович Ртищев — как бы тогдашний министр двора.

Крупный ум Алексеева царствования, богатого такими умами, человек скромный, любивший делать добро втайне, окруженный уважением и придворного общества и простонародья, воспитатель царевича Алексея, Ртищев поставил своей задачей служить маленьким людям нуждающейся Руси.

Если мы с особым вниманием остановились на личности Сергея Александровича Рачинского, как ярком представителе Богоискательства и служения Богу в высших слоях культурной России, то с таким же вниманием надлежит разобраться в нравственной личности незабвенного Феодора Михайловича Ртищева, как яркого представителя христианского течения в образованных кругах Руси времен первых Романовых.

Ртищев был при своем обширном, тонком, изобретательном и любознательном уме, человеком редкой души. Прежде всего, он являлся любопытным в том отношении, что у него совершенно не было никакого самолюбия. Он любил ближних больше, чем самого себя, и себя считал, совершенно серьезно и без всякой рисовки, как бы приставленным ко всякому нуждающемуся человеку, в качестве верного слуги этого человека. Он совершенно не знал чувства обиды, как другие не знают вкуса к вину, и первый шел навстречу тому, кто его обидел, с просьбой простить его и помириться. Для него людское множество не было бездушной массой, на которую знать смотрит свысока. Человек не был для него вещью, и всякий нуждавшийся в нем становился для него особенно значительным и интересным.

Высокое положение его как будто подгоняло его ретивость в творении добра, постоянно держа его в ощущении какой-то совестливости за свое высокое положение и за изобилие своей жизни по сравнению с другими людьми, не имевшими ни этого положения, ни этого изобилия. Но его доброта не действовала какими-то порывами. Он старался выработать постоянные установления, которые вовлекли бы в свой круг все русское множество «труждающихся и обремененных».

Когда царь Алексей двинулся в польский поход, Ртищев сопровождал его. Здесь, в тылу армии, он насмотрелся на человеческиt несчастья, которых не замечает передовая армия, терпящая первый урон, ведущая самоотверженную, но красивую и, так сказать, праздничную деятельность. Сердце Ртищева в эти дни расширилось более, чем когда-нибудь. Страдая ногами, Ртищев с великим трудом мог садиться на лошадь. По дороге он созывал в свою колымагу больных, раненых и пострадавших. Доходило до того, что ему самому порой не оставалось в колымаге места, и он, коекак влезши на коня, следовал за своим оригинальным лазаретом. В первом же городе он нанимал дом, где помещал всех этих изуродованных, изнуренных и престарелых людей, доставляя для них и врачей, и служителей:

«Назиратаев и врачев им и кормителей устрояше, во упокоение их и врачевание от имения своего им изнуряя».

Повествователь о жизни Ртищева добавляет тут некоторую трогательную подробность. Для всех этих людей в широком ртищевском денежном мешке была заключена тайная милостыня, данная Ртищеву для них царицею Марией Ильинишной. Более того, по тайному уговору между царицей и ближним постельничим было решено принимать в эти временные военные госпитали также пленных. Так эти два понимавшие друг друга человека старой Руси воплотили без шума слово Христово: «Любите враги ваша, добро творите ненавидящим вас».

Эти трогательные истории повторились и в Ливонский поход царя, когда началась война со Швецией.

Ртищев выказал еще себя большим деятелем в борьбе с другой русской бедой того времени — он ревностно занимался выкупом пленных.

В шестнадцатом и семнадцатом веках крымские татары часто нападали на окраинные русския земли и уводили в плен народ тысячами и десятками тысяч. Они их продавали в Турцию и другия страны. Чтобы выкупать пленных, правительство ввело особый налог, который назывался «полоняничные деньги». С татарскими разбойниками были даже договоренные порядки привоза пленников и расценка, по которой пленные выкупались сообразно их положению: за крестьян и их холопов платили по двести пятьдесят рублей с души, за людей высших классов платили тысячи. Но этих «полоняничных» денег на выкуп всех пленных не хватало.

Ртищев свел знакомство с одним купцом, православным греком. Купец был добрый человек, вел торговые дела с магометанским востоком и любил выкупать пленных христиан. Этому человеку Ртищев вручил семнадцать тысяч рублей, к которым грек приложил и свои деньги. На все эти деньги он и выкупал у татар русских полонянников. Подобно тому, как Ртищев ходил на войне за пленниками, так он и в мирное время облегчал тяжелое положение иностранных пленников, попавших в Россию.

Русская улица семнадцатого века была не казиста как своей неопрятностью, так и своим составом. Тут нищие и калеки, стараясь перекрикивать друг друга, взывали к прохожим о подаянии, а пьяные ползали или в беcчувствии валялись по земле. Ртищев нанимал людей, которые подбирали по улице и больных и пьяных и свозили их в дом, нарочно для этой цели устроенный Ртищевым на его счет. В этом доме больных лечили, пьяных вытрезвляли и, снабдив их необходимым, с миром отпускали домой. Кроме этого дома, у Ртищева был другой дом, куда он собирал престарелых, слепых и неизлечимых калек и кормил их на свой счет. Дом этот под именем больницы Феодора Ртищева существовал и после его смерти на доброхотные даяния лиц, помнивших Ртищева.

Во времена общественных бедствий Ртищев широко раскрывал свою руку. А когда у него не хватало денег, он продавал свое имущество. Так, когда в Вологодском крае случился голод, и архиепископ, сколько мог, кормил народ, Ртищев, просадивший все свои деньги на свои московскиt затеи, продал все свое лишнее платье и лишнюю домашнюю утварь, которой бывало много в домах богатых бояр. Вырученные деньги он послал в Вологду.

Человек, сердобольно относившийся и к иностранным пленникам, и к пострадавшим на войне солдатам, и ко всякому горю, — не мог, конечно, быть равнодушным и к судьбе русского крестьянства. Крупный землевладелец, Ртищев имел много сношений с ними. И вот, как заботился он о своих крестьянах. Он вынужден был продать свое село Ильинское. Покончив торг, он сам скинул покупщику некоторую часть договоренной цены, возлагая на него некоторые нравственные обязанности. Именно, он подвел нового владельца к образу и заставил его побожиться, что он не будет увеличивать повинностей, которые в пользу Ртищева отбывались крестьянами села, и которые были, конечно, невысоки. Вот, необычайные для нашей жизни векселя, какими обменивались в старину добрые люди.

Ртищев заботливо поддерживал инвентарь своих крестьян, он боялся расстроить их хозяйство высокими оброками и барщиной, и брови его недовольно сжимались, когда в отчетах управляющего оказывался преизбыток барского дохода.

В завещании Ртищев, оставивший наследниками после себя дочь свою княгиню Одоевскую и зятя, приказал всех его дворовых отпустить на волю.

«Вот как устройте мою душу, в память ко мне будьте добры к моим мужикам, которых я укрепил за вами, владейте ими льготно, не требуйте от них работ и оброков свыше силы-возможности, потому что они нам братия; это моя последняя и самая большая к вам просьба».

Можно вспомнить еще о том, как Ртищев подарил городу Арзамасу землю. Частные покупатели за эту землю, принадлежавшую Ртищеву, давали ему до семнадцати тысяч. Но он знал, что земля до зареза нужна городу, и предложил ему купить ее, хотя бы по низкой оценке. Не имея денег, бедный город не знал, куда кинуться, и тогда Ртищев уступил землю вовсе задаром.

Все эти дела, освещенные искрой широкого отзывчивого сердца, теснятся на пространстве каких-нибудь двух с половиной десятилетий, потому что Ртищев жил недолго. Один из иностранных послов, побывавший в России, отзывается о Ртищеве, что, «едва имея сорок лет от роду, он превосходил благоразумием многих стариков».

Не выставляясь вперед, Ртищев был одним из тех скромных людей, которые не лезут в первые ряды. Но, по-видимому, затерянные в толпе, стоя в ее гуще, они идут, освещая путь передовым людям, высоко подняв над главами светоч, который не гаснет и служит одобрением, призывом и примером для тех, кто в будущем их поймет и, пленившись ими, станет им подражать.

Из других примеров прославленных церковью милостивцев должно вспомнить о жизни святителя Тихона Задонскаго.

В 1767 году он с воронежской кафедры был уволен на покой, с определением ему пенсии по пятьсот рублей и поселился в Задонском монастыре. Это был истинный народолюбец, учивший народ как своими вдохновенными писаниями, так личными беседами и примером.

После поздней обедни, выходя из церкви, святитель беседовал с богомольцами или приводил к себе детей, чтобы их наставить. Сидя за своей скромной трапезой, святитель говаривал:

— Слава Богу, вот, у меня хорошая пища, а собратии мои ходят бедно, в темнице сидят, иной без соли ест. Горе мне окаянному.

Во время обеда святитель читал духовные книги, и умиленные мысли с одной стороны о Божьем милосердии, которое его самого питает, а с другой о тех, кто сидит без хлеба, приводили святителя в такое чувство, что иногда, отложив ложку, он начинал плакать.

В жизни своей святитель соблюдал величайшую простоту. Когда он прибыл в Задонск, он имел с собою все то, что полагается по приличию иметь архиерею: шелковое платье, теплый и холодный подрясник и рясы на теплом меху, перину с подушками, хорошие одеяла, серебряные карманные часы. Все это он продал на бедных. Употреблял же он самые убогие вещи. Оловянная и деревянная посуда, два медных чайника, для воды и для чая, две пары чашек, чайник, два стеклянных стакана, медный таз, стенные часы с кукушкой, несколько холщевых полотенец и белых носовых платков — вот, вся его утварь. Спал он на ковре, набитом соломой. Одеялом служил овчинный тулуп, покрытый китайкой. Одевался он также в высшей степени просто. У него была суконная гарусная ряска, два подрясника — один овчинный, другой заячий, — покрытый темной китайкой. Подпоясывался он ременным поясом; носил шерстяные чулки, подвязанные ремнем, и коты. У него для выездов не было никакого приличного сундучка, а только старый кожаный мешок, в который он клал книги, гребни, несколько рубах и восемь фуфаек.

Благотворительность святителя Тихона простиралась, особенно, на простой народ. Он помогал бедным и из других сословий: так он снабжал бедных девиц-дворянок приданым, но на крестьян было направлено его главное внимание.

Он давал на постройку тем, у кого был пожар. Давал скотину, замледельческия орудия и хлеб для посева неимущим крестьянам. Особенно широко развернулась его благотворительность во время одного неурожайного в той местности года. Ежедневно тогда при келье своей святитель раздавал и деньги, и хлеб.

Когда в Ельце случился пожар, святитель ездил сам в Воронеж и Острогожск и собирал там пожертвования.

Насколько сердечна была помощь святителя, можно видеть из следующего. Избегая благодарности тех, кому он помогал, соблюдая евангельскую тайну, святитель одному доверенному и уважаемому им человеку поручил в базарные дни ходить между крестьянами, привезшими хлеб для продажи, разузнавать, нет ли среди них человека, пораженного несчастьем. Этот доверенный у такого рода людей должен был приторговывать хлеб и вручать им тут же, смотря по обстоятельствам, или зараз все договоренные деньги, или часть этих денег, как бы в задаток. Затем он исчезал и все деньги оставались, таким образом, в виде тайной милостыни.

Не ограничиваясь ближайшим к Задонску населением, святитель благотворил и дальним местностям. Три раза посылал он, например, на свою родину — в Новгородскую губернию келейника с деньгами. А раз послал полтораста рублей священнику соседнего со своей родиной села, с подробным и мудрым наставлением, как должны быть розданы эти деньги.

Святитель любил странноприимство и в малой келии своей давал приют бедным и больным. Он сам ходил за этими людьми, приносил им свою подушку, приказывал повару готовить для них лучшую пищу, по несколько раз в день сам поил их чаем, утешал и ободрял их своими разговорами, по часу и более просиживал около них. Если такие люди умирали, он хоронил их на свой счет, отдавая им последний долг.

Святитель был усердным заступником за крестьян против несправедливостей и притеснений помещиков.

Однажды он увидал трех женщин с малолетними детьми, горько плачущих. Оказалось, что по клеветам и наветам двое сыновей старухи, мужья двух стоявших с ней женщин, были отданы в военную службу, и у этих трех несчастных осталось на руках девять малолетних детей. Святитель не только стал помогать этой семье, но, так как кормильцы ее были уже угнаны в далекие пограничные полки, святитель решил хлопотать об их возвращении. Он написал об этом деле в Петербург, архиепископу Гавриилу, и, по сношению этого отзывчивого иерарха с высшими властями, дело было пересмотрено, и оба брата возвращены в деревню.

Близки были также сердцу святителя заключенные в тюрьмах. Он нарочно ездил за 40 верст в Елец, чтобы посетить тюремных узников. Эти поездки свои он обставлял тайной. Подолгу беседовал он с заключенными, братски утешал невинных, напоминал виновным о Христе. Выходя из темницы, просил узников принять то, что им послал Бог, и что он принес с собою. Затем он поспешно скрывался из города.

Святитель радовался в те дни, когда к нему приходило много просящих. Если же не случалось ни одного, то глубоко скорбел.

Ничтожной пенсии в 500 рублей не могло, конечно, хватить и на малую часть благодеяний святителя. Когда ему требовалась для помощи большая сумма денег, он объезжал своих почитателей. Главным же источником были те приношения, которые к нему отовсюду стекались.

Чрезвычайно трогательно отношение святителя к детям. Он с ласкою собирал их вокруг себя в своей келье, учил их молитвам, объясняя их чрезвычайно понятно. Самых малых детей он приучал произносить: «Господи помилуй», «Пресвятая Богородице, спаси нас». Он оделял детей деньгами, белым хлебом и яблоками.

Если святитель бывал нездоров, не ходил в церковь и узнавал от келейника, что дети были и ушли, не видав его, то, бывало, с улыбкою промолвит: «бедные, они ходят в церковь для хлеба и денег. Что же ты их не привел ко мне?»

Вообще, святитель любил быть в общении с народом и частенько, встречая крестьян на монастырском дворе, подсаживался к ним и заводил с ними речь как бы простой монах.

Конечно, святитель не перевернул жизнь своих современников, как еще не перевернул сложившегося быта ни один проповедник. Но в быту людей отзывчивых, совестливых, которые раньше не по жестокосердию, а по легкомыслию делали тяжелою жизнь крестьянства: в быту этих людей он многое смягчил и исправил. А на некоторых лиц из купеческого и помещичьего класса его слова и дела производили столь сильное впечатление, что они решили совершенно уйти от мира. Так случилось с сыном богатого помещика Бехтеева, у которого святитель не раз бывал.

Один из великих святых церкви католической дошел до величайшего самоотвержения — показал едва ли кем превзойденный подвиг. Он услыхал от кого-то, что чумный больной может исцелиться, если его согреет тело здорового человека. Чума — ужаснейшая из болезней, не дающая пощады своей жертве. В порыве распалявшего его милосердия, праведник лег в постель чумного, чтобы согреть его своей теплотой. Вдруг на ложе страдания оказался лежащим Христос, Который вознесся тогда пред милостивцем в небеса, дав миру новое доказательство того, что тот, кто милует людей, служит самому Богу.

Есть самоотверженные католические священники, которые посвящают свою жизнь на служение прокаженным, отправляясь на те уединенные острова, где расположены колонии прокаженных и обыкновенно кончают тем, что сами заражаются проказой и умирают в страшных страданиях. Из таких самоотверженных людей особенно памятно имя молодого бельгийского священника отца Дамиана.

В Москве в прошлом столетии сиял великий милостивец доктор Феодор Петрович Гааз, который все силы своего громадного сердца, всю изворотливость своего внимательного к чужим страданиям ума, употребил на то, чтобы облегчать участь тюремных заключенников и преступников.

То было суровое время, когда преступников и даже лишь подозреваемых в преступлении пересылали с места на место прикованными к одной цепи всех вместе, мужчин, женщин и подростков, когда жизнь таких людей была сплошным адом. Феодор Петрович Гааз раз навсегда пожалел этих людей и служил им до конца своих дней, добившись для них многих облегчений.

Такую же деятельность, но в несколько ином направлении, проявила скончавшаяся в. Петербурге несколько лет тому назад княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова.

Она была истинно евангельская женщина. Происходя из богатой и знатной семьи, имея перед собою блестящий ровный жизненный путь, она отдала свою жизнь на служение бедным. Она была так добра, что раздавала бедным не только деньги, пока она их имела, но однажды в сильный холод, едучи в деревню за много верст и встретив в вагоне женщину, одетую в легкое платье, сняла с себя шубу и отдала совсем ей, а сама попросила на станции одолжить ей тулуп. Бывали случаи, что в осеннее ненастье она ходила по Петербургу в одних ботинках на босу ногу, отдав чулки какой-нибудь бедной. Она видела в преступнике страждущего брата и прикасалась к зачерствелым сердцам с необыкновенною нежностью, умея разбудить в преступнике человека. Особенно заботлива была она до политических заключенных, и пуская в ход свои связи, добилась права посещать их и просветлять их тяжелую судьбу словом и мыслью о Христе…

Христианство знает одну добродетель или, скорее, некоторое свойство, общее всем добродетелям и называемое «рассуждением».

Оно состоит в известной мерности, в известном благоразумия всего поведения христианина, в том, чтоб все поступки человека сливались в одно прекрасное целое, развивались в здоровой гармонии.

Если, например, человек, увлекаемый, хотя бы и светлой, но неблагоразумной мечтой, вдруг приступит к пустыннической жизни вместо того, чтобы раньше, под руководством опытного старца, начать монашество, то он подвергает себя большим опасностям, точно так же, как подверг бы себя большим опасностям тот, кто, будучи непривычен к посту, вдруг бы решил, в виде духовного подвига, пропоститься сорок дней… Человек опытный в духовной жизни признал бы такой поступок ничем иным, как безумием.

Великое рассуждение требуется и для того, кто хочет мудро исполнить заповедь о милосердии. Могут быть случаи, когда милосердие, исполняемое от чистого сердца, может только идти во вред человеку.

Представьте себе, что на ваших глазах выходит из кабака нищий и просит у вас подаяния, или вы видите, что человек, которому вы только что подали милостыню, бежит с нею в кабак. Следует ли подать первому пьянице? Следует ли на следующий день подать второму?

Едва ли можно признать благоразумным совет некоторых подвижников подавать и в таких случаях, когда милостыня идет человеку прямо во вред. Ведь тем самым я отнимаю милостыню у действительно нуждающегося человека, доставляя возможность другому коренеть в своем зле. Едва ли не будет лучше воздержаться в таких случаях от милостыни; и, чтобы не подпасть под осуждение в немилосердии, мысленно помолиться: «Господи, не поставь мне в грех моего отказа. Но я не хочу, чтобы милостыня, которую я подаю во имя Твое, обращалась в струю убийственного зелия. Вразуми этого человека. А, если б он не злоупотребил моей милостыней, то пошли ему взамен другую милостыню».

Последнюю осень по главным улицам Петербурга расхаживал в студенческой форме человек с молодой женщиной. Они подходили к прохожим, называли себя студентом и курсисткой и просили помочь им, так как родные запоздали выслать им месячные деньги, и они сидят без гроша.

Оказалось, что это наглые обманщики и самозванцы без всякого образования, — проходимец из крестьянского сословия, который состоит в незаконном сожительстве с девицей крестьянского же сословия… Неужели поощрять такой обман дармоедов было бы делом высокой христианской милостыни?

Самая мудрая милостыня — это когда человек принимает на свое постоянное иждивение какого-нибудь беспомощного человека — будь-то убогий, лишенный возможности трудиться старик, потерявший способность к труду, семья беспомощных сирот.

Счастлив тот, кто отыщет в нужде какого-нибудь юного талантливого человека, во время его поддержит и даст возможность ему выбиться на дорогу.

Русская жизнь знает необыкновенный пример такой благородной, предупредительной и мудрой помощи.

Один из знаменитейших русских композиторов Петр Ильич Чайковский первую половину своей жизни, не имея определенного обезпечения, размениваясь по мелочам, был лишен и того спокойствия духа, и того широкого досуга, который необходим для артиста. Эти обстоятельства знала его искренняя почитательница, обладавшая большим состоянием госпожа фон-Мекк. Она вела с ним оживленную переписку, восхищалась его творениями, но не искала личного с ним знакомства, так что эти двое, столь близкие по духу люди ни разу в жизни не встретились: весьма замечательный пример чисто духовных отношений.

Желая доставить таланту Чайковского возможность развернуться во всей его силе, госпожа фон-Мекк упросила его принять от нее, пока он не достигнет полной материальной обеспеченности, пенсию по шести тысяч в год, что являлось по тогдашней цене денег не меньше теперешних десяти. Приобретя, таким образом, полную независимость, Чайковский получил возможность отдаться свободному творчеству. Великодушное пособие госпожи фон-Мекк, оказанное не человеку, а музыкальному гению, открыло лучшую пору творчества Чайковского. Этой умной женщине с виртуозно деликатным сердцем обязан не один Чайковский: обязан весь мир нашей родной русской музыки.

Во всемирной литературе мы найдем другой подобный пример людей гораздо более скромного положения. Существует рассказ знаменитого французского романиста Бальзака, озаглавленный им «Обедня атеиста». Один известный парижский врач в студенческие дни испытывал крайнюю нужду и пользовался помощью познакомившегося с ним простого человека, почти чернорабочего. Чернорабочий этот был верующим человеком и, умирая, взял с молодого врача, уже тогда довольно обеспеченного, слово в том, что пока он жив, он будет ежегодно в день его памяти заказывать по нем заупокойное богослужение.

И атеист соблюл свое обещание, и всякий год он, считавший себя атеистом, не только заказывал, но и отстаивал богослужение по человеке, который в молодости пожалел его и своими трудовыми деньгами помог ему выйти на дорогу.

Я знал еще такого русского человека. Простой десятник по строительным работам, человек большой набожности и чистой праведной жизни, он скопленными им в крайних лишениях деньгами учредил при Московском университете стипендию для студента-медика из крестьян, помогая тем пробиться к знанию и к святому служению больным — бедным, способным людям своего сословия.

Вот, одухотворенная и разумная христианская милостыня

В жизнеописании одной из лучших русских поэтесс, Ю. В. Жадовской, упоминается некий Перевлесский, который имел большое влияние на развитие ее таланта.

Это был молодой образованный учитель словесности, дававший юной Жадовской уроки. Красивый, пылкий, с одушевленным словом, полный благородных стремлений, Перевлесский внушал большую симпатию, перешедшую у его ученицы в глубокое постоянное чувство. Богато одаренная, талантливая Жадовская была некрасива и, кроме того, имела недоразвитые руки. Несмотря на это, брак бы был возможен, если бы не самодурство старика Жадовскаго.

Происходя из старого дворянского рода, он не мог допустить, чтобы его дочь вышла замуж за учителя из семинаристов. Тем не менее, он оказал на творчество Жадовской самое благоприятное влияние. Мысль о нем внушила ей лучшее из стихотворений ее, положенное впоследствии на музыку:

С какою тайною отрадой

Тебе всегда внимаю я.

Блаженства лучшего не надо, Как только слушать бы тебя.

Этот Перевлесский был бедным мальчиком причетнической семьи из села Перевлес, Рязанской губернии.

В то время почетным попечителем рязанской гимназии был очень добрый человек, обладавший к тому же крупным состоянием, Николай Гаврилович Рюмин.

Он встретил однажды в непогоду Перевлесского дурно одетым, шмыгающим по жидкой грязи без калош, остановил его, познакомился с ним и получил от этого знакомства такое благоприятное впечатление, что решил вывести мальчика на дорогу.

Перевлесский никогда не забывал сделанного ему добра. После преподавательства в провинции и в Москве, Перевлесский был назначен преподавателем словесности в Александровском лицее в Петербурге.

В своей большой хорошей квартире он отвел маленькую комнатку, куда любил уединяться, чтобы вспоминать там о трудном начале своего жизненного пути. Там стоял его бедный студенческий стол, некоторые другие вещи из его убогой студенческой обстановки, а на стене висели портреты Рюмина и его жены, которые пожалели его, бедного мальчика, в тяжелых тисках стремившегося к знанию, и дали ему возможность без изнурениядостичь в жизни того, чего бы он не достиг без них.

Милостыня не состоит в одной подаче денег. Милостыня должна быть сдобрена душевным расположением, тем жаром душевным, который дает милостыне чистый вкус, лишает милостыню унизительности для принимающих, и обусловливает известную высокую душевную работу для дающего и принимающего.

К одному из русских подвижников стекалось много денег для его добрых дел. В душевном волнении он часто вспоминал о милостыне, которую получал он от одного из своих духовных детей, и говорил, что рубль, поданный этим человеком с горящим сердцем, с ласковым взором, с выражавшимся во всем существе его великим и теплым усердием — доставлял ему большую радость, чем сотни и тысячи, которые приносили ему другие люди.

Сохранилось через апостола одно слово, сказанное Христом и не записанное в евангелии: «больше счастья в том, чтоб давать, чем принимать».

Это слово исполняют на деле все люди с большим сердцем и с чувствующею душою. Часто милостыня оказывается ценою всей своей жизни. Не слыхали ли вы о таких случаях, что, например, человек женится на девушке, которую он даже не особенно любит, зная, насколько он ей нужен, и как без него она будет несчастна. И, наоборот, часто девушка без особой склонности выходит замуж за человека, веря, что она ему духовно нужна, и что при ней он будет жить лучше и полней, чем жил без нее.

В одной из драм известного писателя Чехова, один человек, ведущий недостойный образ жизни и горячо любимый, спрашивает у этой любящей женщины, отчего именно она остановила свой выбор на нем и посвящает ему всю душу свою, которую она могла бы посвятить такому же, как она, достойному человеку? На это он получает ответ такой, который только и мог родиться в русской христианке. Сущность ответа в том, что женщине дорого самоотвержение, которым она окружает человека — вся та работа любви, всепрощения и снисходительности, которых требуют отношения к подобным людям.

Вы нередко можете услышать мечты русской юной чистой девушки о том, чтобы найти какого-нибудь несчастного человека, который бы в ней нуждался и которому она могла бы посвятить свои силы и свою юность.

Если бы мы более пристальным и сердечным взором присматривались к жизни, мы увидали бы, насколько широко может быть приложима милостыня там, где, по-видимому, в ней нисколько не нуждаются. В душевной милостыне люди нуждаются, быть может, куда больше, чем в милостыне материальной.

Если бы только видеть, сколько неслышных стонов рвется из груди людей — по-видимому, вполне благополучных, обеспеченных, возбуждающих в других зависть, каким великим и непоправимым одиночеством страдают люди сильные, удовлетворенные во всем и удачливые!

Как часто бывает, что человек почти сходит с ума при мысли о том, что, в сущности, он никому не нужен, никто по нем не тоскует, к нему не стремится, что, умри он сегодня, — и его потеря ни в ком болезненно не отзовется.

Очень часто люди живут, никем не узнанные, тая в душе громадные сокровища внутренней своей жизни, обремененные такими тайнами, часто светлыми и прекрасными, такими высокими мечтами, которых некому открыть, некому доверить. И одно утешение, одно разрешение такой безысходной тоски одиночества для таких содержательных людей в том, что их видит Тот, Который им всегда откликнется, только бы они кинулись к Нему — ждущий их и понимающий их Сын Человеческий.

Милостыня может быть оказана не только делом, но еще более словом.

В культурных странах путешественники получают от лиц, с которыми встречаются в вагоне и на улице, много полезных для них указаний: о гостинице, о путях сообщения, о магазине, где можно купить дешевый и добросовестный товар — все это есть милостыня.

Вы встретили на дороге в запутанном месте человека заблудившегося и вывели его на дорогу — вы подали ему милостыню. Вы встретили в высокопоставленном обществе человека скромного положения, которому в этом обществе не по себе, вы к нему подошли, ласково с ним поговорили, так сказать, его отогрели — вы ему оказали милостыню. Вы просто дали человеку хороший совет, указали ему хорошую книгу по вопросу его интересующему, снабдили его такой книгой, которая, быть может, произведет, в нем душевный переворот — все это христианская милостыня. Наконец, часто не только слово, но даже одобрительный взгляд имеет высокое значение больше иных слов и иных добрых дел.

Милостыня есть все то, что дает душа душе — будь то привязанность всей жизни или мгновенный взгляд сочувствия, брошенный при встрече двух лиц, которые на мгновение сошлись и тотчас навсегда разошлись. И можно думать, что область духа до такой степени не преходяща, что в будущем Царствии мы встретимся со всеми людьми, которым мы оказали какое-нибудь добро, которых подарили хотя на минуту нашим сочувствием.

Я слышал рассказ, над которым нельзя не задуматься. Одна русская, очень образованная и задушевная барышня, много путешествовавшая, ехала по Португалии. В купэ, где она сидела, вошла местная такая же образованная барышня, и оне, сидя вдвоем, несколько часов говорили с увлечением о разных духовных предметах. У одной из станций иностранка встала, чтобы выйти из вагона.

— Как, — воскликнула русская барышня, — вы уже уходите? Наш разговор о таких важных вещах разом прерывается, и мы в этой жизни никогда, никогда, поймите «никогда» не увидимся!

Иностранка подняла руку кверху и произнесла:

— В небе.

Дела милосердия есть лучший путь для забвения и исцеления от всяких личных недочетов.

Среди тех сестер милосердия, которых солдат-простолюдин так хорошо называет «сестра милосердная» есть много девушек, которые не сыскали в жизни своего счастья. Многие из них любили, готовы были для любимых людей на всякие жертвы, но ничего не получили в ответ. И их любовь вместо того, чтобы сосредоточиться на одном человеке, как бы распыленная теперь на много порывов, творит то дело сострадания и самопожертвования, которое им не было дано проявить над одним их избранником.

Недавно умершая вдова из высшего слоя общества (М. Н. Муханова, рожденная Рюмина), дочь человека, помогшего Перевлесскому, была замужем менее года, так что ее сын родился после смерти отца. И этот мальчик умер ребенком.

На великолепной, широкой, утопающей в садах, Допекай Яйще в Москве, упирающейся в тот Донской монастырь, где были схоронены ее усопшие, она купила усадьбу с хорошим деревянным домом и стала воспитывать детей, начиная с шестилетнего возраста, так что у нее бывало их всегда человек по пятнадцати. Дав детям первоначальное образование, она проводила их чрез средние и высшие учебные заведения. Все они хорошо устроились. Многие из них достигли в жизни высокого положения: есть врачи, профессора, управляющие казенными местами.

Не дав горю осилить себя, она вместо одного сына воспитала многих детей и приготовила им такую участь, какой они без нее никогда бы не имели.

Глава V. Об участии в жизни церкви и о церковных праздниках

Всякий, читавший историю церкви, должен помнить, какое глубокое впечатление на душу послов великого князя Владимира, которых он отрядил отыскивать для Руси новую веру, произвело патриаршее богослужение в великом Софийском соборе Царьграда.

Одно из величайших, не только по размерам, но по замыслу, по духу своему, зданий мира, Софийский собор я теперь, обращенный много веков назад в мечеть, все же производит на душу потрясающее впечатление. Его величественные размеры, его великий купол, опрокидывающийся на собор, как небо, леса колонн с четырех сторон вверху, и веяние какой-то свободы, безграничности, вечности восхищает и волнует вас, когда с трепетом сердца, замирая от любопытства, вы входите в это прославленное святилище православия, о котором более, чем о каком-нибудь запустелом храме можно сказать великолепными словами поэта: «храм, оставленный — все храм».

И вот, наши послы стояли, слушали, смотрели. Великолепие этого храма, духовенство в прекрасных облачениях, тихое священнодействие, стройное пение клира и чувствуемое во всем этом торжестве присутствие Кого-то Невидимого и Непостижимого — восхитило непосредственные и простые души Владимировых послов. Им казалось, что стоять они на небе, а не на земле. И, вернувшись домой, они с восторгом говорили Владимиру о религии греческой.

Один иностранный купец имел торговые общения с Новгородом и бывал там. Вероятно,… религиозных, еще не со…….. приходилось бывать в русских храмах и он переживала там такия необыкновенные минуты, что стал ходить в них чаще и чаще. И, наконец, дошел он до такого состояния., что не дальняя родина казалась ему родной страной, а вот этот город, населенный чужим народом, который говорил на чужом для него языке.

Какую-то силу над его душой получили эти белые соборы и церкви Новгорода с их столповыми звоницами, эти темные лики, озаренные пылающими свечами и тихо мигающими лампадами, эти монастыри, усеявшие берега многоводного Волхова, весь обиход православной русской старины. Купец принял православие, роздал имения бедным и стал Христа ради блаженным…

То было начало подвига дивного во святых Прокопия Устюжского, Христа ради юродивого.

В Орде жил мальчик, родной племянник хана Беркая. В Орду в это время приходил Ростовский епископ Кирилл, которого современники называли блаженным и учительным; приходил он по церковным делам, был принят ханом ласково, и хан с удовольствием слушал повествования Кирилла о том, как святитель Ростовский Леонтий проповедовал в Ростове христианство, и какие чудеса истекают от его мощей.

Когда по уходе святителя у хана разболелся единственный сын, он вспомнил о рассказах Кирилла и послал ему много даров с просьбой вернуться в орду и исцелить недужного.

Святитель отслужил молебен пред ракой епископа Леонтия, освятил воду и с этой водою отправился в орду и исцелил ханского сына. Все эти события видел, и все рассказы Кирилла слушал племянник хана Бёркая.

Какая-то сладость вливалась в его сердце от этих рассказов. В его душе совершался переворот. Он жаждал узнать истинного Бога и задумал идти вслед за Кириллом. Ему страстно хотелось видеть те русские церкви, где совершаются служения таинственному и всесильному христианскому Богу, и где происходят те чудеса, о которых рассказывал Кирилл.

Отец его в то время уже умер, и его мать, вдова, сохраняла громадное богатство мужа, чтобы передать сыну, когда тот подрастет. Можно представить себе ее горе, когда сын объявил, что оставляет Орду. Напрасно удерживала она его картинами той беззаботной, почетной и счастливой жизни, которая его ожидает. Жажда идти в ту землю, которая верует в христианского Бога, уже владевшего его душой, была неутолима.

Часть своих богатств он роздал нуждающимся своим соплеменникам, часть поручил епископу Кириллу и вслед за ним тайно ушел из Орды.

Все было ново царственному юноше во время долгого пути его из Орды в Ростов. С радостным трепетом принимал он в себя первые впечатления православной русской страны.

И вот он в Ростове и стоит в знаменитом своим великолепием храме Успения Богоматери. На двух клиросах стройно поют хоры. Иконы, как бы отблеском райской красоты, сверкают драгоценным убранством, озаряемые огнями тихо теплящихся бесчисленных свечей, и клубы фимиама легкими прозрачными облаками расплываются над молящейся толпой. В эти минуты, в этой несравненной красоте христианского богослужения, царевич почувствовал Бога. Он как бы явственно ощутил какую-то связь между этой молящейся толпой, этим храмом, который любовь людей воздвигла Творцу миров, и Тем высоким и непостижимым, к Кому рвалась молитва этого народа, Кого воспевали хоры, Кому горели огни и клубился фимиам.

Солнце правды взошло в эти минуты, как говорит летописец, в душе царевича: он познал Бога христианского и увидел Его очами веры. Упав к ногам святителя Кирилла, он просил крестить его. Но епископ Кирилл должен был думать о благе всей своей паствы. Он опасался гнева хана на всю русскую землю, если до него дойдет весть о крещении его племянника. Поэтому он медлил исполнить просьбу царевича.

Царевич остался жить в его доме, ходил по церквам, учился русскому языку и русской грамоте. Наконец, настало время, что его можно было окрестить. Хан Беркай умер; в Орде начались смуты, и о царевиче забыли. В крещении он получил имя Петра. При епископе Кирилле он оставался до его конца.

Дело епископа Кирилла продолжал знаменитый святитель Игнатий, и у него в доме продолжал жить царевич Ордынский Петр, ведя ту же богоугодную и чистую жизнь. И по явлении ему апостолов Петра и Павла он основал в окрестностях Ростова иноческую обитель, хотя сам оставался до старости мирянином.

Епископ Игнатий обвенчал его с дочерью Ордынского вельможи, поселившегося в Ростове. А князь побратался с ним, и святитель укрепил это душевное братство их церковною молитвою.

Молчаливый, всегда занимаясь в душе то молитвой, то размышлением о вечности, благоверный царевич Петр был отцом всех бедных и несчастных, пережил и князя, нареченного брата своего, и святого Игнатия. Овдовев в глубокой старости, он принял монашество, и мирно отошел к Богу около 1280 года. Он дал миру пример, какую власть церковь со своими богослужениями имеет над душой.

Пусть иногда человек под влиянием речей товарищей, под влиянием отрицательных, прочитанных им книг говорит против церкви. А на самом деле за какой-нибудь всенощной, под умилительные напевы величания, под стонущие звуки великого славословия: «Аз рех: Господи, помилуй мя, исцели душу мою, яко согреших к Тебе» в полутемной церкви сходит на душу какое-то непонятное умиление, какое то благодатное успокоение, которое нигде так полно, как здесь, не переживается…

Где мы можем быть вполне спокойны, благонадежны и счастливы? Только там, где наша настоящая сфера, наше постоянное призвание. А где же наше истинное призвание, где то дело, к которому призваны мы навсегда, которому мы будем служить и тогда, когда и мир разрушится и останутся только души человеческие с создавшим их Богом? В чем же наше вечное дело, как не в прославлении Христа? А ведь храмы для того только и существуют, и все, в них происходящее, одну цель только и имеет — это постоянное славословие Христа.

И церковь мудро распределила свои службы так, что по нескольку раз в день благодарит Бога, и призывным звоном своих колоколов оповещает тех, которые по житейским обстоятельствам не могут постоянно посещать церковь, о том, что в храме происходит очередная молитва Богу.

Кроме праздничных торжественных служб, когда церкви полны народом и духовенство служит в лучших ризах, а на клиросе поет полный хор, когда колокола заливаются во всю мочь своего звона: бывали ли вы почти в пустой церкви за ранней обедней и в зимний день, когда почти весь храм тонет во мраке, и грошовые восковые свечи еле означают очертания иконостаса того алтаря, где происходит служба; слыхали ли вы дребезжащий голос дьячка, одиноко выводящего напевы Херувимской, и в этой убогой обстановке изумлялись ли вы величию жертвы Христовой и происходящего среди этого убожества чуда?

Тогда, не развлекаемые ничем происходящим вовне — ни своими соседями — прихожанами, ни сиянием солнца и жизни там, за окнами храма, что бывает в праздничный день — в великой собранности не переносились ли вы мыслью к святейшим минутам христианства: к проповеди Христовой, к часу Тайной Вечери, к минутам страдания, смерти, погребения, трехдневного гроба, восстания, вознесения? Проходил ли тогда пред вами в реальности ряд апостолов с огненным словом и с духовным мечем, покоряющим Христу народ и народы? Вставали ли пред вами с залитыми кровью, истерзанными, отрубленными, отпиленными членами тела добропобедный лик мучеников и юные девы с пальмовыми ветвями своего страдания на плече? Смотрели ли вам в душу древние великие молчаливые аскеты? Сияли ли вам сокровищами словес своих великие смиренные святители, и среди них блистал ли милосердием и пламенем помощи своей святитель Николай Чудотворец? Являлись ли вам, смотрели ли на вас тут, из этого святого мрака, странные образы юродивых, полных любви и скорби, непонятых, гонимых, творящих молитву за обидчиков своих? Улыбались ли вам невинные девы, венчанные нетленными венцами небесными, и чувствовали ли вы тогда, в эти минуты полного уединения от мира и погружения в область божественного — способность для себя навсегда остаться в этой области, забыть «мир и яже в мире» и простоять так всю жизнь, всматриваясь в эти таинственные и зовущие образы, упиваясь этим счастьем безвестного единения со Христом и полной отдачи себя Ему?..

Попробуйте.

Какого бы возраста вы ни были, каковы бы ни были ваши житейские обстоятельства, перестаньте думать, что храм только для праздника, и вы увидите, что присутствие Бога в уединении чувствуется еще сильней в храме, чем, когда он полон толпой.

Люди, езжавшие в Саровскую пустынь, к могиле старца Серафима, все скажут вам, что, когда старец не был прославлен, и лишь окружен почитанием особо верных ему людей, то самая поездка к нему была как-то сладостнее и, быть может, давала душе более, чем теперь, когда святость его стала так осязательна, когда имя его громко раздалось над всей русской землей, когда мощи его лежат в открытой раке, и оглашено и засвидетельствовано столько его исцелений.

Все, что совершается на народе, перед толпой, не так задушевно и тонко, как те чувства, которых никто не видит. И, быть может, ближайшим образом вы исполните заповедь Христа, — войдете для молитвы в свою «клеть», если вы станете искать этих минут уединения во время будничной литургии, почти в пустой церкви. Да и так, среди дня, когда вы увидите незапертою дверь церкви, войдите, постойте в ней даже без молитвы, и сейчас же что-то станет делаться в вас светлое; ваши мысли как-то собираются и настраиваются на высокий лад. А потом вечерня, а потом всенощная под праздник.

Я знал в Москве одного из заслуженнейших членов Московского духовенства, протоиерея замоскворецкой церкви «Иоанна Предтечи, что под бором» — Иоанна Николаевича Рождественского. Он скончался в древних годах, в возрасте глубочайшей старости, так как в 1812 году был уже семинаристом. Он отличался чрезвычайной ревностью в служении и не только до последних лет, но и до последних дней своих ежедневно лично совершал и заутреню с ранней литургией и вечерню.

Конечно, в будни за этими богослужениями народа бывает немного, особенно за вечерней.

Но дело не в том, есть ли народ. В пустой церкви славославят Бога ангелы. Дело лишь в том, чтобы в определенный час была принесена в храме Богу хвала…

Вспоминается одно прекрасное стихотворение мало известного, но высокого поэта старых дней, Арбузова, где автор сравнивает поэта с храмом:

Поэт, как храм. Пускай гонима

Нуждой, заботой и трудом,

Забыв святой молитвы дом,

Толпа его проходит мимо.

Но в нем служитель алтарей

Среди пылающих огней,

Обряд все так же совершает.

Все тот же в храме хор певцов.

И звона храм не прерывает

Своих святых колоколов.

Какое-нибудь место, где раньше существовал храм с ежедневно отправляемыми в нем богослужениями, оставлено своими жителями, и только какой-нибудь старик, не желая уходить со старого пепелища, продолжает обитать при нем, предаваясь раздумью на близ лежащем кладбище.

Нет более священника при храме, не горят в нем лампады, ни одна рука не затеплит усердной свечи пред запыленными иконами храма. Но человек, привыкший молиться в нем многие годы, дрожащей от старости рукой отпирает тяжелую дверь в те самые часы, как отпирались они раньше, входит и молится в одиночестве пред всевидящим Богом.

И, быть может, невидимые ангелы спускаются тогда в храм, и в великом торжестве отправляется невидимый обряд, приносится невидимо страшная жертва и, совершив за людей подвиг молитвы, ангелы отлетают в небо. И снова все тихо в опустелом храме, пока опять не войдет в него старый и верный одинокий молитвенник и не совершится опять таинственное, невидимое богослужение.

Люди, искренне и тепло верующие, входят в храм не столько для того, чтобы что-нибудь вымолить у Бога, а для того, чтобы полюбоваться на Божью славу.

Действительно, если кто пламенеет усердием к какому-нибудь угоднику, то как радостно за всенощной, накануне его праздника, в ярко освещенной церкви, при открытых царских вратах и каждении священника по всему храму в предшествии свечи, слышать громкую похвалу, которою церковь ублажает труды давно перешедшего в вечность праведника: «Ублажаем, ублажаем тя».

И сердце живо чувствует и жадно впитывает в себя эти лучи небесной славы, и мечтает, что над молящимся людом, под этим гремящим по храму величанием, стоить сам угодник, низводя благословение на сошедшийся в память его народ.

Наступила осень. Побелели первые заморозки. Пруды стали не приветливы. Вода чувствуется студеной. Деревья в большинстве случаев еще стоят в зеленом уборе, но много листьев уже упало и мягко шуршат под ногами. Желтизна и багрянец спорят с зеленой окраской. В эту пору справляется день Рождества Богородицы.

Ничтожный городок Назарет, три дня трудного пути от Иерусалима, бездетная престарелая чета — священник Иоаким из царского рода Давида, и Анна. Безбедная жизнь, многочисленные стада, милосердие к бедным, поношение бесплодия, и вот, явление ангела праведной Анне: «Твоя молитва услышана. Вопли твои прошли чрез облака, слезы твои упали пред престолом Господа, ты родишь дочь благословенную, выше всех дочерей земных, ради нее благословятся все роды земные, чрез нее дастся спасение всему миру, и наречется она Марией».

И чрез девять месяцев, восьмого сентября, рождение Девы Марии. Явилась в мир Та, Которой одной из людей усвоено имя Благодатной, в лице которой небо спустилось на землю, и Которая единая из смертных в земном теле восхищена на небо и коронована Божественным Сыном на царство небес.

Является у человечества крепкая Заступница и Помощница, Та, Которая примет всякий вздох и отрет всякую слезу, райский луч в аде, жизненная струя свежого живительного воздуха в томлении земной темницы.

«Рождество Твое, Богородице Дево, радость возвести всей вселенней».

А чрез три недели совершается торжество Покрова Богоматери — самый, быть может, трогательный из богородичных праздников.

Час торжественного всенощного бдения в знаменитом Царьградском Влахернском храме, где хранились ризы Богоматери с ее омофором и частью пояса. Среди молящихся великий во святых Андрей блаженный, Христа ради юродивый, с учеником своим Епифанием, и видит Епифаний Пресвятую Богородицу, идущую от царских врат в великой славе, поддерживаемую Иоанном Крестителем и апостолом Иоанном Богословом. А вокруг множество святых в сияющих одеждах, поющих духовные гимны.

— Видишь Госпожу и Царицу мира? — вопрошает Андрей, боясь, не искушение ли это чудное видение.

— Вижу и ужасаюсь, — отвечает Епифаний.

А Владычица преклоняет колена, молится, и слезы текут по ее ланитам. Потом проходит в алтарь и долго еще там молится за народ, выходит по воздуху на средину храма, снимает Свое широкое головное покрывало и, торжественно держа его в руках, распростирает над молящимися, покрывая их.

«Днесь, благовернии людие, светло празднуем, осеняеми

Твоим, Богомати, пришествием… Покрый нас честным Твоим омофором».

Как хотелось бы, чтобы в этот день во всех церквах возглашали краткие, но огненные слова великого русского проповедника, святителя Димитрия Ростовского, о значении для верующих покрова Приснодевы:

«Если бы кто меня спросил, что в поднебесья сильней и крепче всего — я бы ответил: — «Нет ничего более крепкого и сильного на земле и на небе после Господа нашего Иисуса Христа, как Пречистой Владычицы нашей Богородицы присно Девы Марии. Сильна Она и на небе: ибо Бога сильного и крепкого молитвами Своими связывает. Связывает молитвами Своими Бога, Которого некогда на земле связывала пеленами».

О, Мария, в час гнева Божия, праведно на ны движимаго, — Того, Кого Ты на земле пеленами связывала, свяжи ныне всесильными Твоими молитвами!..

Начало зимы, первые морозы, конец ноября, праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы.

Трехлетняя Дева Мария, недавно научившаяся говорить, уже устремлялась душою в небо. Она сама напоминает родителям об исполнении их обета, отдать свое дитя на служение Богу…

Торжественное шествие. Праведная Анна несет чудного Ребенка на руках во храм. Несколько маленьких девочек в белом, и кое-кто из взрослых сопровождают их. В руках у всех зажженные свечи.

Навстречу выходят из храма священники и первосвященник. Анна ставит младенца Марию, на первую из пятнадцати ступеней крыльца храма. И великим знамением, никем не поддерживаемая, Дева легко и быстро всходит на вершину крыльца. Это ангелы незаметно возносят Дитя пречистое по высоким ступеням. Общее изумление, а первосвященник вводит за собою Марию в сокровенную глубину храма, во «Святое Святых».

Во время пребывания Марии в храме, она стала сиротою.

Уединение было Ей необходимо. Все в Ней было проникнуто какою-то необыкновенною тихостью. Никогда с ее кротких уст не сорвалось неспокойного слова.

С раннего утра юная Дева молилась до девятого часа. Шесть часов проводила за рукоделием или за изучением Священного Писания. С трех часов снова становилась Она на молитву и молилась, пока посланный для служения Ей ангел не приносил Ей пищу…

Много думала Дева и очень мало говорила. Пряжа льна и шерсти была самым обычным ее занятием. Она была искусна в рукоделиях, прекрасно вышивала шелками и, по преданию, после Благовещения, направляясь к праведной Елизавете, лично доставила в Иерусалимский храм изготовленную Ею роскошную завесу…

Вот, недостижимый образец святого детства. Вот, воспоминания, от которых слышится непрерывный шепот: «живите в храме, держите детей ваших в храме».

Ведь все величайшие святые, достигшие вершин праведности, — все они проводили свои детские годы под сенью храма, близко участвуя в жизни церковной.

Как чуден и светел день Благовещения, совпадающего с первыми счастливейшими днями весны.

Весна, весна! Как воздух чист!

Как ясен небосклон!

Своей лазурию живой

Слепит мне очи он.

Весна, весна!.. Как высоко

На крыльях ветерка,

Ласкаясь к солнечным лучам,

Летают облака!

Шумят ручьи! Блестят ручьи!

Взревев, река несет

На торжествующем хребте

Поднятый ею лед.

Еще древа обнажены,

Но в роще ветхой лист,

Как прежде, под моей ногой,

И шумен, и душист.

Под солнце самое взвился

И в яркой вышине

Незримый, жавронок поет

Заздравный гимн весне.

Что с нею, что с моей душой?

С ручьем она ручей

И с птичкой птичка. С ним журчит.

Летает в небе с ней.

Внешний человек ликует, потому что настало торжество жизни, зимняя спячка сменилась веселой работой солнечных лучей, потому что соки от корней потекли к деревьям, наполняя разбухающие почки, потому что колышки хлебных побегов высунулись из земли, обещая богатую жатву, потому что птицы звенят над рощами, которые спешно начнут одеваться листьями, потому что на месте смерти зимы повсюду в природе «жизнь жительствует». А душа ликует в этот день, потому что благодать Девы, как воды половодья, заливает вселенную, оттого что в благовестии ангела, посланного приветствовать Деву. Матерь воплощающегося Бога обещано прощение людям, отверсты врата рая, побежден грех, возвращено людям звание детей и даже братьев Божиих.

Ликуй, человек, над великим таинством Назарета, тихо плескай руками, и повторяй, повторяй без конца слова, снесенные ангелом на землю, слова, в которых есть обещание тебе спасения и возвращение тебе рая: «Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою».

И как трогателен давний русский обычай: в память о той вести свободы, которая снесена в этот день на землю ангелом — отпускать на свободу из клеток пойманных птиц… Взмахнула крыльями, полетела, скрылась в поднебесьи, в безграничном пространстве эфира, пронизанном солнечными лучами… Так из тенет зла, тьмы и отчаяния вылетает призванная на Божью свободу душа человеческая.

И вот, наступают после Филипповок, радостные дни Христова Рождества. Как мудро поступила Церковь, приготовляя верующих к переживанию тех чистых радостей, какие приносят с собою праздничные воспоминания, — как мудро поступила Церковь, приготовляя к этим дням верующих подвигом поста.

Плоть утончилась, дух получил большую волю, духовное зрение обострилось, и душа, подготовившись телесным воздержанием, очищением совести и трапезой Христовой к восприятию благодати праздника, трепещущая, ожидает сошествия в мир Христа.

Тот, кому Бог привел быть во Святой Земле и стоять в пещере, где родился Спаситель, где гирлянды неисчислимых неугасимых лампад озаряют впадину скалы, в которой был положен родившийся Бог, не забудут до смерти этого священного места. В полу сложенные из драгоценного металла латинские слова: «Hie Verbum саrо fuit» («здесь Слово стало плотью»). И слово человеческое цепенеет на этом месте воплощения Слова. Хочется распластаться на этом месте, слиться с ним, уйти в эту скалу, на которой лежал Младенец-Христос, истаять, исчезнуть в порыве безграничной благодарности и волнующего трепетного благоговения. Хочется собрать сюда огни всего мира — но так, чтоб они светили робким светом, тускнея пред небесной славой пришедшего в мир на унижение Младенца.

Господи, ведь все это было тут, под этим навесом дикого камня!.. Сюда ангелы привели пастухов, запевшиим над их стадами новую песнь прощения и мира. Сюда вела таинственная звезда Вифлеемская волхвов из дальних стран с их дарами. Здесь родившемуся в нищете Богу в ту холодную ночь послужили созданные твари, и вол с ослом согревали Младенца своим дыханием. Здесь лежал Он на горке из соломы, на которую сменил непоколебимый, раньше веков и создания миров, вознесшийся вековечный Престол Свой. Здесь начало Его жертвоприношения и всех Его обетований.

Душа немеет… И как понимаешь, что здесь стремились жить и кончить свои дни такие великие люди, как знаменитый Иероним, покоящийся в нескольких саженях отсюда, в подземном храме, под кровлей общего Вифлеемского святилища, и знатные римские женщины, его ученицы.

У нас, в далекой России, соблюдается в рано гаснущий день ожидание первой звезды, звезды Вифлеемской, до появления которой обыкновенно не едят. В церкви иной чин службы, как будто нет мочи ждать дольше этого великого часа, и в тропаре и кондаке верующим дается дорогая весть: «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума. В нем бо звездам служащий звездою учахуся Тебе кланятися, Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты востока». И как особенно звучит древнее чудное, хрустальное простотой своей Евангельское сказание о Христовом Рождестве, и как умилителен этот тихий, своеобразный распев кондака, в котором в кратких словах выражена поэзия этого дня: «Дева днесь Пресущественного рождает… рождает… и земля вертеп Неприступному приносит… приносит… Ангелы с пастырьми славословят… славословят». Волсви же со звездою путешествуют… путешествуют… Нас бо ради родися Отроча младо, превечный Бог».

Какая красота в этих словах великого Дамаскина, какая смелость и глубина сопоставления!

Ночь Рождества длится, длится… Разошедшияся из церквей люди отошли на отдых, а по миру ходит благодать Божественного Младенца. И вступает Он туда, где готовы принять Его, входит в дома тех христиан, которые рассказали своим детям, что ночью придет посетить их Младенец Христос и принесет им игрушки, входит в келлии подвижников, стоящих на молитве, и дает им живую весть о себе, стучится в те сердца, которые еще не узнали Его, или знали и забыли, и старается всех привлечь к Себе…

…Живи на земле, повелевай, царствуй и побеждай, Младенец, родившийся в ночи в тихом Вифлееме…

В конце января, в первых числах февраля, как ни крепится зима, какие порою ни бушуют вьюги, все же веет близостью весны, и при ярком солнце сверху начинают капать капли веселого талого снега.

На эту пору первого предчувствия весны и приходится день Сретения Господня…

Все значение этого дня в той яркой песни — песни обрадованной и освобожденной души, которая вырвалась из души старца Симеона, принявшего на руки свои принесенного в храм Младенца Христа.

Древний старец пылал молодою, упорною верой. Тайный Божий голос возвестил ему, что он не умрет, прежде чем не увидит Искупителя… И он все ждал.

Как знакомо душе человеческой это долгое покорное ожидание. Как часто бесплодно оно, когда мы ждем чего-нибудь от мира; и как не обманчиво оно, когда, подобно Симеону, мы будем с трепетом и верой ждать Божественного посещения…

Искать встреч с Христом, молить Господа — «прииди и вселися в ны», чувствовать подход Божий к душе, уловить минуту радостного посещения: вот судьба, которую душа может разделить с Симеоном Богоприимцем. И всякий верующий, когда кончает жизнь — текла ли эта жизнь его ровным и гладким путем или была постоянной и разнообразной пыткой, всякий верующий к концу этой жизни, отходя с верою в иные миры, может исповедать Богу свои чувства словами: «Ньще отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром».

Иордан рисуется нам и по картине Иванова «Явление Христа народу», и по Нестеровским полотнам — текущим в белых каменистых берегах со скудною растительностью.

Когда от Мертвого моря я подъезжал к Иордану, к тому именно месту, где, по преданию, крестился Христос, и где ежегодно шестого января совершается торжественное богослужение, в присутствии, главным образом, русских паломников, я был поражен тем, как окружавший пейзаж близко напоминал речки серединной России: те же ракиты и листья дерев, спустившихся над водой, мягкое очертание берегов, зеленая мурава. Не доставало только помещичьей усадьбы и старинного дома с колоннами.

Вода Иордана илиста, так что ее, забрав в бутыли, на месте стоянки обыкновенно процеживают. И как тут, когда я с лодки погрузился в воду священной реки, вспомнилась дальняя Россия и та горячая вера, которая кидает людей русского простонародья в этот день в ту прорубь рек и прудов, где совершено великое водосвятие.

Как прекрасна крещенская вечерня, и какой поэзией дышит молитва, в которой в художественных словах изображено Божье вседержительство:

«Тебе поет солнце, Тебе славит луна, Тебе присутствуют звезды, Тебе работают источницы».

Мне пришлось видеть в Киево-Троицком старца отца Ионы монастыре великое водосвятие, которое напоминало собою Иордан по множеству воды. Вместо небольших купелей, какие употребляются у нас на севере, там стояло что-то больше десятка огромных бочек для того, чтобы вся братия и богомольцы могли вдосталь иметь воды.

Можно спорить против религиозных обрядов. Но есть неопровержимые доказательства того, какая заключена в них чудодейственная сила. Одно из таких доказательств это то, что никакие годы «не берут» святой воды, не могут произвести в ней порчи. Крещенская вода, защищенная от пыли, чрез десятки лет так же свежа, как была только что взятая тогда из источников.

И вот, на другой день происходит хождение причта со святой водой по приходу, имеющее большое мистическое значение для верующих, так как в водосвятных молитвах прямо говорится об охранительной силе воды: «Да сокрушатся под знаменем креста Твоего вси сопротивнии силы..

…Вода!.. Какая в ней вообще очистительная, таинственная сила, которую люди постигают все больше и больше. И сколько болезней, прежде считавшихся неизлечимыми или требовавших дорогого и сложного лечения, исцеляются теперь одной водой.

Я видел в одном из русских городов людей, над которыми тщательно производили разные опыты доктора, которые были приговорены к гибели, а между тем, когда попали в руки врача, действующего только водой, возвратили себе цветущее здоровье.

Одна женщина была доставлена к такому врачу на руках; у нее было полное изнурение организма на почве неисцелимой, казалось, болезни желудка. Она умирала от голодной смерти. Два-три месяца спустя лицо, видевшее ее в таком положении, встретило ее с румянцем на щеках, здоровой, бодрой, соблюдающей посты. И как был прост примененный к ней метод: так называемый кругобрюшный компресс, состоящий в том, что кругом пояса обматывается смоченное полотенце, поверх которого наматывается кусок фланели. Этот врач за всю свою врачебную деятельность только раз и только одному из всех больных дал лекарство внутрь.

Другой случай еще поразительнее. Иеросхимонах одного строгого монастыря в течение нескольких лет был в параличе, недвижимый, его кормили с ложки. Обвертыванием всего тела в мокрые простыни с покрытием сверху теплыми одеялами было достигнуто то, что в эти простыни сквозь поры тела стало вытягиваться наружу все отложившееся, омертвевшее в тканях, даже лекарства, принятые раньше организмом и в нем нерастворившияся. В течение нескольких месяцев наступило полное улучшение. Теперь же несколько лет этот иеросхимонах ведет чрезвычайно деятельный образ жизни, выстаивает на ногах ежедневно часов по шести монастырския службы, принимает народ на общее благословение и на исповедь.

Вот, — какую целебную силу заложил Господь в воде, и, вот, почему вода явилась самым ярким символом той «бани пакибытия», какою является крещение.

Самая веселая пора лета на преклоне, пора жатв и сбор плодов, совпадающая с днем Преображения Христова. Чем-то радостным и обещающим веет от этой картины на горе Фаворе. Преобразившийся Христос в беседе с пророками Моисеем и Илиею, и пред этим зрелищем порыв, охвативший учеников: «Наставник, хорошо нам здесь быть. Сделаем три кущи»…

И тут светлое облако отделяет Христа, как бы освобожденного тогда от человеческой природы Своей и пророков, скончавших славное течение свое, — от земных людей. И гремит с небес свидетельствующий глас:

«Преобразивыйся на горе» и Явившийся во славе Божественных свойств Своих — дай нам над мраком земли возсиять заложенными в нас Божественными совершенствами, теми добродетелями, какие вырастают с помощью благодати Твоей в душе, подобно тому, как Своей рукой, Своим солнцем и дождем взращиваешь Ты золотую жатву полей и разнообразные плоды на деревьях.

Лазарь воскресший и вход Господень в Иерусалим.

Два глубоких схода ведут в пещеру Лазаря в Вифании. Сперва ступени из больших камней, по которым трудно сходить, — так они высоки и круты, а потом быстрый скат вниз, в самую погребальную пещеру.

Что было тут тогда, когда в замершем от ожидания воздухе, над сбежавшимися к пещере жителями Вифании, прозвучал тот голос, который уже вернул жизнь в трупы сына Наинской вдовы и дочери Иаира: «Лазарь, тебе глаголю гряди вон».

И, как в эти дни покаяния и поста звучит призывом грешнику это властное слово. И каждый из нас, как новый Лазарь, внимает Божественному слову…

Гряди вон из тенет греха, в котором ты увязаешь. Гряди вон из мирских цепей, вт которые ты закован. Гряди вон из пещеры отчаяния, порабощения темным силам. Гряди вон к солнцу, на свободу, в мир Господней благодати!..

Греми, греми над миром, где ждут Тебя столько умерших Лазарей, греми чудотворным призывом Своим Христос

И как над Лазарем, Спаситель,

О, прослезися надо мной!

И, вслед за этим чудом, торжественный вход в Иерусалим. Народ расстилает по дороге свои одежды, срезывая и сламывая ветви маслин и смоковниц, разбрасывает их по дороге, и над всем ликованием стоят громкие крики:

«Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядый во имя Господне, Осанна в вышних».

Постепенно поднимаясь на гору Елеонскую среди деревьев и зеленых полей, дорога круто поворачивает на север, и тут открывается внезапно Иерусалим, раньше скрытый отрогом горы. В прозрачном воздухе, залитом солнцем, блестели мраморные вершины храмовых зданий. Вид отсюда был так прекрасен, что часто путешественник перед ним столбенел. И к этой красоте присоединился еще ликующий народ…

И мы, держа в руках наших северные пальмы, вербу, внимаем привету, который в величании повторяет крики еврейских детей: «Осанна Сыну Давидову, Осанна в вышних.»

Тихо тают свечи в наших руках, и тих привет наших верб. Они принесли с собою ласку оживающей весны и тихое журчание ручья, над которым они росли, и задумчивый шепот лесов. Эти вербы, которые зазеленеют и пустят из себя ростки, и тихое таяние воска как-то умиленно говорят о том общем возстании из мертвых, чьим провозвестником явилось чудо над Лазарем, которое совершил при конце жизненного пути Своего Христос, «общее воскресение прежде Своей страсти уверяя».

Дни печальные Великого поста.

Медленный и плачущий перезвон колоколов после оживления масленицы звучит, как зов с неба, как голос совести, уходящий в сердце… В траурных ризах духовенство, плачут звуки хора. Душа, сознавшая свои преступления, тоскующая над своими падениями, бросилась к ногам Христа и стонет…

«Откуду начну плакати окаянного моего жития деяний; коели положу, Христе, начало нынешнего рыдания»… И в ответ на этот вопль души клир сокрушенно отвечает: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя».

В вечернем богослужении проносится весть о близком Женихе, Который должен посетить эту ждущую Его душу: «Се Жених грядет в полунощи, и блажен раб, его же обрящет бдяща»… И в конце этих дней покаяния тихая трапеза Христова, вновь и вновь звучащия слова: «Приймите, ядите: сие есть Тело Мое; пийте от нее вси: сия есть Кровь Моя». И стоит над миром знамение — пронзенный на кресте Христос, и льющаяся из язв Его кровь своим составом входит в тела верующих: чудное обожествление.

Покаявшийся, очистившийся, соединившийся со Христом человек, после подвига поста, после радости воскресения Лазаря и торжества входа в Иерусалим вспоминает последние дни земной жизни Спасителя.

Перед обеднями Страстной недели церковь спешно проводит перед людьми всю повесть земной жизни Христа, прочитываются все евангелисты. Вспоминается трапеза, за которою усердная жена приготовила тело Христа к погребению, придя со своим алавастром «мира драгоценнаго», которого никогда не забудет человечество, роковая сделка тридцати сребренников, Тайная Вечеря…

Какая радость для души приобщиться в годовщину того незабвенного дня, когда была установлена святая Евхаристия, чрез пространство стольких веков чувствовать себя званным на эту трапезу, на века и тысячелетия установленную величайшею жертвою Христовой любви.

И вот, раздается чтение двенадцати Евангелий среди льющих слезы свечей. Тут собраны последние таинственные речи Христовы и сжато на коротком пространстве все это страдание Богочеловека, Которому внимает душа «смущаясь и дивясь». И в память об этом часе, когда сердце человеческое сливалось со страдающим сердцем Божества, люди приносят с собою горящие свечи, которые будут потом хранить и зажгут в час разлучения души от тела.

Вынос плащаницы с поминанием о благообразном Иосифе и бдение у гроба Христова. А после субботней обедни, где оглашается слет ангела ко гробу, и ризы черные сменяются на белые, — вечер Страстной субботы, полный затаенного ожидания.

Как хороши эти часы в древних городах со священными кремлями, со множеством церквей, среди которых покоится в таинственном сне безмолвно великий Мертвец.

О, пусть пред Ним… «молчит всяка плоть человеча и стоит со страхом и трепетом и ничтоже земное в себе помышляет»… Вокруг церквей во многих местах устроены помосты, по которым потянутся радостные крестные пасхальные ходы. Улицы пустынны, жизнь затаилась в ожидании там, за стенами домов.

И вот, огни в ночи загорелись вокруг храмов, и народ потянулся навстречу воскресающему Христу. В полночь ударили колокола, и с распущенными хоругвями-знаменами победы Христовой двинулись крестные ходы и вернулись в храм при пении слов, которые бы хотелось повторять без конца, без конца, в которых заключены все обещания и вся благодать дел Христовых: «Христос воскресе из мертвых».

В конце пасхальной заутрени поются проникновенные слова: «Плотию уснув, яко мертв, Царю и Господи, тридневен воскресл еси, Адама воздвиг от тли и упразднив смерть… Пасха нетления миру спасение».

Эти последние слова какою-то спиралью подымаются в купол и падают оттуда на народ. Они говорят об одной из тайн жизни Христовой, об изменении плоти Христовой. Сорок дней по воскресении до вознесения на небо Господь плотию был в особом состоянии, когда проходил телом сквозь закрытые двери, но, в то же время, ел пред учениками и давал осязать раны Свои Фоме.

Один воронежский богомолец, стоя во время заутрени в алтаре при служении великого подвижника, архиепископа Антония, видел, как при пении слов «плотию уснув», преосвященный весь изменился, словно плоть его исчезла, утончилась, и он стал весь прозрачный…

Жаль, что крестные пасхальные ходы, положенные во всю Пасхальную неделю, не принимают у нас такого размера, какой они могли и должны бы были принять. Потрясающее впечатление на верующих и неверующих производили бы они, если бы по главным улицам города проходило, объединившись, все градское духовенство с хоругвями всех городских церквей и с общим пением всех церковных хоров и народа: какое торжество Христовой победы!

И вот — Вознесение, в котором чувство радости за Христа, вознесшегося в Отчую славу после Своего земного уничижения, смешивается с тайною грустью, что Он отделился от земли после тридцатитрехлетней на ней жизни.

Но ведь нам остается Его Евангелие, нам остаются жизнетворный поток Его крови, не текший по земле в те дни, когда Он ходил по ней, благовествуя. Нам остается Его чудное обетование: «не оставлю вас сиры, прииду к вам»…

Троицын день, когда Творцу приносятся в дар первые произрастания весны, зелень и цветы, и в трех коленопреклоненных молитвах испрашивается наитие Святого Духа… И круг годовых христианских воспоминаний заключен.

Останется лишь праздник Успения, как бы последняя высшая ступень этих воспоминаний.

В большинстве русских городов соборные храмы посвящены этому празднику, и народное усердие к этому дню выражает всю веру народную в то, что призванная к Царствию Небес Богоматерь еще ближе стала ко всему человечеству.

Какой трепет охватывает душу, когда в Киево-Печерской лавре, строенной на чудесах, вы подходите к спускаемой после литургии от царских врат на аналой небольшой иконе Успения. Ее Богоматерь передала во Влахерне братиям-зодчим, которых договорила строить Ей в России великую церковь.

В передаче этой иконы Она выразила Свое благоволение и обещание заступничества всей русской земле. Так понятны сердцу и будят его раздающиеся перед иконой слова акафиста: «радуйся, Обрадованная, во Успении Своем нас неоставляющая».

Отдельным воспоминанием, не связанным с последовательной цепью евангельских событий, — является праздник Воздвижения Креста Господня — прославление орудия нашего спасения.

К этому дню в нашем климате еще достаивают последние осенние цветы. Из них вьют венки ко кресту… При перезвоне и при погребальном напеве «Святой Боже» крест после великого славословия выносят на середину храма.

В кафедральных соборах происходит величественный обряд — воздвижение креста. Архиерей стоит на своей кафедре, держа на голове крест. Протодиакон произносит четыре прошения, оканчивающиеся словами «рцем вси», на которые следует громовой ответ хора «Господи помилуй!..» И тогда архиерей медленно на руках духовенства преклоняет колени, а хор продолжает свое пение, от громовых раскатов понижая голос, и доходит до еле слышного по храму шепота, когда архиерей опустится к земле. Затем при постепенном подымании архиерея хор постепенно прибывает в силе, заканчивая слова громовыми раскатами «Господи помилуй!» — когда архиерей, поднявшись, осеняет народ. И так четыре раза.

Это все необыкновенно красиво.

Глава VI. О молитве

Молитва есть возношение души человеческой к Богу, устремление к небу, стояние перед Ним с таким чувством, как будто бы Бог перед человеком находится, откровение перед Богом своих мыслей, чувств и желаний, живая просьба о том, что человеку важно и нужно и, наконец, — это бывает в случаях чудотворений — в дерзновении веры пользование силами вседержительства Божия для получения желаемого.

Виды молитвы чрезвычайно разнообразны, как разнообразны движения души человеческой.

Начиная от молитвы школьника, который желает получить хорошую отметку за сегодняшний урок, и до немого славословия великого пустынножителя, который, выйдя из своей пещеры в звездную ночь, подняв к небу благодарный взор, окруженный этой картиной, где в одну красоту слились беспредельная пустыня и сияющий небесный свод, — струит перед Богом благоуханием своих вечно юных свежих восторженных чувств: все это будет молитва. Но какое разнообразие в этом содержании и выражении молитвы!

Тот всегда пребывает в молитвенном духе, почерпая в нем неизъяснимое счастье и покой, — кто чувствует свою во всем от Бога зависимость и жаждет, чтоб во всякую минуту его жизни было ему ясно, что все — горе и радость, удачи и испытания — подает ему непосредственно сам Бог.

В жизни тех людей, которых по преимуществу можно назвать Божиими детьми — всякий проницательный наблюдатель различит одно обстоятельство. Все главное в жизни этим людям достается по упорной молитве: Господь показывает, что Он, и только Он, всем их снабжает, обо всем в их жизни промышляет.

Так, пока сверстники отрока Варфоломея, будущего преподобного Сергия Радонежского, легко усваивали себе грамоту, Варфоломей, несмотря ни на какие старания, сколько ни мучился, не мог одолеть книжной премудрости. Горячо он молился Богу, и Господь через явленного ангела послал ему великую премудрость.

И в миру мы постоянно видим людей, которым все, чего они в жизни желают, достается путем больших усилий и неотступных молитв.

Сколько, например, молодых девушек выходит замуж чрезвычайно легко, едва окончив образование, или, даже, до окончания его; встречают своих суженых в самых необыкновенных обстоятельствах, среди ряда неожиданностей.

Бывает иначе. Бывает так, что девушка, выдающаяся и красотой и умом, и образованием, мечтающая — как мечтает всякая нормальная женская душа — о семейном очаге, по каким-то необъяснимым причинам не может сыскать себе, как говорится, судьбы. Происходит что-то житейски непонятное и необъяснимое.

Она нравится, производит сильное впечатление, о ней мечтают, а между тем она еще продолжает жить в одиночестве, тогда как у ее подруг, гораздо менее, чем она, интересных, давно многочисленная семья. Или люди, которым она сочувствует и которые ей сочувствуют, умирают, или их каким-нибудь образом отбрасывает от нее судьба. Или те люди, которые о ней думают, и о которых она, в свою очередь, думает, не смеют сказать ей слов признания, как она не смеет ободрить их.

Как много на этой почве происходит невидных драм женской души!

И вот, тут остается два исхода: или примириться с мыслию, что мирское счастье не для нея, и сосредоточить жизнь свою в Боге, или вымаливать себе это счастье.

В одном из романов известного романиста Маркевича выведен тип богатой невесты высшего московского круга, Сашеньки Лукояновой. Мать ее против брака с человеком, которого она любит; кроме того, этот человек уезжает на войну. Что остается бедной девушке, кроме молитвы за своего суженого? И она молится. Есть в Москве далеко не всем известная святыня — чудотворный образ Спасителя, в часовне у кремлевских Спасских вороту. К этому образу ходит Сашенька, — и вымаливает и возвращение жениха, и.свое счастье.

И много есть таких людей, которым в жизни все то, что другим дается даром, без усилий — им приходится брать с бою, вымаливать.

Но это вымоленное, выстраданное, выплаканное счастье бывает обыкновенно прочнее счастья, доставшегося даром.

Но бывает и так, что счастье не дается душе, несмотря ни на какие молитвы.

Когда на то нет Божьего согласья,

Как ни страдай она, любя,

Душа — увы — не выстрадает счастья, Но может выстрадать себя!

Душа, душа, которая всецело

Одной заветной предалась любви,

И ей одной дышала и болела,

Господь тебя благослови!

Он милосердный, всемогущий, Он, греющий Своим лучом И пышный цвет, на воздухе цветущий, И чистый перл на дне морском!..

И тогда душе, отвергнутой миром — отвергнутой тем, кто в мире ей был всего дороже, за кого она готова была распяться — остается только Христос: как это иногда кажется малым, как это для того, кто это на себе испытал — бесконечно!..

И, все-таки, молитва, состоящая в том, чтоб у Бога себе что-нибудь выпрашивать, есть наименее высокая молитва.

Однако, и ее Христос ублажил, и на примере жены Хананейской показал, как нужно молиться, с какою неотступностью нужно выпрашивать у Бога то, что нам кажется нужным.

Первоначальный отказ, который услыхала от Христа жена Хананейская, молившая об исцелении своей дочери, был жесток. Конечно, прежде, чем прибегнуть к помощи Христа, жена Хананейская испробовала все доступные ей способы. Состояние ее, в котором она пришла ко Христу, было состоянием крайнего отчаяния, перемежавшегося порывами надежды.

И вот, она увидала этого Пророка. Он пред нею. Он ее слышит. И она вопиет.

Вопиет всею силою своего страдания, всем накопившимся горем, вопиет со всем обострившимся чувством матери, которая, как львица, защищает жизнь и счастье своего ребенка.

А что же Он — Он, в Ком положена последняя надежда, Кто один только и может сделать что-нибудь для спасения дочери, которую она защищает своей грудью?

Он молчит. Он, плачущий над чужими страданиями, тут, пред этим страданием, которое ею чувствуется, как самое тяжелое и невыносимое для нее, — Он застыл, окаменел, неподвижен.

И, обезумев от силы своего разочарования, от крушения своей поруганной надежды, она удваивает свои крики… О, эти дикие крики любви, страдающей страданием близких еще сильнее, чем страдают они сами, — этот крик, когда рушится последняя надежда, и впереди нет просвета…

Хананеянка вопиет. Происходит то, что, выражаясь грубо, у нас бы назвали уличным скандалом. Это утомляет апостолов, как ни привыкли они к проявлению резких чувств — и они обращают на женщину внимание Господа: «отпусти ее, яко вопиет вслед нас».

И крики женщины при этих словах разом замирают. Она видела движение апостолов, указывавших на нее. Сейчас подымутся на нее взоры Пророка. Сейчас раскроются вещие уста, чтоб говорить с ней.

Но очи Христа не поднялись на хананеянку. Он не взглянул на нее, словно не сердце, истекающее кровью, билось в ту минуту у Его ног. А слова раздались такие, каких лучше бы ей не слышать: «не достоит отъяти хлеб чадом и поврещи псом».

Когда по обнаженным нервам ударят кнутом, в открытую рану станут лить кипящее масло, оно не может быть больнее того, как пали на сердце хананеянки эти ужасные слова… Искать милосердия, — и дождаться такого ответа!

Быть может, проклятия готовы были слететь с уст этой женщины, нашедшей у Христа вместо отклика только ожесточение своих страданий, но сердце человеческое имеет свои тайны. Вера вдруг вспыхнула в ней с неведомой силой и исторгла у нее тот великолепный крик, то слово, которое осталось жить в веках: «Ей, Господи, яко и пси едят от крупиц, падающих с трапезы господей своих».

— Я не приравниваю себя, как бы говорила она, к людям и не как человек прошу помощи, а как живое существо в безграничном страдании. Добрые люди милуют и скотов: со скотами пожалей и меня…

Молитва хананеянки не только была услышана, но Христос указал на эту молитву, как на образец всем людям.

Состояние, которое переживала хананеянка, хорошо известно многим верующим людям.

Месяцами, годами, десятилетиями человек просит чего-нибудь у Бога: просит немногого, не трудного, а понятного, законного, легко исполнимаго: просит тщетно и не получает.

Такому человеку должно утешать себя благим примером жены хананейской и твердо помнить притчу о судье неправедном, который исполнил просьбу бедной вдовы — по неотступности ее. Никогда молящемуся о чем-нибудь не надо забывать тех слов, какими Христос заключил эту притчу Свою о судье неправедном. Судья неправедный решил удовлетворить просьбу женщины, говоря себе: «Эта вдова мне не дает покоя. Защищу ее, чтоб она не приходила больше докучать мне».

«Слышите, — изрек Господь после этой притчи, — слышите, что говорит судья неправедный… Бог ли не защитит избранных Своих, вопиющих к Нему день и ночь, хотя и медлит защищать их?»

Два положения можно вывести из этих слов Христа. Первое, что, желая получить что-нибудь от Господа, надо вопиять к Нему «день и ночь». Второе — что не надо отчаиваться в молитве, несмотря на то, что Господь «медлит» с защитой.

О неотступности молитвы опытнейший известный петербургский почивший о. протоиерей Алексей Петрович Колоколов так наставлял духовных детей своих.

«Вы ищете помощи Богоматери. Так идите в Казанский собор и, стоя пред чудотворным ликом с таким чувством, как если бы вы стояли воочию пред самою Богоматерью, говорите Ей: «Владычице, Ты должна помочь мне, потому что я не отступлю от тебя. Я приду к тебе с моей просьбой и завтра, и послезавтра, и буду ходить всякий день, весь год, и буду ходить многие годы. Я не отойду от тебя, пока не получу желаемого».

Ведь то, что предлагал тут о. Алексей — есть то же самое, что делала женщина притчи с судьей неправедным, с тою разницею, что женщина имела дело с бессердечным корыстолюбивым и подкупным человеком, — тогда как пред молящимися Богоматери стоит Та, Которой Христос на кресте заповедал заботиться о людях, как о детях Своих.

Христос сказал, что если кто, имея веру с горчичное зерно, скажет горе: «передвинься и бросься в море», и при этом не усумнится в сердце своем, то исполнится то слово его.

Среди преданий о великих аскетах, сохраняется рассказ, что человек, дышавший великой верой, рассказывал о силе веры, и во время рассказа, когда дошел до слов о горе: «и если горе этой сказать: передвинься», — гора заколебалась, так что ему пришлось другим словом остановить гору.

Хранится другое предание о том, как некая блудница, с верою помолясь, воскресила мертвеца. В наши дни, примером молитвы, которая доходит до Бога и творит чудеса, был о. Иоанн Кронштадтский.

Тот, кто видел его молящимся, тот не забудет этой молитвы. Воочию предстоя перед Богом, он как бы наступал на Него, уже не прося, а требуя исполнения молитвы своей, как наступала на Христа жена хананейская со своею неотступною просьбою; хватался за ризы Христовы, как схватила их некогда жена кровоточивая, и не выпускал их.

Часто, когда он приезжал в дом, то пред началом молебна приглашал присутствующих помолиться с собой, воспламеняя их веру несколькими простыми, но огнедышащими словами. Например, скажет, бывало: «Будем молиться Ему, веруя, что Он не может нас не услышать. Не может не услышать нас, потому что мы тут стоим перед Ним, как совданные — пред своим Творцем, как искупленные пред своим Искупителем, как дети пред своим Отцом».

Если, с одной стороны, молитва о чем-нибудь может продолжаться годами, — «день и ночь», то бывает много случаев исполнения такой молитвы, которую можно назвать молниеносной.

Человек, который тонет и бывает спасен своей молитвой — много ли имеет времени для молитвы?..

Это более воспоминание о какой-нибудь дорогой ему святыне, о каком-нибудь близком сердцу небожителе. Во всяком случае — это мгновения.

В Царском Селе, в придворной Знаменской церкви, стоит прославленная многими чудесами византийского происхождения, весьма значительных размеров, икона Знамения Богоматери.

К этой иконе имела большую веру смоленская помещица, Екатерина Ивановна Дудинская. У нее был сын, флотский офицер. Отправляя его в Черное море, в назначенное ему плавание на военном судне «Ингерманланд», она с сыном приезжала к иконе, отслушала молебен и потом, став пред образом на колени, воскликнула в слезах: «Царица Небесная! Тебе поручаю сына моего и на Тебя вся моя надежда: Ты возвратишь мне его и со дна моря!..» Во время плавания, корабль этот, как известно, был застигнут страшною бурею и подвергся совершенному крушению — так что весь экипаж его был поглощен волнами. В числе прочих несчастных и сын Дудинской был выброшен волнами за борт. Предчувствуя неизбежную смерть, он вдруг вспомнил о Царскосельской святой иконе и с верою призвал на помощь Матерь Божию, мысленно взывая к ней: «Царица Небесная! Мать моя просила Тебя обо мне, спаси меня для нея…» Вслед за тем волна морская так сильно ударила его, что он лишился чувств и памяти. Когда же пришел в сознание, то увидел себя на берегу морском и сладостно благодарил милосердную Владычицу за свое спасение.

Вот, пример молниеносной молитвы — подобно тому, как в приведенном выше рассказе об избавлении митрополитом Филаретом, уже после смерти его, от бурана в киргизской степи московского жителя был пример такого же молниеносного воспоминания.

Как ни упорна должна быть та молитва, в которой люди испрашивают себе каких-нибудь благ, но и эта молитва должна быть проникнута тем духом, который на духовном языке называется «рассуждением».

«Рассуждение» в молитве будет преданием себя воле Божией; будет если не словами произносимое, то содержимое в чувстве условие: «не как я хочу, но как ты, Господи». Так молился и Христос до кровавого пота в саду Гефсиманском «Господи, если возможно, то пусть мимо идет чаша сия, впрочем не так, как я хочу, а как Ты».

И, когда мы молим Господа об избавлении от чего-нибудь, что нам кажется невыносимым, или молимся о даровании чего-нибудь, что нам кажется не только для жизни, ло и для духа нашего, для нашего самоусовершенствования крайне необходимым, — всегда мы должны держать в чувстве эти слова: «впрочем, не как я хочу, а как Ты, Господи».

И эта покорность воле Божией в том случае, если Господь не снимет с нас креста, на нас возложенного, и не ниспошлет нам того, чего мы желали, это смирение пред волей Божией даст нам силу нести этот крест, терпеть отсутствие того, о чем мы молились и не получаем, и быть при этом спокойным. Молиться и требовать чего-нибудь себе безусловно, наступать на Господа, подобно жене хананейской, можно лишь в том, что служит на нашу духовную пользу: это когда мы молимся о даровании духовном, а не о чем-либо вещественном.

Мы можем безусловно просить Бога, чтобы Он дал нам чистоту помыслов, чувств и жизни. Мы можем просить Бога безусловно, чтобы Он влил мир в бурное сердце наше. Мы можем просить безусловно Бога о том, чтобы он привлек к Себе сердца близких для нас людей, далеких от Него. Мы можем безусловно просить Господа: «Имиже веси судьбами — аще хощу, аще не хощу, спаси мя» — одним словом, мы можем просить безусловно обо всем, что служит к пользе душевной, что углаждает пути наши к вечности.

Но можно ли просить Бога, не желая при этом сообразоваться с Его волею — богатства, когда, быть может, для души нашей полезнее, чтобы мы жили в бедности? Можно ли требовать от Бога — и роптать на Него, если Он не посылает нам просимого, — чтобы нас полюбили те люди, сочувствия которых мы жаждем, когда, быть может, для души нашей полезнее, чтобы нас томила эта тоска неразделенной привязанности?.. Можно ли просить Бога — не робко и смиренно высказывая Ему желания, как доверчивый ребенок рассказывает свои мечты матери, — а настойчиво, безусловно этого от Него требуя: можно ли просить устройства тех или других обстоятельств жизни к нашему удобству и удовольствию, когда, быть может, эти удобства и эти удовольствия только погубят нас в духовном смысле?

А у большинства из нас, в сущности, такой именно и взгляд на молитву: не как на счастье беседы с Богом, счастье, проистекающее от высоты Того, с Кем беседуешь, от лучезарной Его святыни, от Божественных Его свойств. Взгляд на молитву у нас в большинстве случаев такой, что это средство заставить Бога поступить по нашему желанию, так что мы как будто становимся распорядителями своей судьбы, а Бог работником для нас, и молитва в таком случае является каким-то приказанием в небесной конторе по устройству земных дел.

Не получаем, потому что не просим, а если просим, то худо просим.

Конечно, просить у Бога можно всего. И правильнее всех поступает тот, кто обращается к Богу со всеми решительно своими нуждами — крупными и существенными, мелкими и, может быть, пустыми, рассказывает Ему самого себя, так как мы делаем это относительно ближайших своих довереннейших друзей. И люди, делающие это в простоте сердца, раз навсегда определили себе, поставили себе надежду, что Бог Сам разберется в их прошениях, а они без ропота и с благодарностью примут исполнение молитвы и терпеливо понесут неисполнение ее.

И эти люди далеки по настроению своему от тех, которые вопиют к Богу: «Подай, подай, я требую, я не желаю исполнения воли Твоей, я ищу в этом деле воли своей. Подай мне так, как я прошу».

И Бог иногда подает людям по таким их безрассудным прошениям. Но из этого вымаливания, так сказать самоуправного, без этой смягчающей всякую истинно христианскую молитву мысли: «Да будет воля твоя», часто ничего, кроме дурного, не выходит.

У одной высокопоставленной семьи в Петербурге умирал единственный сын, мальчик четырех лет. Положение было таково, что врачи, окружавшие постель больного, объявили его совершенно безнадежным, определяя заранее час смерти…

В эту ужасную ночь мать ребенка стала молиться одною из тех молитв, когда от Бога требуют чего-нибудь, как от наемника, когда не только умышленно забывают, но намеренно вычеркивают это чувство смирения пред Божией волей. Молитва была услышана. Мальчик остался жить. Но дальнейшие обстоятельства показали, что было бы лучше, если бы мать смирилась пред волей Божией и отдала Богу своего ребенка добровольно, когда Он его к Себе призывал.

Болезнь отозвалась на его мозгу. Он не мог получить систематического образования сообразно своему положению, а материнское баловство еще усилило его лень. Из него, как говорится, ничего не вышло. Чтобы поставить его к какому-нибудь делу, его поселили в одном из родительских имений, чтобы там, как бы он ни путал, он не мог натворить много бед.

Там он сошелся с одной из бывших горничных своей матери, безобразной, необъятной толщины, девицей, лет на пятнадцать старше, с лицом изрытым оспой, и на ней женился. Какой удар для самолюбия матери, блестевшей в свете и происходившей из громкой титулованной фамилии. Рябая жена приучила его пить, и немного за тридцать лет, никому ненужный, он скончался от болезни почек, приобретенной путем алкоголизма, быть может, без горя для матери, которая тогда его вымаливала.

Можно тут лишний раз вспомнить о матери в одном из рассказов графа Л.Н. Толстого. Эта мать в ночь после смерти маленького сына, которого она отбивала от болезни, ради которого она потрясала небо своими молитвами, засыпает в чувстве жестокого ропота на Бога и видит сон. Она видит отдельный кабинет ресторана, остатки роскошного ужина, бесстыдно разодетых женщин и среди них ожиревшего человека с тусклым взором, с еле заметными следами человеческих мыслей и чувств. И в этом человеке она с ужасом узнает только что умершего своего ребенка… Вот, от какой судьбы избавил Бог этого ребенка.

Существует еще рассказ о том, что некая скорбная мать вымаливала своего отходящего от жизни ребенка, вымаливала тоже без подчинения себя воле Божией. И вдруг пред мысленным взором ее мелькнула виселица, и голос в сердце ее произнес: «будет повешен». Мальчик остался жив, но впоследствии был повешен, как государственный преступник.

Да, есть молитвы, когда сухие глаза, в которых нет слез, впираются в лик иконы с какою-то жестокостью и почти ненавистью, когда слова молитвы вылетают из стесненной груди и руки сжимаются в кулаки, когда человек дрожит всем телом, когда вообще настроение души таково, как у нищего, назойливо бегущего со своим жалобным припевом за прохожим, который не хочет или не может ему подать. Такую молитву можно назвать гневной молитвой. Куда выше ее молитва тихая, умиленная, молитва смиренная.

Как-то на днях мне пришлось войти под вечер под темные своды Исаакия. Сгущавшийся уже сумрак короткого дня оставлял всю громаду совершенно темной, так что еле можно было различать дорогу. Только свечи, горевшие пред Корсунской иконой, помогали найти путь. Пред этой иконой стояла на коленях молодая нарядная женщина и плакала. То, отнимая руки от глаз, она подымала их на лик, где юная Дева обеими руками нежно держала у ланиты Своей головку Младенца; то опять, прижимая руками платок к глазам, беззвучно плакала так, что тело ее вздрагивало.

Лежал ли у нее дома больной ребенок, и доктора на вопросы встревоженной матери давали те уклончивые ответы, которые тяжелее смертного приговора; была ли это девушка, которая любила, не видя себе отклика, и только что узнала, что любимый человек объявлен чьим-нибудь женихом; была ли это молодая жена, вся сосредоточившаяся в целом и чистом чувстве к мужу и только что узнавшая о его измене с какой-нибудь недостойной женщиной — и в то время, как он был женихом, и в первые месяцы ее молодого счастья?.. Но она пришла сюда для того, чтобы рассказать Богу, как ей трудно и невыносимо, и, не упрекая Бога за ниспосланное ей несчастье, просила сил претерпеть до конца.

И вот, именно в этой молитве бывает великая сила, которая, если и не всегда изменит обстоятельства, из которых сложилось горе, то даст душе возможность пересилить себя и бодро, не показывая людям своего горя, нести ниспосланный крест…

Выше говорено было о том, что Богу возможно исповедовать в простоте сердечной все свои желания, молиться Ему обо всем, чего хочется сердцу, не разбираясь в том, высок ли и законен ли предмет наших пожеланий.

Конечно, тут возможны разные ступени искренности и сознательности. Целая пропасть отделяет молитву шаловливого мальчугана, который не успел приготовить свой урок и, дрожа от страха, молится, чтоб его учитель не вызвал: целая пропасть отделяет такую, хотя и не имеющую под собою вполне законного основания, но все же бесхитростную и искреннюю молитву, с отдаленным сознанием, что ни кому зла от его незнания не будет — от молитвы ханжи — ростовщика, который, собираясь опутать кого-нибудь своими сетями, как паук опутывает муху паутиной, теперь ставит пред ростовщичьей операцией свечи пред чудотворной иконой, заглушая этим религиозным актом — несомненно бродящее в его мозгу сознание, что он пьет людскую кровь!

В старину итальянские бандиты, отправляясь на грабежи, ставили свечи пред статуями Мадонны: тоже прием своеобразный.

Но разберемся в вопросе, лучше ли бы было, если бы эти люди не прибегали в своим низких делах к таким приемам.

Нет, едва ли бы это было лучше. И в таком разбойнике, и в таком ростовщике тлеет известная Божья искра. Эта искра может ярко разгореться. Средь апостолов были мытари, и некоторые из наших святых до обращения бессовестно притесняли народ. А стали они потом великими милостивцами.

Один проповедник высмеивал человека, который был обвинен в убийстве. Представлялось важным выяснить, где был убийца с утра и чем он закусывал, когда, придавая себе куражу, он выпил. Его спросили, чем он закусывал не колбасой ли, но этот вопрос его обидел, и он сказал:

— Разве я басурманин, чтобы мог в пост есть колбасу — я рыбкой закусил.

— Вот, видите, — выводил свое заключение проповедник, — до чего дошел человек: посты соблюдает, а души христианские губит.

Едва ли следовало бы так говорить. Надо было сказать: «Посмотрите, вот, как и в преступнике, в те даже минуты, когда он идет на преступление, тлеют Божьи искры. В этом человеке покорность обычаям Церкви была так велика, что он не посмел нарушить и в эту минуту, когда шел на преступление, поста.

Старец Серафим Саровский всегда носил на плечах своих Евангелие, кладя его в свою суму, поверх песку и каменьев, какими эта сума была набита.

Конечно, помимо напоминания себе о благом иге Христовом, словах Евангельских, которое он нес на себе всю свою жизнь, старец знал, что слова Евангелия сами по себе имеют охраняющую силу. Один капитан признавался в том, как был исцелен от пьянства чтением Евангелия.

«Я с молодых лет служил в армии, а не в гарнизоне: знал службу и любим был начальством, как исправный прапорщик. Но лета были молодые, приятели тоже; я по несчастию и приучился пить: да под конец так, что открылась и запойная болезнь; когда не пью, то исправный офицер, а как закурю, то недель шесть в лежку. Долго терпели меня, наконец, за грубости шефу, сделанные в пьяном виде, разжаловали меня в солдаты на три года, с перемещением в гарнизон; а если не исправлюсь, и не брошу пить, то угрожали строжайшим наказанием. В сем несчастном состоянии я сколько ни старался воздержать себя и сколько от сего ни лечился, никак не мог покинуть моей страсти; а потому и хотели переместить меня в арестантские уже роты. Услышав сие, не знал я, что с собою делать».

«В одно время я с раздумьем сидел в казармах. Вдруг вошел к нам какой-то монах, с книжкой для сбора на церковь. Кто что мог, — подали. Он, подошедши ко мне, спросил: «что ты такой печальный»? Я, разговорившись с ним, пересказал мое горе; монах, сочувствуя моему положению начал: «точно тоже было с моим родным братом, и вот, что ему помогло: его духовный отец дал ему Евангелие, да и накрепко приказал, чтоб он, когда захочет вина, то ни мало не медля прочел бы главу из Евангелия; если и опять захочет, то и опять читал бы следующую главу. Брат мой стал так поступать, и в непродолжительном времени страсть к питью в нем исчезла, и теперь вот уже пятнадцать лет капли хмельного не берет в рот. Поступай-ка и ты так, увидишь пользу. У меня есть Евангелие, пожалуй, я принесу тебе».

«Выслушав это, я сказал ему: где же помочь твоему Евангелию, когда никакие старания мои, ни лекарственные пособия не могли удержать меня? Я сказал сие так, потому что никогда не читывал Евангелия. Не говори этого, возразил монах; уверяю тебя, что будет польза. На другой день, действительно, монах принес мне вот это Евангелие. Я раскрыл его, посмотрел, почитал, да и говорю: не возьму я его; тут ничего не поймешь; да и печать церковную читать я не привык. Монах продолжал убеждать меня, что в самых словах Евангелия есть благодатная сила; ибо писано в нем то, что сам Бог говорил. Нужды нет, что не понимаешь, токмо читай прилежно. Один святой сказал: если ты Слова Божия не понимаешь, так бесы понимают, что ты читаешь и трепещут; а ведь страсть пьянственная непременно по возбуждению бесов. Да вот, тебе еще скажу: «Иоанн Златоустый пишет, что даже та самая храмина, в которой хранится Евангелие, устрашает духов тьмы, и бывает неудобь приступна для их козней».

«Я не помню, — что-то дал монаху, взяв у него сие Евангелие, да и положил его в сундучок с прочими моими вещами; и забыл про него. Спустя несколько времени пришло время мне запить; смерть захотелось вина, и я поскорее отпер сундучок, чтобы достать деньги и бежать в корчму. Первое попалось мне в глаза Евангелие, и я вспомнил живо все то, что говорил мне монах, развернул и начал читать сначала первую главу Матфея. Прочитавши ее до конца, именно ничего не понял; да и вспомнил, что монах говорит: нужды нет, что не понимаешь, только читай прилежно. Дай, думаю, прочту другую главу; прочел, и стало понятно. Дай же и третью; как только ее начал, вдруг звонок в казарме: к местам на койки. Следовательно, уже идти за ворота было нельзя; так я и остался».

«Вставши по утру, и, расположившись идти за вином, подумал: прочту главу из Евангелия, — что будет? Прочел и не пошел. Опять захотелось вина; я еще стал читать, и сделалось легче. Это меня ободрило; и при каждом побуждении к вину я стал читать по главе из Евангелия. Что дальше, то все было легче, наконец, как только окончил всех четырех Евангелистов, то и страсть к питью совершенно прошла, и сделалось к ней омерзение. И вот, ровно двадцать лет я совершенно не употребляю никакого хмельного напитка».

«Все удивлялись такой во мне перемене: по прошествии трех лет опять возвели меня в офицерский чин, а потом в следующие чины и, наконец, сделали командиром. Я женился, жена попалась добрая, нажили состояние, и теперь, слава Богу, живем, да по силе мочи бедным помогаем, странных принимаем. Вот, уже и сын у меня офицером и хороший парень».

«Слушай же, с тех пор, как я исцелился от запоя, дал себе клятву, каждый день, во всю мою жизнь читать Евангелие, по целому Евангелисту в сутки, не взирая ни на какие препятствия. Так теперь и поступаю. Если очень много бывает дела по должности, и утомляюсь очень сильно, то вечером легши, заставляю прочесть надо мною целого Евангелиста жену мою или сына моего, и так неопустительно выполняю сие мое правило. В благодарность, и во славу Божию я это Евангелие оправил в чистое серебро, и ношу всегда на груди моей».

Бывший тут слушатель добавил: «в нашем селе на фабрике один мастеровой был, очень искусный в своем деле, добрый и дорогой мастер; но по несчастию тоже запивал, да и часто. Один богобоязненный человек посоветовал ему, чтобы он, когда захочется ему вина, проговаривал по 33 Иисусовых молитв, в честь Пресвятой Троицы, и по числу тридцатитрехлетней земной жизни Иисуса Христа. Мастеровой послушался, стал это исполнять, и вскоре совершенно кинул пить. Да еще что? чрез три года ушел в монастырь».

Замечательный рассказ этот о чудесной силе над душой человеческою святого Евангелия подводит нас к тому несомненному явлению, что известные молитвы имеют особую, таинственную силу. Во всякой молитве, произносимой с верой, заключается спасающая сила, заключается благодать, приближающая нас к Богу:

В минуту жизни трудную,

Теснится ль в сердце грусть:

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучьи слов живых,

И дышит непонятная

Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко,

И верится, и плачется,

И так легко, легко.

Есть, однако, молитва, которая имеет особую сверхъестественную охраняющую силу.

Во многих русских семьях, особенно среди военных, распространен обычай носить на шее с образами ладанку, в которой зашита бумажка с написанным на ней псалмом: «Живый в помощи Вышнего, в крове Бога небесного водворится».

По многократному опыту многих людей, этот псалом имеет как раз спасающую мистическую силу. Я знал старика-отца, который и сам носил на себе такую ладонку, и надел ее на своего мальчика-сына. Этот сый подвергался великим опасностям: когда он служил гвардейским офицером и однажды спал на земле во время маневров, ногу ему переехала повозка. Он был посылан во время голода в тифозную местность, а во время японской войны был уполномоченным от одного из отрядов Красного Креста и вынес сильнейший тиф, и всюду уцелел.

Самыми великими обетованиями спасения и охраны звучит этот псалом: «Падет от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится… Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему. Яко ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою… Яко на Мя упова, и избавлю и, покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его. Долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое».

Вот, какими обетованиями ободряет дух Божий человека, живущего «в помощи Вышняго». Дух Божий обещает этому человеку благоденствие земное, избавление от всех бед тайных и явных, уделение на войне, спасение от всех тех неисчислимых опасностей, которые повсюду грозят человеку. Дух Божий обещает, что такой человек в минуту опасности будет взят на руки ангелами: «да никогда преткнет о камень ногу свою».

В Петербурге, в женском Новодевичьем монастыре, есть так называемая Карамзинская церковь, которая воздвигнута над молодым полковником Андреем Николаевичем Карамзиным его богатой вдовой Авророй Карловной, по первому мужу Демидовой княгиней Сан-Донато.

Карамзин был сын знаменитого российского историографа. Когда он отправился в Севастопольский поход, сестры его зашили ему в мундир псалом: «Живый в помощи Вышняго», и во всех сражениях он оставался невредимым. Но пред одним из сражений он поленился переодеть мундир, в котором был зашит псалом, и отправился в том мундире, в каком был. И в начале боя был убит наповал.

Есть другой рассказ о таинственной охраняющей силе этого псалма. Молодой офицер Дегай, умерший в преклонных летах в больших чинах и в должности почетного опекуна, занимал молодым человеком должность полкового казначея. В лагерь он привез из города жалованье, которое должен был на другой день, двадцатого числа, раздать по полку.

В ночь на двадцатое число он, проснувшись среди ночи, увидал стоящего над собою с выражением ужаса в глазах деньщика, у постели валялся топор. Схваченный деньщик рассказал, что он хотел изрубить барина, похитить его деньги и бежать. Три раза замахивался он на него топором, но всякий раз ему представлялось, что офицер лежит на постели, разрубленный пополам.

Жизнь Дегая была, таким образом, спасена. Он всякий вечер, ложась спать, имел добрый обычай читать псалом «Живый в помощи Вышняго». В тот же вечер, будучи сильно утомленным, он прочел псалом до половины и уснул.

Великую охраняющую силу имеет также крестное знамение и имя Господа нашего Иисуса Христа.

В искушениях, которые наводит враг на человека, в видениях, которые, постоянно искушают великих подвижников, враг не может представить одного: бывали случаи, что «враг» принимает на себя образ Самого Господа нашего Иисуса Христа, но он не может изобразить ни креста Христова, ни пречистого лика Богоматери.

«Непрестанно молитеся, о всем благодарите» — вот, завет апостола, который мы должны проводить в своей жизни.

Есть такие люди, довольно низкого нравственного разбора, которые ухаживают за людьми, когда эти люди им нужны, и совершенно забывают их, как говорится, «манкируют ими», когда не имеют в них нужды: подлые черты подлых душ, душ, кроме того, житейски глупых, потому что недаром говорит пословица: «не плюй в колодец, пригодится напиться».

Неужели же и нам докучать Богу своими молитвами, когда мы надеемся от Него что-нибудь себе выпросить, и забывать о Боге тогда, когда нам ничего не нужно! Славословие Бога, возношение к Нему наших чувств веры, благодарности, умиления являются обязанностью всякого верующего.

Мы утром здороваемся со своими близкими и вечером прощаемся с ними. Как же нам поутру и вечером не воздать хвалы нашему небесному Отцу! Последние времена, даже среди верующих людей, отмечены исканием «пути пространного», которым хотят достичь Царствия небесного. Так и о молитве говорят: «Помолюсь, когда найдет молитвенное настроение; пойду в церковь, когда захочется идти».

Нет, молитву надо нудить из себя, надовоспитывать в себе молитву, приучаться к ней, обучаться ей, как обучают детей грамоте. Родители должны следить, чтобы дети ежедневно читали утренние и вечерние молитвы, молились пред обедом и после обеда вслух.

Мы считаем себя народом по преимуществу христианским. А, между тем, на Западе среди образованных семей гораздо больше, чем у нас, укоренился обычай общих молитв. Там, во многих домах, — например, в Англии, «весь дом» все члены семьи и многочисленная прислуга собираются по утрам на молитву, которую читает глава семьи. Точно также во многих семьях никогда не сядут за стол, не произнеся Богу благодарственную молитву, а у нас часто верующие, садясь за стол, и крестятся как-то украдкий, точно стыдясь своей открытой молитвою назвать Бога своим Питателем и Благодетелем.

Лучше всего, когда родители присутствуют при молитве детей и когда дети читают ежедневно молитвы по очереди: сегодня один брат, завтра сестра, после завтра третий, и так далее. Так проникновенно рассказано об этих молитвах в детских на прекрасных страницах «Детство и Отрочество» графа Л. Н. Толстого:

«Как, бывало, придешь наверх и станешь пред иконами, в своем ваточном халатике, какое чудесное чувство испытываешь, говоря: «Спаси, Господи, папеньку и маменьку». Повторяя молитвы, которые в первый раз лепетали детские уста мои за любимой матерью, любовь к ней и любовь к Богу как-то странно сливались в одно чувство.

«…Еще помолишься о том, чтоб дал Бог счастья всем, чтоб все были довольны и чтоб завтра была хорошая погода для гулянья.

«Где те горячие молитвы? Где лучший дар — те чистые слезы умиления? Прилетал ангел-утешитель, с улыбкой утирал слезы эти и навевал сладкие грезы неиспорченному детскому воображению».

Точно также в детях должна быть воспитываема привычка бывать у всенощной под праздник и у обедни в воскресные и праздничные дни.

Другой бы и поленился, подольше поспал бы, вместо обедни пошел бы в ясный день на крышу гонять голубей, кататься на лодке, зимой на коньках, но родительская власть должна следить, чтобы дети шли в церковь.

Рассуждения о том, что нельзя молиться по принуждению, не выдерживают критики — это есть рассуждение, общее всем лентяям. Люди, одаренные талантом к живописи или к литературе и не желающие работать, в большинстве случаев тоже говорят, что они ждут вдохновения. Тогда как настоящий работник кисти и пера с бодростью садится за свою работу, и вдохновение приходит к человеку во время работы.

Точно также станет человек на молитву, не имея в данную минуту влечения к молитве, станет сперва холодно читать слова молитвы, и во время такой вынужденной молитвы в нем разовьется истинный молитвенный жар.

Один отставной моряк жил в Крыму на хуторе своей жены. Жена его, не любившая уединения, уехала к своей дочери в Казань, и старик остался один с восьмилетним дворовым мальчишкой, своим крестником.

Мальчик этот имел быстрые способности, справлял хорошо все домашние дела: убирал комнаты, топил печи, варил кашицу и грел самовар. При этом он был чрезвычайно резов и шаловлив, беспрестанно бегал, стучал, кричал, играл и резвился, — и капитана это особенно беспокоило, потому что он любил духовное чтение.

Чтобы воздерживать шалуна, капитан придумал такое средство: стал сажать его у себя в комнате на скамеечку, приказывая ему беспрестанно говорить Иисусову молитву, то есть слова: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». Сперва это мальчику очень не понравилось. Он всячески уклонялся от этой молитвы и часто умолкал.

Капитан строго следил за тем, чтобы мальчик неумолкаемо твердил молитву. Чем дальше, тем охотнее и усерднее мальчик исполнял приказание, и постепенно характер его изменился. Он стал тих и молчалив и домашние работы справлял успешнее. Наконец, он так привык к молитве, что почти всегда и при всяком деле творил ее без всякого принуждения. Когда капитан спрашивал его об этом, он отвечал, что неодолимо ему хочется всегда творить молитву.

— Что ты при этом чувствуешь?

— Ничего, только я чувствую, что мне бывает хорошо, когда я говорю молитву.

— Да как хорошо?

— Не знаю,. как сказать.

— Весело, что ли?

— Да, весело.

Когда при начатии Севастопольской войны капитан переселился к дочери в Казань, и мальчик стал жить в кухне с прочими людьми, то он жаловался, что люди играют и шалят между собою, смеются над ним и мешают заниматься ему молитвой. Наконец, он объявил хозяину, что он уйдет домой один, так как ему здесь нестерпимо скучно. Ему было в это время всего двенадцать лет.

На второй день Пасхи мальчик был найден в Крыму, в пустом доме капитана, лежащим на полу в комнате благообразно, со сложенными руками на груди, с картузом под головой и в том самом холодном сюртучке, в котором он ходил у капитана и ушел от него.

Ушел он двадцать шестого февраля, а был найден четвертого апреля, совершив в это время в холодной одежде без паспорта и без копейки денег переход в три тысячи верст.

Так этот ребенок, который угрозами был вынужден к молитве, вкусил ее плоды.

Какими словами молиться? Как быть тому, у кого или памяти нет, или кто по безграмотности не изучил многих молитв, кому, наконец, — а бывает такая жизненная обстановка, — прямо нет времени стать пред образами и прочесть подряд утренние или вечерние молитвы? Этот вопрос разрешен указаниями великого старца Серафима Саровского.

Многие из посетителей старца винились в том, что мало молятся, не вычитывая даже положенные утренние и вечерние молитвы. Делали они это и по недосугу, и по безграмотности. О. Серафим установил для таких людей такое легко исполнимое правило.

«Поднявшись от сна, всякий христианин, став пред святыми иконами, пусть прочитает молитву Господню «Отче наш» трижды, в честь Пресвятой Троицы. Потом песнь Богородице «Богородице Дево, радуйся» также трижды. В завершение же символ Веры «Верую во единого Бога» — раз. Совершив это правило, всякий православный пусть занимается своим делом, на какое поставлен или призван. Во время же работы дома или на пути куда-нибудь пусть тихо читает «Господи Иисусе Христе, помилуй мя грешного (или грешную)»; а, если окружают его другие, то, занимаясь делом, пусть говорит умом только «Господи помилуй» — и так до обеда. Пред самым же обедом пусть опять совершает утреннее правило. После обеда, исполняя свое дело, всякий христианин пусть читает так же тихо: «Пресвятая Богородица, спаси мя грешнаго», и это пусть продолжает до самого । сна. Когда случится ему проводить время в уединении, то пусть читает он: «Господи Иисусе Христе, Богородицею помилуй мя грешного или грешную». Отходя же ко сну, всякий христианин пусть опять прочитает утреннее правило, то есть трижды «Отче наш», трижды «Богородице» и один раз «Символ веры».

О. Серафим объяснял, что, держась этого малого «правила», можно достигнуть меры христианского совершенства, ибо эти три молитвы — основание христианства. Первая, как молитва, данная Самим Господом, есть образец всех молитв. Вторая принесена с неба архангелом в приветствие Богоматери, Символ же содержит в себе вкратце все Спасительные догматы христианской веры.

Кому невозможно выполнять и этого малого правила, старец советовал читать его во время занятий, на ходьбе, даже в постели, и при этом приводил слова из послания к Римлянам: «всякий, кто призовет имя Господне, спасется». Кому же есть время, старец советовал читать из евангелия, каноны, акафисты, псалмы.

Есть молитвы, чудным образом снесенные с неба на землю. Кроме молитвы «Богородице Дево, радуйся», составленной из слов, которые принес на землю в день Благовещения Деве Марии архангел Гавриил, к таким молитвам принадлежит: «Святый Боже, святый Крепкий, святый Бессмертный, помилуй нас», слова, слышанные во время великого землетрясения в Царьграде отроком, восхищенным в небо, и начало молитвы Богородичной «Достойно есть, яко воистину».

Один инок, послушник в Карее, пел в келии своей всенощную. Пред ночью послышался в келии стук, и вошел благолепный инок. Пришедший вместе с послушником стал совершать песнопение.

Послушник пел по обычаю древнее величание Богоматери, сложенное св. Косьмой Маюмским: «Честнейшую херувим», а гость его подпевал иное начало, а именно: «Достойно есть, яко воистину блажити Тя, Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего», и уже к этим, неизвестным дотоле, словам припевал: «Честнейшую херувим». Умиленный и словами, и звуками чистоангельского голоса, послушник стал просить незнакомого ему инока, чтобы он написал ему начало заветной песни. Тот согласился, но пергамента и чернил не оказалось. Пришелец просил принести, по крайней мере, каменную плиту. Плита была принесена. Он четко и ясно написал на плите пропетые им слова. Подавая плиту иноку, он сказал: «Отныне всегда так пойте и вы, и все православные христиане». Затем он тотчас стал невидим. Об этом было передано монастырским старцам, и с тех пор ангельская песнь: «Достойно есть, яко воистину» вошла в церковный обиход и ежедневно возсылается в дар Пречистой Матери Божией в то небо, откуда была на землю принесена.

Высшая молитва есть то чувство к Богу и та молитва, когда у Бога уже ничего не просят, а только Ему удивляются, преклоняются и благоговеют пред Его святыней. Душа может достичь той остроты ощущения Божией мудрости и благости, что из глаз от простого взгляда на окружающую человека природу, на звездное небо и на тихую струю реки, на распускающуюся зелень деревьев будут литься благодатные слезы.

Если из меня не выходят молитвенные слова, но, пораженный видом безбрежного моря или подымающейся к небу непорочной горной вершины, я живо почувствую Того, Кто измыслил и воплотил эту красоту — я уже тогда молюсь. Если слух мой наслаждается гармонией звуков, и в том высоком состоянии, в которое музыка повергает человека, любящего музыку, я вспоминаю о Боге и, потрясенная слушанием этой красоты, душа моя преклонится пред Ним — я уже Тогда молюсь. Если я услышу радостную для себя нежданную весть и, не крестясь и не произнося еще имени Божия, я ощущаю всею моею душою, что совершившееся есть Его благодеяние — я уже тогда молюсь.

Но высшая из молитв будет та, чтобы слиться с Богом, исчезнуть в Нем, как бы прекратить свое личное существование, стать в такое положение, чтобы Он был единою целью жизни, воздухом, которым дышишь, небом, на которое смотришь.

Велики молитвы молящихся, смиренно и сыновне испрашивающих у Бога того, что дает Бог людям. Но что может быть выше, чище молитвы Златоустовой, молитвы Сергиевой, молитвы Серафимовой?

О, дай нам, хотя временами любить Тебя так, как любили Тебя эти люди, все Тебе отдавшие, и ничего на земле от Тебя не ждавшие, искавшие только одной чести пронести на себе по земле тот крест, под которым сгибался когда-то Ты, нести безропотно Твою муку, искавшие Тебя прославить на земле и обрести Тебя в небе!

Высший род молитвы, молитвы таинственной, не всем доступной, открывающей новые миры, есть молитва Иисусова.

Одного подвижника в предсмертном состоянии, когда он с трудом еле мог выговаривать слова, спросили, действует ли в нем молитва. Он сделал тогда движение от головы к сердцу и тихо произнес: «течет»…

Иисусова молитва есть такое таинство высшей молитвы, по которому молитва, вселяясь в сердце человека, как бы воспринимает в нем собственную жизнь и действует даже вне сознания человека, в бодрственном и сонном состоянии, исторгая и во время сна из груди глубокие молитвенные вздохи. Иисусова молитва является тем благодатным состоянием, на котором исполнились в полном смысле слова столь, казалось бы, трудно исполнимой заповеди апостола: «Непрестанно молитеся».

Начало делания Иисусовой молитвы можно видеть в исполнении хотя бы совета старца Серафима Саровского, во всякую свободную минуту произносить слова Иисусовой молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго».

Но можно годами и десятилетиями со вниманием совершать эту молитву, но не достигнуть вовсе ее даров. Прохождение молитвы Иисусовой требует особых приемов.

Требуется полное спокойствие духа, тишина вокруг, известное спокойное положение тела, дающее возможность всецело погрузиться в молитву.

Один из замечательных монастырских старцев последнего времени, отец Иона, основатель Киевского Троицкого монастыря, раздавал старшим инокам, которым советовал заниматься Иисусовой молитвой, табуретки известной высоты, сидя на которых им удобно было сосредоточиться.

Симеон Новый Богослов пишет:

«Сядь безмолвно и уединенно, преклони главу, закрой глаза; потише дыши, воображением смотри внутрь сердца, своди ум, то есть мысль из головы в сердце. При дышании говори: «Гбсподи Иисусе Христе, помилуй мя», тихо устами, или одним умом. Старайся отогнать помыслы, имей спокойное терпение и чаще повторяй сие занятие».

Уединенная жизнь или, по крайней мере, возможность проводить в безусловном, ничем не нарушаемом, уединении время, нужное для прохождения Иисусовой молитвы — составляет необходимое для нее условие.

Вначале дело обыкновенно идет как будто успешно. Потом часто чувствуют большую тягость, лень, скуку, ододевающий сон; и разные помыслы надвигаются тучею. Это война против делателя «умной» молитвы — темного мира, которому ничто в человеке так нестрашно, как сердечная молитва; и потому он всячески старается помешать молитвеннику и отвратить его от изучения молитвы.

По совету опытных людей, в первое время надо положить себе совершать сначала по три тысячи молитв: стоя ли, сидя ли, ходя ли или лежа — беспрестанно говорить: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя» — негромко и неспешно.

В течение нескольких дней это бывает трудновато; а потом сделается столь легким и желательным, что, когда не произносишь молитвы, является какое-то внутреннее желание, чтоб опять творить Иисусову молитву.

Тогда хорошо перейти к совершению ежедневно шести тысяч молитв… И тут человек настолько втягивается в эти молитвы, что, если и на краткое время перестает ее творить, то чувствует, как бы чего-то ему не достает; начнет молитву, и опять в ту же минуту сделается легко и отрадно. Когда встретится с кем-нибудь, то и говорить ему неохота, и все хочется быть в уединении, да творить молитву; так он привык к ней в неделю.

Дальше с помощью Божией можно решиться на произнесение ежедневно двенадцати тысяч молитв, для чего надобно особенно строго держаться уединения, вставать пораньше и ложиться попозднее. По признанию делателей «умной молитвы» на первый день едва успеешь окончить это двенадцатитысячное «правило», Сперва чувствуется при безпрестанном выговаривании молитвы усталость или как бы одеревенение языка и какая-то связанность в челюстях, приятная, впрочем, потом легкая и тонкая боль в небе, далее ощущается иногда небольшая боль в большом пальце левой руки от долгого перебирания четками и воспламенение всей кисти, простирающееся по локоть и производящее приятнейшее ощущение. И все это вместе как бы возбуждает и понуждает к большему творению молитвы.

И вот, начинаются первые благодатные ощущения. Утром сама молитва как бы будит человека. Он начинает читать утренния молитвы, но языку трудно их выговаривать, есть великое стремление творить Иисусову молитву. И, когда она начнется, как становится легко, отрадно, и язык, и уста сами собой без побуждения человека выговаривают святые слова. Весь день проходит в радости…

И в таком уже состоянии можно творить Иисусову молитву без счисления.

А там счастье, которое дает душе состояние Иисусовой молитвы. Признается так один благочестивый странник, научившийся от одного пустынника Иисусовой молитве:

«Я все лето провождал в безпрестанной устной Иисусовой молитве, и был очень покоен. Во сне почасту грезилось, что творю молитву. А в день, если случалось с кем встретиться, то все без изъятия представлялись мне так любезны, как бы родные, хотя и не говорил с ними. Помыслы сами собою совсем стихли, и ни о чем я не думал, кроме молитвы, к слушанию которой начал склоняться ум, а сердце само собою по временам начало ощущать теплоту и какую-то приятность. Когда случилось приходить в церковь, то длинная пустынная служба казалась краткою и уже не была утомительна для сил, как прежде. Уединенный шалаш мой представлялся мне великолепным чертогом, и я не знал, как благодарить Бога.

«Вот теперь так и хожу, да безпрестанно творю Иисусову молитву, которая мне драгоценнее и слаще всего в свете. Иду иногда верст по семидесяти и более в день и не чувствую, что иду; а чувствую только, что творю молитву. Когда сильный холод прохватит меня, я начну напряженнее говорить молитву, и скоро весь согреюсь. Если голод меня начнет одолевать, я стану чаще призывать имя Иисуса Христа и забуду, что хотелось есть. Когда сделаюсь болен, начнет ломать в спине и ногах, стану внимать молитве, и боли не слышу. Кто когда оскорбит меня, я только вспомню, как насладительна Иисусова молитва; тут же оскорбление и сердитость пройдут, и все забуду. Сделался я какой-то полоумный, нет у меня ни о чем заботы, ничто меня не занимает, ни на что бы суетливое не глядел, и был бы все один в уединении; только по привычке одного и хочется, чтобы беспрестанно творить молитву и, когда ею занимаюсь, то мне бывает очень весело. Бог знает, что такое со мною делается. Долго я странствовал по разным местам с сопутствовавшею мне Иисусовою молитвою, которая ободряла и утешала меня во всех путях, при всех встречах и случаях. Наконец, стал я чувствовать, что мне надо искать удобнейшего уединения. Я пошел в сибирския страны, к святителю Иннокентию иркутскому, с тем намерением, что по лесам и степям сибирским мне идти будет безмолвнее, следственно, и заниматься молитвою и чтением удобнее. Так я и шел, да беспрестанно творил устную молитву. Наконец, чрез непродолжительное время почувствовал, что молитва сама собою начала как-то переходить в сердце, то есть сердце, при обыкновенном своем биении, начало как бы заговаривать внутри себя молитвенные слова за каждым своим ударом: 1) Господи, 2) Иисусе, 3) Христе, и прочее. Я перестал устами говорить молитву и начал с прилежанием слушать, как говорит сердце; а притом как бы и глазами начал внутрь его смотреть, помня, как толковал мне покойный старец, как это было приятно. Потом начал ощущать тонкую боль в сердце, а в мыслях такую любовь к Иисусу Христу, что, казалось, что если бы Его где увидел, то так и кинулся бы к ногам Его и не выпустил бы их из рук своих, сладко лобызая и слезно благодаря, что Он такое утешение о имени Своем подает, по милости и любви Своей, недостойному и грешному созданию Своему».

Далее начало являться какое-то благотворное растепливание в сердце, и эта теплота простиралась и по всей груди. Но он пошел и еще выше.

«Прежде всего я приступил к отыскиванию места сердечного по наставлению Симеона Нового Богослова. Закрыв глаза, смотрел умом, то есть воображением в сердце, желая представить себе, как оно есть в левой половине груди, и внимательно слушал его биение. Так занимался я сперва по получасу несколько раз в день; вначале ничего не примечал, кроме темноты; потом в скором времени начало представляться сердце и означаться движение в оном; далее я начал вводить и изводить Иисусову молитву вместе с дыханием в сердце, то есть втягивая в себя воздух, с умственным смотрением в сердце, воображал и говорил: Господи Иисусе Христе, а с испущением из себя воздуха: помилуй мя. Сперва я сим занимался по часу и по два, потом чем дальше, тем чаще стал так упражняться и, наконец, почти целый день провождал в сем занятии. Когда нападала тягость или леность, или сомнение, я немедленно начинал читать в Добротолюбии те места, кои наставляют о сердечном делании, и опять явилась охота и усердие к молитве. Недели через три начал чувствовать боль в сердце, потом некую приятнейшую теплоту в оном, отраду и спокойствие. Это возбуждало и заохочивало меня более и более с прилежностью упражняться в молитве, так что все мысли мои были сим заняты, и я ощущал великую радость. С сего времени я начал чувствовать разные повременные ощущения в сердце и в уме. Иногда, бывало, что как-то насладительно кипело в сердце, в нем такая легкость, свобода и утешение, что я весь изменялся и прелагался в восторг. Иногда чувствовалась пламенная любовь к Иисусу Христу и ко всему созданию Божию. Иногда сами собою лились сладкия слезы благодарения Господу, милующему меня, окаянного грешника. Иногда прежнее глупое понятие мое так уяснялось, что я легко понимал и размышлял о том, о чем прежде не мог и вздумать. Иногда сердечная теплота разливалась по всему составу моему, и я умиленно чувствовал при себе вездеприсутствие Божие. Иногда ощущал внутри себя величайшую радость от призывания имени Иисуса Христа и познавал, что значит сказанное Им: царствие Божие внутрь вас есть.

«Месяцев пять проведши уединенно в сем молитвенном занятии и наслаждении помянутыми ощущениями, я так привык к сердечной молитве, что упражнялся в ней безпрестанно, и, наконец, почувствовал, что молитва уже сама собою, без всякого со стороны моего побуждения, производится и изрекается в уме моем и сердце, не только в бодрственном состоянии, но даже и во сне действует точно также и ни от чего не прерывается, — не перестает ни на малейшую секунду, что бы я ни делал. Душа моя благодарила Господа, и сердце истаявало в непрестанном веселии».

Вот, нечто из сложной и таинственной области «умной» молитвы.

Добавим, что за делание этой молитвы должны браться лишь люди известного духовного опыта, люди искушенные и разумные.

Стремление к этой молитве новичка в духовной жизни может грозить ему большими опасностями, из которых главные — гордость и самообольщение.

Глава VII. Св. Таинства

Св. Таинства Церкви — это способы низведения Божественной благодати на человека, ищущего этой благодати. Конечно, сила Божия может действовать на человека непосредственно. Бывали случаи, что язычники, смотря на муки христиан, мгновенно обращались, исповедовали свою веру и тут же бывали казнимы. Хотя они и не успевали воспринять святого крещения, но, конечно, умирали христианами.

Христианин, проживший на земле хотя бы несколько дней, испытывает на себе силу трех таинств: крещения, миропмазания и причащения; с семилетнего возраста, он приступает сверх того к таинству покаяния; наконец, люди посвящающие себя служению церкви, воспринимают таинство священства; люди, вступающие в брак, таинство брака; многие же больные, ищущие исцеления благодатною силою Церкви, прибегают к таинству елеосвящения.

Крещение, соединяемое обыкновенно с миропомазанием, совершается у нас над младенцами.

Существует мнение, что порядок, установившийся в первые века христианства, когда крещение совершалось в сознательном возрасте, в возрасте, когда человек овладел собою, победил свои страсти, глубоко проникся сознанием того, что есть истина христианская, — что такой порядок, господствовавший в древней церкви, был предпочтительнее теперешнего.

Как в годах бурной молодости бывает изодрана и сплошь запятнана непорочная одежда крещения, нарушена душевная непорочность христианина, в символ которой крещаемого ребенка одевают в белые одежды, как бывает преступлена клятва о том, что крещаемый «отлучается от сатаны и всех дел его» и «сочетавается Христу».

Многие из величайших людей церкви лет в двадцать и позднее принимали крещение, хотя и родились в семьях христианских. Иоанн Златоуст принял крещение лет под двадцать. Святитель Амвросий Медиоланский был избран народом епископом, не будучи еще крещен. Император Константин Равноапостольный издал указ, в котором объявляет свободу христианского вероисповедания — в 324 году. А крестился он всего за несколько дней до своей кончины, двадцать первого мая 337 года, то есть от его обращения ко Христу до крещения прошло двенадцать лет.

Надо думать, что в те времена крестили с большим разбором, не первого, так сказать, встречного в нравственном отношении, а человека, доказавшего христианской общине свое христианское настроение или показавшего на себе пример христианской жизни.

В те времена, когда умершего христианина хоронили с церковными почестями, можно было, действительно, сказать, что провожали в могилу воина Христова. Между тем, в современной нашей среде, какие мы воины Христовы, каких же мы заслуживаем от церкви по смерти своей почестей! Звание христианина дается нам без труда и без усилий, задаром, и мы, в большинстве случаев, это звание только порочим. В старину человек, имевший склонность к христианству, старался жить по христиански для того, чтобы заработать себе дорогое право поступить в ряды церковных христиан.

Люди уже высокой жизни, такие люди, как Амвросий Медиоланский и Иоанн Златоуст в юности, не могли оставаться при литургии верных, и выходили из храма вместе с оглашенными. А у нас величайшие закоренелые грешники не только присутствуют при великом чуде пресуществления, но и входят в алтарь. И сколько явных атеистов и хулителей по тем или другим причинам посещают храмы!

Вообще, нельзя достаточно осудить крайнее небрежение, с которым у нас относятся, вообще к христианским обязанностям и с которым у нас смотрят на самое таинство крещения. В большинстве случаев это только парадная церемония, которою пользуются, чтобы пригласить на нее близких знакомых и устроить им угощение.

Затем вопрос о крестных отцах и крестных матерях.

Крестный отец и крестная мать являются поручителями за душу ребенка. Они должны так же тщательно воспитывать ребенка, за которого они поручились в духовном отношении, научить вере, ввести в круг христианских добродетелей, выработать христианские привычки, как родители — должны дать воспитание физическое и образовать ум ребенка.

Что же обыкновенно бывает? Чаще всего выбирают в крестные отцы и в крестные матери таких людей, которые могут быть полезны в будущем своим положением и связями. чиновники стремятся иметь крестными отцами своих детей своих начальников или других покровителей, людей вообще состоятельных. Прислуга стремится, чтобы воспринимали их детей от купели их господа. Поэтому грустное равнодушие отличает отношения таких восприемников к воспринятым ими детям. Очень многие даже и не помнят, кого собственно они крестили, и не видят их решительно целыми годами.

Где же возможно тут какое-нибудь духовное попечение? Не то, чтобы возможно было оказывать какое-нибудь духовное воздействие, лично учить молитвам, объяснять учение веры. Но воспринятый доживет до двадцати лет и не получит ни одной духовной книжки из рук своего восприемника.

Всего правильнее обычай, существовавший в древней Руси, когда восприемниками от купели, например, в великокняжеской семье, являлись великие современные праведники.

Имел много духовных детей в разных кругах общества незабвенный отец Иоанн Кронштадский, и, как ни мало вследствие постоянных разъездов своих видал о. Иоанн крещеных им, но всякое его к ним внимание и, наконец, уже то самое, что они были крестными детьми отца Иоанна: все это должно было оказывать на них свое доброе влияние.

У нас с чрезвычайным легкомыслием относятся к вопросу о том, чтобы быть крестным отцом. Думают только о том наряде, в каком явиться в дом на крещение ребенка, распишутся в крещальных ведомостях, и дело с концом. Между тем — всякий, принимающий на себя эту обязанность, должен проверить себя, имеет ли он возможность духовно наставить ребенка; по всей совокупности своих обстоятельств и убеждений. И, если у него нет времени и охоты, гораздо честнее отклонить предложение быть крестным отцом или крестною матерью. Самое же возмутительное нарушение правды, совести и здравого смысла происходит тогда, когда крестным отцом или крестною матерью соглашается стать человек, не верующий во Христа, отрицающий церковь и ее таинства.

Насколько это ужасно и преступно — об этом нечего и говорить…

Тут предстоит коснуться весьма большого и важного вопроса о том, что в наши дни черезчур умножилось количество христиан, которые христианами числятся только по имени, решительно не имея на то никаких действительных прав.

Несомненно, что для христианского дела этот излишний балласт вовсе не является выгодным, а только тормозит все дело христианства, заглушая, как плевелы пшеницу, христианство. В самом деле, в то время, когда церковь была гонима, когда исповедовать христианство было невыгодно, христианином становился только человек, глубоко убежденный.

Христианское общество состояло из отборных людей, й подобно тому, как всякий христианин мог отвечать за нравственную высоту всех христиан общины, так и вся христианская община могла отвечать за всякого своего отдельного члена. Быть христианином возлагало на христиан громадные обязанности. Это было, действительно, звание, которое требовало постоянного стояния на высоте, постоянного напряжения своих духовных сил. Это была постоянная борьба, в которой вырабатывались великие характеры, воспитывались лучезарные добродетели.

Среди десятков миллионов людей, записанных христианами, много ли найдется теперь таких, которые могли бы принадлежать к прежним христианским общинам? Чем большинство из нас отличается от язычества, к которому мы не принадлежим только по имени?

Быть может, когда-нибудь, при обновлении церковной жизни и возникнет вопрос о том, не лучше ли, чтоб среди десятков миллионов населения страны, числящихся теперь христианами, а в сущности от церкви совершенно далеких, был бы только один миллион, или меньше, но настоящих христиан?

И, когда звание христианина станет почетным, то лучшие люди будут добиваться почести христианского звания и, так сказать, нравственно подтягиваться. Тогда как теперь эти же люди, не по праву называемые христианами, вследствие легкости получения этого звания расслабляются и нравственно разлениваются.

И тогда христианство могло бы предъявлять действительные требования к своим членам и выбрасывать из своей среды тех членов, которые по своей жизни и наклонностям не подходили бы к высокому уровню обязанностей христианской жизни. И, быть может, гораздо полезнее было бы для христиан, еслибы крещение было отодвигаемо до лет зрелых и если бы христиане, сознательно облекшиеся в белые ризы крещения, не оскверняли их, как это делается теперь.

Скажут — а сколько умрет тогда людей в младенчестве, в отрочестве и юности, не быв крещеными?

Но люди, пламеневшие к христианству и жившие по-христиански, участвовавшие уже отчасти — насколько то позволено не крещеным, — в христианских богослужениях, конечно, найдут свою милость у Бога, как находили милость у Него и бывали увенчаны венцом святости те мученики, которые запечатлели свою веру во Христа своею кровью, не. сподобившись никогда принять святого крещения.

Возразят еще, что многия лица, которые числились христианами, отойдут совсем от религии. Но спросим себя — нужны ли кому-нибудь христиане, которые стоят в рядах христиан только механически, по регистрации, ничем не отличаясь от язычников, не пользуясь теми плодами духа, какие дает христианство человеку при жизни и едва ли могущие воспользоваться впоследствии, в будущем веке, благодатными плодами христианства?

И относительно покаяния — также как относительно крещения, в нашем религиозном быту вкралось много ошибочного, непродуманного. Редко кто из нас приступает к покаянию, как следует.

У нас люди не исповедываются иначе, как пред причастием, во время говения, тогда как исповедь может быть производима и без причастия — как только человек почувствует свою совесть неспокойною и захочет сложить с себя груз грехов.

Человек, часто исповедующийся, напоминает собой человека, который, будучи чрезвычайно щепетильным относительно чистоты, постоянно моется. На руках такого человека видно малейшее пятнышко, и можно ли сравнить его с каким-нибудь трубочистом, который весь так прокопчен дымом, что никакая новая грязь на нем уже не заметна?

В миру таится много мирских праведниц, которые почти никому неизвестны и ведут свою высокую и сокровенную в Боге жизнь.

К числу таких мирских праведниц в 19 веке принадлежала дочь богатого заслуженного генерала Шабельского, Анна Ивановна, в замужестве Скворцова. Выданная замуж против воли, Анна Ивановна вскоре после свадьбы заболела неисцелимою болезнью спинного мозга и всю остальную жизнь свою провела в страданиях, лежа навзничь на спине. Это была женщина исключительного ума, силы воли и редкого благочестия.

Ея духовником был известный о. Алексей Колоколов, который в течение последних лет ее жизни исповедывал ее решительно всякий день. Много ли могло быть грехов у больной женщины, страдавшей сильными страданиями и с детства настроенной на высокий лад? Но малейшая вспышка греховного помысла ее томила, и в этом отношении она была похожа в своей стороже против греха на тех брезгливых совне людей, которые, даже не делая ничего грязнящего руки — не могут просидеть дома и двух часов без того, чтоб их не помыть. Есть разряд людей, положительно сияющих своей телесной чистотой — к таким людям принадлежат очень много англичан. Есть люди, сияющие своею чистотой нравственною, и такие люди чрезвычайно зорко следят за движениями совести.

Пока вы не очистили совесть свою покаянием, вам как-то легче грешить, словно вы уже немного махнули на себя рукой. Искушающий голос нашептывает: «что тут бояться лишнего греха! Все равно уж потом разом каяться». И тяжесть постоянно накопляющихся грехов становится все больше и все долее удерживает человека от покаяния.

Часто именно этим путем темная сила удерживает от покаяния годами даже верующих людей, не говоря уже о людях совершенно нерадивых.

В жизни каждого человека много тайн, и признаваться в них очень нелегко, особенно пред теми, кто хорошо нас знает. И вот, почему многие люди не находят в себе сил открывать все свои грехи приходскому священнику и идут для полного покаяния куда-нибудь в дальнюю пустынь, к чтимому старцу.

Достоевский в своем «Дневнике Писателя» рассказывает об одном ужасном грехе, совершившемся в сельской глуши.

Один крестьянин, желая доказать другому, что для него в жизни нет решительно ничего запретного, побился с другим об заклад. Он вызывался, приобщаясь, сохранить во рту причастие, донести его домой, а потом в чаще леса пригвоздить его к дереву и выстрелить в него. Весь трагизм этого заключался в том, что крестьянин этот был верующий человек, а такая дикая мысль только и могла возникнуть на почве безудержного русского дерзания. Гак он все это и исполнил. Но, когда он взводил курок на дерево, ему вдруг представился распятый тут на кресте Христос. Раскаяние жгло его душу, он не находил себе нигде покоя; не мог покаяться в этом преступлении у себя на родине, отчего туга душевная только умножалась. И он пошел со своим тяжким признанием к пустынному старцу.

В настоящее время много говорят о том, чтобы повсюду законоучители были в то же время и духовными отцами учащихся детей. Едва ли, однако, при этом исповедь детей может быть вполне откровенна. Они будут стыдиться человека, который их постоянно видит в обыденной обстановке; если же им приходилось осуждать этого законоучителя, — какой героизм требуется для того, чтоб ему же в этом признаться!

Чем дальше от человека в ежедневной жизни стоит священник, тем откровеннее будет с ним исповедующийся.

Гораздо правильнее обычай, который завелся в некоторых духовных учебных заведениях, где начальство заботится о духовных нуждах воспитанников.

Там на время их говения приглашают из хороших монастырей известных духовных старцев, которые и опытностью своею и духовным авторитетом — так как имена их обыкновенно широко известны по всей губернии и окружены уважением, — оказывают очень доброе влияние на молодежь. Вообще, кроме духовника — священника своего городского прихода или вообще служащего в том городе и находящегося, так сказать, всегда под рукой, — очень полезно иметь руководителем своим какого-нибудь из опытных старцев, среди которых встречаются облагодатствованные люди.

Часто, именно, то расположение, которое такие старцы к себе внушают, та полнота, с которой они воплощают в себе евангельские добродетели, та сладость, которая переживается душой в минуты общения с ними, привлекает к религии лиц, которые до того были к ней равнодушны, а у людей склонных к религиозным переживаниям еще углубляет интерес к ней.

Такие старцы, как отец Амвросий Оптинский и его предшественники Оптинские старцы, так недавно почивший отец Варнава, живший в скиту Черниговской Божией Матери под

Москвой, чрезвычайно способствуют оживлению духовной, жизни.

Случались, однако, и такия неожиданности. Человек, знававший разных знаменитых духовников, идет на исповедь к какому-нибудь мало образованному, немудреному священнику или иеромонаху, не ожидая получить от этой исповеди какой-нибудь духовной пользы. И оказывается порою, что исповедь у этого духовника бывает очень полезна и вразумительна.

От духовника требуется не только известная опытность, но еще и известная выдержка и сила характера. Нельзя пропускать безнаказанно признания в каком-нибудь глубоко внедрившемся в человеке пороке. Духовник должен с этим пороком бороться. Возможно, что при исповеди не редки случаи, когда духовник по человеческим соображениям просто не смеет строго отнестись к какому-нибудь закоренелому грешнику с большим положением. И в этом духовник принимает ответственность на свою душу и вредит кающемуся.

Люди, проходящие духовную жизнь, привыкли всякий вечер возстановлять в памяти своей до мельчайших подробностей весь прожитой день для того, чтобы оценить свое поведение за этот день и уяснить себе все, что было сделано греховного, и для того, чтобы можно было эту греховность исправить соответствующими добрыми делами.

Так делают люди, ищущие Бога. А мы в большинстве случаев и пред исповедью вовсе не производим осмотра своей жизни за время, прошедшее от последней исповеди. Поэтому покаяние наше и бывает так слабо и бесплодно.

К сожалению, и само духовенство не всегда относится к исповеди с достаточной серьезностью. Не раз приходилось слышать, как батюшка, исповедуя знакомого прихожанина или прихожанку, прерывает исповедь разговором и вопросами чисто житейского характера. Приличны ли такие разговоры в ту минуту, пред которою тот же батюшка только что произнес: «Чадо, се Христос невидимо стоит посреди нас, приемля исповедание»…

Враг, всюду стерегущий души христианския, старается уловить их даже во время исповеди. Когда искренне кающийся начинает вспоминать свои грехи, то он старается возобновить в памяти его подробности греховной сладости. И эти воспоминания расслабляют душу кающегося и являются теми ростками, из которых уже у покаявшегося, очистившегося и приобщившегося человека вновь выростет греховное дело.

Вот, отчего опытный духовник никогда не будет расспрашивать у человека подробностей его греховных деяний, которые кающийся должен, так сказать, свалить пред ним, как в сорную яму, не оглядываясь на них, не вдаваясь ни в какие подробности.

Закончим беседу о покаянии частью превосходного стихотворения талантливого поэта Б. Алмазова «Покаяние», которое написано на тот исторический знаменитый случай, когда святитель Амвросий, епископ Медиоланский, отлучил от церкви императора Феодосия Великого.

В Солуни, теперешних Салониках, часть черни произвела бунт и зверски растерзала начальника городской стражи, любимца императора. Об этом было послано донесение в Милан — местопребывание императора Феодосия. И монарх в гневе подписал приказ, чтобы в мятежный город был немедленно послан военачальник с отборной дружиной, чтобы все жители царским именем были собраны на игры в цирк, и там до единого истреблены. Ужасный приказ был исполнен.

А вот, что произошло в Милане после этого события в день Успения:

На стогнах народ весь миланский стоял;

Был праздник великий Успенья,

И царь православный в сей день пожелал

Святое принять причащенье.

И сам литургию был должен свершать

Епископ миланский Амвросий,

И тайных небесных даров благодать

В соборе от мужа святого принять

Сподобиться мнил Феодосий…

Осыпав обильно монарху весь путь

Ветвями древес и цветами —

На царский торжественный поезд взглянуть

Теснились миланцы толпами.

И ждали все долго в молчаньи — и вот

Вдруг с шумом народ встрепенулся,

От царских палат до соборных ворот,

Как яркая лента, торжественный ход,

Блестя и виясь, потянулся.

И стройной громадою, всех впереди,

Сомкнувшись густыми рядами,

Бряцая доспехом, блистая в меди.

Прошли легионы с орлами.

За ними, красуясь на статных конях,

Попарно, в одежде парчевой,

Все в злате, сребре, в самоцветных камнях,

Сановники, слуги царевы,

И стражи его в драгоценной броне

Тянулись златой вереницей.

И вот вслед за ними на белом коне

В алмазном венце, в багрянице,

Как ясное солнце за светлой зарей,

Сам царь, наконец, показался,

И радостный клик, как раскат громовой,

По волнам народным промчался,

И звон колокольный сильней зазвучал,

Вещая царя приближенье,

И в сонме ереев на паперть предстал

Епископ во всем облаченьи.

Подъехал весь поезд к соборным вратам,

С коней своих всадники сходят,

И вслед за царем по восточным коврам

На паперть высокую всходят.

И царь богомольный, склонившись главой,

Обычаю церкви послушный,

Подходит к владыке с простертой рукой,

Да знаменьем крестным епископ святой

Его осенит благодушно.

Но в ужасе быстро пред ним отступил

Святитель и, взором сверкая,

«Отыди, убийца, от нас», возгласил,

Ты душу злодейством свою осквернил,

Как Ирод невинных карая!

И ты, дерзновенный, помыслил предстать

Пред Жертвенник храма святого,

Чтоб страшных божественных тайн воспринять

Средь кроткого стада Христова!

Как примешь ты Тело честное

Христа Десницей, в крови орошенной?

Как Крови Господней коснутся уста,

Изрекшия суд исступленный?

Я властью мне данной решить и вязать

От церкви тебя отлучаю,

Престану в молитвах тебя поминать

И вход тебе в храм возбраняю!»

«Владыка святой», так монарх возразил

В слезах и великом смущеньи,

«И царь-псалмопевец убийство свершил,

Но Бог милосердный его не лишил

Святой благодати прощенья».

Епископ в ответ: «Ты умел подражать

Давиду царю в злодеяньи,

Умей же, как он, со смиреньем принять

Тяжелый венец покаянья.

И денно, и нощно молитву твори

И в мыслях своих? и устами,

Покорностью царственный дух свой смири,

И грешное тело постом изнури,

И сердце очисти слезами!

Тогда-то в преддверии церкви святой,

Моля у прохожих прощенья,

Измученный, плачущий, бледный, босой,

В толпе ариан с непокрытой главой,

Предстанешь ты здесь в униженьи,

Да в очью узрит в униженьи твоем

Народ твой и с ним все языки,

Что царь всемогущий с последним рабом

Равны перед вечным незримым судом

Всевышнего мира Владыки».

Так, гневом великим исполнясь, вещал

Царю всенародно святитель,

И грозным упрекам смиренно внимал

Могучий вселенной властитель.

Потупил он взоры, поникнул челом,

И сжалося горестно сердце,

И ужас объял, как пред страшным судом,

Бесстрашную грудь самодержца.

Он сбросил порфиру, снял царский венец,

И робкой смиренной стопою

Чрез шумные стогны в свой пышный дворец

Побрел с непокрытой главою,

Как чудом небесным народ поражен.

Молился и плакал в печали,

И в злобе бессильной под вопли и стон

Меж тем царедворцы роптали

И шумно надменной и дерзкой толпой

Епископа все обступили

И ссылкой, и казнью, и вечной тюрьмой,

И пыткой грозя, говорили:

«Что сделал ты, дерзкий безумец?

Как мог Царю нанести оскорбленье,

Откуда пришел ты, нежданный пророк,

Кто властью тебя непонятной облек

Царям изрекать отлученье?

Ты пастырь, служитель простой алтаря,

Он вождь наш, всем миром избранный,

Тебе ли вступаться в деянья царя,

Советник, учитель незванный?

Скажи, как дерзнул ты в безумстве своем,

Права преступив гражданина,

Пред войском, народом и целым двором

Судить и карать властелина?

Что станется с войском, что скажет народ,

В ком будет к властям уваженье,

Когда сам святитель пример подает

К лицу венценосца презренья?

Опомнись, безумный, беги ты к царю,

Моли всенародно прощенье,

Зови неотступно его к алтарю

И даруй грехов отпущенье».

«К царю не пойду я», епископ вещал,

«В чем стану молить я прощенья?

А час вожделенный еще не настал

С главы его снять отлученье.

Пускай меня кесарь на плаху пошлет:

По стогнам народом кипящим

Пойду со смиреньем — да узрит народ

Покорность властям предержащим.

Но знайте: ни плаха, ни тяжесть цепей,

Ни пытки ужасной мученье

Не в силах исторгнуть из груди моей

Монарху грехов отпущенье:

Пусть срок покаянья и плача пройдет,

И тяжкое бремя проклятья

С души, обновленной слезами спадет,

И церковь, как матерь, его призовет

В простертые нежно объятья.

И срок покаянья влачился, как век,

И девять прошло полнолуний

Со дня, как властитель во гневе изрек

Погибель мятежной Солуни.

Был праздник, но с скорбью великой в сердцах

Тот праздник встречали в Милане:

С душой сокрушенной, в печали, в слезах,

Толпились на стогнах граждане.

С лицом изнуренным суровым постом,

Босой и полуобнаженный,

Потупивши взоры свои со стыдом,

Как сын расточитель в отеческий дом,

Шел грозный властитель вселенной

Принесть покаянье пред храмом святым,

Смиренья высокого полный,

И с плачем и воплем великим за ним

Стремились народные волны.

Слезами и скорбью деляся с толпой,

Как с нежной семьею своею,

Дошел он до церкви и с жадной мольбой

Во прах распростерся пред нею,

И в прах вместе с ним перед церковью пал

Народ весь и бил себя в перси,

И вслед за монархом к владыке взывал:

«Я, грешник великий, спасенья взалкал,

Отверзи мне двери, отверзи!»

И двери отверзлись. Как гость неземной,

Святитель из храма явился:

Лик мужа честного любовью святой

И радостью горней светился.

Он поднял монарха десницей своей

Из праха с слезой умиленья,

При радостном звоне миланских церквей

И клира торжественном пеньи.

И тайною силой небесных даров

Раб Божий монарх укрепился,

И церкви вселенской под отческий кров

Он в паству Христа возвратился.

И снова с главой, осененной венцом,

При радостном клике народном,

Бодр духом и сердцем и светел лицом

Потек по ликующим стогнам.

И с оного дня архипастырь с царем,

Сдружась неразрывно сердцами,

Делились по-братски досугом, трудом

И дум величавых плодами.

Епископ Божественным словом любви

И силой отеческой власти

Смирял у монарха в кипящей крови

И гнева порывы и страсти.

И царь осенен благодатью святой,

Весь духом любви просветился,

И в блеске ином с обновленной душой

Прекрасен он миру явился

И стал милосерд и к народам своим

И варваров к полчищам диким.

Епископ был церковью признан святым,

А царь Феодосий судом вековым

Потомства был признан Великим.

Что может быть выше и сладостнее для христианина приобщения Святых Тайн Христовых? Ум немеет пред величием этого таинства, измыслить и воплотить которое могла только одна Божественная распявшаяся за нас любовь. Поток той животворящей крови Христовой, в которой Христос омыл наши души, чудною мыслью Христовой любви, никогда не иссякает на земле, но льется в церквах и питает собою верующих.

Многие кичатся своим знатным происхождением, считают, что в их жилах течет какая-то особая благородная кровь, гордятся своею «белою костью». Но как все эти гордые рассуждения, вся эта людская знатность меркнет в том одном потрясающем положении, что во всех нас течет кровь Христова, кровь самого Бога. Вот, священный источник, от которого не следует никогда отходить, к которому надо стремиться все с большею и большею жаждою.

Мне вспоминается тут человек, который относился к святым тайнам именно так, как к ним должен относиться верующий Человек, и который до последнего своего вздоха это свое отношение к таинству проповедовал среди людей.

То был о. Иоанн Кронштадтский. Его праведная душа вечно жаждала крови Христовой, и он тосковал и.чувствовал себя больным в тот день, когда Ею не напитался. Куда бы он ни ехал, где бы он ни путешествовал, находился ли на крайнем севере, на своей родине, или спешил на дальний русский юг — всюду и всегда ежедневно он совершал Божественную литургию.

Забыв о всем земном, в трепете предстоял он пред священным престолом, весь пламенея усердием, дрожа от волнения телом, прерывающимся голосом призывал он на святые дары Духа Святаго, и, когда совершалось вечное чудо пресуществления, и пред ним на дискосе лежало под образом Агнца честное и животворящее Тело Господа нашего Иисуса Христа и в потире Его пречистая Кровь, о. Иоанн переполнялся духовной радостью и восторгом. С умилением бросался он на колени и, встав, погружался в созерцание святых тайн. Он клал голову на престол, прижимал ее к потиру, делал руками движения радости. Было видно, что вот, где его любовь, привязанность, восторг и забота, вот, где он совершенно счастлив, как в земном раю, вот, откуда он черпает свою сверхъестественную, силу.

Ведь при жизни Христовой до установления таинства никто из людей не мог иметь того благодатного, теснейшего с Ним общения, как причастники Его Плоти и Его Крови, какими можем стать ежедневно мы.

Естественно ожидать, что ежедневно церковь будет переполнена толпами народа, стремящегося к святым тайнам.

Но что же ежедневно происходит? Диакон с чашей, стоя в открытых царских вратах, возглашает: «Со страхом Божиим и верою приступите», й вместо толпы, которая бы с жадностью устремлялась к источнику жизни и бессмертия, не подходит решительно ни одного человека…

. И невольно думается: с какою грустью должен Христос взирать на людей, которых Он зовет к Себе, чтобы напитать их Своею кровью, и которые от этого отвертываются. Это равносильно тому, как если бы ученики, званые на Тайную Вечерю, не пришли бы на нее, или отказались бы принять из рук Христовых благословенный Им хлеб и вино, о которых Он сказал: «Сие есть Тело, сия есть Кровь Моя».

Как только появляется известие, что в какой-нибудь местности обнаружены золотые россыпи, с необыкновенною жадностью в эти места устремляется много народа, преодолевают всевозможные трудности, идут через почти непроходимые места, как это было в Калифорнии, и достигают золотоносных мест в надежде обогащения. Тут же на престоле во время литургии течет источник бесконечно богатейший и высший всяких самых богатых золотых россыпей, доступ к нему так легок, а народ не идет.

Нельзя достаточно говорить и кричать народу о том, чего он лишает себя частым приобщением. Нельзя достаточно сражаться с тем обманом, в котором враг спасения держит все классы верующего народа, от простолюдина до образованнейших людей, заставляя их забыть, что частое приобщение составляет необходимый долг всякого христианина. Враг удерживает людей от частого приобщения всевозможными способами, в которых изощряет свою хитрость: то он внушает, что человек не достоин приобщения… но ведь Христос сказал: «Не здоровые имеют нужду во враче, а больные». И Он, не отказавшийся войти в дом Заисхея-мытаря, простивший блудницу и не отвергший помазание миром из рук жены-грешницы, отвергнет ли человека, изъязвленного грехами, но искренно в них кающегося, который приступит к Нему по зову: «со страхом Божиим и вкрою приступите».

То под видом разных житейских дел враг внушает человеку приобщиться через неделю, через две, через три, оттягивает это спасительное дело на целые месяцы и устраивает иногда так, что человек во время поста не поговееть и остается без причащения более года. Некоторым же людям, действительно занятым, он внушает: «как приступишь ты к такому таинству без достойного приготовления?» — и тем снова отвлекает их от святой чаши.

Есть множество людей, которые, действительно, не имеют свободного для выполнения религиозного долга ни одного дня, кроме праздников.

Но в году не редко бывает совпадение двух праздничных дней, во время которых человек и мог бы посещать службы, приобщаясь во второй из этих дней. Наконец, тому, кто искренно жаждет причастия, хотя не имел времени быть ни у одной обедни, кроме той, за которой мечтает приобщиться, — вполне возможно, в сосредоточии проведя несколько ближайших к причастию дней, воздерживаясь от посещения знакомых, ограничивая себя в пище, отстояв всенощную, исповедаться после нее и на другой день приобщиться съсознанием своего, недостоинства, но с сознанием вместе и того, что этим он,, насколько в его силах, исполняет заповеди Христовы.

Говейте с точным посещением служб во время постов — раза три в течение великого поста и приступайте к причащению чаще и чаще, входя в этот день в церковь, как в великую и чудотворную лечебницу.

У нас недостаточно часто приобщают детей, которых следует приносить к святой Чаше каждую неделю. Приобщение детей, правда, вызывает некоторое замедление в богослужении. Кроме того, именно потому, что приобщение является для них чем-то необычным, дети очень часто своим плачем нарушают торжественность службы.

Давно пора возбудить вопрос о том, чтобы для причащения детей были назначены особые дни и часы, в которые дети всего прихода и могли бы быть приносимы для приобщения.

Струя крови Христовой, которою постоянно приобщались бы дети, будет иметь на развитие их, душевное и физическое, самое благоприятное влияние.

Этот вопрос, конечно, недостаточно прослежен, но голос веры нашептывает, что причастие с заключенной в нем чудесной силой имеет громадное оздоровляющее влияние на все православное население. Тут сглаживаются наследственные пороки, грехи и болезни. Здесь подаются те силы жизненности и сопротивляемости злу, без которых жизнь была бы побеждена и захирела.

Недостаточно также у нас прибегают больные к исцелению силой Евхаристии. Религия знает свои курсы лечения, и одно из самых главных — частое приобщение, особенно там, где причиной недуга является страдание души. Когда какое-нибудь горе сосет душу человека, когда тяжесть раздумья доводит до ипохондрии, там особенно необходимо частое приобщение, которое даст человеку равновесие, душевное и то веселие, радостное и ровное настроение, которое уже одно само по себе изгоняет многие недуги.

Когда человек сознал свое зло и возненавидел его, но вместе с тем не имеет силы воли и чувствует, что сам с собою не совладает, тогда лучше всего искать ему подкрепления в частом приобщении. Один из лучших, например, способов для излечения привычного пьяницы — искренними беседами довести его до раскаяния, до намерения все бросить, тут же заставить его говеть и приобщиться и заставить дать его слово, что он пересилит себя до будущего приобщения, которое последует всего через неделю.

Только что соединившись со Христом и имея в виду повторить это через неделю, он не посмеет за это время нарушить свой обет, и так от недели до недели в нем образуется привычка к трезвости.

Особенно же возмутительно бывает то, что умирающему боятся предложить приобщиться. Есть некоторые, к сожалению редкие, доктора-христиане, которые при всяком сложном недуге прежде всего сами предлагают больному приобщиться.

Но” гораздо многочисленнее те доктора, которые в те часы, когда обнаружится безнадежное положение больного, советуют не беспокоить его, не тревожить мыслью о смерти. Настоящее безумие и врача, и людей, близких больному! Ему предстоит дать отчет за свою жизнь на земле, он все равно не жилец. Чего же беречь его от мысли о смерти, которая все равно неизбежна?

И это дикое безумие, которое так вредит душам человеческим, основано именно на том, что у нас причащение, которое должно быть благою и светлою привычкой людей, является чем-то совершенно исключительным и необыкновенным. Сила жертвы Христовой была так велика и всеобъемлюща, как если бы Христос страдал за всякого человека в отдельности. Как будто он по одиночке искупал всех людей настоящих, прошедших и будущих. И всякий человек должен иметь дерзновение рассматривать именно с этой стороны жертву Христову и сознавать: «Христос пострадал для меня. Христос пролил кровь Свою для меня, Христос установил таинство Свое для меня».

Когда вы услышите слова: «приимите, ядите, пийте от нее вси», переводите их для себя: «прими и яждь — сие есть Тело Мое, еже за тя ломимое во оставление грехов твоих, пий от Нея, сия есть Кровь Моя нового завета, яже за тя и за многия изливаемая во оставление грехов твоих.

И пусть во всякую литургию в вас разгорается нестерпимая жажда вкусить Плоти Христовой, испить Его Крови. И пусть при всяком частом приобщении вам тут же мечтается о новом приобщении, как говорится в превосходной молитве Богоматери, в благодарственном «последовании» по приобщении: «и даждь ми даже до последнего издыхания приобщатися».

Чтобы люди не смеялись над вами и по своему непониманию не осуждали вас, старайтесь скрывать свое частое приобщение. Пусть это будет потаенная ваша связь со Христом. И за всякой литургией, когда раздастся прошение ектении: «христианския кончины живота нашего безболезненны, непостыдны, идеалы христианской жизни мирны», посылайте Господу тогда искреннее прошение о том, чтобы вам приобщиться пред вашею смертью.

Говорят, что душа человека, который приобщился в день смерти, без борьбы проходит мытарства. Счастлив тот, кто умирает, сподобившись приобщиться за несколько часов до конца. Известны случаи с благочестиво пожившими людьми, которым в день смерти их приносили Дары того дня, а не запасные, и которые могли еще тогда проглотить их, а через час наступал паралич горла, а через несколько часов они отходили, и по лицу их разливалось выражение блаженства и радости.

В стихотворении известного поэта и патриота Феодора Глинки прекрасно описано покаянное настроение души, в трепете ожидающей приобщения.

Стихотворение это называется «Канун святого причастия»:

Завтра, завтра в дом Закхея

Гость таинственный придет,

И бледнея, и немея,

Перед ним Закхей падет.

Мытарь смутен, беспокоен,

Вскликнет в сретенье Его:

«Недостоин, недостоин

Посещенья Твоего!

Гость чудесный, гость небесный,

Ты так светел и лучист!

А сердечный дом мой тесен

И неприбран, и нечист!

Где же гостя посажу я?

Тут и там сидел порок:

Тут и там, — где ни гляжу я, —

Вижу все себе упрек…

Чем же гостя угощу я?

Добрых дел в прошедших дняхи

Все ищу и не сыщу я;

Весь я в ранах и грехах!»

Был ответ: «Не угощенья,

Не здоровых Я ищу;

Завтра к чаше исцеленья,

Я болящих допущу!

Завтра Собственною кровью,

Благодатию Отца,

Духом мира и любовью

Весь войду Я к вам в сердца…

И душа, хоть вся б истлела

В знойном воздухе грехов,

Моего вкусивши тела,

Возродится к жизни вновь!»

Так надеждой в душу вея,

Кто-то будто говорит:

«Завтра, завтра гость Закхея

И тебя ведь посетит!»

О, приди ж, наш гость священный!

С чашей жизненной Своей:

Ждет грехами отягченный,

Новый ждет Тебя Закхей!..

К таинству брака, на котором основывается вся дальнейшая судьба зарождающейся здесь семьи, у нас относятся с тем же, если еще не с большим легкомыслием, чем к другим таинствам.

Не то, что часто, но теперь в большинстве случаев даже верующие люди заключают брак не по той испытанной душевной склонности к достойной девушке, у которой муж всегда найдет нравственную поддержку и которая станет прекрасной матерью христианской семьи, а по мимолетному телесному влечению к такой особе, которая ничего, кроме физических ласк, дать человеку не может, которая никогда не станет домовитой хозяйкой, а своими чрезмерными требованиями от мужа на наряды и всякие прихоти сделает из жизни мужа настоящий ад.

Можно сказать, что часто любитель лошадей с большею осмотрительностью выбирает себе коня, чем многие выбирают себе жен.

Как много условий надо для того, чтоб брак был согласный и чтоб супруги оба преследовали ту великую цель, которую имеет христианский брак и которая обыкновенно предается сплошному забвению — дружное стремление к нравственному совершенствованию.

Во всякой истинной любви есть непременно элемент религиозный. Как только мы любим глубоко, мы уже невольно говорим — «навеки», потому что тогда мы ясно чувствуем, что эта любовь, заполонившая все духовное существо наше, не умрет с нами, но перенесется с нами в другую жизнь.

Вот, отчего любовь большая и несчастная ищет убежище себе в небе, в мечтах о соединении там с теми, с кем земля разлучила, и говорит подобно знаменитой Шиллеровской героине Текле:

Есть лучший край, где мы любить свободны. Туда моя душа уж все перенесла.

Великий русский лирик Фет, поэзия которого почти чужда религиозных мотивов, оставил тем не менее хрустальное по чистоте стихотворение, в котором изображена мечта о любимой девушке человека в ночном уединении, перед иконой:

Владычица Сиона, пред Тобою Во мгле моя лампада зажжена. Все спит кругом. Душа моя полна Молитвою и сладкой тишиною. Ты мне близка. Покорною душою Молюсь за ту, кем жизнь моя ясна. Дай ей цвести. Будь счастлива она С другим ли избранным, одна или со мною… О, нет!.. Прости влиянию недуга.

Ты знаешь нас: нам суждено друг друга Взаимными молитвами спасать…

Так дай же сил, простри святые руки, Чтоб ярче мог в полночный час разлуки Я пред Тобой лампаду возжигать!

Как хорошо и как глубоко это сказано и как чудесно выражает это конечную цель всякой истинной христианской привязанности: «нам суждено друг друга взаимными молитвами спасать»…

Судьба может разлучить людей. Двое лиц, созданных друг для друга, могут оказаться разведенными в разные стороны, но вот; чего никакая судьба не в силах отнять ни у одной живой души человеческой: права молиться за дорогую душу.

Пусть судьба раскидала их далеко друг от друга, пусть они в жизни не видались десятки лет и никогда уже более не увидятся… Но душа человеческая оказалась бы слишком мелка, и привязанности людския слишком ничтожны, если б над самыми глубокими и истинными привязанностями время имело какую-нибудь власть.

Есть исключительная сила чувств, есть такие избранные и верные сердца, которые любят в разлуке еще крепче, чем когда находятся с любимыми людьми, которые среди измен и испытаний любят также неизменно, как в те счастливые дни, когда любви светило над ними весело всходило, которые через десятки лет, за эти долгие годы не видав предмета любви, любят с той же исключительностью, тою же глубиною, тою же заботою.

И вот, именно такое чувство и должно быть в наличии при заключении брака: надо, чтобы две души как бы поглощали одна другую, жаждали духовного единения тою жаждою, которая с годами и с падением страсти не только не прекращается, но еще увеличивается.

Один богатый и знатный человек очень высокой духовной жизни, воспитав детей, давно уже взрослых, тихо доживал свой век с женой, которая, как и он сам, была женщину чистой и пламенной души.

Последние годы своей жизни он говаривал: «Какая непостижимая тайна и глубина в душе человеческой: кажется, я бы мог за сорок слишком лет нашего брака хорошо узнать мою жену — мы жили с нею дружно. А, между тем, я открываю в ней все новые и новые черты, о которых я раньше не знал».

Я знал еще одну супружескую чету замечательно дружную и согласную. На свадьбу муж пошел к венцу столь же чистый, как егр невеста. За сорок лет своего супружества они не разлучились ни одного разу. Детей их всегда смущал вопрос о том, как один из супругов останется жить без другого. Они тоже, казалось, не только никогда не надоедали друг другу, но, чем теснее было их общение, тем больше была жажда продолжения и углубления этой близости. Они вместе по утрам молились, вместе по вечерам читали Евангелие. Эти двое лиц, действительно, представляли собою живую «домашнюю церковь», о какой говорит Апостол.

Христианския летописи знают много великих примеров высокого христианского роста согласных супругов.

Во время пребывания императора Максимилиана в Никомидии по его приказу были приведены на суд христиане и подвергнуты пыткам. Их мужеством был поражен один из начальников претории, молодой, знатный и богатый язычник Адриан. Он стал расспрашивать мучеников об их вере, и внезапно во время этой беседы благодать коснулась души Адриана, он уверовал и, став посреди претории, крикнул писцам: «Напишите на одном листе вместе с именами этих праведников и мое имя, ибо и я верую во Христа и с радостью за него умру». Когда до жены Адриана, Наталии, дошел слух о том, что ее муж хочет умереть с христианскими мучениками, она обрадовалась, ибо была тайною христианкой, поспешила в темницу и умоляла Адриана не бояться предстоящих мук. После долгой беседы с мужем Наталия обошла всех узников и умоляла их укреплять новообращенного своими наставлениями и беседами о сладости вечной жизни, чтоб внушить ее супругу терпение. Они успокаивали друг друга.

— Иди домой и спи спокойно, — говорил Адриан; — а, когда я узнаю, в какое время приведут нас на мучения, то извещу тебя, чтоб ты могла видеть мою кончину.

— Не щади своей молодости и красоты, — говорила в свою очередь Наталия: — бренное тело наше есть пища червям. Не думай также и об имении, о золоте и серебре: они не принесут никакой пользы в день страшного суда; одни лишь добрые дела и вера будут приняты Богом, как дар.

Наталия еще возвратилась в темницу и осталась там. ее служанки принесли полотно и бинты, и Наталия сама перевязывала раны узников, изнуренных пытками и долгим томлением в темнице, но бодрых духом.

Когда Адриана повели на допрос, Наталия поддерживала его решимость: «Если ты во время службы земному царю не щадил здоровья и шел на смерть во время войны, то теперь тем мужественнее ты должен нести муки и умереть за Царя Небеснаго».

Двадцативосьмилетний Адриан мужественно перенес пытки, которым его велел подвергнуть император, и был унесен в темницу с совершенно растерзанным чревом. Наталия с другими христианскими женщинами явилась снова в темницу ходить за мучениками, пока по приказу императора, узнавшего об этом, ее оттуда изгнали. Но тогда Наталия остригла себе волосы и в мужском одеянии продолжала свое дело.

Так как многие из мучеников находились при последнем издыхании, Максимилиан велел совершить над ними торжественную казнь. Им молотом отбили руки и ноги — и это было для них последнее земное страдание. Один из благочестивых христиан собрал впоследствии останки мучеников и перевез их в Византию.

На Наталии, оставшейся вдовой, задумал жениться тысяченачальник императорской гвардии. Этот брак поощрял император. Наталия молила Бога избавить ее от этой судьбы. По явлению ей одного из мучеников, Наталия немедленно отплыла в Византию. После молитвы в храме, где покоились мученики, Наталия забылась сном и увидела во сне своего Адриана, который ей сказал, что вскоре они соединятся. Очнувшись, Наталия пересказала о видении приютившим ее христианам, снова заснула — и уже более не проснулась. Разлученные землею, они в небе соединились.

Вот, пример того, что сделала жена для души мужа.

Любя эту душу Адриана более его земной жизни, Наталия, конечно, молила Бога неотступными мольбами просветить Своим светом эту любимую душу. И потом, когда чудо обращения Адриана совершилось, она безтрепетной рукой подвела мужа к мукам.

И пережила трагическое, но великое счастье — видеть гибель любимого человека во имя того, что наполняло ее жизнь. Смерть Адриана была для Наталии добровольною и великою жертвою Христу.

А это бегство,с помощью небесной охраны, от навязываемого ей брака, эта внезапная кончина у дальнего места упокоения Адриана: какой непроходящий, яркий пример высоты христианского брака!

Если, в супружестве Адриана и Наталии, Наталия явилась духовной наставницей своего супруга и своими молитвами сделала из него не только христианина, но и мученика Христова, то в истории мученика Иулиана и его неневестной невесты Василисы главой их духовного подвига явился Иулиан.

Уроженец знатной и богатой семьи прекрасного и бойкого города Антинои, получивший тщательное воспитание, Иулиан был одним из тех людей, которому суждено было показать в себе всю красоту девственной жизни.

Когда ему минуло восемнадцать лет, родители, желая видеть продолжение своего рода, стали убеждать сына жениться. Иулиан мечтал об ином и после долгих уговоров родителей просил дать ему для окончательного ответа неделю, срока.

В чистоте и молитве провел он всю эту неделю, и в конце ее было ему видение. Господь приказал ему исполнить волю родителей, так как с предназначенной ему женою он не нарушит своего девства, и многие юноши и девы последуют их примеру, и увидят они Бога в уготованном им чертоге.

Когда затих роскошный брачный пир, и жених и невеста были отведены в опочивальню, что-то неземное чувствовалось в брачной ложнице. Лилось в ней какое-то благоухание, хотя была зима. И вот, внезапно заколебалось основание брачного покоя, разлился в нем дивный свет, в лучах его потускнели горевшиесвечи, и открылось Божественное видение. С одной стороны был Христос в образе Царя славы, с бесчисленным множеством девственников, с другой — Пресвятая Приснодева Мария, с ликами дев. И в принесенной Иулиану великой прекрасной книге Иулиан прочел написанные золотыми буквами слова: «Иулиан, отвергшийся от мира ради любви ко Мне, будет причислен к тем, которые провели всю свою жизнь непорочно. Василиса за чистоту свою причтется к лику дев, подражающих истинной Деве Марии, Моей Матери Пречистой».

До смерти родителей Иулиан и Василиса хранили свою тайну, так что родители думали, что они живут в обыкновенном браке. Получив же после их смерти свободу, они оба, постригшись, создали по монастырю и стали в них настоятельствовать. У Иулиана в монастыре было до десяти тысяч братий. К нему стекались отовсюду люди, искавшие спасения души, а в монастыре Василисы было до тысячи дев и множество жен.

Пред гонением, воздвигнутым на христиан, Иулиан и Василиса молили Бога, чтобы ни одна из собранных ими душ не изменила Христу, и Василиса получила во сне от Бога откровение, что все ее девы в течение полугода отойдут в вечность, а затем тихо скончается она сама: потом же ее духовный брат Иулиан совершит со своими братиями мученический подвиг.

Иулиан был взят под стражу, а весь его монастырь со всеми десятью тысячами братий и присоединившимися к ним епископом и духовенством был сожжен. И долгое время потом на месте монастыря раздавалось сладкогласное пение невидимых певцов в те часы, когда церковь совершает свои моления: в первом, в третьем, в шестом и девятом, и подавалось исцеление тем, кому удалось слышать это небесное пение. Иулиан же, претерпев много мук, явил много чудес и после жесточайших пыток был казнен.

Такова история брака святого мученика Иулиана и блаженной Василисы.

Русская история знает много примеров таких христианских браков. Одна из отраднейших по нравственной высоте своей русских женщин, благоверная великая княгиня преподобная инокиня Анна Кашинская принадлежала к числу тех женщин, для которых вечная судьба супруга дороже его жизни.

Когда великий князь Михаил Тверской был вызван в Орду, благоверная великая княгиня Анна убеждала мужа не изменять вере, прося его лучше мученически пострадать, чем отречься в Орде от Христа или совершить какие-нибудь жертвенные обряды. Анна, так сказать, определила его на муки, сама своей рукой подвела его к пыткам.

Так говорила в ней лучшая часть ее существа, хотя для человеческой ее природы казался страшным тот подвиг, к которому она толкала своего мужа. Что пережила она, когда получила весть о его мученической кончине, и когда по Волге был привезен гроб с мученическими останками еще не стараго, погибшего в цвете лет, князя Михаила. Безутешное вдовство, гибель нескольких сыновей, взятых у нее Ордою, была ее последующим испытанием. И эта крепкая духом женщина в духовном подвиге находила утешение от жестокой своей земной доли.

И вот, теперь он в Твери, она в Кашине светят русским людям святостью своей и нетлением мощей своих, на земле разлучившиеся, согласно пострадавшие, чтобы в небе соединиться и вместе царствовать.

Пример царицы Анастасии Романовны показывает, что может сделать женщина для своего мужа.

Детство Иоанна Грозного было детством несчастного, заброшенного, постоянно озлобляемого ребенка. Оставшись младенцем после смерти отца своего великого князя Василия Третьяго, он чрез несколько лет потерял и мать. Окружали его буйные бояре, которые хотели сделать из мальчика ширму для своих злоупотреблений. Мальчик был богато одаренный, чувствительный, жаждавший ласки, уже в ту пору чувствовавший и сознававший высоту и значение своей власти, а бояре обращались с царственным ребенком непочтительно, делали его зрителем своих ссор.

Однажды, ночью, напали они на митрополита, который убежал растерянный спасаться в великокняжеский терем, и ребенок был страшно этим перепуган. Один из бояр в присутствии Иоанна разваливался в кресле и ноги в сапогах клал на ту постель, в которой скончался его отец, Василий Третий. Забывая стыд и совесть, бояре старались раздуть в Иоанне, неподросшем еще мальчике, страсти, для того, чтобы уменьшить его интерес к делам государственным и самим править помимо его. Одним словом, они искалечили, насколько могли, эту богатую природу, в которой добро было смешано со злом, и которая впоследствии так широко развернулась в сторону зла, потому что провела такое печальное детство.

Но, когда Иоанн, уже проявивший ростки этих уродливых наклонностей, которые впоследствии в нем развились так сильно, задумал жениться, выбор его пал на кроткую и чистую русскую девушку, Анастасию Романовну ЮрьевуЗахарьину.

Влиянием своей благой и мягкой души она сглаживала шероховатости характера Иоанна, смиряла его буйные порывы. В тихой и чистой привязанности к ней он нашел то счастье, которого не могли дать ему греховные упоения. И, среди этого счастья, рука об руку с верной помощницей, развились в Иоанне его государственные способности. Время, проведенное с Анастасией, было счастливейшими, отраднейшими и удачнейшими годами Иоаннова царствования. Он не мог никогда забыть этой женщины, которая, казалось, унесла в могилу с собою навсегда все, что было лучшего в этой смолоду раненой, страдающей и бурной душе.

И, среди ужасов его последующего царствования, в сиянии немеркнущих огней, вставал пред ним образ той, которую он с такой тоской и любовью называл «моя юница», — первая и последняя, единственная его искренняя привязанность, посланница неба, возродившая его на новую жизнь и унесшая эту жизнь с собою.

Вот, идеалы христианского брака… И как мало к этим высоким примерам подходит построение современного брака. Гниет семья, а вместе с семьей гниет и вся общественная жизнь.

Как все в христианстве, так и христианский брак требует от человека постоянного подвига. Сколько искушений: то мужа или жену пленила красота чужого человека, то смущают кого-нибудь из них чужия ухаживания, и искушающий голос обещает в измене большую сладость, то в раздраженном состоянии хочется сказать резкое слово, — первое резкое слово, которое может стать началом неприязненных отношений.

Тут нужна большая выдержка, тут нужно сознание важности принятых на себя обязанностей, готовность на жертвы и, наконец, всепрощение. Жена, которая станет резко укорять мужа, хотя виновного пред нею, только оттолкнет его от себя. Тихое страдание больше произведет впечатления на совестливого мужчину, лучше воздержит его от тех или иных измен, чем резкия выпады, брань и укоры.

В наше время в браке, вместо подвига, обыкновенно обе стороны ищут только удовольствий. Девушка, вышедшая замуж, увлекаемая общим потоком безумного семейного мотовства, требует от мужа таких расходов на ее наряды, которые тяжелым бременем на него ложатся и бывают причиною семейного ада. В противность западу, где женщина в благоразумных семьях является помощницей своего мужа, с ним вместе старается копить для обеспечения себя на старость и для обеспечения будущих детей, у нас женщина очень часто является ненасытной пожирательницей мужниного достатка.

Кроме того, в нашей русской жизни, в противность и древней, и еще сравнительно недавней Руси прошлого века, молодые жены часто не хотят, а в большинстве случаев не умеют заниматься домашним хозяйством, и вообще — не создают мужу того уюта семейного очага, в котором трудящийся человек после дневных забот так нуждается и при отсутствии которого он начинает бегать по сторонам.

Невыразимо жаль, что во множестве семей жена ничем не отличается от дорого стоющей содержанки и вместо того, чтобы быть для мужа тем, чем была для царя Иоанна его «юница» Анастасия Романовна, является дорого стоющей прихотью, получая за то, конечно, и соответственное к себе отношение.

И как бы хотелось, чтобы девушки, выходя замуж, глубже вдумывались в те великие обязанности, которые на себя принимают, а не мечтали бы о том, как станут теперь рядиться и веселиться.

Как хотелось бы, чтобы и мужчина сознавал свои обязанности пред семьей и воспитывал в молодой жене, которой он обыкновенно бывает старше, все те добрые качества, которые в ней, может быть, и таятся, но не всегда выходят наружу.

Особенно благоприятное состояние для служения Богу есть состояние вдовства. Настоящая христианская вдова принимает свое горе, как указание свыше. Душа высокая, способная на исключительные привязанности, не примирится никогда с потерей, не забудет того, кому отдала всю свежесть первого чувства, для нее муж будет всегда единым.

Есть разряд женщин, вероятно, вышедших замуж исключительно из расчета, которые обращают свое вдовство в похождения, в постоянную смену легкомысленных и мимолетных привязанностей: зрелище довольно противное.

Насколько выше те вдовы, которые, удалившись от света, одевшись в траур, не сменяемый ими до смерти, заботятся только о воспитании детей и творят в память умершего любимого человека какие-нибудь добрые дела.

Мне рассказывали о совсем молодой красивой женщине, которая, потеряв любимого мужа, оставившего ей сына, поселилась в усадьбе в окрестностях большого города и, заботясь о воспитании своего мальчика, все свободные часы проводила одна в духовном чтении, в молитве и воспоминаниях. Она ждет только, чтобы сын ее подрос и не нуждался в ее ежедневных заботах, чтобы положить начало монашеской общине, в которой она сама поселится.

Эта смиренная скорбь, этот чистый памятник, из своей жизни воздвигаемый преданной, помнящей, женской душой в честь умершего, любимого человека — какая в этом красота и значение!..

Таинство елеосвящения, в простонаречии называемое соборованием, окружено у нас тем же глубоким непониманием, как и большинство таинств. У нас обыкновенно соборуют лиц, совершенно безнадежных для жизни, как бы напутствуя этим таинством человека на смерть.

Такой неправильный взгляд на это таинство развит в общежитии и у французов-католиков, у которых это таинство так и называется «ехигёше опзииоп» — «последнее помазание».

У нас почти не бывает, чтобы человека соборовали на ногах. Простой народ же думает, что соборование является чем-то вроде пострижения в монашество, так что, например, после соборования холостому человеку или вдовцу нельзя будто бы вступать в брак.

Таинство соборования основано на словах апостола Иакова, которые надо себе припомнить, для того, чтобы иметь правильное суждение об этом таинстве.

«Болит ли кто в вас, да призовет пресвитеры церковные, и да молитву сотворят над ним, помазав его елеем во имя Господне. И молитва веры спасет болящего, и воздвигнет его Господь, и аще грехи сотворил есть, отпустятся ему». (Заметим кстати, что при елеосвящении отпускаются человеку забвенные и не исповеданные грехи).

Таким образом условие, при котором можно прибегать к таинству елеосвящения, есть болезнь — «болит ли кто в вас». При этом вовсе, однако, не сказано, что болезнь должна быть смертельной, или чтобы человек находился в беспомощном состоянии.

Наконец, более, чем где-либо, в христианстве страдание душевное признается тоже болезнью. Таким образом, апостол советует призывать пресвитера церковного для сотворения молитвы над больными вообще — страдающими физически или немоществующими духом.

Итак, если я тяжко страдаю духом от смерти близких людей, от какого-нибудь горя, например, внезапной потери средств к жизни, если мне необходим какой-нибудь благодатный духовный толчок, чтобы собраться с силами и снять с себя путы отчаяния, — я могу прибегать к соборованию. Точно также могу я прибегать к соборованию в дни великого искушения, когда силы мои слабеют в борьбе. Во всех этих случаях я подхожу под условия, высказанные апостолом: «Болит ли кто в вас».

Что соборование может совершаться над людьми, не распростертыми неподвижно на одре смертельной болезни, видно из того, что в Одессе, Москве и Троице-Сергиевой лавре ежегодно в страстной четверг совершается таинство елеосвящения, причем помазуется весь народ, находящийся в церкви.

Точно также в строгих монашеских обителях вы найдете старцев, которые по вашей просьбе совершат над вами тайно у себя в келлии елеосвящение, когда вы скажете им, что недугуете духом и хотели бы в этом таинстве искать себе исцеления.

Таким образом, область применения соборования должна быть много расширена против современных неправильных о нем понятий.

Мне приходилось встречать верующих людей, которые до тридцатилетнего возраста бывали соборованы уже раза три. Я знал людей старых, над которыми это таинство было совершено семь, восемь раз. В молитвах «последования» таинства елеосвящения не говорится о смерти, а все время об исцелении и жизни. Это таинство не к смерти, а к жизни.

Точно также нигде у апостола нет и следа мысли о том, что таинство елеосвящения возлагает некоторую печать отвержения от мира, чем-нибудь ограничивает отношения к миру человека, выздоровевшего после этого таинства.

Все такия взгляды это народные предрассудки и недоразумения. Соборование, как и другие таинства, основанные церковью для нашей пользы, похоже на сундук с запертыми в нем сокровищами, ключ от которого находится у нас, и который мы по своей косности, лени и непониманию не хотим открыть.

Соборование есть светлое таинство, укрепляющее жизнь, есть победа силы Христовой над земным разрушением.

Так надо смотреть на это таинство, а не видеть в нем мрачный обряд пред смертью человека.