Отец Арсений - прот. Владимир Воробьёв

Отец Арсений - прот. Владимир Воробьёв

(439 голосов4.5 из 5)

Часть первая. Лагерь

Предисловие к первой части

В послед­ние годы появи­лось много вос­по­ми­на­ний о жизни поли­ти­че­ских заклю­чен­ных во вре­мена “культа личности”.

Пишут уче­ные, воен­ные, писа­тели, ста­рые боль­ше­вики, интел­ли­генты самых раз­ных про­фес­сий, рабо­чие, кол­хоз­ники. Пишут о своей жизни в лаге­рях и тюрь­мах, о допро­сах, но никто еще не рас­ска­зал нам о мил­ли­о­нах веру­ю­щих, погиб­ших в этих лаге­рях, тюрь­мах или пере­жив­ших небы­ва­лые стра­да­ния на допросах.

Стра­дали и уми­рали они за веру свою, за то, что не отрек­лись от Бога и, уми­рая, сла­вили Его, и Он не остав­лял их.

“Поло­жить печать на уста своя” – зна­чит пре­дать забве­нию стра­да­ния, муки, подвиж­ни­че­ский труд и смерть мно­гих мил­ли­о­нов муче­ни­ков, постра­дав­ших Бога ради и нас, живу­щих на земле.

Не забыть, а рас­ска­зать должны мы об этих стра­даль­цах, это наш долг перед Богом и людьми.

Луч­шие люди Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви погибли в это труд­ное время: иереи и епи­скопы, старцы, монахи и про­сто глу­боко веру­ю­щие люди, в кото­рых горел неуга­си­мый огонь веры, по силе своей рав­ный, а ино­гда и пре­вос­хо­дя­щий силу веры древ­них христиан-мучеников.

В этих вос­по­ми­на­ниях пред­стает пред нами один, только один из мно­го­чис­лен­ных подвиж­ни­ков. А сколько было их, погиб­ших за нас!

Два­дцать веков копило чело­ве­че­ство мно­го­чис­лен­ные зна­ния, хри­сти­ан­ство при­несло Свет и Жизнь людям, но в два­дца­том веке люди ото­брали из мно­го­чис­лен­ного арсе­нала зна­ний только зло и, помно­жив на дости­же­ния науки, доста­вили мил­ли­о­нам людей вели­чай­шие и дли­тель­ней­шие стра­да­ния и мучи­тель­ную смерть. Гос­подь при­вел меня пройти малую часть лагер­ного пути с отцом Арсе­нием, но и этого доста­точно, чтобы обре­сти веру, стать его духов­ным сыном, пойти путем его, понять и уви­деть его глу­бо­чай­шую любовь к Богу и людям и познать – что такое насто­я­щий христианин.

Про­шлое не должно быть уте­ряно, на про­шлом, как на фун­да­менте, утвер­жда­ется новое, поэтому собрать воедино часть жиз­нен­ного пути о. Арсе­ния я посчи­тал своим долгом.

Для того чтобы собрать дра­го­цен­ные све­де­ния об о. Арсе­нии, мне при­шлось обра­титься к памяти его духов­ных детей, пись­мам, когда-то напи­сан­ным им дру­зьям и духов­ным детям, и вос­по­ми­на­ниям, напи­сан­ным людьми, знав­шими его.

Духов­ные дети о. Арсе­ния были мно­го­чис­ленны, и там, где посе­лял его Гос­подь, появ­ля­лись они вокруг него, был ли это город, где он, уче­ный-искус­ство­вед, при­нял иерей­ство и орга­ни­зо­вал в полу­за­бы­том при­ходе общину, деревня, куда его забро­сила ссылка, или зате­рян­ный в бес­край­них лесах Севера малень­кий горо­док, или страш­ный лагерь “осо­бого режима”.

Интел­ли­ген­ция, рабо­чие, кре­стьяне, уго­лов­ники, поли­ти­че­ские заклю­чен­ные – ста­рые боль­ше­вики, работ­ники орга­нов, сопри­ка­са­ясь с ним, ста­но­ви­лись его духов­ными детьми, дру­зьями, веру­ю­щими и шли за ним. Да! Мно­гие, узнав его, шли за ним.

Каж­дый, знав­ший о. Арсе­ния, рас­ска­зы­вал мне, что он видел и знал о нем.

Встре­ча­ясь с о. Арсе­нием, я ста­рался узнать о его жизни, но, хотя он вел со мною много бесед, о себе рас­ска­зы­вал мало. Кое-что мне уда­лось запи­сать еще при его жизни, и, давая ему на про­смотр записки, я спра­ши­вал: “Так ли это было?” – и он все­гда гово­рил мне: “Да, было”, – но обя­за­тельно добав­лял: “Гос­подь всех нас водил по мно­гим доро­гам, и у каж­дого чело­века, если вни­ма­тельно при­смот­реться к его жизни, есть много достой­ного вни­ма­ния и опи­са­ния. Моя жизнь, как и каж­дого живу­щего, все­гда пере­пле­та­лась или шла рядом с жиз­нью дру­гих людей. Много было всего, но все и все­гда было от Господа”.

Часто по нескольку раз он исправ­лял неточ­но­сти в напи­сан­ном. Для удоб­ства изло­же­ния вос­по­ми­на­ний неко­то­рые собы­тия сдви­нуты мною во вре­мени, пере­ме­нены назва­ния мест и имен почти всех участ­ни­ков, так как мно­гие еще живы, а время переменчиво.

Тру­ден был поиск, но в резуль­тате появи­лись эти вос­по­ми­на­ния, письма и записки, хотя и несо­вер­шен­ные по сво­ему изло­же­нию, но вос­со­здав­шие образ и жизнь о. Арсения.

Начи­ная свою работу, я не пред­став­лял вна­чале, какой соберу мате­риал и объем книга, но теперь отчет­ливо вижу, что будет три части: “Лагерь” – пер­вая часть, и Вы про­чтете ее сей­час, вто­рая часть – “Путь”, в кото­рую вой­дут отдель­ные письма, вос­по­ми­на­ния, рас­сказы людей, знав­ших и зна­ю­щих о. Арсе­ния. Вто­рая часть напи­сана, но тре­бует дора­ботки, а для тре­тьей части собран мно­го­чис­лен­ный мате­риал, над кото­рым надо еще много рабо­тать. Молю Гос­пода помочь мне.

Было бы само­на­де­ян­ным гово­рить: “Я напи­сал, я собрал”. Писали, соби­рали, посы­лали мне свои записки мно­гие и мно­гие десятки чело­век, зна­ю­щие и любя­щие о. Арсе­ния, и это им при­над­ле­жит напи­сан­ное. Я лишь пытался, как и все, кого воз­рас­тил и поста­вил на путь веры о. Арсе­ний, тру­дом своим отдать малую часть неоплат­ного долга чело­веку, спас­шему меня и дав­шему мне новую жизнь.

Про­чтя записки, помя­ните о здра­вии раба Божия Алек­сандра, и это будет мне вели­кой наградой.

Лагерь

Тем­нота ночи и жесто­кий мороз ско­вы­вали все, кроме ветра. Ветер нес снеж­ные заряды, кото­рые, кру­тясь, раз­ры­ва­лись в воз­духе, пре­вра­ща­лись в облака мел­кого колю­чего снега. Нале­тая на пре­пят­ствия, ветер кидал кло­чья снега, под­хва­ты­вал с земли новые и опять рвался куда-то вперед.

Ино­гда вне­запно насту­пало зати­шье, и тогда среди тем­ноты ночи высве­чи­ва­лось на земле гигант­ское пятно света. В поло­сах света лежал город, рас­ки­нув­шийся в низине. Бараки, бараки и бараки покры­вали землю.

Вышки со сто­я­щими на них про­жек­то­рами и часо­выми ухо­дили за гори­зонт. Струны колю­чей про­во­локи, натя­ну­той между стол­бами, обра­зо­вы­вали несколько загра­ди­тель­ных рядов, между кото­рыми лежали полосы осле­пи­тель­ного света от прожекторов.

Между пер­вым и послед­ним рядами колю­чей про­во­локи лениво бро­дили сто­ро­же­вые собаки.

Лучи про­жек­то­ров сры­ва­лись с неко­то­рых вышек и бро­са­лись на землю, сколь­зили по ней, взби­ра­лись на крыши бара­ков, падали с них на землю и опять бежали по тер­ри­то­рии лагеря, окру­жен­ного проволокой.

Часть про­жек­то­ров выли­зы­вала про­стран­ство за пре­де­лами лагеря и, обе­жав опре­де­лен­ный сек­тор, воз­вра­ща­лась к рядам колю­чей про­во­локи, чтобы через несколько мгно­ве­ний начать повтор­ный бег.

Сол­даты с авто­ма­тами, стоя на выш­ках, бес­пре­рывно про­смат­ри­вали про­стран­ство между рядами про­во­лоч­ных заграж­де­ний. Зати­шье дли­лось недолго, ветер опять вне­запно сры­вался, и все снова ревело, гудело, выло, колю­чий снег заво­ла­ки­вал яркое пятно света, и тем­нота охва­ты­вала долину.

Лагерь осо­бого назна­че­ния еще спал, но вдруг раз­дался удар по висев­шему рельсу, сперва один, у входа в лагерь, а затем под уда­рами зазве­нели сталь­ные рельсы в раз­ных местах лагеря.

Про­жек­торы на выш­ках судо­рожно заме­та­лись, ворота лагеря откры­лись, и в зону стали въез­жать один за дру­гим кры­тые гру­зо­вики с “вос­пи­та­те­лями”, над­зи­ра­те­лями, работ­ни­ками по режиму и вольнонаемными.

Машины разъ­ез­жа­лись по тер­ри­то­рии лагеря, оста­нав­ли­ва­лись у бара­ков, из гру­зо­ви­ков выска­ки­вали люди и по четыре чело­века шли к бараку, обхо­дили его со всех сто­рон, про­ве­ряли сохран­ность реше­ток на окнах, нали­чие зам­ков на две­рях, отсут­ствие под­ко­пов стен или дру­гих при­зна­ков, сви­де­тель­ству­ю­щих о побе­гах заключенных.

Осмот­рев и убе­див­шись, что ничего не повре­ждено, над­зи­ра­тели отпи­рали двери бара­ков, и в это время про­жек­торы еще более судо­рожно про­дол­жали метаться, а часо­вые вни­ма­тельно огля­ды­вали с вышек лагерь. Собаки между рядами про­во­локи начи­нали нервно обе­гать свой участок.

Лагерь осо­бого назна­че­ния начи­нал свой тру­до­вой день. Тысячи, десятки тысяч заклю­чен­ных при­сту­пали к работе.

Тем­нота мед­ленно свет­лела, насту­пал серый север­ный зим­ний рас­свет, но ветер по-преж­нему рвал снег, кидал его в воз­дух, выл и гудел, встре­ча­ясь с малей­шим пре­пят­ствием, и все дальше и дальше нес жест­кий, колю­чий снег.

За пре­де­лами зоны лагеря, невда­леке от него, горело несколько кост­ров, пламя кото­рых то вспы­хи­вало, то затухало.

Костры горели и днем и ночью бес­пре­рывно, ото­гре­вая мерз­лую землю для брат­ских могил, в кото­рых хоро­нили умер­ших заклю­чен­ных. Лагерь еже­дневно посы­лал туда сотни и десятки своих жите­лей, отда­вая этим дань уста­нов­лен­ному лагер­ному режиму.

Барак

Лагерь “осо­бого режима” ожил. Хло­пали двери бара­ков, заклю­чен­ные выбе­гали на улицу для поверки, стро­и­лись. Раз­да­ва­лись крики, ругань, кого-то били.

Холод, про­ни­зы­ва­ю­щий ветер и тем­нота сразу охва­ты­вали заклю­чен­ных. Стро­ясь побри­гадно в колонны, шли они на раз­дачу “пайки” и оттуда к месту работы.

Барак опу­стел, но запахи пре­лой одежды, чело­ве­че­ского пота, испраж­не­ний, кар­болки напол­няли его.

Каза­лось, крики над­зи­ра­те­лей, отзвуки потря­са­ю­щей душу ругани, чело­ве­че­ских стра­да­ний, смрад уго­лов­щины еще оста­ва­лись в опу­стев­шем бараке, и от этого ста­но­ви­лось до отвра­ти­тель­но­сти тоск­ливо среди голых ска­мей и кори­дора нар. Тепло, остав­ше­еся в бараке, делало его жилым и смяг­чало чув­ство пустоты.

Два­дцать семь гра­ду­сов мороза, поры­ви­стый ветер были сего­дня страшны не только ушед­шим на работы заклю­чен­ным, но и сопро­вож­дав­шей их и тепло оде­той охране.

Те, кто несколько минут тому назад поки­нули барак, выхо­дили на улицу со стра­хом, их ждала работа, пугав­шая каж­дого непо­нят­но­стью тре­бо­ва­ний, бес­смыс­лен­ной жесто­ко­стью и непре­одо­ли­мыми труд­но­стями, созда­ва­е­мыми лагер­ным начальством.

Выпол­ня­е­мая заклю­чен­ными работа была нужна, но все дела­лось так, чтобы труд стал невы­но­сим. Все ста­но­ви­лось труд­ным, мучи­тель­ным и страш­ным в лагере “осо­бого режима”, все дела­лось для того, чтобы мед­ленно при­ве­сти людей к смерти. В лагерь направ­ляли “вра­гов народа” и уго­лов­ни­ков, пре­ступ­ле­ния кото­рых кара­лись только смер­тью – рас­стре­лом и заме­ня­лись им заклю­че­нием в “осо­бый”, из кото­рого выход был почти невозможен.

Отец Арсе­ний, в про­шлом Стрель­цов Петр Андре­евич, а сей­час “зек” – заклю­чен­ный № 18376 – попал в этот лагерь пол­года тому назад и за это время понял, как и все живу­щие здесь, что отсюда нико­гда не выйти.

На спине, шапке и рука­вах был нашит лагер­ный номер – 18376, что делало его похо­жим, как и всех заклю­чен­ных, на “чело­века-рекламу”.

Ночь пере­хо­дила в тем­ный рас­свет и корот­кий полу­тем­ный день, но сей­час фонари и про­жек­торы еще осве­щали лагерь.

Отец Арсе­ний был посто­ян­ным барач­ным “дне­валь­ным”, колол около барака дрова и носил их охап­ками к барач­ным печам.

“Гос­поди! Иисусе Хри­сте, Сыне Божий! Поми­луй мя греш­ного”, – бес­пре­рывно повто­рял он, совер­шая свою работу.

Дрова были сырые и мерз­лые, коло­лись плохо. Топора или колуна в “зону” не давали, поэтому колол поле­нья дере­вян­ным кли­ном, заго­ня­е­мым в тре­щину дру­гим поленом.

Тяже­лое и мерз­лое полено сколь­зило и отска­ки­вало в сла­бых руках о. Арсе­ния и никак не могло попасть по торцу заби­ва­е­мого клина. Работа шла медленно.

Неимо­вер­ная уста­лость, глу­бо­кое исто­ще­ние, изну­ри­тель­ный режим лагер­ной жизни не давали воз­мож­но­сти рабо­тать – все было тяжело и трудно. К при­ходу заклю­чен­ных огром­ный барак дол­жен быть натоп­лен, под­ме­тен и убран. Не успе­ешь – над­зи­ра­тель напра­вит в кар­цер, а заклю­чен­ные изобьют.

Бить в лагере умели и били в основ­ном поли­ти­че­ских. Началь­ство било для вос­пи­та­ния страха, а уго­лов­ники изби­вали “отводя душу”, и ско­пив­ша­яся нена­висть и жесто­кость выхо­дили наружу. Били кого-нибудь каж­дый день, били уме­ючи, с удо­воль­ствием и радо­стью. Для уго­лов­ни­ков это было развлечением.

“Гос­поди! Поми­луй мя греш­ного. Помоги мне. На Тя упо­ваю, Гос­поди и Матерь Божия. Не оставьте меня, дайте силы”, – молился о. Арсе­ний и, изне­мо­гая от уста­ло­сти, охапку за охап­кой пере­но­сил к печам дрова.

Пора было затап­ли­вать, печи совер­шенно остыли и не давали больше тепла. Раз­жи­гать печи было нелегко: дрова сырые, сухой рас­топки мало. Вчера о. Арсе­ний набрал сухих щепок, поло­жил в уго­лок около одной из печей, поду­мав: “Положу на сохра­не­ние суш­няк, а зав­тра дрова быстро ими разо­жгу”. Пошел сего­дня за суш­ня­ком, а уго­лов­ная шпана взяла и назло облила водой.

Подо­шло время раз­жи­гать печи, запоз­да­ешь – не про­гре­ется барак к при­ходу заклю­чен­ных. Кинулся о. Арсе­ний искать бере­зо­вую кору или сухих щепок в дро­вах за бара­ком, а сам тво­рит молитву Иису­сову: “Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий! Поми­луй мя греш­ного, – и добав­ляет: – Да будет воля Твоя”.

Дрова за бара­ком пере­брал и уви­дел, что ни коры, ни суш­няка нет, как рас­тап­ли­вать печи – не придумаешь.

Пока о. Арсе­ний пере­би­рал дрова, из сосед­него барака вышел дне­валь­ный, ста­рик, уго­лов­ник боль­ших ста­тей, жесто­ко­сти непо­мер­ной. Гово­рили, что еще в ста­рое время на всю Рос­сию гре­мел. Дел за ним чис­ли­лось такое мно­же­ство, что даже забы­вать стал.

О своих делах не рас­ска­зы­вал, а за то малое, что сле­до­ва­тель узнал, дали “вышку” – рас­стрел, да заме­нили “осо­бым”, что для ста­рых уго­лов­ни­ков ино­гда было хуже. Рас­стрел полу­чил и сразу отму­чился, а в “осо­бом” смерть мучи­тель­ная, мед­лен­ная. Те, кто из “осо­бого” слу­чайно выхо­дили, ста­но­ви­лись пол­ными инва­ли­дами, поэтому, попав сюда, люди оже­сто­ча­лись, и выли­ва­лось это оже­сто­че­ние в ток, что били поли­ти­че­ских и своих же уго­лов­ни­ков насмерть.

Этот уго­лов­ник дер­жал в стро­го­сти весь свой барак, и началь­ство его даже поба­и­ва­лось. Слу­ча­лось, миг­нет ребя­там – и готов несчаст­ный слу­чай, а там – веди следствие.

Звали ста­рика “Серый”, по виду ему можно было дать лет шесть­де­сят, внешне казался доб­ро­душ­ным. Начи­нал гово­рить с людьми лас­ково, с шут­ками, а кон­чал руга­нью, изде­ва­тель­ством, побоями.

Уви­дал, что о. Арсе­ний несколько раз пере­би­рал дрова, крик­нул: “Чего, поп, ищешь?” – “Рас­топку при­го­то­вил с вечера, а ее водой для смеха залили, вот хожу и ищу суш­няк. Дрова сырые, что делать – ума не приложу”.

“Да, поп, без рас­топки тебе хана”, – отве­тил Серый. “Народ, с работы придя, замерз­нет, вот что плохо, да и меня изо­бьют”, – про­го­во­рил о. Арсений.

“Идем, поп! Дам я тебе рас­топку”, – и повел о. Арсе­ния к своим дро­вам, а там суш­няка целая поленница.

Мельк­нула у о. Арсе­ния мысль: шутку при­ду­мал Серый, знал его харак­тер и помощи от него не ждал. “Бери, о. Арсе­ний, бери, сколько надо”.

Стал о. Арсе­ний соби­рать суш­няк и думает: “Наберу, а он меня на потеху дру­гим бить нач­нет и кри­чать: “Поп вор!”, но тут же уди­вился, что назвал его Серый “отец Арсе­ний”. Про­чел про себя молитву, крест­ное зна­ме­ние мыс­ленно поло­жил и стал соби­рать суш­няк. “Больше бери, о. Арсе­ний! Больше!” Нагнулся Серый и сам стал соби­рать суш­няк и понес охапку сле­дом за о. Арсе­нием в барак. Поло­жили суш­няк около печей, а о. Арсе­ний покло­нился Серому и ска­зал: “Спаси тебя Бог”. Серый не отве­тил и вышел из барака. Отец Арсе­ний раз­ло­жил в печах рас­топку сто­еч­кой, обло­жил дро­вами, под­жег, и огонь быстро охва­тил поле­нья в пер­вой печи, успе­вай только забра­сы­вать дрова, носил их к печам, уби­рал барак, выти­рал столы и опять, и опять носил дрова.

Время под­хо­дило к трем часам дня, печи рас­ка­ли­лись, в бараке посте­пенно теп­лело, запахи от этого стали резче, но от тепла барак стал близ­ким и уютным.

Несколько раз в барак при­хо­дил над­зи­ра­тель, и, как все­гда, пер­выми его сло­вами была озлоб­лен­ная матер­ная ругань и угрозы, а при одном заходе в барак уви­дел на полу щепку, уда­рил о. Арсе­ния по голове, но не сильно. Ноше­ние дров и бес­пре­рыв­ное под­бра­сы­ва­ние их в печи совер­шенно обес­си­лили о. Арсе­ния, в голове шумело от сла­бо­сти и уста­ло­сти, сердце сби­ва­лось, дыха­ния не хва­тало, ноги ослабли и с тру­дом дер­жали худое и уста­лое тело. “Гос­поди! Гос­поди! Не остави меня”, – шеп­тал о. Арсе­ний, сги­ба­ясь под тяже­стью носи­мых дров.

Больные

В бараке о. Арсе­ний был не один, оста­ва­лось еще трое заклю­чен­ных. Двое тяжело болели, а тре­тий фило­нил, нарочно повре­див себе руку топо­ром. Валя­ясь на нарах, он вре­ме­нами засы­пал и, про­сы­па­ясь, кри­чал: “Топи, ста­рый хрен, а то холодно. Слезу – в рыло дам”, – и тут же опять сразу засыпал.

Дру­гие двое лежали в тяже­лом состо­я­нии, в боль­ницу не взяли, все было пере­пол­нено. Часов в две­на­дцать зашел в барак фельд­шер из воль­но­на­ем­ных, посмот­рел на боль­ных и, не при­ка­са­ясь к ним, громко ска­зал, обра­ща­ясь к о. Арсе­нию: “Дой­дут скоро, мрут сей­час много. Холода”. Гово­рил, не стес­ня­ясь, что двое лежа­щих слы­шат его. Да и почему ему было не гово­рить, все равно рано или поздно должны они были уме­реть в “осо­бом”.

Подойдя к тре­тьему боль­ному, повре­див­шему себе руку и сей­час демон­стра­тивно сто­нав­шему, ска­зал: “Не играй при­дурка, зав­тра тебе на работу, а пере­со­лишь – за чле­но­вре­ди­тель­ство в кар­цере отдохнешь”.

В пере­ры­вах между руб­кой дров, топ­кой печей и убор­кой барака о. Арсе­ний успе­вал под­хо­дить к двум тяже­ло­боль­ным и, чем мог, помогать.

“Гос­поди Иисусе Хри­сте! Помоги им, исцели. Яви милость Твою. Дай дожить им до воли”, – бес­пре­рывно шеп­тал он, поправ­ляя гру­бый тюфяк или при­кры­вая боль­ных. Время от вре­мени давал воду и лекар­ство, кото­рое фельд­шер небрежно бро­сил боль­ным. В “осо­бом” основ­ным лекар­ством счи­тали аспи­рин, кото­рым лечили от всех болезней.

Одному, наи­бо­лее тяже­лому боль­ному и физи­че­ски сла­бому, о. Арсе­ний дал кусок чер­ного хлеба от сво­его пайка. Кусок состав­лял чет­верть днев­ного пайка.

Раз­мо­чив хлеб в воде, стал кор­мить боль­ного, тот открыл глаза и с удив­ле­нием посмот­рел на о. Арсе­ния, оттолк­нул его руку, но о. Арсе­ний шепо­том ска­зал: “Ешьте, ешьте себе с Богом”. Боль­ной, гло­тая хлеб, про­из­нес со зло­бой: “Ну тебя с Богом! Чего тебе от меня надо? Чего лезешь? Дума­ешь, сдохну – что-нибудь от меня доста­нется? Нет у меня ничего, не крутись”.

Отец Арсе­ний ничего не отве­тил, забот­ливо закрыл его и, подойдя к дру­гому боль­ному, помог ему пере­вер­нуться на дру­гой бок, а потом занялся делами барака.

Рас­топку, что дал Серый, хоро­нить не стал, а поло­жил на виду, у одной из печей. Чего уби­рать-то, вчера убрал, а полу­чи­лось плохо, а сего­дня Бог помог.

Собрался было “нару­бить” дров на зав­тра, вышел из барака, но потом решил, что все равно истоп­ники дру­гих бара­ков рас­та­щат все до поверки. Печи нака­ли­лись, и от них несло жаром. Отец Арсе­ний радо­вался – при­дут люди с мороза, ото­гре­ются и отдохнут.

Во время этих раз­мыш­ле­ний вошел над­зи­ра­тель, на вид ему можно было дать лет трид­цать. Все­гда весе­лый, улы­ба­ю­щийся, радост­ный, про­зван­ный за это заклю­чен­ными “Весе­лый”.

“Ты что, поп, барак нато­пил, словно баню? В кар­цер захо­тел? Дрова народ­ные для вра­гов народа пере­во­дишь. Я тебе, шаман, покажу”, – и, засме­яв­шись, уда­рил наот­машь по лицу и, улы­ба­ясь, вышел.

Выти­рая кровь, о. Арсе­ний повто­рял слова молитвы: “Гос­поди, не остави меня греш­ного, помилуй”.

Фило­нив­ший Федька ска­зал: “Ловко он, под­люга, тебя в морду дви­нул, с весе­льем, а за что – и сам не знает”. Через час Весе­лый опять появился в бараке и, войдя, закри­чал: “Поверка, встать”.

С нар соско­чил Федька, а о. Арсе­ний вытя­нулся с мет­лой, кото­рой только что под­ме­тал барак.

“Кто еще в бараке?” – кри­чал над­зи­ра­тель, хотя уже утром про­из­во­дил поверку и знал, кто оставался.

“Двое осво­бож­ден­ных, лежа­чих боль­ных, и тре­тий на выписке, ходячий”.

Весе­лый пошел по кори­дору, обра­зу­е­мому нарами, и, уви­дев двух лежа­чих боль­ных, понял, что встать они не могут, но для вида рас­кри­чался, однако .подойти побо­ялся – а вдруг зараза какая.

“Ты смотри, поп, чтобы поря­док был, скоро позо­вут куда надо, там запо­ешь”, – и, скверно руга­ясь, вышел. День был на исходе, быстро тем­нело, и заклю­чен­ные вот-вот должны были прийти с работы. При­хо­дили обмерз­шие, уста­лые, озлоб­лен­ные, обес­си­лен­ные и, добрав­шись до нар, почти в бес­па­мят­стве вали­лись на них.

С при­хо­дом заклю­чен­ных барак напол­нился холо­дом, сыро­стью, злоб­ной руга­нью, выкри­ками, угрозами.

Через пол­часа после при­хода водили на обед. Время обеда для мно­гих заклю­чен­ных было вре­ме­нем стра­да­ния. Уго­лов­ники отни­мали все, что могли, и били при этом нещадно, те, кто был слаб и не мог посто­ять за себя, часто лиша­лись еды.

Поли­ти­че­ских в бараке было зна­чи­тельно больше, чем уго­лов­ни­ков, однако уго­лов­ники дер­жали всех живу­щих в бараке, осо­бенно поли­ти­че­ских, в жесто­ком режиме.

Еже­дневно какая-то часть поли­ти­че­ских лиша­лась пайки, что явля­лось невы­но­си­мым стра­да­нием. Уста­лые, голод­ные, вечно про­дрог­шие заклю­чен­ные посто­янно меч­тали о еде как о чем-то един­ственно радост­ном в этой обста­новке. Во время обеда люди ото­гре­ва­лись и частично уто­ляли чув­ство голода.

Обед был жал­ким, пор­ции ничтожны, про­дукты полу­г­ни­лые и почему-то часто пахли керосином.

И этот скуд­ный обед, кото­рый не вос­ста­нав­ли­вал затра­чен­ных сил и был рас­счи­тан на мед­лен­ное исто­ще­ние заклю­чен­ных, мог быть отнят, ни один поли­ти­че­ский не был уве­рен, что сего­дня он съест его.

Отец Арсе­ний, попав в “осо­бый”, часто лишался обеда, но нико­гда на роп­тал. Оста­нется без обеда, при­дет в барак, ляжет на нары и начи­нает молиться.

Вна­чале кру­жи­лась голова, зно­било от холода и голода, сби­ва­лись мысли, но, про­чтя вечерню, утреню, ака­фист Божией Матери, Нико­лаю Угод­нику и сво­ему свя­тому Арсе­нию, помя­нув своих духов­ных детей, всех усоп­ших, кого сохра­нила память, и так, бывало, всю ночь молится, а утром встает – и как будто силы есть, спал и сыт.

Духов­ных детей у о. Арсе­ния было много и на воле и в лаге­рях, и душа его болела за них. Раньше в про­стых лаге­рях полу­чал ино­гда письма, а когда пере­вели в “осо­бый”, все кончилось.

В “осо­бый” пере­во­дили опас­ных заклю­чен­ных, пере­во­дили уми­рать без рас­стрела, от уста­нов­лен­ного режима.

Духов­ные дети о. Арсе­ния счи­тали, что он умер. Обра­ща­лись в органы, а там ответ один: если пере­вели в лагерь “осо­бого режима” – “не значится”.

…Было темно, колонны заклю­чен­ных одна за дру­гой вхо­дили в зону и рас­те­ка­лись по бара­кам. Бараки ожи­вали. В бараке о. Арсе­ния сего­дня было жарко, ребята вхо­дили злые, уста­лые, но, входя в теп­лый барак, радо­ва­лись и руга­лись больше для порядка. Отца Арсе­ния не били и при обеде пайку не отняли, то ли слу­чайно, то ли у дру­гих шарашили.

Двум лежа­чим боль­ным доста­лась от обеда только поло­вина пай­ко­вого хлеба, да о. Арсе­ний от себя кусок про­горк­лой трески спря­тал за пазуху.

Придя в барак, о. Арсе­ний стал кор­мить боль­ных: нагрел воду с хвоей, доба­вил аспи­рин и обоих напоил. Хлеб и треску раз­де­лил попо­лам и дал каждому.

Дней через пять пошли боль­ные на поправку, стало видно, что оста­нутся живы, но лежали еще недвижны и шагу сде­лать не могли. Все это время о. Арсе­ний урыв­ками и ночами уха­жи­вал за ними и делился частью сво­его пайка.

Что это за люди, о. Арсе­ний не знал. Попали в барак боль­ными с этапа, почти в бес­па­мят­стве, и поэтому никто их тол­ком не знал. Заботы о. Арсе­ния боль­ные при­ни­мали холодно, но обой­тись без него не могли, и, если бы не он, то давно бы им лежать в мерз­лой земле. О себе не рас­ска­зы­вали, а о. Арсе­ний и не спра­ши­вал, по лагер­ным обы­чаям не пола­га­лось, да и ни к чему это было. Сколько таких людей видел он по лаге­рям, не счесть. Бывало, выхо­дит боль­ного, рас­ста­нется и нико­гда больше не уви­дит. Да разве всех запомнишь!

Как-то от одного боль­ного о. Арсе­ний узнал, что зовут его Сази­ков Иван Алек­сан­дро­вич. Молча пода­вая Сази­кову еду или лекар­ство, о. Арсе­ний молился по сво­ему обык­но­ве­нию, и губы его без­звучно дви­га­лись, шепча слова молитвы. Заме­тив это, Иван Алек­сан­дро­вич про­го­во­рил: “Молишься, папаша! Грехи зама­ли­ва­ешь и нам поэтому помо­га­ешь. Бога боишься! а ты Его видел?”

Посмот­рел о. Арсе­ний на Сази­кова и с удив­ле­нием про­из­нес: “Как же не видел, Он здесь, посреди нас, и соеди­няет сей­час нас с Вами”.

“Да что, поп, гово­ришь, в этом бараке – и Бог!” – и засме­ялся. Посмот­рел о. Арсе­ний на Сази­кова и тихо ска­зал: “Да! Вижу Его при­сут­ствие, вижу, что душа ваша хоть и черна от греха и покрыта коро­стой зло­де­я­ний, но будет в ней место и свету. При­дет для тебя, Сера­фим, свет, и свя­той твой, Сера­фим Саров­ский, тебя не оставит”.

Иска­зи­лось лицо Сази­кова, задро­жал весь и с нена­ви­стью про­шеп­тал: “При­шибу, поп, все равно при­шибу. Зна­ешь много, только понять не могу – откуда?”

Отец Арсе­ний повер­нулся и пошел, повто­ряя про себя: “Гос­поди! Поми­луй мя греш­ного”. Время шло, работы надо было сде­лать много, и, совер­шая ее, читал о. Арсе­ний ака­фи­сты, пра­вила про себя, по памяти, вечерню, утреню, иерей­ское правило.

Вто­рой боль­ной был из репрес­си­ро­ван­ных, стал посте­пенно поправ­ляться. Исто­рия его была самая обык­но­вен­ная, таких исто­рий в лагере были тысячи, все одна на дру­гую похожие.

Рево­лю­цию Октябрь­скую “делал”, член пар­тии с сем­на­дца­того года, Ленина знал, армией коман­до­вал в 1920г., в ЧК зани­мал боль­шой пост, при­го­воры “тройки” утвер­ждал, а послед­нее время в НКВД рабо­тал чле­ном кол­ле­гии, но теперь его послали уми­рать в лагерь осо­бого назначения.

В бараке репрес­си­ро­ван­ные раз­ные были, одни за глу­пое слово уми­рали, боль­шин­ство попало по лож­ным доно­сам, дру­гие за веру, тре­тьих – идей­ных ком­му­ни­стов – кому-то надо было убрать, так как сто­яли попе­рек дороги.

Всем им, сюда попав­шим, необ­хо­димо было рано или поздно уме­реть в “осо­бом”. Всем!

Был идей­ным и Авсе­ен­ков Алек­сандр Пав­ло­вич. Как фами­лию эту назвали, сразу вспом­нил о. Арсе­ний этого чело­века. Часто упо­ми­на­лась эта фами­лия в газе­тах, да и при­го­вор о. Арсе­нию утвер­ждал Алек­сандр Павлович.

Когда поста­нов­ле­ние “тройки” о рас­стреле о. Арсе­ния “за контр­ре­во­лю­ци­он­ную дея­тель­ность” и о замене рас­стрела пят­на­дца­тью годами “лагеря осо­бого режима” зачи­ты­вали, фами­лия эта запомнилась.

Авсе­ен­ков был уже в летах, с виду лет около сорока-пяти­де­сяти, но лагер­ная жизнь нало­жила на него тяже­лый отпе­ча­ток, в лагере ему было труд­нее многих.

Голод, изну­ри­тель­ная работа, изби­е­ния, посто­ян­ная бли­зость смерти – блед­нели перед созна­нием, что вчера еще он сам посы­лал сюда людей и искренно верил тогда, под­пи­сы­вая при­го­воры, на осно­ва­нии реше­ния “тройки”, что послан­ные в лагерь люди или при­го­во­рен­ные к рас­стрелу были дей­стви­тельно “враги народа”.

Попав в лагерь и сопри­кос­нув­шись с заклю­чен­ными, отчет­ливо понял и осо­знал, что совер­шал дело страш­ное, чудо­вищ­ное, послав на смерть десятки и сотни тысяч невин­ных людей.

Не видя с высоты своей долж­но­сти истин­ного поло­же­ния вещей и собы­тий, уте­рял правду, верил про­то­ко­лам допро­сов, льсти­вым сло­вам под­чи­нен­ных, сухим дирек­ти­вам, а связь с живыми людьми и жиз­нью утерял.

Мучился без­мерно, пере­жи­вал, но ничего решить для себя Авсе­ен­ков не мог. Созна­ние духов­ной опу­сто­шен­но­сти и ущерб­но­сти сжи­гало его. Был мол­ча­лив, добр, делился с людьми послед­ним, уго­лов­ни­ков и началь­ства не боялся.

В гневе был стра­шен, но головы не терял, за оби­жа­е­мых всту­пался, за что и попа­дал часто в карцер.

При­вя­зался Авсе­ен­ков к о. Арсе­нию, полю­бил его за доб­роту и отзыв­чи­вость. Бывало, часто гово­рил о. Арсению:

“Душа-чело­век Вы, о. Арсе­ний (в бараке боль­шин­ство заклю­чен­ных звало о. Арсе­ния – “отец Арсе­ний”), – вижу это, но ком­му­нист я, а Вы слу­жи­тель культа, свя­щен­ник. Взгляды у нас раз­ные. По идее я дол­жен бороться с Вами, так ска­зать, идеологически”.

Отец Арсе­ний улыб­нется и скажет:

“Э! Батенька! Чего захо­тели, – бороться. Вот боро­лись, боро­лись, а лагерь-то Вас с Вашей идео­ло­гией взял да и погло­тил, а моя вера Хри­стова и там, на воле, была и здесь со мною. Бог всюду один и всем людям помо­гает. Верю, что и Вам поможет!”

А как-то раз ска­зал: “Мы с Вами, Алек­сандр Пав­ло­вич, ста­рые зна­ко­мые. Гос­подь нас давно вме­сте свел и встречу нам в лагере уготовил”.

“Ну! Уж это Вы, о. Арсе­ний, что-то пута­ете. Откуда я мог Вас знать?”

“Знали, Алек­сандр Пав­ло­вич. В 1933 году, когда дела цер­ков­ные круто реша­лись, брата нашего – веру­ю­щих – сот­нями тысяч высы­лали, церк­вей видимо-неви­димо поза­кры­вали, так я тогда по Вашему ведом­ству пер­вый раз про­хо­дил. Кого, куда?

Пер­вый при­го­вор Вы мне утвер­дили в 1939 году, опять же по Вашей “епар­хии”. Только одну работу в печать сдал, взяли меня по вто­рому разу и сразу при­го­во­рили к рас­стрелу. Спа­сибо Вам, рас­стрел “осо­бым” заме­нили. Вот так и живу по лаге­рям и ссыл­кам, все Вас дожи­дался, ну нако­нец и встретились.

Бога ради не поду­майте, что я хочу упрек­нуть Вас в чем-то, во всем воля Божия, и моя жизнь в общем оке­ане жизни – капля воды, кото­рую Вы и запом­нить, есте­ственно, в тысяч­ном списке при­го­во­рен­ных не могли. Одному Гос­поду все известно. Судьба людей в Его руках”.

Попик

Жизнь и работа в лаге­рях нече­ло­ве­че­ская, страш­ная. Каж­дый день к смерти при­бли­жает и часто года воль­ной жизни стоит, но, зная это, не хотели заклю­чен­ные, не желали уми­рать духовно, пыта­лись внут­ренне бороться за жизнь, сохра­нить дух, хотя это и не все­гда удавалось.

Гово­рили, спо­рили о науке, жизни, рели­гии, ино­гда читали лек­ции об искус­стве, науч­ных откры­тиях, устра­и­вали малень­кие лите­ра­тур­ные вечера, вос­по­ми­на­ния, читали стихи.

На общем фоне жесто­ко­сти, гру­бо­сти и созна­ния близ­кой неиз­беж­ной смерти, голода, край­ней сте­пени исто­ще­ния и посто­ян­ного при­сут­ствия уго­лов­ни­ков это было поразительно.

“Осо­бый” жил стра­хом, наси­лием, голо­дом, но заклю­чен­ные часто стре­ми­лись найти друг в друге под­держку, и это помо­гало жить.

Авсе­ен­ков, наблю­дая жизнь заклю­чен­ных, при­шел к выводу, что в сред­нем больше двух лет редко кто выжи­вал в “осо­бом”, и думал: а сколько еще оста­лось ему? В зави­си­мо­сти от волны аре­стов в барак попа­дали инже­неры, воен­ные, цер­ков­ники, уче­ные, арти­сты, кол­хоз­ники, писа­тели, агро­номы, врачи, и тогда в бараке невольно воз­ни­кали “зем­ля­че­ства”, состо­я­щие из людей этих профессий.

Все были забиты, но тем не менее можно было видеть жела­ние этих людей не забыть сво­его про­шлого, своей про­фес­сии. Все вспо­ми­на­лось в сов­мест­ных разговорах.

Осо­бенно жар­кими были споры, воз­ни­кав­шие по любому поводу, люди горя­чи­лись, ста­ра­лись дока­зать только свое, при этом каж­дый гово­рил так, как будто от его дока­за­тель­ства зави­сит исход любых собы­тий и решений.

Отец Арсе­ний в спо­рах не участ­во­вал, ни к кому не при­мы­кал, был со всеми общи­те­лен и ровен. Нач­нется спор, а о. Арсе­ний отой­дет к сво­ему лежаку, сядет на него и нач­нет про себя молиться.

Интел­ли­ген­ция барака отно­си­лась к о. Арсе­нию снис­хо­ди­тельно. “Одно слово попик, да еще при­том весьма серень­кий, доб­рый, услуж­ли­вый, но куль­туры внут­рен­ней почти ника­кой нет, потому так и в Бога верит, дру­гого-то ничего нет за душой”. Такое мне­ние было у боль­шин­ства. Слу­чи­лось как-то, что собра­лось в бараке чело­век десять-две­на­дцать худож­ни­ков, писа­те­лей, искус­ство­ве­дов, артистов.

При­дут, бывало, с работ, в “сто­ло­вую” сбе­гают, отдох­нут, прой­дет поверка, запрут барак, ну и начи­на­ются раз­го­воры: о театре, лите­ра­туре, меди­цине, искус­стве, – ожи­вятся, спорят.

Как-то зашел раз­го­вор о древ­ней рус­ской живо­писи и архи­тек­туре, и один заклю­чен­ный высо­кого роста, сохра­нив­ший даже в лагере бар­ствен­ную осанку и манеры, с боль­шим аплом­бом и жаром рас­суж­дал об этих пред­ме­тах. Собрав­ши­еся с боль­шим инте­ре­сом слу­шали его.

Гово­рил “высо­кий” веско, со зна­нием дела и уди­ви­тельно утвер­ди­тельно. Во время раз­го­вора этого про­хо­дил мимо собрав­шихся о. Арсе­ний, а “высо­кий”, как ока­за­лось впо­след­ствии, искус­ство­вед и про­фес­сор, снис­хо­ди­тельно обра­тился к о. Арсению:

“Вы, батюшка, очень веру­ю­щий и духов­ного зва­ния, так не ска­жите ли нам, как Вы оце­ни­ва­ете связь пра­во­сла­вия с древ­ней рус­ской живо­пи­сью и архи­тек­ту­рой, и есть ли такие связи?” Ска­зал и улыб­нулся. Все окру­жа­ю­щие засме­я­лись. Сидев­ший невда­леке Авсе­ен­ков и слы­шав­ший этот раз­го­вор тоже невольно улыбнулся.

Таким неле­пым пока­зался всем этот вопрос, задан­ный о. Арсе­нию. Кто пожа­лел его, а кто и захо­тел посмеяться.

Все отчет­ливо пони­мали, что этот про­стец­кий попик, каким был о. Арсе­ний, ничего не отве­тит, не смо­жет отве­тить, так как ничего не знает. Пони­мали, что вопрос изде­ва­тель­ский. Отец Арсе­ний куда-то шел, оста­но­вился, вопрос выслу­шал, усмешки заме­тил и сказал:

“Сей­час, я сей­час, только вот дело доде­лаю”, – и побе­жал дальше.

“А попик-то не дурак, от срама сбе­жал”. “Да, рус­ское духо­вен­ство все­гда было некуль­тур­ным”, – бро­сил кто-то фразу.

Минут через десять к группе интел­ли­ген­тов подо­шел о. Арсе­ний и, пре­рвав лек­цию “высо­кого”, сказал:

“Кон­чил я дела свои, прошу Вас повто­рить вопрос”. Про­фес­сор посмот­рел на о. Арсе­ния так, как он, веро­ятно, огля­ды­вал невежд, неучей-сту­ден­тов, и раз­ме­ренно произнес:

“Вопрос, батюшка, довольно про­стой, но инте­рес­ный. Как Вы, пред­ста­ви­тель рус­ского духо­вен­ства, рас­це­ни­ва­ете вли­я­ние пра­во­сла­вия на древ­не­рус­ское изоб­ра­зи­тель­ное искус­ство и архи­тек­туру? Хоте­лось бы услышать.

О сокро­ви­щах Суз­даля, Ростова Вели­кого, Пере­я­с­лавля Залес­ского, Фера­пон­то­вом мона­стыре, воз­можно, слы­шали? Иконы Вла­ди­мир­ской Божией Матери и Тро­ицу Руб­лева, веро­ятно, по цер­ков­ным лито­гра­фиям зна­ете, так вот и ска­жите, как оце­ни­ва­ете все это с точки зре­ния связей”.

Вопрос был про­фес­сор­ский, и все это поняли, и у боль­шин­ства мельк­нула мысль, что не надо было зада­вать его такому про­стец­кому, но доб­рому попику. Ясно, что не отве­тит, по одному виду определишь.

Отец Арсе­ний как-то выпря­мился, даже внешне изме­нился и, взгля­нув на про­фес­сора, произнес:

“Взгляд на вли­я­ние пра­во­сла­вия на рус­ское изоб­ра­зи­тель­ное искус­ство и архи­тек­туру суще­ствует самый раз­лич­ный. Много по этому поводу выска­зано раз­ных мыс­лей, и Вы, про­фес­сор, по этому поводу много писали и гово­рили, но ряд Ваших поло­же­ний глу­боко оши­бо­чен, про­ти­во­ре­чив и, откро­венно говоря, конъ­юнк­ту­рен. То, что Вы сей­час гово­рили, зна­чи­тельно ближе к истине, чем то, что Вы так про­странно изла­гали в ста­тьях Ваших и книгах.

Вы счи­та­ете, что рус­ское изоб­ра­зи­тель­ное искус­ство раз­ви­ва­лось только на народ­ной основе, почти отри­ца­ете вли­я­ние на него пра­во­сла­вия и в основ­ном при­дер­жи­ва­е­тесь мне­ния, что только эко­но­ми­че­ские и соци­аль­ные фак­торы, а не духов­ное начало рус­ского народа и бла­го­твор­ное вли­я­ние хри­сти­ан­ства ока­зали на него вли­я­ние – на живо­пись и архи­тек­туру. Лично я, про­фес­сор, дер­жусь дру­гого мне­ния о путях раз­ви­тия древ­ней рус­ской живо­писи и архи­тек­туры, так как счи­таю, что вли­я­ние пра­во­сла­вия было реша­ю­щим фак­то­ром на рус­ский народ и его куль­туру, начи­ная с деся­того по восем­на­дца­тый век.

Вос­при­няв в деся­том веке визан­тий­скую куль­туру, рус­ское духо­вен­ство, рус­ское ино­че­ство понесло, пере­дало ее в виде книг, живо­писи – икон, пер­вых образ­цов воз­ве­ден­ных гре­ками хра­мов, строя бого­слу­же­ния, опи­са­ния житий свя­тых, – рус­скому народу, и это все ока­зало реша­ю­щее вли­я­ние на даль­ней­шее раз­ви­тие всей рус­ской культуры.

Вы упо­мя­нули икону Вла­ди­мир­ской Божией Матери, а разве этот образ, как и дру­гие про­из­ве­де­ния живо­писи, при­шед­шие к нам от гре­ков, не яви­лись той осно­вой, на кото­рой в даль­ней­шем рас­цвели ико­но­пись и живопись?

Любое тво­ре­ние рус­ской ико­но­пис­ной школы нераз­рывно свя­зано с душой худож­ника-хри­сти­а­нина, с душой веру­ю­щего, при­бе­га­ю­щего к иконе как к духов­ному сим­во­ли­че­скому изоб­ра­же­нию Гос­пода, Матери Божией или свя­тых Его.

Рус­ский чело­век при­хо­дил к иконе не как к идолу, а как к сим­волу, в кото­ром видел, под­ра­зу­ме­вал и пред­став­лял духовно и внут­ренне образ, запе­чат­лен­ный в виде изоб­ра­же­ния. В этом ове­ществ­лен­ном сим­воле видел пра­во­слав­ный образ того, к кому при­бе­гала душа его в горест­ной или радост­ной молитве. Рус­ский ико­но­пи­сец с молит­вой и постом запе­чат­ле­вал образ Гос­пода, Божией Матери и свя­тых, и неда­ром рус­ский народ хра­нит много пре­крас­ных и див­ных пре­да­ний о том, как созда­ва­лись иконы, и верит, что рукою худож­ника-ико­но­писца водил ангел Гос­по­день, а не сам иконописец.

Рус­ский ико­но­пи­сец древ­ний нико­гда не под­пи­сы­вал име­нем своих икон, ибо счи­тал, что не рука, а душа его с бла­го­сло­ве­ния Божия созда­вала образ, а Вы во всем видите вли­я­ние соци­аль­ных и эко­но­ми­че­ских предпосылок.

Взгля­ните на нашу древ­нюю икону Божией Матери и запад­ную Мадонну, и Вам сразу бро­сится в глаза огром­ная разница.

В наших ико­нах духов­ный сим­вол, дух веры, зна­ме­ние пра­во­сла­вия; в ико­нах Запада дама – жен­щина, оду­хо­тво­рен­ная, пол­ная зем­ной кра­соты, но в ней не чув­ству­ется Боже­ствен­ная Сила и бла­го­дать, это только Женщина.

Взгля­ните в глаза Вла­ди­мир­ской Божией Матери, и Вы про­чтете в них вели­чай­шую силу духа, веру в без­гра­нич­ное мило­сер­дие Божие к людям, надежду на спасение”.

Отец Арсе­ний вооду­ше­вился, как-то весь пере­ме­нился, рас­пря­мился и гово­рил ясно, отчет­ливо и необык­но­венно выразительно.

Назы­вая иконы, давая пояс­не­ния, он рас­крыл душу рус­ской древ­ней живо­писи и, перейдя к архи­тек­туре, на при­ме­рах Ростова Вели­кого, Суз­даля, Вла­ди­мира, Углича и Москвы пока­зал связи ее с православием.

Ответ свой о. Арсе­ний закон­чил сло­вами: “Строя церкви, рус­ский чело­век во Славу Бога заста­вил петь камень, заста­вил его рас­ска­зы­вать хри­сти­а­нину о Боге и про­слав­лять Бога”.

Гово­рил о. Арсе­ний часа пол­тора, и слу­шав­шая его группа интел­ли­ген­тов замерла. Про­фес­сор поте­рял свой полу­на­смеш­ли­вый и бар­ствен­ный вид, съе­жился как-то весь и спросил:

“Про­стите! Откуда Вы зна­ете труды мои и рус­скую древ­нюю живо­пись и архи­тек­туру? Где изу­чали? Ведь Вы священник?”

“Любить надо Родину свою и знать ее. Надо, как изво­лили ска­зать о духо­вен­стве, чтобы попик пони­мал душу рус­ского искус­ства и, будучи пас­ты­рем душ чело­ве­че­ских, пока­зы­вал им правду и истину в их неза­пят­нан­ном виде, ибо, про­фес­сор, мно­гие люди, и Вы в том числе, обле­кают измыш­ле­нием и ложью самое свя­тое, что есть у чело­века. Дела­ется это ради выгоды или поли­ти­че­ских, вре­менно воз­ни­ка­ю­щих уста­но­вок и взгля­дов, ради соци­аль­ного заказа”.

Про­фес­сор еще более пере­ме­нился и спро­сил: “Кто Вы? Фами­лия Ваша?”

“В миру был Стрель­цов Петр Андре­евич, а сей­час о. Арсе­ний, как и Вы, заклю­чен­ный “осо­бого”. Про­фес­сор подался впе­ред и с тру­дом проговорил:

“Петр Андре­евич! Изви­ните меня, изви­ните. Не думал, не мог пред­по­ла­гать, что извест­ней­ший искус­ство­вед, автор мно­гих иссле­до­ва­ний и моно­гра­фий по исто­рии рус­ской древ­ней живо­писи и архи­тек­туры, учи­тель мно­гих и мно­гих, встре­тится со мною здесь под видом свя­щен­ника и я задам ему глу­пый вопрос.

Несколько лет не было слышно о Вас, только ста­тьи и книги рас­ска­зы­вали Ваши мысли, и я еще год тому назад всту­пал с Вами в поле­мику, лично не зная Вас. Как Вы, извест­ней­ший уче­ный, стали духов­ным лицом?”

“Потому и стал о. Арсе­нием, что вижу и ощу­щаю Бога во всем и, будучи о. Арсе­нием, осо­бенно понял, что попику надо много знать. А если гово­рить о рус­ских попах, то Вы должны знать, что они были той силой, кото­рая собрала в XIV и XV веках рус­ское госу­дар­ство воедино и помогла рус­скому народу сбро­сить татар­ское иго.

Дей­стви­тельно, в XVI-XVII веках стало морально падать рус­ское духо­вен­ство, и только отдель­ные све­точи рус­ской церкви оза­ряли ее небо­склон, а до этого было оно глав­ной силой Руси”.

Ска­зал и пошел, а про­фес­сор и все сто­я­щие, и в том числе Авсе­ен­ков, оста­лись сто­ять, пора­жен­ные и удивленные.

“Вот тебе и попик бла­жен­нень­кий, това­рищи!” – про­из­нес кто-то из слу­шав­ших интел­ли­ген­тов, и все стали молча расходиться.

Авсе­ен­ков заме­тил, что с этого момента интел­ли­ген­ция барака и лагеря стала смот­реть и отно­ситься к о. Арсе­нию совер­шенно по-дру­гому. Поня­тия Бог, наука, интел­ли­гент для мно­гих стали сбли­жаться. Авсе­ен­ков, быв­ший ста­рым идей­ным ком­му­ни­стом и почти фана­тично верив­ший в идеи марк­сизма, в пер­вый год жизни в “осо­бом” пытался жить обособ­ленно от окру­жа­ю­щих его людей, потом сбли­зился с неко­то­рыми из них, но, увидя, что мысли быв­ших ком­му­ни­стов в основ­ном были направ­лены только на жела­ние вер­нуться к преж­ней удоб­ной жизни и совер­шенно были сво­бодны от идеи добиться спра­вед­ли­во­сти и бороться про­тив про­из­вола Ста­лина, ото­шел от этих людей.

Свою преж­нюю жизнь Авсе­ен­ков пере­смот­рел и понял, что давно рас­те­рял идеи, и их заме­нили при­казы, стан­дарт­ные про­пис­ные истины и цир­ку­ляры. Связь с живым наро­дом, мас­сой людей он уте­рял, доклады и газет­ные ста­тьи – вот что заме­нило ему живого человека.

Сопри­ка­са­ясь с заклю­чен­ными, уви­дел Авсе­ен­ков жизнь под­лин­ную, невы­ду­ман­ную, насто­я­щую. К о. Арсе­нию тянулся Авсе­ен­ков, необыч­ное отно­ше­ние ко всем без раз­ли­чия людям, сер­деч­ность, доб­рота, посто­янно ока­зы­ва­е­мая всем помощь в любых ее фор­мах и, как теперь он узнал, глу­бо­кая интел­ли­гент­ность и обра­зо­ван­ность поко­рили его.

Бес­пре­дель­ная вера в Бога, посто­ян­ная молитва вна­чале оттал­ки­вали его от о. Арсе­ния, но в то же время что-то необъ­яс­нимо при­тя­ги­вало его.

С о. Арсе­нием чув­ство­вал он себя хорошо, труд­но­сти, тоска, лагер­ный гнет сгла­жи­ва­лись. Почему? Он не понимал.

Сази­ков Иван Алек­сан­дро­вич ока­зался ста­рым извест­ным уго­лов­ни­ком. Был он чело­век власт­ный, жест­кий, уго­лов­ную бра­тию знал хорошо и вскоре под­чи­нил себе весь барак и, конечно, уста­но­вил связь со всеми уго­лов­ни­ками лагеря. Слово его было зако­ном, боя­лись его, но в дела барака вме­ши­вался он мало и как бы стороной.

В пер­вые месяцы после сво­его выздо­ров­ле­ния отда­лился он от о. Арсе­ния и вроде бы заме­чать не стал, но, повре­див как-то себе сильно ногу, про­ле­жал пять дней в бараке, рана стала загни­вать, и созда­лась опас­ность потери ноги. Осво­бож­де­ние про­дол­жали давать, но поло­же­ние не улуч­ши­лось, и вто­рично выхо­дил Сази­кова о. Арсений.

Попро­бо­вал Сази­ков дать о. Арсе­нию подачку, но о. Арсе­ний, улыб­нув­шись, ска­зал: “Не ради воз­на­граж­де­ния Вам делаю, а ради Вас – чело­века, ради Вас самого”.

Помяг­чал Сази­ков к о. Арсе­нию, мимо­хо­дом вроде бы и о своей жизни рас­ска­зы­вал, а одна­жды вдруг ска­зал: “Не верю я людям, а попам, гово­рят, и совсем верить нельзя, а Вам, Петр Андре­евич, верю. Не про­да­дите. В Боге своем живете, добро дела­ете не для своей выгоды, а ради людей. Мать у меня такая же была!” Ска­зал и пошел.

Запи­сано по вос­по­ми­на­ниям Авсе­ен­кова Алек­сандра Пав­ло­вича, рас­ска­зам Сази­кова Ивана Алек­сан­дро­вича и ряда дру­гих людей, быв­ших в то время в лагере.

“Прекратите сие”

Холода сто­яли страш­ные, заклю­чен­ные сильно мерзли на рабо­тах, обмо­ра­жи­ва­лись, при­ходя в барак после работы, бук­вально вали­лись с ног. Уми­рало много, барак посто­янно обновлялся.

Трудно было всем, но осо­бенно доста­ва­лось поли­ти­че­ским. Все вста­вали, ухо­дили на работу и при­хо­дили с работы озлоб­лен­ные и вечно голод­ные, а тут еще при раз­даче хлеба уго­лов­ники два дня под­ряд отни­мали у поли­ти­че­ских весь паек. На вто­рой день к вечеру, после кражи и после закры­тия барака, про­изо­шла в бараке драка не на жизнь, а на смерть между уго­лов­ни­ками и поли­ти­че­скими из-за хлеба.

Во главе поли­ти­че­ских встал Авсе­ен­ков, несколько быв­ших воен­ных и чело­век пять из интел­ли­ген­ции, а у уго­лов­ни­ков – Иван Карий, отпе­тый бан­дит, хули­ган и мно­го­крат­ный убийца. В лагере убил не одного чело­века, любил играть в карты на жизнь чело­ве­че­скую. Поли­ти­че­ские тре­буют спра­вед­ли­во­сти и порядка, а уго­лов­ники со сме­хом отве­чают: “Брали и брать будем”. Пре­красно пони­мая, что лагер­ная адми­ни­стра­ция не вста­нет на защиту поли­ти­че­ских, а мол­ча­ливо одоб­ряет эти кражи.

Сперва нача­лась кулач­ная драка, а потом в ход пошли поле­нья, а неко­то­рые уго­лов­ники достали ножи. В лагере они запре­ща­лись, их посто­янно искали, бес­пре­рывно обыс­ки­вали заклю­чен­ных, но почти нико­гда ножи не находили.

Поре­зали одного воен­ного, несколь­ким поли­ти­че­ским тяжело повре­дили головы. Уго­лов­ники дей­ствуют сообща, а основ­ная масса поли­ти­че­ских только кри­чит, боясь помочь своим.

Уго­лов­ники бьют жестоко, одо­ле­вают поли­ти­че­ских, кру­гом льется кровь. Отец Арсе­ний бро­сился к Сази­кову и стал про­сить: “Помо­гите! Помо­гите, Иван Алек­сан­дро­вич! Режут людей. Кровь кру­гом. Гос­по­дом Богом прошу Вас, оста­но­вите! Вас послушают!”

Сази­ков засме­ялся и ска­зал: “Меня-то послу­шают, ты вот своим Богом помоги! Смотри! Тво­его Авсе­ен­кова Иван Карий сей­час при­ре­жет. Двоих-то уже уло­жил. Бог твой, поп, ух как далек!”

Смот­рит о. Арсе­ний – кровь на людях, крики, ругань, стоны, и так все это душу пере­пол­нило болью за стра­да­ния людей, что, под­няв руки свои, он пошел в самую гущу свалки и голо­сом ясным и гром­ким ска­зал: “Име­нем Гос­пода пове­ле­ваю – пре­кра­тите сие. Уйми­тесь!” И поло­жив на всех крест­ное зна­ме­ние, тихо про­из­нес: “Помо­гите ране­ным”, – и пошел к своим нарам.

Стоит весь какой-то оза­рен­ный и словно ничего не слы­шит и не видит. Не слы­шит, как кла­дут у выхода из барака мерт­вых, помо­гают ране­ным. Стоит и, уйдя в себя, молится.

Тихо стало в бараке, только слышно, как люди укла­ды­ва­ются на нары и сто­нет тяжело ранен­ный. Сази­ков подо­шел к о. Арсе­нию и сказал:

“Про­стите меня, о. Арсе­ний. Усо­мнился я в Боге-то, а сей­час вижу – есть Он. Страшно даже мне. Вели­кая сила дана тому, кто верит в Него. Про­стите меня, что сме­ялся над Вами!”

Дня через два, придя с работы, подо­шел Авсе­ен­ков к о. Арсе­нию и ска­зал: “Спа­сибо Вам! Спасли Вы меня, спасли! Бес­ко­нечно Вы в Бога верите, и я, смотря на Вас, тоже начи­наю пони­мать, что есть Он”.

Жизнь в бараке шла раз­ме­ренно. Одни заклю­чен­ные при­хо­дили в барак и, про­жив в нем недолго, ложи­лись в мерз­лую землю, дру­гие при­хо­дили им на смену.

Воров­ство хлеба пре­кра­ти­лось, а если и слу­ча­лось, то уго­лов­ники крепко учили своих за это. Отец Арсе­ний рабо­тал по бараку, сильно уста­вал, исто­ще­ние орга­низма, как у всех заклю­чен­ных, было пре­дель­ным, но дер­жался и духом не падал.

В бараке, насе­лен­ном самыми раз­ными людьми по своим харак­те­рам, жизни и настро­е­ниям, и при этом людьми, обре­чен­ными на смерть, изму­чен­ными и поэтому озлоб­лен­ными и оже­сто­чен­ными, о. Арсе­ний стал для очень мно­гих свя­зу­ю­щим и сбли­жа­ю­щим нача­лом, смяг­ча­ю­щим тяжесть лагер­ной жизни.

Доб­ро­той своей, теп­лым лас­ко­вым сло­вом согре­вал он мно­гим душу, и, был ли то веру­ю­щий, ком­му­нист, уго­лов­ник или какой-либо дру­гой заклю­чен­ный, для каж­дого из них нахо­дил он необ­хо­ди­мое только этому чело­веку слово, и оно про­ни­кало в душу, помо­гало жить, застав­ляло наде­яться на луч­шее, вело к совер­ше­нию добра.

Как-то про­изо­шло неза­метно, но Сази­ков и Авсе­ен­ков сбли­зи­лись. Каза­лось, что было общего между уго­лов­ни­ком и быв­шим чле­ном кол­ле­гии? Их незримо соеди­нял о. Арсений.

Запи­сано по рас­ска­зам Авсе­ен­кова, офи­цера Зорина, Гле­бова, Сазикова.

Вызов майора

Над­зи­ра­тель Весе­лый днем, когда барак бывал пуст и о. Арсе­ний топил печи или уби­рал барак, стал часто про­во­дить “поверку барака” и при­ди­рался ко всему, а в этот день, зайдя раза три, бес­пре­рывно мате­рился, уда­рил его по лицу, гро­зился и пугал, а к вечеру о. Арсе­ния вызвали в “осо­бый отдел”.

Вызов к вечеру счи­тался пло­хим при­зна­ком. Гово­рили, что началь­ни­ком “осо­бого отдела” назна­чили нового май­ора. “Осо­бый отдел” в лагере “осо­бого режима” был стра­шен заключенным.

Вызовы в “осо­бый отдел” все­гда сопро­вож­да­лись непри­ят­но­стями: сни­мали допросы по какому-либо допол­ни­тель­ному делу, застав­ляли стать “сек­со­том” – сек­рет­ным сотруд­ни­ком и за отказ били нещадно. Били и при допро­сах, един­ственно когда не били – это при зачи­ты­ва­нии поста­нов­ле­ния об уве­ли­че­нии срока заключения.

Заклю­чен­ные боя­лись “осо­бого отдела”, рабо­тало в нем чело­век два­дцать пять сотруд­ни­ков – в основ­ном про­штра­фив­ши­еся где-то на службе в орга­нах и пере­ве­ден­ные слу­жить в отда­лен­ные лагеря для извест­ного рода “исправ­ле­ния”. Было много из них сильно пью­щих. Допросы вести умели, били с уме­нием, – “при­зна­ешься во всем”.

Отца Арсе­ния “при­ни­мал” лей­те­нант лет два­дцати семи. Нача­лось, как все­гда, с шаб­лон­ных вопро­сов: имя, отче­ство, фами­лия, ста­тья, по кото­рой осуж­ден, крики: “все знаем”, “давай рас­ска­зы­вай”, угрозы, после чего предъ­яв­ля­лась глав­ная цель вызова: “Давай пока­за­ния о своей аги­та­ции в лагере”.

Отве­тив на стан­дарт­ные вопросы, о. Арсе­ний замол­чал и стал молиться. Лей­те­нант гнусно мате­рился, бил кула­ком по столу, гро­зил, а потом, встав, ска­зал: “Сей­час через май­ора про­пу­стим, заго­во­ришь”, – и, выру­гав­шись, вышел.

Минут через десять вер­нулся и повел к май­ору – началь­нику “осо­бого отдела”. Отец Арсе­ний, зная лагер­ные порядки, понял, что дело его плохо.

“Оставьте нас”, – при­ка­зал майор, взял дело и про­то­кол допроса. Лей­те­нант вышел. Майор встал, плотно закрыл дверь каби­нета, вер­нулся, сел в кресло и стал читать дело о. Арсения.

Отец Арсе­ний стоял и молился: “Гос­поди, поми­луй мя грешного”.

Майор посмот­рел дело и вдруг неожи­данно, про­стым, доб­ро­же­ла­тель­ным тоном ска­зал: “Сади­тесь, Петр Андре­евич! Это я при­ка­зал вас вызвать”.

Отец Арсе­ний сел, повто­ряя про себя: “Гос­поди! Поми­луй мя греш­ного! Упо­ваю на Тебя!” И при этом поду­мал: “Сей­час начнется”

Майор помол­чал, поли­стал еще раз дело, посмот­рел на о. Арсе­ния и на вкле­ен­ную в дело фото­гра­фию, отстег­нул пуго­вицу верх­него кар­мана кителя и достал сло­жен­ный листок бумаги: “Возь­мите, записка Вам от Веры Дани­ловны, жива и здо­рова. Прочтите”.

“Доро­гой о. Арсе­ний! Милость Гос­пода не имеет пре­де­лов. Он сохра­нил Вас. Ничему не удив­ляй­тесь. Доверь­тесь. Моли­тесь о нас, греш­ных. Бог мно­гих сохра­нил из нас. Молите Бога о нас. Вера”.

Почерк был Веры Дани­ловны, сестры Веры, одной из самых близ­ких духов­ных доче­рей о. Арсе­ния. Сомне­ний в том, что писала именно она, быть не могло, так как когда-то усло­ви­лись, что при писа­нии особо важ­ных писем в слове “молите” одна из букв дела­лась измененной.

“Гос­поди! Бла­го­дарю, что дал мне узнать о детях моих. Бла­го­дарю, Гос­поди, за милость!”

Майор взял записку из рук о. Арсе­ния и сжег. Оба мол­чали. Отец Арсе­ний – от вол­не­ния и неожи­дан­но­сти, а также от непо­нят­но­сти про­ис­хо­дя­щего. Майор мол­чал, пони­мая состо­я­ние о. Арсе­ния, пони­мая, что он оше­лом­лен. Смотря на о. Арсе­ния, майор видел перед собой изму­чен­ного ста­рика с неболь­шой бород­кой, обри­того наголо, в ста­рой зала­тан­ной тело­грейке и ват­ных брюках.

Из лежа­щего перед ним дела майор знал, что про­шлое у ста­рика боль­шое: “выхо­дец” из семьи извест­ного уче­ного, окон­чил Мос­ков­ский уни­вер­си­тет, изве­стен как бле­стя­щий искус­ство­вед в Союзе и за рубе­жом, автор глу­бо­ких иссле­до­ва­ний по древ­ней рус­ской живо­писи и архи­тек­туре и одно­вре­менно иеро­мо­нах, руко­во­ди­тель боль­шой и силь­ной общины, кото­рая, как пред­по­ла­гали “органы”, не рас­па­лась даже после его ареста.

И этот ста­рик, живя когда-то на сво­боде, мог сов­ме­щать глу­бо­кую веру с нау­кой и в кни­гах своих про­слав­лял кра­соту Родины и при­зы­вал любить ее. Сей­час майор видел, что все это умерло в сидя­щем перед ним чело­веке, он рас­топ­тан и слом­лен. Смерть скоро при­дет к нему, она не заста­вит себя ждать.

Просьба жены, кото­рую майор бес­пре­дельно любил и все­гда при­слу­ши­вался к ее сло­вам, а также просьба Веры Дани­ловны, ока­зав­шей в про­шлом нема­лую помощь его жене и дочери, побу­дили май­ора взяться за это рис­ко­ван­ное поручение.

Вера Дани­ловна была врач, и слу­чи­лось так, что жизнь самых близ­ких май­ору людей сохра­ни­лась бла­го­даря само­от­вер­жен­ной и бес­ко­рыст­ной её помощи.

В усло­виях вза­им­ных доно­сов и слежки помощь со сто­роны май­ора была для него самого крайне опас­ной, но была еще одна при­чина, побу­див­шая его свя­заться в лагере с о. Арсением.

Отец Арсе­ний молился и, каза­лось, так ушел в себя, что не видел май­ора, каби­нета, в кото­ром нахо­дился, забыл обо всем, но вдруг, под­няв глаза и смотря на май­ора, спо­койно сказал:

“Бла­го­дарю за весть эту доб­рую, име­нем Гос­пода бла­го­дарю”. И майор, взгля­нув в глаза о. Арсе­нию, понял, что не ста­рик перед ним измож­ден­ный, а какой-то осо­бый чело­век, необыч­ный, и годы лагер­ной жизни не согнули, а уве­ли­чили силу его духа, ибо глаза о. Арсе­ния излу­чали силу и свет, нико­гда до того не видан­ные май­о­ром, и в силе и свете были бес­ко­неч­ная доб­рота и вели­кое зна­ние души человеческой.

Майор понял, почув­ство­вал, что взгля­нет о. Арсе­ний на любого чело­века, ска­жет ему, и будет так, как хочет о. Арсе­ний. Пове­лит – и любые отво­рятся ворота и спа­дут запоры. Самое сокро­вен­ное в душе чело­ве­че­ской видят эти глаза и читают мысль чело­ве­че­скую. Понял также майор, что не будет рас­спра­ши­вать о. Арсе­ний, почему он, вновь назна­чен­ный началь­ник “осо­бого отдела” лагеря, пере­дал ему записку от Веры Даниловны.

А о. Арсе­ний смот­рел куда-то вверх мимо май­ора и, смотря, встал. Встал, пере­кре­стился несколько раз, покло­нился кому-то, и, смотря на о. Арсе­ния, встал майор, ибо пред­стал перед ним в этот момент не ста­рик в рва­ной тело­грейке, а иерей в пол­ном цер­ков­ном обла­че­нии и совер­шал таин­ство молитвы перед Богом.

Майор вздрог­нул от неожи­дан­но­сти и непо­нят­но­сти про­ис­хо­дя­щего, и что-то дале­кое, забы­тое при­шло ему на память – время, когда мать водила его в ста­рую дере­вен­скую цер­ковь, малень­ким маль­чи­ком, молиться в боль­шие празд­ники, и что-то мяг­кое и доб­рое охва­тило его душу.

Отец Арсе­ний сел, и опять перед май­о­ром был измож­ден­ный ста­рик, но глаза по-преж­нему излу­чали свет.

“Петр Андре­евич! Послали рабо­тать в лагерь. Узнал, что Вы здесь. Был в Москве, ска­зал Вере Дани­ловне и взялся пере­дать Вам записку и, кроме того, прошу Вас помочь одному чело­веку, живет с Вами в бараке”, – и майор замялся.

“Понял я, понял Вас! Алек­сан­дру Пав­ло­вичу помогу. Все пере­дам. Пони­маю, что трудно Вам здесь, Сер­гей Пет­ро­вич, не при­выкли к новой работе. Трудно при­вык­нуть. Что здесь дела­ется! Но будьте мило­стивы в меру сил своих и воз­мож­но­стей, это и то будет боль­шой помо­щью заключенным”.

“Да, трудно! Очень трудно сей­час всюду, – про­из­нес майор, – вот поэтому я здесь и ока­зался. Сердце кро­вью обли­ва­ется, когда смот­ришь, что дела­ется кру­гом. Слежка, доносы друг на друга, сек­рет­ные инструк­ции одна страш­нее дру­гой. Дела­ешь, но ничтожно мало. Стыдно ска­зать, но боюсь.

Над­зи­ра­тель Пуп­ков доно­сит на Вас все время. Явно не любит. Убе­рем его, поста­вим при­лич­ного, дру­гого. Тяжело Вам, Петр Андре­евич! Тяжело! Помочь, как уже гово­рил, могу мало, но ста­раться буду. Вызы­вать буду через посред­ство лей­те­нанта Мар­кова, это тот, что Вас допра­ши­вал. Чело­век труд­ный, подо­зри­тель­ный, но на этом я его возьму. Пред­ложу иметь за Вами осо­бый над­зор и после своих допро­сов ко мне направ­лять. Не бес­по­кой­тесь, осо­бый над­зор на Ваших делах не отра­зится и в дело лич­ное не будет внесен.

Алек­сан­дру Пав­ло­вичу ска­жите, что гене­рал Абро­си­мов Сер­гей Пет­ро­вич, раз­жа­ло­ван­ный теперь в май­оры, – здесь. Пом­нят Алек­сандра Пав­ло­вича в вер­хах мно­гие, но помочь трудно. Ста­ра­ются и не один заход к Глав­ному делали, но без­ре­зуль­татно. Глав­ный отве­чает: “Пусть поси­дит”, – а заме­сти­тель пыта­ется уни­что­жить. Много знает Алек­сандр Пав­ло­вич. Идей­ный, пря­мой, а таких не любят. Давали ука­за­ние убрать, но Глав­ный санк­ции не дал. Пыта­ются околь­ными путями, через уго­лов­ни­ков дей­ство­вать. Уго­лов­ника Ивана Карего тол­кают на это.

Пере­дайте Алек­сан­дру Пав­ло­вичу записку от жены, это его под­дер­жит. Помо­гите ему. Пусть осте­ре­га­ется Савуш­кина, быв­шего сек­ре­таря обкома, доносы на него стро­чит, тоже в Вашем бараке живет. Про­то­кол Вам надо под­пи­сать, идите, напишу при сле­ду­ю­щей встрече”.

Улыб­нулся о. Арсе­ний, взял чистый лист и под­пи­сал: “Впи­шите, что надо”.

Майор встал, подо­шел к о. Арсе­нию и, взяв его за плечи, почему-то неожи­данно ска­зал: “Помните меня”.

Пол­ный впе­чат­ле­ний и пере­жи­ва­ний, бес­пре­рывно славя Гос­пода, уста­лый от всего пере­жи­того, пошел о. Арсе­ний и лег на нары.

Ждали его с нетер­пе­нием, мог и не вер­нуться. Лежа читал молитвы и псалмы, бла­го­даря Бога и повто­ряя: “Гос­поди, славлю дела Твои, бла­го­дарю, что пока­зал мне милость Твою, поми­луй мя, Боже!”

В лаге­рях был заве­ден­ный поря­док – вызвали заклю­чен­ного в “осо­бый отдел”, при­шел оттуда, не рас­спра­ши­вай и не под­ходи к чело­веку. Боя­лись, что на под­хо­дя­щих падет подо­зре­ние, что боится он, о нем спра­ши­вали. При­дет время, най­дет нуж­ным, сам чело­век рас­ска­жет. Глаз не смы­кал всю ночь о. Арсе­ний. Про­мыслу Божию уми­лялся, сла­вил Бога, молился Божией Матери, а утром встал и с лег­ким серд­цем занялся делами.

Над­зи­ра­тель Весе­лый (Пуп­ков) раза два забе­гал в барак, огля­дел все бега­ю­щим взгля­дом и спро­сил: “Ну, что, поп? Не добили тебя в “осо­бом”? Добьют!” И, засме­яв­шись, вышел.

Вече­ром, после при­хода заклю­чен­ных с работ и полу­че­ния пайки, о. Арсе­ний обра­тился к Авсеенкову:

“Алек­сандр Пав­ло­вич! Помо­гите мне до поверки дров нако­лоть, а то не успею”.

Теперь у о. Арсе­ния зара­нее наруб­лен­ные дрова не воро­вали, барак за этим смотрел.

Вре­мени до поверки оста­ва­лось немно­гим более часа. Фонари и про­жек­тору ярко осве­щали тер­ри­то­рию лагеря. Дрова можно было колоть и вече­ром. Вышли к дро­вам, Тут о. Арсе­ний и сказал:

“Полено буду передавать–записку возь­мите, про­чтите и про­гло­тите, а потом все расскажу”.

“Какую записку? – опе­шив, спро­сил Авсе­ен­ков. – Какую?”

Схва­тил и стал дере­вян­ным кли­ном колоть поле­нья, потом встал под фонарь, будто раз­гля­ды­вал полено, и стал читать записку.

Про­чел раз, вто­рой, и по лицу потекли слезы. Отец Арсе­ний про­шеп­тал: “Про­гло­тите записку”. И доба­вил: “Возь­мите себя в руки”.

Пока дрова кололи и соби­рали, рас­ска­зал, что гово­рил Абро­си­мов. Рас­ска­зал, что из гене­ра­лов в май­оры раз­жа­ло­вали, что дру­зья хотят помочь, но трудно, и что есть ука­за­ние убрать его, Авсеенкова.

“Петр Андре­евич! Отец Арсе­ний! Не верю я в Бога, а здесь начи­наю верить, надо верить. Письмо от Кате­рины полу­чил – от жены, и при­писка в нем от моего друга, боль­шого, вли­я­тель­ного чело­века. Помочь хочет, эта при­писка смерти подобна, в слу­чае, если кто узнает. Ста­рый раз­вед­чик, бес­страш­ный. Есть еще люди и там, на воле, не все еще в под­ло­сти утонули.

Кате­рина пишет, что Бога молит обо мне, веро­ятно, по-насто­я­щему молит, а тут Вы мне в этом аду помо­га­ете, сердце согре­ва­ете, одного со сво­ими мыс­лями не остав­ля­ете, да и не только мне – мно­гим. Смот­рите! Каким стал Сази­ков, жесто­кий и страш­ный, а теперь помяг­чал и верит Вам во всем. Вы не видите, а я вижу! Нет! Не Вы, а, верно, Бог Ваш все это делает Вашими руками. Не знаю, буду ли я глу­боко веру­ю­щим, но знаю и вижу: есть Он – Бог. Есть!”

Внесли дрова в барак. Сази­ков слез с нар и тоже пошел помо­гать носить. Отец Арсе­ний рас­ска­зал Сази­кову, какой раз­го­вор был с началь­ни­ком “осо­бого отдела”, что хотят Авсе­ен­кова руками уго­лов­ни­ков убрать, и попро­сил: “Помо­гите, Сера­фим Алек­сан­дро­вич”. Наедине звал Сази­кова Сера­фи­мом, а не Ива­ном, име­нем вымыш­лен­ным. Рас­ска­зы­вая, знал о. Арсе­ний, что не выдаст и не пре­даст Сази­ков – изме­нился он сильно.

“Ред­кий слу­чай, – ска­зал Сази­ков. – Помо­жем, убе­ре­жем Алек­сандра Пав­ло­вича. Чело­век он хоро­ший, сто­я­щий. Убе­ре­жем, не бой­тесь. У нас тоже свои сек­реты есть. Ребя­там скажу, убережем”.

Запи­сано по рас­ска­зам Авсе­ен­кова, Абро­си­мова, Сази­кова и крат­ким опи­са­ниям-вос­по­ми­на­ниям о. Арсения.

Жизнь идет

Время шло. Зима окон­чи­лась, и насту­пила весна. Болеть и уми­рать заклю­чен­ных стало все больше и больше. Цынга в раз­ных ее фор­мах охва­тила почти всех, лагер­ная боль­ница пере­пол­ни­лась, люди лежали в бараках.

Отец Арсе­ний совер­шенно ослаб, но свои обя­зан­но­сти по бараку выпол­нял. Сильно потеп­лело, было сля­котно, сыро, барак при­хо­ди­лось топить так же часто, как и зимой, чтобы не отсы­рели стены и вещи.

Исто­щен­ный, еле пере­дви­га­ю­щийся, о. Арсе­ний по-преж­нему помо­гал людям, всем, кому мог, и его помощь несла необык­но­вен­ное внут­рен­нее тепло людям. Помо­гал без просьб: под­хо­дил, ока­зы­вал помощь и молча ухо­дил, не ожи­дая благодарности.

Над­зи­ра­теля Весе­лого-Пуп­кова давно заме­нили и послали началь­ни­ком лесо­пункта. При­шел новый над­зи­ра­тель – мол­ча­ли­вый, тре­бо­ва­тель­ный, но спра­вед­ли­вый. Заклю­чен­ные быстро все под­ме­тили и дали ему про­звище “ Справедливый ”.

Над­зи­ра­тель строго тре­бо­вал выпол­не­ния лагер­ных пра­вил и осо­бенно сле­дил за чисто­той. Не бил и почти не ругался.

Про­шло лето, корот­кое, но жар­кое, с изну­ря­ю­щим кома­ри­ным обла­ком, вечно вися­щим над чело­ве­ком, дово­дя­щим до изну­ре­ния и нерв­ного расстройства.

Барак уже не топили, и о. Арсе­ния, по пре­клон­но­сти лет и сла­бо­сти здо­ро­вья, на тяже­лые работы не посы­лали, а оста­вили уби­рать барак, тер­ри­то­рию вокруг него и чистить выгреб­ные ямы.

В “осо­бый отдел” вызы­вали два раза. Пер­вым допра­ши­вал лей­те­нант Мар­ков, но к началь­ству отдела не отправ­лял, вто­рой раз, допро­сив, отпра­вил к май­ору, тот был встре­во­жен, нерв­ни­чал и сказал:

“Труд­ное время сей­час. Стро­го­сти уси­ли­лись, друг за дру­гом слежка неимо­вер­ная. Лицо я в лагере боль­шое, все боятся, даже началь­ник лагеря, но никому и ничем помочь не могу. Нет людей вер­ных, нет свя­зу­ю­щего звена. Когда еще позову? Не знаю! Про­сто ска­зать, боюсь, но ни Вас, ни Алек­сандра Пав­ло­вича ни на одну минуту не забы­ваю и из вида не упус­каю. Записку опять Алек­сан­дру Пав­ло­вичу пере­дайте, не забыт он в Москве, про­то­кол допроса под­пи­шите, зара­нее напи­сал. Дела­ются кру­гом дела страш­ные, и я тоже их пособник”.

Записку о. Арсе­ний пере­дал Авсе­ен­кову, и тот опять вос­пря­нул духом.

Спешите делать добро

Послед­нее время о. Арсе­ний стал сильно уста­вать, еле-еле справ­лялся с убор­кой барака, и, видя это, заклю­чен­ные помо­гали ему. Дер­жался он одной молит­вой. Зна­ю­щим его каза­лось вре­ме­нами, что живет он не в лагере, а где-то далеко-далеко, в каком-то осо­бом, одному ему извест­ном, свет­лом мире. Бывало, рабо­тает, губы без­звучно шеп­чут слова молитвы, и вдруг он радостно и как-то по-осо­бен­ному светло улыб­нется и ста­нет каким-то оза­рен­ным, и чув­ству­ется, что сразу при­ба­вится в нем сила и бод­рость. Но нико­гда это внут­ренне-углуб­лен­ное его состо­я­ние не мешало ему видеть труд­но­сти окру­жа­ю­щих его людей и стре­миться помочь им.

Люди веру­ю­щие, обща­ясь с ним, видели, что душа о. Арсе­ния как бы вечно пре­бы­вала на молит­вен­ном слу­же­нии в храме Божием, вечно стре­ми­лась рас­тво­риться в стрем­ле­нии тво­рить добро.

Ока­зы­вая помощь чело­веку, о. Арсе­ний не раз­мыш­лял, кто этот чело­век и как он отне­сется к его помощи. В дан­ный момент он видел только чело­века, кото­рому нужна помощь, и он помо­гал этому чело­веку. Думали когда-то заклю­чен­ные, что он заис­ки­вает, ждет бла­го­дар­но­сти. Ока­за­лось, не то. Потом стали назы­вать его “бла­жен­нень­кий”, и это ока­за­лось не то.

Боль­шин­ство поняло его. Изме­нился барак по отно­ше­нию к о. Арсе­нию. Интел­ли­ген­ция видела в нем уче­ного, сов­ме­стив­шего веру и зна­ния. Быв­шие ком­му­ни­сты по пове­де­нию о. Арсе­ния по-дру­гому стали рас­смат­ри­вать веру и веру­ю­щего, и мно­гим из них веру­ю­щий не казался “мра­ко­бе­сом”.

Веру­ю­щие видели в нем иерея или старца, достиг­шего духов­ного совер­шен­ства и нес­шего в лагере свой подвиг. Смотря на жизнь о. Арсе­ния в лагере, мно­гие люди нахо­дили спо­кой­ствие и в какой-то мере при­ми­ря­лись с жиз­нью в лагере.

Уго­лов­ники защи­щали о. Арсе­ния и отно­си­лись к нему ува­жи­тельно – по-сво­ему. Если кто-либо из вновь при­шед­ших заклю­чен­ных пытался оби­деть его, то давали понять, что за это могут избить. Было довольно много слу­чаев, когда уго­лов­ники при­бе­гали к духов­ной помощи о. Арсе­ния, они пони­мали и видели, что он не избе­гал и не сто­ро­нился их, как дру­гие заклю­чен­ные. Самое глав­ное, о. Арсе­ний никого не боялся.

“Где двое или трое собраны во Имя Мое”

В одну из зим посту­пил с этапа в барак юноша лет два­дцати трех, сту­дент, осуж­ден­ный на 20 лет по 58‑й ста­тье. Лагер­ной житей­ской пре­муд­ро­сти еще в пол­ной мере не набрался, так как сразу после при­го­вора попал из Буты­рок в “осо­бый”.

Моло­дой, зеле­ный еще, плохо пони­мав­ший, что с ним про­изо­шло, попав в “осо­бый”, сразу столк­нулся с уго­лов­ни­ками. Одет парень был хорошо, не обно­сился еще по эта­пам, уви­дели его уго­лов­ники во главе с Ива­ном Карими решили раз­деть. Сели в карты играть на одежду парня. Все видят, что раз­де­нут его, а ска­зать никто ничего не может, даже Сази­ков не смел нару­шить Лагер­ную тра­ди­цию. Закон – на “кон” парня поста­вили – молчи, не вме­ши­вайся. Вме­шался – прирежут.

Те из заклю­чен­ных, кто долго по лаге­рям ски­тался, знали, что если на их барахло играют, сопро­тив­ляться нельзя – смерть.

Иван Карий всю одежду с парня выиг­рал, подо­шел к нему и ска­зал: “Сни­май, дру­жок, барахлишко-то”.

Ну и нача­лось. Парня Алек­сеем звали, не понял сперва ничего, думал, сме­ются, не отдает одежду. Иван Карий решил для барака “коме­дию” поста­вить, стал с усмеш­кой лас­ково уго­ва­ри­вать, а потом бить начал. Алек­сей сопро­тив­лялся, но уже теперь барак знал, что парень будет избит до полу­смерти, а может быть, и забит насмерть, но “кон­церт” боль­шой будет.

Зата­и­лись, мол­чат все, а Иван Карий бьет и рас­па­ля­ется. Алек­сей пыта­ется отбиться, да где там, кровь ручьем по лицу течет. Уго­лов­ники для смеха на две пар­тии раз­де­ли­лись, и одна Алек­сея подбадривает.

Отец Арсе­ний во время “кон­церта” этого дрова около печей укла­ды­вал в дру­гом конце барака и начала не видел, а тут подо­шел к край­ней печке и уви­дел, как Карий сту­дента Алешку насмерть заби­вает. Алек­сей уже только руками закры­ва­ется, в крови весь, а Карий озве­рел и бьет и бьет. Конец парню.

Отец Арсе­ний дрова молча поло­жил перед печью и спо­койно пошел к месту драки и на гла­зах изум­лен­ного барака схва­тил Карего за руку, тот удив­ленно взгля­нул и потом от радо­сти даже взвизг­нул. Поп тра­ди­цию нару­шил, в драку ввя­зался. Да, за это пола­га­лось при­ре­зать. Нена­ви­дел Карий о. Арсе­ния, но не тро­гал, барака боялся, а тут закон­ный слу­чай сам в руки идет.

Бро­сил Карий Алешку бить и про­го­во­рил: “Ну, поп, обоим вам конец, сперва сту­дента, а потом тебя”.

Заклю­чен­ные рас­те­ря­лись. Всту­пись – все уго­лов­ники, как один, под­ни­мутся. Карий нож откуда-то достал и бро­сился к Алешке.

Что слу­чи­лось? Никто тол­ком понять не мог, но вдруг все­гда тихий, лас­ко­вый и сла­бый о. Арсе­ний выпря­мился, шаг­нул впе­ред к Карему и уда­рил его по руке, да с такой силой, что у того нож выпал из руки, а потом оттолк­нул Карего от Алек­сея. Кач­нулся Карий, упал и об угол нар раз­бил лицо, и в этот момент мно­гие засме­я­лись, а о. Арсе­ний подо­шел к Алек­сею и ска­зал: “Пойди, Алеша, умойся, не тро­нет тебя больше никто”, – и, будто бы ничего не слу­чи­лось, пошел укла­ды­вать дрова.

Опе­шили все. Карий встал. Уго­лов­ники мол­чат, поняли, что Карий свое “лицо поте­рял” перед всем бараком.

Кто-то кровь по полу ногой рас­тер, нож под­нял. У Алешки лицо раз­бито, ухо надо­рвано, один глаз совсем закрылся, дру­гой баг­ро­вый. Мол­чат все. Несдоб­ро­вать теперь о. Арсе­нию и Алек­сею, при­ре­жут уго­лов­ники. Обя­за­тельно прирежут.

Слу­чи­лось, однако, иначе. Уго­лов­ники посту­пок о. Арсе­ния рас­це­нили по-сво­ему, уви­дев в нем чело­века сме­лого и, глав­ное, необык­но­вен­ного. Не побо­ялся Карего с ножом в руках, кото­рого боялся весь барак. Сме­лость ува­жали и за сме­лость по-сво­ему любили. Доб­роту и необык­но­вен­ность о. Арсе­ния давно знали. Карий к сво­ему лежаку ушел, с ребя­тами шеп­чется, но чув­ствует, что его не под­дер­жат, раз сразу не поддержали.

Про­шла ночь. Утром на работу пошли, а о. Арсе­ний делами по бараку занялся: топит печи, уби­рает, грязь скребет.

Вече­ром заклю­чен­ные при­шли с работы, и вдруг перед самым закры­тием барака вле­тел с несколь­кими над­зи­ра­те­лями началь­ник по режиму.

“Встать в шеренгу”, – заорал сразу. Вско­чили, стоят, а началь­ник пошел вдоль шеренги, дошел до о. Арсе­ния и начал бить, а Алек­сея над­зи­ра­тели из шеренги выволокли.

“За нару­ше­ние лагер­ного режима, за драку попа 18376 и Р281 в холод­ный кар­цер № 1, на двое суток, без жратвы и воды”, – крик­нул начальник.

Донес, накле­пал Карий, а это среди уго­лов­ни­ков счи­та­лось самым послед­ним, позор­ным делом.

Кар­цер № 1 – неболь­шой домик, сто­я­щий у входа в лагерь. В домике было несколько камер-оди­но­чек и одна камера на двоих, с одним узким лежа­ком, вер­нее – дос­кой шири­ною сан­ти­мет­ров сорок. Пол, стены, лежак были сплошь обиты листо­вым желе­зом. Сама камера была шири­ной не более трех чет­вер­тей метра, дли­ной два метра.

Мороз на улице трид­цать гра­ду­сов, ветер, дышать трудно. На улицу вый­дешь – так сразу коче­не­ешь. Поняли заклю­чен­ные барака – смерть это вер­ная. Замерз­нут в кар­цере часа через два. Навер­няка замерз­нут. При таком морозе в этот кар­цер не посы­лали, при пяти-шести гра­ду­сах, бывало, посы­лали на одни сутки. Живыми оста­ва­лись лишь те, кто все два­дцать четыре часа пры­гал на одном месте. Пере­ста­нешь дви­гаться – замерз­нешь, а сей­час минус трид­цать. Отец Арсе­ний ста­рик, Лешка избит, оба истощены.

Пота­щили обоих над­зи­ра­тели. Авсе­ен­ков и Сази­ков из строя вышли и обра­ти­лись к началь­нику: “Граж­да­нин началь­ник! Замерз­нут на таком морозе, нельзя их в этот кар­цер, умрут там”. Над­зи­ра­тели напод­дали обоим так, что от одного барака до дру­гого очу­ме­лыми летели.

Иван Карий голову в плечи вобрал и чув­ствует, что не жилец он в бараке, свои же за донос пришьют.

При­вели о. Арсе­ния и Алек­сея в кар­цер, втолк­нули. Упали оба, раз­би­лись, кто обо что. Оста­лись в тем­ноте. Под­нялся о. Арсе­ний и про­го­во­рил: “Ну! Вот и при­вел Гос­подь вдвоем жить. Холодно, холодно, Алеша. Железо кругом”.

За две­рью гро­мы­хал засов, щел­кал замок, смолкли голоса и шаги, и в насту­пив­шей тишине холод схва­тил, сжал обоих. Сквозь узкое решет­ча­тое окно све­тила луна, и ее молоч­ный свет слабо осве­щал карцер.

“Замерз­нем, о. Арсе­ний, – про­сто­нал Алек­сей. – Из-за меня замерз­нем. Обоим смерть, надо дви­гаться, пры­гать, и все двое суток. Сил нет, весь раз­бит, холод уже сей­час заби­рает. Ноги око­че­нели. Так тесно, что и дви­гаться нельзя. Смерть нам, о. Арсе­ний. Это не люди! Правда? Люди не могут сде­лать того, что сде­лали с нами. Лучше расстрел!”

Отец Арсе­ний мол­чал. Алек­сей про­бо­вал пры­гать на одном месте, но это не согре­вало. Сопро­тив­ляться холоду было бес­смыс­ленно. Смерть должна была насту­пить часа через два-три, для этого их и послали сюда.

“Что Вы мол­чите? Что Вы мол­чите, о. Арсе­ний?” – почти кри­чал Алек­сей, и, как будто про­би­ва­ясь сквозь дре­моту, откуда-то изда­лека про­зву­чал ответ:

“Молюсь Богу, Алексей!”

“О чем тут можно молиться, когда мы замер­заем?” – про­го­во­рил Алек­сей и замолчал.

“Одни мы с тобой, Алеша! Двое суток никто не при­дет. Будем молиться. Пер­вый раз допу­стил Гос­подь молиться в лагере в пол­ный голос. Будем молиться, а там воля Господня”.

Холод заби­рал Алек­сея, но он отчет­ливо понял, что схо­дит с ума о. Арсе­ний. Тот, стоя в молоч­ной полосе лун­ного света, кре­стился и впол­го­лоса что-то произносил.

Руки и ноги око­че­нели пол­но­стью, сил дви­гаться не было. Замер­зал. Алек­сею все стало безразлично.

Отец Арсе­ний замолк, и вдруг Алек­сей услы­шал отчет­ливо про­из­но­си­мые о. Арсе­нием слова и понял: это молитва.

В церкви Алек­сей был один раз из любо­пыт­ства. Бабка когда-то его кре­стила. Семья неве­ру­ю­щая, или, вер­нее ска­зать, абсо­лютно без­раз­лич­ная к вопро­сам рели­гии, не зна­ю­щая, что такое вера. Алек­сей – ком­со­мо­лец, сту­дент. Какая могла быть здесь вера?

Сквозь оце­пе­не­ние, созна­ние насту­па­ю­щей смерти, боль от побоев и холода сперва смутно, но через несколько мгно­ве­ний отчет­ливо стали дохо­дить до Алек­сея слова: “Гос­поди Боже! Поми­луй нас греш­ных, Мно­го­мило­стиве и Все­ми­ло­стиве Боже наш, Гос­поди Иисусе Хри­сте, мно­гия ради любве сшел и вопло­тился еси, яко да спа­сеши всех. По неиз­ре­чен­ной Твоей мило­сти спаси и поми­луй нас и отведи от лютыя смерти, ибо веруем в Тя, яко Ты еси Бог наш и Созда­тель наш…” И поли­лись слова молитвы, и в каж­дом слове, про­из­но­си­мом о. Арсе­нием, лежала глу­бо­чай­шая любовь, надежда, упо­ва­ние на милость Божию и незыб­ле­мая вера.

Алек­сей стал вслу­ши­ваться в слова молитвы. Вна­чале смысл их смутно дохо­дит до него, было что-то непо­нят­ное, но, чем больше холод охва­ты­вал его, тем отчет­ли­вые осо­зна­вал он зна­че­ние слов и фраз. Молитва охва­ты­вала душу спо­кой­ствием, уво­дила от леде­ня­щего сердце страха и соеди­няла со сто­я­щим с ним рядом ста­ри­ком – о. Арсением.

“Гос­поди Боже наш Иисусе Хри­сте! Ты рекл еси пре­чи­стыми устами Тво­ими, когда двое или трое на земле согла­сятся про­сить о вся­ком деле, дано будет Отцом Моим Небес­ным, ибо где двое или трое собраны во Имя Мое, там и Я посреди них…” И Алек­сей повто­рял: “… дано будет Отцом Моим Небес­ным, ибо где двое или трое собраны во Имя Мое, там и Я посреди них…”

Холод пол­но­стью охва­тил Алек­сея, все застыло в нем. Лежал ли, сидел на полу, или стоял, он не созна­вал. Все леде­нело. Вдруг насту­пил какой-то момент, когда кар­цер, холод, оце­пе­не­ние тела, боль от побоев, страх исчезли. Голос о. Арсе­ния напол­нял кар­цер. Да кар­цер ли? “Там Я посреди них…” Кто же может быть здесь? Посреди нас. Кто? Алек­сей обер­нулся к о. Арсе­нию и уди­вился. Все кру­гом изме­ни­лось, пре­об­ра­зи­лось. При­шла мучи­тель­ная мысль: “Брежу, конец, замерзаю”.

Кар­цер раз­дви­нулся, полоса лун­ного света исчезла, было светло, ярко горел свет, и о. Арсе­ний, оде­тый в свер­ка­ю­щие белые одежды, воз­дев руки вверх, громко молился. Одежды о. Арсе­ния были именно те, кото­рые Алек­сей видел на свя­щен­нике в церкви.

Слова молитв, чита­е­мые о. Арсе­нием, сей­час были понятны, близки, род­ственны – про­ни­кали в душу. Тре­воги, стра­да­ния, опа­се­ния ушли, было жела­ние слиться с этими сло­вами, познать их, запом­нить на всю жизнь.

Кар­цера не было, была цер­ковь. Но как они сюда попали, и почему еще кто-то здесь, рядом с ними? Алек­сей с удив­ле­нием уви­дел, что помо­гали еще два чело­века, и эти двое тоже были в свер­ка­ю­щих одеж­дах и горели необъ­яс­ни­мым белым све­том. Лиц этих людей Алек­сей не видел, но чув­ство­вал, что они прекрасны.

Молитва запол­нила всё суще­ство Алек­сея, он под­нялся, встал с о. Арсе­нием и стал молиться. Было тепло, дыша­лось легко, ощу­ще­ние радо­сти жило в душе. Все, что про­из­но­сил о. Арсе­ний, повто­рял Алек­сей, и не про­сто повто­рял, а молился с ним вместе.

Каза­лось, что о. Арсе­ний слился воедино со сло­вами молитв, но Алек­сей пони­мал, что он не забы­вал его, а все время был с ним и помо­гал ему молиться.

Ощу­ще­ние, что Бог есть, что Он сей­час с ними, при­шло к Алек­сею, и он чув­ство­вал, видел своей душой Бога, и эти двое были Его слуги, послан­ные Им помо­гать о. Арсению.

Ино­гда при­хо­дила мысль, что они оба уже умерли или уми­рают, а сей­час бре­дят, но голос о. Арсе­ния и его при­сут­ствие воз­вра­щали к действительности.

Сколько про­шло вре­мени, Алек­сей не знал, но о. Арсе­ний обер­нулся и ска­зал: “Пойди, Алеша! Ложись, ты устал, я буду молиться, ты услы­шишь”. Алек­сей лег на пол, оби­тый желе­зом, закрыл глаза, про­дол­жая молиться. Слова молитвы запол­нили все его суще­ство: “… согла­сятся про­сить о вся­ком деле, дано будет Отцом Моим Небес­ным…” На тысячи ладов откли­ка­лось его сердце сло­вам: “… Собраны во Имя Мое…” “Да, да! Мы не одни!” – вре­ме­нами думал Алек­сей, про­дол­жая молиться.

Было спо­койно, тепло, и вдруг откуда-то при­шла мать и, как это еще было год тому назад, закрыла его чем-то теп­лым. Руки сжали ему голову, и она при­жала его к своей груди. Он хотел ска­зать: “Мама, ты слы­шишь, как молится о. Арсе­ний? Я узнал, что есть Бог. Я верю в Него”.

Хотел ли он ска­зать или ска­зал, но мать отве­тила: “Але­шенька! Когда тебя взяли, я тоже нашла Бога, и это дало мне силы жить”.

Было хорошо, ужас­ное исчезло. Мать и о. Арсе­ний были рядом. Прежде незна­ко­мые слова молитв сей­час обно­вили, согрели душу, вели к пре­крас­ному. Необ­хо­димо было сде­лать все, чтобы не забыть эти слова, запом­нить на всю жизнь. Надо не рас­ста­ваться с о. Арсе­нием, все­гда быть с ним.

Лежа на полу у ног о. Арсе­ния, Алек­сей слу­шал сквозь лег­кое состо­я­ние полу­за­бы­тья пре­крас­ные слова молитв. Было бес­пре­дельно хорошо. Отец Арсе­ний молился, и двое в свет­лых одеж­дах моли­лись и при­слу­жи­вали ему и, каза­лось, удив­ля­лись, как молится этот чело­век. Сей­час он уже ничего не про­сил у Гос­пода, а сла­вил Его и бла­го­да­рил. Сколько вре­мени про­дол­жа­лась молитва о. Арсе­ния и сколько вре­мени лежал в полу­за­бы­тьи Алек­сей, никто из них не помнил.

В памяти Алек­сея оста­лось только одно: слова молитв, согре­ва­ю­щий и радост­ный свет, моля­щийся о. Арсе­ний, двое слу­жа­щих в одеж­дах из света и огром­ное, ни с чем не срав­ни­мое чув­ство внут­рен­него обнов­ля­ю­щего тепла.

Били по двер­ному засову, виз­жал замерз­ший замок, раз­да­ва­лись голоса. Алек­сей открыл глаза. Отец Арсе­ний еще молился. Двое в свет­лых одеж­дах бла­го­сло­вили его и Алек­сея и мед­ленно вышли. Осле­пи­тель­ный свет посте­пенно исче­зал, и нако­нец кар­цер стал тем­ным и по-преж­нему холод­ным и мрачным.

“Вста­вайте, Алек­сей! При­шли”, – ска­зал о. Арсе­ний. Алек­сей встал. Вхо­дили началь­ник лагеря, глав­ный врач, началь­ник по режиму и началь­ник “осо­бого отдела” Абро­си­мов. Кто-то из лагер­ной адми­ни­стра­ции гово­рил за две­рью: “Это недо­пу­стимо, могут сооб­щить в Москву. Кто знает, как на это посмот­рят. Моро­же­ные трупы – не современно”.

В кар­цере сто­яли: ста­рик в тело­грейке, парень в разо­рван­ной одежде и с кро­во­под­те­ками и синя­ками на лице. Выра­же­ние лиц того и дру­гого было спо­кой­ным, одежда покры­лась тол­стым слоем инея.

“Живы? – с удив­ле­нием спро­сил началь­ник лагеря. – Как вы тут про­жили двое суток?”

“Живы, граж­да­нин началь­ник лагеря”, – отве­тил о. Арсений.

Сто­я­щие удив­ленно переглянулись.

“Обыс­кать”, – бро­сил начлага.

“Выходи”, – крик­нул один из при­шед­ших надзирателей.

Отец Арсе­ний и Алек­сей вышли из кар­цера. Сняв пер­чатки, стали обыс­ки­вать. Врач также снял пер­чатку, засу­нул руку под одежду о. Арсе­ния и Алек­сея и задум­чиво, ни к кому не обра­ща­ясь, ска­зал: “Уди­ви­тельно! Как могли выжить! Дей­стви­тельно, теплые”.

Войдя в камеру и вни­ма­тельно осмот­рев ее, врач спро­сил: “Чем согре­ва­лись?” И о. Арсе­ний отве­тил: “Верой в Бога и молитвой”.

“Фана­тики. Быстро в барак”, – раз­дра­женно ска­зал кто-то из началь­ства. Уходя, Алек­сей слы­шал спор, воз­ник­ший между при­шед­шими. Послед­няя фраза, дошед­шая до его слуха, была: “Пора­зи­тельно! Необыч­ный слу­чай, они должны были про­жить при таком морозе не более четы­рех часов. Это пора­зи­тельно, неве­ро­ятно, учи­ты­вая 30-гра­дус­ный мороз. Вам повезло, това­рищ началь­ник лагеря по режиму! Могли быть круп­ные неприятности”.

Барак встре­тил о. Арсе­ния и Алек­сея, как вос­крес­ших из мерт­вых, и только все спра­ши­вали: “Чем спа­са­лись?” – на что оба отве­чали: “Бог спас”. Ивана Карего через неделю пере­вели в дру­гой барак, а еще через неделю при­да­вило его поро­дой. Уми­рал мучи­тельно. Ходили слухи, что своя же братва помогла породе при­да­вить его.

Алек­сей после кар­цера пере­ро­дился, он при­вя­зался к о. Арсе­нию и всех, нахо­див­шихся в бараке, рас­спра­ши­вал о Боге и о пра­во­слав­ных службах.

Запи­сано со слов Алек­сея и неко­то­рых оче­вид­цев, жив­ших в том же бараке.

Надзиратель справедливый

Над­зи­ра­теля Весе­лого сме­нили и вме­сто него назна­чили нового, кото­рому за неукос­ни­тель­ное тре­бо­ва­ние по выпол­не­нию лагер­ных пра­вил, но спра­вед­ли­вое отно­ше­ние к заклю­чен­ным дали про­звище “Спра­вед­ли­вый”.

К о. Арсе­нию новый над­зи­ра­тель отно­сился без­раз­лично, и если нахо­дил какие-то непо­ладки, то гово­рил насмешливо:

“Службу, службу, батюшка, надо исправно править”.

Ска­жет и пой­дет, а через час зай­дет проверить.

Летом со Спра­вед­ли­вым про­изо­шел необыч­ный слу­чай. Пошел он осмат­ри­вать бараки, тер­ри­то­рию вокруг них, а о. Арсе­ний в это время под­ме­тал дорожки между бараками.

Про­шел Спра­вед­ли­вый по бара­кам, оста­но­вился на одной дорожке, вынул что-то из кар­мана боко­вого, рас­крыл бумаж­ник, посмот­рев, поло­жил назад и пошел дальше.

Отец Арсе­ний, под­ме­тая дорожки, дошел до того места, где стоял над­зи­ра­тель, и уви­дел, что на земле валя­ется крас­ная кни­жечка, под­нял, а это ока­зался пар­тий­ный билет Спра­вед­ли­вого. Отец Арсе­ний под­нял билет, поло­жил в кар­ман тело­грейки, закон­чил под­ме­тать и пошел уби­рать барак, но погля­ды­вает в окно, не идет ли над­зи­ра­тель. Часа через два бежит Спра­вед­ли­вый сам не свой. Отец Арсе­ний вышел из барака и пошел ему навстречу. Поте­рять пар­тий­ный билет, да еще в лагере, было бы для над­зи­ра­теля в то время подобно смерти. Спра­вед­ли­вый все это пони­мал. Бежит Спра­вед­ли­вый по лагер­ным дорож­кам, лицо от рас­строй­ства почер­нело, под ноги смот­рит и все вокруг вни­ма­тельно рас­смат­ри­вает, а народ по дорож­кам уже ходил. Отец Арсе­ний подо­шел к над­зи­ра­телю и ска­зал: “Граж­да­нин над­зи­ра­тель! Раз­ре­шите обра­титься!” Лицо Спра­вед­ли­вого пере­ко­си­лось от зло­сти, и он закри­чал: “Прочь, поп, с дороги”, – и даже раз­мах­нулся для удара, а о. Арсе­ний молча подал ему билет и пошел в барак. Спра­вед­ли­вый билет схва­тил и закри­чал: “Стой!” И, подойдя, спро­сил: “Ну! Кто видел?” – “Никто не видел, граж­да­нин над­зи­ра­тель. Нашел на дорожке часа два тому назад”.

Повер­нулся Спра­вед­ли­вый и пошел. Ничего вроде бы не изме­ни­лось, но стал над­зи­ра­тель с о. Арсе­ния все строже спра­ши­вать, и поду­ма­лось, уж не хочет ли Спра­вед­ли­вый убрать о. Арсе­ния как неже­ла­тель­ного сви­де­теля. В лаге­рях такие дела про­сто дела­лись, убил над­зи­ра­тель заклю­чен­ного, а докла­ды­вает началь­ству: “Напал на меня”, и бла­го­дар­ность еще за бди­тель­ность получит.

Убрать заклю­чен­ные в лагере суще­ство­вала тысяча раз­ных спо­со­бов, и все они были безнаказанными.

Время шло…

Запи­сав по рас­сказу Андрея Ива­но­вича, быв­шего над­зи­ра­теля в бараке, где дол­гие годы про­вел о. Арсе­ний. Исполь­зо­ваны также отдель­ные рас­сказы и вос­по­ми­на­ния о. Арсения.

“Матерь Божия! Не остави их!”

В основу напи­сан­ного здесь поло­жены вос­по­ми­на­ния о. Арсе­ния, рас­ска­зан­ные им самим близ­ким своим духов­ным детям, а также и мне.

Мои после­ла­гер­ные встречи с Авсе­ен­ко­вым, Сази­ко­вым и Алек­сеем-сту­ден­том также послу­жили осно­вой для вос­ста­нов­ле­ния всего про­ис­шед­шего, так как эти люди при­сут­ство­вали при физи­че­ской смерти о. Арсе­ния в бараке, а также были оче­вид­цами его воз­вра­ще­ния к жизни.

Напи­сав все это, я счел необ­хо­ди­мым пока­зать руко­пись о. Арсе­нию. Он, про­чтя ее, долго мол­чал и на мой вопрос: “Разве что не так?” – ответил:

“Вели­кую милость явили мне Гос­подь и Матерь Божия, пока­зав самое сокро­вен­ное и вели­кое – душу чело­ве­че­скую, испол­нен­ную Веры, Любви и Добра. Пока­зали, что нико­гда не оску­деет вера и мно­же­ство людей несет ее в себе, одни пла­менно, дру­гие тре­петно, иные несут в себе искру, и необ­хо­дим при­ход пас­тыря, чтобы воз­го­ре­лась малая искра в неуга­си­мое пламя веры. Пока­зал Гос­подь, что люди, несу­щие веру, и осо­бенно пас­тыри душ чело­ве­че­ских, должны помо­гать и бороться за каж­дого чело­века до послед­них сил своих и послед­него сво­его вздоха, и осно­вой борьбы за душу явля­ются любовь, добро и помощь ближ­нему сво­ему, ока­зы­ва­е­мая не ради себя, а ради брата сво­его. По отно­ше­нию чело­века люди судят о вере и Хри­сте, ибо ска­зано: “От дел своих оправ­да­ешься и от дел своих осу­дишься”. И еще ска­зано: “Друг друга тяготы носите, и тако испол­ните закон Христов”.

То, что про­изо­шло со мною, было для меня вели­чай­шим уро­ком, настав­ле­нием и поста­вило меня на свое место. Будучи много лет в лаге­рях и сохра­ня­е­мый в них мило­стью Божией, я поду­мал, что верой я силен, но, когда умер, пока­зали мне Гос­подь и Матерь Божия, что недо­стоин я даже кос­нуться одежды мно­гих людей, нахо­дя­щихся в заклю­че­нии, и дол­жен учиться и учиться у них. Сми­рил меня Гос­подь, поста­вил на место, кото­рое дол­жен я был зани­мать, пока­зал глу­бо­кое мое несо­вер­шен­ство и дал время на исправ­ле­ние моих оши­бок и заблуж­де­ний. Испра­вил ли я их только? Гос­поди! Помоги мне”.

Ска­зав это, о. Арсе­ний взял руко­пись и через несколько дней воз­вра­тил мне ее. Читая после про­смотра напи­сан­ное, я уви­дел вне­сен­ные им исправ­ле­ния и допи­сан­ные места. Вот в таком виде и лежит перед вами эта тет­радка. Отда­вая мне руко­пись, о. Арсе­ний ска­зал: “Пока я жив, не пока­зы­вайте никому, а умру – тогда и читать можно”.

* * *

Жар­кое изну­ри­тель­ное лето и вечно жуж­жа­щего гнуса сме­нила про­мозг­лая, дожд­ли­вая и холод­ная осень. Землю попе­ре­менно охва­ты­вал то мороз, то потоки отта­яв­шей грязи. В бараке было сыро и холодно и поэтому по-осо­бен­ному тяжко. Одежда на заклю­чен­ных неде­лями не про­сы­хала, мок­рые ноги были вечно стерты и посто­янно болели. Нача­лась поваль­ная эпи­де­мия тяже­лого лагер­ного гриппа.

Еже­дневно в бараке уми­рало по три-пять чело­век. Дошла оче­редь и до о. Арсе­ния. Слег он. Тем­пе­ра­тура за сорок, озноб, кашель, мок­рота, сердце отка­зы­ва­ется работать.

В “осо­бом” при поваль­ных грип­поз­ных забо­ле­ва­ниях в боль­ницу не клали; вот если ногу, руку отре­зало или сло­мали, голова про­бита, то клали на изле­че­ние, а при любой форме гриппа лежи и лечись в бараке. В лаге­рях “закон”: на ногах сто­ишь – рабо­тай, упал – докажи, что не симу­лянт. Дока­зал – будут лечить, если началь­ство одобрит.

В лагере уста­нов­лен план выра­ботки на каж­дого заклю­чен­ного, началь­ство за пере­вы­пол­не­ние плана еже­ме­сяч­ную пре­мию полу­чает. Заклю­чен­ный хотя этого и не видит, но за ним идет кон­троль руб­лем. Началь­ство обя­зано соблю­дать лагер­ный режим, так что “теля­чьи неж­но­сти” раз­во­дить некогда.

Забо­лел заклю­чен­ный, тем­пе­ра­тура высо­кая, надо у над­зи­ра­теля-вос­пи­та­теля про­сить раз­ре­ше­ния, чтобы идти в сан­часть. Там тем­пе­ра­туру заме­рят, если ниже 39 гра­ду­сов, то топай на работу, а заспо­ришь – в кар­цер заса­дят, и над­зи­ра­тель в морду даст для повы­ше­ния твоей созна­тель­но­сти. Если тем­пе­ра­тура выше трид­цати девяти – лежи в бараке, но каж­дый день являйся в сан­часть. Когда же лежишь в бараке без памяти, по вызову стар­шего по бараку при­дет фельд­шер, сме­ряет тем­пе­ра­туру, бро­сит лекар­ство, ну тогда лежи, выка­раб­ки­вайся, но не про­зе­вай, когда тем­пе­ра­тура до трид­цати восьми упадет.

В общем, закон: ходить можешь, то иди лучше рабо­тай, с лагер­ными вра­чами не свя­зы­вайся. Врачи в “осо­бом” воль­но­на­ем­ные, дело свое хорошо знали, чуть что крик: “Симу­лянт! Марш на работу. В кар­цер пошлю!” В лагере среди заклю­чен­ных вра­чей было много, но рабо­тать по спе­ци­аль­но­сти им не раз­ре­шали, а исполь­зо­вали на общих рабо­тах, и при этом тяжелых.

Когда забо­лел о. Арсе­ний, то на тре­тий день врач из заклю­чен­ных осмот­рел его, позвал для кон­суль­та­ции про­фес­сора-легоч­ника, тот тоже про­слу­шал. Посто­яли, пого­во­рили между собой и ска­зали Авсе­ен­кову: “У боль­ного общее вос­па­ле­ние лег­ких, пол­ное исто­ще­ние, ави­та­ми­ноз, сердце изно­шено. Дела его плохи, вряд ли про­жи­вет больше двух дней. Нужны лекар­ства, кис­ло­род, уход, но при таком исто­ще­нии всего орга­низма уже ничего не поможет”.

Отец Арсе­ний почти ста­рик. В “осо­бом” не один год, за это время барак не один раз обнов­лялся, из “ста­ро­жи­лов” оста­лось чело­век десять-две­на­дцать. Глядя на “ста­ро­жи­лов”, началь­ство лагер­ное и сами заклю­чен­ные искренне удив­ля­лись – как и почему эти “пат­ри­архи” барака еще живы.

Вызвали через над­зи­ра­теля фельд­шера, осмот­рел он о. Арсе­ния изда­лека, с рас­сто­я­ний двух мет­ров, бро­сил аспи­рин, гра­дус­ник дал Авсе­ен­кову, чтобы тот изме­рил тем­пе­ра­туру о. Арсе­нию, посмот­рел, что сорок с лиш­ним, и, ска­зав “грипп”, ушел.

Дру­зья видят, что при­шел его черед уми­рать, пыта­ются спа­сти. Околь­ными путями послали в боль­ницу ходока, вклю­чи­лись в помощь дружки из уго­лов­ни­ков, обха­жи­вают над­зи­ра­те­лей, где-то достали сухую гор­чицу, малину, несли все, что могли. Ходок, про­ник­ший через вер­ных людей в боль­ницу, про­сит помощи, лекар­ства, рас­ска­зы­вает, что с о. Арсе­нием. Врач ходока выслу­шал и спро­сил: “Сколько лет зеку и в лагере кото­рый год?” Ходок объ­яс­няет, что боль­ному сорок девять и в “осо­бом” три года.

Врач на это только отве­тил: “Вы что, дума­ете, что лагерь “осо­бого режима” – сана­то­рий и зеки в нем до ста лет должны жить? Ваш боль­ной рекорд­смен, три года про­жил. Пора и честь знать. Лекарств нет, для фронта нужны”.

…Тем­пе­ра­тура под­ни­ма­лась, все чаще и чаще исче­зало созна­ние. Авсе­ен­ков аспи­ри­ном с мали­ной о. Арсе­ния поит, Сази­ков тряпку гор­чи­цей обма­зал и поло­жил на грудь и спину. Врачи из заклю­чен­ных, придя с работы, тоже помо­гают, чем могут, но о. Арсе­нию ста­но­вится все хуже и хуже. Умирает.

Смерть в лагере дело обыч­ное, при­выкли все к ней, а тут все, как один чело­век, как-то по-осо­бому пере­жи­вали. (Из конца в конец только и слы­ша­лось: “Уми­рает о. Арсе­ний, уми­рает Петр Андре­евич”. Ибо для каж­дого сде­лал он что-то хоро­шее, доб­рое. Ухо­дил чело­век необыч­ный, пони­мали это и поли­ти­че­ские, и уго­лов­ники.) (Фраза в скоб­ках вклю­чена мною в вос­по­ми­на­ния только после смерти о. Арсе­ния и при­над­ле­жит Сази­кову и Алексею-студенту.)

Молится и молится о. Арсе­ний, чув­ствует помощь дру­зей своих, но посте­пенно стал затихать.

“Отхо­дит”, – про­го­во­рил кто-то. Затих о. Арсе­ний и сам чув­ствует, что уми­рает: барак, Сази­ков, Авсе­ен­ков, Алек­сей, врач Борис Пет­ро­вич – все куда-то ушло, про­ва­ли­лось, пропало.

Через какое-то время о. Арсе­ний почув­ство­вал необы­чай­ную лег­кость, охва­тив­шую его, и услы­шал, что его окру­жает тишина. Спо­кой­ствие при­шло к нему. Одышка, мок­рота, зали­вав­шая горло, жар, сжи­гав­ший тело, сла­бость и бес­по­мощ­ность исчезли. Он чув­ство­вал себя здо­ро­вым и бодрым.

Сей­час о. Арсе­ний стоял около своих нар, а на них лежал худой, исто­щен­ный, небри­тый, почти седой чело­век со сжа­тыми губами и полу­от­кры­тыми гла­зами. Около лежа­щего сто­яли: Авсе­ен­ков, Сази­ков, Алек­сей и еще несколько заклю­чен­ных, зна­е­мых и люби­мых о. Арсе­нием. Отец Арсе­ний стал вгля­ды­ваться в лежа­щего чело­века и вдруг с удив­ле­нием осо­знал, что это же лежит он, о. Арсений.

Дру­зья, собрав­ши­еся около нар, огром­ный барак с его мно­го­чис­лен­ным насе­ле­нием, обшир­ный лагерь вдруг стали как-то осо­бенно видны о. Арсе­нию, и он понял, что сей­час видит не только физи­че­ский облик людей, но и душу их.

Сквозь охва­тив­шую его тишину он видел дви­же­ние заклю­чен­ных, не слы­шал, но почему-то отчет­ливо пони­мал, что гово­рили и думали эти люди. Со стра­хом понял о. Арсе­ний, что видит состо­я­ние и содер­жа­ние каж­дой души чело­ве­че­ской, но, однако, он уже не был с этими людьми, он уже не жил в том мире, из кото­рого только что ушел.

Неви­ди­мая черта четко отде­ляла его от этого мира, и эту неви­ди­мую черту он не мог преодолеть.

Вот Сази­ков под­нес кружку с водой к “его” губам и попы­тался влить в рот, но не смог. Вода облила лицо. Что-то гово­рили между собой Авсе­ен­ков, и Алек­сей, и дру­гие сто­я­щие люди.

Отец Арсе­ний, стоя в ногах сво­его соб­ствен­ного тела, смот­рел на себя и окру­жа­ю­щих людей, как посто­рон­ний, и вдруг понял, что душа его поки­нула тело, и он, иерей Арсе­ний, физи­че­ски мертв.

Отец Арсе­ний рас­те­рянно огля­нулся, барак ухо­дил в тем­ноту, но где-то в тем­ноте, далеко-далеко горел осле­пи­тель­ный свет.

Сосре­до­то­чив­шись, о. Арсе­ний стал молиться и сразу почув­ство­вал спо­кой­ствие, понял, что надо куда-то идти и пошел к осле­пи­тель­ному свету, но, сде­лав несколько шагов, вер­нулся в барак, подо­шел к своим нарам и, смотря на Алек­сея, Алек­сандра Пав­ло­вича, Ива­нова, Сази­кова, Авсе­ен­кова и мно­гих, мно­гих, с кем про­хо­дил в лагере тер­ни­стый путь стра­да­ний, понял, что не может оста­вить этих людей, не может уйти от них.

Став на колени, он стал молиться, умо­ляя Гос­пода не оста­вить Алек­сея, Авсе­ен­кова, Алек­сандра, Федора, Сази­кова и всех тех, с кем он жил в лагере.

“Гос­поди! Гос­поди! Не оставь их! Помоги и спаси!” – взы­вал он и осо­бенно про­сил Матерь Божию, умо­ляя Ее не поки­нуть, не оста­вить Мило­стью Своей заклю­чен­ных “осо­бого”.

Молясь, плача, умо­ляя и взы­вая ко Гос­поду, Матери Божией и Свя­тым, про­сил о. Арсе­ний мило­сти, но все было без­молв­ным, и только барак и весь лагерь пред­стали перед духов­ным взо­ром иерея Арсе­ния как-то осо­бенно. Весь живу­щий лагерь со всеми живу­щими в нем заклю­чен­ными и охра­ной уви­дел о. Арсе­ний как бы изнутри. Каж­дый чело­век нес в себе душу, кото­рая сей­час была ощу­тимо видна для о. Арсения.

У одних душа была объ­ята пла­ме­нем веры и опа­ляла этим пла­ме­нем окру­жа­ю­щих, у дру­гих, как у Сази­кова и Авсе­ен­кова, горела неболь­шим, но все раз­го­ра­ю­щимся огнем, у неко­то­рых искры веры тлели, и нужен был только при­ход пас­тыря, чтобы раз­дуть их в пламя. Но были люди, у кото­рых душа была тем­ной, мрач­ной, без малей­шего намека на искру Света. Всмат­ри­ва­ясь сей­час в души людей, рас­крыв­ши­еся ему по веле­нию Божию, о. Арсе­ний испы­тал вели­чай­шее волнение.

“Гос­поди! Гос­поди! Я жил среди этих людей и не заме­чал, и не видел их. Сколько пре­крас­ного несут они в себе, сколько здесь насто­я­щих подвиж­ни­ков веры, нашед­ших себя среди окру­жа­ю­щего мрака духов­ного и невы­но­си­мых чело­ве­че­ских стра­да­ний, и не только нашед­ших себя для себя, но отда­ю­щих жизнь свою и любовь окру­жа­ю­щим людям, помо­га­ю­щих всем сло­вом своим и делом.

Гос­поди! Где же я был, ослеп­лен­ный своею гор­до­стью и малое дела­ние мое при­няв­ший за большое!”

Отец Арсе­ний видел, что Свет веры горел не только у заклю­чен­ных, но был у неко­то­рых людей охраны и адми­ни­стра­ции, по мере сил своих и воз­мож­но­стей совер­шав­ших добро, а для них это было боль­шим подвигом.

“К чему все это, – про­нес­лось в мыс­лях о. Арсе­ния, – к чему?” Он стоял, всмат­ри­ва­ясь в духов­ный мир людей, людей, с кото­рыми он посто­янно жил, общался, гово­рил или видел, и каким неожи­данно мно­го­об­раз­ным и духовно пре­крас­ным пред­стал он перед ним. Люди, казав­ши­еся в общей массе заклю­чен­ных духовно опу­сто­шен­ными и обез­ли­чен­ными, несли в себе столько веры, столько неис­чер­па­е­мой любви к окру­жа­ю­щим, совер­шали добро и без­ро­потно несли свой жиз­нен­ный крест, а он, о. Арсе­ний, живя с ними рядом, он – иеро­мо­нах Арсе­ний – видел только около себя и не заме­тил их, не уви­дел этого, не нашел обще­ния с этими людьми.

“Гос­поди! Где же был я? Про­сти и поми­луй мя, что я только видел себя и обо­льщался собой, мало верил в людей”.

Скло­нив­шись, о. Арсе­ний долго молился. Под­няв­шись с колен, он уви­дел, что стоит еще в лагере, но рас­крыв­ше­еся ему виде­ние лагеря исчезло, про­пали и нары, и барак. Отец Арсе­ний стоял у выхода из лагеря, кин­жаль­ные лучи про­жек­то­ров про­бе­гали по тер­ри­то­рии его, у ворот сто­яли часо­вые. Была ночь, лагерь спал.

Обер­нув­шись к лагерю, о. Арсе­ний бла­го­сло­вил его и стал молиться о тех, кто оста­вался в нем:

“Гос­поди! Как я оставлю их? Как буду без них? Не остави всех здесь живу­щих Своею мило­стью. Помоги им”, – и, опу­стив­шись на колени в снег, стал молиться.

Было холодно, ветер бро­сал снег, а о. Арсе­ний стоял и ничего не чув­ство­вал. Он долго молился и, под­няв­шись с колен, вышел из лагеря. Мино­вал охрану и пошел по дороге. В тем­ноте ночи где-то далеко-далеко горел яркий зову­щий свет, вот к нему и пошел о. Арсе­ний. Шел легко, спо­койно. Мино­вал лес, посе­лок и вдруг вошел в свой город, где была его, именно его цер­ковь. Цер­ковь, где он начи­нал слу­же­ние, цер­ковь-храм, в кото­рую он вло­жил вме­сте со сво­ими духов­ными детьми много сил, чтобы вос­ста­но­вить ста­рин­ное, древ­нее ее вели­ко­ле­пие. “Что это, Гос­поди! Почему я здесь?” – про­го­во­рил он про себя и вошел в цер­ковь.

Пер­вое, что он уви­дел, была икона Божией Матери, та древ­няя чудо­твор­ная икона, скорб­ный лик кото­рой про­ник­но­венно и вни­ма­тельно взи­рал на при­хо­дя­щих к Ней. В церкви все было так же, как он когда-то оста­вил ее, но сей­час она была полна народа, при­чем собрав­шихся было необы­чайно много. Лица моля­щихся были радост­ными и смот­рели на икону Божией Матери.

Отец Арсе­ний пошел к алтарю, моля­щи­еся рас­сту­пи­лись, обра­зуя про­ход, и он, с вос­тор­гом и бла­го­го­ве­нием смотря на иконы, как-то осо­бенно легко шел впе­ред. Войдя в алтарь, стал гото­виться к слу­же­нию, хотел снять тело­грейку, чтобы одеть обла­че­ние, но кто-то сто­я­щий рядом пове­ли­тельно ска­зал: “Не сни­майте, это тоже обла­че­ние для слу­же­ния”. Взгля­нув, о. Арсе­ний уви­дел свою сте­ганку, но она была какая-то свер­ка­ю­щая, осле­пи­тельно белая. Надев епи­тра­хиль, он стал совер­шать слу­же­ние и уди­вился: алтарь был залит ярким све­том, вся цер­ковь све­ти­лась, иконы как-то осо­бенно выгля­дели на сте­нах и, каза­лось, ожили, моля­щихся было много, и они все углу­би­лись в молитву, и при этом лица их были радостными.

Совер­шая обедню, о. Арсе­ний уви­дел, что вме­сте с ним слу­жат иерос­хи­мо­нах Гер­ман, иерей Амвро­сий, дья­кон Петр и еще несколько иереев. И он, о. Арсе­ний, знает всех сослу­жа­щих с ним, а сбоку в алтаре скромно стоят вла­дыки Иона, Анто­ний, Борис, его духов­ный отец и друг вла­дыка Фео­фил, и они радостно смот­рят на него, о. Арсения.

“Гос­поди! – поду­ма­лось о. Арсе­нию. – Ведь они давно умерли, а сей­час здесь. Хорошо, что мы вместе”.

Слу­жит о. Арсе­ний, а душу его пере­пол­няет радость, молитва охва­ты­вает всего и под­ни­мает ввысь.

Бла­го­слов­ляя моля­щихся, уви­дел о. Арсе­ний, что сто­я­щих он тоже знает. Вот дети его духов­ные, вот при­хо­жане этой церкви, а этих встре­чал и общался в своих стран­ствиях или лаге­рях, жил когда-то с этими людьми. И все эти люди за кого-то молятся, про­сят. Взгля­нул о. Арсе­ний на этих людей и отчет­ливо понял, что они, как и вла­дыки и свя­щен­ники, сослу­жа­щие с ним, умерли, кто давно, а кто и недавно.

“Матерь Божия, что же это такое?” – про­нес­лось в мыс­лях о. Арсе­ния, но, не отве­тив себе на этот вопрос, весь ушел в слу­же­ние и молитву. Совер­шает обедню о. Арсе­ний и чув­ствует, что сго­рает он от радо­сти и тепла внут­рен­него. При­нял Свя­тых Тайн, окон­чил слу­же­ние и при­пал к образу Царицы Небес­ной Вла­ди­мир­ской, моля о про­ще­нии гре­хов своих:

“При­звал меня, Мати Божия, на суд Свой Отец Небес­ный, ибо умер я, не остави меня, греш­ного и буди заступ­ница и хода­та­ица о душе моей греш­ной у Царя Небес­ного. Не остави меня. На Тя упо­ваю, аз есмь гре­шен и недо­стоин”. Молясь о про­ще­нии гре­хов своих, про­сил он Матерь Божию не оста­вить Своею помо­щью всех, кого знал и кто оста­вался в миру. Про­сил за детей своих духов­ных и за тех, кто в лаге­рях с ним жил и там оста­вался. Про­сил за Алек­сея-сту­дента, Сази­кова, Авсе­ен­кова, Абро­си­мова, Алчев­ского и мно­гих, мно­гих лагер­ных. Ушел весь в молитву, забыл о вре­мени и так про­сил Царицу Небес­ную, что, каза­лось, моля­щи­еся в храме слы­шали его молитву. Бес­пре­рывно повто­ряя: “Мати Божия! Не остави их, страж­ду­щих”, – пла­кал об остав­лен­ных навзрыд, зали­ва­ясь слезами.

Сжи­ма­ется, ноет сердце о. Арсе­ния – как же будут жить дру­зья его, остав­лен­ные в лагере? Знает – тяжко там, невы­но­симо и, при­па­дая к иконе Божией Матери, про­сит и про­сит не оста­вить дру­зей его, помочь им, облег­чить стра­да­ния и муки, пре­вы­ша­ю­щие меру чело­ве­че­ских тягот… И вдруг услы­шал голос, испол­нен­ной необы­чай­ной мяг­ко­сти, отчет­ли­во­сти и в то же время повелительности:

“Не при­шел еще час смерти твоей, Арсе­ний. Дол­жен ты еще послу­жить людям. Гос­подь посы­лает тебя помо­гать детям моим. Иди и служи, не оставлю тебя помо­щью Своею”.

Отец Арсе­ний под­нял голову, взгля­нул на икону и уви­дел, что Матерь Божия как бы сошла с иконы и стоит на месте ее. Отец Арсе­ний, пора­жен­ный, упал у ног Матери Божией и только повто­ряет: “Матерь Божия, не остави их. Поми­луй мя греш­ного”, – и опять услы­шал голос: “Под­ними лицо свое, Арсе­ний, взгляни на Меня и скажи Мне, что хотел ска­зать и думал”.

Под­нял лицо о. Арсе­ний, взгля­нул на Матерь Божию и, пора­жен­ный доб­ро­той Ее и вели­чием незем­ным, скло­нив­шись низко, сказал:

“Матерь Божия, Вла­ды­чица! Да испол­нится воля Твоя и Гос­пода, но я стар и немо­щен. Смогу ли я послу­жить людям, как Ты, Вла­ды­чица, хочешь?”

А Матерь Божия про­дол­жала: “Не один ты у Меня, Арсе­ний, со мно­гими людьми слу­жить Мне будешь, помо­гут тебе, и ты с ними мно­гим помо­жешь. Пока­зал тебе Гос­подь сей­час, что у Него помощ­ни­ков много. Пока­зал тебе Гос­подь души людей, насе­ля­ю­щих лагерь, не думай, что ты один совер­ша­ешь добро, во мно­гих людях живет вера и любовь. Иди и служи Мне. Помогу тебе”. И почув­ство­вал о. Арсе­ний, что кос­ну­лась головы его рука Матери Божией.

Встал о. Арсе­ний с колен, воз­нес молитву еще и еще раз, снял епи­тра­хиль, покло­нился всем моля­щимся и свя­щен­ству и опять понял, что всех моля­щихся в храме знает, боль­шин­ство из них про­во­жал он в послед­ний путь и жизнь свою как-то свя­зал с этими людьми.

Подо­шел к Цар­ским вра­там, встал на колени и, под­няв­шись с колен, обра­тился к моля­щимся, прося их молитв и помощи, и пошел к выходу из храма, бла­го­слов­ля­е­мый наро­дом. Вышел из храма, душу пере­пол­няла радость. Идти было легко, шел к бараку, в лагерь. Лес, дорога, дома – все мель­кало и нес­лось мимо него. Про­шел мимо охраны, вошел в барак, уви­дел свой лежак, тело свое, лежа­щее на нем, людей, окру­жав­ших его. Вошел, лег на лежак и услы­шал раз­го­вор: “Все теперь! Холо­деет. Умер наш о. Арсе­ний. Пять часов уже про­шло, скоро подъем, при­дется сооб­щить старшему”.

Кто-то из окру­жа­ю­щих про­дол­жал: “Оси­ро­тел барак, мно­гим помо­гал. Мне, боров­ше­муся всю жизнь про­тив Бога, пока­зал Его, и пока­зал делами своими”.

Неожи­данно о. Арсе­ний глу­боко вздох­нул и, испу­гав и пора­зив всех окру­жа­ю­щих, про­го­во­рил: “Ухо­дил я в храм, да вот Матерь Божия сюда к вам послала”. И слова эти никому не пока­за­лись стран­ными или уди­ви­тель­ными, так неожи­данно пора­зи­тель­ным было его воз­вра­ще­ние к жизни.

Недели через две встал о. Арсе­ний, но как-то странно ему все стало в бараке, по-дру­гому и жизнь, и люди видны. Все ему, чем могут, помо­гают, кто что может – от обеда урвет и несет. Над­зи­ра­тель Спра­вед­ли­вый масла сли­воч­ного стал при­но­сить и Сази­кову отда­вал для о. Арсения.

Встал, ожил о. Арсе­ний. Тяже­лая болезнь ушла.

Гос­подь и Матерь Божия послали его слу­жить людям, послали в мир.

Михаил

Поверка кон­чи­лась, заклю­чен­ных по счету загнали в барак и заперли дверь. Перед сном можно было немного пого­во­рить друг с дру­гом, обме­няться лагер­ными впе­чат­ле­ни­ями, ново­стями дня, забить пар­тию в домино или лечь на нары и думать о про­шлом. Часа два после закры­тия барака еще слы­ша­лись раз­го­воры, но посте­пенно они стали сти­хать, и тишина завла­дела бара­ком. Заклю­чен­ные засыпали.

После закры­тия барака о. Арсе­ний долго стоял около нар и молился, а потом лег и, про­дол­жая молиться, уснул. Спал, как все­гда, тре­вожно. При­бли­зи­тельно около часу ночи почув­ство­вал, что кто-то его тол­кает. Вско­чив, уви­дел незна­ко­мого взвол­но­ван­ного чело­века, гово­ря­щего шепотом:

“Пой­демте ско­рее! Уми­рает сосед! Зовет Вас!”

Уми­ра­ю­щий нахо­дился в дру­гом конце барака, лежал на спине, дышал тяжело и пре­ры­ви­сто, глаза были неесте­ственно широко открыты. “Про­стите. Нужны Вы мне. Ухожу, – ска­зал о. Арсе­нию, а потом почти пове­ли­тельно про­из­нес: – Садитесь”.

Отец Арсе­ний сел на край нар. Свет, иду­щий из кори­дора, обра­зу­е­мого нарами, слабо осве­щал лицо уми­ра­ю­щего, покры­тое круп­ными кап­лями пота. Волосы слип­лись, губы были болез­ненно сжаты. Был он изму­чен, смер­тельно болен, но глаза, широко откры­тые глаза, как два пыла­ю­щих факела, смот­рели на о. Арсения.

В этих гла­зах сей­час жила, горела и мета­лась вся про­жи­тая этим чело­ве­ком жизнь. Он уми­рал, ухо­дил из жизни, исстра­дался, устал, но хотел отдать во всем отчет Богу:

“Испо­ве­дуйте меня. Отпу­стите. Я инок в тай­ном постриге”. Соседи по нарам ушли и где-то легли. Все видели, что при­шла смерть, и надо быть мило­сти­вым и снис­хо­ди­тель­ным к уми­ра­ю­щему даже в лагер­ном бараке. Скло­нив­шись к иноку, про­ведя рукой по его слип­шимся корот­ким воло­сам, попра­вив рва­ное оде­яло, о. Арсе­ний поло­жил руку на голову, шепо­том про­чел молитвы и, внут­ренне собрав­шись, при­го­то­вился слу­шать исповедь.

“Сердце сдало”, – про­го­во­рил уми­ра­ю­щий, назвав свое имя в ино­че­стве “Михаил”, и начал исповедь.

Скло­нив­шись к лицу лежа­щего, о. Арсе­ний слу­шал чуть слыш­ный шепот и невольно смот­рел в глаза Миха­ила. Ино­гда шепот пре­ры­вался, в груди слы­ша­лись хрипы, и тогда Михаил жадно ловил откры­тым ртом воз­дух. Вре­ме­нами замол­кал, и тогда каза­лось, что он умер, но в эти мгно­ве­ния глаза про­дол­жали жить, и о. Арсе­ний, вгля­ды­ва­ясь в них, читал все то, что хотел рас­ска­зать еле слыш­ный пре­ры­ва­ю­щийся шепот.

Мно­гих людей испо­ве­до­вал о. Арсе­ний в их послед­ний смерт­ный час, и эти испо­веди все­гда до глу­бины души потря­сали его, но сей­час, слу­шая испо­ведь Миха­ила, о. Арсе­ний отчет­ливо понял, что перед ним лежит чело­век необы­чай­ной, боль­шой духов­ной жизни. Уми­рал пра­вед­ник и молит­вен­ник, поло­жив­ший и отдав­ший свою жизнь Богу и людям.

Уми­рал пра­вед­ник, и о. Арсе­ний стал созна­вать, что иерей Арсе­ний недо­стоин поце­ло­вать край одежды инока Миха­ила и ничто­жен и мал перед ним.

Шепот пре­ры­вался все чаще и чаще, но глаза горели, све­ти­лись, жили, и в них, в этих гла­зах, по-преж­нему читал о. Арсе­ний все, что хотел ска­зать умирающий.

Испо­ве­ду­ясь, Михаил судил сам себя, судил сурово и бес­по­щадно. Вре­ме­нами каза­лось, что он отда­лился от самого себя и созер­цал дру­гого чело­века, кото­рый уми­рал. Вот этого уми­ра­ю­щего он и судил вме­сте с о. Арсе­нием. И о. Арсе­ний видел, что житей­ский мир, как корабль, со всем его гру­зом тягот, тре­вог и горе­стей про­шлого и насто­я­щего, уже отплыл от Миха­ила в дале­кую страну забве­ния и сей­час оста­лось только то, что необ­хо­димо было под­верг­нуть рас­смот­ре­нию, отбро­сив все нанос­ное, лиш­нее, и отдать это глав­ное в руки при­сут­ству­ю­щего здесь иерея Арсе­ния, и он вла­стию Бога дол­жен был про­стить и раз­ре­шить содеянное.

За счи­тан­ные минуты, остав­лен­ные ему для жизни, дол­жен был инок Михаил пере­дать о. Арсе­нию, все открыто пока­зать Богу, осо­знать свои пре­гре­ше­ния и, очи­стив­шись перед судом своей сове­сти, пред­стать перед судом Господа.

Чело­век уми­рал так же, как уми­рали мно­гие и мно­гие в лаге­рях на руках о. Арсе­ния, но эта смерть потрясла и повергла о. Арсе­ния в тре­пет, и он пони­мал, что Гос­подь даро­вал ему вели­кую милость, раз­ре­шив испо­ве­до­вать этого праведника.

Гос­подь пока­зы­вал сей­час Свое вели­чай­шее сокро­вище, кото­рое Он долго и любовно рас­тил, пока­зы­вал, до какой сте­пени духов­ного совер­шен­ства может под­няться чело­век, бес­ко­нечно полю­бив­ший Бога, взяв­ший, по апо­столь­ским сло­вам, “иго и бремя” хри­сти­ан­ства на себя и понес­ший его до конца. Все это видел и пони­мал о. Арсений.

Испо­ведь уми­ра­ю­щего Миха­ила давала воз­мож­ность уви­деть, как в неимо­верно слож­ных усло­виях совре­мен­ной жизни, во время рево­лю­ци­он­ных потря­се­ний, культа лич­но­сти, слож­ных чело­ве­че­ских отно­ше­ний, офи­ци­ально под­дер­жи­ва­е­мого ате­изма, общего попра­ния веры, паде­ния нрав­ствен­но­сти, посто­ян­ной слежки и доно­сов и отсут­ствия духов­ного руко­вод­ства чело­век глу­бо­кой веры может пре­одо­леть все меша­ю­щее и быть с Богом.

Не в скиту или уеди­нен­ной мона­стыр­ской келье шел Михаил к Богу, а в суто­локе жизни, в грязи ее, в оже­сто­чен­ной борьбе с окру­жа­ю­щими его силами зла, ате­изма, бого­бор­че­ства. Духов­ного руко­вод­ства почти не было, были слу­чай­ные встречи с тремя-четырьмя иере­ями и почти годо­вое радост­ное обще­ние с вла­ды­кой Федо­ром, постриг­шим Миха­ила в монахи, а далее два-три корот­ких письма от него и неис­тре­би­мое, горя­чее жела­ние идти и идти ко Господу.

“Шел ли я путем веры, шел ли я так, как надо, к Богу, или шел непра­вильно? Не знаю”, – гово­рил Михаил.

Но о. Арсе­ний видел, что не только не отсту­пил Михаил от пред­на­чер­тан­ного пути, на кото­рый направ­лял его вла­дыка Федор, а далеко, далеко про­шел по этому пути, опе­ре­див и пре­взойдя своих наставников.

Жизнь Миха­ила была подобна битве в пути за духов­ное и нрав­ствен­ное совер­шен­ство среди обы­ден­ной жизни века сего, и о. Арсе­ний пони­мал, что Михаил выиг­рал эту битву, битву, где он был один на один со злом, окру­жав­шим его. И живя среди людей, тво­рил добро во имя Бога и нес в душе, как пыла­ю­щее пламя, слова апо­стола: “Друг друга тяготы носите, и тако испол­ните закон Христов”.

Отец Арсе­ний пони­мал все совер­шен­ство и вели­чие Миха­ила, созна­вал свое ничто­же­ство и страстно молил Гос­пода дать ему, о. Арсе­нию, силы облег­чить послед­ние минуты уми­ра­ю­щего. Вре­ме­нами о. Арсе­ния охва­ты­вала бес­по­мощ­ность и в то же время вос­торг от созна­ния бли­зо­сти с Миха­и­лом, пред­смерт­ная испо­ведь кото­рого откры­вала ему сокро­вен­ные пути Гос­подни, учила и настав­ляла на путь глу­бо­чай­шей веры.

И вот насту­пил момент, когда Михаил отдал все, что было на душе, о. Арсе­нию и, отдав через него Гос­поду, вопро­си­тельно взгля­нул на о. Арсе­ния. И взяв бремя гре­хов уми­ра­ю­щего и держа в руках своих, при­нял о. Арсе­ний все на душу свою иерей­скую и затре­пе­тал, затре­пе­тал еще раз от созна­ния сво­его ничто­же­ства и бес­по­мощ­но­сти чело­ве­че­ской и, про­воз­гла­сив молитву отпу­ще­ния рабу Миха­илу, сперва внут­ренне зары­дал, а потом, не сдер­жав­шись, запла­кал на гла­зах умирающего.

Михаил, под­няв глаза и устре­мив их на о. Арсе­ния, про­из­нес: “Спа­сибо! Успо­кой­тесь! Настал час воли Божией, моли­тесь обо мне, пока живете на земле. Ваш зем­ной путь еще долог. Прошу Вас, возь­мите шапку мою, записка там к двум людям, души и веры они боль­шой. Очень боль­шой. Адреса напи­саны. На волю вый­дете – пере­дайте, и Вы им нужны, и они Вам. Номер на шапке пере­шейте. Молите Гос­пода об иноке Михаиле”.

Во все время испо­веди были в бараке они одни. Барак, люди, его насе­ля­ю­щие, обста­новка барака – все отда­ли­лось, ушло в какое-то небы­тие, и только состо­я­ние бли­зо­сти Бога, молит­вен­ное созер­ца­ние и тишина внут­рен­него еди­не­ния охва­тили их обоих и поста­вили перед Господом.

Все мучи­тель­ное, мятеж­ное, чело­ве­че­ское ушло – был Гос­подь Бог, к кото­рому сей­час один ухо­дил, а дру­гой был допу­щен созер­цать вели­кое и таин­ствен­ное – смерть, уход из жизни.

Уми­ра­ю­щий сжал руку о. Арсе­ния, молился, молился столь про­ник­но­венно, что отде­лился от всего внеш­него, а о. Арсе­ний, при­льнув к нему душой в молит­вен­ном еди­не­нии, отре­шился От всего и бла­го­го­вейно и без­ро­потно шел за молит­вой инока Михаила.

Но вот насту­пили минуты смерти, глаза уми­ра­ю­щего засве­ти­лись, заго­ре­лись тихим све­том вос­торга, и он еле слышно про­из­нес: “Не отрини меня, Господи!”

Михаил под­нялся с нар, про­тя­нул впе­ред руки, почти шаг­нув, и громко про­из­нес два­жды: “Гос­поди! Господи!”

И потя­нув­шись еще немного впе­ред, упал навз­ничь и сразу вытя­нулся. Рука, дер­жав­шая руку о. Арсе­ния, раз­жа­лась, черты лица при­об­рели спо­кой­ствие, но глаза еще све­ти­лись и с вос­тор­гом смот­рели вверх, и о. Арсе­нию пока­за­лось, что он воочию уви­дел, как душа Миха­ила поки­дала тело.

Потря­сен­ный, о. Арсе­ний упал на колени и стал молиться, но не о душе и спа­се­нии умер­шего, а о той вели­кой мило­сти к нему, о. Арсе­нию, мило­сти, даро­вав­шей, спо­до­бив­шей уви­деть Неуви­ден­ное, Непо­зна­ва­е­мое и самое таин­ствен­ное из тайн – смерть Праведника.

Под­няв­шись с колен, о. Арсе­ний скло­нился над телом Миха­ила, глаза кото­рого были еще рас­крыты и оза­рены све­том, но свет посте­пенно гас, оза­рен­ность про­па­дала, чуть замет­ная дымка покрыла их, потом веки мед­ленно закры­лись, по лицу про­бе­жала тень, и от этого лицо стало вели­че­ствен­ным, радост­ным и спокойным.

Скло­нив­шись над телом, о. Арсе­ний молился, и хотя он только что при­сут­ство­вал при смерти инока Миха­ила, на душе у него не было скорби, были спо­кой­ствие и внут­рен­няя радость. Сей­час он видел Пра­вед­ника, при­кос­нулся к Мило­сти Божией и Славе Его.

Отец Арсе­ний бережно опра­вил одежду умер­шего, покло­нился телу Миха­ила и вдруг осо­знал, что он нахо­дится в бараке лагеря “осо­бого режима”, и мысль, как мол­ния, еще и еще раз при­шла к нему, что Бог, Сам Гос­подь был сей­час здесь и при­нял душу Михаила.

Скоро дол­жен был начаться подъем. Отец Арсе­ний взял шапку Миха­ила, спо­рол номера со своей и его шапки и пошел к стар­шому по бараку ска­зать о смерти Михаила.

Стар­шой из ста­рых уго­лов­ни­ков спро­сил номер умер­шего и посо­чув­ство­вал. Барак открыли, заклю­чен­ные выбе­гали на поверку, стро­и­лись. Перед вхо­дом в барак сто­яли над­зи­ра­тели, стар­шой по бараку, подойдя к ним, ска­зал: “Мерт­вяк у нас, № 382”.

Один из над­зи­ра­те­лей вошел в барак, посмот­рел на умер­шего, толк­нул тело нос­ком сапога и вышел. Часа через два из сан­ча­сти при­е­хали на санях за телом. Вошел врач из воль­но­на­ем­ных, небрежно скольз­нул взгля­дом по телу Миха­ила, рука­ви­цей под­нял веко и брезг­ливо ска­зал дне­валь­ным: “Быст­рее на отвоз”.

В санях уже лежало несколько тру­пов. Миха­ила вынесли из барака и поло­жили на тела дру­гих заклю­чен­ных. Воз­ница стал уса­жи­ваться на пере­кла­дину саней, опи­ра­ясь ногами на око­че­нев­шие тела мерт­вых. Было морозно и тихо, шел ред­кий снег и, падая на лица мерт­вых, мед­ленно таял, от чего каза­лось, что они пла­чут. Около барака сто­яли над­зи­ра­тели, раз­го­ва­ри­вав­шие с вра­чом, дне­валь­ные и о. Арсе­ний, при­жав­ший к груди руки и моля­щийся про себя.

Сани тро­ну­лись, о. Арсе­ний, низко покло­нив­шись, пере­кре­стил мерт­вых и вошел в барак.

Воз­ница, дер­гая вож­жами, отвра­ти­тельно руга­ясь, пону­кал лоша­дей, и сани, мед­ленно дви­га­ясь, скры­лись за бараком.

Запи­сано в 1960 году со слов о. Арсе­ния. В 1966 году раз­роз­нен­ные записи были систе­ма­ти­зи­ро­ваны иеро­мо­на­хом Андреем.

“Ты с кем, поп?”

В начале заклю­че­ния счи­та­ешь дни, потом недели, но уже на вто­рой год насту­пает момент, когда ты ждешь только смерти. Изну­ри­тель­ная работа, полу­го­лод­ное суще­ство­ва­ние, драки, изби­е­ния, холод, ото­рван­ность от дома отуп­ляли тебя, застав­ляли думать о неиз­беж­но­сти смерти в тече­ние двух-трех лет лагер­ной жизни, поэтому основ­ная масса заклю­чен­ных морально опус­ка­лась, внут­ренне разлагалась.

У боль­шин­ства из нас, поли­ти­че­ских, и у всех уго­лов­ни­ков мысли меня­лись в соот­вет­ствии с лагер­ной жиз­нью: при­хо­дом над­зи­ра­теля, отня­той пай­кой, дра­кой, рабо­той, кото­рую дали бри­гаде, кар­це­ром, отмо­ро­жен­ным паль­цем или оче­ред­ной смер­тью барач­ного жителя.

И в этих собы­тиях наши мысли меси­лись, как рас­твор глины, и от этого ста­но­ви­лись одно­знач­ными, огра­ни­чен­ными страш­ной лагер­ной дей­стви­тель­но­стью. Основ­ная масса заклю­чен­ных меч­тала нажраться до отвала, или, как гово­рили в лагере, “от пуза”, выспаться дня два под­ряд, достать где-то пол-литра спирта, выпить его и опять нажраться. Но все это были несбы­точ­ные и неосу­ще­стви­мые мечты.

Очень малая часть поли­ти­че­ских заклю­чен­ных ста­ра­лась сохра­нить в себе чело­века, пыта­лась дер­жаться особ­ня­ком, под­дер­жи­вать друг друга, не опус­каться до уго­лов­ни­ков, дер­жаться с досто­ин­ством, насколько поз­во­ляла лагер­ная обстановка.

Эти заклю­чен­ные соби­ра­лись в пре­де­лах одного барака груп­пой, читали лек­ции, стихи, вос­по­ми­на­ния и ино­гда даже что-то писали на обрыв­ках гру­бой бумаги. Часто воз­ни­кали горя­чие споры по самым раз­но­об­раз­ным вопро­сам, но осо­бенно оже­сто­чен­ными были споры на поли­ти­че­ские темы, в кото­рые нередко ввя­зы­ва­лись уго­лов­ники и заклю­чен­ные из без­ли­кой массы опу­стив­шихся поли­ти­че­ских. Спо­рили со зло­стью, нена­ви­стью друг к другу. Отец Арсе­ний в спо­рах не участ­во­вал, но один раз его втя­нули насильно.

Обык­но­венно заклю­чен­ные боя­лись выска­зы­ваться, но спор раз­жи­гал стра­сти и застав­лял забы­вать о воз­мож­ных послед­ствиях в “осо­бом отделе”, и ино­гда кто-нибудь из спо­ря­щих гово­рил: “Была не была, все равно поды­хать, так хоть перед смер­тью выскажусь”.

Про­шла поверка, барак заперли, за сте­нами его метался ветер, снег зава­лил окна, было душно, сыро, но тепло. Лам­почки горели в пол­на­кала, и от этого ста­но­ви­лось сумрачно и тоск­ливо, оди­но­че­ство угнетало.

Заклю­чен­ные соби­ра­лись в группы, и начи­на­лись раз­го­воры, споры, вос­по­ми­на­ния. Уго­лов­ники играли в карты или в домино на деньги или пайку. Около одного лежака, неда­леко от нар о. Арсе­ния, собра­лось несколько чело­век, и в ско­ром вре­мени воз­ник оже­сто­чен­ный спор на тему: “Отно­ше­ние зеков (заклю­чен­ных) к власти”.

Минут через пят­на­дцать народу стало уже чело­век два­дцать, спор при­об­рел ост­рый харак­тер. Люди пере­би­вали друг друга, угро­жали. Собра­лись быв­шие пар­тийцы, интел­ли­генты раз­ных про­фес­сий, несколько быв­ших вла­сов­цев и еще какие-то заклю­чен­ные. Раз­да­ва­лись крики: “За что сидим? Ни за что. Где спра­вед­ли­вость? Рас­стре­лять всех их надо!”

Лица спо­ря­щих были озлоб­лен­ными, раз­дра­жен­ными, и только трое или чет­веро быв­ших чле­нов пар­тии воз­ра­жали и пыта­лись дока­зать, что все про­ис­хо­дя­щее явля­ется какой-то гран­ди­оз­ной ошиб­кой, кото­рую рано или поздно испра­вят, и что все про­ис­хо­дя­щее, воз­можно, явля­ется вре­ди­тель­ством, и что Ста­лин ничего об аре­стах не знает, или его обманывают.

“Обма­ны­вают, а пол-Рос­сии поса­дили, это про­ду­ман­ная система уни­что­же­ния кад­ров”, – вопил какой-то голос.

“Знает Ста­лин, это его при­каз”, – вто­рил дру­гой. Один из заклю­чен­ных, осуж­ден­ный за аги­та­цию и под­го­товку поку­ше­ния на жизнь Ста­лина, был осо­бенно озлоб­лен. Лицо его кри­ви­лось, голос дро­жал. Несколько вла­сов­цев так же оже­сто­ченно ругали все и вся.

“Уни­что­жать их надо, вешать, рас­стре­ли­вать, пар­тий­цев этих”.

Сек­ре­тарь одного из ленин­град­ских рай­ко­мов, боль­ше­вик с 17-го года, бук­вально на кула­ках сце­пился с каким-то типом, слу­жив­шим у немцев.

“Пре­да­тель, – кри­чал сек­ре­тарь, – тебя рас­стре­лять надо, а ты еще живешь!” – “Я‑то таких, как ты, пове­шал и пощел­кал не один деся­ток, жалею, что ты, падло, не попался. За дело сижу, а ты своим зад­ницу лизал и со мной здесь дох­нешь, как пре­да­тель”. – “Я пре­да­тель? Я пре­да­тель? Да я совет­скую власть утвер­ждал!” – “Я да я, а сидишь, как пре­да­тель, вот и вся твоя власть в этом сказалась”.

Кру­гом сме­ются, но спор по-преж­нему оста­ется оже­сто­чен­ным. Один из заклю­чен­ных про­го­во­рил: “Церкви раз­ру­шали, веру попрали”. Кто-то из собрав­шихся, уви­дев о. Арсе­ния, сидев­шего на своих нарах, ска­зал, обра­ща­ясь к нему: “А ну-кось, Петр Андре­евич! Слово свое о вла­стях ска­жите. Как Цер­ковь к вла­сти относится?”

Отец Арсе­ний про­мол­чал, но его бук­вально вта­щили в круг спо­ря­щих. Сек­ре­тарь рай­кома, дру­жив­ший с о. Арсе­нием, как-то сразу поник. Что дол­жен был отве­тить о. Арсе­ний, всем было ясно, слиш­ком уж много натер­пелся он в лагерях.

Вла­со­вец Жит­лов­ский, коман­дир какого-то соеди­не­ния во вла­сов­ской армии, в про­шлом жур­на­лист и коман­дир Крас­ной Армии, чело­век жесто­кий и власт­ный, дер­жав­ший в своих руках группу вла­сов­ских офи­це­ров, жив­ших в лагере и бараке, снис­хо­ди­тельно смот­рел на о. Арсения.

Вла­совцы дер­жа­лись в лагере неза­ви­симо, ничего не боя­лись, так как им все уже было отме­рено, конец свой знали и сидели дей­стви­тельно за дело. “Давай, батя, сыпь!”

Отец Арсе­ний, помед­лив несколько мгно­ве­ний, ска­зал: “Жар­кий спор у вас. Злой. Трудно, тяжело в лагере, и знаем мы конец свой, поэтому так оже­сто­чи­лись. Понять вас можно, да только никого уни­что­жать и резать и надо. Все сей­час ругали власть, порядки, людей и меня при­та­щили сюда лишь для того, чтобы при­влечь к одной из спо­ря­щих сто­рон и этим самым доса­дить другой.

Гово­рите, что ком­му­ни­сты веру­ю­щих пере­са­жали, церкви поза­кры­вали, веру попрали. Да, внешне все выгля­дит так, но давайте посмот­рим глубже, огля­немся в про­шлое. В народе упала вера, люди забыли свое про­шлое, Набро­сили мно­гое доро­гое и хоро­шее. Кто вино­вен в этом? Вла­сти? Вино­ваты мы с вами, потому что соби­раем жатву с посе­ян­ных нами же семян.

Вспом­ним, какой при­мер давали интел­ли­ген­ция, дво­рян­ство, купе­че­ство, чинов­ни­че­ство народу, а мы, свя­щен­но­слу­жи­тели, были еще хуже всех.

Из детей свя­щен­ни­ков выхо­дили воин­ству­ю­щие ате­и­сты, без­бож­ники, рево­лю­ци­о­неры, потому что в семьях своих видели они без­ве­рие, ложь и обман. Задолго до рево­лю­ции утра­тило свя­щен­ство право быть настав­ни­ком народа, его сове­стью. Свя­щен­ство стало кастой ремес­лен­ни­ков. Ате­изм и без­ве­рие, пьян­ство, раз­врат стало обыч­ным в их среде.

Из огром­ного коли­че­ства мона­сты­рей, покры­вав­ших нашу землю, лишь пять или шесть были све­то­чами хри­сти­ан­ства, его сове­стью, духом, совер­шен­ством веры. Это – Вала­ам­ский мона­стырь, Оптина пустынь с ее вели­кими стар­цами, Диве­ев­ская оби­тель, Саров­ский мона­стырь, а осталь­ные стали обще­жи­ти­ями почти без веры, а часто мона­стыри, осо­бенно жен­ские, потря­сали веру­ю­щих своей дур­ной славой.

Что мог взять народ от таких пас­ты­рей? Какой при­мер? Плохо вос­пи­тали мы сами народ свой, не зало­жили в него глу­бо­кий фун­да­мент веры. Вспом­ните все это. Вспом­ните! Поэтому так быстро забыл народ нас, своих слу­жи­те­лей, забыл веру и при­нял уча­стие в раз­ру­ше­нии церк­вей, а ино­гда и сам пер­вый начи­нал раз­ру­шать их.

Пони­мая это, не могу я осуж­дать власть нашу, потому что пали семена без­ве­рия на уже воз­де­лан­ную нами же почву, а отсюда идет и все осталь­ное, лагерь наш, стра­да­ния наши и напрас­ные жертвы без­вин­ных людей. Однако скажу вам, что бы ни про­ис­хо­дило в моем оте­че­стве, я граж­да­нин его и как иерей все­гда гово­рил своим духов­ным детям: надо защи­щать его и под­дер­жи­вать, а что про­ис­хо­дит сей­час в госу­дар­стве, должно пройти, это гран­ди­оз­ная ошибка, кото­рая рано или поздно должна быть исправлена”.

“Попик-то наш крас­нень­кий, – ска­зал Жит­лов­ский. – При­да­вить тебя надо за такую пас­куд­ную про­по­ведь. Свя­то­шей при­тво­ря­ешься, а сам в аги­та­то­рах ходишь, на “осо­бый отдел” рабо­та­ешь”, – и с силой вытолк­нул о. Арсе­ния из круга спорящих.

Спор про­дол­жался с преж­ней силой, но кое-кто из спо­ря­щих стал поки­дать собравшихся.

После этого спора неко­то­рые заклю­чен­ные стали пре­сле­до­вать о. Арсе­ния, и осо­бенно из группы Жит­лов­ского. Раза два избили его ночью, облили мочой нары, отни­мали пайку. Мы, дру­жив­шие с ним, решили обе­ре­гать о. Арсе­ния от людей Жит­лов­ского, зная, что это народ отпе­тый, кото­рый может сде­лать все что хочет.

Как-то вече­ром при­шел киев­ля­нин Жора Гри­го­ренко, близ­кий друг Жит­лов­ского, и позвал о. Арсе­ния к сво­ему шефу. Отец Арсе­ний пошел. Жит­лов­ский, раз­ва­лив­шись на нарах, гово­рил со сво­ими друж­ками, собрав­ши­мися вокруг: “Ну-ка, поп? с нами или с боль­ше­ви­ками пой­дешь, душа про­даж­ная? На “осо­бый отдел” рабо­та­ешь, испо­ве­ду­ешь нашего брата, а потом доно­сишь? При­шьем тебя скоро, а сей­час выпо­рем для при­мера. Давай, Жора. Хотя дай попу высказаться”.

Жора Гри­го­ренко был всеми нена­ви­дим. Коре­на­стый, широ­кий в пле­чах, с голо­вой без шеи, лицом, про­ре­зан­ным шра­мом, отчего лицо было пере­ко­шено и посто­янно улы­ба­лось, про­из­водя оттал­ки­ва­ю­щее впе­чат­ле­ние. Ходили слухи, что у нем­цев он был испол­ни­те­лем при­го­во­ров, хотя осуж­ден был только за службу рядо­вым во вла­сов­ской армии.

Отец Арсе­ний спо­койно посмот­рел на Жит­лов­ского и доска­зал: “Жиз­нью людей рас­по­ря­жа­е­тесь не Вы, а Гос­подь. С Вами я не пойду, – и, сев на нары про­тив Жит­лов­ского, про­дол­жал: – Не пугайте меня, все это было в про­шлом: крики, изби­е­ния, угрозы смерти. Богом, в Кото­рого я верю, каж­дому чело­веку отме­рена длина пути его и мера стра­да­ний, и если мой путь обо­рвется здесь, то на это будет Гос­подня воля, а не мне и Вам изме­нять ее, и каж­дый из нас в конце кон­цов при­дет на суд Божий, где от совер­шен­ных дел при­мет меру свою.

Я верю в Бога, верю в людей и до послед­него сво­его вздоха буду верить. А Вы? Где Ваш Бог? Где вера Ваша? Вы много гово­рите о том, что хотите защи­тить угне­тен­ных и оби­жен­ных людей, но пока Вы уни­что­жали, уби­вали и уни­жали всех сопри­ка­са­ю­щихся с Вами. Взгля­ните на руки Ваши, они же у Вас в крови!”

Жит­лов­ский под­нял руки и как-то странно посмот­рел на них, потом взгля­нул на о. Арсе­ния и не опу­стил, а бро­сил руки на колени и, сорвав­шись на визг, крик­нул: “Не заго­ва­ри­вай­тесь, полегче!” – и опять впился гла­зами в лицо о. Арсения.

С верх­них нар раз­дался голос Гри­го­ренко: “Арка­дий Семе­но­вич! Попик-то на раз­го­вор­ном подъ­еме, может, акцию совершить?”

“Замолчи, Гри­го­ренко! – отве­тил Жит­лов­ский. – Дадим ему перед изды­ха­нием наго­во­риться, попы, как совет­ские проф­со­юз­ные работ­ники, всю жизнь бол­тают”. А о. Арсе­ний продолжил:

“Как-то мне ска­зали, что веру­ю­щий Вы, но во что? Пытали и уби­вали людей во имя чего? Помню Ваше упо­ми­на­ние о Досто­ев­ском, о кото­ром гово­рили как о люби­мом писа­теле и душе рус­ского народа. Вспомню Вам по памяти слова старца Зосимы из “Бра­тьев Кара­ма­зо­вых”, кото­рые он гово­рил перед смер­тью, обра­ща­ясь к бра­тии: “Не нена­видьте ате­и­стов, зло­учи­те­лей, мате­ри­а­ли­стов, даже злых из них, не токмо доб­рых, ибо из них много доб­рых, наи­паче в наше время. Народ Божий любите… Веруйте и знамя дер­жите. Высоко воз­но­сите его. Тво­рите добро людям и тяготы их носите”. А Ваша жизнь про­хо­дит в нена­ви­сти и злобе. У каж­дого чело­века есть время оду­маться и испра­виться, и у Вас есть”.

Ска­зав, о. Арсе­ний встал с нар и пошел в свой конец барака, но сверху с иска­жен­ным от злобы лицом соско­чил Гри­го­ренко и бро­сился душить о. Арсе­ния, и в то же время, рас­тал­ки­вая стол­пив­шихся друж­ков Жит­лов­ского, появился высо­кий и мощ­ный заклю­чен­ный, носив­ший в бараке про­звище “Мат­рос”. Был он дей­стви­тельно мат­ро­сом из Одессы, осуж­ден­ным за “поли­тику” к пят­на­дцати годам нашего лагеря. Бес­ша­баш­ный, посто­янно весе­лый, хоро­ший това­рищ, Мат­рос, нахо­дясь в лагере, почему-то не терял здо­ро­вого вида, хотя жил как все заключенные.

Рас­тол­кав собрав­шихся, Мат­рос схва­тил Гри­го­ренко, при­под­нял, словно мешок, и бро­сил в тол­пив­шихся друж­ков Житловского.

“Ты, деточка, забыл, здесь не поли­цей­ский уча­сток у нем­цев, а наш лагерь, – и, обер­нув­шись к Жит­лов­скому, схва­тил его за руки, повер­нул к себе лицом и ска­зал с одес­ским жар­го­ном: – Милый ты мой! Уго­мони своих холуев немец­ких, а то всех пере­ре­жем. Всех!”

Люди Жит­лов­ского рас­те­ря­лись, в про­ходе между нарами появи­лось много заклю­чен­ных, гото­вых всту­питься за о. Арсе­ния и Матроса.

Подойдя к под­няв­ше­муся Гри­го­ренко, Мат­рос про­из­нес: “Ты, немец­кий при­хво­стень, Петра Андре­евича не тро­гай, не при­веди Бог, что слу­чится, я тебя с Жит­лов­ским лично при­шибу, а перед этим кот­лету сделаю.

Пошли, Петр Андре­евич! а то мы им на нервы дей­ствуем. Ну, почте­ние мое вам, до луч­ших встреч!”

Недели через три Жору Гри­го­ренко пере­вели в дру­гой барак. Жит­лов­ский после этого слу­чая затих и в обра­ще­нии с людьми помяг­чал. Споры в бараке по-преж­нему не ути­хали. Отец Арсе­ний в них не участ­во­вал, но доска­зан­ное им одна­жды мне­ние по вопросу отно­ше­ния к вла­сти еще долго жило в бараке.

Сазиков

Время шло, Сази­ков все больше и больше при­вя­зы­вался о. Арсе­нию, забо­тился о нем, много рас­ска­зы­вал о себе. Гово­рил о дет­ских годах. Родился в Ростове в интел­ли­гент­ной семье, кон­чил ростов­ский инду­стри­аль­ный инсти­тут, стал инже­не­ром, и как-то слу­чи­лось, попал в ком­па­нию “дру­зей”, и все вокруг завер­те­лось, Закру­жи­лось, и почти две­на­дцать лет про­ша­гал с тех пор Сази­ков по уго­лов­ной дороге. Шел, шел, огля­ды­вался ино­гда, заду­мы­вался, а свер­нуть на вер­ную дорогу не мог.

Для след­ствен­ных орга­нов и для друж­ков осо­бая жизнь была, а для о. Арсе­ния пока­зы­вал свою жизнь прав­диво, ничего не скры­вал. Кре­щен Сера­фи­мом в честь Сера­фима Саров­ского, мать веру­ю­щей была, до 14-ти лет по церк­вам водила, в вере настав­ляла. Умерла, тогда Сера­фиму – Симе – было 22 года. Отец бро­сил семью давно. Закру­жила ком­па­ния Сера­фима, и пошло, как все­гда, с малень­кого, а потом при­шли гра­бежи, раз­гул, были и убий­ства. Оста­новки нет, такой доро­гой пошел, сойти с нее трудно, чуть в сто­рону – дружки назад ворочают.

Чему мать учила, забы­лось, вывет­ри­лось, жизнь дру­гое пока­зы­вала. О Боге и не думал, где Его в уго­лов­ном мире найти? До этого ли? Забот много, только посматривай.

С Серым “рабо­тать” при­хо­ди­лось. Чело­век Серый страш­ный, но вдруг ино­гда и душу пока­жет. Слож­ный он.

“Рабо­тал” Сази­ков по боль­шим делам, деньги брали круп­ные. Посту­пал в учре­жде­ние боль­шое, мага­зин круп­ный, вообще туда, где денег много скап­ли­ва­ется, то ли перед получ­кой, то ли после выручки. Рабо­тая, изу­чал обста­новку учре­жде­ния, жен­щины помо­гали, благо сам высо­кий, кра­си­вый, речь интел­ли­гент­ная, стат­ный, оде­вался модно. Рабо­тал хорошо, ценили, отме­чали, доку­менты все­гда имел чистые, вер­ные. Зна­ния имел хоро­шие, ведь по обра­зо­ва­нию инже­нер. Эко­но­мику тоже знал, поэтому в боль­ших уни­вер­саль­ных мага­зи­нах за него дер­жа­лись как за спе­ци­а­ли­ста. Вот так и бывало – изу­чит, узнает что и как, а потом брали боль­шую сумму.

Мно­гое схо­дило бла­го­по­лучно, но в тюрь­мах и лаге­рях побы­вал, не на малые сроки. Попа­дался на мел­ких делах, о боль­ших не знали. Зава­лился на ерунде, дру­жок под нажи­мом на след­ствии “раз­бол­тался”, добра­лись до одного круп­ного дела, дали “вышку” (рас­стрел), но потом напра­вили уми­рать в “осо­бый”.

“Встре­тился с Вами, о. Арсе­ний, пора­зили Вы меня, вижу – все для дру­гих дела­ете. Поду­мал, рас­чет какой-то хит­рый име­ете или блаж­ной, но потом пона­блю­дал за Вами, мать свою покой­ную вспом­нил. Мно­гое ска­зан­ное ею мне в дет­стве при­пом­ни­лось. Пора­зили Вы меня, назвав Сера­фи­мом. Поду­ма­лось, в бреду ска­зал, да вижу, что не только со мной такое у Вас было.

Наблю­дать стал за Вами и отчет­ливо понял: не для себя живете, для людей – во имя сво­его Бога. Стал я жизнь свою пере­смат­ри­вать и вижу, что она была, как гово­рится, “хоть час, да мой, а там хоть потоп”. Думаю, для чего так жил? Дру­зей нет, есть дружки, никому я не нужен, если и делают что-нибудь мне, то только из страха.

За сердце взяли меня, при­ме­ром своим пора­зили. Решил кон­чать с про­шлым. Трудно это сде­лать. Кон­чай, да огля­ды­вайся, свои же убьют. Между про­чим, Серый к Вам тоже при­гля­ды­ва­ется. В лаге­рях уго­лов­ники народ отпе­тый, а в “осо­бом” тем более. Бояться нечего, все равно смерть. В своих-то бара­ках мы с Серым поря­док навели, но трудно с наро­дом. Знаю, жизнь свою здесь кончу, но хочу Вашим путем пойти, верить хочу”.

Исповедь

При­шел как-то Сази­ков. Стоял, мялся, то о том, то о дру­гом раз­го­ва­ри­вал, а потом ска­зал: “Отец Арсе­ний! Хотел бы испо­ве­до­ваться, если допу­стите. Видно, конец скоро при­дет, не вый­дешь из “осо­бого”, а гре­хов много ношу, очень много”.

Трудно в лагере на час, на два из барака вырваться, все время под наблю­де­нием, на то и “осо­бый”. Но уда­лось Сази­кову вырваться и прийти к о. Арсе­нию на испо­ведь. Оста­лись вдвоем, до поверки часа два было. Заста­нут обоих вме­сте – кар­цер на пять суток обеспечен.

Встал Сера­фим на колени, вол­ну­ется, теря­ется. Поло­жил о. Арсе­ний на голову Сера­фима руку и стал молиться. Ушел в молитву. Про­шло несколько минут. Заго­во­рил Сера­фим сна­чала отры­ви­сто, сбив­чиво, с боль­шим внут­рен­ним напряжением.

Отец Арсе­ний мол­чал, не направ­лял, не под­ска­зы­вал, а, слу­шая, молился, счи­тая, что чело­век сам дол­жен найти себя. Испо­ве­до­вать в лагер­ных усло­виях при­хо­ди­лось много, но ста­рых, зама­те­ре­лых уго­лов­ни­ков – редко.

В боль­шин­стве своем это были люди, поте­ряв­шие все на свете, ничего не име­ю­щие за душой. Совесть, любовь, правда, чело­веч­ность, вера во что бы то ни было давно были утра­чены, раз­ме­нены, сме­шаны с кро­вью, жест­ко­стью, раз­вра­том. Про­шлое не радо­вало их, оно пугало. Ото­рваться от своей среды они не могли, поэтому жили в ней до послед­него сво­его часа жесто­кими, обо­злен­ными, не наде­яв­ши­мися в лаге­рях ни на что. Впе­реди была смерть или удач­ный побег.

В испо­ве­дях своих, если такие слу­ча­лись, были все­гда оди­на­ковы. Начало жиз­нен­ного пути было раз­ным, а все осталь­ное у всех повто­ря­лось: гра­бежи, убий­ства, раз­гул, раз­врат и веч­ный страх попасться. В зави­си­мо­сти от души чело­века мера паде­ния была раз­ной: одни созна­вали и пони­мали, что делают, но не могли оста­но­виться и падали все ниже и ниже, дру­гие же упи­ва­лись соде­ян­ным, жили наси­лием, кро­вью, жаж­дали этого и с насла­жде­нием достав­ляли стра­да­ния и муки окру­жа­ю­щим, счи­тая свою жизнь пра­виль­ной и геройской.

Сера­фим пони­мал меру сво­его паде­ния, пытался оста­но­виться, но не мог найти выхода из уго­лов­ного мира. Когда при­хо­дила ста­рость, мно­гие из уго­лов­ни­ков заду­мы­ва­лись над своим поло­же­нием, но решить, что же делать, не могли.

Отец Арсе­ний это знал.

Сази­ков гово­рил, но испо­ведь не шла. Идя на испо­ведь, он долго думал, что и как рас­ска­зы­вать, испо­ве­до­вать, но сей­час все поте­рял, сме­шался. Хоте­лось искрен­но­сти, но гово­рил не от души, то, что хотел ска­зать, ушло. Поте­ряла его испо­ведь связь с душой, и оста­вался рассказ.

Видел и пони­мал это о. Арсе­ний и хотел, чтобы в борьбе с самим собой побе­дил сам Сера­фим. Побе­дил свое про­шлое и этим бы открыл путь к настоящему.

Вол­но­вался, сби­вался и, открыто рыдая, гово­рил Сера­фим, а испо­ведь от души не шла. Борется про­шлое с насто­я­щим, и ощу­тил о. Арсе­ний, что нужна сей­час помощь Сера­фиму, нужно то “луко­вое перышко” апо­кри­фи­че­ской луковки, кото­рое хоть и тонко и непрочно, но спа­сает тону­щего, ухва­тив­ше­гося за него. И про­тя­нул о. Арсе­ний это “перышко луко­вое”, ска­зав: “Вспомни, как умо­ляла тебя в лесу жен­щина поща­дить, ты не поща­дил, и разве потом не сты­дился самого себя?”

И в одно мгно­ве­ние понял Сера­фим, что все видит и знает о. Арсе­ний. Не надо под­би­рать слов, чтобы пока­зать себя. Надо, не боясь ничего, открыть душу свою, а о. Арсе­ний уви­дит, пой­мет и взве­сит все сам и ска­жет, можно ли про­стить его, Серафима.

Кон­чил Сера­фим испо­ведь, отдал душу и самого себя в руки о. Арсе­ния, стоит на коле­нях, лицо в сле­зах. Пер­вый раз в жизни своей открыл самого себя, пока­зал всю, всю жизнь и сей­час ждал при­го­вора, нака­за­ния, осуждения.

Отец Арсе­ний, низко скло­нив­шись, молился и никак не мог найти самых про­стых и нуж­ных слов, кото­рые бы очи­стили, осве­жили и напра­вили чело­века на новый жиз­нен­ный путь.

Искрен­ность испо­веди, глу­бо­чай­шее созна­ние гре­хов­но­сти совер­шен­ного и в то же время страш­ней­шие пре­ступ­ле­ния, доста­вив­шие людям стра­да­ния, несча­стия и муки, – все как бы сме­ша­лось вме­сте, и надо было изме­рить, взве­сить, раз­де­лить одно от дру­гого и опре­де­лить меру всему этому.

Иерей Арсе­ний, про­ща­ю­щий и раз­ре­ша­ю­щий грехи чело­ве­че­ские име­нем Бога, боролся сей­час с чело­ве­ком Арсе­нием, не могу­щим еще по-чело­ве­че­ски при­нять, осо­знать и про­стить совер­шен­ное Серафимом.

“Гос­поди Боже Мой! Дай силу мне познать волю Твою, ука­зать путь Сера­фиму, помочь найти ему себя. Матерь Божия! Помоги мне и ему, греш­ным. Помоги, Господи!”

И, молясь, понял, что гово­рить ничего не надо, взве­ши­вать и решать не нужно, ибо испо­ведь Сера­фима, чело­века, ранее уте­ряв­шего связь с Богом, была столь глу­бо­кой и искрен­ней, обна­жив­шей душу его и пока­зав­шей, что этот чело­век стре­мится к Богу, нашел Его и уже теперь будет про­дол­жать путь к Нему. За свои дела даст ответ Сера­фим Самому Гос­поду на Суде Божием и перед сове­стью своей.

Встал о. Арсе­ний и, при­жав голову Сера­фима к своей груди, ска­зал: “Силою и вла­стию, дан­ной мне Богом, я, недо­стой­ный иерей Арсе­ний, про­щаю и раз­ре­шаю грехи твои, Сера­фим. Твори добро людям, и Гос­подь про­стит мно­гие из гре­хов твоих. Иди и живи с миром, и Гос­подь ука­жет тебе путь”. И неви­ди­мые узы навсе­гда соеди­нили о. Арсе­ния и Серафима.

Окон­чив испо­ведь и обняв Сера­фима, о. Арсе­ний, как бы пред­видя буду­щее, про­из­нес: “Не оставлю тебя в жизни твоей, Сера­фим. Гос­подь помо­жет нам”.

“Не оставлю тебя”

Во время одного раз­го­вора Сази­ков как-то ска­зал: “Вижу, о. Арсе­ний, моли­тесь Вы по памяти, книг-то цер­ков­ных у Вас нет, а узнали мы, что кое-что достать можно. Серый с ребя­тами гово­рил, а те ска­зали, что есть”.

“Бога ради! Прошу, ни у кого не отни­майте, грех на мою душу не берите”.

“Да что Вы, о. Арсе­ний! Все по-хоро­шему будет, никого не оби­дим. В зоне скла­дик есть, все, что у заклю­чен­ных отби­рают, осо­бенно у при­шед­ших по этапу, – туда скла­ды­вают. Узнали через вер­ных людей, что есть там книги. Давно лежат. Решили ребята этот скла­дик взять, ну я и ска­зал, чтобы книги цер­ков­ные захва­тили. Рас­ска­зал, что и какие взять”.

Завол­но­вался о. Арсе­ний, как это так? Стал ночью молиться и вроде бы к утру задре­мал и видит: вошел к нему монах-ста­рец, бла­го­сло­вил и говорит:

“Не бойся, Арсе­ний! Возьми, что нужно, и молись мит­ро­по­литу Алек­сию Мос­ков­скому. Гос­подь не оста­вит тебя”. Бла­го­сло­вил вто­рично и ушел, спо­кой­ный, величественный.

Дня через два начался в бараке пере­по­лох, поваль­ные обыски по бара­кам, вызовы в “осо­бый отдел”, ока­зы­ва­ется, уго­лов­ники раз­гра­били склад сдан­ных вещей.

Про­шло дней десять, и пере­дает Сера­фим Сази­ков о. Арсе­нию две малень­кие книжки – Еван­ге­лие и Слу­жеб­ник. Взял о. Арсе­ний все с бла­го­го­ве­нием, ото­шел к нарам, рас­крыл Еван­ге­лие и затре­пе­тал от созна­ния необык­но­вен­ной мило­сти Божией. Во внут­рен­нюю сто­рону пере­плета вре­зан кусо­чек шелка раз­ме­ром сан­ти­метра четыре квад­рат­ных, древ­ний, пожел­тев­ший, а под ним над­пись: “Анти­минс. Мощи свя­того мит­ро­по­лита Алек­сия Мос­ков­ского. 1883 год”, а рядом вре­зан оваль­ный сереб­ря­ный обра­зок раз­ме­ром в 20-копе­еч­ную монету.

При­пал к свя­тыне о. Арсе­ний и воз­бла­го­да­рил Гос­пода: “Гос­поди! Боже Мой! Мило­стию Твоей жив, и дела Твои неис­по­ве­димы”. И запла­кал от радости.

“Вы, о. Арсе­ний, как службу спра­вите, так мне или Серому отда­вайте, у нас не най­дут, а у Вас сразу отбе­рут. Не бес­по­кой­тесь, ничего не осквер­ним, все будет в целости”.

Нача­лись для о. Арсе­ния дни, пол­ные радо­сти, работу днев­ную пере­де­лает, а ночью при мор­га­ю­щем свете читает Еван­ге­лие и пра­вит службы, при подъ­еме на работу отда­вал на хра­не­ние Сазикову.

Месяца два про­шло, обыски утихли, и о. Арсе­ний ино­гда остав­лял на день Еван­ге­лие у себя, только пря­тал его в стен­ной тай­ник под доску, Сази­ков сде­лал. Пла­но­вые днев­ные и ноч­ные обыски все­гда бывали, но в тай­нике было безопасно.

Как-то днем, когда все были на работе, а о. Арсе­ний рабо­тал по бараку и вроде бы все пере­де­лал, он достал еван­ге­лие и стал читать. Только сел, дверь барака откры­лась, и при­шел наряд с обыс­ком. Лей­те­нант, трое сол­дат и над­зи­ра­тель Спра­вед­ли­вый. Отец Арсе­ний рас­те­рялся и спря­тал Еван­ге­лие во внут­рен­ний боко­вой кар­ман тело­грейки. Стоит и молится. Сол­даты идут по бараку и все пере­во­ра­чи­вают, выни­мают кача­ю­щи­еся поло­вицы, боко­вые доски дер­гают, веще­вые мешки тря­сут. Дошли до о. Арсе­ния, лей­те­нант из “осо­бого отдела” при­ка­зал над­зи­ра­телю Спра­вед­ли­вому: “Попа обы­щите, това­рищ!” – и пошел с солдатами.

Спра­вед­ли­вый стал о. Арсе­ния ощу­пы­вать и сразу наткнулся на Еван­ге­лие, подер­жал руку на нем, потом из кар­мана вынул и быстро к себе в кар­ман пере­ло­жил и стал дальше обыс­ки­вать. Кон­чил обыск и докла­ды­вает: “Това­рищ лей­те­нант! Ничего не обнаружено”.

“Больно скоро обыс­кали. Раз­де­вайся, поп, сами обы­щем по-нашен­скому”. Раз­делся о. Арсе­ний донага, сол­даты одежду осмот­рели, швы руками помяли, из кар­ма­нов на пол все выбро­сили и, конечно, ничего не нашли. Лей­те­нант обо­злился, обру­гал о. Арсе­ния матерно и вышел.

Отец Арсе­ний оде­ва­ется, молится и пла­чет за вели­кую радость, за веру в чело­века. Оделся, вещи собрал, швы зашил и пошел барак уби­рать после обыска.

Часа через пол­тора захо­дит над­зи­ра­тель Спра­вед­ли­вый и спра­ши­вает о. Арсе­ния: “Есть кто в бараке?” “Все на рабо­тах”, – отве­чает о. Арсений.

Спра­вед­ли­вый обо­шел весь барак, под лежаки загля­нул и вдруг спро­сил: “Еван­ге­лие-то из склада?” Отец Арсе­ний мол­чал. “Ска­зы­вайте, ска­зы­вайте – откуда?” – “Да, из склада”, – отве­тил о. Арсе­ний. “Вы что, голуб­чик, о двух голо­вах, что ли. Думать надо. Возь­мите Еван­ге­лие, а коли взяли, так уби­рать надо. Нашел бы лей­те­нант, насмерть бы забили”. А потом тихо проговорил:

“Про­стите меня, батюшка! Трудно здесь, в лагере, не только заклю­чен­ным, а и нам, если хоть капля сове­сти оста­лась. Знаю, все знаю, о. Арсе­ний! Каково здесь всем вам, пони­маю, но от тру­со­сти и сла­бо­сти чело­ве­че­ской при­хо­дится рабо­тать в этом аду. Помогу Вам, чем смогу, может, устрою куда полегче, но время для этого надо. Испод­воль буду делать, а на людях нарочно лют буду. Вы уж про­стите”, – про­го­во­рил Спра­вед­ли­вый и, не обо­ра­чи­ва­ясь, вышел из барака.

Посмот­рел о. Арсе­ний вслед Спра­вед­ли­вому и усты­дился, что усо­мнился в вели­ком про­ви­де­нии Божием, в путях Его неис­по­ве­ди­мых, и еще, и еще раз понял, как раз­но­об­разна и полна душа чело­ве­че­ская, и что в каж­дой душе можно найти искру Божию и Любовь, и тихо стал про­из­но­сить молитвы, повто­ряя: “Поми­луй мя, Боже, по вели­кой мило­сти Твоей и по мно­же­ству щед­рот Твоих… Гос­поди! Гос­поди! Велик Ты и Сла­вен делами Сво­ими. Вот они, помощ­ники Твои, о кото­рых гово­рила Матерь Твоя. Мог ли я думать, что над­зи­ра­тель будет помощ­ник Твой. Мог ли?”.

И, вспом­нив имя Спра­вед­ли­вого – Андрей, стал молиться о нем и, молясь, уви­дел жизнь его, всю жизнь его и понял, что это за чело­век. Хоро­ший и добрый.

Этап

Про­зор­ли­вость о. Арсе­ния пора­жала и под­час пугала людей, при­хо­див­ших к нему, но сам он не пони­мал и не чув­ство­вал, что Гос­подь даро­вал ему вели­кое зна­ние души человеческой.

Посто­янно сопри­ка­са­ясь с о. Арсе­нием, я видел что он искренне верил, что пони­ма­ние души явля­ется совер­шенно есте­ствен­ным для иерея, и ему дума­лось, что, читая мысли чело­ве­че­ские, не он читает их, а сам при­шед­ший рас­ска­зы­вает о себе.

Он ока­зы­вал огром­ное и пора­зи­тель­ное вли­я­ние на людей, общав­шихся с ним, а тех, кто вни­ма­тельно наблю­дал его жизнь, удив­лял глу­би­ной и силой про­ви­де­ния, дан­ного ему Богом.

Авсе­ен­ков рас­ска­зы­вал мне, что его до глу­бины души пора­зили два слу­чая, про­ис­шед­шие перед его гла­зами еще тогда, когда он только начи­нал ста­но­виться веру­ю­щим под вли­я­нием о. Арсения.

При­гнали в лагерь почти перед самой повер­кой боль­шую пар­тию новых заклю­чен­ных. Началь­ство стало рас­пре­де­лять их по бара­кам на пустые места. “Чело­век два­дцать пять попало в наш барак, – рас­ска­зы­вал Авсе­ен­ков. – Этап, видимо, был тяже­лый. Этап­ни­ков загнали в барак. Вошли не люди, а тени. На ногах не стоят, во мно­гих жизнь еле-еле теп­лится. На улице мороз, ветер, в дороге два дня не выда­вали пита­ние, не спали трое суток. Чем живы, понять нельзя. Народ по составу сбор­ный, боль­шин­ство интел­ли­ген­ция, враги народа”: инже­неры, агро­номы, врачи и несколько чело­век уголовников.

При­гнали перед повер­кой, когда в лагере закан­чи­ва­ются все дела: хлеб выдан, обед из баланды съе­ден, началь­ство ушло или собра­лось уходить.

Вна­чале хотели хлеб выдать и обед, но потом пораз­мыс­лили – хло­потно. Котлы надо разо­гре­вать, кла­довки отпи­рать, хлеб резать да еще ведо­мо­сти писать, чтобы поста­вить на довольствие.

Хло­пот­ное, очень хло­пот­ное дело. Решили: подо­ждут, зав­тра все сде­лаем – успеют.

Началь­ник по режиму ска­зал: “Не баре они, чтобы за ними уха­жи­вать, а враги народа. Про­жи­вут”. На этом и поре­шили. Пони­мали, конечно, что будет в этот день в лагере боль­шая смерт­ность, так что при­дется по дням рас­пи­сы­вать умер­ших. Этап­ное началь­ство людей сдало, теперь лагер­ному забо­титься. Пере­мрут – лагерю отвечать.

Вошли этап­ники в барак, а нович­ков все­гда всюду плохо встре­чают, что в дет­стве в школе, что на работе, а в лагере и подавно. Смот­рим – вошли не люди, а “обноски чело­ве­че­ские”, сто­ять не могут. Трудно понять, как дошли до лагеря. К стен­кам при­сло­ни­лись, за лежаки держатся.

Стар­ший по бараку осмот­рел их и ска­зал: “На сво­бод­ные лежаки раз­би­рай­тесь”. А сво­бод­ные лежаки от печей далеко. Холодно там, не согре­ешься за ночь. Ста­ро­жилы барака в это время спать устра­и­ва­лись, кто уже лежал, кто в карты поиг­ры­вал. Уго­лов­ники осмот­рели всех этап­ных, уви­дели, что взять с них нечего, и заня­лись сво­ими делами.

Отец Арсе­ний лежал и молился. Когда этап­ные вошли, встал, осмот­рел их и пошел к барач­ной “головке” – так в бараке назы­вали запра­вил из “серьез­ных” уго­лов­ни­ков, их слово в бараке – закон для шпаны и поли­ти­че­ских, кото­рые на них все­гда с опас­кой погля­ды­вали, а проще говоря, боя­лись. “Головку” не послу­ша­ешь – все слу­читься может.

Подо­шел о. Арсе­ний к “серьез­ным” и ска­зал: “Надо этап­ным помочь, голод­ные, мерз­лые, обмо­ро­жен­ные, исто­щен­ные. Если не помо­жем, то часть народа умрет к утру”.

“Серьез­ные” ува­жали о. Арсе­ния, не один год с ним жили, знали, что за чело­век, любили по-сво­ему, а тут один из “серьез­ных” сплю­нул, выру­гался и про­го­во­рил: “Да ну их, пусть дох­нут. Сами скоро дой­дем, от своей пайки жрать не дам. Понял, папаша?!”

Осталь­ные мол­чали. Кому хочется со своим рас­ста­ваться, да и закон лагер­ный – только друж­кам помо­гай. Смот­рят все в бараке на о. Арсе­ния и “головку” – чем дело кон­чится? Этап­ники у входа в кучку сби­лись, слушают.

Отец Арсе­ний на людей “головки” взгля­нул, пере­кре­стился и спо­койно ска­зал: “Этап­ных поло­жим на лежаки у печей, сами на холод­ные пере­ля­жем, что у кого из еды – на стол кла­дите, а воду в печах нагреем, еще не остыли. Давайте быстрее”.

“Серьез­ные” молча под­ня­лись и пошли по бараку народ пере­кла­ды­вать, что у них из еды было – пер­вые достали и поло­жили на стол. Осталь­ные барач­ные жители тоже, конечно, класть стали, что у них было из еды. Кто-то из шпаны пытался ута­ить хлеб, им напод­дали так, что надолго запомнили.

Еды по кро­хам собрали много, накор­мить 25 чело­век было можно. Воду в круж­ках нагрели в печах. Отец Арсе­ний собран­ное раз­де­лил, раз­дал, а ребята раз­вели этап­ных по теп­лым лежа­кам. Все новень­кие выжили, не то, что в дру­гих бара­ках. На тре­тий день этап­ные ожили, на чет­вер­тый уже на работу послали.

Пора­зило меня спо­кой­ствие и сосре­до­то­чен­ность Арсе­ния, когда он тихо и про­сто ска­зал: “Давайте быст­рее!” Ска­зал людям, у кото­рых, каза­лось, не было ничего за душой. Ска­зал – и пошли выпол­нять, словно приказ”.

“Часто заду­мы­вался я, – гово­рил Алек­сандр Пав­ло­вич Авсе­ен­ков, – в чем сила о. Арсе­ния? Мог ли он воз­звать к сове­сти людей или про­сто име­нем Бога потре­бо­вать выпол­не­ния необ­хо­ди­мого долга?”

И Авсе­ен­ков решил, что тре­бо­вал все это о. Арсе­ний от имени Бога.

“Остановитесь!”

Вто­рой слу­чай, виден­ный Авсе­ен­ко­вым, еще более пора­зил его.

“Перед тем, как запи­рать барак на замок, про­во­ди­лась поверка. Заклю­чен­ных из бара­ков выго­няли на улицу, стро­или в шеренги и про­из­во­дили пере­кличку. Был ли мороз сорок гра­ду­сов, про­лив­ной дождь, или бес­по­щадно оса­ждали гнус и комар, надо было мгно­венно выбе­гать и вста­вать на свое место в ряд.

Боль­ные, имев­шие осво­бож­де­ние из боль­ницы, оста­ва­лись в бараке и лежали на нарах. Пока заклю­чен­ные сто­яли на поверке, над­зи­ра­тели осмат­ри­вали барак и пере­счи­ты­вали оставшихся.

И на этот раз заклю­чен­ные выбе­жали, стали в шеренгу. Было морозно, пере­счи­ты­вали уже по вто­рому разу, но одного чело­века не хва­тало. Люди мерзли, над­зи­ра­тели зли­лись, начали тре­тий пере­счет, и вдруг из барака выско­чил парень лет 25-ти и бро­сился на свое место в ряд, но встать не успел. Над­зи­ра­тели сбили его и стали бить ногами, парень пытался встать, что-то кри­чал, но его оже­сто­ченно изби­вали. Строй стоял молча, не шелох­нув­шись, у всех сумрач­ные лица, воз­му­щен­ные, злые, но ска­зать, а тем более сде­лать ничего нельзя.

Я стоял с о. Арсе­нием и вдруг уви­дел, что тот вышел на шаг из строя, пере­кре­стился, пере­кре­стил над­зи­ра­те­лей, изби­ва­е­мого парня и отчет­ливо ска­зал: “Име­нем Гос­пода говорю вам! Оста­но­ви­тесь! Пре­кра­тите!” – и, поло­жив еще раз на всех крест­ное зна­ме­ние, встал обратно в строй. И сей­час же пре­кра­тили бить парня, над­зи­ра­тели заня­лись пере­сче­том, парень, шата­ясь, встал на место.

Я потом спро­сил сво­его соседа по шеренге: “Видели, что сде­лал Петр Андре­евич (о. Арсе­ний), когда били парня?”

“Что сде­лал? Стоял как вко­пан­ный”. Я всему этому страшно пора­зился, пора­зился той силе, кото­рую дал Бог этому чело­веку – о. Арсе­нию. Может быть, это гип­ноз, поду­ма­лось мне. И тут же я отве­тил сам себе: нет и, конечно, нет. Не для себя, а ради дру­гих совер­шает он все эти дела.

Совер­ша­е­мое о. Арсе­нием часто было необыч­ным, каза­лось нело­гич­ным, но в то же время все про­ис­те­кало из самого про­стого и обычного.

Народ в лагерь попа­дал самый раз­ный, были и сек­танты, фана­тич­ные до безу­мия и абсурда. Ино­гда шли на смерть, лишь бы не посту­питься малым. В своих убеж­де­ниях были совер­шенно искренни и поэтому ко всем отно­си­лись как к заблуд­шим овцам. Часто эти сек­танты помо­гали людям, но созда­ва­лось такое впе­чат­ле­ние, что делали они это не ради чело­века, а ради самих себя.

К о. Арсе­нию отно­си­лись хорошо и пыта­лись убе­дить в непра­виль­но­сти его веры, на что о. Арсе­ний все­гда гово­рил: “Разве я убеж­даю, что ваша вера плоха? Верьте, как душа ваша велит, и тогда при­дете к истине. Помните слова апо­стола Павла: “Друг друга тяготы носите, и тако испол­ните закон Хри­стов”, побеж­дайте зло добром”.

И мне все­гда каза­лось: именно то, что он нес тяготы дру­гих, давало ему воз­мож­ность побеж­дать мно­гие труд­но­сти, влекло к нему людей, застав­ляло их сле­до­вать за им, и часто при­да­вало ему ту необык­но­вен­ную силу духа, кото­рая невольно вынуж­дала людей пови­но­ваться ему во имя Бога, а эти два слу­чая, рас­ска­зан­ные мною, были тому примером”.

Радость

Лагерь жил своей раз­ме­рен­ной жиз­нью. Одни уми­рали, дру­гие при­хо­дили, чтобы уме­реть в нем, и ждали сво­его часа. Из “осо­бого” на сво­боду почти нико­гда не выхо­дили. Было несколько слу­чаев осво­бож­де­ния быв­ших пар­тий­ных работ­ни­ков из пра­ви­тель­ствен­ных учре­жде­ний или очень вид­ных уче­ных. Рас­ска­зы­вали, что за послед­ние три года осво­бо­дили около десяти чело­век, из кото­рых один умер, когда ему сооб­щили это известие.

В 1952 г. О. Арсе­ния вызвали в “осо­бый отдел” лагеря, сна­чала к лей­те­нанту, а потом к май­ору. Майор встре­тил радостно: “Здрав­ствуйте, о. Арсе­ний! Здрав­ствуйте, Петр Андре­евич! Вести у меня сего­дня хоро­шие. Алек­сандра Пав­ло­вича Авсе­ен­кова осво­бож­дают. Доби­лись дру­зья с боль­шим тру­дом. Зав­тра к себе вызы­ваю. Боюсь, чтобы это изве­стие его не потрясло. Сердце у него пло­хое. Прошу осто­рожно сооб­щить ему о пред­сто­я­щем осво­бож­де­нии. Зав­тра буду объ­яв­лять ему при началь­нике лагеря, пусть не вол­ну­ется. И не только осво­бож­дают, а в пар­тии вос­ста­нав­ли­вают. Глав­ный разрешил.

А с Вами плохо – цер­ков­ник Вы. На вашем деле штамп: “Содер­жать в лаге­рях бес­срочно – до смерти”. Хочу Вам помочь и не могу. Из нашего “осо­бого” таких, как Вы, осво­бож­дают только по лич­ным раз­ре­ше­ниям Берия или его заме­сти­теля. С Вашим делом не пой­дешь, осно­ва­ний нет. Осво­бо­дишь без их раз­ре­ше­ния – доне­сут немед­ленно, и сам в лагере будешь. Если что-нибудь пере­ме­нится, все для Вашего осво­бож­де­ния сде­лаю, а теперь и Алек­сандр Пав­ло­вич вклю­чится в это дело.

Меня тоже в Москву пере­во­дят, “про­стили”, так ска­зать, вос­ста­нав­ли­вают в гене­раль­ском зва­нии и опять посы­лают в раз­ведку. Всю жизнь госу­дар­ство охра­нял, Родину любил и своей рабо­той в Оте­че­ствен­ную войну не один деся­ток диви­зий спас, а потом кому-то поме­шал, донесли Глав­ному и чуть было под рас­стрел не под­вели “за связь с немцами”.

Глав­ный велел про­ве­рить и послать рабо­тать в лагерь. Сюда попал – ужас­нулся, помочь ничем не могу, сле­дят за каж­дым шагом. То, что уви­дел, даже пред­по­ло­жить не мог. При тебе бьют, а ты оста­но­вить не име­ешь права. Раз оста­но­вил, сооб­щили: “Мешает и задер­жи­вает след­ствие”. Страшно! Для чего все это дела­ется, понять сей­час невоз­можно. Петр Андре­евич, уходя отсюда, хочу помочь, кому надо. Ска­жите, сде­лаю. Плохо, что Вам не могу помочь”.

Отец Арсе­ний задум­чиво взгля­нул на май­ора и ска­зал: “Спа­сибо Вам! Спа­сибо! Мне помочь нельзя, когда нужно будет, Гос­подь помо­жет, но помо­гите выйти из этого лагеря Сази­кову, быв­шему сту­денту Алек­сею Нико­нову, врачу Дени­сову и быв­шему уго­лов­нику Три­фо­нову. Пере­ве­дите в про­стой лагерь, там проще жить и помочь можно”.

Уго­лов­ника Серого о. Арсе­ний не назвал. Посмот­рев при­стально на Сер­гея Пет­ро­вича – май­ора, ска­зал: “Сер­гей Пет­ро­вич! При­е­дете в Москву, сде­лайте все, чтобы уйти со своей работы, не нужно рабо­тать Вам в орга­нах. Перей­дите на что-то дру­гое, а то сго­рите. Уви­дев, что про­ис­хо­дит здесь, стали сами дру­гим чело­ве­ком. Спа­сите душу свою”.

Абро­си­мов смот­рел на сидя­щего перед ним ста­рика и думал, что ему еще совсем не ясна его даль­ней­шая жизнь, а он, о. Арсе­ний, веро­ятно, знает мно­гое о его про­шлой и буду­щей жизни. И опять вос­по­ми­на­ния дет­ства при­шли к май­ору – да, такой чело­век, как о. Арсе­ний, был насто­я­щий хри­сти­а­нин, о кото­рых он читал когда-то.

Чув­ство глу­бо­кой скорби и одно­вре­менно радо­сти охва­тило Сер­гея Пет­ро­вича, он встал, подо­шел к о. Арсе­нию и, вол­ну­ясь, ска­зал: “Встречу ли я Вас еще, не знаю, но Вы ока­зали на меня неиз­гла­ди­мое вли­я­ние. Мно­гое я стал оце­ни­вать по-дру­гому. Верю Вам, пони­маю, почему верите, пони­маю Веру Дани­ловну и жену свою. Все пони­маю. Знаю, что все время моли­тесь. Не забы­вайте меня, Петр Андре­евич, о. Арсе­ний, не забывайте!”

Отец Арсе­ний под­нялся со стула, подо­шел к Абро­си­мову, обнял его за плечи и ска­зал: “Да хра­нит Вас Бог, Сер­гей Пет­ро­вич! Не забы­вайте людей, помо­гайте им, совер­шайте добро, где бы Вы ни были. Помо­гайте людям. Встре­тимся мы еще с Вами”.

Низко покло­нился и вышел. Вышел так, что Абро­си­мов почув­ство­вал, что не он вызы­вал к себе о. Арсе­ния, а о. Арсе­ний при­гла­сил его к себе.

Встречи с о. Арсе­нием Абро­си­мов нико­гда не забы­вал. Уви­дел он ста­рика в рва­ной тело­грейке, измож­ден­ного, уста­лого, и пока­за­лось ему, что слом­лен он и опу­сто­шен, но когда, взгля­нул ему в глаза, понял, что полон он жизни, веры и бес­ко­неч­ной любви к людям, и не слом­лен он, и не опу­сто­шен, а горит силой внут­рен­ней, кото­рую отдает людям, облег­чая их стра­да­ния и тяготы, и отго­няет уны­ние, страх и несет людям веру.

Абро­си­мов пони­мал, что, поже­лай этот ста­рик выйти на волю или совер­шить что-то необ­хо­ди­мое ему, – все совер­шится, так велика сила его духа, обо­га­щен­ная и вскорм­лен­ная верой.

Здесь, в “осо­бом”, совер­шает он свой хри­сти­ан­ский подвиг, неся людям помощь и свет, Бога ради и людей, при этом наравне со всеми неся стра­да­ния и лишения.

Страшна была работа Абро­си­мова, тяже­лым был его жиз­нен­ный путь, в резуль­тате чего связь с Богом была уте­ряна, но встреча с о. Арсе­нием вско­лых­нула его душу, заста­вила заду­маться над мно­гим, пере­оце­нить про­шлое. Долго надо было Абро­си­мову еще идти к Богу, но пер­вый шаг на тропу веры он с помо­щью о. Арсе­ния сделал.

Много лет спу­стя Абро­си­мов рас­ска­зы­вал: “Воз­вра­ще­ние мое в Москву было труд­ным. Все мне было отдано – и зва­ние, и долж­ность, – но что-то встало между моей преж­ней и насто­я­щей жиз­нью. Много я думал и ушел с этой работы. Буду откро­ве­нен: совер­шил я раньше много тяже­лого, страш­ного и, делая все это, был уве­рен, что все делал правильно.

Во мно­гом помог мне и Алек­сандр Пав­ло­вич Авсе­ен­ков. Помог разо­браться. Осо­знав мно­гое, поду­мал я, что нет мне про­ще­ния, но одна­жды Алек­сандр Пав­ло­вич пере­дал мне записку от о. Арсе­ния – он тогда был уже осво­бож­ден, в кото­рой были слова: “Помните и не сомне­вай­тесь! Гос­подь, нака­зу­ю­щий нас за пре­гре­ше­ния наши, волен и отпу­стить нам их с при­су­щим Ему мило­сер­дием, и нет столь тяж­кого пре­гре­ше­ния или про­кля­тия, кото­рых нельзя было бы иску­пить делами сво­ими и молитвой”.

В даль­ней­шем много помог мне о. Арсе­ний в позна­нии веры. Конечно, не стал я таким, как мно­гие его духов­ные дети, но пытался идти к Богу.

Отец Арсе­ний, кото­рому я часто гово­рил о мно­гих своих сомне­ниях, коле­ба­ниях, свя­зан­ных с вопро­сами веры и обря­дов, все­гда гово­рил мне: “При Вашем жиз­нен­ном пути, дол­гих безы­дей­ных ски­та­ниях, внут­рен­ней поте­рян­но­сти сомне­ния и коле­ба­ния есте­ственны и неиз­бежны, но разве в этом дело – Вы поняли и ощу­ща­ете, что Бог есть, зна­ете путь к Нему. Верьте, и все нанос­ное отой­дет”. Заме­ча­тель­ный чело­век о. Арсе­ний, насто­я­щий христианин.

Отец Арсе­ний воз­вра­тился в барак. Было радостно за Алек­сандра Пав­ло­вича, Сази­кова, Алек­сея, Дени­сова, Три­фо­нова, они поки­нут “осо­бый” и в конце кон­цов вый­дут на волю, но чув­ство гру­сти, что дру­зья уйдут, охва­тило душу.

Помощ­ни­ков и дру­зей ста­нет меньше. Вери­лось, что Гос­подь не оста­вит его оди­но­ким и при­дут, най­дутся новые люди и заме­нят ушед­ших. Вече­ром сооб­щил Авсе­ен­кову об осво­бож­де­нии. Ночь про­вели в раз­го­во­рах, утром про­сти­лись. Время и дела крепко при­вя­зали Авсе­ен­кова к о. Арсе­нию, при­вя­зали навсе­гда. Отец Арсе­ний и лагерь пол­но­стью пере­ме­нили образ мыс­лей, вос­при­я­тие окру­жа­ю­щего и миро­воз­зре­ние Алек­сандра Пав­ло­вича. Попав в лагерь, хотел кон­чить жизнь само­убий­ством, стал бес­по­мощ­ным, без­воль­ным, а ухо­дил из лагеря духовно обо­га­щен­ным, силь­ным духом, с креп­кой и усто­яв­шейся верой в Бога, чело­ве­ком, пони­ма­ю­щим чело­ве­че­ские страдания.

Ночью долго моли­лись оба. Обни­мая о. Арсе­ния, Авсе­ен­ков повто­рял: “Не забы­вайте меня, о. Арсе­ний, с Вашими, а теперь и моими, буду встре­чаться. Моли­тесь о нас”. Авсе­ен­ков про­стился с Сази­ко­вым и Алек­сеем утром, зная, что после объ­яв­ле­ния сооб­ще­ния об осво­бож­де­нии ему не дадут вер­нуться в барак.

Недели через четыре вне­запно вызвали Сази­кова, Алек­сея, Дени­сова и Три­фо­нова в “осо­бый отдел”, в барак они не вер­ну­лись. Заклю­чен­ные гадали – что слу­чи­лось с ними? Майор Абро­си­мов, а теперь гене­рал, сдер­жал свое обещание.

Жизнь продолжается

Жизнь в лагере про­дол­жа­лась. Систе­ма­ти­че­ски при­во­зили новых заклю­чен­ных на смену ушед­шим на лагер­ное клад­бище. Смерть почти еже­дневно посе­щала то и один, то дру­гой барак, унося с собой каж­дый раз новую жертву.

Зав­траш­ний день был изве­стен, он был голод­ным, изну­ри­тель­ным, тягост­ным, напол­нен­ным до пре­дела уни­же­ни­ями и тяже­лой мно­го­ча­со­вой рабо­той. Оту­пе­ние, без­раз­ли­чие, жела­ние близ­кой смерти при­хо­дили к заклю­чен­ным. Отец Арсе­ний по-преж­нему про­дол­жал жить в лагере своей обыч­ной подвиж­ни­че­ской жизнью.

Было тяжело без Алек­сея-сту­дента, Сази­кова, Авсе­ен­кова, он полю­бил их, при­вык и опи­рался на них в своих делах. Появи­лись новые люди, с кото­рыми он срод­нился, но они пере­во­ди­лись из барака в барак, уми­рали или уго­ня­лись в даль­ние отде­ле­ния лагеря, в шахты.

По-преж­нему помо­гая окру­жа­ю­щим, неся им добро и духов­ное уте­ше­ние, о. Арсе­ний был необ­хо­дим для мно­гих. Как-то полу­чи­лось, что он вхо­дил неза­метно в жизнь людей, помо­гая им, облег­чая стра­да­ния, скра­ши­вая труд­но­сти жизни, и при­ме­ром сво­его отно­ше­ния ко всему про­ис­хо­дя­щему пока­зы­вал, что даже жизнь в “осо­бом” не так страшна, если за тобой стоит Бог, к Кото­рому все­гда можно прибегнуть.

Уго­лов­ник Серый тяжело забо­лел. Болело в обла­сти живота, обра­тился к лагер­ным вра­чам. Сперва дали аспи­рин, потом ревень, но ничего не помо­гало. Лечили чем попало, почти не осмат­ри­вая, а потом опре­де­лили запу­щен­ный рак печени и метастазы.

Серый уми­рал тяжело, в боль­ницу не брали и не лечили. Боли были страш­ные, но при­хо­ди­лось пере­дви­гаться по бараку, ходить к пара­шам, выхо­дить на поверку. Отец Арсе­ний тер­пе­ливо уха­жи­вал за Серым, ста­рался помочь, чем мог, ходил к вра­чам – про­сил нар­коз для обез­бо­ли­ва­ния, но ничего не получил.

Серый был озлоб­лен на всех и вся, но о. Арсе­ния при­ни­мал кротко, ждал его при­хода и про­сил сидеть около него. Когда о. Арсе­ний садился около Серого, тот начи­нал рас­ска­зы­вать о своей жизни и как-то забы­вал свои боли.

Дня за два до смерти рас­ска­зал: “Уми­раю и муча­юсь за дело. Много людям горя при­нес, погу­бил мно­гих. Жизнь не с того конца начал. Каяться не хочу, столько дел в жизни наво­ро­чал, не счесть. Знаю, что про­стить меня нельзя, да и не для чего. Верить в Бога я почти не верю, так, больше при­меты какие-то, но знаю и чув­ствую, что Бог есть, потому что Вы в Него верите и Им живете.

Из попо­ви­чей я. Отец дья­кон был, в Бога не верил, слу­жил пере­счету, деться-то некуда было. В общем, слу­жил, как профессионал.

Когда рос я, то видел кру­гом ложь и обман, водку пили, раз­врат­ни­чали, баб хва­тали, над Богом и обря­дами изде­ва­лись и этим же Богом при­кры­ва­лись. На сло­вах одно, на деле дру­гое. Бывало, отец из церкви после службы при­дет и нач­нет доходы счи­тать, за вод­кой посы­лает, над верой насме­ха­ется, мате­рится. Рас­ска­зы­вает, как деньги с таре­лок тас­кал или бабу дере­вен­скую облапошил.

Не верил я в Бога, каза­лось, блажь люд­ская. В семи­на­рии учился, кон­чил – воро­вать начал, по тюрь­мам пошел, а потом рево­лю­ция, бес­по­рядки, гра­бежи, раз­гул. Грабь, режь, Бога нет, сам себе хозяин. Ком­па­ния под­хо­дя­щая под­вер­ну­лась мне, ну и нача­лось. Сперва дела малень­кие пошли, потом сред­ние, добрался до крови чело­ве­че­ской, где уж оста­но­виться!.. Так и пошло, о. Арсений.

Много я ее, кро­вушки, про­лил. То о новом деле дума­ешь, то в загул с бабами попа­дешь, то от тюрьмы бега­ешь. Вре­мени-то не было вспом­нить – есть Бог или нет. По правде говоря, и думать о Нем не хоте­лось. Вас в лагере встре­тил – поду­мал, что юрод­ству­ете или хотите выгоду какую-то извлечь. Но уви­дел, как дружку моему Сера­фиму Сази­кову и чеки­сту Авсе­ен­кову Алек­сан­дру Пав­ло­вичу душу пере­вер­нули, понял: искренне верите в Бога, и сам понял, что Бог, конечно, есть, ведь неда­ром в цер­ковь, где отец дья­ко­ном слу­жил, народ валом валил. Видел я все это, когда маль­чиш­кой еще в храме прислуживал.

Знаю теперь, что Бог есть, но мне к Нему дороги зака­заны – дела мои про­шлые ника­кими молит­вами не замо­лить и не простить.

Уми­раю, смерти не боюсь, но чего-то страшно, а вот чего – разо­браться не могу. Думал одно время испо­ведь у Вас при­нять, да, зная Вас, думал, что не про­стите мне гре­хов, слиш­ком уж много натво­рил, но не жалею. Что было, то было.

Вот только два слу­чая часто перед гла­зами стоят и ночью во время бес­сон­ницы и во сне при­хо­дят. Пар­нишку лет 17-ти при­шлось в 30‑м году при­шить, как-то все по-глу­пому полу­чи­лось. В ногах валялся, про­сил, пла­кал, а я само­гону хва­тил, перед друж­ками кура­жился, хотел храб­рость и без­раз­ли­чие свое пока­зать, изде­вался над ним. Закрою глаза, а он, маль­чи­шечка, так передо мною и стоит, весь заплаканный.

И жен­щина одна, так про­сто меня заму­чила, на неделе раза три при­дет, а сей­час – так каж­дый день при­хо­дит. Квар­тиру брали в 20‑х годах в Москве, при­шли по наводке, думали, пустая, на работе все. При­шли, а там сестра хозяйки, кра­си­вая, стат­ная, моло­дая, как гово­рят, кровь с молоком.

Вошли мы, а она все поняла, к окну бро­си­лась. Заперли мы ее в ком­нате. Вещей в квар­тире много, золо­тишко тоже было. Стали соби­рать узлы. Сло­жили, ухо­дить надо, а жен­щина видела нас, убрать ее необ­хо­димо, выхода нет, опо­знает после. Ребята мнутся – дело-то мокрое, для них не очень привычное.

Пошел я. Дверь открыл. Взгля­нула на меня и участь свою поняла. Глаза боль­шие, испу­ган­ные. Схва­тил я ее, взгля­нул в глаза и решил вос­поль­зо­ваться ею. Ребя­там крик­нул, чтобы в дру­гую ком­нату ушли, ну и пота­щил. Уда­рила меня в лицо, стала потом вдруг спо­кой­ной и гово­рит пре­зри­тельно: “Зверь Вы, а не чело­век. Зверь. Кон­чайте ско­рее!” в гла­зах смер­тель­ная нена­висть, лютая прямо, а от этого еще кра­си­вее стала. Ну, я и сна­силь­ни­чал. Стал нож доста­вать. Она стоит, при­жа­лась к стене, ждет удара, потом в угол к иконе повер­ну­лась, пере­кре­сти­лась несколько раз и ска­зала: “Кон­чайте. Со мной Бог. Матерь Божия, не оставь меня!”

Жалко мне ее стало, да барахла много взяли, я ее и уда­рил под грудь два раза, а она спол­зает по стене и быстро-быстро кре­стится и шеп­чет: “Гос­поди, поми­луй!” Вот так каж­дый день ко мне и при­хо­дит теперь”.

Отец Арсе­ний, слу­шая Серого, все время молился, но от жут­ких подроб­но­стей рас­сказа его про­би­рал озноб. Созна­тель­ная жесто­кость, злоба, цинизм, бес­сер­де­чие даже в лагере встре­ча­лись неча­сто. Уми­рал Серый мучи­тельно, лицо было иска­жено, то ли от стра­да­ний, то ли от злобы к живу­щим людям. Лицо после смерти так и оста­лось необык­но­венно злым.

Рас­сказ заклю­чен­ного Серого запи­сан в 1965 году со слов о. Арсе­ния, но рас­сказу при­дан тон и манера, при­су­щие уго­лов­ни­кам. Опи­са­ние жизни о. Арсе­ния в лагере напи­сано А.Р., жив­шим в то время в одном бараке с о. Арсе­нием и уго­лов­ни­ком Серым.

Допрос

После отъ­езда Абро­си­мова сме­ни­лось два началь­ника “осо­бого отдела”, и назна­чили пожи­лого, мрач­ного под­пол­ков­ника. В “осо­бый отдел” при­шло много новых сотруд­ни­ков. Стро­го­сти в лагере уси­ли­лись, жизнь заклю­чен­ных стала совер­шенно невыносимой.

Мно­гих вызы­вали в “осо­бый отдел” на допросы. Угрозы, изби­е­ния, кар­цер стали мас­со­выми явле­ни­ями. Со сто­роны каза­лось, что чего-то доби­ваться от людей, прак­ти­че­ски обре­чен­ных на смерть, нелепо, однако сле­до­ва­тели даже здесь пыта­лись создать какие-то новые дела.

“Осо­бый отдел” послед­нее время “рабо­тал” с боль­шой нагруз­кой: созда­ва­лись дела, “рас­кры­ва­лись заго­воры”, про­во­ди­лись досле­до­ва­ния, где-то выно­сили допол­ни­тель­ные при­го­воры, кого-то расстреливали.

В марте о. Арсе­ния вызвали на допрос в “осо­бый отдел”. Допра­ши­вал майор Один­цов, чело­век сред­него роста, с лысой голо­вой удли­нен­ной формы, отеч­ным лицом, тон­кими губами, раз­ре­за­ю­щими лицо, и бес­цвет­ными гла­зами. Все­гда под­тя­ну­тый, в хорошо отутю­жен­ном кителе, неиз­менно веж­ли­вый при встре­чах, он наво­дил ужас на допра­ши­ва­е­мых заклю­чен­ных жесто­ко­стью допро­сов, но почему-то имел про­звище “Лас­ко­вый” или вто­рое – “Нач­нем, пожалуй”.

Отец Арсе­ний вошел и встал при входе. Дело­вито про­смат­ри­вая какие-то бумаги, сле­до­ва­тель долго не обра­щал вни­ма­ния на о. Арсе­ния, потом, отки­нув­шись на стуле, ска­зал: “Рад позна­ко­миться, Петр Андре­евич! Рад! Обо мне, веро­ятно, слы­шали, я Одинцов”.

“Слы­шал, граж­да­нин сле­до­ва­тель”, – отве­тил о. Арсений.

“Ну! Вот и хорошо, батюшка! Нач­нем, пожа­луй! Хоро­шие слова ска­зал Алек­сандр Сер­ге­е­вич Пуш­кин, к нашему раз­го­вору ска­зал. Гово­рить и при­зна­ваться у меня надо, а то кро­вью утре­тесь. У меня поря­до­чек извест­ный. Нач­нем! Признавайтесь”.

“О чем рассказывать?”

“Рас­ска­зы­вай, поп, об орга­ни­за­ции, кото­рая дей­ствует в лагере и пре­сле­дует цель поку­ше­ния на жизнь това­рища Ста­лина. Нам все известно, тебя выдали. Не тяни, раз обо мне слышал”.

Собрав­шись в еди­ный ком нер­вов, о. Арсе­ний молился, взы­вая к Матери Божией о помощи, умо­ляя Ее дать ему силы выдер­жать допрос. “Гос­поди Боже наш! Не остави меня, греш­ного, укрепи, Вла­ды­чица Небес­ная, дух мой немощный”.

“Я ничего не знаю ни о какой орга­ни­за­ции и при­зна­ваться мне не в чем”.

“Вот что, поп! Играть с тобой не буду, ты и так полу­дох­лый, тебе все равно поды­хать, а мне дело поза­рез нужно. Садись и пиши, что тебе дик­то­вать буду”.

“Граж­да­нин сле­до­ва­тель! Раз­ре­шите обра­титься к Вам с вопросом?”

“У меня вопро­сов не задают, а отве­чают, ну а ты давай – зада­вай, все равно тебе поды­хать здесь”.

“Граж­да­нин сле­до­ва­тель! Прошу Вас, взгля­ните в мое дело, и Вы уви­дите, кто допра­ши­вал меня, но я нико­гда и никого не ого­ва­ри­вал, а меня били, и очень тяжело”.

Один­цов тяжело под­нялся, обо­шел стол, подви­нул к о. Арсе­нию лист про­то­кола допроса, ручку и сказал:

“Кто бы ни допра­ши­вал, а у меня все напишешь”.

“Нет. Ничего писать не буду, в лагере нет ника­кой орга­ни­за­ции, Вы хотите создать новое дело и рас­стре­лять без­вин­ных, заму­чен­ных людей, кото­рые и так обре­чены насмерть”.

Один­цов подо­шел ближе, губы его задро­жали и иска­зи­лись, туск­лый бес­цвет­ный взгляд ожи­вился, и, почти заи­ка­ясь, он про­из­нес: “Милый ты мой! Ты не зна­ешь, что с тобой сей­час будет”.

“Гос­поди, помоги!” – только успел про­из­не­сти про себя о. Арсе­ний, как страш­ный удар в лицо сбро­сил его со стула, и, теряя созна­ние от оше­лом­ля­ю­щей боли, он понял, что все кон­чено. Один­цов добьет его.

В какие-то корот­кие мгно­ве­ния при­хода в себя, он чув­ство­вал удары, нано­си­мые ногами и пряж­кой офи­цер­ского ремня, кото­рой били по лицу. В эти мгно­ве­ния о. Арсе­ний молил Матерь Божию, но, не успев про­из­не­сти двух-трех слов, про­ва­ли­вался в тем­ноту бес­со­зна­тель­но­сти и нако­нец затих.

Очнулся на несколько секунд на улице и только понял, что его воло­кут его в барак. Вто­рой раз очнулся в бараке на нарах. Кто-то мок­рой тряп­кой про­ти­рал его лицо и гово­рил: “Добили ста­рика, не дожи­вет до утра”. И матерно, с нена­ви­стью вспо­ми­нали Лас­ко­вого – сле­до­ва­теля Одинцова.

Тре­тий раз о. Арсе­ний очнулся, как ему почу­ди­лось, опять в бараке. Тело нестер­пимо болело, и боль гасила все в созна­нии. Пыта­ясь что-то при­пом­нить, о. Арсе­ний решил, что его допра­ши­вают, потому что кто-то резал, каза­лось, голову.

Он захо­тел при­звать имя Божие, молиться, но, ухва­тив­шись за начало молитвы, мгно­венно терял ее. Боль, невы­но­си­мая боль вытес­няла все, бро­сала в бес­па­мят­ство, раз­ди­рала созна­ние. Он ждал и ждал еще уда­ров, крика, еще боль­шей боли, ждал смерти. Воз­вра­ща­ясь десятки раз в созна­ние на корот­кие мгно­ве­ния и теряя его на дли­тель­ное время, о. Арсе­ний в моменты воз­вра­ще­ния созна­ния все время пытался войти в молитву, но не мог, ожи­дая новых уда­ров, неимо­вер­ная боль, зату­ма­нен­ность мыс­лей отво­дили молитву.

В один из крат­ких пери­о­дов воз­мож­но­сти созна­вать о. Арсе­ний с испу­гом понял, что он умрет без молитвы, без внут­рен­него пока­я­ния. Голову кто-то пово­ра­чи­вал, что-то нестер­пимо жгло и кололо, и вдруг о. Арсе­ний услы­шал: “Быстро два укола кам­фары, осто­рож­нее с йодом, не попа­дите в глаза. Накла­ды­вайте швы. Как мог этот мер­за­вец так иска­ле­чить чело­века? Осто­рожно брейте голову!”

Отец Арсе­ний почув­ство­вал, что чьи-то руки нежно пово­ра­чи­вают его голову, а сам он лежит на чем-то твер­дом и без одежды.

Созна­ние надолго поки­нуло его. Потом ему рас­ска­зы­вали, что про­ле­жал он без памяти больше трех дней на боль­нич­ных нарах. Придя в себя, пытался понять, где он. У сле­до­ва­теля, в бараке или еще где? И с тру­дом осо­знал, что в боль­нице. Начал молиться, но после двух или трех фраз боль опять отбро­сила его во мрак бес­па­мят­ства, и эта борьба за молитву с болью и бес­па­мят­ством про­дол­жа­лась несколько дней.

С каж­дым днем он успе­вал захва­тить, именно захва­тить, все больше слов молитвы и нако­нец молит­вой побе­дил все. Глаза были завя­заны, но он все время чув­ство­вал при­кос­но­ве­ние чьих-то лас­ко­вых и забот­ли­вых рук, так же кто-то лас­ково что-то гово­рил ему и кор­мил его.

Голос был с лег­ким еврей­ским акцен­том: “Ну! Ну! Ничего, выжили. Не думал, что вырве­тесь из этой пере­делки. Зав­тра раз­вяжу Вам лицо. Сам на допро­сах бывал, знаю эти лег­кие раз­го­вор­чики, но мы Вас почи­нили, почти как новый”.

Скоро сняли повязку с глаз и головы. Врач, кото­рого звали Лев Михай­ло­вич, забот­ливо возился с о. Арсе­нием, давал советы, успо­ка­и­вал. “Тихо, тихо, сей­час посмот­рим. Доро­гой мой! Лицо у вас почти без еди­ного шрама! Вот и хорошо. Рад за Вас”.

На о. Арсе­ния смот­рели два боль­ших бли­зо­ру­ких глаза в очках. Лицо было мяг­ким и доб­рым. “Задержу еще Вас здесь, сколько смогу, – гово­рил Лев Михай­ло­вич. – Задержу, да не попасть бы Вам вто­рой раз к этому зверю. Моли­тесь сво­ему Богу, а то убьет”.

Про­был о. Арсе­ний в боль­нице более сорока дней. Рас­ста­ва­лись со Львом Михай­ло­ви­чем, заме­ча­тельно доб­рым чело­ве­ком и пре­крас­ным вра­чом, бук­вально со сле­зами. Обни­мая о. Арсе­ния, Лев Михай­ло­вич убеж­денно говорил:

“Не может так все про­дол­жаться, не может. Обя­за­тельно кон­чится, и мы вый­дем с Вами из этого ада и встре­тимся”. И, дей­стви­тельно, в 1963 г. встретились.

Вер­нулся из боль­ницы о. Арсе­ний в тот же барак, но из ста­рых жиль­цов его оста­лось очень мало, боль­шин­ство угнали на руд­ник. Гово­рили, что и сле­до­ва­теля Один­цова куда-то перевели.

Месяца через три после выхода из боль­ницы вызвали о. Арсе­ния в “осо­бый отдел” к началь­нику. Груз­ный, непо­во­рот­ли­вый чело­век со свин­цо­вым взгля­дом, он вни­ма­тельно осмот­рел о. Арсе­ния и ска­зал: “Живу­чий ты! И Один­цова пере­нес, и в лагере зажился, не мрешь, ну это хорошо! Наме­кали мне тут из Москвы, чтоб тебя не добить, да кто раз­бе­рет – может, на пушку берут, про­ве­ряют. Ну-ну! Живи, на тяже­лые работы дам ука­за­ние не посылать”.

После этого раз­го­вора до самой смерти Глав­ного в “осо­бый” не вызы­вали. Шрамы на теле и голове оста­лись вос­по­ми­на­ни­ями о допросах.

Запи­сано на основе рас­сказа о. Арсе­ния несколь­ким своим дру­зьям и духов­ным детям.

Все меняется

Сооб­ще­ние о смерти Глав­ного при­шло к заклю­чен­ным лагеря с опоз­да­нием на три дня. При­шло слу­чайно, через охрану. Адми­ни­стра­ция лагеря по неиз­вест­ным при­чи­нам скры­вала это известие.

Был март, сто­яли боль­шие морозы, снеж­ные вьюги про­но­си­лись над лаге­рем, заме­тая его и вре­ме­нами отре­зая от внеш­него мира. Вме­сте с сооб­ще­нием о смерти в лагерь вошло что-то тре­вож­ное, щемя­щее, неиз­вест­ное. Каж­дый думал: “Что будет? Пой­дет ли все как раньше, или что-то изме­нится к худ­шему, и всех заклю­чен­ных уни­что­жат?” Каж­дый мол­ча­ливо пони­мал: что-то должно случиться.

Пер­вые два месяца, при­бли­зи­тельно до конца мая, лагерь жил преж­ней жиз­нью, но потом в его раз­ме­рен­ный ход стало втор­гаться что-то новое и почти неуло­ви­мое: каза­лось, что в хорошо заве­ден­ный меха­низм кто-то встав­ляет палки и сып­лет камни.

Все так же рабо­тали, так же плохо кор­мили, так же уми­рали заклю­чен­ные, но не при­во­зили новых. В дей­ствиях началь­ства появи­лась нотка неуве­рен­но­сти, даже изви­ни­тель­ного заиг­ры­ва­ния с заключенными.

При­бли­зи­тельно через год после смерти Вер­хов­ного стали про­ис­хо­дить пере­мены: улуч­ши­лось пита­ние, матер­щина и зубо­ты­чины исчезли, над­зи­ра­тели и сле­до­ва­тели в “осо­бом отделе” обра­ща­лись к заклю­чен­ным на “вы”. При­е­хали комис­сии из ЦК, про­ку­ра­туры. Номера с одежды спо­роли и стали назы­вать не по номе­рам, а по фамилиям.

Пошли опросы, поды­мали дела, раз­го­во­ров было много. На неко­то­рых заклю­чен­ных дела были уни­что­жены, и след­ствие вели заново, отправ­ляя заклю­чен­ных в те города, откуда они были взяты. Вызы­вали сви­де­те­лей, кого-то запра­ши­вали. Раз­ре­шили пере­писку и даже посылки. За работу стали пла­тить и делать рас­четы за пита­ние и одежду.

Пер­вые комис­сии, опро­сив несколько сот заклю­чен­ных, уехали, месяца через два при­е­хала вто­рая пар­тия комис­сий, осела в лагере и при­сту­пила к пого­лов­ному пере­смотру дел репрес­си­ро­ван­ных. Вна­чале осво­бож­дали быв­ших воен­ных, ста­рых чле­нов пар­тии, уче­ных, быв­ших вид­ных хозяй­ствен­ных руководителей.

Про­шло еще неко­то­рое время, объ­явили мас­со­вую амни­стию уго­лов­ни­кам. Лагерь из “осо­бого” стал обык­но­вен­ным, но со стро­гим режи­мом. В нем оста­лись быв­шие поли­цаи, вла­совцы, уго­лов­ники, не попав­шие под амни­стию за совер­шен­ные тяг­чай­шие пре­ступ­ле­ния, и поли­ти­че­ские, осво­бож­де­ние кото­рых, по неиз­вест­ным при­чи­нам, кому-то было нежелательным.

За каких-нибудь пол­тора-два года лагерь опу­стел на девять деся­тых. Бараки пусто­вали, адми­ни­стра­тив­ный состав сокра­тили напо­ло­вину. Началь­ство решило сузить зону лагеря. Пере­несли охра­ня­е­мые вышки, про­во­лоч­ную ограду. Часть бара­ков оста­лась вне зоны, и их сожгли.

Послед­нее время о. Арсе­ния пере­во­дили из барака в барак. Из дру­зей никого не оста­лось, но о. Арсе­ний по-преж­нему помо­гал окру­жа­ю­щим, посто­янно молился, еже­дневно писал письма и с нетер­пе­нием ждал писем с воли.

Остав­ши­еся заклю­чен­ные были крайне озлоб­лены, и было трудно сей­час войти с кем-нибудь в дру­же­ские отно­ше­ния. Два или три иерея и несколько веру­ю­щих заклю­чен­ных, кото­рых знал о. Арсе­ний, нахо­ди­лись в состо­я­нии затрав­лен­но­сти, угне­тен­но­сти, не наде­я­лись на осво­бож­де­ние, но писали всюду заяв­ле­ния и жалобы и из-за этого почему-то дер­жа­лись обособ­ленно и отчужденно.

Пожа­луй, это время было самым труд­ным для о. Арсе­ния, вокруг него обра­зо­ва­лась пустота, чело­ве­че­ское без­лю­дие, но оста­лась молитва, кото­рой он только и жил. Трудно было потому, что, посто­янно горя жела­нием ока­зы­вать чело­веку добро, он не нахо­дил сей­час себе дела.

В сере­дине 1956 года о. Арсе­ния рас­кон­во­и­ро­вали, раз­ре­шили выхо­дить за пре­делы лагеря в жилой посе­лок, осво­бо­дили от тяже­лых работ и пере­вели в инва­лид­ную команду.

К марту 1957 года лагерь опу­стел почти пол­но­стью, зону сужали несколько раз, опу­стев­шие бараки сжи­гали, и теперь за про­во­лоч­ной огра­дой лагеря чер­нели десятки осто­вов печей от сго­рев­ших бара­ков, валя­лись жгуты ржа­вой колю­чей про­во­локи, бле­стели осколки сте­кол, гро­моз­ди­лись остатки кир­пич­ных фун­да­мент­ных столбов.

Писем при­хо­дило много, и это было боль­шой радо­стью. Пер­выми были письма от Веры Дани­ловны, Алек­сея, Ирины, Сера­фима Сази­кова, Алек­сандра Авсе­ен­кова, и при­шла с очень слож­ной ока­зией записка от Абро­си­мова, теперь гене­рал-лей­те­нанта. Абро­си­мов писал: “Помню, ничего не забыл, делаем все, но мешают. Помню и помню Вас. Верю, что скоро встре­тимся в дру­гой обста­новке. Держитесь!”

Отец Арсе­ний отве­чал на письма, вду­мы­ва­ясь в судьбы и жизнь людей, и часто письмо чело­века, кото­рого он не видел много лет, рас­ска­зы­вало ему так много, что, каза­лось, сам он, этот чело­век, при­сут­ствует здесь.

Над­зи­ра­тель Спра­вед­ли­вый уже более года, как ушел из лагеря, и о. Арсе­нию было трудно и не хва­тало этого про­стого душой человека.

Неко­то­рое коли­че­ство амни­сти­ро­ван­ных уго­лов­ни­ков опять воз­вра­ти­лись в лагерь, осуж­ден­ные за вновь совер­шен­ные пре­ступ­ле­ния. Уго­лов­ники послед­нее время как-то осо­бенно обнаг­лели, вели себя вызы­ва­юще, не боя­лись охраны, но вдруг сме­нили началь­ника лагеря, и сразу все изме­ни­лось. Повы­си­лась тре­бо­ва­тель­ность к работе, улуч­ши­лось пита­ние, за нару­ше­ние режима жестоко нака­зы­вали, но не было изде­ва­тельств, жесто­ко­сти, грубости.

Жизнь про­дол­жа­лась, о. Арсе­ний ждал часа воли Божией.

Это был послед­ний барак, в кото­ром жил о. Арсе­ний перед осво­бож­де­нием из лагеря.

Из ста­рых зна­ко­мых никого в бараке не оста­лось. Одних осво­бо­дили, дру­гие умерли, тре­тьих пере­вели в дру­гие бараки или лагеря.

Прощание

Настал 1957 год, меня рас­кон­во­и­ро­вали и раз­ре­шили ино­гда выхо­дить из охран­ной зоны. Кон­чая работу, я поки­дал лагерь, мед­ленно шел к бли­жай­шему лесу или к таеж­ной боло­ти­стой речке, садился на сухой пень и начи­нал молиться. Голос мой далеко раз­но­сился по ред­ко­ле­сью, зати­хая в вет­вях берез и скло­нен­ных к воде ив, в елях и травах.

Здесь, в лесу, молиться было спо­койно и легко: гру­бость лагер­ной жизни исче­зала и насту­пала воз­мож­ность молит­вен­ного еди­не­ния с Богом. И в это время вокруг меня как бы соби­ра­лись мои духов­ные дети и дру­зья, живу­щие на воле, вспо­ми­на­лись умер­шие, кото­рых я любил, или те, кого я про­во­дил когда-то в послед­ний путь, встре­тив на доро­гах ссы­лок и лагерей.

Было тепло, комары моно­тонно зве­нели, вились серо­ва­тым облач­ком, пыта­ясь про­ник­нуть через сетку нако­мар­ника. Вне­запно воз­ник­ший ветер уно­сил кома­ров, но через несколько мгно­ве­ний ветер сти­хал, и они снова окру­жали меня. Лагерь, барак, уго­лов­ники, посто­ян­ный над­зор сразу забы­ва­лись, было только бес­пре­дель­ное синее небо, лес, колы­хав­ши­еся травы, голоса птиц и молитва, объ­еди­ня­ю­щая все и соеди­ня­ю­щая с Богом и при­ро­дой, создан­ной Им.

Ухо­дить из лагеря раз­ре­шали неча­сто. День этот был выход­ным. Я вышел из зоны и пошел далеко в ред­ко­ле­сье, рас­ки­нув­ше­еся за лаге­рем, где раньше, когда “осо­бый” был полон заклю­чен­ных и в нем кипела лагер­ная жизнь, посто­янно горели костры, отта­и­вав­шие землю для боль­ших, но неглу­бо­ких ям, в кото­рых еже­дневно хоро­нили умер­ших лагерников.

Клад­бище было огром­ным, вся пло­щадь, когда-то обне­сен­ная стол­бами и опле­тен­ная колю­чей про­во­ло­кой, теперь была открыта. Местами столбы упали, про­во­лока порва­лась и обвисла. Сей­час клад­бище было похоже на забро­шен­ное ого­род­ное поле, покры­тое неров­ными и рас­плыв­ши­мися гря­дами, на кото­рых кое-где сто­яли колья с при­би­тыми дере­вян­ными или жестя­ными бирками-табличками.

Боль­шин­ство кольев и таб­ли­чек валя­лось на земле, номера захо­ро­нен­ных заклю­чен­ных, напи­сан­ные на них, стер­лись, и только на неко­то­рых вид­не­лись рас­плыв­ча­тые очер­та­ния букв и цифр.

Я про­шел далеко впе­ред. Земля была местами мок­рой, нога глу­боко погру­жа­лась в сыро­ва­тую глину, сме­шан­ную с пере­гноем из трав и листьев, и с тру­дом отры­ва­лась при каж­дом шаге. Пере­ша­ги­вая через пова­лен­ные колья, невы­со­кие насыпи, обходя боль­шие по пло­щади, но неглу­бо­кие про­валы, обра­зо­вав­ши­еся на месте брат­ских могил, хва­та­ясь за стволы чах­лых дере­вьев, шел я по кладбищу.

Весен­нее, сего­дня теп­лое солнце посте­пенно спус­ка­лось к гори­зонту. Я оста­но­вился, огля­нулся во все сто­роны, пере­кре­стился, бла­го­слов­ляя всех лежа­щих на смерт­ном поле, и начал молиться. На душе стало тягостно, грустно, печально. Ветер стих, сто­яли непо­движно травы, мел­кий кустар­ник, хилые березы и ели. Каза­лось, ветер, тихий и про­хлад­ный, скрылся в под­леске и тра­вах, при­жался к земле, зата­ился и чего-то ждал.

Я мед­ленно шел по полю, отда­лив­шись от окру­жа­ю­щего, сосре­до­то­чив­шись и молясь об умер­ших, и передо мною вста­вали люди, воз­ни­кали из про­шлого вос­по­ми­на­ния, мучи­тель­ные и тяжелые.

Люди, когда-то зна­ко­мые и люби­мые мною, или те, кого я напут­ство­вал, про­во­жая в послед­ний путь, или встре­чен­ные мною здесь, в лагере, сдру­жив­ши­еся со мною и пере­дав­шие мне в испо­ве­дях свою жизнь, лежали сей­час на этом поле смерти.

Вспо­ми­на­лись уста­лые, измож­ден­ные лица, рас­те­рян­ные, печаль­ные, пол­ные тоски, моля­щие или горя­щие неуга­си­мой нена­ви­стью глаза уми­ра­ю­щих, и у каж­дого была жизнь, к кото­рой я при­кос­нулся и как иерей при­нял часть ее на себя в испо­вед­ный час.

Вос­по­ми­на­ния при­хо­дили и мгно­венно исче­зали для того, чтобы сей­час же воз­никли новые. Я громко молился, и скорб­ные слова заупо­кой­ных молитв раз­но­си­лись над клад­би­щем, истом­ляли душу, все­ляли чув­ство тревоги.

Тысячи, десятки тысяч чело­век, лежав­ших здесь, убиты режи­мом лагеря, убиты, мед­ленно умерщ­влены дру­гими людьми. Юноши и ста­рики, тысячи веру­ю­щих, защит­ники Родины, про­ли­вав­шие за нее кровь, самые обык­но­вен­ные про­стые люди, попав­шие в лагерь по лож­ным доно­сам, лежали сей­час в полу­бо­ло­ти­стой земле.

И здесь же, на этом поле смерти, лежали люди, пре­дав­шие Родину, участ­ники мас­со­вых каз­ней, поли­цаи, мно­го­крат­ные убийцы-уголовники.

Где-то далеко шумел трак­тор-буль­до­зер, срав­ни­вая могиль­ные насыпи и зарав­ни­вая ямы, чтобы никто и нико­гда не вспо­ми­нал о тех, кто остался здесь.

Где-то лежали небрежно бро­шен­ные в могилы вла­дыка Петр, архи­манд­рит Иона, монах-пра­вед­ник Михаил, схим­ник из Опти­ной пустыни Фео­фил, мно­гие вели­кие пра­вед­ники и молит­вен­ники: друг людей врач Лева­шов, про­фес­сор Глу­хов, сле­сарь Сте­пин, до самого послед­него часа сво­его совер­шав­шие добро, и много-много дру­гих, когда-то зна­е­мых мною людей.

Я молился, вспо­ми­ная усоп­ших, но вдруг слова молитвы иссякли, и я ока­зался сто­я­щим на поле, рас­те­рян­ным, раз­дав­лен­ным вос­по­ми­на­ни­ями, сомне­ни­ями. Что оста­лось от погиб­ших? Ржа­вая таб­личка со стер­тым номе­ром, кость, тор­ча­щая из наспех засы­пан­ной могилы, обры­вок ткани?

Хоро­нили в спешке, ямы рыли неглу­бо­кие. Земля здесь все­гда была мерз­лой, и ее при­хо­ди­лось сут­ками отта­и­вать, чтобы вырыть могилу на несколько десят­ков человек.

Зимой трупы забра­сы­вали зем­лей и сне­гом, летом спе­ци­аль­ная бри­гада под­прав­ляла могилы, засы­пая зем­лей высту­пав­шие кости ног и рук. Даже сей­час каза­лось, что из-под земли тянется запах тле­ния. Было душно, сыро, тихо. Солнце нагрело землю, и от этого над полем под­ни­мался лег­кий, еле замет­ный пар. Воз­дух дро­жал, пере­ли­вался, и каза­лось, будто что-то необы­чайно лег­кое и боль­шое плыло над кладбищем.

“Гос­поди! Гос­поди! – вырва­лось у меня, – это же души умер­ших под­ня­лись над местом скорби”. Тоска, необы­чай­ная, щемя­щая тоска схва­тила и сжала мне сердце и душу. В горле встал комок рыда­ний, слезы засти­лали глаза, а сердце все сжи­ма­лось и сжи­ма­лось, гото­вое оста­но­виться. Состо­я­ние пол­ной без­на­деж­но­сти, уны­ния и чув­ство скорби охва­тили меня, я рас­те­рялся, упал духом и весь внут­ренне сник. Отча­ян­ная душев­ная боль вырвала у меня болез­нен­ный стон. “Гос­поди! Зачем Ты допу­стил это?”

Прон­зи­тель­ный и дол­гий плач вне­запно воз­ник и понесся над полем. Вна­чале это был низ­кий виб­ри­ру­ю­щий и вою­щий стон, пере­шед­ший потом в дли­тель­ное одно­звуч­ное рыда­ние, вре­ме­нами сры­ва­ю­ще­еся и напо­ми­на­ю­щее вопль чело­века. Ною­щий и колеб­лю­щийся стон был зауны­вен и долог, он покры­вал все бес­край­нее поле, ско­вы­вая и напол­няя душу бес­пре­дель­ной скор­бью. Про­зву­чав над полем, плач неожи­данно смолк, для того чтобы через несколько мгно­ве­ний воз­ник­нуть с преж­ней силой.

“Я, – гово­рил о. Арсе­ний, – еще более внут­ренне сжался, нервы напряг­лись до пре­дела, все во мне напол­ни­лось болез­нен­ной тос­кой. Окру­жа­ю­щее потем­нело, поблекло, стало гне­ту­щим, я почув­ство­вал себя слом­лен­ным, раз­дав­лен­ным. “Гос­поди! Гос­поди! Яви милость Свою!” – вос­клик­нул я, осе­няя себя крест­ным знамением.

И вдруг ветер, зата­ив­шийся в пере­лес­ках и тра­вах, вырвался на волю, зако­лы­хал травы, зака­чал дере­вья и настой­чиво повеял мне в лицо, и мгно­венно все ожило, про­бу­ди­лось, двинулось.

Зауныв­ный стон исчез, неожи­данно высоко в небе зазву­чало пение птиц, дро­жа­щая и паря­щая волна воз­духа рас­се­я­лась, рас­тво­ри­лась в пространстве.

Состо­я­ние рас­те­рян­но­сти, гне­ту­щей тоски и без­на­деж­но­сти про­шло, я рас­пря­мился, стрях­нул с себя страх и услы­шал в дуно­ве­нии ветра дви­же­ние жизни. Ветер при­нес све­жесть, запахи травы, леса, отго­лоски дале­кого дет­ства, непо­вто­ри­мую радость.

Сто­ну­щий плач, про­но­сив­шийся над полем, ока­зался не чем иным, как виб­ри­ру­ю­щим зву­ком цир­ку­ляр­ной пилы, рабо­тав­шей на дале­кой лагер­ной лесо­пилке. Ветер мед­ленно наби­рал силу, воз­дух стал упру­гим и ощу­ти­мым. Жаво­ро­нок рыв­ками под­ни­мался в вышину, песня его то зати­хала, то отчет­ливо зве­нела в небе, и я осо­знал, что жизнь сей­час идет так же, как и до гибели всех лежа­щих здесь людей, и так же будет идти.

Жизнь про­дол­жа­лась и будет про­дол­жаться все­гда, так как это был закон Гос­пода, и при­рода, создан­ная Им, выпол­няла Его пред­на­чер­та­ния. Охва­тив­шее меня состо­я­ние рас­те­рян­но­сти и безыс­ход­ной тоски было вра­же­ским нава­жде­нием, моей сла­бо­стью, маловерием.

Я отчет­ливо пони­мал, что иерей Арсе­ний под­дался духу уны­ния и тоски. Опу­стив­шись на колени на одну из могиль­ных насы­пей и при­сло­нив­шись к стволу невы­со­кой березы, собрав всю остав­шу­юся силу и волю, стал молиться Гос­поду, Матери Божией и Нико­лаю Угоднику.

Посте­пенно душев­ное спо­кой­ствие овла­дело мною, но вна­чале насто­я­щая молитва при­хо­дила с трудом.

По-преж­нему передо мною было скорб­ное поле смерти, рас­пол­за­ю­щи­еся насыпи, ямы, напол­нен­ные тем­ной водой, жестя­ные и дере­вян­ные бирки, обломки чело­ве­че­ских костей, сло­ман­ная лопата, кото­рой когда-то копали землю.

По-преж­нему лежали в земле десятки тысяч погиб­ших заклю­чен­ных, мно­гие из кото­рых навсе­гда вошли в мое сердце. Все так же душа моя была полна чело­ве­че­ской скорби о погиб­ших, но гне­ту­щее чув­ство уны­ния и тоски, охва­тив­шее меня, под вли­я­нием молитвы ушло.

Дол­гая молитва очи­стила душу и созна­ние, дала мне воз­мож­ность понять, что Устро­и­тель жизни Гос­подь при­зы­вает не под­да­ваться уны­нию и скорби, но молиться об умер­ших, тре­бует тво­рить добро живу­щим людям во имя Гос­пода Бога, Матери Божией и во имя самих живу­щих на земле людей.

Окон­чив молитву, я мед­ленно пошел с клад­бища. Север­ное закат­ное солнце неохотно ухо­дило за гори­зонт, покры­тый лесом. Тем­ная гряда леса взби­ра­лась на поло­гие сопки, потом вдруг сбе­гала с них вниз, и от этого каза­лось, что вер­шины дере­вьев рас­пи­ли­вают небо гигант­ской пилой. Ветер опять зарылся в пере­лес­ках и тра­вах, и сей­час над клад­би­щем снова сто­яла тишина. В отда­ле­нии еле слышно вор­чал трак­тор, цир­ку­ляр­ная пила замолкла.

Со сто­роны леса доно­си­лось тоск­ли­вое куко­ва­нье кукушки по рас­те­рян­ным детям. Одна кукушка кон­чала, и где-то в отда­ле­нии начи­нала дру­гая. Кому счи­тали они годы жизни? Тем, кто лежит на про­сти­ра­ю­щемся передо мной поле смерти, кто нашел свой конец и не вел счет вре­мени? Мне, еще живу­щему в лагере? Но срок моей жизни знал один только Бог.

Шел я к лагерю, охва­чен­ный вос­по­ми­на­ни­ями. Время от вре­мени мысли мои раз­ры­вал голос кукушки, и тогда дале­кие вос­по­ми­на­ния дет­ства и юно­сти про­хо­дили перед гла­зами. Мать, с кото­рой я иду по лесу, – она рас­ска­зы­вает мне о лесе, тра­вах и пти­цах, и так же куко­вала кукушка. Вспом­ни­лась пер­вая испо­ведь, давно ушед­шие дру­зья, моя цер­ковь, где много лет я слу­жил. Думал ли я тогда, что услышу голос кукушки на клад­бище лагеря особо уси­лен­ного режима, где лежат десятки тысяч мерт­вых, боль­шин­ство кото­рых без­винно погибли, сви­де­те­лем гибели их был и я? Думал ли, что буду участ­ни­ком всего про­ис­хо­дя­щего и так же, как и они, пройду скорб­ный путь муче­ний и издевательств?

Для чего все это, Гос­поди? Для чего мучи­лись и погибли те люди, веру­ю­щие и неве­ру­ю­щие, пра­вед­ники и страш­ней­шие пре­ступ­ники, зло­де­я­ния кото­рых невоз­можно оце­нить по чело­ве­че­ским зако­нам? Почему? И сам отве­тил себе.

Это одна из тайн Твоих, Гос­поди, кото­рую не дано постичь чело­веку – рабу греха. Это тайна Твоя. Неис­по­ве­димы пути Твои, Гос­поди. Ты зна­ешь, Тебе ведомы пути жизни чело­ве­че­ской, а наш долг тво­рить добро во Имя Твое, идти запо­ве­дями Еван­ге­лия и молиться Тебе, и отсту­пятся тогда силы зла. Ибо там, где двое или трое собраны во Имя Твое, там и Ты посреди них. Поми­луй меня, Гос­поди, по вели­кой мило­сти Твоей и про­сти за уны­ние, сла­бость духа и колебания.

Обер­нув­шись на четыре сто­роны, бла­го­сло­вил я всех лежа­щих на поле, и, низко скло­нив­шись, про­стился со всеми. Гос­поди, упо­кой души усоп­ших рабов Твоих. До конца жизни своей буду пом­нить я тех, кто остался лежать здесь, в земле.

Пере­би­рая в памяти зна­е­мых мною умер­ших, тихо поми­нал я за упо­кой души и в этот момент отчет­ливо видел лица их…

Шел 1957 год, лагерь пустел с каж­дым днем, где-то неда­леко от него воз­ник граж­дан­ский посе­лок, в кото­рый из раз­ных мест страны ехали воль­но­на­ем­ные вза­мен ранее рабо­тав­ших заключенных.

Появи­лись улицы, скверы, длин­ные вере­ницы домов, при­ез­жали люди, ничего не знав­шие об “осо­бом” и о полу­бо­ло­ти­стом клад­би­щен­ском поле, на кото­ром оста­лись лежать тысячи погиб­ших заключенных.

Про­шлое ухо­дило из памяти людей.

Отъезд

Подо­шел конец 1957 г. Отца Арсе­ния несколько раз вызы­вали в управ­ле­ние лагеря. До конца срока оста­ва­лось еще шесть лет, так как в 1952 году “доба­вили” еще десять. Вызы­вали, рас­спра­ши­вали, допра­ши­вали, писали про­то­колы, запол­няли анкеты, что-то у кого-то запра­ши­вали и нако­нец вес­ной 1958 года сооб­щили, что осво­бож­дают по амни­стии, хотя основ­ное осво­бож­де­ние всех заклю­чен­ных про­шло уже несколько лет назад.

Сооб­щили буд­нично, будто о. Арсе­ний полу­чил сооб­ще­ние о полу­че­нии посылки, а не сидел в лагере без вся­кой вины мно­гие годы, только кто-то из чле­нов комис­сии с неко­то­рым удив­ле­нием ска­зал: “Вот поди же, выжил ста­рик! При­хо­дится освобождать!”

Одели, дали на про­езд литер, деньги, зара­бо­тан­ные за послед­ние годы, справку для полу­че­ния пас­порта по при­бы­тии на место житель­ства. Место житель­ства? Где оно было сей­час у о. Арсе­ния? В комис­сии спро­сили, выда­вая справку, куда он едет. И о. Арсе­ний назвал малень­кий ста­рин­ный горо­док под Яро­слав­лем, в кото­ром когда-то часто бывал и жил, изу­чая ста­рину. Он отвык от воли, плохо пред­став­лял себе жизнь за пре­де­лами лагеря, и сей­час ему было почти без­раз­лично, куда ехать.

Уста­лость, без­гра­нич­ная уста­лость давила и сги­бала его. “Все в руках Божиих, – решил он. – Бог устроит”. Надо было отдох­нуть, собраться с силами, побыть одному и в молитве найти спо­кой­ствие, собран­ность, и тогда можно встре­титься со сво­ими духов­ными детьми. Сей­час сил не было, и только одна молитва под­дер­жи­вала его.

Вне­запно насту­пила ран­няя север­ная весна, теп­лые ветры согнали снег с при­гор­ков и дорог. Было сухо, комары и гнус еще не одо­ле­вали, при­ле­тели ран­ние птицы, в воз­духе чув­ство­ва­лась бод­рость и све­жесть. С веще­вым меш­ком, в новых граж­дан­ских ботин­ках, чер­ных брю­ках, в новой тело­грейке и стан­дарт­ной шапке-ушанке вышел о. Арсе­ний за ворота лагеря. Теп­лый весен­ний ветер нале­тал на него, шеве­лил волосы, при­да­вая све­жесть утру, чуть-чуть пылил дорогу.

Пройдя кон­троль­ный пункт, о. Арсе­ний обер­нулся лицом к лагерю, низко скло­нился к земле и, про­ща­ясь, пере­кре­стил лагерь. Охрана не без удив­ле­ния смот­рела на него: ухо­дил ста­рик, много лет про­быв­ший здесь.

Отойдя от ворот лагеря и под­няв­шись на при­го­рок, по кото­рому шла дорога, о. Арсе­ний обер­нулся опять к лагерю и осмот­рел его. Сей­час лагерь был жалок, вышки и несколько рядов про­во­локи охва­ты­вали несколько тем­ных бара­ков. За пре­де­лами лагеря лежали груды кир­пича, сто­яли полу­сго­рев­шие столбы от сожжен­ных бара­ков, пова­лен­ные столбы с колю­чей про­во­ло­кой, полу­сгнив­шие остатки вышек, и о. Арсе­ний вспом­нил лагерь “осо­бого режима”, когда-то бес­пре­дельно гро­мад­ный, кипу­чий в своей страш­ной жизни.

Сойдя с дороги и смотря на лагерь, о. Арсе­ний молился, вспо­ми­ная мно­гих и мно­гих людей, остав­шихся здесь, и тех, кого Гос­подь увел отсюда. Дол­гие, томи­тель­ные годы про­шли для о. Арсе­ния здесь. Дол­гие! Но Гос­подь нико­гда не остав­лял его, и Он сохра­нил о. Арсе­ния, дал ему воз­мож­ность в этом море скорби найти много совер­шен­ного, пре­крас­ного. Найти людей, у кото­рых о. Арсе­ний по вели­кой мило­сти Бога взял то, к чему стре­мится и дол­жен стре­миться каж­дый христианин.

Здесь, в окру­жа­ю­щем его чело­ве­че­ском горе, он научился молитве “на людях”, здесь при­мер мно­гих и мно­гих пра­вед­ни­ков и про­сто обык­но­вен­ных людей пока­зал ему, что надо брать тяготы чело­века на себя и нести их, и в этом закон Хри­стов. Молясь, бла­го­да­рил о. Арсе­ний Гос­пода, Матерь Божию и всех тех, кто оста­вался здесь и вели­кой неоце­нен­ной помо­щью своей помо­гали и учили его.

Попут­ная гру­зо­вая машина под­везла о. Арсе­ния до граж­дан­ского поселка, где теперь обык­но­вен­ным слу­жа­щим рабо­тал быв­ший над­зи­ра­тель лагеря Спра­вед­ли­вый. Разыс­кать дом и квар­тиру Спра­вед­ли­вого было нетрудно. Стран­ным и необы­чай­ным пока­за­лось нахо­диться вне лагеря – не было крика, уго­лов­ни­ков, рас­по­рядка дня, ругани.

Спра­вед­ли­вый в про­шлом, а теперь Андрей Ива­но­вич вме­сте с женой про­во­жали о. Арсе­ния на вок­зал. Два дня, про­жи­тых у Андрея Ива­но­вича, дали воз­мож­ность о. Арсе­нию осо­знать волю. Андрей Ива­но­вич допла­тил к литеру, и о. Арсе­ний ехал в купи­ро­ван­ном вагоне. Рас­по­ло­жив­шись на ниж­ней полке, под­ло­жив под голову свой веще­вой мешок, он закрыл глаза.

Поезд вздра­ги­вал на сты­ках, колеса мерно сту­чали, за окном про­но­си­лась тайга, скалы, реки, озера Сибири. Перед мыс­лен­ным взо­ром сей­час про­хо­дило про­шлое, люди и люди шли бес­ко­неч­ной вере­ни­цей. Погибло боль­шин­ство, но мно­гие все же выжили, и их о. Арсе­ний уви­дит. Новая жизнь еще плохо пред­став­ля­лась о. Арсе­нию. Все было неиз­вестно, но был Бог, и при Его помощи должна была начаться эта жизнь. Мысли, запол­нив­шие созна­ние, ото­шли, и о. Арсе­ний стал молиться и вдруг услы­шал: “Осто­рож­нее, здесь из лагеря, как бы не обво­ро­вали”, – и вто­рой голос полу­ше­по­том про­из­нес: “Удив­ля­юсь! Как их только выпус­кают? Рас­стре­ли­вать надо”. Отец Арсе­ний открыл глаза: на про­ти­во­по­лож­ном месте устра­и­ва­лась моло­дая пара. Поезд шел впе­ред, мель­кали стан­ции, реки, леса, города, на пер­ро­нах сво­бодно ходили и гово­рили люди. Жизнь шла.

Отец Арсе­ний молился о новой насту­па­ю­щей жизни, о тех, кто остался в “осо­бом” навечно.

Весна пол­но­стью вошла в свои права, за окнами поезда по мере при­бли­же­ния к Москве все рас­цве­тало яркими крас­ками. Страш­ное про­шлое, свя­зан­ное с лаге­рем “осо­бого режима”, ушло в невоз­врат­ность. Период тяже­лых испы­та­ний, выпав­ших на долю Родины, прошел.

Смотря в окно, но ничего не заме­чая, о. Арсе­ний молился и бла­го­да­рил Гос­пода, Матерь Божию и всех свя­тых за вели­кую милость и помощь, ока­зан­ную ему, и про­сил за всех, кого знал и любил. При­бли­жался город, где о. Арсе­ний дол­жен был начать новую жизнь и про­дол­жать слу­же­ние Богу и людям.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

24 комментария

  • Алек­сандр, 07.11.2021

    По моему пра­вильно сде­лали что поме­стили книгу в раз­дел худо­же­ствен­ная лите­ра­тура, про­чи­тал пол книги и пони­маю что это в боль­шей части сказка-вымы­сел, незнаю или про­дол­жать читать

    Ответить »
  • Ольга, 01.07.2021

    Сер­дечно бла­го­дарю созда­те­лей книги, пусть Все­выш­ний воз­даст Вам за Ваш рав­ноап­о­столь­ный труд. Батюшка Арсе­ний, молит­вен­ники, пра­вед­ники, муче­ники, упо­мя­ну­тые в этой книге, Даниил Мат­ве­е­вич, спа­сибо Вам. Молите Гос­пода и Пре­свя­тую Бого­ро­дицу о про­ще­нии, исце­ле­нии и спа­се­нии Сына моего Алек­сандра и меня греш­ной Ольги.

    Ответить »
  • Елена, 04.04.2021

    Такой глу­бины и духов­ной муд­ро­сти мне ещё не дово­ди­лось встре­чать! Спа­сибо огром­ное всем при­част­ным и нерав­но­душ­ным, книга помо­гает мно­гое осо­знать и переосмыслить

    Ответить »
  • Ната­лья, 13.03.2020

    Спа­сибо за такую позна­ва­тель­ную книгу. Рас­крыто много нуж­ных тем, для себя под­черк­нула много полез­ного. Как все таки пере­пле­тены люди духов­ной свя­зью. Все в жизни нашей по про­мыслу Гос­пода. Хорошо бы и нам поучиться стой­ко­сти в вере у пра­во­слав­ных того времени. 

    Ответить »
  • Саве­льев Сергей, 23.03.2017

    Сму­тило выска­зан­ное авто­ром в пре­ди­сло­вии книги«Я полю­бил стра­да­ние. Авто­био­гра­фия » о свя­ти­теле Луке (Войно-Ясенецком)Прокомментируете, пожа­луй­ста. Я со всей семьей мно­го­кратно про­чи­тал эту книгу во мно­гих изда­ниях. Поку­пал много экзем­пля­ров и раз­да­вал род­ным и дру­зьям.  А теперь полу­ча­ется, что это не правда, а роман-худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние.Вот ссылка:https://azbyka.ru/otechnik/Luka_Vojno-Jasenetskij/ja-poljubil-stradanie-avtobiografija/#sel=35:66,36:60Выдержка из предисловия.

    Один свя­щен­ник рас­ска­зы­вал, что к нему при­шел чело­век, кото­рый после про­чте­ния книг «Отец Арсе­ний» и «Ста­рец Заха­рия» пере­стал ходить в цер­ковь. Тем более печально, что роман «Отец Арсе­ний» про­дол­жает изда­ваться, пере­из­да­ваться, поль­зу­ется боль­шой попу­ляр­но­стью, и нигде не ска­зано, что это худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние. Люди неис­ку­шен­ные при­ни­мают его за дей­стви­тель­ное жиз­не­опи­са­ние свя­того старца. Огром­ной попу­ляр­но­стью поль­зу­ются и непро­ве­рен­ные рас­сказы об истин­ных подвиж­ни­ках бла­го­че­стия: бла­жен­ной Мат­ро­нушке, схи­мо­на­хине Рахили Боро­дин­ской, иерос­хи­мо­нахе Фео­до­сии из Мине­раль­ных Вод, старце Ионе Ионов­ского Киев­ского мона­стыря, Вла­дыке Сера­фиме Собо­леве, бла­жен­ном Феофиле. 

    Ответить »
    • Анна, 12.05.2017

      Не сму­щай­тесь, доро­гой Сер­гей. Все, напи­сан­ное в этой книге, правда. Про­чи­тайте подроб­ное пояс­не­ние свя­щен­ника к новому изда­нию “Отца Арсе­ния”.  Я тоже читала книгу про св. Луку Войно-Ясе­нец­кого, она напи­сана как вос­по­ми­на­ния самого свя­ти­теля и там меньше ука­зано у чуде­сах по скром­но­сти свя­того. Когда автор писал такое в пояс­не­нии, то он про­сто плохо знал об обсто­я­тель­ствах появ­ле­ния книги (вос­по­ми­на­ния духов­ных детей отца Арсе­ния украли и опуб­ли­ко­вали на Сам­из­дате) и при­нял все это ща выдумку и пре­лесть. Но это не так! Сре­тен­ский мона­стырь не стал бы фаль­си­фи­ци­ро­вать информацию.

      Ответить »
      • Ника, 28.05.2021

        Про­стите за дер­зость, но дей­стви­тельно ино­гда по тек­сту полу­ча­ется что не реаль­ные собы­тия опи­саны. Но это же не так! Чтобы не под­вер­гать иску­ше­нию чита­ю­щих, может быть будет дано бла­го­сло­ве­ние в сле­ду­ю­щем изда­нии вне­сти поправки? Прошу про­ще­ния ещё раз.

        Ответить »
  • люд­мила, 11.12.2016

    P.S.  Сохра­нить веру и Пра­во­сла­вие во вре­мена таких  гоне­ний это дей­стви­тельно Вели­кая Бла­го­дать Божия.

    Ответить »
  • люд­мила, 11.12.2016

    Спа­сибо за такую книгу! Огром­ная бла­го­дар­ность всем кто делился вос­по­ми­на­ни­ями и донесли их до сего­дняш­них вре­мен. Это дей­стви­тельно Божия милость читать и осо­зна­вать  то что было пере­жито в те тяже­лые вре­мена. Как часто мы роп­щем на свои про­блемы, неудачи и не можем потер­петь и сми­риться по срав­не­нию с тем что пре­тер­пе­вали люди в гоне­ниях Пра­во­сла­вия. Дай Боже всем нам тер­пе­ния и любви и нико­гда не забы­вать муче­ни­ков во вре­мена репрес­сий и гоне­ний. Спаси Гос­поди всех соста­ви­те­лей книги. Помо­гай Гос­поди напе­ча­тать еще не одну книгу из этих воспоминаний.

    Ответить »
  • Мари­И­ва­новна, 30.11.2016

    Для под­рост­ков, ни какое к реаль­но­сти книга не имеет отно­ше­ния. Фан­та­стика Юлии Воз­не­сен­ской и то инте­рес­ней,  а тут дет­ский лепет реаль­но­сти ни какой,правда она на много страш­нее. Лучше про­чи­тать доб­ро­то­лю­бие, где на своем опыте рас­ска­зы­вают, чем фан­та­стику советскую.

    Ответить »
    • Саве­льев Сергей, 23.03.2017

      …яко утаи́ся прему́дрость и благода́ть сия от муд­рых и разу́мных века сего

      Из Ака­фи­ста Пре­свя­той Бого­ро­дице пред ико­ной «Неча­ян­ная Радость»

      Ответить »
    • Сер­гей, 23.03.2017

      При­вожу ссылку на мате­риал книги, пре­ди­сло­вия и после­сло­вия к ним, сви­де­тель­ства и вос­по­ми­на­ния духов­ных чад.
      https://azbyka.ru/fiction/otec-arsenij/#predislovie_k_chetvertomu_izdaniju
       
      Пре­ди­сло­вие к чет­вер­тому изданию
      После пер­вого изда­ния книги “Отец Арсе­ний” про­шло семь лет. За это время она неод­но­кратно пере­из­да­ва­лась на рус­ском языке, три раза – на гре­че­ском, на англий­ском, гото­вятся изда­ния и на дру­гих язы­ках. Ее бла­го­твор­ное вли­я­ние на души наших совре­мен­ни­ков огромно, мно­гие бла­го­даря этой книге обрели хри­сти­ан­скую веру.
      Но нашлись и скеп­тики, заявив­шие даже в печати, что книга “Отец Арсе­ний” – роман, глав­ный герой кото­рого явля­ется соби­ра­тель­ным обра­зом, а рас­сказы, из кото­рых он состоит, – худо­же­ствен­ный вымы­сел. Эти попу­щен­ные Про­мыс­лом Божиим сомне­ния побу­дили чело­века, лично знав­шего отца Арсе­ния, Вла­ди­мира Вла­ди­ми­ро­вича Быкова, напи­сать свои вос­по­ми­на­ния, поме­щен­ные в насто­я­щем изда­нии в каче­стве Послесловия.
      Отец Арсе­ний в послед­ние годы жизни посто­янно бла­го­слов­лял своих духов­ных чад запи­сы­вать рас­сказы при­ез­жав­ших к нему и свои соб­ствен­ные вос­по­ми­на­ния, повест­ву­ю­щие о том, как Бог помог обре­сти веру и пройти жиз­нен­ный путь. Ста­рец выска­зы­вал уве­рен­ность в том, что со вре­ме­нем эти записи помо­гут дру­гим людям найти Бога, и выра­жал жела­ние, чтобы буду­щий сбор­ник был назван “Путь к вере”. С таким назва­нием была напе­ча­тана чет­вер­тая часть в тре­тьем изда­нии книги, выпу­щен­ном в 1998 г. Мате­ри­алы чет­вер­той части были собраны и пере­даны в Пра­во­слав­ный Свято-Тихо­нов­ский Бого­слов­ский Инсти­тут В. В. Быко­вым. Но Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич сооб­щил, что есть еще вос­по­ми­на­ния, кото­рые авторы или их потомки пока что не давали для опуб­ли­ко­ва­ния. В ответ на наши уси­лен­ные просьбы Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич снова стал настой­чиво уго­ва­ри­вать вла­дель­цев дра­го­цен­ных руко­пи­сей пере­дать их для нового изда­ния. Так появи­лась пятая часть книги, назван­ная нами “Воз­люби ближ­него сво­его”. Она содер­жит шест­на­дцать неиз­дан­ных прежде рас­ска­зов духов­ных детей отца Арсе­ния, его сола­гер­ни­ков и его соб­ствен­ных. В них нахо­дится много новых све­де­ний о жизни о. Арсе­ния, появ­ля­ются под­лин­ные имена близ­ких к нему людей (А. Ф. Бату­рина, А. Ф. Берг, Юрий и Кира Бах­мат и др.). Впер­вые изда­ва­е­мые тек­сты сооб­щают нам о поезд­ках отца Арсе­ния к епи­скопу Афа­на­сию (Саха­рову), о его связи с про­то­и­е­реем Сер­гием Орло­вым (в тай­ном постриге – иеро­мо­нах Сера­фим), с про­то­и­е­реем Алек­сан­дром Толг­ским, про­то­и­е­реем Все­во­ло­дом Шпил­ле­ром. Ока­зы­ва­ется, целый ряд хорошо извест­ных нам людей, теперь уже почив­ших, близко знали отца Арсе­ния и тайно обща­лись с ним (Д. И. Мели­хов, Т. Н. Каме­нева, Л. А. Дили­ген­ская и др.). Нас не должна удив­лять такая искус­ная и стро­гая кон­спи­ра­ция – в новых вос­по­ми­на­ниях рас­ска­зы­ва­ется, как жила духов­ная община отца Арсе­ния в годы гоне­ний и в послед­ний период его жизни в Ростове Вели­ком, как учи­лась беречь свою тайну. Эта тайна и теперь еще не пол­но­стью откры­лась – мы не знаем под­лин­ного мир­ского имени отца Арсе­ния, не нашли назва­ния храма, где он слу­жил в Москве. Но мы бла­го­да­рим Бога за бла­го­дат­ный дар при­об­ще­ния к вели­кому пас­тыр­скому подвигу заме­ча­тель­ного старца и див­ного чудо­творца, столь близ­кого к нам по времени.
      Про­то­и­е­рей Вла­ди­мир Воро­бьев­Фев­раль 2000 г.

      Ответить »
      • Ирина Под­лес­ная, 02.04.2021

        Спаси Вас Гос­подь и низ­кий поклон за книгу. Пере­чи­ты­ваю каж­дый пост. Сила веры вели­кая, дай, Боже, веру — пусть не с гор­чич­ное, хоть с мако­вое зер­нышко… Очень наде­юсь про­чи­тать про­дол­же­ние. С ува­же­нием и сер­деч­ной бла­го­дар­но­стью, р. Б. Ирина.

        Ответить »
  • Татьяна Туфа­нова, 11.09.2016

    Огром­ное спа­сибо за книгу. Про­чи­тала на одном дыха­нии и буду еще не один раз воз­вра­щаться к этой заме­ча­тель­ной книге, мно­гому научив­шей меня.

    Ответить »
  • Фоти­ния М., 08.09.2016

    Про­чла два­жды, согласна с каж­дым сло­вом Галины.

    Ответить »
  • Галина Меще­ря­кова, 19.06.2016

    Спа­сибо Гос­поду! Каким-то чудом открыла книгу. Читаю и буду пере­чи­ты­вать. Бла­го­сло­венна Рос­сия, имея таким сыновей!

    Ответить »
  • Али­шер Гулямов, 11.07.2015

    Про­чи­тал эту книгу с боль­шим инте­ре­сом и тре­пе­том. Часто вспо­ми­наю и пере­чи­ты­ваю главы. Сове­тую дру­зьям тоже про­чи­тать это про­из­ве­де­ние. Хорошо что она есть в Интер­нете. Отец Арсе­ний для мно­гих стал и может стать при­ме­ром в жизни неза­ви­симо от веры, нации, расы и т.д. Спа­сибо созда­те­лям этого про­из­ве­де­ния. С искрен­ним ува­же­нием, А.Г.

    Ответить »
  • Татьяна Жадан, 09.06.2015

    Спа­сибо за книгу! Она учит осень МНОГОМУ.

    Ответить »
  • Галина, 13.12.2014

    Про­чи­тала на одном дыха­нии. Инте­ресно, есть ли такие люди сегодня?

    Ответить »
  • Андрей, 24.11.2014

    Насто­я­щие СВЯТЫЕ два­дца­того века

    Ответить »
  • р.Б.Татиана, 09.09.2014

    Спаси Гос­поди за такую книгу. Читала — пла­кала. Читала на одном дыха­нии. Столько поучительного!

    Ответить »
  • Фоти­ния, 21.06.2014

    Спа­сибо боль­шое. С тре­пе­том и бла­го­го­ве­нием читала каж­дую строчку.

    Ответить »
  • Кирилл, 27.01.2014

    Отлич­ная книга, читал с сыном-под­рост­ком, ему понравилось!

    Ответить »
  • Роман, 21.01.2014

    Совет­ский реализм

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки