• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Мой анабасис, или Простые рассказы о непростой жизни — Михаил Шполянский Автор: Шполянский Михаил, протоиерей

Мой анабасис, или Простые рассказы о непростой жизни — Михаил Шполянский

(18 голосов: 4.67 из 5)

Книга священника Михаила Шполянского — это автобиографические рассказы сельского батюшки (о. Михаил служит в Старой Богдановке, что под Николаевом). Слово «анабасис» означает «восхождение». Восхождение автора книги отца Михаила — это духовный путь от воцерковления до священства, путь к подлинному служению ближнему.

Книга для чтения в трамвае

 

 

Предисловие автора

Воспоминаний боль и связь.
Навек исчезнувшее пенье.
Внезапное повиновенье
Доселе неподвластных фраз.

Что прежде было — вновь пребудет,
Усиленное линзой лет.
Кому-то лепет или бред,
Кому — пророчество и чудо.

В церковном народе бытуют две точки зрения на то, каковым должен быть образ пастыря, священнослужителя в глазах окружающих — близких, прихожан, общества. Одна точка зрения исходит из того, что клирику (служителю Церкви) следует быть несовместным миру, являть своим житием неотмирность христианства как религии «будущего века». Это мнение имеет весомые подтверждения в Писании (…а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир (Ин. 15:19)) и в Предании. В соответствии с этим мнением иерей должен иметь «аки ангельский образ» (в полноте воплощаемый в «ангельском чине» — монашестве), быть иным для окружающих и своей инаковостью являть небесную иерархию ценностей.
Вторая точка зрения предполагает, что клирик, живя среди людей, должен быть близок, понятен людям, быть для них «своим» и именно в этой сродственности являть людям открытость и естественность для них пути ко Христу. Это мнение также имеет основание и в Писании (для немощных был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых (1Кор. 9:22)), и в Предании.
Я не буду вдаваться в рассмотрение обеих точек зрения, пытаться их сопоставить и обосновать. Этому не место в формате предисловия. Я только констатирую их существование. И, с моей точки зрения, их взаимную необходимость — как выражение полноты Церкви.
И еще я констатирую свою принадлежность ко второму типу церковнослужителей. Возможно, это связано с тем, что крестился я в 26 лет, а священником стал уже в достаточно зрелом возрасте — в 34 года. И потому мир вне Церкви и жизнь на пути к Церкви — со всеми ее ошибками и слабостями — мне близки и понятны. Сейчас, оглядываясь на прожитые годы, я вижу, что даже в самых «экстремальных» моментах моей жизни присутствовал Господь — как Он присутствует во всем и для всех. И это — самое важное откровение для каждого из нас: Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь… Господь близко (Флп. 4:4-5).
При этом необходимо учитывать, что генезис моих воззрений прошел длинный путь — от элементарного незнания о существовании христианства и Церкви до обретения веры, воцерковления, служения в клире Церкви. И рассказывая о разных моментах моей жизни, я в каком-то смысле рассказываю о разных людях. Так что не стоит считать эти рассказы пособием по подготовке клириков Церкви. Это — просто жизнь.
В предлагаемых читателю историях описано немало забавных, а иногда, с житейской точки зрения, абсурдных ситуаций. Это не случайность. Мне кажется, что абсурдные явления жизни — убедительное доказательство существования Бога и Высших планов бытия [1].
Богу же все возможно (Мф. 19:26), — и именно это «все» — очевидное нарушение закона вероятности и просто признаков житейской достоверности — свидетельствует о том, что Господом и волосы на голове все сочтены (Мф. 10:30). «Все» в мироздании существует только в Его отеческой воле, и мир не есть нечто самодовлеющее и самоценное, но только Путь и Арена — путь в вечность и арена борьбы между Богом и дьяволом — в душе каждого из нас. Итак, не бойтесь… (Лк. 12:7).
Несколько слов о юморе и христианстве. Оправданна ли, в частности, юмористическая составляющая в моих рассказах? Убежден, что да.
С одной стороны, юмор — это подмеченный с улыбкой тот же абсурд жизни. Если наблюдение замкнуто само на себя — получается: «без ума смеяхся». Если же за улыбкой проступает присутствие Божие — это дело душеполезное.
С другой стороны, способность к веселью, радости необходимы и для сугубо духовной жизни, ибо улыбка есть антитеза унынию.
Конечно, нельзя не заметить, что в Евангелии, которое является абсолютным критерием всего в мире, юмор практически отсутствует. Но сие кажется мне вполне объяснимым и необходимым. Смех Сына Божия в сердцевине падшего мира, скованного путами дьявола, был бы равнозначен хохоту на похоронах. В земном раю до грехопадения смех радости и любви, можно предположить, был естественен. Но на руинах, среди сонма страждущих и гибнущих, он невозможен. Невозможен, в первую очередь, для Того, Кто глубже всех знает и понимает глубину трагедии.
В то же время улыбка и смех — как выражение радости о любящем всеприсутствии Божием, о Его милосердии, о красоте и благодатности Его творения — естественны и необходимы. Необходимы, как своего рода «давидово» славословие (выражавшееся даже в танце) и как оружие против сатанинского яда уныния и отчаяния. И это подтверждается опытом святых отцов — от прп. Антония Великого до прп. Серафима Саровского.
В качестве примера приведу историю из жития прп. Антония Великого (в своем достаточно вольном по форме, но точном по сути пересказе).
Как-то один охотник, путешествуя по пустыне в поисках добычи, встретил группу монахов, трудившихся на сборе хвороста для обители. С ними был и их авва Антоний. Св. Антоний рассказывал братиям нечто веселое, и все смеялись. Охотник подошел к монахам и спросил у аввы: «Как это ты, святой отец, рассказываешь что-то смешное братии, в то время как монахам, как известно, подобает бесстрастие?» Преподобный ответил: «Вот у тебя есть лук. Натяни его», — и охотник натянул тетиву. «Сильнее», — сказал авва Антоний. Охотник натянул сильнее. «Еще сильнее!» — «Сильнее нельзя, тетива лопнет». — «Так и душа монаха. Если натягивать ее сверх меры, она может не выдержать напряжения и пасть. Веселя братию, я даю отдохновение их душам, а они же собирают силы на свершение новых подвигов ради Господа». Так сказал великий авва, основатель христианского монашества. И охотник, вняв его слову, ушел вразумленный.
Немного о названии книги. Само слово «анабасис» (греч.) буквально переводится как «восхождение и спуск». Его можно перевести и как «путь по холмам», «возвращение через горы». Впервые в литературном контексте оно было использовано Ксенофонтом в качестве названия рассказа о возвращении домой греческих наемников из неудачного похода в Персию. Также историк Арриан назвал «Анабасисом Александра» свое описание похода Александра Македонского в Индию. Впоследствии слово «анабасис» нередко появлялось в юмористическом ключе — как синоним похождений, приключений; например, «Будийовицкий анабасис Швейка».
В книге использованы поэтические тексты. Я должен предупредить, что сами эти тексты прямого отношения к описанным в книге событиям не имеют и подобраны были мной исключительно ассоциативно, по созвучию настроения и образа. Автор стихотворений пожелал остаться анонимом.
Во втором издании этот томик (первая часть «Анабасиса») имеет еще один подзаголовок: «Книга для чтения в трамвае». Это не значит, что есть какие-то препятствия для чтения ее в другом виде транспорта. Просто таким образом автор желает предупредить читателя о жанре книги и о ее вполне скромных литературных достоинствах. Не стоит в ней искать чего-либо значимого.
Итак, я дерзаю надеяться, что мой «Анабасис» — простые рассказы из моей непростой жизни, — возможно, кому-то окажется в чем-то и душеполезными, а кому-то просто принесет отдохновение и радость.

Иерей Михаил Шполянский

Как меня рукополагали

Вступив в сумятицу взметнувшихся теней,
Не отрешиться от ушедших в темень.
Не откреститься от того, что время
С собой уносит, становясь светлей.

Часть 1.

«Кто священства желает — добра желает», — эти знаменитые слова великого Златоуста многих поддержали в выборе сего нелегкого жизненного поприща. Но и немало молодых людей, особенно в наше неофитское время, нерассудительно следуя мысли святителя, так или иначе наломали дров — и в своей жизни, и в жизни окружающих.
Мне, слава Богу, поспешности тут удалось избежать. Конечно, не благодаря своей рассудительности, но милостью Божией. Самому выбирать путь служения в клире Церкви не пришлось — Господь оградил.
Крестились мы (я со всей семьей) осенью 1983 года. Путь к этому был непростой, и о том — отдельный рассказ. На третий же год после крещения, в пору горячего неофитства, меня чуть не угораздило впасть в преждевременное иерейское (священническое) служение. Произошло это так.
Лето 1986 года. Богослужение в главном тогда соборе Николаева — Свято-Никольской греческой церкви. Возглавляет покойный ныне епископ Севастьян — старец мирный и спокойный, не слишком часто посещавший вторую часть своей Кировоградской и Николаевской епархии архиерейскими объездами. Совершенно не помню деталей того, как уж это произошло, но в какой-то момент богослужения владыка Севастьян подозвал меня и еще двух молодых людей к себе, и спросил: «Желаете ли послужить Церкви в священном сане?» Наш ответ был, само собой, положительным.
Ах, хотел бы я видеть неофита, который в таковой ситуации отказался бы от предложения! С одной стороны, искренняя (хотя и далеко не разумная) ревность о служении Господу. С другой — притягательность священнического сана как носителя некой тайны. А с третьей — будем честны — пусть и не осознанное, но реальное тщеславие своим «избранничеством», призванием к столь «высокому» положению. Причем «высокому» не только в «духовной» сфере, но и во вполне материальной.
Тут нужно прояснить немаловажный вопрос. С одной стороны, служители Церкви («служители культа», по официальной терминологии) для советской власти были идеологическими врагами, отщепенцами в среде «новой общности людей — советского народа». Как всем известно, во времена новомученичества исповедание веры и служение Церкви было смертельно опасным, подлинным подвигом ради Господа.
Но, с другой стороны, уже в послевоенное время положение существенно изменилось. Официальная позиция осталась прежней, но тактика была уже иной. «Служителей культа» стали не изничтожать, но «прикармливать». Официальный остракизм как-то мало касался личной жизни клириков, а немногочисленность сословия делала их доходы очень высокими (крестили детей по-прежнему почти все, причем старались организовать это на дому, без регистрации — за что и платили особо). Клирики в то время пользовались большим почитанием не только среди паствы, но и — в неофициальном поле — у «сильных мира сего»: представителей властей и даже силовых и идеологических структур. Именно таким образом власти подкупали клир, ибо залогом сих льгот был полный конформизм и сотрудничество. Главным элементом последнего было выполнение жестких ограничительных норм существования Церкви в советском обществе: Церковь была обязана «не выходить за свою ограду». И ни в коем случае не допускалось никакой миссионерской деятельности: «Крестить вам разрешают, и будьте довольны». Лучшими священниками, с точки зрения властей, были те, которые вообще не проповедовали. А если и проповедовали, то на совершенно отвлеченные темы — дабы не заинтересовать присутствующих. Во многих регионах обязательным было в случае желания произнести проповедь заранее напечатать ее и принести на согласование в соответствующий отдел исполкома. Кроме того, категорически воспрещалось читать цикл проповедей на одну и ту же тему. Считалось, что это может привлечь слушателей к посещению храма.
Еще могу упомянуть такие факты — в нашей Всехсвятской кладбищенской церкви г. Николаева (где с лета 1986 года я работал бухгалтером) была норма: в год можно было совершить не более одного (!) венчания. Как-то случилось настоятелю решиться отслужить второе венчание в году — венчали пожилых людей, ветеранов войны, за закрытыми дверями. Но нашлись «доброжелатели», донесшие о том властям. Объясняться и извиняться нам пришлось очень долго. Или вот: для покупки за счет прихода хотя бы одной банки краски на ремонт церкви требовалось разрешение, официально оформленное в соответствующем отделе райисполкома.
Контролировали нас две структуры (не считая вездесущего КГБ) — это аппарат уполномоченного по делам религии и идеологический отдел райисполкома. При этом, из опыта своей тогдашней работы в церкви, скажу, что отношение к нам было вполне доброжелательным — если только мы неукоснительно «придерживались установленных правил». В моем случае «придерживаться установленных правил» было несложно — нужно было только грамотно вести бухгалтерскую документацию и не потворствовать разворовыванию церковной кассы. И — скрывать те поборы, которые представители властей устраивали «борзыми щенками»: утаскивали зачем-то пачки свечей, лампады, Библии. Но это были случаи единичные, и списать «испорченный» товар проблемы не составляло.
Описываемый мною случай с владыкой Севастьяном произошел через месяц-другой после того, как я стал работать бухгалтером в церкви. Несмотря на эту «внутрицерковную» работу, в Церкви я был все еще совершенно «новоначальным» — мучил близких патетичным чтением кафизм и рисовал на ватмане схемы по материалам «Столпа…» о. Павла Флоренского. Такая «задержка в развитии» была в то время естественна — крестившись в 1983-м, только через год мы стали посещать богослужения. Ведь найти среду для церковного общения в провинции было очень сложно. А особенно в Николаеве — городе не только провинциальном, но еще и закрытом по причине ориентации на оборонку. Нам просто не с кем было посоветоваться, не было необходимой среды. Верующих прихожан в двух городских храмах было немного. И подавляющее большинство из них — пожилые женщины. Любой зашедший в церковь молодой человек неизбежно обращал на себя внимание окружающих — не всегда доброжелательное. В то время в городе было совсем немного людей допенсионного возраста, регулярно посещавших богослужения. Двое из них — юноша (с которым мы одно время близко общались) и девушка — оказались наркоманами; сегодня оба они уже умерли. Был очень приятный дядечка солидного вида, который нас часто угощал какими-то гостинцами: колбаской, огурчиком. Была замечательная Клавдия Ивановна Протопопова — врач, умнейший человек. Была очень милая семья — Володя и Любочка с дочкой Машей (они на всю жизнь стали для нас близкими людьми). Ну и мы где-то с 1985 года стали уже постоянными прихожанами «греческой» церкви. Ходили на службы всей семьей, с сыновьями Сашей и Илюшей.
Откуда в тот памятный день приезда Севастьяна появились еще двое юношей, представленных к рукоположению, я не знаю. Судя по всему, просто забрели поглазеть. До этого я их в церкви не видел, да и впоследствии тоже. Куда делся один из них, я так и не знаю, а второй, Володя Ф., объявился уже в Старой Богдановке в середине 90-х — совсем больной, со множеством проблем. Одно время он как мог подвизался при нашем приходе, но, к сожалению, проблем меньше не становилось. Сегодняшняя судьба его мне неизвестна.
Пишу я об этом, дабы показать, что выбор владыкой кандидатур ставленников был вполне случаен. Ни о какой моей готовности к рукоположению и разговора не было.
Вообще в Церкви существуют два воззрения на священническое призвание. По мнению митр. Антония Храповицкого, сам факт рукоположения говорит о том, что данный человек призван к служению в клире и что он заведомо способен быть подлинным пастырем о Господе. По мнению же замечательного богослова парижской школы, мыслителя и аскета архимандрита Киприана (Керна), факт рукоположения автоматически о призвании не говорит. Свобода человека ни в коем случае ничем не нарушаема. И поэтому вся полнота ответственности за выбор и за служение лежит на самом человеке. Отсюда следует, что к принятию решения о вступлении на путь служения Церкви в священном сане следует относиться с максимальной осторожностью и ответственностью, ожидая явления очевидной воли Господа.
Итак, епископ Севастьян увидел в храме трех молодых людей и через пономаря пригласил их в алтарь. О чем он говорил с Володей Ф. и его другом, не знаю, но меня владыка спросил конкретно:
— Хочешь быть священником?
— Да.
— Ну и хорошо.
После чего вывел всех нас троих на амвон и возгласил: «Этих молодых людей через месяц я поставлю сюда служить!» Я воспринял это вполне спокойно. На мой вопрос — как же мне готовиться к рукоположению — владыка ответил лапидарно: «Приходи в храм каждый день раньше всех. Не позже шести часов». Нужно сказать, что, по прошествии многих лет, мне таковое указание уже не кажется странным…
Не знаю, как бы сложилась моя судьба, если бы я тогда буквально последовал указаниям владыки. Но я их не выполнил, и потому, слава Богу, мое рукоположение отодвинулось еще на несколько лет. Не выполнил же по фактической невозможности — смены в котельных, где я работал, заканчивались в 8 часов утра, и ежедневно быть к шести в церкви я не мог никак. Но и — по милости Божией: так отвел Господь от скоропалительного шага.
Вскоре после разговора с вл. Севастьяном я поехал в Москву к своему крестному, о. Сергию П. Конечно же, рассказал ему о происшедшем. О. Сергий посоветовал мне с этим вопросом ехать в Псково-Печерский монастырь и спросить благословения у отца Иоанна (Крестьянкина).

Часть 2.

В Печоры мы попали в июле того же 1986 года — это была наша вторая поездка в сей замечательный монастырь. Мы встретились и беседовали с о. Таврионом, который принял нас уже как добрых знакомых. Рассказал я ему и о благословении владыки Севастьяна. О. Таврион отнесся к этому серьезно. «Благословение архиерея не может быть случайным. Однако… Знаете, Михаил, архиереи ведь не только пастыри, но и администраторы, и им приходится заботиться о заполнении вакансий священнослужителей на приходах. Вот так. А мне вас жаль…»
Это «мне вас жаль» батюшки поразило меня до глубины души, и я со свойственной новоначальным живостью и горячностью отреагировал: «Но, конечно же, батюшка, я не достоин и не готов, помилуй мя Господи!»
В то время отец Иоанн (Крестьянкин) был болен то ли бронхитом, то ли даже пневмонией, что случалось с ним в сыром климате Печор нередко. Даже поговаривали (это повторялось каждый год): «Батюшка так плох, что зиму эту не переживет». Прожил батюшка с того дня еще 19 лет, слава Богу. Но тогда — лежал больной, не принимал.
Пришлось нам уехать с наставлением о. Тавриона, но без благословения старца. Однако и слов отца Тавриона было вполне достаточно, чтобы погасить пожар моего тщеславного желания получить священнический сан. Достаточно, чтобы серьезно задуматься о себе, о своем месте пред Господом. И таковое рассуждение привело меня к осознанию своего недостоинства и своей неготовности сделать этот страшный шаг (чему способствовало прочтение «Пастырского богословия» о. Киприана (Керна)).
Кстати, книгу архимандрита Киприана подарил нам друг и наставник игумен Венедикт (Кантерс), которому впоследствии суждено было сыграть особую роль в начале моего иерейского служения. Познакомились мы с отцом Венедиктом благодаря Ольге Феодосьевне К. (см. рассказ «Мертвыя погребать»). Отец Венедикт был ее духовным наставником. В свое время Ольга училась в регентской школе ЛДА [2], где встретила отца Венедикта и где установилась их духовная связь. Впоследствии эту связь освятил своим благословением и о. Иоанн (Крестьянкин).
Сам о. Венедикт был из Санкт-Петербурга (Ленинграда), в то время преподавал в ЛДА греческий язык. Отец Венедикт был немногим старше нас, тогда лет около тридцати. В свое время он, по направлению ЛДА, окончил теологический факультет Афинского университета, благодаря чему был определен на служение в ОВЦС МП [3]. Он часто ездил в заграничные командировки, в качестве переводчика участвовал в приеме делегаций греческих церквей, в частности, в 1988 году, при первом за несколько столетий визите в Россию предстоятеля Константинопольского патриархата Вселенского патриарха Димитриоса Первого. Теперь я понимаю, что положение о. Венедикта неизбежно требовало от него какой-то меры сотрудничества с «органами», но именно его пример для меня — доказательство того, что нельзя всех стричь под одну гребенку по формальным признакам. О. Венедикт был, безусловно, искренне верующий человек, порядочный и глубоко страдающий. Возможно, именно потому он, как предположил близко знавший его питерский батюшка, так рано умер. Мне кажется, что если бы сейчас мы могли встретиться, то очень глубоко поняли бы друг друга. Так что свел нас Господь не случайно.
Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего игумена Венедикта!
А тогда о. Венедикт был для нас фигурой «космической» — из мира иного, прекрасного и сияющего, и все, что от него исходило, было для нас поучительно и душеполезно. В частности, своими наставлениями он старался как-то привести к большей уравновешенности нашу неофитскую восторженность, иногда в эмоциональном перехлесте достигавшую результатов, противоположных желаемым. И еще о. Венедикт привозил книги. Он, по его собственным словам, вообще во всех своих заграничных поездках старался набрать как можно больше книг. В основном это были брюссельские издания — мягкие, но очень прочные книжечки на тончайшей рисовой бумаге. До сих пор мы пользуемся подаренными им карманной Библией и Акафистником. О. Венедикт говорил, что всю «контрабанду» у него всегда отбирают на границе, но «таможенники ведь не дураки — эти книги стоят денег, и они их не уничтожают, как положено, а перепродают, тем самым способствуя распространению Слова Божиего; а кое-что, в единичном экземпляре, удается провозить». Некоторые из таких «контрабандных» книг он подарил нам: жизнеописание о. Алексея Мечева, «Письма к духовным детям» игумена Никона (Воробьева), вышеупомянутое «Пастырское богословие» Керна, пятитомник «Закона Божьего», все издания парижской «Ymka-Press». Все это сыграло очень важную роль в моем духовном развитии.
Жизнь текла в обычных житейских заботах. Но были и существенные перемены в моем положении.
После нашего крещения и воцерковления мы поддерживали близкие отношения с настоятелем греческой церкви отцом Димитрием Ванзюком — он первый приветил нас в храме и впоследствии неоднократно оказывал помощь и давал полезные советы в отношении воцерковления. И вот как-то он обратился ко мне с настойчивой просьбой — пойти работать бухгалтером во Всехсвятскую церковь на старом кладбище. Его переводили туда настоятелем из «греческой», и ему нужна была помощь «своего» человека. Там была какая-то интрига, сложные взаимоотношения между двумя старцами, «патриархами» местного клира, о. Димитрием и о. Валентином Сехой — взаимосменяющимися настоятелями двух главных храмов города. Не скажу, чтобы идея мне понравилась: с бухгалтерской работой я знаком не был, да и оплата, учитывая обремененность семьей, не очень-то устраивала. Но отказать отцу Димитрию я не мог. И пошел работать в церковь. Работу эту, уже задним числом, благословил и о. Таврион, тоже, впрочем, с большими сомнениями. Но все же благословил, предупредив о необходимости крайней осторожности, в первую очередь — в духовном плане.
Искушений действительно было более чем достаточно. Но, думаю, они свою положительную роль тоже сыграли — когда пришло время вступить в клир Церкви, я уже очень хорошо знал закулисную жизнь прихода, и удивить меня чем-либо было трудно.
Подробное описание этого периода моей жизни к теме данного повествования отношения не имеет, и я его опущу. Отмечу только то, что оказалось важным в дальнейшем (кроме уже упомянутой закалки от приходских искушений).
Во-первых, в церкви у меня было очень много свободного времени, которое я посвятил изучению богослужения и прочих элементов церковной жизни. Довольно скоро я научился бегло читать «по-клиросному», изучил устав, научился пономарить. Нередко уже заменял на клиросе чтеца или уставщика. Это все мне пригодилось впоследствии.
Во-вторых, значимым для будущего моментом стало знакомство с исполкомовскими уполномоченными по делам религии во главе с товарищем Шурыгиным. История эта довольно странная. Чего стоит уже одно то, что уполномоченные вообще разрешили мне работать в церкви. Впоследствии они мне сами говорили (шепотом), что не имеют права допускать к работе в церкви людей не пенсионного возраста или с высшим образованием. Но мне разрешили — да еще и с моей биографией: дважды исключенный из комсомола и официально объявленный иностранным шпионом! Как это случилось, не знаю. Божие попущение. Могу только предположить, что после многолетнего дикого разворовывания церковной кассы им позарез нужен был человек из другой среды, без рефлекса воровства (который, впрочем, сами они и насаждали в церкви десятилетиями, но тут, во второй половине восьмидесятых, с приходом Горбачева, видимо, начали меняться установки). А возможно, сыграло роль и то, что я к тому времени, пользуясь новыми веяниями в политике, уже нанес свой «ответный удар» по КГБ, вынудив их снять с меня все обвинения и принести официальное извинение. Еще, может быть, «внедряя» меня в церковную структуру, власти намеревались со временем получать от меня какую-либо информацию. Однако из-за изменения политического климата реализовать эти планы так и не попытались. Во всяком случае, проработал я бухгалтером года три, и за это время с Шурыгиным и его сотрудниками у меня сложились вполне доброжелательные, деловые отношения: они были очень довольны качеством бухгалтерской работы в церкви. Это оказалось немаловажным при дальнейшем развитии событий.
В период Успенского поста 1987 года я с десятилетним Сашей опять отправился в Печоры — в третий раз. Там мы, конечно же, присутствовали на богослужениях, причащались, а также встречались с о. Таврионом и имели радость продолжительной беседы с ним. В частности, я обратился к отцу Тавриону с вопросом по поводу моей работы. В то время я ощутил себя как бы находящимся в некотором жизненном тупике — у меня была прекрасная семья: любимая жена, замечательные дети — двое мальчишек, и только несколько месяцев как родилась долгожданная девочка. Но мое социальное положение и заработки не могли обеспечить наше нормальное существование. Работать на несколько ставок в котельных я уже не мог — присутствие микродоз смертельно опасного угарного газа при почти постоянном пребывании возле котлов стало сказываться на здоровье: ухудшилось состояние печени, дестабилизировался состав крови. Работа же в церковной бухгалтерии хоть и предоставляла мне уникальную возможность вплотную ознакомиться с церковной жизнью во всех ее положительных и отрицательных аспектах, но прокормить семью не могла. Другой ясной перспективы в жизни я не видел. С вопросом о своем будущем я и поехал к о. Тавриону. Батюшка выслушал меня и, как мне кажется, несколько растерялся; видимо, такой наивности от меня он все-таки не ожидал. «Что же ты хочешь? Чтобы я тебе этак из воздуха открыл место, куда тебе следует идти работать? Так не бывает. Ты вот что сделай: езжай домой, поподробнее разузнай обо всех возможных для тебя вариантах. Например, работа на заводе, или в трампарке, или еще где-либо. Узнай, какие условия, зарплата и прочее, приезжай, и вместе подумаем». Потом отец Таврион помолчал и добавил: «А пока молись каждый день Господу, дабы он вразумил тебя, каким путем дальше идти по жизни. Каждый вечер делай один земной поклон и проси Господа: «Укажи ми Господи путь в оньже пойду». И Господь тебя управит…»
Впоследствии все произошло по слову батюшки. Приехав домой, я стал ежедневно молиться этой краткой молитвой. И не прошло двух недель, как Господь дал очевидный ответ. Мне позвонили по телефону и поинтересовались — не ищу ли я работы? — «Ищу…» — «Приходите туда-то и тогда-то, побеседуем». Так я стал столяром в работающей по договорам бригаде. Бригада занималась декоративным оформлением помещений. В советское время такой вид деятельности — работа по договорам — назывался шабашкой. Шабашники были весьма независимы и зарабатывали гораздо больше среднего советского уровня, что и было мне нужно. И хотя опыта работы художником-декоратором у меня не было никакого — взяли. Художественные проекты делал бригадир. От меня же требовалась работа столяра и монтажника, с которой я надеялся справиться. Именно бригадир — Володя Дашевский — пригласил меня на работу. Он же — единоличный хозяин мастерской. Как Володя вышел на меня? Он был близко знаком с уже упоминавшейся нами Ольгой Феодосьевной К. И вот как-то Володя пожаловался Оле, что ему в бригаду очень не хватает толкового работника. Оля тут же сориентировалась и, зная наше положение, сказала: «У меня есть один знакомый; хороший человек и все умеет». Володя на это скептически переспросил: «Так хороший человек или все умеет?», но по данному Олей телефону все-таки позвонил. С этим эпизодом — приемом меня на работу — связан еще один забавный момент. Одно время, в начале-середине восьмидесятых, мы жили в микрорайоне Лески и, как оказалось, были с Володей соседями. Еще тогда он обратил внимание на нашу семью, но лично познакомиться не довелось. И когда мы созванивались насчет работы, он, конечно же, не знал, о ком идет речь. И только при встрече выяснилось наше «многолетнее знакомство».
Но вернемся к Печорам и к беседе с о. Таврионом. Когда мы спускались по лестнице от Успенского собора и шли к братскому корпусу, батюшка спросил: «Ну а как же твои планы с рукоположением? Отец Иоанн сейчас принимает, самое время спросить его». И тут я смешался. Помню, смущение мое никак не было связано со страхом или сомнением — мне действительно казалось, что беспокоить столь великого старца своими мелкими проблемами я не имею права. Тем более что для себя в отношении рукоположения я твердо решил: недостоин. «Батюшка, — говорю, — простите, но мне, наверное, нет смысла идти к отцу Иоанну. Я осознаю свое недостоинство и понимаю, что вопрос этот более чем преждевременен. Если уж когда-то — не скоро — Господь и благословит, то тогда это и следует обсуждать. Но не сейчас — зачем старца беспокоить?» Отец Таврион задумался, но сказал: «Нет, все равно совета у старца спросить нужно. Подойдите к нему, как увидите. Может быть, во дворе встретите и подойдите». — «Да как же я его узнаю? Я отца Иоанна и не видел никогда!» — «А, ничего, его не узнать невозможно: бежит по двору такой маленький, кругленький, сияет улыбкой и кричит: «Всех благословляю! Всех благословляю!»
За такими разговорами мы подошли к братскому корпусу. Перед корпусом стояла изрядная толпа. «О, — сказал о. Таврион, — а отец Иоанн сейчас тут и принимает. Идите к нему, спросите». По всегдашнему своему упрямству я и на это возразил: «Батюшка, я вопрос с рукоположением для себя уже решил, я недостоин. И идти за благословением мне не нужно». Но, увидев выражение лица о. Тавриона, добавил: «Однако если вы уж настаиваете, то я к отцу Иоанну попытаюсь попасть, взять благословение на дорогу. Только попаду вряд ли — вон толпа какая!» — «Идите, идите, — сказал о. Таврион устало, — там видно будет».
Я пошел. А буквально через пять минут был уже у о. Иоанна. Причем совершенно не помню, как это произошло. Кажется, батюшка выходил на крыльцо и по какому-то принципу, ведомому ему одному, вызывал к себе на беседу паломников из толпы. Вызвал и меня. В приемной (точнее, это был коридор с диванчиком перед кельей эконома монастыря о. Филарета) батюшка подошел ко мне почти вплотную (а ростом он действительно был гораздо ниже меня), ласково взял левой рукой за бороду, посмотрел пристально и, не дав мне задать заранее приготовленный вопрос, спросил: «А канонических препятствий нет?» (т.е. нет ли канонических препятствий к моему рукоположению). Я застыл в изумлении: «Н-н-нет, кажется, нет». «А кто рекомендовал?» Я ответил про Севастьяна. «А кто ваш крестный? Что он думает по сему поводу?» Я ответил. Тогда батюшка крепко задумался. Насколько я понимаю, он не размышлял, а молился. Впоследствии такие моменты я наблюдал неоднократно. Отец Иоанн молился Господу и слушал ответ, слушал вразумление свыше. При этом он, как правило, что-то довольно оживленно рассказывал, чаще всего истории из своей жизни или поучительные случаи из жизни своих чад. Так было и на этот раз. О чем рассказывал тогда о. Иоанн, не помню совершенно, но вдруг он прервал свою речь буквально на полуслове и сказал: «Еще рано. Готовься, но сам ничего не предпринимай». И добавил: «Рукополагаться тебе еще рано; езжай домой, подробно и тщательно изучай богослужение и все то, что необходимо знать священнику, но никакого однозначного решения о своем будущем не принимай; возложи все на Господа. Если Богу будет угодно твое священство, Он тебя приведет к этому без твоей воли — когда придет время». Я с облегчением поклонился. «Благословите, батюшка, благополучно доехать нам домой». — «Бог благословит!».
А уехать из Печор не очень-то просто. Железнодорожная станция расположена довольно далеко за городом. Поезд на Москву шел тогда один, поздно вечером, проходящий; билеты начинали продавать перед самым прибытием. На платформе состав стоял четыре минуты. Итак, мы с Сашей приехали на вокзал. Дождались в очереди начала продажи билетов; билеты только «общие», без указания места. Подходим к составу, к вагону, в котором едет начальник поезда. Встречает тот нас криком: «Куда вы лезете! Плацкартных мест до Москвы нет и не будет! Идите в свой вагон и там располагайтесь». Поезд трогается. Делать нечего, мы тащимся через весь состав; наш «общий» — в противоположном конце поезда. Видим, что все вагоны действительно переполнены. А когда добираемся до своего, то оказывается, что пройти в него дальше тамбура невозможно: люди стоят плотно, как в троллейбусе в час пик. Становимся с Сашей в проходе напротив купе проводников, греемся и сушимся рядом с титаном (был дождь, и мы основательно промокли). При этом не унываем; как-то Господь дал спокойствие — едем, и слава Богу. Поезд останавливается — Изборск. В вагон набивается еще множество людей, уже и в «нашем» проходе становится тесно. Состав трогается. Вдруг через толпу протискивается человек, поворачивается и, глядя на нас, говорит, что он проводник соседнего вагона и у него есть два свободных плацкартных места до Москвы. Мы пошли с ним…. Таким образом, все произошло правильно, по благословению: мы добрались до Москвы с комфортом, оплатив только стоимость плацкарты.
Итак, отец Иоанн сказал: «…Он тебя приведет к священству без твоей воли — когда придет время». Время этому пришло летом 90-го года. До того я уже года четыре работал в «шабашной» бригаде художников-оформителей и, опять же, начал ощущать, что в жизни нашей семьи должны наступить какие-то перемены. Созревали они исподволь, подспудно. Началось все с поездок на богослужение в Свято-Никольскую церковь села Старая Богдановка.

Часть 3.

И окрест — ни единой души:
Будто тем здесь и дни хороши,
Что в резной, деревянной глуши —
Ни одной, ни единой души.

Только дым над домишком стоит,
Лишь дорога слепит и скользит.
Лай собак да ворон черный грай,
До страдания дорог сей край.

Круговерть новизны, крутизны,
В белизне — белизны, белизны…
И окрест ни единой души,
Здесь, в резной деревянной глуши.

Старая Богдановка — поселение очень интересное. Расположено оно на обрывистом берегу над широким разливом вод Днепро-Бугского лимана, километрах в десяти южнее Николаева, ниже по течению. Местность эта привлекала жителей в течение всей многотысячелетней истории нашего края. Пятнадцатью километрами южнее находится знаменитый причерноморский (понтийский) город Ольвия — крупнейший наряду с Херсонесом центр античной цивилизации в северном Причерноморье. На многие десятки километров вокруг Ольвии располагались ольвийские хоры — сельскохозяйственные поселения. Такая же хора была и на месте будущей Старой Богдановки. Раскопки здесь, насколько мне известно, не производились (большая часть и самой Ольвии, несмотря на почти столетнюю историю раскопок, до сих пор находится под землей). Но в обрыве над рекой присутствует толстый культурный слой, аналогичный ольвийскому, — осколки амфор и другой керамической посуды античного времени. Кроме того, и в самой Богдановке, и в окрестностях есть много скифских курганов — памятников расселения автохтонных современников ольвиополийцев.
Впоследствии, когда местность принадлежала татарам и турецкому султанату, здесь находилось поселение с красивым названием Дереклея, что значит Роща. Невдалеке, вверх по Бугу, располагались станицы и заставы запорожского казачества: земли Буго-Гардивской паланки.
До нынешнего времени на территории Старой Богдановки сохранились некоторые памятники прошлого. Так, в пойме, ниже пруда, и сегодня существует старинный так называемый турецкий колодец, обложенный тесаным камнем-дикарем. Он, как и прежде, полон питьевой водой.
Характер кладки турецкого колодца идентичен подземным сооружениям на территории села — видимо, они возникли в одно время (местные легенды также приписывают происхождение катакомб туркам). В церковном дворе мы раскопали два таких сооружения — вертикальную шахту с бутылочным горлышком в верхней части и уходившую наклонно вниз подземную галерею. Однако из-за многочисленных завалов и нехватки рабочих рук так и не смогли их раскопать.
Ближе к реке, на холме, еще несколько лет назад высился остов одной из башен сооружавшегося во время Крымской войны 1853-1856 гг. сигнального семафора Николаево-Очаковской линии. Многим более протяженная линия связи строилась между Николаевом и Петербургом, но так и не была завершена. Сейчас остатки башни в Старой Богдановке с каждым годом становятся все ниже — местные жители, к сожалению, разбирают ее на камень.
Но вернемся к истории. После присоединения северного Причерноморья к России во времена Екатерины Великой земли Побужья были пожалованы украинским воеводам. В частности, наша местность входила во владения гетмана Богдановича.
Им же и было основано село Богдановка и построена помещичья усадьба. Впоследствии Богдановка стала Старой — после основания в четырех верстах к северу Новой Богдановки.
В XIX веке Старая Богдановка принадлежала дочери гетмана Богдановича — Софии Богданович. София вышла замуж за Николая Андреевича Аркаса — старшего сына грека Андрея из Аркадии, моряка на русской службе. Николай Андреевич, адмирал российского флота, известен как активный и успешный государственный деятель. Он оставил о себе добрую память, будучи с 1871-го по 1881 год военным губернатором Николаева и командиром портов Николаева и Севастополя. Родившийся в 1852 году старший сын Николая Андреевича и Софии — Николай Николаевич Аркас — прославился более всего своей общественной и культурной деятельностью. Николай Николаевич, патриот Украины, стал основателем существующего и поныне всеукраинского общества «Просвита», написал знаменитую «Историю Украины-Руси» и исполняемую до наших дней оперу «Катерина». Николай Андреевич прилагал много усилий для образования жителей своего села. В начале 80-х годов были еще живы старожилы, помнившие организованную им школу, а также то, как он просто общался с крестьянами, возил зимой в санях, а летом в карете крестьянских детей.
К сожалению, социальная история Старой Богдановки сложилась не слишком удачно. Во времена волнений 1905 года и позднее село служило своеобразным аналогом московского 101-го километра — сюда высылали социальных маргиналов: смутьянов, революционеров и всякий неблагонадежный элемент. Северная часть Старой Богдановки — та, где расположен наш дом, — получила даже местное название «Коммунарка». Южная часть села, за поймой, называется «Болгарка» — благодаря поселившимся там многочисленным переселенцам из Болгарии (как, впрочем, и из Греции, западной Украины, Румынии и пр.). Для нашего края характерно многонациональное население. При всех своих положительных качествах это дает и негативный эффект: в первую очередь, полную утрату традиционного уклада и традиционных ценностей. Это касается как быта, фольклора, народных традиций, так и религиозности. Чудом сохранившаяся церковь Аркасов в послевоенные годы, когда она уже более не закрывалась, фактически пустовала. Так, в церкви хранится том «Типикона» издания Московской Патриархии 1947 года. На заднем форзаце служивший в ней в те годы священник сделал печальную запись: «Люди окончательно покинули церковь. Сегодня, в Великую Субботу, на богослужении не было ни одного человека. Пришлось совершать крестный ход в одиночестве». Примерно такое же положение было и к моменту нашего переезда в Старую Богдановку в начале 1990 года — на воскресной службе редко присутствовало более одного-двух человек (кроме нашей семьи). В престольный день — немногим более десятка приезжих. И это при том, что сама по себе церковь — замечательна.
Как я уже писал, поместье Богдановичей располагалось на холме над разливом реки (родовым имением Аркасов была Христофоровка, но большую часть времени они проводили в Старой Богдановке). От верхнего пруда через поместье к лиману шла липовая аллея, на берегу были построены купальни. С одной стороны аллеи находился барский дом, с другой — в 1860 году была заложена церковь, богослужения в которой начали совершаться уже в 1862 году. Завершение же строительства, судя по документам, относится к году 1864-му. Тогда домовая церковь Аркасов и была освящена в честь святителя Николая Мир Ликийских чудотворца — заступника всех путешественников и мореплавателей, а также покровителя града Николаева и небесного покровителя владельца поместья и их старшего сына (которому в то время исполнилось двенадцать лет). Нужно сказать, что Свято-Никольская церковь, что в Старой Богдановке, действительно во многом неординарна. Не сохранилось ни имен ее архитектора и строителей, ни планов и изображений первоначального вида. Но и то, что дожило до наших дней, удивляет своей красотой и гармоничностью.
Во-первых, это расположение храма: оно уникально для церковных построек в нашей местности. Старобогдановская церковь не зажата между жилыми домами на сельской улице, но возвышается на холме посередине обширного пустыря в центре села. Ее южный фасад находится на краю довольно крутого спуска к реке, и, таким образом, храм доминирует над водами лимана и особенно красиво выглядит именно со стороны реки. Пустырь вокруг храма, некогда бывший помещичьим садом, мы пытались засадить декоративными деревьями и кустарниками, в чем в определенной мере преуспели. Однако этот процесс был прерван не по нашей воле…
Во-вторых, само церковное здание весьма необычно. В отличие от повсеместно распространенного крестового типа Старобогдановская церковь архитектурно представляет собой «корабль» или «базилику». Этот стиль характерен для древнейших христианских храмов. Нужно сказать, что действительно образ Старобогдановской церкви напоминает белый корабль — пропорции здания, выдающаяся вперед полукруглая абсида алтаря, три купола по длине крыши. А огромные высокие арочные окна, занимающие чуть ли не половину площади стен, делают здание церкви необыкновенно светлым и радостным.
Но судьба этого храма, как и множества других в кровавом двадцатом веке, была нелегка. Далее я приведу рассказ, слышанный мной от жителей села, о том, как церковь была спасена очевидным чудом Божиим. Правда, должен оговориться, что не все очевидцы одинаково подтвердили фактическую точность нижеприведенной версии. Однако сомневаться в добросовестности рассказчиков у меня основания нет: первый раз историю эту я услышал из уст многолетнего старосты церковного прихода в Старой Богдановке Бабия Степана Игнатьевича; впоследствии рассказ был подтвержден и другими свидетелями.
Итак… Конец 30-х годов XX столетия. Разгар большевистских гонений на Православную Церковь. Все храмы по правобережью Днепро-Бугского лимана от Николаева до Очакова закрыты, большинство уничтожено. В конце 20-х годов была закрыта и церковь святого Николая Чудотворца в селе Старая Богдановка. Церковь была превращена в зерносклад и окончательно разорена.
К тому времени председателем колхоза в Старой Богдановке был Иван Григорьевич Жело, герой Первой мировой войны, получивший Георгиевский крест за спасение жизни своего командира. В начале 20-х годов Иван Григорьевич был старостой прихода церкви святого Николая, пытался оградить ее от разорения, но попущением Божиим обстоятельства были сильнее…
И вот в это страшное время «ежовщины» в Старую Богдановку из райсовета является представительная комиссия с документом, в котором предписывается разобрать здание церкви на камень. С документом ознакомили председателя колхоза, человека в районе известного и уважаемого за успехи его хозяйственной деятельности, предложили расписаться в получении. Иван Григорьевич на бумаге пишет своей рукой: «Я этот храм не строил, я его разбирать не буду». Реакция начальства понятна: «Ну, Ваня, суши сухари, сам себе судьбу выбрал, едем на тебя документы оформлять…» Иван Григорьевич собрал нехитрые этапные пожитки, и принялись они с супругой действительно сушить сухари на долгую дорогу… Однако проходит день, другой — все тихо. Что же случилось? Вскоре доходят слухи из района: пока комиссия каталась по селам со своими бумагами, из Киева прибыли сотрудники соответствующих органов с предписанием арестовать все руководство района за троцкистский уклон. В конторе уже ждали… Поразительно, но в возникшей кутерьме взрывоопасная бумага как-то затерялась; во всяком случае, она уже никогда и нигде не всплывала. Иван Григорьевич остался председателем колхоза, с началом войны был призван на фронт, прошел всю войну на передовой до последнего дня, был несколько раз ранен, но в родное село вернулся живым и здоровым. Еще много лет проработал Иван Григорьевич на разных должностях в колхозе, вышел на пенсию. До конца своей жизни он посещал богослужения в родном, спасенном им от разорения храме, служение в котором было возобновлено в 1943 году и с тех пор уже более не прерывалось…
Весной 1997 года Иван Григорьевич праздновал свое столетие; причастился Святых Христовых Таин, посидел с гостями за столом, повспоминал молодость. Господь сохранил Своего верного раба до конца жизни в силах, здравом уме и твердой памяти; он жил полноценной жизнью христианина и труженика. Через месяц после дня рождения Иван Григорьевич зашел в дом с огорода, где он с пяти утра пропалывал грядки, лег на кровать, сложил руки крестом и мирно предал дух свой Небесному Отцу.
На третий день я при большом стечении близких, родственников, односельчан отслужил христианское погребение раба Божиего Иоанна. Мирное, светлое чувство покоя свидетельствовало об упокоении души усопшего в селениях праведных…
Такова история Старобогдановской церкви и ее чудесного спасения.

Часть 4.

И вновь — в конец 80-х. В то время мы семьей с весны до осени жили на даче в селе Новая Богдановка. Обычно по воскресным дням ездили в городскую церковь, но слышали, что где-то недалеко, по направлению к Очакову, есть действующий храм. И как-то летом 1987 года решили побывать там на богослужении. Ехали через поля, заблудились, но в конце концов нашли. На начало службы мы опоздали — пришли к чтению Евангелия и проповеди. Батюшка (отец Михаил Гашпоренко) сказал слово по случаю празднуемой в тот день — 21 июля — памяти Казанской иконы Божией Матери. Я помню и проповедь — про девочку Матрону и пустой храм (одна бабушка в церкви и две женщины на клиросе); помню ползущие по половым дорожкам тени оконных перекрестий, пляшущие в густых жарких столбах солнечного света пылинки.
Ровно через три года — именно 21 июля — я служил первую свою Божественную литургию в этом храме…
Церковь в Старой Богдановке нам очень полюбилась особой светлой, теплой атмосферой в храме, красотой, мирной тишиной. Мы стали регулярно ездить туда на богослужения; бывало, даже зимой из города приезжали. Помню, родственники волновались: не попали ли мы в какую-то секту — странно ведь, что нас так тянет именно туда, за город, ездить?
А теперь переместимся в осень 1989 года. Тогда работа в мастерской, хотя она и вполне обеспечивала материальное существование нашей семьи, стала меня тяготить. В какой-то момент я понял, что хотел бы перебраться жить в сельскую местность. Но это, конечно, было проблематично. Так уж случилось, что в наших с Аллой семьях не было деревенских родственников. Нам не приходилось в детстве или юности жить в селе у «бабушек-дедушек-тетушек». Потому не было и хоть какого-нибудь опыта настоящей сельской жизни. Тем не менее мы оба чувствовали, что это — наше. И даже начали присматривать себе загородное жилье… конечно же, в Старой Богдановке, куда мы уже несколько лет ездили в церковь. Сначала нам очень приглянулся район Болгарки, и именно там мы думали попробовать купить дом. Но прихожанка Богдановской церкви Мария Мурлян, одно время бывшая старостой прихода, предложила сходить с нами и показать известный ей дом на Коммунарке, к востоку от церкви. Мы отправились с Марией, поднялись на холм и… были совершенно очарованы. Посреди обширного пустыря стоял явно нежилой домишка под черепичной крышей, рядом росли две акации и небольшая туя. Остальной участок плотно зарос сорняками и дерезой. Но именно от этого дома открывался совершенно потрясающий вид — разлив вод на десятки километров, бухта перед селом, крутые отроги обрывистого берега. И плывущий над водами храм. Искать лучшего было невозможно…
Мария разъяснила, что строение это принадлежит старушке, помещенной уже несколько лет как в дом престарелых. Сын ее, Витя Шевченко (сам уже дед), живет в селе, и она меня к нему проводит. С Шевченко я переговорил, продать дом он не возражал, но только когда вступит в право наследования. Т.е. не раньше, чем через полгода после смерти старушки. При разговоре мы определились даже с ценой — четыре тысячи рублей. На том я и уехал.
В первых числах января 1990 года мы с Аллой поехали в Печоры, и я с понятным трепетом спросил о. Тавриона относительно возможности переезда за город. Батюшка неожиданно обрадовался: «Очень хорошая идея! Переезжайте».
— Но, отче, ведь вы сами учили нас, что жить по воле Божией — значит не предпринимать каких-либо самовольных шагов, кардинально меняющих жизнь, если на то нет очевидного указания свыше. А тут переезд в село — для нас ведь это всю жизнь с ног на голову поставить! Нет ли тут недопустимого самоволия?
— Знаете, Михаил, да ведь это вы в городе на голове стоите, а переехав в деревню, станете на ноги. Бог благословит!
Вот так мы утвердились в необходимости переезда.
А вскоре это и произошло. Ранней весной, как только потекли ручьи под снеговым настом, стало меня что-то беспокоить, «подзуживать». Захотелось срочно поехать в Богдановку. А наш «Жигуль», как назло, стоял на капремонте двигателя. Вот и принялся я уговаривать Володю съездить туда со мной на его «Москвиче». Володя долго отказывался: и времени нет, и погода неподходящая (а в Богдановке дорог с твердым покрытием нет и доныне); ползать же по грязи удовольствие ниже среднего. Но я оказался настойчив, Володя согласился. В Богдановке мы подъехали к дому, полюбовались зимним еще пейзажем и отправились домой, заехав по дороге к хозяину. Витя вышел со двора и сообщил ошарашившую нас новость: дом уже фактически продан, завтра оформляют документы. Оказалось, что бабулька померла буквально через пару дней после нашего предыдущего разговора, и только что истек необходимый срок вступления в наследство. Дом продается под дачу. Я онемел, но, помолчав, попытался поговорить об этом с Витей. Тот долго отнекивался, но в конце концов спросил: «А вам дом как нужен: под дачу или жить?» — «Жить, жить, мы сюда с семьей переехать хотим!» — «Да… Ладно, помню я наш тот разговор, действительно обещали ведь вам… Ну ладно, раз жить собираетесь, так покупайте уж вы… Деньги есть? До завтра соберете?» — «Соберем. Сколько?» И тут произошло то, что иначе как чудом в промысле Божием не назовешь: хозяин согласился продать нам дом по первоначальной договорной цене в четыре тысячи, хотя с новыми покупателями договоренность была на четыре с половиной. К следующему дню мы деньги собрали — благодаря друзьям и, в первую очередь, именно Володе. И оформили покупку дома.
Так мы стали сельскими жителями.
Долг Володе отдавали мы с большим трудом, но в конце концов отдали. А тут Господь послал возможность приобрести смежный с нами участок. И купил его Володя, так что теперь мы — соседи.
Переехали мы в Старую Богдановку сразу, как только потеплело. Первые месяцы, да и годы, жили очень трудно — домик был постройки 1905 года, практически без фундамента, общей площадью около 30 кв. м, с одинарными рамами и земляным полом.
Веранды не было вообще никакой, выход из дома — сразу в большую лужу. Ценой титанических усилий постройку веранды мы организовали; правда, она текла при самом слабом дожде, а выложенные перед ней ступеньки почему-то быстро превратились просто в высокую кучку грязи.
Все первое лето каждый разговор у нас заканчивался одним и тем же рефреном. Алла, подобно пророчествующему о гибели Карфагена Катону, любую тему завершала словами: «Но зимовать я здесь не буду».
Однако обстоятельства определили по-иному.

Часть 5.

Мы ведь и так уже несколько лет были постоянными прихожанами Старобогдановской церкви. Чуть ли не единственными прихожанами. Кроме старосты Степана Игнатьевича, нас и приезжавших из города энтузиасток-хористок — пенсионерок Клавдии, Анны и Лидии, — на богослужениях, как правило, никто не присутствовал. Правда, были еще две сестры — Зинаида и Надежда, тоже горожанки-пенсионерки, которые вложили очень много своего труда в восстановление и поддержание порядка в церкви. К тому времени им даже выделили участки для личной застройки напротив храма, где они и обосновались. Однако об их участии в жизни церкви и деятельности я писать не буду — вопрос это больной и слишком проблемный. Достаточно сказать, что со временем эти бабушки, родные сестры, так переругались друг с другом, что одновременно в церковь зайти отказывались, да еще время от времени устраивали отвратительные публичные скандалы, заставлявшие думать о необходимости экзорцизма.
Еще прихожанкой этой церкви — верной и искренне благочестивой — была замечательная старушка — Вера Корнилова. В свое время Вера продала свой домик, а все деньги пожертвовала на ремонт одной из церквей в Херсонской епархии. За что батюшка — настоятель той церкви — пообещал ей бесплатный приют и кормление до конца ее жизни. Однако через некоторое время его перевели на другой приход, куда взять с собой Веру он не смог. Новый же настоятель прошлых обязательств не признал. И пришлось Вере вернуться в Богдановку. Одно время она жила и ночевала где придется, где приютят. Когда я стал настоятелем, то пригласил ее жить в церковном домике, в ограде церкви, где она проживает и до сих пор.
Вера была и остается, как мне кажется, своего рода земным Ангелом-Хранителем прихода, она — настоящая молитвенница и праведница. И сколько лет я ее знаю, меня всегда поражала ее подлинная духовная мудрость, скрытая под личиной некоего чуть заметного юродствования.
Кроме Веры, богослужения в те времена иногда посещали пожилые женщины — упомянутые выше Мария Мурлян, Миля, Христина. Но чаще всего на воскресном богослужении, не считая клирошан, нас и Веры, в храме не было никого. Не всегда был и священник.
Об этом нужно сказать особо. Я бывал в Старобогдановской церкви с 1987 года. За три года на моих глазах в храме сменилось семеро настоятелей. Как мне впоследствии объяснили в епархии, храм этот, являясь самым бедным приходом на две области, служил местом ссылки для провинившихся клириков. Их посылали в Богдановку прочувствовать почем фунт лиха. И если они не были совсем бестолковы, то надолго в Богдановке не задерживались.
Правда, священник, служивший там в 1988 году, отец Борис Рубанович, вовсе штрафником не был (как до него и о. Михаил Гашпоренко) и попал в Богдановку в результате переезда из другой епархии. По своему стажу и опыту он был вполне достоин служить в городском соборе, но определенные семейные обстоятельства требовали его пребывания на сельском приходе. Мы с отцом Борисом познакомились близко и, насколько это было возможно, подружились. От общения с ним у нас осталось много самых добрых воспоминаний. В частности, и Дашу нашу крестить попросили мы именно его.
Ко времени же нашего переезда в Богдановку в 1990 году настоятельствовал там молодой священник из Молдавии — отец Владимир. Запомнился мне он только одним: когда мы подали на панихиду записку, в которой среди прочих было написано имя нашей недавно усопшей знакомой, православной грузинки Лэйлы, он отказался ее поминать, мотивируя тем, что «грузин нам не надо, нам и своих хватает». Особо странно его слова звучали на фоне того, что сам он плохо говорил по-русски, все время сбиваясь на молдавский. После него немногим более месяца служил веселый отец Олег, но тот быстро «освободился». Затем — пожилой о. Николай, человек трагической судьбы. И вот потом к нам прислали новопоставленного иерея, тоже Владимира — человека совсем уж экзотического. Писать о нем подробно я не буду, упомяну только пару эпизодов. На Троицу он вдруг наотрез отказался служить вечерню с коленопреклоненными молитвами. И как я, будучи псаломщиком, с ним ни препирался, доказывая невозможность неслужения Троицкой вечерни и уверяя, что я все ему покажу и подскажу, он категорически не соглашался. Тогда я применил хитрость — без возгласа начал чтение вечерни на клиросе, так что просто взять, да и уйти о. Владимир уже не смог. Пришлось ему «поддержать» службу, да так и втянулся… Однако в качестве протеста против совершенного над ним насилия батюшка все священнические возглашения, ектении и молитвы произносил шепотом, так что только по ритму службы можно было догадаться о том, что сейчас происходит. И на шелестящую тишину из алтаря мы отвечали: «Господи, помилуй!» Впрочем, одно прошение Великой ектении батюшка произнес громогласно и даже торжественно: «О тех, кто стоит на этом клиросе и мешает мне вести службу, Господу помолимся!» — и мы восторженно подхватили: «Господи, помилуй!!!».
Еще о. Владимир произвел на всех неизгладимое впечатление, когда в начале Петрова поста произнес длиннющую проповедь о том, что православные не умеют правильно поститься, умеют же только индийские йоги. И объяснил, как это нужно делать в соответствии с учением йоги.
Кроме всего прочего, о. Владимиру ужасно не нравилась и сама Богдановка. Ему не нравилось все — село, храм, приход и, главное, отсутствие существенного дохода. Он постоянно на это роптал, жаловался, просил и ожидал перевода.
Кстати, с о. Владимиром-йогом связана и весьма поучительная для меня история. Приехал я как-то домой к отцу Борису Рубановичу (тогда он уже служил в городе) и стал эмоционально жаловаться на о. Владимира. Когда же о. Борис попросил привести пример того, как же чудит о. Владимир, я в качестве такового привел только то, что он отказывается служить литургию, если просфоры испечены небрежно, и на их крышечках не видно положенных букв имени Господа — ИС ХС НИ КА (Иисус Христос Победитель). Отец Борис пожал плечами и сказал, что о. Владимир, по сути, прав. Я растерялся.
Только став священником, я узнал, что если строго следовать чину совершения Божественной литургии, то действительно нельзя разделить Агнец, не различив эту надпись, ибо разные Его части предназначены для различного употребления. Так что из всех многочисленных «чудачеств» о. Владимира это как раз имело под собой серьезное основание. Вот так: осудил — и сам «сел в лужу». Таких случаев — когда любое, даже, как казалось, самое обоснованное осуждение оказывалось обманом лукавого — в моей жизни было немало. Об этом подробнее написано в рассказах «Чехи», «Нудисты», «Как полюбить гомосексуалистов».

Часть 6.

Таким образом, получилось, что наша семья стала основным контингентом прихожан Свято-Никольской церкви, а я, фактически, и псаломщиком, и чтецом, и пономарем, и уставщиком. В конце июня 1990 года я в очередной раз уехал с бригадой (в которой еще продолжал работать) на выездной монтаж, и в Старой Богдановке отсутствовал более недели. По моем возвращении староста Степан Игнатьевич с некоторой хитрецой (на что я тогда внимания не обратил) сообщил: в мое отсутствие приезжала комиссия в составе благочинного отца Бориса Мартынюка и Шурыгина. Замечаний нет. Но благочинный просил меня срочно позвонить.
Когда я добрался до телефона (а в Старой Богдановке работающий телефон был только в одном доме) — сразу позвонил. И отец Борис меня ошарашил вопросом: «А ты подрясник и крест уже приобрел?» После некоторой паузы и нечленораздельных звуков я спросил: «А зачем?» На что последовал ответ: «Ты что, ничего не знаешь? На 12 июля назначено твое рукоположение в Кировограде».
— Как? Почему?
— Тебе говорили, что мы приезжали в Богдановку?
— Да…
— Так ведь староста и прихожане попросили, чтобы тебя им рукоположили священником. Ты что, действительно ничего не знаешь?
— Нет…
— Ну, теперь вот знаешь. Быстро собирай необходимые документы, покупай крест и езжай в Кировоград.
Это сообщение было для меня настоящим шоком. Конечно, после благословения владыки Севастьяна я подумывал о пути священнического служения, хотя бы и в будущем. При этом представление у меня было такое: пока я живу в городе и являюсь, так сказать, «вольной птицей», сие может произойти в любой момент — если Господь благословит. Но, решившись на переезд в село, т.е. на привязку к определенному месту, я навсегда отказываюсь от мечты служения в иерейском сане. Об этом в своей печерской поездке я говорил и отцу Тавриону, когда обсуждали возможность нашего переезда в село. Батюшка тогда ответил:
— На все воля Божия. Не нужно ни от чего зарекаться. Отец Иоанн сказал: «Готовиться — готовься, а там как уж Бог даст»; может быть, скоро, а может быть, и никогда. Сам ничего не решай и возложи все на Господа. Если будет Его воля, то никакие житейские обстоятельства тому не помеха.
Конечно, я эти слова о. Тавриона помнил, но внутренне как-то сжился с мыслью, что священником мне не быть. Переезжая жить в Старую Богдановку, думал завести фермерское хозяйство, теплицы — и зарабатывать выращиванием помидоров (что, кстати, сравнительно неплохо у меня получалось). Так что слова о. Бориса стали для меня полной неожиданностью.
Однако среагировал я на них адекватно. Взял билет на самолет до Москвы, оттуда поездом в Печоры и уже через день беседовал с моим духовником:
— Что же, это и есть ясно выраженная воля Божия. Езжай, принимай рукоположение и служи в Старой Богдановке.
Но была еще одна проблема. Моя мама — чудесная, замечательная, самоотверженная в истинно христианском смысле женщина, была очень негативно настроена по отношению к нашему воцерковлению. Папа относился к этому гораздо спокойней, даже, может быть, и положительно. А мама переживала очень глубоко — даже не то, что мы по своей жизни выпали из стандартной структуры советского общества, а именно то, что наши убеждения стали как будто изменой тем идеалам, с которыми они, мои родители, жили — по-своему искренне и добродетельно. И я спросил о. Тавриона — что же делать с мамой: она ведь скорее всего не только не поймет мой выбор, но и воспримет его крайне негативно. Батюшка против своего обыкновения ответил очень жестко: «Это уже не имеет никакого значения. Господь призвал к служению в Церкви, и человеческие отношения не могут быть тому препятствиям. Даже если она тебя проклянет — это будет не важно». Однако, несмотря на твердое наставление батюшки, к маме по приезде я обратился с большим трепетом. «Мамочка, прости меня и пойми, но… Пришло время… На днях меня рукополагают в священники…» Мама смотрела на меня округлившимися глазами, а затем… подняла дрожащую руку, перекрестила (!!!) и сказала: «Благословляю тебя, сын».
И уже через несколько лет она мне рассказала, что именно В ТОТ МОМЕНТ, в момент благословения, она стала ВЕРУЮЩЕЙ. И это действительно так — буквально в течение нескольких месяцев мама совершенно воцерковилась и стала столь ревностной и искренней прихожанкой православной церкви, что можно было подумать, будто она выросла в этом с младенчества. Искренность ее веры, ревность и естественное благочестие служат и доныне мне примером простого и здравого христианства…

Часть 7.

Но вернемся к нашему повествованию. Я поехал в Кировоград. Десятого июля был на месте, привезя с собой рекомендацию от о. Валентина Сехи и им же когда-то собственноручно изготовленный иерейский крест (который до сих пор хранится у меня в Красном углу). Подрясник я одолжил у заштатного батюшки, старичка о. Игоря. Что-то с покроем этого подрясника было не так. Талия располагалась почему-то совсем под мышками, из-за чего вид был исключительно комичный. Во всяком случае, все соборное духовенство очень веселилось, глядя на меня. Но это было позже. А пока я явился в приемную епископа Василия, сменившего ушедшего на покой в конце 80-х владыку Севастьяна. В приемной сидела секретарша Тоня — милая девочка с серьезным дефектом ноги, из-за которого она сильно хромала. Я представился, Тоня пошелестела бумагами и, вынув какую-то папочку, отправилась за закрытую дверь, к владыке. Разговор их я слышал хорошо: «Приехал Шполянский на рукоположение. Привез рекомендацию». — «Добре. Скажи ему, чтобы ехал в Николаев и привез разрешение от аппарата уполномоченных». — «Разрешение Шурыгина уже есть в его документах». — «Да? Тогда пусть сегодня идет на ставленническую исповедь. Рукоположение будет послезавтра. Передай ему, пусть готовится».
Тонечка мне это повторила. Ставленническую исповедь у духовника епархии, о. Петра, я прошел. А что делал после того — совершенно не помню. Также плохо помню и день дьяконского рукоположения. Но факт — это произошло 12 июля, в день положения ризы Пресвятой Богородицы во Влахерне. Тогда-то, только на самом рукоположении, я впервые и увидел владыку Василия, который стал отцом моего иерейства в Церкви.
И уже после того я узнал, что, по кировоградским правилам, положено было хорошо отблагодарить (финансово) за участие в моем рукоположении большой хор, дьякона и служителей. После некоторого недоумения и разъяснений по этому вопросу мне пришлось созваниваться с Николаевом и просить друзей об очередном вспомоществовании. Мне, конечно, не отказали.
Правда, Володя — главный мой тогдашний «спонсор» — воспринял это с большой грустью: «Началось…» Дело в том, что он был очень не рад потерять работника и, когда я сообщил ему о своем решении рукополагаться, отнесся к этому весьма скептически: «Теперь нам всю твою семью придется кормить…» А тут его худшие подозрения подтвердились — я еще не успел стать священником, а вспомоществования уже требую. Но что делать — дружба. Он помог.
Я вернулся в Кировоград, на этот раз взяв с собой Аллу. Поселились мы в той же гостинице вблизи собора, где я останавливался и в первый приезд. Из пребывания в гостинице запомнился один эпизод — с мышкой. Как и абсолютное большинство женщин, Алла панически боится мышей. А в номере, по-советски аскетичном, жила маленькая мышка. Норка ее была в дальнем, открытом углу комнаты. С мышкой этой я уже был знаком по своему первому приезду. Вот решил познакомить с ней и Аллу. Приготовил очень твердый крупный сухарик, который ни разгрызть, ни разломать было невозможно, и положил его возле норки. Вечером, когда мы с Аллой уже легли на свои кровати, я не выключал свет, пока на вкусный ржаной запах не явилась мышка. Со всеми предосторожностями показал ее Алле. Нужно отдать должное — с паникой она справилась успешно. И стала рассматривать гостью. А мышка, взяв сухарик передними лапками и искоса поглядывая на нас, принялась его грызть. И так она делала это ловко и споро, такая она была малюсенькая, безобидная, так живо поблескивали бусинки ее глаз, что и Алла расслабилась и даже умилилась. Не скажу, чтобы с тех пор мышей она полюбила, но относиться к мышиному племени стала гораздо спокойней.
Впрочем, знакомством с мышкой не ограничилась польза от поездки Аллы в Кировоград. Она за меня и за всех нас молилась. А что может быть более важным?..
17 июля я отслужил единственную в своей жизни службу в диаконском чине.
18 июля, в день памяти столь чтимого всей Русской Церковью и нашей семьей, в частности, преподобного отца нашего, игумена земли Русской, святого Сергия Радонежского Чудотворца, на Божественной литургии в кафедральном соборе епархии Кировоградской и Николаевской я был посвящен в сан иерея. Каких-либо особенностей службы я не запомнил — меня водили вокруг престола, хор пел «Аксиос», народ привычно умилялся…
А сразу после службы соборный протодиакон отец Николай — «лицо особо приближенное к императору», то бишь к владыке, — зашел за одну из колонн собора и обнаружил там сидящую на стульчике и горько рыдающую молодую женщину. «Чего ты плачешь, чадо? — ласково спросил отец дьякон. — Кто ты?»
— Моего мужа только что рукополагали в священники…
— А-а-а-а, — понял отец диакон и тут же задал вопрос, тогда Аллой не понятый: — А петь ты умеешь? Не умеешь? Ну учись, учись…
19 июля я отслужил первую мою и единственную в Кировограде Божественную литургию.
Тогда же отец протодиакон имел беседу и со мной. Он все изумлялся, что я согласен идти служить на приход в Старой Богдановке, и именно от него я узнал о роли этого прихода как ссылки. «Образованные священники нам нужны в центре, времена сейчас меняются; давайте, батюшка, мы вас в собор определим». О каком образовании говорил отец протодиакон, я так и не знаю. Не о кораблестроительном же. Но в глобальном смысле — о перемене времен — его слова оказались пророческими: через месяц ухнуло ГКЧП, и вся железобетонная система советской государственной машины в одночасье рухнула в небытие. Но вот в отношении прихода мне выбирать было нечего: я был призван прихожанами к служению в Свято-Никольском храме села Старая Богдановка и не собирался изменять своему призванию. Отец протодиакон вздохнул, зашел в кабинет к владыке (я туда так и не попал) и спустя несколько минут вышел с напечатанным и подписанным указом: «С 20 июля с.г. Вы определяетесь настоятелем Свято-Николаевской церкви села Старая Богдановка. К исполнению обязанностей настоятеля Вам предлагается приступить немедленно». И так далее. И меня отправили на приход.

Часть 8.

До сих пор не знаю, почему так произошло. Тогда я ничего странного в том не увидел, но сейчас знаю: ВСЕ ставленники после рукоположения проходят так называемый сорокоуст служения при кафедральном соборе. И это правильно. Ибо теория одно, а практика — другое. Вот молодым ставленникам и предоставляется в течение сорока дней подряд совершать весь богослужебный круг, приобретая навык практического служения. Почему меня с этим обошли — ума не приложу. Ведь ни для кого не было секретом, что специального богословского образования у меня нет. Более того, уже в июле-августе того же года мне несколько раз звонили из соборной церкви Николаева с вопросом, когда же я прибуду для прохождения сорокоуста, но сам я к тому желанием не горел (семья, дети требовали присутствия в Богдановке), а на свой запрос получил из Кировограда ответ: не нужно, служите у себя. И я служил.
Первую Божественную Литургию в нашей церкви я отслужил 21 июля, на праздник Казанской иконы Божией Матери. И не сразу, но только через некоторое время вспомнил, что это и есть день моего первого посещения сего храма. Да, ничего в жизни не бывает случайным, даже события, кажущиеся совершенно незначительными…
И, к слову, только года через три после моего рукоположения к храму села Старая Богдановка я узнал, что мои предки по материнской линии — Климовы, раскулаченные при советской власти, были прихожанами именно этой церкви и жили в соседнем селе Козырка.
Однако мое неслужение сорокоуста оказалось трудным испытанием. Став священником, я понял, что знание службы в качестве чтеца и пономаря вовсе не тождественно знанию иерея. А когда попытался сам разобраться в выданном мне в Кировограде Служебнике, то пришел в полное замешательство. Мое полученное в результате инженерной деятельности убеждение, что всему можно научиться по книгам, оказалось тут совершенно несостоятельным. Перепечатанные с изданий многовековой давности богослужебные сборники никак не давали ответа на вопрос: как же практически все это совершать, куда и когда повернуться, что взять, что произнести.
И тут Господь послал мне отца Венедикта. Батюшка, конечно, при этом сильно пострадал. Дело в том, что он приехал из Ленинграда, дабы использовать отпуск для тихого и безмолвного отдыха на жарком юге. У Ольги Феодосьевны, как оказалось, была дача прямо на границе Старой Богдановки, и она предоставила ее отцу Венедикту. А тут я свалился как снег на голову со своим рукоположением.
Буквально с первой службы, на Казанскую, отец Венедикт стоял рядом со мной в алтаре и руководил проведением службы. Я иногда с первого раза понимал и запоминал его указания, иногда нет. Отец Венедикт, вообще человек очень спокойный и уравновешенный, обычно переносил мои ошибки мирно. Но время от времени я и его доставал своей тупостью. Тогда он начинал меня шпынять, поворачивать за шкирку и бить по рукам. Но все это было совершенно оправданно: так я учился. После окончания богослужения батюшку в покое я не оставлял — тащился за ним на дачу и настойчиво просил разъяснить мне и то, и се. Он морщился, но занимался со мной. Иногда, правда, начинал сердиться по-настоящему. Так, он прямо вышел из себя, когда я вместо «великолепое имя Твое» (от слова «лепота» — красота) сотый раз произнес «великолепНое имя Твое». «Какое великолепНое? Какое великолепНое? ВЕЛИКОЛЕПОЕ!!!» — кричал отец Венедикт. И я наконец запомнил. С тех пор, каждый раз, возглашая на литургии «великолепое имя Твое», я вспоминаю батюшку….
Таким образом, благодаря милости Божией и присутствию отца Венедикта я прошел если не сорокоуст, то уж по меньшей мере «двадцатиуст» и начал свое приходское служение.
Этот «двадцатиуст» имел отчасти и забавное следствие. Я в своих поисках правильного ответа на уставные вопросы обращался к трем источникам: 1) книгам; 2) крестному, к которому периодически ездил с исписанной вопросами тетрадкой; 3) ну и, само собой, по разным срочным поводам — к более опытным местным священникам, за советом. И все это накладывалось на «учение» о. Венедикта, который передал мне, естественно, петербургскую (со свойственным ему самому греческим оттенком) практику, чрезвычайно своеобразную на фоне общецерковной традиции. В результате в моем сознании и в служении перепутались четыре практики: петербургская, московская с рязанской основой (о. Сергий — выходец из старинного рязанского священнического рода), украинская и теоретически-книжная. Знатоков богослужебной практики и устава с тех пор я «поражаю» своим способом служения, и, с точки зрения любого наблюдателя, я всегда служу «неправильно» (конечно, это касалось только внешних приемов, но не содержания службы), что, по сути, так и есть. В конце концов я стал шутить, что у нас своя богослужебная традиция наряду с греческой, московской, киевской, петербургской и другими — старобогдановская.
Было еще немало проблем и забавных моментов. Так, служа первое погребение, я попытался на отпусте дать поцеловать крест покойнику. А на первом венчании так увлекся обменом колец, что никак не мог остановиться; пришлось вмешаться присутствующим. Но в целом мое служение потекло своим естественным и закономерным ходом.
О чем — уже другой рассказ…

Бог поругаем не бывает

1990 год, начало моего иерейского служения в Свято-Николаевской церкви села Старая Богдановка. Со дня рукоположения не прошло и полугода. И вот в одно не-прекрасное утро прибегает к нам домой (метров 300 от церкви) проживавшая при храме благочестивая старушка Вера Корнилова — с выражением растерянности и ужаса на лице: «Ограбили церковь, батюшка!» Через несколько минут я уже в храме. Навесные замки спилены, двери распахнуты… Вхожу внутрь. Центральные аналои пусты, Царские врата отворены. Сердце сжалось… Быстро прохожу в алтарь — все разорено, перевернуто, престол оголен.
Тут необходимо пояснение. Именно на престоле находятся две главные святыни храма: антиминс и запасные Дары. Антиминс — это плат, в который, по древней традиции, вшита частичка мощей святых [4]. Подписанный архиереем антиминс является вещественным благословением на служение Евхаристии в церкви; это как бы знак делегирования епископом своих полномочий священнику. По сути дела, где антиминс — там и церковь; антиминс является как бы сердцем церкви.
Запасные Дары — частица того, что является средоточием существования Церкви, — Тела и Крови Христовой. Запасные Дары сохраняются в период между совершением Евхаристий на случай необходимости срочного причащения тяжелоболящих членов Церкви. Хранятся запасные Дары обычно в стоящем на престоле сосуде, называемом дарохранительницей. В нашей церкви дарохранительница представляла собой довольно массивное изделие из латуни в виде макета пятикупольного храма с помещением для хранения Святых Даров внутри. Высота нашей дарохранительницы — более полуметра.
Исчезновение антиминса и дарохранительницы было бы трагедией. Трагедией в первую очередь мистической — осквернением святынь, а также и бедой в более обыденном понимании, причиной всякого рода проблем и неустройств.
Но Бог поругаем не бывает (Гал. 6:7). Рядом с пустым престолом на полу лежали два предмета — антиминс и дарохранительница. Это явное чудо, ибо физически происшедшее совершенно невероятно. Дело в том, что наш престол был покрыт большим покрывалом из тяжелого плюша, на котором стояли два массивных подсвечника, лежали, кроме дарохранительницы и антиминса, несколько крестов разных размеров, предметы евхаристического комплекта (копие, лжица), два Евангелия — напрестольное и требное, и т.п. Тяжелое, большого формата напрестольное Евангелие лежало ближе к западному краю престола, и им был плотно придавлен шелковый плат (илитон) с завернутым в него антиминсом.
Впоследствии я спрашивал воров: как они собирали предметы с престола, как произошло так, что самый массивный предмет на нем (и на вид — самый ценный) — дарохранительница — оказался на полу? Как антиминс мог выскользнуть из под тяжелого Евангелия и оказаться там же? Воры пожимали плечами, они этого не понимали… По их объяснению, действовали они в полной темноте: вошли в алтарь через Царские врата (перевернув при этом на себя лампаду), затем, нащупав престол, взяли лежащее на нем покрывало за четыре угла, связали концы и так унесли. Самый большой предмет — дарохранительницу — они не заметили, звука ее падения — не услышали. Но еще более удивительно происшедшее с антиминсом. К Евангелию они вообще не притрагивались, не приподнимали. Они просто обернули его (как и другие предметы) покрывалом и связали концы узлом. Однако антиминс чудесным образом выскользнул из-под тяжелого тома (прошел сквозь ткань покрывала?) — и остался в храме.
Сопутствующим этому чуду моментом было то, что грабители умудрились оставить все сколько-нибудь ценные иконы в храме и унесли только литографии и малоценные простецкого письма изображения начала XX века.
Как потом выяснилось, грабителей было трое. Наркоманы, мальчишки. Двое ошалелых простецов и один старший — организатор, с оккультными амбициями, считавший себя «слушателем камней». Этот не просто ограбил церковь, он захотел ее осквернить — и выбрал для того понятный ему животный способ: помочился в купель для крещения младенцев.
Но Бог поругаем не бывает! Господь попустил эту беду — как испытание и вразумление, — Господь же и утешил.
Отслужив молебен в разоренном храме, я поехал в милицию, сделал заявление о происшествии. А вечером уже вез домой, в храм, все украденное — завязанное в те же скатерти и покрывала, в которых его увозили. Что же произошло? Почти невероятное.
Сбыть награбленное воры собирались цыганам, о чем была предварительная договоренность. Понятно, что после того найти хоть что-либо не было бы никаких шансов. Однако…
Камнем преткновения оказался лежавший в ту ночь на престоле мой иерейский крест из простого белого металла (не серебра). Но цепочка на нем была необычная. Ее мне за несколько месяцев до того подарили прихожане. Красивая витая цепь для наперсного креста грузинской работы, сделанная из меди, но посеребренная. Цыгане сразу разглядели, что цепочка — не серебро, но только покрыта им. Компания воров соглашаться с этим не хотела. Тогда они (воры) понесли цепочку к оценщику в официальный пункт приема драгметалла, и вот — невозможное для профессионала! — тот ошибся. Оценщик подтвердил предположение воров, что материал цепочки — серебро, и весьма высоко ее оценил. После этого торги с цыганами оказались в тупике: разница в цене была порядочная. Отдавать же товар не оптом — без креста с цепочкой — добытчики отказывались.
В процессе этих препирательств их и взяли работники угрозыска. Воры получили сроки: подельники условно, а организатор на полую катушку — судье оч-ч-чень не понравилось, что тот помочился в церкви…
И еще одна деталь — приехали эти ребята (где-то взяв «Москвич»-«пирожок») именно в нашу церковь потому, что, по их сведениям («бабушка сказала»), церквушка эта вечно пустая и ночью ее никто не охраняет. Так и было до моего прихода — священники постоянно менялись, даже богослужения совершались крайне нерегулярно. Но именно в эту ночь при церкви (в домике во дворе) ночевали одиннадцать человек! — гости и приглашенные рабочие. Ограбление произошло не поздно — в районе полуночи; еще не все гости спали, но — никто ничего не заметил!
Так явно было нам открыто и попущение скорбей Господом, но и утешение в них.

 

LOVE STORY

Часть 1.

То — молодость моя под самой крышей
Слова слагает про стеклянный дождь,
И над колодцем темного двора
Стоит, расправив синих два крыла….

Сколько я себя помню — всегда был влюблен. И сколько себя не помню — тоже. Свидетельство тому — моя записка, написанная в первом классе и сохраненная родителями (бдительная училка перехватила): «Люда, я тибя любу, когда вирастим, поженимсся». Вот так.
Ну а осознанно я помню свои влюбленности лет с двенадцати. В пятом-шестом классе влюбился в Веру Ж-ко. Вера была маленького роста, но уже с очень широкими бедрами. Почему-то я особенно запомнил именно бедра. Причем они меня во взрослом смысле совершенно не волновали. Но запомнил — именно их. Кажется, для меня они были символом какой-то непонятной, но необходимой фундаментальности. Что при моем безалаберном характере было подсознательно важным.
А уже с седьмого класса я полюбил огромные глаза Ларисы И. О, это было ангельское существо с признаками падения — или то мерещилось измученному гормонами организму? Вступающее в половозрелое состояние существо мальчика видело в Ларисе нечто таинственное и прекрасное, как в великолепной ночной бабочке. Отличница в беленьком фартучке, правильная и независимая, в какой-то момент могла необъяснимо странно взглянуть глазищами и в ответ на томное мычание ухажера сказать нечто совершенно метафизическое, вроде: «А утром вы, молодой человек, мыром-мыром?». Запомнил на всю жизнь.
Потом, во взрослой жизни, я встречал ее не раз. Но это уже совсем не интересно… А тогда… Тогда я выражал свою любовь тем, что ночами просиживал на подоконнике в ее подъезде (о бедные, мудрые мои родители!), но НИ РАЗУ ее там не встретил… И это тоже странно. Вообще с девчонками у меня было совсем просто — я, несмотря на свой далеко не спортивно-суперменский облик, болтовней мог увлечь любую; одноклассники «прятали» от меня своих подружек. Да и сам я числился в «подружках» — доверительных друзьях, — и не у одной девы. Но с Ларисой я не преуспел — «таинственная незнакомка» продержала меня на строгом ошейнике неразделенных чувств до конца школы.
А потом… Потом было всякое. Была Лена в смоляных кудрях. Была романтичная Наталья. Была Таня, нашедшая меня по фотографии у подруги и бросившая (как говорила!) ради меня своего дружка — наркодилера (хм, тогда были и такие, только назывались по-другому). Тогда «благодаря» ей я первый раз осознанно молился Христу (знакомство же с Ним произошло через рок-оперу JCS — Иисус Христос «Суперзвезда») — молился в отчаянии, когда увидел ее в подворотне с «дилером», — как оказалось, она ему мной мстила.
Да, влюблен я был всегда…
И вот мне 19 с половиной. Я только что вернулся с супервыгодной шабашки (под видом стройотряда) в Магадане. Начались занятия третьего курса НКИ. Конец сентября, обычный Божий денек, я иду за помидорами в ларек — через улицу. Иду не один, со мной — одна из младших подружек, Ира К. Из расположенного рядом магазина «Юный техник» выходит тощая девица. «О, Аллочка, здравствуй! Миша, познакомься, это Викина (Вика — одноклассница Иры) сестра Алла. Я тебе про нее рассказывала…» (Не помню уж и что.) «Аллочка, а что ты делаешь тут?» Алла глядит мимо, порывисто. Но отвечает: «А, хотела купить проигрыватель «Аккорд-стерео», а их уже нет в продаже».
А я вообще человек услужливый — если кому чего надо, то помогу с удовольствием. Меня как-то в студенческом овощном лагере по этому случаю даже в «шестерки» зачислили. Пришлось объясниться доступными средствами — кулаками. Больше не умничали.
Так вот, с Аллой. Я и говорю (еще, как помнится, без всяких этаких мыслей — хотя, видимо, экстравагантный вид девицы уже сфокусировал мое внимание):
— О! А я только вчера купил себе «Аккорд» в Октябрьском (дальний район Николаева), в универмаге. Там есть еще.
— Октябрьском? Это где? (растерянно).
А женская растерянность всегда вызывает у меня желание вскочить в седло. В данном случае — в троллейбус. Предложил проводить — а что, трудно, что ли? Но оказалось, что сразу не получится — нет времени. Договорились. На завтра.
И завтра я попался окончательно. Проигрыватель купили (потом у нас в семье было два одинаковых проигрывателя). Узнал кое-что про жизнь «инопланетян» — Питер, Академия художеств, вологодские художественные промыслы, знакомых из круга предэмигрантских Бродского и Шемякина (впрочем, тогда это мне мало о чем говорило). А в Николаеве Алла, оказывается, — вообще проездом, родителей навестить.
Вот так. И что делать? Срочно придумывается праздник (кажется, липовый день рождения). Приглашаю. СОГЛАСНА!!!
«День рождения» сначала получился стрессовый — она опоздала на сорок минут (только позже я узнал, что это — еще немного). Пришла в той же куцей рубашонке и коричневой юбке до полу; моя зоркая мама сразу разглядела в той юбке качественную половую тряпку. Как там и что было — не помню. Но, естественно, пошел провожать. По дороге, возле городского Дворца бракосочетаний, решил подарить цветы. Цветы росли на кусте — розы, мелкие, белые, красивые и очень колючие. И не отрывались иначе, как путем отгрызания. Залез. Отгрыз. Много. Вылез израненный, но довольный. Был вознагражден благосклонным принятием букета.
Ну и конечно же, перед подъездом — поцелуй. И что характерно — мы до сих пор не можем решить, кто из нас поцеловал первым. Каждый на себя думает, вот так.
Разное потом было. Но через неделю — попросил ее руки в обмен на мое сердце. А через две недели — подали заявление.
Предшествовал же этому такой кульминационный момент. Договорились как-то встретиться в Одессе на автовокзале. Приехал; как всегда, минут на 40 раньше. А Алла опоздала не на обычные 40-60 минут, а на три часа. Я ждал. Т.е. не то чтобы стоял, а скорее нервно бегал, но — с траекторией возвращения. И паче чаяния дождался. Взяли такси, поехали в Николаев. И все ДВА ЧАСА я молчал. Это было победой. Не выйти замуж за человека, который умеет не только говорить, но и МОЛЧАТЬ, она не смогла (а я тогда не признался — в действительности был просто глубоко травмирован трехчасовым ожиданием).
Заявление подали мы в районный ЗАГС (а не во Дворец бракосочетаний), что вызвало некоторый шок среди работников ЗАГСа («Мы только второбрачующихся так расписуем!») и родителей (взаимно искали тайные причины таких аномалий). Но мы устояли.
В урочный день через полтора месяца (быстрее, бюрократы, не допустили!), 19 ноября, я отпросился на два часа раньше с занятий на военной кафедре, пошел в ЗАГС. Специально пошитый к торжественному событию веселый костюмчик в клетку был уже на мне. У ЗАГСа встретились. И без лишнего шума — брачевались. Причем регистраторша забыла вернуть нам врученные ей до того кольца, пришлось за ними возвращаться. Пешком пришли домой к моим родителям, отсидели торжественный час с ближайшими родственниками и отбыли в Ереван. Это было наше свадебное путешествие.
И много чего еще было, как мне кажется, важного, интересного и забавного. И тогда, и потом — более чем за тридцать последовавших лет….

Часть 2.

Сомнительная нежность
Ласк шелковой ладони.
И влажный утра шелест
Острее свежей боли.

За тост хмельной и лестный
Пью ледяную воду.
Летит с тревожной вестью
Осенний яркий воздух.

Рукой освобожденной
Веду в воде спирали.
И вижу: отраженный
Свет звездчатый разъяли…

Ресницам снятся лани,
Зрачкам — колодец черный.
Счастливое страданье
Звездой дрожало в горле.

Так вот, отобрали мы у регистраторши ЗАГСа наши обручальные кольца. Искала она их долго, перебирая бумаги на столе, в ящиках и зачем-то хлопая себя по карманам. Однако вернула. Пошли домой. Идти было недалеко, благо по главной городской улице — Советской (конечно, бывшей Соборной), пешеходной.
Дома нас встречали родители, мудро (хотя и плохо) скрывая свою растерянность. Застолье и прочие атрибуты праздника не запомнились (разве что легенда о том, как мою степенную тещу после нашего отъезда заворачивали в коврик).
Через час поехали на автовокзал: в кармане — билеты до Одессы, а там самолетом Одесса-Ереван. Это было свадебное путешествие.
В Ереване я заранее по системе бронирования заказал гостиницу. Оказалось, Дом колхозников (современному читателю поясняю — это не эвфемизм, а реальное название советского варианта ночлежек, обычно вблизи рынков). Ну и ладно — молодоженам был бы номер отдельный, а все остальное несущественно. В душ можно и сбегать — по коридору, налево, — «Ээээ, ключик дайте, пжлста…» — «Как нет?» — «А, рубль есть!». Направо, вверх, еще раз направо… Это ничего. Молодым побегать в удовольствие…
Конечно, были и разные внешние впечатления. Вот, например, армянский кофе — крошечные чашечки, раскаленные в песке джезвы, тягучий аромат Востока. Кажется, для гадания на кофейной гуще пригоден еще до употребления.
Армянская архитектура — типовые советские многоэтажки, но облицованные туфом: розовым, серым, зеленоватым — и потому живые, неповторимые. Матенадаран. Эчмиадзин. Гарни. Прекрасно все это описал Андрей Битов в «Уроках Армении».
Неисчерпаема тема армянского гостеприимства. Приехали мы с Аллой экскурсионным автобусом в Гегард, горный монастырь. Два памятных впечатления. Храм, вырубленный в скале, и — только в самом поднебесье храма — круглое отверстие к звездам и птицам. Потрясающе. И еще водка. «Столичная». Во дворе обители — источник воды (наверняка святой, в монастырях иначе не бывает). На паперти источника лежат листы лаваша, стоит блюдо с жареной бараниной и бутылки… обычной советской «Столичной».
Подошел полюбопытствовать. Окружили с настойчивым дружелюбием. Оказалось, у кого-то из долинного села сын вернулся со срочной службы: празднуют. Всем подошедшим почет. А бледнолицым с севера — особый. Налили. Выпили. Закусили бараниной в лаваше. Повторили. Братание народов. Горячие предложения погостить у них в селе — «Вон он, внызу, совсэм рядом!» — «Ага, фуникулером разве что…».
В памяти остались перепутанные в вертикали горы и облака, почти готические арки скального собора, дубленые лица горцев, гортанный говор (но рядом с русскими они даже между собой старались говорить по-русски), источник, лаваш, несколько растерянный парень в армейской форме, овца с надрезанным ухом (капельками крови рисовали крестики на лбах), веселый монах, с излишним энтузиазмом фотографировавшийся вместе с Аллой…
…Мерзко завывает клаксоном туристический автобус. Время, выделенное на местную религиозную экзотику, исчерпано.
Едем обратно, в Ереван. А нужно сказать, что дорога в Гегард — тупиковая: горный серпантин, который ведет к поднебесному монастырю. Ереван — Гегард. Итак, едем по серпантину; внизу, под вертикалью скалы, прикрытая облаками та самая деревушка. Выпитое дает себя знать — прошу водителя остановиться. Выходим. И стоим на пустой дороге. Романтики, конечно, много, но практически-то что делать? Скала отвесная — километр будет, село внизу далеко, на муравейник похоже. Туда разве что на парашюте спуститься возможно. И пустынная дорога — 40 км до Еревана, 20 до Гегарда. Мне начало казаться, что я чего-то не учел…
Пошли по шоссе в сторону Еревана.
Тут мимо нас в сторону Гегарда проезжает микроавтобус РАФ (первый и последний транспорт за все время нашего пребывания на шоссе). Проехал метров 30, затормозил, остановился. Выглянул водитель — армянин с носом как у Мкртчяна. (Потом узнали, что его Рафиком зовут — хорошо, да?) Сдает назад.
— Вам куда?
— В Ереван.
— Садытесь.
— Но вы же в сторону монастыря едете?
— Ну да. Это и машына манастырскаия. Но это нычего. Ви вэдь госты нашэй страны, да?
Ну, вообще-то да, гости. А раз так — развернул Рафик свой РАФик, посадил нас и покатил в направлении столицы. По дороге интересуется: «Можно я вас обэдом угощу?» После слабых возражений мы соглашаемся.
Где, однако, обедать будем? Времена-то советские, кафе вдоль дороги — редкость. Тем более в горах. Ах! — то была Армения… «Сэйчас вот будэм…» РАФ остановился на повороте горного серпантина, впереди — небольшая площадка. В глубине площадки к отрогу скалы прилепилось кафе — то, что называлось тогда «аквариумом». Стекляшка в ржавом металлическом переплете — и нигде ничего, кроме скал, вокруг. У нас в таких стекляшках свеклу продают или иногда, если повезет, пиво. Заходим. Вид стандартный — пластмассовые столики, общепитовская стойка.
Армянским я, естественно, не владею. Что Рафик чернооким девочкам темпераментно говорил — не понял. Но это было нечто такое, из чего начало произрастать чудо. Во дворе кратко всхрипнул баран, и до шашлыка осталось всего минут тридцать — они там с этим невероятно профессионально управлялись. Поцарапанная пластмасса стола скрылась под горами зелени — редиска в виде дыни, дыня в виде спирали, спирали из кинзы, петрушки, укропа и тайны. Среди всего этого зеленого великолепия возвышались пики марочного красного вина и плоскогорья лаваша.
Наконец перед ошарашенными гостями блеснули полированным серебром кромки длинных металлических блюд с разложенным по армянскому обычаю шашлыком…
Позже мне приходилось вкушать пищу в самых престижных ресторанах нынешней Москвы — «Пушкин» на Тверской и др., но такого ощущения красоты трапезы и изысканности вкуса, как в той серпантинной стекляшке, я больше не испытывал. Или, может быть, то был флер медового месяца? Сейчас уже не проверишь. Но было — впервые в жизни — ощущение трапезы именно как красоты. И осталось навсегда — как понимание нормы. И — уже позже — пришло понимание того, почему столь много важного среди апостолов происходило за трапезой…
А потом Рафик довез нас до Еревана, до нашей колхозной гостиницы, и еще не раз приезжал к нам — повозить по Еревану, показать родной город.
И выразить сочувствие пострадавшим, то есть — нам.
А пострадали мы так. Как-то гуляли с Аллой по центру города; сидели, отдыхали в сквере недалеко от Матенадарана. Курили. Потом пошли бродить дальше, вышли на главную улицу в районе стерильно-озелененной площади перед зданием ЦК КПА. Там, на углу, был магазин игрушек. Зашли. Алла вышла довольно быстро, а я почему-то задержался. Но вскоре тоже покинул магазин.
Я и раньше заметил группу молодых людей, которые появлялись на нашем пути в тот день не раз и не два. Заметил без тревоги, как бы констатируя подсознанием. Человек шесть-семь. Очевидным вожаком у них был странный для ереванской улицы тип — высокий армянин-альбинос. При характерных восточных чертах — совершенно белая бесцветность.
И вот, выйдя из магазина, я сразу увидел испуганные глаза Аллы и подергивание ее руки в белесой лапе альбиноса. Далее все происходило вне моего сознания, рефлекторно.
Нужно сказать, что драчун я далеко не профессиональный. Но если «припрет», то врезать могу. Инерции массы хватает. Однако человек шесть-семь? Никакой массы не хватит. Что делать? Умом не рассчитать. Да, кажется, я ни о чем и не думал: руки сделали все сами. Пальцы сжались в плоский штык костяшками вперед и врезались в кадык белесого. Альбинос начал оседать с закатившимися глазами. Подхватив его и прикрываясь обмякшим телом, падаю на асфальт. Били нас ногами сосредоточенно, но недолго — все происходило в поле зрения бункера КПА. Причем именно — нас. То есть в основном его; я-то был «под прикрытием». Алла что-то кричала, толпа, свистки и пр. Скоро я был на ногах среди вопящих хором армянских теток, и — деру…
На следующий день мы их встретили — всю компанию. Альбинос был весь в заплатках лейкопластыря. Я — с распухшей губой, синяком под глазом и полным удовлетворением рыцарского чувства. Разошлись без эксцессов.
Так вот. Добрый Рафик сочувствовал. И другие добрые люди тоже. Например, архитектор из города Севан. А о том, как мы познакомились, — отдельная история.
Мы с Аллой решили поехать к знаменитому озеру Севан. Почему-то никакого прямого транспорта не нашли (был конец ноября — курортный сезон закончился, автобусы ходили редко). Взяли билеты на старенький ПАЗик, то ехавший по автобану с многополосным полотном и множеством развязок (тогда я впервые увидел такую дорогу), то петлявший по селам. Пассажиры — замечательно колоритные сельские жители — патриархальные, в основном пожилые, с трудом говорящие по-русски, но замечательно доброжелательные. Рядом с нами (через проход) занимала места супружеская чета в традиционной одежде — сложные переплетение платков, длинных платьев и юбок, рубашек, полотняных брюк. Старичок и старушка. Непрестанно улыбались и все время пытались с нами пообщаться, но мы практически ничего из их гортанной речи не понимали. Почти все пожилые женщины нюхали специальный табак — тонкий как пыль сероватый порошок, который держали в кисетах или завернутым в платочки. Не преуспев в установлении вербального контакта, соседка-старушка предложила нам свой табачок. Мы с благодарностью угостились, отсыпали себе в какую-то мензурку. Я втянул порошок в нос. Чихал минут пять! Пассажиры улыбались до ушей и радостно комментировали. Вся эта идиллия забавно контрастировала с суперсовременным автобаном. Было не скучно.
А часа через два-три мы добрались до конечной остановки — у озера.
Севан расположен высоко в горах. Холодно. Пусто. Пронзительный чистый ветер. Посреди легендарного озера — полуостров, часовня. Длинная узкая дамба с пешеходной тропой. Часовня — резной туф, армянско-византийские кресты. Горящие свечи в самых неожиданных местах расщелин камня. И — НИ ОДОГО ЧЕЛОВЕКА. До сих пор не понимаю — КАК там горели свечи, неизвестно кем и неизвестно когда зажженные.
Но — холодно, однако. Вернулись на «материк». И тут оказалось, что мы понятия не имеем, как добираться назад, в столицу. Электрички уже не ходят, не сезон. Автобусов тоже в ближайшие несколько часов не ожидается. Растерянно стоим у дороги.
Восточное гостеприимство.
Останавливается «Жигуль», шестерка. Почти в точности повторяется диалог с Рафиком.
— Вам куда?
— В Ереван.
— Ай, а я только до Севана (городок у озера).
— …
— Ну садитесь. Отвезу.
И отвез. Вечером. Добрый водитель оказался главным архитектором города Севан. Сначала доставил нас к себе домой, напоил чаем и поехал на работу. А после окончания рабочего дня повез в Ереван. Специально поехал. И потом еще не раз всячески помогал…
И не только они были такими — Рафик и архитектор. Гостеприимство — общая черта.
Такие вот у нас остались удивительные впечатления о восточном радушии. Правда, в итоге они были несколько омрачены. Позже Алла призналась мне, что кое-кто из гостеприимных «хозяев» в минуты моего отсутствия предлагал ей руку, сердце и кошелек. Она, как я уже писал, в юности была очень эффектна. Особенно, видимо, на восточный вкус. Ыли эта оны в гарах такые горачие парни?
Но вообще это и не важно. Во-первых, приставали не все, а гостеприимство — общее, во-вторых, получив отказ, вели себя корректно. И, в-третьих, помогали все-таки реально.
А еще многие просто ошибались — это в-четвертых. Я в 19 лет на какие-нибудь 16 выглядел (только что здоровый); думали: «дэвушка братца на экскурсыю прывезла». Что же, ошибки простительны.

Мертвыя погребать…

Храм наполнялся громом, сад — дождем,
И тишина земли пылала темно.
Из этой смерти в новую уйдем,
Где по-иному все, но так же полно…

Иная твердь в себя приимет гром,
Иная скорбь дождя дождется.
И тишины иной покой напьется…
И жизнь войдет в иного света дом.

Эта история случилась в конце 80-х (кажется, в 1986-м или 1987-м). Был один из пиков жестокого бензинового кризиса, который, как и другие последствия раскачки «колосса на глиняных ногах», случался тогда регулярно — это существенно для нашего рассказа.
В то время мне было тридцать лет от роду и три года от крещения. Возраст в Церкви самый неофитский. Естественно, душе в этом состоянии, словно телу при гормональных выбросах юношеского созревания, приходится переживать разные экстремальные состояния и перегрузки. То один, то другой вопрос или фактор жизни — по сути дела, вполне ординарный — вдруг приобретает сверхзначимость и, явно вне здоровой иерархии ценностей, поглощает все мысли и чувства.
Такие состояния, естественно, переживались и нашей семьей. Впрочем, то, о чем я расскажу ниже, как раз не было чем-то слишком уж довлеющим и «волнительным». Тем и замечательней — Господь ответил на «тихий» вопрос: не страстный и настойчивый вопль, но скорее просто недоумение.
А недоумение возникло такое. В какой-то момент воцерковления я задумался о том, как должным образом исполнять дела христианских добродетелей. Список сих добродетелей я прочитал в некой (не помню уж, в какой) полулегально изданной (репринт с дореволюционного текста) брошюрке. К добродетелям относилось среди прочего: накормить голодного, посетить больного и заключенного, одеть нагого и… совершить погребение мертвого. Об этом погребении я крепко и задумался. Понятно, что во времена, когда нищие и бездомные, бывало, умирали прямо под забором, взять на себя хлопоты по погребению тела действительно было подвигом. Но сейчас?.. Меня смущало: восемь дел благочестия, хотя бы теоретически, я совершить могу — а как же девятое? Недоработка.
«Нужно — получай», — рече Господь. Покойник был предоставлен. Еще и как!
Феодосий Иванович К., пожилой человек лет семидесяти, был невелик ростом, сухонек и очень спокоен нравом. Его единственная дочь, Ольга Феодосиевна, женщина совершенно одинокая и несколько экстравагантная, некоторое время после нашего крещения «детоводительствовала» нас в Церкви. Отца своего, более всего милостью Божией, а также по его чадолюбию и флегматичности, она привела к Церкви — и слава Богу! Феодосий Иванович в церковь на богослужения хаживал, а в праздники причащался. Был он человеком очень симпатичным.
А еще Феодосий Иванович был ветераном ВОВ и «моржом».
Ветераном действительно героическим — один из нескольких к тому времени оставшихся в живых защитников Брестской крепости (фортификации на западной границе СССР, гарнизон которой после начала Отечественной войны еще долгое время держал оборону и отбивался от немцев уже в их глубоком тылу). Естественно, Феодосий Иванович являлся звездой торжественных собраний и пионерских линеек. В военкомате его хорошо знали, привечали и приглашали на многие и разнообразные мероприятия, кои наш герой посещал безропотно, хотя и без особых восторгов.
А «моржом» он был по жизни: в компании еще десятка мужчин близкого возраста он ежедневно до поздней осени, до льда, посещал пляж «Нефтебаза» (несмотря на устрашающее название, пляж вполне приличный и уютный, совсем небольшой, расположенный в труднодоступном месте). Мужички летом там просто купались, а с холодами уже «моржевали» по-настоящему.
21 сентября того года, в праздник Рождества Пресвятой Богородицы, Феодосий Иванович побывал на богослужении в храме, причастился и отправился домой. А после обеда, по обыкновению, пошел на пляж.
Вечером позвонила Ольга Феодосиевна: «Отец домой не вернулся!» Немногочисленные в тот день товарищи по купанию ничего особенного не заметили, но… на берегу Феодосий Иванович не появился. Аккуратно сложенная стопка его скромной одежды так и осталась сиротливо лежать на песке. Ольга Феодосиевна сообщила в милицию, те пообещали прислать водолазов, но — утром. Уже смеркалось, и искать тело в мутной и темной речной воде было бесперспективно.
Помочь Ольге Феодосиевне было решительно некому. Естественно, она обратилась ко мне.
Рано утром, захватив по дороге Ольгу, я приехал на пляж на своей «копейке». День был прохладный, но светлый, солнечный и тихий. Водолазы проявили необыкновенную оперативность; не только приступили к работе, но даже и нашли тело. Это меня, нужно сказать, изумило — я думал, что за ночь течение его отнесет далеко, но, слава Богу, этого не произошло. Вскоре тело было извлечено из воды и уложено на песок, на привезенную мною белую простыню. После этого водолазы быстренько собрались и уехали.
Феодосий Иванович выглядел совсем не страшно. Легонький, худой, в черных плавках, чуть-чуть согнувшийся и очень спокойный. Он довольно быстро обсох и стал как-то совсем не похож на покойника. Лежал себе на берегу, словно загорал.
А потом началась чехарда. Из сторожки охранника пляжа я позвонил в милицию и выяснил, что самим тело забирать нельзя. Нужно дождаться следователя прокуратуры, тот должен составить соответствующий акт. После чего тело необходимо отвезти в судебно-медицинский морг. Хорошо, так и поступим. Но не тут-то было!
Напоролись мы с Феодосием Ивановичем на топливный кризис. Поочередно все инстанции, куда бы я ни звонил, отказывались приехать, мотивируя это отсутствием бензина в машинах. Районная, городская, областная прокуратура. Милиция. «Скорая помощь». Военкомат. Санстанция. Звучит невероятно дико — но именно так и было! Не буду перечислять все мытарства, все уговоры и отговорки; десятки звонков, десятки отказов — все это тянулось много часов. А Феодосий Иванович все так же мирно лежал под ласковым сентябрьским солнышком юга. Он терпеливо ждал.
Но тут терпение закончилось у меня. Решил я везти Феодосия Ивановича сам, не дожидаясь официального на то разрешения. Замотал его в простыню и посадил на заднее сиденье «копейки». Оля села рядом со мной, впереди. А ехать до морга далеко, через весь город, по длинной его диагонали. Солнце грело машину; по пути стал ощущаться запах мертвого тела. Да и изо рта у Феодосия Ивановича время от времени вытекали остатки речной воды.
Новое помещение николаевского судебно-медицинского морга находилось в дальнем конце огромной территории областной больницы, в микрорайоне Лески. Здание позднесоветского дизайна: двухэтажная плоская бетонная коробка с огромными витринными стеклами фойе по фасаду. Впрочем, за несколько лет функционирования здание успело обветшать, местами оголились бетонные конструкции, проступила ржавчина. Но все же витринные стекла придавали заведению импозантный и совсем не «покойницкий» вид.
Я остановился у подъездной дорожки, достал из машины Феодосия Ивановича, положил его на плечо и отправился в морг. Оля кружилась вокруг, но ни ее слов, ни поступков я не запомнил. В морге я предъявил свою ношу меланхоличным людям в почти белой одежде. Однако граждане, общением с покойниками доведенные до полного фатализма и отрешенности, заявили мне, что без бумажки букашка не только я, но и покойник. Без акта прокуратуры тела не принимаются. На мое требование вызвать милицию прямо в морг ответили категорическим отказом и предложили доставить тело на место его первоначального пребывания. «Но пахнет уже!» — в ответ улыбка, до предела ироничная: кому рассказываете!
«Ах так! Ну что же, я заставлю вас вызвать милицию сюда!» — с этими словами, таща под мышкой Феодосия Ивановича, я повернулся к красе заведения — витринным стеклам — и начал их одно за другим разбивать ногой. Штук пять успел (правда, бил я в нижнюю часть окна, отделенную от основного рамой, так что осыпалось не все). Заторможенные труженики морга впали в полный ступор. В моей же голове лихорадочно бились мысли: «Так, милиция приедет — факт. И меня тут же заметут минимум на 15 суток. Тоже факт. А кто будет возиться с Феодосием? Нет, так нельзя».
С этой мыслью я вновь взваливаю тело на плечо и несусь к машине. Феодосий Иванович опять садится на заднее сиденье, я рву автомобиль с места, Оля теряется позади. Через десять минут я — на площади Ленина, перед зданием обкома КПСС. Выхожу, огибаю машину, вежливо открываю заднюю дверцу, и вот мы с обернутым в тогу влажной простыни Феодосием Ивановичем поднимаемся по ступеням монументального здания. Стоящий при входе постовой милиционер становится похож на работников морга — стеклянные глаза, отвисшая челюсть.
«Вот, мы тут к вам с последним защитником Брестской крепости приехали. Пригласите-ка сюда кого-нибудь поначалистей!» Дальнейшее запомнилось фрагментарно. Помню только сидение в каком-то очень мягком кабинете и задушевный разговор, сопровождаемый пронзительными взглядами. Удивительно, но нас с Феодосием Ивановичем не только отпустили с миром, но и отправили своим ходом добираться все в тот же морг.
Однако обстановка в морге изменилась кардинально. Перед входом стояли три «Волги», а рыбьи глаза «белых халатов» превратились в заячьи. Также присутствовали трое одинаково солидных дядечек — прокуроры области, города и района. И — оцените! — все трое держали три одинаковые, заполненные и подписанные бумаги об осмотре тела и передаче его в судмедморг. Разница была только в подписях — обл, гор, рай. Я выбрал бумагу почему-то городского прокурора (он стоял посередине) и торжественно, держа Феодосия Ивановича на плече, вручил документ главврачу морга. И тут все завертелось. «Белохалатники» забегали, прокуроры испарились, Феодосий Иванович важно поплыл в глубь святилища на почти новенькой коляске.
Хеппи-энд.
Естественно, мне пришлось своего личного покойника сопровождать и далее — до его упокоения в земле. Спускаться за телом в жуткие подвалы-морозильники, в которых на полках, как мешки, лежали «невостребованные трупы» и фрагменты тел. Присутствовать при осмотре Феодосия Ивановича мускулистым патологоанатомом. (Все было как в кино: патологоанатом, покуривая сигаретку, споро резал, рубил, выворачивал, а после — зашивал покойника, ни на минуту не прерывая веселый разговор с женщиной-ассистенткой.) Затем я участвовал в умывании зашитого тела, в его одевании и, конечно же, погребении. Отпели Феодосия, само собой, в церкви — там, где он за три дня до этого причастился…
Кстати, патологоанатом сообщил, что Феодосий Иванович не утонул, а умер мгновенно от сердечного приступа.
А стекла мне пришлось вставить. За свой счет. Феодосия Ивановича уже рядом не было, и заступиться за меня было некому… Когда же я вставлял стекла, то с изумлением заметил, что с трудом переношу сладкий запах морга. Даже в фойе, даже на ступенях у входа. Но пока Феодосий Иванович был со мной, я никакого запаха не замечал вообще. Вот так.
Покойников я больше не искал. И старался ко Господу с глупостями больше не приставать.
Зато когда уже в качестве приходского священника мне приходилось отпевать усопших, то даже самые «трудные» из них (по состоянию тела) меня не пугали, относился я к ним с большой теплотой…

 

Антиполиглот

Играет клавесин, и свечи воспевают
Янтарный полумрак пустынного дворца;
И тени светлые по лестницам летают,
И видят сон, и мадригал играют
Ночь напролет — с начала до конца.

Вещей старинных красота и тайна…
И в чутких сводах музыка звучит.
Кто забредет сюда случайно, неслучайно —
Останется навек и тихо и печально
Свой танец жизни тайне посвятит…

Часть 1.

История эта началась давно — в пору «беззаботного» детства. Впрочем, беззаботным детство бывает только в представлении людей достаточно постаревших.
О мнимости таковой «беззаботности» (вернее, о бессмысленности ностальгии по тому времени) меня как-то даже вразумил Господь. Очень простым образом. Мне приснился сон, словно я — малыш-первоклассник, и сижу на уроке, а домашнего задания не приготовил. Какую-то буковку не выучил. Состояние такое, что и передать невозможно, — страх, растерянность, отчаяние. Невыученная буква стояла предо мной орудием казни, и жить не хотелось… Я ждал неминуемого конца и разрешения этой трагедии не видел: вот сейчас меня вызовут! И в этот момент я проснулся и с чувством огромного облегчения понял: сон. Вздохнул. Все проблемы и коллизии, стоявшие тогда передо мной, по сравнению с невыученной буквой показались совсем мелкими и несущественными. Как хорошо!
После того сна к детским проблемам я стал относиться со всей серьезностью.
А проблем мне с детства хватало. И объективных, и субъективных: изобретенных и наработанных.
К объективным проблемам относился, в числе прочего, кретинизм в отношении музыки и языков. С первой проблемой я, правда, справился, быстро. Когда мне было лет восемь, родители надумали учить меня играть на аккордеоне. В то время каждое лето, от весны до осени, мы жили в поселении на побережье Черного моря — в Скадовске. Это сейчас Скадовск — крупный курорт, а тогда — село, захолустье, но для летнего отдыха очень приятное. Так вот, жилье мы снимали у человека с хорошей украинской фамилией Саранча. Саранча был школьным учителем музыки — благодаря умению играть на аккордеоне. Как было не воспользоваться таким шансом? С Саранчой договорились о моем обучении. И один урок мы провели. Как он прошел, не помню, но, видимо, без крайних эксцессов, ибо время следующего занятия было назначено. Время я отследил точно и, помню, ровно за пять минут до часа «Ч» заперся в уличном туалете-дощатнике. Когда меня нашли, я твердо заявил, что на белый свет выйду только при условии гарантий, что больше никогда такого — уроков музыки — не повторится. Гарантии были даны. Жизнь текла своим чередом…
В школе с музыкой мне, можно сказать, «повезло» (не в добром смысле этого слова). Все годы нашим школьным учителем пения был добрейший Иван Филиппович Д-ко. Иван Филиппович не только не мог организовать учебного процесса, но было непонятно, как он сам-то выживал на этих уроках. Над ним откровенно издевались; жестоко, как умеют дети. Так, иногда вместо пения весь класс начинал тихо, но слаженно мычать с закрытым ртом. Прекратить это, уличить кого-либо было невозможно. Иван Филиппович страдал и пару раз разбивал свой стул о свой же учительский стол — что говорит о его исключительной кротости; естественней было бы запустить стулом в класс.
Кстати, он также был аккордеонистом.
Нужно сказать, что от общения с Иваном Филипповичем в моей памяти остался один странный эпизод. В классе нашем учился совершеннейший балбес, второгодник по фамилии Безбожный. Так вот как-то Иван Филиппович сказал Безбожному, ласково погладив его по кучеряво-смоляной голове: «Вот у тебя фамилия такая хорошая, правильная, а ведешь ты себя плохо…» Видимо, был Иван Филиппович крепкий конформист. Может быть, от того и терпение? Меня же тогда его слова удивили и покоробили — да так, что запомнились на всю жизнь. Это при том, что ни о какой религиозности моей не могло быть и речи; я тогда о таких вопросах вообще не задумывался, а о существовании Церкви просто не знал.
Память об Иване Филипповиче, точнее, о наших издевательствах над ним, долго подспудно точила меня, печалила. Но вот…
В середине 90-х среди наших постоянных прихожан появился молодой человек, Игорь Д., несколько травмированный (у него действительно была черепно-мозговая травма) и путанный. В свое время он был женат, но жена бежала, оставив на него дочку Лидочку. С Лидочкой (тогда ей было годика четыре) Игорь приезжал к нам в церковь на богослужения. После первого причастия девочки произошел забавный эпизод. По окончании службы кое-кто из прихожан, в том числе и Игорь с дочкой, пришли к нам домой; я переоделся в домашний светлый подрясник. Тем временем Игорь уложил Лидусю спать на моей кровати. Но спать она явно не собиралась. Я и говорю: «Лидочка, спи, деточка». Лидочка восклицает, вытаращив в изумлении глаза: «А откуда ты знаешь, как меня зовут?» (после того, как я снял богослужебные облачения, она меня не узнала).
— Я ведь тебя в Церкви причащал.
— Так это был ты? Такой красивый, блестящий, а тут — Айболит какой-то…
И затем Лидуся применила безотказно действовавшее дома оружие — заявила: «Сейчас я буду орать!» Мой ответ был адекватен: «Я тоже буду орать. Громче тебя». И широко открыл рот. Лидуся пискнула, округлила глаза, тут же их закрыла и через минуту тихо спала.
Так вот этот Игорь как-то привез на причастие своего отца. Отец не изменился совершенно — это был Иван Филиппович. Он исповедовался, причастился, и только после службы я отвел его для разговора. Когда он меня вспомнил — Мишенька Шполянский! — радости его не было предела. Так же, как и моей — я от всей души смог перед ним извиниться. Но он только всплескивал руками и изумлялся — зла он не помнил совершенно.
(И как бы я хотел так же извиниться перед Оксаной Болтак — девочкой, над которой мы издевались в классе, и Витей Шевченко, над которым не раз зло шутили в институте!)
Игорь, Иван Филиппович и Лидуся еще много лет ездили к нам в церковь (а Лидуся даже и жила у нас некоторое время), до тех пор, пока епископ не решил, что мне на этом приходе делать нечего.
А петь я так и не научился. Вследствие чего жестоко страдали регент (она была прекрасным профессионалом, выпускницей регентской школы Троице-Сергиевой Лавры) и хористы. Боюсь, и прихожане. Отчасти, может быть, еще и поэтому я всегда стремился добиться того, чтобы в церкви за богослужением пел весь народ. Что иногда получалось, а полностью устроилось со временем — на детских литургиях. Но это совсем другая история.
И вот что парадоксально — при этом музыку я очень любил и люблю. Родители мои, люди очень добрые и разумные, принадлежали к «прослойке» технической интеллигенции и особого музыкального вкуса (тем более после скадовского демарша!) привить мне не могли. Классической музыки я вообще не знал. Однако, когда мне было лет 14, я пришел к такой «глубокой» мысли: «Вот я слушаю «Биттлз» и «Роллинг Стоунз» и никогда не был ни на одном концерте классической музыки. Люди, которые слушают классику, глупее ли меня? Очевидно, нет. Значит, и мне нужно научиться понимать эту музыку». Надумал. Пошел в ближайший магазин грампластинок (это было в Москве) и купил четыре пластинки: «Пер Гюнт» Грига, Вторую и Третью симфонии Чайковского, знаменитые сонаты Бетховена и почему-то Скрябина (которого так никогда и не смог прочувствовать). Через пару лет у меня уже была огромная коллекция классической музыки, несколько сотен пластинок. Слушал я их постоянно и с большой радостью. Хотя, конечно, без систематического образования настоящим знатоком классики стать не мог.
Пластинки я много лет «крутил» на стареньком «Аккорде-моно», а затем, в 1975-м, купил «Аккорд-стерео» — по тем временам «продвинутую» технику. Кстати, вместе с новым «Аккордом» я обрел и жену, у которой тоже был «Аккорд-стерео». Второй в нашей семье.
Однако все это способностей к самостоятельному музицированию мне не прибавило. Хотя какие-то попытки были и бывают до сих пор. Так, я распечатал крупным шрифтом большую папку (в трех экземплярах) самых задушевных песен — от романсов: «Эх, дороги», «Трех танкистов» и пр. до произведений Окуджавы, Бориса Гребенщикова и т.п. За костром народ, бывает, запевает с удовольствием (особенно если утешен бодрящими напитками). Но если к этому подключаюсь и я, то энтузиазм довольно быстро угасает. Певцы закуривают, нервно поеживаясь, один за другим отходят «на минутку»… И не возвращаются…
А пару лет назад нам подарили старенькие аккордеоны, почему-то сразу два. Я обрадовался, заказал самоучитель игры на аккордеоне, несколько раз бодро растянул мехи… Однако, как известно, несколько раз в одну реку не войдешь. Результат был предсказуемым: аккордеоны по-прежнему мирно пылятся в своих фанерных гробах…

Часть 2.

А теперь о втором моем врожденном кретинизме. В отношении изучения иностранных языков.
Это мое качество было сокрыто довольно долго. Более того, определенными обстоятельствами закамуфлировано так, что сам я распознал сию свою специфику, только будучи уже вполне взрослым.
Естественно, в раннем детстве это нельзя было проверить никак. Английский в школе изучали тогда только с четвертого класса. Когда же я учился во втором классе, родители пригласили заниматься со мной нашего соседа — милейшего человека и хорошего профессионала-переводчика Бориса Ивановича. Борис Иванович применил передовую методику: у нас в доме появился монструозный аппарат — магнитофон «Днепр-1». Выглядел он как гибрид старинного радиоприемника с таким же старинным комодом; сверху, под подъемной крышкой, крутились огромные бобины с черной, похожей на наждачную бумагу лентой. На ленту Борис Иванович записывал бессмертные образцы английской поэзии, иные из которых помнятся до сих пор: «Кок э дудл ду, кроук дзи кок, дзи бэйби слип, дзи найт из лонг…». То ли я действительно тогда что-то умудрился выучить, то ли родители решили больше ребенка не травмировать и эту тему просто закрыли — не знаю… Во всяком случае, к четвертому классу я знал алфабэт и чем тэйбл отличается от пэнсил. И на том занятия дома прекратились. Эффект это вызвало совершенно неожиданный — в школе учить английский я и не попытался. И так, мол, слишком все хорошо и навсегда знаю. А когда понял, что от класса отстал совершенно безнадежно, было уже поздно. Помню, от изучения «тем» я отделывался рисованием настенных карт Англии и таблиц — это у меня получалось.
В институте все было несколько по-другому. Там знаний разговорного английского и не требовали. Нужны были «тысячи» — переводы технических текстов. А поскольку я живо интересовался военным кораблестроением, из-за чего и так просиживал многие часы за изучением малодоступных «Джейнсов», «Нэвис» и пр., то мне это было в удовольствие. Тут я не отставал.
Однако институт я окончил, английского не зная совершенно, переводить умел только со словарем. К тому времени мой интерес в значительной мере переместился в область истории и литературы античности. Году в 80-м я даже решил поступать на истфак ЛГУ и получать второе образование (помешал этому негр из Судана Мохаммед Сек, но об этом, опять же, иная история — почти фантастическая). Одним из вступительных экзаменов в универ был иняз и я пошел на вечерние курсы английского. Это весьма не понравилось (или понравилось?) внимательным товарищам из КГБ — уж очень красиво вписывалось в образ австралийского шпиона. Что же еще изучать тому, кто планирует сбежать в Австралию, как не австралийский? То бишь английский. В общем, пресекли. Но и за недолгий период посещения курсов я впервые (наконец-то!) с изумлением обнаружил в себе полную неспособность к изучению иностранных языков. Впоследствии неоднократно подтвердившуюся.
Причем эта моя бездарность распространяется не только на такую абстракцию, как язык жителей Британских островов. Оказалось, что я совершенно не способен выучить даже украинский. Хотя и очень хотел бы. Вернее, одна серьезная попытка изучить язык нации, в среде которой я живу, уже была — в конце 80-х. До этого украинский я не только не учил, но почти и не слышал. Николаев, основанный при Екатерине Великой как судостроительная верфь и заселенный перселенцами из России, был исключительно русскоязычным городом. В школе, правда, уроки украинского языка были. Но, во-первых, в школу я вообще ходил не слишком часто, да и, появляясь, украинский не посещал вообще, был освобожден. Поводом к тому было то, что в Николаев наша семья переехала жить из Ленинграда, и это почему-то давало право на освобождение от изучения местного языка. Почему родители пошли на это? Не знаю, русскими националистами-антиукраинцами они никак не были. Думаю, они решили облегчить для меня учебную нагрузку — ведь четверо моих родных братьев умерли от врожденного порока сердца, да и я в четырехлетнем возрасте год пролежал больным в постели. Так что украинского я не знал. Но на волне демократических перемен решил обязательно изучить. Тогда я голосовал за «Рух» — самая радикальная антисовковость представлялась мне единственной правдой. Однако, как учить — не по учебникам же? Соответствующей языковой среды у меня не было. И я придумал отличный выход.
С детства я очень много читал. При этом круг чтения был весьма специфический — в школе я принципиально не читал того, что проходили по программе. Плюшкина, в частности, я ненавидел лютой ненавистью. По негласной договоренности с учительницей литературы (одной из немногих преподававшей нам предмет много лет кряду) я на уроках русского не делал ничего (если бывал), но не безобразничал слишком и не донимал ее вопросами типа: «Какие противозачаточные средства использовала княжна Мери в романе «Война и мир»?» Она же мне в благодарность всегда и за все ставила тройки. Так и жили: без любви, но в согласии. В итоге и «Войну и мир» я прочитал, и Чехова очень любил, и Пушкина, но только — не по программе. А все остальное время запоем и в огромных количествах читал фантастику. Саймак, Брэдбери, Азимов, Лем, Стругацкие, позже Филип Дик, Урсула Ле Гуин и др. были моими любимыми писателями. А вот детективы я не читал. И не потому что так уж принципиально их не любил. Как-то не попадались они мне. Возможно, потому, что, кроме советских милицейских детективов, приобрести, даже по блату, что-то читабельное этого жанра было почти невозможно. Почему-то западную фантастику в СССР печатали более массово (если это можно так назвать), чем детективы. Но вот парадокс: неплохие западные детективы — английские, американские — можно было довольно свободно купить в книжных магазинах — на украинском. Это было остаточным явлением правления на Украине секретаря КПУ Петра Шелеста, пытавшегося создать условия для развития национальной культуры (помню ошарашившие всех николаевцев новоустановленные на магазинах вывески — «Панчохы и шкарпэтки», «Кылымы» и т.п). Ход, нужно сказать, был неглупый — любителей почитать хороший детектив всегда было немало, так что «близкородственный» язык волей-неволей выучивали.
Вот и я решил выучить — тем же путем. Купил томик английского детектива на украинском языке. Прекрасно сознавая, что в чтиве такого рода вникать во все нюансы вовсе не обязательно — убийца на предпоследней странице объявится неизбежно, — читал я, не напрягаясь, скользя по смыслу, что-то понимая, что-то нет, но в целом сюжет отслеживая. И по ходу дела как-то запоминая слова. В общем, первую книгу на украинском я кое-как прочитал и остался тем весьма доволен. Купил вторую. Содержания уж и не помню, какой-то детективный роман. Читая его, я все путался в кылымах, краватках и капелюхах. Но это как раз не беда. Проблемой оказалось то, что издана вторая книга была во Львове и переведена на галицийский диалект украинского языка — со всей его специфичностью терминов и построения фраз. Вот тут я действительно продирался как сквозь джунгли, иногда даже спрашивая знатоков о значении слов (и не всегда получая ответ). Но в чтении я отличался упорством, иногда до упрямства, и потому проштудировал галицийский роман от корки до корки. И вздохнул с облегчением и удовлетворением. По опыту чтения Рабиновича (об этом еще одна история — далее) я был уверен — потом будет намного проще.
Так и оказалось. Купленная мною третья книга — толстый том американского детектива: три повести Микки Спиллейна и еще кого-то — читалась замечательно легко. Я был в восторге — языковая крепость была мною покорена, и я просто, без всяких мучений, получал удовольствие от захватывающего чтива. И только дочитав до последней страницы и по привычке заглянув в выходные данные книги, я с изумлением обнаружил — «издание на русском языке»…
Разочарование мое было велико. С тех пор я прекратил попытки читать детективы на украинском. Но в итоге стал читать их на русском. Благо (или «не благо»?), в перестройку их начали издавать массово.
Правда, была у меня еще одна попытка освоить государственный язык — пробовал говорить в церкви проповеди на украинском. Точнее, читать. Первые годы проповеди я именно читал. И стал тогда для чтения подбирать тексты из толстой подшивки «Православного вестника» — ежемесячника Украинского экзархата, тогда еще филаретовского. Читал я их довольно долго, а пресеклось это просьбой одной нашей прихожанки, милой и доброй Ани из Козырки. Как-то после службы Аня подошла к матушке и, извинившись десять раз, сказала следующее: «Матушенька, простите меня, но не могли бы вы попросить батюшку читать проповеди по-русски? Я сама из Львова, украинка, очень люблю украинский язык, но так, как батюшка читает, я слушать не могу…» Естественно, в последующие годы служения проповеди говорил я уже только по-русски…
Впрочем, и доныне я пытаюсь освоить разговорный украинский язык. Получается смешно, но я не унываю: главное, что искренне.

Часть 3.

И последнее — о Рабиновиче. Не о том, который из анекдотов, а о профессоре Вадиме Рабиновиче. По правде говоря, знаю о нем я совсем мало. А когда читал его книгу «Алхимия как феномен средневековой культуры», то не знал вообще ничего. Книгу я купил, тогда только что изданную, в букинистическом (и это знаменательно). Привлекла она меня как темой, так и прекрасной полиграфией. В те времена книги вообще издавались добротно, а некоторые академические издания — просто прекрасно, без экономии денег. «Алхимия» была увеличенного по сравнению со стандартным формата; напечатана на плотной мелованной бумаге, с большим количеством иллюстраций — в основном фрагментов рисунков из средневековых рукописей и старопечатных книг. Принеся книгу домой, сразу засел за ее чтение. Однако, осилив несколько страниц, убедился, что практически ничего не понял. Это меня удивило — в то время я читал многих античных и средневековых авторов: Платона, Лаэрция, Фукидида, Пселла и др., а также исторические монографии ученых нового времени. И проблем с пониманием у меня не возникало. А тут — ну ничего… Я попытался медленно вчитаться и осознал, что проблема в чрезвычайной насыщенности (перенасыщенности) текста специальными терминами, причем не относящимися специфически к теме монографии, а просто по принципу: «в простоте слова не сказать». Везде, где была хоть какая-то возможность, автор в противоположность известному литературному герою Сологодину использовал иностранные слова, специальные термины, иногда такие, которых не было ни в словаре иностранных слов, ни в философской энциклопедии. Как правило, в каждой фразе присутствовало минимум два-три таких термина, иногда вставленных туда совершенно искусственно. Так, например, если требовалось сказать «вещество определялось на ощупь», писалось: «субстанция идентифицировалась тактильно» и т.д.
Наверное, можно было бы такое чтение и бросить — не так уж животрепещуща была тема. Однако в ту пору я отличался — как уже упоминал — изрядным упорством, даже упрямством. Книги, которые начинал читать, дочитывал до конца принципиально. И что делать? Я завел себе «словарь языка Рабиновича» — взял большой телефонный блокнот с алфавитом и стал выписывать в него все непонятные термины, расшифровывая их при помощи различных словарей. За день у меня была норма — прочитать две страницы и расшифровать их «темные места». Естественно, по мере чтения и заполнения блокнота таких мест становилось все меньше. Где-то уже с середины книги я читал, почти не выписывая слов и не заглядывая в словарь. И в конце концов, кажется, что-то итоговое из прочитанного понял. Правда, сейчас уже и не помню что — во всяком случае, итог чтения показался мне совершенно несоразмерен затраченным усилиям.
Однако, как оказалось, эти усилия оправдали себя по-другому. Когда после Рабиновича я брался читать какую-либо сложную книгу — то ли Ареопагита, то ли Николая Кузанского, то ли Флоренского или Лосева, — все тексты казались мне очень простыми, понятными. Так что Рабиновичу я благодарен на всю жизнь.
Но это еще не все. Несколько лет назад оказалось, что у нас с Вадимом Рабиновичем есть общий знакомый — николаево-московский писатель Михаил Б. Как-то я рассказал ему о словаре Рабиновича и даже показал блокнот. Миша же, в свою очередь, повстречав Рабиновича на каком-то форуме в Москве, пересказал ему эту историю. По его словам, профессор пришел в состояние большого воодушевления и сказал: «Наконец-то нашелся человек, который, кроме меня, прочитал эту книгу! Теперь нас двое». А услышав про словарь, обрадовался еще больше и сообщил, что и ему такой словарь очень нужен — для него самого и для студентов. И в конце концов попросил узнать — не смогу ли я сделать ему копию?
Копию я так и не сделал — возможно, потому, что Мишу сейчас вижу совсем редко. А словарь как особо ценное наследство передал своим сыновьям.
«Время собирать и время разбрасывать камни». Сейчас, когда я читаю серьезный текст, мне хочется просто спать… И изучать иностранные языки уже не тянет. Со своим лингвистическим кретинизмом я — антиполиглот — уже смирился.
Впрочем, один раз я блеснул-таки знанием английского — во время поездки в Испанию. Однако это тоже совсем другая история…

 

Мелочи приходской жизни

1. Свеча горящая

Утреня. Я выхожу на амвон для чтения воскресного Евангелия, кладу его на аналой. Пономарь Саша в стихаре, замешкавшись, как обычно, выносит из северных врат алтаря свечу. Я не оборачиваюсь, но слышу справа какой-то странный звук, потрескивание. Вдруг все стоящие передо мной в храме ахают и, кто изумленно, а кто испуганно, смотрят на солею. Я гляжу вправо. Саша степенно выступает из врат, держа свечу перед собой. При этом и сам чувствует — что-то не так. Приостанавливается, смотрит по сторонам. А голова у него горит. Буквально. Пышная копна густых волос занялась от выносной свечи и горит на макушке факелом, дымя и потрескивая. Однако благодаря мощной термоизоляции жара он явно не чувствует, но — треск… И еще запах жженных волос. Саша смотрит вверх, в конце концов что-то понимает, ставит свечу на пол, обеими руками хлопает себя по голове. Огонь мгновенно гаснет. По храму прокатывается вздох, улыбки. Свеча водружается перед аналоем. С амвона я вижу голову Саши немного сверху: шар волос срезан удивительно ровной горизонтальной плоскостью, и еще слегка курится дымок. Я начинаю чтение Евангелия.

2. Безумные тигры

В конце 90-х годов прошлого века появилась у нас традиция: во время ночных крестных ходов после завершения Рождественского богослужения запускать фейерверк. В том году Саша купил новые, еще не испытанные батареи китайских салютов под названием «Безумные тигры». На название я внимания не обратил, и, как оказалось, зря. Ночью Саша, по обычаю, расставил батареи по периметру церковной ограды и, когда народ под колокольный звон вышел с иконами, хоругвями, свечами и пр. на дорогу, подпалил шнуры. Уже через несколько секунд я понял, что произошла катастрофа. «Тигры» действительно оказались «безумными». Фейерверка как такового не получилось — ракеты в небе были почти не видны. Зато — слышны. Петарды сложными траекториями носились в поднебесье, издавая дикий вой и свист. Но что уж делать? Дотерпели, пока последний «тигр» не исполнил свою «безумную» миссию, и пошли дальше. Прихожане отнеслись с пониманием, а вот что подумали селяне?..
Потом я себя утешал тем, что наш ракетный залп, как церковный ЗУР (зенитные управляемые ракеты), разогнал и посбивал бесов-«стеллсов», которые, по некоторым предположениям, именно там, в атмосфере, более всего и роятся…

3. Кулаком дно бочки вышибая…

Престольный праздник — день святителя Николая — отмечали мы два раза в году: и летний, и зимний. На летний праздник богослужение было более многолюдное и торжественное. По его завершении в церковном дворе за все удлинявшимся с годами столом под вишнями трапезничали все прихожане. На зимний же к праздничному столу (в доме настоятеля) приглашались в основном именинники Николаи и гости.
Общие трапезы старались сделать поразнообразней и поэкзотичней — шашлыки, оригинальные соусы, горы мороженого. Обычно готовить приглашали профессионального повара — то корабельного кока, то шеф-повара ресторана. Особенно запомнился приготовленный как-то коком французский луковый суп — куриный бульон, лук, сливки и пр. по рецепту. Я сидел во главе трапезы, но поесть не получалось: к столу стояла очередь прихожан с блокнотами и ручками — все хотели записать рецепт и узнать тонкости приготовления этого кулинарного шедевра.
Самый же забавный случай произошел на «зимнего Николу» году где-то в 97-м. Поскольку 19 декабря приходится на период Рождественского поста, то и трапеза, естественно, должна быть постной. Что весьма ограничивает возможности угощения. В тот год я решил сделать пивной стол — множество разных видов морепродуктов: соленых и копченых — и пиво. Пиво я купил не бутылочное, а только появившееся тогда в продаже и потому экзотичное бочковое — в алюминиевых бочонках с приспособлением для розлива по бокалам. Инструкции, как вставить краник, не было. Я покрутил бочонок в руках, осмотрел с разных сторон и… сделал противоположное необходимому: перевернул бочонок вверх дном, под него подсунул краник и стал давить. Не идет. Тогда я крепко стукнул кулаком по днищу. И… выбил крышку, которая оказалась снизу. Пивная река бурно и пенисто понеслась по столу; гости вскочили, пытаясь спасти выходные костюмы.
Так что угощение оказалось еще гораздо более экзотичным, чем планировалось: рыба, плавающая в пиве.
Ну а пить пришлось все равно бутылочное. Гонцов посылали…

4. «Давид пред сенным ковчегом скакаше играя»

Некоторые церковные праздники имеют свои характерные особенности не только в богослужебном уставе, но и в оформлении храма, в традиционных убранствах и обрядах: разного цвета ризы и облачения, Богоявленская Иордань, яблоки Преображения, крашенки и куличи Пасхи. В нашем приходе мы всегда старались особо акцентировать внешние символы праздника. Более всего — на Пасху, Рождество и Троицу; тут у нас выработалась своя традиция «преизобилия». На Пасху посередине храма устанавливалось специально изготовленное изображение «Сошествия во ад», у подножия которого зеленела трава, а как-то даже бегали живые желтенькие цыплята (под сеткой). Рождественскую елку мы ставили, как правило, 4-5 января; заранее заказывали большое дерево, а чаще нам отдавали огромную сосну из зала Дворца культуры Морпорта после завершения там новогодних утренников. Сосна была метров пять в высоту и несколько метров в разлапистом обхвате. Всем семейством и всем приходом украшали целый день — игрушки, флажки, потоки «дождика». Электрические и бумажные гирлянды опутывали не только сосну, но и иконостас, натягивались через весь храм. Перед «елкой» ставился вертеп, тоже подсвеченный лампочками гирлянды. Сосновые ветки располагались также и по периметру храма, в алтаре, даже на престоле — вместо цветов. Верхушка «рождественской ели» доставала до потолка, сбоку от нее оставались неширокие проходы. Поскольку рождественскую всенощную и следующую за ней литургию мы служили ночью, то все это играющее огнями великолепие создавало ощущение сказки. Преизобилие украшения рождало преизобилие праздничной радости.
Такое же преизобилие сопровождало и праздник Пятидесятницы. Стены храма превращались в лес, зеленые ветви деревьев почти смыкались над головами молящихся. Пол был устлан ковром из трав: настолько густым, что в нем тонули ноги. Скошенные с травой полевые васильки наполняли церковь терпким луговым духом. Посреди храма и у икон — огромные букеты живых цветов. Люди на службу приходили тоже с букетами — церковь расцветала. Радость.
Это были незабываемые моменты жизни…

5. Крещения: свет и тени

Крещения бывают радостные, но бывают и тягостные. А случаются иногда и курьезы.

* * *
Привели крестить двух мальчишек, 12 и 10 лет от роду. Рассказываю им о Христе и о Церкви. Мамаша: Да вы можете много не рассказывать, они ведь уже крещеные.
— ???
— То нам перекрестить надо. А то крестные гадами оказались.

* * *

Задаю вопрос пришедшей креститься рано утром буднего дня незнакомой пожилой женщине: «Почему вы решили принять Святое Крещение? И почему так срочно?» — «Нога ночью сильно болела».

* * *

Крещу младенца. «Только вы его в воду не макайте, бабушка наша не разрешила».

* * *

Крещу взрослого человека в Черном море, на Кинбурнской косе. Пустынный берег, у среза воды стоят жена и дети. Я в облачении, крещаемый в плавках; оба — по грудь в морской воде. С неба льется сплошной поток воды дождевой — ливень. Шучу: «Двуводное крещение». Выходим на берег, надеваю крестик. В просвет между тучами пробивается луч солнца и, словно прожектором, освещает новопросвещенного. (Есть фотография!)

* * *

Приезжают ко мне домой с требованием немедленно окрестить взрослого мужчину. Я говорю о необходимости подготовки. «Невозможно!» Две женщины, не совсем трезвые, буквально врываются в комнату и ругаются последними словами: «Жестокий, бессердечный, злой поп; не уважает людей» и т.п. Пытаюсь выяснить причины столь горячей спешки. В конце концов удалось вытянуть: «Мы уже колбасу и водку купили. Водка может ждать, а колбаса нет…»

* * *
Гуляю по территории детского оздоровительного центра, безлюдной во время пересмены отдыхающих. У бассейна с золотыми рыбками сидит на корточках маленькая девочка, лет четырех-пяти, и пристально вглядывается в воду. Она слышит шаги, поднимает на меня глаза и тут же говорит: «Батюшка, а вот вы, когда меня крестили, крестик мне дали. Я его потеряла, а они мне никак новый не купят. Скажите им». Я с изумлением смотрю на нее… И только позже выясню, что это — Диана (Дионисия), которую я крестил в годовалом возрасте, и все эти годы она прожила с родителями в Минске. А вот теперь приехала в гости к дедушке…

* * *

Рассказывают: «Нам в соседнем селе сказали, что в Богдановке поп неграмотный, служб не знает. Ребенка он крестит больше часа, а наш — за десять минут».

* * *

Август 2000 года. Все лето — удушающая жара; как говорят в Украине, «спэка». Речная вода в Днепро-Бугском лимане, на берегу которого стоит наш Свято-Никольский храм, зацвела ряской и превратилась в грязную зелено-коричневую кашу.
С просьбой о крещении сыновей — мальчиков 12 и 14 лет обращается Константин К., доктор наук, декан кораблестроительного факультета института, который и я некогда оканчивал. В субботний день семья приезжает к нам в Церковь. После продолжительной беседы с мальчиками начинается чин оглашения. Доходим до Крещения и отправляемся на реку.
Иду по берегу лимана. Жарко, ни дуновения. «Зацветшая» зеленая вода слегка колышется, словно тяжело дышит. То там, то здесь виднеется мусор: пластиковые бутылки, арбузные корки… Как крестить в такой воде? Как в нее детей заводить? И что с моим облачением будет — ведь самому по грудь в воду заходить? Но нечего делать, крестить надо — не назад же идти… Будь что будет, Господь управит. Снимаю обувь, захожу в воду по щиколотку; в мути ряски дна не видно на глубине нескольких сантиметров.
Начинаю Крещение: «Благословенно Царство Отца, и Сына, и Святого Духа». Доходим до чина водосвятия: «Велий еси Господи, и чудна дела Твоя». Читаю молитвы водосвятия. Затем мельком смотрю вниз и вижу ступни своих ног, стоящие на чистом песке дна реки. Осматриваюсь вокруг. Вода впереди совершенно чистая, прозрачная. Вправо и влево, метрах в пяти по сторонам, проходят четкие полосы границ чистой и грязной воды. Слава Богу! Заходим с мальчиками на глубину, «макаю» их в освященную воду. Далее возвращаемся в церковь — завершать Крещение. Когда прошли метров сорок по пляжу, оборачиваюсь: по всей реке — зеленая поверхность воды, а там, где мы крестили, — темная полоса, ровная, словно линейка, перпендикулярно уходящая от берега к центру лимана, к фарватеру.
А первыми чистую воду увидели дети из нашего семейного детского дома, которые загорали на берегу. С криками: «Папа воду очистил!» они бросились купаться. Быстро сбежались и другие купальщики…

6. Ледяная купель

После заамвонной молитвы ночной службы Богоявления 19 января 2003 года крестным ходом идем «на воды». Прихожане заранее изготовили более сотни цветных бумажных фонариков — защита свечей от ветра. Свечи вставляются внутрь фонариков, и тихие огоньки освещают путь от церкви до Иордани. До реки идти совсем близко, не более сотни метров. Но от берега, по льду, еще метров сто — сто пятьдесят: у берега мелко, залив. Во льду вырезана крестообразная прорубь — Иордань; рядом, на листах жести, разведен огромный костер. Немногим мористее — канал (фарватер), по которому проходят в николаевский порт океанские корабли. Интересно, что могли подумать с борта — синичка море зажгла?
А лед еще тонок, река стала несколько дней назад. Пластина льда начинает слегка прогибаться под весом сотни людей (по льду до Иордани решились идти не все; бабульки большей частью ждут на берегу). Крест Иордани постепенно уходит вниз, подтапливается, вода под напором бьет вверх из проруби. Я завершаю освящение в Иордани и прохожу по периметру расположившегося кругом народа, кроплю, поливаю ковшиком. Круг постепенно, по мере растекания воды по льду, расширяется. Купаться полностью в проруби мало кто решается, но обливаются многие.
После завершения богослужения, отпуста, приходит черед бани на льду. Баню готовили заранее: вморозили в лунки четыре столба (нет, пять — один для двери); столбы обтянули многими слоями тепличной пленки. Изнутри стены завесили коврами; на полу — деревянный помост и войлочные покрытия. В одном углу — прорубь с лестницей. В другом — раскаленная до малиновости буржуйка, стопка чурбачков. Между прорубью и печкой — скамья, стол, на столе — соленые огурцы, черный хлеб, сало, бутылка со стопками. От горячего воздуха полиэтиленовые стены и крыша бани раздулись, как воздушный шар; в дверь валил пар. Удивительное ощущение жаркой чистоты. После проруби и жара «парилки» выходишь босиком на снег; под ногами тает лед, но в течение нескольких первых минут холода совершенно не чувствуешь. Образовалась очередь: мужская смена, женская, дети. Я окунался, помню, раз семь. На следующий день — продолжение «процесса»…
Несколько дней банька функционировала в три смены — очередь желающих не иссякала. А потом пошло тепло. И вот с тех пор река больше по-настоящему не становилась…
Глобальное потепление?

7. Сон в пасхальную ночь

Есть по местам странная традиция — во время пасхальной всенощной батюшкам на каждую песнь канона менять иерейское облачение: белое, красное, золотое, синее, зеленое и т.д. Со временем мне пояснили, что традиция эта появилась в результате «политкорректного» желания настоятелей не обидеть жертвователей, которые дарили ризы для храма. Таким образом, во время главного богослужении года проводилась демонстрация всех пожертвованных риз. Тогда я решил, что мне это ни к чему.
А вот в первую свою пасхальную службу, когда мне происхождение сей традиции еще не было известно, я совсем запарился. Служить Пасху на сельском приходе одному — ночью, без дьякона, с пономарями то сонными, то перевозбужденными — и так мучение. А тут в плотный порядок действий священника во время пения канона пасхальной утрени еще нужно вместить сложные процедуры переоблачения! В общем, я был всем этим так поглощен, что почти ничего не видел вокруг себя. И вот в памяти осталась картина, словно яркой вспышкой выхваченная из потока суеты. Поспешно обходя вокруг престола, я обо что-то спотыкаюсь. Нога. Останавливаюсь и оглядываюсь вокруг. Вдоль всей полукруглой стены алтаря, по периметру апсиды, спят дети (их всегда в храме было много, а мальчишки, конечно, хотели быть в алтаре). Под стенами рядком лежат пальто и куртки, а на них, уложившись аккуратной линией один за другим, посапывают мои младшие пономари. И так они мирно и спокойно спали, что мне моя суетливость опротивела, и последние ризы из немалого гардероба я так и не надел. Благодаря чему услышал хотя бы кое-что из службы.
Кстати, в ту же пасхальную ночь было еще одно забавное событие. Эта ночь стала первой Пасхой в нашем храме (я ведь ездил туда на богослужения и до рукоположения), когда местные алкоголики не портили праздничное настроение своими выкриками и шатанием. И вдруг на ту Пасху (1991 год) оказалось, что в храме присутствуют в основном верующие, а если и зрители, то вполне благообразно себя ведущие. Что за чудо?
Прояснилось утром. Дело в том, что с вечера прошел сильный ливень. А храм наш расположен на холме, и дороги, ведущие к нему, — глинистые. Так вот местные «празднователи», привычно приняв на грудь приличные дозы спиртного, до церкви просто не смогли дойти. В утреннем свете, сквозь легкий туман, тут и там на подъеме холма проступали поверженные фигуры; было похоже на фильм про штурм безымянной высоты. Картину дополняли кое-где бредущие среди тел родственники, отыскивающие своих. Но в отличие от павших героев наши граждане мирно спали. Разбуженные же родственниками, а то и проспавшиеся сами, они понуро разбредались по домам.
Христос Воскресе!

8. Дорога скорби

Теплый осенний день. В гостях у нас друзья — протодиакон о. Олег с матушкой Ириной. Блаженствуем, отдыхаем. Неожиданно приезжают гонцы из дальнего села: похороны. Село Дмитровка относится к приходу Очакова, но там батюшка в отъезде. Нужно ехать. Матушка Ирина вызвалась поехать с нами, помочь; мы рады — хор собирать уже некогда. Складываем инвентарь, едем.
Приехав, согласовываем планы. Нас спрашивают, пойдем ли мы на кладбище пешком, или подвезти машиной. Я, не зная села, интересуюсь — а далеко ли идти? «Близко, близко, вон туда», — и машут рукой вдоль улицы. То, что я начал обсуждать возможность пешего похода, очень воодушевило народ — все наперебой стали уговаривать пойти, проводить покойника — «Оркестра-то у нас нема!». Отказаться было уже невозможно. Ну что же, пойдем пешком. Близко ведь.
Пошли. Улицу прошли, другую, третью. Идем, поем «Трисвятое». Пока еще наслаждаемся чудесной погодой. Но вот село окончилось. Никакого кладбища до горизонта не видно. «Далеко еще?» — «Да нет, совсем близко!» Грунтовка по полю, балка, мехотряд с ржавыми остовами сельхозтехники, потом, неожиданно, — опять улица, дома. «Это что, другое село?» — «Почему другое, Дмитровка». — «А где кладбище?» — «Да близко совсем!» Идем, между прочим, уже часа полтора. Я в тяжелом облачении, кадилом размахиваю, поем — устали изрядно. Но в конце концов дошли, похоронили.
А потом я услышал за спиной разговор старушек: «Вот какой батюшка из Богдановки хороший, всю дорогу пешком прошел! А до него ни один священник никогда не соглашался».
Эх, знал бы я дмитровское «Близко!» — не создавал бы прецедента…
А вообще погребения бывают необычайно светлые, осеняющие миром. Это когда хоронят подлинно верующего человека и хоронят верующие. Так хоронили мы Марию в Малой Коренихе, Зиновию в Козырке; так хоронили и моего папу…
А бывают погребения страшные. Бывают просто тяжелые — когда смерть безвременна, когда близкие — неверующие, не чувствующие перехода. А страшные — это пьяные похороны. Один раз пришлось чуть ли не силой из гроба бутылку с водкой вытаскивать: обычай такой — «потребное» покойнику в гроб класть — клюку там, кепку, расческу и пр. Ну, кепки я не трогал, а с водкой боролся. И в тот раз заставил убрать, а как отвернулся — незаметно опять всунули (хористы потом сказали). Так и забили гроб. А потом, на поминках, сын усопшего перепил и умер от водки. Но его я уже не отпевал. Не знаю, ему бутылку в гроб положить хватило ли дури и дикости? Или все же что-то почувствовали?
Как-то на похоронах в Кирово нас просто забыли. Муж усопшей женщины был пьян до невменяемости еще до начала похорон. Близкие не слишком от него отстали. После погребения пришлось домой добираться автостопом. Кстати, на этом погребении случился примечательный разговор. Один из родственников усопшей, житель того же села, решил умилить меня своей религиозностью и принялся подробно рассказывать, как они на родине (Западная Украина) свято чтят христианские обычаи, ни одной службы не пропускают. «Вот все с женой собираемся к вам в церкву на службу, только никак времени не найдем». Я поинтересовался, давно ли они переехали жить в Кирово — сколько месяцев? Мужчина подумал и сообщил: «Шестнадцать рокiв будэ». Вот такое благочестие…

9. Рай земной

В начале 90-х годов пошло массовое поветрие все освящать. Офисы, аэродромы, склады, автомобили, бары, казармы, особняки и т.д. (Один знакомый мне иерей, служивший в соборной церкви, был послан настоятелем освящать ночной клуб. По завершении молебна батюшка сказал поучительное слово присутствующим. При этом он забрался на подиум и слово говорил, держась рукой за вертикальный шест, зачем-то торчащий посредине помоста.) Когда мне стало очевидным, что чаще всего за этими «заказами», кроме моды или суеверия, ничего не стоит, я посоветовался о том с о. Иоанном в Печорах. Батюшка сказал, что я спокойно могу уклоняться от таковых треб, если не чувствую в них подлинного христианского смысла (советовал освящать без различения индивидуальных обстоятельств только школы и больницы). Потому понятно, что, когда меня пригласили освятить Николаевский зоопарк, я отнесся к этому с сомнением. Но и все же — не отказал. Дело в том, что к зоопарку у меня особое отношение; с детства зоопарк был любимым местом моего времяпровождения. Как выяснилось позже, с нынешним директором Николаевского зоопарка Володей Топчим мы в далеком детстве (мне было 11 лет) чуть ли не одновременно были участниками кружка юннатов. Я ухаживал за козочками. Камерунскими. Маленькие такие, черненькие, шерстистые. Симпатичные. Помню их глупые добрые мордочки. Помню и другое — сколько радости доставляли минуты, когда разрешали поиграть со львятами. В общем, в зоопарке я не был чужим.
А нужно сказать, что Николаевский зоопарк имеет свою давнюю историю. Основанный в 1901 году николаевским градоначальником Леонтовичем как его домашний зоосад, он пережил революцию, Гражданскую и Отечественную войны, всякие разрухи и перестройки. К великому сожалению, историческое ядро зоопарка в семидесятые годы было уничтожено. Под предлогом расширения территории зоопарк был перемещен на новое место (чему совершенно не мешало бы сохранение и его исторической территории в центре города — но это место приглянулось для строительства нового здания облисполкома).
Историческая же территория зоопарка — дом Леонтовича и парковая зона при нем — была совершенно уникальна. На небольшой площади (сейчас это просто бетонная площадка перед обладминистрацией) вмещался целый мир. Вход в старый зоопарк был словно платяным шкафом на границе Нарнии — за ним открывалась другая вселенная, прекрасная и безграничная. Анфилады комнат в доме: со старинными аквариумами, тропическими птицами, террариумом и бассейном с огромным крокодилом, чучелами и заспиртованными в банках экспонатами. Во дворе — огромные деревья, петляющие дорожки, уютные скамейки, фонтаны, вольеры и клетки с птицами и животными. Львы, тигры, слоны, верблюды, медведи — кого там только не было! И более того — в этом миниатюрном мирке обитатели чувствовали себя очень комфортно: Николаевский зоопарк был местом, где животные хорошо размножались. Лучше, чем в других зоопарках страны. Почти все львы в зоопарках бывшего СССР родились в Николаеве. Белые медведи, часами шатавшиеся на узкой полоске бетона над небольшим бассейном, регулярно производили потомство; легендарная «киноактриса» Айка тоже родилась в Николаеве. И этот мир кто-то решился уничтожить!
Впрочем, нужно признать, что и новая территория зоопарка замечательна; Николаевский зоопарк заслуженно носит официальный титул «Лучшего зоопарка Украины». Около 20 гектаров прекрасно озелененной территории, просторные вольеры, лабиринты обиталищ животных, птичьи острова, котлованы для крупных хищников, бассейны для бегемотов, море цветов, тенистые уголки для отдыха. Конечно, это созидалось десятилетиями; да еще очень многое из запланированного до сих пор не реализовано — нужно соорудить, достроить, дооборудовать. Но и сейчас видно — самоотверженный (ибо на финансирование такой «бесполезной» и дорогостоящей структуры, как зоопарк, денег всегда недостает) труд его первых директоров: Андрея Тарасова, Леонида Цуканова и нынешнего, настоящего энтузиаста и патриота своего дела, Владимира Николаевича Топчего, — принес достойные плоды.
Так вот в середине 90-х пригласил меня Леонид Антонович Цуканов освятить зоопарк. И я, против своих принципов, согласился. Приехал с двумя хористами. Во дворе, напротив главного входа, поставили столик, начали служить водосвятный молебен, молебен с прошением о благословении Божием на доброе дело. По завершении, взяв нескольких помощников с ведрами воды, пошли по зоопарку. Я решил обойти территорию только по периметру, окропляя водой. Но не тут-то было: проходя мимо каждого вольера или клетки, мы были встречаемы работниками (более — работницами), которые просили освятить обиталище их питомцев персонально. Так что шел я сложными зигзагами, и чем дальше шел, тем более уставал, но тем более росла радость. Уже завершая обход, подошли к большой клетке с молодыми волками (кстати, все они — уроженцы Кинбурна). Встречавшая нас женщина побежала вперед, неся свое ведро воды поить зверей. Она открыла вольер, зашла туда, поставила ведро. Серые хищники (их было пять-шесть) бросились к ней, стали прыгать, становились на задние лапы, пытаясь лизнуть в лицо. Я замер — удивительное зрелище. О, это же образ земного рая! — звери и люди, хищники и их «естественные» жертвы мирно обитают рядом; лев лежит вблизи трепетной лани и волк играет в метре от козленка, полярный филин глядит на тропического попугая, а белый медведь рыком перекликается с ревущим в ответ бегемотом. Что с того, что вокруг сетки и ограды — это ведь все же образ; не сам рай, но его подобие в падшем мире. Но и как подобие — прекрасно и удивительно: Другой Мир. И капли святой воды, «благодать воз благодать» [5], оказались здесь уместны и необходимы.
На всю жизнь запомнил я радость этого освящения: хоть краешком глаза, «как бы сквозь тусклое стекло, гадательно» [6], заглянуть за райские врата. И сподобиться их освятить!

10. Синий туман похож на обман

Ехали мы как-то с супругой из города домой. Осень. Поздний вечер. Спустился густой туман, видимость близка к нулю, выруливаю только по средней разметке. Вдруг вижу: на обочине две тени, голосуют. Девушки опоздали на последний автобус. Посадили горемык в машину. Оказалось, им ехать порядком дальше, чем нам. Решили их подвезти — куда уж ночью в такую погоду шлепать? Едем. Со скоростью пешехода. Я подался вперед, напряженно вглядываюсь в молочное лобовое стекло. Доехали через полчаса. Пассажирки выходят, благодарят. Но когда они открыли двери, я увидел НЕЧТО СТРАННОЕ — ЗВЕЗДЫ! На улице — чистейшая ночная прозрачность, воздух звенит легким морозцем. А у меня в машине лобовое стекло ЗАПОТЕЛО ИЗНУТРИ! То-то девчушки всю дорогу так странно на меня поглядывали. Но промолчали…

11. Храни Веру православную!

Одно время, в начале 90-х, пришлось столкнуться с ощутимой нехваткой вина для должного, в соответствии с традицией, совершения Евхаристии. Продававшиеся под названием «Кагор» вина были совершенно невозможны, да и те доставать удавалось с трудом. А на территории моего прихода находились два крупных винзавода — «Радсад» и «Парутино» (Ольвия). На обоих предприятиях кагор изготавливали, но не бутилировали и свободно не продавали. Лицензии на изготовление своих марочных вин у них не было, а продавать кагор в качестве обычного ординарного вина смысла нет — уж слишком его производство хлопотно и дорого.
Настоящий кагор изготавливается из сортового винограда «Каберне», причем только в том случае, если виноград вызрел до высокого уровня сахаристости (что бывает раз в несколько лет) — в виноматериал кагора сахар и спирт не добавляют. И сладость, и крепость кагор должен набрать естественным путем в результате брожения. Собранный виноград, в гронках с веточками, поступает в давилку, но далее жмых не отделяют (как это делается при изготовлении обычного вина), а вместе с соком подают его в автоклавы. Автоклав герметично закрывают. Виноградная масса в нем прогревается до шестидесяти градусов, начинает перемешиваться (или вращением самого автоклава, или специальными лопатками) и в таком состоянии остается на месяцы. За это время происходит процесс, делающий НАСТОЯЩИЙ кагор уникальным вином, — множество полезных веществ и элементов переходит из шкурок (где они в основном и сконцентрированы) в сок. В том числе и природные красители — ведь в красном винограде «красен» не сок, который всегда прозрачен (только что с оттенками), а именно шкурка. В результате получается виноматериал густой, терпкий, насыщенный микроэлементами, витаминами, виноградным сахаром, натуральным винным спиртом. В своем настоящем виде такой напиток встречается очень редко, даже марочные крымские кагоры — его слабое подобие. Пожалуй, самый что ни на есть настоящий кагор мне пришлось попробовать только один раз — из очень старой, заплетенной паутиной, залитой воском бутыли: личные директорские запасы в спецхранилище ольвийских винных подвалов. Это было нечто совсем особенное: и на вкус, и на консистенцию, и даже на цвет — скорее коричневый, чем красный.
Немного кагора, пусть по несколько упрощенной технологии, но тем не менее настоящего, на наших винзаводах все же изготавливали; правда, больше для внутреннего пользования (благо, после советских времен сохранилось необходимое оборудование). Некоторое его количество, кажется, куда-то продавали для бутилирования. По заявлению, подписанному лично директором, можно было кагор купить и получить на заводе на розлив (директор винсовхоза Федор Иванов, Царство ему Небесное, был уроженец нашего села, крещен в нашем храме и в просьбах мне не отказывал). Несколько раз такие «заходы» я делал, приезжая с двумя-тремя пятидесятилитровыми бочонками (нужно понимать, что для винзавода и тонны — «небольшое количество»; вино там подается насосом по здоровенным шлангам). Кагором я запасался на месяцы, делился с братией, а что-то и продавал в городские церкви для «поддержания приходских штанов».
И вот как-то приезжаю я на своем «жигуленке» на винзавод, сзади прицеп с бочонками. Квитанция на получение выписана. Время еще дообеденное, однако винзавод — это мир особенный, употреблять понемногу начинают с утра — как же иначе? Посередине цеха стоит большое корыто: прямоугольный чан куба на два. С двух сторон в него опущены толстые гофрированные трубы, обе чавкают и подпрыгивают. По одной трубе в чан поступает вино, по другой — высасывается. Чан на три четверти заполнен густой ароматной жидкостью янтарного цвета, в нем играют блики солнца, возникают и исчезают «виновороты». Назначение этого чана трудно понять — разве что для того, чтобы все желающие могли почерпнуть им потребное в желаемых количествах? Что все и делают и мне предлагают; я пробую вино, наливаю себе в бидончик. Хорошее вино, вкусное. Дома пьем его, называя «корытянским».
Я предъявляю квитанцию; теперь нужно подключить шланг, подтянуть его к машине. Женщины, работницы завода, начинают искать единственного на предприятии мужчину-рабочего: «Федя! Фе-е-едя! Фе-е-е-едя-а-а!!!!» — довольно долго отдается эхом то в одном, то в другом конце гигантского цеха. Наконец появляется Федя; судя по его виду, «корытянское» он дегустировал с раннего утра. Я говорю ему: «Федя, дорогой, вот, нужно бочонки набрать». Федя застывает, таращится на меня в изумлении:
— А откуда вы, батюшка, знаете, как меня зовут?
Я улыбаюсь и, показывая на крест, говорю:
— Работа у меня такая, положено мне. По глазам все вижу.
Федя исполняется глубочайшим уважением, поглядывает на меня с опаской. Набрав вина и завернув пробки, я собираюсь уезжать, прощаюсь. Особенно торжественно раскланиваюсь с тружеником Федором: «Ну, Федя, до свидания. Смотри не теряйся надолго, дабы тебя не искали. Будь молодцом. — И опять, улыбнувшись: — Храни, Федя, веру православную». А вижу — наш Федя совсем в шоке, смотрит на меня со смесью восхищения и страха:
— Батюшка, а откуда вы знаете, что жену мою Верой зовут? А она-то действительно православная, в церкву ходит.
Смеюсь: «Федя, я же сказал, что мне по сану все знать положено. Так что делай то, что тебе поручено: храни Веру православную, смотри не обижай ее!»
— Да я не обижаю, батюшка, я ее слухаюсь …
И поехал, провожаемый восторженным взглядом и помаванием [7] рук в воздусе:
— Приезжайте еще, батюшка!

12. Факультет нужных вещей

На том же винзаводе был еще один забавный эпизод. Как-то подписывал я квитанцию у директора винзавода с замечательно подходящей к его должности фамилией Хмелевский. И захотелось Хмелевскому пообщаться с личностью, на то время еще воспринимаемой как экзотика, — священнослужителем. Начал меня Хмелевский расспрашивать о том, как я стал священником, какую семинарию окончил. А мне, честно говоря, уже надоело всем объяснять, что рукоположение жестко с образованием не связано, что есть разные пути и прецеденты. И что я-то как раз никакого специального духовного образования не имею. Однако просто взять, да и сказать такое — горько можно разочаровать человека; решит, что перед ним аферист.
Вот я и ляпнул, улыбаясь (думая, что шутка очевидна): «А я окончил богословский факультет Николаевского кораблестроительного института»; встал, попрощался и пошел.
И уже в дверях слышу, как Хмелевский говорит сам себе: «Надо же, молодцы какие, такой нужный факультет открыли, а я-то и не знал…»
Пришлось вернуться, извиниться и объясниться.

13. Здравствуйте, господин президент!

Начало 2000-х, какая-то очередная избирательная кампания. Президент Украины Кучма Леонид Данилович разъезжает по стране, проводя предвыборные встречи и мероприятия. В Николаеве Леонид Данилович планирует посетить Никморпорт, а затем встретиться с общественностью области в новом здании Дворца культуры процветающего сельхозпредприятия «Ольвия» (село Парутино). График поездок согласован и известен. Мне же в этот день нужно повидать начальника порта Хабарова; естественно, после завершения президентского визита. В сумке у меня лежит небольшая икона святителя Николая, написанная Яковом Булавицким, художником (он тогда работал над первым ярусом иконостаса нашей церкви).
Когда я приехал в порт, оказалось, что Кучма, отставая от графика, все еще там; заканчивался митинг. Я отошел в сторону и стал в дальней шеренге докеров. Через недолгое время мероприятие завершилось, и президент в сопровождении губернатора, начальника порта и еще нескольких лиц прошествовал к поджидавшему его автомобилю. Шли они по пустой открытой бетонной площадке, погрузочному району. Рабочие стояли в отдалении, не переступая некой невидимой черты. До начальственной группы было метров пятьдесят, если не более. Президент слушал какие-то объяснения Хабарова, крутил головой, посматривал по сторонам. Вдруг в нашем направлении он увидел нечто, его заинтересовавшее. Остановился, спросил о чем-то губернатора и Хабарова, выслушал ответ. И принялся махать рукой, подзывая. Я заинтересованно оглянулся — видимо, прибыл какой-то начальник. Все вокруг тоже осматриваются.
Когда я вновь глянул на Кучму, тот быстрым шагом двигался по направлению к нам; кортеж почему-то сильно поотстал и почти бежал позади компактной группой. Кучма приблизился к толпе вплотную, первые в ряду посторонились, и… он подошел ко мне, поздоровался. (Как потом оказалось, на вопрос «Что там за батюшка стоит среди рабочих», ему ответили — «Это настоятель нашей морской церкви».) Леонид Данилович завел довольно длинный беспредметный разговор, задавая в таком формате вполне бессмысленные вопросы — как преумножается религиозность народа, как проходят праздники и т.п. Я слушал и что-то нечленораздельное мямлил в ответ, маялся… В конце концов, несколько, видимо, ошалев от неожиданности ситуации, я прервал речь президента и сказал: «А, Леонид Данилович, здесь этот разговор все равно бесполезен, ведь в двух словах ничего существенного не скажешь. В общем, все у нас в порядке. Давайте-ка лучше я от имени жителей города святого Николая благословлю вас иконой нашего небесного покровителя», достал икону из старого полиэтиленового пакета и вручил ее президенту.
Кажется, мы оба остались общением довольны.
А с Хабаровым мне встретиться так и не удалось — он сразу куда-то уехал. Я отправился домой, но по дороге по какой-то надобности заглянул в епархию. Тут меня и выловил владыка. «Отец Михаил, поедешь со мной в Парутино на встречу с президентом — ты ведь настоятель ближайшего прихода. Еще благочинный поедет, о. Виктор». Что же, ехать — так ехать; про происшедшее в порту я умолчал.
В Парутино, на площади перед дворцом культуры, собралась огромная толпа: местные жители, приглашенные. Лето, солнцепек, жара. Отдельной группкой стоят представители Киевского патриархата [8]: архиепископ Владимир и два священника. Нас было четверо: владыка, я, наш благочинный и секретарь епископа. От «капешников» мы держимся в отдалении, словно друг друга не замечая.
Время идет, все сроки ожидаемого приезда давно прошли. Жарко. Выстроенный перед входом во Дворец почетный караул начинает «опадать» — один за другим несколько матросиков, устав от зноя и волнений, падают на асфальт, гремя автоматами. Их в темпе забирают «скорые помощи», ряды смыкаются. Наконец на площадь на бешеной скорости влетает легковушка, делает круг. Едут? Однако ничего не происходит, все опять замирает и тянется еще минут сорок. В конце концов показываются машины охраны и кортеж, останавливаются. Президент выбирается почему-то не из лимузина, но из небольшого автобуса, щурится, оглядывается вокруг. Я удивляюсь — как он умудрился так измять свой «прикид»? Серый костюм перекошен и весь в складках (это сейчас я уже знаю, что в том особый шик: если мнется, значит, чистая шерсть).
Взгляд президента останавливается на «людях в черном». Слышно, как он говорит сопровождающим: «Пойду сначала со святыми людьми поздороваюсь». И быстрой походкой направляется к нам. Мы, «эмпешники» [9], стоим первыми. Кучма подходит и тут замечает меня (хотя я и отодвинулся назад, но такую фигуру не спрячешь). На его лице недоумение, узнавание и широкая улыбка: «А, отец Михаил, здравствуйте, рад вас видеть!» Говорит и пожимает руку. А после уже здоровается с владыкой и остальными.
Мне члены «нашей делегации» ничего не сказали, но взгляды их были ох как красноречивы…
Кстати, «святых людей» в зал Дворца не пригласили — мы постояли, постояли на улице, да и уехали.

14. Цыганская свадьба и добрый пoпа

1.

Был в моей жизни такой не вполне ординарный случай.
Как-то в начале девяностых, в пору моей иерейской юности, летом, в Петров пост, приехали в церковь цыгане. Семейство, как обычно, цветастое, многочисленное, шумное. Но подчеркнуто вежливое, если не сказать — подобострастное. Уговаривают срочно повенчать их чадушек. Но пост есть пост, венчать не положено.
Однако гости были настойчивы, жалобны, многословны. Вырваться из хоровода ярких юбок физически было невозможно. Да и довод у них был убедительный: мальчик приезжает домой из армии. Какая-то очередная (а в то время — дело повсеместное) «горячая точка». Приезжает, точнее «проезжает» — проездом куда-то — буквально на несколько часов. И они должны пожениться с любимой. А мое сердце всегда было слабо на романтику…
Горячему семейству я предложил следующее: они приходят в церковь не в «свадебном порядке», но, так сказать, цивильно, и я служу молебен на умножение любви. И будем считать это залогом будущего христианского брака.
Ромалы поняли, что они меня переломили и что все остальное пойдет как по маслу. Они были в восторге, они соглашались на все условия, уверяли, что никакой свадьбы не планируется, обещали скромность и тишину, обещали при первой же возможности приехать для совершения законного христианского бракосочетания.
Настал оговоренный день. Клаксоны автомобилей, развевающиеся ленты, воздушные шары предварили прибытие участников «скромного моления». В церковь вошла, перед церковью столпилась, по двору разбрелась пестрая людская катавасия. Восточный базар — темпераментные жесты, незнакомая речь. Замечательно красивая молодая цыганка, тонкая и высокая, стоя у дверей разукрашенной «Волги», горячо и живописно что-то переживала — рвала в клочья цветную ленту и очень музыкально кричала (почему-то по-русски): «Рвать и метать! Рвать и метать!» Молодожены — очевидно, так! — невозможно юные и красивые восточные люди, в полном комплекте свадебных одежд — фата с флердоранжем и пр., застенчиво застыли посредине храма.
После многих минут глотания воздуха, нечленораздельных звуков, очевидно бессмысленных попыток что-то потребовать и выяснить я замолкаю. Понимаю, что побежден и выхода у меня нет…
Заикаясь, я служу молебен, стараясь со всей глубиной и искренностью молиться об этих неразумных людях, о милых и тихих влюбленных…
Еще раз безнадежно напоминаю о необходимости венчания в свое время. Отгоняю цыганчат от колоколов… Победно сигналя, кортеж убывает.
Никакого «повторного» бракосочетания, конечно, не состоялось (с моим участием, во всяком случае). И я до сих пор не знаю, была ли хоть доля правды в рассказанной мне душещипательной повести о «Ромео и Джульетте». Но я по этому поводу не переживаю — что было, то было. Как сказал мне однажды архим. Т.: «Ты скажи им, как должно, а как уж они поступят — их ответ пред Богом».

2.

История с цыганской свадьбой привела на память еще одну, колоритную в этнографическом смысле, историю.
Как-то после Пасхи к воротам нашего дома подошел ну совсем восточный человек в национальной одежде и стал звать хозяев. Его встретила матушка (она была во дворе), а я выглянул в окно.
Гость спросил с сильным акцентом: «Здесь живет добрый пoпа? Нам сказали, что он всем помогает. Мы к вам приехали, чтобы вы нам помогали».
Ага. Матушка сходила в дом и вынесла пакет с пасочками, крашенками и другими продуктами. (А нужно сказать, что в те времена мы сами зачастую жили впроголодь — слишком обильным приношением поделиться возможности не было.) Восточный человек (он тогда сказал, из какой республики Средней Азии они прибыли, но я запамятовал) внимательно изучил содержимое пакета, затем зачем-то поднял его вверх и стал крутить над головой. «Нэт, нам этого мало, — громко провозгласил он, — нас к вам 25 человек приехали!»
Немая сцена.
Мы добавили еще немного продуктов и немного денег и с трудом разъяснили гражданину, что принять у себя и обеспечить 25 человек мы не в силах. Больше я их не видел…
Но судьбой «гостей» интересовался — она какая-то странная. Их действительно было более двух десятков совершенно патриархально-среднеазиатского вида: мужчины в халатах, женщины в цветастых платьях и шароварах. Расположились они табором в рощице вблизи городской больницы, построили себе домики из картонных ящиков и полиэтиленовой пленки и там шумно и хлопотливо обитали (как-то я видел их табор из окна маршрутки). Мне рассказывали, что им неоднократно предлагали разные варианты расселения и размещения, но они упорно и немотивированно отказывались. Затем, к осени, они куда-то откочевали… Впоследствии нам пояснили, что это были «люли» — среднеазиатские цыгане, и что кочевой, таборный образ жизни для них естественен.
А словосочетание «добрый пoпа» так и осталось в нашей семье….

Цветы

В стакан поставить полевых ромашек
И маков — негустой, простой букет.
Смолисто-черный чай пить, в окнах свет
Неярко-облачный следить, и ждать домашних.
Стараться жизни медленность вернуть,
Остановить смятенья свистопляску
И вновь ступить на бесконечный путь,
Когда он снова станет виден ясно.

Я убежден, что цветы — это чудо. Не в смысле образного выражения — «Ах, чудесные туфельки, чудесные цветочки!», а вполне буквально. Чудо Божие, явление милости Божией.
И дело не только в том, что цветы концентрируют в себе тот удивительный эон бытия, который называется красотой. Который сам по себе — своей ненормированностью, неподверженностью рациональному анализу, своей резонансной созвучностью человеческой душе — является — для чуткого сердца — доказательством реальности высших планов творения. Но и в том, что цветы — это очевиднейший дар божественной любви человеку. Ибо рациональное обоснование факта существования цветов не выдерживает ни малейшей критики. Люди привыкли бездумно доверять примитивным объяснениям всего и вся положениями вульгарной биологии, физики и т.п. В частности, наличие цветов (соцветий) толкуется как результат потребности растений в размножении через опыление, через привлечение опылителей (носителей пыльцы) — насекомых, птиц. И это считается само собой разумеющимся. Но ведь существует много способов размножения растений, которые совершенно не нуждаются в наличии цветов — этих изящнейших созданий, иногда изумляющих сложностью структуры, иногда совершенством лаконизма. Не буду в этот вопрос углубляться — достаточно сказать, что самыми живучими, следовательно, самыми успешными в вопросах размножения являются наиболее неэстетичные растения: сорные травы, кустарники, растительные паразиты. В нашей местности: лебеда, осот, щирица, чертополох, агрессивная амброзия, дереза и королева живучести — повилика. То же можно сказать о деревьях — вряд ли можно найти что-то живучее айланта (называемого в народе «чумаком» и «вонючкой»)?
И не говорите о том, что по-настоящему красивые цветы — исключительно плод целенаправленной селекции цветоводов. Так утверждать может лишь тот, кто не видел цветущие луга полевых тюльпанов, диких ирисов и т.п. А орхидеи, произрастающие в том числе и на Кинбурнской косе [10] (место нашего летнего проживания), — крапчатые, болотные и другие виды? Небольшие цветки этих удивительных растений — размером не более 15-20 мм — представляют собой при близком рассмотрении замечательно сложную и изящную структуру совершенной формы и цветовой гаммы, совершенной красоты. А что у них с размножением? Оплодотворенный цветок, вызревая, выбрасывает семечко, которое может прорасти только в том случае, если попадает в почву определенного и очень сложного состава, с уникальным содержанием солей, минералов, микроэлементов. Мало того — в почве обязательно должен присутствовать также особый растительный грибок — иначе семечко не прорастет. Однако и проросшее, первый надземный побег оно даст только через семь лет! Какая уж тут выживаемость? Неудивительно, что более эффективно орхидеи размножаются не семенами, а делением клубеньков. И для чего тогда эти изящные цветы? Для чего, если они не ДАР: не дар радости, не дар любви? Можно, конечно, сказать, что плоды с семечком нужны для перемещения последнего на дальние расстояния — в желудке птиц и т.п. Но и это не является необходимостью — например, та же ядовитая амброзия и без великолепных цветков и ярких плодов расползается как чума по огромным территориям.
Так что когда мы дарим цветы любимым, друзьям — это мистический акт. Акт богоуподобления, акт повторения в малой капле нашей жизни безбрежного океана божественной любви.
И потому, если у человека не возникает желания дарить цветы любимой, это вызывает сомнение в глубине и подлинности его чувств. Или в глубине и подлинности его душевного мира.
В моей жизни цветы присутствовали всегда: иногда значимо, иногда забавно. О нескольких таких случаях я расскажу далее.

Розы

Начало лета 1975 года. Первый день рождения Аллы в нашей супружеской жизни. Тогда более всех цветов Алла любила розы. И я решил сделать ей соответствующий подарок.
Часа в два ночи я тихо встал с постели, оделся, прихватил с собой большой старый фибровый чемодан и отправился на «промысел».
В то время городские власти затеяли очередную кампанию — сделать Николаев «городом роз». Вообще власти Николаева время от времени увлекались такими «масштабными», хотя и не слишком продуктивными проектами. То собирались на бульваре, протянувшемся вдоль главной городской магистрали, проспекта Ленина, по его средней части, сделать «атмосферный» кондиционер с чуть ли не тропическим климатом.
То в другой части этого же проспекта насадили рядами ели с красными фонарями вдоль них — по образцу аэродромных ВПП. То конструировали некий плавучий суперфонтан, который должен был располагаться на Ингуле, невдалеке от здания обкома КПСС. А то — «город роз». Какой-то из областных центров УССР тогда уже получил такой «статус», а николаевские власти решили не просто повторить это достижение, но «догнать и перегнать». Город был военный, закрытый для иностранцев, в культурном и эстетическом плане весьма запущенный, на фоне чего отличаться хотелось особенно. Тем более что идею «города роз» воплотить было не так уж и сложно — это вам не фонтан соорудить с тридцатиметровой струей воды. Просто на свободных площадях и газонах следовало высадить как можно больше роз. После скольких-то тысяч можно и называться «городом роз».
Казалось бы, идея не из самых плохих. Но она совершенно не учитывала главного: роза — не газонное растение. Есть специальные газонные, ковровые растения, которые создают декоративный эффект именно при посадке площадями. Но роза не такова. Роза — индивидуальна. Подобных себе она терпит только на некотором расстоянии. Каждый куст должен быть обособлен, и любоваться им следует отдельно. При посадке же массивом сотни кустов роз совершенно теряют свою специфическую эстетику, привлекательность. Сплошное поле разноцветных роз, чаще всего плохо или вовсе не обихоженное, засаженное без всякого соблюдения цветовой гаммы, где одновременно присутствуют и молодые бутоны, и жухлые высохшие соцветия, производит крайне неряшливое впечатление. Тем не менее массовые посадки провели — перед всеми райкомами партии, в некоторых скверах и на площадях. В том числе и в сквере рядом с тогда еще новым кинотеатром «Юность» на Октябрьском проспекте.
А жили мы в то время кварталах в пяти от этого кинотеатра. Туда в ту памятную ночь я и направился. Шел дворами; выйдя на проспект, огляделся, быстро перешел его и скрылся в тени под стеной кинотеатра. Сквер был ярко освещен тогдашней новинкой — прожекторами с ксеноновыми лампами. Светло как днем. Но в отличие от дневного времени было пустынно. Я немного выждал: никого. Перебежкой подобрался к розарию и бросился на газон ничком. Чемодан открыт, в руках — ножницы, по-пластунски передвигаюсь между кустами.
Ущерба розам я, конечно, не нанес — кустов были сотни, а с каждого я срезал не более одного-двух цветков. Но чемодан наполнил доверху и плотно.
Операция заканчивалась, я так же по-пластунски, толкая чемодан, выполз с газона, опять оглянулся и перебежал проспект. Дальше было проще — несколько кварталов глухими проходными дворами.
Однако главный сюрприз ждал впереди. Уже на подходе к своему дому, расслабившись и не особенно скрываясь, я заворачиваю за угол очередной девятиэтажки. И… прямо передо мной, метрах в двадцати, в хорошо освещенной дворовыми фонарями полосе стоит милицейский УАЗик, а возле него о чем-то беседуют трое милиционеров. Меня они заметили сразу, замолчали и стали пристально разглядывать. Что было делать? Рефлекторное движение — метнуться за угол — я подавил: не уйти. И пошел вперед, стараясь сохранять максимально бесстрастный и непринужденный вид. Что подумали милиционеры — до сих пор представить не могу. Вплотную мимо них прошествовал молодой человек лет двадцати от роду, грязный, весь в кровавых царапинах, в изорванной футболке — у роз, как известно, есть шипы. И с огромным фибровым чемоданом в руках. Однако милиционеры проводили меня задумчивыми взглядами и… ничего не сказали.
Через несколько минут я был дома.
Утром Алла обнаружила у кровати ведра с сотнями роз. А в постели — основательно исцарапанного мужа.
Признаюсь — эффект от подарка оказался не совсем ожидаемым. Тогда я еще не понимал, что количество не всегда переходит в качество. Или, точнее, не всегда переходит в положительное качество. С розами Алла намучилась так, что после того случая надолго к ним охладела. Была у нее такая установка: роза — существо особенное, за ней нужен уход — двукратная в сутки смена воды и обрезка стебля. И выбрасывать розы нельзя — даже сухие. Все банки, бутылки и прочая посуда в квартире были заняты сотнями роз. Хорошо, что еще находили из чего пить чай… Так что на протяжении долгого времени Алла занималась розами, словно наемный садовник на три ставки. И вздохнула с большим облегчением, когда розы стали «отходить»…
Кстати, тогда же примерно стали «отходить» розы и в городском масштабе. Кто-то из городского начальства решил, что «догнать и перегнать» лидеров не удастся — те далеко вырвались вперед. А быть вторыми не хотелось. Кому-то эта идея, видимо, просто надоела. А кто-то увлекся чем-то новеньким (тогда как раз зародились идеи «атмосферного кондиционера» и суперфонтана — разрабатывать их поручили КБ, в котором работали мои родители). «Города роз» не получилось. Получилось просто несколько площадей, бестолково засаженных, словно капустой на огороде, розовыми кустами.
И получился урок для меня: что к добрым намерениям надо прилагать еще хоть немного рассудительности…

Хризантемы

Не всегда супружеская жизнь безоблачна. Особенно такой ранний и скорый брак, как в нашей семье. И хотя прожили мы в живой любви вместе уже более 30 лет, построили несколько домов, насадили сотни деревьев, вырастили полтора десятка сыновей и дочерей, но и до сих пор бывают минуты недопонимания, усталости, раздражения. А что уж говорить о юности, о первых годах жизни молодой семьи.
Когда в те времена случались у нас размолвки, моя и Аллина реакция на них была противоположной: я настойчиво пытался все высказать и обсудить, а Алла замолкала, а то и старалась куда-то уйти, пройтись и успокоиться. Но вот, когда родился Саша, ей уйти уже было не так просто: малыша не оставишь. Так что мы поменялись ролями: дабы не накалять атмосферу, иногда уходить «проветриться» начал я. А Алла оставалась с ребенком. Но я всегда так или иначе вскоре возвращался.
В одну из таких размолвок я вышел из дому — «остыть». Но пошел не просто гулять, а, взяв бутылку водки, отправился в гости к своей (нашей общей) доброй знакомой Оле. У Оли я лихо, по-гусарски, эту бутылку оприходовал — один, залпом. И, конечно, тут же понял, что срочно пора идти мириться. Нужно было позвонить любимой жене. Телефона у Оли дома не было, мобильников тогда не существовало, и я вышел во двор звонить из телефона-автомата. Алле я дозвонился и пригласил ее на примирительный поход в кино (в это время пришла бабушка, и Саню было с кем оставить). Как ни странно, но Алла согласилась. Назначили встречу у кинотеатра имени Ильича. Был такой кинотеатр в центре города, так именно и назывался — «Кинотеатр Ильича».
И вот тут со мной случилось то, что Шукшин описал как состояние «рога в землю, и память автоматически отключается».
Проснулся я в той же телефонной будке. Вернее, меня разбудили. Судя по часам, минут через пятнадцать. Рассерженные жители — возле автомата собралась очередь человек в семь — меня тормошили и пытались из будки извлечь. После осознания ситуации я перестал сопротивляться, дал себя вытащить и поспешил на рандеву у Ильича.
Но я знал непоколебимо — на свидание с любимой нужно идти с цветами! Благо, цветы можно было купить по дороге, на небольшом рыночке по проспекту Ленина. Честно скажу, не помню, что там произошло. Ясно только, что жене я хотел купить цветы нашей свадьбы — хризантемы. Но бабка-цветочница выставила цену, нереальную для моего облегченного покупкой водки кармана. Однако цветы были нужны, и я их купил, заплатив ту сумму, которую они, по моему мнению, стоили. И на эту сумму цветы получил. То есть получил не совсем цветы, а, как в сказке про «вершки-корешки», скорее «корешки», то бишь — стебли. Соцветия, видимо, бабка оставила себе — в момент, когда я тянул букет. Но меня это вовсе не смутило. Я гордо принес любимой отвоеванный букет нежной зелени и вручил ей перед входом в кинотеатр. И тут произошла еще одна странность — букет был принят, и мы вместе, купив билеты, чинно проследовали в зал.
Правда, фильм мне очень не понравился. Он был хоть и про русско-турецкую войну на Балканах, но какой-то патетичный, советский, идеологизированный. Смотреть было неинтересно, а для меня — и неприятно. Тогда я решил времени зря не тратить, воспользоваться случаем и перекусить. Точнее, закусить (чего так еще и не успел сделать) купленной по дороге ливерной колбасой. Колбаса была из самых дешевых и потому с резким и трудноидентифицируемым запахом. По зрительному залу концентрическими кругами поползли волны сомнительного аромата. Зрители начали проявлять беспокойство, принюхиваться, шепотом переговариваться. Алла больно лягнула меня под стулом ногой и попыталась максимально дистанцироваться, вжавшись в дальнюю часть кресла (при ее габаритах такой маневр возможен). К счастью, колбаса быстро закончилась. Но тут я стал засыпать. Причем — с храпом. Громким. Соседи, начавшие было успокаиваться, вновь заволновались. Алла несколько раз меня будила, но помогало это ненадолго. В конце концов я стал понимать, что хрупкий семейный мир может вновь пошатнуться. И решил пойти прогуляться, оставив Аллу наслаждаться кинематографическими красотами (фильм цветной, широкоформатный, видовой). Я пошел к выходу, пообещав жене ждать ее на улице.
При этом во мне кипело возмущение советчиной, навязываемой и фильмом, и вообще… Еще и кинотеатр Ильича к тому же! Уж слишком — от этого «живейшего всех живых» Ульянова и деться некуда! Надоели Ульяновы, долой! Похоже, мне повезло, что никакого Ульянова-Ленина, пригодного для свержения, так и не встретилось. Однако в фойе кинотеатра попался большой портрет другого Ульянова — Михаила, известного актера. «Ну и ладно, хоть этого Ульянова вынесу», — решил я, снял портрет со стены и потащил его из кинотеатра. Ни в кинотеатре, ни на улице меня никто не остановил. Более того, я сам втиснулся в кружок стоящих возле кинотеатра дружинников (при двух постовых милиционерах) и предложил им приобрести у меня портрет «вождя мирового пролетариата». После бдительного исследования портрет ленинским не признали и вернули мне, как органам власти не надобный. Куда я его потом пристроил, не помню. Совсем не помню. Возможно, кому-то подарил или просто прислонил к чему-либо. Помню только, что дружинники никак не могли от меня отделаться, я им все что-то горячо доказывал, а у одного милиционера даже пытался сторговать пистолет. Не знаю, к чему бы это привело, но тут, на счастье, закончился сеанс в кинотеатре, и жена, оторвав меня от полюбившейся компании, повлекла домой. Мирно и счастливо. Семейная гармония была восстановлена. Благодаря цветам — а чему же еще? Не водке ведь. И не Ульянову.
Кстати, дальнейшую судьбу того замечательного букета я не знаю.
Но не сомневаюсь, что именно он спас мою семью.

Тюльпаны

Третья история, которую я хотел бы сейчас рассказать, не о дарении цветов, но о дарах от цветов. То есть о том, как сами цветы умеют делать нам подарки. Мне они, например, подарили первые настоящие джинсы. И еще — освобождение от ответственности (может быть, и уголовной) за разрушения районной системы теплоснабжения.
А началось все с покупки тещей дачи. Она решила приобрести участок в пригородном садоводстве, и так случилось, что покупаемый участок оказался «тюльпановой фермой». Хотя и деревья, и виноград, и плодовые кустарники там произрастали, однако основные площади (впрочем, какие там площади? — три сотки, но очень плотно обустроенные) были выделены под тюльпаны. Тюльпаны ранних сортов, вполне традиционные — крупные, красные; так называемые голландские.
Оформлена покупка была зимой, а весной ожидался большой урожай тюльпанов. Почему уж предыдущая владелица так поспешила с продажей, не знаю — значит была причина. И теща, получив такое «наследство», решила дать нам подработать.
Это было закономерно. С одной стороны, семья родителей жены не была малообеспеченной: отец Аллы — морской офицер в отставке, строитель, участвовавший в сооружении многих важных объектов — от ракетных баз до правительственных санаториев в Крыму. Ее мама, Ася Александровна, тоже была инженером-проектировщиком в строительной сфере. Опыта же торговой деятельности у них не было никакого. А допустить пропажу — ведь отцветут впустую! — сотен тюльпанов было неразумно.
С другой стороны, я всегда старался найти какой-нибудь дополнительный заработок. Еще будучи студентом, а затем и инженером, я подрабатывал то сторожем, то истопником, то ночным дежурным механиком и даже организовал свою авральную бригаду по разгрузке вагонов на местном пивзаводе (работали по выходным и по ночам). Ну а когда бдительные «органы» выперли меня из секретного конструкторского бюро, то пришлось, дабы хоть как-то обеспечить семью, работать сразу на нескольких работах. В таких условиях помочь нам подзаработать было естественным добрым желанием Аллиных родителей.
В то время, весной 1986 года, я работал на три ставки в организациях теплоснабжения. Основным местом работы был куст газовых котельных Николаевтеплосети. Там я в свое время прошел обучение и получил «корочку» оператора газовых котельных.
Сама по себе работа была замечательная. К моему заведованию относились три автоматизированные газовые котельные — одна вблизи другой. Постоянно присутствовать нужно было в одной, головной (у меня — ул. Террасная, 16), остальные две нужно было обходить каждые три часа и регулировать температуру (подачу газа) в соответствии с погодой. Данные для регулировки сообщались диспетчером по телефону. Все котельные находились в подвальных помещениях. Головная была оборудована необходимыми удобствами — комната оператора, туалет и даже душ. Ночью можно было немного поспать (хотя официально и не разрешалось). Дежурных в такого рода котельных полагалось по одному, и потому никто там не мешал и не отвлекал: времени для «личной жизни» было более чем достаточно. Моя «личная жизнь» в котельных заключалась в возможности чтения и рукоделия. За несколько лет своего «истопнического поприща» я прочитал огромное количество литературы, возможно, больше, чем за всю остальную жизнь. Занимался и другими полезными делами, например, ремонтировал книги или делал с сыном уроки. Или вот — подобрал пять выброшенных хозяевами старых дубовых стульев, оттащил в котельную, разобрал на детали, привел в порядок и опять собрал, и до сегодняшнего дня (!) эти стулья — лучшие в нашем доме.
Конечно, немаловажным было и то, что платили в котельных неплохо — во всяком случае, на ставку даже в одной котельной полагался оклад больший, чем я получал инженером в КБ.
Так что работа была хорошая. Серьезных происшествий за все годы было всего два, причем оба я сам невольно и организовал. Первое из них описано в рассказе «Вероятность жизни как величина отрицательная» [11], а второе — ниже.
Итак, работал я тогда, как уже упоминал, на три ставки в трех отопительных организациях — в «Теплосети», в городском жэке и в ведомственной котельной жэка Черноморского судостроительного завода (в районе так называемого Спасского спуска). В «Теплосети» график работы был два раза по 12 часов (ночь и день) в течение четырех суток, а в ведомственных котельных — сутки через трое. Путем согласования графиков и подмен я все смены увязывал между собой. Физически было, конечно, трудно — но не нужно забывать, что работа была сезонной: с осени до весны. За это время мне удавалось скопить и отложить денег на летний сезон. А летом я или вообще был свободен, или, когда было удобно, подрабатывал сторожем, как правило, в школах. До сих пор у меня хранится домашняя «бухгалтерская книга» того времени, в которой помесячно расписаны все планируемые на текущий год доходы и расходы. Поступления: «из отложенных зимой — столько-то, из оплаты за сданную донорскую кровь — столько-то, заработаю грузчиком — столько-то»; и расходы: «на продукты на первую неделю августа», к примеру, или «на поездку в Печоры — столько»; даже такое: «на день рождения Любочке — 5 рублей 50 копеек» и т.п.
Описываемые события произошли уже в самом конце отопительного сезона, в первых числах мая. Котельные «Теплосети» были уже закрыты, а котельная жэка ЧСЗ почему-то еще функционировала. Возможно, была поздняя весна, и ведомственная котельная реагировала на погодные условия менее «централизованно». (Практически начало и конец отопительного сезона определялись по среднесуточной температуре — когда она переваливала в ту или иную сторону от +12 градусов, если не ошибаюсь.) Таким образом, я был уже почти свободен, работал только сутки через трое.
А тут и время тюльпанов пришло. Подоспели они замечательно — как раз к майским праздникам. В это время тюльпаны бывают самыми востребованными цветами — пышно, красиво, не слишком дорого. Вот тогда и мы с Аллой наладили нашу цветочную торговлю. По утрам на отцовском «жигуленке» ездили на дачу, срезали цветы и везли их продавать на ближайший к дому мини-рыночек (жили мы тогда в микрорайоне Лески). Становились за прилавок и… вполне успешно торговали. Наверное, потому что никаких особых надежд на эту торговлю мы не возлагали (что-то заработаем, и слава Богу), торговалось нам легко. Приятный товар, прекрасная погода. Цветы раскупались хорошо, покупатели были довольны — цены мы выставляли самые низкие. Заработанные деньги откладывали. Правда, «первые поступления» Алла все же сразу израсходовала — купила мне новые туфли и джинсы. Но большая часть хранилась, а торговля продолжалась.
Кстати, как ни странно, но я не помню никакого выражения неприязни со стороны наших соседей, «коллег» по цветочной торговле, «профессионалов» — а ведь мы им наверняка «перебивали» коммерцию. Но все было мирно… И так длилось не один день.
Однако при этом я еще продолжал дорабатывать сезон в жэковской котельной. Причем днем мы уже вообще не топили, а только ночью. По минимуму. И вот тут я учудил. Придя вечером на работу, разжег котлы и… ушел. Дело в том, что в то время мои родители уехали в отпуск и попросили меня ночью присматривать за больной бабушкой. Не помню, как уж я управлялся в предыдущие смены, но в этот раз я прямо с вечера пошел к бабушке и остался у нее ночевать. Видимо, посчитал, что при минимальном режиме работы котельной и теплой температуре воздуха ничего случиться не может. Но случилось… Под утро меня разбудил звонок из жэка — разыскивают в связи с аварией в котельной. Я примчался и с облегчением увидел, что все в общем-то не так уж плохо: дом и котельная целы, все живы. Однако порядком пострадала система теплоснабжения. Оказалось, что ночью выключили электричество, но при этом почему-то не сработала отсекающая газ автоматика. Естественно, вода в системе закипела, и начались гидравлические удары. Удары изрядно напугали жителей отапливаемого жилого массива. И привели к образованию многочисленных трещин — в основном в чугунных батареях. Воду пришлось срочно спускать и котельную ставить на ремонт — благо, было уже тепло.
И что-то нужно было делать со мной. Не знаю, почему руководство жэка не дало этому событию официальный ход: может быть, им самим то было по каким-то причинам невыгодно, а, может быть, просто меня пожалели. Помню, занималась этой историей очень симпатичная молодая женщина, главный инженер жэка — она и помогла все благополучно решить. Работы по ремонту котельной, трубопроводов системы отопления, замену поврежденных секций радиаторов сделали рабочие за счет жэка; я же оплатил только стоимость заменяемых деталей и изделий по госцене. Получилось не так уж и дорого — ровно 137 рублей.
Но что знаменательно и замечательно — эта сумма в точности соответствовала той, которую мы заработали на торговле цветами — за вычетом уже потраченных денег. Таким образом, цветы оплатили за меня весь причиненный государству ущерб.
Конечно, работать в этот жэк меня больше не взяли бы. Но уволили мирно — с формулировкой «по собственному желанию». Нужно было искать какой-то иной способ зарабатывать на пропитание семьи. И тут меня попросили пойти работать бухгалтером в кладбищенскую Всехсвятскую церковь города Николаева. Еще несколько лет зимой я работал на одной ставке в «Теплосети», а затем и оттуда ушел. Так начался мой путь в Церкви — не только в роли прихожанина, но уже и в качестве работника.
Спасибо цветам!

Богема

Родился я в городе, носившем тогда именование Ленинград. Но прожил там с родителями недолго, отцу по состоянию здоровья (астма) врачи рекомендовали жить на юге. Так что сознательное детство для меня началось уже в Николаеве.
Второй раз в Ленинград я попал уже взрослым человеком, семейным, — в 21 год. Осенью 1977 года поехал я по каким-то делам в Одессу и там встретился c двумя подругами своей жены — Аленой и Олей. Не таким уж и поздним вечером захотелось попить пива. Однако по совковости времен скромные питейные заведения и магазины были уже закрыты. Пришлось за пивом ехать в аэропорт. Приехали, попили. А тут объявляют посадку на рейс в Ленинград. Денег вскладчину хватило точно на три билета. Сдача — пять копеек. Но — дело молодое, полетели. В самолете противный гнусавый голос три часа пел советские песенки. Особенно доставала четыре раза прокрученная (видимо, особенно любимая экипажем) песня: «А мне опять приснился крокодил зеле-е-еный, зеленый как моя тоска-а-а-а!» Тем не менее «авиатоску» сторицей окупил вид ночного Питера с высоты птичьего полета — «Ту-154» разворачивался над городом перед заходом на Пулково.
В аэропорту я разменял драгоценную пятикопеечную монетку, нашел телефон-автомат и принялся звонить еще одной, питерской, подруге Аллы — Людмиле Гилязовой; та уже ранее побывала у нас в Николаеве в гостях. Первую монетку телефон тут же проглотил. Перешел к другому автомату. Попытка вторая и последняя. После набора цифр — тишина, потрескивание разрядов в эфире. Однако монетку автомат вернул. Еще раз набор, еще раз перемена аппарата. Результат везде одинаков. И так продолжалось довольно долго, я уже растерялся. Но вот какой-то мужчина, стоявший у соседнего телефона и некоторое время наблюдавший за нашими манипуляциями, спросил: «А вы по какому номеру звоните? Попробуйте добавить впереди цифру два». Я набрал — и аппарат сразу заработал (оказалось, что буквально в эти дни АТС Ленинграда были переведены на семизначные номера). Трубку взяла Людмила. Я объяснил ситуацию. Она все поняла и отправила мужа, Гену, нас встречать. В результате мы на несколько дней оккупировали их крошечную комнатушку в коммуналке на 4-й линии ВО (Васильевского острова). Уехали дней через пять поездом.
Помню слова Людмилы: «Как я завидую человеку, который в сознательном возрасте ПЕРВЫЙ РАЗ приезжает в Питер». Действительно, впечатление было потрясающее. До сих пор стоят перед глазами впервые увиденные ночной Исаакий, его подрагивающее отображение в темных водах Невы, строгая гармония Дворцовой площади, небо над Адмиралтейской иглой. В последующие годы в Питере я бывал часто и подолгу — приезжая и в гости, и в командировки, но первое визуальное впечатление незабываемо: «Увидеть Питер и умереть».
Впоследствии, когда в конце 70-х — начале 80-х я приезжал в Ленинград, то останавливался, как правило, опять же у Людмилы и Геннадия (к тому времени они переехали в отдельную двухкомнатную квартиру в том же дворе). Но иногда, по тем или иным причинам, и в других местах.
Среди наших с Аллой питерских друзей была и некая Татьяна, молодая художница, счастливая обладательница просторной мастерской в мансарде на шестом этаже старого дома — некогда «доходного» — близи набережной Невы, в районе 10-й линии ВО. Пару раз, приезжая в командировку, я останавливался не у Гилязовых, а у нее, в мастерской. Сама она тоже жила там, но мы друг друга не стесняли — мастерская была многокомнатная, не менее четырех-пяти помещений. Свободный угол, кушетка, плед всегда находились.
В один из таких моих приездов, теплой осенью 1979 года, я «совпал» с проходившим тогда в Ленинграде семинаром молодых «перспективных» живописцев. «Перспективных» — т.е. в меру поощряемых, но при этом жестко контролируемых. Таковым в строго отмеренной дозе позволялась некоторая фронда, и меру ту они понимали очень хорошо. А нужно сказать, что в нее (в меру вольности) прекрасно вписывались ночные попойки «на кухне» с «отчаянно смелыми» речами — как предохранительный клапан, противовес мертвенности официальных мероприятий. И вот на этот раз таковую пьянку затеяли в мастерской у Татьяны — как в месте, для того чрезвычайно удобном. Собралось человек двенадцать. Начали очень бодро, в результате чего уже часам к шести стало ясно, что источник 777-й амброзии скоро иссякнет. Но уходить в темноту никому не хотелось. Тут я и вызвался помочь. Дело в том, что мне и так необходимо было ненадолго отлучиться: я пообещал еще одной нашей доброй знакомой, Дине Сморгонской, композитору, что обязательно приду на концерт, где будут исполняться ее произведения. (Опять же какой-то смотр — на этот раз молодых «перспективных» композиторов и исполнителей.) Ехать к концертному залу было недалеко, несколько остановок через мост Шмидта. И я знал, что исполняемые в тот вечер произведения Сморгонской не слишком продолжительны. Так что часа через полтора рассчитывал вернуться. Потому и предложил свои услуги по доставке портвейна. Все скинулись, я собрался. Только нужно было еще запастись тарой, в которой бутылки нести. Не найдя ничего иного (отвлекать участников семинара от горячих дискуссий я посчитал бестактным), обнаружил рядом с сохранившейся с давних времен печью старую сетку-авоську, набитую исписанными листками и обрывками бумаги. Посчитав сие запасом для растопки, я высыпал бумаги за печь и отправился в путь.
Поскольку магазины в этом районе закрывались рано, то портвейн я решил приобрести заранее — на обратном пути мог бы не успеть. Купил десять бутылок 777-го, загрузил их в авоську и так отправился дальше. На входе в концертный зал предъявил пригласительный билет и пошел отыскивать указанное место. В фойе я увидел Дину. Она была одета в великолепное черное концертное платье со шлейфом, в руках нервно подрагивал веер. Дина о чем-то беседовала с чопорным седым дядечкой в смокинге, рядом стоял толстяк во фраке. Очевидное волнение проступало контрастной бледностью на ее лице. Я решил ее подбодрить, широко улыбнулся и помахал рукой — дескать, мы здесь, почитатели твоего таланта! Дина меня увидела, но почему-то вздрогнула, как-то совсем кривовато улыбнулась и спряталась за широкой спиной фрачника. Я растерянно посмотрел на свое отражение в огромном зеркале на стене. Ну что же: да, джинсы у меня на колене протерлись, все зашить недосуг. И куртку от того же «костюма» я стирал давненько. Зато футболка из-под куртки почти не видна. Конечно, батарея бутылок в авоське не вполне вязалась с обстановкой, но что уж делать — необходимость. Я вздохнул, решил к Дине не подходить и стал протискиваться к своему месту в середине ряда. Сел, игнорируя диковатые взгляды соседей. Ну и что же, если от меня портвейном пахнет? Я, может быть, так музыку лучше воспринимаю.
Фортепианные произведения Дины исполнялись почти в самом начале. Я благосклонно их прослушал и задумался о том, что же делать дальше. В зале стояла тишина — родственники, друзья, возлюбленные авторов и исполнителей затаив дыхание слушали представляемые опусы. Выбираться со своего места в такой обстановке было невозможно, антракт же еще не скоро. А в это время в далекой мастерской на Острове люди погибали от жажды…
Разрешить эту проблему мне помог следующий исполнитель. Видимо, в предчувствии эпохи постмодернизма свое произведение он написал для гобоя без оркестра. Протяжные глухие однообразные звуки заполнили зал. И надолго. Тут уж и чернокостюмно-белорубашечные зрители стали ерзать. Один гражданин приподнялся, повернулся спиной к гобою и, качаясь и приседая, стал пробираться к выходу. Я это расценил как разрешительный прецедент. И повторил его маневр. Авоську с портвейном я нес перед собой на вытянутой руке, благодаря чему народ подтянулся, проход стал как-то шире: перебираться через колени сидящих зрителей не пришлось.
Дину и богему музыкальную в тот день я больше не видел. Зато видел богему художественную. Войдя в подъезд Татьяниного дома, сразу услышал доносящиеся сверху крики и шум потасовки. Взбежал на площадку шестого этажа (там была дверь только в Танину мастерскую). На площадке собралась толпа. В эпицентре событий маленький лысоватый гражданин, пересидевший в «молодых дарованиях» не один лишний годок, петушком наскакивал на длинного, но какого-то вялого и блеклого сотоварища. Раздавались крики с невнятными обвинениями в адрес провокаторов, КГБ и бездарного холопского народа. Зрители активно болели. Я попытался разнять противников, растаскивая их одной рукой: правая была занята драгоценной ношей. Не помогло, лысоватый ловко уворачивался («Рабинович, почему у вас под глазом синяк?» — «А! Это мне хотели дать коленом под зад, но я увернулся!»). Тогда я поступил мудрее — вытянул вперед правую руку и поместил между противниками авоську с бутылками. Маленький замер и растерянно уставился на авоську, в его взгляде отразились какие-то смутные воспоминания и переживания. Длинный же вдруг оживился, выхватил у меня авоську и потопал с ней в глубь квартиры. Зрители, толкаясь, поспешили за ним. На площадке остались мы вдвоем с лысоватым. Тот изнеможденно ко мне привалился, повздыхал и тут же поведал очень жалобную историю. Историю страждущего таланта, трагическую историю дерзаний и предательств.
Маленький оказался не только пожилым молодым художником, но и крупным поэтом, непризнанным гением — непризнанным как совковыми чиновниками от культуры, так и коварными завистниками-конкурентами. Вот и сейчас, поверив в чистоту сердец и искренность намерений сих пьяных бездарей, посчитав их истинными служителями муз и ценителями прекрасного, принес он с собою рукописи. Но вот этот негодяй — длинный, о котором все давно знают, что он стукач и подлец, по указке КГБ выкрал сии бесценные страницы, и теперь:
1) мир лишился нового откровения духа;
2) автору грозят жестокие гонения со стороны карательных органов;
3) но, несмотря на то, автор всем мерзавцам покажет, где раки зимуют, где живет кузькина мать и всякое такое прочее…
Тут я начал что-то подозревать.
— А в чем находились ваши… эти… рукописи?
— Ах, в простой сетке-авоське. Я с ней на рынок хожу (вариации на тему Хлебникова).
Я посоветовал страдальцу заглянуть за печь и объяснил, как я там надежно укрыл его творения от происков завистников. Лысенький гений суетливо побежал к печи, заглянул за нее, засиял и растекся умилением. Свои бесценные труды пиит обвязал бечевкой и снова положил на хранение за печь. «Пьяным бездарям» своих шедевров решил на этот раз не читать.
Через несколько минут я сидел за общим столом.
— Ты чего там застрял? Что ты этого лысого слушаешь? Все давно знают, что он стукач и предатель. У него роль такая — гения играть. Не связывайся. Стихами замучает, а потом еще настучит в КГБ…
Я промолчал.
К сожалению, веселья я не застал; народ вошел в стадию раздражения и ожесточения. Оказалось, что в период моего долгого отсутствия возникли сомнения в моей добросовестности — смогу ли я за столько времени не опорожнить приобретенные бутылки? Донесу ли хоть что-нибудь? (А именно в те времена Венечка Ерофеев описывал технологию интенсивного упоя.) Подождали, поругали заочно меня и очно, за меня, Татьяну, а потом еще «доскинулись» и послали гонца. Гонец заказ принес быстро. Выпили. Посидели. Впали в ступор. Обстановку оживил лысенький, решивший, что пришло время огласить свои шедевры…
Так что бутылки, все же мною доставленные, как необходимое средство «полировки» пришлись в самое время. Однако они же в области нравственно-психологической оказались явно излишними. Веселое общение иссякло окончательно, на смену пришло желчное пикирование. В основном выясняли, кто больший бездарь. Но и эти споры затихли.
Постепенно всех сидевших за столом объединила одна тема: карьера. Оказалось, что сих нонконформистов чрезвычайно волнует вопрос, как угодить властям и пробиться в худсоюзовскую элиту. Более всего воодушевлял пример Ильи Глазунова — его путь был признан самым верным и достойным. Мои слабые возражения по поводу как художественных качеств его творений, так и морального облика, были решительно отвергнуты. Вернее, просто проигнорированы. Разговор с неизбежностью вращался вокруг тех или иных успехов Глазунова («А вот того портрет!» — «А еще и этот заказал!» — «А вот куда он едет, слышали?») и возможностей их воспроизводства.
Скоро мне стало совсем уж скучно. Я побродил по мастерской и в конце концов, открыв окно, выходящее непосредственно на соседнюю крышу, выбрался в него.
Вот сижу на коньке крыши, внизу чернеет колодец двора, воздух тепл и недвижен, безлунное небо искрится низкими звездами. Вид ночного неба всегда меня завораживал; я стал на непривычном небосклоне искать знакомые имена: Дракон, Лебедь, Лира… Вега, Денеб, Альтаир, Гемма… Неспешно и несуетливо текло время. Но вот в проеме окна показалась чья-то фигура, и через минуту рядом со мной на коньке крыши сидел молодой парень — худощавый, лицо странное, словно чрезмерно вытянутое в вертикали, но красивое, благородное. «Леня. Леня Пoляк. Тебя, кажется, Мишей зовут, да? Ты ведь тут, у Тани, живешь?» — «Ну, не совсем. Так, временно. Я здесь в командировке. А ты что сюда?» — «А, тоска там зеленая. Чушь несут. Свихнулись на своем Глазунове, другой темы для разговоров нет. Ну их…»
Так мы и сидели на крыше. И слушали имена звезд.
Тогда мы стали друзьями. А более ни с кем из той компании я никогда не виделся, и даже с Таней — очень редко…

Мамаду

По городу слоняться —
Не осень, не зима.
На мокрые скамейки
Садится полутьма.
Размашистые ветки,
Фонарик голубой.
По городу слоняться
И не идти домой.
Прощаться и таиться,
Слова припоминать.
Не ждать нежданной встречи
И вечер продлевать…
И горстку впечатлений
В кармане согревать…

В жизни время от времени происходят события, которые невольно заставляют вспомнить эпизод «Матрицы»: сбой программы, черная кошка два раза пробежала по коридору. Зачастую на это не обращаешь внимания, суета поглощает зоркость к тонким планам бытия, инстинктивный рационализм мировосприятия старается поместить абсурды жизни в слепое пятно сознания.
Но тем не менее иногда вспоминать о таких событиях необходимо, вновь и вновь убеждаясь, что наш мир вовсе не так прост, как ему хотелось бы выглядеть (дьявол не может не быть лжецом, и псевдорационализм жизни — одно из его лучших оружий).
История, которую я хотел бы сейчас рассказать, стала первым звеном в цепочке событий, в результате которых я получил статус «австралийского шпиона». Но и сама по себе она небезынтересна — своей «матричностью», намеком на то, что случайностей в нашей жизни не бывает. Очевидно, что по теории вероятности возможность возникновения описанной ниже ситуации исчезающе мала.
Шел 1979 год. Я только что защитил диплом в Николаевском кораблестроительном институте, получив специальность инженера по проектированию боевых надводных кораблей. Работать распределили в Николаевский филиал Северного ПКБ — ведущую проектную организацию по профилю «сторожевые корабли — крейсера». Головное КБ располагалось в Ленинграде, и буквально с первых дней работы в проектном отделе начались многодневные командировки в Ленинград. Слава Богу, мне было там где остановиться — у Аллы, моей жены, в Ленинграде осталось много подруг и знакомых (несколько лет до нашей встречи она прожила там). Как уже упоминал, чаще всего останавливался я у супругов Гилязовых, Геннадия и Людмилы. Жили они в хорошем месте — квартира (точнее, комната в коммуналке) располагалась во дворе Академии художеств на Васильевском, на углу 4-й линии и Большого проспекта. Место было прекрасное во всех смыслах, а теснота компенсировалась радостью дружеского общения. Так что со временем (а проводить в Ленинграде приходилось почти половину календарного года) я там вполне прижился и уже среди жильцов коммуналки считался за своего.
В Питере я, естественно, работал; там и отдыхал. Отдых бывал как «культурный», так и не очень. К «культурному» более всего относились многочасовые прогулки по Питеру и такие же многочасовые и регулярные посещения Эрмитажа.
Вообще в Эрмитаж я ходил поспать. И перекусить принесенными из дому бутербродами. Спал обычно в кресле в античном зале, в цокольном этаже. Там из кресел не выгоняли. И прохожие не мешали. Чего туда ходить? Да Винчи нет, доспехов нет… Прийти разве что поспать или покушать. Но то не всякий сообразит. Впрочем, в действительности все было вполне возвышенно — постою часок пред голландцами или Матиссом, а более душа и не воспринимает, ощущения притупляются. Тогда я вниз, вниз, тихонько сяду в кресло, умную брошюрку достану — вроде как серьезным делом занят. Ну а под это уже и подремать можно. Когда же ко мне привыкли — как к гипсовой копии «толстого юноши, читающего книгу» — то я потихоньку и бутерброды стал приносить. Ел, можно сказать, из-под полы.
«Некультурным» же отдыхом было традиционное «нашенское» времяпровождение: выпить с друзьями, пообщаться. Правда, в описываемом случае и «друг», и «общение» оказались очень специфическими.
Из двора, где мы жили, через арку есть проход в сквер Академии. Деревья, скамейки, мамаши с колясочками. Решил как-то отдохнуть там на свежем воздухе — начало лета, мягкое тепло… Пригласил Вениамина — соседа, постарше меня возрастом, притом вполне компанейского. Взяли мы несколько бутылок легендарного красного портвейна «777». Настроение отличное.
Когда же у тебя «отличное настроение», невозможно мириться с тем, что ближнему плохо. Нам с Венькой было хорошо. Однако явно плохо было высокому, худому, черному как смоль негру, который присел на пенек невдалеке от нас и с выражением вселенской печали неотрывно следил за нашими манипуляции с бутылками. Конечно, я не мог не пригласить его в компанию.
В качестве отступления поясню: нам, работникам СПКБ, вообще категорически запрещалось общаться с иностранцами. В любой ситуации. На инструктаже в 1-м отделе объясняли — вполне серьезно! — «Если к вам на Невском подойдет иностранец и спросит, как пройти к Зимнему, вы должны сказать ему буквально следующее: «Моя твоя не понимайт», — и быстро удалиться».
Но негр у меня ничего не спрашивал, а только слезно взирал. Он страдал (помните негра из «Особенностей национальной охоты»: «Трубы сушит, понэмаиш?») и выразительной мимикой взывал о помощи. Был ли негр иностранцем, я решил не выяснять — спасать нужно человека! — показал ему на нашу скамейку и сделал приглашающий жест. Тот мгновенно материализовался рядом и потянулся за бутылкой. Я, естественно, дал. Оказалось, страдалец способен, хотя и с трудом, изъясняться по-русски. Жизнь налаживалась…
Подробности этих посиделок пространны и несущественны. Помню фрагменты — несколько походов за новыми порциями «777»-го в винарню на набережной, возле моста Шмидта. Помню, как товарищ негр выстукивал ритм на пеньке, используя его вместо тамтама, и распевал «Катюшу». Пел он красиво, но сам был какой-то странный, жалкий, что ли, и словно пытался компенсировать свою недостаточность энергичными заверениями в «советском патриотизме»: «Социализмус ошень хорошо, капитализмус ошень плехо. У нас капитализмус, ми хотим делат коммунизмус» (кстати, полное вранье — Сенегал никогда и не покушался на вхождение в прогрессивный стан «социализмуса»). Причем, несмотря на нашу скептическую реакцию и заверения, что мы не из КГБ, он продолжал на том настаивать. Ладно.
По ходу дела «активист прогрессивного человечества» представился: Мамаду Сек, в исламской транскрипции — Мохаммед Сек. Сенегалец. Художник, сын художника. Приехал в СССР повышать квалификацию и вот учится в аспирантуре Академии художеств. Живет в общежитии. Мамаду сообщил, что они с отцом расписывали президентский дворец. И что он желает предъявить фотографии сего художественного шедевра. Для чего всем нам следует подняться к нему в комнату (а академическая общага для иностранцев располагалась в том же комплексе зданий). Веньку (хотя он вроде бы и учился на искусствоведа — впоследствии работал заведующим отделом Эрмитажа по приему иностранцев) росписи сенегальского президентиума не заинтересовали, зато он стал настойчиво требовать от Мамаду показать порнуху, коей, по Венькиному пониманию, у иностранца не могло не быть. Вместо порнухи Мамаду показал хранящуюся в бумажнике фотографию чернокожей красотки. Девица, хотя и была запечатлена в состоянии одетом, выглядела очень привлекательно. Дама сия оказалась модной актрисой, сыгравшей героиню популярнейшего тогда в Союзе итальянского фильма «Синьор Робинзон». Актриса, по уверению Мамаду, была его близкой подругой. Вот на встречу с ней он нас и пригласил. Со всей настойчивостью. А для оформления вызова попросил записать наши адреса. Актриса была хороша, и я решил поехать. Но… так и не смог вспомнить своего домашнего адреса (что, похоже, спасло меня от позорной участи «сенегальского шпиона»).
Однако Вениамин продолжал настаивать на просмотре «спецфотографий» (коллекцией каковых он и сам был счастливым обладателем, но хорошего, как говорится, всегда мало). Негр тяжело повздыхал и согласился вести к себе «на порнуху». Видимо, уж очень ему хотелось показать нам фотографии своих росписей и картин. Пошли…
Был какой-то боевой эпизод с вахтершей на проходной общаги, но подробностей его я не помню. Во всяком случае, в номере мы оказались. Там было довольно грязно, неприятно. С Мамаду жил «сокамерник» — высокий, белесый, немцеподобный чех, который к своему соседу относился с явной брезгливостью. После нашего прихода он вскорости куда-то испарился.
Мамаду пригласил перекусить и достал сковороду с холодной и сморщенной яичницей. Мы, несмотря на явную антисанитарию, угощением не побрезговали — «777»-й требовал закуски, при этом сам все и дезинфицировал. Затем была предоставлена пачка фотографий «порнухи», которая на поверку оказалась снимками художеств семейства Сек. Помню нечто монументальное вроде Сикейроса, но с содержательностью Кандинского. Может быть, и неплохо — не могу ничего сказать. Однако Веньке все это почему-то очень не понравилось, он стал ругаться и требовать обещанного. Хозяин номера резко перестал понимать смысл слова «порнуха». Разгорелся жаркий спор, который я наблюдал уже очень отстраненно. Кончилось все, впрочем, видимо, мирно (ибо ни о каких последствиях я не знаю): поутру я проснулся дома, с головной болью, но без повреждений.
По приезде в Николаев жене о знакомстве с Мамаду я не рассказывал — ничего особо примечательного я в этой истории не видел, да и эпизод с сенегальской красавицей мог быть неоднозначно воспринят…
Такова первая часть сей истории. Вторая же произошла через полгода. Алла тогда поехала в Ленинград — навестить подруг и побывать в любимом городе, я же в это время работал в Николаеве. Вернувшись, Алла среди прочего рассказала мне забавную историю.
Жить она остановилась у своей подруги Милки, в микрорайоне за Гаванью. И вот как-то собралась она в гости к Людмиле, причем значительную часть пути по Большому проспекту Васильевского острова решила пройти пешком — благо, погода была прекрасная. Где-то на полпути она стала замечать, что за ней бредет высокий худощавый негр с печальными глазами. При этом «преследователь» все время что-то напевал и замечательно красиво отбивал ритм шлепками ладоней. Так продолжалось на протяжении нескольких кварталов. Затем Алла решила позвонить Людмиле, подтвердить договоренность о встрече. Она зашла в будку телефона-автомата, набрала номер квартиры Гилязовых. Телефон не отвечал, Алла несколько растерялась. И тут через стекло кабинки она опять увидела негра, терпеливо и скромно стоящего неподалеку. Когда Алла повесила трубку, негр подошел и завязал разговор на ломаном русском языке. Объяснил, что он художник, сенегалец, учится в аспирантуре Академии художеств и живет в общежитии на 3-й линии (рядом с домом Людмилы). И что он очень одинок, никто не понимает его художественных исканий, и ему не с кем поговорить, пообщаться. И тут же пригласил Аллу к себе в «нумера» показать свои работы.
Алла, которая сама до брака была слушательницей Академии и нередко страдала от «недопонимаемости», наивно согласилась и отправилась в гости — Людмилы-то все равно дома не было.
Вахтершу они миновали беспрепятственно — оказалось, что женщинам к студентам-иностранцам заходить можно свободно. В комнате никого, кроме гостьи и хозяина, не было. Негр показал фотографии (удивительно, но это была не порнуха, а его работы!), которые на Аллу не произвели никакого впечатления. Довольно быстро она заскучала и собралась уходить. Тут хозяин разволновался. Он попытался удержать гостью, предложил накормить. Достал сковороду с початой яичницей в потеках застывшего жира. Даже грязная вилка была в наличии. Чрезвычайно чистоплотную Аллу, по ее словам, чуть не стошнило — тем более что и сам иностранный гражданин с самого начала вызывал какое-то брезгливое ощущение нечистоты. Алла еще решительней направилась к выходу, и тут товарищ аспирант начал хватать ее за руки, пытаясь остановить силой. Однако Алла, даром что весом никогда (и доныне) не выходила за пределы 50-55 килограммов, в ярости чрезвычайно опасна и неукротима. Так что негр остался ни с чем, то есть с фотографиями и яичницей.
«Вот в такую историю я попала по своей дурости, — завершила рассказ Алла. — Да, звали того негра Мамаду Сек».
Я изумленно молчал. Мда-а-а… Вот оно и есть: «матричность» жизни, сбой программы — подумалось бы, если б к тому времени «Матрица» была уже отснята и просмотрена. А так только и оставалось сказать: «Ну и ну…»
На этом история с Мамаду Секом закончилась; сама по себе она продолжения не имела. Зато из нее проистекли весьма значимые для моей жизни события. Однако начались они не с самого Мамаду — ведь свой адрес ему записать я так и не сумел. А судя по всему, с «искусствоведа в штатском» — заведующего отделом по приему иностранцев в Эрмитаже (слышащий да понимает), друга Венечки. Но это уже совсем другая история…

Прилоги бесовские

И будут улицы все лгать.
Сухих обид зима нашьет.
Ушли все за стеклянный дождь,
И капли путают лицо —
В блестящих улицах травы
Синей и выше не сыскать.

В неофитской юности я запойно читал все подряд, не вникая в своевременность и душеполезность: Лествичника одновременно с Флоренским и с сионскими протоколами и пр. Естественно, много читал о духовой брани, в том числе о помыслах и бесовских прилогах, об Иисусовой молитве и т.п. И очень озадачил тогда меня механизм прилогов; подлинного внутреннего опыта, естественно, не было. Милостив Господь! Видимо, дабы не накуролесил я в духовых экспериментах, вразумил и показал Отец неразумному чаду, как это происходит.
Однажды ночью просыпаюсь от неизвестной причины, внезапно и ясно. Темно, тихо, ничто не отвлекает. И я прекрасно помню все, что мне до этого момента грезилось во сне. Обычно памятование сна стирается за минуты, оттесненное новыми впечатлениями. Но то видение — ясное и четко форматированное — я запомнил на всю жизнь.
Черный фон — словно экран. Посередине экрана возникает черно-белое фотографическое изображение совершенно незнакомого женского лица.
Я — наблюдатель, спокойный и сосредоточенный.
Раздается голос; голос странный — низкий бас с металлом, но словно неживой, как бы смоделированный на компьютере: «Это твоя жена».
Изображение никак не изменилось — я это помню прекрасно визуальной памятью!!! Но я вдруг стал непоколебимо уверен, что на портрете — моя супруга.
Голос: «Это блудная фотография» (в смысле — изобличающая супружескую измену). Фотография по-прежнему не изменилась — портрет неизвестной женщины; даже и сейчас помню черты лица (кстати, не блещущие красотой). Но в душе поднимается горячей волной буря страсти — ревности, обиды, злости. С фотографии спокойно сморят на меня чьи-то глаза, а в душе — торнадо. И ВОТ В ЭТОМ СОСТОЯНИИ Я ПРОСЫПАЮСЬ — В БУРЕ СТРАСТИ! Но — и с ясным памятованием о том, как это произошло.
Прилог бесовский.
Побороть его было вовсе не просто, даже обо всем помня. Жена изумлялась моим огненным взглядам и насупленности. А я со всем возможным напряжением души молился Иисусовой молитвой. И только к концу дня послабело. Так ведь помнил все!
С тех пор я знал цену прилогам…
Дьявол есть лжец и отец лжи (Ин. 8:44).
Милостив Господь наш; благодарим Тебя, Отче!

Кинбурнские зарисовки

Не странно ль видеть умысел во всем?
О, мастер пауз, в творчестве невольный,
Внезапно остановлен новой болью,
Могуществом ее и волшебством.

Отрадно видеть умысел во всем,
Но, может статься, все случилось проще —
То осень провела рукой по роще,
И мы по инею листвы идем.

И тщетно днесь доискиваться истин
Иль что-либо пытаться утаить.
Прозрачны мы средь облетевших листьев
Пред осенью, остановившей нить
Судьбы, так подошедшей близко….
Приблизившейся, чтобы отступить.

1. Богом данная

В 2005 году на Кинбурнскую косу приехали отдохнуть поляки — Томаш (Фома) и Йола (Иоланта). Так здесь и «остались» — настолько им понравилось, что, преодолев все сложности и препоны, приобрели на косе рядом с нами участок земли, где и затеяли строить домишко. Теперь Томаш и Йола проводят здесь почти все время школьных каникул — сами они педагоги, преподают в школе. Йола — словесник, Томаш — историк (образование — философский ф-т университета). Йола из православной семьи, Томаш из семьи католиков. Томаш принял православие (что практически оказалось тоже непросто — из-за того, что он — этнический поляк, а не украинец или белорус). Окормлялись они в православном монастыре в Уйковичах. Монахи монастыря сами в начале 90-х годов перешли в православие из греко-католиков.
По преданию, Матерь Божия имеет особую милость к сей обители. Выражается это в том, что, по молитвенному предстательству братии, разрешается неплодие женщин, которые, желая ребенка, долго не могут забеременеть. В монастыре ведется даже учет «молитвенным» (в смысле — вымоленным) чадам [12].
Долго не было детей и у Томаша с Йолой. Они, конечно, молились. А тут как-то наместник монастыря, архим. Афанасий, и спрашивает: «Помолиться ли и нам сугубо о даровании вам чада?» — «Конечно!»
Но Йола рассказывает, что слишком большого значения они тому не предали — ведь молились все эти годы, записки подавали. Однако в течение месяца она забеременела. И в свое время родила девчушку. Хотели назвать ее каким-то простым, распространенным польским именем (не помню точно — Каролина, кажется). На крещении батюшка (приходской) данное родителями имя, естественно, знал, но в момент погружения в воду вдруг возгласил: «Крещается раба Божия Симонида…» — как потом объяснил, совершенно неожиданно для себя самого. Ну что же, Симонида так Симонида. Так и записали при регистрации.
Родителям, конечно, интересно было узнать — что же это за имя такое. Проверили по компьютерной базе данных — оказалось, что в Польше нет больше ни одной Симониды. В польских святцах — как православных, так и католических — такого имени тоже не оказалось. Ну что же, так назвал батюшка…
И только когда Симоше было года четыре, они случайно узнали, что среди сербских святых есть св. Симонида и что в переводе с какого-то из диалектов сербо-хорватского языка имя это означает «ДАННАЯ БОГОМ».
А еще через несколько лет — в 2005 году — родители Симониды предприняли шаги, чтобы поподробнее разузнать что-либо о св. Симониде Сербской. Оказалось, что в Косово есть даже монастырь св. Симониды. Поехать им туда, по понятной причине, не удалось, но подробности ее жития они разузнали.
Так вот, св. Симонида — девочка-страдалица, дочь св. Андроника, в детском возрасте вынужденно была отдана замуж за местного властителя — человека жестокого и злого, и смиренно несла непосильные для ребенка житейские скорби, а после смерти мужа приняла постриг.
Нужно сказать, что наша Симонида тоже в своей мере маленькая страдалица — при совершенно адекватном (даже опережающем) умственном развитии в развитии физическом она сильно отстает — миниатюрная, очень слабенькая и болезненная.
Так вот наша Симоша родилась в день памяти святого Андроника Сербского, отца св. Симониды. А маму святой Симониды звали редчайшим для Сербии именем Иоланта. Как и маму нашей Симониды…
Сейчас (в 2008 году) нашей Симоше уже двенадцать лет, и за два кинбурнских сезона она научилась неплохо говорить на русском языке.
Осенью же 2007 года Иоланта родила Симониде маленькую сестричку — Аурелию.

2. Благими намерениями…

В подъезде нашего дома на косе, на втором этаже, каждый год пытаются угнездиться ласточки. И каждый год я их старательно гоняю. Дело в том, что, залетев внизу через дверь, они выбраться уже не могут, все бьются о стекло окна лестничного марша. А если еще и яички снесут, птенцов выведут, совсем печально будет…
Собственно-то как гоняю? Гнездо разорять жалко, так я самих птичек ночью, в темноте, достаю из гнезда (оно совсем низко) и выношу на улицу. Днем же ласточки, несмотря на занавеску, залетают опять.
Однако в этом году, при всем старании, я недоглядел. Беру птичку из гнезда и чувствую: яички тепленькие уже лежат. Ну вот, оставил; что делать, там ведь уже жизнь… Но смотрю, ласточки не унывают, днем бойко носятся по подъезду. Двое — видно, супружеская пара.
А дело-то еще вот в чем. К середине лета в подъезде, где на площадках жильцы хранят овощи и пр., разводится огромное количество жжжутких жжжирных жжужжжащих мух. Прямо роятся. Забегая в квартиру, захлопываешь дверь, словно сзади гонятся летучие вампиры.
Ну, а наши ласточки? Смотрю, никаких признаков ослабления организма не видно. Летают в рое мух, как акулы в стае ставриды. И выглядят вполне довольными.
А вот мух явно поубавилось.
Вскоре вывелось потомство. Трое. Вскормленные жирным кормом изобильного подъезда они в свое время бодро встали на крыло… и, подчистив окончательно подъезд до полной мушиной стерильности, благополучно вылетели в большой мир.
В подъезде тишина и благодать, мухи больше так и не развелись…
Вот так. А мы думаем, что что-то знаем…

3. Птицы ошалели

Юг. Весна уже все заполонила: цветы разукрасили луга, море сияет, а птицы… сходят с ума.
Особенно некоторые.
У меня еще в прошлом году воробьи организовали себе под оконным кондиционером не то чтобы гнездо, а настоящий поселок городского типа. Кондиционер довольно глубоко вдвинут в комнату (рама окна тонкая), лежит на подоконнике. Так они, шельмы, с раннейшего утра, считай, прямо в комнате такой базар затевали! — хоть уши ватой затыкай. Однако понемногу свыкаешься, перестаешь замечать. А что делать: птицы — существа неприкосновенные, нужно терпеть. Кстати, у воробьев еще соседка в том году была — сверху, на «кондишене» жила — квакша. Такая малюсенькая лягушонка, травянисто-зеленая с желтой полосочкой по хребту и изумрудными глазками. На кончиках пальцев у нее присоски — по потолку не хуже геккона бегает. И поет (это она так считает). Раздувает горловой мешок и стрекочет, точно цикада — только еще и помощнее. Хорошие соседи, вобщем.
Но это было в прошлом году. А в этом… Как это и бывает, благоустроенный дворец с «кондишеном» понравился аристократам: воробьев скворцы переселили в предместье. Ну, я не возражал.
А скворцы ведь — известные подражатели голосам. Вот у нас в Богдановке они берут уроки у местных соловьев. И очень неплохо получается. Однако тут, на подоконнике, поселился скворец явно не из соловьиного сада. Честно говоря, не представлял, что такое может быть… Но вот.
Нахватался он прелестных трелей где-то в глубине косы, на пресноводных болотах, где живут озерные лягушки («краки», как их называют); на морском берегу их нет, у нас в этом смысле тихо. И вот с ранненького утра у меня в комнате раздалось оглушительное кваканье со скрипучим скворчиным акцентом. Я в ужасе подскочил. Не сразу понял, что происходит.
А когда наконец понял, долго смеялся. И стал учиться не обращать на скрипучие вопли внимания. Вот и учусь с тех пор…

4. Война грибов и мышей [13]

Осень… У нас тут свои специфические события. В комнату каждый вечер забирается летучая мышь — мышка. Мохнатенько-зубастенько-перепончатая. Кожан. Хоть и мила, но в постель получить такую не хочется, да и кот шалеет от новых возможностей традиционной пищи. Мебель крушит. Вот по ночам и вылавливаю гостью, стараясь обхитрить ультразвуковой локатор. Обычно гоняю до изнеможения (взаимного, но тут уже кто выносливей окажется) и ловлю. Выношу на балкон. Пущай полетает…
А на следующую ночь — опять. По одной в сутки. Может быть, одна и та же? Подкрашиваю крылышко; нет, разные…
Наконец нахожу потайной лаз — дырочка под подоконником. Видать, ищут на зиму пещеру потеплее. Затыкаю салфеткой: пусть знают свое место — под крышу, под крышу.
Но не успел отбиться от мышей — нападают грибы. Бросаются под ноги, валят на землю. Приходится зачастую и на колени перед ними падать: полная капитуляция.
В этом году буквально нашествие грибов. Сначала в первой декаде сентября пошли белые (естественно, после предварительного явления трюфелей, но кто же их ест в нашем аристократическом краю?). Такого изобилия я еще не видел. Отличных отборных грибов в первый день нашли восемь ведер за двадцать минут. Что, впрочем, было бы и не дивно, если бы ЦЕЛЫХ: в ведро их по три-пять штук помещалось. Но: восемь — уже резанных, после чистки. На следующий день — вообще фантастика: собирали просто в багажное отделение УАЗика, навалом. По одной поляне ходили осторожно, так, чтобы не потоптать грибы… А рядом, в крошечной березовой роще, обнаружили плотную команду подберезовиков.
Сейчас белые в основном отошли (впрочем, еще до конца октября должны появиться — по дождям). А вот маслятам раздолье — оккупировали всю подчищенную грибниками территорию. Кажется, их вообще почти никто не собирает — устал народ, сдался. Маслята стоят бригадами всех возрастов: от высохших дедов-лопухов до бойких малышей. Нередко — сиамскими близнецами, да еще в тройной-пятерной форме.
Я побежден и обращен в рабство; я собираю грибы, не зная, что с ними делать. Не до конца атрофировавшийся инстинкт охотника реализовался в грибомании. Мы с детьми в энтузиазме прочесываем лес и затем полночи маемся над опостылевшей консервацией. Я теперь боюсь возле кромки леса останавливать машину — передовые цепи белых и маслят выбрались на обочины.
Вчера после стычки с грибами полчаса отмокали в море; благо, погода позволяет. А потом мариновали и жарили. Набил трехлитровую банку маринованными врагами и закатал. Для сего непривычного мне действа пришлось тайком, на цыпочках, выносить от соседки закаточную машинку с пожертвованной крышкой — тайком от ее бдительного супруга, строго охраняющего семейное имущество. Теперь вот вспоминаю, что я знаю о ботулизме…
А скоро прилетят лебеди. И придется массу времени тратить, чтобы, сидя у залива, ими любоваться. Вот задача-то…

5. Чудак

Задул у нас на Кинбурне северный ветер: небо кроет темными полотнами туч, гонит серые волны, оголяет деревья. Мартыны собирают на холодном песке выброшенные волной мидии. (Впрочем, кто помешает сходить завтра искупаться?) А мне вспомнились недавние дни: дельфин-чудак. Почему-то надумал он у самого берега поиграть. Профиль дна волнист: сначала полоса шириной метров двадцать и глубиной примерно метр, а за ней, мористее, метров десять переката — совсем мелко, в половину голени. Дельфин как-то оказался у самого берега, на «глубине», и носится вовсю по этой полосе — туда-сюда, прыгает. Ну, думаю, зайду, поздороваюсь. Дельфины тут не совсем дикие, их при совке добрые дяди учили подлодки топить. Но этот оказался молодой совсем, осторожный. Общаться не захотел. Уплыл. Но нет чтобы по «каналу» вдоль берега удрать — он через перекат подался. А мелко-то… Так он все десять метров прыгал, словно лягушка. Упрыгал. Я выхожу на берег. А он-то, смотрю, тут же назад попрыгал. И опять в канаве своей носится. Чудак…
А еще удивительно, как выпрыгивают из воды дельфиниха с дельфиненком. Совершенно синхронно, бок о бок, вплотную прижавшись друг к другу. Сразу и не различишь, что их двое. Братья наши меньшие.

6. Без мозгов

На купленной специально для косы старушке «Ниве» для открывания капота три руки нужно — тянуть, держать, поднимать. При наличии рядом десяти детских рук — преодолимо легко. А сегодня понадобилось рано утром поехать на причал днепровской стороны, человека встретить (десяток километров будет). В шесть утра открываю капот — размыкатель массы ввернуть. Дети еще спят, помочь некому. Что-то нужно подсунуть в щель капота, чтобы защелка не замкнулась. Первое, что попалось под руки, — кошелек. Подсунул. Включил, завел, поехал; кошелек на капоте, уголок слегка придавлен.
В кошельке же, между прочим, кроме всех наших семейных денег, — водительские права и кредитки. А мне через несколько дней ехать домой — 200 км, оттуда — 500 км на Киев и поездка в Испанию (на какой-то там конгресс). И все нужно в темпе.
Ну, результат моего открывания капота понятен.
Приехал на причал, людей взял, другой дорогой отвез на Ковалевку, вернулся. Дети дома встали и радуют папу — затеяли уборку. Хлопаю по карманам и уже при похлопывании все вспоминаю.
Иду к Ниве, долго ковыряюсь под капотом, ощупываю траву в радиусе десяти метров, бреду по колее.
Опять домой, зову старших детей (9-11 лет); Аня и Маша становятся на подножки Нивы (любимое место поездок, премиальное), Рома садится рядом. Медленно еду по маршруту, стараясь попадать точно в свою колею. Сто метров, двести, триста. Езда становится все более бессмысленной — учитывая тряску на сплошных ухабах, столько продержаться на капоте кошелек не мог никак. Однако что делать-то? Еду дальше, как уж могу, молюсь и, конечно, вовсю нервничаю. Километра через три попадаю в глубокую колею песка — тракторную, в которой и не развернуться. Приходится ехать дальше, хотя надежды найти кошелек уже нет.
И в какой-то момент вдруг сам себя одергиваю: «Да что такое, зачем психовать? Тоже мне проблемы! Слава Богу за все, иногда и неожиданные неприятности необходимы, было бы это всеми нашими горестями!» Буквально в эту же минуту, метров через пять пути, дети хором: «Папа, папа, стой!» На дороге сзади (проехали) присыпанный песком (торчит уголок) — кошелек. А из него еще и плохо засунутая купюра выглядывает.
Вот так.
Во-первых — нервничать-то зачем? Все происходит так, как должно (если мы своими истериками тому не мешаем).
Во-вторых: разве после такого возможно кого-то считать идиотом? Всех переидиотил. А то на детей иногда покрикиваю: «Ты чем думала, а?» Вот именно, чем это я думал?
Так что будем сейчас благодарственный молебен служить.

P.S. Маша то, что кошелек они все же заметили, объяснила так: «Так далеко от села — коровьих лепешек уже быть не могло. Значит, кошелек!»

7. Док

В любви нет страха… Боящийся несовершенен в любви (1Ин. 4:18).
Это, кажется, понятно — невозможно представить себе трусоватого апостола или боязливого Тристана. Хотя страх за судьбу любимого человека — также страх? Или нет и правильнее это как-то по-иному назвать? Или этот страх тоже от несовершенства, от неспособности предать себя и любимого в руки Божии?
Военные, особенно спецназ и т.п., говорят, что если идти на операцию без страха, то это заведомая и бессмысленная гибель. Хотя, с другой стороны, для летчика или моряка страх не помощник. Сложно…
И вот еще что: люди любят пугаться (замечательно об этом говорится в одном из романов Клиффорда Саймака). Как объяснить увлечение «ужастиками»? Что в них притягивает? И не сродни ли этому чувству страстные увлечения апокалиптикой?
Так что же такое страх? Однородное ли это понятие? Ведь есть и страх Божий — страх оскорбить Отца, оттолкнуть Его любовь.
Да, страх бывает очень разный — и по сути, и в своих формах. Может быть страх спасительный, а может быть — гибельный. Есть страх сознания (опасение) и есть страх рефлекторный, физиологический.
Страх-опасение для верующего человека — это следствие маловерия. Но он же может быть и формой трепетного, осторожного отношения к близким, ко Господу.
Ну а что такое страх физиологический? Его ли стараются избежать в жизни (обходя темные аллеи) и им ли «наслаждаются» в кинозале? Что он такое? Откуда?
Чего боюсь я? Боюсь именно рефлекторно, с сердцебиением и холодком внутри?
Боюсь прудовых лягушек. Вот жаб, милых изумрудноглазых толстушек, даже люблю (в смысле природы, а не кулинарии). А лягушек — боюсь. Змей, пауков и пр. не боюсь, в руки — если не ядовитые — беру совершенно спокойно. А лягушек боюсь ужасно, даже на расстоянии… Абсурд.
Еще я стал побаиваться темной морской воды — после того, как узнал, что в шипе нередко у нас встречающегося ската-хвостокола находится яд-нейролептик. От удара такой рыбины, кстати, недавно погиб известный австралийский зоолог-каскадер. У нас летом 2006 года было четыре случая нападения скатов на купальщиков, правда, без трагических последствий. А несколько лет назад был и летальный исход. Ну, вот ЭТОТ страх совершенно рационален, понятен.
Но есть во мне и иррациональный страх — того же свойства, что и боязнь лягушек. Я пугаюсь ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННО больших вещей. То есть именно противо-естественных. Естественно-большие меня не впечатляют — телебашни, небоскребы и пр. Меня пугает несоответствие размера и формы.
Когда-то меня заставил похолодеть аномально гигантский (как я то увидел) плавкран, нависший над мостом лейтенанта Шмидта в Питере. Я — корабел, и большими кранами меня не удивишь; в Николаеве для строительства авианосцев были установлены два самых больших в мире, действительно циклопических, козловых крана-тысячетонника. Но они были как-то на своем месте, понятны. Этот же парил в вышине, нависал, словно падающая гора, и хотелось поскорее уйти от того места и не оборачиваться… Или как-то заглянув в колодец, я увидел вместо ожидаемого зеркала воды на глубине трех-пяти метров уходящую в бесконечность земных недр штольню. И камень летел туда как в космос…
А вот этакий «ужастик» из сегодняшней жизни на косе.
Бывает такая прозрачная погода, когда линза воздуха словно приближает далекие, ушедшие за горизонт объекты. И не в тумане-облаках-ветре дело — чаще всего и самая тихая погода скрывает дали. Но редко-редко, несколько раз за лето, что-то в воздухе происходит, и он показывает невидимое… Так, с морского берега косы иногда можно увидеть находящуюся за горизонтом Тендру, и не только верхушку маяка (а ночью видно, что светит он над самой кромкой округлого бока моря), но и сам маяк целиком, и силуэты деревьев вокруг него, и даже полосу плоского берега.
В окно моей квартиры на втором этаже виден Ягорлык с выходом к открытому морю. И вот иногда, в минуты такой странной прозрачности, над горизонтом через тоненькую строчку света зависает какой-то нереально правильный черный прямоугольник, лежащий над морем. Видел я его не раз, но — вот самозащита сознания! — считал его островом Долгим в странной проекции, прекрасно зная, что Долгий не там (да он и сам виден правее!) и, конечно, не такой. Белые пятна зрения на опасных пейзажах…
Летом 2006 года рядом с нами поселились очень симпатичные москвичи-киношники: Женя, Сережа с Олей, еще один Сережа. Разбили палатку рядом с крошечным домиком поляков. Женя и Сережа купили у местного оригинала — «капитана» Булкина — яхту. Женя на яхте и жил.
Москвичи, естественно, избороздили весь Ягорлык и прилегающие морские просторы. И вот они рассказали мне о странном объекте… (Только позже я соотнес это с черным прямоугольником.)
На границе Ягорлыцкого залива и моря стоят в воде две гигантские бетонные стены. Местные их называют ДОКОМ. Но это что-то абсурдное. Док посреди моря? Две параллельные стены, метра в три толщиной, высотой над водой метров 15-20 и длиной — под сотню. Между ними — метров 30. Само по себе это зрелище повергает мою душу в трепет. Но и еще… От места расположения «дока» распространяется ужасное зловоние; проходя от него более чем в кабельтовом [14], приходится затыкать нос. Это не птицы: рядом на островах гнездовья тысяч птиц, и — никакого запаха. А еще невдалеке от «дока» пятно воды всегда красноватого цвета, диаметром несколько десятков метров. Независимо от течений и ветров. Вот так…
Смотрю в окно. Сегодня «док» над горизонтом не виден. Виден только на своем месте остров Долгий.
Так что же такое страх? Почему я боюсь «дока»? Ведь скорее всего все имеет рациональное объяснение…
Или нет?

8. Чехи

С самого начала своей церковной жизни я постоянно кого-либо осуждал, зачастую, сам себе в том не признаваясь. Но тем не менее именно осуждал — идеи, явления, предметы, личностей, сообщества, народы.
Я осуждал католицизм за неправославие, etc;
Я осуждал красный цвет за то, что его любят коммунисты, etc;
Я осуждал гвоздики за то, что это «цветок революции», etc;
Я осуждал священников за короткие бородки (помазки), etc;
Я осуждал писателей за то, что пишут «недуховные» книги, etc;
Я осуждал американцев за парадные улыбки, etc;
Я осуждал демократию за то, что она не монархия, монархию — за несвободу, свободу — за неиерархичность, иерархию — за недемократичность.
Еtc, etc, etc…
И каждый раз Господь неизменно разрушал мои построения. Он никак не давал мне спуску. Только стоило мне в чем-либо — кроме как в Нем Самом — утвердиться, как в точке правоты, как тут же то разрушалось.
Отец Сергий П-в как-то рассказал мне историю из своего детства. Послали его с бидончиком в магазин за молоком. Купил он молоко и побежал домой. День весенний, теплый, солнечный, бежится легко, весело, и сам себя со стороны видишь: вот какой ловкий мальчик бежит, красиво так через лужи перепрыгивает. Очень он сам себе нравился. А тут очередная лужа — поболее и поглубже других; прыгнул, но поскользнулся — и буквально носом в середину лужи. И бидончик рядом в подбеленной молоком воде плавает. «Вот так, — завершил рассказ о. Сергий. — Потщеславился и сразу «ударил лицом в грязь». Буквально. На всю жизнь запомнил вразумление Господне».
Так и меня вразумлял Господь (только мне понадобилось гораздо более времени, чтобы понять и запомнить). Иногда это происходило в результате постепенного развития обстоятельств, иногда — благодаря внезапным событиям. Зачастую комичным. А иногда вразумление промыслительно опережало будущие искушения.
Как-то, уже будучи иереем, я заметил, что очень раздражаюсь на людей, которые во время богослужения (особенно в ключевые его моменты) перемещаются по храму, заходят, выходят. И тут я вспомнил: в первое время после крещения и воцерковления нашей семьи, когда мы начали ходить по субботам на вечернее богослужение, отстоять всю службу нам удавалось редко — малыши, долгая дорога домой. Чаще всего покидали храм еще до окончания всенощной. Но время, когда более-менее уместно уйти, толком определить не могли. Из-за этого с какого-то момента богослужения я начинал нервничать, пытался почувствовать, когда можно начинать сборы детей и когда уже удобно будет выйти. В конце концов я зафиксировал для себя узнаваемый момент службы, близкий к ее завершению. И каждый раз, когда начиналось знакомое песнопение, я подавал знак, мы начинали собирать детей, одевались (была зима) и выходили из храма. Это было пение «Честнейшей» после восьмой песни канона утрени — одно из немногих мест в богослужении (наряду с шестопсалмием и полиелеем), которое традиционно требовало максимального внимания и молитвенной собранности прихожан. И за все время никто не сделал нам замечания! — хотя представляю, как мы мешали и соблазняли окружающих. Естественно, это воспоминание через годы подействовало на мое раздражение отрезвляюще.
Некоторые из таковых случаев я уже описывал (история с о. Владимиром-«йогом» в рассказе «Как меня рукополагали»; рассказ «Как полюбить гомосексуалистов?» [15] и др.). Аналогичных ситуаций не счесть.
Как-то на приходе я произнес горячую проповедь против американцев и насаждаемого ими по всему миру образа жизни. Через неделю, на следующую воскресную службу, к нам каким-то невероятным образом попала чета пожилых американцев, путешествующих с переводчиком по Украине. Симпатичнейшие люди, общение с которыми умилило и порадовало.
Бывало, что даже при «объективной» негативности явления, если я начинал осуждать, Господь конкретными ситуациями и индивидуальными встречами показывал мне: нельзя, не смей, суд тебе не принадлежит.
Агрессивно осуждал коммунистов и кагэбэшников. В 90-х годах бывшая сотрудница районного партаппарата (из тех, которые всегда тащили на себе основную практическую работу), а ныне — райисполкома, Галина Павловна Чмелева оказалась нашим «ангелом-хранителем» при райгосадминстрации: ее бескорыстное внимание и забота поддерживали и выручали наш приход как в повседневной жизни, так и в самые трудные минуты. Одним из самых уважаемых мною людей за глубокую порядочность, за прямоту, честность, самоотверженность, стойкость оказался человек, всю жизнь проработавший в системе КГБ-СБУ, полковник К-н Л.В.
Я осуждал о. Александра Шмемана и даже А.И. Солженицына за то, что их дети не стали православными священниками (?!). Мои сыновья также не пошли по этому пути.
Не раз мне приходилось убеждаться, что осуждение чаще всего — «лукавство лукавого», что поводом к нему явилось нечто, то ли вообще не существующее, то ли неверно нами понятое.
Подозрительность в отношениях с ближними, доверчивость к дурным наветам и предположениям — излюбленное оружие врага [16]. И как часто попадаемся мы на этот крючок!
А нередко прямым результатом осуждения было, что я так или иначе делал то, за что осуждал. Иногда это была действительно некая немощь — по классическому принципу: «За что осудишь — в то сам и впадешь». Иногда же, напротив, со временем я понимал: то, что раньше осуждал как «неправославное», «апостасийное» и пр., и есть подлинное, живое, евангельское православие. Но, как бы там ни было, не давал мне Господь «почивать на лаврах» своей «правоты» и «духовности».
Об одном из случаев такого вразумления расскажу далее.
Случилось мне как-то весной 2003 года прочитать в прессе, что среди европейских народов самые нерелигиозные два: голландцы и чехи. Ну, голландцы «и прочие шведы» далеко, а чехи вроде бы тут, рядом; из одного «лагеря» выбрались. И они вот, оказывается, безрелигиозные. Плохие чехи. Да что мне? «Зачем, скажите, вам чужие палестины?» Но вот, оказывается, нужны — чтобы осуждать азартно. Сам к этому почему-то мыслями возвращался не раз, с кем-то своим возмущением еще и делился: «Ах, такие-растакие чехи! Бездуховные, неправильные».
Реакция не замедлила. Май 2003 года. Звонит мне вечером друг — директор Николаевского зоопарка Володя Топчий. «Отец Михаил, у нас тут группа биологов; едем завтра на несколько дней на Кинбурн, они хотят осмотреть гнездовья птиц. Не поедешь ли с нами?» Конечно, я согласился — ближайшие дни у меня были свободны.
Утром за мной заехали. Познакомились. Биологами оказались чехи, руководители и научные сотрудники зоопарков Брно и Вышков: Богумил, Йозеф, Карел, Юрий.
Часа через три мы прибыли на место. Разместились в поместье Анатолия Дюмина на лиманной стороне косы. И с этого же дня начались поездки по косе. Перемещались мы на дюминской же машине — вдевятером в маленьком трехдверном джипе «Исузу». Чехи, водитель Дюмина, директор ландшафтного парка «Кинбурнская коса» Зиновий Иосифович Петрович, Володя Топчий и его зам. по зоопарку Юра. И я. Было весело. Особенно при погрузке-разгрузке: «Ногу, ногу отдайте! Эй, а чья это голова у меня подмышкой?»
Озера и солончаки с гнездовьями птиц: ходулочник, шилоклювка, кулик-сорока. Морской берег, за полосой прибоя выброшенные недавним штормом мидии — свежие и вкусные.
Оконечность косы — быстрый поток воды уходит к горизонту двумя несмешивающимися полосами разного цвета, разделенными пенным буруном: справа темная днепровская, слева прозрачная морская. У самого берега можно стоять по колено в воде [17] и черпать ладонями с одной стороны желтоватую пресную речную воду, с другой — изумрудно-зеленую соленую морскую.
Волошин лес. Дубовые рощи, среди которых дуб-патриарх в несколько обхватов. Мощные ветви — словно фантастический город в небе. Лебеди на зеркалах озер, стаи барражирующих в небе тяжеловесных розовых пеликанов. Бийские плавни — система пресноводных озер, нерестилище рыб, заходящих туда из Днепро-Бугского лимана. В районе Бийских плавней — гнездовье цапель. Совершенно неожиданным для меня оказалось, что эти крупные голенастые птицы сооружают гнезда не в камышах (как я предполагал), но на верхушках высоких сосен. На раскачивающихся гибких ветвях — массивные конструкции, похожие на придорожные гнезда аистов, но те-то — на столбах. Внизу слой хвои разрыт кабанами, видны следы волков — подбирают выпавшие из гнезда яйца и птенцов.
Острова Круглый и Долгий. В зарослях травы — пушистые гнезда северной гаги. Птенцы уже вылупились и под водительством мамаш курсируют вдоль берега. К гнездам они уже не вернутся, на следующий год будут вить новые, и потому я собираю в пакет драгоценность — гагачий пух; повезу домой порадовать жену. Прозрачная вода мелководья, прогретая солнцем и в эти, еще не жаркие, дни; купаемся. Ковалевская сагa (самая крупная из нескольких на косе) — впадина между песчаными барханами, несколько гектаров субтропической природы. Дно впадины покрыто слоем пресной воды, каждые несколько метров из воды торчит кочка с растущим на ней высоким деревом; папоротники, лианы, зеленые полозы, черепахи, звон птичьих трелей. Верхушки деревьев только немного выше окружающих барханов, спуск в сагy крут, приходится ползти, придерживаясь за ветки и корни. Сагa — это реликтовый ландшафт на месте древнего русла Днепра, образовалась она после того, как тысячелетие назад река изменила свое течение.
Остров Березань. Подходим на катере с юга. С северной стороны берег пологий, но подойти туда невозможно — подводная гряда камней. А с юга — берег песчаный, удобный для причаливания. Но вот за узкой полосой песка вертикальный обрыв — метров пятнадцать высоты, если не более. Слева от нас полузатопленная баржа, и от нее вверх протянут наклонный подвесной мост-трап, напоминающий декорации из американского боевика: джунгли, древний храм, туземный мост. На Березани мост такой же непроходимый, как и в боевике: настила большей частью нет, а где и есть, то совсем прогнивший. Когда-то остров был объектом туризма, но сейчас — погранзона; попасть туда очень сложно. Мы высаживаемся на берег вблизи почти вертикальной расщелины в обрыве. Снизу метра два ржавой лестницы и шаткий помост. Далее — просто глиняная щель. Я бодро забираюсь на помост и уже тут понимаю, что дальше — никак. Вперед протискивается Зиновий и с замечательной сноровкой, упираясь руками и ногами в стенки расщелины, быстро поднимается вверх. На плече — моток веревки, ее он спускает вниз. По очереди мы цепляемся за конец веревки и, подтягиваемые сверху, поднимаемся. Последний — я (после того, как наверху набралось достаточно людей для подъема такого груза).
Плоская, полого спускающаяся с юга на север и с востока на запад поверхность. В центре острова какие-то холмы. Направляемся туда — бетон, камень, все скрыто густыми зарослями. Оказывается, это руины береговой батареи времен Крымской войны. Никогда не видел столь хорошо сохранившихся (без последующих реставраций) построек такой давности — гигантские фундаменты под тяжелые морские орудия, подземные казематы и казармы, хранилища и галереи. Невдалеке на поверхности — совершенно целая церквушка или часовня. По преданию на этом острове был погребен святитель Елевферий; некогда Березань даже носила его имя — остров святого Елевферия. А в седой древности, по легенде, остров именовался сказочным именем — Буян («…мимо острова Буяна», помните?). Идем к восточной, самой высокой, оконечности острова. Попадаем в густые заросли травы. Низко, чуть ли не пикируя на голову, с дикими криками носятся сотни чаек. Хохотун, или желтоногий мартын. Из-под ног в траве пырхают серые шары довольно внушительного размера — птенцы мартына: вылупились уже давно, скоро поменяют оперение и станут на крыло. А пока — бегают, переваливаясь толстеньким туловищем. Ловим по несколько птенцов размером с перепелку, фотографируемся с ними. Мартын — птица вредная, агрессивная. Захватывает чужую территорию, выбивает птенцов редких видов. Размножились они чрезмерно, питаясь на свалках прибрежных сел и городов. Но что же — тоже тварь Божия. И красивая.
На самой оконечности острова, на плато, возносятся к небу три бетонные иглы, символизирующие винтовочные штыки. Это место расстрела лейтенанта Шмидта — организатора восстания на крейсере «Очаков». За памятником, у самого обрыва, на узкой голой полоске земли — башенки из веток и камыша, скрепленные, словно цементом, белым птичьим пометом. Высотой до метра. Это вознесенные в поднебесье гнездовья бакланов. Сразу за кромкой обрыва, внизу, головокружительная бездна с узкой полоской белого песка и бескрайним разворотом морской голубизны. Где-то далеко под ногами носятся береговые ласточки, вертикальные потоки воздуха держат застывших в парении чаек. До воды — десятки метров. А бакланы строят все те же башни, что и их жившие в прибрежных зарослях предки. Те высокими гнездами спасали птенцов от затопления приливами и штормами. Впрочем, птенцов сейчас не спасли, гнезда пустые. Яйца побили и выбросили рыбаки — тысячи гнездящихся по побережью бакланов выедают рыбу, подчищая даже рыбацкие сети. Мы поворачиваем назад, проходим по периметру острова, идем к северной оконечности. По дороге попадаем в глубокий ров, затем валы, опять рвы. Оказывается, это земляные укрепления, оставшиеся от турецкой крепости — «времен Очакова и покоренья Крыма». Среди валов вытоптанная круглая площадка, на которой собрались несколько десятков крупных, очень красивых чаек — с черной головой и ярко-красными лапками и клювом. Между ними снуют птенцы. Это остатки почти выбитой мартынами популяции большой черноголовой чайки — птицы, несмотря на свой размер, мирной и безобидной. Мы, таясь, обходим их по большому кругу; стоит спугнуть, чайки взлетят, и птенцы в несколько минут будут добиты агрессивными сородичами. Слава Богу, все спокойно, мы идем дальше. Спускаемся к северному берегу. Здесь, среди груд вымытого из берега ракушечника, часто находят выброшенные волнами древние раритеты: ольвиопольских дельфинчиков, монеты поздних времен, крестики, фрагменты посуды. Но сегодня нам не везет — находок нет. Поднимаемся к западной оконечности острова, тут еще один памятник древности — остатки поселения античных времен, ольвийской хоры. Здесь был форпост ольвиопольцев, контролировавший вход в Борисфен. Портовые сооружения, храм Артемиды, склады, торговые ряды. Работающие в Ольвии экспедиции каждый год проводят раскопки и на Березани, но, так же, как и в самой Ольвии, тут гораздо больше следов неукротимой деятельности «черных археологов» — находки в таком месте сулят большие барыши. Встречаем там какого-то странного типа, более похожего на бомжа, чем на целеустремленного «черного археолога» — те, как правило, хорошо экипированы. Но как бомж мог бы сюда попасть? И чем бы тут питался?
Мы вернулись к расщелине. Спускают меня всей командой — первого.
Эти дни в моей памяти остались одним из самых светлых воспоминаний последних лет, если не всей жизни. Чехи оказались необыкновенно милыми людьми — интересными, адекватными, добрыми, очень живыми и веселыми. Они все вполне прилично говорили по-русски — плоды образования времен «социалистического лагеря», а самый старший из них (лет пятидесяти), Богумил, к тому же долго жил в Союзе, работал биологом на Сахалине. Так что общение было полноценным. Да и чешский язык, против моих представлений, оказался близок русскому; общие славянские корни помогали взаимопониманию. Беседы с ними были не праздными, но, напротив, часто 0151 содержательными, серьезными.
А еще наши гости прекрасно пели чешские народные песни. Меня это поразило — в нашей местности, особенно среди городского люда, кроме «Ты ж мэнэ пидманула…» да невразумительных фрагментов еще нескольких популярных песен, при застолье пения не получается — никто толком не знает ни слов, ни мелодии. Чехи же — люди городские, далеко не песенных профессий, не являющиеся спевшейся группой (вместе пересекались они не часто), знали нескончаемое количество песен: сложных, многоголосых, мелодичных. Как-то вечером они устроили нам настоящий концерт, длившийся часа полтора. Пели они настолько красиво, что я даже позвонил Алле, и она слушала их пение по телефону. Откуда такое чудо? Не знаю.
Чехи были не только отменные певцы, но и отменные «пивцы». Выпивали они очень грамотно, по-нашему: крепко и в то же время стойко. Гости привезли с собой несколько бутылок домашней сливовицы, градусов под 70, замечательно чистой и ароматной; угощали нас, мы угощали их своими местными напитками. Все было очень по-дружески; общение любви, радости и — осмысленности.
В последний перед возвращением день уговорил я всю компанию съездить на другую оконечность косы. Уговаривать пришлось в первую очередь «местных» — проблема была в том, что поломалась «Исузу» и ехать нужно было на тракторной площадке. А дорога дальняя — противоположный от места нашего обитания край. Но я уговорил, апеллируя к профессиональным чувствам, — рассказывал, какие тучи птиц видел на этом мысе (что, конечно, правда). Уговорил. Подогнали трактор. На дно площадки бросили пару охапок сена, забрались и поехали. По дороге тракторист сделал вираж, вновь въехал в село, остановился у какого-то дома и зашел туда; видимо, нужно было кого-то повидать. Тут вдруг чехи оживились, о чем-то быстро заговорили друг с другом и… стремительно спрыгнули с площадки. Смотрю — побежали они в близрасположенный магазин. Прошло несколько минут, выходят сияющие. У каждого в обеих руках по бутылке водки. Ничего себе! Я даже подивился: куда с таким количеством?
Тряслись мы на площадке изрядно, часа полтора. В конце концов добрались до цели. Как и везде на косе, интересно, красиво, но… ни одной птицы. Я был просто изумлен — за многие годы ничего подобного не видел: ведь это место было самым сердцем птичьего заповедника. Сейчас думаю, что, наверное, птицы почувствовали приближающуюся грозу и откочевали куда-либо в более защищенное место, возможно, на острова. Впрочем, особо никто не расстроился — мне кажется, гости информацией насытились и в предыдущие дни. Погуляли, посмотрели, собрались ехать домой. И тут мы услышали глухой, но мощный рокот. Небо на западе — в единственном направлении, по которому мы могли выехать со стрелки косы, — наливалось тяжелой чернотой. Стремительно приближалась страшная гроза. Вообще-то дождь мы все ждали давно; весна была очень сухой, и тысячи гектаров сосновых лесов начали желтеть. Не от недостатка влаги, но — не выдерживая борьбы с жуком-пильщиком. Зиновий объяснил мне, что дерево борется с вредителем, выделяя смолу. Пропиленная жуком дырочка залепляется текущей смолой, и жук погибает. Так и идет борьба: что быстрее произойдет — размножится ли вредитель и изъест древесину, или дерево зальет его смолой и «законсервирует». И важнейшую роль в этой борьбе играет влага — если ее достаточно, сосна успевает держать популяцию жуков на безопасном уровне; если же засуха, смолы становится меньше, жук размножается неконтролируемо, и деревья гибнут. Что и грозило лесам Кинбурна. Если бы не прошел дождь, погибли бы сотни гектаров леса.
Но дождь приближался. Быстро и изобильно. Было ясно, что успеть выехать из зоны ливня уже невозможно. Мы решили переждать его, спрятавшись под площадкой. Забрались. Свет померк. Хлынуло. Открыли первую из припасенных чехами бутылок, пустили по кругу — момент оказался самым подходящим. Дождь ослабевать не собирался. Открыли вторую. Льет. Вскоре стало ясно, что дальше сидеть под площадкой бесполезно: снизу, сверху, сбоку лило одинаково — потоком; все уже были мокрые насквозь. Забрались на площадку, не вылезавший из кабины тракторист завел двигатель. Обратный путь ехали в полном счастье и веселье, бутылки шли по кругу, закусывали сеном из подстилки. Ни тряски, ни дождя, ни длительности пути уже не замечали — было хорошо. И все запасы чехов ушли точно одна к одной — ни больше, ни меньше, чем было нужно. А к моменту нашего возвращения как раз и дождь закончился. И никто не простудился. А дома нас ждали шашлыки…
А религиозность чехов? Доброта, любовь, самоотверженность в труде — ведь, по выражению Богумила, «в зоопарках работают только идиоты: мизерная зарплата при избытке обязанностей и ответственности», — мало ли этого? А вера, спросите? А кто судия — в чем эта вера, есть ли она и какова? Через несколько дней чехи уезжали на родину и перед отъездом приехали ко мне. На воскресную службу. Приехали специально и всю службу выстояли, даже Богумил с его больными ногами (застудил когда-то на Сахалине, в наших походах он больше сидел и ждал). Только Карел, хотя и простоял все это время, но — за дверями. И объяснил такое свое решение очень убедительно: «Я думаю, будет нечестным по отношении к Богу (!), если я тут пойду в церковь — при том что дома никогда не хожу. Вот вернусь — попробую пойти у нас на службу».
Мы расстались. Больше никого из них я не видел, кроме Богумила. Через год он еще раз приезжал в Николаев, в зоопарк. И привез от всей братии мне подарок — здоровенную бутылку сливовицы.
Вот так.
Не судите, да не судимы будете… Когда же наконец мы это запомним?

9. Нудисты

Тему осуждения-неосуждения можно также продолжить историей моих взаимоотношений с нудистами.
В 90-х, когда на косе я появлялся еще периодически и ненадолго, то останавливался в довольно цивилизованном месте — в жилых домиках причала Морпорта (район Рымбов напротив Очакова). Так вот нудистов я там не встречал. Ходили только легенды об этих экзотических существах, гнездящихся колониями где-то восточнее по морскому побережью. Так, например, Юра Ястребов, начальник морпричала, рассказал такую историю. Как-то везет он вдоль берега старичка-генерала. Вдруг впереди — небольшая группа нудистов. «Останови!» — командует генерал. Ростом военный чин был невысок, но сам важен, строг; одет в брюки с лампасами и рубашку хаки. Выходит такой товарищ из джипа, направляется к нудистам. Приблизившись, начинает медленно обходить группу вокруг, пристально вглядываясь в каждого. Видимо, решил устыдить нарушителей советской морали. Один круг, второй. Тут, по Юриному рассказу, от группы отделяется дама внушительной комплекции и подходит к генералу вплотную; генерал застывает. Дама наклоняется к нему и что-то шепчет на ухо. Генерал свекольно багровеет, разворачивается и, по-стариковски семеня лампасными ножками, спешит к машине. Едут молча, багровый цвет с генеральского обличья сходит довольно долго.
Рассказывает мне это Юра по случаю, пока мы едем в той же машине, по тому же берегу и в том же направлении — к Покровке. Доезжаем до глубокой промоины, сворачиваем к лесу. Видим: впереди, в значительном отдалении от пляжа, бредущую к лесу фигурку мужчины. Быстро нагоняем, человек оглядывается. Вид путника весьма экзотичен. Худой, небольшого роста, с нарочито-характерными чертами оперного Мефистофеля: клиновидная бородка, гладкая прическа, усы стрелками. Пол-лица скрывают огромные очки, на голове — причудливый убор в виде тирольской шляпки, только что без пера. На груди — огромный, слово гранатомет, фотоаппарат. Очки, шляпка и фотоаппарат отчасти компенсируют нехватку одежды, но гармонии образу не прибавляют: по сравнению со стильной головой странно выглядят печальные ягодицы и варикозные ножки.
Товарищу-натуристу пешком идти явно не хотелось, и «Тойота» показалась ему очень кстати. Однако понятно: в «нудистском прикиде» попасть в число пассажиров шансов немного. И тут товарищ совершил впечатляющий маневр: подскочив как-то по-козлиному, он одним движением впрыгнул в просторные шорты.
Когда мы поравнялись с мефистофелебородым, тот, болезненно кривясь, одной рукой дергал молнию шорт, а другой делал нам приглашающие жесты — мол, давайте, люди дорогие, вместе в «Тойоте» покатаемся. Я ожидал торможения — Юра всегда подбирал путников, — но он вместо того высунулся в окно и чужим голосом гаркнул: «Голож..х не биром!» О как! Я посмотрел на Юру с некоторым недоумением. Но что уж, хозяин — барин.
Впрочем, проблема, думаю, была не в барстве хозяина и не в принципиальном неприятии нудизма, а в том, что повстречали мы нудиста неправильного пола.
Это вот и я понимаю. Все-таки женщина, как модель более поздняя, имеет и формы более совершенные. Как МиГ-29 по сравнению с МиГ-3. Радующая глаз обтекаемость корпуса, отсутствие неаэродинамичных выступов. Эстетика!
Хотя мне-то кажется, что эстетика прикровенного является гораздо более впечатляющей. Даже при идеальных показателях. А ведь иногда та-а-акое бывает… Такая демонстрация «поражений человеческого тела», что и экспозиция музея мадам Тюссо не нужна. Ладно, умолчим. Только все же не понимаю — для чего?
Все нудисты утверждают, что они так общаются с природой. Нужно понимать, что канал общения проходит у них через филейную часть тела — так? Впрочем, если «расколоть» на откровенность, то признаются: «Да, есть такое потаенное чувство, своеобразный эротизм». По-научному это эксгибиционизмом называется. Ну да ладно: дело ваше, господа. Однако если не уединяетесь, то об окружающих подумайте — не всем приятны ваши демонстрации, да и дети тут с нами…
Вот так я осуждал нудистов: дескать, все они — сексуально озабоченные типы, с извращенным чувством красоты и с небрежением к окружающим.
Но ни в каком осуждении нет ничего хорошего. И Господь посылает встречи, дабы вразумить.
Мы-то вообще по пляжу — анахореты. Ближе к курортной зоне Покровки, к Ковалевке, летом пляж перенаселен: каждые метров двадцать — по группке. Мы же забираемся подальше на километр-два. Едем туда на Пуке.
Пука — был у нас в начале 2000-х такой крутой джип. ЛуАЗ, «Волынец», смешной уродец 1972 года выпуска. Купили мы его (а точнее — ее, Пуку) за 200 долларов. Оказалось, для песка — незаменимая вещь. «Пук-пук-пук» — и проходит, где угодно. Да еще берет полтора десятка человек. Двое — на самодельной деревянной крыше, двое — на капоте, двое — рядом с водителем, двое — на подножках, а остальные — на матрасах в «салоне». Пука — зверь; по пескам, болотам, озерам пурчит, но ползет. Теперь она в отставке, и без нее на косе чего-то не хватает…
А Пукой она именоваться стала в первые же после покупки дни; тогда у нее глушителя вовсе не было. Единственный раз в жизни я видел, как коровы, существа архимеланхоличные, уписывались от ужаса — при приближении грохочущей Пуки. С тех пор наш джип и получил такое гордое имя.
Так вот ездим мы, значит, на Пуке к морю, купаться. В район, где уже закачивается плавочно-купальничный пляж и начинается пляж нудистов. Там мы давно облюбовали себе место — обычно не менее ста метров в обе стороны никого нет; приезжаем туда каждое утро. Палку с табличкой воткнули: «Каноническая территория Московского патриархата» (поповские приколы). Народ не понимает, но старается стороной обходить. Я, важный такой, сижу на пляже в раскладном кресле, книги читаю. Дети между купаниями то арбузы с бубликами едят, то кувыркаются, то песочные замки строят.
Приезжаем мы как-то раз на нашу «каноническую территорию» с некоторым запозданием. А там — компания нудисток: две девицы среднего вида, девочка и голая собачка такса. Расположились капитально — зонтики раскрыли, под попки тряпочки постелили, корзиночки разложили.
У нас же детвора разного пола. А, ну и ладно, не бегать же самим с места на место. Пусть дети считают, что в Эрмитаже побывали. Проходим метров двадцать в сторону, располагаемся. Неожиданно:
— Уходите отсюда!!!
— Чего это вдруг?
— Вы нам мешаете!!!
— А вы нам нет, — стараюсь говорить максимально миролюбиво.
— !!!
Вскоре соседки начали сборы и, громко возмущаясь, ушли, подрагивая разными частями тела.
А через несколько дней я столкнулся с ними в баре гостиницы. Они подошли к моему столику с бутылкой вина и, присев, объяснились: «Ах, простите нас, что мы так выражались на пляже. Мы ведь не знали, что вы — хороший человек! (Хм, и что это за сведения?) А то мы, знаете ли, городские, закомплексованные… Извините уж…»
Восхитило: «Ах, городские мы, закомплексованные…» Как не извинить — извиняем.
Такой был мой первый личный контакт с гражданами нудистами.
Следующий — в том же году и почти там же. Только дальше по пляжу. Есть у меня привычка — совмещать приятное с полезным (если не совмещается, то приятное как-то быстро наскучивает). Потому и с купанием проблемы. Плавать в море люблю, но если не чувствую от того конкретной пользы, то быстро начинаю огорчаться бессмысленностью процесса. Но у нас, слава Богу, к приятному купанию можно присовокупить полезное: сбор мидий. Ласты, маска, пакет. Правда, вскоре из-за мидий начались конфликты с детьми. Мидий много: ведро, два, три — мне собирать удовольствие. А им — и мыть, и варить, и чистить, да еще и есть. Сердятся: «О, опять папа мидии притащил!!!»
Вот и в описываемом случае: плыву я вдоль берега над полосой мидийного поля, собираю самые крупные. Взял огромный продуктовый пакет из супермаркета — ведра на два. Заплыл далеко, от нашего бивака более километра. Это уже законный пляж нудистов. Пакет полон до той стадии, когда, сколько в него положишь, столько же и высыпается. Дальше собирать бессмысленно, пора закругляться. Оглядываюсь, море и берег почти пустынны. Только неподалеку проплывает надувной матрас, на матрасе девица — руки и ноги в воде, сверху холмики загорелых ягодиц. Плыву к берегу, выхожу. На пляже лежит обнаженный молодой человек атлетически-благородных форм, с бритой головой и в огромных наушниках. Кладу свой пакет в выемку песка левее него метрах в двадцати и опять захожу в море. Захотелось заплыть на глубину, подальше от берега. Поплавал. Вернулся. Вышел на берег. Пакета нет. Молодой человек в наушниках есть, а пакета нет. Если бы исчезли оба, было бы понятно. А так — непонятно. Хожу, ищу. Ничего. Тогда, напрягая связки, кричу наушникам: «А вы тут пакет синий не видели?» Наушники сползают с хозяина. «Пакет?» — «Ага». — «Видел. Он там, где вы его оставили, от меня слева. А сейчас вы с другой стороны ходите…»
Пакет был на месте, спасибо. Но тащить его по берегу к машине… А потом с детьми объясняться… И тут во мне забрезжила надежда.
— А вы, молодой человек, мидии любите?
— Ну да, любим…
— А можно вас угостить?
— Э-э-э-э… Можно. Спасибо большое.
Я протягиваю пляжному Аполлону пакет.
— Что, все?
— Все, все, берите, пожалуйста! Угощаю! И девушку накормите!
— Ага. О, спасибо вам большое!
Торжественный момент передачи гуманитарной помощи. Молодой человек вытянулся в струнку, протягивает мне руку: «Очень приятно. Володя. Лимон». Я ответил столь же торжественно (в отличие от Лимона я все же был в плавках): «Михаил. Отец. Священник». Сложная гамма чувств отразилась на лице собеседника…
Вернувшись в Покровку, я попытался у друга-херсонца выяснить, нет ли у них в городе такого уголовного авторитета — Лимона; другой причины, по которой человек может представиться прозвищем, я придумать не мог. Но такого имени никто не слышал.
Лимон нашел меня через пару дней. Тоже с бутылкой вина — как те девицы. Пришел поблагодарить. И рассказал: шел он в этот день на пляж со своей замечательной Нинулей. А Нинуля и говорит:
— Хочу мидий!
— Да где же я тебе возьму мидий? Их тут не продают.
— А мне очень хочется!
— Ну и что я могу с этим поделать?
Вот так и пришли они на пляж — не достигнув согласия. Недовольная Нинуля в компании матраса уплыла по направлению к Турции. А Лимон остался на берегу с наушниками. Лежит, музыку слушает. И вдруг пред изумленными глазами пляжника море расступается, и из глубин выходит дядька Черномор, только что без свиты. Толстый, бородатый, лохматый и с громадным пакетом мидий в руках. Пакет прячет в ямке. А потом — как описано.
Когда Нинуля вернулась, она была приятно поражена.
Володя Лимон оказался известным киевским музыкантом, ударником, талантливым композитором и аранжировщиком музыки, популярным ди-джеем, организатором фирмы «Лэмон рекордс». Выпустил несколько компакт-дисков очень интересной музыки.
А еще Лимон — гениальный кулинар. Это — песня, красота, искусство. Замечательное чувство меры и места. Может с одинаковым успехом соорудить курицу по-перуански и гороховую кашу. И незабываемое — пока народ наслаждается приготовленным Лимоном пловом из мидий, он «стучит» ложками на казанах, крышках и стаканах. Я следил за его руками — в какие-то моменты они просто становятся невидимыми. И при сем — это настоящая музыка.
Ну и Нинуля — чудо; милейшее, добрейшее создание. Да еще одаренный, прямо харизматический косметолог — это женщины утверждают, и у меня нет оснований им не доверять.
Со времени нашего знакомства прошло несколько лет, мы сдружились с Володей и Ниной, видимся с ними не только на косе. И рады тому, что Господь даровал нам эту встречу.
Вот такие знакомства с нудистами.
Но и это еще не все. Следующая история, на мой взгляд, еще более впечатляюща.
Есть у меня друг — Павел, существенно моложе меня, лет на пятнадцать. С юности была у него установка — не жениться. Идеологическая установка. Достаточно твердая и обоснованная. Я, при всем своем почитании брака как богоспасаемого установления, спорить с ним не считал нужным.
Итак, 2003 год, лето, коса… Приезжаем мы с Пашей и детьми на Пуке на пляж, на обычное место. Переходим через прибрежные барханы. У самой воды, лицом к морю, опершись на локоть, лежит девушка. Обнаженная. Прелестная фигурка. Смуглая, стройная: гармоничное соединение детского и женского, совершенство изгиба линий. То ли античный миф, то ли «тонкая фигурка цвэта шоколада… » — у кого уж какие ассоциации. Мы с другом выходим на пляж, располагаемся. За грохотом бьющихся о берег волн девушка не слышит звуков нашего появления. Так и проходит некоторое время.
Да, девушка совершенно прелестна.
Смотрю на друга, тот впал в ступор и почти не дышит. Что естественно. Однако жизнь идет — дети играют, бегут к воде. Девушка оглядывается, очень спокойно поднимается, накидывает желтый платок, на котором до того лежала, и идет вдоль берега. Ушла недалеко, метров сорок, там опустилась на песок. Купается, плещется в волнах.
На следующий день девушка была в том же образе и на том же месте — неподалеку от нас. Как и в последующие дни. Друг был поглощен переживаниями. Женское сердце это, видимо, чувствовало на расстоянии. Через несколько дней, проходя мимо нашего пляжного бивака, девушка с Пашей поздоровалась (я в это время опять же нырял за мидиями). И друг был окончательно пленен.
А еще через пару дней мы с ней познакомились лично. Лидия оказалась вовсе не так уж и юна, как представлялось по первым впечатлениям, — в возрасте друга. Красота ее в обычной обстановке была тоже не столь броска — хотя и очень мила. А еще она оказалась скромной тихоней, кинбурнской бродяжкой, любящей простор, покой и тишину (это нам рассказывала знакомая — хозяйка дома, где девушка квартировала). Лида — талантливый музыкант и одновременно менеджер в одной из коммерческих компаний. Как кажется, вполне успешная в практической деятельности. И одинокая — семьи нет.
Сезон закачивался, Лида через пару дней уезжала в Николаев. Друг договорился встретиться с ней в городе. Предварительно мы имели с ним продолжительный разговор. Павел тогда сказал такие примечательные слова: «Я понял, что если я действительно полюблю и это будет взаимно, то, значит, то воля Божия. В таком случае я не имею права уклониться от брака». Я не мог с ним не согласиться — убежден, что живая любовь к ближнему никоим образом не может быть помехой живой любви к Богу: они неразрывны в дарованной Спасителем двуединой Заповеди Любви. И я убежден (вновь повторю), что христианский брак есть богоучрежденная святыня и богодарованный крест, исполненный сколько радостью, столько и подвигом. Божественный дар.
Итак, Павел поехал в Николаев.
И через день вернулся на косу. Он был в полном недоумении. «Мы встретились в кафе, посидели немало времени, — рассказывал Паша, — общались очень хорошо, тепло. С каждой новой минутой разговора выяснялось, что мы с Лидой удивительно близки: общие взгляды, интересы, привычки, привязанности. Но и с каждой минутой становилось все очевидней: мы — не пара, не те, кого Господь воссоединяет для супружества. И мы расстались, не договариваясь определенно о новых встречах…»
Несколько дней друг переживал: он решился сделать шаг, отменяющий предыдущие принципы и установки. И сердце говорит — пред Богом и совестью все было честно. И вот — впустую… Тогда — для чего? Зачем Господь послал эту встречу? Что следовало уразуметь?
Он молился. И понимание пришло.
Через три дня, лунной ночью, стояли мы на плоском острове посреди озера, и Павел говорит: «Я знаю. Я знаю, что мне хотел открыть Господь. Я только что это понял. Я ведь люблю. Давно люблю. Я уже три года люблю вашу Аню. Но я никогда не решился бы себе или кому-либо в этом признаться — если бы не понял, что это — ОТ БОГА. Что брак для меня не только возможен, но и необходим — если есть любовь».
А ведь действительно — три года назад Анюта, наша близкая родственница, еще в школу бегала. Впрочем, и весь стереотип отношений делал таковое — в контексте его «идеологии» — невозможным. Но вот Рубикон перейден — пришла зрелость, готовность к подвигу любви, и пришло дарованное свыше осознание того. И дар этого осознания явлен был Господом столь необычным образом — «тонкая фигурка цвэта шоколада помахала с берега рукой…»
Через несколько дней после разговора на острове Павел и Анна объяснились, и вот сегодня уже двое замечательных детей украшают их семью.
Вот такие истории. Непредсказуемой и виртуозной планидой чувств и обстоятельств ведет нас Господь. И учит. Учит жить по воле Божией, учит и смирению, и неосуждению. Так, к нудистам я относился с определенной предубежденностью, хотя и никогда ранее с ними не сталкивался. Это был заведомый негатив в моей душе. И первая же встреча с «живым» нудистом в предлесье у морского причала только укрепила эту предубежденность — мефистофелеобразный прыгун произвел самое неприятное впечатление. Но Господу не может быть угоден никакой дух неприязни, осуждения, превозношения, тем паче — системная, заведомая предубежденность (об этом я уже писал в рассказе «Чехи»). Предубежденность (доходящая иногда до слепой ненависти) против «жидов» или «бендеровцев», «москалей» или «азеров», «америкосов» или «ниггеров». И ведь как? — зачастую нормальными воспринимаются самые дикие эксцессы не-любви, оправдывающие себя то идеологией, то благочестием, то якобы «правдой». Не любят «нищее быдло» или «зажравшихся хозяев жизни», не любят рыночных торговцев или офисных менеджеров. Не любят католиков, униатов, православных, раскольников, староверов, сектантов, монахов, попов, клирошан, уборщиц, женщин молодых в брюках или женщин пожилых в черных платьях, женщин молодых в черных платьях или женщин пожилых в брюках. Не любят детей, мешающих в храме, и детей, которых невозможно в храм затащить. Некоторые не любят даже покойников — это уже высший пилотаж! Ну а некоторые среди прочего не любят нудистов. И я был среди таковых — не задумываясь даже, правильно ли вообще кого-то НЕ ЛЮБИТЬ. Ну вот, Господь и вразумил… Теперь среди наших друзей Володя, Нина, Лида — милые, интересные люди. Хотя и голышом на пляже загорают…
Да, любая предубежденность — всегда ложь.
А любая не-любовь всегда не от Бога, ибо Сам Бог есть ЛЮБОВЬ.

10. Ангел во плоти

На моем письменном столе много лет стояла кожисто-когтистая лапа дракона с острова Комодо.
Хотя я вообще-то не охотник.
Дело не в жалости к убиваемым животным или в неприятии самого «забоя». Если сей процесс оправдан обстоятельствами, в первую очередь — потребностью в питании, то не мне тем брезговать. Ведь и Сам Господь вкушал мясные блюда — чего уж более для приятия этого как естественной необходимости в падшем мире? [18]
В моей жизни и после рукоположения была пара эпизодов, когда мне приходилось принципиально решать, кому забивать закалаемое в пищу животное. И оба раза я рассуждал так: «Я сам ем мясо. Кто-то должен животное в пищу мне забивать. По какому праву я, брезгуя таким делом, перекладываю его на ближнего? Если собираюсь есть эту утку, мне ее и забивать».
Я, правда, слышал, что есть какое-то каноническое правило, запрещающее священнослужителям «марать руки» убиением животных. Даже если такое правило и существует (сам я его не встречал, хотя «Книгу правил» штудировал досконально; впрочем, возможно, тогда не обратил на него внимания), то я могу отнести его только к «глухой зоне» канонического поля [19]. В моем ощущении следование такому правилу было бы фарисейством, ветхозаветным левиратом — разделением людей на «сакральных» и «профанных», овец и козлищ: «Поди, Васька, клозет почисть!»
В конце концов, в этой ситуации есть очень простой выход: брезгуешь [20] работой «резника» — не ешь мясо.
Ту памятную утку после завершения погребальной службы — в один из первых годов моего иерейского служения — нам, как мы ни противились, положили в багажник «жигуленка». Привезя утку домой и выяснив, что забивать ее некому, я отнес птицу на задний двор и обезглавил одним ударом топора. Потом дети ее скопом ощипывали, готовили. Время было голодное; жаркое получилось вкусное.
Еще один раз, будучи в гостях в Подмосковье, я был поставлен перед необходимостью поступить аналогично, но уже в более суровом варианте. Приехал я на день рождения друга, в семье которого незадолго до того произошли тягостные, трагические события. Но жизнь продолжалась… На праздничный стол друг заказал барашка, супруга должна была его приготовить. Ждали гостей. Совершенно неожиданно, против договоренностей, барашка доставили живым. Да еще с большим запозданием. Менять что-либо было уже поздно. Вся многочисленная семья пребывала в настроении растерянном и подавленном — праздник срывался. Тогда я вызвался помочь. Взял с собой старшего из сыновей друга и пошел с ним на задний двор. Топор, удар обухом по лбу [21] барана; все весьма неуклюже и нервозно. Однако, как бы там ни было, с делом мы справились. Сумели даже освежевать тушу. Обалделость от происшедшего проявилась только в том, что барана мы забили в противоположном от места свежевания [22] углу двора — пришлось увесистый груз тащить волоком.
В общем, не скажу, чтобы мой опыт в таких мероприятиях был уж очень существенным. Но принципиальное отношение к сему предмету понятно.
Кстати, всего несколько лет назад был в моей жизни и такой, связанный с охотничьим ремеслом, эпизод. Один хороший человек, мой знакомый, попросил освятить его «заведование» — новый магазин охотничьего инвентаря. Просьба его была вполне искренняя, основанная на религиозном чувстве. Т.е. являлась не пустым следованием моде и потаканием суеверию [23] — он был верующий христианин. И все же сомнения у меня были серьезные: освящать орудия убийства? Я довольно долго — несколько недель — тянул с решением вопроса. Советы знакомых как-то на сердце не ложились. Молился. Господь вразумил. Случилось мне в те дни читать книгу Зернова «Три русских философа». В статье об А. Хомякове я прочитал, что этот глубокий христианский мыслитель и благочестивый член Церкви был не только заядлым охотником, но и крупнейшим для своего времени теоретиком охоты, знатоком множества нюансов сего занятия в традициях разных народов. Почтение, с которым я относился к личности Хомякова, ответило мне и на вопрос об освящении магазина: надо понимать так, что ничего неприемлемого для христианина в сем занятии нет, и потому освящение потребного инвентаря является допустимым и даже необходимым для верующего человека. Магазин я освятил. На память у меня остался простой, но замечательного качества складной охотничий нож «Магнум», не раз оказывавший мне на Кинбурне добрую службу.
Итак, понятно — я «не охотник» не из сентиментальных соображений.
Почему же? — ведь возможностей к тому было более чем достаточно еще и в светской жизни. Думаю, связано это с отсутствием во мне настоящей азартности. Интерес игры для меня всегда заключался в процессе, выигрыш как игра амбиций не интересен. Выигрыш же материальный просто претил — ради этого я принципиально никогда не играл. В то же время сама игра — движение фигур или шаров, расклад карт или символов — иногда занимала. Но эта занимательность всегда была дозированной, не было желания тратить на то силы и время. Видимо, потому и охота меня не увлекла — азарта нет, а как способ пропитания в наших условиях она крайне малоэффективна (по этой же причине сбор грибов или рыбалку я понимаю тогда, когда добычи много: клюет вовсю или грибы сами под ноги бросаются).
Но все это вовсе не подразумевает, что я хоть как-то осуждаю охоту или не понимаю охотников; мое отношение к сему виду времяпрепровождения есть только следствие моего характера и не более того. А среди моих друзей немало страстных охотников. Один из них — добрый друг Александр Бабич.

* * *

Истории, героем которой он был, и посвящен этот рассказ.
Лет десять назад мы с Аллой были на отдыхе на Кинбурне. По распоряжению начальника порта Хабарова нас поселили в благоустроенном жилом вагончике на территории так называемого морпричала. Зимой Днепровский лиман замерзает, и доставка людей на косу из Очакова осуществляется через морскую сторону кораблями (буксиром или лоцманским катером), выделяемыми для этого Никморпортом. Для приема этих кораблей на морском побережье косы соорудили причал с ведущим к нему с берега мостиком. На берегу для обслуживающего морпричал персонала первоначально был сооружен этакий барак на несколько комнат, обшитый шифером. Рядом стоял длинный деревянный стол, скамьи, навес. На маскировочных сетях висели подвяливаемые лещи, а то и севрюжки. На столе — копченая осетрина, калканы, крабы, мидии. Вся картина — с ночными посиделками, кострами и песнями — замечательно напоминала морской вариант «особенностей национальных охот, рыбалок и пр.». Позже база морпричала обустроилась, появилось здание морвокзала, жилые домики, даже сауна и музей истории Кинбурна. С появлением комфорта исчезло ее обаяние. Но это было позже…
Тогда, в один из промежуточных этапов застройки морпричала, когда жилые вагончики уже появились, но до сегодняшней урбанизации было еще далеко, и произошло описываемое событие.
Вагончиков на территории морпричала стояло уже штук шесть, был еще цел и шиферный барак. Но людей обычно на территории обитало немного: работники морпричала — начальник Юра Ястребов, матрос Коля, водитель Анатолий. Кроме нас, из отдыхающих был еще заместитель начальника Никморпорта Александр Николаевич Бабич, какой-то мужчина и две женщины.
А то, что Александр Николаевич страстный охотник, я уже упоминал. Время было — начало осеннего охотничьего сезона. Конечно, и Саша не преминул в оном поучаствовать. Охотились на уток, гнездящихся в большом количестве на косе, а еще более — на пролете, а также на перелетных диких гусей. Охотники — Юра и Александр — выехали на джипе к озерам ночью, затемно. Когда небо только серело, над головой пролетела стая гусей: одна, другая. Очередная стая приближалась с северо-востока, идя очень низко. Когда ведущая птица была над головой, Александр Николаевич выстрелил. Серая тень в дымке утреннего тумана сделала резкий вираж, ушла за озеро и там исчезла в высокой траве. Но даже на таком расстоянии был слышен удар о землю — гусь-вожак оказался на редкость крупным (рассказывали в стиле охотничьих повествований — так гупнулся, что аж земля задрожала). Минут через двадцать охотники отыскали добычу. Перед ними лежал гигантский пеликан…
Охота на этих птиц запрещена. Но кроме того, как и большинство питающихся исключительно рыбой птиц — чайки, бакланы и пр., — пеликаны совершенно несъедобны: мясо очень жесткое и воняет рыбой.
Но Бабич и Ястребов поступили по-мужски — уважаю! Плод своей неудачной ошибки они не бросили, но погрузили в машину и повезли на базу. Если уж так случилось — придется съесть, хотя бы таким образом реабилитировав ситуацию.
Проснулся я рано, часов в пять. Вышел из домика; светало. Наш домик, как и другие, расположенные по периметру, стоял на краю просторной территории: небольшие песчаные холмы, луговое разнотравье. Посередине двора — полугрузовой джип «Тойота»; Александр и Юра с Колиной помощью достают что-то массивное из кузова. Я подхожу, любопытствую. Не сразу понимаю, что это перистое чудовище — пеликан. Начинается разделка туши. Обрубают шею, лапы, крылья.
Саша берет крылья в руки — гигантский размах. Шутит: держа руки наперекрест, приставляет их сзади к лопаткам. Идет по лугу; крылья вздымаются над плечами и, касаясь песка концевыми перьями, тихо шелестят за спиной.
В это время на крыльцо нашего вагончика выходит Алла — почему-то проснулась необычно рано. И вот она видит: по лугу на фоне восходящего солнца идет обнаженная фигура (плавки телесного цвета вряд ли были слишком контрастны). И за спиной, опаленные розовыми лучами, развеваются огромные белые крылья.
Я смотрю на матушку. Она медленно опускается на ступеньки крыльца…
Саша складывает крылья и, взяв их под мышку, идет к кухне. Матушка сидит на крыльце, подперев щеку ладонью. Солнце заливает золотыми потоками укромные уголки низин и впадин, тени растворяются в песке, шум прибоя — в звуках начинающегося дня….

* * *

Александр Николаевич, затеяв игру, проникся образом. В результате не преминул поучаствовать и в дальнейших событиях.
Часа через два разрешение на швартовку к причалу запросил рыболовецкий сейнер.
Моряк вразвалочку сошел на берег…
Классического, почти опереточного вида мореманы-рыбаки — в робах, с бородами и дубленой просоленной кожей — сошли на причал. Видят: по берегу слоняется вроде как поп в дырявом подряснике. Мореманы пошептались с матросами причала и выслали на переговоры делегацию в составе двух личностей, замечательно похожих на флибустьеров-философов из «Пиратов Карибского моря». Худой (в полном соответствии с теорией «дихотомии добра и зла») поинтересовался возможностью преумножить количество добра в мире — освятить их «Летучий Голландец».
А я только рад — весь необходимый инвентарь всегда при мне, дело доброе. Но корабль освящать — не автомобиль, банкой воды не обойдешься. Нужно ведро, а к ведру, желательно, — помощник, пономарь. И тут вызывается Бабич — он ощутил себя приобщившимся к миру горнему и участие в священнодействии воспринял как закономерное продолжение «ангельского служения».
Итак, я при епитрахили и требнике и «этот мальчик со мной» при ведре освященной воды обходим корабль, палубу, немногочисленные помещения, моторный отсек; темную глубину трюма кропим сверху.
Служба завершена, все вполне довольны. Об оплате я и не думаю — и на приходе она у нас была совершенно символическая [24], только ради отчетности. А тут и говорить не о чем.
Сидим за столом под маскировочной сеткой, пьем чай из местных трав. Рядом —
колонка с водой, бочка, корыто. Подходит один из «пиратов», на плече — мешок с добычей (?); неразвязанный мешок падает в корыто. «Пират» удаляется на корабль.
Юра поднимает увесистый и чем-то плотно заполненный куль. Развязывает. Из мешка выскальзывает гигантский осетр — длиной более моего роста. Осетр сворачивается в корыте, хвост лежит на земле. Юра удовлетворенно хмыкает: «Это, батюшка, ваш заработок». Я изумлен:
— Что это они такую рыбину выдали? Она же сумасшедшие деньги стоит, такое и брать неудобно…
— Удобно, удобно. У них таких полный трюм. Это же личный сейнер министра экологии. Их с воздуха наводят.
Я мало что понял, но больше спорить не стал.
Сейнер, заправившись пресной водой, отвалил от пирса.
Несколько дней после этого все обитатели морпричала питались экзотической пищей:
— многократно вымоченным в уксусе, тушенным с овощами, обработанным специями мясом пеликана — и, несмотря на все ухищрения, все равно безвкусным и замечательно жестким;
— осетриной во всех видах — вареной, жареной, соленой;
— полученным из водки «Донецкая» спиртом — после недолгого пребывания в морозильной камере простого холодильника содержащаяся в сей «водке» вода превращалась в лед, а относительно съедобный спирт выцеживался из бутылки.
Алла же, глядя по утрам на восходящее над лугом солнце, иногда глубоко задумывалась…
А ногу пеликана я высушил. Несколько лет она простояла на пресс-папье в моем кабинете в Богдановке. Огромная когтистая лапа, покрытая крупной чешуей. Никому в голову не приходило, что это может принадлежать птице. Я рассказывал экзотические истории про охоту на гигантских варанов на острове Комодо.

11. Подводная лодка в степях Украины

Как-то в колонне автомобилей ехал я по пескам косы. Ехал на новом УАЗике, который купили в кредит вместо измучившей нас поломками старушки «Нивы». Купили в расчете на то, что заглядывать в него пару лет не придется — гарантия все же.
Колонна состояла из десятка разных машин. В машинах — комиссия облсовета, прибывшая решать будущее Кинбурна, местная власть, пресса. Я еду одним из первых. Но вот на полпути между охотохозяйством и Васильевкой УАЗик начинает дергаться и в конце концов замирает. Выглядит так, словно прекратилась подача бензина. Однако датчик показывает наличие половины бака. Барахлит бензонасос? Новый аккумулятор исправно крутит стартер, двигатель пару раз чихает и… окончательно перестает подавать признаки жизни.
Застопорились мы, как назло, в месте совершенно непроезжем, в глубокой песчаной колее, почти канаве. Выбраться из нее вправо-влево под силу только трактору. Сразу за мной — в «Тойоте» — председатель облсовета и депутаты. Далее — сельсовет, лесхоз, пресса в автобусе. Все нервно ждут: имеет место сильное отставание от графика. Председатель(-ша) облсовета, властная дама, выбирается из машины. Видно, что она разгневана, но — сдерживается.
Идущий передо мной трехдверный микроджипик «Исузу» тоже остановился. Из него выходит николаевский «владелец заводов, газет, пароходов». Он цепляет УАЗик к своей божьей коровке, буксир натягивается… Букашка гудит вовсю, упирается лапками, вибрирует, но протащить по песку моего тяжеловеса не может. Я снимаю бесполезный буксир и наконец совершаю то, о чем так мечтал забыть благодаря покупке новой машины: открываю капот. Ну и что? — обычное зрелище: мешанина штекеров, шлангов, шелесяк.
Тут необходимо пояснение. Дело в том, что я хотя и инженер, но инженер… как бы это сказать… умозрительный, что ли… Специальность у меня такая: проектирование боевых надводных кораблей. Этому нас учили, и именно это мне было интересно в своей профессии. В общем, не металл, не детали, не конкретика. В основном — бумага. Потому с железом сложнее вилки у меня отношения напряженные…
С этим-то напряжением я и пытаюсь понять, где расположен бензонасос. Народ толпится, бесполезные советчики ругаются друг с другом, в атмосфере витают недобрые вибрации. Глубокой диагностике обстановка никак не способствует. Но! Вижу нечто знакомое — врезанный в шланг прозрачный цилиндрик топливного фильтра. «О, это я знаю: можно его заменить, забился, наверное!» Внутренний голос возражает: «Не мог он забиться за две недели эксплуатации при чистом новом бензобаке!!!» Но сию разумную мысль я решительно игнорирую. Однако фильтр не только чист и прозрачен, но и… совершенно пуст. Ого! Так, а где же бензин?
Подозрение, переходящее в озарение. Я лезу в салон и ощупываю пол под водительским креслом… Флажок краника бензопровода перекинут на левый бак. Датчик же уровня топлива — на правый. (В УАЗиках два бензобака с отдельной запиткой — военная машина). В правом баке благополучно плещется канистра бензина. Левый опустошен досуха.
Я переключаю краник на правый бак, и через минуту двигатель заведен. Колонна трогается.
Правда, не знаю, не будь я одет «по форме» — что уж пришлось бы выслушать…

12. День Абсурда

Ну и денек, однако! С утра отправились на рыбалку, в чем весьма преуспели. Бычки клевали отчаянно и, словно боясь опоздать на сковородку, спешно занимали все свободные крючки. Ловятся бычки на все — на червей, нарезку, мидий, жуков, даже на голые крючки — брюхом или хвостом. Как-то раз на один крючок сразу два бычка попались. Ловят их на любые приспособления — на поплавковые импортные «раскладушки», на короткие бамбуковые донки, на палки с леской и найденными под обломками лебедки ржавыми крючками. Ловят бычков все — папа, мальчики, девочки и девицы, малыши; ловят даже просто положенные на причал удочки.
Бычки словно грибы. Невозможно остановиться, их собирая. Лукошки и ведра наполняются катастрофически, и отгоняешь мысль — а что дальше? Просто выбросить невозможно, раздать (не угостить, а именно раздать все) не позволяет инстинкт собирателя и кормителя семьи. И вот — ночные бдения над кастрюлями с грибами, дневные посиделки в рыбной чешуе.
Часам к трем дня закончили чистить улов; полведра пошло на засолку («семечки» к пиву), а вторая половина — на уху и заготовку для котлет. Где-то часа в четыре легли поспать — встали-то рано.
Я ложусь на кровать, закрываю глаза. Состояние еще не сна, но «ухода», все плывет и растворяется в другом бытии. Вдруг сквозь туман полудремы слышу какие-то вздохи. Приоткрываю один глаз и тут же в изумлении таращусь, натягивая одеяло на бороду. Рядом с постелью стоит незнакомая девушка, высокая, стройная, и, молитвенно сложив руки на груди, ломает пальцы. (А нужно сказать, что дверь нашей квартиры я принципиально никогда не запираю.) Увидев, что я проснулся, девушка патетично восклицает:
— Скажите, пожалуйста, когда отправляется маршрутка на Николаев? (А наш сосед по лестничной площадке Виктор — водитель маршрутного такси.)
От неожиданности в моей голове что-то смещается, и я решаю, что сегодня воскресенье. За окном недавно слышал звук отъезжающего микроавтобуса; маршрутка же на Николаев отправляется по воскресеньям в шестнадцать часов.
— Маршрутка уже ушла. Вы опоздали.
— А как же мне уехать? Мне в понедельник нужно быть в Николаеве!
— Не знаю. Сегодня уже никак не уедете. Простите, ничем помочь не могу…
Девушка, пятясь и все так же терзая пальцы, выходит. Через минуту меня осенило: сегодня суббота, спросонья я перепутал дни. Наверное, Витя поехал на пляж. Выглядываю в подъезд — пусто. Выхожу на балкон — никого.
Вздыхаю и ложусь спать.
Проходит не более десяти минут. И вот чувствую — в комнате опять что-то происходит. Открываю глаза. Посередине комнаты стоят два араба (как потом оказалось, азербайджанцы) и черный как смоль негр в ослепительно белой майке. Негр широко улыбается и спрашивает: «Батюшка, скажите, а повенчаться завтра можно?» — В полном обалдении отвечаю: «Завтра нельзя. Петров пост. После 12 июля». Негр улыбается еще шире: «Отлично, мы обратимся после 12-го». Дверь в комнату закрывается.
Кажется, поспать не получится. Но я и тут проявляю излишнее упорство; побродив по квартире, решаю «добить тему» и вновь ложусь в постель. (Малыши все это время мирно спят.)
Глаза закрыты, но не спится. Пытаюсь соотнести негра с Кинбурном и с венчанием. Проходят минуты, десяток. Кажется, пора проверить, не материализовался ли в комнате кто-нибудь еще.
Открываю глаза. Все в порядке. Материализовался. И все так же бесшумно. Посередине комнаты стоит большой бело-розовый бутуз, трет нос. Сынок Илюша.
— Пап, ну мы шашлыки будем делать? Стол в роще уже накрыли…
Я вздыхаю. Спать будем в другой раз.
На вечерних посиделках в роще: режиссер из Москвы, сбежавший на пару дней на косу со съемок блокбастера; бизнесмен, размышляющий вслух о том, как ему успеть на следующий день подписать контракт в Москве; два православных азербайджанца, рассказывающие мне историю Русско-Японской войны и историю чудесного обретения иконы Божьей Матери «Порт-Артурской». Венчаться желает их знакомый, директор новой гостиницы. Тот присутствует тоже — большой, цвета белого, но водку не пьет — «за рулем» (тут смеются те, кто знают косу). Рядом — эфиоп Амндэ, опять же православный, отставной офицер ВМС, ныне менеджер, водку пьет: «Я никогда и не мог представить, что у меня будет такая белая красивая жена!» Напротив него за столом — наш участковый Юра. Юра и Амндэ с некоторой растерянностью поглядывают друг на друга: они похожи, как близнецы, только радикально различного цвета. Илюша с Амндэ взахлеб обсуждают, какая прекрасная страна Украина. Юру волнует вопрос, как венчаться некрещеному иудею; внимательно выслушивает ответ и расспрашивает подробности. Иногда из кустов выглядывает Саша и каждый раз заново со всеми знакомится. Подходят и уходят еще люди… Правда, терзающая пальцы девушка, кажется, не появлялась. Пешком бредет в Николаев?
Ночью везу ослабевшего Амндэ с друзьями в гостиницу.
Звезды, тишина. Красиво…

13. «Зачем, скажите, вам чужие палестины, вот вам история…»

Едем к морю, лавируя, стараясь не раздавить сиреневые столбики орхидей и воздушные нити ковыля. Луга цветут; полевые цветы мелкие, словно палитра — синие, желтые, фиолетовые, белые — покрывают пестрыми пазлами налитые молодой зеленью плавные изгибы песчаных междуозерий.
Берег моря до горизонта в обе стороны пуст, слышен шум прибоя. Вдали несколько темных точек — люди, йетти, ангелы? — без бинокля кто разберет…
Вода — прозрачная бирюза, невозможно теплая для мая. Дети барахтаются с мячом, надувными кругами — выгнать из моря невозможно. Вблизи берега играем в «собачку», коей чаще всего оказывается толстый и неуклюжий папа. Держимся за руки и ныряем — кто дольше продержится под водой. С третьего раза побеждает папа — нужно реноме поддерживать.
Кресло на песке. Книга. Солнце.
Захожу в воду, метров двадцать от берега. Глубина чуть менее полутора метров. На белом песчаном дне меняются узоры солнечных отражений, кристаллы воды свивают жгуты света, преломляют плоскости и перспективы. Вспыхивают темные пятна на песке. Наклоняюсь, становятся видны гнезда мидий.
Берег, кресло. Крохотный перочинный нож, кнопка, щелчок, сверкание тонкого лезвия. Рефлексы мужского естества радуются блеску. Лезвие аккуратно входит между створками, ножка подрезана, лепестки раскрываются. Обрезается миллиметр ресничек (там, бывает, собирается песок) и «желудочек». Две мидии, пять; горка в ракушечной створке. Капля лимонного сока, кристаллик соли — мидии утонченно-нежны: что там японский ресторан!
Берег. Солнце. Дети едят апельсины — местная торговля яблоками не богата.
Обратный путь вдоль морского берега. Новенький УАЗик уверенно урчит, преодолевая дюны. Рядом движется шеренга, облава. Дети тащат за собой пластиковые мешки, собирают в них мусор, оставленный штормами и людьми. По дороге встречаются трое водоплавающих мужиков при «Ниве» — тащат в мусорные пакеты пустые пакеты и бутылки. Жизнь продолжается.

14. Методика доктора Видяпина живет и побеждает

Гости приходит и уходят. Их все больше. А печень остается. И ее тоже все больше. Похоже, и тут нужно учиться «мудрости яко змии…».
К таким благочестивым размышлением подвигло и радостное событие приезда на косу жены — повысился уровень ответственности. Святое дело — семья. Как мудро сказал мой крестный, о. Сергий Пр-в: «Жены даны нам для того, чтобы делать нас лучше».
На очередных вечерних посиделках у костра освоил новую методику питья водки — ловким движением иллюзиониста отправляю стопку (через одну)… себе на штаны. Так вроде бы незаметно получается. Пока еще на шулерстве не застукали. Вот.
Таки хорошо посидели.
Прихожу домой. Переключаюсь на новые задачи. Занимаюсь организацией быта и прокладываю траектории движения детей по нашей маленькой квартире. При этом ощущаю некоторый дискомфорт. Время от времени ощупываю себя: мокро в штанах. «Что такое? Вроде бы сегодня на море не ездили, не купался… После обливания у колодца переоделся… Откуда?» Хлопоты отвлекают от размышлений, но через некоторое время опять ощущаю неудобство и смущение — почему мокрый? Да еще с явным ощущением некоего сугрева в филейной части?
Наконец, дети улеглись спать. Мысль функционирует с меньшими вибрациями. После некоторого напряжения осенило: «В штанах пол — литра водки!»
Будьмо!
Думаю, спиртовавший меня в больнице доктор Видяпин [25] был бы очень доволен.

Не смотреть!

Привык я в старом подряснике, как в балдахине, ходить — если по работе домашней или съездить куда по делам (ну уж конечно, не в епархию — туда парадное требуется: спина ровная в гренадерских вытачках, живот колесом в шелке черном). При этом сам себя очень благочестиво чувствую, а в действительности — просто габаритами из всякой штатской одежды вырос, а новую тогда купить не случилось.
Так вот. Поехал я летом 2000 года с двумя близкими друзьями в Крым. На машине. С о. Олегом Ч. и с Сашей Б. Сама поездка — разговор особый. Крым тогда, как говорится, достал — какой-то «Содом и Гоморра у Черного мора» (юношеская шутка нынешнего маститого старца — игум. А.Р.). Народ в купальниках организуется в толпу еще за три километра от пляжа. А на сам пляж пробиваться — все равно что отвоевывать себе место в банке со шпротами. На подходе к пляжу лабиринт павильонов и палаток. Плов, чебуречная, мантышная, стрип-бар (круглосуточно). «Эй, а где пляж-то?» — «Че-че?»
Планерское, знаменитый волошинский Коктебель. Ряды торговых ларьков. Моря не видно и в просветах. Дом Волошина. Еще стоит, но под напором мантышных заметно покосился. На чугунной решетке парка усадьбы висит объявление: «Сенсация века! Найдена утерянная глава «Евгения Онегина»! Чтение… (там-то и тогда-то); читает ДОПИСАВШИЙ ГЛАВУ автор СЕМЕН АЛЬТШУЛЕР!». Только крякнули. Но в музей зашли. Посмотрели. Фотографии на стендах еще сохранились. Только половые доски очень уж скрипят, рассохлись. И музыка из стрип-баров внутри гремит как будто еще громче, чем вовне (видимо, так кажется по контрасту с обстановкой).
В общем, культурно провести время не получилось. На пляж без кулачного боя пробиться нереально. Что делать? Отец Олег куда-то пошел сам — предаваться воспоминаниям детства (так сказал). А мы с Сашей стоим перед очередным пловным автохтоном, а плова не хочется. И тут Саша говорит: «Слышь, батяня, а давай в мантышную зайдем. У меня, понимаешь, сладкие воспоминания детства». (Что это их обоих в этом бедламе на воспоминания детства потянуло? — Я так того и не понял.) «Манты когда-то в нежном возрасте ел и до сих пор то ощущение вспоминаю с умилением. Зайдем, попробуем, а?» Ну что уж, как говорится, «нам, татарам, все равно»… Зашли. Взяли по порции манты (или мантов, или как правильно — не знаю) и по пиву. Попробовали манты. «Ах, нет, совсем не то! В детстве было прекрасней». Ну, нет так нет. Пиво допили, пошли. Но фокус в чем: там этих мантышных — километр подряд. Зашли во вторую. Не то. Пиво допили. В третью. Допили. Ладно…
Оно и понятно — в детстве все было свежeе. Я вон соленый огурец как лангуста вспоминаю. Так что не нашли мы правильной мантышной. Но пиво все выпили честно.
А мне-то что? На мои 130 кг это не груз — так, прохладились. А Саша устал. И вот что вышло. Идем назад, уже вроде бы в другую сторону от так и не увиденного моря. Ищем ностальгирующего о. Олега. А я — как и предупреждал в начале — в своей походной одежде: старый подрясник в заплатках и сандалии на босу ногу. Ну, иду и иду. Я так уже десять лет хожу, и ничего, нормально. Вдруг Саня останавливается и во весь (вполне фельдфебельский) голос кричит: «НЕ СМОТРЕТЬ!!!» И опять: «Я КОМУ СКАЗАЛ: НЕ СМОТРЕТЬ!» Я с изумлением оглядываюсь вокруг — ну, уж кто и не смотрел, и те все вытаращились. «Сань, ты чего?» — «А это вы, батюшка, не видите, как они все на Вас пялятся. Незачем!» — «Ну и что? Да я и не замечаю вообще. Какие проблемы?» Тут на крики из переулка отмедитировавший о. Олег выскочил и спрятал нас в своей «Волге». Так что все закончилось мирно…
Во как.
Нет, последствия все же были. Через некоторое время решил я обновить свой партикулярный гардероб. Прихожане киевской церкви, где я часто служу, собрались мне подарок на день рождения сделать. И спрашивают: что подарить? В смысле — ризы новые или камилавку. Или еще что-то, соответствующее сану. Ну, я и говорю — костюмчик мне бы, от Воронина. Для людей солидной комплекции. Повздыхали прихожане, а деваться куда? Выбрали делегатов, поехали в магазин Воронина. Девушки, увидев попа в рясе, сперва остолбенели, а потом, наоборот, забегали слишком быстро: уследить за ними я не мог. Но в конце концов одну все же выловил.
Однако все впустую. Нет таких костюмов и у Воронина. Просто на толстых — есть. А на толстых попов — нет. То брюки спадают, то горб на спине торчит. И цены еще меня удивили — изделия вроде бы одинаковые, а разница в стоимости двукратная. Объяснили: дорогие — из чистой шерсти, а те, что по цене нормальные, — с добавлением лавсана. Понял. Но от того не легче. Ни дорогие не подходят, ни лавсановые. Девочка уже, вижу, начала отчаиваться. В конце концов она просто сбежала. Молча. Все, думаю, поиски окончились. Пора и мне отчаиваться. Приходские делегаты вон уже давно с отрешенным видом галстуки рассматривают…
Вдруг — о чудо! Девушка вернулась, причем с костюмом. Надел. Как на заказ сшит. Смотрю: цена что-то нереально низкая. Дешевле лавсана. Так не бывает, а? Но сияющая девушка объясняет — все ОК! Это последний костюм от распроданной партии, такие всегда уценивают в два раза. Чистая шерсть. Ну и ну.
Денег осталось еще и дополнительную пару брюк купить — лавсановых, правда (как потом оказалось — слава Богу, что лавсановых!).
Вот так появился у меня костюм. Только пойти я в нем почти никуда не могу. Он чисто шерстяной, а потому — страшно мнущийся. Как мне позже объяснили знающие люди — это для богачей костюм: им все равно, как выглядеть, а в мятом даже и шик особый. Ну, я до такого шика еще не вполне созрел. И хожу все еще в подряснике. И в брюках от Воронина. Лавсановых.

Медицинский факт

1. Зуб мудрости

Пошатнулся у меня как-то зуб мудрости. То ли протез его соседний сдвинул, то ли мудрость оказалась без глубоких корней. Но факт — не болит, да шатается.
Непривычно. Мудрый человек сообразил бы: непривычно — не значит плохо. Разобраться нужно. А глупый — тот сразу меры принимать бросается. В конкретном случае — наводить порядок в ротовой полости.
Мог бы при своей профессии и поумней быть. Опыт какой-то «человековедения» имею. Между прочим, и анекдот про принца с винтом в пупе с детства знаю. Поучительный такой анекдот. Может, его за давностью лет кто забыл — напомнююВ тридевятом и проч. царстве жил Иван-царевич. Всем хорош, только вместо пупка головка винта торчит. Именно винта — полукруглая, со шлицом. Ну, так и не мешает вроде, привык. А вот время жениться пришло — сомнительно стало: вдруг невеста вознегодует?
Так что надумал Ванюша от винта избавиться. Врачи и слесаря отнекиваются, друг на друга кивают. Все местные экстрасенсы руками разводят, пассы делают — безрезультатно. Винт на месте торчит. Тогда Иван путешествовать отправился. Были у него там и лес, и старуха в избе, и остров в Окияне, и дуб огромный, сундук под корнями, утка, яйцо… В общем, все, что положено, — было. Теперь, значит, яйцо в руках. И что характерно: в яйце, если тряхнуть, грюкает. А что там трясти? Бить нужно. Ну, лупанул принц яичко. Глядь — оттуда отвертка выпадает. Простенькая такая, без инкрустаций. Тут-то наконец царевич задумался. До-о-о-олго сидел над отверткой. А потом — БАХ! — и осенило: винт + отвертка = решение проблемы. Ну и крутанул, конечно. Вывинтил. Да-а-а-а-а… Вывинтить-то вывинтил, однако, эффект случился неожиданный — седалищное, так сказать, место — раз… и отвалилось.
Оказался-таки Иван-царевич Иваном-дураком. Что в начале сказки не было очевидно.
Мораль ясна: лишних приключений не ищи — лучше подумай сначала, каковы могут быть последствия.
Ну а теперь про зуб. Значит, отправился и я за поисками своей персональной «отвертки». Да еще при этом упростить решил: не к своим врачам пошел, а в поликлинику морпорта. Да, упростил…
Итак, захожу в кабинет стоматолога. Смотрю — у пыточного кресла мужик в белом халате, вида вполне устрашающего. Черная борода, глаза навыкате, под халатом бицепсы перекатываются. Напоминает антигероя детских фильмов советского периода: вылитый Бармалей, только почему-то в костюме Айболита. Ну, вижу, резать клиенту горло он вроде бы не торопится, наоборот даже, ласково так приговаривает: «Ах, батюшка, батюшка…» (Я уже упоминал, что партикулярную одежду давненько не ношу — комплекцией ее перерос.)
Ладно, сел, открыл рот. Бармалей сосисочным пальцем мне там что-то потолкал. «Ага, — говорит, — шатается». Так я знаю, что шатается. «Делать-то что будем?» — «А что делать? Удалим. Нечего шататься».
Тут я немного в шоке. Лечить вроде бы пришел, не рвать: зуб-то не болит вовсе. «А, болит — не болит! Кому он там нужен? Этот зуб все равно бесполезный. Мы (?) его за мебель считаем. Шкаф такой (и похохотал пиратски). Удалим — и лечить не нужно!»
Пока я над логикой такой размышлял — дохтур засунул мне в рот клещи и прочно вцепился в зуб. Бицепсами под халатом поиграл, свои парадные зубы ощерил и рванул. А дальше — как положено: тампон, сэстра, вату. Тампон. Тампон… Что-то не то. Тампон тампоном, а кровь изо рта так и хлещет (потом мне пояснили — это могло быть из-за высокого гипертонического давления). Смотрю, эскулап мой в недоумении. Но ничего, кроме тампонов, ваты, салфеток и простыни, придумать не может. Все в дело пошло. Челюсти у меня от этих тряпок уже как домкратом развело, а Бармалей еще требует: «Марлю, марлю!» Сестра из кладовки таскает.
Все. Законопатил. Я сижу, рот полон всяких вещей, и еще много всего наружу торчит. А доктор доволен. Пот вытирает, справился, значит: кровотечение остановлено. Пациент скорее всего жив.
Да. Как известно, все когда-нибудь заканчивается. Через некоторое время извлекли из меня ведро «матерьяла», закрыли рот, отдышался. Даже поблагодарил. Нашел в плевательнице окровавленный зуб, оттер, положил в карман и пошел чуть покачивающейся походкой…
И что вы думаете? На этом мои приключения закончились? Не спешите — они только начались!
Я-то в больницу не сам приехал — с женой и ребенком. Ребенку в гастроэнтерологическом кабинете нужно было желудок проверить. А энтеролога на работу недавно взяли. Молодого, Сережей зовут. Нет, не думайте, не практикант какой или недоучка. Толковый врач, энтузиаст своего дела. Ему новый импортный энтероскоп купили — для исследования внутреннего мира пациентов. Так он тем энтероскопом гордился очень и, соответственно, любил пользоваться.
Так вот. Пока меня в стоматологии тряпками фаршировали, в гастроэнтерологии ребенка обследовали и даже матушку изнутри осмотру подвергли — иначе Сережа из своего кабинета не выпускал. Ну, вопросы свои Алла решила, ребенка в коридор выставила, с Сережей про жизнь разговаривает.
А тут я неосторожно захожу. С зубом в кармане. Сережа сразу боевую стойку принял: мол, неосмотренным вы отсюда не выйдете! Это правило у них такое, значит.
В общем, сдался я быстро, возражал вяло — еще не вполне отошел от предыдущего потрясения. Тем паче что и матушка Сережу энергично поддержала. Довод привела убийственный: «Я же не боялась!» Что мне после такого заявления оставалось делать? Лег «…на кушеточку, на бочок, ровненько; не бойтесь, — рядом нежно ворковал инструкции Сережа, — платьице можете не снимать, туфельки только, пожалуйста».
Последней, уже безнадежной, попыткой отвертеться было заявление о только что удаленном зубе. Сережа, естественно, отмахнулся: «Ах, нам это совсем не помеха!»
Поехали. Загубник в зубы. Сережа прильнул к окуляру: «Пошла-пошла, родимая!»
Ладно, ничего, терпимо, в общем.
Однако… Боковым зрением вижу под левой щекой, где подложена салфетка, что-то лишнее. Скосил глаза — по салфетке расползается пятно крови. Недоумение прошло быстро — видимо, вводя зонд, Сережа задел злополучную десну, и возобновилось кровотечение. Причем в первоначальном объеме. Струйка крови изо рта быстро превратилась в хороший ручей, вся салфетка окрасилась красным.
А Сережа-то в окуляр смотрит неотрывно, исследует слизистую оболочку.
Честно скажу — именно за Сережу я и испугался (мне-то не больно, десна еще под анестезией): увидит кровь — что подумает? Как в воду глядел…
Я принялся мычать, хрюкать, хрипеть (лучше бы не делал этого!) — все, что возможно, с трубой в глотке. Предупредить хотел…
А добрый Сережа только плотнее к окуляру припадает, крутит там что-то, исследует, торопится страдательную процедуру поскорее закончить. «Сейчас, сейчас, миленький, минутку еще потерпите». Знаем мы эти минутки медицинские…
Так и медсестра тоже. Нет, чтобы больного за руку держать, утешать или бдеть хотя бы. Вышла с матушкой в соседнюю комнату, бумаги там какие-то заполняет. Хрюканье мое они слышали, но приняли за естественное проявление мужской слабости. И поэтому тактично не обратили внимания.
Ну и кульминация. Все и сразу. Сережа вытаскивает трубу. Женщины заходят. Я обливаюсь кровью. И вот вижу — плавно, словно в замедленной съемке: Сережа отрывается от своего калейдоскопа, смотрит на меня, затем матово бледнеет с мягким переходом в зелень. И однозначно собирается упасть на пол. Слава Богу, падение предотвратила медсестра. Матушка талантливо имитирует жену Лота.
А я шамкаю окровавленным ртом: «Жуб! Жуб! Жуб!»
«Жуб? Зуб? Что зуб? — шепчет Сережа, хлопая себя по карманам — то ли сигареты, то ли тампоны. И вдруг просветлел: — А, зуб! Зуб! Это вам зуб вырывали, да? Это из десны кровь пошла, а-а-а-а!»
Так и есть, решил он, бедняга, что нечто очень важное и кровоточивое проткнул своим аппаратом. А зашивать-то его не учили, только глядеть…
Ну, марлевые тампоны и у него нашлись. Законопатили мне рот во второй раз и отправили набираться здоровья. Так и шел я — с торчащим изо рта краем салфетки.
А народ думал — попы, они такие….
Эт точно. Попы — они такие. Вечно приключений ищут; ну ладно себе, а то больше кому-то достается…
Хранится у меня дома зуб — неестественно гладкий, ровный, мощный, без единого ущерба. Как муляж на стоматологической выставке.
Зуб мудрости.
А Сережа при встречах в коридорах больницы очень предупредительно здоровается.

2. Бутуз

Вот и сыновья в меня пошли (что не есть неожиданность).
Илюша сегодня рассказал мне, как на днях он со своей годовалой Машуткой ходил в поликлинику. Она вертелась на коленях, потом слезла и побежала в конец холла, к кадке с фикусом. Ну и что? Да ничего, для ребенка нормально. Она только по дороге соску выплюнула. А заботливый отец подобрал и, по привычке, сунул в рот — народный способ стерилизации.
Поняли, что дальше было?
Ага, именно так — он ее ТАМ (у себя во рту) ЗАБЫЛ!
Он у нас такой, все время о чем-то думает. При этом может категорически отключиться от любых внешних событий. Вот и на этот раз отключился. С соской во рту.
Ну и представьте себе. Илюша такой кругленький, гладенький — ну, чисто бутуз. Только килограммов под сто этак. И вот сидит такой бутуз в коридоре детской поликлиники и с отрешенным видом сосет соску. Минут пять-десять. И что характерно — никакого ДРУГОГО ребенка при нем, видимо, не присутствует.
А затем и Илюша что-то аномальное заметил — но только вокруг себя. Какое-то нервозное внимание со стороны окружающих. Он соску сосет и встревоженно по сторонам поглядывает: «Что это с народом? Не случилось ли чего?»
Так бы и дальше сосал, да случился в коридоре привычный ко всему врач, гаркнувший: «Маадой человек! Выньте соску изо рта!» Илюша, по своему обычаю, бурно вздрогнул.
Ну вот. В общем, это и все. Маше соску вернули.

3. Ангелы-хирурги

Начало девяностых годов. Приходят как-то на богослужение в наш храм женщина с девочкой. Подходят вместе к исповеди.
— Вы первый раз собираетесь исповедоваться?
— Да.
— Что вас привело сегодня в храм?
— Мы из соседнего села, Парутино. Зовут меня Надежда. Дочка вот, Наташа, учится в одиннадцатом классе. Несколько лет болеет лейкемией. Где только не лечились, и в столичных клиниках лежала, но ей все хуже. Отчаялись вылечиться медицинскими средствами, обратились к экстрасенсу. Женщина. Она нам гарантировала исцеление. Но сказала, что предварительно мы должны семь раз «поисповедоваться и запричаститься» в церкви, а потом она вызовет ангелов, те сделают Наташе операцию и вылечат. Вот мы и пришли…
Легко ли объяснить матери, почему я не хочу помочь «вылечить» ее смертельно больную дочь? Говорю о «сетях» колдунов, о смысле исцеления в Церкви. Не обещаю вылечить ребенка, но от имени Церкви говорю о даре вечной жизни при смиренном принятии Промысла Божьего и послушании Церкви. Уходят в сомнениях.
Через несколько дней приходят вновь. Расспрашивают, а почему же «целительница» их в Церковь послала, почему у нее полный дом икон; что именно нужно сделать, чтобы поступить, как Церковь учит? Рассказываю об Исповеди, Причастии, Соборовании; даю почитать несколько брошюр.
И вновь возвращаются через несколько дней. «Мы решили к колдунье не ходить, сделаем все, как учит Церковь, а там уж как Бог даст, так и будет…» Не правда ли, подвиг веры? Девочку исповедую, соборую; в течение нескольких дней она, по совету старца, к которому я обратился, три раза подряд причастилась Святых Христовых Таин.
Примерно через неделю приходит Надя (сама).
— Как дела у Наташи? В больнице были?
— Да быть-то были и анализы сделали, но где-то в лаборатории их перепутали, теперь надо повторно делать.
И еще через несколько дней:
— Батюшка, радость-то какая! Те, первые, анализы оказались правильные, только поверить в это не могли! Сделали повторные, никаких следов болезни нет. Слава Богу!
Прошло много лет. Наташа вполне здорова, окончила институт, живет и работает в Николаеве. Надя осталась жить в Парутино, сейчас она — постоянная прихожанка новооткрытой там церкви; в большие праздники и к нам с дочкой выбираются. Действительно, слава Богу!

4. Елей от преподобного

Ирина В. — ныне матушка, регент церковного хора. В семидесятые годы крестилась, пришла к вере. Имея светское музыкальное образование и благословение одного из николаевских священников, в 1984 году поехала поступать в регентский класс при Московской духовной семинарии и академии. Тоже своего рода чудом была принята, причем сразу на второй год обучения. Однако тут открылось, казалось бы, непреодолимое препятствие. В период между вступительными экзаменами и началом учебы развилось в острой форме давно тлевшее заболевание голосовых связок. Диагноз — фоноастения; врачи предупредили, что не только о пении не может быть и речи, но и говорить всю жизнь придется с трудом. Однако к началу занятий Ирина поехала в Лавру. По совету благочестивых людей она обратилась к монахам — хранителям мощей преподобного Сергия Радонежского. И Божиим промыслом они дали ей то, что обычно никому так просто не раздается, — елея от неугасимой лампады пред мощами преподобного. Елей этот она получила один раз, а пила его по глотку недели две. При этом как-то пела, благо, нагрузка для начинающих была невеликой… Затем с медицинской справкой-заключением из Николаева поехала в Москву, к врачу-фониатру. «Что за чушь у вас тут написана? Никакого заболевания у вас нет, связки вполне здоровы, езжайте, пойте себе». Ирина поехала в Лавру. Пела. И поет доныне…

5. Пономари и палки

В середине девяностых я страдал тяжелой формой радикулита: смещение позвоночных дисков (последствия юношеской удали), воспаление седалищного нерва. И вот — праздник Троицы. По церкви я с трудом передвигаюсь при помощи двух палок. А служить еще Троицкую вечерню с коленопреклоненными молитвами. Три раза нужно опуститься на колени в Царских вратах, лицом к народу, затем вставать и продолжать службу. Как я встану на колени, как поднимусь? Я подробно объясняю пономарям, как и куда меня «тянуть». Начинается служба. А известно, что на ней (в канун Духова дня) особо вспоминается сошествие Духа Святого на апостолов в виде «огненных языков» и каждый раз именно во время чтения коленопреклоненных молитв происходит особое снисхождение благодати Духа Святого на молящихся. В древности в Церкви этот чин, как и схождение Святого Духа на воды в великом водосвятии на праздник Крещения Господня, считался таинством по непреложности действия в нем благодати. И вот первая коленопреклоненная молитва. Я с трудом, оставив палки, опускаюсь на колени. Держусь за украшенный цветами низенький столик, на котором лежит Триодь, прочитываю первую молитву. Возглашаю: «Заступи, спаси, помилуй, возстави и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию». Пытаюсь подняться с колен, протягиваю руки к пономарям. Но кто знает, что такое наши церковные пономари, меня поймет… Сначала обо мне они позабыли, потом бестолково засуетились, потянули в разные стороны, чуть не повалили… Я сердито отмахнулся от них, встал, повернулся к престолу и продолжил службу. Только минут через пять посмотрел на провинившихся служек; стоят, мнутся растерянно, в руках мои палки крутят. И тут я сообразил, что спина совершенно не болит. Службу закончил без «подпорок», домой пошел сам; народ дивится. С тех пор я уже более не ползал с двумя клюками (дай, Бог, и далее), да и к одной прибегал уже крайне редко.

6. Есть Бог на свете!

Услышать об одном из самых удивительных доказательств существования Бога пришлось мне во время пребывания в больнице. Однако речь идет вовсе не о чудесном исцелении.
Но — по порядку. Года четыре назад случилось мне проходить лечение в проктологическом отделении городской больницы. Было подозрение на опасное для жизни заболевание, которое, слава Богу, не подтвердилось. Однако операцию пришлось делать.
Любая больница — средоточие боли и скорби. Но проктология и в общем окружении выделяется своей тягостностью. Вообще считается, что проктология и гнойная хирургия — самые тяжелые хирургические специализации. Как для врачей, так и для больных. И не случайно в нашей больнице проктология и гнойная хирургия находятся на одном этаже, числятся одним отделением и имеют одного человека заведующим — доктора Видяпина Валерия Александровича. Замечательный, нужно сказать, человек — прекрасный специалист, интересный собеседник.
Итак, поместили меня в двухместной палате проктологического отделения. Началась подготовка к операции. Флегматичные коренастые медсестры с замечательным бесстрастием производили «вводные» процедуры. Веселые поварихи раздавали оперированным в алюминиевые миски гороховую (!!!) кашу. Туалетные комнаты функционировали в качестве пыточных камер. По кабинетам и палатам то вскрикивали, то протяжно голосили больные. Видяпин проплывал сквозь вязкую среду боли и стыда как небожитель — средоточие надежды и спокойствия. Блестящий хирург, хороший администратор. Он делал все возможное для исцеления болящих, однако многое — прежде всего финансирование больницы — было вне его власти. Но он лечил, что же еще?
И вот операция назначена — на завтра. В палату заходит высокая, молодая, красивая женщина в идеально свежем врачебном облачении. Представляется: «Я врач-анестезиолог. Будем готовить вас к операции». Судя по всему, важнейшую роль анестезиолога она совмещала с обязанностями психотерапевта: утешить и ободрить. Ей это удавалось хорошо — пред лицом такой красавицы не лучиться оптимизмом было невозможно. Итак, к операции готовы.
День настал. В урочное время сестры заводят больного (то бишь меня) в предоперационный бокс, выдают соответствующее облачение. В странном виде некоторое время сижу на скамеечке. Вызывают. В просторном зале присутствуют Видяпин, красавица-анестезиолог, медсестры. Начинается процесс анестезирования. Но чувствую — в воздухе веет какой-то неуверенностью; как оказалось, доктора сомневались в возможности эффективно обезболить человека таких габаритов. Однако — что делать? — приступают. Я сажусь на низкий столик и максимально склоняю голову к коленям — спина колесом. А тут нужно пояснить некоторую анатомическую подробность: у меня позвоночник весьма углублен по отношению к плоскости спины — это наследственное. Так что мое «сворачивание колесом» не очень-то помогает. Красавица за моей спиной вздыхает, шепчется с медсестрой, ощупывает каньон позвоночника. В конце концов вводит иглу. Одна попытка, вторая. «Больно? Что чувствуете?» Еще одна попытка, игла идет как нужно. Анестезиологический раствор вводится в спинной мозг. Ноги начинают неметь. Я говорю об этом врачу.
Сзади облегченный вздох. «Слава Богу», и — приподнято: «Вот видите, ЕСТЬ БОГ НА СВЕТЕ!»
Вот так. Я умилился.
Между тем уложили меня на стол, и Валерий Александрович принялся за работу. Однако приключения с анестезией на том не закончились. Стандартная процедура с маской и усыпляющим газом не удалась — я только несколько взбодрился. Анестезиолог ввела мне в вену иглу и поставила капельницу с еще каким-то усыпляющим препаратом. Не действует. Через трубку капельницы шприцем вводят дополнительные дозы. Продолжают прижимать к лицу маску. Мне становится совсем весело, начинаю живо интересоваться всем происходящим вокруг. Обсуждаю с Видяпиным ход операции. Особенно интересно стало, когда на соседний стол уложили какую-то дамочку, и второй хирург принялся ее оперировать. А я — его «консультировать».
Но все когда-то заканчивается — окончилась и моя операция. Переложили меня на каталку и повезли в реанимацию — после операций на некоторое время туда всех доставляют.
Потом я уже узнал, что во время операции меня здорово накачали морфином. Так что и в реанимации я чувствовал себя как огурчик, уходить на покой не собирался, но, напротив, планировал вести активный образ жизни. Для начала я попросил медсестру принести мне из палаты толстенный том Библии и оба моих мобильника (с карточками на разных операторов). С кем-то бодро пообщался по телефону. Книгу раскрыть, правда, сил уже не хватило.
Спал ли я — не помню, следующие сутки прошли в каком-то эйфорическом полузабытьи. Морфин продолжали колоть (как и в последующие дни). Помню только, что я очень активно патронировал лежавших на соседних койках субтильных старушек — зычными криками требовал доставить им то воды, то суднo.
В конце концов пришло время транспортировать меня в палату постоянного пребывания. Опять подкатили каталку. Но я же — молодец! Как это меня сестры перетаскивать будут — я сам! Медперсонал опомниться не успел, как я вскочил с койки и направился к каталке. И тут же, потеряв сознание, рухнул на пол. Так что сестричкам пришлось тащить меня на каталку не с кровати, а с пола. Помог, однако…
Как бы там ни было, водрузили. Под голову положили Библию. А в обе руки дали по телефону. Когда подкатили к двери, то оказалось, что я со своими габаритами в одну открытую дверную створку не прохожу. Дабы не возиться с открыванием второй, попросили меня поднять руки вверх. Я поднял. Так и поехали — этаж, лифт, этаж, отделение, палата.
И еще нюанс. Во время операции используется некий антисептик (или антибиотик) ярко-красного, кровавого цвета. В результате чего и простыни, и сам я были обильно украшены «кровавыми» пятнами. В таком виде меня и транспортировали: каталка, на ней «окровавленный» человек, под головой — толстый том, хвост волос развевается сзади, борода торчит вверх. Вверх подняты также обе руки, и в каждой — по мобильному телефону.
Несмотря на специфическое состояние, даже я уловил шоковое состояние зрителей — немые сцены по мере продвижения кортежа.
В конце концов благополучно прибыли на место постоянного базирования. Далее лечение шло своим чередом. И несмотря на тяжесть и болезненность процедур, воспоминания у меня о том времени остались самые добрые.
Забавное дополнение: через пару лет я беседовал с замечательным человеком, директором «лучшего в Украине» (официальный титул!) Николаевского зоопарка, Володей Топчим. Как-то разговор зашел о проктологии. И тут Володя говорит: «А знаешь, батюшка, есть один врач-проктолог, который так любит свою работу, что заражает этим интересом окружающих. Я у него лечился и в результате даже просил разрешения присутствовать при операции, но… не успел, неожиданно быстро выписался».
А я в ответ: «Знаю! ВИ-ДЯ-ПИН!! (Кстати, Валерий Александрович шутит, что он сам — китайского происхождения и его фамилия в действительности звучит «Ви Дя Пин».) Представь себе — со мной точно такая же история вышла: я тоже у него лечился и тоже просил позволения присутствовать на операции, но, как и тебе, не удалось из-за быстрой выписки. Вот что значит друзья — родство душ!»
И мы расхохотались.

Ну а теперь я должен признаться, что из меня получился бы очень плохой больничный священник (впрочем, Господь мне этого не посылал). Я очень плохо умею утешать людей «просто так» — но именно это, а не душеспасительные разговоры о загробной жизни нужны страждущим. Мне всегда неловко за свое здравие рядом с ними, и все сказанное я ощущаю как бы бесплатным советом — не переживая страдание, как можно уговаривать страдальца нести его смиренно?
Конечно, это мой духовный недостаток — неспособность сопереживать болящему с должной глубиной, неспособность даровать ему необходимую любовь и утешение, неспособность молитвенно поддержать. Ну что уж есть, то есть. «Все ли апостолы? Все ли пророки? Все ли учители? Все ли совершают чудеса?..»
А говорю я об этом, дабы предварить историю о праздновании в проктологии Вербного воскресенья. К тому времени я окреп, даже выходил на улицу. И решил, как уж смогу, отслужить праздник у себя в палате. Общего богослужения я устраивать не решался — по приведенной выше причине. И еще потому что не люблю механически навязывать своей веры: «На молебен стройся!» — хотя никогда и не скрываю своих убеждений.
Вот и в этот день вышел я во двор, нарезал с кустов веточек молодой зелени, поднялся в палату, надел епитрахиль, взял требник (необходимое всегда со мной) и начал служить водосвятный молебен. Дверь в палату оставалась открытой. Через некоторое время я почувствовал за спиной движение, обернулся. Коридор возле палаты заполнен, десятки людей — чуть ли не все «ходячие», медперсонал. Радостные лица, улыбки. Я с необыкновенным воодушевлением продолжаю службу, освящаю воду, веточки. Выхожу в коридор, кроплю людей водой, раздаю веточки. Иду по палатам, кроплю лежачих, всем по зеленому росточку. Сколько радости, света, благодарности Богу!
Тогда я и понял, что моя скромная позиция «неврачебного» батюшки — просто немощь духовная и лень, с одной стороны, и обман лукавого — с другой.
Да, есть Бог на свете!
Так что в противовес легкомысленному афоризму Остапа Бендера («Медицинский факт: Бога нет») мы можем твердо сказать: «Бог есть — это медицинский факт».

7. Совершенство чистоты

Проктологическая история имела неожиданное продолжение. Перед отъездом на косу по настоянию супруги заехал в больницу провериться по причине некоторой болезненности в нижней части спины. Все тот же доктор Видяпин после сердечной встречи, осмотрев, бодро потребовал: «На операцию». Какой-то «эпителиальный канал», нагноение — отрезать и выбросить… Я попытался объяснить ситуацию — из-за детей нужно срочно уезжать. «Ладно, в перевязочную, там осмотрим». ТАМ, после крайне болезненной чистки, последовало промывание «канала». Спиртом.
— Медсестра: «Перекись водорода?»
— Доктор: «Спирт»
— Медсестра: «Перекись водорода???»
— Доктор: «Спирт!!!»
Доктор помнил, что в свое время похвалил меня за терпеливость к боли. Тогда он очень радовался, что есть на ком проверить свое изобретение — обработку раны спиртом. Очень характерно тогда говорил, с интонацией Белого Рыцаря из «Алисы»: «Это мое собственное изобретение!»
М-да. К спирту я отношусь хорошо. Но все же более привык его употреблять в другом направлении… Однако в таких заведениях возражения не принимаются.
Промывка была поболезненней чистки. Изгрыз себе ладонь. Но, как известно, все когда-нибудь заканчивается — хотя и банальная, но действительно утешительная мысль.
Аналогичные промывки продолжались и в последующие три дня. Помогает. Неизбежную большую операцию, надеюсь, удастся отложить до осени.
На второй день после промывки заехал за женой к стоматологу. Пока Алла (жена) была занята, попросил второго врача посмотреть мой зуб — побаливал.
— Ага, небольшой кариес, будем ставить пломбу.
Будем так будем. Что делать.
Сверлят. По буру бормашины подается струйка промывающей рабочее поле дистиллированной воды. В какой-то момент: «Женя! Вода закончилась! Долей канистрочку». Женя меняет; процесс продолжается.
При этом чувствую — полость рта сначала немеет, затем начинает все сильнее печь, гореть, словно обожженная. Думаю — может быть, это такой вид замораживания? Или средство против слюновыделения? Но вскоре жжение распространяется по всему рту, проникает в горло. Однако сказать что-либо невозможно — идет работа. В конце концов улучаю момент во время смены бура, пытаюсь объяснить проблему. Доктор вглядывается:
— Да, что-то странное. То-то я смотрю, пена изо рта пошла.
Некоторый миг напряженного молчания.
— Женя! Женя, ты из какой канистры наливал?
— Вон из той, белой
— А что на ней написано было?
— Ничего.
— Так что же это ты ее взял? В ней перекись водорода. А дистиллированная вода там!
Вот так. Добралась-таки до меня и перекись водорода. 30-процентная; слава Богу, ее разбавили, доливая в полупустой бачок бормашины. Зря я на спирт пенял…
Таким образом, за день прошел я полную санацию организма — снизу доверху. Хорошо, что хоть клизму йодом не поставили — а то бы так очистился, что прямо и в рай. Нехорошо, гордыня бы получилась.
А так ничего…

Скворцы и дети

Детей у нас много. Умножается наша семья интенсивно и разными путями. Но — по порядку.
Наш первый сынок, Саша, родился, когда мне возрасту было двадцать один год. Нормально родился, хороший ребенок. Вырос, сейчас уже взрослый, они с женой Ириной [26] одарили нас внуками — Мишаней и Златой. Илюша родился ровно через три года после Саши. Тоже женат, у них с Аленой дочка Машута (родилась в день Рождества Пресвятой Богородицы; наречена в память св. прп. мц. Марии Парижской). А Даша пришла с отставанием — только через шесть лет. Впрочем, Дашами должны были быть они все. Мы с Аллой так хотели девочку, что даже имен мальчишкам заранее не придумывали (аппараты УЗИ тогда еще в медицине широко не использовались). Будет Даша, и все. А рождался — бац! — мальчик. Срочно — имя. Ну, молодые родители — известные оригиналы, все хочется чего-нибудь наинеобычнейшего. Какие-то литературно-исторические реминисценции. Сначала первенец, бедняга, чуть Филиппом не стал (о Киркорове тогда, естественно, не думали, только его будущая супруга восходила на фанерном небосклоне). Моя тетушка, опытная школьная учительница, авторитетно сообщила: «В школе будут дразнить: Филипп — к ж…е прилип». Не понравилось. Со второго захода стал Станиславом. Так и записали. Крестили же (через шесть лет) Александром, что и было зафиксировано при получении паспорта. А Илюша в такой же запарке (опять только Дашу и ждали) чуть Вениамином не стал. Опять же друзья подсказали: «Станислав и Вениамин. Это что же, у вас Тазик с Веником будут?». Ладно, стал Илья Ильей.
А когда пришло время Даше на свет появляться, то нас предупредили заранее — девочку и не ждите. Врач-гинеколог, наблюдавшая Аллу, сказала: «Я знаю, что вы всегда дочку хотели, но вынуждена вас огорчить — у вас опять мальчик. Дело в том, что у младенцев мужского и женского пола характерно различное сердцебиение. У вашего ребенка сердцебиение определенно мужское». Ну что же, видимо, гены: у моих родителей было пятеро детей, и все — сыновья (я родился последним, и ко времени моего рождения четверо моих старших братьев умерли в возрасте от младенчества до трех лет — от врожденного порока сердца). Однако, даже не имея оснований сомневаться в «диагнозе», и на этот раз имени мальчику мы не придумывали. И вот — родилась Даша. С мужским сердцебиением. Что совершенно явно проявилось в ее характере — решительная, энергичная, начисто лишенная женских рефлексов осторожности и боязливости, кокетства и лукавства, да и домовитости. На нашем старобогдановском приходе она получила имя Банда — за то, что однажды после службы прихожане увидели маленькую девочку, задумчиво стоящую возле мотоцикла, ею перевернутого вверх колесами.
Кстати, появление Даши на свет далось нам непросто. Когда Алла была беременна, мальчики переболели краснухой. По общепризнанному медицинскому мнению, сие — контакт беременной с инфицированными краснухой — является однозначным показателем для совершения аборта. Более того — категорическим требованием «гинекологической дисциплины». Дело в том, что младенец в животе матери с очень высокой степенью вероятности инфицируется, из-за чего практически неизбежно происходят нарушения в его развитии; ребенок рождается неполноценным, с тяжелыми врожденными дефектами. Все близкие, родственники и врачи советовали, уговаривали и даже категорически настаивали на аборте. Слава Богу, Господь укрепил — таковую возможность мы даже не рассматривали. Вот и родилась наконец Даша. Повезло ей — тем, что родилась она уже в воцерковленной семье. Крестили мы ее дома, но должным образом — на восьмой день, полным погружением. И, начиная с первого же воскресенья после рождения и до семилетнего возраста, она причащалась неотступно каждое воскресенье и каждый праздник. Даже если у нас не получалось отстоять всю службу, то приносили ребенка в храм хотя бы на полчаса и причащали. Таким образом, ко времени своего семилетия Даша причащалась более чем кто-либо у нас в семье. После же семи лет — причащалась уже со всеми: как правило, два раза в месяц.
А Илюша малышом был совершенно феноменальным: пузатый, важный, степенный, внимательный. И, если это можно так назвать применительно к детскому возрасту, рассудительный. Сейчас, когда он вырос, некоторые свойства его детского характера исчезли, образовались другие, иногда положительные, иногда и не очень. Но с детства осталась способность наладить контакт с окружающими, доброта, отзывчивость.
Саша же с раннего детства был весьма строптив; прекрасно помню сцену: зима, улица, круглый от «толстой» шубы малыш и… возмущенные взгляды прохожих: «Что этот папаша над ребенком издевается?!» А «издевательством» был любой маршрут: утром шли в одну сторону, и Саша орал и рвался назад, вечером шли в обратном направлении, и Саша опять же орал и рвался назад. Когда же я, устав от борьбы, сажал его себе на плечи, то коронным номером Саши было вырвать руки из моих и, откинувшись назад, повиснуть вниз головой. Естественно, с криком. Мне приходилось как-то выворачиваться, чтобы его поймать и вернуть в положение «вверх головой»; это было очень непросто. Ну что же, Саша вырос, и самостоятельность, решительность его характера реализовались в организаторском даре руководителя — вот урок родителям, сетующим на «тяжелый характер» чада.
Слава Богу, мы с Аллой буквально с первых лет начали записывать забавные высказывания наших детей, эти записи сохранились, и теперь нам есть чем поделиться [27]:
Саша: «Лев Толстой — это зверь или человек?»
У папы болит зуб. Время ложиться спать. Саша: «Я с папой рядом не лягу. Он меня зубом заразит».
«С бабушкой я себя плохо веду, потому что думаю, что я маленький; а с мамой веду себя хорошо, потому что думаю, что я большой».
«Папа спит на толстой кровати, которая называется диван».
Ночью лает собака. «Мама, мне собачий звук спать мешает».
Саша рассуждает: «Мама родила меня, Илюшу и папу».
Саша: «Папа, ты ведь любишь книги, правда?» — «Да, очень» — «И я тоже очень люблю сладкое».
Илюша в зоопарке, глядя на слона: «Ого, какой огломный, плямо как слон!».
«Мам, я об котика поцалапался».
Пытается вспомнить загадку: «Летит груша, нельзя съесть».
Мама: «Илюша, пойди Саше помоги убирать». Илюша: «Он ведь и сам умеет».
«Мне в этой шубе толсто».
Даша: «Ага, так нечестно! У меня две руки заняты! Одной бегу, второй машу!»
«Летом я буду ходить в туалет на улице: и по-маленькому, и по-среднему, и по-большому».
«Двадцать два сорок два — это сколько будет времени? Конец одиннадцатого?»
Ира Даше: «Ты помогать не хочешь, вот у тебя палец и разболелся: это тебя Бог наказал». — «А вот и нет, если бы Бог наказал, то я бы порезалась!»
«У Сережи и у Саши растут усы и борода, значит, они будут священниками».

* * *

После рождения Даши в 1986 году в количественном увеличении нашей семьи опять наступил некоторый перерыв. А со временем произошло и качественное изменение в процессе. Новых детей Господь, снисходя, видимо, к физической слабости Аллы, посылал нам иным образом, чем традиционные роды. Не все эпизоды этой непростой жизненной ситуации пришло время оглашать, но о главных событиях и обретениях расскажу.
После переезда в Старую Богдановку и моего рукоположения буквально с первых же месяцев моего служения к нам на приход и в семью начали приходить люди. И зачастую оставались. Надолго, а то и навсегда. Об одной линии этой истории — о судьбе нескольких человек, потерявшихся в этой жизни и на какое-то время нашедших приют у нас, — рассказ отдельный [28]. Сейчас же — о детях.
Лена К-ва. Мать Лены, жительница Старой Богдановки, родив двоих детей, постепенно совсем спилась. Отец давно утонул на рыбалке. Старшая дочка Оксана до времени окончательного распада семьи успела подрасти и как-то определиться; младшая же оказалась совсем брошенной. В селе жили две ее бабушки, но одна сама была бездомной, а вторая, мамина мать, очень старой и немощной. Одно время Лена жила у нее, но в конце концов, по старости бабушки, и это стало невозможным. Родственников разной степени близости было немало, однако приютить ребенка оказалось некому. Впрочем, иногда Лену кто-то подкармливал, как-то ее одевали, где-то она ночевала; иногда со второй, бездомной, бабушкой девочка приходила в церковь — там мы и обратили на нее внимание, начали, по возможности, помогать. Со временем Лена все чаще появлялась у нас в доме, оставалась ночевать. И в какой-то момент осталась навсегда. К этому времени ей исполнилось 12 лет, но она выглядела не более чем лет на восемь. У нее были признаки рахита, почти не было коренных зубов, в школу она практически не ходила.
Со временем мы стали предпринимать попытки оформить на нее опекунство. Оказалось, что это крайне сложно. Дело в том, что ее мать жила с сожителем буквально в пятидесяти метрах он нас. Беспробудная пьянка и полное небрежение ребенком с точки зрения властей не являлись основанием для лишения ее материнских прав, без чего оформить опекунство было невозможно. Пару раз по нашему требованию приезжала компетентная комиссия, но мамаша встречала гостей объяснением: «Я ее не гнала, а хочет она у них жити, то че я ей кажу? Мабуть, они ее там чем-то подмазали, та шо, мне ее силой забирать?» Такие доводы комиссию убеждали, и даже беседы с Леной ничего не меняли: разрешения на опекунство нам не давали. Лена же жила у нас. Впрочем, через несколько лет проблема (вопрос был в получении ребенком статуса, гарантирующего ей право пребывания в нашей семье, да и некоторые льготы) разрешилась сама собой. Как-то мать Лены пришла к нам со странной просьбой — поменять ей наличные сто долларов на рубли. У нас таких денег не было. Но кто-то все же деньги таинственного происхождения ей поменял — и на следующее утро ее нашли, скончавшуюся от алкогольного отравления. А к тому времени наша семья официально уже числилась детским домом семейного типа, и Лена стала нашей законной воспитанницей. Здоровье ее нормализовалось, школу она, хотя и не блестяще, закончила, а затем, после двух лет учебы в профучилище, получила профессию швеи и закройщицы. Вот уже несколько лет Лена благополучно работает по своей специальности в частной николаевской швейной фирме.

* * *

А сейчас пришло время ответить на вопрос — каким же образом мы решились на воспитание сирот, на создание в нашей семье детского дома? Ответ очень прост — мы на то не решались. Это все произошло исподволь, естественным образом. Ничего самоизмышленного в том не было. И потому мы можем надеяться — произошло это не без промысла Божиего. Остановимся на сей важной теме более подробно. Каков наш опыт на этом пути?
Конечно, с одной стороны, взять на воспитание сироту — подлинно христианский подвиг и, мы верим, душеспасительный. С другой стороны, подвиг во Христе обязательно должен быть посильным, ибо подвиг не по разуму (так называемый «самодельный крест») приводит сначала к гордыне, а затем — к тяжелейшим падениям и отречениям.
Как найти правильное решение в подобных ситуациях? Естественно, это вопрос более чем сложный. По своей значимости принятие решения о призрении [29] сирот в своей семье сопоставимо с немногими основополагающими решениями в жизни человека, как то: брак, монашество, священство. Назад дороги нет, а если и есть — то дорога эта не что иное, как духовная, нравственная и житейская катастрофа. Единственный способ избежать этого — предпринять все возможное, дабы согласовать свои благие пожелания с волей Божией. Об этом — отдельный большой разговор вне формата данного издания, но ищущий — да обрящет. А пока несколько слов применительно к конкретной ситуации.
Что может помочь нам принять решение? Начнем с очевидного. Естественно, нужно быть очень осторожными семьям, не имеющим опыта воспитания детей; неблагополучны также в этом смысле и неполные семьи. Опасна ситуация и тогда, когда семья так или иначе потеряла ребенка и хочет (осознанно или нет) «новым» чадом восполнить потерю — но каждый ребенок неповторим, и постоянное сравнение (чаще всего не в пользу приемного ребенка) может привести к трагедии: разрушению любви и осмысленности отношений, к разрыву.
Далее. Должно внимательно следить за обстоятельствами жизни: в числе прочего благоприятным признаком являются случаи самостоятельного прихода сирот в семью, их обращение за помощью. В этом есть удостоверение Божиего промысла, а также освобождение приемных родителей от бремени выбора. Сама по себе необходимость выбора — ситуация тяжелейшая. Самовластный выбор ребенка из многих «кандидатов» — действие страшное и почти безнравственное. В нашем случае Господь устраивал так, что все пришедшие к нам дети приведены были Божиим промыслом и, слава Богу, мы ни разу не стояли перед необходимостью выбирать из нескольких детей кого-то одного (подробнее об этом — далее). При этом промысел Божий проявлялся в самой разнообразной форме: то — как бы случайной встречи, то — просьбы знакомых, то — рекомендации представителей органов опеки и др.
Но, с другой стороны, ни в коей мере не следует считать любую встречу с сиротой или просьбу о принятии в семью автоматически проявлением воли Божией. Важнейшим условием расширения семьи является ее готовность к этому, как практическая, так и душевная. Движущей силой должна быть христианская любовь, любовь-самопожертвование; не горячечный энтузиазм (в том числе и энтузиазм благочестия), не эмоции жалости, но осознанное и выстраданное желание послужить Господу и близким. Так что первичным должно быть состояние созревания соответствующего решения в семье и затем — молитвенное обращение ко Господу с просьбой явления Его благой воли: этот подвиг (как и любой о Господе) ни в коем случае не должен быть «самоизмышленным». И, конечно же, как и в любом деле о Господе, не следует ни в чем проявлять спешки. Господь умудрит.

* * *

Итак, детей нам посылал Господь — это очевидно. Следующими в нашу семью прибыли Федя, Игорь и Дима. Предыстория их появления такова.
Мое более чем десятилетнее настоятельство в сельском храме, расположенном в крайне малолюдном приходе (примерно четыреста жителей), дало весьма неутешительный опыт устроения на таком приходе воскресной школы. Имеется в виду воскресная школа, условно говоря, «классического типа». И думаю, этот опыт не случаен.
В середине девяностых годов при нашем приходе существовала многопрофильная воскресная школа. Было соответствующим образом оборудовано просторное помещение в пустующем сельском клубе. Кроме Закона Божиего, который, естественно, преподавал священник, регулярно проводились уроки изобразительного искусства, музыки; одно время даже и спортивные занятия. Не реже раза в месяц устраивались поездки детей в город: экскурсии в музеи, посещения городских церквей, театров и концертов, зоопарка и т.п. За усердие в учебе дети поощрялись, разыгрывались призы. Все мероприятия оплачивались из средств прихода. Зимой занятия проводились по субботам, иногда и по воскресеньям после богослужений; во время летних каникул — также и в будние дни. Как правило, дети участвовали в воскресных и праздничных богослужениях; мальчики пономарили, девочки пели в хоре. Посещаемость занятий — от 10 до 30 (летом за счет детей дачников) человек. Дети из церковных семей (в нашем случае это семья священника и одна семья воцерковленных прихожан) на занятия ходили с удовольствием и свои знания Священной Истории, безусловно, углубили — однако не ради этого создавалась школа. В семьях же нецерковных никто из детей так по-настоящему и не воцерковился. Таким образом, эффект — нулевой. Причем, нужно сказать, предсказуемый. В нецерковных семьях детей не только не поощряли к посещению занятий, но и всячески им противодействовали: «Чего тебе идти попу руку лизать? Вон дома сколько работы». А тут еще летом соблазны: река и роща, футбол и дискотека, телевизор, посиделки; зимой же, напротив, препятствия — грязь и холод, немалая нагрузка в школе. Свою негативную роль играли также насмешки хулиганистых сверстников. Заманить на занятия детей из нецерковных семей можно было только чрезвычайными мерами. С некоторого времени я как законоучитель стал ощущать себя персонажем прочитанного в детстве фантастического рассказа. Героиня рассказа, школьная учительница, попадает в предельно демократизированную компьютерную школу, в которой статус преподавателя и зарплата зависят от интереса учеников к занятиям. Мужчины-учителя рассказывали на уроках анекдоты, демонстрировали фокусы, женщины чуть ли не показывали стриптиз. На каждом занятии приходилось придумывать нечто новенькое, дабы привлечь внимание «учащихся». Мое положение было схожим. Обязать я никого ни к чему не мог. Педагогические сверхусилия принимались снисходительно; на занятия дети ходили или тогда, когда им нечего было делать, или — когда рассчитывали на получение награды. Впрочем, все хорошо знали, где родился Христос, кто такой святой Николай и как в церкви нужно ставить свечи. Пока не слишком наскучило, с прохладцей, исповедовались, причащались. Чуда не произошло. Почти никто из них не воцерковился.
Впоследствии эта проблема оказалась эффективно решена другим способом: созданием «литургической воскресной школы», организацией «детских литургий». Эффект этих служб был выше всякого ожидания. Не только никого не приходилось загонять или зазывать на богослужение — но более того, в случае, если по каким-то причинам в какую-либо субботу литургию не служили, дети настойчиво спрашивали: «Когда же наконец будет наша служба?» И пошли дети из села, в том числе и те, которые раньше никогда в церковь не заглядывали. И даже родители, что-то прослышав, стали приводить своих чад — и часто сами оставались на службах.
Но это произошло позже. Тогда же, в середине 90-х, я предложил другой возможный путь воцерковления детей: организовать при храме что-то вроде небольшого церковного детского дома и дать хотя бы нескольким детям-сиротам полноту заботы — телесной, душевной, духовной. Условия для этого были. В церковной ограде стоят два домика, один из них — двухкомнатный, с кухней, более-менее новой постройки. Мы рассудили, что в любом случае приходские доходы дадут возможность прокормить и одеть двоих-троих детей, а мы уж постараемся дать им необходимую душевную теплоту и заботу. Самым сложным, конечно, было найти подходящего для этого дела человека, имеющего как способности, так и возможности стать воспитателем. Ведь в наших условиях единственным вариантом было совместное проживание с детьми. Но, против ожиданий, подходящий человек вскоре нашелся, в чем мы и усмотрели промысел Божий. Это была некая Е-на, женщина лет сорока пяти, профессиональный педагог, мать уже выросших и самоопределившихся детей. Ее брак давно распался, никакими обязательствами связана она не была, да еще, по каким-то семейным обстоятельствам, ей было удобно переехать жить в сельскую местность. Она уже достаточно давно ездила из города в наш храм на богослужения. Так что, как тогда казалось, все сходилось. И я предложил ей заняться воспитанием детей, живя при нашем храме; естественно, с соответствующей оплатой труда. При этом предупредил о необходимости трезвого, осторожного и молитвенного подхода к принятию решения. Е-на, после некоторого размышления, согласилась. В домике мы сделали ремонт, закупили необходимый инвентарь; все было готово.
О нашем желании я сообщил в райгосадминистрацию, с руководителями которой у нас к тому времени установились вполне добрые и конструктивные отношения. Курирующая эти вопросы Наталья П. отнеслась к нашим планам с большим сочувствием. (Особо доверительные отношения с ней сложились у нас после того, как нам, с Божией помощью, удалось помочь Наташиной дочке Жанне освободиться от влияния секты сайентологов, плотно втянувших девочку в свою деятельность.) Мы решили, что детей будем оформлять под свою опеку, администрация же даст согласие на проживание их при церкви с воспитателем; прецедентов создания сугубо церковных детских домов тогда еще не было.
В скором времени Наташа связалась с нами и попросила о встрече. Она рассказала о мальчике, Федоре В., направленном на проживание в городской интернат из села нашего района. Судьбу Феди она знала и, как могла, помогала ему. Семья, в которой он родился, видимо, была неблагополучной. Мать воспитанием сына не занималась, а со временем вообще стала жить отдельно. Отец мальчика постоянно пребывал в каких-то разъездах; Федя же жил у бабушки и дедушки. Как-то отец появился и уехал вновь, увезя с собой ребенка. Неизвестно, что произошло потом, но Федю через некоторое время нашли брошенным на территории «сопредельного государства» — России — и «этапировали» на родину. Здесь мальчик еще несколько лет прожил с бабушкой и дедушкой, а когда те по старости уже не могли должным образом обеспечить содержание ребенка, был определен в интернат. В 1997 году Наташа попросила нас взять Федю к себе на воспитание. Мальчику тогда было 12 лет от роду.
И вот я поехал за Федей… Именно тогда мне впервые привелось побывать в Пятом интернате г. Николаева. Нужно сказать, что это заведение не произвело на меня удручающего впечатления: территория была ухожена, дети неплохо одеты, шел нормальный учебный процесс. Тем паче удивил меня директор интерната И.К., заявивший при первом же нашем разговоре: «Мы здесь детей калечим!»
— Как же так? — изумился я.
— В системе интерната мы не можем дать полноценного развития личности. Все делается по расписанию, по команде — строем на уроки, строем на обед, в определенные сроки меняется постель, выдаются новые ботинки и т.д.оссии, и этапировали на родину. ХЗдесь Федя еще несколько лет прожил с Ро
Дети не получают навыка ответственности, а значит — и не взрослеют полноценно. И мы выпускаем их такими за двери интерната в самом трудном возрасте. А после этого помочь уже не можем ничем: наши полномочия на том заканчиваются…
В результате этого разговора я сразу и навсегда проникся к И.К. глубоким уважением.
Впоследствии я узнал и о других, страшных, аспектах интернатовской жизни — например, о сексуальном беспределе (видимо, в таких условиях жизни с этим ничего поделать невозможно). Но уже и после первого разговора с директором я глубоко прочувствовал важность затеянной миссии.
Итак, документы оформлены. Я сижу в кабинете завуча. Кого-то послали за Федей. Минут через десять в кабинет заходит довольно высокий белокурый худощавый мальчик; хорошее лицо, но уж очень зажатый, насупленный. На вопросы отвечает односложно и неопределенно, отправляться жить в деревню, да еще при церкви, желания не проявляет. В конце концов Федя говорит, что согласен ехать, но при одном условии — если с ним возьмут и его одноклассника, лучшего друга — Игоря. А Игорь, как оказалось, все это время, волнуясь, стоял в коридоре — они с Федей заранее обсудили такой вариант. Игорь свое согласие высказал сразу, подкрепляя его широкой улыбкой. Ну что же, возражений нет. Конечно, и Игорь поедет.
Игорь М. оказался полной противоположностью Феди чуть ли не во всем: он отличался внешностью, темпераментом, характером. Игорь невысок, коренаст, темноволос. В отличие от сдержанного обстоятельного Федора характер Игоря оживленный и крайне легкомысленный. Игорь обладает явными музыкальными способностями, пытается писать стихи. Федя несколько замкнут и очень осторожен в отношениях с окружающими, Игорь же — рубаха-парень, присутствует везде шумно и зачастую навязчиво. Способности у обоих примерно равноценные; Феде труднее войти в тему, зато он глубоко в нее вникает и так или иначе успешно осваивает. Игорь многое схватывает на лету, но так же легко и бездумно теряет. На сегодняшний день итоги таковы: Федя в 2005 году с отличием окончил среднее учебное заведение (по судостроительной специальности), работает на производстве и продолжает учебу на заочном отделении технического вуза. Игоря же все мотает с работы на работу, с места на место, и можно только надеяться, что со временем он все-таки повзрослеет и обретет положительную стабильность в жизни. Слава Богу, штопора падения пока удается избежать, ну а там уж — как Бог даст.
Федя, после сдачи экзамена в школе: «Мне попался двадцать первый билет, а я, когда готовился, очень налегал на четвертый».
Учится на первом курсе техникума. Батюшка удивляется: «Как же ты там с математикой справляешься? Ты ведь в школе и арифметику толком не выучил». Федя (вполне серьезно): «Так это ведь не арифметика, это совсем другой предмет — высшая математика!».
В селе не было света, работал свой генератор. Федя: «Это какой свет: родной или приемный?»

Игорь, хочет сказать «окинуть взглядом». Говорит: «кругом кинуть глазом».
Не хочет признаваться, что разбил вазу: «Я отошел от стола, а нога моя там еще оставалась».
«Роман заканчивается непонятно: как новелла».
«Я купил цветок вроде гвоздики: длинный и покусанный».
«Я выловил момент…».
«Из Алеши вырастет настоящий мужлан» (имеется ввиду — настоящий мужчина)».

Итак, с условием «испытательного срока» мальчики перебрались жить в церковный домик («испытывать» должны были они нас — мы договорились, что, если им не понравится, они будут иметь возможность вернуться назад; впрочем, учитывая непривычную специфику и строгость жизни при церкви, это было серьезное испытание для всех). Какое-то время все шло по плану. Но через несколько месяцев (дети к тому времени уже сделали окончательный выбор — оставаться с нами) все рухнуло. Воспитательница нежданно для нас решила, что дальше жить с детьми она не сможет. Причина к тому была для меня неожиданной: вовсе не плохое поведение детей или тяготы работы с ними, нет, а, напротив, опасение привязаться к ним сердцем слишком близко и страх возможных последствий того. Я, как уже сказал, в свое время многократно предупреждал Е. о серьезности и ответственности предпринимаемого шага, советовал ей не спешить с решением — подумать, помолиться, все взвесить. Однако вот такого оборота не предусмотрел, хотя и следовало бы… Но что уж поделаешь, лукавый хитер и опытен. Искушение. Е-на уехала от нас, причем с некоторым неизбежным в этой ситуации расстройством отношений.
Можно представить себе нашу растерянность. Еще расширять нашу семью мы как-то не предполагали; на тот момент, кроме Лены К-ой, с нами постоянно жила еще одна девушка, Ю.П., оставшаяся без дома и без семьи. И наконец, стояла проблема жилья — всем разместиться в нашем доме казалось невозможным. Ведь жили мы в купленном в 1990 году малюсеньком сельском домике-мазанке 1905 года постройки (общей площадью 30 кв. м), без кухни, удобств и фактически без прихожей; причем уже тогда жили там всемером. Одно время Саше и Илюше вообще приходилось жить под стенами дома в палатке. Правда, еще в 1993 году мы продали нашу городскую квартиру и начали постепенно к старому домику пристраивать новый двухэтажный жилой «отсек»: сами изготавливали стеновые блоки из шлакобетона, сами же (с помощью прихожан) клали стены. Но к заселению эта часть дома еще готова не была. Однако и пути назад не существовало…
В первое время решением проблемы показалось предложение завхоза нашего храма заняться воспитанием мальчишек. После некоторого размышления мы с этим согласились. Завхоз с женой и маленькой дочкой переехали в церковный дом. Однако уже вскоре стало ясно, что и это — не то… Сначала к нам в дом перебрался Игорь. Мы интенсивно завершали отделочные работы в новом блоке и постепенно начали заселение. Через некоторое время с нами воссоединился и Федя. А еще через недолгое время Игорь вдруг огорошил нас сообщением, что у него в интернате остался родной (по матери) младший брат Дима (чего до того момента мы не знали). Естественно, я поехал за Димой. С Диминой стороны никаких возражений отправиться к нам не было — он и возрастом был помалее (девять лет), да и возможность жить с братом, конечно, его прельщала. Но уже тогда мы поняли, что в вопросе отношения детей к своим опекунам или приемным родителям все совсем не просто.
Одним из самых распространенных заблуждений является мнение, что дети-сироты тяжко страдают от своей сиротской, часто бродяжнической жизни. Исходя из этого предположения, взрослые ожидают определенного отношения воспитанников к своему новому положению, ожидают благодарности. Но даже не говоря о том, что таковое отношение чуждо христианскому духу, ясно: эти ожидания оправдаться не могут. Дети старше шести-восьми лет, как правило, осознают свое прошлое как некую вольницу, в которой хотя временами и было плохо (а ведь плохое быстро забывается!), но была свобода, были многочисленные приключения, «крутые» развлечения и своеобразные удовольствия. (Так, богатый опыт уличной жизни имел наш Игорь.) Воровство, попрошайничество, бродяжничество не воспринимаются ими в перспективе прошлого как нечто унизительное и неприятное. То же самое в несколько иной форме относится и к детям «интернатского» воспитания. Учитывая это, не следует рассчитывать на особое «рвение» детей в устроении новой жизни; ни в коем случае не стоит «из педагогических соображений» пугать их возможной отправкой обратно в интернат — можно нарваться на спокойное: «Ну и хорошо, там мне лучше». Более того, необходимо суметь завоевать доверие и в конечном итоге любовь детей, их согласие считать вас папой и мамой — это при том, что они нередко помнят своих родителей и память эта часто не имеет негативного содержания.
Нужно сказать, что в специфических условиях нашей семьи вопрос, как детям именовать своих родителей-воспитателей [30], был во многом упрощен тем, что священника и его жену традиционно в приходе именуют батюшкой и матушкой. Так сначала звали нас и наши новые дети — для них это было просто и естественно. «Батюшка-матушка» вроде бы тождественно «папа-мама», но в то же время и дистанцировано от их плотских родителей — которых они, конечно, хорошо помнили. И большой родительской наградой для нас стало то, что через несколько лет, по сути дела, став уже взрослыми (лет в 16-18), мальчики стали по своей инициативе звать нас папой и мамой. Далось это им сперва нелегко, понадобилось какое-то волевое усилие, но тем не менее они решительно и самостоятельно, без какого-либо подталкивания с нашей стороны, вошли в эту полноту семейных отношений. Однако это произошло со временем.
А пока, осенью 1997 года, наша семья пополнилась Димой Б. Из троих друзей-братцев Дима был, пожалуй, самым трудным. С раннего детства он находился в интернате, поступив туда с травмами в результате жестокого обращения в семье. Учился он плохо, характера был нервического, неуправляемого и непредсказуемого. Здоровье его было весьма неблагополучно; в частности, из-за черепно-мозговых травм зрение на одном глазу у него — 20%; на другом — 60%. С ним было нелегко. Были и эксцессы, из ряда вон выходящие, — так, где-то в начале 2000-х его за безобразное поведение выгнали из больницы, в которой он проходил медицинское обследование. После этого нам даже пришлось вести его к психиатру, который, слава Богу, нас успокоил и обнадежил. И не зря — за последующие годы Дима очень изменился; сегодня он, пожалуй, главный наш помощник в семье. Диму можно попросить о помощи в любом деле, и он постарается задание выполнить. Кроме того, у него открылись замечательные способности к технике — на уровне интуиции, одаренности. Как-то у Даши я увидел чей-то кассетный диктофон и поинтересовался — откуда?
— Это мне сокурсница дала, там электродвигатель сгорел, просила Диму починить.
— Да? И что?
— Он из старого разбитого магнитофона выпаял рабочий двигатель и вставил сюда. Все работает.
А еще Дима умудрился из выброшенных фрагментов старых разбитых компьютеров собрать рабочий аппарат, который не только включался, но и загружался, функционировал. Сейчас Дима учится в городском Высшем техническом училище на факультете электротехники.
Дима, с ленцой и бестолково моет посуду. Мама говорит: «Дима, думай, что ты делаешь; работать нужно разумно. А то действуешь по принципу: «что там думать, трясти нужно» (из анекдота про обезьяну и мичмана)». В этот момент Дима наполняет водой бутылку и трясет ее с целью ополоснуть. Мрачно отвечает: «А я и так трясу».
Илюша Диме: «Димочка, дорогой, пойди, пожалуйста, помоги убрать». Дима никак не реагирует. Илюша (грозно): «Дима, а ну немедленно иди убирать!» Дима: «Ну, так бы сразу и сказал…»
Диму просят посчитать, сколько человек в Церкви. Дима, который в качестве младшего брата находится под строгим присмотром старшего — Саши, сообщает: «Сто двадцать семь человек и Саша».
Дима: «Врач-стоматолог — это Дантес?»

* * *

Таким образом, к концу 90-х у нас в семье уже жили несколько воспитанников разного возраста, из них четверо, оформленных под опеку. И тогда наконец стало ясно, что это — не случайность. Что дети посланы нам промыслом Божиим. И что даже непростая ситуация с Е., взявшей на себя обязательства по воспитанию детей, а затем уехавшей, — тоже элемент этого Промысла. Ведь если бы не происшедшее, если бы мы не были поставлены в положение безальтернативного решения, то вряд ли решились бы на такой шаг. Так что низкий поклон Е. — ей самой пережить происшедшее было, конечно, нелегко, но именно благодаря ее «посредничеству» мы обрели новых детей.
В то время большую помощь нам, как материальную, так и организационную, оказывал областной детский фонд под руководством Маргариты Николаевны Бобковой. Ей же принадлежит и идея создания на базе нашей семьи второго в области детского дома семейного типа (ДДСТ).
Детские дома семейного типа — относительно новая форма воспитания детей-сирот, промежуточное звено между интернатом и усыновлением. Сложность этой структуры заключается в том, что в ней приходится соединять трудносовместимые вещи: семью со всем ее внутренним строем и самобытностью и государственное учреждение. С одной стороны, дети в такой семье находятся в том же положении, что и родные (я предпочитаю термин «своерожденные», ибо, по сути дела, родными являются все дети), живут рядом с родителями-воспитателями и являются органической частью семьи со всеми ее индивидуальными особенностям (зависящими от характера, круга интересов, социального происхождения, статуса родителей и пр). А с другой стороны — это структурное подразделение администрации со строго лимитированным функционированием, бюджетным финансированием и пр. Эта двойственность долго тормозила развитие системы ДДСТ, ибо никак не удавалось создать адекватную законодательную базу. Тендеры, инвентаризации, отчетности, проверки и т.п. дамокловым мечом висели над каждой такой семьей. Но наибольшим препятствием в организации ДДСТ была система их финансирования — из местного, районного бюджета. Понятно, что сия головная боль районному руководству была нужна менее всего (особенно в трудные годы перестройки), и потому о создании новых ДДСТ лучше было и не заикаться [31].
В Николаевской области к тому времени функционировал один, созданный в 1988 году как экспериментальный, ДДСТ семейства Рус. Несмотря на успешность их деятельности, развития на николаевщине эта система тогда не получила. И вот через десять лет был поставлен вопрос о создании еще одной аналогичной структуры. Впрочем, наш ДДСТ фактически уже существовал, для получения соответствующего статуса нужно было только в течение года взять на воспитание еще одного ребенка (по закону, в ДДСТ должно быть не менее пяти воспитанников). И, конечно, согласие властей.
Однако… Структурные и экономические проблемы казались довлеющими, и надежды на положительное решение не было [32]. Тем не менее, против всяких ожиданий, тогдашний глава районной администрации Николай Дмитриевич Карпенко к нашему с Бобковой предложению отнесся положительно, выслушал со вниманием и пообещал поддержать. Свое обещание Николай Дмитриевич выполнил в полной мере. В январе 1999 года на базе нашей семьи был официально зарегистрирован детский дом семейного типа. А весной того года к нам пришла и Марина.
Марину Т. нам опять же «сосватала» Наталья П. Девочка из нашего района, трех лет от роду, органами опеки была определена на государственное воспитание и отправлена в Очаковский детский дом. Отец Марины неизвестен, мать проживала в Николаеве и была наркоманкой «со стажем» [33]; квартира, где жил ребенок, по сути дела, являлась наркоманским притоном. Это неизбежно сказалось на развитии Мариши, и лишение материнских прав было совершенно закономерным.
Марину сама Наташа никогда не видела; через ее руки только прошли соответствующие документы. И Наташа решила, поскольку в нашу семью по статусу положено было принять еще одного воспитанника, направить Маришу к нам. Конечно, о том она с нами предварительно посоветовалась, и с нашей стороны никаких возражений не было. Наоборот, мы были очень рады, что перед нами не ставится задача «выбора» ребенка (слава Богу, и в будущем никогда этого не пришлось делать). Наталья оформила необходимые документы и передала их нам. За девочкой нужно было ехать в Очаков. Машина у нас в то время была не на ходу, и отвезти нас с Аллой мы попросили Светлану Ковалеву.
Светлана и Сергей Ковалевы — наши односельчане, прихожане и друзья — не раз выручали нас в трудную минуту. Они очень помогли нам с восстановлением и благоукрашением церкви, прихода. К ним я и решил обратиться в важном вопросе, касающемся нашей растущей семьи. Я понимал, что маленькие дети, которые придут к нам в семью, скорее всего будут некрещеные. И принял решение искать каждому ребенку такого крестного отца (крестной матерью всех становилась Алла), который в случае какой-либо необходимости мог бы существенно поддержать своего крестника — и в личностном смысле, и в житейском. Закономерно, что крестным Марины я заранее попросил быть Сергея Ковалева.
И вот приезжаем мы со Светланой в Очаков. Нас провожают в кабинет директора детского дома, мы показываем документы. В воздухе витает некоторое напряжение. Расспрашивают: «А почему вы именно Марину решили взять? А кто вам ее рекомендовал? А вы ее видели?» Я объясняю ситуацию. Наконец приводят ребенка. Вид у нее ужасающий — иначе не назовешь. Лысая, ноги раскорякой, глаза воспаленные от ячменей, во рту черные гнилые зубы. Держится волчонком, на все вопросы невразумительное мычание и плач. Честно признаюсь, мы были в ужасе. Но, слава Богу, Он определил все за нас — сами бы никогда не решились взять к себе такого ребенка. Но мы приехали с уже оформленными документами. Да и после того, когда ребенка спросили: «Хочешь ли, чтобы мы были твоими мамой и папой?» — невозможно было (даже несмотря на молчание в ответ) «переиграть» ситуацию. Так что из Очакова мы уехали с Маришей.
Шло время, недели, месяцы. Волосики у Мариши отросли, глазки подлечили и пр. Но нормальных отношений с ней наладить никак не удавалось. Уже позже нам рассказали воспитательницы из Очаковского детдома, что за все время работы тяжелее ребенка у них не было (!). И то же самое мы услышали от работников детской больницы, в которой Марина лежала перед определением ее в детдом. С тем же пришлось столкнуться и нам. В итоге появилась все растущая растерянность — было непонятно, что нам делать с этим маленьким человечком.
Марина отталкивалась от любого вида нормального общения. Она категорически отказывалась говорить: «Доброе утро», «Спасибо», «Пожалуйста» и т.п. На любой вопрос получить ответ «Да» было практически невозможно; на все — или «Нет», или плач. Оживлялась она, как правило, только если видела на столе бутылку и огурец; игры с куклами были однообразные: вазюкать одну по другой. Голос Мариши был какой-то недетский — низкий, с неприятными интонациями; только через некоторое время я понял, что она просто повторяет то, что слышала с детства: голоса пьяных и обкуренных барыг, звуки притона. Ведь она только такую жизнь и видела.
С первого же дня пребывания Марины в нашей семье Алла переселила Дарью в отдельную комнату и спала в обнимку с Маришей — и так более года. Но пока ничего видимо не менялось…
Через некоторое время моя растерянность стала переходить в уныние; никаких сдвигов в отношениях с Мариной не происходило, что делать дальше — было непонятно. И вот в один прекрасный — именно так! — день Мариша подошла ко мне (я стоял во дворе, под березой), взяла за палец и, доверчиво глядя снизу вверх, произнесла «новым» тоненьким детским голосом: «Доброе утро, спасибо, пожалуйста, приятного аппетита!»
С этого момента ребенка словно подменили. Она не только стала нормально, соответственно возрасту, говорить, общаться, вести себя, но и проявила удивительную способность к адаптации, вменяемость. Стоило ей буквально один раз на что-либо указать, как она это брала к сведению и осваивала. Жизнь вошла в нормальную колею.
Сегодня Марина уже большая девочка, девушка — 12 лет. Прекрасная помощница, трудолюбивая, спокойная, разумная, хорошо поет, чувствует музыку, пишет стихи. И замечательно, с большой любовью и терпением, способна заниматься малышами.
Марина случайно слышит разговор взрослых — «И все это из-за одной вредной бабы… Впрочем, так говорить нельзя». Марина: «Конечно, нельзя! Нужно говорить: вредной бабушки!»
Даша учит Маришу считать: «Сколько будет семь плюс два?» Марина: «А вот ты сначала скажи, сколько будет двадцать восемь плюс три?» Даша: «Тридцать один». Марина (изумленно): «О-го-го!»
Детям на обед положили по два кусочка мяса в тарелку. Марина: «По два ведь дают только на похороны!»
Марина: «Это грех благоухания!»
Марина на вопрос анкеты: «Твои любимые школьные предметы?» пишет: «Тетрадь и карандаш».
Марина Даше: «А та гусеница, которую ты мне вчера показывала, в действительности ядовитая…» — «Ну да, скажешь тоже…» — «Точно ядовитая. Я на нее села, и она меня так ущипнула, я аж подпрыгнула!» — «Чем же она это тебя ущипнула?» Марина: «Верхним телом!»
Марина: «Замороженное мясо теряет вкусовые качества вследствие прекращения в нем обмена веществ».
Ужин. Настя все подпрыгивает и нахально хихикает; Марина задумчива, физиономия красная. «Мариша, что у тебя с лицом?» — «А… Это Настя меня в песок уронила». Настя (все так же весело попрыгивая): «Мне очень нравится с Маришей толкаться!» (Учтем — Настя старше на 8 дней, ростом одинаковы, но в весовой категории Марина в два раз солидней). Марина: «Вот я вырасту(!) — тогда я тебе покажу толкаться!» На следующий день спрашиваю Маришу (с улыбкой): «Ну как, сегодня Настя тебя не роняла?» — «Уф, обошлось, слава Богу!».
Марина: «Я вчера на лошади каталась!» Я: «Ну и как, лошадь не прогнулась?» (а Мариша у нас девица крупная) — Мариша: «Не! Лошадь была в седле».
Обсуждается меню. Есть у нас семейное блюдо «скорого приготовления» (рецепт по названию): ХЛЕБОЯИЧКОСМЕТАНОТВОРОГ. Марина: «Так что, делаем этот… чмо…чмо…чмо…чмо… Тьфу, у меня это название по-русски произнести не получается!»
Марина (томно): «Я когда на улице белье полоскала, жука проглотила. И теперь так неудобно…»
Марина: «Я печенье языком откусила!»

* * *

В то время начали понемногу разрешаться наши жилищные проблемы. Дом, строительство которого начато было после продажи городской квартиры, был завершен; мы получили пять новых комнат, большую кухню, санузел, централизованное отопление. Но семья все росла — нас в одном доме жило уже одиннадцать человек. Друзья, семейство Барминых из Обнинска, пожертвовали три тысячи долларов на расширение жилплощади. Затем к этой сумме приплюсовались подаренные тещей две тысячи. В результате мы построили фундамент и стены нового трехкомнатного флигеля; на этом все остановилось. И здесь нам Бог послал встречу с прекрасными людьми из международной благотворительной организации «Hope & Home for children» («Надежда и жилье для детей»).
Началось все, как это нередко бывает, с цепочки незначительных, как бы случайных, событий. Под утро пасхальной ночи в конце 90-х, когда люди, освящавшие крашенки и куличи, давно разошлись, да и сам я уже собрался уходить, в храм, запыхавшись, торопливо зашли мужчина и женщина лет 30-35. Внешне очень милые, симпатичные. «Что же вы так поздно?» — «Проспали, батюшка, простите!» Но именно то, что они приехали так поздно — а звали их Паша и Наташа, — дало возможность побеседовать с ними неспешно. Я подробно рассказал им о празднике Пасхи, о службе, да и вообще кое-что о Церкви. Через некоторое время Паша и Наташа (они жили в одном из пригородов Николаева) приехали на воскресное богослужение, затем уже — на исповедь и причастие и так постепенно стали нашими постоянными прихожанами. И друзьями. Коими являются и доныне — хотя уже несколько лет живут и работают в России, на Крайнем Севере.
Так вот Наташа, несмотря на свою суровую мужскую профессию — горный инженер-маркшейдер, — очень милая и женственная, со способностью к созиданию красоты и уюта в быту. Естественно, у нее всегда было множество разных глянцевых женских журналов (которые я всегда считал совершенно бесполезной макулатурой). Вот как-то приезжает она к нам с журналом «Натали» и предлагает прочитать статью о детских домах семейного типа и о благотворительной организации, которая занимается помощью в деле создания таких домов. Статью я просмотрел и отнесся к ней более чем скептически: представление о том, какими непреодолимыми препятствиями обставлена возможность получения благотворительной помощи, я уже имел. Но все же позвонил по указанному телефону. И так мы обрели новых друзей.
Руководителями украинского отделения организации тогда были Богдан Рымаренко и Галина Посталюк. Богдан (постоянно проживающий в Андорре) был представителем фонда в странах СНГ, Галина — исполнительным директором украинского отделения. Дед Богдана, иерей Андриан Рымаренко, — личность замечательная, широко известная в церковных кругах, был тем священником, которого старец Нектарий Оптинский попросил совершить обряд погребения после своей смерти. Расскажем о нем подробнее.
Родился Андриан Рымаренко 28 марта 1893 года в г. Ромны Полтавской губернии в семье обедневшего промышленника. После реального училища он поступил в Петроградский политехнический институт, где учился с отличием. Будучи инженером, Андриан тем не менее всегда интересовался областью гуманитарной, увлекался творчеством Ф.М. Достоевского, встречался и беседовал с православными пастырями. Поиски истинного смысла жизни привели молодого человека в Оптину пустынь, где он обрел духовника и путеводителя своей жизни — старца иеромонаха Нектария.
В годы нараставших большевистских гонений на Церковь решиться стать священником мог не всякий — это был настоящий подвиг. Однако именно в это время, в 1921 году, Андриан Рымаренко принял священство. Не получив регистрации у властей как священник, он был вынужден служить тайно, нелегально жил у своих знакомых. В 1928 году в Оптиной пустыни он читал отходную по усопшему старцу Нектарию — в соответствии с предсмертной волей последнего. В 1930-м был арестован, освобожден после тяжелой болезни. В 1934 г. стал настоятелем Николаевской церкви на Аскольдовой могиле в Киеве. С 8 мая 1935 г. — настоятель Свято-Пантелеймоновской церкви на Куреневке. Однако вскоре снова перешел на нелегальное положение, служил тайно. Организовал в Киеве тайный домашний храм, постоянно подвергался угрозе ареста, скрывался в квартирах своих духовных чад. После того, как в сентябре 1941-го Киев был занят немецкими войсками, о. Андриан возобновил открытое служение, стал духовником возрождающегося Покровского женского монастыря, одновременно занимался помощью нуждающимся, создал дом для престарелых и увечных, больницу. Осенью 1943-го, перед входом в Киев советских войск, выехал на Запад. С 17 ноября того же года исполнял обязанности настоятеля кафедрального Воскресенского собора Берлина, с 8 марта 1944-го — полноправный настоятель этого собора. Был духовным пастырем для самых разных категорий верующих: для «старых эмигрантов», военнопленных, угнанных в Германию «восточных рабочих», бежавших от Красной армии противников большевизма и лиц, сотрудничавших с оккупационной администрацией; о. Андриан не прекращал богослужений во время бомбардировок Берлина союзной авиацией. В соборе была открыта приходская столовая, в которой кормили живших в Берлине русских людей, многие из которых потеряли все свое имущество и голодали. По воспоминаниям современников, собор превратился в круглосуточный пункт оказания помощи и участия.
В 1949 году батюшка вместе со своей церковной общиной переехал в США. Там он стал основателем знаменитого центра православной духовности в Америке — Ново-Дивеевского Успенского женского монастыря в Спринг-Вэлли (штат Нью-Йорк). Овдовев, отец Андриан принял монашество в феврале 1968 года с именем Андрей. С марта 1968-го он — епископ Роклендский, викарий Нью-Йоркской епархии. С 1973-го — архиепископ. Скончался о Боге владыка Андрей в 1978 году в основанной им Ново-Дивеевской обители.
Внук о. Андриана, Богдан Рымаренко, родился в Праге во время штурма города войсками Советской армии в 1945 году; незадолго до этого его отец погиб под бомбами в Берлине. Богдан вырос в Европе, женился, у него родилась дочка. Однако ребенок трагически погиб в младенчестве. Больше детей в семье Богдана быть не могло. И тогда всю свою дальнейшую жизнь он посвятил помощи детям-сиротам, стал сотрудником фонда «Hope & Home…». Естественно, что при его украинском происхождении ему поручили руководить проектами в Украине, Белоруссии, Молдове.
Галина Посталюк, удивительным образом сочетающая в себе женскую красоту, душевность, обаяние с исключительной способностью к практической деятельности и энергией, стала руководителем украинского проекта «Hope & Home…» с момента его реализации в Украине. Сегодня уже сотни детей знают ее как родного, заботливого и любящего их человека.
Нельзя не упомянуть создателя организации — сэра Марка Кука (виделся я с ним раза два-три). В свое время, будучи полковником британской армии, командующим английским контингентом миротворческих сил на Балканах, он стал свидетелем разрушения в результате боевых действий интерната для сирот. Скрывавшимся в подвале перепуганным малышам он лично пообещал восстановить их дом. Но сделать это было непросто. Марк демобилизовался и основал благотворительную организацию, целью которой стало оказание помощи детям-сиротам в обретении ими ДОМА. Благотворительная организация «Hope & Home for children» распространила свою деятельность на десятки стран со сложной социальной обстановкой; преимущественно на страны третьего мира и постсоветские республики. Главным направлением деятельности фонда в Украине стала помощь в организации детских домов семейного типа. На средства фонда приобреталось жилье, отсутствие которого — главная проблема при организации ДДСТ, а также оборудование и инвентарь. После чего ДДСТ уже официально регистрировался и входил в районную структуру системы народного образования (по новому законодательству — в систему Управлений по делам семьи и молодежи). Но и в дальнейшем организация «Hope & Home…» курирует созданные при ее участии семьи, оказывает помощь в социальной реабилитации детей, их лечении и образовании. В последние годы интенсивно развивается новое направление — работа с молодыми матерями по предотвращению случаев оставления ими детьми после рождения. В 2008 году фонд отмечает десятилетие своей официальной деятельности на территории Украины.
Нужно еще сказать о работниках Николаевского областного Управления службы по делам семьи и молодежи. Руководитель управления с многолетним стажем, Димитров Михаил Федорович [34], всегда оказывал нам (и другим приемным семьям) всяческую поддержку и содействие. В том числе и при установлении отношений с «Hope & Home for children» его рекомендации сыграли решающую роль. Михаил Федорович — человек «на своем месте». Организационный талант, неутомимость, ум, доброта и столь необходимые именно в этой должности общительность и веселость (Михаил Федорович — душа любой компании) сочетались в нем в гармоничное единство. Со временем Миша стал нашим кумом и близким другом семьи. Но не он один помогал нам — работники управления Виталий Бойко, Люда Чеканова всегда с готовностью откликались на любую просьбу о помощи.
К концу 1999 года знакомство с организацией «Hope & Home for children» реализовалось в практической помощи: нам выделили средства для решения жилищной проблемы. Фонд профинансировал достройку нашего флигеля и приобретение продававшегося соседнего дома. В результате мы получили благоустроенное жилье с достаточной для всей большой семьи площадью.

* * *

Через год после прибытия в нашу семью Марины, весной 2000 года, мы с Аллой стали задумываться о том, что Марише нужна была бы подружка ее возраста. Все дети у нас были гораздо старше, и ей не хватало общения со сверстниками. Решили взять в семью еще одну девочку. И тут мы встали перед катастрофической в нашем представлении задачей — каким-то образом выбирать для себя ребенка. Конечно, детей-сирот много, но как понять — кто твой? Приезжаешь в детский дом, и десятки малышей подбегают к тебе, просятся на руки, обнимают: «Папа, папа, ты за мной приехал?» И что же, брать первого встречного? Или того, кто громче кричит? Или того, чье личико приглянется? Или кого воспитатели порекомендуют?
Вот с таким неразрешенным недоумением мы и пришли к директору Очаковского детского дома. Рассказали, что хотели бы взять на воспитание еще одну девочку, возраста Марины, плюс-минус год, т.е. от четырех до шести лет. Детей такого возраста в детдоме оказалось человек пятнадцать, но… С удивлением мы узнаем, что, оказывается, далеко не все находящиеся в детском доме малыши являются сиротами в юридическом смысле слова и, соответственно, не все могут быть усыновлены (удочерены) или взяты под опеку. Таковыми являются те дети, у которых родители были так или иначе не лишены родительских прав (например, находящиеся в местах лишения свободы или в розыске и т.п.) или у кого имелись близкие родственники (бабушки-дедушки), оформившие опекунство на детей, но временно передавшие их на воспитание в детдом и пр. Так что вопрос оказался сложнее, чем мы предполагали.
Итак, директор занялась исследованием архивов, мы же пошли пообщаться с детьми младшей группы; играли, разговаривали с ними, присматривались. Были девчушки красивые, крепенькие, веселые, ясноглазые. Но о ком бы мы ни спрашивали — «передаче под опеку не подлежит». А в это время Даша (приехавшая с нами) обнаружила в углу маленькую девочку на редкость невзрачного вида, похожую на серую мышку: молчаливую, тихую, волосики редкие и тоненькие, личико бледное. Даша взяла девочку на руки и стала с ней о чем-то шептаться.
В это время нас пригласили к директору. К удивлению и великому нашему облегчению, выбор за нас вновь сделал Господь: для определения в наш ДДСТ подходил только один ребенок — Анастасия Е. (Впоследствии это «подходил» проявилось в стольких совпадениях, что невозможно не увидеть в том промысла Божиего. Настя родилась на восемь дней раньше Марины, обе блондинки, обе левши; одно время они были настолько похожи, что их принимали за близнецов.)
Мы опять пошли к детям. Настей оказалась девчушка, найденная в углу Дашей. Девочка вела себя очень тихо и, нужно сказать, никак не отреагировала на предложение жить у нас. Ну что же, мы поехали оформлять документы. Вернулись за Настей через неделю. Почему-то приняли нас весьма холодно, настороженно. Был тихий час, дети спали. Мы с директором зашли в спальню, разбудили Настю. Спросонья она начала тихо плакать. Хотя документы на передачу ребенка в наш ДДСТ были полностью оформлены, директор принялась расспрашивать плачущую девчушку, хочет ли она идти с этим дядей. Настя всхлипывала и ничего не отвечала. «Вот видите, она вас боится и идти с вами не хочет. Мы ребенка в таком состоянии отпустить не можем!» Я присел возле кроватки и заговорил с Настей: «А знаешь ли ты, что я тебе снюсь?» Настя широко открыла глаза и перестала всхлипывать. «А ты когда-нибудь во сне на машине каталась? Вот сейчас я возьму тебя на руки, и мы пойдем во сне на машине кататься». Настюша протянула ручки, обхватила меня за шею, и мы пошли. Директор, поджав губы, следовала сзади. Мы сели в «сонную» машину, я впереди справа с Настей на руках (за рулем был водитель).
— Тебе нравится сидеть в машине во сне?
Кивок головой.
— А сейчас тебе приснится, что мы едем, приготовься.
Настя приготовилась, и мы поехали. Вскоре девчушка, поглазев по сторонам, действительно заснула…
Настя родилась в одном из сел Николаевской области. С младенчества она проживала в семье дяди и тети (сестры матери). Через некоторое время дядю посадили в тюрьму «за кражу домашнего скота», тетушка куда-то исчезла (своего жилья у них не было). А затем… девочку нашли на городском рынке, грязную, в рваном платьице, с вшами. Как она туда попала — неизвестно.
Настя и Мариша составили замечательную пару, вдвоем они очень хорошо дополняют друг друга. Настя оказалась сильна в учебе, в случае необходимости она помогает Марише, и та за ней подтягивается. Настя очень талантлива в художественном плане. Веселость нрава не мешает ей быть ответственной, чувствовать себя старшей (на восемь дней старше Марины!); среди «младшей группы» она — лидер. Красивая, стройная девочка с большими серыми, то внимательными, то веселыми глазами. Крестный Насти — бывший начальник николаевского морского порта Хабаров В.О. [35]
Настя с Маришей прибегают к папе: «А мы паука крещеного видели! У него на спине крестик нарисован!»
Илья сдавал сессию в институте. Приезжает домой. Настя спрашивает: «Ты эдгамены сдал?» Илья: «Нет». — «А мы-то молились-молились с мамой. Так что же это, мы зря, что ли, молились?»
«А что это у вас картошка недочищенная лежит? — «А она зеленая…» — А чего же не выбросили?» — » А может быть она еще дозреет…»
Настя: «Неправильно детей называют почемучками. Это взрослые почемучки — Почему не сделала? Почему не выучила? Почему опоздала?…»

* * *

Прошло два года. Звонит мне как-то знакомая и говорит: ее мама, работающая в детской больнице, просила нам передать, что к ним поступила маленькая девочка, брошенная родителями. Собственно-то, не просто брошенная, а как-то особенно изуверски. Физиологическая мать ребенка (потом выяснилось — наркоманка) родила ее, видимо, дома; во всяком случае, рождение ребенка нигде не было зарегистрировано. В какой-то момент (ребенку было три года) мать оформила продажу квартиры, получила деньги и уехала навсегда. Оставив девочку — Валюшу — в запертой квартире. На третий день соседи, слыша жалобный писк и плач, вызвали милицию. Дверь взломали, девочку отправили в больницу.
К нам нередко обращались с такого рода просьбами — возьмите того или иного ребенка в свою семью. К сожалению, по понятным причинам [36], удовлетворить каждое пожелание мы не могли. Но случай с Валей нас как-то особо задел. Я поехал в больницу. Валюши там уже не было, ее отправили в городской приют [37]. Но и приют мне найти удалось далеко не сразу — они только что перебрались на новое место обитания (городские власти выделили здание не функционирующего детского садика). По новому адресу мы приехали уже вместе с Аллой и с нашей доброй знакомой Галиной Д. Познакомились с директором — Клюевой Светланой Николаевной. Светлана Николаевна встретила нас совсем по-другому, чем в Очакове, — с доброжелательным вниманием. Со временем мы познакомились с ней ближе, подружились и, шутя, стали называть ее нашей со-мамой, подарившей нам троих малышей. Светлана Николаевна — из тех людей, для которых доброта и любовь — не абстрактный принцип или эмоции, но руководство к действию. Она и прекрасный детский психолог, и талантливый организатор, но, главное, она — добрый человек, искренне любящий своих подопечных. Бесконечное количество сил она положила на то, чтобы создать в детском приюте домашнюю атмосферу любви и доверия. И это у нее, несмотря на непрестанную борьбу за существование и неизбежную «текучесть» контингента, с Божьей помощью получилось. Трудности не превратили приют в «перевалочный пункт»; это — ДОМ.
И вот Светлана Николаевна спрашивает нас с некоторым сомнением: «А вы уверены, что хотите взять к себе именно Валентину Щ.? Девочка непростая, вам будет нелегко». Но мы настояли на своем — именно потому, что в этом решении видели волю Божию. И, видимо, не ошиблись.
Нас познакомили с Валюшей. Девочка произвела впечатление (впоследствии сторицей подтвердившееся) очень живой, бойкой. Желание жить с нами она выказала моментально.
— Ну что же, будем оформлять документы. — Хлопоты Светлана Николаевна взяла на себя. — Хотите, я проведу вас по нашему новому зданию?
Конечно, мы согласились.
В приюте тихий час, дети спят. Светлана ведет нас по обшарпанным коридорам и вся светится радостью: после трущоб, в которых они ютились до того, это — дворец. Работы непочатый край, но — глаза боятся, а руки делают (сегодня благодаря усилиям Клюевой, помощи городских властей и спонсоров, приют, во всех смыслах, — образцовое заведение). Проходим мимо спален. У одной из дверей стоит мальчик, темноволосый, черноглазый, и задумчиво смотрит на нас, особенно пристально разглядывая меня (а я приехал, естественно, в иерейском облачении — в рясе, на груди большой «желтый» крест с распятием). Светлана Николаевна гладит мальчика по голове и говорит: «А это наш любимый Родя, Родион». Родя протягивает ко мне ручку и, указывая на распятие, говорит: «Я знаю. Это Бог. А я молюсь». Все застывают. «Ну что же, мальчик сказал пароль», — вздыхает наша спутница Галина. Несколько растерянные мы возвращаемся в кабинет директора. Просим оформлять документы на двоих детей.
Оформление документов заняло недели две. И так уж совпало, что в эти дни приехала к нам в гости Галя Посталюк (со спутником — известным фотографом-документалистом, постоянным сотрудником организации «Врачи без границ» Александром Гляделовым). В тот момент, когда мы сидели за обеденным столом, приехала Светлана Николаевна Клюева и привезла с собой Валюшу и Родю. Валюша подстрижена почти под ноль, растеряна, все ее тельце покрыто какими-то язвочками. Родя немного испуган, но держится молодцом. Галя плакала — впервые в ее присутствии дети обретали семью. Саша щелкал своей «Лейкой».
История Родиона Ч. удивительна и трагична. Его мать вскоре после родов уехала куда-то за границу на заработки — и не вернулась. Женщина, которой она поручила присматривать за младенцем, когда вышли все сроки, «делегировала» свои обязанности детдому «Солнышко» (в котором до двухлетнего возраста проживают детки, оставленные родителями в роддоме). Родю приняли, поместили с малышами-сверстниками. Что произошло далее — никто не понимает до сих пор. Но факт — в положенное время, по достижении двухлетнего возраста, ребенка почему-то в воспитательное учреждение Министерства образования не передали [38]. Родя остался в николаевском «Солнышке» и прожил там еще два года. Все время он находился в манежах с годовалыми младенцами; его ничему не учили, никто с ним не общался, не разговаривал. Когда Родиону шел четвертый год, его из ставшего тюрьмой «Солнышка» извлекли члены какой-то комиссии. Ребенка передали в городской приют для несовершеннолетних (к Клюевой). Первое время по прибытии в приют Родя вообще не разговаривал. Решили, что он немой. Но вскоре ребенок начал произносить отдельные слова, затем фразы. Оказалось, что он очень даже говорящий — просто никто его этому не учил. В приюте Роде создали «режим особого благоприятствования» — разрешили ходить везде, где он захочет, свободно со всеми общаться, невзирая на режим дня. И все увидели: Родя — мальчик удивительно добрый, ласковый. Вскоре один из работников приюта решил взять его к себе под опеку. Но пробыл там Родя недолго — стечение разного рода обстоятельств привело к тому, что ему пришлось вернуться в приют. (Кстати, именно в этой семье Родион с бабушкой ходил в церковь, узнал о Боге, о Христе, о распятии, научился молиться.) Но так уж попустил Господь, что трагическим поворотом обстоятельств Родя опять оказался без семьи. И тут произошла встреча с нами в коридоре приюта, и им был сказан «пароль»…
Сейчас Родя подрос. Его смуглость выдает в нем восточную кровь, что подтверждается и темпераментом: мальчик живой, любит подвижные игры. Но при этом — большой любитель чтения, книги «проглатывает» запоем. Ему свойственен интересный дар копииста — Родя может срисовать картинку, изображение с замечательной точностью и тщательностью. Задержка в развитии речи не сказалась ни на умственных способностях, ни на словарном запасе — разве что возможным последствием того является чрезвычайная торопливость в произношении слов.
Однажды Родион удивил всех. В какой-то момент, когда я служил молебен в присутствии одних «малых», нужно было прочитать по книге тропарь праздника на церковнославянском. Я спрашиваю старших девочек — Маришу и Настю, — кто прочитает; они мнутся — церковнославянский шрифт знают плохо. И вдруг Родя предлагает: «Можно, я?» Я, с удивлением: «Попробуй». Родя читает незнакомый текст бойко и совершенно правильно.
Я (с изумлением): «Как же ты научился читать на церковнославянском?»
Родя: «Да вот, когда ты служил, я стоял рядом и следил за текстом. Вот и выучил…»
Еще Роде свойственно чувство абстрактного и абсурдного, следствие чего — особое чувство юмора, обыгрывание абсурда жизни. Обратная сторона этого — способность не понять самой простой вещи, принимать решения не простые и очевидные, но сложные, путаные и из-за того часто неверные. Или же — «зависание».
Родион: «Мама, ты знаешь, тут индюки дрались. Один таскал другого за волосы, а тот его за щечку!»
Родион пяти лет и Валя трех лет, глядя, как исповедуются взрослые, решают также подойти к священнику. Батюшка спрашивает Валю: «Ну, как ты себя, Валюша, вела?» — «Ховошо». Родя, глядя на Валю с крайним возмущением: «Как это хорошо? Она меня стукнула, она на меня плюнула, она мне сказала, что я ей не жених, а она мне не невеста!»
Родя услышал, как на кухне скребется мышь: «Кто-то на кухне чешется!»
Женщина говорит Роде: «Ты смотри, хорошую жену себе выбирай, а то всю жизнь все самому придется делать». Родя: «А зачем мне выбирать? Мне папа выберет. Вон он, какую маму хорошую выбрал!»
«Я сначала вспотел, а потом засох».
Мама Роде: «Что ты целый час в туалете делал?» — «Я сначала хотел, а потом расхотел и ждал, когда снова захочу».
Валя с Родей играют в школу. Валя очень серьезным тоном спрашивает Родю: «Сколько будет минус-плюс?» Родя (отвечает очень быстро): «Два-два». Валя (сосредоточенно подумав): «Правильно!»
Родя: » У меня болит икра. В смысле — человеческая икра» (имеется в виду — икроножная мышца).
Читаю детям «…но бойтесь того, кто душу может ввергнуть в Геенну». Спрашиваю: «Дети, кто знает, что такое Геенна?»
Родя: «Это когда зубы чистить нужно…» (подразумевается — гигиена).
Мариша: «Это африканский зверь».
Младшая Валюша: «Это, кажется, что-то вроде ада…»

Валюша же и сегодня — самая младшая у нас в семье (не по времени поступления, а по возрасту); это не считая «племени младого» внуков и внучек. Но место в ареале жизни она занимает за троих — этакий эпицентр событий. Худенькая, глазастая, одновременно подвижная и медлительная в движениях и в мысли. То несется куда-то как ракета, то застывает с не донесенной до рта ложкой каши. То впадает в ступор, не способная запомнить расположение стрелок на будильнике, то вмиг запоминает английский текст. Мечтает командовать. Все время встревает во все разговоры и дела — ей нужно быть на виду, нужно, чтобы ее заметили, похвалили, приласкали. Хорошо рисует, любит читать. Вещи лежат грудой — она «выше» бытовых мелочей. Яркий характер. Артистка.
Валя, сердится на Родю: «Вот буду большая, ты будешь мне муж, а я буду тебе жена. Вот тогда ты меня должен будешь слушаться!» И через несколько мгновений добавляет: «Вот иди, принеси горшок»
Мама Вале: «Ты кашу доела?» — «Доела» — «Как, уже всю тарелку?» Валя (изумленно): «Я тарелку не ела, я только кашу ела!»
Валя уходит. Даша ей говорит: «Поцелуй меня на прощанье!» — «Я уже тебя целовала!» — «Ну, еще раз поцелуй» — «Вот вы, взрослые! Все целуй вас и целуй!»
Валя маме: «У меня голова болит». — «А где именно болит?» Валя (с изумлением и даже толикой возмущения): «Как где? Как где? Целая болит!»
Мама укладывает Валю спать и, показывая на картинку, говорит: «Смотри, какая красивая принцесса. Вот будешь себя хорошо вести, тоже будешь принцессой». Валя скептически хмыкает: «Хм, принцесса на клеенке и в пампевсе…»
Валя сообщает: «А вы знаете, что бабочка гусеницей притворяется?»
В доме пахнет сигаретами. Приходит Валя, втянула носом воздух и говорит: «Пахнет гостями».
Мама: «Дети плотно позавтракали, как взрослые мужчины». Валя: «Я не взрослая мужчина!»
Валя смотрит по телевизору, как мужчина целует женщине руку: «Ха, он ей лобзает лапу!»
«Валя, будешь есть облепиху?» — «Конечно, буду. Я люблю облепиху, потому что она кислая, и можно кривляться, когда ее ешь. Я люблю кривляться, а так не разрешают»
«Я от страха испугалась!»
«Я утром два раза зубы чистила: до завтрака и перед завтраком»
Мама (гуляя с детьми): «Смотрите, какой обрыв крутой». Валя (покатываясь со смеху): «Мама, ну что ты такое говоришь! Крутые только люди бывают!»
Мариша: «Вот когда я вырасту, то поеду в Иерусалим». Валя: «А зачем?» — «Там икона плачет настоящими слезами» — «Ну и что, у нас тоже такая есть. Только она поломалась…»
Даша кормит Валю с ложечки: «Съешь это за папу. А это за маму…». Набирает еще одну ложечку. Валя: «А это за кого?» — «Это съешь за меня». Валя (очень строгим голосом): «А ты крещеная?»
Валя на кухне что-то под нос себе бурчит вредным тоном. «Валя, что ты там бухтишь?» — «Это не я бухчу, а кастрюля на плите бухтит!»
Валя: «Сколько у нас разной рыбы — и кефаль, и бычки, и осетр…. Осетр… То есть не осетр, а килька!»
Шуточный вопрос: может ли в трехлитровой бутыли поместиться 5 литров молока? Ответ Вали: «Может! Нужно молоко мерить поллитровыми банками, и неправильно посчитать».
Валя принесла рисунок, на котором изображен забавный сказочный человечек. Голова — что-то вроде телепузика; одет ярко и красиво — костюмчик в разноцветную полоску, большие мягкие тапочки с помпонами. Валюша говорит: «Вот, хотела нарисовать чудовище, а получилось что-то пасхальное».
Приезжаем на пляж. Валя сидит на коленях у Марины. Выпрыгивает из машины и возмущенным тоном заявляет: «Я вся мокрая! Пока мы ехали, ты, Мариша, так вспотела ногами, что я вся обмочилась!»
Валя очень долго сидит над решением какой-то арифметической задачи. Мама: «Что там у тебя такое? Что-то не получается?» — «Да вот, никак не могу посчитать, сколько гектаров помещается в семнадцати центнерах пшеницы…»

Крестили Валю и Родиона вместе, в нашем храме. В центре поставили двухсотлитровую бочку, задрапировали ее и использовали в качестве купели. «Пусть он первый», — требовала Валя, тыкая пальцем в Родю. Оба, крепко обхватив ручонками шеи крестных, терпеливо вынесли водное «испытание».
Крестный Валюши — Димитров Миша, о котором мы уже рассказывали. Крестный Родиона — Михаил Анатольевич Р.
Наши с М.А. Р-м жизненные пути так или иначе пересекались давно — оба в свое время окончили Николаевский кораблестроительный институт, работали в судостроительной промышленности. Но ближе познакомились и сдружились всего несколько лет назад — где-то в начале 2000-х. Впервые разговорились во время мероприятия по открытию сезона в детском оздоровительном центре Никморпорта «Дельфин». Р-й — тогда, глава администрации городского района, я — настоятель церкви; обоим так или иначе приходится общаться с сотнями и тысячами людей, встречи для нас — не новинка. Но тот почти мимолетный разговор в «Дельфине» как-то зацепил, оставил ощущение неслучайности. Вскоре мы опять встретились на общественном мероприятии — праздновании 80-летия основания кораблестроительного факультета НКИ. На праздничной трапезе оказались соседями. Михаил Анатольевич расспрашивал о приходе, о детском доме. Затем в какой-то момент разговора предложил: «Дайте мне расчетный счет вашего прихода. Мы окажем вам помощь». Я даже рассмеялся: «Михаил Анатольевич, да ладно, мы так хорошо посидели, пообщались, и то — слава Богу. Не нужно брать на себя каких-то обязательств. Я очень ценю ваше желание помочь, но ведь практически это невозможно. Спасибо большое за предложение — «Господь и намерения целует», — но лучше забудем о нем, останемся просто друзьями». Предложение Р-го я воспринял как результат «застольного энтузиазма». Хорошее качество — когда у человека возникает спонтанное желание кому-либо помочь. Однако я прекрасно понимал, насколько в данном случае это сложно (и потому — маловероятно). Во-первых, я уже имел большой опыт обивания порогов в банках и других процветающих организациях и знал, какими муками достаются мизерные подачки. А тем паче получить помощь от бюджетной структуры, которая по самому своему положению сама всегда испытывает недостаток средств, — фантастика. Во-вторых, наш сельский приход никаким образом административно к городскому району отношения не имел, и это многократно усложняло даже гипотетическую возможность спонсорской помощи. Р-го, кажется, удивила моя веселая реакция, но он сказал: «А вы все-таки счет оставьте, хорошо?» Хорошо. Утром я позвонил ему в приемную и продиктовал секретарше номер банковского счета нашего прихода. На следующий день на счету лежала тысяча гривен. Сумма и на сегодняшний день, через семь лет, немалая. А тогда — очень внушительная. Но вопрос не в деньгах — в человеке, в его сердце и в его способности отвечать за себя и за окружающих.
Р-ий — еще одно вразумление для меня и посрамление схем. Госчиновник высоко ранга неизбежно, по общему убеждению, должен быть бюрократом и коррупционером, человеком, которому сама система не дает возможности жить честно, по совести. Но вот… Михаил Анатольевич — высококлассный профессионал, управленец, работник, без организующей и координирующей функции которого нередко рассыпается и «верное» дело. Скромность и порядочность, сдержанность и в то же время искренность, готовность прийти на помощь, самоотверженность в несении непомерных по нагрузке обязанностей — это Р-й. Только не нужно думать, что я представляю лакированный лубок: конечно, и у Р-го, как и любого другого, есть недостатки и слабости. Но нет в нем подлости, лживости и безответственности. Это — так. И это — очень, очень много. Впрочем, я не судия, я — друг. И потому все сказанное мной — правда!
Слава Богу, послал нам Господь кумовьев, достойных своих крестников.

* * *

Весной 2006 года Светлана Николаевна Клюева познакомила нас с нашим «младшеньким» — с Алешей. «Хороший мальчик, домашний. На него уже оформлены документы в интернат. Но там его «убьют»…» (Конечно, Светлана выразилась фигурально.) Алеша З. с младенчества воспитывался бабушкой (мать — алкоголичка; бабушка тоже попивала, но умеренно), ходил в первый класс школы, рос в более-менее нормальных условиях, адекватно развивался. Однако подошло время, когда бабушка по состоянию здоровья уже не могла осуществлять должный присмотр за ребенком. Алика отправили в приют. При первом же нашем знакомстве на вопрос Светланы Николаевны — хочет ли он, чтобы батюшка Михаил стал его папой, Алик очень бодро и энергично заявил: «Я хочу быть его сыном, и чтобы он был моим папой». Пятнадцать минут на сбор вещей, и вот мы уже вместе едем в Богдановку. По дороге заезжаем к моему доброму другу Игорю Копылову (директору ДОЦ «Дельфин»), нужно обсудить вопросы размещения в ДОЦе участников богословской конференции «Ельчаниновские чтения». Игорь Валентинович ждет нас на улице. Я выхожу из машины, здороваюсь. Алик стоит рядом и, протягивая Копылову руку, представляется: «Я их НОВЫЙ сын Алеша».
Алик крепенький, круглоголовый, очень подвижный мальчишка с быстрой реакцией, хохотун. Если отпустить «на волю» — начинает буянить, но при первом же замечании сразу берет себя в руки. (Впрочем, все зависит от того, кто это замечание делает: Алик — прирожденный психолог.) Вполне вменяем. Когда боится, что не сможет что-либо выучить и сделать, впадает в ступор, но если действует свободно — проявляет чудеса памяти (способен почти дословно пересказать текст сказки, например) и сообразительности. Вечно чумазый — из тех маленьких свинушек, которые равно и сердят, и веселят свой способностью измазаться.
Мы очень любим наших детей. Надеемся, они тоже любят и будут любить нас. Наследственность, по общему мнению, довлеющая, оказалась фактором сугубо вторичным (хотя, конечно, немаловажным). По нашему опыту, главными определяющими факторами в становлении личности ребенка оказались любовь, общение с близкими, ценности, которыми живет семья. А наследственность — она формирует способности, черты характера, темперамент и пр. Душа же растет из любви, а не из молекул ДНК. Но все — в промысле Божием. Обстоятельства нашего семейного умножения позволяют видеть в том волю Божию, и потому мы имеем дерзновение уповать на помощь Свыше. Верим, что, несмотря на неизбежные трудности, тяготы и испытания, Господь пронесет мимо наших детей чашу падения и духовного распада, чашу непосильных и трагических поворотов жизни. Как в свое время сказал нам батюшка Таврион: «Живите с Богом, и ничего страшного и непосильного с вами не произойдет. А в остальном: что-то похуже, что-то получше — по-разному бывает, но это и есть жизнь, это нормально…» Да, бывает очень трудно. Жизнь в такой семье — это невозможность принадлежать себе. Нагрузки, усталость, измотанность. Но и осмысленность, радость, развитие — а ведь это и есть счастье. И еще — надежда на милость Божию: Чистое и непорочное благочестие пред Богом и Отцем есть то, чтобы призирать сирот и вдов (Иак. 1:27). Разве не в этом конечный смысл? Ради этого стоит жить…
Кстати, к вопросу о промысле Божием.
Через несколько лет существования нашего детского дома семейного типа я в какой-то момент вспомнил — из детства…
Когда мне было лет 13 или 14, прочитал в журнале «Знание — сила» статью о получившей распространение в Англии новой форме воспитания детей-сирот — детских домах семейного типа. В этой статье довольно подробно говорилось о принципах построения таких семей, их структуре. Я помню рассказанную там историю о женщине, воспитывающей нескольких приемных мальчишек, о проблемах и радостях их семьи. И я помню, какое сильное впечатление все это на меня произвело. (При том, что журнал «Знание — сила» я читал много лет, но только эту статью да еще Раушенбаха — об иконописи — я запомнил на всю жизнь.) Почему? Ума не приложу, в те времена мне не приходилось пересекаться с проблематикой сиротства или общаться с воспитанниками детдомов; более того, все мои друзья были из благополучных, полных семей. «Что Троя вам, ахейские мужи?..» Не знаю… Но знаю — прочитав статью, я твердо решил: когда вырасту, у меня обязательно будет детский дом семейного типа (а в СССР таких структур тогда и не существовало). Я даже поделился этим своим решением с близким другом — Ирой К.
А потом об этом решении я напрочь забыл. И вспомнил уже через тридцать лет — будучи отцом большой семьи, главой ДДСТ.
Как плетутся нити судьбы в руках Господа… Текут потоки вод жизни, разделяются и вновь сливаются; то уходят под землю, то бьют родниками, пульсируют артерией или застывают зеркалом, смешиваются, возвращаются вспять, ускоряются, замирают и вновь текут в вечность…

** *

Да, спросите: а при чем здесь скворцы? Да вроде бы и ни при чем. Разве что… Уж очень похожи друг на друга две стайки: внизу, под деревьями, — детей, вверху, на ветвях, — скворцов. Прыгают, шумят, ссорятся, играют, поют, балуются…

* * *

P.S. К сожалению, в формате настоящих записок нет никакой возможности должным образом рассказать о многих и многих добрых людях, которые так или иначе оказали нам помощь и поддержку в деле воспитания детей и в устроении нашей жизни. О некоторых я сказал хотя бы несколько слов, но большинства не смог даже упомянуть. Но и они — Галина Чмелева, Валентина Петрушкова, Юрий Козырь, Татьяна Данилова, Али Мохаммедхани, Наташа, Светлана и другие из районной службы по делам детей, Евгений Парамонов, Лена Хижняк, Ирина Ноздря, Владимир Олейник, Михаил Кондратьев, Анатолий Стадниченко и Анатолий Огер, Валерий Оскарович Хабаров, Виктор Рогоз, Александр Бабич, Александр Гаращенко, Леонид Байденко и вообще многие работники Никморпорта, Алексей Вадатурский, усопшие Владимир Холявко и Валерий Лобачев и многие, многие другие — в нашей памяти и в наших сердцах. Спасибо вам, друзья, за вашу любовь и терпение. Без вашей доброй и зачастую самоотверженной поддержки нам было бы много труднее жить. Да благословит, спасет и сохранит вас Господь!

Доктор Гена

Доктор Гена появился в нашем доме почти одновременно с появлением детей. Доктор Гена — педиатр. Причем педиатр эзотерический. Доктор Гена может прописать детям в качестве лекарства мороженое или жвачку, питье через соломинку или купание в реке, а может и что-то столь медико-экзотичное, о чем ни в аптеке не слышали, ни в поликлинике. Доктор Гена неважнецки слышит: прослушивание легких, бронхов — это не его; он «слушает» музыку медицинских сфер. Ему неинтересны простые рецепты, он приобретает (иногда — и читает) огромное количество литературы по специальности, следит за новейшими идеями и открытиями. Как-то, в давние времена, в конце 70-х, звонит нам из Ленинграда наша подруга Людмила и жалуется, что ее маленький сын лежит в глазной больнице со странным заболеванием, и врачи не могут поставить диагноз. Как раз в этот момент был у нас дома доктор Гена; он взял трубку, о чем-то кратко Людмилу расспросил и сказал: «Попроси врачей проверить на герпес» (болезнь тогда еще малоизвестная). Через несколько дней звонит Люда — диагноз подтвердился, ребенка лечат.
Педиатр Г-ко Геннадий Федорович — харизматический доктор.
При этом (а может быть, именно поэтому) начальство его не любит, да и он не любит начальство. Работ сменил множество и, по-моему, уже по N-му кругу обходит все районные детские поликлиники в качестве участкового врача.
На вид Гена — мужчина как бы и не внушительный, но к женщинам имеет свой тонкий подход: несколько браков тому подтверждение, но еще более то, что со всеми экс-женами он умудряется поддерживать вполне дружеские отношения. Невысокий рост, умные, улыбчивые глаза, небольшая лысина — не портящая образа, но придающая интеллектуальный флер. И удивительно: знаем мы его уже почти тридцать лет, сам я за это время успел превратиться в старого седого деда, а он, кажется, внешне совершенно не изменился.
К нам Гена приходил и по вызову, и не только. Иногда забегал просто попить чайку — по траектории движения между вызовами. Притчей во языцех стали его ответы на вопрос: «Сколько положить сахара?» — «Одну целую и четыре пятых чайных ложечки» или «Две и три восьмых» и т.п. — в зависимости от объема чашки и настроения.
Когда случалась лишняя минутка, доктор просил разрешения немного подремать на полу, на коврике. Учитывая, что наша комната (мы с двумя детьми жили тогда в однокомнатной квартире) была разделена книжными шкафами на три «зоны» — спальную, детскую и гостиную, лежащий на коврике Гена существенно затруднял передвижение. Так что иногда приходилось строго говорить: «Доктор, нельзя: нам тут ходить нужно». Он не обижался и вместо возлежания пил очередную чашку чая.
Отношения с финансами у него столь же экзотичные. Буквально на днях нам рассказали: пригласили Геннадия Федоровича посмотреть ребенка в селе, километров 30 от города. На вопрос родителей, сколько они должны за визит доктора, последовал ответ: «Четыре гривны семьдесят восемь копеек».
Гена — человек увлекающийся и, бывает, с избытком. Как-то достал он для Володи Дашевского (руководитель мастерской, в которой я тогда работал) пакетик с лекарством, в те времена наиэкзотичнейшим: мумие. (Это уже позже в журнале могла появиться карикатура: едет КАМАЗ с горой черной субстанции в кузове и с воткнутыми в нее вилами; шофер, здоровенный детина, спрашивает стоящую на обочине старушку: «Мамаша, мумие не нужно?») Средство дорогое, но Гене брать деньги неинтересно. И вот ему приходит в голову мысль заказать у нас массажный стол. На всякий будущий случай.
Стол сделали по его проекту: несущая конструкция — массивные дубовые балки. Габариты — по длине для акселератов, по ширине — для «неумеренно упитанных» (вроде меня) мужчин. Поверхность покрыта толстым слоем поролона с обивкой из качественной искусственной кожи зеленого цвета. Высокий стол, тяжеленный. Получилось сооружение необыкновенно величественное. При этом стол был транспортабелен — обладал хитрой разборной конструкцией. Много лет он пропутешествовал вместе с Геной из одного его пристанища в другое. И что интересно — как кажется, ни разу не был использован по назначению. На столе или спали, или ели. А чаще всего на нем лежали стопки книг. В том числе пособия по массажу.
Кроме книг и массажного стола, многолетним спутником перемещений Геннадия Федоровича был остов гигантского аквариума. Как и многие хорошие люди, он любил аквариумы. Гена их постоянно менял, но еще чаще менял рыбок. Точнее, рыбки менялись сами, по мере вымирания; как и жены, они не могли встроиться в его неупорядоченный образ жизни. Иногда вместо рыбок появлялись земноводные — тритоны, черепахи. Последние из обитателей его аквариума, которых помню я, — отвратительные красноглазые белые водяные лягушки. По-моему, они всех остальных обитателей сожрали. (А потом просочились в канализацию, выползли в тоннели метро, там адаптировались, расплодились, научились есть все: даже как-то у метропоезда отгрызли колеса; они-то и стали источником слухов-ужастиков про подземных метрочудовищ.)
Самым же любимым из аквариумов, который везде следовал за Геной, был аквариум без обитателей. И без стекол. Это был параллелепипед из ржавых металлических уголков — гипертрофированное школьное пособие по геометрии. Так же как и массажный стол, сей аквариум был заказан в обмен на какой-то эксклюзивный медицинский препарат. Изготавливали его на судостроительном заводе, параллельно с постройкой тяжелого ударного ракетного крейсера проекта 11-64 «Атлант». Для вывоза изделия задействовали мусоровоз, транспортировавший отходы производства на свалку. Аквариум закопали под груды мусора, потом откапывали: пришлось-таки повозиться. В конце концов конструкция попала к Гене. Однако стекла в него так никогда и не были вставлены. Аквариум стоял в коридоре общежития семейного типа рядом с дверью квартиры Геннадия Федоровича. Соседи конструкцию использовали как удобное место для хранения швабр и метелок. Хозяин аквариума не возражал.
В общежитии Геннадий Федорович оказался в результате расселения. До того он жил в небольшой квартире в «старом фонде» — доме дореволюционной постройки без удобств. Находится дом в самом центре города: стоимость жилья сейчас там астрономическая. Но Гена туда так и не вернулся — его «расселили» под предлогом капремонта здания. Ремонт длился годами, и Гена прижился во временно выданной комнатушке «расселенческого фонда». Крошечная комната, санузел, кухонька. Первое время (месяцы, если не годы) его мебель в основном состояла из двух столов: кухонного и массажного. В углу стояли пластины несобранных шкафов. А всю площадь пола занимали стопки книг, увязанные или же разваленные.
Как-то Геннадия Федоровича обворовали. Мне трудно представить, на что мог польститься злоумышленник; скорее всего он залез наугад в первую же попавшуюся квартиру на первом этаже, разбил окно балконной двери и зашел. Кажется, пропал чемодан с бельем. Во всяком случае, ущерб в виде разбитого окна был налицо, и Гена вызвал участкового. Участковый пришел, и оказался участковой — крупной женщиной среднего возраста. Женщина зашла в комнату, окинула взглядом царящий там творческий беспорядок и… заявила: «В таком бардаке все что угодно может произойти. Вы сначала уберите тут, а потом жалуйтесь!» Так и ушла, не приняв заявления. «Вот так она мне и сказала!» — с некоторой растерянностью повествовал мне об этом Гена.
Но уборки он так и не сделал. Поскольку сам ночевал дома не слишком часто — обычно приют находил у кого-либо из жен — бывших или настоящих. Как-то к одной из них, Ларисе, зашли и мы с Аллой. Лариса, замечательно красивая при столь же замечательной худобе женщина, приняла нас радушно. Что-то хлопотала на кухне, потом пили чай в комнате. Лариса представила нам своего крошечного пуделька. «Он у меня дрессированный, слушается команд неукоснительно. Вот я сейчас скажу ему «сидеть» — и будет сидеть часами, с места не сдвинется, — сказала Лариса, усадив малыша на табуретку. — Сидеть! Сидеть, я сказала!» И мы вышли в гостиную. Времени прошло немало, пили чай, разговаривали. Затем опять зашли на кухню. Пуделек все так же сидел на табуретке, только мелко дрожал. Я выказал свое восхищение и удивление — это надо же, так домашнюю игрушку выдрессировать! Лариса рассмеялась и призналась, что дрессировка здесь ни при чем: просто ее пудель боится высоты и не решается спрыгнуть с табуретки.
Вернулись в гостиную. Разговор продолжился о собаках. Гена, удобно расположившись в кресле, сообщил, что его знакомая купила породистого щенка. Жебра белохвост.
— Жебра…что?
— Жебра белохвост.
— А что это значит? Кого купили?
— Собаку. Жебра белохвост.
— Что ты имеешь в виду?
— А что вам непонятно? — Гена вышел из расслабленного состояния, подался вперед в кресле, с удивлением посматривает на нас: «Издеваются, что ли?»
Мы все втроем сидим напротив, в другом конце комнаты, изумленно переглядываемся. Слышали его слова все одинаково: «Жебра белохвост». «Ты что-то понимаешь? Что значит «жебра»? Порода такая? Лариса, ты что-то об этом слышала?»
Недоумение разрешилось далеко не сразу. Оказалось, фраза звучала так: «Знакомая купила породистого щенка. Уже обрубила хвост».
А выражение «жебра белохвост» осталось в нашей семье — как напоминание о возможности взаимного непонимания в самых простых вещах.
Попросил меня как-то Гена прийти к нему в «расселенческую» квартиру, разобраться с проводкой. Не было света. Я пришел, пощелкал выключателями. Все мертво. Только тускло мерцает аквариум с лягушками. В розетке напряжение есть. Разбираю все коробки, начиная от ввода, — системный подход инженера. Подозреваю, что где-то в стене обрыв нулевого провода — чтобы выявить это, придется отключать провода один за другим и запитывать их по очереди. Прозваниваю. Пробник показывает — все в порядке. В итоге добираюсь до концевых веток: коробки, выключатели, патроны. Везде напряжение есть, целы и фазовые, и нулевые провода. Застываю, сраженный страшным подозрением. Осматриваю вывернутую лампочку — сгорела. «Гена, а у тебя есть новые лампочки?» Находим одну. Вкручиваю. Горит. Другой патрон, третий. Свет везде сеть. Я в изнеможении сажусь на стопку книг — нужно собирать все скрутки, изолировать, закрывать коробки… Инженер…
И только по прошествии многих лет я узнаю, что Геннадий Федорович пишет стихи. Настоящие. Как-то, не так уж и давно, Гена заглянул к нам; разговорились о чем-то. Доктор берет обрывок бумаги и, стоя, бегло записывает несколько строк:

На паперти открытого листа
И ангелы,
И умершие люди,
И ямка на Голгофе (след Креста),
И огнь неопалимого куста —
На паперти открытого листа…

Вот такой у нас доктор — Гена….

Водка и Олимпус

Алла любит фотографировать. Вообще-то она — художник. Но вследствие безлимитного расширения нашей семьи места в жизни для тихого и обстоятельного живописного творчества, по сути дела, не остается. Разве что иногда акварель написать получается, да и то все урывками; для необходимой практики недостает времени. И тут выручает фотография — действо мгновенное, а ведь тоже творчество, тоже разновидность изобразительного искусства.
Как-то по случаю удалось нам приобрести пленочный «Олимпус» довольно хорошего полупрофессионального уровня — мощная оптика, опции и пр. Года два-три это казалось оптимальным решением проблемы, однако со временем стали видны новые подводные камни, а именно — расходы на печатание фотографий. Стоимость услуг фотоателье непрестанно росла; качественное же художественное выполнение заказов требовало времени и расходов сторицей. А сам принцип фотографии требовал большого количества образцов, из которых выбирался единственный тот. И в какой-то момент стало очевидным — мои возможности финансирования «проекта» серьезно отстают от потребностей.
Выход я увидел в приобретении цифрового фотоаппарата. Но на тот момент даже на самую простую двухмегапиксельную «мыльницу» средств не было. Что делать?
Ответ неожиданно подсказал телевизор. В то время проходила рекламная кампания водки «Мягков». Был объявлен фотоконкурс на тему «Теплая компания» (кажется, так). Первый приз победителю — цифровой фотоаппарат. А также, как обычно, разные майки, бейсболки и пр…
Против «теплой компании» я ничего не имел. И цифровой фотоаппарат нам был очень нужен. В результате — в первый и, наверное, последний раз в жизни — я решил поучаствовать в этаком шоу.
Подготовку мы провели серьезную. Я попросил двух друзей оказать помощь — присутствием и участием. Оба друга представляли собой достаточно колоритные типажи. Андрей — моряк, капитан торгового флота, высокий красивый мужчина с длинным «хвостом» темных волос за спиной. Женя — громадный здоровяк, мускулистый, бритый — классический образец «братка», если бы не удивительно добрый взгляд (в адресной книге моего мобильника он так и записан — «Женя добрый»).
Село наше, Старая Богдановка, как я уже писал, расположено в замечательно красивом месте — на излучине Днепро-Бугского лимана; перед нами — многокилометровая гладь разлива днепровских вод. Под отрогами высокого юго-западного берега, в границах села, ниже огромного гранитного поминального креста, находится причал для «речных трамвайчиков» — речпортовского транспорта, который в былые времена был основным средством сообщения с расположенным немного выше по лиману Николаевом. В годы перестройки рейсы катеров становились все более редкими — сначала вместо трех один в день, затем один-два в неделю — и в конце концов совсем прекратились. Причал стоял заброшенным, опустелым, будочка кассы развалилась, ограждение проржавело и окончательно развалилось. Разве что морские буксиры, бросив свои караваны барж вблизи фарватера, заворачивали «заправиться» знаменитым богдановским домашним вином. Да иногда подходили рыбаки на сейнерах или частные яхты.
Причал же был весьма живописен — печальные руины в художественном ракурсе почему-то всегда выглядят живописно. На самой оконечности причала мы и решили соорудить «композицию». Поставили небольшой ветхий садовый деревянный стол, на нем — бутылка «Мягков Премиум» 0,7 литра, граненые стаканы и соленые огурцы в миске. Я в самой что ни на есть парадной рясе сел во главу стола, справа — Андрей, слева — Женя. Алла со своим пленочным «Олимпусом» — перед нами. Тост первый. Все «помавают» над стаканами губами. Но для гарантии успеха дублей нужно сделать много. В итоге ушло две 36-кадровые пленки.
Фотографии напечатали, получились отменные. Отобрали лучшую. И отправили по указанному в условиях конкурса адресу.
И вот с этого начались наши мытарства.
Через месяц подошел оговоренный условиями конкурса срок подведения итогов. Я звоню по указному телефонному номеру (бесплатный звонок 8-500-NNN):
— Да, ваша фотография конкурс прошла, в числе еще трех тысяч призовых фотографий участвует во втором туре. Позвоните через три дня, вы узнаете, какое место заняла ваша работа.
Через три дня я звоню. Девушка радостно сообщает, что наша фотография заняла одно из первых мест в конкурсе, и мне положен приз — цифровой фотоаппарат «Олимпус». Выигрыш будет мне выслан по почте в течение двух недель. Ага.
Две недели я жду. Ровно на пятнадцатый день пытаюсь дозвониться по тому же телефону — «номэр нэ е дийсным». По второму бесплатному телефону акции — результат тот же.
Тогда я выискиваю на этикетке водочной бутылки контактный телефон фирмы, и после долгих выяснений — кто? куда? почему не звоню на телефон акции? — меня соединяют с какой-то девушкой, которая, как кажется, в курсе дела. Девушка извиняющимся голосом сообщает, что отсылку вовремя сделать не смогли из-за того, что в компьютере произошел сбой программы и потеряна база данных; необходимо время на ее восстановление. Просит перезвонить через две недели на ее мобильный телефон. Ага.
Однако через две недели я все же перезваниваю. Теперь уже и «девушкин номер» оказывается «нэ дийсным». Опять — ага.
По ходу событий становится вполне ясно, что организаторы акции (а может быть, и всех подобных? — не знаю) решили просто взять своих «клиентов» на измор. Но со мной эти штучки не проходят: во-первых, я и так упрямый, а во-вторых — не для себя ведь стараюсь, «но токмо волею пославшия мя жены». Дальнейшие переговоры с клерками в этой ситуации были, очевидно, бессмысленны, их задание — тянуть время и путать клиентов — «рогоносцев не пущать». Я решил попробовать пройтись «по начальству».
Благодаря помощи Андрея — лица заинтересованного — узнаю телефон приемной одесской дирекции завода фирмы «Мягков» (где и расположен завод). Звоню. Объясняюсь. На том конце провода явно некоторая паника. После долгих проволочек и объяснений мне дают телефон некоего менеджера, который ответственен за конкурс. Менеджера зовут Андрей. Он не сразу соображает, чего от него хотят. Просит перезвонить через пять минут — он переговорит с головным офисом. Ну, ничего, перезвоню, телефон у меня безлимитный.
Через пять минут Андрей уже все понимает, Андрей уже — сама любезность. Все так, все путем, но вот беда — в компьютере фирмы произошел сбой, потеряна база данных, и нужно две недели, чтобы ее восстановить, а после того выигрыш будет доставлен мне курьером. Ага. Компьютер у них хроник. Ничего, я не спешу.
Через две недели почему-то уже и телефон бодрого Андрея молчит. В ответ на многочисленные звонки в любое время суток — длинные гудки. Ничего, я ведь успел выяснить его фамилию и даже ее записал. Звоню в приемную. Там безмятежно сообщают — господина имярек можно найти по такому-то телефону. Я звоню.
— Андрей?
— Да.
— Я такой-то, беспокою вас по такому-то вопросу.
Уверенный голос менеджера почему-то мгновенно скатывается в панику:
— А? Что? Да, сейчас… Перезвоните, пожалуйста, через пять минут.
Ладно, мы привыкшие. Перезвоним.
Через пять минут Андрей сообщает мне, что теперь этими вопросами занимается другой менеджер — девушка Н. И дает ее номер телефона.
Ничего, безлимитный у нас. Перезвоним.
Девушка Н. оказалась в курсе событий, однако почему-то о сбое в памяти компьютера ничего не сказала. Сообщила только, что мой выигрыш в наличии и что в течение двух недель мне его доставят курьером.
— Спасибо, не стоит тратиться на курьера. Я сейчас приеду и сам его получу.
— Как? Куда?
— От Николаева до Одессы 125 километров. Не волнуйтесь, я буду у вас через два часа.
И тут наступила кульминация.
Девушка (кажется, у нее сдали нервы): «Почему Одесса? Не нужно в Одессу! Нужно в Киев! В наш головной столичный офис! Призы выдают там!»
Я: «Отлично! Замечательно! В эту минуту в Киев въезжает мой сын на машине; говорите адрес — и он получит приз».
Девушка: «Но без паспорта с данными участника приз получить невозможно!!!»
Я: «Прекрасно! У него как раз на руках мой паспорт!» (Уж не помню, почему так получилось, но факт — так и было.)
Девушка (измученно): «Перезвоните через пятнадцать минут…»
Ничего, безлимитный у нас. Перезвоним.
Через пятнадцать минут мне, явно преодолевая душевные муки, сообщают адрес, по которому можно получить фотоаппарат: улица 7-я такая-то, дом этакой, корпус сякой, этаж рассякой, офис неисчислимый.
Саша едет по этому адресу. Прорывается через заслон вахтеров и охранников. Попадает в скромную комнатушку. Там его уже ждут и… торжественно вручают первый приз конкурса — наидешевейшую пленочную «мыльницу». Точнее, пытаются вручить. Но не на того напали — Саша сам не чужд увлечения фотографией и цифровик от пленочной «мыльницы» отличает безошибочно.
Далее вновь следует цепочка звонков: Саша мне — я испуганной девушке — «Перезвоните, пожалуйста» — я в приемную одесского завода — «Перезвоните, пожалуйста» — я угрожаю звонками в самые наивысшие инстанции, вплоть до центральной бани — «Перезвоните, пожалуйста» — «Перезвоните, пожалуйста» — «Перезвоните, пожалуйста»… В конце концов страдающая барышня на телефоне сообщает: «Езжайте в центральный офис фирмы (на этот раз почему-то не в тмутаракани, а на Крещатике) и там получите ваш фотоаппарат».
И представьте себе — именно так и произошло. Саша приезжает по указанному адресу, заходит в шикарный офис, и там ему торжественно вручают… все такую же весьма примитивную «мыльницу» — но уже ЦИФРОВУЮ!
Победа!
Фотоаппарат, конечно, был весьма слабенький, но с неплохой оптикой, и стоявшие на тот момент задачи решать позволял: щелкать можно было сколько угодно, и появилась возможность учиться работать с цифровой фотографией. А через несколько лет — весной 2006 года — получили в подарок от московской мэрии цифровик с уже гораздо более мощными возможностями.
В том же году зимой, на день рождения Андрея-моряка, я подарил ему большую фотографию в рамке: трое друзей, сидящих в самом благодушном настроении за колченогим столиком на фоне разлива вод, плывущего кораблика и пикирующей чайки под жемчужной ребристостью облаков…

Как я разлюбил Папу Римского

субъективные впечатления

Война, немец догоняет поляка,
поднимает автомат.
Голос с неба:
— Не стреляй!
— Почему?
— Он будет Римским Папой!
— А мне то что?
— А ты будешь следующим.
Анекдот

***

Это, действительно, очень субъективные впечатления. Я сразу прошу читателя на это настроиться: перед Вами не путевые заметки, не географический очерк, не идейная концепция. Только личные впечатления. Я допускаю, что в описании фактов — как поездки, так и местных реалий — присутствуют ошибки и неточности. Ибо я пишу только о том, что увидел и запомнил, не перепроверяя фактов — мне важны сами впечатления. И именно по причине субъективности этих впечатлений — надеюсь, никто не сочтет их обидными для себя. Я ведь не настаиваю на их объективности и вполне признаю возможность ошибок с моей стороны. И я не собираюсь их кому-либо навязывать — соглашаться с моими наблюдениями и выводами или нет есть дело Вашей свободы, как и дело моей свободы — этих наблюдений и выводов придерживаться. И все же: если сказанное мною кому-то покажется обидным — заранее прошу прощения. Обидеть я не хотел никого.

1.

При всей подвижности моего характера география мест, где я побывал, крайне скудна. Кроме России и Украины (а также Армении — свадебное путешествие), я выезжал только в Испанию, и то — на несколько дней. Да и из немалых территорий двух вышеупомянутых крупнейших государств СНГ я повидал мизерную часть. Если не считать редких поездок по сугубым делам (так добирался и до Колымы), жил подолгу только в Николаеве, в Киеве, на Кинбурнской косе, в Москве и в Санкт-Петербурге (тогда — Ленинграде). В ближайших Одессе, Херсоне, Кировограде, в Крыму бывал всего несколько раз, более — проездом. Кстати, даже и в Киев я стал приезжать надолго только в последние годы. Во Львове первый раз побывал совсем недавно. А в Испанию — впервые пересекая границу СНГ — я ездил летом 2006 года (именно об этом — сегодняшний рассказ).
То же и в отношении святынь. Проездом я бывал в разных местах — в Оптиной, в Курской Коренной, естественно, в Троице-Сергиевой и др. Но многие годы регулярно и надолго ездил я только в одну обитель — Псково-Печерский монастырь. А вот в Почаевской Лавре я до сих пор не был. И, признаюсь, не тянет. Так же как, кстати, и в Палестину. Господь везде и всегда один и тот же.
Думаю, что такая моя «неподвижность» связана не столько с темпераментом или с отсутствием возможностей, сколько со спецификой душевного устроения — мне всегда хватало главного, и я не чувствовал потребности в умножении внешних впечатлений. Так, духовности Печор, красоты Петербурга, деловитости Москвы, общительности Киева и полноты жизни в Николаеве и на Кинбурне мне всегда было достаточно. Все остальное воспринималось как «умножение сущностей сверх необходимого». Как суета житейская. И желания перемены мест у меня не возникало — хорошо там, куда привел нас Господь.
Однако, признаюсь, в отношении мифологизированного парадиза цивилизованных стран или туристических экзотик все же подспудно жила некая тревожащая мысль, опасение, сомнение. Сомнение в оправданности такого отношения — не есть ли оно следствие только моей «неразвитости»; своего рода самозащита ущербного сознания по принципу: «А я — вот такой простой парень!» Может быть, «Европа святых камней» мне вовсе не неинтересна, а — недоступна: не смог жизнь построить правильно. Ведь было время, когда уехать на ПМЖ в эту «святокаменную» Европу я мог бы очень просто, но — упустил шанс. Может, и весь мой патриотизм — не более чем провинциализм?
И вот совсем недавно мне довелось побывать в Испании. И проверить свои ощущения.

2.

Поездку организовал киевский Православный Благотворительный Фонд имени св. Феодосия Печерского. Цель поездки — ежегодный валенсийский «Съезд семей». Традиционно каждое лето в Валенсии проводится это масштабное христианское межконфессиональное мероприятие. В программе — разнообразные и многочисленные выставки, концерты, встречи, конференции. В этом году планировалось участие Папы Бенедикта ХVI, служение мессы. Я был приглашен с семьей как руководитель православного детского дома. Со мной ехала супруга и трое младших детей: Аня, Маша, Рома. Недельная поездка была полностью оплачена организаторами: самолет, жилье, питание и пр. При всем моем скептицизме к подобного рода мероприятиям отказаться было невозможно.
Правда, существенной проблемой оказалось получить разрешение на выезд детей. Дело в том, что из системы ДДСТ (детский дом семейного типа) никто ни разу с детьми за границу не выезжал, и как сие оформить — неизвестно. Как ехать с родными, с усыновленными, с находящимися под опекой, даже с интернатовскими детьми — известно. А как с детьми из семейных детских домов — неизвестно. Не буду описывать все мытарства — длились они, казалось, бесконечно и ощущались беспросветно. Все хотели помочь, многие совершенно искренне — и никто не знал как. Титанические усилия предприняла милейшая Наталья Ш., президент Фонда, — она обошла и обзвонила все мыслимые инстанции, подключила госпогранслужбу, министерства, госадминистрацию. Николаевским чиновникам она пригрозила, что, если по их вине произойдет международный скандал — сорвется встреча украинских детей с Папой Римским! — страшных неприятностей им не избежать. И, против всяких ожиданий, буквально в последний момент разрешение было получено. А нужно сказать, что Испания принадлежит к числу немногих стран, для въезда на территорию которых детям необходимы не только визы и справки, но и специальные детские загранпаспорта. Буквально в последний день, в пожарном порядке, ОВИР оформил их нашим детям. Но так как редких синих бланков детских документов у них не было, то оформили паспорта взрослые, красные. Я тогда не обратил на это внимания, но впоследствии неоднократно довелось объясняться: что это за уникальные пассажиры — «краснокнижные» дети. В Борисполе пришлось объясняться с начальством, в результате чего на нас буквально (физически) махнули рукой и пропустили. Нечто подобное повторялось и в Испании, но там помогало… взаимное незнание языков: переговоры заходили в тупик, и на нас опять же махали руками.
Естественно, что незнание испанцами русского и украинского языков не было неожиданностью. А вот тотальное незнание английского меня изумило. Кое-как на английском можно было объясниться в аэропортах. Но уже в городе — никак. Впрочем, и в аэропорту далеко не всегда и не все проходило гладко. Тут мое школьное полузнание (на грани незнания) английского языка и то оказывалось для испанцев чрезмерным. Так, пограничник в Мадриде, глядя на нашу семью и рассматривая паспорта, спрашивает что-то невразумительное. После нескольких пассажей я понимаю, что он зачем-то интересуется составом нашей «экспедиции» (это — имея в руках пять паспортов с фотографиями и видя перед собой пятерых пассажиров). Я отвечаю: «Файв». В ответ — опять длинная фраза вопросительным тоном и пожатие плеч. Товарищ не понимает. «Файв, файв», — все равно не понимает. Я показываю растопыренную ладонь: «Файв!!!» «О, квинта, квинта!!!» — восторженно отвечает пограничник. Я вздыхаю: «Иес…», забираю паспорта и провожу свою семью.
Забавный случай был при посадке в самолет в Мадриде на обратном пути. У трапа стояла стюардесса, на этот раз оказавшаяся вполне англоязычной. А у меня возник вопрос — в билетах номера посадочных мест были почему-то зачеркнуты. Я и спрашиваю стюардессу, тыча пальцем в билет: «Уот из дзис?», надеясь, что она мне так же на пальцах что-то объяснит. Она же лучезарно улыбается и выдает мне длиннейшую фразу на английском, из которой я понял только то, что это — английский. Видя кислое выражение моего лица, она участливо спрашивает: «Ду ю спик инглиш?» — «Вэри бед, ай донт нау… Ду ю спик рашен?» Тут настал ее черед разводить руками. Но здесь уже я, отчаявшись что-либо понять (а за мной дети и длинная очередь), рефлекторно задаю вопрос на русском языке: «Тут на билетах зачеркнуты места. Значит ли это, что садиться нужно на свободное место? Тогда по какому принципу, в каком салоне? Или все же в соответствии с билетами? Или как?» Девушка явно ничего не поняла, но быстро сообразила, как от меня избавиться. «Йес, йес, йес!» — воскликнула она с еще более ослепительной улыбкой, и я со своим «Сенк ю» отправился в салон. Сели на первые попавшиеся места. Все о’кей.
А вот в самой Валенсии уже ни «плииз», ни «сенк ю» не проходили — только «оле», «грасиа» и т.п. Франко, хозяин квартиры, в которой жил я с Ромой, как-то показал мне висящий на стене портрет мужчины в траурной рамке. Жестами он сумел объяснить мне, что это его отец и что он уже скончался. По поповской глупости я попытался узнать имя усопшего — рефлекс поминания. На что последовало долгое объяснение того, что… этот гражданин — уже покойник. Донести сию мысль до меня Франко старался очень живописно: складыванием рук, закатыванием глаз, указанием перстом то на землю, то в небо. «Си?» — «Си, си, си», — я подтвердил, что все понял, и опять попросил назвать имя. «Ничего не понял», — решил Франко и вновь повторил всю пантомиму, уже несколько нервно. И так далее. В результате имя усопшего узнать мне так и не удалось, а мнение обо мне, и так явно невысокое, опустилось до крайне низкой отметки. Однако обо всем этом — в свое время. Пока же — начало путешествия.

3.

Итак, мы вылетели из Борисполя. Нужно сказать, что первые впечатления были вполне радужные — мне очень понравилась номенклатура и цена товаров (особенно напитков) в аэропортовских «Дьюти фри».
Очень мне понравился наисовременнейший аэропорт Мадрида — конструктивистская утопия XX века. Аэропорт огромен — из одной его части в другую нужно добираться с помощью специальной подземки. Десятки терминалов. На нескольких уровнях многочисленные залы, где-то — совершенно пустые, где-то — переполненные, водопады эскалаторов, аквариумы прозрачных лифтов. Лабиринт, по которому пройти можно только в одну сторону. Мы несколько раз попадали в тупики, ловушки и с трудом добрались до места пересадки на самолет в Валенсию.
А на обратном пути здесь же мы ожидали пересадки на рейс в Украину несколько часов. За это время географию аэропорта я более-менее изучил и даже стал водить экскурсии для членов нашей группы: через подземку и лабиринты, конечно же, к «Дьюти фри». Прикидывал возможность зарабатывать гидом в нейтральной зоне — фильм «Терминал», а? Но времени не хватило…
Дети меня удивили и порадовали. Своей адаптивностью. Дикарями они никак не выглядели. Если в первом Боинге, в Борисполе, при взлете они явно волновались, судорожно сжимали подлокотники, возбужденно ерзали, ежеминутно выглядывали в окна, то уже во втором самолете, Мадрид — Валенсия, сразу же уютно устроились в креслах и мгновенно заснули. Бывалые путешественники!
В многомиллионной Валенсии аэропорт гораздо скромнее мадридского и, на мой взгляд, не торжественней Борисполя (хотя, конечно, крупнее). Выход из самолета и, затем, аэропорта прошел быстро и без инцидентов. Вообще меня удивило, что за все четыре перелета я видел всего лишь одну проверку багажа таможенниками — у какой-то вполне невзрачной девушки. И — минимальный пограничный контроль. Учитывая, что в салоне самолета свободно пользовались пронесенными туда без досмотра фотоаппаратами, видеокамерами, то, как мне кажется, пронести в самолет и оружие не представило бы никакой проблемы. Впрочем, конечно, я не специалист в этих вопросах.
В аэропорту Валенсии нас встретила женщина, украинка, по виду холерического темперамента и настроения, при небольшом автобусе, коим нас и доставили к месту размещения. Там уже ждали остальные члены делегации.
Вообще на «День семьи» в Валенсию из Украины приехали человек тридцать-сорок. В самолете летели человек пятнадцать. Остальные двое суток добирались автобусом, что было очень тяжело, учитывая безостановочную езду и низкий комфорт самого транспортного средства. Многие приехали еле живыми, с отекшими ногами и болью в спине. Однако — добрались.
Встретить нас и разместить должны были представители Католической Церкви. Впоследствии я узнал, что Фонд перевел около 15 тыс евро на указанный счет КЦ в Испании — на организацию нашего пребывания. Как потом оказалось, никаких «нумеров» и «комфортов» за эти деньги нам не полагалось — только выдали каждому по паломническому рюкзачку (приличного качества), набору рекламных брошюр на испанском, вееру и кепочке. Все бело-желтых цветов личного флага Папы Римского. А остальную заботу о нас переложили на местный «сельский» приход КЦ. Да, нас разместили не в самой Валенсии, а в пригородном «селе». Но село в Испании (во всяком случае, там, где жили мы) — вовсе не наша «деревня». В действительности это полноценный фрагмент города, выдвинутый за черту полиса. Двух-трехэтажные дома благородной архитектуры, фасадом выходящие непосредственно на тротуары, скверы, магазины, рейсы городских автобусов. Только протяженность поселка во всех направлениях — не более трех-четырех кварталов. А затем — сады и поля. Впрочем, до города, до метро, ехать совсем не долго.
Село, куда нас доставили из аэропорта, называлось Виналесса. Не скажу, чтобы нас уж очень ждали. Выгрузили в этакий ангар гаражного типа, встроенный, как это часто там встречается, прямо в жилой дом. Наше помещение оказалось своего рода штаб-квартирой местного отделения «Каритас» — католической благотворительной организации. Наличествовали стулья, столы, телевизор. И питьевая вода в достатке (что, как оказалось, в Испании вовсе не мелочь). Само помещение было в весьма запущенном состоянии, туалетная комната — что, по моему мнению, является критерием качества места — убога. Внутри нас ждал один человек. По имени Фрaнко. Конечно же, ни слова не знающий по-английски. У него был список членов нашей делегации. В котором он за весь подготовительный месяц так и не сумел разобраться. Последовало многочасовое сидение, ожидание принятия какого-нибудь решения. Постепенно прибывали испанские товарищи — женщины несли еду, после некоторого давления со стороны Наталии появился представитель украинской диаспоры в Валенсии, затем зашел и местный ксендз, маленький, кругленький, явно растерявшийся от нашествия «татар» на его скромный приход.
Началось расселение. Не буду описывать все подробности и мытарства. Все шло с большим трудом. И очень долго, много часов — до поздней ночи. Покормили специфической едой типа «чипсы + лапша с кетчупом». И отправили на ночевку. Пожалуй, лучше всех была размещена наша семья. Правда, несмотря на предварительную договоренность, раздельно: матушка с девочками в одном доме, мы с Ромой — в другом. Остальных же разместили кое-как — большинство спало на поролоновых подстилках в другом, непонятного назначения, ангаре. Только, кажется, еще одна семья, кроме нашей, была размещена с комфортом, в доме, в котором хозяева проявили к гостям искреннее радушие и внимание: даже катали их на принадлежащей семье старинной карете.
Итак, нас с детьми поселили в двух домах, но расположенных совсем близко один от другого. В семьях, которые находились в родственных отношениях друг с другом. Я с Ромой — у Франко, который нас встречал, женская часть — у его матери Кармен (Кармелиты). Нужно сказать, что пожилая Кармелита оказалась самым светлым явлением в наших отношениях с местными жителями. Матушка и сейчас с любовью вспоминает эту милую и добрую женщину. Она проявила искреннюю заботу о гостях, старалась в меру возможности с ними общаться (более жестами и рисованием картинок), всячески угощать и привечать. Иногда к ним заходила и Эльбира, дочь Кармен, тоже очень дружелюбная и доброжелательная молодая женщина.
Семья Франко отнеслась к нам по-иному. Нам с Ромой была выделена комната и показан санузел. За пределами этих помещений передвигаться не полагалось — даже выйти в традиционный внутренний садик — миниатюрный, тенистый и изящно украшенный — не предложили ни разу. Один раз пригласили на завтрак (как это было оговорено при размещении), но после угощения порошковым молоком и желатиновым повидлом более на такие мероприятия мы не ходили. Общение с нами ограничивалось фразами «Оле!», «Буэнос диас» и «Буэнос ночес». Как-то я попросил (через цепочку переводчиков: русско-английского и англо-испанского) разрешения остаться днем дома, так как очень плохо себя чувствовал — жару я переношу тяжело. Обещал из комнаты вообще не выходить, работать на своем ноутбуке и никого не беспокоить. Но получил категорический отказ с мотивировкой: если я у них дома помру, то у них будут проблемы. Помереть мне предлагалось на раскаленной улице.
Однако все эти неустроенности компенсировались тем, что в комнате, где меня разместили, оказался кондиционер. Как ни удивительно, но в субтропической Валенсии кондиционеры — большая редкость. Очень большая — судя и по фасадам зданий, и по тем помещениям, в которых мы бывали. Есть «кондишны» в метро, в крупных общественных центрах. И очень редко — в частных квартирах. Это, как мне объяснили, следствие дороговизны электроэнергии. Экономия. Такая же, как и экономия на автомобилях: дорогое топливо. «Автопарк» валенсийцев похож более на скопище не слишком новых «Таврий». Мой достаточно скромный для семейства джипов «Туссон» на общем фоне выглядел бы шикарным богатырем.
Образ жизни местного населения для нас во многом был не только непривычен, но и странен. Конечно, удивлять это могло только такого неискушенного путешественника, как я. Но факт — мне многое казалось не просто своеобразным, но и ненормальным, нарушающим естественную иерархичность житейских ценностей. Например, в том же вопросе с кондиционерами — не странно ли экономить на столь важном для самочувствия в жарком климате предмете, если при этом на декор тратятся очень большие деньги? А именно так было там, где мы, живя в семьях среднего достатка, могли это наблюдать. Еще обращала на себя внимание отличная от нашей схема построения блока жилых помещений. Коридора или прихожей в нашем понимании там нет вообще; переступая через порог входной двери, прямо с тротуара попадаешь в холл-зал-столовую, откуда уже можно пройти и в другие комнаты. Пол — красивая декоративная плитка, отделка помещения очень изящна, стильна, с множеством старинных, антикварных элементов: задвижки, ручки, канделябры, картины, вазы, статуэтки, фарфор. Старинная же или дорогая, изготовленная «под старину», мебель. При этом бросается в глаза полное отсутствие книг. Когда-то по радио «Свобода» мне приходилось слышать, что испанцы — самая «малочитающая» нация Европы и что даже имена Сервантеса и Лорки в Испании известны далеко не всем. В верности этого утверждения пришлось убедиться: в домах нет не только книг, но и книжных шкафов или полок — места для размещения книг. В комнатах также отсутствует удобное для чтения освещение — есть только потолочная люстра и никаких бра, торшеров. Да и вообще расположение электропроводки непривычное — так, в спальне, где мы с Ромой жили, выключатель потолочного света находился в коридоре.
Вода в системе водоснабжения настолько хлорирована, что после умывания руки еще долго пахнут хлоркой. Естественно, для питья, даже и после фильтрации, использовать ее невозможно. Питьевая вода продается в пластиковых бутылках и невероятно дорога: пол-литровая бутылка в ларьке — примерно евро. Цена воды близка к цене кока-колы, которую тут пьют все и все время. Запивая ею всевозможные гамбургеры и огромные хот-доги. Стоимость даже такой малосъедобной пищи, по нашим меркам, астрономическая, о цене же «нормальной» еды в кафе лучше и не думать. При этом именно фаст-фудовое питание, похоже, вытеснило всякое домашнее приготовление пищи. Дома еду вообще не готовят, для этого нет и необходимого оборудования: достаточно холодильника и микроволновки. Обычный завтрак — порошковое молоко и тост с джемом, обед — разогретые в микроволновке «пищевые пакеты» из ближайшей раздатки типа «Макдоналдса». Ужин — аналогично. Даже купить простые продукты очень сложно — удалось найти всего один продовольственный супермаркет, да и там продавцы не могли поверить в наше желание приобрести сразу целый килограмм колбасы, а еще и сыр, масло, хлеб (простого, без разнообразных включений, хлеба в продаже нет вообще). Таким же фаст-фудовым питанием несколько раз в помещении «Каритес» кормили нашу группу. А перед отъездом выставили счет в 200 евро. Причем в двух экземплярах, пытаясь получить оплату по обоим счетам.
Итак, кондиционер в моей комнате оказался большим везением. В остальном же организация приема нашей группы вызывает если не сожаление, то недоумение. Впрочем, не хотелось бы, чтобы это выглядело неблагодарностью по отношению к хозяевам; я прекрасно понимаю, что и таким приемом они никак нам не были обязаны — их ведь просто «подставили» те структуры, которые получили проплату за наше размещение. Так что занятые нами помещения, чистая постель, расход электроэнергии — все это, по сути дела, пожертвование жителей Виналессы. За что искреннее им спасибо.

4.

О, зоркая печаль. Желтее и текучей
И без того тяжелый свет медов.
Куда ни взглянешь — глинистые кручи
Наклонных, раскаленных берегов.

Полуденной земли расплавленность уныла,
Все сонно, медленно, запыленно и бледно.
И солнце чадное вытягивает силы
И бьет по небу колотушкой медной.

Однако сказать «спасибо» организаторам, т.е. соответствующим структурам КЦ, я никак не могу. С утра второго дня нашего пребывания в Испании стало окончательно ясно, что мы здесь никому не нужны и для нас не предусмотрено не только проживания и питания, но и хоть какой-либо программы. Если не считать пригласительных билетов на папскую мессу. Никакого участия в конференциях, выставках, концертах. А ведь в составе нашей делегации были и дети из киевского детдома, приехавшие специально ради участия в выставке и концерте, с большими сложностями довезшие экспонаты и костюмы.
А еще оказалось, что и транспорта нам не положено. После опять же многочасового выяснения отношений мы отправились путешествовать «своим ходом» — на городском транспорте: автобусе, метро. Проводником к нам определили мальчишку-украинца, сына председателя украинского землячества Валенсии. Целью поездки был осмотр «Океанографики» — океанологического музея-аквариума. Вышли мы из метро в центре Валенсии и, следуя указаниям мальчика, по парковой зоне пешком отправились к «Океанографике».
Тут нужно пояснить следующее: когда-то прямо по центру Валенсии протекала довольно широкая река (соизмеримая с Невой или Москвой-рекой). Однако городские власти решили осушить русло, а реку направить в обход города. Осушенное же ложе реки — превратить в многокилометровую парковую зону. Ближе к окраинам русло еще выглядит марсианским пейзажем: поля растрескавшегося ила с гранитными набережными и мостами. А в центральной и приморской частях города парк уже обустроен.
Вот по такому парку — в уже окультуренной зоне — мы шли к «Океанографике». Сначала было интересно. Затем однообразие стало приедаться, а конца пути видно не было. Вся парковая зона представляет собой стандартно оформленную территорию с мелкими фонтанами, газонами, рощицами пальм и других декоративных растений. И это монотонно тянется по руслу бывшей реки на протяжении многих километров. Еще обратило на себя внимание обилие туалетных кабинок, выстроившихся длинными шеренгами по газонам и дорожкам; кабинки кое-где совершенно заслоняли перспективу парка, некоторые из них протекали неприятно пахнущими ручьями (как потом оказалось, кабинки установили в связи с предстоящим мероприятием). И было невероятно жарко. Это была даже не жара в нашем понимании, но — по меткому украинскому выражению — спэка: солнце «…бьет по небу колотушкой медной». Палящее солнце и влажная духота средиземноморского портового города составляли невозможную даже для нас, украинских южан, атмосферу. Конца же пути видно не было. Мальчик-гид на все вопросы повторял: «Дальше, дальше, уже совсем близко». Но сколько мы ни шли — это были уже не минуты, а часы, — цели достичь не могли. Детям становилось плохо. Меня же начала разбирать злость. В конце концов я решил плюнуть на приличия и стал раздеваться. В итоге остался только в джинсах (а это было, поверьте мне, зрелище внушительное!) и в таком виде шествовал далее, освежаясь время от времени в фонтанах. Впрочем, без большого удовольствия — уж слишком много в них плавало мусора.
Наконец мы решили выяснить положение дел у полицейских. Мимо проезжала черно-белая машина, в которой сидели две толстые тетки в форме. Наша Наталия с помощью мальчика-переводчика вступила с ними в переговоры. После шумных и маловразумительных препирательств нам была указана дорога — влево, ибо впереди высился комплекс зданий, которые парковая зона огибала с обеих сторон, раздваиваясь. Главной постройкой комплекса оказалось новое здание Дворца искусств, огромное, современной вычурной архитектуры: массивы фигурного бетона и стекла (что, по моему мнению, после театра в Сиднее выглядит глубоко вторичным). Итак, мы пошли вперед в указанном направлении, огибая дворец слева. Еще километра через полтора подошли к арке, над аркой перекинут широкий мост. На нем велись какие-то ремонтные работы. Возле закрытого подъема на мост стояли еще двое полицейских. На этот раз — высокие смуглые белозубые мачо. Расспрашиваем их о маршруте. И тут оказывается, что к «Океанографике» нужно было идти как раз по правой стороне парка. Или — перейти по мосту. Но мост закрыт, туда нельзя. И нам остается только возвращаться к месту предыдущих переговоров с полисменшами. Никакие уговоры и объяснения не помогают — красавцы идальго сияют улыбками и на все просьбы проводить нас через мост отвечают отказом. А положение у нас сложное — ситуация становилась для детей уже просто опасной. В частности, с нами была одна девочка из киевского детдома, которая перенесла две операции на сердце. Да и остальные стабильностью здоровья и выносливостью не отличались.
Тогда я решил идти — как «нормальные герои» — в обход. Обойдя с тыла строительные вагончики, подошел к боковой лестнице, выдернул из бетонного основания секцию металлического забора и поднялся на мост. Несколько сидевших наверху рабочих отнеслись к моему появлению совершенно флегматично. Нужно сказать, что наверху никаких особых разрушений и работ я не обнаружил. Что и соответствовало действительности: оказалось, что мост просто готовили к приезду Папы Римского; именно здесь он собирался служить торжественную мессу.
Я спустился вниз, показал моим спутникам дорогу. И опять пошел вперед. Однако наша команда скрытно провести маневр не сумела и в последний момент была перехвачена теми же полисменами. Горячая дискуссия повторилась. Сверху я наблюдал за ней и, видя, что мост, по сути дела, ничем не занят, закипал все больше. Даже вполне серьезно подумывал о том, не скинуть ли на головы этим мачос что-нибудь весомое. Полисмены, кстати, тоже время от времени снизу на меня поглядывали — а я возгласами подбадривал «наших», — но почему-то на мое пребывание у себя над головой они никак не реагировали.
В общем, переговоры опять закончились победой испанского духа. Понурые, измотанные жарой и долгим путем украинцы побрели в обратном направлении. Полисмены даже не удосужились провести их пару сотен метров и показать правильную дорогу. Я же посчитал ниже своего достоинства ретироваться и решил хотя бы самостоятельно, но проделать путь через мост. Что и исполнил, по дороге преодолев еще три линии ограды и вырвав еще три секции забора. В конце концов я оказался на другом «берегу реки», на тротуаре шумной городской магистрали позади здания Дворца искусств. Где-то слева, возможно, находилась «Океанографика». А справа, далеко — наша группа. Тут я понял, что мне нужно поспешить им навстречу, ибо никакой уверенности, что на этот раз они найдут правильную дорогу, не было. И я побежал. Направо. По улице. Голый (т.е. все же в джинсах). Добежав до парковой зоны, догнал там нашу группу — они действительно шли опять не в том направлении — и, тяжело пыхтя, но гордый, злой и довольный одновременно, повел их «единственно правильной дорогой».
А пока я бежал, случился забавный эпизод. Навстречу мне по шоссе ехал навороченный мотоцикл-байк, черный с серебром, с восседавшим на нем затянутым в черную кожу наездником. Прямо передо мной байк остановился, байкер сорвал шлем и оказался… стройной бабушкой лет за 60, которая, размахивая руками, что-то кричала и показывала международный жест восторга — поднятый большой палец над сжатым кулаком. Видимо, бабуля увидела во мне — дед в мокрых джинсах, с окладистой бородой и развевающимся сзади хвостом волос — собрата по своей хипповой юности. Мы с ней обменялись радостными жестами и — двинули дальше. Адресами обмениваться не стали.
Итак, в конце концов до «Океанографики» мы добрались. Но еще не скоро. От Дворца искусств пришлось пройти почти такой же путь, как и до него, — только теперь уже не по парку, а по загазованной транспортной магистрали. Но все когда-нибудь заканчивается…
«Океанографика» оказалась действительно хороша. Если только не учитывать затраченных на нее усилий. А если с учетом усилий — то я бы сто раз предпочел сходить в прекрасный зоопарк Николаева. Но… было как было.
Впрочем, в «Океанографике» сам я достопримечательности особенно не осматривал, по территории бродили Алла с детьми. Я же с книжкой устроился на скамейке в тени одного из зданий. Еще дома запасся на дорогу тремя покетбуками-детективами: Устинова, Корецкий, Бушков. Читал эту литературу я в соответствии с ее качеством — прочитанные страницы вырывал и бросал в ближайшую урну. Что вызывало изумленные взгляды «аборигенов» — читателя на улицах и скверах Валенсии вообще нечасто увидишь, а так расправляющегося с книгами — невозможное зрелище.
Что еще примечательно: впервые после прилета в Испанию именно в «Океанографике» я увидел по-настоящему красивую женщину. Нужно сказать, что, по контрасту с литературными представлениями о южных красавицах, действительность была катастрофически разочаровывающая. Типаж современной испанки оказался следующим: прямоугольное лицо, короткий нос, тяжелая челюсть. И массивная, раскормленная фигура. Тотальное фаст-фудовое питание трансформировало облик нации сеньорит и кабальеро в традиционный бюргерский типаж. Особенно это бросилось в глаза в аквапарке (поездка следующего дня) — много женщин явно излишне полных, да и среди мужского пола, особенно детей и подростков, немало таких, к которым подходит диккенсовское «жирный парень».
Но вернемся к красавицам в «Океанографике» — судя по всему, мама с дочкой-подростком. Невольно я засмотрелся на них, радуясь, как любому явлению красоты, да еще в такой «пустыне». Женщины прошли мимо меня, и в последний момент я услышал их разговор: «Смотри, Настюша, а вон и наш папа…»
Ну что же, это было приятно — я испытал чувство гордости «за наших».
А больше в тот день ничего примечательного не произошло. Разве что оказалось, что от «Океанографики» до метро можно прекрасно добраться и на автобусе — примерно десять остановок. Почему днем мы весь этот путь проделали пешком, я не понимаю до сих пор. Видимо, кто-то решил показать нам красoты города — «хотели как лучше…».
В ангаре «Каритас» нас ждал макаронный ужин и информация о том, что далее в питании следует рассчитывать на собственные силы. Удар этот опять же взяла на себя наша Наталия. В смысле — текущие расходы, включая пропитание, на тех членов группы, которые в дальнейшем решили держаться вместе. Как ни удивительно, таковых оказалось меньшинство. Одни имели достаточно своих средств, и у них была своя программа времяпровождения, у других в Валенсии нашлись родственники и знакомые, кто-то занялся какими-то не совсем понятными мне делами. Отделилась от нас и Алла, ей очень хотелось осмотреть достопримечательности Валенсии. А я основное время решил посвятить «выгуливанию» детей. Что вполне укладывалось в планы той части группы, которая осталась с Натальей. Таковых набралось человек двенадцать.

5.

Не буду дальнейшие похождения описывать подробно. Все же пишу я не путевые, а скорее именно непутевые заметки. Так что вкратце: второй день мы посвятили пригородному аквапарку, третий — расположенному в горах городку аттракционов «Терра Митика», четвертый, по моему ходатайству, Средиземному морю. Второй и третий день перемещались на нанятом и оплаченном Наташей автобусе, питались опять же за ее счет — конечно же, лотковыми фаст-фудами, все остальное было совершенно недоступно по цене. Мероприятия Ватикана по общему согласию наша группа решила игнорировать — как, по сути дела, проигнорировали нас.
Но, конечно же, совершенно отстраниться от происходящего было невозможно. Весь город был завешан бело-желтыми знаменами Папы, на газонах высажены бело-желтые цветы. Из каждой витрины — от кулинарии до магазина колготок — смотрели на нас обличья Папы всех размеров: от папичучек до папищ — статуэтки, фотографии, открытки, книги, коврики и ковры, вышивки и пр. По городу слонялись толпы паломников всех национальностей и возрастов. Большинство были с такими же, как у нас, рюкзаками и в прочей бело-желтой униформе, многие — с флагами Папы и своих стран. Наиболее ретивые что-то распевали, выкрикивали, пританцовывали. Как я слышал, на папскую мессу собралось несколько миллионов человек. Мероприятие было серьезное.
Где-то, видимо, проходили обещанные симпозиумы, выставки, концерты, но нас это не коснулось. Привезенные детьми из Киева экспонаты — картины, рукоделие — хозяева предложили расставить в ангаре «Каритас», где нас принимали и несколько раз кормили. Даром, что, кроме нас, за все время там никто более не бывал. Однако энергичная Наталья все же добилась, чтобы киевских детей с их сопровождающими пригласили в какой-то выставочный зал, где они смогли не только в течение одного дня демонстрировать свои работы, но и показать хореографические номера. Слава Богу.
Ну а основные же события «Дня семьи» вращались вокруг приезда Папы Римского. Накануне приезда организовано было массовое ночное моление (молебен) на берегу Средиземного моря, на городском пляже. Были сооружены несколько помостов на многокилометровой полосе пляжа, и на них, после окончания самого молебна, выступали (как было объявлено) ведущие артисты Европы. Насколько мне известно, присутствовало несколько сотен тысяч человек. Мы же туда не ходили — я вообще не любитель подобных шоу, да и нашим детям в этой толпе делать явно было нечего.
А на следующий день — прибытие Папы. Откуда-то с окраин (видимо, из аэропорта) на притчевом папамобиле он проследовал в резиденцию в центре города. При этом в «лучших» традициях всех людей с абсолютной властью задержался на несколько часов. Толпы как восторженных паломников, так и местных жителей плотной стеной стояли по всему многокилометровому пути, готовые в нужную минуту запрыгать, завопить и начать дружно размахивать бело-желтыми флажочками. Что и было исполнено — после многочасового ожидания под невыносимо палящим солнцем.
Размещение участников торжественной мессы началось с вечера. Сама месса служилась на том самом мосту в районе Дворца искусств, который я накануне почтил своим присутствием и даже немного повредил. Большинство из миллионов зрителей (мне трудно сказать — участников богослужения, ибо я не понимаю возможность участия в литургии без какой-либо, пусть даже теоретической, возможности принять Святое Причастие) располагалось на территории той парковой зоны, по которой мы брели к «Океанографике». Каждые несколько сотен метров стояли огромные экраны, на которых транслировалась месса. Таким образом, участие паломников в Таинстве сводилось к предстоянию пред телевизионными экранами. Распределением паломников по территории занимались сотни, если не тысячи, полицейских. Тем, кто сподобился статуса участника торжества, были выданы пригласительные билеты с точным указанием сектора в парковой зоне, где им полагалось находиться. К слову, наши места были в числе привилегированных секторов — на расстоянии не слишком многих километров от эпицентра событий.
Из всей нашей группы пойти на само мероприятие рискнули немногие — только самые молодые и крепкие. Размещение началось, как я уже сказал, еще с вечера. И тут меня изумили местные жители: было впечатление, что все поголовно население Валенсии (во всяком случае, нашей Виналессы) где-то к полуночи собралось и на специально зафрахтованных автобусах отправилось в центр города. Виналесса буквально опустела. Уехали и наши «хозяева» (выставив нас на улицу).
Побывавшие на мессе наши ребята рассказывали о своих впечатлениях. Утром движение городского транспорта было остановлено, подходы к парковой зоне перекрыли сплошными рядами полиции, так что ни зайти, ни выйти было невозможно. Ночь еще кое-как перестояли. С утренней же жарой начались обмороки. Говорят, люди падали, как кегли, «Скорые помощи» тянулись нескончаемой чередой, увозя одних и сразу же возвращаясь за другими. Мессы, конечно, никто не слышал и не видел, но ощущения поимели неслабые.
Признаюсь, осадок от всего этого остался довольно смутный. Во-первых, я не могу понять и принять, когда религиозная жизнь превращается в откровеннейшее шоу. Месса, на которой в принципе невозможно причаститься, — профанация.
Во-вторых, раньше я не представлял, что традиционный цезарепапизм Ватикана может выглядеть столь отталкивающе. Процессия с папамобилем живо напомнила мне кадры из старого американского блокбастера — торжественный въезд царицы Клеопатры в Рим. Все это просто невозможно соотнести со Христом!
Наконец, меня изумило отношение к этому событию местных жителей и паломников, среди которых было множество молодежи. Откуда в просвещенной Европе такое преклонение пред откровеннейшим авторитаризмом, причем даже не средневекового толка, а восточно-деспотического? Неужели XX век — век тоталитарных катастроф — ничему не научил? Печально…
Мне кажется, что таковое социальное явление состоит из четырех составляющих — фольклорной религиозности, тяги к авторитету, мечте о чуде и… желания «потусоваться». И все бы ничего, если бы это не паразитировало на имени Сына Божия… А так — страшно. Ибо к христианству отношения имеет не более чем пышные шествия индусов со статуей Будды.
Мне как христианину было очень стыдно за Папу Римского и за Церковь-сестру; как ни самонадеянно и дико звучит такое заявление, но это так.
Впрочем, может быть, я тут чего-то очень важного не понял. И тогда у всех, кого этими словами задел, прошу — еще раз прошу — прощения.
Что же в итоге? Большой плюс! Увиденное мне лично принесло великую пользу. Дело в том, что в последние годы я как-то соблазнялся по поводу существующего в нашей Православной Церкви авторитаризма управления и, от противного, с симпатией смотрел на практическую деятельность католиков. Забывая о том, что здесь, у нас, я вижу миссионеров, задача которых — произвести на нас хорошее впечатление, а подлинная жизнь КЦ — там. И еще забывая о том, что, по мудрой народной поговорке, только «для глупца хорошо там, где его нет».
Благодаря поездке в Испанию все стало на свои места. Меня вновь вразумил Господь, что хорошо там, где ОН определил нам пребывать. Что рая земного физически нет нигде и что искать его должно только в своем сердце — «Царствие Божие внутри вас есть». И в сердце дарованных нам свыше ближних, любовь к которым и есть земной рай.

6.

Но вернемся от Папы Римского к нам самим. Как я уже говорил, за эти три дня мы старанием Наташи побывали в аквапарке, в парке «Терра Митика» и на городском пляже. Я везде ездил с детьми и, пока они развлекались и набирались впечатлений, читал где-нибудь в тени очередной обрывок покетбука. Аквапарк был неплох и недорог. Дети получили море удовольствия. Правда, говорят, у нас в Крыму аквапарк гораздо больше по размеру и разнообразней. Может быть, и так, я там не бывал — для нас в испанский оказалось попасть проще. «Терра Митика» — парк аттракционов на американский манер — против всяких ожиданий, мне понравился. Гипсово-фанерные декорации секторов, имитирующие постройки и пейзажи разных исторических эпох средиземноморских народов — Древний Египет, Рим, средневековая Иберия, — вполне выполняли свою роль. Но главное, конечно, аттракционы. Не буду пытаться их перечислить — видимо, это традиционный современный набор, гвоздем которого являются разные виды американских горок и лодки в подземных водных лабиринтах. Во всяком случае, дети были действительно в восторге, и это — главное, ради чего существуют такие места.
А вот средиземноморский пляж произвел самое неприятное впечатление. Широченная полоса песка, людей не очень-то и много, но все какое-то… мертвое, что ли. По сравнению с нашим Кинбурном — именно мертвое. Мелкий, коричневый, цвета грязи песок с частыми вкраплениями окурков и крышечек от бутылок (более крупный мусор убирается), безжизненная вода — красивого бирюзового цвета, но абсолютно пустая, если не считать плывущих вдоль берега бутылок и кусков целлофана. Какие там рыбешки, рачки! — даже медузок и самой простой растительности нет. И слишком соленая вода — режет глаза, печет уголки губ. Вода очень теплая, но и это не в радость — не освежает, а просто в ней намокаешь. И затем мгновенно высыхаешь. После пары окунаний в эту субстанцию идти купаться более не хотелось.
Итак, подведем итоги. Что мне НЕ понравилось в Испании.
1) Мне не понравился климат, жары нам достаточно и нашей, украинской. С испанской жарой меня ни апельсиновые рощи, ни пальмы не примиряют — не для нас это. И, конечно же, меня удивило и очень не порадовало отсутствие кондиционеров в большинстве жилых домов. Не гуманно.
2) Мне не понравилось белозубо-безразличное отношение местных жителей к гостям. Восторженные улыбки без желания действительно помочь, отсутствие искренности и тепла. Но еще раз хочу подчеркнуть — это очень субъективные впечатления, основанные только на том, с чем встретился лично я. Но вот Алла увидела другое. Милейшая старушка Кармен и ее дочь, некоторые другие жители Виналессы и люди, с которыми Алла сталкивалась во время своих походов в Валенсию, были очень доброжелательны и заботливы. Может быть, именно они — живой пример уходящего в прошлое национального типажа, еще не испорченного индустрией туризма и американизацией жизни.
3) Мне не понравилась внешняя некрасивость абсолютного большинства испанок. Возможно, я тут слишком пристрастен, но еще раз заявляю — в своих оценках я не претендую на объективность.
4) Мне не понравилось незнание испанцами английского. В стране, которая живет в немалой степени за счет туризма, это выглядит некорректным по отношению к гостям.
5) Мне совершенно не понравилось Средиземное море — в варианте Валенсийского пляжа. Причем именно это оказалось очень утешительным — я тем паче оценил наш Кинбурнский рай и избавился от подспудного подозрения, что мое восхищение им не более чем следствие провинциальности — ничего другого просто не видел.
6) Естественно, на меня произвели самое неприятное впечатление цены (опять же по сравнению с нашими). По нашему общему наблюдению, уровень цен на товары в Испании примерно тождественен нашему — только у них евро там, где у нас — гривны.
7) Выше я уже подробно написал о том, как мне не понравились пища и питие в испанском варианте. При этом еще раз поясню, что я имею в виду только ту еду, которая была доступна нам по цене. Конечно, там есть и прекрасная национальная кухня, есть рестораны с вкусной и качественной пищей и т.п. Но все это — совершенно вне наших возможностей.
8) А еще мне не понравился мусор. Хотя в городе убирают регулярно и тщательно, но чистота — следствие постоянной уборки, а не аккуратности и чистоплотности жителей. В интервале между уборками на тротуарах, в скверах, во дворах довольно быстро накапливается мусор — бутылки, пакеты, бумага, так что живо вспоминаешь наши пейзажи. Конечно, тут уж нам хвастаться нечем — в Испании хотя бы убирают. Но в цивилизованной европейской стране хотелось бы видеть и более цивилизованное поведение жителей.
9) Ну и главное мое разочарование — Католическая Церковь. И лично — Папа Римский Бенедикт XVI. Сказанное вовсе не подразумевает, что все в эмпирической жизни Православия я считаю безукоризненным. Но увиденное мною в Валенсии ощущается просто как абсурд — как в отношении христианства, так и в отношении современного мира.
Итак, я подытожил отрицательные впечатления. А что же понравилось?
1) Конечно же, дороги. Кто из наших автомобилистов не мечтает о европейских дорогах?
2) Село Виналесса — очень милый мини-городок, подкупающий именно своей миниатюрностью и в то же время городской «обстоятельностью».
3) Понравилась «Терра Митика» — много радости детям.
4) Очень понравилось валенсийское метро. Легкие, комфортабельные вагоны со сквозным проходом, кондиционированием, одинаково быстро передвигающиеся как под землей, так и по поверхности, в качестве трамвая. Правда, за день до нашего приезда в валенсийском метро произошла крупная катастрофа; даже была версия теракта. Погибло много людей. Так что не все благополучно и в этом…
5) А более всего понравилась бабулька-байкерша. Круто!
Так что, счет 9:5 не в пользу поездки в Испанию? Нет, нет и нет! Я убежден, что поездка была прекрасная и удалась на 100 %. Цели поездки были достигнуты наилучшим образом.
Во-первых, я убедился, что мой патриотизм не есть просто провинциальность, что у нас действительно прекрасная, самая лучшая — для нас — страна, земля, люди; мы с друзьями уже со второго дня поездки считали дни и часы до возвращения на родину. Что европейские сны не более чем миф, которым не стоит соблазняться ни в коем случае. И что можно прекрасно прожить всю жизнь в своей стране, ничего при этом не теряя. Сказанное вовсе не означает, что путешествовать, по моему мнению, плохо; просто каждому — свое и в свое время.
Во-вторых, я замечательно «выгулял» детей: опыт жизни в мире, впечатления, информация и, конечно же, море радости — одно это оправдывает все усилия.
В-третьих, я также успешно «выгулял» жену. Она у меня художник, визуалист, ей важны внешние впечатления, а в условиях жизни нашей большой семьи таковые возможности очень ограничены. Алла счастливо, в полноте впечатлений, все четыре дня пробродила по историческому центру Валенсии, музеям, костелам. Ей Испания очень и очень понравилась и понравилось буквально все: люди, город, природа. Хорошо.
В результате — получилась замечательная поездка. Супруге Испания пришлась по душе, и потому она поездкой довольна. Дети — и говорить нечего. А мне Испания НЕ понравилась, и потому я поездкой тоже очень доволен: благодаря ей утвердился в своей позиции и в своих взглядах. Итог положительный — и спасибо за то Наташе Ш., все это организовавшей и самоотверженно вытянувшей.
И еще — что также считаю положительным — я избавился от ненужных иллюзий в отношении КЦ. Выдающаяся личность усопшего Папы Иоанна Павла II вызывала естественное уважение. Это придавало эмоционально-положительный оттенок отношению к самой структуре Ватикана. Что реальным положением дел никак не было оправдано. Спасибо «Дням семьи» в Валенсии — я увидел жизнь КЦ в «оригинальном исполнении», и все стало на свои места.

 

Примечания

[1] Подробно об этом говорится в моих книгах «Мы входим в храм» и «Христос посреди нас», М., «Образ».

[2] Ленинградская Духовная Академия.

[3] Отдел внешних церковных сношений Московской патриархии (своего рода церковный МИД).

[4] С первохристианских времен существует обычай совершения Евхаристии на месте погребения святых мучеников и исповедников веры. С веками эта традиция вылилась в служение на антиминсе — своеобразном «мощевике».

[5] Ин. 1:16.

[6] 1Кор. 13:12.

[7] Помавание (славянизм) — плавное движение.

[8] Киевский патриархат — непризнанная Православными Поместными Церквями организация, возглавляемая отлученным от Церкви М.А. Денисенко, называющего себя Патриархом Киевским и всея Руси-Украины. «Капешники» — шутливое название представителей этой церкви.

[9] «Эмпешники» — шутливое название представителей Украинской Православной Церкви (Московский Патриархат).

[10] Кинбурнская коса — полуостров площадью несколько тысяч гектаров в месте впадения в Черное море вод Днепро-Бугского лимана (Между Железным Портом и Очаковом). Из-за труднодоступности (добраться туда можно только катером или джипом) до последнего времени Кинбурн оставался единственным неразрушенным курортным бизнесом уголком северного Причерноморья в своем девственном природном виде. На Кинбурне живут и произрастают десятки эндемиков (растений, встречающихся только в данной местности) и краснокнижных видов флоры и фауны. В птичьем заповеднике гнездятся и обитают розовые пеликаны, северная гага, лебеди и множество других редких птиц. Территория Кинбурна — это сосновые леса, дубовые, березовые и др. рощи, пресные и соленые озера, песчаные кучугуры, цветущие полевыми цветами луга и т.п.

[11] Во второй части книги.

[12] Буквально на днях узнал. Семья из Москвы, муж с женой вместе уже много лет: Сергей Ю., сценарист Мосфильма, и милейшая Олечка. На Кинбурне где-то году в 2006 познакомились с Томашем и Йолой, те рассказали им об обители в Уйковичах. После поездки туда Сергея и его молитв Оля забеременела. В начале 2008 года родился крепенький малыш.

[13] Авторская аллюзия (сугубо по созвучию) с названием известного древнегреческого литературного произведения «Война лягушек и мышей» — «Батрахомиомахия» — древнегреческой пародийной поэмы о войне этих зверушек, обыгрываеющей мотивы гомеровского эпоса.

[14] 1/10 морской мили, примерно 182 метра.

[15] Во II части книги.

[16] Подозрительность — опаснейшее состояние души для христианина. В ней сконцентрированы грехи и осуждения, и маловерия, и небратолюбия, и клеветы. Яркий пример плодов подозрительности — обвинение фарисеями Христа в том, что …Он изгоняет бесов силою князя бесовского (Мф. 9:34).
Или вот такой пример из жизни. Представьте себе ситуацию (казалось бы, в крайности своей нереальную, но я был свидетелем именно такого случая): двое друзей в гостях у своего знакомого. Хозяин выходит на кухню, а в это время один из гостей в зеркало видит, что второй прячет в свой портфель некую ценную вещичку хозяина. Что тут подумаешь? Конечно, воровство. Ан нет, оказалось, что все совсем не так: мнимый вор, гость, увидев эту вещицу, узнал ее, и, зная, что она ранее была украдена в другом месте, решил не позорить хозяина, но тайком вернуть вещичку настоящему владельцу. А первый-то гость смолчал, но на некоторое время остался с убеждением, что его друг — вор. И хорошо, что вскоре все разъяснилось, однако ведь так бывает далеко не всегда…
Все поступки человека можно трактовать в довольно широком интервале оценок: от вполне негативных до самых добрых. Подлинные мотивы поведения знает только Господь; нам же полезно во всем «подозревать» наидобрейшее — тогда и пред Господом не согрешим и ближним будем в радость. Возможные же ошибки, видя наше благое устроение, покроет Господь своей благодатной помощью; впрочем, опыт говорит, что таковые ошибки весьма редки, и даже в житейском смысле доброе отношение к окружающим себя всегда оправдывает.

[17] Только ни в коем случае нельзя с этим экспериментировать! Место соединения вод лимана и моря крайне опасно для купальщиков: водовороты, ямы, сильнейшее течение. Каждый год там гибнет несколько человек.

[18] Аскетическую и диетологическую составляющую данного вопроса я не рассматриваю.

[19] Если внимательно ознакомиться с содержанием «Книги правил», окажется, что в своем нынешнем виде как практическое руководство она малоприменима (разве что — как ориентир). Фактически «Книга правил» содержит в себе три группы текстов. Первая группа — правила, реально действующие в современной церковной жизни. Вторая — правила, сами по себе не противоречивые, но практически никак не реализуемые и не используемые. И, наконец, третья группа — правила, вошедшие в ту или иную степень противоречия с современными жизненными реалиями.

[20] Во всех этих рассуждениях я имею в виду именно брезгливость или же высокомерное превознесение себя «выше сей грязи». Бывает, конечно, что невозможность участия в забое животного, даже для пропитания, связана с какой-то нервной и физиологической немощью. Тут уж неволить нельзя. Но главное, чтобы человек понимал, что это его немощь, а не достоинство.

[21] Мне говорили, что баран — единственное животное, которое не понимает смерти, не ощущает ее приближения. Вследствие этого его мясо не проникается «токсинами смерти», и потому баранина так ценится среди опытных животноводов — народов Среднего и Ближнего Востока. Вспоминая «заклание» того барашка, могу вполне в это поверить: вид у него до самого конца был совершенно безразличный.

[22] Место, где тушу удобно было подвесить.

[23] Таких освящений я всегда старался избегать — см. рассказ «Рай земной», часть I.

[24] Все требы — Крещение, Венчание, Погребение и пр. — стоили у нас не более одной гривны, и то только ради заполнения выданных епархией квитанций.

[25] Рассказ «Совершенство чистоты».

[26] Замечательна история их супружества. Будучи в 1999 году в Печорах Псковских, я, по договоренности с Сашей, попросил о. Иоанна Крестьянкина помолиться об устроении его семейной жизни, о Божием благословении встретить ему невесту. В тот же день Саша совершенно спонтанно пригласил пойти с ним в театр девушку, которая занималась с нашими младшими детьми музыкой (и давно, почти год, жила у нас). Через несколько дней Саша сделал ей предложение. Вскоре, в день 25-летия нашей с Аллой свадьбы, они поженились.

[27] «Детские афоризмы» помещены без указания возраста «автора» (записывали ведь спонтанно!) и вне хронологической последовательности, и потому после высказывания десятилетнего ребенка может следовать сказанное им же в четырехлетнем возрасте.

[28] «Драгун и Степаныч».

[29] Призирати (ц.-слав.) — оказать милость (присматривать, заботиться).

[30] Это касается детей старшего возраста; для малышей из приюта или интерната этот вопрос вообще не стоит: титулом «папа-мама» они с готовностью одаривают любого, проявившего к ним ласку.

[31] Слава Богу, сейчас эта проблема решена радикально (во всяком случае, на Украине; про ситуацию в России мне неизвестно). Постановлением Совмина с начала 2006 года создана совершенно новая структура ДДСТ, радикально меняющая их положение и, по сути дела, оптимально решающая почти все вопросы существования. В том числе денежные — как в отношении объемов, так и источников финансирования (из госбюджета).

[32] По закону, соответствующее решение должна была принять сессия районного совета — тем самым взяв на район ответственность за финансирование еще одного бюджетного учреждения.

[33] На сегодняшний день физиологическая мать Марины уже скончалась.

[34] С 2008 года — начальник Николаевского областного управления культуры облгосадминистрации.

[35] Об этом замечательном человеке отдельный рассказ: «Хабаров». Весной 2008 года Валерий Оскарович скоропостижно скончался.

[36] И не только в смысле жилищных условий. По нашему опыту, если приемных детей, малышей, больше человек шести-семи, то уже невозможно уделить каждому достаточное количество внимания, сил и ласки; тогда такая приемная семья постепенно превращается в мини-интернат. Так что совершенно закономерно законодательством ограничено количество воспитанников в ДДСТ — не более десяти человек.

[37] В приюте дети проходят реабилитацию с участием врачей и психологов, а затем их определяют на место постоянного пребывания в воспитательные учреждения для детей-сирот: детские дома, интернаты.

[38] Детские дома системы «Солнышко» находятся в ведении Минздрава.

Оставить комментарий » 2 комментария
Авторы
Самое популярное (читателей)