<span class=bg_bpub_book_author><a class='bg_hlnames' href='https://azbyka.ru/otechnik/Mihail_Dunaev/' target='_blank' title='Михаил Михайлович Дунаев, профессор'>Дунаев М.М.</a></span><br>Православие и русская литература. Том V

Дунаев М.М.
Православие и русская литература. Том V

(6 голосов4.3 из 5)

Оглавление
След. глава

Том I.(a) * Том I.(b) * Том II * Том III * Том IV * Том VI

Глава 18. Русская литература советского периода

Фено­мен совет­ского искус­ства не полу­чил ещё долж­ного исто­риософ­ского осмыс­ле­ния. А между тем едва ли не вся совет­ская исто­рия (в её клю­че­вых момен­тах) была создана именно худож­ни­ками соци­а­ли­сти­че­ского реа­лизма. Измыш­ля­лись одни собы­тия и отвер­га­лись дру­гие; в важ­ней­шие исто­ри­че­ские эпи­зоды впи­сы­ва­лись одни дея­тели, не имев­шие к ним ника­кого отно­ше­ния, и ввер­га­лись в небы­тие дру­гие; исто­рия оце­ни­ва­лась не по истине, а по схе­мам идео­ло­ги­че­ской док­трины. Учи­теля исто­рии на уро­ках в школе ссы­ла­лись на созда­ния худо­же­ствен­ного вымысла как на исто­ри­че­ские доку­менты. Под видом хро­ни­каль­ных кад­ров штурма Зим­него (кото­рого в реаль­но­сти не было) до сих пор пока­зы­ва­ются поста­но­воч­ные сцены из фильма С. Эйзен­штейна «Октябрь» (1927). Отдель­ные факты мно­га­жды пере­ина­чи­ва­лись, согла­со­вы­ва­ясь с меня­ю­щейся поли­ти­че­ской ситу­а­цией. Кто не пом­нит нераз­луч­ную пару Ленин-Ста­лин, сло­няв­шу­юся по кори­до­рам Смоль­ного во всех исто­рико-рево­лю­ци­он­ных филь­мах «пери­ода культа лич­но­сти»? Для подав­ля­ю­щего боль­шин­ства совет­ских граж­дан это было неоспо­ри­мым под­твер­жде­нием исто­ри­че­ского факта, и только долго спу­стя лег­ко­вер­ные чело­веки с изум­ле­нием узнали, что в день октябрь­ского пере­во­рота Ста­лин в Смоль­ном не появ­лялся, а под­лин­ным вождём рево­лю­ции был Троц­кий. Это лишь мел­кий част­ный пример.

К концу совет­ской вла­сти из всех рево­лю­ци­он­ных дея­те­лей неопо­ро­чен­ными оста­лись, кроме Ленина, лишь Сверд­лов и Дзер­жин­ский (теперь при­шла и их пора) — и эта тройка роман­ти­че­ски кра­со­ва­лась среди «кост­ров рево­лю­ции» на полот­нах мно­гих пар­тий­ных живо­пис­цев раз­ной сте­пени одарённости.

Созна­тель­ное пере­ина­чи­ва­ние дей­стви­тель­но­сти было свой­ственно не только тем жан­ро­вым фор­мам, где в основе худо­же­ствен­ной образ­ной системы лежит вымы­сел, но и в доку­мен­таль­ном жанре, рас­счи­тан­ном на непо­сред­ствен­ное вос­про­из­ве­де­ние фактов.

Лите­ра­тура во всём этом про­цессе зани­мала веду­щее место.

Поли­ти­че­ские при­чины того — ясны. Но новым иска­же­нием истины стала бы сосре­до­то­чен­ность на одной поли­ти­че­ской подо­плёке такого феномена.

1. Принципы воплощенной утопии (соцреализм)

Все пар­тий­ные идео­логи, тео­ре­тики эсте­ти­че­ского твор­че­ства ука­зы­вали как на основ­ной про­грамм­ный доку­мент в этой сфере ком­му­ни­сти­че­ского дела­ния — на ста­тью Ленина «Пар­тий­ная орга­ни­за­ция и пар­тий­ная лите­ра­тура» (1905). И были правы: именно в ней сфор­му­ли­ро­ваны важ­ней­шие прин­ципы, кото­рыми направ­ля­лось всё искус­ство совет­ского вре­мени. Ленин­скую ста­тью можно обо­зна­чить как гене­ти­че­ский код этого искус­ства. Было бы ошиб­кой поэтому обойти её вни­ма­нием, тем более что она про­ста, неза­мыс­ло­вата и удобно коротка.

Ленин исхо­дит в своих постро­е­ниях из осно­во­по­ла­га­ю­щего марк­сист­ского посту­лата: бытие опре­де­ляет созна­ние. Как после­до­ва­тель­ный адепт исто­ри­че­ского мате­ри­а­лизма, он при­ла­гает этот посту­лат и к обще­ствен­ной жизни и утвер­ждает: «Жить в обще­стве и быть сво­бод­ным от обще­ства нельзя»1. Вот кра­е­уголь­ный камень всей логики в ста­тье о пар­тий­ной литературе.

Сво­бода же, посмеем мы оспо­рить вождя, не имеет своим источ­ни­ком обще­ство, оно спо­собно пытаться огра­ни­чить сво­боду или, напро­тив, рас­ши­рить её для лич­но­сти, но лич­ность обре­тает сво­боду в своей связи с Твор­цом, Кото­рый и есть источ­ник сво­боды для чело­века. Позд­нее Бер­дяев сфор­му­ли­ро­вал как сво­его рода закон важ­ней­шую мысль: обще­ство не может дать лич­но­сти сво­боду, оно может лишь при­знать или не при­знать сво­боду, не из обще­ства полу­чен­ную. Ленину такое пони­ма­ние было недоступно.

Исходя из своей идеи, Ленин пытался утвер­дить мысль об абсо­лют­ной зави­си­мо­сти и искус­ства от обще­ствен­ных отно­ше­ний — что по его логике несо­мненно. А поскольку зави­си­мость есть и никуда от неё не деться, то оста­ётся её только осо­знать — и созна­тельно слу­жить пар­тий­ному делу. «Лите­ра­тура должна стать пар­тий­ной. <…> Лите­ра­тур­ное дело должно стать частью обще­про­ле­тар­ского дела, «колё­си­ком и вин­ти­ком» одного-еди­ного, вели­кого социал-демо­кра­ти­че­ского меха­низма, при­во­ди­мого в дви­же­ние всем созна­тель­ным аван­гар­дом всего рабо­чего класса. Лите­ра­тур­ное дело должно стать состав­ной частью орга­ни­зо­ван­ной, пла­но­мер­ной, объ­еди­нён­ной социал-демо­кра­ти­че­ской пар­тий­ной работы»2.

Не нужно забы­вать и того, что давно известно: когда Ленин гово­рит о про­ле­та­ри­ате, об аван­гарде и пр., он все­гда имеет в виду не класс вообще, а только пар­тию как выра­зи­теля инте­ре­сов этого класса. Вот тут и крылся один из важ­ней­ших обма­нов: пар­тия на деле нико­гда не выра­жала инте­ресы про­ле­та­ри­ата, слу­жила не ему, но абстракт­ной уто­пи­че­ской идее, под­чи­няя ей и сам рабо­чий класс, при­нося его в жертву идее. Ленин само­раз­об­ла­чи­тельно про­го­во­рился, когда упо­до­бил пар­тий­ную работу — меха­низму, с его вин­ти­ками и шпун­ти­ками, к коим при­рав­ни­ва­лись и все люди вообще. Ста­лин­ская идея чело­ве­ков-вин­ти­ков, выска­зан­ная гораздо позд­нее, была про­сто выра­же­нием именно ленин­ского пони­ма­ния пар­тий­ного дела.

В слу­же­нии пар­тий­ному делу, по Ленину, и заклю­ча­ется под­лин­ная сво­бода вся­кого лите­ра­тора. Утвер­ждая эту мысль, автор опи­ра­ется на диа­лек­ти­че­ское опре­де­ле­ние сво­боды как осо­знан­ной необ­хо­ди­мо­сти. Осо­знай необ­хо­ди­мость слу­же­ния пар­тии — и будешь истинно сво­бо­ден. В конце ста­тьи Ленин нагро­мож­дает много звуч­ных фраз каса­тельно этой сво­боды буду­щей пар­тий­ной лите­ра­туры. «Это будет сво­бод­ная лите­ра­тура, потому что не корысть и не карьера, а идея соци­а­лизма и сочув­ствие тру­дя­щимся будут вер­бо­вать новые и новые силы в её ряды. Это будет сво­бод­ная лите­ра­тура…»3 и т.д.

Вот, соб­ственно, и всё.

Основ­ная тема и идея ста­тьи Ленина, как видим, — идея сво­боды про­ле­тар­ской лите­ра­туры. Про­ле­тар­ского искус­ства вообще. Тем, кто готов воз­ра­зить («Вы хотите под­чи­не­ния кол­лек­тив­но­сти такого тон­кого, инди­ви­ду­аль­ного дела, как лите­ра­тур­ное твор­че­ство! Вы хотите, чтобы рабо­чие по боль­шин­ству голо­сов решали вопросы науки, фило­со­фии, эсте­тики!»4), автор отвечает:

— Успо­кой­тесь, гос­пода! Во-пер­вых, речь идёт о пар­тий­ной лите­ра­туре и её под­чи­не­нии пар­тий­ному кон­тролю. Каж­дый волен писать и гово­рить всё, что ему угодно, без малей­ших огра­ни­че­ний. Но каж­дый воль­ный союз (в том числе и пар­тия) волен также про­гнать таких чле­нов, кото­рые поль­зу­ются фир­мой своей пар­тии для про­по­веди анти­пар­тий­ных взгля­дов»5.

Это утвер­жде­ние вполне спра­вед­ливо для мно­го­пар­тий­ной сти­хии, но обо­ра­чи­ва­ется жесто­чай­шей несво­бо­дою — при уста­нов­ле­нии дик­та­туры одной пар­тии. В 1905 году, когда писа­лась ста­тья, этого страш­ного неиз­беж­ного след­ствия пар­тий­ного дик­тата, пожа­луй, никто не пред­по­ла­гал все­рьёз — но сам Ленин, конечно, знал, чего он хочет, пре­ду­пре­ждая: «…лите­ра­тур­ное дело должно непре­менно и обя­за­тельно стать нераз­рывно свя­зан­ной с осталь­ными частями частью социал-демо­кра­ти­че­ской пар­тий­ной работы. Газеты должны стать орга­нами раз­ных пар­тий­ных орга­ни­за­ций. Лите­ра­торы должны войти непре­менно в пар­тий­ные орга­ни­за­ции. Изда­тель­ства и склады, мага­зины и читальни, биб­лио­теки и раз­ные тор­говли кни­гами — всё это должно быть пар­тий­ным, под­от­чёт­ным»6. Что и было осу­ществ­лено в пер­вое деся­ти­ле­тие боль­ше­виц­кой вла­сти. И ока­за­лось: гово­рить можно только то, что раз­ре­ша­ется пар­тией, но не абстракт­ным мно­го­ли­ким мно­же­ством, а руко­вод­ством. И не вообще руко­вод­ством, а прежде всего — вождём. Это общеизвестно.

Для любого пар­тий­ного идео­лога в такой прак­тике нет ника­кого обмана, нет про­ти­во­ре­чия с утвер­жде­ни­ями ленин­ской ста­тьи, ибо каж­дый готов был повто­рять и повто­рять: сво­бода твор­че­ства есть осо­знан­ная необ­хо­ди­мость слу­же­ния пар­тий­ному делу. Почему так? Потому что пар­тия обла­дает абсо­лют­ной исти­ною, пере­до­вым уче­нием, и ведёт чело­ве­че­ство ко все­об­щему сча­стью. Логика непро­ши­ба­е­мая. И по-сво­ему прав был М. А. Шоло­хов, позд­нее утвер­ждав­ший от имени совет­ских писа­те­лей: они сле­дуют зову сердца, а сердца их при­над­ле­жат пар­тии. Он выра­зил иными сло­вами всё тот же прин­цип сво­боды пар­тий­ного искус­ства. Ведь именно так: сле­ду­ю­щий веле­нию сердца — не может быть несвободным.

Оста­вим в сто­роне вопрос об искрен­но­сти мно­гих худож­ни­ков, дер­жав­шихся в своей прак­тике подоб­ных убеж­де­ний: тут речь о прин­ципе, а не о реаль­но­сти жиз­нен­ной. В реаль­но­сти-то ведь все­гда всего понамешано.

Но вот что: как только речь захо­дит о веле­нии сердца, раз­го­вор неиз­бежно воз­но­сится на уро­вень рели­ги­оз­ного осмыс­ле­ния пред­мета этого раз­го­вора. В дан­ном кон­тек­сте сердце есть несо­мненно рели­ги­оз­ная кате­го­рия, и здесь вполне при­ме­нимо суж­де­ние свя­ти­теля Тихона Задон­ского: «Сердце зде разу­ме­ется не есте­ственно, поелику есть начало жизни чело­ве­че­ския, как фило­софы раз­суж­дают, но нра­во­учи­тельно, то есть внут­рен­нее чело­ве­че­ское состо­я­ние, рас­по­ло­же­ние и накло­не­ние. Тако разу­ме­ется оное апо­столь­ское слово: «серд­цем веру­ется в правду» (Рим. 10:10) и про­ро­че­ское оное: «рече безу­мен в сердце своем: несть Бог» (Пс. 13:1). Сердце есте­ственно рас­суж­да­е­мое, поелику есть начало живота чело­ве­че­ского, у всех равно, то есть у доб­рых и злых, якоже и про­чие есте­ствен­ные уды; но нра­во­учи­тельно разу­ме­ва­е­мое не равно есть, но у иного доб­рое, у иного злое, и проч.»7

Воз­ра­же­ние преду­га­ды­ва­ется легко: пра­во­мерно ли при­ло­же­ние подоб­ных кате­го­рий к ате­и­сти­че­ской идео­ло­ги­че­ской системе? Пра­во­мерно, поскольку и сам ате­изм зарож­да­ется именно в сердце, как ска­зал о том только что про­ци­ти­ро­ван­ный Псал­мо­пе­вец, но пар­тий­ная-то ком­му­ни­сти­че­ская система не есть чисто ате­и­сти­че­ская (да и суще­ствует ли тако­вая?), а дья­воль­ская паро­дия на рели­гию.

О рели­ги­оз­ных пре­тен­зиях этой идео­ло­гии про­го­во­рился, напри­мер, Луна­чар­ский, рас­суж­дав­ший в 1906 году о тех же «зада­чах социал-демо­кра­ти­че­ского худо­же­ствен­ного твор­че­ства»: «Социал-демо­кра­тия не про­сто пар­тия, а вели­кое куль­тур­ное дви­же­ние. Даже вели­чай­шее из до сих пор быв­ших. Только могу­чие рели­ги­оз­ные дви­же­ния могут быть отча­сти при­рав­нены к нему»8. И само искус­ство Луна­чар­ский мыс­лил именно как про­дукт рели­ги­оз­ного твор­че­ства: «…социал-демо­кра­ти­че­ское искус­ство воз­можно в том же смысле, как хри­сти­ан­ское искус­ство, буд­дий­ское или эллин­ско-язы­че­ское»9. В 1925 году в при­ме­ча­нии автор уточ­нил: «Теперь, конечно, это отно­сится только к ком­му­низму»10. Куда как ясно.

Опять-таки это уже обще­из­вестно: ком­му­ни­сти­че­ская идео­ло­гия имеет свою веру (в свет­лое буду­щее), своё писа­ние (труды клас­си­ков марк­сизма), свою цер­ковь (пар­тия), своих свя­тых подвиж­ни­ков (само­от­вер­жен­ные борцы за пар­тий­ное дело), своих ере­ти­ков (оппор­ту­ни­сты), свои поня­тия о без­смер­тиии (без­смер­тие пар­тий­ного дела), даже свои мощи (в мав­зо­лее) и т.д. Рели­ги­оз­ные основы этой идео­ло­гии зало­жил ещё пред­теча Ленина, Чер­ны­шев­ский. В этой идео­ло­гии, как в кри­вом зер­кале, отра­зи­лись истины Пра­во­сла­вия — и неиз­бежно иска­зи­лись, опош­ли­лись, ибо, повто­римся, в идео­ло­ги­че­ских постро­е­ниях ком­му­ни­сти­че­ской док­трины отсут­ствует то, что только и может при­дать жиз­нен­ность любой рели­гии: вера в Творца-Все­дер­жи­теля. Поэтому когда мы гово­рим о рели­гии ком­му­низма, то все­гда под­ра­зу­ме­ваем: речь идёт о исевдорелигии.

Внеш­няя похо­жесть тота­ли­тар­ного ком­му­ни­сти­че­ского уче­ния на рели­гию при­вела в период его отми­ра­ния к пара­док­саль­ному послед­ствию: начав­шее вновь утвер­ждаться в умах людей Пра­во­сла­вие неко­то­рыми либе­раль­ными празд­но­мыс­лами было при­рав­нено к новому тота­ли­та­ризму. Люди так при­выкли, так насмот­ре­лись в кри­вое зер­кало, что уже не смогли истинно вос­при­нять то, что виде­лось им в неис­ка­жён­ном облике: им всюду мере­щи­лись только кри­вые формы. Стало казаться: именно Пра­во­сла­вие под­ра­жает ухо­дя­щему дес­по­тизму. Дохо­дило до курьё­зов: некая само­на­де­ян­ная жур­на­листка, услы­шав от цер­ков­ного дея­теля обра­ще­ние «Бра­тья и сестры!», заявила, что Цер­ковь явно заим­ство­вала это обра­ще­ние у Ста­лина, тем обна­ру­жив свои тота­ли­тар­ные стрем­ле­ния. Но Цер­ковь обра­ща­лась так к народу все­гда, и быв­ший семи­на­рист Джу­га­швили в своей речи по радио 3 июля 1941 года лишь вос­про­из­вёл то, что отло­жи­лось в его памяти со вре­мён пре­бы­ва­ния в Тифлис­ской семи­на­рии. И вот мы видим: логика ока­за­лась вывер­ну­той наизнанку, при­чины сме­ша­лись со след­стви­ями, под­лин­ник стал вос­при­ни­маться как копия, подражание.

Это имело ещё одно послед­ствие, кос­нув­ше­еся лите­ра­ту­ро­ве­де­ния. Либе­раль­ные кри­тики, воз­ра­жая про­тив необ­хо­ди­мо­сти пра­во­слав­ного осмыс­ле­ния наци­о­наль­ной куль­туры, при­ня­лись утвер­ждать: прежде цити­ро­ва­лись клас­сики марк­сизма, теперь Еван­ге­лие и Свя­тые Отцы — изме­ни­лись лишь внеш­ние при­меты, а суть оста­лась неиз­мен­ной. Нет, ска­жем, изме­ни­лась именно суть: всё-таки между Хри­стом и Лени­ным раз­ли­чие не внеш­нее. И потом: пра­во­слав­ный чело­век все­гда опи­рался на Выс­ший авто­ри­тет, чтобы не сбиться в своих духов­ных иска­ниях. Ком­му­ни­сти­че­ские идео­логи ско­пи­ро­вали этот приём, но поскольку марк­сизм ложен, то и их под­ра­жа­ние ока­за­лось несо­сто­я­тель­ным. Пра­во­сла­вие же про­дол­жает сто­ять на том, на чём сто­яло и гораздо ранее появ­ле­ния марк­сист­ских догм: на дог­ма­тах веро­уче­ния. Есть ли раз­ли­чие между дог­мами и дог­ма­тами? Догмы порож­дены муд­ро­стью мира сего, дог­маты рас­кры­ва­ются в Боже­ствен­ном Откро­ве­нии. Кто не сознаёт несход­но­сти этих поня­тий — с тем раз­го­вор бес­по­ле­зен. Но ска­жем все же: если шут, клоун изоб­ра­жает какое-либо дей­ствие в неле­пом виде, то это ещё не зна­чит, что само дей­ствие в под­лин­ном образе смешно и бессмысленно.

Паро­дий­ность ком­му­ни­сти­че­ской идео­ло­гии при­вела к одному весьма суще­ствен­ному недо­ра­зу­ме­нию: к отвер­же­нию секу­ляр­ным созна­нием поня­тия сво­боды в Пра­во­сла­вии. В самом деле: Пра­во­сла­вие пони­мает сво­боду как сле­до­ва­ние воле Творца, как под­чи­не­ние воли чело­века Божьему Про­мыслу: «Да будет воля Твоя». Но в конце кон­цов — не всё ли равно, какой дес­пот будет огра­ни­чи­вать сво­боду: ком­му­ни­сти­че­ский дик­та­тор или Бог (да и не Сам, а в лице цер­ков­ного иерарха)?

Неда­ром ведь тот же Мереж­ков­ский видел в любой форме тео­кра­тии при­знак раз­ло­же­ния религии.

Мереж­ков­ский, если вновь вспом­нить его идеи, сме­ши­вал и отож­деств­лял послед­ствия като­ли­че­ского папист­ского дог­мата и реаль­ную прак­тику в пра­во­слав­ной жизни. Жизнь же все­гда рас­хо­дится с иде­а­лом, допус­кает отступ­ле­ния от дог­ма­ти­че­ской чистоты. Поэтому важно: то или иное дей­ствие есть след­ствие веро­учи­тель­ного уста­нов­ле­ния или отступ­ле­ние от тако­вого. Дес­по­тия в като­ли­че­ском папо­це­за­ризме есть выра­же­ние дог­ма­ти­че­ской сто­роны като­ли­цизма. Дес­по­тия, допус­ка­е­мая в прак­тике пра­во­слав­ной жизни, есть отступ­ле­ние от основ Православия.

Сво­бода в без­бож­ной док­трине пред­по­ла­гает под­чи­не­ние некоей абстракт­ной, бес­со­дер­жа­тель­ной и без­ли­кой необ­хо­ди­мо­сти, без­раз­лич­ной к чело­веку и вообще к чему бы то ни было. Уж если при­ме­нять к ней рели­ги­оз­ные поня­тия, то её можно упо­до­бить жесто­кому сле­пому року. По сути: в под­чи­не­нии себя чело­ве­ком такому року — какая может быть свобода?

Воля Творца, Про­мысл Божий, дей­ствует неиз­менно во благо чело­века (пони­мает то чело­век или нет — про­блема иная). Ибо: Хри­стос есть путь к спа­се­нию, и истина, и жизнь (Ин. 14:6), ибо Бог во всём прав и нет неправды в Нем (Втор. 32:4). Позна­ние такой Истины делает чело­века сво­бод­ным (Ин. 8:32), поскольку это позна­ние соб­ствен­ного духов­ного блага. Бог есть любовь (1Ин. 4:8), а не жесто­кая необ­хо­ди­мость, и в любви не может быть при­нуж­де­ния и несво­боды. Бог настолько воз­лю­бил чело­века, что дал ему воз­мож­ность не верить в Него Самого, про­ти­виться Его воле. Но как только чело­век отверг­нет любовь и волю Творца — он тут же ста­но­вится несво­бод­ным. Эта Истина пости­га­ется не рас­суд­ком, обос­но­вы­ва­ется не логи­че­скими постро­е­ни­ями — но одною лишь верою. В том и невоз­мож­ность поле­мики о сво­боде между веру­ю­щим и раци­о­на­ли­стом: они неиз­менно ста­нут раз­го­ва­ри­вать на раз­ных язы­ках, пре­бы­вать на раз­ных уров­нях бли­зо­сти к Истине.

«Осо­знан­ная необ­хо­ди­мость» же — не обла­дает про­мыс­ли­тель­ной волей, от неё невоз­можно ожи­дать любви, её нельзя про­сить о помощи, ибо ей нельзя молиться.

С этим свя­зана и про­блема пони­ма­ния сво­боды худо­же­ствен­ного твор­че­ства, для пра­во­слав­ного худож­ника — сво­бода отож­деств­ля­ется со слу­же­нием воле Божией, то есть со слу­же­нием Божьей любви к чело­веку, и в том слу­же­нии отож­деств­ля­ется с про­яв­ле­нием и соб­ствен­ной любви к Создателю.

Сво­бода в ком­му­ни­сти­че­ской идео­ло­гии мыс­лится как слу­же­ние пар­тий­ному делу — и поэтому как непре­мен­ное слу­же­ние вражде, нена­ви­сти, кото­рую несёт в себе эта идео­ло­гия (а она ведь осно­вана именно на идее клас­со­вой вражды, от какой, по «необ­хо­ди­мо­сти», никуда не деться).

Рели­ги­оз­ные пре­тен­зии пар­тий­ной док­трины при­звана обес­пе­чи­вать в искус­стве тео­рия соци­а­ли­сти­че­ского реа­лизма. О нём раз­го­вор особый.

Соци­а­ли­сти­че­ский реа­лизм, как основ­ной (и един­ствен­ный) твор­че­ский метод совет­ской лите­ра­туры, тре­бует от худож­ника прав­ди­вого, исто­ри­че­ски кон­крет­ного отоб­ра­же­ния дей­стви­тель­но­сти в её рево­лю­ци­он­ном раз­ви­тии и имеет целью ком­му­ни­сти­че­ское вос­пи­та­ние тру­дя­щихся. В этой столь зна­ко­мой всем фор­муле как будто нет ничего об эсте­ти­че­ских кри­те­риях — но всё опре­де­ле­ние метода и выра­жает такой кри­те­рий: худо­же­ственно то, что соот­вет­ствует дан­ному набору тре­бо­ва­ний. Так и во вся­кой идео­ло­ги­зи­ро­ван­ной системе: посту­лат «поэтом можешь ты не быть, но под­чи­няться уста­новке обя­зан» ста­но­вится фор­му­лой выс­шей меры качества.

Невер­ным было бы утвер­жде­ние, что соц­ре­а­лизм не дал высо­ко­ху­до­же­ствен­ных про­из­ве­де­ний — нет: в этой системе рабо­тали и худож­ники высо­кого уровня даро­ва­ния: М. Горь­кий, позд­ний Мая­ков­ский, А. Тол­стой, М. Шоло­хов, А. Фадеев, А. Твар­дов­ский, Ф. Абра­мов и мно­гие ещё. Иное дело, что сама система не была рас­счи­тана на высо­кий уро­вень худо­же­ствен­ной формы и допус­кала поэтому и суще­ство­ва­ние таких лите­ра­то­ров, как С. Баба­ев­ский, В. Коче­тов или И. Шев­цов. Система соц­ре­а­лизма при­во­дила в силу этого к иссы­ха­нию таланта, печаль­ным при­ме­ром чего стала твор­че­ская несо­сто­я­тель­ность в конце лите­ра­тур­ного пути Фаде­ева и Шолохова.

Важ­ней­шим тре­бо­ва­нием в соц­ре­а­лизме стала ком­му­ни­сти­че­ская пар­тий­ность твор­че­ства, пони­ма­е­мая как выс­шая форма народ­но­сти. В паро­дий­ной ком­му­ни­сти­че­ской псев­до­ре­ли­гии это было ими­та­цией воцер­ко­в­лён­но­сти искусства.

Пар­тий­ность в соц­ре­а­лизме мно­го­по­ня­тийна. Она выра­жа­ется и в непо­сред­ствен­ном изоб­ра­же­нии пар­тий­ной работы, в вос­слав­ле­нии пар­тии. При­меры у всех на памяти: Павел Вла­сов, прямо назы­ва­ю­щий себя «чело­ве­ком пар­тии» и изла­га­ю­щий на суде пар­тий­ную про­грамму, с её «мини­му­мами» и «мак­си­му­мами»; гимн пар­тии в поэме Мая­ков­ского о Ленине; пар­тий­ное руко­вод­ство кол­лек­ти­ви­за­цией в «Под­ня­той целине» Шоло­хова и т.д. и т.п. Сто­ило, вспом­ним, Фаде­еву чуть-чуть недо­тя­нуть в этом смысле при созда­нии началь­ной редак­ции «Моло­дой гвар­дии» — как ему тут же было ука­зано на это самой партией.

В соц­ре­а­лизме пар­тии отда­ётся реши­тель­ное пред­по­чте­ние перед отдель­ным чело­ве­ком. О том откро­венно про­го­во­рился Мая­ков­ский: «Еди­ница! Кому она нужна?! <…> Еди­ница — вздор, еди­ница — ноль» (4,136–137). Именно поэтому соци­аль­ный кол­лек­ти­визм, пре­воз­не­сён­ный ком­му­ни­сти­че­скими идео­ло­гами, сущ­ностно отли­чен от собор­но­сти, цер­ков­ного един­ства. В Пра­во­сла­вии каж­дая лич­ность, нес­ли­ян­ная с про­чими в собор­ном нераз­дель­ном един­стве, состав­ляет выс­шую абсо­лют­ную цен­ность для Создателя.

«Но Он ска­зал им сле­ду­ю­щую притчу: Кто из вас, имея сто овец и поте­ряв одну из них, не оста­вит девя­но­ста девяти в пустыне и не пой­дёт за про­пав­шею, пока не най­дет ее? А нашед возь­мет ее на плечи свои с радо­стью; И при­шед домой, созо­вет дру­зей и сосе­дей и ска­жет им: пора­дуй­тесь со мною, я нашел мою про­пав­шую овцу. Ска­зы­ваю вам, что так на небе­сах более радо­сти будет об одном греш­нике каю­щемся, нежели о девя­но­ста девяти пра­вед­ни­ках, не име­ю­щих нужды в пока­я­нии» (Лк. 15:3–7).

Вот это как раз нико­гда не будет понято теми, кто обла­дает рас­су­доч­ным кол­лек­ти­вист­ским, а не собор­ным созна­нием. Муд­рость мира сего оста­нется в рас­те­рян­но­сти перед подоб­ной муд­ро­стью Откровения.

Но мало пока­зать пар­тию, вос­петь её — необ­хо­димо и рас­крыть во всей струк­турно-образ­ной системе про­из­ве­де­ния то, что пар­тий­ная работа ведёт к улуч­ше­нию жизни тру­дя­щихся, к исто­ри­че­скому про­грессу. Именно это было точно выра­жено в сло­вах гимна Совет­ского Союза: «Пар­тия Ленина, сила народ­ная, нас к тор­же­ству ком­му­низма ведёт». Про­сто до гениальности.

Конечно, то не сле­дует пони­мать упро­щённо: как непре­мен­ное изоб­ра­же­ние в конце всех собы­тий зем­ного рая, какой создаёт пар­тия своей дея­тель­но­стью (хотя и такое слу­ча­ется, как, к при­меру, в фильме «Кубан­ские казаки»), но как хотя бы один, пусть и неболь­шой шажок, но к свет­лому буду­щему. Допу­стим, в пове­сти Горь­кого «Мать» таким шаж­ком ста­но­вится про­буж­де­ние клас­со­вого созна­ния про­ле­та­ри­ата и начало созна­тель­ной борьбы его за буду­щее рай­ское бла­жен­ство. Опи­са­ние в начале про­из­ве­де­ния адской кро­меш­ной тьмы, в кото­рой пре­бы­вают оби­та­тели рабо­чей сло­бодки и ужас кото­рой они не сознают, также отра­жает именно прин­цип пар­тий­но­сти: рай позна­ётся и в кон­тра­сте с этим адом и в идее необ­хо­ди­мо­сти борьбы за свет­лое буду­щее, чем, соб­ственно, и оза­бо­чена пар­тия. Сама борьба вос­хо­дит по тео­ре­ти­че­ским сту­пе­ням, от про­стого к слож­ному: от эко­но­ми­че­ской формы (исто­рия с «болот­ной копей­кой») через поли­ти­че­скую (пер­во­май­ская демон­стра­ция) к идео­ло­ги­че­ской (речь Павла на суде), выс­шей, по марк­сист­ской тео­рии, форме клас­со­вой борьбы. Это явное про­яв­ле­ние исто­ри­че­ского прогресса.

Прин­цип пар­тий­но­сти тре­бует от худож­ника созна­тель­ного отста­и­ва­ния инте­ре­сов тру­дя­щихся. Писа­тель обя­зан пока­зать, что «тру­дя­щи­еся» все­гда абсо­лютно нуж­да­ются в улуч­ше­нии сво­его поло­же­ния, чему абсо­лютно мешают «экс­плу­а­та­торы». Это осо­бенно важно для исто­ри­че­ского жанра, когда непо­сред­ствен­ной пар­тий­ной работы пока­зать в силу объ­ек­тив­ных при­чин нельзя. Экс­плу­а­та­тор все­гда неправ, и не может быть пра­вым, ибо все­гда за ним стоят силы зла, даже если он внешне в чём-то и при­вле­ка­тель­ный чело­век. Конечно, при доста­точ­ном таланте автора всё будет выгля­деть не столь при­ми­тивно, но в основе-то своей эта идея должна быть выра­жена непре­менно. «Кто не с нами, тот про­тив нас» — это один из осно­во­по­ла­га­ю­щих прин­ци­пов отоб­ра­же­ния жизни в соцреализме.

И вновь мы видим бесов­ское паро­ди­ро­ва­ние слов Спа­си­теля: «Кто не со Мною, тот про­тив Меня; и кто не соби­рает со Мною, тот рас­то­чает» (Мф. 12:30). Хри­стос гово­рит об абсо­лют­ной Истине, Он Сам есть абсо­лют­ная Истина, и про­ти­во­сто­я­ние тако­вой не может быть отно­си­тель­ным, но неиз­менно все­це­лым. Ком­му­ни­сти­че­ская идео­ло­гия на место абсо­люта ста­вит свою отно­си­тель­ную идею (уче­ние о клас­со­вой борьбе и т.п.), и про­ти­во­дей­ствие ей также счи­тает абсо­лют­ным злом. Но отно­си­тель­ной-то идее нельзя про­ти­виться как абсо­лют­ной. Даже к вра­гам (в том числе и клас­со­вым) хри­сти­а­нин дол­жен отно­ситься с любовью:

«А Я говорю вам: любите вра­гов ваших, бла­го­слов­ляйте про­кли­на­ю­щих вас, бла­го­тво­рите нена­ви­дя­щим вас и моли­тесь за оби­жа­ю­щих и гоня­щих вас, да будете сынами Отца вашего Небес­ного…» (Мф. 5:44–45).

Ком­му­ни­сти­че­ские идео­логи при­дают абсо­лют­ное зна­че­ние сло­вам Хри­ста «кто не со Мною, тот про­тив Меня» в при­ло­же­нии к самим себе, к своей отно­си­тель­ной идее, именно потому, что они создали рели­ги­оз­ную систему миро­воз­зре­ния (пусть даже и ложно рели­ги­оз­ную), потому что видят в ней истину абсолютную.

Соц­ре­а­лизм вообще тре­бует от худож­ника марк­сист­ского воз­зре­ния на жизнь, на все про­яв­ле­ния реаль­но­сти. Марк­сист­ский ана­лиз опи­сы­ва­е­мых собы­тий — непре­ре­ка­е­мое усло­вие соци­а­ли­сти­че­ского искус­ства, одно из про­яв­ле­ний прин­ципа его пар­тий­но­сти. Как курьёз­ный при­мер можно вспом­нить тре­бо­ва­ние и попытку ряда кри­ти­ков про­ана­ли­зи­ро­вать бул­га­ков­ского «Мастера и Мар­га­риту» с пози­ции рас­ста­новки клас­со­вых сил в собы­тиях романа — тре­бо­ва­ние неле­пое, но с серьёз­ной попыт­кой осу­ществ­ле­ния. Про­сто марк­сист ничего, кроме марк­сизма, знать не желает.

В соц­ре­а­лизме не может быть ника­кого плю­ра­лизма. Так он пыта­ется про­ти­во­стать неко­то­рой рас­плыв­ча­то­сти, реля­тив­но­сти миро­ви­де­ния в реа­лизме вообще. И в том опять-таки паро­ди­рует пра­во­слав­ное миро­по­ни­ма­ние. А раз­ница всё в том же, о чём уже много раз ска­зано: ком­му­ни­сти­че­ская идео­ло­гия навя­зы­вает как един­ственно истин­ную — идею, дан­ную не в Откро­ве­нии, а порож­дён­ную чело­ве­че­ским рас­суд­ком и оттого не могу­щую быть абсо­лют­ною. И навя­зы­вает силою, а не при­зы­вом к сво­бод­ному сле­до­ва­нию ей.

Прин­цип пар­тий­но­сти осу­ществ­ля­ется и пря­мым уча­стием лите­ра­туры в пар­тий­ной борьбе. Тут — непо­сред­ствен­ное испол­не­ние ленин­ского тре­бо­ва­ния. Порою это имело откро­венно при­ми­тив­ное про­яв­ле­ние: пар­тия борется за рост само­со­зна­ния про­ле­та­ри­ата — Горь­кий пишет для рабо­чих «очень свое­вре­мен­ную книгу» (Ленин); пар­тия ста­вит задачу инду­стри­а­ли­за­ции — появ­ля­ются книги с соот­вет­ству­ю­щими назва­ни­ями: «Цемент», «Сталь и шлак», «Гид­ро­цен­траль» и т.д.; пар­тия начи­нает осво­е­ние целин­ных земель — всё искус­ство при­ни­ма­ется вос­пе­вать «поко­ри­те­лей целины»… Можно воз­ра­зить: искус­ство и вообще все­гда отра­жает жиз­нен­ные реа­лии, поэтому если кто-то поехал на целину, писа­тель может писать о том и без пар­тий­ных дирек­тив. Так-то оно так, да почему-то никто, сле­дуя правде жизни, не пока­зал губи­тель­ность этой целин­ной аван­тюры для народа, для при­роды, для хозяй­ства страны, нако­нец. Пар­тия тогда мыс­лила иначе. А правда и соц­ре­а­лизме опре­де­ля­ется иде­ями партии.

Но вообще прав­ди­вость изоб­ра­же­ния жизни в соц­ре­а­лизме (как в реа­лизме всё же, хоть и соци­а­ли­сти­че­ском) есть одно из прин­ци­пи­аль­ных тре­бо­ва­ний к худож­нику. Эта про­блема заклю­ча­ется вовсе не в том, что правда уста­нав­ли­ва­лась пар­тий­ными уста­нов­ле­ни­ями — тут вопро­сов нет, всё ясно, — а в самом прин­ципе отбора, то есть, в конеч­ном счёте, в прин­ципе миро­по­ни­ма­ния и выде­ле­ния из жиз­нен­ной мно­го­слож­но­сти важ­ней­шего и харак­тер­ней­шего в ней с точки зре­ния худож­ника. Ска­жем в кото­рый раз: в реаль­но­сти всё пере­ме­шано, доб­рое и злое. Что есть сущ­ност­ное, а что лишь види­мость? Всё отда­ётся на пол­ный про­из­вол худож­ника, и это стало, как мы пом­ним, одной из важ­ней­ших при­чин кри­зис­ных тен­ден­ций в реа­лизме. Соц­ре­а­лизм сде­лал попытку напра­вить эсте­ти­че­ский отбор в искус­стве в строго опре­де­лён­ном направлении.

В этом смысле соц­ре­а­лизм может стать для почи­та­те­лей диа­лек­тики хоро­шей иллю­стра­цией закона отри­ца­ния отри­ца­ния: нераз­ре­ши­мое в кри­ти­че­ском реа­лизме пре­одо­ле­ва­ется на новом витке раз­ви­тия искусства.

Прин­цип прав­ди­во­сти отоб­ра­же­ния жизни заклю­ча­ется в соц­ре­а­лизме в том, что жизнь должна пре­иму­ще­ственно пока­зы­ваться не такою, какова она есть, а такою, какою она должна быть. Соци­а­ли­сти­че­ский реа­лизм стал для мно­гих худож­ни­ков искрен­нею попыт­кою обре­сти то, чего не мог дать реа­лизм кри­ти­че­ский: основу для жизни сози­да­тель­ной, а не для отвер­же­ния её. Стрем­ле­ние по при­роде доб­рое, но в лжи­вой системе оно обо­ра­чи­ва­лось неиз­беж­ной ложью.

Так, в после­во­ен­ные годы на рос­сий­ских полях бабы порою, выби­ва­ясь из сил, пахали на коро­вах (позд­нее, когда было раз­ре­шено, искус­ство пока­зало и это), но на стра­ни­цах рома­нов и пове­стей того вре­мени, на кино­экра­нах, на живо­пис­ных полот­нах — земля поко­ря­лась «желез­ному коню».

Соц­ре­а­лизм пытался решить про­блему поло­жи­тель­ного героя, поло­жи­тельно пре­крас­ного чело­века в новых соци­аль­ных усло­виях. Но как быть с кон­флик­том, какой необ­хо­димо дол­жен опре­де­лять раз­ви­тие дей­ствия? Для вели­ких масте­ров реа­лизма это была едва ли не труд­ней­шая задача, в пол­ноте своей, быть может, не решён­ная. Соц­ре­а­лизм нашёл выход: в кон­фликте хоро­шего с луч­шим. Или вообще в идее бес­кон­фликт­но­сти соци­а­ли­сти­че­ского бытия. Такая тео­рия имела место в совет­ском искус­стве, вокруг неё велись мно­гие споры, в край­них своих про­яв­ле­ниях она была отверг­нута, но поскольку она отра­жала саму при­роду соц­ре­а­лизма, пол­но­стью изжить её в рам­ках этого направ­ле­ния ока­за­лось невоз­мож­ным — необ­хо­димо было отверг­нуть уста­нов­лен­ные жёст­кие каноны. Правда, это вело к кри­зису самого метода. В соц­ре­а­лизме же всё огра­ни­чи­ва­лось пока­зом кон­фликта рас­ту­щего нового, пере­до­вого с отжи­ва­ю­щим и кос­ным (кото­рое когда-то ведь тоже было пере­до­вым). В соц­ре­а­лизме: пар­тий­ная работа может иметь неко­то­рые недо­статки, но они пре­одо­ле­ва­ются самой пар­тией, и непре­менно преодолеваются.

Пороч­ность соц­ре­а­лизма про­яви­лась в том, что он, согласно марк­сист­ской тео­рии, пере­но­сил кон­фликт между доб­ром и злом из внут­рен­него бытия лич­но­сти во внеш­нюю соци­аль­ную среду. Это весьма упро­стило про­блему, создало иллю­зию, будто она реша­ема посред­ством внеш­них дей­ствий и пре­об­ра­зо­ва­ний, какие осу­ществ­ляет, разу­ме­ется, партия.

Навя­зы­ва­ние соц­ре­а­ли­сти­че­ского прин­ципа прав­ди­во­сти стало осно­вою мифо­твор­че­ства в соц­ре­а­лизме. Именно на основе этого прин­ципа тво­ри­лась совет­ская исто­рия: она пока­зы­ва­лась не такою, какою была, а какою должна быть. Вспом­ним один част­ный при­мер (а в нём, как в капле, всё и отра­зи­лось): когда жур­на­лист Кри­виц­кий, опи­сы­вая подвиг два­дцати восьми пан­фи­лов­цев, при­пи­сал полит­руку став­шие затем кры­ла­тыми слова «Велика Рос­сия, а отсту­пать некуда: позади Москва», то даже у пар­тий­ного руко­вод­ства воз­ник вопрос: а как жур­на­лист узнал о тех сло­вах, если все погибли (тогда ещё не было известно, что погибли не все)? Ответ был пора­зи­те­лен: именно такие слова дол­жен был ска­зать ком­му­нист, вдох­нов­ляя бой­цов. И началь­ство с тем согласилось.

Соц­ре­а­лизм тре­бует от худож­ника при­сталь­ного вни­ма­ния к рост­кам нового, луч­шего. Отсюда выте­кает и прин­ци­пи­ально новое пони­ма­ние типи­че­ского: типично в жизни то, чему при­над­ле­жит буду­щее. Вряд ли, к при­меру, для рос­сий­ского про­ле­та­ри­ата в начале XX века был харак­те­рен Павел Вла­сов, но Горь­кому очень хоте­лось, чтобы таких было много в буду­щем, — и он выво­дит сво­его героя именно как тип пере­до­вого рабочего.

В соц­ре­а­лизме пре­об­ла­дает, царит исто­ри­че­ский опти­мизм. Если писа­тель доста­точно талант­лив, он может поз­во­лить себе даже изоб­ра­же­ние тра­ги­че­ских обсто­я­тельств, но он обя­зан выра­зить веру в конеч­ное тор­же­ство соци­аль­ной спра­вед­ли­во­сти. Пусть тра­ге­дия, но все­гда — опти­ми­сти­че­ская. При­ме­рами совет­ское искус­ство преизобилует.

Жизнь все­гда отоб­ра­жа­ется в рево­лю­ци­он­ном раз­ви­тии, от низ­ших форм к выс­шим. Дока­зать неиз­беж­ность победы пар­тии в её борьбе за свет­лое буду­щее — свя­щен­ный долг худож­ни­ков соц­ре­а­лизма. Так дол­жен про­яв­ляться сам исто­ризм худо­же­ствен­ного мыш­ле­ния, необ­хо­димо при­су­щий вся­кому реа­ли­сту вообще, но в соц­ре­а­лизме обре­та­ю­щий пар­тий­ную нормативность.

Нет нужды дока­зы­вать, что стрем­ле­ния героев соц­ре­а­лизма все­гда соот­вет­ствуют рево­лю­ци­он­ным (соци­а­ли­сти­че­ским, ком­му­ни­сти­че­ским) иде­а­лам, точно выве­рен­ным по марк­сист­ской тео­рии. Лич­ное, част­ное, внут­рен­нее пере­жи­ва­ние, не свя­зан­ное с обще­ствен­ными про­бле­мами, в соц­ре­а­лизме — неже­ла­тельно. Сто­ило, напри­мер, Б. Окуд­жаве выра­зить в своих пес­нях сугубо интим­ные эмо­ции, далё­кие от необ­хо­димо пар­тий­ных, как он тут же был обви­нён в мещан­стве: именно по идео­ло­ги­че­ской логике соцреализма.

Но чтобы было не слиш­ком уж сухо, в соц­ре­а­лизме допус­ка­лось при­сут­ствие рево­лю­ци­онно-роман­ти­че­ских настро­е­ний. Эту идею внед­рил Горь­кий, и по понят­ной при­чине: ска­за­лось неиз­жи­тое с ран­него пери­ода тяго­те­ние к роман­ти­че­ским харак­те­рам и образ­ной сим­во­лике. Правда, такая осо­бен­ность неко­то­рых про­из­ве­де­ний соц­ре­а­лизма есть лишь част­ность, для всего соц­ре­а­ли­сти­че­ского искус­ства не непременная.

Марк­сист­скому миро­воз­зре­нию, кото­рого, хочешь-не хочешь, вся­кий соц­ре­а­лист обя­зан был дер­жаться, при­суще клас­со­вое пони­ма­ние бытия. В искус­стве это отра­жа­лось в непре­мен­ном сле­до­ва­нии прин­ципу соци­аль­ного детер­ми­низма. Не сво­бод­ный от обще­ства (по марк­сист­ской догме) чело­век неиз­бежно зави­сит от соб­ствен­ной клас­со­вой при­над­леж­но­сти. Он не может дей­ство­вать вопреки этой при­над­леж­но­сти. Во всех про­из­ве­де­ниях о кол­хоз­ном стро­и­тель­стве все «кулаки» только и делают, что вре­дят любому доб­рому начи­на­нию: ибо — кулаки. Они не могут стать хоро­шими людьми по самой клас­со­вой при­роде своей. Вспом­ним тех же кула­ков в «Под­ня­той целине». Или: в «Моло­дой гвар­дии» фаде­ев­ской: кто пошёл слу­жить нем­цам в поли­цаях? — него­дяй Фомин, и всё по той же неис­тре­би­мой кулац­кой своей сущ­но­сти. Отсут­ствие рабоче-кре­стьян­ского про­ис­хож­де­ния сильно вре­дит чело­веку во всех про­из­ве­де­ниях соц­ре­а­лизма. У Фаде­ева же: рефлек­ти­ру­ю­щий Мечик (роман «Раз­гром») не спо­со­бен все­цело отдаться рево­лю­ци­он­ной борьбе — да и нелепо ждать того от рас­слаб­лен­ного интел­ли­гента. При­меры можно мно­жить до бесконечности.

На завер­ша­ю­щем этапе соц­ре­а­лизм в зна­чи­тель­ной мере начал слу­жить тому классу, кото­рый чаще всего име­нуют теперь номен­кла­ту­рой (пар­тийно-бюро­кра­ти­че­ское руко­вод­ство). Именно это поня­тие стало обо­зна­чаться при­выч­ным сло­вом пар­тия. Глав­ным апо­ло­ге­том номен­кла­тур­ной идео­ло­гии был В. А. Коче­тов. О чем бы он ни писал, он вос­слав­лял неиз­менно номен­кла­туру. Вер­шин­ными в этом отно­ше­нии явля­ются романы писа­теля «Сек­ре­тарь обкома» (1961) и «Чего же ты хочешь?» (1969).

Все эти осо­бен­но­сти соц­ре­а­лизма слу­жили одной из важ­ней­ших задач ком­му­ни­сти­че­ского стро­и­тель­ства — вос­пи­та­нию нового чело­века. В основе своей это вос­пи­та­ние было направ­лено на раз­ру­ше­ние самого поня­тия хри­сти­ан­ской лич­но­сти, иско­ре­не­ние из созна­ния и под­со­зна­ния памяти об образе и подо­бии Божием в чело­веке, на внед­ре­ние в души чело­ве­че­ские идей совет­ского обез­ли­чи­ва­ю­щего кол­лек­ти­визма, все­цело под­чи­нён­ного пар­тий­ному дик­тату. То, что эта задан­ность неосу­ще­ствима в пол­ноте, что духов­ные стрем­ле­ния лич­но­сти неис­тре­бимы, — пока­зала живая жизнь народа. Но и сде­лано было немало. Именно совет­ское обез­бо­жи­ва­ю­щее вос­пи­та­ние обу­сло­вило успехи начи­на­ю­щейся пост­мо­дер­нист­ской дегра­да­ции куль­туры в конце XX столетия.

Ком­му­ни­сти­че­ская идео­ло­гия утвер­ждала прежде всего прин­ципы соци­а­ли­сти­че­ского гума­низма. Логика его про­ста: поскольку чело­век есть про­дукт обще­ствен­ного раз­ви­тия, субъ­ект соци­ально детер­ми­ни­ро­ван­ный, а отжи­ва­ю­щие соци­аль­ные усло­вия достойны лишь пол­ного отри­ца­ния, то отри­ца­нию под­ле­жит и тот, кто такими усло­ви­ями был сфо­ми­ро­ван. То есть: цен­но­стью обла­дает не вся­кая инди­ви­ду­аль­ность, но только та, кото­рая вклю­чена в дело соци­аль­ного про­гресса и слу­жит рево­лю­ци­он­ному пре­об­ра­зо­ва­нию дей­стви­тель­но­сти. Кто не слу­жит тому — неиз­бежно враг, а, «если враг не сда­ётся, его уни­что­жают». Этот воен­ный прин­цип был пере­не­сён осно­во­по­лож­ни­ком соц­ре­а­лизма в сферу соци­а­ли­сти­че­ского стро­и­тель­ства и идео­ло­ги­че­ски под­кре­пил её бес­че­ло­веч­ные про­яв­ле­ния. Весь ГУЛаг опи­рался на идею соци­а­ли­сти­че­ского гуманизма.

Чтобы чело­век нового обще­ства мог чётко ори­ен­ти­ро­ваться в слож­ных обсто­я­тель­ствах жизни, соц­ре­а­лизм созда­вал для него ясные и высо­кие образцы для под­ра­жа­ния. Тут исполь­зо­ва­лась дав­няя осо­бен­ность куль­туры: выстра­и­ва­ние чело­ве­ком сво­его жиз­нен­ного пове­де­ния по лите­ра­тур­ным шаб­ло­нам (вспом­ним пуш­кин­ских героев, Татьяну Ларину или пер­со­на­жей «Метели»). Пер­вым в лите­ра­туре нового вре­мени к этому при­бег­нул клас­си­цизм, выводя при­меры для все­об­щего под­ра­жа­ния, соот­вет­ству­ю­щие его идео­ло­гии. Соб­ственно, эта тра­ди­ция опи­ра­ется на прак­тику житий­ной лите­ра­туры. Секу­ляр­ная куль­тура вос­поль­зо­ва­лась тем для своих целой, но образцы нередко фор­ми­ро­вала и лож­ные. Соц­ре­а­лизм, как отра­же­ние ком­му­ни­сти­че­ской псев­до­ре­ли­гии, не мог не создать соб­ствен­ной агио­гра­фии, исполь­зуя ищу­щую потреб­ность чело­века «делать бы жизнь с кого». Теперь ука­зы­ва­лось, с кого: с това­рища Дзер­жин­ского, с Павки Кор­ча­гина, с Пав­лика Моро­зова, с моло­до­гвар­дей­цев, с рабо­чей дина­стии Жур­би­ных и т.д. Нельзя ска­зать, что все пред­ло­жен­ные эта­лоны были сплошь дурны. Поскольку мно­гое в них опи­ра­лось на прин­ципы «обще­че­ло­ве­че­ской морали», а она, хотели того идео­логи или нет, есте­ственно вос­хо­дит к хри­сти­ан­ским запо­ве­дям, то соц­ре­а­лизм вну­шал людям и много доб­рого. Но даже доб­рое — стро­и­лось на песке без­бо­жия и оттого рух­нуло во мно­гих душах, лишь только ослабли тиски идео­ло­гии. Навяз­чи­вый дидак­тизм, столь свой­ствен­ный соц­ре­а­лизму, все­гда вызы­вает в чело­веке внут­рен­нее оттор­же­ние, хотя бы и вну­ша­лись доб­рые побуждения.

Вообще перед соц­ре­а­лиз­мом была постав­лена задача: создать сво­его рода «учеб­ник жизни». Этим зани­мался ещё Чер­ны­шев­ский, романы кото­рого должны быть по праву названы пер­выми про­из­ве­де­ни­ями соц­ре­а­лизма. Это же уви­дел Ленин в горь­ков­ской «Матери», назвавши её «очень свое­вре­мен­ной кни­гой». И то же можно отме­тить и у всех твор­цов совет­ской лите­ра­туры (в какой мере это уда­ва­лось — вопрос иной).

Соц­ре­а­лизм в выс­шей сте­пени нор­ма­ти­вен, клас­си­че­ски нор­ма­ти­вен. Он ближе всего в том клас­си­цизму, он, соб­ственно, и есть именно клас­си­цизм, а не реа­лизм — в пол­ном смысле термина*.

*Пер­вым такое мне­ние выска­зал в своих лек­циях С. М. Бонди, нам оста­ётся лишь согла­ситься с ним.

Впро­чем, дело не в тер­мине, а в сути. Система соц­ре­а­лизма, каковы бы ни были наме­ре­ния и устрем­ле­ния худож­ни­ков, пусть и самые бла­гие, ока­за­лась пагуб­ной для куль­туры народа и для внут­рен­него бытия каж­дой лич­но­сти. Пагуб­ной — по своей псев­до­ре­ли­ги­оз­ной природе.


1 Рус­ская лите­ра­тура XX века. Доок­тябрь­ский период: хре­сто­ма­тия. М., 1980. С. 13.

2 Там же. С. 10.

3 Там же. С. 13.

4 Там же. С. 12.

5 Там же. С. 12.

6 Там же. С. 11.

7 Иоанн (Мас­лов), схи­ар­хи­манд­рит. Сим­фо­ния по тво­ре­ниям свя­ти­теля Тихона Задон­ского. М., 1996. С. 840.

8 Рус­ская лите­ра­тура XX века… С. 15.

9 Там же. С. 16.

10 Там же. С. 15.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки