Православие и русская литература. Том VI. Часть 6 — Дунаев М.М.

Православие и русская литература. Том VI. Часть 6 — Дунаев М.М.

(2 голоса5.0 из 5)
1 д. 33 ч. 34 мин.

Точно выбрано и опре­де­лено место поэта: не гор­ний мир и не сти­хия при­роды — но сфера чело­ве­че­ской куль­туры, осу­ществ­ля­ю­щей себя в языке. Язык поэ­зии пред­став­ля­ется поэту как выс­шая цен­ность, кото­рой должны быть под­чи­нены все про­яв­ле­ния бытия:

О, если б мой пред­смерт­ный стон
Облечь в отчёт­ли­вую оду! (141–142)

1923

Пора­зи­тель­ные строки, лучше чего бы то ни было рас­кры­ва­ю­щие внут­рен­нюю тра­ге­дию поэта, сакра­ли­зо­вав­шего своё твор­че­ство при тяго­те­нии к антро­по­цен­трич­ному мировосприятию.

Хода­се­вич осмыс­лил и ощу­тил твор­че­ство в секу­ля­ри­зо­ван­ном про­стран­стве бытия именно как тра­ге­дию — никто ни до него, ни после, кажется, не постиг того с подоб­ным совер­шен­ством и глубиною.

Нет, не понять, не разгадать:
Про­кля­тье или благодать, —
Но петь и гиб­нуть нам дано,
И песня с гибе­лью — одно.
Когда и луч­шие мгновенья
Мы в жертву зву­кам отдаём, —
Что ж? Поги­баем мы от пенья
Или от гибели поём?
А нам про­стого сча­стья нет.
Тому, что с пес­ней рождено,
Погиб­нуть в песне суж­дено… (246).

1926–1927

О гибель­но­сти худо­же­ствен­ного твор­че­ства для поэта и для самого тво­ри­мого мира — нельзя ска­зать гени­аль­нее. Здесь про­зре­ние пора­зи­тель­ной мощи!

Не оттого ли — как знать! — послед­ние десять лет жизни Хода­се­вич почти не создаёт сти­хов. Обсто­я­тель­ства ли не скла­ды­ва­лись, исся­кал ли талант, душев­ных ли сил не хва­тало — он пишет всё что угодно, но только не стихи. Книга о Дер­жа­вине, работа над кни­гой о Пуш­кине, ста­тьи, эссе, лите­ра­тур­ная кри­тика… Он рабо­тал много, на пре­деле сил, кото­рые не были у него безграничны.

В книге лите­ра­тур­ных вос­по­ми­на­ний «Некро­поль» (1939) Хода­се­вич дал несколько ярчай­ших харак­те­ри­стик лите­ра­то­рам-совре­мен­ни­кам. С его суж­де­ни­ями поз­во­ли­тельно не согла­шаться, но не счи­таться с ними — нельзя.

Самую же бле­стя­щую харак­те­ри­стику он дал самому себе — сво­ими стихами.

Геор­гий Вла­ди­ми­ро­вич Ива­нов (1894–1958) — ещё один боль­шой поэт, неве­ли­кая извест­ность кото­рого мало соот­вет­ствует раз­меру его ода­рён­но­сти. Он более изыс­кан и утон­чён, чем тре­бу­ется для мас­со­вой попу­ляр­но­сти. Кажется порою: с высо­ко­мер­ным изя­ще­ством взи­рает он на сует­ность бытия. И не без брезг­ли­во­сти. Извест­ный порт­рет, сде­лан­ный Юрием Аннен­ко­вым в 1921 году, пере­даёт внут­рен­нюю суть натуры Ива­нова совер­шенно (и беспощадно?).

Поэма в прозе “Рас­пад атома” (1938) скон­цен­три­ро­вала в себе миро­ви­де­ние поэта доста­точно откровенно.

«Я дышу. Может быть, этот воз­дух отрав­лен? Но это един­ствен­ный воз­дух, кото­рым мне дано дышать. …Я испы­ты­ваю по отно­ше­нию к окру­жа­ю­щему сме­шан­ное чув­ство пре­вос­ход­ства и сла­бо­сти: в моём созна­нии законы жизни тесно пере­пле­тены с зако­нами сна. Должно быть, бла­го­даря этому пер­спек­тива мира сильно иска­жена в моих гла­зах. Но это как раз един­ствен­ное, чем я ещё дорожу, един­ствен­ное, что ещё отде­ляет меня от все­по­гло­ща­ю­щего миро­вого урод­ства» (2,6)*

* Здесь и далее ссылки на сочи­не­ния Ива­нова даются непо­сред­ственно в тек­сте по изда­нию: Ива­нов Геор­гий. Собр. соч. в трёх томах. М., 1994; с ука­за­нием тома и стра­ницы в круг­лых скобках.

Да, конечно, это не сам поэт — это его лири­че­ский герой, но слиш­ком часто при­хо­дится стал­ки­ваться у Ива­нова с одною и тою же навяз­чи­вой идеей, чтобы не сознать, как близка она ему: урод­ство жизни одо­ле­ва­ется сон­ными виде­ни­ями. И ведь нет в том ничего нового: весь «сереб­ря­ный век» был бли­зок такой мысли, стре­мился к ней. У кого только она не встре­ча­лась… Вот и у Ива­нова обна­ру­жи­ваем дав­нюю зна­ко­мицу. Он ведь, Геор­гий Ива­нов, выхо­дец всё оттуда же, он тоже сереб­ря­ный, тоже защи­щался от жизни силою сво­его поэ­ти­че­ского вооб­ра­же­ния. Потому что в мире: «Всё нере­ально, кроме нере­аль­ного, всё без­смыс­ленно, кроме бес­смыс­лицы» (2,10). Эти люди любили подоб­ные парадоксы.

«Рас­пад атома» — из тех созда­ний воль­ного вооб­ра­же­ния, какие нельзя ни пере­ска­зать, ни под­верг­нуть стро­гому ана­лизу: они всё будут усколь­зать от подоб­ных попы­ток. Их можно лишь сопе­ре­жить, но лучше не делать того: они увле­кают к тягост­ному концу. Они погру­жают в оди­но­че­ство и без­ве­рие: «Зачем нужен ребё­нок? Без­смер­тия нет. Не может быть без­смертья. Зачем мне нужно без­смер­тье, если я так оди­нок?» (2,26).

С мыс­лью о без­смер­тии все­гда сопря­жено вос­по­ми­на­ние о Боге.

«Я думаю о раз­лич­ных вещах и, сквозь них, непре­рывно думаю о Боге. Ино­гда мне кажется, что Бог так же непре­рывно, сквозь тысячу посто­рон­них вещей, думает обо мне. Све­то­вые волны, орбиты, коле­ба­ния, при­тя­же­ния и сквозь них, как луч, непре­рыв­ная мысль обо мне. Ино­гда мне чудится даже, что моя боль — частица Божьего суще­ства. Зна­чит, чем силь­нее моя боль… Минута сла­бо­сти, когда хочется про­из­не­сти вслух — “Верую, Гос­поди…” Отрезв­ле­ние, мгно­венно всту­па­ю­щее в права после минуты сла­бо­сти» (2,7).

Вера — лишь минут­ная сла­бость. Потому что если Бог есть, то Он — боль? Бог есть боль… Лучше поско­рее отвра­титься от такой веры. И Бог, если Он есть, не рас­крыл чело­веку смысла его бытия. Зачем тогда вера в Него? «Бог поста­вил чело­веку — чело­ве­ком — вопрос, но ответа не дал» (2,25).

Да ведь это уже повто­ря­лось и повто­ря­лось сотни, тысячи раз — пре­вра­тив­шись в баналь­ней­шую баналь­ность. Поэта то не сму­щает: он давно дога­ды­ва­ется: «…искус­ство, твор­че­ство в обще­при­ня­том смысле, не что иное, как охота за всё новыми и новыми баналь­но­стями. …Гар­мо­ния, к кото­рой стре­мится оно, не что иное, как некая вер­хов­ная баналь­ность. …Истин­ная дорога души вьётся где-то в сто­роне — што­по­ром, што­по­ром — сквозь миро­вое урод­ство» (2,19).

Куда, зачем?

Всё-таки:

«Наши отвра­ти­тель­ные, несчаст­ные, оди­но­кие души соеди­ни­лись в одну и што­по­ром, што­по­ром сквозь миро­вое урод­ство, как умеют, про­ди­ра­ются к Богу» (2,31).

К Богу?

«Спи­раль была заки­нута глу­боко в веч­ность. Раз­би­тое вдре­безги, рас­плав­лен­ное миро­вое урод­ство, сокра­ща­ясь, виб­ри­руя, мча­лось по ней. Там, на самой грани, у цели, всё опять сли­ва­лось в одно. Сквозь вра­ще­нье, тре­пет и блеск, поне­многу про­яс­ня­ясь, про­сту­пали черты. Смысл бытия? Бог? Нет, всё то же: доро­гое, бес­сер­деч­ное, навсе­гда поте­рян­ное твоё лицо» (2,34).

Странно: ока­зы­ва­ется, это поток стра­да­ния от несчаст­ной любви. Миро­вое урод­ство порож­дено ею, недо­сти­жи­мой. «Я хотел самой обык­но­вен­ной вещи — любви» (2,9). А она — не далась. Это и так можно понять: поэма о нераз­де­лён­ной любви, а поэтому и о бес­смыс­лице жизни. Такой все­объ­ем­лю­щей без­смыс­лице, что даже смерть не может одо­леть её: «Это было так без­смыс­ленно, что не может кон­читься со смер­тью» (2,34). Созна­ва­нием этого завер­ша­ется поэма. Завер­ша­ется рас­пад атома жизни, каким явля­ется человек.

Банально, невы­но­симо банально. «Да, но что может быть баналь­нее самой жизни?» — мол­ча­ливо воз­ра­жает поэт и брезг­ливо отворачивается.

А всё же: раз он поэт, то у него есть отрада — поэ­зия. В «Рас­паде атома» среди повто­ря­ю­щихся моти­вов нераз­де­лён­ной любви, миро­вого урод­ства, без­на­дёж­ных мыс­лей о Боге — зву­чит, впле­тён­ная в общий строй обра­зов, поэ­ти­че­ская строка, ста­но­вя­ща­яся сим­во­лом поэзии:

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

1 Комментарий

  • Вален­тин, 06.09.2020

    Без Дуна­ева рус­ская лите­ра­тура не может быть понята.

    Ответить »
Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки