Православие и русская литература. Том II. Часть 3 — Дунаев М.М.

Православие и русская литература. Том II. Часть 3 — Дунаев М.М.

(6 голосов4.3 из 5)

Появ­ле­ние «Рудина» укре­пило у дру­зей веру в него. Его же письма той поры полны отчаяния.

А.В. Дру­жи­нину (январь 1857 года): «Чув­ствую в себе пустоту выпо­тро­шен­ной рыбы, кис­лоту непри­вив­ного яблока и глу­пость, подоб­ную — невоз­можно сыс­кать срав­не­ния» (12,268).

В.П. Бот­кину (март 1857 года): «…ни одной моей строки нико­гда напе­ча­тано (да и напи­сано) не будет до скон­ча­ния века. Тре­тьего дня я не сжёг (потому что боялся впасть в под­ра­жа­ние Гоголю) — но изо­рвал и бро­сил в water closet все мои начи­на­ния, планы и т.д. Всё это вздор. Таланта с осо­бен­ной физио­но­мией и целост­но­стью у меня нет — были поэ­ти­че­ские струнки да они про­зву­чали и отзву­чали — повто­ряться не хочется — в отставку! Это не вспышка досады, поверь мне — это выра­же­ние или плод мед­ленно созрев­ших убеж­де­ний. <…> Ты зна­ешь, что я тот­час бро­сил стихи писать, как только убе­дился, что я не поэт; а по тепе­реш­нему моему убеж­де­нию — я такой же повест­во­ва­тель, какой был поэт» (12,270–271).

П.В. Аннен­кову (ноябрь 1857 года): «… но как мне тяжело и горько бывает, этого я вам пере­дать не могу… Про­шу­тил я жизнь, — а теперь локтя не укусишь.…Увы! я могу только сочув­ство­вать кра­соте жизни — жить самому мне уже нельзя. Тём­ный покров упал на меня и обвил меня; не стрях­нуть мне его с плеч долой» (12,280).

В конце 1856 года вышел сбор­ник «Пове­сти и рас­сказы» Тур­ге­нева. Отдель­ные неодоб­ри­тель­ные отзывы мни­тель­ный автор вос­при­нял как пол­ный неуспех, пора­же­ние своё в лите­ра­туре. В пись­мах сплошь уни­чи­жи­тель­ные отзывы о себе, о своих про­из­ве­де­ниях, просьбы к дру­зьям о снисхождении.

Итак: в лите­ра­туре сплош­ные неудачи (пусть в дей­стви­тель­но­сти иное, но для Тур­ге­нева сомне­ний нет), лич­ная жизнь также не зада­лась. Что же остаётся?..

Посе­тив­ший Тур­ге­нева в Париже зимою 1857 года Лев Тол­стой сооб­щал в пись­мах: «Тур­ге­нев точно болен и физи­че­ски и морально и на него смот­реть и тяжело и грустно»49. «Он жалок ужасно. Стра­дает морально так, как может только стра­дать чело­век с его вооб­ра­же­нием»50.

Всё, всё, что лежало в основе его суще­ство­ва­ния, спо­кой­ствия, пони­ма­ния сча­стья всё стало неустой­чи­вым, зыб­ким, всё поко­ле­ба­лось в глу­бо­чай­шем кризисе.

В ту зиму Тур­ге­нев смог закон­чить лишь одно про­из­ве­де­ние — неболь­шую и давно нача­тую повесть «Поездка в Полесье».

Тоска оди­но­че­ства, осо­зна­ние без­раз­ли­чия окру­жа­ю­щего мира к чело­веку — вот состо­я­ние, отра­жен­ное в пове­сти. Это и вообще для тур­ге­нев­ских пове­стей харак­терно, но здесь обре­тает осо­бое значение.

«Неиз­мен­ный, мрач­ный бор угрюмо мол­чит или воет глухо и при виде его ещё глубже и неот­ра­зи­мее про­ни­кает в сердце созна­ние нашей ничтож­но­сти. Трудно чело­веку, суще­ству еди­ного дня, вчера рож­дён­ному и уже сего­дня обре­чен­ному смерти, трудно ему выно­сить холод­ный, без­участно устрем­лён­ный на него взгляд веч­ной Изиды; не одни дер­зост­ные надежды и меч­та­ния моло­до­сти сми­ря­ются и гас­нут в нём, охва­чен­ные ледя­ным дыха­нием сти­хии; нет — вся душа его ник­нет и зами­рает…» (6, 205).

При­рода для него теперь — как вне­по­лож­ный чело­веку рок, начало глухо чуж­дое и враж­деб­ное человеку.

Иначе вос­при­ни­мал он прежде при­роду. Два­дца­ти­лет­ним моло­дым чело­ве­ком писал когда-то с вос­тор­гом Баку­нину (в конце лета 1840 года): «…при­рода улы­ба­лась мне. Я все­гда живо чув­ство­вал её пре­лесть, вея­ние Бога в ней…» (12,19). Какие бы споры ни велись вокруг твор­че­ства Тур­ге­нева, в одном все обычно схо­дятся еди­но­душно: писа­тель пока­зал себя бле­стя­щим масте­ром поэ­ти­че­ского пей­зажа. Он один из тех, кто не про­сто рас­крыл перед рус­ским чело­ве­ком неброс­кую кра­соту нашей при­роды, но и при­учил опре­де­лён­ным обра­зом её вос­при­ни­мать. Если вни­ма­тельно вчи­таться в тур­ге­нев­ские опи­са­ния при­роды, то ока­жется, что очень часто писа­тель рисует пей­зажи, как будто вовсе не отли­ча­ю­щи­еся осо­бой кра­со­той, порою даже невзрач­ные. Откуда же ощу­ще­ние поэ­зии в них?

«…Созна­ние пре­крас­ного нахо­дится в нас самих, и чем больше мы любим при­роду и всё, ею создан­ное, тем более мы нахо­дим пре­крас­ного везде на земле. Глу­бина чув­ства, глу­бина любви опре­де­ляет сте­пень и, если хотите, раз­меры пре­крас­ного… Полю­бите только при­роду и людей, заметьте: людей без вся­ких иму­ще­ствен­ных, сослов­ных и расо­вых раз­ли­чий, и они, при­рода и люди, будут везде казаться для вас… пре­крас­ными»51. И сего­дня мы часто смот­рим на рус­скую при­роду гла­зами Тур­ге­нева, ибо именно худож­ник чаще всего даёт чело­веку точку зре­ния на окру­жа­ю­щий мир. Его субъ­ек­тив­ная точка ста­нет объ­ек­тив­ной для тех, кому он сумеет при­вить своё мировидение.

Но в кри­зис­ные пери­оды миро­ви­де­ние как раз и меня­ется — у самого художника.

«Я сидел непо­движно и гля­дел, гля­дел с изум­ле­нием и уси­лием, точно всю жизнь свою я перед собою видел, точно сви­ток раз­ви­вался у меня перед гла­зами. О, что я сде­лал! — невольно шеп­тали горь­ким шёпо­том мои губы. О, жизнь, жизнь, куда, как ушла ты так бес­следно? Как выскольз­нула ты из крепко стис­ну­тых рук? Ты ли меня обма­нула, я ли не умел вос­поль­зо­ваться тво­ими дарами? Воз­можно ли? эта малость, эта бед­ная горсть пыль­ного пепла — вот всё, что оста­лось от тебя? Это холод­ное, непо­движ­ное, ненуж­ное нечто это я, тот преж­ний я? Как? Душа жаж­дала сча­стья такого пол­ного, она с таким пре­зре­нием отвер­гала всё мел­кое, всё недо­ста­точ­ное, она ждала: вот-вот нахлы­нет сча­стье пото­ком — и ни одна капля не смо­чила алкав­ших губ? О, золо­тые мои струны, вы, так чутко, так сла­достно дро­жав­шие когда-то, я так и не услы­шал вашего пенья… вы и зву­чали только — когда рва­лись. Или, может быть, сча­стье, пря­мое сча­стье всей жизни про­хо­дило близко, мимо, улы­ба­лось луче­зар­ной улыб­кой — да я не умел при­знать его боже­ствен­ного лица! Или оно точно посе­щало меня и сидело у моего изго­ло­вья, да поза­бы­лось мною, как сон? … О, сердце… Не огля­ды­вайся назад, не вспо­ми­най, не стре­мись туда, где светло, где сме­ется моло­дость, где надежда вен­ча­ется цве­тами весны, где голубка-радость бьёт лазур­ными кры­лами, где любовь, как роса на заре, сияет сле­зами вос­торга; не смотри туда, где бла­жен­ство, и вера, и сила — там не наше место!» (6,213–214).

С этого вре­мени такое настро­е­ние слиш­ком часто начи­нает про­яв­ляться у Тур­ге­нева — и в жизни, и в худо­же­ствен­ных созда­ниях. Мука о сча­стье ста­но­вится с той поры глав­ною мукою его.

И при­рода, кажется ему, откры­вает свой страш­ный закон: «…мне вдруг пока­за­лось, что я понял жизнь при­роды, понял её несо­мнен­ный и явный, хотя для мно­гих ещё таин­ствен­ный смысл. Тихое и мед­лен­ное оду­шев­ле­ние, нето­роп­ли­вость и сдер­жан­ность ощу­ще­ний и сил, рав­но­ве­сие здо­ро­вья в каж­дом отдель­ном суще­стве — вот самая её основа, её неиз­мен­ный закон, вот на чём она стоит и дер­жится. Всё, что выхо­дит из-под этого уровня, кверху ли, книзу ли, всё равно — выбра­сы­ва­ется ею вон, как негод­ное» (6,222).

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки