Азбука верыПравославная библиотекаБогословиеЗаметки по пастырскому богословию


прот. Лев Лебедев

Заметки по пастырскому богословию

Содержание

Часть 1-я. Чисто теоретическая Предисловие Вступление О предмете науки «пастырского богословия» Что такое таинство? Что есть таинство священства? «Христологический» и «пневматологический» аспекты священства Священство как Божие избрание О природе Церкви и ее иерархии Священство как сообразность ХРИСТУ О уподоблении Христу в таинстве священства Часть 2-я. Богословское обоснование жизни и служения пастыря Канонические условия священства Пастырское самосознание Личная жизнь Богослужение Общий взгляд на современные церковные проблемы Учительная деятельность пастыря Экклезиологическое сознание пастыря Литература Приложение Открытое письмо мирянину

 

Часть 1-я. Чисто теоретическая

Предисловие

Перед читателем весьма ценный, интересный и живой труд покойного курского протоиерея Льва Лебедева «Заметки по пастырскому богословию». Несколько десятилетий не издавались пособия по пастырскому богословию на русском языке. Известны классический труд митрополита Антония (Храповицкого) «Учение о пастыре, пастырстве и об исповеди» (переиздан заграницей в 1966, а в России – в 1995); «Православное пастырство» протопресвитера Георгия Шавельского (София, 1930): «Православное пастырское служение» архимандрита Киприана Керна (Париж, 1957); «Пастырское богословие» архимандрита Константина Зайцева (Джорданвилл, 1961) и «Уроки по пастырскому богословию» протопресвитера Василия Бощановского (Джорданвилл, 1961). Но все эти труды были изданы более чем 30 лет тому назад.

Труд протоиерея Льва Лебедева, главная часть которого написана в 1988–1989 годах, – небольшого объема и разделен на две части: первая – теоретическая, а вторая – богословское обоснование жизни и служения пастыря. Заметки о. Льва первоначально были опубликованы по главам в журнале воспитанников Свято-Троицкой духовной семинарии «Русский пастырь», а теперь, по просьбе многочисленных читателей журнала, мы издаем их отдельным тиснением. Отец Лев учитывает многие современные явления, с которыми пастырю приходится сталкиваться. Его наблюдения и мысли одновременно и очень современны (в лучшем смысле этого слова), и укоренены в святоотеческих традициях святого православия. В «Заметках» чувствуется, что автор не только сделал определенные наблюдения и выводы, но что он сам «пропустил через горнило своего ума и переработал в лаборатории своего сердца» (выражение проф. В. Ф. Певницкого) все, о чем он пишет. Его слова согреты светом и теплом личного опыта и это придает ему особую силу. Один священник нам поведал, что после прочтения главы о личной жизни из пастырских заметок о. Льва, где идет речь и молитвенной жизни пастыря, его отношение к молитве совершенно изменилось.

Его книга «Крещение Руси», выпущенная в 1988 году, была первая изданная в Советском Союзе книга, написанная священником. В 1990 году протоиерей Лев по идейным причинам принял мужественное решение перейти в зарубежную часть Русской Православной Церкви. Он потерял многих друзей, потерял возможность широко публиковаться на просторах горячо любимой им России, потерял возможность служить в храме, но приобрел успокоении совести и возможность все говорить полным голосом, последовательно и до конца.

29 апреля 1998 года внезапно оборвалась жизнь протоиерея Льна. Из его уст можно было услышать глубокий, обоснованный и истинно-православный ответ на все актуальные вопросы наших дней и получить анализ современных церковных событий. Энциклопедический ум, духовная чуткость, жизненный опыт, подлинное смирение, полное преклонение перед Церковью, ревность о Господе и доброе сердце – все это позволяло отцу Льву общаться с любым человеком, на любом уровне. Одна российская газета («Завтра», 5/98) отметила кончину отца Льва следующими словами: «Десятилетиями служа Господу, окормляя русскую паству в глухих деревенских приходах и столичных храмах, приведя ко Христу многих видных писателей и ученых, отец Лев находился в самом центре церковных и мировоззренческих борений последних лет». Сила слов отца Льва не была «в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении силы и духа» (I Кор. 2. 4).

Пусть ныне издаваемая книга, приуроченная к первой годовщине смерти о. Льва, будет памятником этому великому человеку, историку, богослову и доброму пастырю. Думаем и верим, что этот его труд послужит назиданием и опорой для многих пастырей Церкви Христовой, нынешних и будущих.

Протоиерей Петр ПЕРЕКРЕСТОВ

Вступление

Несколько лет тому назад ко мне обратились с предложением восполнить и как бы освежить в отдельных местах курс «Пастырского богословия», читаемый ныне в духовных школах. Как я понял, это было сделано из пастырского попечения обо мне самом, ибо хорошо было известно, какими недугами я страдаю. Поэтому все, что мне удалось почерпнуть из книг по данному предмету, из собственного двадцатилетнего пастырского опыта (более отрицательного, чем положительного), а также из того, что благоволил Господь дать увидеть и понять моему потемненному уму, послужит назиданием прежде всего мне самому. Но если и кто-то еще почерпнет из написанного мною хоть какую-нибудь пользу, да будет это во славу Божию, благодать Которого врачует и восполняет даже такие немощи и оскудение, как мои!

Академические, или «школьные» курсы «Пастырского богословия» как старинные, так и относительно современные, страдают рядом слишком серьезных недостатков, так что иногда ставится под сомнение правомерность самого существования этой дисциплины как науки, как особой области православного богословия. Если сказать кратко, то, во-первых, в «Пастырском богословии» богословия в собственном смысле почти и нет или чрезвычайно мало. Во-вторых, здесь очень мало учтены условия современной жизни, в которой приходится проходить служение нынешнему пастырю Русской Православной Церкви.

В первой, сугубо богословской части, слушателям предлагается достаточно обширный набор свидетельств Священного Писания Ветхого и Нового Заветов о пастырстве как Богоустановленном учреждении, о его высоте, достоинстве, особенностях, целях и т.д. Однако в этом, бесспорно, ценнейшем и основополагающем материале не выделено до сих пор чего-то самого существенного, этот материал не осмыслен должным образом, так что наше «Пастырское богословие» остается в значительной мере безответным перед лицом протестантизма, отрицающего священство как таинство, его сакральную сторону, и пользующегося при этом теми же самыми текстами Священного Писания...

У нас в «Пастырском богословии» немало внимания уделено также учению святых Отцов о священстве, но и этот материал богословски обработан настолько недостаточно, что даже определение предмета данной науки нельзя считать окончательно выясненным и сформулированным.

Не претендуя на исчерпывающую полноту исследования всех этих вопросов, мы попытаемся по мере сил кое-чем восполнить имеющиеся пробелы. После этого станут возможными и богословски обоснованная оценка современных условий пастырского служения, и конкретные рекомендации, из нее вытекающие.

О предмете науки «пастырского богословия»

Обычно говорят, что предметом «Пастырского богословия» служит изъяснение жизни и деятельности пастыря как служителя совершаемого Божией благодатью духовного возрождения людей и руководителя их к духовному совершенству. При этом справедливо указывается на пребывание в Церкви как непременное условие пастырства. Один из видных русских богословов, исследовав множество православных и инославных сочинений по пасторологии, приходит к выводу, что при рукоположении во пресвитера пастырю подается особый дар Святого Духа как «благодатная, сострадательная любовь к пастве, обусловливающая собою способность переживать в себе скорбь борьбы и радость о нравственном совершенствовании своих пасомых, способность чревоболеть о них как апостол Павел или Иоанн. Такое свойство пастырского духа и выражает самую сущность пастырского служения, являясь вместе с тем и главным предметом изучения в науке Пастырского Богословия». В подтверждение приводится важная цитата из св. Иоанна Златоуста; «Духовную любовь не рождает что-либо земное: она исходит свыше, с неба, и дается в таинстве священства»1.

Это ценное наблюдение. Но само по себе взятое оно возбуждает ряд вопросов. Всякое духовное дарование в Церкви исходит с неба. Например, дар сопереживания о грехах человеческих и радости о духовном совершенствовании ближних может быть и у мирянина. Дар учительства тоже свойственен многим мирянам в Церкви. И если утверждать, что священникам все это присуще в большей мере, чем мирянам, то речь может идти лишь о степени высоты дарований, а не о принципиальной стороне дела. Остается совершенно непонятным, для чего все-таки нужно особое таинство священства. В древней Церкви существовали и другие чрезвычайные дарования: пророчества, языков, врачевания и т.д. Но во пророков, в целителей никакого рукоположения не совершалось и не совершается. Почему же таковое необходимо для пастырства? Одно из современных руководств утверждает, что пастырское «служение было необходимо для существования самой местной Церкви. Апостол Павел заботился о поставлении пресвитеров, а не о поставлении в образуемых им Церквах пророков и учителей. Без них могла существовать местная Церковь, но не могло ее быть без пресвитеров»2. Это же руководство в качестве основного аргумента в пользу необходимости священства в Церкви как особой категории служителей выдвигает то соображение, что и в народе «царственного священства», каковым является вся Церковь, необходима иерархия руководителей и наставников (для удобства управления).

Пусть так. Однако эти рациональные соображения не отвечают на основной запрос человеческого сознанания, особенно подчеркнутый протестантизмом: поставление епископов и пресвитеров было и остается делом необходимым для управления и назидания верующих, но почему это поставление должно являться особым таинством и делать пастыря Церкви в определенных отношениях чем-то качественно отличным от прочих членов Церкви, если все христиане – «царственное священство» во Христе?

Для вразумительного ответа на этот вопрос необходимо, очевидно, выяснить с догматической точки зрения, что такое природа иерархии, что есть таинство вообще и какова онтология таинства священства в частности?

Этими-то вопросами и должно заняться «Пастырское богословие». если оно хочет быть богословием и наукой. Поэтому, на наш взгляд, предметом науки «Пастырского богословия» должно являться изучение духовно-таинственной природы священства, а отсюда уже – жизни и деятельности пастыря.

Что такое таинство?

В нашей Святой Православной Церкви, как известно, семь таинств. В самых различных книгах мы можем прочесть много о них интересного. Но нигде не найдем достаточно точного, богословски обоснованного ответа на вопрос, чем же таинства отличаются по существу от многих других обрядов Церкви? Например, почему исполненный великого смысла и значения чин пострижения в монашество, где человеку дается даже новое имя и упраздняется имя, полученное в Святом Крещении (!), это не таинство, а рукоположение во диакона, пресвитера, или епископа – таинство? Почему не таинство чин водоосвящения с окроплением верующих святой водой? Почему покаяние с разрешением грехов – таинство, а погребение человека с чтением разрешительной молитвы – не таинство? Почему елеосвящение с целью исцеления человека от болезней таинство, а простое исцеление от тех же болезней с помощью молитвы и возложения рук даже со стороны мирянина высокой духовной жизни – не таинство? Почему Крещение человека водою и Духом – таинство, а освящение водою и Духом храмов, икон, священных предметов, домов верующих – не таинство? А разве не таинство – молитва как общение человека с Богом? А различные чудеса, творимые святыми, или исходящие от икон, мощей, иных святынь – разве не таинство?

Ссылка на первый признак таинства – Богоустановленность, то есть учреждение таинства непосредственно Самим Иисусом Христом или Его апостолами, без специальных пояснений не представляется достаточной, ибо в конечном счете в Церкви, как Теле Христовом, животворимом и просвещаемом Духом Святым, все является Богоустановленным, кроме различных новшеств, явно противоречащих Уставу и Преданию. И все в Церкви имеет свою духовно-таинственную основу. Все Богослужение Церкви, особенно Литургия, является Мистагогией то есть Таиноводством ко спасению.

Таким образом, очевидно, что понятие «таинство» употребляется в Церкви в двойном значении – в широком и узком, специальном (особенном). В узком, особенном значении, понятие «таинства Церкви» прилагается к семи известным таинствам, которые составляют как бы центр или средоточие всех остальных священнодействий и обрядов.

Греческое слово «мистикос» – «таинственный» в православной богословской терминологии означает не то, что предмет познания является тайной, наглухо закрытой для человеческого восприятия, а то, что он не постигается путем гнозиса, рассудочного познания, а только духовным соединением с ним3.

Мы можем видеть со стороны чин таинства Крещения, знаем его благодатные результаты, можем их и описать в словах, но никогда не сможем выразить в них, ни представить мыслью, как же эти результаты достигнуты. Иными словами, сам духовный процесс или механизм (да простится мне это словечко!) возрождения человека, превращения его в «новую тварь» во Христе, непознаваем и неописуем (хотя все внешние детали чинопоследования таинства отлично видимы!). В этом пункте, в этом отношении любое таинство всегда действительно тайна. И таинственно здесь не только духовное начало, но и соединение духовного с вещественным, образ или способ проникновения Божественного и нетварного в тварное. Мы знаем, что во единой личности Господа Иисуса Христа неслитно, но и нераздельно соединились две природы – Божественная и человеческая. Но образ или способ такового их соединения для нашего ума непостижим. Поскольку Церковь есть не что иное, как Бого-человеческий организм «Тела Христова». Глава Которому Он Сам, то в ней все есть соединение Божественного с тварным и вещественным и, следовательно, все – таинственно (мистично).

В этой таинственности мы можем познать умом условия, внешние действия и словесные формулы, при которых совершается великая тайна соединения Бога со Своим творением, можем познать результаты и конечную цель соединения. Но стать причастниками его, то есть обладать им духовно, мы можем только путем своего личного соединения с Телом Христовым – Церковью, с таинственной жизнью ее благодатного организма.

Тогда для очей нашей веры, для «духовных очей», в той или иной мере присущих каждому верующему, неизреченным образом открываются, становятся как бы видимыми и понятными многие таинственные стороны церковной жизни, в том числе – таинства Церкви, ее догматы и т.д.

Итак нам не неведома мистичность (таинственность) Церкви и ее отдельных чинов и обрядов, хотя в существе своем они для нас и непознаваемы, подобно тому, как в существе Своем принципиально непознаваем Бог, о Котором тем не менее мы многое можем узнать и из естественного откровения (созерцания окружающего нас мира и самих себя), и из особого Божия Откровения, благоволившего сообщить все, что нам можно и нужно знать о Нем, и из опыта личного общения с Ним в молитве.

В общей таинственности Церкви и ее жизни, как мы отметили есть некий центр или средоточие, состоящее из семи таинств (особенном, узком, смысле). «Премудрость созда себе дом и утверди столпов седмь: закла своя жертвенная, и раствори в чаши своей вино, и уготова свою трапезу. Посла своя рабы созывающи высоким проповеданием на чашу, глаголющи: иже есть безумен, да уклонится ко мне; и требующим ума рече: приидите, ядите мой хлеб, и пийте вино, еже растворих вам. Оставите безумие, и живи будете, да во веки воцаритеся! И взыщите разума, да поживете, и исправите разум в ведении» (Притч. 9, 1–6).

Согласно общему верованию Церкви эти пророческие слова относятся ко Христу и Его Церкви, где совершается безкровная жертва Плоти и Крови Христовых под видами хлеба и вина. Если сравнить слова Премудрости: «Приидите, ядите мой хлеб и пийте вино» со словами Самого Христа над хлебом и вином во время Тайной вечери: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое...» и «пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя, Нового Завета...» (Мф. 19, 26–28), то станет особенно ясным, что Премудрость – это Христос, как об этом и свидетельствовал всегда соборный разум Церкви4. В таком случае «дом», который создан Премудростью – Словом – это Церковь Христова. В «семи столпах обычно видят семь таинств Церкви и сопоставляют их с «семью дарами Святого Духа» (Исайя, 11, 2–3), семью светильниками перед Престолом Бога, которые суть семь духов Божиих (Откр. 4, 5) и т.п. Столпы дома (храма) – это те основные опоры, на которых держится кровля, которые расчленяют храм на главные символические части. Столпы как бы несут на себе своды – образ духовного «неба». Такую же функцию выполняют и семь таинств Церкви: на них зиждется весь обрядовый строй, от них получают свою силу и все прочие священнодействия церковные. Но почему этих «столпов» именно семь (а не четыре, шесть, двенадцать и т.д. как в земных храмовых сооружениях)?

Седмерица таинств была формально канонически определена довольно поздно, в XII веке, хотя существовали они, конечно, изначала, с апостольских времен... Почему церковное сознание не сразу же выделило эту седмерицу? Не следует думать, что ее не видели с самого начала. Видели. Но не выделяли особым образом именно потому, что всю церковную жизнь, все, что совершается в Церкви, воспринимали как таинственное, как единый «дом Премудрости» Божией, где все пронизано благодатью Святого Духа, все подает Его дары, все сияет лучами невещественного и незримого телесными очами, но хорошо зримого очами духовными Божественного света. Само вхождение человека в Церковь, возрождение во Христе в первом, основополагающем таинстве Крещения называлось Просвещением, то есть озарением всей природы человека невещественным светом Троического Божества.

Это очень не случайно! О Боге как о свете говорится в Священном Писании Ветхого и Нового Заветов слишком часто и определенно, чтобы мы могли принимать это за простое поэтическое сравнение.

Достаточно вспомнить слова Самого Спасителя: «Аз есмь свет миру. Ходяй по Мне не имать ходити во тме, но имать свет животный» (Ин. 8, 12; ср. 9, 5) и слова Евангелиста Иоанна Богослова: «В Том живот бе и живот бе свет человеком, и свет во тме светится и тма его не объят... Бе свет истинный, иже просвещает всякого человека, грядущаго в мир...» (Ин. 1, 4–5, 9); «И сие есть обетование, еже слышахом от Него и поведаем вам, яко Бог свет есть, и тмы в Нем несть ни единыя» (I Ин. 1, 5). Преобразившись пред Своими учениками на Фаворе, Христос явил Свою Божественную славу именно как ослепительный свет, который излучался от всего Его Существа, даже – от одежды, так что евангелисты с трудом подбирают слова для описания этого света (Мф. 17, 2; Мк. 9, 3; Лк. 9, 29). Паламитское учение о нетварных энергиях Божества основано на опыте православного подвижничества, идентичном у независимых друг от друга делателей молитвы Иисусовой: все они в результате правильного подвига по мере сближения с Богом начинают видеть Божественный свет.

Если вспомнить Преображение, то этот Божественный свет выглядит как свет солнца, как белый, как свет блистающего снега... Однако солнечный, белый свет при определенных условиях раскрывается спектром, радугой, состоящим из семи основных цветов с их бесконечными переходными оттенками.

Радуга – не простое явление природы. Это особой важности Богоустановленное, Богоданное явление. «И рече Господь Бог Ноеви: сие знамение завета, еже Аз даю между Мною и вами, и между всякою душею живою, яже есть с вами, в роды вечныя: дугу Мою полагаю во облаце, и будет в знамение завета вечнаго между Мною и землею» (Быт. 9, 12–13 и 14–17). Здесь уместно вспомнить, что у Престола Вседержителя Иоанн Богослов видит не только семь светильников горящих, но и радугу «вокруг престола» (Откр. 4, 3). В ином месте он видит также «Ангела сильнаго, сходящего с неба, облеченнаго облаком; над главою его была радуга» (Откр. 10, 1).

Все это дает основание видеть в радуге – знамение Нового Завета, ибо только во Христе совершилась благодатная полнота примирения Бога с землею, почему радуга и сияет вокруг Престола Вседержителя. Поскольку Он Сам называет Себя «Светом миру», то Он, Господь Христос, и есть таинственная радуга примирения и благодатного единения твари с Творцом.

Теперь понятно, почему Тело Его – Церковь, пронизанная Божественным светом, содержит семь основных, главнейших таинств, как семь основных цветов, из которых состоит свет5. Впрочем, многие полагают, что в радуге, в спектре, собственно, не семь, а шесть цветов, т.к. голубой нельзя считать отдельным цветом, но лишь оттенком синего. Тогда седмерица получается из сложения общего белого цвета с шестью радужными, что более точно соответствует значению таинств. Здесь основополагающим является таинство Крещения как просвещения человека всей полнотой Божественного света (белый цвет), а прочих таинств остается, таким образом шесть.

Нельзя не заметить, что в радуге есть три цвета – красный, желтый, синий, которые не образуются ни от каких других цветов – они самостоятельны, и есть цвета – оранжевый, зеленый, фиолетовый – получающиеся от различного соединения, сочетания первых трех. Это может рассматриваться как символическое знамение со-единения Троичного Божества со Своим творением. Благодаря «паламитскому синтезу» мы знаем теперь, что такое нераздельное, но и неслитное соединение осуществляется с помощью нетварных энергий Божества, имеющих характер света и воспринимаемых как свет. «Святым Духом всяка душа живится и чистотою возвышается, светлеется Троическим единством свяшеннотайне». В русском языке, слова «свет» и «свят» происходят от одного корня, означающего блеск, сияние, свечение. Отсюда освящение, подаваемое человеку в Церкви, в том числе – в таинствах, есть его просвещение, озарение Божественным светом. Податель такого освящения – Дух Божий есть Дух Святый, благодать Которого проявляется преимущественно в виде света, видимого нередко и духовными, и телесными очами в личности святого (просветившегося) человека, почему на православных иконах вокруг святого обязателен золотой нимб – знамение святости как осиянности светом благодати Святого Духа.

Однако этот свет, как мы видели, не однотонен, хотя чаще всего он воспринимается как солнечное сияние (как дневной [белый] свет); в нем – шесть основных цветов с их бесчисленными переходными оттенками. Мы отметили также, что Христос есть «Свет истинный», пришедший в мир. Следовательно, радужный спектр семи таинств Церкви есть не что иное, как семь основных свойств или сторон личности Господа Иисуса Христа, которые сообщаются Им Своей Церкви, посредством Духа Святого, от Отца исходящего. И конкретно – каждой человеческой ипостаси, входящей, врастающей в благодатный организм Церкви. «Семь даров Святаго Духа, – говорит Исайя; семь и таинств церковных, совершаемых Духом Святым; таинства сии суть: Крещение, Миропомазание, Причащение, Покаяние, Священство, Брак и Елеосвящение», – пишет св. Симеон Солунский6.

В Крещении человек «рождается свыше» – от воды и Духа (Ин. 3, 5–7), ибо и Христос – «от вышних», Бог, нисшедший к Своему творению с целью обожить его, возвести к вышнему достоинству «новой земли и нового неба, Иерусалима нового» (Откровение 21, 1–2)7.

Христос значит – Помазанник. В таинстве Миропомазания и это свойство Спасителя передается верующим, утверждая Божественной Помазанностью через «печать дара Духа Святаго» все телесные и душевные силы человека.

Святое Причащение теснейшим образом соединяет нас со Христом не только духовно, но по Плоти и Крови Его, которые Он принес в жертву за грехи мира, то есть приобщает нас к подвигу Спасителя, почему и говорит Апостол: «Елижды бо аще ясте Хлеб сей, и чашу сию пиете, смерть Господню возвещаете, дондеже приидет» (I Кор. 11, 26).

Покаяние, очищая нас от греха, возвращает нам праведность Спасителя, уже взявшего единожды все наши грехи на Себя и уничтожившего их Крестным подвигом.

Христос есть Небесный Жених своей Невесты – Церкви. Таинство Брака и совершается во образ этого таинственного союза Христа с Церковью.

Христос есть первый Целитель любых недугов и болезней человеческих (Ис. 53, 4–5; Мф. 8, 17). Через Таинство Елеосвящения мы приобщаемся Его крепости и силе, как бы Его здоровью, исцеляясь от болезней и грехов.

Наконец, Христос есть «иерей во век по чину Мелхиседекову» (Евр. 5, 6) и Архиерей, как сказано о Нем: «Разумейте Посланника и Святителя исповедания нашего Иисуса Христа» (Евр. 3, 1); «Имуще убо Архиереа велика, прошедшего небеса, Иисуса Сына Божия...» (Евр. 4, 14). Иерейству и Архиерейству Христа приобщает церковное таинство Священства8.

Таинство священства и является предметом нашего исследования. Но прежде, чем мы начнем его рассматривать, скажем несколько слов в заключение о таинствах вообще.

Нетрудно видеть, что семь таинств Церкви относятся ко всем прочим священнодействиям и обрядам церковным так же, как основные семь цветов радуги (включая белый) к своим переходным оттенкам. Оттенок не может существовать без основного тона. Основной тон (цвет) может существовать без оттенков. Подобно сему, все обряды и действия церковные получают свой свет, свою силу только при условии (при действенном наличии) семи таинств.

Наконец, таинства суть такие священнодействия, которые благодатью Духа Святого сообщают человеку такие дары или состояния, каких в его собственной природе не было и естественным путем быть не может, ибо эти дары и состояния суть свойства или действия Личности Господа Иисуса Христа.

Прочие обряды и священнодействия церковные являются лишь как бы закреплением, развитием, утверждением того, что уже сообщено человеку в одном или нескольких таинствах. Эти обряды и священнодействия, в сущности, тоже таинственны (в широком смысле слова), ибо и они служат соединению Божественного с тварным, но имеют при этом подсобный, вспомогательный характер, зависят от таинств (в особенном, узком смысле).

Как видим, все семь таинств, в том числе и таинство Священства, откосятся преимущественно к тому аспекту Церкви, который назван В. Н. Лосским «христологическим». Это значит, что их благодать подается человеку даром, только при условии его искреннего желания и веры, без особенного усилия со стороны самого человека. «Разделения же дарований суть, а тойжде Дух; и разделения служений суть, а тойжде Господь; и разделения действ суть, а тойжде есть Бог, действуяй вся во всех» (I Кор. 12, 4–6). Благодать, подаваемая непосредственно от Христа как Сына Божия, обладающего в высшей мере дарами и силами Духа Святого, отличается тем, что подается людям в связи с их принадлежностью к благодатному организму Тела Христова – Церкви, ко Христу как единожды уже совершившему подвиг спасения людей, «она имеет характер предопределенной необходимости», как пишет В. Н. Лосский. Такая благодать, по его словам, присутствует «в таинствах, священнодействиях, иерархии церковной власти, богослужении, священных символах». Но есть и иной – «пневматологический» аспект Церкви, где действует благодать Святого Духа, подаваемая непосредственно Духом Святым как исходящим от Отца, в связи с личным подвигом, личными усилиями верующих людей, или по Личному изволению Духа, Который «дышит, где хочет» (Ин. 3, 8). «Это проявление Благодати – в мощах святых, в местах, освященных явлениями Божией Матери или молитвами святых, в цельбоносных источниках, чудотворных иконах, благодатных дарованиях, в чудесах и, наконец, в человеческих личностях, стяжавших благодать, то есть в святых»9.

В самом деле, для того, чтобы креститься, причаститься, исповедаться и т.д., человеку достаточно одного только искреннего желания. Но чтобы стать святым, стяжать себе лично преизобилие благодати Святого Духа, одного желания мало, нужен духовный подвиг («до пота и крови»), упорный, трудный, до конца жизни. В этом отношении для нас важно то, что в христологическом аспекте все верные канонические и богослужебные действия пастыря содержат в себе благодать Святого Духа, но в пневматологическом, личном плане пастырь поставлен в такое же положение, как все прочие люди: он может подвизаться, а может и грешить, быть лично менее благодатным, чем иные миряне его же паствы. Епископ, священник или диакон могут быть осуждены за свою личную жизнь, тогда как некоторые миряне, в том числе и женщины, могут прославиться как святые! В то же время любой человек, облеченный священным саном, тоже может стать и святым, но не в связи со своим иерархическим положением, а исключительно в связи с личным духовным подвигом. Оба аспекта Церкви тем самым отражаются в таинстве Священства.

Впрочем, подробно об этом мы будем говорить особо, так как это относится уже непосредственно к главной теме нашей работы.

Что есть таинство священства?

В перечне семи таинств Церкви оно чаще всего ставится на последнем, седьмом месте, иногда – на пятом. Это происходит, по-видимому, потому, что Священство относится к числу таинств «не обязательных» для каждого христианина10. По логике вещей таинство Священства должно стоять на втором месте после Крещения. Исторически так и было: Апостолы и их сподвижники проповедали, крестили уверовавших и поставляли им пресвитеров и епископов, которые затем совершали в новообразованной Церкви все остальное: Евхаристию, исповедь, причащение и т.д. В самом деле, после Крещения человек должен приобщаться Святых Таин, исповедаться, венчаться не от кого иного, как от законно поставленного пресвитера или епископа Церкви: без них невозможна вообще церковная жизнь и осуществление всех остальных таинств Церкви. Пусть довод в пользу необходимости церковной иерархии, состоящий в том, что Церковь как организованное человеческое сообщество нуждается в руководителях и наставниках разных степеней для удобства управления, выглядит слишком утилитарным и рационалистическим. В этом рационализме есть кое-что немаловажное с богословской точки зрения. Спрашивается, а почему люди, образующие любое осознанное сообщество, не могут обходиться без руководителей, а руководители без руководства еще более высшего? Попытка достичь такого состояния «сознательности», когда сообщество могло бы обходиться совершенно без всякого начальства (даже избираемого) представляется утопией даже с точки зрения крайне «левых» социальных теорий. Почему?

Удовлетворительно отвеµTorrent 3.4.2 Build 35141 Stable RePack (& Portable) by D!akov [MultiRu]чает на этот вопрос только богословие: потому, что Бог благоволил устроить невидимый и видимый мир иерархично. Благодаря откровению, полученному автором «Ареопагитик» (Дионисием Ареопагитиком)11, мы знаем, что существует небесная иерархия ангельских чинов, разделенная на 9 степеней, по три чина в каждой. Иерархичность заметна в самых разных сферах окружающей нас природы, всего космоса. Иерархически искони устраивались человеческие племена, отдельные сообщества внутри них, государства, наконец – Церковь. Божий замысел о небесной иерархии состоит в том, чтобы единение Бога, Который есть «огнь поядающий» (Вт. 4, 24; Евр. 12, 29), со Своим творением происходило постепенно, не опаляя и не разрушая творения, но сообщая ему Божественный свет, благодатные силы, животворящие начала в меру способности к восприятию их каждой тварью, каждым видом твари.

Высшие – это те, кто находится «ближе» всего к Богу – источнику света (огня). Для этого они должны быть наделены (и наделены) особыми качествами, особой благодатной защитой от огня Божества. Воспринимая Божественный огонь и воления Божества, они передают в нужной мере их свет и энергии средним чинам, которые тоже должны быть наделены особой способностью к восприятию именно такой меры света и энергий, средние передают все это низшим, в меру способности последних к восприятию света и сил Божиих. Все это подобно тому, как свет и тепло Солнца, проходя различные слои атмосферы, доходят до земли при нормальных условиях (в нынешней земной реальности, правда, нередко нарушающихся) в таком виде, когда они должны согревать и животворить, но не убивать, не сожигать землю и ее обитателей. Если же говорить о небесной иерархии, то там невозможно нарушение «нормальных условий»; там все совершается в духе любви, ибо «Бог есть любовь» (I Ин. 4; 8, 16). Свет, энергии, воления Божества срастворены Божественной любовью и, проходя сквозь чины ангельской иерархии, возбуждают в ней лишь ответную любовь к Богу и друг ко другу, то есть высших к средним и низшим, а от них в обратном порядке – к средним и высшим, так что пульсация всеобщей любви и благодарения составляет духовную основу бытия и служения небесной иерархии.

Таковой должна была бы быть и всякая иерархия вещественного, видимого мира, человечества, если бы не грехопадение, повлекшее за собою глубокую поврежденность не только человека, но и всей «видимой» твари.

Действие земной иерархии в человеческих сообществах под влиянием диавола и немощи поврежденных грехом людей происходит не только и чаще – не столько в духе любви, сколько в духе любоначалия со стороны высших и лицемерного унизительного угодничества со стороны низших. Бог сотворил чиноначалие, но любоначалие (гордостное стремление к власти над другими) противно Ему. Однако, если не дух, то сама структура иерархии власти в нынешних земных сообществах продолжает быть Богоустановленным учреждением и сохраняет сообразность структуре иерархии небесной. В этом смысле особенно – «несть власти, аще не от Бога» (Рим. 13, 1).

Очень важно и интересно посмотреть, как Сам Господь Иисус Христос устраивал (как бы намечая и определяя) во время Своей земной жизни иерархическую структуру Своей Церкви и ее духовные основания.

Если начинать «снизу», то мы видим вокруг Него множество народа, которому Он проповедует Евангелие Царствия (преимущественно в притчах). В среде этого народа образуется достаточно обширный круг принявших Благовестие Спасителя и уверовавших. Среди них самые разные люди – старцы, юноши, женщины... Из их среды избираются «семьдесят» с целью продолжения проповеди в народе. Над этой группой апостолов «от семидесяти» возвышается группа двенадцати изначально избранных апостолов – особо близких ко Христу учеников, почти постоянно находящихся с Ним. Из них выделяются три ученика – Петр, Иаков и Иоанн, которых Спаситель избирает в особо важных случаях в качестве свидетелей (исцеление дочери Иаира, Преображение, Гефсиманское борение). Из этих троих, в свою очередь, особо выделяется апостол Иоанн Богослов, который один из всех мог просто положить свою голову на грудь Спасителя и так «возлежать», слушая Его беседу со всеми. Он один удостоился узнать от Христа, кто именно предаст Спасителя, Его Господь «всыновил» Своей Пречистой Матери Приснодеве Марии, он один получил особое Откровение о конечных судьбах мира и человечества (Апокалипсис). Он один, кажется, умер «своей смертью», дожив до глубокой старости, хотя претерпел и гонения и был готов на мученическую смерть, как и другие апостолы. Он один дерзал сказать о себе в своем Евангелии: «ученик, егоже любляше Иисус» (Ин. 21, 20).

Из этого уже видно, что «избранность» и «близость» ко Христу определяется мерой любви к Нему, а также особой чистотой (апостол Иоанн был девственник и духом и телом). По Вознесении Спасителя в среде Его учеников появляется апостол Павел, который не был со Христом, поначалу даже явился гонителем верующих в Него, но потом, после своего обращения, получил столь обильные дарования проповеди и иных благодатных сил, что сделался одним из ведущих. Только он и апостол Петр возымели в Церкви наименование «первоверховных».

Выяснение духовного значения избранности определенных апостолов, смысла их положения относительно других апостолов и особенностей миссии каждого в Церкви заслуживает того, чтобы стать предметом специального исследования. Для нашей же темы достаточно общего представления о том, что изначала, со времени земной жизни Спасителя, мы видим всего нескольких особо близких к Нему учеников, затем – прочих из числа двенадцати, затем – апостолов «от семидесяти»... Это уже определенная иерархия, построенная по принципу степени (или меры) близости ко Христу. Всех Своих учеников любил Господь, и все ученики, кроме отпавшего Иуды, любили Его, но каждый – в такой степени или мере, на какую был способен. Все ученики трудились в Благовестии Евангелия всему миру, но каждый – в меру своих сил и дарований свыше. По этим-то степеням или мерам и были распределены апостолы Самим Христом. И мы видим, что это ярко выраженная трехстепенность, подобная иерархии небесных сил. Подтверждение сказанному находим во многих новозаветных текстах. Так, в книге Деяний читаем, что Павел и Варнава посылаются Антиохийской Церковью в Иерусалим «к апостолам и пресвитерам». Там их, действительно принимает «Церковь, апостолы и пресвитеры» (Деян. 15; 2, 4).

Среди же самих апостолов выделяются уже известные «Иаков и Кифа (Петр) и Иоанн, почитаемые столпами» (Гал. 2, 9). Решающее значение на Иерусалимском соборе имеют выступления Петра и Иакова. Павел свидетельствует о наличии в Церкви «высших апостолов», против которых, по его словам, у него нет никакого недостатка (II Кор. 11, 5). Иуда и Сила называются «начальствующими между братией» (Деян. 15, 22). Таким образом, после Вознесения Господа Иисуса Христа и после Сошествия Святого Духа (Пятидесятницы) в Церкви Христовой выделяются «высшие апостолы» (или «столпы»), прочие апостолы, пресвитеры (начальствующие). Что это, как не прообраз трехстепенной канонической иерархии Церкви?

Однако уже в этой первохристианской Церкви времен земной жизни апостолов рождается и ныне существующая каноническая иерархия. В новообразованных местных Церквах апостолы поставляют епископов (Тим. 36, 1–7), пресвитеров (Тим. 5, 17), диаконов (Тим. 3, 8–10). Но об этом подробней мы скажем ниже.

Для нас важно было сейчас увидеть принцип иерархичности, который изначала, от Самого Господа Иисуса Христа, полагается в основание созидаемой Им Церкви.

Нетрудно также убедиться, в том, что эта иерархичность не является отношением господства-рабства, а отношением служения в духе любви, подобно действованию небесной иерархии ангельских чинов.

Когда мать сыновей Зеведеевых и сами они стали просить Спасителя, чтобы Он дал им сесть по правую и левую сторону от Себя во Царствии Своем, то есть на самых почетных местах, отвечая им, Христос сказал: «Весте, яко князи язык господствуют ими, и велицыи обладают ими. Не тако же будет в вас: но иже аще хощет в вас вящший быти, да будет вам слуга; и иже аще хощет в вас быти первый, буди вам раб. Якоже Сын Человеческий не прииде да послужат Ему, но послужити и дати душу Свою избавление за многих» (Мф. 20, 20–28; Мк. 10, 35–45). Та же мысль, но с прямым указанием на то, в каком духе должно совершаться это служение и работание высших низшим, содержится в беседе Христа с учениками во время Тайной вечери: «Вы глашаете Мя Учителя и Господа; и добре глашаете, есмь бо. Аще убо Аз умых ваши нозе, Господь и Учитель, и вы должны есте друг другу умывати нозе. Образ бо дах вам, да любите друг друга, якоже Аз возлюбих вы, да и вы любите друг друга» (Ин. 13; 13–15, 34). Таково духовное основание бытия и служения церковной иерархии.

Но в чем состоит качественное отличие «высших» от «низших», чем оно определяется? Отчасти мы уже видели, что главный принцип здесь – степень духовной близости ко Христу – Учителю и Господу, Иерею и Архиерею.

В таинстве Крещения каждый человек, независимо от личных способностей, пола и возраста, «рождаясь свыше» «от воды и Духа» во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, приобщается ко Христу, становится едино с Ним, а следовательно, приобщается ко всем сторонам и свойствам Личности Господа Иисуса Христа, в том числе и к Его Священству, то есть просвещается всей полнотой Божественного света, всей гаммой спектра семицветной радуги. Поэтому Писание и говорит в отношении всех верующих и крещеных: «Вы же род избран, царское священие, язык свят, люди обновления, яко да добродетели возвестите из тмы вас Призвавшего в чудный Свой свет» (I Петр, 2, 9). Откровение Иоанна Богослова неоднократно называет всех омытых Кровью Христовою праведников в Царстве Небесном «царями и иереями» Бога и Отца (Отк. 1, 5–6; 5, 9–10; 20, 6). Это всеобщее «царственное священство» (иерейство) членов Церкви свидетельствуется особенно наглядно в том, что первое, основополагающее таинство Крещения, просвещающее человека всей полнотой Божественного света, может совершать в определенных чрезвычайных случаях не только пресвитер, или епископ, но и любой мирянин, даже женщина.

Однако, как правило, это таинство, как и все прочие, совершается все же пресвитерами и епископами. Почему? Почему сразу же, с апостольских времен, оказывается, что «к совершению святых (то есть крещеных членов Церкви), в дело служения, в созидание Тела Христова» Бог поставляет «овы убо апостолы, овы же пророки, овы же благовестники, овы же пастыри и учители» (Еф. 4, 11–12)? В чем же тогда, как правило, главным образом проявляется всеобщее священство членов Церкви? На последний вопрос находим ответ у апостола Петра: «К Нему же (ко Христу – авт.) приходяще, каменю живу... и сами, яко камение живо зиждитеся в храм духовен, святительство свято, возносити жертвы духовны, благоприятны Богови Иисусом Христом» (I Петр 2, 4–5). Значит, устроятъ свою собственную личность духовным храмом, в котором приносить Богу духовные жертвы, – вот в чем «святое святительство» (священство) каждого члена Церкви, его сообразность и приобщенность Священству Господа Иисуса Христа. В этом, личностном плане Христос тоже был Священником в Себе и для Себя. «Преспевая премудростью и возрастом, и благодатию у Бога и человек» (Лк. 2, 52), побеждая искушения и соблазны со стороны диавола и мира, немощи человеческого естества (Гефсиманское борение), Он созидал Свое человеческое естество как одушевленный храм Божий, принося в нем духовные жертвы – молитвы, самоотвержения, добродетели и т.д. Но при этом Он явился Священником и Пастырем добрым и для других, для всех, уверовавших в Него.

В таком случае мы неизбежно должны признать, что церковное таинство Священства есть приобщение той стороне Священства Спасителя, которое является Священством для других, пастырством «словесного стада» верующих, то есть как бы священством для священников. Если для того, чтобы стать священником в себе требуется таинственное «рождение свыше», то есть таинство Крещения, то точно так же таинством должно быть и посвящение в священство для других. Ибо это тоже одно из особых свойств Личности Господа Иисуса Христа, и, следовательно, такое, какого в природе земнородного человека естественным образом нет и быть не может. В крещеном человеке это свойство заключено потенциально, оно не выявлено, как бы срастворено со всеми другими. Для того, чтобы выявить, выделить его и сделать доминантой человеческой личности, всей ее внутренней и внешней жизни и деятельности, требуется особое Божие вмешательство, особое действие (энергия) Святого Духа, высвечивающее эту грань (цвет, тон) в просвещенной Крещением человеческой личности, сообщающее в скрытой, потенциальной способности к священству для других особую силу, крепость, благодать. Это должен быть воистину особый дар Святого Духа, который одновременно сообщает поставляемому священнику и необходимую благодатную защиту от того «огня» Божества, с которым ему теперь придется непосредственно соприкасаться при совершении таинств, иными словами – сообщает ему способность неосужденно священнодействовать таинства Божии для людей, для Церкви.

Только теперь становятся вполне понятными слова Святителя Иоанна Златоуста о том, что духовную любовь (к пасомым, к «словесному стаду» овец Христовых) не рождает в человеке что-либо земное (т.е. естественное качество любви к ближним, свойственное многим людям, даже иным неверующим); она (эта духовная любовь к пасомым) нисходит свыше, с неба, и подается в таинстве Священства. На такой любви, по замыслу и «заповеди новой» Спасителя, как мы видели, должно быть основано служение «высших» «низшим» в благодатной иерархии Церкви. Теперь мы отчетливо понимаем, что это, собственно, любовь Самого Христа к Своей Церкви, подаваемая человеку-священнику, такая любовь, какой человек естественным образом иметь не может. Такая духовная любовь – важнейшее качество, сообщаемое Духом Святым священнику. Но оно – не единственное. В даре Священства заключено очень многое: дары управления, учительства, разумения вещей духовных, а также дарование неосужденного тайнодействия в Церкви.

Священник для других должен быть, как и все члены Церкви, священником в себе и для себя. Но последнее зависит от его свободной воли, от внутреннего подвига. В случае, если он плохо подвизается или не подвизается совсем, дары Святого Духа, полученные им в таинстве Священства, будут постепенно блекнуть, как бы меркнуть, оскудевать.

Дольше всех сохраняется при этом дарование неосужденного совершения таинств и иных священнодействий для других. Но и оно может быть, наконец, отнято в случае, если священник начнет переступать некие границы, определенные св. канонами Церкви.

«Христологический» и «пневматологический» аспекты священства

В последнем пункте наших рассуждений особенно отчетливо видна неразрывная взаимосвязь двух аспектов священства, отражающих два аспекта Церкви, о которых говорилось выше. Человеку-священнику Духом Святым сообщаются благодатные свойства и способности личности Господа Иисуса Христа, сообщаются «даром», в силу предопределенной необходимости – как результаты подвига Спасителя, уже совершенного Им, и подаваемые определенным людям в благодатном организме Церкви как Его мистического Тела. Однако, по В. Н. Лосскому, «нужно, чтобы каждая личность» (и в этом цель и смысл пребывания людей в Теле Христовом) «стала сообразной Христу»12. А это достигается исключительно личным духовным подвигом каждого человека-христианина, в том числе и священника.

Тогда возникает вопрос: какое же значение и силу имеют для человека те благодатные дарования, которые он получает «даром» – как член Тела Христова, без особых личных усилий, в частности, в таинстве Священства?

В. Н. Лосский пишет: «Эта христологическая структура Церкви вызывает в ней постоянное и необходимое действие Святого Духа, действие функциональное по отношению к Христу, сообщившему собранию апостолов Духа Святого Своим дуновением. Такое неличное соединение со Святым Духом, такая условная святость церковной иерархии придает независимую от лиц и намерений объективность прежде всего богослужебным действиям духовенства». Далее этот богослов говорит, что такой же обязательный характер носят действия и распоряжения епископской власти, хотя епископ может действовать иногда под влиянием человеческих побуждений, может заблуждаться в отправлении власти, дарованной ему Богом. За это он понесет ответственность пред Богом, но и такие действия епископа имеют объективный и обязательный характер «исключая тех случаев, когда епископ поступает против канонических правил, то есть в несогласии с общей волей Церкви; тогда он становится виновником схизмы и ставит себя вне церковного единства»13.

Нам кажутся не совсем удачными выражения «неличное соединение со Святым Духом» и «условная святость иерархии», хотя мы понимаем, что хотел этим сказать В. Н. Лосский. На наш взгляд, «неличной», «условной» святости вообще в Церкви быть не может. Святость Христа, подаваемая в Церкви Духом Святым в таинствах и иных богослужебных действиях, в действиях пастырской и архипастырской власти, подается не анонимно, но всегда определенным человеческим личностям, и не условно, а действительно. Отнюдь не случайно то, что для принятия священства недостаточно одного только желания человека стать священником, но требуется определенная мера его личной духовной зрелости, чистоты, определенные канонические условия, позволяющие человеку стать священником. Требуется какой-то предварительный личный подвиг человека. И таинства, совершаемые священником, требуют от него определенного подвига веры, а не одной только «механики» священнодействия. Другое дело, что свойство Христа как Священника для других подается человеку в таинстве Священства сверх всякой меры его личного подвига и только в этом смысле – как бы «даром». Очевидно, что здесь мы видим такой дар взятой от Христа святости, который подается человеку как «залог», как «талант», могущий быть или приумноженным, или «зарытым в землю».

Иными словами, свобода человеческой личности не уничтожается и не подавляется таинством Священства.

В «христологическом» аспекте членам церковной иерархии подаются действительные свойства и силы личности Иисуса Христа как Служителя спасению мира, как Иерея и Архиерея, что и делает священнослужителей Церкви сообразными Христу в делах служения и священнодействия. Однако сообразность еще не означает подобия, уподобления. Уподобляться Христу человек должен сам, свободными усилиями своей личности и с помощью благодати, непосредственно исходящей уже не от Христа, а от «иного Утешителя» – Духа Святого, ниспосланного Церкви от Отца в день Пятидесятницы. Таким образом, если подвиг Христа за спасение мира есть основание «христологического» аспекта Церкви (и Священства), то Сошествие Святого Духа в день Пятидесятницы есть основание «пневматологического» аспекта. Второе невозможно было бы без первого; оба аспекта теснейше связаны, так что «пневматологический» аспект зиждется на «христологическом», обусловлен им. Дух Божий един и во Христе как Сыне Божием, Втором Лице Пресвятой Троицы, и в Духе Святом как Третьей Ипостаси Триединого Божества. Но образ действия, образ благодати Духа отличаются тем, что одни действия связаны непосредственно со Христом, другие – непосредственно с Духом Святым как имеющим особое Ипостасное бытие, характерное тем, что Дух Святый исходит от Отца, а не от Сына.

Так реализуется участие всех лиц Пресвятой Троицы в деле спасения людей, в строительстве Церкви и таин Божиих, в частности, и в человеческом священстве.

С другой стороны, все это связано с тем, что тварная человеческая природа во Христе во все время земной жизни крещенного (и даже принявшего священство) человека не должна терять одного из основных свойств сообразности Богу – свободы воли!

Что же тогда практически представляет собою Церковь Христова в своем состоянии земного человеческого сообщества?

Очевидно, что она еще не есть Царство Небесное – торжествующая Церковь святых, хотя духовно сообщается с ней, имеет ее как бы своими духовными недрами. Очевидно также, что земная Церковь – это и не «мир сей», то есть Царство, которое уже не от мира сего. Земная Церковь не тождественна ни небесному, ни земному бытию. По удачному выражению А. Риу, Церковь не уравнивается ни с Богом, ни с тварью, но является ипостасным ядром присутствия Бога в мире и мира в Боге14.

В своем земном состоянии человек с величайшим трудом может сохранять чистоту, обретенную в Крещении. Собственно, этой чистоты души обычно человек и не сохраняет. Даже если он и не грешит в том смысле, что не совершает особо предосудительных поступков, то различные греховные состояния и движения души, могущие также и проявляться в словах и делах, бывают свойственны ему. Но грех, даже внутренний, сокровенный, вновь кладет между Богом и человеком непроходимую пропасть. Уничтожить ее, вернуть то, что потеряно, то есть чистоту души, обретенную в Крещении, человек своими силами не может. Требуется чрезвычайное, особенное Божие действие. И оно совершается в таинстве Покаяния, которое потому и называется в увещательной молитве «вторым Крещением». Такое восстановление человека во Христе, повторное и повторяемое «до седмижды семидесяти» раз очищение его от грехов стало возможным только благодаря подвигу Спасителя, единожды уже взявшего на Себя все грехи мира и распявшегося за них на Кресте.

Нетрудно видеть, что такая потребность в повторных очищениях связана с тем, что, хотя в Крещении и Покаянии отмываются человеческие грехи, предрасположенность к ним остается, как след, как та поврежденность или несовершенство, к преодолению которых должен стремиться человек путем личного духовного подвига. Практически оказывается, что крещеный человек живет в этой земной жизни отчасти уже по «новому Адаму» – Христу, но отчасти все еще – по «ветхому».

Для того, чтобы такой, в таком состоянии пребывающий человек мог стать сообразным Христу в Его Священстве для Церкви (для других), явно недостаточно простого человеческого обряда благословения в значении «поручения» исполнять пресвитерские обязанности; требуется чрезвычайный дар Святого Духа, Его особенная благодать, «врачующая» и «восполняющая» в предрасположенном ко греху человеке то, чего сам он уврачевать и восполнить принципиально не может. Требуется таинство Священства.

В этом еще одно обоснование необходимости Священства как таинства. Оно не последнее. В итоге мы постараемся суммировать все, что удастся увидеть в этой важной теме. А теперь зададимся вопросом: что же конкретно в Священстве Церкви относится непосредственно к «христологическому» ее аспекту, а что – к «пневматологическому»?

Мы видели, что есть некая пограничная область или зона соприкосновения, соединения этих аспектов в Священстве. Она состоит в тех дарах Святого Духа, получаемых в таинстве Священства, которые даются человеку как «залог», «задаток», «талант» и которые человек обязан приумножать или по крайней мере сохранять путем личных усилий, личного духовного подвига. Дары сии суть духовная любовь к пасомым, учительность, управление, разумение вещей духовных и т.п. Но если человек-священник этих усилий не употребляет, не подвизается в личном плане, как должно, и полученные дары в нем оскудевают, то означает ли это, что он теряет благодать священства и его священнодействия становятся недействительными? Нет, не означает! Даже В. Н. Лосский в приведенном выше отрывке из его «Мистического богословия Восточной Церкви», говоря о «христологическом» аспекте Церкви, констатирует «прежде всего» «объективность богослужебных действий духовенства». Мы тоже отмечали, по своим наблюдениям, что дольше всего в священнике сохраняется благодатная способность неосужденного тайнодействия. Тогда мы должны определенно отметить, что собственно христологическим, непосредственно-христологическим аспектом священства является именно дар богослужебного священнодействия в Церкви и связанная с этим благодатная защита человеческого естества священника от того огня Божества, с которым ему приходится соприкасаться при совершении таинств Божиих, недаром иногда называемых «страшными».

Этот дар или дары включают в себя такие важнейшие вещи, как власть «вязать и решить» грехи человеческие, совершать безкровную жертву Тела и Крови Христовых, причащая ими людей, совершать таинство Крещения и другие таинства. Очевидно, что эти дарования никак не зависят ни от каких врожденных личных качеств человека-священника. Об этих дарах никак нельзя сказать того, что можно было бы сказать о прочих дарах, получаемых в таинстве Священства, а именно, что они имеют параллель в личности земнородного человека. Так любовь Христа к Церкви, даруемая пастырю, может соответствовать его врожденной способности любви к ближним, мудрость Христова – естественному уму человека, учительство Христа – врожденной склонности человека к учительству, святость Спасителя относительной чистоте личной жизни пастыря и т.д. Это не удивительно, поскольку человек сотворен «по образу и подобию» Божию. Но дары «вязать и решить», тайнодействовать в Церкви не «привязываются» ни к одному из свойств земнородного человеческого естества. Такая власть, такие права, такие способности принадлежат исключительно одному Христу как Богочеловеку. Их невозможно ни «приумножить», ни «приуменьшить». И если такие дарования сообщаются человеку-священнику независимо от колебаний его духовно-нравственного состояния и сохраняются, как говорится, до самого конца, то есть до запрещения в служении или извержения из сана, или до того, как священник начнет проповедать одну из ересей, осужденных соборами или отцами, то именно эти дарования прежде всего и делают священника сообразным Христу как Служителю, Иерею и Архиерею нашего спасения.

Эти дары (власть, способность) и сообщены церковному начальству непосредственно Самим Христом еще до Сошествия Святого Духа в день Пятидесятницы. Сначала апостолу Петру в ответ на его исповедание Христа Сыном Божиим (но в его лице и всем апостолам, ибо Петр отвечал за всех учеников на вопрос Спасителя: «Вы же кого Мя глаголете быти?») Христос говорит: «И дам ти ключи Царства Небесного; и еже аще свяжеши на земли, будет связано на небесех, и еже аще разрешиши на земли, будет разрешено на небесех» (Матф. 16, 19). Затем всем Своим ученикам Христос сказал: «Аминь бо глаголю вам, елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси, и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех» (Матф. 18, 18). И. наконец, после Своего Победного Воскресения, явившись ученикам, Христос говорит: «Якоже посла Мя Отец, и Аз посылаю вы. И сие рек, дуну, и глагола им: приимите Дух Свят. Имже отпустите грехи, отпустятся им, и имже держите, держатся» (Иоан. 20, 21–23).

Совершенно ясно теперь, что это приятие Духа Свята от дуновения Христа и явилось передачей Им церковному священноначалию той благодати, которая непосредственно от Него исходит и которая явилась основанием того, что мы вслед за В. Н. Лосским называем «христологическим» аспектом Церкви, и, в частности, Священства. Очевидно также, что эта благодать (и данная в ней власть и способности) при всем единстве Духа Божия отличается от той, которая подается непосредственно от Духа Святого, начиная с Пятидесятницы. Последняя, как мы уже говорили, является основанием «пневматологического» аспекта Церкви.

В современном отечественном богословии отмечается следующее: «Принимая в соображение всю совокупность мест Священного Писания, относящихся к установлению в первоначальной Церкви особых должностей, нужно признать, что одни из них были чрезвычайные, другие – обыкновенные. К первой категории принадлежат пророки, апостолы, евангелисты и, наконец, лица, обладающие необыкновенными дарами Святого Духа. Ко второй – предстоятели, блюстители, пастыри, учители, пресвитеры и диаконы»15. Разделение в общем сделано верно, но совершенно неверна терминология! Дары Святого Духа не могут быть «обыкновенными» (а авторы приведенного текста, конечно, не сомневаются в том, что «предстоятели», «пресвитеры» и «диаконы» суть принявшие благодать сана в таинстве Священства). Ошибка авторов не только чисто терминологическая. Без учета догматической разработки В. Н. Лосского о двух аспектах Церкви и невозможно верно понять, и изъяснить наличие и различие двух категорий церковных «должностей». Апостольские тексты (I Кор. 12, 28 и Еф. 4, 11) говорят в целом обо всех дарах Святого Духа, о всех категориях служения, на какие кого поставил Бог: апостолы, пророки, евангелисты, учители, обладатели «сил чудодейственных», даров исцеления, вспоможения, разных языков – «к совершению святых на дело служения, для созидания Тела Христова». Теперь мы можем отчетливо и определенно сказать, что во пророки, в целители, в чудотворцы не рукополагали никого отнюдь не потому, что «без них могла существовать местная Церковь»16, а потому, что эти и подобные «чрезвычайные» дарования суть исходящие непосредственно от Духа Святого и в ответ на личные качества и духовный подвиг их носителей. Рукополагали только тех, кому нужно было передать, сообщить те дарования, которые исходят непосредственно от Христа как Служителя, Иерея и Архиерея! Такие дарования подаются тоже Духом Святым и, как мы видели, они тоже чрезвычайны, но отличаются принадлежностью к христологическому аспекту Церкви.

Тесная взаимосвязанность обоих аспектов Церкви не только не исключает, но и предполагает возможность совмещения как «христологических», так и «пневматологических» дарований в одной личности. Пророк и чудотворец может стать диаконом, пресвитером, епископом. И, наоборот, диакон, пресвитер, епископ могут стать обладателями даров пророчества, врачевания, чудотворения. И история Церкви знает таких великое множество! Но знает она и то, что дарования этой последней категории прямо связаны с личным духовным подвигом носителя иерархического сана, а не с его саном как таковым. Практика жизни показывает, что самый обыкновенный, рядовой современный батюшка при благоговейном состоянии духа и относительной (!) чистоте личной жизни непременно получает, пусть в очень малой мере (не в такой, как у святых, но все же получает), дарования прозорливости, врачевания словом молитвы, а в иных случаях и чудотворения. И это уже чисто пневматологический, собственно пневматологический аспект священства!

Священство как Божие избрание

Теперь, когда мы, как нам кажется, достаточно отчетливо выделили самое «христологическое» в «христологическом» аспекте Священства, а именно – власть и способность законно, не во вред себе, тайнодействовать в Церкви – нам становятся особенно понятными слова апостола Павла: «Тако нас да непщует человек, яко слуг Христовых и строителей тайн Божиих» (1Кор. 4, 1). Конечно, «тайны Божии» понимаются здесь в самом широком смысле, но и в узком, следовательно, – тоже, то есть как священнодействия. Становится также понятным, что такое служение не может быть делом произвольного человеческого выбора. Действительно, в Священном Писании находим множество свидетельств о пастырстве как Божием избрании: «Бог поставил в Церкви» апостолов, пастырей, учителей «на дело служения» (I Кор. 12, 28; Еф. 4, 11). И хотя издревле в первоначальной Церкви такое поставление совершалось начальствующими людьми и при участии клира и народа, это человеческое действие и участие всегда рассматривалось лишь как свидетельство того, что поставление совершается по воле Божией, соответствует Божию избранию. Особенно отчетливо это можно видеть из беседы апостола Павла с «пресвитерами» («епископами») Ефесскими. Сам о себе он говорит здесь, что свою апостольскую «службу приял от Господа Иисуса», напоминает им о том, как он «три лета» каждого из них учил и наставлял (то есть он их и поставил в священные степени), и свидетельствует нечто чрезвычайно важное: «Внимайте убо себе и всему стаду, в немже вас Дух Святый поставил епископы, пасти Церковь Господа и Бога, юже стяжа Кровию Своею» (Деян. 20; 21, 31, 28).

Таким образом, поставление на служение «пасти Церковь» («к совершению святых», то есть «царственного священства», народа Божия) совершается Самим Богом, Духом Святым. А если это так, то как может быть рукоположение во диакона, пресвитера, епископа простым «обрядом» в значении «поручения» исполнять пастырские обязанности, исходящего от людей – членов Церкви?! В таком случае нет и быть не может никакой гарантии того, что это совершается по воле Божией, то есть что Сам Дух Святый поставляет человека на служение. Поставление на пастырское служение должно быть именно таинством, совершаемым по определенным правилам и в определенном чинопоследовании, в соответствии с определенным законом, установленным Самим Богом.

Закон этот предельно ясно виден из Священного Писания: «Якоже посла Мя Отец и Аз посылаю вы» (Ин. 20, 21) – говорит Христос и дуновением Своим сообщает апостолам Свою пастырскую власть. Евангелие от Луки говорит также о том, что Спаситель перед Своим Вознесением «воздвиг руце Свои и благослови их» (Лк. 24, 50). Как Христос послал апостолов, так и апостолы посылают диаконов, пресвитеров, епископов с возложением рук и молитвой (Деян. 6, 6). И делают это по соизволению Святого Духа (Деян. 13, 2–3) с молитвой и постом. Так, проходя Листру, Иконию, Антиохию, Павел и Варнава (сами получившие рукоположение от «высших апостолов») рукополагают «пресвитеры на вся Церкви и помолившеся с постом» предают их Господу на дело пастырского служения (Деян. 14, 21–23). Апостол Павел потом напишет Тимофею: «Не неради о своем даровании, живущем в тебе, еже дано тебе бысть пророчеством с возложением рук священничества» (I Тим. 4, 14) и «Воспоминаю тебе возгревати дар Божий, живущий в тебе возложением руку моею» (II Тим. 1, 6). А своему ученику Титу, епископу Критскому, тот же апостол Павел скажет: «Сего ради оставих тя в Крите, да недоконченная исправиши, и устроиши по всем градом пресвитеры, якоже тебе аз повелех» (Тит. 1, 5). При этом апостол Павел советует своим ставленникам-епископам «руки скоро не возлагать» ни на кого (I Тим. 5, 22), то есть не передавать дар Священства поспешно, по одному суетному человеческому побуждению.

Таким образом, уже с апостольских времен определяется отчетливая картина: Христос сообщает Свое Священство апостолам, апостолы – своим ученикам – епископам, пресвитерам, диаконам... и так далее даже до сего дня. Вот златая цепь преемства рукоположения, то есть таинства Священства в Церкви Христовой! Как видим, непрерывное преемство апостольского рукоположения церковного священства есть тот важнейший стержень или остов, на котором в историческом времени держится Церковь Христова, не случайно названная Телом Спасителя! Как Бог Отец посылает Сына, так Сын посылает апостолов, так апостолы посылают следующих священнослужителей, так эти посылают дальнейших. Это совершается через молитву с возложением рук при свидетельстве Церкви о том, что рукополагаемый достоин того, то есть что рукоположение есть избрание и поставление человека Духом Святым на священническое служение в народе «царственного священства».

В свете увиденного является совершенно непонятным рассуждение протестантизма о том, что власть «вязать и решить» была передана Христом якобы только Его апостолам и больше никому... Такое утверждение может объясняться исключительно лишь слепым упорством в отрицании Священства как таинства, вызванным потребностью «оправдать» то пресечение преемства апостольского рукоположения, которое случилось в протестантизме.

Рассмотренное позволяет лучше увидеть, как именно передается христологическая благодать Священства Спасителя священнослужителям Его Церкви, как именно в таинстве Священства человеку сообщаются власть и свойства Личности Господа Иисуса Христа как Служителя, Иерея и Архиерея. При поставлении в священные степени рукополагающий не говорит: «Я проручествую...», но произносит: «Божественная благодать, всегда немощная врачующи и оскудевающая восполняющи, проручествует» (такого-то) во диакона, или пресвитера, или епископа. Дерзнуть сказать так от имени Божественной благодати может только тот, кто сам поставлен не иначе, как Божественной благодатью.

Нетрудно увидеть, что трехстепенная иерархия Церкви соответствует: 1) Триединству Божества, 2) трем степеням ангельской иерархии (и трем чинам в каждой из них), 3) трем видам или сторонам Священства Господа Иисуса Христа. Он Сам неоднократно говорит о Себе как об исполнителе воли Отца Небесного, пришедшем «послужить» людям, то есть как о Служителе. Это соответствует диаконской степени (диакониа – «служение»). И диаконский орарь – не что иное, как тот самый «лентион», которым, препоясавшись, Христос отирал ноги ученикам Своим, подавая им образ служения людям. В древности у диаконов орарь и был именно длинной лентой материи, которой они отирали уста причащающихся. О Христе как об «Иерее» и «Архиерее» свидетельствуют тексты Священного Писания, которые мы уже приводили выше. Кстати, лентион-орарь, обнесенный вокруг шеи и спускающийся обоими концами на грудь (епитрахиль), является знамением иерейского сана и обязателен также в богослужебном облачении архиерея.

О природе Церкви и ее иерархии

Зададимся вопросом: почему все же Бог благоволит из среды «царственного священства», каковым является весь народ Божий, вся Церковь, избирать еще и определенных людей, наделяя их чрезвычайной, собственной Своею властью «вязать и решить» и тайнодействовать в Церкви, делая их сообразными Христу как Служителю, Иерею и Архиерею? Отчасти ранее мы уже ответили на это тем соображением, что Господь полагает в порядок бытия Своей Церкви принцип иерархичности, присущий вообще всему Им сотворенному. Но это лишь частичный, далеко не полный ответ. Было бы понятно, если бы принцип иерархичности распространялся действительно на всех членов Церкви, но из церковной иерархии сразу же принципиально исключается половина Церкви – женщины! Да и не каждый мужчина может стать священнослужителем, и не только потому, что «не подходит» по канонам к этому служению. Множество святых священнослужения не имели, ибо не были избраны для этого Богом.

Мы говорили раньше о том, что при земной жизни Спасителя иерархичность в среде Его учеников выражалась в степени близости к Нему. Это соответствовало, по-видимому, степени их любви ко Господу. Но ведь и тогда женщины, следовавшие за Христом, служившие Ему, любившие Его всей душой, не включались Им в иерархию, им не была передана власть «вязать и решить». Значит, дело не только в степени любви ко Христу, не ею одною определяется степень близости к Нему как Служителю, Иерею и Архиерею, хотя в чисто духовном плане близость ко Господу Иисусу как к Личности определяется именно духовной к Нему любовью и только ей одной! Достаточно обратить внимание на Его Пречистую Матерь, Которая в славе Своей превосходит не только всех священнослужителей Церкви, но и Херувимов и Серафимов, то есть ближайших к Богу чинов ангельской иерархии. А равноапостольная Мария Магдалина! А все вообще равноапостольные жены, известные в церковной истории! Разве не превосходят они во многих отношениях многих архиереев, иереев, диаконов? Превосходят! Почему и удостоились дара апостольского (!) служения. Апостольского, но не священнического! Ни одна из них не «вязала» и не «решила» грехов человеческих, не совершала Литургии, то есть не священнодействовала в Церкви. А сколько святых мирян-мужчин буквально пламенели любовью ко Христу и часто запечатлевали эту любовь мученической смертью за Него! И тем не менее не были избраны Богом на священнослужение...

Все это заставляет нас признать, что и в иерархичности Церкви есть два аспекта, которые условно тоже можно обозначить как «христологический» и «пневматологический». Есть духовная иерархичность, включающая всех членов Церкви, независимо от пола и иных качеств; она строится по важнейшему принципу действительной любви к Богу, ко Христу, здесь свои «степени» и «ранги», никакими канонами не определяемые и не всегда видимые людьми. И есть иерархия священнослужения, четко определяемая канонически, видимая всеми.

Эти два вида иерархии можно также обозначить (пока условно) как начало Жениха-Агнца (иерархия священства) и начало Невесты-Церкви (духовная иерархия). Поможет ли такое обозначение приблизиться к пониманию природы Церкви Христовой? Да, поможет.

«Действительно, если мы обратимся к образу единения. Христа с Церковью у апостола Павла, – пишет В. Н. Лосский, – к образу единения супругов, мы должны будем удостовериться в том, что Христос есть Глава Своего Тела, Глава Церкви в том же смысле, в каком муж есть глава единого тела обоих супругов в браке – “двое в плоть едину” (Еф. 5, 31). В этом таинственном союзе... единое тело, природа, общая двум, получает ипостась Жениха: Церковь есть “Церковь Христова”. Но тем не менее она остается второй личностью этого союза, покорной Жениху, и от Него, как Невеста, отличной. Как в Песни Песней. так и других текстах Ветхого Завета, выражающих, по мнению святых отцов, единение Христа с Церковью в образе союза по плоти, Невеста всегда представлена как личность: она – лицо, любимое Женихом, и в свою очередь любящее Его»17.

Восполним это в высшей степени важное наблюдение В. Н. Лосского данными Откровения Иоанна Богослова: «И прииде ко мне един от седми Ангел... и рече ко мне, глаголя: гряди, покажу ти Невесту Агнчу Жену. И веде мя духом на гору велику и высоку, и показа ми град великий, святый Иерусалим, нисходящ с небесе от Бога, имущ славу Божию» (Откр. 21, 9–10). Но ведь Новый Иерусалим небесный – это торжествующая Церковь Христова! Она, следовательно, и есть Жена – Невеста Агнца, а Агнец – Христос.

Теперь кое-что начинает проясняться. В общем собрании верующих, в народе «царственного священства» действуют два начала – собственно Христово (Мужеское, начало Жениха), и Церкви Его (Женское, начало Невесты). Если Жених совершенно определенно – Христос, то с Личностью, Ипостасью его «Жены – Невесты» дело обстоит сложнее. В. Н. Лосский полагает, что это каждая человеческая личность, достигающая состояния обоженности. Правда, в то же время он отмечает, что в совокупности таких личностей, как бы малых церквей, составляющих в то же время и всю Церковь, выделяется некое «мистическое средоточие» Церкви, «ее совершенство, уже осуществившееся в одной человеческой личности, полностью соединенной с Богом и не подлежащей ни воскресению, ни суду. Эта личность – Дева Мария, Матерь Божия, Та, что дала Свое человечество Слову и родила Бога, ставшего человеком... Тайна Церкви запечатлена в двух этих совершенных личностях: Божественной Личности Христа и человеческой личности Матери Божией»18.

В. Н. Лосский все же так и не решается назвать Богоматерь ипостасью Церкви. Не будем решаться на это и мы, но восполним соображения этого богослова следующим: Богоматерь является для Церкви чем-то гораздо большим, чем совершенной личностью, полностью соединенной с Богом (то есть как бы образцом совершенства тварной человеческой природы в Боге). Из Ее Пречистых девственных кровей Духом Святым образовались Плоть и Кровь Господа Иисуса Христа, которых мы причащаемся в Таинстве Евхаристии. При всех возможных оговорках и уточнениях касательно таинственности Плоти и Крови Спасителя и опасности толковать их слишком «биологически» и «материалистически» мы неизбежно должны признать, что, причащаясь их, мы входим в какое-то единение и с Богородицей. Становясь в Таинстве Причащения едино со Христом, мы оказываемся в определенном отношении к Его Матери. Очевидно, что это отношение есть отношение сыновства. Та, которая родила по плоти Сына Божия, онтологически должна становиться духовной Матерью каждого, кто причащается Плоти и Крови Ее Сына, а Она, таким образом, оказывается таинственно – Матерью верующих, то есть Матерью Церкви. В самом деле, если Церковь есть мистическое Тело Христово, то Та, Которая родила Пречистое Тело Спасителя в буквальном смысле, не может не быть в духовно-таинственном плане Матерью Церкви. Тогда черты и свойства Ее Преблагословенной личности неизбежно должны сообщаться всей Церкви, в той или иной мере – каждому искренне верующему человеку. Они-то, эти черты и свойства, и составляют то начало Церкви, которое мы теперь уже не условно, а с полной определенностью должны назвать началом Невесты.

Если по отношению ко Христу Церковь – Невеста, то по отношению к верующим она – Мать. По отношению к Богу Дева Мария – Богоневеста, но по отношению к Церкви – Матерь. Значит, женственное начало Церкви имеет два аспекта – «Невесты» и «Матери».

И в этом женственном начале все верующие независимо от пола, возраста, канонического положения в Церкви имеют Женихом своей души Господа Христа и в меру личной любви к Нему образуют особую духовную («пневматологическую») иерархию разных степеней близости ко Господу, где «несть мужеский пол ни женский» (Гал. 3, 28).

Однако в своем Мужском начале, непосредственно в Ипостаси Жениха-Христа, Церковь должна иметь и имеет иную иерархию, которая поэтому и должна быть (!) мужской. Она строится уже по иному принципу. Степень близости ко Господу здесь определяется мерой полученной иерархической благодати, или мерой сообразности Христу как Служителю, Иерею, Архиерею Своей Церкви. Вот почему в таинстве Священства свыше, с неба, подается не любовь к Богу (то есть Невесты к Жениху: она должна быть у каждого верующего в меру личных свойств), а любовь к пасомым, то есть любовь Христа к Своей Церкви (Жениха – к Невесте).

Однако поскольку в то же время Бог есть Отец всех верующих, то в священстве присутствует и отеческая любовь к пасомым, составляющая второй аспект мужеского начала Церкви.

Мы видим, что понятие о Церкви как о Теле Христовом, Глава Которому Он Сам, а мы все суть члены этого Тела (Ин. 15, 1–8; Рим. 12, 4–5; I Кор. 12, 12–27; Еф. 1, 22–23; 4, 4, 12–16, 25; 5, 30; Кол. 1, 18) гораздо глубже и сложней, чем понятие о некоем «корпусе» или «организме», подобном, скажем, телу человека; под Телом Христовым понимается союз «двух» в «плоть едину». Таинство сие воистину велико есть! Но нельзя отрицать и того, что в это общее представление включается и частное понятие о теле как «корпусе», «организме» (иначе слово Тело никогда не было бы употреблено в отношении к Церкви Христа как духовному единению людей). Убеждают нас в этом слова того, кто является автором термина – апостола Павла: «Зане уди есмы Тела Его, от плоти Его и от костей Его» (Еф. 5, 30); и, в ином месте – «Глава Христос, из Негоже все тело составляемо и сочиневаемо приличне, всяцем осязанием подаяния, по действу в мере единыя коегождо части, возращение тела творит в создание самаго себе любовию» (Еф. 4, 15–16). В этих текстах очевидно стремление апостола Павла провести недвусмысленную, ясную параллель между понятием о таинственном Теле Христовом – Церкви и понятием о теле человека как «корпусе», «организме», где все «составляется и совокупляется посредством всяких взаимно скрепляющих связей при действии в меру свою каждого члена».

Тогда в этом чисто природном онтологическом аспекте, преимущественно – христологическом, Церковь является корпусом и организмом, жизнь которого регулируется святыми Боговдохновенными канонами, основанными на догматах и заповедях Божиих19, со всеми отсюда вытекающими выводами о необходимости внешней, видимой стороны, твердого, внешне видимого иерархического строя и т.п. Человек есть не только душа, живущая в теле; он есть дута и тело, неслитно, но и нераздельно соединенные, по подобию Христа, в Личности Которого неслитно, но и нераздельно (!) соединились Божественная и человеческая (в том числе и телесная) природа.

Очевидно теперь, что чисто христологическое, «мужское» начало Церкви имеет одним из важнейших своих проявлений иерархию священства, призванную поддерживать, хранить, регулировать незримую духовную жизнь Церкви посредством Божиих законов и соборного разума Церкви, как он явил себя в догматах и канонах Седми Вселенских, десяти Поместных общечтимых Соборов и других всецерковно принятых установлений.

Тогда становится понятным, почему не все «тело», а лишь определенные его члены включаются в благодатную «систему управления» Церковным организмом (если употреблять современные категории). Но вместе с тем ранее мы выяснили, что земная Церковь отнюдь не тождественна Богу, Христу, хотя уже не тождественна и тварному бытию («миру сему»). Это значит, что если в таинственных (мистических) глубинах Церковь есть действительно в чистом виде Тело Христово – союз Небесного Жениха с обновленным человечеством как Его Невестой «в плоть едину», то в эмпирической земной реальности Церковь есть нечто особенное, отличное от идеального состояния. Что же?

Здесь мы приближаемся к одной из самых замечательных тайн Церкви, которой современное богословие так и не уделило еще должного внимания, хотя в сочинениях святых отцов мы можем найти эту «тайну» буквально лежащей перед глазами, на поверхности.

Священство как сообразность ХРИСТУ

Преподобный Максим Исповедник в своем «Тайноводстве» («Мистагогии») пишет «... Святая Церковь носит образ (τυπος) и изображение (εικων) Божие, вследствие чего и обладает, по подражанию и подобию, таким же действием». И далее: «... Святая Церковь Божия, как образ Первообраза, совершает по отношению к нам действия, подобные делам Божиим».20

Это краеугольное положение «Тайноводства» соответствует общему верованию Церкви с древнейших времен, находит отражение в словах многих святых отцов, является основанием изъяснения всей динамической и предметной символики Церкви. Отношением образа и первообраза проникнуто в Церкви все21, в том числе и Священство, как мы сейчас увидим. Это не условный символизм (в значении субъективных человеческих аллегорий). Это символизм реальный, где образ обладает энергиями первообразного и, следовательно, обязательной способностью «возвращаться» к Первообразу, возводя с собою души верующих людей22. Так будет до полного и окончательного раскрытия Царства Небесного во всей его силе. До этого акта, то есть пока мир пребывает в состоянии греховной поврежденности и, следовательно, эмпирическая действительность еще не соединена с Божественной жизнью, Церковь земная еще не тождественна Телу Христову, хотя уже не тождественна и миру сему. Мы говорили об этом раньше. Теперь нам становится ясно, что по неизреченной Божией Премудрости Единение Божественного с тварным в земной Церкви осуществляется через образ (образы) благодаря энергиям (действиям) здесь первообразного, так что образы Церкви, не теряя своих земных свойств, в то же время становятся причастными Горнему миру, бытию Царства Небесного.

Это должно происходить при определенных условиях. Основными условиями являются подобие образа первообразу и особое церковное освящение образа23.

Что же касается Священства, то в этой православной теории образа оно имеет троякое значение. По Максиму Исповеднику, архиерей на Литургии есть образ Господа Иисуса Христа. Но очевидно, что, когда Божественная Литургия совершается иерейским служением, то иерей (пресвитер) становится образом Спасителя. Так, святитель Симеон Солунский говорит и об архиерее как знаменующем собою Христа24 и неоднократно то же самое – о священнике25. Кроме того, церковная иерархия знаменует собою иерархию небесную. Эту параллель мы уже приводили. Посмотрим сейчас, как о ней говорит святитель Симеон Солунский: «Лица, в алтаре рукополагаемые, – пишет он, – разделяются на три степени, то есть на Епископов, Пресвитеров и Диаконов; первые из них, то есть Епископы, именуются Просветителями, как имеющие власть раздавать Божественный свет (вспомним наше рассуждение о таинствах как о Божественном свете, свете Христовом – прот. Л.). Ибо все от них приемлют печать рукоположения: Священники, Диаконы и клирики. От изобилия их благодатных даров, как от источника света, истекает на весь народ оставление грехов, общение Таинств. Вторые, то есть Пресвитеры, называются Совершителями, как получившие только совершительную благодать к совершению Божественных Таинств. Хотя Иерей крестит и священнодействует, но не рукополагает и не может произвести в Иереев или в другие должности. Диаконы же называются Служителями, поелику проходят должность служителей. Они без Священника ничего не могут творить, что означает последний Ангельский чин»26.

Наконец, церковная иерархия образно означает и каждую человеческую душу, поскольку Церковь, по Максиму Исповеднику, Симеону Солунскому и многим другим, есть также образ каждой человеческой души как «малой церкви». В данном случае церковная иерархия являет человеку в видимых образах то, каким он должен быть в Горнем мире (который знаменуется Алтарем) как принадлежащий к «царственному священству».

После всего рассмотренного в предыдущих разделах мы знаем также, что церковная иерархия ближайшим образом соответствует трем основным свойствам или сторонам Священства Господа Иисуса Христа как Служителя, Иерея и Архиерея.

Вот почему диакон, священник и архиерей носят в повседневной жизни одеяния (подрясник, рясу), соответствующие земным одеждам Спасителя. Но особенно замечательны в этом отношении их богослужебные облачения. По покрою (стихарь, подризник, фелонь, саккос) они соответствуют земным облачениям Иисуса Христа (нижней длинной одежде, хитону с широкими рукавами, хламиде, в которую Он был облачен при поругании)27. Но по исполнению (материи, отделке, украшениям) эти же одежды означают те ризы Божественной славы, которые имеет Христос как Вседержитель и Царь мира!

Это укоренено в православном учении об иконопочитании. Известный богослов Л. Успенский справедливо обратил внимание на то, что 82-е правило Пято-шестого Трульского собора, повелевая на иконах изображать Христа в Его человеческом облике, «чтобы через это, созерцая смирение Бога слова, приводиться к воспоминанию Его жизни по плоти... и происшедшего отсюда искупления мира28, полагает особый принцип в иконографии Спасителя: Его иконы должны изображать одновременно и кенозис (унижение, снисхождение Бога к человеку), и – непременно (!) – Его Божественную славу как Искупителя и Царя мира29.

Сама возможность изображения (образа) Господа Иисуса Христа на иконах и в священнослужителях Церкви основана на очень глубокой тайне устройства мира Божия, где «переход (евр. – «пасха») человека и творения из этого мира в другую... новую действительность, совершение нового во Христе и Духе Святом Творения»30 происходит в рамках, в условиях образа в самом широком смысле слова. «Бога никтоже виде нигдеже; Единородный Сын, Сый в лоне Отчи, Той исповеда» (Ин. 1, 18). «Видевый Мене, виде Отца». – говорит Христос (Ин. 14, 9), и апостол Павел называет Спасителя «образом Ипостаси» Бога Отца (Евр. 1, 26). Подобно этому и в соответствии с этим, и Церковь является «образом Бога», человека, мира, и вещественная живописная икона может быть образом Иисуса Христа, и человек-священник может являться одушевленной иконой (образом) Спасителя. Совершенно очевидно, что во всем этом речь идет не просто о некоей условной аллегории, как мы уже говорили. Реальность, действенность образа заключена в его таинственной и действительной связи с первообразом. Связь эта состоит в том, что, по слову преподобного Феодора Студита, «образ и первообраз некоторым образом имеют бытие друг в друге». «Насколько изображение сходно с первообразом, настолько оно и участвует во всецелом, подобном ему поклонении, не присоединяя к поклонению и вещество, на котором оно находится. Природа изображения в том и состоит, что оно тождественно с первообразом в отношении подобия, а различается по значению сущности» (природы – прот. Л.)31. Тождество, о котором идет речь, осуществляется проникновением энергий первообраза в образ, который, тем самым, заключает в себе реальное, но таинственное присутствие того, что или кого он изображает.

Если провести вполне допустимую в контексте сказанного параллель между живописной иконой Христа Спасителя и священником как Его одушевленной иконой, то можно особенно отчетливо увидеть следующее. Священник «прообразует Самого Господа Иисуса Христа» (святитель Симеон Солунский) в том же смысле, в каком живописная икона Спасителя. То есть не человеческая природа и личность священника «тождественны» Христу, но лишь образ Священства Христа, данный человеку при рукоположении. Священник как образ Спасителя тоже обладает энергиями, силами своего Первообраза, по данной ему благодати. Ближайшим образом, как мы видели, это относится к власти священника «вязать и решать» и вообще тайнодействовать в Церкви. Чтобы вполне, уяснить себе суть вопроса, продолжив параллель, скажем, что живописная икона Христа Спасителя может быть исполнена искусно и выглядеть светло, красиво, быть цельной, даже украшенной, а может быть или не очень искусно исполненной, или изъеденной, древоточцем, или поврежденной, или потемневшей от времени и копоти настолько, что на ней Лик-то Божий с трудом бывает виден, но она тем не менее останется для любого верующего именно иконой Спасителя, требующей самого благоговейного отношения, до тех пор пока степень разного рода повреждений и порчи не превзойдет всякую допустимую меру, после чего бывшую икону положено сожигать (или зарывать в землю) как безнадежно пропавшую. То же и священник как образ Христа. Он может сиять личными добродетелями и достоинствами, а может и потемнеть от грехов... Но он останется священником и образом Спасителя до известных, определенных канонами границ.

Между образом Христа живописным и одушевленным есть при том и различие. Совокупностью разнообразных символических средств, предусмотренных канонами церковной иконописи, иконе Спасителя сообщается необходимое подобие Первообразу – Лику Спасителя, после чего она освящается водою и Духом в особом Церковном чине освящения. Что же касается священника-человека, то его освящение во образ Священства Христа еще совсем не означает подобия Личности Христа, Его духовному состоянию. Нужные свойства этого духовного состояния (любовь к Церкви, учительность, дар управления, разумения вещей духовных) подаются, как мы видели, человеку в таинстве Священства, но лишь как «залог», как «талант», как возможность их утверждения и реализации. Превращение этой возможности в действительность будет зависеть от усилий свободной воли самого человека-священника, от его духовного подвига. Иными словами можно было бы, наверное, сказать, что если в таинстве Священства человеку подается сообразность Священству Христову, то подобие (уподобление) Ему человек-священник должен стремиться стяжать сам с помощью благодати Духа Святого.

Но эти соотношения явятся предметом нашего внимания во второй части нашего труда. А сейчас нам важно констатировать, что поскольку земная Церковь не может быть вполне тождественна Телу Христову, быть Его идеальной реализацией, но является «образом Бога», постольку непосредственно Сам Христос и не может зримым образом священнодействовать в земной Церкви в отношении каждого человека и всех вместе, но избирает из мужской половины «царственного священства» определенных людей, наделяя их сообразностью Своему Священству, хотя незримо в таинственном плане именно Сам Христос действует в священниках и через них как Первообраз в Своих образах посредством Своих благодатных энергий, сообщаемых Духом Святым.

Цель же Церкви, в том числе и по отношению к носителям священного сана, в том, чтобы посредством образа всех и вся привести к бытию в Первообразе, во Христе, в Царствии Его Небесном!

О уподоблении Христу в таинстве священства

Теперь необходимо уделить особое внимание вопросу о «подобии» Господу Христу тех, кто получил в таинстве Священства сообразность Ему. Поскольку человек вообще сотворен «по образу и по подобию» Божию, то законно допустить, что и в священнике Церкви Христовой должны присутствовать оба таких же начала – образ и подобие Христу, или – сообразность и уподобление Ему. Мы уже отмечали, что сообразность предполагает наряду с властью «вязать и решить» и тайнодействовать в Церкви также и ряд таких дарований, как любовь к пасомым (к Церкви), учительность, дары управления и разумения вещей духовных. Отмечалось, что в отличие от власти «вязать и решить» и тайнодействовать эти прочие дарования изменяемы, подвижны, зависят от колебаний духовного состояния священного лица. Что же в таком случае является определяющим фактором такой подвижности, изменяемости?

Стремление священнослужителя к уподоблению Христу по состоянию души, то есть по святости, или упадок (отсутствие) такого стремления.

Оговоримся сразу, что речь идет не о том, чтобы стать таким же, как Христос, тождественным Ему в святости (это было бы безумным желанием), а лишь о том, чтобы обретать, по возможности, все большее и большее подобие Ему в этом отношении. Такому стремлению, движению не может быть предела и конца, ибо бесконечна святость Спасителя! Но такое движение и стремление в душе священника непременно должно быть. И нам представляется, что желание его, начальный импульс к нему также подаются даром в таинстве Священства. В Православии, особенно в русском, священники даже внешне искони старались быть похожими на Христа. Это выражалось, и теперь еще иногда выражается, в стремлении носить нестриженные волосы и бороду, духовные одежды в повседневной жизни, что ныне часто подвергается поношению и осмеянию. «Не в бороде и не в волосах святость», – говорят при этом критики древней традиции. Конечно, – не в волосах и бороде! Конечно, все это внешнее может быть лишь неким фарисейством, стремлением иметь «внешность благочестия, силы же его отвергаясь», как говорит апостол. Фарисейство может назаметно извратить любое доброе начинание. Но критики традиции никак не хотят замечать того положительного, что в ней (как в традиции) безусловно есть, а именно – доброго желания русского народа видеть в своих священнослужителях образ Христа как по духовному состоянию, так и по внешнему виду! Ведь само собою подразумевается, что прежде всего носитель священного сана должен уподобляться Христу в святости жизни. А уж в таком случае он неизбежно сам захочет иметь и внешнее подобие облику Спасителя. Случай, когда происходит обратное, когда желание внешнего уподобления предшествует желанию уподобляться внутренне, чрезвычайно опасен и может привести к ужасающим последствиям несоответствия внешнего внутреннему. Но мы ведем речь о правиле, а не об эксцессах и исключениях. Разве не правилом является искреннее, сердечное желание новопоставленных священнослужителей уподобляться Христу в святости жизни? По опыту Церкви известно, что это всегда так. Значит, начальный импульс такого стремления все же именно подается человеку в таинстве Священства.

Далее, через какое-то время после хиротонии для любого священного лица начинается полоса подвига и борьбы, которая с некоторыми периодами «отдыха» продолжается всю жизнь. Никаких человеческих сил не хватило бы вести эту борьбу, если бы не особая помощь Христа Своему служителю. Дело в том, что Спасителем подается еще и способность подвижника к самопринуждению в борьбе с грехом, к утверждению добродетелей и к исполнению пастырского долга, как в каждом данном обстоятельстве, так и во всей жизни в целом. Основано это мистически на том, что Христос по Своему человеческому естеству уже единожды успешно принудил Себя к исполнению воли Отца Небесного в подвиге за спасение мира во время «Гефсиманского борения» (Мф. 26. 39–44; Мк. 14, 33–34; Лк. 22, 43–44). Как тяжко и трудно было человеческой природе Спасителя заставить Себя «принять чашу» подвига свидетельствуют Его троекратные моления до кровавого пота при особом служении Ему Ангела Божия. Правда «чаша», которую Он должен был принять, превосходила всякую меру человеческих сил; Он брал на Себя грехи мира со всеми вытекающими последствиями страданий, соответствующих греху всего мира. Но надо и то сказать, что Христос не имел греховной поврежденности и был не только Человек, но Богочеловек!

Если на мгновение допустить, что Христос отказался бы в этом решительном моменте от «чаши» страданий за грехи мира, то вполне бесполезным соделалось бы все, что было явлено и совершено Им до сих пор: любовь к Богу и людям, учительство, управление, разумение вещей духовных... Следовательно, все эти пастырские свойства могут быть действенными при наличии еще одного – способности пастыря побуждать себя к самоотверженному служению Богу и людям.

В свете этого представляется не случайным то, что Христос делает свидетелями Своего борения самых близких Своих учеников Петра, Иакова и Иоанна. Через них будущее священство Церкви должно убедиться в том, как это тяжело, непросто и как это нужно! И убеждает учеников Христовых не только молитвенный подвиг Спасителя до кровавого нота, но и собственная немощь: они не смогли победить даже сонливости, одолевшей их в этот момент! Что такое сонливость, немощь плоти по сравнению с теми страданиями, которые соглашался принять Спаситель! Однако тут-то и открывается глубина греховной поврежденности земнородных людей и то, что они лишь немощные люди! Они еще не знали сами тогда силы своей поврежденности и слабости своей. Вслед за Петром они все на словах готовы были идти и в темницу, и на смерть за Учителем... А не смогли даже преодолеть сонливость... Петр же трижды отрекся... Только впоследствии, приняв от Христа дуновение и затем приняв Святого Духа в день Пятидесятницы, апостолы получили способность уподобляться Христу и в самоотвержении, в подвиге побуждения себя к исполнению апостольского пастырского долга, к служению Богу и людям вплоть до смерти.

Значит, способность побуждать себя к послушанию Божией воле в пастырском служении есть одно из свойств Самого Спасителя, даруемое человеку в таинстве Священства. Такое свойство есть как бы постоянно действующий внутренний двигатель пастырских поступков, помогающий пастырю сохранять и все прочие полученные свойства Священства Христова.

Возникает естественный вопрос: разве стремление к уподоблению Христу в святости и способность к самопринуждению в этом важнейшем деле подаются Спасителем только членам церковной иерархии, а не всем христианам как «царственному священству»? Конечно, всем. Но прежде всего – пастырям, поскольку они должны пасти «всех», являть им пример собою. У пастырей есть при этом и отличие от «всех». Оно явственно просматривается в тех апостольских, а впоследствии и канонических требованиях, которые предъявляются к кандидату в священную степень. Избираемый (то есть еще не рукоположенный!) на священство должен соответствовать определенным условиям, например, – быть только единожды женатым, не быть женатым на вдове или разведенной, не быть содомитом, иметь доброе свидетельство от Церкви и от внешних, быть правильно крещенным и т.п. Это как бы определенная мера предварительной чистоты, обязательной для будущего священнослужителя. Для всех людей, желающих вступить в Церковь Христову, никакой меры предварительной чистоты не требуется; требуется только сердечное покаяние и желание более не возвращаться к тем грехам, которые могли быть у них до Крещения (или до сознательного обращения к Богу), а это могут быть любые грехи... Поскольку лишь самые чистые из мужской половины «царственного священства» членов Церкви могут стать ее священством в иерархическом смысле, это означает не что иное как то, что они должны иметь некое соответствие Христу как Чистейшему, определенное, насколько возможно, уподобление Ему в святости.

Ясно, что уподобление Спасителю в этом отношении должно сохраняться и впоследствии и даже приумножаться, ибо на нем держатся все прочие дарования, получаемые в таинстве Священства.

Таким образом, мы пополнили перечень этих дарований еще двумя: стремлением к уподоблению святости Христовой и способностью к самопринуждению в делах пастырского служения.

Эти два дарования имеют чрезвычайную важность и исключительное значение. Если представить себе диакона, пресвитера или епископа, который через какое-то время после хиротонии отказался развивать в себе указанные дарования (а таких случаев немало!), то можно точно предсказать таковому неминуемое и очень сильное духовное крушение.

Укреплять и развивать стремление уподобляться Христу в святости и самопринуждении – это и есть «радеть о полученном даре» священства, «возгревать» его в себе, по слову апостола.

Однако, такое укрепление и развитие, как мы отметили, очень похоже на общехристианский подвиг Богоуподобления, тоже не имеющий предела и конца. Этот подвиг обязательно приводит человека к тому «стяжанию Духа Святого Божия», о котором так прекрасно говорит преподобный Серафим Саровский в беседе с Мотовиловым. Такой же результат получается и у священника. Но такое «стяжание» сопровождается непременно появлением и особых или, как их иногда называют, «чрезвычайных» дарований и является уже чисто пневматологическим аспектом священства.

Хотя мы и полагаем излишним много говорить о пастырской любви к пасомым, к Церкви как о качестве само собою разумеющемся и уже нами не раз отмеченном, все же небесполезно под конец еще раз напомнить, что все свойства священнослужителя имеют силу и значение только при наличии дара любви к пастве. Соединяемая в душе пастыря с общехристианской любовью к Богу и людям эта пастырская любовь образует дивный драгоценный сплав, которым скрепляется все в великом и трудном пастырском служении.

Теперь, подводя некоторый итог, мы можем констатировать следующее. Сообразность священнослужителя Священству Христову состоит: 1) в неизменяемых, непоколеблемых дарах власти «вязать и решить» и тайнодействовать в Церкви, 2) в дарах, подверженных изменениям в связи с колебаниями духовного состояния: любовь к Церкви (к пасомым), учительство, управление, разумение вещей духовных. Уподобление Христу состоит из таких дарований, как стремление подражать святости Спасителя, способность (и желание!) принуждать себя к исполнению дел Божиих, воли Божией в священнослужении. Все это – христологический аспект священства. Однако изменяемые дарования в сфере со образности, а также все, что связано со сферой уподобления – это уже как пограничная область с аспектом пневматологическим. Чисто пневматологический аспект начинается там, где в результате личного подвига священнослужителя им получаемы бывают особенные дары Святого Духа (прозорливость, пророчество, духовное врачевание и т.п.).

Задача теперь состоит в том, чтобы попытаться в свете выясненного теоретически обосновать основные стороны практической деятельности священника и особенно – в современных условиях, не сбиваясь при этом в сторону «практического руководства для пастырей» (что является особой дисциплиной).

Часть 2-я. Богословское обоснование жизни и служения пастыря

Канонические условия священства

Очень многое в жизни и служении пастыря определяется правильным рукоположением. Последнее состоит из двух основных элементов.

1) Рукополагающий архиерей должен быть православным, канонически верно поставленным епископом, не еретиком, и рукополагать в соответствии с канонами Церкви по установленному чину.

2) Рукополагаемый ставленник должен соответствовать определенным каноническим условиям. Эти условия содержатся в Книге Правил, включающей в себя каноны Семи Вселенских и 10-ти древних Поместных соборов, правила святых апостолов и святых отцов, а также – в номоканоне, где ко всему еще прибавлены правила и установления некоторых патриархов Константинопольских и святых епископов, принятые полнотой Православной Церкви к руководству. В церковном обиходе все эти правила можно найти в Большом Требнике (например, Московского издания 1850 года) под заголовком «Номоканон, сиречь Законоправильник», или в Требнике Киевского издания 1901 под заглавием «Из номоканона нужднейших правил извлечение» (сокращенный вариант того, что помещено в Требнике 1850 года), или в других канонических руководствах. Согласно этим правилам, не может быть священником человек, впавший в грех мужеложства в полной мере (в пассивной или активной форме) даже в несовершеннолетнем возрасте («как прохудившийся сосуд не годен в священство»); человек, впадавший в противоестественные половые сношения с женой, в иные плотские извращения; человек, впадавший в блуд после Крещения; человек, занимавшийся волхвованием, гаданиями, чародейством после Крещения; человек, дважды женатый, или женатый не на девственнице, или вдове, или разведенной, или соединившийся с невестой прежде венчания, или если его жена прелюбодействовала от него; человек, совершивший убийство, или укравший что-либо у людей, или совершивший святотатство (кражу церковных вещей); человек, после Крещения отрекавшийся от веры во Христа, даже если это было совершено из страха преследований; человек, пытавшийся использовать мирских начальников для получения сана, или пытавшийся получить сан за деньги, предлагаемые епископу; человек «неучителен», то есть совсем лишенный способности учить людей и проповедовать Слово Божие (параграфы 182–183, 185–187, 192–193 «Номоканона» в Большом Требнике, М. 1850 г.).

Священство, как мы видели, – Божие избрание. Тогда соответствие человека каноническим условиям рукоположения, выраженным «апофатически» в приведенном перечне, то есть его непричастность ни к одному из тех грехов или обстоятельств, которые являются препятствием к принятию сана, оказывается важнейшим (хотя и не единственным) внешним свидетельством Божия избрания. В то же время, это – та минимальная мера предварительной чистоты, которая требуется для священства.

Епископ и духовник, исповедующий ставленника, должны тщательно выяснить у него и у его жены (если он женат) все, в том числе самые интимные обстоятельства жизни. Однако многое полагается правилами на личную совесть человека-христианина. Так, в 186-м параграфе «Номоканона» Большого Требника говорится, что человек, знающий за собой указанный там грех, «да не дерзнет священства прияти». Отсюда видно, что приведенные правила являются не только руководством для епископов, но и для всех тех, кто хотел бы стать священником и должен сам заранее поэтому удостовериться, подходит он или не подходит для священнослужения.

Такая своего рода «примерка» себя и своей жизни к каноническим условиям принятия сана – необходимейший акт подготовки к рукоположению. В современных условиях здесь могут быть некоторые недоумения и затруднения. Это относится к двум пунктам – к блуду после Крещения и волхвованию (или гаданиям) после Крещения. Дело в том, что смысловой контекст канонических правил показывает, что эти запреты относятся к людям, крестившимся в зрелом сознательном возрасте. Можно ли в наши времена применять данные статьи правил к тем, кого крестили в младенчестве и потом не учили христианской жизни и ее правилам, кто лишь впоследствии, уже успев согрешить блудом, или гаданиями, или увлечением астрологией, или обращениям к «знахарям», пришел к осознанной вере и решительно отринул от себя эти грехи? Можно ли применять строгость этих пунктов и к тем, кто хотя и крестился сам в зрелом возрасте, но не был предварительно оглашен, не был научен не только правилам жизни, но даже и истинам веры, а крестился только из смутного представления о том, что это нужно «на всякий случай» и что одного формального акта Крещения «достаточно»? Очевидно, что христианская жизнь такого человека начнется только тогда, когда он обратится ко Христу сознательно и узнает в достаточной мере и о вероучении, и о правилах Церкви. Не с этого ли рубежа и должны вменяться ему грехи блуда и увлечения различными «волхованиями»? Решение подобных «недоуменных вопросов» принадлежит в каждом отдельном случае епископу, который должен рукополагать человека сложной жизни.

Вкупе с соответствием человека каноническим условиям рукоположения, есть и еще некоторые признаки Божия избранничества. Прежде всего, это некое глубокое духовное чувствование самого человека, как бы подсказывающее ему, что он должен стать священником. Иногда оно появляется еще в раннем возрасте, иногда – в зрелом и неожиданно. Нередко это чувствование носит характер непоколебимой внутренней убежденности. Но оно может быть и менее определенным. В этих случаях человек нуждается и в неких внешних свидетельствах. Как правило, они подаются Богом или в виде многозначительных знамений через некие стечения обстоятельств (случайные неслучайности), или в виде свидетельства прозорливых людей, или тем и другим вместе. Немаловажное значение имеет и духовное чувствование человека тем епископом, который собирается его рукополагать.

Все это говорит о том, что промыслительная подготовка человека к священству начинается задолго до принятия сана, практически – от самого рождения, независимо от того, на каком именно этапе жизни человек сам почувствует желание стать пастырем Церкви. Следует помнить, что искренность желания священства, относящаяся к субъективным условиям, сама по себе еще не является свидетельством Божиего избрания. Требуется единство всех субъективных и объективных свидетельств пригодности человека к священству (как последние отражены в канонических правилах).

Если представить себе, что при рукоположении произошла ошибка, и в, священстве оказался человек, не избранный Богом для этого служения, то при тщательном рассмотрении непременно обнаружится, что в его посвящении вольно или невольно было допущено нарушение каких-то канонических условий священства. Такая ошибка обязательно повлечет за собой соответствующие последствия, состоящие в том, что в своем служении такой священник неизбежно будет нарушать и другие каноны Церкви, попадая под требования запрещения или извержения из сана. Ибо в том же Номоканоне содержатся многочисленные правила, устанавливающие как бы «границы», до которых священник еще может оставаться таковым и за которыми он теряет свой сан. Канонические условия священнослужения и условия рукоположения находятся в неразрывном духовном единстве. Все они генетически восходят к тому, что содержится в Священном Писании. «Подобает убо епископу быти непорочну, единыя жены мужу, трезвену, целомудру, благоговейну, честну, страннолюбиву, учительну, не пиянице, не бийце, не сварливу, не мшелоимцу, но кротку, не завистливу, не сребролюбцу, свой дом добре правящу, чада имущу в послушании со всякою чистотою... не новокрещенну, да не разгордевся в суд впадет диаволь. Подобает же ему и свидетельство добро имети от внешних, да не в поношение впадет и в сеть неприязненну. Диаконом такожде чистым, не двоязычным, не вину много внимающим, не скверностяжательным, имущим таинство веры в чистой совести. И сии убо да искушаются прежде, потом же да служат, непорочни суще... Диакони да бывают единыя жены мужа, чада добре правяще и своя домы» (I Тим. 3, 2–12. Все то же самое и о «пресвитерах» – священниках – Тим. I, 5–9, сравн. I Тим. 4–12).

Дальнейшие канонические установления «Правил апостольских», правил Семи Вселенских, десяти древних Поместных Соборов, святых отцов и позднейших признанных авторитетов являются лишь уточнением, детализацией, развитием того, что раз и навсегда было сказано апостолом Павлом. И если мы не сомневаемся в Боговдохновенности Священного Писания, мы не можем сомневаться и в Боговдохновенности святых канонов Церкви. Тем паче, что они устанавливались и подтверждались святыми отцами по тому же принципу, что и решения апостолов на Иерусалимском Соборе: «Изволися Духу Святому и нам» (Деян. 15, 28). Если Церковь есть «Тело Христово», то каноны Церкви суть не что иное, как Богоустановленные Законы жизнедеятельности этого «Тела», подобные законам жизни любого живого организма. Они не людьми только установлены, то есть имеют не только человеческое, но Бого-человеческое происхождение, как и все в Церкви – «Теле» Богочеловека Иисуса Христа. Это относится к канонам в любой области Церковной жизни, в том числе и к каноническим условиям рукоположения и дальнейшего служения пастыря. Акривия (строгость) канонических прещений может смягчаться икономией (снисхождением в целях домостроительства спасения) в конкретном применении правил, но лишь в тех рамках, которые предусмотрены буквой или духовной логикой, смыслом самих же канонов.

Что происходит, когда нарушения выходят совсем за рамки канонов, или когда каноны вообще игнорируются? То же самое, что и в тех случаях, когда нарушаются законы жизнедеятельности любого организма, скажем, человеческого тела: оно начинает болеть. «И аще страждет един уд, с ним страждут все уди» (I Кор. 12, 26).

Обо всем этом приходится столь подробно говорить потому, что в современной действительности в русле общего оскудения веры и благочестия в земном церковном обществе все большее распространение получают самые различные нарушения канонов Церкви, а всякого рода «модернистские» течения пытаются подвести под это даже некую идейную «базу», состоящую в утверждении, что каноны Церкви вовсе не Боговдохновенны, не Богоуставновленны, а являются лишь чисто человеческими, историческими обусловленными «дисциплинарными правилами». Нетрудно видеть, что из этого получается. Оскудение веры ведет к умножению канонического беззакония, беззаконие ведет к дальнейшему оскудению веры. Слова Спасителя: «... За умножения беззакония изсякнет любы многих» (Мф. 24, 12) прямо относятся и к нашим временам, и в частности к нарушению законов (правил) рукоположения и дальнейшего служения священства. В нашем современном духовенстве все меньше остается той горячей пастырской любви, того «чревоболения» пастыря о своих пасомых, которые должны подаваться как Божий дар священнику при правильном (законном) рукоположении и которым еще так недавно отличалась основная, ведущая часть русского духовенства.

Пастырское самосознание

«Начало премудрости страх Господенъ, разум же благо всем творящим его» (Притч. I, 7). Начало пастырской премудрости, «благого разума» самосознания и самовосприятия – там же, в страхе Господнем. Имеющий его дерзнет принимать священный сан лишь в том случае, если знает, что не имеет к тому никаких канонических препятствий. И в дальнейшей пастырской жизни и служении, руководимый страхом Божиим, будет действовать в соответствии со Словом Божиим, соборным разумом Церкви, с ее канонами и традициями. Само по себе это уже способно держать священника в интуитивно правильном самовосприятии.

Но он должен и разумом отчетливо понимать, что православный пастырь, с одной стороны, качественно отличается от прочих членов Церкви именно своим священством, а с другой – он такой же член Церкви, такой же немощный и грешный человек, как все прочие – мужчины, женщины, дети – и обязан, как все, подвизаться о личном сближении с Богом, о спасении своей души. Такая антиномичность положения священника-человека напоминает знак Креста, где вертикаль – это сознание высоты и ответственности священного сана и служения, а горизонталь – сознание своей человеческой немощи и греховной поврежденности. Пересечение обеих «линий» для пастырского самосознания – сущий крест! Пронести его через всю жизнь очень трудно, хотя и вполне возможно; во множестве случаев так и бывает. Но бывает и иначе. Склонная к самоугодию натура человеческая тяготится Крестом, ищет избавиться от него, «сбежать с Креста»... Тогда человека подстерегают словно Сцилла и Харбида, две основные крайности, одинаково имеющие своим логическим завершением погибель души, если вовремя от них не избавиться.

Одна из них – пастырская гордость. Человек-священник соблазняется своим положением, отличием от других членов Церкви и начинает в собственных глазах и перед людьми «выдавать себя за кого-то великого» (Деян. 5,36). Если он пастырь то, как кажется ему, никто не смеет ослушаться его, все должны ловить первое же его слово, во всем ему повиноваться, никто не смеет его «поучать», указывать на ошибки и заблуждения, но все обязаны всячески его почитать и ублажать. При таком самовосприятии неизбежно возникает иллюзия собственной «непогрешимости», по крайней мере в сугубо пастырских делах. Отсюда уже недалеко до самопрельщения и бесовского прельщения (прелести), в каковое, увы, некоторые и впадают. Здесь человек-священник мнит себя уже единственным мерилом истины в любом вопросе или деле. Такому состоянию непроизвольно содействует всеобщий почет и уважение православных людей к священному сану. Люди наши обычно не скупятся на выражение всяческого почтения к священнику. Они готовы окружать его любовью и заботой, готовы часами слушать его поучения и беседы, спрашивать его совета даже по мелочам, часто подходить под благословение и лобызать пастырскую десницу и т.д. Забывая о том, что все это относится не к нему, а ко Христу, образом которого является священник («...сия вся творят вам за имя Мое» – Ин. 15,20), пастырь переносит в своем сознании весь почет на себя лично. И даже в том случае, когда большинство духовно трезвенных прихожан поймут неверное, прелестное состояние священника и духовно отойдут от него, близ него все равно останется определенная группа «обожателей» (чаще – «обожательниц»), которые будут убеждать себя и священника в том, что он действительно «единственный», «исключительный», «истинный» и т.п. Это люди тоже находящиеся в прелести, суть которой в том, что в Церкви они ищут не Христа, а живого кумира для себя, которому можно было бы поклоняться как богу, или иначе говоря, ищут не Богочеловека, а человекабога. «Пастырь добрый» всеусиленно старался бы пресекать и искоренять такие чувства в прихожанах. Но пастырь гордый принимает их как должное и всячески поддерживает, не замечая, что ведет себя и своих «обожательниц» не ко Христу, а прямо в пропасть погибели, хотя умозрительно все они уверенны, что идут именно ко Христу.

Пастырская гордость может быть как бы открытой, а может прятаться под маской показного смирения, добродушия, притворной любви к людям. Это та самая «закваска фарисейская», от которой предупреждал Христос своих учеников (а через них, следовательно, и все новозаветное священство). В состоянии пастырской гордости встречаются феномены ложной прозорливости, ложного старчества, юродства, склонности усваивать себе дары пророчества, особой молитвенности, которых – на самом деле нет.

Пастырская гордость может проявляться и в ином виде. Если священник в силу каких-то субъективных или объективных обстоятельств не может сотворить из себя кумира, то гордость его как бы загоняется вовнутрь и там внутри гложет его. Не в силах ни удовлетворить ее, ни побороть, он становится раздражительным, очень «ранимым», мелочным, придирчивым, желчным (иногда и злым). Это делает его крайне неприятным для людей, часто противным себе самому, но он не находит выхода из положения, пока не избавится от гордости.

В любом своем виде пастырская гордость изобличается невероятной, невесть откуда возникающей боязливостью при столкновениями с серьезными опасностями. Такое состояние испуга и малодушия может послужить даже «лекарством» от крайности пастырской гордыни. «Лекарствами» могут быть также сильное греховное падение, или серия таких падений, злоязычная непослушная жена, или крутой настоятель (архимандрит, если речь идет о монашествующих), или тяжкие болезни и скорби. Но и такие «лекарства» действуют не всегда сразу. До подлинного духовного трезвения путь еще очень далек.

Другой, противоположной крайностью является недооценка человеком своего сана и положения священника, как бы нечувствие к своему священству. В этом случае сознание сосредотачивается на человеческой только стороне жизни. Результаты бывают разные, в зависимости от личных особенностей. Чаще всего это проявляется в том, что обычно называют обмирщением человека-священника, когда основными стимулами жизни становятся или устройство своего земного благополучия (наживательство), или продвижение вверх по иерархической лестнице (карьера), но лишь в ее обычных человеческих проявлениях, а не в том виде, который мы отметили как специфически пастырская гордость. Обмирщенный священник не делает из себя «кумира», «пророка», «прозорливца», «старца» и т.п. Более того, он искренне презирает собратьев, страдающих уклонением в такую крайность. Человек-священник считает себя священником только за Богослужением и в иной церковной обстановке, попуская себе в личной жизни жить по законам и стихиям «мира сего» (как все). Внутренним оправданием для него служит ложное представление, что он, в конце концов, тоже человек, «и ничто человеческое ему не чуждо»... Иногда это воспринимается им чуть ли ни как смирение, хотя, конечно, никакого смирения здесь нет. Как правило, священники в таком состоянии вынуждены лицемерить и вести себя на людях «как подобает», избегая таких поступков, которые могли бы привести к скандалу. Однако многие из них бывают способны сотворить все, что угодно, если будут уверенны в безнаказанности со стороны людей. Состояние бесчувствия к своему священному сану постепенно приводит многих к человекоугодию, крайнему малодушию перед «сильными мира», беспринципности, двоедушию, способности на предательство и подлости. Все это способствует развитию маловерия и потере страха Божия.

Бесчувствие к своему священству может проявляться и в служении человека-священника плотским страстям, в нравственной распущенности. Самооправдание здесь то же самое, что и в состоянии обмирщения. В состоянии распущенности человек-священник понимает, что его поведение слишком одиозно, чтобы можно было рассчитывать на уважение (и большие приношения) прихожан, или на карьеру, и потому тоже не делает из себя «кумира» и тоже принимает это за смирение. Но в этом состоянии, после грехопадений, элемент смирения и в самом деле может присутствовать в душе, однако он слишком слаб, чтобы стать импульсом к решительному возрождению и, напротив, часто используется сознанием как аргумент в пользу продолжения бездуховной жизни.

И обмирщение и нравственная распущенность могут быть определены также, как «закваска саддукейская» (неверие в воскресение мертвых, бессмертие души и ответ за свою жизнь пред Богом), от которой тоже предупреждал Христос своих учеников.

Давно замечено, что, хотя демонические силы все так или иначе внутренне связаны между собой, тем не менее в своих конкретных действиях они выступают как бы определенными парами. Так, демон сребролюбия непосредственно ходит «парочкой» с демоном предательства, демон блуда ведет с собой демона убийства (напрасный гнев, раздражительность, склонность к тяжким оскорблениям других людей), а там где винопитие, там спутники его – уныние и отчаяние.

В некоторых случаях, когда в человеке-священнике еще не угасла совесть, нравственная распущенность может вызывать в нем отвращение и сильное желание избавиться от порочных склонностей. Однако, если его сознание не готово к восприятию крестного сочетания высоты пастырского служения с личным человеческим ничтожеством, то начинаются мучительные «шатания» из одной крайности в другую. От саддукейской распущенности – к фарисейству пастырской гордости, от нее – снова к распущенности.

Обе противоположные крайности, как видим, едины в том, что они суть – следствия неправильного пастырского самосознания и часто обусловлены нарушением канонических правил при рукоположении. Едины они также и в том, что равно приводят священника к немилосердию по отношению к людям и к неверному восприятию Церкви. Церковь в таких случаях воспринимается сознанием только как поприще, где человек может «себя проявить», или как источник доходов и возможностей для разного рода самоугодия (в чем бы оно не состояло, – в душевном или плотском услаждении). Священники, находящиеся в этих состояниях становятся нечувственны к Истине, могут легко улавливаться в любые лжеучения и ереси.

Помочь пастырскому самосознанию может верное догматическое представление о природе священства, согласно которому сообразность Христу и иные дарования подаются священнику даром, не как результат его личных «заслуг», и потому отнюдь не означает подобия Ему. Сообразность священству Господа может и должна лишь побуждать священника к подвигу уподобления Спасителю в святости жизни, налагая на него тем большую ответственность пред Богом и Церковью, чем более человек-священник качественно отличается от остальных членов Церкви. При таком восприятии вещей становится возможным и даже естественным одновременное созерцание пастырем высоты своего священства и глубины своей личной человеческой немощи и греховной поврежденности. Здесь открывается достаточно простора для того спасительного «страха Господня», который есть «начало премудрости», и премудрости пастырского самосознания в том числе. При правильном самовосприятии человек-священник осознает себя священником Христовым не только за Богослужением и «на людях», но и в семье, в личной жизни, наедине с собой, когда его никто не видит. С другой стороны, он чувствует себя грешным человеком и при общении с людьми, и за Богослужением во всем благолепии священных риз, когда являет собой образ, одушевленную икону Христа Спасителя.

Личная жизнь

Она тоже отмечена знаком Креста, ибо состоит из двух, на первый взгляд, трудно совместимых направлений – потребности личного восхождения к Богу путем духовного совершенствования (вертикаль) и необходимость служить людям со всеми их не только духовными, но и житейскими попечениями, что явно «отрывает» от личного подвига (горизонталь). Но именно в страдании на этом «кресте» и рождается подлинное православное пастырство. Если же «убегать» от такого креста, то и здесь можно впасть в крайности или небрежения о людях и их нуждах, или небрежения о личном подвиге в угоду чрезмерному попечению о других. Прежде всего все это относится к семье священника, если он женат, или к окружающим братиям, если он подвизается в монастырской обстановке, в иноческом чине. Монашеское житие – особая область, в которой мы не можем быть компетентны, так как не принадлежим к ней. Поэтому тема нашего разговора по необходимости будет ограничена заметками о жизни женатого приходского священника.

Основой и как бы центром всей жизни священника является, конечно, молитва. Как и все православные он обязан соблюдать молитвенное правило утром и вечером, а так же пред служением Литургии. Но помимо этих «уставных» и обязательных «правил», у священника может и должна быть молитвенная внутренняя жизнь как свободное припадание ко Господу, как подвиг как можно более частого обращения к Нему, пребывания в совете с Ним.

Казалось бы, молитвенная жизнь священника является простым продолжением того молитвенного делания, которым он занимался как мирянин еще до принятия сана. Однако это не совсем так. При всем сходстве есть и отличия. Они обусловлены качественным отличием человека-священника от его же состояния в чине мирянина. Он как-будто тот же человек и в то же время не тот... Теперь дело его личного спасения теснейшим образом связано, сопряжено с делом спасения тех, кто вверен его духовному руководству. И до конца его жизни одно будет прямо зависить от другого. Так что священник не может спасаться, не спасая других, и не может спасать других, не спасаясь сам. Вот почему не только в какие-то отдельные специальные молитвы, но во всю личную молитвенную жизнь священника постепенно привходят пастырское чувство, пастырская озабоченность, пастырский страх, пастырские радость и любовь.

О правилах молитвы написано очень много и более чем достаточно! Поэтому мы не будем здесь повторять того, что содержится в «Добротолюбии» в «Невидимой брани» Никодима Святогорца, в наставлении о молитве преподобного Паисия Величковского, святителей Игнатия (Брянчанинова), Феофана (Затворника) и множества других святых отцов и подвижников благочестия древних и новых времен. Скажем только, что всю эту дивную науку православной аскезы и молитвы непременно должен изучать священник, если он не хочет заблудиться сам и совратить с верного пути своих пасомых. Дело молитвы не так просто, как иногда кажется, ибо идти путем «священного трезвения» в молитве чрезвычайно трудно по причине множества соблазнов, предлагаемых душе человека врагами его спасения. Об этих опасностях тоже написано достаточно много и подробно. Мы позволим себе остановиться лишь на некоторых наблюдениях, как особенно актуальных, на наш взгляд, для современной обстановки.

Даже при общем беглом взгляде на духовное состояние современного церковного общества бросаются в глаза две основных крайности молитвенного делания, свойственных как мирянам, так и священникам. Одна из них – искусственная, фальшивая, наигранная молитва, другая – бездушная, «механическая», небрежная молитва. Это тоже как Сцилла и Харбида, так что уклонение к одной или к другой равно чревато погибелью. В первую крайность склонны впадать не обязательно только лицемерные, фарисействующие люди. Во множестве случаев искусственность в молитве возникает как раз у людей очень искренних, но с «чувствительной», склонной к экзальтации душой (это в основном – женщины, но бывают и мужчины), а так же у людей с «артистической» жилкой, воспитанных на светском искусстве (это в основном выходцы из интеллигентной среды). Искусственность (наигрышь) в молитве возникает по двум причинам. 1) Человек хочет как можно скорей получить духовное наслаждение от молитвы. Молитва «сухая» его тяготит и никак не удовлетворяет. Не дожидаясь Божией благодати, человек подсознательно сам наигрывает те «умилительные» чувства, которые, как ему кажется, должны сопровождать молитву. 2) Человек читает молитвенные тексты и восхищается глубиной, силой, «эмоциональностью» показанных там мыслей и чувств. Ему кажется, что он и должен молиться с теми же яркими переживаниями. Но их у него самого нет. Человек забывает, что молитвенный текст, читаемый им, – это еще не его молитва, это молитва великих подвижников, до которых ему еще далеко. Но думая, что молитвенный текст нужно читать с теми чувствами, которые там и показаны, человек невольно начинает наигрывать, искусственно воссоздавать в себе их. Получается молитва ложная, притворно воздыхательная, «парительная», как иногда говорят отцы. Она неизбежно приводит к самопрельщению, а то и к прелести. Это зло весьма умножилось в наши дни. Развелось слишком много кликушествующих, «пророчествующих», впавших в крайнюю экзальтацию и даже в беснование людей. И слишком часто доверчивые принимают их за «Божиих людей», за «истинных подвижников». Современному пастырю Церкви много придется и побороться, и пострадать от таких, с великим терпением и умением стараясь научить верной молитве тех, кто еще способен учиться. Для этого, как минимум, священник сам должен быть свободен от этой крайности, хорошо понимать ее сущность и психологические основы.

Но молитва может иметь и иной характер – быть «механической», формальной. Человек полагает, что все дело молитвы только в том, чтобы прочитать определенные положенные тексты, нимало не заботясь о том, состоялся ли при этом разговор с Богом, принял ли Господь его молитву или нет. Такая молитва (одними устами), как говорят отцы, – это вообще не молитва. Ее логическим завершением является духовное бесчувствие, омертвение. Как правило, это бывает связано с общей бездуховностью жизни при черезмерном погружении в чисто житейские попечения. В этом состоянии очень трудно заставить себя даже стать на молитву. Утром для молитвы, как кажется, совершенно нет или очень нехватает времени. Вечером наступает такая усталость, что человек начинает зевать, едва став пред иконами... Обманчивость этих состояний вполне обнаруживается тем, что на «важные» или очень интересные для человека житейские дела у него вполне хватает и времени, и сил, как утром, так и вечером. Следовательно, все дело в том, что молитва не имеет для него той ценности, того интереса, как иные земные увлечения или заботы.

У священников к этому может добавиться и иное искушение. Священник так много времени вынужден посвящать церковной молитве за Богослужением и при исполнении треб, что считает себя свободным от обязанности уделять должное внимание личному молитвенному деланию. Это очень распространненая и очень губительная ошибка. Она изобличает духовное бесчувствие пастыря, при котором молитва оказывается для него чем-то вроде каторжной обязанности, тяжкой повинности.

Молитва должна стать потребностью души. Но для этого она должна стать правильной, то есть совершаться в «простоте сердца» и быть духовно трезвенной. Человек должен помнить, что в молитве нельзя ни воображать тех лиц, к которым он обращается, или каких-либо вещей духовных, ни домогаться высоких или умилительных переживаний; нельзя и быть рассеянным, небрежным. Различные благодатные чувства на молитве – дело Божия смотрения и подаются верно молящемуся, когда тот их и не ожидает. Не следует смущаться поэтому, если долгое время молитва является как бы «сухой». Лишь бы она была внимательной, когда и ум, и сердце пребывают в тех духовных смыслах, которые выражены в молитвенных текстах. Как этого достигать, учат православные подвижнические руководства, о которых мы уже упоминали.

Священник, навыкший правильной молитве, начинает постепенно испытывать необходимость как можно чаще в течение дня сердцем припадать ко Господу, стремясь получить Его помощь, вразумление, постоянно пребывать как бы в совете с Богом. Это удается не сразу, но непременно удается по мере стараний и навыка. Для пастыря такое молитвенное состояние представляется в высшей мере необходимым и важным. Ибо оно органически проникает во все области его жизни, определяет образ Богослужения, отношения с людьми и всех иных возможных занятий, неизбежно передается прихожанам и всем, кто соприкасается со священником, оказывая самое благотворное действие.

Таким образом, личная молитва (или молитвенность) священника оказывается отнюдь не только его «личным делом», но делом Церкви, действенным орудием или ее созидания о Христе, или ее разрушения, если молитвенность неверная, или если ее совсем нет.

Но в таком случае получается, что собственно личной жизни у священника и быть не может! Это и так, и не так. С одной стороны, действительно, у истинного пастыря все личное, в конечном счете, посвящено Богу, совершается как бы пред Ним и непременно отражается на его чисто пастырских обязанностях в Богослужении, а Богослужение и пастырские дела, наполняя душу и сознание священника, становятся неотъемлемой частью его личной жизни, пронизывают и организуют ее всю. И тем не менее, с другой стороны, есть целая область жизни, которая освящается молитвенностью священника лишь в каком-то конечном счете, а практически не связана непосредственно с пастырством. Сюда могут относиться конкретные особенности семейных отношений, чисто житейские обязанности перед родственниками, разного рода домашние, хозяйственные дела и попечения, бытовые нужды и мелочи, помощь детям в приготовлении школьных заданий, организация общесемейного досуга и отдыха в дни отпусков и каникул и т.п.

Несмотря на кажущуюся «второстепенностъ», эта область жизни может занимать у пастыря практически все свободное от Богослужения время, иной раз лишая его возможности уединенных занятий чтением духовных книг и богомыслием. Поэтому ее никак нельзя игнорировать или полагать чем-то не стоящим внимания. Более того, стихия чисто житейских попечений и «мелочей» может превращаться (и в наши дни нередко превращается) в серьезную силу, противостоящую духовным потребностям жизни. Для благоговейного пастыря здесь образуется сущий крест. Его естественное желание во всем служить Богу, пересекается горизонталью необходимости снисходить к немощам своей жены, детей, родных и близких, необходимостью прервать свой личный духовный подвиг попечением о великом множестве житейских «мелочей». Крест – всегда крест, то есть духовное мучение той или иной степени и меры. И нельзя стремиться к избавлению от него.

Пастырь должен научиться терпеть эти несоответствия и следить за тем, чтобы не уклоняться в крайности. А крайностей здесь, как и всюду, две: или пренебрежение к семье, ее житейским нуждам, и как результат, – обострение или даже развал семейных отношений, или, напротив, черезмерное внимание житейским нуждам и оскудение духовной жизни, обмирщение. И то и другое равно наносят вред не только пастырю и его семье, но и Церкви, поскольку, как мы видели, все личное непременно отражается на общецерковном.

Не случайно апостол Павел (а вслед за ним и каноны Церкви) требует, чтобы одним из условий священства была способность человека руководить своей семьей, воспитывать детей в христианском духе и послушании. Не случайно тот же апостол многократно называет семью «домашней Церковью» (например – Рим. 16, 4; Кол. 5, 15; Филим. 2). Это фундаментальное положение. Оно сохраняет силу во все времена как норматив жизни, к которому нужно всесильно стремиться. Действительно, христианская семья одна из первичных структур Церкви Христовой (двое или трое, собранных во имя Господне), и от того, насколько прочна и духовна будет в общем и целом эта структура, во многом зависит жизнь земного церковного общества и даже окружающего общества мирского.

Но в земной реальности дела не всегда устраиваются в соответствии с требованиями норматива. Недаром у того же апостола Павла втречаем горькое замечание: «Хощу же вас безпечальных быти; не оженивыйся печется о Господних, како угодити Господеви, а оженивыйся печется о мирских, како угодити жене» (I Кор. 7, 32–33). Сравнение этого высказывания с предыдущим дает возможность видеть, что оно не означает роковой и всеобщей неизбежности, а содержит лишь предупреждение о достаточно распространенном в жизни искушении.

В наше время такого рода искушение приобрело особый характер. Женская эмансипация привела к чрезвычайному развитию гордостного и своевольного начала в женщине. Она чувствует себя во многом «независимой» от мужа как в материальном, правовом отношениях, так и в плане «общественного мнения». Во-вторых, в современной действительности усилился соблазн внешнего материального благополучия, воспринимаемого чуть ли не как критерий «нормальной» жизни, в том числе (и особенно) – в среде духовенства. Женщина, поскольку она всегда была «немощнейшим сосудом», оказывается более подверженной данному соблазну, пытаясь склонить к тому же и мужа-священника. В-третьих, нельзя забывать о влиянии и даже давлении атеистических сил и идей на детей священников в школах и учебных заведениях, которое длилось в течение без малого 70-ти последних лет. Нужно вообще принять во внимание положение нашей Русской Церкви в условиях государства, где официоз исповедует атеистическое мировоззрение и где до недавнего времени открыто верующий человек не мог быть полноправным гражданином. Все это – очень серьезные испытания семейной жизни наших пастырей. Не все выходили из этого испытания достойным образом. И если теперь разного рода дискриминация священников и членов их семей в значительной мере прекратилась, то это не значит, что прекратилось совсем влияние атеистически настроенного общества на жизнь православной семьи, в том числе и священнической.

Теперь редко кому из священников удается поставить дело так, чтобы каждый член семьи слушался его «с первого слова» из воспитанного веками и бывшего как бы «врожденным» почтения к старшему, к священному сану. Очень часто нынче жены священников, а иногда и дети видят в главе семьи не столько его священническую, сколько чисто человеческую сторону. Много терпения, умения и сил должен полагать священник для того, чтобы не окриком и приказом, а словом, примером, духовным влиянием наладить правильные отношения в семье. Выражаясь современным языком, священник должен зарабатывать свой авторитет в собственной семье.

Для этого не требуется чего-либо из ряда вон выходящего. Пастырь просто должен знать и чувствовать, что и в собственной семье, он – тоже пастырь. Отсюда одной из важнейших задач его руководства женой и детьми должно стать верное, разумное сочетание духовных дел и мирских потребностей. Правило здесь может быть одно: житейское попечение и дела никогда не должны превышать духовных целей домостроительства спасения душ, не должны становиться главным в семейной жизни. Важнейшей целью христианского брака вообще, и пастырского – тем более, является взаимопомощь всех членов семьи в деле верного восхождения каждого ко Христу, к духовному преспеянию. Священник должен быть особенно осторожен в интимных отношениях с женой. Женщина способна принимать и даже предлагать сама такое, за что потом будет уничтожающе третировать своего мужа. Здесь нужно оставаться в рамках известного целомудрия, границы которого также определены в канонических правилах.

В семье священника может возникнуть между ним и женой тот самый конфликт «борьбы за власть», который так типичен для современных семей вообще. Тогда многое зависит от терпения и мудрости пастыря. В частности, не будет «отступлением» и унижением для священника, если текущие житейские бытовые дела он предоставит решать своей матушке, оставляя за собой решение лишь принципиальных вопросов, имеющих определенное духовное значение и смысл.

Может в наши времена произойти и более серьезный семейный конфликт, когда жена священника восстает против веры и Церкви, не позволяет главе семейства воспитывать детей в Православной вере, или даже требует от мужа отказа от священнослужения. Если есть надежда на обращение жены, то можно потерпеть ее состояние, усугубив свои молитвы о ней, обо всей семье. Но если такой надежды нет, и жена грозит разводом в случае, если муж-священник не исполнит ее безумных требований, то нужно идти на развод с ней, памятуя слова Спасителя: «И всяк, иже оставит дом, или братию, или сестры; или отца, или матерь, или жену, или чада, или села имени Моего ради, сторицею приимет и живот вечный наследит» (Мф. 19, 29. Сравните Мк. 10, 29; Лк. 18, 29).

Поскольку в семье, как мы отметили, священник воспринимается преимущественно как человек, то многое зависит от того, что именно, помимо Богослужения, особенно интересует главу семейства, чем и как он увлекается. У священников могут быть интересы и занятия, выходящие за пределы непосредственного священнослужения на приходе. Священник может быть занят епархиальными делами, исполнять церковно-общественные послушания, иметь общественные обязанности в современном мире, быть преподавателем духовной школы, или на досуге заниматься богословием, посвящать свободное время церковному пению и иконописанию и т.д.

Если и во всех этих, и подобных обязанностях, и увлечениях священник является прежде всего священником и пастырем, тогда все это приближает его к Богу и очень благотворно действуют на семью, особенно – на детей. Если же какое-то дело и ряд дел делаются священником из чисто человеческого, душевного, – не духовного пристрастия, – они непременно будут «уводить» его и от Бога, и от семьи, даже если это, на первый взгляд, самые «невинные» увлечения.

Как видим, священство в человеке-священнике есть самое главное и основополагающее во всей его личной жизни. Так что у него личное – это церковное, и все церковное – личное.

К прискорбию, очень заметным явлением наших дней сделалось двойственность жизни у некоторых священников, особенно – молодых. Это состояние, при котором священник ведет себя внешне как пастырь только в храме и в иной церковной обстановке, оставляя за собой право в личной жизни жить как ему захочется по стихиям мира сего. Тогда в области его «личной жизни» входят увлечения модными светскими одеждами («тряпками»), импортными духами, японской радио и теле- аппаратурой, приобретением редких и дорогих вещей, современной светской музыкой, или иными секулярными видами искусства, страсть к посещению светских обществ, ресторанов, пустых разговоров, к занятиям спортом, к разного рода зрелищам и игрищам, а в конце концов, – падение в порочные страсти (например – в блуд, во внебрачные связи), каковые подвергают его извержению из сана. Соблазн, конечно исходит от «духа» того «мира сего» («духа времени»), который окружает ныне Церковь Христову. Но поддаться или не поддаться соблазну, как всегда и во всем, – зависит от самого человека-священника. В случае если человек склонен поддаваться этому соблазну, то внутренним оправданием ему служит представление, что все это (кроме блуда и иных явных пороков) вполне безвинно, что он просто, как современный человек «приобщается культуре и цивилизации», чтобы не быть посмешищем для неверующих, а быть в их глазах «на уровне»...

Подобное лукавство имеет своим очевидным результатом раскол, распад сознания и жизни человека-священника. Дело неизбежно доходит до того, что лишь в сфере такой «личной жизни» священник и чувствует себя удобно, комфортно, как в «родной стихии». Жизнь церковная становится бременем обязанности, источником средств для жизни «личной». Тогда священство со всеми его внешними и внутренними атрибутами оказывается для человека только маской, которую он вынужден одевать в церковной среде, перед верующими. Семейная жизнь у таких священников как правило «не складывается». Двойную жизнь не понимают и не смогут никогда понять ни дети, наиболее чувствительные к правде и лжи, ни даже жена, которая непременно начнет презирать за такую жизнь своего мужа, хотя поначалу все это может нравиться ей. Но главное в том, что как бы ни «маскировался» такой священник, он сам делает из себя духовно мертвого человека, способного в лучшем случае лишь к совершению служб и треб, но совсем не способного к пастырству, человека, «через которого соблазн приходит» (Мф. 18, 7) и в жизнь Церкви, умерщвляя те живые ростки искренней веры в людях, которая и без того так слаба в наши времена!

Означает ли это, что современный священник должен совсем отгородиться от мира, не смотреть телевизор, не читать газеты, не интересоваться мирской культурой, тенденциями жизни и развития «мира сего»? Конечно, не означает. Все дело в том, зачем и как священник всем этим интересуется. Если для того чтобы выяснить, на какие положительные явления и события мирской жизни и культуры он может опереться в деле пастырского служения, то он уподобляется апостолу Павлу, смотревшему в Афинах различных идолов и использовавших для проповеди «жертвенник неведомому Богу». Священник должен знать и понимать душевные запросы, противоречия, искания людей «мира сего», чтобы тем удобней свидетельствовать им об Истине на понятном для них смысловом «языке». Но при этом самому священнику нельзя пристращаться, прилепляться сердцем ни к одному из соблазнов «мира сего».

Перед миром сим священник всегда должен быть священником! И было бы очень хорошо, если бы он и в миру носил не светский костюм, а подрясник и рясу. Ибо даже в глазах неверующих, но по-своему честных и принципиальных людей, составляющих лучшую часть «мира сего», такое поведение священника вызывает только уважение и поддержку. Это вполне доказано многолетней практикой тех, кто постоянно носил в миру духовные одежды, притом в самые трудные для Церкви периоды современности.

О проблемах отношения современного пастыря к миру мы еще будем говорить в специальной главе, а пока заключим данную главу выводом о том, что цельная духовная личная жизнь священника – залог успеха всей вообще его пастырской деятельности. И если спросить себя, что именно является главшейшим источником духовного света и тепла, которым освещается и согревается вся жизнь и служение священника, то необходимо ответить – живое общение с Богом, чаще всего происходящее в Богослужении, главным образом – в служении Литургии.

Богослужение

Самым ярким светилом, как бы солнцем, освещающим всю жизнь и деятельность священника, является Богослужение и прежде всего – служение Божественной Литургии. Слишком часто, даже в солидных сочинениях по пастырству, в Богослужении подчеркивается его нравственно-назидательная или учительная сторона, так что оно рассматривается чуть ли не как одно из средств «душепопечения», как нечто второстепенное по отношению к пастырскому учительству32.

Если рассматривать все служение священника как руководство верующих людей ко спасению, то оно включает в себя решительно все стороны пастырской жизни, в том числе и Богослужение. И уже никак, конечно, нельзя сводить пастырские задачи только к совершению служб и треб в храме (что иногда, к прискорбию, имеет место). Однако, если в многогранной и многообразной деятельности пастыря попытаться найти главнейший источник духовной силы священника, то таковым окажется служение Божественной Литургии. Нелепо было бы отрицать наличие вероучительной нравственно-назидательной функции Литургии. Эта функция естественна, необходима, и она, в большей или меньшей мере, всегда осуществляется. Но она – не единственная и даже не главная. Литургия (как и все Богослужение) является, по Максиму Исповеднику, Мистагогией, Тайноводством (тайноводительством) ко спасению. В символических словесных, динамических, предметных образах Литургия раскрывает историю спасения человека от сотворения мира через Первое Пришествие Христово до Второго славного Его Пришествия и даже до радости вечного блаженства в Царстве небесном. При этом, по учению отцов Церкви, символизм Литургии реален, то есть он действительно является движением к полному единению со Христом и обожению, которое реально и осуществляется в акте Причащения.

Здесь нам не избежать, хотя бы в самом кратком виде, разговора по поводу некоторых новомодных модернистских толкований Литургии, заимствованных в основном из сочинения профессора-протоиерея Александра Шмемана «Введение в литургическое богословие». Говоря много правильных слов о случаях неверного восприятия Литургии некоторой частью верующих, о. Александр переносит такое неверное восприятие на всю Церковь. С его точки зрения, первоначальный lex orandi (закон молитвы) Церкви, являющийся выражением ее lex credendi (закона веры) состоял в некоем «самовыражении» Церкви перед лицом Божиим и перед миром, «актуализацией» Церкви, как «народа Божия», как «царственного священства», как «новой твари», для которой Царство Божие. Царство Небесное – это уже нечто вполне раскрытое и открытое. Но скоро, под влиянием эллинского мира, пришедшего в Церковь, а также под влиянием монашества, «закон молитвы» (в том числе – Литургии) исказился, затемнился, приобрел мистериальное и аскетическо-индивидуальное восприятие, нашедшее отражение в символических (то есть духовно-таинственных) толкованиях Богослужения в духе Ареопагитика, Максима Исповедника, Симеона Солунскою, Николая Кавасилы и т.п. Проф. А. Шмеман утверждает, что поток бывших язычников, хлынувший в Церковь с четвертого века по Р. Х., привел к «обмирщению» Церкви. Реакцией на это стало монашество, как «уход» от мира. Монашество, по Шмеману, поэтому «рождается из опыта «неудачи», из опыта невозможности соединить два положения основной христианской антиномии – «не от мира сего» и «в мире сем»...»33 Это сказалось и на Уставе, и – главное! – на восприятии Богослужения (Литургии – в особенности). Впрочем, согласно Шмеману, последовавший затем «византийский синтез» в развитии Устава и понимании Евхаристии сохранил «как свою первооснову «экклезиологическое значение закона молитвы». «Никакие символические истолкования, никакое мистериальное благочестие и никакой аскетический индивидуализм не смогли затмить исконной сущности богослужения, как акта самораскрытия Церкви и ее исполнения, самоосуществления». Хотя в современном «литургическом благочестии» эта сущность, по Шмеману, «воспринимается слабо»34.

Не нужно большого труда, чтобы понять основную ошибку проф. А. Шмемана. Монашество родилось и рождается вовсе не из «опыта неудачи» Церкви, которая якобы «обмирщилась» с массовым приходом в нее язычников. Монашество есть естественное тяготение к образу жизни Самого Иисуса Христа, Его Пречистой Матери – неискусомужной IIриснодевы Марии (которая не случайно является особой покровительницей монашеского подвига). И в этом смысле монашество рождается как раз из опыта удачи жизни в мире Подвигоположника спасения – Христа и Его пренепорочной Матери, Иоанна Богослова, апостола Павла и множества их подобных! Но Церковь никогда не считала монашеский путь единственным, руководствуясь словами Спасителя: «Не вси вмещают словесе сего, но им же дано есть... Могий вместити, да вместит» (Мф. 19, 11–12).

Церковь освятила и благословила «мирской» образ жизни в законном супружестве, через таинство Бракосочетания, совершаемое во образ единения Христа со Своею невестой – Церковью. Так в Церкви разрешается антиномия «не от мира» и «в мире». Поэтому объяснение духовной истории монашества как «протеста» подвижников против «обмирщившейся» Церкви – это не более, чем кабинетный («профессорский») псевдоисторизм, кочующий из одной ученой книги в другую.

Та же христианская антиномия имеет и другое проявление – в личной жизни каждого отдельного члена Церкви, а, значит, и всего земного церковного общества в целом. Достаточно почитать внимательно Послания святых апостолов (особенно – апостола Павла), чтобы убедиться в следующем. С одной стороны, «кто во Христе, тот новая тварь», тот «уже не грешит», все верующие – это «народ избранный», «царственное священство» и т.д. Но, с другой стороны, оказывается, что у этой «новой твари» имеются «пакостники плоти, ангелы сатаны», от которых невозможно избавиться в земной жизни, что это «царственное священство» часто делает то, чего не хочет, а что хочет, не может сделать по причине греха, воюющего в членах плоти и т.д.

Следовательно, земная Церковь – это еще не полностью «актуализированное», раскрытое и открытое Царство Божие. Оно действительно содержит его «внутрь» себя, но в то же время Царство – это для земной Церкви еще и цель движения («плавания» в ковчеге спасения, «странствования»), цель подвига. Члены земной Церкви отчасти живут уже по новому (второму) Адаму – Христу, но отчасти еще и по Адаму ветхому. Вот что и есть главнейшее звено, сопрягающее Церковь с «миром сим». И в то же время это делает земную Церковь лишь образом Царства Небесного, Иерусалима нового, «жены невесты Агнца», обусловливая тем самым весь образный, символический, духовно-таинственный строй церковной жизни и прежде всего – образный, мистико-символический характер Богослужения, в первую очередь – Литургии. Поэтому византийская теория образа и толкования Литургии, как они отражены в Ареопагитиках, у Василия Великого, Иоанна Златоуста, Максима Исповедника, патриарха Германа, Симеона Солунского и у многих других отцов являются выражением и одновременно разрешением антиномичности христианского жительства в земных условиях.

Таким образом, мистико-символическое («мистериальное») и «аскетическо-индивидуальное» восприятие Богослужения (в том числе – Литургии) нисколько не противоречат ее экклезиологическому значению, и противопоставлять их нелепо. Образно-символический смысл Литургии и ее церковный смысл, как предстояние Церкви пред Богом или как «реализация» («актуализация») Церкви, восполняют и дополняют друг друга, так что без одного немыслимо и другое.

Кстати сказать, выражения «актуализация», «самораскрытие», «реализация» без особых уточнений являются ровным счетом ничего не говорящими, бессодержательными, несмотря на видимость «учености» и «философичности». Актуализироваться, реализоваться, осуществляться может то, чего не существовало в видимом мире до акта «реализации». Церковь же реально существовала и существует. Значит, реализовываться, актуализироваться может лишь ее сокровенная сущность как мистического Тела Христова, или то Царство Божие, которое заключено глубоко «внутрь», в духовных недрах земной Церкви. Совершенно очевидно, что в таком случае эта «реализация» сокровенного может происходить только через посредство образов, символов. Боговдохновенную систему таких литургических образов и символов как раз и создали Василий Великий, Иоанн Златоуст, Григорий Двоеслов, другие литургисты древности. Так что, если выражаться категориями А. Шмемана, то сочетание экклезиологического восприятия (аспекта) Литургии и мистико-символического (мистериального) как раз и составляет lex orandi Церкви, выражающий ее lex credendi особенно после Седьмого Вселенского собора и завершения Православного учения об образе.

Все это должен хорошо себе представить современный священник, чтобы со знанием дела противостоять в нужных случаях попыткам современных модернистов ломать и портить Литургию, другие основы и традиции церковной жизни. Ибо взятый без должной критики «исторический подход» А. Шмемана к Литургике приводит нынешних модернистов к отрицанию вообще священного, духовно-таинственного смысла Литургии и других Богослужений. А это в свою очередь ведет их к произвольному уродованию важнейших элементов Богослужения, что выдается за «литургическое творчество». Образчиком такого «творчества» является пропуск ектении об оглашенных (и связанных с нею тайных молитв очень важного содержания). Мало того, что тем самым теряется принципиально важное трехчастное деление Литургии (Литургия оглашенных сливается с Литургией верных), но из Литургии выбрасывается символическое изображение Второго Пришествия и Страшного Суда, каковым и является, по единодушному толкованию святых отцов, возглас: «Оглашеннии изыдите... елицы вернии... Господу помолимся»35.

Из того же модернистского арсенала и требование Богослужебного чтения Священного Писания (Евангелия на Литургии) на современном русском языке. Здесь явно непонимание церковно-славянского языка как системы словесных образов, выражающих не только прямой поверхностный, но и глубочайший духовно-таинственный смысл Писания. Последний совершенно теряется при переводе на современный русский.

Есть еще и требование упразднить «тайные» молитвы священника за Литургией, восходящие к тому же одностороннему пониманию Евхаристии только как самовыражения «народа Божия», где все – «царственное священство»...

Нетрудно видеть, что для подобного рода «литургического творчества» никаких творческих способностей не требуется: это простая ломка и порча Богослужения в угоду профессорским теоретическим идеям, или, хуже того, – в угоду духу мира сего.

В Евангелии Спасителем неоднократно употреблены образы дерева, лозы – для пояснения сущности Церкви, Царства Божия. При подходе к мистическому и историческому (!) пониманию всей символики Церкви и в том числе символики Литургии, правомерно воспользоваться этими же образами. Подобно тому, как из малого семени вырастает дерево, виноградная лоза, из Тайной Вечери Спасителя с учениками и Богослужения первохристианской Церкви росло и выросло дерево церковной символики, ее Богослужения. И как от развитого, зрелого дерева с оформившейся кроной и в основном прекратившего внешний рост, но зато плодоносящего нелепо требовать такого же развития, какое наблюдалось, когда древо было еще ростком и бурно начинало ветвиться, так нелепо требовать такого же бурного развития «литургического творчества» в современной Церкви, какое наблюдалось в эпоху четвертого-пятого веков. То было время роста и формирования. Ныне время бережного сохранения выросшего с тем, чтобы питаться богатыми плодами древа церковной символики (в том числе и прежде всего – литургической). Ибо «всему свое время» (Ек. 3, 1)!...

Зрелое дерево (лоза) уже не меняет основных, существенных форм, и в то же время меняется в деталях (какие-то отростки засыхают, вырастают какие-то новые). За древом церковной символики тоже нужен уход. Но уход заботливый, знающего и любящего садовника, а не безобразника, ломающего и рубящего живое дерево по своей произвольной прихоти.

Таким «садовником» может быть и пастырь Церкви. Но чтобы стать им, священник должен воспринимать Богослужение и всю церковную образность не только теоретически, «научно» – ему необходимо вжиться в Богослужение, духовно ощутить и пережить его силу, глубину премудрости, красоту; почувствовать Боговдохновенность древних канонов в любой области символики и жизни Церкви.

Молодому современному священнику хочется поэтому прежде всего посоветовать не спешить в суждениях о сложившемся веками русском православном богослужении. Какие бы идеи он ни вынес из стен духовных школ, ему следует, отрешившись от всякой предвзятости, сначала в течение длительного времени просто послужить так, как это было принято до него на данном приходе. Это позволит ему непосредственно вжиться, вчувствоваться в Богослужение, а заодно и спокойно оценить, что именно в местных обычаях настолько противоречит духу и смыслу Устава, духовной логике его, что должно быть непременно упразднено, а что можно и оставить, потому что, хотя это сугубо местнопринятое, а не предусмотрено Уставом, но внутренне, по смыслу, ему не противоречит.

Вернемся, однако, к важнейшему в данной нашей теме.

Как мы отметили, центром, или самым главным духовным светилом, вокруг которого вращается вся жизнь современного православного священника, является святая Евхаристия, служение Тайнам Тела и Крови Христовых. Это тот духовный очаг, который сообщает живительное тепло всей жизни пастыря, это источник Божественного пламени и «огня, поядающаго» в самом служителе всякую греховность, вялость, уныние, отчаяние, возжигающего в душе пастыря вновь и вновь огонь веры, надежды, любви к Богу и людям. Божественная Литургия, где совершается это таинство, как ничто другое способна очистить, возродить, утешить, ободрить и наполнить новыми силами душу совершающего ее священника. Служба эта как бы дает пастырю незримые духовные крылья, снабжает его терпением, высветляет и одухотворяет все его человеческое естество, врачует все раны, отгоняет все скорби, удаляет всякую суету из сердца и ума, возносит на неизреченную высоту – к Богу, благодаря чему пастырь оказывается способен возводить ко Господу и души своих прихожан. Если священник с искренней верой и сокрушенным сердцем, то есть с ясным и глубоким знанием своей крайней ничтожности, греховности и недостоинства, совершает Божественную Литургию, припадая ко Господу, как дитя, просящее у Отца прощения за множество своих провинностей и преступлений, – он получает от служения этому таинству такую благодать, переживает порой такие чувства, которые невозможно передать словами человеческого языка!

Божественная Литургия, Таинство Тела и Крови Христовых, оказывается, таким образом, таинством вдвойне. Здесь происходит не только уму непостижимое претворение вещества хлеба и вина в истинные Тело и Кровь Христовы, здесь происходит также и таинственное преображение самого совершителя – священника. Результат такого преображения есть таинственное обожение священника, уподобление его Христу (в той или иной мере, в зависимости от сочетания усилий самого священника с действием Божией благодати). Средоточием и вершиной этого процесса является причащение священника Святых Христовых Тайн. Во всем этом реально и очень ощутительно происходит то, что сказано Самим Христом: «Я есмь хлеб жизни... Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне и Я в нем. Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною» (Ин. 6, 48, 56–57).

Такого результата священник может не почувствовать лишь в том случае, если он слабо верит в совершаемое им Таинство, если находится в таком духовном состоянии, которое не дает ему возможности всем вниманием своего существа соучаствовать в духовных процессах, происходящих посредством его же слов и действий. Поэтому к совершению Таинства Евхаристии нужна и обязательна положена Уставом особая подготовка. О ней будет сказано ниже, а сейчас нужно остановиться хотя бы на основных чертах, характеризующих православное восприятие Божественной Литургии.

Евхаристия является в Православии светилом и центром всей духовной жизни не только для священников, но и для всего церковного народа. Православие все основано и построено на Божественной Литургии. Это таинство – сердце и солнце всей Православной Церкви.

Православное сознание (мировосприятие) не знает разделения, непереходимой границы между внешним, земным, временным, с одной стороны, и внутренним, Небесным, вечным – с другой, хотя хорошо знает разницу между этими областями бытия. Бог и Его Творение в Православном мировосприятии (как, впрочем, и в мировоззрении, то есть в вероучении) не разделяются между собою, но и не смешиваются.

Бог, абсолютно чуждый всему тварному, таинственно присутствует в каждом Своем Творении, и ничто не может помешать Ему обнаружить, сделать видимым или ощутительным для людей это Свое таинственное присутствие в вещах и явлениях внешнего бытия. Бог может вступать в общение с человеком непосредственно в духе, и через посредство любых, избранных Им Самим, вещей. Он может говорить человеку из горящего, но не сгораемого куста (Исх. 3, 4), из бури (Иов. 38, 1), из веяния тихого ветра (III Цар. 19, 12) и т.п. Тем паче Бог может вступать и непременно вступает в общение с человеком через посредство тех образов, слов, действий или предметов, которые Он особо назначил и благословил для такого общения. Прежде всего это относится к веществу хлеба и вина. Последние, и по своему естественному виду, способам приготовления, составу являются глубочайшими образами Тела Христова (и Церкви, как Тела Его) и Крови Христовой. Будучи Им Самим использованы для первой Евхаристии и превращены в Свои Тело и Кровь (Мф. 26, 26; Мк. 14, 22; Лк. 22, 19–20) эти вещества хлеба и вина непременно и реально преобразуются во время всякой православной Литургии в истинное Тело и истинную Кровь Христовы. Для православного сознания здесь нет препятствий, ибо Бог может все.

При таком видении и восприятии Евхаристии, какой трепет и радость должны охватывать (и часто охватывают) души верующих и особенно – священника! во время совершения этого таинства! И в этом пункте сокрыт еще один (и едва ли не самый тяжелый) крест для сознания и совести священника. Прямая и непосредственная, живая и личная встреча со Христом, безмолвно и кротко предлежащим в священных сосудах на престоле алтаря Своими Телом и Кровию, – такая встреча с Богом, как бы лицом к лицу, непременно заставила бы оцепенеть священника, если бы не особая благодать и сила, ободряющая его и побуждающая к дальнейшему продолжению службы. Нечто вроде такого оцепенения все же на краткое время часто происходит со священником в момент Пресуществления Святых Даров, и тут бывают такие безмолвные «диалоги» священника со Христом, которые принципиально не могут иметь адекватного выражения в каких-либо словах!

Священник знает, что на предстоящей ему службе такая встреча с Богом произойдет... И здесь он невольно обращается сознанием к самому себе. Невыразимо тяжело бывает для человеческой души священника сознание своего собственного недостоинства и крайнего ничтожества перед Лицом Всевышнего, Который предложит ему Свои Тело и Кровь! Как сочетать величие этого таинства с ничтожеством себя самого!? Это сущий крест для совести! Мучение в полном смысле слова. Но на этом кресте должен повисеть и помучиться священник, иначе он никогда не поймет самого важного в духовной жизни человека и в его взаимоотношениях с Богом.

Перед причащением Святых Таин священник читает молитву, которую читают в этом случае все миряне. Она начинается очень важными словами: «Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога живаго, пришедый в мир грешныя спасти, от них же первый есмь аз...». То есть перед лицом Божиим пастырь исповедует себя самым большим грешником из всех людей на земле...

К должному восприятию и сознанию этих кратких слов молитвы священника (как любого православного) подготавливает особое молитвенное правило ко святому Причащению. Оно включает в себя канон покаянный Господу Иисусу Христу (или канон Иисусу Сладчайшему), канон Пресвятой Богородице с акафистом Ей, канон Ангелу Хранителю и тому святому или священному событию, которое отмечается в грядущий день, а также канон и молитвы ко Святому Причащению. В общей сложности это довольно длинное молитвенное правило, занимающее полтора-два часа времени. Оно вычитывается вечером накануне служения Литургии, кроме молитв ко Причащению, которые принято читать утром. В каноне Иисусу Христу и особенно в каноне и молитвах ко Причащению многократно повторяется, как бы поворачиваясь различными гранями, сверкая богатством образов и глубоких поэтических сравнений, одна и та же антитеза: крайняя греховность, ничтожество и недостоинство готовящегося причаститься человека (в поле нашего внимания – священника) и бесконечная святость, совершенство и величие Бога, с Которым предстоит духовно-вещественно соединиться.

Многократный настойчивый повтор этих мыслей должен приготовить душу пастыря и к глубокому чувствованию слов: «от них же (грешников) первый есмь аз»... Однако следует сказать, что далеко не все, даже после многих лет церковной жизни, вполне понимают, что читают и исповедуют пред Богом. Лишь, когда в человеке (священнике) совершится внутреннее возрастание от человека душевного – к духовному, смысл этих слов начинает доходить до его сердца и сознания как должно. Тогда перед ним разверзается как бы двойная бездна.

В одной бездне он начинает видеть мрак и ничтожество своей собственной души так, что у него не остается сомнений, что он, пастырь, на самом деле хуже не только всех своих прихожан, но и всех людей на земле, и современных и когда-либо живших. Он один (и никто больше!) достоин вечного осуждения и адских мук!

Здесь свойственный падшей человеческой природе эгоцентризм, согласно которому каждый человек невольно ощущает себя неким воспринимающим, познающим и реагирующим центром мироздания, оборачивается для человеческого сознания своей благой стороной. Да, он, человек (не человек «вообще», а конкретный – «Я»), действительно в некотором непостижимом смысле – центр тварного бытия, ибо он есть образ Божий и подобие Его. Но в таком случае то, что он, человек, добровольно не уподобился Богу, исказил в себе образ его, через свою самость, своеволие и сластолюбие отверг и часто продолжает (по злой привычке) отвергать Божие, а избирает суетное, преходящее и греховное, это без сомнения делает его реально повинным в дисгармонии тварного космического бытия, ответственным лично в какой-то мере и за судьбы всего творения!... Тяжесть сознания всего этого удваивается ясным пониманием того, что он, человек, даже и не способен теперь и сил никаких не имеет к тому, чтобы исправиться, очиститься и возродиться, без особенной на то чудотворящей Божией силы и Его желания.

Так что не только свои отдельные человеческие недостатки, грешки и ошибки видит теперь перед собой православный священник-человек, а бесконечную и безграничную повинность перед Богом за всех и за все. И чем больше пастырь духовен, тем он это больше и глубже видит!

Как в таком случае дерзать приступать к Богу!? Как после этого мнить себя «пастырем», «отцом» и т.п.?!

В невыразимом контрасте с этой бездной мрака оказывается другая бездна, воспринимаемая священником с неменьшей отчетливостью, – свет пламенной любви Бога к этому, к данному, во всех бедах повинному человеку, с которым Господь желает соединиться Своим Телом и Кровию, отдает Себя этому человеку... За что? За какие заслуги? Человеческим разумом это принципиально непостижимо, это для разума – крест. Тут всякий разум должен умолкнуть и склониться долу. Крест в этом случае оказывается и знаком, как бы перечеркивающим всякую попытку рассудочного постижения, знаком «запрета», не дозволяющему уму входить в сокровенную для него тайну Божественной Премудрости и любви!

Только дух человеческий, прикоснувшись к факту Божией любви, находит в себе ответный отклик! Ибо любовь человеческая, как и любовь Божия, не имеет и не может иметь никаких рациональных объяснений и оснований. Она непостижима и неприступна извне, она может быть понята только из себя самой. Именно потому, что человеческая любовь есть слабый отблеск Божественной любви, она – необъяснима, бескорыстна, беспричинна, свободна, проста. Ее основное желание – самоотдача, самопожертвование любящего существа. «Бог есть любовь, – говорит св. Иоанн Богослов. – Любовь Божия к нам открылась в том, что Бог послал в мир Единородного Сына Своего, чтобы мы получили жизнь через Него. В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши» (I Ин. 4, 8–10).

В наибольшей яркости любовь проявляется в материнском отношении к детям. Поэтому Пресвятая Богородица и Приснодева Мария, родившая по плоти в известное время воплотившегося Сына Божия, является как бы живым, персонифицированным воплощением Божественной любви, предвечно рождающей Сына Божия и изводящей Бога Духа Святого – подателя всякой жизни и благодати. Всякое земное материнство является прообразом Богоматеринства Девы Марии, любви Самого Бога к созданному Им творению.

Из пречистых девственных кровей Богоматери соткалась Плоть и Кровь Господа Иисуса Христа, которых мы теперь постоянно причащаемся, становясь, таким образом, в таинственном плане, детьми Богоматери, как члены мистического Тела Христова, по слову Священного Писания (Ин. 15, 1–5; Колосс. 1, 18, 24; I Кор. 12. 27).

В Православии это сыновнее отношение к Богородице Марии сильно и остро, как нигде! К ней обращаются как к родной (в высшей степени!), кровной (по Крови Христовой) Матери.

В молитвенном правиле перед причащением неразрешимая и непреодолимая антитеза: «низость человека – высота Бога» находит свое разрешение и преодоление в созерцании любви Божией, которая именно так благоволит спасать человека (то есть через непосредственное духовно-вещественное соединение со Христом). Для любви не находится препятствий в диаметральной противоположности двух бездн – греха человеческого и святости Божией. Поручительницей этому оказывается Богоматерь, в которой Бог благоволил соединиться с человечеством. Поэтому в правиле перед причастием мысли о милосердии Божием и Его любви к человеку особенно сильно звучат в каноне, акафисте и молитвах ко Пречистой Богородице Марии.

Человеческое сердце, столкнувшееся с фактом своей бесконечной виновности перед Богом и безграничной Святости Бога и нашедшее как бы нежданный выход и надежду в неизреченной и необъяснимой любви Бога к этому сердцу, неизбежно рождает обильные, искренние слезы глубочайшего покаяния и глубочайшего умиления! Отсюда в Православии искони веков такие слезы прославляются и почитаются как особый Божий дар! Они далеки от какой-либо ложной чувствительности, которую в миру принято называть сентиментальностью, чужды всякого лицемерия и притворства. Ибо Православию глубоко чужда всякая, даже «благочестивая» неправда. В этой связи важно понять, что и слова, положенные читать пастырю перед причастием, в которых он исповедует себя «первым из всех грешных», – это отнюдь не благочестивое лицемерие (ради некой ложной скромности), а действительная и сущая правда о нем самом. С таким сознанием священник Православной Церкви и служит и живет...

Отсюда в нем, да и во всех православных, растет искреннее презрение к себе, полное себе неверие, боязнь всяческого своеволия, особенно в духовных делах, всецелое упование лишь на одного Бога и стремление во всем действовать только по воле Божией и как бы вместе с Ним по особому Его внушению, то есть строить свою веру и духовную жизнь на живом, личном общении с Богом. То, что такое общение возможно и достижимо для каждого, кто к нему стремится, достаточно хорошо свидетельствует весь многовековой и современный опыт православной аскетики, предназначенной в нашей вере не только для монахов, но и для мирян и «белого» (женатого) духовенства в той мере, в какой это применимо в промыслительных условиях их семейного быта и жизни.

Такое «держание за Бога» во всем, глубокое понимание слов Спасителя: «кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой, и следуй за Мной» (Мк. 8, 34) – очень характерно для истинно-православного пастырского самосознания вообще. В особенности полное самоотвержение, забвение о себе характерно для служения Божественной Литургии. Это единственный путь, позволяющий избавиться от Сциллы и Харбиды, которые подстерегают неопытного, но искреннего и честного служителя и при совершении Таинства Тела и Крови Христовых.

Одна крайность в этом служении проистекает порой из незаметного гордостного самомнения («Я – священник!», «Я совершаю великое таинство!»). Такое внутреннее состояние, сталкиваясь с самоуничижительными словами правила перед причащением и молитв в ходе самой Литургии, неизбежно порождает более или менее явное, или скрытое лицемерие, притворство, показное только смирение, то есть фальшь и неправду. Второй крайностью может быть сильная растерянность, скованность, основанная на чрезмерном уклонении в переживание собственного ничтожества при недостатке надежды на помощь Божию и чувстования этой помощи.

Вообще в порядке православной духовной жизни переживание и сознание своей крайней греховности и немощи должно предшествовать помышлению о величии и всемогуществе Бога, а оба эти переживания должны растворяться в чувстве Божией любви, твердой надежде на Господа и поддерживаться ощутительным действием Божией благодати. При таком состоянии духа священник становится (и чувствует себя) не просто исполнителем богослужебного чина, но добровольным и внимательным соучастником величайших Божественных деяний, подлинно сослужителем Бога в домостроительстве тайн спасения.

И в таком случае священник – уже не обычный земной человек; здесь он в известной мере уже «новая тварь», обоженный человек, сотаинник и делатель Царства Небесного, священник Нового Иерусалима. Такому внутреннему состоянию и положению священника удивительно точно соответствуют православные богослужебные облачения и изменяющиеся в процессе службы символические значения его собственной персоны (в этом случае неотъемлемой от значения богослужебных риз и тех действий, которые им совершаются).

Выше уже было указано, что православное сознание воспринимает Божественное, небесное и земное в нераздельном, хотя и в несмешиваемом единстве. Отсюда и все действия и слова Божественной Литургии в Православии таинственно содержат в себе то именно, что они изображают или о чем повествуют. Это таинственное реальное присутствие невидимого в видимом требует от сего последнего, чтобы оно предельно точно соответствовало первому. Образ (внешний, вещественный) должен соответствовать своему Первообразу (то есть Божественному, или Небесному), отображать Первообраз правильно, неискаженно, так, как Божественное откровение благоволило сообщить это авторам церковных литургических чинов. Это необходимое условие незримого присутствия в образе силы его Первообраза.

На проскомидии, которая совершается при закрытых Царских Вратах и задернутой завесе этих врат, то есть невидимо для народа, священник особым образом вырезает и приготавливает часть хлебной просфоры и смешение вина с водой для последующего Таинства их пресуществления в Тело и Кровь Христовы. В этой начальной части службы священник – Ангел Предвечного Совета, предопределяющего Сына Божия к воплощению и страданию за род человеческий; священник здесь также изображает и Ангелов, присутствующих и сослужащих при Рождестве Христовом, совершившимся втайне, невидимо для мира.

Воплощение Бога Слова – центр и солнце всей временной истории человечества, от которого заимствуют свой свет, то есть обретают свое истинное значение, все события предшествующие и последующие этому акту, которые как бы вращаются вокруг этого Солнца на разных расстояниях, наподобие планет.

Поэтому всенародно Божественная Литургия (Литургия оглашенных) начинается воспоминанием (и переживанием) ветхозаветной истории, находящим свое прекрасное выражение в пророческих псалмах Давида (антифоны Литургии). После пения второго антифона меняется тональность мелодии и сама мелодия, и звучит песнь «Единородный Сыне и Слове Божий, безсмертен Сый, и изволивый спасения нашего ради воплотитися от Святыя Богородицы, и ІІриснодевы Марии...». Это означает пришествие в мир Христа Спасителя и начало Нового Завета. Священник здесь – обобщающий символ человечества и Ангельского Міра, умоляющих Бога о прощении и спасении людей.

Очень важно отметить, что великая ектения в начале Литургии, обе малые ектении, первая просительная ектения заканчиваются одним и тем же воззванием к народу: «Пресвятую, Пречистую, Преблагословенную, славную Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию со всеми святыми помянувше, сами себе и друг друга и весь живот наш Христу Богу предадим». Этим же воззванием оканчиваются многие ектении на всех Богослужениях Православной Церкви и на требах. В контексте Литургии такие воззвания – это призыв прибегнуть под кров Богоматери и Небесной Церкви всех святых перед лицом грядущей страшной и нелицеприятной, хотя и вожделенной встречи со Христом.

Если Дискос (священное блюдо, на котором полагается «агнец» – часть хлебной просфоры, претворяемая в Тело Христово, а также частицы из других просфор в честь всех святых, всех живых и умерших членов Церкви) обозначает собою вечность Царства Небесного (круг – символ вечности), а также Церковь, как круг избранных ко спасению в вечности чад Божиих, то Святой Потир (Чаша) преимущественно знаменует собой Богоматерь, как Вместилище Невместимого. Деву Марию может обозначать также кадило (где горящие угли – это Божество и человечество Христа, ладан – благовоние подвига Сына Божия, как Богоприятной Жертвы во умилостивление за грехи мира, а самый дым – знамение благодати Духа Святого). Все это и многое подобное не ускользает от духовного взора внимательного священника. Соучастие в деле великом, всемирном, таинственном и страшном быстро начинает преисполнять его душу крайним благоговейным молчанием и предельным вниманием к тому, что он должен совершать.

На «малом входе», когда при пении заповедей блаженства святое Евангелие выносится северными вратами и вносится Царскими, священник знает, что изображает собою Самого Господа Иисуса Христа, идущего с проповедью Евангелия... Во время чтения Апостола священник – равноапостольный, он знаменует собой апостольский лик, а потому сидит во время этого чтения. Когда читается Евангелие, священник стоит, как верный ученик Христов, как Его апостол, смиренно внимающий словам Божественного Учителя. При возглашении просительной и заупокойной ектении священник вновь знаменует собой Господа Христа, молящего Отца Небесного о всем роде человеческом. Здесь пастырь-священник непосредственно выступает ходатаем за своих прихожан, и затем – за весь мир!

Возглас «Оглашеннии, изыдите... да никто от оглашенных, елицы вернии, паки и паки Господу помолимся» помимо своего прямого смысла (как имеющий свое определенное историческое происхождение) сокровенно и таинственно означает еще и отделение «овец от козлов», то есть Страшный Суд и наступление Небесного Царства. И в самом деле, с этого момента Царство Божие незримо, но ощутительно начинает «наполнять» собою алтарь, где вскоре должно произойти величайшее Таинство! Священник смиренно молится об очищении себя и прочих служащих от всякой скверны плоти и духа, о даровании укрепляющей благодати Духа Святого, о благоугодности Богу данной бескровной жертвы.

Особая духовность пронизывает время пения Херувимской песни. Если Причащение – это Превеличайшее завершение (финал) Литургии, то Великий Вход на Херувимской песне – это ее кульминация. Здесь священник, принося Богу фимиам кадила и обращая его на алтарь, на священные предметы, на весь народ и храм, как бы совлекается мысленно всех своих богослужебных облачений, знаменующих одеяния Божественного Света, свойственные Царю Вседержителю Христу, Ангелам и всем праведникам в Небесном Царстве, и предстает духовно Богу в наготе крайней немощи и греховности своего человеческого «я». Он просит Бога, Который Сам заповедал людям совершать это служение, которого совершить не может никто из связанных плотскими похотями и страстями, чтобы Господь не отринул Его, священника, от Себя, от числа слуг Своих, совершил бы Сам руками священника предлежащее Таинство, ибо, в конце концов, не священник, а Сам Христос есть Приносящий и Приносимый, Дающий и Раздаваемый в Таинстве Своего Тела и Своей Крови. В этой тайной молитве особенно ярко отражено удивительное единство священника со Христом, единство, в котором оба они пребывают нераздельно, неразлучно, но и не сливаясь друг с другом, так что священник продолжает оставаться самим собой, особой человеческой личностью, а Христос остается Премирным Божеством, снисходящим к людям, то есть тоже особой, Богочеловеческой Личностью, но вместе они оба совершают великое Таинство.

На «великом входе», когда через северные врата в Царские Врата алтаря вносятся Священные Сосуды, пастырь знает, что знаменует собою Христа, идущего на вольную казнь, страдание и смерть за род человеческий. Священник затворяет Царские Врата, переживая смерть Христову и положение Его Тела во гроб.

Дальнейшее течение канона Евхаристии – это соучастие священника вкупе со всеми Небесными Силами в страшном и непостижимом уму Таинстве Претворения хлеба и вина в истинные Тело и Кровь Христовы. Страх и трепет в сложном взаимосмешении владеют здесь душой священника и всего молящегося народа. Теперь пастырь переживает и крестные Муки и смерть Его и Воскресение из мертвых! Все это обозначается определенными действиями, плохо видимыми (или совсем невидимыми) народом, так как Царские Врата закрыты, хотя завеса отдернута, и молитвами, которых также не слышит никто, кроме служащих в алтаре. Но то, что происходит там, чувствуют, знают и понимают все верующие.

Тайно засвидетельствовав Богу в молитве, что данная бескровная служба приносится Ему для спасения верующих, хотящих причаститься, а также – в честь и память всех святых, то есть всей Небесной Церкви, священник уже громогласно свидетельствует, что изрядно, то есть прежде всего и более всего она приносится о Пресвятой, Пречистой Богородице... А хор обычно отвечает на это пением, прославляющим Ее как высшую всех созданий не только земных, но и небесных!

Когда наступает момент причащения священника, завеса вновь задергивается, и священник становится соучастником Тайной Вечери, происходившей некогда скрытно от всего мира. Теперь он снова, как один из апостолов, и в то же время тот же самый, данный, грешный и недостойный человек. Особенное самоотвержение, особая открытость перед Богом, прямота и молчание всяких мыслей требуется в этот момент от священника. Малейшее отклонение в душе отвлекает от Христа, размывает ясное духовное видение и чувствование Его Личного присутствия в Святых Дарах, оскорбляет самую интимность близкого духовного общения с Богом, может удалить от священника и благодать Духа Святого.

Но если все прошло благополучно, ничто не помешало, и все внимание сердца и ума было со Христом, какая радость – тихая, но глубочайшая и таящая в себе невыразимую силу, радость наполняет душу священника! Радужным спектром чувств, выражаемых этим общим словом – радость, окрашена уже вся остальная часть Богослужения.

Священник причащает людей, погружает в Кровь Христову хлебные частицы, вынутые за всех живых и умерших членов Церкви, за город, или село, где служит он, за всю страну, за весь мир!... Благословляя Бога, священник затем благословляет Святой Чашей с Дарами весь народ и переносит Св. Сосуды с престола на жертвенник. Это означает и знаменует собой Вознесение Господа Христа на Небо. И этому духовно как бы соучаствует служитель Тайн Божиих.

Таким образом, в течение одной службы Божественной Литургии (мы имели ввиду чинопоследования чаще всего совершаемых Литургий св. Иоанна Златоуста и св. Василия Великого), которая длится в будни полтора-два часа, а в воскресные и праздничные дни часа три, священник охватывает мысленным взором и сопереживает всю историю человечества, от сотворения мира до наших дней, и до полного открытия Царства Небесного. Священник также переживает в этой службе и личную встречу со Христом, момент теснейшего и таинственнейшего Богообщения в Причастии Святых Тайн, ощущает и переживает свою Пятидесятницу и нескоро «отходит» от службы...

Необходимость совлекать с себя ризы – символы Божественных одежд, снова входить в мир, в обыденную повседневность могла бы быть невыносимой для священника, если бы не свет Божий, продолжающий освящать душу и показывающий в обычном – необычное, в бессмысленном – премудрое. «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Так светит священнику свет, полученный им в служении Таинства Евхаристии, и усиливается по мере того, как приближается следующее служение Литургии. Так, практически вся жизнь благоговейного пастыря, – служебная, церковно-общественная, личная, и все, что он здесь делает, говорит, чувствует, думает – часто воспринимается как промежуток между двумя Литургиями, прошлой и грядущей...

Ввиду чрезвычайной великости и важности Божественной Литургии церковный устав издревле предписывал священникам особые правила приготовления к этому служению. За несколько дней перед Литургией священник обязан поститься и воздерживаться от общения с женой, если он женат. В современных условиях, когда одному священнику приходится слишком часто совершать Литургию, требуется строгое воздержание во всем хотя бы за сутки до богослужения. Накануне Литургии вечером священник служит или слушает (иногда в силу внешних причин – келейно вычитывает) последование Вечерни, Повечерия, Полунощницы, Утрени, Первого Часа (Часы третий и шестой, иногда и девятый присоединяются к Литургии и читаются перед нею во время Проскомидии). Затем он со вниманием вычитывает Правило ко Святому Причащению о котором уже говорилось. После совершения этого правила священник уже не должен ни есть, ни пить ничего, так что 10–12 часов строгого совершенного поста предшествует началу совершения им Евхаристии. При этом пастырь старается, сколько может, молиться Богу своими словами и без слов, приготавливая душу к предлежащему служению. Он старается изгнать из нее всякие греховные помыслы и впечатления, отвлечься духовно от всяких суетных внешних дел, сколь бы важными они ни казались для его житейских интересов. Ничто посторонее не должно волновать ум, нарушать в священнике светлость и мир сердца: ему предстоит встреча с Богом, лицом к лицу...

* * *

Мы бегло коснулись лишь некоторых важнейших моментов Литургии только для того, чтобы показать, какие основные переживания и мысли владеют сердцем священника и его сознанием при совершении Богослужения. Те же переживания и мысли бывают присущи пастырю, конечно, не только во время Евхаристии, но и при исполнении им служб суточного круга, совершения других таинств и так называемых «треб». Ошибкой было бы рассматривать все это лишь как некое «приложение», «добавление» к Евхаристии. Во всех службах и требах священник предстоит Богу, приносит Ему свои молитвы и молитвы прихожан, духовно общается с Творцом. Правда, в этих случаях Богообщение имеет иной образ, не такой, как в Евхаристии, не столь непосредственный и страшный. Поэтому и переживания священника бывают не такими острыми, но они сохраняют характер основной антиномии: ничтожество человека – величие Творца; и разрешение антиномии то же самое – созерцание неизреченной Божией любви к людям.

Впрочем, нередко бывает в наши дни и так, что никаких таких переживаний у священника нет даже за Литургией. Это может происходить по разным причинам. Бесчувствие к совершаемому Богослужению может быть результатом общей бездуховности жизни пастыря, его крайней обмирщенности. Может иметь место временное бесчувствие по причине каких-то сильных потрясений житейских, чрезмерной усталости или озабоченности чем-то сторонним, которую священник не сумел вовремя преодолеть. Наконец (и это самое распространенное явление), бесчувствие возникает на почве естественного для падшей природы человеческой привыкания человека-священника к таинству.

Этот своеобразный «эффект привыкания» возникает при частом совершении различных служб, в том числе и Литургии, и состоит в том, что назаметно и постепенно Богослужебные предметы начинают восприниматься только со своей вещественной стороны, как рабочие инструменты, а священнодействия приобретают характер «динамического стереотипа», автоматизма. Часто это бывает связано с тем, что изначально священник более всего внимания обращал на внешнюю сторону Богослужения (как бы чего не напутать, как бы все сделать по чину). В конце концов он усвоил чин, устав и... на том успокоился. И не заметил, как алтарь перестал бытъ для него «небом», престол – Божиим присутствием, Богослужебные сосуды – великими святынями, которых он, будучи мирянином, и касаться не мог! Все стало обыденным, будничным, «рабочим»... Теперь священник может в алтаре спокойно говорить на самые посторонние темы, вплоть до футбола, потребляя Святые Дары, – с удовольствием слушать, или даже сам рассказывать веселые истории, анекдоты, или ссориться с собратьями...

Требуется хорошая встряска, чтобы вернуть такому священнику благоговейное отношение к святыне. Лучше всего, если он сам это сделает в своей душе. Пусть возродит прежде всего верную молитвенную подготовку к службам. Пусть почаще приводит себе на ум то простое соображение, что святыня остается святыней, независимо от того, как он ее сейчас воспринимает. Ибо все священные предметы и образы заведомо имеют двойственную природу – земную, вещественную и – духовную, небесную. Воспринимать их только с одной вещественной стороны – это все равно, что видеть во Христе только Человека, и не видеть Бога.

Притуплению духовного чувствования в священнике, конечно, способствуют во многих случаях и обстоятельства времени. Искусственно малое количество храмов в крупных городах и многолюдных районных центрах создает очень большие нагрузки на каждого служащего священника. Служа Литургию, он знает, что еще ждут молебны с акафистами (или отпевания и панихиды), а затем еще – крестины, и, может быть, венчания, а потом – причащение на дому (часто и не одно!). Священник начинает спешить, суетиться, и весь Богослужебный день, особенно в воскресенье, превращается у него в некое подобие духовного «конвейера»: не успел одно сделать, скорей давай другое, потом третье и т.д.

Никакие денежные доходы не окупят той духовной потери, которая в таких случаях происходит и для священника, и для Церкви. Посему, как бы не было трудно, нужно непременно освободиться от внутренней суеты, делать все спокойно и принуждать себя, как можно чаще принуждать к правильному восприятию того, что совершаешь и к тем святыням, посредством которых совершаешь то или иное. Не входи в алтарь поспешно, как в служебный кабинет, или собственную комнату, вспомни, что есть алтарь! Не хватай поспешно священные одежды, или сосуды, или иные предметы; прежде посмотри на них и вспомни, что они собой представляют, какие первообразы таинственно, но реально присутствуют в них, как в своих освященных образах! И не заметишь, как вновь появится благоговение ко всему в храме, как было в твоем детстве, или юности, когда ты только начал посещать Божий храм!

Священник всегда должен помнить, что за Богослужением он в наибольшей наглядности для себя и для других являет свою сообразность Священству Господа Иисуса Христа, оказывается одушевленной иконой Спасителя, сослужит Самому Богу посредством Им освященных и благословленных образов и символов Церкви. А все они (как динамические, словесные, так и предметные) имеют для людей, в том числе для священников силу только тогда, когда «с верой к ним притекают».

* * *

– Почему Вы стали ходить в Церковь? –

– Мне очень нравится церковное пение! –

В наши дни такие разговоры можно слышать часто. Не так давно одна очень прославленная в свое время оперная певица, рассказывая по телевидению о себе, о своей молодости и, вспоминая, как она начинала петь в церковном хоре, сказала, что Богослужение и пение в храме были восприняты ею как «прекрасный театр». И затем она посвятила себя именно театру (а не Церкви).

К великому прискорбию, ныне, в связи с общим оскудением веры и духовной жизни, Богослужение все чаще воспринимается как зрелище, которое поэтому должно быть как можно более «красивым». Обилие электрического света, всевозможных фальшивых блесток и мишуры, театрально отрепетированные движения и жесты духовенства, вычурные взмахи кадилом, дух захватывающие рулады протодиаконов, немыслимые голосовые «вавилоны» правого хора – все это стало обычным явлением в крупных городских храмах. Стараются не отстать и другие... Этому явному «духу мира сего» с каким-то особенным рвением служат и многие священники, поощряя «театральность» в Богослужении во всех ее проявлениях, так что даже Евангелие, шестопсалмие, часы начинают читаться с ложным пафосом, «с выражением», чаще всего – бездарным.

Необходимо поэтому еще и еще раз напомнить священнослужителям, что Церковь – не театр, не зрелище, не концертный зал, а «дом молитвы». Последнее обстоятельство всегда диктовало и диктует определенный образ Богослужения, образ пения и чтения в храме. Здесь недопустимы никакая нарочитость, вычурность, фальшь, «театральность», никакие голосовые «вавилоны», часто превращающиеся просто в «бесчинные вопли» и «козлогласования».

Пение должно быть стройным, но строгим. Для чтения Церковь на протяжении веков выработала определенный канон строгого речитатива. Если кому-то такая монотонность чтения кажется скучной, невыразительной, тот просто не понимает его сущности. Да, мы помним, как в светской школе нас учили не читать «как пономарь», а читать «с выражением». Почему же пономарь читает без «выражения»? Только ли потому, что не умеет? Отнюдь нет! Когда текст читается ровно, речитативом, так, что не выделяются специально отдельные слова и выражения, он весь доносится до слуха и сознания молящихся (а они все разные!), и каждый из присутствующих имеет возможность как бы «выбирать» сердцем то, что более всего в сию минуту для его сердца важно в данном тексте. Чтец не навязывает никому своего понимания и чувствования текста, он как бы отрешается здесь от своей личности, мы ее не замечаем, мы воспринимаем священный текст как он есть. Это создает оптимальные условия для молитвенного сосредоточения, то есть для сосредоточения именно на читаемом тексте, а не на личности читающего.

Что происходит, когда пытаются читать «с выражением»? Внимание верующих неминуемо переключается с того, что читают, на то, как читают. Здесь личность читающего выпячивается перед Церковью, заслоняя своей персоной Божественные словеса... Это уводит людей от молитвы, понуждая их следить за тем, как «красиво» (или «не красиво») прочитано то или иное. То же самое относится и к церковному пению. Когда правый хор начинает выводить сложнейшие композиторские мелодии, – прощай молитва! Все внимание всех невольно направляется на внешнюю мелодическую сторону пения с переживанием: сумеют или не сумеют «вывести», «вытянуть» взятую сложность? – Где уж тут сосредоточиться на духовном смысле того, что поют!...

Богослужение призвано не услаждать душевность человеческую «умилительным» чтением или «сладкогласным» пением, а питать духовность словами Священного Писания или Боговдохновенных молитв великих и святых мужей. Мы уже не говорим о таком сложном деле, как мелодика и ритмика церковных песнопений и чтений. В случае, если они каноничны, подлинно церковны, – они сопрягают молящихся с «мелодиями» и «ритмами» небесных и пренебесных сфер, то есть сами по себе, без слов, уже возводят душу подлинно к Богу, к Горнему миру. Если же мелодии и ритмы приобретают мирской, светский характер, – они неизбежно низводят души людей долу, к земле (а иногда и ниже), как бы красивы и умилительны они при этом ни казались.

Во всем этом пастырь Церкви Православной должен хорошо разобраться и бережно блюсти верный канонический образ церковного Богослужения.

Ему придется преодолевать и иную крайность – механического, бездумного пения и чтения. Внешне все может выглядеть вроде бы канонично, но чтецы и певцы могут при этом «пробалтывать» тексты так, что и сами не поймут, что они читали или пели, и не донесут смысла до верующих. Чтец должен сам хорошо понимать тексты, которые он читает. Также и певец. Но в этом деле препятствием может оказаться сложность церковно-славянского языка для восприятия современных людей. Не будет поэтому излишним сколь можно более частое разъяснение чтецам и певцам смысла тех текстов, которые им предстоит читать или петь. То же самое – и в отношении прихожан. Иной раз полезней всякой вероучительной или нравоучительной проповеди может стать простое изъяснение тропаря или кондака праздника, в котором были бы «расшифрованы» сложные славянские выражения, доведен до сознания верующих догматический или нравоучительный смысл этих (или иных) песнопений. Желательно также как можно чаще изъяснять прочитанные за Богослужением тексты Евангельские, Апостольские, тексты паремий или Псалтири. В таких случаях верующие сами начинают интересоваться смыслом церковно-славянских выражений в Богослужебных текстах и в домашних молитвах, спрашивая об этом священника, заглядывают в словарики славянского языка, иногда прилагаемые к нашим молитвословам. Практика показывает, что при определенных усилиях пастыря в этом направлении в течение двух-трех лет постоянные прихожане храма начинают достаточно понимать дивный по своей духовной глубине и прекрасный церковно-славянский язык. Будучи в основе своей явно Боговдохновенным созданием святых равноапостольных Кирилла и Мефодия и их учеников, язык этот специально приспособлен к непогрешительной передаче глубочайших духовных смыслов Священного Писания и иных церковных текстов. Он посвящен Богу, предназначен для Богослужебного употребления исключительно. На этом языке в обыденной жизни никогда никто не говорил (хотя в древности он, конечно, был гораздо ближе к разговорному языку славянских народов). Это – язык Церкви для славян. Заменять его при чтении Евангелия или иных Богослужебных текстов современным русским – это все равно, как если бы служить Литургию не в священных ризах, а в обычном мирском костюме (с галстучком).

Пастырская икономия в данном отношении состоит не в том, чтобы опускаться и опускать Богослужение до уровня сознания «мира сего», а в том, чтобы людей, пришедших в Церковь из мира, постепенно возводить до высоты понимания церковно-славянского языка36. Как, впрочем, и до уровня понимания всей церковной образности (символики) в разных областях церковной жизни. И в этом одна из сторон учительной деятельности пастыря...

Общий взгляд на современные церковные проблемы

Всем ясно, что наша современность значительно отличается от того, что было 100 лет назад, тем паче от того, что было лет 300–400 до нас. Эти отличия не принципиальны, но существенны, с духовной точки зрения. Те же задачи и у Церкви, и у каждого отдельного верующего, то же «житейское море воздвигаемое напастей бурею» вокруг Церкви, те же соблазны и искушения, то же добро и то же зло. Но конкретно-исторические внешние проявления добра и зла во многом очень изменились! Многое изменилось и в духовном состоянии нашего церковного общества. Для современного пастыря необходимо поэтому верно сориентироваться, определиться по отношению к новым явлениям «мира сего» и явлениям церковной жизни, чтобы твердо знать, чему и как учить именно современных верующих людей, особенно тех, кто только приходит к вере и Церкви.

Поэтому, прежде чем говорить об учительной деятельности пастыря, мы решили предложить данный обзор церковных проблем, не претендуя, конечно, на исчерпывающую полноту.

Первое, что бросается в глаза, – это резкое оскудение веры и духовной силы в нашем церковном обществе. Это относится и к высшим, и к средним, и к низким его уровням. Главная причина – соблазн земного благополучия, предлагаемого современной промышленно-технической цивилизацией. Эта новая Вавилонская башня ныне многих вовлекла в себя и многих прельстила. В наших Молитвословах, издававшихся еще каких-нибудь 70 лет назад, в конце вечерних молитв есть рекомендация: «Аще обрящеши возглавницу мягку, остави ю, а камень подложи Христа ради. Аще ти зима будет спящу, потерпи, глаголя: яко инии отнюд не спят. Таже перекрестися, и с молитвою засни, помышляя день судный...». Это совет всем, не только монахам. Хотелось бы знать, кто в наши дни, кроме редчайших подвижников, кладет себе под голову камень или полено, имея возможность покупать мягкую мебель! Современный священник, как и большинство верующих, пуще всего боится хоть в чем-то пострадать, лишиться определенной меры комфорта в обществе. Можно понять тех людей, которые шли на компромиссы с совестью перед лицом зверских пыток, смертной казни, заключения в тюрьму. Но как понять тех, кто идет на такие компромиссы, чтобы не лишиться выгодного прихода, квартиры «с удобствами», служебного положения, карьеры, доходов и т.п.? Понять их, впрочем, можно и нужно. Соблазн комфортабельности земного жительства сеют в Церкви сами же ее служители. Церковь иерархична не только в значении структуры «управления», но и в плане передачи влияния. Оно идет от высших к средним, от средних к низшим. «Дружба с миром» (Иак. 4, 4) – вот что лежит в основе стремления к комфорту. В итоге получается, что если Христос – это само бесстрашие, то нынешние Его служители во множестве – сама боязливость. С амвонов у нас горячо прославляются мученики, страстотерпцы, исповедники, не боявшиеся лишиться всех земных благ и даже жизни (иногда – за одно лишь слово, как это было в эпоху великих догматических споров) – прославляются теми, кто сам панически боится потерять – не жизнь, не свободу, нет! – а лишь небольшую часть своего земного благополучия... Отсюда маловерие, боязливость, растерянность и в народе.

Не только соблазн со стороны «мира сего», потерявшего веру в Бога и во всякую святыню, тому причиной, хотя, как мы отметили, это, может быть, основная общая причина. Есть и конкретные. С 1918 по начало 1941 гг. у нас в России были физически уничтожены большая и лучшая часть епископата, духовенства, монашества, лучшая часть верующего народа. Определенная политика по отношению к Церкви в последние десятилетия приводила к тому, что на ключевые посты в Церкви ставились люди по признаку их умения безусловно угождать мирским властям с их «государственным атеизмом». В итоге на этих ключевых постах Церкви в большинстве случаев оказались самые не лучшие ее представители. От этого многие и многие беды и духовные нестроения в церковной жизни, особенно – многоразличные отступления от святых канонов. С 1960-х годов в Московской Патриархии широко распространилась ересь экуменизма.

Нужно изменить церковную кадровую политику таким образом, чтобы на ключевые посты ставились люди по признаку действительной высоты их личной духовной жизни и способности к пастырству. Нужно решительно вернуться к каноническим устоям во всех областях церковной жизни. Ибо история, практика жизни многократно показала, что такое твердое «стояние» в Православии и «держание преданий» (II Фес. 2, 15) обеспечивает подлинную глубину и силу духовной жизни, привлекает обильную благодать Святого Духа. Всякое же обновленчество, модернизм, пренебрежение святыми канонами, иногда совершаемое из самых «возвышенных» намерений усилить воздействие христианской веры на окружающий мир, приводит только к потере этой глубины и благодати, и способно, в лучшем случае, развивать лишь чисто человеческую внешнюю активность и обеспечить некоторую степень моральной устойчивости. Но ведь известно, что как правая вера без доброй жизни не приносит пользы, так – и «нравственная» жизнь без правой веры...

Достаточно посмотреть на новейшую историю Западного мира, где за редким исключением не было таких гонений на веру и Церковь, какие были у нас, и где католицизм, реформаторство, протестантизм и различные виды сектантства развили максимальную активность в проповеди современному миру за счет отказа от якобы «устаревших» древних канонов и преданий Церкви, буквально гоняясь за человеческими душами, и станет вполне очевидной бессмысленность и вредность всякого обновленчества в нашей церковной среде.

Следует почаще вспоминать слова апостола Павла, вдумываясь в них. «Братие, блюдитеся, да никтоже вас будет прельщая философиею и тщетною лестию, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христе, яко в том живет всяко исполнение Божества телесне» (Кол. 2, 8–9). И нужно помнить, что Церковь – не политическая партия, заинтересованная в привлечении как можно большего числа людей в свои ряды. Церковь – «царство не от мира сего» (Ин. 18, 36) и существует в мире для спасения тех, кто входит в нее, и для «свидетельства всем народам» (Мф. 24. 14). а отнюдь не для того, чтобы стремиться всех поголовно «затянуть в свои сети», да еще ценой отказа от собственных коренных устоев!

«Хранение», «держание», а где нужно и возрождение Православия во всей его целостности и чистоте – это, в конце концов, если говорить современным языком, вопрос экологии церковной жизни, экологии человеческого духа. Разрушения канонической ограды Церкви, всевозможные чужеродные ей «примеси, ломка или порча ее вековых традиций очень сродни современному промышленному разрушению и отравлению окружающей природной среды, которые совершаются как-будто тоже из самых благих намерений, для блага человека, а затем, неизбежно оборачиваются страшным вредом, даже катастрофой. И уж если безрелигиозный «мир сей» ныне хватается за голову и стремится сохранить, где только возможно, острова и островочки живой неиспорченной природы, то не тем ли паче верующим следует позаботиться о том, чтобы сохранить наше Православие нетронутым и неиспорченным, а таким, как оно передано нам Святой Русью, поколениями наших предков, нередко полагавших головы свои именно за его сохранение! Это нужно не только для спасения православно верующих людей (хотя, в первую очередь, конечно, для этого), но для пользы Отечества и даже мира, который должен быть оглашен православным восприятием и пониманием Евангелия.

Церковь служит миру именно тем, что отлична от него, – сказал некто из наших богословов. В отношении к «миру сему» у священников возможны две крайности: полное неприятие всей мирской культуры и, напротив, полное ее приятие, вплоть до благословления спортивных игр (ристалищ) и кощунственного благословения кинофестивалей, на которых полуголые женщины рассуждают о необходимости эротики в киноискусстве.

Множество людей в наши времена, потеряв веру в Бога, стали верить науке, культуре, искусству. Поэтому, по Божию смотрению, через некоторые лучшие явления в произведениях науки, культуры и искусства людям стали подаваться определенные свидетельства Истины. Так для многих такие явления и произведения могут становиться (и часто становятся) ступенями вверх, к Богу, к вере. Но это – как лестница. Если уж верующий человек станет увлекаться секулярной наукой, культурой и искусством, то те же самые их произведения окажутся для него ступенями вниз, от Бога и веры.

Можно (а священнику порой и нужно) изучать жизнь «мира сего», находя в ней то лучшее, на что можно опереться в благовестии Слова Божия, но нельзя увлекаться самому даже лучшим из того, что находится вне Церкви. Можно дружить с людьми «мира сего», но нельзя дружить с миром, ибо «дружба с миром есть вражда против Бога» (Иак. 4, 4).

Серьезным искушением современности является вопрос об отношении к социально-политическим идеям и системам «мира сего». Отец Сергий Булгаков, например, отмечая, что в Евангелии, в христианском богословии нет экономического или социального учения, в то же время утверждает: «... Если заповедь о всеобщей обязанности труда и помощи нуждающимся ...понималась раньше исключительно как обязанность личного поведения, то теперь, после того, что мы знаем из общественных наук, одна она не может успокоить совесть... для нас выясняются, кроме того и обязанности (выделено везде мной – прот. Л.) социального поведения». «Политическая экономия раскрыла нам глаза на социальные обязанности, проистекающие из евангельской заповеди любви к ближнему, и она дает вполне определенные руководящие нормы общественного устройства». Такими нормами, по слову о. Сергия, являются обязанность трудиться и забота о слабых и угнетенных. Общественный строй, основанный на таких нормах, «в обычном словоупотреблении... зовется социалистическим»37. Хотя о. Сергий против «экономического материализма» и против «превращения социализма в панацею, в духовный кумир», он все же считает, что христианство «может благословлять» только такой строй, даже несмотря на то, что «идеи социализма», по его же выражению, обладают лишь «относительной правдой».

Подобные мысли присущи не одному о. Сергию Булгакову. О христианстве и социализме, о христианском социализме («за» и «против») писали и говорили с начала века и поныне очень много, появилось даже особое «богословие революции».

По логике о. Сергия Булгакова (и тех, кто с ним так или иначе согласен в вопросе «социальных обязанностях» и «социальных добродетелях» христиан) получается, что Спаситель и Его Церковь в лице апостолов и святых отцов не предусмотрели возникновения в наши времена «общественных наук» и потому не предложили никакого социально-экономического учения и не раскрыли нам глаза на то, что у нас должны быть не только заповеди, касающиеся личного поведения, это сделала «политическая экономия»...

Неверность подобных мыслей, с точки зрения Православия, настолько очевидна, что не нуждается в особых опровержениях. Такие мысли можно понять, как результат влияния мира и мирских наук на сознание христиан – ученых, общественных деятелей, интеллигентов. Никто никогда не вменял Церкви в обязанность благословлять или не благословлять то или иное политическое или социально-экономическое устройство. «Человече, кто Мя постави судию или делителя над вами!» – сказал Христос тому, кто просил Его сказать, чтобы брат поделился с ним достоянием, и всех предостерег от лихоимства, сказав при этом притчу о некоем богаче, у которого получился большой урожай (Лк. 13–21). Церковь как «Царство не от мира сего», проходит через все времена и «царства» мира, не смешиваясь с ними, хотя каждый отдельный верующий человек, как гражданин своей страны, свободен в своих политических симпатиях, даже в том, принимать или не принимать ему участие в какой-либо политической деятельности. К примеру, Поместный Собор Русской Православной Церкви 1917–1918 г.г. принял особое Постановление 2/15 августа 1918 г., где говорилось, что Церковь стоит вне политики, оставляя ее частным делом своих членов, что ни Всероссийский Патриарх, ни его заместители и местоблюстители, и вообще никто из членов Церкви не имеет канонического права назвать свою или чужую политику церковной, то есть политикой Всероссийской Церкви как религиозного учреждения, а должно назвать свою политику только своей личной или групповой политикой, что никто не может принуждать (прямо или косвенно) церковными мерами другого члена Церкви примыкать к чьей-либо политике, хотя бы и патриаршей38.

Это вполне соответствует Евангелию, апостольским и святоотеческим наставлениям, многовековой практике Православия в разных странах, разных исторических условиях.

И тем не менее вопрос об отношении к «миру сему» современного пастыря не так прост, как может казаться. Архимандрит Киприан (Керн) полагает даже, что это основной вопрос Пастырского богословия. Отец Киприан во многом мыслит в категориях «Парижской школы» русского богословия, для которой вообще очень характерен акцент на данном аспекте церковной жизни. Очень справедливо уточняя понятие «мира», как творения Божия, которое, следовательно, не может быть злым в сущности своей, по природе, но лишь опутано злом, «лежит во зле», о. Киприан говорит, что «мир сей» как синоним зла есть «некая категория» духовности и духовности негативной. Зло коренится в поврежденной грехом природе человека, так как «мир» – «это скорее не то, что вне человека, а то, что в нем самом»39. Отсюда делается вывод о том, что человек – это «загадочный иероглиф» – призван не только удерживаться от зла, но и творить благо, притом «производить и творить всякое благо, как в области нравственных добродетелей, так и в мире духовном, умном, художественном, научном и пр.», ибо «человеку заповедано быть творцом, носящим образ создавшего его Творца». Загадка человека, по словам о. Киприана, требует от пастыря не ограничиваться «только нравственными категориями добра и зла, святости и греха,.. так как много есть такого в этом таинственном иероглифе, что выходит за границы нравственного богословия, а требует вдумчивого христианского нравственного психоанализа» (!?)...40

Мысли о том, что человек «призван» быть «творцом истории», «творцом культуры», творить в области современных наук и искусств, «и прочее» имеются и у о. Сергия Булгакова, и у о. Георгия Флоровского, и у о. Александра Шмемана, и у других богословов этой школы и увлекшихся ею.

Если бы речь шла о творчестве христианском, церковном, или освещенном церковностью, как это было на Руси с X по XVII века, где главным было творение, созидание души во образ Христов, преображение земного во образ небесного, и относилось как к чисто духовной культуре внутренней жизни, молитве и поведения, так и культуре церковной (храмостроительство, иконопись, пение, изготовление церковных предметов и их украшений), так и к культуре земледелия, ремесел, градостроительства, где все имело сакральный смысл, то и спора бы не было. В таком очищаемом Духом Святым творчестве русский православный человек очень ярко проявил себя в древности и продолжает проявлять в лучших современных представителях Православия. Но у о. Киприана (Керна) и иже с ним речь идет о творчестве «в миру» в современных науках и искусствах, и в том «прочее», о котором можно только догадываться. При этом подчеркивается, что человек в своем творчестве не должен подражать, «обезьяничать», а творить «доселе несуществовавшие (выделено мной – прот. Л.) ценности духовного мира, науки, красоты, мысли и пр.»41

Во всем этом слишком очевидно влияние пафоса творчества и созидания секулярного «мира сего». Горячим головам в богословии ныне хочется, чтобы христианство «не отстало» от бурного процесса созидательной деятельности этого мира, чтобы, активно включившись в него, оно могло бы даже стать «закваской», преобразующей творческую деятельность человечества, дабы в конечном итоге было создано, если и не «Царство Божие на земле», то что-то вроде него.

Упускается из вида, что в современном секулярном мире с помощью искусства, науки, техники, промышленности и прочего, созидается и творится то, что многими мыслителями (даже неверующими!) называется Вавилонской башней. Включать в такое творчество и созидание верующих и Церковь означало бы губить их. Казалось бы, после того, что сказал о неизбежном конце европейской культуры Освальд Шпенглер в «Закате Европы», о творчестве культуры православными людьми думать уже не приходится. И тем не менее такая проблема ставится «Парижской школой», ставится и в плоскости Пастырского богословия и потому нуждается в некотором рассмотрении.

Человек, действительно, находится в земном бытии в постоянном противоречии между необходимостью подчиняться детерминированным условиям природы и общества и желанием вырваться из них, переделать, изменить или преобразить их с помощью своего творчества, потенцию которого он в себе явно ощущает. Суть вещей проявится лучше, если сопоставить эту потребность (потенцию) творчества с не менее сильными врожденными потребностями человека в вечной радости и вечной жизни, которые тоже входят в вопиющее противоречие с эмпирической земной данностью. Из этого противоречия есть только два выхода: один – обманный, иллюзорный, другой – реальный. Первый «выход» состоит в том, чтобы с помощью наук и техники подчинить себе законы и силы природы и вопреки Богу «стать как боги». Для этого нужно еще «революционным путем» захватить ту «точку», в которой человек может стать богом, творящим новый, свой мир силой собственного воображения. Это главный пункт философской алхимии, движения сюрреализма и других идеологий. Второй выход заключается в том, чтобы смириться перед Богом, смириться с неизбежностью страданий и временной смерти в этом земном бытии, как следствиями греховной поврежденности, и, следуя «узким путем» покаяния, воздержания, трудного духовного подвига, возродиться во Христе и выйти затем на простор Царства Небесного, где будут в полной мере даны человеку и вечная радость, и вечная жизнь, и вечное соработание (сотворчество) Богу! Такой выход проповедует Православие. Поэтому в Православии искони самым главным творчеством человека на земле было творчество духовное, Богоуподобление, строительство своей души во образ Христов, насколько это возможно в земной реальности. Такое творчество по правилам веками разрабатывавшейся аскетической науки привлекает к человеку обильную энергию благодати Святого Духа. «Спаси себя, и вокруг тебя спасутся тысячи» – этот постулат был практически реализован в жизни святых людей и теперь реализуется множеством верующих.

Что же касается трудовой, хозяйственной, научной, культурной или иной деятельности человека в миру, то здесь каждый смотри по совести и в совете с Церковью, с ее рекомендациями и каноническими правилами, что делаешь и как делаешь. Угодно это Богу или нет, приближает ли к Нему или, наверняка, уводит от Него. «Мір сей» как «категория негативной духовности» – совсем не прежде всего внутри верующего человека; он прежде всего все-таки вне его, в нехристианско устроенном человеческом общежитии, а оттуда проникает и в души верующих. Впрочем, возможно, он и там и тут с одинаковой степенью опасности.

Все сказанное отнюдь не отрицает необходимости православного богословского осмысления социально-экономических, политических и других современных явлений «мира сего». Но это задача иных отраслей богословия. А в Пастырском богословии уместно лишь напомнить об основных принципах православного отношения к миру, предостеречь от крайности увлечения «психоанализами», напомнить и о необходимости аскезы в деле «творчества», чтобы не стремиться натворить чего-то «доселе не существовавшего» (очень неосторожное выражение о. Киприана; ничего принципиально нового человек сотворить не может, из не сущего творит один Бог)...

Ни в коем случае нельзя «благословлять» прямо или косвенно современный мирской «прогресс» науки, промышленности, культуры, искусства, спорта, социальных преобразований и т.п. безоговорочно. В противном случае священство Церкви неизбежно попадает просто в глупое положение. Многие духовные лица в прошлом, дабы не прослыть ретроградами, охотно «благословляли» развитие наук и «изящных искусств», а те в своем развитии привели к чудовищному абсурду атомной бомбы, экологической катастрофы, явно бесноватому «року», культу безудержного секса. Многие безоговорочно «благословляли» построение социалистической экономики в нашей стране, а оно оказалось во многом даже и не социалистическим, ибо построили нечто столь нелепое и саморазрушительное, что теперь приходится самим же в корне «перестраивать»... Почему нельзя благословлять спорт в целом, как таковой, недаром считавшийся греховным занятием еще в первые века христианства? Потому что в основе увлечения физкультурой – культ физической плоти, создающий в человеке иллюзорное, ложное ощущение «уверенности в себе», в своих силах, при котором обращение к Богу кажется излишним и даже «унизительным». А в серьезном спорте к этому добавляется еще и азарт, жажда первенства, превосходства над другими, то есть развитие гордости, которая «есть крайнее души убожество», по слову отцов. Почему нельзя благословлять «лицедейство» драматического и кино-искусства? Потому, что в основе этого греха – жажда человека- артиста принимать на себя личины других людей, а иногда и животных (!), «перевоплощаться». А это, как известно, любимое занятие демонов. Посему данное искусство роднит человека-артиста по духу с ангелами преисподней, подвергая его особенному их влиянию, превращая его в орудие бесовских «игралищ» с людьми. То же самое относится и ко многим иным видам мирского искусства, например – к живописи. Недаром у отцов диавол часто называется «живописцем» и «фантазером» («Невидимая брань» Никодима Святогорца); многовидная фантазия и образность – его любимый удел!

Но в то же время мы видим, что в современном мире науки, техники, искусства и даже спорта на всех уровнях есть явные и сокровенные рабы Божии, есть люди, хотя по неведению и прельстившиеся, скажем, мирским искусством, но добрые по натуре и искренне желающие нести людям через свое искусство какие-то начала добра, истины, справедливости и т.д. Такими людьми и создаются, по Божию смотрению, как мы отмечали, явления современной культуры, которые могут стать ступенями вверх, к Богу для тех, кто пока еще далек от Него и пока верит больше науке, философии, искусству, чем Церкви, но впоследствии может придти к Истине.

Пастырю Церкви необходимо поэтому в каждом отдельном случае подходить очень осторожно, внимательно и очень индивидуально как к определенным явлениям, идеям, произведениям мира сего, так и к их создателям или носителям.

Как часто у нас, к прискорбию, проявляются крайности в этом вопросе! Кто-то готов злорадствовать по поводу тяжких проблем современного мира и проклинать его весь, целиком за то, что он не обращается моментально к Церкви. Кто-то, напротив, готов его всецело благословлять и одобрять, дабы не лишиться «дружбы» с ним... Положительно, у нас в церковной среде должно быть создано нечто вроде idiotensicher («защита от дураков»), каковую пытаются создать в современной науке.

Учительная деятельность пастыря

Пастырь Церкви должен очень много читать! Прежде всего – это чтение Священного Писания, творений Святых Отцов Церкви, подвижников благочестия, Житий Святых, признанных духовных сочинений. Иными словами – это богословское образование пастыря в самом широком смысле, получаемое не только специальным обучением в духовных школах, но и самостоятельным трудом священника над собой.

Богообщение и Богопознание, совершаемые в молитвенной атмосфере, по тем правилам духовного трезвения, которые указаны Православием, преисполняют сердце священника знанием и опытом жизни в Истине. Так что от избытка сердца начинают глаголать и уста пастыря.

В нашей Церкви исстари проповедь стала неотъемлемой частью Богослужения. Священникам и сейчас вменяется в обязанность говорить проповеди в воскресные и праздничные дни непременно, а в других случаях по их усмотрению. Кроме того, пастырь очень часто имеет необходимость обращаться к народу со словом при совершении таинства покаяния (исповеди). Как правило, пастырь старается заранее подготовиться к произнесению своих слов перед церковным народом.

Чаще всего проповеди представляют собой или разъяснения евангельских текстов, читаемых в праздничные дни, или рассказы об истории и духовном смысле празднуемых событий, о жизни святых, или изъяснение догматов веры и других истин духовной жизни, или беседы на нравственные темы.

Очень большое место в деятельности священника занимает общение с людьми в храме. Многие обращаются к пастырям с различными нуждами, начиная с вопросов о смысле высоких богословских истин и кончая просьбами научить молиться, научить жить как должно, посоветовать как лучше поступить в том или ином затруднительном жизненном случае. Если пастырь пребывает в Духе сам, он сможет многому научить и других.

При всем разнообразии тематики пастырских проповедей, одно должно соблюдаться и соблюдается в нашей Церкви непременно: проповедь должна всегда соответствовать учению Духа Святого, Церковному Писанию и Преданию, быть строго Православной. От священника здесь, как и в богослужении, требуется особое к себе внимание и самоотречение. Его слово должно быть не личным умствованием на данную тему, а правильным раскрытием для себя и верующих того, что содержится в учении Церкви, в самом духе Православия. Православный священник выходит на амвон для проповеди не во имя свое, а во имя посылающего его Господа. К этому призывает пастыря само начало его проповеди, в котором он обязательно должен произнести: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа» и осенить себя крестным знамением. В данном случае православный пастырь особенно наглядно предстает как образ Христа Спасителя, уподобляется Христу, говорившему то, что Он слышал от Отца Небесного, и творившего не Свою волю, но волю пославшего Его Отца (Ин. 5, 30; 8, 28). Это очень важный момент.

В Православии, чем больше человек отвергается себя и сочетавается Богу, тем более он себя обретает. Ибо по существу, только в Боге Творце личность человека получает свою истинную значимость, свободу, красоту, полноту личностного бытия. Так что когда человек подвизается с самоотвержением, он отвергает низшие наклонности своей поврежденной грехом человеческой природы, подавляет не личность свою, а свою греховность. В этой последней первейшее место занимает человеческая гордость, самость, своеволие и своеумие во всех их бесчисленных проявлениях. Опытно это хорошо знают все православные.

Отсюда, задачей пастыря-проповедника прежде всего является сознательное отречение от собственного мудрования, совлечение собственной воли. Проповедь его должна быть как слово Божие. При таком подходе к делу получается неожиданный результат. Подавляя свою самость, священник таким образом как бы высвобождает свою сокровенную богозданную личность, и в этой конкретной личности определенный духовный предмет, определенная истина преломляется не так, как в других личностях, но удивительно живо, индивидуально. Так что проповеди разных священников на одну и ту же тему (и даже проповеди одного пастыря на одну тему в разное время) могут быть до крайности не похожи, резко отличаться и характером и содержанием, тем «углом» духовного зрения, под которым каждый данный проповедник рассматривает духовный предмет проповеди. Но при этом все такие проповеди не будут противоречить одна другой. Они будут восполнять друг друга и всегда окажутся в точном соответствии с Православным вероучением, как учением Святого Духа. Один и тот же духовный предмет в разных проповедях будет обращаться к верующим как бы разными своими гранями и сторонами, сверкать различными цветами Божественного Света, являя глубину Божией Премудрости и Красоты.

Конечно по человеческой немощи у некоторых пастырей практически бывают в проповедях уклонения в сторону двух возможных здесь противоположных крайностей. Одна крайность заключается в тайном желании человека-священника «показать себя» в проповеди. Тщательно готовясь к своему слову, много читая, подбирая нужные тексты из Священного Писания и духовных книг, священник может не замечать, что трудится не ради Бога и Истины Его, не ради того, чтобы явить людям Премудрость Божественного, а ради того, чтобы блеснуть перед людьми своей мудростью, дарованиями и знаниями. В таком случае при всем внешнем благолепии, красноречивости и глубокомыслии, проповедь наверняка окажется безблагодатной и духовно крайне слабой. Такая проповедь при таких многих умных словах не откроет того существенного и важного, что содержится в самом ее предмете. Это будет мудрование о Божественном, но не явление Божественного в живом слове проповедника.

Особенность людей увлекаться даже в духовных вещах плотскими мудрованиями, то есть образом мышления, свойственным поврежденной человеческой природе, привлекла особое внимание апостола Павла. В Первом Послании к Коринфянам он говорит об этом так: «И слово мое и проповедь моя не в препретельных человеческия премудрости словесах, но в явлении духа и силы, да вера ваша не в мудрости человечестей, но в силе Божией будет. Премудрость же глаголем в совершенных; премудрость же не века сего, ни князей века сего престающих. Но глаголем премудрость Божию в тайне сокровенную, юже предустави Бог прежде век в славу нашу, юже никтоже от князей века сего разуме» (I Кор. 2, 4–8).

Таким образом, согласно апостолу, есть мудрость человеческая, мудрость мира сего со всеми ее приемами изученных и убедительных слов, которая вообще безблагодатна, не может постичь духовного, является по существу безумием и не может быть поэтому применима в деле христианской проповеди. С другой стороны, есть премудрость тайная сокровенная, которая однако, доступна лишь совершенным, ибо это – Премудрость Божия. Наконец, в-третьих, для людей новоначальных или не достигших еще должного уровня духовной зрелости есть благодатная и духоносная проповедь, основанная не на убедительных и изученных словах «мудрости» мира сего, а на явлении людям Духа и силы. Не приходится сомневаться в том, что апостол имеет здесь ввиду силу Духа Святого, являемую через посредство личности и слов проповедника.

Как достичь того, чтобы слово пастыря-проповедника стало явлением Духа и силы Божией? Это основной вопрос православной гомилетики.

Ни в коем случае нельзя пытаться искусственно создать видимость духовности и силы. Между тем такое иногда случается. Пастырь, не чувствуя в себе благодатного Божия вдохновения, иной раз стремится как бы заменить Его искусственным возбуждением, некой экзальтацией. Подчас, это может происходить непроизвольно, в порыве увлечения, из вполне «доброго намерения» придать своей проповеди одушевленность и горячность. Чаще всего этим страдают молодые священники. Реакция на подобные проповеди бывает очень знаменательной. Один верующий старик, слушая много раз такого «горячего» проповедника, недоумевал: «Никак не пойму, от Бога он говорит или от бесов?»

В самом деле, попытка подменить явление Духа Святого собственной душевной возбужденностью неизбежно вызывает участливую поддержку ангелов тьмы, которые, видя, что проповедник соступил с верного пути, не только не мешают ему, но и помогают вновь и вновь создавать подделку под духовность. Из-за этого человек все более делается неспособным к восприятию и передаче подлинной благодати Святого Духа. Отсюда один шаг до душевной поврежденности, «прелести».

Избегать подобной опасности следует всяческим трезвением, глубоким вниманием себе и Богу. Совершенным неверием себе и ненадеянием на себя со смиренной надеждой на одного лишь Господа. Такое настроение пастырь должен возбудить в себе всячески еще в период подготовки к проповеди. Духовно созерцая предмет своего слова, знакомясь с тем, что по этому предмету уже было сказанно другими, священник должен постоянно иметь в виду, что его дело – понять прежде всего самому, в меру своих возможностей, глубину духовного смысла данного предмета, а затем, не уставая, смиренно призывать помощь Божию, подобрать такие слова и выражения, которые бы непогрешительно отобразили сущность понятого.

Но даже и тогда, когда все это хорошо соблюдено и священник ясно представляет, что он завтра должен сказать народу, он не может быть уверен, что Господь Бог Дух Святый благоволит завтра освятить его слова Своим особым действием, ибо, как сказано: «Дух дышит, где хочет».

Тут нужно терпение и глубокое смирение. Сделав самым добросовестным образом то, что от него, человека, зависит в деле проповеди, священник должен всецело передать себя в руки Всеблагого Промысла Божия и не ожидать, что обязательно получит ощутительную поддержку Божией благодати. Ибо часто бывает и так, что хорошо подготовленный проповедник, во время произнесения своей проповеди, не чувствует присутствия в себе благодатной силы Духа Святого, однако его проповедь, вопреки субъективным ощущениям, оказывает правильное благодатное действие на слушающих, именно такое, какое благоугодно Богу. Опытный проповедник знает, что ему не дается личного переживания Божией благодати или по причине каких-либо грехов, которые он не заметил в себе и не очистил должным покаянием, или потому, что Господь нарочито не дает ему восчувствовать присутствие благодати, испытывая священника, или оберегая его от соблазнов гордости и самомнения. В таком случае постфактум это убеждает пастыря, что субъективное ощущение Божией благодати не связанно с ее объективным присутствием в слове проповедника. Это преисполняет душу священника еще большим смирением перед величием и Премудростью Божией. Он не сомневается уже в том, что независимо от того, чувствует ли он сам Божию благодать или нет, она может присутствовать в его словах и быть должным образом воспринимаема верующими.

Следовательно, дело проповеди – это не только человеческий и только Божественный, но богочеловеческий процесс. Здесь таинственно сочетаются различным образом смиренные усилия свободной воли человека и свободные действия Бога.

Особенно ярко проявляется это великое взаимодействие в тех случаях, когда по смотрению Божию пастырю дается во время проповеди явственно восчувствовать приход Божией благодати, когда священник видит, что его человеческие слова «на глазах» становятся явлением Духа Божия и Силы Божией. Как бы вселяясь в сознание проповедника, благодать Святого Духа производит в нем удивительные действия! Врачуя немощное и восполняя оскудевающее, благодатная сила Божия на ходу исправляет проповедь так, что как бы сами собой рождаются такие мысли и выражения и слова, каких не было раньше у священника. Он начинает говорить в полном смысле не от себя, высказывает не только то, что приготовил, но и такое, что и не думал высказать, и, напротив, опуская, как ненужное то, над чем немало потрудился... Речь проповедника льется удивительно свободно, точно, бывает исполнена силы, света, тепла, мудрости.

Опытный пастырь старается каждый раз приготовить себя к тому, что во время грядущей проповеди такое Божие посещение может быть и потому не связывает себя жестким текстом проповеди, не заучивает ее наизусть, а, как бы оставляя место корректирующему действию Божией благодати, старается составить лишь более или менее подробный план проповеди или конспективный набросок основных положений. Здесь важна не столько форма, сколько существо дела. Священник должен приготовить свое слово так, чтобы он ясно представлял себе смысл, содержание и цель проповеди, помнил основные мысли, которые он хотел бы довести до сознания своих прихожан.

В этом случае священник естественно избегает и второй крайности, возможной в деле проповеди.

Дело в том, что слово священника может быть вообще лишено Божией благодати также и в том случае, если он относится к проповеди с явным небрежением. Последнее проистекает или из чрезмерной самонадеянности, лености, или из сознательного нерадения о проповеди, как о чем-то неважном, тягостно необходимом, но не стоящим старания и усилий.

Поэтому только добросовестная, смиренная, трезвенная подготовка к проповеди, сопровождаемая общим правильным течением жизни пастыря, может привлечь участие Божественной благодати в слове священника.

Могут быть и бывают, конечно, и проповеди экспромтом, которые произносятся без всякой подготовки. Но такие проповеди могут стать явлением «духа и силы» лишь в том случае, если они вызваны чрезвычайными, независящими от пастыря обстоятельствами (практическая невозможность приготовить проповедь, которую все же непременно надо произнести, непредвиденная необходимость сказать слово в силу каких-то внезапно возникших причин). Важно лишь, чтобы проповедь без подготовки не была следствием легкомыслия, небрежения или лености самого проповедника.

У некоторых красноречивых пастырей может быть по причине самонадеянности особое искушение говорить проповеди почти всегда без всякой подготовки. В Православии такие любители экспромтов не пользуются уважением. Наше духовенство и народ привыкли смотреть на проповедь, как на святое дело благовестия истины Божией, и знают, что амвон – не эстрада для упражнений в остроумии, красноречии и демонстрации личных дарований.

Священник, живущий по настоящему духовной жизнью, почти постоянно носит в себе как бы преисполняющий его груз духовного ведения, некое внутреннее слово, сказать которое людям он очень хотел бы. Поэтому он с должным рассуждением готов использовать любые обстоятельства, позволяющие ему поделиться с людьми богатством своего сердца и сознания. Однако, православный пастырь знает, что церковная проповедь есть нечто неизмеримо более серьезное и ответственное, чем частная беседа, возникающая как правило непринужденно. И хотя даже в такой беседе священник – все равно проповедник и следит за своими словами, в душе призывая помощь Божию, и не преуменьшает значение частных бесед с людьми, проповедь в храме для него нечто совершенно особое, такое, пред чем трепещут даже самые опытные проповедники.

Объясняется это тем, что проповедь с амвона – это слово к Церкви. Здесь как бы устами священника Господь поучает Церковь Свою.

При таком восприятии проповеди становится понятным и то благоговение, с которым относятся к ней в Православии. Всякая надуманность, вычурность, нарочитая игра умом и понятиями, театральность и т.п. чужды духу Православия. Однако, это не означает, что православная проповедь стремится к безжизненности, сухости или имеет какие-то жесткие шаблоны.

Духовный пастырь чувствует себя на амвоне совершенно свободно, хотя при этом он предельно сосредоточен и внимателен. В зависимости от конкретных обстоятельств, настроения и состояния себя самого и своих прихожан, духовной атмосферы данного праздника или события, от смысла и содержания проповеди, а наипаче – от побуждающего действия Божией благодати, проповедь может приобретать разные формы, носить разный характер. Слово с амвона бывает спокойным повествованием, рассказом, вдохновенным призывом, беседой пастыря с приходом, торжественным славословием Богу или празднику, строгим обличением зла или похвалой добру и правде. При этом в одной и той же проповеди могут быть несколько видов обращения пастыря к народу. Например, начинаясь спокойным рассказом, проповедь может перейти в задушевную беседу о сокровенном смысле рассказанного, затем – в возвышенное славословие Божией премудрости и любви, затем – в гневное обличение зла, затем – в похвалу добродетели, и, наконец, – в могучий призыв к обновлению жизни, к примирению с Богом.

Можно заранее подготовить содержание проповеди, но планировать заранее ее настроение и его переходы опасно. Лучше предоставить Божией благодати определять настроение в самом ходе произнесения проповеди.

Вся совокупность мер, направленных к тому, чтобы «дать место» благодати Святого Духа в проповеди священника, составляет первую заботу проповедника. Вторая задача, в случае если проповедь получилась удачной, духоносной, состоит в том, чтобы, во-первых, не приписать себе и своим достоинствам этот успех, а во-вторых, в том, чтобы никогда не стремиться повторить то, что было. Бог свободен. Он может и в следующий раз подать благодать Свою, но действие ее будет уже иным, не таким, как в прошлый раз. Всякая искусственность, попытка воспроизвести прошлый опыт губительно скажется на проповеди.

Основным средством к избежанию всевозможных уклонений в деле проповеди служит ясное понимание цели проповеди. При всем многообразии содержания, характера и манеры произнесения цель православных проповедей всегда одна – возвести верующих на некую новую ступень Богопознания и Богообщения, передать людям новые существенные знания и опыт науки о восхождении к Богу.

В связи с этим, какими бы книгами ни пользовался священник при подготовке к проповеди, на каких бы авторитетах ни основывал свое слово народу, оно всегда будет в значительной мере передачей людям его личного опыта Богопознания и Богообщения. Этот внутренний опыт обуславливает и самый подход священника к теме его проповеди, и ту духовную точку зрения, с которой он рассматривает вещи, то есть характер его личного восприятия предметов и явлений. Все это определяет и направление богословских интересов и вкусов священника, и самый подбор тех авторитетных высказываний по данному вопросу, которыми пастырь намерен воспользоваться. Механический набор цитат из священных текстов и духовных сочинений не приносит успеха проповеди, только загромождает ее. Добросовестный пастырь может говорить лишь о том, что так или иначе духовно пережито и понято им самим.

Разумеется, не все личные взгляды священника в данный период его жизни могут быть правильными. Поэтому православный пастырь вдумчиво сверяет мысли, которые он собирается высказать, с православным вероучением, оставляя для проповеди только то, что без сомнения соответствует Православию, духовной логике святоотеческого писания и предания. Все, выходящее из этих рамок, предположительное, спорное, сомнительное, каким бы оригинальным оно ни казалось, должно быть решительно отстранено. Этим пастырь надежно убережет себя от собственных плотских мудрований в области духовных вопросов, ибо это только отдаляет от истины, но никогда не приближает к ней. Это не означает, что в Православии отсутствует развитие, рост богословской мысли духовенства. Любая правильная новая мысль всегда будет соответствовать духу и логике традиционного Православия, так как неизменен и един самый источник всех старых и новых мыслей – Господь Дух Святый, живущий в Церкви и учащий ее.

Итак, усваивая в своем личном духовном опыте определенные вероучительные и нравственные истины Православия, пастырь-проповедник передает результаты этого усвоения своим прихожанам. По большей части это происходит неосознанно, так что сам священник может и не замечать, что его проповеднические труды являются по существу передачей верующим его личного опыта духовной жизни.

Впрочем часто пастырь вполне сознательно черпает из личного опыта духовные уроки для своей паствы.

Путь ко Господу в Православии – это нечто в корне отличное от того, что в некоторых религиях и философских учениях иногда называется самоусовершенствованием. Последнее представляет собой процесс сознательного очищения человека от дурных наклонностей и привычек, дабы ничто не мешало человеку видеть себя в своих собственных глазах «совершенным», или по крайней мере «достойным», «не хуже других»... Это путь гордости, самости, убивающих человека более, чем самый тяжкий греховный поступок. Ибо гордость и самость роднит человека по духу с диаволом, в то время как падение в явный грех может вызвать искреннее покаяние и смирение, примиряющее человека с Богом. Это конечно не означает, что православный может легкомысленно попускать себе падать в любые прегрешения. Дело в том, что в Православии люди стремятся воздерживаться от всего греховного не потому, что боятся себя унизить грехом (они знают, что и без особых проступков достойны всякого осуждения и унижения перед лицом правды Божией), а потому, что страшатся оскорбить своим грехом Бога, Которого искренне любят и близостью с Которым бесконечно дорожат.

Сближение с Богом и пребывание в единении с Ним в духе любви к Нему и ко всему Его творению составляет единственный смысл жизни православного человека. Такое сближение и единение достигаются на путях постоянной борьбы с самим собой, искушениями мира и диавола. (это конкретное содержание жизни православного верующего). Борьба ведется по определенным правилам подвижничества, выработанными веками православной аскетической традицией. В истинности этих правил убеждает каждого борющегося его собственный опыт. В то же время личный опыт каждого человека в чем-то обязательно углубляет и восполняет опыт других. Происходит непрерывное, хотя и малозаметное со стороны, развитие аскетической традиции Православия.

Борьба есть борьба. Здесь возможны не только победы, но и поражения, то есть грехопадения. Однако православный верующий твердо знает, что Господь на кресте Своей Кровью уже смыл все грехи всего человечества и поэтому может бесконечно прощать человеку любые прегрешения и очищать от них человека вновь и вновь в таинстве покаяния при одном условии: если Он видит в сердце человека искреннюю ненависть ко греху и к себе за свой грех и нелицемерное стремление к Богу как единственной для человека ценности бытия.

Священник – воин вдвойне, ибо он борется и за себя и за вверенных ему людей. Для него проповедь – одно из действенных орудий борьбы. Он должен научить людей тому, что знает сам о смысле христианской жизни и о приемах и правилах невидимой войны за Царство Небесное. Здесь православный пастырь пользуется не только положительными, но и отрицательными моментами своего личного опыта. Преодолевая определенные испытания и соблазны, он учит людей, как это следует делать. А впадая сам в грехи, не теряется, а результаты своих падений также использует во благо, указывая людям на те опасности, которые могут их подстерегать, на те пути, которых следует избегать как ложных, на те заблуждения, которые могут приводить к грехопадениям.

Если иметь ввиду нравственную сторону духовной жизни, то особое значение всесторонний личный опыт священника приобретает в деле исповеди.

В наше время православный пастырь имеет необходимость чаще, чем обычно в прежние времена, обращаться к верующим со словом при совершении таинства покаяния. По древней традиции каждый православный не приступит к причастию Святых Тайн, не очистив себя покаянием в таинстве исповеди. Это очень прочно вошло в быт русского Православия, так что отделить исповедь от причастия теперь уже невозможно: верующий народ никогда с этим не согласится, хотя буква канонических правил казалось бы не делает исповедь непременным условием каждого причащения. Русские православные люди относятся к таинству причастия с таким глубоким и искренним благоговением, какого оно и заслуживает. Поэтому они почитают для себя обязательным молиться в храме накануне причастия вечером, а на другой день выстоять всю Литургию. Это минимум для особо занятых людей. Прочие, кто имеет возможность, всю неделю перед причастием посещают храм и Богослужение ежедневно, или – в крайнем случае – три последних дня. Ясно, что при современных нагрузках и ритмах жизни человек не так уж часто может освободить себе один вечер и половину дня для того, чтобы отвлечься от всех дел и со спокойной душой причаститься. Поэтому он причащается с большими промежутками и испытывает самую настоятельную потребность перед причастием очиститься от грехов, неизбежно накапливающихся с момента предыдущей исповеди. Обычно для исповеди и причастия стараются приходить в воскресные дни как свободные от работы, а также в большие церковные праздники, и непременно во время постов. Так что в будние дни в городских приходах бывает обычно теперь от пяти до пятнадцати человек нуждающихся в исповеди, а в воскресные и праздничные дни – от пятидесяти до ста и более. Великим постом в первые и последние субботы и воскресения в городских храмах бывает от трехсот до пятисот и более человек исповедающихся и причащающихся.

Следует отметить, что значительная часть, а то и подавляющее большинство людей в современной России, приходящих к исповеди и причастию в воскресные и постовые дни, это не постоянные прихожане данного храма, а люди, которые посещают церковь всего несколько раз или даже один раз в году и только для этой цели. Как правило, эти люди очень малосведующие в вопросах вероучения и духовного подвига, сущие младенцы в вере. Они очень плохо представляют себе, что такое грех, в чем собственно нужно каяться, каков смысл их жизни, чего ждет от них Господь Бог и т.д. В таких случаях священник может обратиться к тем, кто желает исповедаться с поучением, в котором в кратких словах раскрывает людям сущность веры, смысл жизни по вере, как бы подставляет к их душам зеркало заповедей Божиих, в котором особенно отчетливо становится видна глубочайшая неправота жизни людей перед Богом, перечисляет все самые основные человеческие грехи, обязательно спрашивает людей, признают ли они себя повинными в названных прегрешениях. Убедительное и сильное слово пастыря непременно приводит к раскаянию (в той или иной степени) всех. Такое слово требует от пастыря особой духовно-нравственной подготовки, сосредоточенности и внимания. Тогда оно достигнет желаемой цели, и от его взора не ускользнет духовное состояние ни одного из подходящих к исповеди людей. Когда священник видит, что человек подходит без должного чувства покаяния, он задерживает его и беседует с ним продолжительно. Иногда некоторых приходится лишать права причастия, предлагая для их же пользы придти в следующий раз, хорошенько обдумав свою жизнь в свете того, что было сказано в слове перед исповедью и на исповеди.

У каждого благоговейного и добросовестного пастыря слово перед исповедью с помощью Божией всегда получается хорошо и приносит нужные плоды. Здесь перед мысленными взорами всех разворачивается общая картина духовной жизни человека, так что каждый отчетливо видит и пороки своего духовного состояния, и правильный путь освобождения и изменения жизни по правде и истине. Общее покаянное настроение верующих возбуждает в каждом из них решимость к исправлению, создает неповторимую духовную атмосферу, влияющую самым очистительным образом на души людей.

Исповедь – особое поле брани, где пастырю открыт неограниченный простор для применения своих способностей, знаний и опыта. Лишь бы только священник не забывал, что и здесь с ним Сам Господь, более всех желающий человеческого покаяния, исправления, движения по пути восхождения к Богу.

В Православии не философствуют о Божественном, здесь Божественным живут. Это и определяет цели и характер православной пастырской проповеди и исповеди.

Это основные «уставные» формы пастырского учительства. Но, как уже отмечалось, могут быть и бывают самые разные формы общения священника с людьми. Сюда относятся и различные разговоры и беседы пастыря с прихожанами в храме до или после Богослужения, встречи и беседы с людьми, приходящими к священнику домой с разными духовными, идейными и житейскими вопросами, беседы его с людьми при посещении частных домов с требами или по знакомству, случайные встречи в обществе, во время поездок, специальные встречи с самой разной общественностью, особенно учащающиеся в наши дни.

Многим пастырям уже дается возможность публичных выступлений с докладами и лекциями, на страницах печати, теперь уже не только церковной, но и светской. Есть случаи бесед священников со школьниками, в детских домах, в больницах. Пришло время, когда священники преподают Закон Божий взрослым и детям.

Такая широкая сфера пастырского учительства требует от священника качеств, каких ему до сих пор не прививали: умения свободно и непринужденно держать себя в самой разной (любой) человеческой среде, умения свободно и правильно излагать свои мысли, культуры ведения диалога и даже спора, определенных познаний в области научных и культурных проблем мира сего, любви к детям, к преподавательской деятельности. Невозможно, да и не нужно заготавливать «рецепты» на все случаи такого пастырского учительства. Важно, чтобы священник всегда помнил, что в любой из форм общения с людьми он – служитель и воин Христов, что конечной целью его усилий во всех случаях является – привести человека ко спасению во Христе, или, по крайней мере, не вредить!... Священник не должен смущаться того, что он не специалист по научной или культурологической части и даже по части академического («школьного») богословия. Люди мира сего ждут от священника вовсе не того («специалистов» и разных лекторов по науке, культуре, философии они слушали достаточно!), им нужно духовное слово, обращенное к глубинам их сердца. Тогда необходимо вспомнить приводимые уже слова апостола Павла о том, что вера должна утверждаться не на мудрости человеческой, а на силе Божией, и проповедь должна быть явлением духа и силы. Таковым учительство пастыря будет в меру его духовного подвига, в меру действительной высоты его жизни в Бозе. Ибо основой и опорой пастырского учительства, как и всего служения священника, всегда является его собственная духовная жизнь, его личные отношения с Богом.

Экклезиологическое сознание пастыря

Истинное священство, естественно, возможно только в истинной Церкви, которая, по Апостолу, есть таинственное Тело Христово, Глава коему – Сам Христос, мы же все суть члены этого Тела. Поэтому для любого пастыря, как впрочем и для любого верующего, вопрос об истинности той Церкви, в которой он пребывает или должен пребывать, далеко не только теоретический (научно-богословский), но в высшей степени жизненно-практический! От него зависит не более и не менее как самое важное – спасение человека! Приходится повторить и подчеркнуть, что верующие спасаются не признанием круга определенных истин об устройстве бытия, не добродетелями и даже не исполнением заповедей Божиих, а тем, что некоей частицей, клеточкой входят в живой благодатный организм Тела Христова, глава которому Он Сам, и который животворится, просвещается и движется Духом Святым. Здесь, причащаясь Телу и Крови Христовой и иным таинствам, люди становятся едины со Христом и друг с другом, и, поскольку Христос воскрес в Своем человеческом теле, то и все, входящие в Его мистическое Тело – Церковь, воскресают с Ним в жизнь вечную «будущего века». Вне Церкви, как Тела Христова, невозможно и воскресение... Вне Церкви нет спасения. Отсюда, если человек входит в действительное Тело Господа Иисуса, ему идут в пользу и правая вера, и добрые дела, и иные подвиги. Если же не входит, то сами по себе никакие подвиги и вероучительные истины, принимаемые им, никакой пользы ему принести не могут.

Неудивительно, что с древнейших времен для христиан одним из важнейших всегда был вопрос, что есть Церковь и что не есть она? Вполне понятна отсюда и та острота борьбы с ересями и расколами, которая была характерна для Церкви во все времена, когда возникали еретические или раскольнические «шатания».

Мы живем в эпоху очередных и едва ли не последних и сильнейших таких «шатаний», возымевших поистине глобальный характер.

Теперь уже нет единства и в бывших некогда безусловно православными Поместных Церквах. Здесь расколы и разделения происходят по причине так называемого «экуменического движения» и «сергианства». В такой обстановке сильных и всеобщих шатаний особое значение приобретает экклезиологическое сознание пастырей Русской Православной Церкви заграницей. Ибо кто, как не пастырь, прежде всего обязан указать верующим, где Истина, а где ложь, где Православие, а где ересь, где Церковь, а где только видимость ее!... Если 300 лет тому назад, в конце XVII века, когда русские люди, их вера, вся церковная жизнь были куда как покрепче, чем теперь (!), идейное движение нескольких священников, несогласных с обрядовыми и книжными исправлениями Патриарха Никона, привело к церковному расколу, не преодоленному и по сей день, то что сказать о нынешних временах, когда «шатания» начались и среди епископов – столпов Церкви!

Это страшно. Ныне православные, в том числе – пастыри, вынуждены быть очень бдительны, дабы не быть сбитыми на еретический путь... Не есть ли сие та «година искушений, грядущих на всю вселенную, дабы испытать живущих на земле» (Откр. 3, 10–11), о которой нас давно предупреждал Апокалипсис? Если так, то подобно эпохам таких великих шатаний, как, например, иконоборчество, в наше время промыслительно на совесть и сознание каждого члена Церкви Богом налагается ответственность решать, в Церкви он, или вне ее, то есть, где подлинно Церковь Христова, а где еретическое сообщество под маской Церкви. Так нужно. Так испытывается главное в православном христианине – чувствует ли он Бога, Христа, Духа Святого или не чувствует...

Тогда каждому православному и прежде всего – истинному пастырю Церкви нужно включить в свою внутреннюю работу все: духовное зрение, здравое рассуждение, данные нужных церковных книг, историю Церкви.

Книг и исторических данных достаточно. Укажем лишь некоторые. Православное учение о Церкви основано на Символе веры: «Верую во едину, святую, соборную и апостольскую Церковь».

Отсюда уже ясно, что Церковь Христова может быть и должна быть едина и одна. Не может быть нескольких Христовых Церквей. Особенно отчетливо о единстве и единственности Церкви писали наши соотечественники А. С. Хомяков в книге «Церковь одна», доцент В. Троицкий в «Очерках из истории догмата о Церкви» и он же, но уже как архиепископ Иларион в книге «Христианства нет без Церкви». Еще ближе к нашим временам сербский богослов доктор-архимандрит Иустин (Попович) написал замечательную книгу «Православие и экуменизм». Одна из его основных мыслей состоит в следующем. У Христа не может быть нескольких «тел». Поэтому разделение Церкви (как Тела Христова), о котором толкуют экуменисты, – явление онтологически невозможное. И его никогда не было»(!). Но были и могут быть только «отпадения от Церкви».

Основополагающим пособием для решения вопроса, где Церковь, служит «Книга правил» (желательно иметь издание с толкованиями авторитетных канонистов). Каноны Церкви (правила), как мы уже говорили, – не что иное как законы жизнедеятельности благодатного организма Тела Христова. Читатель правил обнаружит в них, в частности, что с еретиками и их сообществами ни в коем случае нельзя общаться в делах веры. Только помолившийся с еретиками православный епископ, или священник или диакон подлежит лишению сана. Найдет читатель и 15-е правило Двукратного Константинопольского собора (IX век), согласно которому пастыри безусловно должны выходить из послушания своему архипастырю, если он открыто (публично) проповедует ересь, осужденную соборами или отцами. Там же еретичествующие епископы названы «лжеепископами», т.е. лишившимися сана. И поэтому уходить от них можно (и нужно!) даже прежде всякого соборного о них решения и определения церковного (т.е. до того, как их формально извергнут из сана).

Прежде, чем сказать о том, как эти правила могут быть применены в некоторых случаях современности, скажем о том, что стоит за всеми этими и иными подобными строгостями древних канонов Церкви по отношению к ересям и еретикам. Стоит за этим любовь! Любовь ко Христу и Его Церкви. И связанная с такой любовью – верность! Подобная верности невесты своему жениху. А в терминах Священного Писания отношения Христа и Его Церкви описываются как отношения Жениха (Агнца) и Его «жены-Невесты» (Церкви). Поэтому подлинная Церковь Христова как Его Невеста должна быть (и будет!) всегда непорочна, то есть не может прелюбодействовать с теми, кто вне Христа или отпал от Него. А совместные молитвы с еретиками – это и есть духовное прелюбодеяние, т.к. единение в молитве – это соединение по духу, подобное соединению по плоти мужчины и женщины. Следовательно, «година искушений» всей вселенной для «испытания живущих на земле», – это в значительной мере проверка любви и верности православных Небесному Жениху своей души – Христу.

Но ныне экуменисты твердят о другой любви – о любви к людям-еретикам, упрекая Церковь и ее древние правила в недостатке такой человеческой «любви». Этот «недостаток» они, экуменисты, теперь будто бы и восполняют «диалогом любви» и братским «христианским» молитвенным служением с теми, с кем правила запрещают молиться.

Как же обстоит дело в Церкви с такой любовью? Один из великих отцов Церкви, преподобный Максим Исповедник, по этому поводу говорит: «Я не желаю зла еретикам и не радуюсь о их погибели. Боже упаси! Я еще не сошел с ума, чтобы предпочитать человеконенавистничество человеколюбию... Но я не называю человеколюбием, но человекоубийством, когда кто станет утверждать еретиков в их пагубных заблуждениях на неминуемую погибель этих людей». Поэтому «в делах веры нужно быть резким и непримиримым», – пишет учитель Церкви.

Что же более может «утверждать еретиков в их пагубных заблуждениях на их неминуемую погибель», как не признание со стороны «православных» экуменистов, что еретики и их еретические «церкви» – это тоже христианство, тоже, имеющее Божию истину и благодать, что все они нам, «православным», – «братья»? Так оказывается, что «любовь» экуменистов к «христианству» разных конфессий оборачивается человекоубийством для представителей этих последних, т.е. вовсе любовью не является.

Здесь кознь «князя тьмы», соединенная с политикой очень сильных «мира сего», имеющей целью смешать воедино не только все «христианство», но и все прочие религии и культы, дабы создать новую синтетическую всемирную «общечеловеческую» религию и «церковь» для удобства грядущего Антихриста и превращения им этой «новой религии» в обыкновенное поклонение диаволу – Люциферу. Вот и все.

Как с этой точки зрения рассматривать экуменизм некоторых Поместных Церквей, вступивших в экуменическое движение? Да только так, как Дух Святой и учит, – как отступление, как отпадение от Христа, духовное прелюбодеяние. С такими отступниками у подлинной Церкви Христовой не может быть никакого молитвенного, и тем паче, евхаристического общения.

Современный пастырь должен очень хорошо и отчетливо себе это представлять. Но он должен также трезвенно учитывать и немощь своих прихожан, из коих многие – не духовные, а душевные люди (по терминологии апостола Павла) и рассуждают душевно. Примером «душевного» рассуждения о современных церковных делах может являться очень распространенное суждение: «Посмотрите, как много хороших, добрых, искренних людей (и священников) в этой Церкви! Как же можно всю эту Церковь считать “еретическим сообществом”, не общаться с ней, не признавать церковью, не считать действительными ее таинства!» и т.д. Хороших по личным качествам людей можно немало найти и у католиков, и у протестантов, и у сектантов, и даже у атеистов (коммунистов). Но ведь не в личных качествах человека дело! Дело в том, кому или чему он принадлежит своим сознанием и сердцем. Кому он себя добровольно подчиняет? «Отец лжи» – диавол, изощрившийся в соблазне людей, для многих вовсе не требует превращения в нравственно отвратительных типов; ему достаточно того, что они пребывают вне подлинной Церкви, вне Христа, – и только! Между прочим, иной раз именно по этой причине диавол и оставляет их быть хорошими и нравственными, не подвергая сильным соблазнам пороков и преступлений...

Пастырь должен хорошо знать, что любое церковное сообщество – это всегда единый организм, связанный не только внешней структурой управления, но и мистически – через уставное литургическое поминовение имени Предстоятеля (Первоиерарха). Если священник поминает, к примеру, нынешнего патриарха Московского, как своего «великого Господина и отца», то будь этот священник трижды против экуменической ереси, будь он трижды добрым, хорошим и т.п., – он неизбежно является соучастником еретичества своего патриарха, как его «раб» (слуга) и «сын».

Следует сказать несколько слов и о «сергианстве». Когда с 1927 года в Православной Церкви в России началось великое «шатание» в связи с расколом, учиненным митрополитом Сергием (Страгородским), большинство епископов, священников и мирян, как в самой России, так и за рубежом, совершенно правильно оценили и «декларацию» м. Сергия, и его узурпацию власти, и антиканонический образ создания его «синода», как явное и ужасающее отступничество от веры, попрание канонической основы Церкви. Русская Православная Церковь заграницей вынуждена была прекратить общение с м. Сергием и его единомышленниками. Однако, и митрополит Антоний (Храповицкий) и иные иерархи, в том числе и находившиеся в России, какое-то время пытались обращаться к м. Сергию с увещаниями, обличениями, доказательствами его неправоты. Эти увещания носили иногда очень «мягкий», братский характер (как письмо митрополита Антония), иногда – сдержанный, объективный (как письмо Соловецких узников), а иногда резко обличительный. Но целью всех обращений к отступившему или отступившемуся было одно – побудить м. Сергия осознать свои ошибки, исправить их, вернуться на правый и канонический путь и тем сохранить единство Церкви. Как известно, м. Сергий на это не пошел, да и не мог пойти, т.к. в своей декларации 1927 года он заключил нечто такое, чего в Церкви никогда не было и быть не может, а именно – добровольное духовное братание с откровенным и наглым богоборчеством, с духом Антихриста. Многие расценивали это как ересь, т.е. как искажение вероучения. И правда, Священное Писание однозначно и определенно говорит: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными; ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным... (II Кор. 6, 14–16). И в ином месте – «...дружба с миром есть вражда против Бога... Кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иак. 4, 4). Прямо вопреки этому учению и верованию Церкви «декларация» м. Сергия утверждена, что кто хочет быть другом Богу, должен быть другом миру, и что дружба с миром – есть дружба с Богом, ибо, по словам «декларации», православные, Церковь считают, что «успехи» Велиара, тьмы, беззаконников и неверных – «наши успехи», а «неудачи» всех этих сил тьмы – «наши неудачи», и любой удар, направленный в бандитское государство этих темных сил (в «Союз») – это «удар в нас» (- в Церковь!).

Многие русские люди оценили это даже не как ересь, а как нечто худшее. Так, епископ Ижевский Виктор (Островидов) в октябре 1927 года писал, что декларация м. Сергия «есть возмущающее душу верующих глумление над Святой Православной Церковью и над нашим исповедничеством за истину Божию. А через предательство Церкви Христовой на поругание “внешним” оно есть прискорбное отречение от Самого Господа Спасителя. Сей же грех, как свидетельствует Слово Божие, не меньший всякой ереси и раскола, а несравненно больший, ибо повергает человека непосредственно в бездну погибели...»

В затруднительных случаях пастырь обязан обсуждать, молиться и изучать вопросы церковной жизни, но не может брать на себя дерзновения делать категорические заявления по ряду церковных вопросов, как бы восхищая право архиерейского соборного суждения об этих вещах. Можно представить факты и собственные выводы и предложить их соборному рассуждению Русской Православной Церкви заграницей, славимой всегда всеми верными, даже в России, за твердое стояние в вероучительной и канонической истине и правде!

Дай Бог, чтобы до Второго Славного Пришествия Христова продолжалось такое стояние! «Держи, что имеешь», – говорит Господь ангелу Филадельфийской Церкви в Откровении. Ничего большего и лучшего невозможно пожелать и любому истинному пастырю Церкви! Держать до конца, несмотря на все соблазны и «шатания», правую веру, правую Церковь, – значит победить все козни диавола, Антихриста и всех темных сил мира сего.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Как видим, во всех областях пастырского служения и жизни образуется как бы некий крест, пересечение двух направлений – стремление возводить себя и своих пасомых к Богу и необходимость пресекать это движение снисхождением к немощам человеческим, довольствуясь малым, оставляя надежды на быстрый результат... Каждый день и в каждом виде деятельности священник так или иначе сораспинается Христу. Православный пастырь прежде всего к себе относит слова Спасителя: «Аще кто хощет по Мне идти, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет» (Мф. 16, 24). В самом деле, становиться сообразным Христу в Его Священстве, и при этом не брать креста, не отвергаться себе – немыслимо. В конце концов, в нашем обществе эта крестная сущность священнослужения была осознана настолько, что Указом Императора Николая II от 14 мая 1896 г. всем священникам Русской Православной Церкви было вменено в обязанность носить поверх духовных одежд и Богослужебных риз серебряный крест с изображением Распятого Господа Иисуса Христа. А через 21 год для русского духовенства наступила Голгофа в прямом смысле слова, когда вместе с миллионами верующих архипастыри и пастыри, и иные клирики пошли на физические муки и смерть.

Каковы мы, продолжатели их служения, современные пастыри? Каковы те, кто наследует нам?

«Церковь – не стены каменные, но каноны и пастыри духовные», – сказал некогда Патриарх Никон. И это очень точно и верно. Каноны, если они соблюдаются, – это надежные стены «церковной ограды»; пастыри, если они «бдят о душах» пасомых – это добрые воины, не спящие на башнях стен, дабы не прозевать неприятеля, готовые в любое время защитить своих граждан силой оружия. «Сего ради приимите вся оружия Божия, да возможете противитися в день лют, и вся содеявше стати. Станите убо, препоясавше чресла ваши истиною, и оболкшеся в броня правды, и обувше нозе во уготование благовествования мира; над всеми же восприимше щит веры... и шлем спасения восприимите, и меч духовный, иже есть глагол Божий» (Еф. 6, 13–17).

И откуда, кажется, такая военная терминология в таком мирном христианстве? В том-то и дело, что Православие – отнюдь не такое «мирное» (и смирное) учение, как его иногда хотят представить! В нем нет внешней религиозной агрессивности – это верно, но есть благая и непримиримая со всякой неправдой и злом внутренняя, духовная воинственность.

Она воспитывается Евангелием, словом и примером жизни апостолов, отцов и учителей Церкви, исповедников, преподобных – всех святых, в том числе и русских.

Верность их примеру и слову, чревоболение о Церкви, о пастве и должны помогать современному пастырю быть мужественным и умелым воином Христовым, готовым отразить врага, с какой бы стороны он не нападал. И не только отразить, но, когда нужно, перейти в наступление, в битву за то, чтобы все, кто вверяет себя Церкви, могли обрести вечную радость вечной жизни в Царстве Небесном на «новой земле», под «новым небом», в «Иерусалиме новом» (Откр. 21. 1–2).

Литература:

1. Св. Иоанн Дамаскин «Точное изложение Православной веры» СПб. 1894.

2. Преп. Феодор Студит «Творения» СПб. 1907.

3. Преп. Максим Исповедник «Тайноводство». Журнал Московской Патриархии 1987 №4 8

4. Святитель Симеон Солунский «Книга о храме» в издании «Историческое, догматическое и таинственное изъяснение Божественной Литургии» СПб. 1896.

5. Филарет (Дроздов) митрополит «Пространный христианский катихизис».

6. Книга правил. М. 1886.

7. Успенский Л. «Смысл и язык икон». Журнал Московской Патриархии 1955 №6.

8. Лосский В. Н. «Очерк мистического богословия Восточной Церкви». Богословские труды. 1972, вып. 8.

9. Антоний (Храповицкий), митрополит «Учение о пастыре, пастырстве и об исповеди». Нью Йорк, 1966.

10. Киприан (Керн) профессор-архимандрит «Православное пастырское служение». Париж, 1957.

11. Конспект лекций по Пастырскому богословию для студентов Московской духовной академии.

12. «Настольная книга священнослужителя», М. 1983, т. 4, Разд. III Таинства и обряды Православной Церкви.

13. Антоний (Мельников), митрополит «Из истории новгородской иконографии», Богословские труды, 1986. вып. 27.

14. Полный православный богословский энциклопедический словарь. СПб. 1912.

15. Лебедев Лев, протоиерей «Духовное преображение творения в православном богослужении». Журнал Московской Патриархию 1983 № 7.

16. Живов М. В. «Мистагогия Максима Исповедника и развитие византийской теории образа». Художественный язык средневековья. М. 1982.

17. Григорий, иеромонах «Литургия Божественной Евхаристии», Богословские труды 1980. вып. 21.

18. Бердяев Николай «Предсмертные мысли Фауста». Литературная газета 1989 №12 от 22 марта.

19. Булгаков Сергей «Два града Исследование о природе общественных идеалов», т. 1. М... 1911. «Христианство и социальный вопрос».

20. Шмеман Александр, протоиерей «Введение в литургическое богословие». Париж, Имка-Пресс, 1961.

21. Хомяков А. С. «Церковь одна».

22. Троицкий Владимир «Очерки из истории догмата о Церкви». Сергиев Посад, 1913.

23. Иларион (Троицкий) архиепископ «Христианства нет без Церкви».

24. Попович Иустин, доктор-архим. «Православие и экуменизм», Солунь. 1971.

Приложение

Открытое письмо мирянину

Публикуемое ниже письмо протоиерея Льва Лебедева обращено к мирянину в России. Мысли и доводы о. Льва весьма актуальны и важны для каждого православного христианин. Нам кажется, что сила слов о. Льва не столько в критике взглядов адресата, сколько в ясном и глубоком изложении учения и мировоззрения Церкви.

Дорогой N,

Получил Ваше письмо, где вы вновь просите мне дать отзыв на Вашу очередную статью. Вы вновь сперва публикуете статью определенно сектантского (баптистско-пятидесятнического) содержания, а потом просите меня дать отзыв! Тем самым Вы вынудили меня отозваться на эти публикации открытым письмом, чтобы оно могло дойти до Ваших читателей, слушателей, учеников. Вы проповедуете идеи совершенно чуждые (заведомо (!) чуждые) православию и наипаче – русскому.

Эти идеи следующие:

1. Все христиане, по апостолу, суть «царственное священство, а потому каждый мирянин призван учить и проповедовать Слово Божие в Церкви и в мире, а не только иерархия. Более того, каноническая иерархия, запрещавшая (особенно с IV в. по Р. Х.) проповедь мирянам, навредила делу Божию из своих кастовых, корыстных интересов, что явилось причиной многих бед в церковной жизни;

2. В Церкви за богослужением употребляется «мертвый», «непонятный» церковно-славянский язык, которым иерархия, желая быть кастой знающих Истину, скрыла от народа Слово Божие, и это такое великое несчастье, что оно явилось главной причиной революции 1917 года и всего последующего атеистического безобразия. Поэтому немедля нужно все богослужение совершать только на «живом, разговорном» современном русском языке (иначе пропадем!);

3. Христианин не может быть воином, участвовать в военных действиях, не может он быть и патриотом своего земного отечества, но только Отечества Небесного. «Истинный христианин – это пацифист до смерти и космополит...», – пишите Вы;

4. Христианин также не может давать никакую клятву и приносить присягу, в том числе – и воинскую. «По учению святых Иоанна Златоуста, Василия Великого, Григория Богослова и других великих учителей Православной Церкви – любая клятва абсолютно, категорически и в любом выражении навсегда запрещена Богом», – заявляете Вы, не делая в этом случае никаких ссылок (каковых в иных случаях непременно стараетесь делать)! И это не случайно, т.к. в этом заявлении Вы попросту говорите неправду. Вам хорошо известно, что по учению святых Отцов и по правилам Православной Церкви, клятва и присяга, установленные законом (т.е. Государю, суду и в иных случаях), абсолютно, категорически и всегда благословляются и допускаются! Свидетельством сему – весь исторический опыт Русской Православной Церкви.

Но в том-то все и дело, что Вы находитесь вне этого опыта; Вы не только мыслите вне русской истории и Русской Церкви – Вы этот исторический опыт сознательно отрицаете и объявляете ошибочным, что и привело, по Вашему мнению, Россию и Русскую Церковь к катастрофе 1917 года...

Как могло случиться, что Вы, член Русской (!) Православной (!) Церкви, мыслите и живете душой вне всего исторического опыта этой Церкви? Как могло случиться, что самыми злободневными темами для Вашей миссионерской проповеди оказались перечисленные выше темы, которые являются классическим, набившим уже оскомину, набором излюбленных тем, с которым разного рода еретики древности (богомилы, альбигойцы) и сектанты последних времен (баптисты, пятидесятники) выступают против православия, и на который дано уже столько подробных опровержений, что вся эта «муть зеленая» может приниматься лишь людьми, потерявшими всякое представление о православии?! В этом наборе у Вас, кажется, отсутствует только еще одна классическая тема – опровержение иконопочитания (и всей символики) Церкви как «идолопоклонства». Но вот в статье «О слове» Вас «прорывает» выражением в адрес церковной иерархии: «Отгородились толстыми дубовыми иконостасами и не знают, не видят, во тьме ходят, – что случилось, от чего Церковь и мир не отличаются друг от друга...» А одно из значений иконостаса как раз и состоит в том, чтобы символически означать отличие Бога от творения, мира Небесного от мира земного, Царства Божия (каковое начинается в Церкви земной) от мира сего... Значит Вы не понимаете и смысла церковной символики. Тогда, быть может, нападки на иконопочитание у Вас еще впереди?..

Предположим, однако, что ваши заблуждения в указанных темах вполне искренни. Основание для такого предположения я нахожу в Ваших письмах и статьях, проникнутых стремлением к правде во всем! Это дает мне возможность говорить с Вами пока по-братски, стараясь побудить Вас к поиску правды в тех вопросах, в которых Вы заблуждаетесь. Вам дан от рождения очень сильный дар слова. Читая Ваши обличения современного духовенства, я сам еще и еще раз содрогнулся сердцем при виде явного несоответствия того, кем я, как священник, должен быть, и кем являюсь на самом деле!... Спасибо Вам за это! Многое в Ваших сочинениях заслуживает признания и благодарности. Тем более обидно, что рядом с этим у Вас такие суждения и мысли, которые вызывают соседствуют скорбь за Вас, Ваших учеников и заслуживают решительное осуждения. Смешение правды и лжи, православия и ереси – самая опасная вещь для неискушенных, доверчивых душ. Надеюсь, Вы не хотите погибели? Если так – начнем говорить по существу каждой из указанных тем, насколько позволяет объем письма.

О благовестии мирян.

Читая Вашу статью по этому поводу, поначалу думаешь, что Вы просто ломитесь в открытые двери. Ибо Вы не можете не знать, что изначала и даже до сего дня любой мирянин, а в нашей российской современности – любая верующая мама, бабушка, тетка, сестра (мужчины, увы, гораздо реже!) всегда несли проповедь о Христе, истины Слова и Закона Божия своим детям, внукам, племянникам, братьям, соседям, сослуживцам, знакомым... И это подлинное апостольство мирян как началось со дней земной жизни Христа, так по сей день и идет, не прекращаясь, и не прекратится до Второго Пришествия! И на такое апостольство не требуется никакого особого благословения; оно естественно, т.к. это – потребность души каждого подлинно верующего человека. В этом – одно из проявлений всеобщего священства верных (другое в том, что основополагающее таинство Крещения в Православной Церкви, в определенных случаях может совершить любой мирянин, даже женщина!). Даже в храме за богослужением отдельным искусным в слове мирянам священник или епископ может благословить проповедь. И Вам, как Вы пишите, наш Первоиерарх и иные епископы благословляли проповедь в Церкви. Тогда из-за чего Вы копья ломаете? Что Вам не нравится?

А не нравится Вам то, что каноническая иерархия Церкви обязана надзирать за проповедью, так, чтобы учительство всех, в том числе и мирян, соответствовало православному учению. Прежде всего такая задача возлагается на епископа: он – первый учитель Церкви в том смысле, что и сам обязан постоянно учить, и обязан наблюдать за учительством священников и мирян, дабы не проникали в Церковь заблуждения и ереси. Насколько важно блюсти чистоту православного учения видно из того, что в случае, если сам епископ начнет отступать от него и проповедовать ересь, то и священники, и миряне обязаны выйти из послушания ему, даже прежде всякого соборного о нем определения (15-е правило Двукратного Собора). И в этом смысле хранителем веры в православии признается не только духовенство, но весь церковный народ в целом! Получается, что надзор обоюдный: епископы наблюдают за священниками и мирянами, а эти, в свою очередь, за епископами...

Почему это так? Поврежденный грехом ум человеческий способен ошибаться и заблуждаться. Если невольные ошибки в проповеди могут быть простительны, то сознательное уклонение в заблуждение – это уже порча Церкви и отпадение от Христа. Ошибаться могут все: и миряне, и священники, и епископы. Даже у святых Отцов и учителей Церкви бывали ошибки, даже святой апостол Петр ошибался кое в чем после Пятидесятницы, за что его упрекнул святой апостол Павел. На то и существует соборный разум Церкви, чтобы каждый мог сопоставить с ним свои собственные мысли по тем или иным богословским и церковным вопросам. Соборный разум – это совокупность Священного Писания и Священного Предания, всего святоотеческого учения, догматов и правил святых Соборов Церкви, творений признанных авторитетов всех времен, исконных общепризнанных традиций и обычаев Церкви (и отдельных Поместных Церквей). Поэтому, если православный епископ как первый учитель и блюститель учительства видит, что кто-нибудь учит не тому, чему нужно, он обязан его вразумить, а если тот не слушается, то и запретить или даже отлучить от Церкви. Вот что Вам не нравится, потому что такой порядок не дает Вам возможности проповедовать многое из того, на чем Вы настаиваете!

О замене церковно-славянского языка русским.

В частности, настаиваете Вы на том, что церковно-славянский язык должен быть упразднен, как непонятный, а заменен современным русским.

Не новая мысль. Все еретики и модернисты последних времен говорят то же самое. И на это уже было дано так много глубоких и точных опровержений, что мне нет нужды особенно стараться опровергать Вас. Но кое-что я все же скажу.

Вот пример современной речи: «... И вся Русь представляла странное зрелище; с котомками, с мешками, шли по всему миру, ища святости в людях и как следствие, потребовались святые места (хотя все и нужно было это), но не как подмена, но имея видимые святыни, “и того не оставлять” (Мф. 23, 23)...»

Вы можете мне перевести или истолковать, о чем здесь говорится? А ведь это выражение из статьи «О благовестии»

Или вот еще из Вашей статьи «А Я говорю вам... выражение: «Жития святых», как доказывают, были стилизованы под существующих правителей, их строй». Что это означает? Неграмотно употреблено слово «стилизованы» (кстати – нерусское слово), потому и все выражение нуждается в дополнительных разъяснениях.

В Ваших статьях много слов иностранных, которые не всякий человек может понять («статус», «муссировать», «русифицированный перевод», «алтарь евангелизации», «пацифизм» и т.д. и т.п.). Однако, у Вас дело неважно обстоит не только с тем русским языком, на котором Вы так настаиваете.

В статье «О слове» Вы восклицаете: «О если бы наш русский народ нашел для себя уже переведенное Слово Божие до 1917 года!» Но ведь немного выше Вы написали, что еще в 1876 году Священное Писание было переведено и издано на русском языке! Значит русский народ, по Вашим же данным, имел переведенное Слово Божие более чем за сорок лет до 1917 года...

Ляпсусы такого рода получаются у Вас от некоей труднообъяснимой истеричности, с которой Вы воинствуете за русский язык. А чем, как не истерикой, можно назвать такое Ваше восклицание по поводу Библии на церковно-славянском? «... Скрыли Библию, отняли любящего и любимого Бога, Отца, Учителя...»!

Немудрено, что в такой экзальтации Вас заносит и в прямые подлоги. Так, цитируя святителя Феофана Затворника, Вы говорите, что он пишет о «переводе службы на русский язык», и приводите тут же его слова: «Разумею новый упрощенный и уясненный перевод церковных богослужебных книг». То есть речь идет об упрощенном церковно-славянском языке, а вовсе не о современном русском! В этой же статье «О слове» Вы сами свидетельствуете, что святая Церковь «сто раз» переделывала первоначальный текст Священного Писания, дабы приблизить его к пониманию новых поколений. Ну, допустим, не сто раз. Но все же действительно, церковно-славянские тексты Библии и богослужебных книг время от времени подправлялись так, что из них убирались слишком устаревшие слова, облегчались слишком непонятные грамматические конструкции. И я вполне согласен с Вами, что и ныне некоторые слова можно было бы заменить («абие», «выну»: в иных случаях нужно слово «живот» заменить на «жизнь», тем паче, что последнее есть и в церковно-славянском языке, и т.д). Но такого рода изменения Вас не устраивают. Вам подавай только современный русский язык, т.к. он якобы понятен!

А я говорю Вам, что Священное Писание и богослужебные тексты на самом современном русском языке совершенно непонятны современным людям! Ибо непонятен духовный смысл Слова Божия, непонятна духовная логика богослужения и устава. Это все приходится сто раз разъяснять и объяснять! На каждый стих Евангелия столько толкований у святых Отцов! А сам Господь Иисус Христос, говоря ученикам на совершенно понятном для них языке, сколько раз вынужден был терпеливо объяснять им смысл сказанного! Есть язык внешний, а есть внутренний; есть поверхностные смыслы выражений, а есть глубинные; есть многие смысловые уровни выражений и слов и разные стороны значения их. Язык – не простая система звуков, условно принятых для передачи информации. Он также есть система буквенных и словесных образов и символов, знаков, которые должны иметь подобие первообразам (архетипам), т.е. божественным и небесным явлениям, истинам и смыслам, чтобы благодатная сила первообразного могла воздействовать через образы на людей, восприниматься не только их внешним умом, но и внутренним (подсознанием), не только душевно, но и духовно. Язык всегда в общем и целом обусловлен духовным состоянием народа. Обмирщвленному, безрелигиозному состоянию современного «русскоязычного населения» соответствует и безрелигиозный язык, не способный выразить и малой доли того, что выражает церковно-славянский. Ибо последний – это язык религиозный в высшем смысле! Это великое и прекрасное достижение и сокровище Церкви!

Древние славяне до крещения, хотя и были язычниками, но не были безбожниками. И мышление их, восприятие мира, его явлений и объектов было религиозным. Соответственным этому был и их язык, в частности – древнерусский. Святые братья Кирилл и Мефодий не просто перевели Слово Божие и церковные книги на современный им славянский разговорный язык. Ничего подобного! Они, во-первых, очистили его от всего, что не может прикасаться к священному и божественному, а во-вторых, создали из звуков и выражений славянской речи как раз ту систему буквенно-словесных образов-знаков, с помощью которых люди могут непогрешительно общаться с Богом в молитве и воспринимать неискаженный смысл божественных и небесных истин и предметов. При этом воспринимать не только поверхностный смысл, но и духовно-таинственный, сокровенный, который, кстати сказать, совершенно пропадает при переводе на современный русский! Дело это было итогом не только человеческих способностей и усилий святых братьев, оно было следствием Божия научения, вдохновения Духа Святаго, Богочеловеческим делом, как и все в Богочеловеческом организме Церкви, как таинственном Теле Христове, глава коему – Сам Богочеловек Иисус Христос. Таким образом, церковно-славянский язык никогда не был разговорным – на нем изначала никто не говорил; он сразу стал языком молитвы, языком Церкви для славян, в том числе русских, изъятым из общего употребления, обихода. Подобно сему изъяты, как Вы знаете, из общего обихода священные сосуды и иные предметы церковные, богослужебные ризы духовенства – вся церковная символика, которая также, как церковно-славянский язык, кажется непонятной современному сознанию.

Непонятность именно кажущаяся. Ибо церковно-славянский язык (в отличие от латыни или греческого для древних славян) для нас, нынешних, не совершенно чужой и не совершенно непонятный! Даже для неподготовленных людей он отчасти понятен: они могут воспринимать богослужение на церковно-славянском. При этом лишь для внешнего, «душевного», поверхностного сознания многое поначалу не понятно. Но современному, как правило, грамотному человеку достаточно две-три недели позаниматься, и он будет понимать очень многое, самое главное. На это всегда были учебники, словари, устные пояснения. Уж если нынешние люди готовы месяцы и годы тратить на изучение иностранных языков (скажем, английского), чтобы быть «на уровне» мира сего, то неужто гораздо меньше времени и сил жаль потратить, чтобы стать на уровне церковного сознания Церкви, как «Царства не от мира сего»! И когда современный человек поднимается на этот церковный уровень, ему становится совершенно понятно, что как ризы, сосуды и иные предметы богослужения не должны быть обиходными, бытовыми, но – особыми, освященными, святыми и исполненным по древним образцам, – так подобным же, святым и древним, не бытовым, не обиходным должен быть язык богослужения и молитвы. А вот учительное изъяснение всего этого, в том числе и текстов Библии, читаемых за службами, должно вестись (и всегда велось!) на доступном людям русском языке, так что никакой проблемы понимания Священного Писания и богослужения никогда не было и нет! Это надуманная проблема. Нет, не по причине «непонятности» церковно-славянского языка идет на него атака всех еретических сил, а из стремления лишить русский народ боговдохновенного средства общения с Богом, постижения высших духовных истин и смыслов и той благодати Божией, какая подается через это средство!

Такая же атака шла (да и идет) и на каноническую иконопись, т.к. она будто бы непонятна, а на самом деле, потому что каноны ее, как и каноны во всех областях церковной символики и жизни – боговдохновенны! Отсечь Божественное в Церкви, оставить только человеческое, т.е. безблагодатное, уровнять Церковь с миром сим, смешать с ним – вот подлинная цель всех еретических нападок на православие, и в частности, на церковно-славянский язык. Вы назвали «мужами веры» тех, кто в XIX веке особенно старался перевести Библию на современный русский язык. Так вот один такой «муж веры», председатель Английского Библейского общества, еретик и масон, как и все руководители этой организации, по поводу создаваемого филиала этой организации в России писал: «Если мы хотим избавить этот (русский) народ от его пагубного суеверия (имеется в виду православная вера – прот. Л.) – нужно дать ему Священное Писание на его современном языке».

В Церкви, если уж обстоятельно говорить, современному человеку все непонятно, а потому все нуждается в правильных разъяснениях. Заповеди Божии очень непонятны! Как это можно любить(!) врагов, давать взаймы не ожидая возвращения долга, быть «нищим духом»?! Все нуждается в очень подробных объяснениях. Церковь таинственна (мистична), и сама есть тайноводство (Мистагогия) ко спасению. Таинства крещения, покаяния, причащения, священства и иные – решительно непонятны без подробных и глубоких объяснений. Другие священнодействия, их последовательность, слова «аминь», «аллилуйя», «осанна», мелодика песнопений – все непонятно, всему нужно учить! На то и поставлено духовенство в Церкви. И Вы говорите заведомую неправду в статье «О благовестии», когда утверждаете, что в первохристианской Церкви «не было разделения на клириков и мирян». Было! С самого начала! Апостолы поставляли епископов, пресвитеров и диаконов, с особой молитвой и возложением рук, иногда с постом, и при этом говорили, что не они, а «Дух Святый поставил таковых пасти Церковь». Вы же читали Деяния и Послания Апостольские.

Дальнейшие доводы полагаю излишними, поскольку все свои соображения о «непонятности» или «понятности» языка («Слова») Вы сами блистательно опровергли следующим своим рассуждением: «... Средний сектант знает Библию, ее содержание намного лучше, чем православные батюшки, семинаристы, не говоря о массе... прихожан». Судите сами: если средний сектант знает Библию лучше православных и продолжает оставаться сектантом-еретиком, то какой же толк от знания Библии?! Нет никакого толка от знания поверхностного содержания и буквы, от рассудочного понимания Библии, богослужебных и молитвенных текстов! Все это надобно еще и правильно, духовно понимать, воспринимать сердцем, глубиной духа, что и достигается посредством церковно-славянского языка и при должном, святоотеческом изъяснении.

О воинской службе и присяге.

В статье Вашей, озаглавленной словами Спасителя: «А Я говорю вам... любите врагов ваших», утверждается, что христиане никогда ни под каким видом не должны воевать, быть воинами, приносить воинскую присягу (вообще давать какую-либо клятву или присягу!), что это будто бы соответствует заповеди «Не убий» (Исх. 20, 13), данной еще Моисею в Ветхом Завете... На все эти Ваши рассуждения, на всю Вашу статью следует ответить Вам тоже словами Христа Спасителя: «Заблуждаетесь, не зная Писаний, ни силы Божией» (Мф. 22, 29)!

Тот же Самый Господь Бог, давший Моисею заповедь «Не убий», дает ему и такие заповеди: «Кто злословит отца своего и мать ли свою, того должно предать смерти» (Исх. 21, 17); «Ворожей не оставляй в живых. Всякий скотоложник да будет предан смерти» (Исх. 18. 19). Сына египтянина, хулившего имя Господне, Бог повелевает побить камнями насмерть (Лев. 24, 10–16). И за кое-что другое Давший заповедь «Не убий» повелевает убивать. Господь Бог повелевает Моисею, а затем Иисусу Навину воевать с оружием в руках, истребляя враждебные народы, иной раз – поголовно. Особенно показательна битва при Гаваоне, когда по слову Иисуса Навина солнце остановилось, чтобы дать возможность его воинам перебить всех врагов, и Сам Господь «...бросал на них (врагов Израиля – прот. Л.) с небес большие камни (града)... и они умирали; больше было тех, которые умерли от камней града, нежели тех, которых умертвили сыны Израилевы мечом (на сражении)» (Нав. 10. 8–17). Сравните это со своими рассуждениями о том. что Сам Господь силен победить врагов народа, Отечества, что поэтому-де и не нужно защищаться оружием, и подумайте, зачем Израильтянам Бог велит воевать при Гаваоне, если Сам Он был в силах всех их врагов побить «камнями с неба»?..

Вы утверждаете, что применение меча (убиение на войне) было разрешено только в Ветхом Завете. Тогда почему же в том же Ветхом Завете дается заповедь «Не убий» (или по-русски «не убивай»)?! Как это согласовать? Очевидно, что сия заповедь не относится к случаям казни преступников и к поражению врагов на войне. Контекст «Десятословия» вполне ясно говорит, что оно, как и прочие предписания Закона, дается как норма поведения для каждого члена Церкви Божией, каковой тогда был избранный Израиль. Иными словами, «не убивай» – значит: не убивай своего, такого же члена Церкви, из ненависти, зависти, корысти и иных личных низменных побуждений, хотя бы он был твоим личным врагом (т.е. личного врага не убивай только потому, что он твой враг). Подобно сему и в Завете Новом Христос говорит: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас» и т.д. (Мф. 5, 43–48), имея в виду личное духовное состояние верующего человека в отношении к его личным врагам и недоброжелателям, дабы каждый верный уподоблялся совершенству любви Отца Небесного. Но Спаситель вовсе не повелевает любить врагов Божиих или врагов своего народа, или Церкви или общества... И это совершенно естественно и понятно: каждый человек вправе простить личного врага, личную обиду, но просто не имеет никакого права прощать или не прощать зло или обиды, наносимые другим... поэтому и в Евангелии, и в истории Новозаветной Церкви никогда (!) не было и нет запрета на войны и воинскую службу! Когда к Иоанну Крестителю пришли воины, спрашивая «а что нам делать?», Предтеча Господень не сказал им: бросайте воинскую службу, а сказал только: «Никого не обижайте, не клевещите и довольствуйтесь своим жалованием» (Лк. 3, 14). Ибо в те времена воины исполняли и полицейские обязанности, сопряженные с соблазном обирать и обижать мирных граждан. Посылая апостола Петра благовестить Корнилию Сотнику, Господь Христос не повелел Петру запретить Корнилию воинскую службу, но только проповедать Евангелие (Деян. 10).

По внушению Духа Святаго составляли правила (каноны) Церкви святые Отцы, говоря, в частности: «Не позволительно убиватъ: но убивать врагов на брани и законно и похвалы достойно» (Книга правил. Послание Афанасия Великого к Аммуну). Или вот еще: «лице, вступившее в монашеский чин с целью избежать воинской повинности (а потом по прошествии опасности, отказавшееся от монашества), подвергается за издевательство (над чином) епитимьи на три четыредесятницы» (св. Никифора Исповедника правило 22). Только духовенству запрещается «в воинском деле упражняться», поскольку невозможно служение двум начальствам, «ибо кесарево кесареви и Божия Богови» (правило святых Апостол 83). Значит, по апостольским установлениям, служить кесарю в воинском звании (а это связано с поражением врагов на войне) для христианина вполне допустимо. Также допустимо и даже необходимо приносить воинскую присягу (или клятву верности) и любую иную узаконенную клятву. «Клятвопреступник десять лет да не приобщается...» (Василия Великого правило 64, сравнить его же правила 10, 29, 82, а также Апостольское правило 25).

Слово «клятва» имеет разный смысл.

1. «Клятва» – то же, что заклятие в значении придания на гибель, и отсюда – дача чего-то очень великого и ценного в залог, чтобы в случае нарушения договора, эта ценность могла быть уничтожена. Поэтому клянущийся небом или землею, или своей жизнью, или матерью, или детьми и т.д. как бы говорит: «Пусть погибнет это или то, или пусть я погибну, если я лгу или если я нарушу обещание!» Против таких безумных клятв, творимых часто по самым суетным, ничтожным поводам, Господь и говорит: «Не клянись вовсе: ни небом, потому что оно Престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ...ни головою твоею, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным» (т.е. и сам ты, и жизнь твоя – не твое творение и достояние, но Божие). И тут же Христос добавляет: «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф. 5, 34–37). А это значит, что Христос вовсе не против обещаний, скрепляемых твердыми словами.

2. Вот это и есть второе значение слова «клятва», а также слова «присяга» – обещание, обет. Мы все даем «обеты крещения», вступающие в брак дают обеты брачные (хранить супружескую верность), постригающиеся в монашество, напротив, дают обет безбрачия и иные обеты. И все это – пред Крестом и Евангелием, как правило – в храме. Почему же нельзя давать обет (присягу) на верность Царю или правительству, воинский обет, обет (присягу) в суде говорить только правду?! Можно. И такие обеты, называемые иногда присягами или клятвами, Православная Церковь всегда благословляла и благословляет, а клятвопреступников подвергала церковному наказанию. Когда Вы говорите, что современному молодому человеку следовало бы явиться в военкомат и отречься от принесенной воинской присяги, то нужно очень глубоко разобраться, что Вы имеете в виду? Я могу с Вами согласиться в том случае, если речь идет о человеке, который не из страха за себя, а из принципиального идейно-духовного побуждения отказывается воевать за правительство, руководимое из-за океана врагами Отечества и веры, т.е. из чувства патриотизма, любви к Родине и Церкви отказывается служить их явным и тайным врагам! Такого современного «отказника» я могу понять. Можно понять и тех древних «отказников», которые не желали служить императору-христоборцу, будучи им насильственно призываемы. Это все – подвиги. Но в то же время и такими же подвигами являются и безропотное подчинение призыву, и послушание начальству из желания соблюсти слова Спасителя: «...не противься злому... и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два» (Мф. 5, 38, 41). По слову того же святого Афанасия Великого, что в одних обстоятельствах благословляется, то в других запрещается, и наоборот. Поэтому многие правила имеют исключения и по-разному (в разных случаях) применяются, чего Вы никак не можете понять.

Впрочем. Вы и не пытаетесь понять. Ибо от еретических лжеучений взяли Вы идею, которую выражаете так: «...с распятия Христа наступило тысячелетнее царство Его на земле. Откр. 20, 4. “И волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком” Ис. 11 глава. “... Не будут более учиться воевать” Ис. 2, 4; Мих. 4. 3».

Но с распятия Христа и по сей день волк не живет с ягненком, и люди не перестали воевать!... Одно из двух: или тысячелетнее царство Христа не наступило, или Вы его неправильно понимаете. Скорей – последнее.

Вы исходите как будто из верного представления, что наше истинное Отечество – это Царство Небесное, область пакибытия, но доводите это представление до абсурда, т.е. до отрицания всякого значения для христианина Отечества земного, временного. Отсюда у Вас получается, что «истинный христианин – это пацифист... и космополит».

Тогда одно из двух: или не права искони вся Вселенская, в том числе с X в. и по XX и вся Русская Православная Церковь, которая всегда в лице всех святых святителей – первоиерархов, многих преподобных (а не только Сергия Радонежского) благословляла православное воинство на битвы за Веру, Царя и Отечество, составила чины освящение оружия и воинских знамен, одобряла ратную доблесть всех (а не только Александра Невского), призывала (как в Смутное время патриарх Гергомен и монашеская братия Троицко-Сергиевой лавры) русских людей с оружием в руках подняться на спасение Церкви и Родины и т.д. и т.п., или не правы Вы...

Ясно, что слушаться мы будет Церковь, а не Вас. По разделении человечества на «языки» – народы – в итоге безумного Вавилонского столпотворения, каждому народу был дан свой «удел» – земля. Богом дан! Поэтому каждый народ даже в язычестве совершенно справедливо считал свой «удел» (землю) святым и священным Божиим наследием и даром, почему и воевать за него и его интересы значило не просто защищать и обогащать, а служить Богу, делать дело святое и священное. Отсюда и средство этого деяния – оружие, воспринималось не только утилитарно, но и сакрально как нечто священное, и по возможности всячески украшалось. В христианских же народах, а особенно в православном великорусском народе земное Отечество всегда воспринималось как образ (икона) Отечества Небесного, почему его и старались благоукрашать, расширять и защищать до смерти! В этом корень истинного, духовного русского патриотизма. Как для наследия Небесного Царства требуется духовная война с демонами с напряжением всех духовных сил, так для блага или защиты Отечества земного требуется, в случае нужды, война внешняя, вещественным оружием, с напряжением всех сил физических (и духовных тоже)!

Данное земное бытие – еще не Царство Небесное. Здесь все человечество находится в состоянии глубокой греховной поврежденности, так что внешнее – лишь тень или образ духовного, небесного, или Божественного. Так, для каждого народа (возьмем – русского) другие народы могут выступать или как образ помогающих ангелов Божиих, если дружат с ним или помогают ему, или как образ враждебных демонских полчищ, если идут войной, да еще с целью навязать другую веру. И неправда, когда Вы говорите, что военные нашествия попускаются Богом только за грехи народа. Иногда – за грехи, а иногда – для испытания крепости, любви к своим ближним и к своей Церкви и вере. А по слову Христа: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15, 13). В древности русские воины перед сражением мылись, одевали чистое белье, исповедовались и причащались Святых Тайн, т.е. готовили себя к смерти, а не к радости победы, т.к. последнее – от Бога, и не всякому и не всегда выпадает. Вот эта смиренная готовность умереть «за други своя», за Веру, Царя и Отечество и делает воинский подвиг сродни подвигу мученическому. Пока в данном, земном бытии идет война духовная, незримая – с демонами, должны быть и войны внешние; это совершенно неизбежно, так как они – лишь следствия и проявления войны духовной. Неправду Вы говорите, что Иисус Христос принес мир на землю: «Не мир пришел Я принести, но меч», – так Он Сам говорит. Мир же только для желающих – с Богом.

Вопреки не только истории, жизни, но и вопреки Священному Писанию, Вы утверждаете, что христианам воевать нельзя потому будто бы, что если Господь захочет, Он и Сам защитит, как это было в русской истории с Тамерланом и в иных случаях, которые Вы приводите. Да, истинно, если не было войска (или было крайне мало) для защиты, то, действительно, Господь или Богородица Сами чудесно защищали! И это – для утверждения веры! Но никогда ни Христос, ни Матерь Божия ни одному из царей или митрополитов или святых не сказали: «Распустите армию, не воюйте никогда. Мы Сами будем за вас воевать». Напротив, Господь повелел войскам князя Пожарского идти на приступ 22 октября 1612, обещав победу. Матерь Божия в страшное Батыево нашествие повелела святому воину Меркурию Смоленскому напасть на татар и драться с ними, предсказав, что и сам он будет убит. Все соответствует уже упомянутой битве при Гаваоне: и воины сражаются, и Господь бьет их врагов! Так в жизни Богом устроено: и человек должен все силы употребить, и Господь при этом поможет. Но только на свои силы надеяться безумно. Поэтому и подаются примеры: когда человек (народ) оказывается бессилен – Господь Сам его защищает... Но это именно назидательные примеры, исключения из правил, а не правило жизни.

Предвидя, что вас могут спросить, а как же быть если на твоих близких нападет изверг, насильник, убийца; Вы отвечаете, что, мол, нужно воздевать руки к небу и молить Бога, а потом добавляете интересное – что христианин может убежать...

Значит, по-Вашему, Бог не всегда внемлет таким воплям с воздеванием рук при опасности, и, не надеясь на Него, нужно все-таки бежать?!

Ну, а если убежать всей семьей не удастся, тогда что? За кровь Ваших близких Господь спросит не только с убийцы, но и с Вас! Ибо из любви к своим во Христе Вы обязаны были защищать их вплоть до смертного поражения нападающего, приняв на себя грех пролития крови, если других способов избавиться нет, не дано. А если дано, если можно избежать опасности другим каким-то способом, не проливая крови, то, конечно, христианин должен именно к этому способу прибегнуть! А воины и полководцы православные прославлялись не за пролитие вражеской крови (за это они должны были воздержаться от причастия некоторое время после брани), а за мужество в защите Церкви, Веры и Отечества и готовность умереть за них! Такая антиномичность не только в деле войны. Возьмите, к примеру, законный брак. Он, по апостолу, «честен, ложе непорочно». Тогда почему после рождения ребенка женщина должна сорок дней очищаться, не приступая к Святым Тайнам, а потом получать особую очистительную молитву?..

Не поняли Вы всего этого. Многого не поняли. Оттого и занесло Вас в недопустимую крайность. А крайность эта, в свою очередь, привела Вас к отрицанию вообще всей русской истории и Церкви. По-Вашему, Великая Россия погибла в 1917 году потому, что искони не следовала тем учениям, которые Вы проповедуете. Имея Слово Божие на «непонятном» церковно-славянском языке, Россия попросту не знала его, так что «...достаточным оказалось две речи с броневика... и опустели монастыри и рухнули твердыни тысячелетия» («О слове». В другой статье «А Я говорю Вам...» Вы, называя Москву, безо всяких пояснений, «третьим Вавилоном» (интересно, а где же был второй?), утверждаете: «Ищут причины крушения Царя, России, Церкви. Врагами нарицают врагов видимых. А главные враги в сей беде – мы (?!), не учили народ Евангелию. Скрыли за церковно-славянским “сакральным” языком Христа».

Положим, не «мы»: нас в то время не было. Но если так, как Вы пишете, в самом деле произошло, то не скажете ли почему большевикам пришлось с 1917 по 1945 годы (половина жизни одного поколения, для истории – одночасье!) уничтожить физически до восьмидесяти миллионов русского народа, то есть подавляющее и лучшее его большинство (из них девяносто с лишним процентов – это все твердо верующее крестьянство и городское население)? Если бы русский народ в большинстве, не зная Евангелия, устремился бы к «брошюрам лысого пигмея», как Вы выразились, то зачем нужно было этому лысому пигмею и его последователям такой народ уничтожать?

Все как раз наоборот! Поэтому русский народ и был уничтожен, что, зная и всем сердцем понимая Евангелие, оказался готов сораспяться Христу, пошел на историческую Голгофу вместе со своим царем, и вслед за ним, ради Царства Небесного, «Иерусалима нового» (Отк. 21. 1–2). Врагам России, и, представьте, в основном – внешним, с таким народом ничего не оставалось делать, как только его убить, потому что никакому перевоспитанию он не поддавался...

Вам нужно более глубокое самообразование... А паче всего учитесь подклонять гордую выю ума своего под иго послушания соборному разуму Церкви, которую Вы, хотя бы на словах, исповедуете все таки святой и апостольской.

Успехов Вам в этом!

С большой скорбью и тревогой.

прот. Лев Лебедев («Русский пастырь» №27/1997)

* * *

1

Антоний (Храповицкий), митрополит Указ. соч., с. 30.

2

Настольная книга священнослужителя, т. 4, с. 339.

3

Лосский, Указ, соч., с. 19.

4

Антоний (Мельников), митрополит «Из истории новгородской иконографии», с. 61–62 и далее.

5

Можно сказать также, что число семь – нечетное, это определенное неравновесие, знаменующее переход от первозданного совершенства шестидневного творения мира к совершенству (равновесию) новому и высшему, символизируемому числом восемь как знаком «будущего (осьмого) века». В таком случае «семь» – это знамение Боговоплощения, соединения Бога со Своим Творением в Лице Иисуса Христа с целью спасения творения, возведения его к бытию «осьмого века» – Царства Небесного.

6

Цитировано по «Настольной книге...» т. 4, стр. 205.

7

Лебедев, Указ. соч.

8

В Священном Писании Христос называется также Царем, Ангелом (Великого Совета). Сам о Себе говорит, что пришел «послужить» спасению людей, «исполнить», «творить» волю Отца Небесного. Все это разные стороны или грани служения и подвига Христа. Поэтому нет противоречия в том, чтобы видеть во Христе Архиерея, Иерея и Служителя (диакона) одновременно.

9

Лосский, Указ, соч., с. 100.

10

«Полный православный богословский словарь», статья «Таинства».

11

В богословии и по сей день нельзя считать решенным вопрос об авторстве сочинения Дионисия Ареопагита. На наш взгляд, даже если согласиться с утверждением о том, что в «Ареопагитиках» есть тексты гораздо более позднего происхождения, чем время жизни Дионисия, то и в этом случае нет оснований отрицать принадлежность именно ему определенных основополагающих сочинений, к которым впоследствии были присоединяемы произведения иных авторов, написанные в том же духе и в той же силе духа (!), что в раннехристианской литературе известно.

12

Лосский, Указ. соч., с. 96.

13

Там же, с. 98–99.

14

Живов, Указ. соч., с. 120.

15

Настольная книга..., с. 328–329.

16

Там же, с. 339.

17

Лосский, Указ. соч., с. 101.

18

Там же, стр. 101–102.

19

О боговдохновенности канонов как законов жизни Церкви и недопустимости существенных отступлений от них см. у Лосского (Указ. соч. с. 92–93, 99).

20

Преп. Максим Исповедник. Указ. соч., с. 71.

21

Лебедев. Указ. соч.

22

Живов. Указ. соч., с. 114.

23

Лебедев. Указ. соч.

24

Преп. Максим Исповедник. Указ. соч., с. 66–67.

25

Святит. Симеон Солунский «Книга о храме», с. 390, а также с. 387, 389–390.

26

Там же, с. 391.

27

Об этом подробней см. Настольную книгу... т. 4, «Богослужебные одеяния духовенства».

28

Книга правил, с. 103.

29

Успенский. Указ. соч.

30

Григорий, иеромонах. Указ. соч., с. 145.

31

Преп. Феодор Студит «Творения», с. 186–187.

32

Антоний (Храповицкий), митрополит Указ. соч.

33

Шмеман, Указ. соч., с. 158.

34

Там же, с. 244–245.

35

Преп. Максим Исповедник говорит: «Нисхождение архиерея с кафедры после чтения Евангелия и удаления катехуменов (оглашенных) есть образ (икона) Второго Пришествия, когда проповедано будет Евангелие Царства... и... придет конец (Мф. 23, 14). Как тогда ангелы разделят верных и неверных, праведных и порочных, так и сейчас служители удаляют оглашенных. И подобно тому, как из храма удаляются оглашенные, из души исходит все страстное.» (В. М. Живов, Мистагогия..., с. 83–127). Св. Симеон Солунский пишет: «Сие время Божественной Литургии (ектения об оглашенных – прот. Л.) означает окончание века сего. «Егда же проповедано будет», – говорит Спаситель, – «сие Евангелие во всем мире, тогда приидет кончина», в скончании же «пошлет Сын Человеческий Ангелы Своя» и разлучит нечестивых от праведных. Сообразно сему действию судеб Божиих творит и Церковь» («Книга о храме» в Указ. соч., с. 405–406).

36

Церковь, из соображений икономии, во многих случаях упрощала отдельные выражения и обороты церковно-славянского языка, насколько это было возможно, чтобы при этом не разрушить самый состав и основание его. Однако и такие упрощения таят в себе опасность и не всегда были удачны. Так, в древних и современных славянских напрестольных Евангелиях в тексте 67-го зачала (Ин. 21, 15–25) знаменитые слова Спасителя Петру переданы так: «Аминь, аминь, глаголю тебе: егда бе юн, поясашеся сам и хождаше, аможе хотяше...». Здесь все – в третьем лице (когда /он/ был юн, то препоясывался сам). В изданиях славянских Библий XIX столетия издатели, видимо, решили, что здесь допущена ошибка, так как следующая часть слов Спасителя содержит обращение во втором лице («ты»): «егда же состареешися, воздежеши руце и ин тя пояшет...». Не долго думая издатели переделали первую часть во втором лице... А ведь в этой части совершенно очевидно изпользование Господом народной поговорки («когда он /человек/ молод, то препоясывается сам...»)!

37

Булгаков. Указ. соч., с. 212–213.

38

Содержание Постановления изложено по письму Преосвященного Василия, епископа Прилукского из Соловецкого лагеря митрополиту Сергию (Страгородоскому) – 1927.

39

Киприан (Керн). «Православное пастырское служение», с. 17.

40

Там же, с. 24–25.

41

Там же, с. 24.

Требуются волонтёры