Отец Арсений - прот. Владимир Воробьёв

Отец Арсений - прот. Владимир Воробьёв

(439 голосов4.5 из 5)

Часть пятая. Возлюби ближнего своего

Беседа

19 января 1964 г.

Беседы после вечер­него чая были довольно редки. Обык­но­венно при­ез­жало несколько чело­век, с каж­дым необ­хо­димо было пого­во­рить, выслу­шать, поис­по­ве­до­вать, на это ухо­дило все время о. Арсе­ния. Отходя ко сну, он в бук­валь­ном смысле слова падал от уста­ло­сти, перед сном еще долго молился.

Меньше пяти чело­век почти нико­гда не нахо­ди­лось в доме Надежды Пет­ровны, в выход­ные и госу­дар­ствен­ные празд­ники при­ез­жало 10–12 чело­век. Тогда Надежна Пет­ровна начи­нала нерв­ни­чать, пони­мая, что если мили­ция при­дет с про­вер­кой, то для о. Арсе­ния это может кон­читься аре­стом. Но, слава Богу, за все время его жизни в городе этого не про­изо­шло, а про­жил он в Ростове почти 17 лет.

Ино­гда все же выда­ва­лись ред­кие вечера, когда все спо­койно сидели в сто­ло­вой и непро­из­вольно воз­ни­кала беседа; она могла воз­ник­нуть из задан­ного вопроса, или о. Арсе­ний про­сил одного из при­сут­ству­ю­щих рас­ска­зать о том, что пере­жил доб­рого, хоро­шего, о пути, при­вед­шем к Богу, или сам начи­нал рас­сказ о встре­чен­ных людях, о своих пере­жи­ва­ниях, думах. Так из этих бесед и роди­лось боль­шин­ство вос­по­ми­на­ний. Неко­то­рые вос­по­ми­на­ния запи­сы­ва­лись со слов рас­ска­зы­вав­шего, дру­гие, по совету о. Арсе­ния, запи­сы­ва­лись самим рас­сказ­чи­ком, и часто – в тече­ние не одного года. Напи­сан­ное соби­рали А. В. и Ели­за­вета Алек­сан­дровна и отда­вали на хра­не­ние надеж­ные людям. Вос­по­ми­на­ния стали отоб­ра­же­нием дол­гой жизни наших бра­тьев и сестер – ста­рых духов­ных детей о. Арсе­ния, а теперь и мно­гих вновь при­шед­ших после 1958 г.

Лагер­ные вос­по­ми­на­ния о. Арсе­ний все­гда про­сил писать без лагер­ного “фольк­лора”, блат­ных слов, спе­ци­фики лагер­ного диа­лекта: “Пишите без этого сора, пишите интел­ли­гент­ным рус­ским язы­ком”. Мне уда­лось запи­сать несколько бесед, про­ве­ден­ных о. Арсе­нием, – инте­рес­ных и духовно полезных.

В тот день за сто­лом собра­лось восемь чело­век, троих я видела впер­вые, осталь­ных знала. Раз­го­вор шел о вере в Бога и о любви к ближ­нему сво­ему. Никто ни о чем не спо­рил, про­сто обсуж­дали, что важ­нее – глу­бо­кая вера или пол­ная отдача себя помощи близ­ким. Отец Арсе­ний, сидя в кресле, мед­ленно пил чай, время от вре­мени поме­ши­вая его чай­ной ложеч­кой, и, при­слу­ши­ва­ясь к раз­го­вору, улыб­нув­шись сказал:

“Давайте вспом­ним слова Гос­пода нашего Иисуса та, отве­тив­шего закон­нику, иску­шав­шему Его: “Учи­тель! какая наи­боль­шая запо­ведь в законе? Иисус ска­зал ему: воз­люби Гос­пода Бога тво­его всем серд­цем твоим и всею душею твоею и всем разу­ме­нием твоим: сия есть пер­вая и наи­боль­шая запо­ведь; вто­рая же подоб­ная ей: воз­люби ближ­него тво­его, как самого себя; на сих двух запо­ве­дях утвер­жда­ется весь закон и про­роки” (Мф. 22:36–40).

В сло­вах Гос­под­них ска­зано настолько четко и опре­де­ленно о любви к Богу и ближ­нему сво­ему, что, каза­лось бы, ника­ких допол­ни­тель­ных тол­ко­ва­ний не нужно. И тем не менее апо­стол Иаков пишет: “Что пользы, бра­тия мои, если кто гово­рит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спа­сти его?” (Иак. 2:14), и про­дол­жает: “Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе” (Иак. 2:17), и еще раз пишет: “Но хочешь ли знать, неосно­ва­тель­ный чело­век, что вера без дел мертва?” (Иак. 2:20).

Апо­стол Павел в Посла­нии к Евреям гово­рит об обя­за­тель­но­сти веры: “А без веры уго­дить Богу невоз­можно; ибо надобно, чтобы при­хо­дя­щий к Богу веро­вал, что Он есть, и ищу­щим Его воз­дает” (Евр. 11:6), но чтобы воедино свя­зать веру в Бога и любовь, апо­стол Павел про­дол­жает: “Если я говорю язы­ками чело­ве­че­скими и ангель­скими, а любви не имею, то я – медь зве­ня­щая или ким­вал зву­ча­щий. Если имею дар про­ро­че­ства, и знаю все тайны, и имею вся­кое позна­ние и всю веру, так что могу и горы пере­став­лять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раз­дам все име­ние мое и отдам тело мое на сожже­ние, а любви не имею, нет мне в том ника­кой пользы” (1Кор. 13, ‚1–3).

Глу­бо­кая любовь к Богу и ближ­нему сво­ему нераз­дельна, и если чело­век совер­шает добро, любит людей, воз­можно, кла­дет жизнь свою за други своя, но Бога не любит, не верит в Него, то, несмотря на доб­роту свою, он духовно мертв, ибо не хочет знать Бога. Мне при­хо­ди­лось часто встре­чать таких людей: доб­рых, при­вет­ли­вых, гото­вых поде­литься послед­ним кус­ком хлеба, но без­раз­лич­ных к Богу, отри­ца­ю­щих Его или отно­ся­щихся к Богу враж­дебно. И зна­ете, при всей “хоро­ше­сти” этих людей, заме­чал в их пове­де­нии, харак­тере, вос­при­я­тии жизни ущерб­ность, из соб­ствен­ной доб­роты они созда­вали свою рели­гию, заме­няв­шую им Господа.

Оце­нить, взве­сить доб­рые дела, совер­шен­ные этими людьми, отдать долж­ное этим делам (воз­можно, облег­чили мно­гим людям жизнь или кого-то спасли от пору­га­ния и смерти) может только Гос­подь; но без веры, только одними доб­рыми делами спа­стись невоз­можно. С дру­гой сто­роны, в Дея­ниях Апо­сто­лов ска­зано: “Но во вся­ком народе боя­щийся Его и посту­па­ю­щий по правде при­я­тен Ему” (Деян. 10:35). Воз­можно, в этих сло­вах есть малая надежда на милость Гос­пода к людям, совер­ша­ю­щим доб­рые дела, хотя и не име­ю­щим долж­ной любви к Богу, но все же – при обя­за­тель­ном пони­ма­нии, что Бог есть, и при рели­ги­оз­ном созна­нии: “Я, чело­век, верю в Него”.

Не мне рас­суж­дать об этом, – я про­стой иеро­мо­нах а не уче­ный бого­слов, так учат свя­тые отцы”.

Отец Иларион

15 марта 1964 г.

“На моем пас­тыр­ском пути, – гово­рил о. Арсе­ний, – при­хо­ди­лось встре­чаться с людьми, наде­лен­ными, по мило­сти Божией, про­зор­ли­во­стью, спо­соб­ными читать в душе веру­ю­щего чело­века все, совер­шен­ное им, и даже про­ви­деть его буду­щее. В лаге­рях и ссыл­ках был сви­де­те­лем чудес­ных исце­ле­ний совер­шенно без­на­деж­ных уми­ра­ю­щих боль­ных по молит­вам епи­ско­пов, иереев, мона­хов, видел лагер­ных “дохо­дяг” – пол­но­стью лишен­ных воли, физи­че­ской сопро­тив­ля­е­мо­сти, исто­щен­ных дис­тро­фи­ков, по молитве иерея Вален­тина пре­об­ра­жав­шихся, ста­но­вив­шихся здо­ро­выми, обре­тав­шими волю и вышед­шими из лагеря смерти раньше меня (и теперь, уже ста­ри­ками, при­ез­жа­ю­щими ко мне). Отец Вален­тин слу­жил иереем в одном из хра­мов Москвы и был рас­стре­лян 21 ноября 1942 г. Одно время я нахо­дился с ним в одном лагер­ном пункте и бараке. Был он вели­кий молит­вен­ник и помощ­ник людям.

Кстати ска­зать, я тоже дол­жен был быть рас­стре­лян 21 ноября, в день собора Архи­стра­тига Миха­ила. Утром после поверки кон­вой отвел меня к вахте (ворота при входе и выходе из лагеря), собрали чело­век два­дцать пять, в основ­ном свя­щен­ни­ков, диа­ко­нов и одного епи­скопа. Было морозно, кон­вой пере­ми­нался с ноги на ногу, мы тоже мерзли, но стали петь “Достойно есть яко воис­тину…” и “Свя­тый Боже…” Охрана мол­чала, пони­мая, что это послед­ние наши слова перед смер­тью. Мы знали – нас пове­дут на рас­стрел в глу­бо­кий Воро­нин овраг, где рас­стре­ли­вали заключенных.

Про­шло около часа, мы пели впол­го­лоса. Вдруг при­бе­жал воен­ный и при­ка­зал выхо­дить заклю­чен­ным, номера кото­рых стал выкли­кать. Назвал и мой номер. Вызвал пять чело­век и при­ка­зал: “Быстро по бара­кам”. Осталь­ных вывели за ворота, минут через пят­на­дцать раз­дался треск авто­мат­ных оче­ре­дей. Почему меня вызвали из группы при­го­во­рен­ных? Не знаю. Была на то Гос­подня воля.

Еще два­жды, когда нахо­дился в лаге­рях, утром вызы­вали к вахте для рас­стрела, но после мно­го­ча­со­вого ожи­да­ния отправ­ляли в барак или на работу. Пути Гос­подни неисповедимы!

Вто­рой раз меня вызвали 19 января 1943 г., в день Свя­того Бого­яв­ле­ния – Кре­ще­ния Гос­подня, и в тре­тий раз – 19 авгу­ста 1943 г. – в день Пре­об­ра­же­ния Гос­подня. Конечно, во всем было Гос­подне про­из­во­ле­ние. Он отвел от меня смерть, и я сижу сей­час с вами; это чудо, даро­ван­ное мне, грешному!

Рас­стрелы в лаге­рях адми­ни­стра­ция назы­вала “чист­кой”, и про­из­во­ди­лись они почему-то часто нака­нуне совет­ских празд­ни­ков. Со всех лагер­ных пунк­тов сво­зи­лись к этим дням обре­чен­ные. Никому не зачи­ты­вали при­го­вора, а вели к воро­там, соби­рали группу заклю­чен­ных, зане­сен­ных в спи­сок, и за воро­тами в овра­гах расстреливали.

19 авгу­ста 1943 г., когда собрали у вахты заклю­чен­ных и, как все­гда, часа два мы уже сто­яли, вдруг один из обре­чен­ных засме­ялся, вна­чале тихо, потом громче и громче. Смех был звон­кий, радост­ный. Окру­жа­ю­щие попы­та­лись его оста­но­вить, но без­успешно. Смех, нерв­ный, зара­жа­ю­щий, про­дол­жался, засме­я­лись еще два-три чело­века. Я и дру­гие моли­лись. Вы зна­ете (обра­тился к нам о. Арсе­ний), мне по-чело­ве­че­ски стало страшно, охва­тила душев­ная боль за людей, кото­рые через несколько минут умрут, а сей­час раз­ры­ва­ются от смеха. Молился, осе­няя себя и сме­ю­щихся крест­ным зна­ме­нием, то же делали и дру­гие. Слы­шал, что в группе были два епи­скопа, кото­рых я не знал, их при­везли из даль­них лаг­пунк­тов. Меня снова вызвали из рас­стрель­ной группы. Для чего три­жды водили на рас­стрел и воз­вра­щали обратно в барак – не знаю. Запу­гать? Но режим лагеря был рав­но­це­нен расстрелу.

Мне дове­лось быть сви­де­те­лем чудес­ных явле­ний и дей­ствий, совер­ша­е­мых глу­боко духов­ными людьми, про­шед­шими дол­гий путь молит­вен­ного подвига, тво­ре­ния добра и высо­кого пас­тыр­ского слу­же­ния. Живя рядом с ними, полу­чал от них бла­го­дать, учился молиться и пытался хотя бы в малой сте­пени быть таким, какими были они.

Посто­янно стоит передо мной неболь­шого роста ста­рень­кий сель­ский иерей – о. Ила­рион, в мона­ше­стве Иоанн, с доб­рым лицом, живыми гла­зами, длин­ной белой боро­дой. Почти два года про­жил я в север­ном селе Архан­гель­ской обла­сти. Село было боль­шое, на горе сто­яла древ­няя дере­вян­ная цер­ковь уди­ви­тель­ной кра­соты, ста­рого север­ного архи­тек­тур­ного бла­го­ле­пия, с одним купо­лом над цер­ко­вью и вто­рым – над неболь­шой коло­коль­ней. Купола были покрыты оси­но­вой щепой и, в зави­си­мо­сти от сол­неч­ного осве­ще­ния, при­ни­мали то золо­ти­стый, то серо­вато-сереб­ри­стый цвет. Цер­ковь была ста­рин­ной, но еще креп­кой. Входя в нее, невольно пора­жался оби­лию икон, раз­ве­шен­ных на сте­нах, слегка потем­нев­ших, но с ясно види­мыми ликами свя­тых. Все­гда горело несколько лам­пад, было довольно темно, и, войдя, чело­век невольно погру­жался в молит­вен­ное состо­я­ние отре­шен­но­сти от окру­жа­ю­щего мира, его сует­но­сти. Чистота в церкви была необы­чай­ная, свечи горели только вос­ко­вые, из города све­чей не при­во­зили. Изго­тав­ли­вал их при­чет­ник, моло­дой чело­век, все­гда при­слу­жи­вав­ший в храме. Хор состоял из пяти–шести жен­щин, был строен и хорошо сла­жен. При­хо­жан по вос­кре­се­ньям и празд­нич­ным дням при­хо­дило по пятьдесят–шестьдесят чело­век, и не только ста­ри­ков и ста­рух, но и молодых.

Слу­жил о. Ила­рион точно по уставу, но слу­жил как-то осо­бенно, пол­но­стью овла­де­вая вни­ма­нием моля­щихся, делая их участ­ни­ками бого­слу­же­ния. Молитвы “Верую”, “Отче наш”, “Иже херу­вимы” при­хо­жане пели в еди­ном духов­ном порыве, с огром­ным вос­тор­гом. В вос­крес­ные и празд­нич­ные дни после нето­роп­ли­вой испо­веди к при­част­ной чаше под­хо­дили 12–15 при­хо­жан. Для сель­ской церкви это было много. Цер­ков­ного вина не было, и о. Ила­рион (кре­стьяне звали его “Ларион”) при­го­тав­ли­вал его из сока малины, клюквы и меда и все время сокру­шался: “Гос­поди! Ты ска­зал – от плода вино­град­ного, а я что делаю? Про­стит ли мне это Господь?”

Пер­вое время я не мог постичь, почему так вни­ма­тельно и бла­го­че­стиво слу­шают при­хо­жане службу. Я сослу­жил в мос­ков­ских хра­мах с иере­ями боль­шой внут­рен­ней духов­но­сти, но такое пони­ма­ние и вхож­де­ние в бого­слу­же­ние видел редко. Одна­жды, захва­чен­ный слу­же­нием о. Ила­ри­она, понял, постиг – он слу­жил вме­сте с наро­дом и как бы в народе, он не отде­лялся во время суже­ния от при­хо­жан, он был с ними и в них, поэтому осо­бая бла­го­дать Гос­пода осе­няла и соеди­няла моля­щихся. При­мерно шесть­де­сят лет после окон­ча­ния Архан­гель­ской семи­на­рии слу­жил он еже­дневно в этом храме Свя­той Тро­ицы, гово­рил крат­кие про­по­веди нрав­ствен­ного содер­жа­ния (хотя в те годы, когда я жил в селе, про­по­веди запре­щали) – шесть­де­сят лет еже­днев­ного без­от­каз­ного обще­ния с при­хо­жа­нами. За сове­том, настав­ле­нием, при­ми­ре­нием жители села и окрест­ных дере­вень шли к нему.

В селе любили и ува­жали о. Ила­ри­она, помо­гали, чем могли, и церкви. Сам о. Ила­рион жил бедно, уха­жи­вала за ним древ­няя бабушка Ольга; дом свер­кал чисто­той, иконы во мно­же­стве висели по сте­нам, в основ­ном ста­рин­ного воло­год­ского и устюж­ского письма, очень тон­кой работы, но были и уди­ви­тельно при­ми­тив­ного письма, редко встре­ча­ю­щи­еся. Засу­шен­ные цветы, раз­ного рода травы напол­няли дом необык­но­вен­ным запа­хом, к кото­рому при­ме­ши­вался запах воска. Книг на пол­ках лежало немного. Жена о. Ила­ри­она умерла два­дцать лет тому назад, кажется, в 1918 г.; в 1923 г., через пять лет после ее кон­чины, с раз­ре­ше­ния пра­вя­щего архи­ерея он при­нял мона­ше­ский постриг с име­нем Иоанн. Постриг был тай­ный, поэтому для при­хо­жан он по-преж­нему остался о. Ила­ри­о­ном, никто не знал, что он при­нял мона­ше­ство. Только через год он ска­зал мне об этом. У него было двое детей: сын Борис, уби­тый в первую миро­вую войну, и дочь Ксе­ния, умер­шая в 1925 г. Оста­лась внучка, став­шая вра­чом и вышед­шая замуж также за врача. Раз в год они при­ез­жали к о. Ила­ри­ону, забо­ти­лись о нем и все­гда про­сили и убеж­дали уехать к ним в Яро­славль, говоря, что ему много лет и пора на покой. При одном таком раз­го­воре при­сут­ство­вал и я. Отец Ила­рион на все уго­воры отве­чал только одно: “Гос­подь при­звал меня в село, здесь хочу окон­чить дни свои в храме Свя­той Тро­ицы. При­хо­жан, с душой моей свя­зан­ных, не оставлю”. Отцу Ила­ри­ону к моменту появ­ле­ния моего в селе испол­ни­лось восемь­де­сят лет, но был он подви­жен, энер­ги­чен, скор на любое дело, плот­ни­чал, сто­ляр­ни­чал, водил пчел. Изредка выез­жал на требы в окрест­ные деревни и скор­бел, что в эти дни службу в храме не совершал.

Я подробно рас­ска­зы­ваю об о. Ила­ри­оне, потому что видел его службы, отно­ше­ние к при­хо­жа­нам, пол­ное рас­тво­ре­ние в подвиге, глу­бо­кой вере и любви к Богу и людям. Это был насто­я­щий ста­рец, обле­чен­ный Гос­по­дом за свою подвиж­ни­че­скую жизнь даром про­зор­ли­во­сти и исце­ле­ния духовно и телесно страж­ду­щих. Я был духов­ным сыном Оптин­ских стар­цев о. Нек­та­рия и о. Ана­то­лия, встре­чался со стар­цем о. Алек­сеем Мече­вым, епи­ско­пом Вар­фо­ло­меем (Ремо­вым) и мно­гими выда­ю­щи­мися в духов­ном отно­ше­нии иере­ями и вла­ды­ками и счи­таю, что о. Ила­рион достойно срав­ним с этими вели­кими подвиж­ни­ками. Я отчет­ливо пони­мал недо­ся­га­е­мую для меня силу их веры и духов­ного подвига.

Удив­ляло, что в отда­лен­ном селе про­стой сель­ский свя­щен­ник еже­днев­ным слу­же­нием в церкви в про­дол­же­ние шести­де­сяти лет, посто­ян­ной духов­ной рабо­той над собой и молит­вой достиг высо­кого духов­ного совер­шен­ства. Бла­го­дарю Гос­пода, что Он раз­ре­шил мне уви­деть этого подвиж­ника, пройти с ним хотя и корот­кий, но дав­ший силы и научив­ший обще­нию с людьми путь, что помогло в даль­ней­шем в малой мере помо­гать людям, окру­жав­шим меня.

Вла­сти запре­тили мне посе­щать цер­ковь в селе, но уда­лось тайно совер­шить с о. Ила­ри­о­ном несколько литур­гий и вече­рами посто­янно молиться с ним в его доме, тоже тайно. Несколько раз я был сви­де­те­лем совер­шен­ных им исце­ле­ний людей, пора­жен­ных запу­щен­ными рако­выми опу­хо­лями, уми­рав­ших от кру­поз­ного вос­па­ле­ния лег­ких, пора­жен­ных инсуль­том, водян­кой, дру­гими болез­нями. Люди избав­ля­лись от смерти, вста­вали и начи­нали рабо­тать. В церкви была чудо­твор­ная икона “Зна­ме­ние” Божией Матери Нов­го­род­ская (празд­но­ва­ние 10 декабря). При­ходя к боль­ному, о. Ила­рион пола­гал икону на него, долго и про­ник­но­венно молился и пома­зы­вал елеем, кро­пил свя­той водой и воз­ла­гал руки. Молясь, при­зы­вал помощь Божией Матери и свя­того, име­нем кото­рого был наре­чен исцеляемый.

Стран­ным было то, что исце­лен­ный и его род­ные не все­гда пони­мали, что на их гла­зах про­изо­шло чудо по молитве о. Ила­ри­она, самое насто­я­щее и откро­вен­ное чудо, и вос­при­ни­мали, что это так и должно быть, на то он и поп. Но я, иерей Арсе­ний, при­хо­дил в духов­ный вос­торг от увиденного.

При­ме­ром чуда может слу­жить и собы­тие, слу­чив­ше­еся при мне и ока­зав­шее на жите­лей села боль­шее впе­чат­ле­ние, чем мно­гие исце­ле­ния боль­ных, совер­шен­ные о. Иларионом.

По дороге, про­хо­див­шей через село, незна­ко­мый мужик шел рядом с тяжело нагру­жен­ной теле­гой; дорогу раз­везло, грязь была по колено. Лошадь с тру­дом тащила телегу, выби­ва­ясь из послед­них сил. Вне­запно колеса про­ва­ли­лись в глу­бо­кую яму, телега застряла. Воз­чик сте­гал лошадь по спине, потом тол­кал телегу; подо­шли несколько мест­ных жите­лей, но сдви­нуть телегу не смогли. Воз­чик озве­рел и, отча­янно руга­ясь, стал хле­стать лошадь кну­том под живот, после каж­дого удара оста­вался кро­ва­вый рубец. Окру­жа­ю­щие воз­му­ти­лись, стали убеж­дать воз­чика пожа­леть лошадь – она дро­жала, слезы текли из глаз; но мужик бил и бил ее. Она дер­га­лась впе­ред, дро­жала, но выта­щить телегу не могла. Жители села попы­та­лись вырвать кнут, воз­чик достал с воза топор и дви­нулся на про­те­сту­ю­щих, потом опять схва­тил кнут и с остер­ве­не­нием про­дол­жал бить лошадь под живот. Я попы­тался вырвать кнут и оста­но­вить изби­е­ние, но он уда­рил меня в грудь, и я упал в грязь. Окру­жа­ю­щие под­няли меня… Воз­чик кри­чал: “Моя лошадь, хочу и бью”. Все пони­мали – лошадь он изуро­дует, вот-вот она должна была упасть.

В этот момент неиз­вестно откуда появился о. Ила­рион, вырвал кнут, с силой уда­рил кну­то­ви­щем воз­чика по лицу и, не обо­ра­чи­ва­ясь, пошел к лошади. Мужик под­нял топор и, раз­мах­нув­шись, опу­стил на голову о. Ила­ри­она, но топор выле­тел у него из рук, пере­ле­тел через воз и упал в грязь. Обер­нув­шись к воз­чику, о. Ила­рион спро­сил: “Ну! Морда от кнута болит?” –

“Ты чего же меня по морде уда­рил? Больно”. – “Тебе больно, а лошади, дума­ешь, нет?”

Подо­шел к лошади, лас­ково погла­дил по спине и, достав пла­ток, стал осто­рожно про­мо­кать кро­ва­вые рубцы, затем обра­тился к сто­яв­шей рядом жен­щине: “Акси­нья! При­неси льня­ного масла”. Масло при­несли. Уда­лив кровь и полив масла на ладонь, о. Ила­рион про­ма­зал лошади испо­ло­со­ван­ный живот. Лошадь успо­ко­и­лась, слезы из глаз больше не текли. Взяв ее под уздцы, о. Ила­рион ска­зал воз­чику: “Ну! Под­толкни телегу!” – пере­кре­стился несколько раз, легонько потя­нул уздечку. Тяжело гру­же­ная телега вышла из глу­бо­кой кол­до­бины и дви­ну­лась по дороге.

Подойдя к воз­чику, о. Ила­рион ска­зал: “Ты, Васи­лий, меня Бога ради про­сти, что уда­рил, да оста­но­вить тебя иначе было нельзя! Поез­жай спо­койно с Богом; доедешь – живот мас­лом мажь, два дня лошади отдох­нуть дай. И чтобы этого больше не было! Понял?” – и, пере­кре­стив всех, пошел.

Мужик подо­шел к лошади, погла­дил по спине и, обра­ща­ясь к сто­я­щим, спро­сил: “Братцы! Кто это был?” – “Наш свя­щен­ник о. Ила­рион, его вся округа знает, ты что, нездеш­ний?” – “Нет, – отве­тил воз­чик, и про­го­во­рил, – как же я на попа, да с топо­ром? Грех какой!”

Не могу еще раз не ска­зать: жизнь о. Ила­ри­она была бес­пре­рыв­ным подви­гом, пол­ным отре­че­ния от сво­его чело­ве­че­ского “я”, посто­ян­ной молит­вой и рас­тво­ре­нием в помощи людям. Вни­ма­тельно вгля­ды­ва­ясь в его жизнь, в отно­ше­ние к нему окру­жав­ших его людей, я видел, что все дела его вос­при­ни­ма­лись как есте­ственно выте­ка­ю­щие из обя­зан­но­стей свя­щен­ника, все счи­тали, что так и должно быть. Но про­ис­шед­шее с лоша­дью было необыч­ным и пора­зило кре­стьян. Раз­го­во­ров об этом было мно­же­ство: “Батя-то Ларион – прямо свя­той, ничего не побо­ялся. Чудо так чудо, и лошадь пошла с телегой!”

Я любил о. Ила­ри­она и дру­жил с ним, счи­тая его своим настав­ни­ком, руко­во­ди­те­лем, пытался у него научиться; и то, что уда­лось, по мило­сти Божией, полу­чить, помогло выжить в лаге­рях, нахо­дить пра­виль­ный духов­ный под­ход к заклю­чен­ным и духов­ным детям.

Совер­ше­ние чуда дается, по мило­сти Божией, тем людям, кото­рые жиз­нью своей во Хри­сте достигли всей пол­ноты веры и выпол­нили запо­веди Гос­пода о любви к Нему и к ближним.

В пол­ном соот­вет­ствии с этими глав­ней­шими запо­ве­дями Хри­ста жил о. Ила­рион, и Гос­подь даро­вал ему силу тво­рить исце­ле­ния, про­зор­ливо читать содер­жа­ще­еся в душе чело­ве­че­ской. Еще и еще бла­го­дарю Гос­пода за то, что мило­стью Своею дал мне воз­мож­ность уви­деть свя­тых людей и общаться со стар­цем Нек­та­рием, стар­цем Нико­ном, мона­хом Миха­и­лом, с, каза­лось бы, совсем про­стым сель­ским свя­щен­ни­ком о. Ила­ри­о­ном – вели­ким пра­вед­ни­ком и молит­вен­ни­ком. А сколько таких пра­вед­ни­ков погибло, рас­стре­ляно, забито, зако­пано еще живыми в землю, в ямы, в могилы, мед­ленно уни­что­жено в лаге­рях, в ссыл­ках. Но нико­гда, нико­гда их вели­кий муче­ни­че­ский подвиг, вера, помощь ближ­ним, про­ли­тая кровь не про­па­дут, на подви­гах их, молит­вах и крови крепко и неру­шимо будет сто­ять и жить Рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь, а Матерь Божия будет охра­нять и защи­щать Цер­ковь и землю Русскую…”

Отец Арсе­ний встал, пере­кре­стился, молча бла­го­сло­вил сидя­щих и ушел к себе. Мы видели – по лицу его бежали слезы. Затаив дыха­ние слу­шали мы слова о. Арсе­ния и пони­мали, что, вспо­ми­ная про­шлое, он снова жил преж­ней жиз­нью и лица люби­мых людей воз­ни­кали перед ним.

Запи­сано Ксе­нией Галицкой
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1998 г.)

Ушедшее – настоящее

Отец Иларион

15 марта 1964 г. – 20 фев­раля 1965 г

На дру­гой день вече­ром мы опять собра­лись за сто­лом Вос­по­ми­на­ния вче­раш­него дня заин­те­ре­со­вали всех. Ольга Сер­ге­евна спро­сила: “Отец Арсе­ний! Ска­жите что стало потом с о. Ила­ри­о­ном?” – “К стыду сво­ему, не знаю. Отслу­жили мы с ним тайно рано-рано утром литур­гию в церкви, про­сти­лись, и я ушел домой. В час дня при­е­хали сотруд­ники НКВД, взяли пять чело­век ссыль­ных, в том числе и меня, и увезли в район. Было это в мае 1941 г.1. Про­ститься ни с кем не смог, ну, а там пошли лагеря – до начала 1958 г.

Хочу попро­сить Алек­сандра Сер­ге­е­вича съез­дить туда и узнать. Вы – в отпуске, самый моло­дой из нас. Давно это было, 24 года тому назад, но узнайте, что удастся, про о. Ила­ри­она, при­е­дете – рас­ска­жете. Поездка не опасна, и при­рода, там пре­крас­ная, даже отдох­нуть сможете”.

Алек­сандр Сер­ге­е­вич был один из сидев­ших за сто­лом, лет 28, энер­гич­ный, подвиж­ный и инте­рес­ный лицом и фигу­рой. Видела я его в пер­вый раз, однако дру­гие звали его Сашей – видимо, хорошо знали.

Два­дца­того фев­раля, но уже 1965 г. я слу­шала его рас­сказ о поездке и объ­еди­нила вос­по­ми­на­ния о. Арсе­ния об о. Ила­ри­оне (беседу 15 марта 1964 г.) и рас­сказ Алек­сандра Сер­ге­е­вича. Вот что рас­ска­зал Алек­сандр Сергеевич:

“Я дое­хал до стан­ции поез­дом, дальше ехал где авто­бу­сом, где на гру­зо­вых попут­ках за бутылку водки (денег не спра­ши­вали, а только – бутылку). При­е­хал в Пет­ров­ский Ям, стал доби­раться до Тро­иц­кого села, где в ссылке жил о. Арсе­ний, – никто такого села не знает; одного шофера спра­ши­ваю, дру­гого, тре­тьего, отве­чают: “Не знаем”. Нако­нец один из пожи­лых води­те­лей ска­зал: “Знаю село Тро­иц­кое, кол­хоз там огром­ный, назы­ва­ется “Ильич”, назва­ние “Тро­иц­кое” давно забыли. На машине надо доби­раться: кило­мет­ров 90–110 будет, меньше чем за две бутылки на попут­ках не возь­мут. Иди к парик­ма­хер­ской, там завсе­гда нашего брата много тол­пится, обрас­тут дома, а сюда при­едут и стригутся”.

Купил четыре бутылки водки, поло­жил в сумку и пошел искать машину; и дей­стви­тельно, у парик­ма­хер­ской нашел шофера из кол­хоза “Ильич”, дого­во­ри­лись: товар погру­зит – и поедем. Запро­сил три бутылки водки, потом поду­мал и ска­зал: “Ладно, за две отвезу”. Забрался в машину, бре­зент шофер бро­сил, я уселся, и мы поехали. Время от вре­мени молился о бла­го­по­лу­чии поездки. Три часа ехали боль­ша­ком, дорога всего меня измо­тала, от тряски на уха­бах все бока избил. При­е­хали. Вылез из машины, кача­юсь, устал от непри­выч­ной езды; время уже к шести подо­шло, надо при­ста­нище найти. Спро­сил води­теля. “Да иди в любой дом, пустят, только с бабой говори, а не с мужи­ком, – баба деньги возь­мет, а мужик водку потре­бует, а бабы у нас тер­петь не могут, когда мужик выпивши”.

Пошел по селу, дома боль­шие, кра­си­вые, высо­кие. Подо­шел к при­гля­нув­ше­муся дому, посту­чал. Вышла хозяйка – жен­щина лет два­дцати, осмот­рела меня и спра­ши­вает: “Чего надо-то?” Говорю: “При­ста­нища дней на пять”. – “Ладно, входи”, – и цену назна­чила. Лето в этом году сто­яло жар­кое, хозяйка ска­зала: “В холод­ной тебя положу на сен­ном мат­раце”. Вошел, умылся, смотрю – в крас­ном углу икона висит, пере­кре­стился и пошел на холод­ную поло­вину дома. Хозяйку звали Любой. После того как пере­кре­стился, вни­ма­тельно посмот­рела на меня и ска­зала: “Ты небось, Алек­сандр, голод­ный, садись, на стол соберу”. Стал отка­зы­ваться, неудобно. Собрала на стол; я встал, “Отче наш” про­чел и сел на лавку у стола. Крынку топ­ле­ного молока, ватрушки с гри­бами, щи капуст­ные на стол Люба поста­вила и радушно, доб­ро­же­ла­тельно рас­ска­зы­вала о своей семье и меня расспрашивала.

Откро­венно ска­зал, зачем при­е­хал; спро­сил, где цер­ковь, клад­бище. Люба слы­шала об о. Ила­ри­оне. Клад­бище оста­лось, а цер­ковь давно сго­рела; об о. Ила­ри­оне от матери и бабушки слы­шала, рас­ска­зы­вали – хоро­ший свя­щен­ник был, все село его любило. “Отведу зав­тра к матери, дочка моя у нее сей­час; пого­во­ришь и узна­ешь, что надо”. Смот­рел я на Любу, и насто­я­щая кра­сота рус­ской жен­щины пора­зила меня и заво­ро­жила. Люба вдруг вспых­нула, одер­нула сара­фан, наде­тый поверх коф­точки, и ска­зала: “Чего уста­вился, жен­щин, что ли, не видал? Иди ложись, отдохни; к ужину раз­бужу”, – и ушла.

Пошел, лег на сен­ник и крепко уснул. Проснулся от того, что кто-то тол­кал меня, говоря: “Дядя, дядя! Вста­вай ужи­нать, мама на стол поста­вила!” Около меня сто­яла девочка чуть больше двух лет, уда­ряя кулач­ком в плечо. Недо­уменно смот­рел я на нее, потом сооб­ра­зил, где нахо­жусь, и пошел ужи­нать. В ком­нате были только Люба и дочка Нина, а где же муж? Спро­сил, ожи­дая, что он тоже будет. Люба неопре­де­ленно мах­нула рукой, ска­зав: “Рас­спра­ши­вать при­е­хал? Садись, ешь!”

Утром она отвела меня на клад­бище – погост. Клад­бище, как все дере­вен­ские, заросло тра­вой, хол­мики рас­плы­лись, мно­гие кре­сты истлели, неко­то­рые могилы окру­жала тесо­вая ограда и сто­яли кре­сты-голубцы, покры­тые голу­бой крас­кой. Ходил я долго, осмат­ри­вая каж­дый хол­мик, кре­сты с над­пи­сями, но так и не нашел могилы о. Ила­ри­она. Про­хо­дил часа четыре, солнце невы­но­симо пекло, побрел домой. Дом был пуст; взял книжку, сто­яв­шую на полке, сел на крыльцо и стал читать, увлекся; услы­шал Любин голос: “Дай в дом войти, ишь ты, всю дверь заго­ро­дил!” Взгля­нув на Любу, снова пора­зился ее рус­ской кра­соте. Словно про­чи­тав мои мысли, про­ходя, тща­тельно отстра­ни­лась и вошла в дом. Обе­дали вдвоем, молча, я стес­нялся есть. Любовь заме­тила: “Ты не в Москве в гостях, а в деревне, чего стес­не­ние наво­дишь? Ешь!” – “Люба! А где твой муж?” – вновь спро­сил я. “Опять спра­ши­ва­ешь? Ну, отвечу. За боль­шими руб­лями погнался, уехал в Яку­тию, в город Мир­ный алмазы добы­вать, дру­гую завел, напи­сал – не вер­нется. Вот так и живу одна с Ниной, в кол­хозе рабо­таю, мама за доч­кой смот­рит. Но не горюю, не одна я такая в кол­хозе. Глу­пая была, совсем дев­чонка, сред­нюю школу здесь кон­чила, а он тут как тут! Выско­чила замуж, а он взял и уехал, да любви и не было. И зачем тебе рас­ска­зы­ваю, сама не знаю. Ты в дом вошел, пере­кре­стился, зна­чит, в Бога веришь, а я – некре­ще­ная. Верю в Бога и каж­дый день молюсь, мать и бабушка веру­ю­щие, еще свя­щен­ника о. Ила­ри­она пом­нят, мно­гому у него научи­лись. Зав­тра к моим отведу, может, что и вспомнят?”

Унесла тарелки в угол около печки, вымыла и ушла на работу. На дру­гой день отвела к матери и бабушке. Матери было лет сорок, бабушке за шесть­де­сят. Обра­до­ва­лись, услы­хав, что при­е­хал узнать об о. Ила­ри­оне. Раз­го­во­ри­лись, и бабушка даже вспом­нила о. Арсе­ния, жив­шего два­дцать пять лет тому назад через три дома от них.

Все подробно запи­сал и сей­час рас­скажу. Гово­рили обе жен­щины об о. Ила­ри­оне с боль­шим почте­нием, рас­ска­зы­вали и о вли­я­нии, ока­зан­ном им на одно­сель­чан. Пом­нили его смерть, закры­тие храма. Отец Ила­рион слу­жил в храме Свя­той Тро­ицы до сен­тября 1941 г., службы совер­шал еже­дневно. При­хо­жан стало меньше, в вос­крес­ные дни в храм при­хо­дило чело­век 20–30, при­част­ни­ков бывало пять–восемь чело­век, в буд­ние дни в храме было не больше трех–четырех при­хо­жан, ста­рушки и ста­рики. Кол­хоз был боль­шой, пред­се­да­тель – жесто­кий, тре­бо­вав­ший обя­за­тель­ного выхода на работу; если кто-то ока­зы­вался в рабо­чий день в храме, гро­зили непри­ят­но­сти, а о. Ила­ри­ону пред­се­да­тель делал выго­вор и гро­зил закры­тием церкви.

В сен­тябре 1941 г., числа жен­щины не пом­нили, в вос­крес­ный день при совер­ше­нии литур­гии о. Ила­рион соби­рался при­об­щать при­част­ни­ков. В храм вошли, не сни­мая шапок, чет­веро аген­тов НКВД; рас­тал­ки­вая сто­я­щих, под­ня­лись на амвон, хотели вырвать чашу с Пре­чи­стыми Дарами: один из при­шед­ших вошел в цар­ские врата и тянул руки к чаше. Отец Ила­рион оттолк­нул его и успел потре­бить Свя­тые Дары; вошед­ший вырвал чашу и бро­сил на пре­стол. Дру­гой стал в Цар­ских вра­тах и, обра­ща­ясь к при­хо­жа­нам, ска­зал: “Граж­дане! Рас­хо­ди­тесь, цер­ковь закры­ва­ется, поп аре­сто­ван, он – враг народа”.

Все чет­веро вошли в алтарь и подо­шли к о. Ила­ри­ону, он спо­койно стоял, только попы­тался поста­вить лежав­шую на пре­столе чашу; пере­кре­стился, пере­кре­стил всех сто­я­щих, начал мед­ленно осе­дать на пол и упал. При­е­хав­шие попы­та­лись его под­нять, но он был мертв. Посо­ве­щав­шись между собой и мерзко выру­гав­шись, ска­зали: “Поп ваш помер, хоро­ните, он нам теперь не нужен”, – и уехали, не закрыв и не опе­ча­тав храм.

Обмыли ста­рушки тело о. Ила­ри­она и на дру­гой день похо­ро­нили без отпе­ва­ния – отпе­вать некому было. Крест боль­шой дубо­вый поста­вили, на могилу народ и сей­час ходит. Память о себе боль­шую у людей оста­вил, о нем много сель­чане друг другу рас­ска­зы­вают. Цер­ковь откры­той оста­лась, при­хо­жане все иконы по домам раз­несли, тетя Мавруша анти­минс, чашу, дис­кос и Еван­ге­лие к себе взяла. У нас – вот эти иконы бабушка спасла. Через неделю опять при­е­хали из рай­она цер­ковь опе­ча­ты­вать, а она уже пустая была; допра­ши­вали кол­хоз­ни­ков, кто что взял. Отве­чали: не знаем. Обо­зли­лись и сожгли цер­ковь, не в селе сто­яла, а у пого­ста. Более два­дцати лет про­шло, а о. Ила­ри­она мно­гие еще пом­нят. Зав­тра пой­дешь на клад­бище, могиле о. Ила­ри­она покло­нишься, помо­лись об упо­ко­е­нии души его”. – Я ска­зал, что искал и не нашел. – “Ну, зав­тра вече­ром из кол­хоза приду, покажу.

Внучка о. Ила­ри­она после войны при­ез­жала на могилу покло­ниться, с бабуш­кой Гла­фи­рой пере­пи­сы­ва­ется, недавно деньги при­слала, чтобы новый крест поста­вить. Все, что знали, рассказали”.

Утром я вновь пошел на клад­бище, но не мог найти могилу. Ходил, ходил, слышу – кто-то гово­рит мне: “Кого ищешь?” Смотрю, у совер­шенно нового кре­ста-голубца сидит жен­щина; подо­шел, говорю, что ищу могилу свя­щен­ника о. Ила­ри­она. “Да ты что, сле­пой? Могилка вот здесь, около нее сто­ишь”. Под­нял голову и вижу боль­шой новый крест и над­пись: “Отец Ила­рион”. Опу­стился на колени, начал молиться, светло и спо­койно стало на душе. Вспом­ни­лось то, о чем рас­ска­зы­вал о. Арсе­ний, муче­ни­че­ская смерть в алтаре, как он, спа­сая, потре­бил Свя­тые Дары, похо­роны без отпе­ва­ния, и здесь, на месте его веч­ного покоя, воз­ник духов­ный образ вели­кого праведника.

Жен­щина, сидев­шая около могилы, раз­го­во­ри­лась со мной, но нового ничего сооб­щить не могла. “Девоч­кой две­на­дцати лет была – помню батюшку. Мать меня на испо­ведь и к при­ча­стию водила; хорошо, радостно в храме бывало. У нас в кол­хозе кому что плохо ста­нет, несча­стье какое, болезнь, тоска най­дет – идут на могилу о. Ила­ри­она, что мужики, что жен­щины. О свя­щен­нике о. Арсе­нии спра­ши­ва­ете – не помню, тогда в кол­хоз чело­век два­дцать ссыль­ных наслали”.

Зашел к бабушке Мавруше, рас­ска­зал, зачем при­е­хал; отдала анти­минс, чашу, дис­кос и пода­рила икону Божией Матери Смо­лен­ской, кра­соты и письма уди­ви­тель­ных. Попро­сила молиться о батюшке о. Иларионе.

Надо было уез­жать, но не хоте­лось. Спро­сил Любу: “Можно пожить еще неделю?” Отве­тила: “Не гоню, живи”. Через пять дней стали мы доб­рыми дру­зьями, а Нина посто­янно играла и вози­лась со мной. Необык­но­вен­ная внут­рен­няя чистота и доб­рота были в душе Любы, в мыс­лях, обхож­де­нии, вос­пи­та­нии, – гово­рить при всех неловко, но полю­бил я эту моло­дую бро­шен­ную жен­щину и малень­кую ее дочь Нину. Кра­сота и внут­рен­нее оба­я­ние Любы пол­но­стью поко­рили меня. Мог ли пред­по­ла­гать, что я, моск­вич, встречу и полюблю жен­щину, живу­щую в дале­ком архан­гель­ском кол­хозе? Но на то была воля Господня.

Люба – жен­щина с чут­кой и чистой душой, заме­тила мое отно­ше­ние к ней и стала строже дер­жаться со мной. Настал день отъ­езда, помо­лился на могиле о. Ила­ри­она и попро­сил помощи в отно­ше­ниях с Любой, попро­щался со ста­руш­ками и в 12 часов дня собрался уез­жать. Про­ща­ясь со мной, мать Любы ска­зала: “Да устроит Гос­подь твою жизнь, Алек­сандр”, пере­кре­стила меня. Вече­ром, нака­нуне отъ­езда, сидели с Любой за ужи­ном, а были мол­ча­ливы, грустны, и я совер­шенно неожи­данно ска­зал: “Люба! При­ез­жай зимой в Москву”. – “К кому я поеду, зна­ко­мых нет, да и зачем?” – “Ко мне при­ез­жай, Москву покажу”, – глупо отве­тил я. – “К тебе? уди­ви­лась Люба, – Зачем?” “При­ез­жай с Ниной, встречу!” И, веро­ятно, в моем голосе было что-то, на что она совер­шенно спо­койно отве­тила: “Не боишься? При­еду зимой, потом не жалей!” Денег с меня за квар­тиру и еду не взяла”.

Отец Арсе­ний вни­ма­тельно слу­шал Алек­сандра Сер­ге­е­вича, хотя по при­езде все было ему рас­ска­зано. Отец Арсе­ний по мона­ше­скому чину совер­шил заоч­ное отпе­ва­ние о. Ила­ри­она; чаша, анти­минс, дис­кос бережно хра­ни­лись, упо­треб­ля­лись при слу­же­нии в особо тор­же­ствен­ные дни.

“Алек­сандр Сер­ге­е­вич! Ваш рас­сказ непо­лон, закон­чите его”. – “Раз Вы гово­рите так, доскажу и конец”, – отве­тил Алек­сандр Сергеевич.

“Запала мне Люба в сердце, рас­ска­зал об этом о. Арсе­нию и стал с ней пере­пи­сы­ваться. В декабре, полу­чив бла­го­сло­ве­ние о. Арсе­ния, поехал в кол­хоз “Ильич”, не пре­ду­пре­див Любу. Мороз стоял креп­кий, но добрался, подо­шел к Люби­ному дому – заперт, никто в нем не живет. Пошел в дом Марии Тимо­фе­евны, матери Любы. В калитку не вой­дешь, собака люто лает, и к дому не подой­дешь; стучу о столб. Вышла бабушка Татьяна, ути­хо­ми­рила пса, спра­ши­вает: “К кому? По какому делу?” Объ­яс­нил, кто я, узнала: “Входи в дом, рас­ска­жешь”. Пока раз­де­вался, вошли Мария Тимо­фе­евна и Нина. Узнали меня, обра­до­ва­лись, обнял я их. Мария Тимо­фе­евна спро­сила: “Зачем при­е­хал?” Взял да и прямо ска­зал: “За Любой!” – “Ждала я этого, сердце чуяло, но ей решать, ты не забы­вай – у ней Нина почти трех лет, дело непро­стое – чужого ребенка вос­пи­ты­вать, да Москву твою не знает. Писем много писал, письма одно, жизнь – дру­гое. Поду­май! Семь раз отмерь, один раз отрежь. Бес­по­ко­юсь за Любу”.

Не успел я отве­тить – вошла Люба. Я бро­сился к ней и говорю: “За тобой, Люба, за тобой при­е­хал”. Посмот­рела на меня дол­гим взгля­дом, словно рас­цвела, засве­ти­лась, серьез­ность исчезла, засме­я­лась и ска­зала: “А ты меня спро­сил? Знаем друг друга без году неделю”. – “Вот и спра­ши­ваю, поедешь с Ниной ко мне женой?” Снова засве­ти­лась, отве­тила: “Пойду за тебя замуж и поеду с Ниной”. Обнял я ее, бабушку Татьяну, Нину, Марию Тимо­фе­евну. Про­жил в семье неделю, на удив­ле­ние всему кол­хозу, – при­хо­дили, смот­рели на меня, кто это жен­щину с ребен­ком в Москву берет. И увез Любу и Нину.

Пер­вое время она жила у моей дво­ю­род­ной сестры, на тре­тий день поехали к о. Арсе­нию, гово­рил он с ней долго, а через пять дней кре­сти­лись Люба и Нина у о. Сер­гия в церкви Покрова Пре­свя­той Бого­ро­дицы в деревне Аку­лово под Моск­вой2, он нас и повен­чал. Вот и все”. Несколько рез­кая, не все­гда так­тич­ная, но очень доб­рая и хоро­шая Анна Федо­ровна ска­зала: “Смело в Москву при­е­хала к оди­но­кому муж­чине, в сто­лицу легко пере­бра­лась, посмот­реть бы на нее”. Алек­сандр Сер­ге­е­вич покрас­нел, не нашелся, что отве­тить, но, видимо, обиделся.

Отец Арсе­ний улыб­нулся и, обра­тив­шись к Анне Федо­ровне, ска­зал: “Обер­ни­тесь, Любовь Андре­евна рядом с Вами”. Мы обер­ну­лись и уви­дели; мы, конечно, видели эту жен­щину все время, но никто не думал, что она жена Алек­сандра Сер­ге­е­вича. Анна Федо­ровна рас­те­ря­лась и, чтобы испра­вить нелов­кость ска­зан­ного, стала изви­няться. Дей­стви­тельно, Люба была до удив­ле­ния кра­сива, доб­ро­же­ла­тельна и при­ятна всей своей внеш­но­стью и обхож­де­нием. Улы­ба­ясь, ска­зала: “Анна Федо­ровна, Вы правы: легко, неожи­данно ока­за­лась в Москве, но есть одна изви­ни­тель­ная при­чина – Саша и я полю­били друг друга, и сей­час так же любим, в этом заклю­ча­ется все”.

Обры­вая все раз­го­воры, о. Арсе­ний встал и про­из­нес: “Помо­лимся о упо­ко­е­нии иерея Ила­ри­она и воз­бла­го­да­рим Гос­пода, что мило­стью Своей соеди­нил Алек­сандра и Любовь”. Мы вошли в ком­нату о. Арсе­ния; горели три лам­пады, осве­щая лики икон, на столе лежал напре­столь­ный крест, и чув­ство тишины и молитвы охва­тило душу.

В 1972 г., про­смат­ри­вая записи, свя­зан­ные с о. Арсе­нием, решила немного допи­сать. С Любой подру­жи­лась давно, уди­ви­тель­ный она чело­век, пол­ный доб­роты, такта, все­про­ще­ния! Семья полу­чи­лась на удив­ле­ние спло­чен­ная, они часто при­ез­жают к о. Арсе­нию, и я заме­тила, что он осо­бенно вни­ма­тельно отно­сится к Любе.

Неис­по­ве­димы пути Твои, Господи!

Запи­сала Ксе­ния Галицкая.
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г.).

Психиатр

1964 г.

В 1964 г. извест­ный пси­хи­атр, про­фес­сор, док­тор меди­цины Дмит­рий Евге­нье­вич Мели­хов (уче­ник Гануш­кина), с кото­рым я дру­жил дол­гие годы, в про­шлом духов­ный сын о. Алек­сея Мечева, впо­след­ствии – его сына о. Сер­гия Мечева, обра­тился ко мне с прось­бой отвезти его в Ростов к о. Арсе­нию, с кото­рым он встре­чался в трид­ца­тые годы. У Мити в это время про­изо­шли боль­шие ослож­не­ния в лич­ной жизни и на работе. Кроме того, в 1956 или 1957 г. он пере­нес тяже­лую опе­ра­цию по уда­ле­нию желудка и имел ряд сопут­ству­ю­щих забо­ле­ва­ний, отчего пита­ние стало для него чрез­вы­чайно слож­ной проблемой.

Он был высо­кого роста, кра­си­вый и силь­ный, доб­рей­шей души чело­век, сверх головы загру­жен­ный своей рабо­той, но посто­янно ока­зы­вав­ший дру­зьям, зна­ко­мым и тем, кто его про­сил, меди­цин­скую помощь, а где счи­тал необ­хо­ди­мым, – и мате­ри­аль­ную. Его лич­ная жизнь все­гда была полна раз­ных ослож­не­ний, и тогда он замы­кался в себе. В моло­до­сти, в 1924–1930 гг., он был одним из участ­ни­ков и орга­ни­за­то­ров хри­сти­ан­ского сту­ден­че­ского кружка; его аре­сто­вы­вали, он сидел в тюрьме, впо­след­ствии его неод­но­кратно вызы­вали на Лубянку и всю жизнь он нахо­дился под неглас­ным над­зо­ром “орга­нов”.

Что угне­тало Дмит­рия, не знаю. Но ему тре­бо­ва­лась сроч­ная встреча с хоро­шим свя­щен­ни­ком, и он знал, что я систе­ма­ти­че­ски езжу к о. Арсе­нию, вышед­шему из лагеря в 1958 г. Дмит­рий был глу­боко веру­ю­щим чело­ве­ком, встре­чался до 1941 г. со мно­гими выда­ю­щи­мися иере­ями. В одну из поез­док я испро­сил раз­ре­ше­ния при­е­хать с Дмит­рием к о. Арсению.

О чем гово­рили они, мне неве­домо, но уехать в тот же день мы с Митей не смогли, поезд был только в 14 часов на сле­ду­ю­щий день, при­шлось остаться. Учи­ты­вая слож­ность пита­ния Мити, Надежда Пет­ровна при­го­то­вила для него что-то про­тер­тое. Вече­ром о. Арсе­ний более трех часов бесе­до­вал с Дмит­рием, утром все при­е­хав­шие испо­ве­до­ва­лись и при­ча­ща­лись. В 14 часов выехали в Москву, народу в вагоне было мало, в четы­рех­мест­ном купе ехали только мы с Митей.

Когда мы ехали к о. Арсе­нию, Митя был в угне­тен­ном состо­я­нии, но воз­вра­щался уже дру­гим, про­свет­лен­ным, радост­ным, пол­ным энер­гии. Почти всю дорогу гово­рили, в основ­ном он. Я знал Митю, знал его послед­нюю жену, знал всю его жизнь, но когда мы ехали, он словно ста­рался обна­жить себя передо мной, пока­зать нега­тив­ность своих поступ­ков, гово­рил о том, что был женат не один раз; и рас­ска­зы­вал это не мне, а самому себе, как бы про­водя пси­хо­ана­лиз, а я был мол­ча­ли­вым слу­ша­те­лем; воз­можно, он про­сто забыл о моем присутствии.

“Я бес­ко­нечно рад, – гово­рил Дмит­рий, – что вновь сви­делся с о. Арсе­нием; в жизни встре­чался со мно­гими свя­щен­ни­ками, бла­го­го­вел перед ними, ста­рался выпол­нять их советы и настав­ле­ния, но вчера и сего­дня полу­чил больше, чем полу­чал тогда. Начал рас­ска­зы­вать о. Арсе­нию о своих домаш­них труд­но­стях, о сло­жив­шейся обста­новке на работе, упо­мя­нул несколько имен людей, непо­ни­ма­ю­щих меня; о. Арсе­ний пере­кре­стился, оста­но­вил и тихо стал гово­рить. Он вошел в мое внут­рен­нее “я”, мой духов­ный мир, и читал ско­пив­ши­еся во мне за дол­гие годы насло­е­ния. Я слу­шал и видел себя, видел без­дну совер­шен­ных оши­бок, не исправ­лен­ных и про­пи­тав­ших все мое суще­ство. Он гово­рил о людях, с кото­рыми не сло­жи­лось вза­и­мо­по­ни­ма­ние, назы­вал их имена, пока­зы­вал их взгляд на сло­жив­шу­юся обста­новку, гово­рил от имени этих людей, словно зная их.

“Почему вам всем трудно? Каж­дый видит только себя и ни на одно мгно­ве­ние не хочет встать на пози­цию дру­гого”. Он был прав во всем; после дол­гой очи­сти­тель­ной беседы и испо­веди тяже­лей­ший груз моих пере­жи­ва­ний был снят, я понял, что надо делать, и воз­вра­ща­юсь домой дру­гим человеком.

Ты пойми, – гово­рил Митя, – можно было поду­мать, что его раз­го­вор со мной был бесе­дой опыт­ного пси­хо­лога-ана­ли­тика, воз­можно, пси­хи­атра с огром­ным опы­том работы. Он не задал мне ни одного наво­дя­щего вопроса; изредка кладя на себя крест­ное зна­ме­ние, он рас­кры­вал весь мой внут­рен­ний мир, и не только мой, но и тех людей, с кото­рыми скла­ды­ва­лись мои труд­но­сти; и при этом пора­жало то, что он пони­мал этих людей и знал, нико­гда не видя и не слыша о них.

Конечно, не был о. Арсе­ний опыт­ным пси­хо­ло­гом, пси­хо­ана­ли­ти­ком, пси­хи­ат­ром – про­сто у него были все­объ­ем­лю­щая любовь к чело­веку, соеди­нен­ная с любо­вью к Богу, вели­кий духов­ный опыт и дан­ный Гос­по­дом дар про­ни­кать в душу чело­ве­че­скую про­зор­ли­вым взо­ром. Я – про­фес­сор, док­тор меди­цины, пси­хи­атр, при­няв­ший тысячи боль­ных и здо­ро­вых людей, с огром­ным опы­том работы, напи­сав­ший десятки науч­ных работ по пси­хи­ат­рии, – был перед ним как сту­дент, только начи­на­ю­щий изу­чать задан­ный курс. Если бы я, пси­хи­атр, знал пси­хику и духов­ный мир боль­ного подобно о. Арсе­нию, то, думаю боль­шин­ство моих боль­ных давно бы выздо­ро­вели. Но чтобы стать чело­ве­ком, подоб­ным о. Арсе­нию, нужна посто­ян­ная молитва, устрем­лен­ная к Богу, и все­по­гло­ща­ю­щая любовь к чело­веку; соеди­не­ние этих двух начал создает подвиж­ника, молит­вен­ника, старца”.

Еще два­жды мы при­ез­жали с Дмит­рием к о. Арсе­нию, в даль­ней­шем он при­ез­жал без меня. Во вто­рой при­езд состо­ялся крайне инте­рес­ный раз­го­вор, запи­сан­ный мною по воз­вра­ще­нии в Москву.

При­е­хали, в доме уже нахо­ди­лось несколько чело­век из Москвы, Воро­нежа и Вла­ди­мира. Мы сидели вече­ром в сто­ло­вой; Анто­нина Сер­ге­евна, зная, что Дмит­рий Евге­нье­вич пси­хи­атр, задала вопрос: “Ска­жите, Гос­подь исце­лял бес­но­ва­тых, это были душевнобольные?”

Дмит­рий отве­тил: “Чело­век может болеть душев­ной болез­нью, но может болеть духов­ным забо­ле­ва­нием, это совер­шенно раз­ные забо­ле­ва­ния. Люди, боль­ные духов­ными забо­ле­ва­ни­ями, – это бес­но­ва­тые; они одер­жимы жаж­дой убийств, непре­одо­ли­мым жела­нием совер­шать зло, пытать, истя­зать, оскорб­лять, вся их духов­ная сущ­ность про­пи­тана злом, они могут покло­няться злу – демо­ни­че­ским силам. Вспом­ните двух бес­но­ва­тых, жив­ших во гро­бах (Мф. 8:23), их одер­жи­мость. Вспом­ните сле­до­ва­те­лей НКВД, про­во­див­ших допросы с при­ме­не­нием ужа­са­ю­щих пыток, над­ру­га­тель­ствами над допра­ши­ва­е­мыми, их пре­вос­хо­дя­щие пони­ма­ние о чело­веч­но­сти изде­ва­тель­ства над жен­щи­нами. Эти сле­до­ва­тели были тяжело духовно больны, силы зла – демо­низм захва­тил их души, но мно­гие из них совер­шенно не болели душев­ными забо­ле­ва­ни­ями, я встре­чал таких духовно тяжело боль­ных не один раз. Этих людей пси­хи­ат­рия не может лечить, это – одержимость.

Избав­ле­ние от духов­ной болезни может быть совер­шено по мило­сти Божией только духов­ным подвиж­ни­ком, пол­но­стью погру­жен­ным в молитву, любовь к Богу, людям, и не вся­кий пас­тырь выле­чит такого боль­ного, что под­твер­ждают слова Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста: “Сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста”. (Мк. 9:29).

Душев­ные забо­ле­ва­ния можно лечить в пси­хи­ат­ри­че­ских боль­ни­цах и в домаш­них усло­виях меди­ка­мен­тами, физио­те­ра­пией, тру­дом, пси­хо­ана­ли­зом. Мно­гие свя­щен­ники счи­тают пси­хо­ана­лиз гре­хов­ным, утвер­ждая, что пси­хо­ана­ли­тик насиль­ственно втор­га­ется в душу чело­века, заме­щая испо­ведь, потому что только в испо­веди можно откры­вать сокро­вен­ное, но я, врач-пси­хи­атр, не раз видел, что про­ве­ден­ное опыт­ным пси­хо­ана­ли­ти­ком лече­ние пол­но­стью вос­ста­нав­ли­вало боль­ных. Бывает, чело­век одно­вре­менно болен духов­ной и душев­ной болез­нью. Таких боль­ных лечить крайне трудно, в моей прак­тике изле­че­ний не встре­ча­лось. Кроме того, видя духов­ную болезнь, совре­мен­ный врач не отли­чит ее от душев­ной, а если и отли­чит, то не может ска­зать: “Идите к свя­щен­нику”. Необ­хо­димо заме­тить и дру­гое: чело­век, боле­ю­щий духов­ной болез­нью – демо­низ­мом, – нико­гда не захо­чет исце­ле­ния от священника.

Боль­ные душев­ной болез­нью в опре­де­лен­ные моменты жизни созда­вали гени­аль­ные про­из­ве­де­ния (Вру­бель, Гар­шин и др.) или, при­ходя к Церкви, ста­но­ви­лись глу­боко веру­ю­щими людьми, выздо­рав­ли­вали, им помо­гало духов­ное руко­вод­ство, молитва и сам пра­во­слав­ный дух Церкви. В раз­ное время духов­ные руко­во­ди­тели мно­гих общин направ­ляли ко мне на кон­суль­та­цию или лече­ние своих духов­ных детей, и мно­гие из них впо­след­ствии стали заме­ча­тель­ными иере­ями, мона­хами, мона­хи­нями, худож­ни­ками. Болезнь побеж­да­лась верой в Бога”.

Был задан вопрос: суще­ствуют ли вообще здо­ро­вые люди? Дмит­рий отве­тил: “Стран­ный вопрос. Конечно, суще­ствуют, и их боль­шин­ство, но у мно­гих есть свои осо­бен­но­сти, может быть и стран­но­сти; это не душев­ные забо­ле­ва­ния. Ино­гда это – лег­кие сдвиги пси­хики, кото­рые можно назвать “пси­хи­че­скими насмор­ками”, вызван­ные силь­ным напря­же­нием, потря­се­ни­ями, рас­строй­ствами. Они могут перейти в серьез­ные пси­хи­че­ские забо­ле­ва­ния, если забла­го­вре­менно не при­нять необ­хо­ди­мых мер. Неко­то­рые стран­но­сти чело­века бывают резуль­та­том вос­пи­та­ния, вли­я­ния окру­жа­ю­щей среды, труд­ного дет­ства, вред­ного обще­ния с пло­хими людьми. Вли­я­ние веры и Церкви осо­бенно пло­до­творно для таких людей, они избав­ля­ются от сво­его незна­чи­тель­ного недуга или стран­но­стей, в запу­щен­ных слу­чаях помо­гает пси­хо­ана­лиз, быстро избав­ля­ю­щий паци­ента от этих несе­рьез­ных, но бес­по­кой­ных для него при­вы­чек, стран­но­стей, пло­хих черт характера”.

“Со мно­гим я согла­сен, – про­из­нес о. Арсе­ний, – но к ска­зан­ному Вами добавлю: духов­ная болезнь, в отли­чие от душев­ной, страшна тем, что под вли­я­нием тем­ных сил она заразна и рас­про­стра­ня­ется с быст­ро­той эпи­де­мии. Возь­мите наших в про­шлом “вождей”, они были тяжело духовно больны, тем­ные силы завла­дели пол­но­стью их душами, зло запол­няло все их суще­ство, и они зара­жали им души мил­ли­о­нов людей, а резуль­та­том яви­лось созда­ние ГУЛАГа. Зна­ме­ни­тый афо­ризм, выра­жа­ю­щий гос­под­ство зла: “Здесь власть не совет­ская, а Соло­вец­кая” –сим­во­ли­зи­рует мил­ли­оны заму­чен­ных в лаге­рях, рас­стре­лян­ных, умер­ших от голода, замерз­ших, и все эти несчаст­ные про­шли через звер­ские пытки и изде­ва­тель­ства. Раз­ру­ше­ние церк­вей, мас­со­вое уни­что­же­ние епи­ско­пов, свя­щен­ни­ков, диа­ко­нов, веру­ю­щих могло про­изойти только потому, что “мик­роб” тем­ной злобы был бро­шен “вождями” в чело­ве­че­скую массу.

Их вера в демо­ни­че­ское Зло не имела гра­ниц, мил­ли­оны людей, зара­жен­ных злом, под­дер­жи­вали “культ лич­но­сти”, участ­во­вали в репрес­сиях, доно­сах, созда­вали ГУЛАГ и рабо­тали в нем, не пони­мая, во имя чего постав­ляли муче­ния, уби­вали людей. Вер­нее, пони­мали: надо доне­сти, убить, заму­чить, так тре­бует вер­хов­ное Зло, зна­чит, это необ­хо­димо и полезно; и только когда сами попа­дали на допросы и пытки в ГУЛАГ, – про­зре­вали, начи­ная “выздо­рав­ли­вать”, но и то не все. Неко­то­рые счи­тали, что, под­пи­сы­вая ранее тысячи при­го­во­ров, рас­ку­ла­чи­вая кре­стьян­ство, обре­кая на голод­ную смерть или огульно ого­ва­ри­вая в доно­сах невин­ных людей, делали пра­вильно и про­дол­жали бы делать дальше, а в лагерь попали по ошибке. Эти люди были неиз­ле­чимо больны Злом – бесноваты.

Мне при­хо­ди­лось в лагере встре­чаться с заклю­чен­ными, нахо­див­ши­мися прежде на вер­ши­нах вла­сти, донос­чи­ками и даже быв­шими сле­до­ва­те­лями, зара­жен­ными злом. Доб­ро­той, лас­ко­вым сло­вом, помо­щью было воз­можно спа­сти их души, помочь осо­знать гре­хов­ность совер­шен­ного ранее и при­ве­сти к Богу, но это был труд­ный для них путь и не менее труд­ный для тех, кто им помо­гал. Если они поры­вали со Злом и при­хо­дили к Богу, вере, Церкви, то уже ничто не могло заста­вить их свер­нуть с избран­ного пути.

Среди заклю­чен­ных уго­лов­ни­ков была осо­бая про­слойка, назы­ва­е­мая “лагер­ной шпа­ной”, вив­ша­яся около круп­ных реци­ди­ви­стов, “воров в законе”, и жив­шая за счет мел­ких краж, пода­чек с “бар­ского стола” силь­ных и жесто­ких пре­ступ­ни­ков, изде­ва­тельств и ограб­ле­ния сла­бых. Заклю­чен­ные из “лагер­ной шпаны” не имели ни капли сове­сти, демо­ни­че­ское зло явля­лось в них осно­вой жизни; вытра­вить, уда­лить его не пред­став­ля­лось воз­мож­ным. Круп­ный реци­ди­вист, “вор в законе”, как пра­вило, был ода­рен­ным, умным чело­ве­ком, пошед­шим по дороге зла; с этими людьми можно было гово­рить, что-то дока­зать им, и они довольно часто обра­ща­лись к вере. Мне неод­но­кратно при­хо­ди­лось испо­ве­до­вать их, при­чем испо­веди носили глу­боко про­ник­но­вен­ный харак­тер, пол­ный искрен­но­сти и жела­ния при­ми­риться с Богом.

Демо­ни­че­ское зло рас­про­стра­ня­ется подобно эпи­де­мии, и в боль­шой сте­пени этому спо­соб­ствуют книги, газеты, жур­налы, радио и осо­бенно быстро нарож­да­ю­ще­еся и рас­про­стра­ня­ю­ще­еся теле­ви­де­ние. Все это сво­бодно вхо­дит в дом чело­ве­че­ский и отрав­ляет душу ребенка, юноши, взрос­лого человека”.

В тре­тий мой при­езд с Дмит­рием состо­ялся инте­рес­ный раз­го­вор о хри­сти­ан­ском сту­ден­че­ском кружке, чле­нами кото­рого в про­шлом были мы оба.

“Хри­сти­ан­ские сту­ден­че­ские кружки обра­зо­ва­лись в 1916–1918 гг., – гово­рил Митя, – во мно­гих выс­ших учеб­ных заве­де­ниях Москвы, Ленин­града, Киева, Самары и в дру­гих горо­дах. Пер­во­на­чаль­ным их орга­ни­за­то­ром был Вла­ди­мир Мар­цин­ков­ский, отче­ства не помню. В задачу круж­ков вхо­дило изу­че­ние Еван­ге­лия и Вет­хого Завета. Группы состо­яли из 15–20 чело­век, в основ­ном это была сту­ден­че­ская моло­дежь, но были люди и стар­шего воз­раста. Состав был крайне “раз­но­шерст­ный”: пра­во­слав­ные, като­лики, бап­ти­сты, про­те­станты, еван­ге­ли­сты. Нали­чие сту­ден­тов раз­ных кон­фес­сий нала­гало опре­де­лен­ный отпе­ча­ток на дея­тель­ность круж­ков­цев, но ни в какой мере не ска­зы­ва­лось на дру­же­ских отно­ше­ниях друг с дру­гом. По моему мне­нию, – ска­зал Митя, – кружки при­но­сили боль­шую пользу, вовле­кая сту­ден­тов в хри­сти­ан­ство, помо­гая изу­чать Свя­щен­ное Писа­ние, пони­мать и тол­ко­вать его, а сво­бод­ный обмен мне­ни­ями давал воз­мож­ность глубже усва­и­вать услы­шан­ное и прочитанное.

Обык­но­венно член кружка брал опре­де­лен­ный текст Свя­щен­ных книг, про­ра­ба­ты­вал его дома и на сле­ду­ю­щем собра­нии делал сооб­ще­ние и тут же давал свое тол­ко­ва­ние. Бывало, что руко­во­ди­тель кружка реко­мен­до­вал (ника­ких при­нуж­де­ний не было) двум или трем круж­ков­цам изу­чить один и тот же текст, дать тол­ко­ва­ние и на сле­ду­ю­щем собра­нии всем трем высту­пить со сво­ими сооб­ще­ни­ями, после чего начи­на­лось общее обсуж­де­ние и выяс­ня­лось, кто наи­бо­лее пра­вильно “рас­крыл” отры­вок, взя­тый из Еван­ге­лия или Вет­хого Завета”.

Митя подробно рас­ска­зал о работе кружка и при­вел два–три при­мера тол­ко­ва­ния отдель­ных тек­стов: притчи о блуд­ном сыне, одной из запо­ве­дей бла­жен­ства – “Бла­женны нищие духом”.

“Сей­час мало кто знает о дея­тель­но­сти хри­сти­ан­ских сту­ден­че­ских круж­ков, – ска­зал о. Арсе­ний, – но я знал мно­гих их участ­ни­ков. Мос­ков­ское духо­вен­ство нега­тивно отно­си­лось к круж­ков­цам, в неко­то­рых церк­вях свя­щен­ники не все­гда допус­кали их к испо­веди, что, конечно, было боль­шой ошиб­кой, тем более что впо­след­ствии мно­гие участ­ники круж­ков стали свя­щен­ни­ками, тай­ными мона­хами и мона­хи­нями, двое даже епи­ско­пами. Сотни их при­шли в Пра­во­слав­ную Цер­ковь, стали вер­ными ее чадами и погибли в лаге­рях и ссыл­ках; однако неко­то­рые пра­во­слав­ные круж­ковцы пере­шли в про­те­стан­тизм, бап­тизм, а опре­де­лен­ная часть стала актив­ными тео­со­фами и антро­по­со­фами; правда, боль­шин­ство впо­след­ствии ото­шло от этих уче­ний и при­шло к Церкви. Мар­цин­ков­ского я знал, это был хоро­ший, не фана­тич­ный чело­век, с совер­шенно чет­ким мыш­ле­нием про­те­станта. Конечно, в свое время хри­сти­ан­ские сту­ден­че­ские кружки при­несли боль­шую пользу моло­дежи, но их “сбор­ная” кон­фес­си­о­наль­ность вредно отра­жа­лась на неко­то­рой части кружковцев.

Вы ска­зали, что о. Сер­гий Мечев, духов­ным сыном кото­рого Вы были, счи­тал, что кру­жок при­но­сил пользу, при­вле­кая моло­дежь к Богу, к изу­че­нию Биб­лии. Воз­можно, и так, но мне дума­ется, что в тяже­лые 1917–1928 гг. наи­луч­шим духов­ным при­бе­жи­щем для сту­ден­че­ства была Рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь, ее храмы, службы, очи­сти­тель­ная испо­ведь, причастие”.

По выра­же­нию лица Дмит­рия я понял, что он не пол­но­стью согла­сен, то же заме­тил о. Арсе­ний и, помол­чав неко­то­рое время, про­дол­жил: “Дмит­рий Евге­нье­вич! У меня было и сей­час еще оста­лось несколько духов­ных детей, быв­ших чле­нов хри­сти­ан­ского сту­ден­че­ского кружка. Я видел, что они, придя в Цер­ковь, при­ни­мали все рас­су­дочно, осо­бенно в пер­вое время, не скажу кри­ти­че­ски, но насто­ро­женно. У боль­шин­ства из них не было дет­ской веры, вос­при­ни­ма­ю­щей Гос­пода Бога, Матерь Божию, свя­тых всем серд­цем, всем разу­ме­нием своим, всею душою своею. Ска­зан­ное слово они ана­ли­зи­ро­вали, словно филь­труя; потом это про­хо­дило. Видимо, само­сто­я­тель­ное изу­че­ние духов­ных писа­ний и соб­ствен­ное тол­ко­ва­ние оста­вило в душах круж­ков­цев необ­хо­ди­мость про­пус­кать ска­зан­ное через разум. Я был далек от кружка, дру­гое, слож­ное и труд­ное, в те тяже­лые годы зани­мало меня. Кстати, Дмит­рий Евге­нье­вич! Среди нас есть быв­ший участ­ник хри­сти­ан­ского сту­ден­че­ского кружка”. – “Кто же это?” – спро­сил Митя. Из-за стола под­ня­лась жен­щина лет шести­де­сяти пяти, хоро­шая моя зна­ко­мая Анна Вла­ди­ми­ровна, и ска­зала: “Дмит­рий Евге­нье­вич! Митя! Забыли? Не узнали?” Митя вско­чил, со сло­вами “Аня! Аня!” бро­сился к ней, и они обня­лись. В Москву мы ехали втроем. Митя и Аня гово­рили всю дорогу, забыли про меня, а я лежал на верх­ней полке, читая книгу. Больше с Митей я не ездил к о. Арсе­нию, дорогу он уже знал и при­ез­жал без меня.

Послед­ние годы мы виде­лись с Дмит­рием редко, так сло­жи­лась жизнь.

Запи­сал Алек­сандр В.
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г.).

Встреча с Даниилом Матвеевичем

23 июня 1963 г. про­изо­шло ужас­ное несча­стье. Дочь Аня, сын Игорь, мама и я ехали в дач­ный посе­лок, рас­по­ло­жен­ный за г. Пуш­кино. Машину вел муж Нико­лай, опыт­ный води­тель, три года возив­ший нас на дачу и обратно в Москву. Про­ехали г. Пуш­кино, встреч­ных машин было мало, ехали не быстро, но вне­запно со встреч­ной полосы выле­тел огром­ный гру­зо­вик, кото­рый пытался обо­гнать впе­реди иду­щий авто­мо­биль. Шофер не спра­вился с управ­ле­нием и вре­зался в нашу машину. После­до­вал удар, наш авто­мо­биль несколько раз перевернулся.

Я очну­лась лежа­щей на асфальте, сооб­ра­жала плохо, помню, закри­чала: “Аня, Игорь!” Никто не отве­тил. Попы­та­лась под­няться, но от боли упала. Подъ­е­хали машины “ско­рой помощи”, кого-то клали в них, вта­щили меня. При ава­рии погибли сын Игорь и муж Нико­лай, в живых оста­лись дочь Аня десяти лет и изуро­до­ван­ная моя мама. Про­ле­жала я в боль­нице Скли­фо­сов­ского три месяца, пере­несла ряд опе­ра­ций и вышла почти совер­шенно здо­ро­вой, доле­чи­ва­лась дома и в санаториях.

Гово­рить, а тем более писать о моем горе и душев­ном состо­я­нии бес­смыс­ленно, три месяца после лече­ния рабо­тать не могла и, веро­ятно, мно­гим виде­лась ненор­маль­ной, пла­кала, про­кли­нала жизнь, судьбу и всех, кто пытался уте­шить меня. Даже не была на похо­ро­нах Игоря и Нико­лая, лежала в боль­нице после самой пер­вой и тяже­лой опе­ра­ции, мама также лежала в боль­нице г. Пуш­кино. Окру­жа­ю­щие род­ные, зна­ко­мые и сослу­живцы отно­си­лись ко мне уди­ви­тельно вни­ма­тельно и участ­ливо, но смяг­чить мое горе это не помо­гало. Я оже­сто­чи­лась про­тив всех и вся, мне дума­лось, что все счаст­ливы, а мне Бог, в Кото­рого верила, зачем-то послал неис­тре­би­мое горе. Оже­сто­чи­лась на Бога: зачем, зачем послал такое несча­стье? Зачем? Словно одер­жи­мая, зада­вала этот вопрос всем. Зачем? Чем про­ви­нился Нико­лай, малень­кий Игорь, став­шая инва­ли­дом мать – Ната­лия и я? Чем? И не полу­чала ответа от самой себя и окружающих.

Моя самая близ­кая подруга, насто­я­щий друг – Лена, с кото­рой мы вме­сте росли и учи­лись, была чело­ве­ком боль­шой веры и доб­роты, молит­вен­ница. Мы очень любили друг друга, мой покой­ный муж Нико­лай отно­сился к нашей дружбе даже рев­ниво. Знала, что Лена вме­сте с мужем Юрием ездила куда-то далеко за город к свя­щен­нику, кото­рый до войны руко­во­дил хри­сти­ан­ской общи­ной, а с 1958 г., про­быв в лаге­рях целую жизнь, сей­час жил в городе Р. (потом узнала, Ростов Север­ный). У Лены с Юрием было двое детей3.

Почти каж­дый день я при­хо­дила к ним, но в основ­ном раз­го­ва­ри­вала с Юрием, веро­ятно, еже­дневно повто­ряя одно и то же. Он молча слу­шал, обни­мал за плечи и лас­ко­выми и доб­рыми сло­вами сни­мал, хотя и на один вечер, малую часть моего горя. Лена гово­рила о Боге, Его мило­сти, воле Гос­под­ней и звала в цер­ковь. От этих раз­го­во­ров меня трясло: как Бог, цер­ковь могли успо­ко­ить, если на меня бро­шено такое горе? Раз­го­воры с Леной раз­дра­жали, и я избе­гала их, повто­ряя одно и то же в раз­ных вари­а­циях: “Зачем? Зачем?”

Одна­жды Лена ска­зала, что едет к свя­щен­нику о. Арсе­нию, это имя я и ранее слы­шала от нее. Перед этим я устро­ила Лене непри­ят­ный скан­дал в при­сут­ствии ее детей и Юрия, повто­ряя: “Тебе легко гово­рить, твои все живы-живе­хоньки, а мне только горе доста­лось”. На дру­гой день было стыдно за шум­ный раз­го­вор, и чтобы сгла­дить свое пове­де­ние, согла­си­лась поехать, хотя пони­мала бес­цель­ность поездки. Это было уже в 1964 г.

Поезд шел мед­ленно, погода сто­яла дожд­ли­вая, день сумрач­ный, под стать моему настро­е­нию. Ехали молча, без­думно смот­рела в окно, за кото­рым про­плы­вали ого­лен­ные дере­вья, кусты, теле­граф­ные столбы. Лена читала книгу. Я пере­стала смот­реть в окно, озлоб­ленно уста­ви­лась взгля­дом в угол купе, ругая себя и про­кли­ная за мало­ду­шие, бес­ха­рак­тер­ность, что согла­си­лась поехать к неиз­вест­ному попу. Чем он может помочь? Вер­нет поте­рян­ное? Какая глу­пость, слов уте­ше­ния я слы­шала уже много.

Поезд при­шел в город, дошли до дома, дер­нули ручку звонка. Дверь открыла пожи­лая жен­щина, при­вет­ливо встре­тила и ска­зала: “Как раз к обеду, вхо­дите. Отец Арсе­ний ска­зал, что при­е­дете”. Что за чушь, откуда он мог знать о нашем при­езде? Я еще более озло­би­лась, а под ногами назой­ливо путался боль­шой кот, что еще более раз­дра­жало. Раз­де­лись, вымыли руки, вошли в сто­ло­вую. Боль­шая ком­ната, длин­ный стол и сту­лья вокруг стола и около стен, в ней никого не было. Лена рас­це­ло­ва­лась со встре­чав­шей нас жен­щи­ной, назвав ее Надеж­дой Пет­ров­ной, и куда-то вышла. В сто­ло­вую стали захо­дить незна­ко­мые люди, при­шла Лена, пред­ста­вив меня вошед­шим. Во мне все кло­ко­тало от зло­сти, воз­му­ще­ния на Лену и себя. Зачем я здесь? Обе­дать в чужом доме? Уви­деть неиз­вест­ного попа, о чем-то пого­во­рить с ним, для чего это надо? Мое огром­ное горе все равно оста­нется со мной.

Сели за стол, меня поса­дили рядом с муж­чи­ной при­мерно моих лет, ска­зав, что его зовут Георгий.

Вошел свя­щен­ник выше сред­него роста, худо­ща­вый, с доб­рым, но уста­лым лицом. Поздо­ро­вался, про­чел молитву перед тра­пе­зой (обе­дом), бла­го­сло­вил, я не пере­кре­сти­лась. О чем велся раз­го­вор за обе­дом, забы­лось, про­тив­ный кот терся о ноги и раз­дра­жал, хоте­лось отшвыр­нуть его ногой. Обед кон­чился, про­чли молитву, все стали рас­хо­диться, оста­лись в сто­ло­вой только я и о. Арсе­ний. Встав с кресла и подойдя ко мне, он ска­зал: “Пой­демте”.

Словно в полу­сне пошла, он поса­дил на диван ска­зал: “Рас­ска­жите, зачем при­е­хали к неиз­вест­ном попу”. Вот здесь-то меня про­рвало, почти с кри­ком, зло­бой, нена­ви­стью и даже оскорб­ле­ни­ями стала гово­рить. Он молча сидел, я все гово­рила, веро­ятно, повто­ря­ясь, и все время твер­дила: “Зачем?” Устала, выго­во­ри­лась и с удив­ле­нием взгля­нула на свя­щен­ника. Где же слова уте­ше­ния, успо­ко­е­ния, где же обе­щан­ная Леной духов­ная помощь?

Отец Арсе­ний встал, молча попра­вил лам­падки, зажег несколько све­чей и, подойдя ко мне, про­из­нес: “Встаньте на колени”. Я без­ро­потно встала и опу­сти­лась на колени. Поло­жив руку мне на голову, он стал читать молитвы, много раз назы­вая мое имя, дочери Анны и мамы Ната­лии, потом сам опу­стился на колени и стал читать молитву Пре­свя­той Бого­ро­дице4: “Царице моя Пре­б­ла­гая, надежда моя Бого­ро­дице, защит­нице сирым и стран­ным, оби­ди­мым покро­ви­тель­ница, поги­ба­ю­щим спа­се­ние, всем скор­бя­щим уте­ше­ние, видишь мою беду, видишь мою скорбь и тоску. Помоги мне немощ­ной, укрепи меня страж­ду­щую. Обиды и горе­сти зна­ешь Ты мои, раз­реши их, про­стри руку надо мною, ибо не на кого мне наде­яться, только Ты одна защит­ница у меня и пред­ста­тель­ница перед Гос­по­дом, ибо согре­шила я без­мерно и грешна перед Тобою и людьми. Будь же, Матерь моя, уте­ши­тель­ни­цей и помощ­ни­цей и спаси мя, отгони от меня скорбь, тоску и уны­ние. Помоги, Матерь Гос­пода моего”. И про­чел: “Днесь вер­ные людие, духовно тор­же­ствуем, про­слав­ля­юще Заступ­ницу усерд­ную рода хри­сти­ан­ского и при­те­ка­юще к пре­чи­стому Ее образу взы­ваем сице: О Пре­ми­ло­сти­вая Вла­ды­чице Бого­ро­дице, подаждь нам неча­ян­ную радость, обре­ме­нен­ным грехми и скор­бьми мно­гими, и избави нас от вся­кого зла, моляще сына Тво­его Хри­ста Бога нашего спа­сти души наша” (тро­парь иконе Божией Матери “Неча­ян­ная Радость”).

Ясно, отчет­ливо были про­чи­таны слова молитв, теп­лота и необык­но­вен­ная про­ник­но­вен­ность голоса о. Арсе­ния пер­вый раз в жизни довели до самой глу­бины моей души сокро­вен­ность, горя­чее дыха­ние моле­ния к Пре­свя­той Бого­ро­дице, защит­нице и покро­ви­тель­нице нас, греш­ных. “Утром, днем и вече­ром выбе­рите время, будь то дома, на работе, в дороге, и читайте эти молитвы, и Она, Матерь Божия, обя­за­тельно помо­жет Вам. Ходите чаще в цер­ковь, где есть чудо­твор­ная икона “Неча­ян­ной Радо­сти”, читайте ака­фист. Ника­ких слов уте­ше­ния, рас­суж­де­ний о Вашем горе гово­рить не нужно, в этих молит­вах вме­ща­ется вся Ваша зем­ная скорбь, моли­тесь. При­ез­жайте ко мне с Леной”, – и, осто­рожно взяв за плечи, пред­ва­ри­тельно бла­го­сло­вив, повел к двери.

Утром рано испо­ве­до­ва­лась и при­ча­ща­лась, на испо­веди о. Арсе­ний ска­зал: “Горе Ваше огромно, ему нет изме­ре­ния и срав­не­ния, Вы – мать и жена погиб­ших, но ни Вы, ни я не знаем волю Гос­пода. Боль огромна, и я, иерей Арсе­ний, пони­маю это, но скло­ня­юсь перед волей Божией. Только Он, да, да, только Ему открыты пути жизни чело­века. Отцы Церкви гово­рили, что Гос­подь при­зы­вает к Себе чело­века в луч­шие мгно­ве­ния жизни. Моли­тесь об ушед­ших, читайте молитвы Пре­свя­той Бого­ро­дице и помните две глав­ней­шие запо­веди Гос­подни: “Воз­люби Гос­пода Бога тво­его всем серд­цем твоим и всею душею твоею и всем разу­ме­нием твоим: сия есть пер­вая и наи­боль­шая запо­ведь; вто­рая же подоб­ная ей: воз­люби ближ­него тво­его, как самого себя; на сих двух запо­ве­дях утвер­жда­ется весь закон и про­роки” (Мф. 22:37–40). Войдя в сто­ло­вую, посмот­рите на лица сидя­щих. Мно­гие из них несут в себе тяжесть боль­шого горя, но они спо­койны, ибо верят в Бога. Вече­ром за сто­лом Вы сидели рядом с Геор­гием Алек­се­е­ви­чем, он пере­нес огром­ное горе. У него убили дочь и жену, пред­ва­ри­тельно над­ру­гав­шись над ними, но посмот­рите, как он это пере­но­сит, он в глу­бо­кой скорби, но весь в молитве”.

Необыч­ная была эта испо­ведь, так я нико­гда не испо­ве­до­ва­лась. Начи­нала рас­ска­зы­вать, а он двумя–тремя задан­ными полу­во­про­сами при­от­кры­вал самое зата­ен­ное, тща­тельно скры­ва­е­мое от всех и даже от самой себя, что ранее ста­ра­лась нико­гда не вспо­ми­нать, а сей­час гово­рила свя­щен­нику. Да и не могла умол­чать, видела и пони­мала, что о. Арсе­ний знает, что лежит на дне моей сове­сти, и если что недо­го­ва­ри­вала, то ощу­щала непол­ноту рас­ка­я­ния и воз­вра­ща­лась к упущенному.

Мно­гое, что насло­и­лось в отно­ше­ниях с погиб­шим мужем Нико­лаем и мамой, поняла по-дру­гому, уви­дела свои ошибки и даже гибель сына и мужа стала вос­при­ни­мать по-дру­гому. Испо­ведь у о. Арсе­ния словно сняла завесу, отде­ляв­шую мою душу от веры, мно­гое при­шлось пере­осмыс­ли­вать, духовно пере­оце­ни­вать. Я была без­гра­нично бла­го­дарна Лене за то, что она при­везла меня к о. Арсе­нию, это еще более укре­пило нашу дружбу, появи­лись новые инте­ресы и темы для заду­шев­ных раз­го­во­ров с Юрием и Леной.

Был обед, насту­пил вечер, собра­лись к ужину, раз­го­вор шел о цер­ков­ных ново­стях, здо­ро­вье мне неиз­вест­ной Ната­лии Пет­ровны, о мето­дах тра­во­ле­че­ния. Отец Арсе­ний тоже при­ни­мал уча­стие в раз­го­воре, ел очень мало, хотел выпить две чашки какого-то настоя, но док­тор, кото­рую назы­вали Люда, ото­брала у него вто­рую чашку, ска­зав: “Отец Арсе­ний, Вы мой духов­ный настав­ник, но сей­час хотели обма­нуть меня и выпить больше поло­жен­ного, а я это запре­щаю, больше одной чашки при Ваших оте­ках пить нельзя”. Окру­жа­ю­щие заулы­ба­лись. Боль­шой кот, что прежде раз­дра­жал меня, пры­гал ко всем на колени, забрался ко мне и лиз­нул щеку.

Вдруг отча­янно задре­без­жал зво­нок, Надежда Пет­ровна взвол­но­ванно бро­си­лась откры­вать дверь, в перед­ней послы­шался шум, отры­воч­ные воз­гласы, дверь в сто­ло­вую откры­лась с трес­ком, и в ком­нату не вошел, а именно вва­лился огром­ный чело­век, таща в руках две боль­шие сумки, с рюк­за­ком за пле­чами и длин­ным сверт­ком под­мыш­кой. Бро­сив все на пол, вло­жил руки для бла­го­сло­ве­ния, поры­ви­сто шаг­нул к о. Арсе­нию. “Батюшка! Отец Арсе­ний, бла­го­сло­вите”, – и, полу­чив бла­го­сло­ве­ние, сгреб о. Арсе­ния в охапку и стал цело­вать, и мы уви­дели, как по лицу шум­ли­вого гиганта и о. Арсе­ния потекли слезы, радость встречи была вза­им­ной. Потом боль­шой чело­век подо­шел к Надежде Пет­ровне (хозяйке дома и духов­ной дочери о. Арсе­ния), под­нял за плечи, повто­ряя “Пет­ровна! Пет­ровна!”, крепко рас­це­ло­вал и пошел по кругу, обя­за­тельно целуя и что-то говоря каж­дому, то под­ни­мая кого-нибудь, то про­сто обни­мая. Подо­шел ко мне, под­нял, крепко поце­ло­вал и почему-то ска­зал: “Хороша Маша, да не наша, не горюй, милая, скоро место себе най­дешь”, – поса­дил на стул и пошел дальше.

Он был настолько огро­мен, шум­лив и до уди­ви­тель­но­сти доб­ро­ду­шен, что оби­жаться на него было невоз­можно, и все рады были его появ­ле­нию, хотя потом я поняла, что его знали и любили о. Арсе­ний, док­тор Юля и Надежда Пет­ровна, а все осталь­ные видели впер­вые. “Ну, а теперь при­мусь за подарки, рыбу в Аст­ра­хан­ских лима­нах две недели ловил”. Раз­вя­зав длин­ный свер­ток, достал огром­ного осетра, может быть севрюгу, пере­да­вая о. Арсе­нию, ска­зал: “Отец Арсе­ний, он до коп­че­ния вот такой был” – и широко раз­дви­нул руки почти до про­ти­во­по­лож­ной стены. “Даниил Мат­ве­е­вич! Ты руки-то сократи, севрю­гой стену про­бьешь”, – улы­ба­ясь ска­зал о. Арсе­ний. “Так я же рыбак, мы, рыбаки, пой­мали щуку в треть метра, а обя­за­тельно кажем в метр, рыбаки только боль­ших рыб ловят”. Сидев­шие за сто­лом засме­я­лись. “Ну, а теперь каж­дому – пода­рок, пер­вый, Пет­ровна, тебе, – и достал трех­лит­ро­вую банку чер­ной икры, – сам ловил, сам солил, паль­чики обли­жешь, да знаю, Пет­ровна, гостям и о. Арсе­нию скор­мишь”. Обо­шел всех сидя­щих и каж­дому давал огром­ный кусок осет­рины или банку чер­ной или крас­ной икры. Подо­шел ко мне, вни­ма­тельно посмот­рел и громко ска­зал: “В пер­вый раз при­е­хала?” – “Да, да”, – отве­тила я. “Вижу, в горе, боль­шом горе, вот этот свер­ток в Москве раз­вер­нешь, банку с чер­ной икрой боль­ной матери отдашь, а вот – дочери”. – Опять под­нял меня со стула и три­жды рас­це­ло­вал. “Не гру­сти, милая, Гос­подь мило­стив, молись Ему”

Никто со мной так не обра­щался, но оби­жаться на Дани­ила Мат­ве­е­вича было невоз­можно, слиш­ком был непо­сред­ствен. Но откуда он мог знать о моем горе, маме и дочери? Мне пока­за­лось, что о. Арсе­ний был этим также удив­лен. Надежда Пет­ровна накор­мила Дани­ила Мат­ве­е­вича, вечер­ний чай закон­чился, недолго велись общие раз­го­воры, дого­ва­ри­ва­лись, когда кто уедет, о встре­чах в Москве.

Все устали, было уже поздно, и Надежда Пет­ровна начала рас­пре­де­лять, кто где ляжет спать. Отец Арсе­ний ска­зал: “Даниил будет спать в моей ком­нате, пойди и возьми мат­рац”. Кто-то из вра­чей, лечив­ших о. Арсе­ния, про­из­нес: “Прошу вас обоих, не про­го­во­рите всю ночь, ведь каж­дый из вас устал и болен”. Даниил Мат­ве­е­вич засме­ялся и ска­зал: “Доро­гая моя, мне врачи отвели еще не один месяц жизни, а о. Арсе­ний на много лет меня пере­жи­вет”, – и обнял эту жен­щину. Было видно, что Даниил Мат­ве­е­вич дово­лен, что будет спать в одной ком­нате с батюшкой.

Мы разо­шлись, ночь я спала с Леной и тремя жен­щи­нами на сен­ных мат­ра­цах. Встали рано, про­чли молитвы, настро­е­ние было хоро­шее, отсто­яли в ком­нате батюшки литур­гию, при­ча­сти­лись. Отец Арсе­ний почему-то попро­сил Лену и меня остаться еще на один день. Лена и я днем про­шлись по музеям города и вече­ром вновь собра­лись в сто­ло­вой. Кон­чился ужин, шли общие, веро­ятно, для каж­дого инте­рес­ные раз­го­воры. Отец Арсе­ний сидя в кресле молча пере­би­рал четки, мощ­ный голос Дани­ила Мат­ве­е­вича гудел словно гром, я в этой атмо­сфере чув­ство­вала себя уди­ви­тельно уютно и хорошо.

Уже не помню, но кто-то из при­сут­ству­ю­щих обра­тился к Дани­илу Мат­ве­е­вичу с прось­бой рас­ска­зать о своей жизни и встрече с о. Арсе­нием. Какое-то время Даниил Мат­ве­е­вич отне­ки­вался и, видимо, был недо­во­лен прось­бой, но, помол­чав и собрав­шись с мыс­лями, начал говорить.

“Все рас­ска­зан­ное и есть мой путь к Богу. По про­фес­сии гео­лог, док­тор наук, лау­реат госу­дар­ствен­ных пре­мий за откры­тие цен­ных место­рож­де­ний, изъ­ез­дил всю Сибирь и Даль­ний Восток. Успешно рабо­тал в гео­ло­ги­че­ских пар­тиях, сотруд­ники были хоро­шие, друж­ные, а в нашей работе это глав­ное. Шел 1951 г., напра­вили в нашу гео­пар­тию нового пар­тий­ного орга­ни­за­тора. Так себе мужи­чонка, не вид­ный, лицом непри­ят­ный, занос­чи­вый, гру­бый, в гео­ло­гии не раз­би­ра­ется, но мне­ния о себе огром­ного, а свое зна­че­ние в нашей гео­пар­тии ста­вил выше глав­ного гео­лога рай­она. Нас счи­тал чело­ве­че­ским мате­ри­а­лом, кото­рый он дол­жен вос­пи­ты­вать, пере­вос­пи­ты­вать и тому подоб­ное. Кое-кто из нас воз­му­тился: без­гра­мот­ный чело­век учит. Выска­за­лись, в том числе и я. В начале рас­сказа упо­мя­нул о своих зва­ниях лишь для того, чтобы вы поняли, в гео­ло­гии пони­маю, напи­сал ряд круп­ных работ. Ну и выска­зался: “Ты без­гра­мот­ная без­дар­ность, ничего в нашей работе не пони­ма­ешь, а ука­за­ния даешь мне, док­тору наук, лау­ре­ату”. Пер­вого взяли Сере­гина, потом еще троих, меня аре­сто­вали в Яку­тии и при­везли в Москву, на Лубянку.

О допро­сах, изби­е­ниях, пыт­ках рас­ска­зы­вать не буду. Скажу, что на всех допро­сах был в наруч­ни­ках, боя­лись сле­до­ва­тели моих рук и моей силы. Три кон­вей­ер­ных допроса про­шел, каж­дый по трое суток, шесть сле­до­ва­те­лей допра­ши­вали непре­рывно. В кар­це­рах раз­ного типа много дней про­вел, но при­зна­ния не под­пи­сал. Гово­рили – дивер­сант, шпион, про­да­вал оптом и в роз­ницу ино­стран­ным раз­вед­кам дан­ные о раз­ве­дан­ных место­рож­де­ниях. При­го­во­рили к смерт­ной казни, рас­стрелу, лишили всех наград и зва­ний, но потом напра­вили уми­рать в лагерь особо стро­гого режима. При­го­вор о рас­стреле отме­нен не был, это озна­чало, что при “чистке” лагеря я мог быть в любой момент рас­стре­лян. То же было и с о. Арсением.

Вос­пи­та­ние полу­чил в веру­ю­щей семье, мать моя Арина (Ирина) Лео­ни­довна верила глу­боко и была боль­шая молит­вен­ница. В меня вло­жила веру в Бога. Но я раз­мо­тал ее в своих стран­ство­ва­ниях по Сибири и Даль­нему Востоку, хотя малая вера жила во мне. Сидя в тюрьме, почти все молитвы вспом­нил, а когда пытали, стисну зубы и “Отче наш” бес­пре­рывно читаю. Что было странно и злило на Лубянке сле­до­ва­те­лей – ни кар­церы, ни пытки не меняли моего внеш­него облика, все такой же здо­ро­вый, огром­ный, сильный.

Попал в “осо­бый”. Помню, при­гнали эта­пом, мороз, мок­рые, уста­лые вошли в барак. Уго­лов­ники бро­си­лись отби­рать у при­шед­ших вещи, что только можно. Молча отдают. Суну­лись ко мне, говорю: “Не тронь!” – куда там, лезут. Ну, я троих изуро­до­вал, кому зубы выбил, кому руку повре­дил. Пошли на меня с “заточ­ками” (само­дель­ные ножи, сде­лан­ные из напиль­ни­ков, обо­дов и про­чего), но побил их всех. Ува­же­нием стал поль­зо­ваться, больше никто не лез, но два­жды пыта­лись убить топо­ром на рабо­тах. Я на страже был, и кое-кто из них на всю жизнь инва­ли­дом стал. Доноса на меня не было, лагерь осо­бый, шпану в нем не дер­жали, а у воров круп­ных свои законы о доно­сах и “чести”. Хотя ино­гда и доно­сят, но “свои” за это убить могут.

Назна­чили меня на лесо­по­вал в бри­гаду: лесо­по­валь­щики, обруб­щики веток, хлы­стов­щики, погруз­чики и дру­гие. Меня бри­га­дир поста­вил с о. Арсе­нием валить (спи­ли­вать) дере­вья. Слово за слово, подру­жи­лись с ним. Узнал, что свя­щен­ник, монах, инте­рес­ные раз­го­воры вели, и начал я о Боге заду­мы­ваться, в душе у меня жила вера в Него, вло­жен­ная матерью.

Зимой, в декабре, бри­гада валила лес. От лаг­пункта до леса надо было пройти три кило­метра по сугро­бам; дой­дешь, изму­ча­ешься, мок­рый от пота, хотя и мороз 20 гра­ду­сов, охрана за тобой пле­тется злая-пре­злая. Для них костер раз­ве­дешь и начи­на­ешь лес валить. Дело это тон­кое, юве­лир­ное; в руках топор и дву­руч­ная пила, бен­зо­пил тогда у нас не было. Лес мач­то­вый, строй­ный, высо­кий, кора ствола кра­си­вая, бывало, пилишь – и самому жалко, живое оно.

Три, четыре сосны сва­лили, стали валить пятую. Под­пи­лили, под­ру­били все как надо, опре­де­лили, куда упа­дет, крик­нули, чтобы ото­шли. Послед­ний под­пил и под­руб сде­лали и ждем, когда упа­дет. Подул ветер, дерево стало падать не туда, куда рас­счи­ты­вали, а на нас. Бро­сился в сто­рону и заце­пился за ста­рый пень, упал; вижу – при­да­вит меня, а о. Арсе­ний стоит, не бежит. Кричу: “Беги!” Мне-то уже конец. Зна­ете, как сруб­лен­ное дерево падает? Сперва раз­да­ется треск хлы­ста (ствола), отры­ва­ю­ще­гося от оста­ю­ще­гося пня, и в звуке этом слы­шатся отго­лоски плача. Потом, накло­нив­шись, заде­вая ветки сто­я­щих дере­вьев, ствол зло­веще скри­пит и, падая на землю, издает глу­бо­кий вздох, сме­ши­ва­ю­щийся с трес­ком лома­ю­щихся вет­вей, пере­хо­дя­щий в про­тяж­ный стон, – и затем комель (конец спила) при­жи­ма­ется к земле, раз­дав­ли­вая все, что попа­дает под него. Понял, поги­баю. Комель сосны взвился над моей голо­вой. Отец Арсе­ний, пере­кре­стив­шись, толк­нул его руками в сто­рону. Ветки сосны еще лома­лись от паде­ния, но комель лежал в двух мет­рах от меня. Я встал веру­ю­щим чело­ве­ком, уви­дев­шим чудо, насто­я­щее чудо5. Уви­дел Бога и без оглядки пошел за о. Арсе­нием. И вспом­нил до мель­чай­ших подроб­но­стей то, чему учила мать. Так я обрел Бога.

Чудо было настолько явным, что все, нахо­див­ши­еся около паде­ния дерева, удив­ля­лись, как мог чело­век оттолк­нуть дерево весом в несколько тонн. Кто-то из зеков, помню, перекрестился.

Вспо­ми­наю дру­гой слу­чай (хотя с чело­ве­ком не бывает слу­чай­но­стей, все опре­де­ля­ется волей Божией). Заклю­чен­ные-уго­лов­ники отби­рали у “вра­гов народа” пайку – миску с балан­дой и кашу. Один или два раза при раз­даче пищи я видел, что у о. Арсе­ния ото­брали пайку и обед. Решил отучить уго­лов­ни­ков-зеков и стал сле­дить за о. Арсе­нием, когда он подой­дет к раз­даче. Подо­шел уго­лов­ник Холо­дов – жесто­кий и под­лый чело­век, за ним стоял о. Арсе­ний. Полу­чив свою пор­цию, Холо­дов не отхо­дил и ждал, когда обед полу­чит о. Арсе­ний. Схва­тил его миску, пайку и хотел пере­ло­жить к себе. Здесь-то я и решил схва­тить уго­лов­ника – и остол­бе­нел. Отец Арсе­ний спо­койно отстра­нил его руку и, смотря в глаза Холо­дову, ска­зал: “Оставьте, идите с Богом, не делайте этого больше”. Жесто­кий, наг­лый Холо­дов, никого не бояв­шийся в нашем бараке, сжался и сму­щенно ушел. Моя помощь была не нужна. Я понял, о. Арсе­ний не без­за­щи­тен, с ним Бог, и Он охра­няет и защи­щает его”.

Даниил Мат­ве­е­вич закон­чил вос­по­ми­на­ния. Я смот­рела на него, и мне чуди­лось, что у этого боль­шого, живого по натуре, подвиж­ного чело­века лицо все время меня­лось. То оно ста­но­ви­лось улы­ба­ю­щимся, радост­ным, ожив­лен­ным, то, когда он замол­кал и на него никто не смот­рел, появ­ля­лось облако гру­сти и глу­бо­кого стра­да­ния, кото­рое исче­зало только тогда, когда с ним начи­нали раз­го­ва­ри­вать. Видимо, глу­бо­кое горе и боль жили в его душе.

С осо­бой любо­вью и тре­во­гой смот­рел на Дани­ила Мат­ве­е­вича о. Арсе­ний, видимо, что-то бес­по­ко­ило батюшку, чув­ство­ва­лась глу­бо­кая забота и жела­ние помочь ему.

Когда писа­лись эти вос­по­ми­на­ния, Даниил Мат­ве­е­вич уже умер, пред­ска­зав месяц и день своей смерти – 12 сен­тября 1966 г., это был день свя­того Дани­ила Мос­ков­ского, в честь кото­рого он был крещен.

Он был весе­лым, доб­рым, жиз­не­ра­дост­ным чело­ве­ком, жив­шим не для себя, а для дру­гих людей, отда­вав­шим все и всем: зара­бо­тан­ные науч­ным тру­дом деньги, силы, доб­роту сво­его сердца, гото­вый вовремя теп­лым сло­вом под­дер­жать скор­бев­шего, обод­рить, все­лить уве­рен­ность и надежду на лучшее.

Встреча с Дани­и­лом Мат­ве­е­ви­чем пока­за­лась мне вна­чале мимо­лет­ной, но Гос­подь и буду­щий духов­ный настав­ник о. Арсе­ний решили по-другому.

После дол­гой беседы, испо­веди, литур­гии и при­ча­стия я осо­знала, что жизнь под руко­вод­ством батюшки пой­дет по совер­шенно новому пути. Вече­ром о. Арсе­ний позвал меня одну в свою ком­нату и ска­зал: “Мария Адри­а­новна, обра­ща­юсь к Вам с прось­бой. Знаю Ваше горе, но Вы видели Дани­ила Мат­ве­е­вича, он смер­тельно болен, у него рак печени, про­жи­вет он не больше 18 меся­цев. Возь­ми­тесь забо­титься и уха­жи­вать за ним до самого смерт­ного часа. Вижу – удив­лены. У Вас боль­ная мать и еще есть дочь, и видите Вы меня, иеро­мо­наха Арсе­ния, и Дани­ила Мат­ве­е­вича впер­вые, и вне­запно – такая просьба. Поверьте мне, Гос­подь во всем помо­жет, и без­мер­ное горе Ваше рас­тво­рится в добре. Даниил Мат­ве­е­вич чело­век не от мира сего, он даст радость и мир Вашей семье”.

Я заду­ма­лась. Просьба была необыч­ной, непо­силь­ной, и я совер­шенно не знала Дани­ила Мат­ве­е­вича, да и как к этому отне­сутся мама и дочь Аня? И в какой форме будет выра­жаться мой уход? “Но…” – начала я гово­рить. – Повто­рив мое “но”, о. Арсе­ний ска­зал: “Дней через десять Даниил Мат­ве­е­вич зай­дет к Вам с моей посыл­кой, это поло­жит начало зна­ком­ству Вашей семьи с ним”. Ска­зал так, словно вопрос был уже решен, но доба­вил: “Попрошу Лену, Юрия и Геор­гия Алек­се­е­вича посильно помо­гать Вам, кстати Геор­гий Алек­се­е­вич по про­фес­сии – пре­крас­ный хирург”.

Дей­стви­тельно, дней через десять при­шел Даниил Мат­ве­е­вич и пере­дал мне от о. Арсе­ния боль­шую Бого­ро­дич­ную просфору, таких просфор я раньше не видела. С этого вре­мени Даниил Мат­ве­е­вич стал захо­дить к нам. Мама, с тру­дом ходив­шая по ком­нате, и дочь Аня при­вет­ливо встре­чали его. Надо ска­зать, что мама, чело­век чрез­вы­чайно умный, интел­ли­гентка в пятом поко­ле­нии, и, что греха таить, гор­див­ша­яся этим, не со вся­ким чело­ве­ком всту­пала в кон­такт, осо­бенно при ее власт­ном харак­тере. Но с Дани­и­лов Мат­ве­е­ви­чем она раз­го­ва­ри­вала ожив­ленно часами, и если он не при­хо­дил, я видела, явно ждала его. Рабо­тала мама ранее в одном инсти­туте по иссле­до­ва­нию радия. Работу любила, была док­то­ром физико-мате­ма­ти­че­ских наук и сей­час тяжело пере­жи­вала свою инва­лид­ность. Частым и желан­ным гостем стал в нашем доме Даниил Мат­ве­е­вич, к сожа­ле­нию, имев­ший при­вычку обя­за­тельно при­но­сить доро­гие подарки. При­но­сил цветы, зная, что люблю их, или вдруг появ­лялся с огром­ным тор­том моро­же­ного. Я воз­му­ща­лась и кри­чала: “Зачем?” Анька нахально ела, мама улы­ба­лась и мол­чала. Несколько раз Даниил Мат­ве­е­вич при­хо­дил с Геор­гием Алек­се­е­ви­чем, тот осмот­рел маму и ска­зал, что поло­жит ее в гос­пи­таль им. Бур­денко: там сде­лают какую-то опе­ра­цию, и она смо­жет намного лучше ходить. Геор­гий Алек­се­е­вич рабо­тал в гос­пи­тале Бур­денко хирургом.

Даниил Мат­ве­е­вич стал заметно сда­вать. Боли в обла­сти печени уси­ли­лись, он сильно поху­дел, быстро уста­вал. Поло­жили в гос­пи­таль, про­ле­жал два месяца, посто­янно наве­щали Аня, Лена, Юля, Ольга, Ирина, конечно, я, да и мно­гие дру­гие. Вышел посве­жев­шим, при­ба­вил в весе, но было видно, что болен тяжело. Помню, при­шли ко мне Лена, муж ее Юрий, Геор­гий Алек­се­е­вич, Ирина, Свет­лана, Юля и Даниил Мат­ве­е­вич. Празд­нич­ного дня не было, и я была пора­жена такому наплыву гостей, хотя и рада. Все были духов­ные дети о. Арсе­ния. Уди­вило, что каж­дый при­нес какой-нибудь пода­рок. Даниил Мат­ве­е­вич при­та­щил огром­ный торт из моро­же­ного, кто-то бутылку шам­пан­ского. Все это пока­за­лось мне стран­ным (потом узнала, что это был сго­вор и одно­вре­менно пси­хо­ло­ги­че­ская атака на меня). Даниил Мат­ве­е­вич встал и ска­зал: “Маша! – он все­гда звал меня так, – мне оста­лось жить не более шести-семи меся­цев, у меня трех­ком­нат­ная квар­тира, в ней собран ред­кий мине­ра­ло­ги­че­ский музей. Я умру, и все это про­па­дет, хочу, чтобы все это доста­лось Вашей дочери Анне. Все сидя­щие здесь и Ваша мама знают об этом, Вам надо пойти со мной в ЗАГС и заре­ги­стри­ро­ваться, а потом про­пи­саться. Это только фор­маль­ность, о. Арсе­ний пере­го­во­рит с Вами, он про­сит с Леной, Юрием, Геор­гием Алек­се­е­ви­чем и мной при­е­хать к нему в бли­жай­шую суб­боту или вос­кре­се­нье”. Я взо­рва­лась, наго­во­рила много вся­кого, наот­рез отка­за­лась. Гости не осо­бенно огор­чи­лись, почему-то улы­ба­лись и так же спо­койно пили и ели. Обо­зли­лась на Дани­ила Мат­ве­е­вича. Чело­век болен, при­ду­мы­вает глу­по­сти, устра­и­вает какое-то празд­нич­ное сбо­рище. Квар­тира мне совер­шенно не нужна с ее мине­ра­ло­ги­че­ским музеем. У меня своя трех­ком­нат­ная и, кроме того, я не пешка, кото­рую можно пере­став­лять по чьему-то желанию.

Выска­за­лась, но уди­вила меня мама, ска­зав­шая: “Мария! Ты не права и оби­жа­ешь Дани­ила Мат­ве­е­вича”. От мамы таких слов не ожи­дала, слиш­ком щепе­тиль­ным и умным она была человеком.

Не буду вда­ваться в подроб­но­сти, поехали к о. Арсе­нию, раз­го­вор был дол­гим и труд­ным, но по бла­го­сло­ве­нию батюшки через пол­тора месяца заре­ги­стри­ро­ва­лись, и я про­пи­са­лась “женой”. Гос­поди! Как же все это ока­за­лось про­мыс­ли­тельно с квар­ти­рой и необ­хо­димо для меня и дочери Анны впоследствии!

Через два месяца Даниил Мат­ве­е­вич слег, боли были невы­но­си­мые. Пере­но­сил он их муже­ственно, днем при­хо­дили из поли­кли­ники и делали укол, вече­ром при­хо­дил Геор­гий Алек­се­е­вич, а ночью укол делала моя мама, особо вни­ма­тельно отно­сясь к Дани­илу Матвеевичу.

Лежал и умер Даниил Мат­ве­е­вич у нас в ком­нате, где ранее жила Аня. Несколько раз из Калуги при­ез­жал о. Алек­сей и испо­ве­до­вал его, за два дня до смерти при­везли о. Арсе­ния, и он испо­ве­до­вал и при­ча­стил Дани­ила Матвеевича.

Смерть Дани­ила Мат­ве­е­вича потрясла меня не меньше, чем смерть сына и мужа, хотя я знала, что он дол­жен был уме­реть. Пора­жало меня, маму и всех окру­жав­ших его отно­ше­ние к сво­ему “уми­ра­нию”, пора­жала бес­пре­стан­ная молитва, без­ро­пот­ность и покор­ность. Ни одной жалобы, упрека, раз­дра­же­ния на окру­жа­ю­щих. Пове­де­ние Дани­ила Мат­ве­е­вича сильно повли­яло на пове­де­ние моей мамы, ранее посто­янно жало­вав­шейся на свою инва­лид­ность, бес­пер­спек­тив­ность жизни. Теперь она пере­но­сила все без жалоб.

Уха­жи­вали за Дани­и­лом Мат­ве­е­ви­чем Лена, ее муж Юрий, Геор­гий Алек­се­е­вич и сестры общины, дежу­рив­шие даже ночами. Пора­зила меня моя дочь Аня, все сво­бод­ное время про­во­див­шая около боль­ного, а ей было только один­на­дцать лет и харак­тера она была поры­ви­стого, по натуре неусид­чива. Встреча, зна­ком­ство и дружба с Дани­и­лом Мат­ве­е­ви­чем внесли в нашу семью вза­им­ную любовь и пони­ма­ние друг друга, чего раньше не было.

Этот высо­кий, мощ­ный, огром­ный чело­век, про­ник­ну­тый верой, ред­кой доб­ро­той и чут­ко­стью, пора­жал необык­но­вен­ным свой­ством, а может быть и даром, пугав­шим меня. Бывало, молча сидя за сто­лом с при­шед­шими к нам гостями, не при­ни­мая уча­стия в раз­го­воре, неожи­данно мог ска­зать кому-то из при­сут­ству­ю­щих: “Вы хотите зав­тра пойти с доче­рью (и назы­вал, куда) – не ходите, пой­дите в чет­верг”. Его спра­ши­вали: откуда вы зна­ете? Он не отве­чал, но все ска­зан­ное сбы­ва­лось. Таких при­ме­ров было много, и мы стали верить его сло­вам. Неко­то­рые поступки его были часто необъяснимы.

В одну из своих встреч с о. Арсе­нием я рас­ска­зала ему об этом. Он отве­тил: “Заме­чал, еще будучи с ним в лагере. Это дар Божий, даю­щийся чело­веку боль­шой веры. Вы, Мария Адри­а­новна, конечно, слы­шали, что есть боль­шие свя­тые земли Рус­ской, кото­рых в народе назы­вали юро­ди­выми. Их свя­тость велика, вера в Гос­пода бес­пре­дельна, “судьбу рекут” и чудеса совер­шают, а ведут себя на людях странно и непо­нятно, по-совре­мен­ному у них есть “откло­не­ние от нормы”, у одних больше, у дру­гих меньше. Вы часто сопри­ка­са­е­тесь с Дани­и­лом Мат­ве­е­ви­чем, разве не заме­чали осо­бен­но­стей его пове­де­ния, под­хода к людям? Доб­рота, кото­рая сооб­ща­ется им, все­гда исхо­дит из позна­ния души чело­века, пони­ма­ния, что чело­веку необ­хо­димо в дан­ный момент. Напри­мер, в день рож­де­ния все несут ново­рож­ден­ному цветы и кон­феты, совер­шенно не нуж­ные ему, а Даниил Мат­ве­е­вич пода­рит именно то, что жиз­ненно необ­хо­димо чело­веку, и ска­жет слова, кото­рые согреют душу, и нужны они. Помните первую вашу встречу, он ска­зал: “Хороша Маша, да не наша…” Видел Вас в пер­вый раз, но ска­зал, словно знал давно. В лагере, в жизни, на работе мно­гим пред­став­лялся, веро­ятно, наив­ным и инфан­тиль­ным, и в то же время – круп­ней­ший спе­ци­а­лист в обла­сти гео­ло­гии, все соче­та­лось и соче­та­ется в одном человеке.

Не удив­ляй­тесь, скажу Вам – он совре­мен­ный юро­ди­вый, с такой же пре­дан­ной Богу душой, как у юро­ди­вых XV–XVI вв., но его пове­де­ние среди совре­мен­ных людей соот­вет­ствует вре­мени. Каж­дому веку соот­вет­ствует юро­ди­вость сво­его вре­мени. Если бы сего­дня появился юро­ди­вый с обра­зом пове­де­ния Васи­лия Бла­жен­ного, он не был бы понят и его навер­няка поло­жили бы в лечеб­ницу. Не удив­ляй­тесь моим сло­вам, Гос­подь посы­лает Вам сча­стье общаться с таким чело­ве­ком. Все­гда он был чело­ве­ком глу­бо­чай­шей веры, и его слова, что он рас­те­рял ее в экс­пе­ди­циях, – одни только раз­го­воры. Где бы он ни был, он защи­щал сла­бых, убо­гих, боль­ных, зара­ба­ты­вал очень много и все все­гда раз­да­вал. Молится бес­пре­станно, читает Иису­сову молитву, но скры­вает это. Одна­жды здесь у меня он встре­тился с иеро­мо­на­хом Сера­фи­мом. Уви­дев его, о. Сера­фим ска­зал мне: “Это чело­век Божий, высо­кого духа, думаю – при­нял давно тай­ное мона­ше­ство”. А о. Сера­фим про­ви­дец. Что целует всех, не удив­ляй­тесь, тоже от юро­ди­во­сти, но мысли людей читает и часто видит, что про­изой­дет с чело­ве­ком. Может вне­запно ска­зать ему об этом, потом стес­ня­ется, что ска­зал, но гово­рит по про­из­во­ле­нию Господа.

Мария Адри­а­новна! Он вошел в Вашу семью, и разве Вы не ощу­ща­ете, как все пере­ме­ни­лось. Ваша мама и дочь стали дру­гими людьми, мир и спо­кой­ствие при­шли в дом. Куда бы ни при­шел Даниил Мат­ве­е­вич, при­хо­дит радость и бла­го­дать Божия. Жить ему оста­лось немного, боли пере­но­сит страш­ней­шие, но мол­чит, ста­ра­ясь этого не пока­зы­вать. Меня, иеро­мо­наха Арсе­ния, пора­жает тай­ность его жизни и сокро­вен­ность совер­ша­е­мых им доб­рых дел. А их мно­же­ство. И все это соче­та­ется в одном чело­веке: огром­ный уче­ный, молит­вен­ник, совер­ши­тель мно­же­ства доб­рых дел, одним появ­ле­нием своим при­но­ся­щий людям радость и свет, и зна­ю­щий час и день своей смерти, иду­щий к ней с посто­ян­ной молит­вой к Гос­поду о про­ще­нии. Он сей­час живет у Вас, и Вы не один раз видели его моля­щимся перед ико­ной Смо­лен­ской Божией Матери, это люби­мая им икона; И сразу Вас охва­ты­вало жела­ние молиться, такова сила его молитв к Богу”. “Да, – отве­тила я, – когда Даниил Мат­ве­е­вич молится, то и маму, и дочь, и меня сразу охва­ты­вает непре­одо­ли­мое жела­ние при­со­еди­нив­шись к нему, молиться”. – “Я рад, что Гос­подь при­вел Вас встре­титься с ним”, – и бла­го­сло­вил меня. Я глу­боко бла­го­дарна была о. Арсе­нию, что он пору­чил мне забо­титься о Дани­иле Матвеевиче.

Вер­нусь к сво­ему пер­вому при­езду с Леной к о. Арсе­нию, пол­но­стью изме­нив­шему мое отно­ше­ние к жизни. Вече­ром (в пер­вый при­езд) батюшка минут трид­цать гово­рил с нами о молитве, ее зна­че­нии в жизни чело­века, при­во­дил выска­зы­ва­ния свя­тых отцов Церкви, под­чер­ки­вал нераз­рыв­ную связь молитвы к Все­дер­жи­телю и любви к ближ­нему сво­ему. Я уез­жала из Ростова дру­гим чело­ве­ком, не стало озлоб­лен­но­сти, раз­дра­жи­тель­но­сти, роп­та­ния на Бога, при­шло спо­кой­ствие. Горе оста­лось, но оно сгла­ди­лось. При­е­хав в Москву, все силы отдала вос­пи­та­нию дочери и уходу за мамой, ста­ра­ясь под руко­вод­ством о. Арсе­ния испол­нять две основ­ные запо­веди Гос­подни, о любви к Богу и людям. Как только было воз­можно, ездила с Леной, Юрием и Дани­и­лом Мат­ве­е­ви­чем в Ростов, в Москве часто ходила в цер­ковь вме­сте с Аней, а ино­гда с Геор­гием Алек­се­е­ви­чем и Дани­и­лом Мат­ве­е­ви­чем, дома моли­лись мама, Аня и я. По завету батюшки, как могла, опе­кала Дани­ила Мат­ве­е­вича, благо жил он от нас в пяти мину­тах ходьбы. При­хо­дил к нам почти через день, потом пере­ехал к нам.

Через пол­года после смерти Дани­ила Мат­ве­е­вича Геор­гий Алек­се­е­вич попро­сил меня стать его женой. Поехали в Ростов, о. Арсе­ний бла­го­сло­вил, и вскоре мы обвен­ча­лись и заре­ги­стри­ро­ва­лись. Мама и Аня не воз­ра­жали. Мне было к этому вре­мени 32 года.

Потом стало понятно, что молитва “Царице моя пре­б­ла­гая, надежда моя Бого­ро­дице…” была люби­мой у о. Арсе­ния, и мно­гим, при­шед­шим в горе, читал он ее.

Мария Тро­па­рева (1964–1975 гг.).

Вос­по­ми­на­ния Дани­ила Мат­ве­е­вича о лагере и о спа­се­нии его о. Арсе­нием были запи­саны в 1965 г. док­то­ром Ири­ной Николаевной.
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г.).

Беседа

28 июля 1965 г.

Это моя тре­тья запись беседы-раз­го­вора о. Арсе­ния; я запи­сы­вала то, что слы­шала, когда при­ез­жала. Суще­ствует довольно много дру­гих запи­сей, сде­лан­ных теми, кто при­ез­жал в дру­гие дни.

Свои беседы, раз­го­воры со сво­ими духов­ными детьми о. Арсе­ний все­гда вел с точки зре­ния уче­ния Церкви, ее кано­нов и уста­но­вив­шихся пре­да­ний. Очень не любил гово­рить о после­до­ва­те­лях мисти­че­ских уче­ний: тео­со­фах, антро­по­со­фах, йогах, индий­ских учи­те­лях-гуру, Бла­ват­ской, спи­ри­тах и тому подоб­ных после­до­ва­те­лях псевдорелигий.

Одна­жды мне при­шлось при­сут­ство­вать в одном доме в Москве, куда он при­е­хал к своей боль­ной духов­ной дочери Анне Федо­ровне. При­хо­дило, конечно, много духов­ных детей, с каж­дым надо было пого­во­рить, посо­ве­то­вать, поэтому и про­жил он шесть дней. Один вечер был пол­но­стью испор­чен. К боль­ной род­ствен­нице зашел ее пле­мян­ник, чело­век уже в летах, пред­ста­ви­тель­ный, заве­ду­ю­щий какой-то кафед­рой в МГУ. Поздо­ро­вав­шись с о. Арсе­нием и узнав, что он свя­щен­ник, обра­до­вался и, назы­вая о. Арсе­ния “батюш­кой”, ска­зал, что уже давно хотел пого­во­рить в домаш­ней обста­новке со свя­щен­ни­ком. Мы все (нас было шесть чело­век, кроме боль­ной) с инте­ре­сом смот­рели на при­шед­шего, но не пред­по­ла­гали, о чем пой­дет разговор.

“Слу­шаю вас”, – про­из­нес о. Арсе­ний. И про­изо­шло что-то необыч­ное. Пле­мян­ник заго­во­рил, и, словно из рога изоби­лия, пошли вопросы: “Бла­ват­ская, масоны, йоги, уче­ние Рериха, антро­по­софы, спи­риты, тео­софы, учи­теля-гуру” и так далее. Мы сидели, а он все гово­рил и гово­рил не пере­ста­вая, про­ти­во­по­став­ляя мисти­че­ские уче­ния хри­сти­ан­ству, пра­во­сла­вию; оста­но­вить его, вста­вить слово было невоз­можно. “Вы свя­щен­ник и должны раз­би­раться в этих вопро­сах”, – закон­чил он раз­го­вор. Но как только о. Арсе­ний хотел отве­тить, пле­мян­ник снова заго­во­рил. Его тетка Анна Федо­ровна, чув­ствуя создав­шу­юся нелов­кость, ска­зала: “Кирюша! Дай отве­тить о. Арсе­нию”. – “Да я еще и поло­вины не ска­зал”, – отве­тил Кирюша и про­дол­жил, – “Отец Арсе­ний! Вам, веро­ятно, при­хо­ди­лось зна­ко­миться с этой сей­час важ­ной в чело­ве­че­ской жизни мисти­кой, охва­тив­шей все страны мира?” – “При­хо­ди­лось”, – ска­зал о. Арсе­ний и стал отве­чать пле­мян­нику, но он не только отве­чал, но и зада­вал вопросы, на кото­рые Кирюша не мог ничего тол­ком отве­тить, явно пока­зы­вая, что в мисти­че­ских уче­ниях абсо­лютно не раз­би­ра­ется. Он знал только их назва­ния, а когда пере­шел на кри­тику пра­во­сла­вия, обна­ру­жил пол­ную несо­сто­я­тель­ность, запу­тался, да так запу­тался, что вызвал у всех сидя­щих смех. Док­тор физико-мате­ма­ти­че­ских наук Анге­лина Нико­ла­евна, духов­ная дочь о. Арсе­ния, чело­век рез­кий и раз­дра­жен­ный тем, что про­па­дает вечер, кото­рого каж­дый из нас ждал с нетер­пе­нием, ска­зала: “Кирилл Михай­ло­вич! И ежу понятно, что в этих вопро­сах Вы совер­шенно не раз­би­ра­е­тесь, так для чего раз­го­вор зате­яли с о. Арсе­нием? Да каж­дая из здесь сидя­щих знает больше вас! Что такое антро­по­со­фия, уче­ние Бла­ват­ской, тео­со­фия, я сама Вам за о. Арсе­ния отвечу”. И в тече­ние пят­на­дцати минут она рас­ска­зы­вала об этом Кириллу Михай­ло­вичу, закон­чив: “Все эти уче­ния при­ду­маны тем­ными силами для отвле­че­ния людей от хри­сти­ан­ства. Чело­век вы рус­ский, про­фес­сор МГУ, тетушка ваша глу­боко веру­ю­щая, так вам пра­во­слав­ное веро­ис­по­ве­да­ние знать надо обя­за­тельно. Знаю, что дед Ваш был свя­щен­ник. Стыдно мне за Вас!” Пле­мян­ник оби­делся и, попро­щав­шись, быстро ушел. Анна Федо­ровна, его боль­ная тетка, ска­зала: “Спа­сибо тебе, Анге­лина, что поста­вила его на место!” Отец Арсе­ний, чуть-чуть улыб­нув­шись, про­из­нес: “Немного резко Вы его оса­дили, Анге­лина Нико­ла­евна”. Было уже поздно, всем надо было ухо­дить, вечер пол­но­стью пропал.

Вспом­нила об этом раз­го­воре потому, что 28 июля, когда мы собра­лись в сто­ло­вой и ждали инте­рес­ной беседы о. Арсе­ния или вос­по­ми­на­ний кого-либо из при­сут­ству­ю­щих, созда­лась обста­новка, подоб­ная той, кото­рая была в Москве при про­фес­соре Кирилле Михайловиче.

Незна­ко­мая мно­гим жен­щина, при­е­хав­шая из Костромы с Оль­гой Пет­ров­ной, ста­рин­ной духов­ной доче­рью о. Арсе­ния, задала вопрос о снах и свя­зан­ных с ними пред­ска­за­ниях, откро­ве­ниях и даже бесе­дах с умер­шими. Вопрос задала совер­шенно серьезно, видимо ожи­дая, что ее сны и виде­ния в “тон­ком сне” дей­стви­тельно вещие и рас­ска­зав их, она полу­чит от свя­щен­ника одоб­ре­ние и разъ­яс­не­ние. Жен­щину звали Вале­рия Вален­ти­новна. Начав раз­го­вор, она ска­зала, что три года назад умерла ее мать, с кото­рой у нее была необы­чай­ная духов­ная дружба; они почти не рас­ста­ва­лись, даже уход на работу достав­лял той и дру­гой стра­да­ния. Все делали вме­сте, и после смерти матери она посто­янно видит ее, гово­рит с ней, сове­ту­ется и почти реально физи­че­ски ощу­щает ее присутствие.

Отец Арсе­ний задум­чиво посмот­рел на Вале­рию Вален­ти­новну, пере­кре­стился и про­из­нес: “Я не тол­ко­ва­тель снов, очень осто­рожно отно­шусь к рас­ска­зам о снах вообще, и в осо­бен­но­сти к снам, кото­рые назы­вают вещими. Сны, в кото­рых явля­ются умер­шие, гово­рят и дают советы живу­щим, – опасны в духов­ном отно­ше­нии, наве­яны боль­ной пси­хи­кой или тем­ными силами. Осо­бенно счи­таю вред­ными раз­го­воры, свя­зан­ные с кажу­щи­мися откро­ве­ни­ями, пред­ска­за­ни­ями или навяз­чи­выми явле­ни­ями умерших.

Тол­ко­ва­нием снов зани­ма­лись еще во вре­мена фара­о­нов, была спе­ци­аль­ная школа тол­ко­ва­те­лей, воз­глав­ля­е­мая жре­цами; в Древ­ней Гре­ции и Риме при хра­мах все­гда нахо­ди­лись жрецы или жрицы – тол­ко­ва­тели снов. В сред­ние века, а также в XVIII и XIX вв. тол­ко­ва­ние снов было очень рас­про­стра­нено, в Рос­сии уже начи­ная с XVII в. изда­ва­лись “сон­ники” и были гадалки, тол­ку­ю­щие сны.

Все тол­ко­ва­ния были не что иное, как мисти­фи­ка­ция, гру­бый обман, осно­ван­ный на том, что про­ве­рить пра­виль­ность тол­ко­ва­ния было невоз­можно. Если тол­ко­ва­ние не схо­ди­лось с пред­ска­зы­ва­е­мым собы­тием, то тол­ко­ва­тель гово­рил: “Ты совер­шил про­сту­пок (в про­ме­жутке между тол­ко­ва­нием и пред­ска­зан­ным собы­тием), и боги раз­гне­ва­лись на тебя и изме­нили свое реше­ние”. В XVIII и XIX вв. пред­ста­ви­тели ряда мисти­че­ских уче­ний, в част­но­сти спи­риты, пыта­лись под­ве­сти даже “науч­ную” основу под тол­ко­ва­ние снов. Изда­вав­ши­еся за гра­ни­цей и в Рос­сии “сон­ники” были нелепы, глупы и похо­дили на сбор­ники неудач­ных анек­до­тов, напри­мер: видеть курицу во сне – к дороге, собаку – к несча­стью, умер­шую мать – к смерти. Еще до 1917 г. я раз или два дер­жал в руках подоб­ные книги и ничего, кроме омер­зе­ния, не испы­ты­вал к этой ерунде. Ваши сны объ­яс­нить не берусь, счи­таю что Вы должны глу­боко и усердно молиться Гос­поду, Пре­свя­той Бого­ро­дице и свя­той, име­нем кото­рой названа ваша мама. Ска­жите мне ее имя, буду молиться о ней”. Вале­рия Вален­ти­новна назвала: “Галина – в честь муче­ницы Галины, память 29 апреля”. – “Чаще ходите в цер­ковь, зака­зы­вайте пани­хиды, пода­вайте поми­наль­ные записки. И сами моли­тесь об упо­ко­е­нии усоп­шей рабы Божией Галины, и сны оста­вят вас. Ни на одно мгно­ве­ние не думайте, что Гос­подь из загроб­ного мира при­сы­лает душу умер­шей матери для раз­го­во­ров во сне и встреч с Вами. Не Гос­подь посы­лает ее, а ваша скорбь, посто­ян­ные мысли о матери, нерв­ное ваше состо­я­ние явля­ются при­чи­ной снов, а может быть, силы зла ста­ра­ются сму­тить, сбить с пути ко Гос­поду. Моли­тесь, моли­тесь, и я, иерей, также буду поми­нать усоп­шую Галину”.

Я смот­рела на лицо Вале­рии Вален­ти­новны и видела, что ответ о. Арсе­ния не понра­вился и не удо­вле­тво­рил ее: она твердо верила, что мать при­хо­дит к ней во сне по про­из­во­ле­нию Бога. “Отец Арсе­ний, а насто­я­тель храма у нас в Костроме о. Нико­лай по-дру­гому объ­яс­нил явле­ния моей мамы. Он ска­зал, что это милость Божия, что мать при­хо­дит ко мне, а Вы ска­зали, что на это вли­яют силы зла, как же мне понять? Ведь это моя мать, я любила и люблю маму и не могу даже помыс­лить и каком-то зле, направ­ля­ю­щем ее ко мне, да и дру­гим не поз­волю так гово­рить. Все, что свя­зано с памя­тью моей мамы, для меня свя­щенно, я оби­жена и удив­лена Вашими высказываниями”.

Надежда Пет­ровна спро­сила Вале­рию Вален­ти­новну: “Если насто­я­тель храма в Костроме отве­тил Вам, зачем спра­ши­ва­ете отца Арсе­ния?” В ком­нате воца­ри­лось мол­ча­ние, о. Арсе­ний вздох­нул тяжело и, будто Вале­рия Вален­ти­новна ничего не ска­зала, начал гово­рить о виде­ниях во сне, упо­мя­ну­тых в Свя­щен­ном Писа­нии, в житиях свя­тых, в пре­да­ниях об обре­те­нии чудо­твор­ных икон и свя­тых угод­ни­ках, и под­чер­ки­вал, что виде­ния во сне бывают в основ­ном бла­го­че­сти­вым людям или, как в явле­нии Божией Матери нече­сти­вому чело­веку, – для вра­зум­ле­ния (чудо об иконе “Неча­ян­ной Радо­сти”). Все было напрасно, Вале­рия Вален­ти­новна про­дол­жала наста­и­вать и спорить.

Отец Арсе­ний встал и ушел, а мы, сидя­щие за сто­лом, еще долго слу­шали рас­сказы Вале­рии Вален­ти­новны о ее снах, и в заклю­че­ние она ска­зала: “Стран­ный ваш батюшка, оче­вид­ного не видит”. Весь вечер про­шел в раз­го­во­рах о снах, она при­во­дила ссылки на ино­стран­ных авто­ров. Мы устали, вечер, кото­рого ждали, пропал.

Под конец вечера вновь вышел о. Арсе­ний и ска­зал: “Вы недо­вольны и оби­жены, но я свя­щен­ник и о ваших снах по-дру­гому не могу мыс­лить. Моли­тесь Гос­поду Богу, Пре­свя­той Бого­ро­дице, свя­той муче­нице Галине, и сны с явле­нием матери прой­дут. Молитесь”.

Не могу ска­зать, убе­дили ли слова батюшки Вале­рию Вален­ти­новну, но при­мерно года через два уви­дела ее сидя­щей за сто­лом и не вспо­ми­на­ю­щей о снах.

Запи­сала Ксе­ния Галицкая.
Из архива Т. Н. Каменевой.

Кроссворд

1966 г.

После дол­гих просьб и уго­во­ров Ната­лия Вла­ди­ми­ровна согла­си­лась при­ве­сти меня к о. Арсе­нию, к кото­рому сама при­шла только в 1965 г. и о кото­ром вос­тор­женно рас­ска­зы­вала, как о бла­гост­ном старце, веду­щем людей по духов­ному пути.

Дома, в семье про­ис­хо­дили круп­ные непри­ят­но­сти: от дочери ухо­дил муж, воз­никла про­блема с раз­ме­ном квар­тиры, с детьми (а их было двое) и всем тем, что встре­ча­ется при раз­во­дах. Мне жизнь была испор­чена – жизнь не в жизнь. Зятя я нена­ви­дела, ста­ра­ясь это даже подчеркнуть.

Видимо, Ната­лия пред­ва­ри­тельно полу­чила согла­сие на мой при­езд. Ехала радост­ная: увижу бла­го­че­сти­вого старца, и он сразу раз­ре­шит наши про­блемы, ска­жет, что делать, выра­зив этим волю Гос­подню. При­е­хали поздно вече­ром, спали на полу на мат­ра­цах, встали в шесть утра, умы­лись и сразу пошли на литур­гию в ком­нату о. Арсе­ния. После литур­гии нас позвали зав­тра­кать в сто­ло­вую, где собра­лось чело­век шесть. Зав­трак был про­стой: греч­не­вая каша, рыба и чай с медом.

Перед о. Арсе­нием поста­вили гра­фин с вином тем­ного цвета. Стали зав­тра­кать, о. Арсе­ний налил себе ста­кан вина, запи­вая им кашу. Ста­кан опу­стел, и он про­тя­нул руку к гра­фину, но одна из сидев­ших за сто­лом жен­щин взяла гра­фин, ска­зав: “Батюшка, не надо больше пить, и так уже много выпили”.

“Хорош ста­рец, – мельк­нула мысль, – выпил ста­кан, за вто­рым потя­нулся, его даже духов­ные дети оста­нав­ли­вают, а я‑то, дура, думала – ста­рец”. Кон­чился зав­трак, о. Арсе­ний ушел отды­хать, жен­щины пошли на кухню мыть посуду и гото­вить обед, а я и трое муж­чин оста­лись в сто­ло­вой. Пока о. Арсе­ний отды­хал или, воз­можно, бесе­до­вал с одним из при­е­хав­ших, муж­чины достали жур­нал с кросс­вор­дом и начали раз­га­ды­вать слова. Играли минут 15–20, но раз­га­дать все слова не смогли. Из ком­наты вышел о. Арсе­ний, уви­дел игра­ю­щих и ска­зал: “Не полу­ча­ется? Давайте помогу”. Взял жур­нал и удачно раз­га­дал несколько слов, но потом, поло­жив жур­нал, про­из­нес: “Пошли вопросы о спорте, надо назвать фами­лию фут­бо­ли­ста, в этом я не разбираюсь”.

И вто­рично воз­никла мысль: “Какой это ста­рец? Пьет вино, зани­ма­ется пустым делом, раз­га­ды­вает кросс­ворды. Зачем приехала?”

За обе­дом по-преж­нему около него стоял гра­фин с вином, он напол­нил им ста­кан и пил малень­кими глот­ками. Вдруг батюшка подви­нул ко мне гра­фин, ска­зав: “Вы на него так смот­рите, навер­ное, хотите пить?” Начала отне­ки­ваться, но соседка по столу налила мне пол­ста­кана. Боясь поперх­нуться, сде­лала гло­ток и поняла, что в ста­кане – чер­нич­ный сок. Мне стало стыдно за свои мысли, и я при­сми­рела на своем стуле.

После обеда о. Арсе­ний при­гла­сил меня к себе в ком­нату. Вол­ну­ясь, стала рас­ска­зы­вать о домаш­них бедах, даже пла­кала, обри­со­вала пове­де­ние и харак­тер зятя. Гово­рила долго и сбив­чиво, осо­бенно выде­ляя, что вся семья дер­жится на мне. Батюшка довольно долго задум­чиво смот­рел на меня, я мол­чала. Потом встал, подо­шел к ико­нам, про­чел какие-то молитвы (я узнала потом, какие), пере­кре­стился и ска­зал: “Ана­ста­сия Мар­ковна, смотрю на Вас и вижу, что основ­ная вина в сло­жив­шихся отно­ше­ниях в семье лежит только на Вас. Выслу­шайте спо­койно, поста­рав­шись понять ска­зан­ное мною, не воз­му­щай­тесь – тем более, что гово­рите со свя­щен­ни­ком, пью­щим вино и раз­га­ды­ва­ю­щим пустые кросс­ворды. Выслу­шайте вни­ма­тельно. Ваш зять Лео­нид – не только не пло­хой чело­век, а по-насто­я­щему хоро­ший, отзыв­чи­вый, любит свою жену Свет­лану и детей. Зара­ба­ты­вает меньше, чем жена, но ста­ра­ется, чем может, помо­гать по дому, что еще можно тре­бо­вать от него?

Вы посто­янно гово­рите, прямо и ино­ска­за­тельно, что он зара­ба­ты­вает меньше жены, ста­ра­е­тесь вос­ста­но­вить дочь про­тив мужа, гово­рите детям, что он – пло­хой отец и каж­дый день напо­ми­на­ете о своей доми­ни­ру­ю­щей роли в семье, уходе за вну­ками и об “огром­ной работе”, совер­ша­е­мой вами. Поду­майте, кто может это выне­сти? Хотите мира, бла­го­по­лу­чия в семье – изме­ни­тесь сами, и все при­дет на круги своя. При­е­дете зав­тра домой и, войдя в него, станьте дру­гим чело­ве­ком, новой, доб­рой, насто­я­щей хри­сти­ан­кой. Вы – чело­век веру­ю­щий, ходите в цер­ковь, о чем же Вы про­сите Бога? Об уходе зятя? Об уве­ли­че­нии его зара­ботка? О нена­ви­сти к нему? Станьте доб­рой, отзыв­чи­вой, незло­па­мят­ной, посту­пи­тесь своим само­лю­бием и себя­лю­бием, и семья ста­нет друж­ной и креп­кой. Пока­жите дочери, зятю Лео­ниду и вну­кам, что такое насто­я­щий хри­сти­а­нин, и при­ве­дете их к Церкви, к Богу.

Не Вы одна, при­ходя ко мне, дума­ете, что молитва свя­щен­ника сразу помо­жет в любом горе и беде. Да, молитва помо­жет, но только тогда, когда чело­век сам будет стре­миться к Богу, пони­мать совер­шен­ные им пло­хие дела, ста­раться испра­вить их и при­но­сить пока­я­ние. Если свя­щен­ник видит, что при­шед­ший к нему чело­век посту­пает гре­ховно, не по-хри­сти­ан­ски, он дол­жен молиться об исправ­ле­нии его, а не о помощи в дур­ных делах, кото­рые он совер­шает или хочет совер­шить. Давайте вме­сте помо­лимся, чтобы Гос­подь и Пре­свя­тая Бого­ро­дица помогли Вам пере­ме­ниться, стать насто­я­щим веру­ю­щим чело­ве­ком. Про­сите Гос­пода о помощи”. Я опу­сти­лась на колени, а о. Арсе­ний начал громко и ясно молиться. Мно­гие слова и фразы молитв я не пони­мала тогда, но при­мерно через год, бывая на вос­крес­ных служ­бах в церкви, стала их понимать.

Раз­го­вор с о. Арсе­нием потряс и пора­зил меня, о мно­гом я не гово­рила ему, а он откуда-то знал, знал даже о моих мыс­лях о вине и кросс­ворде. Вна­чале не со всем ска­зан­ным о. Арсе­нием я согла­ша­лась, оста­вался про­тест, но посте­пенно, под­вер­гая ана­лизу совер­ша­е­мые мною поступки, согла­си­лась. В изме­не­нии отно­ше­ний с зятем Лео­ни­дом очень мешало мое само­лю­бие: как это я сми­рюсь, уступлю? Но посте­пенно, пре­одо­ле­вая себя, пере­стала настра­и­вать дочь про­тив мужа и нико­гда больше не гово­рила детям плохо об отце. При­мерно через пол­года отно­ше­ния в семье нала­ди­лись, а через год семья была на удив­ле­ние креп­кой и спа­ян­ной. С Лео­ни­дом я про­сто подру­жи­лась и с удив­ле­нием уви­дела, что он дей­стви­тельно хоро­ший чело­век, муж и отец.

Посте­пенно стала водить внучку и внука в цер­ковь, к церкви при­шел Лео­нид, дочь Свет­лана не при­шла к церкви, оста­лась поверх­ностно верующей.

Не про­сто мне было изме­нять свои взгляды, под­ход к дочери и Лео­ниду, ох, как непро­сто, не раз пла­кала, уткнув­шись лицом в подушку. Несколько раз (четыре-пять) при­ез­жала с Ната­лией Вла­ди­ми­ров­ной к о. Арсе­нию, полу­чала от него оче­ред­ной духов­ный совет, помо­гав­ший мне жить и нахо­дить пра­виль­ный путь во вза­и­мо­от­но­ше­ниях в семье и в жизни.

В том, что Ната­лия Вла­ди­ми­ровна при­везла меня к о. Арсе­нию, вижу вели­кую милость Господню.

По просьбе Ната­лии Вла­ди­ми­ровны напи­сала вос­по­ми­на­ния Ана­ста­сия Щер­ба­кова, 1966 г.
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г. ).

Юрий и Кира

Август-сен­тябрь 1967 г.

Пере­чи­ты­вая свои вос­по­ми­на­ния, напи­сан­ные в 1967 г., ясно вижу нечет­кость в изло­же­нии про­шлого, осо­бенно в отно­ше­нии старца о. Арсе­ния, образ кото­рого у меня уди­ви­тельно бес­цве­тен и беден, и о нем мало ска­зано. Увлек­шись сво­ими пере­жи­ва­ни­ями, свя­зан­ными с Кирой, я невольно ото­дви­нул мно­гое, о чем надо было бы написать.

Ста­рец о. Арсе­ний был иеро­мо­на­хом и чело­ве­ком с несги­ба­е­мой волей, пол­но­стью устрем­лен­ной к Богу, был вер­ным сыном Церкви, в любых усло­виях жизни иду­щим к Гос­поду, всю свою жизнь отда­ю­щим духов­ным детям и каж­дому чело­веку, при­хо­див­шему к нему. Боль­ной, порою почти уми­ра­ю­щий, истом­лен­ный, он целыми днями, а ино­гда и ночами слу­шал, бесе­до­вал, испо­ве­до­вал при­хо­дя­щих, бес­пре­станно молясь. Он жил для дру­гих, и любое горе, беду чело­века про­пус­кал через свою душу, вос­при­ни­мал так, словно это его беда и горе, молясь за при­шед­ших, молился и за себя, ибо при­ни­мал ска­зан­ное в свое сердце. Мы, его духов­ные дети, не жалели старца Арсе­ния, часто при­ходя с пустя­ко­выми вопро­сами, кото­рые не тре­бо­вали его реше­ния, а были про­сто житей­ской шелу­хой, не пони­мали или не хотели понять, что отни­мать на это его силы нельзя. Мы были жестоки и себя­лю­бивы, мы думали только о себе.

* * *

Впер­вые я встре­тил Киру в общине о. Арсе­ния. Мы были его духов­ными детьми; позна­ко­ми­лись, подру­жи­лись. И я полю­бил ее, полю­бил так, что уди­вился сам. Сред­него роста, строй­ная, изящ­ная, с кра­си­вым оба­я­тель­ным лицом и всем обли­ком, Кира нра­ви­лась мно­гим бра­тьям общины. Ей неод­но­кратно делали пред­ло­же­ние. Она два­жды была почти согласна, но о. Арсе­ний сво­его бла­го­сло­ве­ния не давал.

Совер­шенно слу­чайно мы несколько раз одно­вре­менно выхо­дили из храма и вме­сте шли до трам­вая. Мне было 23 года (рож­де­ния 1900 г.), Кире – 21 год, учи­лись в инсти­ту­тах. Одна­жды я спро­сил Киру, могу ли про­во­жать ее домой, когда она бывает в церкви. Она согла­си­лась, и я стал посто­ян­ным про­во­жа­ю­щим. Отно­ше­ния из дру­же­ских стали дру­гими, и я понял, что Кира полю­била меня, был счаст­лив и в то же время удив­лен. Внеш­ность моя обык­но­вен­ная, кра­сота муж­ская отсут­ство­вала: высок ростом, худой, но силь­ный. Воз­ни­кали мысли: может ли Кира меня полю­бить? Не вре­мен­ное ли увле­че­ние, оши­боч­ное? Но скоро понял – любит по-насто­я­щему. Целый год встре­ча­лись в церкви, потом ходили по буль­ва­рам, ули­цам, позна­ко­ми­лись вза­имно с роди­те­лями. За год было пере­го­во­рено, рас­ска­зано уйма всего. Кира писала уди­ви­тель­ные стихи, в кото­рых жила ее душа, неж­ной, лас­ко­вой изоб­ра­жа­лась при­рода, и каж­дое сти­хо­тво­ре­ние откры­вало завет­ный уго­лок ее сердца. Я любил и сей­час люблю каж­дую напи­сан­ную ею строчку, сове­то­вал посы­лать стихи в жур­налы, они пре­вос­хо­дили мно­гих печа­тав­шихся поэтов, но она сме­я­лась и в ответ читала новые. Отец Арсе­ний знал о наших взаимоотношениях.

Через год я попро­сил ее стать моей женой. Пошли к о. Арсе­нию, он выслу­шал нас, долго молился. Я вол­но­вался. Но о. Арсе­ний бла­го­сло­вил нас и ска­зал: “Друг друга тяготы носите, и тем испол­ните закон Хри­стов”. И повто­рил: “тяготы носите”. Роди­тели Киры и мои бла­го­же­ла­тельно вос­при­няли пред­сто­я­щий брак. Моя мама и сестра Надя быстро подру­жи­лись с Кирой и души в ней не чаяли. Вен­чал нас о. Петр.

Кира была дея­тель­ным помощ­ни­ком о. Арсе­ния в делах общины, и он уде­лял ей больше вни­ма­ния, чем мне, ставя ино­гда в при­мер дру­гим сест­рам общины. Жить стали на Боль­шой Мол­ча­новке в шести­этаж­ном доме, в пяти­ком­нат­ной ком­му­наль­ной квар­тире, в ком­нате дво­ю­род­ного деда Ивана Васи­лье­вича. Дедушка был очень стар, за ним тре­бо­вался посто­ян­ный уход, и мама с папой решили взять это на себя, дав нам воз­мож­ность жить вдвоем.

Тре­вог и опас­но­стей было много, всего и не вспом­нишь. Глав­ное: арест о. Арсе­ния в декабре 1927 г., высылка его, потеря духов­ного руко­во­ди­теля, арест почти всех свя­щен­ни­ков храма, неко­то­рых бра­тьев и сестер общины, закры­тие храма и огром­ная волна репрес­сий, начав­ша­яся в 1928 г. и достиг­шая выс­шей точки в 1937–1938 гг. Эти годы были посто­ян­ным ожи­да­нием аре­ста, ссылки, лагеря, рас­стрела – для каж­дого жителя страны и осо­бенно для верующих.

Община зата­и­лась, но жила скры­той жиз­нью, посто­ян­ной молит­вой, еже­днев­ным чте­нием всеми чле­нами общины оче­ред­ной главы Еван­ге­лия, совер­ше­нием на дому ред­ких, радост­ных литур­гий остав­ши­мися на сво­боде, но уже не слу­жив­шими свя­щен­ни­ками, скры­вав­ши­мися от аре­ста, или бра­тьями общины, тайно руко­по­ло­жен­ными во иереи вла­ды­кой Афа­на­сием. Я знал, что еще в 1924 г. Пат­ри­арх Тихон реко­мен­до­вал ряду вер­ных иереев Москвы избрать из бра­тьев их общин или из при­хо­жан под­хо­дя­щих людей и под­го­то­вить к при­ня­тию тай­ного свя­щен­ства, ибо нависла угроза пого­лов­ного уни­что­же­ния духо­вен­ства. Известно также, что про­сили об этом несколь­ких вла­дык, я знаю только о вла­дыке Афа­на­сии. В число бра­тьев, избран­ных для тай­ного посвя­ще­ния, я не входил.

В эти жесто­кие годы без­вре­ме­нья моя Кира раз­вер­нула кипу­чую дея­тель­ность. Ездила несколько раз к о. Арсе­нию в раз­ные места его ссы­лок, посто­янно сопро­вож­дала в такие поездки Алек­сан­дру Федо­ровну Берг. Соби­рала с дру­гими сест­рами про­дукты, деньги для помощи нуж­дав­шимся, для свя­щен­ни­ков, бра­тьев и сестер общины, нахо­див­шихся в ссыл­ках, лаге­рях, и для их род­ствен­ни­ков (в основ­ном этим зани­ма­лась Ирина Нико­ла­евна – “Дуняша”). Моло­дые бра­тья и сестры раз­во­зили собран­ное, что бывало часто крайне опас­ным. Я четыре раза ездил в ссылку к о. Арсе­нию и два раза – к о. Петру.

Репрес­сии, по мило­сти Божией, обо­шли наши семьи, и мы дожили до 22 июня 1941 г. – начала Оте­че­ствен­ной войны – “без потерь”. С момента сва­дьбы и до моего ухода в армию жизнь Киры и моя, несмотря на окру­жа­ю­щий страх (тер­рора), была духовно общей и, можно ска­зать без пре­уве­ли­че­ния, – пора­зи­тельно счаст­ли­вой. Вся моя жизнь про­те­кала в любви к Кире; пусть это гипер­бо­лично, но ее дыха­ние было и моим дыха­нием – общим жиз­нен­ным и духовно еди­ным. Дол­гими вече­рами моли­лись: чита­лись утреня, вечерня, часы, ака­фи­сты Божией Матери, преп. Сера­фиму Саров­скому, преп. Сер­гию Радо­неж­скому, преп. Фео­до­сию Тотем­скому и дру­гим свя­тым. Бывали дни, когда мы с упо­е­нием читали стихи раз­ных поэтов или я с насла­жде­нием слу­шал стихи моей Киры, они сла­га­лись у нее по дороге на работу, в трам­вае, во время готовки обеда. Боль­шим горем было отсут­ствие детей. К вра­чам не обра­ща­лись, пола­га­ясь на волю Гос­пода. Счи­тали брак счаст­ли­вым. Пол­ная духов­ная и душев­ная бли­зость соеди­няла нас.

6 июля 1941 г., в день моей люби­мой иконы Вла­ди­мир­ской Божией Матери, меня вызвали в спе­ц­часть пред­при­я­тия, где я рабо­тал, объ­явили: броня на осво­бож­де­ние от воен­ной службы сни­ма­ется и я направ­ля­юсь в рас­по­ря­же­ние Мини­стер­ства обо­роны; дол­жен явиться на сле­ду­ю­щий день к 10 часам, дали адрес. Немед­ленно поехал домой, вызвал с работы Киру, поехали про­ститься к ее и моим род­ным. Поздно вече­ром пошли к о. Гер­ману, тай­ному иерею и нашему другу. Ночью он отслу­жил литур­гию, испо­ве­до­вал, при­ча­стил нас. Всю ночь моли­лись, утром прямо от него поехали с Кирой по дан­ному адресу.

На душе после литур­гии и при­ча­стия было спо­койно. Тяже­лым, груст­ным и пол­ным внут­рен­него тра­гизма было про­ща­ние с Кирой, слезы засти­лали глаза.

При­няло меня какое-то высо­кое началь­ство, ска­зали, что, учи­ты­вая мою спе­ци­аль­ность и про­филь работы, меня посы­лают рабо­тать по радио­об­на­ру­же­нию объ­ек­тов (теперь назы­ва­ется радар). Поса­дили в закры­тую машину с тремя моими сослу­жив­цами и в неиз­вест­ном направ­ле­нии повезли.

По при­бы­тии сооб­щили: с тер­ри­то­рии выхода нет, пита­ние будет хоро­шее, письма род­ным – одно в три месяца, вста­вать, зав­тра­кать, ужи­нать, спать по сиг­налу; работа по 15 часов в сутки, любые раз­ра­ботки сразу вопло­ща­ются в металле, име­ются мощ­ные про­из­вод­ствен­ные мастер­ские; про­зву­чали угрозы – как будут караться нару­ше­ния. Мы все воен­но­обя­зан­ные, нам при­своят воин­ские зва­ния. С нами будут рабо­тать заклю­чен­ные, круп­ные спе­ци­а­ли­сты; ука­зали, как с ними должны общаться.

Мы поняли, что попали в закры­тый при­ви­ле­ги­ро­ван­ный лагерь, в даль­ней­шем такие лагеря назы­вали “шараш­кой”.

Стали рабо­тать, но про­были в Москве только месяц, в конце авгу­ста нас на само­ле­тах эва­ку­и­ро­вали в дру­гой город. Всю войну я про­ра­бо­тал в этой орга­ни­за­ции, раз два­дцать в составе бри­гады меня направ­ляли на фронт для испы­та­ния раз­ра­бо­тан­ного обо­ру­до­ва­ния, но все про­хо­дило под наблю­де­нием охраны и без воз­мож­но­сти общаться с посто­рон­ними. От род­ных полу­чали письма, в кото­рых часть тек­ста была тща­тельно зачерк­нута, грубо зама­рана чер­ной краской.

Кон­чи­лась война, про­шел сорок пятый год, начался сорок шестой, нас пере­везли в Москву, режим тот же. Мно­гие стали про­сить о демо­би­ли­за­ции, в том числе и я. В апреле месяце демо­би­ли­зо­вали в высо­ком чине пол­ков­ника (нико­гда не участ­во­вав­шего в войне), мне в это время было 46 лет, Кире 44 года. На машине при­везли домой.

При­е­хал взвол­но­ван­ный, открыла соседка по ком­му­налке, милая ста­рушка Мария Пет­ровна; уви­дев пол­ков­ника, не узнала, но потом дала ключи от ком­наты и все время поры­ва­лась что-то ска­зать, тре­вожно глядя на меня. Зажег свет, все было как прежде, но в углу сто­яла дет­ская кро­ватка, лежали дет­ские вещи и игрушки. Пытался осмыс­лить, но услы­шал звук откры­ва­е­мой вход­ной двери, дет­ский голо­сок, слова Марии Пет­ровны: “Он при­е­хал”. Кира что-то отве­тила и вошла в ком­нату, про­пус­кая впе­реди себя девочку лет трех.

Бро­сился к жене со сло­вами: “Кира!” Перед этим, сидя у стола, молился, бла­го­даря Гос­пода, что дома и встречу Киру. Словно защи­щая от меня девочку, при­жав к себе и смотря рас­ши­рен­ными гла­зами, не ска­зала, а про­сто­нала: “Это моя дочь! Моя!” – “Кира! – повто­рил я, – Кира!” – “Это моя дочь! Ты понял? Моя!” “Девочка роди­лась без меня, Кира вышла замуж”, – про­мельк­нула мысль. “Ты вышла замуж?” – “Нет, не вышла, но это моя дочь”. Я замол­чал, не осо­зна­вая, что дол­жен делать и говорить.

Собрав всю свою волю, сдер­жи­вая вол­ной нарас­та­ю­щее раз­дра­же­ние, разо­ча­ро­ва­ние и гнев, подо­шел, взял на руки девочку и спро­сил: “Как тебя зовут?” – “Катя!” – и довер­чиво потя­ну­лась ко мне. Доб­рое личико, глаза, весь ее облик являл сход­ство с Кирой. Девочка спро­сила: “Ты папа? Мама рас­ска­зы­вала о тебе”.

“Одеться и уйти, – мельк­нула мысль, – и больше нико­гда не видеть Киру, не встре­чаться”. Но она – жена, о. Арсе­ний бла­го­сло­вил нас, я соеди­нен с ней таин­ством брака; бро­сить, оста­вить одну с ребен­ком? Где же моя вера? Этому учил о. Арсе­ний? Да! Кира совер­шила ошибку, пре­дала меня, нару­шила законы веры, запо­ведь. Я угне­тен, раз­дав­лен, но имею ли право судить, нака­зы­вать, накла­ды­вать труд­но­сти на жизнь ранее люби­мого чело­века? – И отве­тил сам себе: “Нет, не имею, я и сей­час люблю свою жену Киру”. Опу­стил Катю на пол, подо­шел к жене, ска­зав: “Давай помо­лимся Богу и Пре­свя­той Бого­ро­дице”. Горько запла­кав, она ска­зала: “Про­сти меня, я вино­вата перед тобой, Гос­по­дом, о. Арсе­нием. Знаю – совер­шила смерт­ный грех. Все тебе рас­скажу. Скажи: что нам троим сей­час делать? Скажи!” Взяв ее за локоть, повел к ико­нам; молитвы читал я, Кира все время пла­кала. Всю ночь про­си­дел в кресле, молился и думал, думал. Кира уло­жила Катю, не раз­де­ва­ясь легла на кро­вать, под утро тре­вожно уснула.

Кто из людей не совер­шает оши­бок? И мне ли, чело­веку, судить мою Киру? Мыс­ленно пред­ста­вил, что решил бы о. Арсе­ний, если бы мне при­шлось спро­сить его, и отве­тил сам себе: остаться с Кирой, Катей, забо­титься о них, нико­гда не остав­лять, воз­ро­дить отно­ше­ния духов­ного еди­не­ния, общ­ность молитвы, нико­гда, нико­гда не рас­спра­ши­вать о слу­чив­шемся, ни еди­ным сло­вом, и нико­гда не попрек­нуть про­ис­шед­шим, сде­лать так, словно этого и не было, и вме­сте вос­пи­ты­вать Катю. Но пол­но­стью отстра­нить любую физи­че­скую бли­зость с Кирой, жить вме­сте бра­том и сест­рой и вос­пи­ты­вать Катю. Потом понял, что это реше­ние уни­зило жену, – через много лет ска­зал мне об этом о. Арсений.

Не стал гово­рить о своем реше­нии Кире, остался, и стали мы жить так, как будто ничего не про­изо­шло. Было странно одно: мои роди­тели и сестра Надежда нико­гда не ска­зали ни одного пло­хого слова о Кире и не осу­дили, по-преж­нему отно­си­лись хорошо и любили ее и Катю. Мать Киры – Ели­за­вета Андре­евна – осу­дила дочь, но я промолчал.

Конечно, при­шлось уехать из ком­наты на Боль­шой Мол­ча­новке в дру­гой район; обмен был труд­ный: с допла­тами, пере­пла­тами, но в резуль­тате мы полу­чили две ком­наты в трех­ком­нат­ной квар­тире. В тре­тьей ком­нате жила моло­дая учи­тель­ница Алек­сандра Вик­то­ровна Шилова с сыном Сере­жей, на один год старше нашей Кати.

Про­жили год, одна­жды в три часа ночи при­шли трое: мы решили, что за нами, но они про­из­вели тща­тель­ный обыск у Алек­сан­дры Вик­то­ровны и увели ее. Маль­чик остался в ее ком­нате. Месяца три Сережа жил с нами, решили усы­но­вить. Пошел в рай­от­дел, спро­сил, можно ли усы­но­вить. Отве­тили – нет. Про­шло еще три месяца, ска­зали, что отпра­вят в дет­ский дом для “вра­гов народа”. Пошел в тре­тий раз, дали бумагу в отдел опеки, пово­лы­нили и офор­мили. Мы знали, что усы­нов­ле­ние неза­конно, мать жива, но в рай­от­деле обмол­ви­лись: осуж­дена на десять лет без права пере­писки, потому и дали согла­сие. Семья наша теперь состо­яла из четы­рех человек.

Квар­тира из трех ком­нат стала пол­но­стью нашей, сосе­дей не было, мы спо­койно моли­лись. При­хо­дили свя­щен­ники и совер­шали литур­гию, соби­ра­лось обык­но­венно пять-шесть, реже семь чело­век, больше соби­рать боялись.

Внешне были мужем и женой, любили друг друга и посто­янно зани­ма­лись Катей и Сере­жей, рас­ска­зы­вали сказки, корот­кие, но инте­рес­ные пере­сказы житий свя­тых, муче­ни­ков, подвиж­ни­ков. Были две бес­ко­неч­ных сказки. У Киры – чер­ный коте­нок Све­тик, лов­кий, умный, силь­ный, посто­янно попа­дав­ший в беду, но все­гда побеж­дав­ший и помо­гав­ший всем окру­жа­ю­щим. У меня геро­ями бес­ко­неч­ной сказки были Волк и Лиса, вечно ста­рав­ши­еся побе­дить друг друга. Когда бы Кира или я ни при­шли, раз­да­вался двой­ной крик: “Папа, мама, сказку!” Не дай Бог не рас­ска­зать – обида.

Книги доста­вали у зна­ко­мых или у Татьяны Ниловны, рабо­тав­шей в биб­лио­теке им. Ленина стар­шим науч­ным сотруд­ни­ком; выно­сили их тайно и через неделю воз­вра­щали. Это были апо­крифы о дет­ских годах Иисуса Хри­ста, Божией Матери, Нико­лае Чудо­творце. Ребята осо­бенно любили эти пове­сти и рас­сказы. С восьми лет они сами погру­зи­лись в мир книг, кото­рые под­би­рали дедушки, бабушки, Надежда и Кира. Кира по-преж­нему зани­ма­лась делами общины, но в мень­ших раз­ме­рах, рабо­тала мик­ро­био­ло­гом, я пре­по­да­вал в МВТУ и рабо­тал в “ящике”. Катя и Сер­гей учи­лись хорошо, без нажима гото­вили уроки, моли­лись само­сто­я­тельно и с нами, посто­янно зани­ма­лись друг с дру­гом, ходили нераз­луч­ной парой, осмыс­ленно под­би­рали дру­зей и, самое глав­ное, росли глу­боко веру­ю­щими людьми. Детей любили совер­шенно оди­на­ково, никого не выде­ляли, они пони­мали это, но Катя больше тяну­лась ко мне, а Сережа – к Кире.

Были мы дружны и счаст­ливы, дети соеди­няли нас, но неви­ди­мая черта раз­де­ляла Киру и меня. Через два года после при­езда я поте­рял над собой кон­троль. Было Рож­де­ство, устро­ена елка, роз­даны детям подарки. Пере­даю Кире свой пода­рок, радостно поздрав­ляю и вдруг схва­ты­ваю ее за плечи, целую лицо, губы, глаза, шею. Теп­лые руки Киры охва­тили меня, при­жав­шись ко мне и целуя, про­из­несла несколько раз: “Юра! Юра!” – крепче охва­ты­вая мою голову.

Сняв руки с шеи, почти оттолк­нув ее, ото­шел и смог только ска­зать: “Про­сти! Я забылся!” Ска­зав эти слова, понял свою неис­крен­ность, ложь, ведь я до само­заб­ве­ния любил Киру и дол­жен был пом­нить: она моя жена и бла­го­сло­вил от имени Гос­пода нас о. Арсе­ний, а я свою гор­дость поста­вил выше любви и всепрощения.

Боже мой, как же она рыдала, повто­ряя: “Юра! Юра! Про­сти!” Ужас охва­тил меня, мне было жалко, больно, что я оби­дел Киру, но невы­ска­зан­ное, не до конца осо­знан­ное чув­ство не давало воз­мож­но­сти разо­рвать неви­ди­мую раз­де­ляв­шую нас преграду.

Я взял Киру за локоть и стал вслух читать молитвы перед ико­ной Вла­ди­мир­ской Божией Матери, а Кира рыдала и никак не могла оста­но­виться. Закон­чив молиться, поло­жил ей руки на плечи, уса­дил рядом с собой на диван, обнял, при­жал к себе и стал молча и тихо про­во­дить рукой по ее голове, пле­чам и рукам, осо­знав всю свою неправоту, жесто­кость, без­удерж­ное зазнай­ство и гор­дость, опу­стился перед ней на колени и, обняв, ска­зал: “Бога ради, про­сти меня, я не прав, наду­ман­ной отстра­нен­но­сти больше не будет – ты зна­ешь, я люблю тебя. Все мое пове­де­ние было резуль­та­том лож­ной гор­до­сти, и не этому учил нас с тобой о. Арсений”.

Под­нял, поста­вил перед собой и много раз рас­це­ло­вал. Все про­шло, рух­нуло, оста­лась вера в Гос­пода, соеди­ня­ю­щая нас, дети – центр зем­ной жизни, и любовь, скреп­ля­е­мая верой и мило­стью Божией. Я был неправ и вино­ват перед Кирой, забыв бла­го­сло­ве­ние духов­ного отца, забыв, что она – моя жена, достав­лял муче­ние Кире и самому себе, сей­час это исчезло.

Нико­гда я не гово­рил, не спра­ши­вал Киру, что толк­нуло ее в годы войны совер­шить лож­ный шаг и родить ребенка. Одна­жды, через несколько лет она вне­запно ска­зала: “Юрий! Все, чему учил о. Арсе­ний, все, чему посвя­тила жизнь: вере, Богу, тебе, мужу, – пало в одно мгно­ве­ние без­думно, подло. Это слу­чи­лось еди­но­жды, гнусно, про­тивно, без­вольно; поняла – будет ребе­нок, уни­что­жить его нельзя, это убий­ство, огром­ный смерт­ный грех перед Гос­по­дом. Даже если бы не было ребенка – все равно при­зна­лась бы тебе в невер­но­сти; хотя это тоже смерт­ный грех, но не убий­ство ребенка, Ангел Хра­ни­тель дается ему еще до рож­де­ния”. Больше об этом нико­гда не говорили.

В 1958 г. из лагеря после 18 лет заклю­че­ния воз­вра­тился о. Арсе­ний. Дети выросли, Кате 15 лет, Сер­гею 16 лет. Мне было пять­де­сят восемь, Кире – пять­де­сят шесть лет, но она была такой же кра­си­вой и строй­ной, на вид можно было дать не более сорока. У нее все­гда была осо­бен­ность выгля­деть на пят­на­дцать-шест­на­дцать лет моложе.

В июне 1958 г. Кира и я при­е­хали в Ростов к о. Арсе­нию, про­жили три дня. О радо­сти встречи писать не буду, понятно, что испы­ты­вал каж­дый из нас. Лагерь тяжело отра­зился на здо­ро­вье о. Арсе­ния, ухуд­ши­лась сер­деч­ная дея­тель­ность (в про­шлом, в юно­сти, он пере­нес эндо­кар­дит, кото­рый тогда не умели лечить), обост­ри­лись отеки ног. Внешне, конечно, несколько поста­рел, но духовно еще больше воз­рос. Это ста­но­ви­лось осо­бенно понят­ным, когда он своим про­зор­ли­вым взо­ром про­ни­кал в твою душу – зна­ю­щий ее, доб­рый и все­про­ща­ю­щий, пони­ма­ю­щий чело­ве­че­ские сла­бо­сти, их при­чину, и каж­дого при­шед­шего чело­века рас­смат­ри­ва­ю­щий в соот­вет­ствии с его внут­рен­ним устро­е­нием, осо­бен­но­стями харак­тера, вос­пи­та­ния и жизни. Редко когда свя­щен­ник в храме так вни­ма­тельно под­хо­дит к при­хо­дя­щему на испо­ведь чело­веку, да и вре­мени у него на это нет.

Долго, очень долго он гово­рил и испо­ве­до­вал Киру, и вышла она от него про­свет­лен­ная, радост­ная, со сле­зин­ками на рас­ши­рен­ных счаст­ли­вых гла­зах. Моя испо­ведь и раз­го­вор тоже были дол­гими, откро­венно при­зна­юсь, мне было духовно страшно испо­ве­до­ваться о. Арсе­нию. Я стал рас­ска­зы­вать о мно­гом, что про­ис­хо­дило со мною, и о гре­хах, совер­шен­ных в про­шлом, но он дви­же­нием руки оста­но­вил. “Это сует­ное, потом. Кира подробно рас­ска­зала о про­ис­шед­шем в 1943 г. и о том, что было с 1943 по 1946 гг., когда вы вновь встре­ти­лись. Все знаю, не повто­ряйся. Ее посту­пок даже по цер­ков­ным кано­нам давал тебе право раз­ве­стись и поста­раться забыть ее, и никто не осу­дил бы тебя, потому что совер­шен­ный Кирой грех явля­ется смерт­ным, под­ле­жит суро­вому осуж­де­нию, и только Гос­подь на Страш­ном суде может про­стить совер­шен­ное, по Своей вели­кой милости.

Кира – чело­век силь­ной воли, боль­шой духов­но­сти и про­ник­но­вен­ной веры, и именно такие люди, осо­знав ужас про­ис­шед­шего, спо­собны на совер­ше­ние безум­ных поступ­ков под вли­я­нием эмо­ци­о­наль­ного стресса: “Мне нет про­ще­ния, нет воз­врата к прошлому”.

Перед ней откры­ва­лись три пути: пер­вый – обра­ще­ние к все­про­ща­ю­щей мило­сти Гос­пода, посто­ян­ному пока­я­нию, молитве, пере­не­се­нию бес­ко­неч­ной цепи уни­же­ний, отвер­же­нию от дру­зей по общине и незна­нию, про­стишь и при­мешь ли с чужим ребен­ком, и так жить нужно было посто­янно; вто­рой, по кото­рому пошло бы боль­шин­ство жен­щин, – уйти к дру­гому чело­веку, тем более, что он мно­гие годы любил Киру (молись об этом чело­веке, его имя – Дмит­рий), но про­тив этого в ней вос­ста­вало все: обре­тен­ная годами вера, без­гра­нич­ная любовь к тебе, к дру­зьям общины, к Церкви, молитве и к Гос­поду Богу, Пре­свя­той Бого­ро­дице, свя­тым. Это был путь вто­рого пре­да­тель­ства, пол­ного отре­че­ния от про­шлого, погру­же­ния в житей­скую суету и сумрак без­ве­рия; и тре­тий – страш­ный: под вли­я­нием воз­ник­шего стресса – мне при­хо­ди­лось встре­чаться с такими людьми в лаге­рях, ссыл­ках, на воле – при­нять реше­ние уйти из жизни, будучи уве­рен­ной, что ей нет про­ще­ния на земле.

В лагере Гос­подь Бог явил мне вели­кое чудо. 27 января 1943 г. ощу­тил я душой своей, что Кира нахо­дится на грани поги­бели, и начал молить Пре­свя­тую Бого­ро­дицу спа­сти ее, осо­бенно тре­во­жился и молился ночью (в Москве в это время был день). Я про­сил, умо­лял Гос­пода помочь, послать людей, спо­соб­ных под­дер­жать ее, и такие люди нашлись: твоя мать, Елена Алек­сан­дровна, отец и сестра твоя, Надежда, и это было поис­тине вели­кое чудо. Род­ные твои не только не осу­дили Киру, но сде­лали все, чтобы спа­сти ее, взяли в свой дом забо­ти­лись и любили, как свою дочь и твою жену.

Воз­вра­тив­шись из армии, ты при­нял Киру и Катю. Внешне вы жили мужем и женой, все счи­тали Катю твоей доче­рью, но два года ты отстра­нялся от обще­ния с женой, что застав­ляло ее посто­янно созна­вать гре­хов­ность соде­ян­ного и посто­янно молить Гос­пода о про­ще­нии и очи­ще­нии. Твое реше­ние было пра­виль­ным, Бог вра­зу­мил тебя, но потом, по вели­кой Своей мило­сти, Гос­подь вновь соеди­нил вас воедино. Усы­но­вив Сер­гея, ваша семья стала спло­чен­ной креп­кой верой и дружбой”.

Раз­го­вор наш был дол­гим, вос­по­ми­на­ния при­хо­дили и при­хо­дили, и от этого о. Арсе­ний ожи­вал, вспо­ми­нал и мно­гое рас­ска­зы­вал мне в этот день.

Отец Арсе­ний был для меня и Киры не только духов­ным отцом, это был друг, вме­сте с кото­рым мы созда­вали общину, шли к одной общей цели, шли по заве­там свя­тых отцов Церкви.

Много раз испо­ве­до­вался я у о. Арсе­ния, и каж­дая испо­ведь была сту­пе­нью к новому очи­ще­нию души и позна­нию духов­ного, но сей­час это была испо­ведь совер­шенно осо­бая. Восем­на­дцать лет мы не виде­лись с батюш­кой, восем­на­дцать лет отде­ляло нас от той дав­ней испо­веди, что про­ис­хо­дила в деревне Архан­гель­ской обла­сти, но внут­ренне ощу­ще­ние оста­ва­лось таким, что не было дол­гой раз­луки и все­гда и посто­янно о. Арсе­ний был с нами. Да он все­гда и был с нами и в лагере молился о нас, его духов­ных детях, этим спа­сая и под­дер­жи­вая нас.

В одном из раз­го­во­ров о. Арсе­ний одна­жды ска­зал мне: “Твое при­ня­тие Киры было зако­но­мер­ным, ты знал ее внут­рен­нюю жиз­нен­ную сущ­ность, харак­тер, чрез­вы­чай­ную рани­мость и духов­ное миро­воз­зре­ние, глу­бину веры и пони­мал, что ее паде­ние ста­нет для нее посто­ян­ным моле­нием о про­ще­нии, стрем­ле­нием к Богу через рас­ка­я­ние и веч­ное сокру­ше­ние, и знал ее любовь к тебе и свою – к ней. Веро­ятно, тебя уди­вят мои слова, но совер­шив тяг­чай­ший грех, созна­вая это, мерой сво­его пока­я­ния, посто­ян­ного созна­ния гре­хов­но­сти Кира еще более укре­пила свою веру и стала внут­ренне более совер­шен­ной. Это, Юрий, уди­ви­тельно, но так бывает у людей силь­ного харак­тера и глу­бо­кой веры. Пути Гос­подни неисповедимы.

Гос­подь пока­зал ей, что есть люди, гото­вые в самые тяже­лые часы жизни, отбро­сив все услов­но­сти, помочь тер­пя­щему бед­ствие чело­веку. Этим они откры­вают духов­ную кра­соту души своей и ярким све­том пока­зы­вают вели­чие Про­мысла Божия. Это дало Кире духов­ные силы”.

После выхода о. Арсе­ния из лагеря в 1958 г. было мно­же­ство моих встреч и бесед с ним. Вре­ме­нами он жил неделю–две у нас в Москве, летом мы при­ез­жали с Кирой в Ростов, сни­мали ком­нату и жили весь отпуск­ной месяц, брали с собой Сер­гея и Катю. Дни эти все­гда были днями радо­сти; а встречи запол­ня­лись вос­по­ми­на­ни­ями о. Арсе­ния или при­ез­жа­ю­щих, раз­го­во­рами и инте­рес­ней­шими бесе­дами на духов­ные темы.

В послед­ние годы батюшка чув­ство­вал себя сла­бым, подолгу лежал на диване или летом в садике в шез­лонге, при­кры­тый пле­дом. Вре­ме­нами резко ухуд­ша­лась сер­деч­ная дея­тель­ность, появ­ля­лась одышка, отеки ног, дли­тель­ная арит­мия. В общине вра­чей было много: Юля, Ирина, Люд­мила, Ольга Сер­ге­евна, Алек­сандра Андре­евна и еще много дру­гих. Теперь кто-то из них был про­фес­со­ром, док­то­ром меди­цин­ских наук, заве­до­вали кли­ни­ками, воз­глав­ляли мед­ин­сти­туты, боль­ницы. Бла­го­даря их забо­там и уси­лиям, насиль­ствен­ным уво­зам в луч­шие лечеб­ные учре­жде­ния и лече­нию и, в осо­бен­но­сти, бла­го­даря вели­кой мило­сти Гос­пода и Пре­свя­той Бого­ро­дицы к нам, его духов­ным детям, смог тяжело боль­ной о. Арсе­ний, пере­нес­ший девять лет ссы­лок и восем­на­дцать лет “лагеря смерти” про­жить сем­на­дцать лет в Ростове в доме Надежды Пет­ровны, без­за­ветно уха­жи­вав­шей за ним.

Отец Арсе­ний был слаб и болен, но люди ехали и ехали к нему, почти каж­дый день при­ез­жало не менее пяти чело­век, и он при­ни­мал, бесе­до­вал, испо­ве­до­вал, слу­жил и бес­пре­рывно молился.

Про­дол­же­нием этих запи­сей явля­ются вос­по­ми­на­ния Киры.

Юрий Бах­мат.
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г.).

* * *

В 1967 г. о. Арсе­ний попро­сил Юрия и меня напи­сать вос­по­ми­на­ния, как я поняла – обо всем, что свя­зано с жиз­нью общины, и о наших вза­и­мо­от­но­ше­ниях с мужем. Вос­по­ми­на­ния Юрия абсо­лютно прав­дивы, в них нет ничего, что хотя бы в малой сте­пени откло­ня­лось от истины, и тем не менее в них есть одна неточ­ность, свя­зан­ная с субъ­ек­тив­ным вос­при­я­тием неко­то­рых событий.

Начну с того, что в два­дца­тые годы, когда наша община жила глу­бо­кой духов­ной жиз­нью, ини­ци­а­то­ром “слу­чай­ных встреч” была я, а не Юрий. Этого он знать не мог, и думаю, что я пер­вая полю­била, но, как вся­кая девушка, ста­ра­лась не пока­зать свое отно­ше­ние к нему. При испо­веди рас­ска­зы­вала об этом о. Арсе­нию и как сей­час помню ска­зан­ные им слова: “Гос­подь все рас­ста­вит по своим местам”.

Вся наша жизнь опи­сана Юрием довольно полно, поэтому мне в своих вос­по­ми­на­ниях мало что при­дется добавить.

С начала 1943 г. по 1948 г. вся моя жизнь была совер­шенно иной, чем раньше, пол­ной посто­ян­ных тре­вог, глу­бо­кого рас­ка­я­ния в совер­шен­ном и ощу­ще­ния, что обя­за­тельно слу­чится нечто неожи­дан­ное и пло­хое. Каж­дый день про­хо­дил в напря­же­нии, хотя отно­ше­ния с Юрием начи­ная с апреля 1946 г. были внешне доб­рыми и хоро­шими. Он очень любил мою дочь Катю, при­вя­зался к ней, однако посто­ян­ная напря­жен­ность жила во мне.

В 1958 г. неожи­данно воз­вра­тился о. Арсе­ний. До 1956 г. мы думали, что он погиб в лаге­рях или рас­стре­лян, но Гос­подь сохра­нил его для нас, духов­ных детей его. В июне 1958 г. Юрий и я пер­вый раз при­е­хали в Ростов в дом Надежды Пет­ровны. Про­жили три дня, о радо­сти встречи писать не буду, для Юрия и меня это был вели­кий празд­ник, батюшка тоже был рад.

На вто­рой день по при­езде испо­ве­до­ва­лась у о. Арсе­ния. С момента моего паде­ния про­шло пят­на­дцать лет, отно­ше­ния с мужем стали преж­ними, мы любили друг друга, и так же, как раньше, строй мыс­лей, вза­и­мо­по­ни­ма­ние и взгляды были еди­ными, совер­шен­ный мною грех рас­тво­рился во вре­мени. Но когда я пошла на испо­ведь, все про­шлое во всем ужа­са­ю­щем его виде мгно­венно воз­никло передо мной, и страх охва­тил душу, сердце, ум. Как смогу взгля­нуть в глаза духов­ного отца старца Арсе­ния? Что скажу?

Со стра­хом, душев­ным тре­пе­том вошла к нему в ком­нату. Тогда она еще не была вся в ико­нах, на стене не висел порт­рет неиз­вест­ной жен­щины в тело­грейке-буш­лате на фоне стены барака (был напи­сан М. В. Несте­ро­вым и тайно где-то хра­нился), вме­сто дивана сто­яла кро­вать, засте­лен­ная тем­ным покрывалом.

Вошла, о. Арсе­ний стоял, упала перед ним на колени, голос пре­рвался, смогла ска­зать только одну фразу: “Отец Арсе­ний! Я совер­шила тяж­кий грех, умо­лите Гос­пода про­стить меня” – и уткну­лась голо­вой в пол. Под­няв, он поса­дил меня на кро­вать рядом с собой, тихим голо­сом ска­зав: “Кира! Давайте помо­лимся”. Подойдя к ико­нам, стали молиться, я повто­ряла каж­дое слово про­из­но­си­мых молитв. Не, знаю, сколько вре­мени моли­лись, может быть, пол­часа, час или больше, но кон­чив, батюшка вновь поса­дил меня на кро­вать, сел рядом, ска­зав: “Рас­ска­зы­вайте”. Гово­рила долго, пла­кала, закры­вая от стыда лицо руками, замол­кала, снова начи­нала рас­ска­зы­вать, и про­шлое, омер­зи­тель­ное про­шлое, созна­ние гряз­ного паде­ния явля­лось передо мной. Оно было резуль­та­том моей огром­ной само­уве­рен­но­сти в своей доб­ро­де­тели, высо­кой духов­но­сти, нрав­ствен­но­сти: “Смот­рите, смот­рите! Я все равно удер­жусь” – в этом жило отвра­ти­тель­ное жен­ское гре­хов­ное начало. Играть с огнем на краю про­па­сти, перед влюб­лен­ным в тебя чело­ве­ком, – это сожгло меня в одно мгно­ве­ние, и потом созна­ние и пони­ма­ние гре­хо­па­де­ния, ужас охва­тили меня. Кое-как оде­тая, бежала и бежала, смер­тельно напу­гав этого чело­века, ничего не поняв­шего и посчи­тав­шего меня, веро­ятно, ненор­маль­ной. И про­изо­шло это не в 18–20 лет, а в мой 41 год; я уже была старой.

И вот в таком состо­я­нии я ворва­лась к Елене Алек­сан­дровне, матери Юрия, и его сестре Надежде. Почему к ним? Не знала тогда. Пока ехала, бежала, шла, воз­ни­кала мысль: они выго­нят, про­кля­нут, жена их сына и брата оскор­била, опо­зо­рила его своим поступ­ком. Бро­си­лась к Елене Алек­сан­дровне и Наде и стала рас­ска­зы­вать обо всем про­ис­шед­шем, ожи­дая поще­чин, гру­бых слов, крика: “Вон из дома!”, – но про­изо­шло совер­шенно про­ти­во­по­лож­ное. Обняв меня, Елена Алек­сан­дровна и Надя лас­ково и нежно стали успо­ка­и­вать, при­вели в поря­док мою одежду, не задали ни одного вопроса, только Елена Алек­сан­дровна про­ро­че­ски ска­зала: “Кира, у тебя обя­за­тельно будет ребе­нок, его надо сохра­нить, готовься стать мате­рью. Ты с сего­дняш­него дня будешь жить у нас. Пой­дете с Надей на Мол­ча­новку и возь­мете вещи”.

Я не верила, не хотела верить, что, воз­можно, будет ребе­нок, но через десять дней поняла: Елена Алек­сан­дровна права.

Про­жила в семье Елены Алек­сан­дровны три года десять меся­цев. Вам не понять, как я жила? Жила люби­мой обе­ре­га­е­мой доче­рью, о кото­рой забо­ти­лась вся семья: Елена Алек­сан­дровна, Алек­сандр Нико­ла­е­вич – отец Юрия, Надя. Рож­де­ние Кати было непри­твор­ной радо­стью для всех, роди­лась внучка, пле­мян­ница, кото­рую выха­жи­вали, кор­мили, забо­ти­лись и любили. Когда при­е­хал Юрий, они про­дол­жали забо­титься о Кате, а потом и о нашем при­ем­ном сыне Сер­гее. Катя настолько любила бабушку Лену и тетю Надю, что мне каза­лось что Юрий и я нахо­ди­лись далеко на вто­ром плане, – веро­ятно, так и должно было быть.

Вот такой бес­связ­ной и в то же время пол­ной греха была моя испо­ведь о. Арсе­нию. Я замолкла, о. Арсе­ний без­молвно пере­би­рал кожа­ные четки и вни­ма­тельно смот­рел на иконы, огоньки лам­пады и пламя оди­но­кой свечи. Дви­га­лись на сте­нах тени, я сто­яла на коле­нях, ожи­дая жест­ких слов осуж­де­ния и, воз­можно, отказа в про­ще­нии. Ста­но­ви­лось все страш­нее и страш­нее, сей­час реша­лась моя духов­ная судьба, но батюшка обнял меня за плечи и тихим про­ник­но­вен­ным голо­сом сказал:

“В 1943 г., 27 января, в день свя­той рав­ноап­о­столь­ной Нины, в лагере ночью и днем бес­пре­рывно молил Гос­пода, Пре­свя­тую Бого­ро­дицу и свя­тую Нину спа­сти тебя. Гибель твоя была не в совер­шен­ном паде­нии, а после. Знал тебя, пони­мал, можешь лишить себя жизни, спа­са­ясь от позора, стыда и омер­зи­тель­но­сти совер­шен­ного, или вер­нуться к тому чело­веку. Молил Гос­пода спа­сти от того и дру­гого, послать людей, спо­соб­ных удер­жать от окон­ча­тель­ного гре­хов­ного паде­ния или от соб­ствен­ного само­уни­что­же­ния. Ответь, воз­ни­кали у тебя такие мысли?”

“Да, батюшка! На ули­цах было затем­не­ние, хоте­лось бро­ситься под трам­вай, мель­кала мысль вер­нуться к тому чело­веку, он любил меня до само­заб­ве­ния, надежды на про­ще­ние Юрия не было, но непре­одо­ли­мая, непо­нят­ная сила влекла к Елене Александровне”.

“Я умо­лял Гос­пода, Пре­свя­тую Бого­ро­дицу и свя­тую Нину помочь тебе, спа­сти и удер­жать, и они услы­шали мои молитвы и при­вели в семью Юрия, вот почему ты при­шла к ним. По чело­ве­че­ским зако­нам после совер­шен­ного такого паде­ния к род­ным мужа не при­хо­дят и не рассказывают.

Отчет­ливо помню этот день в лагере, ты посто­янно воз­ни­кала в моем созна­нии, видел совер­шен­ный тобой посту­пок, тебя, почти обе­зу­мев­шую и бежав­шую по тем­ным ули­цам Москвы, твои пута­ные, бес­по­ря­доч­ные мысли и успо­ко­ился только тогда, когда Елена Алек­сан­дровна и Надя обняли и оста­вили у себя. Ты гово­рила, что не пони­мала, почему при­шла в семью Юрия, теперь зна­ешь. Юрий и ты не только мои духов­ные дети, но одни из самых близ­ких по духу дру­зей. Гос­подь услы­шал мою молитву и спас тебя, а Пре­свя­тая Бого­ро­дица взяла под свое покро­ви­тель­ство. Молясь о всех своих, нико­гда не забы­вай в молит­вах отца Кати – Дмит­рия, он – хоро­ший чело­век и при­шел к Богу”.

Потря­се­ние мое было неимо­вер­ным, потому что никто не знал о слу­чив­шемся 27 января 1943 г. и об имени этого чело­века, отца Кати – Дмит­рия, но о. Арсе­ний знал.

“Про­шло пят­на­дцать лет, время сгла­дило собы­тия про­шлого в вашей памяти, ты испо­ве­до­ва­лась у о. Петра много раз, про­сила про­ще­ния, он дал отпу­ще­ние гре­хов, но твой грех – смерт­ный, и Гос­подь на суде Своем спро­сит еще тебя. Да будет воля Твоя, Господи.

Ни вра­зум­ле­ний, ни настав­ле­ний давать не буду, ты долго и тяжело пере­жи­вала слу­чив­ше­еся, сжи­гая себя огнем рас­ка­я­ния. Вла­стью духов­ной, дан­ной мне Гос­по­дом, про­щаю и раз­ре­шаю, иди и впредь ста­райся ни в чем не гре­шить и все­гда помни: людей, подоб­ных Елене Алек­сан­дровне, Надежде и Алек­сан­дру Нико­ла­е­вичу, найти почти невоз­можно, а чело­века, рав­ного, как ты любишь гово­рить, “тво­ему Юрию”, – еще труд­нее. Я люблю вас обоих, моих дру­зей и духов­ных детей. Позови ко мне Юрия”.

Когда о. Арсе­ний вол­но­вался или ухо­дил в себя, он мог, не заме­чая, назы­вать чело­века то на “ты”, то на “Вы”.

Я позвала Юрия, о. Арсе­ний повер­нулся к ико­нам, и мы стали молиться. Он поста­вил нас на Колени, бла­го­сло­вил ико­ной Вла­ди­мир­ской Божией Матери, и мы при­ло­жи­лись потом к кресту.

Читаю напи­сан­ные вос­по­ми­на­ния и ощу­щаю бес­связ­ность, повторы, пере­чи­ты­ваю и пере­чи­ты­ваю, но по-дру­гому напи­сать не могу, пусть все оста­нется так, как есть. Про­ис­шед­шее в 1943 г. оста­вило неиз­гла­ди­мый след в моей душе и нико­гда не исчезнет.

Дети наши, Катя и Сер­гей, тоже нахо­ди­лись под духов­ным руко­вод­ством нашего батюшки, хотя в послед­ние годы своей жизни он все больше и больше направ­лял их к о. Алек­сею (“Алеша сту­дент”) в Калуж­скую область.

Почти все годы, когда о. Арсе­ний изредка при­ез­жал в Москву или его “при­ну­ди­тельно” уво­зили в кли­нику или боль­ницу, после этого, выходя из лечеб­ных учре­жде­ний, он жил у нас (квар­тира была трех­ком­нат­ная, Сер­гей и Катя имели свою квар­тиру неда­леко от нас) или у Наташи, Люды, Ирины, и моск­вичи шли к тем, у кого он нахо­дился, для испо­веди, совета, бесед, и тогда тво­ри­лось нечто нево­об­ра­зи­мое. Кухня наша зава­ли­ва­лась десят­ками кило­грам­мов кураги, ядрами грец­кого ореха, вита­ми­нами, ман­да­ри­нами, клуб­ни­кой, всем, что можно было достать, купить в это время года. Помню: Сер­гей Семе­но­вич (Сережа) при­та­щил десять буты­лок пре­крас­ного кагора с медом и алоэ и убе­ди­тельно дока­зы­вал, что это сред­ство помо­жет о. Арсе­нию. Наш батюшка сме­ялся, но посте­пенно, за десять дней, к моей радо­сти, при­хо­дя­щие выпили настойку. Дни пре­бы­ва­ния о. Арсе­ния в Москве были празд­ни­ком для всех, но осо­бенно для тех, у кого он жил.

Бывали дни, когда о. Арсе­ний хотел поехать на какое-нибудь клад­бище или про­сто про­ехаться по ули­цам, кото­рые когда-то знал и любил. Тогда обык­но­венно Юрий или Васи­лий Ива­но­вич брали такси и пол­дня путе­ше­ство­вали с одного конца Москвы до другого.

Добавлю к напи­сан­ному, что не один раз поры­ва­лась рас­ска­зать о соде­ян­ном Юрию, но он все­гда гово­рил: “Не надо, все про­шло, я по-преж­нему люблю тебя и под­ни­мать это про­шлое не хочу”. Только о. Арсе­ний и Елена Алек­сан­дровна с Надей знали все обо мне.

Уди­ви­тель­ные люди были Елена Алек­сан­дровна и Надя, их слова “ты наша дочь”, заботы обо мне и Кате в голод­ные труд­ные годы войны согре­вали мою греш­ную душу, помо­гали пере­но­сить тяжесть совер­шен­ного и давали уве­рен­ность, надежду на то, что Юрий про­стит меня. Нико­гда ни одного слова осуж­де­ния или намека не слы­шала я в семье Юрия за то, что совер­шила. Вся семья Юрия и я посто­янно моли­лись впол­го­лоса, потому что жили в ком­му­наль­ной квар­тире, читала все­гда Надя.

Закончу о себе. Катя роди­лась в кли­нике, кото­рой заве­до­вала Ольга, про­дер­жав­шая меня лиш­ний месяц. Роды были тяже­лыми, мне был 41 год, врачи опа­са­лись за мою жизнь, но Гос­подь был мило­стив и, пере­неся все труд­но­сти, я воз­вра­ти­лась к Елене Алек­сан­дровне, где в общей слож­но­сти про­жила три года и десять меся­цев. Моя мама и отец до глу­бины души были воз­му­щены моим паде­нием и рож­де­нием Кати, они любили Юрия и пони­мали, какой уни­жа­ю­щий удар я нанесла ему своим поступ­ком. Только после его при­езда отно­ше­ния нала­ди­лись. Мое ожи­да­ние ребенка, рож­де­ние Кати вна­чале уди­вило моих дру­зей, но когда все уви­дели, что я живу у роди­те­лей мужа, воз­никла “легенда”, что в 1942 г. Юрий при­ез­жал из армии на несколько дней и Катя – его дочь. Хотя Юрий вскользь под­твер­ждал этот слух, я все­гда мол­чала, и это еще более убеж­дало окру­жа­ю­щих в его досто­вер­но­сти. Ино­гда я заду­мы­ва­лась, как бы я отнес­лась, если бы Юрий при­вел в дом ребенка от дру­гой жен­щины? Чело­ве­че­ская любовь бывает крайне жесто­кой, и воз­ни­кает часто жела­ние мстить. Только любовь под­лин­ного хри­сти­а­нина, в душе кото­рого глу­боко уко­ре­ни­лась вера в Гос­пода, спо­собна про­стить то, что чело­век без веры или с малой верой нико­гда не простит.

Сей­час, когда я пишу вос­по­ми­на­ния, Кате 24 года, Сер­гею 25 лет, я уже бабушка и помо­гаю вос­пи­ты­вать Лену трех лет и Надю двух лет. В 1964 г. про­изо­шло неве­ро­ят­ное. Катя и Сер­гей дру­жили с самого ран­него дет­ства, но ока­за­лось, что полю­били друг друга давно, и когда Кате испол­нился 21 год, а Сер­гею 22 года, поехали в день пре­по­доб­ного Сер­гия, 18 июля, к о. Арсе­нию про­сить бла­го­сло­ве­ния на брак, ничего не ска­зав ни отцу, ни мне. 20 июля воз­вра­ти­лись радост­ные, но сму­щен­ные, и объ­явили: “Отец Арсе­ний бла­го­сло­вил нас на брак, вен­чать будет о. Алек­сей в церкви в авгу­сте месяце”. В душу Юрия и мою легла обида: как же пер­выми не ска­зать отцу и матери? Сму­ща­ясь, объ­яс­нили, что еще год тому назад гово­рили с о. Арсе­нием о браке, и он ска­зал: “Про­верьте, про­верьте себя, подо­ждите и при­ез­жайте, когда Кате будет 21 год”. Они так и сделали.

После ска­зан­ного наша обида почти про­шла. Бла­го­сло­вили детей ико­ной Казан­ской Божией Матери, выкуп­лен­ной Юрием в 1929 г. у рабо­чих, раз­ру­шав­ших храм. Икона в той мест­но­сти глу­боко чти­лась и счи­та­лась чудо­твор­ной (цер­ковь была в селе под Ярославлем).

Сер­гей знал, что он наш при­ем­ный сын, но любил Юрия и меня не менее, чем Катя. В 1957 г. мы сде­лали запрос в НКВД и полу­чили ответ: “Алек­сандра Вик­то­ровна Шилова умерла в 1950 г. от вос­па­ле­ния лег­ких”. На повтор­ный запрос в 1966 г. отве­тили: “Рас­стре­ляна в 1948–1949 гг. (?), захо­ро­не­ние неиз­вестно, реабилитирована” .

Вот так сло­жи­лась наша жизнь, Юрия и моя. Гос­подь был мило­стив к нам, осо­бенно ко мне, мно­го­греш­ной и винов­ной перед мужем. Отчет­ливо сознаю, что все мной напи­сан­ное в основ­ном отно­сится только к моей жизни, Юрия и детей, почти ничего не ска­зано о жизни общины, ее людях, и духов­ный облик старца иеро­мо­наха Арсе­ния, руко­во­див­шего нами, совер­шенно не обрисован.

Объ­яс­ня­ется это тем, что мною напи­саны вос­по­ми­на­ния об общине, оза­глав­лен­ные: “Несколько крат­ких вос­по­ми­на­ний об о. Арсе­нии и его духов­ных детях”, сде­лана запись “Вос­по­ми­на­ния о. Арсе­ния 9 января 1975 г.”, а также сов­местно с Ната­лией Пет­ров­ной и Люд­ми­лой по пору­че­нию батюшки мы напи­сали “Повесть вре­мен­ных лет общины” начи­ная с 1921 г. по 1976 г., в кото­рой упо­мя­нули имена всех бра­тьев, сестер, иереев, в том числе и тайно посвя­щен­ных, важ­ней­шие собы­тия, про­ис­хо­див­шие в опи­сы­ва­е­мый период, даты смерти, при­ход к о. Арсе­нию новых духов­ных детей, лагер­ни­ков и дру­гих. По кру­пи­цам путем рас­спро­сов, как могли, собрали био­гра­фии мно­гих духов­ных детей, ныне живу­щих или уже давно умер­ших. Био­гра­фии крайне кратки, но полу­чи­лось три боль­шие тет­ради, и, конечно, глав­ным в вос­по­ми­на­ниях явля­ется наш батюшка ста­рец о. Арсений.

Отец Арсе­ний был доб­ро­же­ла­те­лен, мягок и ровен по отно­ше­нию ко всем людям, он любил их, но мне при­шлось быть сви­де­тель­ни­цей его непри­ми­ри­мо­сти и твер­до­сти, когда это каса­лось исправ­ле­ния допу­щен­ных его духов­ными детьми оши­бок, неспра­вед­ли­во­стей, гре­хов. В два­дца­тые годы Аня К. была дея­тель­ным участ­ни­ком общины, помо­гала мно­гим, и батюшка даже отме­чал ее. Кон­ча­лась литур­гия, о. Арсе­ний вышел с кре­стом, и моля­щи­еся под­хо­дили и при­кла­ды­ва­лись, неко­то­рых он бла­го­слов­лял. Подо­шла Аня, но он давал окру­жа­ю­щим при­кла­ды­ваться к кре­сту, а ее словно не заме­чал. “Батюшка! – послы­шался голос Ани, – Бла­го­сло­вите меня!” – и о. Арсе­ний громко ска­зал: “Я удив­лен, как Вы могли появиться в храме после совер­шен­ного, не при­хо­дите, пока не испра­вите соде­ян­ного”. Вся в сле­зах ушла Аня, но в сле­ду­ю­щее вос­кре­се­нье была в храме, испо­ве­до­ва­лась и при­ча­ща­лась. Все встало на свои места. Впо­след­ствии Аня рас­ска­зы­вала, что дома оскор­била мать и отца в такой силь­ной сте­пени, что маму поло­жили в боль­ницу. Сразу после ухода из церкви она поехала и испро­сила про­ще­ния, и то, что батюшка так посту­пил, на всю жизнь стало ей уроком.

В 1965 г. мы сняли летом ком­нату и жили в Ростове. Помню, при­е­хав­шие собра­лись за сто­лом к обеду, в ком­нату вошел батюшка, про­чел молитвы, и мы стали под­хо­дить под бла­го­сло­ве­ние. Подо­шла Любовь Ива­новна, при­шед­шая к батюшке в 1961 г., чело­век очень при­ят­ный, доб­рый и люби­мый нами. Подо­шла Любовь Ива­новна, а о. Арсе­ний ска­зал: “Бла­го­слов­лять не буду, немед­ленно уез­жайте, исправьте сде­лан­ное и только тогда при­ез­жайте”. Любовь Ива­новна запла­кала, батюшка ушел в свою ком­нату и вышел, когда она ушла из дома. Через неделю Любовь Ива­новна при­е­хала, долго испо­ве­до­ва­лась и потом при­ез­жала посто­янно. При­чину, побу­див­шую о. Арсе­ния не бла­го­слов­лять ее, не знаю.

В тех слу­чаях, когда воз­ни­кала необ­хо­ди­мость испра­вить недо­статки чело­века, помочь ему пре­одо­леть гре­хов­ность, укре­пить в нем веру в Бога, научить любить ближ­них своих, батюшка был непо­ко­ле­бим, но все­гда как бы оце­ни­вал внут­рен­ний мир чело­века, глу­бину его веры и харак­тера, чтобы сло­вами стро­го­сти, необ­хо­ди­мым вра­зум­ле­нием не оттолк­нуть, не оби­деть чело­века, а помочь понять то пло­хое, что необ­хо­димо испра­вить в самом себе.

Кон­чая свои записки, вспо­ми­наю ска­зан­ные о. Арсе­нием слова: “Вера в Гос­пода Бога и любовь к людям тогда живут в каж­дом из нас, когда мы искренне и посто­янно воз­но­сим молитвы к Творцу, Божией Матери и свя­тым, живем в Церкви, совер­шаем доб­рые дела и любим ближ­них своих”.

В вос­по­ми­на­ниях, напи­сан­ных духов­ными детьми о. Арсе­ния, ино­гда встре­ча­ются раз­но­чте­ния, неточ­но­сти в датах, одни и те же собы­тия осве­ща­ются по-раз­ному. Думаю, что это резуль­тат того, что каж­дый писал в меру сво­его вос­при­я­тия и памяти, тем более что мно­гое писа­лось спу­стя годы, но глав­ное – о. Арсе­ний оста­ется и сего­дня нашим настав­ни­ком, и все напи­сан­ное о нем равно дорого.

Напи­сано Кирой Бахмат.
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г.).

Архиепископ

4 авгу­ста 1970 г.

Я при­е­хала к о. Арсе­нию с целым рядом вопро­сов и сомне­ний, воз­ник­ших в связи с семей­ными обсто­я­тель­ствами, пле­мян­ни­ком, моим бра­том, его семьей. При­е­хала рано и уже в шесть утра зво­нила в дверь дома Надежды Пет­ровны, пред­по­ла­гая уехать с поез­дом в 22 часа. Днем пере­го­во­рила и, полу­чив настав­ле­ния о. Арсе­ния, ска­зала, что уез­жаю вече­ром. К моему удив­ле­нию, батюшка попро­сил меня не уез­жать и остаться до двух­ча­со­вого поезда – я, конечно, с радо­стью согласилась.

Вече­ром, это было 4 авгу­ста 1970 г., в день свя­той миро­но­сицы рав­ноап­о­столь­ной Марии Маг­да­лины, как было при­нято, после вечер­него чая собра­лись в сто­ло­вой, было нас семь чело­век. Когда раз­го­воры закон­чи­лись и стало тихо, о. Арсе­ний ска­зал нам, что рас­ска­жет о собы­тии, про­ис­шед­шем с ним в лагере особо стро­гого режима в 1942 г.

“Неиз­вестно, почему (хотя в лагере для заклю­чен­ных все неиз­вестно) при­вели в барак чело­век десять–двенадцать заклю­чен­ных из даль­них лагер­ных пунк­тов; все они были “дохо­дяги”, то есть не при­годны к работе. Мое вни­ма­ние при­влек древ­ний ста­рик, с тру­дом дошед­ший до ниж­них нар. Ста­рик выгля­дел устав­шим и боль­ным, но утром сво­бодно ходил по бараку по нужде и даже на поверки.

Я знал, что в бараке нахо­ди­лись два свя­щен­ника, одного звали о. Архип, дру­гого – о. Пан­те­ле­и­мон, он был укра­ин­ский униат. Не знаю почему, но и тот и дру­гой тща­тельно избе­гали обще­ния со мной. Пове­де­ние уни­ата о. Пан­те­ле­и­мона было понятно, да я и сам не хотел с ним вести раз­го­воры. Нена­висть уни­ат­ского духо­вен­ства к пра­во­слав­ным свя­щен­ни­кам была огром­ной, и любой самый без­обид­ный раз­го­вор мгно­венно пре­вра­щался в поток оскорб­ле­ний и поно­ше­ний в адрес пра­во­сла­вия. Я давно уже заме­тил, что уни­аты неплохо дру­жили с бап­ти­стами и про­те­стан­тами, но пра­во­слав­ные были им нена­вистны. Почему избе­гал меня о. Архип, не знаю, но сто­ро­ной мне стало известно, что когда-то он слу­жил свя­щен­ни­ком в Воро­неж­ской обла­сти. Внешне он был при­я­тен, добр и, насколько можно быть в лагере, при­вет­лив и общителен.

Про­шло дней 15–20 с тех пор, как с этапа при­вели в барак группу заклю­чен­ных. Вече­ром, веро­ятно часов в десять, подо­шел ко мне заклю­чен­ный и ска­зал: “Слу­шай! У нас ста­рый поп поми­рает, еще гово­рит, про­сит тебя придти; давай быст­ренько, а то издох­нет” (уго­лов­ники не гово­рили “чело­век умер”, гово­рили – “подох”). Я пошел. На ниж­них нарах лежал древ­ний ста­рик. Утром его раз­бил параду, дви­гаться уже не мог, но почему-то еще гово­рил; речь его была мятой, нечет­кой, но я пони­мал его. Сел на его нары. Мед­ленно выдав­ли­вая слова, начал испо­ведь, назвал свое имя и ска­зал: “Я – архи­епи­скоп”. В одно мгно­ве­ние я вспом­нил все, что знал об этом уми­ра­ю­щем чело­веке. Он был епи­ско­пом сино­даль­ного посвя­ще­ния (до 1917 г.), счи­тался вер­ным сыном Церкви, при­ни­мал уча­стие в Помест­ном Соборе 1917–1918 гг. и в избра­нии Пат­ри­арха Тихона – и вдруг вне­запно при­мкнул к обнов­лен­цам, вел оже­сто­чен­ную борьбу за сме­ще­ние Пат­ри­арха Тихона и мно­гих архи­ереев. Потом был аре­сто­ван, сидел в лаге­рях, вышел, при­нес пока­я­ние мит­ро­по­литу Сер­гию6, был при­нят в обще­ние с остав­ле­нием в сане епи­скопа, вновь несколько раз аре­сто­вы­вался, заклю­чался в лагеря. Лич­ных встреч у меня с ним не было.

Почему этот измож­ден­ный ста­рик нахо­дился в лагере? В лагере особо стро­гого режима боль­ных не “акти­ро­вали”, в инва­лид­ные лагеря не отправ­ляли, а при оче­ред­ной “чистке” лагеря всех без­на­деж­ных боль­ных обычно рас­стре­ли­вали. Этот чело­век, абсо­лютно нетру­до­спо­соб­ный, нахо­дился в общем бараке, на работы не выво­дился, стар­шой по бараку был об этом пре­ду­пре­жден. Я вспом­нил, что в 1939 г. этот епи­скоп вне­запно куда-то исчез. Об аре­сте его не гово­рили, и имя в цер­ков­ных кру­гах не упоминалось.

Был уже позд­ний вечер, соседи уми­ра­ю­щего могли выска­зать недо­воль­ство, что раз­го­во­ром мы им мешаем, но все же в лаге­рях к смерти отно­си­лись “ува­жи­тельно”. Если заклю­чен­ный свя­щен­ник в нашем лагере испо­ве­до­вал уми­ра­ю­щего, нака­зы­вали боль­шим сро­ком сиде­ния в кар­цере или уве­ли­чи­вали срок заклю­че­ния на один год. Однако в лагере осо­бого режима любое уве­ли­че­ние срока заклю­че­ния явля­лось абсурд­ным: заклю­чен­ный рано или поздно дол­жен был обя­за­тельно в нем уме­реть, ибо весь режим жизни, пита­ния и работы был направ­лен на это. На сво­боду из нашего лагеря в основ­ном выхо­дили быв­шие члены пар­тии и только по реше­нию “вождя” или хода­тай­ству его бли­жай­ших сорат­ни­ков. За сем­на­дцать лет моего заклю­че­ния таких осво­бож­де­ний было не более двенадцати–пятнадцати, в то время как в лаге­рях общего режима, где я про­был один год, досроч­ные осво­бож­де­ния были обыч­ным явлением.

“Почему он назвал себя архи­епи­ско­пом, а не епи­ско­пом?” – поду­мал я, и, словно про­чтя мою мысль, он ска­зал: “Сан архи­епи­скопа я полу­чил от “тихо­нов­цев”, почти перед самым аре­стом”, – и, мед­ленно про­из­нося слова, начал испо­ве­до­ваться. Почему “тихо­новцы”? Эти слова насто­ро­жили меня.

“Еще до Октябрь­ской рево­лю­ции 1917 г. я понял: в Церкви необ­хо­димо про­ве­сти изме­не­ния в управ­ле­нии, кано­нах, цер­ков­ной службе и даже частично в таин­ствах, тре­бу­ется вве­де­ние нового кален­даря, пере­вод бого­слу­жеб­ных книг на рус­ский язык и мно­гое дру­гое. Я был за избра­ние мит­ро­по­лита Тихона (Бела­вина) Пат­ри­ар­хом, знал и по-сво­ему любил его, но когда воз­никло обнов­лен­че­ское дви­же­ние и боль­шин­ство епи­ско­пата под­дер­жало его, я обра­до­вался, видел в этом спа­се­ние Церкви, ее обнов­ле­ние, и активно под­дер­жал его, вошел в это дви­же­ние, тем более что госу­дар­ство под­дер­жи­вало обнов­лен­че­ство; я счи­тал, что для новой церкви скла­ды­ва­ется бла­го­при­ят­ная обста­новка. Счи­тал и счи­таю, что пра­во­сла­вие должно под­верг­нуться в бли­жай­шие годы зна­чи­тель­ным изме­не­ниям, и об этом много раз высказывался.

Пред­ста­ви­тель ОГПУ Туч­ков Евге­ний Алек­сан­дро­вич7 при­гла­сил меня к себе. Состо­ялся дол­гий раз­го­вор, встре­ча­лись несколько раз, потом были встречи с Кар­по­вым и дру­гими. Не думайте, я не был наив­ным, но счи­тал, что все сред­ства хороши для борьбы с застоем, – и начал рабо­тать про­тив Пат­ри­арха Тихона, мит­ро­по­лита Петра (Полян­ского), мит­ро­по­лита Ага­фан­гела (Пре­об­ра­жен­ского), архи­епи­скопа Ила­ри­она (Тро­иц­кого) и мно­гих дру­гих мит­ро­по­ли­тов, архи­епи­ско­пов, епи­ско­пов и реак­ци­он­ного духо­вен­ства, актив­ных веру­ю­щих мирян, высту­пав­ших про­тив поми­но­ве­ния вла­стей, что только сеяло рознь. “Тихо­новцы” не могли понять, что зна­чит: “вся­кая власть от Бога”8. Я пони­мал, что само­зва­ный “мит­ро­по­лит” Алек­сандр Вве­ден­ский, про­то­и­е­рей Вла­ди­мир Крас­ниц­кий были про­хо­дим­цами, рву­щи­мися к. цер­ков­ной вла­сти, не дума­ю­щими об обнов­ле­нии пра­во­сла­вия, но они были активны в борьбе и поэтому полезны обнов­лен­че­скому движению.

Вне­запно меня аре­сто­вали. Оди­ноч­ные камеры Лубянки, допросы с при­стра­стием и встреча с Туч­ко­вым – не с тем доб­ро­же­ла­тель­ным собе­сед­ни­ком, с кото­рым я встре­чался раньше, а жест­ким власт­ным чело­ве­ком, ска­зав­шим мне с насмеш­кой: “Ты, Ваше Прео­свя­щен­ство, нам нужен в новом каче­стве, рабо­тать на нас будешь.

Пошлю тебя в лагерь, выпущу через год-пол­тора, вый­дешь муче­ни­ком, пере­мет­нешься к “тихо­нов­цам поми­на­ю­щим”, при­не­сешь пока­я­ние, любят они каю­щихся, при­мут в обще­ние, про­стят, сан вер­нут, обнов­лен­цев ругать нач­нешь, а там – снова в лагерь, и так несколько раз: лагерь – сво­бода. И где бы ни был, все до послед­него слова сооб­щать будешь. Ты уже давно на нас рабо­та­ешь, сам этого не осо­зна­вая. Запомни, совет­ской вла­сти что тихо­нов­ская, что обнов­лен­че­ская церкви – вредны, и ОГПУ их уни­что­жит. Перед отправ­кой в лагерь в Бутыр­ках “отдох­нешь” месяца два, а наши за это время с тобой “пора­бо­тают”, чтобы знал: с нашей кон­то­рой двой­ную игру не ведут”.

Били меня несколько раз сле­до­ва­тели для вра­зум­ле­ния, напра­вили в лагерь, где в основ­ном дер­жали свя­щен­но­слу­жи­те­лей, в то время такие неболь­шие лагеря были, отси­дел отме­рен­ный срок. Вышел, отрекся от обнов­лен­че­ства, пока­ялся, оста­вили в сане епи­скопа, вошел в дове­рие и писал, что тре­бо­ва­лось сле­до­ва­телю. Стра­дал ужасно, Гос­пода молил, Пре­свя­тую Бого­ро­дицу спа­сти, помочь и пони­мал, что по своей сла­бо­сти попал в ловушку. Перед каж­дым заклю­че­нием в лагерь били, дабы не забы­вал, что необ­хо­димо рабо­тать на ОГПУ”.

После этих слов я встал и ска­зал: “Испо­ве­до­вать Вас не буду, я – про­стой иеро­мо­нах и не могу при­нять Вашу испо­ведь, это – грех про­тив Церкви, ее устоев, кано­нов и жизни тысяч погуб­лен­ных людей”. Повер­нулся и ушел.

Про­шло, воз­можно, минут два­дцать, вто­рично при­шел заклю­чен­ный и ска­зал: “Поп-то, мулла, уми­рает, зовет тебя, зачем ушел? Вот-вот подох­нет, спать не дает. Иди, еще ска­зать хочет”. Заклю­чен­ный был по наци­о­наль­но­сти тата­ри­ном и гово­рил по-рус­ски, ковер­кая слова и фразы. Я не пошел. Тата­рин при­шел в тре­тий раз, длинно выру­гался и ска­зал: “Ты – мулла, он – мулла, поп, зачем не идешь, совсем дох­нет, иди”.

Пошел, сел на нары рядом с уми­ра­ю­щим, ска­зав, что испо­ве­до­вать не могу и не буду. “Что хотите мне ска­зать?” Кру­гом слы­ша­лась при­глу­шен­ная ругань, сдав­лен­ный смех, раз­го­воры, барак еще не спал. К моему удив­ле­нию, голос архи­епи­скопа стал чет­ким, но в гла­зах почти не было жизни.

“Я понял, Вы испо­ве­до­вать меня не будете, в Вашем пред­став­ле­нии я – вели­кий греш­ник”. – “Да, не буду” – отве­тил я. – “Тогда ока­жите милость, выслу­шайте меня. В Рус­ской Церкви суще­ство­вал обы­чай: если уми­рал чело­век и рядом не ока­зы­ва­лось свя­щен­ника, то уми­ра­ю­щий мог пове­дать свои грехи това­рищу, а тот рас­ска­зы­вал иерею, и иерей решал, при­нять или не при­нять испо­ведь умер­шего. Осо­бенно часто про­ис­хо­дили такие рас­сказы-испо­веди во время войны на полях сра­же­ний, и у меня сей­час насту­пил мой послед­ний час жизни. Име­нем Гос­пода прошу выслу­шать меня, а по выходе из лагеря пере­ска­жите мою испо­ведь любому архи­ерею, и он, посо­ве­то­вав­шись с дру­гими вла­ды­ками, решит, при­нять мою испо­ведь или нет. Пола­га­юсь на милость и волю Гос­пода”. Я отве­тил, что выслу­шаю испо­ведь, но выйду ли из лагеря, не знаю. Архи­епи­скоп четко ска­зал: “Гос­подь осво­бо­дит Вас, обя­за­тельно осво­бо­дит”. Мед­ленно, вре­ме­нами зады­ха­ясь, начал он испо­вед­ный рас­сказ, и, к сво­ему удив­ле­нию, я осо­знал, что он искренне верил в Бога, любил Его и мно­гое из того, что он совер­шал, по его разу­ме­нию, делал для Гос­пода, Церкви. Как же велики были его заблуждения!

Нача­лось бес­ко­неч­ное пере­чис­ле­ние имен выдан­ных, пре­дан­ных, завер­бо­ван­ных, и вся мер­зость пре­да­тель­ства, доно­си­тель­ства, при­чем вза­им­ного, пред­стала передо мной. Если бы архи­епи­скоп не уми­рал, то мно­гому бы я не пове­рил. В рас­сказе архи­епи­скопа не чув­ство­ва­лось духов­ного рас­ка­я­ния, это была повесть о соде­ян­ном и сожа­ле­ние, что Цер­ковь не при­няла обнов­лен­че­ства. Четко выри­со­вы­ва­лась умно про­во­ди­мая ОГПУ работа по под­рыву Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви, по вер­бовке аген­тов с исполь­зо­ва­нием често­лю­би­вых замыс­лов людей, рву­щихся к вла­сти, и одно­вре­менно с этим ясно виде­лись мит­ро­по­литы, епи­скопы, свя­щен­ники, пред­по­чи­тав­шие при­нять истя­за­ния, пытки, поно­ше­ние и смерть, но не отсту­пить, защи­тить Цер­ковь, веру, Гос­пода, каноны, таин­ства, и таких людей были мно­гие тысячи. Пере­неся все муче­ния, про­лив свою кровь, отдав жизнь, они спасли Цер­ковь, и не только спасли ее, а вдох­нули в нее новые силы.

Архи­епи­скоп вре­ме­нами замол­кал, видимо уста­вал, а у меня воз­ни­кали мысли: “Ника­кой уго­лов­ник не совер­шил столько пре­да­тельств, убийств, сколько совер­шил назы­ва­ю­щий себя веру­ю­щим обнов­лен­че­ский епи­скоп, сов­местно с ОГПУ и НКВД раз­ру­шая веру, рас­тле­вая духов­ное созна­ние народа”. Он рабо­тал в тес­ном кон­такте с ОГПУ, был не только сек­рет­ным сотруд­ни­ком, но и кон­суль­тан­том по цер­ков­ным вопро­сам, об этом он также упо­мя­нул. Я все время сидел молча и слу­шал, но не выдер­жал и спро­сил: “Ска­жите, Вы до 1917 г. были викар­ным епи­ско­пом. Если бы в то время к Вам при­шел чело­век и пока­ялся в том, что совер­шил пре­да­тель­ство, доносы и погу­бил тысячи людей, послан­ных на каторгу и в тюрьмы в резуль­тате сов­мест­ной работы с поли­цией и цар­ской жан­дар­ме­рией, Вы отпу­стили бы ему эти согрешения?”

“Да! Да! Вы правы, но я отре­ка­юсь от про­шлого, прошу про­ще­ния. Гос­подь дол­го­тер­пе­лив и мно­го­мило­стив, и я рас­ка­и­ва­юсь в соде­ян­ном и наде­юсь на спа­се­ние”, – и вдруг горько заплакал.

Я встал и ска­зал, что скоро приду. Пошел, разыс­кал нары о. Архипа, раз­бу­дил его и попро­сил вме­сте со мной подойти к уми­ра­ю­щему. Отец Архип довольно грубо ска­зал: “Ко мне после поверки при­хо­дил тата­рин, звал к уми­ра­ю­щему. Пошел, узнал, что архи­епи­скоп был обнов­лен­цем, рас­ска­зы­вать он начал, я повер­нулся и ушел. Зна­чит, теперь за Вами послал. Я так думаю: “Нашко­дила кошка, ей и ответ давать”. Обнов­лен­цев не пере­ношу, из-за них две­на­дцать лет по лаге­рям мота­юсь, а теперь даже в “смерт­ный” попал без надежды на выход. Не пойду”.

Я пошел к уми­ра­ю­щему. Он лежал без дви­же­ния, слезы текли по лицу. Три­жды пере­кре­стил его и ска­зал, что не мне, про­стому иеро­мо­наху, отпус­кать такие пре­гре­ше­ния. “Вашу испо­ведь, если Гос­подь спо­до­бит выйти живым из этого лагеря, обе­щаю пол­но­стью пере­дать епи­скопу, а он уже с дру­гими иерар­хами решит все. Думаю, что если бы ере­си­арх Арий обра­тился к иерею с прось­бой отпу­стить ему грехи, то тот не имел бы на это кано­ни­че­ского права, так же думаю я о себе”:

Низко покло­нив­шись, ушел и всю ночь молился об архи­епи­скопе, обра­ща­ясь к Гос­поду Иисусу Хри­сту и Пре­свя­той Бого­ро­дице о вра­зум­ле­нии меня, греш­ного. Утром при­шел тата­рин и ска­зал: “Бачка! Твой – того, уже холод­ный, пойду стар­шому скажу”. На меня никто не донес, что поло­вину ночи про­си­дел на нарах рядом с архи­епи­ско­пом, все про­шло благополучно.

Встреча с архи­епи­ско­пом оста­вила в моей душе тяже­лое впе­чат­ле­ние. В этом стран­ном чело­веке жила, каза­лось, искрен­няя вера в Бога, в этом я убе­дился, слу­шая его испо­ведь-при­зна­ние, и одно­вре­менно – неиз­ме­ри­мая под­лость совер­ша­е­мых пре­да­тельств, ослеп­лен­ность и сата­нин­ская идея сло­мать Рус­скую Пра­во­слав­ную Цер­ковь во что бы то ни стало, любыми мето­дами, несмотря ни на что – сде­лать обнов­лен­че­ской. И вер­бовка его в агенты и кон­суль­танты ОГПУ, а потом НКВД, явля­лась не только сла­бо­стью харак­тера и воли, но одним из путей к осу­ществ­ле­нию его гре­хов­ного замысла.

Думаю, что силы зла давно овла­дели душой архи­епи­скопа, в своем обо­льще­нии он искренно думал, что верит в Бога, но охва­тив­шее его зло подав­ляло веру, и он стал игруш­кой в руках тем­ных сил.

В первую свою встречу с вла­ды­кой Афа­на­сием я пол­но­стью пере­дал ему рас­сказ-испо­ведь архи­епи­скопа и его просьбу рас­смот­реть ее с несколь­кими владыками.

Во время моего рас­сказа вла­дыка Афа­на­сий ни разу не пере­бил меня, не задал ни одного вопроса. Мне он ска­зал: “Я знал этого архи­епи­скопа, он про­из­во­дил на меня дво­я­кое впе­чат­ле­ние. Гово­рить об этих впе­чат­ле­ниях не буду, дума­лось, что он – хоро­ший чело­век, но испо­ведь пока­зала дру­гое. Вам, иеро­мо­наху, отпус­кать ска­зан­ное архи­епи­ско­пом было нельзя, хотя мно­гим это может пока­заться жесто­ким и не хри­сти­ан­ским поступ­ком. Когда меня при­мет Пат­ри­арх Алек­сий, сообщу ему об этом. Вы, иеро­мо­нах, посту­пили правильно”.

Один из при­сут­ство­вав­ших спро­сил: “Отец Арсе­ний, Вы не назвали имени архи­епи­скопа”. – “Имя архи­епи­скопа я ска­зал только вла­дыке Афанасию”.

Запи­сала Т. Н. Каменева.
Из архива Т. Н. Каменевой.

Одиночество

1971 г.

Прежде чем начать вос­по­ми­на­ния об о. Арсе­нии, о том, как я впер­вые встре­ти­лась с ним в 1971 г., потом начала при­ез­жать к нему и стала духов­ной доче­рью, необ­хо­димо рас­ска­зать о моей пред­ше­ству­ю­щей жизни.

Мне было сорок восемь лет, когда после недол­гой, но тяже­лой болезни в воз­расте пяти­де­сяти лет умер мой муж Михаил. Дочь Марина уже была к этому вре­мени заму­жем и жила у мужа. Мать мужа – Ека­те­рина Федо­ровна, чело­век уди­ви­тель­ного харак­тера и веры, все­гда жила с нами, зани­ма­ясь вос­пи­та­нием внучки Марины. К Ека­те­рине Федо­ровне, ее вли­я­нию на меня и зна­че­нию в нашей семье еще вер­нусь, умерла она за два года до смерти Миха­ила в воз­расте семи­де­сяти восьми лет.

Я оста­лась в квар­тире одна. До этого жили дружно, любили друг друга, а теперь каж­дая вещь напо­ми­нала о про­шлом: диван, кресло, люби­мая чашка мужа, пла­тье Ека­те­рины Федо­ровны, вещи, остав­лен­ные Мари­ной, кото­рая сей­час неча­сто при­хо­дила ко мне. В ее новой семье была своя бабушка, взяв­шая на себя попе­че­ние о двух­лет­нем внуке Вите. Редко, когда кто-то забо­ле­вал в семье дочери, внука при­во­зили мне “на сохра­не­ние”, и это была боль­шая радость. Так сло­жи­лась жизнь.

Пер­вые месяцы после смерти мужа я была в посто­ян­ных хло­по­тах: надо было поста­вить два памят­ника, офор­мить массу доку­мен­тов, про­дать дачу, кото­рая теперь была не нужна, и мно­гое дру­гое, кроме того, была работа. Вся наша семья была веру­ю­щей, сына Миха­ила Ека­те­рина Федо­ровна вос­пи­тала в вере. Я вышла замуж за него совер­шенно не рели­ги­оз­ной, в школе и в инсти­туте, где учи­лась, была актив­ной ком­со­мол­кой. И только в семье мужа при­шла к Богу под вли­я­нием мужа и Ека­те­рины Федо­ровны, кото­рая была совер­шенно необыч­ным чело­ве­ком, весь духов­ный строй семьи дер­жался на ней. Трудно пове­рить, за два­дцать четыре года сов­мест­ной жизни у нас не про­изо­шло ни одной ссоры, хотя харак­тер у меня был взрыв­ной. Бывало, иду с работы раз­дра­жен­ная, уста­лая, окру­жа­ю­щее давит, вот-вот взо­рвусь, даже боюсь появ­ляться дома, пони­маю, что в таком состо­я­нии могу совер­шить много глу­по­стей. Открою дверь, раз­де­нусь, войду в кухню, Ека­те­рина Федо­ровна взгля­нет на меня и мгно­венно почув­ствует мое состо­я­ние, подой­дет, обни­мет и ска­жет, по-осо­бому лас­ково: “Устала, Настенька”. Я хочу вырваться, а она при­жмет к себе, поце­лует в щеку, пере­кре­стит три­жды, и весь мой взрыв­ной заряд исчез­нет. Так она вела себя и с внуч­кой Мари­ной, лас­кой, доб­рым сло­вом умела заста­вить слу­шаться, и невольно у ребенка сло­жи­лась не только любовь, но и ува­же­ние и пони­ма­ние внут­рен­него пре­вос­ход­ства бабушки, кото­рое также воз­никло и у меня. В пове­де­нии Ека­те­рины Федо­ровны не было ничего наиг­ран­ного, при­ду­ман­ного, про­сто она была такой. Чело­век боль­шой веры, она довольно часто бывала в церкви, в основ­ном – в вос­крес­ные дни. Каж­дый вечер перед сном, несмотря на уста­лость, моли­лась не меньше часа, читая уста­нов­лен­ное пра­вило, а в дни чудо­твор­ных икон Божией Матери или вели­ких свя­тых добав­ляла еще акафист.

Муж Михаил ходил вме­сте со мной в цер­ковь по боль­шим празд­ни­кам, испо­ве­до­ва­лись мы только на Страст­ной неделе один раз в год. Муж рабо­тал науч­ным сотруд­ни­ком в инсти­туте, я окон­чила хими­че­ский факуль­тет педа­го­ги­че­ского инсти­тута и рабо­тала хими­ком на заводе.

Состо­я­ние поки­ну­то­сти, пол­ного оди­но­че­ства, квар­тира, не напол­нен­ная жиз­нью, почти сло­мили меня. На работе, и то не все­гда, ожи­вала, но домой шла угне­тен­ной, подав­лен­ной. Пыта­ясь снять свое состо­я­ние, стала чаще ходить в гости, звать к себе, смот­реть теле­ви­зор, читать и посе­щать цер­ковь вече­ром в суб­боту и утром в вос­кре­се­нье. Начала дома вече­рами молиться, но чув­ство подав­лен­но­сти и оди­но­че­ства не уходило.

Одна­жды вспом­нила, что у Ека­те­рины Федо­ровны была зна­ко­мая Вар­вара Семе­новна, с кото­рой они ездили далеко за Москву в Ростов к свя­щен­нику о. Арсе­нию, воз­вра­тив­ше­муся в 1958 г. из лагеря, и даже несколько раз там ноче­вали. Разыс­кала ста­рую запис­ную книжку Ека­те­рины Федо­ровны, нашла теле­фон и позво­нила. Рас­ска­зала Вар­варе Семе­новне о своем состо­я­нии и попро­сила помочь встре­титься с этим свя­щен­ни­ком (о смерти Ека­те­рины Федо­ровны и моего мужа та знала, так как была на похо­ро­нах). Она, выслу­шав, ска­зала, что пере­зво­нит через неделю. Через неделю раз­дался зво­нок, и Вар­вара Семе­новна сооб­щила, что в бли­жай­шее вос­кре­се­нье я могу поехать с ней.

Утрен­ним поез­дом выехали из Москвы и около двух часов дня при­е­хали в Ростов. Город был ста­рин­ный, но запу­щен­ный, вид­не­лось мно­же­ство купо­лов, веро­ятно закры­тых церк­вей. При­шли, встре­тили нас при­вет­ливо и сразу уса­дили обе­дать. У меня созда­лось впе­чат­ле­ние, что я и раньше бывала в этом доме и встре­ча­лась с сидев­шими за сто­лом людьми. Когда мы усе­лись, а при­е­хав­ших было девять чело­век, вышел из своей ком­наты о. Арсе­ний, про­чел молитвы и всех благословил.

Шел сен­тябрь, было 20 число, на сле­ду­ю­щий день – празд­ник Рож­де­ства Бого­ро­дицы. За сто­лом после обеда о. Арсе­ний подробно рас­ска­зы­вал о дет­стве Божией Матери, упо­мя­нув, что все повест­во­ва­ние осно­вано глав­ным обра­зом на древ­них пре­да­ниях и апо­кри­фах, про­чтен­ных им когда-то на гре­че­ском языке. День для сен­тября был теп­лый. Отец Арсе­ний про­шел в сад, минут через два­дцать меня позвали к нему. Бла­го­сло­вив, он пока­зал рукой на сто­яв­ший рядом с креслом стул. Я села, и он мягко ска­зал: “Рас­ска­жите о себе”. Начала рас­ска­зы­вать, вна­чале сбив­чиво, но потом собра­лась и пове­дала все, что могла вспом­нить о своей жизни до заму­же­ства, о жизни с мужем, о наших вза­и­мо­от­но­ше­ниях, о вере Миха­ила и моей и, конечно, о Ека­те­рине Федо­ровне – самом близ­ком мне когда-то чело­веке и луч­шем из всех, кого я знала, и упо­мя­нула, что она при­ез­жала к нему вме­сте с Вар­ва­рой Семе­нов­ной, с кото­рой я сего­дня при­е­хала. Гово­рила довольно долго, батюшка не пере­би­вал, не зада­вал вопро­сов. Кон­чила и замол­чала. Мол­чал и о. Арсе­ний. Мы сидели под боль­шой липой, еле слышно ветер шеве­лил листья, свет­лые пятна сол­неч­ных лучей от этого пере­бе­гали по траве, было тепло не по-сен­тябрь­ски. Опер­шись руками на под­ло­кот­ники кресла, батюшка был сосре­до­то­чен, взгляд его был устрем­лен поверх моей головы, куда-то в неиз­вест­ную мне даль. Мол­ча­ние затя­ги­ва­лось, и стран­ное вол­не­ние стало охва­ты­вать меня.

“Ана­ста­сия Вла­ди­ми­ровна, – ска­зал о. Арсе­ний, – я вни­ма­тельно слу­шал вас. Вы чув­ству­ете себя оди­но­кой, посто­янно в тоске, но напрасно. Это наду­ман­ное обострен­ное состо­я­ние – не резуль­тат оди­но­че­ства, а дей­ствие без­ду­хов­ного образа жизни. Вы жили с мужем Миха­и­лом, опи­ра­лись на него, рядом была дочь, тре­бо­вав­шая забот и вни­ма­ния, и уди­ви­тельно хри­сти­ан­ский по душе чело­век – мать мужа Ека­те­рина Федо­ровна, кото­рая своей любо­вью, молит­вой к Богу и доб­ро­той объ­еди­няла всех воедино. Это сей­час ушло от Вас, Вы не можете найти место в жизни. Вы сами ухо­дите в состо­я­ние тоски и оди­но­че­ства и при­е­хали ко мне, свя­щен­нику, с уве­рен­но­стью, что пого­во­рив с Вами, я одним сло­вом и молит­вой сразу помогу Вам. Да, ино­гда так бывает, по вели­кой мило­сти Гос­пода, но мы должны вме­сте рабо­тать над выхо­дом из вашего угне­тен­ного состо­я­ния и будем доби­ваться этого с помо­щью Божией, Пре­свя­той Бого­ро­дицы и вашей свя­той Ана­ста­сии Узо­ре­ши­тель­ницы, воз­нося наши молитвы ко Гос­поду Иисусу Хри­сту. Знаю, что Вы любили Ека­те­рину Федо­ровну, пора­жа­лись ее дол­го­тер­пе­нию, вере в Бога, посто­ян­ной помощи окру­жа­ю­щим, удив­ля­ясь, как она все это выно­сит и где нахо­дит силы. Отвечу за нее: Гос­подь давал силы на все за вели­кую любовь к людям и твер­дую и посто­ян­ную молитву к Все­дер­жи­телю. Повто­рите ее путь, и отой­дут тогда все душев­ные невзгоды.

Я слу­шал Вас, но то, что Вы гово­рили, было лишь поверх­но­стью про­жи­той жизни, поступ­ков, гре­хов. Глав­ное – то, что болез­ненно, про­тивно и не хочется пом­нить, Вы не ска­зали, оно оста­лось в тай­ных кла­до­вых сове­сти, воз­можно – из-за лож­ной стыдливости”.

Отец Арсе­ний неко­то­рое время мол­чал, потом, пере­кре­стив­шись и смотря на меня, сжато и кратко повто­рил мой рас­сказ, но все, ска­зан­ное сей­час им, было извле­чено из сокро­вен­ных тай­ни­ков моей души, вся-вся моя жизнь пред­стала в отвра­ти­тель­ных поступ­ках, гре­хах, дей­ствиях. С зами­ра­нием сердца я видела себя в сло­вах, ска­зан­ных о. Арсе­нием. Волна стыда и отвра­ще­ния к самой себе охва­тили меня, захо­те­лось встать и бежать из дома, из города – такой греш­ной даже свя­щен­ник не дол­жен знать меня. Он понял и пове­ли­тель­ным дви­же­нием руки пока­зал на стул, с кото­рого я вско­чила. Ни мужу, никому, никому я нико­гда не рас­ска­зы­вала то, что сей­час слы­шала о себе, меня охва­тил страх.

Я вско­чила, упала перед ним на колени со сло­вами: “Отец Арсе­ний, мне стыдно, про­стите”, – и все, что было на моей сове­сти сокрыто, начала снова рас­ска­зы­вать, хотя все уже было им ска­зано. Отец Арсе­ний, поло­жив руку на мою голову, ска­зал: “Ана­ста­сия Вла­ди­ми­ровна! Я не осуж­даю. Мне Гос­подь дал пройти пять сту­пе­ней духов­ного пости­же­ния жиз­нен­ного пути. Пер­вая сту­пень была пости­же­нием веры, дали мне это моя мать Мария Алек­сан­дровна и вели­кие Оптин­ские старцы о. Нек­та­рий и о. Ана­то­лий, у них я научился молиться, любить людей. На вто­рую сту­пень дали мне под­няться Пат­ри­арх Мос­ков­ский и всея Рос­сии Тихон в крат­кой беседе и архи­епи­скоп Ила­рион (Тро­иц­кий). Тре­тью сту­пень пока­зал про­стой сель­ский свя­щен­ник о. Ила­рион – тезка архи­епи­скопа Ила­ри­она. Чет­вер­той был лагерь особо стро­гого режима (мы назы­вали его “смерт­ным”), где обще­ние с самыми раз­ными лагер­ни­ками откры­вало и духовно пре­крас­ные души людей, и самые страш­ные души, охва­чен­ные неиз­ме­ри­мой зло­бой, соеди­нен­ные с тем­ными силами. И пятая сту­пень – мое пас­тыр­ское слу­же­ние и обще­ние с вами, моими духов­ными детьми. Это научило меня нико­гда не осуж­дать никого, ибо ска­зано в одной из молитв: “Несть чело­век, иже жив будет, и не согрешит”.

Помните, вся наша вера утвер­жда­ется на любви к Богу, ко Пре­свя­той Бого­ро­дице, на почи­та­нии свя­тых, и это мы выра­жаем в посто­ян­ных молит­вах, а также в без­от­каз­ной любви к людям, в помощи им. Всеми все­гда говорю еван­гель­скими сло­вами: воз­люби Гос­пода Бога тво­его всем серд­цем твоим, всем разу­ме­нием твоим и ближ­него сво­его, как самого себя.

Разве Вы оди­ноки? В Вашей квар­тире нахо­дятся иконы: Гос­пода Иисуса Хри­ста, Пре­свя­той Бого­ро­дицы, Вашей свя­той Ана­ста­сии Узо­ре­ши­тель­ницы, Ангела Хра­ни­теля, Архан­гела Миха­ила, веро­ятно есть и дру­гие. Если чув­ство тоски и оди­но­че­ства охва­тит душу, подой­дите и помо­ли­тесь, тогда тем­ные силы исчезнут.

Каж­дый день читайте одну главу Еван­ге­лия. В четы­рех Еван­ге­лиях 89 глав, за год про­чтете весь круг четыре раза. С малых лет я читаю Еван­ге­лие по одной главе в день, пять­де­сят лет – иеро­мо­нах и почти еже­дневно совер­шаю слу­же­ние, и каж­дый раз нахожу в чита­е­мой главе новое и богодухновенное.

Будьте с людьми, помо­гайте им, кем бы они ни были – сослу­живцы, зна­ко­мые, род­ные, – всем помо­гайте, и окру­жа­ю­щие пой­мут, что такое хри­сти­а­нин и при­дут к Церкви, к Богу”.

Повторю ста­рую и много раз кем-то ска­зан­ную фразу: душа моя “навсе­гда легла в ладони” старца о. Арсе­ния. Утром я испо­ве­до­ва­лась и уез­жала со спо­кой­ной душой. Перед отъ­ез­дом батюшка ска­зал мне при всех при­сут­ству­ю­щих: “При­ез­жайте чаще ко мне без пре­ду­пре­жде­ния. Когда меня будут при­во­зить в Москву, при­хо­дите, Вам сообщат”.

По при­езде в Москву посту­пила во всем по совету о. Арсе­ния. В Москве на квар­ти­рах его духов­ных детей встре­ча­лась с ним шесть раз, в Ростов ездила, но не более одного раза в два–три месяца.

Отец Арсе­ний для людей был источ­ни­ком, из кото­рого любовь изли­ва­лась неис­чер­па­е­мым пото­ком, и жаж­ду­щий мог подойти, зачерп­нуть эту любовь гор­стью руки, выпить и пере­дох­нуть от жиз­нен­ных тягот и гре­хов или, напол­нив до краев взя­тый сосуд, уне­сти его и пить дома, посте­пенно рас­хо­дуя полученное.

Встре­ча­ясь с ним, все­гда ухо­дила от него напи­тан­ная любо­вью, с настав­ле­ни­ями, сове­тами и помо­щью, но пер­вая встреча с ним в 1971 г. послу­жила осно­вой моего духов­ного перерождения.

Ана­ста­сия Вла­ди­ми­ровна Корсакова.
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г.).

Разведчик

10 декабря 1972 г.

В 1972 г. 10 декабря, в день иконы Божией Матери, име­ну­е­мой “Зна­ме­ние”, я при­е­хал к о. Арсе­нию и уви­дел сола­гер­ника Инно­кен­тия Вла­ди­ми­ро­вича, с кото­рым не встре­чался более пяти лет, оба обра­до­ва­лись; потом при­е­хал Кон­стан­тин Про­зо­ров. Все мы по воле Божией были в про­шлом в одном лаг­пункте и даже бараке – чет­веро: о. Арсе­ний, Кон­стан­тин, о. Инно­кен­тий и я, Сера­фим Сази­ков. Годы нало­жили свой отпе­ча­ток на каж­дого из нас. Меньше кос­ну­лись о. Арсе­ния, но все чаще и чаще он целыми днями лежал на диване, бес­пре­рывно молясь или бесе­дуя с при­е­хав­шими; вре­ме­нами его уво­зили в Москву и поме­щали в клиники.

В этот при­езд батюшка чув­ство­вал себя хорошо, и каж­дый из нас с ним гово­рил и сове­то­вался, на сле­ду­ю­щий день должны были при­ча­щаться. Вече­ром в сто­ло­вой собра­лись один­на­дцать чело­век, было тес­но­вато, но уютно и доб­ро­же­ла­тельно. Отец Арсе­ний обра­тился к о. Инно­кен­тию с прось­бой рас­ска­зать о его при­ходе к Богу.

В послед­ние годы с такими прось­бами он обра­щался ко мно­гим, счи­тая это необ­хо­ди­мым и полез­ным для слу­ша­ю­щих. Един­ствен­ным, кто не рас­ска­зы­вал о своей жизни, был я, быв­ший уго­лов­ник, “вор в законе”, порвав­ший с про­шлым, при­шед­ший к Богу и Церкви еще в лагере под духов­ным вли­я­нием о. Арсения.

Отец Инно­кен­тий начал рассказывать:

“Был в армии началь­ни­ком группы раз­ведки, забра­сы­вали в глу­бо­кий тыл к нем­цам, соби­рали по кру­пи­цам све­де­ния, необ­хо­ди­мые коман­до­ва­нию, и пере­да­вали по рации. Ино­гда, если скла­ды­ва­лась бла­го­при­ят­ная обста­новка, немцы не обна­ру­жи­вали нас, тогда задер­жи­ва­лись на два–три месяца, а то и больше, живя в лесу в зем­лян­ках, раз­ру­шен­ных дерев­нях; рас­хо­ди­лись по мест­но­сти, рас­спра­ши­вали жите­лей, сут­ками лежали в кустах у дорог, желез­но­до­рож­ных стан­ций, аэро­дро­мов, скла­дов, наблю­дая и наблю­дая. Работа смер­тельно опас­ная, гибли отдель­ные бойцы, поги­бали группы сразу при десан­ти­ро­ва­нии на вра­же­ской тер­ри­то­рии. У нем­цев суще­ство­вали спе­ци­аль­ные под­раз­де­ле­ния для борьбы с нашими раз­вед­груп­пами. Как пра­вило, боль­шин­ство выбро­шен­ных раз­вед­групп погибало.

Это вступ­ле­ние, для озна­ком­ле­ния с рабо­той в тылу про­тив­ника. В группы вхо­дили не про­сто сол­даты, а спе­ци­аль­ный кон­тин­гент обу­чен­ных людей, часть кото­рых должна была в совер­шен­стве знать немец­кий язык. Эти люди окан­чи­вали спе­ци­аль­ные курсы, инсти­туты ино­стран­ных язы­ков или про­сто хорошо знали язык. В состав группы обя­за­тельно вхо­дили жен­щины, им было проще вести раз­ведку среди граж­дан­ского насе­ле­ния. Все участ­ники воору­жа­лись пер­во­класс­ным огне­стрель­ным и холод­ным ору­жием, граж­дан­ской одеж­дой и без­упреч­ными документами.

Забро­сили нас далеко от Москвы, за Минск, под город Лида. Нашли опу­стев­шую сожжен­ную деревню и в камен­ном под­вале сожжен­ного дере­вян­ного дома, сто­яв­шего на окра­ине, рас­по­ло­жи­лись. Сбро­сили группу из восьми чело­век на лес, из них три жен­щины; выбра­лись с тру­дом, собрали кон­тей­неры с гру­зом и при­сту­пили к работе.

В задачу группы вхо­дила раз­ведка, в исклю­чи­тель­ных слу­чаях, если попа­дался важ­ный объ­ект, раз­ре­ша­лась дивер­сия, но это обна­ру­жи­вало нас. Для того чтобы вы могли понять даль­ней­шие осо­бен­но­сти нашей работы, дол­жен ска­зать, что при­хо­ди­лось обя­за­тельно захва­ты­вать отдель­ных немец­ких воен­но­слу­жа­щих, допра­ши­вать, узна­вать у них рас­по­ло­же­ние шта­бов, воин­ских частей, скла­дов, дви­же­ние поез­дов, а потом расстреливать.

Рас­стрел был обя­за­те­лен и для всех чле­нов группы все­гда был тяже­лым делом: уби­вали не в бою, а без­за­щит­ного чело­века, хотя и врага. Жалели, но друг другу гово­рить об этом не могли, боя­лись. Рас­стрел был необ­хо­дим, жесток, но взя­того в плен сол­дата или офи­цера отпу­стить не допус­ка­лось – он немед­ленно сооб­щит о нахож­де­нии группы, и она будет уни­что­жена; то же при­хо­ди­лось делать с мест­ными жите­лями, если они дога­ды­ва­лись, кто мы, о поли­цаях и ста­ро­стах гово­рить не при­хо­дится, все понятно.

Был октябрь, непро­лаз­ная грязь, дождь со сне­гом, про­ни­зы­ва­ю­щий до костей ветер. Рабо­тали без потерь, захва­тили пооди­ночке один­на­дцать немец­ких воен­но­слу­жа­щих, полу­чили раз­вед­дан­ные, сооб­щили в центр. Сожжен­ную деревню с теп­лым под­ва­лом при­шлось поки­нуть, непо­да­леку рас­по­ло­жи­лась немец­кая тан­ко­вая часть. Ушли в лес, трудно стало с пита­нием, немец­кие доку­менты, взя­тые нами при заброске, уста­рели, что услож­нило пере­дви­же­ние по тер­ри­то­рии врага, кон­ча­лись про­дукты и сади­лись элек­тро­ба­та­реи для рации. Сооб­щили в центр. Нам сбро­сили ночью с У‑2 кон­тей­неры, но неудачно, про­изо­шел боль­шой раз­брос. Два дня обша­ри­вали лес, мно­гое нашли, основ­ное – бата­рейки – не разбились.

Пере­хожу к глав­ному. Жили в зем­лян­ках в лесу, рас­хо­ди­лись, оде­тые в граж­дан­скую одежду, но воору­жен­ные, отсут­ство­вали ино­гда по два–три дня. В зем­лянке все­гда дежу­рила смен­ная радистка и боец охраны. В один поход пошли вчет­ве­ром: лей­те­нант, млад­ший лей­те­нант, вто­рая радистка Ира и я. Зашли далеко, кило­мет­ров за трид­цать, и уви­дели неболь­шую цер­ковь и рядом дом. Шел про­лив­ной дождь, леде­ня­щий, с мел­кой снеж­ной кру­пой, одежда про­мокла насквозь, мы замер­зали. Вер­нуться на базу не могли, слиш­ком далеко ото­шли, и решили под видом пар­ти­зан зайти в дом; шаг был рис­ко­ван­ный, но дру­гого выхода не было. Посту­чали, вошли, впу­стили без­ро­потно, да и как не впу­стить, ору­жием обве­шаны. В доме нахо­ди­лись: муж­чина сред­них лет, моло­дая жен­щина, девочка лет десяти и маль­чик пяти-шести лет. Раз­де­лись, одежду поло­жили сушить на печку, ору­жие при себе, млад­шего лей­те­нанта на охрану у двери поста­вили, окна зана­ве­шены. Хозяйка, кра­си­вая при­вет­ли­вая жен­щина, молча, не спра­ши­вая, достала боль­шую кастрюлю горя­чей кар­тошки, хлеб и миску с тво­ро­гом, ска­зав: “Кушайте на здо­ро­вье”. Наелись до отвала, своих кон­сер­вов доба­вили; сме­нили млад­шего лей­те­нанта и поса­дили есть.

Начали рас­спра­ши­вать муж­чину: что? где? кто? Отве­чает спо­койно и, кажется, прав­диво. Допра­ши­вали часа два, не только его, но и жен­щину. Муж­чина ока­зался свя­щен­ни­ком, звали Пет­ром, жену – Оль­гой. Закон­чили раз­го­вор, и о. Петр ска­зал: “Мест­ных пар­ти­зан всех знаю, ко мне часто захо­дят то за одним, то за дру­гим, не отка­жешь. Пар­ти­заны и при­хо­жане гово­рили, совет­ская армия забро­сила в наш район дивер­си­он­ную группу. Вы не из нее будете? Немцы всю мест­ность про­че­сы­вают, вас ищут”. Этим вопро­сом о. Петр под­пи­сал смерт­ный при­го­вор всей семье, он понял: мы – не партизаны.

Про­жили два дня, ото­гре­лись, отъ­елись. В дом Ольга никого не впус­кала, говоря, что о. Петра нет дома, корову доила, за жив­но­стью уха­жи­вала, за ней кто-нибудь из нас с авто­ма­том ходил. Надо было ухо­дить, а перед этим уве­сти семью в лес и рас­стре­лять. Маль­чик Сережа при­вя­зался ко мне, девочка Женя вози­лась с радист­кой Ирой, кото­рая и сама была почти девочка-под­ро­сток. Отец Петр, матушка Ольга и дети часто моли­лись вслух, а о. Петр почти все время молился перед иконами.

Вече­ром мы ухо­дили; при­ка­зали одеться всей семье и ска­зали – пой­дем в лес. Отец Петр и Ольга все поняли, поблед­нели, о. Петр попро­сил раз­ре­ше­ния при­ча­стить семью запас­ными Дарами. Мы не знали, что такое при­ча­стие и Свя­тые Дары, но я раз­ре­шил. Подойдя к ико­нам, все долго моли­лись, потом о. Петр при­ча­стил Ольгу, Евге­нию, Сер­гея и при­ча­стился сам, бла­го­сло­вил каж­дого, в том числе и нас; подойдя к шкафу, достал воду, окро­пил дом и каж­дого из нас, обнял своих домо­чад­цев и изме­нив­шимся голо­сом ска­зал: “Мы готовы к смерти”. Он пони­мал – ни просьбы, ни уни­же­ния ничего не изме­нят. Я посмот­рел на своих и уви­дел: каж­дый был про­тив расстрела.

Ира тихо ска­зала: “Коман­дир, может, не надо?” Я про­мол­чал. Лей­те­нант и млад­ший лей­те­нант были рас­те­ряны, мрачны, никто из них не знал, кому я поручу рас­стрел. Детей рас­стре­ли­вать до тех пор не при­хо­ди­лось, да и о. Петр и Ольга ни в чем не были вино­ваты. Все участ­ники нашей группы были непло­хие люди; взяты в армию потому, что знали немец­кий язык, направ­лены в даль­нюю раз­ведку, ника­кого отно­ше­ния к сле­до­ва­те­лям-сади­стам из НКВД не имели.

Вышли, пошли лесом, про­шли кило­метра два до какого-то оврага, при­ка­зал оста­но­виться. Рас­стрел о. Петра, Ольги, детей был не воен­ной акцией, вызван­ной необ­хо­ди­мо­стью, а самым насто­я­щим убий­ством ни в чем не повин­ных людей. И в то же время отпу­стить их я не мог, потому что любой член нашей группы, согласно при­казу, был тогда обя­зан застре­лить меня, а потом семью о. Петра. Видел, что лей­те­нанты и радистка были про­тив рас­стрела, воз­можно, сей­час мы бы дого­во­ри­лись, но я не знал, кто из них рабо­тал аген­том СМЕРШа (рас­шиф­ро­вы­ва­лось “смерть шпи­о­нам”, ино­гда рас­шиф­ро­вы­вали по-дру­гому) и потом донес бы на всех, мы боя­лись друг друга. Я при­нял реше­ние: при­ка­зал лей­те­нан­там и радистке идти к ста­рым око­пам – месту встречи – и ждать меня. Уви­дел непод­дель­ную радость на их лицах, что не им при­дется рас­стре­ли­вать, мгно­венно повер­ну­лись и быстро пошли, боясь, не пере­ду­маю ли я. При­жав­шись друг к другу, сто­яли о. Петр, Ольга и дети, громко и отчет­ливо читая молитвы. Руки Ольги охва­тили детей, не защи­щая, а соеди­няя воедино. Отец Петр мед­ленно под­ни­мал руку, бла­го­слов­ляя семью и даже меня. Смот­рел я на них, и меня била нерв­ная дрожь. Вера в Бога в этих сто­яв­ших передо мной людях пре­вос­хо­дила страх смерти; ожи­дая ее, никто не пла­кал, не про­сил о пощаде меня, вер­ши­теля их судьбы, – они моли­лись, пре­дав свою жизнь Гос­поду, Его воле.

Я подо­шел к о. Петру; не заме­чая меня, он про­дол­жал молиться. Только на лице Ольги про­мельк­нули испуг и мольба. “Отец Петр! По жесто­ким зако­нам войны я обя­зан рас­стре­лять всю семью, но не могу, не буду, это – убий­ство! Идите, но покля­ни­тесь, что не ска­жете о нашей группе, никто не дол­жен знать, никто!” – “Клятву иерей давать не может, но за себя, Ольгу, Евге­нию, Сер­гея обе­щаю: никто не узнает о том, что вы при­хо­дили. Обе­щаю!” Достал наперс­ный крест, поце­ло­вал его, при­ло­жил к моим губам, ска­зав: “Бла­го­дарю Тебя, Гос­поди, за вели­кую милость, явлен­ную нам, греш­ным. Пре­свя­тая Бого­ро­дица, бла­го­дарю Тебя! Да свя­тится Имя Твое!” И, обра­ща­ясь ко мне, про­ро­че­ски про­из­нес: “Вы при­дете к Богу, обре­тете веру, Цер­ковь. Прой­дете труд­но­сти, но Гос­подь сохра­нит Вас”, – и покло­нился мне. Подо­шла Ольга, пере­кре­стила, обняла, и, упав на колени, поце­ло­вала мне руку. Женя также поце­ло­вала меня, Сережу я обнял. Пре­ду­пре­дил, что дам авто­мат­ную оче­редь в землю, чтобы мои бойцы слы­шали выстрелы. Выстре­лил и, не обо­ра­чи­ва­ясь, быстро пошел. За дол­гие годы войны у меня было впер­вые ощу­ще­ние внут­рен­ней радо­сти, теп­лоты, света.

Пред­ва­ряю ваши вопросы. Кто я? Откуда? Роди­тели? Обра­зо­ва­ние? Моск­вич, родился в 1917 г., окон­чил МВТУ в 1938 г., рабо­тал на заводе кон­струк­то­ром. Отец и мать пре­по­да­вали в этом же инсти­туте, отец – сопро­тив­ле­ние мате­ри­а­лов, мать – немец­кий и англий­ский языки. Мама и папа выросли до рево­лю­ции в семьях про­грес­сив­ных про­фес­со­ров, сочув­ство­вав­ших рево­лю­ци­он­ному дви­же­нию, счи­тав­ших хоро­шим тоном не верить в Бога и осме­и­вать Цер­ковь, попов, так же вос­пи­тали и меня. Дома ради прак­тики гово­рили на немец­ком или англий­ском, поэтому я в совер­шен­стве знал немец­кий язык. В воен­ко­мате в моем деле было запи­сано: “Вла­деет немец­ким и англий­ским”, что и решило мою судьбу при взя­тии на воен­ную службу. Напра­вили в спе­ци­аль­ную раз­ве­ды­ва­тель­ную школу, а в начале 1942 г. забро­сили впер­вые за Смо­ленск. К началу войны мне испол­ни­лось 24 года.

Кон­чи­лась война, я вер­нулся в Москву, женился на быв­шей радистке Ирине. Пред­ло­жили рабо­тать в раз­ведке – отка­зался, вер­нулся на завод. Все шло хорошо, но в апреле 1952 г. меня аре­сто­вали как шпи­она ино­стран­ной раз­ведки, завер­бо­ван­ного нем­цами в 1943 г. на вра­же­ской территории.

Сидел в Бутыр­ках, в Таган­ской тюрьме. Пер­вый допрос состо­ялся через две недели после аре­ста, допра­ши­вала мило­вид­ная при­ят­ная жен­щина, назвала фами­лию: “сле­до­ва­тель Воро­нец”, запом­нив­шу­юся на всю жизнь. Допра­ши­вала доб­ро­же­ла­тельно, в раз­го­воре была мяг­кой. Через неделю вызвала вто­рично, допра­ши­вала в Таган­ской тюрьме. Но сей­час Воро­нец пока­зала себя дру­гим чело­ве­ком: “Давай при­зна­вайся, под­пи­сы­вай, ты у меня заго­во­ришь”. Я отка­зался, отвели в какой-то блок, ста­щили брюки, белье, бро­сили на цемент­ный пол, спи­ной кверху, раз­дви­нули ноги и начали бить рези­но­вым шлан­гом. Боль пре­вос­хо­дила воз­мож­ность сдер­жи­вать себя. Пала­чей было пять чело­век, один сидел на моей голове, двое при­да­вили ноги, а двое били. Сле­до­ва­тель Воро­нец при­сут­ство­вала при пыт­ках, пода­вая команды: “Силь­нее, еще, еще, по этому бейте”. В камеру идти не мог, охрана волокла за ноги, голова билась об уступы, пороги.

Не обви­няйте меня в сла­бо­сти, такие пытки чело­век выне­сти не может. На тре­тьем допросе “при­знался”, что я шпион, завер­бо­ван­ный нем­цами, гото­вил тер­ро­ри­сти­че­ский акт. При всех пыт­ках при­сут­ство­вала Воро­нец, давая команды изби­вав­шим меня палачам.

В камере допро­сов, под­пи­сав про­то­колы с при­зна­нием, ска­зал Воро­нец: “Граж­да­нин сле­до­ва­тель! Вы зна­ете, я не вино­ват”. – “Дура­чок! Нам надо набрать участ­ни­ков орга­ни­за­ции, вот ты и попал. У нас не такие при­зна­ются, ты мел­кая сошка, вша для чис­лен­но­сти, попал к нам – под­пи­сы­вай, что сле­до­ва­тель гово­рит”. Вне­запно лицо ее иска­зи­лось зло­бой, поток гряз­ных руга­тельств изверг­нулся на меня: “Сам Лав­рен­тий Пав­ло­вич9 сле­дит за созда­нием орга­ни­за­ции, а мне с тобой возиться при­хо­дится, нервы свои пор­тить на такое дерьмо, как ты”, – и уда­рила несколько раз по лицу.

При­го­во­рили к рас­стрелу, но, не объ­явив замену рас­стрела лаге­рем, напра­вили в лагерь особо стро­гого режима, что озна­чало по зако­нам ГУЛАГа: при “чистке” лагеря мог быть в любой день рас­стре­лян. В 1952 г в лагере встре­тился с о. Арсе­нием, стал веру­ю­щим, нашел Бога, осо­знал гре­хов­ность про­жи­той жизни. Воз­никло жела­ние замо­лить про­шлое, стать свя­щен­ни­ком. О лагере рас­ска­зы­вать не буду, о них много напи­сано. Для меня лагерь – обре­те­ние Гос­пода через о. Арсе­ния, и муче­ния, пере­не­сен­ные в нем, – в малой сте­пени искуп­ле­ние прежде совер­шен­ных гре­хов, так мне хоте­лось думать.

Осво­бо­дили из лагеря в марте 1955 г., до все­об­щей поваль­ной реа­би­ли­та­ции. Дали справку, вер­нулся в Москву. Ирину и детей не тро­нули, квар­тира сохра­ни­лась. Ирина ничего не знала обо мне, думая, что я погиб в лаге­рях или рас­стре­лян, на запросы в НКВД не отве­чали. Сооб­щить, что жив, я не мог, пере­писка из осо­бых лаге­рей запре­ща­лась. Гос­подь ока­зал милость мне, соеди­нив с Ири­ной – быв­шей радист­кой в группе, радостно и без­ого­во­рочно при­няв­шей веру в Бога и став­шей бес­смен­ной помощ­ни­цей во мно­гих делах, а впо­след­ствии и в церкви.

Вышел из лагеря почти на три года раньше о. Арсе­ния, он дал мне адреса несколь­ких своих духов­ных детей. В декабре 1956 г. встре­тился с ними, сооб­щил, что он жив, но они уже знали, полу­чив от него письма. Запрет на пере­писку был снят, и двое или трое из них даже ездили в лагерь и встре­ча­лись с о. Арсе­нием. Осо­бое уча­стие во мне при­няли Ната­лия Пет­ровна и Мария Алек­сан­дровна. Они помогли кре­ститься в заго­род­ной церкви, испо­ве­до­ваться и при­ча­щаться реко­мен­до­вали ходить в цер­ковь св. Нико­лая – Николы в Куз­не­цах к свя­щен­нику о. Все­во­лоду Шпил­леру10, с кото­рым обо мне пред­ва­ри­тельно пере­го­во­рили, кратко рас­ска­зав о моей жизни. Ната­лия Пет­ровна при­шла со мной в цер­ковь, позна­ко­мила с о. Все­во­ло­дом. Он ска­зал: “Прежде чем буду Вас испо­ве­до­вать, рас­ска­жите подробно о своей жизни, по окон­ча­нии литур­гии побе­се­дую с Вами. Подо­ждите”. Цер­ковь была полна народа, в основ­ном жен­щи­нами. Дождался окон­ча­ния литур­гии, но ждал еще долго, к о. Все­во­лоду под­хо­дили и под­хо­дили при­хо­жане, вре­ме­нами он взгля­ды­вал на меня, давая понять, что пом­нит обо мне. “Пой­демте”, – и мы пошли, в свод­ча­той ком­нате он уса­дил меня за стол, сел сам. Пожи­лая жен­щина, потом узнал – его жена, матушка, при­ня­лась кор­мить нас обе­дом. Обед окон­чился, гово­рили мы очень долго. Этот раз­го­вор был одно­вре­менно бесе­дой и испо­ве­дью, в кото­рой я пытался рас­крыть свою душу до осно­ва­ния. Отец Все­во­лод неча­сто зада­вал вопросы, но если зада­вал, то извле­кал из тай­ни­ков моей души самое основ­ное, что я и сам не все­гда пони­мал. Рас­ска­зано было все: жизнь до армии, работа в раз­вед­группе, под­го­товка к рас­стрелу семьи о. Петра, допросы в НКВД, лагерь и встреча с о. Арсе­нием, бла­го­даря кото­рой я при­шел к вере. Отец Все­во­лод долго и вни­ма­тельно рас­спра­ши­вал меня об о. Арсе­нии: где он слу­жил? В какой церкви? К сожа­ле­нию, я этого не знал и отве­тил, что Ната­лия Пет­ровна и Мария Алек­сан­дровна – его духов­ные дети и могут подробно отве­тить на эти вопросы. Я мог рас­ска­зать только о той духов­ной помощи, кото­рую ока­зал он мне, и о том, сколько заклю­чен­ных при­во­дил к Богу в лагере осо­бого режима. Отец Все­во­лод задум­чиво ска­зал мне: “Я в Союз при­е­хал не так давно и о таком мос­ков­ском свя­щен­нике не слы­шал”. С этого дня я стал его духов­ным сыном, а жена Ирина – духов­ной доче­рью о. Все­во­лода, мы пол­но­стью испол­няли все его духов­ные советы и настав­ле­ния. Мы часто бывали в Николо-Куз­не­цах вме­сте с Ириной.

При­мерно в 1958 г. у меня воз­никло непре­одо­ли­мое жела­ние стать свя­щен­ни­ком, на это о. Все­во­лод гово­рил: “Ваш путь до при­ня­тия свя­щен­ства еще очень долог. Поду­майте, духов­ного обра­зо­ва­ния у Вас нет, в семи­на­рию, уве­рен, за соде­ян­ное в про­шлом Вас не возь­мут, и воз­раст не тот. Ни один архи­ерей не риск­нет посвя­тить Вас, да и я не смогу дать Вам на это бла­го­сло­ве­ние. Ваш путь до при­ня­тия свя­щен­ства еще очень долог, надо пройти доро­гой очи­ще­ния от совер­шен­ных зло­де­я­ний (он так и ска­зал, “зло­де­я­ний”), и это будет дол­гим и труд­ным. Вы будете иереем, но только по вели­кому соиз­во­ле­нию Гос­пода, и мне это не ведано. Глав­ное, моли­тесь и кай­тесь, умо­ляйте Бога о про­ще­нии, прой­дут годы, и Гос­подь все решит”.

Одна­жды я попы­тался оправ­даться, ска­зав, что рабо­той в раз­вед­группе мы спасли на фрон­тах войны десятки тысяч наших сол­дат. “Это верно, но руки свои обли­вали кро­вью уби­ва­е­мых или отда­вали под­чи­нен­ным при­казы о рас­стреле, а это смерт­ный грех, совер­шен­ный не один раз, даже если Вы испол­няли при­каз коман­до­ва­ния. Моли­тесь о про­ще­нии и кайтесь”.

В 1958 г. вновь встре­тился с о. Арсе­нием, рас­ска­зал, что более двух лет моим духов­ни­ком явля­ется о. Все­во­лод Шпил­лер, насто­я­тель церкви Николо-Куз­нецы – св. Нико­лая Чудо­творца, но, однако, попро­сил о. Арсе­ния взять меня под свое духов­ное руко­вод­ство, учи­ты­вая, что к вере еще в лагере при­вел меня он. Отец Арсе­ний в начале раз­го­вора ничего не отве­тил мне, но, подробно рас­спро­сив об о. Все­во­лоде, ска­зал, что он – свя­щен­ник боль­шой внут­рен­ней силы и духов­но­сти, и ему, о. Арсе­нию, не должно брать на себя руко­вод­ство мной, потому что уже несколько лет моим духов­ни­ком явля­ется о. Все­во­лод, и духов­ный отец дол­жен быть только один, при нали­чии двух духов­ных отцов воз­ник­нет воз­мож­ность полу­че­ния раз­ных духов­ных сове­тов, что при­ве­дет к пло­хим резуль­та­там. Духов­ный отец может быть только один, так же, как не бывает двух отцов у рож­ден­ного ребенка.

Несколько раз я гово­рил с о. Арсе­нием о своем жела­нии стать иереем. Более девяти лет не полу­чал бла­го­сло­ве­ния от о. Все­во­лода на при­ня­тие сана иерея, точно такого же мне­ния при­дер­жи­вался и о. Арсе­ний. Одна­жды после дол­гого раз­го­вора со мной он напи­сал письмо о. Все­во­лоду, пере­дан­ное ему Марией Алек­сан­дров­ной, и знаю, что полу­чил от о. Все­во­лода ответ. Вопрос о моем посвя­ще­нии так и остался нере­шен­ным, но в 1968 г. по соиз­во­ле­нию Гос­подню про­изо­шло необычное.

Еще раньше, посто­янно вспо­ми­ная семью о. Петра, решили с Ири­ной поехать под г. Лида, встре­титься с семьей, попро­сить про­ще­ния и их молитв. Про­шло более два­дцати лет, мно­гое изме­ни­лось. При­е­хав, помы­та­ри­лись, но храм разыс­кали; в нем шла служба, слу­жил дру­гой свя­щен­ник. Дома, где жил о. Петр, не было, сго­рел после войны. Стали рас­спра­ши­вать, фами­лию не знаем, только имя о. Петр. Отве­чают, свя­щен­ни­ков каж­дый год меняют, только при­жи­вется, – куда-то пере­во­дят, нового при­сы­лают, у нас “отцов Пет­ров” несколько было, никто тол­ком отве­тить не мог. Однако древ­няя ста­рушка за свеч­ным ящи­ком поняла, какого о. Петра спра­ши­ваем, ска­зала при­бли­зи­тель­ный адрес.

Поехали на север Бело­рус­сии, разыс­кали неболь­шой город, нашли одну-един­ствен­ную в городе цер­ковь, сильно повре­жден­ную, но служба в ней шла. Спро­сили, где живет о. Петр, пошли на квар­тиру. Открыла дверь матушка Ольга, время бро­сило на ее облик сетку мор­щи­нок, немного рас­пол­нела, но по-преж­нему была кра­сива. Узнав, что ищем о. Петра, ска­зала: “Он в церкви”. Попро­сили раз­ре­ше­ния подо­ждать. Ольга тре­вожно взгля­ды­вала на нас, чего-то опа­са­ясь, но подо­ждать разрешила.

Надо отме­тить, что в эти годы, да и в после­ду­ю­щие, на всей тер­ри­то­рии Бело­рус­сии гоне­ния на Пра­во­слав­ную Цер­ковь были жесто­кими, ста­вился вопрос о том, чтобы объ­явить рес­пуб­лику ате­и­сти­че­ской и без­бож­ной. Спро­сил Ольгу про дочь Женю, сына Сер­гея, – с удив­ле­нием отве­тила: дочь вышла замуж и живет под Ряза­нью, Сер­гей окон­чил вуз и рабо­тает в Мин­ске, и спро­сила: “Кто Вы? И откуда зна­ете наших детей?” Конечно, посту­пил глупо, встал, подо­шел к ней, взял за плечи и про­из­нес: “Ольга, не узна­ете?” Вна­чале испу­га­лась, сбро­сила руки, пере­кре­сти­лась, отшат­ну­лась, отча­янно покрас­нела и со сло­вами: “Это вы? Это вы?” – обняла меня и, плача, рас­це­ло­вала. В этот момент с улицы вошел о. Петр, сме­ясь, ска­зал: “Матушка! Кого рас­це­ло­вы­ва­ешь?” – “Петр! Петр! Посмотри, кто при­е­хал!” Подо­шла Ирина, и мы, упав на колени, про­сили про­ще­ния за про­шлое у о. Петра и матушки Ольги. Радость охва­тила нас, у всех по лицам текли слезы.

С этого вре­мени почти каж­дый год я при­ез­жал с Ири­ной к о. Петру и матушке Ольге на четыре-пять дней. Конечно, рас­ска­зал о своей жизни в лагере, об о. Арсе­нии, сде­лав­шем меня веру­ю­щим, о своем духов­ном отце – про­то­и­е­рее Все­во­лоде Шпил­лере, о кото­ром он уже слы­шал, бывая в Москве, и, конечно, о своем завет­ном жела­нии стать иереем. Отец Петр и Ольга при­ез­жали к нам в Москву и в один из при­ез­дов поехали (с раз­ре­ше­ния) к о. Арсе­нию, потом эти встречи повторялись.

В 1968 г. мы при­е­хали к о. Петру, и он ска­зал, что гово­рил со своим дру­гом, пра­вя­щим Вла­ды­кой11, рас­ска­зал про мою жизнь, раз­вед­группу, лагерь, о том, что я – духов­ный сын о. Все­во­лода, кото­рого Вла­дыка знал в 1950 г., будучи сту­ден­том Мос­ков­ской Духов­ной Семи­на­рии, о моем зна­нии цер­ков­ной службы. Вла­дыка выслу­шал о. Петра и ска­зал, чтобы по при­езде я обя­за­тельно с о. Пет­ром при­е­хал к нему. Мы при­шли, Вла­дыка при­нял нас, долго гово­рил со мной и в день пере­не­се­ния мощей свя­щен­но­му­че­ника Игна­тия Бого­носца, 11 фев­раля, посвя­тил меня в сан иерея, нака­нуне состо­я­лось посвя­ще­ние в диа­кона. Время сей­час нена­деж­ное, имя Вла­дыки не назову, можно нане­сти ему вред.

При­е­хал в Москву иереем и сразу пошел в храм Николы в Куз­не­цах к о. Все­во­лоду. Он очень уди­вился, что я без бла­го­сло­ве­ния духов­ного отца при­нял сан и был недо­во­лен, но, помо­лив­шись, ска­зал: “Да будет, Гос­поди, воля Твоя”, обнял, бла­го­сло­вил и поце­ло­вал, пони­мая, что, воз­можно, я еще недо­стоин, но все совер­ши­лось. Служу в Бело­рус­сии, но духов­ным отцом по-преж­нему оста­ется о. Все­во­лод, а о. Арсе­ний живет во мне гро­мад­ным духов­ным нача­лом, из кото­рого чер­паю внут­рен­нюю духов­ность и силу. Отец Арсе­ний не одоб­рил мое ско­ро­па­ли­тель­ное посвя­ще­ние без бла­го­сло­ве­ния духов­ника о. Все­во­лода и слово в слово повто­рил: “Да будет, Гос­поди, воля Твоя”. То же, что ска­зал и о. Всеволод.

Я понял, что Бог есть, уви­дев, как о. Петр, Ольга и дети гото­ви­лись при­нять смерть, так могли уми­рать люди, глу­боко веря­щие в Него. Скры­вать не буду, рас­ска­зы­вать вам о своей жизни было мне нелегко”.

Задум­чи­вый и отре­шен­ный, не заме­ча­ю­щий нас, нахо­дя­щихся в ком­нате, и о. Инно­кен­тия, закон­чив­шего вос­по­ми­на­ния, сидел в кресле о. Арсе­ний. Мед­лен­ным дви­же­нием руки он ото­гнал что-то меша­ю­щее, ска­зав: “В 1962–1963 гг. я обра­тился к мно­гим из вас с прось­бой напи­сать вос­по­ми­на­ния о жизни в Церкви, о том, какими путями нашли или укре­пили веру, о глу­боко духов­ных людях, встре­чен­ных на доро­гах жизни. За один­на­дцать лет напи­сано вос­по­ми­на­ний немало, неко­то­рые из них рас­ска­зы­ва­лись в этой ком­нате, дру­гие читали напи­сан­ное и пони­мали, что путь к Гос­поду у каж­дого был свой: у одних через стра­да­ния, муче­ния, холод­ное дыха­ние смерти, у дру­гих – через радость обще­ния с глу­боко веру­ю­щими людьми, с чудом, явлен­ным Богом. У очень мно­гих этот путь был труд­ным, пол­ным сомне­ний, разо­ча­ро­ва­ний, паде­ний, коле­ба­ний: пра­вильно иду или заблуж­да­юсь? Но насту­пал момент, и с помо­щью Гос­пода, Пре­свя­той Бого­ро­дицы, свя­тых пре­пят­ствия пре­одо­ле­ва­лись. Мно­гие при­шли к Богу через чело­ве­че­скую зем­ную любовь, став мужем и женой.

Посмот­рите на Сера­фима Алек­се­е­вича (о. Арсе­ний гово­рил обо мне), каким неимо­верно труд­ным путем при­шел он к Богу, вырвался из страш­ней­шего окру­жа­ю­щего мира! Сего­дня мы выслу­шали вос­по­ми­на­ния о. Инно­кен­тия – абсо­лютно неве­ру­ю­щий, не име­ю­щий ни от кого под­держки, совета, он все же при­шел к Богу через испы­та­ние своей сове­сти. Рас­стрел семьи о. Петра казался неиз­беж­ным. Отец Инно­кен­тий стоял перед выбо­ром: выпол­нить при­каз коман­до­ва­ния, рас­стре­лять или оста­вить в живых. На весы своей сове­сти он поло­жил на одну чашу при­каз коман­до­ва­ния, на дру­гую – жизнь о. Петра, Ольги, двух детей и понял: ника­кие при­казы не срав­нимы с чело­ве­че­ской жиз­нью, ее цен­но­стью. Пере­шаг­нул через воин­ский долг и оста­вил семью жить, но сам мог быть расстрелян.

Гос­подь поста­вил семью о. Петра на грань смерти, дал тяже­лей­шее испы­та­ние, но, раз испы­та­ние было дано по Божию про­из­во­ле­нию, зна­чит, оно было необ­хо­димо и о. Петру, и о. Инно­кен­тию. Таково про­из­во­ле­ние Божие: эта встреча при­вела о. Инно­кен­тия к Богу, дружбе с семьей о. Петра; и он – о. Петр – спо­соб­ство­вал посвя­ще­нию о. Инно­кен­тия в иереи. Вот где осле­пи­тельно выяв­ля­ется Гос­подня воля! Ска­зано: и волос с головы не упа­дет без воли Божией12.

Была война, раз­вед­группа, захва­тив­шая немец­кого сол­дата, после допроса обя­зана была уни­что­жить, рас­стре­лять его, отпу­стить не пред­став­ля­лось воз­мож­ным. Но уби­вав­ший без­оруж­ного ста­но­вился чело­ве­ко­убий­цей. С воен­ных пози­ций это оправ­ды­ва­лось – он враг. Отпу­стив, погу­бишь всю группу, заслан­ную для раз­ведки и своей рабо­той спа­са­ю­щую тысячи жиз­ней на фронте. Оправ­дать можно мно­гое, при­ве­сти тысячи дово­дов, но убий­ство оправ­дать нельзя, и здесь надо молиться и про­сить Гос­пода о про­ще­нии. Ты кре­стился после всего с тобой быв­шего и очи­стился от ранее совер­шен­ного, испо­ве­до­вался, при­ча­щался, но молись, молись, взы­вай к мило­сти Гос­пода, моли о прощении.

Сего­дня кто-то из сидя­щих ска­зал: “Про­изо­шел слу­чай”. Нико­гда нет ничего слу­чай­ного, все в жизни чело­ве­че­ской совер­ша­ется по воле Божией, все – любая встреча, радость, горе, кажу­ще­еся необык­но­вен­ным собы­тие и все-все, окру­жа­ю­щее нас, – это Гос­подне про­из­во­ле­ние, Его воля.

Для того чтобы пока­зать и осо­знать неис­по­ве­ди­мость путей Гос­под­них, я про­сил писать вос­по­ми­на­ния о путях, при­вед­ших каж­дого из вас к Богу. Слу­шая и читая их, мы погру­жа­емся в глу­бину мяту­щейся чело­ве­че­ской души, ищу­щей Бога, и все­гда пора­жа­емся Его вели­кой мило­сти, все­про­ще­нию к нам греш­ным. Еле замет­ная искра Божия, тле­ю­щая под гру­зом гре­хов, воз­го­ра­ется в пламя, охва­ты­ва­ю­щее душу чело­века и часто пере­ки­ды­ва­ю­ще­еся на дру­гих людей.

Знаю, я тяжело болен; не будет меня – пишите о про­шлом, о путях, при­вед­ших вас к Богу; давайте читать детям, род­ным и зна­ко­мым. Уве­рен, что мно­гое из услы­шан­ного здесь, запи­сан­ного сохра­нится, будет про­чтено и, по мило­сти Гос­пода, при­не­сет пользу людям.

Да будет милость Гос­пода, молитвы Пре­свя­той Бого­ро­дицы и свя­тых со всеми вами. Пишите…”

Допол­не­ния о. Иннокентия

Про­чи­тав свои вос­по­ми­на­ния, запи­сан­ные Сера­фи­мом Сази­ко­вым в 1972 г., счел необ­хо­ди­мым сде­лать добав­ле­ния. Я понял, что мои духов­ные отцы – о. Все­во­лод, ныне, слава Богу, здрав­ству­ю­щий, и о. Арсе­ний, ушед­ший в мир иной в 1975 г., были правы: путь моего свя­щен­ства ока­зался крайне тру­ден. Только духов­ная помощь о. Все­во­лода и жиз­нен­ная душев­ная под­держка моей матушки Ирины спасли меня от невер­ных шагов. Видимо, Гос­подь нака­зы­вал меня за совер­шен­ное ранее и поспеш­ное при­ня­тие сана иерея.

Рас­ска­зы­вая о себе и об о. Все­во­лоде, уди­ви­тель­ном свя­щен­нике, духов­нике, про­зор­ливце, заме­ча­тель­ном и доб­ром чело­веке, веду­щем меня и сей­час, пора­жа­юсь мило­сти Божией ко мне – греш­ному чело­веку, что Гос­подь дал мне радость общаться с о. Арсе­нием и о. Все­во­ло­дом, прак­ти­че­ски сотво­рив­шими по про­из­во­ле­нию Божию из меня чело­века, про­ник­ну­того верой в Бога.

Бывая в церкви Николы в Куз­не­цах, я общался только с о. Все­во­ло­дом, совер­шенно не всту­пая в кон­такты с окру­жа­ю­щими; Ирина, есте­ственно, как жен­щина, знала больше, и неяс­ные мне труд­но­сти службы о. Все­во­лода в храме ино­гда дохо­дили и до меня.

Вспо­ми­ная и рас­ска­зы­вая свою жизнь, невольно оста­вил в тени облик о. Арсе­ния, а хотел в основ­ном напи­сать о нем, ибо он вдох­нул в меня веру в тяже­лей­ших усло­виях лагеря, он – мой духов­ный родо­на­чаль­ник. Слиш­ком увлекся я рас­ска­зом о своей жизни и не упо­мя­нул о вели­чай­шем подвиге, совер­шен­ном им в лагере, когда он спа­сал, под­дер­жи­вал и пере­да­вал бла­го­дать веры людям, тяжело духовно страж­ду­щим. Сколь­ких людей он спас? Упо­кой, Гос­поди, душу усоп­шего старца иеро­мо­наха Арсения.

Запи­сано на маг­ни­то­фон­ную пленку и отре­дак­ти­ро­вано 10 декабря 1972 г. Сера­фи­мом Сази­ко­вым. В 1977 г. допол­нил вос­по­ми­на­ния о. Иннокентий.
Из архива Т.Н. Каменевой.

Отец Серафим

Март 1972 г.

В 1972 г., в марте, числа не помню, я при­е­хал в неуста­нов­лен­ное для меня время по сроч­ному делу. Надежда Пет­ровна при­вет­ливо встре­тила и, когда я раз­делся, таин­ствен­ным голо­сом ска­зала: “У нас уди­ви­тель­ный гость”, – и улыб­ну­лась. Сто­ло­вая была пуста, посту­чал в дверь ком­наты о. Арсе­ния, услы­шал: “Вой­дите”. Открыл дверь, вошел. Отец Арсе­ний лежал на диване, напо­ло­вину укры­тый пле­дом, в кресле сидел муж­чина, встав­ший при моем появ­ле­нии. Уви­дел низень­кого роста чело­века, совер­шенно седого, с боль­шой боро­дой, боль­шими живыми гла­зами, доб­рым, при­вет­ли­вым лицом. Поздо­ро­вался, подо­шел под бла­го­сло­ве­ние к о. Арсе­нию, он бла­го­сло­вил и громко про­из­нес: “Подой­дите под бла­го­сло­ве­ние к иеро­мо­наху Сера­фиму”, я подошел.

Отец Арсе­ний обра­тился ко мне: “Алек­сандр Сер­ге­е­вич! Попрошу Вас запи­сать вос­по­ми­на­ния о. Сера­фима о его слож­ном жиз­нен­ном пути, и пусть они вой­дут в соби­ра­е­мые нами вос­по­ми­на­ния. Позо­вите всех, кто сего­дня при­е­хал, и Надежду Пет­ровну – выслу­шать рас­сказ будет всем полезно, тем более что жиз­нен­ные пути наши не раз пере­се­ка­лись в лаге­рях. Отец Сера­фим! Прошу Вас гово­рить не стес­ня­ясь, не спе­шите, рас­ска­зы­вайте подробно. Знаю, Вы стес­ни­тель­ный чело­век, но здесь все свои”. Я попро­сил раз­ре­ше­ния вести запись на маг­ни­то­фон, мне будет легче изло­жить рас­ска­зан­ное. Отец Сера­фим сму­щенно огля­нулся, пере­кре­стился несколько раз и, ска­зав “с Богом”, начал рассказ.

“Сей­час мне восемь­де­сят девять лет, родился в Санкт-Петер­бурге в 1883 г. в родо­ви­той бога­той кня­же­ской семье. Род наш от Рюрика, в рус­ских лето­пи­сях много раз упо­ми­нался, предки и свя­тыми были, но зло­деев, пре­да­те­лей тоже хва­тало. Фами­лия гром­кая, но назы­вать не буду, поверьте, что это так. Мир­ское имя Алек­сей. Рос, как все дети в родо­ви­тых бога­тых семьях: гувер­нантки, бонны, лакеи, гор­нич­ные. Был самым млад­шим, кроме меня еще три брата – Вла­ди­мир, Все­во­лод, Игорь и две сестры – Ольга и Елена. Бра­тья – кра­савцы, высо­кие, стат­ные, все в гвар­дей­ских пол­ках слу­жили, сестры – пер­вые кра­са­вицы в Петер­бурге, а я дожил до пят­на­дцати лет и больше не рос, лицом нека­зи­стый, волосы вечно коп­ной сто­яли. Папа и мама, Цар­ство им Небес­ное, бра­тьями и сест­рами гор­ди­лись, а меня на при­емы не брали, дома, когда гости соби­ра­лись, не пока­зы­вали; сам себя стес­нялся, да и роди­те­лей не хотел в нелов­кое поло­же­ние ставить.

Все в семье были русо­филы, имена бра­тьям дава­лись только из числа рус­ских свя­тых, имена сестер, Ольга и Елена, – в честь свя­той кня­гини Ольги, в кре­ще­нии Елены. Бра­тья окон­чили Паже­ский кор­пус, сестры – Смоль­ный инсти­тут. Мне не только в Паже­ский кор­пус нельзя, а и в кадет­ский – роста малень­кого, вид замух­рышки, офи­цер из меня ника­кой. Учился в реаль­ном, окон­чил с золо­той меда­лью, посту­пил в Петер­бург­ский поли­тех­ни­че­ский инсти­тут и тоже с золо­той меда­лью окон­чил, но моих роди­те­лей это не радовало.

С один­на­дцати лет посто­янно ходил в цер­ковь, дома усердно молился, а в сем­на­дцать лет поехал на Валаам; ездил летом в Соло­вец­кий мона­стырь и псков­ские мона­стыри. Роди­тели, осо­бенно мама, “рвали и метали”: кня­же­ского рода, бога­тый – и к “жере­бя­чьей породе” лезет, так в выс­ших, да и не только выс­ших, кру­гах назы­вали свя­щен­но­слу­жи­те­лей за длин­ные волосы и бороды. Вся родня под­ня­лась про­тив меня, пошли раз­го­воры отпра­вить меня в Ека­те­рин­бург, благо губер­на­тор род­ствен­ник, или в Англию в посоль­ство, чтобы ото­рвать от Церкви.

После окон­ча­ния инсти­тута посту­пил на Бал­тий­ский завод. Рево­лю­ци­онно настро­ен­ная инже­нер­ная интел­ли­ген­ция, узнав, что я из извест­ного кня­же­ского рода, да еще при цар­ском дворе “око­ла­чи­ва­ю­ще­гося”, объ­явила мне бой­кот “мол­ча­нием”, раз­го­воры только по делу: “да” или “нет”, и, конечно, в основ­ном “нет”. Дома плохо, на заводе еще хуже. Золо­тая медаль, гра­мота сыг­рали отри­ца­тель­ную роль в гла­зах сослу­жив­цев. Не раз гово­рили: “Кня­зюшка! Золо­теньку гра­моту-медальку за про­ис­хож­де­ние полу­чили или денежку дали?”

Думаю: что делать? Пошел в цер­ковь, куда все­гда ходил, хоро­ший там был насто­я­тель про­то­и­е­рей о. Нико­лай. Рас­ска­зал, что у меня дома, на работе и что тянет меня уйти в мона­стырь. Выслу­шал батюшка, помол­чал, помо­лился со мной и ска­зал: “Алеша! Для воен­ной службы не при­годны, граж­дан­ская тоже не ладится; в мона­стырь хотите, – дело боль­шое, бого­угод­ное. Мне трудно дать Вам совет, хотя душой своей за это. Поез­жайте в Оптину пустынь, а перед этим в Крон­штадт к отцу Иоанну, что ска­жут, то и делайте”, – и бла­го­сло­вил. Поехал к о. Иоанну Крон­штадт­скому, народу толпы, не про­биться, в собор не войти. Встал неда­леко от входа, молюсь, у Гос­пода и Пре­свя­той Бого­ро­дицы помощи прошу. Кон­чи­лась литур­гия, про­летку для батюшки подали. Вышел батюшка из храма, народ под бла­го­сло­ве­ние бро­са­ется, а то и под ноги. Стою в толпе, горо­до­вые и при­чет­ники храма дорогу рас­чи­щают к про­летке. Дошел батюшка по про­ходу до меня, а я в толпе далеко стоял, оста­но­вился, повер­нулся, народ раз­дви­нул и ко мне подо­шел. “Ты кня­зюшка! В мона­стырь, в мона­стырь, а сперва в Оптину поез­жай”, – бла­го­сло­вил и пошел. Народ, окру­жав­ший меня, стал гово­рить: “Это тебе, раб Божий, он путь показывает”.

Через неделю поехал в Оптину пустынь. При­е­хал, зашел в собор, встал у иконы Божией Матери и молюсь, молюсь. Помо­лился и не знаю, к кому обра­титься, кого спро­сить. Под­хо­дит ко мне пожи­лой монах и гово­рит: “Собла­го­во­лите зайти к старцу о. Ана­то­лию”. Уди­вился неска­занно я. Иду, ног под собой не чув­ствую, и в то же время страх на меня напал. Кто мог знать, что я в храме и не знаю, как к стар­цам попасть? При­шли, много народу ждало при­ема, долго ждал, солнце к заходу пошло, вышел моло­дой мона­шек и позвал к старцу. Вошел, при­нял бла­го­сло­ве­ние. Огля­дел меня ста­рец Ана­то­лий и ска­зал: “Остав­ляй, Алек­сей, свою мир­скую жизнь и поез­жай в мона­стырь Нила Сто­ло­бен­ского к старцу Ага­питу. Тяжела жизнь твоя будет, ох тяжела, золото вед­рами много лет будешь чер­пать. Иди к роди­те­лям, ска­жешь – в мона­стырь ухо­дишь”. Обнял меня ста­рец, бла­го­сло­вил, и я уехал радост­ный в Петербург.

При­е­хал, отца дома не было, матери говорю, что полу­чил в Опти­ной пустыни бла­го­сло­ве­ние посту­пить в мона­стырь. Про­изо­шел огром­ный скан­дал, при­е­хал отец, на при­еме у импе­ра­тора был, мама ему рас­ска­зы­вает. Закри­чал отец: “В мона­стырь дорога тебе закрыта, поеду зав­тра в Свя­щен­ный Синод, дадут рас­по­ря­же­ние никуда тебя не при­ни­мать”. Мать поще­чин нада­вала, нехо­рошо обо­звала, бра­тья и сестры вече­ром при­шли, сме­ются, юро­ди­вым назы­вают. Вытер­пел все упреки и раз­го­воры, поехал на Бал­тий­ский завод уволь­няться, с радо­стью отпустили.

Напи­сал род­ным про­щаль­ные письма и поехал в город Осташ­ков, оттуда на малень­ком паро­хо­дике добрался до мона­стыря Нила Сто­ло­бен­ского. Оста­но­вился в гости­нице и на дру­гой день вме­сте с бого­моль­цами в храм мона­стыр­ский при­шел. Помо­лился, отстоял обедню, подо­шел к одному из сто­яв­ших мона­хов и спро­сил: где можно найти старца Ага­пита? Монах уди­вился: “Ста­рец живет в скиту”. Опять спра­ши­ваю: как же его уви­деть? Отве­чает: “В скит не всех, не всех допус­кают, надо раз­ре­ше­ние про­сить у ски­то­на­чаль­ника. Он сей­час у игу­мена, встаньте у игу­мен­ских покоев, когда вый­дет, спро­сите. Коли воля Божия будет, раз­ре­шит. Стро­гий он у нас”. Рас­спро­сил, где покои игу­мена, встал у подъ­езда. Выхо­дят два монаха, кото­рый из них ски­то­на­чаль­ник, не знаю. Подо­шел и говорю: “Ваше пре­по­до­бие, меня ста­рец Ана­то­лий Оптин­ский к старцу Ага­питу в ваш мона­стырь напра­вил”. Один из мона­хов спра­ши­вает: “Рас­ска­жите, по какому делу”. Рас­ска­зал, оба слу­шают, вопро­сов не задают, только высо­кий монах ска­зал: “Батюшка Ваш хочет от Синода бумагу полу­чить – не дадут!” Понял, что высо­кий – ски­то­на­чаль­ник. “Еду сей­час в скит, возьму Вас с собою. Идите на при­стань к лод­кам, подо­ждите”. Нашел при­стань, подо­ждал, сели в лодку и поплыли. Время было один­на­дца­тый час, вышли на ост­ров, весь лесом зарос, высо­чен­ные сосны к небу тянутся, кру­гом вода озера Сели­гер, ширь, про­стор, небо голу­бое, дух у меня захва­тило. Позвал ски­то­на­чаль­ник монаха, и при­вел он меня к старцу Агапиту.

Вошел в келью, полу­чил бла­го­сло­ве­ние, ста­рец на меня даже не взгля­нул, но ска­зал: “Долго Алек­сей ехал к нам, зажда­лись. Рас­ска­зы­вай”. Сесть не пред­ло­жил. Подробно о семье своей, себе и жизни моей в Петер­бурге рас­ска­зал, о непре­одо­ли­мом жела­нии уйти в мона­стырь. Замол­чал, кажется, все рас­ска­зал, но отец Ага­пит повто­ряет: “Подроб­ней рас­ска­зы­вайте”. Снова начи­наю гово­рить, вроде повто­ряться стал, но опять слышу слова: “Дальше рас­ска­зы­вайте”. Пока рас­ска­зы­вал, ни разу на меня не взгля­нул. Вопросы зада­вать начал. Отве­чаю. Вошел монах, поду­мал – келей­ник. Он при­нес старцу кусок чер­ного хлеба и две миски – я понял, что это обед мона­стыр­ский. Встал ста­рец, долго молился, при­сту­пил к тра­пезе, а я все стою. Кон­чил кушать, помо­лился вме­сте с келей­ни­ком и гово­рит: “Про­дол­жай о себе рассказывать”.

“Батюшка, – отве­чаю ему, – я Вам все рас­ска­зал”, а сам уже сто­ять на ногах не могу. Пер­вый раз под­нял о. Ага­пит голову, взгля­нул на меня и ска­зал: “Не все рас­ска­зал, в мона­стырь бежишь не оттого ли, что бра­тьям кра­сав­цам зави­ду­ешь? Может, сам кра­сав­цем был бы, да на при­е­мах вели­ко­свет­ских при­сут­ство­вал, тогда о мона­стыре и вовсе не думал бы?” Молчу, не знаю, что отве­тить, шевель­ну­лось что-то в душе, мельк­нуло: “Может быть, и так”. Нико­гда такая мысль мне в голову не при­хо­дила. Про­стоял часа четыре, встал ста­рец и ска­зал: “Постой, подо­жди, пойду совета спрошу”. Про­шло еще часа два, вошел и про­из­нес: “Вопреки пра­ви­лам, оста­нешься у меня жить вто­рым келей­ни­ком”. И вдруг неожи­данно заго­во­рил со мной по-англий­ски, потом по-фран­цуз­ски и ска­зал: “Хорошо зна­ешь языки, будут в жизни нужны”. Достал ста­рин­ную сла­вян­скую книгу и ска­зал: “Читай!” Выслу­шал, пока­чал голо­вой и про­из­нес: “Читать уме­ешь, но плохо, уда­ре­ний не зна­ешь, слова у тебя “через пень на колоду пере­ва­ли­ва­ются”, учиться долго при­дется”. Начал спра­ши­вать об уче­нии свя­тых отцов, еван­гель­ские, биб­лей­ские тек­сты, как и что пони­маю. “Зна­ешь ты, голуб­чик, одни вер­хушки, зелено все еще в тебе, много при­дется познать, но глав­ное, научиться молитве, найти в молитве не труд, а радость и в выпол­ня­е­мом еже­дневно молит­вен­ном пра­виле, и в обра­ще­нии к Гос­поду, Пре­свя­той Деве нашей Бого­ро­дице и свя­тым обре­тать духов­ный вос­торг и духов­ную непод­дель­ную радость и пони­ма­ние, что соеди­ня­ешься с Богом. Смотрю на тебя и думаю, смо­жешь ли свое кня­же­ское вос­пи­та­ние и пони­ма­ние мира мона­ше­ским житием заме­нить? Думаю, смо­жешь, давай воз­не­сем славу Гос­поду Богу нашему и Пре­свя­той Богородице.

Устал сто­ять – ничего, в мона­стыре еще насто­ишься, при­вык­нешь. Келей­ни­ком вто­рым будешь, отец Иеракс пока­жет, что надо делать. Часы у тебя в кар­мане – положи на стол, монаху они не нужны, по солнцу время узна­вать будешь, привыкнешь”.

Так нача­лась моя мона­ше­ская жизнь, было тогда мне 24 года, шел 1907 год. При­зна­юсь, греш­ный я чело­век, молод, глуп был, мона­ше­ского послу­ша­ния не знал, но не понра­вился мне ста­рец Ага­пит. Как же был я не прав и понял это только через пол­года. Пер­вое время так трудно было, мысли вся­кие одо­ле­вали, но под руко­вод­ством старца Ага­пита пре­одо­лел все труд­но­сти, полю­бил его всей душой, ибо вели­кий молит­вен­ник был отец Ага­пит. Постриг при­нял в 1911 г. с име­нем Сера­фим, в 1913 г. стал иеро­ди­а­ко­ном, но голос был тихий, и на слу­же­ние в мона­стыре допус­кали не часто, в 1914 г. посвя­тили в иеро­мо­наха. Всему обу­чал и настав­лял меня о. Ага­пит, сколько сил и зна­ний пере­дал он о. Иераксу и мне! Изу­че­ние цер­ков­ной службы, тво­ре­ний свя­тых отцов Церкви, Свя­щен­ных Писа­ний про­хо­дило под его руко­вод­ством. Про­чтешь книгу – подробно рас­спро­сит, как понял. Если необ­хо­димо, разъ­яс­нит или ска­жет, какую дру­гую книгу про­честь. Но самое глав­ное – учил молиться. Уче­ние состо­яло в том, что он молился, и мы, вни­мая про­из­но­си­мым им сло­вам, шли за ним, пол­но­стью погру­жа­лись в состо­я­ние отре­шен­но­сти от окру­жа­ю­щего зем­ного мира. В то же время о. Ага­пит настав­лял нас, говоря: “Сам чело­век дол­жен ее – молитву постичь, про­ник­нуть в ее сокро­вен­ный Боже­ствен­ный смысл, не умом, а душою, духом своим, и тогда его ум, сердце и душа ото­рвутся от всего веще­ствен­ного, от обы­ден­ного, горе­стей, печа­лей и даже чело­ве­че­ских радо­стей. Забу­дешь об устав­ших и боля­щих от дол­гого сто­я­ния ногах и постиг­нешь молит­вен­ный вос­торг – ты, чело­век греш­ный, по мило­сти Бога при­бли­зился к Нему, ты, недо­стой­ный”. Отец Ага­пит был из семьи воен­ных дво­рян, дослу­жился до капи­тан­ского чина и неожи­данно ушел в мона­стырь13. Он не имел духов­ного обра­зо­ва­ния и в тече­ние дол­гих лет само­сто­я­тельно изу­чал огром­ное коли­че­ство духов­ной лите­ра­туры. Зна­ние им свя­тых отцов было пора­зи­тель­ным, Еван­ге­лие и Вет­хий Завет знал по памяти, любил сочи­не­ния мит­ро­по­лита Мос­ков­ского Фила­рета (Дроз­дова), епи­скопа Игна­тия Брян­ча­ни­нова, когда-то вел пере­писку с епи­ско­пом Фео­фа­ном Затвор­ни­ком, знал о. Иоанна Крон­штадт­ского, пере­пи­сы­вался с Оптин­скими стар­цами, но в Опти­ной пустыни не был. Отец Ага­пит был строг и непо­ко­ле­бим, если кто-то нару­шал устав, шел враз­рез с уче­нием Церкви, уста­нов­лен­ным молит­вен­ным пра­ви­лом, но был спра­вед­лив и очень добр. Заме­чая сде­лан­ное кем-то пло­хое, выго­ва­ри­вал, накла­ды­вал нака­за­ние и потом пере­жи­вал и мучился, хотя заме­ча­ния и нака­за­ния были спра­вед­ливы. Имея обшир­ные бого­слов­ские зна­ния и зная дос­ко­нально тво­ре­ния свя­тых отцов Церкви, почи­тая всех свя­тых, с осо­бой любо­вью отно­сился к рус­ским свя­тым: пре­по­доб­ным Сер­гию Радо­неж­скому, Савве Сто­ро­жев­скому, Фео­до­сию Тотем­скому, Нилу Сто­ло­бен­скому, Сера­фиму Саров­скому, свя­ти­телю Тихону Задон­скому и мно­гим дру­гим, счи­тая, что их жизнь явля­ется выс­шим духов­ным дости­же­нием и именно на свя­то­оте­че­ской жизни рус­ских свя­тых сле­дует всем рус­ским людям, и мона­ше­ству в осо­бен­но­сти, учиться.

Пре­свя­тая Бого­ро­дица была для о. Ага­пита хра­ни­тель­ни­цей земли Рус­ской, защит­ни­цей сирых, убо­гих, оби­ди­мых, уны­ва­ю­щих, томя­щихся в болез­нях и муках. Молясь Матери Божией, о. Ага­пит пере­рож­дался, забы­вал о боль­ных ногах, вста­вал и, если отец Иеракс или я читали ака­фист Бого­ро­дице, то сам начи­нал петь кондаки и икосы по памяти. Он пом­нил наизусть ака­фи­сты ико­нам Божией Матери Вла­ди­мир­ской, Всех скор­бя­щих Радо­сти, Федо­ров­ской, Неча­ян­ной Радо­сти, Достойно есть, Милу­ю­щая, Ско­ро­по­слуш­ница, а также ака­фи­сты пре­по­доб­ному Сер­гию, Нико­лаю Чудо­творцу и мно­гим свя­тым. “Бого­ро­дица и свя­тые земли нашей – защит­ники и молит­вен­ники о нас, греш­ных”, – часто повто­рял нам о. Ага­пит. Когда он молился, то словно вос­пла­ме­нялся, каж­дое слово, про­из­но­си­мое им, зажи­гало во мне и о. Иераксе пла­мень веры, устрем­лен­ность к Богу. Он гово­рил нам: “Мы все про­сим и про­сим у Гос­пода, Матери Божией, свя­тых, но что отдаем Богу за про­си­мое? Давайте же сла­вить имя Гос­подне, бла­го­да­рить за ока­зан­ные мило­сти, за то, что живем и молит­вами и мило­стью к людям можем спа­сти свои греш­ные души”.

Почти 30 лет про­был я в лагере, 360 меся­цев. Мно­гие не верят, гово­рят, что этого не может быть, трид­цать лет в лаге­рях про­жить нельзя, да и сроки такие никому не давали, – а я про­жил и говорю сей­час с вами. Почему? Потому, что о. Ага­пит научил молиться меня и о. Иеракса, щедро пере­дав нам свое духов­ное богат­ство, накоп­лен­ное им за дол­гие годы мона­стыр­ской жизни и непре­стан­ной молитвы. Когда мы моли­лись вме­сте с ним, то отда­ля­лись от всего сует­ного, окру­жа­ю­щего. Про­стите, я повто­ря­юсь”, – ска­зал о. Сера­фим, оста­но­вился и неожи­данно рас­пла­кался. Слезы текли и текли. Мы, сидя­щие, мол­чали, о. Арсе­ний встал с дивана, подо­шел и обнял о. Сера­фима. Несколько минут дли­лось мол­ча­ние. “Про­стите меня, рас­пла­кался, словно дитя малое, но вос­по­ми­на­ния об о. Ага­пите взвол­но­вали меня, больше не буду пла­кать. Извините

Одна­жды о. Ага­пит рас­ска­зал, почему он пошел в мона­стырь: “Отец мой дво­ря­нин, воен­ный, дослу­жился до зва­ния гене­рал-лей­те­нанта, меня и брата видел только офи­це­рами, мечта была у него видеть нас офи­це­рами в гвар­дей­ских пол­ках Его Вели­че­ства, но по целому ряду сослов­ных обсто­я­тельств посту­пить туда мы не могли. Вся семья была веру­ю­щей: бабушка, отец, мать, брат и я цер­ков­ные службы посе­щали все­гда, испо­ве­до­ва­лись и при­ча­ща­лись три-четыре раза в год. Бабушка (Ната­лия) и мама (Ека­те­рина) были боль­шие молит­вен­ницы и в духе веры вос­пи­тали брата и меня.

Решил я про­ве­сти свой отпуск на Кав­казе, на Чер­но­мор­ском побе­ре­жье, в это время там отды­хала семья моего дяди. День был жар­кий, лег­кий вете­рок дул с моря. Дядя посо­ве­то­вал нанять лодку и попла­вать в море. Пошел, нанял боль­шую парус­ную лодку с вес­лами, и мы поплыли. Ветер стал попут­ным, не сильно наду­вал парус, и мы мед­ленно ухо­дили все дальше и дальше от берега. Вда­леке еле вид­не­лись дома, и только горы воз­вы­ша­лись на гори­зонте. Хозяин лодки начал про­яв­лять бес­по­кой­ство и на лома­ном рус­ском языке гово­рил: “Ско­рее к берегу, смот­рите” – и пока­зы­вал на неболь­шое тем­ное облачко, дви­га­ю­ще­еся к берегу. Ветер сразу пере­ме­нился и с боль­шой силой дул к берегу. “Ско­рее, буря, ско­рее, Аллах, Аллах”. Вна­чале не пони­мали мы, в чем таится опас­ность, но волны ста­но­ви­лись все больше и больше. Хозяин лодки все время менял поло­же­ние паруса, пред­ло­жил взяться за весла и что есть силы гре­сти к берегу. Лодку на вол­нах бро­сало, но пошла она быст­рей. Хозяин повто­рял: “Аллах! Аллах!”

На лодке были: моя дво­ю­род­ная сестра Ана­ста­сия, ее жених Андрей Сер­геев, Соня, подруга Насти, ее брат Юра шест­на­дцати лет, я и абха­зец Ахмет. Вне­запно ветер стал поры­ви­стым, море бур­лило, лодку бро­сало и зали­вало водой, парус сорвало. Где был берег? Близко, далеко? Весла вырвало из рук, и неуправ­ля­е­мая лодка захле­сты­ва­лась водой. Я стал громко молиться, одно­вре­менно сбра­сы­вая одежду и сапоги, то же делали Андрей и Юра, девушки при­жа­лись друг к другу. Слышу, громко молится Ана­ста­сия, абха­зец при­зы­вает Аллаха. Гос­поди! Как взы­вал я тогда о помощи, про­сил, умо­лял Пре­свя­тую Бого­ро­дицу спа­сти нас и, взгля­нув на небо, уви­дел на нем огром­ный образ Божией Матери и мою маму, сто­я­щую на коле­нях и моля­щу­юся. “Ана­ста­сия! – крик­нул я дво­ю­род­ной сестре, – Ты видишь?” – и пере­кре­стился несколько раз. “Вижу”, – отве­тила Настя. Понял, Пре­свя­тая Бого­ро­дица спа­сет нас. Огром­ная волна уда­рила в борт лодки, и мы ока­за­лись в мор­ской воде. Схва­тил Ана­ста­сию и Соню, пытался дер­жаться на воде, под­нял голову, и вновь в небе осле­пи­тельно горел образ Бого­ма­тери и моя мама моли­лась перед ним, и вдруг волны под­хва­тили нас и выбро­сили на берег. Под­няв­шись и отта­щив жен­щин от бушу­ю­щих волн, вновь уви­дел образ Бого­ро­дицы. Это было виде­ние, чудо, Ана­ста­сия и я одно­вре­менно видели на небе образ Богородицы.

Андрей спасся, Юра и хозяин лодки уто­нули. Виде­ние иконы Божией Матери и моей мамы, моля­щейся перед Ней, так потрясли меня и Ана­ста­сию, что я немед­ленно подал про­ше­ние об уволь­не­нии с воен­ной службы и уехал в Вала­ам­ский мона­стырь, был при­нят послуш­ни­ком, а через восемь лет пере­ве­ден, по Божию про­из­во­ле­нию, в мона­стырь Нила Сто­ло­бен­ского. Потом насто­я­тель напра­вил меня в скит, вот живу в нем и молюсь Гос­поду. На дво­ю­род­ную сестру Ана­ста­сию виде­ние на обла­ках образа Божией Матери тоже так подей­ство­вало, что, отка­зав­шись от заму­же­ства, она ушла в мона­стырь, жива, и мы пере­пи­сы­ва­емся с ней.

Таким путем я стал мона­хом по вели­кой мило­сти Бого­ро­дицы и горя­чей молитве мамы. Подробно рас­ска­зал отцу и маме, что было с нами, о виде­нии иконы Божией Матери и молитве ее перед ико­ной, и мама ска­зала: “Павел! В этот день мучила меня тре­вога о тебе, в два часа дня подо­шла к иконе Вла­ди­мир­ской Божией Матери, упала на колени и стала молиться о тебе, молюсь, сле­зами зали­ва­юсь. Почему стра­дало и ныло сердце о тебе, тогда не знала, но моли­лась и моли­лась. Ты гово­ришь, что именно в два часа поги­бали. Заступ­ница Бого­ро­дица явила тебе вели­кое чудо, спа­се­ние от поги­бели, не только тебе, но и Ана­ста­сии”. Папа и мама не уди­ви­лись моему реше­нию уйти в мона­стырь, дали свое роди­тель­ское бла­го­сло­ве­ние, счи­тая явлен­ное чудо зна­ме­нием к молит­вам и мона­ше­ским подвигам”.

Книг в келье о. Ага­пита было немного. Конечно, были все бого­слу­жеб­ные книги, Минеи, жития свя­тых св. Димит­рия Ростов­ского, Доб­ро­то­лю­бие, несколько пате­ри­ков, сочи­не­ния Фео­фана Затвор­ника, Игна­тия Брян­ча­ни­нова, неко­то­рые изда­ния Афон­ского мона­стыря, Тро­ице-Сер­ги­е­вой лавры. Если необ­хо­димы были дру­гие книги, при­во­зили из мона­стыр­ской биб­лио­теки. Вста­вал о. Ага­пит рано и за день про­хо­дил весь круг всех пола­га­ю­щихся служб, молитв, ака­фи­стов. Каж­дый день чита­лись жития свя­тых о. Иерак­сом или мной, подробно раз­би­ра­лись кем-нибудь из нас, и о. Ага­пит оста­нав­ли­вался на наи­бо­лее важ­ных местах жизни свя­того, рас­кры­вая основы его уче­ния и совер­шен­ных им дел. Каж­дый день мы читали книги о чудо­твор­ных ико­нах Матери Божией и, если имелся для этой иконы напи­сан­ный ака­фист, то его тоже читали. Посе­ти­те­лей, бого­моль­цев в скит допус­кали не много; когда кто-то при­хо­дил к о. Ага­питу, то о. Иеракс и я сразу ухо­дили в дру­гую комнату.

Сам скит рас­по­ла­гался в сос­но­вом лесу, огром­ные строй­ные сосны под­ни­ма­лись ввысь, тишина в скиту была необы­чай­ная, изредка звя­кала ручка ведра или слы­ша­лись удары топора, рубив­шего дрова. Если под­ни­мался ветер, то доно­сился шум кача­ю­щихся сосен и тихий шум при­боя с озера Сели­гер. Домики в скиту были совер­шенно оди­на­ко­вые, руб­лен­ные из сос­но­вого дерева, ворота в скит были – два столба, на кото­рых кре­пи­лась полу­круг­лая арка с боль­шой над­пи­сью, текст кото­рой мной забыт. Домик-келия имел кры­лечко, кро­шеч­ную при­хо­жую, малень­кую ком­нату, где спали о. Иеракс и я, печь-плиту, руко­мой­ник, неболь­шой само­вар и несколько чашек. Чистота была иде­аль­ной, все мыли и про­ти­рали еже­дневно. Обед был прост до аске­тизма, в посты вообще ели мало, чай пили чуть жел­тый, но все­гда горя­чий. Кро­ва­тями у нас всех слу­жили топ­чаны – доски, покры­тые тон­ким вой­ло­ком. Жизнь шла раз­ме­ренно и тихо, звон мона­стыр­ских коло­ко­лов воз­ве­щал о начале той или иной мона­стыр­ской службы, а в кельях шла молитва, воз­но­си­мая к Богу. Каза­лось, наш ста­рец нико­гда не уставал.

Какая же кра­сота была зимой: вый­дешь на кры­лечко, а кру­гом все белым-бело, сосны, кусты, дорожки между келий, тро­пинки и тихий, спо­кой­ный, покры­тый льдом Сели­гер, и только бес­ко­неч­ные петли заячьих сле­дов испещ­ряли бело­снеж­ный покров. Отец Ага­пит выхо­дил на крыльцо и сла­вил Гос­пода за создан­ную Им кра­соту, и часто слезы бла­го­дар­но­сти текли по его лицу. “Гос­поди! Гос­поди! – гово­рил он, – бла­го­дарю Тебя, создав­шего небо и землю, бла­го­дарю за кра­соту, кото­рой согре­ва­ешь душу чело­ве­че­скую”, – и долго стоял и вос­хва­лял Бога. В мона­стырь ездили на службы, летом на лодке, зимой по льду на санях, а вес­ной, осе­нью и в бур­ную погоду моли­лись скит­ники в своих кельях, сооб­ще­ние с мона­сты­рем прерывалось.

О мона­сты­рях, помню, шли споры: нужны они или нет? “Монахи – туне­ядцы, без­дель­ники, лбы только рас­ши­бают, делом бы заня­лись”. Слышу и удив­ля­юсь, когда слова эти гово­рят люди, веря­щие в Бога. Мона­стыри спа­сают мир, людей, в них воз­но­сятся пла­мен­ные молитвы об искуп­ле­нии чело­века от греха, про­ще­нии его, даро­ва­нии мира, спа­се­нии отчизны. В мона­сты­рях утром, днем, вече­ром, ночью воз­но­сятся молитвы за греш­ное чело­ве­че­ство.. Рос­сия дер­жится на мона­сты­рях, и покуда будет суще­ство­вать хотя бы один мона­стырь, будет жить Русь православная.

Пер­вое время трудно было, так трудно, что сомне­ния напа­дали: выдержу ли? Но все пре­одо­лел и пошел за о. Ага­пи­том. Стало полегче, а потом и труд­но­стей не видел, молитва при­шла и стала не труд­но­стью, а уте­ше­нием. Заме­ча­ния и послу­ша­ния вна­чале пере­но­сил с оби­дой и горе­стью, но при­шло время – при­нял и не заме­чал больше, так, мол, и нужно.

Пер­вый наде­тый под­ряс­ник, полу­че­ние рясо­фора и, нако­нец, ман­тии, и я – монах, были неска­зан­ными сту­пе­нями радо­сти; про­шли годы, и я – иеро­ди­а­кон и, нако­нец, иеро­мо­нах. Каж­дая совер­ша­е­мая литур­гия – неопи­су­е­мый духов­ный вос­торг – чудо. Момент Евха­ри­стии – вели­кое чудо, совер­ша­е­мое иереем. Оно пере­рож­дает тебя, под­ни­мает на недо­ся­га­е­мую высоту, и ты пони­ма­ешь, что с тобой Сам Гос­подь. Мне при­хо­ди­лось слы­шать от веру­ю­щих людей: “Что такое чудо? Я нико­гда не видел его”. Я все­гда удив­лялся: “Вы же были на литур­гии. Разве совер­ше­ние иереем Евха­ри­стии – не чудо? Вы только сей­час видели чудо”.

Воз­вра­щусь к про­шлому: семья не искала меня, вычерк­нула из памяти, как изгнан­ника, недо­стой­ного вни­ма­ния. Только в 1957 г., через десять меся­цев после выхода из лагеря, при поездке в Ленин­град узнал, что два брата ушли в Белую армию и сей­час живут в Париже, стар­ший брат Вла­ди­мир к 1917 г. был уже гене­рал-лей­те­нан­том, пере­шел на службу в Гене­раль­ный штаб Крас­ной Армии, в 1938–1939 гг. был рас­стре­лян как шпион и враг народа. Сестра Ольга (стар­шая) в 1919 г. уехала на Укра­ину и про­пала, Елена жива, рабо­тает биб­лио­те­ка­рем и под вал репрес­сий 1933–1935 гг. и 1936–1938 гг. не попала.

Мона­стырь и скит закры­вали долго, мучи­тельно. Выбо­рочно аре­сто­вы­вали, рас­стре­ли­вали, рас­се­ляли, ото­брали все цен­но­сти, ломали и осквер­няли иконы – посту­пали, как со всеми закры­ва­е­мыми мона­сты­рями. В 1921 г., 1 авгу­ста, в день обре­те­ния мощей преп. Сера­фима Саров­ского чудо­творца, ста­рец иеро­мо­нах о. Ага­пит почил, тихо, спо­койно. В тече­ние одной недели вдруг ослаб, слег и с каж­дым днем терял силы. Теряли не род­ного отца или мать, ухо­дил настав­ник, дав­ший не телес­ную, а духов­ную жизнь, ста­рец, сде­лав­ший меня чело­ве­ком, научив­ший молитве и вдох­нув­ший дух веры Хри­сто­вой в мою душу. Настолько скорбна была для меня смерть старца, не могу пере­дать в своем рас­сказе, нахлы­нет про­шлое, вста­нет перед гла­зами, и я расплачусь”.

Слезы кати­лись по лицу о. Сера­фима, и не малень­ким, некра­си­вым чело­ве­ком сидел он сей­час перед нами, а весь скорб­ный, но свет­лый, и лицо его све­ти­лось неска­зан­ной груст­ной добротой.

“За несколько минут до сво­его смерт­ного упо­ко­е­ния о. Ага­пит вдруг обрел силы и, обра­ща­ясь к окру­жа­ю­щим, подо­звав о. Иеракса и меня, ска­зал: “Моли­тесь Гос­поду, Пре­свя­той Бого­ро­дице, умо­ляйте о про­ще­нии гре­хов ваших, моли­тесь о людях страж­ду­щих, несчаст­ных, и любите окру­жа­ю­щих Вас и помо­гайте им. Друг друга тяготы носите и тем испол­ните закон Хри­стов”. Три­жды пере­кре­стил нас и, уро­нив руку, стал тихо угасать”.

Здесь ста­рень­кий о. Сера­фим запла­кал, сму­ща­ясь и отво­ра­чи­вая лицо от нас. Мы хотели уйти, но о. Арсе­ний оста­но­вил нас. Успо­ко­ив­шись, о. Сера­фим про­дол­жил свой рассказ.

“Мона­стырь и даже скит еще полу­су­ще­ство­вали, я был выбро­шен из мона­стыря и посе­лился в деревне на Николо-Рожке около церкви, кото­рая на высо­ком берегу воз­вы­ша­лась, белая, строй­ная. Когда под­ни­мался на коло­кольню, откры­вался неопи­су­емо кра­си­вый вид на озеро Сели­гер с его бес­чис­лен­ными ост­ро­вами, вда­леке вид­не­лись церкви и коло­кольни Нило-Сто­ло­бен­ского мона­стыря, доро­гого моему сердцу. В 1923 г. меня аре­сто­вали, отвезли в город Осташ­ков. Про­си­дел долго, в тюрь­мах изде­ва­лись вся­че­ски и, как “анти­со­вет­ского дея­теля и вред­ного эле­мента”, при­го­во­рили к пяти годам заклю­че­ния, конечно, без какого-либо суда надо мной. До 1956 г. нахо­дился бес­пре­рывно в лаге­рях. Когда пять лет моего срока кон­ча­лись, вызы­вали в управ­ле­ние лагеря и сооб­щали, что “осо­бое сове­ща­ние” про­длило срок заклю­че­ния еще на пять лет.

Пер­вый лагерь был Соло­вец­кий (СЛОН). Если во всех лаге­рях заклю­чен­ные были бес­правны, то в Солов­ках они были три­жды бес­правны. Тебя могли отве­сти за угол храма и без при­го­вора, а может быть, и ради “забавы”, на краю ямы выстре­лить в заты­лок или, повер­нув к себе лицом и отойдя на пять–шесть шагов, чтобы ты не вырвал направ­лен­ный на тебя наган, выстре­лить в лицо или в сердце и еще полу­жи­вого зако­пать в землю. Видел ска­зан­ное сво­ими глазами.

Пер­вое время был на раз­ных рабо­тах, но на лесо­по­вал в бри­гады не брали, в зем­ле­копы тоже, слиш­ком был мал и слаб, а исполь­зо­вали на мел­ких, но труд­ней­ших рабо­тах: носить сотни ведер воды, раз­жи­гать костры в мороз для обо­грева охраны и рабо­та­ю­щих заклю­чен­ных, да и мно­гое дру­гое, пере­чис­лять не буду. Потом у лагер­ной адми­ни­стра­ции воз­никла идея, что выгре­бать чело­ве­че­ские нечи­стоты, уби­рать отхо­жие места – наи­бо­лее под­хо­дя­щая работа для мона­хов, свя­щен­ни­ков, архи­ереев. Два­дцать восемь из трид­цати лет лагер­ного срока зани­мался этой рабо­той. В какой бы лагерь ни пере­во­дили, сразу назна­чали на уборку нечи­стот – воз­можно, в моем деле име­лось такое ука­за­ние. Работа тяже­лая, осо­бенно зимой, ломом и скреб­ком надо счи­щать смерз­шу­юся массу, выво­зить на сан­ках или тас­кать в вед­рах. Запах въеда­ется в твою одежду, руки, лицо, тебя все сто­ро­нятся, ругают, а ино­гда и бьют. Лагер­ная адми­ни­стра­ция с осо­бым удо­воль­ствием направ­ляла слу­жи­те­лей Церкви на подоб­ные работы, говоря при этом: “Тебе это под­ручно, ты же из попов”, добав­ляя бого­хуль­ные слова в адрес Церкви и обря­дов. Гос­поди! Какое же это было бес­пра­вие, над­ру­га­тель­ство, жела­ние оскор­бить веру, рас­топ­тать чело­ве­че­скую душу.

Ино­гда при­хо­дил в отча­я­ние – гряз­ный, про­пи­тан­ный отвра­ти­тель­ным смра­дом, не мог изба­виться от грязи. Воды мало, а зимой она была ледя­ной. Гряз­ными руками дол­жен был брать хлеб, баланду, кашу, слу­шать ругань, обра­щен­ную ко мне. Было ужасно, но угне­тало, что, воз­нося молитвы Гос­поду, Пре­свя­той Бого­ро­дице, свя­тым, не мог нала­гать на себя крест­ного зна­ме­ния – руки в грязи, кру­гом горы грязи. Решил молиться только тогда, когда при­во­дил себя в поря­док, мыл руки, лицо, чистил одежду, но заме­тил, что во время гряз­ной работы сует­ные мысли стали одо­ле­вать меня, уводя от мона­ше­ского устроения.

На пра­виль­ный путь меня наста­вил архи­епи­скоп Ила­рион (Тро­иц­кий)14. Мы встре­ти­лись с ним в Солов­ках, его также напра­вили на уборку нечи­стот. “Вла­дыка! – обра­тился я к нему. – Что мне делать, уби­раю нечи­стоты, иеро­мо­нах я, обя­зан денно и нощно молиться, но как могу, гряз­ный, пакост­ный? Крест­ного зна­ме­ния рукой такой не поло­жишь. Что делать? Мысли сует­ные стали одолевать”.

Вла­дыка Ила­рион ска­зал: “Необ­хо­димо молиться и молиться так, чтобы окру­жа­ю­щий Вас мир ушел и в душе жила только одна молитва. Гряз­ной рукой крест­ного зна­ме­ния не кла­дите на себя, а мыс­ленно воз­ве­дите глаза вверх, потом вниз, направо и налево. Вы совер­шите крест­ное зна­ме­ние, а в бараке, очи­стив­шись от грязи, кре­сти­тесь рукой. Молясь во время работы, уйдя в молитву, не будете видеть грязь и смрад. Так делаю я, и это помо­гает пере­но­сить все тяже­сти. Гос­подь изба­вит Вас от сует­ных мыс­лей; вспом­ните, чему учил Вас настав­ник и учи­тель – о. Ага­пит”. Бла­го­сло­вил и, словно про­ни­кая во что-то неве­до­мое, про­из­нес: “Вам ли спра­ши­вать меня? Вы были келей­ни­ком о. Ага­пита и должны сами пони­мать, что нужно делать; помо­гайте всем людям, чем можете, – в этом завет Гос­пода”. Я глу­боко чтил Вла­дыку, свято испол­нял его завет и помню, что довольно скоро его увезли с Солов­ков, о чем я жалел. Вна­чале трудно было собраться, сосре­до­то­читься, но месяца через два, молясь все время, пере­стал ощу­щать смрад, грязь и ухо­дил в совер­шенно иной мир. Рядом ста­но­ви­лись о. Ага­пит, о. Иеракс, моя мама, молился так же, как в келье рядом с о. Ага­пи­том, и делая гряз­ную работу, словно послу­ша­ние, забы­вал о ней. Душа напол­ни­лась молит­вой, и я мыс­ленно кре­стился дви­же­нием глаз, как учил архи­епи­скоп Ила­рион. Конечно, бывали дни, когда я не мог собраться, сосре­до­то­читься, уйти из окру­жа­ю­щей обста­новки, но чем дальше шло время моего лагер­ного заклю­че­ния, тем меньше и меньше ста­но­ви­лось таких дней.

До 1928 г. про­был на Солов­ках, а потом стран­ство­вал по десят­кам лаге­рей, был на Вишере, под Пер­мью, на Вор­куте, в раз­ных лаге­рях Урала и Сибири – в основ­ном эти лагеря зани­ма­лись стро­и­тель­ством боль­ших заво­дов или закры­тых горо­дов. Когда был на Солов­ках, вре­менно напра­вили в “лес­ной” лагерь на лесо­по­вал под Кемью, про­был в нем долго и с ужа­сом вспо­ми­наю, что тво­ри­лось в нем. Осе­нью начался поваль­ный сып­ной тиф, уми­рало до поло­вины заклю­чен­ных, а в неко­то­рых бара­ках еще больше. Бараки были нестан­дарт­ные, постро­ены кое-как, наш барак огром­ный, длин­ный – таких бара­ков нико­гда не видел – вме­щал две­сти заклю­чен­ных. Лагер­ное началь­ство объ­явило свое­об­раз­ный каран­тин. Буду рас­ска­зы­вать о своем бараке, он был самым “смерт­ным”. Двери барака закрыли сна­ружи, внизу двери выре­зали лаз, чтобы через него можно было про­толк­нуть чело­ве­че­ский труп из барака, дрова в барак и ведро с дег­тем. Вре­зали в двери раз­да­точ­ное окно для пере­дачи пищи. В нашем бараке в день уми­рало от пяти до две­на­дцати чело­век, их под­тас­ки­вали к лазу двери и кри­чали: “Мерт­вяк!” А дальше их крю­чьями вытас­ки­вали похо­рон­щики. К вечеру через лаз затал­ки­вали в барак дрова. Два раза в день откры­ва­лось раз­да­точ­ное окно и раз­да­вался крик: “Раз­дача жратвы”. Заклю­чен­ные под­хо­дили к окошку, им лили баланду в миску, туда же бро­сали кашу и давали пайку хлеба. Полу­чать пищу под­хо­дили только ходя­чие, осталь­ные были в бреду или настолько слабы, что не могли под­няться. Неко­то­рые ходя­чие заклю­чен­ные, взяв миски боль­ных, брали для них еду и кор­мили сла­бых выздо­рав­ли­ва­ю­щих или боль­ных, дру­гие полу­чали еду за боль­ных и сами съе­дали ее, таких было большинство.

На ниж­них нарах про­тив меня лежал боль­шого роста чело­век по кличке “Якорь”. Кто он был, я не знал. Пер­вое время, когда он забо­лел, уго­лов­ники вни­ма­тельно уха­жи­вали за ним, но, уви­дев, что он уми­рает, пере­стали. Когда он был здо­ров, все в бараке боя­лись его, был он жесток со всеми. Уха­жи­вать взялся я, недели две ходил за ним и кор­мил. Уго­лов­ник “Якорь” попра­вился, встал на ноги и навел желез­ную дис­ци­плину в бараке, заста­вил уха­жи­вать за боль­ными и кор­мить их. Меня, выхо­див­шего его от болезни, не заме­чал и со мной не говорил.

Эпи­де­мия сып­ного тифа, вне­запно начав­ша­яся, так же вне­запно и закон­чи­лась. Из двух­сот чело­век выжило около шести­де­сяти. Упо­мя­нул о ведре с дег­тем – все в бараке во время эпи­де­мии обя­заны были нати­раться дег­тем, лежа­чих обти­рали не болев­шие. Нико­гда не слы­шал о лече­нии дег­тем, но, может быть, он пре­кра­тил эпи­де­мию? Я, слава Богу, сып­ным тифом не забо­лел. Уха­жи­вая за боль­ными, по-преж­нему уби­рал нечи­стоты и барак – убор­щик умер.

Про­шло дней пять, тру­пов больше не было. Открыли дверь, ска­зав: “Болеть теперь не будете, имму­ни­тет выра­бо­тался у тех, кто болел, а у небо­лев­ших – врож­ден­ный”. Послали в барач­ную баню, выдали даже мыло и “новую” одежду б/у (быв­шую в упо­треб­ле­нии) и на дру­гой день послали на лесо­по­вал. Гос­подь силы давал на все: за боль­ными уха­жи­вать, работу свою гряз­ную делать, барак уби­рать и не забо­леть сып­ным тифом, хотя насе­ко­мых по мне сотни пол­зали. Но когда дег­тем начал мазаться, пропали.

Помню, лежу уста­лый после поверки на своих ниж­них нарах, подо­шел заклю­чен­ный “Якорь”, молча сел рядом со мной и ска­зал: “Выхо­дил, спас меня, спа­сибо. Может быть, когда на волю вый­дешь, оди­но­кий ты и боль­ной, помощь пона­до­бится, запомни адрес”, – и назвал г. Вла­ди­мир, далее улицу, дом, квар­тиру. – “Повтори”, – гово­рит. Я повто­рил. “При­дешь, ска­жешь, что от Сте­пана Глушко, помо­гут. Не бойся”. Про­тя­нул руку, пожал мою и ушел. Скоро пере­вели меня опять на Соловки, преж­ней рабо­той зани­маться. Уго­лов­ники не оби­жали, отби­рать было нечего, ино­гда пайку хлеба выхва­ты­вали, да редко это бывало. Гос­подь мило­стив был ко мне.

С о. Арсе­нием встре­ти­лись в 1940 г. в обык­но­вен­ном лагере, про­жили в бараке до марта 1941 г., подру­жи­лись. Встреча была боль­шой радо­стью, мы были с ним одного духа, моли­лись вме­сте, но так, чтобы не заме­тили, за это в кар­цер сажали. Если ты один у лежака стоял и молился, но крест­ного зна­ме­ния на себя открыто не клал, не тро­гали, а если двое соби­ра­лись около нар, то обя­за­тельно кто-нибудь доно­сил: “Попы молятся”. Но в 1941 г. пере­вели о. Арсе­ния в лагерь особо строго режима, а я свои пяти­лет­ние сроки каж­дые пять лет полу­чал. По здо­ро­вью, по силам давно дол­жен был уме­реть, но Гос­подь незримо хра­нил. Помните, ста­рец Ана­то­лий Оптин­ский ска­зал мне: “Золото вед­рами носить будешь”, – вот лагер­ный срок золо­та­рем и отра­ба­ты­вал. Вновь встре­ти­лись здесь, в Ростове. По про­из­во­ле­нию Гос­подню Яро­слав­ский вла­дыка адрес о. Арсе­ния дал.

Мило­стив был Гос­подь, после дол­гих труд­но­стей взяли помо­га­ю­щим свя­щен­ни­ком в один из хра­мов Там­бов­ской епар­хии. Совер­шил несколько цер­ков­ных служб, раз­ре­шил насто­я­тель испо­ве­до­вать при­хо­жан, когда народу при­хо­дило много. Пер­вое время никто на испо­ведь ко мне не шел, уж больно вид у меня нека­зи­стый, а потом все ко мне да ко мне шли. Насто­я­тель о. Глеб – чело­век стро­гий, хоро­ший и молит­вен­ник боль­шой, стал неодоб­ри­тельно отно­ситься, что ко мне идут, запре­тил испо­ве­до­вать и в алтаре помо­га­ю­щим поста­вил. Сей­час уже не служу, полу­чаю пен­сию за то, что неспра­вед­ливо репрес­си­ро­вали. Ездил в Нилову пустынь, внутрь не пустили, с берега видно, что пору­шено много, осквер­нено. Мест­ные рас­ска­зы­вали, что одно время был в мона­стыре дом для пре­ста­ре­лых, в 1938 г. был лагерь для плен­ных поля­ков, сей­час – не знаю, что. В скиту, гово­рили, был сап­ный инсти­тут, вак­цину для живот­ных изго­тав­ли­вали, потом закры­тый завод или еще что-то, ска­зать тол­ком не могли.

Побы­вал на Николо-Рожке – пол­ное разо­ре­ние, по бере­гам озера Сели­гер турист­ских лаге­рей много, крик, шум. Посмот­рел, погру­стил и уехал. Сердце кро­вью обли­ва­лось. Молился о бра­тии мона­стыр­ской, рас­стре­лян­ных, заму­чен­ных в лаге­рях, уби­тых и замерз­ших на эта­пах, уби­тых охра­ной, умер­ших от голода и в болез­нях, пере­нес­ших неис­чис­ли­мые стра­да­ния и муче­ния. Даже на могиле люби­мого старца сво­его побы­вать не смог. Смерть старца Ага­пита пере­нес тяжело. Боюсь даже рас­ска­зы­вать о гибели друга сво­его – о. Иеракса, тоже келей­ника о. Ага­пита, – узнал о ней в 1943 г совер­шенно слу­чайно. Встре­тил заклю­чен­ного, кото­рый на Вор­куте шел в одном этапе с о. Иерак­сом, в это время уже пол­ным дис­тро­фи­ком, болев­шим послед­ней фор­мой цинги. Уже не могу­щий идти, он шел и падал, задер­жи­вая дви­же­ние, и охрана решила его при­стре­лить, тело бро­сили в кусты и забро­сали снегом.

Соиз­во­лил Гос­подь по мило­сер­дию Сво­ему послать меня в лагерь как монаха, а не сыном цар­ского санов­ника, при­бли­жен­ного к импе­ра­тору, нося­щего ста­рин­ную кня­же­скую фами­лию. Не знали сле­до­ва­тели Осташ­кова и Твери об этом: может быть, дела мона­стыря не посмот­рели, а может быть, уни­что­жены они были. На допро­сах умал­чи­вал, что в Петер­бурге жил, Поли­тех­ни­че­ский инсти­тут окон­чил, в про­то­ко­лах писал – из кре­стьян. Если бы знали, что бра­тья белые офи­церы и живут в Париже, брат Вла­ди­мир – гене­рал и в 1938–1939 гг. рас­стре­лян как шпион и враг народа, то в два­дца­тых годах рас­стре­ляли бы за бра­тьев, живу­щих в Париже, а 1938–1939 гг. – за брата-гене­рала, но я сам о бра­тьях узнал только в 1958 г.

Сей­час, Гос­подь спо­до­бил, живу хорошо, ком­ната есть, пен­сии на житие хва­тает, а глав­ное, – молюсь все время и цер­ковь почти рядом с домом, на всех служ­бах бываю. Слу­жить не допус­кают; насто­я­тель гово­рит: “Вы за штатом”.

Когда в 1956 г. осво­бо­дили из лагеря, трудно при­шлось. Жить негде, деньги, что дали, кон­чи­лись. Обра­щался в раз­ные епар­хии, про­сил раз­ре­ше­ния слу­жить в церкви. В одних за само­званца при­ни­мали, не верили, что иеро­мо­нах, в дру­гих гово­рили, что церкви закры­вают, мест нет; ока­жут малень­кую мате­ри­аль­ную помощь, – и ухо­дишь. Дошло до того, что мило­стыню про­сить начал – было это во Вла­ди­мире – голод­ный, замер­заю, с вок­зала гонят, ото­греться не дают. Помо­лился Богу, Божией Матери, Заступ­нице сирых и убо­гих, и пошел по адресу, что много лет назад дал мне уго­лов­ник Сте­пан Глушко по кличке “Якорь” (потом узнал, еще в лагере: был он “вор в законе”). Разыс­кал улицу, дом, позво­нил, открыла жен­щина в годах уже боль­ших. Говорю: “В два­дца­тых годах Сте­пан Глушко дал мне Ваш адрес, ска­зав, если трудно будет, то к Вам обра­титься”. Анна Нико­ла­евна сест­рой Сте­пана была, доб­роты и мило­сти необы­чай­ной. Пустила в дом, а я обо­рван­ный, гряз­ный; вымылся, белье дала, одежду потом купила, денег много заста­вила взять. Пред­ла­гала остаться жить у нее. Ока­зы­ва­ется, Сте­пан писал или рас­ска­зы­вал, что я его в бараке выха­жи­вал, знала она, что я свя­щен­ник. Рас­ска­зала: с шест­на­дцати лет он по пло­хой дороге пошел, ничто оста­но­вить не могло, так и дока­тился до страш­ных дел. Отбыл срок, осво­бо­дился, при­е­хал во Вла­ди­мир, про­жил неделю, а потом в Ростов-на-Дону уехал. С тех пор она его не видела, несколько писем полу­чила, послед­нее из Канады, пере­брался туда в 1946 г., к себе звал.

Про­жил я у Анны Нико­ла­евны почти месяц, Цар­ство ей Небес­ное, – умерла два года тому назад. Доб­роты была неопи­су­е­мой, учи­тель­ни­цей рабо­тала почти до самой кон­чины, пере­пи­сы­вался и при­ез­жал я к ней не один раз. Уехал я от нее в Там­бов, и слу­чи­лось чудо: епар­хи­аль­ный вла­дыка при­нял меня, общих зна­ко­мых нашли, выслу­шал и напра­вил в боль­шое село, где, по мило­сти Божией, сохра­ни­лась цер­ковь. Вот в ней до ухода за штат и слу­жил помо­га­ю­щим свя­щен­ни­ком, теперь – на госу­дар­ствен­ной пен­сии. Все эти годы, что на сво­боде живу, быв­ших сто­ло­бен­ских насель­ни­ков искал; ни одного не нашел – всех поуничтожили.

Отец Арсе­ний! Все рас­ска­зал, как мог, устал, бла­го­сло­вите отдохнуть”.

Они подо­шли, бла­го­сло­вили друг друга, и о. Сера­фим ушел в свою малю­сень­кую ком­нату, быв­шую кладовую.

Вече­ром при­е­хало несколько моск­ви­чей, в сто­ло­вой собра­лось десять чело­век, о. Сера­фим ушел после ужина отды­хать. Отец Арсе­ний почти весь день лежал, но к ужину вышел и после ужина ска­зал мне: “Алек­сандр Сер­ге­е­вич! Вы запи­сали вос­по­ми­на­ния о. Сера­фима на маг­ни­то­фон, вклю­чите, и пусть собрав­ши­еся услы­шат рас­ска­зан­ное. Я при­нес маг­ни­то­фон, вклю­чил, отре­гу­ли­ро­вал гром­кость, и голос о. Сера­фима вошел в ком­нату, сидя­щие вни­ма­тельно слу­шали. Запись закон­чи­лась, стало непри­вычно тихо.

“Я знал о. Сера­фима по лагерю, – про­из­нес о. Арсе­ний, – но не так подробно был осве­дом­лен о его жизни, как мы услы­шали. Был с ним в одном лаг­пункте и бараке несколько меся­цев и до глу­бины души пора­жался его отно­ше­нием к окру­жа­ю­щим заклю­чен­ным. Он физи­че­ски был сла­бым чело­ве­ком и по лагер­ным нор­мам обя­за­тельно дол­жен был быть объ­ек­том изде­ва­тельств и раз­вле­ка­тель­ных изби­е­ний с посто­ян­ным отня­тием хлеба, но все скла­ды­ва­лось по-дру­гому. Его не изби­вали, не отни­мали пайку и даже по-сво­ему ува­жали. Немощ­ный ста­рик, уста­лый от гряз­ной работы, он посто­янно о ком-то забо­тился. Был ли это осуж­ден­ный по 58‑й ста­тье, “вор в законе”, быто­вик или один из пред­ста­ви­те­лей шпаны, – все для него были равны, помощь от бес­пре­дель­ной доб­роты о. Сера­фима пра­вильно пони­мали и принимали.

Заметьте, о. Сера­фим даже не упо­мя­нул о физи­че­ской и духов­ной помощи, ока­зы­вав­шейся им заклю­чен­ным, в основ­ном гово­рил, как важна молитва для чело­ве­че­ской души и окру­жа­ю­щих людей, гово­рил о работе и ни разу не упо­мя­нул, как помо­гал сола­гер­ни­кам понять, осмыс­лить лож­ность сво­его пути, а я видел все это сво­ими гла­зами. Отец Сера­фим вос­при­ни­мался мною – воз­можно, скажу резко, но образно – рестав­ра­то­ром загряз­нен­ных душ чело­ве­че­ских. Да, именно – рестав­ра­то­ром. Осто­рожно, так же, как скаль­пель рестав­ра­тора-ико­но­писца малень­кими кусоч­ками сни­мает слой тем­ной олифы и затвер­дев­шей пыли с иконы с опас­кой повре­дить под­лин­ник, так и о. Сера­фим осто­рожно, бережно под­хо­дил к чело­веку, в его душе сни­мал каж­дый раз гре­хов­ные насло­е­ния я обна­жал вна­чале малень­кий про­свет­лен­ный кусо­чек души, уве­ли­чи­вая и уве­ли­чи­вая его, и, нако­нец, очи­щал ее от скверны греха. Какая же осто­рож­ность и духов­ная вни­ма­тель­ность были нужны к повре­жден­ной душе, чтобы не сде­лать больно тем, что ты пыта­ешься напра­вить чело­века по свет­лому пути, не задеть само­лю­бие, не пока­зать ужа­са­ю­щую гре­хов­ность – ведь этим тоже можно оттолк­нуть чело­века, он может поду­мать: “Я так гре­шен, что мне уже нет спасения”.

Долго и вни­ма­тельно наблю­дал я за о. Сера­фи­мом, хотел заим­ство­вать его духов­ный опыт и ино­гда не пони­мал, как он про­свет­лял душу такого чело­века, кото­рому, каза­лось, нет про­ще­ния. Ста­рец Ага­пит пере­дал о. Сера­фиму весь свой духов­ный опыт, накоп­лен­ный годами молитвы, пости­же­нием духов­ной муд­ро­сти, подви­гом стар­че­ства, обще­ния с людьми. Я уже когда-то гово­рил, что каж­дый чело­век, при­ходя к старцу, свя­щен­нику, полу­чает от него духов­ный запас, кото­рый посте­пенно рас­хо­дует. Так же и иерей, ста­рец, обща­ясь с чело­ве­ком, невольно вос­при­ни­мает от при­шед­шего в духов­ном обще­нии что-то новое, духов­ное, накап­ли­вая в себе духов­ную муд­рость, и это при­во­дит к про­ник­но­ве­нию в душу чело­ве­че­скую, что мно­гие назы­вают про­зор­ли­во­стью. Есть про­зор­ли­вость, дава­е­мая Гос­по­дом пра­вед­ни­кам как дар Божий, но есть про­зор­ли­вость, при­об­ре­тен­ная по мило­сти Бога дол­гим духов­ным опы­том, как резуль­тат молитвы, обще­ния со мно­гими духовно обо­га­щен­ными и про­сто страж­ду­щими людьми. К каж­дому чело­веку о. Сера­фим под­хо­дил, исходя из его инди­ви­ду­аль­но­сти, образа жизни, пси­хики, сте­пени его гре­хов­но­сти, и своим духов­ным взо­ром видел и ощу­щал его душу.

Вы слы­шали сей­час рас­сказ о жизни боль­шого старца, необык­но­венно скром­ного; в своих вос­по­ми­на­ниях нигде не выстав­лял он себя, все время был в тени, гово­рил не о себе, а об окру­жав­ших его людях. Когда я молюсь с о. Сера­фи­мом, душа моя напол­ня­ется све­том, воз­ни­кает внут­рен­нее очи­ще­ние и отда­ле­ние от всего зем­ного. После­зав­тра уве­зут меня в кли­нику, отсут­ство­вать буду больше месяца, ста­нут при­ез­жать ино­го­род­ние мои духов­ные дети, я попро­сил о. Сера­фима заме­нить меня”.

Беседа закон­чи­лась. В Москве я про­слу­шал записи, отре­дак­ти­ро­вал, как умел, где-то вста­вил слова для связи от себя, но строй вос­по­ми­на­ний оста­вил таким, как рас­ска­зы­вал о. Сера­фим. Через день о. Арсе­ний уехал в Москву, при­ез­жали ино­го­род­ние и, не застав его, рас­се­и­ва­лись. Но Надежда Пет­ровна гово­рила им что о. Арсе­ний болен и про­сил при­е­хав­ших обра­щаться к о. Сера­фиму. Пони­мая, что изме­нить ничего нельзя; шли на испо­ведь и потом рас­ска­зы­вали, что о. Сера­фим – необы­чайно хоро­ший свя­щен­ник и они полу­чили боль­шую духов­ную помощь. Неко­то­рые удив­ля­лись, что, спра­ши­вая совета, полу­чали неожи­дан­ный ответ: “Вы уже раньше спра­ши­вали об этом о. Арсе­ния, зачем спра­ши­ва­ете меня?” И о. Сера­фим в точ­но­сти повто­рял то, что ранее тво­рил о. Арсе­ний: “Нико­гда не спра­ши­вайте об одном и том же у раз­ных свя­щен­ни­ков, можете полу­чить раз­ные ответы, и это сму­тит вашу душу”. Мне с о. Сера­фи­мом при­шлось встре­чаться три­жды, но уже тогда, когда о. Арсе­ний был дома. Про­жил о. Сера­фим у о. Арсе­ния четыре месяца.

Запи­сал Алек­сандр Брянский.
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г.).

Отец Олег

14 мая 1973 г.

В тот день среди собрав­шихся у о. Арсе­ния нахо­дился о. Олег. Обра­тив­шись к нему, о. Арсе­ний попро­сил его рас­ска­зать о себе. На мгно­ве­ние воца­ри­лось мол­ча­ние, потом о. Олег, в миру Олег Вик­то­ро­вич, пере­кре­стился и начал рассказ.

“В армию взяли меня в июле 1941 г. До 1944 г. не был ни ранен, ни кон­ту­жен, участ­во­вал во мно­гих боях и дослу­жился до зва­ния сержанта.

Знал: Бог суще­ствует и все­гда бывает с чело­ве­ком, но осо­бой веры не имел. Жили в общей квар­тире в Лефор­тове, мать с отцом в цер­ковь не ходили, но дома застоль­ные раз­го­воры о Боге велись, – так, между про­чим. В одной из ком­нат нашей мно­го­люд­ной квар­тиры жила девушка Надя (Надежда Вла­ди­ми­ровна) лет два­дцати трех, мне, один­на­дца­ти­лет­нему, каза­лась ста­рой. Чело­век доб­рый, радуш­ный, госте­при­им­ный, млад­шего брата Нико­лая и меня часто звала к себе в ком­нату, поила чаем, уго­щала и инте­ресно рас­ска­зы­вала о жизни свя­тых, биб­лей­ские и еван­гель­ские исто­рии, апо­кри­фи­че­ские ска­за­ния, пове­сти и рас­сказы швед­ской писа­тель­ницы Сельмы Лагер­леф. Все, о чем сей­час говорю, слово “апо­криф”, имя Сельмы Лагер­леф и мно­гое дру­гое узнал только через несколько лет, в дет­ском воз­расте не запом­ни­лось, но через призму этих рас­ска­зов тети Нади твердо усвоил, что Бог суще­ствует и знает все. Рас­ска­зы­вала она очень хорошо, слова: “Гос­подь Иисус Хри­стос”, “Божия Матерь”, “апо­столы”, све­де­ния о свя­тых, также поня­тия о добре и зле впер­вые были услы­шаны от нее. Ино­гда тетя Надя помо­гала нам гото­вить труд­ные уроки.

Вся квар­тира знала, что тетя Надя ходит в цер­ковь Петра и Павла на Сол­дат­ской улице, соблю­дает цер­ков­ные празд­ники и посты, но никто на нее не доно­сил, ее любили за доб­роту, отзыв­чи­вость и без­от­каз­ность, когда про­сили что-то сде­лать или помочь уха­жи­вать за боль­ным. Мама и папа дру­жили с ней и знали, что мы, дети, ходили к тете Наде слу­шать ее рас­сказы и знали, о чем они были. Вот так брат и я услы­шали о Боге. Помню, тетя Надя уго­ва­ри­вала маму и папу кре­стить нас. Папа согла­шался, мама воз­ра­жала, но потом “мах­нула рукой”, ска­зав: “Если дети не про­тив, то мне – все равно”.

Кре­стил нас дома, в ком­нате тети Нади, свя­щен­ник из храма Петра и Павла, был лас­ков и добр, про­вел с нами беседу, ска­зав: “Теперь у вас две матери – род­ная и крест­ная мать, Надежда, и она будет забо­титься о вас наравне с род­ной мамой”. Свя­щен­ник был моло­дой (сей­час он – глу­бо­кий ста­рик, слу­жит в дру­гом храме, пере­нес ссылку и лагерь).

Тетя Надя забо­ти­лась о нас и через девять лет вме­сте с мамой и папой про­во­дила на фронт. Конечно, я был в пио­не­рах, ком­со­моле, но это носило фор­маль­ный харак­тер. Брат нико­гда не хотел всту­пать в эти орга­ни­за­ции и впо­след­ствии стал глу­боко веру­ю­щим чело­ве­ком, папа с мамой под вли­я­нием тети Нади тоже при­шли к вере.

В 1944 г., пройдя три года войны, ока­зался под Ленин­гра­дом, немцы отхо­дили с тяже­лыми боями и поте­рями, дра­лись оже­сто­ченно. Наши части насту­пали, но на нашем участке фронта немцы око­па­лись – окопы в пол­ный про­филь, высо­кий бруст­вер (насыпь земли перед око­пом в сто­рону про­тив­ника). Была дол­гая вра­же­ская арт­под­го­товка, потом пошли немец­кие танки, наши под­би­вали их из ору­дий, а я с напар­ни­ком – из про­ти­во­тан­ко­вого ружья. Под­били мы два танка, но немцы про­рва­лись и стали “утю­жить” наши окопы. “Утю­жить” – зна­чит нае­хать на окоп и, пройдя по нему гусе­ни­цами (тра­ками), раз­да­вить сол­дат, ору­жие, раз­ру­шить окоп, засы­пать, зако­пать обороняющихся.

На меня с напар­ни­ком наез­жал танк, мы стре­ляли по нему, но он дви­гался впе­ред, пере­лез бруст­вер и стал утю­жить окоп; земля осы­па­лась, танк ревел, заглу­шая все. Я ока­зался под ним, гусе­ницы почти заде­вали меня, окоп осе­дал, осе­дал также и танк. Я был засы­пан зем­лей, танк воро­чался надо мной. Понял: буду раз­дав­лен и пре­вра­щен в бес­фор­мен­ную груду чело­ве­че­ского мяса, сме­шан­ного с землей.

Не смерть пугала меня, а именно то, что буду раз­дав­лен. Не страх охва­тил меня, а – бес­пре­дель­ный ужас, кото­рый выра­зить не могу даже в малой сте­пени. В этот момент то, что гово­рила тетя Надя о Гос­поде Боге, Матери Божией, вспых­нуло в моем созна­нии, я про­из­нес, лежа под вер­тя­щи­мися гусе­ни­цами танка: “Гос­поди Иисусе, Сыне Божий! Пре­свя­тая Бого­ро­дица! Спаси и помоги!” Всю свою душу, все, что сохра­ни­лось от леде­ня­щего ужаса, вло­жил в неисто­вую мольбу Богу и Пре­свя­той Бого­ро­дице. В сотые доли секунды про­нес­лись эти мысли, и вся моя жизнь воз­никла передо мною. Да, да! Вся жизнь про­шла в это мгно­ве­ние, но осо­бенно четко прон­зала мысль о Боге, моей вине перед Ним.

Веро­ятно, танк был надо мной секунды, но огром­ный строй мыс­лей о Боге, Его мило­сти, все­про­ще­нии, о необык­но­вен­ной Доб­роте Бого­ро­дицы, тете Наде, ее поуче­ниях и забо­тах и о том, почему забы­вал Бога воз­ник во мне. Если рас­ска­зы­вать подробно, то это заняло бы много вре­мени, да и не нужно; тогда и сотые доли секунды я снова про­жил всю свою жизнь.

Танк, про­утю­жив окоп, пополз дальше, но был под­бит, об этом узнал позже. Бой был ско­ро­теч­ный, немец­кую атаку отбили, меня сол­даты отрыли, выта­щили, влили в горло водку; очу­мело сидел неко­то­рое время, но быстро при­шел в себя. Подо­шел лей­те­нант, гряз­ный и чер­ный, как мы все, взгля­нув на меня, удив­ленно вос­клик­нул: “Ребята! Взгля­ните на Кисе­лева, он весь седой!” И дей­стви­тельно, за несколько мгно­ве­ний, про­ве­ден­ных под гусе­ни­цами, посе­дел. Когда после войны при­е­хал домой, мама, отец, тетя Надя и жильцы ком­му­налки с удив­ле­нием смот­рели на меня.

Там же, на поле боя, дал обе­ща­ние Гос­поду Богу и Пре­свя­той Бого­ро­дице изу­чить уче­ние Пра­во­слав­ной Церкви и стать священником.

Вер­нулся в Москву после армии, окон­чил МГУ и стал изу­чать цер­ков­ную исто­рию, бого­слу­же­ние, пат­ри­стику, Закон Божий и мно­гое дру­гое, что свя­зано с пра­во­сла­вием, гото­вился к при­ня­тию свя­щен­ного сана. В те годы на этом пути сто­яли огром­ные пре­пят­ствия, но доб­рый и вер­ный мой настав­ник и друг – тетя Надя помо­гала, доста­вая духов­ную лите­ра­туру, зна­комя с глу­боко веру­ю­щими людьми, знав­шими службу тай­ными свя­щен­ни­ками. Тетя Надя сама пере­дала мне огром­ные свои духов­ные зна­ния и явля­лась моей настав­ни­цей и руко­во­ди­тель­ни­цей. Она позна­ко­мила меня в 1950 г. с Таш­кент­ским епи­ско­пом Гурием, с кото­рым дру­жила дол­гие годы и была его духов­ной доче­рью. В том же 1950 г. он руко­по­ло­жил меня в диа­кона, через три дня – в иерея, я подробно рас­ска­зал ему о своей жизни, бое, обе­ща­нии, дан­ном в окопе; конечно, ранее все это было рас­ска­зано тетей Надей, а также свя­щен­ни­ком о. Ф.15, слу­жив­шим в Таш­кенте и хорошо знав­шим меня.

Реко­мен­до­вал меня посвя­тить в сан иерея и заме­ча­тель­ный свя­щен­нике. М., ныне слу­жа­щий в Бого­яв­лен­ском соборе в Москве. Он знал мою жизнь, чудес­ное спа­се­ние в зако­пан­ном окопе, обе­ща­ние стать иереем и о той духов­ной под­го­товке, кото­рую я про­шел под руко­вод­ством Надежды Владимировны.

Руко­по­ло­же­ние в сан свя­щен­ника явля­лось в те годы насто­я­щим чудом для чело­века, не имев­шего духов­ного обра­зо­ва­ния. Но вла­дыка Гурий не побо­ялся это сде­лать. В 1953 г. архи­епи­скоп Гурий, управ­ляя Сара­тов­ской епар­хией, несмотря на воз­ра­же­ния упол­но­мо­чен­ного, взял меня в один из неболь­ших горо­дов обла­сти в цер­ковь вто­рым свя­щен­ни­ком, и там я служу до насто­я­щего вре­мени. К о. Арсе­нию при­вела меня в 1962 г. моя настав­ница и хра­ни­тель­ница мона­хиня Мария (Надежда Вла­ди­ми­ровна, при­няв­шая тай­ный постриг).

Вели­кой мило­сти Гос­пода, Пре­свя­той Бого­ро­дицы, забо­там мона­хини Марии и духов­ному покро­ви­тель­ству и доб­роте епи­скопа Таш­кент­ского Гурия обя­зан я посвя­ще­нием во иерея; служу в храме свя­ти­теля Нико­лая, денно и нощно бла­го­даря Гос­пода Бога и Матерь Божию за ока­зан­ную мне милость и за тех, кто помог придти к вере.

Сей­час мне 53 года, давно женат, двое детей – дочери 23 года, сыну 21 год, тетя Надя (мона­хиня Мария) живет в нашей семье, ей сей­час 75 лет, помо­гает в церкви, изредка уез­жает в Москву, где живет наша дочь Елизавета.

Через всю мою жизнь про­хо­дит мило­сти­вое покро­ви­тель­ство Пре­свя­той Бого­ро­дицы ко мне, греш­ному чело­веку, часто молюсь Ей о пред­ста­тель­стве к сирым, убо­гим, греш­ным, оби­ди­мым, стра­да­ю­щим от болез­ней, несча­стий и бед. Вслу­шай­тесь в слова молитвы к Бого­ро­дице, и вы почув­ству­ете все вели­чие Ее мило­сер­дия к нам, греш­ным”, – и о. Олег про­чел молитву:

“Царице моя пре­б­ла­гая, надежде моя Бого­ро­дице, при­я­те­лище сирых, и стран­ных пред­ста­тель­нице, скор­бя­щих радо­сте, оби­ди­мых покро­ви­тель­нице, зриши мою беду, зриши мою скорбь: помози ми, яко немощну, окорми мя яко странна. Обиду мою веси, раз­реши ту, яко волиши, яко не имам иныя помощи разве Тебе, ни иныя пред­ста­тель­ницы, ни бла­гия уте­ши­тель­ницы, токмо Тебе, о Бого­мати, яко да сохра­ниши мя и покры­еши во веки веков. Аминь”.

Во время чте­ния молитвы послы­шался тихий плач, вся в сле­зах сто­яла Надежда Пет­ровна. Отец Арсе­ний встал, подо­шел и, бла­го­сло­вив ее, уса­дил на стул. Чте­ние этой молитвы о. Оле­гом словно вдох­нуло в каж­дого из нас бла­го­дать и объединило.

Воз­можно, более минуты в ком­нате сто­яла тишина, нару­шил ее о. Арсе­ний: “Сколько помощ­ни­ков послал Гос­подь о. Олегу, и каж­дый из них помог найти дорогу к Богу. Мона­хиня Мария пер­вая зало­жила зерна веры в дет­ские души совер­шенно чужих для нее детей, не побо­я­лась, а время было опас­ное. Обра­тите вни­ма­ние, какими муд­рыми путями при­вела эта моло­дая девушка детей к вос­при­я­тию веры: не сухими сло­вами и нота­ци­ями, а чте­нием рас­ска­зов из свя­щен­ной исто­рии, из житий свя­тых муче­ни­ков и подвиж­ни­ков; этим она погру­жала детей в сокро­вен­ный мир хри­сти­ан­ства, в его духов­ную теп­лоту и про­ник­но­вен­ность. А когда души детей вос­при­няли услы­шан­ное о вере, добре, любви к ближ­нему, научила молит­вам, кото­рые про­шли с ними через всю их жизнь. Отец Олег в своих вос­по­ми­на­ниях забыл упо­мя­нуть об этом, но подробно рас­ска­зы­вал мне. Дети, вырос­шие в совер­шенно неве­ру­ю­щей семье, при­шли к Богу, стар­ший стал свя­щен­ни­ком – о. Оле­гом, да и роди­тели тоже при­шли к вере и посто­янно ходят в цер­ковь Петра и Павла в Лефортове.

Не буду скры­вать, что у неко­то­рых сидя­щих здесь моих духов­ных чад рас­тут или уже выросли дети, не ходя­щие в цер­ковь, мало­ве­ру­ю­щие или совсем без веры. В вос­по­ми­на­ниях о. Олега вы видите путь, кото­рый при­во­дит ребенка к Богу, – это доб­рые и теп­лые хри­сти­ан­ские рас­сказы. Станьте в своих семьях “тетей Надей” с ее увле­ка­тель­ными хри­сти­ан­скими повестями.

Моя мама, Мария Алек­сан­дровна, – гово­рил о. Арсе­ний, – была муд­рым и неза­у­ряд­ным чело­ве­ком, ее отно­ше­ние ко мне было дво­я­ким: как к род­ному сыну и как к тво­ре­нию Гос­пода, кото­рое надо сохра­нить и вос­пи­тать в глу­бо­кой вере к Творцу, и она счи­тала себя ответ­ствен­ной перед Ним, ибо Он вру­чил ей чело­ве­че­скую душу.

Все мое дет­ство про­шло на глу­бо­ком вос­при­я­тии хри­сти­ан­ства. Мама так же, как мона­хиня Мария, с самого ран­него воз­раста вос­пи­ты­вала во мне веру и доб­роту, любовь к чело­веку. Рас­сказы об Иисусе Хри­сте, Божией Матери, пере­сказы еван­гель­ских и биб­лей­ских исто­рий, апо­крифы, жития свя­тых и мно­гое дру­гое вошло в мою душу, легло осно­вой на всю жизнь; каж­дая выучен­ная в дет­стве молитва пояс­ня­лась не один раз. Я, как все дру­гие дети, играл, шалил, рез­вился, ино­гда и дрался, но мое внут­рен­нее “я” было пол­но­стью про­ник­нуто верой. Конечно, воз­ни­кали труд­но­сти, сомне­ния. Посто­янно читал, чте­ние захва­ты­вало меня, из-за него сокра­щал сон, про­гулки. До 1917 г. выпус­ка­лось огром­ное коли­че­ство книг, напи­сан­ных “про­грес­сив­ными” про­фес­со­рами, писа­те­лями левого направ­ле­ния, раз­ного рода уче­ными, в кото­рых под видом изу­че­ния при­род­ных явле­ний, науч­ных откры­тий и изыс­ка­ний, а то и про­сто оккульт­ных наук велась самая насто­я­щая анти­ре­ли­ги­оз­ная про­па­ганда, а ино­гда про­по­ве­до­ва­лись демо­ни­че­ские уче­ния. Активно велась работа про­тив Пра­во­слав­ной Церкви, опо­ро­чи­ва­лось все и вся. К сожа­ле­нию, об этом сей­час забыли или хотят пом­нить только хоро­шее: “раньше было хорошо”; а это “хорошо” и при­вело к революции.

Анти­хри­сти­ан­ские книги, выска­зы­ва­ния, нападки на Цер­ковь, конечно, встре­ча­лись мне, но то, что было зало­жено с дет­ства в мою душу мамой, давало воз­мож­ность пол­но­стью отвер­гать глу­пость, злоб­ность, псев­до­на­уч­ность, и я пони­мал лож­ность напи­сан­ного бла­го­даря сво­ему хри­сти­ан­скому мыш­ле­нию и вере в Бога.

Моя просьба к о. Олегу рас­ска­зать о путях, при­вед­ших его к Богу, была вызвана жела­нием пока­зать, что Гос­подь посы­лает чело­веку, стре­мя­ще­муся к Нему, помощ­ни­ков и руко­во­ди­те­лей; кроме того, хоте­лось обра­тить вни­ма­ние на важ­ность вос­пи­та­ния наших детей в духе пра­во­сла­вия. Необ­хо­димо с самых ран­них лет рас­ска­зами о свя­тых, еван­гель­скими и биб­лей­скими при­ме­рами внед­рять в душу ребенка веру в Бога, любовь друг к другу и помо­гать молиться, объ­яс­няя смысл и содер­жа­ние молитвы, как посту­пали моя мама и тетя Надя – мона­хиня Мария.

Говоря с мно­гими роди­те­лями, слышу, что дети с самого ран­него воз­раста знают много ска­зок, но содер­жа­ние их не имеет ничего хри­сти­ан­ского, пра­во­слав­ного. Это: “Айбо­лит”, “Дядя Степа”, “Золо­той клю­чик”, пере­де­лан­ные рус­ские сказки с упо­ром на лешего, бабу-ягу. Что они могут в нрав­ствен­ном отно­ше­нии дать ребенку?

Спа­сибо, о. Олег, за доб­рые вос­по­ми­на­ния! Да хра­нит Гос­подь всю Вашу семью и доб­рого, хоро­шего чело­века – мона­хиню Марию”.

Запи­сала Ксе­ния Галицкая
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г.).

Илья Николаевич

Видела я этого чело­века впер­вые, на вид ему было около 60 лет, сред­него роста, совер­шенно седой, с кли­но­вид­ной бород­кой и уди­ви­тельно доб­рыми и выра­зи­тель­ными гла­зами. Он сидел ко мне боком и ожив­ленно раз­го­ва­ри­вал с о. Арсе­нием о каких-то зна­ко­мых. Обед закон­чился, со стола было все убрано, но батюшка в свою ком­нату не ушел, и мы оста­лись сидеть.

“Давайте послу­шаем Илью Нико­ла­е­вича, мы с ним более семи лет про­жили в одном лаг­пункте и даже в одном бараке. Потом его напра­вили в девя­тый лаг­пункт на добычу руды в под­зем­ных шах­тах, я про­дол­жал оста­ваться по-преж­нему в пятом лаг­пункте. За про­ве­ден­ные вме­сте годы стали боль­шими дру­зьями и ино­гда после вечер­ней поверки гово­рили на бого­слов­ские темы. Илья Нико­ла­е­вич про­ис­хо­дит из нем­цев Повол­жья, кре­щен в про­те­стант­ском испо­ве­да­нии. Был убеж­ден­ным ате­и­стом, окон­чил Военно-поли­ти­че­скую ака­де­мию и был офи­це­ром в погра­нич­ных вой­сках. Уди­вил меня Илья Нико­ла­е­вич тем, что пер­вым заго­во­рил со мной о Боге и, как он потом при­знался, захо­тел узнать, что пред­став­ляет собой пра­во­слав­ный свя­щен­ник, насколько сам верит в суще­ство­ва­ние Бога, искре­нен ли. По душе при­шелся он мне, и неиз­ме­римо стало жалко, что Бог не живет в его душе.

Илья Нико­ла­е­вич посто­янно рас­спра­ши­вал, я отве­чал на вопросы. Пер­вое, что я ска­зал ему, – что без Бога чело­век не может жить пол­но­цен­ной жиз­нью, рас­ска­зал о Пра­во­сла­вии, о бого­слу­же­нии, о Еван­ге­лии и Дея­ниях Апо­сто­лов, при­водя по памяти отдель­ные тек­сты и пояс­няя их, даже читал отдель­ные молитвы. Илья Нико­ла­е­вич не воз­ра­жал, только слу­шал, но я видел, что ска­зан­ное мною он не вос­при­ни­мал душой, а только при­ни­мал к све­де­нию. Он изу­чал, что это такое – вера и ее служитель.

Моя память теперь удив­ляет меня самого, но память Ильи Нико­ла­е­вича была пора­зи­тель­ной, фено­ме­наль­ной – все, что я ему гово­рил: тек­сты, молитвы, собы­тия из исто­рии Церкви и мно­гое дру­гое – он запо­ми­нал с пер­вого раза и даже спу­стя дол­гое время мог повто­рить слово в слово. Я верил, что Гос­подь при­ве­дет его к Себе. Вот крат­кий мой рас­сказ об Илье Нико­ла­е­виче, осталь­ное рас­ска­жет он сам”.

Илья Нико­ла­е­вич начал:

“В лагерь особо стро­гого режима без права пере­писки я попал, как туда попа­дали все, кому рас­стрел заме­нялся этим лаге­рем смерти. Вна­чале трудно было, тем более что фами­лия у меня немец­кая – Шней­дер. Она вызы­вала у мно­гих нена­висть, но уже месяца через три нашел “свое место” в барач­ном “обще­стве”.

Одна­жды кто-то ска­зал мне: “Видишь чело­век стоит, это – поп, посто­янно всем помо­гает. Понять не можем: зачем? Зовут его о. Арсе­ний”. В моей жизни это был пер­вый встре­чен­ный свя­щен­ник, да еще с такой стран­ной харак­те­ри­сти­кой. Заин­те­ре­со­вался я, подо­шел и ска­зал: “Здрав­ствуйте, о. Арсе­ний”. – “Здрав­ствуйте”, – отве­тил он, и нача­лась дружба свя­щен­ника и быв­шего полит­ра­бот­ника, офи­цера погран­войск. В жизни все под­чи­нено Про­мыслу Божию. Много духовно инте­рес­ного рас­ска­зал мне о. Арсе­ний. Все это, ранее нико­гда неве­до­мое и неслы­шан­ное, усвоил умом, но в душу вера не проникла.

Пять лет мы про­вели в одном бараке, и вдруг напра­вили меня на девя­тый лаг­пункт. Лагер­ный пункт был боль­шой, добы­вал в шах­тах руду. Пер­вый раз спу­стился в шахту, туск­лый свет в глав­ных гале­реях, в штре­ках – тем­нота, свет – только от своей лампы с акку­му­ля­то­ром, жут­ко­вато. Про­ра­бо­тал пять меся­цев, начал пони­мать кое-что в гор­ном деле и уви­дел: работы ведутся наспех, креп­ле­ние пло­хое, хотя заго­тов­лен­ного на поверх­но­сти кре­пежа – целые шта­беля, но тех­ника без­опас­но­сти не соблю­да­ется. Гово­рить, сове­то­вать нельзя, ты зек (заклю­чен­ный), хорошо, если уда­рят кула­ком в морду, а то и в кар­цер пошлют, и весь разговор.

Вели по породе длин­ный изви­ли­стый штрек, креп­ле­ние ста­вила спе­ци­аль­ная бри­гада. Утром спу­сти­лись в шахту, начали рабо­тать. Легонько сверху осы­па­лась порода, вне­запно затре­щало, воз­душ­ной вол­ной сшибло с ног, и уже лежа я уви­дел: на меня опус­ка­лась огром­ная глыба. Опус­ка­лась мед­ленно, потом оста­но­ви­лась. Я ока­зался лежа­щим словно в пенале высо­той сан­ти­мет­ров шесть­де­сят, шири­ной около метра, левую ногу чем-то сильно зажало. Из-под завала слы­ша­лись стоны, а рядом рабо­тав­ший уго­лов­ник Ширяев был при­дав­лен и отча­янно кри­чал, но потом затих, умер. Стоны и крики еще неко­то­рое время про­дол­жа­лись, но вскоре насту­пила тишина. Я кри­чал, но никто не отзы­вался. Лежу в обра­зо­вав­шемся “пенале”, могу даже опе­реться на локти, повер­нуться не могу из-за зажа­той ноги. Выклю­чил лам­почку, остался в тем­ноте. Надежды на спа­се­ние нет ника­кой, глав­ное – смерть будет дли­тель­ной и мучи­тель­ной. Что делать? Да ничего нельзя сде­лать. Пере­жил внут­рен­нее отча­я­ние и вспом­нил мои беседы в бараке с о. Арсе­нием. Знал его глу­бо­кую веру в Бога, и мысль, кото­рая ранее не при­хо­дила мне в голову, яви­лась сей­час в ожи­да­нии мучи­тель­ной смерти. Если такой чело­век, как о. Арсе­ний, верит в Бога, зна­чит, Он суще­ствует, – и я стал горячо молиться, вспо­ми­ная все, что ранее гово­рил батюшка.

Лежу и молюсь, читая молитвы, а между ними повто­ряю: “Гос­поди, помоги! Гос­поди, помоги!” – мно­гие десятки раз. Нога левая болела, но, молясь, неза­метно уснул. Проснулся, мучила жажда, но воды, конечно, не было. Вновь молился и засы­пал. Сколько про­шло вре­мени, не знаю. Я был бес­по­мо­щен, нога все больше и больше болела, но Гос­подь давал силы молиться, и я соби­рал всю душев­ную волю, чтобы войти в слова молитвы. Ути­хала боль в ноге, жажда и голод не воз­ни­кали. Одет был довольно тепло, в шахте была веч­ная мерз­лота, поэтому перед спус­ком в нее наде­вали все, что могло удер­жи­вать тепло тела. Сколько вре­мени про­ле­жал в завале, не знаю, у меня было два состо­я­ния: посто­ян­ная молитва и про­валы в сон.

Вдруг услы­шал работу пнев­ма­ти­че­ских зубил о породу и удары, вскоре меня отко­пали. Ока­за­лось, что в завале без пищи и воды про­был семь дней. Нога болела, но повре­жде­ний в ней не было16. Уди­ви­тель­ным было то, что, выта­щив меня на поверх­ность и дав выпить две кружки воды, пред­ста­ви­тель осо­бого лагеря начал меня, совер­шенно боль­ного, допра­ши­вать: “Что слу­чи­лось? Почему?” Но потом быстро отпу­стил, и меня доста­вили в боль­ницу. Спу­стив­шись в шахту не веря­щим в Бога, теперь я стал искренне веру­ю­щим чело­ве­ком бла­го­даря мило­сти Гос­под­ней ко мне и той духов­ной работе, кото­рую долго и вдум­чиво про­во­дил со мной о. Арсений.

Под зава­лом погибло сем­на­дцать чело­век, из всей бри­гады в живых остался я один. Гор­ный инже­нер из заклю­чен­ных гово­рил мне, что в извест­ной ему лите­ра­туре не встре­чал, чтобы в обру­шив­шемся забое чело­век мог про­жить семь дней без воды, еды и при тем­пе­ра­туре веч­ной мерз­лоты. Гос­подь по молит­вам о. Арсе­ния и по Своей мило­сти совер­шил чудо и спас меня.

С девя­того лаг­пункта после ава­рии воз­вра­тили на пятый, где еще два года про­был с о. Арсе­нием. Осво­бо­дили меня в 1956 г., о. Арсе­ния – в 1958 г. Через его духов­ных детей разыс­кал его, и он по-преж­нему опе­кает меня. Веро­ятно, удивлю вас, но с 1964 г. стал диа­ко­ном. Это уже дру­гая моя жиз­нен­ная исто­рия. А бла­го­сло­вил меня на этот путь тоже о. Арсе­ний, сидя­щий сей­час с нами”. И, встав, диа­кон отец Илья подо­шел к о. Арсе­нию, ска­зав: “Бла­го­сло­вите, батюшка”. Отец Арсе­ний бла­го­сло­вил, обнял и поце­ло­вал о. Илью. Когда все снова сели, о. Илья доба­вил: “Ава­рию на шахте рас­сле­до­вали: “ока­за­лось”, что уста­но­вили пло­хое креп­ле­ние, – это было всем видно до обвала. Рас­стре­ляли инже­нера по без­опас­ному веде­нию работ и пять чело­век совер­шенно непо­вин­ных заклю­чен­ных-кре­пиль­щи­ков. Осо­бый отдел, веро­ятно, счи­тал: закон вос­тор­же­ство­вал, спра­вед­ли­вость утверждена.

Однако через год меня снова несколько раз допра­ши­вали о при­чине ава­рии и почему я один остался жив”.

Запи­сала Кира Бахмат.
Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г.).

Поэты “Серебряного века”

Август 1972 г. – 1980 г.

В 1972 г., в авгу­сте, я при­е­хал с женой в отпуск в г. Ростов к о. Арсе­нию, наме­ре­ва­ясь про­жить недели три. Через зна­ко­мых сняли неболь­шую ком­нату. Жить у Надежды Пет­ровны не пред­став­ля­лось воз­мож­ным: каж­дый день при­ез­жали к батюшке духов­ные дети и, пере­но­че­вав одну ночь, уез­жали, а мы при­е­хали на дол­гое время.

С о. Арсе­нием меня свя­зы­вало не только то, что он был моим духов­ным отцом и руко­во­ди­те­лем с 1920 г., но и то, что мы учи­лись в одной гим­на­зии, дру­жили, роди­тели были зна­комы “домами”, часто встре­ча­лись и любили друг друга.

Я родился в 1893 г. и был старше Петра (о. Арсе­ния) на год. Наша дружба нача­лась в дет­ском воз­расте и про­дол­жа­лась до 1915 г., когда я в 22-лет­нем воз­расте, на один год раньше, закон­чил уни­вер­си­тет и сразу доб­ро­воль­цем пошел в армию. Напра­вили в пехот­ное офи­цер­ское учи­лище, по окон­ча­нии полу­чил чин пра­пор­щика и был отправ­лен на фронт. Знал, что Петр из-за болезни сердца был осво­бож­ден от воен­ной службы и, как окон­чив­ший уни­вер­си­тет, по какому-то закону не под­ле­жал при­зыву, да при этом был еще един­ствен­ный сын у матери.

С 1915 г. по 1920 г. я вое­вал и о Петре ничего не знал, а если гово­рить откро­венно, почти забыл. На Южном фронте был ранен, про­ва­лялся в гос­пи­та­лях, при­знали негод­ным к воен­ной службе и демобилизовали.

Воз­вра­тив­шись в Москву к роди­те­лям, я узнал, что Петр жив и стал иеро­мо­на­хом. Уди­вился. Роди­тели мои рас­ска­зали, что Петр несколько лет жил в Опти­ной пустыни у каких-то стар­цев, постригся там в монахи, впо­след­ствии его посвя­тили во иерея, он воз­вра­тился в Москву и сей­час слу­жит в неболь­шом приходе.

Месяца через три после при­езда я с боль­шим тру­дом устро­ился на работу в учре­жде­ние с хоро­шим пай­ком. Голод в это время в Москве был силь­ней­ший, мы жили плохо во всех отно­ше­ниях: у нас ото­брали более поло­вины квар­тиры, отца и мать открыто назы­вали “недо­ре­зан­ными бур­жу­ями”, хотя отец был извест­ным хирур­гом, мама – пси­хи­ат­ром, рабо­тала в пси­хи­ат­ри­че­ской боль­нице, обра­зо­ва­ние полу­чила во Фран­ции. В то время жен­щины, врачи-пси­хи­атры, были ред­ко­стью. Папа и мама были глу­боко веру­ю­щими людьми, чем и объ­яс­ня­ется их дружба с Марией Алек­сан­дров­ной, мате­рью о. Арсения.

Про­должу о житей­ских труд­но­стях два­дца­тых годов. Дров не давали, в ком­на­тах стоял невы­но­си­мый холод, гре­лись и гото­вили на печке “бур­жуйке”, труба от кото­рой выхо­дила в фор­точку, тяга была пло­хая, ком­ната все­гда напол­ня­лась дымом, глаза сле­зи­лись и крас­нели. Топили кни­гами, сту­льями, шта­кет­ни­ком от выла­мы­ва­е­мых забо­ров. Мерз­лую пай­ко­вую кар­тошку возили на дет­ских сан­ках. Вода в кра­нах систе­ма­ти­че­ски замер­зала, элек­три­че­ство горело впол­на­кала или пол­но­стью отклю­ча­лось. Списки рас­стре­ли­ва­е­мых залож­ни­ков поме­ща­лись на газет­ных поло­сах, шли обыски и аре­сты. Кто зав­тра будет аре­сто­ван или рас­стре­лян из “быв­ших”, или “недо­ре­зан­ных бур­жуев”, никто не знал. Слова “Лубянка” и “ВЧК” были свя­заны в созна­нии людей с аре­стами и расстрелами.

Шесть лет, с 1915 г. по 1920 г., я в храме не был. В авгу­сте 1920 г. решил в вос­крес­ный день поехать в храм, где слу­жил о. Арсе­ний, поду­мав: “Вот отчу­дил так отчу­дил мой друг”, но вспом­нил, что еще в 1913 г. он увле­кался рус­ской ста­ри­ной и православием.

Вошел в храм, купил три свечи и, всмат­ри­ва­ясь в иконы, поста­вил перед обра­зами Вла­ди­мир­ской Божией Матери, Нико­лая Чудо­творца и Свя­той Тро­ицы. Надо ска­зать, икона Вла­ди­мир­ская – самая мною почи­та­е­мая и люби­мая. Вошел в храм, когда читали Апо­стол. Цар­ские врата были открыты, в алтаре стоял свя­щен­ник выше сред­него роста, и я сразу узнал в нем о. Арсе­ния. Про­стоял литур­гию и был неска­занно пора­жен его слу­же­нием. Мне трудно пере­дать свое вос­при­я­тие, служба шла по уставу, конечно, все про­ис­хо­дило внешне, как во всех церк­вях, но у меня созда­лось впе­чат­ле­ние, что слу­жил он не отстра­ненно от сто­я­щих в храме людей (“служба сама по себе, а вы, при­хо­жане, сами моли­тесь”, – как это бывает во мно­гих хра­мах), а внут­ренне был среди них, как бы соеди­ня­ясь с каж­дым сто­я­щим в храме и делая его участ­ни­ком сво­его слу­же­ния. Ска­зан­ное трудно опи­сать, объ­яс­нить, это можно почув­ство­вать только душой. Стоя в храме за литур­гией, я уви­дел не дав­него сво­его друга Петра, а иерея Арсе­ния, обла­да­ю­щего осо­бой силой, тогда еще мной не пол­но­стью осо­знан­ной. Была встреча, дол­гая, радост­ная, и я стал его духов­ным сыном, бра­том неболь­шой, но крепко спло­чен­ной общины.

Пишу вос­по­ми­на­ния в 1980 г., мне уже 87 лет. Мно­гие из нас напи­сали вос­по­ми­на­ния по завету батюшки еще при его жизни, все они мною про­чи­таны. К сожа­ле­нию, неиз­ве­дан­ными путями они рас­про­стра­ни­лись в “сам­из­дате” с ошиб­ками, неточ­но­стями, пере­пу­тан­ными датами, с само­воль­ным вне­се­нием в текст изме­не­ний без согла­сия тех, кто писал вос­по­ми­на­ния. При жизни о. Арсе­ния я вос­по­ми­на­ний своих не писал и только сей­час решил беседу, услы­шан­ную в авгу­сте 1972 г. и тогда же запи­сан­ную, вклю­чить в собран­ные уже вос­по­ми­на­ния, потому что в этой беседе рас­кры­ва­ется ряд допол­ни­тель­ных, мно­гим неиз­вест­ных подроб­но­стей из его жизни и ранее не выска­зан­ных взглядов.

Живя в авгу­сте 1972 г. в Ростове, я видел о. Арсе­ния почти каж­дый день, при­сут­ство­вал при мно­гих вечер­них бесе­дах, но одна из бесед, про­дол­жав­ша­яся два вечера, хорошо запом­ни­лась мне.

В этот день за сто­лом, как все­гда, сидело чело­век девять-десять (я все­гда заду­мы­вался, почему мест­ные органы, веро­ятно знав­шие о мно­го­чис­лен­ных при­ез­дах посе­ти­те­лей в дом Надежды Пет­ровны, не пыта­лись при­нять меры. И отве­чал сам себе: Пре­свя­тая Бого­ро­дица охра­няла о. Арсе­ния от бед и напа­стей). За сто­лом сидел незна­ко­мый мне муж­чина, чуть-чуть выше сред­него роста, с худым лицом, обтя­ну­тым кожей, доб­рыми, довольно боль­шими гла­зами, глу­боко ухо­дя­щими под глаз­ницы, при­ят­ным голо­сом. Еще отли­чали его руки с длин­ными паль­цами, не нахо­див­шие себе покоя, лег­кое едва замет­ное подер­ги­ва­ние верх­ней губы, довольно глу­бо­кий и широ­кий шрам на левой щеке. Он был очень нерв­ным и застав­лял себя все время от чего-то сдер­жи­ваться – видно, посто­янно нахо­дился в напря­же­нии. Веро­ятно, жизнь про­жил нелег­кую и когда-то много стра­дал. К о. Арсе­нию он обра­щался с неиз­мен­ной почтительностью.

Вна­чале, как все­гда после чае­пи­тия, раз­го­вор был общий, но кто-то из сидя­щих жен­щин упо­мя­нул поэта Блока, а потом Сер­гея Есе­нина, при этом было ска­зано, что они верили в Бога и были в душе пра­во­слав­ными. Отец Арсе­ний осмот­рел сидя­щих и ска­зал: “Это очень инте­рес­ная и нуж­ная тема”. – И обра­тился к неиз­вест­ному мне чело­веку со шра­мом на лице: “Илья Сер­ге­е­вич дол­гие годы вра­щался в лите­ра­тур­ной среде и хорошо знал мно­гих поэтов пер­вой чет­верти два­дца­того века, в том числе упо­мя­ну­тых Блока и Есе­нина. Прошу Вас, Илья Сер­ге­е­вич, рас­ска­зать о поэтах “сереб­ря­ного века” и об их отно­ше­нии к Богу, Церкви и пра­во­сла­вию. Илья Сер­ге­е­вич, пожа­луй, как никто дру­гой знает эту проблему”.

Илья Сер­ге­е­вич ров­ным голо­сом начал рассказывать:

“В 1906 г. было мне 20 лет, родился в Санкт-Петер­бурге в 1886 г., сей­час мне 86 лет. Учился в уни­вер­си­тете и бук­вально бре­дил Бло­ком, Хода­се­ви­чем, Брю­со­вым, Баль­мон­том, Андреем Белым, Сол­ло­гу­бом. Была мечта позна­ко­миться, войти в их круг, познать “аро­мат их поэ­зии” и при­об­щиться к вели­ким лите­ра­то­рам, несу­щим свет и радость людям. Но это была только мечта, войти в этот круг было невозможно.

Одна­жды совер­шенно слу­чайно раз­го­во­рился с одним из сту­ден­тов сво­его курса, услы­шал, что он зна­ком с неко­то­рыми поэтами и может позна­ко­мить меня даже с Бло­ком. Дей­стви­тельно, через несколько дней сту­дент Юра Свет­лев позвал меня на лите­ра­тур­ный вечер, под­вел к Алек­сан­дру Блоку и пред­ста­вил. Веро­ятно, я смот­рел на него влюб­лен­ными гла­зами, заме­тив это, он подал руку, ска­зал: “Рад зна­ком­ству” и, повер­нув­шись, подо­шел к кому-то еще. В этот вечер Юра позна­ко­мил меня еще с двумя вели­кими “мэт­рами”. Я про­сто обал­дел от сча­стья. В сво­бод­ное и несво­бод­ное время стал посто­ян­ным посе­ти­те­лем лите­ра­тур­ных вече­ров, собра­ний, кон­цер­тов, лек­ций. Посте­пенно при­мель­кался “вели­ким” поэтам и в созна­ние их вошел зна­ко­мым, посто­ян­ным почи­та­те­лем их талантов.

Семья, в кото­рой я вырос, была ста­ро­дво­рян­ской, пат­ри­ар­халь­ной и по-насто­я­щему, глу­боко веру­ю­щей, и все хоро­шее, что можно было, вло­жила в меня. Отец, мать, бабушка и две мои сестры-гим­на­зистки посто­янно посе­щали цер­ковь и даже виде­лись с о. Иоан­ном Крон­штадт­ским.

Три года я упи­вался лите­ра­тур­ной сре­дой, впи­ты­вал ее взгляды, сам стал попи­сы­вать, под­ра­жая то одному, то дру­гому “мэтру”. Конечно, стихи были нелепы и без­дарны. Пока­зы­вал их “вели­ким”, они хва­лили снис­хо­ди­тельно, но в своих жур­наль­чи­ках печа­тать отка­зы­ва­лись. Только Нико­лай Гуми­лев, про­чи­тав мои стихи, ска­зал: “Моло­дой чело­век! Вы учи­тесь в уни­вер­си­тете и напи­сали уди­ви­тельно глу­пые и без­дар­ные стихи. Если нет таланта, берите уроки по сти­хо­сло­же­нию, наши “мэтры”, может быть, помо­гут”. Я очень оби­делся и стал избе­гать Гумилева.

В семье заме­тили мое увле­че­ние мод­ными поэтами, вече­рами я посто­янно отсут­ство­вал, в уни­вер­си­тете учился “с гре­хом попо­лам” (забе­гая впе­ред, скажу – уни­вер­си­тет окон­чил). Отец и мать уго­ва­ри­вали порвать с лите­ра­тур­ным окру­же­нием, но я пре­кло­нялся перед Бло­ком, Сол­ло­гу­бом, Андреем Белым, Брю­со­вым и другими.

После окон­ча­ния уни­вер­си­тета год без­дель­ни­чал, потом с огром­ным тру­дом “про­лез” в редак­цию одного жур­наль­чика на незна­чи­тель­ную, почти не опла­чи­ва­е­мую долж­ность с гор­дым назва­нием “сек­ре­тарь редак­ции”. Мне вери­лось, что я вошел в вели­кий мир лите­ра­туры и поэтов “сереб­ря­ного века” (это назва­ние появи­лось во вто­рой поло­вине XX в.). Всех этих поэтов окру­жало несколько сотен поклон­ни­ков и поклон­ниц, зара­жен­ных духом дека­дент­ства, сим­во­лизма и дру­гих “измов”, они вились огром­ным роем, вос­хва­ляя то одного, то дру­гого “мэтра”, и, под­ра­жая им, объ­еди­ня­лись в группы и вновь распадались.

Среди оже­сто­чен­ных спо­ров, спле­тен и раз­го­во­ров шла тяже­лая и гряз­ная война, пол­ная пре­да­тель­ства. Кур­систки раз­ных тол­ков, влюб­лен­ные в “мэтров”, меня­лись словно пер­чатки, но счи­тали себя счаст­ли­выми. Папа мой, умней­ший и необы­чайно доб­рый чело­век, был не интел­ли­гент (он счи­тал это слово чуж­дым и не любил его), а интел­лек­туал, впи­тав­ший в себя рус­скую куль­туру, пра­во­сла­вие, веру, любив­ший Цер­ковь. Видя мое барах­та­ние в лите­ра­тур­ной среде, долго и вдум­чиво гово­рил со мною, убеж­дая меня порвать со всем этим.

Я взо­рвался, кри­чал, что это – моя жизнь, я уже не ребе­нок, но отец ска­зал: “Я ни в чем не убеж­даю тебя. Пом­нишь, несколько лет тому назад ты увле­кался пси­хо­ло­гией, прошу тебя только об одном: про­веди пси­хо­ло­ги­че­ские наблю­де­ния и ана­лиз окру­жа­ю­щей тебя среды и твоих “мэтров” и каж­дый день дома запи­сы­вай их в жур­нал. Помни, ты – пра­во­слав­ный веру­ю­щий чело­век и выводы свои сде­лай с опо­рой на веру в Бога. Обе­ща­ешь?” Я согла­сился. Отец про­дол­жал: “Я про­чел много сти­хов и про­из­ве­де­ний Брю­сова, Блока, Андрея Белого, Хода­се­вича, злого и угрю­мого Сол­ло­губа и дру­гих и понял: в боль­шин­стве сти­хов есть форма и в ней и за ней скры­ва­ется содер­жа­ние, но духов­но­сти, согре­ва­ю­щей чело­ве­че­скую душу, веры в Бога нет, есть изло­ман­ность, пре­тен­зии на гени­аль­ность. Только один поэт – по-насто­я­щему гений, это Алек­сандр Блок, но во всем, им пре­красно создан­ном, живет огром­ный внут­рен­ний надлом”.

Год про­во­дил я пси­хо­ло­ги­че­ские наблю­де­ния, запи­сы­вая их еже­дневно в тет­радь, потом сде­лал ана­лиз и мно­гое, мно­гое уви­дел по-дру­гому, хотя дол­жен был все это заме­тить, вра­ща­ясь в окру­же­нии поэ­ти­че­ской среды уже давно.

Неожи­данно для род­ных и даже для себя женился, встре­тив у зна­ко­мых оча­ро­ва­тель­ную девушку, дочь свя­щен­ника отца Миха­ила, слу­жив­шего в храме св. Нико­лая Чудо­творца. Ксе­ния была веру­ю­щей, доб­рой, отзыв­чи­вой на чужую беду, чело­век глу­бо­кого и боль­шого ума. Позна­ко­ми­лись в авгу­сте, а в октябре обвен­ча­лись, сва­дьбу отпразд­но­вали скромно, мои роди­тели и о. Михаил с матуш­кой были рады.

Я позвал жену пойти со мной на три-четыре лите­ра­тур­ных вечера и даже позна­ко­мил с несколь­кими “мэт­рами”. На одном из этих вече­ров при­сут­ство­вали мос­ков­ские поэты Брю­сов и Андрей Белый. Лите­ра­тур­ные вечера, выступ­ле­ния и осо­бенно зна­ме­ни­тые поэты не понра­ви­лись Ксении.

“Ты зна­ешь, – ска­зала она мне, – все искус­ственно, натя­нуто, наиг­ранно, а твои “мэтры” мне не понра­ви­лись, при всей их сло­вес­ной изыс­кан­но­сти смот­рят грубо и откро­венно на окру­жа­ю­щих жен­щин, словно на ска­ко­вых лоша­дей”, – и дала мне необы­чайно исчер­пы­ва­ю­щий ана­лиз каж­дого из посе­щен­ных ею вечеров.

Беседа с отцом, скеп­ти­че­ские и тон­кие наблю­де­ния Ксе­нии и мои лич­ные наблю­де­ния при­вели к выводу, кото­рый пол­но­стью открыл мне глаза на людей, в окру­же­нии кото­рых я про­вел несколько лет. Как же я был слеп, будучи веру­ю­щим человеком!

Пере­чи­ты­вая и вспо­ми­ная про­чи­тан­ное, а также слу­шая чита­е­мые ими стихи и поэмы, уви­дел, что каж­дый из поэтов посто­янно писал и гово­рил о Боге – и сразу упо­ми­нал нечи­стую силу и диа­вола, а ино­гда здесь же сразу пре­воз­но­сил послед­них. В сущ­но­сти, все напи­сан­ное вело к отри­ца­нию Бога, насмешке над Ним, сопо­став­ле­нию Божией Матери, свя­тых с фав­нами, Афро­ди­той, Апол­ло­ном, дри­а­дами, ним­фами, Вене­рой и тому подобным.

Боль­шин­ство “мэтров” были тео­софы, антро­по­софы (напри­мер, Андрей Белый), бре­дили построй­кой антро­по­соф­ского храма (где-то в Швей­ца­рии или во Фран­ции), неко­то­рые увле­ка­лись уче­нием Елены Бла­ват­ской, буд­диз­мом, Тибе­том, со зна­чи­тель­ным видом гово­рили о неиз­ве­дан­ной стране Шам­бале, зани­ма­лись спи­ри­тиз­мом, слу­жили “чер­ные мессы” (Вале­рий Брю­сов), верили в пере­се­ле­ние душ. Один из мэтров дока­зы­вал, что пере­жи­вает сей­час пятую инкар­на­цию (пере­се­ле­ние души) и что во вто­ром пере­во­пло­ще­нии был индий­ским раджой. И наряду с этой сме­сью рели­ги­оз­ных воз­зре­ний бес­пре­рывно повто­ря­лось слово “Бог”. Что это был за Бог? Понять не пред­став­ля­лось воз­мож­ным. Осо­бенно открыто свои рели­ги­оз­ные воз­зре­ния ста­ра­лись не выстав­лять, но между строк, и не только между строк, “про­пи­ты­вали” свои про­из­ве­де­ния сво­ими взглядами.

Каж­дый поэт недоб­ро­же­ла­тельно отно­сился к дру­гому поэту, посто­янно шли споры, сло­вес­ные бата­лии, под­си­жи­ва­ния, про­яв­ляв­шие внут­рен­нее про­ти­во­сто­я­ние. Про­из­ве­де­ния печа­та­лись поэтами в жур­на­лах, жур­наль­чи­ках, отдель­ными тонень­кими кни­жеч­ками, жадно про­чи­ты­ва­лись почи­та­те­лями, любо­пыт­ству­ю­щими, осо­бенно моло­де­жью, все­ляя в их созна­ние дух неве­рия, скеп­ти­цизма в отно­ше­нии к Богу, пра­во­сла­вию, вере и этим самым невольно под­го­тав­ли­вая к при­ня­тию рево­лю­ци­он­ных идей, без­бо­жия и атеизма.

Осо­знав и поняв при под­держке Ксе­нии, бла­го­даря раз­го­во­рам с отцом и своим наблю­де­ниям тот огром­ный раз­ру­ши­тель­ный вклад, кото­рый вно­сили эти поэты в раз­ло­же­ние чело­ве­че­ских душ, отрав­ле­ние их вред­ной мисти­кой, я внут­ренне ото­шел от этой среды “гениев”, но внешне про­дол­жал в ней нахо­диться и рабо­тать; все это не укра­шало меня.

Выска­зы­ва­е­мые ими мисти­че­ские и неми­сти­че­ские идеи “упа­ко­вы­ва­лись в обложку” кра­си­вых слов, изыс­кан­ную, но часто непо­нят­ную, таин­ствен­ную рифму, что завле­кало чита­теля и вну­шало ему, что читая напи­сан­ное, он под­ни­мался над обы­ва­тель­ской сре­дой к чему-то таин­ственно высо­кому. Впо­след­ствии я про­чел много книг, вос­по­ми­на­ний, науч­ных иссле­до­ва­ний, в кото­рых подробно рас­кры­ва­ются био­гра­фии поэтов “сереб­ря­ного века”, ана­ли­зи­ру­ется их твор­че­ство, их вза­и­мо­от­но­ше­ния, сопо­став­ля­ются раз­ные тече­ния, но нигде я не нашел ни одного слова о той отри­ца­тель­ной духов­ной роли, кото­рую они сво­ими твор­че­скими “иде­а­лами” сыг­рали в раз­ру­ше­нии Рос­сии, в под­го­товке интел­ли­ген­ции к при­ня­тию идей рево­лю­ции. Конечно, все, что писа­лось о них, выхо­дило в совет­ское время и такие мысли не могли попасть на печат­ные стра­ницы. Воз­можно, за рубе­жом было об этом напи­сано, но я этого не знаю.

Среди этих поэтов я был малень­кой вели­чи­ной, к кото­рой при­выкли, как к сто­я­щему стулу, ино­гда кому-то нуж­ному, а то и неза­ме­ча­е­мому, но посте­пенно из сек­ре­та­рей малень­кого жур­наль­чика стал сек­ре­та­рем “тол­стого” жур­нала, ас 1918 г. почти бес­сменно рабо­тал в Госли­т­из­дате, в “Совет­ском писа­теле” редак­то­ром, стар­шим редак­то­ром, на всю жизнь свя­зав себя с лите­ра­ту­рой. В 1930 г. мы пере­ехали в Москву, и я рабо­тал в изда­тель­стве “Совет­ский писа­тель”. В 1936 г. меня аре­сто­вали и при­го­во­рили к 10 годам лагеря общего режима, в декабре 1941 г. дело пере­смот­рели и дали 10 лет лагеря особо стро­гого режима без права пере­писки. В этом лагере я встре­тился с о. Арсе­нием в 1951 г. и стал его духов­ным сыном.

Перейду к глав­ному: о “духов­но­сти” поэтов “сереб­ря­ного века” и их вли­я­нии на рус­ское обще­ство перед рево­лю­ци­он­ными собы­ти­ями 1917 г.

Начну с того, что боль­шин­ство поэтов “сереб­ря­ного века” были на удив­ле­ние талант­ливы, а неко­то­рые по-насто­я­щему гени­альны, и то, что я буду дальше гово­рить о них, не явля­ется ума­ле­нием их твор­че­ских спо­соб­но­стей, жела­нием при­ни­зить или окле­ве­тать напи­сан­ные ими про­из­ве­де­ния. Про­сто попы­та­юсь рас­смот­реть их твор­че­ство с точки зре­ния пра­во­слав­ного чело­века. Мно­гое напи­сан­ное ими вошло и вой­дет не только в сереб­ря­ный, ной в золо­той фонд рус­ской литературы.

Без­условно, гени­аль­ным поэтом был Алек­сандр Блок. Мно­гое, что он напи­сал, было пре­крас­ным, но он “уто­нул” в “Незна­комке”, в сти­хах о “Пре­крас­ной даме”. Во всех его про­из­ве­де­ниях чув­ство­вался над­лом, глу­бо­кая боль, запав­шая далеко-далеко в душу, и от этой над­лом­лен­но­сти и душев­ной боли он нико­гда не мог осво­бо­диться. В его сти­хах упо­ми­на­лись имена: “Бог”, “Пре­свя­тая Бого­ро­дица”, ино­гда почти отож­деств­ляв­ша­яся с “Пре­крас­ной дамой”, – я не напрасно ска­зал “упо­ми­на­лись”, потому что эти слова помо­гали созда­вать образы, хорошо риф­мо­ва­лись и накла­ды­вали отте­нок таин­ствен­но­сти, что давало воз­мож­ность созда­вать сопо­став­ле­ния. Конечно, Блок верил, что Бог есть, но это был его Бог, только его, но не Гос­подь Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви. Если вни­ма­тельно читать его стихи, то это можно легко уви­деть, хотя слово “Бог” часто живет в его про­из­ве­де­ниях. Каж­дый в мое время читав­ший Блока не видел истин­ного Бога в его сти­хах. Этим он нанес вред мно­гим людям. Воз­можно, вос­пи­та­ние Блока его мате­рью не дало воз­мож­но­сти найти Гос­пода, а впо­след­ствии на это повли­яли отно­ше­ния, сло­жив­ши­еся с его женой, Любо­вью Дмит­ри­ев­ной Менделеевой.

Осо­бым пред­ста­ви­те­лем озлоб­лен­ного отно­ше­ния к Богу и пра­во­сла­вию являлся Вале­рий Брю­сов. Он был демо­ни­стом, устро­и­те­лем “чер­ных месс”, посто­ян­ным рас­коп­щи­ком уче­ний древ­них рели­гий, осо­бенно еги­пет­ской, где он ста­рался найти “уте­рян­ную тайну”. Сво­ими про­из­ве­де­ни­ями он нанес огром­ный вред моло­дежи, ибо сам ни во что свет­лое не верил, крепко свя­зался с тем­ными силами, и мно­гие его после­до­ва­тели в даль­ней­шем ушли рабо­тать на Лубянку, в ЧК, были “хоро­шими” сле­до­ва­те­лями. Вы пони­ма­ете, как далек был Брю­сов от веры, Церкви, Бога.

Сер­гей Есе­нин, конечно, обла­дал гени­аль­но­стью поэта, глу­бо­чай­шей лирич­но­стью, тон­ко­стью вос­при­я­тия, любо­вью к при­роде (рябине, березке, клену, к глу­пому жере­бенку), но не имел умствен­ного кру­го­зора, зна­ния его были поверх­ност­ные, заим­ство­ван­ные из услы­шан­ных раз­го­во­ров. Фило­соф­ский багаж его ума был убог и беден. В сти­хах часто он упо­ми­нал Иисуса Хри­ста, Бога, Пре­свя­тую Бого­ро­дицу, неко­то­рых свя­тых, что-то знал из Еван­ге­лия и Биб­лии (учился в цер­ковно-при­ход­ской школе) и встав­лял в строки своих сти­хов или цити­ро­вал эти свя­щен­ные книги, то опи­ра­ясь на них, то под­вер­гая пору­га­нию. От хри­сти­ан­ства, Иисуса Хри­ста, Церкви; пра­во­сла­вия он отрекся еще в 1918 г., напи­сав оскор­би­тельно кощун­ствен­ное сти­хо­тво­ре­ние, назы­ва­е­мое “Ино­ния”, и нико­гда не счи­тал напи­сан­ное ошибкой.

Осо­бен­но­стью Есе­нина была гени­аль­ная, непре­взой­ден­ная лирич­ность, обра­щен­ная к при­роде, жен­щине, люби­мому чело­веку, к селу, деревне, – думаю, подоб­ных поэтов в Рос­сии нет. Когда он писал стихи, на него нис­хо­дило оза­ря­ю­щее твор­че­ское вдох­но­ве­ние, даже не все­гда понят­ное и ему самому, но если стихи или поэма были уже напи­саны, он ста­но­вился огра­ни­чен, беден, бес­со­дер­жа­те­лен, тускл, пока не насту­пал новый всплеск поэ­ти­че­ской энер­гии, даю­щей воз­мож­ность напи­сать новый лири­че­ский шедевр. Отри­ца­тель­ное вли­я­ние Есе­нина на моло­дежь было огром­ным, оно харак­те­ри­зу­ется не только сло­вом “есе­нин­щина”, выра­жав­шим раз­гул и буй­ство, но и духов­ным воз­дей­ствием его анти­хри­сти­ан­ских мыс­лей и взглядов.

Все же Есе­нин верил в Бога, но все время осквер­нял Его образ и не мог найти к Нему вер­ной дороги.

В одном из раз­го­во­ров со мной он ска­зал: “Ты пони­ма­ешь, я верю и знаю, что Бог есть, есть Божия Матерь, “чело­веки” не напрасно ходят в церкви, но ино­гда, когда пишу стихи, хочется мне это все осме­ять и ска­зать свое слово поэта и про­рока”. Понять выска­зы­ва­ние Есе­нина было трудно, в нем как бы жили одно­вре­менно или по оче­реди несколько чело­век: гени­аль­ный лирик, чело­век, пыта­ю­щийся иметь свою соб­ствен­ную фило­со­фию, но ничего в ней не пони­ма­ю­щий, поэт неж­ных “пер­сид­ских” моти­вов, лирик при­роды и жен­щин, “чер­ный чело­век” и чело­век, по вос­пи­та­нию в цер­ковно-при­ход­ской школе пра­во­слав­ный. Он все время пытался выста­вить себя перед людьми, пока­зать себя, но из-за отсут­ствия кру­го­зора и обра­зо­ва­ния не мог охва­тить то, что ему хоте­лось. Пони­мая это, он в бес­силь­ном раз­дра­же­нии оскорб­лял даже Бога. Так я вос­при­ни­мал Есе­нина; воз­можно, мно­гие пони­мают его иначе. Дополню: у Есе­нина упо­ми­на­ние Бога, Бого­ро­дицы, цер­ков­ных таинств и цер­ков­ных слов было ничем иным, как удоб­ной сло­вес­ной тер­ми­но­ло­гией, выра­жа­ю­щей опре­де­лен­ные поэ­ти­че­ские образы, но это было не только у него, а у мно­гих поэтов того времени.

Есе­нин мог напи­сать теп­лое и про­ник­но­вен­ное сти­хо­тво­ре­ние с пра­во­слав­ной направ­лен­но­стью и тут же напи­сать дру­гое, оскорб­ля­ю­щее чув­ство чита­теля. При­веду по памяти отры­вок из одного сти­хо­тво­ре­ния, каза­лось бы, доб­рого и хорошего:

Шел Гос­подь пытать людей в любови,
Выхо­дил Он нищим на кулишку.
Ста­рый дед на пне сухом в дуброве
Жам­кал дес­нами зачерст­ве­лую пышку.
Уви­дал дед нищего дорогой,
на тро­пинке с клюш­кою железной,
И поду­мал: “Вишь, какой убогой, –
Знать, от голода кача­ется, болезный”.
Подо­шел Гос­подь, скры­вая скорбь и муку:
Видно, мол, сердца их не разбудишь…
И ска­зал ста­рик, про­тя­ги­вая руку: 

На, пожуй… маленько крепче будешь17.

Но своей поэ­мой “Ино­ния” он пол­но­стью отрекся от рели­гии, от Гос­пода Иисуса Христа.

Андрей Белый (Бугаев) был антро­по­со­фом, его отно­ше­ние к Богу осно­вы­ва­лось на антро­по­соф­ских воз­зре­ниях, про­ти­во­по­лож­ных вос­при­я­тию Бога в нашем пра­во­слав­ном пони­ма­нии. Он мог зайти в цер­ковь и поста­вить свечу, зака­зать об умер­шем зна­ко­мом пани­хиду, но это был обы­чай, тра­ди­ция, а не вера. Конечно, мно­гое он внес в свои про­из­ве­де­ния из антро­по­соф­ских мыс­лей и идей, про­ни­кав­ших и в созна­ние чита­те­лей, но поэт он боль­шой, умный, зна­ю­щий, обо­га­щен­ный мно­гими иде­ями, со своей соб­ствен­ной фило­со­фией. Счи­тая себя гением и вели­ким поэтом, меч­тал о постройке храма антро­по­со­фов и был враж­де­бен вере, православию.

Сол­ло­губа я не любил, мне он все­гда казался мрач­ным и непри­ят­ным чело­ве­ком, и его поэ­зия не все­ляла в меня радо­сти. По натуре был пес­си­мист, увле­кался фило­со­фом Шопен­гау­э­ром. Вос­ста­вал про­тив Бога, отвер­гая Его, счи­тая чело­века цен­тром вселенной.

Я при­веду отрывки только из двух сти­хо­тво­ре­ний Сол­ло­губа, кото­рые пол­но­стью харак­те­ри­зуют его отно­ше­ние к Богу и про­ти­во­по­став­ле­ние Его (Бога) Сатане.

Начало сти­хо­тво­ре­ния:

Когда я в бур­ном море плавал
И мой корабль пошел ко дну,
Я так воз­звал: “Отец мой, диавол,
Спаси, поми­луй – я тону”.

Конец сти­хо­тво­ре­ния:

Тебя, отец мой, я прославлю
В укор непра­вед­ному дню,
Хулу над миром я восставлю
И соблаз­няя, соблазню
”.

И в дру­гом сти­хо­тво­ре­нии продолжает:

Что мы слу­жим молебны
И пред Гос­по­дом ладан кадим!
Все равно непотребны,
Поза­бы­тые Богом своим.
В миро­ткан­ной порфире,
Осе­нен­ный покро­вами сил,
Поза­был Он о мире
И от твор­че­ских дел опочил”.

После при­ве­ден­ных отрыв­ков из сти­хо­тво­ре­ний Сол­ло­губа, думаю, ничего не надо гово­рить об отно­ше­нии его к Богу, пра­во­сла­вию, ничего не надо разъ­яс­нять. Сле­дует ска­зать, что Сол­ло­губ поль­зо­вался мень­шей попу­ляр­но­стью у моло­дежи, чем Блок, Андрей Белый, Гуми­лев, Баль­монт и даже Брюсов.

Баль­монт – я много раз встре­чался с ним, когда он при­ез­жал в Петер­бург, но нико­гда не мог понять его внут­рен­нее “я”, был он веру­ю­щим или нет, не знаю. Поэ­ти­че­ский талант имел огром­ный, счи­тал себя гением, в начале века все чита­ю­щее обще­ство Рос­сии увле­ка­лось его сти­хами. Во вся­ком слу­чае ате­и­сти­че­ского или анти­пра­во­слав­ного начала в его про­из­ве­де­ниях я не видел, но если гово­рить откро­венно, поэ­зия его была нежна и бла­го­звучна, но духовно пуста и довольно скоро забы­лась. Оста­лась только фами­лия Баль­монт как исто­ри­че­ская веха в созвез­дии поэтов “сереб­ря­ного века”. Однако его твор­че­ство в свое время увле­кало людей, уводя кра­си­выми изыс­кан­ными фра­зами от пра­во­сла­вия, Церкви, Бога.

Пере­чис­лять всех поэтов того пери­ода не буду, глав­ное ска­зано: упо­ми­на­ние свя­тых имен, цер­ков­ных слов и цитат исполь­зо­ва­лось ими для созда­ния кощун­ствен­ной атри­бу­тики, рифм, сопо­став­ле­ний – тем более что эти слова были близки рус­скому чело­веку, посто­янно упо­ми­на­лись в бого­слу­же­нии и в раз­го­вор­ной речи и поэтому были понятны чита­телю. Это давало воз­мож­ность поэтам, имев­шим “соб­ствен­ного Бога”, искусно встав­лять их в свои тво­ре­ния, при­да­вая изде­ва­тель­ский смысл, опо­ро­чи­вая пра­во­сла­вие. Вли­я­ние этих поэтов на рус­скую чита­ю­щую интел­ли­ген­цию было отри­ца­тель­ным, раз­ла­га­ю­щим и отрав­ля­ю­щим душу и часто вело к потере духов­но­сти и веры, к ниги­лизму. Раз­ру­ша­лось духов­ное созна­ние обще­ства, наро­чи­тыми сопо­став­ле­ни­ями свя­тых поня­тий с тем­ными осквер­ня­лись рели­ги­оз­ные чув­ства людей, во мно­гие сердца посе­ля­лись сомне­ния в вере.

Была осо­бая группа поэтов, куда вхо­дили Нико­лай Гуми­лев, Анна Ахма­това, Чул­ковы, мужи жена, впо­след­ствии Надежда Пав­ло­вич и в какой-то сте­пени Марина Цветаева.

Несмотря на утвер­жде­ние совет­ских био­гра­фов Гуми­лева, что он не был веру­ю­щим, утвер­ждаю, что он был чело­ве­ком веру­ю­щим и православным.

Анна Ахма­това и дру­жив­шая с ней Надежда Пав­ло­вич были веру­ю­щими и в своих про­из­ве­де­ниях нико­гда не обмол­ви­лись ни одним сло­вом в оскорб­ле­ние Бога. Надежда Пав­ло­вич была духов­ной доче­рью Оптин­ского старца о. Нек­та­рия и напи­сала пре­крас­ную поэму “Оптина пустынь”, ходя­щую сей­час в “сам­из­дате”, одно время была духов­ной доче­рью мос­ков­ского свя­щен­ника о. Сер­гия Мечева, так же как Чулковы.

В 1957 г., после выхода из лагеря, я встре­тился с Надеж­дой Пав­ло­вич и полу­чил от нее в пода­рок “Оптину пустынь” и несколько сти­хо­тво­ре­ний о старце Нек­та­рии. Встреча была радост­ной, вспо­ми­нали Гуми­лева, Андрея Белого, Анну Ахматову.

Марина Цве­та­ева все­гда была для меня загад­кой, встре­чался с ней до 1918 г. и больше ее не видел. При всей стран­но­сти (для меня) ее твор­че­ства, она была веру­ю­щим чело­ве­ком, но со своим обострен­ным вос­при­я­тием Бога. Натура ее была сложна и про­ти­во­ре­чива, выросла она в про­фес­сор­ской среде, где вера не была осно­вой жизни. Все же Бог в ее созна­нии и душе жил, но Бог осо­бый, лич­ный, только ее Бог.

Пере­чис­лять всех поэтов “сереб­ря­ного века” не буду, все они были раз­ные, и в то же время во мно­гих из них жило что-то общее, соеди­ня­ю­щее. Это был рус­ский ниги­лизм, ста­рав­шийся отри­цать, осме­и­вать, абстра­ги­ро­вать усто­яв­шие еще цен­но­сти, поня­тия, взгляды и, конечно, веру, Бога, пра­во­сла­вие и для себя сотво­рить соб­ствен­ного Бога, свою рели­гию – в виде тео­со­фии, уче­ния Елены Бла­ват­ской, антро­по­со­фии, пере­се­ле­ния душ, кармы или, подобно Брю­сову, покло­няться нечи­стой силе и, подобно Есе­нину, поно­сить Иисуса Хри­ста, отре­каться от таинств Церкви и при­ду­мы­вать туман­ную новую рели­гию для рус­ского мужика.

Тогда мне встре­ча­лось много моло­дежи, кото­рую заво­ра­жи­вала рит­мика сти­хов, вычур­ных соче­та­ний слов, кото­рая в полу­на­ме­ках и фаль­шиво таин­ствен­ных фра­зах искала смысл и выво­дила из всего этого мисти­че­ские пред­на­чер­та­ния. Вы можете ска­зать, что они верили в Бога, – но какого Бога? Создан­ного своим вооб­ра­же­нием, лож­ного и враж­деб­ного истин­ному Богу, и православию”.

Илья Сер­ге­е­вич закон­чил свой рас­сказ и замолчал.

“Вы не упо­мя­нули имя одного из само­быт­ных и инте­рес­ней­ших поэтов того пери­ода, Мак­си­ми­ли­ана Воло­шина”, – ска­зал о. Арсе­ний. Илья Сер­ге­е­вич хотел про­дол­жить свой рас­сказ, но о. Арсе­ний оста­но­вил его и про­из­нес: “Я сам рас­скажу о нем. В 1924 г. в наш храм по окон­ча­нии литур­гии вошел сред­него роста коре­на­стый чело­век с боль­шой боро­дой, огром­ной шеве­лю­рой, довольно широ­ким лицом, лучи­стыми доб­рыми пыт­ли­выми гла­зами. Все это, конечно, я уви­дел, когда он подо­шел ко мне. Подойдя, ска­зал: “Отец Арсе­ний! Я к вам на раз­го­вор, где мы можем спо­койно пого­во­рить?” – “Прой­демте”, – и я про­вел его к ска­мье, сто­яв­шей у одной из стен храма, пред­на­зна­чен­ной для пре­ста­ре­лых при­хо­жан. Мы сели, я взгля­нул в лицо при­шед­шего. Что-то зна­ко­мое про­сту­пало в его чер­тах, но я знал, что встреч с ним не было. Видел, что он не знает, с чего начать раз­го­вор, и несколько рас­те­рян. Решил помочь ему и неожи­данно для себя ска­зал: “Мак­си­ми­лиан Алек­сан­дро­вич! Я слу­шаю вас”. – Он вздрог­нул и, несколько вол­ну­ясь, спро­сил: “Откуда вам известно мое имя?” Я не знал, что отве­тить, ибо имя воз­никло в моей голове вне­запно, видимо по про­из­во­ле­нию Гос­пода. Видя мое мол­ча­ние, он начал свой рассказ:

“Я дей­стви­тельно Мак­си­ми­лиан Алек­сан­дро­вич, фами­лия Воло­шин, по “про­фес­сии” – поэт, худож­ник-аква­ре­лист, не совсем удач­ный фило­соф-мыс­ли­тель, веч­ный иска­тель истины, хода­тай по чужим делам, выдум­щик и чело­век с не очень удач­ной (сум­бур­ной) лич­ной жиз­нью; по своей при­роде – поэт, худож­ник и меч­та­тель, люби­тель кра­соты, в том числе и жен­ской, и ощу­щаю свою гре­хов­ность перед Богом. Живу в Крыму, в Кок­те­беле, при­е­хал в Москву по делам и для того, чтобы зайти в Ваш храм и пере­го­во­рить с Вами.

Мне это посо­ве­то­вал Сер­гей Нико­ла­е­вич Дуры­лин, чело­век веру­ю­щий и мой доб­рый зна­ко­мый. Я, отец Арсе­ний, все время ищу Бога, ощу­щаю Его бли­зость и даже неоправ­дан­ную ко мне Его милость и снис­хож­де­ние, но я – боль­шой грешник”.

Гово­рил внешне спо­койно, но я чув­ство­вал его внут­рен­нюю напря­жен­ность. Я читал ранее мно­гие его стихи, любил их внут­рен­ний смысл, знал о его необы­чай­ной доб­роте и о спа­се­нии им мно­гих людей от рас­стрела и заклю­че­ния. Рас­ска­зы­вали, что он скло­нен к эпа­ти­ро­ва­нию (само­вы­став­ле­нию перед окру­жа­ю­щими), но сей­час передо мной сидел уста­лый, взвол­но­ван­ный и чем-то огор­чен­ный человек.

Сер­гей Нико­ла­е­вич Дуры­лин был искус­ство­вед, мы были дру­же­ски зна­комы, хорошо отно­си­лись друг к другу. Я знал, что он веру­ю­щий чело­век, и раза два встре­чал его в Опти­ной пустыни, когда нахо­дился там на послу­ша­нии у стар­цев. В 1920 г. он при­нял сан иерея и слу­жил в храме свя­ти­теля Нико­лая в Клен­ни­ках на Маро­сейке, в общине о. Алек­сея Мечева, потом о. Сер­гия Мечева, был аре­сто­ван, сослан в Сибирь и по воз­вра­ще­нии из ссылки (или во время нее) женился на сестре общины – Ирине, поехав­шей уха­жи­вать за ним. После этого в церкви он уже не слу­жил, а зани­мался только лите­ра­турно-искус­ство­вед­че­ской дея­тель­но­стью и, воз­можно, даже снял сан; но я пред­по­ла­гаю, что сана он не сни­мал, брак был фик­тив­ный, дабы избе­жать повтор­ного аре­ста. С. Н. Дуры­лин был слиш­ком хоро­шим чело­ве­ком, чтобы уйти от Бога и веры, однако, его посту­пок имел нега­тив­ное вли­я­ние и был осуж­ден духо­вен­ством, слу­жив­шим в Москве, я все эти раз­го­воры тогда слышал.

Вот он-то и реко­мен­до­вал Воло­шину встре­титься со мной. Мы пошли на мою квар­тиру, где Анна Андре­евна, хло­пот­ли­вая ста­рушка, моя хозяйка по дому, начала нас кор­мить чем-то сред­ним между зав­тра­ком и обе­дом. С Мак­си­ми­ли­а­ном Алек­сан­дро­ви­чем про­го­во­рили почти до самой вечерни, и это была испо­ведь, рас­сказ о своей жизни, в кото­рой он жил, и о его окру­же­нии. Конечно, содер­жа­ние испо­веди рас­ска­зы­вать не буду, но мно­гое мне тогда было непо­нятно, только восем­на­дца­ти­лет­нее пре­бы­ва­ние в “лагере смерти” научило меня, по соиз­во­ле­нию Гос­пода, пони­мать чело­ве­че­скую душу.

Мно­гое было как у каж­дого чело­века, но пора­жала необык­но­вен­ная чистота его души, словно это была душа ребенка. Вре­ме­нами, слу­шая мои слова, он вос­кли­цал: “Конечно, так, верно, я так и думал”. Выслу­шав испо­ведь, я спро­сил: “Мак­си­ми­лиан Алек­сан­дро­вич, Вы испо­ве­до­ва­лись, бремя греха снято, ска­жите, будете ста­раться не совер­шать вновь тех оши­бок, в кото­рых при­но­сили пока­я­ние?” – и он честно, как-то совсем по-дет­ски, отве­тил: “Отец Арсе­ний! Конечно, буду бороться сам с собой, но боюсь, что по своей при­роде слиш­ком при­зем­лен, и где-то и когда-то, в сло­жив­шихся ситу­а­циях спо­ткнусь, не совла­даю с собой”.

Смотря на Мак­си­ми­ли­ана Алек­сан­дро­вича, я понял всю чистоту его души и искрен­ность ответа, отпу­стил его грехи и причастил.

С 1924 г. до самого моего пер­вого аре­ста в 1927 г. Мак­си­ми­лиан Воло­шин при­хо­дил ко мне, когда при­ез­жал в Москву, и наши отно­ше­ния пере­шли в дружбу. Он очень любил свою мать Елену Отто­баль­довну, назы­вая ее Пра (от слова “пра­ма­терь”), но мне дума­лось, что о своих испо­ве­дях ей не рас­ска­зы­вал, потому что это лежало в его “запре­дель­ном я”.

При наших дол­гих бесе­дах он читал свои стихи, до глу­бины души пора­жав­шие меня; пом­нится, одно из них назы­ва­лось “Севе­ро­во­сток”:

“Рас­пля­са­лись, раз­гу­ля­лись бесы
По Рос­сии вдоль и поперек,
Рвет и кру­тит снеж­ные завесы
Высту­жен­ный северовосток.
Ветер обна­жен­ных плоскогорий,
Ветер тундр, поле­сий и поморий
Чер­ный ветер ледя­ных равнин,
Ветер смут, побоищ и погромов,

* * *

Сотни лет тупых и звер­ских пыток,
И еще не весь раз­вер­нут свиток
И не замкнут спи­сок палачей,
Бред Раз­ве­док, ужас Чрезвычаек –
Ни Москва, ни Аст­ра­хань, ни Яик
Не видали вре­мени горчей”.

Сти­хо­тво­ре­ние боль­шое, все при­во­дить не буду. Воло­шина не печа­тали, потому что в его сти­хах жила правда о боль­ше­вист­ском тер­роре и о гнете, кото­рому под­вер­га­лась чело­ве­че­ская душа. Не знаю, напе­ча­тают ли когда-нибудь то, что он напи­сал втайне18.

В 1931 г., когда я был в ссылке на севере, при­е­хали Кира с Юрой и при­везли мне несколько сти­хо­тво­ре­ний Мак­си­ми­ли­ана Алек­сан­дро­вича, спе­ци­ально при­слан­ных им мне и напи­сан­ных его рукой, одно из сти­хо­тво­ре­ний, назы­ва­е­мое “Вла­ди­мир­ская Бого­ма­терь”, сей­час по памяти про­чту. К при­слан­ным сти­хо­тво­ре­ниям Воло­шин при­ло­жил записку, в кото­рой писал, что “Вла­ди­мир­скую Бого­ма­терь” посы­лает своим пер­вым двум чита­те­лям, мне и сво­ему зна­ко­мому худож­нику-рестав­ра­тору Алек­сан­дру Ива­но­вичу Ани­си­мову, кото­рый при­ни­мал уча­стие в рестав­ра­ции этой вели­кой рус­ской свя­тыни. А. И. Ани­си­мова я хорошо знал. По-чело­ве­че­ски был глу­боко душевно тро­нут пись­мом Воло­шина и поис­тине заме­ча­тель­ным сти­хо­тво­ре­нием как в духов­ном, так и в исто­ри­че­ском смысле. Конечно, при совет­ской вла­сти оно нико­гда не печа­та­лось, и никто из вас, кроме Киры и Юрия, его не слы­шал. Одно­вре­менно он при­слал несколько отрыв­ков из поэмы “Сера­фим Саров­ский”, напи­сав, что ее еще не закон­чил. Сей­час почти все забы­лось, в памяти оста­лось несколько строк:

“Лет с семи с вер­хушки колокольни
Осту­пился он. Но чьи-то крылья
Взви­лись рядом, чьи-то руки
Под­дер­жали в воз­духе и невредимым
На землю поставили.

* * *

Бого­ро­дица сама избрала место
На Руси меж Сати­сом и Сарой
Для подвиж­ни­че­ства Серафима.

* * *

Болен был поме­щик Мотовилов
На руках был при­не­сен он в Саров.
Ста­рец строго вопро­сил больного:
“Веру­ете ль вы в Хри­ста, что Он
Бого­че­ло­век, а Богоматерь
Истинно есть Прис­но­дева?” – “Верю”.

Пол­но­стью поэму я не читал и думаю, что уже не про­чту, все насле­дие Воло­шина было изъ­ято и нахо­дится в архивах.

Прежде чем по памяти про­честь вам сти­хо­тво­ре­ние “Вла­ди­мир­ская Бого­ма­терь”, скажу, что такое про­из­ве­де­ние мог напи­сать чело­век, глу­боко чув­ству­ю­щий Бога, Пре­свя­тую Бого­ро­дицу и име­ю­щий в себе веру, даже если своим гени­аль­ным поэ­ти­че­ским вос­при­я­тием что-то осмыс­ли­вал и вос­при­ни­мал не так, как все. За напи­сан­ное сти­хо­тво­ре­ние Мак­си­ми­ли­ану Воло­шину мно­гое можно про­стить, оно вхо­дит в душу пра­во­слав­ного чело­века вели­кой любо­вью ко Пре­свя­той Бого­ро­дице. Оно радостно, и мы воочию видим исто­рию Родины и то вели­кое Боже­ствен­ное заступ­ни­че­ство Рос­сии, о кото­ром рус­ский народ вос­кли­цал: “Матерь Божия, спаси Землю Русскую”.

Любил я сти­хо­тво­ре­ние, назы­ва­е­мое “Дом поэта” харак­те­ри­зу­ю­щее его госте­при­им­ство и любовь к чело­веку и при­роде, оно печа­та­лось, най­дите и про­чтите. Начи­на­ется оно словами:

Дверь отперта. Пере­ступи порог.
Мой дом рас­крыт навстречу всех дорог.
В про­хлад­ных кельях, белен­ных известкой,
Взды­хает ветр, живет глу­хой раскат
Волны…
Войди, мой гость, стряхни житей­ский прах
И пле­сень дум у моего порога…
Со дна веков тебя при­ве­тит строго
Огром­ный лик царицы Таиах.
Мой кров – убог. И вре­мена – суровы…”

Воло­шин нес людям добро, мно­гих при­ни­мал в своем доме и сам посто­янно нахо­дился на грани аре­ста, лагеря, рас­стрела. Конечно, поэ­зия Воло­шина про­ти­во­ре­чива, но осу­дить его за это нельзя. Он был боль­шой поэт, сын сво­его века и окру­же­ния, но был веру­ю­щим и православным”.

В то время когда Илья Сер­ге­е­вич рас­ска­зы­вал о поэтах “сереб­ря­ного века”, а о. Арсе­ний о Мак­си­ми­ли­ане Воло­шине, в сто­ло­вой собра­лось десять чело­век, двух жен­щин я видел впер­вые. Обе были, веро­ятно, одних лет, 55–60, одна из них была мол­ча­лива, дру­гая, поры­ви­стая и подвиж­ная, все время что-то поры­ва­лась ска­зать. Мол­ча­ли­вую жен­щину, имя кото­рой я узнал, – звали Ели­за­ве­той Алек­сан­дров­ной, вто­рую Люд­ми­лой Алек­сан­дров­ной. Во время насту­пив­шей паузы Ели­за­вета Алек­сан­дровна, обра­тив­шись к о. Арсе­нию, ска­зала: “Батюшка! Я много слы­шала от своих дру­зей, сестер нашей общины, о Мак­си­ми­ли­ане Воло­шине, а у мужа он – один из люби­мых поэтов.

Одна из наших дру­зей, Зоя Дмит­ри­евна Пря­ниш­ни­кова (дочь ака­де­мика), болела с дет­ства кост­ным тубер­ку­ле­зом пра­вого бедра, и в 1918 г. роди­тели напра­вили ее в Крым для лече­ния со своей зна­ко­мой. Но нача­лась граж­дан­ская война, длив­ша­яся почти три года, и они оста­лись в Крыму, раз­об­щен­ные от Москвы вой­ной, без средств к суще­ство­ва­нию, защиты, помощи и уми­рали от голода.

Не могу сей­час при­пом­нить, какими путями про­изо­шла их встреча с Воло­ши­ным, но он и его мама Елена Отто­баль­довна взяли их к себе в дом, где они про­жили больше года, и потом помогли уехать в Москву к родителям.

Вто­рой наш друг, Елена Сер­ге­евна Вол­ну­хина (дочь скуль­птора Вол­ну­хина, автора памят­ника пер­во­пе­чат­нику Ивану Федо­рову), при­е­хала в Крым для лече­ния сла­бых лег­ких сразу после окон­ча­ния граж­дан­ской войны. Ей посо­ве­то­вали снять ком­нату в окрест­но­стях Кок­те­беля. Утром, наняв тата­рина с арбой, сло­жила в арбу чемо­дан, сумки с вещами и сумочку с доку­мен­тами и день­гами и пошла рядом с повозкой.

Отъ­е­хали от города, тата­рин хлест­нул лошадь и быстро уехал, а Елена Сер­ге­евна оста­лась в лег­ком сит­це­вом пла­тье без вещей и денег. Пошла по дороге в пол­ной рас­те­рян­но­сти и безыс­ход­но­сти. Шла и бес­пре­рывно моли­лась Пре­свя­той Бого­ро­дицу, воз­ло­жив на Нее всю надежду. Вскоре она уви­дела дом необыч­ной постройки, подо­шла, посту­ча­лась. Раз­ре­шили войти, и плача, вся в сле­зах, рас­ска­зала пожи­лой жен­щине и муж­чине о своем горе.

Впо­след­ствии Елена Сер­ге­евна (Леля) все­гда со сле­зами на гла­зах и с удив­ле­нием рас­ска­зы­вала, что ее сразу при­няли, поили, кор­мили, дали одежду. Про­жила Леля у Воло­шина три месяца, пока не полу­чила деньги от род­ных на дорогу. Мак­си­ми­лиан Воло­шин достал ей билет и про­во­дил. Нам Леля рас­ска­зы­вала, что Елена Отто­баль­довна и Воло­шин – уди­ви­тель­ные, доб­рые и госте­при­им­ные люди. При­везла Леля от Воло­шина много руко­пис­ных сти­хо­тво­ре­ний, кото­рые мы пере­пи­сы­вали. Я рас­ска­зала об этих двух эпи­зо­дах, потому что они рас­кры­вают душев­ный мир поэта и его матери”.

Дру­гая жен­щина, Люд­мила Алек­сан­дровна, ока­зы­ва­ется, хорошо знала Андрея Белого, дру­жила с Надеж­дой Пав­ло­вич, встре­ча­лась с Анной Ахма­то­вой и довольно хорошо знала Брю­сова и Надежду Чулкову.

Раз­го­вор о поэтах и их лите­ра­тур­ных взгля­дах и об отно­ше­нии к Богу, вере, пра­во­сла­вию велся в тече­ние двух вече­ров. В конце вто­рого вечера о. Арсе­ний рас­ска­зал, что сам, будучи юно­шей, отдал неволь­ную дань увле­че­нию поэтами “сереб­ря­ного века”.

“Вы зна­ете, – гово­рил он, – увле­че­ние этими поэтами было поваль­ным, мод­ным, почти все чита­ю­щее обще­ство знало их стихи, осо­бенно Блока, его сти­хо­тво­ре­ния про­из­но­си­лись почти во всех домах. Куда ни при­дешь, слы­ша­лись слова: “О доб­ле­стях, о подви­гах, о славе…” или “Под насы­пью во рву неко­шен­ном…”, “Что же ты поту­пи­лась в смущении?”

Любили Игоря Севе­ря­нина, Нико­лая Гуми­лева и дру­гих, но я быстро осо­знал их внут­рен­нюю духов­ную пустоту, не сов­па­дав­шую с моим миро­по­ни­ма­нием. Однако, неко­то­рые сти­хо­тво­ре­ния Гуми­лева я люблю, в основ­ном из “Афри­кан­ского цикла” – это “Носо­рог”, “Жираф”, “Ягуар”, “Гиена” и даже “Озеро Чад”. Зна­чи­тель­ными его сти­хо­тво­ре­ни­ями явля­ются “Андрей Руб­лев” и “Рабо­чий”, в кото­ром он как бы пред­ска­зы­вает свою смерть:

“Пуля, им отли­тая, просвищет
Над седою вспе­нен­ной Двиной,
Пуля, им отли­тая, отыщет
Грудь мою, она при­шла за мной.
Упаду, смер­тельно затоскую,
Про­шлое увижу наяву

* * *

И Гос­подь воз­даст мне пол­ной мерой
За недол­гий мой и горь­кий век”.
19

Нико­лай Гуми­лев был пра­во­слав­ным и веру­ю­щим чело­ве­ком, об этом мне рас­ска­зы­вали люди, близко знав­шие его. Конечно, вера его не была пол­но­стью цер­ков­ной, он верил, как боль­шин­ство интел­ли­ген­тов того времени.

Отец Арсе­ний обра­тился к Илье Сер­ге­е­вичу: “Я Вас пре­рвал и стал вспо­ми­нать Воло­шина, Вы, видимо, хотели еще что-то ска­зать?” Илья Сер­ге­е­вич про­из­нес: “Я взял на себя сме­лость под­верг­нуть кри­ти­че­скому рас­смот­ре­нию твор­че­ство мно­гих поэтов и, воз­можно, кое-кто со мной будет не согла­сен, но так я вос­при­ни­маю их сей­час душой пра­во­слав­ного человека”.

Было уже поздно, про­чли молитву, батюшка всех нас бла­го­сло­вил и ушел в свою ком­нату, мы стали рас­хо­диться. Несколько при­ез­жих ноче­вали у Надежды Пет­ровны. Я, Ели­за­вета Алек­сан­дровна и Люд­мила Алек­сан­дровна вышли на улицу – ока­зы­ва­ется, у них в Ростове были дру­зья, у кото­рых они хотели пере­но­че­вать одну ночь. Вызвался их про­во­дить, вечер был теп­лый и тихий. Пока мы шли, узнал, что Ели­за­вета Алек­сан­дровна и Люд­мила Алек­сан­дровна Дили­ген­ская – дво­ю­род­ные сестры и были сест­рами одной когда-то боль­шой мос­ков­ской общины, что их духов­ный отец давно рас­стре­лян20, и сей­час Гос­подь при­вел их к старцу о. Арсе­нию. Они счи­тают это боль­шим духов­ным сча­стьем, но, к сожа­ле­нию, видятся с ним редко. Про­во­дил их до дому, впо­след­ствии встре­чал в Москве на квар­ти­рах, когда о. Арсе­ния при­во­зили в Москву.

Вос­по­ми­на­ние двух вечер­них бесед запи­сал тогда же, в 1972 г., пока был в отпуске, запись была чер­но­вой, и только через несколько лет обра­бо­тал ее. Сти­хо­тво­ре­ние “Вла­ди­мир­ская Бого­ма­терь” пере­пи­сал тогда же с руко­пис­ного ори­ги­нала, взя­того у о. Арсения.

Вла­ди­мир­ская Богоматерь

Не на троне – на Ее руке,
Левой руч­кой обни­мая шею, –
Взор во взор, щекой при­пав к щеке,
Неот­ступно тре­бует… Немею –
Нет ни сил, ни слов на языке…
А Она в тре­воге и в печали
Через зыбь гря­ду­щую глядит
В миро­вые рде­ю­щие дали,
Где закат пожа­рами повит.
И такое скорб­ное волненье
В чистых деви­чьих чер­тах, что Лик
В пла­мени молитвы каж­дый миг
Как живой меняет выраженье.
Кто раз­верз озера этих глаз!
Не свя­той Лука-иконописец,
Как пове­дал древ­ний летописец,
Не печер­ский тем­ный богомаз:
В рас­ка­лен­ных гор­нах Византии,
В злые дни гоне­ния икон
Лик Ее из огнен­ной стихии
Был в зем­ные краски воплощен.
Но из всех высо­ких откровений
Явлен­ных искус­ством – он один
Уце­лел в костре самосожжений
Посреди облом­ков и руин.
От мозаик, золота, надгробий,
От всего, чем тот кичился век, –
Ты ушла по водам синих рек
В Киев кня­же­ских междуусобий.
И с тех пор в часы народ­ных бед
Образ Твой, над Русью вознесенный,
В тьме веков ука­зы­вал нам след
И в тем­нице – выход потаенный.
Ты напут­ство­вала пред концом
Рат­ни­ков в свер­ка­ньи литургии…

Страш­ная исто­рия России
Вся про­шла перед Твоим лицом.
Не погром ли ведая Батыев,
Степь в огне и разо­ре­нье сел –
Ты, поки­нув обре­чен­ный Киев,
Унесла вели­ко­кня­жий стол?
И ушла с Андреем в Боголюбов,
В прель и глушь Вла­ди­мир­ских лесов,
В тес­ный мир сухих сос­но­вых срубов,
Под намет шатро­вых куполов.
И когда Хро­мец Желез­ный предал
Окский край мечу и разорил,
Кто в Москву ему про­хода не дал
И на Русь дороги заступил?
От лесов, пустынь и побережий
Все к Тебе за Русь молиться шли:
Стража бога­тыр­ских порубежий…
Цеп­кие сби­ра­тели земли…
Здесь в Успен­ском – в сердце стен Кремлевых,
Уми­лясь на неж­ный облик Твой,
Сколько глаз жесто­ких и суровых
Увлаж­ня­лось свет­лою слезой!
Про­сти­ра­лись старцы и черницы,
Дым­ные сияли алтари,
Ниц лежали крот­кие царицы,
Пре­кло­ня­лись хму­рые цари…
Чер­ной смер­тью и кро­ва­вой битвой
Деви­чья свя­ти­лась пелена,
Что ось­ми­ве­ко­вою молитвой
Всей Руси в веках озарена.
Но сле­пой народ в годину гнева
Отдал сам ключи своих твердынь,
И ушла Предстательница-Дева
Из своих пору­ган­ных святынь.
А когда кумаш­ные помосты
Под­няли перед церк­вами крик, –
Из-под риз и набож­ной коросты
Ты явила под­лин­ный свой Лик.
Свет­лый Лик Премудрости-Софии,
Заско­руз­лый в ска­ред­ной Москве,
А в гря­ду­щем – Лик самой России –
Вопреки наве­там и молве.
Не дро­жит от брон­зо­вого гуда
Древ­ний Кремль, и не цве­тут цветы:
В мире нет сле­пи­тель­ного чуда
Откро­ве­нья веч­ной Красоты!
Вер­ный страж и рев­ност­ный блюститель
Матушки Вла­ди­мир­ской, – тебе –
Два ключа: зла­той в Ее обитель,
Ржа­вый – к нашей горест­ной судьбе.

1925–1929 гг.

Кок­те­бель

При­писка о. Арсе­ния (1961 г.): “Пред­по­ла­гаю, что послед­ние четыре строки отно­си­лись к А. И. Ани­си­мову, реста­ври­ро­вав­шему икону Вла­ди­мир­ской Бого­ма­тери и охра­няв­шему ее от пося­га­тельств на даль­ней­шее рас­кры­тие кра­соч­ных слоев. Алек­сандр Ива­но­вич Ани­си­мов был рас­стре­лян в 1937 г.”.

Н. Т. Лебедев.

Из архива В. В. Быкова (полу­чено в 1999 г.).

Воспоминания об отце Арсении и его духовных детях, беседы отца Арсения, записанные Кирой Бахмат

Эти вос­по­ми­на­ния писа­лись в тече­ние два­дцати лет начи­ная с 1958 г., и пред­став­ляют отдель­ные, под­час не свя­зан­ные друг с дру­гом фраг­менты, запи­сан­ные мною по мере воз­ник­но­ве­ния в памяти.

Воспоминания А. Ф. Берг 1980 г.

С момента осно­ва­ния общины мы позна­ко­ми­лись и подру­жи­лись на всю жизнь с Алек­сан­дрой Федо­ров­ной Берг, уди­ви­тель­ным чело­ве­ком, доб­рым, веру­ю­щим и боль­шой молит­вен­ни­цей. Мое отно­ше­ние к ней все­гда было почти­тель­ным. Хотя раз­ница в воз­расте была только четыре года и в общину мы вошли одно­вре­менно, но не могу объ­яс­нить, почему все­гда звала ее по имени и отче­ству, а она меня – Кира. Алек­сандра Федо­ровна сер­ди­лась на меня, что не зову ее про­сто Алек­сан­дрой, но что-то нико­гда не давало назы­вать ее на “ты” и про­из­не­сти имя без отче­ства. Мы любили друг друга, дру­жили, помо­гали и вме­сте моли­лись: Юрий, Саша (я так назы­вала ее за глаза) и я. В послед­ние годы, когда Алек­сандра Федо­ровна почти пере­стала видеть, она про­дик­то­вала мне несколько отры­воч­ных вос­по­ми­на­ний об о. Арсе­нии и о своей жизни:

“Я про­ис­хожу из древ­него дво­рян­ского рода, верой и прав­дой слу­жив­шего сво­ему Оте­че­ству. В конце XVI сто­ле­тия Петр I при­гла­сил моего пра­пра­деда слу­жить в Рос­сию, и он остался здесь навсе­гда. Немец­кое дво­рян­ство пере­шло в рус­ское, импе­ра­тор дал чины и зва­ния. Женился пра­пра­дед на рус­ской, в конце кон­цов забы­лись немец­кие корни, и только одна фами­лия напо­ми­нала о дале­ком прошлом.

Отец мой Федор Игна­тье­вич хорошо знал родо­слов­ную семьи и в боль­шую кожа­ную тет­радь впи­сы­вал все основ­ные собы­тия: кто родился, когда вен­чался, когда умер, награды, све­де­ния о боль­ших при­об­ре­те­ниях и про­да­жах. Пер­вая запись была сде­лана в 1743 г. Тол­стые пожел­тев­шие листы тет­ради невольно вызы­вали к ней ува­же­ние. Уже несколько деся­ти­ле­тий про­шло с тех пор, как ее при моем пер­вом аре­сте занесли в “про­то­кол изъ­я­тия”, и сей­час тет­радь, воз­можно, лежит в архиве КГБ или НКВД, а может быть, и уни­что­жена. Про­шла реа­би­ли­та­ция, и я попро­сила “органы” воз­вра­тить мне тет­радь. Ответ был рас­плыв­ча­тым и стран­ным: тет­радь при­зна­ва­лась исто­ри­че­ской цен­но­стью, име­ю­щей госу­дар­ствен­ное зна­че­ние, была пере­дана на хра­не­ние в архивы Гос­фонда. Запро­сила, куда пере­дали, но ответа не получила.

Вспо­ми­на­ются рас­сказы моего отца. Малень­кой девоч­кой сажал он меня к себе на колени, при­хо­дили сестры Надя и Вера, и он гово­рил: “Пойду в страну забве­ния и ска­зок, возьму оттуда что-нибудь инте­рес­ное и поведу рас­сказ”. Неко­то­рое время папа мол­чал, видимо соби­ра­ясь с мыс­лями, начи­нал повест­во­ва­ние, и мы, сидя­щие вокруг него, погру­жа­лись в мир вол­шеб­ных рус­ских ска­зок, пере­осмыс­лен­ных отцом с обя­за­тель­ным вве­де­нием в них хри­сти­ан­ских поступ­ков и поня­тий. Стала старше, папа читал апо­кри­фи­че­ские ска­за­ния или брал тол­стую кожа­ную тет­радь с твер­дыми жел­тыми стра­ни­цами и гово­рил о пред­ках, совер­шав­ших геро­и­че­ские поступки, вспо­ми­нал родо­слов­ную семьи Берг или читал корот­кие рас­сказы ряда писа­те­лей. Осо­бенно оста­лась в памяти повесть Гар­шина “Сиг­нал”.

Малень­кой девоч­кой я про­сила папу отве­сти меня в “страну забве­ния”, он улы­бался и гово­рил: “И у тебя будет своя “страна забве­ния”. Став старше, я поняла, что это за страна. Сей­час мне 82 года, и моя “страна забве­ния” – про­шлое – огромна, но поста­ра­юсь гово­рить только о доб­ром и хоро­шем, оза­рен­ном верой, духов­ным руко­вод­ством о. Арсе­ния, и о том, что пока­зало вели­кую милость Гос­пода ко мне, много гре­шив­шей в жизни. Вос­по­ми­на­ния буду гово­рить так, как это поз­во­ляет моя ста­ри­ков­ская память. Ты, Кира, зна­ешь, что в моем воз­расте про­шлое про­яв­ля­ется отдель­ными пят­нами, воз­можно, в зави­си­мо­сти от настро­е­ния, само­чув­ствия и даже от хоро­шей или пло­хой погоды. Сей­час я почти сле­пая и сидя в кресле или лежа, про­смат­ри­вая про­шед­шее и совер­шен­ное мной ранее, оце­ни­ваю мно­гое совер­шенно по-дру­гому. Вижу свои ошибки, совер­шен­ные неспра­вед­ли­во­сти, обиды, нане­сен­ные людям, мно­же­ство совер­шен­ных гре­хов, малую устрем­лен­ность к Богу, но испра­вить уже ничего не могу, все оста­лось в про­шлом, и един­ствен­ный путь – это молитва ко Гос­поду и посто­ян­ное пока­я­ние на испо­веди, испра­ши­ва­ние про­ще­ния за когда-то соде­ян­ное. Ох, как тяжело вспо­ми­нать сде­лан­ное мной гре­хов­ное и плохое.

Роди­лась в 1898 г., в 14 лет все окру­жа­ю­щие уже счи­тали меня кра­са­ви­цей, а в 16 лет, созна­вая свое “досто­ин­ство”, мно­гим моло­дым людям без­думно кру­жила голову, иску­шала людей много, неко­то­рые мужья обе­щали мне бро­сить свои семьи, умо­ляя выйти за них замуж. Вспо­ми­наю про­шед­шее, и мне, ста­рухе, стыдно и страшно. Кру­жила гол