Страсти и их воплощение в болезнях

Страсти и их воплощение в болезнях

(21 голос4.3 из 5)

Сразу же хочется предупредить читателя, что он не столкнется в этой работе с описанием «благородных» страстей или «жутких» поступков, совершенных под влиянием той или иной страсти. Речь пойдет о том, что незаметно наполняет нашу жизнь и определят ее течение: о грехах и добродетелях, об их влиянии на жизнь и здоровье человека. 

Гурьев, Николай Дмитриевич.
Страсти и их воплощение в болезнях : (Сомат. и нервно — псих.) / Н.Д. Гурьев. — М. : Сандел-СТ : Арго-кн., 2000. — 191, [1] с. : схем.; 20 см.

СОДЕРЖАНИЕ

  1. Предисловие
  2. О путях возникновения, формирования и роста болезней
  3. О грехе
  4. О добродетели
  5. Перечень некоторых болезней с указанием их предположительных причин, которые, при всем разнообразии характеров, наблюдаются всегда.
  6. Краткое изложение сложившейся методики бесед с больными (нуждающимися)
  7. Перечень и определения отрицательных качеств (грехов) с описанием некоторых из них
  8. Перечень и определения положительных душевных качеств (добродетелей)
  9. Дерево греха

 Н.Д.Гурьев
СТРАСТИ И ИХ ВОПЛОЩЕНИЕ В БОЛЕЗНЯХ
(соматических и нервно-психических)

 

Если иные бывают в расслаблении, имеют поврежденные члены, страждут огневицею и недомогают; то сие произошло от греха, потому что он есть корень всех зол; от него же бывают душевные пожелания и худые помышления.

Св. Макарий Великий

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

     Сразу же хочется предупредить читателя, что он не столкнется в этой работе с описанием «благородных» страстей или «жутких» поступков, совершенных под влиянием той или иной страсти.
Речь пойдет о том, что незаметно наполняет нашу жизнь и определят ее течение: о грехах и добродетелях, об их влиянии на жизнь и здоровье человека.
На первый взгляд может показаться странным во время всеобщих бедствий, когда жить трудно, а для некоторых и непосильно, когда не хватает ни времени, ни сил на обеспечение житейских потребностей, разбираться в том, какие бывают грехи и к чему они ведут. Что от этого может измениться или улучшиться? На первый взгляд, только сам человек.
Но Бог непостижимым образом устраивает внешнюю жизнь человека в полном соответствии с его внутренним устройством. Узнав о грехе, человек может рассудить: что делает его жизнь хуже, а что содействует ее улучшению; в чем причина бед и скорбей личных, семейных, общественных. Человек сможет целеустремленно, последовательно, с терпением (не путать с терпимостью!) противостоять злу. А всякий, отстаивающий правду, имеет своим помощником Бога, и «если Бог за нас — кто против нас?» Но, если бы изменились люди — изменились бы и внешние условия их жизни. Если бы…
Всякое зло измеряется не само по себе, а величиной добра, которое злом отвергается. Отпадение России от организующего личную и общественную жизнь Православия можно определить не иначе, как «беспределом». Беспредельно далеко не исчерпавшее все свои возможности и продолжающее нарастать зло, проявления которого каждый может видеть вокруг себя и, видя, убедиться в деструктивном воздействии греха не только на отдельного человека, но и на все общество в целом. Улучшений ждать, к сожалению, не приходится, потому что правят нашей страной или еще только рвутся к власти люди, не приемлющие Православия. А Православие и Россия связаны настолько неразрывно, что враждебно относящийся к Православию не может не относиться враждебно и к России, и к русским, со всеми вытекающими из этого последствиями.
Иначе и быть не может хотя бы потому, что не бывает атеизма спокойного, мирного, просто отрицающего бытие Божие. Атеизм стремится не оставить места Богу не только в сознании людей, но и где бы то ни было во всей Вселенной. Это — война с Богом, поэтому атеизм по природе своей воинственен и правильнее было бы называть его антитеизмом. Атеизм не может обойтись без активного разрушения, искоренения или извращения всего того, что связано с верой в Бога или сформировано под влиянием этой веры, будь то государственный строй, производственно-хозяйственные отношения, построение повседневного быта или индивидуальная нравственность. Именно поэтому те, кто находятся у власти, безудержно и безнаказанно разрушают все в бывшей православной стране, не уставая обещать все то, что, с их точки зрения, может быть привлекательным или соблазнительным для людей. И люди не замечают, что обещаемое атеистами по своей сути те же соблазны, которыми искушал Спасителя в пустыне сатана.
Надеюсь, что прочтение этой книги хоть в малой мере будет способствовать пониманию обстановки в нашей стране, ибо все, происходящее в России и с Россией, несмотря на кажущуюся хаотичность, имеет чисто религиозные причины, преследует чисто религиозные цели и, следовательно, может быть понято и оценено только с религиозной точки зрения.
Написана настоящая работа с позиций православной нравственности и адресована самому широкому кругу читателей, которые хотят лучше разобраться в себе и в окружающих, в характере подчиненных и руководителей, учащихся и преподавателей; всем, кто испытывает потребность понять причины того или иного поведения людей. Не требуя специального образования и будучи практически общедоступной по своему содержанию, книга эта будет понятнее православным людям любой национальности, а также русским, в которых православное отношение к себе и окружающему вольно или невольно сформировано их еще не до конца разрушенным бытом и которым не чужда православная нравственность.
Обращаю на это внимание потому, что универсальной нравственности не существует, ибо именно нравственность единит людей или отчуждает их друг от друга. Тем, кто причисляет нравственность к «общечеловеческим ценностям», хочется напомнить, что для японца совершить в определенных обстоятельствах самоубийство — дело чести, а для православного — всегда погубление души; что для иудея отдать деньги в рост под огромные проценты — причина для радости, а для русского — причина для исповеди и раскаяния для получения прощения в этом тяжком грехе; у индейцев (да и у белых американцев) о воинской доблести свидетельствовали скальпы, снимаемые даже с живых людей, а у русских в тот же исторический период и о той же доблести свидетельствовали прощение побежденных и забота о раненых и пленных.
Таким образом, есть все основания считать, что «общечеловеческое» ограничивается анатомией и физиологией, а во всем остальном тот, кто не исповедует христианство, не обладает христианским духом — непременно является носителем духа антихристианского. Это можно сказать и об иноверцах и, тем более, об атеистах и экуменистах, которые являются прямыми предтечами Антихриста, ибо уже делают то, что, в свое время, сделает и он сам: отвергают всех богов.
Исходя из вышесказанного, можно утверждать, что обращаться за помощью к атеистам или иноверцам православные должны с осторожностью, учитывая чуждость их духа духу христианскому.
Раньше Церковь ограждала православных от возможной опасности такого обращения своими соборными правилами, запрещая обращаться к гадателям, волхвам, чародеям, звездочетам и врачам-иудеям. Но сейчас правила забываются и пренебрегаются. Увеличивается опасность вторжения в душу и воздействия на нее того, что чуждо и губительно для всякой души, особенно для души христианина.
Поэтому хочется напомнить, что, даже если при лечении телесных болезней врач дает рекомендации, касающихся психики человека, желателен совет священника, а при разрешении душевных и духовных вопросов такой совет просто необходим.

Наверх>>>

О ПУТЯХ ФОРМИРОВАНИЯ БОЛЕЗНЕЙ

     Во всем мире люди болеют, страдают и умирают. Во всем мире все ищут выздоровления, в том числе православные люди. И во всем мире люди не очень хотят, мягко выражаясь, признать, что причина их заболеваний в них самих, в их греховных расположениях, хотя об этом ясно и многократно говорится в Священном Писании. Мне могут возразить, что болезни свойственны и святым и ведут к стяжанию венцов, что иногда они попускаются по особому промышлению Божию, с учетом жизненного пути человека, на котором болезни помешают ему реализовать свои греховные наклонности или послужат обнаружению Божьего всемогущества и милости, а также искуплению прегрешений и облегчению загробной участи, ибо дважды за одно не наказывают. Эти возражения, как правило, имеют целью не поиски истины, а обнаружение эрудиции возражающих.
Для чего посылаются болезни тому или иному человеку? Очевидно, что если человек переносит их с радостью — то для награды; если задумывается — то для вразумления, а если тяготится — то для наказания. Особенные случаи промыслительного заболевания я не рассматриваю, ибо святые отцы считают, что особенное, необычное не может быть общим правилом.
Но грех как причина болезни сказанным не исключается, поскольку награждать можно за противостояние греху, а вразумлять или наказывать — за услаждение тем же грехом. Возникает болезнь не по воле Бога, решившего наказать человека за его прегрешения, а как результат расположений самого человека, определяемых его же свободой и волей.
Отец всегда может наказать малолетнего ребенка за игры с огнем или предотвратить такие игры. Но может, если ребенок не слушает уверений, убедить его, что огонь опасен, дав ему возможность слегка обжечься. Приблизительно так же, как огонь и боль, соотносятся грех и болезнь. Приятна ли физическая боль? Нет, разумеется, но хорошо, что человек ее испытывает, поскольку боль предупреждает о повреждающем физическом воздействии на тело, об опасности физической. Точно так же страх — это ощущение в первую очередь опасности душевной и, чаще всего, еще только возникающей.
Болезнь также говорит о воздействии какого-либо повреждающего фактора, но, поскольку тело инертно и обладает колоссальным запасом прочности, о воздействии не кратковременном, а длительном.
Различные болезни вызываются разными грехами. И если человек ищет избавления от страданий, то ему необходимо знать, какой конкретный грех явился их причиной. Грех этот успешнее можно отыскать, если известны природа и устроение человека. Тогда станет понятно, что же в нем самом является причиной болезни и что во внешнем мире может способствовать заболеванию.
Человек состоит из души и тела. Говоря о создании человека и об его исходе из земной жизни, Св. Писание ничего не говорит нам о духе как о третьем обособленном компоненте человеческой природы, поэтому пока рассмотрение вопроса о духе целесообразнее отложить.
Душа человека создана по образу и подобию Божию и для своей деятельности располагает желательной, мыслительной и раздражительной силами, а также душевными чувствами, или ощущениями, — эмоциями. Располагает душа и «душевными органами», к которым относятся ум, память, воображение, сознание, произволение и некоторые другие. Главенствующее положение в душе занимает ум. Св. Макарий Великий говорит, что как органов телесных много, но они не враждуют между собой, а составляют одно тело, так много органов и у души, и они не противоречат друг другу, а согласно взаимодействуют. Нарушение этого взаимодействия и установленной Богом соподчиненности ведет к нарушению душевной деятельности. Например, подчинение всей души не уму, а желанию ведет к таким же пагубным результатам, как и подчинение всего тела желудку или подчинение всего государства рабочим.
Сведения об окружающем мире человек получает с помощью интеллекта, эмоций и телесных органов чувств. Телесными чувствами воспринимается только то, что оказывает на них непосредственное воздействие, поэтому само по себе тело может стремиться только к тому, что воспринимается его органами чувств, а не к предметам умопостигаемым.
Интеллект может давать информацию о явлениях и предметах, поэтапно, постепенно постигаемых рассудком.
Эмоционально человек может мгновенно оценить значение для себя того, на что направлено его внимание, к какому бы миру — духовному или физическому — ни относилось оцениваемое и как бы мало или велико оно ни было. Видимо, поэтому святые отцы и советовали для оценки являющихся человеку духов обращать внимание на то, какие эмоции они вызывают: страх, смущение, взбудораженность или радость, ясность, спокойствие.
Но вся и всякая информация подлежит рассмотрению и оценке ума, который руководит деятельностью человека и направляет ее. Так и говорится: «Человек пришел к умозаключению…»
Что касается телесных органов чувств, то они служат телу, сообщая ему, можно ли принять (приять), приемлемо (приятно) ли что-либо в физическом мире или оно может быть вредоносным (неприятным). Выходит так, что чувства телесные суть только слуги тела, а назначение тела — служить душе. Потому и говорят, что человек унижает себя, становясь слугой собственных слуг, когда душа служит телу, изыскивая приятное для него. При этом не имеет значения, услаждению какого телесного чувства служит душа: зрения, слуха или вкуса. Во всяком случае унижается роль души, унижается душа. И во всяком случае человек стремится, душой своей служа телу, творить волю удов (членов тела) или просто предоставлять удам волю, испытывая при этом удовольствие или удовлетворение.
Но назначение человека в том, чтобы, служа Богу, не утратить вечную жизнь души, а не в том, чтобы, служа преходящей материи, уготовить себе вечную смерть. Что же, о телесных потребностях не нужно заботиться? Нужно, но, по словам ап. Павла, нельзя законную заботу о плоти превращать в похоти.
Сказано, что грехом смерть вошла в мир. Но грех был бы невозможен без греховности. А греховность — это унаследованное нами от праотцев и ставшее привычным обращение внимания и желания от мира духовного к миру чувственному; от Творца — к творению; от Бога, Источника Жизни — к тому, что преходяще, разрушаемо, смертно, а будучи смертным, является и смертоносным. Святые отцы говорят, что душа человека приобретает качества того, на что обращено ее внимание и желание. Поэтому, если душа занята материей, которая ограничена во времени и пространстве, то и сама она становится ограниченной.
Душа всегда ищет возможность воплотить то, что в ней напечатлелось зрением, слухом или иными чувствами в ее повседневной деятельности, во внешнем мире или в теле, которое, по мнению святых отцов, также является внешним по отношению к душе.
Таковы, в самых общих чертах, естественное устроение и назначение человека. Но любое отклонение от естественного необходимо оказывается противоестественным и не может не повреждать естество человека, вызывая болезнь. Таким отклонением можно считать любое нарушение взаимодействия, соподчиненности и ориентации душевных сил человека. Именно душевных, потому что даже тогда, когда душа служит телу, в нем необходимо воплощается ее состояние.
Душевное состояние воплощается не только в телесных, физических процессах, но и в любых высказываниях или поступках человека. Для утверждения, что поведение обусловлено внешними обстоятельствами, нет ни малейшего основания: ведь каждому известно, что в одной и той же ситуации действия разных людей могут быть совершенно различны. В то же время именно на внешнее реагирует человек, совершая те или иные поступки, но реакция эта определяется не внешними событиями или обстоятельствами, а внутренним отношением к ним человека.
Отношение это зависит от характера, настроения и установок человека. Характер — это совокупность более или менее постоянных и выраженных нравственных качеств. Поэтому, спрашивая, что собой представляет тот или иной человек, в ответ чаще всего слышишь перечисление именно нравственных качеств: он добрый, честный, вспыльчивый, но отходчивый; немного ленив, но, начав дело, работает добросовестно и так далее.
Настроение — это всего лишь временный настрой на какое-либо определенное нравственное качество. Происходит он приблизительно так же, как настройка музыкального инструмента или радиоприемника на определенную длину волны. Человек, подобно камертону, отзывается, проявляет эмоциональную заинтересованность в том нравственном качестве, на которое настроен, и изыскивает причины как для удержания этого качества в своей душе, так и для его воплощения во внешнем мире. Настраиваются же обычно на то качество, которое по каким-либо причинам приятно человеку, по нраву ему. А установка — это решение следовать той или иной линии поведения, обусловленное опять-таки нравственными качествами.
Вот и получается, что, может быть и сам того не замечая или не сознавая, человек каждым своим поступком совершает служение тому или иному нравственному качеству. Человек может быть нравственным или безнравственным (добронравным или злонравным), но не может быть вненравственным. Поэтому любые действия и высказывания человека можно оценивать с самых разных точек зрения: насколько они приятны, полезны или удобны; свидетельствуют ли они о находчивости и уме; обнаруживают ли широту взглядов или высокую профессиональную подготовку. Но единственная оценка, которая должна быть дана рассматриваемым поступкам или высказываниям, независимо и помимо всего прочего, это их нравственная оценка, позволяющая сразу и без сомнений определить, чему они служат и к чему, в конечном счете, приведут.
Возможно это происходит потому, что в любом случае имеет место определяющая роль нравственных качеств, которые и можно без натяжек считать первичным, основным мотивом любого поведения. Цель и средства ее достижения практически всегда нравственно тождественны, и если ложь используется как средство достижения цели, то и сама цель, безусловно, ложна.
Правда, в реальной жизни при выборе поведения отмечаются и борьба, и сомнения.
Будучи всегда и безусловно свободен (свобода — это право выбора своего внутреннего отношения) и волен (воля — право выбора своего внешнего поведения), человек из различных вариантов поведения всегда пытается выбрать субъективно оптимальный. Именно этот вариант больше других нравится человеку, по нраву ему; иными словами — соответствует его нравственности.
Не мотивированных нравственностью поступков не может быть хотя бы потому, что все они совершаются по желанию или по потребности, а это и есть нравственные качества. Даже когда поступки объясняют влиянием подсознательного, природа мотивации поведения не изменяется.
Для того, чтобы это понять, необходимо рассмотреть подсознание в той его, очень незначительной, части, которая имеет прямое отношение к обсуждаемой теме.
Подсознание человека можно сравнить с содержимым подвала, в который складывают вещи безвредные, но почему-либо ставшие ненужными, или вещи опасные, могущие принести больший или меньший вред. Безвредные вещи либо валяются в беспорядке где попало, либо аккуратно сложены — это уже зависит от хозяина. Опасные вещи, в зависимости от степени их опасности, могут запирать в сундуки и сейфы, подключать к ним охранную сигнализацию, окружать проводами, по которым пропускают электрический ток и даже минировать подступы.
В психической жизни человека отбор того, что следует перенести в подсознание, определяет само сознание, а осуществлять этот перенос могут все уже названные силы души. Эти же силы удерживают содержание подсознания под замком. Да и внешние воздействия контролируются душой, и те из них, которые могут пробудить, освободить запрятанные в подсознание мысли, образы или грехи, — те воздействия отсекаются. Выражения «я не желаю это слышать (видеть, знать)», «не напоминайте мне об этом», «эта мысль мне неприятна (мучительна)», «меньше знаешь — дольше проживешь» и другие, подобные приведенным, свидетельствуют именно о процессе контроля за содержанием сознания, за тем, чтобы ненужное сознанию оставалось в подвале подсознания.
Сам человек наполняет подсознание воспоминаниями, принятыми решениями, желаниями, которые он хочет спрятать подальше от самого себя, и заученными, доведенными до автоматизма, действиями. Кроме этого, помимо воли человека, участие в формировании подсознания принимают внушения косвенные или внушения в гипнотическом состоянии, а также мысли и желания влагаемые (всеваемые) в душу бесами. Их отрицательная нравственная ценность не подлежит сомнению хотя бы потому, что они не осмышляются, не оцениваются сознанием и поэтому не могут служить человеку для достижения им определенной цели. Но бессмысленное и бесцельное не может быть хорошим, поскольку бесцельность и бессмысленность нехороши сами по себе.
Относить к подсознанию интуицию и инстинкты вряд ли целесообразно потому, что в норме они не являются содержанием сознания и, следовательно, не могут быть из него вытеснены. Интуиция — это внутреннее, эмоциональное восприятие и эмоциональная же оценка совершающихся, надвигающихся или планируемых событий, в которых человек так или иначе принимает участие; это результат работы эмоционального канала информации, и «выключать» этот канал так же нелепо, как и «выключать» зрение, если окружающее не радует глаз. Но даже, что бывает весьма редко, если эмоции доведены до сознания, тяготящими оказываются не они сами, а то, чем они вызваны.
Но вернемся к тому, чем наполняет подсознание сам человек и что всегда можно осознать самостоятельно или с посторонней помощью и изменить или выправить.
Легче всего осознается и изменяется то, что обозначено нами как «заученные действия». Как правило, например, водитель, пользующийся постоянно одной и той же машиной, не контролирует сознанием усилия при торможении или переключении передач. Но, пересев за руль машины с иными габаритами и грузоподъемностью, он бывает вынужден осознать (извлечь из подсознания) свои действия и сознательно изменить их, а после приобретения необходимых навыков и изменения манеры вождения опять отправить в подсознание.
Доведение до сознания воспоминаний несколько усложнено, поскольку они уже могут быть тягостны для человека и, как следствие, нежелательны. Кстати, желание способно не только стремиться к чему-либо, но и отторгать, и поэтому словами «не желаю» правильнее обозначать отсутствие всякого желания, равно отвергающего реальность или устремляющегося к ней, а не желание отвергнуть что-либо.
Желания, осознаваемые человеком и скрываемые им в подсознании, имеют, как правило, отрицательный характер: будь они хороши, незачем было бы их скрывать. Это могут быть желания (грехи), которые человек хочет удовлетворить, но которые не хочет считать мотивом своего поведения. Другие желания (грехи) человек скрывает в надежде, что они не будут замечены окружающими и их легче будет воплотить. Есть также желания, с которыми человек согласен, но боится пагубных для него самого физических последствий их воплощения. Блудливый, например, и рад бы соблудить, но боится заражения венерическим заболеванием. Еще одна группа желаний слагается из грехов, с которыми человек категорически не согласен, к которым он сам относится с омерзением и изгоняет в подсознание, рассматривая это изгнание как способ борьбы с грехом. И, наконец, в подсознании скрываются желания, вроде бы и неплохие, но для реализации которых не хватает времени и сил. Если же вспомнить слова святых отцов о том, что все хорошее, но неуместное, несвоевременное и непосильное — от сатаны, то и эти желания приобретают совершенно определенную нравственную окраску.
Последняя из перечисленных слагаемых подсознания обозначена как «принятые решения (мнения, суждения)». Что имеется в виду под этими словами, легче понять, рассмотрев простейший пример.
Предположим, молодой человек в своей жизни часто оказывается в ситуации, в которой только применение физической силы или ее демонстрация могут оградить его от неприятностей. Постепенно он может прийти к мнению о физической силе как о главном и чуть ли не единственном достоинстве мужчины. Стало быть, он должен непременно ею обладать, всемерно развивать и повсеместно применять. Вот решение и принято, и человек больше не загружает свое сознание размышлениями о том, что ему нужно делать. Остается лишь один вопрос: как делать.
Но с течением времени изменяются условия жизни. Меняется и сам человек. И привычная линия поведения уже мешает ему. Содержание сознания вступает в неочевидный, но имеющий далеко идущие последствия конфликт с подсознанием. Разрешить этот конфликт можно, только отыскав давнишнее решение, признав его ошибочность и несовершенство (исповедь), изменив отношение к нему (раскаяние) и приняв новое решение, соответствующее содержанию сознания.
Среди «принятых решений» особняком стоит весьма малочисленная группа, состоящая из того, что святые отцы называли залогами. По их мнению, человек не может не только избавиться от нападок того греха, залог которого он содержит в своей душе, но даже и ослабить эти нападки; устоять перед грехом может, а избавиться от нападок — никак. А залог — это всего-навсего принятое суждение (решение) о самостоятельной нравственной ценности тех предметов, состояний или действий, которые не обладают вообще никакой нравственной ценностью, которые ни хороши, ни плохи. Но если человек принял и отправил в подсознание суждение, согласно которому быть сытым — всегда, везде и безусловно — хорошо, то бес чревоугодия не отстанет от него. А хорошо ли быть сытым? Ценой лжи, воровства, предательства — безусловно плохо, а в результате гостеприимства или труда — хорошо и законно.
Как и все «принятые суждения», залоги грехов подлежат исповеди и раскаянию. Но в еще большей степени человек нуждается в осознании и исповеди скрываемых желаний. Ведь независимо от причин сокрытия грехов в подсознании они пребывают в душе и, не будучи проявляемы, неизбежно соматизируются.
Плоха и опасна для человека открытая гноящаяся рана, но неизмеримо опаснее внутреннее нагноение, могущее вызывать общую интоксикацию, повышение температуры, поражение отдельных органов или проникновение гноеродных микробов в кровяное русло (заражение крови). Такая же разница между грехом скрываемым и исповеданным (обнаруженным).
Сказанное делает очевидным нравственное значение большей части содержания подсознания. Поэтому делается очевидным, что и мотивация поведения подсознательным также имеет нравственную природу.
Но нравственность — понятие собирательное, зависящее от совокупности и взаимодействия совершенно конкретных положительных и отрицательных качеств, от добродетелей и грехов. Говорить же, поскольку речь идет о болезнях, нам придется больше о грехах. Грех, возрастая и усиливаясь, порабощает человеческую душу. Наиболее кратко и в то же время исчерпывающе рост их власти над человеком показан преп. Филофеем Синайским. Он говорит: «Наперед бывает прилог (приражение, действие, когда брошенная вещь ударяет в то, на что брошена); потом сочетание (содвоение: внимание сковано предметом, так что только и есть душа да предмет, приразившийся и ее занявший); далее сосложение (предмет, приразившийся и внимание занявший, возбудил желание, и душа согласилась на то — сложилась); за сим пленение (предмет взял в плен душу, возжелавшую его и, как рабу связанную, ведет к делу); наконец страсть (болезнь души), частым повторением (удовлетворением одного и того же желания) и привычкой (к делам, коими оно удовлетворяется) ставшая чертой характера».
Сказанное им необходимо для противостояния греху. А для распознания греха и оценки степени его влияния в мирской повседневной жизни представляется вполне достаточным учитывать три ступени роста греха.
На первой ступени внешняя реакция человека на окружающее соразмерна раздражителю: сильно обидели человека — он сильно обиделся, а слегка задели — и обида невелика. Вторая ступень характеризуется отсутствием указанной соразмерности: сильно обидели человека — он сильно обиделся, слегка задели — а он все равно сильно обиделся. А на третьей ступени — никто не трогает человека, а он сам ищет, на что обидеться; он постоянно носит в себе обиду и только ищет предлог для ее проявления. Точно так же можно искать, на ком сорвать злость, чем похвалиться, по какому поводу поунывать. На этой ступени человек порабощен грехом и фактически служит ему. Это и есть страсть, которой всегда следует страшиться.
Можно сказать, что греховностью человек устремляется во внешний мир, а конкретным грехом привязывается к чему-либо в этом мире.
Хочет собачка побегать, да привязана к своей будке. Рад бы человек в Царствие Небесное, да привязан своими желаниями к земному: к дому, детям, жене, даче, машине… Как раньше говорили, рад бы человек в рай, да грехи не пускают. Что же, и любовь к детям плоха и греховна? Любовь-то хороша и похвальна. Плохо отношение, которое сопутствует страсти, пристрастное отношение, влекущее за собой привязанность или зависимость. Не различают, к сожалению, люди любовь к детям и любовь к себе в детях. И не понимают, что их пристрастие, которое они называют любовью, на самом деле одно из проявлений самолюбия.
Во всяком случае, одно дело устремляться к миру с желанием, а другое — принимать мир с благодарностью, не привязываясь ни к миру, ни к своему в этом мире. Поэтому и сказано: «В терпении вашем стяжите души ваша». Откуда стяжать-то? Да из мира, по которому они разбросаны грехами (желаниями).
Если сказанное позволяет оценить выраженность греха, то для его распознания совершенно необходимо давать нравственную оценку поведению человека: по высказываниям, действиям и целям, которые он перед собой ставит.
В связи с этим много раз приходилось слышать: «Ах, не судите! Ах, не осуждайте! Ах, все люди хорошие! Ах, ах, ах…» Но… Во-первых, Церковь учит, что каждый человек грешен. Во-вторых, суд предполагает вынесение обвинительного или оправдательного приговора, а, значит, не судить — равно не обвинять, но и не оправдывать. Те же, кто допускает приведенные высказывания, как правило, грешат, стремясь оправдать человека, которого уже судили, сами того не замечая. А как же быть с прощением? Но прощение — это отказ от компенсации причиненного вреда, а отнюдь не снятие вины, не оправдание. Снимает вину только помилование, а прощение оставляет ее на человеке и совершенно не обязательно предполагает возобновление или поддержание с человеком каких-либо отношений. В-третьих, судить не должны мы сами, своим судом. А вот пользоваться судом Евангельским мы просто обязаны, если мы православные. И в Евангелии от Иоанна прямо говорится: «Не судите по наружности, но судите судом праведным». Наружность — это внешние поступки, далеко не всегда свидетельствующие о расположениях человека, а именно эти расположения подлежат суду. И такой суд безусловно праведен. Правда и та, что судья должен знать законы, по которым судит, и иметь опыт ведения судебных дел.
Наконец, четвертое. Следует сказать, что, хотя видение греха и позволяет впасть в осуждение, пагубно именно осуждение, и только оно одно, ибо страждущий страстью осуждения, даже не разбираясь в грехах, всегда найдет, за что осудить человека. Видение греховного (недолжного) поведения человека ставит его по отношению к нам в положение должника. И наше отношение к согрешающему человеку (к должнику) может позволить или воспрепятствовать нам произнести слова: «и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим».
Вот и получается, что видение своего или чужого греха отнюдь не вредно для человека.
Воплощение же греха, проявления его в материальном мире могут быть весьма разнообразны. В первую очередь, это слова и поступки, свидетельствующие о расположении, характере или настроении человека. Но внутреннее состояние обнаруживается (выходит наружу) не только в них. Мимика, жестикуляция, походка, речь — это тоже формы воплощения и тоже дают возможность судить и о характере в целом, и об отдельных его чертах.
Возможно, сказанное показалось несколько непривычным. Но ведь никого не удивляют одинаковые мимика и жесты у людей разных, но пребывающих в одинаковом эмоциональном состоянии. При этом мимика и жесты настолько специфичны для того или иного качества, что их наличие легко позволяет различать невидимые глазом эмоциональные состояния и черты характера. Св. Макарий Великий прямо говорит, что «все видимое только тень невидимого в душе». Так, например, застенчивость часто проявляется тем, что человек ставит стопы ног при ходьбе носками внутрь, а склонный к самолюбованию избыточно выворачивает их наружу; сосредоточенности, напряженности мысли сопутствуют вертикальные складки в центре лба, а горизонтальные складки на лбу говорят об эмоциональной напряженности. Скрещенные на груди руки («наполеоновская поза») обычны для людей самоуверенных, самонадеянных; пассивное склонение набок головы при нормальном зрении может свидетельствовать о самолюбовании с оттенком саможаления или о любовании делом рук своих (свойственно художникам этакое самоумиление), а активное склонение головы набок, попытка как бы посмотреть на человека сбоку-снизу, отмечается при преобладании испытующе-задиристого настроения; выпячивание вперед тазового пояса — о задиристости и т.д. Таких внешних признаков внутреннего состояния достаточно много.
Но мимика сама по себе не нарушает функций организма и не может рассматриваться как повреждающий здоровье фактор. Греховные слова и поступки также не являются болезнетворными и влекут за собой большей частью внешние нежелательные последствия. Есть еще одна форма воплощения греха, которая чаще всего и бывает причиной разнообразных заболеваний. Это воплощение греха в физическом теле человека через изменение деятельности нервной системы и эндокринных желез, изменение биохимических процессов и, в конечном счете, всего, что составляет человеческую плоть.
Точность и тонкость саморегуляции человеческого организма до сих пор не познаны материалистической наукой и детально ею описаны быть не могут несмотря на все ее успехи. Наука и не пыталась никогда экспериментально проследить изменения, совершающиеся в организме под влиянием того или иного настроения. Точно так же наука не пыталась выявить преобладающее настроение, общее для больных с одним и тем же диагнозом, хотя располагает необходимыми для этого методами обследования больного. Одной из причин этого, быть может, является исходно материалистическая ориентация науки, которой совершенно не учитывается главенствующая роль души в ее взаимодействии с телом, хотя результаты этого взаимодействия сами собой говорят именно о таком характере их взаимоотношений.
Возьмем, например, гипертоническую болезнь. Такое качество, как самоуверенность видимой связи с ней, во всяком случае на первый взгляд, не имеет. Но не изменение сосудов приводит к повышению артериального давления, а увеличение объема крови, проходящей по ним за единицу времени. Усиливается, как правило, кровоснабжение того органа, который напряженно работает. В рассматриваемом случае преимущественно усиливается кровоснабжение головного мозга. Это, правда косвенно, подтверждается тем, что чаще всего гипертоническая болезнь осложняется нарушением целостности сосудов именно головного мозга; это означает, что именно функциональная нагрузка головного мозга требует увеличения кровотока. А вот избыточные нагрузки своему мозгу дают самоуверенные люди, которые берутся за решение или слишком многих, или неразрешимых вопросов. Мозг работает на пределе своих возможностей, а решение поставленных вопросов все никак не приходит. Послушное душе тело изменяет работу не только мозга, но и сердечной мышцы, болевых рецепторов, изменяет деятельность и кроветворных органов. И Бог знает, какие еще изменения в организме происходят под влиянием самоуверенности.
Теми же путями, но с противоположным результатом, действует на тело и в теле душа, страдающая унынием. Душа считает, что нечего и трудиться, если все равно не будет так, как ей хочется, и у человека, у его тела, опускаются руки вследствие снижения активности мозга, гипотонии, гипотермии, повышенной утомляемости. Все это может наблюдаться при депрессии, одной из форм которой является уныние.
Но грех не только усиливает или ослабляет деятельность организма. Достаточно четко прослеживается связь между греховным настроением, которое предполагает совершенно определенный характер деятельности во внешнем мире и органом или функциональной системой, осуществляющими сходную деятельность в здоровом организме.
Так, злость стремится разрушать все, что человек считает нежелательным, неприятным или вредным для себя, а назначение печени, помимо всего прочего, — расщепление (разрушение) веществ, которые неприемлемы (неприятны) для организма, которые могут повреждать организм или мешать его работе и, вследствие этого, нежелательны. И у людей, страдающих злостью, заболевания печени возникают слишком часто для того, чтобы считать это совпадение случайным.
Возможно, подобная связь существует между выдержкой, которая, фигурально выражаясь, препятствует оттоку греха во внешний мир и функцией желчного пузыря, который регулирует отток желчи в желудочно-кишечный тракт. В этом случае выдержка вполне может оказывать отрицательное влияние на функциональное состояние желчного пузыря. К сожалению, обратимые функциональные нарушения слишком часто переходят в необратимые, органические не только в данном случае.
Уместно заметить, что выражение «желчный характер» подразумевает именно те связи, о которых только что шла речь. Материалист считает первичными функциональные нарушения, а формирование сознания вторичным. Иначе и быть не может, если душа всего лишь нематериальный продукт материальной деятельности материального мозга. А для православного человека несомненна первичность духа и вторичность материи. Как следствие этого душевным состоянием определяются материальная деятельность человека и материальные процессы в его организме, а не наоборот. Следует отметить, что в приведенных примерах речь шла не о значении для человека душевной и телесной деятельности, не об ее результатах, а о самом общем сходстве характера этой деятельности.
Кстати сказать, святые отцы местопребыванием плотских желаний считали почечную область, в которой расположены надпочечники, вырабатывающие гормоны, необходимые для совершения любой желательной плотской деятельности, а выносливость, по некоторым другим источникам, связана с функциональным состоянием селезенки.
Еще одну вероятную причину целенаправленного воздействия души на состояние тела можно условно обозначить как попытку обоснования греховного поведения и оправдания телесным состоянием недолжного душевного расположения.
Простейшей иллюстрацией этого может служить давным-давно известная симуляция. Если эта симуляция носит длительный характер, то тело как бы вживается в болезнь, воспроизводя ее симптоматику. Условная заинтересованность в наличии болезни может проявляться в усилении жалоб, несоразмерных объективному состоянию больного. Жалобы эти сначала могут иметь общий характер, но с течением времени конкретизируются по мере того, как тело послушно подбирает то, к чему стремится душа, что является для души условно желательным. Возникают сначала функциональные нарушения, которые постепенно приводят к органическим повреждениям.
В этом случае симуляция перестает быть примитивной. Не носит она и поверхностный, надуманный характер, как это бывает при истерии. Тело человека, вживаясь в болезнь, воспроизводит уже не болезненные ощущения, а болезненные процессы, отражением которых являются жалобы больных. В этом случае уже нельзя говорить о симуляции в строгом смысле этого слова, поскольку болезнь не столько изображается, сколько переживается.
Во всех случаях взаимодействия души и тела человек даже не задумывается о том, что ему нужно как-то изменить деятельность организма в целом или отдельных его органов. Тело, не имея своего собственного, телесного рассудка, не осмышляет состояния души, но под его влиянием необходимо и неуклонно изменяет свое состояние, всю свою деятельность; оно повинуется душе, даже если это ведет к перегрузкам или самоповреждению как во внешней, так и во внутренней деятельности.
Наличие в душе противоречивых тенденций только усложняет стоящую перед телом задачу и увеличивают вред, причиняемый ему душой. Можно ли сказать, что человек хочет повредить телу? Нет, конечно. Но его скрытые в подсознании мысли и желания, его грехи сами по себе, по своей природе вредоносны. Ох, уж эти сокровенные мысли и желания… Именно о них св. Макарий Великий говорил, что это змий, «который таится под самым умом, во глубине помыслов, гнездится и умерщвляет тебя в так называемых тайниках и хранилищах души; потому что сердце есть бездна…»
К сожалению, далеко не всегда острое или хроническое воздействие греха на человека может получить хоть какое-то логическое обоснование. Иногда приходится ограничиваться констатацией этого воздействия, как, например, в случае «медвежьей болезни». Но почему и какими прочными, хотя и невидимыми, нитями связана трусость (испуг) с деятельностью кишечника, вряд ли кто-нибудь может объяснить.
И все-таки люди не хотят расставаться с грехом, а ищут только возможности уклониться от его последствий, от плодов греха. Идеально эту позицию формулируют алкоголики: «Ты, доктор, сделай так, чтобы у меня печенка не болела, а выпивать чтобы я мог. И будешь ты мне лучший друг и товарищ». Но, при внимательном рассмотрении, оказывается, что наличие греховного желания гораздо более значимо для человека, чем приятность его удовлетворения. Не имея возможности удовлетворить греху, человек ищет такую возможность и при этом ощущает, что жизнь наполнена смыслом; человек знает, для чего живет. Фактически людям дорого не то, что они желают, а сами желания (грехи). А утрата собственно желания вызывает в душе ощущение пустоты и некоторой растерянности, возникающее из-за лишения того, что человек любил и для чего жил. Св. Макарий Великий прямо говорил, что люди любят именно славу, гнев, шутки, сквернословие, сон, нерадение, а не их проявления. Этой-то любовью люди и привязываются к земному, и о ней святые отцы сказали: «Будь проклята та любовь, которая уводит от Бога».
Грехи могут быть практически всеобъемлющими или очень узко направленными. Жадность, например, может касаться практически всего окружающего и может быть направлена только на коллекционирование марок. В этом случае вся сила жадности обращается на собирание коллекции, а во всем остальном человек может быть вполне бескорыстен. Разумеется, что причиной коллекционирования может быть и любознательность, и другие качества, но сейчас рассматривается только жадность, которая как бы заключается в определенные рамки, ограничивается. Точно так же могут допускаться, но ограничиваться проявления других черт характера. Человек может весь день воздерживаться от пищи, а вечером наедаться, как говорится, «до отвала». В этом случае нет и намека на воздержание, а только ограничение чревоугодия во времени. Нетерпение тоже может ограничиваться: терпеливо выслушиваются любые благоглупости руководства, а мнение подчиненных, даже вполне разумное, наталкивается на протест.
Следует учитывать, что человек может относиться с нетерпением не только к предметам и явлениям, но и к сопутствующим им факторам или даже к ощущениям, которые об этих факторах напоминают и в которых нет ничего плохого.
Весна, например, это время пробуждения природы, время цветения, но это и время экзаменов для учащихся. Протест против вероятного провала на экзамене или против необходимости сидеть над книгами в хорошую погоду, не будучи устранен (раскаянием), подавляется и загоняется в подсознание, а протест устремляется если не на цветы, то хотя бы на их запах. Поскольку протестовать против цветения и запаха цветов нелепо, а устранить этот запах своим напором просто невозможно, то и этот протест не обнаруживается, а соматизируется. Вот и готова почва для аллергических реакций с астматическими явлениями, и страдает от них «терпеливый» (а правильнее — выдержанный) человек, который пытался противостать нетерпению, но не знал, что грех врачуется исповедью, обнаружением.
В жизни пути формирования аллергических реакций могут быть гораздо более причудливыми, сложными и протяженными. Сознание, как правило, препятствует их выявлению, которое в обычных условиях у неправославного человека практически возможно только при выключении или снижении контроля сознания.
Следует заметить, что грехи, даже при их соматизации, совершенно не обязательно являются прямой причиной того или иного заболевания, хотя изменения во внутренней среде организма возникают всегда. Эти изменения могут снизить сопротивляемость организма микробам или увеличить срок заживления ран, что способствует различным осложнениям.
Так, например, у сладкоежек (гортанобесие) чаще и легче возникают гнойничковые заболевания кожи, а страдающий общим или ограниченным безнадежием создает у себя в организме условия, «комфортные» для возбудителей туберкулеза. Подобные изменения в организме простираются настолько далеко, что польские венерологи в свое время высказали, правда, очень осторожно, предположение о том, что для заражения сифилисом не бытовым, а половым путем необходима внутренняя готовность заболеть.
Отказ науки от признания роли внутреннего мира человека и его эмоций в возникновении и течении болезни проявился даже в учении о самих эмоциях. В учении Селье об эмоциональном стрессе внимание обращается больше на внешнюю ситуацию и внешнюю же реакцию организме, а не на душевную внутреннюю причину, которая делает внешнюю ситуацию стрессовой. Эмоциональное напряжение может быть весьма выражено, но оно является следствием любого греха. Понятно поэтому, что для жадного стрессовой будет одна ситуация, а для трусливого совершенно иная. Отсюда делается понятным, почему под влиянием этого самого «стресса» возникают или обостряются столь разные заболевания.
Роль именно внешних неблагоприятных обстоятельств, внешних факторов в развитии болезни, скорее всего, сводится к общему, недифференцированному ослаблению организма, который делается менее устойчивым по отношению к болезнетворному воздействию того или иного греха.
И, напротив, благоприятные внешние факторы в очень незначительной степени содействуют устранению причины болезни и совершенно необязательно приводят к выздоровлению, хотя их положительную роль нельзя недооценивать. Более того, воздействия, повышающие энергетическую насыщенность организма, позволяют усилиться некоторым греховным устремлениям человека, что приводит только к дальнейшему ухудшению состояния здоровья. Видимо, именно поэтому пребывание на южном солнце может резко ухудшить состояние онкологических больных или больных туберкулезом.
Кстати, уж коль скоро зашла речь об эмоциональном стрессе и об эмоциях, хотелось бы уточнить, какой смысл вкладывается в эти слова. Эмоции, по сути своей, это ощущения души, душевные чувства. К ним относятся страх, радость и прочие ощущения, о которых речь пойдет в свое время.
Но душевные чувства недопустимо и ошибочно отождествлять с тем, чем они вызываются. Поэтому представляется не совсем правильным, говоря о чувстве любви, ненависти или жадности считать, что сама любовь или ненависть являются душевными чувствами. Душа способна ощущать эти нравственные качества точно так же, как глаз способен воспринимать форму и цвет, а ухо — воспринимать звуки. Но способность видеть — совсем не то, что человек воспринимает (ощущает) зрением. Так же и душевные чувства (ощущения): душа незримо ощущает незримую любовь, но это ощущение не есть любовь, а только ощущение любви.
И если эмоции просто душевные ощущения, то эмоциональный стресс — это ощущения, непосильные для души и нарушающие ее деятельность точно так же, как слишком сильный свет нарушает зрение, приводя ко временной или постоянной его утрате.
Что же касается грехов, которые человек не прячет и не подавляет, то они, как правило, ведут к нарушениям не телесной, а психической деятельности и являются предметом заботы психиатров.
Любой психиатрический диагноз ставится на основании оценки эмоционального состояния, мышления и поведения человека. О наличии любого психического заболевания говорят различные нарушения психической деятельности человека, различные симптомы, достаточно специфичные для каждой болезни и давно хорошо известные. Кроме этого, давно описаны черты характера заболевших, которые были им свойственны до начала заболевания. В процессе болезни и под ее влиянием симптомы усиливаются и характерологические черты заостряются. Но болезненный процесс начался не с момента появления симптоматики, а привел к ее появлению. Заключается же этот процесс в постепенном усугублении черт характера.
Из сказанного проистекают два способа определения (нахождения) нравственных качеств, приводящих к заболеванию той или иной болезнью.
Первый способ заключается в рассмотрении черт характера и выделении тех из них, которые отмечаются практически у каждого больного данной болезнью. Скорее всего, они и окажутся причиной болезни.
Второй способ состоит в отделении симптоматики, позволяющей поставить диагноз, от симптоматики, позволяющей только предположить заболевание или уточнить уже поставленный диагноз. Затем отыскиваются те качества, которые воплощаются в симптомах, позволяющих диагностировать данное заболевание. Эти качества и являются причиной симптомов, из которых складывается картина заболевания, складывается болезнь.
Добросовестно проделать подобную работу было бы посильно для любого психиатра, если бы не мешал сугубо материалистический характер их образования и запрет на попытки сделать поведение и высказывания больных психологически понятными. Сказывается и отсутствие навыка в соотношении симптомов болезни и описания греховного поведения.
Взять хотя бы истерию. Во всех учебниках и научных трудах красной нитью проходит описание «театральности», нарочитости поведения истерика, описание поиска истериком зрительской оценки. По мнению святых отцов, все это поведение свидетельствует о тщеславии, которое считается одним из тягчайших грехов. А психиатры этого не видят, и даже архимандрит Киприан в своей работе «Пастырская психиатрия» считает возможным заявить, что «аскетику в сущности не интересуют: навязчивые идеи, фобии, неврастения, истерия и т. д.». Что же тогда говорить о шизофрении, клиническая картина которой значительно сложнее, а причины неизвестны?
Да и нужно ли, если поведение и высказывания больного шизофренией не говорят, а кричат о его величии. Величие это мнимое, поскольку объективных подтверждений этого величия нет, как нет чаще всего даже просто предпосылок для переживания собственного величия. Но логической коррекции высказывания больных не поддаются, поскольку они желают соотносить свои высказывания не с объективной реальностью, а со своими субъективно приятными (лестными) мыслями и представлениями. В конечном счете именно желаниями больного обусловлено его неправильное поведение и иные проявления болезни. Соотнести высказывания и поступки больного с такими качествами, как самомнение и мечтательность, достаточно просто, но этого нельзя делать, оставаясь в рамках ортодоксальной психиатрии. Сказанное относится и к прочим нарушениям психической деятельности. Странная вырисовывается картина: шизофреники игнорируют реальность материального мира, а психиатры вынуждены пренебрегать реальностью мира душевного для того, чтобы не отпасть от материалистических установок в науке, не отпасть от науки. Ведет это к тому, что и шизофреник, и психиатр равно лишены целостного восприятия реальности и возможности дать ей адекватную оценку.
Врач П. Малиновский в 1847 г. писал: «Кто хочет видеть страсти человека без маски, не стесненные ни приличиями, ни условиями общества, ни инстинктивной стыдливостью, ни заученным лицемерием, тот пусть отправляется в дом помешанных, и там первая, самая резкая и общая замечательность, которая поразит его, это «я!». «Я» — выражение эгоизма, основной страсти человеческой просвечивается везде, и ограниченно помешанный твердит: «Я богач»; «я гений»; «я царь»; «я избавитель человечества»; «я великое существо». И в общем помешательстве, между потоком галиматьи чаще всего слышится заветное: «я» — и у людей, пораженных глупостью, беспрестанно вертится на языке хвастливое, смешное «я!». Во всех видах помешательства является «я» обнаженное, без всякого благовидного покрова и выдается, как поврежденная пружина, около которой живут и вертятся другие страсти, около которой вращается все существование человека».
П. Малиновский жил и трудился в стране, которая еще была православной, но из его описания «дома помешанных» уже не совсем ясно, считает ли он страсти апогеем грехов и рассматривает ли их как причину болезни или только как ее следствие. Вообще-то было бы довольно странно, если бы инфекционное, травматическое или иное поражение мозга расценивалось как причина возрастания гордости, злопамятства, жадности и прочих грехов.
Между прочим, описание «дома помешанных» вполне применимо для описания жизни современного нам общества, в котором страсти тоже выступают без маски, не стесненные ни приличиями, ни условиями общества, ни… стыдливостью. Можно даже, без всяких гипербол и аллегорий, сказать, что мы живем в «мире помешанных».
В таком «с ума сшедшем» мире православный христианин, пытающийся сохранить стыдливость и противостоять страстям, рано или поздно будет признан не соответствующим общепринятым нормам, будет признан ненормальным и окончательно не только отвержен, но и исторгнут миром, но ни в коем случае не побежден им. Христианин может быть побежден только в том случае, если он сам отторгнется от православия, но для этого не бывает иных причин, кроме устремления ко внешнему.
Что касается детских болезней, то о причинах их возникновения следует говорить отдельно: с одной стороны, дети сами по себе безгрешны и даже не ходят на исповедь до достижения сознательного возраста, а с другой стороны, за грехи родителей им воздается до третьего поколения. Означает ли это, что один человек наказывается за преступление другого? Отнюдь нет. Дети страдают не за то, а потому, что их родители повредили свои душу и тело грехом, и это поврежденное состояние родителей сказалось на формировании и развитии детей.
Иллюстрацией этого может служить то, что происходит с детьми алкоголиков: не по воле врача дети становятся инвалидами и не за то, а вследствие того, что родители не соблюдали советов врачей. В Священном Писании говорится о воздаянии потомкам, но не в качестве угрозы, а предупреждения, в надежде, что напоминание о болезнях детей хотя бы приостановит рост родительской греховности. Не Бог наказывает, а грех привносит в естество ребенка болезнь.
Помимо рождения уже больных детей, родители обязательно передают потомству черты своих характеров, как положительные, так и отрицательные; последние, по мере своего роста, могут в дальнейшем привести к заболеваниям.
Но бывает, что болезнь вызывается не ростом греха в развивающемся ребенке, а в результате непосредственного эмоционально-нравственного влияния родительских грехов, которое осуществляется помимо воли родителей и независимо от нее, и начинает сказываться на ребенке еще в период внутриутробного развития. Любые постоянные душевные качества родителей и их временные настроения оказывают влияние на формирование ребенка, оставляя след в его душе; и таким образом действуют качества не только родителей, но и всякого человека, в обществе которого ребенок проводит достаточно много времени, будь это бабушка или воспитатель в детском саду.
Все, что сказано о взаимодействии грехов и болезней ни в коем случае не следует рассматривать как попытку доказать, что какая-либо определенная болезнь всегда является следствием определенного греха; что какой-либо грех вызывает только одно заболевание и никакое другое; что наличие греха обязательно ведет к заболеванию.
Изложенное выше только показывает несомненное наличие связи между грехом и болезнью. Следовательно, возникновению болезней способствует все то во внешнем мире, что служит узакониванию, восхвалению и распространению греха, что напечатлевает греховные образы и мысли в душах людей или прямо понуждает людей к согрешению. Отыскать все это предельно просто: нужно только дать нравственную оценку лозунгам и программам различных партий, скандальным сведениям о личной жизни политиков и актеров, содержанию телепередач и печатной продукции… Всему, чем наполнена окружающая нас действительность, необходимо давать нравственную оценку, и тогда, хотя бы общих чертах, будет ясно, кто и каким способом содействует греху, искореняя остатки православия, отнимая незаметно и постепенно остатки веры.
Не могу не привести слова протоиерея Е. Попова, почетного члена СПБ Духовной Академии, сказанные им в 1901 г.: «Отнимите у народа церковные праздники, троньтесь и воскресного дня, и — тогда в народе будет забит дух веры и богобоязненности; тогда народ наш очерствеет духом и с ним повторится то же, что за границей, где массы людей заняты одним материальным благосостоянием и ведут «борьбу за существование». — Тогда народ будет близок к тому, чтоб совсем выродиться». К этому, усилиями атеистической власти, мы и пришли в году 1999.

Наверх>>>

О ГРЕХЕ

     При всем разнообразии грехов, вне зависимости от их проявления в жизни и положения на древе греха, для их совершения необходимо наличие греховности. Греховность — это возникшее при совершении первородного греха нашими прародителями и ставшее привычным обращение внимания и желания к внешнему как к цели, а не как к средству ее достижения. Греха без греховности быть не может. Сказанное ни в коем случае не означает, что жизнь и деятельность в мире необходимо греховны и для спасения души необходимо изображать из себя какого-то полумонаха, изрекающего трафаретно благочестивые фразы. Мирская жизнь, слагающаяся из служения Богу и людям, вполне может рассматриваться как благочестивая и спасительная.
Чем большей желательной и мыслительной силами одарена при создании душа человека, тем более напряженной будет и его греховность, и тем больше вероятность совершения человеком конкретных грехов. Соотношение общей греховности и конкретного греха можно уподобить соотношению между давлением жидкости в трубе и ее прорывами в слабых местах: такой прорыв более вероятен при высоком давлении и совершенно невозможен, если давления нет. Понимание этого отразилось в поговорке «Где тонко, там и рвется». «Починка трубы» в данном конкретном месте не устраняет возможность аварии, пока сохраняется давление. Точно так же человек, чья греховность воплощалась в чревоугодии, может «починить» трубу и ограничить прием пищи, но тогда греховность «прорвет трубу» раздражительностью, жадностью, а «починка» в этих местах прорвет ту же самую «трубу» тщеславием, самолюбованием и проч. Так будет продолжаться до тех пор, пока греховность наличествует.
Человек, для которого нравственные ценности являются первостепенными, разумеется, тоже обращает внимание на внешнее, но только как на средство выполнения им заповедей. Он не устремляется к внешнему с вожделением и протестом, а с терпением принимает окружающее. Для всех остальных внешнее или какая-то его часть является самостоятельной и окончательной целью. В связи с тем, что большинство людей действует без учета нравственной ценности своих поступков, поступки закономерно оказываются безнравственными зло-, а не благонравными.
Всякий человек состоит из души и тела, которым душа пользуется для достижения желаемого или потребного. Различие в природе души и тела, разумеется, влечет за собой различие в том, что потребно для их существования, здоровья и жизни. Материальное тело, естественно, стремится к материальному миру, который необходим только для поддержания его существования, а душа, также естественно, стремится к духовным ценностям, которые необходимы для поддержания ее жизни, точно так же, как пища и питье — для поддержания жизни телесной.
По устройству телесному человек весьма близок к бессловесным существам, а по устройству душевному резко отличается от них не столько наличием интеллекта, сколько способностью различать добро и зло. Поэтому справедливо говорить, что человек, круг интересов которого ограничен удовлетворением физиологических потребностей, живет животной жизнью, как животное. К физиологическим потребностям относятся не только потребность в пище, питие и воспроизведении, но и потребность видеть, слышать, обонять, осязать и ощущать свое собственное тело. Но телесные ощущения не способны насытить душу, и само душевное устремление к ним об этом свидетельствует, ибо сытый человек не ищет пищи. Поэтому желание сделать эти ощущения более тонкими и разнообразными при помощи искусства, скорее свидетельствует не о наличии духовных интересов и не о богатой душевной жизни, а о желании сделать более утонченными, эстетизировать животные потребности. Именно удовлетворению животных, а не душевных потребностей и служат современные телевидение, кино, театр, живопись и литература. Удовлетворение потребностей и услаждение этим удовлетворением свойственно не только человеку, но и любому животному. Человеку свойственно во внешнем мире стремиться к тому, что напечатлевается в его душе через органы чувств его же вниманием и желанием, ему всегда свойственно воплощать в жизни свое внутреннее расположение.
Таким образом, можно сказать, что всякий грех является воплощением греховности, воплощением устремленности желаний и внимания человека ко внешнему. Будучи направлен на внешнее и во внешнее, всякий грех представляет из себя ту или иную форму самоутверждения человека в окружающем мире, способ расширения границ своего влияния и возможностей. На границе между сферой влияния человека и остальным миром обычно возникают неприятные, ему неподвластные ситуации, возникают конфликты. Расширение сферы влияния позволяет включить в нее конфликтные зоны и тем самым разрешить возникшие конфликты.
Но при расширении сферы личного влияния увеличивается протяженность ее границ и неизбежно возрастает число возникающих конфликтов. Поскольку такое «расширение» используется для получения приятных ощущений, постольку вредность греха не сразу делается очевидной. Святые отцы говорят, что всякий грех либо льстит душе, либо ласкает тело; что всякий грех сладок и приятен, а плоды его горьки, отвратительны и непереносимы. При совершении любых поступков человек руководствуется либо нравственными соображениями, и ищет душевной пользы, либо, условно говоря, пренебрегает нравственностью. Условно — только потому, что его поведение все равно определяется нравственными качествами, но отрицательными (ложь, жадность, хвастливость и т.д.). При этом он как в одном, так и в другом случае, приобретает навык в совершении определенных поступков, они делаются для него привычными.
В связи с тем, что в природе человека заложено свойство склоняться к добру, многие люди, приверженные к тем или иным грехам, пытаются доказать, что в грехе нет ничего плохого, поскольку признав его худость, они уже не смогут бездумно рабствовать греху. Другие люди просто не отмечают в себе наличие греха, желая его не видеть и не противостоять ему. Как правило, это относится к тем грехам, которые сделались настолько обычными для человека, что им уже не замечаются. Поэтому отрицание человеком какого-либо греха в себе рассматривалось святыми отцами как неоспоримое свидетельство наличия и выраженности в нем именно отрицаемого им греха. Оправдывая свои грехи, люди часто ссылаются на их естественность и, следовательно, узаконенность согрешений.
Несостоятельность такого утверждения делается очевидной даже при самом поверхностном рассмотрении того действия, которое оказывает грех на душу человека, на человека в целом. Например, обидчивость сопровождается эмоциональным состоянием, которое характеризуется зависимостью, напряженностью, смущением, сомнениями, стыдом и страхом. Но этот же эмоциональный фон сопутствует и трусости, и хвастливости, и жадности, и всякому другому греху. Вызывается это эмоциональное состояние только у тех людей, у которых естественная душевная чувствительность не притуплена грехом, у которых душа сохранила способность ощущать и, следовательно, сохранила еще жизнь, ибо все живое ощущает, а теряет эту способность — умершее. Очерченное эмоциональное состояние можно обозначить одним словом — дискомфорт. Выраженный дискомфорт можно обозначить словом «боль», длящуюся боль — словом «болезнь». А завершение болезни — смерть, если не наступает выздоровления.
То, что естественно для какого-либо живого существа, не может вредить ему: рыбам не вредит пребывание в воде, кактусам не вредит засушливый климат, а камышу — постоянное пребывание в болоте. Поэтому, если бы грех был естественным для человека, то не приносил бы ему ни болезней, ни неприятностей. Привыкший удовлетворять греху человек легче удостоверится в пагубности греха, наблюдая за другими людьми, и с большими трудностями, при наблюдении за самим собой.
Всем известно, какие мучения, проистекающие не от трезвости, а от неудовлетворенного пьянства испытывает алкоголик. Но подобные же мучения приносят человеку и неудовлетворенные блудливость, чревоугодие, хвастливость, самолюбование, жадность и прочее. Зависимость страстного человека от возможности удовлетворять преобладающей страсти, весьма вероятно, принимает участие в формировании адских мучений, ибо лишенная тела душа, порабощенная при земной жизни грехом, испытывает мучения из-за страстей, которые уже невозможно удовлетворить прямо или хоть чем-то компенсировать.
Эти мучения, по-видимому, и в этой жизни, и в загробной нельзя объяснить мучениями стыда или совести, так как и стыдливость, и совестливость являются качествами положительными и по природе своей доставлять человеку мучений не могут так же, как не могут мучить человека доброта, вежливость, терпение и другие добродетели. Нельзя также считать, что причиной возникновения и роста греха являются окружающие человека вещи и явления, ибо практически все, что окружает человека, не является плохим само по себе. Даже о вещах, которые общепринято считаются причиной греха. Святые отцы говорят, что нет плохого ни в вине, ни в женщинах, ни в деньгах, а что плохо злоупотребление ими. При этом, само собой разумеется, что благоупотребление не является ни греховным, ни предосудительным.
В то же время все, что традиционно считается хорошим, то есть поступки или вещи, делается плохими, если совершается или употребляеется беззаконно, неуместно, несвоевременно или непосильно. Святые отцы прямо говорят, что все хорошее, если оно не к месту, не ко времени или непосильное — от сатаны.
Всякий грех является качеством отрицательным. Законность и обоснованность такого наименования обусловлены тем, что, несмотря на видимую распространенность, грех не существует сам по себе. Он существует только как отрицание какой-то добродетели, как отрицание положительного качества. И, действительно, солгать о чем-то человек может, только если ему известна правда и если он отрицает правдивость. Точно также скупость является отрицанием щедрости, если человек имеет физическую возможность быть щедрым, но бедняк, готовый помочь и отказывающий в подаянии, так как не имеет просимого, не может быть обвинен в скупости.
Из этой природы греха проистекает странный на первый взгляд вывод: чем больше грехов у человека и чем в большей степени они выражены, тем более душа человеческая при создании была одарена добродетелями, которые отвергаются, отрицаются грешащим человеком. Как естественное благонравие толкает неразборчивого человека на оправдание греха, так и противоестественное злонравие обнаруживается тем, что человек борется с грехом. Не будет человек безразличный к выпивке прикладывать усилия, чтобы удержаться от нее, нет нужды свободному от болтливости удерживаться от многословия; скромный избавлен от необходимости бороться с желанием привлечь к себе внимание. И, говоря в общем, каждый человек, не склонный ко греху, не имеет нужды ему противостоять, ибо нелепо воевать с тем, чего нет, с отсутствующим противником. Поэтому необходимость для каждого человека противостоять греху, прежде всего, свидетельствует о его греховности, о его худости, от которой не свободен ни один человек. Поэтому человек, утверждающий, что он успешно борется с грехом, что он не согрешает делами и потому считающий себя благонравным, добродетельным, глубоко заблуждается. Святые отцы говорили, что чревоугодник осуждается безусловно, но что точно так же осуждается тот, кто не чревоугодничает (по каким-либо причинам) и сожалеет о невозможности чревоугодничать.
Человек во внешнем мире всегда претендует только на то, на что считает себя имеющим право. Иллюзию такого права дает человеку гордость. Гордость — это первый грех, им согрешил Денница когда, будучи тварью, решил обходиться без Творца и счел себя самостоятельным источником того, что ему желательно. Этот грех повлек за собой возникновение множества других грехов, которым сатана научил и которыми соблазнил значительную часть ангелов и наших прародителей. Грехи эти множились и ветвились. Именно поэтому святые отцы считают гордость стволом дерева греха, от которого произрастают все остальные известные грехи. При рассмотрении древа греха делается понятным, почему один и тот же конкретный недолжный поступок может быть обусловлен различными отрицательными качествами (грехами). Все грехи соблазняют людей временной приятностью, и, обращая внимание к временному же, не позволяют увидеть вечные последствия согрешений. Но наиболее коварными можно считать в этом плане такие грехи, как терпимость, выдержка и самооправдание.
Выдержка не позволяет человеку увидеть его внутреннее греховное расположение, поскольку он обращает внимание на отсутствие греховных дел или поведение (внешнее). Самооправдание не позволяет человеку признать греховность своего поведения и попытаться выправить его (исповеданием и раскаянием). Терпимость же научает не отделению от греха и тем более не противостоянию греху, а учит согласию с ним, приспособлению к нему и получению от него материальных благ.
Вообще же все грехи находятся в постоянной вражде друг с другом, так же как и служащие им бесы. Эти бесы бывают согласны друг с другом и соучаствуют только в одном: в погублении человека. И, действительно, либо человек, находясь в гостях, будет чревоугодничать, либо тщеславиться своей воздержанностью; либо будет воровать из жадности, либо воздерживаться от воровства из трусости (добродетельные варианты не рассматриваются). В то же время, если человек произвольно обращается к служению какому-нибудь одному греху, то остальные бесы перестают ему докучать с тем, чтобы не отвлечь от этого служения и не помешать душевному погублению человека. При этом чем сильнее бес (или страсть), чем ближе она к гордости, тем меньшее количество грехов может осмелиться оспаривать у нее свою власть над человеком.
Вообще всякая власть греха возникает только в случае выполнения человеком внушения греха и его требований. Сохраняется эта власть только в том случае, если человек своими делами или словами подтверждает свое согласие с грехом и подчиненность ему. Подтверждаться это может безобидными словами: «Да, я жадный, трусливый и т.д.». При этом человек не замечает, что в этих словах заключается признание его порабощенности грехом и единение с ним, а словами: «Есть я, и есть нападающий на меня грех» — человек и отделяет от себя грех, и противостоит ему, и, разумеется, выражает свое отношение к нему. Именно отношением к греху и к собственной греховности формируется личность человека, его поведение, его принципиальная жизненная позиция. Если человек намерен признать свою греховность и противостать греху, то он будет стараться узнать о грехах как можно больше, точно так же, как всякий солдат старается больше узнать о своем противнике с тем, чтобы распознать, что из себя представляет противник и когда можно ожидать его нападения, и чем он располагает, и как лучше ему противостоять.
Человек, желающий сохранить свою греховность, устремление к материальному, будет отрицать и Бога, и духовный мир. Если же он и признает духовный мир, то будет отрицать свою поврежденность грехом, поврежденность своих желаний, мыслей и будет утверждать, что он «хочет только хорошего». Когда же он признает свою греховность, то он станет «стремиться к праведности», «к праведным поступкам и делам». Но дела и поступки совершаются во внешнем мире, таким образом человек достаточно надежно обосновывает и узаконивает свою греховность, свое стремление ко внешнему миру под тем или иным предлогом. Кроме того, необходимо иметь в виду, что, когда целью человека является «праведность», он все свое внимание направляет именно на ее поиски. При этом он сам в общении с подобострастными людьми оценивает свое поведение, не замечая при этом, что грешит «самоправедностью». Раньше таких людей называли «самосвятами».
Многие люди не желают разбираться в том, что из себя представляет каждый отдельный грех и как он проявляется, считая достаточным свое «духовное чутье», ощущение, забывая при этом о повреждении грехом человека в целом и «духовного чутья» в частности. Но тем самым они лишают себя возможности распознать грех в себе, в окружающих и правильно к нему отнестись. Так например, мало кто увидит плохого в своем желании всех сделать счастливыми. Люди не заметят, что неудовлетворенность этого желания тягостна, и не вспомнят, что тяготит человека неудовлетворенный грех. Но разве во власти человека всех сделать счастливыми? Разве человек является источником блага? Нет. Это гордость заставляет человека считать себя источником всякого блага. Совершенно необязательно для проявления грехов высокий интеллект, или другие формы одаренности. Он может проявляться и в бытовом, и в трагическом, и в комедийном обрамлении. Так было с бароном Мюнхгаузеном, который сам себя вытаскивал из болота за волосы, да еще вместе с конем. Так же бывает и с обычными людьми, которые стремятся к самоулучшению или самоисправлению.
Неспособность видеть собственный грех лишает возможности устранить причиняемый им вред. Это опасно для всякого человека, но наиболее бедственно для тех, кто осмелился взять на себя священнические обязанности. К священникам чаще всего обращаются люди, намеревающиеся противостоять греху, но не располагающие необходимыми для этого знанием и опытом. Что может посоветовать таким людям священник, который не видит собственных грехов и греховности, не противостоит им и не имеет опыта противостояния? Кроме общих рассуждений — ничего. Его советы можно сравнить с советами, которые дает начинающему водителю человек, сам никогда не садившийся за руль. За погубление души отвечать, конечно, придется, но погубленным его советами не будет ни легче, ни лучше.
Кроме этого нужно иметь в виду, что непонимание вышеестественного дара священства ведет к отрицательным последствиям как для священников, так и для мирян. Многие священники совершенно безосновательно полагают, что рукоположение сообщает им личную святость и мудрость, которые они и тщатся обнаружить, невольно впадая при этом в самомнение. Миряне же, впадая в другую крайность, в заблуждении своем полагают, что дар священства может быть умален или вовсе обесценен греховностью человеческой природы священника, и уклоняются от исповеди и причастия до тех пор, пока не найдут «хорошего» священника, не замечая, что при этом впадают в грех человеконадеяния.
И не хотят вспоминать люди, что внимание человеческое — векторно, и даже ищущий ягоды в лесу не заметит растущих там же грибов, а ищущий признаков своей праведности просто не способен заметить свои же грехи. А ведь способность видеть грехи свидетельствует о приближении человека к Богу, так же как не замечаемая в темноте грязь на одежде делается заметней по мере приближения к свету. Отношение к видению человеком грехов очень хорошо иллюстрируется словами старца, обращенными к молодому монаху, который сообщил, что видит ангелов: «Видеть ангелов дело обычное, а вот видеть собственные грехи — это достойно удивления«.
По своей природе бесы отрицают всякое добро и не дают ему части в себе. Но тем более они отрицают добро в людях и всячески усиливаются склонить их к такому же отрицанию добра. Подобным же образом ведет себя грех в порабощенных им людях: пьяница навязывает окружающим пьянство, сребролюбец склоняет к поискам прибыли, ничтожный гордец заявляет, что «человек — это звучит гордо«. Тех же, кто таким соблазнам противостоит, грешник отвергает даже невольно, не принимая своим произволением то доброе, от чего соблазняемый не согласен отказаться.
Но как бесы, так и их служители помимо склонения ко греху имеют еще одну возможность обречь человеческую душу на вечную погибель. В этом случае они не будут призывать к грехам, не будут причинять всевозможные неприятности. Напротив, они будут всячески содействовать человеку, преследуя одну цель: чтобы человек поверил им и не отделялся от них. Они прекрасно помнят то, о чем забыли люди: вера определяет, надежда устремляет к тому, во что веришь, а любовь соединяет с тем, на что надеешься. Поэтому и бесы, и грешники могут говорить всю жизнь правду, чтобы им поверили, при этом ни разу не солгав, и всю жизнь материально «благодетельствовать» (или хотя бы бесконечно обещать материальное благосостояние), чтобы их любили. В этом случае душа человека, соединившись с ними сначала верой, потом — любовью, разделит их загробную участь, чем и будет погублена.
Распознать собственный грех человек может несколькими способами:
1) Удовлетворению какого качества послужили бы поведение и действия, обусловленные болезнью, если бы совершались здоровым человеком.
2) От совершения каких действий (на работе, в быту) человек воздерживается в связи с болезнью и о каком качестве такое «воздержание» свидетельствовало бы вне болезни.
И в первом, и во втором случае речь может идти об «условной приятности» заболевания.
3) Какие грехи человек видимо не совершает сам, но не только попустительствует, потакает их совершению другими, а даже соблазняет на эти грехи.
4) Проявлению каких качеств, воплощаемых делами или состояниями, способствует гиперфункция отдельных органов или систем, возникающая в результате тренировки или только сознательной деятельности человека. В случае тренировок необходимо уяснение вопроса: для чего, с какой целью человек сознательно приобретает те или иные навыки.
5) Воплощение во внутренней деятельности организма тех тенденций, с которыми человек согласен, но которые не может воплощать во внешней деятельности, подчиняясь тому или иному душевному качеству (замена «душевного чувства» на «телесное чувство»).
6) Наличие какого-либо греха может быть замечено человеком по дискомфортному душевному состоянию, которое несомненно свидетельствует о наличии греха, даже если человек его не видит.
7) Видение совершаемого греха (напр. пьянства, курения, сквернословия).
8) Указание на грех окружающими, вызывающее эмоциональный протест с попыткой оправдать или объяснить свое поведение.
9) Согрешение других людей, вызывающее раздражение и склонность к осуждению.
10) «Свято место пусто не бывает» — поэтому каждый человек может проверить наличие в себе той или иной добродетели и ее отсутствие расценить как свидетельство наличия противоположного ей греха.
11) Прямым указанием на конкретные грехи и на общую греховность может служить расхождение между поступками человека и их побудительными причинами с одной стороны, и Евангельскими заповедями с другой стороны.
В отношении окружающих тебя людей можно руководствоваться относительно простым правилом: все те, кто льстит тебе, кто призывает искать материальных ценностей или обещает их тебе, все, кто любым способом возвеличивает тебя или призывают к самовозвеличиванию, все, кто призывает искать приятной и легкой жизни, все, кто обращает внимание на величие человека или человечества — все лгут тебе и ищут погибели твоей душе.
Правда, найти в себе грех может только тот, кто прилагает к этому усилия, кто согласен трудиться не ради временной, но ради вечной жизни. Возникшее видение греха отвращает и пугает человека, чему всячески способствуют бесы или служащие им грешники в надежде на то, что человек, убоявшись, перестанет обнаруживать и исповедовать свои грехи. В утешение таким людям можно сказать, что по мнению святых отцов, видение собственного греха свидетельствует о приближении человека к Богу, и делается возможным благодаря этому приближению.
Так же грязь на одежде незаметна в темноте, но при приближении человека к свету делается видимой благодаря этому приближению. Какое общение света ко тьме, что общего у верных с нечестивыми? Очевидно, что человек не имеет множества вариантов отношения к греху, а может выбирать одно из двух. Или он признает свою греховность и конкретные грехи и решает противостоять им с Божьей помощью, или он отвращается от Бога и продает себя в вечное рабство греху (и в муку) за временные приятности. Любые попытки человека воспользоваться приятностью греха и избегнуть его мучительных последствий могут иметь лишь временный успех, за которым последует тем горшее мучение, тем более тягостное наказание.
Вообще грехом можно либо тяготиться, либо услаждаться, а сама тягостность может вызываться как согрешением, так и невозможностью согрешить.
Из сказанного делается ясным, что знание о грехах жизненно необходимо человеку. В то же время постоянное содержание вниманием чужих грехов не может не оказать пагубного влияния на человека. Знание грехов и греховности необходимо для обращения к добродетелям, к животворным Евангельским заповедям, к Богу. Обращаясь к ним желательной и мысленной силой души, человек и осуществляет практически противостояние греху и обретает Жизнь, здоровье или силы для перенесения недугов.
Распространение греха, «заражение» грехом возможны не только тогда, когда человек сознательно склоняется к нему своим произволением. Сам факт общения с человеком, порабощенным грехом и носящим его в себе, влечет за собой в душевном плане те же последствия, что и общение с больным инфекционным заболеванием. Человек в результате контакта с грешником приобщается именно к тому греху, которым грешник заражен и страдает. Наиболее заметен такой способ передачи греха при рассмотрении отношений родителей и детей. Дети, безусловно, не только заражаются от родителей грехами, но и страдают от болезней, которые этими грехами вызываются. Поэтому говорить о безгрешности людей, видимо, нет ни малейшего основания. Но можно и нужно помнить о том, что, по своей малости, ребенок до определенного возраста не подлежит ответственности перед Богом за усвоенные греховные наклонности и грехи. И странно ведут себя родители, пытающиеся искоренить в ребенке те грехи, которыми сами услаждаются если не в делах, то в мыслях.
Мучительность неудовлетворенного греха проходит, если его требования выполнить, и человек получает некоторое успокоение, передышку. Но это успокоение влечет за собой не освобождение из-под власти греха, а еще большее порабощение ему, зависимость от него. Грех, как удав, проглотивший добычу, на некоторое время успокаивается и за это время — вырастает. Так например, опохмелившийся алкоголик испытывает субъективно ощущение улучшения состояния. Но улучшение — это признак выздоровления. Разве, опохмелившись, он излечился от алкоголизма?
Люди могут соучаствовать в совершении любого греха, но это их объединение носит временный характер, и такое соучастие не исключает вражды и конкуренции между участниками, а, напротив, предрасполагает к ним. Грех заставляет грешника оценивать поведение других людей с его собственных греховных позиций и изыскивать даже несуществующий грех, потому что безгрешное поведение делается для него непонятным.
Поскольку каждый человек в той или иной мере осознает худость греха, то он пытается его скрыть, и следовательно, то, что человек пытается скрыть, чаще всего оказывается основанным на том или ином грехе.
Грех можно обнаружить по плодам (результатам) деятельности, которые оказываются огорчительными, вредоносными.
Поскольку качества необходимо воплощаются в результатах деятельности, по этим результатам человек может судить о не замечаемых им в себе грехах. Как говорят святые отцы, человек наказуется тем, чем согрешает. Поскольку последующего греха не бывает без предшествующего, постольку человек, заметивший какой-то грех, может без сомнений узнать, какие еще не замечаемые им грехи есть в его характере (древо греха).
Обычно греховный человек тяготится предстоящими делами или событиями, которые не предоставляют ему видимой возможности удовлетворять своим грехам.
Поскольку грех не входит в естество человека, неправильно говорить: «Я жаден», ибо этим утверждается чуждая человеку власть греха над ним. Сказав же: «есть я, и есть паразитирующий на мне грех», человек уже кладет начало отделению себя от греха. Возможно, что точно также не следует говорить о том, что человек принуждает себя к добродетельному поведению. Принуждать себя к добродетели человек не может уже хотя бы потому, что добродетель естественна ему, а к естественному нет необходимости понуждать. Поэтому правильнее и лучше считать, что человек борется не с собой, а с паразитирующими на нем бесами и что понуждает себя не к добру, а к противостоянию толкающим его ко злу грехам.

Наверх>>>

О ДОБРОДЕТЕЛИ

     Говорить о добродетелях гораздо труднее, чем о грехах по целому ряду причин.
Добродетели, по природе своей, противятся обнаружению и выставлению на всеобщее обозрение, как бы на позорище. Они духовны и не лишены таких свойств духа, как неописуемость, непознаваемость и неощутимость, что делает затруднительным описание их самих и форм их воплощения. Молчаливость свойственна каждой из них в отдельности и всем вместе, и поэтому невозможно отыскать для их описания множество выразительных слов. Да и пытающийся говорить о добродетелях и обращающий для этого на них свое внимание невольно умолкает в осознании собственной чуждости добродетелям, собственной греховности. Язык не поворачивается говорить, а рука не поднимается писать о добродетелях. Говорить о добродетелях по праву может лишь тот, кто служит им, а не враждует с ними своими грехами. Служить же добродетелям практически то же, что служить добродетелями Богу, быть рабом Божиим. А у многих ли хватит дерзновения, смирения и самоотвержения для причисления себя к рабам Божиим? Слишком ко многому обязывает такое наименование, и непосильно велико оно для современного человека. Правда, некоторые называют себя так по самомнению или невежеству, или тщеславию, но не о них речь. Посильнее и безопаснее для человека видеть собственные грехи и противостоянием им охранять добродетели. Поэтому, видимо, и святые отцы в своих писаниях больше внимания уделяли распознанию и обличению грехов.
К сожалению, в современном мире слишком много людей, актерствуя, изображают добродетели и этим лживым изображением вводят в заблуждение, злоупотребляя доверчивостью окружающих. Честных людей такие «актеры» отвращают от веры, лицемерных — вербуют в соучастники, а простодушных развращают. Потребность хоть как-нибудь, по мере сил, воспрепятствовать этой лжи и побуждает рассматривать добродетели.
Все добродетели вызывают в душе ощущение радости, уверенности, спокойствия, справедливости, ясности, свободы. Противостоя греху, они предотвращают возникновение заболеваний. Если же заболевание уже сформировано, добродетели содействуют выздоровлению человека, отводя его от причин смерти, от греха. Как грех является разрушительным не только для здоровья человека, но и для всей его деятельности, так и добродетели делают любую деятельность созидательной, как созидательна любовь, от которой они берут свое начало и без которой немыслимы. Потому Бог и является творцом, потому и Христос сказал: «Без меня не можете творить ничего». Употребил слово «творить», как имеющее созидательное значение, а не слова «делать», «трудиться» или «работать».
Сущность и назначение добродетелей в служении добру в самом широком смысле этого слова, потому они и именуются добродетелями, делателями добра. На них основывается любое доброе дело, совершаемое человеком, и любое дело может быть отнесено к добрым только в том случае, если имело своей побудительной причиной ту или иную добродетель. В отличие от грехов, добродетели не враждуют и не соперничают между собой. Напротив, они всегда едины и уже наличествующие в характере человека привлекают к себе еще недостающие. Их единение настолько тесно, что. служа одной добродетели, человек теми же поступками и в то же время служит всем остальным. Так например, совершая храбрый поступок, человек, разумеется, служит храбрости. Но храбрость невозможно себе представить без самоотверженности, самоотверженность без смирения, смирение без бескорыстия, бескорыстие без человеколюбия… Продолжать это перечисление можно до тех пор, пока не будет исчерпан весь перечень добродетелей. Объясняется это тем, что добродетели, при всем своем разнообразии, тяготеют к объединяющей их любви, а грехи, происходя от одной гордости, разбредаются по многообразию мира. Поэтому единение людей любовью и добродетелями можно объяснить самой природой добродетелей так же, как неизбежное разъединение гордостью и другими грехами — природой грехов.
Добродетели естественны для человеческой природы и тягостных душевных ощущений не вызывают.
Радостью, в отличие от телесной приятности, называется душевное ощущение жизни, возникающее при встрече человека с тем, что животворно само по себе или является проявлением жизни. Дети, весна, добродетели окружающих могут вызывать в душе ощущение радости. Но еще большую и постоянную радость человек испытывает, когда противостоящие греху (болезни, смерти) добродетели постоянно пребывают в его душе.
Добродетели не устремляются желанием ко внешнему миру, подобно грехам, а неотлучно пребывают в сердце человека. Сказано, что «от сердца бо исходят помышления злая» (Мф. 15, 19), но не помышления добрые; словами этими указано, и что исходит, и откуда. Всякая добродетель ищет потребного себе не во внешнем устроении мира, человека в мире или в предметах и явлениях земного мира, а в бережливом, строгом, доброжелательном, правдивом, добродетельном отношении к тварному миру. Поэтому любое устремление желания ко внешнему миру не может иметь своей причиной добродетель, как бы это желание ни пытались представить добродетельным. Такое устремление всегда греховно.
Человек, бегающий по улицам, хватающий прохожих за платье и предлагающий сделать для них совсем немножко, хоть маленькую кучку добра, вряд ли руководствуется добрыми побуждениями. Скорее всего, им движут самомнение, самолюбование или иные грехи.
Сказанное не означает, что добродетели делают человека пассивным. Напротив, человек активнейшим образом взаимодействует с внешним миром, не устремляясь к нему с вожделением или протестом, а принимая мир и все, что в мире, и выбирая свою линию поведения. Человек ставит при этом своей целью не что, а как делать. Жадность может заставить человека работать, но за деньги, а не за совесть. В то же время такие добродетели, как трудолюбие, обязательность, ответственность, сделают работу более успешной и плодотворной.
Материальный мир изменчив, и материалистическая (греховная) ориентация души на внешнее ведет к изменениям ее состояния, которые ощущаются ею как взволнованность. А духовные ценности неизмеримы (неизмеряемы), неизменны (постоянны), и их воздействие на душу ощущается как спокойствие. Внешние изменения могут менять планы и действия добродетельного человека, оставляя неизменным его отношение к внешнему, его душевное состояние. В этом отличие от греха, который, при изменении внешнего, изменяет отношение ко внешнему души, изменяет ее состояние, оставляя неизменными внешние цели.
Любой грех вносит смуту в человеческий ум, смущает душу, лишая ее возможности трезвенно и ясно оценивать объективную реальность. Более чем другим грехам, такое воздействие свойственно нетерпению (мятежности). Если же человек терпением принимает окружающей мир, то получает возможность трезво уяснить значение всего, что в мире, и тогда в душе возникает ощущение ясности. Возможно, поэтому прилежание к Иисусовой молитве святые отцы называли трезвением ума.
Кстати о молитве. Трудно противостояние греху. Трудна и сердечная Иисусова молитва уже хотя бы потому, что, устремляясь к Царству небесному, которое внутри, в сердце, в самой сердцевине человека, она своей направленностью пресекает любые поползновения греха, который всегда устремлен изнутри во внешнее. Трудна она, но не тягостна и не вредоносна, ибо повредить человеку может только грех, а тяготить может только то, от чего человек хочет и не может избавиться, уклониться. Она же научает человека, куда направлять своим произволением дела, совершаемые ради Бога. Отрицать благотворность Иисусовой молитвы и видеть в ней причину «прелести» можно, только игнорируя по невежеству или злонравию святоотеческое учение о ней. Во всех прочих случаях любое мнение всегда должно быть достаточно обосновано личным опытом. И когда слышишь от людей, не имеющих опыта работы в психиатрии, безапелляционное заявление о том, что для новоначального Иисусова молитва — это прямая дорога в сумасшедший дом, то невольно возникает вопрос: в какой больнице (сумасшедшем доме), с каким диагнозом и как долго находился говорящий?
Ощущение свободы настолько хорошо известно каждому человеку, что нет необходимости его описывать и расшифровывать, а потребность свободы настолько естественна и велика, что человека тяготят любые ее ограничения. Ограничить можно только то, что имеет хоть какие-то измеряемые признаки. Такими признаками обладает материя. Следовательно, любые ограничения человека могут быть только внешними, материальными, никоим образом не затрагивающими свободу человека как таковую, ибо она духовна и материальными средствами ограничена быть не может. Можно сказать больше: никто и ничто в мире не властно лишить человека свободы. Только сам человек может, согласившись с греховными желаниями, привязаться к тем или иным предметам и явлениям внешнего мира. Когда же человек привязывается к чему-либо во внешнем, тогда же делается и зависимым от объекта привязанности, тогда и утрачивает свою свободу. Лишение свободы проносит тягостные ощущения, сравнимые по своей невыносимости с ощущениями задыхающегося человека. Так и говорят иногда: задыхаюсь без свободы. Ощущаемую утрату свободы человек обычно связывает с внешними ограничениями и все силы души и тела устремляет ко внешнему в надежде обрести утраченное. Результатом таких усилий бывает еще большая зависимость от внешнего мира, еще большая порабощенность грехом, еще большая утрата свободы. Вот добродетели — те не лишают человека свободы, не привязывают ни к чему. Поэтому всякая зависимость, которую человек ощущает в себе или окружающих, может быть обусловлена только наличием греха.
Понятие о свободе часто увязывается с понятием о так называемых «правах человека», поэтому уместно коснуться сейчас и этих самых «прав». Обычно говорят, что человек — свободен, а потому имеет право делать все, что ему угодно. В то же время всякий признает, что человек не имеет права лгать, красть, убивать. Короче говоря — не имеет права совершать грех, грешить. А как же быть со свободой, с правом человека выбирать свое отношение к окружающему? Но ведь никто не лишает человека его права, которое, по сути своей, является благословенной возможностью. Когда же человек, пользуясь своим правом, выбирает то, что не только не благословляется, а заведомо порицается, он сам, отдав предпочтение греху, лишает себя и правоты, и права, и правильного поведения. Вот и получается, что волен человек вести себя, как ему вздумается, а права на это не имеет, что бы ни говорили борцы за «права человека», которых правильнее было бы, учитывая их стремление связать внимание человека внешним, называть борцами за полное человеческое бесправие и порабощенность внешним.
Ощущение уверенности также сопутствует добродетелям и возникает при обращении к ним человеческой души. Обращение это всегда непосредственно, прямо и безусловно. Оно всегда доступно, подвластно и посильно человеку, и для него требуется только его произволение. Если же желание обращено к материальному, то достижение цели возможно, как правило, несколькими путями. Следовательно, возникают и несколько сопутствующих мнений о способе достижения желаемого, возникают со-мнения.
Для того, чтобы выполнить какую-нибудь физическую, телесную работу, потребны силы и время. Выполнение работы интеллектуальной требует еще больших энергетических и временных затрат, а результаты ее, выводы и решения человеческого рассудка, далеко не всегда оказываются достоверны и благотворны. А зрению не нужны ни время, ни силы: одного беглого взгляда в окно достаточно, чтобы увидеть, какая на улице погода. Следует отметить, что при сколько-нибудь длительном рассматривании того, на что оно направлено, зрение легче замечает не отдельные детали общей картины, а любое изменение в ней; любое движение сразу привлекает внимание, сразу бросается в глаза. Слух может давать информацию о том, что не воспринимается глазом. В лесу, например, сначала слышно зверя, а потом уж видно его. Если же человек трещит сучьями, пыхтит, кашляет, разговаривает, то слышать он может только себя самого.
Подобным образом воспринимается окружающее и душой. Она может мгновенно почувствовать угрозу в окружающей обстановке или ощутить состояние впервые встреченного человека; недаром говорят, что первое впечатление о человеке бывает самым правильным. Если душа наполнена шумом собственных страстей, если занята исключительно своими мыслями и переживаниями, то в этом водовороте чувств внешнее воздействие на нее окажется незамеченным и не получит должной оценки. К чужим эмоциям, ощущаемым душой, она будет относиться как к собственным порождениям..
Справедливость и стыд тоже душевные ощущения. Они воспринимаются тем органом души, который называют совестью так же, как форма и окраска предметов воспринимается зрением. Справедливость — это ощущение соразмерности между достоинствами (качествами) человека или его делами и воздаянием за них или хотя бы правом человека на те же самые воздаяния. Лишая человека желаемого и обосновывая это лишение, так и говорят: не достоин, не заслужил. Поэтому, кстати, наш народ и испытывает лишения.
В том числе и лишение правительства и президента, ибо Президент РФ заботится по-отечески обо всех субъектах РФ и, между всеми прочими, в том числе о России. У всех этих самых субъектов, кроме президента РФ, есть еще и свои, национальные президенты и правительства, отстаивающие интересы именно своего народа, а у России их нет. Как не было ЦК Коммунистической Партии России. Почему сложилось такое положение, трудно сказать. То ли русские люди сами себя лишили права иметь главу своей страны, то ли до сих пор атеистическое руководство несовместимо с бывшей православной страной, то ли есть еще какая-то причина… Трудно сказать. Но безусловно верны слова ап. Иакова: «Желаете — и не имеете; …препираетесь и враждуете — и не имеете, потому что не просите. Просите и не получаете, потому что просите не на добро…»
Стыдом же называют ощущение нарушения означенной соразмерности между делами (достоинствами) и воздаянием за них. Это ощущение возникает у человека при наличии у него греховных мыслей и дел. Но любое нарушение справедливости, даже не имеющее к человеку никакого отношения, вызывает у него ощущение неловкости за чужие слова и поступки. Нормальный человек испытывает неловкость даже за того, кто его незаслуженно хвалит.
От стыда и справедливости как ощущений следует отличать такие добродетели, как стыдливость и совестливость. Добродетелям этим, как и всем другим, следовать трудно, но не тягостно. Тягостность, обусловленная неудовлетворенностью или обличаемым грехом, возникает при желании не испытывать ощущений стыда и обличений совести, а принятие этих обличений рождает в душе сокрушение о грехе.
Чувство справедливости, будучи всего лишь ощущением души, согласуется со всей душевной деятельностью. Если внимание человека направлено на выявление и преодоление греховных расположений, то справедливость позволяет ощутить соразмерность между грехами и трудом покаяния. Если же душа служит греху и устремляется во внешнее, то справедливость всегда устанавливает соразмерность между субъективными достоинствами, чаще мнимыми, и тем, на что человек претендует во внешнем мире. Поэтому видимые внешние притязания человека невольно говорят о его не осознаваемом или скрываемом самомнении.
Справедливость как качество, безусловно, хороша, но для кого же она посильна и спасительна во внешнем мире? Кто из людей осмелится сказать, что готов принять правосудное воздаяние за все свои тайные и явные расположения, мысли и поступки? Вряд ли отыщется такой человек, хотя бы потому, что не могут быть совершенными, безукоризненными дела человеческие по ограниченности человека, вызванной первородным грехом. Поэтому люди и ищут справедливого воздаяния кому угодно, только не себе. Поэтому и упразднен закон Ветхого Завета, основанный на справедливости, и на месте обветшавшего завета установлен Новый Завет, завет милости.
Об этом говорил еще апостол Павел (Посл. к Рим., Посл. к Евр.). Об этом же говорил и Спаситель: «Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благовествуется…» (Лк. 16, 16). Да и судимы мы будем не по Ветхому, а по Новому Завету.
Потребна милость человеку, и о ней молит Церковь устами священника при совершении всех треб. А в Церковных таинствах милость прямо и непосредственно сообщается человеку помимо прощения греховных дел. Но сказано, что суд будет (и есть) без милости не оказавшему милость.
Милостью вполне можно считать избавление от мук душевных и телесных или хотя бы попытку избавить человека от мучений. Многое может быть причиной мучений и страданий. Источником таких страданий для родителей чаще всего бывают дети: их отношение к родителям, отношения между братьями и сестрами, перенесения детьми болезней и наказаний и многое, многое другое. Нормальные родители страдают, когда дети враждуют с ними или просто «отделяются», не желая поддерживать родственные отношения. Страдания приносит и вражда детей между собой, какие бы формы это вражда ни принимала. Болезни детей и их наказания за какие-либо преступления или проступки бывают настолько тягостны для любящих родителей, что для них было бы легче самим перенести болезнь или перетерпеть наказания по любви к детям. Какое отношение к такому поведению родителей, если бы оно было возможно, вызывало бы у нормальных детей, настолько ясно, что об этом не стоит и говорить. Такие же или сходные отношения складывались между мучающимся от греха человеком и православным подвижником благочестия, который принимал на себя отнюдь не грехи, — не дай Бог так думать — а труды покаяния в этих грехах и перенесения наказания за них, как телесных, так и душевных.
Какими же словами можно выразить мысли и чувства человека по отношению к тому, кто всегда и безотказно готов принять на себя последствия человеческой греховности, всегда и безусловно подлежащей правосудному воздаянию?
Эти чувства выражаются словами утреннего и вечернего правила, словами последования ко святому причащению; словами православного молитвослова. Слова эти всем доступны и произволения, времени и труда требует не их отысканиия, а выправляющее душу усвоение передаваемых ими мыслей и расположений. Поэтому правило одновременно оказывается правилом для души. Запоминание правила (по-мнить, по-думать, по-следовать за чьей-то мыслью) делается излишним, когда приходит его усвоение (правило делается своим) и понимание (по-имание, имение в себе). Правда, слова молитв обращены к Богу, а не к любящему нас человеку, страдающему за наши преступления. Но отношение Бога к людям отличается тем, что Его любовь к людям безмерна и бесконечна, как бесконечен, безмерен и непостигаем сам Бог, который и есть Любовь, страдающая за нас и вместо нас. Правда, Бог бесстрастен и страданий не испытывает. Но в Иисусе Христе Божество ни в коем случае неотделимо соединилось с человеческим естеством. Это единение сделало крестные страдания ограниченной человеческой плоти Сына Человеческого бесконечными во времени, безмерными в пространстве и более чем достаточными для искупления любых ограниченных человеческих согрешений. Спаситель, будучи безгрешным, перенес наказание за наши грехи. Своей смертью во плоти он устранил необходимость и неотвратимость правосудного воздаяния за грехи для тех, кого Он любит и кем Он любим, упраздняя не правосудие, а грехи и последствия греха. Он может нас помиловать. Легко, неоправданно легко выговариваются людьми, в том числе верующими, слова: «Бог простит». Может и простить нас Спаситель, но только если, ни в коем случае не упраздняя правосудия, согласится распространить свои спасительные страдания и на нас, пострадать за нас.
Церковь учит, что Господь претерпел распятие, мучения и смерть за наши грехи. Другими словами: наши грехи причина его добровольных скорбей и страданий. Постоянно согрешая, мы постоянно являемся источником и причиной страданий Господа, которые, по любви к нам, Он перенес для избавления от страданий нас самих. И кому посильно выговорить, кого, в первую очередь, нас призывают помиловать слова: «Милости хочу, а не жертвы».
Но вернемся к добродетелям.
Каждая из них в отдельности проистекает от любви, и все они любовью единятся. Сказано, что любовь ищет не своего, а полезного любимым. Так же и все добродетели ищут не своего, побуждают человека заботиться больше не о своем благе, а о благополучии ближнего. Помощь не-мощному или служение ему всегда потребны любящему. И чем сильнее любовь, тем сильнее выражена потребность принести пользу, послужить и распространяется она на все большее число людей. И кто хочет быть первым (в любви), тот становится всем слугой. Правда, только в том, в чем нет греха, ибо грех, в конечном счете, может только принести вред любимому, да и направленность греха ко внешнему противоположна направленности добродетели ко внутреннему. Поэтому и заповедано давать просящему, который в сердце содержит потребность, а не добивающемуся внешнего с устремлением к нему своего желания. Итак, любовь и неотделимые от нее добродетели ищут не приятного себе, а полезного любимому.
Природа добродетелей такова, что они не способствуют самоутверждению, самореализации, самовыражению и самодостаточности, столь любезных психологам. Доброта, щедрость, храбрость — все они обнаруживают добровольное самоограничение человеком самого себя во внешнем мире. Рассмотрите любую добродетель — и она окажется формой самоограничения вплоть до самоотвержения (самоотверженность).
Устремление добродетелей к Царству Небесному, которое внутри нас, также не способствует устремлению желаний к внешнему миру, к царству земному и земным благам как к цели жизни, не способствует соперничеству с другими людьми и оттеснению их от материальных благ. Все земное для православного человека лишь средство для посильного служения добру. Но бесцельной жизни не бывает. Человек существует в материальном мире, и душа всегда идет к служению или самоугождению с помощью тела. Душа руководит телом и как бы ведет его к намеченной цели. Поэтому по-ведение человека достаточно ясно говорит о цели, к которой его душа повела его же тело, и о побуждениях души (мотивах поведения). Поведение это может быть бесстрастным или взволнованным, производящим впечатление и ищущим впечатлений. Бесстрастным, по какому-то недоразумению, сейчас принято называть поведение, которое характеризуется бедностью мимики и жестикуляции, а основывается, чаще всего, на жестокости, самомнении, скрытности или иных подобных страстях, хотя само наименование говорит о том, что бесстрастным нужно считать поведение, имеющее своим основанием не страсти, а добродетели.
Таковы, в самых общих чертах, свойства и признаки добродетелей. Из их рассмотрения делается ясным, что любое уклонение от них является проявлением греха и греховности, которое свидетельствует и о побудительных причинах поведения человека, и о результатах, к которым человек придет сам и приведет следующих за ним. Дайте нравственную оценку руководителям государства — и вы увидите, к чему они необходимо приведут страну (то же относится к руководителям областного, районного и прочих уровней)! Дайте такую же оценку руководителям производства, и вы увидите, кому (или чему) служит данное производство или ведомство. Рассмотрите нравственность окружающих вас людей, и вам станет ясно, к каким результатам приведет содружество с этими людьми. Оцените, в конце концов, свои собственные мысли, желания и поступки, и вам станет очевидно, на что хорошее в этой жизни вы имеете право по справедливости; вам станет очевидно, что и продляется-то наша жизнь только по милости и долготерпению.
Но дать нравственную оценку православный человек может, соотнося поведение свое и окружающих не с людскими рассуждениями, в том числе и своими, а со Священным Писанием и Священным преданием, с Евангелием, святоотеческими писаниями, Соборными правилами.
Учитывая духовную природу добродетелей и некоторое расхождение во взглядах на духовность, говоря о добродетелях уместно и своевременно коснуться и вопроса о духовности.
В православии слово «дух» употребляется, когда речь идет о Боге, для обозначения полного отсутствия в Боге каких-либо признаков материального. Словом «дух» обозначаются также ангелы и демоны, добрые и злые духи. Св. Иоанн Дамаскин говорит, что к ним слово «дух» применимо условно, с учетом тонкости их тел по сравнению с грубой вещественностью человеческого тела. Духов человек не воспринимает телесными органами чувств. Святые отцы говорят, что от видения демонов Бог оградил человека потому, что облик демонов непосильно мерзок для человека, а видения ангелов лишил по человеческому недостоинству. Демонов различают по грехам, которым они преимущественно служат, почему и говорят: дух злобы, дух тщеславия, дух сребролюбия или еще какой-нибудь дух. По отношению к ангелам подобное разделение менее употребимо уже хотя бы потому, что все добродетели проистекают от любви, а все ангелы служат Богу и каждый ангел способен служить любви, склоняя человека к любой добродетели. Неспособность человека воспринимать духов телесным зрением вовсе не основание для отрицания их существования. Учитывая способность души вступать в общение с духами и взаимодействовать с ними, можно считать ее природу сходной с природой сотворенных духов. Св. Макарий Великий не видит принципиальной разницы между тварными духами: душами человеческими, ангелами и демонами. «Все разумные сущности, разумею Ангелов, души и демонов, Создатель сотворил чистыми и весьма простыми»,- говорит он. Душу же свою человек тоже не видит, однако не видит причин для отрицания ее существования. Следовательно, и слово «духовность» может иметь разные значения.
Можно говорить о духовности человека, имея в виду его душу, сходную по природе своей с тварными духами. Именно это сходство выражается словами «дух человеческий». В этом смысле каждый человек духовен. Будучи, в обычных условиях, связан с телом, дух человеческий не утратил своих духовных (душевных) способностей и возможностей, свойственных духам бестелесным. Человеческий дух деятелен и свободен. В своей деятельности он может подвергаться воздействию бестелесных духов и, в свою очередь, оказывать воздействие на них точно так же, как в своей телесной деятельности человек взаимодействует с другими людьми. Понятие о деятельности предполагает выбор предмета, поля деятельности, и дух человеческий склоняется к той или иной деятельности, которую может изменять по собственному произволению. Как телесный человек в своей деятельности устанавливает или пресекает общение с другими людьми, так и душа человеческая ведет себя в мире духов, мгновенно распознавая их характер и оказывая им содействие или противодействие. Злые духи могут пытаться принудить душу, практически насильно увлечь ее к совершению греха.
Добрые духи никогда не действуют принудительно, ибо добро может быть только добровольным. Даже во внешнем мире, если человека заставляют совершить «добрый поступок», то тем самым лишают его возможности сделать любое доброе дело. Ведь дела оцениваются по их побудительным причинам, которые могут быть весьма различны. Безусловно добрым делом оказывается помощь человеку, попавшему в трудную ситуацию, по любви к нему, по сочувствию, жалости, доброте или состраданию, но сомнительно, чтобы такую же помощь можно было считать добрым делом, если ее оказывают из своекорыстных побуждений, в расчете на вознаграждение. Или когда за отказ от оказания помощи угрожают расправой. Принудительно можно только посильно пресекать зло, да и то не в расположении ко злу, а в его проявлениях. Получается, что ни к добру, ни к злу душу не принуждают. Поэтому душа в своей деятельности всегда свободна в своем склонении как к хорошему, так и к плохому. Единение с духами злобы, соучаствующими душевной деятельности, бывает настолько тесным, что душа порабощается ими и уже эти духи руководят деятельностью человека, полностью подчиняя ее себе. В этом случае говорят, что человек служит (или работает) тому или иному духу, воплощая в физическом мире то, что желательно для данного духа. В этом смысле духовна жизнь любого человека. Духовен даже американский образ жизни, в котором воплощается служение духам наглости, самоугодия, дерзости и прочим подобным духам.
Но в основном в православии словом «духовность» обозначают приобщенность души, духа человеческого к Богу, к Духу Святому. «Прилепляется же Господеви, един дух есть с Господем» (1 Кор. 6, 17). Возникновению такой приобщенности способствует усвоение того, что изречено, по учению Православной Церкви, Святым Духом в Священном Писании и Священном Предании. Усвоение это совершается принятием и следованием изреченному, что всегда, как говорит Евангелие, бывает трудным и постепенным. Для наших душ трудным бывает не только следование Евангелию, но даже согласие с некоторыми Евангельскими истинами и их принятие.
Сначала только ум признает слова Евангелия, да и то зачастую просто не видя возможности опровергнуть их истинность. Признав, даже вынужденно, истинность этих слов, ум направляет к ним желательную силу души, отрывая желания от внешнего мира. Действие раздражительной силы души ум отвлекает от слов Евангелия и направляет на помыслы, противоречащие Евангелию и обычно всеваемые, как учат святые отцы, бесами. Постепенно, по мере отрешенности от греховных желаний, душа все больше услаждается сочувствием не телесной приятности, а духовной радости. Ведь человека радуют любые проявления и свидетельства любви, а Евангелие и есть свидетельство любви, любви Бога к человеку. После этого и тело человека, сначала нехотя и неумело повинуясь душе, а затем самоохотно и с усердием, начинает выполнять заповеданное. Путь этот, совершаемый душой не в пространстве, а во времени, не бывает без-трудным и без-скорбным. Поэтому вполне можно считать, что для человека, бойко, много, легко и с видимым услаждением говорящего о заповедях и о духовном, все, о чем он говорит, остается сторонним, внешним для его души. Знание такого человека о заповедях, добродетели и духовности, по выражению святых отцов, является не опытным, а голым знанием, не подтвержденным личным опытом. Легки, приятны и услаждают человека грехи, но горьки их плоды. А служение добродетелям бывает трудно и скорбно, но их плоды приносят радость.
О собственной духовности в православном понимании этого слова, о своей приобщенности Духу Святому, каждый человек может составить себе представление довольно легко.
Апостол Павел говорит, что «… живущий по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу — о духовном» (Рим. 8, 5). Пусть посмотрит каждый, о чем он думает в течение дня: о зарабатывании денег для семьи или об угождении Богу заботой хотя бы о своих домашних; об угождении начальству ради чинов и наград или о служении тому же начальству ради Бога, — и человек увидит, сколько времени он уделяет думам о духовном, если вообще уделяет.
Любовь, радость, мир, долготерпение, воздержание рассматриваются как плоды Духа Святого. Поэтому тот, кто приступает к пище с намерением не допустить не только пресыщения, но даже насыщения, как и тот, кто, ложась спать, не ставит целью выспаться всласть, тот может предположить, что не чужд воздержания, если уклонение от избыточной пищи и сна не продиктовано пристрастным отношением к плоти. Раздражение, пусть и не обнаруживаемое человеком, говорит об отсутствии долготерпения, даже если для раздражения есть веские внешние причины. Очевидно, что огорчение несовместимо с радостью, а безутешное горе говорит о том, что человек не находит утешения, что он чужд Утешителю, как всякое уклонение от правды чуждо Духу Истины; можно самому лгать «во спасение», можно желать не слышать и не видеть правду — все едино.
Потребность обращаться к Священному Писанию может говорить о наличии духовности, а понуждение себя к такому обращению — о ее поисках.
Но обобщаться человек может со всяким духом. Св. Макарий Великий так говорит об этом: «Так и душа, когда бывает возмущена, срастворяется с пороком. И сатана чем-то одним делается с душою; оба духа во время блуда или убийства составляют что-то одно».
Духи не воспринимаются телесными органами чувств сами по себе, не воспринимаются и душой, в которой греховность ослабила духовное зрение и скрыла духовный мир от человека. Но характер любого духа ощущается душой практически каждого человека. Можно посмотреть на человека и не заметить что-то существенное в его облике, просто не обратив на это внимания. Точно так же можно ощутить настроение и состояние своей души, вызываемое человеком или бестелесным духом и не придать им значения. А ведь когда люди говорят, что на них напало уныние или прожорливость, что они набрались от кого-нибудь злости или чей-то характер для них невыносим; что они поддались общему настроению, то они говорят именно об ощущениях своей души, возникающих при взаимодействии с другими духами.
Сила эмоций (ощущений) души- что на примитивной дискотеке, что на концерте классической музыки, что на митинге- равно обусловлена согласным взаимодействием человеческих душ. Правда, не без участия духов бестелесных. Поскольку любой дух и его влияние не подвластны законам материального мира, то над ними не властны ни преграды, ни расстояния, ни даже время. В каждом литературном, музыкальном или художественном произведении, в каждом архитектурном сооружении, в каждом ремесленном изделии воплощается дух его создателя и оказывает воздействие на дух человеческий. И чем одареннее создатель, тем большим эмоциональным воздействием обладает его произведение, тем с большим успехом душа создателя, его дух передает другим людям свои качества, свои грехи и добродетели. Отрицательное влияние большого города на психо-физическое состояние человека также обусловлено не столько внешними отрицательными факторами, сколько тем мертвящим воздействием на дух человека, которое оказывает дух города, насыщенный страстями горожан.
Живительное влияние природы также в большей степени объясняется ее духом, нежели свежим воздухом. Ведь все в природе, от лишайников до млекопитающих, тянется к жизни, радуется ей и служит ей. Но источник жизни — Бог. Значит, вся тварь тянется к Богу и служит Ему, по мере своих возможностей, даже не зная, а только ощущая Его. И хотя знания о Боге не может быть у бессловесных животных, у птиц или растений, вся природа является как бы нерукотворным храмом, в котором все хвалят Творца, радуясь жизни. И человек ощущает жизнь, ощущает и воспринимает эту радость. И именно это оказывает благотворное влияние на его душу и, как следствие, на тело.
Получается, даже при беглом взгляде, что духовное играет в жизни человека гораздо более важную роль, чем материальное. Но внимание и желание людей устремлено к материальному, и духовное просто выпадает из их поля зрения. Такое выпадение ведет к духовной неразборчивости. Люди не хотят «испытывать духов» и поэтому не могут разобраться, какой дух вредоносен, а какой благотворен.
Распознать характер духов можно не только по душевным ощущениям. Влечения души также вызываются духами. Но абсолютно всем влечениям можно дать нравственную оценку. Дух и нравственность невозможно отделить друг от друга, почему и говорится о духовно-нравственных ценностях, а семинаристами изучается духовно-нравственное богословие. Именно нравственность свидетельствует о духе, которому служит человек. И, говоря о духовном, которое непознаваемо, нельзя упускать из вида нравственность, которая познаваема человеком, понятна ему и могла бы служить надежным путеводителем в мире духов. Более того, не разбирающийся в нравственных вопросах, которые легче доступны пониманию, просто не способен на большее, на суждение о вопросах духовных, рассуждая о которых, не может обнаружить ничего, кроме собственной несостоятельности. «Не духовное прежде, а душевное, потом духовное» (2 Кор. 15, 46).
Правда, стремление к тому, что приятно телу, вытесняет тяготение к тому, что хорошо для души, приятное и хорошее отождествляется, и опять привносится неразборчивость. Практически никто не учит душу разбираться в ее ощущениях, оценивать их и определять, чем они вызваны, а уж о воспитании души и говорить нечего. Телесными чувствами занимаются люди. Ребенка учат различать цвета, художники и музыканты затрачивают время, силы и средства, воспитывая свои чувства и предоставляя им все необходимое для роста и развития, а душе и потребного для ее жизни не дают; собачкам специальный корм покупают, а собственной душе корку сухую бросить жалеют. Поэтому и бросается изголодавшаяся и запаршивевшая в атеизме душа, чтобы не умереть с голоду, на отравленную пищу лжеучений и умирает уже не от истощения, а от отравления. А умерев, разлагается или мумифицируется. А ведь если бы человек прислушивался к состоянию души и разбирался в них, он легко мог бы ощутить настроение, вызываемое даже одним словом.
Очевидно, что слово «смирение» вызывает одно настроение, а слово «борьба» совершенно иное. Словосочетание «Борьба со смирением» вызывает более сильное и определенное настроение, потому что содержит указание и на способ действия (борьба), и на направленность этого действия (со смирением). Если же добросовестному, доверчивому, но неразборчивому по неопытности человеку дадут «духовный» совет бороться за смирение, то, послушно настроившись на борьбу, он уже никогда не достигнет смирения.
Борьба предполагает устремление к противнику и взаимодействие с ним, а смирение никуда не устремляется и не хочет взаимодействовать ни с какими врагами; смирение стоит, не отлучаясь от Бога, и этим отражает все нападки бесов. Так же ведет себя человек, попавший в реку во время ледохода и ухватившийся за проплывающее бревно. Его толкают волны и бъют льдины, но он не борется с ними, расталкивая их руками; он изо всех сил держится за бревно, видя в нем надежду на свое спасение, и избавляется от всего, что мешает ему держаться за это самое бревно. Только таким образом он может противостоять и противодействовать напору волн и льдин.
Противоречие бесам тоже не в мысленном споре и препирательстве с ними, а в следовании мыслям и в удержании настроения, которое для них несносно; противоречие бесам не в прекословии, а в молитвословии. А спорить с ними бесполезно и проигрышно, ибо, вступая с бесами в спор и пытаясь их в чем-нибудь убедить, человек уже отдает им свое внимание и желание, завладев которым они человека непременно уговорят, обманут или запугают.
В каком нелепом, жалком, смешном и опасном положении оказывается душа, вступающая в спор с бесами, можно, в самых общих чертах, понять из рассмотрения простого примера.
Предположим, что человек, беседуя со своим другом, проходит мимо рынка и слышит: «А вот телятинка парная!.. Молочко, сметанка, творожок!.. Персики, покупайте персики!» Человек оставляет своего друга и сначала бежит доказывать, что ему не нужно молоко, потом — что он не любит баранину и так далее. В своих доказательствах он не преуспеет, друга в людской толчее потеряет, вызовет раздражение покупающих и насмешки продающих. А если начнет еще и обличать торговцев в обмане, а покупателей в «нетрудовых доходах», то его обязательно быстро и сильно поколотят.
Никогда не поступит так человек, дорожащий беседой с другом; он и не услышит рыночных зазывал. Не будет их слушать и человек, у которого совсем нет денег, как не вступит в спор с бесами тот, кто не забывает о своей духовной нищете. Лучше и удобнее трудиться, произвольным сокрушением и смирением постепенно изглаждая из души недолжные желания, чем тяготиться, соглашаясь с желаниями и удерживаясь от их удовлетворения.
Смирение вообще свойственно духовно-душевному, а борьба — душевно-телесному устроению человека. И св. Макарий Великий говорит, что «весь видимый мир, от царей до нищих, весь в смятении, в нестроении, в борьбе». Призывать к борьбе даже с грехами не совсем правильно и безопасно для души, поскольку борьба имеет целью победу и, как следствие, прекращение борьбы, в то время как бесы не прекращают своих нападок на человека до конца его жизни. Следствием победы может быть и превозношение, поэтому святые отцы и говорили, что лучше поражение со смирением, чем победа с превозношением, а слово «борьба» употребляли по его понятности людям. Кроме того, когда речь идет о борьбе с бесами и о брани с ними, то в гораздо большей степени имеются в виду действия бесов по отношению к христианам, чем действия и расположения христиан. Подобное положение было и в земных войнах и борьбе: враги предпринимали враждебные действия и воевали, но христиане не относились к ним враждебно, что не мешало успешно отражать все нападения врагов.
Теперь рассудите сами, как относиться к словам «борьба за смирение» и насколько такой совет духовен и приемлем для православных.
Вот противостояние врагам Иисуса Христа и Небесной Церкви может быть смиренным, если совершается не по гордости, а по стремлению услужить Богу, угодить Ему. Надо только при этом, чтобы не обмануться и не впасть в обольщение, не забывать, что неверный в малом неверен и в большом. Следовательно, тот, кто не противостоит внешним и внутренним врагам своего земного царства (своей страны) и своей земной Церкви, не может считать, что противостоит врагам Небесной Церкви и Царствия Небесного.
Еще в одном смысле слово «духовность» употребляется при обозначение лиц, удостоенных чести постоянно поддерживать и восстанавливать разрушаемое греховностью единение между Богом и человеком, между Духом и плотью. Поэтому их именовали духовными лицами, лицами духовного сословия в отличие от лиц военного или купеческого сословия.
Понятно, что к одному и тому же человеку слово «духовность» во всех трех означенных его смыслах может быть применимо крайне редко.
И «духовное лицо» может восприниматься, как православный священник, только если он лично чужд любой ереси и принадлежит к церкви, не допускающей еретических взглядов и высказываний даже у отдельных епископов и пресвитеров. «Молитвами и слезами умоли Бога послать тебе бесстрастного святого руководителя. Также и сам исследуй божественное писание, а особенно же практические сочинения святых отцов, чтобы…сопоставлять, и согласно с божественными писаниями принимать внутрь и удерживать мысли, а ложное и чуждое выявлять и отбрасывать, чтобы не прельститься. Ибо знай, что много стало …прельстителей и лжеучителей».
Слова эти были актуальны во времена Симеона Нового Богослова; неизмеримо большое значение эти слова имеют в наши дни.
Описать поведение духовного человека не представляется возможным, как не представляется возможным предугадать, что будет делать и как себя поведет духовный человек в конкретной жизненной ситуации.
Тому, кто все же хочет узнать как ведут себя духовные люди, можно указать на поведение и отношение к жизни, которое было свойственно нашим соотечественникам и нашему народу до утраты православия. Часто приходится слышать, даже от русских, пренебрежительно-уничижительные отзывы о собственном народе. Не говоря о прямой клевете, злословие проскальзывает даже в невинных, на первый взгляд, словах; «Я так поступил по нашему русскому разгильдяйству (лени, пьянству и тому подобным качествам)». Излишне говорить, насколько «Нравственны» подобные высказывания. Происходит это чаще всего от желания оправдать себя, облив грязью собственный народ и от неспособности понять и принять поведение православных людей.
Когда и где жил св. Ефрем Сирин? А как будто о русском народе идет речь, когда он говорит, что право живущие подвергаются нечестивому осуждению «за великую их скромность, смиренномудрие, нестяжательность и прочие добродетели, и такое мужество в терпении называется часто уклонением от порядка и слабостью духа, и обвиняем оное в лености». Поэтому былое поведение нашего народа будет непонятно утратившим духовно-душевное устремление современным людям, как делается непонятным для них и постепенно утрачивается русский язык. Для такой утраты есть по крайней мере две причины, одна из которых внешняя, а другая — внутренняя.
Внешняя причина — хотя все внешнее всего лишь проявление внутреннего — проявляется в том, что русские люди все чаще и все в большем количестве используют в своей речи иностранные слова и выражения, даже если в этом нет насущной необходимости. Люди делают это совершенно бездумно, не придавая этому никакого значения. Они как бы добровольно отказываются от слов родной речи, душой испытывая безотчетную потребность в словах чужеродного языка. Протоиерей Е. Попов в своей книге «Нравственное богословие для мирян» говорит, что «только народу пленному или потерявшему надежду быть самостоятельным требуется безусловно изучать чужой — иноземный язык» (Т. 1. С. 380). Применимость этих слов к русскому народу подтверждается его безразличием к нравственной оценке окружающих, их поведения в личной и деятельности в общественной жизни. Тот же протоиерей Е. Попов говорит, что «отзыв… «не мое дело»… неуместен; потому что дело общественное есть дело, касающееся каждого в отдельности»… и «ответственность за явные и вопиющие злоупотребления… когда все это не обличается и не преследуется, падает… и на каждого из членов этого самого общества». Здесь уместно обратить внимание на то, что речь идет не об осуждении людей, а об обличении и преследовании их грехов, которые неизбежно ведут к любым злоупотреблениям.
Что же касается внутренней причины утраты родного языка, то она заключается в следующем.
Религия в жизни русского народа имела значение, которое сейчас даже невозможно оценить. С религиозной точки зрения оценивалось все окружающее, и любым действием отдельного человека или общества (сообщества людей) предавалось религиозное значение. И себя, кстати, рассматривая, в первую очередь, как последователей Христа, так и именуя себя — христиане (хрестьяне, крестьяне). Такое отношение находило свое отражение в языке народа. Москву рассматривали как центр не светской, а духовной власти, именуя ее «первопрестольным градом» (первопрестольным считался город, в котором находился престол первенствующего в стране митрополита). К царской власти относились как к Божиему установлению, а к царю — как к помазаннику Божию. Исполнительность и обязательность обуславливались послушанием, а не страхом наказания.
Конечно, имели место и наказания, как и всегда они были в православных странах, ибо, хотя добро и невозможно насаждать принудительно, но можно и должно принудительно пресекать зло. Так, в Римской империи во времена Константина Великого прелюбодеяние каралось смертной казнью, а Славянская Кормчая предписывала «урезать язык» священнику, нарушившему тайну исповеди.
В народе говорили, что нет худа без добра. Современными людьми эта поговорка понимается как указание на чередование в жизни человека темных и светлых промежутков, огорчительных и приятных событий. А ведь русский народ не ухитрился, а умудрился буквально в два слова вместить учение Церкви о том, что зло является только отвержением добра и без добра, которое отрицается злом, его просто не может быть.
Возьмем другую поговорку: вольному воля, а спасенным рай. В ней, совершенно лишенной смысла для материалистического сознания, ясно и просто выразилось понимание того, что человек может спасти свою душу и обрести рай только следуя воле Божией и отказываясь от воли своей, человеческой, независимо от того, какой она представляется: доброй или злой. Даже заповедям можно следовать по своей — или по Божьей воле.
И даже сейчас не вызывает сомнения правильность поговорки: от трудов праведных не построишь палат каменных.
Понимание того, как действуют страсти и отношение к ним, выразилось в словах: лиха беда начало, пришла беда — отворяй ворота, на миру и смерть красна, дай черту палец — он всю руку отхватит. Осознание того, что любая страсть, а не только пьянство, действует опьяняюще на человека, воплотилась в словах: упиваться властью (богатством и пр.) и от трусости (жадности, блудливости, хвастливости) потерял голову.
Православное отношение к жизни и к смерти обнаруживается в слове покойник (успокоившийся от земной суеты), прощай (прости меня перед долгой или окончательной разлукой), спасибо (спаси Бог), пускай (пусти, не принуждай, добро не бывает принудительно), упаси, Господи (паси нас, будь нашим пастырем).
Понимание того, что духовное значимей материального, отразилась в словах: не по милу хорош, а по хорошу мил, не место красит человека, а человек место. С детства человеку делалось понятным, что самое радостное — это жить поживать, да добра наживать, наживать добрые мысли, расположения и поступки, а не домашний скарб.
Непонимание русского языка новыми русскими — а эти слова применимы не только к удачливым коммерсантам или мускулистым олигофренам — приводит к тому, что в беде новые русские ищут добрую бабку-ворожейку или, что то же самое, если выражаться наукообразно, хорошего экстрасенса. Но ворожея — это то же, что ворог, враг, только женского рода, обращение к которому всегда пагубно. Уму непостижимо, как можно искать доброго врага, в надежде получить от него помощь, пребывая в здравом рассудке.
Но утрачен русскими людьми православный дух и перестал быть нужным глубоко духовный русский язык для обозначения сугубо материальных интересов и отношений. Поэтому можно сказать, что, по скудости мыслей и чувств, по душевной скудости забывается и утрачивается язык, в котором все больше воплощается поскудство, скудость душевная. Душа русского народа настолько оскудела, что сделалась понятной даже иноземцам, которые уж больше не считают ее загадочной русской душой.
Но если имеет место непонимание языка, то, тем более, должно иметь место и непонимание всей жизни народа. Поэтому у того, кто интересуется поведением, обусловленным православной духовностью, перед мысленным взором есть жизнь не отдельного человека, а целого народа. Но есть ли душевные силы, чтоб понять и принять эту жизнь?
Душа (дух) человека способна усваивать и перенимать характер других духов произвольно, по необходимости или неосознанно вступая в общение с ними. Такая духовная общность может привести к духовному единству, которому совершенно не обязательно сопутствует одинаковость.
В зависимости от нашего душевного устроения в повседневной жизни нам бывает приятно или радостно общение с человеком, который близок нам по духу. С таким человеком легко прийти к взаимопониманию, легко найти общий язык. А другого человека, даже если он умен и образован, мы «на дух» не принимаем, не всегда имея возможность понять и объяснить такое неприятие и пытаясь обосновать это неприятие чисто внешними факторами. Так легче. Злые духи всячески способствуют духовной неразборчивости и поддерживают ее, пытаясь свое духовное влияние скрыть за внешними, материальными причинами. И люди привыкают формировать свое отношение оценивая только внешнее.
Когда говорят о характере человека, то преимущественно имеют в виду его нравственность, его духовно-нравственное состояние. А говоря о способностях, преимущественно описывают его телесно-душевное устроение. Отсутствие общепринятой терминологии несколько затрудняет рассмотрение этого вопроса, но не лишает возможности подыскать нужные слова. Вполне допустимо считать, что способности народа в целом — прежде всего отражают те требования, которые предъявляет к народу среда его обитания и возможности для деятельности, которые эта же среда народу представляет. Избыточность душевных и телесных способностей отмечается так же редко, как и их недостаточность, и только в отдельных представителях народа. Следовательно, если для проживания в данных климатических, географических и прочих условиях требуются определенные способности, то народ будет наделен именно ими, как будет наделен способностями для осуществления любой деятельности, которая возможна в данной стране. Поскольку человек наиболее приспособлен, пригоден для проживания в своей стране, то и его способности во всей полноте могут раскрыться только в его же стране. Это одна из причин, по которым и говорилось, что где родился — там и пригодился. А негодный для своей страны вряд ли будет полезен в другой. Все хорошо только на своем месте. Поэтому, если мы не видим в другом народе дарований, которые у нас считаются как бы обыденными, то это отнюдь не следует расценивать, как бездарность. Говорят, что в языке какого-то индейского племени в Южной Америке насчитывается около 300 слов для обозначения одного цвета — зеленого. Средняя полоса, пожалуй, допускает возможность самой разнообразной деятельности, и поэтому жители средней полосы одарены разносторонними необходимыми способностями, но кто из них способен распознать 300 различных оттенков зеленого цвета?
Способности и свойства, которыми наделены народы, весьма постоянны и не изменяются ни из поколения в поколение, ни при изменении среды обитания. Поэтому попытки привнести в жизнь народа то, что ему не свойственно, как правило, обречены на неудачу.
А национальный народный характер зависит от усвоения определенных духовно-нравственных ценностей; в конечном счете от религии, которую исповедует народ и от степени его религиозности. Этим и определяется духовность народа, его дух. И носители духа иной религии, носители иного духа, духовно ощущаются как нечто чужеродное, ибо духовность не знает границ и наполняет всю жизнь человека, весь его повседневный быт, не ограничиваясь временем посещения богослужений и вычитывания правил. Дух иной веры делается приемлемым для представителя любого вероисповедания тол&