За гранью эвтаназии: легко ли “легко умирать”?

За гранью эвтаназии: легко ли “легко умирать”?

(3 голоса5.0 из 5)

Всех потряс­ло убий­ство 17-лет­ней Кри­сти­ной Пат­ри­ной и 14-лет­ней Мар­той Шкер­ма­но­вой, моло­дой жен­щи­ны, стра­дав­шей от полу­чен­ных в резуль­та­те ава­рии травм.

Всех потряс­ло убий­ство 17-лет­ней Кри­сти­ной Пат­ри­ной и 14-лет­ней Мар­той Шкер­ма­но­вой, моло­дой жен­щи­ны, стра­дав­шей от полу­чен­ных в резуль­та­те ава­рии травм. Спе­ци­фи­ка это­го пре­ступ­ле­ния заклю­ча­лась в том, что боль­ная, нахо­див­ша­я­ся в депрес­сив­ном состо­я­нии, сама про­си­ла лишить ее жиз­ни, а за ока­зан­ные “услу­ги” девуш­ки взя­ли опла­ту в ука­зан­ном “заказ­чи­цей” месте. Обви­не­ние ква­ли­фи­ци­ро­ва­ло пре­ступ­ле­ние по части вто­рой ста­тьи 105, пунк­ты “в”, “ж”, “з” (убий­ство лица, заве­до­мо для винов­но­го нахо­дя­ще­го­ся в бес­по­мощ­ном состо­я­нии, совер­шен­ное груп­пой лиц по пред­ва­ри­тель­но­му сго­во­ру). Реше­ни­ем Ростов­ско­го област­но­го суда обви­ня­е­мые были осуж­де­ны, одна­ко по рос­сий­ским СМИ про­ка­ти­лась вол­на воз­му­ще­ния — по пово­ду того, что в Рос­сии подоб­ные дея­ния под запре­том. Эмо­ци­о­наль­ным фоном этих выступ­ле­ний было чув­ство состра­да­ния к юным убий­цам и их жерт­ве. Дей­ствия Кри­сти­ны и Мар­ты пре­под­но­си­лись чуть ли не как подвиг, един­ствен­ным недо­стат­ком кото­ро­го было то, что боль­ную души­ли верев­кой не без­воз­мезд­но. Сама же идея умерщ­влять тяже­лых паци­ен­тов пода­ва­лась в масс-медиа как вер­ши­на гуман­но­сти и цивилизованности.

Так лег­ка ли “лег­кая смерть”? Эвта­на­зию, дей­стви­тель­но, вовсю рас­хва­ли­ва­ют в теле­пе­ре­да­чах и мод­ных жур­на­лах, а что про­ис­хо­дит на самом деле? С уми­ра­ю­щим? С вра­чом? С нашей циви­ли­за­ци­ей? В чем смысл уми­ра­ния? Что дума­ли об этом Сократ и Шекс­пир, Ниц­ше и Юнг, Досто­ев­ский и Чехов, Борис Пастер­нак, Иосиф Брод­ский и Вла­ди­мир Высоц­кий, архи­манд­рит Софро­ний (Саха­ров) и уби­ен­ный сата­ни­стом на Пас­ху оптин­ский иеро­мо­нах Васи­лий (Рос­ля­ков)? Како­вы аргу­мен­ты сто­рон­ни­ков эвта­на­зии? Поче­му кате­го­ри­че­ски про­тив нее — эти­ка, меди­ци­на, пси­хо­ло­гия, пра­во и бого­сло­вие? Нако­нец, како­во при­ем­ле­мое уча­стие вра­ча в уми­ра­нии и смер­ти пациентов?

I. Контекст истории и права

В пере­во­де с гре­че­ско­го эвта­на­зия (ευθανασία) — ‘бла­гая смерть’ (от eв ‘хоро­шо’, ‘смерть’). Бла­жен­ней­ший Архи­епи­скоп Афин­ский и всея Элла­ды Хри­сто­дул раз­мыш­ля­ет о куль­тур­но-исто­ри­че­ском кон­тек­сте быто­ва­ния это­го сло­ва в антич­ной и хри­сти­ан­ской куль­ту­ре так: «Наша Цер­ковь все­гда молит­ся, что­бы веру­ю­щие удо­сто­и­лись “хри­сти­ан­ския кон­чи­ны, без­бо­лез­нен­ны, непо­стыд­ны, мир­ны”. Все то, что мы, хри­сти­ане, назы­ва­ем “хри­сти­ан­ской кон­чи­ной”, как об этом гово­рит­ся в цер­ков­ной молит­ве, для древ­них гре­ков име­ло наиме­но­ва­ние эвта­на­зии. Как доста­точ­но лег­ко понять, это гре­че­ское сло­во, кото­рое ста­ло меж­ду­на­род­ным тер­ми­ном, явля­ет­ся состав­ным. Оно состо­ит из кор­ня eв со зна­че­ни­ем бла­го а так­же доб­рый, кра­си­вый, доб­лест­ный, бла­го­род­ный, и сло­ва qЈnatoj, что зна­чит смерть. Анти­го­на в одно­имен­ной тра­ге­дии Софок­ла была испол­не­на реши­мо­сти “доб­ре уме­реть”, то есть уме­реть не бес­чест­но, не похо­ро­нив сво­е­го бра­та Поли­ни­ка, а бла­го­род­но. Того же про­сит перед нача­лом еди­но­бор­ства и Гек­тор у Ахил­ла, что­бы не иметь “пло­хой смер­ти”, как бук­валь­но гово­рит­ся в ори­ги­на­ле гоме­ро­вой “Или­а­ды”. Как гово­рит Th. Potthoff в сво­ем иссле­до­ва­нии “Эвта­на­зия в древ­но­сти”, тер­мин эвта­на­зия тогда ни в коем слу­чае не обо­зна­чал преж­де­вре­мен­но­го окон­ча­ния напол­нен­ной стра­да­ни­я­ми, отча­я­ни­ем и муче­ни­я­ми жиз­ни. Этот тер­мин нико­гда не урав­ни­вал­ся с совре­мен­ным его пони­ма­ни­ем как “помощь в смер­ти”». (Выступ­ле­ние на науч­ном сим­по­зи­у­ме в г. Фес­са­ло­ни­ки 17 мая 2002 года. Пере­вод с гре­че­ско­го Нико­лая Данилевича).

Новый смысл это­му тер­ми­ну при­дал в XVI веке Фрэн­сис Бэкон, исполь­зо­вав­ший его для обо­зна­че­ния “лег­кой”, не сопря­жен­ной с мучи­тель­ной болью и стра­да­ни­я­ми смер­ти, могу­щей насту­пить и есте­ствен­ным путем. По мне­нию Бэко­на, в эвта­на­зии долж­на при­ни­мать уча­стие меди­ци­на: “Долг вра­ча состо­ит не толь­ко в том, что­бы вос­ста­нав­ли­вать здо­ро­вье, но и в том, что­бы облег­чить стра­да­ния и муче­ния, при­чи­ня­е­мые болез­нью”. Сама по себе такая поста­нов­ка вопро­са еще не вызы­ва­ет эти­че­ских воз­ра­же­ний, но уже в XIX веке эвта­на­зия ста­ла обо­зна­чать умерщ­вле­ние паци­ен­та из жало­сти. В годы тре­тье­го рей­ха в фашист­ской Гер­ма­нии при­ну­ди­тель­ной эвта­на­зии, то есть попро­сту убий­ству, под­вер­га­ли в целях “очи­ще­ния расы” паци­ен­тов пси­хи­ат­ри­че­ских кли­ник. А со вто­рой поло­ви­ны XX века в мире вновь раз­вер­ну­лась дис­кус­сия вокруг лега­ли­за­ции эвта­на­зии — уже из сооб­ра­же­ний гуман­но­сти. Одна­ко миро­вое сооб­ще­ство в целом не под­дер­жа­ло подоб­ное пони­ма­ние гуман­но­сти в отно­ше­нии боль­ных. Зако­но­да­тель­ства прак­ти­че­ски всех стран мира соли­дар­ны в том, что с пра­во­вой точ­ки зре­ния эвта­на­зия недо­пу­сти­ма. Исклю­че­ние состав­ля­ет Север­ная тер­ри­то­рия Австра­лии, где эвта­на­зия была офи­ци­аль­но раз­ре­ше­на с 1994 г., но уже в 1995 г. по насто­я­нию обще­ствен­но­сти ее запре­ти­ли. В Гол­лан­дии по каж­до­му фак­ту эвта­на­зии воз­буж­да­ет­ся уго­лов­ное дело, кото­рое затем закры­ва­ет­ся за отсут­стви­ем соста­ва пре­ступ­ле­ния. Подоб­ная нор­ма вво­дит­ся в Бельгии.

Кро­ме того, в шта­те Оре­гон (США) не под­вер­га­ют­ся уго­лов­но­му пре­сле­до­ва­нию меди­цин­ские кон­суль­та­ции паци­ен­ту, наме­ре­ва­ю­ще­му­ся совер­шить само­убий­ство; в этом аме­ри­кан­ском шта­те врач может выпи­сы­вать паци­ен­ту, но не давать сам, вызы­ва­ю­щие смерть пре­па­ра­ты[1].

Надо отме­тить, что кате­го­ри­че­ски про­тив подоб­ной про­це­ду­ры “асси­сти­ро­ван­но­го само­убий­ства” высту­па­ет пре­зи­дент Джордж Буш, пред­ста­ви­те­ли адми­ни­стра­ции кото­ро­го, по сооб­ще­ни­ям инфор­ма­ци­он­ных агентств, обра­ти­лись в Вер­хов­ный суд США с тре­бо­ва­ни­ем отме­нить этот закон шта­та Оре­гон. Гене­раль­ный про­ку­рор стра­ны Джон Эшкрофт наме­рен оспо­рить два ранее при­ня­тых судеб­ных реше­ния, соглас­но кото­рым вра­чи шта­та не под­вер­га­лись нака­за­нию за смер­тель­ную инъ­ек­цию, сде­лан­ную без­на­деж­но боль­но­му пациенту.

Во Фран­ции эвта­на­зия так­же под запре­том. Та зако­но­да­тель­ная ини­ци­а­ти­ва 2004 года, кото­рую масс-медиа ква­ли­фи­ци­ро­ва­ли как “лега­ли­за­цию эвта­на­зии”, на самом деле иден­тич­на 33‑й ста­тье “Основ зако­но­да­тель­ства Рос­сий­ской Феде­ра­ции об охране здо­ро­вья граж­дан” (подроб­нее 33‑ю ста­тью мы рас­смот­рим ниже), отста­и­ва­ю­щей пра­во паци­ен­та на выбор спо­со­ба лече­ния или отказ от него.

Чему же посвя­щен фран­цуз­ский вари­ант 33‑й ста­тьи? Депу­та­ты ниж­ней пала­ты фран­цуз­ско­го пар­ла­мен­та под­дер­жа­ли зако­но­про­ект о “достой­ном завер­ше­нии жиз­ни”. Соглас­но про­ек­ту, актив­ное уча­стие вра­ча в смер­ти паци­ен­та по-преж­не­му нака­зы­ва­ет­ся, но отныне более точ­но опре­де­ля­ют­ся слу­чаи, в кото­рых мож­но отка­зать­ся от даль­ней­ше­го лече­ния неиз­ле­чи­мо боль­ных. Дан­ный про­ект предо­став­ля­ет боль­но­му воз­мож­ность избра­ния смер­ти лишь в том слу­чае, когда все меди­цин­ские сред­ства, веду­щие к выздо­ров­ле­нию, ока­зы­ва­ют­ся бес­смыс­лен­ны­ми. Зако­но­про­ект преду­смат­ри­ва­ет, что вра­чи могут сокра­тить или пре­кра­тить лече­ние смер­тель­но боль­но­го паци­ен­та, если он выра­жа­ет такое жела­ние. Соглас­но при­ня­то­му доку­мен­ту, паци­ент так­же впра­ве отка­зать­ся от искус­ствен­но­го под­дер­жи­ва­ния сво­ей жиз­ни. Про­ект зако­на полу­чил под­держ­ку фран­цуз­ских като­ли­че­ских епи­ско­пов. Пред­ста­ви­те­ли епи­ско­па­та выска­за­лись за то, что про­дле­ние жиз­ни паци­ен­та в послед­ней фазе его жиз­ни явля­ет­ся недо­пу­сти­мым, если совер­ша­ет­ся про­тив его воли. По сло­вам епи­ско­пов, после исчер­па­ния всех вари­ан­тов диа­ло­га необ­хо­ди­мо стре­мить­ся к умень­ше­нию стра­да­ний боль­ных в тех слу­ча­ях, когда они сами отка­зы­ва­ют­ся от дру­гих спо­со­бов лече­ния, кото­рые бы про­дли­ли их жизнь. Закон может обре­сти закон­ную силу после одоб­ре­ния его верх­ней пала­той фран­цуз­ско­го пар­ла­мен­та. Ожи­да­ет­ся, что это про­изой­дет в фев­ра­ле-мар­те 2005 года.

В Рос­сии эвта­на­зия запре­ще­на. Соглас­но 45‑й ста­тье “Основ зако­но­да­тель­ства Рос­сий­ской Феде­ра­ции об охране здо­ро­вья граж­дан”, эвта­на­зия пред­став­ля­ет собой “удо­вле­тво­ре­ние меди­цин­ским пер­со­на­лом прось­бы боль­но­го об уско­ре­нии его смер­ти каки­ми-либо дей­стви­я­ми или сред­ства­ми, в том чис­ле пре­кра­ще­ни­ем искус­ствен­ных мер по под­дер­жа­нию жиз­ни”. Как далее фор­му­ли­ру­ет 45‑я ста­тья, “лицо, кото­рое созна­тель­но побуж­да­ет боль­но­го к эвта­на­зии и (или) осу­ществ­ля­ет эвта­на­зию, несет уго­лов­ную ответ­ствен­ность в соот­вет­ствии с зако­но­да­тель­ством Рос­сий­ской Федерации”.

Одна­ко, соглас­но 33‑й ста­тье “Основ”, граж­да­нин “име­ет пра­во отка­зать­ся от меди­цин­ско­го вме­ша­тель­ства или потре­бо­вать его пре­кра­ще­ния”. Соглас­но этой ста­тье, при отка­зе “граж­да­ни­ну или его закон­но­му пред­ста­ви­те­лю в доступ­ной для него фор­ме долж­ны быть разъ­яс­не­ны воз­мож­ные послед­ствия. Отказ от меди­цин­ско­го вме­ша­тель­ства с ука­за­ни­ем воз­мож­ных послед­ствий оформ­ля­ет­ся запи­сью в меди­цин­ской доку­мен­та­ции и под­пи­сы­ва­ет­ся граж­да­ни­ном либо его закон­ным пред­ста­ви­те­лем, а так­же меди­цин­ским работ­ни­ком”. Воз­ни­ка­ет вопрос: не про­ти­во­ре­чит ли ста­тья 45‑я, запре­ща­ю­щая эвта­на­зию, ста­тье 33‑й, санк­ци­о­ни­ру­ю­щей воз­мож­ность отка­за от меди­цин­ско­го вме­ша­тель­ства? Нет, не про­ти­во­ре­чит, ибо при вни­ма­тель­ном рас­смот­ре­нии выяс­ня­ет­ся, что про­стой отказ от меди­цин­ско­го вме­ша­тель­ства не вхо­дит в смыс­ло­вой объ­ем поня­тия эвта­на­зии. Соглас­но 45‑й ста­тье, уго­лов­но нака­зу­е­мая эвта­на­зия все­гда моти­ви­ро­ва­на жела­ни­ем уско­рить смерть больного.

По мне­нию пра­во­ве­дов, 33‑я ста­тья посту­ли­ру­ет, что “пра­во на отказ от меди­цин­ско­го вме­ша­тель­ства — субъ­ек­тив­ное закон­ное пра­во паци­ен­та, кото­рое может быть реа­ли­зо­ва­но путем отсут­ствия согла­сия на меди­цин­ское вме­ша­тель­ство”. В то вре­мя как “эвта­на­зия — это соче­та­ние инди­ви­ду­аль­ной меры сво­бо­ды одно­го чело­ве­ка и обя­зан­но­сти дру­го­го” — меди­цин­ско­го работ­ни­ка[2].

Так назы­ва­е­мая “недоб­ро­воль­ная”, или “при­ну­ди­тель­ная” эвта­на­зия, при кото­рой паци­ен­та умерщ­вля­ют, даже если он не выра­жал прось­бы об уско­ре­нии его смер­ти, точ­но так же одно­знач­но ква­ли­фи­ци­ру­ет­ся зако­но­да­тель­ством РФ как убий­ство. В послед­нем слу­чае в рав­ной мере пре­ступ­ны­ми явля­ют­ся как актив­ные дей­ствия мед­пер­со­на­ла, направ­лен­ные на при­чи­не­ние смер­ти (“актив­ная недоб­ро­воль­ная эвта­на­зия”), так и неока­за­ние необ­хо­ди­мой помо­щи (“пас­сив­ная недоб­ро­воль­ная эвта­на­зия”). Сле­до­ва­тель­но, соглас­но рос­сий­ско­му зако­но­да­тель­ству, “недоб­ро­воль­ная”, или “при­ну­ди­тель­ная” эвта­на­зия эвта­на­зи­ей в соб­ствен­ном смыс­ле сло­ва не явля­ет­ся, посколь­ку не учи­ты­ва­ет воле­изъ­яв­ле­ние боль­но­го; “при­ну­ди­тель­ная эвта­на­зия” — это фор­ма убийства.

Таким обра­зом, в дан­ной ста­тье мы рас­смат­ри­ва­ем эвта­на­зию как “удо­вле­тво­ре­ние меди­цин­ским пер­со­на­лом прось­бы боль­но­го об уско­ре­нии его смер­ти” неза­ви­си­мо от того, в актив­ной или пас­сив­ной фор­ме испол­ня­ет­ся эта прось­ба. Ана­ли­зи­руя дан­ное явле­ние, мы исхо­дим из того, что, соглас­но рос­сий­ско­му зако­но­да­тель­ству, эвта­на­зия про­ти­во­прав­на, и наша зада­ча — пока­зать ее нрав­ствен­ную неприемлемость.

Как сфор­му­ли­ро­ва­но в тек­сте клят­вы вра­ча Рос­сии, при­ве­ден­ной в 60‑й ста­тье “Основ”, “полу­чая высо­кое зва­ние вра­ча и при­сту­пая к про­фес­си­о­наль­ной дея­тель­но­сти, я тор­же­ствен­но кля­нусь …нико­гда не при­бе­гать к осу­ществ­ле­нию эвта­на­зии”. Напом­ним, что в осно­ву клят­вы рос­сий­ско­го вра­ча лег­ла клят­ва Гип­по­кра­та. Соглас­но тек­сту клят­вы Гип­по­кра­та, уже в IV веке до Р. Х. врач обе­щал: “Я не дам нико­му про­си­мо­го у меня смер­тель­но­го сред­ства и не пока­жу пути для подоб­но­го замыс­ла”. Тем самым нам пред­сто­ит выявить зна­че­ние это­го клят­вен­но­го обе­ща­ния для совре­мен­ной меди­ци­ны, меди­цин­ско­го сооб­ще­ства и каж­до­го вра­ча в отдельности.

В дан­ной ста­тье мы так­же попы­та­ем­ся осмыс­лить про­бле­му эвта­на­зии в кон­тек­сте про­бле­мы смер­ти чело­ве­ка как тако­вой, рас­смот­рим раз­лич­ные аргу­мен­ты сто­рон­ни­ков и про­тив­ни­ков эвта­на­зии и попы­та­ем­ся дать ответ на вопрос о том, каким же долж­но быть уча­стие меди­ци­ны в обес­пе­че­нии паци­ен­ту воз­мож­но­сти по-чело­ве­че­ски умереть.

II. Смерть человека: проблемы

a. Про­стран­ство неизвестного

“Те, кто под­лин­но пре­дан фило­со­фии, заня­ты на самом деле толь­ко одним — уми­ра­ни­ем и смер­тью”[3]. Этим сло­вам Сокра­та две с поло­ви­ной тыся­чи лет, но они оза­да­чи­ва­ют и поныне: коль ско­ро жизнь упи­ра­ет­ся в смерть, тот, кто хочет быть муд­рым (а фило­со­фия — это и есть ‘любовь к муд­ро­сти’), дол­жен не про­сто достой­но прой­ти путем уми­ра­ния, но и понять, куда он ведет, во что пре­вра­ща­ет нас там, а ста­ло быть, ради чего таки сто­ит в этой жиз­ни умирать.

Но смерть — про­стран­ство неизвестного.

В утро­бе мате­ри нахо­дят­ся два мла­ден­ца. Один спра­ши­ва­ет дру­го­го: “Слу­шай, а как ты дума­ешь, есть ли жизнь после родов?”. Вто­рой ему отве­ча­ет: “Ну конеч­но же нет — ведь отту­да еще никто не возвращался…”.

Ни нау­ка, ни житей­ский опыт не в силах отве­тить на вопрос о том, что ожи­да­ет нас после смер­ти. Понят­но, что тело вер­нет­ся в зем­лю. Но сво­ди­ма ли жизнь чело­ве­ка толь­ко к его телес­но­сти? Допу­сти­мо ли реду­ци­ро­вать чело­ве­ка к его физи­ко-хими­че­ским свой­ствам, рас­смат­ри­вая его как пред­мет, или к его био­ло­гии, отно­сясь к нему как к живот­но­му? Или все же чело­век — это не про­сто “кусок ходя­чей теля­ти­ны”, не про­сто “по­койник в отпус­ке”… Но что же такое тогда чело­век, кото­ро­му пред­сто­ит умирать?

б. Логи­ка науки

Отве­чая на этот вопрос, исхо­дя из есте­ствен­но­на­уч­ных пред­по­сы­лок, мы при­дем к антроп­но­му прин­ци­пу, к той гра­ни совре­мен­ной нау­ки, где физи­ка пре­тво­ря­ет­ся в фило­со­фию. В сере­дине XX века со всей оче­вид­но­стью выяви­лось, что науч­ная кар­ти­на мира будет тако­вой, лишь если в ней учи­ты­ва­ет­ся фак­тор чело­ве­ка — наблю­да­те­ля, кото­рый опи­сы­ва­ет и моде­ли­ру­ет реаль­ность мира.

Но коль ско­ро науч­ная кар­ти­на мира невоз­мож­на вне чело­ве­ка, зна­чит, чело­век боль­ше мира мате­рии. По точ­но­му наблю­де­нию Сарт­ра, чело­век — это гла­за Все­лен­ной, в нем кос­мос видит и осо­зна­ет себя само­го, и уже поэто­му каж­дый из нас — смыс­ло­вой фокус миро­зда­ния, и смерть чело­ве­ка отлич­на от гибе­ли любо­го дру­го­го суще­ства. Тра­гич­ность его конеч­но­го суще­ство­ва­ния в том, что в то вре­мя как он опо­зна­ет реаль­ность мира и ищет смысл его бытия, кос­мос рав­но­душ­но пере­ма­лы­ва­ет и изни­что­жа­ет чело­ве­че­скую жизнь.

“О, зачем чело­век не бес­смер­тен? <…> Зачем моз­го­вые цен­тры и изви­ли­ны, зачем зре­ние, речь, само­чув­ствие, гений, если все­му это­му суж­де­но уйти в поч­ву и в кон­це кон­цов охла­деть вме­сте с зем­ною корой, а потом мил­ли­о­ны лет без смыс­ла и без цели носить­ся с зем­лей вокруг солн­ца? Для того, что­бы охла­деть и потом носить­ся, совсем не нуж­но извле­кать из небы­тия чело­ве­ка с его высо­ким, почти боже­ским умом, и потом, слов­но в насмеш­ку, пре­вра­щать его в глину.

Обмен веществ! Но какая тру­сость уте­шать себя этим сур­ро­га­том бес­смер­тия! Бес­со­зна­тель­ные про­цес­сы, про­ис­хо­дя­щие в при­ро­де, ниже даже чело­ве­че­ской глу­по­сти, так как в глу­по­сти есть все-таки созна­ние и воля, в про­цес­сах же ров­но ниче­го. Толь­ко трус, у кото­ро­го боль­ше стра­ха перед смер­тью, чем досто­ин­ства, может уте­шать себя тем, что тело его будет со вре­ме­нем жить в тра­ве, в камне, в жабе… Видеть свое бес­смер­тие в обмене веществ так же стран­но, как про­ро­чить бле­стя­щую будущ­ность футля­ру после того, как раз­би­лась и ста­ла негод­на доро­гая скрипка”.

Эти раз­мыш­ле­ния вра­ча из рас­ска­за Чехо­ва “Пала­та № 6” при­во­дят его к мыс­ли о том, что даже науч­ный про­гресс не спо­со­бен в корне изме­нить чело­ве­че­скую участь: “Но что же? <…> Что из это­го? И анти­сеп­ти­ка, и Кох, и Пастер, а сущ­ность дела нисколь­ко не изме­ни­лась. Болез­нен­ность и смерт­ность все те же”.

Чело­век наде­лен созна­ни­ем, но это озна­ча­ет, что сло­во чело­век зву­чит не толь­ко гор­до, но и горь­ко, ибо чело­ве­ку извест­но, что он обре­чен жить в пер­спек­ти­ве кон­ца. В отли­чие от всех иных живых существ мы сыз­ма­ла зна­ем о том, что умрем. И хотя, как пока­зы­ва­ет Тол­стой в “Смер­ти Ива­на Ильи­ча”, нам свой­ствен­но заго­ра­жи­вать­ся от этой горь­кой прав­ды, в какой-то момент вре­ме­ни в нас про­сы­па­ет­ся пони­ма­ние того, что наша жизнь — это жизнь к смер­ти, и все пере­во­ра­чи­ва­ет­ся вверх тор­маш­ка­ми. Не слу­чай­но имен­но это наблю­де­ние Тол­сто­го ста­ло исход­ной точ­кой экзи­стен­ци­аль­ной фило­со­фии, про­се­и­ва­ю­щей чело­ве­че­скую жизнь сквозь сито смерт­но­го опыта.

И еще одно очень важ­ное наблю­де­ние: про­тив смер­ти про­те­сту­ет все чело­ве­че­ское суще­ство. В глу­бине души каж­дый зна­ет о том, что смерть — это непра­виль­но, что так не долж­но быть. Вре­мя анни­ги­ли­ру­ет чело­ве­ка, но раз­ве достой­но чело­ве­че­ской лич­но­сти исчез­нуть без остат­ка? Имен­но из это­го тра­ги­че­ско­го несо­от­вет­ствия долж­но­го и реаль­но­сти и рож­да­ет­ся вопрос, кото­рый сто­ит перед чело­ве­че­ским созна­ни­ем всю исто­рию человечества:

Отку­да, как раз­лад возник?
И отче­го же в общем хоре
Душа не то поет, что море,
И роп­щет мыс­ля­щий трост­ник?[4]

в. Про­бле­ма языка

В чем же при­чи­на зазо­ра меж­ду иде­а­лом бла­гой и веч­ной жиз­ни и налич­ным рас­па­да­ю­щим­ся суще­ство­ва­ни­ем? Отве­ты могут быть раз­ны­ми, но само­оче­вид­ность это­го вопро­са еще раз убеж­да­ет в том, что реаль­ность чело­ве­ка слож­нее, чем реаль­ность мате­ри­аль­но­го мира. В сво­ем созна­нии чело­век выхо­дит к иным гори­зон­там бытия, кото­рые исклю­чи­тель­но важ­ны и зна­чи­мы для каж­до­го из нас, но для них в есте­ствен­но­на­уч­ном лек­си­коне про­сто нет слов. При­гла­си­те физи­ка к посте­ли уми­ра­ю­ще­го, попро­си­те его опи­сать то, что он видит. Вы услы­ши­те зани­ма­тель­ный рас­сказ о мас­се, объ­е­ме и хими­че­ском соста­ве физи­че­ско­го тела. Био­лог допол­нит этот рас­сказ инфор­ма­ци­ей о видах кле­ток, о функ­ци­о­ни­ро­ва­нии тех или иных систем орга­низ­ма. Но будет ли это опи­са­ни­ем смер­ти чело­ве­ка? Нет, пото­му что здесь ни сло­ва не будет ска­за­но о люб­ви, о жиз­ни как тако­вой, о веч­но­сти… А есть ли без это­го человек?

Ста­ло быть, чело­век — не про­сто сгу­сток живой мате­рии. Он боль­ше себя само­го. Он соеди­ня­ет в себе раз­ные уров­ни суще­ство­ва­ния, но это и озна­ча­ет, что он метафизи­чен, ибо мета­фи­зи­ка и есть опи­са­ние вза­и­мо­дей­ствия раз­ных при­род мира. Тем самым про­бле­ма чело­ве­ка — это про­бле­ма языка.

Каки­ми язы­ка­ми мы поль­зу­ем­ся, опи­сы­вая ситу­а­цию чело­ве­ка? Пере­чис­лим лишь неко­то­рые, поми­мо есте­ствен­но­на­уч­ных. Гово­ря о долж­ном, мы пере­хо­дим на язык эти­ки и аксио­ло­гии. Гово­ря о веч­ном — на язык фило­со­фии. Гово­ря о пре­одо­ле­нии смер­ти — на язык рели­ги­оз­ной мыс­ли. Таким обра­зом, гово­ря о чело­ве­ке в целом, мы волей-нево­лей будем при­бе­гать к раз­ным язы­кам. Зада­ча в том, что­бы не сме­ши­вать эти язы­ки, чет­ко раз­ли­чать сфе­ру при­ме­не­ния каж­до­го из них. Это необ­хо­ди­мо для того, что­бы избе­жать под­ме­ны, когда на вопро­сы, воз­ни­ка­ю­щие в одной обла­сти чело­ве­че­ско­го суще­ство­ва­ния, пред­ла­га­ют­ся отве­ты из дру­гой. В част­но­сти, — что­бы не пре­вра­тить раз­го­вор о смер­ти в обсуж­де­ние ее меди­ко-био­ло­ги­че­ских аспектов.

Вла­ди­мир Высоц­кий писал об этой опас­но­сти так:

Но гени­аль­ный всплеск похож на бред,
В рож­де­ньи смерть про­гля­ды­ва­ет косо.
А мы все ста­вим каверз­ный ответ
И не нахо­дим нуж­но­го вопроса.

(“Мой Гам­лет”)

Так не явля­ет­ся ли столь мод­ное ныне обсуж­де­ние спо­со­бов лег­ко и ком­форт­но уйти из жиз­ни ухо­дом от отве­та на вопрос о ее смыс­ле? И что мож­но ска­зать о циви­ли­за­ции, у кото­рой нет “нека­верз­но­го отве­та” на этот нуж­ней­ший вопрос?

III. Жизнь к смерти

a. Два типа цивилизаций

Как отме­ча­ет куль­ту­ро­лог и рели­ги­е­вед А. Б. Зубов, вопрос о смыс­ле жиз­ни поз­во­ля­ет раз­де­лить все циви­ли­за­ции на два типа — соте­рио­ло­ги­че­ский и гедо­ни­сти­че­ский. Напом­ним, что соте­рио­ло­гия — это уче­ние о спа­се­нии, а гедо­низм — эти­че­ская систе­ма, в осно­ву кото­рой поло­жен прин­цип удовольствия.

В пер­вом слу­чае речь идет о том, что смысл жиз­ни выне­сен за ее пре­де­лы. Нахо­дясь в этом мире, чело­век обра­щен туда, где, соглас­но чино­по­сле­до­ва­нию пра­во­слав­ной пани­хи­ды, “несть печаль, ни воз­ды­ха­ние”. Имен­но там, в посмер­тии, совер­ша­ет­ся глав­ное, там фокус всех его чая­ний, поэто­му вся его зем­ная жизнь посвя­ще­на долж­но­му вхож­де­нию в ино­бы­тие. Каж­дый посту­пок обре­та­ет, по точ­но­му наблю­де­нию Мари­ны Цве­та­е­вой, свою зна­чи­мость в лучах того све­та. Зада­ча чело­ве­ка здесь — обре­сти спа­се­ние в мире, в кото­ром, по сло­ву Вла­ди­ми­ра Соло­вье­ва, царят смерть и вре­мя, а так­же боль.

По мне­нию А. Б. Зубо­ва, к соте­рио­ло­ги­че­ско­му типу отно­сит­ся боль­шин­ство древ­них циви­ли­за­ций от нео­ли­та до мега­ли­та, а так­же древ­ний Еги­пет, и куль­ту­ры, сфор­ми­ро­ван­ные зоро­аст­риз­мом, иуда­из­мом, хри­сти­ан­ством, исла­мом и рядом дру­гих рели­ги­оз­ных тра­ди­ций. Их отли­чи­тель­ной чер­той явля­ет­ся то, что обще­ство и каж­дый чело­век в отдель­но­сти затра­чи­ва­ют колос­саль­ные уси­лия, забо­тясь о сво­ей веч­ной уча­сти, как бы она ни пони­ма­лась. Отсю­да слож­ней­шие мно­го­днев­ные арха­и­че­ские погре­баль­ные риту­а­лы, гро­мад­ные могиль­ни­ки, такие как Стон­хендж[5], и еги­пет­ские пира­ми­ды, выстро­ен­ные при­ми­тив­ны­ми ору­ди­я­ми. Отсю­да такое вни­ма­ние к место­пре­бы­ва­нию мерт­вых, при том что жили­ща живых бед­ны и непри­тя­за­тель­ны; отсю­да понят­но, поче­му в ряде арха­и­че­ских куль­тур погре­баль­ные соору­же­ния вос­про­из­во­дят стро­е­ние кре­а­тив­ных жен­ских орга­нов, а умер­шие пола­га­ют­ся в них в харак­тер­ной позе эмбри­о­на. Соглас­но этим пред­став­ле­ни­ям, в кон­це вре­мен умер­шие вновь вый­дут из чре­ва зем­ли. Отсю­да понят­на и древ­ней­шая вос­хо­дя­щая к нео­ли­ту сим­во­ли­ка погре­бе­ния: семя зары­ва­ют в зем­лю, что­бы оно про­рос­ло. Имен­но этот образ телес­но­го погре­бе­ния как сея­ния зер­на нахо­дит свое про­дол­же­ние в иуда­из­ме, хри­сти­ан­стве и исла­ме, ср. сеет­ся в тле­нии, вос­ста­ет в нетле­нии (1 Кор 15:42).

К соте­рио­ло­ги­че­ско­му типу отно­сит­ся хри­сти­ан­ская куль­ту­ра Визан­тии и сред­не­ве­ко­вой Евро­пы. К нему при­над­ле­жит и куль­ту­ра Древ­ней Руси, в кото­рой золо­тые купо­ла сосед­ство­ва­ли с соло­мен­ны­ми кры­ша­ми. Кра­со­та хра­мо­во­го зод­че­ства и убран­ства сим­во­ли­зи­ро­ва­ла небес­ную кра­со­ту и воз­во­ди­ла моля­щих­ся к реаль­но­сти Воскресения.

Таким обра­зом, в циви­ли­за­ци­ях пер­во­го типа смерть вос­при­ни­ма­ет­ся как ста­дия жиз­ни, зада­ю­щая всю систе­му нрав­ствен­ных коор­ди­нат, в кото­рой стра­да­ние при­но­сит сво­бо­ду, а пра­вед­ность полу­ча­ет выс­ший смысл. Более того, сама жизнь сопря­же­на здесь с поту­сто­рон­ней реаль­но­стью; уже отсю­да она устрем­ле­на к бла­го­му посмертию.

Напро­тив, в циви­ли­за­ци­ях вто­ро­го типа все вни­ма­ние уде­ля­ет­ся посю­сто­рон­ней реаль­но­сти. Гедо­низм по опре­де­ле­нию обра­щен к этой зем­ной жиз­ни, ее радо­стям и насла­жде­ни­ям. Глав­ная зада­ча чело­ве­ка — достичь зем­но­го сча­стья. Все осталь­ное, вклю­чая загроб­ные раз­мыш­ле­ния, выно­сит­ся за скоб­ки чело­ве­че­ско­го бытия. Это логич­но: коль ско­ро пер­спек­ти­ва кон­ца отрав­ля­ет жизнь, на эту тему нала­га­ет­ся табу. Мани­фест гедо­ни­сти­че­ско­го отча­я­ния пере­да­ют сло­ва апо­сто­ла Пав­ла: по рас­суж­де­нию чело­ве­че­ско­му <…> какая мне поль­за, если мерт­вые не вос­кре­са­ют? Ста­нем есть и пить, ибо зав­тра умрем! (1 Кор 15:32). Не посмер­тие, но ком­форт ста­вит­ся во гла­ву угла. Посколь­ку же ста­рость или тяже­лая болезнь выры­ва­ют чело­ве­ка из при­выч­ных усло­вий суще­ство­ва­ния и к тому же лиша­ют его удо­воль­ствий, то в подоб­ных куль­ту­рах весь­ма попу­ляр­на идея самоубийства.

Как отме­ча­ют рели­ги­е­ве­ды, ко вто­ро­му типу циви­ли­за­ций мож­но отне­сти неко­то­рые куль­ту­ры Индии, Рим эпо­хи упад­ка и совре­мен­ную евро­пей­скую циви­ли­за­цию. Послед­няя явля­ет нам пора­зи­тель­ные при­ме­ры смер­те­бо­яз­ни. В ряде евро­пей­ских горо­дов погре­баль­ным маши­нам запре­ще­но появ­лять­ся на ули­цах не в ноч­ное вре­мя: это шоки­ру­ет живых. Если уми­ра­ет кто-то из близ­ких род­ствен­ни­ков, детям об этом не гово­рят и не поз­во­ля­ют прощаться.

С дру­гой сто­ро­ны, как отме­ча­ет мит­ро­по­лит Анто­ний Сурож­ский, боль­ше все­го в Пра­во­сла­вии евро­пей­цев потря­са­ет то спо­кой­ствие и бла­го­го­ве­ние, с кото­рым веру­ю­щие отно­сят­ся к умер­шим — упо­ко­ив­шим­ся, достиг­шим цели сво­ей жиз­ни. Это наблю­де­ние пра­во­слав­но­го чело­ве­ка, кото­рый боль­шую часть сво­ей жиз­ни про­вел в Вели­ко­бри­та­нии, еще раз сви­де­тель­ству­ет о той смене миро­воз­зре­ний, кото­рая про­ис­хо­дит в евро­пей­ском мире.

б. Сме­на парадигм

Вме­сто сред­не­ве­ко­во­го memento mori ‘помни о смер­ти’ теперь слов­но бы гово­рят: забудь о смер­ти. В мас­со­вом созна­нии смерть пред­ста­ет тупи­ком, в кото­рый без­жа­лост­ное вре­мя заго­ня­ет живых. Иосиф Брод­ский писал об этом так:

Мы боим­ся смер­ти, посмерт­ной казни.
Нам зна­ком при жиз­ни пред­мет боязни:
пусто­та веро­ят­ней и хуже ада.
Мы не зна­ем, кому нам ска­зать “не надо”.
Наши жиз­ни, как строч­ки, достиг­ли точки.
В изго­ло­вье доч­ки в ноч­ной сорочке
или сына в май­ке не встать нам снами.
Наша тень длин­нее, чем ночь перед нами.
То не коло­кол бьет над угрю­мым вечем!
Мы ухо­дим во тьму, где све­тить нам нечем.
Мы спус­ка­ем фла­ги и жжем бумаги.
Дай­те нам при­пасть напо­сле­док к фляге.

(1972. “Пес­ня невин­но­сти, она же — опыта”)

И для срав­не­ния — отно­ше­ние к смер­ти в соте­рио­ло­ги­че­ской биб­лей­ской куль­ту­ре. Вот как тот же Иосиф Брод­ский опи­сы­ва­ет схож­де­ние в про­стран­ство смер­ти пра­вед­но­го Симео­на после того, как тот уви­дел и бла­го­сло­вил в хра­ме Богом­ла­ден­ца Христа:

Он шел уми­рать. И не в улич­ный гул
он, дверь отво­рив­ши рука­ми, шагнул,
но в глу­хо­не­мые вла­де­ния смерти.
Он шел по про­стран­ству, лишен­но­му тверди,
он слы­шал, что вре­мя утра­ти­ло звук.
И образ Мла­ден­ца с сия­ньем вокруг
пуши­сто­го теме­ни смерт­ной тропою
душа Симео­на нес­ла пред собою,
как некий све­тиль­ник, в ту чер­ную тьму,
в кото­рой дото­ле еще никому
доро­гу себе оза­рять не случалось.
Све­тиль­ник све­тил и тро­па расширялась.

(1972. “Сре­те­нье”)

Одна­ко к XX веку хри­сти­ан­ство утра­чи­ва­ет свои пози­ции в евро­пей­ском мире. На место хри­сти­ан­ской эти­ки при­хо­дит абстракт­ный гума­низм[6]. “Мерой всех вещей” вновь про­воз­гла­шен чело­век. Сме­на циви­ли­за­ци­он­ных типов — от соте­рио­ло­ги­че­ско­го к гедо­ни­сти­че­ско­му — ведет к тому, что, с одной сто­ро­ны, эти­че­ские зако­ны утра­чи­ва­ют абсо­лют­ный ста­тус запо­ве­дей, с дру­гой, — перед чело­ве­че­ством вновь вста­ют те вопро­сы, кото­рые были раз­ре­ше­ны в хри­сти­ан­стве, а теперь оста­ют­ся без ответа.

IV. Реанимирование: проблемы и соблазны

a. Вызо­вы прогресса

Уни­каль­ность ситу­а­ции, в кото­рой ока­за­лась совре­мен­ная циви­ли­за­ция, в том, что отпа­де­ние мас­со­вой куль­ту­ры от хри­сти­ан­ства про­ис­хо­дит на фоне дости­же­ний науч­но-тех­ни­че­ско­го про­грес­са, бла­го­да­ря кото­ро­му меди­ци­на вышла на уро­вень управ­ле­ния глу­бин­ны­ми про­цес­са­ми чело­ве­че­ской жиз­ни. Так, раз­ви­тие реани­ма­то­ло­гии при­ве­ло к тому, что у вра­чей появи­лась воз­мож­ность под­дер­жи­вать жиз­не­де­я­тель­ность чело­ве­че­ско­го орга­низ­ма в тече­ние дли­тель­но­го вре­ме­ни, что, в свою оче­редь, поста­ви­ло меди­цин­ское сооб­ще­ство перед необ­хо­ди­мо­стью выра­бо­тать новое пред­став­ле­ние о том, что такое смерть чело­ве­ка. Поми­мо тра­ди­ци­он­ных кри­те­ри­ев смер­ти — оста­нов­ка серд­ца и пре­кра­ще­ние дыха­ния — появил­ся кри­те­рий смер­ти мозга.

б. Кон­ста­та­ция смер­ти мозга

Веду­щий спе­ци­а­лист Инсти­ту­та Серб­ско­го, про­фес­сор В. Ф. Конд­ратьев опре­де­ля­ет этот кри­те­рий смер­ти так: «Смерть моз­га — это необ­ра­ти­мое, опре­де­ля­е­мое гло­баль­ной деструк­ци­ей моз­га исклю­че­ние воз­мож­но­сти обес­пе­че­ния моз­гом осо­знан­но­го кон­так­та инди­ви­ду­у­ма с окру­жа­ю­щей сре­дой (и даже бес­со­зна­тель­но­го суще­ство­ва­ния во “внут­рен­нем мире”), его реак­ций на внеш­ние воз­дей­ствия, осу­ществ­ля­е­мых путем рефлек­сов, замы­ка­ю­щих­ся через голов­ной мозг, и обес­пе­че­ния основ­ных жиз­нен­ных функ­ций — само­сто­я­тель­но­го дыха­ния, под­дер­жа­ния арте­ри­аль­но­го дав­ле­ния и гомео­ста­за в целом. Поэто­му орга­низм в состо­я­нии смер­ти моз­га неми­ну­е­мо обре­чен на смерть в тра­ди­ци­он­ном пони­ма­нии — в том чис­ле и на оста­нов­ку серд­ца»[7].

Соглас­но инструк­ции Мин­здра­ва РФ, диа­гноз смер­ти моз­га уста­нав­ли­ва­ет­ся спе­ци­аль­ной комис­си­ей, куда вхо­дят реани­ма­то­лог-ане­сте­зио­лог и нев­ро­лог с опы­том рабо­ты не менее пяти лет, а так­же могут быть при­гла­ше­ны иные спе­ци­а­ли­сты в этой обла­сти с пяти­лет­ним ста­жем рабо­ты. Важ­но то, что в комис­сию не могут вклю­чать­ся спе­ци­а­ли­сты, при­ни­ма­ю­щие уча­стие в забо­ре и транс­план­та­ции орга­нов. Назна­ча­ет состав комис­сии и утвер­жда­ет про­то­кол заве­ду­ю­щий реани­ма­ци­он­ным отде­ле­ни­ем или, в его отсут­ствие, ответ­ствен­ный дежур­ный врач учре­жде­ния. Сама про­це­ду­ра уста­нов­ле­ния диа­гно­за подроб­но опи­са­на в инструк­ции, в кото­рой дан ком­плекс кли­ни­че­ских кри­те­ри­ев смер­ти моз­га и поша­го­вая регла­мен­та­ция дей­ствий врача.

в. “Зона неопределенности”

Про­бле­ма в том, что каж­дый раз это реше­ние тре­бу­ет не толь­ко испол­не­ния всех поло­жен­ных пред­пи­са­ний, но и накла­ды­ва­ет осо­бую ответ­ствен­ность: в слу­чае ошиб­ки пре­кра­ще­ние реани­ма­ци­он­ной помо­щи рав­но­силь­но непред­на­ме­рен­но­му убий­ству. Ситу­а­ция ослож­ня­ет­ся тем, что уста­нов­ле­ние диа­гно­за все­гда носит веро­ят­ност­ный харак­тер. В. А. Негов­ский, осно­во­по­лож­ник реани­ма­то­ло­гии как нау­ки, выде­ля­ет пять ста­дий уми­ра­ния — преа­го­наль­ное состо­я­ние, тер­ми­наль­ная пау­за, аго­ния, кли­ни­че­ская и био­ло­ги­че­ская смерть. Так вот, не все­гда мож­но с точ­но­стью опре­де­лить момент завер­ше­ния ста­дии кли­ни­че­ской смер­ти, когда еще воз­мож­но ожив­ле­ние уми­ра­ю­ще­го, и наступ­ле­ния смер­ти био­ло­ги­че­ской. Более того, как отме­ча­ет про­фес­сор Б. Г. Юдин, гово­ря о кома­тоз­ных боль­ных, этот пери­од меж­ду состо­я­ни­ем “опре­де­лен­но жив” и “опре­де­лен­но мертв” сле­ду­ет назы­вать “зоной неопре­де­лен­но­сти”. В этой ситу­а­ции имен­но вра­чи при­ни­ма­ют окон­ча­тель­ное реше­ние о про­дле­нии жиз­ни или кон­ста­та­ции био­ло­ги­че­ской смер­ти паци­ен­та. И здесь под­сте­ре­га­ют две опасности:

г. Бес­ко­неч­ное реанимирование

Во-пер­вых, воз­ни­ка­ет соблазн из тех или иных побуж­де­ний меха­ни­че­ски под­дер­жи­вать жизнь тела чело­ве­ка, у кото­ро­го кон­ста­ти­ро­ва­на смерть моз­га. Так, в одной из кли­ник США око­ло 15 лет в целях экс­пе­ри­мен­та реани­ма­то­ло­ги под­дер­жи­ва­ли жизнь тела моло­дой жен­щи­ны с диа­гно­зом смер­ти моз­га. Род­ствен­ни­кам жен­щи­ны сто­и­ло боль­ших уси­лий добить­ся того, что­бы этот бес­че­ло­веч­ный экс­пе­ри­мент был пре­кра­щен. В СССР были слу­чаи, когда, напро­тив, имен­но род­ствен­ни­ки высо­ко­по­став­лен­ных чинов­ни­ков дого­ва­ри­ва­лись с реани­ма­ци­он­ны­ми отде­ле­ни­я­ми о подоб­ных услу­гах, посколь­ку пока совер­ша­лись реани­ма­ци­он­ные меро­при­я­тия, — а этот срок мог рас­тя­ги­вать­ся на меся­цы и даже годы, — за ними сохра­ня­лись все льго­ты и при­ви­ле­гии боль­но­го. В созна­нии этих род­ствен­ни­ков госу­дар­ствен­ные дачи, систе­ма спец­рас­пре­де­ле­ния про­дук­тов и иные при­ви­ле­гии пере­ве­ши­ва­ли нрав­ствен­но недо­пу­сти­мую экс­плуатацию тела де-факто умер­ше­го чело­ве­ка, кото­ро­му не дава­ли по-чело­ве­че­ски уйти из жизни.

Такое потре­би­тель­ское отно­ше­ние к уми­ра­ю­ще­му пере­чер­ки­ва­ет самую суть меди­ци­ны — мило­сер­дие. Не слу­чай­но соглас­но рос­сий­ско­му зако­но­да­тель­ству чело­ве­че­ское тело не может быть объ­ек­том куп­ли-про­да­жи, и та же нор­ма дей­ству­ет и в отно­ше­нии чело­ве­че­ской жиз­ни. Это спра­вед­ли­во и в том слу­чае, если паци­ент нахо­дит­ся в созна­нии. Соглас­но упо­ми­нав­шей­ся 33‑й ста­тье Основ зако­но­да­тель­ства РФ об охране здо­ро­вья граж­дан, боль­ной впра­ве отка­зать­ся от реани­ма­ци­он­ных про­це­дур или потре­бо­вать их прекращения.

О том, поче­му столь важ­но для меди­ци­ны учи­ты­вать воле­изъ­яв­ле­ние тер­ми­наль­но­го боль­но­го, гово­рят и Осно­вы соци­аль­ной кон­цеп­ции Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви, при­ня­тые на Юби­лей­ном Архи­ерей­ском собо­ре 2000 года. Соглас­но XII раз­де­лу Основ, посвя­щен­но­му про­бле­мам био­э­ти­ки, о про­дол­же­нии жиз­ни мож­но гово­рить до тех пор, пока осу­ществ­ля­ет­ся дея­тель­ность орга­низ­ма как цело­го, посколь­ку в Свя­щен­ном Писа­нии смерть пред­став­ля­ет­ся как раз­лу­че­ние души от тела. И далее: «Про­дле­ние жиз­ни искус­ствен­ны­ми сред­ства­ми, при кото­ром фак­ти­че­ски дей­ству­ют лишь отдель­ные орга­ны, не может рас­смат­ри­вать­ся как обя­за­тель­ная и во всех слу­ча­ях жела­тель­ная зада­ча меди­ци­ны. Оття­ги­ва­ние смерт­но­го часа порой толь­ко про­дле­ва­ет муче­ния боль­но­го, лишая чело­ве­ка пра­ва на достой­ную, “непо­стыд­ную и мир­ную” кон­чи­ну, кото­рую пра­во­слав­ные хри­сти­ане испра­ши­ва­ют у Гос­по­да за бого­слу­же­ни­ем. Когда актив­ная тера­пия ста­но­вит­ся невоз­мож­ной, ее место долж­на занять пал­ли­а­тив­ная помощь (обез­бо­ли­ва­ние, уход, соци­аль­ная и пси­хо­ло­ги­че­ская под­держ­ка), а так­же пас­тыр­ское попе­че­ние. Все это име­ет целью обес­пе­чить под­лин­но чело­ве­че­ское завер­ше­ние жиз­ни, согре­тое мило­сер­ди­ем и любовью».

д. Умерщ­вле­ние

Во-вто­рых, коль ско­ро совре­мен­ные тех­но­ло­гии поз­во­ля­ют управ­лять про­цес­сом уми­ра­ния, воз­ни­ка­ет дру­гой соблазн — из тех или иных побуж­де­ний уско­рить смерть тяже­ло боль­но­го чело­ве­ка, про­из­ве­сти эвта­на­зию. Побуж­де­ния могут быть раз­ны­ми: это и наме­ре­ние облег­чить стра­да­ния, как кажет­ся, без­на­деж­но­го паци­ен­та, и жела­ние сокра­тить рас­хо­ды на его реани­ма­цию, и стрем­ле­ние полу­чить нуж­ные транс­план­та­ты, и тому подоб­ные моти­ва­ции, кото­рым свой­ствен­но подви­гать чело­ве­ка на пре­ступ­ле­ние. Посколь­ку соблазн велик, на пути его осу­ществ­ле­ния обще­ством были постав­ле­ны барье­ры. На уровне меди­ци­ны это Клят­ва вра­ча, в осно­ву кото­рой поло­же­на клят­ва Гип­по­кра­та, посту­ли­ру­ю­щая выс­шую цен­ность чело­ве­че­ской жиз­ни. На уровне пра­ва это зако­но­да­тель­ные акты, ква­ли­фи­ци­ру­ю­щие дей­ствия, повлек­шие за собой смерть паци­ен­та, как долж­ност­ное пре­ступ­ле­ние. На уровне эти­ки это фун­да­мен­таль­ная нрав­ствен­ная нор­ма, со всей лако­нич­но­стью выра­жен­ная еще в эпо­ху Вет­хо­го заве­та: не убий.

Попыт­ки рас­ша­тать эти обще­че­ло­ве­че­ские нор­мы и пра­ви­ла обра­ще­ния с тяже­ло боль­ны­ми людь­ми воз­вра­ща­ют в наш мир дохри­сти­ан­ские обы­чаи Рим­ской импе­рии. Как и две тыся­чи лет назад, во имя поль­зы и ком­фор­та люди отре­ка­ют­ся от людей, культ насла­жде­ния порож­да­ет вол­ну суи­ци­дов, умерщ­вле­ние чело­ве­ка в нача­ле — аборт — или в кон­це его пути — эвта­на­зия — пода­ет­ся как нор­ма жиз­ни. Меня­ет­ся отно­ше­ние к смер­ти — меня­ет­ся меди­ци­на. Печаль­но то, что сто­рон­ни­ки это­го по сво­ей сути гедо­ни­сти­че­ско­го миро­воз­зре­ния пыта­ют­ся вовлечь в свои игры и меди­цин­ское сооб­ще­ство. Послед­ние годы мно­го­чис­лен­ные пере­да­чи и пуб­ли­ка­ции попу­ля­ри­зи­ру­ют идею эвта­на­зии. По раз­лич­ным опро­сам до поло­ви­ны рос­сий­ских меди­ков не усмат­ри­ва­ет в эвта­на­зии ниче­го предосудительного.

Коль ско­ро вопрос о достой­ной смер­ти ока­зы­ва­ет­ся в цен­тре вни­ма­ния меди­цин­ско­го сооб­ще­ства в целом, необ­хо­ди­мо выявить пози­ции как сто­рон­ни­ков эвта­на­зии, так и ее про­тив­ни­ков, опре­де­лить миро­воз­зрен­че­ские осно­вы этих под­хо­дов и про­ана­ли­зи­ро­вать послед­ствия воз­мож­но­го воз­вра­ще­ния эвта­на­зии в наш мир. Так какие же аргу­мен­ты при­во­дят сто­рон­ни­ки “уско­ре­ния смер­ти” больных?

V. В пользу “легкой смерти”

Мило­сер­дие” (“послед­нее лекарство”)

Сто­рон­ни­ки эвта­на­зии утвер­жда­ют, что коль ско­ро меди­ци­на при­зва­на облег­чать стра­да­ния боль­ных, то в тех слу­ча­ях, когда ане­сте­зия уже не может помочь, умерщ­вле­ние боль­но­го — это про­яв­ле­ние мило­сер­дия, то “послед­нее лекар­ство”, кото­рое долж­но быть ему дано. Эвта­на­зия осмыс­ля­ет­ся здесь как “пра­вильное лече­ние”, направ­лен­ное на устра­не­ние непе­ре­но­си­мых болей.

Абсо­лют­ная авто­но­мия чело­ве­ка (страш­ная сво­бо­да Кириллова)

В осно­ву это­го аргу­мен­та зало­же­но убеж­де­ние в лож­но­сти рели­ги­оз­но­го пред­став­ле­ния о том, что жизнь — это выс­ший дар и что чело­век не впра­ве рас­по­ря­жать­ся тем, что ему не при­над­ле­жит. Сто­рон­ни­ки эвта­на­зии исхо­дят из того, что пра­во на жизнь, декла­ри­ру­е­мое совре­мен­ной циви­ли­за­ци­ей, пред­по­ла­га­ет и пра­во чело­ве­ка само­му опре­де­лять вре­мя сво­ей смер­ти; вра­чи же обя­за­ны обес­пе­чить боль­но­му чело­ве­ку реа­ли­за­цию это­го пра­ва. Как отме­ча­ет И. В. Силу­я­но­ва, “эвта­на­зия ста­но­вит­ся прак­ти­че­ски рабо­та­ю­щим прин­ци­пом, если соб­ствен­ные цен­но­сти лич­но­сти сов­па­да­ют с такой цен­но­стью совре­мен­ной циви­ли­за­ции, как пра­во на пре­дель­ную само­де­тер­ми­на­цию лич­но­сти”[8].

Отме­тим, что глу­бо­кий ана­лиз тра­гич­но­сти этой веры в обез­бо­жен­ность бытия дает Федор Михай­ло­вич Досто­ев­ский в романе “Бесы”, где пока­зы­ва­ет, что даже про­стое отвер­же­ние мира выс­ших цен­но­стей, если под­хо­дить к это­му все­рьез, чре­ва­то безу­ми­ем и гибе­лью. В “Бесах” Досто­ев­ский вскры­ва­ет диа­лек­ти­ку подоб­но­го само­ис­треб­ле­ния на при­ме­ре Кирил­ло­ва — после­до­ва­тель­но­го ате­и­ста, жела­ю­ще­го явить чело­ве­че­ству “самый пол­ный пункт” сво­е­го свое­во­лия. Для Кирил­ло­ва про­бле­ма само­убий­ства сво­дит­ся к про­бле­ме вла­сти. Если чело­век вла­стен над соб­ствен­ной жиз­нью, над сво­им быти­ем, зна­чит, он выше бытия. Услов­но гово­ря, он “онто­ло­гич­нее” бытия. Но все вещи в мире в силу сво­ей измен­чи­во­сти и пре­хо­дя­ще­сти ниже бытия. Бытие — пре­дель­ная глу­би­на миро­зда­ния. Если кто-либо ста­но­вит­ся “силь­нее” бытия, он полу­ча­ет ста­тус “сверх­че­ло­ве­ка”, власт­но­го над самим быти­ем. Если Бога нет, то неот­мир­ная сво­бо­да рас­по­ря­жать­ся соб­ствен­ным быти­ем есть наи­выс­шая власть и могу­ще­ство. Если она есть у чело­ве­ка, то чело­век — бог. Дока­зать это озна­ча­ет осво­бо­дить чело­ве­че­ство. Кирил­лов уби­ва­ет себя из люб­ви к людям, ради того, что­бы они узна­ли, что они боги. “Я уби­ваю себя, что­бы пока­зать непо­кор­ность и новую страш­ную сво­бо­ду мою”, — выкри­ки­ва­ет он Вер­хо­вен­ско­му, соби­ра­ясь пустить себе пулю в лоб.

Как отме­чал в одном из сво­их выступ­ле­ний куль­ту­ро­лог П. В. Рез­вых, ошиб­ка Кирил­ло­ва в том, что он при­да­ет поня­тию Бога слиш­ком низ­кий онто­ло­ги­че­ский ста­тус. Богом нель­зя стать (“Да, я ста­ну Богом”, — заяв­ля­ет Кирил­лов Вер­хо­вен­ско­му). Богу мож­но толь­ко при­об­щить­ся; любовь к Богу отво­ря­ет две­ри чело­ве­че­ско­го серд­ца для ответ­но­го дей­ствия бла­го­да­ти. Но быть Богом может толь­ко Сам Бог. Мож­но осу­ще­ствить себя в Боге, нель­зя осу­ще­ствить себя Богом. Изна­чаль­но жерт­вен­ный экс­пе­ри­мент Кирил­ло­ва был обре­чен на провал.

Таким обра­зом, дан­ный аргу­мент сто­рон­ни­ков эвта­на­зии обу­слов­лен при­ня­ти­ем исход­но­го посту­ла­та об отсут­ствии Бога или ино­го выс­ше­го нача­ла, даю­ще­го чело­ве­ку жизнь.

Аль­тру­изм” (само­по­жерт­во­ва­ние)

Сто­рон­ни­ки эвта­на­зии обра­ща­ют вни­ма­ние на то, что прось­ба боль­но­го об уско­ре­нии смер­ти может быть вызва­на аль­тру­и­сти­че­ской моти­ва­ци­ей. В этом слу­чае боль­ной счи­та­ет, что он обя­зан пере­стать быть обу­зой для ближ­них. У него не исче­за­ет жела­ние жить, но он пре­одо­ле­ва­ет его, что­бы не обре­ме­нять род­ствен­ни­ков и мед­пер­со­нал забо­та­ми о нем самом. По фор­му­ли­ров­ке И. В. Силу­я­но­вой, “забо­та о близ­ких погло­ща­ет его инди­ви­ду­аль­ную волю к жиз­ни”[9].

Достой­ная смерть как пра­во на комфорт

Для сто­рон­ни­ков это­го аргу­мен­та досто­ин­ство жиз­ни опре­де­ля­ет­ся ее каче­ством. Если жизнь не при­но­сит насла­жде­ний, если она сопро­вож­да­ет­ся ощу­ще­ни­ем дис­ком­фор­та и это ощу­ще­ние нарас­та­ет, такую жизнь нель­зя счи­тать достой­ной. Тем более нель­зя счи­тать достой­ным жиз­ни мучи­тель­ный про­цесс уми­ра­ния. Посколь­ку такая жизнь не удо­вле­тво­ря­ет запро­сы лич­но­сти, она не име­ет смыс­ла и от нее сле­ду­ет изба­вить­ся. Гедо­ни­сти­че­ская жиз­нен­ная уста­нов­ка реду­ци­ру­ет смысл жиз­ни к пере­жи­ва­нию удо­воль­ствий, а тем самым подви­га­ет к само­убий­ству тех, для кого ком­форт уже недостижим.

Спра­вед­ли­вость” (лиш­ние люди)

Сто­рон­ни­ки эвта­на­зии убеж­де­ны в том, что ее лега­ли­за­ция поз­во­лит сокра­тить затра­ты на лече­ние без­на­деж­ных боль­ных и напра­вить эти сред­ства на дру­гие, более зна­чи­мые для обще­ства цели. Кро­ме того, уско­ряя смерть тер­ми­наль­ных боль­ных, меди­ци­на смо­жет луч­ше обслу­жи­вать тех, у кого боль­ше шан­сов на выздо­ров­ле­ние. Таким обра­зом, как пола­га­ют сто­рон­ни­ки эвта­на­зии, ее лега­ли­за­ция поз­во­лит вопло­тить прин­цип справедливости.

В ситу­а­ции демо­гра­фи­че­ско­го кри­зи­са — а евро­пей­ский мир стре­ми­тель­но ста­ре­ет — все боль­шую попу­ляр­ность в мас­со­вом созна­нии полу­ча­ет идея решить про­бле­му ста­ре­ния насе­ле­ния за счет доб­ро­воль­ной эвта­на­зии ста­ри­ков. И совсем неслу­чай­но в Гол­лан­дии, где послед­ние три года эвта­на­зия не пре­сле­ду­ет­ся по зако­ну, кате­го­ри­че­ски про­тив ее лега­ли­за­ции высту­па­ли обще­ства инва­ли­дов: для них было оче­вид­но, что обще­ство, кото­рое из финан­со­вых сооб­ра­же­ний гото­во уско­рять смерть боль­ных по их жела­нию, сле­ду­ю­щим шагом лега­ли­зу­ет при­ну­ди­тель­ное умерщ­вле­ние, а тогда пер­вы­ми жерт­ва­ми подоб­ной спра­вед­ли­во­сти ста­нут имен­но они — инва­ли­ды. Кро­ме того, евро­пей­цы пом­нят о том, что в XX веке в Евро­пе при­ну­ди­тель­ная эвта­на­зия уже была одна­жды лега­ли­зо­ва­на — в фашист­ской Гер­ма­нии — и не хотят повторения.

Евге­ни­ка (гене­ти­че­ская селекция)

В этом слу­чае эвта­на­зия высту­па­ет сред­ством евге­ни­ки. При­вер­жен­цы это­го аргу­мен­та счи­та­ют, что в целях улуч­ше­ния гено­фон­да нации и все­го чело­ве­че­ства вид homo sapiens сле­ду­ет под­верг­нуть гене­ти­че­ской селек­ции, и как раз для гуман­ной выбра­ков­ки непол­но­цен­ных экзем­пля­ров необ­хо­ди­мо обес­пе­чить им “лег­кую смерть”. Имен­но эта логи­ка подвиг­ла фашист­скую Гер­ма­нию осу­ще­ствить, начи­ная с 1939 года, “Про­грам­му эвта­на­зии” по отно­ше­нию к “жиз­нен­но­не­пол­но­цен­ным” лицам. Как отме­ча­ют иссле­до­ва­те­ли, раз­ра­бо­тан­ная наци­ста­ми прак­ти­ка эвта­на­зии ста­ла пер­вой поли­ти­че­ской про­грам­мой эвта­на­зии, кото­рая была реа­ли­зо­ва­на. Соглас­но дан­ным, кото­рые мы нахо­дим в актах Нюрн­берг­ско­го про­цес­са, меж­ду 1939 и 1941 года­ми было уни­что­же­но 70 тысяч жиз­ней, опре­де­лен­ных как “сущест­во­вания, лишен­ные жиз­нен­ной цен­но­сти”[10]. Извест­ны слу­чаи, когда из гер­ман­ских дет­ских домов на эвта­на­зию направ­ля­ли под­рост­ков, стра­дав­ших эну­ре­зом. К сожа­ле­нию, эти идеи не оста­лись в про­шлом. В наши дни неко­то­рые авто­ры пред­ла­га­ют при­бе­гать к эвта­на­зии для умерщ­вле­ния ново­рож­ден­ных с тяже­лы­ми патологиями.

Под­во­дя итог это­му обзо­ру аргу­мен­тов сто­рон­ни­ков эвта­на­зии, отме­тим, что несмот­ря на все раз­ли­чия они схо­дят­ся в одном — в отри­ца­нии исклю­чи­тель­но­сти и транс­цен­дент­но­сти чело­ве­че­ской лич­но­сти, а“когда отсут­ству­ет эта цен­ность, тес­но свя­зан­ная с утвер­жде­ни­ем суще­ство­ва­ния лич­но­го Бога, про­из­вол одно­го чело­ве­ка в отно­ше­нии дру­го­го может либо осу­ществ­лять­ся гла­вой абсо­лю­тист­ско­го госу­дар­ства, либо быть свя­зан с при­тя­за­ни­я­ми инди­ви­ду­а­лиз­ма”[11]. В зако­но­да­тель­ствах всех стран мира за малым исклю­че­ни­ем подоб­ные идеи рас­це­ни­ва­ют­ся как бес­че­ло­веч­ные, а дей­ствия, направ­лен­ные на уско­ре­ние смер­ти боль­но­го, ква­ли­фи­ци­ру­ют­ся как пре­ступ­ные. Каки­ми же аргу­мен­та­ми руко­вод­ству­ют­ся про­тив­ни­ки эвта­на­зии? Мы раз­би­ли эти аргу­мен­ты на пять смыс­ло­вых бло­ков, а имен­но деон­то­ло­ги­че­ский, меди­цин­ский, пси­хо­ло­ги­че­ский, юри­ди­че­ский и религиозный.

VI. Несовместимость с врачебным призванием
(деонтологический подход)

Впер­вые в исто­рии меди­ци­ны этот под­ход был сфор­му­ли­ро­ван в клят­ве Гип­по­кра­та. Он заклю­ча­ет­ся в том, что само поня­тие врач исклю­ча­ет наме­ре­ние при­чи­нить боль­но­му смерть. Коль ско­ро целью вра­че­ва­ния явля­ет­ся чело­ве­че­ская жизнь, у вра­ча нет ника­ких оправ­да­ний, если свои зна­ния он будет исполь­зо­вать для того, что­бы ее оборвать.

Вот какой след оста­ви­ла клят­ва Гип­по­кра­та в меди­цине позд­ней антич­но­сти. Во II веке по Р. Х. Апу­лей напи­сал кни­гу “Золо­той осел” с зага­доч­ны­ми убий­ства­ми и исчез­но­ве­ни­я­ми людей. Вот что гово­рит на суде антич­ный медик, у кото­ро­го пре­ступ­ни­ки пыта­лись запо­лу­чить яд для умерщ­вле­ния яко­бы без­на­деж­но боль­но­го чело­ве­ка: “Когда этот него­дяй ста­рал­ся купить у меня смер­тель­но­го яда, я счи­тал, что несов­ме­сти­мо с пра­ви­ла­ми моей про­фес­сии при­чи­нять кому бы то ни было гибель или смерть, так как меня учи­ли, что меди­ци­на пред­на­зна­че­на для спа­се­ния людей, но боясь, в слу­чае если я не согла­шусь испол­нить его прось­бу, как бы несвое­вре­мен­ным этим отка­зом я не открыл путь пре­ступ­ле­нию, как бы кто дру­гой не про­дал ему отра­вы или не при­бег бы он к мечу или дру­го­му ору­дию для довер­ше­ния заду­ман­но­го, дать-то я ему дал сна­до­бья, но сно­твор­но­го”[12]. Таким обра­зом для антич­но­го созна­ния было само­оче­вид­но, что врач при­зван спа­сать, бороть­ся за чело­ве­че­скую жизнь до кон­ца. Этот завет Гип­по­кра­та сфор­ми­ро­вал меди­цин­скую эти­ку евро­пей­ско­го мира.

VII. Что отстаивает медицина? (прагматический подход)

1) Слу­чаи само­про­из­воль­но­го изле­че­ния (веро­ят­ност­ный харак­тер науки)

Этот аргу­мент про­тив­ни­ков эвта­на­зии осно­ван на дан­ных ста­ти­сти­ки, соглас­но кото­рым даже при тер­ми­наль­ной болез­ни воз­мож­ны слу­чаи само­про­из­воль­но­го изле­че­ния или пере­хо­да в состо­я­ние стой­кой ремис­сии. В чем же при­чи­на этих непро­гно­зи­ру­е­мых улуч­ше­ний состо­я­ния? В том, что меди­цин­ский диа­гноз и про­гноз носят веро­ят­ност­ный характер.

Раз­бе­рем этот аргу­мент подроб­нее. Как ста­вит­ся диа­гноз? Исхо­дя из того, что в нали­чии у вра­ча есть 1) дан­ные ана­ли­зов, меди­цин­ско­го осмот­ра, ана­мне­за; 2) меди­цин­ская ква­ли­фи­ка­ция (зна­ния плюс опыт), врач моде­ли­ру­ет кар­ти­ну болез­ни и оце­ни­ва­ет пер­спек­ти­вы выздоровления.

Оче­вид­но, что, во-пер­вых, при полу­че­нии дан­ных воз­мож­ны погреш­но­сти, рав­но как и точ­ность при­бо­ров все­гда име­ет свои пре­де­лы, во-вто­рых, в зна­ни­ях вра­ча воз­мож­ны изъ­я­ны, в‑третьих, сам ана­лиз и про­гноз могут быть оши­боч­ны­ми. Соглас­но дан­ным пата­на­то­мии, до 30% вскры­тий пока­зы­ва­ют оши­боч­ность диа­гно­за и лече­ния, — или пол­ную, что ред­ко, или частич­ную, когда врач не учел какие-либо фак­то­ры, не зафик­си­ро­вал сопут­ству­ю­щие забо­ле­ва­ния и т. д.

Но даже если пред­по­ло­жить, что и ана­ли­зы, и диа­гноз, и про­гноз — на выс­шем уровне, то и тогда их досто­вер­ность отнюдь не сто­про­цент­на. Поче­му? Пото­му что науч­ное зна­ние опи­сы­ва­ет лишь часть реаль­но­сти. И хотя сфе­ра извест­но­го чело­ве­ку посто­ян­но рас­ши­ря­ет­ся, за ее пре­де­ла­ми оста­ет­ся бес­ко­неч­ное про­стран­ство непо­знан­но­го, а сле­до­ва­тель­но, и не учи­ты­ва­е­мо­го при реше­нии вопро­са о том, в каком состо­я­нии посту­пил боль­ной и что ожи­да­ет его в буду­щем. Этим объ­яс­ня­ют­ся те слу­чаи само­из­ле­че­ния или пере­хо­да в состо­я­ние стой­кой ремис­сии, кото­рые фик­си­ру­ют­ся даже сре­ди паци­ен­тов со смер­тель­ны­ми забо­ле­ва­ни­я­ми. Конеч­но, они состав­ля­ют доли про­цен­та, но эти доли и есть та ниточ­ка надеж­ды, кото­рую пере­ру­ба­ет эвтаназия.

Коль ско­ро врач обя­зан исполь­зо­вать все сред­ства для спа­се­ния жиз­ни боль­но­го, то одним из них явля­ет­ся само вре­мя. Пока боль­ной жив, есть надеж­да, что про­явят себя те внут­рен­ние резер­вы орга­низ­ма, кото­рые пока неиз­вест­ны нау­ке, но могут сыг­рать свою роль в выздо­ров­ле­нии. Кро­ме того, может быть выяв­ле­на оши­боч­ность диа­гно­за или все же удаст­ся подо­брать для боль­но­го под­хо­дя­щую ему мето­ди­ку лече­ния. Нако­нец, не исклю­че­но, что меди­цин­ская нау­ка спра­вит­ся с дан­ным забо­ле­ва­ни­ем, появят­ся лекар­ства или под­хо­ды, до кото­рых боль­но­му нуж­но про­сто дожить.

Печаль­ной иллю­стра­ци­ей того, поче­му недо­пу­сти­ма поспеш­ность в вопро­сах жиз­ни и смер­ти, может слу­жить хре­сто­ма­тий­ный слу­чай с вра­чом, кото­рый при­чи­нил “лег­кую смерть” сво­е­му сыну, забо­лев­ше­му тяже­лой фор­мой диф­те­рии, а через день появи­лась сыво­рот­ка, поз­во­ля­ю­щая спа­сать таких больных.

2) Адап­та­ци­он­ные воз­мож­но­сти чело­ве­ка (из опы­та воен­ной медицины)

Этот аргу­мент про­тив­ни­ков эвта­на­зии гово­рит о том, что даже если каче­ство жиз­ни чело­ве­ка ухуд­ша­ет­ся, это не озна­ча­ет, что он не смо­жет адап­ти­ро­вать­ся и най­ти себя в новой жиз­нен­ной ситу­а­ции. Как отме­ча­ет И. В. Силу­я­но­ва, “прак­ти­ка воен­ных вра­чей сви­де­тель­ству­ет о спо­соб­но­сти чело­ве­ка при­спо­соб­лять­ся к жиз­ни, несмот­ря на инва­лид­ность (ампу­та­ция ног, рук). Адап­та­ция и новое каче­ство жиз­ни, как пра­ви­ло, при­во­ди­ло боль­шин­ство из них к нега­тив­ной оцен­ке сво­их преж­них просьб к вра­чам об уско­ре­нии их смер­ти”[13].

3) Угро­за раз­ви­тию медицины

Этот аргу­мент про­тив­ни­ков эвта­на­зии все­це­ло праг­ма­ти­чен: лега­ли­за­ция эвта­на­зии пре­се­чет раз­ви­тие меди­цин­ской нау­ки. Дело в том, что мотор совре­мен­ной меди­ци­ны — это реани­ма­то­ло­гия и смеж­ные направ­ле­ния. Борь­ба за жизнь паци­ен­та все­гда была одной из самых затрат­ных сфер меди­ци­ны. Сюда при­вле­ка­ют­ся огром­ные сред­ства, но имен­но поэто­му здесь и совер­ша­ют­ся откры­тия. Если же вра­чам поз­во­лят избав­лять­ся от труд­ных боль­ных, если смерть полу­чит ста­тус “послед­не­го лекар­ства”, реани­ма­ция утра­тит смысл: умерт­вить боль­но­го гораз­до дешев­ле, чем спа­сать его жизнь.

А теперь ответь­те на вопрос: кто заин­те­ре­со­ван в свер­ты­ва­нии финан­си­ро­ва­ния реани­ма­ци­он­ных меро­при­я­тий? Ответ бана­лен: стра­хо­вые ком­па­нии. Да, это они лоб­би­ро­ва­ли закон об эвта­на­зии в Гол­лан­дии. В резуль­та­те даже хос­пи­сов в этой стране появи­лось все­го 12. Для срав­не­ния, в Рос­сии их уже более 40.

Таким обра­зом, лега­ли­за­ция эвта­на­зии может при­ве­сти к пере­ори­ен­та­ции меди­ци­ны, кото­рая в этом слу­чае пре­вра­ща­ет­ся в отрасль смер­те­обес­пе­че­ния. При­ня­тие смер­ти как вида меди­цин­ско­го лече­ния может ока­зать­ся “мощ­ным пре­пят­стви­ем на пути меди­цин­ско­го про­грес­са”[14].

VIII. О чем свидетельствует психология?
(психологический подход)

Этот блок аргу­мен­тов про­тив эвта­на­зии бази­ру­ет­ся на дан­ных пси­хо­ло­гии. Мы выде­ля­ем восемь основ­ных тези­сов: 1) тер­минальная болезнь может иметь для боль­но­го выс­ший смысл; 2) прось­ба об эвта­на­зии может быть прось­бой о помо­щи; 3) суще­ству­ет опас­ность инду­ци­ро­ва­ния вра­ча паци­ен­том; 4) жела­ние “облег­чить стра­да­ния” может быть скры­тым про­яв­ле­ни­ем эго­из­ма; 5) реаль­ность “лег­кой смер­ти” отнюдь не лег­кая; 6) для вра­ча про­из­вод­ство эвта­на­зии явля­ет­ся непо­пра­ви­мой ошиб­кой; 7) суще­ству­ют гра­ни­цы ответ­ствен­но­сти меди­цин­ско­го пер­со­на­ла; 8) лега­ли­за­ция эвта­на­зии подо­рвет дове­рие к дея­тель­но­сти врача.

Рас­смот­рим их подробнее.

Тер­ми­наль­ная болезнь: новые гра­ни бытия

Глав­ная про­бле­ма стра­да­ю­ще­го чело­ве­ка — уви­деть смысл мук. Если этот смысл есть, чело­век любою боль выне­сет. Если его нет, даже насморк может ока­зать­ся пово­дом к суициду.

Так, А. И. Сол­же­ни­цын про­шел сквозь все лаге­ря, что­бы напи­сать свои кни­ги. Будучи онко­ло­ги­че­ским боль­ным, пере­жив в лаге­ре опе­ра­цию по уда­ле­нию части желуд­ка, он знал, зачем живет, и это дава­ло ему силы бороть­ся. С дру­гой сто­ро­ны, совре­мен­ную Рос­сию охва­ти­ла эпи­де­мия под­рост­ко­вых само­убийств. Наши вро­де бы бла­го­по­луч­ные дети выша­ги­ва­ют из окон имен­но пото­му, что не в силах пере­не­сти даже душев­ные стра­да­ния, не гово­ря уже о телес­ных. Мас­со­вая куль­ту­ра учит насла­ждать­ся жиз­нью, брать от нее все, но не учит болеть. Малей­шая душев­ная либо физи­че­ская боль дез­ори­ен­ти­ру­ет чело­ве­ка; он не может понять смыс­ла про­ис­хо­дя­ще­го с ним.

Более того, само отсут­ствие это­го смыс­ла может быть боль­шей мукой, неже­ли болезнь. По точ­но­му наблю­де­нию Ниц­ше, для чело­ве­ка «не само стра­да­ние было про­бле­мой, а отсут­ствие отве­та на вопи­ю­щий вопрос: “к чему стра­дать”? Чело­век <…> не отри­ца­ет стра­да­ния как тако­во­го; он жела­ет его, он даже взыс­ку­ет его, при усло­вии, что ему ука­зу­ют на какой-либо смысл его, какое-либо ради стра­да­ния. Бес­смыс­лен­ность стра­да­ния, а не стра­да­ние, — вот что было про­кля­ти­ем, тяго­тев­шим до сих пор над чело­ве­че­ством, — и аске­ти­че­ский иде­ал при­дал ему некий смысл»[15]. Под аске­ти­че­ским иде­а­лом Ниц­ше пони­ма­ет хри­сти­ан­ство. Но идея спа­се­ния души все менее вдох­нов­ля­ет евро­пей­ский мир. Тем самым вопрос о смыс­ле стра­да­ний оста­ет­ся открытым.

Если чело­век не видит смыс­ла сво­е­го кре­ста, он не спо­со­бен раз­ли­чить этот смысл и в стра­да­ни­ях дру­гих, а ста­ло быть, не может им помочь. Этот вопрос все­гда сто­ял перед чело­ве­че­ским созна­ни­ем, но осо­бою остро­ту он при­об­ре­та­ет сего­дня, в эпо­ху тоталь­но­го гедо­низ­ма. Как пре­ду­пре­ждал вес­ной 1914 г. про­фес­сор про­то­и­е­рей А. Смир­нов в лек­ции для офи­це­ров в Собра­нии армии и фло­та: “Пусть наша стра­на пре­вра­тит­ся в зем­ной рай, пусть будет уста­нов­лен наи­луч­ший соци­аль­ный строй, пусть не будет бед­но­сти и нуж­ды. Но если при этом у чело­ве­ка не будет ника­ких иных выс­ших цен­но­стей кро­ме еды, питья, рас­пу­щен­но­сти и т. п., он все рав­но при­дет в кон­це кон­цов к той мыс­ли, что жить не сто­ит, так как свин­ская жизнь дей­стви­тель­но есть для чело­ве­ка бес­смыс­ли­ца и неле­пость”[16].

Бес­по­мощ­ность гедо­низ­ма перед лицом смер­ти при­ве­ла к выхо­ла­щи­ва­нию меди­цин­ской эти­ки в годы гос­под­ства ате­и­сти­че­ской идео­ло­гии в СССР. По вос­по­ми­на­ни­ям В. А. Мил­ли­он­щи­ко­вой, ныне дирек­то­ра 1‑го Мос­ков­ско­го хос­пи­са, а 20 лет назад вра­ча-онко­ло­га одной из мос­ков­ских кли­ник, в те годы мед­пер­со­на­лу зача­стую было непо­нят­но, как над­ле­жит рабо­тать с тер­ми­наль­ны­ми боль­ны­ми. Речь идет не о вра­чеб­ных про­це­ду­рах, а о той внут­рен­ней рас­те­рян­но­сти, с кото­рой вра­чи и мед­сест­ры вхо­ди­ли в пала­ты обре­чен­ных. Зачем уми­ра­ю­ще­му даны эти послед­ние дни? Допу­сти­мо ли до послед­не­го часа скры­вать от тер­ми­наль­но­го боль­но­го прав­ду об истин­ном диа­гно­зе? Нако­нец, како­во отли­чие меди­цин­ской рабо­ты с уми­ра­ю­щи­ми от вра­чеб­ной помо­щи выздоравливающим?

Отве­ты на эти вопро­сы были даны извест­ным уче­ным Эли­за­бет Кюб­лер-Росс, иссле­до­ва­ния кото­рой были посвя­ще­ны пси­хо­ло­гии тер­ми­наль­ных боль­ных. На осно­ва­нии боль­шо­го коли­че­ства наблю­де­ний она выде­ля­ет пять эта­пов, кото­рые про­хо­дит пси­хи­ка чело­ве­ка с диа­гно­зом смер­тель­ной болезни.

Пер­вый этап — это этап отри­ца­ния. Узнав о сво­ем диа­гно­зе и про­гно­зе, чело­век гово­рит “нет, это не я”. Сле­ду­ю­щий этап — про­тест: “поче­му я?”. Тре­тий этап — прось­ба об отсроч­ке: “еще не сей­час”. Чет­вер­тый — депрес­сия: “да, это я уми­раю”. А вот пятый этап, как это ни неожи­дан­но, — это этап при­ня­тия: “пусть будет”.

Логи­ка пер­вых четы­рех эта­пов в целом понят­на. Но поче­му про­ис­хо­дит пере­ход от ста­дии депрес­сии к при­ня­тию? Для отве­та на этот вопрос нам необ­хо­ди­мо понять, поче­му, узнав о смер­тель­ном диа­гно­зе, чело­век впа­да­ет в депрес­сию. Чем вызва­но состо­я­ние отча­я­ния? Одна из при­чин это­го — в исход­ной жиз­нен­ной уста­нов­ке. Чаще все­го чело­век живет про­ек­ци­ей себя в буду­щее, пер­спек­ти­вой опре­де­лен­ной экс­пан­сии, рас­ши­ре­ния сво­е­го при­сут­ствия в этом мире. Он пла­ни­ру­ет про­дол­жить карье­ру, купить квар­ти­ру, постро­ить дачу, вырас­тить детей, уви­деть вну­ков и т. п. Имен­но это — точ­ка при­ло­же­ния его энер­гии, всех его жиз­нен­ных сил. Изве­стие о смер­тель­ной болез­ни лиша­ет чело­ве­ка это­го буду­ще­го. И полу­ча­ет­ся, что какие-то силы у него еще есть, коль ско­ро он дожил до диа­гно­за, а потра­тить их неку­да. На месте буду­ще­го — пусто­та, ваку­ум смыс­ла. Даль­ней­шее дви­же­ние невоз­мож­но. Опи­сы­вая подоб­ную ситу­а­цию, Жан-Поль Сартр так и назвал свой рас­сказ: “Сте­на”. Поэто­му-то чело­век и впа­да­ет в депрес­сию. Ему неку­да и неза­чем жить.

Но самое инте­рес­ное про­ис­хо­дит даль­ше. Гря­ду­щая смерть дей­стви­тель­но выры­ва­ет чело­ве­ка из кру­го­вер­ти суе­ты. Но как бле­стя­ще пока­зы­ва­ет Тол­стой в “Смер­ти Ива­на Ильи­ча”, тем самым она рас­чи­ща­ет про­стран­ство чело­ве­че­ской жиз­ни от всех пла­нов и замыс­лов и лиша­ет амби­ций и надежд. И тогда до чело­ве­ка вдруг начи­на­ют дохо­дить какие-то сиг­на­лы. Чело­век начи­на­ет заме­чать то, на что рань­ше не обра­щал вни­ма­ния, а может быть, созна­тель­но игно­ри­ро­вал, вытес­нял на пери­фе­рию созна­ния. О чем здесь идет речь? Преж­де все­го о меж­че­ло­ве­че­ских отно­ше­ни­ях. Делая карье­ру, мы кого-то пре­да­ем, про­да­ем, забы­ва­ем. Не наве­ща­ем роди­те­лей, не забо­тим­ся о род­ных, посту­па­ем­ся нрав­ствен­ны­ми прин­ци­па­ми и т. д. Ины­ми сло­ва­ми, пере­ста­ем видеть в людях — людей. И тогда жена ста­но­вит­ся сти­раль­ной маши­ной и инку­ба­то­ром по сов­ме­сти­тель­ству. Дети пре­вра­ща­ют­ся в атри­бут бла­го­по­луч­ной семьи. А окру­жа­ю­щие гума­но­и­ды ста­но­вят­ся объ­ек­та­ми мани­пу­ли­ро­ва­ния, сту­пе­ня­ми, сред­ством дости­же­ния каких-либо целей. Когда смер­тель­ная болезнь сди­ра­ет с чело­ве­ка эту шелу­ху внут­рен­них под­мен, он начи­на­ет видеть себя в реаль­ном свете.

Смер­тель­ная болезнь обна­жа­ет все неправ­ды чело­ве­че­ской жиз­ни. И тогда чело­век нахо­дит место при­ло­же­ния сво­их душев­ных сил. Да, карье­ру он уже не сде­ла­ет, дачу не достро­ит, но может выстро­ить, выпра­вить свои отно­ше­ния с окру­жа­ю­щи­ми его людь­ми. Мож­но попро­сить про­ще­ния, мож­но попы­тать­ся по-чело­ве­че­ски пого­во­рить и ска­зать то, на что все вре­мя не хва­та­ло вре­ме­ни. Вто­рой очень важ­ный момент: чело­век начи­на­ет видеть свою жизнь как целое, может, нако­нец, рас­смот­реть ее получ­ше, вник­нуть в ее суть, понять, зачем он жил, что сде­лал в этом мире. Это поз­во­ля­ет ему под­ве­сти ито­ги и вне­сти послед­ние штри­хи. Пред­смер­тие дает чело­ве­ку воз­мож­ность достой­но завер­шить жизнь. Тре­тье: при­бли­жа­ясь к гра­ни­це жиз­ни и смер­ти, чело­век еще может успеть выстро­ить свои отно­ше­ния с Веч­но­стью. Куда ты идешь после смер­ти? Обры­ва­ет ли смерть лич­ност­ное бытие? Итак, пред­смер­тие — это вре­мя, когда чело­век еще может под­нять свои гла­за к Небу. Для мно­гих тер­ми­наль­ных боль­ных огром­ное зна­че­ние име­ет воз­мож­ность в боль­ни­це при­нять кре­ще­ние, при­не­сти испо­ведь, собо­ро­вать­ся и при­ча­стить­ся. Это пра­во боль­но­го на духов­ное окорм­ле­ние закреп­ле­но в рос­сий­ском законодательстве.

Таким обра­зом, вре­мя уми­ра­ния не обед­ня­ет, а напро­тив, обо­га­ща­ет чело­ве­ка, откры­ва­ет перед ним новые гра­ни бытия, испол­ня­ет выс­шим смыс­лом его жизнь. Отсю­да понят­но, поче­му, соглас­но иссле­до­ва­ни­ям Э. Кюб­лер-Росс, мно­гие тер­ми­наль­ные боль­ные вос­при­ни­ма­ли пред­смер­тие как луч­шую ста­дию их жиз­ни, как новиз­ну суще­ство­ва­ния. Пер­спек­ти­ва кон­ца дает чело­ве­ку воз­мож­ность осу­ще­ствить внут­рен­ний пере­во­рот, перей­ти от гедо­ни­сти­че­ско­го миро­воз­зре­ния к соте­рио­ло­ги­че­ско­му и постичь смысл страдания.

О чем про­сит боль­ной, когда про­сит: “Убей меня!”?

Этот аргу­мент про­тив­ни­ков эвта­на­зии пред­став­ля­ет собой ана­лиз воз­мож­ной моти­ва­ции прось­бы боль­но­го о смер­ти. Как отме­ча­ет В. А. Мил­ли­он­щи­ко­ва, име­ю­щая мно­го­лет­ний опыт рабо­ты с тер­ми­наль­ны­ми боль­ны­ми, когда боль­ной гово­рит “Убей меня!”, он про­сит “Помо­ги мне!”. Он пыта­ет­ся докри­чать­ся до окру­жа­ю­щих людей, про­бить кору рав­но­ду­шия и лжи, но часто его крик о помо­щи оста­ет­ся без отве­та. Чем вызва­на подоб­ная вза­им­ная глу­хо­та? В “Смер­ти Ива­на Ильи­ча” Тол­стой пока­зы­ва­ет, что в то вре­мя, когда для уми­ра­ю­ще­го Ива­на Ильи­ча выяви­лась вся неправ­да его жиз­ни и он попы­тал­ся по-чело­ве­че­ски общать­ся со сво­и­ми род­ны­ми и сослу­жив­ца­ми, те по-преж­не­му хоте­ли видеть в нем все­го лишь чинов­ни­ка, кото­рый некста­ти забо­лел, источ­ник пен­сии, одним сло­вом, не чело­ве­ка, а его соци­аль­ную функ­цию. И вот тогда в знак про­те­ста уми­ра­ю­щий Иван Ильич начал “мучить” окру­жа­ю­щих сво­и­ми сто­на­ми. Дру­гая при­чи­на душев­но­го дис­ком­фор­та боль­но­го — фальшь на устах вра­чей и посе­ти­те­лей. Его посто­ян­но обна­де­жи­ва­ют, а он чув­ству­ет, что зем­ля под ним про­се­да­ет, но ни с кем не может пого­во­рить об этом самом глав­ном для него переживании.

В этой ситу­а­ции боль­но­му нуж­но ока­зать пси­хо­те­ра­пев­ти­че­скую помощь. Закон запре­ща­ет скры­вать прав­ду от боль­но­го, жела­ю­ще­го узнать свой диа­гноз. Высо­кая куль­тур­ная тра­ди­ция Евро­пы и Рос­сии дает нам воз­мож­ность най­ти нуж­ные сло­ва для того, что­бы боль­ной чело­век не ощу­щал себя непо­ня­тым и одиноким.

Депрес­сив­ная само­оцен­ка боль­но­го может инду­ци­ро­вать вра­ча в без­на­деж­но­сти излечения”

Этот аргу­мент про­тив эвта­на­зии при­во­дит извест­ный пси­хи­атр, веду­щий спе­ци­а­лист Инсти­ту­та Серб­ско­го про­фес­сор В. Ф. Кон­дра­тьев. Он пишет: “У боль­ных в кри­ти­че­ских состо­я­ни­ях могут раз­ви­вать­ся сома­то­ген­ные и пси­хо­ген­ные депрес­сии. Вся­кая депрес­сия выра­жа­ет­ся в субъ­ек­тив­но ниги­ли­сти­че­ском про­гно­зе, в неве­рии в бла­го­при­ят­ный исход и уже по сво­ей сути может ини­ци­и­ро­вать прось­бы боль­но­го о его ско­рей­шем избав­ле­нии от стра­да­ний путем умерщ­вле­ния. Такая оцен­ка без­на­деж­но­сти сво­е­го состо­я­ния боль­ным, нахо­дя­щим­ся в депрес­сии, фак­ти­че­ски дале­ко не все­гда соот­вет­ству­ю­щая реаль­но­му про­гно­зу, может иметь два нега­тив­ных след­ствия: во-пер­вых, сама по себе депрес­сия ухуд­ша­ет физи­че­ское состо­я­ние боль­но­го и, во-вто­рых, депрес­сив­ная само­оцен­ка боль­но­го может инду­ци­ро­вать вра­ча в без­на­деж­но­сти изле­че­ния. Вме­сте с тем эти депрес­сии обра­ти­мы и, соот­вет­ствен­но, может изме­нить­ся лич­ност­ное отно­ше­ние боль­но­го к вопро­су о борь­бе за сохра­не­ние его жиз­ни. Пси­хо­те­ра­пия, пси­хо­фар­ма­ко­те­ра­пия, купи­руя депрес­сию, дает реаль­ный шанс к отка­зу боль­но­го от сво­их просьб об эвта­на­зии. И нако­нец, пси­хо­ло­ги­че­ское состо­я­ние чело­ве­ка, под­хо­дя­ще­го к гра­ни жиз­ни, настоль­ко не изу­че­но, что реаль­но нет воз­мож­но­сти спро­гно­зи­ро­вать, что в послед­ний момент, уже в начав­ший­ся пери­од про­ве­де­ния про­це­ду­ры эвта­на­зии, он не отка­жет­ся от сво­е­го жела­ния уйти из жиз­ни и что он не захо­чет про­длить свою жизнь даже в стра­да­ни­ях”[17].

Жела­ние “облег­чить стра­да­ния” боль­но­го может быть скры­тым про­яв­ле­ни­ем эго­из­ма со сто­ро­ны окружающих

Этот аргу­мент про­тив­ни­ков эвта­на­зии постро­ен на ана­ли­зе воз­мож­ной моти­ва­ции ее сто­рон­ни­ков. Не при­кры­ва­ют ли сло­ва о необ­хо­ди­мо­сти уско­рить смерть тяже­ло боль­но­го чело­ве­ка из состра­да­ния и мило­сер­дия к нему эго­и­сти­че­ское неже­ла­ние быть с ним рядом, раз­де­лить его душев­ную боль, тра­тить свое вре­мя и силы на его под­держ­ку? Увы, часто люди не отда­ют себе отче­та в том, что же на самом деле таит­ся за их гуманизмом.

Лег­ка ли “лег­кая смерть”? (вир­ту­аль­ные миры и реальность)

Этот аргу­мент про­тив­ни­ков эвта­на­зии осно­ван на ана­ли­зе той ситу­а­ции, в кото­рой ока­зы­ва­ет­ся боль­ной в том слу­чае, если окру­жа­ю­щие пошли навстре­чу его прось­бе об эвтаназии.

Про­бле­ма в том, что образ эвта­на­зии в мас­со­вом созна­нии — это та кар­тин­ка, кото­рую рису­ют сред­ства мас­со­вой инфор­ма­ции. Одна­ко при сопри­кос­но­ве­нии с реаль­но­стью вир­ту­аль­ные зари­сов­ки могут обо­ра­чи­вать­ся ката­стро­фой. Хотя во мно­гих теле­пе­ре­да­чах застав­кой к теме эвта­на­зии слу­жит све­то­вое пят­но, в кото­рое погру­жа­ет­ся силу­эт уми­ра­ю­ще­го, на самом деле реаль­ность суи­ци­да не столь безоблачна.

Здесь воз­мож­ны два сценария.

В луч­шем слу­чае в чело­ве­ке, полу­чив­шем смер­тель­ную дозу пре­па­ра­та, про­сы­па­ет­ся инстинкт жиз­ни. Он пони­ма­ет тщет­ность сво­их попы­ток досту­чать­ся до окру­жа­ю­щих и пере­ста­ет играть с ними в эту игру. Он про­сто хочет жить, но пони­ма­ет, что дей­ствие пре­па­ра­та необ­ра­ти­мо. Таким обра­зом, чело­век уми­ра­ет в аго­нии: он хочет жить, но уми­ра­ет и сам явля­ет­ся при­чи­ной сво­ей смерти.

В худ­шем слу­чае депрес­сия пол­но­стью погло­ща­ет волю к жиз­ни. Тогда чело­век уми­ра­ет в состо­я­нии край­не­го отча­я­ния. Даже если пред­по­ло­жить, что смерть обры­ва­ет лич­ност­ное бытие чело­ве­ка, то и тогда подоб­ное завер­ше­ние жиз­ни лег­ким назвать нель­зя. Если же смерть — это ста­дия жиз­ни, и созна­ние сохра­ня­ет­ся после смер­ти тела, то за этой чер­той в душе тако­го чело­ве­ка оста­ет­ся веч­ное оди­но­че­ство. Такой пере­ход в такую веч­ность отнюдь не явля­ет­ся “лег­кой смер­тью”, ско­рее напро­тив, чело­век ухо­дит из это­го мира с гри­ма­сой ужа­са и отвра­ще­ния. Имен­но поэто­му, соглас­но хри­сти­ан­ской вере, само­убий­ство отлу­ча­ет чело­ве­ка от Бога, обре­кая его на веч­ные муки.

Что­бы уйти от подоб­ных рас­суж­де­ний, в гедо­ни­сти­че­ских куль­ту­рах о смер­ти не при­ня­то гово­рить все­рьез. В край­нем слу­чае мож­но отде­лы­вать­ся шуточ­ка­ми напо­до­бие эпи­ку­ров­ской: “Самое страш­ное из зол — смерть, не име­ет к нам ника­ко­го отно­ше­ния, так как когда мы суще­ству­ем, смерть еще не при­сут­ству­ет; а когда смерть при­сут­ству­ет, тогда мы не суще­ству­ем”[18]. Ложь это­го умо­за­клю­че­ния в том, что здесь изна­чаль­но отри­ца­ет­ся бес­смер­тие чело­ве­че­ской души. В про­тив­ном слу­чае вопрос о смер­ти дол­жен наво­дить на раз­мыш­ле­ния, кото­рые удер­жа­ли Гам­ле­та от само­убий­ства (кур­сив мой — д. М. П.):

…Уме­реть. Забыться
И знать, что этим обры­ва­ешь цепь
Сер­деч­ных мук и тыся­чи лишений,
При­су­щих телу. Это ли не цель
Желан­ная? Скон­чать­ся. Сном забыться.
Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.
Какие сны в том смерт­ном сне приснятся,
Когда покров зем­но­го чув­ства снят?
Вот в чем раз­гад­ка. Вот что удлиняет
Несча­стьям нашим жизнь на столь­ко лет.
А то кто снес бы уни­же­нья века <…>
Когда так про­сто сво­дит все концы
Удар кин­жа­ла! Кто бы согласился,
Крях­тя, под ношей жиз­нен­ной плестись,
Когда бы неиз­вест­ность после смерти,
Боязнь стра­ны, отку­да ни один
Не воз­вра­щал­ся, не скло­ня­ла воли
Мирить­ся луч­ше со зна­ко­мым злом,
Чем бег­ством к незна­ко­мо­му стремиться!

А вот какое пока­ян­ное про­дол­же­ние этих раз­мыш­ле­ний о пре­де­лах нашей ком­пе­тент­но­сти в суи­ци­де мы нахо­дим в сти­хах Нау­ма Коржавина:

Дав­но б я убрал­ся с земли.
Да Бога боюсь и петли.
Не ста­ну храб­рить­ся, юля.
Мне очень страш­на и петля.
Но все не кон­ча­ет­ся с ней,
И Бога боюсь я сильней <…>
Нет, луч­ше пока подожду,
Не буду спе­шить за черту.
Ко всем, не нару­шив­шим черт,
Гос­подь, гово­рят, милосерд…

Но гедо­низ­му несвой­ствен­но заду­мы­вать­ся над диа­лек­ти­кой Шекс­пи­ра, над верой Кор­жа­ви­на. И чело­век ста­но­вит­ся залож­ни­ком тех под­мен, кото­рые про­из­во­дят масс-медиа.

Под­во­дя ито­ги, отме­тим, что в любом слу­чае эвта­на­зия не явля­ет­ся лег­кой смер­тью. Уйдет ли чело­век из жиз­ни в состо­я­нии душев­ной борь­бы, что все же дает ему некую надеж­ду на посмерт­ное оправ­да­ние, или умрет в состо­я­нии глу­бо­кой депрес­сии, — такое завер­ше­ние жиз­ни ско­рее напо­ми­на­ет ката­стро­фу, неже­ли вир­ту­аль­ную “лег­кую смерть”.

Поче­му долж­ны стра­дать вра­чи? (непо­пра­ви­мая ошибка)

Дан­ный аргу­мент про­тив­ни­ков эвта­на­зии ана­ли­зи­ру­ет ситу­а­цию, в кото­рой может ока­зать­ся врач после про­из­ве­де­ния эвта­на­зии. Как пока­зы­ва­ют рабо­ты фило­со­фов-экзи­стен­ци­а­ли­стов XX века, бытие обла­да­ет свое­об­раз­ной нрав­ствен­ной непо­гре­ши­мо­стью. Как бы чело­век ни иска­жал свою при­ро­ду, ему нико­гда не удаст­ся увер­нуть­ся от себя само­го. В этом смыс­ле бес­по­лез­но пере­кла­ды­вать свою нрав­ствен­ную ответ­ствен­ность на окру­жа­ю­щие усло­вия. По край­ней мере в неко­то­рые момен­ты сво­ей жиз­ни чело­век осо­зна­ет, что спи­са­ние какой-либо под­ло­сти на “сло­жив­шу­ю­ся ситу­а­цию” не при­не­сет успо­ко­е­ния. Он не име­ет пра­ва ссы­лать­ся на “обсто­я­тель­ства”, посколь­ку в конеч­ном сче­те реша­ю­щим было то внут­рен­нее да, без кото­ро­го не быва­ет поступ­ка.

“Совесть так мучит! Гос­по­ди, дай силы, помо­ги мне”, — 23 де­кабря 1913 года запи­сал в сво­ем днев­ни­ке Алек­сандр Блок[19]. Не из это­го ли опы­та сове­сти Кант выво­дил всю фило­со­фию чело­ве­че­ской свободы?

Для меди­цин­ско­го сооб­ще­ства про­бле­ма эвта­на­зии — это про­бле­ма послед­ствий без­нрав­ствен­но­го дея­ния для того, кто его совер­шил. Это тот посту­пок, при кото­ром все гума­ни­сти­че­ские и ути­ли­тар­ные гипо­те­зы и уто­пии сопри­ка­са­ют­ся с реаль­но­стью нрав­ствен­но­го бытия чело­ве­ка. И эта встре­ча может обер­нуть­ся жиз­нен­ной тра­ге­ди­ей для врача.

В “Пре­ступ­ле­нии и нака­за­нии” сюжет­ная завяз­ка стро­ит­ся вокруг “при­ну­ди­тель­ной эвта­на­зии по соци­аль­ным пока­за­ни­ям”. Сту­дент Рас­коль­ни­ков из каза­лось бы луч­ших побуж­де­ний уби­ва­ет вре­до­нос­ную ста­руш­ку-про­цент­щи­цу. Он меч­тал, огра­бив ста­рую миро­ед­ку, осчаст­ли­вить чело­ве­че­ство. Одна­ко что-то лома­ет­ся в нем после это­го “бла­го­род­но­го” поступ­ка. Невы­но­си­мая тос­ка закра­ды­ва­ет­ся в его серд­це. Посте­пен­но до него дохо­дит: “Я не ста­ру­шон­ку, я себя убил!”.

Суть рома­на в том, что нака­за­ние за свое пре­ступ­ле­ние Рас­коль­ни­ков носит в себе самом. Ради это­го он идет на катор­гу, что­бы хоть как-то иску­пить свой смерт­ный грех.

И здесь Досто­ев­ский — реа­лист. Подоб­ная исто­рия про­изо­шла одна­жды с вра­чом, кото­рый отклю­чил под­дер­жи­ва­ю­щую аппа­ра­ту­ру у сво­ей род­ствен­ни­цы, нахо­див­шей­ся в диа­бе­ти­че­ской коме. Пре­ста­ре­лая жен­щи­на была почти без­на­деж­на, врач посчи­тал сво­им дол­гом лишить ее жиз­ни, что­бы нико­го не обре­ме­нять. Одна­ко вско­ре понял, что он сде­лал. И вот мно­го лет, как он муча­ет­ся, но ниче­го изме­нить уже нельзя.

Есть осо­бые гре­хи, кото­рые ложат­ся на совесть неиз­быв­ной тяже­стью. Так мно­гие свя­щен­ни­ки гово­рят о том, что самое труд­ное в их слу­же­нии — испо­ве­ды­вать убийц, кото­рые не осо­зна­ва­ли, что же они дела­ют. Речь идет о мате­рях, совер­шив­ших аборт, и вра­чах, “помо­гав­ших” им в этом. Потом эти люди про­зре­ли, но было уже позд­но. Одна из задач духов­ни­ка — помочь скор­бя­щей душе, но как уте­шить ту, что погу­би­ла сво­е­го ребен­ка при посред­стве врача?

Неко­то­рые вещи необ­ра­ти­мы. Пере­сту­пая запо­ведь “не убий”, врач не про­сто отре­ка­ет­ся от сво­е­го при­зва­ния. Он в чем-то глав­ном пере­ста­ет быть чело­ве­ком. Поэто­му, когда обще­ство выска­зы­ва­ет­ся про­тив эвта­на­зии, оно забо­тит­ся и о врачах.

Гра­ни­цы ответ­ствен­но­сти меди­цин­ско­го сообщества

Этот аргу­мент отста­и­ва­ет нрав­ствен­ное досто­ин­ство вра­ча. Даже если пред­по­ло­жить, что паци­ент реши­тель­но и бес­по­во­рот­но настро­ен окон­чить свою жизнь само­убий­ством и тре­бу­ет его “обслу­жить”, это не озна­ча­ет, что врач обя­зан это жела­ние испол­нять. Суще­ству­ют гра­ни­цы ответ­ствен­но­сти вра­ча перед боль­ным. Если паци­ент-нар­ко­ман потре­бу­ет у вра­ча предо­ста­вить ему мор­фий, врач не впра­ве удо­вле­тво­рять это жела­ние, хотя и дол­жен помочь ему изба­вить­ся от нар­ко­ти­че­ской зави­си­мо­сти. Если же нар­ко­ман отка­жет­ся от лече­ния и нач­нет шан­та­жи­ро­вать вра­ча само­убий­ством, врач все рав­но не дол­жен идти навстре­чу его стрем­ле­ни­ям. Чело­век сво­бо­ден в сво­их реше­ни­ях. Врач дол­жен уметь отка­зать боль­но­му в тех его жела­ни­ях, кото­рые про­ти­во­ре­чат зако­но­да­тель­ным и нрав­ствен­ным нормам.

Лега­ли­за­ция эвта­на­зии подо­рвет дове­рие к дея­тель­но­сти врача

Посколь­ку, как пел Булат Окуд­жа­ва, “у жиз­ни со смер­тью еще не окон­че­ны сче­ты свои”, лега­ли­за­ция эвта­на­зии при­ве­дет к тому, что паци­ен­ты будут сомне­вать­ся в объ­ек­тив­но­сти диа­гно­за, ведь за реше­ни­ем вра­ча могут скры­вать­ся корыст­ные или пре­ступ­ные моти­вы. Это подо­рвет дове­рие к дея­тель­но­сти вра­чеб­но­го сооб­ще­ства в целом.

IX. Правовой аргумент
(опасность криминализации медицины)

Мы уже писа­ли о том, что в лега­ли­за­ции эвта­на­зии заин­те­ре­со­ва­ны стра­хо­вые ком­па­нии. Ясно и то, что воз­мож­ность легаль­но умерт­вить чело­ве­ка будет исполь­зо­ва­на в пре­ступ­ных целях.

Во все вре­ме­на у опре­де­лен­ной кате­го­рии людей нахо­ди­лись пово­ды “уско­рить” чью-либо смерть — ради наслед­ства, что­бы изба­вить­ся от необ­хо­ди­мо­сти уха­жи­вать за тяже­ло­боль­ным, что­бы убрать сви­де­те­ля и т. д. Имен­но поэто­му пра­во­вые нор­мы одно­знач­но запре­ща­ют при­чи­нять чело­ве­ку смерть (в дан­ном слу­чае речь не идет о ситу­а­ции само­обо­ро­ны или защи­ты родины).

Не надо иметь семь пядей во лбу, что­бы понять, что дове­сти паци­ен­та до прось­бы об уско­ре­нии смер­ти при совре­мен­ном уровне раз­ви­тия ане­сте­зии и пси­хи­ат­рии — дело вре­ме­ни. Если род­ствен­ни­ки про­жуж­жат ему все уши, гово­ря, что он обре­ме­ни­те­лен для их бюд­же­та, ане­сте­зио­ло­ги под­бе­рут такой режим лече­ния, кото­рый будет не избав­лять паци­ен­та от боли, а напро­тив, делать ее еще более непе­ре­но­си­мой, а пси­хи­атр вве­дет паци­ен­та в состо­я­ние глу­бо­кой депрес­сии, то эвта­на­зия будет доб­ро­воль­ной, точ­нее, “доб­ро­воль­но-при­ну­ди­тель­ной”. Таким обра­зом, лега­ли­за­ция эвта­на­зии про­би­ва­ет брешь в пра­во­вом поле, санк­ци­о­ни­руя воз­мож­ность убий­ства, за кото­рое его совер­ши­те­ли не несут юри­ди­че­ской ответственности.

Отсю­да понят­но, поче­му лега­ли­за­ция эвта­на­зии где-либо повле­чет за собой кри­ми­на­ли­за­цию меди­ци­ны. Более того, в этот про­цесс нач­нут втя­ги­вать­ся и дру­гие стра­ны мира.

Как еще в 2002 году отме­чал в сво­ем выступ­ле­нии Бла­жен­ней­ший Архи­епи­скоп Афин­ский и всея Элла­ды Хри­сто­дул: «Вслед­ствие уза­ко­не­ния эвта­на­зии в одних госу­дар­ствах сра­зу же воз­ник­ли зло­упо­треб­ле­ния и про­бле­мы в дру­гих, одной из кото­рых явля­ет­ся так назы­ва­е­мая “тор­гов­ля смер­тью”. Она совер­ша­ет­ся с помо­щью зара­нее орга­ни­зо­ван­но­го неза­кон­но­го пере­ме­ще­ния в дру­гие госу­дар­ства тех лиц, кото­рые жела­ют эвта­на­зии, или по жела­нию тех, кто орга­ни­зо­вы­ва­ют ее для сво­их род­ствен­ни­ков. В апре­ле это­го года ита­льян­ское пра­во­су­дие нача­ло рас­сле­до­ва­ние по при­чине посту­пив­ших све­де­ний, что в стране нала­же­ны неза­кон­ные сети, кото­рые, испол­няя зака­зы род­ствен­ни­ков, жела­ю­щих осво­бо­дить­ся от бога­тых боль­ных, на насле­дие кото­рых они пре­тен­ду­ют, пере­во­зят их в Гол­лан­дию или в Швей­ца­рию, где им “закон­но” дела­ют эвта­на­зию. Соглас­но тем же сооб­ще­ни­ям, раз­мер воз­на­граж­де­ния за это пре­ступ­ное дея­ние, кото­рое назы­ва­ет­ся “облег­че­ни­ем”, нахо­дит­ся в пре­де­лах от 3600 до 5100 евро» (Выступ­ле­ние на науч­ном сим­по­зи­у­ме в г. Фес­са­ло­ни­ки 17 мая 2002 года. Пере­вод с гре­че­ско­го Нико­лая Данилевича).

Зако­но­да­тель­ный запрет эвта­на­зии предо­хра­ня­ет от подоб­ных соблазнов.

X. Религиозное призвание
(там, где бессильна медицина)

Этот аргу­мент гово­рит о том, что в том слу­чае, когда бес­силь­на меди­ци­на, име­ет смысл вспом­нить о рели­ги­оз­ном при­зва­нии человека.

Рели­гия напо­ми­на­ет чело­ве­ку о том, что его жизнь не бес­цель­на. Совре­мен­ная куль­ту­ра, напро­тив, пасу­ет перед фак­том смер­ти. Карл Густав Юнг писал об этом так: «Для совре­мен­но­го чело­ве­ка про­дле­ние жиз­ни и ее куль­ми­на­ция явля­ют­ся вполне веро­ят­ны­ми целя­ми, тогда как идея жиз­ни после смер­ти кажет­ся ему про­бле­ма­тич­ной или не заслу­жи­ва­ю­щей дове­рия <…> Но вера ста­ла сего­дня столь труд­ным искус­ством, что она ока­за­лась за гра­нью воз­мож­но­го для боль­шин­ства людей, и осо­бен­но для обра­зо­ван­ной части чело­ве­че­ства. Они слиш­ком при­вык­ли к мыс­ли о том, что в отно­ше­нии бес­смер­тия и тому подоб­ных вопро­сов суще­ству­ет несчет­ное чис­ло про­ти­во­ре­чи­вых мне­ний и ни одно­го убе­ди­тель­но­го дока­за­тель­ства. И посколь­ку “нау­ка” явля­ет­ся мод­ным сло­веч­ком, кото­рое, похо­же, име­ет вес абсо­лют­но­го убеж­де­ния в совре­мен­ном мире, мы тре­бу­ем “науч­ных” дока­за­тельств. Но обра­зо­ван­ные люди, кото­рым не чужд про­цесс мыш­ле­ния, очень хоро­шо зна­ют, что дока­за­тель­ства тако­го рода не под силу фило­со­фии. Мы про­сто не можем знать о таких вещах абсо­лют­но ниче­го <…> Но тут про­сы­па­ет­ся моя совесть вра­ча, побуж­дая меня ска­зать несколь­ко слов, име­ю­щих важ­ное отно­ше­ние к это­му вопро­су. Я не раз заме­чал, что целе­на­прав­лен­ная жизнь в целом луч­ше, бога­че и здо­ро­вее, чем жизнь бес­цель­ная <…> Для пси­хо­те­ра­пев­та пожи­лой чело­век, кото­рый не может рас­про­щать­ся с жиз­нью, кажет­ся таким же сла­бым и болез­нен­ным, как и моло­дой чело­век, кото­рый неспо­со­бен схва­тить жизнь в свои объ­я­тья <…> Как врач, я убеж­ден, что рас­по­знать в смер­ти цель, к кото­рой мож­но стре­мить­ся, — это вопрос сво­е­го рода гиги­е­ны, если мне будет поз­во­ле­но упо­тре­бить это сло­во в таком кон­тек­сте, и что укло­не­ние от этой цели лиша­ет вто­рую поло­ви­ну жиз­ни ее цели <…> Все­гда ли мы пони­ма­ем, о чем думаем?».

“Чело­век создан для сча­стья, как пти­ца для поле­та”, — учи­ли нас с пио­нер­ско­го воз­рас­та, гото­вя к свет­ло­му буду­ще­му стро­и­те­лей ком­му­низ­ма. Теперь это зву­чит ина­че: “чело­век создан для кай­фа…”. Масс-медиа насаж­да­ют культ здо­ро­вья и наслаждений.

Конеч­но, своя прав­да в этом есть. Дей­стви­тель­но, здо­ро­вье и сча­стье — в фоку­се всех чело­ве­че­ских чая­ний. Про­бле­ма в том, что чело­век живет в несчаст­ли­вом мире. С рож­де­ния его под­сте­ре­га­ют болез­ни, неуда­чи, уход близ­ких людей, ста­рость, смерть. А зна­чит, нуж­но научить­ся быть счаст­ли­вым в мире, кото­рый болен. Как пел Вла­ди­мир Высоцкий:

Я лег на сги­бе бытия,
На пол­до­ро­ге к бездне, —
И вся исто­рия моя —
Исто­рия болезни.

Речь здесь идет не о мик­ро­бах, пере­ло­мах и опу­хо­лях. Некий внут­рен­ний недуг пора­зил самую серд­це­ви­ну нашей жиз­ни. Каж­дый вдох при­бли­жа­ет чело­ве­ка к его концу.

Отсю­да ясно, поче­му для вуль­гар­но­го ате­из­ма стра­да­ние бес­смыс­лен­но. Если чело­век — не более чем гово­ря­щее живот­ное, и если оно тяж­ко боль­но и бес­по­лез­но для обще­ства, ему сле­ду­ет уйти. Логи­ка здесь про­ста: если от жиз­ни ниче­го нель­зя взять, ее сле­ду­ет обо­рвать, но если у чело­ве­ка есть выс­шая цель, ради кото­рой сто­ит жить, он прой­дет сквозь любую боль…

Язы­че­ские рели­гии так­же будут при­гла­шать сво­их адеп­тов покон­чить с собой, — вспом­ним кель­тов, в ста­ро­сти бро­сав­ших­ся со скал. Конец этой жаж­де само­убийств поло­жи­ло христианство.

Еван­ге­лие пере­вер­ну­ло мир вестью о том, что Бог не без­раз­ли­чен к чело­ве­ку. Так воз­лю­бил Бог мир, что отдал Сына Сво­е­го Еди­но­род­но­го, дабы вся­кий веру­ю­щий в Него, не погиб, но имел жизнь веч­ную (Ин 3:16). Бог Сам сошел в глу­би­ну чело­ве­че­ской боли, стра­да­ния, оставленности…

Бог умер на Кре­сте. Одна­ко эта Жерт­ва при­но­сит­ся не про­сто из соли­дар­но­сти, но для того, что­бы вер­нуть чело­ве­ку дар веч­ной жиз­ни. По сло­ву свя­ти­те­ля Иоан­на Зла­то­уста, после Гол­го­фы сама смерть ста­ла иной: “преж­де смерть низ­во­ди­ла в ад, а теперь смерть пре­про­вож­да­ет ко Хри­сту”[20]. Хри­стос вос­крес, а зна­чит, Цар­ствие Небес­ное — у порога.

Отныне если боль рас­пи­на­ет нас на боль­нич­ной кой­ке, то мы при­об­ща­ем­ся той чаше смерт­ной муки, кото­рую испил Спа­си­тель. Но это зна­чит, что и пло­ды Его вос­кре­се­ния тоже наши.

У чело­ве­ка появи­лась воз­мож­ность уже здесь, внут­ри себя рас­пах­нуть те две­ри, через кото­рые к нему вой­дет незем­ная радость. Эти две­ри — вера, рас­па­хи­ва­ет их молит­ва, а радость при­хо­дит в таин­ствах испо­ве­ди, собо­ро­ва­ния и при­ча­ще­ния Телу и Кро­ви Воскресшего.

Когда тяже­ло болел мой дед, мы неод­но­крат­но при­гла­ша­ли свя­щен­ни­ка, что­бы его при­ча­стить. К тому вре­ме­ни боль­ной уже едва пони­мал, где он нахо­дит­ся и что с ним про­ис­хо­дит. Но вся­кий раз, когда он испо­ве­ды­вал­ся и при­об­щал­ся Свя­тых Даров, совер­ша­лось Таин­ство. Свет­лое уми­ро­тво­ре­ние нис­хо­ди­ло на боля­ще­го. Это было оче­вид­но всем — и веру­ю­щим, и неве­ру­ю­щим. Мы пони­ма­ли: посе­тил Господь.

Пра­во­слав­ная Цер­ковь испо­ве­ду­ет, что к это­му дару при­зван каж­дый. Тихий свет Вос­кре­се­ния может оза­рить даже самую страж­ду­щую душу. Хри­стос все­гда готов прий­ти и пре­об­ра­зить жизнь самых без­на­деж­ных и отча­яв­ших­ся больных.

О том, как меня­ет­ся отно­ше­ние к смер­ти в хри­сти­ан­стве, гово­рят днев­ни­ко­вые запи­си наше­го совре­мен­ни­ка — оптин­ско­го послуш­ни­ка Иго­ря Рослякова:

“Смерть страш­на, пото­му что она зна­ет обо мне все, пото­му что она обла­да­ет мною, рас­по­ря­жа­ет­ся мною, как гос­по­жа сво­им рабом. Хри­сти­ан­ство дает зна­ние о смер­ти и о буду­щей жиз­ни, уни­чи­жая этим власть смер­ти. Да, и о хри­сти­а­нине смерть зна­ет все, но он зна­ет о ней ров­но столь­ко, что­бы не боять­ся ее.

Хри­сти­ан­ство пре­вра­ща­ет смерть из убий­цы во вра­ча, из незна­ком­ца в товарища.

Сколь­ко б ни рас­суж­да­ли о смер­ти ате­и­сты и интел­ли­ген­ты, она для них оста­ет­ся незна­ком­кой, явле­ни­ем, не впи­сы­ва­ю­щим­ся в круг жиз­ни, явле­ни­ем поту­сто­рон­ним, пото­му что они не име­ют зна­ния о смер­ти. Мы боим­ся в тем­но­те хули­га­на, пото­му что он не зна­ком нам, мы не зна­ем его наме­ре­ний, а с близ­ким чело­ве­ком и в тем­но­те встре­ча ста­но­вить­ся радост­ной”[21].

(В постри­ге Игорь при­нял имя Васи­лий. В Пас­ху 1993 года иеро­мо­нах Васи­лий был заре­зан сата­ни­стом в Опти­ной пустыни.)

Но эвта­на­зия — это не толь­ко отре­че­ние боль­но­го от Бога Люб­ви. Это не толь­ко то веч­ное отча­я­ние, на кото­рое обре­ка­ет себя чело­век. Как мы писа­ли выше, это еще и про­бле­ма сове­сти вра­ча, обес­пе­чи­ва­ю­ще­го тяже­ло­боль­но­му чело­ве­ку смерть. Но ведь и врач смер­тен. Каж­до­го ожи­да­ет за чер­той смер­ти нрав­ствен­ный суд. Цер­ковь про­тив эвта­на­зии еще и пото­му, что забо­тит­ся о душах врачей.

Кажет­ся, теперь уже нико­го не нуж­но убеж­дать в том, что чело­ве­че­ство луч­ше не ста­но­вит­ся. Тех­но­ло­ги­че­ский про­гресс еще не озна­ча­ет нрав­ствен­но­го совер­шен­ство­ва­ния. После Косо­во, Чеч­ни, Нью-Йор­ка, Афга­ни­ста­на и Ира­ка нель­зя не согла­сить­ся с Вла­ди­ми­ром Высоцким:

У чело­ве­че­ства всего —
То коли­ки, то рези, —
И вся исто­рия его —
Исто­рия болезни…
Живет боль­ное все бодрей,
Все злей и бесполезней —
И насла­жда­ет­ся своей
Исто­ри­ей болезни…

Поэто­му появ­ля­ют­ся голо­са в защи­ту эвта­на­зии. Поэто­му вме­сто того, что­бы прий­ти и облег­чить стра­да­ния тяже­ло боль­ных паци­ен­тов, им пред­ла­га­ют “лег­кую смерть”. Беда в том, что смерть, в кото­рую чело­век шага­ет из глу­би­ны отча­я­ния, не может быть лег­кой. За чер­той смер­ти в душе тако­го чело­ве­ка оста­ет­ся веч­ное оди­но­че­ство и тос­ка по той люб­ви, от кото­рой не отлу­ча­ют ни скорбь, ни тес­но­та, ни болезнь, ни фаль­ши­вые улыб­ки род­ствен­ни­ков, ни рав­но­ду­шие вра­чей, ни смерть. Эта любовь — любовь Божия. Толь­ко эта любовь при­но­сит то сча­стье, что про­хо­дит сквозь гор­ни­ло всех утрат, вклю­чая болезнь и гибель тела.

А зна­чит, если мы хотим помочь без­на­деж­но боль­ным и стра­да­ю­щим людям, име­ет смысл не оправ­ды­вать пра­во на само­убий­ство для них и пра­во на убий­ство для вра­ча, а дать им воз­мож­ность при­пасть к этой Люб­ви и при­об­щить­ся Ее Таинств.

Како­вы же духов­ные исто­ки самой идеи эвта­на­зии? По мыс­ли Свя­тей­ше­го Пат­ри­ар­ха Мос­ков­ско­го и всея Руси Алек­сия II, подоб­ная про­це­ду­ра изни­что­же­ния чело­ве­че­ской жиз­ни име­ет сата­нин­скую сущ­ность. В сво­ем докла­де в хра­ме Хри­ста Спа­си­те­ля на Епар­хи­аль­ном собра­нии г. Моск­вы 15 декаб­ря 2004 г. он гово­рил об этом так: «Нет ниче­го хуже само­убий­ства, одна­ко коли­че­ство этих страш­ных гре­хов с каж­дым годом рас­тет. Основ­ная при­чи­на это­го явле­ния — отсут­ствие цели в жиз­ни, неве­рие в жизнь буду­ще­го века <…> Широ­кое рас­про­стра­не­ние сего­дня полу­чи­ло мне­ние о том, что чело­век впра­ве рас­по­ря­жать­ся сво­ей жиз­нью. Сего­дня в обще­стве зву­чат голо­са, тре­бу­ю­щие лега­ли­зо­вать это гре­хов­ное “пра­во”. Пред­при­ни­ма­ют­ся попыт­ки объ­яс­не­ния само­убий­ства в меди­цин­ских тер­ми­нах, дав ему назва­ние “эвта­на­зия”. Ужас ситу­а­ции состо­ит в том, что ору­ди­я­ми убий­ства пред­по­ла­га­ет­ся сде­лать вра­чей, кото­рые по дол­гу служ­бы обя­за­ны забо­тить­ся о сохра­не­нии жиз­ни чело­ве­ка. Мы долж­ны со всей твер­до­стью заявить: эвта­на­зия — это один из видов созна­тель­но­го само­убий­ства. В рели­ги­оз­ном отно­ше­нии — это край­няя сте­пень отпа­де­ния от Бога <…> Пра­во­слав­ная Цер­ковь не может ква­ли­фи­ци­ро­вать про­па­ган­ду эвта­на­зии и само­убий­ства ина­че как скры­тый или явный сата­низм, диавольщину».

Надо отме­тить, что в двух слу­ча­ях хри­сти­ан­ская тра­ди­ция не усмат­ри­ва­ет в само­убий­стве грех, навеч­но отлу­ча­ю­щий от Бога. Во-пер­вых, в слу­чае невме­ня­е­мо­сти или душев­ной болез­ни погиб­ше­го. Во-вто­рых, в слу­чае, когда чело­ве­ку гро­зит рас­тле­ние, и дру­го­го выхо­да нет. В одной из про­по­ве­дей свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст про­слав­ля­ет муче­ни­че­ство свя­той Дом­ни­ки и ее доче­рей дев Вер­ни­ки и Про­сдо­ки, кото­рые уто­пи­лись в реке, обма­нув кон­во­и­ро­вав­ших их вои­нов. Свя­ти­тель пояс­ня­ет, что этот преж­де­вре­мен­ный уход из жиз­ни не был отка­зом при­нять пыт­ки, суд и казнь от рук языч­ни­ков. По сло­ву Зла­то­уста, Дом­ни­ка боя­лась “не муче­ний, а наг­лых взо­ров невер­ных”. Она “не боя­лась того, что­бы кто-нибудь не стал тер­зать ее ребер, но боя­лась, что­бы кто-нибудь не рас­тлил дев­ства ее доче­рей”[22]. Для нра­вов того вре­ме­ни такое обра­ще­ние с узни­ца­ми-хри­сти­ан­ка­ми было вполне веро­ят­ным. При этом свя­ти­тель Иоанн обра­ща­ет вни­ма­ние на то, что муче­ни­цы спе­ци­аль­но оста­ви­ли на бере­гу свою обувь, что было с их сто­ро­ны жестом Хри­сто­вой люб­ви: “Сде­ла­ли же они это из жало­сти к стра­жам <…> Они поста­ра­лись оста­вить им спо­соб оправ­дать­ся в суди­ли­ще, что­бы жесто­кий и суро­вый судья не мог обви­нить их в измене и в том, что они, взяв сереб­ро, отпу­сти­ли этих жен­щин; поэто­му они и оста­ви­ли обувь, кото­рая под­твер­жда­ла созна­ние вои­нов, что не с ведо­ма их, но без ведо­ма, они сами бро­си­лись в реку”[23]. Нако­нец, в Рос­сий­ской импе­рии после­пет­ров­ской поры не счи­та­лось предо­су­ди­тель­ным само­убий­ство пле­нен­но­го офи­це­ра — в целях сохра­не­ния воен­ной тай­ны. В тех слу­ча­ях, когда от нее зави­се­ла судь­ба тысяч сол­дат, ему поз­во­ля­лось лишить себя жиз­ни, что­бы не дать вра­гу ее выпытать.

Под­ве­дем ито­ги. По сло­ву схи­ар­хи­манд­ри­та Софро­ния (Саха­ро­ва): “По-хри­сти­ан­ски жить нель­зя. По-хри­сти­ан­ски мож­но толь­ко уми­рать”. Уми­ра­ние пони­ма­ет­ся здесь как уми­ра­ние для мира стра­стей. Соглас­но хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии чело­век дина­ми­чен. Вплоть до самой смер­ти он все­ми сво­и­ми дей­стви­я­ми, наме­ре­ни­я­ми и мыс­ля­ми ведет диа­лог с Богом о сво­ей веч­ной уча­сти. Это обще­ние с Богом люб­ви не есть толь­ко нрав­ствен­ное осмыс­ле­ние поступ­ков в кате­го­ри­ях доб­ро­де­те­ли и гре­ха. Эти­ка пере­хо­дит здесь в онто­ло­гию. Очи­ще­ние серд­ца дела­ет чело­ве­ка спо­соб­ным к созер­ца­нию Бога, к при­ня­тию Боже­ствен­ной сла­вы, обо­же­нию. По сло­ву пре­по­доб­но­го Сера­фи­ма Саров­ско­го, вся хри­сти­ан­ская эти­ка, все доб­рые дела — лишь сред­ства к стя­жа­нию Свя­то­го Духа. В пра­во­слав­ной тра­ди­ции чело­век при­зван к пре­вос­хож­де­нию себя в обще­нии с Богом. Это тес­ней­шее еди­не­ние с Богом Вос­кре­се­ния сни­ма­ет с повест­ки дня вопрос о смер­ти; она ста­но­вит­ся лишь эпи­зо­дом духов­ной био­гра­фии чело­ве­ка. Веру­ю­щий в Меня не уви­дит смер­ти вовек, — гово­рит Хри­стос Сво­им уче­ни­кам. Ком­мен­ти­руя эти сло­ва Спа­си­те­ля, пре­по­доб­ный Симе­он Новый Бого­слов писал о том, что насто­я­щий хри­сти­а­нин попро­сту не заме­тит смер­ти, настоль­ко он погру­жен в обще­ние со сво­им Твор­цом. Более того, по сло­ву апо­сто­ла Пав­ла, бла­го­да­ря смер­ти хри­сти­ане дости­га­ют того, к чему стре­ми­лись при жиз­ни, — Хри­ста. В Посла­нии к Филип­пий­цам Апо­стол пишет: для меня жизнь — Хри­стос, и смерть — при­об­ре­те­ние (Флп 1:21).

Толь­ко чело­век, вос­пи­тан­ный в этой тра­ди­ции, может, подоб­но Юрию Виз­бо­ру, ска­зать в канун сво­е­го отше­ствия из это­го мира: “пора туда, где пред­ве­чер­ний свет”.

XI. Приемлемый подход: хосписное движение

При­чи­на появ­ле­ния хос­пис­но­го дви­же­ния в целом извест­на: уми­ра­ние — это осо­бое вре­мя чело­ве­че­ской жиз­ни, и меди­ци­на долж­на помочь чело­ве­ку по-чело­ве­че­ски уме­реть. Эта зада­ча реша­ет­ся в хос­пи­се не толь­ко за счет допол­ни­тель­но­го вни­ма­ния и каче­ствен­но­го ухо­да, но и бла­го­да­ря лич­ност­но­му отно­ше­нию к каж­до­му паци­ен­ту. Поэто­му, в част­но­сти, в хос­пи­сах не огра­ни­чи­ва­ют при­ме­не­ние ане­сте­зии сугу­бо меди­цин­ски­ми зада­ча­ми купи­ро­вать боль. Зада­ча не в том, что­бы боль ста­ла пере­но­си­мой. Зада­ча в том, что­бы паци­ент не ощу­щал дис­ком­фор­та. Поэто­му здесь допу­сти­мо при­ме­не­ние боль­ше­го коли­че­ства обез­бо­ли­ва­ю­щих средств, чем в обыч­ных боль­ни­цах. Хотя послед­нее может кос­вен­но при­ве­сти к уско­ре­нию смер­ти паци­ен­та, это не явля­ет­ся нару­ше­ни­ем вра­чеб­ной эти­ки, посколь­ку слу­жит тому, что­бы сохра­нить чело­ве­че­ское досто­ин­ство боль­ных и воз­мож­ность лич­ност­но­го общения.

При хос­пи­сах все­гда дей­ству­ют часов­ни или хра­мы, одна­ко нико­го не при­нуж­да­ют к вере. Обще­ние с Богом — лич­ное дело каж­до­го. Наси­лие, а тем более на поро­ге смер­ти, здесь недопустимо.

От паци­ен­та не скры­ва­ют прав­ду о диа­гно­зе, если толь­ко он сам не про­сит об этом. Но сооб­ща­ют ему об этом не в лоб, не при­чи­няя пси­хо­ло­ги­че­ской трав­мы, но обра­ща­ясь за помо­щью к опыт­ным пси­хо­те­ра­пев­там и спе­ци­аль­но под­го­тов­лен­ным врачам.

Таким обра­зом, уми­ра­ние ста­но­вит­ся для чело­ве­ка вре­ме­нем осмыс­лен­ной жиз­ни, воз­мож­но­стью при­нять смерть так, как ее при­ни­ма­ет лири­че­ский герой сти­хо­тво­ре­ния Бори­са Пастер­на­ка “В больнице”:

О Гос­по­ди, как совершенны
Дела Твои, — думал больной, —
Посте­ли, и люди, и стены,
Ночь смер­ти и город ночной
Кон­ча­ясь в боль­нич­ной постели,
Я чув­ствую рук Тво­их жар.
Ты дер­жишь меня, как изделье,
И пря­чешь, как пер­стень, в футляр.

Аль­ма­нах “Аль­фа и Оме­га”, № 42, 43; 2005

Источ­ник: Пра­во­сла­вие и мир

При­ме­ча­ния

[1] Саль­ни­ков В. П., Куз­не­цов Э. В., Ста­ро­вой­то­ва О. Э. Пра­во­вая тана­то­ло­гия. СПб., 2002. С. 136–144.

[2] Сте­цен­ко С. Г. Меди­цин­ское пра­во. Учеб­ник. СПб., 2004. С. 361.

[3] Пла­тон. Федон, 64 a // Пла­тон. Собр. соч. в 4 тт. Т. 2. М., 1993. С. 14.

[4] Эти сло­ва Тют­че­ва при­во­дит С. Л. Франк. См. Франк С. Л. Смысл жиз­ни // Духов­ные осно­вы обще­ства. М., 1992. С. 182.

[5] Отно­си­тель­но назна­че­ния колос­саль­но­го камен­но­го ком­плек­са Стон­хендж окон­ча­тель­но­го реше­ния, как кажет­ся, еще не выне­се­но, но древ­ней­шие могиль­ни­ки (доль­ме­ны) пора­жа­ют сво­ей вели­чи­ной и мас­сив­но­стью. — Ред.

[6] В каче­стве про­ме­жу­точ­но­го эта­па, оче­вид­но, мож­но рас­смат­ри­вать состо­я­ние теп­лохлад­но­сти, внеш­нее выра­же­ние кото­ро­го ори­ен­ти­ру­ет­ся на эти­кет, ср. у О. Мандельштама:
Кто б ни был ты, покой­ный лютеранин,
Тебя бла­го­при­стой­но хоронили:
Был взор сле­зой при­лич­ной затуманен
И сдер­жан­но коло­ко­ла звонили.
И далее в том же стихотворении:
Не любим рая, не боим­ся ада…

[7] Кон­дра­тьев В. Ф. Пра­во­слав­но-эти­че­ские аспек­ты эвта­на­зии // Сбор­ник цер­ков­но-обще­ствен­но­го сове­та по био­ме­ди­цин­ской эти­ке. Вып. 1. М., 2001. С. 31.

[8] Силу­я­но­ва И. В. Био­э­ти­ка в Рос­сии: цен­но­сти и зако­ны. М., 1997. С. 166.

[9] Силу­я­но­ва И. В. Указ. соч. С. 167. — д. М. П. Заме­тим, что такой аль­тру­изм как пра­ви­ло заме­шан на гор­дыне, на неже­ла­нии быть кому-то обя­зан­ным, бла­го­да­рить, на внут­рен­ней невоз­мож­но­сти при­знать свою сла­бость. Дей­стви­тель­но, для людей с нераз­ви­тым рели­ги­оз­ным созна­ни­ем это почти все­гда исклю­ча­ет­ся. — Ред.

[10] Сгреч­ча Э., Там­боне В. Био­э­ти­ка. М., 2002. С. 347.

[11] Там же. С. 348.

[12] Апу­лей. Золо­той осел. Л., 1992. С. 164.

[13] Силу­я­но­ва И. В. Био­э­ти­ка в Рос­сии: цен­но­сти и зако­ны. М., 1997. С. 169.

[14] Там же.

[15] Ниц­ше Ф. Гене­а­ло­гия мора­ли // Ниц­ше Ф. Соч. в 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 524.

[16] Цит. по: Иеро­мо­нах Сав­ва (Мол­ча­нов). Про­бле­ма в армии // Побе­да, побе­див­шая мир. № 3/19. М., 2004.

[17] Кон­дра­тьев В. Ф. Пра­во­слав­но-эти­че­ские аспек­ты эвта­на­зии // Сбор­ник цер­ков­но-обще­ствен­но­го сове­та по био­ме­ди­цин­ской эти­ке. Вып. 1. М., 2001. С. 28.

[18] Лукре­ций. О при­ро­де вещей. В 2 тт. М., 1947. С. 593.

[19] Блок А. А. Избран­ное. М., 1995. С. 484.

[20] Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст. О свя­тых муче­ни­цах Вер­ни­ке и Про­сдо­ке девах и о мате­ри их Дом­ни­ке // Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст. Тво­ре­ния. Т. 2. Кн. 2. СПб., 1896. С. 679.

[21] Оптин­ский послуш­ник Игорь Рос­ля­ков, буду­щий уби­ен­ный иеро­мо­нах Васи­лий. Днев­ник. Запись 14 июня 1988 // Пав­ло­ва Н. А. Пас­ха крас­ная. О трех Оптин­ских ново­му­че­ни­ках уби­ен­ных на Пас­ху 1993 года. М., 2002. С. 303.

[22] Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст. Там же. С. 686.

[23] Там же.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

2 комментария

  • Ясно­Сол­ныш­ко, 11.02.2019

    Огром­ное спа­си­бо за ста­тью, чита­ла на одном дыхании!

    Ответить »
  • Ясно­Сол­ныш­ко, 11.02.2019

    Очень понра­ви­лась ста­тья, хочу выра­зить огром­ную бла­го­дар­ность ее автору!

    Ответить »
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки