Главная » Соборность » О термине «соборность» в Символе веры и истории
Распечатать Система Orphus

О термине «соборность» в Символе веры и истории

( О термине «соборность» в Символе веры и истории 2 голоса: 5 из 5 )

Оглавление

 

Соборы — это институт церковного управления, освященный двухтысячелетней историей христианства. Но часто говорят о «соборности» как о непреложном законе церковного устройства. Что это такое, кто придумал этот термин и что он должен значить для нас сегодня?
Объясняют протоиерей Александр Задорнов, проректор Московской духовной академии, специалист в области канонического права; протоиерей Георгий Ореханов, доктор богословия, доцент кафедры истории РПЦ ПСТГУ; Александр Кырлежев, научный сотрудник Синодальной библейско-богословской комиссии Русской Православной Церкви.

 

Что такое соборность?^

— Соборной была названа Церковь в Никео-Цареградском символе веры (IV век). Однако само понятие «соборность» мы встречаем лишь в XIX веке. Значит ли, что учение о соборности — новое? Как связаны между собой понятия соборность и соборная церковь?

Протоиерей Александр Задорнов:

— Русскому слову «соборность» в греческом тексте Символа веры соответствует «кафоличность», «вселенскость». Оба свойства (при спорности точности перевода) обозначают то, что Церковь как Богочеловеческий организм — всегда «больше суммы всех своих частей», то есть отдельных Поместных Православных церквей и их канонических подразделений. Точно так же как в Евхаристической чаше на Божественной литургии в одном конкретном приходе присутствует Сам Христос, а не какая-то Его часть, присутствие Церкви в этом мире не зависит от географических и количественных показателей: немногие апостолы в Сионской горнице и православные христиане в огромных переполненных храмах сегодня — члены одной и той же Церкви.

В XIX веке русские славянофилы использовали это слово для построения своей собственной, прежде всего социальной, теории, имеющей мало общего с изначально церковным смыслом этого слова, и потому, конечно, «соборность» в размышлениях Аксаковых о крестьянской общине далека от православной экклезиологии. Единственный, кто пытался совместить собственно социальный и церковный аспекты, это, конечно, Хомяков.

Александр Кыплежев:

— Славянские переводчики Символа веры словом «соборная» передали греческое katholikē — «кафолическая». Именно так, посредством транслитерации, передается это слово на других европейских языках (отсюда и «католическая церковь»). Поэтому догматическое определение Церкви «соборная» напрямую не связано с церковными соборами.

Впервые выражение «кафолическая церковь» встречается у святого Игнатия Богоносца (†107) в его Послании к Смирнянам (VIII, 2): «Где будет епископ, там должен быть и народ, так же как где Иисус Христос, там и кафолическая Церковь». Русский богослов протоиерей Николай Афанасьев подробно проанализировал это выражение и пришел к следующему выводу: термин «кафолическая церковь» выражает полноту и единство Церкви Божией, «кафолическая церковь» — там, где Христос, а Христос пребывает в Евхаристическом собрании, на котором предстоятельствует епископ, ибо, по словам святого Игнатия, «только та Евхаристия должна почитаться истинною, которая совершается епископом или тем, кому он сам предоставит это». Поэтому, как пишет отец Н. Афанасьев, «каждая местная церковь, возглавляемая епископом, есть кафолическая Церковь».

Таким образом, определение «кафолическая» указывает на качество полноты и единства, присущее каждой местной церкви. При этом протоиерей Н. Афанасьев полемизировал с западным пониманием этого термина, в котором подчеркивалась универсальность Церкви как прежде всего ее пространственная (географическая) вселенскость, и вопреки такому пониманию делал акцент на «внутреннем универсализме», что соответствовало его евхаристической экклезиологии.

С такой точки зрения соответствующий славянский термин, отсылающий нас к словам «сбор», «собрание», не чужд богословскому смыслу, в центре которого — Евхаристическое собрание как «наиболее полное выявление Церкви Божией».

В русском богословии XX века у ведущих авторов, таких как прот. Георгий Флоровский, Владимир Лосский, прот. Иоанн Мейендорф, прот. Александр Шмеман, активно используется и разрабатывается понятие «соборность», но именно как синоним «кафоличности». В то же время наш известный патролог архиепископ Василий (Кривошеин) предлагал избегать «недоразумений, с которыми часто приходится встречаться в современных дискуссиях о Церкви (особенно когда русский термин “соборность” используется — и совершенно неверно — в качестве синонима для “кафоличности”)», указывая на то, что «такие абстрактные понятия чужды православному преданию».

В этом возражении два аспекта. Абстрактные богословские понятия действительно чужды древнему преданию, однако позднейшее богословие ими всегда оперирует. Ведь помимо кафоличности существуют и другие свойства Церкви, подлежащие богословской интерпретации, например святость и апостоличность. Всякое развитое теоретическое мышление, в том числе богословское, использует обобщающие абстрактные понятия, призванные выражать именно некоторые качества, а не просто эмпирическую реальность.

Но главным в возражении владыки Василия, как представляется, было другое: он говорил о нежелательности смешения богословия и разного рода философских и социологических истолкований термина «соборность», характерных для традиции русской религиозной мысли, начиная с А. С. Хомякова.

Когда термином «соборность» обозначается некий образ идеального соотношения частного и всеобщего, индивидуального и коллективного, который затем применяется и к церковной общине, и к обществу как таковому, возникает универсальный философский принцип. Русские мыслители, продолжавшие хомяковскую традицию: В. Соловьев, Трубецкой, Франк выдвигали идеи «соборного сознания», «соборного духа», «всеединства» и даже соборности как «солидарности» (Левицкий). Подобного рода теоретизирование на тему соборности, часто применительно прежде всего к обществоведческим проблемам, продолжается и сегодня. В данном случае мы выходим за пределы экклезиологии и оказываемся в пространстве различных вольных интерпретаций, утрачивающих богословскую строгость.

Поэтому, на мой взгляд, всегда нужно различать богословское истолкование третьего свойства Церкви — соборности как кафоличности — и различные «учения о соборности» философского или публицистического толка. Приведу пример именно богословской интерпретации (в которых, кстати, присутствует основная богословская интуиция Хомякова):

Владимир Лосский: «Мы познаем Пресвятую Троицу через Церковь, а Церковь — через откровение Пресвятой Троицы. В свете троичного догмата соборность предстает перед нами как таинственное тождество единства и множественности, — единства, которое выражается в многоразличии, и многоразличия, которое продолжает оставаться единством. Как в Боге нет одной природы вне трех Лиц, так и в Церкви нет абстрактной всеобщности, но есть совершенное согласие соборного многоразличия. Как в Боге каждое Лицо — Отец, Сын и Дух Святой — не есть часть Троицы, но всецело Бог, в силу Своей неизреченной тождественности с единой природой, так и Церковь не есть некая федерация частей; она соборна в каждой из своих частей, потому что каждая часть отождествляется с целым, выражает целое, означает то, что означает целое, и вне целого не существует. Вот отчего соборность выражается различным образом в истории Церкви».

Послушание, но не подчинение^

— Как идея соборности сочетается с иерархическим принципом устроения Церкви, как земной, так и небесной, у которой есть глава — Христос?

Александр Кырлежев:

— «Церковь соборна и Церковь иерархична», — писал протоиерей Александр Шмеман, акцентируя проблематику вопроса о соборности сегодня в Церкви (она не изменилась со времени написания статьи в1962 году) и полемизируя с двумя крайними тенденциями: «клерикализма» и «демократизма», борьба которых затмевает саму идеи соборности в Церкви.

С «клерикальной» точки зрения соборность видится находящейся как бы внутри иерархического принципа, как ограниченная иерархией. Собор трактуется здесь прежде всего как собор самих иерархов, из которого в идеале исключены миряне. Со стороны «мира» наблюдается противоположное течение, основанное на убеждении, что иерархия должна полностью подчиниться «соборному началу» и стать исполнительницей решений тех соборов, непременными, если не ведущими участниками которых будут миряне.

Если понимать соборность в богословском смысле — то есть как «кафоличность» Символа веры, — тогда иерархия неотделима от соборности. «Совершенный Собор — Всесвятая Троица — есть иерархия, а не безликое равенство взаимозаменяемых “членов”… — пишет отец Александр Шмеман. — Троица есть совершенный Собор потому, что Она есть совершенная иерархия. И Церковь — поскольку она есть возвещение истинной жизни, то есть жизни троичной и соборной, — иерархична вследствие того, что она соборна, ибо иерархия является существенным признаком соборности… Ибо иерархия есть прежде всего полное взаимное признание личностей в их уникальных личных свойствах, с их уникальным местом и назначением относительно других лиц, их объективным и уникальным призванием в соборной жизни. Принцип иерархии предполагает идею послушания, но не подчинения, ибо послушание основано на личном отношении, а подчинение безлично по самой своей сути. Сын во всем послушен Отцу, но не подчинен Ему… Он не подчинен Ему, ибо подчинение предполагает несовершенное знание и отношение и вследствие этого необходимость принуждения. Итак, иерархия — это не отношения “власти” и “подчинения”, но совершенное послушание всех всем во Христе, послушание, являющееся признанием и знанием личных даров и харизм каждого всеми. Все, что истинно соборно, — истинно лично и потому истинно иерархично… Облечение кого-то иерархическими функциями не означает возвышения его над другими, его противопоставления как власти тем, кто обязан ему подчинением. Оно означает признание Церковью его личного призвания внутри Ecclesia, его поставления от Бога, который знает сердце человека и потому является источником всякого призвания и дара».

«Голос единицы тоньше писка?»^

— Соборность проявляется только во время соборов — как особых событий в жизни Церкви?

Протоиерей Георгий Ореханов:
— Соборность — это сущностное свойство Церкви, принцип ее существования. Соборная природа Церкви не всегда может быть выражена конкретным собором, хотя собор, в первую очередь собор архиереев, это важнейшая форма выражения соборного мнения Церкви. Конечно, были соборы, впоследствии получившие название «разбойничьих», то есть лжесоборов, например, собор в Константинополе, получивший название Дубовый или собор под Дубом (403), от названия местечка, где он проходил (там рос огромный дуб), где был осужден святитель Иоанн Златоуст. Важнейший атрибут соборности Церкви — это рецепция, когда Церковь во всей полноте принимает или не принимает решения этих соборов, как она не приняла осуждение Иоанна Златоуста, а всего через 13 лет канонизировала его.

Если соборы не проводятся, есть другие средства выражения соборности, например, в синодальную эпоху все-таки существовал Святейший синод («синод» и есть в переводе с греч. «собор»), который, при всем его несовершенстве при отсутствии патриарха, был легитимным органом Церкви. В синодальную эпоху были очень авторитетные иерархи, голос которых народ церковный воспринимал как голос Церкви, например святитель Филарет (Дроздов).

В качестве контрпримера можно привести Первый Ватиканский собор, принявший догмат о непогрешимости папы. Этот догмат — попытка предельно формализовать процесс принятия решений, «запротоколировать» голос истины. Католики утверждают, что в каких бы ситуациях Церковь ни оказывалась, всегда есть орган, который абсолютно непогрешим.

Такой догмат для Православной Церкви чужд. Потому что соборность всегда осуществляется мистическим образом. Ведь были эпохи, когда и патриархи восточные, и соборы проповедовали ересь, например, во время монофелитских споров, и тогда соборность Церкви осуществилась голосом простого монаха, Максима Исповедника. Казалось бы, в чем соборность, если он был один против всех? В данном случае соборность подтвердилась в рецепции, признании Церковью правоты Максима Исповедника и осуждении монофелитства как ереси на VI Вселенском соборе. Численно, быть может, сторонников православного учения было немного, но мистически выразил церковную позицию именно преподобный Максим. А суд, на котором произошло осуждение Максима Исповедника, народом церковным принят не был. Но в Православной Церкви, в отличие от Католической, не существует универсального «механизма» для «обеспечения» соборности.

— Чем же соборность отличается от демократии?

Протоиерей Александр Задорнов:

— Соборность не исчерпывается верностью формальным процедурам, даже самим феноменом соборов. Любые формальные требования можно выполнить, отрешившись от самого духа соборности. Так называемые «разбойничьи соборы» были проведены с тщательным соблюдением всех процедур: созваны легитимной гражданской и церковной властью, проведены при участии епископата как носителя законодательной власти в Церкви, но впоследствии правомерность их определений была подвергнута сомнению, и, как итог, решения эти были отвергнуты Церковью.

Именно поэтому соборность отличается от демократии. Разница в том, что соборность заключается в конечном торжестве Истины, а не мнения, определяемого простым большинством голосов. На этом убеждении, в частности, основаны слова святителя Филарета Московского о том, что как раз в силу своей соборности Церковь никогда не может ни отпасть от веры, ни погрешить в истине веры или впасть в заблуждение.

Понятие соборности не исчерпывается и понятием рецепции — принятия Церковью постановлений тех или иных церковных соборов. Если бы все дело было только в рецепции, то было бы непонятно, как относиться к деяниям собора, чьи постановления не смогли осуществиться в церковной жизни после их принятия. Характерный пример — Священный собор Православной Российской Церкви 1917-1918 годов, воспринимаемый сегодня в качестве «идеального образца» всякого собора. Из двадцати четырех его определений — от порядка избрания Святейшего Патриарха до порядка сборов в общецерковную казну — лишь немногие прошли рецепцию в смысле действительной применимости в исторических условиях существования Русской Церкви в XX веке. Подвергает ли сомнению этот факт необходимость и важность самого собора? Вряд ли. Сейчас ведется большая работа по научному изучению и публикации документов как отделов самого собора, так и предшествующих ему органов (предсоборных присутствия и совещания). Мы видим, насколько большой была оппозиция, например, восстановлению патриаршества на этом этапе, когда в числе его противников были не какие-нибудь будущие обновленцы, но такие серьезные историки и канонисты, как Евгений Голубинский и Николай Суворов.

При отсутствии практики созыва архиерейских или поместных соборов в истории Русской Церкви на протяжении целых двух столетий — не утратила же наша Церковь это качество? Более того, именно «синодальный период», вызывающий отчего-то чуть ли не презрение у многих поверхностных историков, дал Церкви — всей, не одной только Русской, — целый сонм святых. Святость же есть единственный критерий при оценке конкретного периода церковной истории. Невозможно представить отсутствие святых в ту или иную историческую эпоху — а значит, нет причин относиться к любой из этих эпох с модным сегодня нигилизмом.

— Какова может быть роль общины в осуществлении соборности, притом что епископов сегодня в Русской церкви не избирают? Как возможно преодолеть эту отчужденность приходов от епископов?

Протоиерей Георгий Ореханов:

— Хотя у нас епископов не избирают, но та церковная реформа, которая сейчас осуществляется — создание митрополичих округов, деление епархий на более мелкие, — как раз направлена на выработку механизма повышения роли приходов в общецерковной жизни. На самом деле такой механизм очень древний, потому что в ранней Церкви каждая церковная община, в нашем понимании — приход, была, по сути, «епархией». Ведь вначале не было никаких приходских священников, и каждая местная община, как правило, возглавлялась епископом, который был одновременно и священнослужитель, и пастырь, и учитель Церкви. «Участие» в соборности общины было непосредственным: был предстоятель, который на соборе выражал мнение своей общины. То же самое в идеале должно быть и сегодня. Сегодня Церковь стремится к тому, чтобы каждый архиерей представлял на архиерейском соборе свою небольшую по размеру епархию, где он не на словах, а на деле, является представителем своих прихожан, знает их настроения и нужды и может авторитетно свидетельствовать о них на соборе.

Но совершенно преодолеть отчужденность между клиром и мирянами, епископом и прихожанами невозможно только с помощью какого-то механизма, автоматически, нельзя придумать какую-то идеальную административную схему, которая бы эти проблемы решала. При любой административной схеме будут люди, которые, если они не хотят контакта с народом, будут его избегать. И, наоборот, при самых жестких схемах будут святые подвижники, которые будут к этому стремиться. Все зависит от епископа и от народа. Достаточно вспомнить прекрасный пример покойного сербского патриарха Павла. Поэтому здесь важно сочетание двух факторов: с одной стороны — те реформы, которые сейчас идут, и с другой стороны — выбор Церковью архиереев, жалеющих и заботящихся о людях.

Новые формы соборности^

Прот. Александр Задорнов: «Одна из форм реализации соборности в Русской Церкви сегодня — Межсоборное присутствие как способ обсуждения церковных определений перед их принятием церковной законодательной властью. Обсуждение начинается с работы по составлению документов, затем следует общецерковное обсуждение, потом полученные отзывы обрабатываются редакционной комиссией и президиумом, после чего происходит детальное обсуждение на пленуме присутствия. Более тщательного механизма соборного осмысления проблем, стоящих перед Церковью, ранее не существовало.

Осуществление принципа соборности — не красивые слова, касающиеся только богословов, но то, что зависит от каждого православного христианина. Не случайно один из вопросов, который будет в ближайшее время рассматриваться Комиссией Межсоборного присутствия по вопросам церковного управления и механизмов осуществления соборности в Церкви, — тема действительного членства в приходе. Чтобы приходские инициативы были не следствием усилий одного настоятеля, но принимались самими прихожанами как относящиеся именно к их церковной жизни. Исповедание соборности своей Церкви — это не просто пение Символа веры на литургии, но реальное участие в жизни Церкви, в первую очередь своего прихода».

Александр Кырлежев:

«Прот. Георгий Флоровский говорил: «Заповедь быть кафоличным дана каждому христианину. Церковь кафолична в каждом из своих членов, потому что кафоличность целого не может строиться или составляться иначе как из кафоличности его членов. Никакое множество, каждый член которого изолирован и непроницаем, не может стать братством… Мы должны “отвергнуться себя”, чтобы получить возможность войти в кафоличность Церкви. Прежде чем вступить в Церковь, мы должны обуздать свою самовлюбленность и подчинить ее духу кафоличности. И в полноте церковного общения свершается кафолическое преображение личности. Однако отвержение и отречение от своего собственного “я” отнюдь не означает, что личность должна исчезнуть, раствориться среди “множества”. Кафоличность — это вовсе не корпоративность или коллективизм. Напротив, самоотречение расширяет нашу личность; в самоотречении мы вводим множество внутрь себя; мы объемлем многих своим собственным “я”. В этом и заключается подобие Божественному Единству Святой Троицы».

Подготовили Ирина Лухманова, Дмитрий Ребров

Источник: http://www.nsad.ru

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru