Беседы о духов­ной жизни

схи­ар­хи­манд­рит Авраам (Рейд­ман)

Оглав­ле­ние



Часть 1. Основы духов­ной жизни

Сего­дня мы начи­наем серию бесед, объ­еди­нен­ных одной общей темой – об осно­вах духов­ной жизни. Конечно, тема эта очень широ­кая, глу­бо­кая, и я не пре­тен­дую на то, чтобы лучше святых отцов изло­жить это жиз­ненно важное учение, но желаю лишь, под­чер­ки­вая основ­ные моменты, во всем следуя святым отцам, так ска­зать, ввести вас в курс дела. И ни в коем случае не сле­дует думать, что мои беседы могут заме­нить чтение Доб­ро­то­лю­бия и тво­ре­ний таких святых отцов, как свя­ти­тель Игна­тий, авва Доро­фей или Иоанн Лествич­ник. Цель моих бесед – сори­ен­ти­ро­вать вас в этом свя­то­оте­че­ском чтении, в этом тео­ре­ти­че­ском руко­вод­стве. Опи­ра­юсь я прежде всего на сочи­не­ния рус­ских духов­ных писа­те­лей, живших в более близ­кое к нам время (хотя, без­условно, не только на них), как-то: на беседу пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского «О цели хри­сти­ан­ской жизни», на тво­ре­ния свя­ти­теля Игна­тия Брян­ча­ни­нова, – поскольку эти люди под­во­дили своего рода итог. Надо ска­зать, что учение таких подвиж­ни­ков, как пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский или свя­ти­тель Игна­тий, нисколько не выхо­дит из русла древ­него пра­во­слав­ного аске­ти­че­ского и нрав­ствен­ного пре­да­ния, иду­щего от апо­сто­лов, но пред­став­ляет собой его интер­пре­та­цию, осу­ществ­лен­ную с одной лишь целью – при­ме­нить его к совре­мен­ному чело­веку, напом­нить те истины, кото­рые содер­жатся в апо­столь­ском Пре­да­нии с самого осно­ва­ния Церкви Хри­сто­вой. Свя­ти­тель Ириней Лион­ский гово­рит, что святые апо­столы вло­жили в Цер­ков­ное Пре­да­ние совер­шенно все хри­сти­ан­ское учение, всю пол­ноту своих знаний, напо­до­бие того, как бога­тый чело­век кладет в свою сокро­вищ­ницу все, что имеет. Поэтому ничего прин­ци­пи­ально нового в Пра­во­слав­ной Церкви не появ­ля­ется. Если поль­зо­ваться языком совре­мен­ным, обще­при­ня­тым, Пра­во­слав­ная Цер­ковь сугубо тра­ди­ци­о­на­лист­ская. Может воз­ник­нуть что-либо новое лишь по форме, допу­стим какое-то новое молит­во­сло­вие. Будет напи­сан, напри­мер, канон Божией Матери (я имею в виду канон, чита­е­мый во время бого­слу­же­ний или келейно), но по сути в этом каноне, если он явля­ется истинно пра­во­слав­ным молит­во­сло­вием, должно содер­жаться то же самое учение о Божией Матери, какое было известно хри­сти­а­нам пер­вого сто­ле­тия — уче­ни­кам святых апо­сто­лов. Таким обра­зом, по содер­жа­нию, по сути своей учение Церкви с апо­столь­ских времен пре­бы­вает неиз­мен­ным. Это, так ска­зать, основ­ной прин­цип суще­ство­ва­ния именно Пра­во­сла­вия, отли­ча­ю­щий его от других хри­сти­ан­ских веро­ис­по­ве­да­ний. Причем не только дог­ма­ти­че­ское учение, напри­мер о бытии Божием, или о стро­е­нии чело­века, или о буду­щей жизни и т.д., пре­по­дано нам с апо­столь­ских времен и в первую оче­редь самими апо­сто­лами, но и учение нрав­ствен­ное. Пре­по­дано оно через Свя­щен­ное Писа­ние и устное Пре­да­ние, кото­рое посте­пенно в тече­ние веков было запи­сано свя­тыми отцами. Повторю, ничего нового в Пра­во­слав­ной Церкви не появ­ля­лось и не появ­ля­ется. Свя­ти­тель Игна­тий по срав­не­нию, скажем, с древними отцами, напри­мер с Гри­го­рием Сина­и­том, жившим в XIV сто­ле­тии, или Симео­ном Новым Бого­сло­вом, жившим в X сто­ле­тии, или Иоан­ном Лествич­ни­ком, жившим в VI сто­ле­тии, и др., по сути ничего нового не сказал, он просто поста­рался при­спо­со­бить неиз­мен­ные прин­ципы нрав­ствен­ной жизни к жизни своих совре­мен­ни­ков, как, впро­чем, делали и Гри­го­рий Синаит, и Симеон Новый Бого­слов. В сущ­но­сти же учение святых отцов пред­став­ляет собой то же самое апо­столь­ское учение. Вот как нужно отно­ситься к Свя­щен­ному Пре­да­нию.

Когда святые отцы рас­суж­дают о таких вещах, о кото­рых не гово­рится в Свя­щен­ном Писа­нии, напри­мер: о борьбе с помыс­лами, о молитве Иису­со­вой (на эту тему напи­сано много книг), о зна­че­нии поста, – то лишь с поверх­ност­ного взгляда все это кажется нам неиз­вест­ным и чем-то новым. Только Еван­ге­лие и апо­столь­ские посла­ния пред­став­ля­ются нам точным уче­нием, а все осталь­ное – каким-то эфе­мер­ным, как будто бы не име­ю­щим четких границ. На самом деле это не так. Святые отцы изла­гают четкое и ясное учение, и потому люди, нахо­дя­щи­еся в лоне Пра­во­слав­ной Церкви, име­ю­щие духов­ный опыт, где бы и когда бы они ни жили – в России или в Аме­рике, в XX-ом, XIX-ом или X-ом сто­ле­тии, – все они имеют заме­ча­тель­ное един­ство мысли, свя­зан­ное именно с тем, что живут они одним и тем же нрав­ствен­ным пре­да­нием. Свя­ти­тель Игна­тий на этот счет заме­чает, что сам он в юности, читая святых отцов, обна­ру­жил среди них уди­ви­тель­ное един­ство мысли, кото­рого не встре­чал раньше, при чтении непра­во­слав­ных духов­ных писа­те­лей. В его время была очень боль­шая мода на разных запад­ных мисти­ков: их пере­во­дили, читали, в осо­бен­но­сти обра­зо­ван­ный класс, и счи­тали их учи­те­лями духов­но­сти. Назову неко­то­рых: Фома Кем­пий­ский, Арндт, Якоб Беме и другие – про­те­стант­ские и като­ли­че­ские мистики. И среди них свя­ти­тель Игна­тий увидел раз­ницу во взгля­дах, а среди святых отцов – уди­ви­тель­ное един­ство. Я думаю, что те из вас, кто инте­ре­су­ется аске­ти­че­ской лите­ра­ту­рой и читает ее, также заме­чали, что и у свя­ти­теля Игна­тия можно встре­тить то, что ты про­чи­тал ранее, скажем, в беседе Сера­фима Саров­ского или в сочи­не­ниях Симеона Нового Бого­слова и др. Стиль, конечно, отли­ча­ется, но по мысли, по содер­жа­нию – как будто напи­сал один и тот же чело­век. Спра­вед­ливо на этот счет сказал Еккле­си­аст:«Слова мудрых — как иглы и как вбитые гвозди, и соста­ви­тели их – от еди­ного пас­тыря» (Еккл. 12:11), то есть единый Пас­тырь Гос­подь через разных людей состав­ляет бого­дух­но­вен­ные книги Свя­щен­ного Писа­ния, а также вдох­нов­ляет святых отцов на состав­ле­ние как дог­ма­ти­че­ских, так и нра­во­учи­тель­ных книг, объ­яс­ня­ю­щих Свя­щен­ное Писа­ние и изла­га­ю­щих Свя­щен­ное Пре­да­ние. Более того, хотя Свя­щен­ное Писа­ние явля­ется цен­траль­ным, клю­че­вым, наи­важ­ней­шим источ­ни­ком, содер­жа­щим хри­сти­ан­ское учение, но в то же самое время вне кон­тек­ста Свя­щен­ного Пре­да­ния пра­вильно понять его невоз­можно – обя­за­тельно запу­та­ешься как в вопро­сах дог­ма­ти­че­ских, так и в аске­ти­че­ских или нрав­ствен­ных. Конечно, чело­век, име­ю­щий здра­вый смысл, чистоту ума, даже о том пред­мете, о кото­ром Свя­щен­ное Писа­ние, каза­лось бы, гово­рит очень кратко и неясно, спо­со­бен сде­лать пра­виль­ный вывод. Но мы такой чистоты ума не имеем и потому нуж­да­емся в зна­ком­стве со Свя­щен­ным Пре­да­нием. Как трудно чело­веку про­стому, неду­хов­ному заклю­чить из Свя­щен­ного Писа­ния о том, напри­мер, каково бытие Пре­свя­той Троицы и как вопло­тился Сын Божий! Такой чело­век не сможет, читая Еван­ге­лие, прийти к пра­виль­ному выводу, он нуж­да­ется в объ­яс­не­нии святых отцов. Так же и в нрав­ствен­ном отно­ше­нии: когда мы думаем о том, как испол­нить ту или иную запо­ведь, ста­но­вится ясно, что нам невоз­можно, не при­бе­гая к разъ­яс­не­нию святых отцов, на деле ее испол­нить; хотя, еще раз под­чер­ки­ваю, чело­век духов­ный, чело­век с чистым умом мог бы обой­тись и без этих ком­мен­та­риев, как, соб­ственно, и обхо­ди­лись без них святые отцы, руко­вод­ство­вав­ши­еся одним только Еван­ге­лием (напри­мер, в мона­сты­рях Пахо­мия Вели­кого за первые три года пре­бы­ва­ния в оби­тели выучи­вали наизусть Еван­ге­лие и Псал­тирь, так что каждый инок, знав­ший их на память, в нужный момент вспо­ми­нал из них какие-то изре­че­ния и ими руко­вод­ство­вался). Потому, когда мы читаем писа­ния святых отцов, напри­мер, о борьбе с помыс­лами или о зна­че­нии поста и о том, как его про­хо­дить, и, не встре­чая того же в Свя­щен­ном Писа­нии, вос­при­ни­маем напи­сан­ное как нечто новое, то нам лишь с поверх­ност­ного взгляда пред­став­ля­ется оно тако­вым. На самом деле аске­ти­че­ские, нра­во­учи­тель­ные тво­ре­ния святых отцов содер­жат в себе, во-первых, как я уже сказал, Пре­да­ние, вне кото­рого трудно, на прак­тике почти невоз­можно пра­вильно понять Свя­щен­ное Писа­ние, а, во-вторых, еще и непо­сред­ствен­ный опыт испол­не­ния на деле тех или иных запо­ве­дей. Про­веду сле­ду­ю­щую ана­ло­гию между дог­ма­ти­че­скими и нрав­ствен­ными тво­ре­ни­ями святых отцов. Дог­ма­ти­че­ские тво­ре­ния содер­жат опыт выс­шего бого­об­ще­ния. То есть святые отцы, рас­суж­дая о Боге, не только изла­гают и объ­яс­няют апо­столь­ское Пре­да­ние, но и при­вле­кают свои соб­ствен­ные пере­жи­ва­ния обще­ния с Богом. Они гово­рят об этом как люди, обла­да­ю­щие точным зна­нием, на опыте «зна­ко­мые с Богом» (про­стите за такое невоз­вы­шен­ное выра­же­ние). Потому они и рас­суж­дают о Нем с совер­шен­ной уве­рен­но­стью. Так и в нрав­ствен­ном отно­ше­нии: отцы не только защи­щают Пре­да­ние святых апо­сто­лов, но и при­со­еди­няют к нему соб­ствен­ный опыт, – есте­ственно, если он пра­виль­ный и если он сов­па­дает с апо­столь­ским Пре­да­нием (точно так же опыт святых отцов, рас­кры­ва­ю­щий, скажем, учение о Боге, как опыт пра­виль­ный, сов­па­дает с опытом бого­об­ще­ния святых апо­сто­лов).

Такое довольно про­стран­ное пре­ди­сло­вие я делаю потому, что сейчас кос­нусь пред­ме­тов, кото­рые как будто не содер­жатся в Еван­ге­лии; и полу­чится, что, для того чтобы испол­нять Еван­ге­лие, надо будто бы при­ни­маться за изу­че­ние каких-то совер­шенно посто­рон­них пред­ме­тов. Однако пред­меты эти совсем не посто­рон­ние. Сейчас нам трудно раз­ли­чить, где изла­га­ется непо­сред­ственно апо­столь­ское Пре­да­ние, а где – при­со­еди­нен­ный к нему опыт самих святых отцов. Все это есте­ственно соеди­ни­лось, срос­лось и стало настолько близко друг к другу, что сейчас уже невоз­можно отде­лить одно от дру­гого. Дело в том, что в первые века Хри­сти­ан­ства – в I, II, III и, может быть, в IV сто­ле­тиях – хри­сти­ане, дорожа тем, что пере­дали святые апо­столы, многие вещи пере­да­вали устно – из поко­ле­ния в поко­ле­ние, и истин­ные хри­сти­ане не вно­сили в них ника­ких иска­же­ний. Однако начи­ная с IV сто­ле­тия, по пре­иму­ще­ству, это устное пре­да­ние свя­тыми отцами посте­пенно было запи­сано, и теперь мы соб­ственно уст­ного пре­да­ния не имеем, но оно стало для нас пись­мен­ным, по форме свя­то­оте­че­ским. И нам уже прак­ти­че­ски невоз­можно отли­чить, что в нем непо­сред­ственно апо­столь­ское, а что свя­то­оте­че­ское. Мы лишь знаем, что по сути своей, по духу все это — апо­столь­ское и что у святых отцов не было и не могло быть иного опыта, кроме такого, какой был у апо­сто­лов, – разве что опыт святых отцов не обла­дает той же духов­ной глу­би­ной, что есте­ственно, так как с апо­сто­лами срав­ниться трудно. Но все же неко­то­рые из угод­ни­ков Божиих спо­доб­ля­лись такой обиль­ной бла­го­дати, таких глу­бо­ких духов­ных пере­жи­ва­ний, какие были и у святых апо­сто­лов, напри­мер пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов или, у нас в России, пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский и, может быть, неко­то­рые другие.

Теперь я хочу перейти к глав­ной теме нашей сего­дняш­ней беседы – о сред­ствах, кото­рыми рас­по­ла­гает хри­сти­а­нин для борьбы с грехом, ибо духов­ная жизнь – это прежде всего борьба с грехом. Неко­то­рые, при­сту­пая к духов­ной жизни, по наив­но­сти своей пред­по­ла­гают, что все у них будет «в розо­вом» или «голу­бом свете» и что они с каждым днем будут ста­но­виться все более и более духов­ными. Они, мол, начнут молиться, Гос­подь пошлет им бла­го­дать, даст сми­ре­ние, исце­лит от всех стра­стей, и, таким обра­зом, они посте­пенно все больше и больше будут спо­доб­ляться Боже­ствен­ной бла­го­дати. На самом деле это не так. Когда чело­век именно серьезно, а не меч­та­тельно начи­нает духов­ную жизнь, завя­зы­ва­ется жесто­кая борьба, в первую оче­редь с самим своим есте­ством, потому что не будь наше есте­ство падшим – и сами демоны не могли бы нас иску­шать. Святые отцы счи­тают, что у чело­века есть три врага: первый – это соб­ствен­ная плоть, или соб­ствен­ное падшее есте­ство (говоря широко, не только плоть, но и душа наша, конечно, также зара­жена грехом), второй враг – дьявол и третий — мир. Но, повторю, не будь наше есте­ство падшим – ни дьявол, ни соблазны мира не могли бы никак на нас подей­ство­вать. Итак, при­сту­пая к духов­ной жизни, мы начи­наем борьбу с этими тремя жесто­кими, бес­по­щад­ными вра­гами. Дьявол иногда иску­шает нас непо­сред­ственно, иногда воз­буж­дает к сопро­тив­ле­нию нашему доб­рому, бла­гому наме­ре­нию наше есте­ство, а иногда дей­ствует через мир, то есть либо при­чи­няет какие-нибудь скорби, либо, наобо­рот, при­тя­ги­вает к себе соблаз­нами и отвле­кает от спа­си­тель­ного подвига. Духов­ная жизнь – борьба. Святым отцам это каза­лось настолько оче­вид­ным, что они гово­рили так: «Кто не в боре­нии, тот в пре­ле­сти». Иными сло­вами, кто не ведет духов­ной борьбы, тот на самом деле пре­льщен дья­во­лом. Именно в борьбе, тогда, когда мы ведем себя досто­должно, мы и спо­доб­ля­емся Боже­ствен­ной бла­го­дати. Подчас эта борьба бывает мучи­тель­ной, порой такой страш­ной, что чело­век, как ему кажется, нахо­дится на грани гибели, хотя неви­димо бла­го­дать Божия его хранит. Есть такое повест­во­ва­ние. Один послуш­ник пришел к своему старцу и гово­рит с ужасом: «Отец, ты слышал, война нача­лась?» Подвиж­ник же отве­чает: «Что мне война, у меня каждый день война». То есть у подоб­ных людей иногда бывает такая жесто­кая борьба, что они даже смерти не боятся, потому что каждый день пере­жи­вают тысячи смер­тей. Нужно пом­нить это и не ожи­дать легкой жизни. Дей­стви­тельно, если речь идет о спа­се­нии или гибели, о вечном бла­жен­стве или бес­ко­неч­ных муках, то неужели все должно легко даваться? Разве в жизни что-то доброе, что-то ценное дается без усилий? Чем дороже вещь, тем больше необ­хо­димо потру­диться, чтобы ее при­об­ре­сти, – это все знают, но каса­тельно духов­ной жизни почему-то бытует мнение, будто бы здесь все должно полу­чаться без осо­бого труда, будто духов­ная жизнь – это нечто эфе­мер­ное. Часто такое впе­чат­ле­ние созда­ется у людей по той при­чине, что они при­ни­мают за духов­ную жизнь чтение книг. Как вы знаете, я даже наста­и­ваю на том, чтобы читали свя­то­оте­че­скую лите­ра­туру, однако чтение – это не духов­ная жизнь, это только под­го­товка к ней, читаем мы ради того, чтобы испол­нять. Неко­то­рые же люди, рас­по­ла­га­ю­щие сво­бод­ным вре­ме­нем и пре­бы­ва­ю­щие порой в празд­но­сти, читая книги святых отцов, меч­тают о подви­гах, о какой-то молитве, о рай­ском бла­жен­стве и прочем и эти свои меч­та­ния при­ни­мают за духов­ную жизнь. Иногда бывают и такие случаи. Когда чело­век при­хо­дит в мона­стырь и дей­стви­тельно погру­жа­ется в духов­ную жизнь – в такую, какая она и есть, т.е. в борьбу, то эти меч­та­ния он бывает вынуж­ден оста­вить. Однако он настолько к ним при­вя­зан, у него настолько неле­пое о них мнение, как о насто­я­щей духов­ной жизни, что ему кажется, будто он ее поте­рял и будто он дегра­ди­рует, потому что не имеет воз­мож­но­сти праздно меч­тать. Такие меч­та­ния обычно сопро­вож­да­ются боль­шей или мень­шей гор­до­стью. Эта мыс­лен­ная гор­дость услаж­дает, уте­шает чело­века, и ему пред­став­ля­ется, что он живет духов­ной жизнью. Неко­то­рые наши подвиж­ники так боя­лись подоб­ного отно­ше­ния к свя­то­оте­че­ской лите­ра­туре, что даже опа­са­лись изда­вать книги святых отцов. Напри­мер, пре­по­доб­ный Паисий Велич­ков­ский очень боялся изда­вать Доб­ро­то­лю­бие, так как думал, что люди, живу­щие в городе, по-насто­я­щему не зна­ю­щие подвиж­ни­че­ской жизни, про­чи­тав его, начнут меч­тать и сде­лают себя наклон­ными к пре­ле­сти или, может быть, под­верг­нутся ей. Надо пом­нить, повто­рюсь: «кто не в боре­нии, тот в пре­ле­сти». Книги мы читаем, чтобы испол­нять.

Миря­нам и мона­хам свой­ственна борьба разной сте­пени и раз­ного вида. У монаха это борьба больше внут­рен­няя, нрав­ствен­ная, соб­ственно духов­ная (хотя бывают, разу­ме­ется, и внеш­ние скорби). Подчас она дости­гает такой интен­сив­но­сти, что, подобно тому подвиж­нику, чело­век уже ничего внеш­него не боится, телес­ные скорби ему даже кажутся избав­ле­нием от внут­рен­ней борьбы. Миряне же в основ­ном испы­ты­вают скорби внеш­ние. Но не нужно думать, что они при­хо­дят неча­янно, сами собой. Часто это также дей­ствие дья­вола, воз­буж­да­ю­щего против нас людей или под­стра­и­ва­ю­щего обсто­я­тель­ства так, чтобы мы были вынуж­дены тер­петь какие-то лише­ния, напри­мер мате­ри­аль­ные, болезни и прочее.

Какими же сред­ствами рас­по­ла­гает хри­сти­а­нин в этой насто­я­щей духов­ной жизни? Прежде всего, святые отцы наста­и­вают на том, что необ­хо­димо соблю­дать пост. Хотя эта доб­ро­де­тель как будто бы не самая глав­ная, поскольку тако­вой явля­ется молитва но в то же самое время пост пред­став­ляет собой то охра­не­ние, кото­рое в разной сте­пени необ­хо­димо каж­дому. Не сле­дует думать, будто мы можем обой­тись без поста и будто это такая мало­важ­ная вещь, что поз­во­ли­тельно ею совсем пре­не­бречь. Рас­суж­дая о посте, святые отцы гово­рят, что Адам согре­шил через нару­ше­ние поста и поэтому был изгнан из Рая. Дей­стви­тельно, чем иным явля­лось запре­ще­ние Адаму вку­шать от древа позна­ния добра и зла, как не неким легким постом? Огра­ни­че­ние в пище – это и есть пост. Адам был изгнан из Рая, потому что согре­шил нару­ше­нием поста, значит, только через его соблю­де­ние мы можем войти в Рай. Под Раем в данном случае святые отцы имеют в виду не только буду­щую жизнь, но и вообще духов­ную жизнь. И ее необ­хо­димо начи­нать с соблю­де­ния поста. Во-первых, это, конечно, обще­при­ня­тые посты Святой Пра­во­слав­ной Церкви. Вы знаете, что по вре­мени они зани­мают боль­шую часть года: где-то более двух­сот дней. Цер­ковь, пусть иногда и лег­кими постами, такими, как Петров или Рож­де­ствен­ский, но все же огра­ни­чи­вает нас в пище. Кроме того, посто­янно явля­ются пост­ными днями среда и пят­ница. Также в Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви суще­ствует обычай, кото­рого нет в Восточ­ных Церк­вях (однако я не буду обсуж­дать, где пра­вильно, где непра­вильно; раз у нас суще­ствует такой обычай — будем его при­дер­жи­ваться без обсуж­де­ния), – поститься несколько дней перед При­ча­стием. Полу­ча­ется, что чело­век, в осо­бен­но­сти часто при­ча­ща­ю­щийся, боль­шую часть года про­во­дит пусть в скром­ном, но воз­дер­жа­нии. Что каса­ется мона­ше­ству­ю­щих, то у нас, опять же, в Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви, они всегда воз­дер­жи­ва­ются от мясной пищи, хотя молоч­ную в опре­де­лен­ные дни упо­треб­ляют. И это неболь­шое воз­дер­жа­ние, некий скром­ный пост посто­янно обе­ре­гает чело­века. В иных мона­сты­рях, скитах боль­шую часть года воз­дер­жи­ва­ются и от молоч­ной пищи, а в неко­то­рых оби­те­лях вообще очень строго постятся. Правда, сейчас люди немощны не только душою, но и телом, поэтому на деле устав несколько ослаб­лен, но есть оби­тели, в кото­рых его при­дер­жи­ва­ются неукос­ни­тельно. Напри­мер, необы­чайно стро­гий пост соблю­дают в лавре Саввы Освя­щен­ного, кото­рый с непри­вычки едва ли можно выдер­жать. Устав ни в чем не нару­ша­ется, все дела­ется именно так, как напи­сано в Типи­коне. Скажем, в Вели­кий пост чело­веку даются в день пол-лимона, чет­верть кочана варе­ной капу­сты, без масла, и вода. Один рус­ский монах, живший там в наше время, рас­ска­зы­вал, что пона­чалу он едва-едва мог есть эту пищу, и с гор­до­стью при­бав­лял, что он прожил в лавре несколько меся­цев. Там дей­стви­тельно чрез­вы­чайно трудно. Также очень строго воз­дер­жи­ва­ются и в неко­то­рых афон­ских мона­сты­рях.

Каково же зна­че­ние поста, пусть даже такого скром­ного, какой мы спо­собны поне­сти? Пост несколько ослаб­ляет плоть, ослаб­ляет ее в такой сте­пени, чтобы мы могли ею вла­деть. Бывают особые случаи, когда чело­век, если он более или менее крепок телесно, нуж­да­ется даже в более стро­гом воз­дер­жа­нии в пище, чем пред­пи­сы­вает устав. Это каса­ется в осо­бен­но­сти тех людей, кото­рые под­вер­жены блуд­ной стра­сти. Надо ска­зать откро­венно, что едва ли можно найти такого чело­века, кото­рый не под­вер­гался бы в какой-либо сте­пени иску­ше­нию со сто­роны этой отвра­ти­тель­ной стра­сти, и потому все мы нуж­да­емся в разум­ном воз­дер­жа­нии. Мы все, бес­спорно, доро­жим своим здо­ро­вьем и боимся его поте­рять, но иногда оно бывает и излиш­ним. Это излиш­нее здо­ро­вье само по себе добро, но, поскольку мы не умеем спра­виться с собой, оно ста­но­вится для нас врагом, и тут мы должны себя несколько сми­рить. Бла­го­дати у нас мало, в осо­бен­но­сти когда мы только при­сту­паем к духов­ной жизни, а стра­сти чрез­вы­чайно сильны, в част­но­сти стра­сти плот­ские, к како­вым отно­сят не только блуд­ную страсть, но и гнев, а иногда в какой-то сте­пени и уныние, лень, потому что эта страсть также часто воз­ни­кает от пре­сы­ще­ния пищей. И если мы очень искренне, как нам кажется, хотим и на самом деле пыта­емся только одной молит­вой или пока­я­нием изба­виться от тех или иных стра­стей, то эта гре­хов­ная сила, содер­жа­ща­яся в самом нашем есте­стве, да еще из-за воз­буж­де­ния этих стра­стей с какой-то осо­бен­ной силой, ока­зы­ва­ется намного могу­ще­ствен­ней, чем та малая бла­го­дать, кото­рую мы имеем. И чело­век, само­на­де­янно дума­ю­щий, что он сейчас помо­лится Богу и блуд­ные иску­ше­ния его оста­вят, но не при­бе­га­ю­щий к воз­дер­жа­нию в пище, есте­ственно, бывает побеж­даем — иначе и быть не может. Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник гово­рит, что тот, кто желает побе­дить блуд­ную страсть и уго­ждает своему чреву, подо­бен пыта­ю­ще­муся уга­сить огонь маслом, что, конечно, как вы пони­ма­ете, нере­ально. Но тут же сделаю ого­ворку: все это необ­хо­димо делать очень разумно, с осто­рож­но­стью и жела­тельно с совета духовно опыт­ного чело­века, потому что одним постом также не уга­сишь ника­кую страсть. Часто при­чи­ной появ­ле­ния блуд­ной стра­сти бывает гор­дость. Если чело­век под­вер­жен гор­до­сти, то, хотя бы он и изну­рил себя постом, это ему ничего не даст, а, может быть, даже вред при­не­сет, так как от стро­гого поста гор­дость уси­лится: чело­век станет думать, будто бы он, так строго постясь, совер­шает нечто необык­но­вен­ное, и тогда страсть эта будет при­во­дить его душу в еще боль­шее воз­му­ще­ние. И все-таки тому, кто желает собой вла­деть, более или менее стро­гое воз­дер­жа­ние в пище необ­хо­димо, за исклю­че­нием людей чрез­вы­чайно боль­ных. Да и то редко встре­тишь чело­века, кото­рый вовсе не нуж­да­ется в посте, — таких почти нет. Бывает, что в отно­ше­нии обыч­ной тру­до­вой жизни ты болен, немо­щен, а в отно­ше­нии блуд­ной стра­сти ока­зы­ва­ешься совер­шенно здо­ро­вым. Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник гово­рит, что он видел людей, нахо­див­шихся в тяжкой болезни или на смерт­ном одре, однако мучив­шихся блуд­ной стра­стью. Вот какова сила греха в чело­веке, вот как трудно бороться с этой воз­му­ти­тель­ной и омер­зи­тель­ной стра­стью! И про­ис­хо­дит она не только от нашей плоти, но здесь имеет место, еще раз говорю, и дей­ствие дья­воль­ское. Значит, для того чтобы даже сама молитва сво­бодно в нас дей­ство­вала, чтобы мы могли понуж­дать себя к тем или иным доб­ро­де­те­лям, чтобы и само пока­я­ние воз­никло в нашем сердце, тре­бу­ется прежде всего неко­то­рое воз­дер­жа­ние, по край­ней мере такое, какое пред­пи­сано Цер­ко­вью в святые посты. Без него обой­тись невоз­можно. Кроме того, чело­веку живу­щему оди­ноко или бори­мому какой-нибудь стра­стью, в осо­бен­но­сти блуд­ной, а иногда и гневом или ленью (она часто бывает, повторю, от пре­сы­ще­ния), быть может, нужно воз­дер­жи­ваться несколько строже, допу­стим не вку­шать мяса, и, конечно же, не пить спирт­ного. Послед­нее, как я как-то иро­ни­че­ски заме­чал, хуже любого мяса, потому что оно хотя и про­из­во­дится из рас­ти­тель­ного сырья, из зерна напри­мер, но на самом деле может дать нашему орга­низму столько энер­гии, сколько не даст ника­кое мясо. Вообще говоря, упо­треб­ле­ние спирт­ного в неболь­ших коли­че­ствах допу­стимо. В древ­но­сти мона­хам во время бдения, после вечерни (вспом­ните, как мы на литии освя­щаем хлеб и вино), давался «укрух» хлеба и чаша вина. Этим они под­креп­ля­лись, ведь других бод­ря­щих напит­ков в то время не было. Даже в Вели­кий пост, в Вели­кую Суб­боту, после Литур­гии совер­ша­ется освя­ще­ние хлеба и вина, без елея, ради того чтобы монахи могли под­дер­жать свои силы. То есть елей не раз­ре­ша­ется, а вино раз­ре­ша­ется. Почему? Потому что это напи­ток, кото­рый, если пра­вильно к нему отно­ситься и упо­треб­лять его, конечно же, в уме­рен­ных коли­че­ствах, очень под­креп­ляет и под­бад­ри­вает чело­века, в осо­бен­но­сти немощ­ного. В неболь­ших коли­че­ствах вино явля­ется напит­ком, можно ска­зать, пост­ным, а если ты зло­упо­тре­бишь им, то оно будет «ско­ром­ней» любого мяса. Поэтому жела­ю­щему воз­дер­жи­ваться нужно отно­ситься к спирт­ному очень осто­рожно. И поскольку в наше время есть такие напитки, как чай, кофе, шоко­лад, какао, то я думаю, что в боль­шин­стве слу­чаев спирт­ные напитки можно было бы заме­нить этими без­вред­ными, – разу­ме­ется, если здо­ро­вье поз­во­ляет, потому что иному по каким-то при­чи­нам, по состо­я­нию его орга­низма они про­ти­во­по­ка­заны. Но в прин­ципе это было бы лучше. Кроме того, у нас в России люди не умеют разумно отно­ситься к алко­голю, не пони­мают, что можно выпить немного но пьют сколько есть денег или пока не выпьют все, что было в запасе. Это народ­ный порок. Я не хочу осуж­дать всех рус­ских людей, ведь у каж­дого народа есть какие-то свои недо­статки, но пьян­ство, наклон­ность к спирт­ному, есть один из обще­из­вест­ных поро­ков нашего народа. Учи­ты­вая это, к упо­треб­ле­нию спирт­ного нужно отно­ситься с осо­бен­ной осто­рож­но­стью. Потому что если чело­век немного выпьет, тем более если он борим плот­скими стра­стями, то это может про­из­ве­сти в нем такую бурю, что ника­кой молит­вой не удер­жишь. Не знаю, сколько надо съесть мяса, чтобы полу­чить такое же коли­че­ство энер­гии, какое можно полу­чить за пол­часа, хорошо выпив. Помимо полу­че­ния излиш­ней энер­гии бывает еще и то, что чело­век, соб­ственно, теряет кон­троль над своим созна­нием и пере­стает собой вла­деть. То, чего он в трез­вом состо­я­нии не допу­стил бы даже в мыслях, под дей­ствием винных паров он спо­со­бен сво­бодно совер­шить на деле. Поэтому, говоря о посте, нужно прежде всего упо­мя­нуть о воз­дер­жа­нии от упо­треб­ле­ния алко­голя. Если мы возь­мем даже Свя­щен­ное Писа­ние, то увидим, какие страш­ные грехи совер­ша­лись под дей­ствием алко­голя. Напри­мер, Лот, упив­шись вином, совер­шил грех кро­во­сме­ше­ния, и он сам не знал, как это про­изо­шло. Ной был осмеян своим сыном Хамом; хотя сам Ной и не был вино­ват, однако же под­вергся осме­я­нию, позору именно тогда, когда по неве­де­нию, по незна­нию, что такое вино (он в первый раз его делал), упился им. Во время празд­но­ва­ния дня рож­де­ния Ирода был убит Иоанн Кре­сти­тель; также есте­ственно пред­по­ло­жить, что на пир­ше­стве Ирод поте­рял кон­троль над собою и поэтому сделал то, что он боялся сде­лать, будучи трез­вым, т.е. казнил Иоанна Кре­сти­теля. Да и апо­стол Павел гово­рит: «Не упи­вай­тесь вином, в нем же есть блуд» (Еф. 5:18). Итак, пост пред­по­ла­гает в первую оче­редь воз­дер­жа­ние от алко­голя, далее (теперь речь идет об осо­бен­ном посте), – от мяса, также по совету духов­ника или старца неко­то­рые могут воз­дер­жи­ваться и от молоч­ной пищи, в осо­бен­но­сти если чело­век испы­ты­вает какую-то внут­рен­нюю борьбу. Конечно, в любом случае лучше было бы сове­то­ваться. Почему? Потому что иные люди берут на себя такой пост, в кото­ром совсем не нуж­да­ются. Напри­мер, я не пони­маю, для чего тому, кто живет семей­ной жизнью и ника­ких необыч­ных подви­гов не несет, а начи­нать вдруг отка­зы­ваться от мясной пищи. Чтобы взять на себя осо­бен­ный, личный пост, сверх обще­при­ня­тых, должно иметь на то какую-то при­чину, опре­де­лен­ное тому осно­ва­ние. Стро­гость поста тоже должна быть сораз­мерна с испы­ты­ва­е­мой нуждой, то есть с тем, насколько сильна страсть, и с тем, конечно же, насколько крепко здо­ро­вье (послед­нее нужно учи­ты­вать обя­за­тельно). Кроме того, пост необ­хо­димо соблю­дать и в отно­ше­нии коли­че­ства: можно объ­есться и кашей. Но в то же время нужно заме­тить, что очень боль­шое зна­че­ние имеет каче­ство пищи – не только коли­че­ство, но и каче­ство. Мясная, молоч­ная пища, а иногда и рыба даже в неболь­шом коли­че­стве при­но­сят больше энер­гии, чем пища рас­ти­тель­ная. Есте­ственно, что чело­век постя­щийся, чтобы под­кре­пить себя, порой ест по коли­че­ству больше, чем тот, кто упо­треб­ляет ско­ром­ное. Поэтому на первом месте — огра­ни­че­ние себя в каче­стве пищи, я имею в виду ее, так ска­зать, ско­ром­ность, на втором – огра­ни­че­ние в коли­че­стве, на тре­тьем – опре­де­лен­ное время приема пищи. Причем, опять же, все должно быть разумно и в соот­вет­ствии с состо­я­нием здо­ро­вья, я говорю совер­шенно общие вещи и не хочу, чтобы кто-то сейчас без совета с духов­ни­ком или, по край­ней мере, само­сто­я­тельно не взве­сив, сделал для себя какие-то кон­крет­ные выводы. Боюсь, как бы вы не при­няли мои слова за руко­вод­ство к дей­ствию и не начали уси­ленно поститься, а это, может, и не нужно. Я просто объ­яс­няю, почему важно воз­дер­жа­ние в пище. Конечно же, нельзя есть слиш­ком рано, или ночью, или поздно вече­ром, в осо­бен­но­сти перед сном. Также надо учи­ты­вать свою загру­жен­ность, т.е. заня­тость и то, сколько сил ты пред­по­ла­га­ешь потра­тить в тече­ние дня на те иные свои дела, тру­дишься ли ты дома, или в мона­стыре, или на заводе. Ясно, что если даже креп­кий, но заня­тый тяже­лым трудом чело­век, напри­мер завод­ской рабо­чий, будет строго воз­дер­жи­ваться, то уже через неделю он просто не сможет рабо­тать.

Пост, в отли­чие от молитвы, не при­но­сит мгно­вен­ного резуль­тата, но при­но­си­мый им резуль­тат выяв­ля­ется посте­пенно. Посред­ством воз­дер­жа­ния в пище чело­век при­во­дит себя в некое особое состо­я­ние, и вот это соб­ствен­ное состо­я­ние ему и необ­хо­димо сохра­нять. Если я, скажем, сего­дня ничего не ел, то сразу я не почув­ствую пользы от этого воз­дер­жа­ния, ведь я должен плоть свою осла­бить, выве­сти из нее неко­то­рые веще­ства. Я говорю, конечно, не с точки зрения меди­цины, не при­рав­ни­ваю пост к каким-то диетам и т.п. Речь идет только об энер­гии, если хотите, даже о кало­риях, а не о каких-нибудь вред­ных, ток­сич­ных веще­ствах – мы этого не каса­емся. Пост не при­но­сит мгно­вен­ного резуль­тата, сле­дует иметь это в виду. Потому наивен чело­век, кото­рый, испы­ты­вая, допу­стим, силь­ную блуд­ную брань, вдруг накла­ды­вает на себя пост и тут же заклю­чает: «Вот, я целый день пощусь, и мне не помогло». Пользу от поста, от воз­дер­жа­ния в пище он почув­ствует через какое-то время, в лучшем случае через неделю.

Далее, боль­шой, зна­чи­тель­ной доб­ро­де­те­лью, необ­хо­ди­мой в духов­ной жизни, для того чтобы удер­жи­вать себя от тяжких, явных гре­хов­ных поступ­ков, явля­ется страх Божий. Эта доб­ро­де­тель тоже воз­ни­кает не сразу, и над ней нужно тру­диться. Иногда о страхе Божием гово­рят отдельно, иногда соеди­няют его с памя­тью смерт­ной, с памя­тью о буду­щем Суде. Мне кажется, что пра­виль­нее было бы счи­тать все это за одну доб­ро­де­тель, потому что как можно помыш­лять о веч­но­сти, не памя­туя о смерти, и как можно, не думая о веч­но­сти, бояться суда Божия? Но раз­мыш­ле­ние о смерти, память смерти, и у мирян, и у мона­хов также про­яв­ля­ется по-раз­ному. Без сомне­ния, всякий хри­сти­а­нин должен пом­нить о веч­но­сти, а если мы о ней не думаем, то почему счи­таем себя хри­сти­а­нами? Мы обя­заны о ней пом­нить: мы и огра­ни­чи­ваем себя во всем, и понуж­даем себя к добрым делам ради вечной жизни, ради спа­се­ния души. Правда, неко­то­рые могут воз­ра­зить, что это уни­зи­тельно, что нужно слу­жить Богу бес­ко­рыстно и совер­шенно не думать ни о какой награде. Я с ними согла­сился бы, если бы это были люди, достиг­шие высо­чай­шего духов­ного пре­успе­я­ния, такие, как Анто­ний Вели­кий. Он дей­стви­тельно имел право ска­зать о себе так: «Я уже не боюсь Бога, я люблю Его». Такие люди и смерти не боя­лись. Апо­стол Павел гово­рил о себе: «Для меня и жить хорошо, потому что я при­ношу вам пользу и тру­жусь для вас <он обра­щался к своим духов­ным чадам>, и смерть – при­об­ре­те­ние, потому что тогда я соеди­нюсь со Хри­стом и ничто не сможет меня с Ним раз­лу­чить» (см. Флп.1:21–25). Даже апо­столь­ские труды неко­то­рым обра­зом раз­лу­чали чело­века от обще­ния со Хри­стом, и он желал через смерть с Ним пол­но­стью соеди­ниться. Такие люди не стра­ши­лись смерти и, конечно же, не боя­лись Бога, но любили Его; мы же не имеем права так о себе думать, для нас это гор­дость. Я не под­ра­зу­ме­ваю всех, чисто тео­ре­ти­че­ски можно пред­по­ло­жить, что кто-то из здесь сидя­щих нахо­дится в таком состо­я­нии, что уже не боится Бога, а любит Его, однако это чисто тео­ре­ти­че­ское допу­ще­ние. Не хочу никого осуж­дать, но на самом деле я абсо­лютно уверен, что здесь таких людей нет: это вели­чай­шая ред­кость даже среди угод­ни­ков Божиих. Если чело­век и дости­гает такого воз­вы­шен­ней­шего состо­я­ния – состо­я­ния чистой, бес­ко­рыст­ной любви, то именно через страх Божий. Доб­ро­де­тель эта пред­став­ляет собой первую необ­хо­ди­мую сту­пень, и мне кажется, что и сама она уже явля­ется вели­чай­шим духов­ным пре­успе­я­нием, вели­чай­шим при­об­ре­те­нием и зало­гом вечной жизни. Пре­по­доб­ный Исаак Сирин гово­рит так: «Первая мысль, кото­рая по чело­ве­ко­лю­бию Божию входит в чело­века и руко­во­дит его ко спа­се­нию, есть мысль об исходе из сего есте­ства, т.е. о смерти». Иными сло­вами, первая мысль, насто­я­щая, глу­бо­кая, кото­рая начи­нает при­во­дить чело­века в серьез­ную оза­бо­чен­ность о своем спа­се­нии, есть мысль о смерти, и тогда, разу­ме­ется, у него воз­ни­кает страх Божий.

Едва ли можно назвать стра­хом Божиим сад­ду­кей­ский страх нака­за­ния Божия в этой, земной, жизни. Сад­ду­кеи думали, что нет ни духа, ни ангела, ни веч­ного бла­жен­ства, ни вечных муче­ний и потому моли­лись Богу только о земном пре­успе­я­нии и боя­лись лишь земных скор­бей. Если мы имеем такой страх Божий, то мы ничем не отли­ча­емся от сад­ду­кеев и языч­ни­ков. Языч­ники тоже про­сили своих богов един­ственно о земном бла­го­по­лу­чии: о здо­ро­вье, богат­стве, а иногда даже об удо­вле­тво­ре­нии своих гре­хов­ных стра­стей. Если мы так же думаем о Боге и боимся только земных несча­стий, то, значит, по своему умо­на­стро­е­нию мы ничуть с ними не раз­нимся, хотя вера у нас как будто бы другая.

Под памя­тью смерт­ной нужно пони­мать не просто вос­по­ми­на­ние о том, что мы умрем, так как все живу­щие на земле люди, если они не лишены здра­вого рас­судка, если они, попро­сту говоря, не сошли с ума, знают, что умрут. Но иные боятся смерти потому, что таким обра­зом они утра­чи­вают земное сча­стье, воз­мож­ность насла­ждаться зем­ными бла­гами, земной жизнью. Хри­сти­ане же думают о смерти не как соб­ственно о смерти, а как о пере­ходе в веч­ность. Неве­ру­ю­щие люди стра­шатся самой смерти, исчез­но­ве­ния и, имея при­вя­зан­ность к жизни, ста­ра­ются, с одной сто­роны, вся­че­ски обе­ре­гать себя, а с другой – вообще о кон­чине не помыш­лять, потому что это страшно. А хри­сти­ане, наобо­рот, понуж­дают себя о ней думать (по край­ней мере должны понуж­дать), чтобы пом­нить о веч­но­сти и о неиз­беж­ном буду­щем Суде. Этим вос­по­ми­на­нием хри­сти­а­нин созна­тельно устра­шает себя, тем самым облег­чая себе понуж­де­ние к доб­ро­де­тель­ной жизни и испол­не­ние доб­ро­де­те­лей, таким стра­хом он ограж­дает себя.

Как раз­мыш­лять о смерти? Каза­лось бы, в Свя­щен­ном Писа­нии о памяти смерт­ной, как и о посте, подробно не гово­рится; но нередко речь захо­дит о геенне, о буду­щих муках, о Суде – все это есть та же память смерт­ная. Как же раз­мыш­лять об этом? Начать необ­хо­димо с про­стого вос­по­ми­на­ния смерти. Мы все, люди, живу­щие на земле, даже хри­сти­ане, ста­ра­емся о ней не думать, потому что страшно иметь такую трез­вость. Фак­ти­че­ски мы нахо­димся в состо­я­нии пре­ле­сти. Несмотря на совер­шен­ную оче­вид­ность того, что все мы умрем, мы, однако же, живем как бес­смерт­ные, как будто кон­чина нико­гда не после­дует, как будто мы нико­гда не изме­нимся, но всегда будем моло­дыми. Даже в глу­бо­кой ста­ро­сти люди откла­ды­вают мгно­ве­ние смерти все дальше и дальше. Иногда это дохо­дит до абсурда: чело­век уже в таком воз­расте, что не может не уме­реть, и тем не менее он при­зы­вает врачей и лечится, пола­гая, что при помощи док­то­ров и меди­ка­мен­тов станет, так ска­зать, прак­ти­че­ски бес­смерт­ным. Он снова и снова про­дле­вает свою жизнь еще на какое-то, хотя и малое, время. Смерть же бывает неожи­дан­ной, так как никто из нас не знает, когда Гос­подь пре­рвет нашу жизнь, в каком воз­расте. Кроме того, если мы будем жить невни­ма­тельно, то и в глу­бо­кой ста­ро­сти смерть ока­жется для нас вне­зап­ной, так же, соб­ственно, как и сама ста­рость: мы вдруг обна­ру­жи­ваем, что прошли десятки лет, а мы почти ничего не сде­лали для своего спа­се­ния. Но вер­немся к вос­по­ми­на­нию о смерти. Вос­по­ми­на­ние самого факта смерти, если при этом чело­век читает Свя­щен­ное Писа­ние, святых отцов и, что обя­за­тельно, молится, поне­воле при­во­дит его в пред­чув­ствие веч­но­сти. Он дей­стви­тельно начи­нает бояться суда Божия, он пони­мает и уже искренне, сер­дечно (а не только умственно) верит, что насту­пит такой момент, когда он пред­ста­нет пред Гос­по­дом и когда ему, в самом бук­валь­ном смысле, при­дется дать отчет о своей земной жизни и от Самого Гос­пода услы­шать слова, осуж­да­ю­щие его или милу­ю­щие.

Доб­ро­де­тель памяти смерт­ной так же, как и воз­дер­жа­ние в пище, ограж­дает хри­сти­а­нина по край­ней мере от страш­ных грехов, но повторю, что она, как и пост, сама по себе не может при­ве­сти в духов­ное пре­успе­я­ние. Забе­гая вперед, скажу, что самой глав­ной доб­ро­де­те­лью явля­ется непре­стан­ная молитва, а все эти — вспо­мо­га­тель­ными, хотя и необ­хо­ди­мыми. Я как-то гово­рил в про­по­веди, что молитва Иису­сова без памяти смерт­ной пре­вра­ща­ется в какую-то игру и пред­став­ляет собой не дей­стви­тель­ное ста­ра­ние умо­лить Бога о про­ще­нии грехов, а некий спорт, име­ю­щий своей целью дости­же­ние резуль­та­тов. Чело­век начнет серьезно молиться только тогда, когда он именно серд­цем, внут­ренне, всей своей душой почув­ствует, что по необ­хо­ди­мо­сти ему пред­стоит уме­реть и пред­стать пред Судом Божиим. Даже пре­муд­рый Еккле­си­аст гово­рит о том, что безум­ный входит в дом радо­сти, а мудрый – в дом плача (см. Еккл.7:4), т.е. туда, где слу­чи­лась какая-то скорбь – име­ется в виду, как мне кажется, где кто-то умер. Потому что взгляд на смерть всегда отрезв­ляет чело­века. Пре­по­доб­ный Нил Сор­ский среди прочих пред­ла­га­е­мых им орудий для стя­жа­ния памяти смерти назы­вает и сле­ду­ю­щее сред­ство: вспо­ми­нать о тех людях, кото­рые умерли вне­запно, о своих умер­ших близ­ких, дру­зьях, также сове­тует нам при­во­дить себе на память какие-то необык­но­вен­ные тра­ги­че­ские случаи, когда неожи­данно обры­ва­ется жизнь чело­века. Это, веро­ятно, страшно, мы не хотим об этом думать, но необ­хо­димо; здесь нужно муже­ство – чтобы всегда носить в себе эту доб­ро­де­тель. Без поста, без памяти смерт­ной невоз­можно при­об­ре­сти сокру­ше­ние сер­деч­ное и неко­то­рую спа­си­тель­ную печаль о своих грехах. Печаль спа­си­тель­ную! Не уныние, а ту печаль, кото­рая застав­ляет чело­века духовно тру­диться.

Еще одной важной доб­ро­де­те­лью явля­ется уеди­не­ние. Разу­ме­ется, не всем оно доступно в оди­на­ко­вой сте­пени: неко­то­рые отшель­ники уходят на многие года в пустыни и вообще не видят людей, а иной насель­ник мона­стыря уеди­ня­ется, может быть, на несколько часов в день. Причем и это неко­то­рым не доз­во­ля­ется, но раз­ре­ша­ется молиться только на общем пра­виле и за бого­слу­же­нием. Миря­нин, конечно же, обычно рас­по­ла­гает еще менее про­дол­жи­тель­ным вре­ме­нем для уеди­не­ния. Это, надо пола­гать, пол­часа, час, пол­тора часа в день, притом уеди­не­ние у чело­века отно­си­тель­ное, я имею в виду, что он лишь спо­койно и, по воз­мож­но­сти, без посто­рон­них лиц совер­шает свое молит­вен­ное пра­вило. Без этого уеди­не­ния обой­тись нельзя, оно необ­хо­димо, – правда, не у всех есть воз­мож­ность уеди­няться, но всякий удоб­ный к тому случай нужно исполь­зо­вать.

Есть еще такая доб­ро­де­тель, как уда­ле­ние от людей. Не всегда это в бук­валь­ном смысле уеди­не­ние, потому что бывает, что и уда­литься некуда, так чтобы совсем никого не видеть, – в доме, напри­мер, всегда нахо­дятся род­ствен­ники. Но избе­гать обще­ния с теми, кто ведет рас­се­ян­ный или явно гре­хов­ный образ жизни, конечно же, надо. Рас­се­ян­ность, раз­го­воры даже с людьми как будто бы веру­ю­щими, бла­го­че­сти­выми, но не уме­ю­щими вла­деть собой при­но­сят очень много вреда и опу­сто­шают чело­века. То, что исхо­дит из уст, осквер­няет его, по слову Гос­пода Иисуса Христа; мы почти всегда об этом забы­ваем. «Не то осквер­няет чело­века, что входит в него, – сказал Спа­си­тель, – но что выхо­дит из его уст» (см. Мф.15:11). Дей­стви­тельно, так и бывает: когда мы много гово­рим, то мы сами себя осквер­няем и опу­сто­шаем. Та бла­го­дать, кото­рую мы нако­пили в молитве или при­об­рели через испо­ведь и при­ча­ще­ние Святых Хри­сто­вых Тайн, очень быстро нас поки­дает, когда наше обще­ние ста­но­вится излиш­ним. Потому его нужно по воз­мож­но­сти свести к мини­муму, то есть под­дер­жи­вать тесный кон­такт с теми людьми, с кото­рыми необ­хо­димо: с сотруд­ни­ками (да и это обще­ние сле­дует сде­лать именно дело­вым, не избы­точ­ным), также с теми, кто нас духовно под­дер­жи­вает, – не обя­за­тельно, чтобы это был свя­щен­ник или духов­ник, иногда это может быть и бла­го­че­сти­вый миря­нин, но только дей­стви­тельно рев­ност­ный. Свя­ти­тель Тихон Задон­ский гово­рит, что одним из при­зна­ков истин­ного хри­сти­а­нина явля­ется то, что он обща­ется с людьми доб­ро­де­тель­ными и укло­ня­ется от людей нече­сти­вых. Если чело­веку нра­вится нахо­диться в обще­нии с людьми неве­ру­ю­щими или, по край­ней мере, рас­се­ян­ными, значит, он сам такой же. А если ему с ними скучно, сле­до­ва­тельно, он ищет чего-то дру­гого. Конечно, совер­шенно без вся­кого обще­ния обой­тись невоз­можно, такая попытка также была бы про­яв­ле­нием гор­до­сти и само­на­де­ян­но­сти. Иногда мы нуж­да­емся даже не в совете, а просто в под­держке. Не под­дер­жит же меня, скажем, в отно­ше­нии цело­муд­рен­ной жизни или в стрем­ле­нии к кро­то­сти чело­век неве­ру­ю­щий или мало­ве­ру­ю­щий. Допу­стим, я ему при­зна­юсь: «Знаешь, я не выдер­жал и поссо­рился с таким-то, потому что он мне сказал то-то и то-то». Что он мне отве­тит? – «И пра­вильно сделал, надо было ему не только это ска­зать, но еще и то доба­вить. Надо было еще пойти и пожа­ло­ваться туда-то и туда-то». Это же не под­держка. Он при­ни­мает в тебе уча­стие, но в каком смысле? Защи­щает тебя перед чело­ве­ком, а не перед грехом. Насто­я­щая под­держка – это под­держка в реши­мо­сти нрав­ственно жить. Когда же я рас­скажу о слу­чив­шемся веру­ю­щему чело­веку, он скажет: «Да, напрасно ты это сделал, но ничего, пойди испо­ве­дуйся, мы все немощны». А если он к тому же имеет какой-то духов­ный опыт, то он доба­вит: «Надо было тебе так и так посту­пить, так и так помо­литься. Когда у меня бывают вот такие случаи, я так и так делаю». И это будет насто­я­щая под­держка – не оправ­да­ние твоих грехов, а именно под­держка, иногда, может быть, соеди­нен­ная и с укором, если чело­век тебе близок и ты готов вытер­петь уко­ризны с его сто­роны. Очень хорошо иметь таких духов­ных друзей.

В обще­нии бывают две край­но­сти: одни вообще сто­ро­нятся людей, в том числе и тех, кото­рые могли бы их под­дер­жать или вра­зу­мить, другие обща­ются черес­чур много и теряют бла­го­дать, при­об­ре­тен­ную духов­ными подви­гами (это каса­ется и мирян, и мона­ше­ству­ю­щих). Мы должны стре­миться к разум­ному обще­нию с людьми, сооб­ра­зуя его со своим духов­ным пре­успе­я­нием и своим поло­же­нием. Не может чело­век, рабо­та­ю­щий, скажем, на заводе или в кол­хозе – где угодно, совер­шенно избе­гать людей: это неосу­ще­ствимо. Если же он стре­мится к этому, значит, он одер­жим гор­до­стью и пред­по­ла­гает, что уже спо­со­бен к такому уеди­не­нию. Другие под пред­ло­гом любви или сми­ре­ния обща­ются слиш­ком много и, не имея муже­ства, реши­мо­сти отка­зать людям в бес­со­дер­жа­тель­ных, вред­ных бесе­дах, напрасно тратят время, силы и сами себя опу­сто­шают и лишают бла­го­дати. И уеди­не­ние, и обще­ние должны быть разум­ными, их рамки опре­де­ля­ются духов­ной мерой того или иного хри­сти­а­нина и обра­зом его жизни. Потому что иной (мы можем сде­лать такое тео­ре­ти­че­ское пред­по­ло­же­ние) вовсе не нуж­да­ется в обще­нии, – скажем, Анто­ний Вели­кий годами не видел людей, а Павел Фивей­ский – почти всю свою жизнь, пока перед смер­тью по ука­за­нию Боже­ствен­ному к нему не пришел Анто­ний Вели­кий. Подоб­ным людям обще­ние было не нужно, они обща­лись только с Богом, Кото­рый их и вра­зум­лял, и укреп­лял. То есть мы знаем, что тео­ре­ти­че­ски воз­можно и такое состо­я­ние, но, конечно же, если какая-нибудь Марья Ива­новна или Марья Пет­ровна вооб­ра­зит о себе, что она как Анто­ний Вели­кий или, тем более, как Павел Фивей­ский, то это будет просто смешно и может кон­читься сума­сше­ствием.

Я заме­чал, что те, кто избе­гал обще­ния с веру­ю­щими людьми, пусть иногда оно и бывает с неко­то­рыми издерж­ками, кос­нели в своем состо­я­нии. Что было в них хоро­шего, то, веро­ятно, оста­ва­лось, но нового они ничего не при­об­ре­тали. Ведь все равно при обще­нии веру­ю­щие люди обсуж­дают какие-то вопросы, пере­дают другу друг книги, во всяком случае во время моей моло­до­сти было так. Тогда в книж­ном мага­зине книг духов­ного содер­жа­ния купить было нельзя, мы их полу­ле­гально копи­ро­вали на ксе­роксе или просто обме­ни­ва­лись между собой и таким обра­зом что-то друг другу сооб­щали. Воз­можно, был притом и какой-то вред, не исклю­чено, что были и бол­товня, и лишние шутки, но в то же самое время мы дей­стви­тельно друг друга под­дер­жи­вали и как-то, по край­ней мере тео­ре­ти­че­ски, обра­зо­вы­вали: что-то про­чи­ты­вали, дели­лись, спо­рили, при­хо­дили к каким-то выво­дам. А те, кто укло­нялся от этого, иногда излиш­него и нера­зум­ного, обще­ния – люди, на вид как будто бы более бла­го­ра­зум­ные, – оста­ва­лись в совер­шенно неиз­мен­ном состо­я­нии. Они ничего, наверно, не теряли, но ничего и не при­об­ре­тали. Надо быть трез­вым. Невоз­можно, нахо­дясь возле воды, не замо­читься, невоз­можно чело­веку, живу­щему в миру, всегда абсо­лютно без­вредно общаться с людьми: все равно где-нибудь что-нибудь лишнее ска­жешь, и чрез­мерно горе­вать от этого не нужно. Впро­чем, слова эти отно­сятся и к мона­хам в обще­жи­тель­ном мона­стыре. Конечно, свои согре­ше­ния необ­хо­димо испо­ве­до­вать. Но если бы мы в полной мере от всех отго­ро­ди­лись, то было бы гораздо хуже. Един­ствен­ное только: сле­дует избе­гать людей пустых, лег­ко­мыс­лен­ных и, тем более, веду­щих явно гре­хов­ный образ жизни.

Итак, первая доб­ро­де­тель, кото­рую мы рас­смот­рели, – это пост и воз­дер­жа­ние в пище, вторая – память смерт­ная и воз­ни­ка­ю­щий от нее страх Божий, третья — уеди­не­ние и огра­ни­че­ние себя в обще­нии с людьми. Необ­хо­димо рас­смот­реть и такую доб­ро­де­тель, на первый взгляд будто бы даже не явля­ю­щу­юся доб­ро­де­те­лью, как чтение. В самом деле, читают, иногда немало, и многие неве­ру­ю­щие люди, но суть состоит в том, что явля­ется пред­ме­том этого чтения. Если его пред­меты – книги Свя­щен­ного Писа­ния и святых отцов, то оно также будет пред­став­лять собой весьма важную доб­ро­де­тель, в осо­бен­но­сти в наше время. В глу­бо­кой хри­сти­ан­ской древ­но­сти, в золо­тые вре­мена Хри­сти­ан­ства, было много опыт­ных духов­ных настав­ни­ков, но теперь их, можно ска­зать, почти нет. Есть немно­гие извест­ные миру старцы, однако они не в силах подробно настав­лять каж­дого при­хо­дя­щего к ним. В древ­но­сти всякий монах нахо­дился под руко­вод­ством старца, имев­шего иногда двух – трех уче­ни­ков, и он мог посвя­щать им много вре­мени и учить их; такие люди не столь остро нуж­да­лись в чтении святых отцов, как теперь нуж­да­емся мы. Сейчас опыт­ных настав­ни­ков почти нет, я имею в виду не просто более или менее здра­во­мыс­ля­щих, к како­вым и себя при­чис­ляю, а именно име­ю­щих глу­бо­чай­ший духов­ный опыт, гово­ря­щих не от книг, но только от своего соб­ствен­ного опыта. Потому святые отцы, пред­ви­дев­шие, может быть, это оску­де­ние, и напи­сали свои труды, адре­суя их в осо­бен­но­сти людям послед­них времен. Если мы сейчас не обра­тимся к чтению свя­то­оте­че­ских тво­ре­ний, то сами себя лишим духов­ного руко­вод­ства. Вместо того чтобы искать каких-то про­зор­лив­цев и, как чаще всего бывает, нахо­дить пре­льще­ных или в поис­ках чудо­твор­цев натал­ки­ваться на шар­ла­та­нов, лучше нам читать книги святых отцов и у них нази­даться. И это было бы истин­ным, разум­ным, в наше время дей­стви­тельно воз­мож­ным послу­ша­нием. Ника­кой насто­я­щий, более или менее опыт­ный настав­ник нико­гда не станет запре­щать чтение свя­то­оте­че­ских писа­ний, разве что даст неко­то­рые советы по этому поводу: что и когда читать, что тебе полезно, на что нужно обра­тить осо­бен­ное вни­ма­ние, что тебе не под­хо­дит, что тебя не каса­ется. Рус­ские подвиж­ники послед­них времен при­да­вали чтению осо­бен­ное зна­че­ние. Пре­по­доб­ный Паисий Велич­ков­ский прямо гово­рит, что если у тебя нет опыт­ного настав­ника в умном дела­нии, то руко­вод­ствуйся вместе с каким-нибудь еди­но­душ­ным братом чте­нием святых отцов, и друг с другом дели­тесь и сове­туй­тесь. Вот как при­хо­дится делать, и это будет то же самое послу­ша­ние, кото­рое у древ­них подвиж­ни­ков выра­жа­лось в бес­пре­ко­слов­ном пови­но­ве­нии своим живым стар­цам. То же самое не по форме, а по сути. Когда же чело­век нахо­дит какого-нибудь весьма скромно пре­успев­шего свя­щен­ника и пре­дает себя ему в бес­пре­ко­слов­ное послу­ша­ние, то по форме все это пра­вильно, а по сути — уже непра­вильно и может при­не­сти вред, потому что свя­щен­ник тот не духо­нос­ный старец, а такой же немощ­ный чело­век. Воз­можно, нескромно при­во­дить себя в пример, но в отно­ше­нии себя скажу, что я, мне кажется, не пре­тен­дую на то, чтобы мои советы обя­за­тельно и бес­пре­ко­словно при­ни­мали за истину. Одно дело — гово­рить общие вещи, напри­мер, что надо молиться, – и без того все знают, что нужно молиться, нужно читать. А другое дело – дать кон­крет­ный совет, он может быть и непра­виль­ным: может, я чего-то не учел, либо мой духов­ный сын или духов­ная дочь рас­ска­зали мне не все или неточно, либо есть какие-то посто­рон­ние обсто­я­тель­ства, либо я с таким именно слу­чаем еще не стал­ки­вался. Поэтому если данный мною совет, пусть даже на вид и разум­ный в чем-то ока­зы­ва­ется неудач­ным, то я заду­мы­ва­юсь, что же иное посо­ве­то­вать. Мне кажется, что это совер­шенно нор­мально и не нужно удив­ляться, что иногда духов­ник сна­чала гово­рит одно, а потом – другое. Веро­ятно, твои обсто­я­тель­ства пере­ме­ни­лись, или ранее он чего-то не учел. Мы не про­роки и не имеем права изоб­ра­жать их из себя, а вы не вправе видеть в нас про­ро­ков, потому что это тоже пре­лесть. Надо быть бла­го­ра­зум­ными. Прежде всего, при­зна­ком истин­ного учи­тель­ства, как гово­рил в X сто­ле­тии (уже тогда было оску­де­ние) Симеон Новый Бого­слов и как повто­рял вслед за ним в XIX сто­ле­тии свя­ти­тель Игна­тий, явля­ется сов­па­де­ние учения того или иного духов­ника с уче­нием святых отцов. Если сов­па­де­ние есть, значит, учение его пра­вильно, если нет – непра­вильно. Опять же, для того чтобы иметь истин­ное послу­ша­ние кон­крет­ному чело­веку: свя­щен­нику, или старцу, или ста­рице (в жен­ском мона­стыре), или даже какому-нибудь свя­тому, под­ви­за­ю­ще­муся в миру (все воз­можно, – напри­мер, какому-нибудь Христа ради юро­ди­вому; хотя на самом деле бывает это очень редко, но мы можем сде­лать такое тео­ре­ти­че­ское допу­ще­ние), — чтобы истинно совер­шать такое послу­ша­ние, необ­хо­димо знать свя­то­оте­че­ское учение, а иначе мы не будем пони­мать, в чем слу­шаться, а в чем нет. Будем бес­пре­ко­словно слу­шаться во всем – можем совер­шить грубую ошибку, ни в чем не станем слу­шаться – и это, конечно же, будет нехо­рошо.

Итак, чтение также пред­став­ляет собой очень важную и нужную доб­ро­де­тель. Свя­ти­тель Игна­тий гово­рит, что самыми глав­ными, суще­ствен­ными дела­ни­ями монаха явля­ются чтение и молитва. Чтение он даже ставит наряду с молит­вой. Повторю, что чтение само по себе не есть спа­си­тель­ная доб­ро­де­тель. Когда мы просто, как я гово­рил вна­чале, читаем и меч­таем, то ника­кой пользы нам это не при­но­сит. Мы лишь пре­да­емся иллю­зиям, гал­лю­ци­ни­руем; нам кажется, будто бы мы живем духов­ной жизнью, совер­шаем нечто духов­ное, а на самом деле все это только мечта. Однако еще раз напомню, что пост и воз­дер­жа­ние в пище, память смерт­ная, уеди­не­ние и разум­ное обще­ние, то есть огра­ни­че­ние себя в обще­нии, чтение – все эти доб­ро­де­тели явля­ются вспо­мо­га­тель­ными; но все же они очень необ­хо­димы при глав­ной, основ­ной доб­ро­де­тели – молитве. Еще сюда можно было бы отне­сти соб­ственно послу­ша­ние, но сейчас я не буду гово­рить о нем подробно. Послу­ша­ние при­об­ре­тает очень боль­шое зна­че­ние, если есть опыт­ный духов­ный настав­ник. Если же тако­вого нет, тогда лучше руко­вод­ство­ваться в основ­ном писа­ни­ями святых отцов и притом подробно, до мело­чей, испо­ве­до­ваться, а также (хотя иному батюшке это будет непри­ятно) срав­ни­вать настав­ле­ния свя­щен­ника с тем, чему учат святые отцы. Это трудно, конечно, и можно запу­таться, но если так не делать, то будет еще хуже.

Думаю, основ­ные доб­ро­де­тели, основ­ные подвиги я рас­смот­рел. Самой же глав­ной, клю­че­вой доб­ро­де­те­лью, вокруг кото­рой все вра­ща­ется, явля­ется молитва. Потому что если бы мы стали гово­рить о пока­я­нии, то поз­во­ли­тельно было бы его назвать самой глав­ной доб­ро­де­те­лью, но, пола­гаю, оно само про­ис­хо­дит прежде всего от молитвы, первое не может быть без вто­рого, и я даже считаю, что молитва и пока­я­ние – одна и та же доб­ро­де­тель. Молитва – это ее внеш­няя сто­рона, а пока­я­ние – дух, внут­рен­няя ее сто­рона. Молитва не пока­ян­ная – это молитва фари­сей­ская, а пока­я­ние без молитвы – это види­мость пока­я­ния. Кому мы каемся, о чем мы скор­бим, если не молимся? Как сказал пророк Давид, Тебе еди­ному согре­шил <слова эти обра­щены к Богу> и лука­вое пред Тобою сотво­рих (Пс. 50:6). То есть тот, кто почи­тает себя греш­ни­ком, конечно же, пони­мает, что он сотво­рил грех прежде всего или даже исклю­чи­тельно перед Богом и вино­ват в конеч­ном счете только перед Ним.

Без молитвы и чтение свя­то­оте­че­ских писа­ний, и пост, и память смерт­ная, если она вообще воз­можна без молитвы, ока­жутся чем-то совер­шенно мерт­вым и пустым, напо­до­бие книг, сто­я­щих на полке у чело­века негра­мот­ного, кото­рый не умеет их читать. И тот, кто не молится, от чтения тво­ре­ний святых отцов не полу­чит ника­кой пользы, напи­сан­ное ими будет для него «китай­ской гра­мо­той». Он просто не будет пони­мать, что именно они имеют в виду, потому что сам он не живет духов­ной жизнью, не стал­ки­ва­ется со всеми этими про­бле­мами. Он решит, что речь идет об одном, а святые отцы под­ра­зу­ме­вали совсем другое. Такой чело­век не только святых отцов, но и Свя­щен­ное Писа­ние не сможет пра­вильно понять: то, что нужно осмыс­лять бук­вально, ему будет казаться каким-нибудь сим­во­лом, алле­го­рией. Напри­мер, кто спо­со­бен ура­зу­меть слова апо­стола Павла, что наша брань не против плоти и крови, но против духов злобы под­не­бес­ных (см. Еф.6:12), если не живет духов­ной жизнью и не молится? Как можно понять слова апо­стола Павла: «Разве вы не знаете, что Иисус Хри­стос живет в вас, разве только вы в чем-то неис­кусны» (См. 2Кор.13:5)? Конечно, мы неис­кусны и поэтому не знаем, что на самом деле, а не образно в нас может жить Хри­стос. Как уяс­нить себе слова Самого Спа­си­теля, когда Он гово­рит, что тот, кто любит Меня, запо­веди Мои соблю­дет, и Я прииду и явлюся ему Сам (см. Ин.14:21)? Как чело­век, не живу­щий духов­ной жизнью, сможет понять, что Гос­подь Иисус Хри­стос дей­стви­тельно явля­ется в душе, в сердце того, кто соблю­дает запо­веди, и иногда даже того, кто только пыта­ется их соблю­дать? Людям неду­хов­ным все это кажется алле­го­рией, им пред­став­ля­ется, что ска­зано это в пере­нос­ном, а не в бук­валь­ном смысле, хотя перед нами самые точные выра­же­ния, про­ис­хо­дя­щие един­ственно из опыта, а не из каких-то отвле­чен­ных умо­за­клю­че­ний. При обу­че­нии какому-нибудь реме­слу чело­веку сна­чала все объ­яс­няют, а потом гово­рят: «Ну, берись за дело, дело пока­жет» – и бывает именно так. Подоб­ным обра­зом про­ис­хо­дит и здесь: если ты не возь­мешься за молитву, не будешь понуж­дать себя к ней, то ничего по-насто­я­щему не пой­мешь, хотя бы ты прочел все книги святых отцов, хотя бы о памяти смерт­ной ты мог про­чи­тать целую лекцию. Так оно и бывает, к сожа­ле­нию. Все насто­я­щие бого­словы и, вообще, все дог­ма­ти­че­ские учи­теля Церкви, то есть те, кото­рые учили на дог­ма­ти­че­ские темы, были подвиж­ни­ками. Как гово­рил Гри­го­рий Бого­слов, нельзя рас­суж­дать о Боге, если ты не очи­ща­ешься ради Бога. Пример нашего вре­мени: очень рев­ност­ным пра­во­слав­ным хри­сти­а­ни­ном был отец Сера­фим Роуз, аме­ри­ка­нец по про­ис­хож­де­нию, при­няв­ший Пра­во­сла­вие, живший в мона­стыре в горах Север­ной Кали­фор­нии. Он под­ви­зался как насто­я­щий монах. Мы не знаем, конечно, какого пре­успе­я­ния он достиг, но по его писа­ниям видим, что отец Сера­фим был истин­ным бого­сло­вом, рев­ни­те­лем Пра­во­сла­вия, точно отли­чав­шим, как бы неким мечем отсе­кав­шим ложь от истины. Между тем он, помимо имев­ше­гося у него свет­ского обра­зо­ва­ния, окон­чил лишь трех­го­дич­ные бого­слов­ские курсы, а потом просто читал святых отцов. У свя­ти­теля Игна­тия не было ника­кого бого­слов­ского обра­зо­ва­ния, но он само­сто­я­тельно изучал свя­то­оте­че­ские писа­ния. Опыт духов­ной жизни, прежде всего опыт молит­вен­ный, откры­вает чело­веку глаза и про­яс­няет его ум, и чело­век тот ста­но­вится истин­ным бого­сло­вом и учи­те­лем, учение кото­рого и по духу, и, можно ска­зать, даже по букве сов­па­дает с тем, чему учили отцы-подвиж­ники, жившие ранее его. А сту­дент ака­де­мии или инсти­тута, кото­рый много чего читает и много знает, но не живет молит­вен­ной жизнью, просто не пони­мает изу­ча­е­мого, и он даже пред­став­ле­ния не имеет, какие книги нужно читать, не может отли­чить истину от лжи. Он подо­бен сле­пому. В Еван­ге­лии есть повест­во­ва­ние о том, как Гос­подь вывел одного сле­пого за пре­делы селе­ния и плюнул на его глаза, и тот начал видеть людей, как дере­вья, то есть смутно, а потом уже Спа­си­тель воз­ло­жил руки на глаза его и он про­зрел окон­ча­тельно (см. Мк.8:22–25). Так же и эти люди: видят окру­жа­ю­щих, как дере­вья, вроде бы у них есть какая-то вера, но они про­зрели не окон­ча­тельно и зрение у них такое смут­ное, что они не то чтобы не в состо­я­нии отли­чить одно лицо от дру­гого, а видят людей, как стволы дере­вьев. То есть тон­кого рас­суж­де­ния у тех, кто не живет опыт­ной жизнью, быть не может. Тем более у нас нигде и ни в чем не будет насто­я­щего пони­ма­ния, если мы не будем молиться Иису­со­вой молит­вой. Можно даже ска­зать, что и другие молит­во­сло­вия, пред­ла­га­е­мые Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью для молит­вен­ного упо­треб­ле­ния, также будут для нас мерт­выми, будь то те или иные молит­вен­ные пра­вила, либо утрен­ние и вечер­ние молитвы, либо чтение кано­нов, либо даже уча­стие в бого­слу­же­нии. Я не умаляю зна­че­ние бого­слу­же­ния и в осо­бен­но­сти, Таинств, но если мы не молимся непре­станно, то бого­слу­же­ние оста­ется для нас мерт­вым. Не потому, что оно мертво само по себе, а потому, что мы для него мертвы, не спо­собны его вос­при­нять и постичь. Только тогда, когда чело­век застав­ляет себя молиться, руко­вод­ству­ясь, конечно, свя­то­оте­че­скими писа­ни­ями, он начи­нает пони­мать необ­хо­ди­мость для себя поста, в боль­шей или мень­шей сте­пени, важ­ность памяти смерт­ной и силу ее дей­ствия, вред или пользу от того или иного обще­ния, а также смысл чита­е­мого у святых отцов и в Свя­щен­ном Писа­нии. От молитвы, соб­ственно, рож­да­ется насто­я­щее пока­я­ние. А когда чело­век вспо­ми­нает свои грехи и рыдает так, что и службы не слышит, и вообще забы­вает о молитве (в осо­бен­но­сти это харак­терно для женщин), то это не пока­я­ние. Неко­то­рые же такому состо­я­нию раду­ются как чему-то необык­но­вен­ному, но это просто такая склон­ность, при­су­щая в основ­ном жен­ской натуре. Поскольку жен­щины – суще­ства более нерв­ные, они больше мужчин пред­рас­по­ло­жены к плачу. Это не есть пока­я­ние. Оно должно быть молит­вен­ным, мы всегда каемся пред Богом, поэтому есте­ственно, что от пока­я­ния всегда рож­да­ется молитва.

В сего­дняш­ней беседе я не гово­рил о таких доб­ро­де­те­лях, как сми­ре­ние, любовь к ближ­нему, кро­тость и прочих подоб­ных. Я вел речь лишь о доб­ро­де­те­лях-сред­ствах к стя­жа­нию бла­го­дати Божией, о тех доб­ро­де­те­лях, кото­рые нам помо­гают бороться с грехом. Теперь жела­ю­щие могут зада­вать вопросы.

Вопрос. Я был когда-то знаком с одним мусуль­ма­ни­ном. Когда я узнал о том, что он кощун­ствует, то стал от него укло­няться, а он начал еще больше кощун­ство­вать из-за того, что я с ним не обща­юсь. Вино­ват ли я в уси­ле­нии его греха?

А если уходит из жизни чело­век, кото­рый хотя и не был мусуль­ма­ни­ном, но кощун­ство­вал, – может Гос­подь про­стить ему это или нет?

Ответ. Конечно, греха ника­кого на тебе нет, потому что от кощун­ни­ков, без­условно, нужно укло­няться. То, что он еще больше кощун­ствует, – это его дело, его грех. С такими людьми общаться нельзя. Иначе ты будешь слу­шать кощун­ство – полу­ча­ется, как бы одоб­рять его.

В ответ на второй вопрос можно ска­зать, что хула, про­яв­ля­ю­ща­яся в такой откро­вен­ной форме, не про­стится ни в насто­я­щее время, ни в буду­щем, если чело­век не пока­ялся. Так что здесь не о чем и гово­рить: мы имеем слова Самого Спа­си­теля о том, что кто хулит Духа Свя­того, тому не про­стится ни в сем веке, ни в буду­щем (см. Мф.12:32).

Вопрос. В неко­то­рых наших молит­во­сло­вах гово­рится, что при крест­ном зна­ме­нии надо касаться паль­цами лба, груди и плечей. Верно ли это?

Ответ. Это непра­вильно, пишется так как бы из дели­кат­но­сти. На самом деле мы каса­емся соеди­нен­ными паль­цами лба, потом – чрева (где-то в обла­сти пупка, но не ниже), плечей. И когда таким обра­зом изоб­ра­жаем на себе крест­ное зна­ме­ние, то дей­стви­тельно полу­ча­ется пра­виль­ный крест. Если же мы каса­емся груди, а не чрева, то полу­ча­ется крест пере­вер­ну­тый, на что ука­зы­ва­ется и в «Законе Божием» под редак­цией Сера­фима Сло­бод­ского. Может быть, это и не прин­ци­пи­ально, я не хочу, чтобы воз­ни­кало в отно­ше­нии этого какое-то фари­сей­ство, но все-таки лучше делать все как пола­га­ется. Не нужно при­да­вать этому осо­бого зна­че­ния и осуж­дать всех, кто как-то не так осе­няет себя крест­ным зна­ме­нием. Воз­можно, иной и немного непра­вильно пере­кре­стится, зато с боль­шей верой, чем мы, – когда все делаем точно, а веры у нас нет. Но самим все же сле­дует ста­раться делать все пра­вильно. Надо кре­ститься с верой, истово с бла­го­го­ве­нием, пони­мая зна­че­ние крест­ного зна­ме­ния, веря в его силу, – вот что важно. Есте­ственно, что от такого бла­го­го­ве­ния про­ис­хо­дит и внеш­няя акку­рат­ность. Чело­век, бла­го­го­вейно отно­ся­щийся к кресту, не будет небрежно кре­ститься. Святой пра­вед­ный Иоанн Крон­штадт­ский гово­рит, что когда кре­стишься, в осо­бен­но­сти если у тебя какая-нибудь брань, гре­хов­ные помыслы, нужно нажи­мать паль­цами на лоб, на чрево и на плечи под­черк­нуто истово. И кто будет так бла­го­го­вейно, вни­ма­тельно кре­ститься, осо­бенно когда одо­ле­вают какие-нибудь гре­хов­ные помыслы, тот, без­условно, на себе познает силу крест­ного зна­ме­ния.

Вопрос. Часто, когда гото­вишься к испо­веди, испы­ты­ва­ешь чув­ство рас­ка­я­ния и сокру­ше­ния о своих грехах, а при­хо­дишь к свя­щен­нику – сухо пере­чис­ля­ешь грехи, и того сокру­ше­ния, кото­рое было при под­го­товке, нет. Отчего это? Про­щает ли Гос­подь грехи при таком их испо­ве­да­нии или Он уже про­стил их раньше?

Ответ. Думаю, не всегда у нас бывает одно и то же духов­ное состо­я­ние и не всегда именно оно про­яв­ля­ется на испо­веди. Конечно же, Гос­подь грехи про­щает. Если мы будем отно­ситься к себе слиш­ком при­дир­чиво, то, пожа­луй, редко у нас будет появ­ляться жела­ние при­хо­дить к испо­веди. Потому что скажем, что «бла­го­дати мы не чув­ствуем». Часто мы, и при­ча­стив­шись, тоже, кажется, ничего осо­бен­ного не ощу­щаем, а уже после душев­ное наше состо­я­ние под­ска­зы­вает нам, что мы испы­тали какое-то внут­рен­нее изме­не­ние.

Почему может не быть сокру­ше­ния? Во-первых, это сокру­ше­ние, воз­можно, было раньше, когда чело­век каялся при под­го­товке к испо­веди, и оно просто по вре­мени, так ска­зать, отда­лено от испо­веди, но все же это пока­я­ние. Во-вторых, можно прийти на службу уста­лым. Если у тебя, оттого что ты читал каноны, гото­вился к службе, мало спал, а потом еще до храма долго ехал, появи­лась уста­лость, то твоя телес­ная немощь, как бывает, к сожа­ле­нию, у всех людей, начи­нает влиять на душев­ное состо­я­ние – и ты уже не можешь так вни­ма­тельно помо­литься или явственно ощу­тить приток бла­го­дати; а вече­ром, после днев­ного отдыха, или на сле­ду­ю­щий день, после того как ночь отдох­нешь, чув­ству­ешь какой-то душев­ный подъем. Не всегда бла­го­дат­ное дей­ствие чув­ству­ется сразу, по многим и раз­лич­ным при­чи­нам. Может, отча­сти ты рас­се­и­ва­ешься в дороге: дома ты сосре­до­то­чен и собран, а в дороге, пока часа два едешь, рас­се­и­ва­ешься – и уже нет того бла­го­дат­ного ощу­ще­ния. Хотя Таин­ство дей­стви­тельно. Думаю, что нужно ждать не столько каких-то соб­ствен­ных ощу­ще­ний от испо­веди, сколько чув­ства облег­че­ния – при­знака испо­веди. Это уже зави­сит не от чело­века, но явля­ется дей­ствием Боже­ствен­ной бла­го­дати в Таин­стве. Часто бывает, что у тебя как будто некая тяжесть спа­дает с сердца, с души – я и сам это чув­ство­вал и испы­ты­вал: какой-то вздох облег­че­ния. И многие люди, кото­рые у меня испо­ве­ду­ются, после про­чте­ния раз­ре­ши­тель­ной молитвы часто взды­хают или как бы выды­хают: «Уф‑ф!» – словно что-то с себя сло­жили. Это такое непро­из­воль­ное внеш­нее про­яв­ле­ние облег­че­ния, испы­ты­ва­е­мого на испо­веди. Вот что самое глав­ное. Хотя не нужно стре­миться нарочно взды­хать и пла­кать. А то вы нач­нете перед испо­ве­дью изо всей силы и любым спо­со­бом понуж­дать себя пла­кать, а после нее ста­нете облег­ченно взды­хать. Надо искать внут­рен­него, духов­ного, а о раз­лич­ных мелких неуда­чах не очень скор­беть. Не полу­чи­лось немножко – и ладно… Не надо при­да­вать этому осо­бен­ного зна­че­ния. Глав­ное, чтоб в основ­ном мы дер­жа­лись пра­виль­ного направ­ле­ния, чтобы шли по пра­виль­ному руслу, не укло­ня­ясь в сто­рону.

Вопрос. Какое зна­че­ние для чело­века имеет его имя? Имена давали в зави­си­мо­сти от заклю­чен­ного в каждом из них смысла: так Иисус Хри­стос менял имена Своим уче­ни­кам, имя меняют при постриге. Миряне всю жизнь живут с одним и тем же именем, кото­рое имеет свой пере­вод с гре­че­ского, еврей­ского и т.д. Должен ли чело­век внут­ренне соот­вет­ство­вать зна­че­нию своего имени?

Ответ. Наши земные имена слу­чайны. В буду­щей жизни, как ска­зано в Апо­ка­лип­сисе, каждый полу­чит такое имя, кото­рое будет знать только он один (см. Откр.2:17). В насто­я­щей жизни имена слу­чайны, пусть даже они наме­ренно, созна­тельно даны при постриге с каким-то зна­че­нием – все равно никто не знает, что из этого чело­века полу­чится. Если я ношу имя Авраам то это не значит, что я такой, как пра­о­тец Авраам, и все должен делать в точ­но­сти, как он. Или если отец Петр носит имя в честь Петра, царе­вича Ордын­ского, то не значит, что он царе­вич. Что каса­ется пере­мены имени при постриге – это символ того, что чело­век начи­нает новую жизнь. От жизни в миру, от тех грехов, какие имел, – от всего этого он теперь отка­зы­ва­ется и корен­ным обра­зом меняет свою жизнь, постриг – как бы второе кре­ще­ние. Ведь при кре­ще­нии тоже дается имя, и это озна­чает, что чело­век пола­гает начало новой жизни. Имя дается, как сейчас при­нято, в честь какого-нибудь свя­того. В глу­бо­кой древ­но­сти, может быть, и не было этого, а сейчас у нас все имеют имя в честь того или иного свя­того, и это также имеет то зна­че­ние, что мы уже живем не для себя, не по зако­нам мира, но должны жить по зако­нам духов­ным, имеем покро­ви­теля и обра­зец для под­ра­жа­ния – не кон­крет­ный, в чем именно мы должны ему под­ра­жать, а в прин­ципе, обра­зец для под­ра­жа­ния в свя­то­сти. Вот какое зна­че­ние имеет имя, а излишне тол­ко­вать его опасно, не нужно такими вещами зани­маться, это мни­тель­ность, меч­та­тель­ность и может при­не­сти вред.

Вопрос. Как отли­чить свои соб­ствен­ные мысли от бесов­ских?

Ответ. Это очень инте­рес­ный и полез­ный вопрос. Святые отцы гово­рят, что в чело­веке дей­ствуют три воли. Не одна воля, как мы думаем, а три воли: чело­ве­че­ская (есте­ствен­ная), Боже­ствен­ная и сата­нин­ская (бесов­ская). Как их отли­чить?

Чело­ве­че­ская ищет того, что без­грешно, но в то же самое время и не духовно. Допу­стим, мы хотим поесть, мы нуж­да­емся в сне, нуж­да­емся в одежде – и в опре­де­лен­ных пре­де­лах Это поз­во­ли­тельно и есте­ственно, даже необ­хо­димо. Но часто, очень часто, к этой чело­ве­че­ской, есте­ствен­ной воле, жела­ю­щей себе покоя, добра, бес­пе­ча­лия, при­ме­ши­ва­ется воля бесов­ская. Напри­мер, к есте­ствен­ному жела­нию, к потреб­но­сти чело­века в одежде при­ме­ши­ва­ется жела­ние очень хорошо одеться, выде­ляться среди других, кроме необ­хо­ди­мого иметь нечто излиш­нее; то же самое бывает и в пище. Есте­ствен­ное жела­ние чело­века, если он хочет иметь детей, – всту­пить в брак. Но про­ти­во­есте­ственно, когда он упо­треб­ляет эту свою спо­соб­ность к дето­рож­де­нию не по назна­че­нию, а для удо­вле­тво­ре­ния своего сла­до­стра­стия. Это уже про­ти­во­есте­ственно, но при­ме­ши­ва­ется к тому, что в нас содер­жится есте­ственно. Если мы не хотим иметь детей, то и в брак всту­пать не нужно, но и пре­да­ваться сла­до­стра­стию в таком случае тоже нельзя.

Далее, бывают явно бесов­ские мысли. Напри­мер, хула, неве­рие, бес­при­чин­ный гнев, не име­ю­щий ника­кого осно­ва­ния, ника­кого повода в защите есте­ствен­ного жела­ния чело­века, – потому что обычно мы гне­ва­емся, когда кто-то мешает нам испол­нить свое жела­ние, доброе или злое, и, чтобы отсто­ять свое жела­ние, мы реа­ги­руем на это гневом. Но когда такого повода нет, а мы гне­ва­емся, значит, это явное бесов­ское дей­ствие. И вообще, если воз­ни­кает некое бес­при­чин­ное, ненуж­ное, неосно­ва­тель­ное, даже явно вред­ное стрем­ле­ние, то это при­знак бесов­ских помыс­лов. Кроме того, при­знак таких помыс­лов – их осо­бен­ная навяз­чи­вость, когда какая-нибудь, на вид про­стая, без­раз­лич­ная мысль вдруг начи­нает бес­ко­нечно вра­щаться в голове, не отсту­пая, – напри­мер, мысль, что мне нужно купить туфли. Они у меня, может быть, есть, но вот мне хочется купить, лезет в голову без конца эта мысль, не дает ни молиться, ни о чем ином думать. Оче­видно, что по такой навяз­чи­во­сти можно подо­зре­вать здесь воз­дей­ствие бесов­ское. Иначе, если бы это было от Бога, мысль эту легко можно было бы отверг­нуть, то есть молиться, а ее отверг­нуть, – потому что Гос­подь кроток и дол­го­тер­пе­лив и не будет понуж­дать нас к тому, чтобы мы такой мыслью рас­стра­и­вали свою молитву, – подоб­ная мысль не нару­шила бы нашей молитвы. Кроме, конечно, каких-нибудь осо­бен­ных слу­чаев, когда Гос­подь или Ангел-хра­ни­тель что-либо вну­шают нам ради нашего спа­се­ния. Скажем, появ­ля­ется вдруг у чело­века мысль не лететь этим само­ле­том, как было с одним чело­ве­ком: он не поле­тел, и с тем само­ле­том слу­чи­лась ката­строфа. Или еще что-то подоб­ное… Вот такой пример рас­ска­зы­вали мне. Это про­ис­хо­дило в ста­лин­ские вре­мена. В одной семье жена была веру­ю­щая, муж – мало­ве­ру­ю­щий. И муж, хотя по про­ис­хож­де­нию был евреем, ради жены принял кре­ще­ние. Навер­ное, они состо­яли и в цер­ков­ном браке, у них было, по-моему, трое доче­рей. Во время войны муж ушел на фронт, и жена моли­лась за него, и дево­чек застав­ляла молиться. И слу­ча­лось с ним, что он по вре­ме­нам без всякой при­чины начи­нал чув­ство­вать жела­ние пере­хо­дить с одного места на другое. Сидит, напри­мер, под при­кры­тием в окопе, нахо­дясь в без­опас­но­сти, и вдруг у него воз­ни­кает какое-то непре­одо­ли­мое жела­ние из окопа выйти на откры­тое место. Он встает и уходит в другое неза­щи­щен­ное место, к какой-нибудь стене, а в тот окоп падает снаряд, и те, кото­рые в нем нахо­ди­лись, поги­бают. А он на откры­том своем месте оста­ется невре­ди­мым. По молит­вам жены и детей Гос­подь внушал ему, как нужно себя вести, и он оста­вался невре­дим. Более того, люди, кото­рые слу­жили, вое­вали вместе с ним, стали это заме­чать и потому ста­ра­лись его дер­жаться. Они знали: там, где он, они оста­нутся живыми; куда он шел – туда и они. Ясно, конечно, что такое вну­ше­ние, такая навяз­чи­вость мысли была от Бога.

Но это осо­бен­ный случай, мы сейчас про это не гово­рим. А в прин­ципе, навяз­чи­вость, в осо­бен­но­сти, когда разные пустые мысли в голову при­хо­дят, есть при­знак бесов­ского вну­ше­ния. Мысли, кото­рые от Бога, всегда ведут нас ко спа­се­нию; это жела­ние уеди­ниться, помо­литься, почи­тать духов­ную лите­ра­туру, жела­ние побе­се­до­вать с бла­го­че­сти­вым, разум­ным чело­ве­ком или с духов­ни­ком. Можно ска­зать, что это от Бога, но надо быть чрез­вы­чайно осто­рож­ным. Неко­то­рые думают (да и дей­стви­тельно суще­ствует подоб­ное мнение у святых отцов), что соб­ствен­ные мысли чело­века дьявол уга­дать не может. Но к нам это не отно­сится, потому что у нас свои мысли очень часто пере­ме­шаны с бесов­скими, так ска­зать, окра­шены ими и уси­лены бесов­ским вну­ше­нием. Кроме того, если про­ни­ца­тель­ный чело­век по лицу может уга­дать, что думает другой чело­век (и даже есть целая наука об этом), то тем более бесы могут уга­дать, о чем мы думаем, спо­собны узнать наше наме­ре­ние, нашу фан­та­зию и т.д. Поэтому если демоны уга­ды­вают какие-то наши мысли и иску­шают нас тем, что, каза­лось бы, для них неиз­вестно, то не сле­дует думать, что эти наши мысли уже бесов­ские. Конечно, если чело­век молится, то неужели бес по его лицу не дога­да­ется, что он молится? Часто он даже может уга­дать и то, о чем мы молимся, может уга­дать сте­пень нашей вни­ма­тель­но­сти при молитве, и поэтому не сле­дует думать, что мы молимся непра­вильно, раз бес это уга­ды­вает. Или, бывает, делаем некое доброе дело и, встре­чая пре­пят­ствие, начи­наем думать, что здесь какое-то уча­стие бесов­ское, поэтому дело это делать не нужно и т.п. Таким мни­тель­ным быть нельзя, нужно быть про­стым, ибо против бесов­ского лукав­ства самый лучший способ борьбы – про­стота. Делай, как гово­рит тебе совесть и как велит здра­вый смысл. Свою совесть про­ве­ряй здра­вым смыс­лом, потому что иногда мы оши­бочно за веле­ния сове­сти при­ни­маем раз­лич­ные гор­де­ли­вые мысли. Допу­стим, жела­ние про­по­ве­до­вать – не имея на то ни бла­го­сло­ве­ния свя­щен­ника, ни, в осо­бен­но­сти, бла­го­сло­ве­ния Божия, не имея и спо­соб­но­стей для того – часто про­ис­хо­дит от гор­до­сти, от бесов, и, про­по­ве­дуя, мы никому не при­но­сим пользы, а лишь себе при­чи­няем вред. Поэтому не всегда то, что кажется веле­нием сове­сти, на самом деле именно от нее и про­ис­хо­дит. Необ­хо­димо свою совесть про­ве­рять рас­суж­де­нием, здра­вым смыс­лом (хотя не до такой сте­пени здра­вым смыс­лом, чтоб нару­шать запо­веди). Нужно иметь два как бы про­ти­во­веса: здра­вый смысл и совесть, чтобы ни один из них не пере­тя­ги­вал. Но, конечно, здесь речь идет о тех наших соб­ствен­ных мыслях, кото­рые трудно бывает отли­чить от бесов­ских. Если нам при­хо­дит мысль сотво­рить блуд, или украсть, или уда­рить кого-нибудь, то, несо­мненно, надо пола­гать, это мысль бесов­ская, здесь не о чем и рас­суж­дать. А когда появ­ля­ется мысль сомни­тель­ная, непо­нят­ная – тогда нужно рас­су­дить. Допу­стим, мне пришла в голову мысль пойти в гости к своему другу Васи­лию, а друг мой стра­дает пьян­ством; но я про это не думаю, просто хочу прийти в гости и пого­во­рить с ним. Начи­наю раз­мыш­лять: «А зачем же мне хочется идти к Васи­лию? О чем мы будем гово­рить?» И пони­маю, что гово­рить мне с ним осо­бенно не о чем, и, навер­ное, когда я к нему приду, первое, что он сде­лает, – поста­вит на стол бутылку. И скорее всего, мы с ним напьемся, поэтому лучше мне к другу не ходить. В осо­бен­но­сти же, если эта мысль навяз­чи­вая: «Иди к Васи­лию, пойди к нему в гости, ты давно не был у него. Чего ты сидишь дома, ничего не дела­ешь? Ну пойди ты к нему в гости…» – в таких слу­чаях, когда с пер­вого взгляда греха не видно, когда дьявол пыта­ется нас обма­нуть, необ­хо­димо рас­суж­де­ние, чтобы отде­лить соб­ствен­ные мысли от бесов­ских. Здесь тре­бу­ется рас­суж­де­ние, здесь не нужно ни гадать, ни откры­вать Еван­ге­лие или Псал­тирь, ни молиться, чтоб Гос­подь тебя виде­нием вра­зу­мил, ибо мы недо­стойны того, чтобы Гос­подь вра­зум­лял нас таким сверхъ­есте­ствен­ным обра­зом – а именно нужно здраво рас­су­дить либо посо­ве­то­ваться, если воз­можно, с другим здра­во­мыс­ля­щим чело­ве­ком.

Вопрос. Можно ли самому вслух молиться и под­пе­вать хору в храме во время бого­слу­же­ния?

Ответ. Громко самому петь в храме не нужно, потому что по той или иной при­чине ты можешь сби­вать хор, да и просто можешь плохо петь. У неко­то­рых людей духов­ная рев­ность при­ми­тив­ным обра­зом выра­жа­ется в том, что они начи­нают петь. Им кажется, будто у них такая бла­го­дать, такое уте­ше­ние!.. И если у подоб­ного чело­века еще и голос гром­кий, то сто­я­щие рядом, да и весь храм, полный народа, – все него­дуют, свя­щен­ники не знают, что с этим «певцом» делать; а он гово­рит: «Что я такого делаю? Я же молюсь!» Одно время служил я в Аба­лаке, в мона­стыре. Там у нас была малень­кая домо­вая цер­ковь (в то время в оби­тели еще ничего вос­ста­нов­лено не было). В храм ходила одна под­сле­по­ва­тая бабушка – и вот она любила молиться подоб­ным обра­зом. Напри­мер, служу я литур­гию, и вдруг она ни с того, ни с сего начи­нает прямо во время службы вслух молиться Божией Матери. А там цер­ковь раз­ме­ром с ком­нату, соб­ственно, это и были две ком­наты, соеди­нен­ные вместе: в одной ком­нате – алтарь, в другой нахо­ди­лись моля­щи­еся. Я говорю: «Мат­рона, что ты дела­ешь?» Она: «А что я такого пло­хого делаю, батюшка? Я Божией Матери молюсь». Вот и все – а я, значит, плохой чело­век, мешаю ей Божией Матери молиться.

Вопрос. Как изба­виться дома от «сту­кача»? Квар­тиру освя­щали, водой кро­пили – стучит все равно…

Ответ. Если под «сту­ка­чом» под­ра­зу­ме­ва­ется не донос­чик, а, как сейчас назы­вают, «пол­тер­гейст» – демон, кото­рый про­из­во­дит стук, то суще­ствует спе­ци­аль­ная молитва об изгна­нии из дома нечи­стой силы. При освя­ще­нии я, напри­мер, всегда ее читаю, потому что подоб­ное бывает везде. Можно при­гла­сить свя­щен­ника, чтоб он эту молитву про­чи­тал. Кроме того, можно оку­ри­вать поме­ще­ние лада­ном. И самое глав­ное – самому нужно молиться, потому что часто наша гре­хов­ная, невни­ма­тель­ная жизнь при­вле­кает подоб­ных духов, кото­рые нас пугают. Бывает же и наобо­рот: живет чело­век вни­ма­тель­ной жизнью, молится, а бесы пыта­ются его вся­кими такими выход­ками устра­шать, сму­щать – они стучат, могут и сви­стеть, и крик­нуть, и чих­нуть, как это у меня один раз было. Посреди ком­наты чихнул кто-то вдруг. Или зашур­шат чем-нибудь; это такое мелкое, так ска­зать, хули­ган­ство, чтоб испу­гать чело­века. Однако же, это мелкое хули­ган­ство многих при­во­дит в жуткий страх, и у чело­века кровь в жилах холо­деет. Думаю, что если разумно себя вести, то стра­хо­ва­ния бесов­ские прой­дут; а разумно себя вести – значит не обра­щать на них ника­кого вни­ма­ния, молиться как ни в чем не бывало. Слу­ча­ется, ляжешь спать – и вдруг в ухо тебе кто-то как крик­нет. Рядом этого никто, конечно, не слышит. Или начи­нает по сетке кро­вати сту­чать, или кро­вать твою тол­кать. Я не говорю, что у меня это про­ис­хо­дит, но слышу, что у многих людей довольно часто бывает подоб­ное. Если обра­щать на это вни­ма­ние, бес будет еще больше пугать; должно этим пре­не­бре­гать – оно прой­дет, необ­хо­димо вни­ма­тельно молиться. Мой духов­ник рас­ска­зы­вал про себя такую исто­рию: «Проснулся я утром, а на плече у меня змея – я пере­вер­нулся на другой бок и дальше стал спать». Вот и все, а если будешь пугаться, то на тебе будет и змея, и много змей, и все что угодно. Я бы сове­то­вал, у кого, конечно, муже­ства хватит, при таком иску­ше­нии даже не кре­ститься – просто не обра­щать вни­ма­ния. Ну, стучит и пусть себе стучит, поду­ма­ешь, какая раз­ница: сосед дядя Вася посту­чал или бес какой-нибудь – ведь резуль­тат один и тот же.

Вопрос. Часто во время молитвы испы­ты­ваю силь­ную голов­ную боль по при­чине болезни, сосре­до­то­читься на словах молитвы бывает очень трудно, чув­ствую рас­се­ян­ность, а когда пыта­юсь углу­биться в молитву, боль уси­ли­ва­ется. Ска­жите, что делать в таких слу­чаях: при­нять ли лекар­ство или про­дол­жать молиться и тер­петь боль? С другой сто­роны, когда отвле­ка­ешься от пра­вила для при­ня­тия лекар­ства, то тоже рас­се­и­ва­ешься, появ­ля­ются новые помыслы.

Ответ. Если боль опре­де­ленно про­ис­хо­дит от какой-то болезни, допу­стим у тебя дав­ле­ние повы­шен­ное или пони­жен­ное, и ты точно знаешь, что нужно делать, тогда, без­условно, нужно при­нять лекар­ство, если оно помо­гает. А нарочно, так ска­зать, истя­зать себя – это не при­не­сет пользы. Пусть на какое-то время ты от молитвы отвле­чешься, но зато, если голов­ная боль прой­дет, ты смо­жешь потом вни­ма­тельно помо­литься. Мне кажется, тер­петь такую голов­ную боль – здесь нет ника­кого подвига, нет от этого и пользы.

Святые отцы гово­рят, что если чело­век под­ви­за­ется в пустыне, то он должен тер­петь болезни, ради того, конечно, чтобы не остав­лять своего уеди­не­ния. А если живет в обще­жи­тель­ном мона­стыре, значит, должен поль­зо­ваться помо­щью братии, то есть лечиться. И постольку, поскольку мы не в пустыне нахо­димся, кроме того, очень немощны, то, мне кажется, можно при­нять лекар­ство, эта ли болезнь будет или какая другая, – ничего в том гре­хов­ного нет.

Другое дело, чтоб лекар­ство было хоро­шее, а то при­мешь такое, что потом скорую помощь вызы­вать при­дется. Или неко­то­рые в таком боль­шом коли­че­стве их упо­треб­ляют, что затем надо при­ни­мать лекар­ство от лекар­ства, чтобы первые таб­летки пере­стали дей­ство­вать… Но это уже вопрос, отно­ся­щийся более к меди­цине, чем к духов­ной жизни.

Вопрос. Девушку зовут Вик­то­рия. При кре­ще­нии, по ее словам, хри­сти­ан­ского имени ей не дали. Как в таком случае ее поми­нать?

Ответ. Дело в том, что Вик­то­рия – имя латин­ского про­ис­хож­де­ния, в Свят­цах его нет; в пере­воде Вик­то­рия озна­чает «победа». И есть гре­че­ское имя, кото­рое также пере­во­дится на рус­ский язык как «победа» — это Ника. Наш бывший архи­ерей, вла­дыка М., одной девушке, кото­рая носила имя Вик­то­рия, бла­го­сло­вил и при При­ча­ще­нии, и всегда назы­вать в каче­стве своего хри­сти­ан­ского имени имя Ника. Так что и Ваша Вик­то­рия пусть назы­ва­ется Никой, так ее можно и поми­нать. А пере­кре­щи­ваться ни в коем случае нельзя. Мы веруем во едино кре­ще­ние. Если чело­век точно знает, что он крещен, и кре­стится во второй раз – это тяжкий смерт­ный грех. Иное дело – когда ему о своем кре­ще­нии неиз­вестно.

Вопрос. Какую мило­стыню может при­но­сить начи­на­ю­щий послуш­ник?

Ответ. Ново­на­чаль­ный послуш­ник ника­кой мило­стыни не должен при­но­сить. Вообще, в мона­стыре никто не имеет права совер­шать без бла­го­сло­ве­ния даже доб­рого дела, в мона­стыре одной из глав­ных доб­ро­де­те­лей явля­ется послу­ша­ние. Если чело­век само­вольно подает мило­стыню, значит, думает о себе, что он лучше, мило­серд­нее других и больше пони­мает, что такое любовь к ближ­нему, чем насто­я­тель, духов­ник и прочее мона­стыр­ское свя­щен­но­на­ча­лие. Мило­сты­ней для ново­на­чаль­ного послуш­ника явля­ется, во-первых, послу­ша­ние и, во-вторых, тер­пе­ние всяких оскорб­ле­ний, уни­же­ний и проч.

Вопрос. Если сму­ща­ешься перед При­ча­стием, что недо­ста­точно под­го­то­вился к нему из-за нехватки вре­мени, то как в таком случае посту­пать?

Ответ. Если ты недо­ста­точно под­го­то­вился из-за того, что был не по своей воле занят на послу­ша­нии, тогда можно при­ча­щаться, бла­го­сло­вив­шись у духов­ника, в исклю­чи­тель­ных слу­чаях – у насто­я­теля (но в мона­стыре это дела­ется, как пра­вило, через духов­ника). Если же нехватка вре­мени была свя­зана с твоим соб­ствен­ным нера­зум­ным пове­де­нием, допу­стим ты потра­тил время на празд­но­сло­вие или нера­диво, мед­ленно испол­нял свое послу­ша­ние и потому затя­нул время, тогда, опять же с бла­го­сло­ве­ния духов­ника, ты не должен, может быть, при­сту­пать к При­ча­стию. Впро­чем, здесь общего для всех ответа быть не может. Глав­ное – все делать с бла­го­сло­ве­ния духов­ника или старца.

Вопрос. Какое пра­виль­ное ощу­ще­ние страха перед При­ча­стием? Почему иногда его совсем не чув­ству­ешь?

Ответ. Не всегда все бывает оди­на­ково. Конечно, надо иметь бла­го­го­вей­ный страх, про­ис­хо­дя­щий от осо­зна­ния того, что при­ча­ща­ешься истин­ного Тела и истин­ной Крови Хри­сто­вых. Если ты чув­ству­ешь, что при­бли­жа­ешься к Самому Христу и, при­ча­ща­ясь, словно пьешь живи­тель­ную Кровь из Его про­бо­ден­ного ребра, то, конечно, ты не можешь не испы­ты­вать страха. Но не всегда бывает, к сожа­ле­нию, такое бла­го­го­вей­ное чув­ство. Поэтому нужно под­хо­дить к Чаше с бла­го­го­ве­нием, но не сму­щаться оттого, что не всегда испы­ты­ва­ешь всю пол­ноту, так ска­зать, глу­бину, силу чув­ства.

Вопрос. Может ли как-то помочь ближ­ним наша молитва о них, если кажется, что молишься без всякой пользы?

Ответ. Я думаю, что не всегда бывает быст­рый резуль­тат, но все-таки молитва помо­гает. Иногда годами молишься и уже надежду теря­ешь, но все же Гос­подь в конце концов тебя слышит. Не нужно так думать, что сразу все полу­чится, надо иметь тер­пе­ние. Мы же: день-два помо­лимся и гово­рим: «Все, Бог не слышит».

Вопрос. Вера у меня, конечно же, есть, но сму­щает то, что часто она кажется сухой, нежи­вой – что тогда делать?

Ответ. Во-первых, прежде всего, как гово­рит Еван­ге­лие, бес неве­рия изго­ня­ется молит­вой и постом (Мф. 17:21). Во-вторых, нужно читать Свя­щен­ное Писа­ние, в осо­бен­но­сти Еван­ге­лие, что очень уси­ли­вает и укреп­ляет веру. В‑третьих, – читать святых отцов, осо­бенно тех, кото­рые рас­суж­дают на дог­ма­ти­че­ские темы и опро­вер­гают раз­лич­ные виды неве­рия, вос­ста­ю­щие на пра­во­слав­ное учение. И самое глав­ное – это наша жизнь. Посте­пенно, посте­пенно, с уси­ле­нием бла­го­дати, будет уси­ли­ваться и вера, потому что вера – это не просто чело­ве­че­ское убеж­де­ние, как неко­то­рые думают, а есть дей­ствие бла­го­дати в душе. Оста­вит совсем бла­го­дать чело­века – и вовсе вера у него про­па­дет; немного оста­вит, значит, ума­лится вера; уси­лится бла­го­дать – уси­лится и вера. Вера – это Боже­ствен­ное дей­ствие, а не просто наши чело­ве­че­ские убеж­де­ния. Много есть очень умных людей, но из-за гор­до­сти и, может быть, из-за иных каких-то стра­стей, чаще же всего именно из-за гор­до­сти, они не при­хо­дят к вере, не обре­тают ее, по той при­чине, что гор­дость пре­пят­ствует дей­ствию бла­го­дати в их душе. И самое умное рас­суж­де­ние о Боге и о бытии Божием не помо­гает им при­об­ре­сти насто­я­щую, живую веру, потому что она не от ума и вообще не от чело­века — вера дается от Бога.

Вопрос. Вскоре после того, как я кре­сти­лась, в храме стал слу­жить другой свя­щен­ник; он сказал, что пред­ше­ству­ю­щий батюшка при кре­ще­нии не все молитвы читал и надо кре­ститься второй раз. Я была в силь­ном сму­ще­нии, но все-таки кре­сти­лась еще раз. Это верно?

Ответ. Не знаю, что име­ется в виду под «всеми молит­вами». Слу­ча­ется, что кре­стят, но не миро­по­ма­зы­вают по какой-либо при­чине, допу­стим не было мира, а надо срочно кре­стить чело­века из-за суще­ству­ю­щей для его жизни опас­но­сти. Тогда, конечно, таин­ство Кре­ще­ния довер­ша­ется после. Каким обра­зом? Во-первых, пол­но­стью совер­ша­ется чин таин­ства, кроме самого момента кре­ще­ния, в кото­рый чело­века погру­жают в воду с про­из­не­се­нием слов «Во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа», потому что это уже было совер­шено (если точно известно, что все испол­нено пра­вильно); и во-вторых, совер­ша­ется соб­ственно таин­ство Миро­по­ма­за­ния. Если все было так, то ника­кой ошибки не про­изо­шло. Если же кре­ще­ние, хотя и с неко­то­рыми незна­чи­тель­ными упу­ще­ни­ями, было пол­но­стью про­из­ве­дено (и само кре­ще­ние, и миро­по­ма­за­ние), а батюшка после сказал, что нужно пере­кре­щи­ваться, то, конечно же, он посту­пил неверно. Тот, кто послал записку с этим вопро­сом, может быть, и не вино­ват в слу­чив­шемся, но свя­щен­ник согре­шил.

Вопрос. Можно ли мыться, сти­рать и т.п. после При­ча­стия, осо­бенно в вос­крес­ный день? И вообще, можно ли зани­маться раз­ными обыч­ными делами в дни цер­ков­ных празд­ни­ков, осо­бенно на Рож­де­ство, Пасху и т.д.? Или это все же грех, и всеми силами этого нужно избе­гать?

Ответ. В случае край­ней необ­хо­ди­мо­сти можно что-то подоб­ное сде­лать, но в то же самое время во все цер­ков­ные празд­ники, в первую оче­редь в Вели­кие празд­ники и в вос­крес­ные дни, даже если ты не при­ча­щался, нужно избе­гать этой излиш­ней суеты, чтоб не нару­шать празд­ник, не осквер­нять его своей чело­ве­че­ской суетой, а посвя­тить этот день Богу. Во-первых, посе­ще­нием празд­нич­ного бого­слу­же­ния, во-вторых, молит­вой, чте­нием Свя­щен­ного Писа­ния, свя­то­оте­че­ских книг, вообще духов­ным вре­мя­пре­про­вож­де­нием. И конечно же, должно так про­ве­сти день на Рож­де­ство и Пасху. Но если слу­чи­лась надоб­ность сде­лать какую-то домаш­нюю работу: сва­рить еду, или малень­кую уборку про­из­ве­сти (всякое может в доме слу­читься), или какую-нибудь сроч­ную и необ­хо­ди­мую стирку, если, напри­мер, в семье есть малень­кие дети, – то, конечно, по необ­хо­ди­мо­сти поз­во­ли­тельно такие вещи делать. Мы не иудеи, кото­рые дохо­дят до безу­мия в отно­ше­нии соблю­де­ния покоя суб­боты. У рели­ги­оз­ных иудеев счи­та­ется, что в суб­боту ничего вообще нельзя делать. Но в то же самое время жизнь застав­ляет совер­шать какие-то мелкие дела. И вот для этого у них есть некий чело­век, по-еврей­ски назы­ва­ется «шабаш-гой», иначе суб­бот­ний гой. То есть они нани­мают любого чело­века, не еврея, платят ему деньги – и он выпол­няет такие дела. Допу­стим, что-то у иудея упало, а под­нять ему того в суб­боту нельзя. Иудей вызы­вает суб­бот­него гоя, и тот для него эту вещь под­ни­мает. Или что-то ото­рва­лось, зашить нельзя – вызы­вают гоя, и он заши­вает порван­ную одежду. И полу­ча­ется у иудеев так, что сами они как будто бы не грешат, а этот гой, по их мнению, чело­век все равно про­па­щий, пусть грешит. Подобно и мы можем дойти до такого безу­мия.

Вопрос. Как гото­виться ребенку к ино­че­ству?

Ответ. Как ребенку к ино­че­ству гото­виться… Послу­ша­нием. Ребенку нужно гото­виться к ино­че­ству послу­ша­нием.

Вопрос. Перед При­ча­ще­нием ста­ра­ешься думать, что при­об­ща­ешься Самого Тела и Крови Гос­под­ней. Но страха Божия все равно нет, сухость в душе. Что делать, если такое чув­ство бывает очень часто?

Ответ. Что делать? Застав­лять себя молиться. Посте­пенно все придет — надо неустанно тру­диться, не нужно ожи­дать легких резуль­та­тов. К стя­жа­нию страха Божия стре­миться необ­хо­димо, но в то же самое время если в насто­я­щий момент его нет, а ты дела­ешь все, что тебе велит совесть,-то можно при­ча­щаться не сму­ща­ясь. Иное дело, когда насту­пает полное без­раз­ли­чие и совер­шенно ничего не чув­ству­ешь ни умом, ни душой – тогда это, навер­ное, состо­я­ние плохое. А если хотя бы умом что-то пони­ма­ешь, то можно смело при­ча­щаться. И опять же необ­хо­димо, чтобы все это было с бла­го­сло­ве­ния и по рас­суж­де­нию духов­ника.

Вопрос. Что я могу дать Гос­поду, чем пожерт­во­вать, если у меня ничего нет: и молитва слаба, и вера не сильна, и любви к ближ­нему мало?

Ответ. Вот смотри. Молитва у тебя слаба. Но она есть? Есть. Вера не сильна – но все же есть. Любви к ближ­нему мало – но она тоже у тебя есть. Вот это и надо пожерт­во­вать. Что есть, то и дай. От тако­вого дара взамен мы полу­чаем дар боль­ший. Когда мы жерт­вуем Богу молитву, то не теряем ее, а при­об­ре­таем еще больше. Когда жерт­вуем Богу веру, то не лиша­емся ее вовсе, как если бы я кому-то деньги отдал, а полу­чаем еще больше. И от этого нового при­об­ре­те­ния еще больше сможем при­но­сить в дар Богу.

Вообще-то, это вопрос тео­ре­ти­че­ский, лучше зада­вать вопросы прак­ти­че­ские.

Вопрос. Как сохра­нить в душе бла­го­дать, кото­рую ощу­ща­ешь после При­ча­стия, после хоро­шей молитвы или даже без всякой внеш­ней при­чины? Или это от про­из­во­ле­ния чело­века не зави­сит и не в нашей власти сохра­нить данную нам бла­го­дать?

Ответ. Все-таки это в нашей власти. Бывает, конечно, и попу­сти­тель­ное остав­ле­ние бла­го­дати: или ради сми­ре­ния, или ради того, чтобы чело­век был более строг, более вни­ма­те­лен к себе и тща­тельно следил за всеми своими душев­ными дви­же­ни­ями. Но в основ­ном остав­ле­ние бла­го­дати – это наша вина, мы гре­хами осквер­няем душу, отго­няем от себя бла­го­дать; и, наобо­рот, часто при­вле­каем гре­хов­ные помыслы, воз­буж­даем в себе стра­сти. Поэтому сохра­нить бла­го­дать можно бла­го­даря вни­ма­нию, вни­ма­нию к себе, или, как иначе назы­вают это святые отцы, через трез­ве­ние, то есть через трез­вый, вни­ма­тель­ный внут­рен­ний взгляд не только на свои дела, но даже и на мысли, через тща­тель­ное их рас­суж­де­ние. Так мы сохра­няем Божию бла­го­дать. Если же будем нера­дивы и не станем обра­щать вни­ма­ния на свои мысли (я уже не говорю про поступки и слова), то бла­го­дать Божия будет нас посте­пенно остав­лять. Иногда лишь за какой-нибудь один грех может и сразу оста­вить – в осо­бен­но­сти за гнев. Гнев очень опу­сто­шает душу чело­века. Иоанн Лествич­ник упо­доб­ляет его пожару, уни­что­жа­ю­щему вмиг многие труды. Крайне осквер­няет и опу­сто­шает чело­века блуд­ная страсть, когда под­да­емся ей и не боремся. Подоб­ное дей­ствие про­из­во­дят и прочие стра­сти: осуж­де­ние, тще­сла­вие, гор­дость. В неко­то­рых людях, осо­бенно в тех, кто крепок тело­сло­же­нием, – чре­во­уго­дие; но обычно не само по себе чре­во­уго­дие, а его послед­ствия, то есть лень, вялость. Объ­елся – и уже хочется не молиться, а поспать, или побол­тать, или, в лучшем случае, в окно погля­деть. Все это, в боль­шей или мень­шей сте­пени, опу­сто­шает чело­века, лишает его бла­го­дати.

Крайне важно по воз­мож­но­сти ста­раться сохра­нить мол­ча­ние, без нужды ничего не гово­рить. Очень много мы теряем бла­го­дати через раз­го­вор. Почему? По про­стой при­чине. Спа­си­тель сказал: «Не то осквер­няет чело­века, что входит в уста, но то, что исхо­дит из уст» (Мф. 15:11), ибо «из сердца чело­века исхо­дят помыш­ле­ния злая» (Мф. 15:19). То есть из сердца чело­ве­че­ского исхо­дят помыш­ле­ния, кото­рые потом выхо­дят через уста, в виде слов. Поскольку в нашем сердце при­сут­ствуют все стра­сти, то, даже когда на деле мы не совер­шаем явных гре­хов­ных поступ­ков, стра­сти наши нахо­дят себе место в словах, через уста мы можем согре­шать любым грехом. Устами можно и убий­ство совер­шить, по край­ней мере поже­лать кому-нибудь зла. Устами можно и блуд сотво­рить: выска­зать вслух жела­ние испол­нить на деле блуд­ный грех – сейчас это очень рас­про­стра­нено, так что не знаешь, куда бежать от этих ска­брез­но­стей. Смот­ришь: стоят при­лич­ные на вид люди, раз­го­ва­ри­вают, а на устах у них всякая мер­зость. И столь сво­бодно о том гово­рят, словно обсуж­дают, как пирог испечь. Конечно же, от этого осквер­ня­ется весь чело­век – и душа, и тело – и бла­го­дать Божия остав­ляет его. Поэтому по воз­мож­но­сти нужно ста­раться вообще мол­чать, а осо­бенно после При­ча­ще­ния. Я часто напо­ми­наю в бесе­дах и про­по­ве­дях о том, чтобы про­во­дить день после При­ча­стия бла­го­го­вейно, лучше в уеди­не­нии. Когда я еще был миря­ни­ном, по неопыт­но­сти любил ходить в гости к своим дру­зьям – людям, конечно же, веру­ю­щим (неве­ру­ю­щих друзей у меня не было). Они жили неда­леко от церкви, в несколь­ких квар­та­лах. Мы часто посе­щали одну и ту же цер­ковь и после службы шли кому-то из нас в гости. Я сам был неже­нат, а друзья – жена­тые; есте­ственно, что жены их при­го­тов­ляли обед, в это время при­хо­дили еще другие наши зна­ко­мые веру­ю­щие. Так и полу­ча­лось: пока обед при­го­то­вят – два часа, пока все собе­рутся и сядут за стол – еще час-пол­тора… А что в это время делать? Гово­рить. И вот жен­щины гото­вят, а муж­чины раз­го­ва­ри­вают. Гово­ришь, гово­ришь, так наго­во­ришься, что даже дурно ста­но­вится от этих раз­го­во­ров. Какая уж тут бла­го­дать? Такое от этого испы­ты­ва­ешь опу­сто­ше­ние, что кажется, ничего в душе нет. Все мы веру­ю­щие люди, на службе при­ча­ща­лись, раз­го­во­ров у нас ника­ких осо­бенно гре­хов­ных, мерз­ких не было, разве только согре­шали пусто­сло­вием, или в осуж­де­ние, воз­можно, впа­дали, или на духов­ные темы иногда бесе­до­вали слиш­ком даже много – а в конеч­ном счете бла­го­дать меня остав­ляла. Но нако­нец-то я понял, что сам себе врежу. Даже стал немного раньше окон­ча­ния службы ухо­дить из церкви, чтобы сбе­жать от своих друзей. Правда, они меня ловили, оби­жа­лись, застав­ляли идти в гости… В общем, я ста­рался этого избе­гать. И в то время, когда я был миря­ни­ном и неза­ви­си­мым чело­ве­ком, взял себе за пра­вило (сейчас, конечно, такой воз­мож­но­сти не имею из-за того, что стал свя­щен­ни­ком и обязан думать не только о себе, но и о своей пастве): день перед При­ча­стием и в день При­ча­стия ни с кем не общаться. День перед При­об­ще­нием – чтобы кроме поста как-то еще иначе под­го­то­виться. Итак, помимо поста, я еще день по воз­мож­но­сти про­во­дил в уеди­не­нии. И после того как при­сту­пал к Таин­ству, шел домой, ста­ра­ясь ни с кем не видеться. Даже в такие боль­шие празд­ники, как Пасха, Рож­де­ство, когда все, есте­ственно, ходили друг к другу с поздрав­ле­ни­ями, я ста­рался в гости не ходить, так как при­ча­щался в эти дни. И в прочие празд­ники, поскольку обычно при­ни­мал Св. При­ча­стие, тоже никуда не ходил. Друзей же наве­щал в другие дни, но не в эти.

Очень трудно удер­жать себя, мы люди такие немощ­ные, что, обща­ясь между собой, обя­за­тельно будем гре­шить; хотя и веру­ю­щие, но греху все равно под­да­димся. Напри­мер, в мона­сты­рях при­нято на тра­пезе читать – почему? По той же при­чине: если не будут читать, значит, нач­нутся раз­го­воры, нач­нутся поне­воле, по немощи. Потому такое чтение при­нято с древ­них времен; на послу­ша­нии уста­нов­лено вслух читать молитву Иису­сову, – опять же, чтобы не раз­го­ва­ри­вать.

Вопрос. Что можно сде­лать, если во время службы совсем не чув­ству­ешь Иису­со­вой молитвы? Чем больше дела­ешь усилия, тем труд­нее ее удер­жать. Со службы ухо­дишь почти боль­ным чело­ве­ком из-за чув­ства, что оскор­бил Гос­пода. От этого уны­ва­ешь дли­тель­ное время.

Ответ. Думаю, это про­ис­хо­дит из-за того, что чело­век пере­оце­ни­вает свои спо­соб­но­сти, свое пре­успе­я­ние и, напри­мер, молится умом, а ему это совер­шать пока еще трудно. Он не может молитву удер­жать в уме, одно­вре­менно слушая службу, не пре­успел еще до такой сте­пени. Вообще-то это воз­можно, хотя неко­то­рые счи­тают тако­вое неис­пол­ни­мым. Ведь бла­го­дать Божия не может про­ти­во­ре­чить сама себе. Как гово­рит апо­стол Павел, Дух Святой есть Дух устрой­ства, а не нестро­е­ния (см. 1Кор.14:33). Поэтому можно и нужно читать Иису­сову молитву во время бого­слу­же­ния, молитва помо­гает сохра­нить вни­ма­ние, вни­ма­тельно слу­шать службу. Но по неопыт­но­сти и, более всего, по отсут­ствию бла­го­дати, кото­рой мы еще не при­об­рели и не нако­пили, это кажется и бывает для нас труд­ным. Нужно знать сте­пень своего пре­успе­я­ния и ее учи­ты­вать. Может быть, в келий ты спо­со­бен молиться умом, а на службе много разных вещей тебя отвле­кает: во-первых, соб­ственно сама служба, во-вторых, шум оттого, что кто-то прошел по храму, кто-то поше­ве­лился или каш­ля­нул, – от этого труд­нее молиться умом, и было бы уместно молиться устами (конечно, без­звучно, чтобы никому не мешать), тогда будет полегче. Кроме того, есть еще и четки, кото­рые суще­ствуют не только для счета, но также напо­ми­нают нам о молитве. Если же ты дела­ешь все это и чув­ству­ешь, что это не помо­гает, сле­до­ва­тельно, надо искать духов­ную при­чину. Воз­можно, при­ходя в храм, ты под­да­ешься осуж­де­нию, рас­се­ян­но­сти, начи­на­ешь не столько слу­шать службу, сколько смот­реть, кто и где стоит, как кто шеве­лится или что-то не так делает. И, под­да­ва­ясь этому мел­кому осуж­де­нию и рас­се­ян­но­сти, ты от себя бла­го­дать Божию отго­ня­ешь. Вот, мне кажется, какова веро­ят­ная при­чина бес­чув­ствен­но­сти при молитве. Иногда дей­ствует и такая, не зави­ся­щая от нас, при­чина, как небла­го­го­вей­ное совер­ше­ние бого­слу­же­ния, невнят­ное чтение и т.д., но от нас это, как я сказал, не зави­сит. Поэтому если мы станем все делать пра­вильно, если пра­вильно будем молиться, то и самый нера­ди­вый свя­щен­ник (хотя о его досто­ин­стве или недо­стат­ках мы думать не должны), самый невнят­ный чтец будут казаться нам анге­лами. Духов­ная при­чина — чаще всего осуж­де­ние, рас­се­ян­ность. Суще­ствует такое повест­во­ва­ние: один подвиж­ник, пустын­ник, в вос­кре­се­ние шел из пустыни на службу. И когда направ­лялся к селе­нию, то, идя через реку, про­хо­дил по воде, как по суше. А когда из церкви воз­вра­щался обратно, уже шел по колено в воде. Почему так? Ведь он был в церкви, скорее всего, при­ча­щался… Слу­ча­лось же это оттого, что в храме он под­да­вался осуж­де­нию, и потому бла­го­дать Божия несколько от него отсту­пала. Подоб­ное остав­ле­ние бла­го­дати бывает часто и с нами (не в том, конечно, смысле, что мы теряем спо­соб­ность ходить по воде…).

Вопрос. Как бороться со сном во время совер­ше­ния Иису­со­вой молитвы? Пока дела­ешь поклоны – молишься худо-бедно, а потом сон начи­нает одо­ле­вать так, что нет сил сопро­тив­ляться, не помо­гает даже холод­ная вода. Если молиться по вре­мени раньше, то это уже не будет счи­таться молит­вой перед сном. Как быть? У меня склон­ность к пони­жен­ному дав­ле­нию, и мне кажется, что на второй сотне Иису­со­вых молитв мое дав­ле­ние резко падает. Может ли так быть или это иску­ше­ние от врага? Что посо­ве­ту­ете?

Ответ. Я думаю, что это срав­ни­тельно частое явле­ние: дей­стви­тельно, чело­век по немощи под­да­ется и засы­пает. Если бы он чем-то раз­вле­кался — раз­го­во­ром, напри­мер, или делом каким-нибудь, вред­ным или полез­ным, – то мог бы еще часами не спать. А когда вни­ма­нием соби­ра­ешься в себе, здесь, так ска­зать, все выхо­дит наружу: и скука может быть во время молитвы, и немощь телес­ная. Как помо­гать себе? Есть много разных спо­со­бов. Среди них – холод­ная вода, поклоны. Если ты такой немощ­ный в отно­ше­нии молитвы и с самого начала пра­вила начи­на­ешь засы­пать, то можно все пра­вило совер­шать с покло­нами. Конечно, тяжело так много покло­нов сде­лать, допу­стим пять­сот, но можно делать поклоны пояс­ные или класть их, стоя на коле­нях, что легче. Можно просто стоять на коле­нях – тебе будет неуютно, неудобно – и ты не заснешь. Холод­ная вода – сред­ство хоро­шее, но оно дей­ствует недолго. В конце концов, можно выпить кофе или чай. Неко­то­рые счи­тают, что это чуть ли не греш­нее, чем водку пить, я с этим не согла­сен. Мы вам пока­зы­вали фильм о гре­че­ском мона­стыре в Метео­рах, и вы видели, как монахи варят кофе, как старцы соби­ра­ются для духов­ной беседы и тоже пьют его. По пре­да­нию, кофе – это напи­ток, кото­рый впер­вые стал упо­треб­ляться именно в хри­сти­ан­ском мона­стыре; не знаю, пра­во­слав­ном или непра­во­слав­ном, но хри­сти­ан­ском. Чай также, по суще­ству­ю­щей легенде, изоб­ре­тен буд­дий­скими мона­хами, для того чтобы бороться со сном. Поэтому эти напитки, если здо­ро­вье поз­во­ляет, можно упо­треб­лять. Иное – не нужно делать себе чифирь или пить кофе так, чтобы появи­лось при­стра­стие к нему, как бывает у неко­то­рых людей. Нужно и о здо­ро­вье думать: можно чай пить, пить, а потом от него так забо­леть, что уже нико­гда нельзя будет его упо­треб­лять, оттого что испор­тишь себе печень или кишеч­ник. Но это, скорее, вопрос меди­цин­ский.

Кроме того в записке ска­зано: «если молиться раньше, то это уже не будет счи­таться молит­вой перед сном». Почему же не будет? Будет счи­таться, и, вообще, зачем тебе все делать так черес­чур уж пра­вильно? Чем откла­ды­вать молитву напо­сле­док, когда ты совсем уста­нешь и не будет уже сил для совер­ше­ния пра­вила, когда уста­нет и твой ум, и при­дется, даже имея пре­крас­ное дав­ле­ние, бороться со сном, то лучше помо­литься раньше. Помо­лись часов в шесть-семь вечера, а потом читай книгу. Если ты будешь читать жития святых или Свя­щен­ное Писа­ние (конечно же, не худо­же­ствен­ную лите­ра­туру), то разве в этом будет что-то плохое? Почи­та­ешь и ляжешь спать. Не думаю, что это боль­шое нару­ше­ние. Надо искать пользы, а не смот­реть на внеш­нее. Спа­си­тель гово­рит: «Не чело­век для суб­боты, а суб­бота для чело­века» (Мк. 2:27). Не чело­век для пра­вила, а пра­вило для чело­века. Поэтому если тебе по какой-то при­чине лучше помо­литься раньше и есть такая воз­мож­ность, то помо­лись раньше, а потом читай духов­ную книгу. Ничего пло­хого тут нет.

В отно­ше­нии того, не явля­ется ли это иску­ше­нием от врага, можно ска­зать сле­ду­ю­щее. Чтобы опре­де­лить, иску­ше­ние ли это или что-то есте­ствен­ное, надо сна­чала пере­смот­реть все веро­ят­ные при­чины: состо­я­ние здо­ро­вья, уста­лость, много или мало ты спишь. Если ты хорошо высы­па­ешься, здо­ро­вье у тебя пре­крас­ное и ника­кой уста­ло­сти нет – можно пред­по­ло­жить, что это иску­ше­ние. Если же есть что-то из того, значит, скорее всего, при­чина есте­ствен­ная. Хотя бывает и то, и другое: и немощь телес­ная, и дьявол при­со­еди­ня­ется к ней, иску­шая чело­века. В любом случае, даже если дей­ствует есте­ствен­ная немощь, не нужно ей под­да­ваться. Когда у чело­века пони­жен­ное дав­ле­ние, то сколько бы он ни спал, нико­гда не выспится. Я сам стра­даю этим много лет. У меня был один при­я­тель, кото­рый спал по 12–14 часов, всегда хотел выспаться – и все равно не высы­пался. Так можно всю жизнь про­спать. В зави­си­мо­сти от своей немощи, надо себя понуж­дать при помощи, может быть, и искус­ствен­ных средств, таких, как кофе, чай, или как-то дви­гаться, чтобы не заснуть. В то же самое время необ­хо­димо давать себе разум­ный отдых. Чело­век белее креп­кий нуж­да­ется в мень­шем коли­че­стве часов для сна, чело­век немощ­ный – в боль­шем. Но, мне кажется, спать более 8 часов в сутки — грешно, если ты не совсем тяже­ло­боль­ной. Меньше 6 часов – очень трудно. Если же кто имеет осо­бен­ную телес­ную кре­пость и полу­чил бла­го­сло­ве­ние, то, воз­можно, сможет и меньше спать. Древ­ние подвиж­ники вообще чрез­вы­чайно мало вре­мени уде­ляли сну. Про Иоанна Лествич­ника пишут, что он спал очень мало: лишь столько, сколько необ­хо­димо, чтобы не лишиться рас­судка. Арсе­ний Вели­кий гово­рил: «Монаху, если он подвиж­ник, доста­точно спать один час». Но я думаю, что для нас это не под­хо­дит, нам нужно уде­лять сну от 6 до 8 часов – это общая реко­мен­да­ция. Однако в каждом отдель­ном случае в этом отно­ше­нии могут быть разные поправки: может, чело­век испол­няет очень тяже­лую работу или болеет и т.д.

Вопрос. Если у ново­на­чаль­ного при молитве Иису­со­вой под­сту­пают слезы, то не явля­ется ли это при­зна­ком пре­ле­сти?

Ответ. Сами по себе слезы не явля­ются при­зна­ком пре­ле­сти. Надо смот­реть на вни­ма­ние: если вни­ма­ние от слез уси­ли­ва­ется, значит, и слезы, скорее всего, от Бога. Если слезы отвле­кают от молитвы, то это или что-то есте­ствен­ное, или иску­ше­ние бесов­ское. Слезы сами по себе, без молитвы, ничего не стоят – это просто вода. Поэтому гоняться за плачем ради плача ни к чему, так можно начать лук нюхать и тоже радо­ваться, что много пла­чешь, – такая же будет польза. Если при твоих слезах при­сут­ствует, кроме вни­ма­ния в молитве, неко­то­рое пока­я­ние, уми­ле­ние и, может быть, хотя малое чув­ство сми­ре­ния, ощу­ще­ние своей ничтож­но­сти – то, думаю, это хоро­ший при­знак и слезы эти полез­ные. Не нужно думать, будто у ново­на­чаль­ного не может быть слез и что вообще у ново­на­чаль­ного не может быть бла­го­дати. Бла­го­дать посе­щает чело­века не тогда, когда он ее ожи­дает, и не по заслу­гам его. Бла­го­дать – это при­бли­же­ние Бога, а Бог не есть какая-то без­лич­ная суб­стан­ция, но есть Суще­ство личное, обла­да­ю­щее сво­бод­ной волей. К кому Он захо­чет – к тому при­бли­зится, от кого захо­чет – от того уда­лится. Что Он поже­лает – то и сде­лает. Поэтому в посе­ще­нии нас бла­го­да­тью есть неко­то­рый момент, кото­рый от нас не зави­сит, мы должны это пони­мать.

Вопрос. Молитва в уме про­из­но­сится всегда очень сухо, как бы бес­чув­ственно и с трудом, часто отвле­ка­юсь. Я не вижу, что во мне что-то меня­ется, не чув­ствую, что молюсь. Кажется, что это не молитва, а просто меха­ни­че­ское про­из­но­ше­ние без конца ее слов.

Ответ. Думаю, что и это неплохо, а подоб­ная сухость бывает либо от нера­де­ния ко вни­ма­нию, когда про­из­но­сим молитву по при­вычке, либо оттого, что нет у нас памяти смерт­ной, соот­вет­ственно, нет и уми­ле­ния, поэтому молитва про­из­но­сится сухо и «без­вкусно». Если судить по при­знаку: «молитва про­из­но­сится бес­чув­ственно и с трудом, часто отвле­ка­юсь», — то можно сде­лать вывод, что чело­век, напи­сав­ший записку, не имеет доста­точ­ной рев­но­сти о вни­ма­нии.

Вопрос. Что делать, если понуж­де­ния себя к молитве и к борьбе с помыс­лами во время пяти­сот­ницы хва­тает четки на три, потом уста­ешь, рас­се­и­ва­ешься, появ­ля­ется неже­ла­ние молиться и мысли о том, когда же, нако­нец, кон­чится пра­вило?

Ответ. Про­дол­жать понуж­дать себя. Когда-то ты, навер­ное, и трид­цать молитв с трудом читал, потом сотню, потом три сотни было тебе тяжело про­честь; когда-нибудь нач­нешь пять­сот читать с удо­воль­ствием, а семь­сот тебе пока­жется трудно, но, воз­можно, насту­пит такое время, что будешь часами, по 5–6 часов, сидеть, углуб­ля­ясь в молитву, и будет тебе это казаться сла­дост­ным. Не все сразу. Надо наби­раться тер­пе­ния, понуж­дать себя, не рас­слаб­ляться, и все это посте­пенно придет. Кроме того, у неко­то­рых ново­на­чаль­ных молитва чита­ется мед­ленно, на одну сотню может ухо­дить до полу­часа, как пишет свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов. Поэтому, если он три сотни читает пол­тора часа (когда молится не на общем пра­виле, а келейно), то после них труд­нее уже ста­но­вится сосре­до­та­чи­ваться. Ведь надо еще две сотни про­честь, значит, он в общей слож­но­сти два с поло­ви­ной, чуть не три, часа молится. Конечно, трудно на про­тя­же­нии такого дол­гого вре­мени ново­на­чаль­ному сохра­нить вни­ма­ние. В данном случае можно (если это свя­зано только с мед­лен­ным про­из­но­ше­нием молитвы) посо­ве­то­ваться с духов­ни­ком и, воз­можно, сокра­тить пра­вило, испол­нять его по вре­мени. Допу­стим, молиться пол­тора или два часа, не больше (сколько бы ты не успел сотен про­чи­тать за это время), пока не уста­но­вится какое-то более есте­ствен­ное, более быст­рое про­из­но­ше­ние молитвы. А если твоя рас­се­ян­ность свя­зана с непри­выч­кой вообще молиться – то в этом ничего уди­ви­тель­ного нет. Одна жен­щина, мирянка, когда только начи­нала зани­маться Иису­со­вой молит­вой, то и трид­цать молитв про­из­но­сила с трудом, едва сосре­до­та­чи­ва­ясь. Потом посте­пенно при­выкла к молитве и в тече­ние дня подолгу, часами, моли­лась: час помо­лится, несколько часов пора­бо­тает, опять час помо­лится – и все это делала с удо­воль­ствием. Хотя в первое время и десять минут с трудом могла посвя­тить молитве.

Вопрос. Поз­во­ля­ется ли иногда во время келей­ного пра­вила при молитве ходить?

Ответ. Если тебя борет сон, то можно и это делать, хотя хож­де­ние, без­условно, отвле­кает. Но все же лучше пону­дить себя дви­гаться и хоть как-то молиться, чем совсем под­даться дре­моте, «вни­ма­тельно» стоять и «вни­ма­тельно» спать.

Вопрос. Слышал, что спать с 18 до 20 часов вредно и сон в это время плохо влияет на дея­тель­ность ума, орга­низма. Дей­стви­тельно ли есть такая зави­си­мость?

Ответ. Не знаю. Я как раз в это время сплю. Когда у меня есть время для отдыха, тогда и сплю; иногда бывает, что осво­бож­да­юсь только в 18 часов, воз­мож­но­сти же отдох­нуть днем не имею. Не знаю, как отве­тить на этот вопрос, я не врач и в этом не раз­би­ра­юсь. Думаю, что мы уже все настолько отрав­лен­ные-пере­трав­лен­ные, потому что едим отрав­лен­ную пищу, пьем отрав­лен­ную воду, дышим отрав­лен­ным воз­ду­хом и т.д., что и такой сон будет нам поле­зен. Поэтому не придаю этому какого-то осо­бен­ного зна­че­ния, хотя, может быть, я не прав – не знаю.

Вопрос. Может ли чело­век само­лично гре­шить мыс­лями без вме­ша­тель­ства бесов? Как зарож­да­ются в чело­веке мысли?

Ответ. Как зарож­да­ются мысли, я не знаю, не могу ска­зать. Пре­по­доб­ный Мака­рий Вели­кий гово­рит, что в чело­веке есть три воли: Боже­ствен­ная, чело­ве­че­ская и демо­ни­че­ская. Чело­ве­че­ская воля желает есте­ствен­ного: пищи, сна и т.д. Боже­ствен­ная воля всегда желает спа­се­ния чело­века, а демо­ни­че­ская чаще всего при­ме­ши­ва­ется к чело­ве­че­ской и эти есте­ствен­ные, доз­во­ли­тель­ные помыслы и жела­ния пре­уве­ли­чи­вает. Допу­стим, чело­век желает поесть – она побуж­дает его к чре­во­уго­дию, можно много при­ме­ров при­ве­сти на этот счет. Поэтому чаще всего чело­ве­че­ская воля все-таки без­грешна, ней­тральна, но бывает по нашей раз­вра­щен­но­сти и то, что в нас сразу воз­ни­кает гре­хов­ное жела­ние, без вме­ша­тель­ства бесов­ского. По какой при­чине это про­ис­хо­дит? Чело­век – суще­ство падшее, и многое зави­сит от того, что мы будем пони­мать под чело­ве­че­ской волей, от чего оттал­ки­ваться в своих рас­суж­де­ниях. Если мы будем пони­мать под чело­ве­че­ской волей то, что вло­жено в чело­века Богом, то она без­грешна. Если же под ней будем пони­мать волю чело­века пад­шего, кото­рую он имеет после паде­ния, а не то, что вло­жено Богом, – есте­ственно, что в этой воле могут быть и гре­хов­ные поже­ла­ния, поскольку от рож­де­ния в чело­веке уже при­сут­ствует пер­во­род­ный грех, значит, есть и наклон­ность ко греху. Если бы в нем не было наклон­но­сти и стрем­ле­ния ко греху, тогда и бес никак не мог бы иску­сить чело­века, не мог бы к нему, к уму и к воле чело­ве­че­ской, при­ра­зиться.

Вопрос. В Еван­ге­лии ска­зано, что апо­стол Петр выта­щил сеть с боль­шими рыбами, кото­рых было 153. Зачем это ука­зано, что озна­чает данное число?

Ответ. Это число обо­зна­чает, что было 153 рыбы. Вот и все. А что оно должно еще озна­чать? Это число пока­зы­вает, что в сети было 153 рыбы, и сеть не порва­лась. Оно зна­ме­нует собой, что собы­тие было дей­стви­тельно, – ука­зана точ­ней­шая подроб­ность, как при­знак дей­стви­тель­но­сти, реаль­но­сти его. Чудо состо­яло не только в том, что был боль­шой улов, но и в том, что сеть не порва­лась. Чудо состо­яло в том, что всю ночь ловили и ничего не могли пой­мать, а по бла­го­сло­ве­нию Гос­пода, по Его ука­за­нию, сразу пой­мали много рыб, да притом еще каких – 153 боль­ших. Это подроб­ность, кото­рая гово­рит о дей­стви­тель­но­сти собы­тия, а сим­во­ли­че­ское зна­че­ние ей можно при­пи­сать какое угодно, – но, думаю, это будет уже некий лите­ра­тур­ный образ, исклю­чи­тельно лите­ра­тур­ная алле­го­рия, а не тот смысл, какой заклю­чен в этом числе. Бук­валь­ный же, именно насто­я­щий смысл в том, что был чудес­ный улов, а данное число есть точная подроб­ность этого необык­но­вен­ного чуда.

Вопрос. Бывает, когда я молюсь, как бы отправ­ляя слова молитвы внутрь сердца или словно ум поме­щая в сердце, то чув­ствую – что-то начи­нает там раз­го­раться, я обра­щаю вни­ма­ние на появив­ше­еся ощу­ще­ние, отвле­каю вни­ма­ние на него, и молитва теря­ется. Как посту­пать?

Ответ. В таком случае, если по всем при­зна­кам это дей­стви­тельно бла­го­дат­ное тепло, кото­рое бывает при соеди­не­нии ума с серд­цем и иногда даже весьма и весьма обильно дей­ствует, нужно все-таки ста­раться не столько обра­щать вни­ма­ние на тепло, сколько про­дол­жать углуб­ляться в молитву. Мы, соб­ственно, молимся не ради тепла, а ради пока­я­ния, в конеч­ном счете – ради спа­се­ния, и поэтому вни­ма­ние явля­ется самым глав­ным и основ­ным при­зна­ком нашей молитвы. Если и тепло появ­ля­ется, все равно нужно углуб­ляться вни­ма­нием в молитву. Я думаю, что если это тепло бла­го­дат­ное, оно будет уси­ли­ваться или по край­ней мере устой­чиво сохра­няться, а если это какое-то есте­ствен­ное явле­ние или, может, даже бесов­ское иску­ше­ние, то оно будет осла­бе­вать или прой­дет. Нужно пони­мать, что мы не ради тепла молимся, а, выра­жа­ясь аске­ти­че­ским языком, ради вни­ма­ния.

Вопрос. В при­сут­ствии людей, из боязни пока­заться молит­вен­ни­ком, у меня появ­ля­ется сму­ще­ние и нет воз­мож­но­сти молиться вни­ма­тельно. Не полу­ча­ется сосре­до­то­читься и не обра­щать вни­ма­ния на людей.

Ответ. Это чело­ве­ко­уго­дие, с ним нужно бороться. Оно бывает тогда, когда пыта­емся уго­дить людям и выгля­деть хорошо в их глазах, нра­виться им. В данном случае мы боимся пока­заться молит­вен­ни­ками, – а почему боимся? Мы хотим, чтобы нас одоб­рили, чтобы посчи­тали нас сми­рен­ными… А как же, напри­мер, быть свя­щен­нику, когда он совер­шает бого­слу­же­ние? Если он будет скры­вать свою молит­вен­ность, то у него и молитва про­па­дет. Так часто и бывает. Под пред­ло­гом сми­ре­ния чело­век теряет бла­го­дать. Один пыта­ется слезы удер­жать, другой пыта­ется инто­на­цию, в кото­рой про­яв­ля­ется его молит­вен­ное чув­ство, как-то сгла­дить. И вместе с тем, что про­па­дает инто­на­ция, про­па­дают и сами чув­ства. Нужно уго­ждать Богу, а не людям. Я думаю, надо, как гово­рил один подвиж­ник, ста­раться молиться так, будто бы в мире есть только ты и Бог. Если б уда­лось нам это испол­нить, тогда бы нам никто не поме­шал. Мы везде нахо­димся среди людей: в церкви, на работе, в транс­порте, в мона­стыре на послу­ша­нии и т.д. — так что же нам делать? Полу­ча­ется, нико­гда нет воз­мож­но­сти сосре­до­то­читься, потому что вдруг кто-то из отцов нашего мона­стыря, напри­мер, поду­мает, что я духов­нее, чем он, что я из себя что-то изоб­ра­жаю. Это же глупо…

Вопрос. Можно ли, молясь Иису­со­вой молит­вой, после мно­го­крат­ного ее про­из­не­се­ния, несколько раз вместо «поми­луй мя, греш­ного» назы­вать имя своего близ­кого?

Ответ. Думаю, что можно, но нужно делать так, чтобы это не отвле­кало, не мешало. Если ты чита­ешь пра­вило, значит, отложи на конец или как-то особо выдели такие молитвы. А если пере­ме­жать молитвы так, что сна­чала гово­рить в конце молитвы «поми­луй мя, греш­ного», потом же начать про­из­но­сить имя какого-то близ­кого чело­века, а затем опять воз­вра­щаться к молитве за себя, – то это посто­янно будет тебя рас­се­и­вать. Кроме того, подоб­ное нужно делать по бла­го­сло­ве­нию, то есть духов­ник или твой настав­ник, насто­я­тель или насто­я­тель­ница должны раз­ре­шить молиться за того или дру­гого чело­века, потому что молитва – дело серьез­ное, и она может иметь серьез­ные послед­ствия. Если мы молимся за чело­века заблуд­шего, пад­шего, то суще­ствует такой духов­ный закон, по кото­рому брань этого чело­века или другие какие-то иску­ше­ния могут начаться у нас. Поэтому всегда нужно все делать по бла­го­сло­ве­нию, с осто­рож­но­стью.

Вопрос. Гово­рят, что память смерт­ная очень помо­гает против тще­сла­вия, блуд­ной стра­сти и т.д. Но у ново­на­чаль­ных ее нет. Можно ли кроме молитвы Иису­со­вой еще понуж­дать себя думать о смерти, пред­став­лять в уме, напри­мер, покой­ника, гроб, кости, раз­мыш­лять о смерти ближ­них и проч.? Во время смеха, когда хочется рас­сме­яться, это помо­гает. Или же не стоит увле­каться этим?

Ответ. Иногда, может быть, так посту­пать полезно. Кто-то из отцов, кажется Марк Подвиж­ник, гово­рит о том, что когда мы отвлек­лись от молитвы, тогда можно пораз­мыш­лять о смерти, поскольку молитва наша все равно уже несколько рас­се­я­лась. Но если мы молимся вни­ма­тельно, то не нужно отвле­каться даже на самые полез­ные раз­мыш­ле­ния. Кроме того, иное дело – пра­вило, где нужно изо всех сил ста­раться как можно более сосре­до­то­читься, и другое дело — необ­хо­ди­мая суета, допу­стим послу­ша­ние в мона­стыре. Здесь, конечно, можно предо­ста­вить себе боль­шую сво­боду, но само это раз­мыш­ле­ние, раз­лич­ные образы, пере­би­ра­ние их в уме – все-таки от молитвы будут отвле­кать. Я думаю, нужно ста­раться все эти раз­мыш­ле­ния и рас­суж­де­ния иметь как бы ори­ен­ти­рами и вехами по направ­ле­нию к памяти смерт­ной, но в то же самое время черес­чур не отвле­каться на тако­вые меч­та­ния. Думаю, что от вни­ма­тель­ной молитвы Иису­со­вой должна прийти и память смерт­ная, как гово­рит об этом свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов. Это был бы самый лучший способ, хотя неко­то­рое уме­рен­ное, осто­рож­ное понуж­де­ние себя к стя­жа­нию памяти смерт­ной необ­хо­димо. Жела­тельно все-таки, чтобы оно было без­об­раз­ным, потому что сама по себе память смерт­ная без молитвы Иису­со­вой, мне кажется, мало при­не­сет пользы. При­веду такой пример. Поду­майте о людях, рабо­та­ю­щих в морге, или о могиль­щи­ках. Они видят перед собой покой­ни­ков каждый день десят­ками, но, хотя вид смерти у них всегда перед гла­зами, разве это при­но­сит им какую-то пользу? Или – другой пример – война, когда на твоих глазах уби­вают близ­ких людей и сам ты нахо­дишься под стра­хом смерти. При­но­сит ли это пользу чело­веку, если у него нет молитвы? Конечно же, не при­но­сит, наобо­рот, может вызвать даже цинизм, как в случае с могиль­щи­ками или работ­ни­ками морга. Поэтому не всегда вид смерти, даже дей­стви­тель­ный вид смерти, а не ее вооб­ра­же­ние, рож­дает в чело­веке доб­ро­де­тель памяти смерт­ной. А вот от молитвы, именно от того, что чело­век через молитву при­бли­жа­ется к веч­но­сти, созер­цает веч­ность перед своим душев­ным взором, – от этого появ­ля­ется истин­ная память смерт­ная, пра­виль­нее было бы ска­зать, память веч­но­сти. Не соб­ственно памя­то­ва­ние смерти, а память веч­но­сти – вот что для нас важно. И это бывает от глу­бо­кой веры, а глу­бо­кая вера – от чтения Свя­щен­ного Писа­ния и, в осо­бен­но­сти, от молитвы.

4 января 1998 года

Часть 2. О молитве Иису­со­вой

Про­дол­жаем преж­нюю, весьма обшир­ную, тему наших бесед. Тема эта – духов­ная жизнь. В про­шлый раз речь шла о раз­лич­ных сред­ствах, кото­рыми обла­дает хри­сти­а­нин и кото­рыми он должен поль­зо­ваться для стя­жа­ния бла­го­дати, для своего спа­се­ния. Причем мы ска­зали о вто­ро­сте­пен­ных сред­ствах, а рас­сказ о молитве отло­жили для отдель­ной беседы. Сего­дня я, соб­ственно, хотел пого­во­рить больше о молитве, но поскольку в про­шлый раз мною было сде­лано неко­то­рое упу­ще­ние, то сна­чала кос­немся его. Рас­суж­дая о посте, я гово­рил о том, что пост – это такая доб­ро­де­тель, кото­рая необ­хо­дима всем, даже боль­ным людям, всем нужно воз­дер­жи­ваться в пище. Однако в то же самое время здесь суще­ствует боль­шая гра­да­ция: от очень стро­гого поста до очень ослаб­лен­ного, в зави­си­мо­сти от физи­че­ской, телес­ной, кре­по­сти и здо­ро­вья. Сейчас я подробно гово­рить об этом не буду, лишь скажу о прочих телес­ных подви­гах. К ним при­ме­ним при­бли­зи­тельно такой же подход, как и к посту (речь идет о покло­нах, бдении и об иных удру­че­ниях тела). То, что гово­ри­лось о воз­дер­жа­нии в пище, отно­сится ко всем вообще телес­ным подви­гам. Необ­хо­димо учи­ты­вать свои физи­че­ские воз­мож­но­сти, чтобы тело было нам слугой, а не обузой, не вос­ста­вало против души. От нера­зум­ного подвига оно может осла­беть до такой сте­пени, что не спо­собно будет слу­жить душе в духов­ных заня­тиях. Наобо­рот, от чрез­мер­ной к себе жало­сти, нера­де­ния можно прийти в состо­я­ние, когда плоть вос­стает против духа, и не обя­за­тельно, чтобы при этом воз­ни­кала только блуд­ная страсть, это может быть, как я уже гово­рил, и лень, и уныние.

Самым рас­про­стра­нен­ным телес­ным подви­гом, кото­рый все совер­шают в боль­шей или мень­шей сте­пени, явля­ются поклоны. Суть их – как, впро­чем, и других подви­гов телес­ных – состоит в удру­че­нии плоти ради того, чтобы вызвать сокру­ше­ние духа. Но если пост просто ослаб­ляет тело, то поклоны имеют еще неко­то­рую, так ска­зать, пси­хо­ло­ги­че­скую сто­рону. Поклон изоб­ра­жает уни­же­ние: когда чело­век ста­но­вится на колени, он тем самым пока­зы­вает свое уни­жен­ное состо­я­ние. Делая поклоны, надо всегда пом­нить, что они явля­ются выра­же­нием сми­ре­ния, пока­я­ния. Каждый поклон должен быть оду­хо­тво­рен этим настро­е­нием. Конечно, суще­ствуют разные сте­пени пре­успе­я­ния в этом отно­ше­нии, у чело­века может быть иногда боль­шее пока­я­ние, иногда мень­шее. Но, в прин­ципе, нужно всегда стре­миться и понуж­дать себя к тому, чтобы делать поклон именно в таком духе. Здесь сле­дует сде­лать ого­ворку. Кроме вообще телес­ной кре­по­сти, необ­хо­димо еще обра­щать вни­ма­ние на неко­то­рые осо­бен­ные болезни. Это каса­ется, напри­мер, нару­ше­ния арте­ри­аль­ного дав­ле­ния и, воз­можно, каких-то забо­ле­ва­ний головы. Иной чело­век, в целом физи­че­ски очень креп­кий, в данном отно­ше­нии может пока­зать совер­шен­ную немощь. От покло­нов у него будет воз­ни­кать голов­ная боль или голо­во­кру­же­ние, с ним будут слу­чаться обмо­роки и так далее. Но не нужно думать, что если кто-то не в состо­я­нии делать поклоны по при­чине, напри­мер, кро­во­те­че­ния из носа, кото­рое при этом начи­на­ется, то, значит, он не спо­со­бен и к другим телес­ным подви­гам. Надо избрать что-нибудь другое, как-то иначе удру­чать свою плоть, допу­стим во время молитвы подолгу стоять на коле­нях или просто на ногах – непо­движно. Стоять не шелох­нув­шись, не сдви­га­ясь, не пере­сту­пая с ноги на ногу на про­тя­же­нии, напри­мер, часа очень тяжело. Но в то же самое время это не будет усу­губ­лять болезнь того чело­века, никак не кос­нется его немощи.

Так же необ­хо­димо ска­зать и о бдении. Под бде­нием под­ра­зу­ме­ва­ется не бого­слу­же­ние, а огра­ни­че­ние себя во сне. Мы должны огра­ни­чи­вать свой сон ради духов­ных заня­тий: молитвы прежде всего, а иногда и чтения. Чте­нием этим могут быть Псал­тирь, Еван­ге­лие, или Свя­щен­ное Писа­ние – Библия, или тво­ре­ния святых отцов. (Обо всем этом я также не буду гово­рить подробно). Конечно, выше всего, как рас­суж­дает Иоанн Лествич­ник, бдение ради молитвы. Но каждый, учи­ты­вая свою немощь, изби­рает то, что ему больше под­хо­дит. Бывает, что иной чело­век во время вни­ма­тель­ной молитвы начи­нает дре­мать и засы­пать. Тогда пусть он зай­мется, напри­мер, чте­нием, если оно его взбад­ри­вает. Можно поде­лать поклоны и таким обра­зом, посто­янно дви­га­ясь, не давать себе заснуть. Неко­то­рые даже выхо­дили на свежий воздух, и зна­ме­ни­тые подвиж­ники, такие, как Исаак Сирин, не сты­ди­лись об этом писать. Иные зани­ма­лись физи­че­ской рабо­той. Я пред­ла­гаю воз­мож­ные вари­анты и не говорю, что все должны делать одно и то же.

При бдении также нужно наблю­дать за своим состо­я­нием. Чело­век может быть физи­че­ски очень креп­ким, но нуж­да­ю­щимся в срав­ни­тельно зна­чи­тель­ном отдыхе. Если у кого-то хорошо развит мышеч­ный аппа­рат, то это не значит, что во всех других отно­ше­ниях он здоров и крепок. По при­чине нару­ше­ния арте­ри­аль­ного дав­ле­ния, или из-за каких-то других болез­ней, или просто в силу врож­ден­ных физио­ло­ги­че­ских свойств, чело­век может нуж­даться в срав­ни­тельно про­дол­жи­тель­ном отдыхе. Необ­хо­димо иметь в виду: бдение совер­ша­ется не ради бдения, а ради молитвы, оно должно отрезв­лять ум. Если мы черес­чур огра­ни­чим себя во сне, то поте­ряем бод­рость ума и во время молитвы почув­ствуем либо сон­ли­вость, либо чрез­вы­чай­ную невни­ма­тель­ность и вялость. Наобо­рот, когда мы будем много спать, то также появится вялость, рас­се­ян­ность, лень к молитве. Поэтому должно избрать такое коли­че­ство сна, какое поз­во­лило бы при­об­ре­сти, именно бла­го­даря бдению, трез­вость ума. Нужно пом­нить, что все вообще подвиги, какие бы мы не совер­шали, служат тому, дабы при­ве­сти наш дух в долж­ное состо­я­ние, для того чтобы легче было молиться. Уеди­не­ние, бдение, пост, коле­но­пре­кло­не­ния – все это дела­ется ради очи­ще­ния ума и, в конеч­ном счете, ради молитвы. Необ­хо­димо смот­реть на свое внут­рен­нее состо­я­ние. Бывает, что мы иногда, пре­дав­шись чрез­мер­ным, нера­зум­ным подви­гам, на неко­то­рое время чув­ствуем как бы боль­шую интен­сив­ность в духов­ной жизни – будто бы всплеск про­ис­хо­дит, в том числе и в молитве. Но поскольку мы не смот­рим вперед, не ведем себя рас­чет­ливо, то через неко­то­рое время осла­бе­ваем, теряем всякую рев­ность и жела­ние духов­ной жизни – просто от физи­че­ской немощи. При этом, конечно же, прежде всего про­па­дает трез­вость и бод­рость ума. Поэтому надо иметь в виду, что мы должны беречь свое здо­ро­вье и телес­ную кре­пость, но не ради любви к плоти, а именно ради того, чтобы пра­вильно вести духов­ную жизнь. Для опре­де­ле­ния меры какого-либо подвига нужно обра­щать вни­ма­ние на состо­я­ние здо­ро­вья, воз­раст, повсе­днев­ные заня­тия чело­века. Если кто-то, пусть даже и креп­кий, но заня­тый тяже­лым физи­че­ским трудом, начнет после работы пре­да­ваться уси­лен­ным подви­гам, то он либо вынуж­ден будет вскоре их оста­вить, либо станет испол­нять их нехотя и вяло, или же должен будет пре­кра­тить свои труды. Послед­нее часто бывает невоз­мож­ным, поскольку и послуш­ники в мона­стыре, и миряне должны, больше или меньше, тру­диться. Поэтому необ­хо­димо всегда огля­ды­ваться на свои повсе­днев­ные заня­тия, на свое здо­ро­вье и в то же самое время смот­реть вперед, то есть рас­счи­ты­вать на долгое время, осо­зна­вать, что в буду­щем нас могут ожи­дать многие годы жизни, кото­рые должны пройти в молитве и подви­гах. Это не значит, что надо чрез­мерно беречь здо­ро­вье, жалеть себя, любить свою плоть, но телес­ный, так ска­зать, «капи­тал» нужно рас­хо­до­вать эко­номно и разумно и все изме­рять одним мери­лом, иметь един­ствен­ный кри­те­рий – молитву. Все должно ска­зы­ваться на молитве. Здесь снова сделаю ого­ворку: не нужно слиш­ком радо­ваться моменту, потому что можно какой-то неболь­шой про­ме­жу­ток вре­мени, уси­ленно постясь напри­мер, чув­ство­вать неко­то­рый духов­ный подъем, а дня через два насту­пит сла­бость, вялость и все это прой­дет. Сле­до­ва­тельно, по одному или по несколь­ким дням нельзя судить о том, пра­вильно ли избран пост либо иной подвиг, здесь необ­хо­димо более дли­тель­ное время.

В осо­бен­но­сти легко и просто судить о разум­но­сти своего пове­де­ния в отно­ше­нии всех вообще подви­гов: уеди­не­ния, послу­ша­ния, поста, коле­но­пре­кло­не­ний, бдения – по молитве Иису­со­вой. Святой апо­стол Иоанн Бого­слов сказал: «Братия, не вся­кому духу верьте, испы­ты­вайте духов, от Бога ли они. Всякий дух, испо­ве­ду­ю­щий Иисуса Христа, при­шед­шего во плоти, от Бога. И всякий дух, не испо­ве­ду­ю­щий Иисуса Христа, при­шед­шего во плоти, не от Бога, но есть дух анти­хри­ста» (см. 1Ин.4:2,3). Правда, слова эти отно­си­лись к про­ро­че­скому дару, но я думаю, что в извест­ной сте­пени их можно при­ло­жить и к молитве. Если от всех наших подви­гов у нас появ­ля­ется и уси­ли­ва­ется вни­ма­ние при молитве Иису­со­вой (глав­ный при­знак – это вни­ма­ние) и мы начи­наем с боль­шими рев­но­стью, верой и чув­ством молиться, то, значит, они идут на пользу. Если же вни­ма­ние совсем исче­зает, про­па­дает даже и жела­ние молиться или мы повто­ряем молитву меха­ни­че­ски, ничего не пони­мая, то, сле­до­ва­тельно, мы что-то делаем непра­вильно. Опять же, с той ого­вор­кой, что нельзя судить по одному дню. Допу­стим, чело­век сми­ренно испол­няет свое послу­ша­ние в мона­стыре или покорно несет свой крест в мир­ской жизни, зара­ба­ты­вая себе про­пи­та­ние каким-то трудом, при этом сми­ря­ется перед своей уча­стью, не ропщет, но чув­ствует, что он как будто больше стал рас­се­и­ваться. По такому вре­мен­ному, про­ме­жу­точ­ному резуль­тату нельзя сде­лать заклю­че­ние о пользе или вреде подвига для молитвы. Потому что в конеч­ном счете послу­ша­ние при­во­дит к сми­ре­нию, а послед­нее при­вле­кает бла­го­дать в душу чело­века, и это, конечно же, обя­за­тельно ска­жется на молитве Иису­со­вой и вообще на молитве. Не нужно торо­питься с выво­дами, будем делать все осто­рожно, испы­ты­вать более или менее про­дол­жи­тель­ным вре­ме­нем. Должны пройти по край­ней мере месяцы. Узнать пользу или вред от поста, насколько он для кого-то под­хо­дит, нельзя за несколько дней. Может быть, иной чело­век выне­сет сколько-то дней очень стро­гого поста, а воз­дер­жи­ваться пусть даже менее строго, но на про­тя­же­нии долгих и долгих меся­цев не сможет. Всегда нужна осмот­ри­тель­ность, не сразу уда­ется во всем разо­браться.

Вспо­мо­га­тель­ными доб­ро­де­те­лями, о кото­рых было ска­зано, мы под­го­тав­ли­ваем себя к глав­ной доб­ро­де­тели – молитве. Хотя и она также явля­ется лишь сред­ством к стя­жа­нию бла­го­дати, ко спа­се­нию, но сред­ством самым духов­ным и самым, если хотите, нема­те­ри­аль­ным. Если прочие доб­ро­де­тели как-то свя­заны с внеш­ней жизнью чело­века, то молитва – это уже дела­ние сугубо внут­рен­нее. Конечно, все пра­во­слав­ные хри­сти­ане знают и пони­мают, что молитва необ­хо­дима, но многие не при­дают ей такого зна­че­ния, какого она заслу­жи­вает. Неко­то­рые счи­тают, что доста­точно помо­литься утром и вече­ром, вычи­тать перед При­ча­ще­нием поло­жен­ные каноны – и этим чело­век свой молит­вен­ный долг испол­няет. Они часто не пони­мают, что цен­ность молитвы, как гово­рит свя­ти­тель Игна­тий, состоит во вни­ма­нии, и читают свои малень­кие пра­вила очень рас­се­янно, иногда до такой сте­пени невни­ма­тельно, что даже сами не слышат чита­е­мого. Один подвиж­ник сказал на этот счет сле­ду­ю­щие слова: «Как Бог может слы­шать твою молитву, когда ты сам ее не слы­шишь?» Иные, имея боль­шую, но, как мне кажется, нера­зум­ную рев­ность, берут на себя зна­чи­тель­ные по объему пра­вила. Одни из них допол­ни­тельно читают ака­фи­сты, другие добав­ляют каноны, неко­то­рые про­чи­ты­вают одну или несколько, иногда даже много кафизм каждый день, и они думают, что от одного только коли­че­ства уже пре­успе­вают и что оно при­но­сит им пользу. Но если мы молимся без вни­ма­ния, то это уже не молитва. Бог вни­мает уму. Свя­ти­тель Игна­тий гово­рит, что Иису­сова молитва есть школа молитвы. Если чело­век не умеет, не может вни­ма­тельно про­из­не­сти восьми слов Иису­со­вой молитвы, то, конечно же, он не будет спо­со­бен со вни­ма­нием про­чи­тать про­стран­ные молит­во­сло­вия утрен­него или вечер­него пра­вила, псалмы или каноны. Иису­сова молитва – это школа молитвы. Свя­ти­тель Игна­тий даже дерз­но­венно утвер­ждает, что монахи, отри­ца­ю­щие необ­хо­ди­мость Иису­со­вой молитвы, нахо­дятся в пре­ле­сти (см. Тво­ре­ния Свя­ти­теля Игна­тия, епи­скопа Став­ро­поль­ского. Аске­ти­че­ские опыты. Том I. М., 1998 г., стр. 17–18.) Конечно, мы не гово­рим, что все, кто не молится этой молит­вой, поги­бают. Это было бы уже своего рода ересью. Речь идет о боль­шем или мень­шем удоб­стве, о боль­шей или мень­шей лег­ко­сти при заня­тиях вообще молит­вой, при стрем­ле­нии пре­успеть в молит­вен­ном подвиге.

Иногда к молитве Иису­со­вой при­ме­няют такой же подход, как и к обыч­ным молит­во­сло­виям, то есть думают, что боль­шое пра­вило, напри­мер четоч­ное, при­не­сет пользу само по себе. То есть если кто-то будет про­чи­ты­вать, допу­стим, пять четок, то, значит, как бы он их не про­чи­ты­вал, за одно только коли­че­ство и еже­днев­ное ста­ра­тель­ное, акку­рат­ное испол­не­ние пра­вила он уже полу­чит бла­го­дать.

По этому поводу я хочу рас­ска­зать неболь­шую исто­рию. Был один афон­ский старец, даже став­ший уже зна­ме­ни­тым духов­ни­ком; он сла­вился своей рас­су­ди­тель­но­стью, и многие при­хо­дили к нему испо­ве­ды­ваться. В послу­ша­ние к этому старцу попро­сился один подвиж­ник, зани­мав­шийся умным дела­нием. Старец тоже читал Иису­сову молитву, потому что на Афоне это обще­при­нято – выпол­нять четоч­ное пра­вило, то есть обя­за­тельно помимо Псал­тири или кано­нов, кото­рые явля­ются допол­ни­тель­ными, про­чи­ты­вать сколько-то четок. Духов­ник тот так и делал, но он не пони­мал зна­че­ния Иису­со­вой молитвы, просто акку­ратно про­из­но­сил опре­де­лен­ное коли­че­ство молитв. И когда его ученик обна­ру­жил, что старец его не знает, какое зна­че­ние имеет умное дела­ние и что оно, соб­ственно, собой пред­став­ляет, он стал, цити­руя святых отцов, дока­зы­вать необ­хо­ди­мость осо­бен­ного отно­ше­ния к молитве Иису­со­вой, то есть особой рев­но­сти о вни­ма­нии при молитве и о чистоте помыс­лов. Старец сна­чала воз­ра­жал, потом, убеж­ден­ный сви­де­тель­ствами святых отцов, согла­сился. Вот какая стран­ная иногда бывает в жизни вещь: ученик учит учи­теля. Дей­стви­тельно, по словам Еван­ге­лия, один у нас Учи­тель – Хри­стос, и один Настав­ник, и один Отец, а все мы – братья (см. Мф.23:8–10). Ученик тот научил своего старца углуб­ленно молиться Иису­со­вой молит­вой, и он неза­долго перед смер­тью вкусил сла­дость вни­ма­тель­ной молитвы Иису­со­вой. К чему я говорю это? Нужно не просто рев­но­вать о молитве, или об акку­рат­ном выпол­не­нии пра­вила, или даже о непре­стан­ной молитве Иису­со­вой, но забо­титься прежде всего о вни­ма­нии. Нельзя мириться с тем, что у нас почему-то не полу­ча­ется его сохра­нять, – мешают раз­лич­ные обсто­я­тель­ства, как-то: работа, послу­ша­ние, или опре­де­лен­ные черты харак­тера, напри­мер болт­ли­вость, раз­дра­жи­тель­ность, с кото­рыми мы уже при­ми­ри­лись и как бы крест на себе поста­вили, или какие-то неудоб­ства, напри­мер невоз­мож­ность уеди­няться, и так далее. Можно найти много самых ува­жи­тель­ных причин, но мы не имеем права ни по какой из них согла­шаться с тем, что у нас нет вни­ма­ния. Не нужно себя оправ­ды­вать, поскольку если даже это и удастся и мы успо­ко­имся, увидим, что дей­стви­тельно по разным при­чи­нам нам невоз­можно вни­ма­тельно молиться, то в конце концов сами же и постра­даем, а не кто-то другой. Как бы голод­ный чело­век себя не уверял, что он не может поесть по какой-то при­чине, голод от этого не прой­дет, но со вре­ме­нем будет чув­ство­ваться все более и более. Пусть бы этот чело­век, убеж­дая себя, при­во­дил самые «умные» дока­за­тель­ства, однако же, пока он свой голод не утолит, ника­кие доводы не помо­гут. То же самое сле­дует ска­зать и в отно­ше­нии душев­ного голода, каса­тельно внут­рен­ней жизни. Как бы мы себя не уго­ва­ри­вали, но, пока не начнем насы­щать свою душу Боже­ствен­ной бла­го­да­тью, она не успо­ко­ится и будет искать пишу в гре­хов­ных помыс­лах и вообще в гре­хов­ных заня­тиях и раз­вле­че­ниях, подобно блуд­ному сыну из еван­гель­ской притчи. Он, испы­ты­вая голод, мечтал насы­тить свое чрево рож­цами, то есть отру­бями, пищей свиней, но не мог (Лк. 15:16), потому что, по тол­ко­ва­нию святых отцов, невоз­можно насы­тить душу грехом. Душа насы­ща­ется только бла­го­да­тью.

Значит, мы должны рев­но­вать о вни­ма­нии при молитве. Если мы тща­тельно, изо всех сил будем понуж­дать себя к этому, в осо­бен­но­сти при молитве Иису­со­вой, то с уси­ле­нием вни­ма­ния посте­пенно начнут появ­ляться и пока­я­ние, и страх Божий, и память смерти, о чем гово­рит свя­ти­тель Игна­тий. И это есте­ственно, поскольку от вни­ма­тель­ной молитвы усу­губ­ля­ется вера. Иногда чело­век даже чув­ствует при­сут­ствие Божие, неко­то­рые подвиж­ники всегда пре­бы­вали в таком состо­я­нии. Тот, кто имеет это ощу­ще­ние в сердце своем, в душе, не может не испы­ты­вать страха Божия, не пом­нить о веч­но­сти и о смерти как о пороге, двери, веду­щей в жизнь вечную.

Когда мы гово­рим о вни­ма­нии, то имеем в виду не только напря­же­ние ума, для того чтобы вни­ма­тельно, напри­мер, читать какую-то книгу, слу­шать раз­го­вор или молиться. При молитве необ­хо­димо не одно лишь умствен­ное напря­же­ние, и не всегда оно может при­не­сти пользу для неопыт­ного, ново­на­чаль­ного хри­сти­а­нина. У каж­дого есть своя сте­пень вни­ма­ния, каждый может сосре­до­то­читься в ту меру, в какую он пре­успел в молит­вен­ном подвиге. Это очень важный момент, кото­рый многие опус­кают. Я как-то уже рас­ска­зы­вал, что один чело­век, нера­зумно возрев­но­вав­ший, поже­лал сразу вни­ма­тельно молиться и не при­ни­мать ни одного помысла, но бук­вально через несколько минут после начала молитвы он почув­ство­вал силь­ней­шую голов­ную боль, потому что напрягся изо всех сил. А вни­ма­ние в молитве зави­сит не только от соб­ственно напря­же­ния, но прежде всего от бла­го­дати Божией, уже, так ска­зать, усво­ив­шейся чело­веку, и, во-вторых, от навыка. Если он не имеет ни того, ни дру­гого, то напрасны его труды. На эту тему суще­ствует одно повест­во­ва­ние – не притча, а дей­стви­тель­ная исто­рия. К старцу пришел некий неопыт­ный монах и спро­сил: «Отец, при молитве ко мне при­хо­дит мно­же­ство посто­рон­них помыс­лов». Тогда старец сказал ему сле­ду­ю­щее поуче­ние: «Пойди на гору, рас­про­стри полы своей рясы и попро­буй удер­жать ветер». Монах воз­ра­зил: «Невоз­можно это сде­лать». Старец отве­тил: «Так и ново­на­чаль­ному невоз­можно удер­жать свои помыслы».

Это нужно иметь в виду. Во всем тре­бу­ется посте­пен­ность. Неко­то­рое напря­же­ние при молитве необ­хо­димо, однако надо знать, что есте­ственно ожи­дает чело­века, только при­сту­пив­шего к молитве. Прежде всего его ожи­дают сует­ные помыслы, иногда и явно гре­хов­ные. И он должен быть к этому гото­вым, быть гото­вым к борьбе. Неко­то­рые, испы­тав такое необык­но­вен­ное наше­ствие помыс­лов, вдруг начи­нают сму­щаться, удив­ляться и роп­тать. Думают, что когда они моли­лись, напри­мер, читая Псал­тирь, или ака­фи­сты, или каноны, таких помыс­лов не было, а теперь – целая буря. На самом деле они, скорее всего, просто не заме­чали их, — с другой сто­роны, может быть, что и бес больше стал напа­дать и злиться на этих людей именно тогда, когда они начали зани­маться молит­вою Иису­со­вою. Нужно быть к этому гото­вым и вести себя пра­вильно: прежде всего, не сму­щаться, но и не впа­дать в бес­печ­ность, конечно же. Будем избе­гать этих двух край­но­стей: с одной сто­роны, бес­печ­но­сти, с другой – сму­ще­ния и уныния. Надо дер­жаться посе­ре­дине, т.е. вести себя муже­ственно. Муже­ство – доб­ро­де­тель, кото­рую святые отцы счи­тают одной из самых глав­ных. При его отсут­ствии чело­век, хоть бы он был необык­но­венно рас­су­ди­тель­ным – «семи пядей во лбу», не избе­жит пре­ткно­ве­ний и паде­ний. Пока это муже­ство не выра­бо­та­ется, ему будет очень тяжело. Потому лучше сразу наби­раться тер­пе­ния, твер­до­сти и вести себя как поло­жено, а если начать искать какой-то иной путь, то все равно рано или поздно при­дется вер­нуться к тому же, только набив себе много шишек.

Вни­ма­ние для ново­на­чаль­ного состоит в том, чтобы при молитве, несколько напря­га­ясь, отбра­сы­вать гре­хов­ные помыслы. Когда они при­хо­дят, должно ста­раться их отвер­гать, не всту­пать с ними в собе­се­до­ва­ние. Многие недо­уме­вают: как можно отвер­гать помыслы. Разу­ме­ется, мы делаем это не так, как будто оттал­ки­ваем от себя какого-нибудь чело­века, да у нас, соб­ственно, нет такой спо­соб­но­сти. Что же значит отвер­гать помыслы? Это образ­ное выра­же­ние, сход­ное по своей образ­но­сти с фразой Иоанна Лествич­ника о том, что ум надо вме­щать в слова молитвы (конечно, ум ни во что вме­ститься не может). Отвер­гать помыслы – значит не всту­пать с ними в собе­се­до­ва­ние, так ска­зать, не мыс­лить этими мыс­лями. Когда у нас в уме появ­ля­ется какая-нибудь мысль, откуда бы она не пришла: пусть она воз­никла из нашего есте­ства (чело­ве­че­ская мысль, как нам кажется), или при­не­сена демо­нами, или наве­яна какими-то мир­скими впе­чат­ле­ни­ями – неважно, мы не должны ее обду­мы­вать, рас­смат­ри­вать и раз­ви­вать. Если в уме кроме молитвы изоб­ра­жа­ется в виде фразы, соб­ственно мысли, либо в виде какого-нибудь образа что-то посто­рон­нее, то необ­хо­димо ум отвра­щать от этого мыс­лен­ного пред­мета и направ­лять к дру­гому – к молитве. Есть заме­ча­тель­ное выра­же­ние одного подвиж­ника о том, что вместо любой мысли мы должны про­из­но­сить молитву. Вполне есте­ственно, что в нас непре­станно рож­да­ются все­воз­мож­ные мысли, поскольку в этом состоит дея­тель­ность чело­ве­че­ского ума и он не может пре­кра­тить ее ни на одно мгно­ве­ние. Хотя раз­лич­ные адепты, аскеты других рели­гий, напри­мер буд­ди­сты, наивно и нера­зумно утвер­ждают обрат­ное, на самом деле это нере­ально: ум все равно будет зани­маться какой-либо есте­ствен­ной для себя дея­тель­но­стью, будет про­из­во­дить из себя какую-то мысль. Он должен дви­гаться, если он не делает этого, значит, он исчез, уни­что­жился. Тело чело­ве­че­ское, когда не только внеш­ние его дви­же­ния пре­кра­ща­ются, но и внут­рен­ние органы пере­стают функ­ци­о­ни­ро­вать, в дей­стви­тель­но­сти уми­рает, но с духом этого нико­гда не про­изой­дет, потому что он бес­смер­тен и всегда осу­ществ­ляет свой­ствен­ную ему дея­тель­ность. А она может быть какой угодно; как гово­рят подвиж­ники бла­го­че­стия, в мель­ницу засып­лешь пше­ницу – будет молоть пше­ницу, засып­лешь сорную траву – будет молоть и ее, но не оста­но­вится ни на одно мгно­ве­ние. Правда, бывает исклю­чи­тель­ное состо­я­ние чело­ве­че­ского ума, когда Дух Святой в таком изоби­лии сходит на чело­века – пра­виль­нее даже ска­зать, когда Он вос­хи­щает его ум, – что в это мгно­ве­ние дви­же­ние ума пре­кра­ща­ется, но пре­кра­ща­ется оно именно сверхъ­есте­ствен­ным дей­ствием бла­го­дати Божией. Это высо­чай­шее состо­я­ние, и соб­ствен­ными уси­ли­ями его не достичь. Мы же должны вместо всякой мысли, есте­ственно в нас воз­ни­ка­ю­щей, про­из­но­сить молитву, вытес­нять ею все вообще помыслы, чтобы ум наш дви­гался только в молитве и молит­вой, – вот цель. Конечно, этим мы поста­вили перед собой высо­чай­ший, необык­но­вен­ный, труд­но­до­сти­жи­мый идеал. Понятно, что к нему мы можем только стре­миться и, навер­ное, немно­гие его достиг­нут. Тем не менее нужно идти к постав­лен­ной цели. Если мы не придем к ней в насто­я­щей жизни, то дви­же­ние, кото­рое совер­шаем сейчас, про­дол­жится в жизни буду­щей и там мы при­об­ре­тем это сокро­вище. Если же теперь начнем мало­ду­ше­ство­вать, свер­нем с пра­виль­ного пути, то и в веч­но­сти не обре­тем позна­ния Бога. Про­дви­немся хотя бы немного в направ­ле­нии нашего идеала – и это уже будет очень много. Кроме того, не думайте, что невоз­можно обык­но­вен­ному чело­веку прийти в такое состо­я­ние. Бог раз­дает Свои дары так, как Он Сам хочет. Он может и про­стому, обык­но­вен­ному, самому зауряд­ному, неза­мет­ному чело­веку, живу­щему в миру, дать такую бла­го­дать, какой и иной отшель­ник не имеет, если только Гос­подь увидит в этом чело­веке готов­ность при­нять ее, найдет сми­ре­ние, про­стоту и прочие доб­ро­де­тели, но в осо­бен­но­сти сми­ре­ние.

Чтобы отвер­гать гре­хов­ные помыслы, нужно их рас­по­зна­вать. Если мы не умеем этого делать, то как опре­де­лим, что отверг­нуть, а что усво­ить? Притом надо пони­мать, что иное дело помыслы во время молитвы – тут, пожа­луй, все сле­дует отвер­гать, и иное – при наших обыч­ных заня­тиях. При­ве­дем при­меры. Жен­щина варит борщ. Если она при этом углу­бится в молитву, то суп, навер­ное, выки­пит и сгорит. Думать же о том, как хорошо сва­рить, не озна­чает напрасно отвле­каться от молитвы. И святые отцы, по словам Нила Сор­ского, имели разум­ное попе­че­ние о своих обыч­ных делах. Другие при­меры: чело­век ведет авто­мо­биль или пусть даже едет на лошади. Если он также углу­бится в молитву, то рис­кует попасть в аварию, лошадь же может его сбро­сить. То есть вполне понятно, что ника­кого греха нет, когда во время обыч­ных заня­тий мы забо­тимся о том, чтобы хорошо сде­лать свое дело, и таким обра­зом отвле­ка­емся от молитвы. Однако думать об обыч­ных житей­ских забо­тах в тече­ние пра­вила, т.е. вре­мени, спе­ци­ально отве­ден­ного на молитву, – это уже бесов­ское иску­ше­ние.

Вер­немся к тому, что помыслы мы должны рас­по­зна­вать. Во время пра­вила дело обстоит довольно просто: нужно все отвер­гать, при­ни­мать только духов­ные ощу­ще­ния, свя­зан­ные с пока­я­нием, раз­мыш­ле­нием о смерти и усу­губ­ля­ю­щие вни­ма­ние при молитве. А при обыч­ных заня­тиях уже необ­хо­димо раз­ли­че­ние: что при­ни­мать, а что отвер­гать. Пре­по­доб­ный Нил Сор­ский вслед за древними свя­тыми отцами гово­рит о восьми глав­ных гре­хов­ных помыс­лах. Это гор­дость, тще­сла­вие, уныние, печаль, среб­ро­лю­бие, гнев, блуд­ная страсть и чре­во­уго­дие – вот восемь глав­ных стра­стей. И во время наших повсе­днев­ных заня­тий нам необ­хо­димо сле­дить за тем, чтобы не под­даться тому или иному помыслу. Напри­мер, чело­век, зани­ма­ясь каким-нибудь делом, ста­ра­ется молиться и вдруг заме­чает в себе раз­дра­жи­тель­ность. Ему сле­дует пони­мать, в чем здесь дело, и не оправ­ды­вать свою раз­дра­жи­тель­ность тем, что для испол­не­ния того-то и того-то он имел право рас­сер­диться, а при­знать, что это чув­ство совсем не от Бога, но бесов­ское вну­ше­ние, иску­ше­ние. Или кто-то при обще­нии с другим чело­ве­ком испы­ты­вает тще­сла­вие. В таком случае он должен ста­раться и дело свое испол­нять, если оно дей­стви­тельно бого­угодно, и одно­вре­менно про­ти­виться тще­слав­ному помыслу. Для этого, во-первых, силиться на деле не испол­нять то, что вну­шает помы­сел, и, во-вторых, пытаться изгнать из своего ума саму мысль о том, чтобы кому-то понра­виться, в чьих-то глазах выгля­деть хорошо, но совер­шать то или иное доброе дело ради своей хри­сти­ан­ской сове­сти и уго­жде­ния Богу. Так же можно было бы ска­зать и о прочих стра­стях. Воз­можно, более подробно пого­во­рим о них в сле­ду­ю­щей беседе.

Самым глав­ным сред­ством в борьбе со стра­стями и гре­хов­ными помыс­лами явля­ется именно молитва Иису­сова. Сейчас я скажу лишь о том, как про­ис­хо­дит в нашей душе соеди­не­ние ума с тем или иным помыс­лом и как нужно ему про­ти­виться. Лучше всего, гово­рят святые отцы, отвер­гать мысль в самом начале, когда она только воз­ни­кает. Если в нашем уме только начал изоб­ра­жаться какой-то помы­сел и мы еще не всту­пили с ним в собе­се­до­ва­ние и не стали его рас­смат­ри­вать, то нам проще его отбро­сить, не при­нять. Если же всту­пим в раз­лич­ные сте­пени соеди­не­ния ума с помыс­лом, бороться с ним будет уже труд­нее, иногда чрез­вы­чайно трудно. Как, соб­ственно, про­ис­хо­дит борьба с помыс­лом, как про­ти­виться ему? Я гово­рил, что отвер­же­ние помысла – это образ­ное выра­же­ние. Должно ста­раться ум свой отвра­щать от помысла, не рас­смат­ри­вать его и углуб­ляться умом в молитву. Любые мысли: гре­хов­ные ли, или ней­траль­ные (если такие суще­ствуют), или даже добрые — «пита­ются» нашим вни­ма­нием, от кото­рого они, напо­до­бие рас­те­ний, «пышно рас­цве­тают». Отнять от них вни­ма­ние – все равно что забрать у рас­те­ний почву и ожив­ля­ю­щую их влагу, от одного лишь отня­тия вни­ма­ния мысли посте­пенно «засы­хают». Вы, навер­ное, заме­чали, как иногда чело­век, заду­мав­шись о чем-нибудь, до такой сте­пени отвле­ка­ется от окру­жа­ю­щей обста­новки, что не слышит, что ему гово­рят, или ничего перед собой не видит. Такое порой про­ис­хо­дит даже тогда, когда он думает о совер­шенно обык­но­вен­ных, чисто чело­ве­че­ских пред­ме­тах. Вот до какой сте­пени вни­ма­ние делает чело­века неза­ви­си­мым от того, что его окру­жает. Мы же должны стре­миться к этому созна­тельно. Однако когда кто-нибудь рас­ска­зы­вает своему при­я­телю о чем-то земном, житей­ском, а тот заду­ма­ется о своем, также житей­ском, но кото­рое его больше зани­мает, и пере­ста­нет слы­шать, что гово­рят, то здесь ника­кой борьбы не про­ис­хо­дит. Бесу все равно: будет ли кто слу­шать сует­ный раз­го­вор или станет раз­мыш­лять о своих соб­ствен­ных пустых пред­ме­тах, так ска­зать, вра­щать в уме свои пустые мысли. Поэтому ника­кой борьбы здесь нет. Когда же мы ста­ра­емся молиться, дьявол силится всеми спо­со­бами ум наш от молитвы отвлечь; как бы неко­то­рым маг­ни­том он при­тя­ги­вает вни­ма­ние к себе, желая, чтобы мы отре­а­ги­ро­вали на тот или иной мыс­лен­ный соблазн. Допу­стим, мы пыта­емся просто, без молитвы, отвлечь свой ум даже на самое пре­крас­ное, воз­вы­шен­ное – именно духов­ное, а не какое-нибудь пустое – раз­мыш­ле­ние, однако этого мало. Потому что дьявол силь­нее нашего ума, он есть дух могу­ще­ствен­ный. Чело­ве­че­ская душа тоже явля­ется духом, но, конечно, по срав­не­нию с дья­во­лом и демо­нами она слабая, немощ­ная. Поэтому здесь нужна посто­рон­няя помощь. Какая же? – Разу­ме­ется, Боже­ствен­ная. С одной сто­роны, мы должны ум свой отвра­щать от помысла, с другой – углуб­ляться в молитву. И не просто потому, что молитва – другой пред­мет для раз­мыш­ле­ния, а потому, что в ней мы просим помощи у Бога.

Неко­то­рые отцы гово­рят о необ­хо­ди­мо­сти молиться против помыс­лов, когда они нас одо­ле­вают. Это также образ­ное выра­же­ние, поскольку мы не можем в бук­валь­ном смысле молиться «против», и было бы странно кому-то пред­ло­жить молиться «за» или «против». Это всего лишь чело­ве­че­ские выра­же­ния. Молиться против помысла – значит про­сить Гос­пода о том, чтобы Он очи­стил наш ум от того или иного помысла, изба­вил нас от него. Напри­мер, у кого-то возник помы­сел осуж­де­ния, но чело­век про­ти­вится ему, не хочет своего ближ­него рас­смат­ри­вать, как-то раз­мыш­лять о нем и осуж­дать. Для этого чело­век тот в первую оче­редь должен отвра­тить свой ум от соблаз­ни­тель­ного помысла осуж­де­ния. Иногда он бывает чрез­вы­чайно соблаз­ни­тель­ным, то есть очень убе­ди­тель­ным – как бы «нельзя не осу­дить». Надо ста­раться вовсе не думать на эту тему и не только лишить вни­ма­ния помы­сел осуж­де­ния и углу­бить ум в молитву, но молиться именно с той целью, с тем настро­е­нием, чтобы Гос­подь изба­вил от этого гре­хов­ного помысла. Так нужно делать тогда, когда один или несколько разных гре­хов­ных помыс­лов сильно нас одо­ле­вают. Иногда же доста­точно просто сосре­до­то­читься и молиться, не обра­щая вни­ма­ния вообще ни на какие мысли, и они сами отхо­дят. Но порой соблазн и оба­я­ние гре­хов­ного помысла бывают настолько силь­ными, что мы, словно «загип­но­ти­зи­ро­ван­ные кро­лики, идем в пасть к удаву». Некая таин­ствен­ная сила против воли влечет нас. Можно было бы довольно-таки долго и подробно рас­суж­дать о том, в чем состоит сила соблазна, но сейчас не время об этом гово­рить. Важно то, что мы должны делать на прак­тике, как посту­пать. Если мы не отвра­тим нашего вни­ма­ния от гре­хов­ного помысла, но вместе с тем будем все-таки уси­ленно молиться, то, поскольку в нас страсть дей­ствует силь­нее, чем бла­го­дать, может про­изойти так, что посте­пенно вни­ма­ние наше все больше и больше будет пере­хо­дить от молитвы к этому помыслу и в конце концов пол­но­стью к нему перей­дет и мы или вовсе оста­вим молитву, или будем фор­мально, совер­шенно без вся­кого чув­ства ее повто­рять. И под­да­димся греху, так что, может, и на деле его совер­шим. Значит, нужно не только молиться изо всех сил, но и про­ти­виться помыслу, то есть отвра­щать от него свое вни­ма­ние. Здесь все искус­ство состоит в том, чтобы не видеть оче­вид­ного. Я уже при­во­дил вам пример из жизни, как чело­век, заду­мав­шись о чем-нибудь, не заме­чает даже окру­жа­ю­щей обста­новки, не осо­знает, что про­ис­хо­дит вокруг. Вы сами, навер­ное, иногда испы­ты­вали такое состо­я­ние. Сле­до­ва­тельно, это воз­можно — не видеть оче­вид­ное, не верить самому веро­ят­ному и реаль­ному. На самом деле именно бес все пред­став­ляет в таком виде, будто бы нельзя так не поду­мать, нельзя не осу­дить, нельзя не испы­ты­вать вожде­ле­ния, нельзя не рас­сер­диться и т.д. В этом состоит сила соблазна, в этом заклю­ча­ется бесов­ская хит­рость. Иначе говоря, бес изоб­ра­жает все так, словно в данном случае нельзя не согре­шить. Значит, мы должны эту бесов­скую оче­вид­ность отверг­нуть и вести себя, с точки зрения здра­вого смысла, безумно. Перед нами оче­вид­ная, как будто сама собой разу­ме­ю­ща­яся, соблаз­ни­тель­ная вещь (часто демоны исполь­зуют то, что мы видим соб­ствен­ными гла­зами, или слышим или знаем из своего преды­ду­щего жиз­нен­ного опыта), но мы отвер­гаем ее и обра­ща­емся к тому, чего никто так ясно не видел и с такой точ­но­стью не знает, и молимся неви­ди­мому Богу. Тут нужны муже­ство и вера.

Неко­то­рые подвиж­ники, конечно высоко пре­успев­шие, имев­шие вели­кую бла­го­дать, совер­шали такой подвиг: они при­ни­мали гре­хов­ный помы­сел и одно­вре­менно уси­ленно моли­лись. И этой напря­жен­ной молит­вой они истреб­ляли, изго­няли его из своей души и таким обра­зом еще более укреп­ля­лись в бес­стра­стии. Иными сло­вами, они допус­кали соблазн внутрь себя и там побеж­дали его. Но это делали весьма немно­гие, осо­бенно высоко пре­успев­шие из древ­них подвиж­ни­ков. Вели­кие подвиж­ники более позд­него вре­мени почти никому не сове­то­вали так посту­пать. И тем более, это никак не отно­сится к нам. Мы должны именно, когда речь идет о при­логе, и помы­сел отверг­нуть, про­ти­виться ему, отвра­щаться от него, и уси­ленно про­сить Бога о помощи. Но даже если мы и при­няли в какой-то сте­пени помы­сел и начали с ним собе­се­до­вать, то это не значит, что нужно, так ска­зать, «под­нять весла и плыть по тече­нию», «сушить весла», как раньше гово­рили моряки. Ни в каком самом страш­ном, отча­ян­ном состо­я­нии «весла сушить» нельзя. Надо обо­рвать, отсечь этот мыс­лен­ный поток и снова начать сколько есть сил понуж­дать себя к молитве. Тогда Гос­подь может совер­шить чудо. Редко кому (даже почти никому), в осо­бен­но­сти из ново­на­чаль­ных, уда­ется сразу отверг­нуть гре­хов­ный помы­сел. Поэтому нужно зара­нее настро­иться на то, что при­дется тер­петь какие-то более или менее частые и силь­ные пора­же­ния от демо­нов. Но если в конеч­ном счете помы­сел гре­хов­ный отбро­шен – с какой-либо поте­рей, даже с боль­шим или мень­шим осквер­не­нием ума, то это не окон­ча­тель­ное пора­же­ние, в итоге чело­век все равно вышел побе­ди­те­лем. Из каж­дого такого, пусть и не совсем удач­ного, с поте­рями, сра­же­ния он выно­сит неко­то­рый опыт и все больше и больше учится вни­ма­нию, и в конце концов он, может быть, с Божией помо­щью научится отсе­кать помыслы сразу, выучится осо­бенно муд­рому пове­де­нию, так что сумеет и бесов­ские при­логи немед­ленно отвер­гать.

Нил Сор­ский, вслед за дру­гими свя­тыми отцами, раз­ли­чает несколько сте­пе­ней при­ня­тия помыс­лов. Во-первых, прилог – когда в уме только изоб­ра­жа­ется гре­хов­ная мысль, но чело­век еще не всту­пил с ней в собе­се­до­ва­ние и не под­дался ника­кому страст­ному дви­же­нию. Это еще без­грешно, и лучше всего отверг­нуть помы­сел на данной стадии. Далее идет соче­та­ние: чело­век начи­нает рас­суж­дать о помысле. Это тоже еще не явля­ется грехом, однако уже опасно. Здесь можно и поспо­рить с помыс­лом, как бы самого себя пере­убе­дить, но только самого себя. Беса, конечно, пере­убе­дить не удастся, потому что его не уго­во­ришь стать хоро­шим и не иску­шать чело­века или пожа­леть его. Все же такой образ пове­де­ния не совсем разум­ный, и чаще всего он при­но­сит неудачу. Мы спо­собны пере­убе­дить самих себя тогда, когда гре­хов­ные помыслы не очень сильны. Если же брань силь­ная, то это будет невоз­можно – именно по той при­чине, что беса не пере­убе­дишь. Сила гре­хов­ного помысла состоит не в убе­ди­тель­но­сти и логич­но­сти, а в гре­хов­ном оба­я­нии. Он может быть самым неле­пым, абсурд­ным, но, поскольку он пере­кли­ка­ется с нашей внут­рен­ней стра­стью, нам бывает чрез­вы­чайно трудно с ним бороться. Поэтому такое вот внут­рен­нее рас­суж­де­ние, име­ю­щее место именно на стадии соче­та­ния, только иногда при­но­сит пользу. Напри­мер, у кого-то воз­никло не очень силь­ное раз­дра­же­ние, и он напо­ми­нает себе слова из Еван­ге­лия о том, что не нужно гне­ваться и прочее, или при­во­дит на память рас­суж­де­ния из писа­ний святых отцов, или просто гово­рит себе: «Нехо­рошо я посту­паю – гне­ва­юсь, а нужно быть крот­ким». Ему удастся себя пере­убе­дить, если брань не силь­ная. В про­тив­ном случае ника­кие рас­суж­де­ния не помо­гут. Иоанн Лествич­ник гово­рит о том, что бес­по­лезно пытаться побе­дить блуд­ного беса при помощи рас­суж­де­ния. Впро­чем, и всех других тоже. На деле такое рас­суж­де­ние лишь тогда при­но­сит пользу, когда мы вос­по­ми­на­нием того или иного свя­то­оте­че­ского совета, или какой-либо еван­гель­ской запо­веди, или еван­гель­ского повест­во­ва­ния при­во­дим себя в чув­ство и тут же начи­наем молиться. Напри­мер, чело­век пре­дался забве­нию и увлекся какими-то гре­хов­ными помыс­лами, а потом вспом­нил, что Спа­си­тель гово­рит: «Всякий, смот­ря­щий на жен­щину с вожде­ле­нием, уже пре­лю­бо­дей­ство­вал с нею в сердце своем…» – и т.д. (см. Мф.5:28). Таким обра­зом он поймет свое согре­ше­ние, одер­нет себя: «Что ж я делаю, я пре­дался нечи­стым помыс­лам» – и тут же начнет молиться. Вот здесь вос­по­ми­на­ние еван­гель­ской запо­веди застав­ляет чело­века почув­ство­вать, что он делает и даже мыс­ленно совер­шает что-то непра­вильно, а молитва избав­ляет от нечи­стого помысла и бесов­ского оба­я­ния. В подоб­ных слу­чаях уместно вспо­ми­нать как свя­то­оте­че­ские советы, так, в осо­бен­но­сти, и еван­гель­ские запо­веди. А просто мыс­лен­ный спор, без молитвы, чаще всего при­во­дит к пора­же­нию.

Мы гово­рили о соче­та­нии. Но бывает и так, что чело­век, вместо того чтобы спо­рить с гре­хов­ным, бесов­ским вну­ше­нием, начи­нает с ним согла­шаться. Тогда он пере­хо­дит из стадии соче­та­ния к сле­ду­ю­щей стадии – сосло­же­нию. Ум уже до неко­то­рой сте­пени согла­сился, соеди­нился с помыс­лом. Потом бывает страсть — когда чело­век пол­но­стью увле­ка­ется гре­хов­ной мыслью и думает, как на деле совер­шить то, что она пред­ла­гает. Если здесь не про­ти­виться и не пре­кра­тить, не обо­рвать это нава­жде­ние, то далее уже после­дует грех. Ска­зан­ное явля­ется общим и каса­ется всех вообще гре­хов­ных помыс­лов.

Вер­немся к деле­нию на восемь глав­ных стра­стей. Конечно, оно не явля­ется совер­шенно без­услов­ным. На самом деле стра­стей не восемь, а, навер­ное, тьма. Они входят в раз­лич­ные соче­та­ния и порож­дают раз­лич­ные под­виды. Но для удоб­ства рас­суж­де­ния древ­ние святые отцы раз­де­лили все стра­сти на восемь глав­ных, а иные из отцов – на семь, потому что тще­сла­вие и гор­дость счи­тали за одну страсть.

Мы боремся с грехом при помощи молитвы, потому что она явля­ется глав­ной доб­ро­де­те­лью, необ­хо­ди­мой в этой борьбе, а осталь­ные – вспо­мо­га­тель­ные. Даже если чело­век чрез­вы­чайно строго постится, все равно глав­ная доб­ро­де­тель для него – молитва. Рас­ска­зы­вают сле­ду­ю­щую поучи­тель­ную исто­рию. Неко­гда нашли одного старца, много лет под­ви­зав­ше­гося в пустыне. Он ел только траву и корни рас­те­ний и тем не менее был борим нечи­стыми помыс­лами. Когда же стали искать этому при­чину, то нашли, что старец не зани­мался умным дела­нием. Вот почему даже такой стро­гий пост и неве­ро­ят­ные подвиги не могли изба­вить его от стра­сти. Значит, молитва, в осо­бен­но­сти молитва Иису­сова, явля­ется глав­ной доб­ро­де­те­лью вообще всех хри­стиан. Однако не нужно упо­вать на нее чрез­мерно. Необ­хо­димо пони­мать, что молитва помо­гает не потому, что это именно наша молитва, а потому, что она обра­щена ко Гос­поду. То есть помо­гает Гос­подь. Неко­то­рые же начи­нают кичиться и впа­дать в гор­дость, помыш­ляя: «Вот какая у меня молитва, она помогла». Надо всегда пом­нить: молитва – это не какое-нибудь закли­на­ние и не мантра, но по молитве Сам Гос­подь подает Свою помощь. Если под­да­димся гор­до­сти, то бла­го­дать Божия от нас отой­дет и в сле­ду­ю­щий раз, когда так поду­маем, что наша молитва изба­вит от иску­ше­ния, ничего не полу­чится, потому что Гос­подь уже не помо­жет. Как гово­рят святые отцы, мы не должны вместо истин­ного Бога делать себе идолов, упо­доб­ля­ясь изра­иль­тя­нам. Гос­подь вывел их из Египта, но они, когда сорок дней с ними не было Моисея, сде­лали себе золо­того тельца и ска­зали: «Вот бог, кото­рый вывел тебя из Египта» (см. Исх.32:4) – и вместо Истин­ного Бога стали покло­няться идолу. Так бывает и с нами, когда мы пре­да­емся гор­до­сти и думаем, что соб­ствен­ными уси­ли­ями, усер­дием, подви­гами мы изба­вили себя от дей­ствия стра­стей или хотя бы ума­лили его. Этой напа­сти нужно бояться не только тогда, когда мы несем те внеш­ние подвиги, кото­рые обычно вызы­вают гор­дость, как-то: очень стро­гий пост, или бдение, или мно­го­чис­лен­ные коле­но­пре­кло­не­ния, или боль­шое молит­вен­ное пра­вило, — но и когда молимся Иису­со­вой молит­вой, и когда молимся вни­ма­тельно. Напри­мер, мы раду­емся: «Вот какая у меня вни­ма­тель­ная молитва, вот как я умею сосре­до­то­чи­ваться и отго­нять от себя гре­хов­ные помыслы», это также гор­дость, и надо ее бояться. Мы должны вся­че­ски ста­раться изгнать из молитвы даже тень тще­сла­вия. Один подвиж­ник рас­ска­зы­вал о себе, что когда к нему при­хо­дили тон­чай­шие тще­слав­ные помыслы, у него сразу же начи­нали исте­кать пока­ян­ные слезы. В тех слу­чаях, если он чув­ство­вал, что при­бли­жа­ются помыслы тще­сла­вия и он начи­нает гор­диться своим духов­ным состо­я­нием, он бежал в келию, падал на колени и со сле­зами, с плачем молился, чтобы эти, как он гово­рил, раз­бой­ники от него ушли. Дей­стви­тельно, тще­сла­вие подобно раз­бой­ни­кам, похи­ща­ю­щим все духов­ные плоды. Кажется, мы не гово­рили в про­шлой беседе о памяти смерт­ной. Она очень помо­гает изба­виться от гор­до­сти; памя­тью смерт­ной чело­век отсе­кает от себя все земное, а вместе с тем про­па­дает и гор­дость, поскольку эта страсть, если можно так выра­зиться, земное порож­де­ние. Когда мы будем думать о веч­но­сти и о том, что нас ждет за поро­гом смерти, тогда гор­де­ли­вое меч­та­ние, будто мы что-то собой пред­став­ляем и чего-то достигли, должно будет исчез­нуть, «испа­риться», как влага от жар­кого солнца. Оно уже пока­жется нам ничтож­ным, пустым – если мы заду­ма­емся о своей буду­щей участи и о том, что такое веч­ность. Святые отцы древ­но­сти, имев­шие насто­я­щее пока­я­ние и память смерт­ную, даже перед смер­тью пла­кали и кая­лись. Один подвиж­ник, кото­рый мог и мерт­вых вос­кре­шать и другие зна­ме­ния и чудеса творил — вообще обна­ру­жи­вал необык­но­вен­ные при­знаки при­сут­ствия в нем бла­го­дати, – лежа на смерт­ном одре, непре­станно плакал. Уче­ники спро­сили старца: «Почему ты пла­чешь? Разве ты боишься? Ведь ты достиг такого высо­кого духов­ного состо­я­ния». На это он им сказал: «Иной суд Божий, и иной суд чело­ве­че­ский». Дру­гими сло­вами, то, что с чело­ве­че­ской точки зрения, может быть, что-то и значит, перед Богом – ничто. Вот какое сми­ре­ние при­об­ре­тали люди, посто­янно пом­нив­шие о смерти, посто­янно думав­шие о веч­но­сти. И мы должны соеди­нять с молит­вой вос­по­ми­на­ние о смерти, о суде, о буду­щей жизни. Тогда изба­вимся от гор­до­сти, от той мысли, будто бы мы бла­го­даря своим подви­гам уже что-то собой пред­став­ляем. Не нужно гор­диться ни стро­гим постом, если он есть, ни бде­нием, ни мол­ча­нием, ни уеди­не­нием, ни послу­ша­нием, ни вни­ма­тель­ной молит­вой, ни тем, что мы умеем отго­нять от себя гре­хов­ные помыслы, – ничем гор­диться нельзя. Насто­я­щий, пра­вильно совер­ша­ю­щий свой подвиг хри­сти­а­нин посте­пенно при­хо­дит к глу­бо­чай­шему сми­ре­нию, так что ничего высо­кого поду­мать о себе не может, даже если б и захо­тел. Как-то в при­сут­ствии пре­по­доб­ного Моисея Оптин­ского стали гово­рить о том, какой он подвиж­ник, какой хоро­ший игумен, в общем, стали его за что-то хва­лить. Он же стоял и молчал; не воз­ра­жал, но как-то недо­вер­чиво улы­бался, и этим без всяких слов пока­зал свое истин­ное душев­ное состо­я­ние. Он отно­сился к чужим похва­лам скеп­ти­че­ски, не верил им.

Вопрос. Уныние есть смерт­ный грех. Как можно опре­де­лить, явля­ется ли его дей­ствие просто иску­ше­нием или уже про­изо­шло гре­хо­па­де­ние?

Ответ. Гре­хо­па­де­ние про­изо­шло тогда, когда чело­век пре­дался отча­я­нию, совер­шенно пере­стал забо­титься о своем спа­се­нии. Однако гре­хо­па­де­ния бывают разные. Дей­стви­тельно, можно впасть и в смерт­ный грех, т.е. пре­даться отча­я­нию до такой сте­пени, что у чело­века появятся мысли о само­убий­стве или он даже попы­та­ется покон­чить с собой. Это уже есть самое страш­ное дей­ствие уныния, такому унынию пре­дался Иуда Иска­ри­от­ский. Напро­тив, апо­стол Петр прибег к пока­я­нию и очи­стился от своего паде­ния – отре­че­ния. Уныние явля­ется иску­ше­нием, когда чело­век, может быть, в какой-то сте­пени ему под­да­ется, но в то же самое время и про­ти­вится, пыта­ется молиться, застав­ляет себя и внут­ренне, и внешне совер­шать какие-то доб­ро­де­тели, ста­ра­ется вести себя так, как должно. Иногда бывает, что уныние борет чело­века многие месяцы и даже годы. Это особая тяжкая брань, и не всегда она воз­ни­кает от чело­ве­че­ского нера­де­ния, но часто бывает страш­ным сата­нин­ским нава­жде­нием. Уныние – самая ужас­ная страсть, кото­рая в осо­бен­но­сти борет людей, веду­щих уеди­нен­ный образ жизни: отшель­ни­ков, без­молв­ни­ков. Но она, конечно же, свой­ственна и людям, живу­щим в миру, а бывает, что иску­шает и нас, жите­лей обще­жи­тель­ного мона­стыря, пре­бы­ва­ю­щих как будто бы в суете. Гре­хо­па­де­ние, я думаю, про­ис­хо­дит тогда, когда чело­век в той или иной мере под­да­ется унынию и остав­ляет свои обыч­ные заня­тия, духов­ные и даже житей­ские. Сте­пень гре­хо­па­де­ния можно опре­де­лить по тому, насколько чело­век пре­дался нера­де­нию. Если он пере­стал молиться или совсем не ста­ра­ется сохра­нить вни­ма­ние при молитве, пре­кра­тил читать Свя­щен­ное Писа­ние и святых отцов, то, значит, он под­дался унынию пол­но­стью. Если же он что-то из преж­них заня­тий оста­вил, а что-то про­дол­жает совер­шать, то, сле­до­ва­тельно, – частично. Когда чело­век все-таки молится, но как-то вяло, без вни­ма­ния, без огонька, так ска­зать, то, стало быть, он тоже под­дался стра­сти и совер­ши­лось гре­хо­па­де­ние, только не такое силь­ное и страш­ное. А если кто-то, несмотря на уныние, все делает как обычно и, невзи­рая на сухость при молитве, на неко­то­рую без­вку­сицу, т.е. без­раз­ли­чие к духов­ным заня­тиям, понуж­дает себя изо всех сил совер­шать все необ­хо­ди­мое, то, значит, он не под­дался унынию, и это явля­ется иску­ше­нием, а не гре­хо­па­де­нием.

Вопрос. В книге «Азы Пра­во­сла­вия» (стр. 33) в главе «У Святой Чаши» напи­сано: «За Боже­ствен­ной Литур­гией в вос­кре­се­нье, во время при­ча­ще­ния мирян, неболь­шой маль­чу­ган, сто­яв­ший вблизи алтаря, время от вре­мени зали­вался звон­ким дет­ским смехом. Удив­лен­ные роди­тели после окон­ча­ния При­ча­ще­ния стали рас­спра­ши­вать, почему он сме­ялся. Маль­чик отве­тил: «Когда я смот­рел на людей, под­хо­дя­щих к Чаше, то вдруг увидел, как к неко­то­рым под­ле­тает белый голубь. Только дядя или тетя откроют рот, чтобы про­гло­тить Дары, как голубь скле­вы­вает их с ложечки и уле­тает. Они этого голубя не видят. Закры­вают рот и отхо­дят, думают, что при­ча­сти­лись, а на самом деле только пустую ложечку подер­жали». Про­ис­хо­дит ли такое со мной, как можно узнать? Ведь я все же про­гла­ты­ваю Святые Дары, потом беру часть просфоры и запивку.

Ответ. Очень инте­рес­ный вопрос. Об этом рас­суж­дает пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов. Он гово­рит, что когда люди недо­стойно при­ча­ща­ются, то Гос­подь, как пре­по­доб­ный Симеон выра­жа­ется, «уле­тает». Конечно, на самом деле не про­ис­хо­дит в бук­валь­ном смысле то, что видел этот маль­чик; просто его виде­ние пока­зы­вает духов­ную сущ­ность явле­ния. А она состоит в том, что чело­век при­ча­ща­ется без бла­го­дати. На литур­гии Васи­лия Вели­кого после пре­ло­же­ния Святых Даров свя­щен­ник молится сле­ду­ю­щими сло­вами: «Гос­поди, не воз­брани дей­ствию Свя­таго Духа от пре­ло­жив­шихся Даров ради моих согре­ше­ний». То есть свя­щен­ник молится о том, чтобы из-за его грехов бла­го­дать и не отошла от Святых Даров, и не ума­ли­лась, но дей­ство­вала с полной силой. Если из-за грехов свя­щен­ника бла­го­дать может отсту­пить, пре­кра­тить свое дей­ствие, то, конечно, она может отойти и по при­чине гре­хов­но­сти и непод­го­тов­лен­но­сти при­ча­ща­ю­щихся мирян. В этом и заклю­ча­ется сущ­ность опи­сан­ного явле­ния. Виде­ние того, что бла­го­дать отхо­дит, образ­ное. На самом же деле бывает, что чело­век при­ча­ща­ется во осуж­де­ние. Святые Дары – это всегда Святые Дары. Только про­те­станты учат, что Тело и Кровь Хри­стовы по вере чело­века могут быть, а могут и не быть Телом и Кровью Хри­сто­выми. Мы же, пра­во­слав­ные, гово­рим о дей­стви­тель­но­сти Святых Даров в любом случае. Пусть даже какой-нибудь кощун­ник и без­бож­ник дерз­нет подойти ко При­ча­стию, и тем не менее Тело и Кровь Хри­стовы оста­нутся Телом и Кровью Хри­сто­выми. Именно потому при­ча­ще­ние бывает в осуж­де­ние при­сту­па­ю­щему к нему недо­стойно, что он при­ча­ща­ется истин­ного Тела и истин­ной Крови Хри­сто­вой.

Недавно вышла в свет неболь­шая очень инте­рес­ная кни­жечка под назва­нием «Поуче­ние стар­цев», напи­сал ее гре­че­ский свя­щен­ник Дио­ни­сий. Он собрал изре­че­ния разных гре­че­ских стар­цев конца ХIХ-ХХ сто­ле­тий, можно ска­зать совре­мен­ных. В этой книге гово­рится и о при­зна­ках пра­виль­ного при­ча­ще­ния. Один свя­щен­ник назы­вает те пра­виль­ные ощу­ще­ния, какие должны быть у при­ча­ща­ю­ще­гося. До того, как подой­дет к Чаше, он должен испы­ты­вать страх, бла­го­го­ве­ние, пока­я­ние, сокру­ше­ние сер­деч­ное, а после При­ча­ще­ния – чув­ство­вать в своей душе покой и радость. Иногда эти ощу­ще­ния воз­ни­кают не сразу, не в тот же момент, потому что порой телес­ная уста­лость как бы не дает про­явиться духов­ным чув­ствам, но после, в тот же день, они обя­за­тельно должны обна­ру­житься. Об этом гово­рит и свя­ти­тель Игна­тий.

Рас­скажу еще об одном подоб­ном виде­нии, оно опи­сано в упо­мя­ну­той книге. Неко­то­рый гре­че­ский старец, спо­доб­ляв­шийся во время литур­гии раз­лич­ных бла­го­дат­ных виде­ний, пове­дал сле­ду­ю­щую инте­рес­ную вещь. Когда я, гово­рил он, при­ча­щаю, то нико­гда не смотрю на лица людей. Но как-то раз помы­сел мне сказал: «Посмотри на лица». Я под­ни­маю глаза и вдруг вижу, что у одного из при­ча­ща­ю­щихся вместо лица – морда собаки, у дру­гого – обе­зьяны, у тре­тьего — еще какого-то живот­ного. Я ужас­нулся и вос­клик­нул: «Гос­поди, что же это такое? Ведь это же люди!» Лишь у неко­то­рых лица были свет­лые, и когда эти люди при­ча­ща­лись – лица их начи­нали сиять. Вот как бывает. Опи­сан­ное виде­ние похоже на то, по поводу кото­рого был задан вопрос. При­знаки достой­ного при­ча­ще­ния мы назвали: до при­ча­ще­ния – сокру­ше­ние сер­деч­ное, бла­го­го­ве­ние, страх Божий, после – покой, радость, мир в душе. Здесь не име­ется в виду такая радость, что чело­век будет сме­яться как ребе­нок, а радость тихая.

Вопрос. Можно ли после При­ча­ще­ния купаться, сти­рать и так далее?

Ответ. В ответ на этот вопрос хочется пошу­тить. Я не осуж­даю того, кто его задал, но воз­ни­кает жела­ние посме­яться над народ­ными суе­ве­ри­ями. Неко­то­рые даже гово­рят, что после собо­ро­ва­ния вообще, до конца жизни, купаться и мыться нельзя. Иные утвер­ждают, что если чело­век собо­ро­вался, то ему уже почему-то нельзя есть мяса. Почему после собо­ро­ва­ния его нельзя есть — непо­нятно (речь, конечно, идет о миря­нах). Иные гово­рят, что после собо­ро­ва­ния люди, живу­щие супру­же­ской жизнью, должны пре­кра­щать свое супру­же­ство. Тоже неиз­вестно, на чем это мнение осно­вано. И после При­ча­ще­ния почему-то мыться нельзя. Я не пони­маю, по какой при­чине. И сколько дней нельзя мыться? В этот именно день? А если ты ела, напри­мер, рыбу, и у тебя руки в жире, разве ты не будешь их мыть? Какую же при­чину можно найти тому, чтобы после При­ча­ще­ния не мыться? Или име­ется в виду баня? В таком случае, может быть, нельзя потому, чтобы не зани­маться лишней суетой, то есть чтобы не топить баню и так далее. Это еще понятно. Тот день, в кото­рый при­ча­стился, нужно про­ве­сти по воз­мож­но­сти несу­етно и, если поз­во­ляют обсто­я­тель­ства, вообще ничем не зани­маться, но молиться, читать. Однако не всегда так полу­ча­ется. А вдруг воз­ник­нет необ­хо­ди­мость срочно что-то пости­рать, напри­мер? Недавно мы были на Святой Земле, и там хотя и не жарко было, но все равно намного жарче, чем у нас летом. На Страст­ной Сед­мице в храмах во время бого­слу­же­ний были толпы народа – очень жарко, все обли­ва­лись потом. И что же, мне нельзя было мыться, когда я отслу­жил литур­гию, при­ча­стился? Я считаю, что мнение, будто после при­ча­ще­ния нельзя мыться, – это просто неле­пость. Един­ствен­ное оправ­да­ние этому – то, чтобы не суе­титься.

Вопрос. Папа рим­ский был хри­сти­а­ни­ном или нет?

Ответ (Батюшка сме­ется). Не знаю, был ли, но сейчас нет. Фор­мально папа рим­ский – хри­сти­а­нин, потому что он как будто испо­ве­дует Христа, но по сути всякий еретик, в том числе и любой като­лик, не исклю­чая папы, хри­сти­а­ни­ном, конечно, не явля­ется, так как на деле он чужд Христа. Ведь можно фор­мально испо­ве­до­вать Христа, а на деле быть чуждым Его, и в этом смысле папа рим­ский – первый среди равных.

Вопрос. Как бороться со смехом?

Ответ. Если гово­рить о сме­хо­твор­стве, то, когда при­об­ре­тешь насто­я­щее пока­я­ние, смех у тебя про­па­дет и будет духов­ная радость, а она со смехом не соеди­ня­ется. Было бы нор­маль­ным оста­вить смех, если у чело­века есть на то духов­ные осно­ва­ния, духов­ная почва. А вообще-то, отсут­ствие смеха у обык­но­вен­ных, греш­ных людей – при­знак пси­хи­че­ской ненор­маль­но­сти. Поэтому если кто-то напус­кает на себя под­черк­ну­тую чопор­ность, пере­стает сме­яться и ведет себя совер­шенно замкнуто, нелепо, то либо он уже достиг высо­чай­шего пока­я­ния, либо, наобо­рот, у него рас­су­док пому­тился. Так что в борьбе со смехом надо быть очень осто­рож­ным, чтоб не начать так бороться, что все это перей­дет уже, так ска­зать, в область пси­хи­ат­рии.

Вопрос. Батюшка, про­стите, как быть в таких слу­чаях, когда от пере­утом­ле­ния на послу­ша­нии начи­на­ешь впа­дать в уныние? А потом – неумест­ный смех. Как избе­жать этого?

Ответ. Во-первых, надо разумно себя вести. Может быть, и отдох­нуть стоит, даже просто поле­жать или подре­мать. Иногда пят­на­дцать минут подрем­лешь — и уже силы несколько вос­ста­нав­ли­ва­ются. Если же такой воз­мож­но­сти нет (бывает, конечно, и так), то нужно отно­ситься к утом­ле­нию, равно как и вообще ко всему подоб­ному, как к чему-то внеш­нему. Надо вос­при­ни­мать наше соб­ствен­ное тело и телес­ные ощу­ще­ния как внеш­нее по отно­ше­нию к душе. Ведь с таким же успе­хом можно было бы задать вопрос: «Как не впа­дать в уныние, когда плохо себя чув­ству­ешь?» Да, болез­нен­ные ощу­ще­ния дей­стви­тельны, это не выдумка, не фан­та­зия, однако же угод­ники Божии не под­да­ва­лись унынию, отча­я­нию во время самых тяжких, самых страш­ных болез­ней. И потому с уны­нием, кото­рое появ­ля­ется от утом­ле­ния, от немощи телес­ной, нужно бороться так же, как и вообще с любым уны­нием, свя­зан­ным с той или иной телес­ной скор­бью. То есть, несмотря на свои физи­че­ские ощу­ще­ния, не давай духу уныния тобой воз­об­ла­дать. Иное дело — уста­лость, и иное дело – уныние. Невзи­рая на оче­вид­ность повода для уныния, мы должны отвер­гать этот повод, и тогда мы будем веселы, в хоро­шем смысле слова, веселы в духов­ном отно­ше­нии; будем иметь, так ска­зать, духов­ную бод­рость – даже при телес­ной уста­ло­сти.

25 января 1998 года.

Часть 3. Виды молитвы

Сего­дня мы про­дол­жаем беседы на очень обшир­ную тему – о духов­ной жизни. Ранее мы гово­рили о сред­ствах стя­жа­ния бла­го­дати Духа Свя­того, бесе­до­вали о таких вспо­мо­га­тель­ных сред­ствах, как пост, бдение, неко­то­рые другие телес­ные подвиги, уеди­не­ние, потом гово­рили о молитве и несколько кос­ну­лись борьбы с гре­хов­ными помыс­лами при помощи молитвы. Конечно, нужно было бы сна­чала более подробно рас­ска­зать о молитве, и, навер­ное, мои беседы недо­ста­точно систе­ма­тичны, но я говорю так, как при­хо­дит мне на память. Сна­чала мы бесе­до­вали о молитве вообще, а также о пре­иму­ще­ствах молитвы Иису­со­вой и о той боль­шой пользе, кото­рую при­но­сит она по срав­не­нию с дру­гими видами молит­во­сло­вий. Потом немного кос­ну­лись того, как нужно бороться с гре­хов­ными помыс­лами, как от них отвра­щаться и при помощи усерд­ной молитвы, при содей­ствии бла­го­дати Божией, пода­ва­е­мой через молитву, отвер­гать их. Но чтобы быть после­до­ва­тель­ным, мне нужно было, навер­ное, сна­чала ска­зать о видах молитвы, точнее, о видах именно Иису­со­вой молитвы, так как в нашей жизни при борьбе с грехом это имеет боль­шое зна­че­ние. Оттого что мы не учи­ты­ваем, что молит­вен­ное раз­ви­тие совер­ша­ется посте­пенно, у нас бывают ошибки, при­во­дя­щие иногда, из-за неопыт­но­сти нашей, к серьез­ным послед­ствиям. Может быть, неко­то­рым ска­зан­ные мною вещи пока­жутся обще­из­вест­ными, но «повто­ре­ние – мать учения» и, по край­ней мере, вреда не будет. Кроме того, неча­янно может открыться какой-то момент, кото­рый они раньше опус­кали, не заме­чали и не обра­щали на него вни­ма­ния.

Молитва, как пра­вило, делится на три сте­пени: устную, умную и сер­деч­ную. Это самое первое, эле­мен­тар­ное деле­ние. Но свя­ти­тель Игна­тий, как мно­го­опыт­ный подвиж­ник, сверх того отде­ляет устную молитву от глас­ной. И спра­вед­ливо, потому что, можно ска­зать, в устной молитве есть два под­раз­де­ле­ния: когда она гово­рится соб­ственно устами и когда она про­из­но­сится устами в голос. Бывает так, что мы можем гово­рить молитву устами без­звучно – просто шеве­лить губами. Однако же это молитва устная, поскольку про­из­но­сится она устами, и она имеет боль­шее отно­ше­ние к молитве телес­ной. А иногда мы имеем воз­мож­ность гово­рить молитву вслух, но такая воз­мож­ность есть не всегда. Если мы при обще­нии с людьми, напри­мер на работе, в обще­ствен­ном транс­порте, или даже во время службы в церкви начнем гово­рить молитву вслух, то этим так или иначе будем либо иску­шать и сму­щать окру­жа­ю­щих, либо (в послед­нем случае) поме­шаем им молиться. Есть такие нера­зум­ные рев­ни­тели Иису­со­вой молитвы, кото­рые счи­тают, что, несмотря ни на кого и ни на что, нужно гово­рить молитву вслух. Но так полезно делать, напри­мер, на послу­ша­нии в мона­стыре, когда каж­дому ясно, что надо молиться, и когда эта молитва вслух напо­ми­нает о том, что нико­гда не сле­дует ее остав­лять.

Устная молитва нам необ­хо­дима. Если бы мы, невзи­рая на то, что мы еще недо­ста­точно опытны и даже не имеем столько бла­го­дати, чтобы удер­жи­вать молитву, стре­ми­лись только к молитве умствен­ной, тво­ри­мой одним умом, да притом и вни­ма­тель­ной, то мы, конечно, остав­ляли бы вообще всякую молитву. Часто у нас так и про­ис­хо­дит. Поэтому для ново­на­чаль­ного весьма уместно по воз­мож­но­сти молиться вслух, т.е. упраж­няться в молитве глас­ной, или, как гово­рит свя­ти­тель Игна­тий, тво­ри­мой голо­сом, а если ситу­а­ция не поз­во­ляет – повто­рять молитву устную, то есть тво­ри­мую устами без­звучно. Не думайте, что эта устная молитва не при­не­сет пользы в борьбе с помыс­лами. И здесь необ­хо­димо вни­ма­ние, без кото­рого и устная, и глас­ная молитва, так же как и умная, ока­зы­ва­ется совер­шенно пустой. Хотя сле­дует раз­ли­чать неко­то­рую сухость, или невни­ма­тель­ность, рас­се­ян­ность, при молитве, быва­ю­щую от неопыт­но­сти, и это весьма про­сти­тельно, от рас­се­ян­но­сти, воз­ни­ка­ю­щей по при­чине нера­де­ния, неже­ла­ния усерд­ство­вать во вни­ма­нии. Я часто повто­ряю такие слова, что нужно иметь рев­ность о вни­ма­нии при молитве. Мы же упус­каем это из виду и, бывает, гоня­емся только за одним коли­че­ством. В про­шлой беседе я при­во­дил пример про одного афон­ского старца. Он ста­ра­тельно, регу­лярно испол­нял четоч­ное пра­вило, но не имел усер­дия к умному дела­нию, т.е. к вни­ма­тель­ной молитве, к пре­успе­я­нию во вни­ма­нии, а считал, что вычи­ты­ва­нием опре­де­лен­ного коли­че­ства Иису­со­вых молитв он уже испол­няет свой мона­ше­ский долг. Поэтому не нужно думать, что устная молитва может быть только совер­шенно невни­ма­тель­ной, и также не сле­дует пола­гать, что она, поскольку все-таки, по срав­не­нию с умствен­ной молит­вой, недо­ста­точно вни­ма­тельна, не при­но­сит ника­кой пользы.

Неко­то­рые подвиж­ники всю жизнь не остав­ляли устной молитвы. Есть даже такая устная молитва, кото­рая явля­ется высшей сте­пе­нью молитвы умной, – когда чув­ства настолько пере­пол­няют душу чело­века, бла­го­дать настолько стес­няет его сердце, что он не может удер­жать молитву внутри себя и вынуж­ден про­из­но­сить ее устами, вслух, – именно от избытка чувств. Так было с бла­жен­ным Андреем, Христа ради юро­ди­вым. Из его уст выры­вался как бы свист. Люди, не пони­мав­шие его устро­е­ния, счи­тали, что он бес­ну­ется, а это была устная молитва. Бла­жен­ный Андрей не мог удер­жи­вать ее внутри себя, и она выра­жа­лась в таком невнят­ном про­из­не­се­нии слов, но молитва эта шла от избытка сердца. Когда я был палом­ни­ком в неко­то­ром мона­стыре, один старец слу­чайно рас­ска­зал мне, что он знал неко­его афон­ского монаха, подвиж­ника, и тот не про­из­но­сил вслух всю Иису­сову молитву, но время от вре­мени у него выры­ва­лось из уст: «Иисусе Христе! Иисусе Христе!» То есть от избытка чувств и уста про­из­но­сили.

Поэтому не нужно думать, что устная молитва пред­на­зна­чена только для ново­на­чаль­ных и не при­но­сит ника­кой пользы. Один Бог знает, как будут рас­пре­де­лены Его дары. Иной и при устной молитве может необык­но­венно пре­успеть во вни­ма­нии, так что в этом отно­ше­нии будет пре­вос­хо­дить того, кто зани­ма­ется молит­вой умствен­ной. И сер­деч­ная молитва – у тех, конечно, кто обла­дает даром такой молитвы, – бывает иногда несколько рас­се­ян­ной, а устная бывает чрез­вы­чайно вни­ма­тель­ной. Кроме того, многие молит­во­сло­вия, совер­ша­е­мые в церкви, про­из­но­сятся устами: воз­гласы свя­щен­ника, чтение на кли­росе псал­мов или кано­нов, диа­кон­ские про­ше­ния во время екте­ний – все это устная молитва. Поэтому уни­чи­жать ее и счи­тать, что от нее нет ника­кой пользы, было бы лег­ко­мыс­ленно.

Это я говорю для того, чтобы не стре­ми­лись черес­чур рано перейти от молитвы устной к умной, чтобы те, кто уже понял, что такое умная молитва, познал ее на опыте, не пре­не­бре­гали устной молит­вой во время послу­ша­ния, вообще во время повсе­днев­ной жизни, когда трудно удер­жать молитву умствен­ную. Потому что такое пре­не­бре­же­ние устной молит­вой как бы ничтож­ной, мало­зна­ча­щей может при­ве­сти к пол­ному остав­ле­нию какой бы то ни было молитвы. Если мы понуж­даем себя к молитве устной, пусть даже мы несколько рас­се­янны, то она все же при­не­сет пользу. Допу­стим, пять-десять молитв мы ска­зали совер­шенно невни­ма­тельно, а потом опом­ни­лись. Сам наш голос, наша соб­ствен­ная молитва, зву­ча­щая в ушах, напо­ми­нает нам о том, что мы сейчас должны делать, и мы при­хо­дим в себя, при­хо­дим в чув­ство. Или, напри­мер, мы совер­шаем молитву устами без­звучно. Мы отвлек­лись, сильно рас­се­я­лись, мысль занята другим, но вдруг мы заме­чаем, что наши уста по при­вычке шеве­лятся и про­из­но­сят слова молитвы Иису­со­вой, и мы опять можем опом­ниться и вер­нуть свой ум к вни­ма­тель­ной молитве. Поэтому если мы по какой-то при­чине не можем молиться умственно, но есть воз­мож­ность тво­рить молитву устную или про­из­но­си­мую в голос, то не сле­дует этим пре­не­бре­гать. Неко­то­рые делают из умствен­ной, или умной, молитвы само­цель и так за нею гоня­ются, что, опытно познав боль­шее вни­ма­ние при такой молитве, не при­дают зна­че­ния молитве устной как бы без­вкус­ной, ничего для них не зна­ча­щей. Таким обра­зом, они совсем пере­стают молиться. Это – ошибка, при­во­дя­щая к рас­се­ян­но­сти, остав­ле­нию молитвы, а впо­след­ствии и к при­ня­тию гре­хов­ных помыс­лов.

Кроме того, у нас, немощ­ных, – поскольку воля наша колеб­лется и мы не всегда желаем добра – бывает еще и такое иску­ше­ние и сму­ще­ние. Как будто в глу­бине души мы стре­мимся к добру, но на поверх­но­сти – колеб­лемся под дей­ствием нечи­стых помыс­лов, под дей­ствием бесов­ским. Наше состо­я­ние подобно глу­бо­кому озеру: в глу­бине – всегда тишина, а на поверх­но­сти может и буря разыг­раться. И когда наше про­из­во­ле­ние начи­нает меняться и мы чув­ствуем, что уже при­ни­маем те или иные гре­хов­ные помыслы, под­да­емся им, несмотря на то что ясно осо­знаем их непра­виль­ность и гре­хов­ность, однако не имеем сил про­ти­виться, тогда весьма уместна молитва, про­из­но­си­мая вслух, или по край­ней мере одними только устами. Потому что про­из­не­се­ние молитвы дает нам воз­мож­ность опом­ниться и прийти в себя, напо­ми­нает о том, что мы хри­сти­ане и что нужно про­ти­виться. А при молитве умствен­ной вни­ма­ние может быть настолько погло­щено, увле­чено грехом, что мы почти и не будем про­из­но­сить ее внут­ренне или забу­дем о ней. И так про­ис­хо­дит не только от суеты, как я ранее гово­рил, но и от силь­ного дей­ствия стра­сти. Поэтому, когда бывают иску­ше­ния и ум наш начи­нает коле­баться, мы сму­ща­емся и уже как будто при­ни­маем гре­хов­ный помы­сел, тогда весьма уместно и полезно про­из­но­сить молитву Иису­сову вслух. Конечно, если есть воз­мож­ность и поз­во­ляет телес­ная кре­пость, то жела­тельно делать и поклоны, т.е. какими-то телес­ными дей­стви­ями напо­ми­нать себе о молитве. В случае силь­ного сму­ще­ния и бури помыс­лов, овла­дев­ших нашим созна­нием, хорошо бы было еще и взи­рать на икону Спа­си­теля или Божией Матери. Тем самым все свои чув­ства: и слух, и зрение, и, может быть, самое ося­за­ние (через крест­ное зна­ме­ние и поклоны) – напра­вить к одному – молитве, для того чтобы опом­ниться во время этого нава­жде­ния и потем­ня­ю­щей наш ум бури. Значит, и здесь весьма уместна молитва Иису­сова; такое иску­ше­ние бывает даже у людей несколько пре­успев­ших, кото­рые могут рас­се­и­ваться от суеты, пусть даже необ­хо­ди­мой, и поэтому им тоже нужно пом­нить о молитве, про­из­но­си­мой вслух. А можно рас­се­и­ваться и от увле­че­ния гре­хов­ными стра­стями. В послед­нем случае также полезно молиться вслух.

Конечно же, нам необ­хо­димо сколько есть сил понуж­дать себя ко вни­ма­нию. Пра­вило о том, что нужно вме­щать ум в слова молитвы, пре­по­дано нам пре­по­доб­ным Иоан­ном Лествич­ни­ком. Этот прин­цип настолько уни­вер­са­лен, что годится как для начи­на­ю­щих и зани­ма­ю­щихся устной молит­вой, так и для весьма пре­успев­ших и даже для постиг­ших, что есть сер­деч­ная молитва. Прин­цип уни­вер­са­лен, однако есть раз­лич­ные сте­пени пре­успе­я­ния в отно­ше­нии того, чтобы вме­щать ум в слова молитвы. Не сразу, а посте­пенно, посте­пенно про­ис­хо­дит пере­ход от молитвы устной к умной, или, если выра­жаться совре­мен­ным языком, умствен­ной, т.е. про­из­но­си­мой одним умом. Здесь суще­ствуют разные пере­ход­ные стадии. Иногда мы чув­ствуем, что у нас во рту, хотя и при закры­тых устах, немного шеве­лится язык и другие органы, свя­зан­ные с про­из­не­се­нием, с извле­че­нием звука. Посте­пенно это про­хо­дит и молитва ста­но­вится более и более чистой, про­из­но­си­мой только одним умом. Чем обу­слов­лен такой пере­ход? Он зави­сит даже не столько от нашего усер­дия и того вре­мени, кото­рое мы посвя­щаем молитве, хотя и от этого в зна­чи­тель­ной сте­пени, но более всего – от сми­ре­ния. Встре­ча­ются люди, только при­сту­пив­шие к молитве, но име­ю­щие непод­дель­ное сер­деч­ное сми­ре­ние, т.е. в сердце своем ничего о себе не помыш­ля­ю­щие и искренно, в глу­бине души – именно перед своей сове­стью, а не для людей – ничего о себе не дума­ю­щие. Они легко и быстро пре­успе­вают и спо­доб­ля­ются высших сте­пе­ней молитвы. Конечно, отсюда не сле­дует, что каким-то напря­же­нием воли мы мгно­венно сми­римся и все это полу­чим. Сми­ре­ние при­об­ре­та­ется не иначе, как подви­гом и борь­бой с грехом. Именно в борьбе с грехом появ­ля­ется насто­я­щее, сер­деч­ное и опыт­ное, а не наду­ман­ное сми­ре­ние. То есть чело­век на деле познает свою ничтож­ность, немощь, гре­хов­ность, и только тогда он искренно и глу­боко сми­ря­ется. Впро­чем, одни могут быть более наклонны к сми­ре­нию, другие – к иным доб­ро­де­те­лям, этим сму­щаться не нужно. Станем тру­диться, и в этом самом молит­вен­ном труде мы посте­пенно будем очи­щаться, совер­шен­ство­ваться и пре­успе­вать – не только в молитве, но «попутно», одно­вре­менно и в прочих доб­ро­де­те­лях. Поэтому не надо думать, будто бы мы обде­лены. Таких людей, кото­рые не имеют подоб­ного искрен­ней­шего сми­рен­ного о себе мнения, спо­соб­ству­ю­щего быст­рому пре­успе­я­нию в духов­ной жизни, навер­ное, боль­шин­ство. Кроме того, люди быстро пре­успе­ва­ю­щие — даже из-за сми­ре­ния – обычно не имеют опыта борьбы и если какую-то бла­го­дать и полу­чают, то сами не знают, почему и за что. Если теряют ее, то также не пони­мают, почему. Напро­тив, страст­ный чело­век борется с собой и при­об­ре­тает опыт­ность. Он начи­нает пони­мать, почему и как он теряет бла­го­дать и впа­дает в те или иные грехи, как удер­жаться от каких-либо грехов, как себя вести при раз­лич­ных иску­ше­ниях. И если он что-то при­об­ре­тает, то уже знает, как это удер­жать. Поэтому и здесь есть свое пре­иму­ще­ство, хотя, конечно, в борьбе бывают иногда невы­но­си­мые стра­да­ния, нестер­пи­мые внут­рен­ние муче­ния. Никто, разу­ме­ется, их не желает, но мы по необ­хо­ди­мо­сти, хочешь – не хочешь, должны идти этой доро­гой, потому что в духов­ной жизни дру­гого пути нет: либо путь сми­ре­ния, либо путь борьбы.

Так что не нужно сму­щаться тем, что пере­ход от устной молитвы к умствен­ной про­сти­ра­ется у нас на месяцы, а иногда и на годы. Один подвиж­ник, кото­рый впо­след­ствии напи­сал зна­ме­ни­тую книгу «На горах Кав­каза», три­на­дцать лет зани­мался устной молит­вой, совер­шенно не думая о стя­жа­нии умной. А потом как бы сама собой, без вся­кого осо­бен­ного понуж­де­ния с его сто­роны она пере­шла в молитву умную, а через неко­то­рое время и в сер­деч­ную. У всех этот пере­ход совер­ша­ется по-раз­ному. Иногда чело­век сразу, только при­сту­пив к духов­ной жизни, вку­шает сла­дость молитвы сер­деч­ной, а потом теряет ее. Он вспо­ми­нает о ней, стре­мится вер­нуть то, что испы­тал в самом начале своего подвига, и тратит на это многие годы. Нужно сми­ренно отно­ситься к Про­мыслу Божию, кото­рый все устра­и­вает для нашей пользы. Один зна­ме­ни­тый подвиж­ник, старец – схи­ар­хи­манд­рит Сера­фим (Роман­цов) из Глин­ской пустыни в моло­до­сти своей испы­тал дей­ствие сер­деч­ной молитвы. После этого он увидел во сне некую отро­ко­вицу, кото­рая ска­зала ему: «Сейчас я поки­даю тебя, а потом, в ста­ро­сти, я вер­нусь к тебе». Он понял, что этой отро­ко­ви­цей была молитва Иису­сова; и сер­деч­ная молитва у него пре­кра­ти­лась. Почему так – одному Богу ведомо. Много лет спустя, когда отец Сера­фим был в тяжкой болезни и уже, можно ска­зать, на смерт­ном одре, в нем вновь начала дей­ство­вать непре­стан­ная молитва Иису­сова, притом с таким обиль­ным изли­я­нием бла­го­дати, что он с трудом ее выно­сил. Он начи­нал бурно дышать и гово­рил своим близ­ким духов­ным чадам, при­сут­ство­вав­шим там, что он изне­мо­гает от бла­го­дати. Гово­рил, что к нему вер­ну­лось то, о чем он мечтал всю жизнь. В таком бла­го­дат­ном состо­я­нии он и отошел ко Гос­поду. Так что у всех бывает по-раз­ному. Не нужно уны­вать, будем муже­ственно тру­диться, а все осталь­ное воз­ло­жим на Бога. Все зави­сит от разных причин и иногда даже не столько от сми­ре­ния, как я сказал, сколько от Боже­ствен­ной воли, конечно же. Бог Сам знает, что, кому и в какое время полезно. Наше дело – тру­диться. И устная молитва, даже если мы будем молиться ею до самой смерти, может при­не­сти и при­но­сит чело­веку боль­шую пользу.

В любом случае чело­век должен про­из­но­сить молитву с неко­то­рым вни­ма­нием, а не меха­ни­че­ски. При сколько-то вни­ма­тель­ной молитве он, несо­мненно, в какой-то сте­пени должен чув­ство­вать в своей душе бла­го­дат­ное уте­ше­ние. И когда он согре­шает, под­да­ется, допу­стим, осуж­де­нию или гневу – какой угодно стра­сти, тогда чув­ствует ума­ле­ние бла­го­дати. Но познав на опыте, что такое бла­го­дать, и испы­тав душев­ный мир, пода­ва­е­мый молит­вой Иису­со­вой, он, конечно же, будет стре­миться его вер­нуть. И пусть даже чело­век молится устной молит­вой, и тем не менее, борьба за то, чтобы всегда иметь в душе бла­го­дат­ный мир – мир Хри­стов, уже при­но­сит ему очень и очень боль­шую пользу. То есть чело­век созна­тельно ведет хри­сти­ан­скую жизнь. Не так, как бы он дей­ство­вал всле­пую и не знал, что ему делать и почему он спо­ткнулся, что хорошо и что плохо, или знал бы только по книгам, однако не чув­ство­вал в душе ника­кого изме­не­ния, а ощущал посто­ян­ную сухость, уже уко­ре­нив­шу­юся и став­шую при­выч­ной до такой сте­пени, что даже при самых тяжких грехах чело­век этот пре­бы­вал бы в нечув­ствии. Когда же в душе есть бла­го­дать, хотя бы ты молился просто устной молит­вой, то ты уже будешь ощу­щать неко­то­рые коле­ба­ния в своей жизни и будешь доро­жить миром душев­ным. Поэтому и от устной молитвы про­ис­хо­дит вели­кая польза. Конечно же, этот мир можно при­об­ре­сти и дру­гими спо­со­бами: молясь, напри­мер, псал­мами бла­жен­ного царя Давида, читая каноны или ака­фи­сты, – любое молит­во­сло­вие при­но­сит пользу. Но легче всего сде­лать это при помощи молитвы Иису­со­вой, при заня­тии ею легче наблю­дать за собой и ощу­щать опи­сан­ное внут­рен­нее изме­не­ние, сле­дить за состо­я­нием своей души.

Когда чело­век чув­ствует, что во время устной молитвы уста его как бы сами собой замы­ка­ются и ему неудобно, неин­те­ресно молиться устами, а хочется — только умом, то это почти всегда явля­ется при­зна­ком того, что насту­пает пере­ход к молитве умной. Тут нужно вести себя бла­го­ра­зумно. Неко­то­рые люди из-за лож­ного сми­ре­ния боятся высших сте­пе­ней молитвы. Зани­ма­ю­щи­еся устной молит­вой боятся молитвы умной, зани­ма­ю­щи­еся умной – боятся сер­деч­ной, потому что счи­тают себя недо­стой­ными и думают: «Не должно у нас этого быть, мы этого не заслу­жили» – и прочее. Все это так, но бла­го­дать молитвы Иису­со­вой и вообще бла­го­дать Божия дается не по нашим заслу­гам, и поэтому такой подход — заслу­жили мы или не заслу­жили – нужно сразу отбро­сить. Мы ничего не заслу­жили, так как по своей жизни, по своим грехам достойны только геенны огнен­ной – вот что мы дей­стви­тельно заслу­жили. Потому подоб­ные рас­суж­де­ния, конечно же, при­знак гор­до­сти. Мы ничего не достойны. Если бла­го­дать Божия посе­щает нас, то мы должны разумно ее при­ни­мать, а не отвер­гать под пред­ло­гом сми­ре­ния. Если чув­ствуем, что молитва устная пере­хо­дит в умную и нам неловко, неин­те­ресно, без­вкусно гово­рить ее устами, но хочется про­из­но­сить умом, то попро­буем перейти и к этому состо­я­нию, будем про­из­но­сить молитву только одним умом. Может слу­читься, что вдруг нам опять станет как-то неуютно, в уме молитва будет про­из­но­ситься с трудом, неук­люже, со скри­пом, так ска­зать. Тогда вновь перей­дем к устной молитве – ведь ничего страш­ного в этом нет. Во-первых, такое бывает от уста­ло­сти: неопыт­ным трудно молиться умственно. Во-вторых, это может быть просто оттого, что бла­го­дать ума­ли­лась. Напри­мер, мы в чем-то согре­шили – и бла­го­дать ума­ли­лась, тогда у нас уже не полу­ча­ется тво­рить молитву умом, поскольку это зави­сит не от нашего навыка, но более всего от дей­ствия бла­го­дати. И навык, конечно, имеет зна­че­ние, но лишь вто­ро­сте­пен­ное, а на первом месте – дей­ствие Боже­ствен­ное. Оно ума­лится – и молитва станет более скром­ной, менее вни­ма­тель­ной, опу­стится, воз­можно, на нижнюю сту­пень. Поэтому не нужно удив­ляться, что иногда у нас полу­ча­ется молиться умом, а иногда почему-то не выхо­дит. Не выхо­дит же по той при­чине, что ума­ли­лась бла­го­дать. В случае без­успеш­но­сти будем вновь молиться устами. Сна­чала попро­буем несколько пону­дить себя молиться умом, но если это понуж­де­ние ока­жется бес­плод­ным, то не будем уны­вать, а вер­немся к молитве устной.

Молитва умная, или умствен­ная, также имеет много сте­пе­ней, зави­ся­щих, конечно, от вни­ма­ния. Вообще, я думаю, пре­успе­я­ние в молитве без­гра­нично, потому что истин­ная молитва – это есть обще­ние с Богом, бого­об­ще­ние, кото­рое будет про­дол­жаться и в буду­щей жизни. Позна­ние Бога будет в чело­веке все более и более раз­ви­ваться, и он будет вос­хо­дить на высо­чай­шие сте­пени, о каких мы сейчас даже помыс­лить не спо­собны. Объ­яс­не­ние этому дает апо­стол Иоанн Бого­слов. Он гово­рит заме­ча­тель­ные слова: «Сейчас мы чада Божии, но неиз­вестно, что будем, ибо увидим Бога, как Он есть» (1Ин. 3:2). То есть сейчас мы дети Божии, и это само по себе необык­но­вен­ное, вели­кое звание: Бог усы­но­вил нас, сделал Своими детьми, но в буду­щей жизни и оно ока­жется малым. Потому-то апо­стол Иоанн Бого­слов гово­рит: «но неиз­вестно, что будем, ибо увидим Бога, как Он есть». У апо­стола Иоанна нет даже слова, назва­ния, чтобы наиме­но­вать состо­я­ние чело­века в буду­щей жизни. Сле­до­ва­тельно, пре­успе­я­ние в молитве без­гра­нично.

В каждой молит­вен­ной сте­пени также есть много разных, весьма услов­ных сте­пе­ней или гра­да­ций пре­успе­я­ния, потому что все это деле­ние, разу­ме­ется, отно­си­тель­ное. Обра­тимся, напри­мер, к раз­де­ле­нию на молитву устную, умную и сер­деч­ную. Я вам уже рас­ска­зы­вал, как чело­век про­из­но­сил молитву устную от избытка сер­деч­ной, от избытка бла­го­дати. Или посмот­рим на свя­щен­ника во время бого­слу­же­ния. Не будем гово­рить о нас, обык­но­вен­ных свя­щен­ни­ках, а скажем о таком, как отец Иоанн Кронд­штадт­ский. Несо­мненно, он во время бого­слу­же­ния про­из­но­сил молитву вслух, т.е. она была устной, – иначе и быть не могло, но насколько она была пла­мен­ной, вдох­но­вен­ной. Это поз­во­ляет нам сде­лать вывод о том, что раз­де­ле­ние молитвы на раз­лич­ные виды и сте­пени условно.

Пре­успе­вая в умной молитве, раз­ви­ва­ясь, чело­век может спо­до­биться и молитвы сер­деч­ной. Погру­же­нию ума внутрь сердца помо­гают разные искус­ствен­ные приемы: взгляд внутрь себя, или взгляд, устрем­лен­ный в верх­нюю часть сердца, или молитва с дыха­нием. Воз­можно, есть и какие-нибудь другие приемы. Но снова скажу, что пре­успе­я­ние в молитве про­ис­хо­дит более всего от сми­ре­ния. Поэтому на такие вещи не сле­дует обра­щать осо­бен­ного вни­ма­ния, не нужно ста­вить их во главу угла. С другой сто­роны, совсем пре­не­бре­гать этим также не стоит. Конечно, свя­ти­тель Игна­тий гово­рит, что лучше молиться бес­ко­рыстно, с одним только пока­я­нием, не ища ника­кого пре­успе­я­ния. Однако с дерз­но­ве­нием скажу, что я не совсем с ним согла­сен. Многие другие отцы реко­мен­до­вали худо­же­ствен­ные приемы дела­ния молитвы, среди них есть и более изощ­рен­ные, и более про­стые. Те или иные из них разумно можно при­ме­нять, но при этом пом­нить, что сам искус­ствен­ный прием для уси­ле­ния вни­ма­ния и для све­де­ния ума из головы в сердце, то есть в ту область, где нахо­дится источ­ник чело­ве­че­ского духа и помыс­лов чело­ве­че­ских, при­но­сит успех только при содей­ствии бла­го­дати. Совсем пре­не­бре­гать такими при­е­мами не нужно. Необ­хо­димо лишь сми­риться в том отно­ше­нии, чтобы знать, что при молитве с дыха­нием, или при внут­рен­нем взоре, направ­лен­ном к верх­ней части сердца, или при умствен­ном, устрем­лен­ном как бы внутрь себя про­из­не­се­нии слов молитвы у нас полу­чится что-то не столько нашими уси­ли­ями, сколько дей­ствием бла­го­дати.

Жела­тельно, конечно, все это делать под руко­вод­ством. И обя­за­тельно нужно читать те книги святых отцов, в кото­рых содер­жится подроб­ное рас­суж­де­ние об этом заня­тии. Что именно читать? Навер­ное, из трудов рус­ских писа­те­лей самые лучшие, а если в нашем рас­по­ря­же­нии нет про­из­ве­де­ний других отцов, то и вполне само­до­вле­ю­щие и удо­вле­тво­ри­тель­ные, – это труды свя­ти­теля Игна­тия. Неко­то­рые из них посвя­щены спе­ци­ально Иису­со­вой молитве. В первом томе его сочи­не­ний поме­щена статья «О молитве Иису­со­вой», во втором – «Слово о молитве Иису­со­вой». Во втором томе содер­жатся труды, в кото­рых заня­тие молит­вой Иису­со­вой, умным дела­нием изла­га­ется более отвле­ченно, тео­ре­ти­че­ски, и в то же самое время в них изоб­ра­жа­ются высшие сте­пени духов­ного пре­успе­я­ния. Это статьи «О поуче­нии, или памяти Божией» и «О молитве умной, сер­деч­ной, душев­ной». Во втором томе есть также крат­кая статья «Стран­ник», в кото­рой опи­сы­ва­ется обиль­ное дей­ствие Боже­ствен­ной бла­го­дати и где под видом стран­ника изоб­ра­жен Дух Святой, как бы стран­ству­ю­щий по миру и нахо­дя­щий приют в той или иной чело­ве­че­ской душе. Сейчас я не могу рас­ска­зы­вать об умном дела­нии подробно, да, навер­ное, и неза­чем – лучше было бы вам про­чи­тать об этом у самого свя­ти­теля Игна­тия и других аске­ти­че­ских писа­те­лей.

Мы не должны, однако, зани­маться молит­вой Иису­со­вой словно каким-то, про­стите за такое слово, спор­том, то есть во что бы то ни стало стре­миться к опре­де­лен­ным резуль­та­там. Резуль­тат здесь – это как раз не умная или сер­деч­ная молитва, но овла­де­ние собой, при­об­ре­те­ние прежде всего пока­я­ния, обре­те­ние через молитву силы бороться с соб­ствен­ным грехом. Иначе говоря, резуль­тат, кото­рого нужно искать, – испол­не­ние запо­ве­дей. Хотя можно ска­зать, что и испол­не­ние запо­ве­дей тоже сред­ство, а конеч­ная цель – спа­се­ние в веч­но­сти. Когда мы будем так серьезно смот­реть на свою духов­ную жизнь и пони­мать, что она ведется не ради какого-то пре­успе­я­ния, духов­ного раз­ви­тия и дости­же­ния каких-то духов­ных высот, но ради спа­се­ния в веч­но­сти, тогда наше отно­ше­ние к молитве станет совсем другим. И для нас будет не так важно, устами ли мы молимся, или умом, или уже в сердце, а важен будет конеч­ный резуль­тат – ока­заться в Цар­ствии Небес­ном, в Раю. До той поры никто из нас не имеет права успо­ка­и­ваться и счи­тать, что он достиг какого-то уровня, и этим тще­сла­виться или впа­дать в само­до­воль­ство. Такой непра­виль­ный подход, то есть стрем­ле­ние стать кем-то или достиг­нуть опре­де­лен­ного состо­я­ния, весьма опасен. В этом отно­ше­нии все сочи­не­ния свя­ти­теля Игна­тия дей­ствуют чрез­вы­чайно отрезв­ля­юще. Мы молимся, постимся, совер­шаем все прочее и даже запо­веди испол­няем ради спа­се­ния в веч­но­сти. И когда мы так вот помыш­ляем о своей духов­ной жизни, в осо­бен­но­сти о молитве, тогда ника­кой, пусть и самый воз­вы­шен­ный, духов­ный, так ска­зать, резуль­тат не может при­ве­сти нас к киче­нию, так как мы знаем, что это еще не все и цели мы пока не достигли. Повест­вуют о пре­по­доб­ном Мака­рии Вели­ком. Когда душа его после смерти была воз­но­сима анге­лами на Небеса, то демоны с мытарств кри­чали: «Мака­рий, ты ушел от нас!» А он отве­чал: «Нет, я еще от вас не ушел». Так было несколько раз. И только когда пре­по­доб­ный Мака­рий одной ногой уже всту­пил в рай­ские врата, тогда он сказал: «Вот теперь я ушел от вас». Таково было сми­ре­ние вели­ких пре­по­доб­ных мужей, и после смерти не наде­яв­шихся на себя и на свои подвиги, не пола­гав­шихся даже на бла­го­дать Божию, хотя она стала для них вторым есте­ством. Сми­ре­ние сде­ла­лось их внут­рен­ней сущ­но­стью, поэтому они не могли кичиться, пре­воз­но­ситься даже тогда, когда для этого будто бы был весьма осно­ва­тель­ный повод. Авва Доро­фей повест­вует о том, как неко­то­рый фило­соф-софист спра­ши­вал у одного зна­ме­ни­того подвиж­ника – аввы Зосимы, что такое сми­ре­ние. Тот отве­чал: «Сми­ре­ние – это значит счи­тать себя хуже всех». Тогда софист гово­рит авве Зосиме: «Как же ты можешь счи­тать себя хуже всех, если ты видишь, какой ты доб­ро­де­тель­ный? Ты ведь чудеса тво­ришь». Зосима по про­стоте своей сказал ему: «Не смущай меня, я только знаю, что хуже всех, и все». Тогда авва Доро­фей, при­сут­ство­вав­ший там, попро­бо­вал объ­яс­нить софи­сту явле­ние сми­ре­ния. Он сказал: «Когда чело­век упраж­ня­ется в сми­ре­нии, оно ста­но­вится его навы­ком. Подвиж­ник, пре­успев­ший в сми­ре­нии, сделал его вторым есте­ством. Поэтому хотя бы он и не пони­мал, почему же он хуже других, и разу­мом своим, по рас­суж­де­нию, осо­зна­вал, что должен быть лучше, но навык сми­ряться не поз­во­ляет ему пре­воз­но­ситься». Не важно, в каких словах святые отцы гово­рили о своем сми­ре­нии, важно их душев­ное чув­ство, их есте­ствен­ное воз­зре­ние на самих себя.

При заня­тии Иису­со­вой молит­вой – пусть это будет молитва устная, умная, а у неко­то­рых, может быть, и сер­деч­ная – очень важно не укло­няться в две сле­ду­ю­щие край­но­сти. Одна из них – чрез­мер­ное спо­кой­ствие, когда чело­век молится без вся­кого усер­дия под пред­ло­гом того, что Гос­подь все устроит и что все в руках Божиих, и потому чело­век этот никак не застав­ляет себя молиться со вни­ма­нием. Вторая край­ность – это чрез­мер­ное понуж­де­ние себя, когда мы не знаем меры и пре­уве­ли­чи­ваем зна­че­ние соб­ствен­ного усер­дия. Трудно бывает нащу­пать для каж­дого отдель­ного чело­века и для самого себя «золо­тую сере­дину», хотя тео­ре­ти­че­ски это выра­зить просто. Притом состо­я­ние насто­я­щего молит­вен­ника за день мно­го­кратно меня­ется, и для каж­дого чело­века инди­ви­ду­ально нужно отыс­ки­вать ту самую «золо­тую сере­дину», как вообще, так и в каждом кон­крет­ном случае в тече­ние дня: когда необ­хо­димо сми­риться и молиться устами, когда – пону­дить себя к вни­ма­тель­ной молитве, когда сле­дует при­ми­риться с обсто­я­тель­ствами, меша­ю­щими молитве, а когда – их пре­одо­леть. Здесь поне­воле воз­ни­кает мно­же­ство ошибок, и их не может не быть у того чело­века, внут­рен­нее состо­я­ние кото­рого посто­янно меня­ется. Таких пере­мен не знает тот, кто не усерд­ствует в молитве. На этот счет пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский гово­рит, что моля­щийся по при­вычке ника­ких пере­мен в молитве не знает, а насто­я­щий молит­вен­ник пере­жи­вает их во мно­же­стве.

Итак, в каждом отдель­ном случае нужно пра­вильно сори­ен­ти­ро­ваться. Конечно, лучше всего, когда есть опыт­ный совет­чик. Прежде всего необ­хо­димо уяс­нить для себя сле­ду­ю­щее: в чем ты должен себя пону­дить, а в чем – тер­петь свое состо­я­ние, в чем сми­риться, а в чем, наобо­рот, рев­но­вать. Если, скажем, чело­век, только при­сту­пив­ший к устной молитве, при этой устной молитве понуж­дает себя умом войти в сердце и меч­тает стя­жать молитву сер­деч­ную, то, конечно же, он тре­бует от себя вещи невоз­мож­ной. (Для того чтобы объ­яс­нить свое рас­суж­де­ние, я нарочно при­вожу при­меры совер­шенно оче­вид­ные, про­стые, выпук­лые, но на самом деле в жизни бывает трудно разо­браться). Здесь рев­ность не урав­но­ве­ши­ва­ется сми­ре­нием. А если чело­век, пре­успев­ший в умной молитве, пре­не­бре­жет явля­ю­щимся от нее вни­ма­нием под пред­ло­гом разных обсто­я­тельств и начнет молиться устами, то он также поте­ряет бла­го­дать. В послед­нем при­мере сми­ре­ние (я говорю образно, потому что насто­я­щего сми­ре­ния здесь нет) пере­ве­ши­вает рев­ность. Это тоже непра­вильно, и я с такими слу­ча­ями стал­ки­вался: когда чело­век под пред­ло­гом сми­ре­ния счи­тает, что он не должен сосре­до­то­чи­ваться и что раз у него в какой-то момент и по какой-то, может быть мимо­лет­ной, пустя­ко­вой, при­чине не полу­чи­лось молиться умом, то, значит, ему и вовсе так молиться не надо. И он теряет бла­го­дать. Есть две вещи, кото­рые нужно для себя опре­де­лить. Во-первых, в каком вообще ты нахо­дишься состо­я­нии, к чему ты имеешь право и должен себя понуж­дать, а в чем – тер­петь свою немощь. Во-вторых, опре­де­лять еже­дневно или, может быть, по нескольку раз в день, где нужно себя застав­лять, а где сми­ряться. Напри­мер, если чело­век, рабо­та­ю­щий у станка, пило­рамы, углу­бится в сер­деч­ную молитву, то он себя пока­ле­чит. Другой пример: если послуш­ница, несу­щая послу­ша­ние на кухне, также начнет углуб­ляться в Иису­сову молитву, то, в лучшем случае, она не сварит обед или ужин к назна­чен­ному вре­мени и все сестры из-за нее будут голод­ными, а в худшем – вообще ничего не при­го­то­вит, только испор­тит про­дукты. Значит, нужно знать, когда необ­хо­димо сми­риться перед обсто­я­тель­ствами и несколько отсту­пить от того, что для тебя стало уже при­выч­ным и явля­ется твоим дости­же­нием, твоей при­над­леж­но­стью. В прин­ципе так ты можешь помо­литься, имеешь такую воз­мож­ность и у тебя уже есть на то бла­го­дать и соот­вет­ству­ю­щий опыт, но в данной ситу­а­ции надо сми­риться. Неко­то­рые этого не пони­мают и хотят пре­бы­вать в созер­ца­нии с утра до вечера и с вечера до утра. Если такую пози­цию дове­сти до край­но­сти, то дело может окон­читься просто сума­сше­ствием. Чело­век, где бы он ни нахо­дился – в мона­стыре или в миру, — должен тру­диться, зара­ба­ты­вать себе на хлеб, и в этом также выра­жа­ется сми­ре­ние. Нужно под­креп­лять себя пищей, для того чтобы быть спо­соб­ным и к трудам, в том числе духов­ным, и к самой молитве. Необ­хо­димо давать себе время на отдых, на сон, потому что плоть и ум чело­века нуж­да­ются в этом. Если мы будем понуж­дать себя к самой вни­ма­тель­ной, напря­жен­ной молитве на про­тя­же­нии целого дня, то это окон­чится только голов­ной болью, а можно и повре­диться умом. Во всем нужна мера, надо знать, кто к чему спо­со­бен. Поэтому наши обсто­я­тель­ства про­мыс­ли­тельно устра­и­ва­ются таким обра­зом, чтобы мы сми­ря­лись и всегда имели как бы «духов­ный аппе­тит». Здо­ро­вый чело­век посто­янно чув­ствует голод, и сколько бы раз его за стол не поса­дили, он с удо­воль­ствием поест. Но попро­буйте дей­стви­тельно дать ему воз­мож­ность есть всегда, как только он захо­чет, – он может в конце концов забо­леть. Известно, что от объ­еде­ния, пре­сы­ще­ния бывает много разных болез­ней. Так же и в духов­ной жизни. Про­мы­сел Божий устра­и­вает так, что мы посто­янно имеем жажду к молитве, но не всякий раз можем ее удо­вле­тво­рить, и это хоро­шее состо­я­ние. Пред­по­ло­жим, что нам вдруг пред­ста­ви­лась воз­мож­ность молиться всегда и мы ею вос­поль­зо­ва­лись (что на самом деле едва ли у нас полу­чи­лось бы). Это завер­ши­лось бы пре­сы­ще­нием, уны­нием, в лучшем случае, а в худшем – даже рас­строй­ством рас­судка. Если же мы во время пра­вила или бого­слу­же­ния, когда нужно при­ле­жать именно к молитве, будем себе снис­хо­дить, жалеть себя и «сми­ряться», не будем понуж­дать себя с доста­точ­ной силой, то здесь уже мнимое сми­ре­ние станет пре­об­ла­дать над рев­но­стью и мы, конечно же, не будем пре­успе­вать. Есть обсто­я­тель­ства, кото­рые можно и пре­одо­леть, но перед неко­то­рыми надо сми­ряться. Напри­мер, жела­тельно ума­лить, так ска­зать, в извест­ной сте­пени обще­ние с теми людьми, кото­рые мешают нам вести духов­ную жизнь, избе­гать их. Но, с другой сто­роны, не от вся­кого обще­ния мы можем себя огра­дить. Мы вынуж­дены общаться с людьми, допу­стим, на работе или в мона­стыре на послу­ша­нии, и здесь необ­хо­димо тер­пе­ние. Итак, нужно всегда нащу­пы­вать «золо­тую сере­дину», чтобы не укло­ниться ни в нера­зум­ную рев­ность, ни в мнимое сми­ре­ние. Понуж­дать себя надо, но понуж­дать к тому, что дей­стви­тельно воз­можно. Если я, будучи ново­на­чаль­ным, начну застав­лять себя молиться совер­шенно нерас­се­янно, без всяких, помыс­лов, то у меня все равно ничего не выйдет. Или если я, будучи чело­ве­ком едва при­шед­шим в Цер­ковь, стану понуж­дать себя к тому, чтобы ни в чем нико­гда не согре­шать, то у меня ничего не полу­чится и я буду только уны­вать, оттого что посто­янно падаю. Но в то же самое время совсем ни к чему себя не понуж­дать, не ста­раться совер­шать дви­же­ние от худ­шего к луч­шему, от мень­шего к боль­шему также нера­зумно. Сидеть, как гово­рится, и ждать у моря погоды нельзя, нужно найти ту сте­пень, в кото­рой мы нахо­димся, и стре­миться перейти на высшую. Не пере­ска­ки­вать через сту­пеньку, но взойти именно на сле­ду­ю­щую. Бывают иногда такие ситу­а­ции – как в молитве, так по вре­ме­нам и в других доб­ро­де­те­лях, – когда бла­го­дать Божия «под­хва­ты­вает» чело­века и как на кры­льях воз­но­сит его на самую вер­шину лест­ницы, в неко­то­рых же слу­чаях пере­но­сит через несколько сту­пе­ней. Но это исклю­че­ние, а не пра­вило, и рас­счи­ты­вать на это нельзя. Кто рас­счи­ты­вает на такое исклю­че­ние, тот уже под­дался гор­до­сти.

При понуж­де­нии себя к молитве мы допус­каем вот какую; ошибку: пре­успе­я­ние зара­нее делаем для себя невоз­мож­ным. При­чина тому в сле­ду­ю­щем нашем рас­суж­де­нии: «Ну куда нам? Мы люди греш­ные, обык­но­вен­ные, мы не избран­ники Божии. Куда нам бла­го­дать Божия: мы греш­ники». И мы даже ни к чему осо­бенно не стре­мимся, зара­нее ставим на себе крест. Такое отно­ше­ние про­ис­хо­дит совсем не от сми­ре­ния, но это не что иное, как теп­лохлад­ность. Если бы мы хотели сразу перейти в какое‑, то воз­вы­шен­ное состо­я­ние, то здесь дей­стви­тельно была бы гор­дость. Но если мы желаем быть немножко лучше и застав­ляем себя, то это не гор­дость, а именно та рев­ность, без кото­рой невоз­можно не только пре­успе­я­ние, но даже спа­се­ние. Хоть и реже, но все-таки бывает у неко­то­рых такая нера­зум­ная рев­ность, когда чело­век хочет сразу чего-то достиг­нуть или стре­мится стать таким, как Мака­рий Вели­кий, или Анто­ний Вели­кий, или Амвро­сий Оптин­ский. Здесь, конечно же, при­сут­ствует гор­дость. Вывод отсюда таков: мы должны дви­гаться, пре­успе­вать, понуж­дать себя, но гля­деть только на одну сту­пеньку вверх – не на самый верх лест­ницы, – чтобы не спо­ткнуться о сле­ду­ю­щую сту­пеньку и не упасть. Должны смот­реть под ноги, но идти. Обычно бывает так: чело­век много меч­та­ю­щий вообще ничего не делает. Он читает те книги (что харак­терно для подоб­ных людей), в кото­рых рас­ска­зы­ва­ется о самых высо­ких духов­ных состо­я­ниях, или жития святых, или тво­ре­ния таких подвиж­ни­ков, как Мака­рий Вели­кий, Исаак Сирин или Симеон Новый Бого­слов, опи­сы­ва­ю­щие воз­вы­шен­ней­шее духов­ное состо­я­ние, доступ­ное для немно­гих. И чело­век живет меч­та­ни­ями обо всем этом, на самом же деле ничего не делает. Он спит, а ему снится, что бежит, – вот что с ним про­ис­хо­дит. Именно этот пример при­во­дят святые отцы во обли­че­ние такой нера­зум­ной рев­но­сти. Насто­я­щий же, истин­ный подвиж­ник делает скром­ные шаги, воз­можно малень­кие, но неуклон­ные. Если он иногда и спо­ткнется или осту­пится, то не уны­вает от этого, а встает, оправ­ля­ется и вновь идет вперед. И он посте­пенно, посте­пенно про­дви­га­ется. Может быть, у этого чело­века есть даже какие-то недо­статки: чего-то он не дочи­ты­вает, не доде­лы­вает, но все же он хотя немного дви­жется. А если бы он делал все пра­вильно, то дви­гался бы вперед неуклонно и быстро.

В связи с этим, конечно же, боль­шое зна­че­ние при­об­ре­тает такая доб­ро­де­тель, как рас­суж­де­ние. В наше время, по при­чине оску­де­ния духов­ных настав­ни­ков, очень полезно и нужно много читать святых отцов, а именно тех, кото­рые учат доб­ро­де­тель­ной жизни. Разу­ме­ется, необ­хо­димо читать и дог­ма­ти­че­ских писа­те­лей, но более — нрав­ствен­ных и аске­ти­че­ских, потому что этим мы живем. И посте­пенно у нас создастся пред­став­ле­ние о неко­то­рой системе, перед нами изоб­ра­зится лест­ница духов­ная, но не обя­за­тельно в бук­валь­ном смысле, напо­до­бие того как пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник свое про­из­ве­де­ние построил в виде лествицы из трид­цати сту­пе­нек. Я имею в виду систе­ма­тич­ность, посте­пен­ность пере­хода от одного духов­ного состо­я­ния к дру­гому, как в отдель­ных доб­ро­де­те­лях, так и во всей нашей жизни.

Это было общее рас­суж­де­ние, но хочу вер­нуться к молитве, поскольку о ней я гово­рил более всего. Когда мы понуж­даем себя ко вни­ма­нию, то должны знать, к чему мы спо­собны. В чем состоит понуж­де­ние? (При­хо­дится раз­би­рать и такие эле­мен­тар­ные вещи). Оно состоит в том, что чело­век застав­ляет себя что-то делать, то есть делает что-то через силу. Если же чело­век молится с лег­ко­стью, пусть даже очень вни­ма­тельно, то, значит, понуж­де­ния у него нет. По какой при­чине? Либо он имеет такое обилие бла­го­дати, что уже собою не руко­во­дит, – но это исклю­чи­тель­ный случай, высо­чай­шее духов­ное состо­я­ние вос­хи­ще­ния ума, про кото­рое нам, навер­ное, и гово­рить рано, – либо по той при­чине, что он свыкся со своим тепе­реш­ним, может быть даже и бла­го­дат­ным в какой-то сте­пени, состо­я­нием. В послед­нем случае чело­век пре­успе­вать не будет. Более того, по словам Спа­си­теля, «кто не при­об­ре­тает со Мною, тот рас­то­чает» (Мф.12:30; Лк.11:23). Если мы не раз­ви­ва­емся, не при­об­ре­таем все больше и больше бла­го­дати, то, стало быть, мы тут же начи­наем ее терять. Поэтому при­выч­ное нам бла­го­дат­ное состо­я­ние мы должны в себе, так ска­зать, раз­ви­вать, понуж­дать себя к несколько боль­шему. В этом, соб­ственно, и заклю­ча­ется понуж­де­ние – застав­лять себя, при­кла­ды­вать неко­то­рое усилие. Конечно, име­ется в виду усилие духов­ное, или, если гово­рить не так абстрактно, а более кон­кретно, усилие ко вни­ма­нию. Именно оно должно быть. И пра­виль­ное совер­ше­ние молитвы состоит в том, чтобы чело­век, понуж­дая себя, в тече­ние всего пра­вила посте­пенно, посте­пенно вни­ма­ние свое усу­губ­лял. Тогда молитва будет ста­но­виться все более и более чистой, чуждой всяких посто­рон­них помыс­лов, соб­ственно вни­ма­тель­ной. Это необ­хо­димо как во всех доб­ро­де­те­лях, так, в осо­бен­но­сти, и в молитве. Потому что она, по словам свя­ти­теля Игна­тия, явля­ется такой доб­ро­де­те­лью, кото­рая умерщ­вляет вет­хого чело­века. Понуж­дая себя к молитве, мы подав­ляем и уни­что­жаем име­ю­щи­еся в нас стра­сти и гре­хов­ные навыки. В нас живут как бы два чело­века: один из них – хри­сти­а­нин, чело­век духов­ный, а другой — чело­век гре­хов­ный, или ветхий, и для послед­него, став­шего нашим вторым есте­ством, молитва явля­ется смер­тью, уни­что­же­нием. Поэтому часто во время молитвы мы чув­ствуем какой-то про­тест, нам скучно, неин­те­ресно, иногда отвра­ти­тельно молиться, и мы вынуж­дены себя застав­лять. Пре­дельно легкой, бес­пре­пят­ствен­ной молитвы дости­гают только те люди, кото­рые почти до конца очи­стили себя от греха. Совер­шенно чистых от греха людей на земле быть не может, а полные лег­кость и сво­бода в молитве бывают лишь у подвиж­ни­ков высоко пре­успев­ших, и притом не всегда, но в исклю­чи­тель­ных слу­чаях, когда осо­бенно обильно дей­ствует бла­го­дать Свя­того Духа. Тогда Дух вос­хи­щает их и пока­зы­вает им неиз­ре­чен­ное откро­ве­ние. И все же всякий, даже очень чистый, чело­век хотя несколько, но должен себя понуж­дать, и нам необ­хо­димо иметь это в виду. Неко­то­рые думают: «Мне не хочется молиться, так и не буду. Нет у меня настро­е­ния – и не буду себя застав­лять, а когда появится, тогда я искренно помо­люсь». Но это просто наив­ность. На самом деле понуж­де­ние не имеет ничего общего с лице­ме­рием, при­твор­ством. При­твор­ство – это одно, а понуж­де­ние — другое. Первое совер­ша­ется ради людей, а второе – ради самого себя и соб­ствен­ной сове­сти. Хорошо было бы нам научиться разум­ной рев­но­сти и понуж­де­нию, сто­я­щему между нера­зум­ным усер­дием и мнимым, ложным сми­ре­нием, тому понуж­де­нию, кото­рое не имеет ничего общего с при­твор­ством. И тогда каждый, опре­де­лив и познав свою меру, мог бы пра­вильно дви­гаться вперед, начи­ная с этой ясно осо­знан­ной сте­пени соб­ствен­ного пре­успе­я­ния или, наобо­рот, раз­вра­щен­но­сти — неважно. Без осо­зна­ния своей меры совер­шать такое дви­же­ние невоз­можно. И не нужно думать, что ощу­ще­ние гре­хов­но­сти про­ти­во­ре­чит созна­нию лич­ного пре­успе­я­ния в том или ином отно­ше­нии. Одно дру­гому не мешает. Неко­то­рым же кажется, что если они искренне счи­тают себя греш­ни­ками (это, без­условно, хорошо), то уже не могут трезво о себе думать. Если же они здраво себя оце­ни­вают и видят в себе неко­то­рое пре­успе­я­ние, то счи­тают это гор­до­стью. Наше пре­успе­я­ние – не от нас, оно не наше, но дар Божий. Пока мы не осо­знаем своего пре­успе­я­ния, мы не будем знать, что нужно делать дальше. Конечно, здесь есть опас­ность впасть в гор­дость, но, как гово­рится, волков бояться – в лес не ходить. Когда мы твер­дим только, что мы греш­ники и в нас вообще ничего хоро­шего нет, то, значит, мы доб­ро­вольно ставим себя на сте­пень самых ново­на­чаль­ных и отка­зы­ва­емся от вся­кого раз­ви­тия и внут­рен­него изме­не­ния.

В сего­дняш­ней беседе я гово­рил о том, что во время молитвы нам нужно пом­нить, что конеч­ной целью явля­ется спа­се­ние в веч­но­сти. Иначе наша молитва может пре­вра­титься в неко­то­рую игру, как бы в спорт, и мы будем под­ви­заться лишь ради того, чтобы добиться каких-то духов­ных резуль­та­тов, поста­вить «духов­ные рекорды». Вот чего нужно очень бояться. Надо пом­нить о смерти и ею все, так ска­зать, осе­нять. Но об этом, я думаю, мы пого­во­рим особо.

На любой своей стадии молитва Иису­сова – устная ли, умная ли, сер­деч­ная ли, а есть и более высо­кие сте­пени пре­успе­я­ния, – явля­ется ору­жием. Пре­по­доб­ный Васи­лий Поля­но­ме­руль­ский гово­рит, что суще­ствуют две при­чины, дви­жу­щие молитву и застав­ля­ю­щие нас молиться: борьба с гре­хов­ными помыс­лами и память смерт­ная. Когда нас начи­нают сму­щать те или иные помыслы, тогда мы поне­воле молимся, вос­стаем против них молит­вой и про­ти­вимся им. Когда же у нас все хорошо, то воз­ни­кает опас­ность впасть в бес­печ­ность, и здесь необ­хо­димо пом­нить о смерти и побуж­дать себя к пока­я­нию. Я как раз и хочу предо­сте­речь от впа­де­ния в бес­печ­ность в той ситу­а­ции, когда у чело­века нет силь­ной борьбы с гре­хов­ными помыс­лами, а срав­ни­тельно ничтож­ные, мелкие пре­гре­ше­ния оста­ются неза­ме­чен­ными. И оттого что у него нет нужды напря­гать себя ради борьбы с грехом, молитва его осла­бе­вает и ста­но­вится вялой, спо­кой­ной. Этого нужно бояться и в таком случае осо­бенно понуж­дать себя к памяти смерт­ной. Соб­ственно, и в борьбе с гре­хов­ными помыс­лами, даже сильно одо­ле­ва­ю­щими, сму­ща­ю­щими нас, полезно соеди­нять молитву Иису­сову с памя­тью смерт­ной, как сове­тует пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник. Но делать это не так, чтобы раз­мыш­лять о смерт­ном часе, вспо­ми­нать какие-то вещи, каса­ю­щи­еся соб­ственно смерти или загроб­ной жизни, и рас­смат­ри­вать все это в своем уме, а так, чтобы память именно того, что мы умрем, без­видно, без­об­разно соеди­нить с молит­вой Иису­со­вой. Тогда молитва Иису­сова будет гораздо более силь­ным и серьез­ным ору­жием против всех гре­хов­ных помыс­лов. И против блуд­ной стра­сти, и против гнева, и против тще­сла­вия, и против гор­до­сти, и против уныния — против вся­кого вида греха. Но о памяти смерт­ной в связи с молит­вой Иису­со­вой мы пого­во­рим, наверно, в сле­ду­ю­щий раз – посвя­тим этому особую беседу.

Вопрос. В кон­тек­сте ска­зан­ного, как мог пре­успеть тот схи­мо­нах, от кото­рого сна­чала ушла отро­ко­вица-молитва?

Ответ. Пре­успе­я­ние выра­жа­ется не только в молитве, но прежде всего — в испол­не­нии запо­ве­дей. И если рас­смот­реть запо­ведь с внут­рен­ней сто­роны, то есть уяс­нить себе, что необ­хо­димо чело­веку, чтобы ее испол­нить, то можно назвать ее доб­ро­де­те­лью. Потому пре­успе­я­ние в испол­не­нии запо­ве­дей, или в доб­ро­де­те­лях, и было, соб­ственно, пре­успе­я­нием этого подвиж­ника и при­вело его к тому, что перед кон­чи­ной своей он спо­до­бился бла­го­дат­ной непре­стан­ной молитвы и такого обиль­ного дей­ствия бла­го­дати.

Вопрос. Рас­ска­жите о «виде­ниях» во время умной молитвы. Как с ними бороться?

Ответ. Святые отцы предо­сте­ре­гают, что во время молитвы Иису­со­вой могут воз­ни­кать разные ложные виде­ния. Можно уви­деть как будто бы лик Гос­пода, или икону Спа­си­теля, Божией Матери, или Ангела, или свя­того и так далее. Иногда явля­ется свет, но это не в любом случае свет бесов­ский. Суще­ствуют опре­де­лен­ные при­знаки, по кото­рым отли­чают истин­ное све­то­ли­тие или све­то­яв­ле­ние от лож­ного. Самый глав­ный при­знак – твоя соб­ствен­ная мера, твое духов­ное пре­успе­я­ние. Если я только при­сту­пил к молит­вен­ному подвигу и во время молитвы мне явился свет, то это весьма и весьма подо­зри­тельно. Как бороться с такими виде­ни­ями? Просто пре­не­бре­гать ими, не при­да­вать им ника­кого зна­че­ния, углуб­ляться в молитву и притом искать одного только вни­ма­ния, рев­но­вать о нем. Все, что не от Бога, конечно же, вни­ма­нию будет пре­пят­ство­вать, и, наобо­рот, вни­ма­ние при молитве будет уни­что­жать ложные виде­ния. Здесь ничего осо­бен­ного нет, такое бывает часто. Нужно просто вести себя разумно. Иногда не только в уме, но даже перед гла­зами воз­ни­кают какие-то виде­ния: вспышки света или что-то другое, – не сле­дует при­да­вать этому ника­кого зна­че­ния. Порой изоб­ра­жа­ется нечто устра­ша­ю­щее или пре­льща­ю­щее – надо осе­нить себя крест­ным зна­ме­нием и про­дол­жать молиться. Не всегда такая пре­лесть появ­ля­ется из-за гор­до­сти; иногда дьявол, поль­зу­ясь нашей неопыт­но­стью, просто пыта­ется отвлечь нас от молитвы. Однако бывает, что и весьма опыт­ные, высоко пре­успев­шие подвиж­ники под­вер­га­ются опас­но­сти впасть в пре­лесть. Напри­мер, пре­по­доб­ному старцу Силу­ану Афон­скому было такое виде­ние. Вне­запно перед ним открылся купол храма, с раз­верз­шихся небес стал изли­ваться свет, и он услы­шал про­рока Давида, пою­щего псалмы. Пре­по­доб­ный Силуан долго не мог понять, от Бога ли было виде­ние или это пре­лесть. Даже многие опыт­ные, но не испы­тав­шие чего-либо подоб­ного духов­ники ничего не могли ему объ­яс­нить. По умно­же­нию бесов­ских иску­ше­ний и по неко­то­рым другим при­зна­кам он сам посте­пенно понял, что это была пре­лесть. Если чело­век впа­дает в пре­лесть по неопыт­но­сти, то Бог его не осуж­дает. Один зна­ме­ни­тый подвиж­ник – Симеон Столп­ник под­вергся тяж­кому иску­ше­нию. Ему явился демон, при­няв­ший вид ангела, на огнен­ной колес­нице и сказал: «Ты достоин уже быть вос­хи­щен­ным на небеса». Дей­стви­тельно, подвиги пре­по­доб­ного Симеона были выше­есте­ствен­ными. На про­тя­же­нии многих десят­ков лет он стоял на башне под откры­тым небом, день и ночь молился, клал тысячи покло­нов, пищу вкушал раз в неделю, а в Вели­кий пост сорок дней ничего не ел и даже не пил. Конечно же, у него могла воз­ник­нуть мысль о том, что он пред­став­ляет из себя нечто исклю­чи­тель­ное. Дьявол вос­поль­зо­вался этим и хотел его пре­льстить. Пре­по­доб­ный Симеон уже занес одну ногу, чтобы всту­пить на колес­ницу, но – пере­кре­стился. Это крест­ное зна­ме­ние его и спасло – виде­ние исчезло. В нака­за­ние он заста­вил себя целый год стоять на одной ноге, на той самой, кото­рую он занес, чтобы всту­пить на колес­ницу. Разу­ме­ется, под­ра­жать Симеону Столп­нику мы не можем. Я просто хотел ска­зать, что даже опыт­ных подвиж­ни­ков демоны пыта­ются пре­льстить. Чем святой Симеон огра­дил себя, чем спасся? – Крест­ным зна­ме­нием.

Почему-то среди неко­то­рых людей бытует мнение, что демон будто бы не может при­нять вид Божией Матери. Мнение это неосно­ва­тель­ное, непра­виль­ное, хотя в книге «Сера­фимо-Диве­ев­ская лето­пись» и рас­ска­зы­ва­ется о том, якобы неко­то­рые старцы рас­су­дили, что дьявол не может при­нять вид Бого­ма­тери, так как Она – язва для демо­нов. Но если Божия Матерь для них язва, то не тем более ли Сам Гос­подь Иисус Хри­стос? Однако же дьявол может при­нять Его облик и при­ни­мает. Поэтому сатана может, конечно, явиться и в виде Божией Матери, о чем гово­рит свя­ти­тель Игна­тий. В книге Нила Миро­то­чи­вого «Посмерт­ные веща­ния» есть повест­во­ва­ние о том, как пре­льстился один подвиж­ник. Сна­чала демоны яви­лись ему в виде двух архан­ге­лов, а потом при­вели с собой еще одного беса, при­няв­шего облик Божией Матери. Бес этот, правда, сна­чала сделал ого­ворку: «Не назы­вай меня Цари­цей Неба, потому что по сми­ре­нию своему я хочу, чтоб меня назы­вали только цари­цей земли», а потом сказал подвиж­нику, что за свои подвиги тот достоин сесть на ее троне. И бес усту­пил свой трон. Тот сел на него, демоны под­няли пре­льстив­ше­гося высоко над землею и бро­сили. Упав с боль­шой высоты, он раз­бился насмерть. Так бес­славно чело­век погиб – и душевно, и телесно. Поэтому не нужно думать, что духи злобы почему-то не спо­собны при­ни­мать вид Божией Матери. Нам необ­хо­димо быть весьма осто­рож­ными. Еще бытует такое мнение (его даже выска­зы­вает один очень авто­ри­тет­ный подвиж­ник — Вар­са­ну­фий Вели­кий), что демоны не могут изоб­ра­зить креста, но это также непра­вильно. Слу­ча­ется, что они пре­льщают и изоб­ра­же­нием креста, воз­можно оттого, что со времен Вар­са­ну­фия Вели­кого люди изме­ни­лись, стали гораздо более гор­де­ли­выми, или по какой-то другой при­чине. Нам нужно быть чрез­вы­чайно, чрез­вы­чайно осто­рож­ными. Потому я и говорю, что при молитве сле­дует искать только вни­ма­ния. Даже само пока­я­ние при­зна­ком своим имеет вни­ма­ние при молитве. Пока­я­ние без вни­ма­ния явля­ется, может быть, просто чув­ствен­ным, а не духов­ным.

Вопрос. Почему любая другая крат­кая молитва про­из­но­сится в уме легко, а Иису­сова молитва – с трудом?

Ответ. Мне кажется, что если бы мы поста­вили перед собою цель чрез­вы­чайно вни­ма­тельно молиться какой бы то ни было крат­кой молит­вой, напри­мер Божией Матери («Пре­свя­тая Вла­ды­чице моя Бого­ро­дице, спаси мя, греш­наго») или пра­вед­ному Симеону Вер­хо­тур­скому («Святый пра­вед­ный Симеоне, моли Бога о мне, греш­ном»), то при таком понуж­де­нии было бы трудно про­из­но­сить в уме и ее. Но поскольку при этих крат­ких молит­вах мы не понуж­даем себя ко вни­ма­нию с осо­бен­ной силой и, про­из­нося их, более смот­рим на внеш­нюю сто­рону, а не на вни­ма­ние, то нам кажется, что молиться ими легче. Слова Иису­со­вой молитвы стали для нас при­выч­ными, и мы не рас­суж­даем, так ска­зать, о смысле самого молит­во­сло­вия, а сразу устрем­ля­емся ко вни­ма­нию. К молитве Иису­со­вой мы при­бе­гаем всегда, в любых ситу­а­циях, а к крат­ким молит­вам, обра­щен­ным к каким-либо угод­ни­кам Божиим или к Божией Матери, – в основ­ном, лишь в каких-то осо­бен­ных слу­чаях. Напри­мер, мы молимся свя­ти­телю Нико­лаю по при­чине слу­чив­шейся нужды, из-за чего к молитве при­со­еди­ня­ется неко­то­рое посто­рон­нее чув­ство, и мы отвле­ка­емся, хотя и не видим своей рас­се­ян­но­сти. Именно поэтому, как мне кажется, у нас созда­ется впе­чат­ле­ние, что крат­кой молит­вой, не Иису­со­вой, молиться легко.

Вопрос. Бывает, что во время устной молитвы нахо­дят такие яркие, силь­ные помыслы, вос­по­ми­на­ния, что они стоят перед гла­зами и не уходят, хотя при этом с уси­лием пыта­юсь читать молитву. Что делать?

Ответ. Я думаю, что дело тут не только в устной молитве. Вообще, когда чело­век при­сту­пает к молитве, то ей и наше падшее есте­ство, ветхий наш чело­век, про­ти­вится, и демоны также нас иску­шают и воз­буж­дают в нас стра­сти с чрез­вы­чай­ной силой. Поэтому и нахо­дят такие яркие, силь­ные помыслы, что они стоят перед гла­зами и не уда­ля­ются. Здесь нужно тер­пе­ние, надо просто понуж­дать себя к вни­ма­нию и тер­петь. Рано или поздно это явле­ние начнет умень­шаться, а потом и прой­дет. Вряд ли можно ожи­дать, чтобы сразу, если ты ново­на­чаль­ный, все это исчезло, «испа­ри­лось». Кроме того, нужно отли­чать состо­я­ние ново­на­чаль­ного от состо­я­ния пре­успев­шего. Если ты из-за лени, из-за лож­ного сми­ре­ния пре­не­бре­га­ешь умной, умствен­ной, молит­вой, как я гово­рил, и молишься молит­вой устной, то, значит, ты сам доб­ро­вольно выбрал мень­шую сте­пень вни­ма­ния, воз­не­ра­дел о нем, и потому у тебя появи­лись такие помыслы. Если же ты еще не знаешь этого состо­я­ния, если ты только при­сту­пил к молит­вен­ному подвигу и для тебя суще­ствует лишь устная молитва (соб­ственно, вопрос так построен, что я не совсем пони­маю, о чем спра­ши­ва­ется), то здесь необ­хо­димо, повторю, тер­пе­ние и усер­дие. Посте­пенно, посте­пенно все это начнет осла­бе­вать. Это первое самое обыч­ное иску­ше­ние, кото­рое бывает у людей, при­сту­пив­ших к заня­тию молит­вой Иису­со­вой.

1 фев­раля 1998 года.

Часть 4. О памяти смерт­ной

Сего­дня мы побе­се­дуем о памяти смерт­ной. Тема очень обшир­ная, и даже если каждое вос­кре­се­нье в тече­ние целого года мы гово­рили бы на эту тему, то все равно не смогли бы в бесе­дах исчер­пать весь объем све­де­ний, к ней отно­ся­щихся. Поэтому наши беседы носят харак­тер, с одной сто­роны, схе­ма­ти­че­ский, то есть они очер­чи­вают основы духов­ной жизни, с другой сто­роны, каса­ются неко­то­рых момен­тов, свя­зан­ных с про­ве­де­нием духов­ной жизни именно в наше время. И воз­можно, как раз это есть самое инте­рес­ное в наших бесе­дах, потому что обо всем осталь­ном можно было бы с боль­шей поль­зой, я думаю, про­чи­тать у святых отцов.

Святые отцы гово­рят, что память смерт­ная – это та доб­ро­де­тель, кото­рая необ­хо­дима нам, как хлеб. Но что пони­мать под этой доб­ро­де­те­лью? В чем она заклю­ча­ется? В наше время очень многие, как мне кажется, в основ­ном неопыт­ные, хри­сти­ане рас­суж­дают о кон­чине мира, о том, что каса­ется Апо­ка­лип­сиса; о при­ше­ствии анти­хри­ста, о гря­ду­щих бед­ствиях и, в конеч­ном счете, о Страш­ном Суде. При этом они поз­во­ляют себе выска­зы­вать весьма про­из­воль­ные мнения — иногда свои, иногда людей, не име­ю­щих в данном отно­ше­нии совер­шенно ника­кого авто­ри­тета. Конечно, древ­ние хри­сти­ане, как мы знаем из Свя­щен­ного Писа­ния, в осо­бен­но­сти из посла­ний апо­стола Павла, раз­мыш­ляли о гря­ду­щей кон­чине мира. Но апо­стол Павел предо­сте­ре­гал их, чтобы они не думали, что день этот уже насту­пает. В то же самое время в Свя­щен­ном Писа­нии гово­рится о том, что истин­ный хри­сти­а­нин жаждет дня при­ше­ствия в мир Христа. Как же сов­ме­стить эти две вещи: во-первых, бла­го­ра­зум­ное отно­ше­ние к раз­мыш­ле­нию об этом неиз­вестно когда после­ду­ю­щем собы­тии, во-вторых, необ­хо­ди­мость все же о нем думать? Как раз память смерт­ная явля­ется той доб­ро­де­те­лью, кото­рая; заме­няет нам бес­плод­ные и иногда опас­ные рас­суж­де­ния о кон­чине мира. Когда чело­век думает, помнит о смерти, он тем самым моби­ли­зу­ется, застав­ляет себя к ней гото­виться и гораздо более вни­ма­тельно отно­сится к своей жизни, чем бы он ни зани­мался, какой бы образ жизни ни вел. Так он гото­вит себя не только к част­ному суду, быва­ю­щему над всяким хри­сти­а­ни­ном по раз­лу­че­нии души его с телом, но и к Суду все­об­щему. Таким обра­зом, чело­век, упраж­ня­ю­щийся в этой вели­кой доб­ро­де­тели – памяти смерт­ной, по-насто­я­щему, дей­стви­тельно готов к Страш­ному Суду, и он не нуж­да­ется в том, чтобы спе­ци­ально о нем думать, для него это не явля­ется обя­за­тель­ным. Я думаю, что учение о доб­ро­де­тели памяти смерт­ной, в оформ­лен­ном, раз­ра­бо­тан­ном виде, изло­жено свя­тыми отцами в связи с тем, что они вынуж­дены были, как и всякий истин­ный хри­сти­а­нин, при­ме­нять к жизни Свя­щен­ное Писа­ние. И они выра­бо­тали именно такой без­опас­ный подход к раз­мыш­ле­нию о буду­щей участи чело­века, как память смерт­ная. Этот подход был про­ти­во­по­став­лен ненуж­ным, опас­ным раз­мыш­ле­ниям о кон­чине мира.

Многие святые отцы с разной сте­пе­нью подроб­но­сти писали о памяти смерт­ной, и о ней можно было бы гово­рить очень много. Но сейчас я не буду подроб­ней­шим обра­зом пере­ска­зы­вать все, что было напи­сано отцами, а поведу речь о таком виде памяти смерт­ной, кото­рый, мне кажется, есте­ственно соче­та­ется с молит­вой, поскольку другие я считаю даже не совсем без­опас­ными для нас. Неко­то­рые подвиж­ники раз­мыш­ляли о смерти особо. Есть такой вид духов­ной дея­тель­но­сти, назы­ва­е­мый бого­мыс­лие, одним из пред­ме­тов кото­рого явля­ется раз­мыш­ле­ние о смерти. И они пред­став­ляли себе, как они будут уми­рать, что будет после смерти, про­хож­де­ние мытарств, вечные адские муче­ния. Они раз­мыш­ляли об этом весьма детально, с этой целью посе­щали погре­бе­ния, клад­бища, гроб­ницы и таким обра­зом пыта­лись при­вить себе доб­ро­де­тель памяти смерт­ной. К памяти смерт­ной можно отне­сти даже раз­мыш­ле­ния о вечных небес­ных благах, бла­жен­стве, поскольку и это все также имеет отно­ше­ние к загроб­ной жизни и тоже моби­ли­зует чело­века. Иногда нужно бывает сми­рить себя стра­хом вечных муче­ний, а иногда – при­обод­риться вос­по­ми­на­нием той награды, кото­рая ждет пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина за доб­ро­де­тель­ную жизнь. Но все эти виды бого­мыс­лия, раз­мыш­ле­ния о смерти, пред­став­ляют для нас, неопыт­ных хри­стиан, неко­то­рую опас­ность, потому что здесь можно чрез­мерно раз­вить в себе меч­та­тель­ность, вооб­ра­же­ние. Надо ска­зать, что сердце чело­ве­че­ское от отсут­ствия бла­го­дати бывает подчас настолько ока­ме­не­лым, что даже пре­бы­ва­ние среди праха умер­ших, при гробах остав­ляет чело­века бес­чув­ствен­ным. Может полу­читься так, что чело­век при­учит себя меч­тать на эту тему, будет пред­став­лять себе все­воз­мож­ные образы: и трупы, и смерть, и муки, и демо­нов и прочее и прочее, но при этом сердце его оста­нется бес­чув­ствен­ным, камен­ным. Поэтому лучше и бла­го­ра­зум­нее всего было бы соеди­нять память смерт­ную с молит­вой Иису­со­вой, как гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник. У него есть такое заме­ча­тель­ное изре­че­ние: «Иные про­слав­ляют больше память Иису­сову, иные – память смерт­ную, я же про­слав­ляю два есте­ства в одном лице». Иоанн Лествич­ник обра­ща­ется к слож­ному образу. Два есте­ства в одном Лице были в Гос­поде Иисусе Христе. В лите­ра­туре такой прием назы­ва­ется аллю­зия, то есть отсылка к пер­во­ис­точ­нику, намек на пер­во­ис­точ­ник. Здесь отсыл­кой к бого­слов­скому, дог­ма­ти­че­скому пони­ма­нию вопло­ще­ния Сына Божия наме­ка­ется на то, что как в Гос­поде Иисусе Христе чело­ве­че­ское и Боже­ское есте­ства были соеди­нены в одном Лице, в одной Ипо­стаси, так же и доб­ро­де­тель молитвы должна быть соеди­нена с памя­тью смерт­ной. Память смерт­ная каса­ется зем­ного бытия чело­века, зем­ного плана его суще­ство­ва­ния, пра­виль­нее ска­зать – телес­ного, а молитва — духов­ного. Но вместе они дей­ствуют как одна доб­ро­де­тель. И когда нам удастся соеди­нить их, удастся тво­рить молитву Иису­сову в соеди­не­нии с памя­тью смерт­ной, тогда дей­стви­тельно появятся обиль­ные плоды, и такое дела­ние будет без­опас­ным. Если не оши­ба­юсь, в книге «Откро­вен­ные рас­сказы стран­ника» име­ется сле­ду­ю­щий эпизод: стран­ник обна­ру­жил одного подвиж­ника, жив­шего необы­чайно строго. Чело­век этот был миря­ни­ном, не имел мона­ше­ского пострига, но под­ви­зался в очень суро­вых усло­виях. Жил в зем­лянке, питался необык­но­венно скуд­ной пищей: суха­рями, какими-то дикими рас­те­ни­ями – и посто­янно раз­мыш­лял о вечных адских муках. Когда-то он был тяжким греш­ни­ком, но потом Гос­подь при­звал его к пока­я­нию и он уда­лился от людей и пре­бы­вал в таком подвиге. Несмотря на раз­мыш­ле­ния о вечных муках, он, тем не менее, под­да­вался все­воз­мож­ным гре­хов­ным помыс­лам – даже сквер­ным и блуд­ным. Хотя стра­хом вечных мук он удер­жи­вался от совер­ше­ния греха на деле, но очи­стить свою душу, свой ум и вообще хоть как-то спра­виться с собой он не мог. При­чина тому – отсут­ствие малей­шего поня­тия об Иису­со­вой молитве, иначе говоря, об умном дела­нии. Из этого при­мера мы видим, что память смерт­ная в чистом виде может предо­хра­нить чело­века, в лучшем случае, только от тяжких грехов. А когда мы при­со­еди­няем ее к Иису­со­вой молитве, тогда и молитва при­об­ре­тает необык­но­вен­ную силу и искрен­ность, и память смерт­ная в Иису­со­вой молитве ста­но­вится без­вред­ной, дела­ется хотя и без­вид­ной, но очень дей­ствен­ной. Что значит «без­вид­ной»? Говоря о том виде памяти смерт­ной, когда чело­век пре­да­ется все­воз­мож­ным раз­мыш­ле­ниям, то есть о памяти смерт­ной как о раз­но­вид­но­сти бого­мыс­лия, я сказал, что от этого может раз­виться меч­та­тель­ность. Здесь же, при соеди­не­нии с Иису­со­вой молит­вой, память смерт­ная при­сут­ствует без­видно, как бы некое чув­ство, не име­ю­щее даже какого-то кон­крет­ного выра­же­ния. Тут нет пред­став­ле­ний о гробе, или о раз­ла­га­ю­щемся теле, или о мытар­ствах, или о вечных муках и тому подоб­ном – все это отвле­кает от молитвы. Само же чув­ство веч­но­сти, само пред­чув­ствие того, что ты когда-нибудь перей­дешь в веч­ность, пере­сту­пишь порог этой жизни, – оно дей­ствует в молитве Иису­со­вой. И мы должны, с одной сто­роны, себя к этому понуж­дать, раз­ви­вать в себе такое вос­по­ми­на­ние смерти, с другой сто­роны, пони­мать, что на самом деле в полной мере оно при­хо­дит к чело­веку именно от молитвы Иису­со­вой, от Гос­пода — не столько от соб­ствен­ных усилий, сколько от дей­ствия бла­го­дати Хри­сто­вой, бла­го­дати Боже­ствен­ной. Конечно, иногда, взирая на погре­бе­ние, или на клад­бище, или на гробы и тому подоб­ное, мы можем в себе память смерт­ную несколько ожи­вить. Но это только вспо­мо­га­тель­ное сред­ство. В про­шлой беседе я, кажется, при­во­дил пример, как люди, рабо­та­ю­щие на клад­бище (гро­бо­ко­па­тели, сто­рожа), а также изго­то­ви­тели памят­ни­ков, работ­ники морга и прочие даже впа­дают в цинизм. И то, что они каждый день помногу раз видят перед собой чело­ве­че­скую смерть, отнюдь не побуж­дает их к раз­мыш­ле­нию о веч­но­сти, потому что если нет бла­го­дати, как я гово­рил, то и само это посто­ян­ное пре­бы­ва­ние среди пред­ме­тов, напо­ми­на­ю­щих о смерти, ничего не даст. Чело­век может отно­ситься к смерти цинично: есть и палачи, и убийцы, есть и сол­даты, воины, кото­рые во время войны при­вы­кают даже к гибели своих близ­ких друзей – чело­век как-то ко всему при­спо­саб­ли­ва­ется. И есть подвиж­ники. Веро­ятно, иногда подвиж­нику и при­хо­дится видеть смерть, когда в мона­стыре уми­рает кто-то из бра­тьев, а воз­можно, он долгое время вообще не видит ни людей, ни смерти чело­ве­че­ской, но весь погру­жен в память смерт­ную. Поэтому дело не в том, чтобы ты пре­бы­вал среди пред­ме­тов, напо­ми­на­ю­щих смерть, а в том, чтобы у тебя душа была настро­ена опре­де­лен­ным обра­зом. И это как раз дока­зы­вает, что без молитвы Иису­со­вой или память смерт­ная ока­жется чем-то фор­маль­ным, просто меч­та­нием о смерти и даже пре­ле­стью (как это было, скажем, у зна­ме­ни­того осно­ва­теля ордена иезу­и­тов, чело­века, пре­бы­вав­шего в глу­бо­кой пре­ле­сти, Игна­тия Лойолы), или память смерт­ную мы вообще не при­об­ре­тем. Как бы мы ни ста­ра­лись, как бы ни ходили на клад­бища, хотя бы и каждый день, наши усилия будут напрасны. Я при­веду пример, воз­можно, неумест­ный, несколько смеш­ной. Есть у Высоц­кого одна песня, – наверно, вы помните, как он поет, что на клад­бище все «спо­кой­ненько», там, мол, выпи­вать хорошо. Вот такой страш­ный цинизм. Чело­век гово­рит о клад­бище, но для него это смешно. Конечно, это может быть и смеш­ным, пока сам на клад­бище не попа­дешь. Поэтому не всякое раз­мыш­ле­ние о смерти есть соб­ственно па мять смерт­ная.

Под памя­тью смерт­ной под­ра­зу­ме­ва­ется не столько вос­по­ми­на­ние самой смерти, сколько чув­ство того, что будет после нее. Не потому мы боимся смерти, что она явля­ется для нас гибе­лью, исчез­но­ве­нием, а потому, что для нас страшно, ужасно то, что за ней после­дует – буду­щая загроб­ная и, как это ни странно звучит, посмерт­ная жизнь. Вот в чем отли­чие соб­ственно доб­ро­де­тели памяти смерт­ной от обыч­ных раз­мыш­ле­ний о смерти и даже страха смерти. Мы думаем о смерти, вспо­ми­наем о ней потому, что для нас она – порог, дверь, за кото­рой перед нами откры­ва­ется некая совер­шенно новая, страш­ная, ужас­ная область. Ужас­ная как по при­чине того, что жизнь загроб­ная в целом непо­сти­жима и странна для нас, так и по той при­чине, что мы не знаем, какая участь нас ждет. Не знаем не в том смысле, что нам неиз­вестно про­ис­хо­дя­щее с чело­ве­ком после смерти, и нас пугает не неиз­вест­ность вообще: это зна­чило бы, что мы не имеем опре­де­лен­ной веры и совсем не знаем участи чело­века за гробом. Но устра­шает нас именно наша соб­ствен­ная судьба, что именно меня ждет: вечное бла­жен­ство или вечная мука. Поэтому пра­виль­нее было бы гово­рить не о памяти смерти, а о памяти веч­но­сти. И для того чтобы вос­по­ми­на­ние о самом факте смерти дей­ство­вало на нас таким обра­зом, необ­хо­димо, конечно, иметь веру. Чем больше, чем тверже вера, тем силь­нее ста­но­вится в чело­веке память смерт­ная, по той при­чине, что он верит в веч­ность, в загроб­ную жизнь, в бес­смер­тие души. В связи с этим вос­по­ми­на­ние факта смерти как бы откры­вает ему дверь в раз­мыш­ле­ние о веч­но­сти, о своей вечной участи. Отсюда делаем сле­ду­ю­щий вывод: память смерт­ная может уве­ли­чи­ваться, уси­ли­ваться у чело­века тогда, когда у него уси­ли­ва­ется вера. Чем глубже вера, тем, есте­ственно, больше чело­век верит в веч­ность, в бес­смер­тие души и тем больше начи­нает бояться смерти не как смерти, а как суда над своей бес­смерт­ной душой. Отчего эта вера может в чело­веке усу­губ­ляться? Если демон неве­рия изго­ня­ется постом и молит­вой, по слову Самого Спа­си­теля, Гос­пода нашего Иисуса Христа (см. Мф.17:21), то, значит, вера укреп­ля­ется также постом и молит­вой. И поэтому я говорю, что насто­я­щая память смерти, истин­ная, глу­бо­кая, без­опас­ная, про­ис­те­кает из молитвы. Поскольку чело­век в насто­я­щей, вни­ма­тель­ной, искрен­ней молитве умом сопри­ка­са­ется с веч­но­стью, то от этого ощу­ще­ния у него не может не воз­ник­нуть память смерт­ная. Есть, правда, и другие источ­ники укреп­ле­ния веры, а потому и углуб­ле­ния, уси­ле­ния в чело­веке памяти смерт­ной. Это чтение Свя­щен­ного Писа­ния, в осо­бен­но­сти Еван­ге­лия. Как ни странно это может пока­заться с пер­вого взгляда, но доб­ро­де­тель памяти смерт­ной очень уси­ли­ва­ется от вни­ма­тель­ного и обиль­ного чтения Еван­ге­лия. Поскольку ничто не может даро­вать душе чело­века веру в такой сте­пени, как Еван­ге­лие, постольку именно от чтения его и воз­ни­кает память смерт­ная.

Память смерт­ная уси­ли­ва­ется, раз­ви­ва­ется в чело­веке, во-первых, от молитвы, во-вторых, от чтения Еван­ге­лия, в‑третьих, от чтения святых отцов. Даже если отцы и не каса­ются непо­сред­ственно вопроса доб­ро­де­тели памяти смерт­ной, тем не менее, поскольку чтение их писа­ний обра­щает умствен­ный взор чело­века на самого себя, то застав­ляет его думать и о душе, и о ее бес­смер­тии и таким обра­зом при­во­дит его к памяти смерт­ной. Но в основ­ном бывает это от Иису­со­вой молитвы. Само Еван­ге­лие не будет вызы­вать в хри­сти­а­нине долж­ных чувств и оста­нется для него мерт­вым, также и свя­то­оте­че­ские писа­ния оста­нутся для него мерт­выми, если от дей­ствия бла­го­дати, про­ис­те­ка­ю­щей от молитвы Иису­со­вой, душа в нем не начнет как бы ожи­вать, не начнет вос­при­ни­мать все с чув­ством. Дей­стви­тельно, почти все люди, в том числе даже многие и многие пра­во­слав­ные хри­сти­ане, часто бывают боримы стра­стью сер­деч­ного ока­ме­не­ния, ока­ме­нен­ного нечув­ствия. Для того чтобы эту страсть пре­одо­леть, уни­что­жить в себе, необ­хо­дима именно уси­лен­ная молитва, необ­хо­димо, в осо­бен­но­сти, дей­ствие Боже­ствен­ной бла­го­дати. И по мере того как ока­ме­нен­ное нечув­ствие про­хо­дит, в чело­веке появ­ля­ются страх Божий, страх смерти и пока­я­ние. Это бывает неожи­данно. Как бы много чело­век об этом ни читал или, может быть, слышал от своих духов­ных настав­ни­ков, но это всегда про­ис­хо­дит вне­запно. Сопри­кос­но­ве­ние с духов­ным миром для любого чело­века бывает неожи­дан­ным потому, что тео­ре­ти­че­ское пред­став­ле­ние о нем у нас одно и совсем иначе мы его вос­при­ни­маем, когда сами с ним стал­ки­ва­емся.

Чаще при молитве, а иногда и при чтении Еван­ге­лия прон­зает чув­ство веч­но­сти, — можно ска­зать, прон­зает чув­ство, что все, во что мы верим и о чем мы читали, — реаль­ность. От этого на чело­века напа­дает страх. Потом ощу­ще­ния эти посте­пенно раз­ви­ва­ются (но могут, конечно, и угас­нуть, если мы будем непра­вильно себя вести), и тогда на нас начи­нает дей­ство­вать раз­мыш­ле­ние о смерти или любой вид вос­по­ми­на­ния о ней. Вспо­ми­наем ли мы о том, что умерли неко­то­рые из наших род­ствен­ни­ков, друзей, или о смерти вообще, или о кон­крет­ном случае чьей-то кон­чины, или то, что пишут о смерти святые отцы, или опи­са­ния каких-нибудь откро­ве­ний, напри­мер о мытар­ствах. А до появ­ле­ния этих ощу­ще­ний мы бываем совер­шенно без­раз­личны и бес­чув­ственны, потому что память смерти (соб­ственно, даже не память смерти, поскольку это опре­де­лен­ный термин, под­ра­зу­ме­ва­ю­щий целый, так ска­зать, ком­плекс духов­ных ощу­ще­ний и явле­ний), пра­виль­нее ска­зать, вос­по­ми­на­ние о смерти – в точном, бук­валь­ном смысле – тогда при­но­сит пользу, когда мы в своем внут­рен­нем духов­ном опыте уже столк­ну­лись с веч­но­стью, когда мы уже почув­ство­вали, что наша душа бес­смертна, что наша жизнь не окон­чится, что есть нечто без­гра­нич­ное, непо­сти­жи­мое и в то же самое время не менее реаль­ное, чем та жизнь, кото­рая нас окру­жает (а, может быть, в иные моменты, когда мы углу­бимся в чтение Еван­ге­лия или в молитву, нам это кажется даже более реаль­ным, чем наша телес­ная жизнь). Тогда напо­ми­на­ние о том, что суще­ствует смерть, обра­щает наш взор на веч­ность, соб­ственно, застав­ляет нас поду­мать о веч­но­сти и, в связи с этим, о Страш­ном Суде, о буду­щей жизни, о вос­кре­се­нии из мерт­вых и прочем. Только тогда все это начи­нает дей­ство­вать. Потому я и говорю, что без молитвы раз­мыш­ле­ние о смерти может ока­заться пустым меч­та­нием. Чело­век – такое лука­вое суще­ство, такое живу­чее, так ска­зать, напо­до­бие крысы, выжи­ва­ю­щее везде и при­спо­саб­ли­ва­ю­ще­еся ко всему, что он и здесь найдет лазейку для себя, чтобы и при раз­мыш­ле­ниях о смерти жить спо­койно. Он пре­вра­тит все это в пустое. Он будет думать и о покой­ни­ках, и о смерти, и о мытар­ствах, а в душе у него будет спо­койно, сухо, пусто. Никто не хочет сам себя мучить. И если дело зави­сит только от наших соб­ствен­ных усилий, то мы выкру­тимся, при­спо­со­бимся, притом нам будет казаться, что мы совер­шаем доб­ро­де­тель, а на самом деле мы играем роль. Так мы ведем себя даже в таком, каза­лось бы, страш­ном деле, как раз­мыш­ле­ние о своей кон­чине. Чтобы этого не было, сердце должно ожить. Ожи­вает оно тогда, когда мы чув­ствуем, что веч­ность реальна, дей­стви­тельна. А это бывает, конечно же, не от раз­мыш­ле­ний, не от самого по себе чтения, но от дей­ствия бла­го­дати – или через молитву, или через чтение, в осо­бен­но­сти Еван­ге­лия. Это дей­ствие бла­го­дати, а не резуль­тат нашего соб­ствен­ного усилия. Только тогда, когда мы «столк­немся» с веч­но­стью, сможет на нас подей­ство­вать и вос­по­ми­на­ние какого-нибудь тра­ги­че­ского, несчаст­ного случая, неожи­дан­ной смерти или вос­по­ми­на­ние учения святых отцов, скажем, о мытар­ствах, о част­ном суде. Самые пра­во­слав­ные дог­маты о буду­щей жизни чело­века, бес­смер­тии души, о вос­кре­се­нии из мерт­вых, о вечном бла­жен­стве и вечных муках оживут для нас в то время, когда мы сами при­об­ре­тем хоть какой-то незна­чи­тель­ный, хотя бы частич­ный, опыт позна­ния веч­но­сти. Бывает это, еще раз повторю, более всего от молитвы, а если, как тоже часто слу­ча­ется, – от чтения Еван­ге­лия и отцов, то все равно началь­ная при­чина здесь – молитва. Она застав­ляет нас пра­вильно вос­при­ни­мать и Еван­ге­лие, и святых отцов, и даже соб­ствен­ные раз­мыш­ле­ния или дог­ма­ти­че­ское учение Церкви. Молитва все для нас ожив­ляет.

Неко­то­рые из святых отцов сове­туют спе­ци­ально упраж­няться в памяти смерт­ной. Может быть, я чело­век весьма типич­ный для нашего вре­мени, в смысле ока­ме­нен­ного нечув­ствия, но из своего опыта – отри­ца­тель­ного опыта – скажу, что без молитвы Иису­со­вой на меня ничего не дей­ство­вало. Чего я только не пере­про­бо­вал, но одна молитва Иису­сова делала меня вос­при­им­чи­вым к чему-либо духов­ному, все осталь­ное без молитвы мне не помо­гало. И если исхо­дить из своего соб­ствен­ного опыта, то, конечно же, я и вам должен дать совет не отде­лять эти две вещи, не зани­маться отдельно памя­тью смерт­ной, раз­мыш­ле­нием о смерти и отдельно молит­вой, не посвя­щать спе­ци­ально какое-то время раз­мыш­ле­ниям о смерти. Я бы посо­ве­то­вал в то время, кото­рое вы отво­дите для молитвы, в час келей­ного пра­вила, осо­бенно воз­буж­дать в себе, по воз­мож­но­сти, вос­по­ми­на­ние о буду­щей жизни и о нашем исходе из этой жизни. «По воз­мож­но­сти» – почему я так говорю? Потому что чело­век не может выжать из себя то, чего в нем еще нет. Поэтому в отно­ше­нии памяти смерт­ной пра­виль­нее было бы ска­зать не «понуж­дать» – понуж­дать себя надо к вни­ма­тель­ной молитве, – а «как бы настро­иться в этом направ­ле­нии, искать этого». И если от дей­ствия молитвы в вашем сердце начнет воз­ни­кать и раз­ви­ваться вос­по­ми­на­ние о смерти, то вы будете знать, что это пра­вильно. Поста­рай­тесь его усво­ить, сде­лать своим каче­ством, посто­янно вам при­су­щим. Когда же мы черес­чур напря­га­емся (ска­зан­ное не отно­сится к молитве Иису­со­вой), то воз­ни­кает опас­ность, что память смерт­ная пре­вра­тится у нас из дей­стви­тель­ной доб­ро­де­тели в какую-то мечту. Нам будет сниться, что мы бежим, а мы на самом деле – спим. Нам будет пред­став­ляться, что мы раз­мыш­ляем о смерти с поль­зой для души, а в дей­стви­тель­но­сти это пустое. Мы вооб­ра­зим, что внут­ренне под­го­то­ви­лись, скажем, к тер­пе­нию скор­бей, а на самом деле при малей­шем испы­та­нии вдруг ока­жется, что мы и малой непри­ят­но­сти не в состо­я­нии выдер­жать; и при неболь­шом иску­ше­нии мы забу­дем и о смерти, и обо всем осталь­ном, все это «испа­рится» из нашего ума. Отсюда можем заклю­чить, что это все искус­ственно. Понуж­дать себя нужно, но с боль­шой осто­рож­но­стью, чтобы не пре­вра­титься в акте­ров, игра­ю­щих роль даже не для других людей, а для самих себя. Здесь надо дви­гаться с чрез­вы­чай­ной осмот­ри­тель­но­стью, знать меру своего пре­успе­я­ния и, скорее, не понуж­дать себя к памяти смерт­ной, а понуж­дать себя к молитве и ожи­дать от молитвы памяти смерт­ной. Не понуж­дать себя, скажем, к тер­пе­нию скор­бей, то есть не настра­и­ваться внут­ренне – я имею в виду не кон­крет­ную жиз­нен­ную ситу­а­цию, но внут­рен­нее духов­ное состо­я­ние, – а понуж­дать себя к молитве и ожи­дать, что через молитву мы полу­чим доб­ро­де­тель тер­пе­ния скор­бей. Не сми­ряться наро­чито, не играть роль сми­рен­ного, ничтож­ного чело­века, а понуж­дать себя к вни­ма­тель­ной молитве и ожи­дать, что через молитву мы полу­чим сми­ре­ние. Ожи­дать! Но мы должны знать, чего нам нужно ожи­дать от Бога и что надо отвер­гать, что есть дей­стви­тель­ная доб­ро­де­тель, что полезно и что — кажу­ще­еся, мнимое. Все это необ­хо­димо раз­ли­чать, потому что в духов­ном, внут­рен­нем мире чело­века дей­ствует, конечно же, не только один Бог, но и дьявол. И он пре­льщает, обма­ны­вает чело­века не един­ственно какими-либо виде­ни­ями, обра­зами, но он может и под видом сми­ре­ния под­су­нуть чело­веку какое-то лице­ме­рие, напри­мер сми­рен­но­сло­вие, когда чело­век начи­нает о себе сми­ренно гово­рить: «Я вели­кий греш­ник», «Я вели­кая греш­ница», «Я хуже всех» – и так далее. Но он делает это не потому, что на самом деле так о себе думает, а просто потому, что знает, что так о себе гово­рить – хорошо. Таким обра­зом, это – лице­ме­рие, тще­сла­вие и гор­дость, при­кры­ва­ю­щи­еся сми­рен­ными сло­вами. И поскольку в нас все извра­щено, поскольку мы очень лука­вые суще­ства, то трудно бывает самому пра­вильно разо­браться, где ты пра­вильно сми­рился, по-насто­я­щему, а где была игра, где дей­стви­тельно память смерти, а где просто пустая меч­та­тель­ность, игра в память смерти. Поэтому лучше, чтобы все это было даро­вано нам Богом, даро­ван­ное Им уже точно будет пра­виль­ным, истин­ным и есте­ствен­ным. Пусть этого будет немного, но, по рус­ской пого­ворке, «мал золот­ник, да дорог». Иначе воз­ник­нет опас­ность далеко уйти и запу­таться. Есть много разных пре­крас­ных доб­ро­де­те­лей, напри­мер: само­уко­ре­ние, тер­пе­ние скор­бей, память смерт­ная, пока­ян­ный плач, — можно было бы пере­чис­лить и многие другие. Никто не скажет, что они плохи, но если мы отде­лим само­уко­ре­ние от молитвы, то можем пре­вра­тить его в игру. Если мы отде­лим память смерт­ную или тер­пе­ние скор­бей от молитвы, то эти доб­ро­де­тели также пре­вра­тятся у нас в игру. По край­ней мере здесь есть боль­шая опас­ность пре­вра­тить все это в лице­ме­рие, в пока­зуху, так ска­зать, и не только для людей, но и для самих себя. Поэтому лучше вос­при­ни­мать все непо­сред­ственно от Гос­пода — через молитву, тогда все будет точно и пра­вильно. Неко­то­рые увле­ка­ются и ставят на первое место не молитву, а ту или иную доб­ро­де­тель, напри­мер пока­я­ние. Каза­лось бы, кто скажет, что оно плохо. Кто из хри­стиан осме­лится утвер­ждать, что пока­я­ние – это непра­вильно и плохо? Но без Иису­со­вой молитвы оно может ока­заться ложным пока­я­нием, его види­мо­стью, даже исте­ри­кой, экзаль­та­цией, а не пока­я­нием. Кто из пра­во­слав­ных хри­стиан скажет, что уко­рять себя нехо­рошо? Никто, разве что полный невежда. Но если мы само­уко­ре­ние отде­лим от молитвы, то оно пре­вра­тится в игру; мы будем просто гово­рить о себе плохо, ругать самих себя, но ника­кого сми­ре­ния не достиг­нем. То же самое скажем и о памяти смерт­ной: если мы отде­лим ее от молитвы и поста­вим на первое место, то память смерт­ная может сде­латься пустой меч­та­тель­но­стью, некой мизан­тро­пией, мрач­но­стью. Чело­век будет посто­янно думать о гни­ю­щих, раз­ла­га­ю­щихся трупах, о червях и так далее, но ничего соб­ственно духов­ного в этом не будет. Многие рокеры ходят с изоб­ра­же­ни­ями чере­пов, пред­став­ляют из себя что-то адское, но это отнюдь не наво­дит на память смерт­ную. Воз­можно, я имею непра­виль­ный опыт или у меня почему-либо что-то не так, все это допу­стимо, но я не могу ска­зать вам то, чего не знаю, не могу гово­рить чисто тео­ре­ти­че­ские вещи. По моему мнению, совре­мен­ный чело­век настолько изо­лгался, извра­тился, испор­тился, что без молитвы, без чрез­вы­чай­ного упо­ва­ния и надежды во всем, до мело­чей, не на себя, а на Бога он обя­за­тельно запу­та­ется, в том числе и в памяти смерт­ной. Поэтому истин­ная память смерти, непод­дель­ная, искрен­няя, насто­я­щая, есте­ствен­ная, про­ис­хо­дит, я думаю, прежде всего от молитвы Иису­со­вой, а дру­гими сред­ствами – раз­мыш­ле­ни­ями, созер­ца­нием каких-либо собы­тий, отно­ся­щихся к смерти, или вос­по­ми­на­нием этих собы­тий, чте­нием тех или иных свя­то­оте­че­ских книг, даже Еван­ге­лия – она только укреп­ля­ется и уси­ли­ва­ется, но про­ис­хо­дит насто­я­щая память смерти от молитвы. Может быть, это утвер­жде­ние и не всегда пра­вильно и бывают другие разные случаи (несо­мненно, люди идут ко спа­се­нию раз­ными путями), но опи­сан­ный мною путь кажется мне наи­бо­лее без­опас­ным, в осо­бен­но­сти для нас, людей гордых, лука­вых и к тому же не име­ю­щих посто­ян­ного руко­вод­ства. Значит, нам нужно изби­рать пути самые без­опас­ные, про­стые и, как выра­жа­ются святые отцы, непа­да­тель­ные, то есть такие, на кото­рых веро­ят­ность упасть самая малая.

Это все, что я хотел ска­зать о памяти смерт­ной. Конечно же, еще раз повто­ряю, о ней немало напи­сано у Иоанна Лествич­ника, Ефрема Сирина и у многих других отцов. Они так или иначе каса­ются этой доб­ро­де­тели, пишут о ней более или менее подробно. Есть заме­ча­тель­ное про­из­ве­де­ние «Слово о смерти» у свя­ти­теля Игна­тия Брян­ча­ни­нова, кото­рый собрал почти все, что было ска­зано свя­тыми отцами об этом пред­мете. Но как я говорю о чтении всех вообще свя­то­оте­че­ских книг и даже Свя­щен­ного Писа­ния, так могу ска­зать и о чтении на тему о памяти смерт­ной: все про­чи­ты­ва­е­мое оста­нется для нас «китай­ской гра­мо­той», если мы не будем молиться.

Вопрос. Что такое сми­рен­но­сло­вие?

Ответ. Сми­рен­но­сло­вие – очень рас­про­стра­нен­ная мнимая доб­ро­де­тель, когда чело­век на словах уни­чи­жает себя, а в душе таким себя не почи­тает. Настолько рас­про­стра­нен этот порок, что трудно им не зара­зиться. Свя­ти­тель Игна­тий при­во­дит такой заме­ча­тель­ный пример. Один монах гово­рил о себе очень сми­ренно, обли­чал себя в каких-то грехах, и так убе­ди­тельно, что его слу­ша­тели пове­рили ему, и когда они пове­рили, монах огор­чился. Пони­ма­ете? Пред­ставьте себя на его месте, ведь у всех нас бывают подоб­ные ситу­а­ции. Мы гово­рим: «Да, я греш­ный чело­век» – каза­лось бы, это скромно, или: «Я мало­гра­мот­ный, мало читаю». Если тот, к кому мы обра­ща­емся, дей­стви­тельно пове­рит, что мы такие, то мы ведь огор­чимся, нам это не понра­вится. На самом деле мы назы­ваем себя греш­ными, мало­гра­мот­ными и гово­рим о прочих своих недо­стат­ках для того, чтобы воз­вы­ситься перед теми людьми, кото­рые сми­ре­ние почи­тают доб­ро­де­те­лью. То есть мы хва­ста­емся, так ска­зать, с при­ми­тив­ной мужиц­кой хит­ро­стью, вроде: «Я плохой», а чело­век, с кото­рым мы обща­емся, должен ска­зать: «Да нет, ты хоро­ший». – «Нет, я плохой». – «Да нет, ты хоро­ший». – «Нет, я греш­ник». – «Да нет, ну что ты». Нам это при­ятно, очень трудно от этого отка­заться. Мой духов­ник – покой­ный отец А. не гово­рил так о себе нико­гда. Не было случая, чтобы он сказал о себе плохо, напри­мер: «Я греш­ник» – или что-то подоб­ное. Но когда его оскорб­ляли, или уни­жали, или обра­ща­лись с ним как с каким-то про­стым, ничтож­ным чело­ве­ком, он на это никак не реа­ги­ро­вал. Один раз его ужасно, страшно оскор­били. Он был уже в сане игу­мена (не воз­глав­лял мона­стырь, а просто имел сан игу­мена). Одна­жды ему нужно было ехать на требу – при­ча­щать боль­ного, но те люди, кото­рые должны были за ним при­е­хать, немного задер­жи­ва­лись. Было утро и по уставу в мона­стыре слу­жили полу­нощ­ницу. Шел пост. Пели тро­парь «Се Жених грядет в полу­нощи…», и все братья выхо­дили и выстра­и­ва­лись посе­ре­дине храма. Поскольку отец А. собрался на требу, то он не взял с собой форму, то есть не взял мантию и даже, по-моему, клобук. Однако надо было уже выхо­дить, люди те задер­жи­ва­лись, и, поскольку отец А. был чело­ве­ком очень бра­то­лю­би­вым, любя­щим мона­стыр­скую жизнь, он тоже вышел на сере­дину храма, но без формы, то есть без мантии. Тут намест­ник ему сказал: «Ты как Иуда». Пред­ставьте себе: при всей братии мона­стыря сказал такое чело­веку, кото­рому в то время было больше пяти­де­сяти лет, кото­рый с дет­ских лет вос­пи­тан в вере, с трид­цати лет под­ви­зался в мона­стыре, причем в зна­ме­ни­том, где духов­ная жизнь про­цве­тала (речь идет о Глин­ской пустыни – прим.), име­ю­щему мно­же­ство духов­ных чад, веду­щему совер­шенно без­упреч­ную жизнь и так далее. Никто ни в чем не мог его упрек­нуть, даже в чем-либо внеш­нем, напри­мер в том, что он где-то когда-то выпи­вал или делал еще что-нибудь подоб­ное. И ему, чело­веку совер­шенно без­упреч­ной жизни, при всех бра­тьях гово­рят: «Ты как Иуда». Об этом случае мне рас­ска­зы­вал потом сам отец А. Я воз­му­тился: «Как же они такое могли ска­зать?» А он гово­рит: «Да он немощ­ный» – про намест­ника, и не видно было, чтобы отец А. рас­сер­дился. Можно было бы при­ве­сти много других при­ме­ров того, как его в том мона­стыре уни­жали, оскорб­ляли. Если он иногда и оби­жался, то нена­долго, обида быстро про­хо­дила. Он гово­рил, что оби­деться может и святой, а вот дер­жать зло – уже нехо­рошо. У отца А. было искрен­нее сми­ре­ние, о чем сви­де­тель­ство­вали и другие при­знаки. Как-то я забо­лел и мне стали про­во­дить водо­ле­че­ние (я забыл, как точно оно назы­ва­ется). Бывает это так: наде­вают на чело­века спе­ци­аль­ную рубаху, обма­ты­вают и так далее. Счи­та­ется, что бла­го­даря этой рубахе из орга­низма через кожу, через поры, выхо­дят все шлаки. В мона­стыре, где жил отец А., была одна сестра, раз­би­рав­ша­яся в этом водо­ле­че­нии, и она мне сколько-то помо­гала, но уха­жи­вать за мной она как жен­щина не могла, ведь надо было меня сна­чала зама­ты­вать, а потом раз­ма­ты­вать. После такого лече­ния (изви­ните, что я говорю об этом в церкви, хотя, с другой сто­роны, ничего здесь пло­хого не вижу) из орга­низма чело­века, попро­сту говоря, с мочой за корот­кое время выхо­дят все вред­ные веще­ства. И отец А. выно­сил за мной ведро (сам я не мог выхо­дить, поскольку туа­лета в том месте не было). Он – мой духов­ник, игумен, духов­ник мона­стыря и, глав­ное, чело­век неиз­ме­римо пре­вос­хо­дя­щий меня по духов­ной жизни не сты­дился это делать, и делал совер­шенно спо­койно. Не знаю, сделал бы я для него такое или нет, а он за мной так уха­жи­вал, причем без всякой рисовки: просто брал ведро и выно­сил. Я сейчас не при­помню других слу­чаев, но о его сми­ре­нии можно было бы рас­ска­зать много инте­рес­ного. Тем не менее от него нико­гда нельзя было услы­шать: «Я греш­ник», «Я плохой», «Я неве­же­ствен­ный». Он и ничего хоро­шего осо­бенно о себе не гово­рил, нико­гда не рас­ска­зы­вал о своей духов­ной жизни, о своих духов­ных пере­жи­ва­ниях. Я вообще ничего не знаю об этом и уверен, что никто не знает. Един­ственно кос­вен­ные при­знаки поз­во­ляют судить о его духов­но­сти. О том, что он пере­жи­вал в молитве, отец А. никому нико­гда не рас­ска­зы­вал. То есть он не гово­рил о себе ничего ни хоро­шего, ни пло­хого, но если бывали случаи сми­риться, он сми­рялся. Для меня духов­ник мой на всю жизнь, навсе­гда оста­нется при­ме­ром истин­ного, непод­дель­ного сми­ре­ния. Это, конечно, было у отца А. уже не чело­ве­че­ским, но от Бога, это было даром Божиим.

Вопрос. Нужно ли гото­вить зара­нее одежду к погре­бе­нию и какую по уставу Пра­во­слав­ной Церкви пола­га­ется гото­вить одежду для мирян?

Ответ. Одежду гото­вить можно, – конечно, в этом ничего пло­хого нет. Гото­вят все необ­хо­ди­мое для погре­бе­ния и неко­то­рые свя­щен­ники. Свя­щен­ника хоро­нят в епи­тра­хили, фелони, с Еван­ге­лием в руках, с кре­стом, дья­кона – с кади­лом, в сти­харе. Миряне тоже могут под­го­то­вить одежду, и, навер­ное, полезно даже дер­жать ее на виду, чтобы время от вре­мени на нее посмат­ри­вать. Если к тебе пришли люди, то это, надо думать, будет непри­лично, но иногда, когда тебя никто не стес­няет, хорошо было бы смот­реть на нее, вспо­ми­нать о смерти. Между тем бывало и по-дру­гому. Напри­мер, когда умер Димит­рий Ростов­ский, после него оста­лось бук­вально несколько копеек, – у него вообще ничего не было, он все роздал. При­шлось соби­рать деньги на похо­роны столь выда­ю­ще­гося архи­ерея. Так же было, если не оши­ба­юсь, и с мит­ро­по­ли­том Иоан­ном Тоболь­ским. Потому к этому вопросу можно отно­ситься по-раз­ному. Конечно, в наше время, чтобы не обре­ме­нять род­ствен­ни­ков, чтобы тебя после смерти, не дай Бог, еще не сожгли где-нибудь и пепел не раз­ве­яли по ветру, лучше зара­нее все под­го­то­вить, для того чтобы тебя хотя бы по-хри­сти­ан­ски погребли. А то люди не очень-то хотят обре­ме­нять себя забо­той о своих род­ствен­ни­ках, и если это было бы допу­стимо, то тело умер­шего, может быть, и вообще выбро­сили бы – лишь бы побыст­рей отде­латься. Недавно был случай: гово­рят, что на погре­бе­ние нет денег. Или не хотят тра­титься, или в дей­стви­тель­но­сти средств нет и люди не пыта­ются их отыс­кать. На водку, конечно, деньги нахо­дятся всегда, поминки – это дело «святое». Наесться мяса, напиться водки — нужно обя­за­тельно, а совер­шить погре­бе­ние, как поло­жено хри­сти­а­нам, пре­дать земле – это для них лишняя трата денег.

Вопрос. Почему монахи уми­рают сидя?

Ответ. Вопрос стран­ный. Я этого не знаю. Я наде­юсь, что умру лежа на кро­вати, если только где-нибудь меня не сразит какая-нибудь болезнь и я не упаду замертво. У греков есть обычай: хоро­нить сидя епи­ско­пов. Не знаю, соблю­да­ется ли он сейчас, но в древ­но­сти именно так и было. До сих пор в Харь­кове пре­бы­вают мощи свя­ти­теля Афа­на­сия Царе­град­ского. Этот Кон­стан­ти­но­поль­ский свя­ти­тель совер­шал поездку в Москву и на обрат­ной дороге, по-моему, где-то около Харь­кова умер. Он похо­ро­нен сидя. Еще мне известно, что свя­ти­тель Игна­тий Мари­у­поль­ский (его мощи потом сго­рели) также был похо­ро­нен сидя. Это такой обычай есть, но чтоб монахи уми­рали именно сидя – такого я не знаю. Сера­фим Саров­ский, скажем, почил стоя на коле­нях – на молитве. Правда, в Синай­ском мона­стыре, на горе Синай, есть мощи одного подвиж­ника (имя его я забыл), умер­шего в сидя­чем поло­же­нии. Я видел их на фото­гра­фии, этим мощам уже, навер­ное, тысяча лет или около того. Монах сидит с чет­ками в руках – в каком поло­же­нии он умер, в таком и остался. Но он умер сидя не нарочно, а, видимо, в час смерти молился Иису­со­вой молит­вой. Чаще всего этой молит­вой молятся сидя, так как упраж­ня­ются в ней весьма подолгу; сколько-то покло­нов сде­лают, какое-то время помо­лятся стоя, а боль­шую часть вре­мени про­во­дят в сидя­чем поло­же­нии. Как монах тот скон­чался, такими и оста­лись его мощи. Однако это исклю­чи­тель­ный случай. Боль­шин­ство людей уми­рают лежа, потому что перед смер­тью чело­век болеет, нахо­дится в немощи, а для немощ­ного, боль­ного самое удоб­ное поло­же­ние, разу­ме­ется, лежа­чее.

Вопрос. Что должен делать ново­на­чаль­ный, для того чтобы стя­жать память смерт­ную?

Ответ. Ново­на­чаль­ный должен молиться и притом как бы ожи­дать, настра­и­ваться на память смерт­ную. Не фан­та­зи­ро­вать, а настра­и­ваться. Словно гля­деть умом, духом в эту сто­рону. Потому что если он будет раз­мыш­лять на этот счет, то он из-за своих раз­мыш­ле­ний, скорее, только отвле­чется от молитвы и они обра­тятся у него в пустое меч­та­ние. Вдруг начнет, допу­стим, наш N раз­мыш­лять о смерти. Что из этого выйдет? Один смех. Или D-тра­пез­ник. Тот, наверно, впадет в уныние – при­дется еще его весе­лить, шутить. Поэтому то, о чем я сказал вна­чале, надо делать с осто­рож­но­стью, и, ранее я гово­рил об этом, гораздо лучше иметь память смерт­ную как некую веху, на кото­рую нужно ори­ен­ти­ро­ваться, чтобы знать, пра­вильно ты идешь или нет, чем спе­ци­ально пре­да­ваться раз­мыш­ле­ниям о смерти. Еще раз повторю, что они при­но­сят пользу чело­веку тогда, когда у него уже есть неко­то­рый опыт обще­ния с веч­но­стью, когда он уже, так ска­зать, стал­ки­вался с нею. А иначе чем они для него будут? (Батюшка шутит.) Клад­би­щен­ские воры тоже в каком-то смысле раз­мыш­ляют о смерти: их инте­ре­сует, когда кто умер, им надо это знать, чтобы могилы гра­бить. Но такие мысли пользы им не при­но­сят. И гро­бо­ко­па­тели, я думаю, помыш­ляют: «Хоть бы побольше покой­ни­ков было, чтобы побольше зара­бо­тать».

Вопрос. Я дей­стви­тельно считаю себя греш­ной и ничтож­ной тварью…

Батюшка ком­мен­ти­рует: Тварь, между прочим, очень хоро­шее слово. Тварь — это значит тво­ре­ние, и если ты не счи­та­ешь себя тварью, то, сле­до­ва­тельно, счи­та­ешь себя богом. Так что слово «тварь» не нужно, наверно, упо­треб­лять в ходя­чем его смысле.

Я дей­стви­тельно считаю себя греш­ной и ничтож­ной тварью и в помыс­лах посто­янно так о себе пишу. Это плохо?

Ответ. Я не думаю, что ты так счи­та­ешь. Иначе по пове­де­нию это было бы сразу видно. Кто счи­тает себя греш­ным и ничтож­ным, тот, конечно, не будет ни осуж­дать, ни зло­сло­вить, ни уко­рять и так далее. То есть одно дело почи­тать себя таким в уме, и другое дело – на самом деле, искренно, в сердце это чув­ство­вать. Когда пре­по­доб­ный авва Доро­фей сказал своему старцу – Вар­со­но­фию Вели­кому, если не оши­ба­юсь, что счи­тает себя хуже всей твари, тот ему отве­тил: «Это, сын мой, для тебя гор­дость – так думать». Но Авва Доро­фей, в отли­чие от нас с тобой, был чело­ве­ком умным и сразу понял, о чем идет речь. Он сознался: «Да, отче, это для меня гор­дость, дей­стви­тельно, но я знаю, что должен был бы так о себе думать». Тогда Вар­со­но­фий Вели­кий сказал ему: «Вот теперь ты стал на путь сми­ре­ния». То есть авва Доро­фей при­знался, что в дей­стви­тель­но­сти не счи­тает себя хуже всякой твари, он просто имеет тео­ре­ти­че­ское пред­став­ле­ние о том, что надо было бы ему так думать, но на самом деле такого искрен­него о себе мнения у него нет. Это очень важно. Один подвиж­ник утвер­ждал, что он счи­тает себя ослом. В под­ра­жа­ние неко­ему авве Зосиме он гово­рил: «Я осел». А старец ему сказал: «Ты не имеешь права так себя назы­вать, потому что когда авва Зосима име­но­вал себя ослом, то он имел в виду, что он, как осел, все вытер­пит, а ты ведь ничего не вытер­пишь. Поэтому для тебя гор­дость – так о себе гово­рить». Надо научиться смот­реть на себя трезво, лучше при­знать, что у тебя нет сми­ре­ния. И это будет более серьез­ное, глу­бо­кое сми­ре­ние, чем такая вот игра: «Я ничтож­ная тварь». Я тоже могу назы­вать себя раз­ными оскор­би­тель­ными сло­вами и, может, иногда даже назы­ваю, когда никто не слышит, но, скорее, я поз­во­ляю себе это для уте­ше­ния. «Ах ты дурак, что ж ты сделал?» (допу­стим, я что-то не так сделал). Что с того? Это же не значит, что я считаю себя глупым чело­ве­ком, я все равно пола­гаю, что я умнее многих и многих. Если даже таким обра­зом мы сами себя уко­ряем, мы, тем не менее, делаем это шутя и любя. Не так ли? Очень трудно научиться не играть.

Вопрос. Поз­во­ли­тельно ли ради стя­жа­ния памяти смерт­ной напо­ми­нать себе, что вне­запно тебя может настиг­нуть смерть: вдруг слу­чится, что ты попа­дешь в аварию или ста­нешь жерт­вой убий­ства?

Ответ. Если у тебя есть живое чув­ство веч­но­сти, если ты испы­тал его хоть в какой-то сте­пени, то такие вещи могут быть полезны. Что пони­мать под чув­ством веч­но­сти? Это когда во время молитвы тебя охва­ты­вает страх оттого, что ты при­бли­жа­ешься к Богу, оттого, что ты ощу­ща­ешь веч­ность. Или когда при чтении Еван­ге­лия чув­ству­ешь, что все, о чем напи­сано, дей­стви­тельно так и было, напри­мер вос­кре­се­ние чет­ве­ро­днев­ного Лазаря или какое-нибудь другое чудо. Я думаю, что тогда вос­по­ми­на­ние о каких-то вне­зап­ных, страш­ных ситу­а­циях, угро­жа­ю­щих чело­веку гибе­лью, и подоб­ные вещи при­не­сут ему пользу – об этом пишет Нил Сор­ский. В про­тив­ном случае ника­кой пользы не будет и все это пре­вра­тится в игру или, может быть, даже при­ве­дет к отча­я­нию, так что будешь бояться из дому выйти, думая: «Сейчас в аварию попаду, или на меня упадет кирпич, или бан­диты на меня напа­дут».

Вопрос. Слы­шала мнение, что Иису­сова молитва должна быть для чело­века как некий фон, то есть даже когда раз­го­ва­ри­ва­ешь с другим чело­ве­ком, чита­ешь ее. Пра­вильно ли это или молитву должно читать только со вни­ма­нием?

Ответ. Это зави­сит от сте­пени пре­успе­я­ния. Если ты пре­успела в молитве, в осо­бен­но­сти если у тебя уже нача­лась непре­стан­ная сер­деч­ная молитва, то и при раз­го­воре с дру­гими людьми ты будешь молиться. Может быть, не так вни­ма­тельно, как во время келей­ного пра­вила, но молиться будешь. Это, конечно, хорошо. Хорошо и в то время, пока я молчу и слушаю своего собе­сед­ника, хоть сколько-то, хоть как-то, пусть не совсем вни­ма­тельно, но читать молитву Иису­сову. Делать все это нужно, необ­хо­димо понуж­дать себя, насколько воз­можно, к тому, чтобы молиться непре­станно. Но срав­не­ние молитвы с фоном не совсем верное. Пре­вра­тить ее во что-то вто­ро­сте­пен­ное было бы непра­вильно. Когда чело­век пре­успеет в молитве, тогда она будет его увле­кать. О жившей в XIX веке игу­ме­ний Леу­шин­ского мона­стыря Таисии (есть книга ее вос­по­ми­на­ний) известно, что иногда при раз­го­воре с людьми бла­го­дать так ее охва­ты­вала и она так погру­жа­лась в молитву, что пере­ста­вала слы­шать, что ей гово­рят. И другой пример, кото­рый я при­во­дил в сего­дняш­ней про­по­веди. Отец Гри­го­рия Паламы, будучи миря­ни­ном и будучи мини­стром при визан­тий­ском импе­ра­торе, тоже имел необык­но­вен­ную бла­го­дать непре­стан­ной молитвы. Даже во время раз­го­вора с импе­ра­то­ром он вне­запно так увле­кался умом в молитву, что не слышал слов самого царя. Царь знал об этом его состо­я­нии. Когда мини­стры жало­ва­лись ему на Кон­стан­тина, импе­ра­тор гово­рил, что Кон­стан­тин имеет Собе­сед­ника гораздо луч­шего, чем они. То есть порой молитва ста­но­вится для нас «фоном» по необ­хо­ди­мо­сти, а вообще-то, она всегда явля­ется самым глав­ным. Другое дело, что надо иметь здра­вый смысл. (Батюшка шутит.) Если отец Б., когда везет отца П. на машине, вдруг еще углу­бится в умное дела­ние, хотя он и без того своим вожде­нием вызы­вает у отца П. память смерт­ную, то у того может воз­ник­нуть такая память смерти, что с ним слу­чится сер­деч­ный при­ступ. Поэтому надо знать, когда и где углуб­ляться в молитву.

Вопрос. У меня сомне­ние, пра­вильно ли я пишу испо­ведь. Назо­вите основ­ные прин­ципы состав­ле­ния испо­веди, поря­док испо­ве­да­ния грехов и насколько подробно и дос­ко­нально должна испо­ве­до­ваться послуш­ница?

Ответ. Если речь идет об откро­ве­нии помыс­лов, то нужно рас­ска­зы­вать все: и хоро­шее, и плохое, – и с такой сте­пе­нью подроб­но­сти, чтоб была понятна ситу­а­ция. Можно запи­сы­вать так нату­ра­ли­стично, так подробно, что из опи­са­ния одного малень­кого греха полу­чится целый роман. Было в лите­ра­туре такое тече­ние — фран­цуз­ский роман 50‑х годов, так назы­ва­е­мый вещизм. Все обри­со­вы­ва­лось очень подробно, напри­мер: «Я беру вилку, вилка такая сякая», и опи­сы­ва­ется, какая это вилка, как я ее беру, как я нака­лы­ваю, допу­стим, кол­басу, как под­ношу ее ко рту, как я жую. Все было таким вот утри­ро­ван­ным. Можно и так опи­сы­вать грехи, но если духов­ник не явля­ется боль­шим люби­те­лем аван­гар­дист­ской лите­ра­туры, то ему может наску­чить читать подоб­ную испо­ведь. Поэтому грехи нужно запи­сы­вать, как я когда-то уже гово­рил, точно – это самое под­хо­дя­щее слово, хотя, может, и непри­выч­ное. Писать точно. Ни черес­чур подробно, ни слиш­ком кратко, а именно точно, чтобы было ясно, о чем ты гово­ришь, какова ситу­а­ция, где, почему ты так поду­мал или сделал, чтобы можно было дать тебе тот или иной совет или по край­ней мере просто понять, в каком ты нахо­дишься состо­я­нии. Так нужно писать испо­ведь и послуш­нице, и схим­нице, и всем.

Вопрос. У меня нико­гда нет «золо­той сере­дины» в отно­ше­нии к настав­нице: то мучают хуль­ные помыслы, то появ­ля­ется такая вос­тор­жен­ность, что неза­метно при­ме­ши­ва­ется что-то чув­ствен­ное. Настав­ник видится чуть ли не святым.

Ответ. И пре­красно! «Золо­той сере­дины» в данном случае быть не должно, потому что бла­го­дать Божия устра­и­вает так, что чело­век ста­но­вится слепым на недо­статки своего духов­ного руко­во­ди­теля. Это дей­ствие бла­го­дати Божией. Отсюда не сле­дует, что я должен тре­бо­вать, чтобы вы меня почи­тали святым. Но если чело­век полу­чает пользу от испо­веди, то у него как раз такое отно­ше­ние к настав­нику и будет – поне­воле. А когда ты начи­на­ешь видеть недо­статки своего духов­ника, или старца, или ста­рицы, то это уже дей­ствие дья­воль­ское. Конечно, разные бывают духов­ники и старцы, но мы гово­рим о пра­виль­ном ходе дела. Встре­ча­ются и исклю­че­ния, кото­рые, к сожа­ле­нию, часто ста­но­вятся пра­ви­лом. Скажем, в житии схи­ар­хи­манд­рита Заха­рии рас­ска­зы­ва­ется, что его старец был среб­ро­люб­цем, как и многие монахи Троице-Сер­ги­е­вой Лавры в то время (дело было до рево­лю­ции). Он нако­пил боль­шую сумму денег и вообще вел жизнь не мона­ше­скую. Этот старец никому не дове­рял, так что испо­ве­дал все свои грехи своему послуш­нику, когда тот не имел еще даже пострига, а тем более свя­щен­ного сана, и сказал: «Когда ста­нешь свя­щен­ни­ком, ты мне раз­ре­шишь эти грехи». Через много лет, уже после смерти своего старца по постригу, схи­ар­хи­манд­рит Заха­рия, кото­рого в то время, до схимы, звали Зоси­мой, раз­ре­шил ему грехи – на голове дру­гого монаха. То есть бывает и так, что старец только фор­мально оста­ется стар­цем, чис­лится, так ска­зать, а на самом деле духов­ным руко­во­ди­те­лем не явля­ется. Но мы ведем речь о дей­стви­тель­ном духов­ном руко­вод­стве, когда ты – в том случае, если слу­ша­ешься – чув­ству­ешь от него пользу. Именно если слу­ша­ешься, потому что иначе пользы ника­кой не будет и не может быть, хотя бы твоим стар­цем был Анто­ний Вели­кий. И если, бла­го­даря своему послу­ша­нию, ты чув­ству­ешь, что полу­ча­ешь пользу от своего руко­во­ди­теля, то, сле­до­ва­тельно, истин­ное отно­ше­ние к нему-видеть в нем свя­того чело­века и совер­шенно без­упреч­ного Ангела. Это значит, что дей­ствует бла­го­дать Божия, и даже не нужно думать, явля­ется ли настав­ник таким на самом деле или нет. Когда же ты начи­на­ешь видеть, что он и то не так делает, и это не так, то здесь уже имеет место дей­ствие бесов­ское. Если мы чув­ствуем пользу от руко­вод­ства старца, опять же под­ра­зу­ме­ва­ются те только случаи, когда он достоин хоть какого-то дове­рия, то у нас и появ­ля­ется отно­ше­ние к нему как к чело­веку свя­тому, и такого отно­ше­ния нужно, так ска­зать, искать. А если мы начи­наем заме­чать недо­статки, грехи, пороки своего старца, иногда, может, и соот­вет­ству­ю­щие дей­стви­тель­но­сти, то, сле­до­ва­тельно, нам откры­вает на него глаза дьявол. Как он иску­шал Адама и Еву, обещая, что откро­ются их глаза и они будут как боги, познав­шие добро и зло, так и здесь он с нами посту­пает.

Вопрос. Мне кажется, что, конечно, лучше видеть настав­ника святым. Но как изба­виться от ненуж­ных, непра­виль­ных чувств?

Ответ. Не знаю, что под­ра­зу­ме­ва­ется под непра­виль­ными чув­ствами. Многие люди не пони­мают, что такое нехо­ро­шее плот­ское при­стра­стие, и не отли­чают его от про­стей­ших, дет­ских про­яв­ле­ний насто­я­щей, чистой любви. Объ­я­тия могут быть брат­скими, а могут быть страст­ными. Если у тебя чистое чув­ство и ты испы­ты­ва­ешь любовь к своему настав­нику (или настав­нице), так что воз­ни­кает жела­ние обнять, то это не значит, что ты имеешь плот­ское при­стра­стие. Бывает иногда, что любовь к ближ­ним, вообще ко всем людям, выра­жа­ется в том, что нам хочется всех обнять и всех поце­ло­вать, хотя делать этого мы, конечно, не будем, потому что нас просто не поймут. Но поскольку людям при­вычно выра­жать любовь через такие внеш­ние знаки, то нам, есте­ственно, и хочется так сде­лать. Не нужно путать это с плот­ским при­стра­стием. О плот­ском при­стра­стии сви­де­тель­ствует не только сам факт объ­я­тий, но, наверно, и другие какие-то вещи. Объ­я­тия объ­я­тиям рознь. Здесь, конечно, надо сове­то­ваться и быть осто­рож­ным, но в то же самое время чрез­мер­ная осмот­ри­тель­ность как бы сби­вает пыл и при­во­дит чело­века к черст­во­сти и холод­но­сти. Под пред­ло­гом страха воз­ник­но­ве­ния при­стра­стия к духов­нику, или ста­рице, или старцу мы избав­ля­емся и от насто­я­щей духов­ной любви, при­во­дим себя в состо­я­ние без­раз­ли­чия и думаем, что это бес­стра­стие. Мы не буд­ди­сты, не йоги. Под бес­стра­стием пра­во­слав­ные хри­сти­ане пони­мают не полное бес­чув­ствие, кото­рое явля­ется самой страш­ной и самой губи­тель­ной стра­стью – ока­ме­нен­ным нечув­ствием, а чистоту чувств, в том числе и таких, как гнев, вожде­ле­ние. Гнев должен быть направ­лен против заблуж­де­ний, против греха, вожде­ле­ние должно испы­ты­вать к душе ближ­него, а не к его телу, плоти, вожде­ле­ние должно быть по отно­ше­нию к Богу. И так далее. Чистота чувств, но не бес­чув­ствие! И чув­ства эти могут быть необык­но­венно силь­ными. Иногда люди ску­чают друг по другу. Вспом­ним апо­стола Павла. Никто, конечно же, не станет подо­зре­вать, что у него было плот­ское при­стра­стие. Он гово­рил в одном из своих посла­ний, что когда он пришел в город Афины, если не оши­ба­юсь, и не нашел там Тимо­фея, то дух его очень сму­щался. А Тимо­фей был одним из люби­мых его уче­ни­ков. Сам Гос­подь просил молит­вен­ной под­держки у трех Своих уче­ни­ков. Что могла сде­лать молитва этих трех людей? Однако же Он нуж­дался в какой-то чело­ве­че­ской под­держке – Петра, Иакова и Иоанна, когда молился в Геф­си­ман­ском саду. Он поз­во­лил Иоанну Бого­слову при­пасть к Своей груди и этим пока­зал, что любит его. Он открыл ему, как люби­мому уче­нику, кто пре­да­тель, и указал через него пре­да­теля и апо­столу Петру, а апо­стол Петр дружил с Иоан­ном Бого­сло­вом. Посмот­рите, какие личные были среди них отно­ше­ния. Тайная вечеря. Спа­си­тель сказал: «Один из вас пре­даст Меня», но не сказал, кто. Уче­ники спра­ши­вают: «Не я ли? Не я ли?» Петр был уверен, что он не совер­шит пре­да­тель­ства, что эти слова Гос­пода его не каса­ются, и он, может быть рукой или голо­вой, сделал знак воз­ле­жав­шему на груди Спа­си­теля апо­столу Иоанну Бого­слову, чтобы тот спро­сил, кто есть пре­да­тель. И видимо, Петр вни­ма­тельно смот­рел – есте­ственно пред­по­ла­гать это. Апо­стол Иоанн Бого­слов спро­сил, Спа­си­тель отве­тил: «Тот, кому Я, омочив хлеб в солило, подам, пре­даст Меня» – и омочил хлеб, и дал Иуде. Итак, смот­рите: во-первых, дружба Петра с Иоан­ном – плохо ли это? Мы не видим, чтобы это было плохо. Во-вторых, Иоанн, как близ­кий ученик, вос­поль­зо­вался этим, как бы мы сейчас ска­зали, при­стра­стием к нему Спа­си­теля и узнал то, что не было открыто другим. Снова полу­ча­ется, что при­стра­стие не имеет в себе ничего пло­хого, если Спа­си­тель имел осо­бен­ное при­стра­стие к Иоанну Бого­слову. Значит, не всегда нужно этого бояться. Стра­шиться надо при­стра­стия нечи­стого, а любить друг друга и любить неко­то­рых людей, по особой душев­ной рас­по­ло­жен­но­сти, больше, чем других, – это не явля­ется нару­ше­нием еван­гель­ских запо­ве­дей.

Вопрос. В аске­ти­че­ской лите­ра­туре часто упо­треб­ля­ются поня­тия «дух», «душа» и «сердце». В чем состоит их раз­ли­чие?

Ответ. Я думаю, что это, навер­ное, почти одно и то же. Когда мы гово­рим «сердце», то имеем в виду не соб­ственно сердце чело­века, а именно дух, нахо­дя­щийся в том месте, где рас­по­ло­жен этот телес­ный орган. Потому что иначе надо было бы пред­по­ло­жить, что тем людям, кото­рым сде­лали пере­садку сердца, пере­са­дили и дух дру­гого чело­века. Сердце – орган, конечно, гораздо более слож­ный и важный, чем рука, скажем, но вместо сердца так же, как и вместо руки, может быть протез. Поэтому под «серд­цем» мы под­ра­зу­ме­ваем соб­ственно дух, назван­ный тем же словом, что и чело­ве­че­ский орган, кото­рый имеет такое же место­по­ло­же­ние в чело­веке. Что каса­ется души, то это поня­тие также можно отож­де­ствить с духом. Иногда их раз­ли­чают, гово­рят: «дух и душа», иногда гово­рят просто «душа», потому что дух явля­ется высшей спо­соб­но­стью души – ее разум­ной спо­соб­но­стью. Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский, напри­мер, как и неко­то­рые другие бого­словы, утвер­ждает, что у живот­ных и у рас­те­ний души нет, что та жиз­нен­ная сила, кото­рая в них при­сут­ствует, названа душой по той при­чине, что она имеет лишь неко­то­рые ее при­знаки, но соб­ственно души у них нет. Она есть только у чело­века. Мы могли бы ска­зать, что душа есть у ангела, но ангел, так ска­зать, весь душа, у него, наобо­рот, тела нет. Поэтому когда мы гово­рим о духе, душе и сердце, то, навер­ное, под­ра­зу­ме­ваем почти одно и то же. Правда, раз­ли­чают ум и сердце (гово­рят еще «память и сердце») – здесь уже можно уточ­нить, потому что ум и сердце — это разные спо­соб­но­сти, свой­ства чело­ве­че­ского духа. Сердце явля­ется источ­ни­ком чувств, а ум – источ­ни­ком мыслей. В каком смысле сердце явля­ется источ­ни­ком чувств? В том смысле, что в нем воз­ни­кают помыслы в самом общем виде, не оформ­лен­ные и не при­няв­шие кон­крет­ного выра­же­ния. Они при­ни­мают его уже в уме. Неда­ром почти все органы чувств, кроме ося­за­ния, нахо­дятся у чело­века в голове. В уме все, так ска­зать, кон­кре­ти­зи­ру­ется. Напри­мер, возник у нас помы­сел гнева (может быть, неко­то­рые из вас, наи­бо­лее вни­ма­тель­ные, заме­чали, что гнев бывает и без всякой при­чины, тако­вой ищет только пищи себе), и вот мы видим, что какая-то вещь не так лежит. И ока­зы­ва­ется, что я сер­жусь на то, что она не так лежит. Но в дей­стви­тель­но­сти дело не в вещи, а в помысле гнева, вышед­шем из нашего сердца и искав­шем кон­крет­ного выра­же­ния через ум. Я пони­маю так. Поэтому когда мы боремся с гре­хов­ными помыс­лами, мы ста­ра­емся разъ­еди­нить, так ска­зать, ум и сердце. Когда кон­крет­ная мысль или какой-то опре­де­лен­ный образ соеди­ня­ется с чув­ством, тогда они обре­тают силу. Если мы разъ­еди­няем мысль и чув­ство, то и чув­ства осла­бе­вают, и мысль, так ска­зать, уда­ля­ется из нашего ума. (Сейчас я говорю абстрактно, на деле все это совер­ша­ется при помощи молитвы). Можно даже нари­со­вать такую при­ми­тив­ную схему: ум чело­века нахо­дится как бы между серд­цем и внеш­ними впе­чат­ле­ни­ями, вообще всем внеш­ним. Под внеш­ними вну­ше­ни­ями, впе­чат­ле­ни­ями можно пони­мать не только то, что при­хо­дит через чув­ства, но и то, что дьявол вкла­ды­вает в нас непо­сред­ственно – через наш умствен­ный взор. И когда мы отвра­щаем ум от этого внеш­него и направ­ляем его внутрь себя, то мы, во-первых, ослаб­ляем и истреб­ляем пороч­ную умствен­ную дея­тель­ность, во-вторых, уни­что­жаем грех, кото­рый исхо­дит из нашего сердца. Уни­что­жаем молит­вой. Если же мы даем уму соеди­ниться с внеш­ними впе­чат­ле­ни­ями (под ними надо пони­мать, повто­рюсь, не только то, что при­хо­дит через чув­ства, напри­мер зрение или слух, но и бесов­ские вну­ше­ния через ум), то, оттого что мы обра­щаем на них вни­ма­ние, гре­хов­ный помы­сел все уси­ли­ва­ется и уси­ли­ва­ется, молитва же уни­что­жа­ется, так как лиша­ется вни­ма­ния и теряет всякую силу, а иногда она и вовсе остав­ля­ется, и тогда гре­хов­ный помы­сел, гре­хов­ное вну­ше­ние или впе­чат­ле­ние соеди­ня­ется с чув­ством в сердце и мы уже пылаем стра­стью. Это, конечно, про­ис­хо­дит не так схе­ма­тично, как я нари­со­вал, потому что сте­пени страст­но­сти, силы дей­ствия стра­стей бывают раз­ными. Можно чуть-чуть осквер­ниться грехом, можно под­даться ему до такой сте­пени, что не вла­деть собой. Но в любом случае прин­цип именно такой, как я объ­яс­нил.

Вопрос. Стра­стей, глав­ных грехов, восемь, а мытарств два­дцать. Не могли бы Вы объ­яс­нить, почему мытарств больше?

Ответ. Я думаю, деле­ние на восемь стра­стей не явля­ется без­услов­ным. В про­шлой беседе я гово­рил, что оно условно и необ­хо­димо нам для удоб­ства. Неко­то­рые святые отцы, Гри­го­рий Бого­слов скажем, пола­гали, что глав­ных стра­стей семь, так как гор­дость и тще­сла­вие счи­тали за одну страсть. Мне кажется, что Гри­го­рий Бого­слов более прав – стра­стей семь, но чтобы не нару­шать поря­док, уста­нов­лен­ный отцами прежде меня, я говорю о восьми стра­стях. Деле­ние это — услов­ность. На самом деле стра­стей не восемь, не девять, не два­дцать, а тьма. Про­из­ве­дено оно только для удоб­ства, ради того чтобы бороться со стра­стями. Что же каса­ется мытарств, то надо думать, что хотя шествие души через мытар­ства на Небо, как и вообще буду­щая жизнь, – тайна и здесь тоже не все до конца ясно, не все нам, людям, открыто, но все-таки мытар­ства – это вещь дей­стви­тельно, реально суще­ству­ю­щая. А деле­ние на восемь стра­стей – неко­то­рая услов­ность, схема для удоб­ства веде­ния борьбы с ними. Неко­то­рые отцы счи­тали, что основ­ных стра­стей три, то есть среб­ро­лю­бие, сла­во­лю­бие и сла­сто­лю­бие. Иные пола­гали, что стра­стей только две: сла­во­лю­бие и сла­сто­лю­бие, потому что среб­ро­лю­бие явля­ется сред­ством для удо­вле­тво­ре­ния других стра­стей.

Вопрос. От памяти смерт­ной не могу нахо­диться с людьми, хочется «уползти» в угол и непре­станно изо всех сил умо­лять Бога о спа­се­нии. Это пре­лесть?

Ответ. Нет, это не пре­лесть, но нор­маль­ное чув­ство. Однако иногда мы должны уме­рять свои душев­ные порывы, в зави­си­мо­сти от обсто­я­тельств. При­хо­дится подчас сми­ряться и не сле­до­вать тому, что вну­шает сердце. Конечно же, опи­сан­ное состо­я­ние надо иссле­до­вать, в этой записке напи­сано слиш­ком мало, чтобы сде­лать опре­де­лен­ный вывод, но именно то, что ска­зано, не про­ти­во­ре­чит учению святых отцов о памяти смерт­ной. Дей­стви­тельно, память смерт­ная застав­ляет чело­века от всего отре­шиться, так что ему уже ни до чего нет дела, он как бы умер, ему все кажется пустым, ненуж­ным, эфе­мер­ным, при­зрач­ным. Но иногда при­хо­дится тер­петь и обще­ство людей и испол­нять свой долг, или в мона­стыре по послу­ша­нию, или в миру — где угодно.

Вопрос. Что это за чув­ство, когда во время молитвы появ­ля­ется удив­ле­ние и жела­ние спро­сить: «Гос­поди Иисусе Христе, Сыне Божий, кто Ты?»

Ответ. Я не знаю, кто задал мне вопрос и что он под­ра­зу­ме­вает под этими сло­вами, но в прин­ципе чув­ство это – когда чело­век при­хо­дит в изум­ле­ние оттого, что при­бли­жа­ется к Богу, – похоже, истинно. Во-первых, раз ему хочется так спро­сить, значит, он чув­ствует при­сут­ствие Божие, и это уже хорошо. Во-вторых, он изум­ля­ется Тому Суще­ству, с Кото­рым стал­ки­ва­ется, начи­нает пони­мать, что Иисус Хри­стос дей­стви­тельно Сын Божий и Бог. Потому вообще это, навер­ное, пра­вильно, и это начало позна­ния. Однако надо ста­раться избе­гать таких выра­же­ний, не нужно молиться своими сло­вами, но если чув­ство подобно тому, кото­рое я сейчас описал, то оно, может быть, пра­вильно. Необ­хо­димо, опять же, про­ве­рить, потому что при таком про­стом объ­яс­не­нии этого внут­рен­него явле­ния нельзя понять: или это экзаль­та­ция, или дей­стви­тель­ное при­бли­же­ние к Богу, и позна­ние Его, и уже начало насто­я­щего обще­ния с Ним.

Вопрос. Прошу в Иису­со­вой молитве сми­ре­ния. От силь­ного жела­ния сми­риться молитва почти всегда искрен­няя, отчего хочется посто­янно про­сить, желать только этой доб­ро­де­тели. Может ли со сми­ре­нием прийти и память смерт­ная?

Ответ. Без­условно. Мой духов­ник отец А., будучи чело­ве­ком очень про­стым, гово­рил… (я, конечно, не утвер­ждаю, что все его выска­зы­ва­ния неоспо­римы, но просто при­веду пример чело­века, кото­рый опытно, на деле познал духов­ные истины) он гово­рил, что и сми­ре­ние, и любовь к ближ­нему, и про­стота — все это одно и то же. Я спра­ши­ваю: «Чем отли­ча­ется про­стота от сми­ре­ния?» Он отве­чает: «А это одно и то же». – «А чем любовь отли­ча­ется от сми­ре­ния?» – «Это одно и то же». И потому можно ска­зать, что бла­го­дать, когда она при­хо­дит в душу чело­века, обо­ра­чи­ва­ется раз­ными гра­нями. Иногда кажется, что это сми­ре­ние, иногда – любовь, и все доб­ро­де­тели пере­ме­шаны и соеди­нены. Не будет сми­ре­ния – не будет и любви, не будет пока­я­ния – не будет ни про­стоты, ни сми­ре­ния и так далее. Я сейчас говорю неточно, но в прин­ципе все это при­хо­дит в душу, может быть, и не сразу, однако почти вместе. Одна доб­ро­де­тель влечет за собой другую (так же, как и одна страсть вызы­вает другую), потому со сми­ре­нием вполне может прийти и память смерт­ная. И обя­за­тельно придет.

Вопрос. У меня очень много тще­слав­ных помыс­лов и в душе ощущаю гор­дость; кажется, что от молитвы эти помыслы не уходят. Поз­во­ли­тельно ли еще при­бе­гать к мыслям сми­рен­ным, думать, что все от Бога, а я ничто? Или только тер­петь и молиться?

Ответ. Подоб­ные мысли – о том, что все от Бога, – иногда помо­гают. Мой духов­ник любил повто­рять такие слова: «Все Божье, и мы тоже». Но он имел право так гово­рить, я же, судя по себе, еще раз скажу, что при отсут­ствии Иису­со­вой молитвы можно все под­де­лать, во всем при­тво­риться. Здесь также суще­ствует эта опас­ность. Потому с неко­то­рой осто­рож­но­стью, быть может, и поз­во­ли­тельно при­бе­гать к сми­рен­ным мыслям, но тут надо бояться игры, меч­та­тель­но­сти, вооб­ра­же­ния. Лучше понуж­дать себя к пока­я­нию. А то, что у ново­на­чаль­ного монаха или ново­на­чаль­ной послуш­ницы есть помыслы тще­сла­вия, – в этом ничего уди­ви­тель­ного нет. У кого их нет? Нужно молиться, каяться в них; под­да­лась помыслу – кайся, под­да­лась – вновь кайся. Надо ли гово­рить себе, что все от Бога? Конечно, все от Бога, а что осо­бен­ного у тебя есть, чтобы ты так гово­рила? У тебя, может, и нет ничего, а ты уже начи­на­ешь себя успо­ка­и­вать, что все от Бога, как будто что-то при­об­рела. Выхо­дит, что чело­век вроде бы сми­ря­ется, однако это, воз­можно, не сми­ре­ние, а лишь при­кры­тие своей гор­до­сти. Когда у чело­века уже дей­стви­тельно есть какие-то даро­ва­ния: непре­стан­ная молитва, бес­стра­стие или какие-нибудь вели­кие, явные, откро­вен­ные доб­ро­де­тели, — тогда ему бывает нужно при­пи­сы­вать все Богу. А если он только начал свою духов­ную жизнь и весь опутан стра­стями, то о чем и гово­рить.

Вопрос. В Библии ска­зано, что Бога не видел никто. Но мы знаем, что видели Бога Иоанн Бого­слов, Иере­мия, Исаия. Как раз­ре­шить это будто бы про­ти­во­ре­чие?

Ответ. Бога в суще­стве Своем никто не видел и видеть не может. Но угод­ники Божии, апо­столы, про­роки видели Бога духом, то есть при­об­ща­лись к Боже­ствен­ной энер­гии, или, по-русски, к Боже­ствен­ному дей­ствию, потому что Бога можно видеть только в Его дей­ствиях. Обычно в душе чело­века это ощу­ща­ется как неко­то­рый таин­ствен­ный, незем­ной свет. И можно видеть Бога в виде­ниях. Бог пока­зы­вал Себя, напри­мер, про­року Дани­илу в виде Вет­хого деньми и в виде Сына Чело­ве­че­ского (см. Дан.7:9,13). Все это – виде­ния, образы, пока­зан­ные с какой-либо целью. Бог бесе­до­вал с чело­ве­ком через какой-то образ ради того, чтобы открыть те или иные истины. А в суще­стве Своем Бога никто не видел. Поэтому ника­кого про­ти­во­ре­чия здесь нет.

Вопрос. Почему в Виф­ле­еме на Рож­де­ство Хри­стово свя­щен­ство обла­ча­ется в крас­ные, а не в белые одежды?

Ответ. Потому что крас­ная одежда также счи­та­ется празд­нич­ной. Мы и на Пасху обла­ча­емся иногда в белые одежды, а иногда – в крас­ные. Белая одежда — символ чистоты, света, а крас­ная – символ радо­сти. Так что, я думаю, это не прин­ци­пи­ально, не имеет боль­шого зна­че­ния. К тому же в каждой помест­ной Церкви свои обычаи.

Вопрос. Можно ли иногда к Иису­со­вой молитве добав­лять назва­ние того греха, кото­рый совер­шила. Напри­мер, про­из­но­сить молитву так: «Гос­поди Иисусе Христе, Сыне Божий, поми­луй мя, греш­ную, ехид­ную».

Ответ. Я думаю, что иногда, в виде исклю­че­ния, можно. Но если мы будем все время при­бав­лять к молитве разные слова, то это будет мешать нам молиться. Сна­чала про­чтешь пять­де­сят молитв «Поми­луй мя, греш­ную, ехид­ную», потом – «Поми­луй меня, греш­ную, лука­вую», и так будешь бес­пре­станно раз­вле­каться. Иногда, в чем-нибудь согре­шивши, при­ба­вить один-два раза какое-то слово, чтобы вызвать сокру­ше­ние, – это поз­во­ли­тельно. Но зани­маться этим посто­янно непо­лезно, потому что ты лишь будешь отвле­каться от молитвы.

Вопрос. Я про­чи­тала у старца Силу­ана, что нужно испол­нять, не пере­спра­ши­вая, первое слово настав­ника: Гос­подь не осудит за послу­ша­ние. Можно ли иметь такую веру к своим настав­ни­кам, верить, что за послу­ша­ние все будет пра­вильно? Хочется дове­риться им и не бес­по­ко­иться. Или эти слова старца Силу­ана отно­сятся к святым настав­ни­кам?

Ответ. То, что нужно верить с пер­вого слова, ко мне, по край­ней мере, не отно­сится. Правда, иногда бывает, что я скажу что-то, а меня не хотят слу­шаться. Я начну наста­и­вать, потом говорю: «Делайте как хотите» или «Делайте так». Порой слу­ча­ются иску­ше­ния. Но все-таки я думаю, что при­ве­ден­ное настав­ле­ние старца Силу­ана нельзя при­ме­нить к людям, нахо­дя­щимся на таком уровне, как я. Первое слово я могу ска­зать непра­вильно, а второе или третье – пра­вильно, по той при­чине, что я сразу, с пер­вого раза, не разо­брался, может быть даже по вине того, кто мне о себе рас­ска­зы­вает. Допу­стим, он рас­ска­зал не пол­но­стью, неточно, потом при­ба­вил еще какую-то подроб­ность, а она имеет суще­ствен­ное зна­че­ние. И ока­жется, что со вто­рого раза я скажу пра­вильно, с пер­вого же раза – непра­вильно. По моему мнению, у нас в мона­сты­рях нет таких людей, кото­рых надо было бы слу­шаться именно с пер­вого слова. Разве что тебе гово­рят что-то совер­шенно оче­вид­ное или про­стое, эле­мен­тар­ное, отно­ся­ще­еся, скажем, к работе. Здесь ради упраж­не­ния в послу­ша­нии нужно ста­раться делать все бес­пре­ко­словно. А когда дело каса­ется важных вопро­сов, то необ­хо­димо, пожа­луй, все подробно рас­ска­зы­вать и объ­яс­нять. С пер­вого слова нужно слу­шаться таких вели­ких стар­цев, как отец Нико­лай Гурья­нов с ост­рова Залит, потому что они гово­рят от Бога. Отец Нико­лай может и не выслу­шать тебя до конца, так как Бог ему уже все открыл. Батюшка не нуж­да­ется в твоих чело­ве­че­ских рас­ска­зах. Если же настав­ник дей­ствует, опи­ра­ясь на здра­вый смысл, на рас­суж­де­ние (я сам так дей­ствую), и не имеет непо­сред­ствен­ного вну­ше­ния Божия, то, навер­ное, при­ве­ден­ное настав­ле­ние старца Силу­ана при­ме­нить к нему невоз­можно.

Вопрос. У меня, кажется, слиш­ком силь­ное при­стра­стие к сыру и шоко­лад­ным кон­фе­там, так что даже иногда во сне вижу, как их пред­ла­гают на тра­пезе, а я ем. Очень навяз­чивы подоб­ные помыслы, я как бы жду, когда будет на столе сыр. Пыта­лась с ними бороться – не полу­ча­ется. Батюшка, это очень плохо — иметь такое при­стра­стие, пре­бы­вая в мона­стыре? Надо ли рас­ска­зать об этом на испо­веди и на помыс­лах настав­нице? Мне стыдно, пред­став­ля­ется, что мне будут гово­рить: «Какая глупая! Столько лет в мона­стыре и при­зна­ется в такой глу­по­сти, не может с собой спра­виться». Еще кажется, что для испо­веди это слиш­ком глупое, мелкое, смеш­ное при­стра­стие. Надо ли гово­рить о нем?

Ответ. Я считаю, что нужно. От частой испо­веди оно может осла­беть и пройти. Мелкое пере­стает быть мелким, когда оно нами вла­деет. Кроме того, ради упраж­не­ния в бес­при­стра­стии, пожа­луй, можно было бы нарочно отка­заться именно от тех вещей, кото­рые тебе кажутся наи­бо­лее вкус­ными. Если ты ешь кон­феты и сыр только тогда, когда их подают на тра­пезе, а не само­вольно, украд­кой где-то доста­ешь их (искать их спе­ци­ально – это, конечно, уже черес­чур), то боль­шого вреда в том нет, но можно было бы полу­чить нема­лую пользу, начав упраж­няться в воз­дер­жа­нии от этих видов пищи. Отка­заться от них ради того, что они тебе очень нра­вятся. Сыр-то еще есть поз­во­ли­тельно, а без конфет можно про­жить. Монах, навер­ное, в состо­я­нии жить и без конфет, Анто­ний Вели­кий, надо думать, не ел их.

Вопрос. У меня часто так бывает, что я (сама не пони­маю, из-за чего) вдруг не могу молиться, даже умная молитва не дается. Я не нахожу тому причин, не в силах испра­вить это, начи­наю уны­вать, метаться. До испо­веди и При­ча­стия еще далеко, и как жить все это время? Остав­ляет молитва, остав­ляет и бла­го­дать, я себя чув­ствую такой бес­по­мощ­ной, нет сил бороться с помыс­лами, одо­ле­вают ропот, нетер­пе­ние, злость. Послу­ша­ния кажутся невы­но­симо тяже­лыми, настав­ники, сестры – все раз­дра­жают. Как выйти из этого состо­я­ния? Не нахожу ника­кого выхода, а сразу испо­ве­дать помыслы нет воз­мож­но­сти. Что делать, как тогда жить?

Ответ. Ничего осо­бен­ного здесь нет. Я думаю, нужно просто понуж­дать себя и все. Пони­ма­ешь ли ты при­чину, из-за кото­рой бла­го­дать тебя оста­вила и в душе водво­ри­лась сухость, или не пони­ма­ешь, но понуж­дать себя к молитве надо. А если при наступ­ле­нии каких-то пере­мен сразу зада­ваться вопро­сом «Как жить?», то от одного этого вопроса уже жить не захо­чется. Необ­хо­димо понуж­де­ние. Будешь застав­лять себя молиться – тогда, может быть, Гос­подь тебе и откроет при­чину, по кото­рой ушла бла­го­дать. Пусть даже и не откроет, но ради того, что ты понуж­да­ешь себя к пока­я­нию через молитву Иису­сову, бла­го­дать может вер­нуться. Если же ты будешь сидеть и думать, как жить, то лучше тебе не станет.

Вопрос. В одном из поуче­ний стар­цев гово­рится, что нам не должно оби­жаться на тех, кто нас ругает, оскорб­ляет, так как они явля­ются лишь ору­ди­ями дья­вола. Я все равно оби­жа­юсь на чело­века, меня оскорб­ля­ю­щего. Как все-таки не обра­щать вни­ма­ния на оби­жа­ю­щего?

Ответ. «Семь бед – один ответ». Нужно молиться Иису­со­вой молит­вой и посте­пенно побе­дить в себе эту страсть обид­чи­во­сти. Совет, как не оби­жаться, не помо­жет, если у тебя нет бла­го­дати. Бла­го­дать же при­об­ре­та­ется через пока­я­ние, через борьбу с гре­хов­ными помыс­лами. Оттого только, что ты про­чтешь или полу­чишь от старца или ста­рицы какой-нибудь совет, тебе не станет лучше. Совет нужно испол­нить. А мы хотим лишь выслу­шать что-то, как будто от одного этого слу­ша­ния уже изме­нимся.

Вопрос. Много раз воз­ни­кала перед гла­зами такая кар­тина: на стылой земле вижу себя замерз­шего, с заин­де­вев­шими воло­сами. Это про­дол­жа­ется уже несколько лет. Имеет ли это какое-то отно­ше­ние к памяти смерт­ной или это просто нава­жде­ние, как у чело­века с нездо­ро­вой фан­та­зией и мало­ве­ру­ю­щего?

Ответ. На мой взгляд, это вообще не похоже на память смерт­ную, совер­шенно не похоже, и я думаю, что при этом бывает и какое-то мрач­ное чув­ство. Если бы воз­ни­кало чув­ство, застав­ля­ю­щее молиться, каяться и как-то свя­зан­ное с вос­по­ми­на­нием, пра­виль­нее ска­зать, с чув­ством веч­но­сти, то можно было бы пола­гать, что в явля­ю­щемся образе есть что-то полез­ное, что он от Бога. В данном же случае, я считаю, это просто нава­жде­ние, для того чтобы сму­тить и при­ве­сти в отча­я­ние. Иногда и дьявол вну­шает нам какие-либо образы, свя­зан­ные со смер­тью, чтобы вверг­нуть нас в уныние и отча­я­ние. Не нужно думать, что всякая мысль о смерти – от Бога, порой такие мысли бывают и от дья­вола, также бывают от стра­сти отча­я­ния.

Вопрос. Когда сильно болит голова, надо ли понуж­дать себя делать поклоны?

Ответ. Смотря отчего она болит. Если у тебя повы­шен­ное дав­ле­ние, то от покло­нов, навер­ное, будет только вред. Мне кажется, нужно просто посо­ве­то­ваться с врачом. Я не могу дать опре­де­лен­ный ответ, поскольку для этого необ­хо­димо знать при­чину голов­ной боли. В прин­ципе, из-за болезни поз­во­ли­тельно несколько осла­бить свои телес­ные подвиги. А для того чтобы сде­лать вывод о том, сле­дует ли остав­лять поклоны в данном случае и если да, то в какой именно сте­пени, надо посо­ве­то­ваться с врачом, кото­рый поста­вил бы тебе диа­гноз и сказал бы, отчего болит голова.

Вопрос. Часто после откро­ве­ния помыс­лов, испо­веди и, в осо­бен­но­сти, после При­ча­стия ощущаю необык­но­вен­ную лег­кость, радость; для меня это бывает уте­ше­нием. Все кажется хоро­шим: весь наш мона­стырь, все сестры. И слу­шаться, и молиться очень легко, чув­ствую себя ребен­ком. Воз­ни­кает такая радость, такой вос­торг, что все радует, и потому всех сестер обнять готова. От лег­ко­сти и радо­сти хочется сме­яться. Сна­чала это не мешает пом­нить о молитве, но потом неза­метно начи­наю много гово­рить, шутить, сме­яться без меры, оттого рас­се­и­ва­юсь и согре­шаю в помыс­лах, молитва остав­ляет, а потом еще появ­ля­ется и какая-нибудь брань. Как же удер­жи­ваться в этой радо­сти, чтобы не выхо­дить за пре­делы доз­во­лен­ного? Кроме того, мне кажется, в мона­стыре подоб­ное лег­ко­мыс­лен­ное пове­де­ние и неуме­рен­ная радость неуместны. По этой при­чине чув­ствую себя дуроч­кой, однако ничего изме­нить не в силах. Может, мне вообще нельзя сме­яться?

Ответ. От запре­ще­ния сме­яться чело­век не пере­стал бы сме­яться. Я думаю, что эта радость хоро­шая, пра­виль­ная, но она пере­хо­дит в радость чело­ве­че­скую, чего допус­кать нельзя. Нужно ста­раться сохра­нять молитву. Допу­стим, после службы, после несколь­ких часов молитвы, тебе трудно сде­лать это и хочется отдох­нуть, тогда возьми почи­тай книгу. Таким обра­зом, избе­гая людей, а именно избе­гая ненуж­ного обще­ния, зани­мая свой ум, свою душу духов­ными заня­ти­ями, ты эту радость и удер­жишь. Одна хоро­шая мона­ше­ская пого­ворка гово­рит: «Всех люби и всех беги». Вот тогда радость и сохра­нится – и даже, может быть, умно­жится. А по поводу того, что вообще нельзя сме­яться, скажу, что, воз­можно, и лучше было бы, если бы мы всегда пла­кали, подобно Арсе­нию Вели­кому, но мы для этого очень немощны. Конечно, излиш­ний смех вреден и опу­сто­шает, однако иногда, по немощи, лучше пошу­тить, чем под­даться какой-нибудь гораздо более плохой стра­сти, напри­мер унынию, отча­я­нию или гневу. Шутки, разу­ме­ется, должны быть без­обид­ными, не кол­кими, не едкими, не оскорб­ля­ю­щими, не оби­жа­ю­щими сестру или брата. Без­обид­ные, невин­ные, уме­рен­ные шутки, может быть, в отдель­ных слу­чаях даже полезны.

Вопрос. У меня не бывает браней, чув­ствую себя спо­койно, как ребе­нок на руках у взрос­лых, всегда есть некое чув­ство защи­щен­но­сти. Это плохо – что нет браней?

Ответ. Когда чело­век изо всех сил слу­ша­ется, отсе­кает во всем свою волю, откры­вает свои помыслы, ста­ра­ется молиться, то и бывает такое чув­ство бес­пе­ча­лия. Об этом гово­рит пре­по­доб­ный авва Доро­фей. Конечно, все равно воз­ник­нет какая-нибудь брань, появятся какие-то иску­ше­ния, но в основ­ном у насто­я­щего, истин­ного послуш­ника должно быть именно такое чув­ство. Оно совер­шенно нор­маль­ное.

Вопрос. В Чет­вер­той книге Царств есть такой эпизод. Илия сказал Елисею: «Что сделаю тебе, прежде нежели я буду взят от тебя?» И сказал Елисей: «Дух, кото­рый в тебе, пусть будет на мне вдвойне» (см. 4Цар.2:9). Батюшка, можно ли, подобно Елисею, желать прийти в ту же меру, что и твой духов­ный настав­ник или духов­ный отец? Если и не вдвойне пре­успеть, то хотя бы той же меры достичь. Это не дер­зость? И как быть, если есть такое силь­ное жела­ние?

Ответ. Смотря о ком идет речь. Если речь идет обо мне, то я никому не желаю прийти в такую меру, как я. Не потому, что я подо­бен Илии про­року, а потому, что я немощ­ный чело­век. Учу я, как мне кажется, в основ­ном пра­вильно, но, к сожа­ле­нию, сам часто не могу всего испол­нить. Я не хочу оправ­ды­ваться, но и обви­нять себя не желаю… В общем, на самом деле я, конечно, отнюдь не явля­юсь образ­цом для под­ра­жа­ния. Под­ра­жать надо угод­ни­кам Божиим, таким людям, как отец Нико­лай Гурья­нов, хотя, опять же, он чело­век скры­тый от нас. Он живет втайне, все его доб­ро­де­тели тайные. Что же открыто для нас? – Его про­зор­ли­вость и необык­но­вен­ная доб­рота, она скво­зит во всем его виде. А как он живет и в чем ему под­ра­жать – мы ведь этого не знаем, такие люди ута­и­вают свою внут­рен­нюю жизнь. Я думаю, есть здесь среди нас один чело­век, достой­ный под­ра­жа­ния, но я не буду гово­рить, кто, потому что при пуб­лике, так ска­зать, это невоз­можно. Вообще, нас нельзя ста­вить в пример, на то есть угод­ники Божии. Не будем много меч­тать о себе. Под­ра­жать, навер­ное, можно в каком-то опре­де­лен­ном отно­ше­нии. Допу­стим, с отца А., быть может, поз­во­ли­тельно брать пример в том, что он явля­ется рев­ни­те­лем Пра­во­сла­вия, сколько-то начи­тан в святых отцах. Какой-нибудь сестре можно под­ра­жать в тру­до­лю­бии, напри­мер, а другой в том, что она очень послуш­ли­вая. Это будет разумно, так нам сове­тует делать свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов – видеть в каждом какую-нибудь добрую черту и ста­раться пере­ни­мать ее.

Вопрос. Святые отцы дают совет во время поно­ше­ния вос­при­ни­мать бран­ные слова так, как будто они отно­сятся не к тебе. Но мне кажется, что так можно впасть в пре­не­бре­же­ние к ближ­ним. Видимо, это при­ме­нимо не ко вся­кому случаю. Объ­яс­ните, пожа­луй­ста, как пра­вильно пони­мать этот совет?

Ответ. Име­ется в виду не то, чтобы в бук­валь­ном смысле вос­при­ни­мать поно­ше­ние так, как бы оно отно­си­лось не к тебе, а что нужно сохра­нять такое же спо­кой­ствие в душе, как будто гово­рят не тебе. Вот что, мне кажется, имеют в виду святые отцы. Потому что иначе это дей­стви­тельно было бы пре­не­бре­же­нием. Такое вос­при­я­тие – это, скорее, резуль­тат, чем сред­ство. Сред­ство здесь — молитва, уни­же­ние себя, сми­ре­ние перед ближ­ним, резуль­тат же – при поно­ше­нии пре­бы­вать таким спо­кой­ным, будто гово­рят не мне, а кому-нибудь дру­гому. Допу­стим, бла­го­чин­ный ругает какого-нибудь послуш­ника за то, что он во время службы вел себя не как подо­бает. А он гово­рит: «Это ко мне не отно­сится» – и пре­бы­вает совер­шенно спо­кой­ным. Такое пове­де­ние, я думаю, неуместно. Или эконом на кого-нибудь кричит: «Что ж ты сделал? Я же тебе сказал вот то сде­лать, а ты сделал это, неужели не пони­ма­ешь, что от тебя тре­буют?» А тот отве­чает: «Ко мне это не отно­сится» – и про­дол­жает делать то, что делал раньше. Эконом в бешен­стве убе­гает, а чело­век тот пре­бы­вает совер­шенно спо­кой­ным и думает: «Вот какой я бес­страст­ный». Довел всех вокруг себя «до белого кале­ния», а сам оста­ется невоз­му­ти­мым и пола­гает, что он бес­страст­ный. Это гово­рит отнюдь не о сми­ре­нии, но, скорее, о гор­до­сти. Конечно, тому чело­веку хорошо, а нам-то каково?

Вопрос. Веро­ятно, я непра­вильно понял, но мне пока­за­лось, будто Вы сего­дня утром гово­рили, что сейчас не надо бла­го­да­рить Бога.

Ответ. Я не гово­рил, что сейчас не надо бла­го­да­рить Бога. Бога надо всегда бла­го­да­рить. Литур­гия, точнее, Евха­ри­стия – это значит бла­го­да­ре­ние. Как я могу такое гово­рить, когда я во время Литур­гии, воз­де­вая руки, всех вас при­зы­ваю: «Бла­го­да­рим Гос­пода». Как же после этого я скажу, что сейчас не надо бла­го­да­рить Бога? Речь шла о том, что нужно сми­ряться и упор делать не столько на бла­го­да­ре­нии – потому что здесь можно впасть в гор­дость, — сколько на пока­я­нии, но я не гово­рил, что сейчас не надо бла­го­да­рить Бога. Нужно всегда Его бла­го­да­рить за те бес­чис­лен­ные бла­го­де­я­ния, кото­рые Он на нас изли­вает. В литур­ги­че­ской молитве есть такие слова: «…о всех явлен­ных и неяв­лен­ных бла­го­де­я­ниях, бывших на нас». Мы должны за все непре­станно бла­го­да­рить Бога, и кто Его не бла­го­да­рит, тот просто безум­ный, почти что лишив­шийся рас­судка чело­век. Я считаю так. Речь шла просто о том, что больше ста­ра­ний надо при­ла­гать к пока­я­нию, необ­хо­димо при­да­вать ему кар­ди­наль­ное, пер­во­сте­пен­ное зна­че­ние. Можно ска­зать, что от пока­я­ния воз­ник­нет и насто­я­щее, непод­дель­ное бла­го­да­ре­ние.

Вопрос. Как-то во время молитвы мне вдруг стало казаться, что я умираю, как будто насту­пили послед­ние минуты жизни. Может быть, это бесов­ское нава­жде­ние?

Ответ. По моему мнению, это дей­стви­тельно похоже на бесов­ское нава­жде­ние. Еще раз говорю: лучшая и полез­ней­шая память смерти – без­вид­ная, не отвле­ка­ю­щая от молитвы. Чело­век может раз­мыш­лять и пред­став­лять себе, допу­стим, что он уми­рает при каких-то обсто­я­тель­ствах, напри­мер дома на кро­вати или в боль­нице, или еще что-нибудь подоб­ное. И это, полезно или непо­лезно, хорошо или плохо, явля­ется есте­ствен­ным про­яв­ле­нием силы чело­ве­че­ского вооб­ра­же­ния. А когда вдруг сама собой явля­ется перед гла­зами какая-то кар­тина, то это уже очень подо­зри­тельно, и я бы посо­ве­то­вал не при­ни­мать подоб­ного рода образы, потому что пре­лесть может дей­ство­вать «под каким угодно соусом», под любым видом, даже под видом памяти смерт­ной. Так было у упо­мя­ну­того мною осно­ва­теля ордена иезу­и­тов Игна­тия Лойолы. Он одним дей­ствием ума спо­со­бен был пред­ста­вить себе вечные адские муки, огонь или, с такой же лег­ко­стью, вечное бла­жен­ство. А он был в глу­бо­чай­шей пре­ле­сти! Раз он изоб­рел такой прин­цип, как «цель оправ­ды­вает сред­ства» (этим прин­ци­пом по сей день руко­вод­ству­ется орден иезу­и­тов), то, конечно же, он не мог быть святым чело­ве­ком. Потому что слу­же­ние Христу, уго­жде­ние Богу тре­бует соот­вет­ству­ю­щих средств, но невоз­можно слу­жить Богу при помощи каких-то пре­ступ­ных средств. Несо­мненно, Игна­тий Лойола был пре­льщен­ным, и ска­зан­ного вполне доста­точно, чтобы убе­диться в этом.

Вопрос. Один батюшка сказал мне, что в послед­ние вре­мена бесы не будут бояться святой воды и крест­ного зна­ме­ния. Чем же тогда защи­щаться?

Ответ. Я думаю, что все зави­сит от нашей веры. Бесы, может быть, не будут бояться святой воды и крест­ного зна­ме­ния из-за нашего мало­ве­рия. Святая вода или крест­ное зна­ме­ние не поте­ряют силу, но бесы пере­ста­нут их стра­шиться потому, что мы не будем иметь долж­ной веры. Рас­скажу такой эпизод. В Глин­ской пустыни (это было уже в наше время, в пяти­де­ся­тых годах) некая кол­ду­нья тайно под­су­нула монаху, кажется, молоко или что-то подоб­ное – закол­до­ван­ное. Старец, кото­рый был сосе­дом по келье того неопыт­ного монаха, про­зрел это и, прежде чем тот выпил закол­до­ван­ное молоко, пришел к нему и сказал: «Ты его не пей». Монах спра­ши­вает: «Почему?» Старец объ­яс­нил ему, какова при­чина. Тот говорит:“А я его пере­кре­стил». «Нет, – воз­ра­зил старец, – этого мало». Потом он сам пере­кре­стил молоко и сказал: «Теперь можешь пить». Крест­ное зна­ме­ние, понятно, одно, но раз­личны сила веры и дей­ствие бла­го­дати, зави­ся­щее от этой веры. Поэтому, может быть, и не будут бесы бояться святой воды и крест­ного зна­ме­ния – из-за нашего мало­ве­рия. А чем защи­щаться? Опять же, крест­ным зна­ме­нием, молит­вой, святой водой и всем, что нам пред­ла­гает Святая Цер­ковь. Если же оста­вим крест­ное зна­ме­ние под пред­ло­гом того, что бесы его уже не боятся, то, пожа­луй, при­дется идти в бап­ти­сты. Святой воды нет, крест­ного зна­ме­ния нет – так мы и от бап­ти­стов ничем не будем отли­чаться. Я думаю, что мои слова вы не вос­при­мете бук­вально.

Вопрос. При вос­по­ми­на­нии о смерти в транс­порте, напри­мер, охва­ты­вает страх, что могу уме­реть без пока­я­ния и При­ча­ще­ния. Молитва в тот момент тво­рится, но она не очень вни­ма­тель­ная. Если про­изой­дет авария и я погибну, то с какой душой пред­стану пред Богом? Про­стятся ли грехи, если у меня такая невни­ма­тель­ная молитва? Может быть, я не спа­сусь? Подоб­ное про­ис­хо­дит со мной и в тече­ние дня, и перед сном.

Ответ. Я пола­гаю, что если все эти раз­мыш­ле­ния отвле­кают от молитвы, я бы даже сказал, не усу­губ­ляют молитву, не делают ее более вни­ма­тель­ной, исто­вой, пока­ян­ной, то, значит, они чисто чело­ве­че­ские; и нужно думать не о том, что можешь уме­реть без При­ча­ще­ния, – о таких вещах, по-моему, раз­мыш­лять не стоит. Не всякий чело­век, умер­ший с При­ча­ще­нием, обя­за­тельно спа­са­ется, и не всякий, умер­ший без него, непре­менно поги­бает. Надо просто думать о пока­я­нии и, конечно, жела­тельно помыш­лять, что ты уже как бы умер, пред­сто­ишь перед Гос­по­дом и умо­ля­ешь Его о про­ще­нии грехов и что, когда ты на самом деле пред­ста­нешь перед Ним, у тебя уже не будет вре­мени умо­лять о поми­ло­ва­нии и нужно молить об этом зара­нее. А где ты умрешь: в аварии или на своей кро­вати у себя дома – это даже не столь важно. Я считаю, нужно посто­янно молиться, Гос­подь даст время для пока­я­ния, если только мы дей­стви­тельно его ищем.

Вопрос. Иногда при молитве при­хо­дит, но нена­долго, вос­по­ми­на­ние о смерти и раз­мыш­ле­ние о ней. Что сде­лать, чтобы про­длить эти раз­мыш­ле­ния? Или это только дей­ствие бла­го­дати, а не резуль­тат своего понуж­де­ния?

Ответ. На мой взгляд, это более дей­ствие бла­го­дати, чем след­ствие понуж­де­ния, и искус­ственно про­дле­вать вос­по­ми­на­ние о смерти не надо. Посте­пенно, посте­пенно оно будет раз­ви­ваться. Пра­виль­нее вос­при­ни­мать его как веху, как ори­ен­тир. Понуж­дать же себя к этому нужно с неко­то­рой осто­рож­но­стью.

Вопрос. У Нила Миро­то­чи­вого в «Посмерт­ных веща­ниях» все опи­сано так выра­зи­тельно, что даже появ­ля­ется уныние и спа­се­ние кажется уже невоз­мож­ным.

Ответ. Уны­вать не нужно, читаем мы книги не для того, чтобы уны­вать, а чтобы исправ­ляться. Есть такая рус­ская пого­ворка: «У Бога мило­сти много». Вот на что мы должны наде­яться, а если мы будем думать только о своих делах, то, пожа­луй, все отча­емся.

Вопрос. Я сама в себе пута­юсь, – напри­мер, порой мне непо­нятно, дей­стви­тельно ли я согре­шила осуж­де­нием, так как все было как-то неявно, но все же чув­ствую, что это было непра­вильно.

Ответ. Я думаю, надо испо­ве­дать это. Если сомне­ва­ешься, согре­шила или нет, то необ­хо­димо о том, что было, рас­ска­зать при откро­ве­нии помыс­лов и, наверно, на испо­веди.

Вопрос. При чтении Еван­ге­лия и святых отцов иногда одо­ле­вает такая рас­се­ян­ность, сухость, что трудно понять про­чи­тан­ное и ничего не запо­ми­на­ется. Как с этим бороться?

Ответ. Как бороться? «Повто­ре­ние – мать учения». Вот такой про­стой ответ. Об этом гово­рит даже Иоанн Дамас­кин. В своем труде «Источ­ник знания», в «Фило­соф­ских главах», он рас­суж­дает о том, что мы должны читать и святых отцов, и Свя­щен­ное Писа­ние, и даже фило­со­фов, но у послед­них выби­рать то, что полезно и может нам, так ска­зать, при­го­диться (сами мы, конечно, делать такую выборку не спо­собны, это удел людей про­све­щен­ных Духом). Но он наста­и­вает, что нужно про­чи­ты­вать и один раз, и другой, и третий. Таким вни­ма­тель­ным чте­нием мы и при­об­ре­таем знания. Все очень просто: чтение святых отцов, Свя­щен­ного Писа­ния – это не раз­вле­че­ние (хотя оно и при­но­сит неко­то­рое уте­ше­ние), а, скорее, труд. Мы же при­выкли читать книги ради удо­воль­ствия. Мы читаем романы, кото­рые отли­ча­ются друг от друга только облож­ками, смот­рим подоб­ные же фильмы, и, конечно, отсюда у нас воз­ни­кает такое потре­би­тель­ское отно­ше­ние к чтению. К книгам Свя­щен­ного Писа­ния и свя­то­оте­че­ским мы отно­симся так, как при­выкли, и читаем их мимо­ле­том, а их надо, скорее, изу­чать, чем читать.

Вопрос. Каким подви­гам должны осо­бенно при­ле­жать монахи в наше время?

Ответ. Для мона­хов нашего вре­мени, не име­ю­щих воз­мож­но­сти совер­шать какие-то осо­бен­ные подвиги, оста­лось два подвига: непре­стан­ная молитва и послу­ша­ние. Бла­го­даря им можно даже прийти в состо­я­ние совер­шен­ства. Пре­по­доб­ный Гри­го­рий Синаит гово­рит, что послу­ша­ние – это уди­ви­тель­ная лест­ница, состо­я­щая лишь из одной сту­пени, кото­рая воз­во­дит чело­века на Небо.

Вопрос. Что озна­чают слова свя­ти­теля Игна­тия: «Мило­серд­ствует во мне плоть, мило­серд­ствует во мне кровь, мило­серд­ствует при­стра­стие, тще­сла­вие. Но того, чтобы мило­серд­ство­вала запо­ведь Божия, – этого не нахожу в себе». Это значит, что надо делать добро ради запо­веди и каяться, если посту­па­ешь иначе, или делать его тогда, когда не хочется, и тому, кому не хочется?

Ответ. Свя­ти­тель Игна­тий здесь имеет в виду мнимое мило­сер­дие, то, кото­рое про­ис­хо­дит от пад­шего чело­ве­че­ского есте­ства. Во всех нас оно есть, иногда оно бывает срав­ни­тельно невин­ным, допу­стим когда мы кошечку гладим. Иногда – более вред­ным, когда мы, напри­мер, жалеем своих родных и под пред­ло­гом этой жало­сти думаем, что нам не нужно идти в мона­стырь или что мы уйдем из мона­стыря, так как в про­тив­ном случае наши родные будут огор­чаться и, воз­можно, забо­леют и умрут. (И они дей­стви­тельно могут забо­леть и уме­реть, все может быть). Все это и есть мило­сер­дие, когда мило­серд­ствуют плоть, кровь и прочее. Мило­серд­ствует страсть. Бывает такое мило­сер­дие, кото­рое муж­чина про­яв­ляет почему-то именно к жен­щине, а жен­щина – к муж­чине, здесь тоже мило­серд­ствуют плоть и кровь. То же самое скажем и о мило­сер­дии к людям одной с тобой наци­о­наль­но­сти, если ему сопут­ствует нена­висть к людям другой наци­о­наль­но­сти. Были при­ве­дены при­меры лож­ного, нехри­сти­ан­ского мило­сер­дия, мило­сер­дия пад­шего есте­ства. А мило­сер­дие истин­ное – оно чисто хри­сти­ан­ское, то есть еван­гель­ское. Иногда оно при­об­ре­тает такой вид, что кажется нена­ви­стью, как Спа­си­тель гово­рит: «Кто не воз­не­на­ви­дит отца своего, мать, жену свою, детей, не может быть Моим уче­ни­ком» (см. Лк.14:26). Итак, есть добро есте­ствен­ное, сме­шан­ное со злом, свя­ти­тель Игна­тий назы­вает его добром пад­шего чело­ве­че­ского есте­ства. Оно всегда нечи­сто, хотя в то же самое время бла­го­даря этому добру, кото­рое сохра­ни­лось в нашем есте­стве, мы спо­собны услы­шать про­по­ведь о добре истин­ном, чистом, еван­гель­ском. Если бы в нас не было остат­ков истин­ного добра, то мы и не могли бы ничего услы­шать; демоны, напри­мер, не в состо­я­нии вос­при­нять еван­гель­скую про­по­ведь. Но само по себе оно всегда дей­ствует вместе со злом. Напри­мер, я делаю добро и тут же этим тще­слав­люсь, гор­жусь или при­ме­ши­ва­ются так или иначе другие стра­сти. Может быть, это не во всех слу­чаях оче­видно, однако всегда имеет место. А чистое добро – добро соб­ственно еван­гель­ское. Объ­яс­нить в двух словах, в чем состоит еван­гель­ское добро трудно. Оно отсе­кает, отде­ляет то, что в нас есть доб­рого, от злого. Оно про­хо­дит «до раз­де­ле­ния души и тела», как и Апо­стол Павел гово­рит: «Слово Божие про­хо­дит до раз­де­ле­ния души и тела» (см. Евр.4:12). Вот чему нужно учиться. Но без молитвы, в осо­бен­но­сти без молитвы Иису­со­вой, трудно научиться этому чистому добру. Мы часто путаем добро истин­ное и добро пад­шего чело­ве­че­ского есте­ства. При­веду воз­му­ти­тель­ный, я бы сказал, пример добра пад­шего есте­ства. Сейчас нередко устра­и­вают разные сорев­но­ва­ния инва­ли­дов: олим­пий­ские игры инва­ли­дов, бег инва­ли­дов, состя­за­ния аль­пи­ни­стов-инва­ли­дов. И вот мы видим, как они мчатся на своих коляс­ках… Или танцы для инва­ли­дов: какая-нибудь мило­вид­ная, кра­си­вая жен­щина тан­цует с инва­ли­дом. Каза­лось бы, так про­яв­ляют любовь к инва­ли­дам. Какая же это любовь? Отча­сти все это дела­ется напо­каз: как бы пока­зы­вают свою доб­роту. Вместо того чтобы учить инва­ли­дов пока­я­нию, застав­лять их больше думать о веч­но­сти и сми­ряться, они воз­во­дят их в преж­нее состо­я­ние и учат гор­до­сти. Им как будто вну­шают: «Вы ничем не хуже нас». Это омер­зи­тельно, гнусно, я бы сказал. Однако сейчас это очень рас­про­стра­нено.

Вопрос. Посто­янно пью кофе, так что появ­ля­ется к нему при­вычка и без него уже не обой­тись. Не ста­но­вится ли это обык­но­ве­ние стра­стью, как куре­ние, напри­мер? И что лучше: сразу попить кофе или сна­чала побо­роться со сном?

Ответ. Лично я не пью кофе только потому, что здо­ро­вье не поз­во­ляет. Я пил и кофе, и чай, но сейчас, к сожа­ле­нию, нельзя. И мне стало гораздо тяже­лее: усу­гу­би­лась общая вялость и т.д. Боишься, что обык­но­ве­ние твое – это при­стра­стие? Если ты пьешь кофе ради бод­ро­сти, то это не при­стра­стие. А если ради удо­воль­ствия, то, наверно, какое-то при­стра­стие есть. Здесь нужно рас­су­дить. При­вычка не значит при­стра­стие, мы ведь и хлеб, и соль при­выкли есть. Кто из нас сядет кушать, если ему хлеб не пода­дут? Он почув­ствует, что не наелся, хотя бы он и очень много съел. И такую потреб­ность в хлебе испы­ты­вает боль­шин­ство, по край­ней мере у нас в России люди при­выкли есть его помногу. Что отсюда сле­дует? Что хлеб стал для нас нар­ко­ти­ком? А если мы не можем есть без соли, то, значит, она тоже для нас явля­ется нар­ко­ти­ком? Есть, конечно, такие врачи, кото­рые учат бес­со­ле­вой диете, но я думаю, что она горю не помо­жет и мы все равно будем болеть – хоть с солью, хоть без соли. Так что при­вычка не рав­но­значна при­стра­стию. Пить ли кофе сразу или потер­петь? Не знаю, зачем и время тра­тить, лучше попить кофе сразу. Если ты себя изучил и знаешь, что ты немощ­ный, то и пей немедля. Ради чего «под­ви­заться» три часа над испол­не­нием дела, кото­рое можно было бы испол­нить за пол­часа или за час? Будешь бороться с собой, потом ска­жешь: «Нет, все-таки надо выпить кофе». Так что лучше сде­лать это сразу и не мучить себя.

Вопрос. Почему в то время, когда Моисей был на горе, а народ изра­иль­ский бес­чин­ство­вал, Аарон все-таки усту­пил народу и сделал золо­того тельца для покло­не­ния? Было ли Аарону за это нака­за­ние от Бога?

Ответ. Объ­яс­няют его посту­пок так: видя, что народ совер­шенно под­дался иску­ше­нию и хотел вер­нуться в Египет, Аарон пошел на то, чтобы сде­лать им идола – золо­того тельца, лишь бы они не вер­ну­лись в Египет. И это было ему изви­не­нием; Моисей его, так ска­зать, изви­нил, потому что Аарон ради того, чтобы не допу­стить боль­шего зла, сделал мень­шее. Нака­за­ния ему за это как будто бы не было.

Вопрос. Зачем Гос­подь запо­ве­дал с такими уди­ви­тель­ными точ­но­стями, как устро­ить Ковчег Завета?

Ответ. Име­ется в виду Ковчег, где хра­ни­лась манна? Да? Навер­ное, для того, чтобы люди ничего не сде­лали от себя. Поскольку в то время был только один чело­век, имев­ший вели­кую бла­го­дать и общав­шийся с Богом, – Моисей, то через него все, что отно­си­лось к устро­е­нию Ков­чега Завета, было подробно ука­зано. Во вре­мена Нового Завета таких людей уже было много: апо­столы, святые отцы, – бла­го­дать дей­ство­вала более полно, и потому не все, касав­ше­еся бого­слу­же­ния, было воз­ве­щено сразу с такой же сте­пе­нью подроб­но­сти. По край­ней мере это не было сразу запи­сано, а пре­по­дано устно через апо­сто­лов. Потом все это посте­пенно раз­ви­ва­лось и совер­шен­ство­ва­лось, потому что немало было людей, испол­нен­ных бла­го­дати. А во вре­мена Моисея тре­бо­ва­лось подроб­ное и точное опи­са­ние, чтобы не было при­вне­сено ничего чело­ве­че­ского, чтоб не дать повода к какому-то чело­ве­че­скому измыш­ле­нию, допу­стим к идо­ло­по­клон­ству. Вот почему все было так точно опи­сано. К тому же Ковчег, видимо, имел сим­во­ли­че­ское зна­че­ние. Ковчег – это про­об­раз Божией Матери, на что ука­зы­вает и пророк Давид. Он гово­рит: «Вос­кресни, Гос­поди, в покой Твой, Ты и кивот свя­тыни Твоея» (Пс. 131:8). «Кивот свя­тыни» – это Божия Матерь, Кото­рая содер­жала в Себе Само Слово Божие, Самого Сына Божия, напо­до­бие того, как в Ков­чеге содер­жа­лись, напри­мер, манна и при­не­сен­ные с горы скри­жали. Манна – образ Спа­си­теля, при­шед­шего в мир и даю­щего Себя в пищу верным, а скри­жали – изоб­ра­же­ние Его учения. Итак, все, каса­ю­ще­еся устро­е­ния Ков­чега Завета, было точно опи­сано для того, чтобы не дать повода к какому-то иска­же­нию. Я пони­маю так.

Вопрос. Явля­ется ли бого­мыс­лием так назы­ва­е­мая хри­сти­ан­ская меди­та­ция, в кото­рой упраж­ня­ются папа рим­ский и многие като­лики, погру­жая себя в виде­ния ада, рая и т.п.?

Ответ. Само слово «меди­та­ция» – такое зага­доч­ное – в пере­воде озна­чает «раз­мыш­ле­ние». Многие слова ино­стран­ного про­ис­хож­де­ния, если их пере­ве­сти, ока­зы­ва­ются самыми обык­но­вен­ными. Конечно, такая меди­та­ция явля­ется бого­мыс­лием, но послед­нее не всегда полезно. Свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов гово­рит, что, вообще, для чело­века непод­го­тов­лен­ного, не зна­ю­щего пра­во­слав­ного учения, духовно неопыт­ного оно может при­не­сти вред, и не реко­мен­дует иного бого­мыс­лия, кроме раз­мыш­ле­ния о смерти, то есть того вида бого­мыс­лия, кото­рый сми­ряет. Правда, здесь упо­ми­на­ются и раз­мыш­ле­ния об аде, но они тоже могут при­ве­сти чело­века к пре­ле­сти. Если он будет пред­став­лять себе все черес­чур образно, раз­ви­вать в себе вооб­ра­же­ние, то это также будет пре­лесть, хотя чело­век вроде бы раз­мыш­ляет о смерти, об адских муках. И это будет не сми­рять его, а лишь при­во­дить в гор­дость, так как ему будет казаться, что вот ведь он какой: вла­деет своим умом и может во мгно­ве­ние ока изоб­ра­зить перед собой адские муки (такой спо­соб­но­стью, как мы уже гово­рили, обла­дал осно­ва­тель ордена иезу­и­тов Игна­тий Лойола). Потому фор­мально эта «хри­сти­ан­ская меди­та­ция» – бого­мыс­лие, но поскольку она не напол­нена пра­во­слав­ным содер­жа­нием, то она, без сомне­ния, явля­ется пре­ле­стью, как бы верным путем к ней. А то, что так делает папа рим­ский, еще более удо­сто­ве­ряет меня в пра­виль­но­сти сде­лан­ного заклю­че­ния. Для меня папа рим­ский не явля­ется авто­ри­те­том.

Вопрос. Когда молюсь Иису­со­вой молит­вой, сна­чала, от силь­ного чув­ства своей гре­хов­но­сти, оттого, что молюсь с каким-то огнем в груди и со сле­зами, испы­ты­ваю успо­ко­е­ние, тишину, уми­ле­ние, любовь к Гос­поду. От этого в груди воз­ни­кает теплое чув­ство и появ­ля­ется радость. Но неожи­данно все опро­ки­ды­вают хуль­ные помыслы, тут же все про­па­дает, теря­ется, и я ничего не могу вер­нуть. Что делать? В послед­нее время хула мучает осо­бенно сильно. Почему?

Ответ. Не надо под­да­ваться, не сле­дует обра­щать на нее вни­ма­ние. А почему мучает? Почему бы ей не мучить? Что тогда должно нас мучить? Мы хотим, чтобы у нас было так: любовь, мир, сми­ре­ние, пока­я­ние, мило­сер­дие и далее все лучше, лучше, лучше. А когда же брань будет? Святые отцы гово­рят: «Кто не в боре­нии, тот в пре­ле­сти». Когда при­хо­дят хуль­ные помыслы, нужно ими пре­не­бре­гать, пре­зи­рать их, как учат святые отцы. Если будем обра­щать на них вни­ма­ние, раз­мыш­лять о них, раз­би­раться в них, то они будут усу­губ­ляться и совсем нас изму­чат. Конечно, иногда хуль­ные помыслы бывают от гор­до­сти. Но даже в этом случае все равно надо ста­раться отно­ситься к ним пре­не­бре­жи­тельно. Если с блуд­ными помыс­лами нужно бороться, то на хуль­ные – не обра­щать вни­ма­ния. Таково лекар­ство против них. Не знаю, почему чело­века удив­ляет, что у него брани. Я бы уди­вился, если б у меня не было брани. Отсут­ствие брани, внут­рен­ней борьбы почти всегда озна­чает, что чело­век либо нахо­дится в пре­ле­сти, либо впал в такое глу­бо­кое нера­де­ние, что демоны его не иску­шают.

Вопрос. На общем пра­виле при совер­ше­нии земных покло­нов веду­щий пра­вило читает молитву вслух. Как быть: мыс­ленно повто­рять за ним или углуб­ляться в слова своей молитвы?

Ответ. Я думаю, что надо при­ме­ряться к тому, кто читает пра­вило, а уже тогда, когда начи­нают молиться молча, можно углуб­ляться в молитву.

Вопрос. Бывают люди с харак­те­рами тихими и спо­кой­ными, а бывают, напро­тив, с буй­ными и строп­ти­выми. Сильно ли харак­тер влияет на умное дела­ние?

Ответ. Это зави­сит от про­из­во­ле­ния чело­века. Чело­веку с тихим, спо­кой­ным харак­те­ром, но нера­ди­вому, тихий харак­тер не при­не­сет пользы. А если чело­век с буйным и строп­ти­вым харак­те­ром будет с собой бороться и понуж­дать себя изо всех сил, то он может полу­чить еще больше бла­го­дати, потому что при­ло­жил больше усилий к тому, чтобы побе­дить свои стра­сти. Поэтому в конеч­ном счете все зави­сит от про­из­во­ле­ния чело­века, а про­из­во­ле­ние – на то оно и про­из­во­ле­ние, чтобы быть совер­шенно сво­бод­ным и не зави­сеть ни от чего: ни от погоды, ни от вос­пи­та­ния, ни даже от соб­ствен­ного харак­тера. Бывали случаи, как мы знаем из цер­ков­ной исто­рии, когда страш­ные раз­бой­ники и убийцы кая­лись, и слу­ча­лось, что люди доб­ро­де­тель­ные, вос­пи­тан­ные в хри­сти­ан­ских семьях, жили нера­диво и не полу­чали от своего хри­сти­ан­ского вос­пи­та­ния ника­кой пользы.

Вопрос. Как пра­вильно среди мира сохра­нять вни­ма­ние и избе­гать соблаз­нов?

Ответ. Это слиш­ком обшир­ный вопрос. Нужно ста­раться нико­гда не остав­лять молитву и, по воз­мож­но­сти, тво­рить ее вни­ма­тельно, иметь рев­ность ко вни­ма­тель­ной молитве. Во-первых, при­кла­ды­вать все усилия к тому, чтобы сохра­нить молитву и при­учить себя, насколько это вообще от чело­века зави­сит, молиться непре­станно, во-вторых, при­со­еди­нить к этой непре­стан­ной молитве стрем­ле­ние, ста­ра­ние молиться вни­ма­тельно, по воз­мож­но­сти. Также ста­раться ни во что посто­рон­нее не вни­кать, не инте­ре­со­ваться ни тем, что вокруг тебя про­ис­хо­дит, ни тем, кто что делает, ни тем, кто как одет. Ни к чему не про­яв­лять ника­кого любо­пыт­ства, как бы быть ко всему без­раз­лич­ным. С точки зрения пад­шего есте­ства, с точки зрения гума­ни­сти­че­ского поня­тия о том, что такое добро, это кажется неле­пым. На самом же деле это весьма полезно — отно­ситься к людям и вообще ко всему, что вокруг тебя про­ис­хо­дит, совер­шенно без­раз­лично, как бы быть эго­и­стом ради молитвы. Тогда будет сохра­няться неко­то­рое вни­ма­ние. Допу­стим, ты пове­дешь себя иначе, будешь думать: «Ой, бабушка упала, ой, дедушка спо­ткнулся, ой, у него из кар­мана хотят сейчас что-то вытя­нуть. А эти руга­ются, надо им ска­зать, чтоб они не руга­лись. Зачем они мате­рятся? Сейчас я им сделаю заме­ча­ние». Однако ты никому не помо­жешь, ничего не испра­вишь, ника­кого добра на самом деле не сде­ла­ешь, а только раз­вле­чешься. Конечно, я не имею в виду, что не надо помо­гать чело­веку, когда он нуж­да­ется в помощи, напри­мер не под­ни­мать упав­шего, думая: «Пусть лежит себе, лишь бы я не рас­се­и­вался». Я гово­рил шутя. Есть случаи, когда дей­стви­тельно необ­хо­димо помочь, про­явить какую-то отзыв­чи­вость – это само собой разу­ме­ется, но по боль­шей части то, на что мы обра­щаем вни­ма­ние, не имеет зна­че­ния. Глав­ное, никому ничего не про­по­ве­до­вать и не всту­пать ни в какие споры. Надо хра­нить глаза, слух и уста. Тогда, насколько воз­можно, будешь нерас­се­ян­ным. В осо­бен­но­сти же нужно забо­титься о том, чтобы Иису­сова молитва была непре­стан­ной и вни­ма­тель­ной.

Вопрос. Как узнать, пра­вильно ли ты пере­несла брань?

Ответ. Если судить по резуль­тату, то о пра­виль­ном пере­не­се­нии брани сви­де­тель­ствуют сле­ду­ю­щие при­знаки: не очень сильно под­да­лась помыс­лам, не слиш­ком осквер­ни­лась, в конеч­ном счете не испол­нила того, что тебе вну­шали помыслы. Если же делать заклю­че­ние по самому дей­ствию, то при­знаки, навер­ное, будут таковы: сохра­ни­лось вни­ма­ние при молитве, в ней стало, может быть, больше уми­ле­ния, при­ба­ви­лось пока­я­ния, сми­ре­ния. Все это значит, что брань пере­не­сена пра­вильно. Непра­вильно – если про­явила нетер­пе­ние, мало­ду­шие, уныние. Я думаю, что от пра­виль­ного про­хож­де­ния браней в чело­веке должно уси­ли­ваться муже­ство, в этой борьбе он как бы зака­ля­ется. Иногда подвиж­ники, веду­щие брань с дья­во­лом, при­об­ре­тают такое муже­ство, что уже не боятся самой смерти, – такого напря­же­ния тре­бует от них духов­ная борьба. Вообще-то, вопрос этот очень тонкий. Хорошо было бы все-таки посо­ве­то­ваться с духов­ни­ком, рас­ска­зать, что про­ис­хо­дило в твоей душе, в чем ты согре­шила, в чем про­явила твер­дость, муже­ство, в чем под­да­лась, в чем сопро­тив­ля­лась и так далее и каков был резуль­тат, – все это надо подробно опи­сать. Трудно, навер­ное, дать общий, уни­вер­саль­ный совет. По край­ней мере, я не могу отве­тить вполне опре­де­ленно, точно.

Вопрос. Отчего бывает и как пре­одо­леть чув­ство тяже­сти, воз­ни­ка­ю­щее в душе по непо­нят­ной при­чине?

Ответ. Дей­стви­тельно, иногда по неиз­вест­ной при­чине появ­ля­ются уныние, сухость, тяжесть. Конечно же, на самом деле это озна­чает, что мы в чем-то согре­шили, но не умеем осо­знать свой грех; не можем понять, вычис­лить, в чем здесь при­чина. Думаю, что нужно упорно молиться Иису­со­вой молит­вой, и тогда либо эта тяжесть сама по себе прой­дет, либо, может быть, нам откро­ется при­чина нашего тяже­лого душев­ного состо­я­ния и мы найдем воз­мож­ность испра­виться. Я считаю, в любом случае усерд­ная Иису­сова молитва должна помочь, хотя бы мы вна­чале и не пони­мали, отчего так с нами про­ис­хо­дит.

Вопрос. Чем отли­ча­ются сми­ре­ние, скром­ность и ком­плекс непол­но­цен­но­сти?

Ответ. Скром­ность – это поня­тие вообще не аске­ти­че­ское. Скром­ность может быть и в чело­веке застен­чи­вом, и в чело­веке вос­пи­тан­ном (то есть вос­пи­тан­ный чело­век ведет себя скромно), но при­сут­ствие в нем этого каче­ства отнюдь не обо­зна­чает, что он сми­рен­ный. И чело­век может быть невос­пи­тан­ным, не зна­ю­щим правил веж­ли­во­сти, но сми­рен­ным. Такой может иногда посту­пить гру­бо­вато, не ска­зать «про­стите», «пожа­луй­ста» и вести себя таким обра­зом, что у неопыт­ного чело­века создастся о нем впе­чат­ле­ние как о чело­веке дерз­ком. На самом же деле он просто не обучен пра­ви­лам при­ли­чия, но нельзя отсюда делать вывод, что он несми­рен­ный. Наобо­рот, чело­век может быть внешне скром­ным, внут­ренне же совер­шенно гордым; такой, однако, умеет себя вести, знает, кому, и когда, и где покло­ниться, где ска­зать «спа­сибо», где ска­зать «пожа­луй­ста», где скромно улыб­нуться, где сде­лать серьез­ное лицо; он не выстав­ляет себя, не выска­зы­вает откро­венно своих мыслей, воз­можно даже хоро­ших, и таким обра­зом про­из­во­дит впе­чат­ле­ние чело­века сми­рен­ного. Но в дей­стви­тель­но­сти он тако­вым не явля­ется, он просто вос­пи­тан­ный. Это было ска­зано о свет­ском поня­тии скром­но­сти. Иногда же скром­ность бывает частью сми­ре­ния, одной из его сторон, свойств. В таком случае чело­век внешне ведет себя сми­ренно: не выстав­ляет напо­каз своих доб­ро­де­те­лей, своего обра­зо­ва­ния и других своих каких-то осо­бен­ных качеств. Здесь скром­ность – это про­яв­ле­ние сми­ре­ния. Может быть и такое. Что ска­зать о ком­плексе непол­но­цен­но­сти? Если скром­ность – поня­тие дву­смыс­лен­ное, то ком­плекс непол­но­цен­но­сти – вполне одно­знач­ное. Оно совер­шенно свет­ское и, если не оши­ба­юсь, берет свое начало из учения Зиг­мунда Фрейда. Фрейд ведет речь о разных ком­плек­сах. У кого, по его мнению, нет ком­плекса непол­но­цен­но­сти? Допу­стим, некра­си­вая девушка счи­тает себя кра­са­ви­цей, значит, у нее его нет. Она не хочет посмот­реть на себя, не желает уви­деть, какая она есть на самом деле. Она оде­нется вызы­ва­ю­щим обра­зом, как сле­дует накра­сится, вос­поль­зу­ется раз­ными духами и дез­одо­ран­тами – и вот, у нее уже нет ком­плекса непол­но­цен­но­сти. Или чело­век со скром­ными, так ска­зать, умствен­ными спо­соб­но­стями и скром­ным обра­зо­ва­нием научится раз­вязно гово­рить, вовремя, при ком нужно про­из­но­сить слова ино­стран­ного про­ис­хож­де­ния, и будет казаться, что он очень умный. Так он побе­дит свой ком­плекс непол­но­цен­но­сти. Мне кажется, что гораздо страш­нее ком­плекса непол­но­цен­но­сти – ком­плекс пол­но­цен­но­сти. Воз­ник­но­ве­ние его у чело­века – вот это уже страшно. Ужасно, когда чело­век уверен, что он во всех отно­ше­ниях пол­но­цен­ный: кра­си­вый, умный, обра­зо­ван­ный, бога­тый. Иногда встре­ча­ются такие люди, и мне кажется, что очень тяжело с ними общаться. Напри­мер, захо­дит некто с ком­плек­сом пол­но­цен­но­сти в авто­бус и начи­нает грубо себя вести, сквер­но­сло­вить и так далее. Полу­ча­ется, что люди непол­но­цен­ные, по срав­не­нию с ним, не знают куда деться от этого пол­но­цен­ного. Кроме того, что Зиг­мунд Фрейд разу­мел под ком­плек­сом непол­но­цен­но­сти? Чело­век осо­знает, что у него есть какие-то недо­статки, допу­стим что он некра­си­вый, или что он, может, имеет даже какие-то страш­ные пороки, про­ти­во­есте­ствен­ный раз­врат напри­мер. С точки зрения фрей­дизма это ком­плекс непол­но­цен­но­сти. Какого-нибудь раз­врат­ника убеж­дают: «Ничего страш­ного, что вы гомо­сек­су­а­лист, чув­ствуйте себя сво­бодно, чув­ствуйте себя, так ска­зать, воль­готно, это всего лишь особое свой­ство, просто вы при­над­ле­жите к сек­су­аль­ным мень­шин­ствам». Таким обра­зом, людям с самыми раз­но­об­раз­ными страш­ными поро­ками, с душев­ным урод­ством вну­ша­ется, что они во всех отно­ше­ниях пол­но­ценны. Это очень рас­про­стра­нен­ная на Западе раз­но­вид­ность пси­хо­ло­гии. Пси­хо­ана­лиз, вместо того чтобы при­зы­вать людей к пока­я­нию, вну­шает им, что, несмотря на все свои недо­статки, пороки и прочее, они пол­но­ценны. «Ничего страш­ного. Живите спо­койно, не мучай­тесь, не стра­дайте». Это есть нечто про­ти­во­по­лож­ное испо­веди.

Вот что такое ком­плекс непол­но­цен­но­сти, и со сми­ре­нием ничего общего он не имеет; отож­деств­лять эти два поня­тия нельзя. Ком­плекс непол­но­цен­но­сти пред­став­ляет собой иногда обли­че­ние сове­сти, а иногда – ущем­лен­ную гор­дость. Допу­стим, девушка видит, что она некра­сива, и от этого пере­жи­вает, или какой-нибудь чело­век чув­ствует, что он по своим умствен­ным спо­соб­но­стям усту­пает тем, кто его окру­жает, и оттого скор­бит. Или, скажем, кто-то зави­дует своим сосе­дям или дру­зьям – бога­тым, пре­успе­ва­ю­щим в мате­ри­аль­ном отно­ше­нии, ощу­щает себя по срав­не­нию с ними каким-то непол­но­цен­ным. Неко­то­рые из-за каких-либо своих поро­ков чув­ствуют себя ущерб­ными по срав­не­нию с людьми нрав­ствен­ными. Сми­ре­ние же, как гово­рят святые отцы, это не то, когда совесть тебя в чем-либо упре­кает; оно при­хо­дит не прежде, чем чело­век при­ми­рится с сове­стью. Поэтому не нужно путать обли­че­ния сове­сти со сми­ре­нием. А ком­плекс непол­но­цен­но­сти – явле­ние довольно-таки частое. Если брать во вни­ма­ние нрав­ствен­ную его сто­рону, то сле­дует видеть в нем либо обли­че­ния сове­сти, либо, как я сказал, ущем­лен­ную гор­дость и вообще ущем­лен­ные стра­сти. Я бы посо­ве­то­вал пра­во­слав­ному хри­сти­а­нину это поня­тие совсем устра­нить из своей души и даже из своего лек­си­кона и не упо­треб­лять, хотя бы и в самом «ходя­чем» смысле, такое выра­же­ние, как «у меня (или у тебя) ком­плекс непол­но­цен­но­сти». Мы сами не знаем, что гово­рим.

Вопрос. Верно ли, что чело­век живет до тех пор, пока может при­но­сить добрый плод?

Ответ. Я думаю, что нельзя отно­ситься к этому так одно­значно. Иногда Бог дол­го­тер­пит чело­века, хотя уже совер­шенно ясно, что ника­кого плода он не при­не­сет, но все же Гос­подь дол­го­тер­пит, предо­став­ляя воз­мож­ность пока­яться. Кроме того, неко­то­рые люди живут ради других людей, потому что все мы свя­заны. В сего­дняш­ней притче гово­ри­лось о том, как пастух отде­ляет овец от козлищ; мы также похожи на стадо, кото­рое впе­ре­мешку пасется в этом мире, только в буду­щей жизни мы будем раз­де­лены. Потому суще­ствует вза­и­мо­связь и зави­си­мость между неко­то­рыми веру­ю­щими, бла­го­че­сти­выми людьми и неко­то­рыми неве­ру­ю­щими. Иногда это совре­мен­ники, кото­рые так или иначе влияют друг на друга, иногда от нече­сти­вых роди­те­лей рож­да­ются люди бла­го­че­сти­вые. Об этом можно только дога­ды­ваться, только одному Богу это ведомо. Бывает, что люди нече­сти­вые живут на земле в бла­го­по­лу­чии, даже в рос­коши, в сча­стье, ради того чтобы потом они не гово­рили, что Бог им в этой жизни ничего не даро­вал, чтобы не упре­кали Его, что Он не дал им повода для пока­я­ния, для спа­се­ния. Ведь само это бла­го­по­лу­чие для немощ­ных людей явля­ется пред­ло­гом для того, чтобы бла­го­да­рить Бога. Нельзя одно­значно ска­зать, что каждый чело­век живет только до тех пор, пока может при­но­сить добрый плод. Воз­можно, к неко­то­рым людям это и отно­сится, а именно к тем, кто духовно раз­ви­ва­ется; пока такой чело­век не достиг­нет, так ска­зать, своего пика в духов­ной жизни, Гос­подь его остав­ляет жить на земле. Иногда кажется, что чело­век умер преж­де­вре­менно, на самом же деле он уже нахо­дился на вер­шине своего нрав­ствен­ного раз­ви­тия, для него самого кон­чина была полез­ной. В совет­ское время у нас в N был архи­епи­скоп Никон (Петин), чело­век высо­ко­ду­хов­ной жизни, мило­сти­вый, про­по­вед­ник, истин­ный свя­ти­тель. За неко­то­рое время до его вне­зап­ной кон­чины одной жен­щине было такое виде­ние. В Успен­ском кафед­раль­ном соборе, верх­ний храм кото­рого освя­щен в честь Успе­ния Божией Матери, а нижний — во имя свя­ти­теля Нико­лая, в левом при­деле, она уви­дела как будто бы вино­град­ные лозы, и из них что-то исте­кало: сок или вино – я точно не помню этого виде­ния. Словом, уви­дела она как будто зрелый вино­град или нечто подоб­ное. Она не пони­мала, что это значит. Через неко­то­рое время вла­дыка Никон попал в аварию (видимо, под­стро­или ее ком­му­ни­сты), после этого он уже не опра­вился и умер. Его похо­ро­нили в том самом месте, где жен­щина видела вино­град­ные лозы. Там, где ей каза­лось, что был вино­град, нахо­ди­лись две иконы: одна в честь того свя­того, имя кото­рого вла­дыка носил в мона­ше­ском постриге, другая в честь того свя­того, имя кото­рого он носил в миру. Таким обра­зом она поняла, что озна­чает бывшее ей виде­ние, и другим о нем рас­ска­зы­вала. То есть вино­град уже созрел, пришла пора его сры­вать. Хотя архи­епи­скопу Никону в то время было пять­де­сят четыре или пять­де­сят шесть лет и он был и физи­че­ски креп­ким, и совер­шенно здо­ро­вым чело­ве­ком.

Вопрос. Если все в нас Божье, то и любовь к Нему тоже Его дар. Значит, тот, кто не очень любит Бега, не вино­вен.

Ответ. Любовь, конечно, дар, но порой слу­ча­ется и так, что Гос­подь нам что-либо дарует, а мы отвер­гаем. Тогда полу­ча­ется, что мы виновны, так как Гос­подь, может быть, не сразу подает чело­веку совер­шен­ней­ший дар любви, но что-то малое все равно ему дарует. Если чело­век при­ни­мает это, то Бог дает ему больше, и так в чело­веке посте­пенно раз­ви­ва­ются дары Божий. Поэтому тот, кто не очень любит Бога, я думаю, все-таки вино­вен, а вина его в том, что он подан­ный ему дар не принял, не усвоил себе, не развил в себе и вообще, можно ска­зать, не понуж­дал себя к доб­рому. «Без понуж­де­ния не может быть спа­се­ния» — есть такая мона­ше­ская пого­ворка.

Вопрос. Вы ска­зали, что еван­гель­ские слова «Бла­женны нищие духом» обо­зна­чают, что блажен чело­век, кото­рый ни к чему не имеет при­стра­стия. Читал в тол­ко­ва­ниях, что нищим духом назван тот, кто ничего о себе не думает, то есть нищие духом – люди сми­рен­ные. Одно ли это и то же тол­ко­ва­ние? Вижу между ними тесную связь.

Ответ. Свя­ти­тель Гри­го­рий Палама тол­кует, что нищие духом – это люди бес­при­страст­ные, а свя­ти­тель Фео­фи­лакт Бол­гар­ский (не знаю, заим­ство­вал ли он это у Иоанна Зла­то­уста или у кого-то еще) тол­кует нищету духов­ную как сми­ре­ние. Я думаю, что сми­ре­ние не может прийти прежде пока­я­ния, а у нас запо­ведь о плаче — «Бла­женны пла­чу­щие» – стоит на втором месте. Сна­чала «Бла­женны нищие духом», потом – «Бла­женны пла­чу­щие». Если нищие духом — это сми­рен­ные, то о чем тогда им пла­кать? Поэтому я считаю, что тол­ко­ва­ние свя­ти­теля Гри­го­рия Паламы более пра­виль­ное, чем тол­ко­ва­ние Фео­фи­лакта Бол­гар­ского.

Вопрос. Вы гово­рили, что чело­век живу­щий пра­вильно, а учащий криво Цар­ствия Божия не насле­дует. Что думать об архи­манд­рите Софро­нии? Имею в виду его отно­ше­ние к новому стилю, ведь он про­по­ве­до­вал его.

Ответ. Я уже гово­рил, что всякий чело­век может оши­баться, даже высо­ко­ду­хов­ный. Напри­мер, свя­ти­тель Игна­тий рас­ска­зы­вает о свя­щен­нике, кото­рому всегда сослу­жил Ангел, и тем не менее свя­щен­ник этот имел неко­то­рые ере­ти­че­ские мнения. Если бы дьякон, слу­чайно стран­ство­вав­ший в тех местах и ему сослу­жив­ший, не обна­ру­жил этих мнений и не обли­чил бы его, то он, пожа­луй, и про­дол­жал бы так думать. Но все же, несмотря на его ошибку, Ангел во время Литур­гии от свя­щен­ника того не отсту­пал. Воз­можно, то же самое было и со стар­цем Софро­нием. Необ­хо­димо учи­ты­вать ту толщу неве­де­ния, так ска­зать, кото­рая пона­чалу отде­ляла его от позна­ния истины и кото­рую он пре­одо­лел, и поэтому Гос­подь, может быть, ока­зы­вал ему снис­хож­де­ние в неко­то­рых его вто­ро­сте­пен­ных заблуж­де­ниях.

8 фев­раля 1998 года.

Часть 5. О борьбе со стра­стями

Сего­дня мне хоте­лось бы кос­нуться темы борьбы со стра­стями. Конечно, я не смогу полно пере­ска­зать Иоанна Лествич­ника или пре­по­доб­ного Иоанна Кас­си­ана — вели­ких отцов, да, навер­ное, это и не имеет смысла, потому что их тво­ре­ния лучше про­чи­тать само­сто­я­тельно. И нет у меня наме­ре­ния ска­зать что-то осо­бенно новое: конечно же, я один из самых немощ­ных, самых, может быть, неудач­ных уче­ни­ков этих святых отцов (однако же мню, что нахо­жусь в числе их уче­ни­ков). Поэтому ничего прин­ци­пи­ально нового я ска­зать, разу­ме­ется, не могу. Но так как я сам вынуж­ден этим зани­маться и поскольку явля­юсь вашим совре­мен­ни­ком, то, воз­можно, я скажу что-то инте­рес­ное именно для нас – людей совре­мен­ных, потому что в каждое время опыт борьбы со стра­стями, в связи с мно­го­об­ра­зием поро­ков и раз­ви­тием гре­хов­но­сти, немного интер­пре­ти­ру­ется. А в прин­ципе, по сути своей он оста­ется тем же, каким был во вре­мена даже не святых отцов, а святых апо­сто­лов, то есть в самые древ­ние хри­сти­ан­ские вре­мена, в начале Хри­сти­ан­ства.

Я гово­рил уже, что учение о стра­стях несколько условно. Напри­мер, пре­по­доб­ный Нил Миро­то­чи­вый гово­рит, что стра­сти тьмо­чис­ленны, то есть число их бес­ко­нечно. Боль­шин­ство отцов при­ни­мает клас­си­че­ское деле­ние стра­стей на восемь глав­ных. Неко­то­рые счи­тают, что их семь. Иные, еще более упро­щая это деле­ние, гово­рят, что основ­ных стра­стей три или даже две. Но когда мы гово­рим о бес­чис­лен­но­сти стра­стей, то пере­чис­лять их, навер­ное, невоз­можно и бес­смыс­ленно, потому что мно­же­ство это порож­да­ется неис­чис­ли­мым, бес­ко­неч­ным раз­но­об­ра­зием стра­стей, соче­та­ю­щихся между собой, дей­ству­ю­щих с раз­лич­ной силой. Я же скажу о восьми глав­ных стра­стях. Начну назы­вать их: гор­дость и тще­сла­вие. Неко­то­рые из отцов почи­тают эти две стра­сти за одну, напри­мер свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов, – он счи­тает, что тще­сла­вие – это только началь­ная стадия гор­до­сти. Далее идут уныние и печаль. Хотя в рус­ском языке слова эти сходны по смыслу, но под печа­лью под­ра­зу­ме­ва­ется несколько другое пере­жи­ва­ние, чем уныние, а именно име­ется в виду скорбь о каких-либо несча­стьях, болез­нях и тому подоб­ном – гоне­ниях, оскорб­ле­ниях. Поэтому печаль отли­ча­ется от уныния. Сле­ду­ю­щая страсть – среб­ро­лю­бие, кото­рое иные назы­вают любо­с­тя­жа­нием. Это разные назва­ния одной и той же стра­сти. Понятно, что когда речь идет о среб­ро­лю­бии, то совсем необя­за­тельно, чтобы чело­век среб­ро­лю­би­вый соби­рал одно только серебро или деньги. Среб­ро­лю­бие – это страсть к накоп­ле­нию иму­ще­ства в любом виде. И нако­нец, – гнев, блуд­ная страсть и чре­во­уго­дие. Те, кото­рые раз­де­ляют все эти немощи, пороки чело­ве­че­ские на три раз­дела, на три стра­сти, назы­вают сла­во­лю­бие, среб­ро­лю­бие и сла­сто­лю­бие. Таким обра­зом, они счи­тают их источ­ни­ками всех других стра­стей. Иные же, еще более упро­щая, счи­тают, что посред­ством среб­ро­лю­бия чело­век осу­ществ­ляет, испол­няет на деле свои стра­сти сла­во­лю­бия и сла­сто­лю­бия, и поэтому видят всего два гре­хов­ных порока, от кото­рых про­ис­хо­дят все другие, – сла­во­лю­бие и сла­сто­лю­бие. Конечно, вся эта клас­си­фи­ка­ция не имела бы ника­кого зна­че­ния, если бы не пред­став­ляла для нас прак­ти­че­ской пользы. Не для того мы клас­си­фи­ци­руем стра­сти, чтобы упо­до­биться каким-то ученым, зани­ма­ю­щимся иссле­до­ва­ни­ями чело­ве­че­ской пси­хо­ло­гии, а для того, чтобы побе­дить стра­сти.

Вна­чале, прежде чем выска­зы­вать свои мысли или при­во­дить понра­вив­ши­еся мне изре­че­ния святых отцов, так ска­зать усво­ив­ши­еся, близ­кие мне, я хочу сде­лать неко­то­рое при­ме­ча­ние. Что значит бороться со стра­стями? Один мой старый друг и духов­ный сын нашего общего духов­ника – отца А., ныне уже покой­ного, про­чи­тав Иоанна Лествич­ника (мы тогда только начи­нали зна­ко­миться со свя­то­оте­че­скими кни­гами), выра­зил жела­ние бороться со стра­стями, на что отец А. ему сказал: «Если будешь со стра­стями бороться, то с ума сой­дешь». Это не значит, что не нужно бороться со стра­стями, – разу­ме­ется, надо пони­мать тот жиз­нен­ный кон­текст, так ска­зать, в кото­ром была дана эта реко­мен­да­ция. Если чело­век желает бороться со стра­стями своей соб­ствен­ной силой, лишь посред­ством само­по­нуж­де­ния и без сверхъ­есте­ствен­ной помощи, иначе говоря без молитвы, то, бес­спорно, это будет безум­ным заня­тием и дей­стви­тельно окон­чится вполне откро­вен­ным сума­сше­ствием. Как можно побе­дить гор­дость тому, кто даже ее не видит и не пони­мает, в чем она состоит? И так лука­вые стра­сти нас обма­ны­вают, что мы, не умея их раз­ли­чить, не имея средств для борьбы с ними, можем, конечно же, впасть в какую-то меч­та­тель­ность. Нам будет казаться, что мы бежим, а мы будем спать. Как спя­щему чело­веку может при­сниться, что он бежит, хотя на самом деле он пре­бы­вает в самом непо­движ­ном состо­я­нии, так и мы можем впасть в меч­та­тель­ность и думать, что боремся со стра­стями, побеж­даем ту или иную страсть, а в дей­стви­тель­но­сти мы будем лишь питать свои гор­дость и тще­сла­вие. Все это может при­ве­сти к пре­ле­сти, кото­рая в самом край­нем, в самом послед­нем своем про­яв­ле­нии закан­чи­ва­ется просто умо­по­ме­ша­тель­ством.

В преды­ду­щих своих бесе­дах я гово­рил (и сейчас повто­ряться не буду) о сред­ствах борьбы с грехом и одно­вре­менно о сред­ствах для стя­жа­ния бла­го­дати. Сна­чала речь шла о вспо­мо­га­тель­ных сред­ствах, таких, как пост, уеди­не­ние, мол­ча­ние, укло­не­ние от обще­ния с людьми, послу­ша­ние, если есть опыт­ный духов­ный настав­ник (такое при­ме­ча­ние обя­за­тельно). И самое глав­ное, основ­ное сред­ство в борьбе с грехом – это молитва, в осо­бен­но­сти молитва Иису­сова, умное дела­ние. Ника­кой пост, ника­кое стро­жай­шее послу­ша­ние самому высо­ко­ду­хов­ному отцу, ника­кая обра­зо­ван­ность – в смысле знания свя­то­оте­че­ского пре­да­ния – не смогут помочь чело­веку, если не будет у него этого самого глав­ного. Тогда все прочее ока­жется бес­смыс­лен­ным и, более того, оно даже будет не насто­я­щим. Это будет подобно тому, как дети, не зна­ю­щие гра­моты, читают книги. Порой, сделав умный вид, ребе­нок берет книгу и, пере­вер­нув ее «вверх ногами», водит гла­зами по стра­нице. И он вооб­ра­жает, что читает, а если ему кто-то уже рас­ска­зы­вал содер­жа­ние книги и он хорошо его запом­нил (как это бывает у детей: память у них свежая, да и книги им обычно читают про­стые), то он гово­рит: «Жили-были старик со ста­ру­хой». А он-то совсем не читает: книга открыта на другой стра­нице, да и буквы «вверх ногами». Так бывает с нами тогда, когда мы не имеем этого ключа – молитвы Иису­со­вой, этого шифра к свя­то­оте­че­скому пре­да­нию, изу­чаем ли мы его по книгам или нас настав­ляет какой-то опыт­ный подвиж­ник. Для нас оно пре­бы­вает мерт­вым, кажется нам «китай­ской гра­мо­той». Поэтому именно умное дела­ние явля­ется самым необ­хо­ди­мым, самым важным сред­ством – если вообще можно назвать его сред­ством, пра­виль­нее было бы назвать его самой жизнью, – для того чтобы побе­дить стра­сти и стя­жать бла­го­дать. Что такое стра­сти? Что такое доб­ро­де­тели? Что такое запо­веди? В каком соот­но­ше­нии между собой нахо­дятся все эти поня­тия?

Чело­век создан Богом – Суще­ством совер­шен­ным и по нрав­ствен­но­сти, и во всем осталь­ном. Когда чело­век пал, его сущ­ность иска­зи­лась, но не окон­ча­тельно, не так, как у демо­нов, пре­вра­тив­шихся в суще­ства совер­шенно злые. Оста­лось в чело­веке и нечто доброе, сохра­нился, так ска­зать, добрый корень, потому что чело­век пре­сту­пил запо­ведь по неве­де­нию, был обма­нут дья­во­лом. Если дьявол и демоны согре­шили против Бога вполне созна­тельно, это был созна­тель­ный бунт против Творца, то люди согре­шили в неве­де­нии, и поэтому не все их суще­ство повре­ди­лось. Когда пришел Гос­подь Иисус Хри­стос и обно­вил чело­ве­че­ское есте­ство (я говорю очень кратко, для того чтобы не отвле­каться от глав­ной темы), Он вос­со­еди­нил чело­века с Богом, душу чело­ве­че­скую с бла­го­да­тью Свя­того Духа. Но в то же самое время Он не лишил чело­века сво­боды. И если бы мы всей душой, всем своим суще­ством после­до­ва­тельно вос­при­яли учение Хри­стово и, под­го­то­вив­шись, достойно при­няли бы Таин­ства, начи­ная с Кре­ще­ния, то, может быть, борьба со стра­стями была бы и не нужна, потому что бла­го­да­тью Божией они были бы изгнаны из сердца чело­ве­че­ского и оно было бы очи­щено. Но мы, приняв Таин­ства и очи­стив­шись, доб­ро­вольно воз­вра­ща­емся к преж­ним своим грехам, стра­стям, под­чи­ня­емся старым при­выч­кам и вновь им пора­бо­ща­емся. Будучи внут­ренне обнов­лен­ными, имея власть и сво­боду, мы вновь доб­ро­вольно поко­ря­емся греху. Вот здесь-то и воз­ни­кает необ­хо­ди­мость бороться со стра­стями и про­ти­виться тому злу, кото­рое мы иногда с удив­ле­нием обна­ру­жи­ваем внутри самих себя. Как мы его обна­ру­жи­ваем? Если мы не будем понуж­дать себя к испол­не­нию запо­ве­дей, не будем предъ­яв­лять к себе стро­гие еван­гель­ские тре­бо­ва­ния, то, конечно же, мы будем оши­бочно пола­гать, что у нас все в порядке. Тот, кто удер­жи­ва­ется от каких-то грубых, тяжких грехов, а стро­гих тре­бо­ва­ний к себе не предъ­яв­ляет, кажется сам себе вполне бла­го­при­лич­ным, хоро­шим чело­ве­ком. Напри­мер, он знает, что блуд тво­рить – это плохо, а блуд­ные помыслы счи­тает вполне изви­ни­тель­ной вещью, или пони­мает, что воро­вать грешно, а в том, чтобы зави­до­вать бога­тым или в каком-то ином отно­ше­нии бла­го­по­луч­ным людям, ничего страш­ного не видит. Когда же мы начи­наем тре­бо­вать от себя испол­не­ния еван­гель­ских запо­ве­дей и «втис­ки­ваем» свое есте­ство, иска­жен­ное грехом, в эти узкие врата, наде­ваем на себя это ярмо, пора­бо­щаем себя игу Хри­сто­вых запо­ве­дей, то тут обна­ру­жи­ва­ются наши стра­сти, про­ти­вя­щи­еся всему этому, они выхо­дят наружу, объ­яв­ля­ются. Поэтому часто бывает, что чело­век вни­ма­тель­ный чув­ствует себя вели­ким греш­ни­ком, а рас­се­ян­ный кажется самому себе хоро­шим. Эти обна­ру­жи­ва­ю­щи­еся при понуж­де­нии себя к добру откло­не­ния и назы­ва­ются стра­стями. Еще раз скажу, что боль­шин­ство отцов раз­де­ляет их на восемь глав­ных условно, для удоб­ства.

Еван­гель­ские запо­веди не явля­ются чем-то совер­шенно чуждым для нас, навя­зан­ным извне. Они, в пони­ма­нии Пра­во­слав­ной Церкви, по мысли святых отцов, воз­об­нов­ляют в чело­веке ту доб­ро­де­тель, кото­рая была даро­вана ему Богом при сотво­ре­нии, и потому есте­ственно вос­при­ни­ма­ются сове­стью. Если бы чело­век при­слу­ши­вался к своей сове­сти и бес­пре­ко­словно, искренно пови­но­вался ей, то запо­веди были бы и не нужны, он жил бы только по зако­нам сове­сти, кото­рые пол­но­стью соот­вет­ствуют тому, чему учат запо­веди Божии. Если нам кажется, что какой-то маго­ме­та­нин, или атеист, или убеж­ден­ный ком­му­нист, совер­шая пре­ступ­ле­ние с точки зрения Хри­сти­ан­ства, при этом сле­дует своей сове­сти, то мы просто не пони­маем, что иное дело – совесть, и иное дело – стыд, иное дело – совесть есте­ствен­ная, и иное дело – совесть, иска­жен­ная каким-нибудь непра­виль­ным уче­нием. Поэтому если бы маго­ме­та­нин всегда дей­ство­вал по сове­сти, то он бы в иные моменты чув­ство­вал, что она про­ти­во­ре­чит тому, чему учил лже­про­рок Маго­мет. Также и ком­му­нист, наверно, весьма часто обна­ру­жи­вал бы, что совесть его не согла­ша­ется с тем, что пред­пи­сы­вает, скажем, мораль­ный кодекс стро­и­теля ком­му­низма или с тем, что гово­рили Маркс, Энгельс и прочие о клас­со­вой борьбе. Не нужно путать совесть и стыд. В Пра­во­слав­ном Хри­сти­ан­стве опи­сан­ного про­ти­во­ре­чия нет. Конечно, надо было бы долго об этом гово­рить и, может быть, дока­зы­вать (я, навер­ное, к тому не готов), но для нас, пра­во­слав­ных хри­стиан, это уже как акси­ома, мы без сомне­ний при­ни­маем это, верим в это. Доб­ро­де­тель есте­ственно при­суща нашей душе, совесть также явля­ется есте­ствен­ным про­яв­ле­нием душев­ной жизни. Еван­гель­ские запо­веди ожив­ляют совесть, их испол­не­ние вос­кре­шает ту доб­ро­де­тель, кото­рая была даро­вана нам Богом при сотво­ре­нии и кото­рая воз­об­нов­лена Святым Кре­ще­нием. Нужно пом­нить, что без Святых Таинств испол­нить запо­веди невоз­можно, у нас просто нет для этого сил. Соб­ствен­ных сил у нас нет, но, будучи кре­щен­ными и участ­вуя в прочих Таин­ствах Пра­во­слав­ной Церкви, мы полу­чаем неко­то­рую воз­мож­ность, даро­ван­ную нам Богом, воз­мож­ность бла­го­дат­ную, бого­да­ро­ван­ную. Если же мы Цер­ков­ные Таин­ства не при­няли, то как бы мы ни изу­чали Доб­ро­то­лю­бие, как бы ни были искусны и рас­су­ди­тельны, как нам кажется, в духов­ной жизни, но без помощи Божией – а в таком случае ее у нас нет – мы не сможем, так ска­зать, прыг­нуть выше головы, не сможем сами себя за волосы вытя­нуть из болота. В то же самое время очень важен момент, о кото­ром гово­рит пре­по­доб­ный Анто­ний Вели­кий: доб­ро­де­тель есте­ственно при­суща душе (конечно же, речь идет о душе хри­сти­а­нина, о душе, про­све­щен­ной Таин­ствами). Это чтобы мы не думали, что доб­ро­де­тель явля­ется для нас чем-то совер­шенно посто­рон­ним, чуждым и потому невоз­мож­ным.

По учению святых отцов, страсть – это отсут­ствие доб­ро­де­тели, она не есть нечто суще­ству­ю­щее само по себе. Нельзя ска­зать о тьме, что она явля­ется какой-то само­сто­я­тель­ной суб­стан­цией или сущ­но­стью, потому что тьма – это всего лишь отсут­ствие света. Так же и страсть – отсут­ствие доб­ро­де­тели, есте­ственно при­су­щей душе. Можно гово­рить о доб­ро­де­тели в един­ствен­ном числе, как рас­суж­дает Анто­ний Вели­кий, то есть вести речь о есте­ствен­ной силе души тво­рить что-либо, а когда душа творит что-либо пра­вильно, то это одно­вре­менно есть уже, само собой разу­ме­ется, и доб­ро­де­тель. Можно рас­суж­дать о доб­ро­де­те­лях в связи с теми или иными душев­ными про­яв­ле­ни­ями, тогда это уже будут разные доб­ро­де­тели. Можно рас­суж­дать о доб­ро­де­те­лях как о запо­ве­дях. Если же мы будем рас­смат­ри­вать учение о добре как внеш­нее пред­пи­са­ние, то доб­ро­де­те­лями будут сами запо­веди. Можно рас­смат­ри­вать стра­сти как нару­ше­ние запо­ве­дей, а можно – как отсут­ствие или иска­же­ние доб­ро­де­те­лей в душе чело­века. Все это я хочу вам сейчас объ­яс­нить для того, чтобы вы поняли соот­но­ше­ние поня­тий «испол­не­ние запо­ве­дей» и «доб­ро­де­тель», «нару­ше­ние запо­ве­дей» и «страсть» или «борьба со стра­стями». Поэтому, борясь со стра­стями, пре­пят­ствуя той или иной стра­сти сво­бодно дей­ство­вать, мы одно­вре­менно совер­шаем доб­ро­де­тель. Может быть, неко­то­рые из вас заме­чали, что после того как во время при­ступа гнева, скажем, чело­век при помощи молитвы или как-то иначе вос­пре­пят­ствует стра­сти, в его душе сразу же воз­ни­кает неко­то­рая кро­тость. И наобо­рот: если под­да­ется стра­сти, то доб­ро­де­тель, про­ти­во­по­лож­ная этой стра­сти, ума­ля­ется. Поэтому когда мы гово­рим о стя­жа­нии бла­го­дати Духа Свя­того, о испол­не­нии доб­ро­де­те­лей или о борьбе со стра­стями, то, в сущ­но­сти, гово­рим об одном и том же. Это лишь разные сто­роны одной и той же духов­ной про­блемы, если можно так выра­зиться.

Навер­ное, нужно начать со стра­сти самой низкой, так ска­зать, про­стой и очень трудно раз­ли­чи­мой. Я имею в виду чре­во­уго­дие. Страсть эту, как одну из самых, может быть, при­ми­тив­ных, часто не заме­чают и ею пре­не­бре­гают. Многие люди, оправ­ды­вая себя, гово­рят, будто бы важно внут­рен­нее и без­раз­лично, много я ем или мало, упо­треб­ляю пищу вкус­ную или про­стую, а важно то, как я отно­шусь к ближ­нему. Мол, глав­ное – это любовь к ближ­нему, а пища ника­кого зна­че­ния не имеет. Несо­мненно, глав­ное – любовь к ближ­нему, но нера­зум­ное упо­треб­ле­ние пищи, совер­шенно неожи­данно для нас самих, может при­ве­сти к нару­ше­нию этой запо­веди. Самый про­стой пример – когда неко­то­рые люди от обиль­ного упо­треб­ле­ния пищи впа­дают даже в гнев, скажем. Если чело­век воз­дер­жи­ва­ется, то он уга­шает телес­ную кре­пость, несколько, так ска­зать, при­глу­шает ее, и гнев­ли­вость в нем может осла­беть. Конечно, пост нера­зум­ный, то есть черес­чур стро­гий и не соеди­нен­ный с молит­вой, подчас вызы­вает еще боль­ший гнев. Но это уже другая край­ность. Нужно дер­жаться «золо­той сере­дины», причем у каж­дого чело­века она своя. Все обу­слов­ли­ва­ется в основ­ном телес­ной кре­по­стью. Но не только. В зави­си­мо­сти от духов­ного пре­успе­я­ния чело­век имеет право при­дер­жи­ваться более или менее стро­гого поста. Чело­век физи­че­ски очень креп­кий, но не име­ю­щий бла­го­дати иногда не в состо­я­нии выдер­жать самое про­стое воз­дер­жа­ние в пище. Ему непо­сильно даже полдня ничего не есть, а чело­век немощ­ный по при­роде, но оби­лу­ю­щий бла­го­да­тью спо­со­бен много и строго воз­дер­жи­ваться: бла­го­дать Божия будет его укреп­лять. Об этом ска­зано в Свя­щен­ном Писа­нии. Когда апо­стол Павел пере­чис­ляет плоды духов­ные, среди них он назы­вает и воз­дер­жа­ние, то есть воз­дер­жа­ние есть плод духов­ный. Однако же это не значит, что мы не должны огра­ни­чи­вать себя в пище. Пред­ста­вим себе чело­века, чрез­вы­чайно вни­ма­тельно моля­ще­гося, необык­но­венно рев­ност­ного к молитве и пла­менно жела­ю­щего чистоты (конечно, не телес­ной, не вымыться в бане, неко­то­рые же счи­тают, что воз­можна един­ственно телес­ная чистота). И если тако­вой, жела­ю­щий нрав­ствен­ной чистоты, может быть и при пла­мен­ной молитве, (не знаю, бывает ли это в жизни, навер­ное нет, но все же пред­по­ло­жим) будет одно­вре­менно обильно упо­треб­лять пищу, то он не в силах будет побе­дить свою плоть. Как сказал Иоанн Лествич­ник, чело­век, борю­щийся с блуд­ной стра­стью и уго­жда­ю­щий чреву, подо­бен тому, кто уга­шает огонь маслом. Пре­по­доб­ный Исаак Сирин, если я не оши­ба­юсь, гово­рит, что даже пре­успев­шие подвиж­ники, когда нару­шают пра­вила поста, терпят неко­то­рые повре­жде­ния в бес­стра­стии. Что уж о нас гово­рить? Поэтому даже самые немощ­ные должны, разумно, конечно, сооб­разно своей немощи воз­дер­жи­ваться в пище. Едва ли есть такие боль­ные, кото­рые не нуж­да­ются в воз­дер­жа­нии, – может быть, исклю­че­ние состав­ляют только уми­ра­ю­щие. Пусть воз­дер­жа­ние это будет очень слабое, но оно все равно необ­хо­димо. И здесь, разу­ме­ется, нужна рас­су­ди­тель­ность, чтоб не «пере­гнуть палку».

Пост должен ослаб­лять телес­ные силы до такой сте­пени, чтобы чело­век был спо­со­бен с неко­то­рым понуж­де­нием овла­деть своим умом. Пост не может все сде­лать, все испра­вить, но он необ­хо­дим. В наше время чре­во­уго­дие часто оправ­ды­вают болез­нями. Наши врачи таковы, что они счи­тают, будто есть лишь два лекар­ства, для того чтобы быть здо­ро­вым, – это жениться и есть мясо. Больше ника­ких лекарств нет. Одна­жды я пошел к врачу, так как меня бес­по­коил кишеч­ник. И она мне кое-что посо­ве­то­вала (быть может, она и хоро­ший спе­ци­а­лист), а потом тихо одному паци­енту (она не думала, наверно, что он пере­даст мне ее слова) ска­зала: «Ничего у него не полу­чится, не выздо­ро­веет он, потому что мясо не ест». То есть если бы я ел мясо, то, значит, выздо­ро­вел бы, а раз я его не ем, то уже все бес­по­лезно. Можно иногда и гораздо более отвра­ти­тель­ные вещи услы­шать. В наше время счи­та­ется, что, для того чтобы быть здо­ро­вым, надо побольше есть. Чем больше ешь – тем здо­ро­вее будешь. Мало ешь – есте­ственно, будешь болеть. Воз­можно, сейчас я при­веду пример при­ми­тив­ный, но бывает так, что люди при­хо­дят на испо­ведь и гово­рят, что они не в состо­я­нии поститься даже перед При­ча­стием или, по край­ней мере, соблю­дать боль­шие посты по при­чине болезни. «А чем боле­ешь?» – «У меня аллер­гия». Я спра­ши­ваю: «Ну и что, что у тебя аллер­гия?» – «А пока молока не попью, сил ника­ких нет». Или: «У меня повы­шен­ное дав­ле­ние» – «Ну, хорошо, повы­шен­ное дав­ле­ние, и что с того?» – «Если молока не попью, так совсем не могу». Люди с пони­жен­ным дав­ле­нием тоже моло­ком лечатся. Молоко у них явля­ется лекар­ством от всех болез­ней: от повы­шен­ного или пони­жен­ного дав­ле­ния, от аллер­гии, осте­о­хонд­роза… Вот что, ока­зы­ва­ется, нужно делать. Иногда они с удо­воль­ствием едят даже такую пищу, кото­рая на самом деле просто вредна им для здо­ро­вья, но счи­тают, что без нее они будут болеть. Конечно, еще раз повто­ряю, это при­ми­тив­ный пример, и тем не менее мы должны быть весьма и весьма к себе вни­ма­тельны. Необ­хо­димо хорошо пони­мать, что воз­дер­жа­ние в пище необ­хо­димо даже боль­ным людям, и не оправ­ды­вать себя телес­ной немо­щью. Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник гово­рит, что он видел людей, кото­рые нахо­ди­лись в тяже­лой болезни и даже на смерт­ном одре, но были люто боримы блуд­ной стра­стью. Кто же тогда не нуж­да­ется в воз­дер­жа­нии?

Еще раз говорю: от чре­во­уго­дия бывает не только блуд­ная страсть, но и гнев, и иногда уныние, выра­жа­ю­ще­еся, правда, лишь в опре­де­лен­ном отно­ше­нии. Это очень весело, конечно, когда ты хорошо и вкусно поел, и уныние здесь про­яв­ля­ется не в такой при­ми­тив­ной форме, что тебе грустно. Может быть, ты уныния этого и не заме­ча­ешь, тебе кажется, что ты весел, но стоит только взяться за Свя­щен­ное Писа­ние, или за четки, или вообще начать как-то молиться, как ты сразу же чув­ству­ешь, что для тебя это совер­шенно невоз­можно, мучи­тельно. Таким обра­зом, ста­но­вится явным то, что чре­во­уго­дие при­во­дит к унынию в отно­ше­нии духов­ных заня­тий. Я думаю, это также многие испы­ты­вали. Потому-то святые отцы сове­туют после обеда зани­маться наи­бо­лее легким духов­ным заня­тием, то есть чте­нием свя­то­оте­че­ских писа­ний. Разу­ме­ется, в после­обе­ден­ное время гораздо легче читать, чем испол­нять молит­вен­ное пра­вило.

В прин­ципе, каждый, учи­ты­вая состо­я­ние здо­ро­вья, должен стре­миться к тому, чтобы соблю­дать все посты, чтобы плотно не есть на ночь, – за исклю­че­нием тяже­ло­боль­ных, очень немощ­ных людей, кото­рые нуж­да­ются в посто­ян­ном под­креп­ле­нии пищей. Вообще, жела­тельно не пере­едать, но всегда чуть-чуть недо­едать и не очень увле­каться лаком­ствами, по край­ней мере в обыч­ное время. В неко­то­рые празд­ники можно дать послаб­ле­ние, сде­лать себе уте­ше­ние в пище, так ска­зать, но в основ­ном надо при­дер­жи­ваться про­стой пищи, той, кото­рая на самом деле нужна и кото­рая дей­стви­тельно укреп­ляет чело­века. Миряне, конечно, пусть едят и мясо, никто им не может запре­тить. Но, как сказал апо­стол Павел в сего­дняш­нем апо­столь­ском чтении, все мне доз­во­лено, но не все полезно; все мне доз­во­лено, но ничто не должно мною обла­дать (см. 1Кор.6:12). Если это можно, хотя мне не и полезно, то не сле­дует отсюда делать вывод, что я все же должен это упо­треб­лять. Раз­ре­ше­ние есть мясо – это не при­ка­за­ние. Как-то я сове­то­вал одному чело­веку воз­дер­жи­ваться от мясной пищи, по той при­чине, что он был неже­на­тым и ему нужно было хра­нить хотя неко­то­рое воз­дер­жа­ние в еде, есть мясо ему было совер­шенно ни к чему. Он воз­ра­зил: «Цер­ковь же раз­ре­шает!» Как же, мол, я запре­щаю то, что Цер­ковь доз­во­ляет? Я как бы иду против Церкви: она раз­ре­шает есть мясо, а я запре­щаю. Вот какой я еретик. Но он совсем не думал, пойдет ли ему на пользу вку­ше­ние мясной пищи или нет. Нужно пом­нить вот что: если чело­век занят тяже­лым физи­че­ским трудом или очень болен, то ему нужно вообще много есть, в том числе и мяса, то есть как-то осо­бенно себя под­креп­лять. Во всех осталь­ных слу­чаях надо быть очень раз­бор­чи­вым, очень осто­рож­ным, чтобы не пре­вра­тить раз­ре­ше­ние в при­ка­за­ние. А у нас полу­ча­ется, что когда дело дохо­дит до поста, то нам можно его не соблю­дать, поскольку мы немощны, когда же пост закан­чи­ва­ется и начи­на­ется мясоед, то нам нужно есть мясо, потому что «Цер­ковь так учит». «Цер­ковь учит есть мясо». Полу­ча­ется, что мы лукаво выби­раем то, что нам выгод­ней. Без воз­дер­жа­ния в пище невоз­можно пре­успеть в молитве. Как сказал Исаак Сирин, даже совер­шен­ные – и те от нару­ше­ния правил поста терпят неко­то­рое повре­жде­ние в бес­стра­стии. Чело­век, пре­да­ю­щийся чре­во­уго­дию, не может зани­маться умным дела­нием. Жела­ю­щим в нем пре­успеть я бы посо­ве­то­вал питаться попроще, но, конечно, с рас­суж­де­ния, с бла­го­сло­ве­ния духов­ника. Неважно, что есть на столе. Можно взять бла­го­сло­ве­ние воз­дер­жи­ваться от каких-то видов пищи. Совсем необя­за­тельно съе­дать все, что пред­ла­га­ется, допу­стим, на мона­стыр­ской тра­пезе, ты можешь и не съесть что-нибудь осо­бенно вкус­ное – никто и не заме­тит. Это неза­мет­ное, скром­ное воз­дер­жа­ние, воз­можно, при­не­сет тебе боль­шую пользу. В то же самое время еще раз хочу предо­сте­речь от край­но­стей, сейчас все-таки много людей немощ­ных, боль­ных, и поэтому особо строго под­ви­заться, навер­ное, едва ли кто спо­со­бен, за редким исклю­че­нием.

Поскольку о борьбе со стра­стями я хочу ска­зать бегло, то перейду к сле­ду­ю­щей стра­сти. Второй плот­ской стра­стью (мы смот­рим, так ска­зать, по вос­хо­дя­щей, т.е. вос­хо­дим от плот­ских стра­стей к духов­ным) счи­та­ется страсть гнева. Свя­тыми отцами она дей­стви­тельно рас­це­ни­ва­ется как плот­ская, телес­ная. Ведь вы и сами заме­чали: у чело­века, под­дав­ше­гося гневу, появ­ля­ется такое чув­ство, будто бы возле сердца заки­пает кровь, и вообще он ощу­щает очень силь­ный прилив крови, часто лицо крас­неет и так далее. То есть страсть гнева, несо­мненно, зави­сит от физи­че­ского состо­я­ния чело­века. Есть, конечно, люди более наклон­ные к гневу, есть менее наклон­ные. На самом же деле в каждом из нас при­сут­ствуют все стра­сти, но в ком-то одни стра­сти дей­ствуют силь­нее, другие – слабее, а в ком-то – иначе. При стра­сти гнева очень полезна бывает молитва за тех людей, кото­рые вызы­вают в нас гнев и раз­дра­же­ние. Пусть даже они нам незна­комы, пусть это люди, может быть, и откро­венно плохие, лишь бы в нашем сердце прошла непри­язнь по отно­ше­нию к ним. Но иногда гнев бывает столь силен, что одно упо­ми­на­ние имени и вообще вос­по­ми­на­ние в молитве того чело­века при­во­дит к более силь­ному гневу. Ты вроде бы хочешь молиться за него, но, поскольку в молитве вспо­ми­на­ешь о нем, вспы­хи­вает еще боль­ший гнев. В таких слу­чаях нужно молиться просто против помысла гнева, раз­дра­же­ния, не вспо­ми­ная о том чело­веке, пока такое чув­ство не утих­нет. Гнев про­яв­ля­ется и в виде зло­па­мят­ства, когда мы, оби­дев­шись по какой-то при­чине на чело­века, а иногда, может, и обидев его, долго это зло, дей­стви­тель­ное или мнимое, помним и при всяком вос­по­ми­на­нии об этом вновь и вновь в нашей душе вос­стает гнев. Что тогда необ­хо­димо делать? Прежде всего – не видеть, так ска­зать, оче­вид­ного (навер­ное, ранее я гово­рил об этом, но повто­рюсь, «повто­ре­ние – мать учения»), то есть даже не вспо­ми­нать ту ситу­а­цию, кото­рая как будто бы есте­ствен­ным обра­зом при­во­дит к гневу и явля­ется пово­дом для того, чтобы раз­гне­ваться, и иначе как будто бы посту­пить нельзя. Если нам так кажется, то лучше и саму ситу­а­цию никак не вспо­ми­нать, изго­нять ее из своего ума, потому что отде­лить эти обсто­я­тель­ства от своей стра­сти мы не можем. Сейчас объ­ясню, что значит отде­лить обсто­я­тель­ства от стра­сти. Чело­век крот­кий в подоб­ной ситу­а­ции отнюдь бы не рас­сер­дился, а гнев­ли­вый нашел повод для гнева. При­чина – в гнев­ли­вом, а не в обсто­я­тель­ствах, но поскольку понять этого он не может и не может вспом­нить их так, чтобы страсть не начала вновь дей­ство­вать, то лучше мыс­ленно к ним не воз­вра­щаться. Это, между прочим, отно­сится и к другим стра­стям. Любой случай, любые обсто­я­тель­ства, вос­кре­ша­ю­щие в нас страсть, жела­тельно не при­во­дить себе на память, если мы не в состо­я­нии отде­лить эти соблаз­ни­тель­ные собы­тия от соб­ствен­ной стра­сти, также не сле­дует вспо­ми­нать и какое-то кон­крет­ное собы­тие. Потому что здесь кро­ется неко­то­рая дья­воль­ская хит­рость. Увидев что-то соблаз­ни­тель­ное в отно­ше­нии, напри­мер, блуд­ной стра­сти, или гнева, или чре­во­уго­дия — чего угодно, мы думаем: «Ну как же этим не соблаз­ниться? Ведь эта же вещь вкус­ная. Как же ее не съесть, как же мне не испы­ты­вать вле­че­ния к пище?» Или: «Как мне не соблаз­ниться этим муж­чи­ной (или жен­щи­ной), если он красив?» Или: «Как мне не раз­гне­ваться, когда он сказал мне то-то, то-то и то-то? Кто тут не раз­гне­ва­ется?» Этой мнимой спра­вед­ли­во­стью дьявол нас иску­шает и соблаз­няет. Поэтому нам нужно ста­раться ее не видеть, сде­лать для себя эту само­оче­вид­ную вещь отнюдь не оче­вид­ной. Раз мы не можем раз­об­ла­чить эту, так ска­зать, дья­воль­скую хит­рость, значит, и вовсе отверг­нем все это. Не видеть и самой вещи! Вы ска­жете: «Как можно не видеть самой вещи, если мы на нее взи­раем, если она – перед нашими гла­зами?» Но можно так молиться, что глаза будут видеть, также и другие чув­ства будут вос­при­ни­мать, а сердце, ум отвра­тятся от про­ис­хо­дя­щего перед нами. Конечно, это трудно, но это един­ствен­ный способ удер­жаться от соблазна. Не думайте, что если мы скро­емся от людей и вокруг нас вообще никого не будет, то мы не будем соблаз­няться, допу­стим, гневом. Мы уйдем в пустыню, но гнев оста­нется с нами, и дьявол найдет случай, чтобы вновь нас пре­льстить и попрать этой отвра­ти­тель­ной стра­стью. Гнев будет с нами. Поэтому нужно научиться не видеть оче­вид­ного, не верить как будто бы совер­шенно спра­вед­ли­вому.

По каким при­чи­нам раз­ре­ша­ется гне­ваться? Есть две при­чины: это грех (то есть поз­во­ли­те­лен гнев против греха) и ересь, заблуж­де­ние. Пере­ста­нем гне­ваться в отно­ше­нии этих двух вещей, значит, под­чи­нимся греху, иногда дей­ству­ю­щему внутри нас самих, а иногда – через какого-нибудь соблаз­ня­ю­щего нас чело­века. Если не будем гне­ваться против ереси, то под пред­ло­гом кро­то­сти под­да­димся заблуж­де­нию и отой­дем от Пра­во­сла­вия, то есть от един­ствен­ной спа­си­тель­ной Церкви. Часто люди ведут себя без­раз­лично по отно­ше­нию к ересям, заблуж­де­ниям отнюдь не потому, что они крот­кие, а по той при­чине, что им это совер­шенно без­раз­лично. Правда ли, неправда ли, истина ли или заблуж­де­ние – им все равно, для них это не явля­ется чем-то зна­чи­мым. Потому они охотно усту­пают, под­да­ки­вают даже в тех слу­чаях, когда какой-нибудь сек­тант, или еретик, или без­бож­ник гово­рит им явное кощун­ство. При­веду такой пример. Один ученик Паисия Вели­кого, если не оши­ба­юсь, совер­шал неболь­шое путе­ше­ствие. Попут­чи­ком его был иудей. И этот иудей стал гово­рить ему против Христа, а тот, как будто бы сохра­няя кро­тость и спо­кой­ствие, не желая всту­пать в спор, сказал: «Может быть, ты и прав». Когда же он пришел к своему учи­телю Паисию Вели­кому, тот его к себе не впу­стил. Ученик спра­ши­вает: «Почему ты меня не пус­ка­ешь?» Он ему отве­чает: «Я не вижу на тебе бла­го­дати Свя­того Духа. Что ты сделал?» Тот стал вспо­ми­нать и рас­ска­зал о том случае, едва его вспом­нив. Он даже не придал этому зна­че­ния, а бла­го­дать Божия от уче­ника того отошла. Потому в подоб­ных ситу­а­циях отнюдь не нужно про­яв­лять кро­тость, но, наобо­рот, твер­дость, и ни в коем случае никому не усту­пать. Может быть, лучше нам до неко­то­рой сте­пени под­даться даже и гре­хов­ному гневу, а то бывает и гре­хов­ная кро­тость, что гораздо хуже. Также если какой-нибудь чело­век будет соблаз­нять нас на грех (неважно, на какой) и мы сми­римся перед ним, усту­пим ему, то это отнюдь не будет кро­то­стью, это будет хуже любого гнева. Допу­стим, нас уго­во­рят украсть или укра­дут на наших глазах, а мы, имея воз­мож­ность вос­пре­пят­ство­вать, явимся соучаст­ни­ками, ради того чтобы остаться спо­кой­ными. Эту ого­ворку я делаю потому, что стал­ки­вался с такими слу­ча­ями, когда люди под пред­ло­гом кро­то­сти отре­ка­лись от своих убеж­де­ний или по край­ней мере вели себя очень и очень, так ска­зать, мягко. В конеч­ном счете в жизни они совер­шали тяжкие нрав­ствен­ные пре­ступ­ле­ния, потому что на самом деле были отнюдь не крот­кими, а просто совер­шенно без­раз­лич­ными к вере, к хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти и вообще к Церкви. В этом отно­ше­нии они были спо­койны. Если бы захо­тели отнять у них какое-то иму­ще­ство или оскор­били бы их, то здесь они повели бы себя твердо, рьяно. Но когда дело каса­ется Церкви, то, поскольку для них это ничего не значит, они бывают без­раз­личны.

Сле­ду­ю­щая страсть – среб­ро­лю­бие. Страсть среб­ро­лю­бия, любо­с­тя­жа­ния, по выра­же­нию Нила Сор­ского, про­ти­во­есте­ственна чело­веку, но если он под­дался ей и она в нем уко­ре­ни­лась, то бывает очень трудно от нее изба­виться. Конечно же, она все-таки есть во всех нас, – может быть, мы не такие уж коры­сто­лю­би­вые, но до неко­то­рой сте­пени она во всех нас при­сут­ствует, потому что часто, когда нам при­хо­дится выби­рать между своим бла­го­по­лу­чием и бла­го­по­лу­чием окру­жа­ю­щих нас людей, нам бывает трудно в ущерб себе под­дер­жать нашего ближ­него, это нужно иметь в виду. Здесь под­ра­зу­ме­ва­ется не только мило­стыня. Слу­ча­ется, что какой-то чело­век нано­сит нам ущерб, и тогда нам при­хо­дится пре­тер­пе­вать его поне­воле. Если мы от этого испы­ты­ваем скорбь, то, значит, в нас есть страсть среб­ро­лю­бия. Чем полезно бороться против нее кроме молитвы? Напе­ре­кор своей стра­сти совер­шать добрые дела. Почув­ство­вал, что в тебе дей­ствует среб­ро­лю­бие, — возьми и не только дай ту мило­стыню, какую хотел дать, но дай еще больше. Кто-то нанес тебе ущерб – поста­райся, если воз­можно, стер­петь это, про­стить. Бывают, конечно, в жизни такие случаи, когда сде­лать это невоз­можно, потому что от нас зави­сят и другие люди. У семей­ных – это их семья, у мона­ше­ству­ю­щих — брат­ство или сест­ри­че­ство. Иногда и угод­ники Божии суди­лись за иму­ще­ство. Напри­мер, свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов всту­пил в суд с окрест­ными кре­стья­нами за то, что они захва­тили мона­стыр­ские земли. Сделал он это потому, что земли были ото­браны у его брат­ства. Есте­ственно, брат­ству они были нужны: их можно было обра­ба­ты­вать, они при­но­сили неко­то­рый доход и про­пи­та­ние для насель­ни­ков оби­тели. Свя­ти­тель Игна­тий, думая прежде всего о бра­тиях, пресек, можно ска­зать, коры­сто­лю­бие кре­стьян. Так что вещь эта тонкая, невоз­можно вести себя черес­чур просто. Конечно, есть люди очень рев­ност­ные, силь­ные духом, кото­рые готовы на все, спо­собны все раз­дать. Но потом такой чело­век сам будет нуж­даться в чьей-то помощи, и, значит, ему даст кто-то другой. Были и такие нрав­ствен­ные герои, как свя­ти­тель Иоанн Мило­сти­вый, кото­рый все раз­да­вал. Один бла­го­де­тель, видя, что свя­ти­тель даже не имеет чем укрыться (а он являлся Пат­ри­ар­хом Алек­сан­дрий­ским, это была одна из самых вели­чай­ших пат­ри­ар­ших кафедр в древ­но­сти), поскольку все раз­дает нищим, купил ему одеяло. Тот побла­го­да­рил бла­го­де­теля, а потом пошел и продал одеяло, деньги же вновь раздал нищим. Бла­го­де­тель слу­чайно увидел, что одеяло опять про­да­ется. Он снова купил его и принес Пат­ри­арху. Эта борьба про­дол­жа­лась до тех пор, пока все-таки Иоанн Мило­сти­вый не побе­дил. Бла­го­де­тель понял, что все его усилия бес­по­лезны. Но таких людей, как Иоанн Мило­сти­вый, немного, и брать на себя подвиги выше своей меры не нужно. Мы все раз­да­дим, отда­дим свое одеяло, а потом нам станет холодно. Мы начнем пере­жи­вать, ругать себя: «Зачем я это сделал, как же мне теперь быть, я посту­пил глупо». Начнем пред­при­ни­мать что-то, для того чтобы как-то воз­ме­стить лише­ние. В конеч­ном счете мы ничего не выиг­раем, а только обна­ру­жим свою немощь и еще больше согре­шим – будем роп­тать. Надо делать все по силе, тем более если от нас зави­сят другие люди. Пред­по­ло­жим, я возьму и все раздам, а что будет с брат­ством в мона­стыре? А если так же посту­пит чело­век семей­ный, то что будет с семьей? Разные есть под­ходы. Один подвиж­ник, правда не при­чис­лен­ный к лику святых, но, несо­мненно, святой жизни, – иерос­хи­мо­нах Арсе­ний (рус­ский подвиж­ник, живший на Афоне) имел необык­но­вен­ное нес­тя­жа­ние, и он все-все раз­да­вал. Во время русско-турец­кой войны, когда ничего нельзя было про­дать, он и еще один брат, вместе с кото­рым он жил, – монах Нико­лай изго­тов­ляли какие-то поде­лия, кажется ложки или что-то подоб­ное. Но про­дать их было некому, потому что всем было не до того. Когда война закон­чи­лась, они думали, что про­да­дут ложки, купят все необ­хо­ди­мые вещи и, так ска­зать, спо­койно зажи­вут. Их потреб­но­сти были мини­маль­ными: лишь бы имелся хлеб. Пита­лись они суха­рями и струч­ко­вым перцем – и все, больше почти ничего не ели. Еще им необ­хо­димы были елей для лампад, вино и просфоры для литур­гии, также они нуж­да­лись в одежде. Больше их ничего не инте­ре­со­вало. Итак, они думали, что сейчас купят все необ­хо­ди­мое. Тем вре­ме­нем к ним слу­чайно забрел какой-то бедный монах, лишив­шийся кельи, не имев­ший ника­кого иму­ще­ства, и Арсе­ний взял и отдал ему все ложки. Нико­лай стал роп­тать: «Как же так, что же мы теперь будем делать?» А тот просто молчал. «Ничего, как раньше тер­пели, так и дальше будем тер­петь». Арсе­ний, так ска­зать, заста­вил Нико­лая поне­воле тер­петь нужду, но он вытер­пел. Прошло время, тот подвиж­ник – Нико­лай отошел ко Гос­поду, должен был отойти и Арсе­ний, но ему было виде­ние, что ради неко­то­рых уче­ни­ков он про­жи­вет еще несколько лет, и Гос­подь про­длил ему жизнь. К нему собра­лись немно­гие уче­ники, чело­век восемь (но все-таки для афон­ского отшель­ника это много, обычно отшель­ники имеют одного-двух уче­ни­ков, а у Арсе­ния было восемь чело­век). Им также жить с ним было очень тяжело (жили они вместе). Арсе­ний все раз­да­вал, и часто они тер­пели лише­ния. Уче­ники роп­тали на него и гово­рили: «Кто может поне­сти твое нес­тя­жа­ние?» А он молчал. Конечно, можно и так посту­пать, но если даже афон­ские подвиж­ники, отшель­ники, едва выдер­жи­вали такое нес­тя­жа­ние и нищету, от него про­ис­хо­дя­щую, то как мы можем тре­бо­вать от наших близ­ких, семей­ных, чтобы они такое тер­пели? Значит, мы должны забо­титься об их? бла­го­со­сто­я­нии, но одно­вре­менно ста­раться не впа­дать в коры­сто­лю­бие и совер­шать одну из важ­ней­ших хри­сти­ан­ских доб­ро­де­те­лей — мило­стыню. И мона­стырь, разу­ме­ется, должен забо­титься о брат­стве, но в то же самое время нельзя думать только о себе, нужно ста­раться по воз­мож­но­сти помо­гать ближ­ним.

В отно­ше­нии борьбы с дру­гими стра­стями, напри­мер: с гневом, чре­во­уго­дием и всеми про­чими – можно ска­зать, что также необ­хо­димо ста­раться делать нечто про­ти­во­по­лож­ное своей стра­сти. Но все должно быть разумно и уме­ренно. Надо знать свои и телес­ные, и, самое глав­ное, духов­ные воз­мож­но­сти и не брать на себя подвиг выше меры. То есть не пытаться при­об­ре­сти такое нес­тя­жа­ние, кото­рое станет для тебя невы­но­си­мым, не силиться так под­ви­заться в посте, чтобы изну­рить себя и потом быть вынуж­ден­ным оста­вить всякий пост. Все должно быть разумно. Не укло­няться ни в ту, ни в другую сто­рону, знать свою меру.

Далее идет страсть блуд­ная. Это одна из самых ужас­ных, самых страш­ных стра­стей. Гово­рят, что брань с нею бывает у чело­века на про­тя­же­нии всей жизни. Редко кто дости­гает того, чтобы совер­шенно, пол­но­стью от нее изба­виться. Блуд­ная брань самая тяже­лая и самая про­дол­жи­тель­ная (кроме того, тяже­лой борь­бой для хри­стиан явля­ется хуль­ная брань). Если мы воз­дер­жи­ва­емся в пище, то это уже несколько огра­ни­чи­вает блуд­ную страсть. Если мы молимся, понуж­даем свой ум сохра­нять чистоту, то, значит, довер­шаем дело. Но без воз­дер­жа­ния в пище невоз­можно овла­деть блуд­ной стра­стью хотя бы несколько (я уж не говорю о том, чтобы совсем ее побе­дить), свя­зать ей, так ска­зать руки, чтобы она не дей­ство­вала сво­бодно. Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник про эту страш­ную страсть гово­рит так: «Не верь своему телу, пока оно не ляжет в гроб». Бывали случаи, когда неко­то­рые старцы, пона­де­яв­шись на свои подвиги и даже на свою ста­рость, впа­дали в этот страш­ный, отвра­ти­тель­ный грех. Необ­хо­димо посто­янно осте­ре­гаться, всегда быть начеку, сто­ро­ниться близ­кого обще­ния с про­ти­во­по­лож­ным полом, чуж­даться каких-то дву­смыс­лен­но­стей и, конечно же, избе­гать раз­но­об­раз­ных соблаз­нов, не только откро­вен­ных, но и того, что отвра­ти­тель­ными впе­чат­ле­ни­ями воз­му­щает в душе блуд­ную страсть. Самое же глав­ное, что необ­хо­димо в борьбе с этой стра­стью, – это твер­дая реши­мость. Может быть, она важна и в отно­ше­нии других стра­стей, но здесь важна осо­бенно, поскольку блуд­ная страсть почти для всех явля­ется одной из самых опас­ных. Чело­век должен выдви­нуть для себя такое поло­же­ние: «совер­шить грех блуда невоз­можно». Уже одно это очень облег­чает борьбу. Если мы любим себя, свою плоть, до такой сте­пени, что счи­таем лучшим как-то блуд­ную страсть уто­лить, чем мучить себя, то мы не сможем выдер­жать. Я уж не говорю о помыс­лах, это очень тяжело – бороться с помыс­лами, и тем не менее необ­хо­димо, но мы даже на деле совер­шим грех, если не будем иметь твер­дой реши­мо­сти, не сочтем блуд невоз­мож­ным для себя. И когда я такую реши­мость уже имею, тогда я, конечно же, буду искать сред­ства, для того чтобы испол­нить свое доброе наме­ре­ние, огра­дить себя от этой омер­зи­тель­ной стра­сти. А если у меня нет такой твер­дой реши­мо­сти, то мне ничто не мешает пре­сту­пить гра­ницу, – соб­ственно, и гра­ницы-то для меня нет. Когда у чело­века бывает борьба с блуд­ной стра­стью, он начи­нает при­бе­гать ко всем сред­ствам, какие для него воз­можны. Неопыт­ные прежде всего вспо­ми­нают о посте. Для боль­шин­ства людей он имеет зна­че­ние, но не прин­ци­пи­аль­ное, не самое глав­ное. Однако есть люди настолько креп­кие телом, что если они не будут огра­ни­чи­вать себя в пище, то ника­кая самая пла­мен­ная молитва им не помо­жет. Таких, правда, сейчас мало, потому что в основ­ном все мы немощ­ные, но есть. К сожа­ле­нию, бывает так, что чело­век во всех отно­ше­ниях боль­ной и немощ­ный испы­ты­вает очень силь­ную страсть (не знаю, почему: то ли от дурной наклон­но­сти, то ли оттого, что порок этот раз­вился). И он не в состо­я­нии вос­поль­зо­ваться таким легким и как будто бы про­стым, доступ­ным сред­ством, как пост. Пост ему необ­хо­дим, но кар­ди­наль­ного облег­че­ния он ему при­не­сти не может. Здесь в первую оче­редь нужна уси­лен­ная молитва, в осо­бен­но­сти молитва Иису­сова, а также обла­да­ние своим умом. При­об­рел это обла­да­ние, научился справ­ляться, значит, ты страсть эту уже несколько обуз­дал. И еще надо ска­зать… Может быть, нескромно об этом гово­рить, и тем не менее, поскольку почти всем при­хо­дится с этим стал­ки­ваться, и потому я вынуж­ден об этом ска­зать, – чем про­яв­лять ложную скром­ность, а потом совер­шать нескром­ные поступки, лучше в словах про­явить нескром­ность, а на деле вести себя цело­муд­ренно. Во время борьбы с блуд­ной стра­стью осо­бенно важно хра­нить само­об­ла­да­ние. Само­об­ла­да­ние не в том смысле, что тебя одо­ле­вают помыслы, ты им под­да­ешься, уже увле­ка­ешься ими и одно­вре­менно пре­бы­ва­ешь совер­шенно спо­кой­ным. Это не само­об­ла­да­ние, это цинизм. А само­об­ла­да­ние состоит в том, чтобы бороться и в то же самое время хра­нить твер­дость духа, не сму­щаться ни силь­ными, отвра­ти­тель­ными, чрез­вы­чайно соблаз­ни­тель­ными помыс­лами (потому что не всегда это про­ис­хо­дит от нашей при­роды, часто эту нечи­стоту при­но­сит в нашу душу дьявол), ни ощу­ще­ни­ями и отвра­щать ум свой от воз­буж­да­е­мых в нас помыс­лов и ощу­ще­ний. Конечно, отвра­щать его не значит просто, так ска­зать, пере­во­дить на какой-то посто­рон­ний ней­траль­ный пред­мет, скажем начи­нать любо­ваться при­ро­дой, – это не помо­жет. Нужно отвра­щать ум от гре­хов­ных ощу­ще­ний, помыс­лов и уси­ленно вни­мать молитве, прежде всего Иису­со­вой молитве. Когда у нас бывает силь­ная брань – любая: блуд­ная ли, гнева ли или другая – очень полезны крат­кие молитвы, в осо­бен­но­сти молитва Иису­сова. Если мы будем бес­ко­нечно повто­рять самые длин­ные, самые тро­га­тель­ные молитвы, даже такие, какие по види­мо­сти направ­лены именно против блуд­ной брани – есть такие особые молитвы, или станем непре­станно молиться каким-нибудь угод­ни­кам Божиим, то пользы не полу­чим. (Вообще-то, делать все это можно, но лишь иногда). В первую оче­редь под­ра­зу­ме­ва­ется блуд­ная брань, но и во время брани против других стра­стей, с чрез­вы­чай­ной силой воз­му­ща­ю­щих нашу душу, длин­ные молитвы не помо­гают, так как наш ум уже ста­но­вится союз­ни­ком дья­вола, во время этой бури он начи­нает услаж­даться грехом. И потому здесь крат­кая молитва – гораздо более удоб­ное и могу­ще­ствен­ное орудие, чем молитва длин­ная. Читая длин­ную молитву, мы так отвле­ка­емся, что устами или в уме про­из­но­сим ее, а на самом деле совер­шенно углуб­ля­емся в рас­смат­ри­ва­ние гре­хов­ных помыс­лов. Крат­кая же молитва помо­гает нам опом­ниться. Я, кажется, уже гово­рил, что при силь­ной брани лучше читать молитву вслух, за исклю­че­нием тех, кто осо­бенно пре­успел в этом отно­ше­нии, пре­успел до такой сте­пени, что уже молится, скажем, умом в сердце, – такому, конечно, лучше вник­нуть во вни­ма­тель­ную сер­деч­ную молитву, чем молиться устами. А кто этого не имеет, у кого молитва, так ска­зать, колеб­лется между молит­вой умной (умствен­ной) и устной и кто во время бури гре­хов­ных помыс­лов какого бы то ни было харак­тера – блуд­ных ли, или гнев­ных, или еще каких-нибудь – увле­ка­ется ими и ум его воз­му­ща­ется, тому лучше гово­рить молитву вслух. Молитва, про­из­но­си­мая вслух, заста­вит его опом­ниться. Если же такой воз­мож­но­сти нет, то надо гово­рить молитву хотя бы одними устами, чтобы как-то напо­ми­нать себе, даже телес­ным обра­зом, о том, что ты молишься, – потому что иногда так увле­ка­ешься грехом, что забы­ва­ешь об этом. Также полезно в это время взи­рать на иконы Спа­си­теля, Божией Матери, чтобы и глаза, и слух, и уста – все застав­ляло тебя опом­ниться. Дьявол наво­дит на нас забве­ние – мы же должны всеми сред­ствами воз­буж­дать в себе именно память Божию, како­вой явля­ется молитва Иису­сова, поскольку другое ее назва­ние – память Божия.

Не правы и те, кото­рые, борясь с блуд­ной стра­стью, наде­ются только на пост и другие телес­ные подвиги, и те, кото­рые, зани­ма­ясь Иису­со­вой молит­вой, умным дела­нием, думают совер­шенно обой­тись без воз­дер­жа­ния в пище и без поста. К сожа­ле­нию, в жизни мне при­хо­ди­лось стал­ки­ваться с обеими этими край­но­стями. Бывает печально паде­ние, слу­чив­ше­еся оттого, что чело­век наде­ется только на пост и притом ничего не может сде­лать со своей душой, никак не может обуз­дать ее страст­ные порывы. Мне при­хо­ди­лось встре­чать и другое: чело­век как будто бы рев­нует о молитве Иису­со­вой, но совер­шенно нера­див в отно­ше­нии воз­дер­жа­ния в пище, покло­нов и про­чего подоб­ного, хотя по его телес­ному состо­я­нию ему это необ­хо­димо. Из-за этого нера­де­ния он под­вер­га­ется силь­ней­шим иску­ше­ниям, а иногда и паде­ниям. Итак, сейчас мы ска­зали о блуд­ной стра­сти.

Далее идет страсть печали, скорби. Кроме молитвы Иису­со­вой одним из самых могу­ще­ствен­ных средств против этой стра­сти явля­ется созна­ние того, что скорби мы терпим по при­чине наших грехов. Скорби – это есте­ствен­ное нака­за­ние, сле­ду­ю­щее за нашей гре­хов­но­стью, есте­ствен­ное ее послед­ствие. И когда мы это осо­знаем, тер­петь нам бывает гораздо легче. Не всегда вид скорби сов­па­дает с харак­те­ром греха так оче­видно: каков грех – такова и скорбь, бывает, что явную связь про­сле­дить нельзя. И тем не менее в любом случае скорбь – послед­ствие греха, и осо­зна­ние этого, пока­я­ние в своих грехах, в осо­бен­но­сти в тех, кото­рые мы можем вспом­нить, и даже вообще в своей гре­хов­но­сти облег­чает тер­пе­ние скор­бей, делает их какими-то удо­бо­но­си­мыми. Кроме того, нужно созна­вать, что жизнь – это есть, как она названа в Свя­щен­ном Писа­нии, «юдоль скор­бей» и совер­шенно от них изба­виться невоз­можно. Какими бы муд­рыми, рас­су­ди­тель­ными и пусть даже доб­ро­де­тель­ными мы ни были, все равно от скор­бей не уйти. И если мы будем роп­тать, воз­му­щаться, то к внеш­ней скорби, огор­че­нию от каких-то непри­ят­но­стей доба­вим еще и внут­рен­нюю горечь – ропот, и тогда уже дей­стви­тельно будет невы­но­симо. С Божией помо­щью можно тер­петь все. Вспом­ним хотя бы тех ново­му­че­ни­ков рос­сий­ских, кото­рые десят­ками лет пре­бы­вали в лаге­рях. Иные в общей слож­но­сти про­во­дили в них лет два­дцать, многие поги­бали от невы­но­си­мых усло­вий содер­жа­ния, и тем не менее они тер­пели, духовно пре­успе­вали, испол­ня­лись бла­го­дати, соблю­дали запо­веди, когда, каза­лось бы, ради того чтобы только выжить, можно было, так ска­зать, изви­нить себе все. Также юро­ди­вые Христа ради доб­ро­вольно брали на себя невы­но­си­мые скорби подвиж­ни­че­ской жизни и сов­ме­щали в своей жизни все вообще подвиги хри­сти­ан­ские: столп­ни­че­ство, пост и все что угодно. Значит, мы не в состо­я­нии иногда что-то тер­петь не потому, что это невоз­можно вытер­петь, а потому, что счи­таем себя достой­ными лучшей участи. Если бы мы, подобно раз­бой­нику, вос­клик­нули: «Достой­ное по делам моим при­емлю, помяни меня, Гос­поди, во Цар­ствии Твоем!» – то тер­петь нам было бы гораздо легче. Вы видите: два раз­бой­ника стра­дали возле Гос­пода, один роптал, гово­рил: «Если ты Хри­стос, спаси Себя и нас», другой сказал: «Достой­ное по делам нашим при­ни­маем» (см. Лк.23:39–42). Раз­бой­ник, ска­зав­ший, что он при­ни­мает достой­ное по делам своим, от одного этого без­ро­пот­ного сми­ре­ния при­об­рел необык­но­вен­ную веру в тот момент, когда даже уче­ники ее поте­ряли, и про­из­нес: «Помяни меня, Гос­поди, когда при­и­дешь во Цар­ствие Твое!» Вот что бывает от без­ро­пот­ного тер­пе­ния скор­бей.

Скажу вам, что сего­дняш­ний наш раз­го­вор – это лишь беглый обзор стра­стей, по ходу кото­рого я даю неко­то­рые вто­ро­сте­пен­ные советы. Самый глав­ный совет был уже дан мною в преды­ду­щей беседе: необ­хо­димо молиться Иису­со­вой молит­вой. Без молитвы, без понуж­де­ния себя к молитве Иису­со­вой ничто не помо­жет, ничто не при­не­сет ни малей­шей пользы и все эти советы ока­жутся просто пусто­сло­вием. Даже если бы мы не знали всего того, что я гово­рил в беседе, но истово моли­лись, то мы вполне могли бы бороться со стра­стями. А если мы будем это знать, но не будем молиться, то ника­кие советы нам не помо­гут. Мы не сможем вытер­петь ника­кой скорби, если не будем иметь помощи Божией, при­об­ре­та­е­мой прежде всего через непре­стан­ную молитву Иису­сову.

Сле­ду­ю­щая страсть – уныние. Это, вообще, очень отвра­ти­тель­ная, мучи­тель­ная страсть, но в осо­бен­но­сти она страшна для тех, кто ведет мона­ше­ский образ жизни. Миря­нин почти не имеет воз­мож­но­сти уны­вать, потому что он занят мир­ской суетой и она его отвле­кает; он вынуж­ден забо­титься о своих близ­ких и потому не может, так ска­зать, свой внут­рен­ний взор сосре­до­то­чить на самом себе, у него нет вре­мени уны­вать. А для мона­ше­ству­ю­щего – и не только для отшель­ника, но и для чело­века, живу­щего в обще­жи­тель­ном мона­стыре, – эта страсть осо­бенно вредна, губи­тельна, потому что, под­дав­шись ей, он обез­ору­жи­ва­ется и уже ста­но­вится не спо­соб­ным ни к какому духов­ному подвигу, ни к какому духов­ному заня­тию. У него опус­ка­ются руки, и он счи­тает себя окон­ча­тельно погиб­шим – иногда при таких обсто­я­тель­ствах, когда все пре­красно и, можно ска­зать, отлично. Однако страсть уныния, как и прочие стра­сти, совер­шенно ослеп­ляет чело­века, и ему кажется, что дей­стви­тельно нет ника­кого выхода, тогда как на самом деле, может быть, и скорби-то совсем нет и выхода ниот­куда искать не нужно. Но под дей­ствием стра­сти чело­веку пред­став­ля­ется, что он уже погиб, что все про­пало, все бес­по­лезно и никто и ничто помочь ему не в силах. Почему? Потому что чело­век принял этот помы­сел и согла­сился с ним. Конечно, бороться с уны­нием можно по-раз­ному. Неко­то­рым по вре­ме­нам помо­гает даже то, чтобы вкусно поесть, и не нужно думать, что делать этого нельзя. (Разу­ме­ется, если бороться только этим спо­со­бом и больше ника­ких не при­ме­нять, то уныния, веро­ятно, не будет, зато будет все осталь­ное). Иоанн Лествич­ник сове­тует упо­треб­лять иногда эту, так ска­зать, хит­рость в борьбе с гневом. Он гово­рит: «Когда тебя борет гнев, можешь дать некое малое уте­ше­ние чреву». Но хорошо, если оно малое, а то порой чело­век так уте­шится – до само­заб­ве­ния, до тош­ноты, воз­можно и такое. Конечно, это нера­зумно. Речь идет об исклю­че­нии, о своего рода хит­ро­сти, и не сле­дует делать отсюда вывод, что только так можно бороться со стра­стью уныния или гнева – при помощи такой вот неко­то­рой уступки чре­во­уго­дию. Поз­во­ли­тельно упо­тре­бить и другую хит­рость: как-то пошу­тить. Опыт­ный настав­ник может вовремя пошу­тить и какой-то невин­ной шуткой при­ве­сти чело­века в весе­лое рас­по­ло­же­ние духа. Пусть это будет радость не духов­ная, но она все-таки лучше, чем уныние. Но это, опять же, хит­рость – малень­кая, не реша­ю­щая вопроса кар­ди­нально. Кроме молитвы Иису­со­вой против уныния очень помо­гает память смерти. Кажется стран­ным: чело­век вспо­ми­нает о смерти – и у него про­хо­дит уныние. Наобо­рот, надо было бы уны­вать. Однако это не так. Именно вос­по­ми­на­ние о смерти, о буду­щей жизни отрезв­ляет чело­века и застав­ляет его все эти, так ска­зать, глу­по­сти отбро­сить в сто­рону. Такой глу­по­стью, чем-то сует­ным, ничтож­ным может пока­заться не только мнимая скорбь при без­за­бот­ной и бес­скорб­ной на самом деле жизни в мона­стыре, но и какая-нибудь тяжкая брань с тем или иным видом греха (от этого часто воз­ни­кает уныние), и какая-то по-насто­я­щему невы­но­си­мая скорбь, даже тяже­лая болезнь — своя ли или близ­ких. Бла­го­даря памяти смерт­ной все пред­стает в другом свете, а именно в истин­ном свете. Чело­век отрезв­ля­ется и пони­мает, что в дей­стви­тель­но­сти все при­во­дя­щее его в состо­я­ние уныния, обез­ору­жи­ва­ю­щее его — мираж и что не нужно всему этому при­да­вать зна­че­ния.

Уныние не всегда выра­жа­ется, как я гово­рил, в том, что чело­век просто при­хо­дит в груст­ное состо­я­ние. Иногда уныние имеет совер­шенно про­ти­во­по­лож­ный вид: чело­век весе­лый, радост­ный, ко всему отно­сится с какой-то живо­стью – ко всему, кроме духов­ных заня­тий. Такой вид уныния еще страш­нее. Мы видим вокруг себя людей, нахо­дя­щихся не только в унынии, но в глу­бо­чай­шем отча­я­нии. Весь мир погру­жен в отча­я­ние. Один зна­ме­ни­тый подвиж­ник нашего вре­мени – схи­ар­хи­манд­рит Софро­ний Саха­ров гово­рил, что совре­мен­ное неве­рие – это след­ствие отча­я­ния, все чело­ве­че­ство впало в отча­я­ние. То есть люди чув­ствуют такую безыс­ход­ность, так они отча­я­лись в своем спа­се­нии, что уже отри­цают даже Бога, бытие Божие, для того чтобы можно было жить спо­койно. Любое заблуж­де­ние на самом деле есть след­ствие той или иной стра­сти. И без­бо­жие, по очень ост­ро­ум­ному мнению Софро­ния Саха­рова (ост­ро­ум­ному не в смысле шутки, а в смысле остроты ума), кото­рое мне кажется пра­виль­ным, по край­ней мере достой­ным вни­ма­ния, – это след­ствие отча­я­ния. Люди, под­дав­ши­еся глу­бо­чай­шему, совер­шенно безыс­ход­ному отча­я­нию, весе­лятся необык­но­вен­ным обра­зом. Их весе­лье – «пир во время чумы», как сказал Пушкин. Они пьют, едят, при­ду­мы­вают все­воз­мож­ные раз­вле­че­ния, чтобы не под­даться этому мраку, чтобы не оста­ва­лось ни одной сво­бод­ной минутки для того, чтобы обра­тить взор на себя, вспом­нить о себе. Все их раз­вле­че­ния и без­удерж­ное весе­лье – при­знак именно глу­бо­чай­шего отча­я­ния, а отча­я­ние – это край­нее про­яв­ле­ние уныния. Такой вид уныния, когда чело­век и самого уныния не видит, так ска­зать, когда он уже погру­зился в него с голо­вой и как бы утонул в нем, гораздо страш­нее. Вспо­ми­ная о смерти – конечно же, не соб­ственно о факте смерти, потому что мы отно­симся к нему не так, как, скажем, без­бож­ники, буд­ди­сты и прочие, но у нас есть опре­де­лен­ный взгляд на смерть, я сейчас не буду гово­рить об этом подробно, лишь напомню, что это, скорее, память о веч­но­сти, а не о смерти – итак, вспо­ми­ная о смерти, мы начи­наем ко всему отно­ситься иначе, сни­маем с себя пелену уныния, как откро­венно про­яв­ля­ю­щу­юся — в виде грусти, лени, так и при­кры­ва­ю­щу­юся видом весе­лья, но уво­дя­щую при помощи все­воз­мож­ных раз­вле­че­ний от вос­по­ми­на­ния о Боге.

Страсть тще­сла­вия имеет, если можно так выра­зиться, две сто­роны. С одной сто­роны, мы ищем славы от людей, ищем одоб­ре­ния в их глазах, что бы эти люди из себя ни пред­став­ляли, иногда это могут быть люди, име­ю­щие по срав­не­нию с нами совсем другие убеж­де­ния. С другой сто­роны, мы боимся бес­сла­вия, причем также среди тех людей, к кото­рым отно­симся совер­шенно без­раз­лично и даже пре­зри­тельно. Конечно, как я гово­рил, память смерт­ная при­но­сит пользу всегда, но здесь, мне кажется, вспом­нить о смерти осо­бенно полезно – именно в борьбе с тще­сла­вием. Кто думает о том, что все в глазах чело­ве­че­ских что-то собой пред­став­ля­ю­щее на самом деле прой­дет, окон­чится тле­нием, тот подо­бен вне­запно про­трез­вев­шему чело­веку, кото­рого ока­тили холод­ной водой, отчего он вдруг увидел, что в дей­стви­тель­но­сти вокруг него про­ис­хо­дит и где он нахо­дится. Нужно ста­раться быть неза­ви­си­мым от чело­ве­че­ского мнения и в малом, и в боль­шом. И в смысле внеш­него вида, и в смысле того, что счи­тать доб­ро­де­те­лью, а что поро­ком, и в смысле убеж­де­ний, и в смысле пове­де­ния. Не надо делать все напе­ре­кор, но и не под­стра­и­ваться под всех. Ста­раться не выде­ляться, но не ради того, чтобы всем понра­виться, а чтобы не казаться себе лучше других, то есть необ­хо­димо вести себя скромно. Не стре­миться выгля­деть, скажем, умнее или лучше, но в то же самое время не уго­ждать людям, при­ни­мая к све­де­нию то, что они счи­тают добром. Напри­мер, сейчас очень модно рас­суж­дать о живот­ных. Неко­то­рые люди, иногда даже зна­ме­ни­тые, создают приюты для собак. Порой слу­ша­ешь обо всем этом и раз­мыш­ля­ешь: «Какие могут быть приюты для собак, людей-то порой при­ютить негде. Люди опус­ка­ются до уровня собак, и о них никто не думает». Конечно, это не значит, что нужно быть жесто­ким по отно­ше­нию к живот­ным, но надо в то же самое время и здра­вый смысл сохра­нять. И если кто-то из нас скажет, что ему без­раз­лична участь какой-нибудь бро­дя­чей собаки, то его укорят: «Где ж твоя хри­сти­ан­ская любовь?» И для того чтобы понра­виться этим людям, мы должны будем гово­рить, что очень любим собак, что мы будем давать деньги, чтобы без­дом­ных собак при­ве­чали, кор­мили и так далее. Однако попро­буйте выска­заться, что нам это без­раз­лично, – нас обви­нят в жесто­ко­сти. Или если мы скажем, что совре­мен­ные науч­ные откры­тия для нас ничего не значат, что мы сомне­ва­емся в них и что, вообще, все это нас не инте­ре­сует, то нас назо­вут невеж­дами, и мы будем ста­раться под­та­со­вы­вать свои рели­ги­оз­ные убеж­де­ния, для того чтобы в глазах этих мнимых муд­ре­цов, чуждых Церкви, казаться людьми умными. Это – самое обыч­ное чело­ве­ко­уго­дие, про­яв­ля­ю­ще­еся в нас повсе­дневно, и мы в зна­чи­тель­ной сте­пени нахо­димся под его вла­стью. В каких-то вто­ро­сте­пен­ных вещах, может быть, это и уместно, напри­мер во внеш­нем виде: оде­ваться так, как сейчас при­нято, при­дер­жи­ва­ясь в то же время основ­ных прин­ци­пов внеш­него вида хри­сти­а­нина, то есть скром­но­сти, при­ли­чия, цело­муд­рия. Но когда мы ста­ра­емся выгля­деть модно, «из кожи вон лезем», чтобы нас в этом отно­ше­нии одоб­рили, то, значит, мы опять под­да­емся обыч­ному, очень рас­про­стра­нен­ному тще­сла­вию. Нужно научиться смот­реть на все неза­ви­симо, само­сто­я­тельно. Само­сто­я­тельно не так, чтобы каждый имел свою, особую точку зрения, а чтобы мы оце­ни­вали все с пози­ции Пра­во­слав­ной Церкви, с пози­ции Еван­ге­лия. Необ­хо­дима не абсо­лют­ная само­сто­я­тель­ность, так чтобы у каж­дого из нас была личная точка зрения, а само­сто­я­тель­ность именно пра­во­слав­ная.

Хочу повто­рить, что я не даю исчер­пы­ва­ю­щей харак­те­ри­стики (да, навер­ное, и не спо­со­бен ее дать) борьбы с каждой стра­стью, а говорю лишь о неко­то­рых, осо­бенно при­ме­ча­тель­ных момен­тах, притом, может быть, что-то и опус­каю. Думаю, что бла­го­даря вашим вопро­сам я дополню ска­зан­ное.

Сле­ду­ю­щая страсть – гор­дость. Очень опас­ный вид гор­до­сти – и неза­ме­ча­е­мый мно­гими, и губи­тель­ный для многих – это само­на­де­ян­ность. Когда-то я спро­сил у своего духов­ника, что такое сми­ре­ние. Тогда меня посто­янно инте­ре­со­вали вопросы гло­баль­ные, и я думал, что если это выясню, то потом у меня уже все пойдет, так ска­зать, само собой, без вся­кого труда. Ока­за­лось, конечно, что все не так. Духов­ник мне сказал, что сми­ре­ние – это когда не наде­ешься на себя. Я думаю: «Что он такое гово­рит, как одно с другим соот­но­сится?» И не принял его слова. Я даже помню: у него на лице отра­зи­лось какое-то неудо­воль­ствие. То есть он внут­ренне почув­ство­вал, что я не принял ска­зан­ное им. Но прошли годы, и я убе­дился в необык­но­вен­ной точ­но­сти его слов, хотя на вид они, может быть, кажутся стран­ными. Потом я про­чи­тал у свя­ти­теля Игна­тия, что Иису­сова молитва при­учает чело­века к выс­шему виду сми­ре­ния – нена­де­я­нию на себя. Таким обра­зом, нена­де­я­ние на себя, по мнению свя­ти­теля Игна­тия, это высший вид сми­ре­ния. Высший!

Пре­по­доб­ный авва Доро­фей гово­рит о такой раз­но­вид­но­сти гор­до­сти, как надежда на свой разум. Это тоже очень опас­ный и страш­ный вид гор­до­сти. Также авва Доро­фей совер­шенно спра­вед­ливо гово­рит: «Я не знаю дру­гого паде­ния монаху, как если он пона­де­ялся на свой разум». В сущ­но­сти, можно назвать два рода само­на­де­ян­но­сти: когда чело­век наде­ется на свои силы и когда он наде­ется на свой разум. Если я наде­юсь на свой разум, то есть думаю, что я сам во всем раз­бе­русь, то я непре­менно запу­та­юсь. Если я рас­счи­ты­ваю на свои силы, то я обя­за­тельно не выдержу того или иного испы­та­ния или иску­ше­ния и упаду. Нужно ста­раться побе­дить прежде всего этот вид гор­до­сти, сле­дует обра­щать на него осо­бен­ное вни­ма­ние. А посте­пенно, посте­пенно к нам придет и непод­дель­ное сми­ре­ние. Оно появ­ля­ется не от каких-то чело­ве­че­ских ухищ­ре­ний, но от дей­ствия бла­го­дати Божией. Иоанн Лествич­ник, если не оши­ба­юсь, гово­рит, что сми­ре­ние невоз­можно как-то опре­де­лить и опи­сать, потому что оно есть свой­ство Хри­стово. И не нужно думать, как я когда-то думал по своей неопыт­но­сти и по юно­ше­ской, можно ска­зать, глу­по­сти, что если я при­об­рету сми­ре­ние, то все стра­сти «авто­ма­ти­че­ски», есте­ственно про­па­дут. Сми­ре­ние – это та доб­ро­де­тель, кото­рая при­об­ре­та­ется не иначе, как в борьбе со стра­стями, а не так, что сна­чала сми­ре­ние, а потом – легкая борьба со стра­стями. Нет, чело­век сми­ря­ется именно в самой тяжкой, мучи­тель­ной борьбе с грехом. Сми­ря­ется и от своих бес­ко­неч­ных мыс­лен­ных паде­ний, и оттого, в осо­бен­но­сти, что в борьбе с грехом, при сопро­тив­ле­нии греху он пони­мает недо­ста­точ­ность своих сил, опытно чув­ствует свою немощь и искренно при­бе­гает в молитве к Богу, прося Его о помощи. Во время этого чрез­вы­чай­ного напря­же­ния сил созна­ние своей совер­шен­ной бес­по­мощ­но­сти, недо­ста­точ­но­сти к тому, чтобы побе­дить тот или иной грех, и искрен­няя просьба о помощи – это и есть самое насто­я­щее сми­ре­ние, только еще не бла­го­дат­ное, но чело­ве­че­ское, опыт­ное. А сми­ре­ние бла­го­дат­ное – вещь неизъ­яс­ни­мая, как гово­рит Иоанн Лествич­ник (я повто­рюсь). Итак, под­лин­ное сми­ре­ние, как я сказал, при­об­ре­та­ется именно в борьбе со стра­стями, а также от бес­ко­неч­ных своих пре­ткно­ве­ний и опыт­ного позна­ния своей немощи. Но невоз­можно, чтобы я каким-то обра­зом где-то нашел сми­ре­ние, а уже потом, воору­жив­шись этой вели­кой доб­ро­де­те­лью, с лег­ко­стью побе­дил все стра­сти. Нет, это не так, сми­ре­ние при­об­ре­та­ется именно в борьбе со стра­стями и посте­пенно. По мере его при­об­ре­те­ния борьба со стра­стями все более и более облег­ча­ется и ста­но­вится более успеш­ной. Пре­ткно­ве­ний, мыс­лен­ных паде­ний ста­но­вится все меньше, твер­дость хри­сти­а­нина все более уси­ли­ва­ется, и он нахо­дит неко­то­рый покой и неко­то­рое, так ска­зать, отдох­но­ве­ние от бес­ко­неч­ных своих пора­же­ний. Иного пути нет. Кто захо­чет найти другой путь, тот, в лучшем случае, через какое-то время (менее бла­го­ра­зум­ный — через годы, более бла­го­ра­зум­ный – через месяцы, совсем упря­мый – через десятки лет) придет к тому же. В худшем же случае чело­век впадет в нера­де­ние и скажет, что побе­дить себя, испол­нять запо­веди невоз­можно, поэтому брошу я это дело, — может быть, Гос­подь как-нибудь поми­лует.

Опасен еще и такой вид гор­до­сти, когда чело­век начи­нает думать, что он в каком-либо отно­ше­нии что-то собой пред­став­ляет. Пусть даже ты гор­дишься тем, что хорошо варишь суп. Не думай, что этот помы­сел ничего не значит, это также гор­дость. Гор­дость может быть и оттого, что ты хорошо молишься, и оттого, что ты хорошо что-то дела­ешь, и оттого, что у тебя кра­си­вая внеш­ность, и оттого, что ты умный, и оттого, что ты обра­зо­ван­ный или бога­тый. Иногда бывает гор­дость даже оттого, что чело­век может много водки выпить. Иной гор­дится тем, что он убийца и что уже много людей убил. Вор гор­дится уме­нием украсть так, что никто и не заме­тит. Есть самые раз­но­об­раз­ные виды гор­до­сти, пра­виль­нее же ска­зать – самые раз­но­об­раз­ные поводы для воз­ник­но­ве­ния гор­до­сти, и нужно быть очень к себе вни­ма­тель­ным, чтобы не загор­диться по любому поводу. По любому! Посто­янно сле­дить за собой: не под­дался ли ты по какой-то, может быть и пустя­ко­вой, при­чине само­мне­нию, не под­дался ли ты, как гово­рят святые отцы, дмению. Потому что если ты этой стра­сти под­дался, то, значит, она, лишив тебя бла­го­дати, делает тебя под­вер­жен­ным бесов­ским напа­де­ниям и, по выра­же­нию святых отцов, удо­бо­па­да­тель­ным, то есть легко впа­да­ю­щим в те или иные грехи, иногда даже тяжкие. Я прошу про­ще­ния за то, что дал очень крат­кий, беглый обзор стра­стей и, быть может, выска­зал лишь отдель­ные, более или менее инте­рес­ные, заме­ча­ния. Еще хочу ска­зать о том, что необ­хо­димо в борьбе со всеми стра­стями, без чего вообще невоз­можно совер­шать хри­сти­ан­ский путь и чем многие, как это ни странно, пре­не­бре­гают. При­сту­пая к хри­сти­ан­скому подвигу самим делом, мы вдруг заду­мы­ва­емся: почему же раньше, читая еже­дневно Еван­ге­лие, мы его не пони­мали и не испол­няли? Хотя в нем ясно гово­рится о необ­хо­ди­мо­сти понуж­дать себя. Спа­си­тель сказал, что Цар­ство Небес­ное нудится и нужд­ницы <то есть понуж­да­ю­щие себя> вос­хи­щают <при­об­ре­тают> его (см. Мф.11:12). Понуж­да­ю­щие себя! Если мы в борьбе со стра­стями либо в испол­не­нии тех или иных доб­ро­де­те­лей или запо­ве­дей не будем себя понуж­дать, то у нас ничего не полу­чится. Понуж­де­ние же необ­хо­димо там, где нет жела­ния. Не думайте, что понуж­де­ние состоит в том, чтобы делать только то, что я хочу. Допу­стим, передо мной стоит, так ска­зать, выбор: при­нять блуд­ный помы­сел или отверг­нуть его. У меня есть жела­ние, с одной сто­роны, иметь чистый, цело­муд­рен­ный ум, а с другой сто­роны – усла­диться нечи­стым помыс­лом (конечно, непри­ятно в этом созна­ваться, но жела­ние такое есть). Что я должен сде­лать для того, чтобы это жела­ние побе­дить, чтобы вос­тор­же­ство­вало жела­ние доброе? Я должен себя заста­вить, пону­дить. Я не хочу, но застав­ляю себя. Одно дело – лице­ме­рить, при­тво­ряться, обычно это дела­ется для людей; другое дело – застав­лять себя, это дела­ется для самого себя. Я делаю это перед своей сове­стью. Не перед людьми, не перед гла­зами чело­ве­че­скими, а перед самим собой. В борьбе с грехом ука­зан­ный момент очень важен, – может быть, он явля­ется одним из самых важных. Необ­хо­димо себя понуж­дать. Кто делает все без понуж­де­ния, доб­ро­де­тели испол­няет охотно, с любо­вью, есте­ственно, тот достиг совер­шен­ства и имеет уже вели­кую бла­го­дать. Но мы не можем прийти в такое состо­я­ние сразу. Не нужно счи­тать, что если оно лучше, то, сле­до­ва­тельно, надо стре­миться немед­ленно его при­об­ре­сти. Это боль­шая ошибка, и не только в отно­ше­нии ска­зан­ного, но и вообще. Если мы видим, что любовь к Богу и к ближ­нему лучше, чем, скажем, страх Божий, то это не значит, что мы можем сразу, минуя страх, при­об­ре­сти доб­ро­де­тель любви. Если мы осо­знаем, что хорошо испол­нять запо­веди охотно, с жела­нием, то это не значит, что мы спо­собны сразу, минуя само­по­нуж­де­ние, прийти в такое состо­я­ние. Так же и во всем осталь­ном. Есть состо­я­ния и весьма воз­вы­шен­ные, и пре­крас­ные, но в насто­я­щий момент для нас недо­ступ­ные. И конечно же, все мы должны начи­нать именно с само­по­нуж­де­ния, и чем менее мы духовны, чем менее нрав­ственны, тем более необ­хо­димо нам понуж­де­ние. Иногда такое жесто­кое и страш­ное, такое невы­но­симо тяже­лое, что Спа­си­тель срав­ни­вает его с отсе­че­нием соб­ствен­ных членов, говоря: «Если рука твоя соблаз­няет тебя, отсеки ее и брось от себя. Если нога твоя соблаз­няет тебя, отсеки ее и брось от себя. Лучше тебе с одной ногой войти…» Хотя с точки зрения чело­ве­че­ского рас­судка это кажется стран­ным, даже такой образ; воз­ни­кает вопрос: «Как это, с одной ногой лучше войти?» – но так гово­рит Гос­подь. «Лучше тебе с одной ногой войти в Цар­ство Небес­ное, чем с двумя быть ввер­жену в геену огнен­ную». (См. Мк.9:43,45). Значит, в борьбе с соблаз­ном необ­хо­димо такое понуж­де­ние, нужно быть к себе таким жесто­ким, как будто ты отсе­ка­ешь соб­ствен­ный член. Кто из нас сде­лает это? Правда, были такие муже­ствен­ные люди, кото­рые про­во­дили себе ампу­та­ции, напри­мер ране­ные, пони­мав­шие, что дру­гого выхода нет. Но это люди исклю­чи­тель­ные – те, кото­рые в самой опас­ной и страш­ной ситу­а­ции не поте­ряли рас­судка, не впали в панику. Спа­си­тель же, говоря об отсе­че­нии соб­ствен­ных членов, дает нам образ той жесто­ко­сти, кото­рую необ­хо­димо иметь по отно­ше­нию к себе в борьбе с грехом. Если мы не захо­тим при­нять этого, не будем понуж­дать себя до такой сте­пени, то ничего у нас не полу­чится. Сколько мы пре­успеем в понуж­де­нии, столько пре­успеем в любой доб­ро­де­тели.

Понуж­де­ние же себя, еще раз говорю, и, вообще, любая другая доб­ро­де­тель не может быть пра­вильно совер­шена без молитвы. Без нее мы не в силах даже пону­дить себя. Поэтому делаем сле­ду­ю­щий вывод: необ­хо­димо понуж­дать себя именно к молитве.

Совер­шенно спра­вед­ливо и очень пре­мудро молитва назы­ва­ется мате­рью всех доб­ро­де­те­лей. Когда я пытался спро­сить что-то о молитве у своего духов­ника (это был чело­век очень про­стой, даже мало­гра­мот­ный, но насто­я­щий подвиж­ник, опытно, а не только по книгам знав­ший еван­гель­скую жизнь), он мне гово­рил: «Меньше слов и больше дела. Молись и все». Это тоже каза­лось мне стран­ным, я думал: «Что же он мне не объ­яс­няет?» Но прошли годы, и я понял, что если я не буду молиться, не буду прежде всего застав­лять себя много и вни­ма­тельно молиться, то ника­кие советы ничем мне не помо­гут и что этот про­стой совет мудрее многих и многих рас­суж­де­ний – самых, быть может, тонких и хитрых (хитрых не в смысле лукав­ства, а в смысле слож­но­сти). Поэтому в конеч­ном счете мы воз­вра­ща­емся к тому же: если у нас не будет понуж­де­ния к непре­стан­ной вни­ма­тель­ной Иису­со­вой молитве, то мы не полу­чим пользы ни от каких прочих сове­тов – не только от моих убогих, но и от пре­по­дан­ных в самых глу­бо­ко­мыс­лен­ных и мудрых свя­то­оте­че­ских книгах.

Вопрос. Не хочется при­ни­мать мысль о посте­пен­но­сти при­об­ре­те­ния сми­ре­ния, потому что, как мне кажется, в насто­я­щее время меня это будет оправ­ды­вать, когда я впаду в гор­дость, обид­чи­вость, дер­зость, гнев­ли­вость и так далее.

Ответ. Иоанн Лествич­ник гово­рит такие слова: «Кто хочет при­об­ре­сти доб­ро­де­тель прежде вре­мени, тот не при­об­ре­тет ее и в свое время». Если я буду меч­тать о какой-то воз­вы­шен­ной доб­ро­де­тели, скажем о сми­ре­нии, и вместе с тем пре­не­бре­гать мел­кими повсе­днев­ными слу­ча­ями, кото­рые дают мне поводы к тому, чтобы сми­ряться (пре­не­бре­гать по той при­чине, что они кажутся мне чем-то ничтож­ным и пустя­ко­вым по срав­не­нию с тем вели­ким, что я хочу иметь), то сми­ре­ния я не при­об­рету нико­гда. И если у тебя есть такие про­яв­ле­ния гор­до­сти, как обид­чи­вость, дер­зость, гнев­ли­вость, то все эти мелкие случаи, мелкие, так ска­зать, собы­тия, про­ис­хо­дя­щие в твоей жизни, как раз и нужно исполь­зо­вать для того, чтобы сми­ряться. А пока ты не при­ми­ришься с той мыслью, что сми­ре­ние при­об­ре­та­ется не сразу, значит, будешь искать чего-то вели­кого и будешь бес­ко­нечно падать, падать и падать. Так нико­гда ничего не испол­нишь: и вели­кого не при­об­ре­тешь, и в малом не сми­ришься.

Вопрос. Может ли страсть накла­ды­вать отпе­ча­ток на лицо, так что люди, под­вер­жен­ные оди­на­ко­вой стра­сти, будут похожи друг на друга, или это суе­ве­рие?

Ответ. Я думаю, что такое, разу­ме­ется, может быть, но лучше не всмат­ри­ваться, а то будешь людям гово­рить: «П., ты гордый, и ты, отец В., гордый, и ты, А., гордый: у вас у всех на лицах оди­на­ко­вые отпе­чатки». Конечно же, эти наблю­де­ния ни к чему. Мы не зани­ма­емся физио­гно­ми­кой или гада­нием по лицу. Мы должны ста­раться в каждом чело­веке, даже в самом опу­стив­шемся, видеть образ Божий. Истин­ное Хри­сти­ан­ство состоит в том, чтобы как раз не заме­чать в ближ­нем ничего пло­хого. Свя­ти­тель Игна­тий гово­рил, что он спо­до­бился видеть лица своих врагов как лица Анге­лов Божиих. Он смот­рел на своего врага, кле­вет­ника, и тот казался ему Анге­лом с сия­ю­щим лицом. Отчего это? Потому ли, что тот чело­век был таким на самом деле? Нет, но потому, что бла­го­дать Божия ослеп­ляет хри­сти­а­нина в том смысле, что лишает его виде­ния чужих грехов. Исклю­че­ние, может быть, состав­ляют те, кото­рые несут послу­ша­ния, свя­зан­ные с руко­вод­ством других людей. Речь идет о духов­ни­ках, им поне­воле при­хо­дится во всем раз­би­раться, и неко­то­рые в этом отно­ше­нии имеют даже цинизм, так ска­зать, потому что иначе невоз­можно помочь чело­веку разо­браться в себе. Опять же, они делают это не ради осуж­де­ния, а ради помощи ближ­ним. Здесь духов­ник упо­доб­ля­ется хирургу, кото­рый вынуж­ден совер­шать страш­ные вещи: раз­ре­зать, скажем, чело­ве­че­ское тело и пере­би­рать его внут­рен­но­сти, но он делает это не оттого, что он садист, не ради своего удо­воль­ствия, а ради того, чтобы помочь чело­веку изба­виться от какой-нибудь неиз­ле­чи­мой болезни. Вообще, всем хри­сти­а­нам надо, наобо­рот, стре­миться ничего в чело­веке не видеть, не рас­смат­ри­вать, какая страсть изоб­ра­жа­ется у него на лице: гор­дость или гнев и так далее. Нужно думать, что все хоро­шие, крот­кие, что все Ангелы Божий, что все вокруг меня святые, один я греш­ник. Конечно, если мы сами себе будем это повто­рять, то у нас такого отно­ше­ния ко всем людям не появится. Лишь дей­ствие бла­го­дати может сде­лать чело­века спо­соб­ным так отно­ситься к ближ­ним, а соб­ствен­ными только уси­ли­ями достиг­нуть этого невоз­можно.

Вопрос. Из-за мысли о после­ду­ю­щем пока­я­нии и мило­сти Божией часто мучают блуд­ные помыслы.

Ответ. Это, конечно, просто лукав­ство бесов­ское: Гос­подь мило­стив — можно и блуд сотво­рить. Но Гос­подь не един­ственно мило­стив, Он еще есть и Пра­вед­ный Судия, и Он может нака­зать не только в буду­щей, но и в этой жизни. И нака­зать так жестоко, что если это не пойдет на пользу тебе самому, то по край­ней мере тем, кто тебя окру­жает. Отнюдь не нужно видеть в Боге одну лишь любовь, в Нем нужно видеть и спра­вед­ли­вость, причем спра­вед­ли­вость неумо­ли­мую. Поэтому такое лице­мер­ное, лука­вое отно­ше­ние к мило­сер­дию Божию может окон­читься весьма и весьма печально. И еще, если Бог так мило­серд, что Он все грехи про­щает, то кто тогда будет в аду? Все кто угодно, но только не я? Именно мне Бог все про­стит, а П. – нет. А почему? – А так, не про­стит и все… потому что у него на лице явный отпе­ча­ток гор­до­сти, а мне про­стит. Почему Он мне про­стит? — Потому что это я, я ведь себя люблю и все себе изви­няю, значит, и Бог должен отпу­стить мне все грехи. А почему я обязан П. все про­щать? Раз я ему не прощаю, то и Бог тоже не должен про­щать. Вот какая у нас полу­ча­ется логика: Бог должен нас поми­ло­вать по той при­чине, что мы сами себя милуем. Иначе говоря, выхо­дит, что «Бог – это я, Бог должен судить так, как я хочу».

Вопрос. Можно ли счи­тать постом уста­нов­лен­ный в мона­стыре режим пита­ния, а также исклю­че­ние из раци­она опре­де­лен­ных видов пищи?

Ответ. У каж­дого име­ется свое бла­го­сло­ве­ние. Одним бла­го­слов­лено есть десять раз в день, и им кажется, что этого мало, им нужно гово­рить: «Ты один­на­дцать раз в день не кушай – это будет уже чрез­мерно». Другой пита­ется один раз в день, и ему этого много, ему надо и в этот один раз есть поменьше, потому что он так наестся, что лучше бы он кушал десять раз в день. Вот А. сейчас рас­ска­зал о сле­ду­ю­щем «разум­ном» под­ходе: есть так, как будто дела­ешь это послед­ний раз в жизни. Уста­нов­лен­ный поря­док пита­ния, конечно, явля­ется обще­при­ня­тым, но нельзя всех «стричь под одну гре­бенку». Один по немощи, по болезни нуж­да­ется в ослаб­ле­нии уста­нов­лен­ного порядка, дру­гому, наобо­рот, тре­бу­ется воз­дер­жа­ние более стро­гое. Иначе все это было бы слиш­ком просто. Один – бога­тырь и тому, веро­ятно, надо есть раз в день или через день, а дру­гому по немощи необ­хо­димо под­дер­жи­вать свои силы несколько раз в день. Поэтому нельзя всех урав­нять.

Вопрос. Совсем недавно я заме­тил, что менее смеш­лив, чем другие. Даже удив­ля­юсь иногда, что люди сме­ются над какими-то вещами, хотя это не смешно. И в то же время я очень скло­нен к унынию. Может ли быть между двумя этими явле­ни­ями вза­и­мо­связь?

Ответ. Я думаю, что не нужно в борьбе с уны­нием стре­миться к смеш­ли­во­сти. Если ты серьез­ный чело­век, у тебя есть неко­то­рая серьез­ность, то это пре­красно, храни, удер­жи­вай это. Но с уны­нием нужно бороться в основ­ном не при помощи смеха, смех – это, так ска­зать, малень­кая хит­рость, можно обой­тись без него. И даже свя­ти­тель Игна­тий считал, что вовсе нельзя его допус­кать, но другие подвиж­ники отно­си­лись к этому более снис­хо­ди­тельно, скажем Амвро­сий Оптин­ский, кото­рый и сам любил пошу­тить, даже писал шут­ли­вые стихи в народ­ном стиле — дву­сти­шия или чет­ве­ро­сти­шия. Однако лучше, конечно, быть серьез­ным. С уны­нием нужно бороться не при помощи шуток, а в основ­ном, как я гово­рил, молит­вой и памя­тью смерт­ной, вос­по­ми­на­нием смерти.

А есть ли между этими явле­ни­ями вза­и­мо­связь, ска­зать трудно. Скорее всего, ника­кой вза­и­мо­связи здесь нет.

Вопрос. В одной теле­пе­ре­даче дере­вен­ский чело­век рас­ска­зы­вал, что он сделал себе гроб и время от вре­мени в него ложился, а когда закры­вал над собой крышку – такие мир и тишина нис­хо­дили на его душу, что «вам и пред­ста­вить невоз­можно», как он сказал. Может ли такое быть, правда ли это?

Ответ. Я не знаю, в каком состо­я­нии нахо­дился тот чело­век. Воз­можно, он был пре­льще­ный или ни во что не верил, только в гроб один. Мало ли встре­ча­ется стран­ных людей? Если же это дей­стви­тельно был чело­век высо­ко­ду­хов­ной жизни, имев­ший насто­я­щее сми­ре­ние, то могло быть и такое. В этом ничего пло­хого нет. У меня есть одна зна­ко­мая – бла­го­че­сти­вая пожи­лая жен­щина, ей восемь­де­сят или восемь­де­сят один год, мирянка. Она уже много лет (я знаком с ней, наверно, лет два­дцать), по край­ней мере с того вре­мени, как я ее знаю, держит у себя на чер­даке (живет она в част­ном доме) доски для гроба, уже высто­яв­ши­еся, хоро­шие, но, правда, гроб еще не сделан. Она держит их просто для того, чтобы было какое-то вос­по­ми­на­ние. Веро­ятно, она эти доски меся­цами не видит, но она знает, что у нее на чер­даке лежат доски для гроба и что у нее уже что-то готово к погре­бе­нию. И я думаю, это полезно для души. Другое дело, что нельзя пре­вра­щать это в игру. Можно и крыш­кой гроба укры­ваться, и в склепе жить и так далее, но притом быть просто пья­ни­цей. Многие опу­стив­ши­еся люди живут на клад­би­щах, однако это не значит, что они подвиж­ники, и если у них такие страш­ные лица, то не от подвига, а от совсем про­ти­во­по­лож­ного. Так что сопри­кос­но­ве­ние с пред­ме­тами, напо­ми­на­ю­щими о смерти, само по себе не при­не­сет пользы, если при этом нет ничего дру­гого. Спра­вед­ливо то, что состо­я­ние, опи­сан­ное тем дере­вен­ским чело­ве­ком, может быть и у миря­нина, но при нали­чии у него опре­де­лен­ных качеств, даже если речь идет о семья­нине. Я такой воз­мож­но­сти не исклю­чаю. Как знать, у кого какая доб­ро­де­тель. Если тот чело­век — пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин, если он ведет очень бла­го­че­сти­вый, очень рев­ност­ный образ жизни, то, веро­ятно, дей­стви­тельно на него нахо­дит покой. Потому что от памяти смерт­ной отхо­дят в сто­рону все сует­ные, гре­хов­ные помыслы. И вполне может быть, что у про­стого чело­века, когда он накро­ется крыш­кой гроба – еще раз под­чер­ки­ваю: при нали­чии всего осталь­ного, – в душе насту­пает тишина. Не оттого, что он не слышит ника­ких звуков, а оттого, что это очень живо при­во­дит ему на память смерть.

Когда-то пока­зы­вали фильм «Весе­лые ребята» (при­веду пример про­ти­во­по­лож­ный). Если помните, его герои – джаз­мены ехали в ката­фалке, кто-то лег в гроб и так далее, все это пре­вра­тили в смех. И все сме­ются, и мы смот­рим — сме­емся, и сцена эта была разыг­рана для смеха. Поэтому гроб сам по себе, даже когда мы ляжем в него и крыш­кой накро­емся, отнюдь не даст нам покоя.

Вопрос. Как Вы отно­си­тесь к книге Нико­дима Свя­то­горца «Неви­ди­мая брань»?

Ответ. Я отно­шусь к ней сдер­жанно. По какой при­чине? Из-за ее про­ис­хож­де­ния. Книга эта пере­ве­дена Нико­ди­мом Свя­то­гор­цем с латин­ского языка, если не оши­ба­юсь, и пере­де­лана на пра­во­слав­ный лад. Сна­чала ее пере­де­лы­вал Нико­дим Свя­то­го­рец, а потом еще немного – свя­ти­тель Феофан Затвор­ник, когда он уже пере­во­дил ее с гре­че­ского языка на рус­ский. (Нико­дим Свя­то­го­рец сделал пере­вод этой книги с латин­ского на ново­гре­че­ский, то есть совре­мен­ный гре­че­ский язык, а свя­ти­тель Феофан – с гре­че­ского на рус­ский). Но в то же самое время в ней есть много полез­ных сове­тов. Правда, я пред­по­чи­таю, из рус­ских духов­ных писа­те­лей, свя­ти­теля Игна­тия, но думаю, что и «Неви­ди­мую брань» можно почи­тать. Лично я посо­ве­то­вал бы за основу взять сочи­не­ния свя­ти­теля Игна­тия и, про­чи­тав их вни­ма­тельно, причем не один раз, то есть не просто про­чи­тав, а изучив, при­сту­пить к чтению других рус­ских писа­те­лей. В первую оче­редь про­честь, допу­стим, письма Амвро­сия Оптин­ского, Геор­гия Задон­ского, сочи­не­ния Иоанна Крон­штадт­ского и свя­ти­теля Тихона Задон­ского и др. Озна­ко­мив­шись с тво­ре­ни­ями рус­ских духов­ных писа­те­лей, писав­ших на нрав­ствен­ные и аске­ти­че­ские темы, можно обра­титься и к древним: авве Доро­фею, Иоанну Лествич­нику, Иоанну Кас­си­ану Рим­ля­нину, Вар­со­но­фию и Иоанну. Потом уже можно будет взять Доб­ро­то­лю­бие, когда хорошо позна­ко­мишься с этими кни­гами, потому что в Доб­ро­то­лю­бии гово­рится о неко­то­рых тонких духов­ных вещах, кото­рые тре­буют, так ска­зать, пред­ва­ри­тель­ного изу­че­ния других книг. Но в любом случае я бы посо­ве­то­вал начать именно со свя­ти­теля Игна­тия, а потом уже читать и «Неви­ди­мую брань» Нико­дима Свя­то­горца, и тво­ре­ния других писа­те­лей. И то, что сов­па­дает с мне­нием свя­ти­теля Игна­тия, без вся­кого опа­се­ния можно при­ни­мать (если ты, конечно, вообще спо­со­бен хоть о чем-то здраво рас­су­дить, ведь извра­тить можно все что угодно), а что не сов­па­дает – к тому отно­ситься с осто­рож­но­стью.

Вопрос. Я очень хочу слу­шаться свою настав­ницу, исправ­ляться и каждый раз на испо­веди помыс­лов обещаю ей это, но не могу удер­жаться от греха и испол­нить свои обе­ща­ния. Батюшка, я посто­янно вижу, что, как я ни ста­ра­юсь, нет во мне послу­ша­ния, нет сил удер­жаться от паде­ния. Снова и снова, при­ходя к настав­нице, прошу про­ще­ния и обещаю испра­виться, прошу молиться за себя. После этого совсем нена­долго исправ­ля­юсь, а потом опять начи­наю гре­шить. Мне уже стыдно при­хо­дить про­сить про­ще­ния, теперь появился страх перед настав­ни­цей. Страшно поду­мать, что надо вновь идти про­сить про­ще­ния из-за тех же самых грехов. Батюшка, мне уже жаль и настав­ницу, и себя, а изме­не­ний все нет. Я ведь ее уже столько раз про­сила: «Еще и еще потер­пите и еще раз про­стите». Страшно уже каждый раз при­хо­дить с такими сло­вами. Пра­виль­ный ли это страх перед настав­ни­ком?

Ответ. То, что ты боишься при­хо­дить к своей ста­рице, – это, конечно, страх непра­виль­ный. Должно бояться, но не так, чтобы вовсе укло­няться от нее. Несмотря ни на что, нужно всегда быть гото­вым прийти, рас­ска­зать все без остатка и выслу­шать, может быть, даже самый стро­гий при­го­вор или самое стро­гое обли­че­ние. Тогда будет польза. А если мы будем избе­гать настав­ника, ожидая той поры, когда испра­вимся, то мы все больше и больше будем гре­шить. Кроме того, раз ты чув­ству­ешь, что не полу­ча­ется испра­виться, значит, мало молишься, мало упо­ва­ешь на Бога, но наде­ешься на свои силы. Стало быть, нужно больше, усерд­нее, вни­ма­тель­нее, исто­вее молиться, и тогда будут про­ис­хо­дить изме­не­ния. А поскольку ты наде­ешься только на себя, то немножко поста­ра­ешься, а потом, когда слу­чится какое-нибудь иску­ше­ние, вновь пада­ешь. Это отно­сится ко всем, не только к мона­ше­ству­ю­щим. Духов­ника не нужно бояться. Хорошо было бы выбрать себе такого духов­ника, кото­рому можно дове­рять, кото­рый имеет хоть сколько-то здра­вого смысла, хоть сколько-то рас­суж­де­ния, и откры­вать ему все, что бы ни было, в том числе и самое постыд­ное, самое страш­ное, то, что, быть может, и вспом­нить боишься, но знаешь, что от духов­ника утаить нельзя. Тогда самый страх перед необ­хо­ди­мо­стью испо­ве­ды­вать эти грехи удер­жит тебя от их совер­ше­ния. А если и совер­шишь грех, то по край­ней мере будешь знать, что все равно при­дется тебе пойти и все рас­ска­зать, и потому есть надежда на исправ­ле­ние. Страх, отвра­ща­ю­щий от испо­веди, – это страх нехо­ро­ший, воз­можно, даже бесов­ский, то есть вну­ша­е­мый бесами.

Вопрос. Как бороться с гор­до­стью и само­хваль­ством, воз­ни­ка­ю­щими, когда заме­ча­ешь свои грехи и немощи?

Ответ. Я не пони­маю, как это может быть: «гор­дость и само­хваль­ство, воз­ни­ка­ю­щие, когда заме­ча­ешь свои грехи и немощи»? Если только в том смысле, что ты помыш­ля­ешь: «Вот какая я вни­ма­тель­ная, вижу свои грехи». Здесь, мне кажется, нужно обра­щать вни­ма­ние не на то, что ты их видишь, а на то, что ты видишь. Виде­ние грехов, кото­рое у тебя есть, – это ведь не такое уж вели­кое досто­ин­ство, – веро­ятно, другие видят еще больше. Я думаю, надо просто молиться и отвер­гать эти гор­де­ли­вые помыслы, как и все прочие, забо­титься о своем исправ­ле­нии, может быть, вспо­ми­нать о смерти, для того чтобы ничем вре­мен­ным, в том числе и ника­кими вре­мен­ными успе­хами в духов­ной жизни, не гор­диться.

Вопрос. Вы гово­рите, что само­по­нуж­де­ние невоз­можно без молитвы и наобо­рот: молитва невоз­можна без само­по­нуж­де­ния. Как быть в таком случае, с чего начи­нать?

Ответ. Если гово­рить отвле­ченно, абстрактно, все начи­на­ется с чело­ве­че­ского рас­по­ло­же­ния, то есть с того, к чему рас­по­ло­жена чело­ве­че­ская душа. Это смут­ное рас­по­ло­же­ние часто осе­ня­ется бла­го­да­тью Божией, и тогда чело­веку что-то откры­ва­ется, допу­стим то, что Пра­во­сла­вие – истин­ная рели­гия. Потом, если в нем есть стрем­ле­ние к исправ­ле­нию, ему вновь что-то откры­ва­ется. От нас зави­сит нечто очень малое, а именно: душев­ное рас­по­ло­же­ние и какое-то кон­крет­ное его вопло­ще­ние, про­яв­ле­ние в нашей реаль­ной жизни. Рас­по­ло­же­ние не может быть без кон­крет­ного про­яв­ле­ния. А что каса­ется само­по­нуж­де­ния и молитвы, то сна­чала все-таки дается бла­го­дать, иначе мы вообще не знали бы, что нужно молиться и кому нужно молиться. Само­по­нуж­де­ние также имеет в себе неко­то­рый, так ска­зать, эле­мент помощи Божией. В про­тив­ном случае мы бы и поня­тия не имели, что необ­хо­димо себя понуж­дать, и у нас не было бы рев­но­сти к этому понуж­де­нию. Но, конечно же, наи­боль­шие усилия нужно при­кла­ды­вать именно к молитве, потому что в ней более всего про­яв­ля­ется сми­ре­ние. Если при совер­ше­нии прочих доб­ро­де­те­лей мы чув­ствуем, что потру­ди­лись, то здесь мы чув­ствуем только, что это дал нам Бог. Мы лишь попро­сили Его, а Он нам это дал. Потому молитва явля­ется самой высшей доб­ро­де­те­лью, в наи­боль­шей сте­пени рас­по­ла­га­ю­щей к сми­ре­нию. Я думаю, что начи­нать надо все-таки с само­по­нуж­де­ния, потому что оно – в нас, а молитва – это уже нечто при­об­ре­та­е­мое. Мы понуж­даем себя к молитве, Гос­подь дает нам бла­го­дать, и мы, имея ее, уже можем пону­дить себя к чему-то несколько боль­шему, напри­мер к более вни­ма­тель­ной, или к более усерд­ной, или к более про­дол­жи­тель­ной молитве. Все это будет являться след­ствием дей­ствия бла­го­дати. Пону­див себя к чему-то боль­шему и полу­чив бла­го­дать, мы обре­таем бла­го­дат­ные силы – силы уже не наши, а бла­го­дат­ные – и неко­то­рый свой навык, чтобы стре­миться к чему-то боль­шему. Вот так про­ис­хо­дит духов­ное раз­ви­тие. Если же не вда­ваться в отвле­чен­ные рас­суж­де­ния, то, я пола­гаю, на прак­тике нужно начи­нать, конечно, с само­по­нуж­де­ния, хотя бы и «со скри­пом» шла молитва и тебе чуть ли не про­тивно бы было про­из­но­сить ее слова – бывает иногда и такое. Все же нужно себя застав­лять, иначе ника­ких изме­не­ний не будет.

Вопрос. Для чего в Вели­кую пят­ницу мы несем зажжен­ные свечи в свои дома и изоб­ра­жаем копо­тью от них кресты? Разве не доста­точно рас­пя­тия, вися­щего на двери, кроп­ле­ния святой водой и каж­де­ния дома? Откуда этот обычай?

Ответ. Откуда этот обычай, я не знаю, но в России он очень рас­про­стра­нен. Между прочим, в народе эти свечи назы­вают гро­мо­ви­ками, по той при­чине, что раньше их зажи­гали во время грозы и она пре­кра­ща­лась, конечно по вере тех, кто зажи­гал. Ради того, что свечи эти воз­жи­га­ются во время столь бла­го­дат­ного бого­слу­же­ния, как утреня Вели­кого пятка, когда вспо­ми­на­ются стра­да­ния Спа­си­теля (правда, в при­ход­ских храмах она часто совер­ша­ется в чет­верг вече­ром – пере­но­сится ради немощи), они при­об­ре­тают неко­то­рую бла­го­дать. Каким обра­зом это про­ис­хо­дит? Так же, как освя­ща­ются бла­го­да­тью Божией раз­лич­ные пред­меты, нахо­дя­щи­еся в храме. Я думаю, что даже коврик, кото­рый лежит в храме, – и тот уже освя­щен дей­ствием бла­го­дати. И все, что нахо­дится в храме: и пол, кото­рый мы как будто бы топчем, и скамьи, и рамы, и стекла – все освя­ща­ется дей­ствием бла­го­дати. Тем более свечи, кото­рые мы спе­ци­ально воз­жи­гаем во время чтения Еван­ге­лия.

Я думаю, что этот обычай про­ис­хо­дит – но это моя соб­ствен­ная догадка, может быть и непра­виль­ная, – от обряда бла­го­дат­ного огня. Когда бла­го­дат­ный огонь сходит на Гроб Гос­по­день, эту свя­тыню раз­но­сят по домам, оттого, воз­можно, и у нас в России воз­никло нечто подоб­ное. А копо­тью от огня этих свеч изоб­ра­жают кресты, поскольку счи­та­ется, что она также имеет бла­го­дат­ную силу. Лично я не вижу в этом ника­кого суе­ве­рия, охотно это при­ни­маю. Есть разные спо­собы освя­ще­ния. Вы сами, спра­ши­вая, не доста­точно ли рас­пя­тия, вися­щего на двери, тут же при­бав­ля­ете: «или окроп­ле­ния святой водой, или каж­де­ния дома». Значит, вы сами эти спо­собы пере­чис­ля­ете: крест, сюда же можно доба­вить иконы, потом – окроп­ле­ние святой водой, каж­де­ние, есть чин освя­ще­ния жилища. Есть еще, напри­мер, такой пре­крас­ный бла­го­че­сти­вый обычай: на ночь накла­ды­вать крест­ное зна­ме­ние на четыре стены дома и осе­нять кре­стом кро­вать. Все это раз­лич­ные спо­собы освя­ще­ния себя и своего жилища, и ни один дру­гого не исклю­чает, напро­тив, они могут сосед­ство­вать и друг друга допол­нять.

Вопрос. Как быть, когда ослеп­ляет страсть само­жа­ле­ния и ропота? Ника­кие уве­ще­ва­ния не помо­гают.

Ответ. Во-первых, я думаю, нужно застав­лять себя молиться, а во-вторых, можно вспом­нить при­меры тех подвиж­ни­ков бла­го­че­стия, кото­рые, наобо­рот, про­явили само­от­вер­же­ние и тер­пе­ние. Поз­во­ли­тельно даже вспом­нить, хотя это, быть может, несколько дерз­но­венно, еван­гель­ское повест­во­ва­ние о стра­да­ниях Спа­си­теля и таким обра­зом себя при­сты­дить. Но, еще раз говорю, без бла­го­дат­ной помощи, пода­ва­е­мой через молитву, едва ли какие-либо искус­ствен­ные наши ухищ­ре­ния нам помо­гут.

Вопрос. Что такое хуль­ные помыслы и в чем раз­ли­чие между хуль­ными и блуд­ными мыс­лями?

Ответ. Под хуль­ными помыс­лами в основ­ном пони­ма­ются помыслы против Бога. Иногда бывает откро­вен­ное кощун­ство против Божией Матери, против святых икон, веры – это один вид хуль­ных помыс­лов. Иногда воз­ни­кает просто ругань, хула, даже какая-то отвра­ти­тель­ная матер­щина, как бы сама в уме про­из­но­ся­ща­яся и при­во­дя­щая душу в мучи­тель­ное состо­я­ние. В неко­то­рых слу­чаях хуль­ные помыслы при­ни­мают вид блуд­ных. То есть по види­мо­сти это помыслы как будто блуд­ные: пред­став­ля­ются какие-то омер­зи­тель­ные блуд­ные кар­тины, но по резуль­тату можно видеть, что на самом деле это помыслы хуль­ные. Каково свой­ство хуль­ных помыс­лов, каков их глав­ный при­знак? – Они вызы­вают в душе отвра­ще­ние, сму­ще­ние, уныние и отча­я­ние. Если блуд­ные помыслы вызы­вают, конечно же, сла­до­стра­стие, вожде­ле­ние, похоть и так далее (все это может про­яв­ляться в разной сте­пени, но при­знаки все равно должны быть), то хуль­ные помыслы для того при­но­сятся в нашу душу врагом, чтобы при­ве­сти нас в уныние и отча­я­ние. Поэтому борьба против хуль­ных помыс­лов совер­шенно иная, в срав­не­нии с борь­бой против помыс­лов, скажем, блуд­ных. С послед­ними нужно бороться и отвер­гать их, а на первые оружие такое: не обра­щать на них ни малей­шего вни­ма­ния, пре­зи­рать их и не при­да­вать им ника­кого зна­че­ния. Дьявол иногда пред­став­ляет хуль­ные помыслы в виде блуд­ных для того, чтобы нас запу­тать. Напри­мер, одна жен­щина рас­ска­зы­вала, что она, глядя на иконы, видит какие-то отвра­ти­тель­ные блуд­ные кар­тины, и оттого она и ужа­са­лась, и уны­вала до такой сте­пени, что боя­лась на иконы глаза под­нять. На самом же деле это были, конечно, помыслы не блуд­ные, а хуль­ные. Отли­чить можно по резуль­тату. Резуль­тат хуль­ных помыс­лов, в смысле воз­дей­ствия их на нашу душу, – сму­ще­ние, уныние, отча­я­ние. Дьявол хочет при­ве­сти нас в отча­я­ние. Поэтому мы не при­даем хуль­ным помыс­лам ника­кого зна­че­ния, они не наши, мы им не верим и перед Богом за них не отве­чаем. Вот так и нужно отли­чать.

Вопрос. Что делать, если совер­шенно отсут­ствует память, или страх, смерти? Иису­сова молитва не про­из­во­дит изме­не­ния.

Ответ. Придет время и про­из­ве­дет изме­не­ние, не все сразу. Я думаю, иногда чело­веку только кажется, что он молится много лет, а на самом деле много лет – это всего лишь три года. У всех духов­ное раз­ви­тие про­ис­хо­дит по-раз­ному: к кому-то одна доб­ро­де­тель при­хо­дит раньше, а другая как будто бы отстает, а к кому-то – наобо­рот. Конечно, суще­ствует какой-то общий поря­док, но общие законы тоже весьма условны. Жизнь есть жизнь, и не может в ней все у всех про­ис­хо­дить совер­шенно оди­на­ково.

Вопрос. Если чело­век под­вер­жен стра­сти гнева, то, значит, в нем отсут­ствует про­ти­во­по­лож­ная доб­ро­де­тель – кро­тость, навер­ное. Или же, хотя он в какие-то моменты и помра­ча­ется стра­стью, доб­ро­де­тель в нем все же суще­ствует? Или пока мы пол­но­стью не побе­дили страсть, в нас нет про­ти­во­по­лож­ной доб­ро­де­тели?

Ответ. Я думаю, не может быть так, чтобы в чело­веке не было вообще ника­кой кро­то­сти. Если бы в нем совсем ее не было, а был бы только один гнев, значит, это уже был бы не чело­век, а демон, кото­рый посто­янно пылает нена­ви­стью и больше ника­ких чувств не испы­ты­вает. Раз чело­век иногда успо­ка­и­ва­ется, в отно­ше­нии неко­то­рых пред­ме­тов бывает спо­кой­ным, сле­до­ва­тельно, какая-то кро­тость в нем есть, но гнев, допу­стим, пре­об­ла­дает. И в какой-то момент страсть затме­вает, побеж­дает ту доб­ро­де­тель, кото­рая в нем име­ется, и даже может быть, что про­ис­хо­дит это очень часто, чаще, чем доб­ро­де­тель, скажем кро­тость, побеж­дает страсть гнева. Поэтому пра­вильно было заме­чено, что когда чело­век помра­чен стра­стью, доб­ро­де­тели в нем все-таки име­ются. Не стоит стре­миться побеж­дать страсть таким вот обра­зом: сна­чала в тебе при­сут­ствует только один гнев, а потом ты вдруг побеж­да­ешь его и в тебе – одна кро­тость. Ведь так не бывает, по край­ней мере чрез­вы­чайно редко, в виде исклю­че­ния. Изме­не­ние совер­ша­ется в тебе посте­пенно: уси­ли­ва­ется кро­тость и, есте­ственно, осла­бе­вает гнев. Вот как про­ис­хо­дит, а не так: пока мы пол­но­стью не побе­дим страсть, в нас не будет про­ти­во­по­лож­ной доб­ро­де­тели. Еще раз говорю, что если бы в нас были только стра­сти и совер­шенно отсут­ство­вали про­ти­во­по­лож­ные им доб­ро­де­тели, то, значит, мы были бы демо­нами. В них при­сут­ствует одно лишь зло, а в нас зло пере­ме­шано с добром.

Вопрос. Как узнать, что страсть в душе пол­но­стью побеж­дена?

Ответ. Этого я как раз и не знаю. Как дей­ствуют стра­сти, как гре­шить — это я могу объ­яс­нить, а вот как узнать, что они побеж­дены… Я думаю так: когда при виде соблазна в твоей душе не воз­ни­кает ника­кого дви­же­ния, тогда можно заклю­чить, что страсть побеж­дена. Однако испы­ты­вать себя я не сове­тую, а то нач­нешь себя испы­ты­вать и ока­жется, что страсть на самом деле в тебе еще есть, отнюдь не побеж­дена.

Вопрос. После про­чте­ния тво­ре­ний пре­по­доб­ного Иоанна Дамас­кина часто думаю о про­чи­тан­ном, в част­но­сти о Трии­по­стас­но­сти Боже­ства, о том, что каждая Ипо­стась про­ни­кает в другую, не сли­ва­ясь и не сме­ши­ва­ясь, а также о том, что каждая Ипо­стась вез­де­суща, и так далее. Начи­наю этим вос­хи­щаться, при­хожу в бла­го­го­вей­ный страх. Думаю об этом и во время бого­слу­же­ния. Стоит ли часто раз­мыш­лять над этим или лучше вни­мать бого­слу­же­нию и непре­станно молиться?

Ответ. На мой взгляд, спе­ци­ально раз­мыш­лять об этом не нужно. Хорошо, я считаю, если во время молитвы вспо­ми­на­ется иногда что-то, про­чи­тан­ное в Свя­щен­ном Писа­нии и у святых отцов, и спо­соб­ствует более вни­ма­тель­ной, бла­го­го­вей­ной молитве. От вни­ма­тель­ной молитвы такие вещи, если они дей­стви­тельно от Бога, должны уси­ли­ваться. Чтение Иоанна Дамас­кина, конечно же, чтение отнюдь не плохое. Иоанн Дамас­кин в своей книге «Точное изло­же­ние Пра­во­слав­ной веры» кратко, но в то же самое время глу­боко изла­гает нам пре­да­ние Пра­во­слав­ной Церкви. И страх от таких мыслей воз­ни­кает по той при­чине, что в душе, так ска­зать, вос­кре­сают, явля­ются те или иные моменты Свя­щен­ного Пре­да­ния. Никто не может ска­зать, что это плохо. Другое дело – если мы увле­чемся, начнем раз­мыш­лять над Боже­ствен­ными пред­ме­тами само­сто­я­тельно, тогда воз­ник­нет опас­ность того, что мы или запу­та­емся, или под­да­димся гор­до­сти, – вот две опас­но­сти. Поэтому когда раз­мыш­ле­ние воз­ни­кает само по себе и не про­ти­во­ре­чит молитве, то это хорошо. Я думаю, что от этого и молиться легче. Напри­мер, про­чи­тав тол­ко­ва­ние Иоанна Дамас­кина на молитву «Три­свя­тое», мы, конечно же, лучше будем пони­мать, что она обо­зна­чает. В таком чтении мы нуж­да­емся. Иначе нам не нужны были бы ни тол­ко­ва­ния на Еван­ге­лие, ни тол­ко­ва­ния на Псал­тирь и прочее. Однако в них изъ­яс­ня­ется Свя­щен­ное Писа­ние и Свя­щен­ное Пре­да­ние, и, без­условно, чтение их при­но­сит пользу.

Я думаю, что был при­ве­ден пре­крас­ный пример той пользы, кото­рую при­но­сит чтение дог­ма­ти­че­ской лите­ра­туры.

Вопрос. Святые отцы гово­рят, что какое начало мона­ше­ской жизни поло­жишь, так она и прой­дет до конца. У меня начало жизни в мона­стыре очень нера­ди­вое, соот­вет­ственно, и мысли совсем не опти­ми­сти­че­ские.

Ответ. Не нужно самого себя делать обре­чен­ным и, про­чи­тав какое-то изре­че­ние, цеп­ляться за него, для того чтобы оправ­дать свое уныние. Если ты вна­чале упал в воду, то что же тебе делать дальше? На дно идти? Или все-таки ты будешь ста­раться выплыть? Не так ли? Пред­ста­вим себе мат­роса, кото­рому в начале службы слу­чи­лось выпасть за борт. Что же с ним делать? Разве топить?

Вопрос. Я прочла в книге «Письма к Олим­пиаде» Иоанна Зла­то­уста о том, что пра­вед­ный Авраам вонзил нож в гор­тань сына. Так ли это? До сих пор не слы­шала об этом, думала, что он лишь занес руку над Иса­а­ком.

Ответ. Я думаю, что это было образ­ное выра­же­ние, рито­ри­че­ское пре­уве­ли­че­ние. Нигде ни в Свя­щен­ном Писа­нии, ни у святых отцов нет намека на то, чтобы пра­вед­ный Авраам вонзил нож в гор­тань Исаака. Видимо, настолько велика была в нем готов­ность совер­шить такой подвиг, что он как будто бы уже сделал это.

Вопрос. Меня люди хвалят, и я тще­слав­люсь и гор­жусь даже по пустя­кам. У меня есть такой помы­сел: начать юрод­ство­вать, чтобы люди меня не хва­лили. Как мне быть?

Ответ. По край­ней мере, не юрод­ство­вать. Юрод­ство – это особый, очень тяже­лый подвиг, тре­бу­ю­щий необы­чай­ного муже­ства и сми­ре­ния, необык­но­вен­ной рев­но­сти и тер­пе­ния, и берут его на себя по осо­бен­ному бла­го­сло­ве­нию Божию. А кто при­ни­мает его само­вольно, тот ста­но­вится юро­ди­вым на самом деле, то есть лиша­ется рас­судка.

Вопрос. Ска­жите: если я стала читать ака­фист с целью попро­сить свя­того кон­кретно в чем-то помочь мне, то при молитве я должна углуб­ляться в слова ака­фи­ста или иметь в уме един­ствен­ный помы­сел – сми­рен­ное, соот­вет­ству­ю­щее моим силам про­ше­ние?

Ответ. Я считаю, что не сле­дует иметь в уме помы­сел о том, что тебе нужно. И Бог, и угод­ник Божий знают, в чем ты нуж­да­ешься. Вни­ма­тель­ное чтение гораздо дороже. Не думай, что если ты не будешь иметь в уме кон­крет­ное про­ше­ние, то святой, кото­рому ты молишься, не услы­шит тебя. Ему все известно, открыто Духом Святым, хотя бы ты никому о своей нужде и не гово­рила. Не известно людям, а угод­ники Божии, нахо­дя­щи­еся в обще­нии с Богом, через таин­ствен­ное Боже­ствен­ное воз­дей­ствие знают, о чем мы их просим. Иначе как на Небе­сах вели­ко­му­че­ник Пан­те­ле­и­мон, скажем, услы­шал бы то, что мы на земле здесь перед его иконой гово­рим. Конечно же, Дух Святой явля­ется, так ска­зать, про­вод­ни­ком этих наших слов и мыслей на Небеса.

Вопрос. Плохо ли, если часто воз­ни­кает жела­ние при­нять постриг? Я стрем­люсь к нему не только потому, что меня в нем при­вле­кает внеш­нее: сам чин, одежда, – но и потому, что желаю, полу­чив бла­го­дать, кото­рая дается при постриге, уже навсе­гда отречься от мира, не огля­ды­ваться назад и еще более усердно заняться делом своего спа­се­ния. Как пра­вильно к этому отно­ситься?

Ответ. Думаю, что в опи­сан­ном здесь отно­ше­нии к постригу пере­ме­шано и хоро­шее, и плохое. Одежда не должна при­вле­кать, она ничего не значит и ничего не дает. Дает – реши­мость отречься от своей про­шлой жизни. А изме­не­ние внеш­него вида, конечно, на нас, немощ­ных, как-то дей­ствует и, воз­можно, при­но­сит нам какую-то пользу, но дей­ствует именно как на немощ­ных. И может статься, что мы под­да­димся тще­сла­вию: наде­нем клобук, рясу и будем счи­тать себя какими-то осо­бен­ными, как фари­сеи из Еван­ге­лия, кото­рые удли­няли свои одежды, уве­ли­чи­вали вос­кри­лия риз своих и так далее. Поэтому лучше такого отно­ше­ния к мона­ше­ской одежде осте­ре­гаться. Конечно, хорошо, что ты стре­мишься к постригу, но лучше было бы стре­миться соб­ственно к отре­че­нию от мира, а не к обряду. Гос­подь же, когда будет нужно, когда Он увидит, что ты дей­стви­тельно имеешь соот­вет­ству­ю­щую реши­мость, устроит и постриг. Не постриг дает отре­че­ние от мира, а отре­че­ние, так ска­зать, внешне выра­жа­ется постри­гом.

Вопрос. Пра­виль­ное ли это отно­ше­ние к настав­нице, если чув­ству­ешь любовь к ней, если хочешь быть похо­жей на нее, под­ра­жать ей, чем-то услу­жить; если скор­бишь при ее болезни? Духов­ное ли это чув­ство?

Ответ. На мой взгляд, это вполне нор­маль­ное, здо­ро­вое духов­ное чув­ство. Где нет любви, там невоз­можно и дове­рие. Бывает, конечно, нездо­ро­вое при­стра­стие, – правда, оно чаще воз­ни­кает в тех слу­чаях, когда чело­век имеет настав­ника про­ти­во­по­лож­ного пола. Любовь может быть разной. Разу­ме­ется, нужно бояться того, чтобы при­ме­ши­ва­лись нечи­стые чув­ства, а если они появ­ля­ются, то пре­се­кать их. Когда же ты испы­ты­ва­ешь дове­рие, любовь и какое-то сочув­ствие к настав­нице, то это есте­ственно, без этого нельзя. Мы люди, а не какие-нибудь лите­ра­тур­ные пер­со­нажи или роботы, и у нас, без сомне­ния, должно быть чув­ству­ю­щее сердце.

Вопрос. Если у меня брань или уныние, то ста­ра­юсь это скрыть и не пока­зать чем-либо ближ­ним. Напри­мер, если хочется пла­кать, то ста­ра­юсь пошу­тить. Иногда шутка помо­гает пре­одо­леть даже свое уныние или иску­ше­ние. Пра­вильно ли это?

Ответ. Это можно допус­кать иногда, пони­мая, что шутка не глав­ное сред­ство. А вообще, у меня созда­лось такое впе­чат­ле­ние, что девуш­кам всегда хочется пла­кать. Гово­рят иногда про какого-нибудь чело­века, что пока­жешь ему палец – он будет сме­яться, а что каса­ется деву­шек (я имею в виду послуш­ниц), то, мне кажется, им палец покажи – начнут пла­кать. Ска­жешь: «Вон птичка поле­тела» – запла­кали. «Птичка при­ле­тела» – опять плачут. «Иди на послу­ша­ние» – в слезы. «Уходи с послу­ша­ния» – снова слезы. И так без конца плачут. Раньше я очень пере­жи­вал, брал платок, выти­рал слезы, думал: «Зачем же я это сказал? Она запла­кала». Теперь же она часами про­ли­вает слезы – а в сердце моем не воз­ни­кает сочув­ствия. Думаю: «Ладно, пусть попла­чет». Иногда, когда вре­мени мало, я говорю: «Знаешь, хватит пла­кать, там меня люди ждут. При­сту­пим к делу». Жен­ская при­рода нежная, и потому жен­щи­нам пла­кать очень легко. Это не те слезы, кото­рые явля­ются насто­я­щими пока­ян­ными, их очень трудно выжать и у жен­щины, и у муж­чины. Более того, чув­стви­тель­ные жен­ские слезы про­ти­во­по­ложны слезам пока­я­ния. Слезы пока­я­ния пре­кра­щают этот плач, и этот плач пре­кра­щает пока­я­ние. Таковы-то все эти, так ска­зать, деви­чьи пере­жи­ва­ния. Поэтому я сове­тую пре­зи­рать этот плач, отно­ситься к нему как к мозоли на ноге.

Вопрос. От мысли о своей смерти появ­ля­ется чув­ство страха, даже теря­ется душев­ное спо­кой­ствие. Можно ли отне­сти это к памяти смерт­ной?

Ответ. Конечно, спо­кой­ствие будет теряться. Какое же может быть спо­кой­ствие от страха? Другое дело, что при помощи памяти смерт­ной и страха Божия мы изго­няем мир­скую сует­ность, раз­но­об­раз­ные мир­ские, гре­хов­ные, сует­ные помыслы и в этом смысле успо­ка­и­ва­емся. Но мы вызы­ваем в себе другую тре­вогу – о своей буду­щей участи и этой тре­во­гой изго­няем из себя бес­по­кой­ство о раз­лич­ных земных забо­тах и скор­бях. Поэтому мы в каком-то отно­ше­нии успо­ка­и­ва­емся, а в каком-то, наобо­рот, при­хо­дим в еще боль­шую тре­вогу. И это хорошо. Лучше бес­по­ко­иться о своем уделе в веч­но­сти, чем о земных вещах. Совер­шен­ные же хри­сти­ане при­хо­дят в такое состо­я­ние, что уже не испы­ты­вают страха. Анто­ний Вели­кий гово­рил о себе, что совер­шен­ная любовь вон изго­няет страх. Но нам, конечно, до этого весьма и весьма далеко, и, вообще, такого высо­чай­шего духов­ного состо­я­ния дости­гают очень немно­гие. И если оно суще­ствует, то это не значит, что обя­за­тельно, так ска­зать, суще­ствует для нас.

Вопрос. Даже при вни­ма­тель­ной молитве нет к ней сер­деч­ного сочув­ствия, ощущаю сухость. Отчего так про­ис­хо­дит и как это состо­я­ние пре­одо­леть?

Ответ. Здесь может быть много разных причин: какой-нибудь грех, ото­гнав­ший от тебя бла­го­дать, воз­можно осуж­де­ние, иногда просто даже уста­лость или физи­че­ская немощь и др. Я думаю, что самый лучший, самый здо­ро­вый подход — не обра­щать на это вни­ма­ния и ста­раться, несмотря ни на что, изо всех сил молиться. Правда, неко­то­рые, имея чрез­мер­ную рев­ность, понуж­дают себя к молитве тогда, когда надо было бы просто отдох­нуть. Конечно, здесь надо сде­лать ого­ворку: я не знаю кон­крет­ной ситу­а­ции, нужно сове­то­ваться. Порой бывает так, что чело­век хотя и очень устал, но все-таки имеет рев­ность помо­литься. Пусть это будет физи­че­ская уста­лость, иногда умствен­ная, если послу­ша­ние свя­зано с какой-то умствен­ной дея­тель­но­стью. Тогда имеет место некое наси­лие в молитве, так назы­ва­е­мая сухость. Быть может, нужно просто отдох­нуть: немножко поспать или отвлечься. На что отвлечься? На чтение, напри­мер, или на какое-нибудь заня­тие, дающее отдых, прежде всего душев­ный. После такого отдыха сер­деч­ного сочув­ствия в молитве ста­но­вится больше, она бывает более искрен­ней. Но еще раз сделаю ого­ворку, что надо посо­ве­то­ваться со своим духов­ни­ком или со своей ста­ри­цей.

Вопрос. Иногда, пода­рив сестре какую-либо вещь, я начи­наю потом жалеть об этом, хотя, когда дарила, такого сожа­ле­ния не было. Это про­яв­ле­ние среб­ро­лю­бия или дья­воль­ский прилог, чтобы сму­тить?

Ответ. Это ведь одно и то же. Неко­то­рые из отцов гово­рят, что стра­сти — это суть демоны. Поэтому все равно: скажем ли, что это среб­ро­лю­бие, или скажем, что это дья­воль­ский прилог. Пра­виль­нее же назвать это дья­воль­ским при­ло­гом среб­ро­лю­бия.

Вопрос. Я обра­щаю боль­шее вни­ма­ние на помыслы во время молитвы, чем на саму молитву, как бы охо­чусь за помыс­лами. Хочется рас­ска­зать их настав­нику. Запом­нить их все же не полу­ча­ется, и вместе с тем я наношу вред своей молитве. Как пра­вильно посту­пать?

Ответ. Конечно, не нужно охо­титься за помыс­лами. Надо рас­ска­зы­вать те помыслы, кото­рые не уда­ется ото­гнать при помощи молитвы. А здесь выхо­дит, что я отвле­ка­юсь от молитвы, чтобы всту­пить в собе­се­до­ва­ние с помыс­лом, чтобы раз­гля­деть его. Зачем его раз­гля­ды­вать? Самое лучшее, высо­чай­шее, можно ска­зать, духов­ное состо­я­ние, о кото­ром гово­рит Иоанн Лествич­ник, когда помыслы при­хо­дят и мы не знаем, какие именно помыслы при­хо­дили и для чего они при­хо­дили, то есть мы даже не смогли их рас­смот­реть. Это наи­луч­шее духов­ное состо­я­ние.

Вопрос. Если видишь на улице хули­ган­ство или на твоих глазах пьяные совер­шают какие-то нару­ше­ния, то поз­во­ли­тельно ли сда­вать хули­га­нов, нару­ши­те­лей в мили­цию? Это грех или нет?

Ответ (батюшка сме­ется). Я думаю, что можно сдать, если полу­чится. Если есть воз­мож­ность так сдать, чтобы они не наху­ли­га­нили в отно­ше­нии тебя, то есть нужно поду­мать, опасно это или нет.

Вопрос. Если кто, хотя бы и из родных, в Бога не верит, я на тех злюсь и даже в душе появ­ля­ется чув­ство, что они для меня посто­рон­ние, раз неве­ру­ю­щие. Почему воз­ни­кает такое чув­ство? – От зла, от рев­но­сти или Гос­подь Бог дает его?

Ответ. Люди всегда ищут не только род­ствен­ной бли­зо­сти, также им недо­ста­точно иметь лишь сосе­дей по улице, но они прежде всего ищут еди­но­ду­шия во всем. Допу­стим, ока­зался бы я в купе поезда с каким-нибудь убеж­ден­ным ком­му­ни­стом. О чем бы мы с ним стали гово­рить? Или бы мы с ним совсем раз­ру­га­лись, или бы я залез на верх­нюю полку от греха подальше и повер­нулся бы лицом к стене, чтобы ком­му­ни­ста этого не видеть, не так ли? А если бы ехали в том купе два ком­му­ни­ста, то они с удо­воль­ствием пого­во­рили бы о победе ком­му­ни­сти­че­ского труда или о свет­лом буду­щем. Конечно, еди­но­ду­шие в чем бы то ни было, пра­виль­ном или непра­виль­ном, облег­чает обще­ние. О чем мне, пра­во­слав­ному хри­сти­а­нину, гово­рить с ком­му­ни­стом или буд­ди­стом? Мы должны либо спо­рить, либо выбрать какую-нибудь ней­траль­ную тему, а их на самом деле не так уж и много. Напри­мер, будем гово­рить: «Вот какая хоро­шая погода», а потом попа­дется какое-нибудь здание с изоб­ра­же­нием серпа и молота – тут же и спор раз­го­рится. У Сол­же­ни­цына рас­ска­зы­ва­ется такой случай. В камере сидели две бывшие рево­лю­ци­о­нерки, но не боль­ше­вички. Одна была, кажется, эсер­кой, а другая при­над­ле­жала к какой-то иной партии. (Ведь на самом деле рево­лю­цию сде­лали не боль­ше­вики, а эсеры, боль­ше­вики просто быстро захва­тили власть, она, так ска­зать, упала к ним в руки). Комис­сары рево­лю­ци­о­не­рок этих пытали и вообще отно­си­лись к ним с боль­шой жесто­ко­стью, бес­че­ло­вечно – не так, как до рево­лю­ции поли­ция отно­си­лась к рево­лю­ци­о­не­рам. Здесь жен­щины эти про­явили соли­дар­ность. Но ника­ких рево­лю­ци­он­ных гимнов они петь не могли, потому что партии, к кото­рым они при­над­ле­жали, имели разные гимны. И они стали петь какую-то народ­ную песню, просто потому, что у них не было дру­гого спо­соба, выра­зить свою соли­дар­ность в чем-то. Вот пример того, как люди раз­но­мыс­ля­щие не могут найти согла­сия. Отсюда никак нельзя сде­лать вывод, что их вза­им­ное непо­ни­ма­ние – от Бога, все это просто гово­рит о том, что у них разные убеж­де­ния. Если у меня, пра­во­слав­ного чело­века, обще­ние с неве­ру­ю­щими людьми вызы­вает гнев и дело дохо­дит до драки, то это не значит, что эта рев­ность у меня от Бога, но значит, что я под пред­ло­гом усер­дия к Пра­во­слав­ной вере про­яв­ляю ложную рев­ность и на самом деле грешу. Тем самым ком­про­ме­ти­рую, между прочим, и свое Пра­во­сла­вие, свое Хри­сти­ан­ство.

Вопрос. На про­шлой беседе Вы ска­зали, что при чистоте мыслей жела­ние обнять, поце­ло­вать своего настав­ника, духов­ного отца явля­ется есте­ствен­ным, но не пояс­нили, можно ли это делать.

Ответ. Не надо этого делать! А то вы все нач­нете меня обни­мать. Нет, делать этого не надо. Я сказал, что это есте­ствен­ное жела­ние потому, что мы так пред­став­ляем любовь. Того, кого чело­век любит, ему хочется обнять и поце­ло­вать. Но отсюда нельзя заклю­чить, что мы должны это делать. Такое чув­ство бывает не только по отно­ше­нию к духов­нику. Иногда, в осо­бен­но­сти после При­ча­стия, вообще, после какой-то искрен­ней молитвы, хочется всех обнять и поце­ло­вать, потому что от дей­ствия бла­го­дати чув­ству­ется любовь к ближ­ним. Это не значит, что я должен сейчас пойти по церкви или, тем более, на улицу выйти и начать всех обни­мать и цело­вать, не так ли? Одно дело – как я пред­став­ляю себе чув­ство любви, другое дело – как нужно посту­пать. Совсем необя­за­тельно обни­мать. Свою любовь, рас­по­ло­жен­ность можно выра­зить и иначе: как-то помочь чело­веку, ска­зать доброе слово, в конце концов, улыб­нуться, стер­петь какую-то обиду или кол­кость. Это будет разумно, и вовсе неза­чем всех обни­мать, да еще и цело­вать.

Вопрос. Появи­лось жела­ние слу­шать Псал­тирь. Не всегда есть воз­мож­ность пойти в храм, а дома слу­шать ее можно только с маг­ни­то­фона. Нельзя ли, чтобы ваши чтецы запи­сали чтение Псал­тири на кас­сеты? Псалмы легче вос­при­ни­мать на слух, кроме того, про­слу­ши­ва­ние запи­сей помо­жет лучше запом­нить и понять псалмы. Или это излишне?

Ответ. Делать так, конечно, можно, но не знаю, насколько это полезно. Если есть такое жела­ние – слу­шать Псал­тирь, то, наверно, лучше какие-то псалмы выучить наизусть и читать их во время работы – это тра­ди­ци­онно, пра­во­славно. Можно слу­шать их и с маг­ни­то­фона, только у нас нет таких чтецов, чтобы читали кра­сиво. Вообще, трудно дать опре­де­лен­ный ответ, по край­ней мере такое про­слу­ши­ва­ние не явля­ется тра­ди­цией Пра­во­слав­ной Церкви. Быть может, оно и поз­во­ли­тельно, но боюсь, как бы не воз­никло к этому такого вот отно­ше­ния: это маг­ни­то­фон, поже­лаю – выключу, поже­лаю – включу. Тогда полу­чится такое бого­слу­же­ние, кото­рое можно и выклю­чить, пре­рвав порой на поло­вине псалма, и вклю­чить. Если есть жела­ние слу­шать Псал­тирь, если духов­ник сове­тует делать это, счи­тает, что это будет полезно, то, мне кажется, лучше было бы какие-то псалмы выучить наизусть. Начать, быть может, с тех, кото­рые чита­ются во время бого­слу­же­ния и уже тебе зна­комы, или с тех, кото­рые про­из­во­дят на тебя какое-то впе­чат­ле­ние. И во время работы вслух читать Псал­тирь, как делали неко­то­рые наши подвиж­ники, напри­мер зна­ме­ни­тые просфор­ники Киево-Печер­ской лавры.

Вопрос. Как быть, если с самого дет­ства в тебе пре­об­ла­дала блуд­ная страсть и сейчас, при­чи­няя боль, напо­ми­нает блуд­ные грехи, совер­шен­ные в моло­до­сти, и до сих пор дони­мает блуд­ными ощу­ще­ни­ями и блуд­ными снами? От этого сму­ща­ешься, ста­но­вится про­тивно и очень хочется очи­стить свою душу от блуд­ной стра­сти. Во время молитвы напа­дает, уси­ли­ва­ется блуд­ное ощу­ще­ние. Как быть?

Ответ. Я думаю, что молиться нужно, а если напа­дает, уси­ли­ва­ется блуд­ное ощу­ще­ние, то это не значит, что ты дела­ешь что-то непра­вильно. Пола­гаю, дьявол напа­дает еще больше, еще страш­нее обык­но­вен­ного как раз потому, что ты усердно молишься и пыта­ешься очи­ститься. Что каса­ется снов, то на них не надо обра­щать вни­ма­ния; еще необ­хо­димо ска­зать, что часто они снятся совсем не от при­сут­ствия в чело­веке блуд­ной стра­сти, а оттого, что он под­да­ется осуж­де­нию и пре­зре­нию ближ­них. Потому-то и осквер­ня­ется блуд­ными сно­ви­де­ни­ями. Как ни странно, но именно это очень часто явля­ется при­чи­ной блуд­ных снов. Также они бывают от объ­еде­ния. Но если речь идет о чело­веке немощ­ном, пожи­лом, то, скорее, у него это не про­яв­ле­ние блуд­ной стра­сти, а след­ствие осуж­де­ния. Кроме того, в записке гово­рится, что тебе от всего этого про­тивно. Значит, при­чина не в блуд­ной стра­сти. Когда дей­ствует блуд­ная страсть, то бывает не про­тивно, а при­ятно. Поэтому мне кажется (надо, конечно, разо­браться), что это может быть и хуль­ная брань, сму­ща­ю­щая вос­по­ми­на­ни­ями о про­шлых грехах, к кото­рым на самом деле сердце твое уже остыло и кото­рым оно не сочув­ствует. Зача­стую эти вос­по­ми­на­ния сму­щают и при­во­дят к унынию. Надо про­сле­дить за тем, появ­ля­ется ли при вос­по­ми­на­нии о про­шлых грехах уныние, сму­ще­ние, отвра­ще­ние, отча­я­ние. Если нечто подоб­ное есть, то все это больше похоже на хуль­ную брань. Ска­зан­ное отно­сится отнюдь не ко всем, каждый пусть рас­суж­дает о себе отдельно. В прин­ципе, блуд­ная страсть бывает у людей даже и в ста­ро­сти. Все воз­можно, разные встре­ча­ются люди. Но скорее всего, лишь в исклю­чи­тель­ных слу­чаях чело­век немощ­ный плотью испы­ты­вает такое сла­до­стра­стие.

15 фев­раля 1998 года

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки