Православие и русская литература. Том III. Часть 4 — Дунаев М.М.

Православие и русская литература. Том III. Часть 4 — Дунаев М.М.

(1 голос5.0 из 5)

Том I. Часть 1 * Том I. Часть 2 * Том II * Том IV * Том V * Том VI

Глава 11. Лев Николаевич Толстой (1828—1910)

В начале марта 1855 года, в самый раз­гар Крым­ской кам­па­нии, моло­дой офи­цер и начи­на­ю­щий писа­тель граф Лев Нико­ла­е­вич Тол­стой между днев­ни­ко­выми запи­сями о досад­ных кар­точ­ных про­иг­ры­шах поме­щает неожи­дан­ное рас­суж­де­ние: «Нынче я при­ча­щался. Вчера раз­го­вор о боже­ствен­ном и вере навёл меня на вели­кую и гро­мад­ную мысль, осу­ществ­ле­нию кото­рой я чув­ствую себя спо­соб­ным посвя­тить жизнь. Мысль эта — осно­ва­ние новой рели­гии, соот­вет­ству­ю­щей раз­ви­тию чело­ве­че­ства, рели­гии Хри­ста, но очи­щен­ной от веры и таин­ствен­но­сти, рели­гии прак­ти­че­ской, не обе­ща­ю­щей буду­щее бла­жен­ство, но даю­щей бла­жен­ство на земле. При­ве­сти эту мысль в испол­не­ние я пони­маю, что могут только поко­ле­ния, созна­тельно рабо­та­ю­щие к этой цели. Одно поко­ле­ние будет заве­щать мысль эту сле­ду­ю­щему, и когда-нибудь фана­тизм или разум при­ве­дут её в испол­не­ние. Дей­ство­вать созна­тельно к соеди­не­нию людей с рели­гией, вот осно­ва­ние мысли, кото­рая, наде­юсь, увле­чёт меня» (19,150)1.

Несколь­кими стро­ками ранее он же запи­сал о своей работе над воен­ною рефор­мою. Широта натуры, инте­ре­сов, стрем­ле­ний, амби­ций этого чело­века — не может не пора­зить. Одна пре­тен­зия ука­зать спо­соб пере­фор­ми­ро­ва­ния армии гро­мад­ной дер­жавы, да ещё в смут­но­сти воен­ных дей­ствий, достойна изум­ле­ния. Но и она мерк­нет перед мыс­лью о созда­нии новой религии.

Мысли об обнов­ле­нии хри­сти­ан­ства явля­лись в исто­рии не одному Тол­стому — и с тече­нием вре­мени они ста­но­вятся всё более навяз­чивы. При­чина про­ста: чело­веку начи­нает пред­став­ляться, будто с пере­ме­нами в жизни рели­ги­оз­ные истины есте­ственно уста­ре­вают, не поспе­вая за кон­крет­но­стью бытия, и оттого тре­буют посто­ян­ной кор­рек­ции в ходе исто­ри­че­ского дви­же­ния чело­ве­че­ства. Как бы упус­ка­ется из виду: дог­маты хри­сти­ан­ства обра­щены не к одному кон­крет­ному вре­мени, но ко всем вре­ме­нам: они пре­бы­вают в веч­но­сти, от веч­но­сти исхо­дят и от вре­мени не зави­сят. Сын Божий обра­щался ко всей пол­ноте Церкви, объ­еди­ня­ю­щей все исто­ри­че­ские эпохи, все кон­кретно-соци­аль­ные и поли­ти­че­ские формы бытия всех народов.

Воз­ра­же­ние уга­дать нетрудно: дей­стви­тельно, Бог спо­со­бен про­зреть все вре­мена и уста­но­вить для чело­ве­че­ства уни­вер­саль­ные законы, но чело­век, даже самый гени­аль­ный и духовно глу­бо­кий, всего пред­ви­деть не может и с тыся­че­ле­ти­ями совла­дать не в силах — а поэтому чело­ве­че­ские пред­уста­нов­ле­ния уста­ре­вают неиз­бежно и тре­буют обнов­ле­ния непре­мен­ного; след­ственно, все сомне­ния схо­дятся к еди­ной про­блеме: к вопросу о при­роде осно­ва­теля хри­сти­ан­ства: если Он чело­век и только чело­век — хри­сти­ан­ские истины должны пери­о­ди­че­ски пере­осмыс­ляться. Правда, при этом хри­сти­ан­ство и вообще как бы обес­це­ни­ва­ется — по слову Апо­стола: «А если Хри­стос не вос­крес, то вера ваша тщетна» (1Кор. 15:17), — однако для заяв­ля­ю­щих пре­тен­зию на осно­ва­ние новой рели­гии то никак не пре­пят­ствие, но даже допол­ни­тель­ное побуж­де­ние к твор­че­скому дела­нию на избран­ном поприще.

Тол­стой при­шёл к отри­ца­нию Боже­ствен­ной при­роды Спа­си­теля, и пре­пят­ствия на пути дви­же­ния к обо­зна­чен­ной цели — к созда­нию обнов­лён­ного хри­сти­ан­ства — тем были опро­ки­нуты без­условно. За три года до смерти он ска­зал не сомне­ва­ясь: «Прежде я не решался поправ­лять Хри­ста, Кон­фу­ция, Будду, а теперь думаю: да я обя­зан их исправ­лять, потому что они жили 3–5 тысяч лет тому назад»1.

Именно поэтому Тол­стой изна­чально отвер­гает веру и тайну как основы своей новой рели­гии, именно поэтому он низ­во­дит упо­ва­ние на гря­ду­щее бла­жен­ство с неба на землю и поэтому хочет сде­лать всё созна­тельно прак­ти­че­ским, разум­ным, ибо воз­не­се­ние всего на уро­вень веры, уро­вень соби­ра­ния сокро­вищ на небе, уро­вень идеи бес­смер­тия (умал­чи­вая о бес­смер­тии, он, по сути, отвер­гает его) — «обнов­лён­ному хри­сти­ан­ству» про­ти­во­по­ка­зано. Сыну Божию в этой рели­гии места нет, Хри­стос дол­жен мыс­литься в ней только как человек.

В изна­чаль­ном раз­мыш­ле­нии Тол­стого, как в зерне, зало­жено всё основ­ное содер­жа­ние его рели­гии, с хри­сти­ан­ством ничего общего не име­ю­щей, — да то и не рели­гия вовсе, если оце­ни­вать строго и трезво. Это зерно до поры зрело в его душе, пока не дало ростки на рубеже 70–80‑х годов, в пору духов­ного кри­зиса, настиг­шего писателя.

Правда, неболь­шие про­рас­та­ния из этого зерна заметны, если при­стально высмат­ри­вать, во всём, что писал Тол­стой, с самых ран­них сочи­не­ний. Он сам при­знал в одном из писем (в 1892 году): «Те же идеи, кото­рые яснее выра­жены в моих послед­них про­из­ве­де­ниях, нахо­дятся в заро­дыше в более ран­них» (18,100). Конечно, если бы не зна­ние позд­него его твор­че­ства, то вряд ли можно было вызнать начатки тол­стов­ства в этих «более ран­них» про­из­ве­де­ниях, однако ныне они несомненны.

Должно при­знать, что ничего поис­тине нового в тол­стов­стве нет: о зем­ном бла­жен­стве, о зем­ном Цар­ствии, на раци­о­наль­ной основе сози­да­е­мом, — сколь­кие меч­тали и судили и прежде и позд­нее. Но Тол­стой всё же сумел при­дать свое­об­раз­ную форму этим мечтам.

В исто­рию миро­вой куль­туры Лев Тол­стой вошёл прежде всего как один из гени­аль­ней­ших худож­ни­ков-твор­цов. Но, быть может, ещё боль­шее зна­че­ние имеет — для все­об­щей исто­рии чело­ве­че­ства — его опыт веро-твор­че­ства, урок, тре­бу­ю­щий осмыс­ле­ния слиш­ком пристального.

Вни­кая в худо­же­ствен­ный строй мысли чело­века, мы не судим его, не пре­воз­но­сим и не отвер­гаем. Мы лишь трезво сознаём — должны созна­вать — послед­ствия для себя при вступ­ле­нии на тот путь, на кото­рый увле­кает нас этот чело­век. Речь идёт не о миро­воз­зрен­че­ских или эсте­ти­че­ских оцен­ках — но о нашей судьбе в вечности.


1 Тол­стой Л.Н., Собр. соч. в 20-ти томах. М., 1960–1965. Здесь и далее ссылки на про­из­ве­де­ния Тол­стого даются непо­сред­ственно в тек­сте по этому изда­нию с ука­за­нием тома и стра­ницы в круг­лых скобках.

1 Гусев Н.Н. Два года с Л.Н.Толстым. М., 1912. С. 34.

1.

По соб­ствен­ному при­зна­нию Тол­стого, он в пят­на­дцать лет носил на шее меда­льон с порт­ре­том Руссо — вме­сто кре­ста. И: бого­тво­рил женев­ского мыслителя.

Эта осо­бая при­вер­жен­ность Тол­стого к Руссо не была лишь эпи­зо­дом на пере­ходе от отро­че­ства к юно­сти: долго спу­стя, уже в начале XX века, писа­тель при­зна­вался (в раз­го­воре с Полем Буайе), что мно­гое у Руссо так близко ему, будто он сам то напи­сал2. И подоб­ных при­зна­ний немало встре­ча­ется и в пись­мах Тол­стого, и в био­гра­фи­че­ских мате­ри­а­лах о нём. Доста­точно ука­зать на соб­ствен­ное сви­де­тель­ство тол­стов­ское (в письме Бер­нарду Бувье от 7 марта 1905 г.): «Руссо был моим учи­те­лем с 15-лет­него воз­раста. Руссо и Еван­ге­лие — два самые силь­ные и бла­го­твор­ные вли­я­ния на мою жизнь. Руссо не ста­реет. Совсем недавно мне при­шлось пере­чи­тать неко­то­рые из его про­из­ве­де­ний, и я испы­тал то же чув­ство подъ­ёма духа и вос­хи­ще­ния, кото­рые я испы­ты­вал, читая его в ран­ней моло­до­сти» (18,362). Тол­стой и в иных утвер­жде­ниях своих при­рав­ни­вал Руссо к Еван­ге­лию — по ока­зан­ному на себя влиянию.

Стр. 1 из 248 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки