Православие и русская литература. Том II. Часть 3 — Дунаев М.М.

Православие и русская литература. Том II. Часть 3 — Дунаев М.М.

(7 голосов3.9 из 5)

Том I. Часть 1 * Том I. Часть 2 * Том III * Том IV * Том V * Том VI

Глава 8. Иван Сергеевич Тургенев (1818 — 1883)

Я пред­по­чи­таю (Богу. — МД.) Про­ме­тея я пред­по­чи­таю сатану, обра­зец бун­таря и инди­ви­ду­а­ли­ста. Пусть я всего лишь атом, но все-таки я сам себе гос­по­дин, я хочу истины, а не спа­се­ния, я жду его от соб­ствен­ного ума, а не от Бла­го­дати»1.

Сколько гор­дын­ного помра­че­ния ума, само­воз­ве­ли­че­ния и отвер­же­ния того, что только и может стать истин­ною опо­рою чело­веку в его под­лин­ном, а не мни­мом вели­чии, сколько баналь­но­сти, соеди­нен­ной с пре­тен­зией на неза­ви­си­мость соб­ствен­ного мне­ния, — отра­зи­лось в этих «фио­ри­ту­рах» (как он сам их назвал), извле­чён­ных из письма моло­дого Ивана Тур­ге­нева к Полине Виардо от 19 декабря 1847 года.

… Моло­дого? Как счи­тать… Да, он только вхо­дил в лите­ра­туру, ещё не создал к тому вре­мени ничего зна­чи­тель­ного. Но как-никак ему уже два­дцать девять — в сере­дине XIX века такой воз­раст вос­при­ни­мался доста­точно зре­лым (в сорок пять он сам счи­тал себя уже ста­ри­ком). А всё же какою-то незре­ло­стью пора­жают его рас­суж­де­ния. Вер­нее: не то что незре­ло­стью, но отча­сти неса­мо­сто­я­тель­но­стью, сле­до­ва­нием заим­ство­ван­ным на сто­роне образ­цам, хоть и выгля­дит всё пло­дом соб­ствен­ных уси­лий рассудка.

Пред­по­чте­ние сатаны? Тут, несо­мненно, не пря­мой сата­низм, но ско­рее эсте­ти­че­ский и отча­сти пси­хо­ло­ги­че­ский вызов… — никому в част­но­сти, миру вообще. Тут нездо­ро­вый задор не совсем лов­кого само­утвер­жде­ния, жела­ния воз­вы­сить чело­ве­че­скую самость над неким над­лич­ност­ным нача­лом, смутно ассо­ци­и­ру­ю­щимся у гор­деца с поня­тием Бога. Зауряд­ный гума­низм, ещё один отго­ло­сок внед­рён­ного в гене­ти­че­ское при­по­ми­на­ние пер­во­род­ного греха.

Про­ти­во­по­став­ле­ние Богу Про­ме­тея, оли­це­тво­рив­шего издавна бого­бор­че­ский идеал, не более чем изби­тый сте­рео­тип роман­ти­че­ского бун­тар­ства, каким запад­ная мысль (сама поза­им­ство­вав­шая его у антич­но­сти) зара­зила мно­гие рус­ские умы еще на заре XIX сто­ле­тия. Отож­деств­ле­нием же Про­ме­тея и сатаны Тур­ге­нев не только про­яс­нил смысл антич­ного образа, слиш­ком воз­не­сён­ного в иных умах, но и обо­зна­чил недву­смыс­ленно то состо­я­ние своей души, пре­одо­леть кото­рое он будет стре­миться всю свою жизнь и борьба с кото­рым ста­нет под­лин­ным, хоть и пота­ён­ным сюже­том его лите­ра­тур­ного твор­че­ства. В той борьбе он обре­тёт пости­же­ние глу­бо­чай­ших истин, но пере­жи­вёт и тяж­кие пора­же­ния, узнает взлёты и паде­ния — и пода­рит каж­дому неле­ни­вому душою чита­телю дра­го­цен­ный опыт стрем­ле­ния от без­ве­рия к вере (неза­ви­симо от того, к какому итогу под­вёл писа­теля его соб­ствен­ный жиз­нен­ный путь).

В про­ци­ти­ро­ван­ном здесь письме к Полине Виардо Тур­ге­нев запе­чат­лел резуль­тат неко­то­рого началь­ного пери­ода сво­его внут­рен­него раз­ви­тия, резуль­тат, став­ший той осно­вою, на кото­рой он пытался утвер­дить в какой-то момент всё своё твор­че­ство. Само­сто­я­тель­ного же в его воз­зре­ниях было тогда, повто­римся, немного. Так, пре­воз­не­се­ние соб­ствен­ного разума над Бла­го­да­тью — весьма узна­ва­е­мая про­све­ти­тель­ская идея, отра­зив­шая дав­нее само­воз­ве­ли­че­ние чело­ве­ком с нею успели к тому вре­мени покви­таться и Пуш­кин, и Гоголь, и сла­вя­но­филы… «Чело­ве­че­ское Я, — писал годом спу­стя Тют­чев, и тем как бы отве­тил Тур­ге­неву, хотя вовсе и не имел того в виду, — желая зави­сеть только от самого себя, не при­зна­вая и не при­ни­мая дру­гого закона, кроме соб­ствен­ного изво­ле­ния, сло­вом, чело­ве­че­ское Я, заме­няя собою Бога, конечно, не состав­ляет ещё чего-либо нового среди людей, но тако­вым сде­ла­лось само­вла­стие чело­ве­че­ского Я, воз­ве­дён­ное в поли­ти­че­ское и обще­ствен­ное право и стре­мя­ще­еся, в силу этого права, овла­деть обще­ством. Вот это-то новое явле­ние и полу­чило в 1789 году назва­ние фран­цуз­ской рево­лю­ции»2.

Мы наме­ренно вновь вспо­ми­наем это уже цити­ро­ван­ное прежде изре­че­ние Тют­чева: оно помо­гает про­яс­нить внут­рен­нее неяв­ное вза­и­мо­от­но­ше­ние Тур­ге­нева с самою идеей рево­лю­ции, кото­рая в про­яв­лен­ном виде оттал­ки­вала, даже пугала его.

Пре­воз­не­се­ние чело­ве­че­ского рас­судка есть при­знак его само­по­мут­не­ния, кото­рое и про­из­во­дит раз­де­ле­ние истины и спа­се­ния, двух духов­ных поня­тий, нераз­дель­ных для вся­кого хри­сти­ан­ского созна­ния. Но Тур­ге­нев сам же созна­тельно отде­лил себя от хри­сти­ан­ства: при­зна­ва­ясь в одном из писем (в 1864 году): «… я не хри­сти­а­нин в Вашем смысле, да, пожа­луй, и ни в каком»3.

Но неужто душа (хри­сти­анка по при­роде) может сми­риться с без­бож­ным раци­о­на­лиз­мом? Судьба и лите­ра­тур­ное твор­че­ство Тур­ге­нева — отра­же­ние жесто­кой борьбы в глу­би­нах его лич­но­сти между двумя кате­го­ри­че­ски непри­ми­ри­мыми нача­лами. Каж­дый писа­тель, вольно или невольно, рас­кры­вает в созда­ниях своих то, что таится порою и от него самого в глу­бине его «внут­рен­него Я». Мно­гие не могли не созна­вать этого. «Писа­ние моё есть весь я», — гово­рил Лев Тол­стой. «Вся моя био­гра­фия заклю­чена в моих кни­гах»,— при­знался одна­жды и Тургенев.

Понять лич­ность писа­теля через его твор­че­ство — вот одна из наших основ­ных задач. Пер­вый помощ­ник в её реше­нии сам писа­тель. «Он жил, искал и в про­из­ве­де­ниях своих выска­зы­вал то, что он нашёл, — всё, что нашёл. Он не упо­треб­лял свой талант (уме­нье хорошо изоб­ра­жать) на то, чтобы скры­вать свою душу, как это делали и делают, а на то, чтобы всю её выво­ро­тить наружу. Ему нечего было бояться»4, — так писал о Тур­ге­неве Тол­стой, слиш­ком хорошо знав­ший его. Можно доба­вить лишь: скры­вай-не скры­вай, а всё одно: не ута­ить ничего худож­нику, когда исти­нен и силён его талант.

Тур­ге­нев же, как худож­ник под­лин­ный, созна­вал, что одним рас­суд­ком не про­жи­вёшь, опора нена­дёжна. «…Знайте, что без веры, без глу­бо­кой и силь­ной веры не стоит жить — гадко жить…»5 — писал он в мае 1853 года И. Ф. Миниц­кому. Слова, не могу­щие не вызвать сочув­ствия. Однако не стоит торо­питься со слиш­ком опре­де­лён­ными выво­дами: много раз гово­рил Тур­ге­нев о потреб­но­сти веры для чело­века, но нико­гда не рас­кры­вал в пол­ноте это поня­тие. Нужна вера — но во что вера? Не забу­дем, что горя­чею и искрен­ною верою обла­дал и Белин­ский, неда­ром же пре­бы­вав­ший в числе близ­ких дру­зей Тур­ге­нева. Вот только вера та не была христианской.

Можно верить и в «чело­ве­че­ское Я» — баналь­ная вера любого гуманиста.

«Пусть я всего лишь атом, но я сам себе гос­по­дин… я хочу не спа­се­ния… я пред­по­чи­таю сатану…»

«Начало гор­до­сти — уда­ле­ние чело­века от Гос­пода и отступ­ле­ние сердца его от Творца его, ибо начало греха — гор­дость, и обла­да­е­мый ею изры­гает мер­зость…» (Сир. 10:14–15).

Стр. 1 из 233 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки