Отец Арсений - прот. Владимир Воробьёв

Отец Арсений - прот. Владимир Воробьёв

(439 голосов4.5 из 5)

Часть вторая. Путь

Предисловие ко второй части

В этой части собраны вос­по­ми­на­ния и рас­сказы об о. Арсе­нии, а также о людях, так или иначе сопри­ка­сав­шихся или встре­чав­шихся с ним. Одни больше, а дру­гие меньше.

Вы встре­ти­тесь здесь с людьми, имена кото­рых уже встре­ча­лись в пер­вой части – “Лагерь”, встре­тите и новых людей, то ли духов­ных детей о. Арсе­ния, то ли тех, кто, одна­жды узнав о. Арсе­ния, навсе­гда унес с собой веру в Бога, понял, что такое насто­я­щий веру­ю­щий чело­век, несу­щий людям добро, радость и исце­ле­ние от тягот жизни.

Он, о. Арсе­ний, умел брать на себя труд­но­сти и грехи дру­гих людей, учил их молиться, так что они могли найти путь к Богу, он вос­пи­ты­вал в чело­веке веру, давал ему пони­ма­ние радо­сти сотво­ре­ния добра. Нам не дано знать, сколь­ким людям облег­чил он жиз­нен­ный путь и сколь­ких при­вел к Гос­поду и дальше вел по этой дороге веры, но мы знаем, что таких людей было много, очень много. Про­чтя собран­ные вос­по­ми­на­ния, рас­сказы и записки, вы пой­мете и уви­дите жиз­нен­ный путь о. Арсе­ния, а также людей, жизнь кото­рых слу­жит для нас при­ме­ром. Мы должны глу­боко бла­го­да­рить всех духов­ных детей о. Арсе­ния, зна­ко­мых и дру­зей его, напи­сав­ших о нем или о своей жизни, свя­зан­ной с ним в той или иной степени.

Читая вос­по­ми­на­ния, рас­сказы и записки эти, невольно чув­ству­ешь ту необы­чай­ную свя­тую любовь и глу­бо­кое почи­та­ние о. Арсе­нием Матери Божией, к Кото­рой он посто­янно воз­но­сил молитвы о нас, грешных.

Пре­свя­тая Бого­ро­дица, моли Бога о нас!

Вспоминаю

Поезд оста­но­вился, и о. Арсе­ний вышел из вагона. Шла весна 1958 г, буй­ная, радост­ная, весе­лая. Было утро, яркое, сол­неч­ное. Местами на земле лежал нерас­та­яв­ший снег, бле­стели голу­бые от весен­него неба лужи.

Пройдя по пер­рону и выйдя на при­вок­заль­ную пло­щадь, о. Арсе­ний осмот­релся. Чистый, про­зрач­ный воз­дух про­чер­чи­вал узоры дале­ких коло­ко­лен, главы церк­вей с погну­тыми кре­стами на куполах.

В тело­грейке, шапке-ушанке, с веще­вым меш­ком за спи­ной, с неболь­шой седой боро­дой, о. Арсе­ний, при пер­вом взгляде на него, казался кол­хоз­ни­ком, при­е­хав­шим в город за про­дук­тами, но какие-то еле уло­ви­мые черты в одежде, походке, манере обще­ния гово­рили, что он вер­нулся из заключения.

Город был тот же, что и два с поло­ви­ной деся­ти­ле­тия тому назад, но еще больше обвет­шал, стал гряз­нее и мрач­нее, и даже весен­няя погода не ожив­ляла его, а наобо­рот, под­чер­ки­вала убо­же­ство давно не ремон­ти­ро­ван­ных домов, раз­би­тых булыж­ни­ком мосто­вых, заму­со­рен­ных дорож­ных канав, обшар­пан­ность ларь­ков и пала­ток, гне­ту­щую одно­цвет­ность всего окружающего.

Отец Арсе­ний опу­стил руку в кар­ман тело­грейки, достал записку с адре­сом и пошел разыс­ки­вать дом Надежды Пет­ровны. Все было сей­час новым: люди, раз­го­воры, пове­де­ние людей и сам малень­кий горо­док, кото­рый он когда-то часто посе­щал и подолгу в нем жил.

Мона­стыр­ская, Зареч­ная, Посад­ская улицы стали ули­цами или про­спек­тами Энгельса, Марата, Совет­ской, Граж­дан­ской, Ильичевской.

Отец Арсе­ний долго рас­спра­ши­вал, ходил, и нако­нец перед ним появи­лась, под­ни­ма­ясь в гору, нуж­ная ему улица. Он разыс­кал дом и, подойдя к закры­той калитке, дер­нул ручку звонка в отвер­стии забора.

Позво­нив несколько раз и услы­шав, как в доме дре­без­жит коло­коль­чик, но никто не выхо­дит, о. Арсе­ний бес­по­мощно огля­нулся, не зная, что же делать. Стало холодно, дорога уто­мила, пере­садки, вол­не­ния, томи­тель­ная неиз­вест­ность, ото­рван­ность от при­выч­ной лагер­ной жизни, суета сво­боды заста­вили поте­рять внут­рен­нюю собран­ность и спо­кой­ствие. Оста­ва­ясь сто­ять у калитки, о. Арсе­ний рас­те­рялся. Куда же идти? Что делать? В городе он никого не знал, был вто­рой адрес, но, обыс­кав все кар­маны, не нашел его. Необ­хо­дим был чело­век, кото­рый помог бы снять в городе ком­нату. Надо было отдох­нуть, пожить одному, при­вык­нуть ко всему новому, понять, войти в жизнь на воле, от кото­рой он отвык за дол­гие годы лагер­ной жизни, и затем уже спи­саться с духов­ными детьми и дру­зьями. Что делать? Может быть, Надежда Пет­ровна уехала? У калитки сто­яла неболь­шая ска­мейка, поте­рев ее рука­ви­цей, о. Арсе­ний в изне­мо­же­нии сел.

“Я заду­мался, – рас­ска­зы­вал потом о. Арсе­ний, – заду­мался о том, что неза­метно под­дался духу гор­дыни, возо­мнил, что справ­люсь с новой жиз­нью один, без дру­зей своих и духов­ных детей, при­выкну к новому, а Гос­подь пока­зал сей­час мои заблуж­де­ния. Все окру­жа­ю­щее пугало, было незна­комо, чуждо. Одна надежда была на Господа”.

По улице про­хо­дили ред­кие про­хо­жие, а ста­рик в тело­грейке, веще­вым меш­ком за спи­ной, полу­со­гнув­шись, сидел на ска­мейке, при­сло­нив­шись к забору, и как будто дре­мал. Горо­док, улица, запер­тый домик – все отда­ли­лось, ушло, и оста­лась только одна молитва к Гос­поду и Матери Божией, в кото­рой о. Арсе­ний про­сил про­стить его за гор­дость, неве­рие в помощь близ­ких своих.

Время шло, и часа через три из сосед­него дома вышла жен­щина и спро­сила: “Вам кого, граж­да­нин?” – и о. Арсе­ний удив­ленно уви­дел себя на ска­мейке, рядом с забо­ром, незна­ко­мую улицу и жен­щину, сто­я­щую около него, и с тру­дом осо­знал, где нахо­дится. Разыс­кав в кар­мане записку, отец Арсе­ний отве­тил: “Надежду Пет­ровну”, – но вопросы про­дол­жа­лись: “Кто? Откуда, зачем? Давно ли в городе?”

Отец Арсе­ний отве­чал одно­сложно: “Зна­ко­мый. В гости, давно не виде­лись”. Каза­лось, что пре­рвать любо­пыт­ству­ю­щий допрос нельзя, но в этот момент подо­шла жен­щина к калитке, и о. Арсе­ний понял, что это Надежда Пет­ровна. Так про­изо­шел его при­езд в город и встреча с Надеж­дой Пет­ров­ной, у кото­рой он про­жил более 15-ти послед­них лет своей сво­бод­ной жизни.

Жизнь Надежды Пет­ровны была далеко не обычна. Дочь учи­теля, она в 16 лет всту­пила в пар­тию, участ­во­вала в граж­дан­ской войне, руко­во­дила жен­от­де­лом губер­нии, рабо­тала в пар­тий­ных орга­нах, посту­пила в Инсти­тут крас­ной про­фес­суры, кон­чила его и пере­шла на работу на так назы­ва­е­мый “идео­ло­ги­че­ский фронт”.

Ста­тьи, бро­шюры, книги, напи­сан­ные ею, обрели извест­ность. Рабо­тала со Сквор­цо­вым-Сте­па­но­вым и Вар­гой, изби­ра­лась деле­га­том раз­лич­ных съез­дов, но в 1937 году аре­сто­вы­ва­ется и только в конце 1955 года осво­бож­да­ется “по чистой” в воз­расте 55 лет. Из троих детей в живых оста­лась стар­шая дочь Мария, кото­рая к моменту выхода Надежды Пет­ровны из лагеря уже давно была заму­жем за воен­ным вра­чом. Сын Юрий, про­быв несколько лет в дет­ском доме, был взят на фронт, где и погиб 19-ти лет, млад­ший, Сер­гей, умер в этом городе в дет­ском доме. Жить в Москве Надежда Пет­ровна не захо­тела и решила посе­литься там, где умер и похо­ро­нен малень­кий Сер­гей. Убеж­де­ния, любовь, инте­рес к жизни, когда-то вол­но­вав­шее про­шлое – все было вытрав­лено, стерто допро­сами, уни­же­нием, лаге­рем. В душе оста­лась посто­ян­ная боль. Дочь и зять купили в этом городке для Надежды Пет­ровны неболь­шой, но хоро­ший домик с уют­ным садом. В 1952 году встре­тил о. Арсе­ний в лагере мужа Надежды Пет­ровны – Павла, тяжело болев­шего, но почти до самой смерти про­дол­жав­шего рабо­тать на тяже­лых рабо­тах. Павел сдру­жился с о. Арсе­нием и попро­сил, если о. Арсе­нию удастся выйти из лагеря, разыс­кать жену, рас­ска­зать о его жизни и, если будет воз­можно, помочь ей. В конце 1956 года, еще нахо­дясь в лагере, о. Арсе­ний спи­сался со сво­ими дру­зьями, и они с боль­шим тру­дом нашли Надежду Пет­ровну, кото­рая к этому вре­мени уже жила своем домике в Р. Отец Арсе­ний напи­сал ей обсто­я­тель­ное письмо об умер­шем муже, о послед­них днях его жизни, и вот тогда-то и при­гла­сила она, чтобы после осво­бож­де­ния при­е­хал о. Арсе­ний к ней жить.

При­няла Надежда Пет­ровна о. Арсе­ния хорошо, он подробно рас­ска­зал ей о жизни ее мужа в лагере, о его несги­ба­е­мой стой­ко­сти, мыс­лях, выска­зан­ных им перед смер­тью. Мно­гое рас­ска­зал. Слу­шая о. Арсе­ния, Надежда Пет­ровна то пла­кала, то лицо ее ста­но­ви­лось гнев­ным, злым, и она повто­ряла одну и ту же фразу: “Какой чело­век был Павел! Какой чело­век! Погу­били созна­тельно, пред­на­ме­ренно. Мерзавцы!”

Про­жил о. Арсе­ний у Надежды Пет­ровны несколько дней и почув­ство­вал, что трудно ему, чуждо все здесь. Молиться стес­нялся и все время чув­ство­вал себя гостем, хотя и жил один в ком­нате, да и вто­рой адрес нашел за это время в кар­мане телогрейки.

Побла­го­да­рив Надежду Пет­ровну за госте­при­им­ство, ушел жить к Марии Сер­ге­евне, своей хоро­шей зна­ко­мой и духов­ной дочери из Москвы. “При­шла я, – рас­ска­зы­вает Надежда Пет­ровна, – дней через десять наве­стить о. Арсе­ния, тогда звала его Пет­ром Андре­еви­чем. Смотрю – домик вет­хий, живет в каком-то чулане, кро­вать склад­ная, лома­ная, оде­яло ста­рое, сит­це­вое, а сама Мария Сер­ге­евна от ста­ро­сти еле дви­га­ется и не только помочь о. Арсе­нию не может, а и сама тре­бует ухода. В общем, битый битого везет. Стала звать его опять к себе жить, а он посмот­рел на меня как-то по-осо­бому, кротко-кротко и ска­зал: “Воз­можно ли это? Я ведь свя­щен­ник, иерей, молюсь подолгу и бого­слу­же­ние дома совер­шаю, а у Вас взгляды дру­гие, вы неве­ру­ю­щая, ате­истка, кроме того, ко мне и дру­зья при­ез­жать будут, и не один, а много. Непод­хо­дя­щий я для Вас постоялец”.

Вижу, что и Мария Сер­ге­евна не одоб­ряет его пере­езда ко мне, но почему-то неиз­ме­римо стало жалко мне его, при­шла я на вто­рой день и увела к себе. Посе­лила о. Арсе­ния в боль­шой ком­нате, окна в сад выхо­дят, тихо, спо­койно там. Стала уха­жи­вать за ним, одна ведь живу. Дочь с мужем хорошо, если один раз в месяц из Москвы при­едут, а внучка только на кани­кулы зимой при­ез­жала. Вре­мени сво­бод­ного много, читала все больше, а тут вроде бы и заня­тие, да и вижу – чело­век он очень инте­рес­ный и какой-то осо­бен­ный. Вна­чале не пони­мала, что в нем осо­бен­ного? Пер­вое время все молился – днем, вече­ром, ночью, утром. Ико­ночку взял у Марии Сер­ге­евны, пове­сил в уго­лок, лам­падку посто­янно под­дер­жи­вал горя­щей. Странно мне все это было, непо­нятно. Думала – без обра­зо­ва­ния он, фана­тик, или лагерь сильно повлиял, но по раз­го­вору – интел­ли­гент­ный. Стала при­смат­ри­ваться к нему, ино­гда вече­рами подолгу раз­го­ва­ри­вали, и поняла я тогда, что передо мною чело­век огром­ных зна­ний, куль­туры и какого-то осо­бого, высо­кого духа и доб­роты необыч­ной. Поняла все это в тече­ние полу­тора меся­цев. При­смат­ри­ва­ясь к о. Арсе­нию, заме­тила, что не при­вык он еще к сво­боде и лагерь не остав­ляет его, со всем его страш­ным про­шлым. Хотя и ска­зал он мне, что будут к нему при­ез­жать дру­зья, но никто ни разу не при­ез­жал, а писем он также никому не писал и, как потом узнала, запре­тил и Марии Сер­ге­евне сооб­щать кому-нибудь, что живет здесь.

Пер­вые три недели на улицу не выхо­дил, а потом стал сидеть на улице на ска­ме­ечке. Состо­я­ние его было мне понятно, так как и со мною, и с моими дру­зьями по выходе из лагеря про­ис­хо­дило нечто подоб­ное: одни замы­ка­лись в себе, а в дру­гих про­сы­па­лась нер­возно-кипу­чая дея­тель­ность, сме­няв­ша­яся потом депрессией”.

“Стала я, – рас­ска­зы­вала потом Надежда Пет­ровна, – больше гово­рить с о. Арсе­нием, рас­спра­ши­вать, рас­ска­зы­вать о себе, а также попро­сила раз­ре­ше­ния захо­дить к нему, когда он молился или совер­шал бого­слу­же­ние, и в эти моменты ста­но­вился он дру­гим чело­ве­ком, ранее мною не видан­ным, пора­жав­шим, меня.

Помню: как-то вече­ром охва­тила меня тоска гне­ту­щая, давя­щая. Дети Юрий и Сер­гей неот­ступно сто­яли перед гла­зами, вспо­ми­нала все время мужа, и что-то тем­ное запол­зало мне в душу, хоте­лось бро­ситься на пол и биться голо­вой, кри­чать, рыдая, обо всем поте­рян­ном, утра­чен­ном. Жизнь каза­лось бес­цель­ной и ненуж­ной теперь. Для чего жить? Для чего? Я мета­лась по ком­нате, кида­лась на кро­вать, заку­сы­вая зубами подушку, вста­вала и без­звучно пла­кала, слезы зали­вали лицо. Кто мне помо­жет? Кто мне отве­тит за то, что слу­чи­лось? Кто?

Было так тяжело, что я хотела уме­реть. Мне вспо­ми­на­лись стра­да­ния детей в дет­ских домах, ужас рас­ста­ва­ния с ними при аре­сте, их рас­ши­рен­ные глаза, пол­ные страха и мольбы, обра­щен­ные ко мне, ухо­дя­щей с аре­сто­вав­шими меня работ­ни­ками НКВД. Смерть мужа в лагере. Допросы и моя жизнь. Все про­но­си­лось с какой-то осо­бой чет­ко­стью, обостренно, болез­ненно. Хоте­лось куда-то бежать и потре­бо­вать ответа: ЗАЧЕМ все это было?

Я одна в доме, Петр Андре­евич – измож­ден­ный и ото­рван­ный от жизни чело­век, не могу­щий мне помочь, но рядом никого не было, и я, плача, все же пошла к нему. Тоска, скорбь и какая-то осо­бая озлоб­лен­ность охва­тили меня. Я вошла без стука. Петр Андре­евич стоял в углу перед ико­ной Божией Матери, неярко горела лам­падка, и он в пол­ный голос молился. Я вошла, громко, резко открыв дверь, но он не обер­нулся. Оста­но­вив­шись, услы­шала слова молитвы, четко про­из­но­си­мые им:

“Царица моя пре­б­ла­гая, надежда моя Бого­ро­дица, защит­ница сирым и стран­ным, оби­ди­мым Покро­ви­тель­ница, поги­ба­ю­щим спа­се­ние и всем скор­бя­щим уте­ше­ние, видишь мою беду, видишь мою скорбь и тоску. Помоги мне, немощ­ному, укрепи меня, страж­ду­щего. Обиды и горе­сти зна­ешь Ты мои, раз­реши их, про­стри руку Свою надо мною, ибо не на кого мне наде­яться, только Ты одна защит­ница у меня и пред­ста­тель­ница перед Гос­по­дом, ибо согре­шил я без­мерно и гре­шен перед Тобою и людьми. Будь же, Матерь моя, уте­ши­тель­ни­цей и помощ­ни­цей, сохрани и спаси мя, отгони от меня скорбь, тоску и уныние.

Помоги, Матерь Гос­пода Моего!”

Отец Арсе­ний окон­чил молитву, пере­кре­стился, встал на колени, поло­жил несколько покло­нов, про­чел еще какую-то молитву, кото­рую я не запом­нила, и встал с колен. А я, ухва­тив­шись за косяк двери, рыдала громко, обли­ва­ясь сле­зами, и только слова молитвы к Божией Матери отчет­ливо зву­чали передо мною. Забе­гая впе­ред, хочу ска­зать, что они запом­ни­лись мне на всю жизнь, запом­ни­лись мгно­венно, навсе­гда, запом­ни­лись так, как я вос­при­няла их тогда. Сквозь охва­тив­шие меня рыда­ния я смогла ска­зать только одно: “Помо­гите, мне очень тяжело!”

Ничего не спра­ши­вая, Петр Андре­евич ото­рвал меня от двер­ного косяка и поса­дил на стул. Захле­бы­ва­ясь от рыда­ний, я стала гово­рить, сперва озлоб­ленно, потом раз­дра­женно и нако­нец успо­ко­и­лась. И вся моя жизнь, вся до мель­чай­ших подроб­но­стей вста­вала передо мной, и я выплес­ки­вала ее на о. Арсе­ния. Рас­ска­зы­вала о себе, детях, муже, о горе, стра­да­ниях, о своей жизни, об ошиб­ках, стрем­ле­ниях, о про­шлой работе. Про­шлое, обна­жен­ное про­шлое вдруг пред­стало передо мной совер­шенно по-дру­гому. Рас­ска­зы­вая о себе, я уви­дела не только себя, но и тех людей, кото­рым я при­но­сила стра­да­ния, боль, уни­же­ние, воз­можно, и смерть. Все про­шло перед моими гла­зами. Слова молитвы, услы­шан­ные мной, во все время моего рас­сказа, незримо при­сут­ство­вали, как бы осве­щая мне путь. Гово­рила я долго, несколько часов, а о. Арсе­ний, опер­шись руками на стол, недвижно слу­шал меня, не пре­ры­вая, не поправ­ляя. Когда я кон­чила, сама уди­вив­шись тому, что рас­ска­зала, о. Арсе­ний встал, подо­шел к иконе, попра­вил лам­падку, пере­кре­стился несколько раз и стал гово­рить. Гово­рил он, веро­ятно, недолго, но то, что ска­зал, еще и еще раз заста­вило меня понять все свои стра­да­ния иначе, чем я пони­мала их раньше. Ведь стра­дала и мучи­лась я и за те дела, кото­рые когда-то совер­шала, ведь и от моих поступ­ков и дей­ствий стра­дали люди, а я не думала о них, забы­вая об их муче­ниях. Почему я должна быть лучше их?

Отец Арсе­ний ска­зал: “Хорошо, что Вы мне рас­ска­зали свою жизнь, ибо пол­ная откро­вен­ность – это кла­дезь очи­ще­ния сове­сти чело­века. Вы най­дете себя, Надежда Пет­ровна”, – и три­жды бла­го­сло­вил меня. Я не стала сразу веру­ю­щей, но поняла, что есть мно­гое, то мно­гое, что упу­щено мною в жизни, и это упу­щен­ное и ранее не най­ден­ное с помо­щью Божией и о. Арсе­ния я нашла. Сперва я при­выкла к нему, потом при­вя­за­лась и уви­дела в нем чело­века совер­шенно необыч­ного, несу­щего в себе глу­бо­кую духов­ность, веру и доб­роту к людям. Нико­гда не могла я пред­по­ло­жить, что худой уста­лый чело­век, при­шед­ший ко мне в лагер­ной тело­грейке, ока­жет такое вли­я­ние на меня и я стану веру­ю­щей, ранее отри­цав­шая Бога и гнав­шая Его.

Этот раз­го­вор в очень боль­шой сте­пени сбли­зил меня с о. Арсе­нием, и он стал меньше стес­няться, посте­пенно отта­и­вать, инте­ре­со­ваться окру­жа­ю­щим и к исходу вто­рого месяца напи­сал уже несколько писем, и, веро­ятно, дня через четыре при­е­хало к нему сразу несколько чело­век. Нечего греха таить, пока­за­лись мне эти люди несколько стран­ными, но только вна­чале, а потом я поняла их, и сама, веро­ятно, стала такой же, как и они. Со мно­гими сдру­жи­лась и полю­била их”.

“Меся­цев через пять-шесть я уже стала духов­ной доче­рью о. Арсе­ния, – рас­ска­зы­вала Надежда Пет­ровна, – но одно собы­тие, про­ис­шед­шее в это время, осо­бенно повли­яло на меня.

Был у нас с мужем боль­шой нам друг и това­рищ Нико­лай. Аре­сто­ван он был одно­вре­менно с Пав­лом – моим мужем – и про­хо­дил по одному и тому же делу. В 1955 г. выпу­стили его, реа­би­ли­ти­ро­вали, вос­ста­но­вили во всем и вся. Рабо­тая в Харь­кове на боль­шой хозяй­ствен­ной долж­но­сти, был он в коман­ди­ровке в Москве и решил заехать ко мне. После лагеря не виде­лись мы, а только переписывались.

При­е­хал! Я рас­спра­ши­вать стала, как в лагере жил, о себе рас­ска­зы­ваю, почему вдруг в этом городе живу, о детях плачу. Нико­лай о себе рас­ска­зы­вает, конечно, арест, лагерь, допросы, вспо­ми­нает, кто донес о несу­ще­ству­ю­щем деле. Стал о моей дочери рас­спра­ши­вать, а потом вдруг спро­сил, сме­ясь: “Надежда, а ты замуж не вышла? Раз­де­вался когда, уви­дел – муж­ская шляпа и пальто у тебя в перед­ней висят. Чьи это?”

А я ему отве­тила что-то рез­кое, но тут же спо­хва­ти­лась и ска­зала, что живет у меня жилец, хоро­ший зна­ко­мый, с мужем в лагере в послед­ний год его жизни сидел. Нико­лай, веро­ятно, маши­нально, спро­сил: “Кто он?” – Я назвала: “Свя­щен­ник, Стрель­цов Петр Андре­евич, ты его знать не можешь, ведь послед­ние четыре года вы сидели в раз­ных лаге­рях с Павлом”.

Нико­лай бук­вально под­ско­чил и закри­чал: “Отец Арсе­ний! Здесь! Где он?”

Ворвался без стука к о. Арсе­нию в ком­нату, и я слы­шала, что он кри­чал: “Отец Арсе­ний! Отец Арсений!”

Я сле­дом за Нико­лаем вошла в ком­нату и уви­дела, как Нико­лай обни­мает о. Арсе­ния и, что меня крайне уди­вило, пла­чет, и еще более уди­вило, что он вдруг ска­зал: “Гос­поди! Какая радость, что Вас встре­тил. Запра­ши­вал о Вас, искал через зна­ко­мых, а ответа нет. Бла­го­сло­вите меня, Бога ради”, – и пошел под благословение.

Сели, раз­го­ва­ри­вают и меня забыли. Вышла я чай при­го­то­вить. Готовлю и удив­ля­юсь! Что такое с моим покой­ным Пав­лом про­изо­шло и с Нико­лаем? Почему они оба от о. Арсе­ния, можно ска­зать, без ума? Чай я поста­вила, но о. Арсе­ний и Нико­лай его так и не пили. К ночи Нико­лай при­шел. Пока его не было, я все раз­мыш­ляла. Хоро­ший, доб­рый о. Арсе­ний, но чтобы Нико­лай, ком­му­нист, под его бла­го­сло­ве­ние подо­шел, было мне непонятно.

О чем они тогда гово­рили несколько часов кряду, я не знала, а уже потом, через несколько лет, Нико­лай ска­зал мне, что исповедовался.

При­шел Нико­лай какой-то про­свет­лен­ный и пер­вое время мол­чал, а потом всю ночь гово­рил об о. Арсе­нии. Вна­чале это меня даже обо­злило. При­е­хал чело­век ко мне, не видел без­дну лет и вне­запно ушел. Конечно, хоро­ший чело­век о. Арсе­ний, но посту­пать так по отно­ше­нию ко мне, столько пере­нес­шей, каза­лось бес­такт­ным и непра­виль­ным. Мог бы с о. Арсе­нием и потом пого­во­рить, и я раз­дра­женно ска­зала: “Послу­шай, Нико­лай! Сама вижу, что Петр Андре­евич чело­век хоро­ший, но ты-то почему так к нему отно­сишься? Под бла­го­сло­ве­ние подо­шел, меня оста­вил, к нему бро­сился! Ведь столько лет меня не видел!”

Посмот­рел на меня Нико­лай удив­ленно и начал рас­ска­зы­вать. Долго гово­рил, очень долго, и уви­дела я Петра Андре­евича, о. Арсе­ния, совер­шенно по-другому.

Помню его рас­сказ: “Лагерь, Надя, мне жизнь по-новому пока­зал: взгляды, людей, идеи, собы­тия, свое про­шлое и насто­я­щее оце­нил я иначе, чем раньше рас­смат­ри­вал. Сама в лаге­рях была, зна­ешь! На воле чело­век доб­рый, вер­ный, отзыв­чи­вый, цены ему нет, и веришь в него, а попал этот чело­век в лагерь – и сразу видишь: шкур­ник, донос­чик, пре­да­тель – дрянь. Отца и мать пре­даст. Мы с тобой таких видели, из-за них сидели мно­гие годы, близ­ких потеряли.

А этот чело­век, Надя, не одну сотню людей спас от смерти и мук. Чем спас? Доб­рым сло­вом, забо­той, помо­щью. Ты зна­ешь, что в лагере зна­чила внут­рен­няя, мораль­ная под­держка? Все зна­чила, больше, чем еда.

Мы в лаге­рях к своим тяну­лись: пар­тий­ный к пар­тий­ному, интел­ли­гент к интел­ли­генту, кол­хоз­ник к кол­хоз­нику, вор к вору, шпана к шпане, и если помо­гали, то только своим, да и помо­гали-то редко, больше пре­да­вали, а он, о. Арсе­ний, всем помо­гал. Не было у него своих и чужих, а про­сто были люди, кото­рым нужна помощь. Так он и меня с Пав­лом нашел. Были мы на грани отча­я­ния, хотели бежать, а ведь это было рав­но­сильно смерти. Ничего никому не гово­рили, а он нака­нуне нашего побега с этапа подо­шел к нам и заговорил.

Мы смот­рим на него как обал­де­лые. Откуда он знает? Рас­те­ря­лись. Страшно нам, Надя, стало с Пав­лом. Отго­во­рил убеж­денно, лас­ково, и успо­ко­и­лись мы.

Когда я в бараке услы­шал, что он поп, пре­зри­тельно к нему отнесся, да и вид у него был самый нека­зи­стый. Про­жил я с ним в бараке около года, и стал он для меня и Павла как звезда путе­вод­ная. При­смот­рись, Надя, к нему, – при­смот­рись, и тоже к нему под бла­го­сло­ве­ние пойдешь!”

Сильно повлиял на меня рас­сказ Нико­лая, да я к тому вре­мени и сама, как уже гово­рила, к о. Арсе­нию при­вя­за­лась, это меня про­сто уход к нему Нико­лая расстроил”.

Про­должу рас­сказ об о. Арсе­нии и его жизни.

Ком­ната, кото­рую ему предо­ста­вила Надежда Пет­ровна, была боль­шая. Окна выхо­дили в сад, заса­жен­ный ябло­нями, виш­нями, ряби­ной. Сосед­ний двор был далеко и совер­шенно не виден, зимой чуть-чуть просвечивал.

Рано утром рыжий петух взле­тал на забор и зади­ри­сто кри­чал несколько раз, в это время о. Арсе­ний вста­вал и начи­нал утрен­ние молитвы. Потом опять ложился, а в семь утра начи­нал службу до девяти. От семи до девяти, когда он слу­жил, при­сут­ство­вали все при­е­хав­шие к нему духов­ные дети и ино­гда Надежда Пет­ровна. После службы он бесе­до­вал с при­е­хав­шими или рабо­тал. Писал письма, ино­гда дик­то­вал их, когда плохо себя чув­ство­вал. Много читал книг по искус­ству и также писал.

При­ез­жало очень много народа, именно очень много.

Вера Дани­ловна. Высо­кая, седая и внешне стро­гая и недо­ступ­ная, а на самом деле милей­ший и доб­рей­ший чело­век. Самый близ­кий друг и духов­ная дочь о. Арсе­ния, при­шед­шая к нему когда-то одной из пер­вых. Почти все из нас лечи­лись у нее, она была вра­чом. При­ез­жали еще два врача – Люд­мила и Юля, почти одних лет. При­ез­жала с мужем и детьми Ирина, кра­си­вая, лет 45–50. Вме­сте с Верой Дани­лов­ной они лечили о. Арсе­ния и ино­гда даже уво­зили его в Москву, чтобы поло­жить то в одну, то в дру­гую кли­нику. Отец Арсе­ний все­гда отка­зы­вался, не хотел, спо­рил, но под общим нажи­мом сда­вался. В этих слу­чаях к ним при­со­еди­ня­лась Надежда Пет­ровна, соби­рала вещи, и о. Арсе­ний бук­вально выстав­лялся из дома, при этом он все­гда, уходя, гово­рил одну и ту же фразу: “Здо­ров я, выдумки все это, выдумки”.

Ирина была осо­бен­ной: мяг­кой, жен­ствен­ной, необы­чайно доб­рой, и никто бы не поду­мал, что это уже извест­ный врач-хирург, име­ю­щий зва­ние про­фес­сора и свою кафедру. Жизни Ирины я не знала, но видела, что о. Арсе­ний с каким-то осо­бым ува­же­нием отно­сился к ней.

Помню при­езды инже­нера Сази­кова, кра­си­вого, все­гда эле­гантно оде­того чело­века, бук­вально обо­жав­шего о. Арсе­ния. Раз­ме­рен­ной поход­кой, бывало, ходили они по саду и часами о чем-то гово­рили. Сази­ков был ост­ро­умен, наход­чив и, каза­лось, весел, но в его боль­ших карих гла­зах жила посто­ян­ная глу­бо­кая скорбь. При­ез­жал он часто и в один из своих при­ез­дов раз­го­во­рился со мной, ска­зав, что сидел вме­сте с о. Арсе­нием в лагере и что он быв­ший вор-рецидивист.

Я страшно уди­ви­лась и ска­зала, что он, веро­ятно, шутит, но Сази­ков отве­тил: “Я не сме­юсь, я ста­рый уго­лов­ник, кото­рого вырвал из этой среды о. Арсе­ний”. Сази­ков про­из­во­дил впе­чат­ле­ние чело­века, все­цело погло­щен­ного верой и рабо­той. Кто и что он за чело­век, я не знала, о. Арсе­ний учил нас нико­гда и никого не рас­спра­ши­вать, так было заве­дено, но года через четыре после пер­вого зна­ком­ства мы встре­ти­лись с Сази­ко­вым в Москве, и он стал частым гостем в нашей семье, вот тогда-то он и рас­ска­зал мне и мужу свою жизнь.

Помню, при­ез­жал совер­шенно седой чело­век с воле­вым лицом, воен­ной выправ­кой и про­ни­ца­тель­ными гла­зами. Про­ходя к о. Арсе­нию, он молча здо­ро­вался со мной и дру­гими людьми, сидев­шими в ком­нате Надежды Петровны.

Отец Арсе­ний встре­чал всех при­ез­жав­ших к нему все­гда радостно и при­вет­ливо, но этого чело­века как-то осо­бенно и тепло, и заду­шевно. Кто был при­ез­жа­ю­щий, мы не знали, а инте­ре­со­ваться, как я уже гово­рила, не пола­га­лось, но одна­жды о. Арсе­ний позвал меня и ска­зал: “Позна­комь­тесь! Иван Алек­сан­дро­вич Абро­си­мов. Меня не будет – не остав­ляйте его”. Я хотела что-то воз­ра­зить, но о. Арсе­ний настой­чиво и тре­бо­ва­тельно повто­рил: “Не остав­ляйте, не остав­ляйте! Вы, Иван Алек­сан­дро­вич, под­дер­жи­вайте зна­ком­ство с Таней, хоро­шее, доб­рое зна­ком­ство. Меня не будет – дру­гого иерея ему найдите”.

Вот и стали мы зна­комы с Ива­ном Александровичем.

Частым гостем был Алеша, лагер­ный Алеша-сту­дент. Рас­ска­зы­вать о нем не нужно, так как каж­дый из нас хорошо его знает как о. Алек­сея, при­няв­шего паству о. Арсе­ния на свои плечи и руки.

И все-таки я не могу удер­жаться, чтобы не напи­сать о нашем отце Алексее.

Милый, све­тя­щийся, голу­бо­гла­зый Алеша еще при жизни отца Арсе­ния стал его опо­рой и надеж­дой. Мяг­кий и доб­рый, он был отзыв­чив на чело­ве­че­ское горе, лас­ков с людьми, хорошо знал бого­слу­же­ние и про­ник­но­венно молился. Кто бы мог поду­мать, что Алек­сей ста­нет духов­ным отцом мно­гих из нас!

Помню встречу Сази­кова и Абро­си­мова у о. Арсе­ния, помню их встречу с Алек­сеем. Это встре­ча­лись люди, кото­рых свя­зы­вало что-то зна­чи­тельно боль­шее, чем дружба, вряд ли так могли встре­чаться даже любив­шие друг друга бра­тья. Сына Алек­сея Петю Сази­ков и Абро­си­мов бук­вально бого­тво­рили, зада­ри­вали игруш­ками и еще Бог знает чем.

Ино­гда при­ез­жал кол­хоз­ник или агро­ном, появ­лялся поэт-писа­тель или рабо­чий-токарь, какие-то ста­рушки интел­ли­гент­ного вида или ста­рый уче­ный с женой из Ленин­града, а ино­гда подолгу живал ста­рень­кий вла­дыка Иона, нахо­див­шийся на покое, но сохра­нив­ший юно­ше­скую память и трез­вый ум, боль­шой зна­ток исто­рии Рус­ской Церкви и богослужения.

При­ез­жало много народу, обо всех не напи­шешь, но хочется вспом­нить еще и Ната­лью Пет­ровну, кото­рая мно­гим из нас помо­гала, мно­гих спасла и сохра­нила в то время, когда о. Арсе­ний был в лагерях.

Страст­ная, поры­ви­стая, Ната­лья Пет­ровна все­гда была в дей­ствии. Как-то мне при­шлось наблю­дать ее раз­го­вор с одной из духов­ных доче­рей о. Арсе­ния. Трудно вспом­нить сей­час, о чем про­ис­хо­дил раз­го­вор, но я почему-то тогда обра­тила вни­ма­ние на ее руки. Худая рука ее то сжи­ма­лась в кула­чок, то взвол­но­ванно посту­ки­вала по ручке кресла, то чер­тила узоры на столе или нервно тере­била кромку ска­терти, и было видно, что рука соткана из нер­вов, нер­вов, кото­рые живут одной жиз­нью с мыс­лью и дви­же­нием пере­дают собе­сед­нику весь смысл раз­го­вора, пыта­ются заста­вить его понять самое глав­ное и основное.

Когда раз­го­вор при­об­ре­тал страст­ный харак­тер, то и руки начи­нали пере­да­вать напря­же­ние мысли, страст­ность души, и я, почти не слыша слов, пони­мала все ска­зан­ное, пони­мала зна­че­ние спора и его прин­ци­пи­аль­ность для Ната­лии Пет­ровны. Ино­гда рука в отча­я­нии бро­са­лась в про­стран­ство – это озна­чало, что собе­сед­ник не пони­мает, но посте­пенно дви­же­ние руки замед­ля­лось, и она спо­койно ложи­лась на ручку кресла, и я пони­мала, что спор окон­чен и Ната­лия Пет­ровна что-то доказала.

Люди вхо­дили и ухо­дили, писали и полу­чали ответы и уно­сили с собой спо­кой­ствие, веру, надежду на луч­шие и часть души самого о. Арсе­ния. Часто заме­чала я, что и сам о. Арсе­ний, говоря со сво­ими духов­ными детьми и дру­зьями, полу­чал от них что-то новое и с нетер­пе­нием ждал при­езда многих.

“Каж­дый чело­век, с кото­рым ты обща­ешься, обо­га­щает тебя, при­но­сит тебе кусо­чек света и радо­сти, и даже если при­нес он горе свое, ты нахо­дишь во всем волю Божию, и видя, как чело­век вме­сте с тобой пре­одо­ле­вает горе, раду­ешься за него.

Но есть среди моих духов­ных детей такие, кото­рые обнов­ляют меня каж­дый раз, когда я встре­чаю их. Они для меня свет и радость!”

Много раз при­хо­ди­лось мне молиться с о. Арсе­нием. Бывало, стоим мы в ком­нате, полу­темно. Осве­щены лам­пад­ками только иконы, о. Арсе­ний слу­жит. Читает отчет­ливо, ясно, и чув­ству­ется, что весь ушел в молитву, молится так, что и ты, только что при­е­хав­ший и сошед­ший с поезда и еще не отре­шив­шийся от дороги и мос­ков­ской суеты, посте­пенно идешь за ним, забы­ва­ешь все окру­жа­ю­щее и только видишь иконы Божией Матери, вни­ка­ешь в слова молитв, и где-то внутри тебя начи­нает заго­раться радость обще­ния с вели­ким таин­ством Гос­под­ней службы.

Скло­нив­шись на колени, читает о. Арсе­ний про себя иерей­ские молитвы, и тогда вхо­дит тишина, и ты начи­на­ешь в это время молить Гос­пода о мило­сти к тебе, о про­ще­нии гре­хов, о даро­ва­нии испол­не­ния своих просьб. Нет ком­наты, нет рядом сто­я­щих с тобой, ты сто­ишь в храме, горят лам­пады, лик Божией Матери, Вла­ди­мир­ской и Казан­ской, смот­рит с икон, как бы обни­мая тебя своей все­про­ща­ю­щей мило­стью, и о. Арсе­ний ведет к согре­ва­ю­щему и осве­ща­ю­щему свету молитвы. Молиться рядом с о. Арсе­нием для всех нас все­гда было боль­шой радостью.

Много еще можно рас­ска­зы­вать об о. Арсе­нии, очень много, но мне дума­ется, что глав­ное я рассказала.

При­езд о. Арсе­ния в город напи­сан мною на основе его рас­сказа нам. О Надежде Пет­ровне напи­сала с ее раз­ре­ше­ния, осталь­ное – мои лич­ные впе­чат­ле­ния, а у тех, кого упо­мя­нула, тоже спра­ши­вала, можно ли о них писать. Пере­чи­ты­вая напи­сан­ное, вижу, что не смогла я рас­ска­зать об о. Арсе­нии так, как надо, не хва­тило у меня нуж­ных слов. Гос­поди, про­сти меня, греш­ную Татьяну. Вос­по­ми­на­ния мои не могут быть пол­ными, так как я при­шла к о. Арсе­нию только в 1959 г., при­вела меня к нему Юлия, у кото­рой я лечи­лась дол­гие годы. Позна­ко­ми­лась я с Юлией Сер­ге­ев­ной как паци­ентка в 1951 году, и с тех пор свя­зала нас дол­гая креп­кая дружба. Кра­си­вая, высо­кая, строй­ная, при­влекла она меня с пер­вой встречи вни­ма­тель­но­стью, лас­ко­во­стью, доб­ро­той. Болезнь моя была запу­щена за воен­ные годы, недо­еда­ние также отра­зи­лось на здо­ро­вье, лече­ние не помо­гало. Юлия Сер­ге­евна, а потом для меня Юля, выле­чила, помогла мне во мно­гом, при­вела к церкви, а потом и к о. Арсе­нию. Духов­ная дочь о. Арсе­ния, она сама заслу­жи­вает спе­ци­аль­ного рас­сказа, но, к сожа­ле­нию, по мно­гим при­чи­нам я не могу этого сделать.

В 1964 году я про­чла вос­по­ми­на­ния о ссылке Юлии в Кор­сунь-Ерши. В этих вос­по­ми­на­ниях очень полно рас­крыт харак­тер Юлии Сер­ге­евны как чело­века, вос­пи­тан­ного о. Арсе­нием, и в этих же вос­по­ми­на­ниях пока­зы­ва­ется то огром­ное вли­я­ние, кото­рое ока­зы­вал о. Арсе­ний на своих духов­ных детей.

Вос­по­ми­на­ния напи­саны Т.П. на основе рас­сказа о Арсе­ния и его духов­ных детей.

Встречи

Мы были почти одно­годки. Петр был старше меня на один год, учи­лись в одной гим­на­зии, но в раз­ных клас­сах. Знали друг друга, но подру­жи­лись только в послед­них клас­сах, однако потом пути наши разо­шлись. Он пошел в Мос­ков­ский Уни­вер­си­тет на искус­ство­вед­че­ский, а я в выс­шее техническое.

Был Петр все­гда серье­зен, добр, зачи­ты­вался кни­гами, любил искус­ство, театр, живо­пись, музыку, но я нико­гда не заме­чал его при­вер­жен­но­сти к рели­гии. На несколько лет поте­рял его из вида и только после окон­ча­ния мною МВТУ сто­ро­ной услы­шал, что Петр досрочно окон­чил уни­вер­си­тет, напи­сал книгу, являв­шу­юся резуль­та­том его иссле­до­ва­ний, каких, я тогда точно не знал, а еще через несколько лет мне ска­зали, будто он стал мона­хом и свя­щен­ни­ком, что меня неска­занно удивило.

Я женился, как гово­рят, “по силь­ной любви”, но через год жена вне­запно ушла к моему това­рищу, при­чем это было так неожи­данно и непо­нятно для меня, что я бук­вально схо­дил от горя с ума. Не нахо­дил себе места, вре­ме­нами меня захва­ты­вала мысль о само­убий­стве, бро­сался то к одним, то к дру­гим людям, пыта­ясь найти помощь, и даже начал вре­ме­нами пить.

Вспом­нил о церкви, кинулся пого­во­рить со свя­щен­ни­ком, но ушел неудо­вле­тво­рен­ный. Вне­запно при­шла мысль о Петре, решил разыс­кать его. Узнал, в каком храме слу­жит. Поехал, нашел цер­ковь – она ока­за­лась неболь­шой и довольно древ­ней. Помню, при­шел в храм, встал в сто­ронке в одном из при­де­лов. Петр слу­жил обедню, моля­щихся было много и в основ­ном интеллигенция.

Обедня кон­чи­лась, все стали под­хо­дить под бла­го­сло­ве­ние, и я видел, как люди цело­вали руку Петру и он как-то по-осо­бен­ному добро гово­рил почти с каж­дым. Мне это было странно, непри­вычно и не вяза­лось с пред­став­ле­нием, сло­жив­шимся о Петре.

Бла­го­сло­вив всех, он ушел в алтарь и через несколько минут вышел оттуда в под­ряс­нике и сразу напра­вился ко мне, при этом у него был такой вид, кото­рый гово­рил, что он знал о моем пре­бы­ва­нии в храме.

Народу в церкви было еще довольно много. Утром я немного выпил, и от меня, веро­ятно, пахло вином, поэтому моля­щи­еся сто­ро­ни­лись, но мне было безразлично.

“Что слу­чи­лось?” – спро­сил Петр, и этот вопрос, и то, что он знал, что я в храме, потому что горе при­шло ко мне, сразу обо­злили меня, и я ответил:

“Ничего, я попал сюда слу­чайно”, – хотя ответ был явно нелеп и глуп.

Не отходя от меня, Петр оста­но­вил кого-то из про­хо­дя­щих и попро­сил позвать свя­щен­ника, нахо­див­ше­гося здесь же, в храме, и, когда тот подо­шел, сказал:

“Отец Иоанн! Прошу, отслу­жите моле­бен, я сего­дня не могу, – и, обра­тив­шись ко мне, про­из­нес: – Пой­демте ко мне домой”.

Жил он неда­леко от церкви. Шли молча. У него дома я все рас­ска­зал, при этом без просьбы с его сто­роны, а про­сто вырва­лось мое горе наружу, и, рас­ска­зы­вая, пла­кал над­рывно и, веро­ятно, даже по-пьяному.

Отец Арсе­ний – я уже узнал, что он теперь не Петр, – слу­шал меня не пере­би­вая и не уте­шая. Кто-то во время моего рас­сказа при­хо­дил, пыта­ясь что-то ска­зать, но о. Арсе­ний отве­чал, что занят.

Когда я окон­чил свой длин­ный и сбив­чи­вый рас­сказ, о. Арсе­ний про­сто и обы­денно ска­зал: “А вино­ват-то ты сам. Ты же оттолк­нул жену от себя, забыв про ее душу, стрем­ле­ния, жела­ния”. Гово­рил он недолго, но вдруг мне от его слов стало не по себе, и как будто завеса спала с моих глаз – я осо­знал и понял мно­гое, чего раньше не заме­чал, не хотел заме­чать, и мне стало почти легко. Про­жил я у него три дня и ушел при­ми­рен­ным с жиз­нью, при­шел к вере и в цер­ковь.

Вот с этого-то вре­мени и стал мой преж­ний това­рищ и друг моим духов­ным отцом и наставником.

Про­хо­дили годы, жизнь моя изме­ни­лась, я женился, любил вто­рую жену, шли зва­ния, сте­пени, жиз­нен­ные успехи часто обго­няли мои спо­соб­но­сти, я стал изве­стен, но, при­ходя к о. Арсе­нию, чув­ство­вал себя сту­ден­том пер­вого курса перед убе­лен­ным седи­нами про­фес­со­ром, и в то же время это был мой друг и товарищ.

Лагерь и ссылки отры­вали его от нас, но не отда­ляли, и, когда он после “осо­бого” обос­но­вался в городке Р., я посто­янно ездил к нему и вот об этих поезд­ках и хочу рассказать.

…Сего­дня я еду к о. Арсе­нию, как все­гда, вол­ну­юсь. Жду от этой встречи чего-то боль­шого и радостного.

Поезд еще только под­хо­дит к вок­залу, но я уже встаю и одним из пер­вых иду к выходу. Неболь­шой вок­зал городка был шумен и сует­лив. Из ваго­нов выхо­дили люди, таща тяже­лые чемо­даны, мешки, свертки, кор­зины, наби­тые про­дук­тами, закуп­лен­ными в Москве. Пожа­луй, я только один из всех шел все­гда с порт­фе­лем, где лежали книги и немного кон­фет, при­везти кото­рые все­гда и всем нака­зы­вала Надежда Петровна.

Горо­док был по-сво­ему акку­ра­тен, уютен, весел. Главы мно­го­чис­лен­ных церк­вей и собо­ров, хотя и потре­пан­ные вре­ме­нем и усер­дием чело­ве­че­ского небре­же­ния и рав­но­ду­шия, как-то по-осо­бому укра­шали город, при­да­вая ему ска­зоч­ный вид.

Поки­нув вок­зал, я торо­пился к о. Арсе­нию. Утрен­няя све­жесть, дыха­ние дале­ких лесов и полей, при­но­си­мое вет­ром, несли какую-то осо­бен­ную бод­рость и радость, и я шел, вол­ну­ясь, в пред­чув­ствии чего-то таин­ствен­ного и радост­ного. Шел, ожи­дая, что встреча при­не­сет мне нечто новое и заста­вит жить лучше.

Вот и улица, зна­ко­мая, милая улица. Одно­этаж­ный домик, где жил о. Арсе­ний. Сей­час он был цен­тром при­тя­же­ния моей души, источ­ни­ком, откуда я дол­жен был уне­сти ту “живую воду”, бла­го­даря кото­рой может жить вера, надежда и чело­ве­че­ская любовь.

Окна бле­стели, про­гля­ды­вая сквозь ветви дере­вьев. Заве­шен­ные белыми зана­вес­ками, они при­да­вали домику таин­ствен­ность, при­вле­ка­тель­ность и уют и застав­ляли еще больше стре­миться в него, и в то же время я ино­гда боялся войти в его дверь, потому что нес в себе сомне­ние в пра­виль­но­сти совер­шен­ных мною поступ­ков и дел.

Вот и калитка с боль­шим желез­ным коль­цом, кото­рое дер­жит в зубах оска­лив­шийся лев, – чудо искус­ства древ­них рус­ских куз­не­цов. Зво­нок при­креп­лен на забор­ном столбе. За калит­кою дорожка, покры­тая круп­ным реч­ным пес­ком. Я звоню, тол­каю калитку, и она, про­пев на несколько голо­сов, откры­ва­ется, и меня сразу охва­ты­вают слад­ко­ва­тые запахи пре­лых листьев, увяд­шей травы, еще теп­лой земли. Поса­жен­ные вдоль забора рябины крас­неют гроз­дьями ягод, вися­щими в воз­духе, и кажется, что нахо­дишься ты не в городе и сошел не два­дцать минут назад с совре­мен­ного поезда, а попал в какое-то необык­но­вен­ное, пол­ное оча­ро­ва­ния цар­ство ожи­да­е­мой радости.

Сде­лав несколько шагов по дорожке, я оста­нав­ли­ва­юсь у двери и жду, когда Надежда Пет­ровна откроет мне. Слышу шаги, раз­го­вор Надежды Пет­ровны с котом, кото­рый посто­янно вер­тится у ее ног, и сей­час она боится насту­пить на него. Дверь откры­ва­ется, лицо Надежды Пет­ровны, вна­чале стро­гое, оза­ря­ется доб­рой улыб­кой, и она радостно встре­чает меня. Про­хожу, раз­де­ва­юсь, раду­юсь пред­сто­я­щей встрече, вол­ну­юсь. Вол­ну­юсь и думаю: вот иду сей­час к самому близ­кому мне чело­веку, кото­рому через несколько минут отдам все свои сомне­ния, грехи, мысли, раз­ду­мья, так чего же вол­но­ваться, ближе у меня никого нет. И все равно волнуюсь.

Если в момент моего при­езда у о. Арсе­ния нахо­дится кто-нибудь из его духов­ных детей или дру­зей, я жду, и ино­гда это бывает долго. Если же он один, то Надежда Пет­ровна тихо сту­чит к нему и гово­рит, что я при­е­хал, и тогда через несколько мгно­ве­ний откры­ва­ется дверь, и он, мой о. Арсе­ний, идет ко мне, радост­ный, светлый.

Я под­хожу под бла­го­сло­ве­ние, потом мы обни­ма­емся и несколько раз целу­емся. Садимся, о. Арсе­ний начи­нает рас­спра­ши­вать о Москве, зна­ко­мых, дру­зьях, новых кни­гах, ново­стях, и осо­бенно цер­ков­ных. Задает вопрос за вопро­сом, я отве­чаю. Ино­гда, услы­шав что-нибудь смеш­ное, зара­зи­тельно смеется.

Мы гово­рим, и я вижу ту же ком­нату, те же диван и пись­мен­ный стол с креслом, иконы Божией Матери в углу, горя­щую лам­падку, книги на сто­лике под Ико­нами, зна­ко­мые порт­реты по сте­нам и опять книги – в шка­фах, на пол­ках, на пись­мен­ном столе. Все как все­гда и в то же время новое, милое, доро­гое, хотя и десятки раз виден­ное мною.

Все ново­сти мною рас­ска­заны, и я замол­каю. Нет, нет, мне еще мно­гое хочется рас­ска­зать, но я про­сто боюсь уто­мить о. Арсе­ния, отнять у него время. Замол­кает и он, задум­чиво смотря на меня и в то же время куда-то поверх меня, и от этого задум­чи­вого взгляда мне дела­ется не по себе. В памяти всплы­вает все про­ис­шед­шее за послед­нее время, и осо­бенно то, что совер­шено мною плохого.

И вот именно в этот момент о. Арсе­ний ска­жет мне: “Зачем? Зачем Вы так оби­дели чело­века, мы с Вами хри­сти­ане, и нам не должно посту­пать так!”

От ожи­да­ния этих слов я и вол­но­вался, идя к нему, потому что сты­жусь своих поступ­ков: я сде­лал не так, как он учил. Я, начи­ная рас­ска­зы­вать, пытался оправ­даться, найти изви­ни­тель­ные при­чины, но, слу­шая сам себя, пони­мал, что не прав.

При­хо­дил час испо­веди, и мне дела­лось не по себе, о. Арсе­ний ста­но­вился почти гне­вен, глаза его тем­нели, я готов был про­ва­литься сквозь землю от ощу­ще­ния соб­ствен­ной отвра­ти­тель­но­сти и гре­хов­но­сти. Моли­лись мы подолгу, и вме­сте. Молился он необычно легко, молитва с ним очи­щала, воз­вы­шала и под­ни­мала. Он учил, настав­лял, вел по пути веры, и в то же время это был самый близ­кий мой друг, с кото­рым мы по-насто­я­щему дру­жили, гово­рили обо всем много, и конечно, о глав­ном – о вере и пути веру­ю­щего. Он много рас­ска­зы­вал о себе, о своей жизни, о людях, с кото­рыми встре­чался, унес от них что-то хоро­шее, научился любить чело­века, молиться, идти к Богу. Отец Арсе­ний бес­крайне любил чело­века, видя в нем образ Божий.

Бывало, после испо­веди мы сидели и подолгу раз­го­ва­ри­вали, и в этих раз­го­во­рах чер­пал я зна­ние веры и нахо­дил духов­ные силы.

Я уез­жал от него обнов­лен­ным и от встречи до встречи жил тем, что он мне давал. И мне каза­лось, что только со мной он был таким осо­бен­ным и заме­ча­тель­ным чело­ве­ком, но, конечно, это было наивно. При­ез­жало очень много его духов­ных детей и дру­зей, для кото­рых он был тем же духов­ным отцом и дру­гом, как и для меня, но каж­дый из нас счи­тал, что только с ним и именно с ним был о. Арсе­ний таким, как я рас­ска­зы­ваю. О нем много гово­рили, рас­ска­зы­вали о чуде­сах, быв­ших с ним, и я помню, как в одном из раз­го­во­ров я спро­сил об этом о. Арсе­ния. Он сразу погруст­нел, заду­мался, потом ска­зал мне: “Чудес­ного, чуда? Нет, со мной ничего такого не было, что бы можно назвать чудом. У каж­дого иерея – испо­ве­ду­ю­щего, при­ча­ща­ю­щего, напут­ству­ю­щего уми­ра­ю­щих, веду­щего своих детей духов­ных – бывает много заме­ча­тель­ных, с духов­ной точки зре­ния, собы­тий, так же много необыч­ного про­ис­хо­дит и у каж­дого веру­ю­щего чело­века, но часто мы не можем понять и осо­знать меру про­ис­хо­дя­щего, рас­крыть в них Волю Божию, Его руку, Про­мы­сел, Руко­вод­ство. То, что про­ис­хо­дило со мной, или то, что я видел вокруг себя, часто потря­сало меня, повер­гало в тре­пет, и я начи­нал отчет­ливо видеть Волю Гос­подню. Я не раз­ду­мы­вал и не зада­вал себе вопро­сов, чудо ли это Гос­подне или резуль­тат необы­чай­ного сте­че­ния обсто­я­тельств в жизни. Я твердо верил и верю, что Гос­подь при­вел нас к совер­шив­ше­муся, а сле­до­ва­тельно, какими бы путями мы ни шли, во всем была только Его и Его Воля.

И только так пони­мая совер­ша­е­мое, чело­век пости­гает Гос­подню Волю. Были ли то дей­ствия, про­ис­хо­див­шие вокруг меня, или собы­тия, где я сам был участ­ни­ком, – они глу­боко пора­жали меня, и я гово­рил себе: это чудо, но, созна­вая свое ничто­же­ство и несо­вер­шен­ство, пони­мал, что не мне созер­цать чудесное.

В жизни все явля­ется чудом, а самым глав­ным – то, что Волею Гос­под­ней чело­век живет на земле. Верьте в это!”

И я уви­дел, что вопрос мой рас­строил о. Арсения.

Как-то я спро­сил о. Арсе­ния: “Отец Арсе­ний! Мы, духов­ные дети ваши, часто гово­рим о про­зор­ли­во­сти духов­ных отцов и, нечего греха таить, о том, что и Вы обла­да­ете этим даром, и…”

Отец Арсе­ний резко пре­рвал меня, ска­зав: “Не про­дол­жайте! Вы плохо зна­ете, что такое про­зор­ли­вость. Иерей, посто­янно обща­ю­щийся с людьми, выслу­ши­ва­ю­щий их горе­сти, тяже­сти жиз­нен­ные, радо­сти, невольно познает душу чело­ве­че­скую, а если он искре­нен в любви своей к духов­ным детям и глу­боко вни­ма­те­лен к ним и памят­лив, то есть все пом­нит о них, то невольно начи­нает видеть, под­ме­чать и ощу­щать любое дви­же­ние души веру­ю­щего, кото­рого он знает и с кото­рым посто­янно общается.

Возь­мите мать малого ребенка, ведь она все видит и под­ме­чает в его поступ­ках и зара­нее преду­га­ды­вает его мысли и дей­ствия, потому что это ее ребе­нок, кото­рого она знает и любит. Так и иерей заме­чает все в при­шед­шем к нему чело­веке и часто без­от­четно выска­зы­вает при­шед­шему то, что тот хотел ска­зать, но это не про­зор­ли­вость, а духов­ная наблю­да­тель­ность, кото­рую имеют мно­гие. Про­зор­ли­вость – это Дар Божий, кото­рый дается избран­ным, таким, как о. Иоанн Крон­штадт­ский, а не нам, греш­ным. Закон­чим этот раз­го­вор, он ни к чему”.

Уез­жал я все­гда от о. Арсе­ния спо­кой­ным, радост­ным, однако рас­ста­ва­ние с ним рас­стра­и­вало меня. За несколько дней домик, улица, горо­док ста­но­ви­лись род­ными, а ком­ната о. Арсе­ния была обе­то­ван­ной оби­те­лью, но при­хо­ди­лось уез­жать. Обни­мая о. Арсе­ния, полу­чая про­щаль­ное бла­го­сло­ве­ние, про­ща­ясь с ним, я что-то терял, но жил ожи­да­нием новой встречи.

Долгие годы

Вы про­сили меня при­слать Вам вос­по­ми­на­ния об о. Арсе­нии. Я нико­гда не заду­мы­вался, что надо напи­сать вос­по­ми­на­ния о чело­веке, ока­зав­шем на меня огром­ной вли­я­ние, потому что все его дей­ствия, поступки, его облик, выска­зан­ные им мысли живут, для меня в насто­я­щем, а не в прошлом.

Про­чтите! То, что я напи­сал, – это рас­сказ о жизни труд­ной, убо­гой, изло­ман­ной, не имев­шей вна­чале внут­рен­него содер­жа­ния, но в конце жизни осве­щен­ной верой, кото­рую мне при­нес о. Арсений.

…В камере внут­рен­ней тюрьмы мне зачи­ты­вали при­го­вор. Жест­кие офи­ци­аль­ные слова и фразы бьют меня, как ост­рые камни… Дивер­сия, враж­деб­ная аги­та­ция, шпи­о­наж в пользу ино­стран­ного госу­дар­ства; пере­дал све­де­ния, при­знан винов­ным по ста­тье… Слова падают и падают, одно­типно, буд­нично, и вдруг про­ис­хо­дит взрыв… “При­го­во­рен к расстрелу”.

При­го­вор объ­яв­лен, а я стою. Кто при­го­во­рен к рас­стрелу? Я, Сер­гей Нико­ла­е­вич Денисов?

Откуда-то изда­лека опять при­хо­дит жест­кий голос: “Рас­пи­ши­тесь”, – и передо мною появ­ля­ется бумага, я тупо смотрю, оттал­ки­ваю ее и кричу: “Это ложь, ложь, неправда!! ”

Трое вошед­ших спо­койно стоят, они при­выкли к этим кри­кам. Один из них наро­чито громко гово­рит: “Можно не рас­пи­сы­ваться, при­го­вор объ­яв­лен в закон­ном порядке. При­ве­дут в испол­не­ние в тече­ние десяти дней, на это время улуч­шат питание”.

Я сажусь на койку, они уходят.

Мне два­дцать пять лет –1913 года рож­де­ния, сей­час 1938 год. Я ком­со­мо­лец, сек­ре­тарь обкома ком­со­мола. Я люблю Родину, пар­тию, работу. Я делал все, как тре­бо­вала пар­тия, Ста­лин. Я знал, что вра­гов народа стало осо­бенно много с 1934–35 гг., когда убили Кирова. Я сам всюду высту­пал, тре­буя их смерти.

Но при­чем тут я? Я все­гда шел с пар­тией. Почему меня били, тре­бо­вали при­зна­ния, а я дока­зы­вал сле­до­ва­телю, что он оши­ба­ется? Потом я понял, что он враг и про­брался в органы. Я тре­бую про­ку­рора, пишу в ЦК, Ста­лину, но сле­до­ва­тель сме­ется, пока­зы­вает мне мои письма и еще больше бьет меня.

На очной ставке Яшка Файн­берг – вто­рой сек­ре­тарь обкома ком­со­мола, мой луч­ший друг, – пока­зал, что я хотел убить Ста­лина и вовле­кал его, Яшку, в свою группу. Вид у Яшки сму­щен­ный, и, когда я кричу: “Ты врешь, него­дяй!” – у него дела­ется испу­ган­ный вид, но он упрямо твер­дит: “Ты меня вовле­кал, вовле­кал”, – и с опас­кой гля­дит на сле­до­ва­теля. При­во­дят дру­гих сви­де­те­лей, и они тоже гово­рят, что я враг.

Про­хо­дит день, два, десять, кор­мят меня так же плохо, как и раньше. Каж­дый раз, как дверь камеры откры­ва­ется и вхо­дит над­зи­ра­тель, я жду, что меня пове­дут на расстрел.

На 12‑й день вхо­дит над­зи­ра­тель и бро­сает слова: “Быстро, с вещами!” “С какими вещами, у меня их нет”, – думаю я. Я соби­ра­юсь на рас­стрел, но сей­час мне уже почему-то безразлично.

В “чер­ном вороне” набито много народу, стоим, тесно при­жав­шись друг к другу. Везут долго. Тря­сет. Мол­чим. Слы­шатся паро­воз­ные гудки. Оста­нав­ли­ва­емся. “Выходи!” – раз­да­ется крик. Кто-то пла­чет. Соска­ки­ваем. Охрана стоит кори­до­ром, моро­сит нуд­ный дождь. Куда-то ведут. Тол­кают, бьют при­кла­дами, гонят к товар­ным вагонам.

“Выходи, мать твою…” – я взби­ра­юсь по настилу из досок, удар при­кла­дом в спину – и я вле­таю в полу­на­би­тый вагон. Заклю­чен­ных гонят и гонят, уже трудно сто­ять. Закры­вают дверь. Едем. Два дня не кор­мят. Где-то за Горь­ким – узнали слу­чайно – отцеп­ляют наши вагоны, выго­няют из них заклю­чен­ных, дают воду и какой-то селе­доч­ной про­тух­шей баланды.

При­во­зят в этап­ный лагерь. Опыт­ные заклю­чен­ные, “зеки”, гово­рят, что рас­стрел нам заме­нили рабо­той в тяже­лых лаге­рях: два года в Мага­дане, на при­ис­ках, потом лесо­раз­ра­ботки и спе­ци­аль­ные лагеря “осо­бого режима”. Узнаем, что нача­лась война, от вновь при­быв­ших заклю­чен­ных и по тому, что мно­гих из нас в пер­вые дни войны неожи­данно расстреляли.

…Кон­чи­лась война, при­шли 50‑е годы. Я уже мно­гое понял и насмот­релся, но все равно пишу и пишу в про­ку­ра­туру и в ЦК. Никто не отве­чает, и я знаю, что из этих лаге­рей не выходят.

Опух, отек, сердце отка­зы­вает, мне еще только 38 лет, а я совсем ста­рик, на вид мне далеко за 60. Почему я еще живу и сколько еще про­живу, мне непо­нятно, но конец дол­жен быть скоро.

…Я пишу эти записки через 10 лет после выхода из лагеря. Сей­час 1967 год, мне уже 54 года, а на вид все 70 с лиш­ним, в метро даже усту­пают место, что теперь делают редко.

Рабо­таю, конечно. Луч­шие годы моей жизни про­шли в лаге­рях, но это было у мно­гих. Годы, про­ве­ден­ные в лагере, не про­шли для меня даром. Я стал верующим.

Три послед­них года был в лагере вме­сте с о. Арсе­нием. При­смот­релся к нему, к его жизни, поступ­кам, дей­ствиям, уви­дел веру его, помощь людям. Раз­го­во­рился с ним, понял его. Невоз­можно рас­ска­зать, сколько он помо­гал, под­дер­жи­вал в труд­ные минуты, отво­дил от меня опас­но­сти, учил пере­жи­вать непри­ят­но­сти, нахо­дить уте­ше­ние и силы в молитве.

Сам обез­до­лен­ный, голод­ный, боль­ной, непо­нятно, где он нахо­дил силы помо­гать людям и еще по ночам молиться. Но именно в помощи людям и в бес­пре­стан­ной молитве чер­пал он силы для себя и дру­гих, это давал ему Господь.

Вышел я из лагеря раньше о. Арсе­ния, но разыс­кал его и встре­тился только в 1959 году и вот живу теперь от встречи до встречи с ним.

Мне кажется, что боль­шего об о. Арсе­нии не ска­жешь: Вели­кий Молит­вен­ник у Бога и помощ­ник людям, спас­ший и помог­ший мно­же­ству страж­ду­щих. Молит­вой его живу сей­час и буду жить.

Когда он гово­рит с чело­ве­ком, то самые про­стые слова в его устах при­об­ре­тают дру­гой смысл, очи­щают, успо­ка­и­вают и зовут к Богу.

Письма. Отрывок из воспоминаний О. С.

…При­ез­жала я часто, подолгу жила около него и поэтому хорошо знала его жизнь.

Писем при­хо­дило к о. Арсе­нию много, они при­но­сили радость людей, вол­не­ние, стра­да­ние, тоску, горе, страст­ную мольбу о помощи, боль сердца, сомне­ние или чув­ство глу­бо­кой веры. В каж­дом письме жил чело­век, в той или иной сте­пени отра­жа­лась его душа. Одни люди откры­вали жизнь пол­но­стью и не нахо­дили нуж­ным щадить себя, дру­гие в отры­воч­ных и под­час неокон­чен­ных фра­зах пыта­лись рас­крыть душу, тре­тьи только напо­ми­нали о себе, глу­боко уве­рен­ные, что о. Арсе­ний знает, что вол­нует писав­шего и что сей­час нужно предпринять.

Письма редко при­хо­дили поч­той, в основ­ном, писа­лись на мос­ков­ские адреса зна­ко­мым и при­во­зи­лись ока­зи­ями при­ез­жав­шими духов­ными детьми и дру­зьями и пере­да­ва­лись Надежде Пет­ровне. Письма шли из самых раз­ных горо­дов, потому что мно­гие дру­зья о. Арсе­ния, при­об­ре­тен­ные им в ссыл­ках и лаге­рях, были раз­бро­саны по всей стране, от Вла­ди­во­стока до Кали­нин­града. Каж­дое письмо чита­лось вни­ма­тельно, и писав­ший знал, что обя­за­тельно полу­чит ответ, от содер­жа­ния кото­рого мно­гое зави­село в жизни.

Часто и подолгу живя у о. Арсе­ния и невольно наблю­дая, я видела, что, читая письма, он мгно­венно внут­рен­ним взо­ром охва­ты­вал все, что когда-то было свя­зано с жиз­нью чело­века, писав­шего ему. И этот чело­век со всей его про­шлой и насто­я­щей жиз­нью, каза­лось, сей­час же вхо­дил в ком­нату, ста­но­вился рядом с о. Арсе­нием и про­дол­жал рас­ска­зы­вать о себе даже и то, что не выска­зал в своем письме.

Про­чтя письмо, задум­чи­вый и сосре­до­то­чен­ный, сидел о. Арсе­ний за сто­лом, вре­ме­нами рас­се­янно вгля­ды­ва­ясь в кача­ю­щи­еся за окном ветви дере­вьев, и, каза­лось, слу­шал неви­ди­мого собе­сед­ника, рас­ска­зы­ва­ю­щего ему о своих горе­стях и бедах.

Отре­шив­шись от окру­жа­ю­щего, писал он ответ­ные письма, вре­ме­нами осе­няя себя крест­ным зна­ме­нием, не вста­вая с кресла, молился и опять про­дол­жал писать.

Для о. Арсе­ния не было про­стых писем, все они были важ­ными, так как за каж­дым пись­мом видел он мечу­щу­юся и страж­ду­щую душу человека.

Ино­гда о. Арсе­ний по нескольку раз начи­нал писать ответ, но откла­ды­вал напи­сан­ное и снова писал, видимо, что-то застав­ляло его бес­по­ко­иться и сомне­ваться. Бывало, он подолгу задум­чиво сидел в кресле, ком­нату слабо осве­щали лам­падки, горев­шие перед ико­нами, круг света от настоль­ной лампы выры­вал из тем­ноты кусок стола с лежав­шим на нем недо­пи­сан­ным пись­мом. В эти минуты лицо о. Арсе­ния ста­но­ви­лось уста­лым и груст­ным, откры­тые глаза смот­рели на мер­ца­ю­щее пламя лам­пад, но он не видел ни своей ком­наты, ни пись­мен­ного стола с недо­пи­сан­ным пись­мом, ни меня, вошед­шую в ком­нату. Он видел сей­час только чело­века, кото­рый писал о своих бедах и горе, он был с ним всей душой и, молясь, думал, как вымо­лить помощь у Гос­пода этому страж­ду­щему и заблуд­шему. Весь охва­чен­ный больно за чело­века, он молился и ино­гда пла­кал. Молился за чело­века, тер­пев­шего духов­ное или физи­че­ское бед­ствие, кото­рому нужна была помощь. И в этот момент, уйдя в молитву, отре­шив­шись от окру­жа­ю­щего, он стоял рядом со страж­ду­щим, душой своей ощу­щая его стра­да­ния, вол­не­ния, заблуж­де­ния, и при­ни­мал реше­ние, беря на себя всю ответ­ствен­ность за душу, жизнь и поступки человека.

Насту­пал момент, когда лицо о. Арсе­ния про­яс­ня­лось, свет­лело, он вста­вал, рас­прям­лялся, под­хо­дил к ико­нам, скло­нялся в покло­нах, осе­няя себя несколько раз крест­ным зна­ме­нием, при­кла­ды­вался к образу Вла­ди­мир­ской или Казан­ской Божией Матери и спо­койно садился и закан­чи­вал письмо.

Смотря в эти минуты на о. Арсе­ния, я пони­мала, что это была тяже­лая борьба добра и любви со злом и мра­ком за чело­века, кото­рому он писал.

Но бывало, ответ не полу­чался, и тогда он глу­боко стра­дал, что-то бес­по­ко­ило его и не удо­вле­тво­ряло. Отец Арсе­ний остав­лял письмо и долго-долго молился и в молитве нахо­дил ответ.

Он брал на свою душу стра­да­ния и тяготы духов­ных детей и нес их во имя Бога, Любви, Людей, а мы, отда­вая ему грехи, не видели, что пере­кла­ды­ваем на него всю тяжесть, даже не думали об этом.

Каж­дый из при­хо­див­ших к нему думал, что только его здесь Больше всех любят и лучше всех к нему отно­сятся, – такова была неис­чер­па­е­мая сила любви к людям, даро­ван­ная Богом о. Арсению.

Своей любо­вью к людям выма­ли­вал он у Гос­пода и Матери Божией помощь, про­ще­ние, уте­ше­ние мно­гим и мно­гим. Без­жа­лостны мы были к нему. Сколько писали ненуж­ного, вздор­ного, необ­ду­ман­ного, застав­ляли его стра­дать за нас, но сколь­ких из нас он спас силой своей молитвы, сколь­ким отдал часть своей жизни, здо­ро­вья, тепла! Можно ли сосчи­тать дни и ночи, что он про­стоял за нас на молитве, и какой радо­стью для него было то, что он облег­чил нам жизнь, уте­шил, отвел мило­стью Божией беду, наста­вил на путь веры, добра и любви, спас колеб­лю­ще­гося. Он был богат любо­вью, ее хва­тало на всех при­хо­дя­щих, но не про­сто при­шла эта любовь к о. Арсе­нию, не про­сто. Дол­гими годами внут­рен­ней работы, бес­пре­стан­ной молит­вой к Гос­поду и Матери Божией, тяж­кими жиз­нен­ными и лагер­ными испы­та­ни­ями, под­ра­жа­нием отцам нашей Церкви, настав­ле­нием и заим­ство­ва­нием опыта людей глу­бо­кой веры достиг о. Арсе­ний вели­кого дара любви к людям. Милость Гос­пода была с ним!

…Одна­жды я застала о. Арсе­ния за писа­нием письма, кото­рое он откла­ды­вал несколько раз, и, видимо, то, что ответ не полу­чался, бес­по­ко­ило его. Бла­го­сло­вив меня, он ска­зал: “Про­стите, не могу гово­рить с Вами. Рас­строен! Нака­зал Гос­подь: не могу напи­сать письмо, а так нужно отве­тить, подо­ждите!” Подо­шел к ико­нам и стал молиться. Я села в кресло. Молился он долго. Кон­чив, сел и начал писать. Напи­сав стра­ницу, поло­жил ручку и заду­мался. Я забы­лась и очну­лась, услы­шав слова о. Арсе­ния, обра­щен­ные ко мне: “Раз­два­и­ва­юсь вре­ме­нами. Чело­век и иерей рас­хо­дятся во мне, а этого не должно быть. Вот и сей­час долг иерея под­ска­зы­вает одно, а чув­ства чело­ве­че­ские – дру­гое. Тру­ден и мно­го­стра­да­лен путь чело­века. Понять себя, оце­нить свои силы может не вся­кий, и духов­ному отцу надо взве­сить, что может и на что спо­со­бен его духов­ный сын или дочь, и вовремя ука­зать пра­виль­ный путь.

Ошибся духов­ный отец – и погу­бил чело­века, душу его. Мудр­ство­вать или пола­гаться на свое разу­ме­ние духов­ному отцу пагубно, недо­пу­стимо. Необ­хо­димо опи­раться только и только на помощь Божию, находя это в молитве и только в молитве. Вот сей­час полу­чил письмо, в кото­ром очень хоро­ший чело­век, про­жив­ший слож­ную, в житей­ском пони­ма­нии кра­си­вую жизнь и в конце кон­цов побе­див­ший себя и пошед­ший по пути глу­бо­кой и истин­ной веры, про­сит и молит меня бла­го­сло­вить его на путь священства.

Путь иерей­ства, путь истин­ного свя­щен­ства все­гда был тру­ден, а теперь в осо­бен­но­сти. Это не одно слу­же­ние в храме, как часто счи­тают, это труд­ный и неиз­ме­римо тяже­лый подвиг, когда должно отречься от себя во имя дру­гих людей. Ты дол­жен при­нять в свои руки души мно­гих, а потом вести их. Путь истин­ного свя­щен­ства тру­ден, на него не каж­дый спо­со­бен. Мно­гим же дума­ется, что иереем насто­я­щим быть про­сто. Да! Про­сто, если ты не отдал всего себя людям, но трудно, когда ты при­над­ле­жишь им.

Тяжело писать мне, чтобы этот чело­век не шел в свя­щен­ники, так он жаж­дет этого, но это не его путь. Не при­няв иерей­ства, больше при­не­сет людям добра, но люди, окру­жа­ю­щие его, сове­туют стать ему иереем, видя, что он пре­крас­ной души чело­век, – и, уже не обра­ща­ясь ко мне, ска­зал, подойдя к ико­нам: – Верую, Гос­поди, что помо­жешь ему, верую!” – и стал молиться.

Помню, при­хо­дили письма, читая кото­рые он радо­вался и воз­но­сил бла­го­дар­ствен­ные молитвы. Ино­гда, про­чтя письмо, радо­вался, словно ребе­нок, молился, бла­го­даря Матерь Божию и Господа.

Я много писала о. Арсе­нию, и часто в пись­мах моих было много мел­кого и ненуж­ного, и только уви­дев, как он отно­сится к нашим пись­мам, поняла всю нашу жесто­кость и без­жа­лост­ность к нему.

В свои ответы о. Арсе­ний вкла­ды­вал душу, он отры­вал частицу ее и пере­да­вал чело­веку. Полу­чая от него письмо, ты вдруг со стра­хом и удив­ле­нием узна­вал о себе то, что еще еле-еле опре­де­ли­лось в тебе, о чем ты никому и ничего не гово­рил, а только отры­вочно думал и даже ста­рался скрыть от самого себя, а дава­е­мый им совет ока­зы­вался един­ственно пра­виль­ным решением.

Осо­бен­но­стью о. Арсе­ния было то, что он нико­гда ничего не тре­бо­вал, а только мягко и вдум­чиво сове­то­вал тебе, а ты сам делал выбор, но при­хо­див­шие к нему как-то само собой посту­пали именно так, как гово­рил он, ибо все совер­ша­лось во имя Божие. Я знаю, только два или три раза он тре­бо­вал выпол­не­ния дан­ных им сове­тов. Память его была неис­чер­па­ема, пом­нил он сотни имен, адре­сов своих духов­ных детей, пом­нил всю их жизнь, все, что они гово­рили и рас­ска­зы­вали о себе, пом­нил род­ных их. Он пом­нил и знал все. Если кто-либо не писал ему, то бес­по­ко­ился и сам писал этому человеку.

Ино­гда, служа у себя в ком­нате обедню, вдруг начи­нал поми­нать ново­пре­став­лен­ного раба Сер­гия или боля­щую Анто­нину, а дня через три мы узна­вали из писем или от при­ез­жих, что умер Сер­гей Геор­ги­е­вич, или тяжело больна Анто­нина, или Анто­нина при­ез­жала и гово­рила о болезни. Что это было? Про­зор­ли­вость, зна­ние совер­шив­ше­гося? Мы нико­гда не спра­ши­вали об этом о. Арсе­ния, но так было.

Беседы, испо­веди, раз­го­воры с ним надолго оста­ва­лись в памяти. Можно было не видеть о. Арсе­ния месяц, пол­года и, при­е­хав к нему, начать рас­ска­зы­вать или испо­ве­до­ваться, и ты вдруг начи­нал пони­мать, что он уже все давно о тебе знает, знает твои поступки, ошибки, грехи.

Бывало, рас­ска­зы­ва­ешь о себе во время испо­веди, еще только начи­на­ешь фразу, а он уже, тихо пере­би­вая тебя, пол­но­стью отве­тит на твой невы­ска­зан­ный вопрос или выска­жет свое мне­ние о твоем поступке. Слу­ча­лось, что только поздо­ро­ва­ешься, зай­дешь в ком­нату, а он посмот­рит на тебя и ска­жет: “Не ожи­дал я ссоры с бра­том из-за мамы, не ожи­дал. Вы к матери ближе, чем он, и должны пони­мать”. Сто­ишь перед ним, гото­вая про­ва­литься сквозь землю. Так бывало со всеми.

Мно­гие из нас заме­чали, что у о. Арсе­ния была осо­бая при­вя­зан­ность к “лагер­ни­кам”, как мы заглазно назы­вали тех его духов­ных детей, кото­рые сдру­жи­лись с ним в лаге­рях и ссыл­ках. В одном из раз­го­во­ров я как-то ска­зала об этом о. Арсе­нию, ска­зала в виде укора. Слу­шая меня, о. Арсе­ний заду­мался на минуту, а потом ска­зал: “Вы правы. Я, дей­стви­тельно, при­вя­зан ко мно­гим из них. Лагерь пока­зал мне жизнь и людей по-дру­гому, дал мне воз­мож­ность понять про­мы­сел, и милость Божию, и людей иначе, чем я когда-то знал их в усло­виях воли.

Все обна­жено, обострено до пре­дела, мера стра­да­ний чело­ве­че­ских дове­дена до черты, ты обре­чен на смерть, мед­лен­ную и мучи­тель­ную, и все это сознают. И вот в это время мучи­тель­ного дол­го­вре­мен­ного уми­ра­ния найти в себе чело­века, сохра­нить веру, помо­гать дру­гим очень трудно, но были такие люди, много было таких, кото­рые именно в лаге­рях на грани мучи­тель­ной смерти нахо­дили в себе столько духов­ных сил, что пора­жали меня. Эти люди научили меня в усло­виях лагеря пони­мать и нахо­дить Бога, пока­зали вели­кую силу веры, зна­че­ние добра, чело­веч­но­сти и духов­ного подвига. Они – эти люди – спасли меня от смерти, удер­жали от сомне­ний и уны­ния и дали воз­мож­ность выжить в усло­виях лагеря, научили молиться среди ругани, драк и раз­го­во­ров. Да, я бес­ко­нечно бла­го­да­рен моим лагер­ным дру­зьям, бла­го­да­рен Гос­поду и Матери Божией, послав­шим их мне. Встре­ча­ясь и вспо­ми­ная этих людей, я каж­дый раз вижу то боль­шое, что сде­лали они для меня и мно­гих, мно­гих дру­гих. Сде­лали во имя Гос­пода и Чело­века. Я их веч­ный долж­ник, вот почему я так при­вя­зан к ним”.

Ска­зал и заду­мался. Вспо­ми­ная жизнь о. Арсе­ния в лагере, думала, сколь­ких людей он сам спас от смерти и при­вел к вере.

…Во время болезни и в послед­ний год жизни о. Арсе­ний сильно осла­бел, я читала ему при­слан­ные письма и писала под дик­товку ответы. Меня пора­жала его духов­ная муд­рость. Читая ему письма, полу­чен­ные от духов­ных детей, я вна­чале удив­ля­лась, что ответы часто совер­шенно не сов­па­дали с вопро­сами письма, и думала, что о. Арсе­ний оши­ба­ется, и два-три раза пыта­лась его попра­вить. Отец Арсе­ний сразу сби­вался и не мог дальше дик­то­вать ответ, так что при­хо­ди­лось откла­ды­вать письмо. Потом я поняла, что про­сто оши­ба­лась. При­хо­дили ответ­ные письма, в них люди бла­го­да­рили о. Арсе­ния за настав­ле­ния и советы, кото­рых, как мне каза­лось, они не про­сили. Вот тут-то я и поняла всю глу­бину его про­зор­ли­во­сти, муд­ро­сти и пони­ма­ния души человеческой.

Он был необы­чайно мягок в обра­ще­нии с людьми, но непо­ко­ле­бимо тверд в избран­ном пути. Молитва и жизнь для людей были осно­вой его подвижничества.

Возвращение из прошлого. О Михаиле

Здо­ро­вье и силы воз­вра­ща­лись мед­ленно. За три года, про­шед­ших с момента осво­бож­де­ния, о. Арсе­ний изме­нился мало. Выше сред­него роста, худо­ща­вый, все­гда дер­жав­шийся прямо, внешне он про­из­во­дил впе­чат­ле­ние здо­ро­вого чело­века, а при­вет­ли­вость и вни­ма­тель­ность к собе­сед­нику застав­ляли тебя забы­вать, что он тяжело болен и устал.

Только глаза его часто ста­но­ви­лись груст­ными и печаль­ными, и вре­ме­нами каза­лось, что горе и стра­да­ния мно­гих людей, про­шед­ших перед его взо­ром, про­дол­жали сто­ять перед ним. Мы знали, что встре­чен­ных им людей он нико­гда не забы­вал. Там, в лагере “осо­бого режима”, он не заме­чал своих болез­ней, хотя каза­лось, что именно там они должны были осо­бенно ска­зы­ваться. Здесь, на воле, болезни обост­ри­лись: сустав­ный рев­ма­тизм, жесто­кая, вне­запно при­хо­дя­щая сте­но­кар­дия часто пре­ры­вали тече­ние раз­ме­рен­ной жизни и при­ко­вы­вали о. Арсе­ния к постели. Годы и болезни насту­пали неумо­лимо, но о. Арсе­ний не заме­чал ни того, ни дру­гого. Болезни он скры­вал от окру­жа­ю­щих, и только вни­ма­тель­ные глаза врача Ирины под­ме­чали его забо­ле­ва­ния, и она, не слу­шая воз­ра­же­ний, укла­ды­вала его в постель. Но это мало изме­няло образ его жизни. Лежа, он гово­рил с при­ез­жими дру­зьями, писал или дик­то­вал ответы на письма. Писем при­хо­дило много. Еже­дневно кто-нибудь при­ез­жал. Хорошо, если это был один чело­век, бывали дни, осо­бенно выход­ные, когда при­ез­жало до 10-ти чело­век. С каж­дым надо было пого­во­рить, отве­тить на вопросы, вду­маться в его жизнь и дать совет. Без молитвы о. Арсе­ний не мог жить, а на нее не оста­ва­лось вре­мени, поэтому молился он, в основ­ном, ночью, сокра­щая и без того корот­кий про­ме­жу­ток вре­мени, отве­ден­ный для сна.

Дру­зья и духов­ные дети любили его, но, при­ез­жая или при­сы­лая письмо на несколь­ких стра­ни­цах, каж­дый думал, что он только один у о. Арсе­ния, а в резуль­тате все это скла­ды­ва­лось в огром­ную, непо­силь­ную работу для тяже­ло­боль­ного чело­века, и, хотя каж­дый из нас жалел и ста­рался сде­лать ему что-то хоро­шее и при­ят­ное, все вме­сте губили и утом­ляли его.

Ино­гда воз­ни­кала необ­хо­ди­мость в поездке о. Арсе­ния в дру­гой город для неот­лож­ной встречи с духов­ными детьми.

В конце 1960 года о. Арсе­ний решил выехать в Ленин­град для розыска и встречи с теми двумя людьми, адреса и имена кото­рых назвал уми­ра­ю­щий Михаил (см. вос­по­ми­на­ния о Миха­иле). Сопро­вож­дала его я. При­е­хали рано утром. Отец Арсе­ний не захо­тел зайти к зна­ко­мым, а прямо с вок­зала поехал по адресу, когда-то дан­ному Миха­и­лом. Я отго­ва­ри­вала и пред­ла­гала съез­дить самой узнать, живут ли они еще по этим адре­сам, но он отве­тил: “Не надо, поедемте. Они не уехали”.

Вышли на вок­заль­ную пло­щадь. Было шумно и, как все­гда, когда при­ез­жа­ешь в новый город, запу­танно и бес­тол­ково. Отец Арсе­ний не захо­тел ехать на такси, а, спро­сив, какой трол­лей­бус идет по Нев­скому про­спекту, зато­ро­пил меня к оста­новке. Ехали молча. Отец Арсе­ний с осо­бым вни­ма­нием рас­смат­ри­вал людей, дома, улицы. Сошли где-то в сере­дине Нев­ского и пошли по улице, отхо­дя­щей от него в сто­рону. Дом был боль­шой, шести­этаж­ный, свет­лый, с двумя широ­кими подъ­ез­дами, у одного из кото­рых висело несколько брон­зо­вых и гра­нит­ных досок, гово­рив­ших, что когда-то здесь жили извест­ные всему миру уче­ные. Под­ня­лись на лифте на чет­вер­тый этаж. На вход­ной квар­тир­ной двери бле­стела мед­ная таб­личка с фами­лией разыс­ки­ва­е­мого нами чело­века. Я позво­нила. Довольно быстро откры­лась дверь, и жен­щина лет сорока пяти, выйдя на пло­щадку, спро­сила: “Вам кого?” Отец Арсе­ний назвал фами­лию, имя и отче­ство хозя­ина квар­тиры. Выти­рая руки о перед­ник, жен­щина при­вет­ливо ска­зала: “Про­хо­дите”. Мы вошли в перед­нюю. “Подо­ждите, он сей­час вый­дет, – и, при­крыв дверь в одну из ком­нат, негромко ска­зала: – Сер­гей Сер­ге­е­вич! К Вам при­шли”. И почти тот­час в перед­нюю вышел высо­кий чело­век, с кра­си­вым удли­нен­ным лицом, окайм­лен­ным чер­ной боро­дой. Боль­шие чер­ные глаза его пора­жали живо­стью и про­ни­ца­тель­но­стью. Оки­нув нас взгля­дом, он спро­сил довольно резко: “Чем могу слу­жить?” – “Я по одному дав­нему пору­че­нию при­шел к Вам”, – отве­тил о. Арсе­ний. “Очень рад, очень рад. Прошу, раз­де­вай­тесь”. Мы раз­де­лись, втис­нув наши пальто на вешалку, и вошли в боль­шую ком­нату, из кото­рой перед этим только что вышел Сер­гей Сергеевич.

Огром­ный пись­мен­ный стол стоял у окна и зани­мал чет­верть ком­наты. Ста­рин­ная мебель сто­яла у стен, сплошь заве­шан­ных кар­ти­нами впе­ре­межку со ста­рин­ными ико­нами. Тяже­лые высо­кие шкафы были застав­лены кни­гами. Книги запол­няли стол и лежали на неко­то­рых крес­лах. Сере­дину ком­наты зани­мал неболь­шой четы­рех­уголь­ный стол, покры­тый белой ска­тер­тью. Вся обста­новка ком­наты и ее хозяин как-то осо­бенно вре­за­лись мне в память и под­чер­ки­вали про­фес­сию Сер­гея Сер­ге­е­вича. “Чем могу слу­жить?” – спро­сил Сер­гей Сер­ге­е­вич и при­гла­сил нас садиться. Жен­щина, открыв­шая нам дверь, также вошла в ком­нату и оста­но­ви­лась около пись­мен­ного стола.

“В 1952 году было угодно Богу встре­тить мне чело­века, Миха­ила Тер­пу­гова. Встре­тился с ним в лагере “осо­бого режима”, из кото­рого сам вышел только в 1958 г. Испо­ве­ду­ясь, Михаил назвал мне Вашу фами­лию и адрес и про­сил обя­за­тельно встре­титься с Вами, ска­зав мне, что обоим нам это необ­хо­димо. Про­сил не забы­вать его в молит­вах Ваших и рас­ска­зать о послед­них мину­тах его жизни”.

Сер­гей Сер­ге­е­вич почти при­под­нялся с кресла, весь подался впе­ред, сжал под­ло­кот­ники, при этом глаза его стали еще тем­нее и в них про­мельк­нуло что-то тре­вож­ное. Несколько мгно­ве­ний смот­рел он непо­движно на о. Арсе­ния, потом резко встал и, отче­ка­ни­вая каж­дое слово, про­из­нес: “Про­стите, но не ко мне Вы. Ошиб­лись, веро­ятно, адресом”.

Жен­щина, сто­яв­шая около стола, шаг­нула впе­ред и, издав что-то похо­жее на стон, про­го­во­рила со сле­зами в голосе: “Сережа!” – “Оставь, Лиза! Да! Да! Ошиб­лись. При­шли не по тому адресу. Изви­ните! Не задер­жи­ваю! Ошибка у Вас про­изо­шла, госу­дари мои мило­сти­вые”, – про­из­нес взвол­но­ванно Сер­гей Сер­ге­е­вич. И в про­из­не­сен­ной им фразе чув­ство­ва­лось, что слова “госу­дари мои мило­сти­вые” зву­чали насмеш­кой. Мы под­ня­лись и зато­ро­пи­лись к выходу. Все мол­чали. Я оде­лась и стала пода­вать пальто о. Арсе­нию. Жен­щина оста­ва­лась сто­ять в ком­нате, но потом быстро под­бе­жала к нам и, схва­тив о. Арсе­ния за руку, ска­зала: “Ска­жите, кто Вы? Ваше имя?”– “Петр Андре­евич Стрель­цов – иеро­мо­нах Арсе­ний, – и также назвал мое имя,– при­е­хали из Р… Спе­ци­ально к Вам!”

“Подо­ждите! Не ухо­дите, вер­ни­тесь, сядьте! Подо­ждите 20 минут, не ухо­дите. Не сер­дись, Сережа!” – И жен­щина бро­си­лась назад в ком­нату и стала куда-то зво­нить по телефону.

Мы рас­те­рянно сто­яли в перед­ней. Из ком­наты слы­ша­лись воз­гласы: “Это я, Лиза! Прошу тебя, немед­ленно при­ходи. Пони­ма­ешь, немед­ленно! Бро­сай все. Очень, очень надо! Все узна­ешь, помо­жешь”. Сер­гей Сер­ге­е­вич угрюмо стоял около нас. Кон­чив гово­рить, жен­щина вошла в перед­нюю и ска­зала: “Прошу Вас, раз­день­тесь и подо­ждите минут 20, может быть, я Вам чем-нибудь помогу. Сережа! Не сер­дись, сей­час все разъяснится”.

Мы про­шли в ком­нату и сели за стол, покры­тый ска­тер­тью, а Сер­гей Сер­ге­е­вич бес­по­мощно и рас­се­янно сел за пись­мен­ный стол. Жен­щина побе­жала на кухню, и минут через пять на столе стоял чай­ник, чашки и что-то из пече­нья. Неко­то­рое время все мол­чали, было тяжело и неудобно. Чтобы раз­ря­дить обста­новку, я заго­во­рила о кар­ти­нах, висев­ших на стене. Сер­гей Сер­ге­е­вич, видимо пере­си­ли­вая себя, рас­ска­зал нам о двух или трех пей­за­жах, назвав имена худож­ни­ков, но о. Арсе­ний, встав, подо­шел к одной из икон Божией Матери и стал вни­ма­тельно рас­смат­ри­вать, а, рас­смот­рев, ска­зал: “Пре­крас­ная икона, такой ико­но­пис­ный и в то же время боже­ственно-чело­ве­че­ский лик Матери Божией редко уда­ется уви­деть на иконах”.

Сереже тоже нра­вится эта икона, но он не может все еще опре­де­лить точно время и место ее напи­са­ния. Вы пони­ма­ете в иконах?”

“Дол­жен пони­мать”, – отве­тил о. Арсе­ний и, еще раз подойдя к иконе, стал ее рас­смат­ри­вать. “Раз­ре­шите снять и взять в руки”, – обра­тился он к Сер­гею Сер­ге­е­вичу, тот недо­вольно помор­щился, подо­шел к иконе, снял ее со стены и стал пока­зы­вать о. Арсе­нию. Отец Арсе­ний про­тя­нул к иконе руки, Сер­гей Сер­ге­е­вич отстра­нился, видимо, не желая, чтобы незна­ко­мый чело­век брал икону, но, взгля­нув на о. Арсе­ния, сразу бережно пере­дал ему ее.

Я и сто­яв­шая жен­щина с удив­ле­нием смот­рели на о. Арсе­ния. Про­тя­ну­тые им руки, наклон головы и облик всей его фигуры были так молит­венны, бла­гостны, что каза­лось, брал он “Пре­чи­стую Чашу с Кро­вью и Телом Спа­си­теля”, и это, конечно, понял и уви­дел Сер­гей Сергеевич.

Держа икону в руках и подойдя с ней к окну, бережно осмат­ри­вал ее о. Арсе­ний. Взгляд его, стро­гий и молит­вен­ный, долго и пыт­ливо задер­жи­вался на изоб­ра­же­нии; накло­няя икону к свету, он долго всмат­ри­вался в лик, мед­ленно повер­нул обрат­ной сто­ро­ной, осмот­рел врез шпонки, а потом торцы, но не воз­вра­тил икону Сер­гею Сер­ге­е­вичу, а поло­жил ее акку­ратно на стол.

Свет из окон падал на белую ска­терть и лежа­щую икону, и мне захо­те­лось вскрик­нуть – таким неска­занно див­ным ока­зался вдруг лик Божией Матери. Там, на стене, этого не было видно. На руке Матери Божией сво­бодно сидел Мла­де­нец, и Она, Мать, при­жи­мала Его к Себе и смот­рела взо­ром, пол­ным неж­но­сти и любви на Мла­денца Сво­его, и в то же время в гла­зах Ее лежала зата­ен­ная скорбь, ибо знала участь Сына Сво­его и знала, для чего должна была рас­тить Его. Знала о пред­сто­я­щей крест­ной Его смерти. И каза­лось, мате­рин­ская любовь, и боже­ствен­ное зна­ние, и пред­на­чер­та­ние жизни Сына и Его стра­да­ний жили вме­сте. Весь лик был полон мате­рин­ского сча­стья и в то же время скорбен.

Отец Арсе­ний мол­чал, а Сер­гей Сер­ге­е­вич смот­рел на икону, пол­ный вос­торга. Он уви­дел Ее такой впервые.

Неж­ная кру­жев­ная вязь золота, раз­бе­жав­ша­яся по одежде Матери и Мла­денца, под­чер­ки­вала и уси­ли­вала впе­чат­ле­ние кра­соты и незем­ного вели­чия. В мяг­кой полу­улыбке Матери была милость, и лицо гово­рило: “При­дите ко Мне, все труж­да­ю­щи­еся и обре­ме­нен­ные. При­дите, и Я успо­кою вас!”

Ото­рвав глаза от иконы, я взгля­нула на Сер­гея Сер­ге­е­вича, он смот­рел, пора­жен­ный, на лежа­щую на ска­терти икону, он не видел ее такой раньше. Мед­ленно под­няв голову, он посмот­рел на о. Арсе­ния, и я уже поняла, что он верит ему и хочет, чтобы о. Арсе­ний ока­зался именно тем чело­ве­ком, кото­рый знал Михаила.

Отец Арсе­ний рас­пря­мился и, смотря на икону, про­из­нес: “Разве важно время и место напи­са­ния, разве надо знать мастера – это нужно искус­ство­ве­дам. Вы взгля­ните на лики Мла­денца и Матери Божией, и, если Вы веру­ю­щий, пой­мете, что один чело­век, без помощи Божией, не мог бы напи­сать такую икону. Взгляните!

Когда писана? В начале XVII века в Вели­ком Устюге. Мастер? Знает Бог один, кото­рый вдох­нов­лял ико­но­писца. Доска очень ста­рая и много раз запи­сан­ная, а эта запись реста­ври­ро­ва­лась, но очень давно. Все это неважно, в этой иконе живет Дух Божий. Взгля­ните! Каким бес­пре­дель­ным душев­ным миро­лю­бием веет от ликов мла­денца и Матери Божией. Ико­но­пи­сец был полон любви и веры Хри­сто­вой, и свой вели­кий талант он умно­жил верой и любо­вью, и поэтому лик Бого­ма­тери стал духовно-веще­стве­нен, он уте­шает всех, кто изне­мо­гает в скорби и печали, кто обез­до­лен, наг, сир, нахо­дится в узах, кто терял веру в люд­скую спра­вед­ли­вость, кто немо­щен. Он обод­ряет людей этих, он все­ляет в них надежду, напо­ми­нает им, что есть дру­гая жизнь, очи­щен­ная от скверны и страха, от крови и злобы мира сего. Лик Матери Божией зовет нас к Себе, дает нам надежду на спасение”.

В перед­ней раз­дался зво­нок. Ели­за­вета Андре­евна – так нам пред­ста­вил ее потом Сер­гей Сер­ге­е­вич – кину­лась откры­вать дверь. В перед­ней раз­го­вор велся шепо­том. Гово­рили две жен­щины, слы­ша­лось, что сни­мали пальто. Сер­гей Сер­ге­е­вич напря­женно смот­рел на дверь, весь вид его гово­рил, что для него будет ужасно, если о. Арсе­ний ока­жется не тем чело­ве­ком, за кото­рого он несколько минут тому назад при­нял его.

Дверь в ком­нату поры­ви­сто откры­лась, вошла Ели­за­вета Андре­евна и за ней жен­щина, кото­рая, взгля­нув на о. Арсе­ния, бро­си­лась к нему: “Отец Арсе­ний! Отец Арсе­ний! Как же Вы не сооб­щили о своем при­езде! Гос­поди! Как хорошо, что Вы при­е­хали. Лиза гово­рит, что Сер­гей Сер­ге­е­вич Вас за шпика при­нял! Я о Вас Лизе рас­ска­зы­вала, вот она и дога­да­лась позво­нить мне. Давно хотела Сер­гея с Лизой к Вам при­везти, а Вы сами при­е­хали. Гос­поди! Это же заме­ча­тельно. Бла­го­сло­вите!” И все сразу пере­ме­ни­лось. Отец Арсе­ний про­жил у Сер­гея Сер­ге­е­вича четыре дня. Вто­рого зна­ко­мого Миха­ила я разыс­кала и при­гла­сила к о. Арсению.

На обрат­ном пути о. Арсе­ний ска­зал мне: “Неис­по­ве­димы пути Гос­подни! Сколько пре­крас­ного, нуж­ного дала мне эта встреча”. Потом в тече­ние мно­гих лет встре­чала я у о. Арсе­ния Сер­гея Сер­ге­е­вича, Лизу и тре­тьего ленин­град­ского друга инока Михаила.

1967 г.

Помню

…Я помню! Я нико­гда не смогу забыть лагеря “осо­бого режима”. Даже теперь, через много лет, вся обста­новка лагеря и жизнь в нем посто­янно воз­ни­кают передо мною. Вспо­ми­на­ется все до мель­чай­ших подроб­но­стей, а ночью все это пере­хо­дит в повто­ря­ю­щи­еся кошмары.

Арест, бес­пре­рыв­ные допросы с при­ме­не­нием физи­че­ского воз­дей­ствия, тюрем­ная камера, дол­гий пеший пере­ход в колонне, окру­жен­ной кон­вой­ными с авто­ма­тами и сто­ро­же­выми овчар­ками, моро­ся­щий осен­ний дождь, крики охраны перед нача­лом дви­же­ния: “Два шага в сто­рону – стрельба без пре­ду­пре­жде­ния!” Все это было пуга­ю­щим, страш­ным, но посто­янно жила надежда на какое-то луч­шее буду­щее. И вот, нако­нец, лагерь особо уси­лен­ного режима, и я только в нем понял, что все преды­ду­щее было еще не самым страш­ным. Восемь меся­цев, про­жи­тые в “осо­бом”, ока­за­лись тяже­лей­шими, непе­ре­но­си­мыми испытаниями.

Ночь. Барак заперт. Вдоль кори­дора, обра­зо­ван­ного ухо­дя­щими в тем­ноту нарами, тускло све­тят элек­три­че­ские лам­почки, то почти зату­хая, то нали­ва­ясь крас­но­ва­тым, еле тле­ю­щим огнем. Полу­темно, только сквозь заби­тые сне­гом и льдом окна вдруг про­бьется сколь­зя­щий луч про­жек­тора, захва­тит кусок стены или нар и мгно­венно исчез­нет. За сте­нами барака 30-ти гра­дус­ный мороз, ветер бьется в окна, рыс­кает, сто­нет и пла­чет на тысячу ладов. В бараке люди, их много, но ты один, совсем один, чужой для всех, и для тебя все чужие. Ночь, у кото­рой нет конца, охва­ты­вает тебя. Звуки посте­пенно смол­кают, и ты начи­на­ешь при­слу­ши­ваться, как тишина окру­жает, под­сту­пая к нарам, сте­нам, окнам, как она выхо­дит из тем­ноты и ста­но­вится рядом с тобой, и тогда ужас охва­ты­вает все твое суще­ство, и созна­ние бес­по­мощ­но­сти и безыс­ход­но­сти не поки­дают тебя всю ночь. В тишине отчет­ливо воз­ни­кало про­шлое, безыс­ход­ное насто­я­щее и буду­щее, и даже отдель­ные бре­до­вые крики, стоны и ругань спя­щих заклю­чен­ных не отго­няли тишины, а еще более под­чер­ки­вали твою отре­шен­ность от жизни. Вре­ме­нами созда­ва­лось впе­чат­ле­ние, что ты мог бы тро­нуть руками окру­жа­ю­щую ноч­ную тишину, обле­пив­шую твои мысли тос­кой и стра­хом. Барак мол­чал. Ушед­ший день вспо­ми­нался как тяже­лый, давя­щий кош­мар. Смерть все время сто­яла рядом с тобой, сопро­вож­да­е­мая побо­ями, уни­же­нием, голо­дом, осквер­не­нием и уни­же­нием чело­ве­че­ской души.

“В кар­цер тебя, гнида! На рас­стрел пошлю!” – с иска­жен­ным от злобы лицом кри­чало лагер­ное началь­ство. “Убью, при­шибу!” – еже­ми­нутно орали уго­лов­ники, и это были не пустые угрозы, а реаль­ные дей­ствия, совер­ша­е­мые еже­часно перед гла­зами. Ночь не воз­вра­щала сил, она истом­ляла, застав­ляла стра­дать больше, чем ушед­ший тяже­лый день. Заклю­чен­ный “осо­бого” жил без срока, один срок кон­чался – добав­ляли неве­домо за что новый, и так, пока не умрешь. Наде­яться не на что. Сотни дней, каж­дый из кото­рых про­жит на грани смерти и похож один на другой.

…Пере­вели меня в новый барак. На чет­вер­тый день заме­чаю, идя к пара­шам, неда­леко от входа в барак чело­века, посто­янно сто­я­щего около своих нар. Что он делает ночью и стоя? Когда же спит? Слу­чайно узнаю, что этот заклю­чен­ный молится. Ино­гда уго­лов­ник, про­ходя мимо ста­рика, ска­жет: “Шама­нишь, поп?”

Все равно мы должны здесь сдох­нуть, а этот еще молится. Зачем? Для чего молитва? Там, на воле, до лагеря я слы­шал, что есть веру­ю­щие и их ссы­лают, потому что они борются про­тив вла­сти. У нас в семье рели­гия и суе­ве­рие счи­та­лись при­зна­ком отста­ло­сти, некуль­тур­но­сти. Что может дать чело­веку вера вообще, и во что можно верить здесь, я лагере: “осо­бого режима”, где все мы должны обя­за­тельно погиб­нуть? Отча­я­ние все силь­нее охва­ты­вало меня, жить не хва­тало сил. Я решил уме­реть. Для род­ных я давно уже умер, в Москве на их запрос, веро­ятно, уже дан ответ: “Не чис­лится”. Реше­ние при­нято: так жить нельзя. Я хочу уме­реть не тогда, когда захо­чет охрана или уго­лов­ники, добьет мороз или голод. Я хочу уме­реть сей­час, теперь. Отму­чился – и конец. Может быть, это тру­сость? Нет, необ­хо­ди­мость. Бороться за жизнь можно тогда, когда есть надежда. В “осо­бом” нет этой надежды – впе­реди муче­ни­че­ская смерть. Ночью я иду к пара­шам, там высту­пает балка, она уже испы­тана мно­гими. Веревку я украл на рабо­тах, обмо­тал вокруг себя и про­нес. Ско­рее кон­чать, а потом меня не будет – и хорошо.

Иду по кори­до­рам между нар, мимо ста­рика. Он стоит и молится по-преж­нему. Кру­гом спят. Ста­рик, как все­гда, ничего не заме­чает, он цели­ком ушел в себя. Хочу быстро пройти и кон­чить. Иду, но ста­рик вдруг обо­ра­чи­ва­ется, шагает ко мне в про­ход между нарами, берет за руку и гово­рит: “Сади­тесь! Вы не один здесь, нас таких много, но с нами Бог!”

Я сажусь, а он гово­рит тихо, спо­койно, про­ник­но­венно и доб­ро­же­ла­тельно. Слу­шаю ста­рика и вдруг начи­наю полу­ше­по­том отве­чать ему. Сей­час я нена­вижу его, он мешает мне, это не его дело, как я рас­по­ря­жусь со своей жиз­нью. Но он гово­рит о моей жизни и почему-то знает ее, знает настолько подробно, что это пугает. Откуда он может знать?

Раз­го­вор его спо­коен. Да! Он пони­мает – мне трудно. Я болен, исто­щен, оскорб­ле­ния, уни­же­ния, голод страшны, но все это можно побе­дить и надо обя­за­тельно побе­дить, и если я захочу, то победа оста­нется за мной.

Я озлоб­ленно отве­чаю, оскорб­ляю, ста­ра­юсь уйти, а он, сжи­мая мне руку, тихо и спо­койно гово­рит. Пре­ры­ваю его, но он про­дол­жает гово­рить о жизни, о том, что чело­век не имеет права сам уни­что­жать ее, а дол­жен сде­лать все, чтобы сохра­нить. И вот насту­пает минута, когда я уже слу­шаю ста­рика и начи­наю отчет­ливо пони­мать, что он неве­до­мыми путями уже подал мне руку помощи. Ничего не изме­ни­лось для меня в “осо­бом”, но я уже не одинок.

Он не навя­зы­вает мне сво­его Бога, он только упо­мя­нул о Нем. Сей­час ста­рик про­сто помо­гает мне, и я вижу и пони­маю, что он имеет какую-то осо­бую внут­рен­нюю силу, кото­рой у меня нет. Я начи­наю чув­ство­вать, что этот чело­век берет на себя все мое безыс­ход­ное горе и тяжесть лагер­ной жизни, он поне­сет это вме­сте со мной, и я не иду больше к балке и навсе­гда оста­юсь с этим ста­ри­ком. Потом я узнаю, что он совсем не ста­рик, а про­сто про­жил несколько лет в “осо­бом” и измож­ден до послед­ней сте­пени. Одни зовут его “Петр Андре­евич”, дру­гие “отец Арсе­ний”, и это имя, образ и жизнь его забыть нико­гда нельзя.

Отец Арсе­ний открыл новую жизнь, при­вел к Богу, заново создал мое внут­рен­нее “я”.

Поэтому хочу рас­ска­зать о нем самое глав­ное, самое основ­ное. Гово­рить о нем можно бес­ко­нечно, дела его бес­пре­дельны, и имя им – Гос­подь и Любовь, тво­ри­мая во имя Бога, ради людей. Помню его слова: “Каж­дый чело­век что-то дол­жен оста­вить в жизни: постро­ен­ный сво­ими руками дом, поса­жен­ное дерево, напи­сан­ную книгу – и все это необ­хо­димо совер­шить не для себя, а для чело­века. Люди будут смот­реть на взра­щен­ное тобою дерево или сде­лан­ную вещь, и в эти минуты ты снова будешь жить, так как при­не­сешь им радость, и, вспом­нив тебя, они при­зо­вут Гос­подне бла­го­сло­ве­ние. Неважно, что именно дела­ешь, важно – к чему ты при­ка­сался, что меняло форму, ста­но­ви­лось лучше, чем было раньше, чтобы в этом новом оста­ва­лась частица тебя самого, и все совер­ша­лось бы во имя Гос­пода и любви к людям”. “Но самое глав­ное, – гово­рил о. Арсе­ний, – в любом своем дела­нии помо­гать чело­веку, облег­чать его стра­да­ния, молиться за него”.

Так посту­пал о. Арсе­ний и учил тех, кто при­хо­дил к нему. Он отда­вал самое луч­шее, самое сокро­вен­ное тепло своей души, веру, опыт испо­ве­да­ния веры, учил молиться и раз­жи­гал в сопри­ка­са­ю­щемся с ним чело­веке искру Боже­ствен­ного. Кто из зна­ю­щих его забу­дет дела, совер­шен­ные им? Сколько людей при­шло к нему и унесло с собой все это, и сколько радо­сти, уми­ро­тво­ре­ния и спо­кой­ствия взяли мы у о. Арсения!

Я пере­жил все это сам, я видел, как на моих гла­зах пере­рож­да­лись, сози­да­лись и обнов­ля­лись души людей, и люди ухо­дили веру­ю­щими, унося с собой тепло, взя­тое у него. Вспо­ми­ная про­шед­шее и видя свое насто­я­щее, я и сам начи­нал пере­да­вать людям Свет Веры, любовь и доб­роту, полу­чен­ные от о. Арсения.

Много людей, жив­ших с ним рядом, ушло из жизни, но они ухо­дили уже не озлоб­лен­ными и оже­сто­чен­ными, а оза­рен­ными и освя­щен­ными верой в Бога, и про­шед­шая мучи­тель­ная жизнь не каза­лось им страш­ным кош­ма­ром, а вос­при­ни­ма­лась как неиз­беж­ное испы­та­ние, как путь к Богу.

И часто, перед тем как уйти из жизни, эти люди сами успе­вали осве­тить сво­ими делами путь дру­гим. Если же чело­век встре­чался с о. Арсе­нием в свой послед­ний смерт­ный час, то и тогда он облег­чал его стра­да­ния, и ухо­дил этот чело­век со свет­лой, успо­ко­ен­ной душой. Дар души, дан­ный о. Арсе­нию Гос­по­дом, был так велик и при­умно­жен тру­дами и жиз­нью, что, щедро раз­да­вая людям свое богат­ство, этот чело­век не бед­нел, а только уве­ли­чи­вал его, сам не ведая того. Когда он гово­рил, то ты сам отчет­ливо пони­мал, что он знает о тебе больше, чем ты сам. Он знал, что будет с тобой. Глаза его смот­рели открыто, вни­ма­тельно, лас­ково. Смотря в них, ты начи­нал чер­пать силы и спо­кой­ствие, а когда он гово­рил, голос его убеж­дал, и чело­век верил ему и убеж­дался потом, что он прав.

Он был муже­ствен­ный и силь­ный во всем, он ничего не боялся в жизни. Бог, Бог и Бог был его зна­ме­нем, силой, при­бе­жи­щем и упо­ва­нием, и с этим он шел среди тягот, муче­ний, страданий.

В мона­ше­стве ему дали имя Арсе­ний, что зна­чит муже­ствен­ный, и это было символично.

Я вышел из лагеря на несколько лет раньше о. Арсе­ния, много писал ему, а после осво­бож­де­ния разыс­кал и встре­тился с ним в ста­рин­ном рус­ском городке.

Неболь­шой домик, ком­ната, где он про­жил послед­ние годы своей жизни, не изгла­дятся из моей памяти. Сколько радост­ных дней и часов было про­ве­дено здесь, разве можно когда-нибудь забыть!

Вы вхо­дили в ком­нату о. Арсе­ния, и пер­вое, что видели, – это иконы Вла­ди­мир­ской и Казан­ской Божией Матери, Неру­ко­твор­ный Спас, Нико­лая Угод­ника и Иоанна Бого­слова. Иконы были древ­него письма, необыч­ной тон­кой работы, перед ними посто­янно горели две лам­падки: крас­ная и зеле­ная, стоял хру­сталь­ный ста­кан, в кото­ром все­гда было несколько живых цве­тов. Здесь же, на сто­лике, покры­том белой ска­тер­тью, лежали: Еван­ге­лие, Псал­тирь, Слу­жеб­ник и оче­ред­ная Минея, на пись­мен­ном столе, сто­яв­шем у окна, лежали книги бого­слов­ские, по искус­ству и древ­ней архи­тек­туре, стихи совре­мен­ных и ста­рых поэтов, тех­ни­че­ские труды, бро­шюры и журналы.

У одной из стен стоял шкаф, заби­тый кни­гами, у дру­гой стены рас­по­ла­гался диван, на кото­ром о. Арсе­ний отды­хал днем и спал ночью. Три удоб­ных ста­рин­ных кресла допол­няли обста­новку, на сте­нах висело несколько кар­тин, пода­рен­ных извест­ными худож­ни­ками, с кото­рыми дру­жил о. Арсе­ний. Почти все кар­тины изоб­ра­жали при­роду, и только на одной была напи­сана жен­щина на фоне лагер­ного барака. Кра­си­вое и при­вле­ка­тель­ное лицо было измож­ден­ным, уста­лым и почти серым от стра­да­ний, и только в гла­зах жили убеж­ден­ность, сила и несги­ба­е­мая воля. Порт­рет был напи­сан до пояса. Фоном кар­тины слу­жил серый барак, на жен­щине была серо-зеле­ная тело­грейка, корич­не­вая мятая шапка-ушанка. Все это созда­вало впе­чат­ле­ние безыс­ход­ного стра­да­ния чело­века, но сто­ило только взгля­нуть в глаза, и ты сразу видел, что чело­век жив; дух его не слом­лен, он живет, несмотря на стра­да­ния, ожи­да­ние смерти, и ты пони­мал, что жен­щина нико­гда не согнется, не сдастся, не отре­чется. Сей­час она немощна, физи­че­ски раз­дав­лена, но дух Божий живет в ней и нико­гда не умрет, и глаза, смот­ря­щие с порт­рета, рас­ска­зы­вали о6 этом. Порт­рет писал боль­шой худож­ник, друг о. Арсения.

Кого изоб­ра­жал порт­рет, мы не знали, но было известно, что это была духов­ная дочь вла­дыки Мака­рия, погиб­шая в лагере.

Вер­нув­шись из лагеря, о. Арсе­ний не стал слу­жить в церкви. Пер­вые месяцы после выхода из лагеря жил уеди­ненно, но потом цен­тром его жизни стала боль­шая духов­ная семья, раз­бро­сан­ная по раз­ным местам Совет­ского Союза.

Люди при­ез­жали, писали (эта фраза оши­бочна, писали очень много, но не в г. Р., а мос­ков­ским духов­ным детям, при­во­зив­шим полу­чен­ные письма о. Арсе­нию, в сред­нем в день полу­ча­лось 18–20 писем. – От соста­ви­те­лей). При­ез­жали каж­дый день не менее одного-двух чело­век, в суб­боту и вос­кре­се­нье при­ез­жали ино­гда недо­пу­стимо много – 8–10 чело­век, и хозяйка дома, Надежда Пет­ровна, в эти дни вол­но­ва­лась за о. Арсения.

Духов­ных детей было много, и почти каж­дый при­ез­жал два раза в год. В одной из ком­нат домика Надежды Пет­ровны сто­яли две кро­вати, на кото­рых спали при­ез­жие, если же народу бывало много, то при­хо­ди­лось рас­по­ла­гаться на полу.

Свою работу искус­ство­веда о. Арсе­ний не забыл и посвя­щал ей ино­гда сво­бод­ное время, но прак­ти­че­ски этого вре­мени не бывало. Он напи­сал несколько ста­тей, но не смог опуб­ли­ко­вать. Печа­таться не давали, хотя быв­шие “лагер­ники” помо­гали, кое-кто из них вер­нулся к работе в изда­тель­стве, имя искус­ство­веда Петра Андре­евича Стрель­цова не было забыто.

Вста­вал о. Арсе­ний в пять утра, ложился в 12 ночи. Молился бес­пре­рывно, каж­дый день совер­шал бого­слу­же­ние, испо­ве­до­вал и бесе­до­вал с приезжающими.

Горели лам­падки, и в тишине ком­наты слы­шался его негром­кий голос, про­из­но­ся­щий слова молитвы. Молиться с ним было необык­но­венно радостно, бла­го­дать Гос­подня осе­няла тебя. Как-то осо­бенно тепло, духовно, с чув­ством глу­бо­чай­шей любви и в то же время вели­че­ствен­но­сти молился он Гос­поже нашей Вла­ды­чице Бого­ро­дице – Матери Божией.

Ака­фист Вла­ди­мир­ской Божией Матери читал так, что ты начи­нал забы­вать, где нахо­дишься и что вокруг тебя. Про­из­нося заклю­чи­тель­ные слова икоса: “Радуйся, Пре­свя­тая Вла­ды­чица Бого­ро­дица, бла­го­дать и милость ико­ною Твоею нам явля­ю­щая”, – он про­слав­лял все без­на­чаль­ное совер­шен­ство Царицы Небес­ной, а, умо­ляя и обра­ща­ясь к Ней, он про­сил и гово­рил от имени всех детей своих духовных.

Раз в неделю он слу­жил пани­хиду, и это было моле­ние о тыся­чах душ, и эти пани­хиды потря­сали нас, моля­щихся. Слыша и видя, как он молился об умер­ших, мы отчет­ливо пони­мали, что о. Арсе­ний видит каж­дого поми­на­е­мого, чув­ствует его душу. Вре­ме­нами о. Арсе­ний пла­кал, и мы, при­сут­ству­ю­щие, пони­мали, что про­из­но­си­мые им имена умер­ших не что-то ушед­шее, а род­ное, близ­кое, люби­мое, знаемое.

При­ез­жали и уез­жали дру­зья и духов­ные дети, унося с собою полу­чен­ный запас сил, веры, жела­ния помо­гать дру­гим, жела­ние быть лучше.

Когда-то боль­шая, собран­ная о. Арсе­нием община за дол­гие годы его ссы­лок и заклю­че­ния умень­ши­лась: одни умерли или сильно соста­ри­лись, дру­гие тяжело болели, тре­тьи ото­шли из страха, но все же боль­шая часть оста­лась. Много при­шло и новых, зна­чи­тельно больше, чем утра­ти­лось. При­шли те, кото­рых о. Арсе­ний встре­тил в ссыл­ках, лаге­рях, или те, кого при­вели его преж­ние духов­ные дети или лагер­ники, вроде меня.

Я знал и помню мно­гих, но кратко рас­скажу только о тех, кого часто встре­чал в свои при­езды к о. Арсе­нию или встре­тил в лагере и там полю­бил, а потом так же, как и они, стал его духов­ным сыном.

Врач Ирина, отец Алек­сей, раньше назы­ва­е­мый Алек­сеем-сту­ден­том, Абро­си­мов, Сази­ков, Авсе­ен­ков, хозяйка домика Надежда Пет­ровна и мно­гие, мно­гие дру­гие вспо­ми­на­ются мне, доб­рые, хоро­шие, заме­ча­тель­ные люди. О них много напи­сано и рас­ска­зано их друзьями.

Вспо­ми­на­ется при­езд к о. Арсе­нию в 1962 году вла­дыки Н., это был серьез­ный бого­слов и фило­соф и, как Мно­гие гово­рили, хоро­ший духов­ник. При­е­хал для испо­веди. Мно­гие духов­ные дети о. Арсе­ния ходили в цер­ковь, где слу­жил владыка.

Про­жил он два дня, испо­ве­до­вался и сам испо­ве­до­вал о. Арсе­ния. Много гово­рил о судь­бах Рус­ской Церкви в насто­я­щее время, о том, что важно сей­час для веру­ю­щего, и, смотря на оби­лие книг в ком­нате, ска­зал: “Только Еван­ге­лие, Биб­лия и Тво­ре­ния Свя­тых Отцов нужны веру­ю­щему, а осталь­ное не стоит внимания”.

Отец Арсе­ний, помол­чав несколько мгно­ве­ний, отве­тил: “Вы правы, Вла­дыка, глав­ное в этих свя­щен­ных кни­гах, но чело­век бурно раз­ви­ва­ю­ще­гося века резко отли­ча­ется от веру­ю­щего IV века. Гори­зонт зна­ний необы­чайно раз­дви­нулся, поня­тия стали иными, наука рас­крыла много неиз­вест­ного, оби­лие зна­ний внесло массу про­ти­во­ре­чий. Совре­мен­ный иерей и веру­ю­щий должны много знать для того, чтобы разо­браться в окру­жа­ю­щем. Тео­рия отно­си­тель­но­сти, совре­мен­ное состо­я­ние воин­ству­ю­щего ате­изма, зна­ния по био­ло­гии, меди­цине, а тем более совре­мен­ная фило­соф­ская наука должны быть известны ему. К иерею при­хо­дят: сту­дент, врач, уче­ный-физик, рабо­чий, и часто каж­дому из них надо отве­тить, отве­тить так, чтобы Бог, вера не зву­чали ана­хро­низ­мом или полуответом”.

Молитва и молитва все­гда была с о. Арсе­нием, раз­мыш­лял ли, шел или куда ехал, он все время молился, и в еле уло­ви­мом дви­же­нии губ уга­ды­ва­лись слова: “Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй мя грешного”.

Помощь людям, помощь в любой ее форме была осно­вой его жизни. В тяже­лей­ших усло­виях лагеря, будучи исто­щен­ным, боль­ным, нахо­дясь на грани смерти, он отда­вал себя людям, делая за них работу, уха­жи­вая за боль­ными, забо­тился о немощ­ных и вновь при­шед­ших в барак, делился Своим скуд­ным пай­ком с обездоленными.

Здесь, на воле, он по пер­вому зову ехал куда угодно, лишь бы помочь, отда­вая все, что имел. Мы часто ста­ра­лись убе­речь его от таких поступ­ков, пони­мая, что, отдав послед­нее, он оста­нется ни с чем. Мате­ри­аль­ную помощь он не при­ни­мал, счи­тая, что сам дол­жен обес­пе­чи­вать себя, но мы через хозяйку домика – Надежду Пет­ровну – пыта­лись неза­метно забо­титься о нем” хотя он, веро­ятно, и дога­ды­вался об этом; Неис­чис­ли­мому коли­че­ству людей помог он, помог именно тай, как ска­зано в Еван­ге­лии – неся тяготы чело­ве­че­ские и этим испол­няя закон Христов.

Вот таким я знаю о. Арсе­ния, дру­гие люди, зна­ю­щие и любя­щие его, еще много рас­ска­жут о том, что он сде­лал для них, но я думаю, что для меня он сде­лал самое глав­ное, глав­ное – вдох­нул в душу мою Веру и Любовь.

Вели­кий Молит­вен­ник и подвиж­ник, о. Арсе­ний осве­тил и осве­щает духов­ный путь мно­гих и мно­гих людей…

Взято из книги вос­по­ми­на­ний Ш‑ва А. Р.
1967–1969 гг.

Ирина

Декабрь 1956 года ухо­дил в моро­зах и вью­гах. Лагерь опу­стел, и о. Арсе­ний нахо­дился в пред­две­рии осво­бож­де­ния. Пере­писка была раз­ре­шена, и тяжесть заклю­че­ния скра­ши­вали письма, а их при­хо­дило много. Одно из писем при­шло от Ирины, и было оно поры­ви­стым, радост­ным, доб­рым. Каза­лось, вся Ирина с ее харак­те­ром жила в этом письме.

“Петр Андре­евич!

От бабушки Любы узнала, что Вы живы. Бог сохра­нил Вас. Я чув­ство­вала, знала, что Вы пере­жи­вете все труд­ное, ужас­ное, страш­ное, потому что Гос­подь дол­жен был сохра­нить Вас. Вы нужны людям, а как необ­хо­димы мне! Про­шлое – мучи­тель­ное, кош­мар­ное – посте­пенно ухо­дит, верю в хоро­шее буду­щее. Дети выросли, Таня уже боль­шая. Алек­сей в пятом классе. Вы не видели его. 15 лет я ничего не знала о Вас, за это время мно­гое пере­ме­ни­лось в моей жизни, по Вашему совету стала вра­чом. С мужем по-преж­нему боль­шие дру­зья. В нем есть искры веры, кото­рые я ста­ра­юсь раз­дуть в пламя. Он все знает о Вас и все­гда гово­рит мне: “Помни о. Арсе­ния, хоро­шее не забы­вай, будь с людьми как он”.

Ско­рее при­ез­жайте, ско­рее, хотя это и не зави­сит от Вас. Встречу и заставлю жить у себя. Матерь Божия все­гда с нами. Она при­вела меня к вере, спасла Татьяну и неот­ступно помо­гает семье. Сколько хоро­шего дала мне Ваша бабушка Люба! Мама умерла, и она заме­нила мне ее.

Гос­поди! Какая я счаст­ли­вая, что встре­тила Вас!

Анна”.

Это неболь­шое письмо напол­нило сердце о. Арсе­ния вос­по­ми­на­ни­ями и дало воз­мож­ность еще раз оки­нуть внут­рен­ним взо­ром про­шлое и неис­по­ве­ди­мость путей Господних.

Шел 1939 год. Несколько лет назад кон­чился лагер­ный срок, нача­лись ссылки: Кострома, Архан­гель­ская, Перм­ская, Воло­год­ская обла­сти. Отда­лен­ные рай­оны, и только в этом году при­шлось жить близко от желез­но­до­рож­ной стан­ции. Посе­лок был неболь­шой, а хозяйка домика, где посе­лился о. Арсе­ний, ока­за­лась веру­ю­щей, доб­рой и отзыв­чи­вой жен­щи­ной, став­шей его духов­ной дочерью.

Тайно, в день Про­ис­хож­де­ния чест­ных древ Живо­тво­ря­щего Кре­ста Гос­подня, пер­вого авгу­ста по ста­рому стилю при­е­хал к своим в город о. Арсе­ний и оста­но­вился у Ната­лии Пет­ровны Аста­хо­вой, одной из самых близ­ких духов­ных дочерей.

О при­езде его знали только семь чело­век, глу­боко пре­дан­ных вере и ему духов­ных детей и дру­зей. Квар­тира Аста­хо­вых нахо­ди­лась на тре­тьем этаже боль­шого камен­ного дома. При­е­хав, о. Арсе­ний на улицу не выхо­дил, Ната­лья Пет­ровна с мужем ухо­дили на работу, а о. Арсе­ний оста­вался в квар­тире один и дверь никому не дол­жен был откры­вать. На слу­чай экс­трен­ного при­хода кого-либо из “семерки” дого­во­рено было давать услов­ный зво­нок, на кото­рый о. Арсе­ний откры­вал дверь, не спра­ши­вая, кто при­шел. Пре­бы­ва­ние о. Арсе­ния в городе скры­ва­лось, и для всех он жил на Севере в ссылке. При­езд его в род­ной город был вызван встре­чей с двумя Вла­ды­ками и несколь­кими иере­ями для реше­ния вопро­сов о жизни Церкви в эти труд­ные для нее вре­мена. Встреча была назна­чена на 25 авгу­ста на даче в поселке Абрам­цево, у одного худож­ника. Было 19 авгу­ста по новому стилю, празд­ник Пре­об­ра­же­ния Господня.

Все дни, про­жи­тые у Аста­хо­вых, о. Арсе­ний посвя­тил писа­нию писем духов­ным детям и своим дру­зьям. Письма пере­да­ва­лись знав­шим о при­езде о. Арсе­ния, а те, в свою оче­редь, отда­вали их вер­ным дру­зьям для пере­дачи адре­са­там. Полу­чав­шие письма счи­тали, что они при­ве­зены из ссылки с оказией.

Шесть дней, про­жи­тые в городе, про­шли спо­койно. Вече­ром о. Арсе­ний слу­жил пред­празд­нич­ную вечерню утреню, испо­ве­до­вал. Утром тор­же­ственно отслу­жил обедню, при­ча­стил Ната­лию Пет­ровну с мужем и всех осталь­ных шесть чело­век, быв­ших у обедни и испо­ве­до­вав­шихся вечером.

Затем все ушли на работу, и о. Арсе­ний остался в квар­тире один. После тор­же­ствен­ной службы на душе было радостно и спо­койно. Осно­ва­ний для тре­воги не было. Марфа Андре­евна – хозяйка домика на севере, где жил о. Арсе­ний, услов­ной теле­граммы не давала, зна­чит, о нем не спра­ши­вали. Здесь также осно­ва­ний для вол­не­ний не было – как будто никто не следил.

Опу­стив­шись на колени, о. Арсе­ний долго молился, бла­го­да­рил Гос­пода за мило­сти Его: при­езд в город, встречу с люби­мыми духов­ными детьми, радость обще­ния с ними и за то, что Гос­подь спо­до­бил его, греш­ного иерея, тор­же­ственно отслу­жить обедню Пре­об­ра­же­ния Гос­подня. В квар­тире было тихо и спо­койно. Отец Арсе­ний сел за стол и стал писать малень­кие корот­кие запи­сочки на тон­ких полос­ках тон­кой, но плот­ной бумаге. Мел­кий убо­ри­стый почерк запол­нял всю полоску, и сколько важ­ного, огром­ного таили эти письма для духов­ных детей. Ответы настав­ляли, предо­сте­ре­гали, уго­ва­ри­вали, тре­бо­вали, успо­ка­и­вали. Мы все с нетер­пе­нием ждали этих малень­ких узких поло­сок бумаги, кото­рые несли нам свет и жизнь, осве­щен­ные сло­вами духов­ника. Время от вре­мени о. Арсе­ний вста­вал и ходил по ком­нате, ино­гда под­хо­дил к окну и, ста­но­вясь за зана­вес­кой, смот­рел на про­ти­во­по­лож­ную сто­рону улицы, где нахо­дился боль­шой про­до­воль­ствен­ный мага­зин, и ему каза­лось, что около него то про­ха­жи­ва­лась, то сто­яла одна и та же фигура жен­щины. Эта жен­щина несколько дней под­ряд появ­ля­лась в одно и то же время и вни­ма­тельно смот­рела на окна дома, где жил о. Арсений.

“Сле­дят, или кажется мне?” – дума­лось о. Арсе­нию. Из дома он не выхо­дил, в дороге слежки не заме­чал, а здесь о его при­езде знали только самые близ­кие люди. “Мни­тель­ность”, – отве­тил он сам себе и, помо­лив­шись, сел писать. Время под­хо­дило к один­на­дцати дня. Отец Арсе­ний попра­вил лам­падку и стал молиться. Малень­кий язы­чок лам­пад­ного огонька то вспы­хи­вал, то еле-еле мер­цал. Уйдя в молитву, забыв обо всем окру­жа­ю­щем, о. Арсе­ний читал ака­фист Вла­ди­мир­ской Божией Матери, про­слав­ляя, вели­чая и сми­ренно моля Владычицу.

И вдруг молитву разо­рвал рез­кий звук вход­ного звонка. Зво­нили услов­ным спо­со­бом, длин­ный, три корот­ких, про­дол­жи­тель­ный и опять корот­кий. “Кто это? – поду­мал о. Арсе­ний. – Сего­дня никто не дол­жен прийти! Что случилось?”

Звонки повто­ря­лись, настой­чиво, требовательно.

Встре­во­жен­ный, о. Арсе­ний пошел откры­вать дверь, зво­нить могли только свои, зна­чит, что-то случилось.

“Веро­ятно, при­шла теле­грамма с севера от Марфы Андреевны”.

Войдя в перед­нюю, пере­кре­стив­шись и воз­ло­жив упо­ва­ние на Матерь Божию, о. Арсе­ний быстро открыл дверь, и сей­час же, оттал­ки­вая дверь ногой, вошла, ворва­лась жен­щина, лет два­дцати-два­дцати двух. Быстро закрыв дверь и насту­пая на о. Арсе­ния, она про­шла в комнату.

“Я из орга­нов, вот удо­сто­ве­ре­ние, смот­рите. Вы – Стрель­цов Петр Андре­евич, назы­ва­е­мый о. Арсе­нием, живете здесь шесть дней. Я веду за Вами наблю­де­ние днем, ночью и вече­ром ведут другие”.

Отец Арсе­ний рас­те­рялся: на столе лежали письма, он без раз­ре­ше­ния при­е­хал из ссылки. Полу­чи­лось плохо, он под­вел мно­гих людей.

“Гос­поди, Матерь Божия, помо­гите!” – мыс­ленно про­из­нес он, но уже отчет­ливо понял: все погибло, аре­стуют многих.

Жен­щина, моло­дая и кра­си­вая, с явно интел­ли­гент­ным лицом, была одета слиш­ком обык­но­венно и серо, каза­лось, для того, чтобы не выде­ляться из общей массы людей, рас­тво­риться в толпе, стать незаметной.

Пони­ма­ете, я из орга­нов, веду наруж­ное наблю­де­ние за Вами, но у меня слу­чи­лось несча­стье. Забо­лела дочь, зво­нила домой, тем­пе­ра­тура за 40 гра­ду­сов, рас­пухло внутри горло, поси­нела, хри­пит, зады­ха­ется. И все так вне­запно, утром ухо­дила из дома – была здо­рова, а сей­час мама только повто­ряет по теле­фону: “Таня уми­рает!” Зво­нила в управ­ле­ние, про­сила заме­нить, отка­зали. Нет под­мен­щика, кото­рый бы всех вас в лицо знал. При­ка­зали не ухо­дить. Что делать? Дочь уми­рает. Надо срочно ока­зать помощь, позвать врача, а мама совер­шенно рас­те­ря­лась. Уми­рает Татьяна! Мне надо домой, а смен­щик при­дет только в 17 часов. У меня к Вам просьба – не ухо­дите никуда. Дайте слово, что не уйдете. Очень прошу не ухо­дить, если уйдете, погу­бите меня. Еще просьба, если кто при­дет к Вам, пока меня не будет, ска­жите, ведь того, кто при­дет к Вам, могут “вести” до квар­тиры, а я должна сооб­щить потом, что были люди. Ваши, кото­рые рабо­тают у нас, гово­рят, что Вы доб­рый, помо­га­ете людям.

Не ухо­дите, прошу Вас. Ска­жите, что сде­ла­ете. Плохо Татьяне, а управ­ле­ние не отпускает”.

Отец Арсе­ний уже все понял, и эта жен­щина, гово­рив­шая отры­воч­ными фра­зами, могла больше ничего не гово­рить. В ее гла­зах он про­чел во много раз больше, чем она могла рас­ска­зать о себе.

“Идите к дочери, я никуда не пойду, а если кто при­дет, то скажу Вам. Идите!”

“Спа­сибо, граж­да­нин Стрель­цов! Спа­сибо. Я только до 15-ти часов, а потом опять встану на наблю­де­ние, – и, закан­чи­вая раз­го­вор, почему-то ска­зала: – Меня зовут Анной”.

Дверь хлоп­нула, и о. Арсе­ний остался один. Горела лам­падка, лежал откры­тый молит­вен­ник, пачка напи­сан­ных писем была на столе.

Все открыто. НКВД знает, что он здесь, и ведет наблю­де­ние за ним и осталь­ными, оно хочет выявить всех людей общины и обща­ю­щихся с ним, для того чтобы взять их потом.

Эта Анна, ворвав­ша­яся в дом и зна­ю­щая услов­ный зво­нок, отказ началь­ства ее сме­нить, бро­шен­ная ею фраза: “Ваши, кото­рые рабо­тают у нас”, назна­чен­ная встреча с Вла­ды­ками, неожи­дан­ная болезнь дочери Анны – было цепью одних собы­тий, руко­во­ди­мых Про­мыс­лом Божиим.

Тяжесть про­ис­шед­шего нава­ли­лась на о. Арсе­ния, при­да­вила и смяла его в сумя­тице мыс­лей и пере­жи­ва­ний. Пугала, стра­шила ответ­ствен­ность за судьбы людей, муки их, пере­жи­ва­ния. Да, конечно, при­ез­жать было нельзя, это было ошибкой.

Отец Арсе­ний подо­шел к рас­кры­тому молит­вен­нику, тяжело опу­стился на колени и стал читать ака­фист Вла­ди­мир­ской Божией Матери с того места, где его пре­рвал зво­нок Анны.

Пута­лись фразы, не пони­ма­лись зна­ко­мые и люби­мые слова, пута­лись мысли, но, посте­пенно овла­де­вая собой, о. Арсе­ний отбро­сил житей­ское и ушел в молитву. Почти четыре часа молился о. Арсе­ний, про­чи­таны были ака­фист, молитвы, отслу­жен бла­го­дар­ствен­ный молебен.

То, что про­изо­шло сей­час, было вели­кой мило­стью Божией, Его забо­той, Про­из­во­ле­нием о тех, кто был вме­сте с о. Арсе­нием. Страхи, тре­воги, вол­не­ния ушли.

В три часа раз­дался услов­ный зво­нок. Отец Арсе­ний открыл дверь, вошла Анна.

“Слава Богу! Вы здесь”, – вырва­лось у нее.

“Здесь, никуда не ухо­дил, и ко мне тоже никто не при­хо­дил. Идите на свой пост, Ирина”.

Жен­щина была изму­чена, но когда о. Арсе­ний назвал ее Ири­ной, она выпря­ми­лась, вздрог­нула и голо­сом, в кото­ром слы­ша­лось удив­ле­ние и испуг, спро­сила: “Почему вы назвали меня Ириной?”

“Идите, Ирина! Идите!” – отве­тил о. Арсений.

В гла­зах ее появи­лись слезы, и она еле слышно ска­зала: “Спа­сибо Вам”.

Отец Арсе­ний закрыл дверь и вер­нулся в комнату.

Гос­поди! Это Ты пове­лел мне назвать ее Ири­ной. Тебе ведомо все, Гос­подь Вседержитель”.

На про­ти­во­по­лож­ной сто­роне улицы, около мага­зина ходила Ирина, в пять вечера ее сме­нил мужчина.

Ната­лье Пет­ровне и ее мужу, а также при­шед­шим в этот вечер дру­зьям о. Арсе­ний рас­ска­зы­вать ничего не стал. Его рас­сказ ничего бы не изме­нил, а только встре­во­жил бы всех и испу­гал. Внут­рен­ний голос гово­рил о. Арсе­нию, что надо ждать зав­траш­него дня – все в руках Божиих.

Отец Арсе­ний при­го­то­вился к худ­шему, сжег письма и попро­сил Ната­лию Пет­ровну так же уни­что­жить все лишнее.

20-го авгу­ста отслу­жил ран­ним утром обедню и после ухода Ната­лии Пет­ровны и ее мужа встал на молитву, но молитва не шла. Одо­ле­вало бес­по­кой­ство, тре­вога, душев­ное смя­те­ние. Около 11-ти часов раз­дался зво­нок, о. Арсе­ний открыл дверь, на пороге сто­яла Ирина.

Про­пу­стив ее в ком­нату, о. Арсе­ний сел около стола.

Я к Вам. Таню с боль­шим тру­дом уда­лось поло­жить в боль­ницу. Бес­по­ко­юсь, вол­ну­юсь страшно, что-то будет? Спа­сибо за вче­раш­нее, зво­нила вече­ром в управ­ле­ние, докла­ды­вала, ска­зали, что к Вам никого “не вели”. Не был у Вас никто”.

“Сади­тесь, Ирина! Уди­вился я, как Вы решили зайти ко мне, к чело­веку, за кото­рым ведете наблю­де­ние. Вы меня, веро­ятно, вра­гом считаете?”

“Я при­шла пого­во­рить с Вами, не бой­тесь меня. Поверьте, я сама при­шла, и болезнь дочери не выдумка. Рас­ска­жите мне, кто и что Вы за люди? Почему с Вами так борются? Ваши, что дают о Вас све­де­ния, много рас­ска­зы­вают о каких-то доб­рых делах, помощи, вза­им­ных забо­тах. О Вас лично много хоро­шего гово­рят, но нам разъ­яс­няли, что Вы фана­тик, клас­со­вый враг, ско­ла­чи­ва­ете враж­деб­ную группу из цер­ков­ни­ков, а добро Ваше вред­ное, для аги­та­ции. У меня сей­час три часа сво­бод­ного вре­мени, никто не при­дет про­ве­рять. Про­верки бывают очень редко, и, как пра­вило, в 14 часов. Рас­ска­жите о себе. Вре­ме­нами буду смот­реть в окно и, если потре­бу­ется, срочно уйду”.

Смотря в лицо Ирины, о. Арсе­ний начал рас­ска­зы­вать о вере, веру­ю­щих, потом – почему борются с верой, и о том, что веру­ю­щие люди не про­тив власти.

Рас­ска­зы­вая, о. Арсе­ний ничего не боялся, да и чего он мог сей­час бояться, когда видел, что Ирина знает про общину и отдель­ных людей зна­чи­тельно больше, чем он мог рас­ска­зать ей. Рас­ска­зы­вая, о. Арсе­ний так увлекся, что забыл о вре­мени, забыл, кто такая жен­щина, сидя­щая перед ним, он гово­рил чело­веку, гово­рил убеж­ден­ный в своей правоте, защи­щая веру.

Ирина вни­ма­тельно, но, каза­лось, недо­вер­чиво вслу­ши­ва­лась в каж­дое слово. Знала она про общину много, по-сво­ему – одно слово, враги, а здесь о. Арсе­ний рас­ска­зы­вает все по-иному, и полу­ча­ются две правды. Кто прав, воз­ни­кал вопрос?

Там, в НКВД, знали мно­гое, но пока выжи­дали, надо было забрать всех людей общины, послать в лагеря, ссылки. Надо было взять не за веру в Бога, а за борьбу с вла­стью, но борьбы не было, никто не боролся, была только вера в Бога, объ­еди­ня­ю­щая людей.

“В орга­нах с нами ведут систе­ма­ти­че­ские заня­тия и гово­рят, что вы враги, но Вы рас­ска­зы­ва­ете по-дру­гому, да и я, наблю­дая за вами, вижу в вас только несо­вре­мен­ных людей. На заня­тиях нам подробно рас­ска­зы­вали о Вашей орга­ни­за­ции, о Вас, демон­стри­ро­вали Ваши письма, из кото­рых можно понять, что кто-то о ком-то забо­тится, есть пору­че­ния, много о Боге. Может быть, это шифр?

Несколько чело­век “Ваших” давно рабо­тают в орга­нах, в основ­ном все сооб­ще­ния идут от них. Я назову их фамилии”.

“Не надо, не назы­вайте, не хочу!” – вос­клик­нул о. Арсений.

“А я назову! Назову! Не люблю пре­да­те­лей, эти люди так же легко пре­да­дут нас, как пре­дали своих. Я при­сут­ство­вала одна­жды на допросе. Про­тивно смот­реть, глаза бегают, изви­ва­ются, словно ужи, боятся, а пишут.

Я слу­шала, сидя в сто­роне, и мне каза­лось, что мно­гое было полу­прав­дой. Вот фами­лии тех, кого я знаю: Крав­цова, диа­кон Камуш­кин, Гусь­кова, Полюшкина”.

Отец Арсе­ний вздрог­нул, внут­ренне воз­му­тился и вскрик­нул: “Вы гово­рите неправду, они не могут пре­да­вать”, – но, взгля­нув на Ирину, понял: “правда” и вдруг запла­кал. Запла­кал по-насто­я­щему, навзрыд.

Что Вы? Что Вы, граж­да­нин Стрель­цов, я правду говорю. Шест­на­дца­того авгу­ста я Крав­цову сама вела в управ­ле­ние. Правда это все, правда. Успо­кой­тесь, дрян­ные они люди.

Не должна была гово­рить Вам, но жалко мне Вас. Не рас­стра­и­вай­тесь. Я пойду. Зайду зав­тра. Вас еще не скоро должны взять, хотят выявить все связи. Позвоню из авто­мата маме, что с доче­рью. Рас­стро­ила я Вас”.

Потря­сен­ный и раз­дав­лен­ный, остался о. Арсений.

Слезы зали­вали лицо, и мысли, одна тяже­лее дру­гой, при­хо­дили и приходили.

Катя! Катя Крав­цова – одна из самых близ­ких ему людей, неуто­ми­мая помощ­ница, доб­рей­шей души чело­век, молит­вен­ница, зна­ток цер­ков­ной службы. Она знала все об общине. Все знала. Что толк­нуло ее на путь доно­сов, пре­да­тель­ства? Катя, кото­рую в общине назы­вали “Катей белень­кой”, в отли­чие от дру­гих Ека­те­рин. Кра­си­вая, умная Катя. Что толк­нуло ее – страх, разо­ча­ро­ва­ние, обида, испуг, вре­мен­ное мало­ду­шие, угрозы?

Отец диа­кон Камуш­кин, его духов­ный сын и раньше посто­ян­ный сослу­жи­тель на всех бого­слу­же­ниях, и эти двое Лидия Гусь­кова и Зина Полюш­кина, вер­ные его духов­ные дочери. Да! Они были вер­ными, любя­щими, глу­боко веру­ю­щими и люби­мыми его духов­ными детьми, но что про­изо­шло, почему они так пали? Только ли страха ради? Не я ли, духов­ный отец, про­гля­дел где-то, не убе­рег овец стада сво­его от паде­ния? Не я ли вино­вен в этом? Гос­поди! Про­сти меня, греш­ного, научи, наставь! Моя вина, спаси их, оста­нови и сохрани остальных.

Вспо­ми­ная испо­веди, раз­го­воры, письма этих духов­ных детей своих, о. Арсе­ний по отдель­ным кру­пи­цам попы­тался вос­ста­но­вить про­шлое и опре­де­лить начало падения.

Да! Он, иеро­мо­нах Арсе­ний, дол­жен был вовремя заме­тить коле­ба­ния детей своих, их ошибки и остановить.

Упав на колени, плача молился о. Арсе­ний, умо­ляя Гос­пода и Царицу Небес­ную о помощи, вос­кли­цая: “Гос­поди! Гос­поди! Не остави меня! Про­стри руку помощи Твоей, будь мило­стив. Спаси детей моих от погибели!”

21 авгу­ста Ирина также при­шла. Дочери стало совсем плохо. Нарыв в горле резко уве­ли­чился, кру­поз­ное вос­па­ле­ние лег­ких раз­ви­ва­лось, дыха­ние было пре­ры­ви­стым. Врачи пре­ду­пре­дили, что состо­я­ние безнадежное.

С поста Ирину не отпус­кали, днем в боль­нице дежу­рила бабушка, ночью Ирина. Войдя в ком­нату, Ирина заплакала.

“Успо­кой­тесь! Успо­кой­тесь! Гос­подь мило­стив. Таня попра­вится”, – гово­рил о. Арсе­ний и, смотря на Ирину, видел рас­те­рян­ную, уби­тую без­утеш­ным горем моло­дую жен­щину, опу­сто­шен­ную, не име­ю­щую ни на что надежды.

“Без­на­дежна Татьяна, умрет. Две болезни сразу. Ска­зали, умрет, а я не могу днем быть около нее”, – про­го­во­рила она и, рыдая, упала голо­вой на стол.

Отец Арсе­ний подо­шел к шкаф­чику с ико­нами, открыл его, зажег вто­рую лам­падку и ска­зал: “Буду молиться о Тане, буду про­сить Господа”.

“Я тоже буду про­сить Вашего Бога, я готова делать все, лишь бы спа­сти Таню, но не умею молиться и не знаю Бога”.

Пламя лам­па­док тихо коле­ба­лось, осве­щая то одну, то дру­гую икону, но наи­бо­лее ярко выде­ля­лась икона Вла­ди­мир­ской Божией Матери.

“Будем, Ирина, про­сить Матерь Божию, Заступ­ницу нашу, о выздо­ров­ле­нии Тани”, – и начал молиться громко и отчет­ливо. Молясь, о. Арсе­ний не видел Ирины, забыл о ней, он пом­нил только о без­утеш­ном чело­ве­че­ском горе, стра­да­нии. Моля Царицу Небес­ную исце­лить мла­денца Тати­ану, всю свою душу, всю свою духов­ную силу иерея вло­жил о. Арсе­ний в эти молитвы. Рас­ска­зы­вая мне об этой молитве почти через 25 лет, о. Арсе­ний гово­рил: “Вы зна­ете, что я редко плачу, а здесь пла­кал, умо­лял Гос­пода и Матерь Божию о помощи, про­сил как иерей, дерз­но­венно про­сил и – страшно ска­зать – тре­бо­вал, да, именно тре­бо­вал, так велико и безыс­ходно было горе Ирины. Не было у нее ни надежды, ни веры, но в гла­зах ее я видел доб­роту и любовь. Я умо­лял Гос­пода исце­лить Таню, про­сил Матерь Божию осе­нить све­том Своим, све­том веры Ирину, зажечь в ней веру Хри­стову, дать ей Надежду. Потом я каялся вла­дыке Ионе за свою дерзновенность”.

Про­шло два часа, кон­чив молиться, о. Арсе­ний обер­нулся и уви­дел Ирину – она сто­яла на коле­нях, с лицом, зали­тым сле­зами, и не отры­ва­ясь смот­рела на икону Вла­ди­мир­ской Божией Матери, ничего не заме­чая вокруг себя и что-то шепча. Сердце о. Арсе­ния напол­ни­лось неиз­ме­ри­мой жало­стью к Ирине. Подойдя, он поло­жил руку на ее скло­нен­ную голову, ска­зав: “Идите, Ирина. Гос­подь помо­жет. Будем про­сить оба, Вы и я. Матерь Божия, наша Заступ­ница, не оста­вит Вас, Она поможет”.

Ирина под­ня­лась с колен, шаг­нула к о. Арсе­нию, крепко схва­тила его за руку и, плача, про­го­во­рила: “Петр Андре­евич! Я на всю жизнь пове­рила Вам и Ей, ведь Она тоже была Мате­рью, и, если все так, как Вы гово­рили, Она помо­жет. Матерь Божия! Помоги и спаси Таню. Все сде­лаю, только спаси”.

До при­хода Ната­лии Пет­ровны о. Арсе­ний молился. Вече­ром, когда в квар­тире была Ната­лия Пет­ровна с мужем и двое из так назы­ва­е­мой “семерки”, около 11 часов раз­дался теле­фон­ный зво­нок. Отец Арсе­ний быстро встал и, подойдя к теле­фону, взял трубку и ска­зал: “Анна! Слу­шаю Вас”.

“Спа­сибо, спа­сибо, все хорошо. Она помогла, я теперь на всю жизнь верю Вам и Ей. Спа­сибо. Звоню из автомата”.

Все при­сут­ству­ю­щие в ком­нате почти одно­вре­менно заго­во­рили: “Зачем, зачем Вы взяли трубку. Теле­фон прослушивают”.

Отец Арсе­ний подо­шел к ико­нам, пере­кре­стился и ска­зал: “Так нужно. Вели­кую милость явили Гос­подь и Матерь Божия, и не только мне, а глав­ное, вновь рож­ден­ному чело­веку. С кем я гово­рил, никто знать не может, Анн на свете много”, – и, подойдя к иконе Божией Матери, начал молиться.

Стоит вспом­нить, что при допро­сах о. Арсе­ния много раз потом спра­ши­вали, кто такая Анна.

Вне­зап­ное появ­ле­ние Ирины все изме­нило. Мно­гое про­ду­мав и моля у Гос­пода помощи, о. Арсе­ний решил не встре­чаться с Вла­ды­ками и уехать 25 авгу­ста из города, а до дня отъ­езда из квар­тиры не выходить.

Надо было сохра­нить общину, духов­ных детей от аре­стов, какими-то путями изо­ли­ро­вать тех, кто предавал.

До самого дня отъ­езда Ирина при­хо­дила к о. Арсе­нию в 11 часов и ухо­дила в два часа. При­хо­дила, рас­спра­ши­вала, рас­ска­зы­вала, но, глав­ным обра­зом, слу­шала о. Арсе­ния и пер­вый раз в своей жизни испо­ве­до­ва­лась и при­ча­сти­лась, став духов­ной доче­рью о. Арсения.

Дого­во­рено было, что Ирина будет писать под име­нем Анны, а о. Арсе­ний запом­нил адрес ее дво­ю­род­ной сестры, на имя кото­рой дол­жен писать ответ­ные письма. Для того чтобы Ирина могла узнать основы веры и иметь надеж­ного веру­ю­щего чело­века около себя, о. Арсе­ний дал ей адрес бабушки Любы, глу­боко веру­ю­щей жен­щины, не свя­зан­ной с людьми общины. В записке было напи­сано: “Помо­гите, наставьте, нико­гда не остав­ляйте. Моли­тесь вместе”.

До того как о. Арсе­ний попал в “осо­бый”, уда­ва­лось два-три раза в год посы­лать письма Ирине, из “осо­бого” писать уже было нельзя.

При­зван­ная в органы по ком­со­моль­скому набору, Ирина после встречи с о. Арсе­нием с боль­шим тру­дом ушла на учебу в меди­цин­ский инсти­тут и потом рабо­тала вра­чом в одной из мос­ков­ских клиник.

Все это о. Арсе­ний узнал по выходе из лагеря в 1957 году. Сей­час, в конце декабря 1956 г., вспо­ми­ная авгу­стов­ские дни трид­цать девя­того года, пом­нил о. Арсе­ний свои мучи­тель­ные раз­ду­мья о Васи­лии Камуш­кине, сест­рах Зина­иде и Лидии, пом­нил, что не нашел в их испо­ве­дях, бесе­дах с ними и пись­мах ни малей­шего созна­ния, пони­ма­ния сво­его паде­ния, пре­да­тель­ства. Этих людей о. Арсе­ний не мог остановить.

Пом­нил испо­ведь Кати Крав­цо­вой тогда же, 23 авгу­ста. Испо­ведь кон­чи­лась, о. Арсе­ний ждал, хотел, чтобы Катя ска­зала, но она мол­чала. Отец Арсе­ний молился, взы­вая к Гос­поду. Кате­рина ждала раз­ре­ши­тель­ную молитву, не пони­мая, почему мед­лит о. Арсе­ний. Пом­нил ее недо­умен­ную фразу: “Батюшка! Я кон­чила”, – и о. Арсе­ний про­чел раз­ре­ши­тель­ную молитву. Окон­чена испо­ведь, но не окон­чен разговор.

“Катя! Почему Вы пре­дали общину, зачем рас­ска­зы­ва­ете о наших делах сле­до­ва­телю? Зачем? Сколь­ких Вы губите. Вы моя опора и одна из люби­мей­ших и вер­ных духов­ных детей. Катя!” Испу­ган­ное, пол­ное ужаса лицо, глаза огром­ные, зали­тые сты­дом, сле­зами и стра­хом, иска­жен­ные, заку­сан­ные губы.

Откуда Вы узнали? Кто Вам ска­зал? Они, о. Арсе­ний, и без меня все знают, все. Знают, что Вы при­е­хали. Все знают, я и поло­вины не говорю правды, я… – и вдруг лицо стало реши­тель­ным, собран­ным: – Я хотела спа­сти общину, людей, Вас, я врала им, но они мно­гое знают. Запу­та­лась я теперь”.

Раз­го­вор был дол­гим и окон­чился тем, что Катя должна уйти от дел общины. Так и было. Через год Катя вышла замуж, пере­стала общаться со ста­рыми дру­зьями и только в 1958 году встре­ти­лась с о. Арсением.

В 1942 году на изну­ри­тель­ных допро­сах, мате­ри­а­лах след­ствия, предъ­яв­ля­е­мых ему сле­до­ва­те­лем, он еще раз убе­дился в правоте Ирины, назвав­шей ему имена доносителей.

Быв­ший диа­кон в 60‑х годах рабо­тал в пат­ри­ар­хии на высо­ких должностях.

Надо было уез­жать. Отец Арсе­ний долго гово­рил с Ната­лией Пет­ров­ной и Верой Дани­лов­ной, рас­ска­зал им истин­ную при­чину сво­его при­езда, не упо­мя­нул об Ирине и откуда он все узнал. Пре­ду­пре­дил и о диа­коне Васи­лии, Лидии Гусь­ко­вой, Зина­иде Полюш­ки­ной. О Кате Крав­цо­вой – Кате Белень­кой – о. Арсе­ний ничего не ска­зал, он верил ей, понял ее заблуж­де­ние, ошибку, – нет, не пре­да­тель­ни­цей она была.

Отец Арсе­ний пони­мал, что арест его пред­ре­шен, но необ­хо­димо, чтобы про­изо­шел он не здесь, в городе, а в ссылке.

Пусть потом допра­ши­вают, сажают в кар­цер, бьют, пока­зы­вают доне­се­ния аген­тов – он не уез­жал из ссылки, не был в городе.

На 25 авгу­ста Ирина взяла билет на ноч­ной поезд, а 24-го о. Арсе­ний писал письма, напи­сал и Кате “Белень­кой” – Кравцовой.

В 1966 году Катя отдала это письмо Вере Дани­ловне, рас­ска­зала, как она стала сотруд­ни­ком орга­нов и почему. Вот отры­вок из этого письма:

“Гос­пода молю о Вас. Укре­пите себя молит­вой, про­сите Божию Матерь о помощи. Вы упали, най­дите силы под­няться. Я понял Вашу ошибку, не осуж­даю Вас. Вы силь­ная, реши­тель­ная, стой­кая и, когда Вас позвали, наде­я­лись на себя, а надо все упо­ва­ние воз­ло­жить на Бога, и тогда реши­тель­ность и стой­кость Ваши помогли бы в борьбе со злом. Ваш геро­изм пре­вра­тился в ошибку, а потом во зло.

Отой­дите от дел, выдер­жите напор зла и побе­дите, хотя пони­маю, что это не про­сто. Про­ти­во­бор­ствуйте злу.

Силы уте­ше­ния чер­пайте в молитве. Матерь Божия наша помощ­ница и защитница.

Да хра­нит Вас Бог. Ваш духов­ный отец иеро­мо­нах Арсе­ний. Наста­нет время, и встре­тимся мы еще с Вами, молюсь посто­янно о Вас.

Да бла­го­сло­вит Вас Бог”.

25 авгу­ста о. Арсе­ний во время дежур­ства Ирины в 11 часов утра ушел на вок­зал, где и пере­ждал до вечера. На вок­зал о. Арсе­ния про­во­жала мать Ирины – Вар­вара Семе­новна, при­несла в дорогу про­дукты, про­ща­лась лас­ково, добро, заботливо.

Отъ­езд для о. Арсе­ния был тяго­стен, он поте­рял троих своих духов­ных детей, поте­рял без­воз­вратно, но на Катю он наде­ялся, верил ей, она не сой­дет с пути веры.

Ирина про­сти­лась с о. Арсе­нием утром, про­ща­лась тро­га­тельно и про­сила молиться о ней и всех домаш­них. К вере, к ее неис­чер­па­е­мому источ­нику уте­ше­ния и жизни при­шел новый чело­век, и в этом для о. Арсе­ния была боль­шая радость.

Помню, о. Арсе­ния спро­сили: “Как Вы могли сразу пове­рить Ирине?” И он отве­тил: “Пове­рил, ибо неис­по­ве­димы пути Гос­подни и неис­чер­па­ема милость Его”.

Запи­сано по рас­ска­зам о. Арсе­ния, Ирины, Веры Дани­ловны и Ната­лии Пет­ровны, объ­еди­нено, обра­бо­тано и пере­ска­зано одним из участ­ни­ков этих событий.
1968–1975 гг.

Журналист

Он все запи­сы­вал. Где-то доста­вал обрывки гру­бой серой бумаги, скла­ды­вал их в тет­радку, сши­вал и обре­зал ножом, сде­лан­ным из куска ножовки.

При­ходя с работы, быстро про­гла­ты­вал миску баланды, заедая кус­ком черст­вого мерз­лого хлеба, уста­лый и полу­го­лод­ный, садился на нары и начи­нал огрыз­ком хими­че­ского каран­даша писать на мятых листах бумаги.

Каран­даш быстро сколь­зил по поверх­но­сти гру­бых бумаж­ных листов, остав­ляя после себя строчки, свя­зан­ные из акку­ратно выпи­сан­ных букв.

Каза­лось, что он при­шел сюда кор­ре­спон­ден­том газеты, набраться впе­чат­ле­ний, понять пси­хо­ло­гию живу­щих заклю­чен­ных, адми­ни­стра­ции лагеря, оку­нуться в этот новый для него мир, а потом дать серию очер­ков под назва­нием: “Лагерь „осо­бого режима””.

Так каза­лось, но он был обыч­ный заклю­чен­ный номер К‑391, осуж­ден­ный по 58‑й ста­тье на два­дцать лет лагеря “осо­бого режима”. Пока он успел про­жить в лагере меньше года, испи­сав при этом несколько тет­ра­док, в кото­рых заклю­чен­ные и жизнь лагеря были пока­заны со всей прав­ди­во­стью и откровенностью.

Жажда опи­сать все, оста­вить свои записки людям бук­вально сжи­гала его, осо­бенно пер­вое время. Встре­чая нового заклю­чен­ного, он бро­сался к нему и заки­ды­вал его вопросами.

“Кто Вы? Откуда? За что? Кто и как вел след­ствие?” – и каза­лось, что сле­ду­ю­щим вопро­сом будет: “Ваши впе­чат­ле­ния о лагере “осо­бого режима?”, но этого вопроса он не зада­вал. Все было пре­дельно ясно. Он ухит­рялся куда-то пря­тать свои записки, и за это при­хо­ди­лось отда­вать уго­лов­ни­кам часть пай­ко­вого хлеба.

Изредка, при обыс­ках, у него нахо­дили обрывки запи­сей, отби­рали, сажали его в кар­цер, но это не отби­вало у него жела­ния писать.

Этот чело­век видел мир гла­зами жур­на­ли­ста, и, веро­ятно, даже за несколько минут до смерти он запи­сы­вал бы свои впе­чат­ле­ния, ибо так был создан. Беря оче­ред­ное “лагер­ное интер­вью”, он пытался понять и осмыс­лить про­ис­хо­дя­щее. Барак с его раз­но­шерст­ным насе­ле­нием был им ощу­пан, осмот­рен и взве­шен, только несколько заклю­чен­ных не были рас­спро­шены. В числе их был и о. Арсений.

В бараке этого чело­века про­звали “Жур­на­лист”, и каза­лось, что он гор­дится этим, ведь и на воле он был жур­на­ли­стом, его ста­тьи появ­ля­лись в “Изве­стиях”, “Правде”, “Труде”.

Тороп­ли­вость, нер­воз­ность, жела­ние обо всем рас­спро­сить собе­сед­ника вна­чале вызы­вали у заклю­чен­ных подо­зре­ние, но уди­ви­тель­ная отзыв­чи­вость и общи­тель­ность невольно рас­по­ла­гали к нему боль­шин­ство поли­ти­че­ских и уго­лов­ни­ков. Поли­цаи, пособ­ники нем­цев и неко­то­рая часть вла­сов­цев встре­чали его враж­дебно. Через пол­тора года жизни в лагере он мно­гому научился и понял мно­гое, “интер­вью” стал брать реже, запи­сы­вая, подолгу заду­мы­вался, видимо, что-то заново пере­оце­ни­вая и переосмысливая.

С о. Арсе­нием в бараке встре­чался. Сто­ро­ной услы­шал, что поп, искус­ство­вед с уни­вер­си­тет­ским обра­зо­ва­нием, поль­зу­ется среди заклю­чен­ных авто­ри­те­том и мно­гие любят его. Но то, что о. Арсе­ний был слу­жи­те­лем культа, застав­ляло жур­на­ли­ста отно­ситься к нему с внут­рен­ним пре­зре­нием и сожалением.

Пре­бы­ва­ние о. Арсе­ния в лагере каза­лось жур­на­ли­сту в извест­ной мере пра­во­мер­ным, т.к., по его мне­нию, веру­ю­щие, и осо­бенно слу­жи­тели культа, так или иначе были враж­дебны совет­ской вла­сти и боро­лись про­тив нее. Жур­на­лист обоб­щал поли­цаев, лиц, сотруд­ни­чав­ших нем­цами, и веру­ю­щих во что-то одно общее, сто­ро­нился этих людей и “интер­вью” у них не брал.

Счи­тая, что он попал в лагерь в резуль­тате какого-то осо­бого вре­ди­тель­ства, жур­на­лист воз­му­щался нахож­де­нием под одной кры­шей с этими людьми. Он, боров­шийся всю жизнь, как ему каза­лось, за истину и веря­щий в нее, вдруг вынуж­ден был общаться с “дивер­сан­тами” и попами, сво­ими идей­ными противниками.

Однако интер­вью с о. Арсе­нием все же состо­я­лось. Жур­на­лист забо­лел, и его оста­вили вме­сте с о. Арсе­нием уби­рать и топить барак. Уби­рали барак молча, жур­на­лист не раз­го­ва­ри­вал, носил дрова, выгре­бал золу, рвал кору и стро­гал щепу. Чело­век моло­дой и силь­ный, он довольно быстро сло­жил поле­нья у своих печей, а о. Арсе­ний все еще только носил. Сло­жив дрова, жур­на­лист при­сту­пил к рас­топке, зало­жил щепу и кору и, зажи­гая спичку за спич­кой, пытался раз­жечь огонь. Сжег коро­бок спи­чек, но дрова не раз­жег. Пере­шел к дру­гой печке, и тоже ничего не полу­ча­ется. Время идет, жур­на­лист нерв­ни­чает, барак надо было про­то­пить к при­ходу заключенных.

Отец Арсе­ний нано­сил дрова, уло­жил их в печки, под­ло­жил рас­топку и с одной спички раз­жег каж­дую печь и стал только под­кла­ды­вать в них поле­нья. Он уви­дел, что у жур­на­ли­ста ни одна печь не горит, подо­шел и ска­зал: “Раз­ре­шите, помогу”, – а тот, раз­дра­жен­ный, отве­тил со зло­стью: “Прошу не мешать, в помощи не нуж­да­юсь”. Отец Арсе­ний молча ото­шел, но стал вни­ма­тельно наблю­дать, как у жур­на­ли­ста идут дела. Жур­на­лист извелся, нерв­ни­чает, пони­мает, что вече­ром его обя­за­тельно изо­бьют, а заодно попа­дет и о. Арсе­нию за холод в бараке. Про­шло еще минут два­дцать, о. Арсе­ний помо­лился, подо­шел к жур­на­ли­сту, тихо его отстра­нил, вынул из печки дрова, поло­жил сто­еч­кой рас­топку, обло­жил дро­вами, под­жег бере­сту, и с одной спички раз­го­ре­лись дрова. Подо­шел ко вто­рой печке жур­на­лист за ним, смот­рит, но мол­чит. Тре­тью печь жур­на­лист раз­жег сам. Лицо у жур­на­ли­ста в саже, но дово­лен: “Спа­сибо, что научили. Думал, про­сто, а ока­зы­ва­ется, целая наука”. “Я, – отве­тил о. Арсе­ний, не одну сотню печей в лаге­рях раз­жег, вот и науку эту превзошел”.

Печи раз­го­ре­лись, надо было только дрова под­бра­сы­вать да под­но­сить. Слово за слово, раз­го­во­ри­лись. Жур­на­лист, по своей при­вычке, стал вроде бы “интер­вью” брать, а полу­чи­лось, что минут через десять сам о себе стал рас­ска­зы­вать. Время подо­шло к при­ходу заклю­чен­ных, и жур­на­лист вдруг обна­ру­жил, что не он попа рас­спра­ши­вает, а сам о себе рас­ска­зы­вает все до малей­ших подробностей.

Рас­ска­зал незна­ко­мому чело­веку свою жизнь, и почему-то от этого на душе стало спо­кой­нее и легче.

При­шел с работы народ, зашу­мели, про­шла пер­вая поверка, потом вто­рая, заперли барак, жур­на­лист лег на нары и почти до самого подъ­ема про­ле­жал с откры­тыми гла­зами, думая, почему так слу­чи­лось, что он открыл свою жизнь незна­ко­мому ста­рику, да и как рас­крыл! И этот чело­век вне­запно стал ему близ­ким и родным.

Вот и пошло от одного раз­го­вора к дру­гому, и неза­метно легла душа жур­на­ли­ста в руки о. Арсения.

Пер­вое время жур­на­лист гово­рил об о. Арсе­нии: “Ста­рик-то – силища! Душа его как мир – все и вся вме­щает” – а через месяц: “Отец Арсе­ний – чело­век необъ­ят­ной души, доб­роты вели­кой. Понял и уви­дел я насто­я­щего веру­ю­щего хри­сти­а­нина”. Сдру­жился он с о. Арсе­нием на всю жизнь.

Любил жур­на­лист стихи, и знал их вели­кое мно­же­ство, и вече­рами, когда запи­рали барак, сидя на нарах, читал впол­го­лоса для себя или по просьбе дру­зей. Читал про­ник­но­венно, рас­кры­вая душу поэта. Блок, Брю­сов, Пастер­нак, Симо­нов, Гуми­лев, Лер­мон­тов, Есе­нин были осо­бенно им любимы. Читая, он пере­рож­дался, голос делался чет­ким, ясным, выра­зи­тель­ным, отте­ня­ю­щим каж­дое слово и фразу. Извест­ное сти­хо­тво­ре­ние в его чте­нии ста­но­ви­лось новым, заду­шев­ным и слу­ша­лось с инте­ре­сом. Помню, читал он “Незна­комку” Блока, и, слу­шая его, мы забыли барак, голод, холод, заклю­че­ние и были в тот момент где-то в ста­ром Петер­бурге, с “Незна­ком­кой”.

…И веют древними поверьями
Ее упру­гие шелка,
И шляпа с тра­ур­ными перьями
И в коль­цах узкая рука.
И мед­ленно, пройдя меж пьяными,
Все­гда без спут­ни­ков, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна…

И мы, при­сут­ству­ю­щие, сидели и видели эту женщину.

Читая Есе­нина, он рас­кры­вал нам его мяту­щу­юся боль­ную душу, глу­бо­кую, но рас­тра­чен­ную неж­ность, заду­шев­ность его лирики и тоску и плач по сло­ман­ной и бес­цельно про­жи­той жизни. Читал жур­на­лист много, но помню, что осо­бое впе­чат­ле­ние тре­вож­ного ожи­да­ния оста­вило на нас тогда сти­хо­тво­ре­ние Симо­нова “Жди меня, и я вернусь”.

Собра­лось вокруг жур­на­ли­ста чело­век 5–6, раз­го­во­ри­лись, а потом кто-то попро­сил его про­честь стихи. Жур­на­лист читал минут десять, резко обо­рвал чте­ние, заду­мался, видимо, что-то пере­би­рая в памяти, и, ни к кому не обра­ща­ясь, ска­зал: “Про­чту Симо­нова, когда-то на фронте в 42‑м году читал он мне это сти­хо­тво­ре­ние воен­ных лет”, – и начал читать:

Жди меня, и я вернусь,
Только очень жди,
Жди, когда наво­дят грусть
Жел­тые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда дру­гих не ждут,
Поза­быв вчера.
Жди, когда из даль­них мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вме­сте ждет.
..”

Пер­вые строки сти­хо­тво­ре­ния вос­при­ни­ма­лись окру­жа­ю­щими почти без­раз­лично, но потом заду­шев­ность чте­ния, про­ник­но­вен­ность, теп­лота слов захва­тили нас, а окру­жа­ю­щая лагер­ная жизнь, безыс­ход­ность и обре­чен­ность напом­нили близ­ких, вско­лых­нули ушед­шее доро­гое прошлое.

Жди меня, и я вернусь
Всем смер­тям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Ска­жет – повезло”.

Голос жур­на­ли­ста зву­чал громко, запол­няя часть барака, заклю­чен­ные стали соби­раться вокруг.

Охва­чен­ные вос­по­ми­на­ни­ями, затаив дыха­ние, боясь про­пу­стить ска­зан­ное слово, сто­яли люди, вспо­ми­ная семью, род­ных, дом и всех тех, кто жил на воле, и каж­дый думал: “А могут ли ждать меня? Пом­нят ли? Ведь меня уже давно офи­ци­ально нет. Я не чис­люсь. Я спи­сан, умер”. Голос тем вре­ме­нем продолжал:

Не понять не ждав­шим им,
Как среди огня
Ожи­да­нием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой –
Лро­сто ты умела ждать,
Как никто другой”.

Жур­на­лист кон­чил, низко скло­нил голову и сразу ушел в себя. Окру­жа­ю­щие тихо и мед­ленно стали рас­хо­диться по своим нарам.

Высо­кого роста чело­век, лет сорока, неожи­данно ска­зал: “Войну про­шел, в гос­пи­та­лях валялся, опять сра­жался за Рос­сию. Думал, вот-вот вер­нусь. Жене с фронта писал: жди, вер­нусь. Вот и вер­нулся! А жена все равно ждет, да не дождется, мы в “осо­бом”… – и неожи­данно закон­чил: – Может, и выйдем!”

..Жур­на­лист пере­жил смерть Ста­лина, вышел на сво­боду, вынеся никому не ведо­мыми путями свои записки. Фами­лия его теперь часто встре­ча­ется на стра­ни­цах тол­стых жур­на­лов и цен­траль­ных газет. Вышло несколько книг, в кото­рых я нахожу зна­ко­мые отзвуки пере­не­сен­ных стра­да­ний и встреч с о. Арсе­нием, дружба с кото­рым оста­лась у него на всю жизнь. Я часто встре­ча­юсь с жур­на­ли­стом, мы вспо­ми­наем лагер­ную жизнь, о. Арсе­ния и тех, кто вышел из лагеря и остался жив. Самое глав­ное, что мы с жур­на­ли­стом верим в одно, и нам обоим о. Арсе­ний при­нес новую жизнь. Мно­гое из запи­сок жур­на­ли­ста исполь­зо­вано в вос­по­ми­на­ниях об о. Арсении.

Музыкант

Высо­кий, худой, обо­рван­ный и, как все, бес­ко­нечно изму­чен­ный, появился этот чело­век в бараке.

Обтя­ну­тое кожей лицо, на кото­ром выде­ля­лись боль­шие чер­ные задум­чи­вые и печаль­ные глаза, смот­рев­шие в про­стран­ство совер­шенно безучастно.

На рабо­тах норму не выпол­нял, почему и полу­чал только часть пайки, и поэтому с каж­дым днем все больше и больше слабел.

При­ходя с работы, мед­ленно съе­дал паек, садился на нары и, ни с кем не раз­го­ва­ри­вая, смот­рел в мут­ное окно барака, за пре­де­лами кото­рого откры­ва­лась уны­лая кар­тина лагер­ных улиц. Вре­ме­нами лицо ожив­ля­лось, и длин­ные пальцы рук, лежа­щие на коле­нях, начи­нали дви­гаться, и тогда каза­лось, что чело­век играет на рояле.

О себе рас­ска­зы­вал он мало, вер­нее, ничего не рас­ска­зы­вал, но как-то все слу­чайно разъ­яс­ни­лось. Про­шло более полу­года с момента его при­хода в барак, окру­жа­ю­щие при­выкли к его мол­ча­ли­во­сти и отчужденности.

Вече­ром около одних нар собра­лось несколько заклю­чен­ных, о. Арсе­ний также при­сут­ство­вал. Вна­чале раз­го­вор велся о лагер­ных делах, но неза­метно пере­шел к про­шлому, вспом­нили театр, музыку, и в этот момент к гово­рив­шим подо­шел мол­ча­ли­вый заключенный.

Раз­го­вор о музыке углу­бился, кто-то заспо­рил о каком-то осо­бом вли­я­нии ее на душу чело­века, о “пар­тий­но­сти” музыки. Отец Арсе­ний, как все­гда, не участ­во­вал в спо­рах, но здесь неожи­данно заго­во­рил и выска­зал мне­ние, что музы­каль­ные про­из­ве­де­ния, име­ю­щие глу­бо­кое внут­рен­нее содер­жа­ние, должны бла­го­творно вли­ять на душу чело­века, обла­го­ра­жи­вать слу­ша­теля, неся в себе эле­менты рели­ги­оз­ного воз­дей­ствия на душу человека.

Мол­ча­ли­вый и все­гда замкну­тый, заклю­чен­ный ожи­вился, глаза забле­стели, голос окреп, и он спо­койно, почти властно заго­во­рил. Гово­рил необы­чайно заду­шевно, про­фес­си­о­нально, обос­но­ванно и убе­ди­тельно, про­дол­жая раз­ви­вать мысль о. Арсе­ния о вли­я­нии музыки на человека.

Один из заклю­чен­ных, сто­яв­ший около нар, стал при­стально вгля­ды­ваться в лицо гово­рив­шего и вдруг вос­клик­нул: “Поз­вольте! Поз­вольте! А я Вас знаю, Вы пиа­нист”, – и назвал фами­лию выда­ю­ще­гося музыканта.

Музы­кант вздрог­нул, сму­тился и про­го­во­рил: “Если бы Вы знали, как мне не хва­тает музыки! Если бы Вы только знали! С ней я про­жил бы даже здесь”.

Кто-то глупо спро­сил: “За что Вы здесь?” И музы­кант необы­чайно серьезно отве­тил: “По доносу друга, а вообще за то, за что мы все здесь”, – ска­зал и, сразу отойдя, лег на свои нары.

Выра­же­ние тоски и отчуж­ден­но­сти после этого раз­го­вора еще больше легло на его лицо, взгляд стал совер­шенно отсут­ству­ю­щим, отзы­вался он только на вто­рое или тре­тье обращение.

Мы видели, что чело­век ушел в себя, поте­рял связь с дру­гими, а в усло­виях лагеря это было рав­но­сильно смерти.

Про­шел месяц, и музы­кант совер­шенно ослаб, с тру­дом ходил на работу, нормы выпол­нял все меньше и меньше, соот­вет­ственно умень­шался и паек.

Отец Арсе­ний несколько раз пытался заго­во­рить с ним или чем-нибудь помочь, но все было без­успешно. Музы­кант не слу­шал, отве­чал нев­по­пад или ухо­дил. Как-то о. Арсе­ний обра­тился к окру­жа­ю­щим: “Гиб­нет чело­век без музыки, что бы ему достать для игры?” – и один из уго­лов­ни­ков, любив­ший о. Арсе­ния, ска­зал: “В крас­ном уголке есть гитара раз­би­тая, попро­бую ее с ребя­тами позычить”.

В “осо­бом” имелся крас­ный уго­лок, в кото­ром нико­гда не про­во­ди­лось ника­ких меро­при­я­тий, хра­ни­лось несколько десят­ков книг, никому не выда­вав­шихся, и в шкафу валя­лась сло­ман­ная гитара. Крас­ный уго­лок все­гда был заперт, но, веро­ятно, в лагер­ных отче­тах началь­ства чис­лился как необ­хо­ди­мая при­над­леж­ность для “поли­ти­че­ской пере­ковки” заклю­чен­ных – зеков. Неиз­вестно, какими путями “взяли” уго­лов­ники гитару из запрет­ного уголка и при­несли в барак. С трес­ну­той декой, остав­ши­мися пятью стру­нами, облез­лым лаком, она про­из­во­дила жал­кое впе­чат­ле­ние. Всем было ясно, что в бараке гитара долго не про­дер­жится, при пер­вом же обыске ее отбе­рут, но появ­ле­ние гитары в бараке было собы­тием и развлечением.

Нашелся заклю­чен­ный, кото­рый при­клеил деку, почи­стил лак. Два дня гитару уго­лов­ники пря­тали, а на тре­тий день, когда дека под­сохла, после вечер­ней поверки и обыс­ков поло­жили гитару на нары музы­канта, когда он был в дру­гом конце барака.

При­шел музы­кант и, сев на нары, задел рукой струны, они жалобно зазве­нели, он испу­ганно обер­нулся, схва­тил гитару, рас­те­рянно посмот­рел на окру­жа­ю­щих и стал настра­и­вать ее. Вна­чале струны дре­без­жали, звуки нестройно мета­лись, потом окрепли, и музы­кант заиграл.

В пяти-шести местах уго­лов­ники реза­лись в само­дель­ные карты, где-то сту­чали костяш­ками домино, озлоб­ленно руга­лись, раз­го­ва­ри­вали, молча лежали на нарах, и вдруг барак вне­запно напол­нился зву­ками. Они охва­тили людей, ругань стихла, стук домино пре­кра­тился, карты легли на колени. Что-то неиз­ме­римо боль­шое, род­ное, чуть-чуть груст­ное, необык­но­венно близ­кое для каж­дого заклю­чен­ного вошло в барак и стало с ним рядом.

В зву­ках воз­ни­кали и при­хо­дили род­ные места, поля, покры­тые тра­вами, остав­лен­ные и поте­рян­ные навсе­гда жены, матери, дети, лица люби­мых жен­щин, друзей.

Все свет­лое, хоро­шее, что жило в людях, вско­лых­ну­лось, при­шло и встало рядом. Гру­бость, жесто­кость лагер­ной жизни ушла. Заклю­чен­ные сто­яли, сидели или лежали при­тих­шие, оза­рен­ные про­шлым. Что играл музы­кант, было сей­час неважно. Может, это была его музыка, но гитара пела про­ник­но­венно, пела и рас­ска­зы­вала о про­шлом. Мы слу­шали, и звуки лились, тон­кие и свет­лые. Это бились где-то друг о друга льдинки, это пела вода, то журча, то гремя, то нале­тая на камни. Это по-чело­ве­че­ски билось нече­ло­ве­че­ское сердце музы­канта, кото­рое, вопреки окру­жа­ю­щей нас обста­новке, все осве­тило, дало жизнь и радость.

Звуки лились, объ­еди­няя необъ­еди­ни­мое, они были среди нас, хотя поро­див­шая их мечта была неиз­ме­римо далека от слу­шав­ших их людей, и насту­пил момент, когда струны зазву­чали все печаль­ней и печаль­ней, они рыдали, сто­нали и тихо про­те­сто­вали. Музыка отде­лила людей от гне­ту­щего насто­я­щего, от про­кля­той действительности.

Вдруг по кори­дору про­гро­мы­хали шаги, раз­дви­гая сто­яв­ших людей, к музы­канту шел высо­кий, чер­но­во­ло­сый чело­век, иска­жен­ное лицо покры­вали раз­ма­зан­ные слезы – это был извест­ный в бараке уго­лов­ник, жесто­кий и безжалостный.

“Пре­крати, зануда, музыку, не береди душу. Пре­крати, при­шибу”. Уго­лов­ник шаг­нул к музы­канту с под­ня­той рукой, но кто-то из сто­яв­ших уго­лов­ни­ков схва­тил чер­но­во­ло­сого и выбро­сил в кори­дор. Потом было слышно, как он рыдал в конце барака.

Звуки рас­ска­зы­вали о стра­да­ниях, невы­но­си­мом горе, тоске, эта­пах, лагере. Сердце невы­но­симо сжи­ма­лось, но насту­пил момент, когда стра­да­ние и горе стали посте­пенно исче­зать из музыки, при­хо­дило спо­кой­ствие, уми­ро­тво­рен­ность, каза­лось, что чело­век нашел свой путь. Музы­кант рас­ска­зы­вал сей­час в зву­ках свою жизнь, но слу­ша­тели про­чли в них нашу жизнь. Игра обо­рва­лась, и музы­кант несколько мгно­ве­ний сидел непо­движно. Кто-то из сто­яв­ших ска­зал: “Спойте нам!” Под­няв голову, музы­кант запел тихим и хрип­ло­ва­тым, но чрез­вы­чайно выра­зи­тель­ным голо­сом. Это была ста­рин­ная рус­ская песня:

“Что вы голову пове­сили, соко­лики мои?
Раз­лю­била! Ну так что ж,
Стал ей больше не хорош,
Буду вас любить, соко­лики мои”.

И сей­час же все окру­жа­ю­щие ожи­ви­лись и заулыбались.

Голос музы­канта был, конечно, не для певца, но столько было в нем теп­лоты и заду­шев­но­сти, что это поко­рило слу­ша­те­лей. Кон­чив песню, он заиг­рал вальс “На соп­ках Мань­чжу­рии” в замед­лен­ном темпе, и тихие, всем зна­ко­мые звуки этого вальса как-то осо­бенно обра­до­вали и сбли­зили всех.

Рас­хо­ди­лись молча. Музы­кант сидел на нарах, пря­мой, спо­кой­ный, про­свет­лен­ный, бережно держа в руках гитару. Боль­шие глаза смот­рели в тем­ноту и бла­го­да­рили всех за гитару.

Мы с о. Арсе­нием сидели на нарах, лицо его было задум­чи­вым и сосре­до­то­чен­ным. “Он веру­ю­щий, глу­боко веру­ю­щий, – про­го­во­рил о. Арсе­ний, – он сего­дня рас­ска­зал нам об этом в зву­ках музыки”.

Гитара про­жила в бараке два дня, и за эти дни музы­кант пере­ро­дился: пове­се­лел, ожи­вился, стал общи­тель­ным. Уго­лов­ники дали ему про­звище “Артист” и взяли его “под закон”, что соот­вет­ство­вало лагер­ной тер­ми­но­ло­гии “охра­няем”.

Ото­брали гитару на утрен­ней поверке, нашли в тай­нике, донес кто-то из “сек­со­тов”. Музы­канту дали три дня кар­цера. Какое-то время музы­кант был бод­рым и весе­лым, но потом сник.

Недели через три, ночью, о. Арсе­ний почув­ство­вал, что его кто-то дер­гает за рукав. “Изви­ните меня, изви­ните! Ночь сей­час, но мне необ­хо­димо пого­во­рить с Вами. Знаю, Вы свя­щен­ник. Давно хотел подойти к Вам, да все боялся, а теперь чув­ствую, что при­шло время мое. Спа­сибо Вам за гитару. Узнал сто­ро­ною, что от Вас все исхо­дило. Выслу­шайте! Я коротко. Про­стите, что разбудил”.

Скло­нив голову к о. Арсе­нию и обда­вая его своим горя­чим дыха­нием, музы­кант шепо­том рас­ска­зы­вал о себе, ско­ро­го­вор­кой выплес­ки­вая свои мысли. “Гос­поди! Гос­поди! Как я гре­шен!” – повто­рял он время от вре­мени. Видимо, все, что он гово­рил, было давно про­ду­мано и выстрадано.

Слезы вре­ме­нами падали на руку о. Арсе­ния. “Гос­поди! Гос­поди! Гре­шен я очень, но зачем они отняли у меня музыку?”

Отец Арсе­ний долго молился вме­сте с музыкантом.

Недели через три музы­канту на рабо­тах раз­дро­било кисть левой руки, а через недели две из лагер­ной боль­ницы с одним из выздо­ро­вев­ших заклю­чен­ных при­шло от музы­канта письмо.

В записке было: “Не забы­вайте меня перед Гос­по­дом, смерть стоит со мною рядом. Молите Бога обо мне”.

Запи­сано по вос­по­ми­на­ниям лиц, быв­ших в лагере, и рас­сказу о. Арсе­ния. 1959 г.

Два шага в сторону

Зна­ком­ство мое с о. Арсе­нием было дав­нее, по тогдаш­ним лагер­ным вре­ме­нам, около года, но, зная друг друга, встре­ча­лись мы мало, а слы­шал я тогда о нем много.

Потя­нулся я к нему в пять­де­сят тре­тьем году.

Летом пере­го­няли нас эта­пом на “вре­мянку”, стро­ить в необи­та­е­мом месте бараки и зало­жить ствол шахты.

Идти надо было сорок кило­мет­ров, в общем-то неда­леко. За три дня с ночев­кой и тащи­мым гру­зом дой­дешь. Солнце невы­но­симо жжет, гнус и комары заби­ра­ются в малей­шую щелку. Идем оде­тые, душно, тяжко. Лицо и руки зудят от уку­сов гнуса и пота. Летом в жару часто бывало даже труд­нее, чем зимой в морозы. Идем, ноги свин­цо­вые, груз оття­ги­вает руки, плечи; одежда при­липла к телу, и это еще больше затруд­няет дви­же­ние. Жела­ние у всех одно: бро­ситься на землю, рас­пла­статься, при­жаться к ней и нико­гда, нико­гда больше не вста­вать, что бы ни слу­чи­лось, что бы ни про­изо­шло после, но какая-то непре­одо­ли­мая сила застав­ляла дви­гаться впе­ред, воло­чить по земле ноги, мучи­тельно, пере­жи­вая каж­дый прой­ден­ный метр, идти и идти…

Устали все: охрана, заклю­чен­ные и сто­ро­же­вые собаки. Дорога каза­лось бес­ко­неч­ной, хотя мно­гие про­хо­дили ее не раз. С каж­дым шагом сил ста­но­ви­лось все меньше.

Колонна рас­тя­ну­лась, ряды изо­гну­лись и почти пере­ме­ша­лись. Вре­ме­нами слы­ша­лась команда: “Не рас­тя­ги­ваться, ближе ряды!”, но команда отда­ва­лась голо­сом уста­лого чело­века, кото­рый так же изне­мо­гал от жары, тяже­сти ору­жия и напря­жен­ного вни­ма­ния к дви­жу­щейся рас­тя­нув­шейся колонне. Ноги тонули в красно-оран­же­вой листве, покры­вав­шей дорогу. Листья ольхи, осины и березы мед­ленно падали с веток на головы про­хо­див­ших, тихо кру­жи­лись в воз­духе и шеле­стели под ногами.

Рядом со мной шел о. Арсе­ний. Несколько раз я спо­ты­кался, и он забот­ливо под­хва­ты­вал меня под руку. Два или три раза я взгля­ды­вал на него и думал: “Почему он еще идет?”, а он шел– пря­мой, сосре­до­то­чен­ный, ничего, каза­лось, не видя­щий. Губы его дви­га­лись, и я уже тогда знал, что он молится.

Дорога про­хо­дила между гря­дами хол­мов, откосы кото­рых под­ни­ма­лись сразу около обо­чины и были покрыты опав­шей лист­вой, при­не­сен­ной вет­ром, и ред­ким, уже ого­лен­ным от листьев кустарником.

Впе­реди нас шел тата­рин, высо­кий, худой, с лицом аскета. Пустой веще­вой мешок бол­тался на спине, сам тата­рин был обо­рван, гря­зен. В бараке знали, что он из Казани и, попав в лагерь, “дошел”, т. е., про­сто говоря, опу­стился до послед­него пре­дела и был на краю гибели.

В бараке он жил от меня через трое нар. Видя, что чело­век поги­бает, мно­гие из окру­жа­ю­щих людей пыта­лись хоть чем-нибудь ему помочь, но было уже бес­по­лезно. Сей­час тата­рин шел спо­ты­ка­ясь, руки бес­по­ря­дочно бол­та­лись, весь он как-то неесте­ственно качался.

Когда же отдых? Вре­ме­нами кто-нибудь падал, упав­шего обхо­дили, и тогда устав­шая охрана уда­рами ног под­ни­мала его.

Собаки шли на повод­ках кон­во­и­ров, понуро уткнув­шись мор­дами в землю, и, каза­лось, ничего не замечали.

Воца­ри­лось спо­кой­ствие, все шли молча, команд охраны не было, и только ноги иду­щих, погру­жен­ные в листву, воро­шили ее, и от этого над колон­ной стоял посто­ян­ный тре­вож­ный шорох.

Болели ноги, раз­ла­мы­ва­лась голова, неимо­верно болело и устало тело. Я думал только об отдыхе. Когда же он при­дет? От уста­ло­сти тем­нело в гла­зах, фигуры впе­реди иду­щих рас­плы­ва­лись в кро­ва­вой дымке, кача­лись и вре­ме­нами про­па­дали, а затем воз­ни­кали вновь.

Все! Сил больше нет. Сей­час упаду! И вдруг шорох от ног разо­рвал прон­зи­тель­ный крик: “Бегу! Бегу!” Раз­да­лась необыч­ная возня, состо­я­ние оце­пе­не­ния мгно­венно про­шло, и я уви­дел, что высо­кий тата­рин, рас­тал­ки­вая заклю­чен­ных, пере­ско­чил через канаву и побе­жал вверх по откосу холма, покры­того лист­вой. Бежал он мед­ленно, видимо, не хва­тало сил.

Колонна заше­ве­ли­лась, просну­лась от уста­ло­сти. Кон­во­иры напра­вили авто­маты на заклю­чен­ных, а лей­те­нант и один из сол­дат повер­ну­лись к бегу­щему и стали стре­лять. Пули ложи­лись рядом, под­ни­мая облачка пыли, а тата­рин мед­ленно под­ни­мался по склону.

Такой побег назы­вался “побег к смерти”, это слу­ча­лось часто. Дой­дет чело­век до “послед­него” и тогда устра­и­вает демон­стра­тив­ный побег, для того чтобы его пристрелили.

Охрана знала эти “побеги” и насти­гала заклю­чен­ного с помо­щью собак, била его и направ­ляла опять в колонну, а ино­гда уби­вала при “попытке к бег­ству”. Все зави­село от началь­ника конвоя.

Тата­рин еле-еле под­ни­мался по склону, а лей­те­нант и сол­дат, видя, что силы сей­час оста­вят его, крик­нули, чтобы спу­стили собак. Оста­но­вят, изо­бьют, доло­жат началь­ству, доба­вят зеку еще срока, но жив будет.

Колонна замерла, пере­жи­вает, пони­мает, что кон­вой спа­сает тата­рина, и вдруг сбоку застро­чил авто­мат. Тре­тий бил метко, с пер­вых же выстре­лов изре­ше­тил всего тата­рина, и тот, падая, какие-то мгно­ве­ния пытался как будто ухва­титься руками за сия­ю­щее сол­неч­ное небо и, про­тя­нув одну руку к солнцу, упал голо­вой вниз по склону, а авто­мат все про­дол­жал стрелять.

Тата­рин лежал на склоне и хорошо был виден всей колонне. Лицо раз­бито, одежда в крови, а тре­тий кон­вой­ный все стреляет…

Колонна заклю­чен­ных от внут­рен­него напря­же­ния и вол­не­ния пода­лась на кон­вой, и тогда началь­ник охраны дал над голо­вами заклю­чен­ных пре­ду­пре­ди­тель­ную оче­редь из авто­мата и закри­чал: “Садись на землю!”

Люди упали на дорогу, покры­тую листьями. Над голо­вами про­шлась вто­рая оче­редь, и тот же голос, сры­ва­ясь от крика, про­дол­жал: “При­гнись, рас­пла­стайся!” – и тяже­лый мат закон­чил фразу. Стало тихо, и было слышно, как сол­дат ска­зал лей­те­нанту: “Това­рищ лей­те­нант! Я его, гада, по-снай­пе­ров­ски уло­жил с пер­вой оче­реди”, – в голосе сол­дата слы­шался татар­ский акцент.

И в это время кто-то из колонны крик­нул: “Собака! Сво­его тата­рина убил. Смерть тебе!” Сол­дат-тата­рин резко обер­нулся к колонне и напра­вил на заклю­чен­ных авто­мат, и в этот момент началь­ник кон­воя крик­нул: “Ибра­ги­мов! Отставить!”

Рас­пла­ста­лись, при­жа­лись к земле. Слышу, кто-то около меня пла­чет. Голову повер­нул – вижу, о. Арсе­ний стоит на коле­нях, воз­вы­ша­ясь над всеми лежа­щими, лицо в сле­зах, и вре­ме­нами тихо-тихо всхли­пы­вает, а губы дви­га­ются и про­из­но­сят что-то полушепотом.

Я его рукой уда­рил и говорю шепо­том: “Ложись! при­стре­лят!” – а он про­дол­жает сто­ять на коле­нях, смот­рит куда-то неви­дя­щими гла­зами, шеп­чет и кре­стится. Вто­рой раз толк­нул его – не ложится. Ну, думаю, пусть стоит, меня бы только не при­стре­лили. Про­шло минут 10–15, охрана по обо­чи­нам дороги бегает, слы­шим, тело пово­локли по земле, а потом раз­да­лась команда: “Вста­вай! Ряды держи – не путайся. В сто­рону шаг – стреляю!”

Встали с земли, ряды выров­няли. Пошли. Смот­рим – тело уби­того убрали, только кровь оста­лась на листьях, где он лежал. Идем. Охрана злая, чув­ствуем: чуть что не так – авто­мат­ной оче­ре­дью про­шьют. Посмот­рел я на о. Арсе­ния – в гла­зах слезы, лицо серьез­ное, печаль­ное-печаль­ное, но вижу, что молится. Почему-то вид о. Арсе­ния обо­злил меня, нашел тоже время молиться и пла­кать! Спра­ши­ваю: “Что, Стрель­цов? Разве такого не видели?”

“Видел, и не раз, но ужасно, когда уби­вают без­вин­ного чело­века. Ты все видишь и ничем не можешь помочь”. А я ему с издев­кой ска­зал: “Вы бы Бога-то сво­его на помощь при­звали. Он бы и помог тата­рину, или хоть бы про­кляли убийцу. Хоть сло­вес­ная и бес­по­лез­ная, но месть”.

“Что Вы! Что Вы! Разве можно про­кли­нать кого-нибудь, а Бог и так сей­час мно­гих из нас спас. Я видел это. Сол­дата Гос­подь пока­рает. Ангел Смерти уже встал за его спи­ной. О, Гос­поди! Как я гре­шен!” – закон­чил о. Арсе­ний. Ска­зал и пошел, грустный-грустный.

Рас­стрел заклю­чен­ного тата­рина снял со всех нас уста­лость, и колонна пошла быст­рее, но шла молча.

Через день при­шли на вре­мянку. Месяц надо было здесь нам про­жить. Рабо­тали по 15–18 часов. Пита­ние давали по самой низ­кой лагер­ной норме. Каж­дый день хоро­нили мерт­ве­цов. Комары, гнус заели. До того изму­чи­лись, что мно­гие прямо с лопа­той или топо­ром замертво падали на рабо­чих местах.

Охран­ник подой­дет, при­ка­жет дру­гому заклю­чен­ному топор или лопату взять и отойти от лежа­щего, а сам ногой толк­нет упав­шего. Кто отой­дет, отле­жится, а дру­гих прямо на повозку и к врачу. Тот осмот­рит, зафик­си­рует смерть, под­пи­шут акт – и кон­чился твой лагер­ный срок…

Стал я к Стрель­цову при­гля­ды­ваться. Пора­зил он меня на пере­гон­ном этапе. Я вижу, необыч­ный он чело­век, какой-то осо­бен­ный. Рабо­тает так же, как все, в лагере много лет, ста­рый, вко­нец измо­тан­ный и почему-то живет, не уми­рает. Молится все время, во что-то верит, и так верит, что от этого только и живет еще.

Вот так и при­смот­релся я к нему. Глав­ное, что уди­вило меня: устает ведь, как все, но всем ста­ра­ется помочь и помо­гает. Отно­сится ко всем вни­ма­тельно, при­вет­ливо. Его даже охрана по-сво­ему любила и щадила.

Про­ра­бо­тали месяц. При­шло шесть­сот чело­век, а назад гнали не более двухсот.

Шли до лагеря четыре дня. Шли мед­ленно. Охрана не торо­пит, пони­мает, что во всех нас только что и оста­лось душа, да и та еле-еле дер­жится. При­шли в “осо­бый”, дали день отдыха, даже паек хоро­ший выда­вали три дня, там тоже люди бывали. Месяц на “вре­мянке” крепко при­вя­зал меня к о. Арсе­нию. Все меня в нем пора­жало. Доб­рота необык­но­вен­ная, помощь людям без­от­каз­ная и глав­ное, что помо­гал он в самую труд­ную для тебя минуту. Бывало, тяжко, тоск­ливо, грустно на душе и жить не хочется, а он подой­дет, поло­жит руку на плечо и ска­жет два-три самых про­стых слова, кото­рые сразу осве­тят, согреют тебя или отве­тит на то, что тебя сей­час угне­тало и мучило.

Таких, как я, полу­ча­ю­щих помощь от о. Арсе­ния, было много. Одни ухо­дили, дру­гие при­хо­дили и обра­зо­вы­вали около него какой-то осо­бен­ный круг.

Почему я начал вос­по­ми­на­ния об о. Арсе­нии с этапа на “вре­мянку” и с убий­ства заклю­чен­ного тата­рина? Да только потому, что пове­де­ние о. Арсе­ния во время пере­хода было для меня совер­шенно необыч­ным, а его отно­ше­ние к окру­жа­ю­щим людям во время месяца работ на стройке пора­жало даже охрану. Помню, что охрана ино­гда назы­вала его “отец” за его насто­я­щую помощь другим.

Сол­дата-тата­рина Ибра­ги­мова убили на дру­гой день в лагере. Доведя нас до “вре­мянки”, кон­вой вер­нулся в “осо­бый”. Убили в казарме – сол­дат­ской, убили звер­ски. Выко­лоли глаза и пере­ре­зали горло. Заклю­чен­ные этого сде­лать не могли, так как убит он был вне зоны, а там жило только началь­ство. Убил кто-то из своих, татар-охран­ни­ков. Узнали мы об этом только через неделю после воз­вра­ще­ния в “осо­бый”, и я рас­ска­зал об этом о. Арсе­нию. Помню, о. Арсе­ний страшно рас­стро­ился и ска­зал мне: “Гос­поди! Гос­поди! Как это все ужасно. Еще одна смерть. Мучи­тель­ная, страш­ная. Смерть без при­ми­ре­ния со своей сове­стью и хотя бы внут­рен­него пока­я­ния”. Ска­зал и ото­шел, а я с радо­стью поду­мал: “Собаке – соба­чья смерть”.

Вышел я из лагеря на три года раньше о. Арсе­ния, но уже вся моя жизнь была свя­зана с ним. Я все­гда бла­го­дарю Гос­пода, что Он дал мне воз­мож­ность встре­тить такого чело­века, как о. Арсе­ний. В 1958 году я вто­рично встре­тил о. Арсе­ния, но это уже было на воле.

Запи­сано чело­ве­ком, духовно люби­мым и вос­пи­тан­ным о. Арсе­нием. 1966–1967 гг.

Замерзаю

Петра Андре­евича? Конечно, помню, на всю жизнь запом­нил. В дороге, можно ска­зать, позна­ко­ми­лись. Вышли из лагеря утром. Мороз гра­ду­сов 30, да при этом еще вет­рено, а одеты только в тело­грей­ках. Идти неда­леко, около 10-ти кило­мет­ров, а по вре­мени часов 4–5 с лагер­ным “сидо­ром” на спине (“сидор” – это веще­вой мешок). Скоро холод стал про­хва­ты­вать до костей, а часа через два я окон­ча­тельно замерз. Огля­ды­ва­юсь, вижу, ребята тоже мерз­нут, охрана в тулупы одета, но, видно, и ей холодно. Собаки, охра­ня­ю­щие колонну, покры­лись инеем. Идем, кре­пимся, ста­ра­емся быст­рее, чтобы согреться. Чув­ствую, что ноги и руки окон­ча­тельно отмерзли и оде­ре­ве­нели, колонна замед­лила дви­же­ние. Охрана кри­чит: “Ходу, ходу! Шеве­лись! Замерз­нете!” Стал спо­ты­каться, ног уже не чув­ствую, бреду кое-как. Слышу, меня кто-то под­дер­жи­вает за локоть. Смотрю, ста­рик рядом идет. Уди­вился, что ему до меня? Иду, кача­юсь, сил уже больше нет. Ста­рик схва­тил меня за руку и дер­жит, чтобы не упал и гово­рит: “Духом не падайте. Дер­жи­тесь, дви­гай­тесь больше, согре­вает это, и дой­дете с Божией помо­щью”. Про­шли еще с пол­ки­ло­метра, иду в забы­тьи, дороги уже не раз­би­раю, поскольз­нулся и упал. Пыта­юсь под­няться, руки, ноги не дей­ствуют. Созна­ние после паде­ния про­яс­ни­лось, и понял я, что конец. Замерз, погиб. Лежу и вижу: ряды заклю­чен­ных раз­мы­ка­ются, обхо­дят меня, а ста­рик остался около меня. Поря­док знаю: послед­ний ряд прой­дет, и охрана, замы­ка­ю­щая колонну, подой­дет ко мне, и если я не поды­мусь, то, чтобы со мной не возиться, при­стрели и сообщи потом по началь­ству: “Убит при попытке к бегству”.

Ста­рик стоит около меня зачем-то. Подо­шел стар­ший лей­те­нант, началь­ник охраны, тол­кает ногой: “Вста­вай”, – а я отчет­ливо сооб­ра­жаю, но ни ска­зать, ни дви­нуться уже не могу. Слышу, ста­рик гово­рит стар­шему лей­те­нанту: “Граж­да­нин началь­ник! Помо­гите ему, замерзнет”.

А тут подо­шел стар­шина с авто­ма­том и как-то про­си­тельно ска­зал: “Това­рищ стар­ший лей­те­нант! Ему бы спир­тишку, у меня во фляге есть”. Стар­ший лей­те­нант дал команду колонне идти впе­ред, а сам со стар­ши­ной остался. Ста­рик опять про­сит помочь мне, а где тут помо­гать, когда я совсем замерз, охрана возиться со мной не будет, холодно, хло­потно, да и ни к чему ей, проще при­стре­лить. Одним меньше, одним больше. Что из этого? Ста­рик про­сит, не боится. Я хоть мерз­лый упал, а он поря­док нару­шил, из колонны вышел. При­стре­лят его непре­менно. Стар­ший лей­те­нант посмот­рел на стар­шину, и вижу – тот авто­мат сни­мает. Ну думаю, конец, поехали мы со ста­ри­ком в моги­лев­скую губер­нию. Стар­шина авто­мат стар­шему лей­те­нанту отдал, подо­шел ко мне и гово­рит ста­рику: “Давай, дед, под­ни­мем его”. Под­няли. Стар­шина фляжку со спир­том достал и мне в рот сунул. Полился спирт в глотку. Сжег все внутри, а я судо­рожно гло­таю. Выпил изрядно. Стали стар­шина со ста­ри­ком меня от одного к дру­гому пере­бра­сы­вать. Задви­гался я, а спирт изнутри согре­вает. Минут 5–10 меня бро­сали, роняли нарочно, под­ни­маться застав­ляли с земли. Разо­грелся, руки, ноги чув­ствую, игол­ками колоть их стало, и больно. Зна­чит, ото­шли, и сам-то я бод­рей стал. Говорю охран­ным: “Спа­сибо”, – а они в ответ: “Не нам спа­сибо говори, а ста­рику. Пора­зил он нас тем, что с тобой остался”. И к нему обра­ти­лись: “Как же это ты отстать не побо­ялся? При­каз зна­ешь? Два шага в сто­рону – стре­ляем без предупреждения!”

Ста­рик покло­нился им в ответ и ска­зал: “Чего же бояться вас, душа чело­ве­че­ская у всех людей есть, да и видел, что помо­жете. Чело­века в беде Бог не оставит”.

Догнали колонну. Ребята потом удив­ля­лись, как это нас не при­стук­нули. Я ничего не рас­ска­зы­вал, как жив остался. Вот так и позна­ко­мился с Пет­ром Андре­еви­чем, ста­рик-то – это он был. Сперва знал как Петра Андре­евича, потом как иерея Арсе­ния. Вошел Петр Андре­евич – о. Арсе­ний в мою жизнь как что-то огром­ное, свет­лое, радост­ное, так что не только помню, а посто­янно живу им. Вспо­ми­ная мно­гое, думаю: “Прав был о. Арсе­ний, у мно­гих людей живет в душе доб­рота, чело­веч­ность, но где-то скрыта она, и только надо суметь найти ее, так было со стар­ши­ной и стар­шим лейтенантом”.

Году в 63‑м встре­тил в Калуге стар­шего лей­те­нанта из охраны. В штат­ском он был и, как потом узнал, на каком-то заводе рабо­тал. Подо­шел к нему. “Здрав­ствуйте, – говорю,– това­рищ стар­ший лей­те­нант!” а он не узнает, напом­нил – обра­до­вался, к про­шлому вер­ну­лись, он мне ска­зал: “Страш­ное время было, сей­час вспо­ми­нать даже трудно”.

Спра­ши­ваю: “Как это Вы тогда нас не при­стре­лили, да еще стар­шина спир­том поил?”, –а он в ответ: “А мы что, не люди? Да и ста­рик нас пора­зил. На смерть ведь шел, а не побо­ялся Вам помочь. Скажу по правде, у нас в охране об этом ста­рике раз­го­воры были. Осо­бен­ный он был, доб­рый, гово­рили, свя­щен­ник”. И спро­сил: “А где он сей­час?” Я ска­зал, что о. Арсе­ний жив. Раз­го­во­ри­лись со стар­шим лей­те­нан­том, зашли в кафе, выпили по малень­кой, вспом­нили жизнь нашу лагер­ную. Вот так было. Пере­пи­сы­вался я с о. Арсе­нием долго, до самой его смерти. Письма все сохра­нил. Скажу Вам: Чело­век был большой!

Запи­сано со слов пред­се­да­теля кол­хоза – агро­нома из Калуж­ской области.

Сапоги

Спра­ши­ва­ете, что помню?

Да все помню. Все это рас­ска­зано тысячи раз: допросы, при­го­вор, лагерь, голод, изби­е­ния, уго­лов­ники, посто­янно сто­я­щая рядом с тобою смерть и неис­тре­би­мая память о близ­ких. Помните:

Ты теперь далеко-далеко,
Между нами снега и снега,
До тебя мне дойти не легко,
А до смерти четыре шага…”

А до нее дей­стви­тельно было рукой подать, эта ста­руха все­гда сто­ро­жила нас то в виде нового при­го­вора, то убий­ства уго­лов­ни­ком из-за куска хлеба, то от голода и от тысячи дру­гих причин.

Вообще все было как у сотен тысяч таких же, как я, горе­мык. Нечего вспо­ми­нать об этом, не я один пере­нес это, а тысячи, и ника­кого в этом подвига нет. А вот суметь найти себя в лагере не вся­кий мог. Отец Арсе­ний нашел свое место в лагере, и не один, а сотни подви­гов совершил.

Тому, кто не был в лагере, трудно понять, в чем заклю­ча­ется лагер­ный “подвиг” и можно ли срав­нить его с подви­гом на войне. Скажу, можно. На войне бро­сок впе­ред сде­лал в горячке и спешке – или сам про­пал, но людей спас, или жив остался и дальше идешь, а в лагере все время под смер­тью ходишь, а если дру­гому помо­га­ешь, то вдвойне тяжело.

Мое зна­ком­ство с о. Арсе­нием про­изо­шло зимой из-за валя­ных сапог, а до этого не знал его. Зимой глав­ное, чтобы ноги были сухие, а здесь, в “осо­бом”, сапоги все­гда мок­рые, отмер­зают ноги, болят, в стру­пьях. Ночью сушить сапоги на печ­ках нельзя, оста­вишь – упрут, а вече­ром уго­лов­ники не дают, сами сушат. В эту зиму ноги совсем отмо­ро­зил, больше не могу на работу идти. Послед­ний раз при­шел, пятка к сапогу при­мерзла, в ручей про­ва­лился. Доко­вы­лял до барака, сапоги снять сил нет, упал на нары и обеда не съел, лежу и думаю – зав­тра сдохну. Лежу и в забы­тьи слышу, кто-то с меня сапоги сни­мает. Думаю, счи­тают, что уми­раю, но уже все равно, дохну, не до сапог. Снял кто-то один сапог, вто­рой, пор­тянки раз­мо­тал и стал ноги рас­ти­рать, а я в забы­тьи все слышу. Рас­тер, закрыл ноги и ушел. У меня мысль мельк­нула: сапоги взял и пор­тянки, а зачем ноги рас­ти­рал и обмо­ро­жен­ные болячки чем-то сма­зал? Болят ноги, но легче стало, я неза­метно уснул.

Утром бри­га­дир подо­шел ко мне и по уху дал: “Чего не вста­ешь?” – я, ока­зы­ва­ется, про­спал. Вско­чил, а ноги-то разуты, огля­ды­ва­юсь и вижу: под­хо­дит ко мне ста­рик и подает мне сухие сапоги и пор­тянки. Не понял я ничего, схва­тил, оделся и зако­вы­лял на работу. Вече­ром ста­рик опять взял сапоги и высу­шил, и так несколько раз. Это меня и спасло. При­гля­делся к нему, а потом раз­го­во­рился, раз, дру­гой и при­вык. А зна­ете, как он сапоги сушил? Поло­жит их на печь и всю ночь сте­ре­жет, а рабо­тал как и все. В лагере это больше чем подвиг.

Очень я пере­жи­вал, да и кто не пере­жи­вал, что сдохну в лагере и о род­ных ничего не знаю, а он, ста­рик, хотя я уже знал, что его зовут Петр Андре­евич или о. Арсе­ний, про­сто и обы­денно ска­зал мне: “Все у вас хорошо будет, вый­дете скоро из лагеря и род­ных уви­дите”, – и, сам не зная почему, но я пове­рил как в истину.

И дей­стви­тельно, осво­бо­дили меня через год с неболь­шим. Взяли меня в 1952‑м, два с лиш­ним был в про­стых лаге­рях, а в январе 53-го дело пере­смот­рели, срок доба­вили и в “осо­бый” пере­вели. В конце 1955 года вне­запно осво­бо­дили: в пра­вах, в пар­тии, в долж­но­сти вос­ста­но­вили, род­ные живы оказались.

При­ез­жаю я теперь к о. Арсе­нию раз в пол­года: душевно опу­сто­шен­ный, внут­ренне уста­лый, а он встре­чает меня, пере­го­во­рит, испо­ве­дует, выслу­шает, накипь с души сни­мет, оживу я и с нетер­пе­нием жду сле­ду­ю­щей встречи. Уез­жаю к себе в Ново­си­бирск и увожу с собой частицу тепла и веры, полу­чен­ные от о. Арсе­ния, и посте­пенно рас­хо­дую. Ком­му­нист я и веру­ю­щий в то же время. Вы это зна­ете, а там, конечно, не знают. Долж­ность зани­маю боль­шую, ста­ра­юсь только идео­ло­ги­че­ской рабо­той не зани­маться, свя­зан­ной с ате­из­мом и анти­ре­ли­ги­оз­ной про­па­ган­дой. Обхожу это все. Вот Вам и мое зна­ком­ство с о. Арсе­нием. Мир на таких людях дер­жится. Я его в лагере наблю­дал, мно­гим он помо­гал, и мы, на него глядя, помо­гать дру­гим стали. Вижу, вопрос задать хотите, как это я веру­ю­щим стал? Смот­рел на его дела, вот и стал, ну а потом дру­гие помогли, рас­ска­зали, разъ­яс­нили, и сам, конечно, все, что хотел, то и узнал. Раз стали меня рас­спра­ши­вать, то опять вер­нусь к вопросу о подвиге, потому что много теперь об этом гово­рят. Подвиг! Подвиг! А что такое подвиг? Войну я Оте­че­ствен­ную про­шел, во мно­гих боях участ­во­вал, доб­ро­воль­цем пошел, сол­да­том начал, май­о­ром кон­чил. Орде­ном Славы награж­ден, двумя орде­нами Ленина, орде­нами Оте­че­ствен­ной войны, Крас­ного Зна­мени, да всего и не пере­чис­лишь, что имею. Пар­ти­зан­ским отря­дом коман­до­вал, по зада­нию у нем­цев рабо­тал, четы­ре­жды ранен был, все было нипо­чем. Знал, для чего делал и что с тобой все­гда това­рищи есть, а если погиб­нешь, то за Родину. Попал в лагерь “осо­бого назна­че­ния” и понял, что такое “фунт лиха”. Понял, что не смерть самое страш­ное во имя чего-то, а лагерь, в кото­ром ты один на один сам с собой, и смерть с тобой, неумо­ли­мая, дол­го­вре­менно-мучи­тель­ная, и кру­гом тебя все смерт­ники, озлоб­лен­ные, опу­сто­шен­ные, и нет твоим муче­ниям конца, и поги­ба­ешь ты неиз­вестно почему и во имя чего. Если совер­шишь побег, то куда? Това­ри­щей у тебя все равно нет, тебя боятся. Ты один. Поверьте мне! Самый боль­шой подвиг в жизни – это в нече­ло­ве­че­ских усло­виях помочь людям, будучи голод­ным и уми­рая от голода, отдать послед­ний кусок хлеба, сде­лать за дру­гого тяже­лую работу, будучи сам полутру­пом. Верьте мне, это дей­стви­тельно подвиг. Я водил людей в атаку, спа­сал из-под огня това­ри­щей, меня спа­сали, но я знал, во имя чего я это делаю, а в лагере для чего было помо­гать и спа­сать? Все равно мы должны были уме­реть. Отец Арсе­ний мно­гих из нас спас и делал это во имя Бога и людей, нико­гда не щадил себя. Это подвиг во имя любви к чело­веку, и ты не ждешь себе ника­кой награды, ты несешь только одни труд­но­сти. Гос­поди! Если бы все люди были похожи на о. Арсения!

Запи­сано со слов Андре­ен­кова в 1966 году

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

24 комментария

  • Алек­сандр, 07.11.2021

    По моему пра­вильно сде­лали что поме­стили книгу в раз­дел худо­же­ствен­ная лите­ра­тура, про­чи­тал пол книги и пони­маю что это в боль­шей части сказка-вымы­сел, незнаю или про­дол­жать читать

    Ответить »
  • Ольга, 01.07.2021

    Сер­дечно бла­го­дарю созда­те­лей книги, пусть Все­выш­ний воз­даст Вам за Ваш рав­ноап­о­столь­ный труд. Батюшка Арсе­ний, молит­вен­ники, пра­вед­ники, муче­ники, упо­мя­ну­тые в этой книге, Даниил Мат­ве­е­вич, спа­сибо Вам. Молите Гос­пода и Пре­свя­тую Бого­ро­дицу о про­ще­нии, исце­ле­нии и спа­се­нии Сына моего Алек­сандра и меня греш­ной Ольги.

    Ответить »
  • Елена, 04.04.2021

    Такой глу­бины и духов­ной муд­ро­сти мне ещё не дово­ди­лось встре­чать! Спа­сибо огром­ное всем при­част­ным и нерав­но­душ­ным, книга помо­гает мно­гое осо­знать и переосмыслить

    Ответить »
  • Ната­лья, 13.03.2020

    Спа­сибо за такую позна­ва­тель­ную книгу. Рас­крыто много нуж­ных тем, для себя под­черк­нула много полез­ного. Как все таки пере­пле­тены люди духов­ной свя­зью. Все в жизни нашей по про­мыслу Гос­пода. Хорошо бы и нам поучиться стой­ко­сти в вере у пра­во­слав­ных того времени. 

    Ответить »
  • Саве­льев Сергей, 23.03.2017

    Сму­тило выска­зан­ное авто­ром в пре­ди­сло­вии книги«Я полю­бил стра­да­ние. Авто­био­гра­фия » о свя­ти­теле Луке (Войно-Ясенецком)Прокомментируете, пожа­луй­ста. Я со всей семьей мно­го­кратно про­чи­тал эту книгу во мно­гих изда­ниях. Поку­пал много экзем­пля­ров и раз­да­вал род­ным и дру­зьям.  А теперь полу­ча­ется, что это не правда, а роман-худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние.Вот ссылка:https://azbyka.ru/otechnik/Luka_Vojno-Jasenetskij/ja-poljubil-stradanie-avtobiografija/#sel=35:66,36:60Выдержка из предисловия.

    Один свя­щен­ник рас­ска­зы­вал, что к нему при­шел чело­век, кото­рый после про­чте­ния книг «Отец Арсе­ний» и «Ста­рец Заха­рия» пере­стал ходить в цер­ковь. Тем более печально, что роман «Отец Арсе­ний» про­дол­жает изда­ваться, пере­из­да­ваться, поль­зу­ется боль­шой попу­ляр­но­стью, и нигде не ска­зано, что это худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние. Люди неис­ку­шен­ные при­ни­мают его за дей­стви­тель­ное жиз­не­опи­са­ние свя­того старца. Огром­ной попу­ляр­но­стью поль­зу­ются и непро­ве­рен­ные рас­сказы об истин­ных подвиж­ни­ках бла­го­че­стия: бла­жен­ной Мат­ро­нушке, схи­мо­на­хине Рахили Боро­дин­ской, иерос­хи­мо­нахе Фео­до­сии из Мине­раль­ных Вод, старце Ионе Ионов­ского Киев­ского мона­стыря, Вла­дыке Сера­фиме Собо­леве, бла­жен­ном Феофиле. 

    Ответить »
    • Анна, 12.05.2017

      Не сму­щай­тесь, доро­гой Сер­гей. Все, напи­сан­ное в этой книге, правда. Про­чи­тайте подроб­ное пояс­не­ние свя­щен­ника к новому изда­нию “Отца Арсе­ния”.  Я тоже читала книгу про св. Луку Войно-Ясе­нец­кого, она напи­сана как вос­по­ми­на­ния самого свя­ти­теля и там меньше ука­зано у чуде­сах по скром­но­сти свя­того. Когда автор писал такое в пояс­не­нии, то он про­сто плохо знал об обсто­я­тель­ствах появ­ле­ния книги (вос­по­ми­на­ния духов­ных детей отца Арсе­ния украли и опуб­ли­ко­вали на Сам­из­дате) и при­нял все это ща выдумку и пре­лесть. Но это не так! Сре­тен­ский мона­стырь не стал бы фаль­си­фи­ци­ро­вать информацию.

      Ответить »
      • Ника, 28.05.2021

        Про­стите за дер­зость, но дей­стви­тельно ино­гда по тек­сту полу­ча­ется что не реаль­ные собы­тия опи­саны. Но это же не так! Чтобы не под­вер­гать иску­ше­нию чита­ю­щих, может быть будет дано бла­го­сло­ве­ние в сле­ду­ю­щем изда­нии вне­сти поправки? Прошу про­ще­ния ещё раз.

        Ответить »
  • люд­мила, 11.12.2016

    P.S.  Сохра­нить веру и Пра­во­сла­вие во вре­мена таких  гоне­ний это дей­стви­тельно Вели­кая Бла­го­дать Божия.

    Ответить »
  • люд­мила, 11.12.2016

    Спа­сибо за такую книгу! Огром­ная бла­го­дар­ность всем кто делился вос­по­ми­на­ни­ями и донесли их до сего­дняш­них вре­мен. Это дей­стви­тельно Божия милость читать и осо­зна­вать  то что было пере­жито в те тяже­лые вре­мена. Как часто мы роп­щем на свои про­блемы, неудачи и не можем потер­петь и сми­риться по срав­не­нию с тем что пре­тер­пе­вали люди в гоне­ниях Пра­во­сла­вия. Дай Боже всем нам тер­пе­ния и любви и нико­гда не забы­вать муче­ни­ков во вре­мена репрес­сий и гоне­ний. Спаси Гос­поди всех соста­ви­те­лей книги. Помо­гай Гос­поди напе­ча­тать еще не одну книгу из этих воспоминаний.

    Ответить »
  • Мари­И­ва­новна, 30.11.2016

    Для под­рост­ков, ни какое к реаль­но­сти книга не имеет отно­ше­ния. Фан­та­стика Юлии Воз­не­сен­ской и то инте­рес­ней,  а тут дет­ский лепет реаль­но­сти ни какой,правда она на много страш­нее. Лучше про­чи­тать доб­ро­то­лю­бие, где на своем опыте рас­ска­зы­вают, чем фан­та­стику советскую.

    Ответить »
    • Саве­льев Сергей, 23.03.2017

      …яко утаи́ся прему́дрость и благода́ть сия от муд­рых и разу́мных века сего

      Из Ака­фи­ста Пре­свя­той Бого­ро­дице пред ико­ной «Неча­ян­ная Радость»

      Ответить »
    • Сер­гей, 23.03.2017

      При­вожу ссылку на мате­риал книги, пре­ди­сло­вия и после­сло­вия к ним, сви­де­тель­ства и вос­по­ми­на­ния духов­ных чад.
      https://azbyka.ru/fiction/otec-arsenij/#predislovie_k_chetvertomu_izdaniju
       
      Пре­ди­сло­вие к чет­вер­тому изданию
      После пер­вого изда­ния книги “Отец Арсе­ний” про­шло семь лет. За это время она неод­но­кратно пере­из­да­ва­лась на рус­ском языке, три раза – на гре­че­ском, на англий­ском, гото­вятся изда­ния и на дру­гих язы­ках. Ее бла­го­твор­ное вли­я­ние на души наших совре­мен­ни­ков огромно, мно­гие бла­го­даря этой книге обрели хри­сти­ан­скую веру.
      Но нашлись и скеп­тики, заявив­шие даже в печати, что книга “Отец Арсе­ний” – роман, глав­ный герой кото­рого явля­ется соби­ра­тель­ным обра­зом, а рас­сказы, из кото­рых он состоит, – худо­же­ствен­ный вымы­сел. Эти попу­щен­ные Про­мыс­лом Божиим сомне­ния побу­дили чело­века, лично знав­шего отца Арсе­ния, Вла­ди­мира Вла­ди­ми­ро­вича Быкова, напи­сать свои вос­по­ми­на­ния, поме­щен­ные в насто­я­щем изда­нии в каче­стве Послесловия.
      Отец Арсе­ний в послед­ние годы жизни посто­янно бла­го­слов­лял своих духов­ных чад запи­сы­вать рас­сказы при­ез­жав­ших к нему и свои соб­ствен­ные вос­по­ми­на­ния, повест­ву­ю­щие о том, как Бог помог обре­сти веру и пройти жиз­нен­ный путь. Ста­рец выска­зы­вал уве­рен­ность в том, что со вре­ме­нем эти записи помо­гут дру­гим людям найти Бога, и выра­жал жела­ние, чтобы буду­щий сбор­ник был назван “Путь к вере”. С таким назва­нием была напе­ча­тана чет­вер­тая часть в тре­тьем изда­нии книги, выпу­щен­ном в 1998 г. Мате­ри­алы чет­вер­той части были собраны и пере­даны в Пра­во­слав­ный Свято-Тихо­нов­ский Бого­слов­ский Инсти­тут В. В. Быко­вым. Но Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич сооб­щил, что есть еще вос­по­ми­на­ния, кото­рые авторы или их потомки пока что не давали для опуб­ли­ко­ва­ния. В ответ на наши уси­лен­ные просьбы Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич снова стал настой­чиво уго­ва­ри­вать вла­дель­цев дра­го­цен­ных руко­пи­сей пере­дать их для нового изда­ния. Так появи­лась пятая часть книги, назван­ная нами “Воз­люби ближ­него сво­его”. Она содер­жит шест­на­дцать неиз­дан­ных прежде рас­ска­зов духов­ных детей отца Арсе­ния, его сола­гер­ни­ков и его соб­ствен­ных. В них нахо­дится много новых све­де­ний о жизни о. Арсе­ния, появ­ля­ются под­лин­ные имена близ­ких к нему людей (А. Ф. Бату­рина, А. Ф. Берг, Юрий и Кира Бах­мат и др.). Впер­вые изда­ва­е­мые тек­сты сооб­щают нам о поезд­ках отца Арсе­ния к епи­скопу Афа­на­сию (Саха­рову), о его связи с про­то­и­е­реем Сер­гием Орло­вым (в тай­ном постриге – иеро­мо­нах Сера­фим), с про­то­и­е­реем Алек­сан­дром Толг­ским, про­то­и­е­реем Все­во­ло­дом Шпил­ле­ром. Ока­зы­ва­ется, целый ряд хорошо извест­ных нам людей, теперь уже почив­ших, близко знали отца Арсе­ния и тайно обща­лись с ним (Д. И. Мели­хов, Т. Н. Каме­нева, Л. А. Дили­ген­ская и др.). Нас не должна удив­лять такая искус­ная и стро­гая кон­спи­ра­ция – в новых вос­по­ми­на­ниях рас­ска­зы­ва­ется, как жила духов­ная община отца Арсе­ния в годы гоне­ний и в послед­ний период его жизни в Ростове Вели­ком, как учи­лась беречь свою тайну. Эта тайна и теперь еще не пол­но­стью откры­лась – мы не знаем под­лин­ного мир­ского имени отца Арсе­ния, не нашли назва­ния храма, где он слу­жил в Москве. Но мы бла­го­да­рим Бога за бла­го­дат­ный дар при­об­ще­ния к вели­кому пас­тыр­скому подвигу заме­ча­тель­ного старца и див­ного чудо­творца, столь близ­кого к нам по времени.
      Про­то­и­е­рей Вла­ди­мир Воро­бьев­Фев­раль 2000 г.

      Ответить »
      • Ирина Под­лес­ная, 02.04.2021

        Спаси Вас Гос­подь и низ­кий поклон за книгу. Пере­чи­ты­ваю каж­дый пост. Сила веры вели­кая, дай, Боже, веру — пусть не с гор­чич­ное, хоть с мако­вое зер­нышко… Очень наде­юсь про­чи­тать про­дол­же­ние. С ува­же­нием и сер­деч­ной бла­го­дар­но­стью, р. Б. Ирина.

        Ответить »
  • Татьяна Туфа­нова, 11.09.2016

    Огром­ное спа­сибо за книгу. Про­чи­тала на одном дыха­нии и буду еще не один раз воз­вра­щаться к этой заме­ча­тель­ной книге, мно­гому научив­шей меня.

    Ответить »
  • Фоти­ния М., 08.09.2016

    Про­чла два­жды, согласна с каж­дым сло­вом Галины.

    Ответить »
  • Галина Меще­ря­кова, 19.06.2016

    Спа­сибо Гос­поду! Каким-то чудом открыла книгу. Читаю и буду пере­чи­ты­вать. Бла­го­сло­венна Рос­сия, имея таким сыновей!

    Ответить »
  • Али­шер Гулямов, 11.07.2015

    Про­чи­тал эту книгу с боль­шим инте­ре­сом и тре­пе­том. Часто вспо­ми­наю и пере­чи­ты­ваю главы. Сове­тую дру­зьям тоже про­чи­тать это про­из­ве­де­ние. Хорошо что она есть в Интер­нете. Отец Арсе­ний для мно­гих стал и может стать при­ме­ром в жизни неза­ви­симо от веры, нации, расы и т.д. Спа­сибо созда­те­лям этого про­из­ве­де­ния. С искрен­ним ува­же­нием, А.Г.

    Ответить »
  • Татьяна Жадан, 09.06.2015

    Спа­сибо за книгу! Она учит осень МНОГОМУ.

    Ответить »
  • Галина, 13.12.2014

    Про­чи­тала на одном дыха­нии. Инте­ресно, есть ли такие люди сегодня?

    Ответить »
  • Андрей, 24.11.2014

    Насто­я­щие СВЯТЫЕ два­дца­того века

    Ответить »
  • р.Б.Татиана, 09.09.2014

    Спаси Гос­поди за такую книгу. Читала — пла­кала. Читала на одном дыха­нии. Столько поучительного!

    Ответить »
  • Фоти­ния, 21.06.2014

    Спа­сибо боль­шое. С тре­пе­том и бла­го­го­ве­нием читала каж­дую строчку.

    Ответить »
  • Кирилл, 27.01.2014

    Отлич­ная книга, читал с сыном-под­рост­ком, ему понравилось!

    Ответить »
  • Роман, 21.01.2014

    Совет­ский реализм

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки