Отец Арсений - прот. Владимир Воробьёв

Отец Арсений - прот. Владимир Воробьёв

(439 голосов4.5 из 5)

Часть четвертая. Путь к вере

Плотик

Встре­ти­лась я с Васи­лием Андре­еви­чем в начале 1970 года в доме Надежды Пет­ровны. Сред­него роста, немного смуг­ло­ва­тый, с откры­тым взгля­дом, он не про­из­вел на меня осо­бого впе­чат­ле­ния. Был мол­ча­лив, собран, о себе не стре­мился рассказывать.

Встре­ча­лись несколько раз во время при­ез­дов к о. Арсе­нию по суб­бо­там или вос­кре­се­ньям за общим сто­лом, одна­жды даже ехали вме­сте в Москву. Раз­го­во­ри­лись; больше гово­рила я, рас­ска­зы­вала о жизни о. Арсе­ния в лагере, что-то о себе. Васи­лий Андре­евич вни­ма­тельно слу­шал, а на мои вопросы отве­чал одно­сложно. Спро­сила, как он при­шел к Богу и к о. Арсе­нию. Отве­тил, что в 1968 году его при­вел о. Федор Пет­ров­ский, знав­ший о. Арсе­ния в пяти­де­ся­тых годах по лагерю и став­ший еще тогда его духов­ным сыном.

О. Федора встре­чала два или три раза также за общим сто­лом и знала, что слу­жит в церкви Свя­той Тро­ицы где-то под Калугой.

В один из моих оче­ред­ных при­ез­дов опять встре­ти­лась с Васи­лием Андре­еви­чем. Собра­лось нас в эту суб­боту в домике Надежды Пет­ровны чело­век десять, мы почти закан­чи­вали пить чай. Раз­го­вор был ожив­лен­ный, вспо­ми­нали войну 1941–45 годах; кто-то упо­мя­нул, что участ­во­вал во взя­тии Кенигсберга в апреле 1945 года. О. Арсе­ний вни­ма­тельно слу­шал гово­рив­шего и вдруг, обер­нув­шись к Васи­лию Андре­евичу, сказал:

– Рас­ска­жите о пере­праве через Днепр.

Васи­лий Андре­евич от неожи­дан­но­сти сму­тился, потому что взоры всех сидя­щих за сто­лом обра­ти­лись на него. Помед­лив, начал рас­ска­зы­вать о пере­праве и о чудес­ном спа­се­нии. Мы с глу­бо­ким инте­ре­сом слу­шали, а когда Васи­лий Андре­евич закон­чил, о. Арсе­ний сказал:

– Напи­шите об этом подробно, о таком люди должны знать!

Месяца через три Васи­лий Андре­евич пере­дал мне напи­сан­ное, и я, ничего не изме­нив, дала только название.

* * *

Диви­зию нашу сосре­до­то­чили на левом берегу Дне­пра (был октябрь 1943 года) и при­ка­зали фор­си­ро­вать Днепр. Плоты, лодки, пло­тики стали сразу после при­каза изго­тав­ли­вать. Делали все сами из забо­ров, сараев, кре­стьян­ских домов, раз­би­тых пово­зок. Сфор­ми­ро­вали из нас группы по 5, 8, 10 чело­век во главе с сер­жан­тами или млад­шими лей­те­нан­тами и при­ка­зали стро­ить плоты и пло­тики. При­шел лей­те­нант из сапер­ного бата­льона, пока­зал, что и как делать. Наука неслож­ная: ско­ло­тили и свя­зали боль­шие плоты и огром­ное коли­че­ство пло­ти­ков. Сде­лали шесты, длин­ные гру­бые весла.

К вечеру (кажется, 10 октября) плав­сред­ства были готовы. Погода пас­мур­ная, дожд­ли­вая, холод­ная; ветер поры­вами, темень непро­гляд­ная. Около десяти вечера спу­стили плав­сред­ства на воду; к нашему пло­тику при­кре­пили пуле­мет, у каж­дого сол­дата был авто­мат. На боль­ших пло­тах уста­но­вили и при­вя­зали ору­дия, разо­бран­ные мино­меты. Минут за два­дцать до начала пере­правы наша артил­ле­рия повела шкваль­ный огонь по пра­вому берегу для подав­ле­ния немец­ких огне­вых точек, артил­ле­рии, мино­ме­тов, живой силы. Немцы вна­чале обстре­ли­вали нас не часто, но как только обна­ру­жили дви­га­ю­щи­еся по Дне­пру, под при­кры­тием нашего огня, лодки, плоты и пло­тики, открыли ура­ган­ный огонь по левому берегу и плав­сред­ствам, дви­га­ю­щимся по воде.

Ширина Дне­пра в месте нашей пере­правы не пре­вы­шала пяти­сот мет­ров. Отплыли мы от сво­его берега мет­ров 150. Вна­чале мины и сна­ряды нем­цев падали бес­по­ря­дочно, но потом огонь стал при­цель­ным. Лодки, плоты, пло­тики рас­ка­чи­ва­лись, зали­ва­лись водой, пере­во­ра­чи­ва­лись, тонули.

Осколки мин и сна­ря­дов виз­жали, шипели вокруг нас; люди сбра­сы­ва­лись взрыв­ной вол­ной в воду уби­тыми, ране­ными и шли на дно. Часть лодок и пло­тов плыла по реке уже без людей. Ино­гда кто-нибудь из тону­щих взби­рался на них и помо­гал дру­гим взо­браться. То там, то здесь на поверх­но­сти появ­ля­лись головы плы­ву­щих, люди хва­та­лись за бревна, доски от раз­би­тых пло­тов, пыта­лись вплавь добраться до пра­вого берега, но боль­шин­ство тонуло.

Вода была ледя­ной. На лод­ках и пло­тах, уце­лев­ших от обстрела, сол­даты ста­ра­лись попав­ших в воду выта­щить. Сквозь гро­хот раз­ры­вов про­ры­ва­лись голоса тонув­ших, ране­ных и сол­дат, ста­ра­ю­щихся уце­питься за бревно, лодку, плот.

– Помо­гите, спа­сите! – кри­чали люди, то погру­жа­ясь в воду, то появ­ля­ясь на поверх­но­сти. Кем-то отда­ва­лись команды: “Впе­ред, впе­ред!” – и посто­янно зву­чала исступ­лен­ная ругань.

На нашем пло­тике плыло восемь чело­век с пол­ным бое­ком­плек­том гра­нат, дис­ков к ППШ и при­вя­зан­ным к дос­кам пуле­ме­том. У всех были гру­бые весла, но гребли только чет­веро, всем гре­сти было невоз­можно. Чем ближе под­плы­вали к пра­вому берегу, тем оже­сто­чен­нее был мино­мет­ный огонь и при­цель­ный огонь тяже­лых пуле­ме­тов, бив­ших по пло­там и лод­кам. Наша артил­ле­рия по-преж­нему вела интен­сив­ный обстрел немец­ких огне­вых точек и око­пов, рас­по­ло­жен­ных на высо­ком пра­вом берегу.

Над пере­пра­вой немцы “пове­сили” мно­же­ство осве­ти­тель­ных ракет, мед­ленно спус­ка­ю­щихся на пара­шю­тах. Стало светло, словно днем. Рядом с нашим пло­ти­ком упала боль­шая мина, взрыв под­бро­сил его, поста­вил почти вер­ти­кально. Я и сер­жант ухва­ти­лись за под­няв­шийся край и удер­жа­лись, двое из спа­сен­ных дер­жа­лись за при­вя­зан­ный пуле­мет, осталь­ных сбро­сило в воду. Пло­тик взле­тал и опять падал да вол­нах, обра­зо­ван­ных взры­вами, и вот-вот дол­жен был опро­ки­нуться, но чудом удер­жи­вался на плаву. Сер­жант и я гребли и гребли к пра­вому берегу. Весел уже не было, их пере­било оскол­ками мин или вырвало из рук. Гребли вылов­лен­ными дос­ками облом­ками. Бойцы, выта­щен­ные нами из воды, были пол­но­стью демо­ра­ли­зо­ваны и нам не помогали.

Пра­вый берег воз­вы­шался над водой, на высо­тах его прочно око­па­лись немцы, пол­но­стью про­смат­ри­вая при мерт­вен­ном свете ракет реку и левый берег. Наша задача была доплыть до немец­кого берега и, под его при­кры­тием, сосре­до­то­читься груп­пами, под­няться вверх и уни­что­жить укреп­ле­ния, узлы сопро­тив­ле­ния, живую силу.

Вода кипела от взры­вов; тысячи оскол­ков от мин и сна­ря­дов во всех направ­ле­ниях прон­зали воз­дух, уби­вали и ранили сол­дат, ломали бревна пло­тов и лодки. Надежды добраться до берега не было, да и там нас ждала смерть, но мы гребли и гребли. Ино­гда кто-ни6удь из нахо­див­шихся в воде хва­тался за наш пло­тик или за про­тя­ну­тую нами руку, но осколки пора­жали людей, и они тонули. Мно­гие не умели пла­вать и тонули сразу, намок­шее обмун­ди­ро­ва­ние и ору­жие тянули на дно.

До берега оста­ва­лось мет­ров сто (это сей­час, через деся­ти­ле­тия, оце­ни­ваю рас­сто­я­ние, тогда об этом не думал), и здесь из шести­стволь­ного мино­мета немцы дали залп, вокруг кучно легли мины, пло­тик взле­тел, снова упал, и двое сол­дат, спа­сен­ных нами и цеп­ляв­шихся за доски, были убиты оскол­ками, только сер­жант и я оста­лись живы, все время гребли, и ни один из нас не полу­чил даже царапины.

Что спа­сало и убе­ре­гало нас? Что?

Брызги воды при взры­вах секли по лицу, рукам, а мы все гребли и гребли. Рядом про­гре­мел взрыв, пло­тик завер­тело, зака­чало, и я понял, что сей­час мы погибнем.

Сер­жант опу­стил оста­ток весла, замер, и сквозь взрывы, вой мин, оскол­ков и сна­ря­дов я уви­дел и услы­шал, как он несколько раз пере­кре­стился и отчет­ливо ска­зал: – Поми­луй меня, Гос­поди, прими дух мой с миром, а если сохра­нишь жизнь – уйду в монахи и стану иереем, но не как я хочу, Гос­поди, а как Ты. Поми­луй меня, Господи.

Несмотря на то что вокруг слы­ша­лись оглу­ши­тель­ные взрывы, крики людей, ужа­са­ю­щая ругань, я четко услы­шал ска­зан­ное. Мне было девят­на­дцать, что я знал в то время о Боге – обрывки выска­зы­ва­ний! Но где-то в созна­нии глу­боко-глу­боко все­гда жила мысль: есть что-то выс­шее, веро­ятно, это Бог, но о пра­во­сла­вии, хри­сти­ан­стве не знал ничего.

То, что сде­лал сер­жант, уди­вило меня, веро­ятно, он тоже хотел жить и поэтому обра­тился к Богу. Хоте­лось и мне остаться живым, и я, с истин­ной верой внут­рен­ней и моль­бой, тоже пере­кре­стился несколько раз и ска­зал: – Гос­поди, помоги и спаси! Обя­за­тельно приму кре­ще­ние. Помоги, Господи!

О таин­стве кре­ще­ния из раз­го­во­ров в семье, хотя и неве­ру­ю­щей, я знал. И, пока мы плыли, все время про­сил Бога спа­сти нас.

Пло­тик пере­стал кру­титься. Сер­жант сказал:

– Гре­сти буду я, а ты людей из воды вытас­ки­вай. Схва­ты­вал уто­па­ю­щих за руки, одежду и втас­ки­вал на пло­тик. Выта­щили мы с сер­жан­том восемь чело­век, неко­то­рых с ору­жием, двое были ранены. Пло­тик сильно пере­гру­зился, до берега оста­ва­лось мет­ров 50; гребли все спа­сен­ные сол­даты – пал­ками, руками, кто чем мог. Немец­кие мины и сна­ряды нас больше не дости­гали, высо­кий берег Дне­пра защи­щал. Но опас­ность быть уби­тым не умень­ши­лась – из при­бреж­ных око­пов немцы поли­вали нас авто­мат­ным и пуле­мет­ным огнем.

Нако­нец пло­тик ткнулся в берег, выта­щили ране­ных, поло­жили на песок, сняли пуле­мет. На узкой полосе берега уже ско­пи­лись сол­даты и офи­церы, в начале коман­до­вал лей­те­нант, потом его сме­нил майор, кото­рого, ока­зы­ва­ется, мы выта­щили из воды. Ну, дальше рас­ска­зы­вать о войне уже нет смысла, пере­права про­дол­жа­лась, выса­жи­ва­лись все новые группы сол­дат и офи­це­ров. Трудно ска­зать, но думаю, что из каж­дой сотни пере­плы­вав­ших Днепр, гибло 60–70 человек.

В памяти сохра­ни­лась фами­лия сер­жанта – Пет­ров­ский, но ни лица, ни роста не запом­нил. При­был он в нашу роту после тяже­лого ране­ния за два дня до фор­си­ро­ва­ния Дне­пра, а после пере­правы и боя на пра­вом берегу я с ним не встре­чался, думал, что убит. Был при­каз, что сол­дат и офи­це­ров, пер­выми захва­тив­ших плац­дарм на пра­вом берегу Дне­пра, пред­став­лять к зва­нию Героя Совет­ского Союза, но я полу­чил только медаль “За бое­вые заслуги”.

Начал и закон­чил войну сол­да­том, в Ман­чь­жу­рии, в декабре 1945 года.

Кон­чи­лась война, о своем обе­ща­нии кре­ститься все­гда пом­нил, но не испол­нял, хотя читал Еван­ге­лие, Вет­хий Завет, но в нем запу­тался; брал у зна­ко­мых пожи­лых людей книги рели­ги­оз­ного содер­жа­ния, издан­ные до 1917 года; одна­жды даже дали годо­вую под­писку жур­нала “Палом­ник” за 1910 год, чуточку стал раз­би­раться и стал твердо верить – Бог есть, о своем обе­ща­нии кре­ститься ни отцу, ни матери, ни жене нико­гда не гово­рил, а в то же время мучился, что не испол­няю сво­его обещания.

Я отчет­ливо созна­вал, что Гос­подь спас при пере­праве сер­жанта Пет­ров­ского и меня. Ино­гда воз­ни­кала мысль: а как же оста­лись живы дру­гие сол­даты и офи­церы, были они веру­ю­щие или нет? Ответа не находил.

Про­шло почти два­дцать лет; в 1965 году при­шли мы с женой к нашим хоро­шим дру­зьям на день рож­де­ния хозяйки дома. Мы любили эту семью, они были душев­ные люди, помо­гали мно­гим и нам тоже. Я знал, что они веру­ю­щие, часто ходили в цер­ковь, но нико­гда не смел рас­ска­зать о своем обе­ща­нии. За сто­лом собра­лось чело­век восемнадцать–двадцать, вна­чале раз­го­вор, как это бывает все­гда, велся на самые раз­но­об­раз­ные темы, но потом пере­шел на то, кто и каким путем при­шел к Богу, и я понял – все собрав­ши­еся глу­боко верят в Бога, и мысль, что я не испол­нил сво­его обе­ща­ния, словно прон­зила меня.

Неко­то­рые рас­ска­зы­вали подробно, дру­гие гово­рили, что верили с дет­ства, тре­тьи – как нашли Бога и не могут жить без Него. Напро­тив меня сидел чело­век моих лет, кото­рого хозяин дома назы­вал Сер­геем, и он стал рас­ска­зы­вать, как Гос­подь при­вел его к вере на войне, в 1943 году, при пере­праве через Днепр. Он говорил:

– Веру­ю­щий я все­гда был с малых лет и все­гда Бога в душе своей нес. Пере­прав­ля­лись мы в конце сен­тября через Днепр на пло­тах – в общем, его рас­сказ почти в точ­но­сти сов­па­дал с моим, только пере­права была в дру­гом месте. – Страшно было, не то слово, смерть без­жа­лост­ная, бес­по­щад­ная, шла за каж­дым из нас, из десяти чело­век восемь гибли: тонули, падали уби­тыми. Стою на плоту – плот боль­шой был, с ору­дием; люди падают уби­тыми, тонут. Пере­кре­стился я мыс­ленно и поло­жился на волю Божию, стою и читаю молитву Бого­ро­дице “Взбран­ной Вое­воде побе­ди­тель­ная” и “Гос­поди, про­сти и поми­луй”. Греб веслом и всю пере­праву эти молитвы читал, потом стал после молитвы Матери Божией добав­лять “Да будет воля Твоя! Сер­гий Пре­по­доб­ный, моли Бога о нас!” После этой пере­правы еще более в вере укре­пился, сей­час в церкви ипо­ди­а­ко­ном, но хочу свя­щен­ни­ком стать.

Впился я в него гла­зами, а Сер­гей меня спра­ши­вает: –А вы на войне были? – Сму­тился я отчего-то, замеш­кался с отве­том, а жена моя, Мария, сказала:

– С пер­вых дней войны до декабря 1945 года.

– Друг у меня есть, – ска­зал Сер­гей, – друг он мне и духов­ный отец – Федор Пет­ров­ский. Тоже участ­во­вал в пере­праве через Днепр на плоту; из восьми чело­век отплыв­ших только он да сол­дат живы оста­лись и даже ране­ния не полу­чили. Отец Федор, пере­плы­вая Днепр и видя гибель неми­ну­чую, дал Гос­поду обе­ща­ние, – если жив оста­нется, то мона­хом ста­нет и иереем, что и сде­лал после войны. Сей­час в церкви Свя­той Тро­ицы тру­дится, в Калуж­ской области.

Не слу­чайна была эта встреча с Сер­геем – неис­по­ве­димы пути Гос­подни – Про­мысл Гос­пода вел меня к ней. Дого­во­рился с Сер­геем Нико­ла­е­ви­чем в сле­ду­ю­щий выход­ной день поехать к о. Федору – а вдруг это быв­ший сер­жант Пет­ров­ский?.. Ехали авто­бу­сом до Калуги, потом опять авто­бу­сом до городка, а у самой церкви Свя­той Тро­ицы и сошли. Вол­но­вался я сильно, очень хоте­лось, чтобы сер­жант Пет­ров­ский ока­зался о. Федо­ром. Пока ехали, вста­вало передо мной виде­ние боя, пере­права, крики тону­щих, взрывы, мерт­вя­щий свет осве­ти­тель­ных ракет, бол­та­ю­щийся пло­тик, гиб­ну­щие люди. Руки и головы сол­дат и офи­це­ров, то появ­ля­ю­щи­еся из воды, то хва­та­ю­щи­еся за края пло­тов, доски, обломки или исче­за­ю­щие в глу­бине люди. Пет­ров­ский и я, сто­я­щие на пло­тике, и мое обе­ща­ние, не выпол­нен­ное до сих пор.

Отец Федор Пет­ров­ский сразу узнал меня и во вто­рой наш при­езд кре­стил жену и детей.

Если только вду­маться, что было со мной, то пони­ма­ешь вели­кую силу про­ви­де­ния Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, заботу о спа­се­нии души чело­ве­че­ской и милость Его к нам, сла­бым духом и верой. Отец Федор стал нашим духов­ным отцом, дру­гом, близ­ким чело­ве­ком, он и при­вел меня к о. Арсе­нию, с кото­рым встре­тился в 1950 году, в лагере, уже будучи иеро­мо­на­хом, и до самой кон­чины кото­рого был духов­ным его сыном.

Скром­ный, застен­чи­вый и мяг­кий, он совсем не напо­ми­нал того сме­лого сер­жанта Пет­ров­ского, с кото­рым я плыл на плоту; потом я узнал, что и в цер­ков­ной своей жизни он стоек и смел, осо­бенно это про­яви­лось во время хру­щев­ских гоне­ний на Цер­ковь.

Вот так я при­шел к вере, поте­ряв два­дцать лет из нера­зу­мия, непо­ни­ма­ния истин­ного пути жизни человеческой.

1973, 1979 г.

В А. Чича­гов. Из архива В. В. Быкова

Мост

При­шел я к Богу на войне, при взрыве моста на гор­ной речке. Рас­ска­зы­вать о своем дет­стве не буду, скажу только, что в семье в Бога никто не верил. Только тогда, когда я уез­жал летом на кани­кулы, тетя Нюра, сестра отца, учила меня молиться и читала Еван­гель­ские исто­рии по какой-то рас­тре­пан­ной книжке; было инте­ресно, но как-то про­хо­дило сто­ро­ной. Она заста­вила меня выучить несколько молитв: “Отче наш”, “Взбран­ной Вое­воде побе­ди­тель­ная” и какие-то еще, но мне запом­ни­лись только эти и еще “Гос­поди, Иисусе Хри­сте Боже наш, не остави нас, греш­ных, Своей помощью”.

Дома сер­ди­лись на тетю Нюру и даже выго­ва­ри­вали ей, но она сестру и меня все же кре­стила и была моей крест­ной мате­рью, а когда я бывал у нее, водила меня к свя­щен­нику, о. Павлу, доб­рому и хоро­шему чело­веку. Мама и папа не знали, что мы были крещены.

В 1940 году взяли в армию, послали в тан­ко­вое учи­лище, кон­чить не успел – нача­лась война. Напра­вили в дей­ству­ю­щую армию, часть раз­били; отсту­пали, пере­фор­ми­ро­вы­ва­лись, стал пехо­тин­цем, артил­ле­ри­стом и даже, на корот­кое время, связистом.

Отсту­пали от Ростова, добра­лись до Кав­каза, сперва бои шли в пред­го­рьях; вошли в горы, часть нашу раз­били, оста­лось чело­век 20 под коман­до­ва­нием капи­тана, и стали мы само­стий­ными пар­ти­за­нами; но вскоре с мест­ным пар­ти­зан­ским отря­дом соеди­ни­лись и стали сильно доса­ждать нем­цам на желез­ных доро­гах и шоссе. В боях участ­во­вал мно­гих, Бог хра­нил, и даже ни разу не был ранен, но о Боге не вспо­ми­нал. Но напи­сать дол­жен об одном осо­бен­ном событии.

На желез­ной дороге, нахо­див­шейся от отряда в 10–12 кило­мет­рах, был мост над бур­ной гор­ной реч­кой, кото­рый немцы тща­тельно охра­няли. По обеим сто­ро­нам моста были постро­ены неболь­шие казармы, где жила охрана. Днем и ночью по мосту ходили сол­даты, а ночами опоры моста осве­ща­лись про­жек­то­рами. Каж­дый про­хо­дя­щий состав тща­тельно обыс­ки­вали и граж­дан­ских лиц не возили.

Для коман­до­ва­ния этот мост было осо­бенно важно уни­что­жить, так как он был частью основ­ной транс­порт­ной маги­страли, по кото­рой снаб­жа­лись немец­кие войска.

Был полу­чен при­каз: во что бы то ни стало взо­рвать мост. Попро­бо­вал наш отряд подойти к мосту со сто­роны пра­вого берега, потом левого, но, понеся боль­шие потери, мы ничего сде­лать не смогли.

Веро­ятно, при­хо­дил при­каз за при­ка­зом из Москвы, но мост взо­рвать не уда­ва­лось. Тогда было при­нято реше­ние взо­рвать опоры моста, подойдя к ним по реке. Создали несколько штур­мо­вых групп, про­вели десятки уче­ний, но четыре штур­мо­вые группы, даже не дойдя до опор, погибли в воде.

Река была бур­ная, вода стре­ми­тельно нес­лась впе­ред, воро­чая камни, уда­ря­ясь о скаль­ные завалы. При этом тем­пе­ра­тура воды была, веро­ятно, 3–4 градуса.

Пятой штур­мо­вой груп­пой была моя, я был стар­шим. Коман­до­ва­ние пони­мало, что подо­рвать опоры, подойдя по реке, невоз­можно, но нас все равно послали.

В группе нас было пятеро: Сомов, русо­во­ло­сый кол­хоз­ник из-под Костромы; гру­зин Сва­нидзе, кра­си­вый, подвиж­ный и доб­ро­душ­ный; эсто­нец Карл, носив­ший почему-то рус­скую фами­лию Хох­лов, все­гда угрю­мый, мол­ча­ли­вый, но доб­рый и отзыв­чи­вый на чужую беду; Сто­гов, учи­тель из Ков­рова, и я, моск­вич. Не удив­ляй­тесь оби­лию подроб­но­стей – взрыв моста стал пово­рот­ным момен­том в моей жизни.

Подойти к мосту по берегу можно было не ближе чем на 100–120 мет­ров, дальше уже рас­по­ла­га­лись ДОТы и все было оцеп­лено колю­чей про­во­ло­кой. Вышло нас с базы десять чело­век – бойцы несли наше сна­ря­же­ние: взрыв­чатку, бик­фор­дов шнур, взры­ва­тели, упа­ко­ван­ные в непро­мо­ка­е­мые мешки; наша группа шла налегке. Шли гор­ными тро­пами. Дул про­ни­зы­ва­ю­щий ледя­ной ветер. Река ревела, шумели бью­щи­еся друг о друга камни, и даже в эту тем­ную ночь были видны отблески водя­ных греб­ней и волн. Глу­бина реки, по дан­ным раз­ведки, не пре­вы­шала полутора–двух мет­ров, но весь путь надо было пройти в стре­ми­тельно теку­щей воде, сби­ва­ю­щей с ног, воро­ча­ю­щей камни, обра­зу­ю­щей бес­чис­лен­ные водо­во­роты и при этом нестер­пимо холодной.

Дошли до места, бойцы сло­жили наши вещи, и мы стали раз­де­ваться, сни­мая теп­лую одежду; оста­лись в чер­ных май­ках, шта­нах и лег­ких ботин­ках, под­вя­зав их про­во­ло­кой к ногам. При­кре­пили непро­мо­ка­е­мые мешки и начали вхо­дить в реку”

Пер­вым вхо­дил Сомов, молча покло­нился на четыре сто­роны и бро­сился в реку; вто­рым – эсто­нец Хох­лов, дело­вито осмот­релся, словно раз­ду­мы­вая о чем-то, постоял две-три секунды и мед­ленно сошел в воду, ска­зав: “Про­щайте, това­рищи!” Сто­гов, про­ходя мимо меня, выру­гался, длинно и вычурно, и ска­зал: “Пошли, коман­дир, смерть это, верняк!”

Чет­вер­тым был Сва­нидзе, он подо­шел к воде, три­жды пере­кре­стился и что-то ска­зал по-грузински.

Замы­ка­ю­щим вошел я – вода мгно­венно обо­жгла тело. Про­ва­лив­шись в яму почти по горло, был вытолк­нут тече­нием и уда­рился о камни. Холод сжал тело, пара­ли­зо­вал руки, ноги, дыха­ние словно оста­но­ви­лось. Плыть или сопро­тив­ляться тече­нию было невоз­можно – оно швы­ряло, било, бро­сало на камни.

И вдруг молитвы, выучен­ные когда-то с тетей Нюшей, мгно­венно воз­никли в памяти. Я знал, да все мы знали, что 120 мет­ров с меш­ками взрыв­чатки нам до сред­ней опоры не пройти, мы обя­за­тельно погиб­нем, как погибли шед­шие до нас группы. И, пони­мая это, я стал молиться Матери Божией: “Взбран­ной Вое­воде побе­ди­тель­ная, яко избав­ль­шеся от злых, бла­го­дар­ствен­ная вос­пи­суем Ти раби Твои, Бого­ро­дице, но яко иму­щая дер­жаву непо­бе­ди­мую, от вся­ких нас бед сво­боди, да зовем Ти, Радуйся, Неве­сто Нене­вест­ная!” И: “Гос­поди, Иисусе Хри­сте, не остави нас, греш­ных”. Борясь с тече­нием, я все делал авто­ма­ти­че­ски, повто­ряя бес­пре­рывно молитвы; и в осталь­ной своей жизни не одну тысячу раз повто­рял и повто­ряю эти молитвы.

Мы не плыли, нас несла вода, била о камни, холод ско­вы­вал тело, но, когда я стал молиться, страх и бес­по­мощ­ность ото­шли от меня. Молился я не о спа­се­нии наших жиз­ней – мы знали, что не дой­дем до опор моста и погиб­нем – я, мало­ве­ру­ю­щий (тогда) чело­век, молился, чтобы Гос­подь при­нял наши души. Тече­ние несло впе­ред, мы взби­ра­лись на скольз­кие обломки скал, тащили взрыв­чатку, про­ва­ли­ва­лись в ямы.

Впе­реди меня шел Сва­нидзе, мы помо­гали, как могли, друг другу. Были прой­дены пер­вые несколько десят­ков мет­ров, и вдруг около меня появился Сомов, шед­ший пер­вым. Кажется, он крик­нул: “Про­щайте!” – и ушел под воду. Было при­ка­зано дви­гаться только впе­ред и не спа­сать поги­ба­ю­щего, но мы все же попы­та­лись, но это было бес­цельно. Про­шли еще десятка два мет­ров, и Карл Хох­лов ска­зал: “Все, коман­дир! Возьми взрыв­чатку, свело ноги, тону!”

Нас оста­лось трое – Сто­гов, Сва­нидзе и я. Что мы делали, когда тече­ние бро­сало нас на камни и било о них – не помню, я только молился; холод и боль во всем теле словно покры­ва­лись молит­вой к Божией Матери.

Мы трое еще были живы и нахо­ди­лись уже в 10–12 мет­рах от цен­траль­ной опоры моста.

Изби­тые о камни, око­че­нев­шие, поте­ряв­шие от боли и холода все силы, взо­бра­лись на скалы, высту­пав­шие из воды, но от ледя­ного ветра сползли в воду.

Каза­лось, опора была рядом, но немцы, опа­са­ясь взрыва моста, по воде натя­нули на тро­сах сетку; дере­вья, при­не­сен­ные рекой, создали насто­я­щий завал, кото­рый необ­хо­димо было пре­одо­леть. Не буду рас­ска­зы­вать, как мы это сде­лали, но подо­бра­лись к натя­ну­той сетке – надо было нырять под нее. Бес­пре­рывно молился Пре­свя­той Бого­ро­дице и Гос­поду Иисусу Хри­сту, только это и застав­ляло сей­час меня жить. Пер­вым под сетку ныр­нул я, Сва­нидзе стал пере­да­вать мешки со взрыв­чат­кой. Сто­гов, дер­жась за пла­ва­ю­щие дере­вья, вдруг захо­хо­тал и исчез под водой. Нас оста­лось двое. Сва­нидзе ныр­нул под сетку, мы выползли на скольз­кое осно­ва­ние, на кото­ром сто­яла сред­няя опора. Обес­си­лен­ные и замер­за­ю­щие, лежали на ледя­ном грунте. Ни я, ни Сва­нидзе ничего не гово­рили друг другу, мы под­ползли к опоре и стали укла­ды­вать мешки со взрыв­чат­кой около нее. Но вдруг луч про­жек­тора мед­ленно пополз над мостом, спу­стился вниз, к опо­рам, задер­жался и опять ушел вверх. Так повто­ри­лось несколько раз. Мы рас­пла­ста­лись около опоры, луч про­жек­тора опять опу­стился, и оче­редь круп­но­ка­ли­бер­ного пуле­мета уда­рила в скаль­ное осно­ва­ние, это про­дол­жа­лось секунд 15–20. Луч про­жек­тора ушел, пуле­мет замол­чал. Воз­можно, немцы заме­тили что-то нелад­ное, а, может быть, это была оче­ред­ная про­верка. Я про­дол­жал молиться и укла­ды­вал со Сва­нидзе взрыв­чатку. Время от вре­мени луч про­жек­тора опять впол­зал на скаль­ное осно­ва­ние, а пуле­мет про­дол­жал обстре­ли­вать про­стран­ство около опоры.

Послед­ние силы и послед­ний запас тепла, сохра­нив­ши­еся в теле, ухо­дили; руки не гну­лись, ноги не дей­ство­вали, я лежал и молился. Надо было достать взры­ва­тели, они висели у меня на шее в мешочке, но руки не под­ни­ма­лись. Сва­нидзе лежал на обле­де­не­лом осно­ва­нии. “Гос­поди, Иисусе Хри­сте, поми­луй! Не остави нас, греш­ных! Пре­свя­тая Бого­ро­дица, поми­луй нас!” Сва­нидзе под­полз ко мне, нагнулся к моему лицу и ска­зал: “Ты что, молишься? Давно слышу сквозь шум воды, это хорошо, я тоже все время молился, Бога при­зы­вал”, – ска­зал и затих. Я под­полз к опоре, после ска­зан­ных Сва­нидзе слов меня что-то словно толк­нуло и дало силы – сорвал с шеи пакет со взры­ва­те­лями, уста­но­вил их, упал, и в это мгно­ве­ние луч про­жек­тора осве­тил осно­ва­ние опоры, камни, берег, и пуле­мет оче­редь за оче­ре­дью начал бить по скаль­ному осно­ва­нию. Про­жек­тора и пуле­меты били с пра­вого и левого берега, осколки скалы летели в раз­ные сто­роны. Трас­си­ру­ю­щие пули огнен­ными нитями про­ре­зали тем­ноту ночи, то при­бли­жа­ясь, то уда­ля­ясь от опоры.

Лучи про­жек­то­ров пере­бе­гали с берега реки на опоры, сколь­зили по реке и снова воз­вра­ща­лись к скаль­ному осно­ва­нию. Вне­запно погасли про­жек­тора, замолкли пуле­меты. Сва­нидзе вско­чил, пере­кре­стился широ­ким кре­стом и, ска­зав по-рус­ски “С Богом”, – бро­сился в воду. Опять забили пуле­меты, вспых­нули про­жек­тора, оско­лок камня уда­рил меня по голове, я поте­рял сознание.

От режу­щей боли в спине очнулся и опять начал молиться. Все было готово к взрыву, но отползти от опоры не было сил. Про­дол­жая молить Гос­пода и Матерь Божию, про­сил при­нять душу мою. Все, что когда-то гово­рила и чему учила меня тетя Нюша, при­шло и встало в сознании.

Оста­лось только про­из­ве­сти взрыв. Умо­лял Гос­пода про­стить меня, защи­тить и сохра­нить мать, отца, сестру и еще и еще раз про­стить меня за преж­нее неве­рие. Мысль, что сей­час умру, не бес­по­ко­ила меня; молился только о спа­се­нии души; вдруг, вне­запно, воз­ник передо мной о. Павел, кре­стив­ший меня и став­ший крест­ным отцом. Стро­гий и в то же время какой-то луче­зар­ный, стоял он около меня, бла­го­сло­вил и четко и властно про­из­нес: “Иди, Кон­стан­тин! Иди! Матерь Божия защи­тит тебя!”, и я, лежа­щий на ледя­ном скаль­ном осно­ва­нии, без­ды­хан­ный, око­че­нев­ший, вдруг под­нялся и шаг­нул в темень ночи, в бушу­ю­щую реку.

Огром­ный столб пла­мени, гро­хот взрыва потрясли берега, а я ока­зался за две­сти мет­ров от моста и дер­жался за ветки дере­вьев, потом бойцы поста, дежу­рив­шие у пово­рота реки, тащили меня на берег. Лежа на берегу, был еще во вла­сти молитв и слов о. Павла: “Иди, Кон­стан­тин, Матерь Божия защи­тит тебя!”

Созна­ние рабо­тало, и я, только что уми­рав­ший, замерз­ший и недви­жи­мый, сей­час мог сто­ять, пока меня оде­вали в сухое обмун­ди­ро­ва­ние, и даже отве­чать на вопросы. Там, где был мост, захле­бы­ва­лись пуле­меты, бегали по бере­гам лучи про­жек­то­ров, над­рывно гудел паро­воз­ный сви­сток. На берегу лежал живой Сва­нидзе, завер­ну­тый в шинель, и мерт­вый Сто­гов. Сва­нидзе тяжело забо­лел пси­хи­че­ски, и его месяца через два отпра­вили на боль­шую землю. Всю дорогу я мол­чал и даже часть пути шел, но потом силы оста­вили меня, и пар­ти­заны взяли меня на руки.

В 1962 году разыс­кал Сва­нидзе, при­е­хал в Гру­зию. Жил он в деревне, в доме, окру­жен­ном садом и вино­град­ни­ком; следы пси­хи­че­ского забо­ле­ва­ния пол­но­стью исчезли. Был очень веру­ю­щим чело­ве­ком, каж­дое вос­кре­се­нье ездил на машине в неболь­шой горо­док в цер­ковь.

Какова была наша встреча, Боже мой! Мы, здо­ро­вые, соро­ка­пя­ти­лет­ние муж­чины, пла­кали, как дети, что-то пыта­лись вспом­нить, ска­зать, а наши жены сто­яли рядом и не знали, что делать. В 1984 году Илья Сва­нидзе скончался.

А к о. Арсе­нию в 1965 году я при­е­хал пер­вый раз с его духов­ной доче­рью, нашим доб­рым дру­гом Ниной Пав­лов­ной, по его бла­го­сло­ве­нию напи­сал эти воспоминания.

Когда я рас­ска­зал о том, что было со мной, о. Арсе­ний сказал:

– Я верю, с Вами про­изо­шло под­лин­ное чудо. Испо­кон веков известно, что молитва крест­ного отца и крест­ной матери (а здесь крест­ный отец был иерей!) тво­рит чудеса. Бла­го­да­рите Гос­пода Бога и Матерь Божию за про­яв­ле­ние вели­кой мило­сти. Моли­тесь перед ико­ной “Взыс­ка­ние погиб­ших” (празд­но­ва­ние 5/18 фев­раля) и “Неча­ян­ной радо­сти” (9/22 декабря). Вос­по­ми­на­ния напишите.

Вот так я при­шел к вере и Гос­поду нашему Иисусу Хри­сту и неска­занно полю­бил Матерь Божию, чем сей­час и живу.

1966–1989 гг. Кон­стан­тин Шевров.

Из архива В. В. Быкова.

Доброе слово

Изо дня в день видишь чело­века, живешь или рабо­та­ешь с ним, про­хо­дят месяцы, годы, при­вы­ка­ешь к нему, и видится он тебе ничем не при­ме­ча­тель­ным, обык­но­вен­ным, “серень­ким”, и воз­ни­кает мысль, что жизнь у него буд­нич­ная, неинтересная.

Но одна­жды совер­ша­ется необы­чай­ное, ты обна­ру­жи­ва­ешь, что чело­век этот духовно богат, во много раз богаче тебя, и живет инте­рес­ной жиз­нью и богат­ство души щедро отдает людям, помо­гая им и не жалея себя. Уже на склоне лет пора­зил меня и, в какой-то сте­пени, под­вел итог неко­то­рым моим иска­ниям и раз­ду­мьям дол­гий раз­го­вор с моло­день­кой мед­сест­рой Любоч­кой, рас­ска­зав­шей мне боль­шой отре­зок своей жизни.

В конце 60–х годов заве­до­вала я хирур­ги­че­ским отде­ле­нием в кли­ни­че­ской боль­нице. Боль­ница была новой, в свое отде­ле­ние подо­брала хоро­ший пер­со­нал, в боль­шин­стве врачи были те, с кем я когда-то рабо­тала, и, что теперь бывает довольно редко, меди­цин­ские сестры тоже подо­бра­лись хоро­шие. Боль­шин­ство из них были моло­дые, боль­ные звали их Машенька, Катенька, Любочка. Сестер за трид­цать лет назы­вали по имени и отче­ству, а тех, кому было ближе к пяти­де­сяти – только по отче­ству – Федо­ровна, Михай­ловна. Это стало тра­ди­цией, и каж­дый вновь посту­па­ю­щий боль­ной вос­при­ни­мал ее как нечто есте­ствен­ное; так же к этому отно­си­лись и сестры.

Все сестры были вни­ма­тельны и при­вет­ливы с боль­ными; одних боль­ные любили больше, дру­гих меньше. Но одна из них – Любочка, моло­день­кая девушка 22 лет, осо­бенно была любима боль­ными, и это не вызы­вало у дру­гих сестер зави­сти или недоб­ро­же­ла­тель­ства; сами сестры любили Любочку, ста­ра­лись ей под­ра­жать, пове­ряли свои сек­реты, сове­то­ва­лись с ней. Каза­лось, что Любочка делала для боль­ных не больше, чем дру­гие сестры, выпол­няя те же назна­че­ния вра­чей, и так же помо­гала боль­ным, как и ее подруги по работе.

Забо­лела я фурун­ку­ле­зом, пере­шед­шим во флег­мону; при­шлось лечь в свое отде­ле­ние на ряд опе­ра­ций. Флег­мона ока­за­лась затяж­ной, и я про­ле­жала больше месяца; и вот здесь поняла, почему боль­ные любят Любочку.

Лежала в палате на трех чело­век, в отдель­ной палате не захо­тела – с людьми веселей.

Утром, входя в палату, Любочка радостно обра­ща­лась ко всем лежа­щим со сло­вами: “Утро доб­рое!” – и дума­лось, что слова обра­щены не ко всем, а к каж­дому в отдель­но­сти. Раз­да­вая гра­дус­ники, спра­ши­вала каж­дого, как он про­вел ночь, что ему сей­час нужно. Поправ­ляла подушку, оде­яло, тяже­ло­боль­ному выти­рала лицо, давала пить. Пом­нила, как каж­дого зовут, ино­гда гово­рила: “Зво­нила вашему мужу вече­ром, рас­ска­зала о здо­ро­вье. Он про­сил пере­дать…” Все­гда имела монетки для звонка по теле­фону-авто­мату и давала, если кто не имел.

Делая инъ­ек­ции, внут­ри­вен­ные вли­ва­ния, обод­ряла боль­ного, успо­ка­и­вала, уве­ряя, что ста­нет лучше и боль­ной попра­вится. Для всех у нее было доб­рое слово, пол­ное уча­стия, обод­ре­ния. Какой огром­ный смысл таится в нем, как необ­хо­димо в семье, на работе слы­шать его от близ­ких, това­ри­щей, дру­зей, а тем более больным!

Любочка со своим уча­стием, с доб­рым сло­вом, вхо­дила в мир боль­ного радост­ным лучом света, путе­вод­ной нитью к выздо­ров­ле­нию, надеж­дой. Рас­спра­ши­вала боль­ных о домаш­них делах, пред­ла­гала опу­стить письмо да и мно­гое другое.

Со всеми была ров­ной; мяг­кая улыбка часто осве­щала лицо, и от этого оно ста­но­ви­лось еще более при­вет­ли­вым и рас­по­ла­га­ю­щим. Боль­ные все­гда, именно все­гда, “совали” ей подарки, но она их нико­гда не брала и гово­рила: “Отдайте дру­гим сест­рам”. Боль­ные, выпи­сав­ши­еся из боль­ницы, часто в дни ее дежурств при­хо­дили и наве­щали ее или зво­нили и о чем-то гово­рили с ней.

Доб­рое слово Любочки часто помо­гало больше лекарств.

Было уди­ви­тельно видеть, как моло­день­кая девушка, два года назад кон­чив­шая медучи­лище, а сей­час учив­ша­яся на вто­ром курсе мед­фака, нахо­дила неви­ди­мые кон­такты с боль­ными, при этом выпол­няла быстро и в срок все назна­че­ния вра­чей, так же как дру­гие сестры. Откуда это у нее? Часто раз­мыш­ляла об этом, лежа в палате.

Мне не спа­лось – созре­вал оче­ред­ной фурун­кул, боли были силь­ные, пуль­си­ру­ю­щие. Я встала и вышла в холл, дежу­рила Любочка. Царил полу­мрак, только сто­лик дежур­ной сестры осве­щала настоль­ная лампа. Села в кресло около Любочки; вто­рая сестра спала в про­це­дур­ной, хотя это не пола­га­лось, но мы, врачи, как бы не заме­чали этих нару­ше­ний. Боль­ным не раз­ре­ша­лось сидеть ночью в холле, и Любочка неодоб­ри­тельно взгля­нула на меня и только пока­чала головой:

– Больно Вам, Ели­за­вета Алексеевна?

И, пони­мая, что мне, заве­ду­ю­щей отде­ле­нием, не надо давать советы, взяла мою руку и как-то по-осо­бому, едва каса­ясь, погла­дила, и в этом при­кос­но­ве­нии ко мне пере­шло столько внут­рен­него тепла и уча­стия, что боль вдруг утихла. Любочка мед­ленно про­во­дила своей рукой по моей руке. Я смот­рела на ее лицо и видела на нем под­лин­ное состра­да­ние, кото­рое бывает только у очень чут­ких и хоро­ших людей, жела­ю­щих взять часть твоей боли на себя, облег­чив этим твою.

Вне­запно я спро­сила Любочку: – Почему вы пошли в меди­цин­ские сестры, а сей­час учи­тесь в меди­цин­ском? Почему вас так любят больные?

– Да что вы? – уди­ви­лась Люба, – они отно­сятся так же, как ко всем сестрам.

– Но у вас к каж­дому есть уча­стие и доб­рое слово.

– Вы об этом, – ска­зала Любочка, – это же так есте­ственно, ведь они боль­ные, им нужны помощь, уча­стие, и для этого я и хочу стать вра­чом; а доб­рому слову научила меня мачеха – мама Наташа.

И Люба рас­ска­зала мне.

* * *

Мама умерла, когда мне было почти две­на­дцать лет. Папа через три месяца вновь женился, и в дом вошла новая жен­щина, пол­но­стью завла­дев­шая вни­ма­нием отца.

Вещи мамы: чашки, тарелки, люби­мые мамой, ска­терть – в общем, все хозяй­ствен­ное – стали ее вещами; в кухне, где посто­янно вози­лась мама, теперь гото­вила чужая жен­щина – мачеха, да, именно мачеха, и это до глу­бины души заде­вало меня.

Я воз­не­на­ви­дела ее с того момента, когда поняла, что отец любит ее и забыл маму. Воз­не­на­ви­дела, когда она появи­лась в пер­вый раз и еще не было ска­зано, что она будет женой отца.

Отцу было сорок, а ей 27. Кра­си­вую, инте­рес­ную, дея­тель­ную, отец любил ее горячо, а мама наша была забыта, ото­шла куда-то далеко-далеко. Меня и шести­лет­нюю сест­ренку Зою отец очень любил, забо­тился о нас, делал подарки, гулял с нами; но сей­час заботы о нас пол­но­стью легли на мачеху. Если мы гуляли, то только с ней, подарки и новые вещи при­об­ре­тала она; но это не радо­вало меня, а только еще более ожесточало.

Перед тем как мачехе появиться в доме, отец гово­рил со мной, как со взрос­лой. Объ­яс­нил, что ему, муж­чине, невоз­можно рабо­тать и одно­вре­менно зани­маться хозяй­ством, вос­пи­ты­вать нас; что тетя Наташа, – так звали мачеху, – хоро­ший чело­век, полю­бит нас и будет нам мамой. Много и долго гово­рил папа, а я озлоб­ленно повто­ряла: “Нет, нет и нет, не нужна нам мачеха, я буду гото­вить, помо­гать тебе, смот­реть за Зоей, нена­вижу мачеху!”

Мачеха при­шла в дом. При­шла тихо, осто­рожно, и мы стали жить вме­сте. Она ничего не пере­став­ляла в квар­тире, не меняла заве­ден­ных ранее поряд­ков и не ста­ра­лась коман­до­вать. Спра­вед­ли­во­сти ради надо ска­зать, что забо­ти­лась она о нас, детях, хорошо, и, как это ни горько было созна­вать, лучше, чем ушед­шая мама. Мама была доб­рой, увле­ка­ю­щейся то книж­кой, то подру­гой, любила вни­ма­ние муж­чин – и тогда домаш­няя работа откла­ды­ва­лась до луч­ших вре­мен. Говорю – что было, то было.

Мачеха любила поря­док, чистоту, каж­дая вещь имела свое место, в ком­нате не было ни пылинки; и это еще больше раз­дра­жало меня. На сте­нах по-преж­нему висели мамины фото­гра­фии, порт­рет, напи­сан­ный мас­лом худож­ни­ком, дру­жив­шим с папой, выши­тые дорожки; в чашечке сер­ванта по-преж­нему лежали обру­чаль­ное кольцо, янтар­ные бусы, брошки и дру­гие мамины люби­мые укра­ше­ния. Мачеха ничего не тро­нула, а свои брошки, кольца, оже­ре­лья поло­жила отдельно, не сме­ши­вая с мами­ными. Дабы не трав­ми­ро­вать нас, отка­за­лась празд­нично отме­чать сва­дьбу, но узнала я об этом от отца, будучи уже взрослой.

Мачеха попро­сила меня и Зою звать ее Ната­шей. Зоя быстро при­выкла к ней, лас­ка­лась, играла и вдруг стала звать мамой; а я нена­ви­дела Наташу, и эта нена­висть росла с каж­дым днем; я, как могла, отрав­ляла ей жизнь. У себя в ком­нате, в голо­вах кро­вати, пове­сила мачеха две малень­кие бумаж­ные иконки (потом узнала – Матери Божией Вла­ди­мир­ской и Нико­лая Чудо­творца). Одну я разо­рвала и бро­сила на пол. Мачеха, ничего не говоря, подо­брала, рас­пра­вила, скле­ила и вновь пове­сила. Тогда я разо­рвала обе, в нашем доме не верили в Бога и ника­ких икон нико­гда не бывало. Мачеха опять скле­ила иконки и пове­сила на преж­нее место. Тогда я, придя из школы, сорвала и сожгла их в кухне.

Дня три ико­нок не было, а потом появи­лись дру­гие на преж­нем месте. Я сры­вала, рвала, жгла, но про­хо­дило два дня, и они опять появ­ля­лись. Месяца три про­дол­жа­лась эта борьба, но потом мне надо­ело, мятые и скле­ен­ные, оста­лись иконки на своих местах.

Меня удив­ляло, что мачеха ни разу не ска­зала об этом отцу. Звала я ее не Ната­шей, а только маче­хой и осо­бенно любила назы­вать ее так при посто­рон­них. Чтобы доса­дить, сло­мала брошки, рас­сы­пала оже­ре­лье, “слу­чайно” зали­вала кофе ска­терть, стала плохо учиться, хотя до этого была отлич­ни­цей. Пыта­лась вос­ста­но­вить про­тив нее Зою, но ничего не полу­чи­лось. Отец заме­чал, что грублю мачехе, оста­нав­ли­вал, но все было напрасно.

Пер­вое время мол­ча­ние мачехи вос­при­няла как свою победу, мне каза­лось, что она боится меня; так дума­лось мне, ребенку, но потом я стала заду­мы­ваться. Тихо, спо­койно, лас­ково помо­гала она мне во всем: обши­вала, гото­вила, мыла, при­во­дила мои вещи в поря­док; делала все­гда хоро­шие подарки, я от них демон­стра­тивно отка­зы­ва­лась, но где-то в тай­ни­ках души была рада, тем более что подарки мачеха выби­рать умела.

Нена­ви­дела, но посте­пенно в глу­бине души начало появ­ляться ува­же­ние и чув­ство бла­го­дар­но­сти – от дево­чек в школе знала, какие были у них мачехи. Однако, нена­висть росла, тво­ри­лось со мной что-то нетер­пи­мое. Стала озлоб­лен­ной, мсти­тель­ной, в школе вела себя отвра­ти­тельно; то отец, то мачеха вызы­ва­лись к класс­ному руко­во­ди­телю, завучу, дирек­тору. Одна­жды отец был в коман­ди­ровке, мачеха уло­жила нас спать. Часов в 12 ночи просну­лась я и уви­дела в ком­нате мачехи свет, открыла дверь и вижу: стоит она лицом к своим икон­кам, молится и кре­стится, читает молитвы, по лицу текут слезы; потом полу­ше­по­том произносит:

– Гос­поди, Гос­поди, помоги! Матерь Божия, не остави меня, греш­ную! Люблю я Любочку, почему она нена­ви­дит меня? Помоги, Гос­поди! Чем вино­вата, что стала маче­хой? Что делать – не знаю, на Тебя упо­ваю, Царица Небес­ная, помоги! – и стала опять читать молитвы. Потом я узнала – это был ака­фист Неча­ян­ной радо­сти. Молится, а слезы текут и текут.

Легла я тихо­нечко, а на душе смутно и про­тивно, для чего это все надо?

Она нико­гда не ругала ни меня, ни Зою; все­гда было у нее доб­рое слово, согре­ва­ю­щее, обод­ря­ю­щее, а если я очень отрав­ляла ей жизнь, то грустно говорила:

– Ну! Зачем так, Любочка?

Подруги, при­хо­див­шие ко мне, любили ее, говорили:

– Какая она у тебя хорошая!

Мачеха все­гда при­вет­ливо встре­чала и обя­за­тельно ста­ра­лась накормить.

Помню, при­шла я в пят­ницу, отметки пло­хие полу­чила; бро­сила порт­фель на диван, села на стул злая-пре­злая; в это время вошла мачеха из кухни и спросила:

– Любочка! Что у тебя по контрольной?

Что слу­чи­лось со мной – не знаю – схва­тила порт­фель с дивана и со зло­стью бро­сила на обе­ден­ный стол. На столе сто­яли тарелки, чашки, кастрюли с супом – все поле­тело на пол, загре­мело, раз­би­лось, а я в исте­ри­че­ском при­падке ухва­тила ска­терть и сдер­нула ее. Мачеха бро­си­лась ко мне, обни­мает, целует:

– Любочка, успокойся!

Отби­ва­юсь, она по-преж­нему успо­ка­и­вает, при­жи­мает к себе. Я со зло­сти уку­сила ей руку до крови.

В это время раз­дался зво­нок, папа с Зоей гуляли и вер­ну­лись к обеду. Я сразу успо­ко­и­лась, исте­рика мгно­венно про­шла. Пони­маю, что пере­шла все гра­ницы и попа­дет мне от папы за это побо­ище, что назы­ва­ется, по пер­вое число.

Открыла мачеха вход­ную дверь и, слышу, в перед­ней гово­рит отцу:

– Петя! Прямо несча­стье, заце­пи­лась за ска­терть, и все, что на столе было, на пол уро­нила, жалко – посуды много разбила.

Папа любил хоро­шую посуду и на мачеху даже накри­чал, воз­му­тился, хлоп­нул две­рью и ушел из дома. Молча собрала мачеха осколки, вытерла пол, посте­лила чистую ска­терть, накрыла на стол, а когда отец воз­вра­тился, сели обе­дать. Уку­шен­ную руку мачеха пере­вя­зала бин­том, он про­мок от крови, а на вопрос отца:

– Что с рукой?

– Оскол­ком поре­зала, – и ничего больше не ска­зала. Пора­зила меня мачеха до глу­бины души, и я заду­ма­лась – нужно ли так себя вести? Вскоре вызвали папу в школу, пошла мачеха. Пове­де­ние пло­хое, отметки отвра­ти­тель­ные, уроки про­пус­каю. При маме была отлич­ни­цей, а как мачеха при­шла в дом, одной из худ­ших уче­ниц стала. Класс­ная руко­во­ди­тель­ница меня жалела, обви­няя во всем мачеху, – в общем, семья небла­го­по­луч­ная. Идем в школу, я мрач­ная, злая, а мачеха идет груст­ная. Шли пусты­рем, народу никого нет, оста­но­ви­лась мачеха, обняла меня, гла­дит по голове, поце­ло­вала в щеку и печально сказала:

– Любочка, ну зачем ты себя так ведешь? Зачем? Ты можешь учиться хорошо, себя муча­ешь, папу и меня. Сер­дишься, что я за папу замуж вышла, но я же люблю вас всех!

Не отве­тила я. При­шли в школу, вы дога­ды­ва­е­тесь, какой раз­го­вор состо­ялся у дирек­тора школы. Шла домой мачеха подав­лен­ная. Отец во мно­гом винил Наташу, – мол, не можешь к ребенку подойти. Вер­ну­лись домой, я пошла к соседке по этажу, мачеха дома оста­лась. Через час я вер­ну­лась, осто­рожно открыла вход­ную дверь, села тихо за стол гото­вить уроки и слышу – в ком­нате мачехи кто-то пла­чет. Пошла, открыла дверь, вижу: сидит на кро­вати мачеха, уткнула голову в колени и пла­чет навзрыд, только слы­шится: “Гос­поди, помоги! Гос­поди, помоги!”

Подо­шла к ней, – не заме­чает, пла­чет; вдруг под­няла голову, и я уви­дела такое несчаст­ное, запла­кан­ное лицо, что всей своей дет­ской душой поняла всю под­лость, неспра­вед­ли­вость своих поступ­ков, бро­си­лась к мачехе, обняла и говорю:

– Тетя Наташа! Про­стите меня, хорошо буду учиться, не рас­стра­и­вай­тесь! Я назло вам все делала!

Обняла меня тетя Наташа, пла­чем обе, и поце­ло­вала я ее пер­вый раз, с этого дня все пере­ме­ни­лось. Учиться стала хорошо, помо­гала по дому, настро­е­ние в доме пол­но­стью изме­ни­лось, стало радост­ным. Пер­вое время, как уже гово­рила, звала только маче­хой, потом тетей Ната­шей, а теперь про­сто мамой. Почти год про­дол­жа­лась моя борьба с маче­хой, но доб­ро­той своей она побе­дила, пере­вер­нула во мне душу, и я ее полю­била, потому что не полю­бить было нельзя.

Мама Наташа научила меня любить людей, научила быть доб­рой, дала на всю жиз­нен­ную дорогу Доб­рое слово, обра­щен­ное к чело­веку. Но, самое глав­ное, Зою и меня кре­стила, научила вере, молит­вам, службе, при­вела к Церкви: это напол­нило мою жизнь, кото­рая без Бога теперь немыс­лима. Пер­вое время мы ходили в цер­ковь в Брю­сов­ском пере­улке, а теперь ходим в цер­ковь Ильи Обы­ден­ного на Мет­ро­стро­ев­ской, ста­ра­ясь ино­гда бывать (если уда­ется) на чте­нии ака­фи­ста Неча­ян­ной радости.

Рас­скажу об отце. Был он – душев­ный, скром­ный, но до удив­ле­ния увле­ка­ю­щийся. Говорю “был”, потому что более года тому назад умер от рака лег­ких. Рабо­тал пре­по­да­ва­те­лем МЭИ, был талант­лив, акку­ра­тен, усид­чив. Очень любил жизнь, само­заб­венно увле­кался моде­ле­стро­е­нием ста­рин­ных кара­велл, парус­ных фре­га­тов, ботов; так про­дол­жа­лось четыре года, потом бро­сил; воз­никла фото­гра­фия: объ­ек­тивы, пленка, фото­бу­мага, отлич­ные порт­реты, пей­зажи, уча­стие в выстав­ках, призы, и это бро­са­лось, и начи­на­лось что-нибудь новое.

Если отец ничем не увле­кался, у него опус­ка­лись руки, он ста­но­вился сумрач­ным, молча сидел дома; но пере­рывы между увле­че­ни­ями про­дол­жа­лись не более недели, потом воз­ни­кало что-то новое, и он ухо­дил пол­но­стью в воз­ник­шее увле­че­ние, ничего не видя и не заме­чая. За месяц перед смер­тью гово­рил мне:

– Инте­рес­ную про­жил жизнь, но раз­бро­сал себя по раз­но­стям, рас­те­рял по частям, а собрать воедино не мог. Но, зна­ешь, не жалею об этом. Рад и счаст­лив, что Наташа при­вела вас и меня к Богу. Рад и счастлив.

Курил папа сильно – по 3–4 пачки в день; вина в доме нико­гда не было, но один–два раза в год, не знаю по какому поводу, при­хо­дил пья­ный; тогда доб­рый и хоро­ший папа пре­вра­щался в отвра­ти­тель­ного чело­века, хама и, да про­стит мне Бог, в сви­но­по­доб­ное суще­ство, и даже теперь вос­по­ми­на­ния о нем как о пья­ном про­тивны и засло­няют доб­рого и род­ного чело­века, кото­рого видела каж­дый день и любила.

Пер­вый раз я запом­нила его пья­ным, когда мне было 4 года, а потом все повто­ря­лось неод­но­кратно. Мама очень пуга­лась, когда он при­хо­дил пья­ный, заби­ва­лась в угол дивана и рас­ши­рен­ными от страха гла­зами, с ужа­сом смот­рела на него; а он рас­ха­жи­вал по ком­нате, мерзко ругался, бил доро­гие вещи, остер­ве­нело кри­чал и сильно бил маму, осо­бенно по щекам. Ино­гда мама бро­са­лась перед ним на колени, умо­ляла его ути­хо­ми­риться, но отве­том были ругань и поще­чины, я бро­са­лась защи­щать маму, но и мне доставалось.

Боже мой! Как мы боя­лись его пья­ных при­хо­дов! Утром был мол­ча­лив. Ухо­дил на работу, не убрав раз­би­того и поло­ман­ного, а вече­ром при­хо­дил абсо­лютно трез­вый, радост­ный и весе­лый, и наша спо­кой­ная жизнь про­дол­жа­лась до сле­ду­ю­щего одно­днев­ного загула. Посто­ян­ный страх витал над нами – когда это случится?

Когда при­шла мачеха, я с нетер­пе­нием ждала при­хода отца в пья­ном виде, думая: пока­жет этой слюн­тяйке и доб­рень­кой раз­мазне свою любовь и побьет ее. Так хоте­лось ей доса­дить! При­мерно за месяц до моего при­ми­ре­ния с тетей Ната­шей папа при­шел с двумя при­я­те­лями сильно пья­ный. Обычно, когда отец при­хо­дил пья­ный, пер­вым воз­ве­щал об этом двер­ной зво­нок. Звон был бес­пре­рыв­ным, каза­лось, тре­вож­ным и злым.

Мама Наташа была на кухне, а зво­нок злобно и неот­рывно зве­нел. “Начи­на­ется”, – поду­мала я. Было про­тивно и страшно, но в то же время хоте­лось уви­деть уни­же­ние и слезы мачехи. Вот до чего довела злоба и нена­висть! Слышу, мачеха гово­рит в передней:

Петр, зачем так зво­нишь – раз­бу­дишь Зою.

Послы­ша­лась непри­стой­ная брань; оттал­ки­вая мачеху, отец тащил в ком­нату двух при­я­те­лей, не пере­ста­вая ругаться. Сдер­нул ска­терть со стола, достал из кар­ма­нов бутылки и закричал:

– Быстро закуску! – ругань в адрес мачехи залила комнату.

Я сидела за своим сто­ли­ком и смот­рела на мачеху – что теперь будет? Когда отец нач­нет ее бить?

Несколько мгно­ве­ний мама Наташа рас­те­рянно смот­рела на отца и его пья­ных при­я­те­лей; резко повер­ну­лась, открыла вход­ную дверь и, схва­тив одного из при­шед­ших за ворот­ник, пово­локла на пло­щадку. Что там было – не знаю. Вер­ну­лась за вто­рым и с силой, кото­рую трудно пред­по­ло­жить в ней, пота­щила, вытолк­нула за дверь, с лест­ницы слы­ша­лась ругань.

Я смот­рела на маму Наташу, тогда еще мачеху, и видела: все­гда доб­рое и при­вет­ли­вое лицо стало воз­му­щен­ным и гнев­ным, ока­ме­нев­шим, реши­тель­ным – это не была затрав­лен­ная моя мама.

Остер­ве­нев­ший отец бро­сился к мачехе и уда­рил по лицу. Мел­кая дрожь била меня, жалость захва­тила душу, хотела кинуться и защитить.

Мама Наташа не испу­га­лась уда­ров, не отско­чила, не про­из­несла ни одного слова, схва­тила под­вер­нув­шу­юся настоль­ную лампу и стала бить ею отца.

– Ты что, ты что? – закри­чал он, ста­ра­ясь вырвать лампу, но видя, что это невоз­можно, стал закры­вать голову руками, сразу стих, при­сми­рел, а мама Наташа, бро­сив лампу, схва­тила линейку и про­дол­жала нано­сить удары, при этом лицо ее выра­жало брезг­ли­вость и отвра­ще­ние, словно она выпол­няла про­тив­ную, но необ­хо­ди­мую работу.

Отец сразу про­трез­вел и только повторял:

– Успо­койся, Наташа, успо­койся, – а она молча про­дол­жала уда­рять линей­кой по рукам, пле­чам, голове. Бро­сив линейку, сказала:

– Все убрать! Если еще раз повто­рится, явишься пья­ный, будешь сквер­но­сло­вить при детях и драться – выгоню. Понял? Повтори!

Отец послушно убрал все, пытался про­сить про­ще­ния, но мама Наташа две недели не гово­рила с ним. Нас детей, увела в дру­гую ком­нату, обняла обоих и долго моли­лась вслух.

И вот здесь-то я и поняла, что мама Наташа – чело­век с силь­ным харак­те­ром, и ее доб­рота, при­вет­ли­вость, помощь людям, забота о нас, чужих ей детях, стро­ятся на основе глу­бо­кой ее веры в Бога. Конечно, я пол­но­стью осмыс­лила это, став доста­точно взрослой.

Про­жила она с отцом один­на­дцать лет, пока папа не умер. Нико­гда больше отец не при­хо­дил пья­ным, он видимо, понял, что мама Наташа не без­от­вет­ная наша мама, и с ней его отвра­ти­тель­ные поступки недо­пу­стимы. Через два года родился у мамы Наташи сын, назвали Сере­жей, но отно­ше­ние к нам с Зоей не изме­ни­лось; скажу только, что между нами воз­никла огром­ная духов­ная дружба, и, думаю, что больше Зои и Сережи любит она меня.

Мы всей семьей ходим в цер­ковь, испо­ве­ду­емся и при­ча­ща­емся 3–4 раза в год; когда ходили к Илье Обы­ден­ному, то нашим свя­щен­ни­ком был о. Алек­сандр Толгский.

Уди­ви­тель­ный чело­век мама Наташа! Гос­подь дал ей необык­но­вен­ную духов­ную муд­рость, молит­вен­ность. Когда мы при­хо­дим в цер­ковь, то она словно отре­ша­ется от окру­жа­ю­щего и вся ухо­дит в молитву, этому же учит и нас. При­го­тов­ле­ние к испо­веди, сама испо­ведь и при­ча­стие – это глу­бо­кое очи­ще­ние от всего гре­хов­ного. Мама словно пере­рож­да­ется и ста­но­вится новой, с очи­щен­ной и про­свет­лен­ной душой. Уди­ви­тель­ный она человек!

Слиш­ком много рас­ска­зала о жизни нашей семьи, но лишь для того, чтобы вы поняли, как она, имея глу­бо­кую веру в Бога, смогла изме­нить меня, обо­злен­ного, нена­ви­дев­шего ее ребенка, доб­ро­той, лас­кой, сми­ре­нием, пере­вер­нуть мой харак­тер и заста­вить меня осо­знать неправоту сво­его отно­ше­ния к ней.

Вы ска­зали, что я с боль­ными какая-то осо­бен­ная. Ника­кого у меня к ним осо­бого под­хода нет, отно­ше­ние мое к людям от мамы Наташи и от того, что при­вела меня к Богу.

Помните, в начале раз­го­вора ска­зала я о доб­ром слове, какой в нем лежит смысл: оно – слово – окры­ляет чело­века, все­ляет в него надежду, веру в свои силы и воз­мож­но­сти. Доб­рое слово идет от Бога, в нем, в этом слове, лежит любовь. Мама Наташа все­гда напут­ство­вала меня своим доб­рым сло­вом, при этом бла­го­слов­ляя, и я шла по дороге, на экза­мен, к зна­ко­мым, а доб­рое слово шло со мной, оно согре­вало, не остав­ляло одинокой.

Мама Наташа все­гда гово­рила: “Сло­вом можно заста­вить жить и можно убить чело­века, выбить почву из-под ног, отнять уве­рен­ность, пога­сить надежду на жизнь, убе­дить, что умрешь от пустя­ко­вой болезни. Рану, боль, непри­ят­но­сти, можно зале­чить, а от злого слова в душе навсе­гда оста­ется глу­бо­кий след”. Не было в нашей семье у мамы Наташи злого слова, было только доб­рое; было тре­бо­ва­тель­ное и стро­гое, но в основе его лежало добро. Вот почему я так говорю с боль­ными – этому научила мама Наташа.

Помол­чав неко­то­рое время, Любочка ска­зала: “Почему так откро­венно говорю с вами? Вы ведь тоже веру­ю­щая, видела вас, и не раз, в церкви, в Загор­ске. При­хо­дите к нам, когда поправитесь”.

Конечно, я при­шла, позна­ко­ми­лась с Ната­льей Пав­лов­ной и вспом­нила, что не раз видела ее в церкви, но не знала, кто она. Зна­ком­ство наше пере­шло в дружбу.

Рас­сказ Любочки, зна­ком­ство с Ната­льей Пав­лов­ной и всей семьей оста­вили в моей душе радост­ные и свет­лые впе­чат­ле­ния; в один из сво­бод­ных дней рас­ска­зала о. Арсе­нию (он лежал, укры­тый пле­дом, а я рассказывала).

Отец Арсе­ний вни­ма­тельно слу­шал и сказал:

– Какое уди­ви­тель­ное пони­ма­ние доб­рого слова в жизни чело­века, насто­я­щее, глу­боко хри­сти­ан­ское! В доб­ром слове живет любовь к ближ­нему, мно­гим детям моим духов­ным не хва­тает этого пони­ма­ния, а Ната­лья Пав­ловна нашла, с помо­щью Гос­пода и Матери Божией. Да хра­нит всех милость Господа!

Потом заду­мался и сказал:

– Собе­ремся вече­ром за сто­лом – рас­ска­жите об этой семье все, что гово­рили, и обя­за­тельно запи­шите. Пусть это вой­дет в те записки “Путь к вере”, что я пору­чил собрать.

Мне хоте­лось про­сить у о. Арсе­ния поз­во­ле­ния при­ве­сти Любочку и Ната­лью Пав­ловну, но он, пред­ва­ряя мой вопрос, сказал:

– Вы хотите при­е­хать ко мне с Ната­льей Пав­лов­ной и Любоч­кой, чтобы я при­нял их в число моих духов­ных детей? Гос­подь охра­няет их, моя помощь им не нужна. Молитвы, Слово Божие услы­шат в храме, в служ­бах цер­ков­ных най­дут все, что необ­хо­димо веру­ю­щему, в испо­веди и в при­ня­тии Свя­тых и Живо­тво­ря­щих Тайн будут все­гда иметь милость и руко­вод­ство Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста; боль­шему, чем они знают и умеют, мне их не научить. Настав­лять и поучать эту семью не надо, Гос­подь все­гда с ними.

Вече­ром, когда при­е­хав­шие собра­лись пить чай, я рас­ска­зала о Любочке и Ната­лии Пав­ловне и о доб­ром слове.

Обра­ща­ясь ко всем, о. Арсе­ний сказал:

– То, что сей­час мы слы­шали, радостно. Много людей стре­мится к Богу, нахо­дит Его, но с огром­ным тру­дом про­би­ва­ется сквозь тьму неве­рия, сопро­тив­ле­ния окру­жа­ю­щих. Наше поко­ле­ние имело храмы, свя­щен­но­слу­жи­те­лей, про­по­ведь, цер­ков­ную службу, вели­кие таин­ства, духов­ные книги и оттолк­нуло все это вели­кое, необ­хо­ди­мое для души чело­ве­че­ской и веч­ного спа­се­ния, и стало на путь неве­рия, без­бо­жия и не ока­зало необ­хо­ди­мого сопро­тив­ле­ния натиску тем­ных сил, а Ната­лия Пав­ловна, придя в неве­ру­ю­щую семью, встре­тив­шись с озлоб­лен­ным ребен­ком, Любоч­кой, силой любви, верой в Бога, побе­дила зло, при­вела к глу­бо­кой вере мужа, Любочку, Зою и сына Сер­гея, и не только при­вела к Богу, но научила каж­дого из них любви к людям. Разве это не при­мер и не укор нам, веря­щим в Гос­пода Бога, у кото­рых раз­лад в семьях и дети не имеют веры и любви к ближ­ним своим? Рас­ска­зан­ное о пути, прой­ден­ном Ната­льей Пав­лов­ной, Любоч­кой и всей семьей, об этой вели­кой мило­сти Гос­пода, пока­зы­вает, что много зва­ных, но мало избран­ных, в нашей вере в Бога, в любви к чело­веку – путь к спа­се­нию, путь быть избранными.

1974,1987 гг.
Е. А. Скобликова.
Из архива В. В. Быкова.

Высота

Мы сидели с Сер­геем Пет­ро­ви­чем и долго гово­рили о духов­ных детях о. Арсе­ния, о Церкви, о семьях и о том, какими доро­гами при­хо­дит чело­век к Церкви, к позна­нию Бога; и у меня воз­ник вопрос: что при­вело его самого к Церкви?

Сер­гей Пет­ро­вич помед­лил с отве­том, видимо, обду­мы­вая его, и ска­зал: “Это дли­тель­ный и мучи­тель­ный рас­сказ, охва­ты­ва­ю­щий дет­ство, отно­ше­ния, сло­жив­ши­еся в семье между отцом и мате­рью, двой­ствен­ность моего созна­ния под вли­я­нием вос­пи­та­ния, вер­нее ска­зать – дву­лич­ность. Реша­ю­щую роль сыг­рали годы, про­ве­ден­ные на войне, и люди, встре­чен­ные в жизни. Одно от дру­гого неот­де­лимо. Если у Вас хва­тит вни­ма­ния и тер­пе­ния, рас­скажу. Коротко не обещаю”.

Прежде всего, в общих чер­тах, обри­сую Сер­гея Пет­ро­вича: это был чело­век, много испы­тав­ший на своем веку; лицо доб­рое, задум­чи­вое, с еле замет­ными шра­мами; голову покры­вали тем­ные волосы без малей­шей седины, глаза смот­рели на собе­сед­ника доб­ро­же­ла­тельно, но во всем его облике про­гля­ды­вал силь­ный харак­тер, и я невольно чув­ство­вала к нему рас­по­ло­же­ние и заин­те­ре­со­ва­лась этим чело­ве­ком. Неза­метно про­стое зна­ком­ство пере­шло в дру­же­ские отно­ше­ния, мы с удо­воль­ствием бывали в его семье и, с не мень­шим удо­воль­ствием, радостно ждали у себя. Осо­бенно при­вле­кала дру­же­ская атмо­сфера, царив­шая в этой семье, и то, что при наших встре­чах раз­го­воры нико­гда не были пустыми, без­дум­ными, а все­гда чем-то обо­га­щали нас – меня, мужа, детей.

С раз­ре­ше­ния Сер­гея Пет­ро­вича весь его рас­сказ я запи­сала, кое-что несу­ще­ствен­ное было им вычеркнуто.

* * *

Отец мой, – начал Сер­гей Пет­ро­вич, – всю жизнь рабо­тал бух­гал­те­ром в Госу­дар­ствен­ном Банке, был обра­зо­ван­ным, начи­тан­ным и интел­лек­ту­аль­ным. Мама – учи­тель­ница музыки в музы­каль­ной школе; сестра, старше меня на три года, еще в 1937 году вышла замуж. Жили мы одной семьей, дружно. Мама и папа имели лег­кий, рас­по­ла­га­ю­щий харак­тер и, бла­го­даря этому, объ­еди­няли всех нас.

Катин муж (Катя – моя сестра) бла­го­го­вел перед папой и бук­вально на руках носил нашу маму. Жили, конечно, в ком­му­наль­ной квар­тире в боль­шой ком­нате, раз­го­ро­жен­ной шка­лами (тогда все так жили, отдель­ных квар­тир не было). Папа казался мол­ча­ли­вым, серьез­ным и замкну­тым чело­ве­ком, был глу­боко веру­ю­щим, а мама, мяг­кая, доб­рая и жиз­не­ра­дост­ная, отно­си­лась к убеж­де­ниям папы с внеш­ним ува­же­нием и вни­ма­нием, но в глу­бине души к вере была почти рав­но­душна, ста­ра­лась не воз­ра­жать; дабы не оби­деть отца, делала вид, что верит, и мы, дети, давно заме­тили это. Отсюда и пошла двой­ствен­ность в моем созна­нии и дву­ли­чие по отно­ше­нию к отцу.

Мол­ча­ли­вость отца, замкну­тость и суро­вость, явля­лись внеш­ней обо­лоч­кой, а на самом деле папа был доб­рый, душев­ный и отзыв­чи­вый, делав­ший людям массу добра и откли­кав­шийся на любую просьбу, спе­шив­ший к людям, если они нахо­ди­лись в беде; но когда ему напо­ми­нали о сде­лан­ном, сер­дился и сей­час же пере­во­дил раз­го­вор на что-нибудь другое.

Кажу­ща­яся суро­вость и замкну­тость шли от стес­ни­тель­но­сти. Если соби­ра­лось много гостей или папа нерв­ни­чал, он начи­нал чуть-чуть заи­каться, и это сразу застав­ляло его замол­кать, слу­шать дру­гих и ста­раться отве­чать на вопросы корот­кими “да”, “нет”. Дома, в семье, при близ­ких людях, гово­рил хорошо, и никто не ска­зал бы, что папа может заикаться.

Все сво­бод­ное время, когда мы были малень­кими, папа отда­вал нам, играл с нами, рас­ска­зы­вал инте­рес­ные бес­ко­неч­ные сказки и исто­рии, у кото­рых конец обя­за­тельно пере­хо­дил на сле­ду­ю­щий день. Летом ездили в лес за гри­бами, ходили в ста­рин­ные парки и усадьбы – Архан­гель­ское, Кус­ково, Абрам­цево, полу­раз­ру­шен­ный (в то время) Загорск, папа давал пояс­не­ния, с нашим взрос­ле­нием папины беседы с Катей и мной меня­лись: неза­метно и вдум­чиво гово­ри­лось об исто­рии Церкви, свя­тых отцах, строе и содер­жа­нии богослужений.

Осо­бенно много уде­ля­лось в этих бесе­дах молитве: “Молитва, – гово­рил папа, – соеди­няет чело­века с Богом, она явля­ется дыха­нием души чело­века, без Церкви и молитвы не может быть веры”.

Помню, поуче­ния о любви к людям – это была излюб­лен­ная его тема, он сам посту­пал так, как гово­рил, этим жил и ста­рался вло­жить нам, детям, в душу. “Без любви к людям не может быть истин­ной веры”, – повто­рял папа и при­во­дил слова из Еван­ге­лий и Посланий.

“Друг друга тяготы носите, и тако испол­ните закон Хри­стов” (Гал. 6:2). “Не оста­вай­тесь долж­ными никому ничем, кроме вза­им­ной любви: ибо любя­щий дру­гого испол­нил закон” (Рим. 13:8). “Воз­люби ближ­него тво­его, как самого себя. Иной, боль­шей сих, запо­ве­дей нет” (Мк. 12:31 и Лев. 19:18).

При­мерно с 13 лет мы читали еже­дневно по одной главе Еван­ге­лия, начи­ная круг чте­ния с 14 сен­тября. Мето­дично и акку­ратно дела­лось все это мной, но про­чи­тан­ное, так же как и бого­слу­же­ние, про­хо­дило мимо, не оста­ва­ясь не только в сердце, но и в памяти.

Так, к сожа­ле­нию, было. Кружки моде­ли­ро­ва­ния, фут­бол, при­клю­чен­че­ские книги, пио­нер­ская работа увле­кали куда больше, чем папины рас­сказы и жела­ние верить в Бога.

Сестра Катя выросла чело­ве­ком глу­бо­кой веры, и Васи­лий, ее муж, хотя и был лет­чи­ком, под ее вли­я­нием тоже стал веру­ю­щим, но это тща­тельно скры­ва­лось от зна­ко­мых. Почему говорю: “Хотя и был лет­чик”? В дово­ен­ные годы слово “лет­чик” зву­чало очень гордо и звонко. Люди этой про­фес­сии счи­та­лись самыми пере­до­выми и веру­ю­щими не могли быть.

Конечно, музыка была цен­тром мами­ной жизни, но папу мама по-сво­ему любила и даже ино­гда пыта­лась при­но­сить музыку в жертву и идти с папой в цер­ковь, но слу­ча­лось это редко.

Отно­ше­ние мамы к Церкви было папи­ной болью; внешне она со всем согла­ша­лась, но, видимо, ничего не могла поде­лать с собой, внут­рен­ний мир ее был иным. Музыка без остатка запол­няла ее душу. Музыка была ее сча­стьем, всем жиз­нен­ным миро­утвер­жде­нием, осно­вой основ жизни; и нас, детей, она ста­ра­лась погру­зить в мир зву­ков фор­те­пьян­ных пьес, арий, опер, хора­лов, сим­фо­ний. Луч­шими днями ее жизни были дни посе­ще­ния кон­сер­ва­то­рии, Боль­шого Театра, кон­цер­тов в Доме Сою­зов. Если мама шла с отцом в цер­ковь, то, воз­вра­ща­ясь домой, могла ска­зать: “Сего­дня хор пел сла­женно” или “Сопрано сильно фаль­ши­вило, когда пели “Херу­вим­скую”. Папа сер­дился, но мол­чал, веро­ятно, думая: “Разве для этого ходят в цер­ковь?” Ува­жая убеж­де­ния отца, мама ста­ра­лась и нас вос­пи­ты­вать в духе веры, но мы, дети, чув­ство­вали ее отно­ше­ние, пони­мали мно­гое, и нам было жаль и папу, и маму.

Суб­бота – папа соби­ра­ется к вечерне, ждет маму. Входя в квар­тиру, еще в две­рях, мама радостно и воз­буж­денно говорит:

– Петя! Огром­ная удача, у меня билет в Боль­шой Театр на “Евге­ния Оне­гина”. Поет Козловский.

– Мы дого­во­ри­лись пойти сего­дня в цер­ковь.

– Петенька! Ты пойми, это же Чай­ков­ский! И кто поет! Такую удачу про­пу­стить про­сто пре­ступ­ле­ние (эту оперу с уча­стием Коз­лов­ского мама, веро­ятно, уже слу­шала раз пять).

Рас­стро­ен­ный, папа шел один или с Катей, если она была дома; я в этот день ста­рался быть заня­тым чем-нибудь в школе, то в кружке, то в какой-нибудь постановке.

Исто­рия зна­ком­ства папы и мамы была полна дра­ма­тизма. Встре­ти­лись они в годы граж­дан­ской войны, раз­рухи и голода. Только вер­нув­шись с войны в 1947 году, узнал я от мамы, что, будучи в 1919 году на фронте крас­ным коман­ди­ром, папа спас маму и ее мать – нашу бабушку, где-то под Росто­вом, от наси­лия и рас­стрела, выхо­дил маму – она была ранена шты­ко­вым уда­ром в грудь, и там же на ней женился; в дет­стве мы ничего не знали об этом, слы­шали, что папа спас маму. Огля­ды­ва­ясь в про­шлое, думаю, что боль­шой любви у мамы к папе не было, а про­сто было чув­ство бла­го­дар­но­сти, пере­шед­шее потом в дол­го­лет­нюю привязанность.

Двой­ствен­ное отно­ше­ние роди­те­лей к рели­гии вызвало у меня двое­ду­шие, дву­лич­ность. Чтобы не огор­чать отца, ино­гда ходила в цер­ковь. Ходили в церкви, отсто­я­щие далеко от дома: тогда к хож­де­нию в храм да и к самим веру­ю­щим отно­си­лись с недо­ве­рием. Если бы на работе папы или мамы узнали, могли воз­ник­нуть боль­шие непри­ят­но­сти, осо­бенно у мамы, пре­по­да­вав­шей в музы­каль­ной школе.

Скажу, что ни папу, ни маму, а также род­ных годы “культа лич­но­сти” совер­шенно не коснулись.

Папа, чело­век чут­кий и душевно тон­кий, видел, что про­ис­хо­дило со мной, пони­мал мой отход от Бога, церкви, веры, но мол­чал, видя невоз­мож­ность повли­ять на меня, хотя внешне, до самого ухода на фронт, я выпол­нял все, чего тре­бо­вал от нас и чему учил отец. Самыми близ­кими ему людьми были Катя и Василий.

После моего воз­вра­ще­ния с войны папа про­жил более один­на­дцати лет, и все эти годы для него были огром­ной радо­стью – сын Сер­гей при­шел к церкви, стал веру­ю­щим. За эти 11 лет много вос­при­нял от отца, мно­гому научился. Нико­гда не думал, что в нем, словно в огром­ной сокро­вищ­нице, ско­пи­лась духов­ная муд­рость, истин­ное пони­ма­ние Пра­во­сла­вия, зна­ния чело­ве­че­ского духа, людей.

– На Ваш вопрос о семье я отве­тил, – ска­зал Сер­гей Петрович.

Перейду к годам Оте­че­ствен­ной войны. Война нача­лась 22 июня, а 23 июня 1941 года меня вызвали в Киев­ский воен­ко­мат Москвы. При­зыв­ная комис­сия рабо­тала в школе, кото­рую только что окон­чил; осмот­рели, при­знали год­ным и, не отпус­кая домой, взяли в армию.

Восемь меся­цев про­был в учеб­ном лагере под Сверд­лов­ском, где нас обу­чали сол­дат­ской науке; потом отпра­вили в резерв­ную часть, там про­был два месяца. Где-то в сере­дине 1942 года напра­вили на Север­ный Кав­каз, где при­шлось столк­нуться с такими собы­ти­ями, что они вре­за­лись в память на всю жизнь. Воз­можно, стоит когда-нибудь рас­ска­зать, но это будет осо­бый разговор.

Бои на Север­ном Кав­казе были затяж­ные; то мы отка­ты­ва­лись назад, неся огром­ные потери, теряя тылы, остав­ляя на поле боя сотни уби­тых и ране­ных; то успешно били нем­цев, нанося им ощу­ти­мые потери. Бои были труд­ными, кру­гом гибли дру­зья и това­рищи, но я, как ни странно, ни разу не был ранен. Часть несколько раз пере­фор­ми­ро­вы­вали, попол­няли необ­стре­лян­ными сол­да­тами. Я счи­тался уже ста­рым сол­да­том, имел зва­ние сер­жанта и, из-за нехватки офи­цер­ского состава, коман­до­вал взводом.

Учеб­ный лагерь был намного тяже­лее фронта: бес­ко­неч­ная шаги­стика, бес­пре­рыв­ные ноч­ные тре­воги, мно­го­ки­ло­мет­ро­вые марши с пол­ной выклад­кой, голод, холод, сырые зем­лянки, млад­ший лей­те­нант, озве­рев­ший от страха перед воз­мож­ной отправ­кой на фронт. Он не видел в нас людей, выме­щал свою злобу и страх, ста­рался выслу­житься перед началь­ством и пока­зать, что “из чело­ве­че­ского необу­чен­ного дерьма” сде­лал сол­дат. Выра­же­ние “дерьмо необу­чен­ное” сотни раз повто­ря­лось в день, с при­бав­ле­нием еще мно­гих отвра­ти­тель­ных слов, уни­жав­ших и оскорб­ляв­ших людей. За время нахож­де­ния в учеб­ном лагере сол­даты не видели ни одной свет­лой минуты.

До Бога ли было? В воз­духе посто­янно висела изощ­рен­ная до вир­ту­оз­но­сти мно­го­этаж­ная брань, одо­ле­вала уста­лость от бес­смыс­лен­ной муштры, до боли в желудке хоте­лось есть, “нажраться до отвала” было посто­ян­ной меч­той каж­дого сол­дата; и выспаться, выспаться хотя бы один раз. Зачем созда­ва­лись такие усло­вия – до сих пор не пойму.

В резерв­ном полку все было разумно, ясно, для чего дела­ется. Были тре­воги и ноч­ные марши; кор­мили так же, как и в лагере, но офи­церы были людьми. Мы видели в них стар­ших това­ри­щей, нес­ших те же тяготы, что и мы. Можно было подойти, доло­житься по форме, обра­титься с прось­бой, полу­чить совет. Гру­бо­сти, брани и, тем более, матер­щины не было.

Трудно сей­час пред­ста­вить, что, вос­пи­тан­ный отцом в духе Церкви, я за эти годы ни разу не вспом­нил о Боге, духовно опу­стился, был такой же руга­тель, как и все, и при этом сме­ялся, когда дру­гие изде­ва­лись и высме­и­вали нашу Цер­ковь и Бога.

Вое­вал не хуже и не лучше дру­гих, полу­чил за это время три сереб­ря­ные медали – две “За храб­рость”, одну “За бое­вые заслуги”. По тогдаш­ним воен­ным мер­кам награды были “пле­вые”. При­хо­ди­лось также, как и дру­гим сол­да­там, бывать в ата­ках, руко­паш­ных схват­ках, тащить языка через ней­траль­ную зону, ползти к танку с зажи­га­тель­ной сме­сью в бутылке, спа­сать това­ри­щей из-под пуль – и все это, конечно, не один раз. Много раз смерть сто­яла рядом, и, каза­лось, вот-вот она схва­тит, но, видимо, Бог мило­вал, и она, только при­кос­нув­шись, про­хо­дила мимо.

Страшно было, очень бывало страшно, и думаю, что мно­гие люди, гово­рив­шие: “Я ничего не боялся и не ведал страха”, были неис­кренни, гово­рили неправду. Сол­даты, с кото­рыми вое­вал, все­гда гово­рили, что часто бывало страшно, но умели подав­лять страх.

Даже тогда, когда смерть каза­лась неиз­беж­ной, мысль о Боге не при­хо­дила ко мне.

Но при­шло время, и при­шел час воли Божией, час боль­шого испы­та­ния, после чего стал веру­ю­щим, насто­я­щим веру­ю­щим. Вспом­нил все, чему учил отец, вспом­нил Бога, молитвы к Нему, веру, Цер­ковь и про­нес до конца войны в своей душе.

Вот рас­ска­зом об этом и отвечу на Ваш вопрос, почему стал веру­ю­щим, как нашел Бога. Но гово­рить буду долго и со мно­гими подроб­но­стями, только тогда пой­мете меня. Пой­мете тот душев­ный пере­лом, кото­рый совер­шился со мной.

То, что про­изо­шло, вряд ли было более опас­ным и страш­ным, чем то, что слу­ча­лось ранее на воен­ных доро­гах за дол­гие месяцы войны, но здесь впер­вые осо­знал – Бог есть, впер­вые ощу­тил реаль­ность Его бытия и понял – жить без веры, молитвы, любви к людям, Богу – нельзя!

В начале 1943 года нашу часть пере­бро­сили под Ста­лин­град. Сто­яли силь­ные морозы, метели зава­ли­вали дороги сне­гом; бес­пре­рывно велись тяже­лые бои, потери – огром­ные, тысячи наших сол­дат оста­лись лежать на про­мерз­шей земле или в сугро­бах, заме­тен­ные сне­гом. Немцы тоже несли тяже­лые потери, бро­сая тех­нику и тысячи тру­пов. К удив­ле­нию одно­пол­чан и сво­ему, я ни разу не был ранен или обмо­ро­жен, два­жды довольно сильно кон­ту­зило, один раз взры­вом сна­ряда, вто­рой – миной, разо­рвав­шейся почти рядом.

При­мерно в сере­дине 1943 года пере­бро­сили на Кур­ское направ­ле­ние, рас­по­ло­жи­лись у деревни Свя­той Ключ. Деревни, конечно, не было – сто­яли остатки обго­рев­ших печ­ных труб; в зем­лян­ках, выры­тых в склоне оврага, юти­лись кре­стьяне, не успев­шие эва­ку­и­ро­ваться или не жела­ю­щие поки­дать род­ные места.

Неболь­шая речка отде­ляла нас от нем­цев. Наш берег – поло­гий, топ­кий, еле-еле покры­тый мел­ким кустар­ни­ком. Немец­кий берег высо­кий, зарос­ший густым высо­ким кустар­ни­ком, и, при­мерно мет­ров через 800, на неболь­шой воз­вы­шен­но­сти, рос неболь­шой лесок. Смот­ришь в пого­жий день на берег, заня­тый нем­цами, и видишь мир­ную, спо­кой­ную кар­тину; только вре­ме­нами немцы начи­нали обстре­ли­вать наши пози­ции из тяже­лых ору­дий, рас­по­ло­жен­ных где-то за высо­той. Обстрел про­дол­жался минут 5–6 и пре­кра­щался до сле­ду­ю­щего дня.

Мы знали – у нем­цев проч­ней­шая обо­ро­ни­тель­ная линия, в пол­ный про­филь несколько рядов око­пов с мно­го­чис­лен­ными ходами сооб­ще­ний, блин­дажи в несколько нака­тов, ДОТы из проч­ней­шего бетона, покры­тые сталь­ными кол­па­ками, скры­тые пуле­мет­ные гнезда и опять, опять окопы.

Наши вой­ска также зары­лись в землю. Работы велись ночью, отры­вали несколько линий око­пов в пол­ный про­филь, стро­или блин­дажи в пять нака­тов бре­вен, стро­или ДОТы, кое-где зары­вали в землю танки, а где-то рядом рас­по­ла­га­лась артил­ле­рия, мино­меты, танки, само­ходки и опять пехота в своих око­пах. Думаю, что за всю свою остав­шу­юся жизнь и тысяч­ной доли того, что было сде­лано лопа­той, не смогу сде­лать. Но пройдя войну, понял: земля – спа­се­ние для чело­века, и тянет она сол­дата к себе, без нее он без­за­щи­тен. Пла­нов нашего коман­до­ва­ния никто не знал, но сол­даты пони­мали: наступ­ле­ние будет, и, смотря на высо­кий немец­кий берег и высоту, гос­под­ству­ю­щую над окру­жа­ю­щей мест­но­стью, созна­вали, что лягут здесь сотни, а, может быть, и тысячи людей.

Более двух меся­цев про­сто­яли в обо­роне у Свя­того Ключа, хорошо укре­пи­лись; коман­до­ва­ние, видимо, раз­ве­дало немец­кую обо­рону. Ждали при­каза “Впе­ред, на Запад!” То с нашей сто­роны, то с немец­кой систе­ма­ти­че­ски воз­ни­кал недол­гий артил­ле­рий­ский обстрел; и мы, и немцы пыта­лись раз­ве­дать обо­рону, очаги сопро­тив­ле­ния, рас­по­ло­же­ние артил­ле­рии, минометов.

Настал день наступ­ле­ния, нача­лась зна­ме­ни­тая битва на Кур­ской дуге, и на нашем малень­ком участке, у деревни Свя­той Ключ, тоже нача­лось наступ­ле­ние. Где-то на фрон­то­вой карте наш уча­сток про­тя­нулся коро­тень­кой линией в 1–2 мил­ли­метра, почти неза­мет­ный для глаза. Были сотни таких участ­ков, сли­ва­ю­щихся в длин­ную изло­ман­ную линию, назы­ва­е­мую фрон­том; но для нас, сол­дат и офи­це­ров, малень­кий отре­зок линии у деревни Свя­той Ключ был огром­ным смерт­ным сра­же­нием и ничего дру­гого не существовало.

Именно здесь должны были мы про­дви­нуться или уме­реть, обес­пе­чив своей смер­тью победу тем, кто при­дет нам на смену.

Обстрел начала наша артил­ле­рия, огне­вой шквал был мощ­ным и дол­гим, земля сто­нала, кача­лась от взры­вов, осы­па­лись стенки наших око­пов, огнен­ные трассы про­чер­чи­вали реак­тив­ные сна­ряды “катюш”; выли мино­меты, вол­нами шли бом­бар­ди­ров­щики, дви­ну­лись танки; при­жи­ма­ясь к земле, с оглу­ши­тель­ным шумом про­но­си­лись штур­мо­вики и, нако­нец, пошла пехота, пошли в атаку мы. Минут через 15–20 немцы при­шли в себя после дол­гого огне­вого налета на перед­ний край их обо­роны и открыли ответ­ный огонь. Наша пехота закре­пи­лась на захва­чен­ном высо­ком берегу и оже­сто­ченно сопро­тив­ля­лась немец­ким ответ­ным атакам.

На тре­тий день немцы сбро­сили наши вой­ска с высо­кого берега и, после несколь­ких оже­сто­чен­ных атак, выбили нас из деревни. Четыре раза пере­хо­дила деревня из рук в руки, но в конце кон­цов мы выбро­сили нем­цев, прочно укре­пи­лись в деревне и пошли в наступ­ле­ние на высоту. Вто­рично фор­си­ро­вали реку, с огром­ными поте­рями заняли боль­шой уча­сток высо­кого берега и под его при­кры­тием стали посте­пенно скап­ли­ваться для после­ду­ю­щего броска и взя­тия высоты.

Укре­пив­шись на высоте, укрыв­шись в ДОТах, око­пах, блин­да­жах, хорошо замас­ки­ро­вав­шись, немцы про­стре­ли­вали все под­ходы к высоте, а сам склон высоты надежно укре­пили несколь­кими лини­ями око­пов, свя­зан­ными ходами сооб­ще­ния. Работа нашей артил­ле­рии и само­ле­тов, видимо, мало нанесла повре­жде­ний немец­кой обо­роне, раз­ру­шен­ное вос­ста­нав­ли­вали ночью.

Утром, в пред­рас­свет­ной тишине, нача­лась атака, пошли танки, мы, пехо­тинцы, бежали за ними во весь рост. Танки под­ры­ва­лись, горели, подо­жжен­ные сна­ря­дами, сотни немец­ких мин засы­пали склон высоты, и в конце кон­цов пуле­мет­ный и авто­мат­ный огонь поло­жил насту­па­ю­щих сол­дат на землю.

Под­няться и бежать впе­ред нечего было и думать; если кто-либо при­под­ни­мался или под­ни­мал голову от земли – неми­ну­емо поги­бал. Несколько офи­це­ров вста­вали и про­бо­вали под­нять пехоту в атаку, но тут же падали уби­тыми или ране­ными. Под­дер­жан­ная артил­ле­рией или тан­ками, пошла вто­рая волна ата­ку­ю­щих, но снова захлеб­ну­лась. Осо­бенно мешал ДОТ, рас­по­ло­жен­ный на пра­вой сто­роне высоты; хорошо замас­ки­ро­ван­ный, он не был виден. Пошла тре­тья волна ата­ку­ю­щих, остав­ши­еся в живых от пер­вых двух атак сол­даты тоже под­ня­лись и от кри­ков “Ура!” бро­си­лись впе­ред. Но загра­ди­тель­ный огонь нем­цев был настолько пло­тен, что мы опять залегли, вжав­шись в землю. Еще несколько раз ата­ко­вали высоту, но успеха не доби­лись, только под­ходы к ней покрыли тела уби­тых и раненых.

Части, рас­по­ло­жен­ные у под­но­жия высоты, топ­та­лись на месте; от коман­до­ва­ния при­шел кате­го­ри­че­ский при­каз: во что бы то ни стало, любой ценой, взять высоту. Немцы, укре­пив­ши­еся на высоте, сдер­жи­вали про­дви­же­ние не только частей нашего, но и сосед­них участ­ков фронта.

Начался реши­тель­ный штурм, под­го­товка велась ночью. От нашей части оста­лись счи­тан­ные еди­ницы сол­дат и офи­це­ров; под­тя­нули резервы, ско­пи­лись под высо­ким бере­гом и на рас­свете, под­дер­жан­ные всеми видами воору­же­ний, пошли впе­ред. Как все­гда, после мощ­ной артил­ле­рий­ской под­го­товки и бом­бо­вого удара, немцы на несколько минут затихли. Поль­зу­ясь этим, мы бро­си­лись вверх, взбе­гая по склону; впе­реди шли танки, стре­ляя сходу по око­пам и ДОТам. Минут пять немцы почти не стре­ляли, при­водя в поря­док окопы, блин­дажи, повре­жден­ные ДОТы. Но только пехота начала под­ни­маться по склону, все, что оста­лось у немец­кой обо­роны непо­вре­жден­ным, ожило, и бук­вально шквал огня обру­шился на нас.

Неко­то­рое время мы еще бежали вверх, на высоту, но боль­шин­ство наших сол­дат было ско­шено, остав­ши­еся в живых вжа­лись в землю. Я бежал впе­реди. Взрыв сна­ряда бро­сил меня на землю; очнув­шись, невольно обер­нулся назад – пехота лежала; кто был жив, ранен или убит – понять, конечно, было нельзя. Складки мест­но­сти, воронки от разо­рвав­шихся бомб и сна­ря­дов спа­сали от пуле­мет­ных оче­ре­дей и авто­ма­тов, но не защи­щали от оскол­ков рвав­шихся сна­ря­дов и мин.

Лежа в неглу­бо­кой воронке, обра­зо­вав­шейся после паде­ния бомбы, вдруг почув­ство­вал: кто-то вполз и лег рядом со мной. Повер­нул голову и уви­дел нашу сани­тарку Веру. При­жав­шись ко мне, кон­вуль­сивно вздра­ги­вая, пыта­лась что-то ска­зать, но гул не давал воз­мож­но­сти расслышать.

– Ты чего сюда забралась?

Она не поняла или не услышала.

– Ты зачем здесь? – крик­нул ей в ухо.

Обняв меня за голову, при­бли­зив лицо к моему, ответила:

– За ранеными.

“За ране­ными? – поду­мал я. – Здесь только уби­тые”. Да и чем она могла помочь ране­ному под убий­ствен­ным огнем немцев?

В нашей части Вера появи­лась недели за две до наступ­ле­ния; худень­кая, невы­со­кого роста, чер­но­бро­вая, мило­вид­ная, с на ред­кость при­вет­ли­вым и доб­рым лицом, она мгно­венно заво­е­вала сим­па­тии сол­дат и офи­це­ров. Жен­щин в полку было немного: врачи, мед­сестры, сани­тарки, свя­зистки, писаря – они поль­зо­ва­лись бла­го­склон­но­стью офи­це­ров, назы­вали их за глаза “поход­ными женами”, поэтому сол­даты отно­си­лись к ним с издев­кой, кое-кто и брезг­ливо, тем более что сол­да­там под­сту­питься к ним было нельзя.

Вера ока­за­лась весе­лой, общи­тель­ной, неплохо пела, отлично тан­це­вала рус­скую, ухар­ский мат­рос­ский танец, была остра на язык и за сло­вом в кар­ман не лезла. Дня через три пошла среди сол­дат про нее пло­хая слава. Слы­шал раз­го­вор о ней, под­дак­нул и даже обсуж­дал появ­ле­ние Веры в части. Два или три раза при­шлось обра­щаться в мед­сан­бат, там и уви­дел ее пер­вый раз. Сей­час уже не помню почему, но при­шлось гово­рить с ней и назвать свою фами­лию и имя – вот и все мое знакомство.

А имя ее уже тре­па­лось в похаб­ных раз­го­во­рах, выду­ман­ных исто­риях; назы­вали то одного, то дру­гого офи­цера, сожи­тель­ству­ю­щего с ней, и все­гда имя ее про­из­но­си­лось с при­кле­ен­ной характеристикой.

Лежим в воронке, и я рад, что не один. Вера при­жа­лась ко мне, за мою шею дер­жится рукой, дро­жит, а пуле­мет­ные оче­реди то спе­реди, то сзади, бьют по нам, но не попадают.

Сняла Вера руку с моей шеи и вдруг быстро-быстро несколько раз пере­кре­сти­лась мел­кими крест­ными зна­ме­ни­ями и что-то шеп­чет. Дро­жать пере­стала и успокоилась.

– Слу­шай, Сер­гей! Я поползу к ДОТу! Уни­что­жить, пода­вить его надо, смотри, сколько наших поло­жили. Бог мне поможет!

Всю войну ни разу, даже .мыс­ленно, не кре­стился – вырос в веру­ю­щей семье, мно­гому был научен, а о Боге нико­гда не вспом­нил, а здесь дев­чонка-сани­тарка с отвра­ти­тель­ной клич­кой вдруг о Боге гово­рит, кре­стится, на Бога наде­ется и хочет к ДОТу ползти. Посмот­рел на нее вни­ма­тельно и вижу – в дру­гой руке дер­жит связку гра­нат. При­жал Веру рукой к земле, взял свои и ее гра­наты, неожи­данно для самого себя пере­кре­стился несколько раз и вдруг вспом­нил все до мель­чай­ших подроб­но­стей, чему учил отец, и громко сказал:

– Гос­поди, помоги и спаси, не остави нас, греш­ных, – и опять перекрестился.

Вера вни­ма­тельно посмот­рела на меня, пере­кре­стила, крепко обняла за голову, поце­ло­вала и сказала:

– С тобой поползу, наших много побило.

– Лежи и не выле­зай из воронки!

Она погла­дила меня по лицу, пере­кре­стила. Не слышу, а только почув­ство­вал, ска­зала: “С Богом, Сергий!”

Все это про­ис­хо­дило на поле боя, словно не было оже­сто­чен­ного артил­ле­рий­ского огня, воя мин, взры­вов, пуле­мет­ных очередей.

Бли­зость Веры, крест­ное зна­ме­ние ее и мое, словно соеди­нили, вдох­нули силы, бод­рость, бес­стра­шие. Голова четко рабо­тала, пони­мая про­ис­хо­дя­щее. Осто­рожно выполз из воронки и пополз к ДОТу. Мешал авто­мат, мешали связки гра­нат, но я полз, рабо­тая руками, ногами, изви­ва­ясь, словно уж, и достиг новой воронки. Осмот­релся, сколько поз­во­ляла обста­новка, наме­тил направ­ле­ние и пополз.

Стрельба затихла, немцы мол­чали, атака, каза­лось, заглохла. Немец­кий пуле­мет­чик заме­тил меня, дал несколько оче­ре­дей и загнал в новую воронку. Время тяну­лось мед­ленно, воз­можно, про­шло пол­часа а может быть час; вылезти из воронки не мог, чуть дви­гался, немец давал оче­редь, пули ложи­лись почти у самой головы.

Бой затих, мол­чали наши, изредка постре­ли­вали немцы. Вос­поль­зо­вав­шись зати­шьем, мет­нулся из воронки в сто­рону и быстро пополз впе­ред. Немец­кий пуле­мет­чик не успел пой­мать меня в при­цел, а я, меняя все время направ­ле­ние, сво­ра­чи­вая влево или вправо, про­полз мет­ров 30 и укрылся в складке мест­но­сти, а, может быть, в полу­за­сы­пан­ном окопе. Пуле­мет неистов­ство­вал, ста­ра­ясь пора­зить меня, но, слава Богу, я был цел. Мок­рый от пота, в разо­рван­ных брю­ках, в гим­на­стерке, от кото­рой оста­лись кло­чья, дви­нулся дальше. Авто­мат, связки гра­нат, спол­за­ю­щая на глаза каска мешали дви­же­нию, цеп­ля­лись за землю; от гари и поро­хо­вых запа­хов не хва­тало воз­духа. Сбро­сил каску и ждал, когда насту­пит мгно­ве­ние бро­ситься вперед.

Опять начался наш артил­ле­рий­ский обстрел. Поль­зу­ясь тем, что немцы вре­менно затихли, попы­тался про­ползти еще несколько мет­ров, но упав­ший неда­леко тяже­лый сна­ряд раз­ле­телся тыся­чью оскол­ков, а взрыв­ной вол­ной меня выбро­сило из укры­тия. Про­ле­тев несколько мет­ров, уда­рился о землю, сильно повре­див голову о камень.

Долго про­ле­жал без дви­же­ния, при­шел в созна­ние, мучи­тельно болело тело, и на какое-то время я пол­но­стью оглох. Придя в себя, под­нял голову, осмот­релся и отчет­ливо уви­дел рас­по­ло­же­ние немец­ких укреп­ле­ний и ДОТ, к кото­рому полз. Но этот осмотр едва не стоил мне жизни – пуле­мет­ная оче­редь про­шла рядом с голо­вой и, про­медли я на деся­тую долю секунды и не упади сразу на землю, навер­няка был бы убит. Умно и рас­чет­ливо была сде­лана немец­кая обо­рона – без подав­ле­ния скры­тых ДОТов взять высоту без огром­ных потерь было невоз­можно. После неод­но­крат­ных артил­ле­рий­ских и бом­бо­вых обра­бо­ток было раз­бито много огне­вых точек, но ряд клю­че­вых ДОТов, в том числе и “мой”, не давали нашей пехоте про­дви­гаться впе­ред. Попы­тался ползти, но немец­кий пуле­мет­чик, сидев­ший в ДОТе, словно при­кле­ился ко мне. Пули ложи­лись со всех сто­рон, окру­жая плот­ным коль­цом на поражение.

Про­ис­хо­дило необы­чай­ное: дви­гался я – пере­дви­га­лась ровно на столько же и струя пуле­мет­ного огня. Ста­ра­ясь пора­зить меня, пуле­мет­чик сле­дил за моим пере­ме­ще­нием, но пули ложи­лись то впе­реди меня, то сзади; каза­лось, что пуле­мет про­сто играет со мной.

Пре­воз­мочь есте­ствен­ный страх, воз­ни­кав­ший, когда оче­редь ложи­лась неда­леко от головы, вре­ме­нами не мог, но упорно полз и полз впе­ред, все время меняя направ­ле­ние. Конечно, хотел остаться живым, и почему-то верил, что Гос­подь сохра­нит меня. Откуда при­шла эта уве­рен­ность, созна­ние “оста­нусь жить”?

Встреча в воронке от бомбы с Верой, крест­ное зна­ме­ние, кото­рым она кре­сти­лась, а по дви­же­нию губ, и моли­лась, вско­лых­нули всю мою душу, и все утра­чен­ное ранее, все, чему учил меня отец, мгно­венно вспом­ни­лось, воз­вра­ти­лось и словно опалило.

До ДОТа оста­ва­лось совсем немного, еще и еще надо про­ползти, потом вне­запно вско­чить и бро­сить связку гра­нат в дверь или гра­нату в амбра­зуру. Немцы в ДОТе пони­мали, зачем я ползу, и несколько авто­ма­тов из раз­ных точек одно­вре­менно уда­рили по тому месту, где я лежал. Сплош­ная завеса огня окру­жила меня, комки земли взле­тали в воз­дух, а я, по мило­сти Божией, жил вопреки всем жиз­нен­ным и воен­ным зако­нам. Вре­ме­нами отды­хал, вжав­шись в окоп, а потом по опу­стев­шему ходу сооб­ще­ния пере­брался в сто­рону и вышел из зоны обстрела сосед­них ДОТов и авто­ма­тов. Немцы поняли это и пре­кра­тили обстрел – он был бес­це­лен. По-преж­нему стре­лял по мне “мой” ДОТ, к кото­рому я полз, но и его оче­реди про­хо­дили теперь только надо мной – слиш­ком близко я подполз.

Все время, пока полз, истово молился, обра­ща­ясь к Матери Божией, сво­ему свя­тому, Сер­гию Пре­по­доб­ному, и к Гос­поду. Огром­ные отрезки жизни высве­чи­ва­лись в еди­ное мгно­ве­ние, вос­при­ни­ма­лись иначе, чем ранее. Я не был один, со мной была молитва и Бог, кото­рый не оста­вит меня. Я полз к ДОТу, делал все что нужно, для того чтобы его уни­что­жить, но молитва, несмотря на мои дей­ствия, все время была со мною.

Не о спа­се­нии жизни молил, а о про­ще­нии и о том, что обя­за­тельно надо уни­что­жить этот ДОТ! Слиш­ком много наших сол­дат уби­вал он, очень мно­гих. Сей­час это был акт мило­сер­дия к сот­ням наших людей.

Поло­же­ние, в кото­ром я нахо­дился, с чело­ве­че­ской точки зре­ния, было без­вы­ход­ным; так каза­лось еще и потому, что вновь начался арт­об­стрел немец­ких пози­ций и опас­ность быть уби­тым своим сна­ря­дом была больше, чем немец­ким. Не знаю, сколько вре­мени про­был в воронке, но даже отдох­нул и опять пополз впе­ред. Мешали связки гра­нат, болело изби­тое тело, изра­нен­ное оскол­ками от мин и снарядов.

Пуле­мет из ДОТа по-преж­нему стре­лял по мне, но без­ре­зуль­татно, а я полз и полз; оче­реди про­хо­дили высоко над голо­вой, а я молился, взы­вая о помощи.

Оста­ва­лось мет­ров две­на­дцать, я хотел встать и бро­ситься к ДОТу, но вдруг из него выско­чил немец и кинул в меня гра­нату, она упала рядом со мной, я успел схва­тить ее за длин­ную ручку и бро­сить обратно, в этом не было ничего осо­бен­ного, у немец­ких гра­нат время сра­ба­ты­ва­ния запала на пол­торы-две секунды было дольше, чем у наших, этим я и вос­поль­зо­вался. Немец­кий сол­дат был убит оскол­ками гра­наты, разо­рвав­шейся в воздухе.

Вско­чив, побе­жал и в откры­тую дверь ДОТа бро­сил связку гра­нат, в памяти оста­лась желез­ная дверь, бетон­ный проем, гро­хот взрыва – и больше ничего.

Очнулся, голову кто-то дер­жал; сто­яла абсо­лют­ная тишина, было темно, пахло кис­лым запа­хом взрыв­чатки, земля подо мной вздрагивала.

Голову пово­ра­чи­вали, выти­рали лицо, пыта­лись под­нять и пере­вер­нуть. Ни рукой, ни ногой не мог дви­гать. Тем­нота и тишина напу­гали меня, но вдруг ярост­ный гул боя вне­запно ворвался, оглу­шив, и боль охва­тила все тело.

– Куда его? – спра­ши­вал муж­ской голос.

– Сей­час осмотрю, кро­вью залит, умрет! – ска­зала жен­щина и заплакала.

– Чего пла­чешь, ране­ных не видела! Одним больше, дру­гим меньше.

– Да он ДОТ подо­рвал, сколько этим наших спас!

– Ну и что? Подо­рвал! Один что ли такой? Помоги, если жив – пере­вя­зы­вай и тащи в сан­бат, а я дру­гими займусь.

Воз­можно, я вздрог­нул, и жен­щина ска­зала: – Жив, жив! – и начала рвать пакеты с бин­тами и пере­вя­зы­вать лицо, грудь, спину, зади­рая обмун­ди­ро­ва­ние, чтобы обмо­тать бинтом.

Осле­пи­тель­ный свет вне­запно залил глаза, и я стал раз­ли­чать пред­меты. Пере­вя­зы­вала сани­тарка Вера; увидя мои откры­тые глаза, спросила:

– Ты слы­шишь, понимаешь?

Един­ствен­ное, что я мог делать – откры­вать и закры­вать глаза.

Сквозь отда­лен­ный гро­хот раз­ры­вов до меня с тру­дом дохо­дил ее голос:

– Высоту два часа тому назад взяли, бой идет далеко впе­реди. Тебя у ДОТа нашла, – вот, кажется, что понял из ее разговора.

– Кон­чай с ним, вези в сан­бат! – ска­зал муж­ской голос. Вера вта­щила меня на неве­домо откуда появив­шу­юся плащ-палатку и пово­локла вниз, к реке.

Малень­кая, худень­кая, она волокла меня, над­ры­ва­ясь из послед­них сил. Бой ушел с высоты на Запад, но на высоту еще летели сна­ряды: где-то в отда­ле­нии оже­сто­ченно стро­чил пуле­мет, стре­ляли из авто­ма­тов, в сопро­вож­де­нии наших сол­дат шли неболь­шие группы плен­ных нем­цев. Бол­та­ясь из сто­роны в сто­рону на неров­но­стях почвы, стал посте­пенно раз­ли­чать пред­меты. Опи­ра­ясь друг на друга, впе­реди шли двое ране­ных – офи­цер и сол­дат. Офи­цер с тру­дом воло­чил ногу, сол­дат, скрю­чив­шись дер­жался за живот.

Вре­ме­нами я терял созна­ние; при­хо­дил в себя, когда уда­рялся о камень, про­ва­ли­вался в воронку или яму. Еле-еле доползли до обва­лив­ше­гося немец­кого окопа. Офи­цер и сол­дат с тру­дом сели на землю, осо­бенно плохо было сол­дату. Меня Вера отта­щила в бли­жай­шую воронку и сва­ли­лась рядом. Я был в созна­нии, вдруг раз­да­лось шипе­ние летя­щего сна­ряда, про­гре­мел взрыв, и там, где сидели сол­дат и офи­цер, обра­зо­ва­лась воронка. Веру и меня выбро­сило из нашей воронки и засы­пало зем­лей. До паде­ния сна­ряда я был недви­жим, а здесь, отбро­шен­ный взрыв­ной вол­ной и засы­пан­ный зем­лей, попы­тался сесть, сбро­сить землю и даже подняться.

Ухва­тив­шись за под­бе­жав­шую Веру, под­нялся. Зали­тый кро­вью, без сорван­ной взры­вом гим­на­стерки, почему-то в одном сапоге пытался что-то ска­зать и махал рукой – об этом через дол­гое время рас­ска­зала мне Вера. Плащ-палатка исчезла; дер­жась за Веру и под­дер­жи­ва­е­мый ею, я мед­ленно тащился к реке.

Через заня­тую высоту дви­га­лось под­креп­ле­ние, бежали пехо­тинцы, ползли само­ходки, танки, тянули про­вода свя­зи­сты, шли саперы; навстречу этому потоку мед­ленно и осто­рожно тащи­лись ране­ные, помо­гая друг другу. Видя, что наше коман­до­ва­ние под­тя­ги­вает через заня­тую высоту резервы, немцы начали обстре­ли­вать ее из тяже­лых ору­дий, сна­ряды падали один за дру­гим, осколки пора­жали все живое.

Вера тащила меня вниз.

– Милень­кий, помо­гай, помо­гай, – повто­ряла она, – Сере­женька, оттал­ки­вайся от земли, помо­гай. Стре­ляют смотри как, помогай.

С неимо­вер­ным тру­дом, пре­воз­мо­гая уси­ли­ва­ю­щую боль во всем теле, цеп­ля­ясь за Веру, плелся к реке. Заки­нув мою руку к себе на шею, спо­ты­ка­ясь, кача­ясь, Вера шла; шла, прак­ти­че­ски не ведя, а таща на себе. Интен­сив­ность обстрела воз­росла, тяже­лые сна­ряды все чаще и чаще падали на склон высоты, идти было невоз­можно. Дойдя до глу­бо­кой воронки, мы упали на дно, скры­ва­ясь от осколков.

– Только не раз­да­вил бы нас танк или наша само­ходка, – ска­зала Вера, при­жа­лась ко мне и запла­кала, закрыла мою голову сво­ими руками, словно защи­щая от оскол­ков, и сквозь слезы повто­ряла: Гос­поди, помоги! Гос­поди, не оставь нас! – и, сни­мая с моей головы руку, кре­сти­лась, – Милень­кий Сере­женька! Мне дота­щить тебя до сан­бата, там спа­сут. Гос­поди, помоги нам!

Кон­ту­жен­ный, изби­тый о землю взрыв­ной вол­ной, вре­ме­нами теря­ю­щий созна­ние, поте­ряв­ший речь, бес­по­мощ­ный, ничем не мог помочь я Вере. Един­ствен­ное, что сохра­ни­лось во мне, – чет­кость вос­при­я­тия про­ис­хо­дя­щего. Жела­ние Веры во что бы то ни стало спа­сти меня, даже тогда, на склоне высоты, под непре­рыв­ным обстре­лом, пора­жало и удив­ляло, но уве­рен­ность, что оста­нусь жив, не оставляла.

Обстрел уси­лился, взрывы то при­бли­жа­лись, то уда­ля­лись. Обняв и словно ста­ра­ясь слиться со мной, Вера заговорила:

– Сере­женька, милень­кий! Не уми­рай, милень­кий, не уми­рай! Потерпи! Гос­поди, помоги! Ты, Сере­женька, в Бога веришь, я тоже верю. Видела, кре­стился, попроси Его – помо­жет нам. Гово­рить не можешь – мыс­ленно проси, – кри­чала Вера мне в ухо. – Гово­рить буду, а ты повто­ряй мыс­ленно, повторяй!

Одно созна­ние – со мной чело­век, кото­рый не бро­сит, не оста­вит и ста­ра­ется сде­лать все воз­мож­ное для спа­се­ния, а, глав­ное, он верит в Бога так же, как и я, – облег­чало веру в спа­се­ние и даже боль. Вера начала гово­рить слова молитвы, то, что раз­би­рал, повто­рял. Молитва была прось­бой спа­сти, не оста­вить нас в беде. Помню, были там слова: “Собраны во Имя Мое”; теперь, конечно, знаю эту молитву, она назы­ва­ется “молит­вой по соглашению”.

Несколько раз, напря­гая голос, повто­рила Вера молитву. На душе стало спо­кой­ней, даже невы­но­си­мая боль во всем теле чуть-чуть утихла. Обстрел вне­запно пре­кра­тился, мы вылезли и пошли, но минут через пять немцы воз­об­но­вили обстрел, при­шлось залечь в полу­раз­ру­шен­ный окоп. Сна­ряды рва­лись и рва­лись, осколки виз­жали над голо­вой. Плотно вжав­шись в землю, мы мор­гали, в какой-то момент Вера вздрог­нула, что-то словно обо­рва­лось в ней и, сотря­са­ясь от рыда­ний, заговорила.

– Сере­женька, не верь им, не верь, не такая я, как гово­рят, не гуля­щая. Доб­ро­воль­цем пошла на фронт, хотела людям помо­гать, ране­ным. Мама моя, веру­ю­щая, на это бла­го­сло­вила. Учи­лась на сестру мило­сер­дия, на фронт сани­тар­кой попала. Каж­дый, кому не лень, на мат­рац бро­сить хочет, гря­зью душу зале­пить, в самое свя­тое чело­ве­че­ское чув­ство плюют, в офи­цер­ский блин­даж вызы­вают, как будто по делу – страх напа­дает. Смот­рят, словно на блуд­ли­вую кошку. Саль­но­сти гадо­сти гово­рят, лапищи свои тянут. Думала, думала, как от этого кош­мара изба­виться, и при­тво­ри­лась раз­бит­ной, язы­ка­той. Тому скажу, что к этому иду, дру­гому, что к тому, – лезть меньше стали. Бла­го­даря этому от мер­зо­сти и спа­са­юсь. Не верь, Сере­женька! Не верь, миленький!

Пла­чет, молится и все повто­ряет: “Не верь!”

– Если побьют нас оскол­ками, ты мне хоть перед смер­тью поверь, не хочу уми­рать в твоих гла­зах дря­нью. Словно на испо­веди тебе говорю – не такая я, не верь им!

Что мог ска­зать я, лишен­ный речи? Лишь слабо сжал в ответ несколько раз руку, пока­зав, что пове­рил Вере. При­ходя в созна­ние, молился; сна­ряды почему-то не пугали больше меня. Вера, при­жав­шись ко мне, тоже, веро­ятно, молилась.

Все, что я рас­ска­зы­ваю, про­ис­хо­дило на поле боя, рядом с посто­янно сто­яв­шей смер­тью. Вера спасла меня, дота­щила до берега, здесь ее ранило довольно тяжело оскол­ком мины. Нашли нас, исте­ка­ю­щих кро­вью, сол­даты-теле­фо­ни­сты, доста­вили в санбат.

Веру в тот же день эва­ку­и­ро­вали – конечно, узнал об этом много вре­мени спу­стя. Я двое суток про­ле­жал на земле, прежде чем был осмот­рен вра­чами. Ране­ных мно­же­ство, в первую оче­редь опе­ри­ро­вали тяже­лых, а я, видимо, был отне­сен к лег­ко­ра­не­ным. То, что выжил, два дня про­ле­жав без вся­кой помощи под откры­тым небом, явля­ется не мень­шим чудом, чем то, что слу­чи­лось со мной и Верой на высоте.

Плохо помню эти двое суток. Лежали, сидели под дере­вьями не одна сотня ране­ных; кого-то уно­сили на опе­ра­цию, пере­вя­зы­вали на ско­рую руку; небрежно запи­рали умер­ших; давали пить, укла­ды­вали новых на осво­бо­див­ши­еся места. Созна­ние то при­хо­дило, то ухо­дило. Вре­ме­нами жарко грело солнце, хоте­лось отча­янно пить. Лежал на боку, с тру­дом повер­нул голову: между ране­ными ходил сани­тар с вед­ром воды и круж­кой, давая пить тем, кто про­сил. Про­шел несколько раз и около меня, но я мол­чал и не мог поше­ве­литься, пока­зать жестом, что хочу пить.

Гре­мела кружка о край ведра, лилась вода, а я мог только взгля­дом, да и то неда­леко, про­во­жать сани­тара. Воз­вра­ще­ние созна­ния было мучи­тель­ным, мгно­венно осо­зна­ва­лась боль, скач­ко­об­раз­ная, пуль­си­ру­ю­щая, раз­ди­ра­ю­щая тело; когда она дохо­дила до наи­выс­шей точки – терял созна­ние, про­ва­ли­вался в бес­па­мят­ство, для того чтобы через неко­то­рое время опять придти в себя. Осо­бенно болел живот.

Самым мучи­тель­ным, когда при­хо­дил в созна­ние, было соеди­не­ние боли и жажды. Губы запек­лись, рот был сух, язык при­лип к гор­тани, гло­та­тель­ных дви­же­ний, из-за сухо­сти горла и пище­вода, про­из­во­дить не мог. Несколько раз кто-то под­хо­дил ко мне, пере­во­ра­чи­вал, тор­мо­шил, дви­гал. Слы­ша­лись обрывки фраз:

– Живой, мертвый?

– Живой, долго ему еще оче­реди ждать, – и люди уходили.

Очнулся, солнце шло к гори­зонту; перед лицом рос невы­со­кий куст ромашки, круп­ные цветки еле заметно коле­ба­лись, лег­кий, едва уло­ви­мый запах травы доно­сится до меня. Хоте­лось пить, без­движ­ное, пара­ли­зо­ван­ное тело болело, боль нарас­тала; еще немного боли, и я дол­жен снова поте­рять созна­ние. Ромашки каса­лись лица. Собрав всю волю, все остав­ши­еся силы, погло­ща­е­мые чудо­вищ­ной болью, стал молиться, ста­ра­ясь вло­жить в слова молитв всего себя, ста­ра­ясь побе­дить боль.

Моло­то­об­раз­ный стук в вис­ках и голове затих, мысли очер­чи­ва­лись яснее. Спа­се­ние было только в молитве. Молясь, невольно смот­рел на куст ромашки. Осле­пи­тельно белые и в то же время почти про­зрач­ные, высве­чи­ва­лись на солнце лепестки, жел­тая сере­дина цветка горела и пере­ли­ва­лась золо­ти­стым цветом.

Сто­нали ране­ные, уми­рали, пла­кали, а ромашки жили, словно напо­ми­нали о Вели­ком Творце всего живого, словно еще и еще раз утвер­ждая жизнь на земле; своей кра­со­той, хруп­ко­стью и чисто­той творя славу Богу, утвер­ждая Его вели­чие и бесконечность.

Каж­дый раз, при­ходя в созна­ние, искал гла­зами куст ромашки; и даже ночью чув­ство­вал его лег­кое при­кос­но­ве­ние к лицу и был рад, словно боль, бес­по­мощ­ность и оди­но­че­ство отда­ля­лись, смяг­ча­лись. Молитва и живые цветки рома­шек под­дер­жи­вали, успо­ка­и­вали, утвер­ждали веру в жизнь и Гос­пода Бога.

Воз­можно, улыб­не­тесь и не пой­мете, пока­жется наив­ным, наду­ман­ным или при­ду­ман­ным через несколько лет, но так тогда думал. Словно знак Божий, цветы гово­рили: жизнь не оста­вит меня. Конечно, боль­шую часть вре­мени был без сознания.

Труд­ным и смер­тельно опас­ным было уни­что­же­ние ДОТа, но на войне сотни, а воз­можно, и тысячи сол­дат подав­ляли очаги сопро­тив­ле­ния и ДОТы и не счи­тали сде­лан­ного подви­гом или герой­ством; так же думал и я; однако двое суток, про­ве­ден­ных на земле, под лучами солнца, с безум­ной болью, раз­ди­ра­ю­щей тело, мозг, и ожи­га­ю­щей жаж­дой, были во много раз тяже­лее, чем путь к ДОТу под губи­тель­ным огнем нем­цев. Двое суток боролся с болью и жаж­дой, и только когда в минуты про­свет­ле­ния обра­щался к Богу с молит­вой, пыта­ясь вло­жить в нее свою душу, боль отсту­пала, для того чтобы с новой яро­стью набро­ситься на меня.

Очнулся на опе­ра­ци­он­ном столе. Высо­кий хирург пытался спра­ши­вать, отве­тить не мог, но слы­шал раз­го­воры окру­жа­ю­щих; тогда, обра­ща­ясь к кому-то из при­сут­ству­ю­щих вра­чей, он сказал:

– Взгля­ните! Тело в синя­ках и кро­во­под­те­ках, силь­ней­шая кон­ту­зия, пра­вая сто­рона лица изуро­до­вана, и оскол­ков набрал пол­ный ворох! Долго при­дется ему с того света на этот пере­би­раться, – и, обра­ща­ясь ко мне, ска­зал: – Велик твой Бог, сол­дат, коли оста­вил живым. Какому Богу молился, тому и дальше молись. Долго жить будешь, если сей­час тебя спас. Гово­рить не можешь, но по гла­зам вижу – слы­шишь. Ну так слу­шай. Без общего нар­коза при­дется опе­ри­ро­вать, кон­ту­зия у тебя силь­ная, от общего умрешь. Терпи, голуб­чик! Терпи да Богу сво­ему молись.

Странны были слова хирурга, почему так ска­зал? Но дей­стви­тельно, молитва Гос­поду и милость Гос­подня спасли меня и на поле сра­же­ния, и у лаза­рета, на операции.

Оскол­ков было около трид­цати, в основ­ном в спине и шее, частично раны уже гно­и­лись. Четыре глу­боко ушед­ших осколка уда­лять не стали, ска­зав: “Сей­час опасно. Попра­вишься от кон­ту­зии – в тыло­вом гос­пи­тале вынут”. Два вынули через четыре месяца, а осталь­ные два оста­лись на память, ношу в себе, уда­лять нельзя, глу­боко сидят; один под лопат­кой вблизи сердца, дру­гой в шее.

Уда­лив осколки, хирург при­нялся за изуро­до­ван­ное лицо, долго возился с ним, что-то сши­вал, под­тя­ги­вал, сдви­гал. Окон­чив, сказал:

– Зашто­пал что надо! Кра­сав­цем будешь!

Опе­ра­ция была закон­чена, хирург еще и еще раз тща­тельно осмот­рел меня и удив­ле­ние воскликнул:

– Как же мы про­пу­стили? Оско­лок про­бил брю­шину, про­шел внутрь, кру­гом насло­е­ние, отвер­стие еле замет­ное, Дрянь дело!

– Плохо твое дело, сол­дат, скры­вать не стану, выжи­вешь ли? Терпи, голуб­чик, очень больно будет!

И нача­лась еще одна опе­ра­ция, самая тяже­лая и болез­нен­ная. Было совер­шенно непо­нятно, необъ­яс­нимо. Ранен­ный на высоте и лежа на земле двое суток перед опе­ра­цией, я то терял созна­ние, то при­хо­дил в себя, а здесь, на опе­ра­ци­он­ном столе, опе­ри­ру­е­мый под мест­ным нар­ко­зом, испы­ты­вая ужа­са­ю­щие боли, ни разу не поте­рял созна­ния, слы­шал раз­го­вор вра­чей, выска­зы­ва­ния их, пес­си­ми­сти­че­ские про­гнозы на мое будущее.

Врачи были измо­таны, изму­чены, еле дер­жа­лись на ногах, но делали все, чтобы спасти.

Когда лежал на земле, сани­тары, раз­но­сив­шие воду, слу­чайно не давали мне пить, и это спасло меня, потому что при ране­нии в полость живота пить недо­пу­стимо, это при­вело бы навер­няка к смер­тель­ному исходу. Это слу­чай­ность не что иное, как вели­кий Про­мысл Божий.

В гос­пи­та­лях врачи неод­но­кратно гово­рили мне – если при ране­нии в брюш­ную полость про­хо­дило более восьми часов, а тем более если в это время ране­ный пил воду, смерть была неиз­бежна вслед­ствие вос­па­ли­тель­ных про­цес­сов и общего зара­же­ния крови.

Помню, кон­чив опе­ра­цию, хирург долго и удив­ленно смот­рел на меня и ска­зал, ни к кому не обращаясь:

– Поду­майте! Что он вытер­пел! Да это про­сто чудо! – и, подойдя ко мне, поце­ло­вал в лоб, – Моло­дец, сол­дат, больше чем моло­дец. Знаю, все чув­ство­вал. Жить долго будешь. Скажу тебе – молись сво­ему Богу.

Что-то почти про­зор­ли­вое было в его сло­вах. Думаю, для окру­жа­ю­щих эти слова были мало зна­чи­мыми, но для меня зву­чали как пред­вест­ники буду­щей жизни.

Вот так я при­шел к Богу.

Я выжил, через сутки был эва­ку­и­ро­ван и долго лечился в тыло­вых гос­пи­та­лях. Несколько раз рас­ска­зы­вал вра­чам, уже в гос­пи­та­лях и в граж­дан­ских боль­ни­цах, про опе­ра­цию во фрон­то­вых усло­виях, и никто, никто нико­гда не верил, что такая опе­ра­ция могла совер­шиться, да еще в поход­ных усло­виях и без общего нар­коза. Сде­лали на лице еще несколько пла­сти­че­ских операций.

Жалею, что не смог разыс­кать хирурга, узнать его фами­лию. Шесть меся­цев про­ле­жал в гос­пи­та­лях, в 1944 году комис­сия при­знала огра­ни­ченно год­ным, отпра­вили в тыл армии, но где-то на фронте про­изо­шла заминка с наступ­ле­нием, потре­бо­ва­лись сол­даты, попал опять в пехоту. Закон­чил войну в 1945 году лей­те­нан­том в комен­да­туре неболь­шого немец­кого городка, демо­би­ли­зо­вался в 1946 году. Воз­вра­тился в Москву искренне веру­ю­щим чело­ве­ком, пере­смот­рев­шим свою жизнь.

Конечно, радо­сти род­ных не было пре­де­лов, но то, что стал веру­ю­щим, радо­вало папу и сестру не меньше, чем то, что остался жив.

* * *

Рас­сказ Сер­гея Пет­ро­вича про­из­вел на меня огром­ное впе­чат­ле­ние; несколько минут мол­чали. Я думала об одной из тайн Гос­пода и вели­кой Его мило­сти – дол­го­тер­пе­нии, мило­сер­дии к людям и все­про­ще­нии; одно­вре­менно с этими мыс­лями при­шла и дру­гая: что стало с сани­тар­кой Верой? Хоте­лось спро­сить; в то же время было неудобно, может быть, он нико­гда не встре­тил ее и забыл? Но реши­лась спро­сить, веро­ятно, врож­ден­ное жен­ское любо­пыт­ство побе­дило стеснительность.

– Вы после окон­ча­ния войны не узна­вали, куда делась Вера и что с ней?

Сер­гей Пет­ро­вич недо­уменно посмот­рел на меня и сказал:

– Конечно, разыс­кал! Подроб­но­сти о том, как она волокла меня к берегу, узнал от нее. Кстати, в рас­сказе упо­мя­нул об этом.

Любо­пыт­ство под­хлест­нуло задать вто­рой вопрос:

– Ска­жите, а где сей­час Вера?

Сер­гей Пет­ро­вич улыб­нулся, потом засме­ялся, и в этом смехе было столько ласки и при­вет­ли­во­сти! Кон­чив сме­яться, громко сказал:

– Вера, зайди, пожа­луй­ста, к нам!

Я мгно­венно все поняла, гото­вая про­ва­литься сквозь землю. Вера Алек­се­евна, жена Сер­гея Пет­ро­вича, врач-нев­ро­па­то­лог, с кото­рой мы дру­жили уже несколько лет, была Верой-сани­тар­кой, спас­шей Сер­гея. Надо было дога­даться об этом во время рассказа!

Чело­век скром­ный, оба­я­тель­ный, ста­ра­ю­щийся каж­дому из дру­зей и зна­ко­мых сде­лать что-то доб­рое и хоро­шее, она нико­гда не рас­ска­зы­вала ничего о себе. Вгля­дев­шись, уви­дела, словно пер­вый раз смот­рела на нее – сред­него роста (совсем не малень­кую) строй­ную жен­щину, чуть-чуть поста­рев­шую – про­шло 28 лет со дня боя у деревни Свя­той Ключ – лег­кие пау­тинки легли на ее лицо – время без­жа­лостно накла­ды­вает свой отпе­ча­ток на каж­дого из нас.

Сер­гей Пет­ро­вич сидел на диване, смот­рел на нас, как-то осо­бенно по-доб­рому сме­ялся, а запи­сы­ва­ю­щий маг­ни­то­фон без­оста­но­вочно рабо­тал. Записи эти сде­ланы мной с маг­нит­ной ленты, поэтому, сохра­нив весь рас­сказ Сер­гея Пет­ро­вича, мне при­шлось в то же время мно­гое пра­вить и редак­ти­ро­вать, это было вынужденно.

Пони­маю, что в напи­сан­ном много вни­ма­ния уде­лено воен­ным дей­ствиям, но сокра­тить не имела права.

С. П. Мамонтов.
Из архива В. В. Быкова.

Отец Василий

В армию при­звали меня осе­нью 1940 года, девять меся­цев про­шли в бес­пре­рыв­ных тре­ни­ров­ках, тре­во­гах, изу­че­нии бое­вой техники.

Для меня война нача­лась 22 июня 1941 года и окон­чи­лась в декабре 1944 года, после тяже­лого ране­ния. Пер­вый бой при­няли на самой гра­нице. Часть наша сра­жа­лась оже­сто­ченно, панике не под­да­ва­лись, без боя не сдали ни одной пози­ции, однако у нем­цев были огром­ные силы и пре­иму­ще­ства “вне­зап­ного удара”. Посте­пенно с боями отхо­дили в глубь страны, попа­дали в окру­же­ние, про­ры­ва­лись, ста­ра­ясь сохра­нить сол­дат и воору­же­ние, несколько раз пере­фор­ми­ро­вы­ва­лись и нако­нец, почти через два года, ока­за­лись в рай­оне Краснодара.

Бои были затяж­ные, тяже­лые. Когда мы оста­но­ви­лись около какой-то ста­ницы, наш бата­льон был поре­дев­шим, почти без бое­вой тех­ники и с малым коли­че­ством бое­при­па­сов. Жара сто­яла невы­но­си­мая, немец­кие само­леты не давали покоя, а неболь­шие тан­ко­вые соеди­не­ния пре­сле­до­вали отсту­па­ю­щие части по пятам, застав­ляя отхо­дить все дальше и дальше. Резер­вов у нашего коман­до­ва­ния не было, и насту­па­ю­щие немец­кие вой­ска мы оста­но­вить не могли.

То, что хочу рас­ска­зать, ни в какой мере не каса­ется опи­са­ния воен­ных дей­ствий, и все же довольно подробно при­дется кос­нуться неко­то­рых воен­ных собы­тий, заста­вив­ших меня пере­осмыс­лить взгляд на веру­ю­щих людей, найти Бога и самому прийти к вере.

Рота наша дер­жала обо­рону около ста­ницы, един­ствен­ной досто­при­ме­ча­тель­но­стью кото­рой были вино­град­ники, окру­жав­шие чистень­кие белые домики, сло­жен­ные из кам­ней непра­виль­ной формы, и цер­ковь со сби­тым кре­стом и полу­раз­ру­шен­ной бело­снеж­ной коло­коль­ней. Отсту­пая, таких ста­ниц при­хо­ди­лось видеть десятки, и сей­час эта ста­ница ничем не при­вле­кала нас. Рано утром при­шли, не успели как сле­дует рас­по­ло­житься и отдох­нуть – дали команду копать окопы в пол­ный про­филь. Посту­пил при­каз: сто­ять насмерть, ни шагу назад, задер­жать насту­па­ю­щих нем­цев во что бы то ни стало.

Уста­лые после ноч­ного пере­хода, голод­ные – кухни отстали – про­по­тев­шие, покры­тые пылью, под паля­щими лучами солнца дол­били и копали каме­ни­стую землю; за день углу­би­лись едва-едва на пол­метра. Где-то вдали шел бой, то зати­хая, то вспы­хи­вая с новой силой. Мимо нас тяну­лись ране­ные с истом­лен­ными, зем­ли­стыми лицами. Вече­ром, при­мерно около шести часов, из-за неболь­шой рощи, где сто­яло наше бое­вое охра­не­ние, послы­ша­лись раз­рывы сна­ря­дов, гул, и через несколько минут появи­лись четыре немец­ких танка.

Две про­ти­во­тан­ко­вые пушки, выдан­ные нашей роте, начали вести огонь. Два танка были под­биты, а тре­тий, уни­что­жив бое­вой рас­чет одной про­ти­во­тан­ко­вой пушки, заго­релся от бро­шен­ной бутылки с горю­чей сме­сью, чет­вер­тый повер­нул назад. Наша рота зани­мала обо­рону по рас­тя­ну­тому фронту дли­ной более кило­метра. Бое­при­па­сов почти не оста­лось; ноч­ной пере­ход, жара и без­оста­но­воч­ное рытье око­пов измо­тали бой­цов; остав­ша­яся про­ти­во­тан­ко­вая пушка не могла оста­но­вить про­дви­же­ние немец­ких тан­ков; окопы, выры­тые на треть глу­бины в каме­ни­стом грунте и не соеди­нен­ные ходами сооб­ще­ний, не слу­жили надеж­ной защи­той от оскол­ков и пуль; ко всему этому всех бой­цов томила жажда. Днем воду под­но­сили жен­щины и дети, но после начала боя жители ушли в невы­со­кие горы или попря­та­лись в подвалы.

Вто­рой, тре­тий, чет­вер­тый раз пошли на нас танки, бойцы забра­сы­вали их бутыл­ками с горю­чей сме­сью. Пять или шесть тан­ков уже горели, но еще несколько про­рвали нашу ред­кую обо­рону, зашли в тыл и стали стре­лять и давить бой­цов гусе­ни­цами. Боль­шин­ство бой­цов было ранено или убито, но никто из остав­шихся в живых не отсту­пал и не впа­дал в панику, сра­жа­лись до послед­него патрона. За тан­ками пошла пехота. Серые немец­кие мун­диры вдруг в боль­шом коли­че­стве появи­лись на поле боя, пере­бе­гая от одного укры­тия к дру­гому. Лей­те­нант Анто­нов попы­тался из остав­шихся бой­цов орга­ни­зо­вать оборону.

– Ни шагу назад! – кри­чал Анто­нов, и все, кто был жив и имел бое­при­пасы, залегли за камен­ным сараем в кру­го­вой обо­роне и про­дол­жали бить немец­кую пехоту.

Лави­руя между кам­нями и ямами, на нас мед­ленно надви­гался немец­кий танк; он не торо­пился, фаши­сты знали – часть раз­бита, ору­дий нет – и сей­час мето­дично доби­вали остав­шихся в живых. Лей­те­нант Анто­нов схва­тил две бутылки с горю­чей сме­сью, одну дал мне, и мы поползли навстречу танку. Бойцы укры­лись в окопе. Бутылки мы бро­сили почти одно­вре­менно, но от слу­чайно попав­шей пули бутылка Анто­нова раз­ле­те­лась почти у него в руках, и он вспых­нул огнен­ным факе­лом. Я попал в танк, жид­кость раз­ли­лась по броне, вспых­нула, и я стал отпол­зать обратно к сараю. Раз­дался взрыв – больше ничего не помнил.

Очнулся в каком-то зда­нии. Лежал на спине, кру­гом слы­ша­лись стоны, ругань, раз­го­воры. Режу­щая боль охва­ты­вала грудь, живот, левую ногу; голова отча­янно болела. Давило уду­шье, рот был забит зем­лей и кро­вью, каж­дый вздох сопро­вож­дался неисто­вой болью. Попро­бо­вал пере­вер­нуться и опять поте­рял сознание.

Снова при­шел в себя; зады­ха­ясь, ста­ра­юсь осво­бо­дить рот от грязи и крови. Закаш­лялся, хлы­нула кровь, боль уси­ли­лась, но дышать стало легче. Кру­жи­лась голова, созна­ние было нечетким.

Виде­лись узкие окна, через кото­рые про­би­вался сла­бый лун­ный свет, рядом со мной была высо­кая дверь, на сте­нах что-то тускло поблес­ки­вало. Где я? Через неко­то­рое время осо­знал, что лежу в зда­нии церкви, запол­нен­ном ране­ными и плен­ными. Люди сидели, лежали на полу, сто­яли, слы­ша­лись стоны, раз­го­воры, где-то в отда­ле­нии пода­ва­лись команды на немец­ком языке. Лун­ный свет падал мне в лицо. Вто­рично попы­тался пере­вер­нуться на бок, но без­успешно, – сил не хва­тало. Вре­ме­нами терял созна­ние; вдруг почув­ство­вал, что меня под­няли и куда-то пота­щили. Боль резко усилилась.

Очнулся и ощу­тил, что лежу на чем-то мяг­ком, в поме­ще­нии было темно; рядом со мной, на столе, горели две свечи, и в их колеб­лю­щемся свете виде­лось худое сосре­до­то­чен­ное лицо накло­нив­ше­гося ко мне высо­кого чело­века, он раз­ре­зал и сни­мал наде­тое на мне обмун­ди­ро­ва­ние – гим­на­стерку, брюки, сапоги.

Боль стала еще невы­но­си­мее, но созна­ние уже не терял. Высо­кий чело­век, осмат­ри­вая меня, про­ти­рал тело какой-то жид­ко­стью, сма­зы­вал места ране­ний, нажи­мал на ребра, тянул и пово­ра­чи­вал в раз­ные сто­роны руки и ноги. Окон­чив осмотр, сказал:

– Слава Богу, что жив остался! Не вол­нуйся, все будет хорошо, но крепко при­дется потер­петь, – и стал при­вя­зы­вать к левой ноге палки и дощечки, вытя­ги­вая их верев­кой. – Сей­час кре­пись, кость на место буду ста­вить. Повер­нул ногу, что-то хруст­нуло, я дико вскрикнул.

Про­дол­жая пере­вя­зы­вать, чело­век гово­рил: “Оско­лоч­ных мел­ких ране­ний много, но не глу­бо­кие; а вот пуля или оско­лок насквозь про­били пра­вое лег­кое, оно сей­час полно крови, нога в голени пере­бита и тяже­лая кон­ту­зия головы и всего тела. Вот и все твои беды. Не врач я, но в меди­цине немного смыслю. Лечить буду тра­вами, дру­гих лекарств нет, всю надежду воз­ло­жим на Бога – Он нам обя­за­тельно помо­жет, глав­ное – духом не падать, а коли на Бога надежду иметь будем – все прой­дет. Нога быстро срастется, осколки где выну, где при­дется оста­вить, мешать не будут, а с лег­кими и кон­ту­зией долго при­дется возиться. Лежать без дви­же­ний нельзя из-за лег­ких, дви­гаться надо, иначе в них воз­ник­нет вос­па­ле­ние, плев­рит. Ногами, руками дви­гай, чаще пере­во­ра­чи­вайся с боку на бок. Костыли сде­лаю, пытайся ходить, но все делай осто­рожно из-за кон­ту­зии. Зовут меня отец Васи­лий, так и обра­щайся ко мне. Был когда-то свя­щен­ни­ком мест­ной церкви, теперь сто­ляр и бон­дарь в ста­нице. При­хо­дить буду только ночью, днем нельзя, а чтобы тебе одному в тем­ноте не лежать – рядом все­гда будет гореть “мор­га­сик”, а в крас­ном углу – три лампадки”.

Что еще гово­рил отец Васи­лий – не помню; от боли, сла­бо­сти и потери крови заснул, а может, и поте­рял созна­ние; когда при­шел в себя, то в памяти оста­лось только лицо высо­кого и доб­рого чело­века. Про­шло несколько дней, по-преж­нему хри­пело в груди и кло­ко­тала мок­рота и кровь, нестер­пимо тяжко болела голова, и в ушах гудело от шума; нога, веро­ятно, срас­та­лась, но ныла пуль­си­ру­ю­щей болью. Под­ни­мался на руках, посто­янно пере­во­ра­чи­вался, садился на край кро­вати, ста­рался делать гим­на­стику, пока­зан­ную о. Василием.

Поня­тия “ночь” и “день” были для меня услов­ными, в под­вале цар­ство­вала тем­нота, и день от ночи отли­чался только по при­хо­дам о. Василия.

Насту­пили дни, когда я смог гово­рить с отцом Васи­лием, и вот что узнал. После окон­ча­ния боя за ста­ницу немцы собрали всех ране­ных и взя­тых в плен бой­цов нашей роты и поме­стили в цер­ковь; этим же вече­ром при­гнали сотни две плен­ных, взя­тых на дру­гих участ­ках фронта, и тоже загнали в цер­ковь. Меня поло­жили около боко­вого пра­вого входа, где дверь по оплош­но­сти охраны ока­за­лась неза­пер­той. Охра­няли только глав­ный вход.

Ночью чет­веро мест­ных жите­лей открыли боко­вую дверь и вынесли двух ране­ных, одним из них ока­зался я. Через откры­тую дверь исчезли несколько десят­ков плен­ных, раз­бе­жав­шихся в раз­ные сто­роны и ушед­ших в леса и горы, где вскоре, попол­нив пар­ти­зан­ские отряды, сра­жа­лись на крас­но­дар­ской земле.

Почти пять меся­цев про­был я в под­вале у о. Васи­лия; лечил он только тра­вами, в дей­ствии кото­рых хорошо раз­би­рался. Настои, отвары, ком­прессы, обкла­ды­ва­ние влаж­ными тра­вами и какие-то осо­бые сна­до­бья, при­го­тов­ля­е­мые на вино­град­ном вине, были в арсе­нале лечеб­ных средств – всего не пере­чис­лить, чем лечил о. Васи­лий; но ко всем своим настоям и отва­рам добав­лял ста­кан терп­кого, слад­кого, уди­ви­тельно вкус­ного вино­град­ного вина, выде­лы­ва­е­мого только в этой ста­нице. “Наш ста­нич­ный кагор, – гово­рил о. Васи­лий. – Еще задолго до рево­лю­ции при­везли в ста­ницу вино­град­ные лозы, при­жи­лись они у ста­нич­ни­ков, теперь этим вином всюду хва­стают, луч­шего вина в округе нет”.

О жизни о. Васи­лия, к сожа­ле­нию, при­шлось узнать очень мало; основ­ной при­чи­ной было то, что о себе не любил рас­ска­зы­вать, а то малое, что уда­лось услы­шать, напишу сей­час. Цер­ковь в ста­нице закрыли в 1930 году, во время Пас­халь­ной службы, тогда же, во время заут­рени, аре­сто­вали и о. Васи­лия, дали пять лет лагеря; жену выслали под Архан­гельск, где она умерла от голода. Сын и дочь, задолго до аре­ста о. Васи­лия, уехали куда–то в Сибирь и больше у отца не появлялись.

Кон­чился пяти­лет­ний лагер­ный срок, и “по неиз­ре­чен­ной мило­сти Божией, дали пас­порт и раз­ре­шили жить в ста­нице”, – гово­рил о. Васи­лий. В церкви был клуб, потом склад. Жить о. Васи­лию было негде, при­ютила оди­но­кая ста­рушка, быв­шая при­хо­жанка, и, уми­рая, заве­щала ему малень­кий домик из нете­са­ного камня.

Домик был чистень­кий, окру­жен­ный садом и имел, как каж­дый дом в ста­нице, под­вал. Раз­би­рая одна­жды под­вал, зава­лен­ный ста­рой рух­ля­дью, о. Васи­лий обна­ру­жил в одной из стен боль­шую дыру-лаз во вто­рой под­вал, застав­лен­ный боч­ками со зна­ме­ни­тым каго­ром. Вот в этом, вто­ром, под­вале, я и жил почти пять месяцев.

Внешне можно было думать, что о. Васи­лий жил оди­ноко. До при­хода нем­цев рабо­тал бон­да­рем, делал и ремон­ти­ро­вал бочки, сто­ляр­ни­чал, а ночью запи­рал дверь дома, закры­вал окна, спус­кался в под­вал, где еже­дневно совер­шал цер­ков­ную службу, в суб­боту и вос­кре­се­нье слу­жил Литур­гию. Мест­ные вла­сти отно­си­лись к о. Васи­лию тер­пимо, в соро­ко­вые годы это было уди­ви­тельно. “Милость Божия и заступ­ни­че­ство Пре­свя­той Бого­ро­дицы не остав­ляют меня”.

У пред­се­да­теля совета вен­чал дочь, кре­стил вну­ков, отпе­вал жену пред­се­да­теля кол­хоза; да и мно­гие жен­щины при­хо­дили и про­сили тайно кре­стить детей или отпеть род­ных. Но самое уди­ви­тель­ное в том, что никто не доно­сил на него!

Вер­нусь к рас­сказу о себе. Дол­гие часы ночи и дня лежал или пытался ковы­лять на само­дель­ных косты­лях в тем­ноте, при мер­ца­ю­щем огоньке “мор­га­сика” и трех огонь­ках лам­па­док перед ико­нами. О. Васи­лий при­хо­дил в под­вал ночью и, редко, днем. При­но­сил еду, свои лекар­ствен­ные сна­до­бья, осмат­ри­вал меня, кратко сооб­щал печаль­ные ста­нич­ные ново­сти, отве­чал на мои вопросы и шел за невы­со­кую пере­го­родку и начи­нал молиться.

Вна­чале чита­лись иерей­ские молитвы, потом вечерня, потом утреня, часы, а, как уже писал, в празд­ники, суб­боты и вос­кре­се­нье – Литур­гия. Я заме­тил, что во время цер­ков­ных служб о. Васи­лий словно пере­рож­дался, голос ста­но­вился осо­бенно чет­ким, слова и фразы зву­чали ясно и понятно, и он словно ухо­дил от всего окру­жа­ю­щего и видел что-то мне неиз­вест­ное. Вре­ме­нами каза­лось, что не один он слу­жит, а стоят с ним люди, зна­е­мые им, и для них и для себя совер­шает он литур­гию, вечерню, утреню, читает ака­фист или слу­жит моле­бен или пани­хиду. Конечно, все эти назва­ния служб я узнал только к концу вто­рого месяца своей жизни в подвале.

Через месяц уже довольно бодро ковы­лял по под­валу, опи­ра­ясь на костыли; ране­ние было сквоз­ное, все время дер­жа­лась высо­кая тем­пе­ра­тура, в груди кло­ко­тала мок­рота, сме­шан­ная с кро­вью, и при над­рыв­ном кашле выбра­сы­ва­лась ком­ками, с тяже­лой болью.

– Дви­гай­тесь, дви­гай­тесь, – гово­рил о. Васи­лий, – иначе нач­нется отек лег­ких. Тяже­лое у тебя ране­ние, дыха­тель­ные пути забиты мок­ро­той, плев­рит и сквоз­ная пуле­вая рана, да еще живешь в холод­ном под­вале, но – живешь! Не травы, не уход мой, а Сам Гос­подь и Матерь Божья охра­няют тебя. Запомни это, Сергей.

Говоря со мной, он звал меня то на “ты”, то на “Вы”.

Лежу на топ­чане вымы­тый, накорм­лен­ный, обло­жен­ный ком­прес­сами с тра­вами и слу­шаю, как молится о. Васи­лий. Горят перед ико­нами три лам­падки: крас­ная, белая и зеле­ная; бес­пре­рывно почему-то мигает сто­я­щий рядом со мной “мор­га­сик”, и вдруг тишину под­вала раз­дви­гает голос о. Василия:

– Слава Свя­тей, и Еди­но­сущ­ней, и Живо­тво­ря­щей, и Нераз­дель­ней Тро­ице, все­гда, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Я знаю – это начало все­нощ­ной, а дальше ширятся куда-то ввысь и плы­вут слова

– При­и­дите, покло­нимся Цареви нашему Богу.

Читает, нет, не читает, а про­из­но­сит по памяти всю службу – отчет­ливо, громко. Слово от слова словно отде­лены, но в то же время соеди­ня­ются в одну слит­ную фразу. Пер­вые дни ничего не пони­мал, но невольно вслу­ши­вался; с каж­дым днем слова и фразы вспо­ми­на­лись и скла­ды­ва­лись в памяти, при­об­ре­тали смысл; я начал улав­ли­вать внут­рен­нее зна­че­ние услы­шан­ного. Насту­пило время, точно не помню когда, вдруг ощу­тил логи­че­ское постро­е­ние служб, молитв и совер­ша­е­мого о. Васи­лием бого­слу­же­ния. Вре­мени для раз­мыш­ле­ний было у меня более чем доста­точно. Начал услы­шан­ное ана­ли­зи­ро­вать, про­ду­мы­вать, как бы рас­кла­ды­вать по одному мне извест­ным “полоч­кам”. Сла­вян­ского языка, конечно, не знал, но логич­ное постро­е­ние и еже­днев­ное повто­ре­ние служб поз­во­лили довольно скоро понять про­из­но­си­мые молитвы, кондаки, икосы, псалмы, чита­е­мые в службе часов.

С дет­ства у меня была уди­ви­тель­ная память, что-либо услы­шан­ное или про­чи­тан­ное словно фото­гра­фи­ро­ва­лось в клет­ках мозга и запо­ми­на­лось навсе­гда. Еще в школе, когда зада­вали выучить сти­хо­тво­ре­ние или отры­вок тек­ста, то, про­чтя два раза, точно запо­ми­нал, а брату надо было учить весь вечер.

Слу­шая еже­дневно совер­ша­е­мые службы и оста­ва­ясь один, вспо­ми­нал услы­шан­ное, осмыс­ли­вал и в конце кон­цов понял, во что верит о. Василий.

Тем­ная завеса неве­рия посте­пенно спол­зала с моей души, и осто­рожно и робко вера начала про­ни­кать в мое внут­рен­нее “я”. Оста­ва­ясь боль­шую часть вре­мени в тем­ноте один, осмыс­лив и поняв что-то в службе, с нетер­пе­нием ждал при­хода о. Васи­лия, дабы задать ему десятки вопро­сов. Спра­ши­вал, спра­ши­вал, спра­ши­вал и на все полу­чал ответы и разъ­яс­не­ния, если что-то не так воспринял.

О. Васи­лий на ночь ухо­дил спать в дом – ходили с обыс­ками, сту­чали в окна, дабы узнать, дома ли хозяева.

О. Васи­лий, окон­чив службу, садился на про­ти­во­по­лож­ный топ­чан и рас­ска­зы­вал о том, чего я раньше не знал. Основы пра­во­слав­ной веры четко и незыб­лемо легли в душу, стало понятно, что, веря в Бога, чело­век ста­но­вится духовно богаче, обре­тает навсе­гда внут­рен­нюю опору, в любых, самых слож­ных обсто­я­тель­ствах не оста­ется оди­нок – с ним Бог, Матерь Божия и вечно сто­я­щий рядом Ангел-Хранитель.

Все это понял на всю жизнь, к концу тре­тьего месяца о. Васи­лий кре­стил меня и после этого каж­дое вос­кре­се­нье испо­ве­до­вал и причащал.

Вот и ответ на ваш вопрос – как я при­шел к Богу, стал веру­ю­щим. Конечно, нахо­дясь в под­вале, не мог читать Еван­ге­лие, не было света, но о. Васи­лий по памяти вос­про­из­во­дил целые отрывки или про­сто рас­ска­зы­вал содержание.

Воз­вра­щусь еще раз к вос­по­ми­на­ниям об о. Васи­лии. Он кон­чил Санкт-Петер­бург­ский уни­вер­си­тет – факуль­тет есте­ствен­ных наук, сразу посту­пил в Духов­ную Ака­де­мию: не знаю, как его при­няли, если он не кон­чал сперва Семи­на­рию? После окон­ча­ния Ака­де­мии выра­зил жела­ние слу­жить в про­вин­ции, хотя ему пред­ла­гали остаться слу­жить свя­щен­ни­ком в Петер­бурге. Напра­вили в ста­ницу, где создал креп­кий при­ход, спло­тил вокруг себя много хоро­ших при­хо­жан: может быть, этим и объ­яс­ня­ется, что, воз­вра­тясь после лагеря, остался в ста­нице и на него не доно­сили и не тронули.

Одно его выска­зы­ва­ние запало мне в душу:

– Отри­ца­ю­щие Бога гово­рят – дока­жите Его суще­ство­ва­ние, и мы пове­рим. Это посто­ян­ная уловка мате­ри­а­ли­сти­че­ского миро­воз­зре­ния. Мате­ма­ти­че­ски вычис­лить Гос­пода невоз­можно, также как дока­зать Его отсут­ствие. Если бы это было воз­можно, то чело­ве­че­ство давно бы при­вело эти дока­за­тель­ства. Гос­подь позна­ется только душой, духом чело­века, и при­том – если он стре­мится познать Бога; и это позна­ние – милость Гос­пода и дар Его.

Закан­чи­вая свои вос­по­ми­на­нии, скажу: вера и любовь к Богу и людям были у о. Васи­лия без­гра­ничны, хочется при­ве­сти Еван­гель­ские слова:

“Учи­тель, какая наи­боль­шая запо­ведь в законе? Иисус ска­зал ему: “воз­люби Гос­пода Бога тво­его всем серд­цем твоим, и всею душею твоею, и всем разу­ме­нием твоим”. Сия есть пер­вая и наи­боль­шая запо­ведь, вто­рая же подоб­ная ей: “воз­люби ближ­него, как самого себя”. На сих двух запо­ве­дях утвер­жда­ются весь закон и про­роки” (Мф. 22:36–40).

Так верил и жил о. Васи­лий, силой молитв своих сде­лав­ший меня хри­сти­а­ни­ном. Хри­сти­ан­ство давало воз­мож­ность оце­ни­вать свои поступки и под­хо­дить к людям, тебя окру­жа­ю­щим, на основе запо­ве­дей Иисуса Хри­ста, Его уче­ния. Память о. Васи­лия пора­жала даже меня – я гово­рил о хоро­шей памяти, – но он цити­ро­вал боль­шие отрывки из сочи­не­ний свя­тых: Иоанна Зла­то­уста, Васи­лия Вели­кого, епи­скопа Фео­фана Затвор­ника и дру­гих свя­тых отцов и учи­те­лей Церкви. Любил рас­ска­зы­вать о жизни мит­ро­по­лита Фила­рета (Дроз­дова), Иоанна Крон­штадт­ского (Сер­ги­ева), у кото­рого бывал несколько раз и полу­чил бла­го­сло­ве­ние на слу­же­ние в ста­нице. Люби­мыми его свя­тыми были Сер­гий Пре­по­доб­ный, Сера­фим Саров­ский, Фео­до­сий Тотем­ский, Мария Еги­пет­ская, о кото­рой гово­рил с осо­бым душев­ным почте­нием, как о вели­чай­шем образе чело­ве­че­ского рас­ка­я­ния и покаяния.

Обра­зок Пан­те­лей­мона-Цели­теля, висев­ший над камен­ным пре­сто­лом, был особо почи­таем о. Васи­лием, но высо­чай­шее покло­не­ние и почи­та­ние имели иконы Божией Матери – Вла­ди­мир­ская и Нов­го­род­ская, Зна­ме­ние – ака­фи­сты этим ико­нам он пом­нил наизусть, и когда в ста­нице про­ис­хо­дили рас­стрелы или дру­гие вол­ну­ю­щие собы­тия, то, отслу­жив уста­нов­лен­ную службу, читал ака­фист перед одной из икон. Только при чте­нии Апо­стола и Еван­ге­лия на корот­кое время зажи­га­лась свеча.

Инте­рес­ными и свя­зан­ными с совре­мен­ной жиз­нью были рас­сказы о Свя­тых отцах Церкви и цер­ков­ных писа­те­лях: Кли­менте Алек­сан­дрий­ском, св. Иустине-муче­нике, бла­жен­ном Иеро­ниме, Иустине Фило­софе, Гри­го­рии Нис­ском и дру­гих. О. Васи­лий умел доне­сти до слу­ша­ю­щего мысль, изло­жен­ную в каком-либо духов­ном сочи­не­нии, ярко и про­сто, и при этом, орга­ни­че­ски увя­зать с насто­я­щим, сего­дняш­ним. Эта уди­ви­тель­ная спо­соб­ность не отго­ра­жи­ваться от совре­мен­ной жизни, а свя­зы­вать ее с уче­нием Церкви, пора­жала меня, хотя мно­гое оце­нил и понял только после войны, но основу, фун­да­мент вло­жил в мою душу о. Василий.

После войны про­чел пол­ный курс по исто­рии Церкви, в 1948–49 годах достал много книг по этому вопросу и с удив­ле­нием понял, что почти ничего нового не узнал. При этом в про­чи­тан­ных кни­гах не очень четко свя­зы­ва­лись исто­ри­че­ские собы­тия с совре­мен­ным им обще­ством, а в рас­ска­зах о. Васи­лия исто­рия и жизнь шли рядом и были неразделимы.

Вот таким был о. Васи­лий, при­вед­ший меня в Цер­ковь.

К сожа­ле­нию, эти вос­по­ми­на­ния при­хо­дится кон­чать очень грустно: при отходе нем­цев о. Васи­лий с груп­пой ста­нич­ни­ков, муж­чин и жен­щин, был при­го­во­рен к смерт­ной казни и повешен.

Да упо­коит Гос­подь душу иерея Василия!

Из архива В. В. Быкова.

Милость Господа

Впер­вые Мария и я при­е­хали к о. Арсе­нию в 1965 году, а в даль­ней­шем при­ез­жали не чаще одного-двух раз в год для духов­ного настав­ле­ния, совета и очи­ще­ния души от всего гре­хов­ного, что накап­ли­ва­лось за про­шед­шее время, в Москве ходили в цер­ковь, где моли­лись, испо­ве­до­ва­лись, при­ча­ща­лись. В 1972 году при­е­хал без жены, она болела. Мне рас­ска­зы­вали, что с 1965 года о. Арсе­ний начал вече­ром за сто­лом, после ужина и чая, про­во­дить с при­е­хав­шими к нему духов­ными детьми беседы на выбран­ную им тему, при­чем подробно отве­чал на вопросы или про­сил кого-нибудь из при­сут­ство­вав­ших рас­ска­зать, какими путями при­шел он к Богу или сохра­нил и умно­жил веру в труд­ней­ших усло­виях плена, лаге­рей ГУЛАГа, допро­сов, воен­ных дей­ствий, боя, тяже­лей­ших ране­ний и инте­ре­со­вался, как уда­ва­лось молиться в это время, какие встре­ча­лись заме­ча­тель­ные в духов­ном отно­ше­нии люди, помо­гав­шие окру­жа­ю­щим жить и под­дер­жи­вать (укреп­лять) веру в Господа.

В этот при­езд в 1972 году собра­лось вече­ром за сто­лом чело­век пять незна­ко­мых мне духов­ных детей о. Арсе­ния, один из при­е­хав­ших задал вопрос об Ори­гене, о Про­мысле Божием и судьбе – пути жизни, – пред­на­чер­тан­ной чело­веку. Сей­час уже не помню, но все ска­зан­ное он как-то свя­зал в одно. Отец Арсе­ний уди­вился этому вопросу и вме­сто ответа вдруг быстро обра­тился ко мне и попро­сил рас­ска­зать мою жизнь начи­ная с 22 июня 1941 года. Я посмот­рел на часы и ска­зал, что это дол­гий рас­сказ, он задер­жит сидя­щих часа на два.

“Гос­подь послал нам сего­дня нетруд­ный день, и мы не спе­шим”, – про­из­нес о. Арсе­ний. Собрав­шись с мыс­лями и воз­вра­ща­ясь к про­шлому, решил рас­ска­зать все, как когда-то было, не при­укра­ши­вая, не сгу­щая краски тяже­лого, пло­хого или хоро­шего, но при­сут­ствие незна­ко­мых людей сму­щало меня. Словно про­чтя мои мысли, о. Арсе­ний про­из­нес: “Не сму­щай­тесь, это мои доб­рые дру­зья, рассказывайте!”

И я начал вспо­ми­нать, вна­чале несколько стес­ня­ясь, но потом пол­но­стью погру­зился в про­шед­шее и стал жить во время рас­сказа той жиз­нью, кото­рую про­жил. Забы­лись люди, сидев­шие рядом со мной за сто­лом, и виделся только один отец Арсе­ний и мое про­шлое, воз­ни­кав­шее из небы­тия. Есте­ственно, напи­сан­ное и рас­ска­зан­ное отли­ча­ются друг от друга, а, когда вспо­ми­нал отно­ше­ния, сло­жив­ши­еся у жены с моей мамой, то невольно смяг­чил мно­гое, но в вос­по­ми­на­ниях напи­сал правду, то есть то, что было. Когда закон­чил свой рас­сказ о про­шлом, дол­гое время царило мол­ча­ние, потом о. Арсе­ний бла­го­сло­вил, и мы разошлись.

На дру­гой день при­е­хала Ирина Нико­ла­евна, и вече­ром за сто­лом были те же, незна­ко­мые мне люди. Отец Арсе­ний был задум­чив и, когда окон­чился ужин и чае­пи­тие, ска­зал: “Вчера мы выслу­шали вос­по­ми­на­ния Алек­сея Федо­ро­вича (так зовут меня), и хочу ска­зать, что это не про­сто чело­ве­че­ская жизнь, а бес­пре­рыв­ное про­яв­ле­ние мило­сти Божией к чело­веку, кото­рый по всем жиз­нен­ным рас­че­там дол­жен был десятки раз обя­за­тельно уме­реть, но дес­ница Божия являла чудо, спа­сая его. Я попро­сил Алек­сея вспом­нить про­шлое для того, чтобы пока­зать, что не пред­на­чер­та­ние судьбы вело его в жизни, а Гос­подь Бог, а Матерь Божия, кото­рой он посто­янно молился в труд­ней­шее время жизни, по мило­сти Своей при­кры­вала его пла­том любви Своей, спа­сая от смерти, а в несча­стьях, стра­да­ниях и бедах не остав­ляла и давала сча­стье встре­чать людей глу­бо­кой веры и любви к людям, помо­гая этим не только сохра­нить, но и еще больше укре­пить веру. Нет судьбы чело­ве­че­ской – есть только Гос­подь Бог наш, Его воля и наша соб­ствен­ная вера к Богу и людям, по глу­бине и силе кото­рой и опре­де­ля­ется наша жизнь”, – и, обра­тив­шись ко мне, ска­зал: “Запи­шите рас­ска­зан­ное, но подроб­нее; и напрасно, говоря о своей матери, моей духов­ной дочери, ута­или ее отно­ше­ние к жене вашей Марии, жесто­кое и неспра­вед­ли­вое, и о той пере­мене, что про­изо­шла с ней потом. Знаю, трудно и долго будете писать рас­ска­зан­ное но напишите”.

Начал писать в 1972 году сразу по при­езде в Москву, но закон­чил только в 1991 году, когда мне было уже 74 года, мно­гим это пока­жется стран­ным, что почти два­дцать лет пона­до­би­лось, чтобы напи­сать только одну тет­радь, но в этой тет­ради была вся моя жизнь, сжа­тая в два­дцать стра­ниц тек­ста, и вы не пред­став­ля­ете, как было трудно мне писать о про­шлом! Да! Очень трудно, потому что это были не мему­ары, а жизнь моя; и где-то лежали сотни и тысячи уби­тых, рас­стре­лян­ных, заму­чен­ных людей, и я мно­гих из них знал и любил, но, когда писал, то почти не упо­ми­нал имен мно­гих зна­е­мых и ушед­ших, все они оста­лись в душе моей, а рас­ска­зы­вал только о себе. Отец Арсе­ний пред­ви­дел, что долго буду писать когда-то рас­ска­зан­ное в зим­ний вечер в доме Надежды Петровны.

Мама наша была исклю­чи­тель­ным чело­ве­ком, глу­боко веру­ю­щим; духов­ная дочь иеро­мо­наха Арсе­ния, вед­шего ее несколько лет и настав­ляв­шего на путях веры; кроме того, в общине она была усерд­ная его помощ­ница. Вос­пи­тала мама сестру и меня в вере, научила любить Гос­пода, Матерь Божию, свя­тых и пола­гаться на волю Божию во всем и все­гда. Осо­бое вни­ма­ние уде­ляла молитве, помощи ближ­ним; мы часто бывали в церкви, знали цер­ков­ную службу; и когда стали закры­вать церкви и духо­вен­ство и веру­ю­щие раз­де­ли­лись на поми­на­ю­щих и непо­ми­на­ю­щих, то очень редко бывали на литур­гии, совер­ша­е­мой дома иере­ями, кото­рые еще не были аре­сто­ваны, или бра­тьями общины, став­шими тай­ными свя­щен­ни­ками по бла­го­сло­ве­нию духов­ного отца и посвя­щен­ных вла­ды­кой Афа­на­сием. Знал это от мамы и ее близ­ких дру­зей по общине, бывав­ших часто у нас.

Отец был аре­сто­ван в 1927 году по делу Пром­пар­тии и исчез – мне тогда было десять лет. На мамины запросы отве­чали “в спис­ках не зна­чится”, и мы не знали – осуж­ден он, жив или рас­стре­лян. В 1958 г. на наш запрос сооб­щили “умер от вос­па­ле­ния лег­ких – пнев­мо­нии”, а в 1989 году “рас­стре­лян – место захо­ро­не­ния неиз­вестно”. Однако нашей семьи после аре­ста отца репрес­сии не кос­ну­лись, мы про­дол­жали жить в Москве, рабо­тать и учиться.

Я окон­чил физико-мате­ма­ти­че­ский факуль­тет МГУ, был остав­лен на кафедре; в 1941 году, в пер­вые дни войны, взяли в армию. Попал в пехоту и сразу на фронт, диви­зия с боями отхо­дила в глубь Рос­сии, в конце авгу­ста подо­шли к Смо­лен­ску. Было при­ка­зано “сто­ять насмерть”, во что бы то ни стало – задер­жать наступ­ле­ние немец­ких войск в 30 кило­мет­рах от Смо­лен­ска. Закре­пи­лась диви­зия неда­леко от леса, прочно око­па­лись и стали ждать нем­цев, пред­по­ла­гая, что они пой­дут по шоссе. Диви­зия поте­ряла в боях почти две трети состава, бое­при­па­сов было мало, основ­ное воору­же­ние – вин­товки, гра­наты, бутылки с зажи­га­тель­ной сме­сью, пуле­меты и несколько ору­дий и уста­рев­ших тан­ков, но бое­вой дух сол­дат и офи­це­ров (тогда коман­ди­ров) был высо­кий, пани­че­ских настро­е­ний, несмотря на боль­шие потери диви­зии, не было. Пока ока­пы­ва­лись, ждали нем­цев, молился, при­зы­вал Матерь Божию, Гос­пода Иисуса Хри­ста и сво­его свя­того, Алек­сея, чело­века Божия, про­сил явить свою милость, защи­тить и сохранить.

При­мерно в семь часов утра появи­лись немец­кие танки и пехота на авто­ма­ши­нах. Немцы спе­ши­лись и под при­кры­тием тан­ков пошли на нас цепью, бес­пре­рывно стре­ляя из авто­ма­тов; пер­вые две атаки мы отбили, немцы залегли; и тогда по команде “впе­ред”, мы под­ня­лись и с кри­ком “ура” пошли в ответ­ную атаку, вокруг падали уби­тые, ране­ные, но сол­даты бежали впе­ред на нем­цев. Про­бе­жав, может быть, сотню мет­ров, я почув­ство­вал, как что-то под­няло меня, уда­рило, и очнулся, лежа на спине, с нестер­пи­мой болью в ногах и какой-то “тупой” голо­вой; на поле боя было тихо, но в ушах воз­ни­кал вре­ме­нами отча­ян­ный звон и шум, гла­зами я то видел окру­жа­ю­щее, то ничего не видел; мысли пута­лись. Про­ле­жав в таком состо­я­нии какое-то время, захо­тел встать, при­под­нялся на руках и поте­рял сознание.

При­шел в себя, чуть-чуть при­под­нялся и уви­дел свои ноги изо­гну­тыми в сто­рону – были пере­биты голени. Руки и голова только могли дви­гаться, малей­шее дви­же­ние туло­вища и ног вызы­вало нестер­пи­мую боль. Понял, что не смогу сдви­нуться с места, и стал молиться Заступ­нице нашей Вла­ды­чице Бого­ро­дице о мило­сти и помощи, однако созна­вал, что чело­ве­че­ской помощи ждать не от кого, поэтому воз­ло­жил все упо­ва­ние на Гос­пода, веря в милость Его. Вся душа изли­ва­лась в молитве, осо­бенно к Матери Божией.

Лежу, молюсь и вдруг слышу в отда­ле­нии немец­кую речь и ред­кие выстрелы из авто­ма­тов. Осто­рожно повер­нул голову и уви­дел отдель­ные фигуры нем­цев, шед­ших по полю боя; под­ходя к лежа­щим бой­цам или коман­ди­рам, обыс­ки­вали, что-то брали и бро­сали в веще­вые мешки, висев­шие на пле­чах, а ино­гда, обыс­кав лежа­щее тело, стре­ляли в него. Понял – немец­кая тро­фей­ная команда обыс­ки­вает трупы уби­тых сол­дат и осо­бенно коман­ди­ров: ищет доку­менты, карты, письма, цен­но­сти, ору­жие, а тяже­ло­ра­не­ных при­стре­ли­вают. Лег­ко­ра­не­ные, веро­ятно, были взяты в плен или успели скрыться в лесу.

Немец­кий сол­дат подо­шел ко мне, уда­рил ногой по пере­би­тым ногам, накло­нился и стал обыс­ки­вать. Взял коман­дир­ский план­шет (я был млад­шим лей­те­нан­том), достал доку­менты, письма и снял с руки часы, пре­зри­тельно отбро­сил вин­товку, под­нял свой авто­мат к моей груди, и я осо­знал – при­стре­лит как тяжелораненого.

Под­нял я руку и три­жды пере­кре­стился, ска­зав: “Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй меня, греш­ного, и душу мою”. Немец опу­стил авто­мат, вни­ма­тельно посмот­рел на меня и ска­зал: “Гут, гут”; полез в веще­вой мешок, достал фляжку, пакет, завер­ну­тый в цел­ло­фан, мои доку­менты, часы надел мне на руку и, ковер­кая рус­ские слова, ска­зал: “Куст, лес, куст, лес”. Я опять пере­кре­стился, немец дал корот­кую оче­редь из авто­мата в землю рядом со мной и, мах­нув в сто­рону леса, повто­рил: “Лес, куст”. Повер­нулся и пошел, а я начал еще исто­вее молиться Бого­ро­дице и бес­пре­рывно повто­рял “Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй меня, грешного”.

Стрельба затихла, тро­фей­ная команда ушла с быв­шего поля боя, я при­под­нял руку и уви­дел, что уже почти семь часов вечера, это зна­чило, что десять или один­на­дцать часов я нахо­дился без созна­ния, лежа на поле боя. Веро­ятно, диви­зия наша была раз­бита и фронт пере­ме­стился еще дальше на восток. То, что про­изо­шло, была вели­кая милость Гос­пода, это было необъ­яс­ни­мое чудо, явлен­ное мне, греш­ному: по немец­ким зако­нам войны я дол­жен был обя­за­тельно быть застре­лен, но то, что пере­кре­стился, спасло меня, и я еще и еще раз воз­бла­го­да­рил Гос­пода и Заступ­ницу нашу Богородицу.

Стало тем­неть, решил попы­таться доползти до кустар­ника, ведь не зря немец­кий сол­дат ска­зал: “Куст, лес”, он хотел моего спа­се­ния, и я пополз, хва­та­ясь руками за траву, корни, кочки. Воз­никла мысль, что немцы счи­тали мило­сер­дием доби­вать без­на­дежно-тяже­лых ране­ных, или им про­сто не хоте­лось возиться с ними, плен­ных было и без того много. Пере­би­тые ноги бол­та­лись, цеп­ля­лись за землю, затруд­няли дви­же­ние, вызы­вали неопи­су­е­мую боль, и тогда теря­лось созна­ние, отле­жи­вался какое-то время, созна­ние воз­вра­ща­лось, и я про­дол­жал ползти, бес­пре­рывно (когда был в созна­нии) взы­вая о помощи к Бого­ро­дице, сво­ему свя­тому, Алек­сею, чело­веку Божию и про­сил Гос­пода поми­ло­вать меня, грешного.

Про­зрач­ная авгу­стов­ская ночь покрыла землю, а я все полз, полз и полз, хотя до кустар­ника было не больше двух­сот мет­ров. От боли и сла­бо­сти обес­си­лел, но нако­нец ухва­тился за корни кустов, под­тя­нулся, заполз вглубь, и пол­но­стью отклю­чился от окру­жа­ю­щего меня мира. Не знаю, сколько вре­мени про­был без созна­ния, но, когда при­шел в себя, хва­та­ясь за кусты, залез в чащобу и больше ничего не пом­нил. Утром очнулся, кто-то тор­мо­шил меня за голову и спра­ши­вал: “Дяденька, ты живой или мерт­вый?” Открыл глаза и уви­дел трех маль­чи­шек, сто­я­щих около меня на коленях.

“Дяденька, вы ранены?”– спро­сил один из них. Ска­зал о пере­би­тых ногах. Ребята о чем-то пого­во­рили, и один из них убе­жал, двое оста­лись, помогли достать фляжку, дан­ную немец­ким сол­да­том, дали выпить несколько глот­ков, веро­ятно, коньяка, цел­ло­фа­но­вый пакет, пока полз, поте­рял. Вскоре при­бе­жал тре­тий маль­чишка, при­нес боль­шую ватрушку с тво­ро­гом и бутылку молока. Немного поев, про­дол­жал молиться, потом ребята гово­рили, что молился вслух. Вскоре все сме­ша­лось, когда очнулся, маль­чи­шек около меня не было. Про­ле­жал весь день в кустах, сло­ман­ные ноги стали болеть даже тогда, когда я не дви­гался, боль стала пуль­си­ру­ю­щей, сотря­са­ю­щей все тело; чтобы унять боль, про­дол­жал молиться. При­шла мысль, что никто не при­дет ко мне, ребят больше не было. Достал бутылку с моло­ком, поже­вал ватрушку и, в кото­рый раз, отключился.

Ночью почув­ство­вал, кто-то тол­кал, что-то спра­ши­вал, уви­дел высо­кого ста­рика, двух жен­щин и одного из маль­чи­шек, нашед­ших меня. Стали под­ни­мать за плечи и сло­ман­ные ноги. Очнулся в избе на кро­вати, раз­де­тый догола, как меня несли, не знаю. Около кро­вати стоял ста­рик и жен­щина – оба осмат­ри­вали меня. Гово­рили между собою: “Пуле­вых и оско­лоч­ных ране­ний, вроде бы, нет, крови нигде невидно, а ноги баг­ровы, рас­пухли и словно бревна стали. Надо Анну позвать”.

Голос ста­рика донес ска­зан­ные кому-то слова: “Беги, Марьюшка, к бабке Анне, чело­век вер­ный, ска­жешь все как есть, пусть сей­час при­дет, хоть ночь”. Хлоп­нула дверь, через какое-то время появи­лась невы­со­кая ста­рушка и стала меня осмат­ри­вать. “Голова, руки, грудь, живот – ран нет, а с ногами плохо, кости во мно­гих местах пере­биты и опу­холь до ужаса боль­шая, как бы Анто­нов огонь не начался? Петр Сер­ге­е­вич, пойди к дро­вам и с бере­зо­вых поле­ньев мяг­кой коры надери, много надо будет, а ты, Марфа Пав­ловна, щепок глад­ких и палок неболь­ших с верев­ками при­неси, воды ведро вски­пяти, Марьюшка! Тряпки возьми и само­го­ном всего обо­три, стес­не­ние отбрось, наше дело бабье – за ране­ными мужи­ками ухаживать”.

Ста­рик при­нес охапку бере­зо­вой коры, нагрели воду, при­несли пря­мые щепки, палки, веревки, подо­шла бабушка Анна и ска­зала: “Звать-то как? Алек­сей, гово­ришь, имя хоро­шее, доб­рое. Ежели в Бога веру­ешь, молись Пре­свя­той Бого­ро­дице, читай молитву “Взбран­ной Вое­воде побе­ди­тель­ная, яко избав­ль­шеся от злых”. Зна­ешь молитву, аль нет?” Отве­тил: “Знаю”. – “В голос читай, в голос. Больно будет – кричи во все горло, сей­час все от Гос­пода зави­сит, вся надежда на Него, я только бабка-косто­правка, уложу косточки, рас­па­рен­ной корой обложу, щепки и палки верев­кой к ногам при­вяжу и стяну крепко. Знаю, милый, больно, ох, как больно будет, а ты Богу и Пре­свя­той Бого­ро­дице молись и мы все за тебя молить Гос­пода будем, помощ­ник у тебя какой вели­кий – Алек­сей, чело­век Божий, и он с нами здесь будет. Молись”.

Пере­кре­сти­лась, и на меня крест­ное зна­ме­ние поло­жила. Веро­ятно, долго укла­ды­вала сло­ман­ные кости ног, я был без памяти. Рас­ска­зы­вала мне потом Марфа Пав­ловна – кри­чал я сильно, то молитвы читал, то замол­кал, словно умер­ший; ничего не помню. Долго укла­ды­вала кости, обкла­ды­вала бере­зо­вой корой, щеп­ками, пал­ками, стя­ги­вала верев­кой и сама себе гово­рила: “Опу­холь, опу­холь какая, и кости не про­щу­па­ешь!”. Всю ночь вози­лась со мной бабушка Анна, закон­чила, на лавку упала от уста­ло­сти и стала со всеми молиться о моем здра­вии. Все знаю по рас­сказу. Поси­дела-поси­дела бабушка Анна, отдох­нула, а я в это время в созна­ние при­шел. Пере­кре­стила меня бабушка и ска­зала: “Как умела, так и сде­лала, что в силах моих было, теперь все упо­ва­ние на Гос­пода и Заступ­ницу нашу Матерь Божию воз­ложи и на свя­того тво­его – Алек­сея. Кор­мить тебя надо хорошо. Зайду еще ко вре­мени не один раз”.

Стал жить в незна­ко­мой семье, словно род­ной. Выха­жи­вала меня Марфа Пав­ловна и дочь ее Марьюшка. Петр Сер­ге­е­вич, высо­кий, кря­жи­стый, энер­гич­ный, лет ему было шесть­де­сят пять, чело­век бого­моль­ный. Марфе Пав­ловне трид­цать четыре года, и в эти годы она была насто­я­щей рус­ской кра­са­ви­цей, тяже­лая кре­стьян­ская работа никак не отра­зи­лась на ее лице, сло­же­нии. Марьюшке шест­на­дцать было, лицом, фигу­рой пол­но­стью на мать похожа, и кра­сота та же, и доб­ро­же­ла­тель­ность в улыбке, дви­же­ниях, голосе, жестах. Муж Марфы Пав­ловны – Нико­лай был в армии, вестей не было, и только в 1945 году сооб­щили, что убит был в 1941 году. Все это я уви­дел, заме­тил, про­ле­жав дол­гие месяцы на топ­чане. Семья была глу­боко верующей.

Утром вста­вали все в одно время, при­во­дили себя в поря­док и сразу начи­нали читать утрен­ние молитвы, начи­нал Петр Сер­ге­е­вич, потом читала Марфа Пав­ловна и Марьюшка, в суб­боту чита­лась вечерня и утреня, четко, отчет­ливо, отте­няя каж­дое слово, про­из­но­сил Петр Сер­ге­е­вич, а в вос­кре­се­нье вся литур­гия, но об этом я еще напишу дальше. Петр Сер­ге­е­вич, отец мужа Марфы Пав­ловны, с виду был строг, а на самом деле доб­рей­шей души чело­век, во всем под­чи­няв­шийся Марфе Пав­ловне, но стерж­нем семьи была Марьюшка, в кото­рой оба души не чаяли.

Пер­вых три недели ноги болели ужасно, поше­ве­лить паль­цами ног было невоз­можно, каза­лось, что ноги рас­пи­рает огром­ный нарыв. Ни днем, ни ночью не спал целый месяц, гово­рить с домаш­ними не мог, только молился вслух или про себя, это един­ствен­ное, что отвле­кало от боли. Утром Петр Сер­ге­е­вич ухо­дил рабо­тать по хозяй­ству на дворе – кол­хоз рас­пался; Марьюшка зани­ма­лась ого­ро­дом, а зимой помо­гала матери и Петру Сер­ге­е­вичу; Марфа Пав­ловна посто­янно была занята хозяй­ством, готов­кой и ско­ти­ной, пока ее не ото­брали немцы.

Боль­шую часть дня лежал один, молча наблю­дая жизнь семьи, фами­лия их была Выро­па­евы. Деревня, куда я попал, была “выселки” и пока назва­ния не имела, а так и назы­ва­лась “выселки”, отсе­ли­лись от боль­шого села, где когда-то была цер­ковь, и вся семья регу­лярно ходила каж­дое вос­кре­се­нье к обедне. В 1935 году цер­ковь закрыли, свя­щен­ника аре­сто­вали и вскоре рас­стре­ляли. Со сле­зами на гла­зах гово­рил Петр Сер­ге­е­вич о рас­стре­лян­ном свя­щен­нике, кото­рого при­хо­жане любили, и цер­ковь все­гда была полна народа. “Вот теперь только дома и молимся”, – гово­рили Петр Сер­ге­е­вич и Марфа Павловна.

Немцы деревню не тро­гали, назна­чили поли­цая – парня из этой деревни. Пья­ница отча­ян­ный, зашел к нам, уви­дел меня, лежа­щего на топ­чане с пере­вя­зан­ными ногами, что-то про­мы­чал, потоп­тался и ска­зал Петру Сер­ге­е­вичу: “Дед, я – мол­чок, каж­дую неделю две бутылки само­гону-пер­вача, и делов ника­ких не будет. Понял?”– и ушел. При­хо­дил ста­ро­ста, я уже на косты­лях ковы­лял, посмот­рел на меня и ска­зал Марфе Пав­ловне: “Счи­тай его своим при­ма­ком”, – это озна­чало вре­мен­ным мужем и работ­ни­ком. Когда-то Петр Сер­ге­е­вич дру­жил с чело­ве­ком, став­шим ста­ро­стой. Про­шло шесть меся­цев, я уже хорошо ходил, только ночами и в плохую погоду в ногах воз­ни­кали тяну­щие боли. Гос­подь хра­нил семью и меня, немцы деревню не тро­гали, только ото­брали коров и лоша­дей, а сви­ней и овец кре­стьяне сами при­ре­зали, мясо засо­лили и убрали в выры­тые на ого­ро­дах ямы.

Семь меся­цев про­жил я в этой семье, срод­нился с ней, полю­бил этих глу­боко веру­ю­щих людей и, нечего греха таить, полю­бил Марьюшку всей душой, но тща­тельно скры­вал это от нее и род­ных. Ранили меня в авгу­сте 1941 года, сей­час был март сорок вто­рого, жить нахлеб­ни­ком в семье не хотел, хотя, попра­вив­шись, много помо­гал по хозяй­ским делам, но совесть твер­дила мне, что идет война и отси­жи­ваться нельзя, а надо перейти фронт и вер­нуться в армию. Пере­го­во­рил с Пет­ром Сер­ге­е­ви­чем, Мар­фой Пав­лов­ной, они одоб­рили мое реше­ние, хотя я почув­ство­вал, что это согла­сие было дано “скрепя сердце”. Ухо­дить надо, а сердце кро­вью обли­ва­ется, молюсь, прошу помощи у Царицы Небес­ной, вижу – и Марьюшка загру­стила, отчего, понять не могу, а спро­сить неудобно. Уход мой обсуж­дали всей семьей, только Марьюшка сво­его слова не ска­зала. Одна­жды Петр Сер­ге­е­вич неожи­данно ска­зал мне: “Алек­сей! Ты Марьюшку не увле­кай, уйдешь, а она одна оста­нется. Не греши!” Марфа Пав­ловна при этом раз­го­воре при­сут­ство­вала и ска­зала: “Да что ты, Петр Сер­ге­е­вич, не видала ничего пло­хого от Алексея”.

Собрали меня: куртку теп­лую, брюки ват­ные, сапоги достали новые, заплеч­ный мешок, флягу с само­го­ном и тро­фей­ный писто­лет с патро­нами. Зав­тра ночью ухо­дил. Собра­лись: Петр Сер­ге­е­вич начал читать молитвы, потом Марфа Пав­ловна про­чла ака­фист Божией Матери “Ско­ро­по­слуш­нице”. Вдруг Марьюшка запла­кала, уткну­лась в грудь матери. Посмот­рела Марфа Пав­ловна на Петра Сер­ге­е­вича и ска­зала: “Давно вижу – любите друг друга, и знаю, Алек­сей себя соблю­дал и любовь свою скры­вал. Вижу, Марьюшка тебя всей душой любит – сердце мате­рин­ское все чув­ствует. Не буду мешать любви вашей, поло­жимся на волю Гос­пода и Царицы Небес­ной. Ухо­дишь в опас­ный путь, верю – защи­тят тебя Силы Небес­ные, окон­чится война – при­дешь к нам и возь­мешь Марьюшку в жены, да и молода она сей­час решать за себя; дорога твоя даль­няя и труд­ная, а пути Гос­подни неис­по­ве­димы. Мате­рин­ское бла­го­сло­ве­ние положу на тебя, Марьюшка, и на тебя, Алек­сей, ждать будем, ежели Гос­подь нас и тебя сохра­нит. Вру­чаю тебя покро­ви­тель­ству Царицы Небес­ной, моли­тесь Ей постоянно”.

Бла­го­сло­вили нас Марфа Пав­ловна и Петр Сер­ге­е­вич ико­ной Божией Матери “Федо­ров­ской”. Марьюшка бро­си­лась ко мне на грудь, запла­кала, сам в сле­зах от радо­сти, целую ее, и никак ото­рваться друг от друга не можем. Слышу, Петр Сер­ге­е­вич сры­ва­ю­щимся голо­сом гово­рит: “Веру в Гос­пода умно­жайте и не только мужем и женой будьте, а дру­зьями, помощ­ни­ками; в бедах, радо­стях и скор­бях волю Бога нахо­дите, не роп­щите и людям помо­гайте, помните слова Посла­ния, ска­зан­ные апо­сто­лом Пав­лом: “Друг друга тяготы носите, и тако испол­ните закон Хри­стов” (Гал. 6:2), – и закон­чил: –Довольно, наце­ло­ва­лись, давайте помо­лимся”. Сей­час, когда через десятки лет пишу вос­по­ми­на­ния, помню, как тогда заду­мы­вался, откуда в про­стой кре­стьян­ской семье была такая глу­бо­кая внут­рен­няя пра­во­слав­ная духов­ность, вос­при­я­тие жизни через веру, искрен­няя молитвенность?

Кто дал им это? Кто вло­жил в их души? Кто научил каж­дый день читать по одной главе Еван­ге­лия? Рас­стре­лян­ный свя­щен­ник закры­той шесть лет тому назад церкви или кто дру­гой? И только много лет спу­стя, когда Марфа Пав­ловна жила с нами в Москве, узнал от нее, что Петр Сер­ге­е­вич в 1891 г. шест­на­дца­ти­лет­ним юно­шей уехал в Москву на зара­ботки и посту­пил уче­ни­ком сле­саря на завод Вари (кажется, теперь назы­ва­ется завод “Ком­прес­сор” – воз­можно, и оши­ба­юсь). Жил на квар­тире у бого­моль­ной ста­рушки, кото­рая посто­янно бывала в церк­вях, и Петр также стал посе­щать церкви, полю­бил цер­ков­ное пение, службу, испо­ве­до­вался и при­ча­щался по нескольку раз в год. Началь­ные зна­ния о цер­ков­ной службе, пра­во­слав­ной духов­но­сти, любви к ближ­нему дала ему эта ста­рушка, от кото­рой услы­шал, что у Ильин­ских ворот слу­жит очень хоро­ший свя­щен­ник, отец Алек­сей, и Петр стал ходить в эту цер­ковь и стал посто­ян­ным ее прихожанином.

Жил и рабо­тал в Москве Петр Сер­ге­е­вич до 1915 года, потом был сол­да­том на Пер­вой Миро­вой войне, граж­дан­ской и после всех войн вер­нулся в деревню. Узнав от Марфы Пав­ловны о жизни Петра Сер­ге­е­вича в Москве, я сразу понял, что цер­ковь у Ильин­ских ворот назы­ва­лась Никола в Клен­ни­ках, а свя­щен­ник – о. Алек­сей, был извест­ный мос­ков­ский ста­рец в миру, отец Алек­сей Мечев, о кото­ром мне много рас­ска­зы­вали, и я даже был зна­ком (после войны) с его духов­ными детьми, спра­ши­вал, не знал ли кто Петра Сер­ге­е­вича, но ока­за­лось, что при­шли они в эту цер­ковь в 1917–18 гг. и, конечно ничего о нем не ведали.

Вот откуда была глу­бо­кая вера, зна­ние цер­ков­ных служб, еже­днев­ное чте­ние главы Еван­ге­лия, необыч­ный для мно­гих духов­ный настрой семьи, любовь к ближ­нему – все это, конечно, можно было полу­чить у старца отца Алек­сея Мечева, но еще больше уди­вился я, что Петр Сер­ге­е­вич по бла­го­сло­ве­нию о. Алек­сея (так мне гово­рила Марфа Пав­ловна) несколько раз бывал у стар­цев в Опти­ной Пустыни.

Про­жив более семи меся­цев в семье Марфы Пав­ловны, нико­гда не слы­шал от Петра Сер­ге­е­вича, что жил в Москве, рабо­тал на заводе, был при­хо­жа­ни­ном церкви Николы в Клен­ни­ках и духов­ным сыном старца Алек­сея Мечева; только одна­жды, когда я стал рас­ска­зы­вать об Опти­ной Пустыни, Петр Сер­ге­е­вич начал гово­рить об Оптин­ском старце Вар­со­но­фии и довольно подробно пове­дал его житие: что был пол­ков­ни­ком, знал о. Иоанна Крон­штадт­ского, и как тот поце­ло­вал руку пол­ков­нику – буду­щему старцу Вар­со­но­фию, и что скон­чался ста­рец 1 апреля 1913 года. Тогда не при­дал зна­че­ния этому рас­сказу, но после того, что узнал от Марфы Пав­ловны, все стало понятно.

В вос­кре­се­нье утром Петр Сер­ге­е­вич читал всю службу литур­гии, при­чем чита­лось все: екте­ньи, молитвы свя­щен­ника, алтар­ные молитвы, воз­гласы, пес­но­пе­ния. Мне пока­за­лось это непра­виль­ным, и я ска­зал об этом. Петр Сер­ге­е­вич про­сто­душно отве­тил: “Цер­ковь-то закрыли, читаю, чтобы не забыть самой вели­кой службы, а то, что пра­вильно или непра­вильно, – Гос­подь рас­су­дит. Пони­ма­ешь, Алек­сей! Когда читаю, то всю службу цер­ков­ную душой ощу­щаю – и иерея с дья­ко­ном, когда слу­жили, и таин­ство при­ча­стия, и отпуст”.

Огром­ная внут­рен­няя духов­ность этой семьи пора­жала меня, и я понял, что все это вло­жил в их душу Петр Сер­ге­е­вич. Я, вос­пи­тан­ный мамой и еще до войны в свои 23 года про­чи­тав­ший ряд тво­ре­ний Иоанна Зла­то­уста, Васи­лия Вели­кого, жиз­не­опи­са­ния и письма Оптин­ских стар­цев, Иоанна Лествич­ника, записки Мото­ви­лова и мно­гое дру­гое, не имел и части той внут­рен­ней духов­но­сти и веры, кото­рую несла в себе эта семья. Понял, что мою маму, кото­рую счи­тал и чтил глу­боко веру­ю­щим чело­ве­ком, научив­шую любить Бога, верить и молиться, быв­шую кан­ди­да­том фило­ло­ги­че­ских наук, не только мог срав­нить по глу­бине веры с Пет­ром Сер­ге­е­ви­чем и Мар­фой Пав­лов­ной, про­стой кре­стьян­кой, имев­шей семи­класс­ное обра­зо­ва­ние, но в чем-то они пре­вос­хо­дили ее, не говоря уже обо мне.

Вер­нусь в “выселки” – ко вре­мени моего ухода на фронт в 1942 году. Обнял я Петра Сер­ге­е­вича и Марфу Пав­ловну, побла­го­да­рил за все сде­лан­ное: за уход, лече­ние, заботы, за все, за все. Покло­нился в ноги, а Марьюшка, про­ща­ясь со мной и плача, гово­рила: “Ждать тебя, Алеша, до конца жизни буду, только бы Гос­подь нас сохра­нил”. Бла­го­сло­вили еще раз меня и ушел сей­час же ночью. О том, как уда­лось пройти по тер­ри­то­рии, заня­той нем­цами, много рас­ска­зы­вать не буду, опас­ность под­сте­ре­гала всюду – на доро­гах, в лесу, в забро­шен­ном кол­хоз­ном овине: Обхо­дил раз­ру­шен­ные деревни, скоп­ле­ние немец­ких войск, как-то уда­ва­лось ускольз­нуть от вра­же­ских пат­ру­лей, Гос­подь и Матерь Божия хра­нили. Одна­жды в лесу ночью неожи­данно наско­чил на немец­кую часть, ухо­дил долго, гна­лись с соба­ками, но ушел. Добрался до фронта, всюду немец­кие части, но все же уда­лось ночью про­ползти глу­бо­ким овра­гом к нашим вой­скам, где-то в рай­оне Гжат­ска. Встре­тил наше бое­вое охра­не­ние, бро­сился радост­ный, говорю – ранен под Смо­лен­ском, хоро­шие люди помогли, никто не слу­шает, свя­зали руки и доста­вили в осо­бый отдел. Допра­ши­вали три дня день и ночь, не кор­мили и воды не давали. Вопросы одни и те же: где сдался в плен, кем забро­шен, в какой школе Абвера учился, пароли, явки, кто радист? Пыта­юсь ска­зать: ранен, посмот­рите ноги – ничему не верят. Плохую службу сослу­жил писто­лет немец­кий “Валь­тер”, взя­тый мной для защиты при пере­дви­же­нии по вра­же­ской тер­ри­то­рии, был для “осо­би­стов” одним из глав­ных дока­за­тельств, что я забро­шен­ный нем­цами агент. Конечно, не со мной одним такое было, а со мно­гими сот­нями тысяч сол­дат и офи­це­ров, быв­ших в плену и пере­шед­ших фронт к своим.

Ничего не добив­шись, напра­вили в “филь­тра­ци­он­ный” лагерь, где-то под Ряза­нью, про­был там четыре месяца, лишился двух корен­ных зубов, допра­ши­вали через день, вопросы были те же, что и у “осо­би­стов”; осо­бенно усерд­ство­вал моло­дой сле­до­ва­тель с “весе­лыми” гла­зами, бело­ку­рый, с кра­си­вым лицом, бил сме­ясь, весело, неистово руга­ясь, и, чем дальше бил, тем силь­нее весе­лее на гла­зах допра­ши­ва­е­мого. Сле­до­ва­те­лей сме­ня­лось много, но фами­лию этого запом­нил на всю жизнь – Смир­нов была его фами­лия, и звали его так же, как и меня, – Алек­сей, и почему-то это его осо­бенно весе­лило, и он часто повто­рял, как ему каза­лось, заме­ча­тель­ную шутку: “Алек­сей Смир­нов врага Алешку добьет”. Знал, что гро­зит мне рас­стрел, но при­го­вора не зачи­ты­вали, а напра­вили в ГУЛАГ сро­ком на десять лет. Попал на лесо­по­вал, работа тяже­лая, голодно, но легче, чем в “филь­тра­ци­он­ном”, хотя бы потому, что допро­сов не было и не били, а только норму выра­ботки тре­бо­вали – кубо­метры и кубо­метры сруб­лен­ного леса.

Про­был пять меся­цев на лесо­по­вале, вдруг срочно собрали заклю­чен­ных, быв­ших офи­це­ров (коман­ди­ров), поса­дили в вагон и повезли неиз­вестно куда, но из окон теп­лу­шек вскоре уви­дели раз­би­тую воен­ную тех­нику, иско­ре­жен­ные вагоны, стан­ции, эше­лоны с вой­сками – везли на фронт. При­были, выса­дили из ваго­нов, повели под кон­воем, выстро­или и объ­явили, что мы – бойцы мар­ше­вого бата­льона и зав­тра нас вве­дут в первую линию обо­роны – окопы. Огром­ный был бата­льон из зэков, все в офи­цер­ском зва­нии от млад­шего лей­те­нанта до пол­ков­ника; чело­век, веро­ятно, более тысячи собрали – бата­льон на полк по чис­лен­но­сти тянул. Раз­дали ору­жие, ввели ночью в окопы, а утром раз­дали патроны, по три гра­наты и дали при­каз выбить нем­цев из пер­вой линии обо­роны, закре­питься, пре­ду­пре­див – отсту­пать нельзя, сзади загра­ди­тель­ный отряд с пуле­ме­тами, только вперед.

Под­ня­лись и пошли на перед­ний край немец­кой обо­роны, видны про­во­лоч­ные заграж­де­ния, высо­кий зем­ля­ной накат. Про­бе­жали мет­ров две­сти, немцы открыли шкваль­ный огонь из авто­ма­тов, пуле­ме­тов, гра­на­то­ме­тов, ору­дий. Бежал впе­ред со всеми, мыс­ленно повто­ряя: “Гос­поди Иисусе, Сыне Божий, поми­луй меня, греш­ного!”. Повто­рял бес­пре­рывно, дру­гих молитв в мыс­лях не мог дер­жать, ибо эта молитва была крат­кой, но вме­щала в себя смысл и устро­е­ние всех молитв к Богу, и, молясь, пони­мал, что каж­дое мгно­ве­ние могу быть уби­тым, и от дозна­ния этого еще более углуб­лялся в молитву и в то же время видел про­ис­хо­дя­щее вокруг.

В пер­вые минуты немец­кого обстрела поло­вина бата­льона полегла уби­тыми и ране­ными, а кто успел уце­леть и добе­жать и пытался пре­одо­леть про­во­лоч­ные заграж­де­ния – остался висеть уби­тым на колю­чей про­во­локе. Все же часть остав­шихся в живых, в том числе я, ворва­лись в немец­кие окопы и в жесто­кой руко­паш­ной схватке уни­что­жили нем­цев, заняли боль­шой уча­сток обороны.

Как только мы заняли немец­кие окопы и пода­вили немец­кие огне­вые точки, пошли армей­ские части, а нас, зэков, быстро собрали, ото­брали ору­жие, обыс­кали и отвели в тыл под уси­лен­ной охра­ной. Веро­ятно, оста­лось в живых чело­век не более двух­сот. Вели нас назад – обра­тил вни­ма­ние – уби­тые заклю­чен­ные лежали голо­вой к нем­цам, отсту­пать было нельзя, нас ждал пуле­мет­ный огонь загра­ди­тель­ного отряда. Бой мар­ше­вого бата­льона, состо­я­щего из тысячи зэков, быв­ших офи­це­ров, был не что иное, как рас­стрел заклю­чен­ных. Отдав при­каз насту­пать (не было пред­ва­ри­тельно огне­вой обра­ботки артил­ле­рией и бом­бо­вым уда­ром немец­кой обо­роны), нас послали на вер­ную смерть, мы счи­та­лись не людьми, а отбросами.

Дней через десять вновь при­везли зэков, быв­ших офи­це­ров (коман­ди­ров); нас, остав­шихся от пер­вого наступ­ле­ния, влили в новый “мар­ше­вый” бата­льон, пере­бро­сили на дру­гой уча­сток фронта, где мы пыта­лись занять окопы нем­цев и пода­вить огне­вые точки, но потер­пели неудачу, и почти все погибли, я был тяжело ранен, попал в гос­пи­таль, про­ва­лялся месяцы на боль­нич­ной койке, и, что самое для меня глав­ное, мне сде­лали рент­ген ног и уста­но­вили зажив­шие мно­же­ствен­ные пере­ломы. Когда я рас­ска­зы­вал хирур­гам, как меня лечила бабушка Анна, – сме­я­лись и не верили. Рент­ге­нов­ский сни­мок ног в даль­ней­шем мне помог при про­верке моей био­гра­фии в НКВД.

Выле­чили, отпра­вили в штраф­ной бата­льон, три­жды бро­сали в бой, два­жды остался цел, на тре­тий раз полу­чил пуле­вое и оско­лоч­ное ране­ние, про­ле­жал три с поло­ви­ной месяца в гос­пи­тале, и напра­вили про­сто в армию. Вое­вал как все, демо­би­ли­зо­вался из армии лей­те­нан­том в июле 1945 года, при­е­хал в Москву к маме, где жил раньше, про­пи­сали не без труда, и стал искать работу. Приду, заполню анкету: в гра­фах – был ли в плену, на вра­же­ской тер­ри­то­рии, в заклю­че­нии, в лаге­рях – пишу, что был. Посмот­рят, когда веж­ливо, и ино­гда и грубо, дадут отказ. Устро­ился в пром­ко­опе­ра­цию сче­то­во­дом. Конечно, из армии и как только демо­би­ли­зо­вался, писал письма Марфе Пав­ловне, Марьюшке, Петру Сер­ге­е­вичу и всей душой стре­мился к ним, но не мог сразу поехать.

Друг мой, с кото­рым учи­лись, рабо­тала обо­рон­ном “ящике” под Моск­вой, началь­ни­ком вычис­ли­тель­ного мате­ма­ти­че­ского отдела, при­гла­сил к себе рабо­тать. При­шел в отдел кад­ров (заявка на меня там была) запол­нил анкету, напи­сал длин­ную авто­био­гра­фию, долго и, пред­ставьте себе, участ­ливо рас­спра­ши­вали, ска­зали зайти через три месяца, решил, что “пустой номер”, про­сто веж­ливо отка­зали и устро­иться на работу не удастся, потом только узнал – друг мой несколько раз про­сил обо мне началь­ника пред­при­я­тия. Про­шел месяц, вызвали в воен­ко­мат, в ком­нату номер 13; при­шел в спра­воч­ный стол, спра­ши­ваю, где три­на­дца­тая. Посмот­рел на меня капи­тан и как-то жалост­ливо пока­зал, куда идти. Нашел дверь, посту­чал. “Вой­дите”. Сидят двое воен­ных в форме НКВД, при­гла­сили сесть, достали две огром­ные по тол­щине папки и начали рас­спра­ши­вать, где родился, учился, армия, часть, когда пере­било ноги, и вижу рент­ге­нов­ский сни­мок; где пере­шел фронт, лагеря, штур­мо­вой бата­льон, штраф­ной, в общем, все рас­ска­зал, даже про бабушку Анну спра­ши­вали и про семью Выро­па­е­вых. Спра­ши­вали и на каж­дый мой ответ смот­рели, видимо, доку­менты в пап­ках. Четыре часа допра­ши­вали, ино­гда пред­ла­гали выйти из ком­наты, думаю, что зво­нили по телефону.

Кон­чили допрос, и один из них ска­зал: “С доку­мен­тами все сов­па­дает”. Через месяц при­шло письмо – явиться в отдел кад­ров, при­няли на работу, где и рабо­тал до тысяча девять­сот восемь­де­сят седь­мого года. Без каких-либо непри­ят­но­стей и труд­но­стей, и в этом была огром­ная милость Гос­пода ко мне, грешному.

Пока оформ­ляли на работу, поехал под Смо­ленск, в “выселки”, к Марьюшке, набрал про­дук­тов в рюк­зак и две сумки, мысль только одна: ско­рее встре­титься. Добрался, “выселки” постра­дали мало – из сорока дво­ров сго­рело только восемь. Дом Марфы Пав­ловны не постра­дал, но обвет­шал и стал (так мне каза­лось) меньше. Дверь под­перта пал­кой, хозяев нет дома. Раз­вол­но­вался, спро­сить некого, даже ребя­ти­шек на улице нет. При­сел на поле­нья, вол­ну­юсь, жду, время уже к вечеру. Смотрю, идут две жен­щины, бро­сился к ним и уви­дел Марфу Пав­ловну; обни­маю, целую, пла­чем оба и пер­вый вопрос, где Марьюшка? Где Петр Сергеевич?

Вошли в дом, вта­щил рюк­зак, сумки и бро­сился рас­спра­ши­вать. Марфа Пав­ловна ска­зала: “Раз­го­воры после будут, давай воз­бла­го­да­рим Гос­пода и Вла­ды­чицу нашу Бого­ро­дицу, под покро­ви­тель­ство Кото­рой вру­чала тебя и Марьюшку, что сохра­нила вас”, и стали молиться. Кон­чили, стала рас­ска­зы­вать Марфа Пав­ловна, а я весь в ожи­да­нии Марьюшки, что с ней стало за эти годы? Рас­ста­ва­лись – было ей шест­на­дцать лет, а сей­час два­дцать один год, все могло слу­читься. Словно про­чтя мои мысли, Марфа Пав­ловна ска­зала: “Не вол­нуйся, Алек­сей – Марьюшка только о тебе думала, все годы ждала”. Услы­шал шаги, скрип­нула дверь, и вошла моя Марьюшка, а я за зана­вес­кой при­та­ился, и пер­вые ее слова были: “Мама, от Алеши письма не приносили?”

Лицо, руки у руко­мой­ника вымыла, одер­нула и встрях­нула пла­тье и веч­ным жен­ским жестом стала поправ­лять свои волосы, запле­тен­ные в косы. Подо­шел тихонько, обнял Марьюшку, вздрог­нула, испу­га­лась и гневно начала выры­ваться, обер­ну­лась, обхва­тила меня руками, до боли сжала мою голову и одну фразу шеп­чет: “Але­шенька! Але­шенька! Милый, вер­нулся, вер­нулся! Бла­го­дарю Тебя, Гос­поди! Бла­го­дарю Тебя, Матерь Божия!”

Вошел и Петр Сер­ге­е­вич, радо­сти конца не было, но пер­вые слова его были: “Помо­лимся Богу!” Поста­рел, осу­нулся он, шел ему уже семь­де­сят пер­вый год. Худой и на вид болез­нен­ный. Марфа Пав­ловна при­го­то­вила обед, раз­ло­жила про­дукты, при­ве­зен­ные мной, ска­зав: “Алеша! Голодно в деревне, лебеду едят, отнесу кое-что людям, и осо­бенно бабушке Анне, и обе­дать сей­час к нам позову”. Ото­брала, что нашла нуж­ным, а мы трое оста­лись и стали рас­ска­зы­вать и рас­спра­ши­вать друг друга. Вскоре при­шли Марфа Пав­ловна и бабушка Анна, пообе­дали и почти до ночи проговорили.

Через два дня пошли с Марьюш­кой в сель­со­вет, заре­ги­стри­ро­вали брак и воз­вра­ти­лись в “выселки”. Но это был фор­маль­ный брак, необ­хо­димо было обвен­чаться в церкви, и только тогда ста­нем мы мужем и женой. Заре­ги­стри­ро­ван­ный брак отпразд­но­вали пиро­гом и позвали бабушку Анну. Про­шло почти пять лет, много бед пере­несла она, убило двух сыно­вей, погибла при пожаре дочь с двумя детьми, сго­рел дом, но не изме­ни­лась бабушка – доб­ро­же­ла­тель­ная улыбка часто появ­ля­лась на лице, была при­вет­лива и добра. Несколько раз я при­во­зил ее к нам в Москву, и в доме ста­но­ви­лось радост­нее и свет­лее от хруп­кой малень­кой старушки.

Про­жил пять дней и увез Марьюшку в Москву, радост­ный, счаст­ли­вый, бла­го­слов­ля­е­мый Пет­ром Сер­ге­е­ви­чем и Мар­фой Пав­лов­ной. Много пере­нес труд­ного, всю войну стоял лицом к смерти, но самый боль­шой удар полу­чил по при­езде домой. При­е­хали, пере­пол­нен­ные сча­стьем вза­им­ной любви, вошли в ком­нату (мы жили в ком­му­наль­ной квар­тире), кричу: “Мама, мама! Жену при­вез Марьюшку, посмотри на мою кра­са­вицу!”, а Марьюшка и впрямь кра­са­вица, каких не сыщешь, и на лице столько при­вет­ли­во­сти, оча­ро­ва­ния и внут­рен­ней при­вле­ка­тель­но­сти, глаз ото­рвать нельзя. Конечно, одета по-кре­стьян­ски: пла­ток на голове, каца­вейка кол­хоз­ная, баш­маки грубые.

Встала мама. Подо­шла к нам, огля­дела Марьюшку холодно, спо­койно и вме­сто радост­ного при­вет­ствия неожи­данно ска­зала: “Ты что, не пони­ма­ешь? Деревню в дом при­вез, в Москве интел­ли­гент­ную найти не мог?”, – и, не поздо­ро­вав­шись, вышла из ком­наты. Рас­те­ря­лись мы, больно задели меня и Марьюшку ска­зан­ные с пре­зре­нием и зло­бой слова, и, глав­ное, непо­нятно – почему? Мама знала, что я ехал за Марьюш­кой, знала, что эта семья выхо­дила и спасла меня. Знала. Невзлю­била мама Марьюшку, так невзлю­била, что жизнь стала невы­но­си­мой, слы­ша­лись заме­ча­ния, осуж­де­ния, злобно ска­зан­ные слова.

Марьюшка на любые мамины слова не отве­чала, мыс­ленно моли­лась, выпол­няя все, что тре­бо­вала мама. Я уже рабо­тал в “ящике”, а Марьюшка посту­пила в вечер­нюю школу в вось­мой класс. Про­жили четыре месяца, и уви­дел: так жить нельзя. Пытался несколько раз пого­во­рить с мамой, но, кроме оскорб­ле­ний и поно­ше­ний Марьюшки и меня, ничего не услы­шал. Что про­изо­шло с мамой – не пони­мал, все­гда видел в ней глу­боко веру­ю­щего чело­века, отзыв­чи­вого и доб­рого, а сейчас?

Знал, что была духов­ной доче­рью отца Арсе­ния. Где он был в 1945–46 гг, никто не знал, гово­рили – рас­стре­лян или умер в лагере. Пере­го­во­рил с Ниной Алек­сан­дров­ной, Верой Дани­лов­ной, Юлией Сер­ге­ев­ной, Ната­лией Пет­ров­ной, дру­зьями мамы по общине. Рас­ска­зал о нашей обста­новке, позна­ко­мил с Марьюш­кой, полю­били они ее, и даже какое-то время жили мы у Ирины Нико­ла­евны. Пере­го­во­рили они с мамой, но она еще больше озлобилась.

Не пони­мал отно­ше­ния мамы, озлоб­лен­но­сти и видел, что сей­час ничто не изме­нит ее. По при­езде в Москву мы обвен­ча­лись на квар­тире Ирины Нико­ла­евны, вен­чал при­е­хав­ший из Костромы отец Евге­ний, в про­шлом один из бра­тьев общины, став­ший иереем и при пат­ри­архе Алек­сии слу­жив­ший уже в церкви. Про­жили почти семь меся­цев в атмо­сфере пол­ной нена­ви­сти, и чем дальше, тем ста­но­ви­лось хуже. Жить вме­сте стало невоз­можно. Поехали в Мытищи, с боль­шим тру­дом сняли ком­нату, отдали деньги за два месяца впе­ред, собрали вещи и ска­зали маме, что зав­тра уез­жаем, тебе без нас будет легче.

“Ска­тер­тью дорога”, – отве­тила она. Отпро­сился с работы, встали утром, уез­жать надо. Мама лежит и бре­дит, сме­рили тем­пе­ра­туру – 40,6°С, где тут об отъ­езде думать! Три месяца про­бо­лела мама, двух­сто­рон­нее вос­па­ле­ние лег­ких, грипп с какой-то латин­ской бук­вой, тяже­лое ослож­не­ние на почки. Выхо­дила ее Марьюшка, а лечили Ирина Нико­ла­евна и Юлия Сер­ге­евна, они доста­вали анти­био­тики и пени­цил­лин, кото­рые тогда было трудно достать. Днем и ночью дежу­рила Марьюшка и при этом про­дол­жала учиться. Попра­ви­лась мама, но еще больше озло­би­лась на меня и Марьюшку. Пого­во­рил со своей сест­рой, и вто­рично поехали в Мытищи, сняли дру­гую ком­нату и решили в вос­кре­се­нье утром уез­жать, в пят­ницу утром мама ушла, пре­ду­пре­див, что при­дет в вос­кре­се­нье. Ска­зал, что уез­жаем, но в ответ ничего не услышал.

Поехали в цер­ковь в Дон­ской мона­стырь (малый собор Покрова Бого­ро­дицы), храм почему-то откры­вался редко и в основ­ном по боль­шим празд­ни­кам, мы все­гда ста­ра­лись при­хо­дить сюда, потому что молиться было, осо­бенно у гроб­ницы пат­ри­арха Тихона, бла­гостно. Спо­кой­ствие и уми­ро­тво­рен­ность сразу охва­ты­вали душу – в этом храме мы отды­хали от забот, тре­вог и словно ухо­дили в дру­гой мир, остав­ляя все житейское.

Домой шли пеш­ком, путь был дале­кий, шли и моли­лись, изредка гово­рили о зав­траш­нем дне, и опять каж­дый из нас молился про себя. Дома молиться не могли, мама отка­за­лась молиться вме­сте, а когда мы начи­нали молиться вслух, мешала нам.

Насту­пило вос­кре­се­нье, мама при­шла рас­те­рян­ная, отре­шен­ная, нервно подер­ги­вая пле­чами, стала пере­кла­ды­вать какие-то книги и, когда мы стали про­щаться и я попро­сил бла­го­сло­вить нас, резко обер­ну­лась, пошла к Марьюшке, и у меня мельк­нула мысль: сей­час ударит.

“Вон из моего дома, и нико­гда больше не при­хо­дите!”. Мы ушли подав­лен­ные и ничего не пони­ма­ю­щие. Вот так сло­жи­лась наша жизнь. Год про­жили в Мыти­щах, два раза пере­ез­жая на дру­гие квар­тиры, потом, по мило­сти Гос­под­ней, пред­при­я­тие, где рабо­тал, дало одно­ком­нат­ную квар­тиру в Москве – в то время это было под­лин­ное чудо. Марьюшка и я тос­ко­вали по Марфе Пав­ловне и Петру Сер­ге­е­вичу, несколько раз ездили в деревню, жизнь там была голод­ной и тяже­лой: все, что кол­хоз выра­щи­вал, госу­дар­ство отбирало.

Надо было уво­зить Марфу Пав­ловну и дедушку. Пони­мали, сложно будет жить вчет­ве­ром в одно­ком­нат­ной квар­тире, а еще более сложно с про­пис­кой в Москве. Однако и здесь про­яви­лась Милость Божия, наше учре­жде­ние постро­ило под Моск­вой несколько домов, кому-то из работ­ни­ков мини­стер­ства (мы вхо­дили в его под­чи­не­ние) пона­до­би­лась одно­ком­нат­ная квар­тира в Москве, и мне пред­ло­жили две ком­наты в трех­ком­нат­ной квар­тире в новых домах. Согла­сился, про­жили год, но почему-то за это время никого не все­ляли. Помо­ли­лись мы с Марьюш­кой, и решил пойти на прием к нашему гене­раль­ному дирек­тору. Попасть было трудно, но меня при­нял. Рас­ска­зал, что хочу при­везти из деревни мать жены и деда, ком­ната в квар­тире пустует больше года. Выслу­шал бла­го­же­ла­тельно, ска­зал: “Посмот­рим”. Решил, что ответ началь­ства “посмот­рим” озна­чает веж­ли­вый отказ, но через неделю позво­нили из жил­от­дела пред­при­я­тия и ска­зали зайти за орде­ром. И то, что при­нял меня “гене­раль­ный”, и то, что полу­чил ком­нату, было вели­кой мило­стью Господа.

Поехали за Мар­фой Пав­лов­ной и Пет­ром Сер­ге­е­ви­чем. Петр Сер­ге­е­вич лежал боль­ной, состо­я­ние было крайне тяже­лым, о пере­езде в Москву не при­хо­ди­лось и думать, мне при­шлось уехать, Марьюшка оста­лась в деревне – благо были у нее лет­ние кани­кулы. Через четыре дня полу­чил теле­грамму: “Дедушка умер”.

Тяжко было на душе, умер заме­ча­тель­ный, глу­боко веру­ю­щий чело­век, вос­пи­тав­ший в вере Марфу Пав­ловну, Марьюшку и ока­зав­ший на меня боль­шое вли­я­ние. Горе Марфы Пав­ловны, Марьюшки и мое трудно выра­зить даже теперь, через много лет. Похо­ро­нили Петра Сер­ге­е­вича, надо было уво­зить Марфу Пав­ловну, при­шел к пред­се­да­телю, прошу отпу­стить, отве­чает: “Людей в кол­хозе нет – не могу”. Гово­рил я долго, он упорно отве­чал: “Не могу”. Но потом откро­венно ска­зал: “Аккор­деон и часы наруч­ные при­не­сешь – отпущу и справку дам”. Поехал в Москву, достал тро­фей­ный аккор­деон, часы купил. Выдал справку и пас­порт пред­се­да­тель, и увез я Марфу Пав­ловну к нам домой.

Боже мой! Как тяжело рас­ста­ва­лась она с домом, усадь­бой, моги­лой Петра Сер­ге­е­вича, слез про­лила много. При­е­хала Марфа Пав­ловна, и вме­сте с ней вошли в наш дом радость, свет и духов­ное уми­ро­тво­ре­ние с глу­бо­кой молит­вой, даже отно­ше­ния с мамой пере­стали казаться безыс­ход­ными и трагичными.

Вна­чале зво­нил маме домой каж­дый день, ска­зала, чтобы больше не зво­нил, стал зво­нить один раз в неделю; услы­шав мой голос, не отве­чала, бро­сала теле­фон­ную трубку, о жизни мамы узна­вал от сестры, кото­рая к Марьюшке отно­си­лась хорошо.

Про­шло два года, Марьюшка экс­тер­ном (за один год) сдала все экза­мены, полу­чила “атте­стат зре­ло­сти” и в этот же год посту­пила в Пер­вый меди­цин­ский инсти­тут – кон­курс был огром­ный, но сдала экза­мены с пре­вы­ше­нием на три балла, в этом про­яви­лась вели­кая милость Божия; если гово­рить откро­венно, трудно было понять посто­рон­ним людям, почему про­стая кре­стьян­ская девушка за год одо­лела три класса сред­ней школы и бле­стяще выдер­жала экза­мены в мед­ин­сти­тут, но я знал свою жену, знал ее целе­устрем­лен­ность, рабо­то­спо­соб­ность и неукро­ти­мое жела­ние стать вра­чом и помо­гать человеку.

Марфа Пав­ловна быстро осво­и­лась в Москве, пер­вый выход ее после при­езда был в бли­жай­шую цер­ковь, пошли мы все трое. Боже мой! Сколько радо­сти и сча­стья было на ее лице, когда мы отсто­яли литур­гию и она испо­ве­до­ва­лась и при­ча­сти­лась после дол­гих-дол­гих лет отрыва от церкви при жизни в деревне. Я и Марьюшка рас­ска­зали Марфе Пав­ловне об отно­ше­ниях, сло­жив­шихся с моей мамой, и о том, что ника­кие просьбы и уго­воры не дали нам воз­мож­но­сти изме­нить ее взгляд на нас обоих.

Марфа Пав­ловна молча выслу­шала и ска­зала: “Гос­подь мило­стив, со вре­ме­нем прой­дет это нава­жде­ние. Молиться будем Матери Божией, про­сить Ее о помощи. Мать у тебя, Алек­сей, очень хоро­шая, но пелена гнева засло­няет ей сей­час любовь к тебе, и рев­ность мате­рин­ская застав­ляет нена­ви­деть Марьюшку”.

Про­шло более трех лет, с тех пор как мама ото­шла от нас; пере­жи­вал, но сде­лать ничего не мог, в вос­кре­се­нье, 21 сен­тября, в день Рож­де­ства Бого­ро­дицы были в церкви в Москве, при­е­хали домой часов в 12 дня, и каж­дый занялся своим делом: Марьюшка зани­ма­лась, я что-то масте­рил, Марфа Пав­ловна читала книгу Игна­тия Брян­ча­ни­нова и, когда что-либо не пони­мала, зада­вала вопросы – как мог, отве­чал. Раз­дался зво­нок, дверь пошла откры­вать Марфа Пав­ловна, в перед­ней слы­ша­лись голоса, откры­лась дверь. Вошла мама, улы­ба­ю­ща­яся, радостная.

“Я только что от обедни. Здрав­ствуйте, с празд­ни­ком”, – и, подойдя к Марьюшке, обняла и несколько раз поце­ло­вала, тихо опу­сти­лась на колени, низко скло­нив голову к полу, ска­зав: “Про­сти меня, греш­ную, перед Богом и тобой вино­вата. Про­сти”. Марьюшка рас­те­ря­лась, под­ни­мает маму и вдруг запла­кала, мама еще раз обняла ее, подо­шла ко мне и так, как делала все­гда, пере­кре­стила и так же поце­ло­вала и, обер­нув­шись к Марфе Пав­ловне, про­из­несла: “Спа­сибо, что спасли Алек­сея, выхо­дили. Спа­сибо и покой­ному Петру Сер­ге­е­вичу, и тебе, Марьюшка”. С этого дня жизнь изме­ни­лась, мама стала той, преж­ней, кото­рую знал всю жизнь. Осо­бую заботу и неж­ность про­яв­ляла к Марьюшке, а отно­ше­ния с Мар­фой Пав­лов­ной сло­жи­лись уди­ви­тельно дру­же­ские, словно всю жизнь были дру­зьями, и вера в Бога объ­еди­няла их.

Про­шли годы. Марьюшка в 1952 г, закон­чила мед­ин­сти­тут, в это время ей было уже 26 лет, и в этом же году родила двой­ня­шек, дочь назвали Марией, сына – Пет­ром, ребят сразу взяли под опеку обе бабушки. Марьюшка начала рабо­тать вра­чом под руко­вод­ством Ирины Нико­ла­евны (про­фес­сора и док­тора меди­цины), нашего доб­рого друга, духов­ной дочери отца Арсе­ния, я про­дол­жал рабо­тать в своем “поч­то­вом ящике”, зани­ма­ясь слож­ней­шими мате­ма­ти­че­скими про­бле­мами, но Марьюшка по “уче­ным сте­пе­ням” давно обо­гнала меня.

Дети выросли, дочь вышла замуж за био­лога, кото­рый вскоре стал свя­щен­ни­ком, сын также давно женат и рабо­тает мате­ма­ти­ком – спе­ци­а­ли­стом по вычис­ли­тель­ным маши­нам. Рас­тут чет­веро вну­ков – две девочки, два маль­чика. Дети и внуки вос­пи­таны в вере, знают цер­ков­ные службы, читают Еван­ге­лие, и все вло­жено в них Мар­фой Пав­лов­ной, мамой, Марьюш­кой, ну и, конечно, мной.

Я пере­чис­лил почти все, что про­изо­шло со мною. Не судьба, не слу­чай, как часто гово­рят мно­гие люди, не зна­ю­щие Бога или не до конца познав­шие Его, чудо, вели­кая милость Гос­пода Иисуса Хри­ста и заступ­ни­че­ство Матери Божией и свя­тых все время охра­няли меня, спа­сали и укреп­ляли в вере;

Мама моя умерла в 1979 г., но мы нико­гда не узнали, почему она вдруг невзлю­била Марьюшку и меня, и не зада­вали вопро­сов, молча обходя эту тему. Веро­ятно, было это необ­хо­димо маме для осо­зна­ния, сле­дует ли она запо­ве­дям Божиим о любви к ближ­нему, для после­ду­ю­щего сми­ре­ния и победы над собой. Ста­рень­кая стала Марфа Пав­ловна, но сохра­нила память, трез­вый ум и читает без очков, много молится и редко-редко когда про­пус­кает цер­ков­ные службы; внуки и пра­внуки идут к ней за сове­том и утешением.

Про­чтя вос­по­ми­на­ния, мно­гие уди­вятся, что в них ничего не напи­сано о нашем старце, иеро­мо­нахе отце Арсе­нии. Это объ­яс­ня­ется тем, что в 1984 году мне на хра­не­ние были даны вос­по­ми­на­ния о нем (тогда мы боя­лись, что их най­дут, потому что мно­гое из напи­сан­ного стало появ­ляться в сам­из­дате без ведома живу­щих духов­ных детей отца Арсе­ния), и они про­были в нашей семье почти пять лет, с раз­ре­ше­ния М. А я про­чел напи­сан­ное и понял: мне ли писать об отце Арсе­нии, когда духов­ные дети, знав­шие его десятки лет, настолько полно и подробно рас­ска­зали о вели­ком молит­вен­нике, о его жизни, духов­но­сти, стар­че­ском подвиге, любви к людям, – что мог доба­вить я, при­ез­жав­ший на один день, а ино­гда и вечер – полу­чить совет, бла­го­сло­ве­ние или при­не­сти пока­я­ние? Поэтому, несколько раз пере­де­лы­вая свои вос­по­ми­на­ния, решил не писать об о. Арсе­нии, пола­гая, что все луч­шее и необ­хо­ди­мое люди най­дут в пре­красно напи­сан­ных вос­по­ми­на­ниях его духов­ных детей и сподвижников.

Скажу только, что пора­жало меня все­гда его про­ник­но­ве­ние в душу, сердце чело­ве­че­ское; говоря с о. Арсе­нием или рас­ска­зы­вая о себе, пони­мал – он уже знает, что хочешь ска­зать, знает о твоем горе, несча­стье, стра­да­ниях и, может быть, уже знал, когда ты только вошел к нему. Милость Гос­пода осе­няла его и давала дар про­зор­ли­во­сти, и это при­шло через вели­кие стра­да­ния, глу­бо­кую посто­ян­ную молитву, рас­тво­ре­ние в любви к чело­веку и то, что мно­гие деся­ти­ле­тия горе­сти, обиды, печали, несча­стья, смерть тысяч людей про­хо­дили через его душу и он при­ни­мал все это на себя, сопе­ре­жи­вал и стра­дал вме­сте с тем, кто при­шел к нему, и нахо­дил необ­хо­ди­мый для этого чело­века ответ. Соеди­нив­шись с мило­стью Гос­пода, все это дало о. Арсе­нию дар про­зре­ния души человеческой.

Вели­кая бла­го­дар­ность всем тем, кто помо­гал мне в моей тяже­лой тогда жизни, и всем, кто после войны опе­кал, молился за Марьюшку, меня и семью нашу. Бла­го­сло­ве­ние Гос­пода да сни­зой­дет на них, и Матерь Божия да помо­жет им.

Алек­сей.
Из архива В. В. Быкова.

Следователь

При­хо­дили дни, когда про­шлое властно втор­га­лось в мою жизнь, оно ощу­тимо вста­вало рядом и застав­ляло до мель­чай­ших подроб­но­стей вспо­ми­нать ушед­шие в небы­тие годы.

Обык­но­венно в эти дни одо­ле­вала бес­сон­ница, она, словно назой­ли­вая сиделка, рас­по­ла­га­лась около меня, и ничто не давало воз­мож­но­сти изба­виться от нее, и тогда в сере­дине ночи вста­вала, уса­жи­ва­лась за пись­мен­ный стол, брала тет­радь и начи­нала писать. Сквозь лег­кую дымку забве­ния посте­пенно выри­со­вы­ва­лось про­шлое, вна­чале собы­тия, лица близ­ких и доро­гих людей, потом это объ­еди­ня­лось в бес­ко­неч­ную нить ушед­шей жизни, исчис­ля­е­мой мно­гими годами, и в эти минуты хоро­шее и пло­хое ста­но­ви­лось на свои места.

Шел год жесто­ких цер­ков­ных репрес­сий – год 1932, только что осво­бож­ден­ного отца Арсе­ния опять аре­сто­вали и выслали на север на пять лет. Одно­вре­менно взяли 6 чело­век бра­тьев и сестер общины и выслали двоих на пять лет в Кара­ганду, а четы­рех чело­век в лагеря на срок от трех до пяти лет. Это было время, когда каж­дый из нас ждал аре­ста, ждал своей череды. Мы много моли­лись по завету о. Арсе­ния, соби­ра­ясь по несколько чело­век у кого-нибудь на квар­тире (цер­ковь нашу закрыли), ино­гда при­хо­дил свя­щен­ник, и тогда совер­ша­лась литур­гия, мы испо­ве­до­ва­лись и при­ча­ща­лись, все дела­лось тайно. Отец Арсе­ний при­сы­лал с ока­зией корот­кие письма, настав­ля­ю­щие, под­дер­жи­ва­ю­щие и уте­ша­ю­щие. Полу­че­ние письма было огром­ной радо­стью для каж­дого из нас. Посто­янно кто-то из сестер общины жил у него в том селе, городке или деревне, но более шести меся­цев на одном месте жить не давали, каж­дый раз. направ­ляя в более суро­вое место, осо­бенно было трудно зимой и ран­ней вес­ной, когда сооб­ще­ние прерывалось.

Аре­сты в Москве шли вол­нами с про­ме­жут­ками один, два месяца. Насту­пала ночь, и каж­дый из нас думал, что, может быть, сего­дня при­дут за ним, кулек вещей на слу­чай аре­ста все­гда лежал собран­ный. Ноч­ной зво­нок или рез­кий стук в дверь гово­рил “при­шли”, и вот 18 марта 1932 г., при­шли за мной.

Обыск, арест, внут­рен­няя тюрьма на Лубянке, дни, про­ве­ден­ные в камере, допросы, Бутырки и Сле­до­ва­тель, допра­ши­ва­ю­щий меня, отчет­ливо воз­ни­кают в ноч­ных вос­по­ми­на­ниях. Не удив­ляй­тесь, что слово Сле­до­ва­тель пишу с боль­шой буквы.

Обыск ком­наты, тща­тель­ный, дол­гий, гру­бый. Выбро­шены на пол из шка­пов: книги, бумаги, фото­гра­фии, пере­трях­нуты и смяты вещи, испу­ган­ные лица мамы, сестры, отца, состав­ле­ние про­то­кола с ука­за­нием изъ­ятого: Еван­ге­лия, писем (было ука­зано “бумаг”) рели­ги­оз­ного содер­жа­ния. Мои письма, напи­сан­ные маме еще начи­ная с дет­ских лет, назвали “бума­гами рели­ги­оз­ного содер­жа­ния”. Я отка­за­лась под­пи­сать про­то­кол, Под­пи­сали поня­тые – двор­ник Хабар­ди­нов и тря­су­ща­яся от страха соседка-старушка.

Тягост­ное про­ща­ние с род­ными, раз­ры­ва­ю­щие сердце слезы на лицах, гру­бые окрики охраны: “Быст­рее, не кани­тель­тесь, ничего не пере­да­вать! Быстро! Пошли!” Мама кре­стит на про­ща­ние и пла­чет, пла­кала и я, но пыта­лась сдер­жи­ваться. Ухо­дишь, воз­можно, навсе­гда, живая, но уже заживо похо­ро­нен­ная, пол­ная страха перед ожи­да­ю­щими тебя допро­сами, тюрь­мой, лаге­рем. На улице еще снег и холод, темно (четыре часа утра), внут­рен­няя тюрьма на Лубянке, уни­зи­тель­ный обыск ведет муж­чина, хотя здесь же в “при­ем­ной” сидят жен­щины из охраны, оде­тые в форму. Тупые, без­раз­лич­ные лица, смот­ря­щие на тебя, словно на вещь, не пони­ма­ю­щие, что ты чело­век. Пыта­юсь воз­ра­жать, прошу, чтобы обыс­ки­вала жен­щина. Отве­чают, “жен­ская охрана занята”. Отби­рают шнурки, гре­бенки, тесемки и даже застав­ляют снять лиф­чик, потому что там есть тоже тесемки. Идем длин­ными изви­ли­стыми кори­до­рами, всюду яркий, осле­пи­тель­ный свет. Ску­пые мно­го­зна­чи­тель­ные настав­ле­ния о пове­де­нии в камере, слы­шатся только “нельзя, запре­щено, нельзя”. Бес­шумно откры­ва­ется дверь в камеру, в ней уже кто-то есть. Дверь закры­лась, и я рас­те­рянно стою около пустой койки. Соседка по камере начи­нает жадно рас­спра­ши­вать, что про­ис­хо­дит сей­час в Москве. Про­хо­дит день, два, три; на допрос не вызы­вают, “гла­зок” в двери почему-то стра­шен, кажется, за тобой бес­пре­рывно наблю­дают. Знаю, мне обес­пе­чен лагерь или ссылка, но больше всего боюсь допросов.

В год, в кото­рый меня взяли, обычно давали пять лет лагеря или ссылки, в дру­гие годы “мера пре­се­че­ния” могла быть больше. Больше всего пугал допрос, он стра­шен неиз­вест­но­стью, неожи­дан­но­стью вопро­сов, направ­лен­ных на ого­вор, близ­ких людей, изде­ва­тель­ством, уни­же­нием чело­ве­че­ского и жен­ского досто­ин­ства, физи­че­ской болью. Самое ужас­ное, если физи­че­ская боль и изде­ва­тель­ства сло­мят меня, заста­вят ого­во­рить, пре­дать род­ных, дру­зей, духов­ного отца. Воз­можно, заста­вят “при­знаться”, что явля­юсь участ­ни­ком какой-нибудь рели­ги­оз­ной орга­ни­за­ции, борю­щейся про­тив власти.

Все свои силы обра­тила к молитве, почти бес­пре­станно взы­вая к Матери Божией, умо­ляя Ее укре­пить и под­дер­жать меня, с сосед­кой по камере гово­рила мало, она оби­жа­лась, но я моли­лась и моли­лась. Про­шло дней десять, дни счи­таем по при­но­си­мым обе­дам, в камере окон нет, но посто­янно горит яркий свет. Ино­гда из кори­дора раз­да­ется ужа­са­ю­щий вопль: “Больно! Не бейте, все рас­скажу”, – слышно, как кого-то воло­кут, и опять тишина. Воз­можно, ведут на допрос, а может быть, про­сто устра­ша­ю­щая про­во­ка­ция. На деся­тый день вызвали на допрос, вели долго кори­до­рами, пово­ра­чи­ва­ю­щими то налево, то направо. Двери, двери и двери, в одну из них кон­вой­ный посту­чал, глухо про­зву­чало “вой­дите”. Вошли; не под­ни­мая головы, за сто­лом сидел пожи­лой чело­век, кон­вой­ный доло­жился, сле­до­ва­тель про­дол­жал листать папки, лежа­щие на столе, и о нас словно забыл.

Папки с делами все листа­лись и листа­лись, я сто­яла и моли­лась Божией Матери.

Сле­до­ва­тель, нако­нец, под­нял голову, с удив­ле­нием посмот­рел на кон­вой­ного и меня, ска­зав: “Вы что же не доло­жили, что при­вели аре­сто­ван­ную?” – “Докла­ды­вал, вы ничего не отве­тили”. Кон­вой­ный ушел, сле­до­ва­тель ска­зал: “Сади­тесь”, – и опять про­дол­жал про­смат­ри­вать дела, про­шло, веро­ятно, более полу­часа, я моли­лась, и в то же время мельк­нула мысль: это новый устра­ша­ю­щий прием допроса. Вчи­тав­шись в одно из дел, под­нял голову, посмот­рел на меня и нача­лось: фами­лия, имя, отче­ство, год рож­де­ния? Я отве­тила, порылся в пап­ках и достал мое дело, тонень­кую папочку, и стал про­смат­ри­вать вши­тые в нее документы.

“Не жирно, не жирно на тебя подо­брали”, – ска­зал сле­до­ва­тель, вни­ма­тельно посмот­рев на меня. “Мать, отец есть?” –Отве­тила: “Да”. Лицо сле­до­ва­теля было уста­лым, глаза вос­па­лен­ные, видимо, он систе­ма­ти­че­ски недосыпал.

“Что же мне с тобою делать? Два­дцать четыре года, столько моей стар­шей дочери было, в цер­ковь ты ходила, моли­лась, а когда закрыли, груп­пами стали молиться, и даже обедню ино­гда дома свя­щен­ники у вас слу­жат, благо двое еще где-то скры­ва­ются. Твоя группа из восьми чело­век”, – загля­нул в папку и назвал фами­лии и имена. “Соби­ра­лись почти все­гда у Швы­ре­вой, реже у Сло­ним­ской, под­твер­жда­ешь?” Я мол­чала. “Слу­шай, Ия, – про­из­нес сле­до­ва­тель, – при­зна­ешь, не при­зна­ешь, срок тебе обес­пе­чен”. Я моли­лась, воз­можно, губы мои шеве­ли­лись или внут­рен­нее пере­жи­ва­ние отра­жа­лось на лице, но лицо сле­до­ва­теля стало мяг­ким, доб­ро­же­ла­тель­ным и как бы засве­ти­лось. “Новый прием след­ствия, – поду­ма­лось мне, – гово­рит мягко, а потом бить будет”. Но сле­до­ва­тель по-преж­нему задум­чиво смот­рел на меня. Я про­дол­жала молиться.

Сле­до­ва­тель встал, подо­шел ко мне и с оттен­ком гру­сти ска­зал: “Молишься! Все вы на допро­сах моли­тесь, знаю. Ну! Скажи: молишься и, конечно, меня боишься?”

И я отве­тила: “Молюсь и боюсь вас”. Вдруг почув­ство­вала, что рука его лас­ково погла­дила меня по голове. “Что это?” – поду­ма­лось мне, и я сжа­лась, ожи­дая удара, поще­чины, но про­изо­шло уди­ви­тель­ное, взяв мое лицо сво­ими руками, при­стально взгля­нув в глаза, ска­зал: “Не бойся, не все сле­до­ва­тели бьют”, – и ото­шел к столу.

“Дело твое, Ия, дрянь! Зара­нее тебе опре­де­лено восемь лет лагеря, вот смотри, началь­ник отдела напи­сал: “Меру пре­се­че­ния всем аре­сто­ван­ным – восемь лет лагеря за рели­ги­оз­ную анти­со­вет­скую дея­тель­ность”, – и я уви­дела при­ко­ло­тый скреп­кой листок блок­нота с тек­стом, кото­рый про­чел сле­до­ва­тель: “Забудь о том, что тебе ска­зал и пока­зал”, – я кив­нула голо­вой. “Что делать будем? Ты поду­май, с кем боре­тесь – с ОГПУ; вы диле­танты, хотите скрыть, ута­ить, кон­спи­ра­цию липо­вую раз­во­дите, кустари-оди­ночки, а вам про­ти­во­по­став­лен огром­ный аппа­рат, сла­жен­ный, воору­жен­ный тех­ни­че­ски, име­ю­щий неогра­ни­чен­ные люд­ские резервы, в вашей среде рабо­тают наши люди, при этом веру­ю­щие, но с душой запу­ган­ных зай­цев. Нам дей­стви­тельно все известно, или почти все. Эх! Ия! Ия! Дети вы, а у нас жест­кий, собран­ный аппарат.

Дума­ешь, хочу обма­нуть, при­зна­ние полу­чить и тебя под лагерь под­ве­сти, и в камере об этом думать будешь. Зачем рас­ска­зы­ваю? Жалко тебя, дев­чонка еще, на дочь Зина­иду погиб­шую похожа. Давай при­ки­нем, что мне с тобой делать? Неза­чем в лагерь попа­дать, про­па­дешь, замор­дуют, зана­си­луют – про­па­дешь”. Сле­до­ва­тель заду­мался, я моли­лась Матери Божией, прося отве­сти от меня его козни, не верила ни одному ска­зан­ному слову. Думала – обык­но­вен­ная уловка при допросе, но не пони­мала, чего он хотел.

“Вот что сде­лаю: твое дело от общей записки началь­ства отколю и пущу тебя по отдель­ному делу, без группы, это, голу­бушка, года три высылки, а не лагерь с уго­лов­ни­ками и работы на сплаве леса. Смотрю на тебя и вижу – не веришь, и я бы на твоем месте не верил. Раз­го­воры – раз­го­во­рами, а про­то­кол допроса писать надо. Сиди и молись, а я писать буду”.

Веро­ятно, писал около часа, изредка под­ни­мал голову и смот­рел на меня, лицо у него было уста­лое, утом­лен­ное, бла­го­же­ла­тель­ное и в то же время лицо муже­ствен­ного чело­века. Меня не остав­ляла мысль: “Почему он так странно ведет себя со мною, ведь это же зверь, навер­няка зверь, раз рабо­тает сле­до­ва­те­лем, пове­де­ние его лице­мерно и подло”.

“Читай!” – и про­тя­нул мне про­то­кол допроса, вни­ма­тельно про­чла. Пом­нится, в нем было напи­сано: “Обви­ня­е­мая (воз­можно, не обви­ня­е­мая, а под­след­ствен­ная – сей­час точно не помню) пока­зала, что явля­ется веру­ю­щей-сек­тант­кой, имела на дому рели­ги­оз­ную лите­ра­туру, кото­рая кон­фис­ко­вана, в най­ден­ных бума­гах выра­жала свои рели­ги­оз­ные взгляды, общее коли­че­ство изъ­ятых доку­мен­тов…”, про­то­кол был длин­ным, запом­ни­лось глав­ное, был состав­лен по типу вопрос-ответ, об общине и группе не упо­ми­на­лось. Вопросы и ответы были при­ду­маны сле­до­ва­те­лем и, как и про­то­кол, носили какой-то общий харак­тер. Про­чла и ска­зала: “Еван­ге­лие и письма разве явля­ются рели­ги­оз­ными документами?”

Сле­до­ва­тель даже вспы­лил: “Ты что дума­ешь, я тебя невин­ным чле­ном пар­тии дол­жен изоб­ра­зить? Если не напишу, что про­чла, то выпус­кать тебя надо, нач­нут копаться, поста­вят дело на спе­ци­аль­ный досмотр – почему аре­сто­вана? А раз аре­сто­вали, то, зна­чит, вино­вата, ска­жут – сле­до­ва­тель бди­тель­ность поте­рял, при­со­еди­нят тебя к группе и в лагерь, а меня за потерю чекист­ского чутья с работы сни­мут и допра­ши­вать, как тебя, нач­нут. По этому про­то­колу в общей без­ли­кой массе под­след­ствен­ных прой­дешь, дадут началь­ству общий спи­сок под­пи­сать, никто ничего не заме­тит, сей­час мас­со­вые аре­сты идут. Поняла?”

Конечно, поняла и под­пи­сала “свои” пока­за­ния. “Слу­шай, – ска­зал сле­до­ва­тель, – забыл пред­ста­виться, дело твое ведет сле­до­ва­тель Васи­ленко Вла­ди­мир Пав­ло­вич, под­след­ствен­ный дол­жен пом­нить фами­лию чело­века, веду­щего его дело. Дня через три пере­ве­дут в Бутыр­скую, на вто­рой допрос вызову на две­на­дца­тый день, меньше двух допро­сов нельзя про­ве­сти. Иди, девочка, с Богом, язы­ком не бол­тай, он мно­гих людей к нам при­вел. Людям верь, но помни: под­ле­цов вокруг нас много. Пере­дачу про­дук­то­вую и веще­вую раз­решу, в тюрьме себя соблю­дай, молода, все в жизни обойдется”.

Ушла от сле­до­ва­теля, а мысли в голове: “Стран­ный чело­век, не под­лав­ли­вает он меня?” На тре­тий день пере­вели в Бутырки, полу­чила про­дук­то­вую пере­дачу и веще­вую, на две­на­дца­тый день вызвали ночью на допрос к Васи­ленко, встре­тил при­вет­ливо, спро­сил, осво­и­лась ли в тюрьме, и стал писать вто­рой про­то­кол допроса: “Про­шлый раз тебе все рас­ска­зал, сиди и молчи, и, конечно, молиться будешь”. Про­то­кол писал долго, вдруг без стука откры­лась дверь, по шагам поняла, вошло несколько чело­век – сидела спи­ной к двери.

Васи­ленко вско­чил, крик­нул мне: “Встать!”, и по стойке “смирно” отра­пор­то­вал: “Докла­ды­вает сле­до­ва­тель Васи­ленко, това­рищ, – и далее назвал высо­кий чин для работ­ни­ков ОГПУ, – ведет допрос сек­тантки Хох­ло­вой, след­ствие закан­чи­ва­ется, необ­хо­ди­мые пока­за­ния полу­чены, веще­ствен­ные дока­за­тель­ства, изоб­ли­ча­ю­щие ее дея­тель­ность, при­об­щены к делу”.

Началь­ству­ю­щий голос ска­зал: “Необ­хо­ди­мое взбад­ри­ва­ние для уско­ре­ния след­ствия применяете?”

“При­ме­няю, това­рищ”, – и далее сле­до­вал ранг и фами­лия вошед­шего. “Про­дол­жайте!” – после­до­вал ответ, и началь­ство вышло. Васи­ленко сел и про­дол­жал писать про­то­кол; закон­чив, дал про­честь – постро­ен­ный на вопро­сах и отве­тах про­то­кол рас­тя­нулся на несколько стра­ниц, я под­пи­сала его – от пер­вого он отли­чался мало, но был дли­нен и подробен.

“Вот и все, Ия, – ска­зал Васи­ленко, – глав­ное отко­лоть тебя от группы, пре­вра­тить твой арест и высылку в обык­но­вен­ную про­фи­лак­ти­че­скую опе­ра­цию по очи­ще­нию соци­а­ли­сти­че­ского обще­ства от вред­ных эле­мен­тов. Воз­можно, тебя и вспом­нят при про­ве­де­нии след­ствия по дру­гим аре­сто­ван­ным, но ты срок уже полу­чила, и тебя больше не тро­нут. Сколько таких, как ты, через наш аппа­рат про­хо­дят, пред­ста­вить себе не можешь! Про­щай, голу­бушка! Думаю, все у тебя хорошо будет, моло­дая. Напо­ми­на­ешь дочь Зина­иду – в горах погибла. Не забы­вай, вспо­ми­най нас обоих. Про­щай!” Крепко пожал руку и, чуть-чуть каса­ясь волос, про­вел рукой по голове, тяжко вздох­нул и вызвал конвойного.

Про­была несколько дней в Бутыр­ках, в пере­сыль­ной тюрьме, был этап, ссылка в Кара­ганду, жила на воль­ном посе­ле­нии, рабо­тала, часто уволь­няли за то, что ссыль­ная, потом опять брали на работу, жилось голод­но­вато, но мама при­сы­лала посылки, и жить было можно.

Все, кто был аре­сто­ван со мной по быв­шей общине, полу­чили от пяти до восьми лет лагеря, только Клав­дия Вик­то­ровна и я полу­чили ссылку, она за пре­клон­но­стью воз­раста – пять лет, а я, бла­го­даря мило­сти Божией, явлен­ной через сле­до­ва­теля Васи­ленко Вла­ди­мира Пав­ло­вича, только три года.

Дей­стви­тельно, вели­кую милость про­явил ко мне Гос­подь – в месте, где никто и нико­гда не давал пощады, нашелся чело­век, про­явив­ший мило­сер­дие, доб­роту. Чело­век, с кото­рым нико­гда не при­шлось больше встре­титься. Все же одна­жды встреча про­изо­шла, но, к сожа­ле­нию, заочно, через трид­цать пять лет. Рабо­тала в боль­шой биб­лио­теке, фами­лия давно стала не Хох­лова – дру­гая, более трид­цати лет была заму­жем, ссылка забы­лась, но сле­до­ва­теля Васи­ленко Вла­ди­мира Пав­ло­вича и Зина­иду, его дочь, пом­нила все­гда, моли­лась за них. При­шлось мне довольно долго рабо­тать с милой жен­щи­ной, Свет­ла­ной Вла­ди­ми­ров­ной Швыр­ков­ской. Мы подру­жи­лись, невольно о мно­гом гово­рили, и она стала посте­пенно рас­ска­зы­вать о своей жизни, о дет­стве, матери, но об отце совер­шенно не упо­ми­нала. Зна­ком­ство пере­шло в дружбу, и посте­пенно мы хорошо узнали друг друга, и стали они бывать у нас, мы тоже при­ез­жали к ним.

Одна­жды мой муж заго­во­рил о тысяча девять­сот трид­цать тре­тьем, трид­цать чет­вер­том годах, культе лич­но­сти, и Свет­лана Вла­ди­ми­ровна ска­зала, что ее отец в эти годы рабо­тал в ОГПУ, потом в НКВД и в 1936 году был рас­стре­лян за потерю бди­тель­но­сти, а ее с мате­рью выслали в Сибирь.

Слу­шая Свет­лану, почему-то спро­сила: “Не было у вас сестры Зина­иды, погиб­шей в горах в 1931 году, и не было ли отче­ство отца Пав­ло­вич, фами­лия Васи­ленко?” Свет­лана Вла­ди­ми­ровна раз­вол­но­ва­лась, спро­сила, откуда мне это известно, и я рас­ска­зала о встрече с ее отцом, допросе, про­то­коле, как вел след­ствие по моему делу и спа­сал от лагеря.

“Да! Да! Папа был такой. Он очень мучился про­ис­хо­дя­щим в те годы, воз­му­щался, про­бо­вал гово­рить началь­ству и даже напи­сал доклад­ную в ЦК пар­тии и руко­вод­ству нар­ко­мата. Вскоре его аре­сто­вали и рас­стре­ляли. Конечно, в 1956 г. посмертно реа­би­ли­ти­ро­вали, маме и мне раз­ре­шили вер­нуться в Москву и даже дали двух­ком­нат­ную квартиру”.

Вот и все, что хотела рас­ска­зать о своей встрече со “стран­ным”, как мне тогда каза­лось, Следователем.

Неис­по­ве­димы пути твои, Гос­поди! Добавлю только, что Свет­лана Вла­ди­ми­ровна и ее мать, ока­зы­ва­ется, еще в ссылке в Сибири при­шли к вере. В 1962 году подробно рас­ска­зала об этом допросе о. Арсе­нию, он ска­зал: “Напи­шите”

Отры­вок из вос­по­ми­на­ний И. Сергеевны.
Из архива Т. Н. Каменевой.

Воспоминания А. Ф. Батуриной (Отрывок из воспоминаний)

Еще за несколько лет до кон­чины отца Арсе­ния мно­го­чис­лен­ные вос­по­ми­на­ния его духов­ных детей широко рас­про­стра­ни­лись в сам­из­дате среди веру­ю­щих, полю­би­лись, стали чем-то род­ным и близ­ким. Несмотря на то, что он гово­рил, что вос­по­ми­на­ния об общине могут быть про­чтены только после его смерти, все же мно­гое из напи­сан­ного неиз­ве­дан­ными путями появи­лось на руках чита­те­лей еще при его жизни, и это огор­чало его.

Вос­по­ми­на­ния об о. Арсе­нии, его духов­ных детях, общине явля­ются бес­цен­ным духов­ным насле­дием, остав­лен­ным нам, живу­щим. Мы, знав­шие его и духовно рос­шие под руко­вод­ством отца Арсе­ния, рано или поздно уйдем (мно­гие уже ушли) в мир иной, а напи­сан­ное, воз­можно, оста­нется и согреет душу чело­ве­че­скую. Мои вос­по­ми­на­ния вряд ли доба­вят что-либо новое, тем более что в основ­ном пишу о людях, окру­жав­ших его, и об их пути ко Гос­поду. Слу­чи­лось мно­гое, поме­шав­шее мне напи­сать свои записки при его жизни. Время сде­лало свое, я стала очень ста­рой, боль­ной, но память Гос­подь сохранил.

Вре­ме­нами при­ез­жаю с внуч­кой в город, где про­вел 17 лет своей жизни наш батюшка – ста­рец, иеро­мо­нах отец Арсе­ний, вхожу в домик Надежды Пет­ровны – она еще, слава Богу, бодра и здо­рова – горя­чая волна вос­по­ми­на­ний охва­ты­вает душу, все как при нем: ком­ната, где он жил, иконы, горя­щие лам­падки, кресла, книги, диван, на кото­ром он отды­хал, окно в люби­мый им сад. Глу­бо­кая грусть и в то же время состо­я­ние бла­го­сти, ощу­ще­ние незри­мого при­сут­ствия о. Арсе­ния напол­няют душу. Здесь он, он с тобой!

Иду на клад­бище; на неболь­шом гра­нит­ном камне, при­ве­зен­ном из Москвы, высе­чена надпись:

Отец Арсе­ний

1894–1975

Мы долго раз­мыш­ляли, надо ли напи­сать “иеро­мо­нах” (так, конечно, было бы пра­вильно), но для нас, его мно­го­чис­лен­ных духов­ных детей, был он отцом Арсе­нием, и слова на могиль­ном камне утвер­ждали это. Мир­ское имя, отче­ство и фами­лию также решили не писать. Веро­ятно, прой­дут дол­гие годы, и когда-нибудь под­лин­ные имена тех, кто писал вос­по­ми­на­ния о себе и дру­гих, будут вос­ста­нов­лены нашими детьми, сей­час еще не время, слиш­ком все еще опасно.

Я, веро­ятно, одна из пер­вых духов­ных детей о. Арсе­ния, кото­рая пишет свое насто­я­щее имя и фами­лию – слиш­ком стара, и Гос­подь скоро при­зо­вет к Себе.

А. Ф. Батурина.
Из архива Т. Н. Каменевой.

Село Кряжи

Выслали меня на три года в глу­хое север­ное село на Урале. Высо­кие заборы, креп­кие ворота, ставни на окнах, собаки во дво­рах, сло­вом, каж­дый дом – крепость.

Сту­чись, проси, умо­ляй – ворота, дверь не откроют, не пустят даже во двор. Идешь по улице, встре­ча­ешь чело­века – не взгля­нет на тебя, только собаки зали­ва­ются за забо­рами. Но все это узнала только после при­езда в село.

По направ­ле­нию рай­он­ного НКВД опре­де­лили мне место ссылки – село Кряжи.

Зарыв­шись с голо­вой в сено, ехала на санях по ска­ли­стой снеж­ной дороге к месту сво­его назна­че­ния, сильно мерзла.

Воз­чик всю дорогу мол­чал и только раз сказал:

– Тяжело тебе будет, село непри­ют­ное, чужих не любят, как жить-то будешь?

Отве­тила: – Бог поможет.

– Бог-то Бог, да сам будь неплох, – ворч­ливо про­го­во­рил ста­рик. Пыта­лась рас­спра­ши­вать, зада­вать вопросы. Отве­тил два-три раза: “Угу”, – и замолк. Так я ничего и не узнала про село или деревню, куда ехала.

Утром въе­хали в село.

– Твоя, девка, деревня, слезай!

Слезла, взяла мешок с вещами. Морозно, по земле мела поземка, где-то истош­ным лаем зали­ва­лись собаки. Вдоль длин­ной улицы рас­тя­ну­лись дома, пустынно. Лишь вда­леке жен­щина несла на коро­мысле от колодца ведра с водой.

Попы­та­лась догнать, жен­щину, но она скры­лась за забо­рами, улица опять стала без­люд­ной. Посту­чала в одни ворота – не открыли, во вто­рые, тре­тьи, деся­тые – в ответ на мой стук за забо­рами злобно лаяли собаки. Иду, сту­чусь, – село словно мерт­вое; из труб над домами под­ни­ма­ется дым – топят печи, но никто не пока­зы­ва­ется, безлюдно.

Про­шла село, пошла обратно, уви­дела у колодца жен­щину, подо­шла к ней, спра­ши­ваю, где можно остановиться.

Оки­нула меня взгля­дом, опу­стила голову, набрала в ведра воды, мед­ленно надела их на коро­мысло и пошла, ничего не отве­тив. Отойдя шагов два­дцать, обер­ну­лась и сказала:

– Чужая ты, не пустят.

Пошла я в дру­гой конец села, и также никто не пустил меня в дом. Замерзла, устала, вер­ну­лась к колодцу, при­села и жду – может быть, подой­дут, спрошу. Под­хо­дило несколько жен­щин, спра­ши­вала, и все отве­чали – не знаем. Опять пошла вдоль деревни. Редко встре­ча­ю­щи­еся про­хо­жие сво­ра­чи­вали в неболь­шой про­ход между забо­рами. Повер­нула в про­ход и уви­дела дере­вен­скую лавку, отво­рила дверь, напу­гав­шую меня прон­зи­тель­ным виз­гом, и вошла.

Ни поку­па­те­лей, ни про­давца не было. Гро­моз­ди­лись ящики, бочки, ведра, висели косы, серпы, на при­лавке лежали куски материи.

Осмат­ри­вая лавку, жду, когда появится про­да­вец. Стою пять, десять минут не дви­га­ясь, никого нет. Крикнула:

– Кто-нибудь есть?

И вдруг рядом со мной раз­дался голос:

– Ну! Чего кри­чишь? Не видишь, что ль? Сижу, смотрю на тебя, чего пришла?

И дей­стви­тельно, на рас­сто­я­нии метра от меня, между ящи­ками сидел муж­чина, фигура кото­рого сли­ва­лась в полу­мраке лавки с боч­ками, ящи­ками, товарами.

Рас­ска­зала – ищу квар­тиру, спра­ши­вала, но все встре­чен­ные отве­чают “не знаю” или мол­чат, даже обо­греться в дом не пус­кают, деваться мне некуда, а жить напра­вили в село.

– Чужих не любят, жить к себе не возьмут.

– Что же мне делать, куда деваться?

Дверь отча­янно завиз­жала, вошел поку­па­тель, о чем-то пого­во­рил с про­дав­цом, купил и ушел, а я про­дол­жала сто­ять посе­ре­дине лавки.

– Садись на ящик, подумаю.

Села на ящик и стала молиться Пре­свя­той Богородице.

– Не пустят наши, куды тебе деваться – ума не при­ложу. Может, Яко­вле­вых спро­сить, да сноха-то у них норо­ви­стая. Дру­гие не возь­мут. Может, к себе пустить, я‑то с сест­рой, Анной, живу. Тебе и работа нужна, а мне поза­рез сче­то­вод нужен, ты, видно, город­ская, на сче­тах щел­кать уме­ешь, да и гра­мот­ная. Ссыль­ная ты, участь твоя поги­бель­ная, защиты ни от кого нет, тебя сюда и при­слали, чтобы со свету сжить. Село у нас непри­ют­ное, в рай­оне знают, а народ – хоро­ший, сумрач­ный только. Раньше кем работала?

Говорю – врач, хирург.

- Ну! Это ты врешь, баба – и доктор!

Долго мол­чал, потом спросил:

– Звать-то как?

– Алек­сандра Сер­ге­евна, – и фами­лию называю.

– Алек­сандра, зна­чит, а по батюшке мы с тобой тезки: а что док­тор – врешь, нешто док­тора такие бывают, да высы­лать их сюда не за что. Возьму тебя сче­то­во­дом в мага­зин, жить при нем будешь, а вот врешь, что док­тор, – плохо. Док­тор вид имеет, а ты – баба и баба есть.

Так состо­я­лось мое зна­ком­ство с Сер­геем Сер­ге­е­ви­чем, про­дав­цом лавки сельпо, или, как он любил гово­рить “мага­зина”, делая уда­ре­ние на вто­ром “а”.

До обеда сидела на ящи­ках в углу; в обед лавка закры­лась, Сер­гей Сер­ге­е­вич повел меня в дом, где жил с сест­рой Анной. Кри­ти­че­ски осмот­рев и молча выслу­шав мой рас­сказ, почему я ока­за­лась в селе, Анна, не при­гла­шая меня сесть, также молча дала мне крынку топ­ле­ного молока и кусок ржа­ного хлеба, сказав:

– Ого­ло­дала, небось.

Сер­гей Сер­ге­е­вич, сидя за сто­лом, обе­дал молча и сосре­до­то­ченно; я про­дол­жала сто­ять, пила из крынки теп­лое, необык­но­венно вкус­ное топ­ле­ное молоко, заку­сы­вая хлебом.

– Сер­гей Сер­ге­е­вич! Ты в лавку опять ее веди, а то во вшах, может быть. Вече­ром баню истоплю, пусть помоется.

Брата Анна ува­жала и звала только по имени-отче­ству. Пообе­дав, Сер­гей Сер­ге­е­вич отвел меня в лавку; вскоре при­шла Анна, и за каких-нибудь два часа кро­шеч­ная ком­натка за лав­кой обрела жилой вид. Из ящи­ков была устро­ена “тахта”, засте­лен­ная мат­ра­сом из сена и тол­стым слоем чистых меш­ков; подушку, про­стыню и оде­яло, сши­тые из мно­го­чис­лен­ных раз­но­цвет­ных лос­кут­ков, Анна при­несла из дома.

Моих вещей Анна доста­вать не раз­ре­шила, ска­зав: “В бане обмо­ешься, белье пости­ра­ешь, тогда и доставай”.

Сер­гей Сер­ге­е­вич хорошо про­то­пил печь, вбил в стены несколько гвоздей:

– Одежу вешать будешь, руко­мой­ник за две­рью, а нуж­ник во дворе най­дешь. Ночью дверь никому не откры­вай, народ у нас тихий, но долго ли до греха. Товару много, и денеж­ный он, а мне отвечать.

Ком­ната была готова и выгля­дела уют­ной, но меня в нее не пустили, и я по-преж­нему сидела в лавке на ящи­ках. Устала, вол­но­ва­лась, болело тело, ломило голову, но я была рада, что нашла при­ста­нище, воз­можно, вре­мен­ное. Обжи­вусь, если здесь что не вый­дет, буду знать, где искать, Гос­подь помо­жет. Вече­ром, перед закры­тием, при­шла Анна.

– Пой­дем, баня истоплена.

Пер­вый раз в жизни мылась в дере­вен­ской бане.

– Мыться уме­ешь в нашей бане?

Постес­няв­шись, ска­зала “Да”, а что делать – не знаю. Раз­де­лась, Анна стала мне помо­гать, бере­зо­вым вени­ком хле­щет, на рас­ка­лен­ные камни воду льет, щело­ком с мылом трет спину, и чув­ствую, что раз­гля­ды­вает меня внимательно.

– Давай теперь на снег – не бойся.

Выбе­жала она, бро­си­лась в снег, мне кричит:

– Давай!

Будь что будет, бро­си­лась я в снег, пере­вер­ну­лась раза два и назад, в баню, а там Анна воду на горя­чие камни льет, зады­ха­юсь, воз­духа не хва­тает. Оде­лись и чув­ствую себя обнов­лен­ной. Одежду Анна дала мне свою.

– Пошли в избу, вшей теперь не при­не­сешь, чай будем пить.

Пер­вая ночь в ком­натке при лавке была для меня страш­ной, уж очень про­сто все полу­чи­лось; была ком­ната, работа сче­то­во­дом; люди, кото­рых я еще совсем не знала, при­няли к себе, накор­мили, одели.

– Гос­поди! – повто­ряла я. – Бла­го­дарю Тебя за милость! Слава Тебе!

Но одно­вре­менно неяс­ная тре­вога жила во мне, почему Сер­гей Сер­ге­е­вич ска­зал “со мной будешь жить”.

Легла, долго моли­лась и неза­метно уснула. Утром просну­лась от толч­ков, около меня сто­яла Анна и говорила:

– Вста­вай, Алек­сандра, пой­дем! Горя­чего поешь. Заспалась.

Нача­лась моя новая жизни в ссылке, в селе Кряжи, среди людей, кото­рых я вна­чале боя­лась, а потом с бла­го­дар­но­стью вспо­ми­нала и отчет­ливо видела во всем этом вели­кую милость Господа.

Три года, про­жи­тых в Кря­жах, оста­лись в памяти как одно из свет­лых и теп­лых вос­по­ми­на­ний о хоро­ших и отзыв­чи­вых людях, внешне суро­вых, непри­вет­ли­вых и замкнутых.

Несколько сто­ле­тий тому назад при­шли они на север­ный Урал, спа­са­ясь от гнета и раб­ства кре­пост­ни­че­ства, суро­вая при­рода ока­зала на них вли­я­ние, и сами они стали похожи на нее.

Суро­вая жизнь выра­бо­тала в этих людях чув­ство вза­и­мо­по­мощи, това­ри­ще­ства. Но каж­дый вновь появ­ля­ю­щийся чело­век был “чужак”, его боя­лись, опа­са­лись; но, если видели, что чужак не опа­сен, миро­лю­бив и не лезет в чужие дела, его при­ни­мали в свою среду и люди откры­ва­лись доб­рой сто­ро­ной характера.

Про­должу о своей жизни. Жить так и оста­лась в ком­натке при лавке. Обед и ужин гото­вила Анна, и я пита­лась вме­сте с ними.

В бух­гал­тер­ской работе ничего не пони­мала, пер­вые три месяца делал ее за меня Сер­гей Сер­ге­е­вич, одно­вре­менно обу­чая меня сче­то­вод­ству. Врож­ден­ная вни­ма­тель­ность и дели­кат­ность пора­жали меня в Анне и Сер­гее Сер­ге­е­виче. Они были грубы и резки в раз­го­во­рах, в обра­ще­нии друг с дру­гом и окру­жа­ю­щими, но в суще­стве каж­дого из них лежало жела­ние ока­зать посиль­ную помощь чело­веку, ино­гда даже в ущерб себе.

Лавоч­ник, про­да­вец в деревне, да и не только в деревне, счи­тался обман­щи­ком. Сер­гей Сер­ге­е­вич тоже был не без греха, но, рабо­тая с ним, я заме­тила, что он нико­гда не обве­ши­вал и не обма­ны­вал ребенка или древ­нюю ста­рушку, но с боль­шим удо­воль­ствием ста­рался обве­сить или обма­нуть скан­даль­ную зади­ри­стую бабу и под­вы­пив­шего мужика. Одна­жды я спро­сила, почему он так поступает.

– Ребенка или ста­руху обма­нуть – грех, несмыш­ле­ныши они, а бабу-гор­ло­дранку или хмель­ного мужика и Бог велел – для науки полезно.

В этом была глу­бо­кая логика чело­века, с дет­ства рабо­та­ю­щего в лавке.

Внешне Сер­гей Сер­ге­е­вич про­из­во­дил не очень при­ят­ное впе­чат­ле­ние: высо­кий, груз­но­ва­тый, с чуть-чуть вытя­ну­тым лицом, выпук­лыми гла­зами и круп­ным носом, он невольно насто­ра­жи­вал, и людей, не знав­ших его, даже оттал­ки­вал от себя.

Впе­чат­ле­ние было оши­боч­ным – доб­рый и отзыв­чи­вый чело­век жил в его душе. Мне не раз при­хо­ди­лось быть сви­де­тель­ни­цей, что, отпус­кая товар какой-нибудь оди­но­кой бед­ной ста­рушке, он не только не брал денег, а еще совал неболь­шую сумму, при этом сму­щался и начи­нал даже, несильно, заикаться.

Брат и сестра жили дружно. Анна, высо­кая кра­си­вая жен­щина, лет 32, “вдо­вая”, как она назы­вала себя, тро­га­тельно забо­ти­лась о брате, хотя вре­ме­нами между ними вспы­хи­вали оже­сто­чен­ные споры, и тогда руга­лись всласть, выра­же­ния были выпук­лыми, звон­кими и не все могли быть напи­саны на бумаге; но утром сле­ду­ю­щего дня ссора и обиды пол­но­стью забы­ва­лись, и жизнь текла опять спокойно.

В доме висели иконы, справ­ля­лись цер­ков­ные празд­ники, но были ли брат с сест­рой веру­ю­щими в насто­я­щем зна­че­нии этого слова – трудно ответить.

Бог, конечно, был, но Он не был ося­заем, видим, сле­до­ва­тельно, нахо­дился где-то далеко. Его можно было чуть-чуть обма­нуть, и, воз­можно, Он и не заме­тит того, что ты сде­лал. Но если совер­ша­лось пло­хое, боль­шой обман, кража – Бог видел, и чело­век ждал наказания.

Поня­тия о добре и зле у Анны и Сер­гея были довольно четки и почти пол­но­стью сов­па­дали с Еван­гель­скими, в раз­го­во­рах часто упо­ми­на­лись Еван­гель­ские и Апо­столь­ские тексты:

“Вся­кому про­ся­щему у тебя давай”,

“Друг друга тяготы носите, и тем испол­ните Закон Христов”,

“Взяв­ший меч от меча и погибнет”,

“Не судите, и не судимы будете”.

Эти и мно­гие дру­гие Еван­гель­ские выра­же­ния, конечно, несколько пере­фра­зи­ро­ван­ные, упо­треб­ляли не только брат и сестра, но и дру­гие одно­сель­чане. Посе­щая в селе боль­ных, я редко видела у кого-либо из жите­лей Еван­ге­лие, хотя, может, они пря­тали Его, поэтому вопрос, откуда запом­ни­лись им эти тек­сты, – застав­лял задумываться.

Цер­ковь в селе закрыли лет семь тому назад, через год ее подо­жгли, и только остатки фун­да­мента и погост с поко­сив­ши­мися кре­стами напо­ми­нали, что на горе стоял храм. Сей­час здесь было уныло и безлюдно.

Рели­гия, вера, посте­пенно изжи­ва­лась в народе, оста­ва­лись обы­чаи, смут­ные вос­по­ми­на­ния и что-то таин­ствен­ное, непо­зна­ва­е­мое и, воз­можно, суще­ству­ю­щее, и поэтому всего этого в какой-то мере надо было бояться и ува­жать на вся­кий случай.

Кто была я Сер­гею Сер­ге­е­вичу и Анне, “чужак, чужая”, почему они помогли мне, что их толк­нуло на это? Живя с ними три года, часто зада­вала себе этот вопрос и под конец ссылки спро­сила Сер­гея и Анну.

– Почему да почему? Чего спра­ши­ва­ешь? Сама, небось, пони­ма­ешь! В лавку при­шла замерз­шая, голод­ная. Бабы в мага­зин захо­дили, гово­рят, жен­щину при­везли, ходит по селу, в дома сту­чится, жилье ищет, никто не пус­кает. При­шла ты в лавку, сто­ишь, ничего не видишь, рас­те­рян­ная. Знаю, никто в дом чужую не возь­мет, тем более бабу, жалко тебя стало, вот и взяли. Ты-то, Алек­сандра, разве не так бы посту­пила? Хотели сперва к себе в дом, поду­мали с Анной, решили от соблазна подальше. Баба ты лад­ная, ростом супро­тив наших баб только чуток меньше. Будешь жить с нами, гля­дишь, лука­вый чего-нибудь и сотво­рит. Отдельно потому и поселили.

Ску­чала я, не было зна­ко­мых, род­ных, не было цер­ков­ных книг, испо­веди, при­ча­стия, и, несмотря на все это, моя ссылка являла вели­кую милость Божию. Анна забо­ти­лась обо мне, гото­вила обед, ужин, Сер­гей Сер­ге­е­вич колол дрова и при­но­сил их мне, топила печку сама. Вече­рами было уютно сидеть у горя­чей печки, молиться и читать Еван­ге­лие, един­ствен­ную книгу, быв­шую у меня.

Сче­то­вод­ство отни­мало не более двух часов в день, осталь­ное время посвя­щала молитве и лече­нию боль­ных. Вна­чале мне не дове­ряли, но после при­ема двух родов стали звать аку­шер­кой; в основ­ном лечи­лись только жен­щины, но посте­пенно “прак­тика” моя уве­ли­чи­ва­лась, рас­ши­ря­лась, и я при­об­рела извест­ность в округе.

Милость Божия не остав­ляла меня; несмотря на то, что лекарств ника­ких не было, боль­ные выздо­рав­ли­вали, ста­но­ви­лись на ноги и отно­си­лись ко мне хорошо. Бли­жай­шая боль­ница нахо­ди­лась на рас­сто­я­нии почти 90 верст, попасть туда было трудно.

Лечила я боль­ных самыми про­стыми сред­ствами: банки, ком­прессы, обер­ты­ва­ние гор­чи­цей, гуси­ное сало со ски­пи­да­ром, травы, кото­рые в изоби­лии нашлись у дочери одной умер­шей ста­рушки. Делала из трав отвары, настойки, капли, и все это, к моей радо­сти, помогало.

За время моего пре­бы­ва­ния в селе слу­чи­лось несколько серьез­ных травм, но и здесь при­ня­тые меры ока­за­лись удач­ными – милость Гос­пода не остав­ляла меня.

Три года ссылки про­шли отно­си­тельно спо­койно, в дру­гих дерев­нях и селах ссыль­ных бес­пре­рывно вызы­вали в район, посы­лали на житель­ство в дру­гую мест­ность, направ­ляли на лесо­за­го­товки, допра­ши­вали и вся­че­ски пре­сле­до­вали; в резуль­тате из десяти ссыль­ных оста­ва­лись в живых три-четыре человека.

Меня эти пре­сле­до­ва­ния мино­вали, а отно­ше­ние Анны и Сер­гея Сер­ге­е­вича, а также мест­ных жите­лей скра­ши­вало ото­рван­ность от семьи и друзей.

Однако меся­цев через восемь после моего при­езда в Кряжи про­изо­шло со мной довольно опас­ное собы­тие, кото­рое только по мило­сти Божией не при­вело к ката­строфе. Чем вни­ма­тель­нее вспо­ми­наю про­ис­шед­шее, тем более убеж­да­юсь, что обста­новка, создав­ша­яся тогда, была очень опас­ной и любые вра­чеб­ные сред­ства были бес­сильны. Помощи можно было ждать только от Бога, и то, что она при­шла, было, конечно, чудо.

* * *

Про­шло мое пер­вое ссыль­ное лето, настала ран­няя осень и ран­няя зима, снег давно покрыл землю тол­стым слоем. Состав­ляла отчет за тре­тий квар­тал. Ночь про­си­дела у постели маль­чика, болев­шего тяже­лым вос­па­ле­нием лег­ких; пени­цил­лина и суль­фа­мид­ных пре­па­ра­тов тогда не знали, лечили бан­ками, гор­чич­ни­ками, и я ждала кри­зиса, страш­ного кри­зиса, кото­рый, словно лез­вие ножа, отде­лял жизнь от смерти. Маль­чик был сла­бень­кий, жизнь в нем еле теп­ли­лась, но ночью кри­зис про­шел, и Васенька выжил.

Утром от бес­сон­ной ночи болела голова, а квар­таль­ный отчет, несмотря на все мои уси­лия и мно­го­чис­лен­ные пере­счеты, не сво­дился. За окном послы­шался непри­выч­ный шум, пере­шед­ший в оглу­ши­тель­ный треск. При­под­няв зана­веску, уви­дела аэро­сани, из них вылез высо­кий чело­век в дохе и напра­вился к лавке.

– Алек­сандра Сер­ге­евна здесь? – спро­сил он Сер­гея Сер­ге­е­вича, с тру­дом про­тис­нулся в ком­нату, бес­це­ре­монно сел на мою “тахту” и спро­сил: – Ну, как живешь?

И я сразу узнала в этом чело­веке началь­ника рай­от­дела НКВД Бажова, кото­рый напра­вил меня в эту деревню на жительство.

– Рабо­таю сче­то­во­дом, – отве­тила я.

– Сче­то­во­дом, гово­ришь, – повто­рил Бажов. Из деревни без раз­ре­ше­ния выезжала?

– Нет.

– Граж­дан лечишь?

– Лечу, когда про­сят, я врач.

– Лечишь, зна­чит. Раз­ре­ше­ние име­ешь на лечение?

Я мол­чала.

– Спра­ши­ваю, раз­ре­ше­ние есть?

– Я врач, име­ю­щий диплом об окон­ча­нии мед­ин­сти­тута, имею право лечить боль­ных – это ого­во­рено законом.

– Зако­ном, зна­чит, ого­во­рено, – повто­рил Бажов.

Раз­го­вор, а вер­нее, допрос, велся минут десять. Зада­вая вопрос, Бажов повто­рял мой ответ, при­бав­ляя в конце фразы “гово­ришь”.

– Ясно. Оде­вайся, поедем, посмот­рим, какой ты док­тор, да еще без раз­ре­ше­ния лечишь! Раз­бе­ремся Вещей не брать.

“Аре­сто­вы­вают, везут на допол­ни­тель­ное след­ствие, создают новое дело, направ­ляют в лагерь?” – вот что мгно­венно воз­никло в мыс­лях. Бажов вышел из ком­наты, я оде­лась и вышла на крыльцо. Огля­дев меня кри­ти­че­ски, Бажов проговорил:

– Плохо одета, в санях замерз­нешь. Сер­ге­е­вич! Дай ей тулуп – назад пришлю.

Надела тулуп Сер­гея Сер­ге­е­вича, влезла в аэро­сани. Бажов еще раз осмот­рел меня, влез сам, закрыл себе и мне ноги мох­на­той шкурой.

Огля­ну­лась на стол­пив­шихся около аэро­са­ней людей, с тос­кой взгля­нула на Анну и Сер­гея Сер­ге­е­вича, на одно­сель­чан, с кото­рыми успела сдру­житься. Мотор взре­вел, аэро­сани рва­ну­лись и засколь­зили по снеж­ной дороге, то ныряя во впа­дины, то взле­тая на бугры. Бажов мол­чал, да и рев мотора не поз­во­лял ска­зать ни одного слова. Я моли­лась Пре­свя­той Бого­ро­дице, мыс­ленно осе­няя себя крест­ным зна­ме­нием, и умо­ляла Матерь Божию не оста­вить меня. Впе­реди лежала неиз­вест­ность, и, конечно, непри­ят­но­сти были неиз­бежны – в те вре­мена ОГПУ и НКВД несли людям только горе.

Дорога была дол­гой, неза­метно для себя я уснула и даже во сне про­дол­жала звать на помощь Бого­ро­дицу. Просну­лась от толчка. Сани сто­яли около одно­этаж­ного дома.

– Выходи!

С тру­дом встала на затек­шие ноги, пута­ясь в длин­но­по­лом тулупе.

– Пошли!

Вошли; ока­за­лось, что при­везли не в учре­жде­ние, а в жилой дом, в перед­ней разделась.

– Прой­дите, – ска­зал Бажов, открыв дверь в ком­нату. У дет­ской кро­вати сто­яли три чело­века. Войдя, Бажов сказал:

– При­вез еще док­тора, посмот­рим, чем поможет?

Поздо­ро­ва­лась, но никто не отве­тил. Подо­шла к кро­вати, в ней лежал маль­чик лет восьми. Щеки запали, дыха­нье было пре­ры­ви­стым, тяже­лым, при каж­дом вздохе тело его напря­га­лось, он с тру­дом втя­ги­вал воз­дух, захле­бы­ва­ясь мок­ро­той, и с таким же тру­дом вытал­ки­вал его.

Скло­нив­шись над маль­чи­ком, вгля­ды­ва­ясь в его лицо, я еще до осмотра поняла – диф­те­рит, в горле обра­зо­вался нарыв, закрыв­ший гортань.

Двое из сто­яв­ших были врачи мест­ной боль­ницы, они несколько рас­те­рянно гово­рили между собой при­глу­шен­ными голо­сами, тре­тьей была мать ребенка.

Попро­сила Бажова про­во­дить меня вымыть руки, вер­ну­лась и при­сту­пила к осмотру, и вдруг неожи­данно раз­дался злоб­ный крик:

– Ты чего сто­ишь, сво­лочь? Помо­гай, лечи! Для чего привезли?

Не отве­чая, стала гово­рить с вра­чами. Один из них довольно грубо сказал:

– Нарыв в горле, диф­те­рит, пони­мать надо, поло­же­ние более чем серьезно, леталь­ный исход неиз­бе­жен, в рай­оне сей­час нет хирурга, вызвали в область, а ото­ла­рин­го­лога вообще нет в районе.

– Надо немед­ленно делать опе­ра­цию, ребе­нок уми­рает, ждать нельзя, – почти крик­нула я.

И опять тот же врач ска­зал, громко, отчет­ливо, так, чтобы слы­шал Бажов:

– Неуме­лые руки опе­ри­ру­ю­щего навер­няка при­ве­дут к смерти; если нарыв про­рвется сам, ребе­нок оста­нется жив.

Было ясно – мест­ные врачи боя­лись ответ­ствен­но­сти. Мать опять озлоб­ленно закричала:

– Чего сто­ишь? Помогай!

Маль­чик уга­сал, синел, захле­бы­вался, дыха­ние было пре­ры­ви­стым сви­стя­щим. При­под­няв его, попро­сила посве­тить лам­пой, осмот­рела горло, с силой откры­вая рот, и уви­дела, что опе­ра­цию надо делать немед­ленно, если ее не сде­лать в тече­ние десяти минут – ребе­нок умрет.

– Скаль­пель есть? – спро­сила я.

– Здесь нет, а через час можно доста­вить – боль­ница от поселка три кило­метра, – отве­тил моло­дой врач.

– За это время ребе­нок умрет, ждать нельзя ни минуты.

Попро­сив у Бажова нож с ост­рым кли­но­вид­ным кон­цом, про­грела его над керо­си­но­вой лам­пой и реши­тельно подо­шла к мальчику.

Бажов крепко дер­жал голову сына, с осто­рож­но­стью рас­кры­вая ему рот; один из вра­чей неохотно све­тил керо­си­но­вой лам­пой. Попро­сила при­не­сти спирт и вату. Мать ругала, назы­вала ссыль­ной сво­ло­чью, пыта­лась уда­рить меня, оттолк­нуть от ребенка и в то же время тре­бо­вала помощи.

“Гос­поди, спаси, помоги и поми­луй!” – бес­пре­рывно повто­ряла я мыс­ленно. Бажов помо­гал молча. Введя нож в горло, я с уси­лием раз­ре­зала нарыв. Ребе­нок вскрик­нул, брыз­нула кровь. Гной, мок­рота, залили мне лицо, и в этот момент мать стала бить меня по голове и лицу.

Не выпус­кая голову сына, Бажов крик­нул: “Вон!” При­тих­нув на мгно­ве­ние, мать, громко рыдая, вышла из ком­наты. Минут десять очи­щала я ребенку горло и рот ватой, смо­чен­ной в спирте. Дыха­ние стало ров­нее, синюш­ность про­па­дала. Маль­чик сто­нал, каш­лял кро­вью, мок­ро­той, гноем.

В ком­нате оста­лись я и Бажов. Попро­сив его посмот­реть за ребен­ком, вышла вымыть лицо, руки, при­ве­сти себя в поря­док. Болела голова, левый глаз почти закрылся от удара, баг­ро­вое пятно на щеке гово­рило, что била меня жена Бажова сильно.

В ком­нату к маль­чику я воз­вра­ти­лась в сле­зах, горь­кая обида и воз­му­ще­ние не поки­дали меня часа два.

Бажов видел мое состо­я­ние, видел слезы, тек­шие по лицу, и синяки и с неудо­воль­ствием смот­рел на меня.

Ночь про­вела у кро­вати ребенка. Труд­ная была ночь, жизнь висела на волоске, маль­чик сто­нал, каш­лял кро­вью, и вре­ме­нами, при­ходя в созна­ние, пытался что-то ска­зать. Оти­рая его лицо, я созна­вала свою бес­по­мощ­ность, воз­ло­жив упо­ва­ние только на Бога, и моли­лась, взы­вая к Пре­свя­той Бого­ро­дице. Моли­лась, конечно, мыс­ленно, но знала, что губы мои без­звучно повто­ряют слова молитвы, и это заме­тил Бажов. Он про­си­дел ночь со мной, не ска­зав ни еди­ного слова, не помо­гая, а только вни­ма­тельно наблю­дая, что я делаю. Раза два пыта­лась войти мать маль­чика, но Бажов не пус­кал ее в комнату.

Под утро маль­чик уснул, дышал ровно, но тем­пе­ра­тура была высо­кой. Задре­мала и я на несколько минут. Про­спал ребе­нок часов пять и проснулся посве­жев­ший, попро­сил пить и опять уснул.

Про­жила я в семье Бажова семь дней. Семья была боль­шая, но меня никто не заме­чал, не здо­ро­вался, кор­мили на кухне, спала, сидя на стуле около кро­вати боль­ного. На пятый день маль­чик стал вста­вать. Гово­рил со мной только Бажов, и только о здо­ро­вье ребенка. Когда я кор­мила боль­ного и про­бо­вала бульон или кисель, жена Бажова говорила:

– Сама-то не жри, это для ребенка!

Петя, так звали маль­чика, при­вя­зался ко мне, с боль­шим инте­ре­сом слу­шал сказки, рас­спра­ши­вал о Москве, о про­чи­тан­ных дет­ских книж­ках, что еще более вос­ста­нав­ли­вало про­тив меня Бажову.

Жизнь в доме стала для меня невы­но­си­мой, на седь­мой день жена Бажова гово­рила на кухне мужу, при мне:

– Петя попра­вился, гони ты ее в шею, жрет, пьет, зачем дер­жать? Гони, тебе говорю, видеть не могу эту ссыль­ную суку, в лагерь пошли, рас­се­лили дерьмо по всему району.

Бажов отве­тил:

– Зав­тра уедет. Что ты напа­да­ешь, сына ведь спасла, наши-то док­тора не смогли. При­го­товь ей про­дук­тов с собой.

– Я ей при­го­товлю, долго пом­нить будет, вто­рой фонарь под гла­зом поставлю!

Почему нена­ви­дела меня жена Бажова – навсе­гда оста­лось для меня загадкой.

Утром про­сти­лась с Петей, он запла­кал, когда я ухо­дила. Вышла на крыльцо, аэро­са­ней не было, сто­яли сани-роз­вальни, в них сидел ста­рик. Взгля­нув на меня, сказал:

– Где это тебя разу­кра­сили? Здо­рово глаз под­били! Я промолчала.

Вышел Бажов, посмот­рел, кив­нул голо­вой, сани тро­ну­лись, но я ска­зала воз­чику оста­но­виться – не было тулупа Сер­гея Сер­ге­е­вича! Бажов еще не ушел с крыльца, и я крикнула:

– Тулупа Сер­гея Сер­ге­е­вича нет!

– Как нет? Это Кате­ри­нины штучки! – и бро­сился в дом.

Сани сто­яли. Минут через пять вышел Бажов с тулу­пом, сле­дом за ним выско­чила жена, выры­вая тулуп и крича: – Кому вещь отда­ешь? Ссыль­ной сво­лочи, ведь все равно сдохнет.

Бажов бро­сил в сани тулуп, воз­чик дер­нул воз­ками, и мы поехали. До меня доле­тал крик Кате­рины, но слова пере­хо­дили в злой визг, и он долго еще зве­нел в ушах.

Ехали назад двое суток. Сани скри­пели по снегу, дорога шла лесом; мимо про­плы­вали сосны, ели, березы, и опять сосны, ели и березы, покры­тые шап­ками снега. Одно­об­ра­зие подав­ляло. Ста­ри­чок воз­чик гово­рил бес­пре­рывно, рас­ска­зы­вая уди­ви­тельно запу­тан­ную семей­ную исто­рию, где участ­во­вали снохи, невестки, зятья и кумо­вья. Молиться поэтому было невоз­можно, почти после каж­дой фразы воз­чик спрашивал:

– Ясно тебе аль нет?

На что я обя­за­тельно должна была отве­тить “да”. Если я не отве­чала, ста­рик обо­ра­чи­вался ко мне и говорил:

– Ты пойми, пойми! Дело-то какое! – и начи­нал тол­кать меня в ногу кну­то­ви­щем, дожи­да­ясь ответа. На вто­рой день забо­лела голова, зно­било и не давала покоя мысль, почему в семье Бажова живет озлоб­лен­ность и дикая нена­висть к ссыль­ным. Хоте­лось понять при­чину этой ненависти.

На душе было тоск­ливо и грустно, мыс­ленно пере­нес­лась в Москву, к род­ным, в люби­мый, но закры­тый уже несколько лет наш храм. Вспо­ми­на­лись цер­ков­ные службы, нахо­дя­щийся в неиз­вест­ном лагере духов­ный отец – иерей Петр, дру­зья, Валя, Дуняша и мно­гое хоро­шее и милое сердцу, чего я была лишена за годы ссылки.

– Гос­поди, Гос­поди, не оставь, – взы­вала я, – Гос­поди, помоги!

Но перед гла­зами воз­ни­кала спина воз­чика, слы­ша­лись глу­хие удары ком­ков снега о пере­док саней и скрип поло­зьев, нару­шав­ший тишину леса.

– Засветло добраться до Проску­рова надо, у сво­яка вста­нем, а ежели не добе­ремся, то в тем­ноте и сбиться можно, – гово­рил возчик.

Я забо­ле­вала, хоте­лось спать и было без­раз­лично, добе­ремся до Проску­рова или не добе­ремся. Вто­рой день пути про­вела словно в тумане, в памяти запе­чат­ле­лись только слова воз­чика, ска­зан­ные кому-то:

– Девка-то в дороге сомлела.

И сле­ду­ю­щим вос­по­ми­на­нием было выплыв­шее из окру­жав­шего полу­мрака лицо Анны, скло­нен­ное надо мной.

Вна­чале забо­лела тяже­лым грип­пом, а потом диф­те­ри­том, болез­нью, ред­кой для взрос­лых; к сча­стью, все обо­шлось бла­го­по­лучно. Про­бо­лев поло­жен­ное время и выдер­жав каран­тин, про­дол­жала раз­ме­рен­ную жизнь.

Очень боя­лась, чтобы полу­чен­ный мной диф­те­рит не рас­про­стра­нился среди детей села, но при­ня­тые каран­тин­ные меры и милость Божия огра­ни­чили болезнь только мной.

Время шло, быстро про­хо­дили дни, мед­лен­нее – недели, тяну­лись долго и нудно месяцы, и нескон­ча­е­мыми каза­лись годы, но нако­нец три года ссылки при­шли к концу.

Вызова из рай­она не было. Про­шла неделя, месяц, пошел вто­рой, и нако­нец желан­ный вызов при­шел. Желан­ный и в то же время страш­ный. Никто из нас, ссыль­ных, нико­гда не знал, отпу­стят тебя или доба­вят, без объ­яс­не­ния каких-либо при­чин, еще новый срок ссылки, а может, – напра­вят в лагерь.

Яви­лась в рай­от­дел к Бажову, в при­ем­ной тяну­лась оче­редь, люди сто­яли взвол­но­ван­ные или подав­лен­ные, плохо оде­тые, исто­щен­ные, мол­ча­ли­вые; лишь изредка кто-нибудь из сто­я­щих обра­щался шепо­том к соседу, но молод­це­ва­тый сек­ре­тарь в воен­ной форме грубо обры­вал раз­го­воры и каким-то осо­бенно мно­го­зна­чи­тель­ным и зло­ве­щим голо­сом вызы­вал к Бажову.

Оче­редь дви­га­лась мед­ленно, мно­гие, выходя, пла­кали; для двух или трех чело­век сек­ре­тарь вызвал охрану, и их тут же из при­ем­ной увели; чело­век шесть вышли радост­ные – ссылка для них закон­чи­лась, можно было уез­жать, но, полу­чив от сек­ре­таря справку, читали пере­чень горо­дов, где им запре­ща­лось жить, – домой ехать было нельзя. Вол­ну­юсь и я – что ждет меня? Сек­ре­тарь назы­вает мою фами­лию, вхожу к Бажову. Зашла, оста­но­ви­лась около стола.

“Матерь Божия, помоги!” – гово­рила в душе и ждала с вол­не­нием реше­ния своей участи.

Под­няв голову, Бажов несколько секунд смот­рел на меня, мед­ленно встал и подо­шел ко мне, в голове мгно­венно про­нес­лось: “Про­дле­ва­ется срок, направ­ляют в лагерь, гонят на лесозаготовки”.

Бажов молча, вни­ма­тельно раз­гля­ды­вал меня; заме­тив вол­не­ние, сказал:

– Алек­сандра Сер­ге­евна! Не вол­нуй­тесь, ссылка ваша окон­чена. Пас­порт полу­чите чистый, можете ехать куда хотите. Харак­те­ри­стику в дело вло­жил хоро­шую. Не думайте, что забыл спа­се­ние сына. Помню хорошо. Труд­ное тогда было у вас поло­же­ние, но спасли. Не говорю “До сви­да­ния” – про­щайте! С нашим бра­том встре­чаться не сле­дует. Бере­ги­тесь людей, бере­ги­тесь! Спасибо.

И, крепко сжав меня за плечи, легонько повел к выходу из каби­нета. По справке, полу­чен­ной у сек­ре­таря и под­пи­сан­ной Бажо­вым, полу­чила чистый пас­порт, раз­ре­ша­ю­щий жить, где угодно.

Сер­гей Сер­ге­е­вич, Анна и мно­гие люди, с кото­рыми сдру­жи­лась в селе, оста­лись в моей душе свет­лым вос­по­ми­на­нием. Конечно, когда ближе сошлась с Анной, много рас­ска­зы­вала о Боге, Церкви, житиях Свя­тых. Сер­гей Сер­ге­е­вич тоже при­сут­ство­вал при этих раз­го­во­рах. Анна зада­вала вопросы, он только молча слу­шал. Анна стала по-насто­я­щему веру­ю­щей, выучила ряд молитв, где-то достала Еван­ге­лие и каж­дый день читала по одной главе. Думаю, что Сер­гей Сер­ге­е­вич тоже стал веру­ю­щим – так гово­рила Анна.

Гос­подь явил свою вели­кую милость, дав воз­мож­ность встре­тить тех, кто при­ютил, накор­мил, обо­грел, одел и даже дал работу и тепло душ своих в труд­ное время ссылки.

Слож­ность души чело­ве­че­ской пока­зала и встреча с Бажо­вым; что было в душе его – знает только один Бог.

Дол­гие годы пере­пи­сы­ва­лась я с Сер­геем Сер­ге­е­ви­чем и Анной, пере­пи­сы­ва­юсь и сей­час. Сер­гей Сер­ге­е­вич был взят в армию и погиб в 1943 году под Кур­ском. Анна Сер­ге­евна вышла через год после моего отъ­езда замуж. Роди­лась дочь Наташа, в 1954 году при­е­хала в Москву посту­пать в инсти­тут; три года про­жила у нас, на чет­вер­том курсе вышла замуж за моего пле­мян­ника Геор­гия, они мно­гие уже годы живут счастливо.

Про­шло 23 года после ссылки, рабо­тала кон­суль­тан­том-хирур­гом в онко­ло­ги­че­ской боль­нице. Одна­жды вошла боль­ная лет 45–50, раз­де­лась; стала я ее осмат­ри­вать, про­смот­рела ана­лизы, снимки, диа­гноз леча­щих вра­чей и вижу, что опу­холь опас­ная, боль­шая, жалость к боль­ной про­никла в душу, вни­ма­тельно взгля­нула ей в лицо и что-то зна­ко­мое уви­дела в нем. Я знала эту жен­щину. Взяла исто­рию болезни – имя Ека­те­рина и фами­лия Бажова мгно­венно напом­нили про­шлое: уми­ра­ю­щий от диф­те­рита маль­чик Петя, Кате­рина, бью­щая меня по лицу, Бажов.

Непро­из­вольно, неожи­данно для самой себя, спро­сила: – Где ваш сын, Петя? Ему, сей­час, веро­ятно, лет 35, и где муж, Бажов?

Изум­ленно и испу­ганно взгля­нула на меня и затрав­ленно вскрикнула:

– Кто вы, док­тор? – и тут же мгно­венно узнала меня и вспом­нила про­шлое. Рас­те­рянно, не отве­чая на мои вопросы, только спро­сила: “Поправ­люсь я или нет? помол­чав несколько минут, ска­зала: – Про­стите, время такое было”.

Я молча писала в исто­рии болезни свое заклю­че­ние, мол­чала Бажова, мол­чали врачи. Ска­зала стан­дарт­ную фразу:

– Вам будут делать опе­ра­цию, на под­го­товку к ней уйдет дней десять.

Что было потом с Бажо­вой – не хотела знать, но все-таки раза три-четыре захо­дила к ней в палату. Вопреки всем про­гно­зам, опе­ра­ция про­шла успешно, Бажова выпи­са­лась из больницы.

Неис­по­ве­димы пути Твои, Господи!

А. С. Гла­го­лева.
Из архива В. В. Быкова.

Валентина

Веро­ятно, жизнь моя могла стать совер­шенно дру­гой, если бы не встре­тила сту­дентку Вален­тину – Валю, при­вед­шую меня в Цер­ковь.

Она, Валя, учи­лась на факуль­тете есте­ствен­ных наук, а я–на меди­цин­ском; сей­час уже не помню, по каким при­чи­нам, но лек­ция чита­лась для того и дру­гого факуль­тета. Со мной рядом сидела, на мой взгляд, невзрач­ная, хруп­кая девушка, пока­зав­ша­яся под­рост­ком, совсем не похо­жая на студентку.

Оде­тая про­сто и акку­ратно, с пап­кой для книг и записи лек­ций, не раз встре­ча­лась в кори­до­рах, но мы не здо­ро­ва­лись – мало ли было в уни­вер­си­тете сту­ден­тов и сту­ден­ток, не зна­е­мых мной. Кажется, факуль­тет есте­ствен­ных наук раньше вхо­дил в физико-мате­ма­ти­че­ский или меди­цин­ский на пра­вах отделения.

У меня была своя ком­па­ния, состо­я­щая, как тогда гово­рили, из “инте­ре­су­ю­щихся”. Почему она назы­ва­лась так, забыла. Сту­дентку, как узнала потом, звали Валентиной.

– У вас разо­рван рукав. У меня есть иголка с чер­ной нит­кой, после лек­ции зашью.

Мне непри­ятна была эта сту­дентка, ее жал­кий вид (так мне тогда каза­лось), жела­ние ока­зать помощь и то, что она была сви­де­тель­ни­цей воль­ного обра­ще­ния со мной двух сту­ден­тов, отчего и разо­рвался рукав, когда я не очень сильно сопро­тив­ля­лась их гру­бым уха­жи­ва­ниям. Гово­ри­лось при этом что-то пош­лое и плоское.

Вече­ром собра­лась наша “ком­пашка”, и я с подру­гой Мари­ной и с этими сту­ден­тами должна была идти на вече­ринку, к этому вечеру мною было разу­чено мод­ное танго, и мне хоте­лось пока­зать его, блес­нув перед дру­зьями. Сидя на лек­ции и меч­тая о пред­сто­я­щем вечере и “три­умфе” нового танго, бес­по­ко­и­лась, что приду поздно. Москва в те годы была тре­вож­ной, опас­ной – мама не любила моих хож­де­ний на вече­ринки, позд­него при­хода, и это созда­вало труд­но­сти во вза­и­мо­от­но­ше­ниях. При­хо­ди­лось изво­ра­чи­ваться, лгать, гово­рить: “Заси­де­лась у подруги, изу­чая ана­то­мию, читали учеб­ник тера­пии”, и от этого на душе оста­вался оса­док нечи­сто­плот­но­сти и опустошенности.

Но среди сту­ден­тов было модно выра­же­ние: “Живешь один раз, моло­дость не повто­ря­ется, бери от жизни все!”, и я ста­ра­лась сле­до­вать этому афо­ризму. Слу­шаю лек­цию, в мыс­лях мечты о вечере, впе­чат­ля­ю­щем танго, и вдруг эта сту­дентка лезет со своим сочув­ствием да еще была сви­де­тель­ни­цей воль­ного, пани­брат­ского отно­ше­ния моих при­я­те­лей! Кон­чи­лась лек­ция, и при­шлось попро­сить зашить рукав, нельзя же было ходить с дырой. После лек­ции в кори­доре один из сту­ден­тов пытался довольно грубо обнять меня, крикнув:

– Сего­дня пока­жем, где раки зимуют! – толк­нул Валю, шед­шую со мной, и убе­жал. Зашив рукав, Валя ска­зала: “Пой­демте сего­дня ко мне”. Бес­це­ре­мон­ность и наг­ло­ва­тая гру­бость моих дру­зей задела и оби­дела, жела­ние “ото­рвать” про­пало, и я решила пойти к Вале, совсем не зная ее. Вече­ром разыс­кала в Гра­нат­ном пере­улке дом, в боль­шой Ком­му­наль­ной квар­тире семья зани­мала две ком­наты. Встре­тили при­вет­ливо, в одной ком­нате собра­лось чело­век десять моло­дежи, в основ­ном сту­денты. Как я поняла, каж­дый что-то при­нес: хлеб, ириски, сахар, кар­то­фель­ные кот­леты и даже – тогда это была рос­кошь и ред­кость – несколько бара­нок. Время было голод­ное и труд­ное, каж­дый при­но­сил то, что мог.

Дер­жа­лись все про­сто, меня встре­тили, словно я бывала у Вали каж­дый день. Вна­чале раз­го­вор шел о каких-то общих вопро­сах, потом пере­шел на поэ­зию; читали Блока, Гуми­лева, Воло­шина и мало тогда извест­ного Есе­нина, долго спо­рили о пове­сти извест­ного писа­теля, какого – теперь забыла. Попро­сили и меня про­честь стихи, и я, желая блес­нуть, про­чла “Незна­комку”, “Скифы” Блока и что-то из И. Севе­ря­нина и В. Брюсова.

Неза­метно раз­го­вор пере­шел на Мереж­ков­ского, Андрея Белого. Один из при­сут­ству­ю­щих рас­ска­зал о драме Мереж­ков­ского, опуб­ли­ко­ван­ной в Париже и о том, что в ней отра­жено новое поня­тие о мисти­че­ских силах, геро­ике духа и о какой-то рево­лю­ции души чело­ве­че­ской, кото­рая еще гря­дет. Упо­ми­нали об антро­по­со­фах, Елене Бла­ват­ской, спи­ри­тизме; было что-то, обво­ла­ки­ва­ю­щее сумра­ком непо­зна­ва­е­мого, неиз­вест­ного и зову­щего к иска­нию Тайны.

Мно­гое из услы­шан­ного было мне непо­нятно и неиз­вестно. Неза­метно пере­шли на тему “Рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь”. Юноша, рас­ска­зы­вав­ший об антро­по­со­фах и Мереж­ков­ском без­на­дежно мах­нул рукой и ска­зал: “Это про­шлое чело­ве­че­ского духа”, и вдруг горячо и страстно заго­во­рил высо­кий чер­ный сту­дент с доб­рым откры­тым взгля­дом, ранее мол­чав­ший, а потом стала гово­рить Валентина.

Гово­рили они про­сто, без пафоса, наиг­ран­но­сти и жела­ния пока­зать себя умными перед дру­гими. О чем гово­рили? О смысле хри­сти­ан­ства, уче­нии Пра­во­слав­ной Церкви, все­про­ща­ю­щей любви к ближ­нему; совер­шен­ство­ва­нии души чело­ве­че­ской, позна­нии истины через хри­сти­ан­ство. При­во­дили при­меры из жизни и исто­рии Пра­во­слав­ной Церкви. Пора­зил меня рас­сказ об Опти­ной пустыни, осно­ван­ной уче­ни­ками Паи­сия Велич­ков­ского, о стар­цах Льве, Амвро­сии и что с какого-то старца Досто­ев­ский спи­сал сво­его старца в “Бра­тьях Карамазовых”.

Ино­че­ский подвиг стар­цев, неуто­ли­мая жажда ока­зать помощь ближ­нему, слу­же­ние народу, путь, кото­рым они вели веру­ю­щих, был для меня уди­ви­тель­ным и услы­шан­ным впер­вые, но самым пора­зи­тель­ным было то, что старцы руко­во­дили при­хо­дя­щими от имени Бога – так тогда я поняла путь старчества.

Уди­вил меня рас­сказ о Вели­ком Инкви­зи­торе, искренне веру­ю­щем и в то же время уни­что­жав­шем людей во имя Мило­серд­ного Бога. Конечно, про­чтя “Бра­тьев Кара­ма­зо­вых”, я знала о Вели­ком Инкви­зи­торе, но срав­не­ние с верой оптин­ских стар­цев рас­кры­вало истин­ность пути, в основе кото­рого лежало Еван­гель­ское изре­че­ние: “Сия есть запо­ведь Моя, да любите друг друга” (Ин. 15:12), и лож­ность пути Инкви­зи­тора, хотя­щего исполь­зо­вать веру как при­ну­ди­тель­ный гнет над чело­ве­ком, его сове­стью, и фари­сей­ское вос­при­я­тие веры ради веры, а не ради любви к Богу и людям – так поняла я тогда.

Было в этот вечер много инте­рес­ного; неко­то­рые сту­денты, ока­зы­ва­ется, были в хри­сти­ан­ском сту­ден­че­ском кружке и, хорошо зная Еван­ге­лие, рас­ска­зы­вали и пояс­няли отдель­ные места. Это все заин­те­ре­со­вало меня, и я не жалела о про­пу­щен­ной вече­ринке. Дол­гим был мой путь к Богу, с тру­дом ото­шла от преж­ней жизни и ком­па­нии и все чаще и чаще стала при­хо­дить к Валентине.

После окон­ча­ния лек­ции ста­ра­лись вме­сте идти домой и вели бес­ко­неч­ные раз­го­воры о вере, жизни, окру­жа­ю­щих людях, бро­дили по пере­ул­кам, чтобы про­дол­жить наши раз­го­воры, и одна­жды, идя по Ста­ро­ко­ню­шен­ному, уви­дели сто­я­щую в глу­бине пустын­ного двора цер­ковь. “Давай зай­дем”, – ска­зала Валя. Мы зашли. Цер­ковь была довольно боль­шая, но народу почти не было. Купили по две свечи и поста­вили перед ико­ной Божией Матери. Свя­щен­ник слу­жил негромко, видимо, так пола­га­лось (так думали мы тогда), вышел на амвон (мы сто­яли рядом) и обра­тился к нам:

– Барышни, вы исповедоваться?

Испо­вед­ни­ков никого не было, сто­яли только мы двое. Рас­те­рянно пере­гля­ну­лась с Валей и, вле­ко­мая неиз­вест­ной силой, подо­шла к свя­щен­нику, он накло­нил мою голову и спросил:

– Что вы скажете?

Я рас­те­рянно мол­чала, а потом сказала:

– Батюшка, я нико­гда не исповедовалась.

– Вы крещеная?

– Да, – отве­тила я.

Свя­щен­ник был ста­рень­кий, он помол­чал и вдруг стал гово­рить, тепло, про­ник­но­венно рас­ска­зы­вая о Боге, вере, Матери Божией и в то же время зада­вая вопросы.

После Валя ска­зала, что о. Иоанн гово­рил со мной почти 30 минут. Потом позвал Валю, так же долго гово­рил и испо­ве­до­вал и ее, задер­жав службу почти на час. Чело­век пять при­хо­жан, сто­яв­ших в церкви, по-моему, были удивлены.

Эта пер­вая испо­ведь у неиз­вест­ного ста­рень­кого свя­щен­ника в пол­ном смысле пере­вер­нула мою и Валину жизнь. Цер­ковь была во имя Иоанна Пред­течи, свя­щен­ника звали о. Иоанн. Доб­рый, вдум­чи­вый чело­век вло­жил в нас основы веры, вдох­нул в нас жизнь, при­об­щил к Церкви. При­ход был бед­ный, цер­ковь еще до 1917 года обвет­шала. Тогда было при­нято после испо­веди давать иерею в руки деньги. Мы три года ходили к о. Иоанну, и он все­гда наот­рез отка­зы­вался брать что-либо от нас. Мы ходили с Валей на собра­ния хри­сти­ан­ского сту­ден­че­ского кружка, но все, что мы полу­чили, дал нам доб­рый и чут­кий духовно о. Иоанн. К сожа­ле­нию, цер­ковь Иоанна Пред­течи скоро закрыли; несколько лет она сто­яла пустая и запер­тая, а потом ее снесли и на этом месте постро­или боль­шой кир­пич­ный дом. Цер­ковь нахо­ди­лась почти напро­тив гим­на­зии Мед­вед­ни­кова. Отец Иоанн был аре­сто­ван, и даль­ней­шая судьба его неизвестна

Стали ходить в дру­гие церкви: св. Вла­сия, Николы Явлен­ного на Арбате, но все было не то, и одна­жды поехали, в цер­ковь, где, нам ска­зали, слу­жит “при­ят­ный и хоро­ший” свя­щен­ник. Цер­ковь была неболь­шой, но какой-то ухо­жен­ной и уют­ной, полу­мрак созда­вал молит­вен­ное настро­е­ние. Имя свя­щен­ника нам ска­зали, и мы сразу пошли к нему. Насто­я­те­лем был высо­кий, оса­ни­стый о. Павел, а тре­тьим был иеро­мо­нах о. Арсе­ний. Народа в церкви было очень много.

Неис­по­ве­димы пути Гос­подни и милость Его. При под­держке Вален­тины при­шла я к Богу; вроде бы “слу­чайно” зашли в цер­ковь Иоанна Пред­течи в Ста­ро­ко­ню­шен­ном пере­улке, и иерей Иоанн наста­вил нас на путь веры, а потом о. Павел и о. Арсе­ний повели нас по этому пути молитвы, позна­ния Бога, любви к Матери Гос­пода нашего и всем свя­тым, и теперь, в глу­бо­кой ста­ро­сти своей, пони­маю вели­кую милость Гос­пода, сде­лав­шего меня хри­сти­ан­кой, пра­во­слав­ной, верующей.

В 1958 году, встре­тив­шись с о. Арсе­нием, рас­ска­зала ему о болезни, тяго­тах жизни и смерти Вален­тины. Долго он рас­спра­ши­вал меня о Вале и так же долго молился о упо­ко­е­нии души ее.

Про­должу о Валентине.

Оде­ва­лась Валя про­сто, шила сама, но, бла­го­даря ее врож­ден­ному изя­ще­ству, оде­тое на ней пла­тье ста­но­ви­лось кра­си­вым и выгля­дело словно сши­тое хоро­шей порт­ни­хой. Два­жды я при­ез­жала к Вале в лагерь зимой, и меня пора­жало, что лагер­ная тело­грейка, где-то уши­тая, сидела на ней словно вли­тая и не каза­лась урод­ли­вой или неряш­ли­вой, как это было у боль­шин­ства заклю­чен­ных (в лагере она про­вела ровно пять лет).

Сколько стра­да­ний, горь­ких потерь, про­ли­тых и непро­ли­тых слез при­шлось на ее долю! Легко было оже­сто­читься, стать рав­но­душ­ной к судь­бам дру­гих людей – после допро­сов, побоев, тяже­лых эта­пов, лагер­ных тягот, раб­ского лагер­ного труда, голода, уни­же­ний, спе­ци­ально пред­на­зна­чен­ных для жен­щин! Но с душой Вален­тины этого не про­изо­шло, она по-преж­нему оста­лась участ­ли­вой к горю ближ­него, мило­серд­ной и доб­рой к сла­бым и обез­до­лен­ным. Отбыв срок в лагере, исто­щен­ная и боль­ная, она была отправ­лена на три года в ссылку, где нахо­дился о. Фео­к­тист из нашей общины. Там же в ссылке нахо­дился боль­ной тубер­ку­ле­зом незна­ко­мый диа­кон о. Арка­дий, озлоб­лен­ный чело­век, писав­ший доносы на ссыль­ных. Он посто­янно пытался вне­запно ворваться в избу, где жили Вален­тина с о. Фео­к­ти­стом, пыта­ясь застать их за цер­ков­ной служ­бой. Спа­сая этого злоб­ного и боль­ного чело­века, уха­жи­вая за ним, Вален­тина зара­зи­лась тубер­ку­ле­зом. После смерти о. Фео­к­ти­ста и окон­ча­ния ссылки раз­ре­шили ей жить в г. Алек­сан­дрове, где с тру­дом устро­и­лась и все время тяжело болела тубер­ку­ле­зом. Конечно, бла­го­даря Вален­тине, Вале, нашла я Цер­ковь Хри­стову, только она своей мяг­ко­стью и доб­ро­той сгла­жи­вала мою поры­ви­стость. Уже когда мы при­шли к Церкви, меня все­гда пора­жала в ней бес­пре­дель­ная вера и глу­бо­кая молитва, обра­щен­ная к Богу и заступ­нице нашей Матери Божией. Вспо­ми­наю: мы молимся, и Валя, скло­нив­шись над кни­гой, авто­ма­ти­че­ским дви­же­нием руки забра­сы­вает спол­за­ю­щие тяже­лые свои косы за плечи. Вижу ее моля­щейся в церкви и дома, пол­но­стью ушед­шей в молитву и не вос­при­ни­ма­ю­щей окру­жа­ю­щий мир. Помню зады­ха­ю­щейся в про­дол­жи­тель­ном кашле, с кро­вью на губах и все равно моля­щейся. Она любила детей и, играя с ними, часто весело сме­я­лась; но когда у нее обна­ру­жи­лась откры­тая форма тубер­ку­леза – боя­лась зара­зить их и сторонилась.

Не будучи вра­чом – она закон­чила есте­ствен­ный факуль­тет – посто­янно и до аре­ста, и в ссылке, и в Алек­сан­дрове уха­жи­вала за боль­ными зна­ко­мыми или про­сто за теми, кому была нужна помощь. Посто­янно с сум­кой, пол­ной про­дук­тов и лекарств, бежала к оче­ред­ному чело­веку, кото­рому тре­бо­ва­лась помощь.

Что только мы, любив­шие Вален­тину, не делали – доста­вали самые дефи­цит­ные лекар­ства, при­во­зили из Москвы про­дукты, четыре раза уда­ва­лось устра­и­вать на лече­ние в Мос­ков­ский Област­ной тубер­ку­лез­ный инсти­тут, сде­лали два под­ду­ва­ния лег­ких, но ничем не могли помочь– болезнь побеж­дала все наши уси­лия. Такова была воля Господа.

Дружба наша про­дол­жа­лась до самой ее смерти; пер­вая встреча состо­я­лась в 1918 году, в Алек­сан­дрове я подолгу жила с ней, и умерла Валя у меня на руках 12 июня 1954 года, в воз­расте 51 года.

1963 год.
М. Т. Торопова.
Из архива Т. Н. Каменевой.

Ирина Николаевна – Дуняша

В начале 1921 г. о. Арсе­ний стал вто­рым свя­щен­ни­ком в храме, где насто­я­те­лем был о. Павел, в конце 1921 г. или в начале 1922 г. о. Арсе­ний был уже насто­я­те­лем и стал руко­во­дить общи­ной, сест­рами кото­рой о. Павел и о. Арсе­ний бла­го­сло­вили нас с Валей стать при­мерно через год после нашего при­хода. Про­то­и­е­рея Павла пере­вели в дру­гую цер­ковь и вскоре арестовали.

Когда мы с Вален­ти­ной при­шли в эту цер­ковь (насто­я­те­лем был еще про­то­и­е­рей Павел, а иеро­мо­нах Арсе­ний был еще тре­тьим свя­щен­ни­ком), то после пер­вой испо­веди о. Павел напра­вил нас на окорм­ле­ние к о. Арсе­нию, кото­рый, поис­по­ве­до­вав нас и пого­во­рив с нами, как-то неопре­де­ленно сказал:

– У иконы Зна­ме­ния Божией Матери все­гда стойте.

При­ходя в цер­ковь, мы теперь сто­яли около этой иконы. Икона была в правом

при­деле, и почти рядом с нами сто­яла скром­ная и тихая жен­щина, ничем не выде­ляв­ша­яся, было ей лет около сорока. Про­хо­див в цер­ковь месяца три, стали даже здо­ро­ваться с ней и узнали, что зовут ее Дуняша и что она убор­щица в храме.

О. Арсе­ний имел обык­но­ве­ние зна­ко­мить вновь при­шед­ших при­хо­жан с людьми, хорошо знав­шими службу, так про­изо­шло и с нами. Одна­жды, после вечерни о. Арсе­ний позвал Валю, Дуняшу и меня и бла­го­сло­вил нас быть вме­сте, помо­гать друг другу, ска­зав, обра­ща­ясь к Дуняше:

– Ирина Нико­ла­евна! Возь­мите их под свое руко­вод­ство и крыло.

Валя и я невольно уди­ви­лись, что нами будет “вер­хо­во­дить” убор­щица, и почему Дуняша пре­вра­ти­лась в Ирину Нико­ла­евну? С этого момента Дуняша вошла в нашу жизнь и стала для нас не Дуня­шей, а Ири­ной Николаевной.

Пер­вые слова, ска­зан­ные нам Ири­ной Нико­ла­ев­ной были: “Встаньте, девочки, около иконы Зна­ме­ния, где сто­яли, но поближе – служба хорошо слышна и молиться спо­койно”, – и забот­ливо поста­вила нас туда, где мы про­сто­яли дол­гие годы до закры­тия храма. По вос­кре­се­ньям, после литур­гии, звала к себе домой, но не одних нас, а еще двух, а ино­гда и четы­рех чело­век. Пили чай с лом­ти­ками-суха­ри­ками чер­ного хлеба, грызли сухие баранки или при­но­сили, кто что мог, и это бес­хит­рост­ное уго­ще­ние было все­гда необык­но­венно вкусным.

– Пейте, кушайте, – гово­рила Ирина Нико­ла­евна, – когда еще домой попа­дете? И мы без­за­стен­чиво съе­дали боль­шое блюдо суха­ри­ков, слегка посы­пан­ных кру­пин­ками соли, или бара­нок, при­не­сен­ных кем-нибудь из нас.

Но каж­дое такое посе­ще­ние Ирины Нико­ла­евны не было про­стым чае­пи­тием, это были дни уче­ния, пости­же­ния смысла бого­слу­же­ния, пони­ма­ния и вос­при­я­тия, как дол­жен молиться чело­век, и глав­ное – учиться любви к Гос­поду и чело­веку, не к абстракт­ному всему чело­ве­че­ству, а именно к чело­веку – ближ­нему своему.

Каза­лось, Ирина Нико­ла­евна – Дуняша была очень про­стым чело­ве­ком, однако дол­гое обще­ние с ней откры­вало неза­у­ряд­ные спо­соб­но­сти, глу­бо­кий ум, пора­зи­тель­ную наблю­да­тель­ность и в то же время боль­шую слож­ность ее харак­тера и еще боль­шую рани­мость. Молит­вен­ни­цей была удивительной.

Имя ее было Ирина Нико­ла­евна, но в церкви все упорно звали ее Дуня­шей, ино­гда она поправ­ляла обра­щав­шихся к ней. Но при­хо­жане, бра­тья и сестры общины, по-преж­нему назы­вали ее Дуня­шей, видимо, под­со­зна­тельно счи­тая, что убор­щица храма может быть только с таким именем.

Когда мы соби­ра­лись у нее, рас­ска­зы­вала о бого­слу­же­нии, уче­нии свя­тых отцов, ста­ра­лась подо­брать каж­дому из нас соот­вет­ству­ю­щие книги, неиз­вестно откуда ею доста­ва­е­мые, и, если тре­бо­ва­лось, давала на про­чи­тан­ное разъ­яс­не­ние и духов­ное толкование.

Наши посе­ще­ния Ирины Нико­ла­евны посте­пенно пре­вра­ти­лись в серьез­ные заня­тия, и не один из бра­тьев общины, впо­след­ствии став­ший иереем, обя­зан ей своим зна­нием бого­слу­же­ния. О. Арсе­ний, конечно, уде­лял всем нам много вни­ма­ния (свя­щен­ни­ков в храме было чет­веро и диа­кон о. Вале­рий Камуш­кин), но, есте­ственно, не мог зани­маться с сест­рами и бра­тьями общины, так что зани­ма­лась с нами Ирина Нико­ла­евна. Через несколько лет я узнала, что подоб­ных групп, где бра­тья и сестры пости­гали духов­ную пре­муд­рость, было несколько.

Сту­ден­че­ский кру­жок, в кото­рый мы с Валей ходили, пере­стал нас инте­ре­со­вать, он был как бы интер­кон­фес­си­о­на­лен и вопро­сам пра­во­сла­вия уде­лял мало вни­ма­ния, а заня­тия с Ири­ной Нико­ла­ев­ной давали огром­ный запас зна­ний, да и о. Арсе­ний не бла­го­сло­вил нас ходить в кружок.

Мы любили Ирину Нико­ла­евну, но тогда (в 20‑е годы) так и не узнали ее жизни, она открыла мне много позже.

Ирина Нико­ла­евна стала веру­ю­щей в 1914 году, но что было до четыр­на­дца­того – нико­гда не гово­рила. Кто были роди­тели? Где учи­лась и учи­лась ли – тогда мы не знали. Дума­лось, что Ирина Нико­ла­евна пере­несла боль­шое горе или потря­се­ние, свя­зан­ное с чем-то для нее очень тяже­лым, и эта боль, нико­гда не выска­зан­ная, посто­янно напо­ми­нала о себе и тяже­лым кам­нем лежала на душе. Боль­шая духов­ная бли­зость, суще­ство­вав­шая между нами, тем не менее нико­гда не поз­во­ляла спро­сить о дет­ских годах, юно­сти, где училась.

Ирина Нико­ла­евна умела дер­жать людей на рас­сто­я­нии (если счи­тала это нуж­ным) и пово­ро­том головы, взгля­дом или жестом могла оста­но­вить любые рас­спросы, и в то же время оста­ва­лась при­вет­ли­вой и благожелательной.

Она не была кра­си­вой, довольно про­стое рус­ское лицо, чуть-чуть пол­но­ва­тое, было при­вет­ли­вым и ста­но­ви­лось пре­крас­ным от все­гда бла­го­же­ла­тель­ной улыбки. Боль­шие серо-голу­бые глаза осве­щали лицо и смот­рели на собе­сед­ника вни­ма­тельно, словно ста­ра­ясь про­честь его мысли, но вре­ме­нами в них воз­ни­кала невы­ска­зан­ная грусть и печаль.

Мне не раз при­хо­ди­лось заме­чать, что мно­гие кра­си­вые и инте­рес­ные жен­щины и девушки теряли свое оба­я­ние, если с ними рядом появ­ля­лась Ирина Нико­ла­евна. Мно­гие бра­тья общины уха­жи­вали и делали пред­ло­же­ние убор­щице Дуняше, но никто успеха не имел.

После дол­гих иска­ний духов­ных путей Ирина Нико­ла­евна в 1919 году при­шла в нашу цер­ковь, почти в то же время при­шел в нее, с раз­ре­ше­ния пат­ри­арха Тихона, иеро­мо­нах о. Арсе­ний, и мысль о созда­нии общины, воз­ник­шая у него, реально осу­ще­стви­лась в конце 1921 года, и пер­вой вошла в нее Ирина Нико­ла­евна, став­шая его неза­ме­ни­мым помощ­ни­ком, при­няв на себя послу­ша­ние по уборке храма, дабы ничем не выде­ляться среди сестер общины.

Ирина Нико­ла­евна в начале 30‑х годов, с бла­го­сло­ве­ния о. Арсе­ния, была тайно постри­жена вла­ды­кой А[фанасием (Саха­ро­вым)] и стала мона­хи­ней Афа­на­сией. Вла­дыка Афа­на­сий нахо­дился в дале­кой ссылке, это было в корот­кий пере­рыв между посто­ян­ными лагер­ными заклю­че­ни­ями. Вла­дыка был под осо­бым над­зо­ром, попасть к нему было опасно и трудно, но. Ирина Нико­ла­евна все труд­но­сти и опас­но­сти сумела пре­одо­леть, о том, что она стала мона­хи­ней, я узнала только в 1958 году. Неиз­гла­ди­мый след оста­вила в душе моей Ирина Нико­ла­евна – мать Афа­на­сия, поэтому при­веду несколько эпи­зо­дов, кото­рые, воз­можно, более полно рас­кроют ее харак­тер и отно­ше­ние к людям и жизни.

Помню, при­гла­сила несколь­ких сестер общины на име­нины Надя М., чело­век милый, хоро­ший, но, к сожа­ле­нию, отяг­чен­ный сослов­ными пред­рас­суд­ками: гор­до­стью своим про­ис­хож­де­нием, заслу­гами пред­ков, родо­ви­то­стью, дво­рян­ством, в те вре­мена это часто слу­ча­лось в раз­го­во­рах, и осо­бенно когда соби­ра­лись “быв­шие”, да и теперь свой­ственно мно­гим людям, только одни вспо­ми­нают доре­во­лю­ци­он­ных пред­ков, а дру­гие род­нят себя с извест­ными дея­те­лями революции.

Гостей при­шло много, боль­шая часть состоял из род­ных и ста­рых доре­во­лю­ци­он­ных зна­ко­мых, мень­шая – из моло­дежи, бра­тьев и сестер общины. Надя позна­ко­мила нас с род­ствен­ни­ками и зна­ко­мыми, но почему-то, пред­став­ляя Ирину Нико­ла­евну, также при­гла­шен­ную, сказала:

– А это наша Дуняша, убор­щица храма.

Гости, взгля­нув на Дуняшу, слегка кив­нув, про­дол­жали свой раз­го­вор, пол­ный вос­по­ми­на­ни­ями о про­шлом, с пере­чис­ле­нием высо­ко­по­став­лен­ных лиц, имен и при­е­мов Импе­ра­тора Нико­лая II. Мы, дру­зья Нади, вме­сте с Дуня­шей тихо сидели и вели свой раз­го­вор, явно чув­ствуя себя “не в своей тарелке” и что мы стес­няем присутствующих.

Один, видимо, из весьма почет­ных гостей, воз­му­щался совре­мен­ными поряд­ками и что хамы управ­ляют государством.

Мать Нади ска­зала по-французски:

– Князь, будьте осто­рожны, не гово­рите так, здесь, среди нас, про­стая уборщица!

Насколько я поняла, фраза была при­мерно такой.

Гости пере­шли на фран­цуз­ский, а мы про­дол­жали свой негром­кий раз­го­вор. Мои позна­ния в языке были довольно скром­ными, но все же я улав­ли­вала смысл и пони­мала, о чем шла речь. Пожи­лая дама говорила:

– Демо­кра­ти­за­ция! Вот ее плоды, про­стая убор­щица за одним сто­лом с нами – и сде­лала него­ду­ю­щий жест, завер­ша­ю­щий фразу.

Хозяйка дома, раз­ли­вая чай, видимо, по рас­се­ян­но­сти, обра­ти­лась к нам по-фран­цуз­ски с какими-то сло­вами, мы не поняли, пере­гля­ну­лись и недо­уменно посмот­рели на нее. Род­ствен­ники и зна­ко­мые заулы­ба­лись. Вдруг наша Дуняша на отлич­ном фран­цуз­ском языке отве­тила матери Нади довольно длин­ной фра­зой, ска­зав, что, к сожа­ле­нию, в начале раз­го­вора по-фран­цуз­ски не пре­ду­пре­дила, что знает этот язык.

Гости и род­ствен­ники были сму­щены и удив­лены, только неболь­шой ста­ри­чок, кото­рого все назы­вали кня­зем, ска­зал по-англий­ски, видимо что-то язви­тель­ное и обид­ное, на что наша Дуняша отве­тила также по-англий­ски, отчего князь весьма смутился.

Больше всех были пора­жены мы, дру­зья Ирины Нико­ла­евны. Этот слу­чай заста­вил меня, да и не только меня, совер­шенно по-дру­гому взгля­нуть на Дуняшу – Ирину Николаевну.

Дружба и вза­им­ная любовь наша стала настолько креп­кой, что при­мерно года за два перед смер­тью пере­дала она мне девять тол­стых тет­ра­дей своих днев­ни­ков и запи­сей, из кото­рых узнала я всю ее жизнь, и раз­ре­шила брать из ее запи­сей все, что найду нуж­ным. Этим я вос­поль­зо­ва­лась, и сей­час, когда пишу о ней, то неко­то­рые све­де­ния чер­паю из днев­ни­ков, не каса­ясь глу­боко лич­ных собы­тий ее жизни.

Обретя веру и придя в Цер­ковь в начале 1914 года, Ирина Нико­ла­евна до 1917 года побы­вала во мно­гих мона­сты­рях Рос­сии. Это был период иска­ний луч­шего из луч­ших, жела­ния посту­пить в один из них. Эта мечта тогда не осу­ще­стви­лась, но дала боль­шие зна­ния духов­ной жизни, дала воз­мож­ность общаться с людьми, обла­дав­шими высо­кой духов­но­стью, и самой вос­при­нять от них луч­шее. Слу­шая ее, я словно сама бывала в мона­сты­рях, видела жизнь, уклад, осо­бен­но­сти бого­слу­же­ния и доре­во­лю­ци­он­ный мир мона­ше­ства. Жила в мона­сты­рях Ирина Нико­ла­евна подолгу или столько вре­мени, сколько раз­ре­ша­лось по уставу или гости­нич­ным правилам.

В ее рас­ска­зах не было вос­тор­гов перед лож­ной деко­ра­тив­но­стью, свя­то­стью или набож­но­стью, а виден­ное изла­га­лось и ана­ли­зи­ро­ва­лось с истинно духов­ных пози­ций Церкви и цер­ков­ной исто­рии. Из остав­лен­ных запи­сей было отчет­ливо видно, что она тща­тельно изу­чала труды свя­тых отцов Церкви и знала их, вели­ко­лепно знала устав и цер­ков­ные службы, а также исто­рию мно­гих мона­сты­рей. При­веду несколько рас­ска­зов о мона­сты­рях (пред­на­ме­ренно соеди­нив ее рас­сказы 20‑х годов с выска­зы­ва­ни­ями в 40‑х, 50‑х, 60‑х), а также при­веду несколько сде­лан­ных в послед­ние годы выво­дов о связи насле­дия про­шлого пра­во­сла­вия с состо­я­нием его в период 1917–1970 годов.

“Самым высо­ко­ду­хов­ным мона­сты­рем послед­него вре­мени, – гово­рила Ирина Нико­ла­евна, – счи­таю Оптину пустынь, дав­шую пра­во­сла­вию и Рос­сии вели­ких стар­цев о. Льва, Мои­сея, Мака­рия, Амвро­сия, Нек­та­рия и послед­него старца Никона, сослан­ного [и скон­чав­ше­гося в ссылке], поло­жив­ших начало новому направ­ле­нию духов­ной жизни в миру – стар­че­ству у нас в России.

Мне дове­лось уви­деть одного из послед­них стар­цев – о. Нек­та­рия, и не только уви­деть, но и при­нять бла­го­сло­ве­ние на даль­ней­ший путь жизни моей, не раз полу­чать от него советы. Отца Никона видела мимолетно.

О. Нек­та­рий – ста­рец боль­шой духов­ной жизни и внут­рен­ней силы, но понять его можно было лишь тогда, когда подой­дешь к нему, отбро­сив все житей­ское, открыв душу свою, и тогда полу­чишь то, что опре­де­лено тебе Гос­по­дом, най­дешь успо­ко­е­ние в сове­тах и руко­вод­стве его”.

– Посмотри, Саша, – гово­рила она мне, – про­чти, что напи­сано об оптин­ских стар­цах, посмотри, и ты пой­мешь, сколь­ких людей духовно кор­мила в XIX и начале XX века Оптина, какой огром­ный след оста­вила в духов­ной жизни нашей Церкви.

“Стар­че­ство стало в Рос­сии досто­я­нием не только мона­ше­ству­ю­щих, но при­шло к мир­ским людям через при­ход­ские церкви. Первую такую общину создал вели­кий духов­ник о. Иоанн Крон­штадт­ский. При­дет время, и то, что сде­лала Оптина пустынь, Саров­ский, Диве­ев­ский, Соло­вец­кий, Вала­ам­ский мона­стыри, духов­ные общины, создан­ные в начале XX века, даст свои всходы на нашей земле. Может быть, для этого пона­до­бятся дол­гие годы, но Цер­ковь Рус­ская будет жить и креп­нуть, ибо Гос­подь и Царица Небес­ная спа­сут Рос­сию, не оста­вят ее и нас, пра­во­слав­ных христиан.

Цер­ковь нико­гда не умрет, она воз­ро­дится на том бога­том насле­дии, кото­рое создано за мно­гие сто­ле­тия ее жизни на Руси, на опыте и крови тех стра­даль­цев и муче­ни­ков, что поги­бают в лаге­рях, тюрь­мах и ссылках”.

Ее рас­сказы о Диве­еве, Опти­ной пустыни, о неболь­шом мона­стыре Мака­рьев­ском под Кие­вом (кажется, так назы­вала его Ирина Нико­ла­евна) были про­сты, вдох­но­венны и бла­гостны. “Про­жи­вешь в них неделю, две, и мно­гие месяцы чув­ству­ешь, словно вто­рой раз роди­лась, душа в семи водах вымылась”.

Одна­жды вспом­нила о каком-то Орлов­ском мона­стыре: “В 1915 году при­е­хала я туда, так на тре­тий день не чаяла, как убе­жать! Не мона­хини, а блуд­ницы, да и те лучше, име­нем Гос­пода не покры­ва­ются, а эти крест, оде­я­ние мона­ше­ское носят – были и такие мона­стыри, за что Бог и нака­зы­вает нас сейчас”.

Из днев­ни­ков я узнала, что роди­лась Ирина Нико­ла­евна в 1888 году в Санкт-Петер­бурге в бога­той дво­рян­ской семье, в 17 лет окон­чила гим­на­зию (1905 год), ушла из семьи и почти три года про­вела, как сама пишет, “почти на дне мораль­ного опу­ще­ния и пове­де­ния; сим­во­ли­сты, арти­сты, поэты раз­ных направ­ле­ний, ресто­раны и мно­гое дру­гое, мерз­кое, гряз­ное, опу­сто­ша­ю­щее про­шло в то время через мою жизнь”. Но она нашла в себе силы и волю вырваться из пороч­ного круга. Самым уди­ви­тель­ным было то, что, по про­из­во­ле­нию Гос­пода, совер­ши­лась ее встреча с о. Иоан­ном Крон­штадт­ским.

В своих запис­ках об этой встрече она пишет: “Я была у зна­ко­мых (1907 год), у них тяжело болела сестра хозяйки дома, врачи не помо­гали, обра­ща­лись даже к Бад­ма­еву – док­тору тибет­ской меди­цины; боль­ной ста­но­ви­лось все хуже и хуже. Хозяин дома, извест­ный про­све­щен­ный адво­кат, без­раз­лично и даже в какой-то мере враж­дебно отно­сился к вере, но жена, чело­век веру­ю­щий, но по осо­бому, тогда при­ня­тому “кодексу” интел­ли­ген­ции, вос­при­ни­мала веру – пра­во­сла­вие – как обы­чай, свой­ствен­ный рус­скому народу. Видя, что сестра нахо­дится в состо­я­нии, близ­ком к смерти, после дол­гих семей­ных спо­ров, решили при­гла­сить на дом о. Иоанна Крон­штадт­ского, но это ока­за­лось непро­сто. О. Иоанн все­гда был занят, и при­гла­сить его на дом было почти невоз­можно. После дол­гих хло­пот о. Иоанн согла­сился при­е­хать и помо­литься о боль­ной Марии.

Совер­шенно слу­чайно я при­шла к ним в три часа дня, ждали при­езда отца Иоанна. Обста­новка в доме была напря­жен­ной, но оста­лась, захо­тела уви­деть этого, извест­ного тогда, свя­щен­ника про­сто из любопытства.

Иоанн Крон­штадт­ский при­е­хал с опоз­да­нием, вошел, и мы, все при­сут­ству­ю­щие, подо­шли к нему под бла­го­сло­ве­ние, даже хозяин дома.

О. Иоанн зашел в ком­нату боль­ной, испо­ве­до­вал, при­ча­стил и отслу­жил дол­гий моле­бен; был моле­бен какой-то воз­вы­шен­ный, необык­но­венно душевно-теп­лый. Даже до меня это дошло тогда. О. Иоанн, закон­чив моле­бен, так же как и по при­езде, стал бла­го­слов­лять, дошла оче­редь и до меня. Я подо­шла, сло­жив руки для бла­го­сло­ве­ния, и вдруг неожи­данно о. Иоанн взял мою голову сво­ими руками, при­жал к груди своей и сказал:

– Ищи, Ирина, и най­дешь. Молись Гос­поду и Матери Божией, молись, молись. При­дешь к Гос­поду, раба Афа­на­сия, – и, бла­го­сло­вив, отпустил.

Уди­ви­лась сло­вам его, но и заду­ма­лась. Боль­ная Мария после испо­веди, при­ча­стия и молебна стала быстро поправ­ляться и вскоре выздо­ро­вела. Вели­кий чудо­тво­рец был о. Иоанн, чудо­тво­рец и про­ви­дец. Когда постриг при­ни­мала, то вла­дыка Афа­на­сий дал мне имя Афа­на­сия, хотя о встрече с о. Иоан­ном не рас­ска­зы­вала – вре­мени на это не было, не до рас­ска­зов – аре­ста боя­лись, тайно я приехала”.

В 1909 году Ирина Нико­ла­евна посту­пила на фило­ло­ги­че­ский факуль­тет Санкт-Петер­бург­ского Уни­вер­си­тета, потом пере­ехала в Москву, здесь окон­чила в 1914 году Мос­ков­ский Уни­вер­си­тет1, но по спе­ци­аль­но­сти нико­гда не рабо­тала и даже умал­чи­вала об окон­ча­нии университета.

Цер­ковь нашу закрыли. Ирина Нико­ла­евна оста­лась без работы, устро­ила я ее ста­ти­сти­ком в рай­здрав­от­дел, где она про­ра­бо­тала до 1963 года и ушла на пен­сию в 75-лет­нем возрасте.

В конце 1958 года я при­везла Ирину Нико­ла­евну к о. Арсе­нию. Какая это была встреча! О своем при­езде мы никого не пре­ду­пре­дили, и о. Арсе­ний тоже не знал, но Надежда Пет­ровна, хозяйка дома, где жил о. Арсе­ний, рассказывала:

“Утром о. Арсе­ний вышел к нам в сто­ло­вую радост­ный, про­свет­лен­ный и ска­зал всем:

– Ждите гостей, очень хоро­ших гостей, сего­дня при­едут. Надежда Пет­ровна, пирог с капу­стой, празд­нич­ный, пожа­луй­ста, сделайте.

Нико­гда таких раз­го­во­ров раньше не было, ну я, конечно, испекла, а между собой гово­рим – кто же это приедет?”

При­е­хала с Ири­ной Нико­ла­ев­ной, сту­чим, а дверь откры­вает сам о. Арсе­ний. Вошли мы, дверь закрыли, и тут же, в перед­ней, упала Ирина Нико­ла­евна на колени и навзрыд пла­чет, а о. Арсе­ний под­ни­мать ее начал и тоже весь в слезах.

Много раз потом при­во­зила Ирину Нико­ла­евну и видела, что встречи эти были для обоих радост­ными, дол­го­мо­лит­вен­ными, и во время этих встреч вос­кре­сало доб­рое, пре­крас­ное про­шлое: община, люди, жив­шие и ушед­шие теперь, бла­го­леп­ный храм, слу­же­ние в нем; при­хо­дила про­шед­шая моло­дость, стрем­ле­ние к вере, любовь к людям.

Начи­ная при­мерно с 1965 года о. Арсе­ний направ­лял неко­то­рых своих духов­ных детей к матушке Афа­на­сии (Ирине Нико­ла­евне), говоря при этом: “Гос­подь да будет с вами, матушка Афа­на­сия ска­жет все, что тре­бу­ется, слу­шайте ее, как меня бы слушали”.

И люди по бла­го­сло­ве­нию о. Арсе­ния шли и все­гда были довольны тем, что духовно давала им мать Афанасия.

Одна­жды, по при­езде к о. Арсе­нию (я тогда при­е­хала с Ири­ной Нико­ла­ев­ной), состо­ялся инте­рес­ный раз­го­вор об общи­нах Москвы и Ленин­града, суще­ство­вав­ших в пер­вой чет­верти XX века. О. Арсе­ний говорил:

“Ста­рец Нек­та­рий Оптин­ский не раз гово­рил, что воз­ник­но­ве­нием при хра­мах цер­ков­ных общин мы обя­заны Опти­ной пустыни и свя­тому Сера­фиму Саров­скому, духов­ный опыт и мно­го­лет­няя прак­тика кото­рых в XIX веке яви­лась духов­ной осно­вой для всех общин, вобрав­ших в себя луч­шее, что было в среде веру­ю­щих стар­шего поко­ле­ния, в том числе веру­ю­щей интел­ли­ген­ции и боль­шой массы ищу­щей Бога молодежи.

Во главе общины стоял, как пра­вило, опыт­ный в духов­ном отно­ше­нии иерей-ста­рец и так же, как старцы Опти­ной пустыни, вед­ший своих духов­ных детей – чле­нов общины по пути духов­ного совер­шен­ства в пол­ном соот­вет­ствии с уче­нием Пра­во­слав­ной Церкви. Ярким при­ме­ром слу­жит жизнь о. Иоанна Крон­штадт­ского, о. Алек­сея Мечева, о. Вален­тина Свен­циц­кого и других.

Общины не только соби­рали веру­ю­щих для молитвы в храме, они орга­ни­зо­вы­вали вза­им­ную помощь, изу­че­ние цер­ков­ной службы, бого­сло­вия, свя­тых отцов. Почти каж­дый член общины нес послу­ша­ние, цер­ков­ные пев­чие выби­ра­лись из чле­нов общины, и при этом почти никто не полу­чал ника­кого воз­на­граж­де­ния за свою работу. Собран­ные сред­ства шли на содер­жа­ние бед­ных, обеды, покупку для них про­дук­тов и на уплату огром­ных нало­гов, кото­рые взи­мала совет­ская власть, любыми спо­со­бами ста­рав­ша­яся уду­шить Цер­ковь. Были и срывы, когда орга­ни­зо­вы­ва­лась община и во главе ее ста­но­вился иерей, не обла­да­ю­щий даром стар­че­ства – опы­том глу­бо­кой духов­ной жизни”. Помню, он ска­зал, что насту­пит время, И цер­ков­ные общины вновь воз­ро­дятся на Руси. Мой при­ход к вере во мно­гом свя­зан с дли­тель­ным обще­нием и друж­бой с Ири­ной Нико­ла­ев­ной. Умерла она 10 авгу­ста 1972 г, в воз­расте 84 лет.

1979 год.
А. Н. Ширвинская.
Из архива Л. А. Дилигенской.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

24 комментария

  • Алек­сандр, 07.11.2021

    По моему пра­вильно сде­лали что поме­стили книгу в раз­дел худо­же­ствен­ная лите­ра­тура, про­чи­тал пол книги и пони­маю что это в боль­шей части сказка-вымы­сел, незнаю или про­дол­жать читать

    Ответить »
  • Ольга, 01.07.2021

    Сер­дечно бла­го­дарю созда­те­лей книги, пусть Все­выш­ний воз­даст Вам за Ваш рав­ноап­о­столь­ный труд. Батюшка Арсе­ний, молит­вен­ники, пра­вед­ники, муче­ники, упо­мя­ну­тые в этой книге, Даниил Мат­ве­е­вич, спа­сибо Вам. Молите Гос­пода и Пре­свя­тую Бого­ро­дицу о про­ще­нии, исце­ле­нии и спа­се­нии Сына моего Алек­сандра и меня греш­ной Ольги.

    Ответить »
  • Елена, 04.04.2021

    Такой глу­бины и духов­ной муд­ро­сти мне ещё не дово­ди­лось встре­чать! Спа­сибо огром­ное всем при­част­ным и нерав­но­душ­ным, книга помо­гает мно­гое осо­знать и переосмыслить

    Ответить »
  • Ната­лья, 13.03.2020

    Спа­сибо за такую позна­ва­тель­ную книгу. Рас­крыто много нуж­ных тем, для себя под­черк­нула много полез­ного. Как все таки пере­пле­тены люди духов­ной свя­зью. Все в жизни нашей по про­мыслу Гос­пода. Хорошо бы и нам поучиться стой­ко­сти в вере у пра­во­слав­ных того времени. 

    Ответить »
  • Саве­льев Сергей, 23.03.2017

    Сму­тило выска­зан­ное авто­ром в пре­ди­сло­вии книги«Я полю­бил стра­да­ние. Авто­био­гра­фия » о свя­ти­теле Луке (Войно-Ясенецком)Прокомментируете, пожа­луй­ста. Я со всей семьей мно­го­кратно про­чи­тал эту книгу во мно­гих изда­ниях. Поку­пал много экзем­пля­ров и раз­да­вал род­ным и дру­зьям.  А теперь полу­ча­ется, что это не правда, а роман-худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние.Вот ссылка:https://azbyka.ru/otechnik/Luka_Vojno-Jasenetskij/ja-poljubil-stradanie-avtobiografija/#sel=35:66,36:60Выдержка из предисловия.

    Один свя­щен­ник рас­ска­зы­вал, что к нему при­шел чело­век, кото­рый после про­чте­ния книг «Отец Арсе­ний» и «Ста­рец Заха­рия» пере­стал ходить в цер­ковь. Тем более печально, что роман «Отец Арсе­ний» про­дол­жает изда­ваться, пере­из­да­ваться, поль­зу­ется боль­шой попу­ляр­но­стью, и нигде не ска­зано, что это худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние. Люди неис­ку­шен­ные при­ни­мают его за дей­стви­тель­ное жиз­не­опи­са­ние свя­того старца. Огром­ной попу­ляр­но­стью поль­зу­ются и непро­ве­рен­ные рас­сказы об истин­ных подвиж­ни­ках бла­го­че­стия: бла­жен­ной Мат­ро­нушке, схи­мо­на­хине Рахили Боро­дин­ской, иерос­хи­мо­нахе Фео­до­сии из Мине­раль­ных Вод, старце Ионе Ионов­ского Киев­ского мона­стыря, Вла­дыке Сера­фиме Собо­леве, бла­жен­ном Феофиле. 

    Ответить »
    • Анна, 12.05.2017

      Не сму­щай­тесь, доро­гой Сер­гей. Все, напи­сан­ное в этой книге, правда. Про­чи­тайте подроб­ное пояс­не­ние свя­щен­ника к новому изда­нию “Отца Арсе­ния”.  Я тоже читала книгу про св. Луку Войно-Ясе­нец­кого, она напи­сана как вос­по­ми­на­ния самого свя­ти­теля и там меньше ука­зано у чуде­сах по скром­но­сти свя­того. Когда автор писал такое в пояс­не­нии, то он про­сто плохо знал об обсто­я­тель­ствах появ­ле­ния книги (вос­по­ми­на­ния духов­ных детей отца Арсе­ния украли и опуб­ли­ко­вали на Сам­из­дате) и при­нял все это ща выдумку и пре­лесть. Но это не так! Сре­тен­ский мона­стырь не стал бы фаль­си­фи­ци­ро­вать информацию.

      Ответить »
      • Ника, 28.05.2021

        Про­стите за дер­зость, но дей­стви­тельно ино­гда по тек­сту полу­ча­ется что не реаль­ные собы­тия опи­саны. Но это же не так! Чтобы не под­вер­гать иску­ше­нию чита­ю­щих, может быть будет дано бла­го­сло­ве­ние в сле­ду­ю­щем изда­нии вне­сти поправки? Прошу про­ще­ния ещё раз.

        Ответить »
  • люд­мила, 11.12.2016

    P.S.  Сохра­нить веру и Пра­во­сла­вие во вре­мена таких  гоне­ний это дей­стви­тельно Вели­кая Бла­го­дать Божия.

    Ответить »
  • люд­мила, 11.12.2016

    Спа­сибо за такую книгу! Огром­ная бла­го­дар­ность всем кто делился вос­по­ми­на­ни­ями и донесли их до сего­дняш­них вре­мен. Это дей­стви­тельно Божия милость читать и осо­зна­вать  то что было пере­жито в те тяже­лые вре­мена. Как часто мы роп­щем на свои про­блемы, неудачи и не можем потер­петь и сми­риться по срав­не­нию с тем что пре­тер­пе­вали люди в гоне­ниях Пра­во­сла­вия. Дай Боже всем нам тер­пе­ния и любви и нико­гда не забы­вать муче­ни­ков во вре­мена репрес­сий и гоне­ний. Спаси Гос­поди всех соста­ви­те­лей книги. Помо­гай Гос­поди напе­ча­тать еще не одну книгу из этих воспоминаний.

    Ответить »
  • Мари­И­ва­новна, 30.11.2016

    Для под­рост­ков, ни какое к реаль­но­сти книга не имеет отно­ше­ния. Фан­та­стика Юлии Воз­не­сен­ской и то инте­рес­ней,  а тут дет­ский лепет реаль­но­сти ни какой,правда она на много страш­нее. Лучше про­чи­тать доб­ро­то­лю­бие, где на своем опыте рас­ска­зы­вают, чем фан­та­стику советскую.

    Ответить »
    • Саве­льев Сергей, 23.03.2017

      …яко утаи́ся прему́дрость и благода́ть сия от муд­рых и разу́мных века сего

      Из Ака­фи­ста Пре­свя­той Бого­ро­дице пред ико­ной «Неча­ян­ная Радость»

      Ответить »
    • Сер­гей, 23.03.2017

      При­вожу ссылку на мате­риал книги, пре­ди­сло­вия и после­сло­вия к ним, сви­де­тель­ства и вос­по­ми­на­ния духов­ных чад.
      https://azbyka.ru/fiction/otec-arsenij/#predislovie_k_chetvertomu_izdaniju
       
      Пре­ди­сло­вие к чет­вер­тому изданию
      После пер­вого изда­ния книги “Отец Арсе­ний” про­шло семь лет. За это время она неод­но­кратно пере­из­да­ва­лась на рус­ском языке, три раза – на гре­че­ском, на англий­ском, гото­вятся изда­ния и на дру­гих язы­ках. Ее бла­го­твор­ное вли­я­ние на души наших совре­мен­ни­ков огромно, мно­гие бла­го­даря этой книге обрели хри­сти­ан­скую веру.
      Но нашлись и скеп­тики, заявив­шие даже в печати, что книга “Отец Арсе­ний” – роман, глав­ный герой кото­рого явля­ется соби­ра­тель­ным обра­зом, а рас­сказы, из кото­рых он состоит, – худо­же­ствен­ный вымы­сел. Эти попу­щен­ные Про­мыс­лом Божиим сомне­ния побу­дили чело­века, лично знав­шего отца Арсе­ния, Вла­ди­мира Вла­ди­ми­ро­вича Быкова, напи­сать свои вос­по­ми­на­ния, поме­щен­ные в насто­я­щем изда­нии в каче­стве Послесловия.
      Отец Арсе­ний в послед­ние годы жизни посто­янно бла­го­слов­лял своих духов­ных чад запи­сы­вать рас­сказы при­ез­жав­ших к нему и свои соб­ствен­ные вос­по­ми­на­ния, повест­ву­ю­щие о том, как Бог помог обре­сти веру и пройти жиз­нен­ный путь. Ста­рец выска­зы­вал уве­рен­ность в том, что со вре­ме­нем эти записи помо­гут дру­гим людям найти Бога, и выра­жал жела­ние, чтобы буду­щий сбор­ник был назван “Путь к вере”. С таким назва­нием была напе­ча­тана чет­вер­тая часть в тре­тьем изда­нии книги, выпу­щен­ном в 1998 г. Мате­ри­алы чет­вер­той части были собраны и пере­даны в Пра­во­слав­ный Свято-Тихо­нов­ский Бого­слов­ский Инсти­тут В. В. Быко­вым. Но Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич сооб­щил, что есть еще вос­по­ми­на­ния, кото­рые авторы или их потомки пока что не давали для опуб­ли­ко­ва­ния. В ответ на наши уси­лен­ные просьбы Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич снова стал настой­чиво уго­ва­ри­вать вла­дель­цев дра­го­цен­ных руко­пи­сей пере­дать их для нового изда­ния. Так появи­лась пятая часть книги, назван­ная нами “Воз­люби ближ­него сво­его”. Она содер­жит шест­на­дцать неиз­дан­ных прежде рас­ска­зов духов­ных детей отца Арсе­ния, его сола­гер­ни­ков и его соб­ствен­ных. В них нахо­дится много новых све­де­ний о жизни о. Арсе­ния, появ­ля­ются под­лин­ные имена близ­ких к нему людей (А. Ф. Бату­рина, А. Ф. Берг, Юрий и Кира Бах­мат и др.). Впер­вые изда­ва­е­мые тек­сты сооб­щают нам о поезд­ках отца Арсе­ния к епи­скопу Афа­на­сию (Саха­рову), о его связи с про­то­и­е­реем Сер­гием Орло­вым (в тай­ном постриге – иеро­мо­нах Сера­фим), с про­то­и­е­реем Алек­сан­дром Толг­ским, про­то­и­е­реем Все­во­ло­дом Шпил­ле­ром. Ока­зы­ва­ется, целый ряд хорошо извест­ных нам людей, теперь уже почив­ших, близко знали отца Арсе­ния и тайно обща­лись с ним (Д. И. Мели­хов, Т. Н. Каме­нева, Л. А. Дили­ген­ская и др.). Нас не должна удив­лять такая искус­ная и стро­гая кон­спи­ра­ция – в новых вос­по­ми­на­ниях рас­ска­зы­ва­ется, как жила духов­ная община отца Арсе­ния в годы гоне­ний и в послед­ний период его жизни в Ростове Вели­ком, как учи­лась беречь свою тайну. Эта тайна и теперь еще не пол­но­стью откры­лась – мы не знаем под­лин­ного мир­ского имени отца Арсе­ния, не нашли назва­ния храма, где он слу­жил в Москве. Но мы бла­го­да­рим Бога за бла­го­дат­ный дар при­об­ще­ния к вели­кому пас­тыр­скому подвигу заме­ча­тель­ного старца и див­ного чудо­творца, столь близ­кого к нам по времени.
      Про­то­и­е­рей Вла­ди­мир Воро­бьев­Фев­раль 2000 г.

      Ответить »
      • Ирина Под­лес­ная, 02.04.2021

        Спаси Вас Гос­подь и низ­кий поклон за книгу. Пере­чи­ты­ваю каж­дый пост. Сила веры вели­кая, дай, Боже, веру — пусть не с гор­чич­ное, хоть с мако­вое зер­нышко… Очень наде­юсь про­чи­тать про­дол­же­ние. С ува­же­нием и сер­деч­ной бла­го­дар­но­стью, р. Б. Ирина.

        Ответить »
  • Татьяна Туфа­нова, 11.09.2016

    Огром­ное спа­сибо за книгу. Про­чи­тала на одном дыха­нии и буду еще не один раз воз­вра­щаться к этой заме­ча­тель­ной книге, мно­гому научив­шей меня.

    Ответить »
  • Фоти­ния М., 08.09.2016

    Про­чла два­жды, согласна с каж­дым сло­вом Галины.

    Ответить »
  • Галина Меще­ря­кова, 19.06.2016

    Спа­сибо Гос­поду! Каким-то чудом открыла книгу. Читаю и буду пере­чи­ты­вать. Бла­го­сло­венна Рос­сия, имея таким сыновей!

    Ответить »
  • Али­шер Гулямов, 11.07.2015

    Про­чи­тал эту книгу с боль­шим инте­ре­сом и тре­пе­том. Часто вспо­ми­наю и пере­чи­ты­ваю главы. Сове­тую дру­зьям тоже про­чи­тать это про­из­ве­де­ние. Хорошо что она есть в Интер­нете. Отец Арсе­ний для мно­гих стал и может стать при­ме­ром в жизни неза­ви­симо от веры, нации, расы и т.д. Спа­сибо созда­те­лям этого про­из­ве­де­ния. С искрен­ним ува­же­нием, А.Г.

    Ответить »
  • Татьяна Жадан, 09.06.2015

    Спа­сибо за книгу! Она учит осень МНОГОМУ.

    Ответить »
  • Галина, 13.12.2014

    Про­чи­тала на одном дыха­нии. Инте­ресно, есть ли такие люди сегодня?

    Ответить »
  • Андрей, 24.11.2014

    Насто­я­щие СВЯТЫЕ два­дца­того века

    Ответить »
  • р.Б.Татиана, 09.09.2014

    Спаси Гос­поди за такую книгу. Читала — пла­кала. Читала на одном дыха­нии. Столько поучительного!

    Ответить »
  • Фоти­ния, 21.06.2014

    Спа­сибо боль­шое. С тре­пе­том и бла­го­го­ве­нием читала каж­дую строчку.

    Ответить »
  • Кирилл, 27.01.2014

    Отлич­ная книга, читал с сыном-под­рост­ком, ему понравилось!

    Ответить »
  • Роман, 21.01.2014

    Совет­ский реализм

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки