<span class=bg_bpub_book_author><a class='bg_hlnames' href='https://azbyka.ru/otechnik/Mihail_Dunaev/' target='_blank' title='Михаил Михайлович Дунаев, профессор'>Дунаев М.М.</a></span><br>Православие и русская литература. Том I.(a)

Дунаев М.М.
Православие и русская литература. Том I.(a)

(16 голосов4.4 из 5)

Оглавление
След. глава

Том I.(b) * Том II * Том III * Том IV * Том V * Том VI

Часть I

Вступление

Мы так при­выкли к утвер­жде­нию высоты и уни­каль­но­сти рус­ской клас­си­че­ской лите­ра­туры, что истина эта стала для нас давно изби­тою, не тре­бу­ю­щей дока­за­тельств и осо­бых раз­мыш­ле­ний. А это дурно: не желая раз­мыш­лять, поль­зу­ясь ещё школь­ных лет шаб­ло­нами, мы свое­об­ра­зие оте­че­ствен­ной сло­вес­но­сти плохо сознаём и чаще огра­ни­чи­ва­емся чван­ли­вой уве­рен­но­стью в худо­же­ствен­ном пре­вос­ход­стве тво­ре­ний рус­ских гениев над всеми про­чими и в их коли­че­ствен­ном изоби­лии по срав­не­нию с иными евро­пей­скими лите­ра­ту­рами — чем лишь питаем соб­ствен­ную гор­дыню, не более того.

По мно­гим при­чи­нам, свой­ства объ­ек­тив­ного и субъ­ек­тив­ного, основ­ное свое­об­ра­зие рус­ской клас­си­че­ской лите­ра­туры мно­го­чис­лен­ными её иссле­до­ва­те­лями и кри­ти­ками было мало затро­нуто. При­хо­дится согла­ситься с выво­дом И.А. Еса­у­лова, как то ни при­скорбно: «К сожа­ле­нию, нужно при­знать, что исто­рии рус­ской лите­ра­туры как науч­ной дис­ци­плины, кото­рая бы хоть в какой-то сте­пени сов­па­дала в своих основ­ных аксио­ло­ги­че­ских коор­ди­на­тах с аксио­ло­гией объ­екта сво­его опи­са­ния, пока ещё не суще­ствует»1.

Важ­ней­шее в нашей оте­че­ствен­ной сло­вес­но­сти — её пра­во­слав­ное миро­по­ни­ма­ние, рели­ги­оз­ный харак­тер отоб­ра­же­ния реаль­но­сти. Рели­ги­оз­ность же лите­ра­туры не в какой-то связи с цер­ков­ной жиз­нью про­яв­ля­ется, равно как и не в исклю­чи­тель­ном вни­ма­нии к сюже­там Свя­щен­ного Писа­ния — отнюдь не в том. Но: в осо­бом спо­собе воз­зре­ния на мир. Лите­ра­тура нового вре­мени при­над­ле­жит секу­ляр­ной куль­туре, она и не может быть сугубо цер­ков­ной. Однако Пра­во­сла­вие на про­тя­же­нии веков так вос­пи­ты­вало рус­ского чело­века, так учило его осмыс­лять своё бытие, что он, даже видимо поры­вая с верою, не мог отре­шиться от при­ви­того народу миросозерцания.

Дове­римся для начала взгляду со сто­роны, вду­ма­емся: как нерус­ские лите­ра­торы вос­при­ни­мали созда­ния писа­те­лей русских.

Сте­фан Цвейг: «Рас­кройте любую из пяти­де­сяти тысяч книг, еже­годно про­из­во­ди­мых в Европе, О чём они гово­рят? О сча­стье. Жен­щина хочет мужа или некто хочет раз­бо­га­теть, стать могу­ще­ствен­ным, и ува­жа­е­мым, У Дик­кенса целью всех стрем­ле­ний будет мило­вид­ный кот­тедж на лоне при­роды с весё­лой тол­пой детей, у Баль­зака — замок с титу­лом пэра и мил­ли­о­нами. И, если мы огля­немся вокруг, на ули­цах, в лав­ках, в низ­ких ком­на­тах и свет­лых залах — чего хотят там люди? — Быть счаст­ли­выми, доволь­ными, бога­тыми, могу­ще­ствен­ными. Кто из героев Досто­ев­ского стре­мится к этому? — Никто. Ни один»2.

Турец­кий пере­вод­чик и кри­тик Э.Гюней: «Иде­а­лом героев, создан­ных Дик­кен­сом, явля­ется хоро­ший дом, счаст­ли­вая семей­ная жизнь. Герои Баль­зака стре­мятся при­об­ре­сти вели­ко­леп­ные замки, нако­пить мил­ли­оны. Однако ни герои Тур­ге­нева, ни герои Досто­ев­ского, ни герои Тол­стого не ищут ничего подоб­ного. <…> Рус­ские писа­тели тре­буют очень мно­гого от людей. Они не согласны с тем, чтобы люди ста­вили на пер­вый план свои инте­ресы и свой эго­изм»3.

Укра­ин­ский писа­тель Иван Франко: «… если про­из­ве­де­ния лите­ра­тур евро­пей­ских нам нра­ви­лись, вол­но­вали наш эсте­ти­че­ский вкус и нашу фан­та­зию, то про­из­ве­де­ния рус­ских мучили нас, заде­вали нашу совесть, про­буж­дали в нас чело­века…»4.

У рус­ского же писа­теля, А.И. Сол­же­ни­цына, выра­жено то ещё определённее:

«Чем отли­ча­ются рус­ские лите­ра­тур­ные герои от запад­но­ев­ро­пей­ских? Самые излюб­лен­ные герои запад­ных писа­те­лей все­гда доби­ва­ются карьеры, славы, денег. А рус­ского героя не корми, не пои — он ищет спра­вед­ли­во­сти и добра»5.

Совесть утвер­жда­лась нашими писа­те­лями как основ­ная мера всех вещей. Вот что сущ­ностно: не част­ные вопросы, но важ­ней­шие, все­об­щие — вол­но­вали созна­ние и душy твор­цов рус­ской лите­ра­туры. И в этом она едина на про­тя­же­нии всей ее исто­рии — от вели­кого «Слова о Законе и Бла­го­дати» мит­ро­по­лита Ила­ри­она. Новая лите­ра­тура, хотя мы и выде­ляем её особо, и сози­да­лась на тра­ди­циях пред­ше­ству­ю­щих веков, тра­ди­ции же эти были освя­щены иде­а­лами Православия.

«Рус­ская куль­тура — «запе­чат­лен­ная» печа­тью тыся­че­ле­тий: кре­ще­нием в Пра­во­сла­вии. Этим и утвер­ди­лась духов­ная сущ­ность рус­ского народа, его исто­рии и про­све­ще­ния, — утвер­дил И.С. Шме­лёв. — <…> Наша лите­ра­тура — тоже «запе­чат­лен­ная»: она исклю­чи­тельно глу­бока, «строга», как, быть может, ни одна из лите­ра­тур в мире, и цело­муд­ренна. Она как бы спа­и­вает-вяжет Землю с Небом. В ней почти все­гда — «вопросы», стрем­ле­нья «рас­крыть тайну», попытки найти раз­гадку миро­вых зага­док, постав­лен­ных чело­ве­че­ству Неве­до­мым: о Боге, о Бытии, о смысле жизни, о правде и кривде, о Зле-Грехе, о том, что будет там… и есть ли это там?.. <…> Рус­ская лите­ра­тура — не любо­ва­ние «кра­со­той», не раз­вле­ка­ние, не услу­же­ние забаве, а именно слу­же­ние, как бы рели­ги­оз­ное слу­же­ние»6.

Именно Пра­во­сла­вие повли­яло на при­сталь­ное вни­ма­ние чело­века к своей духов­ной сущ­но­сти, на внут­рен­нее само­углуб­ле­ние, отра­жён­ное лите­ра­ту­рой. Это и вообще основа рус­ского миро­по­ни­ма­ния и рус­ского спо­соба бытия в мире. Выда­ю­щийся рус­ский фило­соф И.В. Кире­ев­ский писал об этом так:

«Запад­ный чело­век искал раз­ви­тием внеш­них средств облег­чить тяжесть внут­рен­них недо­стат­ков. Рус­ский чело­век стре­мился внут­рен­ним воз­вы­ше­нием над внеш­ними потреб­но­стями избег­нуть тяже­сти внеш­них нужд»7.

И это могло быть опре­де­лено только пра­во­слав­ным миро­ос­мыс­ле­нием. Ибо само лежа­щее в основе Пра­во­сла­вия пони­ма­ние спа­се­ния — то есть цели всего зем­ного бытия — суще­ственно отли­ча­ется от того, что мы можем обна­ру­жить в запад­ных кон­фес­сиях. Запад­ный чело­век пони­мает спа­се­ние как воз­да­я­ние за некое доб­рое дела­ние (като­ли­цизм) либо как то, что он полу­чает только в силу веры (про­те­стан­тизм). Като­лик своё спа­се­ние «зара­ба­ты­вает», тру­дом доб­ро­де­тели «выку­пает» соб­ствен­ный грех. Для про­те­станта про­блема не выяв­ля­ется даже так: по его суж­де­нию, за него уже «запла­тил» Спа­си­тель. Про­те­стан­тизм вообще сни­мает вопрос о необ­хо­ди­мо­сти доб­рых дел для спа­се­ния, наце­ли­вает чело­века на внеш­нюю прак­ти­че­скую дея­тель­ность как на основ­ное содер­жа­ние его бытия в мире.

Спа­се­ние в Пра­во­сла­вии осмыс­ля­ется как внут­рен­нее пере­рож­де­ние чело­века, его пре­об­ра­же­ние духов­ное, веду­щее к обо­же­нию. Пре­по­доб­ный Исаак Сирин писал:

«Доб­ро­де­тель есть матерь печали; от печали рож­да­ется сми­ре­ние; сми­ре­нию дается бла­го­дать. И воз­да­я­ние потом бывает уже не доб­ро­де­тели, и не труду ради нее, но рож­да­ю­ще­муся от них сми­ре­нию. Если же оно утра­чено, то пер­вые будут напрасны»8.

Это пора­зи­тельно: не доб­ро­де­тель увен­чи­ва­ется награ­дою и не доб­рое дела­ние ради неё, но — сми­ре­ние! Без сми­ре­ния и доб­ро­де­тель напрасна! Грех нельзя «отра­бо­тать» доб­рыми делами, его можно избыть лишь внут­рен­ним пере­рож­де­нием, начало кото­рому есть смирение.

«Гово­ря­щие или дела­ю­щие что-либо без сми­ре­ния, — пре­ду­пре­ждал пре­по­доб­ный Гри­го­рий Синаит, — подобны стро­я­щему хра­мину зимою или без цемента»9. Вот откуда про­ис­те­кает сосре­до­то­чен­ное вни­ма­ние вся­кого пра­во­слав­ного, истинно пра­во­слав­ного, — к внут­рен­нему дела­нию, к внут­рен­нему человеку.

«Ибо по внут­рен­нему чело­веку нахожу удо­воль­ствие в законе Божием» (Рим. 7:22).

Но почему именно сми­ре­ние в основе спа­се­ния? Потому, что оно уста­нав­ли­вает систему истин­ных кри­те­риев трез­вой оценки реаль­ного состо­я­ния внут­рен­него мира чело­века. Стрем­ле­ние соот­вет­ство­вать еван­гель­скому пони­ма­нию доб­ро­де­тели, быть совер­шен­ным, как совер­шен Отец Небес­ный (Мф. 5:48), — сразу же поз­во­ляет каж­дому ясно уви­деть истин­ную гре­хов­ность соб­ствен­ной души («доб­ро­де­тель есть матерь печали»). Стрем­ле­ние к доб­ро­де­тели при этом ста­но­вится не целью, а сред­ством само­по­зна­ния чело­века, позна­ния им невоз­мож­но­сти только соб­ствен­ными уси­ли­ями иско­ре­нить грех, побо­роть стра­сти, — что в хри­сти­ан­ской аске­тике и име­ну­ется сми­ре­нием («от печали рож­да­ется сми­ре­ние»). Сми­ре­ние есть позна­ние необ­хо­ди­мо­сти в Спа­си­теле. Осо­зна­ние невоз­мож­но­сти спа­стись одними лишь соб­ствен­ными уси­ли­ями, взы­ва­ние к помощи Божией, памя­то­ва­ние: «чело­ве­кам это невоз­можно, Богу же все воз­можно» (Мф. 19:26) — такое-то сми­ре­ние и ста­но­вится осно­вою спа­се­ния («сми­ре­нию дается бла­го­дать»). Пре­вра­ще­ние же доб­ро­де­тели в само­цель может поро­дить в душе над­ме­ние при дости­же­нии (не только мни­мом, но и под­лин­ном) этой цели, может при­ве­сти к упо­е­нию соб­ствен­ным совер­шен­ством и тем уси­лить гор­дыню чело­ве­че­скую, источ­ник миро­вого зла. Таков путь фари­сея (Лк. 18:10–14). Оттого и учит нас свя­той подвиж­ник: без сми­ре­ния доб­ро­де­тель напрасна. Без сми­ре­ния чело­век не сознаёт своей нужды в Спа­си­теле. Себя самого он мнит совер­ши­те­лем соб­ствен­ного спа­се­ния. То есть ста­но­вится, в конеч­ном итоге, анти-христианином.

И вот мы видим: Пра­во­сла­вие уста­нав­ли­вает един­ственно истин­ную точку зре­ния на жизнь — и это-то усва­и­вает (не все­гда в пол­ноте) рус­ская лите­ра­тура в каче­стве основ­ной идеи, ста­но­вясь таким обра­зом пра­во­слав­ною по духу своему.

Пра­во­слав­ная лите­ра­тура учит пра­во­слав­ному же воз­зре­нию на чело­века, уста­нав­ли­вает пра­виль­ный взгляд на внут­рен­ний мир чело­века, опре­де­ляет важ­ней­ший кри­те­рий оценки внут­рен­него бытия чело­века: смирение.

Так мы, к слову ска­зать, ещё раз убеж­да­емся, что рели­ги­оз­ные дог­маты, кото­рые пред­став­ля­ются мно­гим как нечто дале­кое от жизни, схо­ла­сти­че­ски-абстракт­ное, пред­мет бес­смыс­лен­ных бого­слов­ских сло­во­пре­ний, на самом деле опре­де­ля­ю­щим обра­зом воз­дей­ствуют на миро­по­ни­ма­ние чело­века, осо­зна­ние им сво­его места в бытии, на его метод мыш­ле­ния. Более того: рели­ги­оз­ные дог­маты фор­ми­ро­вали харак­тер нации, поли­ти­че­ское и эко­но­ми­че­ское свое­об­ра­зие её исто­рии, судьбу народов.

Вот почему новая рус­ская лите­ра­тура (вслед за древ­не­рус­скою) задачу свою и смысл суще­ство­ва­ния видела в воз­жи­га­нии и под­дер­жи­ва­нии духов­ного огня в серд­цах чело­ве­че­ских. Вот откуда идет и при­зна­ние сове­сти мери­лом всех жиз­нен­ных цен­но­стей. Своё твор­че­ство рус­ские писа­тели созна­вали как слу­же­ние про­ро­че­ское (чего осталь­ная, като­ли­че­ская и про­те­стант­ская, Европа не знала), отно­ше­ние к дея­те­лям лите­ра­туры как к духо­вид­цам, про­ри­ца­те­лям сохра­ни­лось в рус­ском созна­нии до сих пор — пусть и при­глу­шённо уже.

Это чутко вос­при­нял и точно выра­зил Н.А. Бер­дяев: «… В рус­ской лите­ра­туре, у вели­ких рус­ских писа­те­лей рели­ги­оз­ные темы и рели­ги­оз­ные мотивы были силь­нее, чем в какой-либо лите­ра­туре мира. <…> Вся наша лите­ра­тура XIX века ранена хри­сти­ан­ской темой, вся она ищет спа­се­ния, вся она ищет избав­ле­ния от зла, стра­да­ния, ужаса жизни для чело­ве­че­ской лич­но­сти, народа, чело­ве­че­ства, мира. В самых зна­чи­тель­ных своих тво­ре­ниях она про­ник­нута рели­ги­оз­ной мыс­лью. <…> Соеди­не­ние муки о Боге с мукой о чело­веке делает рус­скую лите­ра­туру хри­сти­ан­ской, даже тогда, когда в созна­нии своем рус­ские писа­тели отсту­пали от хри­сти­ан­ской веры»10.

Важно, что и те про­цессы в лите­ра­туре XIX сто­ле­тия, кото­рые раз­ви­ва­лись как бы вне пра­во­слав­ной тра­ди­ции, харак­терны не индиф­фе­рен­тиз­мом по отно­ше­нию к рели­гии, но актив­ным оттал­ки­ва­нием от неё, про­ти­во­сто­я­нием Пра­во­сла­вию. Это поз­во­ляет рас­смат­ри­вать и назван­ные про­цессы в тес­ной связи с общим ходом всего лите­ра­тур­ного твор­че­ства рус­ских классиков.

Невер­ным было бы утвер­ждать, что важ­ней­шая осо­бен­ность рус­ской лите­ра­туры вовсе не затра­ги­ва­лась теми, кто о ней раз­мыш­лял и писал; рус­ские рели­ги­оз­ные фило­софы, от сла­вя­но­фи­лов до «вехов­цев», несо­мненно, смот­рели на лите­ра­туру именно с этой точки зре­ния, однако лите­ра­тур­ная кри­тика не была их пре­иму­ще­ствен­ной спе­ци­аль­но­стью, поэтому обра­ще­ния к твор­че­ству того или иного писа­теля были эпи­зо­ди­че­скими. От про­фес­си­о­на­лов-кри­ти­ков рево­лю­ци­онно-демо­кра­ти­че­ского толка этого и вовсе нельзя было ожи­дать, как и от уна­сле­до­вав­шего их тра­ди­ции так назы­ва­е­мого «совет­ского» лите­ра­ту­ро­ве­де­ния (не будем гово­рить о невоз­мож­но­сти рели­ги­оз­ного осмыс­ле­ния лите­ра­туры в усло­виях гос­под­ства идео­ло­гии извест­ного пошиба).

Поло­же­ние начи­нает исправ­ляться лишь в послед­нее время. Осва­и­ва­ется эми­грант­ское насле­дие, появ­ля­ются глу­бо­кие иссле­до­ва­ния твор­че­ства рус­ских клас­си­ков, выпол­нен­ные лите­ра­ту­ро­ве­дами оте­че­ствен­ными. Однако мы нахо­димся лишь у исто­ков дол­гого про­цесса обнов­лён­ного исто­ри­че­ского позна­ния рус­ской лите­ра­туры. Ста­но­вится ясной важ­ней­шая задача такого позна­ния: пере­ход от соци­аль­ного или чисто эсте­ти­че­ского ана­лиза лите­ра­туры к рели­ги­оз­ному. Наша лите­ра­тура была (вос­поль­зу­емся гого­лев­ским обра­зом) «незри­мой сту­пе­нью» ко Хри­сту, она пре­иму­ще­ственно отра­зила то испы­та­ние верой, кото­рое совер­ша­лось в жизни народа и отдель­ного чело­века, кото­рое, соб­ственно, и есть глав­ное испы­та­ние, коему под­вер­жены мы в зем­ной жизни.

В послед­нее время выяви­лась сущ­ност­ная опас­ность, иска­жа­ю­щая рели­ги­оз­ное вос­при­я­тие всех про­яв­ле­ний бытия, в част­но­сти и лите­ра­туры: созда­ётся некое миро­воз­зре­ние, кото­рое можно бы назвать пра­во­сла­вием без бере­гов, пра­во­сла­вием само­чин­ным, не при­зна­ю­щим ника­ких кри­те­риев истины, кроме соб­ствен­ных пре­тен­зий и соб­ствен­ного неве­же­ства. Нужно заме­тить, что это ста­но­вится общей бедой нашего лите­ра­ту­ро­ве­де­ния: слиш­ком мно­гие на осно­ва­нии каких-то внеш­них сов­па­де­ний торо­пятся сде­лать далеко иду­щие выводы отно­си­тельно якобы хри­сти­ан­ского смысла тех или иных худо­же­ствен­ных обра­зов. Истина ста­но­вится неваж­ною: глав­ное — была бы инте­рес­ная вер­сия. Впро­чем, так было и прежде, теперь же в сферу лите­ра­ту­ро­вед­че­ских фоку­сов вклю­ча­ются и псевдо-рели­ги­оз­ные догадки. Сугубо пра­во­слав­ными объ­яв­ля­ются ныне и те писа­тели, кото­рые по духу сво­ему — непра­во­славны и даже антиправославны.

Так обост­ря­ется вопрос о кри­те­риях пра­во­слав­но­сти миро­воз­зре­ния и твор­че­ства любого художника.

В наших раз­мыш­ле­ниях о важ­ней­шем в оте­че­ствен­ной лите­ра­туре (как и в самом осмыс­ле­нии жизни у рус­ских писа­те­лей) — на что опе­реться, чтобы понять сущ­ност­ное? Как писал Гоголь:

«Выше того не выду­мать, что уже есть в Еван­ге­лии»11. Разу­ме­ется, каж­дый пра­во­слав­ный чело­век дол­жен отыс­ки­вать кри­те­рий истины в еван­гель­ских откро­ве­ниях, дол­жен все свои рас­суж­де­ния, как и всё вообще, порож­дён­ное чело­ве­че­ским разу­мом, — пове­рять сло­вом Спасителя.

Как бы ни тяжко было чьей-то гор­дыне, нужно при­знать, что нет иных кри­те­риев Пра­во­сла­вия, кото­рые бы пре­бы­вали вне Свя­щен­ного Писа­ния и Свя­щен­ного Пре­да­ния Церкви Хри­сто­вой, вне дог­ма­тов пра­во­слав­ного вероучения.

Иерар­хи­че­ское истол­ко­ва­ние любого явле­ния воз­можно только при зна­нии под­лин­ной иерар­хии цен­но­стей, а она содер­жится един­ственно в хри­сти­ан­стве. Однако в совре­мен­ной обще­ствен­ной мысли активно навя­зы­ва­ется либе­раль­ная идея отвер­же­ния необ­хо­ди­мо­сти хри­сти­ан­ских кри­те­риев при оценке любых про­яв­ле­ний бытия, — эта же идея рас­про­стра­ня­ется и в сфере науки о лите­ра­туре. Аргу­мент прост: дол­гое время повсе­местно навя­зы­ва­лись марк­сист­ские кри­те­рии, объ­яв­ля­лись абсо­лют­ными, что лишь огра­ни­чи­вало сво­боду мысли, а в резуль­тате они ока­за­лись вовсе не бес­по­роч­ными, и целая область миро­ос­мыс­ле­ния рух­нула, обес­смыс­ли­лись плоды мно­гих науч­ных тру­дов, обна­ру­жи­лись тра­ге­дии мно­гих жиз­ней; теперь же пред­ла­га­ется то же самое, с неболь­шою раз­ни­цей: прежде ссы­ла­лись с обя­за­тель­но­стью на клас­си­ков марк­сизма, ныне — на Еван­ге­лие и Свя­тых Отцов. А итог един.

Воз­ра­зим. Всё-таки, поз­во­лим себе заме­тить, между Хри­стом и Марк­сом есть же раз­ли­чие? И оши­бочно пола­гать, будто ссылки на Еван­ге­лие совер­ша­ются по при­меру марк­сист­ской мето­до­ло­гии: как раз наобо­рот. Доста­точно взять любой свя­то­оте­че­ский труд, чтобы убе­диться, как после­до­ва­тельно осу­ществ­ля­ется авто­ром опора на Писа­ние в каж­дой выска­зы­ва­е­мой мысли. Иначе и быть не может: истин­ность любого суж­де­ния должна пове­ряться Исти­ною выс­шего уровня. Это и есть иерар­хи­че­ский прин­цип мыш­ле­ния. Марк­сизм при­нял именно эту мето­до­ло­гию, и не мог иначе: дья­вол — обе­зьяна Бога. И иерар­хия утвер­жда­лась обе­зья­нья. Но разве можно отвер­гать Божий лик, если дья­вол строит рядом свои гри­масы? Марк­сист­ская мето­до­ло­гия отбро­шена, но в пра­во­слав­ном мыш­ле­нии сохра­ня­ется, как и прежде, опора на Истину.

Марк­сист­ское мыш­ле­ние нор­ма­тивно. Хри­сти­ан­ское также нор­ма­тивно. Только нормы у них слиш­ком раз­личны. Отвер­гая одни, сле­дует сохра­нять вер­ность дру­гим. Нe нор­ма­тив­ность дурна сама по себе, а увле­чён­ность дур­ными же нормами.

Вся­кий иссле­до­ва­тель обя­зан обре­сти для себя истин­ные кри­те­рии оценки пред­мета сво­его иссле­до­ва­ния. А тако­вые — един­ственно в Православии.

И в лите­ра­ту­ро­ве­де­нии — иссле­до­ва­ние должно стро­иться на основе истин, вос­хо­дя­щих к авто­ри­тет­ному для вся­кого веру­ю­щего источ­нику. Этим источ­ни­ком не может быть ничто иное, кроме Свя­щен­ного Писа­ния и Свя­щен­ного Пре­да­ния Церкви.

Соб­ственно, мето­до­ло­гия науч­ного пра­во­слав­ного лите­ра­ту­ро­ве­де­ния точно опре­де­лена свя­ти­те­лем Тихо­ном Задон­ским (хотя смысл его суж­де­ния, конечно, зна­чи­тельно шире):

«Что сынам века сего зер­кало, тое да будет нам Еван­ге­лие и непо­роч­ное житие Хри­стово. Они посмат­ри­вают в зер­кала и исправ­ляют тело свое и пороки на лице очи­щают. …Пред­ло­жим убо и мы перед душев­ными нашими очами чистое сие зер­кало и посмот­рим на тое: сооб­разно ли наше житие житию Хри­стову?»12.

Так и в науке: вся­кую мысль пове­рять должно, загля­ды­вая в то зер­кало: сооб­разны ли пред­ла­га­е­мые нам идеи истине Христовой?

Какова цен­ность любой пред­ла­га­е­мой идеи, системы идей, чем пове­рять их цен­ность? О. Павел Фло­рен­ский о том гово­рил: «Над­ле­жа­щую, т.е. един­ственно содер­жа­тель­ную форму этой цен­но­сти можно найти, лишь вста­вив изу­ча­е­мый фено­мен внутрь какой-либо стро­гой мони­сти­че­ской системы, пра­во­моч­ной оце­ни­вать эту куль­туру»13.

Марк­сизм сле­до­вал тому неукос­ни­тельно, посто­янно держа перед собою своё кри­вое зер­кало. Оттого всё и пошло вкривь и вкось. Так неужто оттого, что та кри­визна всё иска­жала, и не могла не иска­жать, нам теперь и пря­мым зер­ка­лом нужно пре­не­бречь? Стран­ная логика.

Опору для осмыс­ле­ния рус­ской лите­ра­туры най­дём в Нагор­ной проповеди:

«Не соби­райте себе сокро­вищ на земле, где моль и ржа истреб­ляют и где воры под­ко­пы­вают и кра­дут; но соби­райте себе сокро­вища на небе, где ни моль, ни ржа не истреб­ляют и где воры не под­ко­пы­вают и не кра­дут…» (Мф. 6:19–20).

В этой вели­кой запо­веди опре­де­лена сокро­вен­ная суть двух пони­ма­ний смысла чело­ве­че­ской жизни, как и двух миро­воз­зре­ний, двух раз­лич­ных типов мыш­ле­ния, двух типов куль­туры. В этих сло­вах Хри­ста — ука­за­ние на смысл того раз­де­ле­ния, кото­рое Он при­нес в мир (Лк. 12:51–53). Две системы жиз­нен­ных цен­но­стей, свя­зан­ных с тою или иною ори­ен­та­цией чело­века в зем­ном мире, обу­слов­ли­вают и раз­ли­чие в пони­ма­нии добра и зла вообще.

Ведь если не мудр­ство­вать лукаво, то вся­кий из нас пони­мает под доб­ром то, что так или иначе спо­спе­ше­ствует дости­же­нию созна­ва­е­мой нами цели бытия. Под злом — то, что пре­пят­ствует такому дости­же­нию. И если кто-то ста­вит перед собою исклю­чи­тельно мате­ри­аль­ные цели (соби­ра­ние сокро­вищ на земле), то все духов­ное ста­нет лишь мешать ему и вос­при­ни­маться как зло. И наоборот.

Куль­ту­ро­логи выде­ляют в связи с этим два типа куль­туры — соте­рио­ло­ги­че­ский (от гре­че­ского «соте­рио», спа­се­ние) и эвде­мо­ни­че­ский (от гре­че­ского «эвде­мо­ния», сча­стье). Пере­хо­дом от пер­вого ко вто­рому в евро­пей­ской исто­рии стала, как известно, эпоха Воз­рож­де­ния, воз­ро­див­шая именно при­сталь­ное вни­ма­ние к зем­ным сокро­ви­щам — и пред­по­чте­ние их. На Руси то совер­ша­лось гораздо позд­нее. И совер­шенно логично, что при­вер­женцы сокро­вищ зем­ных объ­явили тяго­те­ние к духов­ному, воз­вы­ше­ние небес­ного над зем­ным — кос­но­стью и отсталостью.

Пред­по­чте­ние того или иного — дело сове­сти и сво­боды каж­дого. Нужно лишь ясно созна­вать, что столь про­слав­ля­е­мая ныне запад­ная циви­ли­за­ция есть не что иное, как стрем­ле­ние к абсо­лют­ной пол­ноте насла­жде­ния сокро­ви­щами на земле. И так назы­ва­е­мый про­гресс — отыс­ка­ние все более совер­шен­ных средств к овла­де­нию такими сокро­ви­щами.

Стрем­ле­ние к зем­ному понятно и близко каж­дому: объ­яс­нять, что это такое — нет нужды. Сле­дует лишь уточ­нить, что к зем­ному отно­сятся не только непо­сред­ствен­ные мате­ри­аль­ные блага и свя­зан­ные с ними чув­ствен­ные насла­жде­ния, но порою и отказ от исклю­чи­тельно мате­ри­аль­ных цен­но­стей ради, напри­мер, зем­ной вла­сти (вспом­ним внеш­ний аске­тизм мно­гих тира­нов и дес­по­тов), славы, тяги к само­утвер­жде­нию в обще­стве и т.п. Даже то, что иным пред­став­ля­ется при­над­леж­но­стью чисто духов­ной сферы, — также может стать цен­но­стью чисто зем­ною. Напри­мер, эсте­ти­че­ские пере­жи­ва­ния, пре­вра­ща­е­мые в само­цель — ради эго­и­сти­че­ского душев­ного насла­жде­ния. Или любовь, пони­ма­е­мая как обла­да­ние (не в физио­ло­ги­че­ском только, а и в нрав­ствен­ном смысле). Даже нрав­ствен­ные поиски, когда они совер­ша­ются ради отыс­ка­ния средств для более бла­го­по­луч­ного зем­ного обу­строй­ства, — и они могут ока­заться без­ду­хов­ными в своей основе. Так слу­чи­лось со Львом Тол­стым, напри­мер, отверг­шим мысль о спа­се­нии, а из всего уче­ния Хри­ста вос­при­няв­шим лишь мораль­ные посту­латы, кото­рые он хотел именно при­спо­со­бить для устро­е­ния обще­ствен­ного бытия, но цен­ность кото­рых в отрыве от Боже­ствен­ного Откро­ве­ния ока­за­лась весьма сомни­тель­ной. Сокро­ви­щем зем­ным может ока­заться в умах людей и Цер­ковь Хри­стова, когда ее начи­нают рас­смат­ри­вать, подобно иным поли­ти­кам-праг­ма­ти­кам, лишь как сред­ство, при­год­ное для исполь­зо­ва­ния в борьбе за власть.

Так или иначе, но тяга к сокро­ви­щам зем­ным наблю­да­ется на всех уров­нях нашего зем­ного суще­ство­ва­ния. И она не может не стать пред­ме­том фило­соф­ского и эсте­ти­че­ского осмысления.

Но где кри­те­рий соби­ра­ния сокро­вищ? Как точно опре­де­лить, что именно соби­рает чело­век? Ведь в силу необ­хо­ди­мо­сти каж­дый вынуж­ден же суще­ство­вать в зем­ном мире и не может обхо­диться вовсе без зем­ных, мате­ри­аль­ных вещей, свя­зей, мыс­лей. Хри­стос Спа­си­тель обо­зна­чил такой кри­те­рий ясно и просто:

«Ибо, где сокро­вище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф. 6:21).

К чему при­ки­паем мы серд­цем — это ведь мы вполне ощу­щаем, если начи­наем вслу­ши­ваться в голос сове­сти (отчего мы так часто и глу­шим её, чтобы ото­гнать от себя непри­гляд­ную истину).

Вот глав­ная тема рус­ской лите­ра­туры — про­ти­во­бор­ство двух раз­ди­ра­ю­щих душу и сердце наши стрем­ле­ний — к сокро­ви­щам небес­ным и сокро­ви­щам зем­ным. Это тема, про­блема не про­сто лите­ра­туры исклю­чи­тельно, это про­блема жизни, твор­че­ских поис­ков (нередко — мета­ний) и самих писа­те­лей, путь кото­рых был отнюдь не пря­мым и направ­лен­ным лишь к Гор­ним высо­там, но отме­чен­ным мно­гими ошиб­ками, паде­ни­ями, отступ­ле­ни­ями от Истины.

Но — что есть Истина? Вопрос веко­веч­ный. Правда, для пра­во­слав­ного созна­ния такой про­блемы нет и не может быть: это вопрос Пон­тий­ского Пилата. В Пра­во­сла­вии: Истина есть пол­нота Лич­но­сти Хри­ста Спа­си­теля. Пра­во­сла­вие не занято поис­ком Истины, но забо­тит каж­дого чело­века рас­кры­тием Её для себя, мучи­тель­ным созна­ва­нием своей уда­лён­но­сти от Истины, направ­ляет вни­ма­ние ко внут­рен­нему чело­веку. И каж­дый начи­нает созна­вать в себе (а не вне себя) то страш­ное про­ти­во­сто­я­ние добра и зла, какое опре­де­ляет конеч­ную судьбу нашу не во вре­мени, но в вечности.

Чело­век обре­чён на выбор между доб­ром и злом, но он усу­губ­ляет заклю­чён­ный в этом тра­гизм сво­его суще­ство­ва­ния ещё и мета­ни­ями между раз­лич­ными пони­ма­ни­ями добра и зла. Вот эту-то смя­тён­ность души высве­тила рус­ская лите­ра­тура, сде­лав её, по сути, глав­ным пред­ме­том сво­его состра­да­тель­ного иссле­до­ва­ния. Она сумела при­об­щить чита­теля к таким внут­рен­ним пере­жи­ва­ниям, таким тер­за­ниям сове­сти, погру­зить его в такие без­дны души, о каких имела весьма малое пред­став­ле­ние лите­ра­тура около-европейская.

Запад­ному чело­веку и вообще проще. «Ком­мер­че­ская соте­рио­ло­гия» като­ли­цизма, про­те­стант­ское отри­ца­ние необ­хо­ди­мо­сти какой-либо внут­рен­ней борьбы с гре­хом делают жизнь внешне более ясной и радост­ной, в каком-то смысле более гар­мо­нич­ной, лишён­ной тер­за­ний душев­ных. Стоит ещё раз пере­чи­тать при­ве­дён­ные чуть ранее раз­мыш­ле­ния лите­ра­то­ров, сопо­став­ляв­ших рус­скую и запад­ную сло­вес­ность, чтобы без труда убе­диться: раз­ли­чия опре­де­ля­ются именно раз­но­на­прав­лен­но­стью внут­рен­них стрем­ле­ний: запад­ных писа­те­лей (и чита­те­лей) к сокро­ви­щам сугубо зем­ным — и рус­ских к незем­ному. Запад­ный чело­век может, разу­ме­ется, стра­дать, но от отсут­ствия мил­ли­она, титула, кот­те­джа и т.д. И только в рус­ской лите­ра­туре воз­можно появ­ле­ние героя, кото­рый стра­дает, обла­дая всеми подоб­ными бла­гами в преизбытке:

Я молод, жизнь во мне крепка;

Чего мне ждать? Тоска, тоска!..

Как к такому стра­да­нию отно­ситься — зави­сит от осмыс­ле­ния жизни каж­дым из нас. Кто-то сочтёт его про­яв­ле­нием безу­мия. Но рус­ский чело­век ока­зался на подоб­ное обре­чён­ным (хотя не каж­дый без исклю­че­ния, разу­ме­ется), и лите­ра­тура это точно отра­зила. А про­изо­шло так потому, что сам век­тор душев­ных стрем­ле­ний был повёр­нут Пра­во­сла­вием в про­ти­во­по­лож­ном от зем­ных благ направлении.

Бес­спорно, одно лишь стрем­ле­ние не обес­пе­чи­вает дости­же­ния цели. Иначе: с чего бы и мучиться?

Все про­блемы рус­ской лите­ра­туры мно­го­кратно усу­губ­лены и тем, что гар­мо­ния обла­да­ния небес­ными дарами искус­ству секу­ляр­ному и вообще непод­властна. Или, сде­лаем уступку само­лю­бию худож­ни­ков, почти непод­властна. Искус­ство чув­ствует себя сво­бод­ным и все­силь­ным лишь в сти­хии про­ти­во­ре­чий и кон­флик­тов. Мы должны ясно созна­вать: сфера худо­же­ствен­ного твор­че­ства огра­ни­чена обла­стью души — в системе хри­сти­ан­ской три­хо­то­мии: тело, душа, дух. Это вовсе не оскорб­ляет и не при­ни­жает искус­ство, но лишь точно опре­де­ляет гра­ницы его воз­мож­но­стей. Однако про­стран­ство душев­ное столь обширно и необо­зримо, что искус­ство и в строго огра­ни­чен­ных пре­де­лах вряд ли смо­жет когда-либо исчер­пать пред­на­зна­чен­ное ему. Точно так — корабль может пла­вать лишь внутри про­стран­ства, очер­чен­ного бере­го­вой линией, да океан-то слиш­ком необо­зрим. Вопрос лишь — куда и зачем плыть.

Искус­ство, и лите­ра­тура в част­но­сти, может в необо­зри­мом про­стран­стве души замкнуться в тех обла­стях, где душа сопри­ка­са­ется с телес­ным есте­ством, но может воз­вы­ситься и до сфер, погра­нич­ных с пре­бы­ва­нием духа. Такова в выс­ших своих дости­же­ниях — рус­ская литература.

Одною из важ­ней­ших про­блем, встав­ших изна­чально перед рус­ским пра­во­слав­ным созна­нием, стала, повто­рим, именно про­блема— выбора между сокро­ви­щами небес­ными и зем­ными. О том прямо гово­рил, про­све­щая Русь в «Слове о Законе и Бла­го­дати», киев­ский мит­ро­по­лит Ила­рион еще в XI веке. (С этого про­из­ве­де­ния, соб­ственно, и начи­на­ется рус­ская лите­ра­тура вообще.)

«О законе, Мои­сеем дан­ном, и о Бла­го­дати и истине, в Иисусе Хри­сте явив­шихся, о том, как Закон ото­шел, а Бла­го­дать и истина всю землю испол­нили, и вера на все народы про­стер­лась, и на наш народ рус­ский. <…> Как ото­шел свет луны, когда сол­нышко вос­си­яло, так и Закон — перед Бла­го­да­тью явив­шейся. Уже не тес­нится чело­ве­че­ство в Законе, а в Бла­го­дати сво­бодно ходит. Ибо иудеи при свече Закона себя утвер­ждали, хри­сти­ане же при бла­го­де­тель­ном солнце свое спа­се­ние зиждут; ибо иудеи тенью и Зако­ном утвер­ждали себя, а не спа­са­лись, хри­сти­ане же исти­ной и Бла­го­да­тью не утвер­ждают себя, а спа­са­ются. Ибо среди иудеев — само­утвер­жде­ние, а у хри­стиан — спа­се­ние. Как само­утвер­жде­ние в этом мире, спа­се­ние — в буду­щем веке, ибо иудеи о зем­ном радели, хри­сти­ане же — о небес­ном. Ибо само­утвер­жде­ние иудей­ское скупо от зави­сти, ибо не про­сти­ра­лось оно на дру­гие народы, оно стало лишь для иудеев, а хри­стиан спа­се­ние благо и щедро про­сти­ра­ется на все края зем­ные»14.

Так с началь­ных лет хри­сти­ан­ства на Руси Истина и Бла­го­дать были утвер­ждены сло­вом Свя­ти­теля рядом и нераз­рывно. Глу­бо­кая мысль: Зако­ном чело­век утвер­жда­ется в соб­ствен­ном эго­изме, Бла­го­да­тью спа­са­ется в щед­рой само­от­даче всему твар­ному миру. Пред­по­чте­ние тому или дру­гому зави­сит от пони­ма­ния пред­на­зна­чен­но­сти чело­века. Жела­ю­щие само­утвер­диться на земле пред­по­чи­тают Закон, стре­мя­щи­еся к спа­се­нию в Гор­нем мире — Бла­го­дать. Что истинно? Вопрос для пра­во­слав­ного созна­ния риторический.

Но знать Истину и сле­до­вать Истине — какая про­пасть порою между двумя этими состо­я­ни­ями. И какая мука чело­веку от ощу­ще­ния той без­дны не где-нибудь, а в самой душе его. Об этом гово­рил свя­той пра­вед­ный Иоанн Крон­штадт­ский: «Быть духом, иметь духов­ные потреб­но­сти и стрем­ле­ния и не нахо­дить им удо­вле­тво­ре­ния — какое муче­ние для души!»

Вот такие муче­ния и стали прежде всего пред­ме­том эсте­ти­че­ского осмыс­ле­ния и отоб­ра­же­ния в рус­ской лите­ра­туре. Но не пово­дом для отстра­нён­ного созер­ца­ния и холод­ного рас­су­доч­ного ана­лиза, а пред­ме­том и соб­ствен­ного душев­ного тер­за­ния художника.

Глав­ною при­чи­ною таких тер­за­ний стало именно то счаст­ли­вое (по выс­шей мерке) обсто­я­тель­ство, что как ни сильно было запад­ное вли­я­ние, как ни победно про­ни­кал в рос­сий­скую жизнь зем­ной соблазн, а Пра­во­сла­вие всё же оста­ва­лось неис­ко­ре­нён­ным, пре­бы­вало со всею пол­но­тою заклю­чён­ной в нем Истины — и никуда не могло исчез­нуть. Души были повре­ждены — да! — но как бы ни блуж­дала в тём­ных лаби­рин­тах соблаз­нов обще­ствен­ная и лич­ная жизнь рос­сиян, а стрелка духов­ного ком­паса все равно упрямо ука­зы­вала преж­нее направ­ле­ние, хотя бы боль­шин­ство и дви­га­лось в прямо про­ти­во­по­лож­ном. Запад­ному чело­веку, ска­жем ещё раз, было проще: для него непо­вре­ждён­ных ори­ен­ти­ров не суще­ство­вало, так что и сбив­шись с пути, он порою о том мог и не подо­зре­вать вовсе.

Внут­рен­ним тер­за­ниям рус­ского чело­века со сто­роны диви­лись, над ними недо­уме­вали и даже насме­ха­лись, но они давали проч­ную закалку, кре­пили душев­ные силы, рас­про­стра­няли очи­ща­ю­щее вли­я­ние на окру­жа­ю­щий мир. Это запе­чат­лела в себе прежде всего лите­ра­тура наша.

Огра­ни­чимся одним лишь при­ме­ром — но авто­ри­тет­ным и поучи­тель­ным. В мему­а­рах извест­ного цер­ков­ного дея­теля XX века мит­ро­по­лита Евло­гия (Геор­ги­ев­ского) нахо­дим сви­де­тель­ство, слиш­ком важ­ное для пони­ма­ния досто­инств рус­ской лите­ра­туры. Вла­дыка Евло­гий рас­ска­зы­вает, как в ран­ней моло­до­сти, в пер­вые два года семи­нар­ской своей жизни, он отли­чался не весьма достой­ным пове­де­нием и обра­зом жизни. И что же помогло избег­нуть паде­ния? Чте­ние рус­ской лите­ра­туры. «Вос­пи­та­тель­ное зна­че­ние лите­ра­туры для моло­дежи огромно, — утвер­ждает на основе соб­ствен­ного опыта мему­а­рист. — Трудно даже учесть меру её бла­го­твор­ного вли­я­ния. Она повы­шала само­по­зна­ние, спа­сала от гру­бо­сти, рас­пу­щен­но­сти, без­об­ра­зия поступ­ков, питала склон­ность юно­ше­ской души к иде­а­лизму. Я стал выправ­ляться, хорошо учиться, у меня появи­лись умствен­ные запросы, более серьёз­ные инте­ресы. <…> Моё увле­че­ние лите­ра­ту­рой <…> под­го­то­вило почву для даль­ней­шего душев­ного раз­ви­тия…»15

Допол­ни­тель­ных пояс­не­ний, пожа­луй, вовсе не требуется.

Ныне появи­лись и такие отри­ца­тели рус­ской лите­ра­туры, кто в «избытке бла­го­че­стия» пыта­ются порою отверг­нуть самое необ­хо­ди­мость обще­ния с рус­скими клас­си­ками. Один из подоб­ных рев­ни­те­лей заявил как-то автору дан­ного иссле­до­ва­ния: «Зачем нам ваш Досто­ев­ский? У нас есть наши Свя­тые Отцы!». Если вопрос постав­лен, его необ­хо­димо осмыс­лить. Зачем нам мир­ская куль­тура, когда наша цель духов­ное возрастание?

Прежде всего: и Досто­ев­ский, и Свя­тые Отцы — не «наши» и не «ваши». Они при­над­ле­жат всем, кто захо­чет осмыс­лить их духов­ный опыт. И если нет жела­ния, то никто и не навя­зы­вает. Но ведь никто же и не утвер­ждает, что рус­скими писа­те­лями должно заме­нить чте­ние свя­то­оте­че­ской лите­ра­туры. Одно дру­гому не пре­пят­ствует, а помочь может несомненно.

За неже­ла­нием при­об­щиться ко внут­рен­нему опыту рус­ских писа­те­лей кро­ется, прежде всего, гор­дыня, а ещё и про­стая леность. Мы-де так уже духовно высоки, что и на Досто­ев­ского можем лишь свы­сока взгля­нуть. На поверку же выхо­дит, что и Отцы не слиш­ком при­лежно изучаются.

Однако можно и так воз­ра­зить (да и воз­ра­жают нередко): и Отцов читать не обя­за­тельно, поскольку есть Еван­ге­лие — им и ограничимся.

На поверку же выхо­дит, что само­чин­ное чте­ние и тол­ко­ва­ние (а кто читает, тот неиз­бежно и тол­кует) Слова Божия при­во­дит, как пра­вило, к заблуж­де­ниям и ере­сям. Соб­ствен­ное пони­ма­ние Еван­ге­лия необ­хо­димо пове­рять муд­ро­стью тех, кто, дости­гув чистоты сердца, смог без­при­месно ура­зу­меть и глу­бину Откровения.

Муд­рость же Свя­тых Отцов не постиг­нуть без доста­точ­ного соб­ствен­ного душев­ного опыта. И именно этот опыт может быть без­мерно обо­га­щён глу­би­ною опыта, кото­рый сопря­жён в сокро­вищ­нице рус­ской лите­ра­туры. Чело­век вообще не может жить и осмыс­лять в обре­те­нии соб­ствен­ный опыт вне обще­ния с подоб­ными себе. Рус­ские писа­тели — не луч­шие ли собе­сед­ники и сово­прос­ники для обо­га­ще­ния необ­хо­ди­мым опы­том? Зачем же в гор­дыне отвер­гать то, что может стать под­лин­ным сокро­ви­щем для неле­ни­вого умом?

Заду­ма­емся над сви­де­тель­ством мит­ро­по­лита Евло­гия: ведь пре­бы­вая в семи­на­рии, он и Писа­ние, и Отцов непре­менно читал, да соб­ствен­ный опыт был так неве­лик, что всё оста­лось как бы втуне. А лите­ра­тура помогла.

Может после­до­вать и такое воз­ра­же­ние: не всё же в про­из­ве­де­ниях наших клас­си­ков светло и гар­мо­нично, и у того же Досто­ев­ского так много отоб­ра­жено тём­ных сто­рон бытия, — не повре­дит ли чте­ние таких опи­са­ний душев­ному внут­рен­нему строю чело­века? Кроме того: отме­чая духов­ные заблуж­де­ния в твор­че­стве того или иного худож­ника, мы, если и не пере­ни­маем их, неиз­бежно впа­даем в грех осуж­де­ния, а это непо­лезно опять-таки для нашей души.

При неуме­лом чте­нии и обще­ние со Свя­тыми Отцами может повре­дить. Лите­ра­туру нужно учиться читать. Необ­хо­димо овла­де­вать навы­ком осмыс­ле­ния лите­ра­туры при­ме­ни­тельно к муд­ро­сти Пра­во­сла­вия. Что же до «тём­ных» мест, то и они могут дать нам бес­цен­ный опыт в труде нашего само­по­зна­ния.

Прежде всего: мы обя­заны трезво осмыс­лять все отступ­ле­ния от Истины в твор­че­стве и жизни любого писа­теля (как и любого чело­века), но не для осуж­де­ния его, ибо нам запо­ве­дано не осуж­дать (Мф. 7:1). Мы должны сознать: в лич­но­сти и твор­че­стве вели­кого худож­ника обострённо и ярко могут быть выяв­лены те дур­ные свой­ства натуры чело­века, кото­рые в при­кро­вен­ном виде суще­ствуют и в нас же. Чело­век узнаёт грех в дру­гом чело­веке, если имеет такой грех в себе самом. Я могу, в силу соб­ствен­ной сла­бо­сти или боязни, не дога­ды­ваться о своей пора­бо­щён­но­сти этому греху, но как только я узнал его в дру­гом — я познал его и в себе. Но не все о том догадываются.

Когда мы трезво рас­по­знаём грех в твор­че­стве и в жизни вели­кого худож­ника не для осуж­де­ния его, но для осуж­де­ния себя, — тогда мы полу­чаем несо­мнен­ную духов­ную пользу от обще­ния с лите­ра­ту­рой: она помо­гает рас­по­знать то, о чём мы порою даже не подо­зре­вали. А это все­гда мучи­тельно. Оттого-то мно­гие и не хотят читать про «тём­ные» сто­роны бытия: в себя загля­нуть страшно.

Наша лите­ра­тура запе­чат­лела в слове и образе рели­ги­оз­ный опыт рус­ского чело­века: и свет­лый, и тём­ный, и спа­си­тель­ный, и опас­ный для души. Опыт веры и опыт безверия.

И тот и дру­гой опыт необ­хо­димы для само­по­зна­ния и само­со­зна­ния. Истина дана в Откро­ве­нии. Но рас­крыть Её для себя без позна­ния в себе образа Божьего невоз­можно. Как невоз­можно и без позна­ния соб­ствен­ной гре­хов­ной повреждённости.

«Цар­ство Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21).

Но внутрь нас — и адские без­дны. Созна­вать это необ­хо­димо. Чтобы всту­пить во внут­рен­нюю неви­ди­мую брань со страстями.

Именно такое само­по­зна­ние и ведёт чело­века навстречу Спа­си­телю. Ибо спа­се­ние, утвер­жде­ние себя в Истине — есть сора­бот­ни­че­ство с Исти­ной, синер­гия. И чем богаче духов­ный опыт чело­века, тем пло­до­твор­нее это соработничество.

Лите­ра­тура спо­собна обо­га­тить нема­лым опы­том, опы­том все­че­ло­ве­че­ского пости­же­ния бытия, опы­том само­по­зна­ва­ния, ничем не заме­ни­мым. Тот, кто хочет таким все­об­щим опы­том пре­не­бречь, — не друг себе.

Конечно, при поверх­ност­ном эмо­ци­о­наль­ном, а не духов­ном осмыс­ле­нии отри­ца­тель­ного опыта, тём­ных сто­рон жизни — воз­можно под­па­де­ние под власть духа уны­ния. Нетвор­че­ское чте­ние, напри­мер, Досто­ев­ского, может погру­зить чело­века в мрач­ные без­дны. Но вина в том — не на писа­теле, а на без­дар­ном чита­теле. Читать лите­ра­туру нужно учиться. И тогда Досто­ев­ский выве­дет душу к свет­лым высо­там, рас­чи­стит дорогу к пости­же­нию Истины.

Так все­гда: необ­хо­димо уяс­нять, каков век­тор стрем­ле­ний худож­ника. Один, и грех изоб­ра­жая, зовёт вверх, к Гор­нему, дру­гой, обо­льщая лука­вой кра­со­тою, тянет ко тьме преисподней.

Пред­ла­га­е­мое иссле­до­ва­ние посвя­щено лите­ра­туре нового вре­мени, того пери­ода, когда она ста­но­вится рас­цер­ко­в­лён­ною. Древ­няя лите­ра­тура Руси — про­яв­ляет себя на каче­ственно ином уровне, как и вся куль­тура вообще: она не сосре­до­то­чи­вает вни­ма­ния сво­его на про­бле­мах секу­ляр­ного обще­ства (како­вого не суще­ство­вало), у неё свой осо­бый круг инте­ре­сов, соб­ствен­ные цели и задачи, пусть и не отгра­ни­чен­ные от более позд­них неодо­ли­мой сте­ною. Поэтому и раз­го­вор о ней дол­жен быть осо­бый, отдель­ный от избран­ной темы.


1 Еса­у­лов И.А. Лите­ра­ту­ро­вед­че­ская аксио­ло­гия: опыт обос­но­ва­ния поня­тия. //Евангельский текст в рус­ской лите­ра­туре XVIII-XX веков. Пет­ро­за­водск, 1994. С. 382.

2 Цит. по: Лин­ков В., Саа­кянц А. Лев Тол­стой. М., 1979. С. 46.

3 Там же. С. 46.

4 Цит. по: Лите­ра­тур­ная газета. 16 мая 1984. С. 7.

5 Сол­же­ни­цын Алек­сандр. Малое собра­ние сочи­не­ний. Т. 1. М., 1991. С. 329.

6 Шме­лёв И.С. Собр. соч. Т.7. М., 1999. С. 544, 545, 548.

7 Кире­ев­ский И.В. Избран­ные ста­тьи. М., 1984. С. 232.

8 Св. Исаак Сирии. 62 подвиж­ни­че­ское настав­ле­ние. / / Доб­ро­то­лю­бие. Т.2. М., 1895. С. 664–665.

9 Св. Гри­го­рий Синаит. 115 глава о запо­ве­дях… //Добротолюбие. Т.5. М., 1900. С. 205.

10 Совре­мен­ные записки. № 42. С. 334, 338.

11 Гоголь Н.В. Духов­ная проза. М., 1992. С. 433.

12 Тво­ре­ния иже во свя­тых отца нашего Тихона Задон­ского. Т.4. М., 1889. С. 145.

13 О.Павел Фло­рен­ский. О Блоке. Неопуб­ли­ко­ван­ная запись доклада.

14 Аль­ма­нах биб­лио­фила. Вып. 26. М., 1989. С. 155, 161.

15 Евло­гий (Геор­ги­ев­ский), мит­ро­по­лит. Путь моей жизни. М., 1994. С. 29.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки