Отец Арсений - прот. Владимир Воробьёв

Отец Арсений - прот. Владимир Воробьёв

(439 голосов4.5 из 5)

Часть третья. Дети

Взбранной Воеводе победительная...

Задер­жа­лась я у подруги. Заго­во­ри­лись. Взгля­нула на часы, один­на­дцать вечера. Быстро про­сти­лась – и на стан­цию. Идти не далеко, сперва дач­ными ули­цами и только у стан­ции минут семь лес­ком. Луна на ущербе, темно, от про­во­жа­тых отка­за­лась и побе­жала. Моло­дые мы все сме­лые. Иду и думаю: мама сер­диться будет, что поздно при­шла, а зав­тра вста­вать рано к ран­ней обедне, а потом дел нев­про­во­рот. Иду быстро, улицы про­шла и вбе­жала в лесок. Темно, мрачно и, конечно, страшно, но ничего, тропка широ­кая, не раз хожен­ная. Вошла и чув­ствую: домаш­ним духом тянет, а людей – никого. Бегу, и вдруг меня кто-то сзади схва­тил за руки и на голову что-то наки­нул. Выры­ва­юсь, крик­нуть хочу, но мне рукой через тряпку рот зажали. Борюсь, выры­ва­юсь, пыта­юсь ногами уда­рить напав­ших, но от силь­ного удара по голове на какие-то мгно­ве­ния затихла. Отта­щили с тро­пинки в сто­рону, с головы мате­рию сняли, потом я поняла, что это был пиджак, но рот тряп­кой зажи­мают еще. Муж­ской голос ска­зал: “Пик­нешь – заре­жем!” – и нож перед гла­зами появился. “Ложись, дура, будешь тихо себя вести, не убьем”, – смотрю на чело­века, один низ­кий, дру­гой высо­кий, и от обоих вином пах­нет. “Ложись!” – рот раз­жали и тол­кают на землю, а я шепо­том говорю им: “Отпу­стите, поща­дите!” – и рва­ну­лась, высо­кий при­ста­вил нож к груди и колет. Поняла, что ничто меня не спа­сет. Высо­кий парень ска­зал вто­рому: “Пойди шагов за 30 к тропке. Справ­люсь с ней, тебя крикну”, – невы­со­кий ушел.

Я стою и отчет­ливо пони­маю, что нет мне сей­час спа­се­ния, никто помочь не может. Что делать? Как защи­титься? И вся мысль ушла к Богу: “Помоги, Гос­поди!” Молитв вдруг ника­ких не помню, и откуда-то вне­запно воз­никла только одна, к Бого­ро­дице, и я поняла: одна Матерь Божия может меня спа­сти, и стала в исступ­ле­нии читать: “Взбран­ной Вое­воде побе­ди­тель­ная, яко избав­ль­шеся от злых, бла­го­дар­ствен­ная вос­пи­суем Ти раби Твои, Бого­ро­дице, но яко иму­щая дер­жаву непо­бе­ди­мую, от вся­ких нас бед сво­боди, да зовем Ти: радуйся, Неве­сто Нене­вест­ная”, – а в это время высо­кий пова­лил меня и стал рвать одежду. Сорвал, накло­нился надо мной, нож в руке дер­жит. Я это отчет­ливо вижу и в то же время исступ­ленно молюсь Бого­ро­дице, повто­ряя одну и ту же молитву и, веро­ятно, моли­лась вслух. Накло­нился высо­кий и вдруг спро­сил меня: “Ты что там бор­мо­чешь?” – а я все Молюсь и в этот момент услы­шала свой голос, а парень опять ска­зал: “Спра­ши­ваю, чего?” – и тут же выпря­мился и стал смот­реть куда-то поверх меня. Посмот­рел вни­ма­тельно, взгля­нул на меня и со зло­бой уда­рил в бок ногой, под­нял с земли и ска­зал: “Пой­дем отсюда”, – и, держа нож в руке и сорван­ное с меня белье, повел куда-то в сто­рону. Дошли, бро­сил меня на землю, опять накло­нился надо мною, а я молюсь и молюсь.

Стоит около меня и опять поверх вгля­ды­ва­ется, а я все время при­зы­ваю Божию Матерь и в то же время чув­ствую, что ничего почему-то не боюсь. Парень стоит и смот­рит куда-то в лес, потом взгля­нул на меня и ска­зал: “Чего ей здесь, в лесу, ночью надо?” Под­нял меня, отбро­сил нож и повел в лес. Идет молча, я молюсь впол­го­лоса и ничему не удив­ля­юсь и ничего уже не боюсь, помню только, что Божия Матерь со мною. Конечно, мысль дерз­но­вен­ная, но я тогда так думала.

Шли недолго. Вижу – мель­кают между дере­вьями огни стан­ции. Не выходя из леса, парень ска­зал мне: “На! Оденься! – и бро­сил мои вещи. – Я отвер­нусь”. Отвер­нулся, я оде­лась. Пошли, взял он билет до Москвы, под­вел к бачку с питье­вой водой и плат­ком вытер мне лицо. Кровь у меня от удара была на голове.

Сели в поезд, вагоны пустые, поздно, мы только вдвоем в вагоне. Сели, мол­чим, а я все время молюсь про себя, бес­пре­рывно повто­ряя: “Взбран­ной Вое­воде победительная…”

Дое­хали, вышли из поезда, он спро­сил: “Где живешь?” Я отве­тила. Дое­хали трам­ваем, на зад­ней пло­щадке, до Смо­лен­ской пло­щади, а потом пошли в Неопа­ли­мов­ский пере­улок ко мне домой. Я молюсь, он идет молча, только на меня изредка взглядывает.

Дошли до дома, под­ня­лись по лест­нице, я ключ достала и опять на меня страх напал. А зачем он здесь? Дверь не откры­ваю, стою. Посмот­рел парень на меня и стал спус­каться по лест­нице. Открыла я дверь, бро­си­лась в ком­нату и перед ико­ной Божией Матери Вла­ди­мир­ской упала на колени. Бла­го­дарю Ее, плачу. Сестра просну­лась и спра­ши­вает: “Что с тобой?” – молюсь и не отве­чаю, молюсь.

Часа через два пошла, лицо вымыла, при­вела себя в поря­док и до утра моли­лась, бла­го­даря Матерь Божию, а утром побе­жала в цер­ковь к ран­ней обедне и все о. Алек­сан­дру рас­ска­зала. Выслу­шал он меня и ска­зал: “Вели­кую милость ока­зали Вам Гос­подь и Матерь Божия. Бла­го­да­рить их надо, а зло­дея покарает”.

Про­шел год. Сижу я дома и зани­ма­юсь. Окна открыты, жарко, душно. В квар­тире мама да я. Зво­нок, мама кому-то откры­вает и гово­рит: “Про­хо­дите. Дома!” – и мне из кори­дора кри­чит: “Мария, к тебе”. Поду­мала я: “Вот некстати, – но крик­нула: –Вхо­дите!” Встала, решила, что кто-нибудь из това­ри­щей-сту­ден­тов. Дверь откры­лась, и я замерла. Он, тот парень из леса. Спро­сили бы меня минуту тому назад – какой он, я не смогла бы ска­зать, а тут мгно­венно узнала.

Стою словно оде­ре­ве­нела, а он вошел, почему-то осмот­рел ком­нату и, не обра­щая на меня вни­ма­ния, рва­нулся в угол, где у меня висела цвет­ная лито­гра­фия с иконы Вла­ди­мир­ской Божией Матери. Иконы мы с мамой дер­жали в малень­ком шкаф­чике, а Вла­ди­мир­скую пове­сили под видом кар­тины на стене.

Подо­шел, посмот­рел и ска­зал: “Она”, – постоял неко­то­рое время и подо­шел ко мне. “Не бой­тесь меня, я при­шел попро­сить у Вас про­ще­ния. Про­стите меня, вино­ват я перед Вами страшно. Про­стите!” А я стою, ока­ме­нев­шая, рас­те­рян­ная, а он подо­шел ко мне близко, близко и еще раз ска­зал: “Про­стите меня!” – повер­нулся и вышел. Эта встреча про­из­вела на меня страшно тяже­лое впе­чат­ле­ние. Зачем при­хо­дил? Что хотел этот бан­дит? В голову при­шла мысль: надо бы мили­цию позвать, задер­жать его, но вме­сто этого открыла шкаф­чик с ико­нами и стала молиться.

В голове все время неот­вяз­чиво сто­яла мысль, почему, взгля­нув на икону Вла­ди­мир­скую, ска­зал: “Она”.

Потом все раз­ду­мы­вала. Почему его тогда не раз­гля­дела, почему такой бан­дит про­ще­ния про­сил, зачем это ему нужно? И совсем он не высо­кий, и глаза его смот­рят пыт­ливо и при­стально, не по-бандитски.

…Нача­лась война, был 43‑й год. Голо­дали мы ужасно. Я рабо­тала в гос­пи­тале сест­рой и пыта­лась учиться в меди­цин­ском инсти­туте, сестра болела, но учи­лась в седь­мом классе, а мама еле-еле ходила от слабости.

Жизнь была тяже­лой, но я все-таки успе­вала ино­гда забе­гать в цер­ковь. Про­шли бои под Моск­вой, на Кав­казе, под Ста­лин­гра­дом, начи­на­лась весна 43-го года. Дежу­рила я эти дни два дня под­ряд. При­шла уста­лая, есть нечего, сестра лежит, мама тоже. Ослабли обе.

Раз­де­лась, раз­жи­гаю печку, руки тря­сутся, болят. Пыта­юсь молиться, читаю ака­фист Божией Матери по памяти. Слышу, сту­чат в дверь, откры­ваю, стоит лей­те­нант с пал­кой и боль­шим веще­вым меш­ком: “Я к Вам!”

Спра­ши­ваю: “Кто Вы?” Он не отве­чает и втас­ки­вает в ком­нату мешок, потом гово­рит: “Тот я! Андрей!” – и тогда я мгно­венно узнаю его. Мама при­под­ни­ма­ется и смот­рит на него.

Андрей раз­вя­зы­вает мешок, неук­люже отстав­ляет ногу, садится на стул без при­гла­ше­ния и начи­нает выни­мать что-то из мешка.

На столе появ­ля­ются банки с тушен­кой, сгу­щен­ным моло­ком, сало, сахар и еще, и еще что-то. Вынув, завя­зы­вает мешок и гово­рит: “Ранен я был тяжело, три месяца с лиш­ним по гос­пи­та­лям валялся, думал, не выживу, сей­час в кли­ни­ках ногу доле­чи­вают. Лежал, Вас вспо­ми­нал и Матери Божией молился, как Вы тогда. Гово­рили врачи, что умру, без­на­де­жен. Выжил, живу, а эти про­дукты бра­тень мне при­та­щил от радо­сти, что в гос­пи­тале разыс­кал, он тут под Моск­вой в пред­се­да­те­лях кол­хоза ходит. Наме­нял – и ко мне”.

Встал, подо­шел к шкаф­чику с ико­нами, открыт он был, пере­кре­стился несколько раз, при­ло­жился к ико­нам, подо­шел ко мне и опять, как про­шлый раз, ска­зал: “Про­стите меня Бога ради. Прошу. Гне­тет меня про­шлое бес­пре­рывно. Тяжело мне”, – а я посмот­рела на его про­дукты, на него самого, сто­я­щего с пал­кой около стола и закри­чала: “Возь­мите, возь­мите все сей­час же. Уби­рай­тесь вон!” – и рас­пла­ка­лась. Стою, реву, мама лежит, ничего понять не может, сестра из-под оде­яла голову высу­нула. Андрей посмот­рел на меня и ска­зал: “Нет, не возьму”, – подо­шел к печке, раз­жег ее, поло­жил полешки, постоял минут пять около нее, покло­нился и вышел, а я все время навзрыд плакала.

Мама спра­ши­вает: “Маша, что с тобой и кто этот чело­век?” Я ей тогда все рас­ска­зала. Выслу­шала она меня и ска­зала: “Не знаю, Маша, почему ты тогда спас­лась, но что бы ни было, хоро­ший и очень хоро­ший Андрей. Молись за него”.

Спас нашу семью в 1943 году Андрей своей помо­щью. Недели две его не было, а потом к маме при­хо­дил раз пять без меня и каж­дый раз при­но­сил без­дну вся­кого, вся­кого и часами с мамой разговаривал.

Шестой раз при­шел вече­ром, я была дома. При­шел, поздо­ро­вался, подо­шел ко мне и опять ска­зал: “Про­стите Вы меня!”. Раз­го­во­ри­лась я с ним. Много о себе рас­ска­зы­вал. Рас­ска­зал, как уви­дел меня в лесу и почему напали тогда, все рас­ска­зал. Рас­ска­зал, как накло­нился надо мною и услы­шал, что я что-то шепчу, уди­вился, не понял и вдруг уви­дел сто­я­щую рядом Жен­щину, и Она оста­но­вила его пове­ли­тель­ным жестом, и когда он меня вто­рой раз на землю бро­сил, то опять эта Жен­щина властно рукой Своей засло­нила меня, и стало ему страшно. Решил отпу­стить меня, довел до стан­ции, уви­дел, что я не в себе, и повез в Москву. “Мучила меня совесть за Вас посто­янно, не давала покоя, понял, что все неспро­ста было. Много думал о той Жен­щине. Кто, что Она? Почему меня оста­но­вила? Решил пойти к Вам, попро­сить про­ще­ния, рас­спро­сить о Ней. Не мог больше мучиться. При­шел к Вам, трудно было, стыдно было идти, страшно, но при­шел. Вошел к Вам и уви­дел на стене образ Матери Божией Вла­ди­мир­ской и сразу понял, кто была эта Жен­щина. Ушел от Вас и стал узна­вать все, что можно было узнать о Божией Матери. Все, все узнал, что мог. Веру­ю­щим стал и понял, что вели­кое и страш­ное было мне явле­ние, и я совер­шил тяже­лое пре­гре­ше­ние. Очень сильно повли­яло на меня про­ис­шед­шее, и ощу­тил я глу­бо­кую перед Вами вину. Вину, кото­рую нет воз­мож­но­сти искупить”.

Много Андрей мне рас­ска­зы­вал о себе.

Мама моя была чело­ве­ком исклю­чи­тель­ной души и веры и еще до при­хода Андрея послед­ний раз гово­рила мне: “Мария! Матерь Божия явила этому чело­веку вели­кое чудо, не тебе, а ему. Для тебя это был страх и ужас, и ты не знала, почему Гос­подь отвел от тебя наси­лие. Ты верила, что тебя спасла молитва, а его сама Матерь Гос­пода оста­но­вила. Поверь мне, пло­хому чело­веку такого явле­ния не было бы. Матерь Божия нико­гда не оста­вит Андрея, и ты должна про­стить его”. Андрей маме тоже все рассказал.

Сестра моя Кате­рина была от Андрея без ума, а у меня до самой послед­ней встречи с ним к нему жило чув­ство брезг­ли­во­сти и даже нена­ви­сти, и про­дукты, кото­рые он при­но­сил, я ста­ра­лась не есть… Когда же раз­го­во­ри­лась с ним, то поняла мно­гое, взгля­нула на него по-дру­гому и успо­ко­и­лась. Подо­шла я тогда к Андрею и ска­зала: “Андрей! Вы изме­ни­лись, дру­гим стали. Про­стите меня, что долго не могла я побе­дить в себе чув­ства нена­ви­сти к Вам”, – и подала ему руку.

Про­щаться стал – уез­жал в бата­льон выздо­рав­ли­ва­ю­щих, а после на фронт должны были отправить.

Мама сняла со своей кре­сто­вой цепочки малень­кий обра­зок Божией Матери с над­пи­сью: “Спаси и сохрани”, бла­го­сло­вила им Андрея, пере­кре­стила и по рус­скому обы­чаю три­жды рас­це­ло­вала. Рас­стег­нул он ворот гим­на­стерки, снял ее, и мама куда-то зашила ему обра­зок. Катька, про­ща­ясь, поры­ви­сто обняла Андрея и поце­ло­вала в щеку. Подо­шел он ко мне, низко покло­нился и, как все­гда, ска­зал: “Про­стите меня Бога ради и ради Матери Божией, моли­тесь обо мне”, – подо­шел к иконе Вла­ди­мир­ской Божией Матери, при­ло­жился к ней несколько раз, покло­нился всем нам и, не обо­ра­чи­ва­ясь, вышел.

Хлоп­нула дверь, мама и Катя запла­кали, а я поту­шила в ком­нате свет, под­няла све­то­мас­ки­ро­воч­ную штору и вижу в лун­ном свете, как он вышел из дома, обер­нулся на наши окна, пере­кре­стился несколько раз и пошел.

Больше нико­гда его не видела, только в 1952 г., была я уже заму­жем, полу­чила письмо от него на ста­рый адрес, мама мне письмо пере­дала. Письмо было корот­ким, без обрат­ного адреса, но по поч­то­вому штем­пелю уви­дела, что оно послано из-под Саратова.

“Спа­сибо, спа­сибо Вам всем. Знаю, стра­шен я был для Вас, но Вы не отбро­сили меня, а в одну из самых тяже­лых минут под­дер­жали про­ще­нием своим. Только Матерь Божия была Вам и мне помощ­ни­цей и Покро­ви­тель­ни­цей. Ей и только Ей обя­заны Вы жиз­нью, а я еще больше – верой, даю­щей две жизни – чело­ве­че­скую и духов­ную. Она дала веру и спасла меня на воен­ных доро­гах. Спаси и сохрани Вас Матерь Божия. Нако­нец-то я живу хри­сти­а­ни­ном. Андрей”.

Это послед­нее, что мы узнали о нем. Я рас­ска­зала о. Арсе­нию об Андрее, и он ска­зал: “Вели­кая милость была дана этому чело­веку, и он оправ­дал ее. Хра­нил его Гос­подь для боль­ших и хоро­ших дел”.

Отец Матвей

Отцу Арсе­нию сильно недо­мо­га­лось, и ему при­шлось лечь в постель, но как раз в эти дни совер­шенно неожи­данно при­е­хал чело­век, лет 55-ти. Отец Арсе­ний, не слу­шая наших воз­ра­же­ний, встал с кро­вати, ожи­вился и радостно встре­тил приезжего.

Надежда Пет­ровна заня­лась при­го­тов­ле­нием ужина, после кото­рого о. Арсе­ний и при­ез­жий ушли в ком­нату и, веро­ятно, про­го­во­рили всю ночь, так как при­го­тов­лять постель в этот вечер не пришлось.

Утром о. Арсе­ний и о. Мат­вей, так звали при­е­хав­шего, слу­жили обедню, где я и Надежда Пет­ровна при­сут­ство­вали, весь день он о чем-то гово­рил с о. Арсе­нием, и Надежда Пет­ровна каж­дый раз с тру­дом убеж­дала их пойти обе­дать или пить чай.

Вече­ром за ужи­ном о. Арсе­ний чув­ство­вал себя хорошо и с каким-то осо­бым доб­ро­же­ла­тель­ством смот­рел на о. Мат­вея, а тот спо­койно сидел у стола, вни­ма­тельно всех слу­шал и очень охотно отве­чал на вопросы или рас­ска­зы­вал. Про­жил о. Мат­вей у нас шесть дней и на чет­вер­тый день рас­ска­зал мне много о себе. Его рас­сказ о том, как он жил после войны, нашел и опять поте­рял семью, пора­зил меня, и я попро­сила раз­ре­ше­ния запи­сать рассказанное.

“В апреле 1941 года меня вне­запно взяли в армию. Мне было 28, а Люд­миле 25. Женился по боль­шой любви. Друг без друга нам жизнь была не в жизнь. Пер­вое время в армии места себе не нахо­дил. Писали мы друг другу почти каж­дый день. Была Люд­мила для меня всем, и сыно­вей я, пожа­луй, любил меньше, чем ее. Чело­век она необыч­ный: с боль­шой силой воли, прин­ци­пи­аль­ная, прав­ди­вая, доб­рая, отзыв­чи­вая, и я знал, что любит меня так же, как и я ее. Любовь наша была не физи­че­ским тяго­те­нием, а глу­бо­кой духов­ной при­вя­зан­но­стью и близостью.

По обра­зо­ва­нию я физик, Люд­мила кон­чила педа­го­ги­че­ский тех­ни­кум и рабо­тала пре­по­да­ва­тель­ни­цей в млад­ших клас­сах сред­ней школы.

Война, как вся­кое бед­ствие, при­хо­дит неожи­данно. С пер­вых дней попал я в тяже­лые бои, отсту­пал, выхо­дил из окру­же­ния, сра­жался. Домой писал часто, но, как потом узнал, писем моих почти не полу­чали, а про меня и гово­рить нечего. Ранен был несколько раз, лежал в гос­пи­та­лях: на Урале, в Сибири, по-преж­нему много писал Люде, полу­чал письма от нее, но, как попа­дал на фронт, пере­писка пре­кра­ща­лась. В фев­рале 45-го года ранили меня тяжело, выле­чили и прямо из гос­пи­таля попал я седь­мого мая под Прагу, где и закон­чил войну. Грудь в орде­нах, мысли дома, не только у меня, а у всех. Отво­е­ва­лись. Родину отстояли.

Через шесть дней после победы аре­сто­вали меня, а пер­вого июня три­бу­нал при­го­во­рил к рас­стрелу с заме­ной 12‑ю годами заклю­че­ния. Состря­пал на меня дело стар­шина, напи­сал, что я вел аги­та­цию в пользу врага, и сколько я ни дока­зы­вал сле­до­ва­телю, а потом три­бу­налу, что это бред, ложь – Родину я защи­щал, несколько раз ранен, награды полу­чил, и нема­лые, – никто меня не слу­шал, а слу­шали только стар­шину. Потом уже узнал – мно­гих он поса­дил, выслуживался.

Осу­дили, и до 1957 года про­жил я в лагерях.

В одном из лаге­рей встре­тил о. Арсе­ния, при­вя­зался к нему, полю­бил, к тому вре­мени я уже был веру­ю­щим. Помог мне в этом один заклю­чен­ный, доб­рый, хоро­ший и глу­боко веру­ю­щий чело­век. Очень много дал он мне тогда в лагере.

Об аре­сте и осуж­де­нии семье сооб­щить не мог, но думал, что Люд­мила узнает от орга­нов или това­ри­щей. Послед­ние годы нахо­дился в дале­ком сибир­ском лагере, из кото­рого по чистой осво­бо­дили в 1957 году. Три месяца при­шлось про­ра­бо­тать на заводе в Нориль­ске, писал оттуда в Москву, семью разыс­ки­вал, но ответа не получил.

Обра­тился в бюро розыска, не отвечают.

Оделся более или менее при­лично и поехал искать своих, но почему-то не офи­ци­аль­ным путем, а через зна­ко­мых. Узнал, что уехала Люд­мила в эва­ку­а­цию в город Кострому, там и оста­лась. Вол­ну­юсь, жду встречи, мысль только одна: как-то они там живут? Что с ними?

Вот и Кострома. При­е­хал в семь вечера, пока нашел улицу, дом, подо­шло время к девяти часам. Посту­чал в дверь, откры­вает муж­чина. Посмот­рел на меня, вздрог­нул, отсту­пил испу­ганно в глубь перед­ней и вдруг ска­зал: “Про­хо­дите, Алек­сандр Ива­но­вич!”

Вошел я, раз­делся. Муж­чина без­молвно стоит и смот­рит на меня, потом повер­нулся к какой-то двери и крик­нул: “Люда, к нам пришли!”

Вошла Люд­мила, уви­дала меня, бро­си­лась ко мне с кри­ком и пла­чем: “Саша! Саша! Ты! Где был?”

Обни­мает меня, целует. Забыл я все, все на свете, схва­тил я Люд­милу, при­жал к себе, плачу, целую в исступ­ле­нии лицо, руки и чув­ствую, как под руками моими бьется ее сердце. Сколько это про­дол­жа­лось, не знаю, но когда немного успо­ко­ился, то слу­чайно взгля­нул на муж­чину, открыв­шего мне дверь, и уви­дел на его лице такое стра­да­ние и непод­дель­ное горе, что трудно пере­дать. Спра­ши­ваю: “Люда, кто это?”

Ото­рва­лась она от меня, посмот­рела на нас обоих, над­ло­ми­лась как-то и со сто­ном в голосе крик­нула: “Муж!” – и только тут я окон­ча­тельно понял, что мое время ушло. Охва­тила меня бес­по­мощ­ность, рас­те­рян­ность. Сел я и спра­ши­ваю: “А как же я?”

Мол­чат оба. Схва­тился я за голову руками и зары­дал. Тря­сусь и плачу. В жизни моей этого не было, а тут дол­гие годы муче­ния и ожи­да­ния отдали свое. Отча­я­ние страш­ное при­шло. Чув­ствую, взял меня кто-то за плечи и гово­рит: “Успо­кой­тесь! Успо­кой­тесь! Рас­ска­жите, что с Вами было за эти годы?”

Под­ни­маю голову – а это муж моей Люд­милы. Сел напро­тив меня, Люд­мила стоит. Смотрю на нее, смотрю и с тру­дом осо­знаю про­ис­шед­шее. Мысли смут­ные, вяз­кие, тяже­лые, злые, но потом состо­я­ние рас­те­рян­но­сти и злобы про­шло, и опять я стал видеть одну Люд­милу. Осу­ну­лась, в лице ни кро­винки, боль­шие глаза ее в сле­зах и невы­но­си­мой муке. Смот­рит то на меня, то на Бориса – потом я узнал, что так его зовут.

Как и раньше, кра­си­вая, моя бес­ко­нечно род­ная Люд­мила, моя жена, а теперь жена дру­гого. Люда, о кото­рой дол­гие годы я думал, меч­тал, к кото­рой стре­мился, и только надежда уви­деть ее дала мне воз­мож­ность выжить в лаге­рях в тече­ние 12-ти лет заклю­че­ния – и вот нако­нец я нашел ее и сразу же потерял.

Пере­вел взгляд на Бориса и также вижу на лице рас­те­рян­ность и стра­да­ние. “Рас­ска­жите! Прошу Вас!”

Стал я рас­ска­зы­вать, веро­ятно, гово­рил долго. Рас­ска­зы­вал, как из армии писал, упо­мя­нул про взя­тие Праги,

Вспом­нил арест, суд, 12 лет лагеря. Рас­ска­зал и замол­чал, они также мол­чат, и в это время из мгли­стого тумана мыс­лей пер­вый раз при­шло вос­по­ми­на­ние о Боге, и я в душе своей вос­клик­нул: “Гос­поди, помоги и рас­суди. Ты Один зна­ешь пути наши”.

Люд­мила обо­шла раз­де­ляв­ший нас стол, подо­шла ко мне и с моль­бой ска­зала: “Саша, про­сти меня, вино­вата перед тобой. Писем от тебя не было, запра­ши­вала воен­ко­мат, писала всюду, ждала, а ответ один: “Про­пал без вести”. Три года ждала, ждала еже­дневно, и все нет изве­стий. Решила, что убит. Послед­нее письмо при­шло из-под Праги. Мысли были только о тебе, но видишь – встре­тила Бориса, при­выкла к нему, полю­била и вышла замуж на чет­вер­тый год нашего зна­ком­ства, и к двум нашим сыно­вьям при­ба­ви­лась дочь Нина, сей­час ей уже семь лет. Про­сти меня, я одна вино­вата, Бориса не вини. Не дожда­лась я тебя. Про­сти”, – гово­рит и пла­чет. Борис молчит.

Что делать? Что делать? Не знаю и не вижу выхода, они оба также не знают. Взгля­нул на стенку и вижу – в рам­ках висят мои фото­кар­точки дово­ен­ные, и все про­ис­шед­шее сразу по-дру­гому осветилось.

Осуж­де­ние и раз­дра­же­ние, охва­тив­шее меня, сгла­ди­лись, и что-то доб­рое, теп­лое охва­тило сердце и душу.

Не забыла, пом­нила, и дей­стви­тельно никто не вино­ват. Что делать? Что делать?

Тягост­ная тишина вошла в ком­нату. Гне­ту­щая, мрач­ная, тишина стра­да­ния. “Где дети?” – спро­сил я. “К бабушке все трое пошли, там сего­дня и ночуют”, – отве­тила Люд­мила, и опять стало тихо.

Я смот­рел на жену, пони­мая и зная, что позови я ее, и она уйдет со мной, уйдет с детьми от Бориса, а я забуду ее вто­рое заму­же­ство и буду любить по-преж­нему. Но что делать с детьми? За восемь лет они полю­били и при­выкли к новому отцу, и от него уже есть дочь. Как они отне­сутся ко всему совер­шив­ше­муся, ко мне, пере­не­сут ли, пой­мут ли, забу­дут ли Бориса?

Я разо­бью сло­жив­шу­юся семью, где сей­час есть согла­сие, где друг друга любят и пони­мают. Почему я дол­жен про­щать Люд­милу? Чем она вино­вата передо мною? Она ждала, искала, пом­нила, стра­дала, остав­шись с двумя детьми, не меньше меня и, только уве­рив­шись, что я умер, вышла замуж, но в новой семье не был забыт я, о чем ска­зали мне фото­гра­фии. Я был один, а их трое, бро­шен­ных, остав­лен­ных. Почему я имею какие-то осо­бые права? Ни она, ни я не вино­ваты в слу­чив­шемся, а тем более Борис. Сильно любил и люблю Люд­милу, но это не дает мне право ради одного себя раз­бить семью, посе­ять зло, раз­дор, лишить детей чело­века, кото­рый стал им отцом. Мои сыно­вья полю­били Бориса. Но полю­бят ли теперь меня? Что будет с доче­рью, у кото­рой только один отец, Борис? И опять мысль о Боге при­шла ко мне. Не знаю почему, но я встал и про­шел в дру­гую комнату.

Три кро­вати сто­яли у стен, здесь жили дети. В голо­вах самой малень­кой кро­вати была при­ко­лота неболь­шая икона, висев­шая на лен­точке, кто был изоб­ра­жен, какой свя­той, я не понял, но то, что у ранее не веру­ю­щей Люд­милы появи­лась в доме икона, пора­зило меня и в то же время внут­ренне согрело, обрадовало.

В лагере чело­век, кото­рый дал мне воз­мож­ность уве­ро­вать в Бога, гово­рил, что путь к Гос­поду только через добро, помощь людям и отре­че­ние от сво­его боль­шого и люби­мого чело­ве­че­ского Я, все­гда выстав­ля­е­мого вперед.

Эти мысли мгно­венно воз­ни­кали и про­хо­дили передо мною. Выбор был только один. Я обя­зан, дол­жен уйти из жизни детей, Люд­милы, Бориса.

Люд­мила сидела рас­те­рян­ная, подав­лен­ная, не зная, что делать. Лицо ее было столь скорбно, что мне стало стыдно за себя, за то, что я долго молчу, держа Люд­милу и Бориса в состо­я­нии неиз­вест­но­сти, напря­же­ния. Борис сидел опу­стив низко голову, как будто неимо­вер­ная тяжесть тянула его к земле.

Я встал и, подойдя к Люд­миле и Борису, ска­зал: “Я ухожу, это необ­хо­димо и спра­вед­ливо по отно­ше­нию ко всем нам. У вас семья, а я – утра­чен­ное про­шлое. У Вас сыно­вья, дочь, у меня ничего. Вы любите друг друга. Я ухожу, здесь нет жертвы, здесь воля Бога и ваше право”.

Я встал и стал оде­вать пальто. Борис смот­рел на меня с тре­во­гой. Люд­мила бро­си­лась, обняла меня и, целуя, ска­зала: “Не уходи”, – но что-то неуве­рен­ное про­зву­чало в этом. Борис подо­шел и, взяв меня за руку, ска­зал: “Тяжело ей, пере­жи­вает за нас обоих и за детей”.

Я вышел. Встреча с Люд­ми­лой и детьми не состо­я­лась. Оста­лось только про­шлое. Я опять один. Чело­век, кото­рого я люблю, без­воз­вратно потерян.

Ждать дол­гие годы, наде­яться, выжить только из-за этого, найти и поте­рять. Поте­рять навсегда.

Я шел по ули­цам Костромы, погру­жен­ным в тем­ноту, шел, раз­дав­лен­ный про­ис­шед­шим, шел, пони­мая, что дру­гого выхода не было, а Люд­мила по-преж­нему сто­яла перед моими глазами.

При­мерно пол­года я болел. Свет не без доб­рых людей, помогли мне, но в это время я как-то осо­бенно близко подо­шел к церкви, и это оста­но­вило меня от мно­гих невер­ных реше­ний и поступков.

Устро­ился по своей спе­ци­аль­но­сти физи­ком в один инсти­тут, ушел в работу, что назы­ва­ется, с голо­вой, достиг по воле Божией непло­хих резуль­та­тов. При­шла неболь­шая извест­ность, печат­ные труды, жиз­нен­ное бла­го­по­лу­чие и обес­пе­чен­ность, но образ Люд­милы, ее глаза посто­янно сто­яли передо мною.

Город, где я жил, был неболь­шой, но цер­ковь сохра­ни­лась одна, осталь­ные когда-то закрыли или сло­мали. Храм стал моим при­бе­жи­щем, местом душев­ного отдыха, уте­ше­ния. Там, в церкви, сбли­зился я с одним вра­чом, глу­боко веру­ю­щим чело­ве­ком, ока­зав­шим на меня очень силь­ное вли­я­ние и много помо­гав­шим мне.

Пожа­луй, это был один из немно­гих тогда домов, где я бывал, отды­хал душой и учился духов­ной жизни. За семьей Люд­милы не сле­дил, не нужно было и для нее и для меня. Только одна­жды напи­сал письмо Борису, в кото­ром про­сил при­ни­мать от меня помощь. Высы­лал почти все мои деньги, через одного хоро­шего зна­ко­мого, живу­щего в Костроме. Трудно мне было все эти годы. Пере­жи­вал и стра­дал, никак не мог забыть Люд­милу и детей.

Года через четыре узнал слу­чайно, что о. Арсе­ний жив, спи­сался с ним, поехал к нему, и стал он моим духов­ным отцом и руко­во­ди­те­лем на дол­гие годы, а потом я при­нял мона­ше­ство и был постав­лен иеро­мо­на­хом. Давно хотел, долго гото­вился, но о. Арсе­ний долго не раз­ре­шал и только в поза­про­шлом году благословил.

Оста­вил физику и пошел слу­жить в цер­ковь, чем немало уди­вил своих кол­лег по инсти­туту. Живу сей­час в про­мыш­лен­ном городе, цер­ковь неболь­шая, но веру­ю­щих много, и много насто­я­щих, хороших.

Успо­ко­ился, забылся, про­шлое сгла­ди­лось, но пол­года тому назад про­изо­шло со мною собы­тие, опять потряс­шее и взвол­но­вав­шее меня.

При­шел домой после обедни. Хозяйка квар­тир­ная ска­зала, что при­хо­дил ко мне два раза пожи­лой муж­чина, не назвался, но пре­ду­пре­дил, что часа в четыре опять зай­дет. Осо­бого зна­че­ния я этому не при­дал, однако около четы­рех часов дей­стви­тельно позво­нили. Пошел откры­вать дверь. Вошел чело­век, на вид лет за пять­де­сят, лицо жел­тое, измож­ден­ное, но глаза ясные, пора­жа­ю­щие своей осо­бой выра­зи­тель­но­стью и доб­ро­той. Вошел, поздо­ро­вался, назвал меня по имени-отче­ству. Знаю его хорошо, где-то с ним встре­чался, но вспом­нить не могу. Смотрю на него удив­ленно, веро­ятно, он это заме­тил. Спро­сил: “Не узнали?” – и сразу же после этих слов узнал я в вошед­шем Бориса – мужа Людмилы.

Без вся­кого пре­ди­сло­вия стал рас­ска­зы­вать: “При­е­хал рас­ска­зать о детях, отчет Вам дать. Рак у меня, две опе­ра­ции пере­нес, сей­час химио­те­ра­пией зале­чили. Пожел­тел весь, а состо­я­ние здо­ро­вья не лучше. Про­живу в луч­шем слу­чае два месяца. Ну, это для начала. За помощь спа­сибо, много семье дала. Помо­гали много. Жене не гово­рил, как про­сили, но дога­ды­ва­лась, Вас хорошо знала.

Сыно­вья Ваши уже имеют детей. Хоро­шими людьми вос­пи­тала их Люд­мила. Оба кон­чили инсти­тут, инже­неры. Дочь наша Нина на пер­вом курсе. Бог мило­стив, вос­пи­тали детей веру­ю­щими. Люд­мила раньше не верила в Бога, но после Вашего от нас ухода сильно изме­ни­лась в этом отношении.

Откро­венно скажу, сле­дил за Вашей жиз­нью. Счи­тал недо­пу­сти­мым упус­кать Вас из виду, потому что судьбы наши пере­пле­лись. Сложно, мучи­тельно свя­заны. Знаю, тяжело пере­но­сили Вы слу­чив­ше­еся, но и на нас с Люд­ми­лой оста­вило это глу­бо­кий след. Люд­мила любила и любит Вас, хотя и не знает, где сей­час Вы. Уход Ваш еще больше при­бли­зил ее к Вам. При­неся себя в жертву семье, под­черк­нули Вы силу любви своей.

Пере­жи­вал я очень ее любовь к Вам, но было бы неправ­дой ска­зать, что она меня уже не любила. Сколько лет мы с ней после слу­чив­ше­гося про­жили, и нико­гда не была она холодна или рав­но­душна ко мне, нико­гда не ска­зала мне слова осуж­де­ния. Бывало, проснешься ночью, она не спит или делает вид, что спит. Знаю – мысли о Вас”. И стал мне подробно рас­ска­зы­вать о детях и жизни семьи и в конце ска­зал: “Время жизни моей ушло, оста­лись счи­тан­ные дни, у Вас в церкви, веро­ятно, есть вто­рой свя­щен­ник, попро­сите его испо­ве­до­вать меня. Помо­гите мне”.

Смот­рел я на Бориса и думал, что жизнь его после моего появ­ле­ния была труд­ной, мучи­тель­ной, пол­ной сомне­ний, тре­вог, и тем не менее он с Люд­ми­лой смог вос­пи­тать детей, укре­пить веру свою, сде­лать Люд­милу веру­ю­щей. Его жизнь по срав­не­нию с моей была слож­нее и труд­нее, была подви­гом. Про­жил он у меня три дня.

Испо­ве­до­вал и при­ча­стил его наш насто­я­тель о. Андрей. Помню, ска­зал он мне: “Хоро­шего чело­века встре­тил. Хоро­ший Ваш зна­ко­мый Борис. Редкостный”.

В момент рас­сказа о. Мат­веем своей жизни при­сут­ство­вал о. Арсе­ний, он вни­ма­тельно слу­шал, хотя я и знала, а, что о. Мат­вей все уже давно рас­ска­зал ему. Про­жив несколько дней, о. Мат­вей уехал, больше мне не при­шлось его видеть, помню только, что меся­цев через пять о. Арсе­ний ска­зал: “Помните о. Мат­вея, письмо от него полу­чил. Жизнь его труд­ная, слож­ная, но сумел он с помо­щью Гос­пода найти един­ствен­ное пра­виль­ное реше­ние. Да хра­нит его Бог”.

Рас­сказ о. Мат­вея про­из­вел на меня очень силь­ное впе­чат­ле­ние и запом­нился на всю жизнь.

Отец Платон Скорино

“В ста­рин­ном пате­ри­коне про­чел я когда-то ска­зан­ное свя­тыми отцами о том, что Гос­подь предо­став­ляет каж­дому чело­веку воз­мож­ность огля­нуться на прой­ден­ный жиз­нен­ный путь, осмыс­лить его и опре­де­лить свое отно­ше­ние к Богу и сде­лать шаг к позна­нию Гос­пода или оттолк­нуться от Него. В жизни посто­янно про­ис­хо­дят собы­тия, кото­рые дают воз­мож­ность всем ощу­тить и осо­знать Бога и прийти к нему. Право выбора при­над­ле­жит чело­веку. Гос­подь, созда­вая вокруг чело­века цепь опре­де­лен­ных собы­тий, хочет помочь мечу­щейся чело­ве­че­ской душе прийти к Нему, и вина наша, если мы оттолк­нем путь к спа­се­нию. В моей жизни было несколько таких пере­лом­ных момен­тов, когда мне предо­став­ля­лась воз­мож­ность решать – куда идти? Два­жды (так кажется мне) оттолк­нул я про­тя­ну­тую мне нить Истины, но Гос­подь был мило­стив и еще и еще раз выво­дил меня на дорогу веры. Бла­го­даря мило­сти этой, стал я веру­ю­щим, хри­сти­а­ни­ном, а потом и иереем.

На пути к вере встре­чал я людей заме­ча­тель­ных, истин­ных помощ­ни­ков Бога, кото­рые много помогли мне, мно­гому научили и при­ме­ром своей жизни пока­зали, что такое хри­сти­а­нин”. Так гово­рил мне о. Пла­тон, вре­ме­нами замол­кая, заду­мы­ва­ясь и потом опять про­дол­жая рассказ.

Высо­кий, крепко сло­жен­ный, с откры­тым, типично рус­ским кра­си­вым лицом, серыми гла­зами, в кото­рых жило упор­ство, сжа­тыми губам, он про­из­во­дил впе­чат­ле­ние воле­вого чело­века, гото­вого пре­одо­леть любое пре­пят­ствие. И в то же время лицо его было необы­чайно доб­рым, и в гла­зах, каза­лось, сей­час же отра­жа­лось все про­ис­хо­дя­щее вокруг. Отра­жа­лось непо­сред­ственно. Я почему-то решила, что такой чело­век, как о. Пла­тон, если нужно, поло­жит за дру­зей жизнь, но в яро­сти, веро­ятно, стра­шен, коли до этого дой­дет дело. Мысли мои про­ле­тали мгно­венно, а о. Пла­тон про­дол­жал нача­тый разговор.

“Скажу Вам! Рас­ска­зы­вать полу­ча­ется вроде бы сложно, а в жизни куда все проще скла­ды­ва­ется. Ленин­град­ский я, из дет­ского дома. Кон­чил семи­летку и пошел рабо­тать сле­са­рем на обо­рон­ный завод, поэтому в армию не взяли в мир­ное время. В пар­тию не успел всту­пить – два­дцать тре­тий год только пошел, когда война нача­лась, но все­гда был в активе – в школе, в пио­не­рах, в ком­со­моле. В тан­цах, мас­сов­ках, вылаз­ках и во всем про­чем ста­рался быть пер­вым. Сей­час уже скры­вать нечего, за девуш­ками много уха­жи­вал, да и меня они не забы­вали. Модно было в те вре­мена зани­маться анти­ре­ли­ги­оз­ной про­па­ган­дой, ну и я тут был не из последних..

В сорок пер­вом году, как война гря­нула, я сразу же доб­ро­воль­цем пошел. Силь­ный, здо­ро­вый – назна­чили меня в раз­ведку. Целый год вое­вал бла­го­по­лучно: ни ране­ния, ни цара­пины серьез­ной. Тогда думал – везло. Убило коман­дира у нас сна­ря­дом, назна­чили нового лей­те­нанта. Уви­дели мы в нем эта­кого интел­ли­гента, чисто­плюя, или, как тогда гово­рили, “из чистень­ких”. Невы­со­кий, худо­ща­вый, щуп­лень­кий, раз­го­вор ведет куль­турно, без руга­тельств: Зада­ние дает, словно чер­теж выпи­сы­вает, точно, ясно, тре­бо­ва­тельно. Нам-то, обстре­лян­ным сол­да­там, пока­зался он хлип­ким, несе­рьёз­ным. Сидя-то в блин­даже, каж­дый рас­по­ря­жаться может, а как в раз­ведке себя пока­жет? Но уди­вил он нас в пер­вый же выход на раз­ведку. Про хоро­шего сол­дата гово­рят: не “вое­вал”, а “рабо­тал”. Лей­те­нант наш именно рабо­тал, как артист. Бес­стра­шен, осто­ро­жен, акку­ра­тен. Ходит как кошка ‚пол­зет по земле словно змея. Сол­дат бере­жет, сам за дру­гих не пря­чется, а ста­ра­ется, где надо, пер­вым идти. Недели через три пошли мы в даль­нюю раз­ведку по немец­ким тылам. Труд­ный, опас­ный поход. Обык­но­венно уйдут груп­пой чело­век шесть-десять, дан­ные по рации сооб­щали, но в боль­шин­стве слу­чаев не воз­вра­ща­лись – гибли. Вышло нас с лей­те­нан­том восемь чело­век, про­шли линию фронта – двоих поте­ряли. Ото­рва­лись от нем­цев, вошли в тыл к ним, благо мест­ность леси­стая, и стали вести раз­ведку. Ходили шесть дней, каж­дый день све­де­ния по рации пере­да­вали, но поте­ряли в стыч­ках с нем­цами еще троих. Оста­лось нас трое: лей­те­нант Алек­сандр Андре­евич Каме­нев, сер­жант Сере­гин и я. Полу­чили при­каз идти к своим. Легко ска­зать – идти назад. Немцы нас ищут, ловят. Они ведь тоже не про­мах. Про­бра­лись мы к перед­нему краю, дожда­лись ночи, залегли, изу­чаем обста­новку. Где перейти? Выползли на ней­траль­ную полосу, тут-то нас немцы и обна­ру­жили. Залегли мы в воронку. Начали немцы артил­ле­рий­ский обстрел полосы, пове­сили над голо­вами осве­ти­тель­ные ракеты и поли­вают пуле­мет­ным огнем. Тут-то меня и кон­ту­зило. Сере­гин неза­метно ухит­рился из воронки уползти к нашим, а мы с лей­те­нан­том оста­лись. Я почти все время терял созна­ние, лей­те­нанта легко ранило в ногу. При­шел я на мгно­ве­ние в себя и поду­мал: упол­зет он, как Сере­гин. Пони­маю, что выхода у него дру­гого нет. Рас­сте­лил он плащ-палатку, меня на нее затол­кал – неудобно все это делать, воронка неглу­бо­кая. Сам рас­пла­стался и, как только стало меньше света, пота­щил меня. Я ему говорю: “Брось – оба погиб­нем. Где тебе, я тяже­лый, а ты вон какой малень­кий”. “Ничего, Бог помо­жет”, – а тащить надо мет­ров две­сти. Немцы заме­тили дви­же­ние, уси­лили обстрел из ору­дий. Осколки, как горох, кру­гом сыпятся. Пуле­мет­ные оче­реди к земле при­жи­мают, земля фон­тан­чи­ками от пуль взды­ма­ется. Впал я в бес­па­мят­ство, вре­ме­нами при­ходя в себя, слышу сквозь какой-то туман взрывы и чув­ствую, что воло­кут меня по земле. К своим ли, к нем­цам ли? Ребята потом рас­ска­зы­вали, что никто понять не мог, как меня, такого здо­ро­вого, щуп­лень­кий лей­те­нант дово­лок. Раз­го­вору об этом в части было много. Лей­те­нанта и меня за успеш­ную раз­ведку награ­дили орде­нами Крас­ного Зна­мени. Отле­жался я и опять в раз­ведку. Смотрю на лей­те­нанта влюб­лен­ными гла­зами. Стал бла­го­да­рить его, а он с улыб­кой отве­тил: “Видишь, Пла­тон, Бог-то нам помог!”. Мне его ответ шут­кой пока­зался. Сто­яли мы тогда в обо­роне, силы накап­ли­вали всем фрон­том. Послали нас опять по тылам. Немцы стали очень осто­рожны, кого ни посы­лали, все гибли. Знаем, что идем на вер­ную смерть, но при­каз есть при­каз, надо идти. Вышло нас шесть чело­век, и, забе­гая впе­ред, скажу, все шесть и вер­ну­лись. В диви­зии все этому удив­ля­лись, а све­де­ния, добы­тые нами, ока­за­лись крайне важ­ными, при­та­щен­ный нами “язык” – немец­кий лей­те­нант сооб­щил что-то очень нуж­ное. Для меня этот поход ока­зался исклю­чи­тель­ным, так как это в какой-то сте­пени было нача­лом моей новой жизни. Это была та сту­пень, с высоты кото­рой я дол­жен был осмыс­лить, что живу не так, как надо. Забра­лись мы в этом раз­вед­по­иске кило­мет­ров за 30 от фронта. Добра­лись до какого-то села. Подо­шли, на окра­ине цер­ковь стоит, почти у самого леса.

Чет­веро сол­дат пошли на раз­ведку к селу, а я с лей­те­нан­том к церкви. Тихо, тихо кру­гом, луна неярко све­тила, и крест с купо­лом от этого свер­кал сереб­ри­сто-сине­ва­тым све­том, и мне поду­ма­лось, что нет и не должно быть сей­час ника­кой войны, где люди режут друг друга. Но авто­мат висел на шее, сбоку на спине армей­ский кин­жал, сзади авто­мат­ные диски, и со всех сто­рон окру­жала при­та­ив­ша­яся смерть. Лей­те­нант пошел к церкви, пря­чась за дере­вьями, а я стал обхо­дить погост, но не дошел и вер­нулся назад. Смотрю, стоит лей­те­нант у дерева, смот­рит на цер­ковь и кре­стится. Голова под­нята, кре­стится мед­ленно и что-то полу­ше­по­том про­из­но­сит. Уди­вился я этому страшно. Лей­те­нант обра­зо­ван­ный, бес­страш­ный, хоро­ший сол­дат, и вдруг такая тем­нота, несо­зна­тель­ность. Хруст­нул я вет­кой, подо­шел и ска­зал шепо­том: “Това­рищ лей­те­нант, а Вы, ока­зы­ва­ется в богов верите”. Испу­ганно повер­нулся он ко мне, но потом овла­дел собой и отве­тил: “Не в богов я верю, а в Бога”, –и легла после этого слу­чая между лей­те­нан­том и мною какая-то насто­ро­жен­ность и недо­ве­рие. Долго рас­ска­зы­вать, но вер­ну­лись мы, как я уже гово­рил, без потерь, но испы­тали много. Все счи­тали, что нам везет, а теперь я думаю, что это было Божие про­из­во­ле­ние. Вер­ну­лись, а мне одна мысль все время покоя не дает. Не может насто­я­щий совет­ский чело­век верить в Бога, тем более обра­зо­ван­ный, потому что дол­жен был про­честь труды Еме­льяна Яро­слав­ского, Сквор­цова-Сте­па­нова, где с пре­дель­ной ясно­стью дока­зано, что Бога нет, и если кто и верит, то при­дер­жи­ва­ется бур­жу­аз­ных воз­зре­ний и тогда явля­ется вра­гом… Думаю, “шкура ове­чья на вол­чьем обли­чье” одета на лей­те­нанта. При­тво­ря­ется. Храб­рый, это верно, меня спас, поиски были удач­ные. Каму­фляж, мас­ки­ровка все это, для какого-то боль­шого дела заду­мана. Враг-то рас­чет­ли­вый, хит­рый. Не могу успо­ко­иться. Пошел в “осо­бый отдел”. Встре­тил млад­шего лей­те­нанта, доло­жился по уставу и рас­ска­зал о своих сомне­ниях. Он ожи­вился, обра­до­вался и сразу же повел меня к сво­ему началь­ству. Началь­ник “осо­бого отдела” был у нас майор, латыш, сумрач­ный и все­гда внешне уста­лый. Выслу­шал он млад­шего лей­те­нанта, тот дока­зы­вает, что лей­те­нант Каме­нев – зата­ив­шийся враг, кото­рого надо обез­вре­дить. Рас­спро­сил про лей­те­нанта, как в раз­ведке себя вел, с сол­да­тами на отдыхе, с кем обща­ется. Поду­мал немного, недо­вольно посмот­рел на нас, позво­нил куда-то, что-то спро­сил и ска­зал: “Това­рищ млад­ший лей­те­нант, Вы сего­дня с груп­пой раз­вед­чи­ков за линию фронта пой­дете, вот там и про­ве­рите лей­те­нанта Каме­нева, а сей­час можете идти, а ты, Ско­рино, останься”. Млад­ший лей­те­нант поблед­нел, изме­нился в лице, что-то хотел ска­зать, но майор мах­нул рукой, и тот вышел. Майор дождался, когда закры­лась дверь, посмот­рел на меня и ска­зал: “Слу­шай, Ско­рино! Я о делах раз­ведки много знаю, о тебе с лей­те­нан­том тоже, но скажи мне, что у тебя – голова или пустой коте­лок? – и посту­чал паль­цем по моему лбу. – Дурак ты! Ну что, веру­ю­щий, кре­стился на цер­ковь, разве в этом дело? Ты его дела видел, с ним рабо­тал? Тебя спас, све­де­ния для коман­до­ва­ния при­нес, а им цены нет. Ты же про него гово­ришь – враг. Я в 41‑м году от самой гра­ницы шел: отступ­ле­ние видел, окру­же­ние, панику, страх, храб­рость, истин­ное бес­стра­шие, любовь к Родине. Вот когда дове­лось узнать людей. Все бы так вое­вали, как лей­те­нант Каме­нев. Ты зна­ешь, он в начале войны обоз ране­ных из окру­же­ния вывел. Ране­ного гене­рала с поля боя вынес. Не зна­ешь, а о людях с кон­дачка судишь! Сего­дня в раз­ведку пой­дете, коман­до­ва­ние решило, вот и посмотри за нашим млад­шим лей­те­нан­том и твоим Каме­не­вым. Выкинь из головы свою глу­пость и людям не рас­ска­зы­вай! Шагай да научись лучше людей рас­по­зна­вать. Я в моло­до­сти тоже горячку порол и много дров нало­мал, а теперь часто об этом жалею. Иди!” Уди­вился я раз­го­вору. Пошли ночью в раз­ведку, “языка” брать. Млад­ший лей­те­нант из “осо­бого отдела” ока­зался отча­ян­ным тру­сом, за нас пря­тался и никак от земли ото­рваться не мог, впе­ред не шел, ста­рался быть сзади, когда к нем­цам шли. Взяли “языка”, пота­щили. Вырвался млад­ший лей­те­нант впе­ред, а тут обстрел начался, он от страха бро­сился в какую-то яму, побе­жал во весь рост, тут ему оскол­ком пол­го­ловы снесло. Через неделю опять послали нас по тылам нем­цев. Первую линию обо­роны про­шли бла­го­по­лучно, потом в лесу нарва­лись на охра­не­ние артил­ле­рий­ской части. Еле ушли. Дошли до услов­лен­ного места, разо­шлись надвое, дого­во­ри­лись, где встре­титься. Лей­те­нант меня с собой взял. Два дня ходили, больше ночью. Наткну­лись на боль­шое тан­ко­вое соеди­не­ние, обхо­дили сто­ро­ной, пыта­лись силы опре­де­лить, но в конце кон­цов сами с тру­дом спас­лись. Долго ухо­дили, пет­ляли вся­че­ски, но ушли. Разыс­кали в лесу овра­жек, там листья сухие ско­пи­лись, забра­лись в них, лежим. Устали, решили по оче­реди спать, но ни тому, ни дру­гому не спится. Эх, думаю, была не была, скажу лей­те­нанту, что был в “осо­бом отделе” и о нем гово­рил и как сам к вере отно­шусь. Рас­ска­зал, мол­чит лей­те­нант, как будто заснул. Потом, вдруг спро­сил: “А ты зна­ешь, что такое вера?” Не дожи­да­ясь моего ответа, стал гово­рить. Рас­ска­зы­вает, и стало передо мной откры­ваться что-то новое. Вна­чале пока­за­лось увле­ка­тель­ной, доб­рой и лас­ко­вой сказ­кой – это о жизни Иисуса Хри­ста гово­рил, а потом, когда пере­шел к самому смыслу хри­сти­ан­ства, потрясло меня. Рас­ска­зы­вал о совер­шен­стве чело­века, добре, зле, стрем­ле­нии чело­века к совер­ше­нию добра. Объ­яс­нил, что такое молитва. Ска­зал о неве­рии и анти­ре­ли­ги­оз­ной про­па­ганде. И уви­дел я рели­гию, веру совер­шенно не такой, как пред­став­лял раньше, не уви­дел обмана, тем­ноты, лжи­во­сти. Часа три про­го­во­рили мы, пока рас­свет не обо­зна­чился. Я только спро­сил его: “А вот про попов гово­рят, что жулики они и про­хо­димцы, как это с верой сов­ме­стить?” Отве­тил лей­те­нант: “Мно­гое, что про свя­щен­ни­ков гово­рят, – ложь это, но было много и из них пло­хих. Ко вся­кому хоро­шему делу все­гда могут из коры­сти при­стать нечест­ные и пло­хие люди”. – “Вы не из попов­ских детей, това­рищ лей­те­нант?” – “Нет, не из попов­ских, отец врач, мать учи­тель­ница, оба веру­ю­щие, и я только верой живу и дер­жусь, а то, что ты в “осо­бый отдел” пошел и обо мне гово­рил, так это не без воли Божией. Сам услы­шал, что майор тебе про людей гово­рил. Там тоже люди есть, и непло­хие”. Крепко в душу запал мне этот раз­го­вор. При­шли на сбор­ный пункт. Двое раньше нас при­шли. Пере­дали по рации доне­се­ние и повер­нули к своим. Два дня еще ходили, про­би­ра­лись к линии фронта, кру­гом немец­кие части. Раз­били немцы нашу группу. Лей­те­нант да я оста­лись нера­не­ными, осталь­ные полегли. Даже сей­час трудно понять, как к своим попали. При­вя­зался я к лей­те­нанту, но через месяц пере­вели его в дру­гую часть на повы­ше­ние. Нача­лось наступ­ле­ние, ранило меня тяжело. Встреча с лей­те­нан­том Каме­не­вым боль­шой след оста­вила в моей жизни, заста­вила заду­маться о мно­гом, веро­ятно, под­го­то­вила меня к при­ня­тию веры. Хоро­ший он чело­век был. Отпра­вили меня в тыл. Попал в гос­пи­таль под Вятку– в Киров. Про­ле­жал пять меся­цев и два еще в сана­то­рии. Рана моя гно­и­лась, нача­лось зара­же­ние крови. Лече­ние не помо­гало, дальше – больше, и уви­дел я по лицам вра­чей, что не выка­раб­каться мне, а тут еще в отдель­ную палату поло­жили, зна­чит, без­на­де­жен. Ждут, когда умру. Жить, конечно, хоте­лось, но устал я от болей, лече­ния и ожи­да­ния чего-то страш­ного, неиз­вест­ного и давя­щего. Не смерти боялся, а чего-то другого.

Была у нас в гос­пи­тале сестра Марина, худень­кая неболь­шая девушка с карими гла­зами. Весе­лая, доб­рая и уди­ви­тельно вни­ма­тель­ная ко всем ране­ным. Любили мы ее за чут­кость и без­от­каз­ность помочь нам. Бывало, все выздо­рав­ли­ва­ю­щие влюб­ля­лись в нее по оче­реди, но она со всеми была оди­на­ково хороша и поклон­ни­ков дер­жала на расстоянии.

Пере­вели меня в “отход­ную” палату, созна­ние вре­ме­нами теряю надолго, а то впа­даю в забы­тье. При­дешь в себя и видишь, что Марина то тебе укол какой-то делает, то лицо от пота про­ти­рает, то белье меняет. Лежу я как-то с закры­тыми гла­зами, вхо­дит глав­ный врач с груп­пой вра­чей, обход делает. Палат­ный докла­ды­вает исто­рию и в конце гово­рит: “Без­на­де­жен, начался общий сепсис”.

Глав­ный врач осмот­рел и тоже ска­зал: “Без­на­де­жен”.

Я лежу в полу­дреме, но все слышу и пони­маю. Не знаю, днем или ночью, веро­ятно, ночью, при­шел в созна­ние и чув­ствую, стоит около меня Марина, полу­ше­по­том что-то читает и про­ти­рает мне лоб водой. Вслу­шался в слова и понял: молится она о моем выздо­ров­ле­нии. Открыл глаза, а она мне гово­рит: “Ничего, ничего, Пла­тон, все прой­дет”, – и дала мне выпить воды. Потом я узнал, что вода была свя­тая. Марина про­дол­жала молиться. И так дли­лось недели две. При­не­сет в пузырьке свя­тую воду или кусо­чек просфоры, и мне каж­дый день дает их, и все молится и молится, как только около меня ока­жется. Ко мне при­хо­дила даже в те дни, когда ее дежурств не было. Выхо­дила и вымо­лила она меня у Бога.

Когда поправ­ляться начал, много мне о вере гово­рила, молит­вам научила. Ушел я из гос­пи­таля по-насто­я­щему веру­ю­щим. Она да лей­те­нант Каме­нев жизнь мою пере­вер­нули полностью.

Любил я Марину, словно мать род­ную, хотя она моих лет была. Глав­ный врач, направ­ляя меня в сана­то­рий, ска­зал: “Мы Вас с того света выта­щили, но без сестры Марины и наша помощь не помогла бы. Выхо­дила она Вас, в ноги ей поклонитесь”.

Но я‑то уже знал, Кто мне вме­сте с Мари­ной помог, и дал себе слово, если жить оста­нусь, то, как война кон­чится, пойду в свя­щен­ники. Ска­зал об этом Марине.

Отгре­мела война, демо­би­ли­зо­вался я из-под Бер­лина и при­е­хал в свой Ленин­град и, прямо ска­зать, с ходу в семи­на­рию. При­шел, доку­менты взяли, посмот­рели и вер­нули. Я туда, я сюда – почему-то не при­ни­мают. Нако­нец отдал, и вдруг вызы­вают в воен­ко­мат, да и в дру­гие учре­жде­ния вызы­вали. Сты­дят, сме­ются, уго­ва­ри­вают: “Слу­шай, Ско­рино! Ты с ума сошел! Кава­лер пол­ного набора орде­нов “Славы”, дру­гих куча, зва­ние стар­ший лей­те­нант, а ты в попы. Армию порочишь!”

Посту­пил все-таки. Нелегко уче­ние мне дава­лось, зна­ний мало, обра­зо­ва­ние – только семи­летка, да и ту давно кон­чил. Очень трудно было. Да ино­гда и нарочно кое-кто мешал. Кон­чил семи­на­рию, захо­тел в монахи, но тут меня в семи­на­рии на смех под­няли: “Куда ты, такой здо­ро­вый и во мно­гом еще неопыт­ный, и в монахи, женись, свя­щен­ни­ком будешь”. Откро­венно говоря, правы мои настав­ники ока­за­лись – не годился я, конечно, для мона­ше­ской жизни, да и где мог к ней готовиться?

Жениться надо, а я учусь в семи­на­рии. Никуда не ходил и ни одну девушку не знаю. Назна­че­ние дают мне под Иркутск, а я еще не иерей. Надо неве­сту искать. Раньше, до войны, много зна­ко­мых в городе было, а за эти годы рас­те­рял, а учась в семи­на­рии, жен­щи­нами не инте­ре­со­вался и о женитьбе не думал, хотя и знал, что для свя­щен­ника это необ­хо­димо. Где неве­сту искать? Пошел в храм и стал молиться, помощи у Гос­пода про­сить. Долго молился, вышел на улицу, смотрю –на одной ноге кто-то ковы­ляет, обго­няю, а это быв­ший капи­тан из нашего полка.

Забыл ска­зать, войну-то я закон­чил стар­шим лей­те­нан­том, а начал сол­да­том. Я к капи­тану бро­сился. Обра­до­ва­лись. Он меня к себе при­гла­сил. Раз­го­во­ри­лись про дела минув­ших дней, про сего­дняш­ние житей­ские. Капи­тан бала­гур, весель­чак, чело­век доб­рый, госте­при­им­ный. Рас­ска­зы­ваю, что семи­на­рию кон­чил, дол­жен быть свя­щен­ни­ком, но жениться надо. Вижу, из всего моего раз­го­вора понял капи­тан, что мне жениться надо, а осталь­ное за шутку принял.

“Есть неве­ста! – кри­чит. – Нинка, моя дво­ю­род­ная”. Позна­ко­мился я с ней дня через два, понра­ви­лась, и, кажется, я ей. Решил жениться, сде­лал через несколько дней пред­ло­же­ние, о себе рас­ска­зал. Вна­чале, что я в свя­щен­ники готов­люсь, тоже не пове­рила, потом заду­ма­лась и дала согла­сие, только ска­зала: “Пла­тон! А я‑то неве­ру­ю­щая”. Ну, думал, неве­ру­ю­щая, а каким я раньше был!

Пошел в семи­на­рию, рас­ска­зал. Выслу­шали не очень вни­ма­тельно и бла­го­сло­вили. Женился недели через две, посвя­тили в диа­коны, потом в свя­щен­ники. Уез­жать надо. Нина мне гово­рит: “Ты, Пла­тон, поез­жай, а мне еще пол­тора года нужно, чтобы пище­вой инсти­тут кончить”.

Почему-то это у меня из головы выле­тело, знал же, что учится. Надо ехать. Дого­во­ри­лись, кон­чит – при­е­дет. Откро­венно ска­зать, тяжело уез­жать было, полю­бил я Нину. Верил, что приедет.

Да и о Нине рас­ска­зать надо. Роста невы­со­кого, мне чуть выше плеча, худень­кая, строй­ная, глаза боль­шие, серые. Сама кра­си­вая-кра­си­вая, подвиж­ная, язык ост­рый, за сло­вом в кар­ман не полезет.

Уехал я за Иркутск. Село боль­шое, цер­ковь закрыта за смер­тью свя­щен­ника. Запу­щена, частично раз­ру­шена. Кое-как навел поря­док, две ста­рушки помо­гали. Начал слу­жить, а народу только три чело­века. Страшно стало. Где же при­хо­жане? Но решил слу­жить еже­дневно. Неделю, месяц, три служу, никто не идет. Впал в отча­я­ние. Поехал к вла­дыке в город, рас­ска­зы­ваю, что служу, а храм пустой. Что делать? Вла­дыка выслу­шал и бла­го­сло­вил слу­жить, ска­зав: “Гос­подь мило­стив, все в свое время будет”.

Зашел я, уйдя от вла­дыки, в город­скую цер­ковь, дождался конца службы и подо­шел к ста­рому свя­щен­нику, рас­ска­зал ему свои горе­сти. Позвал он меня к себе домой, облас­кал и ска­зал: “Гос­подь при­звал Вас на путь иерей­ства. Он не оста­вит Вас. Все хорошо будет – при­хо­жане при­дут, и жена при­е­дет. Моли­тесь больше”. Подру­жился я с отцом Пет­ром, часто при­ез­жал к нему. Мно­гим он меня под­дер­жи­вал. Духов­ной жизни был человек.

Про­шло пол­года, а при­хо­жан только восемь чело­век, а я все служу. Мате­ри­ально стало трудно, бук­вально жить не на что. В сво­бод­ное время стал под­ра­ба­ты­вать, то крышу покрою, то сруб поправлю, то где-нибудь сле­сар­ной рабо­той зай­мусь. Во время работы с хозя­е­вами пого­во­ришь, им, конечно, инте­ресно с попом раз­го­вор зате­ять. О вере, бывало, начи­нали спра­ши­вать, я, конечно, рас­ска­зы­вал, стали при­слу­ши­ваться, в цер­ковь захо­дить. Сперва про­сто посмот­реть, а потом и молиться.

Работу, конечно, делал честно, акку­ратно, не хва­люсь, бывало, сде­ла­ешь – сам уди­вишься. Завод ленин­град­ский меня к этому при­учил. Заказ­чи­ков – хоть отбавляй.

К концу года в храм стало при­хо­дить уже чело­век восемь­де­сят-девя­но­сто, в основ­ном пожи­лые, а по вто­рому году и моло­дежь пошла.

Пер­вое время в селе ко мне отно­си­лись плохо, идешь по улице, маль­чишки кри­чат: “Идет поп – бри­тый лоб”, – а часто про­сто бран­ными сло­вами ругали.

Моло­дежь зади­рала, сме­я­лись. При­дут в цер­ковь, хохо­чут, мешают службе. Я веж­ливо их прошу, уйдут, руга­ясь. Решили, что я без­от­вет­ный. За год жизни в селе избили меня очень сильно моло­дые ребята, шел я вече­ром, вот и напали. Они бьют, я только прошу – не надо, а им смех бить попа.

Очень трудно было. Без Нины бес­пре­рывно ску­чал, но нако­нец при­е­хала. Рад был очень, а она сперва при­уныла, не пред­став­ляла своей жизни в деревне со свя­щен­ни­ком. У Нины диплом инже­нера, устро­и­лась масте­ром на боль­шой молоч­ный завод в нашем селе. Взяли охотно, хотя и при­ди­ра­лись потом, что жена попа зна­ю­щая, рабо­тя­щая, она во всем пока­зы­вала пример

Одна­жды шли мы с Ниной вече­ром, напали на нас чет­веро под­вы­пив­ших ребят, меня трое бить начали, а чет­вер­тый при­стал к Нине. Я прошу их оста­вить, Нина кри­чит: “Спа­сите”, – а ребята бьют меня, а там жену на землю валят. Двое каких-то ребят в сто­ронке стоят.

Эх! Думаю, о. Пла­тон! Ты же раз­вед­чи­ком был, в спе­ци­аль­ной школе учился раз­ным при­е­мам, да и силуш­кой тебя Бог не оби­дел. Раз­вер­нулся вовсю. Про­стите за слова фрон­то­вые, не свя­щен­нику их гово­рить, но “дал я им при­ку­рить”. Кого через голову, кого в сол­неч­ное спле­те­ние, а тре­тьего реб­ром ладони по шее, а потом бро­сился к тому, кото­рый на Нину напал. Разъ­ярился до пре­дела, избил чет­вер­того парня и .в кусты кинул. Нина стоит, понять ничего не может. Двое ребят, что в сто­роне сто­яли, бро­си­лись было своим помо­гать, но когда я одному напод­дал, убе­жали. Собрал я поби­тых ребят, да здо­рово еще им дал. Глав­ное, все неожи­данно для них полу­чи­лось, не ждали отпора, думали – тюфяк поп, без­от­вет­ный. Собрал и решил про­учить. Стыдно теперь вспом­нить, но заста­вил их мет­ров пять­де­сят ползти на карач­ках. Ползли, пыта­лись сопро­тив­ляться, я им еще выдал. Нинка моя хохо­чет: “Не знала, что ты, Пла­тон, такой! Не знала!” Злой я тогда очень был.

После этого слу­чая отно­ситься ко мне стали лучше, а ребята, кото­рых я побил, как-то подо­шли ко мне и ска­зали: “Мы, тов. Пла­тон, не знали, что Вы спортс­мен, а думали, что только некуль­тур­ный поп”. Одного парня я года через два вен­чал, а у дру­гого дочь крестил.

Пони­маю! Осу­дите Вы меня за эту драку, не иерею это делать, но выхода не было. Если бы один шел, а то с женой. Потом ездил, вла­дыке рас­ска­зы­вал, он очень сме­ялся и ска­зал: “В дан­ном слу­чае пра­вильно посту­пил, а вообще силушку не при­ме­няй. Гос­подь простит!”

Несколько лет в селе про­жили. В 1955 г. девя­того мая отме­чали деся­ти­ле­тие Победы над Гер­ма­нией. Пред­се­да­тель кол­хоза и пред­се­да­тель сель­со­вета были ста­рые сол­даты. Объ­явили – будет тор­же­ствен­ное собра­ние в клубе. При­гла­ша­ются все быв­шие фрон­то­вики и обя­за­тельно с орденами.

Нина гово­рит мне: “Ты, Пла­тон, обя­за­тельно пойди”.

Оделся я в граж­дан­ское пла­тье, надел свои ордена и медали, а их у меня много: три ордена Славы всех сте­пе­ней, еще когда сол­да­том был, полу­чил, четыре Крас­ной Звезды, орден Ленина, Бое­вого Крас­ного Зна­мени, три медали “За отвагу”, две “За храб­рость” и мед­ных пол­ный набор.

При­хожу в клуб, здо­ро­ва­юсь с пред­се­да­те­лем кол­хоза, узнал меня с тру­дом, смот­рит удив­ленно и спра­ши­вает: “Ордена-то у Вас откуда?”

Отве­чаю: “Как откуда? На войне награж­ден”. Куда меня сажать, рас­те­рялся. Орде­но­носцы в пре­зи­ди­уме сидят, а у меня орде­нов больше, чем у дру­гих, но я поп. Потом с кем-то посо­ве­то­вался и гово­рит: “Това­рищ Пла­то­нов! Прошу в пре­зи­диум”, –и поса­дил меня во вто­ром ряду. Надо ска­зать, меня мно­гие назы­вали това­рищ Пла­то­нов, при­ни­мая имя “о. Пла­тон” за фамилию.

Стали фрон­то­вики высту­пать с вос­по­ми­на­ни­ями, я поду­мал, поду­мал и тоже высту­пил. Конечно, пони­мал, что все это может кон­читься для меня боль­шими непри­ят­но­стями у упол­но­мо­чен­ного по делам церкви и у епар­хи­аль­ного началь­ства, но хоте­лось мне народу пока­зать, что веру­ю­щие и свя­щен­ники не тем­ные и глу­пые люди, а дей­стви­тельно верят в Бога, идут к Нему, пре­одо­ле­вая все и не пре­сле­дуя каких-то корыст­ных целей.

С пред­се­да­те­лем кол­хоза я даже сдру­жился. После этого слу­чая он отно­сился ко мне хорошо. Рас­ска­зы­вал, что ему и пред­се­да­телю сель­со­вета наго­няй был от рай­он­ного началь­ства, что попа с докла­дом выпу­стили. Вос­по­ми­на­ния в доклад переделали.

Две­на­дцать лет про­жил я в этом селе. Гос­подь по вели­кой мило­сти Своей не остав­лял меня с Ниной. Послед­ние годы храм все­гда был полон народу, отно­си­лись ко мне хорошо, и вла­сти осо­бенно не притесняли.

Нина моя, конечно, не сразу к церкви при­шла, но теперь, по-моему, куда больше меня в вере пре­успела. Верит истинно, службу пре­красно знает и во всех цер­ков­ных вопро­сах моя опора и помощник.

Сей­час в город пере­вели, там и служу. Трудно мне среди город­ских, но привыкаю.

Вот, кажется, и все глав­ное о моей жизни и о том, какими путями шел я к Богу.

Про­стите! Вспом­нил сей­час, как в пер­вый раз услы­шал о Боге от веру­ю­щего чело­века. Пора­зила меня эта встреча, заста­вила заду­маться. Про­чер­тила, конечно, какой-то след в моей душе, вре­ме­нами при­хо­дила на память, но было мне тогда 14 лет, и жил я тогда в дет­ском доме.

Был у нас пре­по­да­ва­тель обще­ство­ве­де­ния Натан Аро­но­вич, фами­лию забыл. Любили мы его. Вечера устра­и­вал, дис­путы, доклады, водил нас по музеям, руко­во­дил круж­ком анти­ре­ли­ги­оз­ной про­па­ганды, вечно был с нами.

Посту­пил в дет­дом пар­нишка лет 14-ти, Вовка Бала­шов, видимо, из интел­ли­гент­ной семьи. Мол­ча­ли­вый, замкну­тый. Учился хорошо. Про­был у нас пол­года, и кто-то из ребят заме­тил, что Вовка кре­стится. Дошло до пре­по­да­ва­те­лей. Не знаю, о чем они гово­рили, но были тогда в моде в шко­лах лите­ра­тур­ные суды над Чац­ким, Оне­ги­ным, Татья­ной Лари­ной, База­ро­вым и дру­гими геро­ями про­из­ве­де­ний, кото­рые мы тогда про­хо­дили. Обычно суд про­ис­хо­дил в зале. Был пред­се­да­тель, обви­ни­тель, защит­ник и обви­ня­е­мый – суди­мый лите­ра­тур­ный герой. Пре­по­да­ва­тель все­гда сидел в сто­роне и почти в “ход суда” не вмешивался.

Натан Аро­но­вич решил устро­ить пока­за­тель­ный суд над Иису­сом Хри­стом и хри­сти­ан­ством. Обви­ня­е­мым решили сде­лать Вовку Бала­шова, одели его в про­стыню, чтобы он похо­дил на Хри­ста. С нами Натан Аро­но­вич целую под­го­товку про­вел по осуж­де­нию Хри­ста и веры. Обви­ни­тель – Юрка Шку­рин, защит­ник – Зина Фомина, пред­се­да­тель Коля Ост­ров­ский, чело­век семь сви­де­те­лей и два класса пуб­лики – 7 “А” и 7 “Б”.

Мы все страшно заин­те­ре­со­ва­лись, гото­ви­лись дней десять втайне, от Вовки, но тем вре­ме­нем стали звать его “Хри­сто­сик”. За день до суда Вовке ска­зали, что он будет обви­ня­е­мым и изоб­ра­жать Хри­ста. Вовка стал отка­зы­ваться, про­те­сто­вал, но его не слу­шали. Потом мы узнали, что мно­гие пре­по­да­ва­тели воз­ра­жали, но Натан Аро­но­вич настоял. Мы видели, что Бала­шов за какой-то один день осу­нулся и издергался.

Собрался суд! Пред­се­да­тель Коля Ост­ров­ский открыл засе­да­ние. Бала­шов про­стыню не надел, стоит блед­ный, ни кро­винки в лице. Дев­чонки его жалеют, нам, зри­те­лям, тоже как-то не по себе. Пред­се­да­тель спра­ши­вает Вовку: “При­зна­ете себя винов­ным?” Надо было отве­тить: “Не при­знаю”, и тогда засе­да­ние пре­вра­ща­лось в спор несколь­ких сто­рон. В какой-то сте­пени это было инте­ресно. Спо­рили, обсуж­дали, дока­зы­вали, читали отрывки из про­из­ве­де­ний, цитаты – в резуль­тате чего облик “суди­мого” лите­ра­тур­ного героя обри­со­вы­вался более полно, лучше усва­и­ва­лось про­из­ве­де­ние. Вся суть суда заклю­ча­лась в споре, а Вовка Бала­шов взял да и отве­тил: “Я веру­ю­щий! Суда не при­знаю, у каж­дого есть своя сво­бод­ная совесть”, – и сел.

Начали допрос. Вовка молчит.

Суд рас­те­рялся, заве­ден­ный поря­док нару­шился. Натан Аро­но­вич сде­лал знак пред­се­да­телю, чтобы речь начал про­ку­рор. Юрка Шку­рин встал и зака­тил речь: “Пере­житки капи­та­лизма, кулаки, попы, мощи”, – и закон­чил опять пере­жит­ками капи­та­лизма… Хорошо гово­рил, мы апло­ди­ро­вали. Защит­ник Зина Фомина тоже долго гово­рила. Отме­тила пере­житки про­шлого, низ­кую куль­туру обви­ня­е­мого, вли­я­ние среды и про­чее, и про­чее. Вообще ее речь полу­чи­лась боль­шим обви­не­нием, чем Юрки Шку­рина. Мы опять апло­ди­руем. Потом стали вызы­вать сви­де­те­лей. Каж­дый из них при­во­дил цитаты из анти­ре­ли­ги­оз­ных кни­жек, жур­на­лов, и даже кто-то пока­зал кари­ка­туру на Хри­ста из жур­нала “Кро­ко­дил”. Всем было весело и инте­ресно. Пред­се­да­тель вдруг обна­ру­жил, что речи про­ку­рора и защит­ника должны были быть про­из­не­сены после вызова сви­де­те­лей, но, увидя, что ничего уже сде­лать нельзя и доволь­ный ходом суда, пред­ло­жил послед­нее слово обви­ня­е­мому Балашову.

Натан Аро­но­вич сидел доволь­ный и по своей все­гдаш­ней при­вычке, когда был в хоро­шем настро­е­нии, поти­рал руки.

Думали мы все, что Вовка после всего ска­зан­ного отка­жется от послед­него слова, а он встал и заго­во­рил. Словно тяжесть с себя сбро­сил какую-то, выпря­мился и стал даже выше ростом. Заго­во­рил, и мы, что назы­ва­ется, рты рас­крыли. Гово­рит о добре и зле, о чем Иисус Хри­стос учил, почему он верит в Бога, что мы все бед­ные, жал­кие, потому что не верим, что душа и ум наш от этого пусты. Он нико­гда не бывает один, с ним все­гда Бог, “на Кото­рого у него надежда и в Кото­ром сила”.

Гово­рит, голос дро­жит, вот-вот расплачется.

Натан Аро­но­вич делает пред­се­да­телю знак, чтобы он заста­вил Вовку Бала­шова замол­чать, а тот не хочет пре­ры­вать Бала­шова. Вовка закон­чил сло­вами: “Да, я веру­ю­щий, и это мое дело. Судить меня никто не имеет права. У каж­дого чело­века есть совесть, она сво­бодна, и дру­гие люди не должны навя­зы­вать свои взгляды. Я верю в Бога и рад этому”, – и остался стоять.

Гово­рил хорошо, захва­тил всех сидя­щих в зале. Мы ему устро­или ова­цию. Никто из нас не думал, что мол­ча­ли­вый и застен­чи­вый Вовка Бала­шов так мог гово­рить, откуда слова брал.

Про­ку­рор, защит­ник, суд рас­те­ря­лись. Ребята народ чест­ный, поняли Вовку, поняли, что мы не имеем права судить чело­века за его убеж­де­ния, да, кроме того, очень искрен­ней и непо­сред­ствен­ной была его речь, не вымученной.

Натан Аро­но­вич вско­чил и крик­нул пред­се­да­телю: “Зачи­ты­вайте при­го­вор!” – а Коля Ост­ров­ский сму­щенно отве­тил: “Он же не вино­вен”. И в воз­духе повис вопрос: “Кто не вино­вен? Хри­стос или Бала­шов?” – и как-то полу­чи­лось так, что никто не виноват.

Натан Аро­но­вич пере­дер­нулся, лицо пошло пят­нами, голос сорвался, и он почти про­ши­пел: “Довольно коме­дию раз­во­дить, нет ника­кого Хри­ста, хри­сти­ан­ство – неудач­ное извра­ще­ние иудей­ской рели­гии. Это выдумки. Бога нет. Бала­шов нес вред­ный бред. Читайте приговор!”

Пред­се­да­тель Коля Ост­ров­ский посо­ве­то­вался с “засе­да­те­лями” и объ­явил: “Суд реше­ния, ввиду непо­нят­ных обсто­я­тельств, не принял”.

Рас­хо­ди­лись мы с засе­да­ния суда с тяже­лым серд­цем, неве­се­лые. Потом были дол­гие споры, но что-то засело внутри у каж­дого из нас.

Недели через две Бала­шова пере­вели, по насто­я­нию Натана Аро­но­вича, в дет­ский дом труд­но­вос­пи­ту­е­мых ребят, а люби­мый пре­по­да­ва­тель Натан Аро­но­вич поте­рял нашу любовь, и мы не тяну­лись больше к нему.

Огля­ды­ва­ясь назад, вижу, что Гос­подь мно­гими путями вел меня к Себе. Лей­те­нант Каме­нев, сестра Марина Вовка Бала­шов, учеба в семи­на­рии, женитьба на Нине труд­ная вна­чале жизнь в селе свя­щен­ни­ком, служба в раз­ведке и мно­гое, мно­гое дру­гое, что я не рас­ска­зал Вам, были теми сту­пе­нями, по кото­рым вел меня Господь”.

Спро­сила я о. Пла­тона: “Как Вы узнали о. Арсения?”

“В храме, где я служу теперь, есть у меня духов­ный сын, хоро­ший зна­ко­мый и друг о. Арсе­ния, вот и попро­сил он у него раз­ре­ше­ния при­е­хать мне сюда. Вот и при­е­хал. Бла­го­дарю за это Бога. Всю жизнь свою в его руки отдал, уез­жаю прямо-таки обновленным.

При­еду домой – Нину сюда направлю. Отец Арсе­ний ска­зал, чтобы приехала”.

Мать Мария

Дол­гие годы про­жи­той жизни со всеми ее радо­стями, тре­во­гами, труд­но­стями и горем пре­вра­ща­ются в конце кон­цов в вос­по­ми­на­ния, кото­рые чело­век несет в себе. Яркие и свет­лые вос­по­ми­на­ния оза­ряют даль­ней­шую жизнь, ведут к совер­шен­ство­ва­нию души, а если они темны и отвра­ти­тельны, то их ста­ра­ются забыть, но память не поз­во­ляет этого, и тогда вос­по­ми­на­ния пре­сле­дуют, давят и тер­зают чело­века. Про­шед­шая жизнь все­гда вопло­ща­ется в воспоминания.

Я хочу рас­ска­зать о людях, жизнь кото­рых не ушед­шее про­шлое, а под­лин­ная, насто­я­щая жизнь сего­дняш­него дня, хотя это воз­ни­кает из вос­по­ми­на­ний. Истин­ная любовь обо­га­щает чело­века, несет ему сча­стье и посто­янно воз­рож­да­ется в новых и новых людях, но есть сила боль­шая, чем любовь, – это само­от­ре­че­ние ради людей, это совер­ше­ние добра, бес­пре­дель­ная вера в Бога, молитва и помощь своим ближним.

Такими людьми были о. Арсе­ний и мать Мария, и я хочу рас­ска­зать о них, потому что Вы должны знать тех, кто помо­гал окру­жа­ю­щим, облег­чал им стра­да­ния, настав­лял и вел к Богу, и я уве­рен, что мно­гие, кто про­чтет об о. Арсе­нии и м. Марии, об их делах и поступ­ках, будут чер­пать оттуда новые силы и нахо­дить пра­виль­ный путь. Поэтому рас­сказ об о. Арсе­нии и м. Марии не вос­по­ми­на­ние, а насто­я­щая жизнь, тот живи­тель­ный источ­ник, даю­щий воз­мож­ность верить и обре­тать силы.

Для этого рас­сказа мною исполь­зо­ваны записки, кото­рые я вел почти еже­дневно. Конечно, в этих запис­ках много субъ­ек­тив­ного, лич­ного, напи­сан­ного под вли­я­нием тогдаш­него настро­е­ния. Пере­кла­ды­вая записи в рас­сказ, я пытался в какой-то мере осво­бо­диться от этого лич­ного, нанос­ного, но, веро­ятно, это мне не все­гда удавалось.

…На отпуск я тогда при­е­хал к о. Арсе­нию. Горо­док, где он жил, я любил и каж­дый день путе­ше­ство­вал по его ули­цам, ста­рин­ным, полу­раз­ру­шен­ным мона­сты­рям и хра­мам. То посе­щал конец IV века, то попа­дал в пыш­ный, парад­ный XVIII век, то в полу­ка­зен­ный ХIХ‑й. Довольно быстро подру­жился с работ­ни­ками музеев, и для меня часто откры­ва­лись такие кра­соты и тайны ста­рины, кото­рые вряд ли могли узнать при­ез­жие или жители этого ста­рин­ного городка.

Мои 27 лет поз­во­ляли мне совер­шать мно­го­ки­ло­мет­ро­вые про­гулки по окрест­но­стям, а вече­рами, когда о. Арсе­ний бывал сво­бо­ден, я молился с ним, гово­рил или при­сут­ство­вал при раз­го­во­рах с дру­гими людьми, неиз­менно полу­чая каж­дый раз новые зна­ния духов­ной жизни, людей и веры. Уходя от него, чув­ство­вал я себя духовно обогащенным.

В этот день утром я совер­шил боль­шой поход в мона­стырь, постро­ен­ный в XVI веке. Мно­гое сохра­ни­лось, но сильно обвет­шало. Осо­бенно пре­кра­сен был собор, в кото­ром даже сохра­нился ико­но­стас XVII века. При­шел уста­лый, отдох­нул около двух часов, а вече­ром, около восьми, при­е­хала к о. Арсе­нию из Москвы незна­ко­мая девушка с запис­кой. Про­чтя записку, о. Арсе­ний ска­зал мне: “Утром поедем в Москву. Пишет Евдо­кия Ива­новна, тяжело забо­лела одна зна­ко­мая ей мона­хиня Мария. Выехать при­дется в пять утра, с пер­вым поез­дом. Прошу тебя взять три билета и поехать со мной. Про­бу­дем в Москве дня четыре”, – и стал раз­го­ва­ри­вать с приезжей.

Не успев рас­смот­реть гостью, я пошел собрать кое-какие вещи для о. Арсе­ния и себя. Уло­жив вещи в порт­фель с помо­щью Надежды Пет­ровны, хозяйки дома, где жил о. Арсе­ний, я вер­нулся в ком­нату, но его там уже не было.

Гостья ходила по ком­нате, рас­смат­ри­вала книги на столе, в шка­фах, кар­тины, иконы, висев­шие в углу, вещи. Рас­смат­ри­вала довольно бес­це­ре­монно и, видя, что я вошел, не обра­тила на меня вни­ма­ния, про­дол­жая так же все раз­гля­ды­вать. Осмот­рев и сев в кресло, ска­зала, обра­ща­ясь ко мне: “Нико­гда не думала, что совре­мен­ного свя­щен­ника может инте­ре­со­вать искус­ство, меди­цина, фило­со­фия, марк­сизм. Я думала, что в основ­ном свя­щен­ники знают только бого­слу­же­ние, Еван­ге­лие, Биб­лию. Удив­ля­юсь Вашему Петру Андре­евичу, – и, вни­ма­тельно огля­дев меня с ног до головы, насмеш­ливо спро­сила: “Ска­жите! Вы тоже из этих, как Петр Андреевич?”

Тон ее раз­го­вора, бес­це­ре­мон­ность необы­чайно задели меня, мне стало больно за о. Арсе­ния, и я вызы­ва­юще ска­зал: “Да, из этих! Но прежде чем гово­рить об о. Арсе­нии в таком тоне, взгля­ните на книги, напи­сан­ные им”.

“Книги?” – удив­ленно повто­рила она. Открыв шкаф, я пока­зал несколько книг, напи­сан­ных им. Взяв одну из них в руки и задум­чиво пере­ли­сты­вая стра­ницы, оста­нав­ли­ва­ясь и вре­ме­нами читая, девушка, как бы забыв про меня, про­из­несла: “Уче­ный и свя­щен­ник! Стран­ное соче­та­ние. Жизнь идет впе­ред, мате­ри­а­лизм охва­тил почти пол­мира, наука вошла в оби­ход и созна­ние чело­века, зна­ния необо­зримы, напи­саны тысячи книг, опро­вер­га­ю­щих веру, а она живет… Верят уче­ные, писа­тели, зна­ме­ни­тые худож­ники, врачи, педа­гоги, верят мил­ли­оны высо­ко­об­ра­зо­ван­ных людей на Западе, и в то же время наши церкви полны почти одними ста­ру­хами, кото­рые, когда я бывала девоч­кой в церкви, страшно раз­дра­жали меня сво­ими поуче­ни­ями и сове­тами”. И, как бы отве­чая на что-то себе, ска­зала: “Много напи­сано, но никто еще не дока­зал, что нет Бога, – и, обра­тив­шись ко мне, про­дол­жила: – Зна­ете, я много про­чла ате­и­сти­че­ских книг, но у меня созда­лось впе­чат­ле­ние, что в них не столько дока­зы­вают свою правоту, сколько опо­ро­чи­вают рели­гию или спо­рят с Богом, ста­ра­ясь дока­зать Ему, что Его нет. Моя бабушка Катя верит бес­пре­дельно, и если бы Вы знали, что это за чело­век, она лучше всех, и даже моей мамы и отца. Были бы все такие веру­ю­щие!” И неожи­данно спро­сила меня: “Ну! А Вы как дума­ете о Боге?”

Я собрался отве­тить, но уви­дел сто­я­щего в две­рях о. Арсе­ния. С доб­рой улыб­кой смот­рел он на свою гостью, и столько было тепла и при­вет­ли­во­сти в его взгляде, что я решил: отве­чать не надо.

“При­го­то­вился?” – спро­сил он меня.

“Да, зав­тра пойду к четы­рем утра на вок­зал и возьму билеты, а Вас попрошу к пяти часам прямо к поезду”, – отве­тил я.

В вагоне ехали молча. Отец Арсе­ний сосре­до­то­ченно смот­рел в окно. Мимо про­хо­дили леса, поля, про­ле­тали стан­ции, пере­езды, какие-то зда­ния, шли по тро­пин­кам люди, а он, отда­лив­шись от всего, молился.

Девушка, кото­рую звали Татья­ной, читала меди­цин­ский учеб­ник, а я пытался вчи­ты­ваться в какую-то повесть. Ехали несколько часов. Два или три раза о. Арсе­ний накло­нялся к нашей спут­нице и что-то спрашивал.

Москва встре­тила нас шумом, и было видно, что о. Арсе­ний, при­вык­ший к тихой жизни ста­рин­ного рус­ского городка, как-то терялся и чув­ство­вал себя неуве­ренно. Садясь в такси, долго не мог закрыть дверь рас­те­рянно смот­рел на про­но­сив­ши­еся мимо авто­бусы трол­лей­бусы, трам­ваи, авто­ма­шины, толпы народа, дви­га­ю­щи­еся по тро­туа­рам. Высо­кий совре­мен­ный дом встре­тил нас кри­ками детей, раз­го­во­рами репро­дук­то­ров, бро­сав­ших из окон то музыку, то слова песен, запа­хом лест­нич­ных кле­ток, хло­па­ньем две­рей лиф­тов, дроб­ным сту­ком каб­луч­ных “шпи­лек” об асфальт, тороп­ли­во­стью про­хо­жих, про­ни­зы­ва­ю­щими взгля­дами пен­си­о­не­ров, сидев­ших на лавоч­ках около подъездов.

В квар­тире сто­яла тишина, потоки солнца вры­ва­лись в окна. С дороги вымыли руки. Таня, зайдя к бабушке, что-то ска­зала и стала поить нас чаем. Я отка­зы­вался, а о. Арсе­ний мол­чал. Татьяна реши­тельно ста­вила чашки, резала хлеб, сыр, какую-то рыбу. Минут через пять стол был устав­лен, веро­ятно, всем, что было в доме, а еще через десять мы пили креп­кий чай.

Мы вошли. В неболь­шой ком­нате на кро­вати лежала ста­рая жен­щина, поло­жив руки поверх оде­яла, лицо было стро­гим и скорб­ным, боль­шие серые глаза смот­рели на нас пыт­ливо и в то же время ласково.

“Бабушка, вот я и при­везла тебе зна­ко­мых Евдо­кии Ивановны”.

“Да, уж давно слышу, давно”, – отве­тила та, кото­рую Татьяна назвала бабушкой.

“Сади­тесь, батюшка! – обра­ти­лась она к о. Арсе­нию. – А ты, шуст­рый, тоже садись, послу­шай. Таня пой­дет, делами займется”.

“Почему она назвала меня шуст­рым?” – поду­мал я.

Мы сели. На какие-то мгно­ве­ния воца­ри­лась тишина. О. Арсе­ний, каза­лось, во что-то вгля­ды­ва­ется, о чем-то сосре­до­то­ченно думал.

“Вы-то, батюшка, поближе сядьте, рас­ска­зы­вать о себе сперва буду, чтобы знали жизнь мою, а потом уж и испо­ве­ду­ете. Голос у меня теперь тихий”. О. Арсе­ний молча подви­нул стул ближе к кро­вати и опять сосре­до­то­ченно всмат­ри­вался в лицо жен­щины. Было видно, что он до пре­дела внут­ренне собрался, и по лег­кому дви­же­нию губ я дога­дался – молится.

В ком­нате было тихо, странно тихо. Мол­чал о. Арсе­ний, мол­чала Мария. Через боль­шое окно, задер­ну­тое лег­кой зана­вес­кой, про­би­вался сол­неч­ный свет, на сте­нах висело несколько лито­гра­фий с извест­ных кар­тин Несте­рова. В углу около кро­вати, под двумя поло­тен­цами, рас­ши­тыми ста­рин­ной рус­ской вышив­кой, висела икона Вла­ди­мир­ской Божией Матери. Поло­тенца были под­ко­лоты булав­ками, было видно, что вре­ме­нами поло­тен­цами иконы завешивали.

Меня пора­зило лицо лежав­шей матери Марии. Когда-то, веро­ятно, кра­си­вое, оно и сей­час, про­ре­зан­ное сет­кой мор­щин, оста­лось кра­си­вым, но было без­мерно уста­лым и скорб­ным. Боль­шие серые глаза смот­рели на о. Арсе­ния с моль­бой и надеждой.

Длин­ные узкие руки, покры­тые тон­кой сетью про­сту­па­ю­щих вен, лежали недвижно, но напря­женно, каза­лось, что вот-вот она обо­прется на них и под­ни­мется с подушки. Непо­движ­ность и в то же время напря­жен­ность рук при­да­вали им скульп­тур­ную окраску. Всмат­ри­ва­ясь в руки матери Марии, я невольно пред­ста­вил себе ее харак­тер, и мне вспом­нился порт­рет ака­де­мика Пав­лова, напи­сан­ный Несте­ро­вым, где руки, лежа­щие на краю стола, напря­жен­ные руки мастера-уче­ного также выра­жали его характер.

“Бла­го­сло­вите, батюшка, ино­киню Марию, в миру Ека­те­ри­ной зва­лась. Рас­скажу о себе, чтобы знали, кого испо­ве­до­вать будете. Может, батюшка, это и странно, но отец мой духов­ный Иоанн ска­зал мне: “Будешь уми­рать, рас­скажи о себе духов­нику. Не забудь”. Вот испол­няю волю его. Вы уж, о. Арсе­ний, не обес­судьте на меня за это – за рассказ”.

Отец Арсе­ний подо­шел, низко покло­нился и как-то по-осо­бому тро­га­тельно, любовно бла­го­сло­вил лежа­щую, так же бла­го­го­вейно и тре­петно при­няла бла­го­сло­ве­ние мать Мария.

“Сиро­тою я, батюшка, оста­лась с шести лет. При­ютила меня одна бабушка-бобылка. Куски хлеба по дерев­ням соби­рали, гроши на папер­тях, тем и жили. Поме­щица наша, барыня, Елена Пет­ровна, Цар­ство ей Небес­ное, взяла меня в услу­же­ние, а потом, когда к дому при­выкла, начала с барыш­ней Ната­лией Сер­ге­ев­ной играть. Подруж­кой ее стала. Полю­били мы друг друга. Барыня Елена Пет­ровна спра­вед­ли­вая, доб­рая была. На ней весь дом дер­жался. Полю­била меня, как дочь род­ную, лас­кала, и стала я вос­пи­ты­ваться и учиться наравне с барыш­ней. Хоро­шее время, батюшка, было!

Под­росла я, стало 17 лет. Лицом и фигу­рой Гос­подь не оби­дел. Бывало, гости меня за барышню при­ни­мали. Да Елена Пет­ровна и Наташа за это не оби­жа­лись. Свя­тые люди, скажу Вам, были.

Сер­гей Пет­ро­вич, барин наш, до жен­щин боль­шой охот­ник был. Сколько горя и стра­да­ний достав­лял он Елене Пет­ровне сво­ими увле­че­ни­ями, а во всем осталь­ном чело­век был хоро­ший. Цар­ство ему Небесное!

Под­росла я, стал меня барин все лас­кать, то обни­мет, как дочь, то поце­лует, а потом стал ста­раться одну встре­тить в саду или в ком­нате. Поняла я, избе­гала его. Страшно и стыдно было перед бары­ней и Ната­шей. Род­ной меня счи­тают, доче­рью, а тут пакость такая и грех ужасный.

С дет­ства я в Бога верила и меч­тала в мона­стырь уйти, даже Елена Пет­ровна, бывало, под­сме­и­ва­лась и лас­ково “монаш­кой” назы­вала. Моли­лась я все­гда подолгу.

Оста­но­вит, бывало, меня Сер­гей Пет­ро­вич, а я его прошу, умо­ляю не тро­гать меня, а он только отве­чает: “Дурочка! Сча­стья сво­его не видишь”.

А раз слу­чи­лось, барыня и Наташа уехали в гости, Сер­гей Пет­ро­вич тоже куда-то поехал, а у меня в этот день голова раз­бо­ле­лась, оста­лась я дома. Сижу у себя в ком­нате, вдруг барин вхо­дит ко мне и прямо с порога взвол­но­ванно гово­рит: “Люблю тебя, Катя! Уедем. Увезу тебя в Петер­бург, в Париж”, – и стал меня обни­мать. Тол­кает, пла­тье, белье рвет, а я оттал­ки­ваю его. Богу молюсь, говорю в себе: “Помоги, Гос­поди, защити, Матерь Божия, не остави меня”, – а Сер­гей Пет­ро­вич совсем обе­зу­мел, обни­мает меня, пла­тье все порвал, гово­рит что-то. Оттал­ки­ваю, борюсь с ним, вырва­лась, упала перед ним на колени, плачу, кричу: “Сер­гей Пет­ро­вич! Ничего не хочу, поща­дите меня семью свою не сра­мите, себя. Грех это, грех страш­ный. Не губите! В мона­стырь хочу”, – а он еще больше озве­рел. Зары­дала я в пол­ный голос и кричу: “Матерь Божия! Помоги!” – и в в это самое время откры­лась дверь, ворва­лась Елена Пет­ровна и закри­чала: “Вон из моего дома! Чтобы ноги твоей больше не было”.

Вско­чила я с колен, словно в бес­па­мят­стве, и, как была про­сто­во­ло­сая, рас­тер­зан­ная, в порван­ном пла­тье бро­си­лась к двери, а Елена Пет­ровна схва­тила меня и кри­чит: “Стой, Катя! Стой! Не тебя гоню, а Сер­гея. Вон из дома!” – и выгнала. Около года дома не жил.

Обняла она меня, при­лас­кала, сама рас­пла­ка­лась: “Про­сти меня, Катя! Усо­мни­лась я в тебе, сле­дить стала, а сей­час, стоя за две­рью, все слы­шала. Все поняла”, – и целует, целует меня, а я рыдаю, оста­но­виться не могу. Свя­тая, пра­вед­ная жен­щина была.

Недолго я у них после этого про­жила, в мона­стырь про­си­лась. Отго­ва­ри­вала, не пус­кала меня Елена Петровна.

Ездил к нам часто один инже­нер-путеец, сын хоро­шей подруги Елены Пет­ровны, за мной уха­жи­вал. Уго­ва­ри­вала меня Елена Пет­ровна замуж идти, при­да­ное боль­шое давала, а я все свое. Мона­стырь да мона­стырь. Поехала Елена Пет­ровна со мной в мона­стырь, игу­ме­нья у нее там даль­ней род­ствен­ни­цей была. Пере­го­во­рила, вклад за меня внесла, и стала я послушницей.

Пла­кали Елена Пет­ровна и Наташа, рас­ста­ва­ясь со мной, а про меня и гово­рить нечего. О Гос­поди! Каких людей посы­ла­ешь Ты. Слава Твоя в них.

Хорошо в мона­стыре было. Мно­гому научи­лась и мно­гое познала. Много хоро­ших людей встре­ча­лось, дали узнать, как к Гос­поду идти. В хоре пела, службу изу­чила, шить научи­лась, потом все в жизни при­го­ди­лось. Недолго в оби­тели побыла– пять лет с неболь­шим. При­шла в четыр­на­дца­том, а в 1919‑м стали моло­дых послуш­ниц высе­лять из мона­стыря. Год еще в деревне на част­ной квар­тире была, неда­леко мона­хини жили, их наве­щала, а потом уехать при­шлось. Пред­се­да­тель сель­со­вета про­ходу не давал, при­стал, ко мне.

Уехала под Рязань, в цер­ковь убор­щи­цей. Хоро­ший настав­ник был отец Иоанн, вел меня по-мона­стыр­ски. Вели­кой души был чело­век и молит­вен­ник боль­шой, да недолго я там про­жила. Цер­ковь закрыли, а о. Иоанна выслали в Сибирь. Пере­пи­сы­ва­лась с ним. Ста­рень­кий он, недолго в ссылке про­жил. Очень много он мне дал, грешно ска­зать, но больше, чем в монастыре.

Уехала я под Кострому, зна­ко­мая там была, опять при церкви жить стала. Вна­чале все хорошо было, да о. Гера­сим, насто­я­тель, вдруг стал очень лас­ков, а как-то вече­ром службу кон­чил, я храм уби­рала, и вдруг напал на меня, с ног сбил, хотел наси­лие совер­шить. Я прошу его оста­вить меня, оттал­ки­ваю, борюсь с ним, а он словно зверь, сквер­но­сло­вит и хочет сво­его добиться. Уда­рила я его в лицо больно. Избил меня, живого места не оста­вил, пла­тье порвал в кло­чья. Еле вырва­лась, убе­жала, а через два дня меня по его доносу в мили­цию забрали за злост­ную аги­та­цию. Три месяца про­си­дела в тюрьме. Помогли люди, и началь­ник из отдела по-хоро­шему отнесся. Выпустили.

Уехала. С боль­шим тру­дом посту­пила на швей­ную фаб­рику, шить-то умела, потом на курсы меди­цин­ских сестер устро­и­лась. Кон­чила, ушла с фаб­рики в боль­ницу хирур­ги­че­ской сест­рой. В Москву пере­бра­лась, помогла одна мона­хиня, она вод­ной из Град­ских боль­ниц рабо­тала и меня туда устро­ила. Вот с 24-го года там и рабо­тала, на пен­сию недавно ушла.

С Еле­ной Пет­ров­ной и Ната­шей все время пере­пи­сы­ва­лись. Раз­бро­сала их жизнь в раз­ные сто­роны. Сер­гей Пет­ро­вич в 19‑м году умер, а Елену Пет­ровну про­во­дила в 27‑м на клад­бище, при­е­хала в Москву на опе­ра­цию, у нас в Град­ской лежала. Года не про­жила. Наташа в Москву ко мне часто при­ез­жала, да и я к ней ездила. Тяжело жила, много стра­дала. Погибла вме­сте с мужем в 1937‑м.

Подру­жи­лась я в боль­нице с вра­чом, пожи­лая, душев­ная. Всю себя боль­ным отда­вала, звали ее Верой Андре­ев­ной, муж бро­сил, двое детей оста­лось: Алек­сей и Вален­тина, мать Татьяны, что Вас сюда привезла.

Стали мы с Верой вдвоем детей вос­пи­ты­вать. Трудно было. Бог помог, на ноги поста­вили, но в 43‑м взяли Алешу на фронт, и через три месяца погиб он.

Вера Андре­евна на фронте была в гос­пи­тале, а я в боль­нице сест­рой. Вален­тина на фронт рва­лась, но потом посту­пила в меди­цин­ский инсти­тут, замуж вышла. Пер­вой Ксе­ния роди­лась, потом Таня, и я стала вто­рой бабушкой.

Вот и жизнь вся моя, батюшка. То в боль­нице, то дома по хозяй­ству. Какая уж мона­хиня? Сами видите! Все житей­ское, обы­ден­ное. Про­сти меня, Гос­поди! Самое глав­ное-то забыла. В 35‑м году спо­до­бил меня Гос­подь стать мона­хи­ней, и дали мне при постриге имя Мария. Постриг­лась тайно, свои-то через несколько лет узнали. Так и жила по-мир­ски, одно назва­ние – мона­хиня. Сама знаю, грех боль­шой! Не полу­чи­лось из меня мона­хини, не полу­чи­лось! Молиться любила, в цер­ковь стре­ми­лась, и ничего не полу­ча­лось. Дежу­ришь ночью, только про себя молиться нач­нешь, зво­нок, в палату бежишь к боль­ному или сидишь около тяжело боль­ного, опе­ри­ро­ван­ного. В опе­ра­ци­он­ной сто­ишь, все вни­ма­ние и мысли – не пере­пу­тать, не опоз­дать инстру­мент подать, а дома готовка, раз­го­воры, дети.

До молитвы и не дой­дешь, разве только в дороге, на улице. Бывало, за весь день деся­ток раз успе­ешь ска­зать: “Гос­поди! Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй, меня греш­ную”. Ночью перед сном молиться нач­нешь, сил нет. Валишься на кро­вать. И хоро­ших дел сде­лать не могла, все в житей­ских хло­по­тах. На пен­сию вышла, молиться много начала, в цер­ковь хожу, а людям помо­гать сил не стало. Ста­рая я, сла­бая теперь. Вот и стре­ми­лась в мона­хини и не оправ­дала обета, мною дан­ного. Вели­кий грех на мне! Вели­кий! Еще когда в оби­тели жила, была несколько раз у одного вели­кой жизни старца, и он, бла­го­слов­ляя меня в послед­ний раз, ска­зал: “Людям добро неси и молись больше, в этом монаха спа­се­ние. Дол­гой, Ека­те­рина, будет твоя дорога к мона­ше­ству. Мно­гие испы­та­ния прой­дешь, но Гос­подь не оста­вит тебя. Иди!” То же и о .Иоанн рязан­ский мне гово­рил. Не выпол­нила я их заве­тов. Гре­шила много, замуж чуть не вышла, это в 30‑м году было, да Гос­подь оста­но­вил меня.

Меч­тала с малых лет, стре­ми­лась к мона­ше­ству и после поступ­ле­ния послуш­ни­цей в мона­стырь только через 20 с лиш­ним лет стала мона­хи­ней, да при этом пло­хой. Вот, батюшка, жизнь моя! Рас­ска­зала по завету духов­ника, чтобы знали меня допод­линно перед исповедью.

Позвала я Вас, батюшка, с вели­ким тру­дом и не чаяла, что Вы ко мне при­е­дете. Еще поза­вчера была в церкви, и силы были, но при­шла домой вече­ром и поняла, что насту­пил час воли Божией. Говорю Вале и Андрею Федо­ро­вичу, что умру во втор­ник, не верят, сме­ются. Чудишь, отве­чают, бабушка. Благо, сами врачи, все по оче­реди меня слу­шали, зна­ко­мого вызвали, гово­рят, сердце вне­запно ослабло. Я‑то знаю, что уже ничего не помо­жет. Спа­сибо, Евдо­кия Ива­новна, дочь Ваша духов­ная, взяла на себя сме­лость к Вам с пись­мом Таню послать. Не блажу я, батюшка, а знаю, что умру. Вален­тину и Таню в вере вос­пи­ты­вала, да только верят они по-сво­ему, по-интел­ли­гент­ному. Грех мой, и боль­шой, не сумела дать, что хотела. Спро­сите меня за это Господь.

Андрей Федо­ро­вич – доб­рей­шей души чело­век. Людям много добра несет. Слова про­тив нико­гда не ска­зал, но тре­тий деся­ток с ним живу, а до конца не поняла. Может, и веру­ю­щий, но очень скрыт­ный. Испо­ве­дуйте меня, батюшка, а ты, шуст­рый, пойди в ком­наты, к Тане.

Отец Арсе­ний во время рас­сказа Марии был необычно серье­зен, сосре­до­то­чен, и в то же время взгляд его был как-то по-осо­бому све­тел. Когда я встал и ухо­дил, о. Арсе­ний ска­зал матери Марии: “Милость Гос­пода все­гда с нами, и воля Его над нами”.

Я вышел и сел в боль­шой ком­нате у окна. Рас­сказ матери Марии, откро­венно говоря, не про­из­вел на меня какого-то осо­бого впе­чат­ле­ния. Жизнь ее пока­за­лась обык­но­вен­ной, у мно­гих людей жизнь была намного слож­нее, мучи­тель­ней и более подвиж­ни­че­ской. Серьез­ность и какую-то осо­бую взвол­но­ван­ность о. Арсе­ния к рас­сказу матери Марии я объ­яс­нить себе не мог. Жизнь как жизнь.

В кухне чем-то шумела Татьяна. Поси­дев минут трид­цать один, я пошел к ней. В фар­туке, чистила она у рако­вины кар­то­фель, на холо­диль­нике лежал учеб­ник, в кото­рый она вре­ме­нами заглядывала.

“Ну, наго­во­ри­лись и при­шли мешать. Готовлю и учусь, – я повер­нулся и пошел в ком­нату. – Да бросьте оби­жаться, недо­трога! Я еще вчера поняла, как Вы оби­де­лись, когда ска­зала – Вы тоже из этих? Берите чистилку и при­ни­май­тесь за кар­тошку. Есть ведь тоже будете?” – сме­ясь, ска­зала она. Я взял чистилку. Татьяна дала фар­тук и усту­пила место у рако­вины, спро­сив с тре­во­гой в голосе: “Как бабушка?” Я пожал пле­чами, что я знал? Татьяна, повер­нув­шись ко мне, ска­зала: “Если бы Вы знали, что это за чело­век! Как много сде­лала для бабушки, папы, меня с Ксе­нией. На ноги нас поста­вила, вос­пи­тала, вся семья на ней все годы дер­жа­лась. А сколь­ким людям помо­гала! Скольким!!

Ночами бес­платно дежу­рила, без просьб, у незна­ко­мых боль­ных, выха­жи­вала их, ходила к дру­гим на дом, помо­гала и помо­гала. Не спра­ши­вала: “Помочь?”, а про­сто отда­вала себя людям без остатка. Ни секунды, ни минуты не жила для себя. Папа скрыт­ный, мол­ча­ли­вый чело­век, но любит бабушку больше мамы, Ксе­нии, меня, своей матери и не потому, что она его выхо­дила во время инфаркта. Не потому! Любит и ува­жает за дела ее и неот­каз­ную помощь людям. Сколь­ким людям бабушка при­несла добра и не сосчи­тать, и все за счет себя, сво­его здо­ро­вья, сил, вре­мени, сна. Подруги мои при­дут ко мне, раз­го­во­рятся с бабуш­кой и потом сове­то­ваться ходят, как к люби­мой матери. Пода­рок сде­лает она чело­веку – и все­гда такой, какой ему нужен и при­я­тен. Мы, род­ные, при­выкли к ней и поэтому мно­гого не заме­чаем, а посто­рон­ний чело­век, сопри­ка­са­ясь с ней, сразу доб­роту ее заме­тит. Нелегко ей у нас. Иконы и то не вешает. Не хочет. Папа ей сколько раз гово­рил: “Вешайте, бабушка, в ком­нату Вашу никого впус­кать не будем”. Не вешает, стес­нить нас боится, отве­чает: “В церкви помо­люсь, там икон много”.

Знаем, пере­жи­вает, что мы неве­ру­ю­щие. Да не так все. Верим, конечно, но не так, как бабушка. Верим по-сво­ему. Рас­ска­зы­вая, Таня пла­кала, не стес­ня­ясь меня. Кон­чив гото­вить, пере­шла в ком­нату и с нетер­пе­нием ждала выхода о. Арсе­ния. Гово­рила со мной, рас­ска­зы­вая о матери Марии.

Часа через три из ком­наты матери Марии вышел о. Арсе­ний и ска­зал Тане, что бабушка про­сит ее к себе. Сняв епи­тра­хиль, сел в кресло и погру­зился в глу­бо­кое раз­ду­мье, ничего не заме­чая вокруг себя. Таня вхо­дила, ухо­дила, зво­нила по теле­фону, при­хо­дил врач, а он сидел, стро­гий, сосре­до­то­чен­ный, ушед­ший в себя. Я, чтобы не мешать, вышел на кухню, мне дума­лось, что о. Арсе­ний молится. После ухода врача и каких-то дел Татьяна при­шла на кухню.

“Что ска­зал батюшка?” – спро­сила она меня шепотом.

“Не знаю, не спра­ши­вал!” – отве­тил я так же тихо.

“Врач ска­зал, что насту­пила рез­кая сер­деч­ная недо­ста­точ­ность и вообще все очень серьезно. Я тоже бабушку слу­шала. Зво­нила папе и маме на работу”, – и тихо запла­кала, при­жав­шись голо­вой к краю стола. Три часа тому назад услы­шан­ный мною рас­сказ матери Марии казался мне обык­но­вен­ным и про­стым, жизнь как у мно­гих, но то, что гово­рила Татьяна, рас­кры­вало чело­века совер­шенно по-дру­гому, и жизнь, с кото­рой я столк­нулся, стала сей­час невольно частью и моей жизни, и я что-то взял на себя.

Отец Арсе­ний сопри­кос­нулся с бес­чис­лен­ным мно­же­ством людей, При­нял на себя их Стра­да­ния, муки, при­ми­рил этих людей с жиз­нью или с насту­па­ю­щей смер­тью. Он, о. Арсе­ний, все­гда пом­нил этих людей, мучи­тельно пере­жи­вал за них, ста­рался помочь живу­щим и молился о живых и мерт­вых бес­пре­станно. Я знал, что в лаге­рях о. Арсе­ний видел и пере­нес очень много, он встре­чался с необык­но­вен­ными людьми. Собы­тия, встречи тех лет оста­вили на нем глу­бо­кий след, и мне каза­лось, что теперь ничто не может пора­зить его. Что же пора­зило его сейчас?

При­шла мать Татьяны, Вален­тина Ива­новна, что-то гово­рила с Таней, поздо­ро­ва­лась с о. Арсе­нием и мною и ушла в ком­нату матери Марии. При­шел Андрей Федо­ро­вич и, поздо­ро­вав­шись с нами, также про­шел к своим. Из ком­наты матери Марии донес­лась громко ска­зан­ная им фраза: “Живем, бабушка Катя!” – и сразу все стихло. Минут через десять вышла Вален­тина Ива­новна и, обра­тив­шись к о. Арсе­нию, ска­зала: “Бабушка вас обоих про­сит зайти”.

“Про­ститься хочу, о. Арсе­ний, со всеми”, – ска­зала мать Мария. Спо­кой­ная и радост­ная, луче­зар­ная, лежала она на кро­вати, оде­тая в чер­ное пла­тье. Про­ща­ние было тяже­лым для всех домаш­них. Бла­го­слов­ляя, мать Мария каж­дому громко гово­рила слова, кото­рые, веро­ятно, были понятны осо­бенно тем, кому говорились.

Андрей Федо­ро­вич пла­кал, пла­кал, по-дет­ски всхли­пы­вая, и никак не мог отойти от Марии. Я стоял около о. Арсе­ния. Мать Мария вдруг обра­ти­лась ко мне: “Подойди, милый! Про­стись и ты со мной, не зря ведь при­е­хал. Подойди!”

Бла­го­слов­ляя меня, она громко ска­зала: “Таню мою не забы­вай и не оби­жай”. Стран­ными и непо­нят­ными пока­за­лись мне тогда эти слова.

Отец Арсе­ний, сто­яв­ший в момент про­ща­ния в углу ком­наты, подо­шел после меня к матери Марии и три­жды бла­го­сло­вил ее наперс­ным кре­стом, потом низко-низко скло­нился три раза, почти каса­ясь голо­вой пола перед ней. Выпря­мив­шись, он остался сто­ять – пря­мой, стро­гий, с про­свет­лен­ными, радост­ными гла­зами. Каза­лось, что он уви­дел что-то осо­бен­ное, таин­ствен­ное, радост­ное и боится нару­шить это вели­кое и увиденное.

.…Похо­роны окон­чены. Щемя­щее чув­ство гру­сти еще живет во мне. В памяти воз­ни­кают отдель­ные слова матери Марии, раз­го­воры, про­ща­ние. Рас­те­рян­ные, подав­лен­ные лица род­ных и сосре­до­то­чен­ное, напря­жен­ное лицо о. Арсе­ния. Тягост­ное рас­ста­ва­ние с мате­рью Марией вол­нует меня и рас­стра­и­вает, хочется чем-то помочь, отдать часть себя, чтобы им стало лучше, легче, но бес­по­мо­щен. Грустно, тяжко, больно. Про­ща­емся. В квар­тире только род­ные и Евдо­кия Ива­новна. Вален­тина Ива­новна, про­ща­ясь, под­хо­дит под бла­го­сло­ве­ние к о. Арсе­нию, Ксе­ния делает это как-то сму­щенно. Татьяна с широко откры­тыми гла­зами под­хо­дит к о. Арсе­нию, хва­тает его за руку, потом обни­мает его несколько раз, целует поры­ви­сто и сму­щенно. Лицо о. Арсе­ния оза­ря­ется доб­рой улыб­кой, той улыб­кой, когда она про­хо­дит сквозь грусть раз­ду­мий и боли. Андрей Федо­ро­вич топ­чется сму­щенно, не зная, как надо про­ститься со свя­щен­ни­ком, кото­рый понра­вился ему как чело­век, сде­лал у них в доме много доб­рого и хоро­шего, и в то же время этого свя­щен­ника надо отбла­го­да­рить. Андрей Федо­ро­вич долго жмет руку о. Арсе­нию, бла­го­да­рит, зовет захо­дить и в конце кон­цов пыта­ется дать деньги, как обык­но­венно дают за визит док­то­рам, но рука его пови­сает в про­стран­стве, а о. Арсе­ний обни­мает и целует Андрея Федо­ро­вича, улы­ба­ясь широко и открыто. Со мной про­ща­ются, как со ста­рым зна­ко­мым, и зовут захо­дить, Татьяна тоже при­гла­шает при­хо­дить. Про­стив­шись, о. Арсе­ний низко кла­ня­ется и обра­ща­ется ко всем со сло­вами: “Бла­го­дарю Вас, что позвали меня и дали воз­мож­ность уви­деть заме­ча­тель­ного чело­века, насто­я­щего подвиж­ника, хри­сти­а­нина, при­но­сив­шего людям только добро и радость. Я мно­гому научился, много узнал пре­крас­ного от матери Марии. Спа­сибо Вам. Это ред­кий, исклю­чи­тель­ный человек”.

Еще раз скло­нив­шись в глу­бо­ком поклоне, спо­кой­ный и стро­гий, о. Арсе­ний вышел. Мы идем втроем: о. Арсе­ний, Евдо­кия Ива­новна и я. Отец Арсе­ний мол­ча­лив и сосре­до­то­чен. “Прой­демся по Москве”, – гово­рит он мне. Я отдаю неболь­шой порт­фель с вещами Евдо­кии Ива­новне, она идет домой, а мы по ули­цам города. Садо­вое кольцо. Кри­вые пере­улки, узкие улицы, тем­ные облуп­лен­ные дома и новые – высо­кие, окру­жен­ные пали­сад­ни­ками, дере­вьями, кустами. “Я хочу посмот­реть Москву”, – гово­рит о. Арсе­ний. Ловлю такси, едем к Кремлю. Сол­нечно, немного вет­рено, и от этого легко, сво­бодно дышится. Мед­ленно вхо­дим через Боро­виц­кие ворота, под­ни­ма­емся в гору, идем вдоль стены, оги­баем соборы и под­хо­дим к коло­кольне Ивана Вели­кого. Я отстаю, мне кажется, что о. Арсе­ний хочет побыть один. Он идет мед­ленно, огля­ды­вая каж­дый выступ, каж­дый зави­ток в камне, выруб­лен­ный мно­гие сто­ле­тия тому назад.

Успен­ский собор. Народу сего­дня немного. Фрески, иконы, тон­кие шнуры заграж­де­ний, гроб­ницы, над­писи, фрески, иконы, мощи свя­ти­те­лей. В этом соборе всё про­шлое рус­ского народа. Его вера, вели­чие, чая­ния, надежды, поте­рян­ные надежды.

Иконы и фрески… Около них подолгу стоит о. Арсе­ний, задум­чи­вый, сосре­до­то­чен­ный и суро­вый. Стена собора, где лежат свя­ти­тели мос­ков­ские – мит­ро­по­литы Алек­сей и Петр.

Отец Арсе­ний мед­ленно под­хо­дит, скло­ня­ется в трех­крат­ном пояс­ном поклоне, кла­дет крест­ное зна­ме­ние на себя и про­дол­жает еще долго сто­ять непо­движно. В тот момент, когда он скло­ня­ется, мет­ров за шесть от него раз­да­ется голос: “Граж­да­нин! Здесь музей и молиться нельзя!” Не обо­ра­чи­ва­ясь, о. Арсе­ний про­дол­жает по-преж­нему сто­ять там, где несколько сто­ле­тий назад были погре­бены свя­ти­тели Москвы.

Мед­ленно обхо­дит собор, долго-долго стоит у ико­но­стаса, вгля­ды­ва­ясь в иконы, лики свя­тых. Вре­ме­нами засты­вает на месте или по нескольку раз воз­вра­ща­ется к одной и той же иконе. Пере­хо­дим в Архан­гель­ский собор, идем на Крас­ную пло­щадь к Васи­лию Бла­жен­ному, берем такси и едем. Отец Арсе­ний назы­вает то одну, то дру­гую улицу, оста­нав­ли­вает такси, выхо­дит, осмат­ри­вает храмы, обхо­дит их. Смот­рит подолгу и внимательно.

Их много, откры­тых или закры­тых церк­вей: малень­кая Три­фона Муче­ника, Анд­ро­ньев­ский мона­стырь, Донской.

Так­сист спра­ши­вает меня: “Что, дед – турист или уче­ный?” “Уче­ный”, – отве­чаю я.

Едем на три клад­бища. Отец Арсе­ний минут по трид­цать ходит, где-то сперва на Вагань­ков­ском, потом на Вве­ден­ских горах и Пятницком.

Так­сист, моло­дой парень, нерв­ни­чает. Я успо­ка­и­ваю, отве­чая: “Рас­пла­тимся! Не обидим!”

Воз­вра­ща­емся в центр. Долго пет­ляем по пере­ул­кам быв­шей Осто­женки – Мет­ро­стро­ев­ской, Пре­чи­стенки – Кро­пот­кин­ской. Оста­нав­ли­ва­емся около ста­рин­ных особ­ня­ков, малень­ких дере­вян­ных доми­шек, рас­по­ло­жен­ных в глу­бине дво­ров и вот-вот гото­вых рассыпаться.

Ино­гда подъ­ез­жаем к какому-то месту и видим новый дом, постро­ен­ный два-три года тому назад, вме­сто сто­яв­шего и извест­ного ранее о. Арсе­нию. Мед­ленно про­ез­жаем Сив­цев Вра­жек, Мол­ча­новку, едем на Таганку, оттуда на Шви­вую горку и к храму вели­ко­му­че­ника Никиты, и неда­леко от него о. Арсе­ний под­хо­дит к ста­рому, облуп­лен­ному дому и долго стоит около него, всмат­ри­ва­ясь в окна, двор, окру­жа­ю­щие дома. Изда­лека мне кажется, что он сма­хи­вает с лица набе­га­ю­щие слезы.

Едем в Замоск­во­ре­чье к Евдо­кии Ива­новне. Уже вечер, почти семь часов. Евдо­кия Ива­новна начи­нает что-то хло­по­тать по хозяй­ству, ста­вит тарелки, но о. Арсе­ний вдруг встает и гово­рит нам: “Я скоро приду!” Пыта­юсь пойти с ним, но он не хочет, чтобы я шел, и ухо­дит. Оста­емся рас­те­рян­ные и подав­лен­ные, пол­ные тре­воги за него, и я начи­наю пере­би­рать собы­тия этих дней: неожи­дан­ность поездки в Москву, смерть матери Марии, моя встреча с Татья­ной, похо­роны матери Марии, какое-то углуб­ленно-серьез­ное состо­я­ние о. Арсе­ния, посто­ян­ная его оза­бо­чен­ность, поездка по Москве.

Москва! Город его дет­ства, юно­ше­ства, ста­нов­ле­ние харак­тера, убеж­де­ний. Здесь, еще учась на тре­тьем курсе, напи­сал пер­вые ста­тьи и вскоре книги, стал извест­ным уче­ным. Здесь, в Москве, при­нял мона­ше­ство и иерей­ство, долго слу­жил в церкви, потом уехал в под­мос­ков­ный город, где создал общину, кото­рую любил и все время под­дер­жи­вал. Еще в Москве он зало­жил во мно­гих людях пер­вый камень веры и построил на нем креп­кое зда­ние буду­щей общины.

В новый город при­ез­жали люди из Москвы, и было не трудно ска­зать, кого было больше в этой общине, мос­ков­ских или мест­ных, – конечно же, москвичей.

Он любил новый город, там он воз­рос духом, но здесь, в Москве, городе его дет­ства и ста­нов­ле­ния, был зало­жен фун­да­мент веры. Здесь он научился любить людей. Здесь, в Москве. Вот почему так дорога она ему. Вот почему сего­дня так взвол­но­ванно смот­рел о. Арсе­ний отрывки своей жизни, вспо­ми­ная доро­гое ему про­шлое. Но почему он необычно серье­зен? Почему?

Сквозь его внеш­нюю, несвой­ствен­ную ему суро­вость, про­гля­ды­вала зата­ен­ная грусть, видимо, вспо­ми­на­лись давно ушед­шие люби­мые люди. Но еще много оста­лось в Москве, очень много, тех, кого любил и знал о. Арсе­ний, и почему никого не позвал к Евдо­кии Ива­новне или не поехал к своим духов­ным детям, как делал все­гда, при­ез­жая сюда? И опять у меня воз­никло это “почему?”. Но мне ли это знать?

Около девяти часов вечера о. Арсе­ний при­шел радост­ный, ожив­ленно стал рас­ска­зы­вать, как поехал в цер­ковь и встре­тил там много своих под­мос­ков­ных зна­ко­мых и дру­зей (он нико­гда не гово­рил “духов­ные дети” или “мои духов­ные дети”).

“Уви­дев меня, пора­зи­лись, спра­ши­вают, как это я ока­зался в Москве, да еще в церкви. Вы изви­ните, Евдо­кия Ива­новна, ска­зал, что оста­но­вился у Вас, при­дут, веро­ятно”, – и дей­стви­тельно, скоро стали раз­да­ваться звонки, и в квар­тиру набра­лось чело­век 16. Мно­гих я знал. Остав­ше­еся время вечера и боль­шую часть ночи о. Арсе­ний испо­ве­до­вал и гово­рил с при­шед­шими. Выехали из Москвы в 11 час. дня. Утром при­шло еще несколько чело­век, а трех или четы­рех чело­век о. Арсе­ний сам при­гла­сил по теле­фону, это были “лагер­ники”, как, сме­ясь, назы­вали мы между собою духов­ных детей, дру­зей и зна­ко­мых, долго про­жив­ших с о. Арсе­нием в раз­ных лагерях.

Уста­лый, невы­спав­шийся, но уди­ви­тельно радост­ный уез­жал о. Арсе­ний из Москвы. Про­во­жало его много зна­ко­мых, в общем, все, кто успел узнать о его при­езде. На вок­зале была Татьяна, кто-то сооб­щил ей об отъезде.

После при­езда домой о. Арсе­ний два дня отды­хал. Вхо­дила к нему в ком­нату только Надежда Пет­ровна, рас­ска­зы­вая нам потом, что он все время слу­жил и молился.

Дней через шесть-семь позвал меня о. Арсе­ний на про­гулку. Мино­вали окра­ины городка и вышли на берег реки к полям. Про­се­лоч­ная дорога, пет­ляя, вре­за­лась в поле коло­ся­щейся ржи. Взле­тали птицы, несиль­ный ветер скло­нял к земле рожь, легко про­ду­вал одежду, шеве­лил волосы. Шли молча, дорога ушла в сто­рону, и мы, почти каса­ясь друг друга, пошли по тро­пинке. Солнце спус­ка­лось к гори­зонту, тени удли­ня­лись, дыша­лось легко и свободно.

Весь уйдя в себя, отда­лив­шись от окру­жа­ю­щего, без­участно скользя взгля­дом по тихо колеб­лю­щейся ржи, удли­нен­ным теням трав, оран­же­вому шару солнца, пет­ля­ю­щей тро­пинке, шел он, погру­жен­ный в мысли, извест­ные ему одному, или молитву… Он шел, забыв про меня, поле, травы, рожь, солнце. Вре­ме­нами замед­ляя шаг, каза­лось, что он куда-то всмат­ри­вался. Рожь в низи­нах дохо­дила нам до плеч, при­кры­вая часто гори­зонт, но, когда мы под­ня­лись на при­го­рок, огром­ное поле откры­лось пол­но­стью, упи­ра­ясь одним краем в чер­не­ю­щий лес. Ветер стих. Отец Арсе­ний оста­но­вился и ска­зал мне: “Вы помните смерть матери Марии? – и, не дождав­шись ответа от меня, про­дол­жал: – В жизни моей было много, очень много встреч с людьми, и из каж­дой встречи выно­сил я новое, нуж­ное и глу­боко поучи­тель­ное и все­гда ощу­щал волю Божию, Его вели­кий про­мы­сел, Боже­ствен­ную муд­рость. Не было в моей жизни боль­ших и малых встреч, чело­век все­гда оста­вался чело­ве­ком, и, каким бы он ни был, подо­бие образа Божия все­гда жило в нем. Только в одном слу­чае гре­хов­ность застав­ляла блед­неть этот образ, или вели­кая сила подвига во имя Бога и близ­ких застав­ляла свер­кать, оза­ряла чело­века, делая его подоб­ным ангелу Божию. Три раза в жизни раз­ре­шил мне Гос­подь уви­деть вели­ких подвиж­ни­ков, встреча с кото­рыми была духов­ным сча­стьем, обо­га­ще­нием, радо­стью, откро­ве­нием Божиим. От каж­дого чело­века уно­сил я хоро­шее, брал луч­шее, у каж­дого я учился, но испо­ведь в лагере о. Миха­ила, встреча на дале­ком севере с про­стым сель­ским свя­щен­ни­ком о. Иоан­ном и мате­рью Марией были для меня откро­ве­нием, явля­лись пере­лом­ным духов­ным рубе­жом, застав­ляв­шим совер­шенно заново оце­ни­вать и пони­мать жизнь, людей и весь прой­ден­ный мною путь. Ты слы­шал рас­сказ м. Марии, но я видел, что вна­чале ты не оце­нил и не понял всего. Жизнь ее пока­за­лась тебе обы­ден­ной и про­стой. Да и не только ты, а и домаш­ние, окру­жа­ю­щие ее, не видели это. С близ­кого рас­сто­я­ния видишь камень горы, а не всю гору, так бывает с жиз­нью человека.

Вду­майся, вгля­дись в ее жизнь. Это же пол­ное отре­че­ние от себя ради Гос­пода и людей, ближ­них своих. “Девочка-кусоч­ница”, сирота, тяну­ща­яся к Богу, барышня в бога­том доме поме­щицы и опять тяга к Богу, стрем­ле­ние. Послуш­ница в мона­стыре, убор­щица в храме, где насто­я­тель – насиль­ник, работ­ница, меди­цин­ская сестра, и всюду, всюду, где бы она ни была, мысль о Боге, огром­ная, горя­чая помощь людям. Мысль, стрем­ле­ние к Богу и бес­ко­неч­ное, бес­пре­дель­ное рас­тво­ре­ние соб­ствен­ного “я” в людях, ради них, для них. И вот этого-то ты не уло­вил, не уви­дел в ее рас­сказе, не почувствовал.

Я, слу­шая рас­сказ о ее жизни, вол­но­вался, внут­ренне удив­лялся силе ее духа, пора­жа­ю­щему стрем­ле­нию к Богу, побеж­да­ю­щему все пре­пят­ствия, труд­но­сти и невзгоды. Пред­смерт­ная испо­ведь м. Марии еще более открыла мне совер­шен­ство ее души, вели­кое сми­ре­ние и любовь к людям, и все это было совер­шено в обык­но­вен­ной нашей жизни, среди окру­жа­ю­щих нас людей, совре­мен­ной уби­ва­ю­щей суеты. Неза­мет­ность совер­ша­е­мых ею дел, скром­ность и пол­ное лич­ное созна­ние мало­сти дела­е­мого еще более под­чер­ки­вают вели­чие подвига, совер­шен­ного м. Марией. Мать Мария умела тер­петь, а это самое глав­ное в жизни хри­сти­а­нина – уметь тер­петь и не думать, что этим совер­ша­ешь подвиг, и, делая добро людям, неся его им, пом­нить только, что перед тобой чело­век, брат твой, кото­рый страж­дет и кото­рому нужна помощь, и ты при­но­сишь эту помощь не от себя, а от Бога и во имя Его. Мать Мария умела делать так, забы­вая себя. Вни­мая испо­веди ее, я радо­вался всему, воз­вы­шался духом. Даже грехи ее, а они были, явля­лись той мерой оценки чело­века, его пове­де­ния, когда исправ­ле­ние их являло собой победу духа над пло­тью, тор­же­ство веры над гре­хом. Не забы­вай эту семью. Мать Мария дала им много. Не забывай”.

Я не забыл. Мы с Татья­ной оста­лись вме­сте, при­мерно через год она вышла за меня замуж. Каж­дый из нас помо­гает друг другу теперь.

Отец Арсе­ний оста­но­вился и, ото­рвав­шись от своих мыс­лей, огля­дел поле. Было такое впе­чат­ле­ние, что он только сей­час вдруг осо­знал, что мы стоим среди ржи, солнце ухо­дит к лесу, пах­нет мятой, полы­нью, и то, что мы шли по пет­ля­ю­щей тро­пинке в теп­лый лет­ний вечер.

Тро­нув рукой коло­сья ржи, накло­нив­шись и сорвав какой-то цве­ток, он, чуть заметно улыб­нув­шись, ска­зал: “Жить мне оста­лось мало дней, поэтому встреча с м. Марией была мне необ­хо­дима. Гос­подь послал ее, дабы пока­зать пра­вед­ницу нашего века и еще и еще раз сми­рить меня”.

Шли обратно. Отец Арсе­ний как-то ожи­вился, пыт­ливо раз­гля­ды­вал дале­кий силуэт города, купола, храмы, коло­кольни. Много рас­ска­зы­вал мне о людях, кото­рых знал когда-то и любил. Был радостно-све­тел, но глаза ста­но­ви­лись задум­чи­выми и печальными.

Под­ходя к городку, о. Арсе­ний, обер­нув­шись ко мне, сказал:

“Дей­стви­тельно! Чего может достичь чело­век с помо­щью Божией. Мать Мария! Мать Мария!! – про­из­нес он несколько раз и, как бы про­дол­жая только ему извест­ную мысль, ска­зал: – Все видеть, все понять, все знать, все пере­нять, все формы, все цветы вобрать в себя гла­зами, пройти по всей земле горя­чими ступ­нями, все вос­при­нять и снова вопло­тить…” Эти стихи напи­сал очень хоро­ший чело­век, заме­ча­тель­ный поэт Мак­си­ми­лиан Воло­шин. Он любил людей, делал много добра, шел каким-то только ему извест­ным путем к Свету, он так же, как и м. Мария, совер­шал все для чело­века, но Бог для него был абстрак­цией, услов­но­стью, и поэтому дорога его была изви­ли­стой, он вечно воз­вра­щался вспять. Дошел ли он до конца пути сво­его, знает только Гос­подь, но душа его и жизнь были хорошими.

Я знал его, но шел 1925 год, и много было тогда труд­но­стей, много было колебаний.

Мать Мария, про­стая рус­ская жен­щина, и зна­ме­ни­тый поэт – оба шли к одной цели, но как раз­личны были их пути!

Гос­поди, про­сти нас!”

Мы под­хо­дили к дому.

К. С

“Матерь Божия! Помоги!”

На вто­рой день войны – 23 июня – мужа взяли на фронт, и я оста­лась одна с Катей.

Ноч­ные тре­воги, залпы зенит­ных бата­рей, мечу­щи­еся по небу тем­ные лучи про­жек­то­ров, вой сирен, воз­душ­ные заграж­де­ния из сига­ро­об­раз­ных аэро­ста­тов, висев­ших над горо­дом, и тре­вож­ные сооб­ще­ния Информ­бюро об остав­ле­нии горо­дов и целых обла­стей делали лица людей скорб­ными и тре­вож­ными. Слова “война” и “фронт”, каза­лось, вытес­нили из жизни людей все дру­гие чув­ства и переживания.

Такой была Москва 1941 года.

При каж­дой бом­бежке я с Кате­ри­ной бегала в под­вал, рас­по­ло­жен­ный под домом, и сидела там до конца тре­воги, тысячи и тысячи раз пере­жи­вая про­ис­хо­дя­щее. На сердце посто­янно было чув­ство страха, и каза­лось, что обя­за­тельно слу­чится что-то пло­хое и непо­пра­ви­мое. Письма от мужа при­хо­дили редко, а мои он совсем не полу­чал. Часть, где он нахо­дился, бес­пре­рывно пере­бра­сы­ва­лась, номера поле­вой почты меня­лись, и поэтому мои письма не дохо­дили. Муж спра­ши­вал, почему я не пишу ему, а я ничего не могла поде­лать, писем он моих не получал.

Мно­гих детей из Москвы эва­ку­и­ро­вали, вывезли и дет­ский сад, где была Катя, но она из-за болезни оста­лась со мной. При­хо­ди­лось рабо­тать и сер­до­боль­ным зна­ко­мым под­бра­сы­вать дочь на день. В сен­тябре эва­ку­и­ро­вали мое учре­жде­ние, но Катя еще болела, и мне при­шлось остаться. В начале октября Катя попра­ви­лась, но уехать с каким-либо учре­жде­нием я уже не могла. Немцы про­рвали фронт и дви­га­лись к Москве, что-то гроз­ное и страш­ное нависло над каж­дым чело­ве­ком. Город пустел, уез­жали поез­дами, на авто­ма­ши­нах, ухо­дили пеш­ком. Пре­одо­ле­вая мно­же­ство труд­но­стей и пре­пят­ствий, мы выехали. Путе­ше­ствие было кош­мар­ным. Все, кто мог, мешали, ругали, пере­са­жи­вали, выбра­сы­вали из вагона. Поезд три раза бом­били, а за Ряза­нью ночью в довер­ше­ние всего меня обо­крали. Давка, ску­чен­ность, холод в ваго­нах были невы­но­си­мыми, и, веро­ятно, от этого пас­са­жиры нена­ви­дели друг друга, подо­зре­вая всех и каж­дого в самых худ­ших наме­ре­ниях, и отно­си­лись подо­зри­тельно к каж­дому чело­веку. Посло­вица “чело­век чело­веку волк” в дороге под­твер­ди­лась. Хоро­ших людей почему-то не встре­ча­лось. В дороге Катя про­сту­ди­лась, бес­при­чинно пла­кала и жало­ва­лась на голов­ную боль. Про­ехали Урал, нача­лась Сибирь. За окнами вагона засне­жен­ные степи, ред­кие стан­ции. Дует силь­ный ветер, мороз, пурга. Нако­нец поезд дошел до города, куда мы ехали. Собрали свой жал­кий скарб и вышли. За пре­де­лами пер­рона лежал ста­рин­ный сибир­ский город. Холод­ный, чужой и неизвестный.

Куда идти, где оста­но­виться? Чем жить? И я поняла все без­рас­суд­ство моей поездки, эва­ку­а­ции из Москвы где были зна­ко­мые, квар­тира, работа, паек. Было утро. Тянул из степи про­ни­зы­ва­ю­щий ветер. Я сто­яла рас­те­рян­ная, оглу­шен­ная, испу­ган­ная неиз­вест­но­стью, суе­той вок­зала. Нет денег, вещей, кар­то­чек. Пошла в город­ской воен­ко­мат, там оче­реди. Толк­ну­лась туда, сюда, всем не до меня. С тру­дом про­би­лась к какому-то май­ору. Говорю, муж на фронте, офи­цер, я из Москвы. Пока­зы­ваю доку­менты, прошу, тяну Катю за руку. Отве­тил так: “При­ез­жих много, помочь не могу. Город забит людьми. Сами устра­и­вай­тесь”, – но дал два талона на обед. Что делать? Пошли, быстро пообе­дали и дви­ну­лись на рынок про­дать шер­стя­ную коф­точку, что была на мне. Стоим, пред­ла­гаем, но никто не берет. Таких, как я, про­да­ю­щих, много, а поку­па­те­лей нет. Стало смер­каться. Катя пла­чет, замерзла, устала, хочет спать. Решила ехать на вок­зал, а дальше – что будет, то будет. Сели на трам­вай. Тащится мед­ленно по каким-то ули­цам. Окна в трам­вае затя­нуты льдом, ничего не видно, знаю только, что вок­зал – конеч­ная оста­новка. Про­ды­шала на окошке в льдинке пятно и стала смот­реть, где едем. На душе злость, раз­дра­же­ние на всех и вся. Трам­вай оста­но­вился и долго не шел, я взгля­нула в окно и уви­дела сто­я­щую в глу­бине улицы цер­ковь. Люди тяну­лись к ее две­рям. Вхо­дило много народу. Что-то заста­вило меня под­няться и выйти из трам­вая и пойти в цер­ковь. Держа Катю за руку, я вошла.

Была какая-то служба. Цер­ковь только запол­ня­лась, и я, раз­дви­гая сто­я­щих, про­шла впе­ред и встала перед боль­шой ико­ной. В церкви было тепло. Я раз­вя­зала Кате пла­ток и рас­стег­нула шубу. В голове билась только одна мысль – что делать? Куда деваться? Катя со мной, мы голодны, оди­ноки, без при­ста­нища. От уста­ло­сти, голода и вол­не­ния цер­ковь, иконы, сто­я­щий рядом народ кача­лись и плыли перед моими гла­зами. Если бы я была одна, тогда слу­чив­ше­еся не стра­шило бы меня, но со мной была четы­рех­лет­няя дочь. Хоте­лось кри­чать, тре­бо­вать, про­сить, пла­кать, но к кому обра­щаться, кого про­сить? Зачем мы при­шли сюда? Сколько мы сто­яли, я не знаю. Только Катя дер­нула меня за рукав и громко ска­зала: “Мама, я устала сто­ять!” Кру­гом зашеп­та­лись, а сто­я­щая около иконы ста­руха негромко ска­зала, обра­ща­ясь ко мне: “Ребен­ков на ночь глядя от нечего делать водят. Нашла, где сто­ять”, – и стала оттес­нять меня от иконы. Цер­ковь уже напол­ни­лась наро­дом, и мне некуда было дви­гаться. Даже здесь гонят, поду­ма­лось мне, а еще про­по­ве­дуют добро, и я под­няла глаза на икону, перед кото­рой стояла.

С иконы на меня смот­рели глаза Божией Матери. Лик был накло­нен к мла­денцу, а Он, обняв ручон­ками Мать, тесно при­жался Своей щекой к Ее лицу. И в этом вза­им­ном объ­я­тии чув­ство­ва­лась необы­чай­ная любовь и жела­ние защи­тить Сына от кого-то и согреть его вели­кой Любо­вью, дан­ной только Матери.

В гла­зах Матери Божией было столько глу­бо­кой лучи­стой теп­лоты, что, смотря в них, каж­дый чув­ство­вал и нахо­дил спо­кой­ствие и уте­ше­ние. Взгляд Божией Матери, устрем­лен­ный на моля­щихся, был полон гру­сти, жало­сти и тепла, он все­лял надежду и уте­шал. Вера моя все­гда была сла­бой и ничтож­ной. В дет­стве мама учила меня молиться “за папу, за маму” и застав­ляла учить “Отче наш”, “Бого­ро­дице Дево, радуйся!”. Потом все забы­лось, потуск­нело, стало дале­ким вос­по­ми­на­нием, немного смеш­ным, немного грустным.

Если окру­жа­ю­щие сме­я­лись над обря­дами и цер­ко­вью, то сме­я­лась и я, но где-то в душе еле-еле теп­ли­лось чув­ство, что, воз­можно, Бог есть. Но только возможно.

Лик Божией Матери, смот­ря­щий сей­час на меня с иконы, вдруг мгно­венно пере­вер­нул мою душу, и, несмотря на безыс­ход­ность моего поло­же­ния, я поняла, что надежда может быть только на Нее. И я стала молиться. Молиться, не зная слов молитвы. Я про­сто про­сила Божию Матерь, умо­ляла Ее помочь нам. И я уве­ро­вала, что Она помо­жет. Почему я, неве­ру­ю­щая, так думала в тот момент, даже теперь не знаю. Думаю, что необык­но­вен­ный, испол­нен­ный Боже­ствен­ного тепла взгляд Божией Матери заста­вил меня пове­рить в это. На полу сидела Ека­те­рина, где-то сто­яла, шипела и тол­ка­лась ста­руха, а я моли­лась. Сей­час помню, что вся моя молитва была бес­ко­неч­ной прось­бой. Все мое суще­ство взы­вало, молило, про­сило за Катю. “Помоги! Помоги! Матерь Божия!” – сотни и сотни раз повто­ряла я. Слезы зали­вали лицо. Я смот­рела на икону с моль­бой, и мел­кая дрожь сотря­сала меня.

Служба кон­чи­лась, народ рас­хо­дился, а я все сто­яла и моли­лась перед ико­ной. Цер­ковь пустела. Кате­рина спала на полу. К выходу шел свя­щен­ник, я подо­шла к нему с прось­бой о помощи. Он выслу­шал меня, скорбно раз­вел руками и, тороп­ливо засте­ги­вая шубу, вышел. Ста­руха, гнав­шая меня от иконы и в кото­рый раз под­хо­див­шая ко мне, после выхода свя­щен­ника схва­тила Кате­рину за ворот­ник и, громко крича, что здесь не ноч­леж­ный дом, а храм Божий, что я нахалка и дрянь, пота­щила дочь к две­рям. Катя, проснув­шись, пла­кала, а я подо­шла к иконе Божией Матери и, при­пав к Ней, еще и еще раз про­сила помочь нам и с пол­ной уве­рен­но­стью, что Она не оста­вит нас, пошла к выходу. Из цер­ков­ной тем­ноты опу­стев­шей церкви вышла жен­щина и, схва­тив меня за руку, резко ска­зала: “Пой­демте!” – и мы вышли из церкви. Я поду­мала – еще один чело­век гонит. Жен­щина, держа меня за руку, куда-то вела нас. Было очень холодно, мороз про­би­рал до костей. Снег хру­стел под ногами, про­хо­жих почти не было, и только изредка про­но­си­лись машины. Мы молча шли вдоль неболь­ших домов и забо­ров. Вре­ме­нами хоте­лось спро­сить, куда мы идем? Но я не спра­ши­вала, наде­ясь на что-то луч­шее. Мысль, что Матерь Божия не оста­вит нас, крепла и крепла с каж­дой мину­той, и, идя в неиз­вест­ность, я про­дол­жала молить Бого­ро­дицу. Помню, воз­ни­кали тысячи мыс­лей, тре­вож­ных, бес­по­кой­ных, страш­ных, но, как только я на мгно­ве­ние закры­вала глаза, образ Матери Божией вста­вал передо мною, и все бес­по­ко­ив­шее меня отхо­дило на зад­ний план, исчезало.

Оста­но­ви­лись перед высо­ким забо­ром, калитка жалобно всхлип­нула, и мы вошли в пали­сад­ник, засы­пан­ный сне­гом. Подо­шли к неболь­шому одно­этаж­ному дому. Жен­щина долго вози­лась с клю­чами, что-то гово­рила сама себе сер­ди­тым голо­сом и, открыв дверь, ска­зала: “Про­хо­дите быстро и раз­де­вай­тесь. Верх­ние вещи на вешалку в перед­ней, а сами на ска­мейку сади­тесь, чтобы жив­ность не раз­не­сти. Меня зовут Нина Сер­ге­евна, а теперь ждите, позову”. В ком­нате было тепло, вещи пове­сили в перед­ней и сели в ком­нате на ска­мейку. Из сосед­ней ком­наты послы­шался, как мне пока­за­лось, раз­дра­жен­ный голос: “Нина! Ты с кем при­шла? “Кого Бог послал, с тем и при­шла”. Нина Сер­ге­евна куда-то ушла. Гре­мели ведра, тянуло дымом, запахло варе­ной кар­тош­кой. Меня от всего пере­жи­того трясло. Катя, при­жав­шись ко мне и, разо­млев от тепла, дре­мала. “Что будет? – дума­лось мне – дадут пере­но­че­вать, а потом?” Озноб все силь­нее и силь­нее заби­рал меня. Через какое-то время откры­лась дверь и появи­лась Нина Сер­ге­евна. “Что это, голу­бушка, Вы рас­се­лись? Идите помо­гать!” Я встала и пошла на кухню. Топи­лась плита, в баках гре­лась вода. Неда­леко от плиты сто­яла эма­ли­ро­ван­ная ванна. “Нали­вайте горя­чую воду и раз­бав­ляйте. Дочь вымою я сама. Имя-то Ваше ска­жите, дочери я уже знаю”. Я ска­зала свое имя. “Ниной зовут, как и меня. День сво­его Ангела зна­ете?” Я не знала. “Знать надо, голу­бушка, раз по церк­вам ходите. Нина только один раз в году бывает – 27 января по-новому”.

К чему велся этот раз­го­вор, я не пони­мала. В кухне было тепло, при­ятно пахло дымом, чем-то вкус­ным, ванну я напол­няла водой. Мне стало неудобно, что в чужом доме, у незна­ко­мых людей, идет сума­тоха, бес­по­кой­ство из-за нас, и я ска­зала об этом. Нина Сер­ге­евна резко обо­рвала меня и ска­зала: “Не раз­во­дите теля­чьих неж­но­стей, несите дочь, я ее сама вымою, а то сами-то Вы гряз­ная с дороги, да еще, воз­можно, вши на Вас?”

Я раз­дела сон­ную Кате­рину. Барах­та­ясь в воде и визжа от удо­воль­ствия, она хва­тала ручон­ками за шею Нину Сер­ге­евну и что-то ей рассказывала.

Я сто­яла у плиты в полу­за­бы­тьи, все каза­лось нере­аль­ным и про­ис­хо­дило как бы во сне. “Ну, а теперь Вы”, – услы­шала я слова Нины Сер­ге­евны. Катю она унесла на руках. Я стала мед­ленно раз­де­ваться и вошла в ванну. Мел­кий озноб стал опять сотря­сать меня, мочалка падала из рук, и я еле сто­яла на ногах, и в этот момент в кухню вошла Нина Сер­ге­евна. Я сму­ти­лась. “Да бросьте стес­няться, я же врач. Послу­шайте, голу­бушка. А Вас здо­рово тря­сет. Мой­тесь, мой­тесь ско­рее. Вы же больны”. Нина Сер­ге­евна, кухня, плита вдруг сразу поплыли перед моими гла­зами, и только вре­ме­нами я чув­ство­вала, что меня мыли, обда­вали водой, выти­рали, наде­вали рубашку, и ино­гда откуда-то изда­лека, словно сквозь вату, про­ры­вался голос: “Стойте же, стойте, не мешайте”. Куда-то вели, поды­мали, чем-то жгли грудь, давали воду.

При­шла я в себя на корот­кое мгно­ве­ние через четыре дня, как мне потом ска­зали. Помню только, что все время, пока я нахо­ди­лась в бес­па­мят­стве, передо мной стоял образ Божией Матери, а я моли­лась и моли­лась за Катю, себя, Нину Сер­ге­евну, при­ютив­шую нас. Кто-то ста­рался уве­сти меня от иконы, а я выры­ва­лась, боро­лась, кри­чала: “Матерь Божия, не остави нас”, – и каж­дый раз, когда я, изне­мо­гая в борьбе, тянула руки к иконе, кто-то злобно оттал­ки­вал меня, но, пре­воз­мо­гая все, я шла и шла к Ней, и тогда лик Божией Матери оза­рялся све­том, я ока­зы­ва­лась перед ико­ной, и тогда дыша­лось легко, и на душе ста­но­ви­лось спо­кой­нее, но через несколько мгно­ве­ний все повто­ря­лось. Если бы Вы знали, как мне было страшно и тяжко! Ужас, страш­ней­ший ужас охва­ты­вал меня, только бы не оттолк­нули, не отбро­сили от иконы Божией Матери, только бы быть около Нее.

Я пони­мала, что только я одна могу спа­сти Катю и себя, спа­сти прось­бой к Матери Божией, и, если Она сми­лу­ется и про­тя­нет нам руку Своей Вели­кой помощи, мы можем жить. Если бы можно было рас­ска­зать, как я моли­лась, пока нахо­ди­лась в бес­па­мят­стве. И вот я при­шла в созна­ние. Еще закрыты глаза, но я слышу мер­ный звук маят­ника, где-то скри­пят поло­вицы, и кто-то гово­рит шепо­том. Сла­бость такая, что я не могу поше­ве­лить паль­цем, с тру­дом откры­ваю глаза. Чужая свет­лая ком­ната, окно задер­нуто зана­вес­кой. Я мед­ленно пере­вожу глаза и зами­раю от нахлы­нув­шей на меня радо­сти. В углу на высоте чело­ве­че­ского роста висит икона, горит зеле­ный ого­нек лам­пады, осве­щая лики. Икона та же, что и тогда была в церкви, перед кото­рой я исступ­ленно моли­лась и рыдала. (После я узнала, что это икона Вла­ди­мир­ской Божией Матери.)

Я смотрю на икону, шепо­том повто­ряю то, что гово­рила в бес­па­мят­стве: “Матерь Божия! Не остави нас”, – и начи­наю пла­кать. Кто-то тихо выти­рает мне слезы, и я засы­паю пер­вый раз за все время без сно­ви­де­ний, стра­хов и кош­ма­ров. Про­сы­па­юсь на дру­гой день. Еще лежа с закры­тыми гла­зами, слышу тот же стук маят­ника, шорохи. Из сосед­ней ком­наты доно­сится голос Кати и чей-то низ­кий, чита­ю­щий сказку… Я про­бую крик­нуть, позвать Катю, откры­ваю глаза, и опять образ Божией Матери смот­рит на меня. Успо­ка­и­ва­юсь, кратко молюсь и опять зову Катю и Нину Сер­ге­евну. Скри­пят поло­вицы, и надо мною скло­ня­ется жен­ское лицо в очках, доб­рое, мяг­кое, при­вет­ли­вое. “Катя здесь, а Нина Сер­ге­евна сей­час в боль­нице, при­дет поздно. Хорошо, что Вы при­шли в себя, ну теперь все будет хорошо. Матерь Божия помогла Вам, все Вы Ее в бес­па­мят­стве звали, – и рука жен­щины нежно погла­дила меня по голове. – Общее вос­па­ле­ние лег­ких, грипп и тяже­лое нерв­ное потря­се­ние одно­вре­менно сва­ли­лись на Вас”. И тут же без пере­хода ска­зала: “Мы с Ниной Сер­ге­ев­ной подруги, обе мос­ков­ские. В 1935 году сюда при­е­хали жить, зовут меня Алек­сандра Федо­ровна, я по спе­ци­аль­но­сти врач-сто­ма­то­лог. С Катей Вашей мы очень сдру­жи­лись, мы с Ниной решили, что Вы у нас жить будете”.

Про­ле­жала я еще пять дней, и только тогда Нина Сер­ге­евна раз­ре­шила мне встать.

Чужие, незна­ко­мые люди при­ютили нас, выхо­дили меня, боль­ную, уха­жи­вали, поили, кор­мили, вози­лись с Катей. Почему я при­шла в цер­ковь, встала перед ико­ной Вла­ди­мир­ской Божией Матери, моли­лась и уве­ро­вала в Ее помощь? Почему лик Божией Матери неот­ступно был со мною во все время моей болезни и пер­вое, что я уви­дела, была именно икона Вла­ди­мир­ской Божией Матери? Почему я стала почти вне­запно веру­ю­щей? Почему? И еще лежа в кро­вати, я отве­чала себе: потому, что все, что было со мною, явля­лось самым насто­я­щим, под­лин­ным и вели­ким чудом, кото­рое Гос­подь и Матерь Божия послали мне, греш­ной, как вели­кую милость. Осо­знав все это, я еще больше про­ник­лась созна­нием бла­го­дар­но­сти к Божией Матери, любви к Ней и любви к людям, спас­шим меня и Катю.

Обо всем этом я и рас­ска­зала Нине Сер­ге­евне и Алек­сан­дре Федо­ровне, еще когда отле­жи­ва­лась после болезни. И Нина Сер­ге­евна и Алек­сандра Федо­ровна дали мне воз­мож­ность стать по-насто­я­щему веру­ю­щим чело­ве­ком, они же кре­стили Катю, рас­ска­зали и научили всему, что дало мне познать веру. Про­жила я у них три года, рабо­тая на заводе, и вер­ну­лась в Москву лишь для того, чтобы спа­сти ком­нату, а Катю они оста­вили у себя, там же она кон­чила школу, посту­пила в инсти­тут и только в 1960 г. при­е­хала вме­сте с бабуш­ками Ниной и Сашей в Москву. Рас­ска­зы­вать, что были за люди Нина Сер­ге­евна и Алек­сандра Федо­ровна, мне не надо. В этом корот­ком, одном из важ­ней­ших эта­пов моей жизни, ска­зано о них все, что можно ска­зать о насто­я­щих хри­сти­а­нах. Добавлю, что они были духов­ными детьми о. Арсе­ния, и в 1936 году им при­шлось уехать из Москвы, дабы избе­жать шед­ших тогда поваль­ных арестов.

В 1959 году позна­ко­мили они меня и Катю с о. Арсе­нием, вышед­шим за год перед этим из лагеря. Вот и стали мы с Катей его духов­ными детьми. В 1960 году при­е­хали наши бабушки под Москву, купили себе домик, но прак­ти­че­ски живут у Кати в семье.

Бла­го­дарю Тебя, Гос­поди, за вели­кую милость, ока­зан­ную мне. Бла­го­дарю Вла­ды­чицу Бого­ро­дицу за чудо при­об­ще­ния меня к вере, к Церкви, к Источ­нику жизни. Бла­го­дарю Вла­ды­чицу, что дала мне уви­деть вер­ных доче­рей Твоих и послала отца духов­ного и настав­ника нам с Катей, иерея Арсения.

Слава Тебе, Господи!

На крыше

Жизнь посто­янно бывала труд­ной, пол­ной самых непред­ви­ден­ных опас­но­стей и стра­хов, бес­пре­станно гро­зя­щих нам духов­ной или физи­че­ской гибе­лью, но Гос­подь и Матерь Божия все­гда были мило­стивы к нам и в гроз­ную минуту опас­но­сти не остав­ляли. Если я отда­ля­лась от Гос­пода, то Он посы­лал мне чело­века, кото­рый помо­гал выйти на вер­ный путь и избав­лял от оши­бок и заблуж­де­ний, а если в страш­ную минуту губи­тель­ной опас­но­сти обра­ща­лась к Богу, то помо­гал. Сколько раз в жизни убеж­да­лась я, что молитва, искрен­няя молитва явля­лась для всех спа­се­нием, а молитва к Матери Божией все­гда была самой спа­си­тель­ной и без­от­казно избав­ля­ю­щей от бед духов­ных и физических.

Рас­скажу я вам о силе молитвы отца духов­ного и о том, как повли­яла на нас, участ­ни­ков опи­сы­ва­е­мых здесь событий.

Голод был тогда в Москве. Выда­вали на чело­века по ось­мушке хлеба с мяки­ной. Ничего нет: ни кар­тошки, ни крупы, ни капу­сты, а уж о мясе забы­вать стали. Деньги не имели цены, кре­стьяне меняли про­дукты только на вещи, и при этом обмен носил откро­венно гра­би­тель­ский харак­тер. Нас, “город­ских”, в дерев­нях встре­чали враж­дебно, и бук­вально при­хо­ди­лось упра­ши­вать, чтобы обме­няли хлеб или кар­тошку на шубу или золо­тую цепочку. Голодно, холодно и в страхе жили мы тогда.

Саша, Катя и я при­шли к отцу нашему духов­ному Миха­илу про­ситься в поездку за хле­бом. Мно­гие уез­жают с вещами и при­во­зят хлеб, почему же и нам не съез­дить. Отец Михаил выслу­шал нас, неодоб­ри­тельно пока­чал голо­вой, подо­шел к иконе Божией Матери и долго, долго молился, потом повер­нулся к нам и ска­зал: “Вру­чаю вас Заступ­нице нашей Матери Божией. Возь­мите каж­дая по образку Вла­ди­мир­ской и моли­тесь ей непре­станно всю дорогу. Она и свя­той Геор­гий только и помо­гут вам. Трудно, ох как трудно будет. Я за вас здесь тоже молиться буду”. И как бы не для нас ска­зал: “Матерь Божия и угод­ниче Божий Геор­гие! Помо­гите им, спа­сите и сохра­ните от опас­но­стей, страха и пору­га­ния. Помоги, Матерь Божия”, – и, бла­го­слов­ляя нас, был молчалив.

Повер­нув­шись к иконе Вла­ди­мир­ской Божией Матери, стал молиться, как бы забыв нас.

Вот так мы и поехали, только всю дорогу вспо­ми­нали, почему батюшка свя­того Геор­гия при­зы­вал. Дев­чонки мы были моло­дые, жизнь нам каза­лась неслож­ной, труд­но­стей не при­зна­вали, ничего тогда не боя­лись, но, конечно, жизни совер­шенно не знали. Все время жили в городе, семьи интел­ли­гент­ные, ни народа, ни деревни не знали. Учи­лись в уни­вер­си­тете на раз­ных факуль­те­тах, а объ­еди­няла нас цер­ковь и дружба. Род­ные нас долго не пус­кали, но мы поехали. Из Москвы ехали в теп­луш­ках, где на под­нож­ках, в там­бу­рах. Сен­тябрь был на исходе.

Наме­няли пуда по два муки и по пуду пшена. Тащим, муча­емся, но бес­ко­нечно счаст­ливы. Мы с про­дук­тами! Вот-то обра­дуем своих, когда при­е­дем, но застряли далеко от Москвы. Всюду загра­ди­тель­ные отряды отни­мают хлеб. На стан­циях в поезда не сажают. Идут только воин­ские эше­лоны или закры­тые товар­ные вагоны с какими-то грузами.

Кру­гом тиф, голод, гра­бежи, раз­руха. Три дня сидели на стан­ции, пита­лись луком и жевали сухое пшено. До сих пор его вкус на губах чув­ствую. Ночью при­шел боль­шой состав из товар­ных ваго­нов. Пошли раз­го­воры, что воин­ский и идет в сто­рону Москвы. Рано утром откры­лись двери, сол­даты (тогда назы­ва­лись крас­но­ар­мей­цами) высы­пали из ваго­нов и пошли менять у кре­стьян яблоки, соле­ные огурцы, пече­ную репу, лук. Про­ситься в вагон боимся. Жен­щины гово­рят, что к сол­да­там в вагоны вле­зать опасно. Рас­ска­зы­вают ужасы. Рас­пол­за­ются слухи, что белые про­рвали фронт, банды зеле­ных гуляют вокруг стан­ции, гра­бят, наси­луют всех и вся. Где-то вспых­нула холера. Страшно и без­вы­ходно, вот тогда и вспом­нили слова о. Миха­ила. Вагоны эше­лона были полны крас­но­ар­мей­цев, лоша­дей, ору­дий, пово­зок. Сол­даты сидят на полу, на нарах, курят, сме­ются, спле­вы­вают семечки, кри­чат жен­щи­нам, сидя­щим на пло­щадке перед вок­за­лом: “Бабы, к нам! Про­ка­тим! Скоро поедем!” Мы боимся. Несколько жен­щин решают ехать. Сол­даты с шут­ками втас­ки­вают их в вагоны, берут мешки и узелки. Идет слух, что поез­дов несколько дней не будет. Мы вол­ну­емся, воз­буж­денно обсуж­даем, что делать. Тем вре­ме­нем на кры­шах неко­то­рых ваго­нов появ­ля­ются люди с меш­ками, их ста­но­вится все больше и больше. Из ваго­нов слы­шится смех, играют гар­мошки. Гово­рят, что эше­лон идет до Серпухова.

Группа жен­щин, в том числе и мы трое, решаем влезть на крышу, так как дру­гого спо­соба ехать нет. С тру­дом взби­ра­емся по лесенке между ваго­нов, втас­ки­ваем мешки, помо­гая друг другу. Солнце печет. Рас­пла­сты­ва­емся на самой сере­дине реб­ри­стой крыши, вжи­ма­емся в горя­чее железо.

Я молюсь, при­зы­вая помощь Божией Матери, и пыта­юсь неза­метно кре­ститься. Саша и Катюша также, вжав­шись в крышу, молятся. На кры­шах почти все запол­нено, в основ­ном одними жен­щи­нами. Паро­воз нестер­пимо дымит, топят дро­вами. Нако­нец поезд дер­га­ется несколько раз, оста­нав­ли­ва­ется, потом, как бы рас­ка­чи­ва­ясь то впе­ред, то назад, мед­ленно сдви­га­ется с места и, посте­пенно наби­рая ско­рость, идет вперед.

Про­плы­вает стан­ция, запол­нен­ная шумя­щей тол­пой людей, неко­то­рые пыта­ются вско­чить на буфера, под­ножки. Сры­ва­ются, падают и опять делают попытки уехать, но это уда­ется немно­гим. Поезд уже вышел в степь – глухую, без­люд­ную. Одно­пут­ное полотно дороги сирот­ливо рас­се­кает сухие травы, без­мол­вие уми­ра­ю­щей степи.

Чер­ный дым, про­ни­зан­ный искрами, выле­та­ю­щими из паро­воз­ной трубы, покры­вает нас, лежа­щих на крыше. Искры жгут руки, лицо, про­жи­гают одежду, мешки. Отма­хи­ва­емся от искр, словно от мух, тушим друг на друге, отря­хи­ва­емся. На сердце у меня спо­койно, я даже на время пере­стаю молиться и с инте­ре­сом смотрю на степь, дорогу, чер­ные спины ваго­нов, усе­ян­ных людьми. Саша ушла в себя и бес­пре­станно молится, это видно по ее сосре­до­то­чен­ному лицу и лег­кому дви­же­нию губ. Смотря на нее, мы с Катей тоже начи­наем молиться. Молитва к Божией Матери еще больше успо­ка­и­вает душу, все­ляет уве­рен­ность. Саша тихо про­сит, чтобы мы все трое легли друг к другу голо­вами. Осто­рожно пере­кла­ды­ва­емся, и Саша по памяти читает нам ака­фист Вла­ди­мир­ской Божией Матери. Читает она его несколько раз. Соседи не слы­шат, вагоны скри­пят, рас­ка­чи­ва­ются и поют на раз­ные голоса. Саша после про­чте­ния ака­фи­ста каж­дый раз читает молитву, где есть такие слова, обра­щен­ные к Бого­ро­дице: “О Мати Божия, под покров Твой при­бе­гаем, на Тебя наде­емся и Тобою хва­лимся. Огради и спаси нас, без­за­щит­ных, от вся­ких бед, не остави нас и покрый нас мило­стью Твоею. В руки Твои вру­чаем себя, ибо Ты спа­се­ние и надежда наша”.

И каж­дый раз после про­чте­ния ака­фи­ста я чув­ствую, что мы не одни на крыше вагона, три дев­чонки, без­за­щит­ных и сла­бых, а Она, Матерь Божия, с нами и в труд­ную минуту при­дет к нам.

Жарко, душно, трудно гасить искры и цеп­ляться за гребни крыши. Вагоны, сильно рас­ка­чи­вает, руки устают, мешки съез­жают в сто­рону, и их бес­пре­рывно при­хо­дится поправ­лять. Поезд несколько раз оста­нав­ли­ва­ется на неболь­ших стан­циях, сол­даты гру­зят дрова, паро­воз берет воду, и мы опять едем. Про­хо­дят раз­роз­нен­ные дорож­ные будки, деревни, постройки, но рядом с доро­гой по-преж­нему лежит сухая, сожжен­ная солн­цем степь. Едем, едем и едем, но вдруг поезд вне­запно оста­нав­ли­ва­ется. С поезда соска­ки­вают люди, бегут вдоль состава, что-то ожив­ленно обсуж­дают. Поезд стоит, мы по-преж­нему лежим. Солнце почти спу­сти­лось за гори­зонт, ста­но­вится про­хлад­нее. Искры больше не летят, кру­гом бес­край­няя степь. Хочется пить. Двери ваго­нов откры­ва­ются, сол­даты выска­ки­вают на полотно дороги, идут к ред­ким при­до­рож­ным кустам, без­злобно руга­ются друг с дру­гом, чему-то сме­ются. Мы сверху смот­рим на них. Вдруг кто-то из сол­дат вос­кли­цает: “Братва, баб-то сколько на кры­шах!” И мгно­венно про­ис­хо­дит пере­мена в настро­е­нии. “Ребята! Айда к бабам”. Вагоны пустеют, все высы­пают на насыпь. Мно­гие лезут на крыши. Шум, смех, крики, визг.

“Гос­поди! – про­но­сится мысль. – Что же делать?” На кры­шах появ­ля­ются сол­даты, сперва немного, но потом все больше и больше. С сосед­них крыш раз­да­ются крики, кто-то про­сит, умо­ляет, пла­чет. “Охаль­ник! Что дела­ешь? Я тебе в матери гожусь!”, “Сол­да­тики! Хле­бушка-то не повре­дите, дома дети мал-мала-меньше оста­лись голод­ные”. – “Хлеб твой, тетка, не повре­дим, нас началь­ство кор­мит”. Сапоги сту­чат по железу, гулко, страшно. Кто-то из жен­щин исступ­ленно рыдает, молит, кто-то борется, пры­гает с крыши, раз­би­ва­ется. Крыша нашего вагона еще пуста от сол­дат, но вот несколько сол­дат появ­ля­ются и на ней. Я молюсь, обра­ща­ясь к Божией Матери, прошу Ее. Катя, при­жав­шись ко мне, пла­чет и, всхли­пы­вая, молится вслух. Саша сурово смот­рит на при­бли­жа­ю­щихся сол­дат. Я знаю Сашу, она не сдастся, не отсту­пит. Ее лицо полно уве­рен­но­сти и твер­до­сти, она вся ушла в молитву. Я по-преж­нему молюсь Матери Божией, прошу о. Миха­ила помочь нам, памя­туя, что молитва отца духов­ного спа­сает, вспо­ми­наю слова о. Миха­ила о свя­том Геор­гии, начи­наю про­сить и его. Саша! Я очень верю в ее молитву и наде­юсь на нее, а она сей­час по-преж­нему сосре­до­то­ченно спо­койна, лежит при­жав­шись к крыше, в то время, как мы все вско­чили. Обходя дру­гих жен­щин, к нам под­хо­дит сол­дат, ску­ла­стое лицо, глад­кая стри­же­ная голова, без­дум­ные рас­ко­сые глаза. Катя пря­чется за меня. Рас­ко­сый хва­тает меня за руку и гово­рит при­ми­ря­юще: “Ложись, девка, не обижу!” Я оттал­ки­ваю его, начи­наю отсту­пать и, смотря ему в лицо, кре­щусь несколько раз. Без­злобно ухмы­ля­ясь, он насту­пает, про­тя­нув впе­ред руки, а я пячусь назад. На кры­шах копо­шатся, борются, про­сят, сда­ются. Вся­кая борьба, конечно, бес­смыс­ленна, сол­дат много, и они совер­шенно не пред­став­ляют того, что делают. Им кажется про­ис­хо­дя­щее весе­лым раз­вле­че­нием. Полк отвели на отдых для попол­не­ния, там, на фронте, смерть посто­янно висела у них над голо­вой, они огру­бели, и сей­час все про­ис­хо­дя­щее – их закон­ное право, думают они. Сопро­тив­ле­ние жен­щин сме­шит их и еще больше раз­жи­гает. Веро­ятно, вры­ва­ясь в только что заня­тую деревню, они при­выкли брать чужих жен­щин, дро­жа­щих и боя­щихся их. Все эти мысли при­шли, конечно, уже в Москве, дома.

Рас­ко­сый идет, я отсту­паю. Катя хва­тает меня и кри­чит: “Крыша кон­ча­ется”. Я обо­ра­чи­ва­юсь и вижу, что отсту­пать уже некуда, а снизу под­ни­ма­ется мат­рос в тель­няшке, натя­ну­той на широ­кую грудь, высо­кого роста, с озлоб­лен­ным лицом, на кото­ром свер­кают, именно свер­кают, боль­шие глаза. Мат­рос пугает меня реши­тель­но­стью, зло­бой и энер­гич­но­стью дви­же­ний, поэтому весь его облик вре­за­ется мне в память. Отсту­пать некуда, впе­реди рас­ко­сый, сзади матрос.

Рас­ко­сый оста­нав­ли­ва­ется, Катя стоит у края крыши, Саша по-преж­нему рас­пла­ста­лась на горя­чем железе, углуб­ленно уйдя в молитву за нас и за себя. Она ничего не видит, да и ее никто не пыта­ется тро­нуть. Мат­рос хва­тает меня за плечи, отстра­няет в сто­рону и гово­рит мне силь­ным, но дро­жа­щим от зло­сти голо­сом: “Спо­койно, сей­час раз­бе­ремся, а с крыши все­гда успе­ешь спрыг­нуть”, он шагает к рас­ко­сому, бьет его в грудь и гово­рит: “А ну, пас­куда, вон отсюда”, – после чего рас­ко­сый немед­ленно пры­гает в про­вал между ваго­нами. Мы оста­емся одни. Мат­рос идет по крыше, под­хо­дит к какому-то лежа­щему сол­дату, под­ни­мает его за шиво­рот и кри­чит: “Ты что, кон­тра, дела­ешь, рабоче-кре­стьян­скую власть и армию позо­ришь!” Сол­дат отча­янно руга­ется, пыта­ется уда­рить мат­роса, но тот выхва­ты­вает наган и стре­ляет ему в лицо. Падая, сол­дат соскаль­зы­вает с крыши и летит на насыпь.

“Това­рищи! – кри­чит мат­рос. – Мы сол­даты рево­лю­ции, мы строим и защи­щаем Совет­скую власть, мы за народ, и мы из народа. Что вы дела­ете? Позор! Крас­ная Армия защи­щает тру­дя­щихся, а мы здесь позо­рим себя. Рас­стре­ли­вать надо на месте каж­дого насиль­ника. Стыдно, това­рищи! Ведь где-нибудь так же едут наши сестры и жены! Ком­му­ни­сты, ко мне!”

Сол­даты шумят, где-то дерутся, спус­ка­ются с крыш, выбе­гают из ваго­нов. Группы воору­жен­ных людей соби­ра­ются у ваго­нов, где стоит мат­рос, – это ком­му­ни­сты полка и коман­диры. Начи­на­ется митинг. Мат­рос гово­рит яростно, про­сто, доход­чиво. Вна­чале крас­но­ар­мейцы шумели, хва­та­лись за ору­жие, но на крышу вагона, где стоит мат­рос, под­ни­ма­лись и гово­рили коман­диры, сол­даты, комиссары.

На кры­шах оста­лись одни жен­щины и несколько мешоч­ни­ков-муж­чин. Митинг про­дол­жался минут пят­на­дцать, но паро­воз стал пода­вать гудки, сол­даты забра­лись в вагоны, наскоро похо­ро­нив рас­стре­лян­ного. Мат­рос, подойдя к нам, ска­зал: “Пошли, девушки, в вагон, спо­кой­нее доедете”. Саша, под­няв­шись с крыши, ска­зала: “Пой­демте”.

Ехали мед­ленно двое суток. Отно­си­лись к нам очень хорошо, кор­мили пер­ло­вой кашей, поили темно-крас­ным настоем горе­лого чая, взя­того где-то из горев­ших ваго­нов. Мат­рос, звали его Геор­гий Нико­ла­е­вич Тули­ков, но в поезде назы­вали его “това­рищ Тули­ков”, был комис­сар полка. Раз­го­ва­ри­вал с нами всю дорогу, рас­спра­ши­вал, кто и что мы. Больше рас­ска­зы­вала все­гда несло­во­охот­ли­вая Саша. Мне каза­лось, что напрасно она гово­рит мало­зна­ко­мому чело­веку о нас, о вере, уни­вер­си­тете, дружбе нашей и о том, как мы наде­я­лись на помощь Матери. Божией и свя­того Геор­гия во все время нашей поездки, нахо­дясь на крыше. Геор­гий задум­чиво слу­шал нас, ни разу не осу­див, не выра­зив насмешки рассказанному.

Спали мы в закутке вагона, где для нас рас­чи­стили место. Вся дорога про­шла в раз­го­во­рах и рас­спро­сах. Моли­лись по ночам, осо­бенно Саша.

Два или три раза поезд встре­чали загра­ди­тель­ные отряды, пыта­ясь снять сидев­ших на крыше жен­щин и зайти в вагоны, но, встре­чен­ные воору­жен­ной охра­ной поезда, с руга­нью и угро­зами ухо­дили. Довезли нас до Подоль­ска, дальше эше­лон не шел. Геор­гий и спут­ники его по вагону поса­дили нас в при­го­род­ный поезд, и мы бла­го­по­лучно дое­хали до Москвы.

Про­ща­ясь в Подоль­ске, мы бла­го­да­рили Геор­гия и тех из воен­ных, кто ехал в вагоне. На про­ща­ние Геор­гий ска­зал: “Может быть, и встре­тимся, жизнь-то переплетенная” .

А Саша, наша тихая Саша, все­гда излу­чав­шая уме­рен­ность и тихое спо­кой­ствие, подо­шла к Геор­гию, поло­жила ему руки на плечи и ска­зала: “Да сохра­нит Вас Бог для хоро­ших дел и будьте все­гда доб­рым, отзыв­чи­вым. Про­щайте!” И, сняв руки с его плеч, низко покло­ни­лась в пояс. Так это необычно было для застен­чи­вой, молит­вен­ной Саши.

Радость род­ных по поводу нашего воз­вра­ще­ния была без­мерна, а мы, только успев умыться, поспе­шили к о. Михаилу.

На пороге домика, где он жил при церкви, нас встре­тил о. Павел: “Батюшка вас дожи­да­ется, ска­зал, что идете, послал встре­тить. Все эти дни за вас молился”.

Мы вошли, о. Михаил поры­ви­сто встал, обнял нас, бла­го­сло­вил и, повер­нув­шись к иконе Вла­ди­мир­ской Божией Матери, стал молиться вслух, бла­го­даря Матерь Божию и свя­того Геор­гия за наше воз­вра­ще­ние, и только после молебна рас­ска­зали мы ему обо всем, что про­изо­шло с нами. Слу­шая нас, о. Михаил смот­рел на иконы Вла­ди­мир­ской и Казан­ской Божией Матери, висев­шие в ком­нате, и без­звучно шеве­лил губами. Выслу­шав, ска­зал: “Бла­го­дарю тебя, Гос­поди, за вели­кую милость, явлен­ную нам, греш­ным. Геор­гия-мат­роса не забы­вайте, искра Божия живет в нем и не потух­нет. Да не зага­сит искру эту суета жизни чело­ве­че­ской. Моли­тесь о нем, еще при­дется кому-нибудь из вас с ним встре­титься, вот тогда-то и помо­гите ему. Обя­за­тельно помогите”.

…Про­шло более два­дцати лет, шел воен­ный 1943 год. Отец Михаил умер в ссылке в 1934 году, там же с ним погибла и наша чудес­ная молит­вен­ница Саша. Рас­ста­ва­ние с духов­ным отцом – отцом Миха­и­лом – было для нас всех ужас­ным, община пере­жи­вала это тра­ги­че­ски, тяжело, болез­ненно. Только корот­кие письма, при­сы­ла­е­мые им с ока­зией, под­дер­жи­вали нас в тече­ние несколь­ких лет. Аре­сто­ван был о. Михаил в 1928 году, несколько раз ездила я к о. Миха­илу и жила у него по месяцу, а Саша, сразу все бро­сив, уехала за ним в ссылку.

Сколько собы­тий про­изо­шло за эти годы, сколько ушло людей! Трудно было без о. Миха­ила, но он пору­чил меня о. Арсе­нию, духов­ному сыну сво­ему, жив­шему в это время в дру­гом городе, рядом с Москвой.

Умерла Саша, Катя давно была заму­жем, связь моя с ней не поры­ва­лась. В 1943 году рабо­тала я хирур­гом в воен­ном гос­пи­тале по 18–20 часов в сутки, домой неде­лями не при­хо­дила, в цер­ковь попа­дала от слу­чая к слу­чаю, не хва­тало вре­мени уви­деть своих. Моли­лась урыв­ками, и все только Матери Божией.

В эти тре­вож­ные воен­ные годы вос­по­ми­на­ния о про­шлом стер­лись, забы­лись, сей­час надо было только пом­нить о Боге. Путе­ше­ствие на крыше вагона стало дале­ким и туманным.

Гос­пи­таль был офи­цер­ский, ране­ных при­во­зили много. Бывало, дела­ешь опе­ра­цию, в лицо и не взгля­нешь, только рану и смотришь.

При­везли в опе­ра­ци­он­ную без созна­ния одного пол­ков­ника. Ране­ние тяже­лое, запу­щен­ное. Опе­ри­ро­вать при­шлось ночью. Опе­ра­ция про­дол­жа­лась четыре с лиш­ним часа, несколько раз пере­ли­вали кровь, к концу опе­ра­ции мы все еле дер­жа­лись на ногах, а я, как была в опе­ра­ци­он­ной одежде, так и сва­ли­лась сразу без сил и уснула. Сестры сон­ную меня раздели.

Про­спала часа четыре и сразу к боль­ному кину­лась. Мед­ленно к нему жизнь воз­вра­ща­лась, тонень­ким, кро­хот­ным ручей­ком вте­кала она в него, много с ним хло­пот было, но выхо­дили. Каж­дый день к нему раза по три при­хо­дила, уж очень хоте­лось спа­сти его.

При­шла как-то на два­дца­тый день после опе­ра­ции. Лежит сла­бый, блед­ный, про­зрач­ный, только глаза одни све­тятся еле-еле. Посмот­рел он на меня и вдруг тихо, но отчет­ливо ска­зал: “Машенька! Сколько ходите ко мне, а все не узна­ете!” Воз­му­ти­лась я, резко ему ска­зала, что я воен­врач, а не Машенька. Взо­рвало это меня, при­шла я с целой груп­пой вра­чей – обход утрен­ний делала, а он улыб­нулся и отве­тил: “Эх, Машенька, а я вас с Катей и Сашей всю жизнь помню!” – здесь-то меня и захва­тило про­шлое. Закри­чала: “Геор­гий!” Бро­си­лась к нему, обни­маю. Стали врачи и сестры из дели­кат­но­сти выхо­дить из палаты, а я, как девочка, схва­тила его за голову и плачу. Смотрю, а на его кро­вати таб­личка, как у всех, висит, а на ней мелом напи­сано: “Геор­гий Нико­ла­е­вич Тули­ков”. Почему же я раньше это не заметила?

Глаза Геор­гия еще больше ожи­ви­лись. Ска­зал: “Идите с обхо­дом, после зайдете”.

Два месяца я к нему при­хо­дила после обхо­дов и дежурств. Пере­го­во­рили о мно­гом, но пер­вый вопрос его был – по-преж­нему ли я веру­ю­щая? Много и по-хоро­шему гово­рили, благо лежал он в отдель­ной палате. Рас­спра­ши­вал, а я не боя­лась, рас­ска­зы­вала об о. Миха­иле, умер­шей Саше, замуж­ней Кате, о себе и об о. Арсе­нии, кото­рый был в лагере. О себе гово­рил много. Жизнь про­шел тяже­лую, но душу имел чистую, доб­рую и откры­тую. Рас­сказы Саши тогда в вагоне отло­жили в душе его какой-то отпе­ча­ток, кото­рый не стерся, а заста­вил отно­ситься к вере, рели­гии и людям с осто­рож­но­стью, вни­ма­нием и доб­ро­же­ла­тель­но­стью. В 1939 году, будучи в чине пол­ков­ника, попал в лагерь. “Там, – рас­ска­зы­вал Геор­гий, – пови­дал я людей хоро­ших и пло­хих, но из мно­гих и мно­гих встре­чен­ных запом­нился мне на всю жизнь юноша лет два­дцати трех, нес­ший людям столько добра и тепла, что все любили его, даже лагер­ные уго­лов­ники. Вот он-то и позна­ко­мил меня с Богом, именно позна­ко­мил. В начале сорок пер­вого года Глеб погиб в лагере, а меня осво­бо­дили в авгу­сте и послали на фронт в чине капи­тана, теперь опять до пол­ков­ника дослу­жился. До ране­ния диви­зией коман­до­вал, поправ­люсь и опять на фронт хочу. За пле­чами ака­де­мия гене­раль­ного штаба, граж­дан­ская, Хал­кин-Гол, Испа­ния, Фин­ская война, а теперь вот Отечественная”.

Рас­ста­ва­лись мы с Геор­гием боль­шими дру­зьями, всю войну пере­пи­сы­ва­лись, а в 1948 году пере­ехал он с семьей в Москву, стали встре­чаться часто и регу­лярно. Вышел на пен­сию в боль­ших чинах и живет сей­час почти все время под Моск­вой на даче, вос­пи­ты­вая вну­ков. Встре­ча­емся так же часто, но встречи наши бывают и в соборе Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавры в Загор­ске. Неис­по­ве­димы пути Твои, Гос­поди! Вечно прав был о. Михаил, ска­зав в два­дца­том году, что встре­тимся мы с Геор­гием. Велика сила молитвы чело­ве­че­ской к Богу, но сколь велика и спа­си­тельна молитва отца духов­ного о своих детях, сколь велика милость Матери Божией и забота Ее о нас, греш­ных! Молит­вой своей к Матери божией спас нас отец Михаил от поги­бели и пору­га­ния и через наше спа­се­ние при­вел Геор­гия к вере. Пре­свя­тая Бого­ро­дице, спаси нас!

Из вос­по­ми­на­ний М. Н. Ар.

Признание

Вос­по­ми­на­ния об о. Арсе­нии – это неиз­бежно рас­сказ о себе, своей жизни, поступ­ках, дей­ствиях, так или иначе свя­зан­ных с ним как с отцом духов­ным. Необы­чай­ная ясность мысли, зна­ние людей и жизни, глу­бо­кое про­ник­но­ве­ние в душу чело­века, кото­рое пра­виль­нее назвать про­зор­ли­во­стью, посто­ян­ный молит­вен­ный подвиг и пол­ное отре­че­ние от сво­его “я” во имя людей выде­ляли его среди мно­гих и мно­гих иереев, зна­е­мых мною. Вся его жизнь заклю­ча­лась в несе­нии помощи людям. Скрыть, ута­ить на испо­веди, укло­ниться от искрен­него рас­сказа о себе было невоз­можно. Сто­ишь перед­ним и бук­вально физи­че­ски ощу­ща­ешь, что он видит тебя всю и зара­нее знает, что ты скажешь.

До войны, в те годы, когда он нахо­дился на сво­боде в ссыл­ках, я вме­сте с мамой часто при­ез­жала к нему и стала его духов­ной доче­рью, в ту пору мне было около 18 лет, но потом о. Арсе­ний мно­гие годы нахо­дился в лаге­рях, и только ред­кие-ред­кие запи­сочки доно­сили до нас его настав­ле­ния, а начи­ная с 1949 года мы, его духов­ные дети, даже не знали, жив ли он и где нахо­дится. Я пере­даю Вам свои записки без упо­ми­на­ния моего насто­я­щего имени. Слиш­ком много в этих запис­ках лежит личного.

В соро­ко­вые годы я вышла замуж за чело­века веру­ю­щего, спо­кой­ного, доб­рого, но крайне замкну­того и мол­ча­ли­вого даже со мной. Старше меня он был на десять лет.

Оте­че­ствен­ная война была позади, репрес­сии 1946–1952 годов не кос­ну­лись нас. Роди­лись две дочери, мама жила с нами. Муж любил меня ровно, спо­койно, много вре­мени отда­вал детям, вос­пи­ты­вая их в духе веры. Мате­ри­ально мы жили хорошо, много моли­лись дома, в суб­боту и в вос­кре­се­нье ходили в бли­жай­шую цер­ковь, где был очень хоро­ший свя­щен­ник, о. Геор­гий. Каза­лось, что в семье царит пол­ное согла­сие и благополучие.

Но при­шла весна 1952 года, и со мной про­изо­шло то, что оста­вило след на всю жизнь. След остался какой-то двой­ной: тяг­чай­шего греха, кото­рый я сознаю и в кото­ром я искренне кая­лась, и в то же время захва­чен­ного мною боль­шого сча­стья, радо­сти бытия и про­шед­шей насто­я­щей любви. Этот вто­рой след лежит где-то на самом дне моей души, покры­тый пока­я­нием, но тем не менее живу­щий и созна­ва­е­мый. О своем грехе я гово­рила и кая­лась о. Геор­гию, о кото­ром упо­ми­нала, и тогда мне дума­лось, что испо­ведь как бы частично очи­стила мое гре­хов­ное прошлое.

В 1958 году о. Арсе­ния осво­бо­дили из лагеря, и трудно пере­дать то ощу­ще­ние радо­сти, кото­рое мы, его духов­ные дети, испы­тали, встре­тив­шись с ним. Мне дума­лось, что все мы как-то по-новому при­бли­зи­лись к Богу. Все было рас­ска­зано, испо­ве­дано о. Арсе­нию, но сво­его 1952 года я не могла рас­ска­зать ему, было страшно и стыдно, вре­ме­нами я думала, что он отвер­нется от меня, услы­шав о происшедшем.

Что же про­изо­шло со мной? Я уже гово­рила, жили мы всей семьей дружно, и вдруг в 1952 году неожи­данно увлекла и пол­но­стью погло­тила меня огром­ная, все­сжи­га­ю­щая любовь к чело­веку, чуж­дому по духу, неве­ру­ю­щему, но доб­рому, хоро­шему, отзыв­чи­вому, очень умному и воле­вому. Любовь эта при­шла почти вне­запно. Пер­вым потя­нулся ко мне он, с необыч­ной для меня неж­но­стью, под­ку­па­ю­щей лас­кой и тем все­по­ко­ря­ю­щим вни­ма­нием и забо­той, кото­рые так ценят и любят все люди, и осо­бенно жен­щины. К сожа­ле­нию, мой муж нико­гда не был вни­ма­те­лен и лас­ков, в нем жил чело­век долга и размеренности.

В пер­вые дни вни­ма­ние, забота и неж­ность Федора (насто­я­щее имя его было дру­гим) уди­вили и, пожа­луй, чуть-чуть напу­гали меня, и в то же время я сама потя­ну­лась к нему, захо­те­лось понять, загля­нуть в его душев­ный мир, раз­ве­дать тай­ники души и помочь, да, именно в чем-то помочь! В чем? Я и сама четко не пони­мала, что я могу сде­лать для Федора. Боже мой! Как много, огромно много зна­чат для чело­века, и осо­бенно для жен­щины вни­ма­ние, лас­ко­вое и забот­ли­вое слово. Жизнь шла раз­ме­ренно и при­вычно, каж­дый из нас, при­ходя домой, знал, что ска­жет и спро­сит муж, мама, дети. Инте­ресы в сло­жив­шихся семьях ста­но­вятся почти неиз­мен­ными и не выхо­дят за рамки усто­яв­шихся годами при­вы­чек и традиций.

С широ­ким кру­го­зо­ром, энцик­ло­пе­ди­че­скими глу­бо­кими зна­ни­ями, энер­гич­ный, высо­кий, неброс­кой, но при­вле­ка­тель­ной муж­ской внеш­но­стью, Федор нра­вился людям, но был скро­мен, замкнут, сдер­жан и, насколько я знала, нико­гда не увле­кался жен­щи­нами, был одно­люб и очень, я под­чер­ки­ваю, очень любил свою жену Анну, с кото­рой я мно­гие годы дру­жила. В 1952 году анюте было 43 года, Федору 46 лет. Федор с Аню­той жили такою же раз­ме­рен­ной жиз­нью, как и наша семья, но Анюта по харак­теру напо­ми­нала моего мужа, мол­ча­ли­вая, замкну­тая, педан­тич­ная, нелас­ко­вая и до удив­ле­ния хозяйственная.

Федор жил рабо­той. Спе­ци­аль­но­сти наши смеж­ные, и хотя мы рабо­тали в раз­ных орга­ни­за­циях, но ино­гда нам при­хо­ди­лось встре­чаться и даже выпол­нять сов­мест­ные работы. Федор и Аня часто бывали у нас дома, так же как и мы у них. Невольно у меня с Федо­ром раз­го­вор пере­хо­дил на инте­ре­су­ю­щие нас про­блемы, и тогда Анюта и муж гово­рили: “Неужели даже дома необ­хо­димо вспо­ми­нать работу?” Но видя, что ничего не помо­гает, вели свои раз­го­воры друг с дру­гом или с дру­гими гостями. Наше обыч­ное зна­ком­ство, веро­ятно, про­дол­жа­лось бы без вся­ких ослож­не­ний мно­гие годы, если бы не при­шла беда.

Именно – если бы. Вес­ной 1952 года мы с мужем должны были поехать в неболь­шой сер­деч­ный сана­то­рий, мы не раз бывали в нем и любили окру­жа­ю­щую его при­роду, но поездка не состо­я­лась, мужа неожи­данно послали в дли­тель­ную коман­ди­ровку, и его путевка про­па­дала. Решили пред­ло­жить ее Федору, благо у него был неис­поль­зо­ван­ный месяч­ный отпуск. “И тебе не оди­ноко, свой чело­век будет рядом”, – ска­зал мне муж.

Было начало мая, сто­яла сол­неч­ная теп­лая погода, свет­лая про­зрач­ная зелень, рас­ки­нув­ши­еся хол­ми­стые дали, кру­жев­ные пере­ле­ски, пер­вые поле­вые цветы невольно созда­вали радост­ное, при­под­ня­тое настро­е­ние. Свер­ка­ние глади малень­ких озер, свя­зан­ных бес­чис­лен­ными про­то­ками, уеди­не­ние, тишина, почти пол­ное без­лю­дие в окрест­но­стях сана­то­рия напол­няли душу уми­ро­тво­рен­но­стью, спо­кой­ствием, настра­и­вали на лири­че­ские мысли. Вспо­ми­на­лись кар­тины худож­ни­ков Васи­льева, Леви­тана, Несте­рова. В эту весну мне все каза­лось пре­крас­ным. Пер­вые пять сана­тор­ных дней мы с Федо­ром с увле­че­нием ходили по окрест­но­стям, гово­рили, гово­рили и гово­рили обо всем. Все­гдаш­няя мол­ча­ли­вость и замкну­тость Федора пол­но­стью исчезли. Было очень инте­ресно. Обсуж­дали, спо­рили, вос­тор­га­лись, гово­рили о рели­гии, вере, о чем только не гово­рили! Я была счаст­лива и всему радо­ва­лась. Федор вдруг открылся мне совер­шенно дру­гим чело­ве­ком – интел­лек­ту­аль­ным, ода­рен­ным, лас­ко­вым, но после пятого дня при­шел и шестой день, день, в кото­рый вся моя про­шлая жизнь раз­ле­те­лась вдре­безги, и нача­лась совер­шенно новая, напол­нен­ная радо­стью встреч, све­том дру­гого чело­века, огром­ной, сжи­га­ю­щей любовью.

Семья, муж, дети, вера, настав­ле­ния духов­ного отца, жен­ская стыд­ли­вость – все смела, словно сти­хий­ное бед­ствие, нико­гда мною не испы­тан­ная зем­ная чело­ве­че­ская любовь, и я пове­рила, что ко мне при­шла насто­я­щая, один раз в жизни явля­ю­ща­яся к чело­веку любовь, отка­заться от кото­рой не было сил, да я тогда и не хотела отка­зы­ваться. Каж­дый день, про­жи­тый с Федо­ром, был сча­стьем, откры­тием новых ощу­ще­ний, радо­стей. Окру­жа­ю­щий меня мир стал пре­крас­ным, и то, что раньше каза­лось туск­лым, серым, вдруг забли­стало, высве­ти­лось, стало кра­си­вым, свет­лым. И это, вновь най­ден­ное в жизни, несло и несло меня бур­ным пото­ком, раз­мы­ва­ю­щим когда-то доро­гое и люби­мое мое про­шлое. Я с нетер­пе­нием ждала сле­ду­ю­щего опья­ня­ю­щего дня, новых раз­го­во­ров, встреч, бли­зо­сти. Нико­гда я не испы­ты­вала таких чувств к мужу, его любовь и духов­ная бли­зость, несмотря на то, что мы оба были глу­боко веру­ю­щими, не шли ни в какое срав­не­ние с моим отно­ше­нием к Федору. В своем чув­стве к Федору я сго­рала, забы­вая все и вся, и я видела, что то же про­ис­хо­дит с Федо­ром, только в зна­чи­тельно боль­шей сте­пени, он пере­ро­дился на моих гла­зах. Воз­можно, что те, кто когда-то будут читать мои записки, уди­вятся, но за все семь меся­цев нашей бли­зо­сти чув­ство рас­ка­я­ния, сожа­ле­ния о про­ис­хо­дя­щем не при­хо­дило ко мне. Я любила его больше чем чело­века, в мое вле­че­ние к нему вхо­дил новый, огром­ный мир, не зна­е­мый ранее. Кри­ти­че­ское вос­при­я­тие и осмыс­ли­ва­ние про­ис­хо­дя­щего с точки зре­ния моего духов­ного про­шлого было поте­ряно. Пишу так, как было тогда, пыта­юсь гово­рить только правду. Федор пере­ро­дился, энер­гия била клю­чом, огром­ный сгу­сток зна­ний, сосре­до­то­чен­ный в нем, вдруг стал досту­пен мно­гим, и на работе он делал откры­тие за откры­тием, замкну­тость, мол­ча­ли­вость исчезли, и окру­жа­ю­щие с удив­ле­нием для себя заме­чали, что раньше они не знали его таким.

О том, что я веру­ю­щая, он узнал, уви­дев мои кре­стик и обра­зок, при­ко­ло­тые к рубашке, и каж­дый раз с удив­ле­нием смот­рел на них. Да, было так! И даже его вопрос: “А ты, ока­зы­ва­ется, веру­ю­щая?” – ни на секунду не заста­вил меня вспом­нить про­шлое, оста­но­виться, задуматься.

Время сана­тор­ного отдыха про­ле­тело мгно­венно, мы вер­ну­лись в город, но вер­ну­лись дру­гими людьми. Встречи наши не пре­ры­ва­лись, наобо­рот, отно­ше­ния стали еще более проч­ными, мы про­дол­жали встре­чаться, сперва, где могли, тайно, но потом с боль­шим тру­дом была най­дена ком­ната. Боя­лись всего – встреч со зна­ко­мыми, сослу­жив­цами, род­ными, ухо­дили с работы в биб­лио­теки, в мест­ные коман­ди­ровки и бежали в нашу ком­нату. Мы воро­вали свою любовь у семьи, сове­сти, воро­вали перед людьми, а я крала ее перед лицом Бога. Ино­гда мне каза­лось, что я влезла в чужой дом, жадно хва­таю кра­си­вые вещи и все время боюсь, что пой­мают, и любой шорох и скрип пугают, но больше всего боюсь, что в этом доме меня заста­нут мама и муж. Даже во сне эти мысли пре­сле­до­вали меня. Я боя­лась заду­маться о про­ис­хо­дя­щем, потому что тогда мое про­шлое властно вторг­лось бы в насто­я­щую жизнь, и напуск­ное муже­ство, зижду­ще­еся на вору­е­мом сча­стье, оста­вило бы меня, и тогда паде­ние в без­дну сомне­ний, пере­жи­ва­ний и муче­ний стало бы неиз­беж­ным. Страх перед стра­да­ни­ями от раз­би­той любви с Федо­ром, муче­ний, свя­зан­ных с раз­ру­ше­нием семьи, обна­ру­жен­ным обма­ном, пугали; тайно и тайно можно было любить, любить, только скры­вая, а также не вду­мы­ваться в про­ис­хо­дя­щее, не ана­ли­зи­ро­вать. Лгала мужу, маме, остав­ляла детей, вся­че­ски изво­ра­чи­ва­лась и встре­ча­лась с Федо­ром и не могла оста­но­виться. Я думала, что муж ничего не заме­чает, да и сей­час не знаю, дога­ды­вался ли он о том, что было. Слиш­ком он все­гда был мол­ча­лив. На мои вымыш­лен­ные задержки, раз­дра­жи­тель­ность не реа­ги­ро­вал, только стал более вни­ма­те­лен, больше уде­лял вре­мени детям и много молился.

Сколько могла про­дол­жаться такая жизнь, не знаю, но на исходе седь­мого месяца тяжело и дли­тельно забо­лела стар­шая дочь. Вна­чале лечили дома, бес­сон­ные ночи у кро­ватки дочери, вызовы вра­чей, уход как-то невольно легли на плечи мужа и мамы. Стало хуже, и дочь при­шлось поло­жить в боль­ницу, и здесь основ­ная тяжесть легла на мужа. Даже в эти опас­ные дни я не оста­но­ви­лась, урыв­ками бегала к Федору и, как мне тогда дума­лось, вполне законно забы­ва­лась от невзгод жизни.

На работу мне позво­нила мама и ска­зала, что дочери стало плохо. В этот день и час я должна была встре­титься с Федо­ром, и я, невзи­рая ни на что, пошла к нему. Что-то около трех часов дня побе­жала домой, чтобы взять в боль­ницу при­го­тов­лен­ный мамой свер­ток и застала мужа, сто­я­щего на коле­нях перед иконами.

“Гос­поди! Не остави нас, греш­ных, исцели и посети мило­стью Твоею”, – и назы­вал имя дочери и мое.

Осто­рожно выйдя из ком­наты и взяв остав­лен­ный мамой в кухне свер­ток, я побе­жала в боль­ницу. Мысль о болезни дочери, страх за ее жизнь, отчет­ли­вое созна­ние моего духов­ного паде­ния мгно­венно пере­вер­нули мою душу. Словно завеса спала с моих глаз. Я, веру­ю­щая, духов­ная дочь о. Арсе­ния, томя­ще­гося сей­час в лаге­рях, вед­шего меня по пути веры, стала хуже мно­гих неве­ру­ю­щих, перед кото­рыми втайне гор­ди­лась своей верой.

При­бе­жав в боль­ницу, уви­дела мужа, скло­нив­ше­гося над кро­ва­тью дочери. Мне почу­ди­лось, что дочь умерла. Я кину­лась к ней, муж оста­но­вил меня: “Не под­ходи, она сей­час спит после укола”, – и отвел меня к окну.

“Я жду тебя здесь почти с утра, – ска­зал он и про­дол­жил фразу: – Теперь кри­зис про­шел, и вы обе вер­ну­лись”. И эта непо­нят­ная фраза при­вела меня в смя­те­ние, что зна­чит “…и вы обе вер­ну­лись”? Мне пока­за­лось, что дочь умерла и муж в вол­не­нии гово­рит бес­смыс­лен­ные слова. Я бро­си­лась к мужу и зары­дала. Мягко обняв меня и гладя по пле­чам, он повто­рял “Ничего, ничего, все уже кон­чено, все”.

Я поняла, что дочь жива и несколько успо­ко­и­лась, но слова мужа таили еще какой-то смысл, видимо, отно­сив­шийся ко мне. Пора­зи­тельно еще то, что он не ухо­дил из боль­ницы с самого утра, а я отчет­ливо видела его дома. Что это? Всю ночь про­си­дели у кро­вати дочери. Оба мол­чали, но сколько пере­ду­мали… Вся моя жизнь про­шла перед мыс­лен­ным моим взо­ром, и я уви­дела себя такой, какой была. Я боя­лась смот­реть на мужа: его кро­тость, тер­пе­ние сде­лали больше, чем любые уко­ря­ю­щие слова.

С этого дня моя жизнь с Федо­ром сразу обо­рва­лась. Конечно, я была без­воль­ной игруш­кой в руках греха, мне было стыдно за себя, что я отсту­пи­лась от Бога, забыла настав­ле­ния о. Арсе­ния, что пошла по пути невер­но­сти и развращенности.

Но одно­вре­менно с этим должна ска­зать, что про­шли дол­гие годы после слу­чив­ше­гося в 1952 году, я искренне кая­лась в про­ис­шед­шем, созна­вала и сознаю всю гре­хов­ность соде­ян­ного, прошу Гос­пода про­стить меня, но в то же время не жалею о про­ис­шед­шем. Слиш­ком искрен­ней, насто­я­щей и по-чело­ве­че­ски пре­крас­ной была наша любовь с Федо­ром. Я ошиб­лась, осту­пи­лась, но я любила и, даже нахо­дясь семь меся­цев в состо­я­нии греха и созна­вая его, молила Гос­пода про­стить меня, так же как молю и упо­ваю и теперь на Его милость.

Мне гово­рили: раз ты так гово­ришь, то ты не рас­ка­я­лась, не осо­знала глу­бину сво­его паде­ния. Это неправда, я все осо­знала, но про­клясть про­шлое не могу и не хочу. Судить меня можно по-всякому.

Жизнь наша с мужем пошла по-преж­нему, только внут­ренне я стала дру­гой. Незри­мая черта тайны отде­лила меня от мужа, но он, как мне каза­лось, не чув­ство­вал этого, так же был мол­ча­лив, немно­го­сло­вен. Знаю, он любил меня, но слиш­ком раз­ме­ренно и спо­койно, ино­гда мне дума­лось, что я была для него одной из вещей, нахо­див­шихся в квар­тире, мате­рью наших детей, но не женой и женщиной.

Федор ушел из моей внеш­ней жизни, нико­гда не воз­ни­кало даже намека на преж­ние отно­ше­ния, мы встре­ча­лись семьями, ходили друг к другу в гости, зна­ком­ство нельзя было пре­рвать, так как мой муж и жена Федора Анна про­сто это не поняли бы. Наш раз­рыв с Федо­ром очень сильно повлиял на него, про­пала энер­гия, появи­лась вялость, работа вали­лась из рук, и только лет через восемь он при­шел в себя. Самым непри­ят­ным было то, что Анюта по-преж­нему дру­жила со мной, даже рас­ска­зы­вала мне, что в 1952 году она почув­ство­вала увле­че­ние Федора какой-то жен­щи­ной. Трудно и стыдно мне было это слушать.

Вот что было со мной тогда.

После встречи с о. Арсе­нием в 1958 году про­шло пять лет. Каж­дый месяц я при­ез­жала к нему на испо­ведь, за сове­том и уте­ше­нием и уез­жала спо­кой­ная, уми­ро­тво­рен­ная, обнов­лен­ная, но про­шлое по-преж­нему тяго­тило меня

В 1963 году при­е­хала я в октябрь­ские дни. Отец Арсе­ний был необычно бодр и весел. Отсто­яла я в его ком­нате вечерню и утреню, испо­ве­до­ва­лась глу­боко и искренне. Отец Арсе­ний во время испо­веди был необы­чайно мол­ча­лив. Я подробно гово­рила о себе, и, когда кон­чила, он спро­сил: “Все?” “Все!” – отве­тила я. Он тяжело вздох­нул и опять спро­сил как-то по-осо­бому строго: “Все?” – и, не услы­шав ответа, покрыл епи­тра­хи­лью и отчет­ливо про­из­нес раз­ре­ши­тель­ные молитвы.

Утром я с еще несколь­кими при­е­хав­шими при­ча­ща­лась. На улице было сол­нечно, но вет­рено. Вышла в садик и села с Аней на ска­мейку. От вечер­ней испо­веди, при­ча­стия и сол­неч­ного дня было радостно и спокойно.

Потом Надежда Пет­ровна поила нас чаем со слад­ким пиро­гом и жаре­ной кар­тош­кой, кото­рую так при­го­тав­ли­вать могла только она. За сто­лом много гово­рили, вспо­ми­нали, рас­ска­зы­вали. Отец Арсе­ний после чая отдох­нул, а затем захо­тел пойти в лес, отсто­я­щий от города кило­метра пол­тора. Ирина-док­тор, как мы ее звали, не сове­то­вала ему выхо­дить, говоря о силь­ном ветре и соби­ра­ю­щихся тучах, но о. Арсе­ний стал оде­ваться, вме­ша­лась Надежда Пет­ровна, настой­чиво тре­буя одеться потеп­лее. Захо­тели идти с о. Арсе­нием Аня и Ирина, конечно, каж­дый из при­е­хав­ших хотел пойти, но раз они пер­вые изъ­явили жела­ние, осталь­ные мол­чали. Аня и Ирина пошли оде­ваться, а о. Арсе­ний оста­вался еще у себя. Выйдя в перед­нюю и увидя их оде­тыми, вдруг неожи­данно ска­зал, посмот­рев на меня: “Я пойду с Л., ей надо прой­тись со мной”. Вышли. Мино­вали улицы, ого­роды, ста­рые сушиль­ные сараи кир­пич­ного завода, нача­лось поле. Ветер рвал траву, сизые кло­чья туч, каза­лось, цеп­ля­лись за землю, ветки ого­лен­ных от листьев дере­вьев гну­лись, изви­ва­лись, тщетно пыта­ясь сопро­тив­ляться напору ветра. Ветер кру­жил опав­шие листья, гнал их впе­ред, бро­сая нам под ноги. Слы­шался свист ветра, бес­пре­рыв­ное шур­ша­ние мерт­вых листьев. Было впе­чат­ле­ние, что мы идем по чему-то живому, сто­ну­щему и умоляющему.

Мне стало не по себе. Я взгля­нула на о. Арсе­ния, он шел спо­кой­ный, сосре­до­то­чен­ный, заду­мав­шийся, и только отзвук сла­бой доб­рой улыбки осве­щал вре­ме­нами лицо.

Неши­ро­кая тро­пинка ухо­дила к лесу. В лесу ветер стал особо ощу­тим. Дере­вья под его поры­вами тоск­ливо шумели и сто­нали, а листья, покры­вав­шие землю, при­под­ни­ма­лись и мед­ленно дви­га­лись по направ­ле­нию ветра, натал­ки­ва­ясь на корни дере­вьев, напол­зали друг на друга, чтобы при сле­ду­ю­щем порыве опять рас­сы­паться на отдель­ные дви­жу­щи­еся комья. Ветер, его тоск­ли­вый вой, обна­жен­ные мечу­щи­еся ветви дере­вьев, пол­зу­щие по земле листья, разо­рван­ные кло­чья низ­ких осен­них туч, несу­щихся по небу, при­да­вили меня, испор­тили настро­е­ние, все­лили бес­по­кой­ство и тре­вогу. “Почему именно меня позвал о. Арсе­ний? – дума­лось мне. – Почему?” Он нико­гда не делал ничего напрасно. Думал, как помочь нам, его духов­ным детям, думал посто­янно и вел всех нас к Богу. Веро­ятно, и сей­час он позвал меня неспро­ста. Вчера была испо­ведь, сего­дня я при­ча­ща­лась, и вдруг мысль о 1952 годе словно прон­зила меня.

“Отец Арсе­ний! – вос­клик­нула я и оста­но­вила его. – Я должна ска­зать Вам”. И, зады­ха­ясь от воз­буж­де­ния, начала говорить.

Отец Арсе­ний, стоя почти рядом со мной, смот­рел на меня вни­ма­тельно и лас­ково. Выслу­шав пер­вые фразы моей испо­веди о про­шлом, он накло­нил голову, пере­кре­стился и, обра­ща­ясь ко мне, ска­зал: “Не рас­ска­зы­вайте! Не надо! Грех Ваш боль­шой, но грех Гос­подь про­стил Вам, снят с Вас о. Геор­гием на испо­веди. Не повторяйте”.

Я пла­кала, обли­ва­ясь сле­зами, пыта­лась про­дол­жать и вся дро­жала от внут­рен­него страха, сму­ще­ния и стыда.

“Не надо! Я понял все. То, что не рас­ска­зали мужу, это и плохо и хорошо. Он любит Вас, а ска­зан­ное могло бы глу­боко его ранить и при­ве­сти к боль­шим непри­ят­но­стям в семье, но он и так все знает. Грешны мы все, помните о своем грехе перед Гос­по­дом и семьей. Моли­тесь и моли­тесь, про­сите про­ще­ния. Я также буду молиться вме­сте с Вами. Глав­ное, что реши­лись рас­ска­зать отцу духов­ному. Правда очи­щает чело­века, и осо­бенно ска­зан­ная на испо­веди. Пой­демте”, – и бла­го­сло­вил меня.

Мы углу­би­лись неда­леко в лес и повер­нули к дому. Так же сви­реп­ство­вал поры­ви­стый и холод­ный ветер, гну­лись изви­ва­ю­щи­еся ветви, ползли по земле и шур­шали опав­шие листья, мета­лись по небу космы свин­цо­вых обла­ков, но ко мне при­шло спо­кой­ствие, то спо­кой­ствие, кото­рого я не имела с 1952 года, и сей­час эта мечу­ща­яся, мрач­ная погода больше не пугала, не томила мою душу. Отец Арсе­ний, идя домой, был ожив­лен, радо­стен. Пока мы шли, он гово­рил о пока­я­нии и как-то по-осо­бому рас­ска­зы­вал мне о житии Марии Еги­пет­ской. Каж­дое ска­зан­ное им слово имело для меня зна­че­ние и несло в себе глу­бо­кий смысл.

Дома о. Арсе­ний весь день был какой-то свет­лый и молит­вен­ный, он много рас­ска­зы­вал нам о людях, встре­чен­ных им в жизни лагер­ной, гово­рил тек­сты из Еван­ге­лия и свя­тых отцов. Гово­рил о гре­хах неис­по­ве­дан­ных и молитве. Осо­бенно много рас­ска­зы­вал о силе молитвы по вза­им­ному уго­вору и вспом­нил, как несколько раз молился в лагере и про­сил о спа­се­нии дру­зей своих, а сидев­ший здесь же за сто­лом отец Алек­сей, назы­ва­е­мый мно­гими заглазно “Алеша-сту­дент”, ска­зал: “Отец Арсе­ний! А наше спа­се­ние в кар­цере, когда сов­мест­ная молитва явила чудо?!”

Помню слова о. Арсе­ния, что молитва двух или трех чело­век, дого­во­рив­шихся про­сить об одном деле, если эта молитва идет от глу­бо­кой веры и чистого сердца, все­гда сильна перед Гос­по­дом и Мате­рью Божией.

“Грех, – гово­рил о. Арсе­ний, – для боль­шин­ства людей неиз­бе­жен, так как чело­век живет на земле, но самое основ­ное в жизни – отно­ше­ние чело­века к Богу, обра­ще­ние к Нему через молитву искрен­нюю, нефор­маль­ную. Пока­я­ние, испо­ведь, созна­ние гре­хов­но­сти и совер­ше­ние доб­рых дел, любовь к людям, живот­ным, природе”.

“Надо посто­янно пом­нить, – гово­рил о. Арсе­ний, – слова Писа­ния: “Мне отмще­ние, и Я воз­дам” (Рим. 12:19).

Чув­ство мести не должно посе­щать нас, если оно при­хо­дит, надо бороться с ним молит­вой, вос­по­ми­на­ни­ями жизни свя­тых отцов наших, о том, как они боро­лись с этой стра­стью и побеж­дали ее”.

Когда жажда мести одо­ле­вает нас, о. Арсе­ний сове­то­вал встать на место того чело­века, кото­рому ты хочешь мстить, и тогда ста­нет понятно без­рас­суд­ство твоих желаний.

В этот же вечер он гово­рил о вни­ма­нии к людям и о том, что надо уметь слу­шать чело­века, рас­ска­зы­ва­ю­щего о своем горе, и, даже если тебе непо­нятны его поступки, надо посмот­реть на его жизнь его гла­зами, вник­нуть, но не осуж­дать. Жизнь настолько сложна, что чело­век в боль­шин­стве слу­чаев не знает, как он поступит.

Говоря, о. Арсе­ний часто и подолгу смот­рел на меня и, каза­лось, всю душу мою видел в эти моменты.

Грех, совер­шен­ный мною, не исчез, он остался. Испо­ве­дью и пока­я­нием я не сняла его, и ответ за соде­ян­ное при­дется дер­жать на Суде Гос­под­нем, но испо­ведь и пока­я­ние дали мне воз­мож­ность пол­но­стью осо­знать поступки мои, и в при­зна­нии отцу духов­ному как бы при­гвоз­дили к позор­ному столбу и этим облег­чили мое смя­те­ние душев­ное и дали понять ничтож­ность себя самой.

Про­ща­ясь со мною и бла­го­слов­ляя, о. Арсе­ний ска­зал: “Все­гда помните и моли­тесь, про­сите и про­сите про­ще­ния. Гре­хов­ность свою перед мужем не забы­вайте и мно­гое про­щайте ему”.

Уез­жала я успо­ко­ен­ная. В дороге и дома долго думала и пыта­лась понять, откуда знал о. Арсе­ний об испо­веди у о. Геор­гия, я нико­гда и никому не гово­рила об этом. Вели­кий про­ви­дец душ чело­ве­че­ских был о. Арсе­ний, взгля­дом своим про­ни­кал и читал он самое сокро­вен­ное и тай­ное, что у тебя имелось.

Отец Арсе­ний ушел, оста­вив нас оси­ро­тев­шими, умер муж, перед кото­рым я была вино­вата, ушли дети, появи­лось много вре­мени для вос­по­ми­на­ний и раз­мыш­ле­ний, и я решила рас­ска­зать о той огром­ной помощи и духов­ной силе, кото­рую пере­дал о. Арсе­ний всем нам.

Записка

Дали мне записку для пере­дачи о. Арсе­нию, и я ее в дороге поте­ряла. Когда? Где? Не могла понять. Обна­ру­жила потерю только по приезде.

Рас­те­ря­лась, раз­вол­но­ва­лась и прямо, как теперь гово­рят, сходу стала гово­рить об этом о. Арсе­нию. Знала я, что записка очень важ­ная, чело­век, писав­ший ее, очень ждал ответа, но что было в записке, я не знала и даже при­бли­зи­тельно не могла рас­ска­зать о содержании.

Отец Арсе­ний выслу­шал меня, заду­мался и ска­зал: “И в этом Гос­подня воля”.

На сле­ду­ю­щий день я уез­жала, бла­го­слов­ляя меня, о. Арсе­ний дал мне письмо и ска­зал улы­ба­ясь: “Это уж не теряйте”.

Я уехала и сразу же по при­езде пошла к М…е и, перед тем, как пере­дать ей письмо, при­зна­лась, что ее записку поте­ряла. М…е очень рас­стро­и­лась и даже запла­кала, но, про­чтя письмо о. Арсе­ния, неска­занно обра­до­ва­лась и про­сле­зи­лась, но теперь уже от радо­сти, повто­ряя при этом одну и ту же фразу несколько раз: “Гос­поди, Гос­поди! Какая радость! Отец Арсе­ний напи­сал мне пол­ный ответ на мою записку. Пони­ма­ешь, все, все напи­сал. Ты же сме­ешься, что не пере­дала записку. Откуда же он узнал о моих бедах?”

И я тоже поду­мала – откуда?

Панихида

Утром о. Арсе­ний слу­жил обедню. В суб­боту при­е­хали трое, а с ноч­ным поез­дом – четверо.

При­ча­стив всех нас, испо­ве­до­вав­шихся, окон­чив обедню, о. Арсе­ний ска­зал, что мы, если хотим, можем идти пить чай в ком­нату Надежды Пет­ровны, а он при­дет через час, так как будет слу­жить панихиду.

Мы не ушли. Отец Арсе­ний начал слу­жить пани­хиду о ново­пре­став­лен­ном Кирилле, слу­жил и пла­кал. Вся пани­хида была пла­чем души, насто­я­щим над­гроб­ным рыда­нием. Пла­чем о близ­ком, ушед­шем друге. Не было нас, никого не было во время службы, а была бес­пре­дель­ная молитва о мило­сти, про­ще­нии, об упо­ко­е­нии умер­шего раба Кирилла.

Кто был ново­пре­став­лен­ный, никто из при­сут­ству­ю­щих не знал, но мы пони­мали, что это был друг, и люби­мый друг, о. Арсения.

Кон­чив слу­же­ние и пере­одев­шись, о. Арсе­ний, груст­ный, пошел с нами пить чай. Раз­го­вор не вязался, пили чай молча, о. Арсе­ний тоже мол­чал, а мы вре­ме­нами еле слышно пере­шеп­ты­ва­лись, потом о. Арсе­ний ушел в свою ком­нату, а мы оста­лись сидеть.

Часа в три при­несли теле­грамму на имя о. Арсе­ния: “21-го марта с. г., 7 утра скон­чался Кирилл, сер­деч­ная недо­ста­точ­ность. Сын Игорь”.

Теле­грамма при­шла из Ярославля.

Про­чтя теле­грамму, сразу вспом­нился мно­гим из нас Кирилл Сер­ге­е­вич, доб­рый и хоро­ший чело­век, быв­ший с о. Арсе­нием в одном из лагерей.

Все мы, сидев­шие, взгля­нув друг на друга, поду­мали, каким надо быть про­вид­цем (может быть, это и не то слово), чтобы духом узнать о смерти духов­ного сына.

Велика сила Твоя, Гос­поди, в избран­ных детях Твоих.

Я разношу письма. Запись О....р

Про­жив у о. Арсе­ния больше двух недель, Наташа воз­вра­ти­лась и при­везла целую пачку писем, кото­рые надо было срочно раздать.

Поло­вину писем пору­чили раз­не­сти мне.

Время было тре­вож­ное, шел 1936 г., мно­гих из наших аре­сто­вали, чув­ство­ва­лось, что за остав­ши­мися уста­нов­лена слежка, поэтому раз­носка писем была довольно опасной.

Наташа рас­ска­зы­вала, что когда она жила у о. Арсе­ния, то за домом явно сле­дили, а хозяйку и мно­гих сосе­дей вызвали в рай­от­дел и спра­ши­вали, кто при­ез­жает, пишет, оста­нав­ли­ва­ется и слу­жит ли он дома.

“Когда ехала я в поезде в Москву, у меня было такое ощу­ще­ние, что кто-то посто­янно ходит за мной. Ехала в общем вагоне, на стан­ции сели несколько чело­век, но вни­ма­ние мое при­влекла только одна жен­щина, бес­пре­рывно вер­тев­ша­яся около той части вагона, где была я.

Всю дорогу думала – как быть с пись­мами, если возь­мут меня, но ничего при­ду­мать не могла и поло­жи­лась тогда на слова о. Арсе­ния, когда он бла­го­сло­вил меня при про­ща­нии: “Гос­подь мило­стив. Он сохра­нит Вас, Он будет с Вами, ничего не бой­тесь! Все будет хорошо!”

Вышла в Москве из поезда и сразу почув­ство­вала, что за мной никто не сле­дит. Успо­ко­и­лась и без вся­кой тре­воги пошла домой. Нерв­ное напря­же­ние спало, и поду­ма­лось, что все это мне казалось”.

Так гово­рила Наташа по при­езде, пере­да­вая мне письма. Мы раз­ло­жили письма на столе и стали раз­би­рать, рас­кла­ды­вая по извест­ным нам име­нам. Ноче­вала я у Наташи, и поло­вину ночи про­го­во­рили об о. Арсе­нии, его пору­че­ниях, о том, как он живет.

В семь утра вышла я из дома. Было вос­кре­се­нье, народу на ули­цах почти не было, попа­да­лись ред­кие про­хо­жие. Шла я радост­ная, воз­буж­ден­ная. Полу­чен­ное мною письмо от о. Арсе­ния при­несло мне много хоро­шего, все­лило уве­рен­ность, и преж­ние мои неустро­ен­но­сти сразу улеглись.

Ото­шла я от дома мет­ров пять­де­сят и почув­ство­вала, что за мной идут. Обер­ну­лась – жен­щина. Воз­никла мысль – сле­дят! Решила про­ве­рить, пошла быст­рее и свер­нула в бли­жай­ший пере­улок. Шаги не отста­вали, я опять свер­нула у сле­ду­ю­щего пере­улка, жен­щина по-преж­нему шла за мной. Стало непри­ятно и страшно. Заще­мило сердце, ноги пере­стали пови­но­ваться, и я рас­те­ря­лась. Письма со мной, если возь­мут, то под­веду мно­гих. Дошла я до конца квар­тала, свер­нула опять за угол и пере­шла на дру­гую сто­рону улицы. Жен­щина упорно шла за мной, дер­жась на рас­сто­я­нии 50–70 вет­ров. Было ясно, что сле­дят. Воз­никла мысль бро­сить письма куда-нибудь и бежать, но их, веро­ятно, най­дут, а меня знают, ведь я шла от Наташи.

Пере­бо­ров рас­те­рян­ность и взяв себя в руки, я начала молиться. Сперва сби­ва­ясь, но потом сосре­до­то­чи­лась. Пошла не спеша.

Может быть, это было и дерз­но­венно, но я, молясь Матери Божией, ска­зала: “Матерь Божия! На Тебя упо­ваю и на Твою только помощь наде­юсь. Возьми меня под защиту Свою, вру­чаю себя Тебе! Помоги!”

Иду и молюсь, воз­ло­жив все на Матерь Божию. Про­шел страх, тре­вога, и на душу легла уве­рен­ность – я не одна. Охра­няет меня Матерь Божия, если что и будет, то во всем воля Божия. Что бы ни было! Все зави­сит от Тебя, Бого­ро­дица, как Ты велишь, так и будет. Иду уве­ренно, ничего не боясь, а шаги пре­сле­ду­ю­щей меня жен­щины сту­чат, сту­чат сзади. Пошла я еще тише и, пони­мая без­вы­ход­ность моего поло­же­ния и воз­ло­жив в молитве все упо­ва­ние свое на Матерь Божию, обрела уве­рен­ность и спо­кой­ствие еще больше. Иду и молюсь, даже не заме­чаю, где иду. Одна мысль, одно про­ше­ние – к Бого­ро­дице, но слышу, что меня дого­няют шаги. Дошла до пере­се­че­ния улиц, завер­нула за угол, пере­кре­сти­лась и вижу – идет рядом со мной жен­щина моих лет. Так же, как я, одета, все в точ­но­сти, пла­ток лег­кий на голове, пальто, сумочка. Идет рядом, впол­обо­рота ко мне лицом. Лицо мне до удив­ле­ния зна­ко­мое, но свет­лое, оза­рен­ное необыч­ным светом.

Взгля­нула я, и больше на Ее лицо смот­реть не могла, так оно было светло и пре­красно. Идем рядом, я молюсь, раду­юсь, что со мной необы­чай­ная Спут­ница, но, что за Спут­ница, не знаю, а шаги за спи­ной по-преж­нему сту­чат. Про­шли до сле­ду­ю­щего пере­крестка, и моя Спут­ница, обер­нув­шись ко мне, ска­зала пове­ли­тельно, строго: “Оста­но­ви­тесь и стойте. Я пойду впе­ред”. Ска­зала строго, а лицо полно доб­роты и света. Оста­но­ви­лась я, а Она – Спут­ница пошла впе­ред. Одеж­дой, ростом, фигу­рой на меня пол­но­стью похожа. Странно мне пока­за­лось это, но я оста­но­ви­лась. Жен­щина, что шла за нами, дошла до меня, огля­дела с ног до головы потоп­та­лась, но было такое впе­чат­ле­ние, что она на меня смот­рит с удив­ле­нием. Обо­шла меня сто­ро­ной и побе­жала за моей Спут­ни­цей, а Та быстро шла вперед.

У жен­щины, что сле­дила за мной, когда она нена­ви­дя­щим взгля­дом огля­ды­вала меня, лицо было злоб­ным и тем­ным, каза­лось, вся она пере­пол­нена нена­ви­стью ко всему живущему.

Я сто­яла, не имея сил сдви­нуться с места, и смот­рела, как впе­реди шла моя Спут­ница, похо­жая на меня одеж­дой, а за Ней – жен­щина-агент, шед­шая до этого за нами. Дойдя до пере­крестка, завер­нули они за угол и скры­лись, я очну­лась и, молясь, пошла в обрат­ную сто­рону и к часам двум раз­несла все письма.

“Кого послала мне в помощь Матерь Божия? Кого?” – посто­янно думала я. Но это была Ее бла­го­дат­ная и вели­кая помощь.

Через год меня аре­сто­вали, допра­ши­вали несколько раз, сле­до­ва­тель настой­чиво доби­вался, что за Жен­щина шла рядом со мной и куда Она или я скры­лись. Вызы­вали даже жен­щину-агента, рас­ска­зав­шую: “Иду я, това­рищ лей­те­нант, за ней сле­дом, а она все пет­ляет и за углы заска­ки­вает, смотрю – на углу ул. Каза­кова кто-то стоит, подо­шла, и задво­и­лось у меня в гла­зах. Обе одеты оди­на­ково, точка в точку, в плат­ках, в ботин­ках, пальто, сумка, повадка при походке, наклон головы. Пошла я за ними и понять не могу, какую я от дома вела, а какая на углу появи­лась. Смотрю – одна оста­но­ви­лась, а дру­гая быстро впе­ред идет, я поду­мала да и пошла за ухо­дя­щей. Шла, шла минут десять, а потом она у меня посреди улицы вдруг исчезла. Я Вам, това­рищ лей­те­нант, и тогда и сей­час правду говорю – прямо так и исчезла. Вы спро­сите, пусть при­зна­ется, как сде­лала? Словно в цирке”.

Что я могла отве­тить? Сле­до­ва­тель кри­чал, даже на одном допросе бил, а я все мол­чала и отве­чала: “Не знаю”, – бес­пре­рывно молясь Матери Божией, и нако­нец не выдер­жала и ска­зала: “Никуда я не пря­та­лась и не исче­зала, это меня Матерь Божия спа­сала, я шла и всю дорогу Ей моли­лась”. Сле­до­ва­тель на это засме­ялся, но бить перестал.

При­го­воры в эти годы были суро­вые, но и здесь помогла мне Бого­ро­дица, дали мне только высылку на три года за сто кило­мет­ров от Москвы, что было самым малым наказанием.

Кого послала Матерь Божия в ответ на мою молитву? Сама ли при­шла и увела сле­див­шую за мной жен­щину, или послала кого-то из свя­тых, или Ангела моего хра­ни­теля. Но реально видела я чудес­ную свою Спут­ницу, слу­шала Ее голос, про­ис­шед­шее зафик­си­ро­вано в про­то­коле допроса.

Отца Арсе­ния при­шлось мне уви­деть только в 1958 году. Рас­ска­зала я ему и спро­сила, что это было? И о. Арсе­ний ска­зал: “По молит­вен­ной просьбе Вашей ока­зала Вам вели­кую милость Пре­свя­тая Бого­ро­дица, наша Заступ­ница и Охра­ни­тель­ница от бед и напа­стей. Чудо и боль­шая милость была явлена Вам и мне, ибо, сохра­нив письма, отвела Она от мно­гих и мно­гих аре­сты, ссылки и лагеря.

Слава Тебе! Гос­поди! Слава Тебе! Пре­свя­тая Бого­ро­дица, спаси нас. С ико­ной Казан­ской Божией Матери нико­гда не рас­ста­вай­тесь. Моли­тесь перед ней чаще”.

Вос­по­ми­на­ния А. В. Р‑ой.

Лена

Я при­е­хал к о. Арсе­нию рас­ска­зать о своих делах, поис­по­ве­до­ваться и полу­чить советы о мно­гих жиз­нен­ных вопро­сах, вол­но­вав­ших меня, но он был болен, и мне при­шлось про­жить несколько дней у госте­при­им­ной Надежды Пет­ровны, дожи­да­ясь, когда о. Арсе­ний попра­вится и смо­жет при­нять меня.

На вто­рой день при­е­хали двое, ока­зав­ши­еся мужем и женой. Юрию Алек­сан­дро­вичу было около сорока лет, а Елене Сер­ге­евне лет трид­цать пять. Оба высо­кие, инте­рес­ные, несколько шум­ные и подвиж­ные, но внут­ренне уди­ви­тельно еди­ные во всем, что каса­лось веры, жизни и отно­ше­ния к людям.

Они мне понра­ви­лись. На дру­гой день я вме­сте с ними пошел по ста­рин­ным церк­вам, мона­сты­рям и музеям. Раз­го­во­ри­лись, и вече­ром я, как-то неза­метно для себя, рас­ска­зал, какими путями при­шел к церкви, и, закон­чив, довольно бес­тактно почему-то спро­сил своих новых зна­ко­мых: “А как вы при­шли к церкви?” Юрий Алек­сан­дро­вич посмот­рел на жену и ска­зал: “Да вот, через неё”, – и оба чему-то рассмеялись.

“Может быть, рас­ска­жете?” – опять спро­сил я, но Юрий с Леной рас­те­рянно пере­гля­ну­лись и пере­вели раз­го­вор на дру­гую тему.

Тре­тий день сов­мест­ной жизни у Надежды Пет­ровны еще больше сбли­зил нас. Нако­нец о. Арсе­ний попра­вился настолько, что смог гово­рить с нами. Про­жили мы еще два дня, и Надежда Пет­ровна, как все­гда нака­нуне отъ­езда, устро­ила для всех живу­щих чай, назы­ва­е­мый “про­щаль­ным”.

Отец Арсе­ний даже под­нялся с постели, вышел из своей ком­наты и сел с нами за стол. Врач Ирина, духов­ная дочь отца Арсе­ния, спе­ци­ально при­е­хав­шая из Москвы для ухода и лече­ния, вни­ма­тельно сле­дила за каж­дым его шагом и дви­же­нием. Отец Арсе­ний рас­спра­ши­вал нас всех о Москве, ново­стях и сам много рас­ска­зы­вал нам инте­рес­ного и нуж­ного. С осо­бой при­вет­ли­во­стью смот­рел он на Юрия и гово­рил с ним и вдруг в сере­дине одного раз­го­вора ска­зал, обра­ща­ясь к Юрию и Лене: “Напрасно не рас­ска­зали, как при­шли к церкви, обя­за­тельно рас­ска­жите или напи­шите и пере­дайте Алек­сан­дру Алек­сан­дро­вичу (так зовут меня). Обя­за­тельно напи­шите и пере­дайте”, – повто­рил о. Арсений.

Мы были удив­лены тем, что о. Арсе­ний знал о моем вопросе к Юрию и о том, что он не ответил.

В Москве Юрий и Лена стали частыми гостями в нашем доме, а мое собра­ние ста­ро­пе­чат­ных книг искренне заин­те­ре­со­вало их и при­вело в вос­торг. Месяца через два после встречи у о. Арсе­ния Юрий сму­щенно пере­дал мне свои записки, кото­рые я, с раз­ре­ше­ния его и Лены, даю вам читать. Про­чтите! Этого хотел и о. Арсений.

“…Кон­чил я деся­ти­летку, посту­пил в инсти­тут, стал сту­ден­том. Спорт, книги, театр, туризм были моими увле­че­ни­ями. Про­во­дил время весело, без­думно, бес­печно, но учился хорошо и после окон­ча­ния инсти­тута был остав­лен аспи­ран­том. Через три года защи­тился, стал кан­ди­да­том наук и, пре­ис­пол­нен­ный соб­ствен­ного досто­ин­ства, ушел на иссле­до­ва­тель­скую работу, как теперь гово­рят, в “поч­то­вый ящик”. Работа инте­ре­со­вала и увле­кала. Раньше кани­кулы, потом отпуска и выход­ные дни про­во­дил в тури­сти­че­ских похо­дах и поезд­ках. Собрал боль­шую биб­лио­теку и все стре­мился и стре­мился куда-то. Чего-то мне все­гда не хва­тало. В своих иска­ниях искал нового, прекрасного.

Бывало, идешь похо­дом в горах, перед тобой рас­сти­ла­ется без­гра­нич­ный мир гор, воз­духа, обла­ков, аль­пий­ских лугов, осен­них лесов, покры­тых баг­ря­ным листом, и хао­ти­че­ского нагро­мож­де­ния скал. Про­зрач­ная дымка покры­вает дале­кие горы, на всем лежит печать таин­ствен­но­сти, вели­ча­во­сти и кра­соты, до боли в душе подав­ля­ю­щей тебя необъ­ят­но­стью и совер­шен­ством. Хоте­лось покло­ниться при­роде, побла­го­да­рить ее за кра­соту, пода­рен­ную чело­веку. Наши дре­му­чие север­ные леса застав­ляли меня погру­жаться в рус­скую сказку и чув­ство­вать себя бес­по­мощ­ным пиг­меем, зате­рян­ным среди великанов.

На при­ва­лах пели песни, в пяти­де­ся­тых: “Куз­не­чик – колен­ками назад”, “Фли­бу­стьеры”, “Шагай впе­ред, хозяин ты земли” и мно­гое дру­гое. Время про­хо­дило весело, инте­ресно, но при­ез­жал домой и начи­нал ощу­щать внут­рен­нюю пустоту, неудо­вле­тво­рен­ность, тоску.

Любил несколько раз и каж­дый раз думал, что искренне, но про­хо­дило время, и насту­пало охла­жде­ние, безразличие.

Горе при­нес мно­гим, да и сам бывало стра­дал от отча­я­ния, но думал только о себе, а о чужих пере­жи­ва­ниях не заду­мы­вался. Ино­гда любовь при­хо­дила, словно вне­зап­ный при­ступ тяже­лой болезни – тря­сет, глох­нешь и ничего не видишь, а то впол­зала любовь серень­кая, нуд­ная и тяну­лась, лишь занять время.

Вот так и шла моя жизнь, внешне удач­ли­вая, инте­рес­ная, но внут­ренне пустая, и это я вре­ме­нами сознавал.

Рабо­тала у нас в кон­струк­тор­ском отделе девушка, инже­нер-кон­струк­тор, лет два­дцати пяти. Спо­соб­ная, воле­вая, упор­ная. Звали ее сослу­живцы Елена Сер­ге­евна. Рас­ска­зы­вали, что когда при­шла в отдел рабо­тать, то стали звать ее: “Ленка, Лена”, но очень серьезно она ска­зала: “Зачем так сложно, зовите про­сто Елена Сер­ге­евна”, – и отучила. Я с ней по работе часто встре­чался, но вни­ма­ния как на жен­щину не обра­щал. Лена не каза­лась мне неин­те­рес­ной, но серьез­ность и собран­ность ста­вили ее в моих гла­зах в поло­же­ние эта­кого “синего чулка”. Про­ра­бо­тал с ней около года и все не замечал.

Собра­лись на экс­кур­сию в Ростов Север­ный, бывал я там несколько раз, но поехал, потому что мои все­гдаш­ние спут­ники справ­ляли чей-то день рож­де­ния, а я не захо­тел там быть.

В семь часов утра собра­лись в экс­кур­си­он­ном авто­бусе, он был запол­нен в основ­ном пожи­лыми людьми, моло­дых сидело всего чело­века четыре, в числе кото­рых была и Лена. При­е­хали. Пошли, как все­гда, по хра­мам, музеям. Экс­кур­со­вод рас­ска­зы­вает, но Елена Сер­ге­евна ходит в отда­ле­нии одна и вни­ма­тельно рас­смат­ри­вает иконы, фрески, храмы. Я экс­кур­со­вода тоже не слу­шал. Подо­шел к Лене и ска­зал: “Вы послу­шайте. Очень инте­ресно”. – “Мне неин­те­ресно, я по-сво­ему вос­при­ни­маю древ­нее рус­ское искусство”.

Пошли по музею. Рас­ска­зы­вает почти так же, как экс­кур­со­вод, но в инто­на­ции, оттен­ках слы­шится что-то дру­гое. Иконы, жизнь свя­тых, эпи­зоды из рус­ской исто­рии зазву­чали в ее рас­сказе какой-то дру­гой жиз­нью: мягче, теп­лее, искрен­нее, и на перед­нем плане выяви­лось отно­ше­ние веру­ю­щего чело­века к вере, Богу, и все это пре­лом­ля­лось через душу веру­ю­щего. Когда пошли по хра­мам, Елена Сер­ге­евна ожи­ви­лась, и ростов­ские фрески в ее рас­сказе рас­кры­лись для меня по-новому.

Фрески, иконы, архи­тек­туру хра­мов под­няла она на сту­пень оду­хо­тво­рен­но­сти, вели­че­ствен­но­сти, свя­зав все с верой и жиз­нью нашего народа, его прошлым.

Заин­те­ре­со­вала меня Елена Сер­ге­евна. На работе стал под­хо­дить к ней, раз­го­ва­ри­вать. Съез­дили в Суз­даль, Углич, и поездки эти дали мне много нового. Спро­сил – как ей уда­лось узнать так подробно о древ­не­рус­ском искус­стве. Отве­тила: “Инте­ре­со­ва­лась, читала”. Дальше – больше. Начал уха­жи­вать без осо­бого инте­реса. Дума­лось, скоро достанется.

Про­во­жал как-то вече­ром и обнял, грубо, сильно, и поце­ло­вал. Оттолк­нула, вырва­лась, ушла. Заело это меня. Пытался на работе подойти, заго­во­рить. Не раз­го­ва­ри­вает, мол­чит, избе­гает. После работы дого­нял и пытался заго­во­рить, мол­чит. Не стала одна ходить. Ска­зала мне только: “Не ожи­дала, что Вы такой гру­бый. Не искус­ством Вам зани­маться! Показ­ное, наиг­ран­ное все у Вас!”

В инсти­туте сослу­живцы, осо­бенно жен­щины, кото­рые все заме­чают, под­сме­и­ва­лись надо мною, видя мою при­вя­зан­ность к Лене, и гово­рили мне: “Вот она без­от­вет­ная любовь-то, Юрий Алек­сан­дро­вич, и до Вас дошла”.

Нача­лось лето, уехал я на юг в отпуск. Встре­тился там с одной зна­ко­мой, горы, палатки, походы… Увлекся, и Лена как-то забы­лась. При­е­хал в Москву и чув­ствую, не могу без Елены Сер­ге­евны, нужна она мне как воз­дух. Опять пытался гово­рить, про­во­жать – все без­ре­зуль­татно. Мол­чит, не отве­чает. Гово­рит только на работе по делам, и то одно­сложно. Один раз хотел заго­во­рить с ней на улице. Иду за ней. Вошла в метро, дое­хала до одной стан­ции. Вышла и пошла пере­ул­ками, я в отда­ле­нии иду за ней, дошла до церкви и, войдя, стала про­хо­дить между моля­щи­мися впе­ред. Про­шла и встала около какой-то иконы, потом я узнал, что Нико­лая Чудо­творца. Пере­кре­сти­лась несколько раз и запела вме­сте с хором. Я встал в сто­роне и наблю­даю. Лицо пре­об­ра­зи­лось, посвет­лело и стало сосре­до­то­чен­ным. Такую Лену я нико­гда не видел.

С этого раза каж­дую суб­боту начал, таясь, ходить в эту цер­ковь. Встану в сто­роне между моля­щи­мися и поти­хоньку наблю­даю за ней, но через месяца пол­тора Лена уви­дела меня. Хотел заго­во­рить, изви­ниться, но ничего не помо­гало, и вскоре ушла она из-за меня из инсти­тута. Сослу­живцы, и то это поняли.

Однако я про­дол­жал ходить в цер­ковь, меня инте­ре­со­вало, что застав­ляет совре­мен­ного чело­века верить? да еще такую девушку, как Лена. При­хожу, при­слу­ши­ва­юсь, ста­ра­юсь вник­нуть, понять бого­слу­же­ние. Мне каза­лось, можно инте­ре­со­ваться древ­ней архи­тек­ту­рой, живо­пи­сью, исто­рией, любить ста­рину, но как можно в наше время верить в Бога? Зачем? Да еще молиться. Сто­ять рядом с пен­си­о­не­рами, ста­ру­хами, слу­шать чте­ние свя­щен­но­слу­жи­те­лей, мало­по­нят­ное и невра­зу­ми­тель­ное. Поют, конечно, хорошо, но можно пойти в кон­церт­ный зал и услы­шать в испол­не­нии луч­ших пев­цов пре­крас­ный кон­церт, и при этом сидя среди доста­точно куль­тур­ной публики.

А здесь?

Мне захо­те­лось вник­нуть в при­роду совре­мен­ной веры. Узнать, что вле­чет и застав­ляет чело­века верить? Лена, уви­дев меня, пере­стала ходить в эту цер­ковь, я про­дол­жал, при­смат­ри­ва­ясь и изу­чая. Уви­дел, что стоят не одни ста­рики и ста­рухи, есть и моло­дежь. Рос­лые парни, оде­тые по-совре­мен­ному, моло­дые девушки, жен­щины с детьми, интел­ли­гент­ного вида муж­чины. Что могло при­ве­сти сюда Лену и этих людей? Что? Хоте­лось спро­сить, подойти, разговориться.

Вна­чале каж­дую суб­боту, а потом и в дру­гие дни при­хо­дил в цер­ковь. Вслу­ши­вался, пытался понять, но из общего строя бого­слу­же­ния пони­мал отдель­ные слова, фразы. Вду­мы­вался в смысл услы­шан­ного. Трудно, очень трудно разо­браться. Воз­никла мысль, что почти два тыся­че­ле­тия люди верили в Бога, Иисуса Хри­ста, Божию Матерь, моли­лись, покло­ня­лись, уми­рали за веру не потому, что кто-то обма­ны­вал их или они заблуж­да­лись, а потому, что, веро­ятно, вера в Бога явля­ется необ­хо­ди­мой потреб­но­стью чело­ве­че­ской души, необ­хо­ди­мо­стью. А может быть, это одно из тех пси­хо­ло­ги­че­ских или пси­хи­че­ских состо­я­ний чело­века, кото­рые еще недо­ста­точно изучены?

Чита­ются и поются молитвы “Ныне отпу­ща­еши раба Тво­его…”, “Свете тихий…”, “Бла­го­слови, душе моя, Гос­пода…”. Запо­ми­наю слова, при­хожу домой, запи­сы­ваю, вду­мы­ва­юсь и посте­пенно, как древ­няя над­пись, рас­шиф­ро­вы­ва­ются фразы и смысл. Мно­гое ста­но­вится понят­ным, но в голове еще пол­ный туман. Когда народ в храме поет, я тоже начи­наю петь, это под­ни­мает настро­е­ние, захва­ты­вает. Я ста­ра­юсь узнать как можно больше о хри­сти­ан­стве. Све­де­ний, почерп­ну­тых мною из книг по ико­но­писи, опи­са­нию ста­рин­ных хра­мов, ока­зы­ва­ется ничтожно мало. Начи­наю поиски. Достаю Еван­ге­лие, Биб­лию, книги доре­во­лю­ци­он­ных изда­ний о церкви, рас­спра­ши­ваю кое-кого из род­ствен­ни­ков и знакомых.

Что-то про­яс­ня­ется, но чте­ние Биб­лии запу­ты­вает, а мысли Еван­ге­лия понятны, добры, но в наше время слиш­ком уж наивны. Иду в биб­лио­теки, разыс­ки­ваю сочи­не­ния о рели­гии, но там все поно­сится, осме­и­ва­ется и руга­ется, и я чув­ствую лжи­вый, поверх­ност­ный под­ход к про­бле­мам веры, хотя кое-кто справ­ляет цер­ков­ные празд­ники. В церкви никого не знаю и спро­сить неудобно. Слу­чайно у одних род­ствен­ни­ков нахожу ста­рый учеб­ник – кате­хи­зис. С жад­но­стью читаю его, мно­гое про­яс­ня­ется, изло­же­ние сухое, тяже­лое, дере­вян­ное, казен­ное, но смысл неко­то­рых молитв и бого­слу­же­ний ста­но­вится поня­тен. Я уже знаю, что про­ис­хо­дит в храме во время бого­слу­же­ния, но в основ­ном вечерни и утрени, так как при­хожу на эти службы. Изу­чить, понять, осмыс­лить ста­но­вится моим увле­че­нием. Я вхожу в какой-то новый, ранее не извест­ный мне мир. Мир, как ока­зы­ва­ется, не отго­ро­жен­ный от совре­мен­ной жизни, а вклю­ча­ю­щий ее.

Я так же увле­ка­юсь путе­ше­стви­ями, при­ро­дой, но что-то новое, вошед­шее в мою жизнь, сде­лало ее осмыс­лен­ной, оду­хо­тво­рен­ной, запол­нен­ной, и в то же время мно­гое кажется мне стран­ным, несо­вре­мен­ным, наду­ман­ным. Лену уже давно не вижу. Несколько раз бывал в дру­гих церк­вах, но и там ее не видел. Больше полу­тора лет пона­до­би­лось мне, чтобы понять службу и постичь основ­ные пра­вила веры, но как я еще мало знал тогда!

Мно­гое из преж­него ушло, и новые инте­ресы вошли в мою жизнь. Отпуск про­вожу в Загор­ске. Сни­маю ком­нату и каж­дый день хожу в мона­стырь. Стою у раки пре­по­доб­ного и зна­ком­люсь со сту­ден­том Ака­де­мии. Он объ­яс­няет и помо­гает мно­гое понять, отве­чает на мои вопросы. Это счаст­ли­вая встреча. Нако­нец насту­пает день, когда я пони­маю, почему люди верят в Бога. Я при­шел в цер­ковь только для того, чтобы уви­деть Лену, но теперь при­хожу потому, что не могу не ходить. Верю ли я? Или при­вык к цер­ков­ной службе? Даже мне самому еще трудно отве­тить. Молитвы, чита­е­мые в церкви, я не про­сто слу­шаю, а вни­каю в их смысл и вре­ме­нами ловлю себя на том, что молюсь. Иду домой, а в душе еще долго живут слова молитвы, воз­гла­сов, пес­но­пе­ний. Про­шло почти два года, как я при­шел в пер­вый раз в цер­ковь из-за Лены. При­шел, дого­няя ее, потом стал ходить из любо­пыт­ства, сей­час хожу как верующий.

Пасха. Окон­чился Вели­кий пост. Идет утреня. Состо­я­ние тор­же­ствен­но­сти, радо­сти охва­ты­вает сто­я­щих в храме. Народ поет “Хри­стос вос­кресе из мерт­вых, смер­тию смерть поправ… ” Пою, конечно, и я. Всего меня пере­пол­няет необык­но­вен­ный вос­торг, душа стре­мится ввысь, хочется обнять все и вся. Нет уста­ло­сти, обид, нет тревог.

Кон­ча­ется заут­реня, отстояв обедню, иду к выходу. Народу много, пройти трудно, и я решаю выйти через левый выход храма. На сту­пень­ках стоит Лена. Не удив­ля­юсь встрече и говорю: “Хри­стос вос­кресе!” Лена поры­ви­сто под­ни­мает голову, смот­рит на меня. Брови радостно взле­тают, глаза сияют от внут­рен­него вос­торга, лицо счаст­ливо-взвол­но­ванно. Я, смотря на нее, повто­ряю: “Хри­стос вос­кресе, Лена!”. “Воис­тину вос­кресе!” – отве­чает Лена и неожи­данно тянется ко мне, и мы хри­сто­су­емся на сту­пень­ках храма. Спус­ка­емся по сту­пень­кам храма и идем вме­сте. Куда? Зачем?

Где-то из-за домов про­би­ва­ется рас­свет, город тих и спо­коен, воз­дух свеж и про­зра­чен. Я беру Лену под руку и говорю: “Лена! Два года я ходил в эту цер­ковь, вна­чале из-за Вас, потом из любо­пыт­ства, а теперь при­хожу, потому что верю”. И начи­наю рас­ска­зы­вать о себе. Говорю, говорю и говорю, а в душе по-преж­нему зву­чит пас­халь­ная служба, зву­чит “Хри­стос воскресе!”.

Лена идет молча и слу­шает, а я смотрю на нее и все еще про­дол­жаю гово­рить. Мы идем по ули­цам, пере­ул­кам, буль­ва­рам, не заме­чая, где идем. Веро­ятно, попа­да­ются про­хо­жие, но я не вижу их. Сей­час я весь в охва­тив­шей меня пас­халь­ной службе и, нечего скры­вать, полон радо­сти, что иду с Леной. Все сего­дня уди­ви­тельно хорошо. Пасха, жизнь, настро­е­ние и то, что я с Леной! Мне кажется, что я пере­ро­дился. Я иду и говорю Лене о Пасхе, о вере, о своей жизни и о ней самой, Лене. Она идет, опи­ра­ясь на мою руку, слу­шает и мол­чит, только вре­ме­нами взгля­ды­вает на меня. Мне ста­но­вится бес­по­койно и страшно от ее мол­ча­ния, и я, сжи­мая ее руку, говорю, теря­ясь и зады­ха­ясь: “Лена! Вы зна­ете, Лена? Вы зна­ете, что я хочу ска­зать Вам”, – начи­наю я тре­тий раз и никак не могу закон­чить фразу до конца.

Она не выры­вает руку и не оттал­ки­вает, а только смот­рит на меня боль­шими тем­ными гла­зами, потом опус­кает их и тихо про­из­но­сит: “Знаю!”

Про­хо­жие, веро­ятно, с удив­ле­нием смот­рят, как здо­ро­вый вер­зила на углу пере­улка обни­мает и целует девушку, а воз­можно, в этот ран­ний час и нет прохожих.

“Юрий! – гово­рит Лена. – Я знала, что ты по-преж­нему быва­ешь в церкви, теперь это будет наша общая цер­ковь”.

Я не отве­чаю, да, я про­сто обни­маю Лену, и мы идем дальше, а перед нами опять воз­ни­кает цер­ковь, из кото­рой мы ушли после обедни, в ней идет вто­рая обедня.

Вхо­дим. Мед­ленно про­хо­дим к иконе Божией Матери, при­кла­ды­ва­емся, молимся и уходим.

Лена гово­рит: “Идем к моей маме, она ждет меня после заутрени”.

Вот так я и при­шел к церкви. Все осталь­ное вам ясно и без моего рассказа.

Об о. Арсе­нии. Через мать Лены два года тому назад мы при­е­хали к нему пер­вый раз, а теперь я езжу и езжу, каж­дый раз унося от него ни с чем не срав­ни­мую радость пости­же­ния веры, настав­ле­ние и руко­вод­ство, как надо жить веру­ю­щему в нашем совре­мен­ном обществе.

Напи­сал Вам свой рас­сказ за один длин­ный вечер, напи­сал, заста­вив себя вспом­нить про­шлое, хотя оно и не такое уж про­шлое, женаты мы с Леной только четыре года. Юрий”

Корсунь-Ерши

1963–1971 гг.

В 1932 году аре­сто­вали меня, Юлю и Соню. В эти годы в основ­ном брали веру­ю­щих, или, как тогда назы­вали, церковников.

Мы трое при­шли к о. Арсе­нию девоч­ками, к моменту аре­ста мне было 23, Юле и Соне по 24 года. Дру­жили и всюду бывали вме­сте – в церкви, в гостях, в теат­рах, поезд­ках, музеях.

Сидели в одной камере в Бутыр­ках, камера была боль­шая, чело­век на сорок, почти все цер­ков­ники и, в основ­ном, моло­дежь. Про­дер­жали три недели, вызы­вали два раза к сле­до­ва­телю, вызвали тре­тий раз, зачи­тали при­го­вор – высылка из Москвы на четыре года. При­го­вор был какой-то стран­ный, всех при­го­ва­ри­вали на три года высылки, сле­ду­ю­щая сту­пень была – лагерь. Выпу­стили и пред­ло­жили ехать в Архан­гельск, а там, мол, назна­чат место житель­ства. Я учи­лась на чет­вер­том курсе меди­цин­ского инсти­тута, Юля рабо­тала на фаб­рике швеей, а Соня чер­теж­ни­цей в каком-то кон­струк­тор­ском бюро.

Дома плач, мама с папой бро­си­лись хло­по­тать, про­сить, но все ока­за­лось без­ре­зуль­тат­ным, так же было и у Юли с Соней. Через десять дней выехали мы в Архан­гельск и дое­хали без при­клю­че­ний. Яви­лись в НКВД, дали нам направ­ле­ние в рай­центр, назва­ния кото­рого раньше мы и не слышали.

По Север­ной Двине под­ня­лись вверх на две­сти кило­мет­ров, от при­стани добра­лись на лоша­дях и ока­за­лись в нашем рай­цен­тре. Пока ехали на паро­ходе, уви­дали, что кру­гом голод, мага­зины пустые, хлеба не про­дают, висят только хомуты, дуги и постромки. В дороге пита­лись тем, что взяли с собой из Москвы.

После дол­гих уго­во­ров раз­ре­шили пере­но­че­вать в кори­доре “дома кре­стья­нина”, утром пошли в рай­от­дел. Раз­го­воры шепо­том, слухи одни страш­нее дру­гих. При­шли к упол­но­мо­чен­ному, оче­редь ссыль­ных. Крик, ругань, матер­щина, только не бьют. Кого на лесо­за­го­товки, кого на сплав или стро­ить дороги, всех без раз­бора: муж­чин, жен­щин, моло­дых, ста­ри­ков. Страшно, молимся про себя.

Подо­шли, подаем доку­менты, что-то хотим ска­зать. Взгля­нул искоса и зашелся в крике – “кон­тра”, “про­сти­тутки”, и через слово матерщина.

Юля высо­кая, кра­си­вая, насто­я­щая рус­ская кра­са­вица, посмот­рел на нее и чуть бить не стал. Кри­чит: “Сво­лочь! Отъ­елась на рабо­чих харчах!”

Доку­менты ото­брал и ушел куда-то. В оче­реди гово­рят: “В лес, девушки, пошлют, на смерть, а тебя, высо­кая, к началь­ству в кро­вать” (это про Юлю).

Гос­поди, Гос­поди! Чего мы только не натер­пе­лись! При­шел упол­но­мо­чен­ный, бумаги под­пи­саны, бро­сает их нам и опять в крик: “Сего­дня же вон из города”, – и пошла ругань.

Взяли бумаги, у всех троих направ­ле­ние в село Кор­сунь. Стали искать под­воду. Рас­спра­ши­ваем, где Кор­сунь, гово­рят, верст два­дцать от рай­цен­тра. Бегали, искали и только к сере­дине дня нашли воз­чика с двумя ящи­ками на возу. Зало­мил с нас немыс­ли­мую цену, что-то около трид­цати руб­лей. Выхода нет, согла­си­лись. Воз­чик был пьян, всю дорогу ругался, пытался при­ста­вать то к Юле, то к Соне, меня назвал хво­ро­бой и пре­не­бре­жи­тельно мах­нул рукой. Два или три раза телега опро­ки­ды­ва­лась в грязь, под­ни­мали телегу, ящики, соби­рали упав­шие вещи и совсем рас­кис­шего воз­ницу. С неве­ро­ят­ным тру­дом про­ехали около десяти верст и зано­че­вали в какой-то деревне. Утром тро­ну­лись, но у Юли про­пал узел с одеж­дой, искали долго, не нашли и поехали дальше. Выез­жали, воз­чик был мра­чен и трезв, но по дороге опять захме­лел, видимо, неза­метно выпил. На одном из пово­ро­тов воз опро­ки­нулся, и Юлин узел с одеж­дой ока­зался ста­ра­тельно зары­тым на телеге под сено.

К вечеру вто­рого дня добра­лись до нашей Кор­суни. Ткну­лись в один дом, вто­рой, тре­тий – хозя­ева не пус­кают. Воз­чик сбро­сил наши вещи и уехал. Моро­сил дож­дик, густой тяжело лаяли собаки, кру­гом окру­жала тем­нота. Мы устали, про­мокли, хоте­лось есть и пла­кать от пол­ной неиз­вест­но­сти. Молиться в этот момент я не могла. Юля же не теряла при­сут­ствия духа и, помню, ска­зала нам: “Девочки, вы постойте здесь и моли­тесь Нико­лаю Угод­нику, а я пойду по селу, может быть, кто и пустит”.

Минут через трид­цать при­шла Юля, ска­зала, что нашла ноч­лег у одной старухи.

Боль­шая изба. Огром­ная рус­ская печь, по сте­нам лавки, стол, при­би­тый к полу, в углу тем­ная доска иконы. В избе холодно, но печь горя­чая. Раз­де­лись, забра­лись на печь, улег­лись и про­ле­жали без сна всю ночь. За ночь вещи высохли, мы про­гре­лись и оживились.

Бабка высо­кая, кост­ля­вая и необы­чайно злая к нам, ссыльным.

“Нагнали вас тут, поган­цев, – гово­рила она нам, – вот ничего и не стало. Ты скажи, девка, куды керо­син делся? Сахара нет, соли нет. При­несло вас”.

Утром обна­ру­жили, что про­пал мой свер­ток с пла­тьем, конечно, украл воз­чик. Цену за жилье бабка зало­мила, как и воз­чик за под­воду, боль­шую. Поели, что было с собой, пере­оде­лись и пошли в сель­со­вет для отметки прибытия.

В боль­шом пяти­стенке раз­ме­щался сель­ский совет. Поме­ще­ние было заму­со­рено и запле­вано до пре­дела. Пред­се­да­тель, высо­чен­ный рыжий муж­чина, хмуро огля­дел нас, взял доку­менты, запи­сал в книгу фами­лии и ска­зал: “В Кор­суни жить не раз­решу, валяйте отсе­лева в Ерши, и всего три вер­сты. В поне­дель­ник и чет­верг на отметку являться ко мне или к Миха­леву. Мили­ци­о­нер Миха­лев при­ез­жать будет. Вам не раз­ре­шено никуда отлу­чаться. Народ не сму­щайте, аги­та­цию не раз­во­дите, у меня чтобы тихо все было, а то в рай­центр отправлю там раз­го­вор корот­кий. Мне за вас отве­чать надо”.

Я робко спро­сила, где можно купить про­дукты. Пред­се­да­тель засме­ялся и зло ска­зал: “Совет­ская власть вра­гов не должна кор­мить, не обя­зана”. Тем наш раз­го­вор и кончился.

При­шли к бабке и видим: в избе собра­лись одни девки и бабы – раз­ло­жили наши вещи на лав­ках, рас­смат­ри­вают, при­ме­ряют, сме­ются. Осо­бенно смеш­ными пока­за­лись им наши лиф­чики и кру­жев­ные ком­би­на­ции, только и слы­ша­лось: “Сра­мота!”

Еле-еле собрали раз­бро­сан­ные вещи и под друж­ный смех пошли в Ерши. Все взять не смогли, книги и тяже­лые кор­зинки оста­вили. Нагру­зи­лись до пре­дела. Три вер­сты ока­за­лись пятью. Моро­сил дождь, ноги тонули в грязи, разъ­ез­жа­лись, обес­си­лев, дошли.

Сняли избу у оди­но­кой бабки Ляк­сан­дры. Бабка была малень­кая, сухонь­кая, подвиж­ная. Боль­шие голу­бые выцвет­шие глаза доб­ро­же­ла­тельно и при­вет­ливо смот­рели на людей. Жила бабка плохо, сыны уехали в город и не появ­ля­лись в деревне, заня­тые сво­ими делами, дочери повы­хо­дили замуж и забыли мать, денег никто не при­сы­лал, и она оди­ноко коро­тала свой век, пита­ясь тем, что давал огород.

Нас встре­тила хорошо и даже была рада. Дере­вен­ские ново­сти мы знали уже на дру­гое утро, но они не обра­до­вали нас. Ссыль­ных в деревне не было, а те, что были, умерли от голода зимой, работы найти невоз­можно, пред­се­да­тель сель­со­вета злой чело­век, купить ничего нельзя, народ сам живет впроголодь.

В избе было тепло, спали мы на печи, над голо­вой шур­шали голод­ные тара­каны, из щелей выле­зали и кусали блохи, на полу спала ста­рая овца – един­ствен­ная ско­тина бабки Ляк­сан­дры. Пер­вое время пита­лись тем, что при­везли, но про­дукты кон­чи­лись, и надо было что-то делать. Писали письма в Москву, но пере­воды и посылки нам не достав­ляли, надо было полу­чать раз­ре­ше­ние ехать в район на почту, а пред­се­да­тель не давал. Пошли про­ситься рабо­тать в кол­хоз, не взяли, хотели соби­рать грибы, малину и чер­нику для заго­то­ви­те­лей Цен­т­ро­со­юза, собрали, сдали на пункт, но денег и про­дук­тов нам не дали, а посме­я­лись. Мы поняли, что нас обрекли на голод­ную смерть. Бабка Ляк­сандра ска­зала: “Жалко вас, девки, и ничем помочь не могу. Год про­шлый у Ипа­тье­вых семья жила, так же билась, померли с голо­духи – ссыль­ные ведь”.

Настал для нас голод, ни купить, ни достать ничего нельзя, мы днями сидели голод­ные. Стали менять носиль­ные вещи, но кре­стьяне, зная наше бед­ствен­ное поло­же­ние, давали за шер­стя­ное пла­тье ведро кар­тошки, за ботинки два фунта муки.

Было сырое лето, на ого­роде бабки Ляк­сан­дры ничего не уро­ди­лось, и она тоже голо­дала, делясь с нами, чем могла. Чело­ве­че­ской надежды не было ника­кой, и мы про­сили Нико­лая Угод­ника, Матерь Божию помочь нам. Насту­пил момент, когда я усо­мни­лась в воз­мож­но­сти Божией помощи. Только Юля все­гда и всюду верила, наде­я­лась и гово­рила нам: “Гос­подь не оста­вит нас, Матерь Гос­пода нашего помо­жет. Отец Арсе­ний пору­чил нас Ей – Бого­ро­дице”. Милая Юля, как много давала она мне сил сво­ими уте­ше­ни­ями, молит­вой. Соня замкну­лась, мол­чала, и если в Москве она много внут­ренне давала нам с Юлей, то теперь я опи­ра­лась только на Юлю.

Лето было дожд­ли­вым, овощи на ого­ро­дах ела мош­кара и гусе­ницы, кар­тошка гнила в земле, но гри­бов и малины в лесу было много. Решили соби­рать грибы, чер­нику, малину и сушить. Ходили по двое, одна из нас оста­ва­лась дома на слу­чай про­верки, чаще оста­ва­лась Соня.

Гри­бов было много, малины тоже, но соби­рать ее было труд­нее. Бабка научила нас сушить грибы в рус­ской печи, и за лето мы насу­шили гри­бов кило­грам­мов трид­цать с лиш­ним. Было боль­шим сча­стьем, что на дворе у бабки, не знаю почему, было заве­зено несколько саже­ней дров и хво­ро­ста. При­шла холод­ная осень с про­лив­ными дождями, замо­роз­ками, по утрам лужи покры­ва­лись льдом, пова­лил пер­вый снег. Из носиль­ных вещей оста­вили только самое необ­хо­ди­мое, а осталь­ное сме­няли на кар­тошку. Неза­метно уста­но­ви­лась зима с моро­зами и жесто­кими мете­лями. Бабка где-то на чер­даке разыс­кала две пары ста­рых под­ши­тых вале­нок, бла­го­даря кото­рым мы могли выхо­дить на улицу без опа­се­ния отмо­ро­зить ноги.

Два раза в неделю явля­лись в сель­со­вет Кор­суни на реги­стра­цию, эти дни были для нас самыми страш­ными во все время нашей ссылки в Ершах и Кор­суни. Пред­се­да­тель, отме­чая доку­менты, с осо­бым удо­воль­ствием мате­рился, кри­чал, застав­лял подолгу ожи­дать на улице, ухо­дил куда-то или про­сто сидел на ска­ме­ечке около сель­со­вета и обме­ни­вался ново­стями с про­хо­дя­щими дру­зьями и това­ри­щами, делая вид, что не заме­чает нас. Каж­дую минуту мы ждали, что куда-нибудь отпра­вят или заста­вят выпол­нять неве­домо что.

Если пред­се­да­тель отсут­ство­вал, реги­стра­цию вела моло­дая жен­щина с необы­чайно груст­ными, уста­лыми гла­зами, лицо ее с пра­вой сто­роны было чем-то изуро­до­вано, и поэтому к посе­ти­те­лям она пово­ра­чи­ва­лась все­гда левой сто­ро­ной. Она молча брала наши справки, давала в руки перо для рас­писки в жур­нале и, не про­из­нося ни одного слова, отпус­кала. Только одна­жды, посмот­рев на Юлю, ска­зала: “Какая ты кра­си­вая”, – и здо­ро­вая щека ее зали­лась румянцем.

Часто в поне­дель­ник и чет­верг сель­со­вет почему-то днем бывал закрыт, мы ждали до тем­ноты, появ­лялся пред­се­да­тель или сек­ре­тарь, реги­стри­ро­вал нас, и мы шли в Ерши ночью по рас­кис­шей грязи в дождь. Хуже всего было ходить зимой в метель. Ста­но­ви­лось страшно, жутко, ото­всюду чуди­лась опас­ность, но мы шли и шли.

Раза два-три при­ста­вали парни, но милость Божия спа­сала нас.

Несколько раз при­ез­жал в Ерши на лошади мили­ци­о­нер Миха­лев, обык­но­венно долго топ­тался в сенях дома, выти­рая ноги, молча вхо­дил, садился на лавку, доста­вал тет­радь, хими­че­ский каран­даш, смот­рел на нас, словно на неоду­шев­лен­ные пред­меты, давал рас­пи­саться в книге, вста­вал и гово­рил все­гда одну и ту же фразу: “Дела, дела, на месте, зна­чит, девки!” – и, огля­ды­вая нас и избу недоб­рым взгля­дом, уез­жал. Лицо Миха­лева было квад­рат­ное, лох­ма­тые брови топор­щи­лись над гла­зами, глу­бо­кие мор­щины, словно след от удара топо­ром, про­ре­зали в самых неожи­дан­ных направ­ле­ниях лоб, щеки, под­бо­ро­док. Миха­лев про­из­во­дил впе­чат­ле­ние язы­че­ского идола, выруб­лен­ного из куска дерева, лицо каза­лось недоб­рым, злым.

Бабка Ляк­сандра при его при­ходе начи­нала суе­титься, вол­но­ва­лась и выхо­дила из дома. Мы Миха­лева не любили, боя­лись его посе­ще­ний, взгляда, носи­мой им тет­радки и даже лошади, на кото­рой он приезжал.

Лютая север­ная зима скру­тила нас, и мы только тем и спа­са­лись, что гре­лись у печки. Тепло под­дер­жи­вало нас, но голод одо­ле­вал. Грибы, грибы и грибы в двух видах – суп и каша из них. Если уда­ва­лось достать пять или шесть кар­то­шек, кро­шили их в гриб­ное месиво, и нам каза­лось, что живем по-царски.

Юля начала болеть, вна­чале желу­док, потом ослабли ноги, руки, и она окон­ча­тельно слегла. Пер­вый раз в начале декабря не пошла на реги­стра­цию. Пошли я и Соня, ска­зали, что Юля больна, но пред­се­да­тель не пове­рил, начал кри­чать и ругаться, изощ­ренно, цинично, угро­жа­юще. Идя домой в Ерши, мы всю дорогу пла­кали. На дру­гой день при­е­хал Миха­лев про­ве­рить, не сбе­жала ли Юля, но уви­дел, что больна, раз­ре­шил не являться.

Недели через две из рай­она при­е­хали с обыс­ком, пере­рыли все вещи, ото­брали Еван­ге­лие, Псал­тирь, молит­вен­ники, и с этого вре­мени мы могли молиться только по памяти.

Соня раза четыре или пять ходила одна зачем-то в Кор­сунь и один раз даже ноче­вала там. Выгля­дела она лучше Юли и меня, но послед­нее время подолгу заду­мы­ва­лась, молча ходила по избе, сади­лась и отчуж­денно смот­рела в окно.

Я пыта­лась заго­во­рить, спро­сить ее, но она упорно мол­чала и как-то в одну из сред ушла утром в Кор­сунь, оста­лась там ноче­вать, а в чет­верг при­несли от нее записку:

“Уми­рать с голоду не хочу, надо жить. Судите меня, но я не вер­нусь. Одной молит­вой не про­жи­вешь. Про­щайте. Соня”.

Мы с Юлей рас­пла­ка­лись, а бабка Ляк­сандра, придя вече­ром, доло­жила нам: “Сонька-то с голо­духи к Ваське Стро­кову ушла в Кор­сунь, в пред­се­да­те­лях кол­хоза ходит. Жена его вес­ной померла, уви­дел Соньку, при­гля­ну­лась ему, ну и спу­та­лись. Охло­по­тал он ее или так взял, дело ихнее, как коро­лева жить теперь будет”.

Юле от всего про­ис­шед­шего стало хуже. Пошла я в Кор­сунь искать Соню, спра­ши­вала и не нашла. Как же могло слу­читься, думала я, вме­сте были у о. Арсе­ния, всех он вел, и Соня слу­жила при­ме­ром для мно­гих. Почему так слу­чи­лось, почему? Зада­вала себе вопрос и не могла отве­тить. Еще более и исто­вее мы стали с Юлей молиться, умо­ляя Гос­пода дать нам силы и помощь.

Бабка Ляк­сандра, спа­са­ясь от голода, решила уехать к сестре в Шен­курск. “Не помощ­ница я вам, девки, а лиш­ний рот”. Оста­лись мы вдвоем. Про­жили еще месяц, пита­ясь гри­бами. В поне­дель­ник я пошла на реги­стра­цию. Юля совсем ослабла, и я боя­лась оста­вить ее одну.

С тру­дом добрела до Кор­суни. Шел мел­кий колю­чий снег, ветер сби­вал с ног. Дверь сель­со­вета ока­за­лась на запоре, я потоп­та­лась и в рас­те­рян­но­сти пошла вдоль улицы. Мельк­нула мысль – буду про­сить мило­стыню. Только про­шла несколько шагов, смотрю – на порог одного дома выбе­жала девочка лет десяти и закри­чала: “Тетя! Тетя! Зай­дите сюда”. Вошла в дом, хозяйка уса­дила меня за стол и стала кормить.

“Я, голу­бушка, давно за Вами сле­дила из окошка, как Вы к сель­со­вету ходили на отметку, часами ждали. Ты на отметку при­хо­дить будешь, ко мне заходи, ото­гре­ешься, покормлю. Сонька-то ваша за пред­се­да­те­лем кол­хоза ходит. Не тужите о ней, дерьмо завсе­гда кверху всплы­вает. Бог с ней. Хлеба-то на дорогу возьми и картошки”.

Наелась я, ото­гре­лась доб­ро­той чело­ве­че­ской, отдох­нула и, когда уви­дела в окошко пред­се­да­теля, пошла отме­чаться. При­шла в Ерши радост­ная, воз­буж­ден­ная, рас­ска­зы­ваю Юле, кормлю ее. Про­жили три дня, кон­чи­лась еда, опять настал голод. В Кор­сунь на отметку я не могла идти, не было сил.

Утром, не помню какого дня недели, пошла за дро­вами. Вышла на крыльцо, охва­тило меня холо­дом, и уви­дела я отчет­ливо лес, при­лес­ные поля, ого­роды, покры­тые пеле­ной снега. Кра­сота необъ­ят­ная, что-то неж­ное и тор­же­ствен­ное было в этой голу­бизне снега хру­сталь­ной чистоте воз­духа, тем­ной дымке леса. Во всем оча­ро­ва­нии зим­него света было столько незем­ного, что я про­из­несла вслух: “Гос­поди! Ты же здесь, но почему оста­вил нас? Помоги!” Но никто не отклик­нулся, и, кача­ясь, брела я носить дрова. Поле­нья падали из рук, но я носила и носила их в избу, охва­чен­ная раз­дра­же­нием и зло­стью. Мы бро­шены, мы остав­лены. Умираем!

Кон­чив носить дрова, я оста­но­ви­лась на крыльце, погода изме­ни­лась, пошел круп­ный снег, зим­нее солнце скры­лось, тем­ные сизые тучи закрыли небо, бро­сая на землю хло­пья снега, кру­гом потем­нело, померкло, и перед гла­зами кру­жи­лись, пере­пле­та­лись и бились белые птицы. Мне стало нестер­пимо жарко и душно, страх охва­тил меня. Дер­жась за зале­де­не­лые стены крыльца, я с тру­дом открыла дверь, захлоп­нула ее и почти полз­ком добра­лась до лавки, где была моя постель.

На печи лежала Юля, у меня не хва­тило сил забраться к ней. Забы­лась я в бес­па­мят­стве и, как потом ска­зала Юля, бре­дила всю ночь. Утром просну­лась, попро­бо­вала встать, не смогла, оклик­нула Юлю, она отве­тила. Мы еще жили, но долго ли будем жить?

На вто­рой день я очну­лась, около меня сто­яла Юля и давала мне воду. Я попы­та­лась встать, с тру­дом под­ня­лась, заста­вив ее лечь. В доме было холодно, печь не топи­лась два дня, про­то­пить не хва­тило сил. Мок­рота и кашель душили, зно­било, и я начала молиться. Утром я услы­шала, что в сенях кто-то возился, долго отря­хи­вался, нако­нец дверь откры­лась и вошел Миха­лев. Уви­дев нас лежа­щими, подо­шел, отки­нул оде­яло, осмот­рел и ска­зал: “Дела, дела”, – и вышел.

Мы с Юлей впали в забы­тье, сей­час нам было без­раз­лично – был Миха­лев или не был, мы уми­рали. Смерть мед­ленно впол­зала в наш дом, в наше тело. Корот­кий день кон­чался, за сте­нами сви­стел ветер, неся хло­пья снега, в избе было холодно, и ста­рые тулупы бабки Ляк­сан­дры уже не грели.

В тем­ноте Юля еле слышно спро­сила: “Люда, ты жива? Я скоро умру”. Мы стали молиться Божией Матери, Нико­лаю Угод­нику и Гос­поду, умо­ляя про­стить и при­нять наши души. Уже не было страшно оди­но­че­ства, смерти, холода, мы пони­мали неиз­беж­ность про­ис­хо­дя­щего и поло­жи­лись пол­но­стью на волю Божию. “Гос­поди, не остави нас, греш­ных!” – ска­зала Юля, и я, мыс­ленно пере­кре­стив­шись, про­ва­ли­лась в беспамятство.

Очну­лась от удара двери. В избу вошли двое, по голо­сам чув­ство­ва­лось – муж­чина и жен­щина. Чирк­нула спичка, зажглась лучина, и я уви­дела Михалева.

“Дела, дела, девки! С женой при­е­хал”. По избе ходила жен­щина, откры­вала печь, накла­ды­вала в нее дрова, пере­дви­гала чугуны. Разо­жгла печь и подо­шла к нам. “Ишь ты, как ого­ло­дала, – ска­зала она Юлии. – Тела-то почти не оста­лось”. Огля­дела меня, про­вела рукой по лицу и, обра­ща­ясь к мужу, ска­зала: “В печи надо девку про­па­рить”. “Гос­поди! Что это?” – поду­мала я. Голова отчет­ливо рабо­тала, а память фик­си­ро­вала все про­ис­хо­дя­щее. Миха­лев вышел, внес два мешка, зажег при­не­сен­ную свечу, отыс­кал вход в под­вал и снес туда мешки.

Жена Миха­лева была нераз­го­вор­чива, время от вре­мени откры­вала заслонку, бро­сала в печь дрова, что-то гото­вила, грела, нали­вала. Печь топи­лась вовсю, но в избе было еще холодно. Миха­лев вышел и стал носить в избу дрова, охапка за охап­кой, скла­ды­вая их у печи. Нано­сив дров, Миха­лев ска­зал жене: “Я поехал, а то заме­тят, ты под утро при­дешь”, – и вышел.

Вера, так звали жену Миха­лева, закрыла дверь дере­вян­ной щекол­дой, села на лавку и стала дожи­даться, когда про­то­пится печь. Дрова про­го­рели, изба нагре­лась. “Вши-то есть?” – спро­сила нас Вера и, узнав, что нет, удо­вле­тво­ренно ска­зала: “Тогда враз вымою”.

Часов в семь в избе стало жарко, веро­ятно, уже поздно ночью Вера раз­бу­дила меня. “Вле­зай, девка, в печь и мойся золой, липо­вым цве­том с мали­ной напою, через три дня вста­нешь”. Помогла раз­деться, под­ня­лась на гне­ток и по соломе залезла в печь, там уже сто­яли чугуны с водой, ковш и зола. Мыться в печи научила нас бабка Ляк­сандра. Было неудобно, очень жарко, но мне вдруг стало лучше. Время от вре­мени Вера откры­вала заслонку и, загля­ды­вая, спра­ши­вала: “Девка, а ты жива?” Я вымы­лась, при­ятно ломило суставы, про­пала голов­ная боль, хрип и кашель исчезли. “Посиди, посиди, про­грейся”, – гово­рила мне Вера. Потом помогла вылезти, натя­нула на меня свою домо­тка­ную рубашку, завер­нула в тулуп и бук­вально забро­сила на печку. Напо­ила настоем из трав, накор­мила и стала таким же поряд­ком мыть Юлю.

Утром Вера раз­бу­дила меня. “Слу­шай, девка. Мне по тем­ноте от вас уйти надо, на ночь-то я приду. Ты тулуп накинь и дверь запри от греха. Подругу-то корми пома­леньку, но чаще. Лежите да ешьте”.

При­жа­лась я к Юле, а она мне гово­рит: “Вот видишь, по молит­вам отца духов­ного Арсе­ния и нашей неот­ступ­ной просьбе Гос­подь и Матерь Божия не оста­вили нас”.

Почти каж­дый день при­хо­дила к нам Вера, кор­мила, гото­вила, топила. Миха­лев дня через четыре при­е­хал, при­вез еще мешок кар­тошки и ведро ква­ше­ной капу­сты. На пятый день я под­ня­лась, Юля поправ­ля­лась мед­ленно. За окнами кру­тили метели, над­садно, тоск­ливо, по-вол­чьи выл ветер, цеп­ля­ясь за углы дома, морозы не ухо­дили, а с каж­дым днем крепчали.

Но мы впер­вые за время ссылки были согреты чело­ве­че­ским теп­лом добра и любви совер­шенно незна­ко­мых нам людей, помощи от кото­рых, как нам каза­лось, нельзя было ожи­дать. Зримо, физи­че­ски ощу­тимо Гос­подь и Матерь Божия через Андрея, так звали Миха­лева, и Веру ока­зали нам помощь, спасли. Это было насто­я­щее, боль­шое чудо, ока­зан­ное нам по молит­вам о. Арсе­ния и вели­кой мило­сти Божией. Мы с Юлей бес­пре­станно бла­го­да­рили Гос­пода и с бла­го­го­ве­нием смот­рели на дядю Андрея и Веру. Дивны дела Твои, Гос­поди, и только Тебе одному ведомы пути человеческие.

Юля ожила, стала про­яв­лять инте­рес к окру­жа­ю­щему, гово­рила со мной и Верой, вспо­ми­нала про­шлое, моли­лась вслух. Мы верили в милость Гос­пода, но невольно при­хо­дили мысли: кон­чатся про­дукты, при­ве­зен­ные дядей Андреем, пере­ста­нет при­хо­дить Вера, что будет? Опять голод? Но милость Божия без­гра­нична. На деся­тый день я настолько окрепла, что чув­ство­вала себя так, как когда-то в Москве.

В этот день же Вера ска­зала: “Андрей в боль­нице с бра­те­нем гово­рил – фельд­шер он там. Сходи, девка, обе­щал сани­тар­кой взять. Зара­бо­ток неболь­шой, но жить можно, про­дукты по тало­нам будешь полу­чать, с наро­дом здеш­ним позна­ко­мишься, а там – что Бог пошлет. Юлю куда-нибудь потом при­строим. Андрей, девки, вас не оставит”.

В поне­дель­ник утром пошла я в Кор­сунь. Искрился снег, горел диск солнца, и высо­кое про­стор­ное небо, повто­ря­ю­щее, отра­жа­ю­щее искри­стость снега, было белое над голо­вой и сине­ва­тое вдали. Все ложи­лось на душу легко, спо­койно. Не пере­чер­ки­вало того, что было, а, наобо­рот, давало воз­мож­ность осмыс­лить, понять вели­чие Про­мысла Божия.

Мы с Юлей пере­стра­дали, уми­рали, но это было в про­шлом. Сей­час ощу­ще­ние жизни, радо­сти того, что мы живем, заглу­шало и отда­ляло пере­не­сен­ные стра­да­ния и все­ляло уве­рен­ность, что мы не одни – нас окру­жают люди, гото­вые в любой момент помочь нам, с нами Бог.

Может быть, сей­час един­ственно важ­ным каза­лось устрой­ство на работу, теп­лый пла­ток, защи­ща­ю­щий тебя от мороза, рука­вицы, валенки. Да, это было жиз­ненно необ­хо­ди­мым, но не в этом было главное.

Свер­ка­ю­щее солнце, голу­бо­вато-искря­щийся снег, тем­не­ю­щий лес, охва­тив­шее меня чув­ство нико­гда не испы­ты­ва­е­мой и нахлы­нув­шей радо­сти, голу­бизна небес­ного свода заста­вили оста­но­виться, при­сло­ниться к дереву и про­сла­вить Господа.

Я шла и думала: мир наш с Юлей, кажется, сузился, он уме­щался в про­стых житей­ских вещах и забо­тах, и в то же время он был духовно без­гра­ни­чен, широк, всеобъемлющ.

У нас отняли молит­вен­ник, Еван­ге­лие, Псал­тирь, но того, что мы пом­нили, знали, того, чему научил нас о. Арсе­ний, было вполне доста­точно, чтобы быть с Богом, идти к Нему, про­сить Его, не быть оди­но­кими. Мы были богаты.

Пока­за­лись окра­ины Кор­суни. Отме­ти­лась в сель­со­вете и стала разыс­ки­вать боль­ницу. Боль­ница ока­за­лась фельд­шер­ским пунк­том, раз­ме­щен­ным в бараке, остав­лен­ном лесо­за­го­то­ви­те­лями. Было две палаты, по шесть чело­век в каж­дой, малень­кая каморка, назы­ва­е­мая апте­кой, при­ем­ные каби­неты, один из кото­рых назы­вался опе­ра­ци­он­ной. Конечно, все это я узнала, посту­пив работать.

Пошла к фельд­шеру – Ивану Сер­ге­е­вичу, он был заве­ду­ю­щим вра­чеб­ным пунк­том, апте­кой и род­ствен­ни­ком дяде Андрею. Спро­сил, что болит? Ска­зала, что насчет работы. Вспом­нил, рас­спро­сил, дал согла­сие при­нять. Несколько дней я мыка­лась, пред­се­да­тель сель­со­вета не раз­ре­шал, фельд­шер ходил в сель­со­вет, зво­нил в рай­от­дел НКВД, рай­здрав и нако­нец полу­чил разрешение.

Вста­вала в пять утра и шла из Ершей в Кор­сунь, в мороз, метель, ночь. Пер­вое время было страшно, но поло­жи­лась на волю Божию. Идешь, бывало, жутко, но молишься всю дорогу и прой­дешь ее незаметно.

В сель­маге по тало­нам давали про­дукты, пром­то­вары, жители стали узна­вать меня и ино­гда про­да­вали кар­тошку, капу­сту или меняли на пром­то­вары, но самое глав­ное было то, что дядя Андрей не раз при­во­зил нам кар­то­фель, сало или даже мясо.

К апрелю месяцу Юля попра­ви­лась окон­ча­тельно, появился румя­нец, живость, весе­лость. Преж­ней стала моя Юля. Вече­рами мы много зани­ма­лись с ней, когда было сво­бод­ное время. Достала книжки за пол­ную сред­нюю школу, решали задачи, читали. Книги я брала в Кор­суни в школе, пере­зна­ко­ми­лась с учителями.

В мае месяце отдали боль­нице еще один барак, уве­ли­чили штат, при­слали врача-тера­певта Зою Андре­евну, моло­дую жен­щину лет 28-ми с ребен­ком. Меня пере­вели меди­цин­ской сест­рой, а Юлю взяли сани­тар­кой. Зажили мы уже хорошо, только мало при­хо­дило писем, а посылки ни разу за год не полу­чили. Посылки при­хо­дили в рай­центр, за полу­че­нием надо было туда ехать, а раз­ре­ше­ние на выезд из Кор­суни нам не давали, и посылки, про­ле­жав поло­жен­ный срок, отправ­ля­лись обратно.

Про­жили год, нача­лась весна. Дядя Андрей при­е­хал “про­ве­рить”, на месте ли мы, и дал нам пол­тора мешка кар­тошки на семена.

“Землю, девки, хорошо пере­ко­пайте и уна­возьте”. Пять дней копали землю, удоб­ряли, благо ста­рого навоза у бабки Ляк­сан­дры лежало много в сарае, а тут и сама Ляк­сандра от сестры из Шен­кур­ска приехала.

“Девки, а вы-то живы? Вот не чаяла уви­деть, да и сытые. Это Бог вам помог, а мне сест­рин хлеб – во где сидит”.

Обра­до­ва­лась порядку в доме, помогла ого­ро­дом зани­маться, семена капу­сты, репы, мор­кови где-то достала и гово­рила: “Зажи­вем теперь, девки. Заживем”.

В боль­нице работа нала­жи­ва­лась, рабо­тать было инте­ресно, мы с Юлей мно­гому учи­лись. Фельд­шер Иван Сер­ге­е­вич ока­зался и чело­ве­ком и спе­ци­а­ли­стом заме­ча­тель­ным. Новый врач Зоя Андре­евна и я без стес­не­ния спра­ши­вали у него совета, опыт был у него гро­мад­ный, и он умел нена­вяз­чиво посо­ве­то­вать, попра­вить, ска­зать, при этом сам все­гда оста­вался в тени. Имей Иван Сер­ге­е­вич выс­шее обра­зо­ва­ние, давно стал бы про­фес­со­ром, насто­я­щий рус­ский самородок.

Вто­рой год про­жили хорошо. С Юлей мы еще больше сдру­жи­лись и сжи­лись по-осо­бен­ному. Чело­век чистой и свет­лой души, она поко­рила меня своей мяг­ко­стью и в то же время стой­ко­стью и бес­пре­дель­ной верой. Я часто наблю­дала за ней в боль­нице. Боль­ные любили ее. Если кто-нибудь тяжело стра­дал, она умела подойти, успо­ко­ить, уте­шить. Те из боль­ных, кото­рые сопри­ка­са­лись с ней, ста­но­ви­лись ее дру­зьями, зна­ко­мыми, гото­выми сде­лать для нее все, что бы ни попро­сила, но она ни у кого ничего не просила.

На тре­тий год при­е­хал брат Юли, а вслед за ним и моя мама. Мы смот­рели на них, как на людей иного мира, дале­кого-дале­кого от нас. Нам при­везли книги, одежду, про­дукты. Раз­го­во­ров, радо­сти не счесть, но при­езд вызвал и неприятности.

Недели через две после отъ­езда род­ных вызвали нас в район. Кто был? Зачем был? Что при­везли? В то время, когда мы нахо­ди­лись в рай­цен­тре, у нас про­из­вели обыск, но ничего не взяли; уез­жая, мы книги спря­тали. В рай­от­деле нам угро­жали, пугали, гро­зили послать на лесозаготовки.

О Гос­поди! Как все было трудно! Вер­ну­лись подав­лен­ные, рас­ска­зали дяде Андрею.

“Обой­дется! Васька Кро­хин донес. Вы, девки, никого больше не при­гла­шайте, срок-то ваш скоро кон­ча­ется. Неро­вен час и доба­вить могут”.

Бабка Ляк­сандра больше не уез­жала, при­вя­за­лась к нам, полю­била, и мы отве­чали ей тем же. В начале чет­вер­того года отня­лась у бабки рука и нога, но гово­рить могла сво­бодно. Гру­бо­ва­тая речь, рез­кие, непри­выч­ные для нас выра­же­ния дере­вен­ского север­ного языка при­кры­вали неж­ную и доб­рую душу рус­ской жен­щины. Остав­лен­ная сынами и дочерьми, она счи­тала это вполне есте­ствен­ным, как птица, вырас­тив­шая своих птен­цов, нежно и забот­ливо когда-то уха­жи­вав­шая за ними, но знав­шая, что насту­пит время и они уле­тят от нее.

Писем дети больше не писали, а она не писала, так как не знала тол­ком их адре­сов. Кто-то из детей был сле­сарь, учи­телка, инже­нер, но где?

Нас бабка полю­била и после при­езда из Шен­кур­ска. звала “доченьки”. Годов, как она гово­рила, было ей за восемь­де­сят. Жила бабка до смерти мужа хорошо. С тех пор как мы стали рабо­тать в боль­нице, бабка про­ник­лась к нам необы­чай­ным ува­же­нием, а меня, вед­шую фельд­шер­ский прием, назы­вала не иначе как по имени и отче­ству – Люд­мила Сер­ге­евна. Послед­ние годы мы жили хорошо, были сыты, одеты, рабо­тали. Тяже­лую домаш­нюю работу делали сами, ничего не давали делать бабке, а когда она слегла, ста­ра­лись всеми спо­со­бами облег­чить ее болезнь. Моли­лись мы с Юлей вслух, и бабушка при­выкла к этому и тоже моли­лась с нами, говоря: “Хорошо, доченьки, на душе спо­койно. Это Гос­подь вас на мою ста­рость при­вел”. Месяца за три до смерти позвала нас бабушка и ска­зала: “Доченьки, хочу наслед­ство вам оста­вить, при­гля­де­лась я к вам, и должно оно при­го­диться”. Потре­бо­вала, чтобы мы дверь заперли, окна зана­ве­сили и спу­сти­лись в погреб. Отрыла я там в земле крынку, высы­пала на стол содер­жи­мое: нико­ла­ев­ских денег бумаж­ных руб­лей на шесть­сот, золо­тых деся­ток два­дцать штук, несколько золо­тых колец и сережек.

Гово­рим: “Куда и зачем нам это, бабушка?” – “Куда, куда? Это Бог ска­жет, когда время при­дет. Всю жизнь муж копил для детей, а вы ближе сынов и доче­рей стали, им не отда­вайте”, – и взяла с нас слово. Убрали мы крынку в под­вал и забыли о ней.

Умерла бабушка Алек­сандра – на похо­роны при­шли две ста­рушки, соседки. Детям даже сооб­щить не смогли, адре­сов не знали.

В боль­нице мы при­жи­лись, отно­си­лись к нам хорошо, но и рабо­тали мы с Юлей не покла­дая рук. Фельд­шер Иван Сер­ге­е­вич тяжело болел, и я вела прием вме­сто него. Паци­ен­тов было много. Врач Зоя Андре­евна умела рабо­тать с боль­ными, ладила с началь­ством из рай­здрава. Доби­лась стро­и­тель­ства камен­ного кор­пуса боль­ницы, уве­ли­че­ния штата, купила новый инвен­тарь. Смело делала опе­ра­ции, кото­рые вна­чале меня пугали. Зое Андре­евне все уда­ва­лось, работа с ней много дала мне и научила как врача.

Десятки лет про­шло со вре­мени ссылки, но я все­гда помню ее и наве­щаю несколько раз в год. Живет он под Подольском.

Про­шло четыре года, кон­чи­лась ссылка, но отпу­стят ли? Мно­гих остав­ляли на вто­рой срок или направ­ляли в лагерь. Обра­ти­лись мы к дяде Андрею, рас­ска­зали о наших опасениях.

“Дела, дела, – думал я об этом. Свет не без доб­рых людей. Про­си­тесь на работу здесь остаться, а я уж помогу”. Зачем оста­ваться, не ска­зал, мы меч­тали только об отъ­езде. Вызвали нас в рай­от­дел, дро­жим, вол­ну­емся. Шел 1936 год, кру­гом слы­ша­лись раз­го­воры о начав­шейся волне репрес­сий, писа­лось в газе­тах о про­цес­сах, рас­стре­лах, аре­стах. При­нял нас началь­ник рай­от­дела, поли­стал наши дела и спро­сил, куда мы хотим ехать. Назвали нашу Кор­сунь. Уди­вился, ска­зал: “Да! Здесь кадры нужны”.

Полу­чили доку­менты – и обратно в Кор­сунь. При­шли в сель­со­вет, полу­чили справки для про­писки и полу­че­ния пас­порта, а оттуда пошли к дяде Андрею.

“Дела, дела, девки! Хорошо, что здесь оста­лись, надо пас­порта чистые полу­чить. Есть в рай­он­ной мили­ции чело­век, за золо­тое кольцо чистые пас­порта выдаст. По чистому пас­порту всюду про­пи­шут, глав­ное, что не по справке НКВД выдан. Да где золото-то достать?” Вспом­нили мы о наслед­стве бабки Ляк­сан­дры, рас­ска­зали: “Дела, дела, девки, посмот­реть надо”.

При­несла я, пока­зала. Выбрал два тяже­лых кольца обру­чаль­ных, а про десятки ска­зал: “Опас­ное золото, никому не пока­зы­вайте, одну десятку уви­дят, доне­сут – и опять тюрьма, поду­мают, что золо­тых много. Идите пас­порт полу­чать, я пре­ду­прежу там, в районе”.

Поехали в район полу­чать пас­порт. При­ни­мает началь­ник пас­порт­ного отдела, оче­редь тянется мед­ленно. Вошла я пер­вая, боюсь, села, даю документы.

“Из Кор­суни? Давайте”. Про­сто, обык­но­венно, открыто. Взял справки, кольцо, потом зашла Юля, и все повторилось.

Про­жили мы в Кор­суни более полу­года. Пас­порта у нас были чистые, без ука­за­ния, что выданы по справке НКВД, выпи­са­лись и уехали: я в Ива­нове, кон­чать меди­цин­ский, Юля в Алек­сан­дров – кон­чать сред­нюю школу экс­тер­ном и потом тоже посту­пать на медфак.

Месяца за три до отъ­езда шла я из боль­ницы и уви­дела Соню, мет­ну­лась она в сто­рону, но по улице тяну­лись заборы, и тогда, повер­нув­шись, пошла на меня. Порав­ня­лись, я к ней: “Соня!” – а она резко ска­зала: “Ничего не говори мне. Довольна, счаст­лива, ни о чем не жалею. Уми­рать не хочу, рада, что выжили. Одними молит­вами не про­жи­вешь. Про­щай”, – и пошла.

Злое, раз­дра­жен­ное было у нее лицо, и что-то чужое нало­жило на ней отпе­ча­ток. Я поняла, она боится нас, хочет стать дру­гой, забыть преж­нюю жизнь. В одежде про­гля­ды­вала мещан­ствен­ность, преж­ней интел­ли­гент­но­сти уже не было. Пыт­ли­вая мысль, раньше жив­шая в ее гла­зах, угасла, остался страх, что-то испу­ган­ное и боль­ное. Через много лет я опять встре­ти­лась с Соней. Голод­ная, холод­ная, жесто­кая жизнь в Ершах-Кор­суни в пер­вый год при­да­вила нас вна­чале, все было про­тив нас: люди, при­рода, окру­же­ние и даже Соня, наша люби­мая Соня в самый труд­ный период жизни нашей своим ухо­дом нанесла нам, каза­лось, непо­пра­ви­мый удар, кото­рый почти доко­нал нас. Уход Сони на какое-то корот­кое время подо­рвал во мне веру в вели­кое Про­ви­де­ние Божие. Все реши­тельно было про­тив нас. Мы уми­рали, нам никто не мог помочь, но вдруг неожи­данно при­шла помощь от чело­века, кото­рого мы счи­тали наи­боль­шим своим вра­гом, и тогда в осле­пи­тельно ярком свете откры­лась нам Вели­кая Милость Гос­пода, откры­лось то, что не знает чело­век, и слова “Неве­домы пути Твои, Гос­поди” стали осо­бенно понятны. Это было насто­я­щее чудо, кото­рое откры­вает вдруг пре­крас­ное, сокро­вен­ное и что-то Боже­ствен­ное, нахо­дя­ще­еся в чело­веке, скры­тое до поры до вре­мени, так было с дядей Андреем и Верой. И обрат­ное про­изо­шло с Соней. Труд­но­сти, испы­та­ния сняли с нее веру, как что-то нанос­ное, и оста­лось одно житей­ское, буд­нич­ное. Много встре­чали мы хоро­ших людей: фельд­шер Иван Сер­ге­е­вич, врач Зоя Андре­евна, бабушка Алек­сандра, или, как она звала себя, “бабка Ляк­сандра”, доб­рая, чистая душа. Тро­га­тельно отда­вала она нам свое наслед­ство, тро­га­тельно забо­ти­лась, любовно назы­вая “доченьки”. Наслед­ство бабушки помогло нам полу­чить чистые пас­порта, дало воз­мож­ность полу­чить обра­зо­ва­ние, вер­нуться в Москву, прописаться.

Дядя Андрей с его посто­ян­ными сло­вами: “Дела, дела, девки”, мол­ча­ли­вый и сумрач­ный чело­век, с гру­бым и непри­ят­ным лицом, рабо­тав­ший стар­шим мили­ци­о­не­ром, ока­зался с неж­ной душой, доб­рым и отзыв­чи­вым. Нет, это не те слова, чтобы оха­рак­те­ри­зо­вать дядю Андрея – заме­ча­тель­ного, вели­ко­душ­ного чело­века, гото­вого в нуж­ный момент поло­жить душу и жизнь за други своя. Я очень вино­вата перед ним. Уез­жая и про­ща­ясь с Верой и дядей Андреем, мы горько пла­кали, и в этот момент он ска­зал: “Дела, дела, девки! Наслед­ство бабки Ляк­сан­дры отдайте мне, а то в доро­гах обо­кра­дут, я в удоб­ное время пере­шлю в баранке”.

Не нужно, совер­шенно не нужно нам было с Юлей это наслед­ство, и мы отдали его, но что-то под­лое и про­тив­ное шевель­ну­лось у меня в душе: “Возь­мет дядя Андрей золото и не отдаст. Уез­жаем”. Про­шло два года, и полу­чила я от дяди Андрея посылку, лежали в ней домо­тка­ные ков­рики и бере­зо­вый туе­сок, напол­нен­ный засох­шими баран­ками. Раз­ло­мила я их, и выпало наслед­ство бабки Ляксандры.

Если бы я могла рас­ска­зать, как я пла­кала от стыда, от созна­ния своей мерзопакостности.

Дядя Андрей и Вера были куда лучше мно­гих нас, веру­ю­щих и посто­янно гово­ря­щих о вере и запо­ве­дях Господних.

Не знаю, верил или не верил дядя Андрей. Спро­сить его с Юлей не реша­лись, стес­ня­лись, но разве в этом было только дело? Делами сво­ими он у мно­гих веру­ю­щих людей под­дер­жал веру, спас. Об этом я узнала спу­стя много времени.

В 1949 году мы встре­ти­лись с дядей Андреем и Верой в Москве, адрес они мой знали – мы переписывались.

Согнулся он, поста­рела и Вера. Всю Оте­че­ствен­ную войну про­слу­жил сер­жан­том, ранен не был, вер­нулся в Кор­сунь. При встрече ска­зал, как все­гда: “Дела, дела, девки!”. А “дев­кам” уже под сорок, были заму­жем, имели детей. Я сильно поста­рела, но Юля по-преж­нему была кра­сива, время почти не тро­нуло ее.

Радость наша была настолько непо­сред­ствен­ной, что я уви­дела, как по лицу дяди Андрея побе­жали слезы, он вино­вато ути­рал их, ста­ра­ясь низко накло­нить голову.

В 1963 году мы с Юлей наве­стили нашу Кор­сунь. Дядя Андрей с Верой жили в малень­ком домике, чистом и акку­рат­ном, полу­чали пен­сию, рабо­тали на заводе. Кор­сунь неузна­ва­емо раз­рос­лась, вырос лесо­за­вод, появился завод плит, меха­ни­че­ский и еще что-то.

Нашей деревни Ерши больше не было, жители бро­сили дома и пере­бра­лись в Кор­сунь. От дома бабки Ляк­сан­дры оста­лись одни куски кир­пича и черепки. Боль­ница, где мы рабо­тали, раз­рос­лась, но ни одного чело­века из тех, кто рабо­тал с нами, не встретили.

Кор­сунь пере­име­но­вали в посе­лок и дали дру­гое назва­ние, от преж­него ничего не оста­лось. Жители были почти все при­ез­жие из окрест­ных дере­вень и сел.

Про­жили мы с Юлей три дня и уехали пол­ные вос­по­ми­на­ний и гру­сти, что рас­ста­ва­лись с дядей Андреем и Верой.

До и после. Корсунь-Ерши

1971 г.

В конце 1962 года о. Арсе­ний посо­ве­то­вал мно­гим из нас напи­сать вос­по­ми­на­ния о том вре­мени, когда мы при­шли в цер­ковь, росли в ней, об испы­та­ниях, выпав­ших на нашу долю, о людях, оста­вив­ших в серд­цах наших памят­ный след, о жизни в ссыл­ках и лагерях.

“Напи­шите! – гово­рил о. Арсе­ний. – Рас­ска­жите о своей жизни в два­дца­тые и трид­ца­тые годы, о жизни тех, кого вы знали и любили, это мно­гим помо­жет понять те вре­мена, оце­нить и не забыть путь, кото­рым люди тех лет шли к вере”.

В начале 1963 года почти за два месяца напи­сала я вос­по­ми­на­ния о жизни и ссылке в селе Кор­суни и деревне Ерши.

Про­чтя записки, о. Арсе­ний ска­зал: “Вы опи­сали только один период своей жизни, допол­ните напи­сан­ное, рас­ска­жите о своей семье, Юле, Соне, о жизни в воен­ные годы, о том, что помогло укре­пить веру, сохра­нить жизнь, убе­регло от напа­стей и искушений”.

Почти восемь лет соби­ра­лась про­дол­жить записки и только в 1971 году реши­лась напи­сать, но если “Кор­сунь –Ерши” дались мне отно­си­тельно про­сто, то вто­рую часть вос­по­ми­на­ний при­хо­ди­лось одо­ле­вать с боль­шим тру­дом. Запи­сей и днев­ни­ков я не вела, поэтому мно­гое из про­шлого потуск­нело, изгла­ди­лось. Бес­сон­ными ночами пере­би­рая годы, что-то уда­лось вос­ста­но­вить; когда была жива Юля, обра­ща­лась к ее памяти и к памяти близ­ких дру­зей, но неко­то­рые эпи­зоды настолько ярко запе­чат­ле­лись в моем созна­нии, что я опи­сы­вала их, словно видела только сей­час. Вос­по­ми­на­ния не отли­ча­ются строй­но­стью и хро­но­ло­гич­но­стью, я писала так, как они воз­ни­кали, и часто, рас­ска­зы­вая о чем-то про­ис­шед­шем в трид­ца­тые или соро­ко­вые годы, пере­ска­ки­вала в пяти­де­ся­тые и шести­де­ся­тые, потому что мне хоте­лось про­ве­сти срав­не­ние или попы­таться сде­лать обобщение.

Фор­ми­ро­ва­ние рели­ги­оз­ных взгля­дов, отно­ше­ние к вере, нрав­ствен­ные уста­новки, выте­ка­ю­щие из уче­ния Церкви и свя­тых отцов, уче­ние о молитве как о пре­бы­ва­нии и соеди­не­нии чело­века с Богом, почи­та­ние свя­тых, и осо­бенно Божией Матери, любовь к ближ­ним – все это было вло­жено в нас о. Арсением.

Нахо­дясь под­час в самых труд­ных обсто­я­тель­ствах, без вся­кой, каза­лось, духов­ной под­держки, не имея обще­ния с близ­кими по духу людьми, мы только поэтому и выжили, что чер­пали из полу­чен­ного источ­ника силы для борьбы с уны­нием, невзго­дами и сомнениями.

Мы все­гда верили, что Гос­подь и Матерь Божия по молит­вам о. Арсе­ния сохра­нят нас.

Трудно далась мне эта часть вос­по­ми­на­ний, не один раз писала я их, пере­пи­сы­вала и опять начи­нала писать. Давала читать дру­зьям, исправ­ляла и опять писала заново и чув­ство­вала посто­ян­ную неудо­вле­тво­рен­ность от напи­сан­ного. После мно­гих пере­де­лок решила оста­вить так, как полу­чи­лось. Знаю – много повто­ров, фразы вяжутся сло­вами “было”, “так как”, “что” и так далее, но что же делать, если только так сумела написать.

О себе

В нашей семье рели­гия, цер­ковь при­зна­ва­лись и почти почи­та­лись, но поверх­ностно, без­думно. Цер­ковь суще­ство­вала, но зачем, для чего?

Папа по натуре был скеп­тик, под­сме­и­вался над цер­ко­вью, обря­дами, духо­вен­ство пре­зи­рал, назы­вая “дол­го­гри­вые” .

Мама ходила, именно ходила в цер­ковь на Рож­де­ство и на Пасху или когда слу­ча­лись непри­ят­но­сти, а также похо­роны род­ствен­ни­ков и зна­ко­мых. Меня водили в цер­ковь редко, для порядка, так было заве­дено, при­лично, но выучили молит­вам: “Отче наш”, “Бого­ро­дица”, а также молиться “за маму и папу”. Вот что я знала до 15-ти лет. Класс, в кото­ром я учи­лась, был раз­но­шерст­ный, смесь интел­ли­ген­ции и детей рабо­чих. Все тяну­лись к новому, как все­гда, насме­ха­лись над про­шлым, ругали попов, мона­хов, и я, конечно, не состав­ляла в этом отно­ше­нии исклю­че­ния. В школе дру­жила с очень милой и хоро­шень­кой девоч­кой из “при­лич­ной семьи”, как гово­рила мама. Девочку звали Соня, мы всюду были с ней вместе.

Одна­жды во время кани­кул от нечего делать зашли в цер­ковь, был празд­ник Пре­об­ра­же­ния Гос­подня – 19 авгу­ста. Про­бра­лись впе­ред, службу не пони­мали, но она нам понра­ви­лась, захва­тила, вовлекла куда-то ввысь, обле­кала во что-то лег­кое, свет­лое. Отсто­яли до конца.

Выйдя из храма, Соня ска­зала: “Люда, до чего же хорошо, радостно на душе!” Потом еще и еще раз пошли в эту цер­ковь. Соня уже мно­гих знала, кое с кем раз­го­во­ри­лась, пошла на испо­ведь и уго­во­рила меня. Я при­го­то­ви­лась рас­ска­зы­вать о своих взгля­дах и настро­е­ниях. На амвоне стоял худо­ща­вый, чуть выше сред­него роста свя­щен­ник. Подойдя к нему, я опу­сти­лась на колени, взгля­нула и уви­дела, что он моло­дой, и почему-то сму­ти­лась, сразу забыв все, что хотела ска­зать. Он ждал. Так про­дол­жа­лось несколько томи­тель­ных минут, потом он мягко и вопро­си­тельно про­го­во­рил: “Вы зачем при­шли?” Я стала рас­ска­зы­вать о себе, потом почему-то о Соне и о том, что мне нра­вится и что не нра­вится в церкви, и закон­чила тем, что бого­слу­же­ние для меня непо­нятно и сложно.

Свя­щен­ник слу­шал меня не пере­би­вая, и уже за это я была ему бла­го­дарна. Кон­чила, и он стал зада­вать мне вопросы – о смысле веры, жизни и, если я мол­чала, сам отве­чал на них, рас­ска­зы­вая о молитве, грехе, зна­че­нии мило­сти к людям, добре. Спро­сил, что меня осо­бенно мучает, бес­по­коит. Я недо­уменно пожала пле­чами и отве­тила, что меня ничего не мучает и не беспокоит.

“Я позна­комлю Вас с чело­ве­ком, хоро­шим, доб­рым и зна­ю­щим пра­во­сла­вие, дру­жите с ним, он помо­жет во мно­гом разо­браться, и тогда Вы при­дете к испо­веди как к вели­кому таин­ству хри­сти­ан­ства, очи­ща­ю­щему чело­ве­че­скую душу от скверны и греха. Вам надо много узнать”, – и, бла­го­сло­вив, отпу­стил, не при­няв мою испо­ведь, под­черк­нув, что я к ней не готова.

Всю службу я раз­ду­мы­вала, с кем меня позна­ко­мит свя­щен­ник, веро­ятно, ста­руха или пожи­лая жен­щина. Хоте­лось уйти, чтобы не ждать нравоучений.

Свя­щен­ник о. Арсе­ний позна­ко­мил меня с Ната­лией Пет­ров­ной. Гос­поди! Как я бла­го­дарна ей, сколько она отдала мне вре­мени, сил и поис­тине сде­лала из меня веру­ю­щего чело­века, открыв то, что не было мне известно. Ната­лия Пет­ровна, так я звала ее все­гда, а ей было только 24 года. Только лет десять тому назад я осме­ли­лась назвать ее Наташа. Про­шло шесть меся­цев, и я пошла на испо­ведь к о. Арсе­нию, с созна­нием зна­че­ния ее и необ­хо­ди­мо­сти для веру­ю­щего человека.

Я слу­шала его про­по­веди, бывала на бесе­дах, зани­ма­лась в круж­ках, много читала духов­ной лите­ра­туры под руко­вод­ством его и Ната­лии Пет­ровны. Шли годы, и у меня сфор­ми­ро­ва­лись взгляды, поня­тия, выра­бо­та­лась линия пове­де­ния, я изу­чила службы и стала, как мне каза­лось, по-насто­я­щему верующей.

Пер­вые годы мама с папой сме­я­лись надо мной, счи­тая хож­де­ние в цер­ковь пустым, но не опас­ным увле­че­нием, ребя­че­ством. Папа, как все­гда, иро­ни­зи­ро­вал, рас­ска­зы­вал анек­доты о духо­вен­стве и мона­сты­рях, цити­ро­вал выска­зы­ва­ния Воль­тера о рели­гии. Потом отно­ше­ния в семье обост­ри­лись, постов моих не при­зна­вали, когда я моли­лась, ста­ра­лись отвлечь и мешать. Дома решили, что меня вовлекли в цер­ков­ную секту, и мама одна­жды в суб­боту, ничего не ска­зав мне, пошла к о. Арсе­нию, про­сто­яла всю службу, но только на дру­гой день после обедни попала к нему.

Уви­дев ее в церкви, я вол­но­ва­лась, ожи­дала скан­дала. Наташа успо­ка­и­вала, говоря: “Поло­жись на милость Божию”, – но дома ника­ких раз­го­во­ров не было, только мама после встречи с о. Арсе­нием стала ходить в цер­ковь.

Вот так мама и я стали духов­ными детьми о. Арсе­ния. Папа пере­стал иро­ни­зи­ро­вать, о чем-то они, видимо, гово­рили с мамой, успо­ко­ился, при­ни­мал все как долж­ное. Папа был чело­ве­ком исклю­чи­тель­ной доб­роты, душев­но­сти, глу­бо­кой обра­зо­ван­но­сти, умный в жизни, но не имел соб­ствен­ного мне­ния, а, без­гра­нично любя маму, смот­рел на все ее гла­зами. Несколько раз папа при­хо­дил в нашу цер­ковь к о. Арсе­нию, но, как я поняла из мами­ных раз­го­во­ров, речь шла уже не обо мне. Цер­ковь, вера дали мне в жизни все. Только бла­го­даря этому, я про­жила свет­лую жизнь, несмотря на боль­шие испы­та­ния, выпав­шие на мою долю.

Я не была люби­мой или нелю­би­мой доче­рью о. Арсе­ния, все у него были оди­на­ковы, только одни больше отда­вали церкви, потому что имели спо­соб­но­сти и выде­ля­лись, а дру­гие, подоб­ные мне, при­хо­дили полу­чать уте­ше­ние, руко­вод­ство, настав­ле­ние и питаться от древа жизни. Очень много дала мне цер­ковь, я много узнала и поняла, но все­гда искала совета, под­держки, ста­ра­лась опе­реться на чело­века более силь­ного и опыт­ного в духов­ном отно­ше­нии, и Гос­подь посы­лал мне таких людей.

Еще в конце два­дца­тых годов о. Арсе­ний, бла­го­слов­ляя меня, ска­зал: “Люда! Вам много дано Гос­по­дом, во мно­гом Вы пре­успе­ва­ете в жизни и науке, но в вопро­сах веры Вам суж­дено быть все­гда ведо­мой”. Так оно и было все­гда. Тогда же о. Арсе­ний пору­чил Юле опе­кать меня.

Юля

В вопро­сах веры мне суж­дено быть только “ведо­мой”, так ска­зал о. Арсе­ний. Тогда меня это страшно задело: мы почти одно­годки, я посту­пила в уни­вер­си­тет, а Юля кон­чила только семи­летку. Наша семья кор­нями вросла в ста­рую рус­скую интел­ли­ген­цию, а Юля? Отец и мать рабо­чие, без обра­зо­ва­ния. Когда-то я так думала, но жизнь пока­зала, насколько прав был о. Арсе­ний, как он знал людей.

Встре­ти­лись и позна­ко­ми­лись мы с Юлей в церкви. Сто­яли в пра­вом при­деле, все­гда на одном и том же месте, и при­бли­зи­тельно через пол­года начали здо­ро­ваться, потом, выходя после службы, шли до оста­новки трам­вая, раз­го­ва­ри­вая, и стали подру­гами. Я же позна­ко­мила Юлю с Соней. Вот тогда и нача­лась наша дол­го­лет­няя трой­ствен­ная дружба, про­дол­жав­ша­яся до ссылки в Корсунь–Ерши.

Соня имела хоро­ший и при­ят­ный голос, учи­лась пению, пела в цер­ков­ном хоре, при­ни­мала, несмотря на свою моло­дость, уча­стие во всех цер­ков­ных делах, все­гда знала больше нас, и это как-то выде­ляло ее среди других.

Юля была тихой и скром­ной, ста­ра­лась не выде­ляться, и даже если что-то хорошо и знала, то ждала, когда ее спро­сят. Роди­лась Юля в рабо­чей семье, веру­ю­щей, бого­моль­ной. Мать Юли, внешне спо­кой­ная, тихая жен­щина – Мария Тимо­фе­евна, ходила в Чудов мона­стырь к о. И., семью вела строго в пра­во­слав­ном духе. Детей не бало­вала, при­учала ко всему и неза­метно сде­лала их помощ­ни­ками по дому.

Отец – Сер­гей Пет­ро­вич– из ста­ро­ве­ров, чело­век суро­вый, рез­кий, но спра­вед­ли­вый, верил крепко, обсто­я­тельно, ходил с женой в Чудов, но редко, больше в свою при­ход­скую цер­ковь, говоря: “Милость-то Гос­подня всюду одна”. Когда при­ход­скую цер­ковь закрыли, вычи­ты­вал службы дома. Несмотря на внеш­нюю суро­вость, в душе был мягок, отзыв­чив и добр. В жене души не чаял и пол­но­стью ей под­чи­нялся. Среди род­ствен­ни­ков ходили рас­сказы, что Сер­гей Пет­ро­вич полю­бил Марию Тимо­фе­евну, когда ему было пят­на­дцать лет, а ей три­на­дцать, и это чув­ство про­нес он через всю свою дол­гую жизнь, счи­тая ее самой луч­шей жен­щи­ной в мире.

Мне каза­лось, что Юля с бра­том жили в отсвете этой любви, и это отло­жило отпе­ча­ток на всю жизнь семьи. Мария Тимо­фе­евна умерла пер­вой, в 1942 году, Сер­гей Пет­ро­вич пере­жил ее на девять лет. Утрату пере­нес тяжело, но пони­мал, что кто-то дол­жен уйти пер­вым, и радо­вался, что тяжесть раз­луки суж­дено нести ему, а не ей. Рабо­тал Сер­гей Пет­ро­вич, как тогда гово­рили, метал­ли­стом, а на самом деле был ква­ли­фи­ци­ро­ван­ный сле­сарь-лекаль­щик, мастер на все руки. Уви­дела я Марию Тимо­фе­евну, когда ей было около пяти­де­сяти лет, но и в эти годы она была еще красива.

Атмо­сфера в их доме была про­пи­тана верой, но без хан­же­ства и уми­ле­ния перед чем-то слад­ко­ва­тым и чуж­дым истин­ному пра­во­сла­вию. Когда я в пер­вый раз при­шла в их дом, меня пора­зило оби­лие духов­ных книг и жур­на­лов “Палом­ник”. Свет­ских книг было мало, но почему-то был пол­ный Дик­кенс и Все­во­лод Соловьев.

Мария Тимо­фе­евна службу знала хорошо, пела по-мона­стыр­ски на гласы и непе­ре­да­ва­емо четко и молит­венно читала по-сла­вян­ски ака­фи­сты, службы, каноны и этому научила также и детей. Хотя, как я уже писала, обра­зо­ва­ние у меня тогда было более обшир­ным, чем у Юли, в отно­ше­нии зна­ния Свя­тых отцов, исто­рии Церкви и цер­ков­ной службы я ни в какой мере не могла срав­ниться с ней и поэтому, как могла, учи­лась у нее. Очень боль­шое вли­я­ние на меня ока­зали испо­веди Юли, вер­нее, при­го­тов­ле­ние к ним. Испо­ведь для Юли была боль­шим духов­ным собы­тием. Испо­ве­до­ва­лась Юля не чаще четы­рех раз в год. Недели за две до испо­веди она начи­нала гото­виться, внут­ренне при­би­рала себя, про­смат­ри­вала и про­ду­мы­вала свои поступки, дела, раз­го­воры, обиды, вза­и­мо­от­но­ше­ния с окру­жа­ю­щими. Каж­дый день в тече­ние двух недель чита­лись пока­ян­ные молитвы, кафизмы. Юля ста­но­ви­лась по-осо­бому собран­ной, пости­лась, ста­ра­лась меньше общаться с людьми, гово­рить. Если испо­ве­до­ва­лась вече­ром, а при­ча­ща­лась утром, то вся ночь посвя­ща­лась молитве. Несколько дней после при­ча­стия была свет­лой, обнов­лен­ной, и все­гдаш­няя ее оба­я­тель­ность еще больше усиливалась.

Еще в Ершах я много гово­рила с Юлей об испо­веди, при­го­тов­ле­нии к ней, зна­че­нии и вли­я­нии на душу веру­ю­щего. Конечно, все, что мне рас­ска­зы­вала Юля, пол­но­стью выте­кало из поуче­ний Свя­тых отцов, настав­ле­ний о. Арсе­ния, иначе и быть не могло, но глав­ное было в том, что Юля своим при­ме­ром пока­зы­вала, как стать такой, как учит, сове­тует и настав­ляет Цер­ковь.

В 1940 году, уже будучи вра­чом, я при­е­хала к Юле в тот област­ной город, где она учи­лась в меди­цин­ском инсти­туте. Было лето, экза­мены у нее кон­чи­лись, и мы решили поехать в одно из сел, где была цер­ковь, благо, нас там никто не знал. Еще до моего при­езда Юля стала гото­виться к испо­веди, начала гото­виться и я. Юля сни­мала ком­нату на окра­ине города, ком­ната была малень­кой, пере­го­родка из тон­ких досок, хозяйка шум­ли­вая. Из-за пере­го­родки посто­янно доно­сился ее визг­ли­вый голос и ругань в адрес мужа или соседей.

Читать вслух или молиться мы не могли, каж­дое наше слово или дви­же­ние слы­ша­лось по дру­гую сто­рону стен. Мы гово­рили и моли­лись только шепо­том. Хозяйку раз­дра­жало, что она не слы­шит наших раз­го­во­ров, она зли­лась, пыта­лась вне­запно войти или под­слу­шать. Эта посто­ян­ная напря­жен­ность пор­тила мне настро­е­ние, раз­дра­жала, и я жало­ва­лась Юле.

“Ты, не обра­щая вни­ма­ния, молись!” – гово­рила она мне, и я невольно обра­тила вни­ма­ние на Юлю. Стоя около стола, она читала молит­вен­ник шепо­том, и я видела, что она не слы­шит ругани хозяйки, не видит убо­гой обшар­пан­ной ком­наты, выщерб­лен­ного пола. Она ничего не видит, она молится, пол­но­стью уйдя в молитву. А я? Я блуж­даю по ком­нате взгля­дом, при­слу­ши­ва­юсь к раз­го­во­рам за сте­ной. Юля при­влекла меня к себе, сжала мою голову и, читая над моим ухом шепо­том молитвы, невольно заста­вила меня молиться. Конечно, эта ком­ната была неудобна, но дру­гой нельзя было снять, так как стан­ция ско­рой помощи, где рабо­тала по ночам Юля, была через два квар­тала. Ноч­ным поез­дом ехали в село. Сель­ский храм пора­зил меня: огром­ный, в мра­мор­ных колон­нах, пол­ный сол­неч­ного света, лег­кой дымки от ладана, он невольно настра­и­вал веру­ю­щего на молит­вен­ное настро­е­ние. Народу в церкви было мало, все больше ста­рики и ста­рухи. К свя­щен­нику на испо­ведь сто­яло два чело­века. Стали и мы. Испо­вед­ники под­ни­ма­лись на амвон, свя­щен­ник спра­ши­вал имя, покры­вал голову епи­тра­хи­лью и читал раз­ре­ши­тель­ную молитву.

Пошла Юля. Про­шло десять, пят­на­дцать минут, нако­нец два­дцать, сто­я­щие позади меня две ста­рушки стали воз­му­щаться и довольно громко гово­рить: “Что-то отец наш Фрол зако­пался, или грех у девки боль­шой. Тянет батюшка, надо раз – и в сторону”.

Испо­ведь шла на левой сто­роне амвона. Когда Юля подо­шла, свя­щен­ник громко спро­сил имя, она отве­тила “Юлия”. Спро­сив что-то, батюшка под­нял руки с епи­тра­хи­лью, соби­ра­ясь, видимо, покрыть ее голову и дать отпу­ще­ние гре­хов, но потом нагнулся к Юле и замер, про­стояв так до конца испо­веди. Юля вышла, и пошла я. Свя­щен­ник стоял рас­те­рян­ный, и мне даже пока­за­лось, что со сле­зами на глазах.

“Вы ее подруга?– спро­сил он и, не дожи­да­ясь моего ответа, ска­зал: – Хоро­ший, очень хоро­ший чело­век, Дала мне, иерею, нагляд­ный урок”.

После обедни о. Фрол попро­сил нас зайти к нему, долго гово­рил с Юлей, явно про­яв­ляя к ней осо­бое ува­же­ние, и при про­ща­нии спро­сил: “Вы не монахиня?”

По дороге я рас­ска­зы­вала, что видела, на что Юля отве­тила: “Люда! Ты при­шла на испо­ведь, а не по сто­ро­нам смот­реть”, – и она была права. Эта испо­ведь Юли в сель­ской церкви надолго запом­ни­лась мне. У Юли был осо­бый дар рас­ска­зы­вать и пере­да­вать зна­е­мое, она обла­дала фено­ме­наль­ной памя­тью и спо­соб­но­стями, что дало ей воз­мож­ность экс­тер­ном закон­чить сред­нюю школу и с отли­чием кон­чить меди­цин­ский факультет.

В 1961 году о. Арсе­ний ска­зал: “Гос­подь дал ей неоце­нен­ный дар внут­рен­ней духов­но­сти, глу­бо­кую веру и веч­ное жела­ние отдать себя людям. Вгля­ди­тесь, как она живет, ведет семью, вос­пи­ты­вает детей, отно­сится и лечит боль­ных – она мона­хиня в миру, – и, обер­нув­шись ко мне, про­из­нес: –Спро­сите Люду, она жила и дру­жит с Юлей”.

Вспо­ми­на­ются Юлины рас­сказы в Корсуни–Ершах, в них выри­со­вы­ва­ется ее облик.

Зим­ними и осен­ними дол­гими вече­рами, когда мы не рабо­тали в боль­нице, а сидели дома, было томи­тельно и тоск­ливо. Керо­сина не было, при­хо­ди­лось жить почти в тем­ноте. Зажи­га­лась лам­падка перед малень­ким обра­зоч­ком Нико­лая Чудо­творца и читали утреню, вечерню, ака­фи­сты, псал­тырь. Пер­вое время читали, что могли, по памяти, когда у нас ото­брали книги, а потом, когда род­ные при­везли псал­тырь, часо­слов и несколько ака­фи­стов, читали по этим кни­гам. Бабка Ляк­сандра также моли­лась с нами. Кон­чив молиться, мы все трое заби­ра­лись на широ­кую, теп­лую рус­скую печь. Покры­ва­лись ряд­нин­кой и бла­женно лежали. Я лежала, при­жав­шись к Юле, бабка около меня. В избе сто­яла тишина, только изредка потрес­ки­вал пол, вьюга билась о стены дома, или ветер сви­стел и гудел на все голоса в трубе. Я про­сила Юлю, чтобы она рас­ска­зала что-нибудь из житий свя­тых, бабушка тоже гово­рила: “Рас­скажи”.

Неко­то­рое время Юля мол­чала, соби­ра­ясь с мыс­лями, потом начи­нала рас­сказ, и в тем­ноте вырас­тала пещера, выры­тая в склоне горы, оди­ноко рас­ту­щая пальма, отшель­ник, сидя­щий на козьей шкуре, дере­вян­ный крест, или где-то в общих чер­тах воз­ни­кал силуэт Рима, цирка, дворца и вле­ко­мая на смерть девушка-христианка.

Но осо­бенно мы любили рас­сказы из жития Пре­по­доб­ного Сер­гия, Сера­фима Саров­ского, Нико­лая Угод­ника, Фео­до­сия Тотем­ского, Иоасафа Бел­го­род­ского. Дре­му­чий рус­ский лес, инок Сер­гий, стро­я­щий себе келью, уче­ники, при­шед­шие к нему, пер­вая дере­вян­ная цер­ковь, воз­ни­ка­ю­щий мона­стырь, и на Руси явля­ется Вели­кий свя­той Сер­гий Радо­неж­ский, вопло­тив­ший в себе все рус­ское пра­во­сла­вие. Юлин рас­сказ, взя­тый из жития Пре­по­доб­ного Сер­гия и читан­ный мною не один раз, ста­но­вился ярким, кра­соч­ным, по-осо­бому близ­ким здесь, в ссылке, среди таких же дре­му­чих лесов.

Духов­ная сила Пра­во­слав­ной Церкви сли­ва­лась с исто­рией Руси, поня­тием Родина, нашей суро­вой при­ро­дой, мона­сты­рями, верой, и я пони­мала, что все это наше род­ное, неот­де­лимо близ­кое, хотя и нахо­дя­ще­еся сей­час в опале, но без кото­рого невоз­можно жить.

На чет­вер­тый глас мы начи­нали петь тро­парь: “Иже доб­ро­де­те­лей подвиж­ник, яко истин­ный воин Хри­ста Бога, на стра­сти вельми под­ви­зался в жизни вре­мен­ней… – и закан­чи­вали: – …и не забуди якоже обе­щался еси, посе­щая чад твоих, Сер­гие Пре­по­добне, отче наш”.

Потом пелась сти­хира “Пре­по­добне отче наш Сер­гие, мира кра­соту и сла­дость вре­мен­ную отнюдь воз­не­на­ви­дел еси, мона­ше­ское житие паче воз­лю­бив, и Анге­лом собе­сед­ник быти спо­до­бился еси, и све­тиль­ник мно­го­свет­лый Рос­сий­ския земли…”

Тем­ная изба, мечу­щийся по сте­нам отсвет лам­па­доч­ного огонька, без­молв­ная тишина дома ухо­дили, и я отчет­ливо видела жизнь Пре­по­доб­ного Сер­гия, цер­ковь, где он молился, и тот дале­кий отде­лен­ный сто­ле­ти­ями мир, жив­ший верой в Господа.

Слу­шать Юлю достав­ляло боль­шую радость, я часто думала, насколько хорошо надо было знать, запом­нить и любить жития свя­тых, службу, исто­рию Рус­ской церкви, чтобы суметь пере­дать все оча­ро­ва­ние, кра­соту, силу веры и любви к Богу, людям, церкви – для этого и самому надо было быть очень хоро­шим чело­ве­ком. Запом­ни­лось мне чте­ние ака­фи­стов Нико­лаю Чудо­творцу, Божией Матери, Сер­гию Пре­по­доб­ному, кано­нов или цер­ков­ных служб. Юля читала ясно, отчет­ливо. Весе­лая и общи­тель­ная в жизни, она сразу ста­но­ви­лась стро­гой и серьез­ной, голос при­об­ре­тал тор­же­ствен­ность, сла­вян­ский язык зву­чал четко, каж­дое слово было понятно, значительно.

Вот тогда-то я и осо­знала, что молиться нужно только на сла­вян­ском языке, наш раз­го­вор­ный язык слиш­ком опош­лен, под­час цини­чен. Мы моли­лись, и тяготы жизни, страхи отсту­пали, и созна­ние, что с нами Бог, охва­ты­вало тебя. Сколько мне дали Юлины рас­сказы, как помогли выдер­жать тяжесть ссылки, жизнь на краю малень­кой дере­веньки, зате­рян­ной среди лесов, среди чужих, враж­дебно настро­ен­ных людей, – может понять только тот чело­век, кото­рый сам пере­жил все это.

Вспо­ми­на­ются рас­сказы из пате­ри­кона. Малень­кие пяти­строч­ные пове­сти, читан­ные когда-то по нескольку раз, в пере­сказе Юли рас­цве­чи­ва­лись яркими крас­ками, оживали.

“Авва Павел, увидя чело­века, пашу­щего на осле свое поле, ска­зал своим уче­ни­кам…” И этот про­стень­кий, давно забы­тый рас­сказ в допол­ни­тель­ном тол­ко­ва­нии Юлии ста­но­вился целью жизни. Хоте­лось под­ра­жать и посту­пать именно так, как гово­рил авва Павел. Бабка Ляк­сандра, слу­шая Юлины рас­сказы или молясь с нами; вос­кли­цала: “Да как же хорошо, Гос­поди! Гос­поди! А люди еще грешат”.

Бабушке осо­бенно нра­ви­лись рас­сказы из пате­ри­кона, она готова была их слу­шать по нескольку раз, откры­вая в них каж­дый раз что-то новое, необыч­ное. Любили жития Алек­сия, Чело­века Божия, Три­фона-муче­ника и Адри­ана и Ната­лии, а также апо­кри­фи­че­ские ска­за­ния о Божией Матери, кото­рых Юля пом­нила довольно много. Ино­гда зада­вала вопрос: “А почему же поп-то наш в Кор­суни, когда цер­ковь сто­яла, ничего не рас­ска­зы­вал, аль запре­щено при царе было? Кра­сота-то какая, а народ не знал”.

Ино­гда вече­рами после молитв бабушка ска­зы­вала нам север­ные сказки. Ска­зы­вала хорошо, коло­ритно и, веро­ятно, могла стать извест­ной ска­зи­тель­ни­цей. Над­трес­ну­тый стар­че­ский голос ста­но­вился певуч, про­тя­жен. В избу к нам вка­ты­вался белок-коло­бок, вбе­гала хит­рю­щая лиса-кума, ска­кал на сером волке Иван-царе­вич, пля­сала на курьих нож­ках избушка с Бабой-Ягой и Кощеем Бес­смерт­ным, кото­рых бабка наде­ляла отвра­ти­тель­ными про­зви­щами и нередко довольно крепко ругала сло­вами, свой­ствен­ными рус­скому народу, но это слу­ча­лось, когда она очень увле­ка­лась. За четыре года сов­мест­ной жизни бабушка ни разу не рас­ска­зала двух оди­на­ко­вых ска­зок. Начало было все­гда оди­на­ко­вым, сте­рео­тип­ным, но после двух-трех фраз зна­ко­мая сказка ста­но­ви­лась новой, вво­ди­лись новые дей­ству­ю­щие лица, рас­цве­чи­ва­лись подроб­но­сти. Мы с Юлей любили эти сказки и неко­то­рые даже запи­сали. Доб­рая, хоро­шая бабушка Ляк­сандра, наша “забот­ница и уха­жи­ва­тель­ница”, как она себя называла!

Забегу на несколько лет впе­ред и рас­скажу, как я одна­жды начала пере­ска­зы­вать своим детям сказки бабушки Ляк­сан­дры. Я рас­ска­зы­вала, а ребята вер­те­лись, кру­ти­лись и не слу­шали моих ска­зок. Мне было обидно, я счи­тала сказки инте­рес­ными и любила их. В момент рас­сказа при­шла Юля с мужем и детьми, я пожа­ло­ва­лась ей и про­сила рас­ска­зать бабуш­кину сказку.

Напи­лись чаю, о чем-то пого­во­рили, и Юля начала рас­ска­зы­вать, и вдруг про­изо­шло чудо. В ком­нате зазву­чал бабуш­кин голос, вбе­жала лиса, пыта­ясь обма­нуть лени­вого, но хит­рого кота, зашу­мел лес, заку­ка­ре­кал петух. Слу­шая Юлю, я видела бабку Ляк­сан­дру, нашу избу в Ершах, ого­нек лам­падки перед ико­ной Нико­лая Чудо­творца, где мы моли­лись более четы­рех лет, и вдруг раз­ры­да­лась. Никто ничего не понял, кроме Юли, кото­рая тоже рас­пла­ка­лась, и сказка оста­лась неоконченной.

Тогда, в Ершах, я тоже рас­ска­зы­вала, это были пере­сказы пове­стей, рома­нов, но я сама чув­ство­вала, что зву­чали они бледно. Юле я много рас­ска­зы­вала о стро­е­нии чело­века, кро­во­об­ра­ще­нии, внут­рен­них орга­нах, этого тре­бо­вала работа в больнице.

Бабка не любила моих лек­ций, говоря: “Ты бы, доченька, что-нибудь для души рас­ска­зала, а про печенки мне ни к чему”.

Вспо­ми­на­ются наши походы в лес. Шел тре­тий год пре­бы­ва­ния в Ершах. Работа в боль­нице поста­вила нас “на ноги”, был кусок хлеба, надежда, что про­жи­вем здесь до конца ссылки. Летом в вос­кре­се­нье, когда не было дежурств, шли в лес, выби­рали полянку, рас­сти­лали ста­рень­кое бай­ко­вое оде­яло, ложи­лись на спину и без­мя­тежно отда­ва­лись своим думам. Кру­гом сто­яли высо­чен­ные, пря­мые, как стрелы, сосны, ржа­вые снизу и золо­ти­стые ближе к кро­нам, тяже­лые раз­ла­пи­стые ели с тем­ной и пре­тем­ной хвоей. Белые облака с сине­ва­той ото­роч­кой плыли по голу­бому небу, вер­хушки сосен, кача­ясь, пыта­лись дотя­нуться до них, и от бес­пре­дель­ного небес­ного про­стора слегка кру­жи­лась голова, и мысли теряли чет­кое очер­та­ние. Хоте­лось поле­теть за обла­ками в без­дон­ное небо, и в этот момент ухо­дили Ерши, рай­центр с его вызо­вами на реги­стра­цию, мысли, окра­шен­ные тре­во­гами и волнениями.

Про­хо­дил час, каж­дая из нас думала о чем-то близ­ком и доро­гом, потом Юля каса­лась меня рукой и гово­рила: “Давай молиться”. Пер­вым читался ака­фист Божией Матери, потом опять без­молвно лежали, вспо­ми­ная род­ных, цер­ковь, дру­зей. Солнце под­ни­ма­лось выше и выше, щемя­щее чув­ство тоски охва­ты­вало вре­ме­нами душу, и тогда я про­сила Юлю что-нибудь рас­ска­зать. Сколько хоро­шего дали нам эти дни!

Вер­нусь к вос­по­ми­на­ниям о Юле. Через несколько лет после окон­ча­ния инсти­тута она вышла замуж. Заму­же­ство ее мно­гих уди­вило, рас­стро­ило. Я пере­стала с ней видеться, осуж­дала ее вдоль и попе­рек, ругала. Вышла она замуж за мол­ча­ли­вого, хму­рого чело­века, совер­шенно неве­ру­ю­щего. Уха­жи­вал он за Юлей около двух лет, упорно, настой­чиво. Пер­вое время она избе­гала его, но потом раз­ре­шила при­хо­дить к ней домой. Бывало, при­дешь к ней, а Игорь сидит насуп­лен­ный, нераз­го­вор­чи­вый, отве­ча­ю­щий только двумя сло­вами: “да”, “нет”. Я гово­рила: “Юля, гони его, он чужой, не наш”. “Да что ты, он хоро­ший”, – отве­чала она. За Юлей уха­жи­вало много моло­дых людей веру­ю­щих, род­ных по духу, но почему-то без­ре­зуль­татно. В конце вто­рого года уха­жи­ва­ния Юля согла­си­лась выйти замуж, но поста­вила усло­вием венчаться.

Вен­ча­лись далеко от Москвы в сель­ской церкви, при­гла­сили и меня. Я рвала и метала, отка­зы­ва­лась ехать, но все же поехала.

Во время вен­ча­ния меня пора­зило Юлино лицо, оно было залито сле­зами и в то же время было как-то по-осо­бен­ному свет­лым, пол­ным раз­ду­мий. Я боя­лась, что заму­же­ство изме­нит Юлю, ото­рвет от церкви, а посто­ян­ное обще­ние с непри­ят­ным (на мой взгляд!) мужем нало­жит пло­хой отпе­ча­ток. Трудно пере­дать, как я жалела, что нет с нами о. Арсе­ния, кото­рый удер­жал бы ее от этого невер­ного шага, но все опа­се­ния ока­за­лись напрас­ными. Заму­же­ство не изме­нило Юлю, она так же часто моли­лась дома, ходила в цер­ковь, встре­ча­лась с дру­зьями. Трудно ска­зать, что она сде­лала, но через год муж ее неузна­ва­емо изме­нился: суро­вость и замкну­тость исчезли, и Игорь пре­вра­тился в доб­рей­шего и общи­тель­ного чело­века, дея­тель­ного помощ­ника жены во всех ее делах, но самое глав­ное, он стал глу­боко веру­ю­щим человеком.

Для мно­гих из нас, и в осо­бен­но­сти для меня, он стал дру­гом и обрел черты совер­шенно новые, дотоле неизвестные.

Отец Арсе­ний, встре­тив­шись с Иго­рем в 1958 году, с осо­бой теп­ло­той отнесся к нему.

Через два года после заму­же­ства роди­лась дочь, и Юля внешне пере­ме­ни­лась, появи­лись новые заботы, радо­сти, огор­че­ния, но внут­ренне она оста­лась преж­ней, конечно, молитве, церкви и дру­зьям теперь оста­ва­лось меньше вре­мени, слиш­ком много ухо­дило его на работу и семью.

Наша дружба нико­гда не пре­ры­ва­лась, и по-преж­нему я стре­ми­лась к Юле со всеми сво­ими горе­стями и несча­сти­ями. При­бе­жишь к ней, рас­ска­жешь о своем горе, выслу­шает она, подой­дет к ико­нам и начи­нает молиться, сперва одна, потом со мной. Ска­жет после два-три слова, кажется, совсем про­стых, обни­мет тебя, и ты ухо­дишь спо­кой­ной, в пол­ной уве­рен­но­сти, что Гос­подь не оста­вит тебя и все идет как надо.

Закан­чи­вая записки о Юле, скажу, что она ока­зала на меня огром­ное вли­я­ние, да и только ли на меня? Фор­ми­ро­ва­ние духов­ного харак­тера в основ­ном про­ис­хо­дило под ее непо­сред­ствен­ным вли­я­нием, и о. Арсе­ний гово­рил мне об этом не один раз.

Три смерти

В пер­вый день войны меня взяли в армию, несмотря на то, что у меня уже был сын. Напра­вили хирур­гом в гос­пи­таль для легко ранен­ных. Ехали по направ­ле­нию Мин­ска, но уже около Смо­лен­ска нас повер­нули к Москве. Выса­дили за Смо­лен­ском, где мы и раз­вер­нули работу. Ране­ных было много, везли без сор­ти­ровки, кого попало. Началь­ник гос­пи­таля попался сует­ли­вый, без­ала­бер­ный, кри­чал без толку, но счи­тался хоро­шим хирургом.

Вой­ска отсту­пали, гос­пи­таль все время менял рас­по­ло­же­ние, меня пере­бро­сили в поле­вой эва­ко­пункт. Попали в окру­же­ние, выхо­дили с вой­сками под непре­рыв­ной бом­беж­кой, обстре­лом. Где-то везли ране­ных на маши­нах, кон­ных под­во­дах, обо­ру­до­ва­ние, инстру­менты тащили на себе. Вырва­лись из окру­же­ния. Гос­пи­таль – то рас­фор­ми­ро­вы­вали, то фор­ми­ро­вали вновь, и вдруг мы стре­ми­тельно стали отхо­дить на Восток.

Не о войне и своей жизни хочу рас­ска­зать, а о смерти трех совер­шенно незна­ко­мых мне людей. Смерти, кото­рая необы­чайно пора­зила меня и дала воз­мож­ность осо­знать неис­по­ве­ди­мость путей Господних.

Вспо­ми­на­ется день, когда я дошла до пре­дела чело­ве­че­ских сил, и мне каза­лось, что жить уже невоз­можно. Кру­гом стра­да­ния, смерть, стоны, слезы, раз­руха. В душе у меня ничего не оста­лось живого, все оне­мело, заглохло. Такой опу­сто­шен­ной, оне­мев­шей я жила почти месяц, и впе­реди виделся только мрак и страх.

Несколько послед­них дней шел дождь или мок­рый снег, землю рас­хля­било, мы с тру­дом выдер­ги­вали ноги из лип­кой грязи и про­дол­жали дви­гаться в тыл с транс­пор­том ране­ных. Я шла за сани­тар­ными повоз­ками, и мне каза­лось, что небо над нами нико­гда не рас­кро­ется, солнце на нем не появится до самой моей смерти. Небо серое, низ­кое, про­мозг­лое, мир сузился, пере­мок­шие ого­лен­ные дере­вья стали без­лики, съе­жи­лись и осели в раз­жи­жен­ную землю. Туск­лый корот­кий день был про­сто длин­ным сумрач­ным вече­ром без конца и края. Мы не устали и не изму­чи­лись, это не те слова, кото­рыми можно оха­рак­те­ри­зо­вать пре­дел пол­ного израс­хо­до­ва­ния чело­ве­че­ских сил и внут­рен­ней душев­ной подав­лен­но­сти. Мне пом­нится, я шла и моли­лась только одним сло­вом, повто­ряя при каж­дом шаге: “Гос­поди! Гос­поди! Господи!”

Где-то позади нас гре­мел бой, то при­бли­жа­ясь, то уда­ля­ясь, а мы ползли по месиву грязи и нако­нец добра­лись до деревни и в уце­лев­ших домах раз­ме­стили ране­ных и раз­вер­нули операционную.

Гро­хот дале­кого боя при­бли­зился, стали при­но­сить ране­ных. Наш глав­ный хирург, высо­кий, худой чело­век с измож­ден­ным лицом, делав­шим его похо­жим на аскета, опе­ри­ро­вал, а я почти авто­ма­ти­че­ски, без­думно помо­гала. Ране­ных посту­пало много. Врачи, сестры, сани­тары изму­чены, измо­таны, и трудно понять, как мы еще что-то можем делать, но делаем. Глав­ный хирург Семен Андре­евич исступ­ленно рабо­тает и своим при­ме­ром бод­рит и нас.

Тогда, на фронте, я в какой-то мере боя­лась и не любила его. Во время опе­ра­ции, борясь за чело­ве­че­скую жизнь, он не щадил себя и нас, ста­но­вился гру­бым, жест­ким, излишне рез­ким, но в обы­ден­ной жизни был немно­го­сло­вен и застенчив.

С поля боя при­несли юношу-сол­дата, его сопро­вож­дал лей­те­нант, тяжело ранен­ный в ногу, про­сив­ший как можно ско­рее осмот­реть и помочь ране­ному сол­дату. У юноши было деви­чье лицо, неж­ный пушок покры­вал щеки, лицо заост­рен­ное от стра­да­ний, глаза закрыты. Сестры стали сни­мать с сол­дата одежду, подо­шла и я. Ранен в живот, отки­нула бинты пере­вя­зок, раз­ре­зан­ные нож­ни­цами, и уви­дела месиво из крови, грязи, обрыв­ков одежды. Созна­ния нет, силь­ней­ший шок, смерть неизбежна.

Подо­шел глав­ный, посмот­рел и ска­зал: “Все”. Мы хотели ухо­дить, но сол­дат вдруг открыл глаза и отчет­ливо ска­зал, смотря на меня: “Я уми­раю, рана смер­тельна, достаньте крест, он в верх­нем кар­мане гим­на­стерки, при­ло­жите и пере­кре­стите. Имя Алек­сей, прошу Вас”.

Я скло­ни­лась над ним, достала малень­кий кре­стик, при­ло­жила к губам уми­ра­ю­щего и три­жды громко про­из­несла: “Гос­поди! Прими душу страж­ду­щего и уми­ра­ю­щего раба Алек­сия, во имя Отца и Сына и Свя­того духа. Аминь!”

Алек­сей глу­боко вздох­нул, под­нял руку для крест­ного зна­ме­ния, но рука бес­сильно упала и смог только ска­зать: “Гос­поди! Прими душу мою. Бла­го­слови Вас Бог! Гос­поди!” – вздох­нул раза два и умер.

Глав­ный хирург, сестры и сани­тар взвол­но­ванно смот­рели на уми­ра­ю­щего, пора­жен­ные, как и я, осо­бой бла­го­стью и верой Алек­сея. Лей­те­нант, при­шед­ший с сол­да­том, плакал.

Дня через три вече­ром, когда мы уже добра­лись до желез­ной дороги и ехали в сани­тар­ном поезде, куда нас погру­зили со всеми ране­ными, глав­ный хирург вдруг ска­зал мне: “Вы сде­лали хоро­шее дело, это надо было выполнить!”

Сол­дат, совсем маль­чик, стра­да­ю­щий от неиз­ме­ри­мых болей, созна­ю­щий, что уми­рает, и при­зы­ва­ю­щий имя Божие, пока­зал в этот тяже­лей­ший для меня жиз­нен­ный момент глу­бину чело­ве­че­ской веры и осве­тил на дол­гие годы еще и еще раз путь, кото­рым надо идти. Что такое моя жиз­нен­ная тяжесть по срав­не­нию с его стра­да­ни­ями, пред­сто­я­щей смер­тью, и он, несмотря ни на что, стре­мился к Гос­поду, упо­вал на Него, звал.

Рас­скажу о Семене Андре­евиче, глав­ном хирурге. После смерти Алек­сея нас что-то незримо сбли­зило. Внешне это ничем не выра­жа­лось, он так же был резок, тре­бо­ва­те­лен, так же кри­чал на опе­ра­циях на меня, как и на всех осталь­ных, но я чув­ство­вала, что какая-то нить соеди­няет нас. Во время опе­ра­ции он стал давать мне пояс­не­ния, сове­то­вал, ино­гда вызы­вал на слож­ные опе­ра­ции, даже если я в этот день не дежу­рила, ука­зы­вал, что читать из спе­ци­аль­ной лите­ра­туры, без моих просьб при­хо­дил на опе­ра­ции, кото­рые делала я.

Про­ра­бо­тав в тыло­вом гос­пи­тале больше двух лет, я рас­ста­лась с ним, он уехал в Москву, как тогда гово­рили, “на повы­ше­ние”, оста­вил свой мос­ков­ский адрес и ска­зал, когда меня демо­би­ли­зуют и я при­еду в Москву, чтобы обя­за­тельно ему позвонила.

Окон­чи­лась война, гос­пи­таль рас­фор­ми­ро­вали, вра­чей уво­лили в запас, и я ока­за­лась дома в Москве, в семье. Рабо­тала в поли­кли­нике рядом с домом, это каза­лось мне вер­хом успеха. Про­ра­бо­тала около года, поехала в инсти­тут повы­ше­ния ква­ли­фи­ка­ции. Там я и встре­тила снова Семена Андре­евича, где он читал лек­ции, но подойти к нему постес­ня­лась. Я про­стой, зауряд­ный врач, а он про­фес­сор, заве­ду­ю­щий кафед­рой. На тре­тий день он сам подо­шел ко мне и ска­зал улы­ба­ясь “Люд­мила Сер­ге­евна! Что же эта Вы?”

После окон­ча­ния инсти­тута усо­вер­шен­ство­ва­ния вра­чей я пере­шла рабо­тать к нему в иссле­до­ва­тель­ский инсти­тут, и здесь-то и уви­дела в нем не только извест­ного хирурга, но и боль­шого уче­ного, мно­го­гранно спо­соб­ного чело­века, страстно влюб­лен­ного в хирур­гию и живу­щего посто­янно только одной мыс­лью – спа­сти чело­века, помочь боль­ному, облег­чить страдания.

Довольно скоро мы позна­ко­ми­лись семьями, и в домаш­ней обста­новке Семен Андре­евич ока­зался застен­чи­вым и чут­ким чело­ве­ком, по-насто­я­щему при­вет­ли­вым хозя­и­ном дома. Окон­ча­тель­ное ста­нов­ле­ние меня как врача-спе­ци­а­ли­ста про­хо­дило под его непо­сред­ствен­ным руко­вод­ством и вли­я­нием, и все мои успехи в этой обла­сти в той или иной мере свя­заны с ним.

Мир тесен, жена Семена Андре­евича, Наташа, и ее мать, Алек­сандра Васи­льевна, ока­за­лись духов­ными детьми отца Петра, жив­шего под Яро­слав­лем, к кото­рому я часто ездила в послед­ние годы.

Время было такое, что мы скры­вали друг от друга мно­гое. Хотя и бывали то они у нас, то мы с мужем у них, обна­ру­жи­лось это совер­шенно слу­чайно. В 1953 году, будучи у нас, Семен Андре­евич вспом­нил о смерти юноши-сол­дата Алек­сея, и о том, как я бла­го­сло­вила его. Наташа, посмот­рев на меня, вне­запно спро­сила: “Вы веру­ю­щая или про­сто так сделали?”

Какое-то мгно­ве­ние помед­лив, я отве­тила: “Веру­ю­щая”. С этого и нача­лась наша даль­ней­шая дружба, но уже осно­ван­ная на дру­гом. Огро­мен мир чело­ве­че­ский, но пути Гос­подни неисповедимы.

Запом­ни­лась на всю жизнь и оста­вила тяже­лое впе­чат­ле­ние смерть одного под­пол­ков­ника, тяжело ранен­ного, лет сорока пяти.

Ранен­ный в обе ноги и ниж­нюю часть живота, он тяжело мучился, вре­ме­нами кри­чал и бук­вально выл по-зве­ри­ному, не мог сми­риться с мыс­лью, что уми­рает. Крик его напол­няла злость, нена­висть ко всему живу­щему, он поно­сил Бога, Матерь Божию, Свя­тых, при­зы­вал бес­пре­рывно тем­ную силу.

В неесте­ственно рас­ши­рен­ных гла­зах жил ужас и страх. Смотря куда-то в про­стран­ство, под­пол­ков­ник вре­ме­нами кри­чал: “Уйди! Не мучь меня”, или с кем-то раз­го­ва­ри­вал, отве­чая на вопросы, или вроде бы допра­ши­вал и угро­жал: “Под­дай ему, под­дай. Заго­во­ришь у меня, не такие говорили”.

Эти раз­го­воры пере­ме­ши­ва­лись с изощ­рен­ными руга­тель­ствами, про­кля­ти­ями, кри­ками, леде­ня­щими душу. Вна­чале мы думали, что он бре­дит, гово­рит и кри­чит в бес­па­мят­стве, но на обра­щен­ные к нему вопросы отве­чал разумно, рас­ска­зы­вал о себе. Вре­ме­нами что-то под­ни­мало и бро­сало его на кро­вати, обез­бо­ли­ва­ю­щие лекар­ства не помо­гали, рвал повязки, мы при­вя­зы­вали его к кро­вати, чтобы он не упал на пол, но все было безуспешно.

Фак­ти­че­ски явля­ясь тру­пом, он про­яв­лял огром­ную физи­че­скую силу. Видя его стра­да­ния, я стала молиться о нем, а одна­жды, стоя за зана­вес­кой, сде­лан­ной из про­стыни и отде­ляв­шей его от кро­вати дру­гого уми­ра­ю­щего, и слыша про­кля­тия, ругань и крики, я неза­метно пере­кре­стила его три раза. Как же он бого­хуль­ство­вал и кри­чал после этого. “Убе­рите ее, – это он про меня. – Вон! Вон! Она мешает мне, мучает. Убе­рите!” Видеть же, как я его кре­стила, он не мог. Я вто­рично пере­кре­стила, но, испу­гав­шись и ужас­нув­шись крика, бого­хуль­ства и ругани, убе­жала, мне было страшно той тем­ной силы, заклю­чен­ной в нем. Сла­бый, обес­си­лен­ный, он в этот момент сорвал повязки, разо­рвал бинты, при­вя­зы­ва­ю­щие его к кро­вати и бро­сил фар­фо­ро­вый поиль­ник в дверь, про­бив доску. Меня к себе на пере­вязку не допус­кал, а если чув­ство­вал, что иду по кори­дору, или видел, изоб­ре­та­тельно ругался и бого­хуль­ство­вал. Сестры и сани­тарки не любили и боя­лись подполковника.

Одна­жды я дежу­рила по гос­пи­талю, ночью меня вызвала испу­ган­ная моло­дая врач Татьяна Тимо­фе­евна, лас­ково назы­ва­е­мая мно­гими Танечка, дежу­рив­шая в это время во вто­ром кор­пусе. “Люд­мила Сер­ге­евна!– гово­рила она мне поспешно. – Под­пол­ков­ник в пятой палате буй­ствует, ничего не могу сде­лать. Помо­гите!” Я побе­жала в кор­пус, под­ня­лась на этаж. Из пятой палаты слы­шался нево­об­ра­зи­мый крик, рев и ругань. Боль­ные в дру­гих пала­тах вол­но­ва­лись, сестры и сани­тары сто­яли в кори­доре. Танечка то вбе­гала, то выбе­гала из палаты.

Я вошла, под­пол­ков­ник бился на кро­вати, словно в при­падке эпи­леп­сии, бинты про­пи­та­лись кро­вью, бинты-при­вязи частью были сорваны, в гла­зах, нали­тых кро­вью, горела нече­ло­ве­че­ская злоба и нена­висть. Уви­дев, что я вошла, он всю свою ярость обра­тил на меня и закри­чал: “Крест на ней, крест, я‑то знаю, – и поли­лась ругань и бого­хуль­ство. – Я попов и таких, как ты, мно­гих в рас­ход ввел, попа­лась бы ты мне раньше!” Таня сквозь слезы гово­рила: “Я боюсь его, Люд­мила Сер­ге­евна! Он какой-то весь внут­ренне чер­ный, злоб­ный. Я мно­гих видела сума­сшед­ших и уми­ра­ю­щих, но такого нико­гда. Откуда такая злость, чем помочь?”

Дей­стви­тельно, чем помочь? Сестры и сани­тарки, стоя в кори­доре, пере­го­ва­ри­ва­лись и успо­ка­и­вали боль­ных. Я при­ка­зала при­вя­зать боль­ного к кро­вати, пред­ва­ри­тельно сде­лав пере­вязку, и вве­сти успо­ка­и­ва­ю­щее лекар­ство, и решила остаться с ним. Было страшно. Под­пол­ков­ник по-преж­нему поно­сил меня и кри­чал на весь этаж. Я села на стул около кро­вати и начала молиться про себя, повто­ряя после каж­дой молитвы: “Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий! Силою Чест­наго и Живо­тво­ря­щего Кре­ста Тво­его спаси и сохрани меня и успо­кой раба тво­его Гри­го­рия”, – так звали подполковника.

Молиться было трудно, я напряг­лась, сосре­до­то­чи­лась, пыта­ясь устре­миться молит­вой к Богу. Под­пол­ков­ник не зати­хал, про­кли­нал, поно­сил. Про­шло минут два­дцать, я изне­мо­гала, с лица от напря­же­ния сте­кал пот, но страх у меня про­шел, встав, подо­шла к под­пол­ков­нику и три­жды осе­нила его боль­шим кре­стом. В пер­вое мгно­ве­ние он по-зве­ри­ному зары­чал, при вто­ром крест­ном зна­ме­нии стал зати­хать и при тре­тьем замолк. Лицо при­няло спо­кой­ное выра­же­ние, глаза закры­лись, и он, каза­лось, заснул. Два­дцать минут молитвы у постели чело­века, одер­жи­мого нечи­стым духом, настолько исто­мили меня, что в кори­дор я вышла пол­но­стью обес­си­лен­ной, еле дер­жась на ногах. Татьяна Тимо­фе­евна спра­ши­вала: “Что с ним?” Разве я могла ска­зать, что тем­ные силы овла­дели его душой.

Дня через три под­пол­ков­ник умер. Мне рас­ска­зы­вали, что смерть была мучи­тель­ной, страш­ной. Когда этот чело­век посту­пил в гос­пи­таль, мы счи­тали, что про­жи­вет он не более трех дней, но он про­жил почти три недели. Зем­ная жизнь, грехи его не давали воз­мож­но­сти уме­реть. Сани­тарки гово­рили: “Нечи­стая сила его не отпус­кает, гре­хов много на душу взял. Свя­зался с ней, вот и мучает его”.

Тре­тья смерть в гос­пи­тале также пора­зила меня. Уми­рал майор лет 55-ти, знал, что умрет. Газо­вая ган­грена обеих ног, ампу­та­ция за ампу­та­цией, исчер­паны все сред­ства, но ган­грена под­ни­ма­ется все выше и выше. Дней за пять до смерти вывезли его в отдель­ную палату, а за два дня до смерти позвал меня.

“Люд­мила Сер­ге­евна! Помощь мне Ваша нужна, давно к Вам при­гля­ды­ва­юсь, веру­ю­щая Вы? – я согласно кив­нула голо­вой. – Не удив­ляй­тесь, что узнал, ста­рый – вот людей и вижу. Дав­ным-давно в цер­ковь ходил, а потом ото­шел, забы­лось все как-то, а Бог есть. Хочу про­ще­ния у Него попро­сить. Умру, заочно отпойте, а сего­дня к вечеру свя­той воды и просфоры частицу достаньте. Может быть, у Вас и сей­час есть?” “Есть”, – отве­тила я, пошла за своей сумоч­кой и достала кусочки, почти крошки хра­нив­шейся у меня просфоры и малень­кий пузы­рек от лекарств, в кото­ром все­гда нахо­ди­лась свя­тая вода. Это было мое сокро­вище, бережно хра­ни­мое и все­гда быв­шее со мной во время войны.

“Хотел бы в гре­хах пока­яться, но как? Рас­скажу Вам, а Вы, когда Бог пошлет, свя­щен­нику рас­ска­жите от моего имени. Можно это сделать?”

Я не знала, можно ли? Но утвер­ди­тельно кив­нула голо­вой. Майор лежал прямо передо мной, с ампу­ти­ро­ван­ными ногами выше колен, с заост­рен­ными чер­тами лица, высох­ший, совер­шенно седой. Послед­ние дни воз­ни­кали боли, при­во­див­шие его в бес­со­зна­тель­ное состо­я­ние, но он не кри­чал, не сто­нал, а только крепче сжи­мал обес­кров­лен­ные губы в те моменты, когда созна­ние еще не поки­дало его.

Еле слышно, вре­ме­нами замол­кая от боли, он начал рас­ска­зы­вать. Гово­рил с боль­шими пере­ры­вами около трех часов, гово­рил, не щадя и не выго­ра­жи­вая себя, потом замолк минут на десять и ска­зал: “Все, все без утайки рас­ска­зал Вам, Люд­мила Сер­ге­евна, нерас­ка­зан­ное мучило меня. Теперь про­шлое в Ваших руках, мне стало легче. Дайте!” Он бережно про­гло­тил кусочки просфоры, отпил из ложки свя­тую воду, мед­ленно пере­кре­стился три раза.

“Слава Богу, умру по-чело­ве­че­ски. Отпойте в церкви еще Дашу, Федю и…” – поте­рял созна­ние. Через день, так и не при­ходя в созна­ние, умер.

В 1946 году, после демо­би­ли­за­ции, я рас­ска­зала испо­ведь май­ора, звали его Нико­лаем, отцу Петру, а в 1958 году о. Арсению.

Отец Арсе­ний, выслу­шав, ска­зал: “Глу­бо­кая, про­ник­но­вен­ная испо­ведь внут­ренне боль­шого чело­века, да при­и­мет его Гос­подь в оби­тели Свои. Поми­найте в молит­вах своих Нико­лая, Дарью и Фео­дора, и я на про­ско­ми­дии буду все­гда поми­нать”, – и про­чел для Нико­лая, как для испо­вед­ника, раз­ре­ши­тель­ную молитву.

Вспо­ми­ная эти виден­ные мною смерти совер­шенно раз­лич­ных людей, я отчет­ливо ощу­щала тогда огром­ное вли­я­ние силы Божией, это укреп­ляло во мне веру, все­ляло уве­рен­ность, давало воз­мож­ность жить и пони­мать Гос­под­нее произволение.

Смерть сол­дата Алек­сея пока­зала бес­пре­дель­ность чело­ве­че­ской веры, ее силу, стрем­ле­ние и любовь к Богу. Откры­тое про­яв­ле­ние тем­ных сил при смерти под­пол­ков­ника Гри­го­рия давало воз­мож­ность уви­деть то, о чем нико­гда нельзя забы­вать и с чем надо посто­янно бороться молит­вой к Богу и Матери Божией, или, говоря совре­мен­ным язы­ком, быть духовно бдительным.

Смерть май­ора Нико­лая, чело­века, в послед­ний час при­шед­шего к Богу, открыла тогда мне пути чело­ве­че­ские и дала воз­мож­ность услы­шать испо­ведь искрен­нюю, не щадя­щую себя, и тогда я воочию поняла – что такое испо­ведь пол­ная, испо­ведь души человеческой.

Еще раз Корсунь–Ерши

Воз­вра­щусь еще раз к жизни в ссылке, в Кор­суни-Ершах, для того чтобы пока­зать, как милость Гос­пода и Пре­свя­той Бого­ро­дицы хра­нила нас.

Зимой после почти двух­су­точ­ного дежур­ства Юля и я шли из Кор­суни в Ерши. Ярко све­тила луна, голу­бел искрами снег, дорога, пет­ляя между сугро­бами, ухо­дила в лес. Тишина сто­яла необы­чай­ная, только скрип снега под ногами нару­шал, ее. Уста­лые от работы, бес­сон­ных ночей, ухода за тяжело боль­ными, мы с удо­воль­ствием шли по дороге и, выйдя за око­лицу Кор­суни, по уста­но­вив­ше­муся у нас с Юлей пра­вилу, начали молиться. Про­чли пра­вило, ака­фист Божией Матери. Юля начи­нала, я про­дол­жала читать, и так, меня­ясь, моли­лись до самого дома. Ото­шли от Кор­суни около вер­сты, навстречу шло чет­веро, подо­шли под­вы­пив­шие моло­дые парни.

“Монашки! Нако­нец-то дожда­лись”, – мест­ные жители за глаза назы­вали нас монаш­ками. Не сво­ра­чи­вая, пыта­лись мы пройти по дороге впе­ред. “Стой, девки, не напрасно ждали. Убла­жим!” Обни­мают, хва­тают за руки, гово­рят гнус­но­сти, тол­кают, дышат в лицо вин­ным пере­га­ром. Прошу: “Ребята, пустите, оставьте, домой идем”.

Сме­ются, пони­мают, что если и пожа­лу­емся, никто за нас не засту­пится – мы ссыль­ные. “Айда к стогу, посмот­рим, что за монашки”.

Я, оттал­ки­вая, прошу отпу­стить, кричу. Юля стоит на дороге словно оде­ре­ве­нев­шая. Губы сжаты, глаза на пар­ней смот­рят отчуж­денно, строго, а я отби­ва­юсь и вижу: Юля мед­ленно под­ни­мает руку, кре­стится несколько раз, кре­стит меня и так же непо­движно стоит посе­ре­дине дороги.

Отвра­ще­ние, бес­по­мощ­ность, леде­ня­щий душу страх нава­ли­ва­ются на меня, и даже мысль о Боге при­хо­дит только тогда, когда я вижу кре­стя­щу­юся Юлю. Про­дол­жая бороться с ребя­тами, я сквозь слезы кричу: “Матерь Божия! Помоги!” Парни тащат меня к стогу, Юля стоит с двумя пар­нями посе­ре­дине дороги, они оша­лело топ­чутся около нее, и вдруг сзади раз­да­ется: “Эй! Давай с дороги”, – из Кор­суни дви­жется кон­ный обоз. Оттолк­нув пар­ней, я бро­са­юсь к саням и кричу воз­чику: “Отец, спа­сите! Наси­луют!” – “Сади­тесь, девки, да никак ты – фельд­шерка. Я вас, поганцы, сей­час топо­ром огрею, будете знать, как приставать”.

Парни оша­лело топ­та­лись, а Юля тихо подо­шла и села рядом со мной на сани. Обоз оста­но­вился, воз­чики подо­шли к нам. “Ежели, девки, они вас оби­дели, мы хули­га­нам зада­дим, их тепе­реча много развелось”.

При­е­хали в Ерши, я всю дорогу пла­кала, Юля сидела молча. Рас­ска­зы­ваю бабке Ляк­сан­дре, тря­сусь, а Юля опу­сти­лась на колени перед обра­зоч­ком Пре­свя­той Бого­ро­дицы и начала молиться. Ночью спро­сила Юлю: “Ты испу­га­лась?” “Конечно, испу­га­лась и пони­мала, что ничто чело­ве­че­ское не могло спа­сти нас, только милость Божия и заступ­ни­че­ство Матери Божией было нашей надеж­дой, и Пре­свя­тая Бого­ро­дица не оста­вила нас и послала нам помощь”.

Вспо­ми­на­ется шестое ноября 1935 года в клубе, рас­по­ло­жен­ном в бараке, где про­во­дили тор­же­ствен­ный Октябрь­ский вечер. Почему-то при­гла­сили и нас в обя­за­тель­ном порядке. Клуб полон народа, на помо­сте пре­зи­диум. После тор­же­ствен­ной части обе­щали кру­тить кино­кар­тину. Идти не хоте­лось, но наша заве­ду­ю­щая ска­зала, что надо пойти. Сели в самых зад­них рядах. Доклад о меж­ду­на­род­ном и внут­рен­нем поло­же­нии: через фразу – “вели­кий, муд­рый, гени­аль­ный вождь, отец род­ной” и, конечно, о бди­тель­но­сти и вра­гах народа.

Нача­лось чество­ва­ние пере­до­ви­ков труда, тогда их назы­вали ста­ха­нов­цами. Один, вто­рой, тре­тий высту­пают, рас­ска­зы­вают о своих тру­до­вых успе­хах, и вдруг на три­буне высо­чен­ный лесо­руб, недавно лежав­ший у нас в боль­нице, начав­ший выступ­ле­ние с меж­ду­на­род­ного поло­же­ния, потом про­шелся по вра­гам народа, пере­шел к тру­до­вым дости­же­ниям и потом назы­вает Юлино имя, отче­ство и фами­лию: “Това­рищи! Лежал я в боль­ничке, тяжело болел, думал, помру, но выхо­дила меня сани­тарка ста­ха­новка Юлия, насто­я­щий удар­ник труда”, – и пошел, и пошел. Почему в пре­зи­ди­уме нет, бла­го­дар­ность не зачитывали?

Собрав­ши­еся в зале кри­чат, одоб­ряют ора­тора. Под­нялся в пре­зи­диум “наш Рыжий”, так мы назы­вали пред­се­да­теля сель­со­вета, и, сры­вая голос, начал гово­рить: “Граж­дане, тут неувя­зочка вышла, сани­тарка, кото­рую назвал лесо­руб Федин, не удар­ник труда, а вра­жина, враг народа, отбы­ва­ю­щая нака­за­ние в нашем рай­оне. Сей­час она с подру­гой про­бра­лась на наше собра­ние. Федин попался на удочку врага. Уда­лим враж­деб­ный эле­мент с нашего тру­до­вого собра­ния. Ставлю на голо­со­ва­ние. Кто за? Кто про­тив? Воз­дер­жав­шихся нет. Единогласно”.

Под общее улю­лю­ка­ние и свист мы стали выби­раться из зад­них рядов. В про­ходе тол­кали нас и даже пле­вали в лицо.

Про­шло не одно деся­ти­ле­тие, но даже теперь обидно и горько, как отнес­лись к нам на собра­нии. Мы боя­лись непри­ят­но­стей от НКВД, все могло быть в это время, но, слава Богу, обо­шлось без последствий.

Работа в боль­нице обо­ра­чи­ва­лась для нас ино­гда непри­ят­но­стями. У пред­се­да­теля сель­со­вета, “нашего Рыжего”, жена должна была родить. При­везли, поло­жили в боль­ницу, и сразу начался скан­дал у врача Зои Андре­евны. Пред­се­да­тель кри­чал: “Не дам, не поз­волю роды кон­тре при­ни­мать. Знаем мы их, всюду вре­дят, ребенка изуро­дуют. В район поеду, сня­тия добьюсь”. Зоя Андре­евна успо­ка­и­вала раз­бу­ше­вав­ше­гося отца, обе­щала сама при­ни­мать роды, но роже­ница, про­ле­жав четыре дня, ночью в мое дежур­ство родила. Ребе­нок родился здо­ро­вый, роды про­шли бла­го­по­лучно, жена пред­се­да­теля ока­за­лась при­вет­ли­вой жен­щи­ной, всему была рада и бла­го­дарна, хотя и созна­вала себя, в неко­то­ром роде, пер­вой дамой в Корсуни.

Какой же был шум, когда пред­се­да­тель узнал, что роды при­ни­мали мы с Юлей! Я начала думать, что нашей жизни в Кор­суни при­хо­дит конец.

“Если ребе­нок или мать забо­леют, тюрьма вашей своре”, – кри­чал он. Но Бог был мило­стив, ни в боль­нице, ни дома мать и ребе­нок более полу­года ничем не болели, что и на самом деле было уди­ви­тельно. Гос­подь хра­нил нас.

Еще тогда, в Кор­суни, мы отчет­ливо поняли, что такие люди, как пред­се­да­тель сель­со­вета, мед­сестра Полина, рабо­тав­шая в боль­нице, сотруд­ники рай­от­дела НКВД, уни­жав­шие и изде­вав­ши­еся над нами, искренне верили, что мы враги, и их отно­ше­ние к нам явля­лось резуль­та­том внут­рен­ней убеж­ден­но­сти в нашей винов­но­сти. Осуж­дать этих людей было трудно, пред­ше­ству­ю­щие годы вос­пи­тали в них недо­ве­рие и нена­висть к людям.

Встре­ча­лась и дру­гая кате­го­рия людей – жесто­ких и без­раз­лич­ных, кото­рые про­сто не умели сочув­ство­вать, пред­став­лять себе чужое горе, чужую боль. И нано­сили удары, мучили и уби­вали с пол­ным без­ду­шием, потому что они нико­гда не знали и не хотели знать еван­гель­ских истин о добре, любви и мило­сти. Эти люди любили только себя.

Рас­скажу еще о несколь­ких тягост­ных днях в Ершах.

Бабушка Ляк­сандра умерла, и мы жили в избе одни. Юля была в боль­нице на дежур­стве, я дома. С вечера слегка моро­зило. Ночью погода пере­ме­ни­лась. утром с реки рва­ными кло­чьями пополз серый туман. Цеп­ля­ясь за ниж­ние ветки дере­вьев, кустар­ники, он падал в низины и мед­ленно караб­кался на склоны. Вна­чале пелена тумана сте­ли­лась по земле, и чуди­лось, что все закрыто серым и плот­ным оде­я­лом, на кото­ром под­ни­ма­лись мок­рые дере­вья, крыши домов, вер­хушки забо­ров, но затем он стал под­ни­маться к небу, ста­ра­ясь слиться со свин­цо­выми обла­ками, непо­движно висев­шими над миром.

Жду при­хода Юли, время тянется мучи­тельно и нудно.

Домаш­няя работа пере­де­лана, при­го­тов­лен обед, про­топ­лена печь, нако­лоты дрова, несколько раз про­чи­тано пра­вило. В избе полу­темно, керо­сина нет, лам­падку не зажи­гаю, мало масла. Про­бую уснуть, для того чтобы не видеть серого, гряз­ного дня, мут­ной пелены тумана, отде­лив­шей от меня свет, солнце, лес, для того чтобы изба­виться от мрач­ных мыс­лей, ско­вы­ва­ю­щих созна­ние. Уснуть не уда­ется. Тяже­лые и серые мысли при­хо­дят одна за дру­гой. В душу впол­зает тоска, гне­ту­щая, пуга­ю­щая так же, как туман, пол­зу­щий по земле и сжав­ший ее в своих объятиях.

Про­бую бороться, но уны­ние, тоска, чер­ные неумо­ли­мые мысли под­ла­мы­вают меня, обес­си­ли­вают, сми­нают. Мечусь по избе, пыта­юсь что-то делать – не помо­гает. Начи­наю молиться, опус­ка­юсь на колени, ста­но­вится легче, но потом сби­ва­юсь, тре­вож­ные мысли вытес­няют молитву, и опять насту­пает при­ступ страха, тре­воги. В изне­мо­же­нии падаю на лавку, зары­ва­юсь голо­вой в оде­яло и начи­наю рыдать, но тем­ная, именно тем­ная тоска одо­ле­вает все больше и больше, ста­но­вится трудно дышать, думать.

“Гос­поди! Гос­поди! – кричу я. – Помоги!” Начи­наю и опять кон­чаю молиться.

Что-то страш­ное, пуга­ю­щее и давя­щее стоит сзади меня, я обо­ра­чи­ва­юсь, боюсь, кре­щусь несколько раз, при­жи­ма­юсь спи­ной к стене, но ничего не помогает.

Скри­пит дверь, я еще больше пуга­юсь, вхо­дит Юля, а я рыдаю во весь голос, она бро­са­ется ко мне: “Что с тобой?” Бес­связно рас­ска­зы­ваю, плачу и еще дрожу от страха. Зажи­га­ется лам­падка, я вижу лучи­стые Юлины глаза, свет­лое, доб­рое лицо, и я начи­наю рас­ска­зы­вать о гне­ту­щей тоске, страхе и о чем-то сто­я­щем позади меня.

Юля успо­ка­и­вает, запи­рает дверь на засов, под­хо­дит к ико­нам, начи­нает читать ака­фист Ангелу Хра­ни­телю. Пер­вые же слова его сни­мают тяжесть, успо­ка­и­вают, молитва про­ни­кает в душу, и я посте­пенно ожи­ваю. Я знаю, Юля очень устала, но я сей­час эго­и­стична и не отпус­каю ее, и она не стре­мится уйти от меня, а всеми силами пыта­ется помочь мне. Уже поздно, мы ложимся, и я рас­ска­зы­ваю ей, что было со мной. Юля слу­шает и гово­рит о молитве к Ангелу Хра­ни­телю, о том, что он все­гда с нами, и напо­ми­нает мне сти­хиру: “Яко приял еси от Бога кре­пость хра­нити душу мою, не пре­стай кро­вом твоих крил покры­вати ю всегда”.

“Молясь Ангелу Хра­ни­телю, ты ото­гнала бы тем­ное, что сто­яло за твоей спи­ной и вошло в твою душу”.

Помню месяца через два меня так же охва­тила тоска и страх, но, начав молиться Ангелу Хра­ни­телю, я ото­гнала сму­ща­ю­щие меня страхи. Такова сила молитвы к Ангелу Хранителю.

Письма

В раз­луке с дру­зьями и род­ными письма имели огром­ное зна­че­ние, они при­но­сили радость, ты начи­нала пони­мать, что не забыта, о тебе пом­нят и любят.

Письма от о. Арсе­ния явля­лись жиз­ненно необ­хо­ди­мыми, в них дава­лась духов­ная направ­лен­ность, дава­лись ответы на набо­лев­шие вопросы, опре­де­лялся даль­ней­ший путь в церкви. Писем, напи­сан­ных мне о. Арсе­нием, сохра­ни­лось около трид­цати, но перед самой вой­ной я отдала их М. Н., жив­шей на даче, на сохра­не­ние, а она их почему-то сожгла. Сохра­ни­лись только два письма, полу­чен­ные в Корсуни–Ершах и хра­нив­ши­еся у мужа. При­вожу их текст:

“Люда! Пути Гос­подни неис­по­ве­димы. Знаю о жизни Вашей, пони­маю труд­но­сти, ото­рван­ность от церкви, дома, дру­зей. Неуве­рен­ность, веч­ные опа­се­ния разъ­едают душу. Поло­жи­тесь пол­но­стью на волю Божию, воз­ло­жив упо­ва­ние на Гос­пода, Он все­гда с нами.

Молю о Вас Бога, верю, что все будет хорошо.

Больше опи­рай­тесь на Юлю, верьте ей во всем. Гос­подь дал ей чистую веру, силь­ную и хоро­шую душу. Все­гда будьте вме­сте. Тяже­лая весть о Соне рас­стро­ила меня, но в Соне много хоро­шего, доб­рого, и это нико­гда не угас­нет в ней. Наста­нет время, и она опять при­дет к Богу. Удастся ли напи­сать еще? Не знаю. При­ло­жите все уси­лия для окон­ча­ния меди­цин­ского инсти­тута, помо­гите Юле кон­чить экс­тер­ном сред­нюю школу и посту­пить в меди­цин­ский институт.

Молю Бога о помощи Вам, молю Гос­пода о Соне, и Вы не забы­вайте меня, ибо глав­ные тяготы впе­реди. Да хра­нит Вас Бог и Пре­свя­тая Бого­ро­дица”. Под­писи, конечно, нет, только до боли зна­ко­мый почерк. Вто­рое письмо было полу­чено через несколько меся­цев и состо­яло всего из трех строчек.

“Тяжко в ссыл­ках и заклю­че­ниях, но Бога ради должны мы нести крест свой, где бы Вы ни были, не забы­вайте совер­шать добро людям. Моли­тесь Пре­свя­той Бого­ро­дице друг о друге и обо мне греш­ном. Гос­подь все­гда с нами”.

Что писал о. Арсе­ний Юле, я не знала. У нас было уста­нов­лено писем друг другу не показывать.

Эти два письма пред­опре­де­лили мой даль­ней­ший жиз­нен­ный путь.

Несколько грустных мыслей

В два­дца­тые, трид­ца­тые и соро­ко­вые годы мы были молоды, полны сил, откро­ве­ний, горели жела­нием помо­гать друг другу. Пер­вые годы о. Арсе­ний был рядом с нами, вел нас и, даже нахо­дясь в ссыл­ках, руко­во­дил нами. Цер­ковь нашу закрыли, слу­жили по домам, община стала жить скрытно.

Аре­сты сле­до­вали за аре­стами, одних заклю­чали в лагеря, дру­гих посы­лали в ссылку, кое-кто зата­ился или отошел.

Война мно­гих из нас раз­бро­сала в раз­ные концы страны. Начался голод, эва­ку­а­ция, пере­езды, моби­ли­за­ция. Об о. Арсе­нии не было ника­ких изве­стий, гово­рили, что он рас­стре­лян, умер от голода в лагере. Даже в это суро­вое время община, а может быть, и не община, а про­сто мы, духов­ные дети о. Арсе­ния, дер­жа­лась вместе.

Окон­чи­лась война, мы почти все собра­лись в Москве, встре­ча­лись, пыта­лись как-то объ­еди­ниться, забо­титься друг о друге, как в былые вре­мена, изу­чать что-то, уха­жи­вать за нашими боль­ными, но ничего не получалось.

Те из духов­ных детей о. Арсе­ния, кото­рые после войны при­няли свя­щен­ство, уехали из Москвы, и ездить к ним часто стало невозможно.

На исходе соро­ко­вых годов и в начале пяти­де­ся­тых мы вдруг обна­ру­жили, что сильно сдали, поста­рели, стали не душевны, черствы, нетер­пимы к дру­гим людям. Слова о любви друг к другу, о помощи про­из­но­си­лись так же, как и раньше, но мы хотели, чтобы больше забо­ти­лись о нас, чем мы о ком-то. Нас подменили.

У каж­дого была семья, свои заботы, болезни, работа, дети, и во всем этом рас­тво­ри­лась вера и доб­рые поже­ла­ния. Не было чело­века, кото­рый наста­вил бы нас, а сами ока­за­лись немощны.

Только около наи­бо­лее стой­ких и вер­ных духов­ных детей о. Арсе­ния, таких, как Наташа, Варя, Юля и еще несколь­ких дру­гих, груп­пи­ро­ва­лось неболь­шое коли­че­ство людей, но неко­то­рые ото­шли и ходили только в откры­тые церкви. Встре­ча­лись редко, слу­чайно, больше на похо­ро­нах, на боль­ших цер­ков­ных праздниках.

Раз­го­воры были о здо­ро­вье, кто как живет, кто умер, болен, роди­лись дети, внуки, полу­чили квар­тиру, защи­тил дис­сер­та­цию. Былые споры, раз­го­воры, вза­имно обо­га­щав­шие нас, сов­мест­ное чте­ние свя­то­оте­че­ской лите­ра­туры, обмен мне­ни­ями –все ушло в прошлое.

Былой свет померк, духов­ная жизнь еле теплилась.

Поражу Пас­тыря, и рас­се­ются овцы, – и вдруг в 1958 году мы узнали, что о. Арсе­ний жив и на сво­боде. Пер­вые встречи, раз­го­воры, испо­веди, огром­ная, ни с чем не срав­ни­мая радость охва­тила нас. Мы потя­ну­лись к о. Арсе­нию, к род­ному очагу, под его кров, но не все. Кто-то не поехал, ото­шел, боялся.

Стало горько за чело­ве­че­скую небла­го­дар­ность, черст­вость, забыв­чи­вость – за нас же стра­дал о. Арсений.

Про­шел год, и в неболь­шом домике, в городке далеко от Москвы, появи­лись не только мы, но и много тех, кого встре­тил о. Арсе­ний на доро­гах лагер­ных стран­ствий. При­езд о. Арсе­ния, встречи с ним заста­вили мно­гих из нас жить по-новому, стрях­нуть житей­скую накипь, стать ближе к церкви. Мы по-преж­нему ходили в раз­ные церкви Москвы, но душу свою несли к о. Арсе­нию, там у него остав­ляли свои горе­сти, обиды, сомне­ния, тяже­сти жизни, отда­вали ему грехи наши и полу­чали духов­ное настав­ле­ние и уте­ше­ние, давав­шее нам воз­мож­ность жить в духе веры. Помню слова о. Арсе­ния: “Идите в мире путями запо­ве­дей Гос­под­них, будьте мило­стивы друг к другу, ста­рай­тесь в делах своих и помыс­лах быть подобно мона­хам, хотя и живете в бур­ном житей­ском море и тогда милость Божия не оста­вит вас”. И еще гово­рил: “Молитва к Пре­свя­той Бого­ро­дице – одна из глав­ных и силь­ных молитв для веру­ю­щего. Каж­дый день про­ве­ряйте поступки свои и давайте ответ в соде­ян­ном себе и Господу”.

Несмотря на то, что о. Арсе­ний был с нами и воз­ро­дил мно­гих из нас, все же мы стали дру­гими. Моло­дость ушла, жизнь измо­тала и изло­мала нас, я чув­ство­вала, что в наших молит­вах больше зву­чали просьбы, чем про­слав­ле­ние Гос­пода, а когда-то было по-другому.

Одна­жды я спро­сила о. Арсе­ния, почему так? И он несколько грустно отве­тил мне: “Это в какой-то мере есте­ственно. Слиш­ком много тяже­лого пере­несли люди, пере­жили. Было сде­лано все для того, чтобы вытра­вить из чело­века веру, поста­вить в такие усло­вия, когда необ­хо­димо думать только о том, как выжить, пре­одо­леть создан­ные пре­пят­ствия. Взгля­ните, как постро­ена кру­гом жизнь: радио, жур­налы, теле­ви­зор, газета, кино и театр застав­ляют выра­ба­ты­вать стан­дарт­ный образ мыш­ле­ния, еди­ный для всех, а это ведет к тому, что чело­век ни минуты не может оста­ваться со сво­ими мыс­лями, почув­ство­вать Бога.

Сам темп совре­мен­ной жизни, уско­рен­ный, стан­дарт­ный и все время напря­жен­ный, застав­ляет думать одно­сто­ронне в жела­тель­ном кому-то направ­ле­нии. Наедине с собой чело­век не может побыть, даже отдых его в сана­то­риях, домах отдыха построен по опре­де­лен­ному ритму и про­грамме. Чело­веку гово­рят, вкла­ды­вают, учат тому, что задано, пред­на­чер­тано. Массы людей собраны вме­сте и в то же время раз­об­щены борь­бой за суще­ство­ва­ние. Вот этой отра­зи­лось даже на веру­ю­щих, под­вело под общий стан­дарт­ный уро­вень, сде­лало рав­но­душ­ными. Стан­дарт­ность мыш­ле­ния, задан­ное мыш­ле­ние мешает чело­веку стать веру­ю­щим, а веру­ю­щему сохра­нить веру. Но помните, Цер­ковь Божия и в этих усло­виях будет жить вечно. Сохра­няйте веру свою, бори­тесь за инди­ви­ду­аль­ность мыш­ле­ния, моли­тесь больше, читайте Свя­щен­ное Пита­ние, и Гос­подь сохра­нит вас, не даст поте­рять ясность мысли, думать, как без­ли­кая масса рав­но­душ­ных, холод­ных людей”.

Павел Семенович. Рассказ Надежды Петровны

1972 г

“Гос­подь хра­нил нас, хра­нил неот­ступно и мило­стиво”. В 1958 году, окон­ча­тельно посе­лив­шись у меня, о. Арсе­ний пер­вое время ни с кем не общался, а потом напи­сал несколько писем, и стали к нам при­ез­жать в день по нескольку чело­век, в суб­боту и вос­кре­се­нье бывало и до десяти.

Отцу Арсе­нию я пер­вое время напо­ми­нала, что это опасно, но он пола­гался на волю Божию, а я боя­лась и даже уста­нав­ли­вала неко­то­рую оче­ред­ность посе­ще­ний, осо­бенно в вос­крес­ные и празд­нич­ные дни. Соседи на нашей улице были хоро­шие и пло­хие, но, к сожа­ле­нию, пло­хих было больше. Вре­мена, конечно, были не те, что при Вожде, но все же мы оба репрес­си­ро­ван­ные, быв­шие лагер­ники, а о. Арсе­ний свя­щен­ник, и при этом не слу­жа­щий в церкви. Вся­кое могло быть.

При­бли­зи­тельно через год после при­езда о. Арсе­ния захо­дит ко мне участ­ко­вый Павел Семе­но­вич, за глаза звали его у нас “Пашка–хап”. На вид лет трид­цать пять, роста сред­него, русый, голу­бо­гла­зый, лицо откры­тое, улыб­чи­вое. Вот за эту-то улыб­чи­вость мы все его на улице поба­и­ва­лись. Кви­тан­цию на штраф пишет, гово­рит пре­ду­пре­ди­тельно и улыбается.

Вошел в дом, поздо­ро­вался, спро­сил о моем здо­ро­вье, все ли бла­го­по­лучно, а потом о жильце спра­ши­вать стал. Кто, что, откуда? Я рас­сме­я­лась и отве­тила: “Павел Семе­но­вич! Жилец-то про­пи­сан, и мили­ция о нем все знает. Ска­жите прямо, что Вам надо?”

“Да ничего, соб­ственно, не нужно. Да вот соседи гово­рят, что много народу к Вам ездит. Жилец-то свя­щен­ник, может, на дому свя­щен­ствует, а это зако­ном запре­щено, для этого церкви есть”.

Во время этого раз­го­вора вышел из своей ком­наты о. Арсе­ний, поздо­ро­вался и сел.

“Вы обо мне спрашиваете?”

Павел Семе­но­вич немного замялся и ска­зал: “Да, о Вас, гр. Стрель­цов. Спра­ши­ваю, не свя­щен­ству­ете ли на дому? Из лаге­рей прибыли?”

Раз­го­во­ри­лись, Павел Семе­но­вич чему-то посо­чув­ство­вал, что-то о сек­тан­тах ска­зал, что в городе объ­яви­лись. Козыр­нул зна­нием секты иего­ви­стов, что идут на поводу у аме­ри­кан­цев, что-то о Боге ска­зал. Отец Арсе­ний отве­чал и, на мое удив­ле­ние, раз­го­вор под­дер­жи­вал. Около часу про­си­дел у нас Павел Семе­но­вич, выпил чаю, заку­сил, и денег я ему дала, в ста­рых день­гах сто руб­лей. Взял, как все­гда, не отне­ки­вался, за эти поборы и про­звали его “Пашка–хап”. Деньги в руки не брал, надо было поло­жить их в боко­вой кар­ман шинели или кителя. Когда деньги в кар­ман всо­вы­вали, делал вид, что не замечает.

Уходя от нас, ска­зал: “Вы это, насчет при­ез­жих осто­рож­ней”, – и ушел, а потом раз в месяц стал захо­дить, то номер на доме посмот­рит, то ограда в порядке ли, есть ли собака, домо­вую книгу поли­стает и все норо­вил с о. Арсе­нием поговорить.

И как-то слу­ча­лось, что о. Арсе­ний с ним встре­чался, то на зво­нок вый­дет, то услы­шит наш раз­го­вор и так же из ком­наты вый­дет, и ста­нет наша беседа общей.

Раз­го­воры у них стран­ные были. Отец Арсе­ний почему-то о своей жизни рас­ска­зы­вал, о Москве, нашем городе, его исто­рии, а ино­гда Павел Семе­но­вич начи­нал о себе и семье рас­ска­зы­вать или всту­пал в рас­суж­де­ние о слышанном.

Не любила я этих визи­тов Пашки, а раз­го­во­ров тем более, и как-то о. Арсе­нию ска­зала: “Ну что Вы с ним раз­го­ва­ри­ва­ете? Ходит, выгля­ды­вает, каж­дый раз деньги берет. Чистой воды хапуга”.

Отец Арсе­ний задум­чиво посмот­рел на меня и отве­тил: “Надежда Пет­ровна! Вы вни­ма­тельно вгля­ди­тесь в Павла Семе­но­вича, и тогда уви­дите в нем боль­шую искру Божию”.

А я про себя поду­мала: “Где у этого хапуги может быть искра Божия?”

Года два ходил к нам Павел Семе­но­вич и, прямо на удив­ле­ние, все­гда-то встре­чался с о. Арсе­нием. При­дет, поси­дит, выпьет чаю, заку­сит, пого­во­рит и ухо­дит. Пер­вое время я ему деньги в кар­ман, как все­гда, вкла­ды­вала, но потом пере­стал брать. Не любила я его при­хо­дов, боя­лась, что высмат­ри­вает, а о. Арсе­ний, наобо­рот, при при­ходе Павла Семе­но­вича ожив­лялся, и мне даже каза­лось, был рад ему.

Года через три не только что деньги не брал с нас, а бывало, при­дет к о. Арсе­нию, то селедку какую-то осо­бен­ную, то банку крас­ной икры из рай­мага при­не­сет, что с чер­ного хода началь­ство полу­чает, и нико­гда ника­ких денег за покупки не брал, а только гово­рил: “Это мой пре­зент”. Про­шло еще года два, о. Арсе­ний стал при­гла­шать Павла Семе­но­вича даже в свою ком­нату, мы все воз­му­ти­лись и стали гово­рить о. Арсе­нию, что этого делать нельзя, а он в ответ только улы­бался. Павел Семе­но­вич несколько раз пре­ду­пре­ждал меня о сосе­дях или о том, чтобы в неко­то­рые суб­боты не при­ез­жали или при­ез­жал один-два чело­века, и тогда при­хо­ди­лось идти на вок­зал и пре­ду­пре­ждать при­е­хав­ших о необ­хо­ди­мо­сти отъ­езда. Веро­ятно, в эти дни сле­дили за домом, и, дей­стви­тельно, два или три раза я заста­вала в саду людей, изоб­ра­жав­ших пья­ных, “слу­чайно” про­лез­ших через довольно высо­кую ограду.

Захо­дил к нам Павел Семе­но­вич не чаще двух раз в месяц, при этом обя­за­тельно побы­вав у сосе­дей. На нашей улице гово­рили: “Хотя Пашка и хап, а у него на участке порядок”.

О чем гово­рили о. Арсе­ний и Павел Семе­но­вич в послед­ние годы, не знаю, но только видела, что Паша при­вя­зался к нему.

В ноябре шесть­де­сят тре­тьего года Павел Семе­но­вич при­шел к нам рас­стро­ен­ный, уми­рала у него мать. Сел в сто­ло­вой и запла­кал. Отец Арсе­ний стал успо­ка­и­вать. “Мать веру­ю­щая, всю жизнь Богу моли­лась, а в цер­ковь не могла ходить, я‑то пар­тий­ный, по долж­но­сти у людей на виду, в мили­ции служу. Мать очень пере­жи­вала, что я участ­ко­вым рабо­таю, про­звище мое знала: Пашка-хап. Да что делать, жизнь так сло­жи­лась. Очень прошу Вас, о. Арсе­ний, прийти к нам с Надеж­дой Пет­ров­ной и маму поис­по­ве­до­вать и при­ча­стить, сама тоже про­сит, я ей про Вас много рас­ска­зы­вал. Вы ко мне вече­ром тихонько захо­дите, домик в саду стоит, я у калитки ждать буду”.

Часов около восьми, как дого­во­ри­лись, вышли мы с о. Арсе­нием и пошли. Я чего-то боюсь, а о. Арсе­ний чему-то раду­ется. Вышли на улицу: темень, дождь, при­шли, у калитки ждет Павел, про­вел в дом. Мария Кар­повна совсем плоха, гово­рит еле-еле, только глаза горят, худая, высохшая.

Вышли мы в сосед­нюю ком­нату, стоим, пере­го­ва­ри­ва­емся. Жена Павла пла­чет навзрыд и только повто­ряет: “Такого чело­века, как Пашина мама, не найти, меня опе­кала, вну­ков вос­пи­ты­вала, в цер­ковь хотела, а из-за нас ходить не могла. Иконку Матери Божией в чулане дер­жала, там и моли­лась каж­дый день”.

Часа через два вышел о. Арсе­ний и нас позвал. Мария Кар­ловна после испо­веди ожи­ви­лась, попро­сила при­под­нять ее на подушке и ска­зала: “Батюшка, Пашу моего и Зину не остав­ляйте. Хри­стом Богом прошу. Хоро­шие они, а это, что Павел в мили­ции слу­жит, ничего, он доб­рый, душа у него есть, мно­гим помо­гал, как умел”.

Потом ко мне обра­ти­лась: “Голу­бушка, Надежда Пет­ровна, ты останься, отход­ную по мне про­чти. Сего­дня Гос­подь при­бе­рет меня, ты уж просьбу мою уважь”.

Нико­гда я отход­ной не читала, смотрю рас­те­рянно на о. Арсе­ния, и что отве­тить, не знаю. Отец Арсе­ний ска­зал мне: “Остань­тесь, я псал­тырь с собой взял”. Читать по-сла­вян­ски умею, псал­тырь много раз читала, о. Арсе­ний и службу меня заста­вил изу­чить, с того вре­мени как я веру­ю­щей стала.

Конечно, оста­лась, хотя и страшно. Жена Павла пошла про­во­жать о. Арсе­ния. Оста­лись в ком­нате Павел и я. Зажгли свечку, стала я читать, вол­ну­юсь, сби­ва­юсь, но потом взяла себя в руки.

Мария Кар­повна лежит с откры­тыми гла­зами и изредка с боль­шим уси­лием кре­стится. Павел около меня стоит, Зина при­шла, уло­жила детей и тоже с нами начала молиться.

Ночь, поздно, я уста­вать стала, вре­ме­нами воду пью, но читаю и читаю. Под­ни­маю голову, вижу, Мария Кар­ловна что-то ска­зать хочет. Подо­шла я.

“Подо­жди, голу­бушка, чуток, про­щусь я с Пав­лом и Зиной, и ты тоже после подойди”.

Было в этом про­ща­нии что-то неиз­беж­ное, глу­боко груст­ное. Мария Кар­повна была сосре­до­то­ченно серьезна, лас­кова, и ни тени боязни не мельк­нуло на ее лице.

Павел и Зина, при­пав к руке матери, тихо пла­кали, но в гла­зах каж­дого было столько глу­бо­кой любви и какого-то созна­ния, пони­ма­ния, что смерть это не ужас, а Вели­кая неиз­беж­ность, кото­рую надо освя­тить лас­кой, доб­ро­той и верить, что связь с умер­шим не пре­рвется. В даль­нюю дорогу ухо­дила Мария Карповна.

Подо­шла и я. Почти шепо­том ска­зала она мне: “Не остав­ляй их, голу­бушка, молись обо мне. Прощай!”

И опять читала я псал­тырь. Около шести утра неза­метно умерла Мария Кар­повна. Утром ушла я домой, а ночью о. Арсе­ний отпе­вал умер­шую. После смерти Марии Кар­повны тем­ными вече­рами захо­дила Зина и моли­лась у о. Арсе­ния со всеми, кто в это время бывал у него. Павел Семе­но­вич при­хо­дил днем под видом оче­ред­ного обхода сво­его участка или поздно вече­ром, зара­нее пре­ду­пре­див о своем приходе.

В шесть­де­сят чет­вер­том году посту­пил Павел на заоч­ный юри­ди­че­ский факуль­тет, окон­чил в шесть­де­сят девя­том, уехал из нашего города в дру­гую область, где и рабо­тает сей­час народ­ным судьей.

До самой смерти о. Арсе­ния, т. е. до осени 1975 г. посе­щал его Павел, а после его смерти стал духов­ным сыном о. В. в дру­гом городе, куда напра­вил его сам о. Арсений.

Отец Арсе­ний гово­рил мне, что у Павла необы­чайно чистая душа и, даже нахо­дясь на работе в мили­ции, он мно­гим делал хорошее.

Запом­нился мне один вечер, раз­го­вор с о. Арсе­нием о силе веры у чело­века. Было это в один из тех ред­ких дней, когда никто не при­ез­жал. После дол­гой молитвы у себя в ком­нате вышел о. Арсе­ний к вечер­нему чаю. Настро­е­ние у него было радост­ное, вна­чале он много рас­ска­зы­вал об одном офи­цере, встре­чен­ном им в лагере, о необык­но­вен­ной чистоте его души, само­по­жерт­во­ва­нии, вызы­вав­шем даже ува­же­ние охраны, при этом весь рас­сказ был уди­ви­тельно ярким и про­из­вел на меня боль­шое впе­чат­ле­ние. Веро­ятно, я его когда-нибудь запишу.

Потом раз­го­вор пере­шел на тему о силе веры, и о. Арсе­ний ска­зал: “У каж­дого чело­века своя сила веры, и дается она Гос­по­дом в зави­си­мо­сти от устро­е­ния, внут­рен­них сил и соб­ствен­ного духов­ного подвига.

Монаху или иерею, про­шед­шему боль­шой путь настав­ни­че­ства и подвига под руко­вод­ством стар­цев, изу­чав­шему Свя­щен­ное Писа­ние, дано много и спро­сится много.

А возь­мите Павла Семе­но­вича и Зину – что им было дано? Почти ничего, но в душе была искра Божия, и эту искру зало­жила мать, все время под­дер­жи­вая ее.

Еще пол­но­стью не осо­знав веры, Бога, сколько делали они добра, как мы узнали после от посто­рон­них людей!

Доста­точно было заго­реться в душе их пла­мени веры, и засве­ти­лись они, засвер­кали больше, чем те, кто при­шел в пер­вый час. В жизни своей, – закон­чил о. Арсе­ний раз­го­вор на эту тему, – таких чистых душой людей встре­чал я не раз”.

Послед­ний раз с Пав­лом Семе­но­ви­чем виде­лась я в Москве в начале этого года.

Напи­сано Надеж­дой Пет­ров­ной. Из архива Татьяны Ниловны Каменевой.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

24 комментария

  • Алек­сандр, 07.11.2021

    По моему пра­вильно сде­лали что поме­стили книгу в раз­дел худо­же­ствен­ная лите­ра­тура, про­чи­тал пол книги и пони­маю что это в боль­шей части сказка-вымы­сел, незнаю или про­дол­жать читать

    Ответить »
  • Ольга, 01.07.2021

    Сер­дечно бла­го­дарю созда­те­лей книги, пусть Все­выш­ний воз­даст Вам за Ваш рав­ноап­о­столь­ный труд. Батюшка Арсе­ний, молит­вен­ники, пра­вед­ники, муче­ники, упо­мя­ну­тые в этой книге, Даниил Мат­ве­е­вич, спа­сибо Вам. Молите Гос­пода и Пре­свя­тую Бого­ро­дицу о про­ще­нии, исце­ле­нии и спа­се­нии Сына моего Алек­сандра и меня греш­ной Ольги.

    Ответить »
  • Елена, 04.04.2021

    Такой глу­бины и духов­ной муд­ро­сти мне ещё не дово­ди­лось встре­чать! Спа­сибо огром­ное всем при­част­ным и нерав­но­душ­ным, книга помо­гает мно­гое осо­знать и переосмыслить

    Ответить »
  • Ната­лья, 13.03.2020

    Спа­сибо за такую позна­ва­тель­ную книгу. Рас­крыто много нуж­ных тем, для себя под­черк­нула много полез­ного. Как все таки пере­пле­тены люди духов­ной свя­зью. Все в жизни нашей по про­мыслу Гос­пода. Хорошо бы и нам поучиться стой­ко­сти в вере у пра­во­слав­ных того времени. 

    Ответить »
  • Саве­льев Сергей, 23.03.2017

    Сму­тило выска­зан­ное авто­ром в пре­ди­сло­вии книги«Я полю­бил стра­да­ние. Авто­био­гра­фия » о свя­ти­теле Луке (Войно-Ясенецком)Прокомментируете, пожа­луй­ста. Я со всей семьей мно­го­кратно про­чи­тал эту книгу во мно­гих изда­ниях. Поку­пал много экзем­пля­ров и раз­да­вал род­ным и дру­зьям.  А теперь полу­ча­ется, что это не правда, а роман-худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние.Вот ссылка:https://azbyka.ru/otechnik/Luka_Vojno-Jasenetskij/ja-poljubil-stradanie-avtobiografija/#sel=35:66,36:60Выдержка из предисловия.

    Один свя­щен­ник рас­ска­зы­вал, что к нему при­шел чело­век, кото­рый после про­чте­ния книг «Отец Арсе­ний» и «Ста­рец Заха­рия» пере­стал ходить в цер­ковь. Тем более печально, что роман «Отец Арсе­ний» про­дол­жает изда­ваться, пере­из­да­ваться, поль­зу­ется боль­шой попу­ляр­но­стью, и нигде не ска­зано, что это худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние. Люди неис­ку­шен­ные при­ни­мают его за дей­стви­тель­ное жиз­не­опи­са­ние свя­того старца. Огром­ной попу­ляр­но­стью поль­зу­ются и непро­ве­рен­ные рас­сказы об истин­ных подвиж­ни­ках бла­го­че­стия: бла­жен­ной Мат­ро­нушке, схи­мо­на­хине Рахили Боро­дин­ской, иерос­хи­мо­нахе Фео­до­сии из Мине­раль­ных Вод, старце Ионе Ионов­ского Киев­ского мона­стыря, Вла­дыке Сера­фиме Собо­леве, бла­жен­ном Феофиле. 

    Ответить »
    • Анна, 12.05.2017

      Не сму­щай­тесь, доро­гой Сер­гей. Все, напи­сан­ное в этой книге, правда. Про­чи­тайте подроб­ное пояс­не­ние свя­щен­ника к новому изда­нию “Отца Арсе­ния”.  Я тоже читала книгу про св. Луку Войно-Ясе­нец­кого, она напи­сана как вос­по­ми­на­ния самого свя­ти­теля и там меньше ука­зано у чуде­сах по скром­но­сти свя­того. Когда автор писал такое в пояс­не­нии, то он про­сто плохо знал об обсто­я­тель­ствах появ­ле­ния книги (вос­по­ми­на­ния духов­ных детей отца Арсе­ния украли и опуб­ли­ко­вали на Сам­из­дате) и при­нял все это ща выдумку и пре­лесть. Но это не так! Сре­тен­ский мона­стырь не стал бы фаль­си­фи­ци­ро­вать информацию.

      Ответить »
      • Ника, 28.05.2021

        Про­стите за дер­зость, но дей­стви­тельно ино­гда по тек­сту полу­ча­ется что не реаль­ные собы­тия опи­саны. Но это же не так! Чтобы не под­вер­гать иску­ше­нию чита­ю­щих, может быть будет дано бла­го­сло­ве­ние в сле­ду­ю­щем изда­нии вне­сти поправки? Прошу про­ще­ния ещё раз.

        Ответить »
  • люд­мила, 11.12.2016

    P.S.  Сохра­нить веру и Пра­во­сла­вие во вре­мена таких  гоне­ний это дей­стви­тельно Вели­кая Бла­го­дать Божия.

    Ответить »
  • люд­мила, 11.12.2016

    Спа­сибо за такую книгу! Огром­ная бла­го­дар­ность всем кто делился вос­по­ми­на­ни­ями и донесли их до сего­дняш­них вре­мен. Это дей­стви­тельно Божия милость читать и осо­зна­вать  то что было пере­жито в те тяже­лые вре­мена. Как часто мы роп­щем на свои про­блемы, неудачи и не можем потер­петь и сми­риться по срав­не­нию с тем что пре­тер­пе­вали люди в гоне­ниях Пра­во­сла­вия. Дай Боже всем нам тер­пе­ния и любви и нико­гда не забы­вать муче­ни­ков во вре­мена репрес­сий и гоне­ний. Спаси Гос­поди всех соста­ви­те­лей книги. Помо­гай Гос­поди напе­ча­тать еще не одну книгу из этих воспоминаний.

    Ответить »
  • Мари­И­ва­новна, 30.11.2016

    Для под­рост­ков, ни какое к реаль­но­сти книга не имеет отно­ше­ния. Фан­та­стика Юлии Воз­не­сен­ской и то инте­рес­ней,  а тут дет­ский лепет реаль­но­сти ни какой,правда она на много страш­нее. Лучше про­чи­тать доб­ро­то­лю­бие, где на своем опыте рас­ска­зы­вают, чем фан­та­стику советскую.

    Ответить »
    • Саве­льев Сергей, 23.03.2017

      …яко утаи́ся прему́дрость и благода́ть сия от муд­рых и разу́мных века сего

      Из Ака­фи­ста Пре­свя­той Бого­ро­дице пред ико­ной «Неча­ян­ная Радость»

      Ответить »
    • Сер­гей, 23.03.2017

      При­вожу ссылку на мате­риал книги, пре­ди­сло­вия и после­сло­вия к ним, сви­де­тель­ства и вос­по­ми­на­ния духов­ных чад.
      https://azbyka.ru/fiction/otec-arsenij/#predislovie_k_chetvertomu_izdaniju
       
      Пре­ди­сло­вие к чет­вер­тому изданию
      После пер­вого изда­ния книги “Отец Арсе­ний” про­шло семь лет. За это время она неод­но­кратно пере­из­да­ва­лась на рус­ском языке, три раза – на гре­че­ском, на англий­ском, гото­вятся изда­ния и на дру­гих язы­ках. Ее бла­го­твор­ное вли­я­ние на души наших совре­мен­ни­ков огромно, мно­гие бла­го­даря этой книге обрели хри­сти­ан­скую веру.
      Но нашлись и скеп­тики, заявив­шие даже в печати, что книга “Отец Арсе­ний” – роман, глав­ный герой кото­рого явля­ется соби­ра­тель­ным обра­зом, а рас­сказы, из кото­рых он состоит, – худо­же­ствен­ный вымы­сел. Эти попу­щен­ные Про­мыс­лом Божиим сомне­ния побу­дили чело­века, лично знав­шего отца Арсе­ния, Вла­ди­мира Вла­ди­ми­ро­вича Быкова, напи­сать свои вос­по­ми­на­ния, поме­щен­ные в насто­я­щем изда­нии в каче­стве Послесловия.
      Отец Арсе­ний в послед­ние годы жизни посто­янно бла­го­слов­лял своих духов­ных чад запи­сы­вать рас­сказы при­ез­жав­ших к нему и свои соб­ствен­ные вос­по­ми­на­ния, повест­ву­ю­щие о том, как Бог помог обре­сти веру и пройти жиз­нен­ный путь. Ста­рец выска­зы­вал уве­рен­ность в том, что со вре­ме­нем эти записи помо­гут дру­гим людям найти Бога, и выра­жал жела­ние, чтобы буду­щий сбор­ник был назван “Путь к вере”. С таким назва­нием была напе­ча­тана чет­вер­тая часть в тре­тьем изда­нии книги, выпу­щен­ном в 1998 г. Мате­ри­алы чет­вер­той части были собраны и пере­даны в Пра­во­слав­ный Свято-Тихо­нов­ский Бого­слов­ский Инсти­тут В. В. Быко­вым. Но Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич сооб­щил, что есть еще вос­по­ми­на­ния, кото­рые авторы или их потомки пока что не давали для опуб­ли­ко­ва­ния. В ответ на наши уси­лен­ные просьбы Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич снова стал настой­чиво уго­ва­ри­вать вла­дель­цев дра­го­цен­ных руко­пи­сей пере­дать их для нового изда­ния. Так появи­лась пятая часть книги, назван­ная нами “Воз­люби ближ­него сво­его”. Она содер­жит шест­на­дцать неиз­дан­ных прежде рас­ска­зов духов­ных детей отца Арсе­ния, его сола­гер­ни­ков и его соб­ствен­ных. В них нахо­дится много новых све­де­ний о жизни о. Арсе­ния, появ­ля­ются под­лин­ные имена близ­ких к нему людей (А. Ф. Бату­рина, А. Ф. Берг, Юрий и Кира Бах­мат и др.). Впер­вые изда­ва­е­мые тек­сты сооб­щают нам о поезд­ках отца Арсе­ния к епи­скопу Афа­на­сию (Саха­рову), о его связи с про­то­и­е­реем Сер­гием Орло­вым (в тай­ном постриге – иеро­мо­нах Сера­фим), с про­то­и­е­реем Алек­сан­дром Толг­ским, про­то­и­е­реем Все­во­ло­дом Шпил­ле­ром. Ока­зы­ва­ется, целый ряд хорошо извест­ных нам людей, теперь уже почив­ших, близко знали отца Арсе­ния и тайно обща­лись с ним (Д. И. Мели­хов, Т. Н. Каме­нева, Л. А. Дили­ген­ская и др.). Нас не должна удив­лять такая искус­ная и стро­гая кон­спи­ра­ция – в новых вос­по­ми­на­ниях рас­ска­зы­ва­ется, как жила духов­ная община отца Арсе­ния в годы гоне­ний и в послед­ний период его жизни в Ростове Вели­ком, как учи­лась беречь свою тайну. Эта тайна и теперь еще не пол­но­стью откры­лась – мы не знаем под­лин­ного мир­ского имени отца Арсе­ния, не нашли назва­ния храма, где он слу­жил в Москве. Но мы бла­го­да­рим Бога за бла­го­дат­ный дар при­об­ще­ния к вели­кому пас­тыр­скому подвигу заме­ча­тель­ного старца и див­ного чудо­творца, столь близ­кого к нам по времени.
      Про­то­и­е­рей Вла­ди­мир Воро­бьев­Фев­раль 2000 г.

      Ответить »
      • Ирина Под­лес­ная, 02.04.2021

        Спаси Вас Гос­подь и низ­кий поклон за книгу. Пере­чи­ты­ваю каж­дый пост. Сила веры вели­кая, дай, Боже, веру — пусть не с гор­чич­ное, хоть с мако­вое зер­нышко… Очень наде­юсь про­чи­тать про­дол­же­ние. С ува­же­нием и сер­деч­ной бла­го­дар­но­стью, р. Б. Ирина.

        Ответить »
  • Татьяна Туфа­нова, 11.09.2016

    Огром­ное спа­сибо за книгу. Про­чи­тала на одном дыха­нии и буду еще не один раз воз­вра­щаться к этой заме­ча­тель­ной книге, мно­гому научив­шей меня.

    Ответить »
  • Фоти­ния М., 08.09.2016

    Про­чла два­жды, согласна с каж­дым сло­вом Галины.

    Ответить »
  • Галина Меще­ря­кова, 19.06.2016

    Спа­сибо Гос­поду! Каким-то чудом открыла книгу. Читаю и буду пере­чи­ты­вать. Бла­го­сло­венна Рос­сия, имея таким сыновей!

    Ответить »
  • Али­шер Гулямов, 11.07.2015

    Про­чи­тал эту книгу с боль­шим инте­ре­сом и тре­пе­том. Часто вспо­ми­наю и пере­чи­ты­ваю главы. Сове­тую дру­зьям тоже про­чи­тать это про­из­ве­де­ние. Хорошо что она есть в Интер­нете. Отец Арсе­ний для мно­гих стал и может стать при­ме­ром в жизни неза­ви­симо от веры, нации, расы и т.д. Спа­сибо созда­те­лям этого про­из­ве­де­ния. С искрен­ним ува­же­нием, А.Г.

    Ответить »
  • Татьяна Жадан, 09.06.2015

    Спа­сибо за книгу! Она учит осень МНОГОМУ.

    Ответить »
  • Галина, 13.12.2014

    Про­чи­тала на одном дыха­нии. Инте­ресно, есть ли такие люди сегодня?

    Ответить »
  • Андрей, 24.11.2014

    Насто­я­щие СВЯТЫЕ два­дца­того века

    Ответить »
  • р.Б.Татиана, 09.09.2014

    Спаси Гос­поди за такую книгу. Читала — пла­кала. Читала на одном дыха­нии. Столько поучительного!

    Ответить »
  • Фоти­ния, 21.06.2014

    Спа­сибо боль­шое. С тре­пе­том и бла­го­го­ве­нием читала каж­дую строчку.

    Ответить »
  • Кирилл, 27.01.2014

    Отлич­ная книга, читал с сыном-под­рост­ком, ему понравилось!

    Ответить »
  • Роман, 21.01.2014

    Совет­ский реализм

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки