<span class=bg_bpub_book_author><a class='bg_hlnames' href='https://azbyka.ru/otechnik/Mihail_Dunaev/' target='_blank' title='Михаил Михайлович Дунаев, профессор'>Дунаев М.М.</a></span><br>Православие и русская литература. Том VI

Дунаев М.М.
Православие и русская литература. Том VI

(2 голоса5.0 из 5)

Оглавление
След. глава

Том I.(a) * Том I.(b) * Том II * Том III * Том IV * Том V

Глава 19. Русская литература в эмиграции

Они ока­за­лись там — среди несбыв­шихся надежд, в рав­но­ду­шии окру­жа­ю­щего мира, кото­рому соб­ствен­ная суета и сует­ность засти­лали глаза. Они обрели страш­ный опыт — но сами осмыс­лили ли его здраво и жёстко? Этот вопрос необ­хо­дим не для того, чтобы осу­дить кого-то (в кото­рый раз ска­жем: у нас нет права быть судьями, однако есть обя­зан­ность трезво оце­ни­вать всё, пре­бы­ва­ю­щее в про­стран­стве нашего вни­ма­ния), но, поста­вив себя на их страш­ное место, спро­сить: а мы-то, выпади нам то же, мы-то спо­собны были бы понять и верно вос­при­нять всё про­ис­шед­шее? Не с высоты нашего тепе­реш­него зна­ния, поко­я­ще­гося на более про­тя­жён­ном исто­ри­че­ском опыте, а вот так: выбро­шен­ные из сло­жив­ше­гося бытия ката­стро­фою, только что вне­запно трях­нув­шею всех и не дав­шею опом­ниться, — мы-то что могли бы про­яс­нить для себя? Осмыс­лим же поэтому их жесто­кий опыт. Пере­не­сём в себя их заблуж­де­ния, чтобы вырвать затем из соб­ствен­ного созна­ния и тем очи­стить его.

Мно­гие из них, в соб­ствен­ной душев­ной сле­поте, немало поста­ра­лись, чтобы ката­строфа про­изо­шла неми­ну­емо. Когда-то они под­ме­нили духов­ность душев­но­стью, даже не подо­зре­вая о том, и тем лишили себя воз­мож­но­сти про­ти­во­стать бесов­ской сти­хии. Неко­то­рые из них и сами заиг­ры­вали с бесами, отка­зы­ва­ясь пони­мать весь страш­ный смысл таких игр.

Теперь, полу­чивши воз­мож­ность осмыс­лить испол­нив­ше­еся, что вынесли они из сво­его потрясения?

1. Дмитрий Сергеевич Мережковский

Одним из веду­щих лите­ра­то­ров в рус­ской эми­гра­ции был Д. С. Мереж­ков­ский. И странно: как будто ничего не стряс­лось в его судьбе, он всё так же мусо­лит свои люби­мые идеи. Вна­чале он про­дол­жает заня­тия исто­ри­че­ским жан­ром, пишет романы «Тутан­ха­мон на Крите» (1925), «Мес­сия» (1927), одно­вре­менно пре­да­ётся отча­сти худо­же­ствен­ным, отча­сти фило­соф­ским, отча­сти про­фе­ти­че­ским иссле­до­ва­ниям исто­рии: углуб­ля­ется в далё­кое про­шлое (подальше от насто­я­щего?), в древ­ний Еги­пет, в вави­лон­ские вре­мен­ные дебри («Тайна Трёх. Еги­пет и Вави­лон», 1923), выис­ки­вая там следы и при­меты еди­ного рели­ги­оз­ного мифа. Потом пыта­ется зарыться в дои­сто­ри­че­ские вре­мена («Тайна Запада. Атлан­тида — Европа», 1930) — и там отыс­ки­вает истоки того же, сопо­став­ляя гибель Атлан­тиды с близ­кою гибе­лью Европы: в рам­ках кон­цеп­ции о трёх эпо­хах в рели­ги­оз­ной исто­рии чело­ве­че­ства (время Отца, время Сына, время Духа).

Он пишет также био­гра­фии Напо­леона, Данте, апо­стола Павла, бл.Августина, Иоахима Флор­ского, Фран­циска Ассиз­ского, Жанны д’Арк, Лютера, Каль­вина, Пас­каля, Терезы Авиль­ской и др., но, даже каса­ясь жизни свя­тых, апо­стола Павла, рели­ги­оз­ных подвиж­ни­ков, Мереж­ков­ский создаёт не вари­анты жития, а научно-фило­соф­ские био­гра­фии, пози­ти­вист­ские по духу, хотя и с налё­том мисти­цизма одно­вре­менно (он так и не изба­вился от своей миро­воз­зрен­че­ской амби­ва­лент­но­сти, да и не имел наме­ре­ния избав­ляться), под­чи­няя эти био­гра­фии всё той же цели, кото­рая стала для него неиз­мен­ной ещё в доре­во­лю­ци­он­ный период: Мереж­ков­ский всюду ищет намёки на гря­ду­щую рели­гию Тре­тьего Завета. Каж­дый пер­со­наж исто­рии инте­ре­сен для Мереж­ков­ского с одной лишь сто­роны: в какой мере тот спо­соб­ство­вал при­бли­же­нию Церкви Духа. Даже Напо­леон для писа­теля — апо­ка­лип­ти­че­ский воин, воз­ве­сти­тель конца Вто­рого Завета. В самой вер­но­сти излюб­лен­ной идее нет ничего дур­ного, когда бы идея была не дурна.

В исто­ри­че­ском дохри­сти­ан­ском про­шлом Мереж­ков­ский нахо­дит пред­воз­ве­стие хри­сти­ан­ства и апо­ка­лип­ти­че­ское пред­чув­ствие Тре­тьего Завета. Доста­точно взять для при­мера опи­са­ние древ­него свя­ти­лища на Крите в романе о Тутанхамоне:

«За алта­рём куре­ний был алтарь воз­ли­я­ний — чёр­ная сте­а­ти­то­вая, на стол­би­ках, доска, с тремя углуб­ле­ни­ями — чашами для воды, молока и мёда: вода — Отцу, молоко — Сыну, мёд — Матери.

Дальше в глу­бину воз­вы­ша­лись два огром­ных гли­ня­ных быча­чьих рога, и между ними мед­ная, на мед­ном древке, дву­ост­рая секира, ярко вычи­щен­ная, свер­кала, отра­жая пламя. Эта свя­тая Секира — Лабра — была зна­ме­нием Сына заклан­ного, Тельца небес­ного: мол­ний­ной секи­рою Отца рас­се­ка­ется туча — телец, чтобы жерт­вен­ною кро­вью — дождём — напи­тать Землю Кор­ми­лицу» (4,266)*.

* Здесь и далее ссылки на эми­грант­ские сочи­не­ния Мереж­ков­ского даются непо­сред­ственно в тек­сте по изда­нию: Мереж­ков­ский Д. Собра­ние сочи­не­ний. Т.1. М., 1996; Т.2. М., 1997; с ука­за­нием тома и стра­ницы в круг­лых скобках.

Если не забы­вать, что Дух для Мереж­ков­ского есть Мать, Веч­ная Жен­ствен­ность (отож­деств­ля­е­мая нередко с Зем­лёю), то про­об­раз дав­ней его схемы Тре­тьего Завета узна­ётся без труда.

Жители Крита, по Мереж­ков­скому, покло­ня­лись Вели­кой Матери и тем отча­сти уже пре­бы­вали в Духе (во вре­мена Тутан­ха­мона, не забудем).

Или: вот воз­но­сится кри­тя­нами молитва:

«Слава Отцу Несказанному!
Слава Сыну Закланному!
Слава Тебе, Вели­кая Мать!» (4,291).

А это несо­мнен­ное: Слава Отцу, и Сыну, и Свя­тому Духу! Только в осо­бой интерпретации.

Или: одна из муд­ро­стей, по Мереж­ков­скому, древ­ней рели­гии: «Вели­кая <…> жертва — Сын: плоть Его люди едят, кровь Его пьют» (4,322). Евхаристия?

«Вели­кая жертва любви» (4,361) осу­ществ­ля­ется в раз­ви­тии сюжета романа о Тутан­ха­моне: один из пер­со­на­жей даёт себя рас­пять на кре­сте ради спа­се­ния ближ­них своих — и тем про­об­ра­зует Крест­ную жертву Спа­си­теля. Зна­ние Вос­кре­се­ния Божьего также кри­тя­нам не чуждо.

Тут Мереж­ков­ский, кажется, бли­зок «мифо­ло­ги­че­ской школе», кото­рая во всех рели­гиях усмат­ри­вала вари­анты еди­ного мифа — как бы утвер­ждала суще­ство­ва­ние еди­ной же все­лен­ской рели­гии, лишь по нера­зу­мию люд­скому раз­де­лён­ной на част­ные веро­ва­ния. Идея-то сама, как знаем, Мереж­ков­скому вполне близ­кая. Он такую схему выстра­и­вал: в пре­ди­сто­ри­че­ские вре­мена Атлан­тиды («Тайна Запада. Атлан­тида — Европа») еди­ная рели­гия уже суще­ство­вала, затем рас­па­лась, а в гря­ду­щем вновь воз­ро­дится; поэтому и откро­ве­ния её не могут не встре­чаться на всём исто­ри­че­ском пути чело­ве­че­ства, нужно только уметь их вос­при­ни­мать. Есть и носи­тели тай­ной Истины, их нужно учиться рас­по­зна­вать. Отыс­ка­нию сле­дов той рели­гии, обна­ру­же­нию носи­те­лей её тайн — под­чи­нена была вся лите­ра­тур­ная дея­тель­ность Мереж­ков­ского, каких бы тем ни касался он в своих шту­диях. Ему важно, что в древ­нем Египте иде­аль­ный госу­дарь Амен­хо­теп («Мес­сия») уже про­по­ве­дует гря­ду­щего Бого­че­ло­века, а в Вави­лоне («Тайна Трёх. Еги­пет и Вави­лон») улав­ли­ва­ется тайна Пре­свя­той Троицы.

Веро­ятно, доста­точно ура­зу­меть эту схему и эту цель, чтобы уже не утом­лять сво­его вни­ма­ния сле­же­нием за при­чу­дами мысли писа­теля в его сочи­не­ниях: резуль­тат будет един. Но утру­дим себя всё же, про­сле­дим умо­за­клю­че­ния Мереж­ков­ского в его тол­ко­ва­ниях еван­гель­ских собы­тий, как они пред­став­лены в «Иисусе Неиз­вест­ном» (1932). Этот трак­тат, круп­ней­шее и зна­чи­тель­ней­шее из создан­ных Мереж­ков­ским в годы эми­гра­ции про­из­ве­де­ний, есть ещё одно пере­ло­же­ние Еван­ге­лия (каких к тому вре­мени уже много нако­пи­лось) и воль­ная меди­та­ция на избран­ную тему. И иссле­до­ва­ние отча­сти: с попыт­кою уточ­нить неко­то­рые подроб­но­сти, даже те, что кажутся всем бес­спор­ными. Напри­мер: Мереж­ков­ский опро­вер­гает совер­ше­ние Пре­об­ра­же­ния Гос­подня на горе Фавор, свя­зы­вая собы­тие с нахо­дя­щимся непо­да­лёку Ермо­ном, высо­чай­шей гали­лей­ской вер­ши­ной, — и подоб­ных “уточ­не­ний” пред­ла­гает несколько. Но это всё не столь и важно.

Важ­нее: писа­тель стре­мится опро­верг­нуть цер­ков­ное уче­ние о Хри­сте Спа­си­теле. Этому про­ти­во­по­став­ля­ется кон­цеп­ция Хри­ста Осво­бо­ди­теля. «Неиз­вест­ного» Церкви.

Трак­тат Мереж­ков­ского напи­сан в чисто импрес­си­о­ни­сти­че­ской манере: тут посто­ян­ное мель­ка­ние, мель­те­ше­ние, рез­кие мазки, всё повест­во­ва­ние рас­па­да­ется на главки, порою очень мел­кие, мысль дви­жется скач­ками. Мереж­ков­ский, если гово­рить язы­ком конца XX века, нередко мыс­лит в ритме клипа — и в том ста­но­вится как бы чело­ве­ком наи­но­вей­шего вре­мени, в самой манере своей близ­ким его позд­ней­шим потом­кам. Он «мон­ти­рует» мате­риал и время, кон­трастно сбли­жая част­ное со все­об­щим, про­шлое с насто­я­щим… Пыта­ясь утвер­дить себя в каче­стве учё­ного-иссле­до­ва­теля, Мереж­ков­ский спо­рит с Рена­ном, со Штра­у­сом, хочет опро­верг­нуть «мифо­ло­ги­че­скую школу» (будучи сам с нею во мно­гом схож) и т.д. Но он ещё и поэт, и худо­же­ствен­ное виде­ние пред­мета иссле­до­ва­ния ста­но­вится местами даже нарочитым:

«Если не во всём, то во мно­гом, пере­ход от Марка и Мат­фея к Луке — спуск в долину с гор­ных высот: воз­дух сразу теп­леет, густеет, засти­ла­ется дым­кой исто­ри­че­ских далей. Запах земли сла­беет» (1,44).

Отно­ше­ние автора к Самому Хри­сту — не объ­ек­ти­ви­ро­ванно-отстра­нён­ное (по кано­нам науч­ного иссле­до­ва­ния), но эмоционально-экспрессивное:

«Ах, бед­ный друг мой, ноч­ной моты­лёк, обжи­га­ю­щийся о пламя свечи, вы только поду­майте: если нам суж­дено уви­деть новую победу над хри­сти­ан­ством чело­ве­че­ской пош­ло­сти и глу­по­сти, а Самого Хри­ста в ещё более “ужас­ном оди­но­че­стве”, то кем надо быть, чтобы поки­нуть Его в такую минуту; не понять, что ребёнку понятно: все Его поки­нули, пре­дали, — Он один, — тут-то с Ним и быть; тут-то Его любить и верить в Него; кинуться Ему навстречу, Царю Сиона крот­кому, ветви с дерев и одежды свои пости­лать перед Ним по дороге и, если люди мол­чат, то с кам­нями вопить:

Осанна! Бла­го­сло­вен Гря­ду­щий во имя Гос­подне!» (1,78).

Мереж­ков­ский в кано­ни­че­ских Еван­ге­лиях подо­зре­вает отступ­ле­ние от кон­крет­ной реаль­но­сти, они его не удо­вле­тво­ряют, он пред­по­ла­гает суще­ство­ва­ние чего-то за их рам­ками: «…видев­шие, слы­шав­шие Гос­пода знают, пом­нят что-то о Нём, чего уже не знает и не пом­нит Еван­ге­лие» (1,25). Писа­телю хочется про­ник­нуть в то, что неиз­вестно; ему соблаз­ни­тельно это: узна­ва­ние Иисуса Неиз­вест­ного, такого, каким Он может рас­крыться вне канона Свя­щен­ного Писа­ния. Канон для Мереж­ков­ского — огра­ни­че­ние сво­боды, а он хочет быть сво­бод­ным от всех пут и нахо­дит тому под­держку в своём пони­ма­нии Хри­ста, в «новом» понимании:

«Может быть, страш­ной ценой, но мы, нако­нец, поняли, или вот-вот пой­мём, чего за две тысячи лет хри­сти­ан­ства никто нико­гда не пони­мал, — что неиз­вест­ное имя Хри­ста — Осво­бо­ди­тель, и что, не при­няв сво­боды, мы нико­гда не узнаем Его, Неиз­вест­ного» (1,35).

В стрем­ле­нии рас­крыть смысл этого нового имени автор загля­ды­вает не только в апо­кри­фи­че­ские тек­сты, но силится вос­ста­но­вить некое доси­ноп­ти­че­ское Еван­ге­лие, сво­его рода пра-Еван­ге­лие, к кото­рому кано­ни­че­ские Еван­ге­лия отно­сятся как часть череп­ков к неко­гда суще­ство­вав­шему свя­щен­ному сосуду. Нека­но­ни­че­ские же — не менее авто­ри­тетны для иссле­до­ва­теля, напри­мер: «Матерь Моя — Дух Свя­той, — ска­жет, вспо­ми­ная о том, что было тот­час после Кре­ще­ния, Сам Иисус, в Еван­ге­лии от Евреев, нисколько не менее пра­во­слав­ном, чем наши кано­ни­че­ские Еван­ге­лия» (1,177).

Трак­тат Мереж­ков­ского есть, соб­ственно, попытка вос­ста­нов­ле­ния пра-Еван­ге­лия, науч­ной (худо­же­ственно-науч­ной, лучше ска­зать) рестав­ра­ции целого по доступ­ным “оскол­кам”. Он этой целью заво­ро­жён и заво­ра­жи­вает других:

«Девять зер­кал; види­мых нами — четыре — наши Еван­ге­лия, и пять неви­ди­мых: общий для Мат­фея и Луки, доси­ноп­ти­че­ский источ­ник, Q, “два осо­бых” (Sonderquelle), по одному у каж­дого из них; ниж­ний слой, А, IV Еван­ге­лия, и, нако­нец, самое тём­ное, близ­кое к нам, зер­кало — Agrapha. Девять зер­кал постав­лены друг про­тив друга так, что одно в дру­гом отра­жа­ется: одно зер­кало, Марка — в четы­рёх Мат­фея и Луки — двух види­мых и двух неви­ди­мых, и все эти пять зер­кал — в одном неви­ди­мом — Q; и все эти шесть в двух зер­ка­лах Иоанна — в види­мом В, и неви­ди­мом А; и, нако­нец, все эти восемь — в девя­том, самом глу­бо­ком и таин­ствен­ном, в Агра­фах» (1,71).

В своих шту­диях Мереж­ков­ский ста­вит разум над верою, пыта­ется с его помо­щью про­ник­нуть за гра­ницы доступ­ного, блуж­дая среди этих “зер­каль­ных отра­же­ний”. И в том, несо­мненно, не может не стать про­тив­ни­ком Церкви, уста­но­вив­шей Канон, его не удовлетворяющий:

«Но если воля Канона — не дви­гаться, не изме­няться, быть все­гда тем, что он есть, а воля Еван­ге­лия — веч­ное изме­не­ние, дви­же­ние к буду­щему, то бла­го­даря Канону, мы уже не имеем Евангелия…

Свято хра­нил Канон Еван­ге­лие от раз­ру­ши­тель­ных дви­же­ний мира; но если дело Еван­ге­лия — спа­се­ние мира, то оно совер­ша­ется за непо­движ­ной чер­той Канона, там, где начи­на­ется дви­же­ние Еван­ге­лия к миру, и мира — к Евангелию…

Тело Еван­ге­лия рас­ко­вать от брони Канона, лик Гос­по­день — от цер­ков­ных риз, так нече­ло­ве­че­ски трудно и страшно, если только пом­нить, Чьё это тело и Чей это лик, что одной чело­ве­че­ской силой этого сде­лать нельзя; но это уже дела­ется самим Еван­ге­лием — вечно в нём дыша­щим Духом сво­боды» (1,59–60).

Тут всё про­зрачно: в Церкви нет спа­се­ния. Само про­ти­во­по­став­ле­ние Еван­ге­лия и Церкви — в логике Мережковского.

Цер­ковь же утвер­ждает: всё необ­хо­ди­мое для еди­ного на потребу в кано­ни­че­ских Еван­ге­лиях уже есть в преизбытке.

А если рас­судку кажется, будто что-то необ­хо­ди­мое отсут­ствует, то это лишь от сует­но­сти рас­судка, вечно неудо­вле­тво­рён­ного пости­же­ни­ями веры, поскольку её уро­вень для него недостижим.

Мереж­ков­ского под­во­дят его дав­ние при-стра­стия, его заво­ро­жен­ность пло­тью. Он ищет под­держки у апо­стола Иоанна: «“Вся­кий дух, кото­рый не испо­ве­дует Иисуса Хри­ста, при­шед­шего во плоти, не есть от Бога, но это дух Анти­хри­ста” (1Ин. 4:3). С боль­шею силою нельзя ска­зать: “Я знаю — знайте и вы Хри­ста по плоти”.

В том-то и заклю­ча­ется для Иоанна непол­нота синоп­ти­ков, что они недо­ста­точно откры­вают — как это опять ни странно зву­чит — Иисуса во Хри­сте, Чело­века в Боге. И вот почему вся пол­нота Хри­сти­ан­ства, плэрома его, дей­стви­тельно, — только в IV Еван­ге­лии» (1,52–53).

Такова при­рода рас­судка: он в своих уси­лиях может сосре­до­то­читься только на одном. Но вера посто­янно дер­жит память о целост­но­сти позна­ва­е­мого. Поэтому и кажется рас­судку: есть про­ти­во­ре­чия между еван­ге­ли­стами. Поэтому и знает вера: нет противоречий.

Мереж­ков­ский как будто не хочет гар­мо­нии, не знает о нераз­дель­но­сти плоти и духа в Сыне Божием, в еди­ной Лич­но­сти Хри­ста, — и невольно отдаёт пол­ноту вни­ма­ния и пред­по­чте­ние плоти. То есть зем­ному перед небес­ным. Всё тот же дав­ний соблазн «сереб­ря­ного века», от какого так трудно, ока­за­лось, отречься.

«Плоть» же нужна Мереж­ков­скому ещё и для того, чтобы через неё уста­нав­ли­вать незри­мые связи между вре­ме­нами, именно в плот­ском, мате­ри­аль­ном отпе­чат­лев­ши­еся. Посред­ством этих мате­ри­а­ли­зо­вав­шихся свя­зей он уста­нав­ли­вает необ­хо­ди­мое для себя един­ство некоей все-рели­гии, кото­рая была и к кото­рой нужно стре­миться вновь. Без «мифо­ло­ги­че­ской школы» Мереж­ков­скому, как видим, вовсе не обойтись.

«И нако­нец тре­тий чудес­ней­ший дар Крита Св.Земле: Голубка, вели­кая богиня-Мать, чьи бес­чис­лен­ные, гли­ня­ные и камен­ные изва­я­ньица нахо­дятся уже в нео­лит­ных слоях (совре­мен­ных “Атлан­тиде-Потопу”), по всей Европе, Север­ной Африке и Запад­ной Азии, от Пер­сид­ского залива до Атлан­тики. Это вели­кая богиня-Мать, может быть, не только нашего вто­рого чело­ве­че­ства, но и пер­вого, — крито-эгей­ская Бри­то­мар­тис, эллин­ская Афро­дита Небес­ная, Ура­ния, вави­лон­ская Иштар, хана­ан­ская Астарта, иран­ская Ана­гита, — веч­ная Дева-Мать, с мла­ден­цем на руках. <…>

Стаи белых голу­бок, лета­ю­щих над Вади-Киль­том, Крит­ским уще­льем, можно видеть и в наши дни. Не зале­тела ли одна из них под гро­зо­вую тучу в тот день, когда кре­стился в Иор­дане Иисус, и “отверз­лись Ему небеса” (Мф. 3:16)?

Рею­щей над птен­цами, голубке подо­бен был Дух Божий, носив­шийся над вод­ною без­дною хаоса, Tehom, по истол­ко­ва­нию Тал­муда; выпу­щен­ная Ноем из ков­чега, носи­лась она же и над водами потопа; сле­тит и на воды Иордана.

Три Голубки — вест­ницы трёх чело­ве­честв; пер­вого, допо­топ­ного, вто­рого, нашего, и тре­тьего, иду­щего за нами» (1,160–161).

Тут слиш­ком много для пра­во­слав­ного созна­ния несу­раз­но­стей. Одно отож­деств­ле­ние Пре­свя­той Девы и Афро­диты чего стоит! И тол­ко­ва­ние тал­му­дист­ское, при­ня­тое в каче­стве несо­мнен­ного авто­ри­тета… Но вот что: нигде не обой­тись без плот­ско­сти — в этих рас­суж­де­ниях. Тут и Дух Свя­той — во плоти. Не: в виде голу­бине, но белою голуб­кою зале­тев как бы нена­ро­ком с Крита на Иордан.

Мереж­ков­ский не про­сто отдаёт пред­по­чте­ние разуму перед верою, но пыта­ется дать тол­ко­ва­ние муд­ро­сти Божией по соб­ствен­ному разуму, согла­су­ясь с муд­ро­стью мира сего. Свя­тые Отцы согласно утвер­ждали, что только достиг­шим чистоты сердца, совер­шен­ного сми­ре­ния, свя­то­сти — Бог откры­вает смысл слова Сво­его. Про­чим же подо­бает при­ни­мать это с верою.

В 19 пра­виле Шестого Все­лен­ского Собора определено:

«Пред­сто­я­тели церк­вей должны во вся дни, наи­паче же во дни вос­крес­ные, поучать весь клир и народ сло­ве­сам бла­го­че­стия, изби­рая из Боже­ствен­ного Писа­ния разу­ме­ния и рас­суж­де­ния истины и не пре­сту­пая поло­жен­ных уже пре­де­лов и пре­да­ния бого­нос­ных отцов: и аще будет иссле­до­вано слово Писа­ния, то не инако да изъ­яс­няют оное, разве как изло­жили све­тила и учи­тели Церкве в своих писа­ниях, и сими более да удо­вле­тво­ря­ются, нежели состав­ле­нием соб­ствен­ных слов, дабы при недо­статке уме­ния в сим не укло­ниться от подо­ба­ю­щего. Ибо, чрез уче­ние выше­пе­ре­чис­лен­ных отец, люди, полу­чая позна­ние о доб­ром и достой­ном отвра­ще­ния, исправ­ляют жизнь свою на луч­шее и не страж­дут неду­гом неве­де­ния, но, вни­мая уче­нию, понуж­дают себя к уда­ле­нию от зла и, стра­хом угро­жа­ю­щих нака­за­ний, соде­лы­вают свое спа­се­ние»1.

Это для гор­дыни нашей нев­подъём! Сами, соб­ствен­ным умом всего достиг­нем! Такое непра­вед­ное мудр­ство­ва­ние ложно и оттого пагубно. Да что нам в том?

Вот одна из при­чин про­ти­во­дей­ствия Церкви: гор­дыня понуждает.

Тут про­блема мно­гих, не одного Мереж­ков­ского. То же мы встре­тили, вспом­ним, у Льва Тол­стого. «Само­сто­я­тель­ное про­чте­ние» Еван­ге­лия опре­де­лило ере­си­ар­ше­ство Лес­кова. Это лишь бли­жай­шие при­меры, помимо мно­гих слу­чаев хулы на Духа у дея­те­лей «сереб­ря­ного века», в среде кото­рых Мереж­ков­ский не из последних.

Он твер­дит глав­ные свои идеи, повто­ряя намеренно:

«И новым све­том, ещё силь­ней­шим, оза­ря­ется глав­ное про­ше­ние молитвы Гос­под­ней — о Цар­стве: пер­вое цар­ство — Отца, вто­рое — Сына, тре­тье — Духа-Матери» (1,67).

«Бог есть не только Он, Отец, но и Она, Мать» (1,176).

«Три чело­ве­че­ства: пер­вое, до нас погиб­шее, — цар­ство Отца; вто­рое, наше, спа­са­е­мое или поги­ба­ю­щее, — цар­ство Сына; тре­тье, за нами, спа­сён­ное, цар­ство Духа-Матери. Вот почему и три Голубки: пер­вая над Хао­сом; вто­рая — над Пото­пом; тре­тья — над водами Кре­ще­ния» (1,177).

Рядом с этим не может не вспом­нить он и о Все­лен­ской Церкви, выводя её за пре­делы хри­сти­ан­ства. У него и Иисус оттого Неиз­вест­ный, что тоже пре­бы­вает за пре­де­лами этими: «Хри­стос не хри­сти­а­нин — неимо­вер­ная истина» (1,109). Это всё то же заблуж­де­ние автора, дав­нее уже, и для него пара­докс этот вовсе не пара­докс: Хри­стос потому не хри­сти­а­нин и не может быть хри­сти­а­ни­ном, что хри­сти­ан­ство (по Мереж­ков­скому, не забу­дем) — лишь малый этап, часть боль­шого целого, и не может Бог быть огра­ни­чен такою малою частью, Он шире всех частей. Логично, но ложно.

Но в про­ти­во­ре­чии с самим собою Мереж­ков­ский увле­ка­ется — и неза­метно начи­нает гово­рить о Хри­сте только как о чело­веке. И сам вме­сто бес­ко­неч­но­сти сужи­вает всё до конеч­ного во всех про­яв­ле­ниях бытия. Всё хочется побольше узнать «Иисуса по плоти» — и он на том сосре­до­то­чи­ва­ется, про­чее упус­кая даже из мыс­лен­ного поля виде­ния. «Вспо­ми­нал ли Иисус в эти послед­ние дни Свои тот пер­вый день, когда при­шёл к людям с Бла­жен­ною Вестью о Цар­стве Божьем?» (1,235) — так можно ска­зать только о чело­веке, но не о Боге. И не к этому ли сво­дится весь поиск «Неиз­вест­ного»?

«Кажется, слу­чи­лось и с Пет­ром то же, что со всем хри­сти­ан­ством: только что уви­дел Хри­ста — пере­стал видеть Иисуса; Бога узнал — не узнал чело­века. Мог бы ска­зать и в эту Кеса­рий­скую ночь, как ска­жет в ту, иеру­са­лим­скую, во дворе Каиафы: не знаю Чело­века сего.

Так же могло бы ска­зать и всё хри­сти­ан­ство: так же знает Хри­ста, Бога, но не знает чело­века Иисуса» (1,402).

Да ведь тут свое­об­раз­ная интер­пре­та­ция дав­ней несто­ри­ан­ской ереси. Ничто не ново под солн­цем

Поэтому Мереж­ков­ский резко про­ти­во­по­став­ляет Цер­ковь и Цар­ство Божие: Цер­ковь — для Бога, Цар­ство — для чело­века. Одно с дру­гим несов­ме­стимо. Уве­рен­ность в том автор навя­зы­вает Христу:

«Будет Цер­ковь, зна­чит: Цар­ства не будет сей­час; могло быть, но вот отсро­чено; мимо чело­ве­че­ства про­шло, как чаша мимо уст. Думает Иисус о Церкви, но не гово­рит о ней, как любя­щий думает, но не гово­рит о смерти люби­мого. Знает, что Цер­ковь, вме­сто Цар­ства, — путь в чужую страну, вме­сто отчего дома; пост вме­сто пира; плач вме­сто песни; раз­лука вме­сто сви­да­ния; время вме­сто веч­но­сти. Цер­ковь — Его и наше, на земле, послед­нее сокро­вище, но Цер­ковь вме­сто цар­ства Божия — пепел вме­сто огня. Знает Иисус, что “мер­зость запу­сте­ния ста­нет на месте свя­том”» (1,403).

Вот открыв­ша­яся тайна: Иисус-чело­век, Иисус Неиз­вест­ный, наме­ре­вался уста­но­вить Цар­ство. Но Бог, Хри­стос, — опре­де­лил быть Церкви. И скор­бит Иисус, ибо знает: в том неиз­бежна “мер­зость запу­сте­ния”. Цер­ковь заме­нила собою Цар­ство: «Только что Цер­ковь ска­зала: “Я — Цар­ство”, мир оста­но­вился на пути своём, и Цар­ство сде­ла­лось недо­ся­га­е­мым: ради “бес­ко­неч­ного про­гресса” отме­нён Конец; ради “цар­ства чело­ве­че­ского”, всё равно, мир­ского, — госу­дар­ства, или цер­ков­ного, — тео­кра­тии, отме­нено Цар­ство Божие» (1,283).

Нет, это сам Мереж­ков­ский скор­бит: слад­кий кусок мимо уст про­не­сён­ным оказался.

Писа­тель, вгля­ды­ва­ясь во время, задаёт вопросы иску­ша­ю­щие, пыта­ется вызнать то, чего знать не дано сла­бому уму чело­ве­че­скому. И вдруг как будто про­зре­вает: «Людям дано знать лишь то, и настолько, что и насколько им всего нуж­нее знать» (1,189). Такие про­зре­ния у Мереж­ков­ского слу­ча­ются, но слиш­ком дво­ится его созна­ние, чтобы оста­но­виться на одном. И своё дво­е­ние он навя­зы­вает Иисусу — как некое начало свя­щен­ного безумия:

«Мёрт­вый ужас при­кос­нулся к сердцу Живого, — лёд к рас­ка­лён­ному камню. Краем уха слы­шал — не слы­шал шелест, шаг; краем глаза видел — не видел, как сзади подо­шёл кто-то и сел на камень рядом.

<…>

Знал и теперь, сидя на камне, что, если взгля­нет на сидя­щего рядом, то уви­дит Себя как в зер­кале: воло­сок в воло­сок, мор­щинка в мор­щинку, родинка в родинку, скла­дочка одежды в скла­дочку. Он и Не он — Другой.

— Где он, где Я?

— Где я, где Ты?

— Кто это ска­зал, он или Я?

— Я или Ты?» (1,193).

А если не забыть, что Дру­гой в системе поня­тий Мереж­ков­ского — Анти­христ, то страш­ное полу­ча­ется дво­е­ние. И опять — хула.

Само дво­е­ние это для того, кажется, необ­хо­димо, чтобы все­гда быть гото­вым допу­стить рядом с идеей Цар­ства Небес­ного — Цар­ство на земле: вме­сто Церкви. Тут опять всё та же заду­шев­ная дав­няя идея.

И все эти заблуж­де­ния — из страха смерти. В своё время Мереж­ков­ский от этого страха самоё необ­хо­ди­мость рели­гии вывел, теперь видит и во Хри­сте Осво­бо­ди­теля от этого страха.

«Явное для нас, имя Иисуса: “Хри­стос”, “Царь”; а всё ещё тай­ное: “Осво­бо­ди­тель”.

Люди, без Хри­ста, живут и сей­час, как жили иудеи, под игом закона. Все наши законы госу­дар­ствен­ные суть отра­же­ния зако­нов есте­ствен­ных, иска­жа­ю­щих в смерти, как в дья­воль­ском зер­кале, Отчий закон — жизнь: при­ну­ди­тель­ная сила тех, так же как этих, — страх смерти. Чтобы осво­бо­дить от него чело­века, надо сло­мить иго закона. Вот за что Иису­сова тяжба не только с иуде­ями, но и со всеми рабами закона — со всеми людьми.

Раб­ство всех рабств, всех цепей железо креп­чай­шее, — смерть. Мни­мые осво­бо­ди­тели чело­ве­че­ства, край­ние бун­тов­щики и мятеж­ники, оста­ются всё-таки рабами смерти: никому из них и на мысль не при­хо­дит, что можно осво­бо­дить чело­века от смерти, и что, без этой сво­боды, все осталь­ные — ничто. Только один чело­век — Иисус, во всём чело­ве­че­стве, вос­стал на смерть. Так же Он гово­рит: “вос­кресну”. Он один почув­ство­вал в Себе силу, нуж­ную, чтобы смер­тию смерть побе­дить не только в Себе, но и во всём чело­ве­че­стве, во всей твари» (1,308–309).

Зем­ное Вос­кре­се­ние в Цар­стве на земле же — вот что дороже всего для Мереж­ков­ского во Хри­сте. Писа­тель всё о широте идеи печётся и мол­вит, а сам обу­жи­вает бытие до зем­ного плот­ского. Конечно, у него не пошлая соци­аль­ная идея ком­му­низма, у него всё же есть поня­тие «пре­об­ра­жён­ной плоти», но он его, кажется, только изредка при­по­ми­нает, а глав­ное: пре­одо­леть бы смерть. Пре­об­ра­же­ние для Мереж­ков­ского — пре­одо­ле­ва­ние смерти. Всё это и верно, только Мереж­ков­ский лишь часть истины ухва­ты­вает, для одного рас­судка доступ­ную; то же, что вере откры­ва­ется, он как будто знать не стре­мится. Довольно и малого.

Сама мысль об осво­бож­де­нии от смерти, совер­ша­е­мом во Хри­сте, если рас­смат­ри­вать её в отдель­но­сти от всей системы воз­зре­ний писа­теля, — верна. Но, вклю­чён­ная в неистин­ную систему, она и сама ста­но­вится непра­вед­ной, ибо пре­вра­ща­ется в конеч­ную цель, тогда как в дей­стви­тель­но­сти она есть лишь одно из про­ме­жу­точ­ных зве­ньев иной, более слож­ной системы.

Система идей Мереж­ков­ского пре­бы­вает в дво­е­нии и нераз­ли­че­нии добра и зла, едва ли не намеренном.

«Пётр “сатана”, Иуда “дья­вол”, — здесь, в Кеса­рии, — не близ­нецы ли двой­ники нераз­ли­чи­мые, как сатана от дья­вола? …Да и все осталь­ные уче­ники, может быть, не лучше и не хуже этих двух: две­на­дцать Пет­ров — две­на­дцать Иуд» (1,407).

Он нарочно не хочет ничего раз­ли­чать — иначе при­шлось бы при­знать, что Астарта и Бого­ро­дица всё-таки не одно и то же. И тогда — раз­ру­шится вся мифо­ло­гия, кото­рая так мила ему, потому что только в ней имеет смысл Все­лен­ская Цер­ковь, беру­щая начало в Атлан­тиде допо­топ­ной, с её пра-рели­гией, с вечно обнов­ля­ю­щейся мисте­рией-мифом о стра­да­ю­щем Боге.

Однако и это «хри­сти­ан­ство» должно быть пре­одо­лено, отвер­жено, раз­ру­шено — так тре­бует миф. От хри­сти­ан­ства нужно осво­бо­диться — и это осво­бож­де­ние может дать только Хри­стос, но не извест­ный Церкви, не Тот, Кто «обу­жен» цер­ков­ным уче­нием, но Неиз­вест­ный, но рево­лю­ци­о­нер-раз­ру­ши­тель, и посред­ством того — Освободитель.

«Очень оши­ба­ются хри­сти­ане, думая, что в Очи­ще­нии огнен­ном — Раз­ру­ше­нии храма — дело идёт только о храме Иеру­са­лим­ском; нет, о всех вообще руко­твор­ных, в том числе и о хри­сти­ан­ских хра­мах — церк­вах. И это очень страшно для хри­стиан — “мятежно”, “воз­му­ти­тельно”, “рево­лю­ци­онно”.

Чтобы раз­ру­шить ста­рое и новое создать, нужен “пере­во­рот”, “рево­лю­ция”. — “Если не обра­ти­тесь, не пере­вер­не­тесь, не опро­ки­не­тесь, — не вой­дете в цар­ство Небес­ное” (Мф. 18:3). Это мы уже слы­шали на горе Бла­женств; это надо пом­нить и здесь, на горе Стра­стей, чтобы понять, что про­изо­шло в Очи­ще­нии храма. Для этого “пере­во­рота” — “пере­вёр­ты­ва­ния”, “опро­ки­ды­ва­ния” — един­ствен­ного пути в цар­ство Божие, — страшно не под­хо­дит наше, слиш­ком чело­ве­че­ское, “демо­ни­че­ское”, хотя бы в древ­нем смысле “полу­бо­же­ское”, слово “рево­лю­ция”. Но у нас дру­гого слова нет и, кажется, долго ещё не будет. В том-то и беда наша, что лишь в этом тём­ном и почти все­гда обрат­ном, опро­ки­ды­ва­ю­щем, но не все­гда иска­жа­ю­щем, ино­гда и страшно точно отра­жа­ю­щем, демо­ни­че­ском зер­кале — Рево­лю­ции — мы можем уви­деть самые нуж­ные нам, близ­кие, брат­ские, чело­ве­че­ские и неиз­вест­ные черты в лице Хри­ста Неиз­вест­ного — Осво­бо­ди­теля.

<…>

Всех, доныне един­ственно воз­мож­ных во все­мир­ной исто­рии, чело­ве­че­ских — “демо­ни­че­ских” рево­лю­ций конец, — начало послед­ней свер­хи­сто­ри­че­ской Рево­лю­ции Боже­ствен­ной, — вот что такое Очи­ще­ние — Раз­ру­ше­ние храма» (1,446–448).

Цель же этой Рево­лю­ции, глав­ное дело Хри­ста Осво­бо­ди­теля — “цар­ство Божие на земле, как на небе” (1,461).

Всё к тому же.

Заме­тим, без ком­мен­та­рия, поскольку он и не нужен (так всё оче­видно), что ссы­ла­ясь на слова Хри­ста, обос­но­вы­вая ими идею Боже­ствен­ной Рево­лю­ции, Мереж­ков­ский иска­жает их. Под­лин­ные же слова: «Истинно говорю вам, если не обра­ти­тесь и не будете как дети, не вой­дёте в Цар­ство Небес­ное; итак, кто ума­лится, как это дитя, тот и больше в Цар­стве Небес­ном» (Мф. 18:3–4). Мереж­ков­ский поис­тине «пере­вер­нул» и «опро­ки­нул» смысл слов Спасителя.

Лучше бы заду­маться над про­дол­же­нием тех слов: «А кто соблаз­нит одного из малых сих, веру­ю­щих в Меня, тому лучше было бы, если бы пове­сили ему мель­нич­ный жер­нов на шею и пото­пили его во глу­бине мор­ской. Горе миру от соблаз­нов, ибо надобно придти соблаз­нам; но горе тому чело­веку, через кото­рого соблазн при­хо­дит» (Мф. 18:6–7).

Какие бы ого­ворки ни делал Мереж­ков­ский, какие бы разъ­яс­не­ния ни давал, он под­во­дит к тому же резуль­тату, но с неожи­дан­ной сто­роны, что и его современники-революционеры.

И вовсе не пара­док­сально поэтому утвер­жде­ние Мереж­ков­ского: «Рус­ские ком­му­ни­сты, малень­кие дья­волы, “анти­хри­сты”, слу­жат сей­час Хри­сту, как давно никто не слу­жил» (1,78).

Мереж­ков­ский был бы прав в этом своём утвер­жде­нии, когда бы он мыс­лил на уровне Про­мысла, ибо всё, про­мыс­ли­тельно попу­щен­ное Божией волею, спо­спе­ше­ствует еди­ному на потребу, даже вопреки воле совер­ша­ю­щих непра­вед­ные дея­ния. Но Мереж­ков­ский мыс­лит в кате­го­риях рево­лю­ци­он­ного «опро­ки­ды­ва­ния» хри­сти­ан­ства: он видит в раз­ру­ше­нии хра­мов рас­чистку места для гря­ду­щей Все­лен­ской Церкви Тре­тьего Завета. И оттого его утвер­жде­ние обо­ра­чи­ва­ется дья­воль­ской ложью. Ему и чисто пси­хо­ло­ги­че­ски потребно оправ­даться: он же так пре­воз­но­сил рево­лю­цию прежде, он же мнил, будто ощу­щает в ней дыха­ние Бога. И вот когда она обна­ру­жила зве­ри­ный оскал — ему ничего не оста­ётся, как только уве­рять: все эти зло­де­я­ния идут во благо буду­щему Царству.

Гря­ду­щий акт окон­ча­тель­ного раз­ру­ше­ния хри­сти­ан­ства Мереж­ков­ский при­рав­ни­вает к пер­вому гло­баль­ному ката­клизму, все­мир­ному потопу, отверг­нув­шему Атлан­тиду во имя при­ше­ствия Хри­стова. Теперь — новое осво­бож­де­ние: «Но конец пер­вого чело­ве­че­ства, Потоп, ещё не был кон­цом зем­ного мира-кос­моса; может быть, не будет им и конец вто­рого чело­ве­че­ства, нашего; так же, как после пер­вого было вто­рое, будет, может быть, и после вто­рого — тре­тье: “тыся­че­лет­нее цар­ство свя­тых на земле”» (1,477). Тут у Мереж­ков­ского хили­азм едва ли не в чистом виде.

Никак не хочет писа­тель отка­заться от соблаз­ни­тель­ного виде­ния рево­лю­ции — как Хри­стова дела.

«И в грозно полы­ха­ю­щем над нами зареве соци­аль­ного пожара пре­лом­ля­ется в крас­ный свет демо­ни­че­ской рево­лю­ции всё ещё, может быть, белый свет Рево­лю­ции Боже­ствен­ной» (1,482–483).

И это потому, по Мереж­ков­скому, что слова Хри­ста лучше всего пости­га­ются не цер­ков­ным созна­нием, а социализированным:

«Где это могли бы понять люди лучше всего? В церк­вах? Нет, в рево­лю­ци­он­ных под­по­льях, на катор­гах, в тюрь­мах, в боль­ни­цах, в пуб­лич­ных домах, — всюду, где чело­век раз­дав­лен наи­боль­шим соци­аль­ным гнё­том» (1,483).

Помут­не­ние? Нет, «про­све­ще­ние» — со сво­ими дав­ними соблазнами.

Всё это пишется уже долго спу­стя после октябрь­ских и после­ду­ю­щих кро­ва­вых потря­се­ний. И ста­но­вятся более понят­ными все помра­че­ния «сереб­ря­ных» рус­ских слеп­цов. И не удив­ляет уже Блок со сво­ими «две­на­дца­тью» бан­ди­тами во главе со Хри­стом, если Мереж­ков­ский в своём «еван­ге­лии» дер­жится за тот же образ: «Всё идут, да идут, и будут идти до пре­де­лов земли, до конца вре­мён, две­на­дцать нищих бро­дяг, а впе­реди — самый нищий, Три­на­дца­тый» (1,391). И не удив­ляет Л. Андреев, Иуду воз­нес­ший, когда читаем у Мереж­ков­ского: «Может быть, Иуда Гали­ле­я­нин — лож­ный Мес­сия тех дней — похож на Иуду Иска­ри­ота: оба “зелоты-рев­ни­тели”, про­тив рим­ской вла­сти бун­тов­щики — “рево­лю­ци­о­неры” по-нашему. Глав­ная черта обоих — нетер­пе­ли­вое, со дня на день, с часу на час, ожи­да­ние цар­ства Божия. “Скоро, ещё во дни жизни нашей, да при­и­дет Мес­сия (Пома­зан­ник, Царь) и да осво­бо­дит народ свой”, — в этой свя­тей­шей молитве Изра­иля глав­ное слово для обоих Иуд — “скоро”. Всё равно, побе­дить или погиб­нуть, только бы ско­рей, — не зав­тра, а сего­дня — сей­час. Если так, то понятно, почему Иуда при­шёл к Иисусу в те дни, когда думали все, что цар­ство Божие насту­пит “сей­час” (Лк. 19:11), и ото­шёл от Него, когда понял, что не сей­час, — надолго отсро­чено» (1,492).

Тут на волос и сам Мереж­ков­ский бли­зок Иуде. И видно: для него разу­ве­риться в Цар­стве Божием, глядя на рево­лю­цию боль­ше­виц­кую, зна­чило бы упо­до­биться Иуде в пре­да­тель­стве Хри­ста. Мереж­ков­ский Иуду как будто готов и оправ­дать, ибо Иуда пре­даёт «извест­ного» ему Хри­ста. Для Мереж­ков­ского же в при­зна­нии рево­лю­ции делом сата­нин­ским заклю­ча­лось бы более страш­ное пре­да­тель­ство — «Неиз­вест­ного». Вот через что не может он пере­сту­пить. Тут не баналь­ная слепота.

Не здесь ли раз­об­ла­чает себя невольно и глав­ный соблазн «сереб­ря­ного века»?

Не явная ли пре­лесть в сло­вес­ных закли­на­ниях Мережковского:

«…Евха­ри­стия Луки — рево­лю­ци­онно-эсха­то­ло­ги­че­ски-соци­аль­ная. Вот что так страшно забыто, поте­ряно в нашей Евха­ри­стии церковной.

Только тогда, когда Сам Гос­подь собе­рёт, по чуд­ному слову в евха­ри­стий­ной молитве Апо­сто­лов, все церкви, рас­се­ян­ные, “как хлеб по горам” (каж­дый веру­ю­щий — колос хлеба), в еди­ную Цер­ковь Все­лен­скую — Цар­ство Своё, только тогда совер­шится эта “соци­ально-рево­лю­ци­онно-эсха­то­ло­ги­че­ская” Евха­ри­стия, уже не Вто­рого Завета, а Тре­тьего, — не только Сына, но Отца, Сына и Духа, — неиз­вест­ная Евха­ри­стия Иисуса Неизвестного. <…>

Вот что зна­чит Евха­ри­стия — Любовь — Сво­бода; вот что зна­чит неиз­вест­ное имя Хри­ста Неиз­вест­ного: Осво­бо­ди­тель» (1,508,511).

Он закли­нает своё желан­ное «Цар­ство», вкла­ды­вая в уста Неиз­вест­ному то, что так хочется услы­шать: «Ныне — сего­дня — сей­час цар­ство Мое еще не от мира сего; но уже идет в мир; будет и здесь, на земле, как на небе» (1,561).

Вновь ска­жем: тут не плос­кост­ное соци­аль­ное вожде­ле­ние только, но мисти­че­ское, эсха­то­ло­ги­че­ское. Тут, конечно, не «науч­ный ком­му­низм» — но всё же: век­тор к нему.

Можно утвер­ждать это, поскольку Мереж­ков­ский не удер­жи­ва­ется на набран­ной высоте и всё тянется к зем­ному, к оче­ло­ве­чен­ному, к понятному.

Сакраль­ное не допус­кает при­зем­лён­ных тол­ко­ва­ний. Так, ника­кой пси­хо­ло­гизм не при­ло­жим к разу­ме­нию еван­гель­ских собы­тий, Мереж­ков­ский же к тому тяго­теет. Вот малень­кий при­мер: пси­хо­ло­ги­че­ское разъ­яс­не­ние состо­я­ния апо­стола Петра во дворе первосвященника:

«Думает о том, что дела­ется наверху, и слу­шает, что гово­рится внизу. Всё — о Нём: “кол­дун”, “зло­дей”, “обман­щик”, “сума­сшед­ший”, “бес­но­ва­тый” и ещё такое, что хочется Петру, выхва­тив меч из ножен (давеча забыл-таки бро­сить его или не забыл, поду­мал, что при­го­дится), начать рубить; хочется, но не может. Страшно? Нет, пой­ман­ному и свя­зан­ному волку не страшно с людьми, а тошно: так и Петру с Гана­но­вой челя­дью. Взгля­нет испод­ло­бья, вол­ком, и тот­час опу­стит глаза. Тошно, гнусно, а если и страшно, то не за себя, а за Него и за всё, — что всему конец» (1,542).

Такое недо­пу­стимо.

Есть черта, завеса, куда загля­ды­вать — грех. Грех вообще искать «Неиз­вест­ного»: это неиз­бежно обер­нётся хулою на Духа. И несо­мнен­ная хула — при­мыс­ли­вать Богу то, что по-чело­ве­че­ски хочется услы­шать от Него.

Ибо: что должно ска­зать — сказано.

И то, что ска­зано, даётся не над­мен­ному разуму, но сми­рен­ной вере — Божией Благодатью.

Свои идеи Мереж­ков­ский повто­рял, не раз­ви­вая их, но лишь рас­ши­ряя при­ме­рами и наблю­де­ни­ями, в худо­же­ствен­ных трак­та­тах о свя­тых, насле­до­вав­ших Иисусу Неиз­вест­ному, о мисти­ках раз­ного рода, о дея­те­лях исто­рии и куль­туры. Пере­би­рать всё им напи­сан­ное, про­се­и­вать, отде­ляя здра­вые суж­де­ния от пле­вел, — нет надоб­но­сти: нового ничего почти не най­дём, а отвер­гать в кото­рый раз мно­га­жды повто­рён­ные заблуж­де­ния — зачем?

Поэтому ука­жем лишь на неко­то­рые, наи­бо­лее любо­пыт­ные изво­роты мысли писателя.

Прежде всего: в эми­грант­ский период Мереж­ков­ский, кажется, вовсе пре­дал пре­зре­нию Пра­во­сла­вие: рас­суж­дая о Церкви, о свя­тых её, он всё о като­ли­че­стве тол­кует, Пра­во­слав­ная же Цер­ковь оста­ётся вне поля вни­ма­ния как нечто вто­рознач­ное и недо­раз­ви­тое. К этому ведь тяго­те­ние было ещё и в преж­ние вре­мена у мно­гих. Теперь же, в Европе, и того легче: за Цер­ковь при­зна­вать лишь то, что посто­янно на виду. Конечно, при жела­нии можно было раз­гля­деть и пра­во­слав­ных рус­ских — но не у всех такое жела­ние было. Вот Вяч.Иванов — и вовсе в като­ли­че­ство с радост­ным вос­тор­гом пере­шёл, разъ­яс­нив своё состо­я­ние в сам момент «при­со­еди­не­ния», в момент совер­ше­ния соот­вет­ству­ю­щего обряда:

«Про­из­нося <…> Сим­вол Веры, за кото­рым сле­до­вала фор­мула при­со­еди­не­ния, я впер­вые почув­ство­вал себя пра­во­слав­ным в под­лин­ном смысле этого слова, обла­да­те­лем свя­щен­ного клада, кото­рый был моим со дня моего кре­ще­ния, но обла­да­ние кото­рым до тех пор, в тече­ние уже мно­гих лет, омра­ча­лось нали­чием чув­ства какой-то неудо­вле­тво­рён­но­сти, ста­но­вя­щейся всё мучи­тель­ней и мучи­тель­ней от созна­ния, что я лишён дру­гой поло­вины живого того клада свя­то­сти и бла­го­дати, что я дышу напо­до­бие чахо­точ­ных одним только лёг­ким. Я испы­ты­вал вели­кую радость покоя и сво­боды дей­ствий, не ведо­мую ранее той поры, сча­стье обще­ния с бес­чис­лен­ными свя­тыми, от помощи и молитвы кото­рых я долго про­ти­во­вольно отка­зы­вался, созна­ние, что выпол­нил свой лич­ный долг, и в своём лице долг моего народа, уве­рен­ность, что посту­пил согласно его воле, кото­рую я тогда ясно уви­дел созрев­шей для Еди­не­ния, что остался верен его послед­нему завету: тре­бо­ва­нию забыть его и при­не­сти в жертву все­лен­скому делу Собор­но­сти. И — уди­ви­тельно — я мгно­венно почув­ство­вал его, в духе воз­вра­щён­ным мне рукою Хри­ста: вчера я при­сут­ство­вал на его похо­ро­нах, сего­дня я вновь был соеди­нён с ним, вос­крес­шим и оправ­дан­ным…»2.

Перейдя в като­ли­че­ство, впер­вые почув­ство­вал себя под­линно пра­во­слав­ным… Тем испол­нил завет народа и вос­кре­сил и оправ­дал его… Если даже столь немел­кий, душевно утон­чён­ный чело­век спо­до­бился наго­во­рить столько несу­раз­но­стей — то это уже не его вина, а общая беда «сереб­ря­ных» людей. Да дело даже и не в «при­со­еди­не­нии»: они по духу мно­гие давно не были пра­во­слав­ными и всё тешили себя грё­зами о Еди­не­нии. Но: почему бы не достиг­нуть Еди­не­ния — пере­хо­дом като­ли­ков в Пра­во­сла­вие? И в ум им того придти не могло.

Мереж­ков­ский же и в непра­во­сла­вии своём дво­ился: нередко мыс­лил почти как про­те­стант. Вот его рас­суж­де­ние о свя­то­сти: «…может быть, и Павел уди­вился бы, если бы узнал, чем он свят для нас. “Что ты Меня назы­ва­ешь бла­гим (свя­тым)? Никто не благ (свят), кроме одного Бога”, — может быть, отве­тил бы нам и Павел, как Иисус. “Бра­тия”, члены Тела Хри­стова — Церкви, святы для Павла все равно, хотя и по-раз­ному, потому что быть в Церкви, в Теле Хри­сто­вом, и зна­чит для него быть “свя­тым”. Очень бы он уди­вился, если бы узнал, что это для нас уже не так; что “Цер­ковь” может зна­чить: свя­тые не в Церкви и в мире, а только в Церкви; один-два спас­шихся на тьму поги­ба­ю­щих; звёзды во тьме, не внеш­ней, — мира, а внут­рен­ней, — самой же Церкви; точки живые в мёрт­вом теле не мира, а самой же Церкви, — страшно ска­зать, — Самого Хри­ста. Очень бы уди­вился Павел, а может быть, и ужас­нулся, если бы узнал, что могут быть такие “свя­тые”, что будет и он таким» (2,5). Вряд ли какой като­лик подоб­ное примет.

В раз­мыш­ле­ниях об апо­столе Павле Мереж­ков­ский про­дол­жил то, что было в «Иисусе Неиз­вест­ном»: бел­ле­три­за­цию ново­за­вет­ных собы­тий. Например:

«Идучи на суд, или казнь, Пётр и Павел обме­ня­лись, может быть, взгля­дами, и Пётр про­чёл в гла­зах “брата сво­его воз­люб­лен­ного”, Павла: “Про­сти!” — и Павел — в гла­зах Петра: “Про­сти и ты меня!” И вдруг поняли оба, что после Иисуса никто нико­гда не любил так, как они друг друга» (2,61).

И про­дол­жил свои тол­ко­ва­ния, опро­вер­гая обще­при­знан­ное: «Кем бы ни был “Иоанн” Апо­ка­лип­сиса, он, в про­ти­во­по­лож­ность “еван­ге­ли­сту Иоанну”, — злей­ший враг Павла, кото­рый явля­ется здесь под видом “лже­про­рока Вала­ама (2,14) и “лжеа­по­стола” (2,9;3,9)» (2,63).

В таком про­из­воль­ном тол­ко­ва­нии явная демон­стра­ция про­те­стант­ского мен­та­ли­тета вдруг про­яви­лась. Вдруг? А ему и некуда было дви­гаться, кроме как к про­те­стан­тизму: Пра­во­сла­вие и като­ли­цизм он давно отвер­гал за “тео­кра­тию” — а это именно зача­ток протестантизма.

Пере­ходя к раз­мыш­ле­ниям о бл.Августине, Мереж­ков­ский откро­венно начи­нает выска­зы­вать свои сим­па­тии к про­те­стан­тизму: «Только здесь, в откро­ве­нии Сво­боды, — Авгу­стин веч­ный, один из начи­на­те­лей того, для чего у нас всё ещё нет имени, потому что имена: “Про­те­стант­ство”, “Рефор­ма­ция”, — недо­ста­точны. Авгу­стин веч­ный — одна из вех на пути от Хри­ста Неиз­вест­ного, Осво­бо­ди­теля, — к ним» (2,106).

От бл. Авгу­стина Мереж­ков­ский прямо ука­зы­вает направ­ле­ние раз­ви­тия, устрем­лён­ного ко Все­лен­ской Церкви, — к Лютеру.

«И в лице Лютера будет отлу­чён Рим­скою Цер­ко­вью (о, конечно, невольно, неча­янно!) св. Августин.

Если бы он только знал, какой будет у него уче­ник — вылу­пив­шийся вдруг из яйца голу­би­ного, змей — монах Авгу­сти­нец, Лютер, то как бы он уди­вился, ужас­нулся: “Откуда это чудо­вище — unde hoc monstrum?” Мы теперь знаем, откуда: из дви­же­ния Духа в веках и наро­дах, от Иисуса, через Павла-Авгу­стина, к нам» (2,120).

Мереж­ков­ский прав, утвер­ждая гене­ти­че­скую зави­си­мость про­те­стан­тизма от неко­то­рых тене­ден­ций в като­ли­че­стве. Но для него такое даль­ней­шее вырож­де­ние хри­сти­ан­ства есть тор­же­ство Духа. И не забу­дем: на том же бла­гом для писа­теля пути — отвер­же­ние и Православия.

Все рас­суж­де­ния Мереж­ков­ского нельзя назвать бого­сло­вием, равно как и фило­со­фией — также невоз­можно: это эмо­ци­о­нально-эсте­ти­зи­ро­ван­ное пере­жи­ва­ние идей, порою очень глу­бо­кое, но не чистое.

От бл. Авгу­стина Мереж­ков­ский пере­шёл к своей дав­ней при­вя­зан­но­сти, не сразу обна­ру­жен­ной, но несо­мнен­ной, — к тому, от кого он заим­ство­вал непо­сред­ственно свою идею Церкви Тре­тьего Завета, — к Иоахиму Флор­скому. Иоахим и его после­до­ва­тель Фран­циск Ассиз­ский для Мереж­ков­ского — чистые при­вер­женцы идеи Цар­ства Божия на земле, рели­ги­оз­ного вари­анта ком­му­ни­сти­че­ской уто­пии. Мереж­ков­ский, впро­чем, сразу хочет отме­же­ваться от того ком­му­низма, кото­рый уже гос­под­ство­вал как идео­ло­гия в Рос­сии: «Сме­ши­вать два “ком­му­низма” — наш и XIII века — всё равно что сме­ши­вать невин­ную девушку с блуд­ни­цей, дет­скую улыбку св.Франциска — с дрях­лой усмеш­кой Ленина, утрен­нюю звезду — с тускло-све­тя­щейся гни­луш­кой» (2,132).

А затем начи­на­ются повторы всё тех же идей: «…начал спа­се­ние мира Отец; про­дол­жает Сын; кон­чит Дух. Это и ска­зал Иоахим, за семь веков до нас, и хотя поги­бал так же, как мы поги­баем, но уже видел то, чего мы ещё не видим, — един­ствен­ную для мира надежду спа­се­ния — Тре­тий Завет» (2,142). Тут же снова мечты о Цар­стве на земле, о Все­лен­ской Церкви, а где Все­лен­ская Цер­ковь — там не обой­тись без идеи, кото­рая в наше время зовётся эку­ме­ни­че­ской (всё по одному кругу вертится):

«За семь веков до нас понял Иоахим то, что, кажется, “послед­ние хри­сти­ане” наших дней начи­нают пони­мать или скоро нач­нут, — что хри­сти­ан­ство может быть спа­сено не одной из двух помест­ных Церк­вей, Восточ­ной или Запад­ной, и не одной из бес­чис­лен­ных церк­вей, в Про­те­стант­стве-Рефор­ма­ции, а только еди­ною Все­лен­скою Цер­ко­вью, потому что вся нис­хо­дя­щая за вто­рое тыся­че­ле­тие линия хри­сти­ан­ства есть не что иное, как мед­лен­ный про­вал в пустоты, зази­яв­шие после Раз­де­ле­ния Церк­вей» (2,147).

Такое суж­де­ние в системе воз­зре­ний Мереж­ков­ского логи­че­ски неиз­бежно. Впро­чем, не стоит повто­рять всё одно и одно.

В воз­зре­ниях и жиз­нен­ном пове­де­нии св.Франциска Мереж­ков­ский узре­вает две сто­роны: силу Фран­циска, опре­де­ля­ю­щую его стрем­ле­ние к Цар­ству на земле, и сла­бость, при­во­див­шую к отступ­ле­ниям от вер­ного пути к нему. С одной сто­роны, Фран­циск пре­воз­но­сится над всеми хри­сти­а­нами вообще: «За две тысячи лет хри­сти­ан­ства никто не дока­зал убе­ди­тель­нее, чем он, воз­мож­ность Еван­ге­лия» (2,152). По душе Мереж­ков­скому и почти откро­вен­ное отвер­же­ние Церкви в суж­де­ниях Фран­циска. «В этом смысле можно ска­зать, что Фран­циск — не хри­сти­а­нин, а уче­ник Хри­ста, ещё до хри­сти­ан­ства: между Хри­стом и Фран­цис­ком как бы вовсе нет вре­мени — исто­рии, нет хри­сти­ан­ства, нет Церкви» (2,152–153). Но с дру­гой сто­роны — во Фран­циске — дво­е­ние, несо­гла­сие между серд­цем и разу­мом. «…Серд­цем он уже хри­сти­а­нин Церкви Все­лен­ской, а разу­мом всё ещё только рим­ский като­лик; дух его уже все­ми­рен, а душа и тело всё ещё только запад­ные, рим­ские» (2,156). Это, разу­ме­ется, плохо. (Но ведь это именно отра­же­ние несто­ри­ан­ской двой­ствен­но­сти Иисуса Неиз­вест­ного, кото­рую испо­ве­до­вал Мережковский.)

Под конец Мереж­ков­ский дого­ва­ри­ва­ется до своей излюб­лен­ной идеи: запи­сы­вает обоих пра­вед­ни­ков в рево­лю­ци­о­неры (в соб­ствен­ном пони­ма­нии): «Это уже не “Пре­об­ра­зо­ва­ние” — “Рефор­ма­ция”, а “Пере­во­рот” — “Рево­лю­ция”. Иоахим начал её; про­дол­жал, сам того не зная и не желая, Фран­циск» (2,224).

Писа­тель, кажется, и в Жанне д’Арк видит то же, и глав­ное для себя: «Если Дух есть Мать, то путь вто­рого чело­ве­че­ства, нашего, обра­тен пути пер­вого: уже не от Матери к Сыну, а от Сына к Матери — Духу. Вся рели­гия Жанны — рели­гия Духа — Матери» (2,262).

Но довольно. Сколько же можно об одном и том же?

……………………………………………………………

В том, что свер­ши­лось, — ничто не понято, не осмыс­лено. Дальше — тишина.


1 Пра­вила Пра­во­слав­ной Церкви с тол­ко­ва­нием Нико­дима, епи­скопа Дал­ма­тин­ско-Ист­рин­ского. Тро­ице-Сер­ги­ева Лавра, 1996. С. 490.

2 Цит. по: Ива­нова Лидия. Вос­по­ми­на­ния: книга об отце. М., 1992. С. 197–198.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

1 Комментарий

  • Вален­тин, 06.09.2020

    Без Дуна­ева рус­ская лите­ра­тура не может быть понята.

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки