<span class=bg_bpub_book_author><a class='bg_hlnames' href='https://azbyka.ru/otechnik/Mihail_Dunaev/' target='_blank' title='Михаил Михайлович Дунаев, профессор'>Дунаев М.М.</a></span><br>Православие и русская литература. Том IV

Дунаев М.М.
Православие и русская литература. Том IV

(4 голоса4.0 из 5)

Оглавление
След. глава

Том I.(a) * Том I.(b) * Том II * Том III * Том V * Том VI

Глава 14. Русская литература конца XIX — начала XX столетия

Полезно вновь вспом­нить мысль Чехова: «За новыми фор­мами в лите­ра­туре все­гда сле­дуют новые формы жизни (пред­воз­вест­ники), и потому они бывают так про­тивны кон­сер­ва­тив­ному чело­ве­че­скому духу» (С‑17,48).

Но, кажется, кон­сер­ва­торы отча­сти путают при­чины со след­ствием. Не отра­жает ли появ­ле­ние, даже самый поиск новых форм в искус­стве какие-то внут­рен­ние, под­спуд­ные, ещё не всем замет­ные дви­же­ния обще­ствен­ной жизни, могу­щие при­ве­сти её со вре­ме­нем к неким сущ­ност­ным изме­не­ниям? Искус­ство же, отоб­ра­жа­ю­щее все­гда систему жиз­нен­ных цен­но­стей чело­века и обще­ства, лишь отзы­ва­ется неиз­бежно на совер­ша­ю­ще­еся неви­димо. Потом усво­яет это себе. И лишь затем начи­нает воз­дей­ство­вать на души вни­ма­ю­щих ему.

Поиск новых форм — это симп­том, след­ствие, но не при­чина долж­ного совер­шиться. Бороться же с симп­то­мами бес­смыс­ленно, полез­нее осмыс­лить при­чины глубинные.

1. ризис реализма

Реа­лизм всё более начи­нает являть уста­лость формы, исчер­пан­ность образ­ной системы, оску­де­ние твор­че­ских идей.

В том ска­за­лась есте­ствен­ность про­цесса раз­ви­тия любого твор­че­ского метода, направ­ле­ния, стиля: от воз­ник­но­ве­ния — через худо­же­ствен­ный взлёт — к неиз­беж­ному уга­са­нию. Это было зало­жено и в самой двой­ствен­но­сти прин­ци­пов реа­лизма, несу­щего в себе двой­ствен­ность той реаль­но­сти, иссле­до­вать и отра­жать кото­рую он был при­зван. Каж­дое свой­ство реа­ли­сти­че­ского вос­про­из­ве­де­ния мира худо­же­ствен­ным вымыс­лом содер­жит заро­дыш само­раз­ру­ше­ния всей его системы. Так про­яв­ля­ется общий закон зем­ного бытия: в самой жизни зало­жено начало уни­что­же­ния этой жизни — смерть.

Реа­лизм в начале сво­его раз­ви­тия одо­ле­вал эсте­ти­че­ский схе­ма­тизм пред­ше­ству­ю­щих ему направ­ле­ний, отри­нув несво­боду, огра­ни­чи­ва­ю­щую сам пред­мет эсте­ти­че­ского отоб­ра­же­ния: реа­лизм уста­но­вил прин­цип без­гра­нич­но­сти худо­же­ствен­ного выбора темы, отбора мате­ри­ала для эсте­ти­че­ского осмысления.

Разу­ме­ется, речь идёт лишь о потен­ци­аль­ных воз­мож­но­стях реа­ли­сти­че­ского типа твор­че­ства. Некая система запре­тов и огра­ни­че­ний в искус­стве суще­ство­вала все­гда, но они имели свой­ства прежде эти­че­ские, нежели эсте­ти­че­ские. Однако сам прин­цип ута­и­вает в себе серьёз­ную опас­ность для твор­че­ства, допу­сти­мость его дегра­да­ции. Запрет на иные темы, суще­ству­ю­щий в искус­стве, может быть легко пре­одо­лён, если абсо­лю­ти­зи­ро­вать момент эсте­ти­че­ский: любому худож­нику ока­зы­ва­ется откры­тым путь ко все­доз­во­лен­но­сти эсте­ти­че­ского вооб­ра­же­ния, сдер­жи­вать кото­рое может лишь нрав­ствен­ное, а ещё вер­нее — рели­ги­оз­ное чув­ство. Иначе эма­на­ции любого без­ду­хов­ного состо­я­ния смо­гут ока­заться запе­чат­лён­ными в совер­шен­ном по вопло­ще­нию про­из­ве­де­нии. Кра­сота начи­нает откро­венно слу­жить дья­волу. Так наме­ча­ется выход и за пре­делы реа­ли­сти­че­ской системы: в эсте­ти­за­цию без­об­раз­ного, в любо­ва­ние пороком.

Исто­рия искус­ства XX сто­ле­тия, начи­ная с «сереб­ря­ного века», готова предо­ста­вить немало тому под­твер­жде­ний. То, что прежде могло счи­таться оттал­ки­ва­ю­щим извра­ще­нием (напри­мер, созда­ния пороч­ного вооб­ра­же­ния мар­киза де Сада), теперь обре­тает харак­тер мас­со­вой и даже зауряд­ной повто­ря­е­мо­сти. И путь к тому откры­ва­ется именно через реа­лизм. При этом все­гда сыщутся тео­ре­тики искус­ства и идео­логи без­удерж­ной сво­боды, кото­рые нач­нут оправ­ды­вать эсте­ти­за­цию любого извра­ще­ния, любого душев­ного вывиха: ведь суще­ство­ва­ние тако­вых объ­ек­тивно, а след­ственно, и они имеют право на суще­ство­ва­ние в искусстве.

Повто­рим: реа­лизм как эсте­ти­че­ский метод, как тип твор­че­ства с самого начала укры­вал в себе про­ти­во­ре­чия, слиш­ком опас­ные для вся­кого худож­ника: каж­дая осо­бен­ность реа­ли­сти­че­ского отоб­ра­же­ния бытия может очень легко обер­нуться такою своею гра­нью, когда досто­ин­ство пре­вра­ща­ется в изъян, даже порок, а то, что обе­щало как будто твор­че­скую победу, может обречь на пора­же­ние. Реа­лизм нёс в себе изна­чально само­при­су­щие ему основы соб­ствен­ного упадка и даже раз­ло­же­ния, ибо дер­жался, прежде всего, на нрав­ствен­ных нор­мах, огра­ни­чи­ва­ю­щих без­удерж­ность эсте­ти­че­ского про­из­вола, а они отвер­га­ются при раз­ру­ше­нии веры и гос­под­стве без­бо­жия (пусть даже в форме мисти­че­ского любо­пыт­ства — тоже ведь без­бо­жие). Реа­лизм из явле­ния искус­ства легко может пре­вра­щаться в реаль­ность антиискусства.

Это мы видим при уста­нов­ле­нии эсте­ти­че­ских иде­а­лов «сереб­ря­ного века», весьма пре­воз­но­си­мого как рас­цвет искус­ства. В том и про­блема, что вос­при­ни­ма­е­мое как анти­ис­кус­ство с одной точки зре­ния, по одним кри­те­риям, может утвер­ждаться как несо­мнен­ный взлёт по кри­те­риям иным и с точки зре­ния про­ти­во­по­лож­ной. Какие это кри­те­рии и точки зре­ния? Что про­ти­во­по­ла­га­ется? Рели­ги­оз­ный и без­ре­ли­ги­оз­ный взгляд на мир вообще и на искус­ство в част­но­сти. С пози­ции рели­ги­оз­ной серьёз­но­сти несо­мне­нен двой­ствен­ный харак­тер кра­соты (будем повто­рять и повто­рять), зало­жен­ная в ней воз­мож­ность слу­жить Богу и дья­волу. Для без­бож­ного созер­ца­теля кра­сота абсо­лю­ти­зи­ро­вана, пре­вра­щена в цель и смысл сама в себе — и тем как бы сни­ма­ется воз­мож­ность слу­же­ния злу посред­ством эсте­ти­че­ских обра­зов. Кра­сота абсо­лютно отож­деств­ля­ется со све­том, и любая эсте­ти­че­ская сущ­ность апри­орно выво­дится за пре­делы самой воз­мож­но­сти кри­ти­че­ского к себе отношения.

При том важно: тео­ре­тики и прак­тики вне­ре­ли­ги­оз­ного искус­ства ссы­ла­ются часто на опыт реа­ли­стов (Гоголя, Досто­ев­ского, Чехова), исполь­зуют их дости­же­ния и осо­бен­но­сти их худо­же­ствен­ного метода: и в якобы эсте­ти­за­ции без­об­раз­ного (Гоголь), и в обна­ру­же­нии глу­бин­ных инфер­наль­ных свойств чело­ве­че­ской натуры (Досто­ев­ский), и в абсур­дист­ском отоб­ра­же­нии мира (Чехов) и пр. Тут сра­ба­ты­вает, конечно, разо­рван­ное созна­ние: из слож­ной целост­ной системы выхва­ты­ва­ется одна из её осо­бен­но­стей, чем раз­ры­ва­ются все связи внутри системы, но абсо­лю­ти­зи­ру­ется то, что не может суще­ство­вать вне этих свя­зей, и оттого обес­смыс­ли­ва­ется и иска­жа­ется в системе совер­шенно иной. Это типич­ная манера дека­данса, мно­гих масте­ров от «сереб­ря­ного века» до пост­мо­дер­низма конца XX столетия.

Вне­ре­ли­ги­оз­ное искус­ство начи­нает по соб­ствен­ному про­из­волу соеди­нять две осо­бен­но­сти, две услов­но­сти реа­ли­сти­че­ского метода: допус­ка­е­мое в извест­ных пре­де­лах нату­ра­ли­сти­че­ское прав­до­по­до­бие и созда­ние измыш­лен­ной реаль­но­сти, фан­та­сти­че­ски неправ­до­по­доб­ной. В наи­бо­лее оттал­ки­ва­ю­щем облике это про­явится в пост­мо­дер­низме, хотя заметно ощу­ща­ется уже у Фёдора Соло­губа, одного из клас­си­ков «сереб­ря­ного века».

Иной выход за пре­делы тра­ди­ци­он­ной реа­ли­сти­че­ской системы был обу­слов­лен чрез­мер­ным вни­ма­нием мно­гих писа­те­лей к соци­аль­ной сто­роне жизни, осо­бенно писа­те­лей рево­лю­ци­онно-демо­кра­ти­че­ской ори­ен­та­ции, — и позд­нее на этом уровне реа­лизм выро­дился в соц­ре­а­лизм, ибо само рево­лю­ци­он­ное стрем­ле­ние обре­кало мно­гих на тяго­те­ние хотя бы к начат­кам марк­сист­ской идео­ло­гии: ведь марк­сизм (повто­рим обще­из­вест­ное) соци­аль­ный момент абсо­лю­ти­зи­ро­вал, выводя всё раз­ви­тие исто­рии из клас­со­вой борьбы.

В дека­дансе и соц­ре­а­лизме порочно про­явил себя всё тот же прин­цип, долж­ный в иде­але выра­зить сво­боду худож­ника: прин­цип воле­вого отбора жиз­нен­ного мате­ри­ала для эсте­ти­че­ского пре­об­ра­зо­ва­ния в созда­нии искус­ства. Этот прин­цип поз­во­ляет худож­нику весьма про­из­вольно иска­жать реаль­ность, навя­зы­вая окру­жа­ю­щим соб­ствен­ный одно­бо­кий взгляд на мир. Можно отби­рать одни лишь иде­аль­ные про­яв­ле­ния бытия, даже исклю­че­ния пре­вра­щая в пра­вило, но можно же нахо­дить в жизни и отоб­ра­жать в своих тво­ре­ниях лишь мрач­ные сто­роны дей­стви­тель­но­сти, непо­пра­вимо зара­жая слиш­ком вос­при­им­чи­вых чита­те­лей без­на­деж­ным пес­си­миз­мом. Объ­ек­тив­ный взгляд на мир — воз­мо­жен ли в искус­стве секу­ляр­ном? Худож­ник здесь все­гда субъ­ек­ти­вен. Как найти вер­ную меру соот­но­ше­ния доб­рого и дур­ного в мире? То вряд ли воз­можно: у каж­дого своя мера.

Это при­даёт жиз­нен­ность и пол­но­кров­ность самому искус­ству, обо­га­щает эсте­ти­че­ское пости­же­ние дей­стви­тель­но­сти: иначе все про­из­ве­де­ния, все образы ока­за­лись бы удру­ча­юще одно­об­раз­ными, изго­тов­лен­ными на одну колодку. Искус­ство необ­хо­димо субъ­ек­тивно по при­роде своей.

Но ведь в своих взгля­дах и выво­дах худож­ник может опи­раться на совер­шенно лож­ные осно­ва­ния, на извра­щён­ные кри­те­рии, субъ­ек­тивно пола­гая их истин­ными. И реа­ли­сти­че­ское позна­ние жизни ста­но­вится недо­сто­вер­ным в силу этой субъ­ек­тив­но­сти восприятия?

И, по сути, худож­ник ста­но­вится несво­бод­ным, ибо пре­вра­ща­ется в раба сво­его вос­при­я­тия мира.

Каж­дый худож­ник, каким бы вели­ким он ни был, имеет по-сво­ему огра­ни­чен­ное виде­ние бытия. Худож­ни­ков раз­ли­чает лишь сте­пень такой огра­ни­чен­но­сти. То есть истину, в её пол­ноте, огра­ни­чи­вают и тем иска­жают все.

И вновь ска­жем: чело­век только тогда истинно познает своё бытие, когда ста­нет пове­рять выводы сво­его несо­вер­шен­ного сред­ства позна­ния, разума и эсте­ти­че­ского чутья, и непол­ного огра­ни­чен­ного опыта — откро­ве­ни­ями Боже­ствен­ной муд­ро­сти. В Пра­во­сла­вии, несу­щем в себе пол­ноту Истины, обре­та­ются един­ственно истин­ные кри­те­рии оценки всех явле­ний окру­жа­ю­щей нас жизни. И вся­кого худож­ника под­сте­ре­гает грех иска­же­ния истины, если он отверг­нет сам рели­ги­оз­ный под­ход к мироотображению.

Вне­ре­ли­ги­оз­ный взгляд на жизнь вызы­вает в эсте­ти­че­ском миро­ви­де­нии пре­иму­ще­ственно нега­тив­ное вос­при­я­тие. Сам прин­цип кри­ти­че­ского реа­лизма, при нетвор­че­ском его усво­е­нии, обре­кает писа­теля на пере­ко­шен­ное виде­ние мира, часто на кари­ка­турно-иска­жён­ное. Уже в рам­ках самого кри­ти­че­ского реа­лизма нарас­тал — и чем дальше, тем более — пафос пес­си­мизма, без­ве­рия. Как будто нарочно отыс­ки­ва­лись самые мрач­ные и безыс­ход­ные про­яв­ле­ния жизни. Част­ные выводы полу­чали харак­тер широ­ких обобщений.

Кроме того, оби­лие раз­ного рода фак­тов, подроб­но­стей, важ­ных и неваж­ных, пре­вра­щало систему моти­ви­ро­вок в некий хаос, выбраться из кото­рого не пред­став­ля­лось воз­мож­ным. Абсо­лю­ти­за­ция прин­ципа детер­ми­низма, без кото­рого реа­лизм невоз­мо­жен, застав­ляла при­зна­вать суще­ствен­ным даже несу­ще­ствен­ное. Каж­дое обу­слов­лен­ное явле­ние обво­ла­ки­ва­лось покро­вом досто­вер­но­сти и зна­чи­тель­но­сти. В резуль­тате это при­во­дило к при­зна­нию якобы объ­ек­тив­ного суще­ство­ва­ния зла, кото­рое неиз­бежно, а порою и необходимо.

Это же отни­мает у чело­века сво­боду, лишает его воле­вого выбора. Мир начи­нает казаться хао­сом, а чело­век — части­цей в хаосе. Ста­но­вится немыс­ли­мым и неже­ла­тель­ным рас­смат­ри­вать чело­века вне среды, вне системы моти­ви­ро­вок, вне вли­я­ния обсто­я­тельств — и меха­ни­че­ски пони­ма­е­мый детер­ми­низм пре­вра­щает чело­века в раба обсто­я­тельств. Слу­чай­ное начи­нает вос­при­ни­маться на уровне необ­хо­ди­мого. Поло­же­ние чело­века начи­нает не только объ­яс­няться, но и оправ­ды­ваться дес­по­тией «среды». Ответ­ствен­ность за всё пере­ла­га­ется на кого угодно.

Посте­пенно всё более укреп­ля­лась иллю­зия, что внеш­ние «заеда­ю­щие» обсто­я­тель­ства можно и должно менять, вовсе не меняя при том самого человека.

Подоб­ные настро­е­ния стали одною из сущ­ност­ных при­чин воз­ник­но­ве­ния дека­данса: побоч­ная тен­ден­ция кри­ти­че­ского реа­лизма пре­вра­ти­лась в основ­ную задачу нового типа твор­че­ства (а вкупе с ним — и соц­ре­а­лизма). Можно ска­зать, что кри­ти­че­ский реа­лизм после­до­ва­тельно вырож­дался — в отра­же­ние дегра­да­ции жизни и чело­века, в про­по­ведь пес­си­мизма, в отри­ца­ние смысла жизни, в утвер­жде­ние хаоса и лжи окру­жа­ю­щего мира как само­при­су­щего ему свой­ства, в вос­пе­ва­ние урод­ли­вых про­яв­ле­ний бытия, в тща­тель­ные поиски самых отвра­ти­тель­ных извращений.

Без­на­деж­ность перед миром, при­зна­ние бес­по­лез­но­сти борьбы с гре­хом (и ненуж­но­сти её) — груст­ный итог абсо­лю­ти­зи­ро­ван­ного кри­ти­че­ского позна­ния жизни — пре­вра­щает чело­века в бес­по­мощ­ную жертву все­об­щего хаоса и бессмыслицы.

Пре­по­доб­ный Мака­рий Вели­кий неда­ром разъ­яс­нял (вспом­ним вновь) подоб­ное миро­ви­де­ние: как след­ствие бесов­ского помра­че­ния внут­рен­него зре­ния соблаз­нив­ше­гося человека.

При отвер­же­нии рели­ги­оз­ного осмыс­ле­ния собы­тий, судеб, харак­те­ров — оста­ются непро­яв­лен­ными важ­ней­шие побу­ди­тель­ные при­чины дви­же­ния души чело­ве­че­ской, вли­я­ю­щие на всё про­ис­хо­дя­щее в мире: про­ти­во­ре­чие и про­ти­во­бор­ство между: духов­ными потреб­но­стями, онто­ло­ги­че­ски при­су­щими пер­во­здан­ной при­роде чело­века, и гре­хов­ной повре­ждён­но­стью его натуры, иска­зив­шей и затем­нив­шей образ Божий в нём.

Именно поэтому уже в лите­ра­туре XIX века начи­на­ются иска­жа­ю­щие вос­при­я­тие реаль­но­сти помехи, иду­щие от абсо­лю­ти­зи­ро­ван­ного прин­ципа детер­ми­низма, пол­но­стью лиша­ю­щего чело­века сво­боды, опу­ты­ва­ю­щего жизнь цепями при­чинно-след­ствен­ных связей.

Пере­вёр­ну­тое без­ду­хов­ное вос­при­я­тие мира начи­нает ощу­щаться как некая новизна, абер­ра­ция зре­ния как норма — и это щеко­чет всё более при­туп­ля­ю­ще­еся от при­вы­ка­ния к уста­но­вив­шимся фор­мам эсте­ти­че­ское чутьё: и худож­ника, и потре­би­теля искусства.

Назре­ва­ю­щие же внеш­ние пере­мены также не могут удо­вле­тво­ряться сло­жив­ши­мися эсте­ти­че­скими прин­ци­пами отоб­ра­же­ния жизни. Неда­ром Тол­стой утвер­ждал, что лист реа­лизма уже испи­сан и — «надо пере­вер­нуть или достать дру­гой»1.

Борис Зай­цев, вошед­ший в лите­ра­туру на рубеже веков, пере­дал соб­ствен­ное ощу­ще­ние от боязни стать эпи­го­ном, пишу­щим по уже испи­сан­ному дру­гими листу:

«Поло­же­ние для моло­дого пишу­щего, для начи­на­ю­щего в осо­бен­но­сти, острое: повто­рять зады неве­село, а напря­же­ние — велико, раз­ря­диться надо. Вот именно и назре­вало элек­три­че­ство под­спуд­ное, ища выхода»2.

Реа­лизм конца XIX-начала XX века отли­чался широ­тою тема­ти­че­ского охвата дей­стви­тель­но­сти, осмыс­ле­ние кото­рой совер­ша­лось на основе отвле­чённо-нрав­ствен­ных начал, порою наме­ренно про­ти­во­по­став­ля­е­мых пра­во­слав­ным. Цер­ковь в созна­нии мно­гих «пере­до­вых» рус­ских людей, либе­ра­лов-интел­ли­ген­тов, пред­став­ля­лась отжи­ва­ю­щею своё время и кос­ною силою, лишь меша­ю­щею дви­же­нию впе­рёд к неопре­де­лён­ному свет­лому буду­щему. Но поскольку всё, что пре­бы­вает в сфере душев­ной, не может под­линно суще­ство­вать и раз­ви­ваться без опоры на духов­ное, то вырож­де­ние и раз­ло­же­ние как абстракт­ной нрав­ствен­но­сти, так и свя­зан­ных с нею надежд — были неизбежны.

При­ме­ров в исто­рии куль­туры — более чем доста­точно. Вот вид­ный писа­тель-народ­ник Г.И. Успен­ский. Обла­дав­ший обострён­ной сове­стью и сильно раз­ви­тым чув­ством состра­да­ния, он, как писал В.Г. Коро­ленко, «с лихо­ра­доч­ной страст­но­стью среди облом­ков ста­рого <…> искал мате­ри­а­лов для сози­да­ния новой сове­сти, пра­вил для новой жизни или хотя бы для новых иска­ний этой жизни»3, — и не нахо­дил. Мрач­ный конец Успен­ского, тяжё­лая душев­ная болезнь, — коре­нится именно в без­ду­хов­но­сти его иска­ний. Ведь даже тогда, когда он, как и близ­кие ему худож­ники, обра­щался к рели­ги­оз­ным сто­ро­нам отоб­ра­жа­е­мой им жизни, вера была для него одной из осо­бен­но­стей душев­ной, эмо­ци­о­наль­ной жизни рус­ского человека.

Или тот же Коро­ленко — осно­вы­вал свой роман­ти­че­ский опти­мизм на «поэ­зии воль­ной волюшки», но это слиш­ком нена­дёж­ный идеал.

Душев­ность, как пре­ду­пре­ждал свя­ти­тель Фео­фан Затвор­ник, ста­но­вится гре­хов­ною, когда чело­век пре­не­бре­гает или забы­вает о духов­ных потреб­но­стях. След­ствие — помра­чён­ность души, пря­мое успеш­ное след­ствие дей­ствия бесов там, где они не нахо­дят для себя ника­кого пре­пят­ствия и сопро­тив­ле­ния. Дья­вол при­во­дит чело­века к уны­нию; и послед­ствия его могут ока­заться тра­ги­че­скими: как болезнь Успен­ского или само­убий­ство Гар­шина — став­шие про­мыс­ли­тель­ным, но никем не услы­шан­ным зна­ком-пре­ду­пре­жде­нием. То, что было про­ро­че­ским пред­ве­стием, было вос­при­нято как факт част­ной судьбы кон­крет­ных людей.

Вот важ­ная осо­бен­ность вре­мени — про­ро­че­ства и пре­ду­пре­жде­ния оста­ются не услы­шан­ными. Твор­че­ство Досто­ев­ского либо объ­яв­ля­ется реак­ци­он­ным, либо из него разо­рван­ным созна­нием ряда худож­ни­ков выде­ля­ется всё мрач­ное, над­рыв­ное, болез­нен­ное — и абсо­лю­ти­зи­ру­ется. В чело­ве­че­ской душе видится только её гре­хов­ная повре­ждён­ность, тогда как образ Божий, в ней запе­чат­лён­ный, в без­ве­рии отвер­га­ется, про­сто оста­ётся неза­ме­чен­ным — и такое пони­ма­ние чело­века и мира ста­но­вится осно­вою худо­же­ствен­ного твор­че­ства. В иссле­до­ва­тель­ской лите­ра­туре это обо­зна­ча­ется ныне как «вуль­га­ри­за­ция идей Досто­ев­ского». Этим гре­шили Ф. Соло­губ, В. Вин­ни­ченко, М. Арцы­ба­шев, З. Гип­пиус, А. Реми­зов и др. (Но можно ска­зать: вся­кое осмыс­ле­ние Досто­ев­ского вне истин Пра­во­сла­вия есть вуль­га­ри­за­ция, в боль­шей или мень­шей степени.)

В конце кон­цов, рост без­ве­рия и порож­дён­ных им пес­си­мизма, настро­е­ний отча­я­ния, разо­ча­ро­ва­ния в жизни, цини­че­ского отвер­же­ния её — вле­чёт за собою тягу к смерти, к доб­ро­воль­ному пре­кра­ще­нию своей жизни.

И опять должно ска­зать: само­убий­ство (не только физи­че­ское, но и душев­ное) есть един­ствен­ный неиз­беж­ный исход вся­кого бого­от­ступ­ни­че­ства. Там, где чело­век отвер­гает Бога, Его место засту­пает дья­вол, а его цель неиз­менна: при­ве­сти чело­века к гибели.

По стране «про­ка­ти­лась волна само­убийств», как пишут об этом, в ослеп­ле­нии объ­яс­няя всё наступ­ле­нием «вре­мени реак­ции» после раз­грома рево­лю­ци­он­ных бун­тов. Однако внеш­ние при­чины могут быть лишь ката­ли­за­то­ром тех про­цес­сов, кото­рые неви­димо совер­ша­ются в душе.

Искус­ство живо отклик­ну­лось на воз­ник­ший «спрос»: вол­ною же пошли про­из­ве­де­ния о само­убий­ствах, о смерти, кото­рая поэ­ти­зи­ро­ва­лась, цинично про­па­ган­ди­ро­ва­лась, воз­во­ди­лась в ранг высо­кой моды. Ф. Соло­губ, Л. Андреев, М. Кузь­мин, М. Арцы­ба­шев, В. Муй­жель, А. Камен­ский — при­ло­жили к тому руку в первую оче­редь. Был выпу­щен даже аль­ма­нах с при­тя­га­тель­ным назва­нием «Смерть» (1910), авторы кото­рого «кокет­ни­чали со смер­тью», как писала о том критика.

Всё это послед­ствия того типа миро­ви­де­ния, кото­рый испо­ве­до­вался кри­ти­че­ским реа­лиз­мом — при край­нем раз­ви­тии неко­то­рых его особенностей.

Сам кри­ти­че­ский пафос в реа­лизме, кото­рый при­ви­вался демо­кра­ти­че­ской кри­ти­кой, Белин­ским, Доб­ро­лю­бо­вым, Писа­ре­вым и их эпи­го­нами, созна­вался как необ­хо­ди­мое сред­ство для борьбы с Пра­во­сла­вием, само­дер­жа­вием и народ­но­стью. То есть для вос­пи­та­ния рево­лю­ци­он­ной (анти­хри­сти­ан­ской, как пре­ду­пре­ждал Тют­чев) устрем­лён­но­сти в рус­ском человеке.

На дело рево­лю­ции созна­тельно и бес­со­зна­тельно пора­бо­тали мно­гие рус­ские писа­тели. Правда, в 1910‑е годы про­изо­шло разо­ча­ро­ва­ние неко­то­рых дея­те­лей куль­туры в своих рево­лю­ци­он­ных поры­вах, в самой вере в воз­мож­ность устро­е­ния рая на земле, но истинно это почти не было осмыс­лено. Лите­ра­тура обру­ши­лась прежде всего на дела­те­лей рево­лю­ции, выводя мно­гие непри­вле­ка­тель­ные их образы, — чем весьма воз­му­щался Горь­кий. Но рели­ги­озно никто о рево­лю­ции не мыс­лил, никто не хотел сознать, что в основе рево­лю­ци­он­ного иде­ала лежит дав­няя ересь (хили­азм), а ересь не может не при­ве­сти к худому резуль­тату. Един­ствен­ный же здра­вый голос — сбор­ник «Вехи» (1909) — был дружно заглу­шён едва ли не все­об­щим возмущением.

Среди мно­гих «рево­лю­ци­онно-пес­си­ми­сти­че­ских» про­из­ве­де­ний должно выде­лить те, что писал про­фес­си­о­наль­ный рево­лю­ци­о­нер-тер­ро­рист Б. Савин­ков (под псев­до­ни­мом В. Роп­шин): поскольку он дал взгляд на рево­лю­ци­он­ное дело не извне, а изнутри. Над­рыв­ное разо­ча­ро­ва­ние, кото­рое зву­чит в его рома­нах «Конь блед­ный» (1909), «То, чего не было» (1912), а также в более позд­нем романе «Конь воро­ной» (1923), — содер­жит под­лин­ные про­ро­че­ства. Само исполь­зо­ва­ние в назва­ниях апо­ка­лип­ти­че­ских обра­зов (Отк. 6:8,6:5) окра­ши­вает осмыс­ле­ние рево­лю­ции в крайне мрач­ные тона. Герой-рас­сказ­чик романа «Конь блед­ный» выра­жает разо­ча­ро­ва­ние не только в рево­лю­ции, но и в жизни вообще, утвер­ждает неже­ла­ние жить, ибо жизнь не имеет смысла: «…не верю я в рай на земле, не верю в рай на небе. Вся моя жизнь — борьба. Я не могу не бороться. «Но во имя чего я борюсь — не знаю»4.

Что несёт рево­лю­ция миру? То, что вос­се­дает на «коне блед­ном», — а это: смерть.

«И я взгля­нул, и вот, конь блед­ный, и на нём всад­ник, кото­рому имя смерть; и ад сле­до­вал за ним, и дана ему власть над чет­вёр­тою частью земли — умерщ­влять мечом и голо­дом, и мором и зве­рями зем­ными» (Отк. 6:8).

Савин­ков узрел в собы­тиях — реаль­ность Откровения.

На уровне той морали, пони­ма­ние кото­рой было доступно общему созна­нию, рево­лю­ци­о­нер у Савин­кова также дал про­ро­че­ское пре­ду­пре­жде­ние. Он вот что понял: если рево­лю­ци­он­ная идео­ло­гия допус­кает пре­ступ­ле­ние для бла­гой цели, то неиз­бежно сыщется чело­век, кото­рый бла­гим же делом нач­нёт созна­вать то, кото­рое будет содей­ство­вать его лич­ной бла­гой выгоде. «Почему для идеи убить — хорошо, для оте­че­ства — нужно, для себя — невоз­можно? Кто мне отве­тит?»5, — вопро­шает герой романа после убий­ства сопер­ника в любви, то есть не ради «все­об­щего сча­стья», а лишь для устро­е­ния соб­ствен­ной судьбы. Вопрос страш­ный, вовсе не цинич­ный, как кажется сна­чала. Этот вопрос порож­дал мно­гие нераз­ре­ши­мые про­блемы в обще­ствен­ном и лич­ном бытии на про­тя­же­нии всего XX столетия.

Ощу­ще­ние неко­то­рой пустоты в атмо­сфере всё более рас­про­стра­ня­ю­ще­гося в интел­ли­гент­ской среде без­бо­жия подвигло неко­то­рых взыс­ку­ю­щих истины дея­те­лей куль­туры к поис­кам замены «уста­рев­шего» Пра­во­сла­вия на нечто более соот­вет­ству­ю­щее духу вре­мени — были пред­при­няты попытки бого­ис­ка­тель­ства и бого­стро­и­тель­ства. Весьма при­вле­ка­тель­ною пока­за­лась идея Луна­чар­ского: «Бог есть чело­ве­че­ство в выс­шей потен­ции». Здесь ска­за­лось, быть может, даль­нее вли­я­ние соло­вьёв­ской (не пра­во­слав­ной) идеи Бого­че­ло­ве­че­ства, но, конечно, любо­пыт­нее иное: рож­де­ние кон­цеп­ции обо­жеств­ле­ния чело­ве­че­ства в момент дости­же­ния им высот исто­ри­че­ского раз­ви­тия — в нед­рах марк­сизма, «научно» обе­щав­шего такое дости­же­ние. Этим увлек­лись и писа­тели, пре­бы­вав­шие вне марк­сизма. Неяс­ной под­ос­но­вою подоб­ных увле­че­ний было поня­тие собор­но­сти, ощу­ща­е­мое, конечно, смутно, и осо­бенно теми, кто не вполне утра­тил бли­зость к народу. Неда­ром некий стран­ник-прав­до­ис­ка­тель в пове­сти Муй­желя «Чужой» гово­рит: «Как Хри­стос по земле иудей­ской ходил, — ходит народ кре­стьян­ский по земле Божьей… И идёт народ правды искать — Божьей правды, что в сердце чело­ве­че­ском от вре­мени пер­во­на­ча­лья Гос­по­дом Богом вло­жена есть, такой правды!..»6.

Несо­мненно, Луна­чар­ский (и близ­кие ему бого­ис­ка­тели и бого­стро­и­тели) о таком тол­ко­ва­нии идеи не помыш­ляли, зато это хорошо раз­гля­дел Ленин, задав­ший пар­тий­ным това­ри­щам хоро­шую выво­лочку, так что при­шлось им свои поиски пре­кра­тить. Однако в дру­гих умах стрем­ле­ние к бого­ис­ка­тель­ству неко­то­рое время жило. Этим увлек­лись Горь­кий, С. Подъ­ячев, Ф. Крю­ков, даже З. Гип­пиус. Но под­лин­ного Бога в уда­лён­но­сти от Пра­во­сла­вия обре­сти невоз­можно, а в Пра­во­сла­вии Его и искать нет нужды (ибо в нём Он открыто являет пол­ноту Своей Истины). Затея была обре­чена изначально.

Худож­ники этой эпохи пре­бы­вали чаще в сти­хии бого­бор­че­ства, нежели в поис­ках духов­ной истины.


1 Тол­стой Л.Н. Полн. собр. соч. Т.53. М., 1953. С. 307.

2 Зай­цев Борис. Собр. соч. М., 1999–2000. Т.2. С. 470.

3 Коро­ленко В.Г.  Собр. соч. Т.8. М., 1955. С. 15.

4 Роп­шин В. Конь блед­ный. СПб.-М., 1912. С. 118.

5 Там же. С. 116.

6 Рус­ское богат­ство, 1909, №1. С. 28.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки