Непрославленные старцы и подвижники XX века. Золотая цепь святости

Непрославленные старцы и подвижники XX века. Золотая цепь святости

Ильюнина Людмила Александровна
(5 голосов: 3.8 из 5)
Содержание

Оригинал

Предисловие

«Где возрастает грех, преизобилует благодать». В XX веке в России, да и по всему миру, грех возрастал в войнах, революциях, концентрационных лагерях, нечеловеческих стройках. Люди изнемогали от разгула злой силы, теряли веру и мужество. И в это же время Господь преизобильно изливал благодать Свою на избранных — во всех концах России и далеко за ее пределами подвизались старцы-утешители, те, о которых прп. Серафим Саровский сказал: «Стяжи дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи». Люди, собиравшиеся вокруг старцев, стремящиеся к ним отовсюду за поддержкой в трудностях, отогревались их мирным духом, получали силы на несение жизненного креста.

В этой книжке рассказано далеко не обо всех подвижниках, почитаемых при жизни и не забытых народом православным до сего дня. Книга носит ознакомительный характер: в ней в кратких очерках рассказано о каждом из старцев самое главное, выбранное из подробных повествований, которым посвящены отдельные издания. Некоторые очерки написаны со слов людей, лично знавших святых старцев, что оправдывает подзаголовок книги «Золотая цепь святости». Автор-составитель книги делится теми свидетельствами, которые получила непосредственно от учеников подвижников, а с некоторыми из тех, о ком рассказано в книге, ей приходилось и лично общаться.

Смерть и время царят на земле,
Ты владыками их не зови,
Все, кружась, исчезает во мгле.
Неподвижно лишь солнце Любви.

Справедливость этих слов поэта-философа В. Соловьева подтверждают жизнеописания, собранные в этой книге.

Часть 1. Христа ради юродивые

Матренушка-босоножка

Непрерывная «золотая цепь святости» связывает подвижников, проходивших в разные времена одной и той же стезей добродетелей. В советское время отец Сергий Мансуров и отец Павел Флоренский составляли «генеалогические таблицы святости», прослеживая преемственность от одного преподобного к другому через века и континенты. Но особенно эта «родственная связанность» явна среди Христа ради юродивых. На примере многих обителей (в последние времена это ярче всего проявилось в Дивееве), городов и весей мы видим, как от одного блаженного к другому передавалось это великое служение. «Все мы, юродивые, Ивановичи — от Ивана Крестителя», — как сказал один из подвижников XX века. Таким образом, «буйство» перед лицом падшего мира восходит к великому обличителю народных грехов, великому провидцу судеб Божиих, страдальцу и мученику — св. Иоанну Предтече. Как великий Предтеча свершал свой подвиг, выпадая из «общей системы ценностей», в том числе религиозных и общественных, так и Христа ради юродивые шли в своей жизни путем свободы от накопившихся в обществе (а порой и в Церкви) дурных привычек, пристрастий и подобострастия. И потому так любили их во все времена простые верующие люди, что чувствовали: с ними Бог, они не говорят и не пишут о Боге, а знают Его, живут Им. Особенно эта жажда живого богообщения через избранников — «Божиих людей» — всегда была свойственна русскому народу.

И даже в таком, казалось бы, совсем не русском городе, как Санкт-Петербург, преемственное служение юродивых подвижников жителям наблюдается на протяжении всего его существования. После блаженной Ксении была блаженная Анна, за ней блаженный Матфей, блаженная Матренушка-босоножка, блаженная Марья Ивановна, блаженная Любушка. А сколько еще безвестных или малоизвестных подвижников хранило и хранит наш град своими подвигами и молитвами вот уже более трех столетий?

О блаженной Матренушке-босоножке скажем особо в этой главке, потому что ждем ее прославления, и сейчас к месту ее погребения стекаются паломники не только из города на Неве, но и из других русских городов.

Родилась Мария Петровна Мыльникова в Костромской губернии. Была замужем. Как сказано в книжечке о ней, изданной в 1912 году (здесь вспоминается блаженная Пелагия Ивановна Дивеевская), брак ее был настоящим мученичеством. Но за это она впоследствии благодарила Бога, научившего ее таким образом терпению и смирению. Во время турецкой войны 1877–1878 гг. муж был призван в армию и погиб. А Матренушка добровольно отправилась на войну сестрой милосердия, и тогда же вступила на путь самоотверженного служения людям: она не только заботливо ухаживала за ранеными, но и раздавала бедным солдатам все свое жалование.

Вернувшись после войны в Кострому, Матренушка продала все свое имение, раздала деньги нищим и отправилась странствовать. С тех пор она никогда не надевала обуви, зимой и летом ходила босая. И так — 33 года… Четыре раза побывала Матренушка в Святом Граде Иерусалиме, десятки раз в великих и малых монастырях российских. Теплой одежды у Матренушки не было, а что давали — раздавала, ходила же всегда в белом плате и белом хитоне, напоминая людям об ангельской чистоте. Была она тайной монахиней, об этом узналось только на погребении — в Иерусалиме она приняла схиму с именем Мария, дав обет Богу скрывать это от всех. В Петербурге Матренушка прожила 30 лет, первые годы, как и блаженная Ксения, подвизалась на Петербургской стороне, а послед-ние 16 лет прожила у часовни Скорбящей Божией Матери, где находилась особо почитаемая в народе икона Божий Матери «Всех скорбящих Радость с грошиками».

Келья Матренушки стала для множества скорбящих действительно источником радости духовной. Часто говорила она приходящим к ней: «Ну, не больно вдавайся в горе-то! Бог все управит, а я помолюсь». Могла она прозревать духовное состояние и предсказывать судьбы людей, которых никогда не видела. Так, когда в отдаленных дальневосточных владениях России свирепствовала чума и друг отправленного для борьбы с мором генерала Н. А. Гондатти спрашивал Матренушку, что с ним будет, она сказала: «Этот большой чиновник шибко хороший человек, в нем Божеской части много, есть искра Божия. Болезнь эта скоро прекратится, он будет здоров, не заразится, все будет благополучно и скоро он вернется». Так все и случилось.

Как и все великие Христа ради юродивые, Матренушка имела особое попечение о Царствующем Доме и о судьбах России. Известно, что бывшую в ее келье икону Успения Божией Матери она завещала после смерти своей передать Ее Высочеству Великой княгине Елизавете Феодоровне, что и было исполнено в 1911 году. Незадолго до своего отшествия ко Господу Матренушка сказала: «В Россиюшке-то что-то будет нехорошо, в Россиюшке-то». А потом, указывая на юг, добавила: «А Царя-то Батюшку Господь спасет, Господь спасет, Господь спасет. Вот через год сами увидите». Через год, в 1911 году, 1 сентября, когда Матренушка уже отошла ко Господу, в присутствии Государя в Киеве был убит Председатель Совета министров П. А. Столыпин.

Особым, прозорливо-пророческим было отношение Матренушки к Цесаревичу Алексию. Она постоянно высказывала желание построить в честь рождения наследника женский монастырь и указывала даже для этого место. Блаженная старица завещала перенести в этот монастырь со временем и свои останки.

Но больше всего, конечно же, помогала Матренушка простому народу. Петербургский бедный люд обращался к ней за советами и утешением в горестные минуты. По ее молитвам многие избавлялись от пагубного пьянства.

Помогала Матренушка бедным людям и материально, к ней стекались щедрые пожертвования, у себя она ничего не оставляла. Только лампадного масла по монастырям и приходским церквям она рассылала свыше 50 пудов в год.

Скончалась матушка в библейском возрасте; как и многим юродивым, не щадившим свою плоть, мучавшим ее всю жизнь, Господь даровал Матренушке «лета долга». В год кончины по паспорту ей значилось 92 года, а она говорила всем своим близким, что ей уже 97 лет. В газетных некрологах о ней было сказано: «Почившая предчувствовала свою близкую кончину, говоря: “Пойдет лед, с водой и я пойду”». За несколько дней до кончины ей подарили платок. Беря его, она сказала: «Меня на смерть повязать». Скончалась Матренушка-босоножка 30 марта 1911 года. Как свидетельствует газетная хроника, на похороны ее собралось 20–25 тысяч человек. Знаменитый фотограф К. Булла делал фотографии этих подлинно народных похорон. А настоятель храма во имя иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» в напутственном слове назвал Матренушку «евангельской подвижницей». В дни, предшествовавшие революционной смуте, его слова прозвучали как завет верующим людям: «Как чувствуется легко, когда среди разврата и суеты жизни Господь выделяет таких светильников, напоминая нам о том, чтобы мы не забывали Евангелия. Она возбуждала в народе любовь к Православной Церкви, к ее пастырям. Пусть же и ее гроб будет заветом любви к Православной Церкви».

Многое в нашем городе, как и в других городах и весях многострадальной России, было порушено и осквернено в годы «вавилонского пленения». Но вот могилка Матренушки и часовенка уцелели. А теперь это место освятилось еще и монашеским пребыванием — отныне это подворье мужского Зеленецкого монастыря Санкт-Петербургской епархии. В Санкт-Петербурге немало почитателей блаженной старицы Матренушки-босоножки, но подвиг ее, несомненно, заслуживает и более широкого почитания. По воле Божией это, надеемся, и осуществится.

Старец Исидор

Величайшие умы своего времени, ученые, писатели, политики стремились к старцам. В их келье они оставляли свою ученость, все свои мирские успехи. Суть старческого служения в художественных образах пытались выразить Достоевский, Гоголь, Толстой и К. Леонтьев. Их произведения на эту тему известны большинству «читающей публики». Но на наш взгляд лучше всего написать о старце — гармонично объединив совершенную художественность и совершенную правдивость — удалось только П. А. Флоренскому в его малоизвестном очерке «Соль земли».

Очерк посвящен духовному отцу Павла Александровича — гефсиманскому старцу Исидору. Написан он в стиле древних народных житий и одновременно содержит философские рассуждения, важные для понимания Флоренским сути старческого служения. «Он был воистину носителем Духа Божия. Вот почему замечательное аввы Исидора продолжает быть неуловимым для наших слов, неосязаемым для нашего рассудка. Цельный и единый сам по себе — авва делается противоречивым весь насквозь, когда мы пытаемся выразить его в словах, сказать: вот, он таков-то и таков-то. Да, он — постник: но он же — нарушитель поста. Да, он — смиренный, но он же — независимый. Да, он отрешенный от мира, но он же любит тварь, как никто. Да, он — живущий в Боге; но он же — читающий газеты и занятый стишками. Да, он кроткий, но он же — строгий. Одним словом, для рассудка — одно сплошное противоречие. Но для очищенного разума он — единый, как никто. Духовное единство и является как рассудочное противоречие. Он был в мире — и не от мира. Не пренебрегал ничем; и всегда оставался в горнем. Он был духовным, духоносным, и на нем можно было уразуметь, что есть христианская духовность».[1]

Сказанное отцом Павлом о старце Исидоре можно сказать о всяком старце, тем более о юродивом Христа ради, каким был гефсиманский духовник. Юродство это проявлялось и в том, что вместо мебели у него стояли пни и коряги, а вместо посуды консервные банки, вместо цветов на подоконнике стояли сорняки, а главной собеседницей и «сомолитвеницей» его была лягушка. Далее продолжим рассказ по очерку Флоренского.

«Любезный читатель, ты вероятно желаешь узнать, как стал старец Исидор таковым, каким он был. В удовлетворение твоего вопроса я сообщу тебе то немногое из жизнеописания старца, что знаю сам.

Авва Исидор родился в селе Лыскове Макарьевского уезда Нижегородской губернии и во Святом Крещении был наречен Иоанном. Родителями его были дворовые крестьяне князей Грузинских; звались они Андрей и Параскева, по фамилии — Козины. Год рождения Иоанна в точности не известен. По соообщению скитского старца Авраамия, Иоанн родился в тот самый год, когда преставился преподобный Серафим Саровский чудотворец… Так или иначе, но в жизнь Иоанна вошел луч от сияния преподобного Серафима. Еще нося в лоне своем Иоанна, мать его ходила в Саров к старцу Серафиму; святой вызвал ее из громадной толпы народа, поклонился ей при всех до самой земли и предсказал, что от нее произойдет великий подвижник и что имя ему будет Исидор…

О детстве, отрочестве и юности Иоанна известно весьма немногое — то, что рассказывал сам он. Сюда первее всего относится его участие в домашнем театре князей Грузинских. Но, несмотря на вкус к таким — мирским — забавам, юноша не забывал души своей. Уже тогда возжелал он иноческого подвига.

“Отец с матерью, бывало, станут заниматься ночью семейными делами, — рассказывал он незадолго перед смертью — а я отвернусь к стенке, смотрю все на картину угодников Зосимы и Савватия, и видятся мне зеленые луга и обители”.

От одного знамения эти юношеские думы превратились в твердое решение. Однажды юноша Иоанн молился в Покровском храме на своей родине. Молния в виде полного месяца, — как описывал впоследствии сам старец, — светло сияя, прошла вдоль иконостаса и разорвалася со громом. Несчастий с людьми никаких не произошло, только иконостас почернел. Знамение это (его помнят старожилы) подействовало на Иоанна, как выразился один из братии: “Ударила молния, — его и согрела”. “У меня мысль пошла на Афон” — сказывал сам старец. Однако эту мысль осуществить тогда не удалось, и Иоанн поступил в Гефсиманский скит, устроенный митрополитом Филаретом. <…> Наместник Антоний взял его к себе в келейники. Тогда Иоанн был еще безусым и безбородым юношей. Он прислуживал отцу наместнику, полууставом писал пещерный синодик о здравии и упокоении, читал в церкви и пел на клиросе легоньким басом. <…>

В 1860 году брат Иоанн был пострижен в мантию одновременно с отцом Германом, будущим настоятелем Зосимовой пустыни. Духовным отцом их стал старец Александр, который был духовником и старца Варнавы. Достойное внимания совпадение, что эта троица духовных старцев — Исидор, Герман и Варнава — оказывается связанною между собою узами духовного братства, причем Исидор почитался среди них за старшего. В 1863 году он был рукоположен в иеродиакона, а в 1865 в иеромонаха. <…> Подвизался он в новом скиту Параклит, побывал на Афоне. В Параклите претерпел гонение, клевету и изгнание. Вернулся в Гефсиманский скит, где и подвизался до своего преставления — 3 февраля 1908 года».[2]

Блаженная старица Пюхтицкого Успенского монастыря Елена[3]

Блаженная старица Елена (в миру Елена Богдановна Кушаньева) родилась 21 мая 1866 года в селении Верхний Остров Псковской губернии. Когда девушке исполнилось двадцать пять лет, она пожелала стать невестой Христовой. Благочестивые родители, Богдан и Анна, благословили дочь, решившую уйти в монастырь. Летом 1891 года Елена стала послушницей Пюхтицкого монастыря. Проходившая общие послушания рясофорная послушница Елена вскоре была назначена игуменьей Варварой уставщицей. При второй пюхтицкой настоятельнице, игумении Алексии (Пляшкевич), управлявшей монастырем с 1897 по 1921 год, она несла послушание на монастырском Ревельском подворье.

Как-то матушка Елена возвращалась с подворья в Таллине. За ней была послана из монастыря лошадь на станцию Иыхви (тогда Иевве), но пятидесятилетняя матушка Елена не пожелала ехать, а возвратилась в монастырь пешком, пройдя 25 километров от станции. После этого случая многие стали обращать внимание на ее необычное поведение.

Сразу после возвращения из Таллина блаженную Елену направили на послушание в Гефсиманский скит. В 1938 году блаженная вернулась в обитель из Гефсиманского скита и поселилась в домике у калитки при Святых вратах, в крайней угловой келии. Многие сестры уважали ее, понимая, что блаженная старица под видом юродства скрывает свои подвиги. Но бывали случаи, когда за странные поступки блаженную осуждали. Вспоминает схимонахиня Фотина: «В церковь придет, встанет и громко ругается, а потом, уходя, еще и дверью хлопнет. Сестры сделают ей замечание: “Мать Елена, почему ты так ругалась в церкви?” — “Так разве вы не видели? Ведь полная церковь бесов была, я их все и выгоняла!” Вот как блаженная видела!»

Из воспоминаний схимонахини Варсонофии, поступившей в обитель в 1934 году: «В то время уже 68-летняя мать Елена была выше среднего роста, видная, крепкого телосложения, и все поступки ее были как блаженной…

Бывало, встретишь ее и скажешь: “Мать Елена, благословите!” Она скажет: “Бог благословит!” А то ответит: “Не моя неделя”. Или и вовсе молча пройдет. Ночью ее часто можно было видеть с кухни. Около трех часов ночи выходит и начинает вокруг собора ходить: то камушки собирает, потом их переносит, то опять на место кладет. И все это имело особенное значение. В обители издавна существует предание о том, что в три часа ночи здесь Матерь Божия является.

Странным своим поведением мать Елена привлекала внимание: то вдруг закричит, то замашет рукой, то даже ногой топнет — и все действия ее при этом были резкие, стремительные…»

Блаженная Елена спала очень мало: ночью пела и читала псалмы. Псалтирь знала наизусть. Блаженная старица тщательно скрывала свои духовные дарования, крест юродства ради Господа она добровольно несла до конца своей жизни.

Все уже знали: где должно что-то случиться, она начинает ходить туда; где плохо — там всегда она. Она не просто ходила, она очищала эти места молитвой. Она была до самой смерти рясофорной послушницей, все привыкли к ее чудачествам. Сестры рассказывали, что, когда она жила в Гефсиманском скиту, взяла раз клобук, разрезала наметку на полосы, заплела косой и так ходила.

К прозорливой старице часто обращались за духовным советом, многих блаженная старица утешала, одним предсказывала будущее, других вразумляла и обличала. Так, схимонахине Сергии она предсказала регентство — дала ей как-то ржавую вилку, держа ее вверх оставшимися двумя зубцами, как камертон, сказав при этом: «Бери, бери, тебе пригодится!» Очень скоро ту сестру перевели со скотного двора и назначили регентом.

Той же сестре как-то сказала: «Умрешь, тебе и “Святый Боже” не пропоют…» Расстроилась сестра… Умерла она на Пасху, и по уставу при отпевании пели пасхальные песнопения.

Следует отметить, что существует великая опасность, подстерегающая тех, кто удостаивается от Святого Духа дара прозорливости — это возрастающее почитание верующих людей, которые через них получили исцеление, духовный совет или предостережение. Поэтому блаженная Елена, памятуя о том, что она лишь орудие в руках Божиих, «проводник благодати Божией», с кротостью говорила тем, кто просил ее молитв и благословения: «Есть матушка, есть батюшка, а я кто такая?» Но при этом часто уступала просящим, и после второй-третьей просьбы могла и благословить.

Блаженная Елена, помня слова святых отцов о том, что молитву гасит объедение, всегда довольствовалась малым. Преподобный Иоанн Лествичник писал: «Усохшая плоть не дает вместилища бесам». Матушка Елена являла собой образец нестяжательства, доброты и прямодушия.

Приведем свидетельство схимонахини Фотины о прозорливости блаженной старицы Елены: «…Вскоре после войны блаженная Елена одному нашему священнику предсказала, что он епископом будет (архиепископ Таллиннский Роман, †1963). Как назначили его благочинным в 1949 году, она говорит: “А что? Еще и епископом будет!” И на следующий год он стал епископом…»

По свидетельству сестер, когда повсеместно закрывались монастыри, блаженная старица предсказала, что Пюхтицкий монастырь не закроют; она предсказала и пожар на скотном дворе, заметив при этом: «Послушание и в огне не горит!»

Перед войной во время грозы ночью загорелся старый двор, необходимо было спасти животных. Старшей на скотном монахине Авраамии с трудом удалось вывести всех коров, потом она вспомнила, что в небольшом отсеке остался маленький теленочек. Накрывшись одеялом, она бросилась в пылавший двор и вывела теленка — только кончик хвоста у него обгорел, как рассказывали потом сестры. В ту ночь монахини и вспомнили слова блаженной Елены: «Послушание и в огне не горит!» (Монахиня Авраамия была много лет старшей на скотном дворе — по свидетельству сестер, она была образцом послушания.) Всем стало ясно, почему блаженная Елена ходила ночами вокруг скотного двора — молилась, чтобы скот не погиб. (В том же году усердием благодетелей был построен новый каменный скотный двор.)

По рассказам монахинь, перед войной, когда блаженная Елена жила в Гефсиманском скиту, она часто ходила в соседнее село Яама и все крылечки в домах выметала. В войну всю ту деревню выселили, а потом она сгорела — так блаженная предсказывала приближавшуюся беду. Впоследствии Гефсиманский скит закрыли, и все сестры пришли в монастырь.

Острой болью в сердце подвижницы отзывались разрывы на полях сражений, старица непрестанно молила Господа, чтобы Он приблизил час победы над захватчиками. Милосердная душа блаженной сопереживала молодым сестрам, на долю которых выпало столько трудностей в годы войны, она молила Спасителя, чтобы Он поддержал их в годину испытаний, не дал впасть в уныние, дал силы выполнять тяжелые работы. Молились и другие престарелые насельницы. Их молитвами и держались изнуренные тяжким трудом, голодные, страдающие от недосыпания сестры.

10 ноября 1947 года, прожив в святой обители около 60-ти лет, блаженная старица Елена отошла ко Господу. По свидетельству сестер, перед смертью блаженная Елена говорила им: «После меня мать Екатерина остается… А после матери Екатерины никого не будет вам».

Похоронили старицу Елену с северной стороны монастырского кладбища, недалеко от Никольской церкви. По сей день приходят верующие со своими нуждами на могилку к старице, просят ее молитвенного предстательства перед Господом, и по вере своей получают просимое.

Рассказывает монахиня Надежда: «Почти полвека прошло с тех пор. Однажды иду я со скотного и слышу крик с кладбища, думаю: “Кто так страшно кричит?” Прихожу, а там больная лежит на могилке матери Елены — лежит и кричит сколько есть силы, и ее рвет… Потом больная ушла в кусты, приходит на могилку другая, и ее тоже рвет — и обе кричат что есть силы. Я поняла тогда, что мать Елена великая была».

Издавна считалось, что если и после смерти подвижника чудеса исцеления и скорая помощь по его молитвам не прекращалась, значит, велика его молитва перед Господом, близок час его прославления.

Блаженная старица Пюхтицкого Успенского монастыря Екатерина[4]

Матушка Екатерина родилась 15 мая 1889 года в Финляндии, в крепости Свеаборг, в семье военного инженера Василия Васильевича Малков-Панина. Василий Васильевич являлся выдающимся военным инженером, одним из непосредственных создателей (автором проектов наряду с известными профессорами Буйницким и Величко) фортификационных сооружений крупнейших военных укреплений России. Мать Екатерины, Екатерина Константиновна, была дочерью купца I гильдии, владельца Красносельской писчебумажной фабрики Константина Петровича Печаткина.

В семье было шестеро детей. Екатерина Константиновна готовила детей к светской жизни, и ее пугала «чрезмерная религиозность» старшей дочери. Екатерина очень любила посещать святую обитель, находившуюся недалеко от их усадьбы. Девочка отличалась добротой и отзывчивостью, часто заступалась за прислугу, ей приходилось быть посредником между матерью и работниками, случалось, что выслушивала долгие упреки, прежде чем получала просимое.

Семья военного инженера сначала жила в крепости Свеаборг, а затем переехала в Гельсингфорс (Хельсинки). В 1898 году Василий Васильевич Малков-Панин получил назначение в Главное инженерное управление, которое находилось в Петербурге, и семья покинула Финляндию. Спустя некоторое время семья перебралась в Гатчину, где в это время открылось Реальное училище.

Катя с сестрой ходила в гимназию, а братья — в реальное училище. В начале двадцатого века Екатерина училась на естественном факультете Бестужевских курсов, по окончании курсов в 1912–1913 годах работала в Энтомологическом обществе. В 1914 году Екатерина поступила на курсы сестер милосердия и одновременно стала работать в бесплатных городских больницах, позже работала в тыловом госпитале, затем перевелась в летучий отряд Георгиевской общины, сестры милосердия которого оказывали помощь раненым бойцам, вынесенным с поля боя.

В 1919 году с семьей она отправилась в Нарву (Эстония была тогда уж самостоятельной страной), где нанялась к состоятельным людям в служанки и на работу в огороде, специально, чтобы приучить себя к физическому труду и подготовиться к жизни в обители.

Недалеко от города Нарвы находится и небольшой городок Иыхви, неподалеку от него в поселке Куремяэ устроена на Святой горе обитель — Пюхтица. Сюдато и направилась 33-летняя послушница. У ворот монастыря ей повстречалась группа послушниц, идущих на полевые работы. Одна из них посмеялась над Катей, что она в шляпке; тогда Катя подошла к этой незадачливой послушнице и надела ей свою шляпку со словами: “Мне она больше не нужна, а вот тебе пригодится!” Что и сбылось в дальнейшем — послушница, не выдержав испытания, вернулась в мир.

Так с первого ее шага в Пюхтицкой обители проявился чудесный дар блаженной матери Екатерины. В дальнейшем она усердно трудилась на всех послушаниях, исключая неожиданно некоторые (например, не хотела косить траву, вероятно, из жалости к живой природе, к созданию Божию). Но во всех своих делах и поступках часто она казалась очень странной и сопровождала свои действия тирадой загадочных, несвязанных слов, из которых часть была обращена к конкретному лицу и событию. Что в точности сбывалось по ее намекам и предсказаниям…

В число послушниц Пюхтицкого монастыря Екатерина была принята 5 июля 1922 года. С первых дней своей жизни в монастыре Екатерина стала вести себя необычно, странно, по временам юродствовала, но не совсем еще явно. Вскоре ее перевели в Гефсиманский скит. Она любила трудиться, добросовестно старалась исполнять послушания, но у нее все получалось необычно. Часто ходила босая или в чулках, чаще всего в тапках, сшитых из сукна. В монастыре ей давали сапоги, но блаженная Екатерина дарила их верующим. Зимой блаженная надевала валенки, но не обшитые кожей.

Надолго запомнился насельницам монастыря поход блаженной Екатерины в поисках «старого стиля». После этого «похода» ей пришлось просить прощения у всех сестер. Это случилось тогда, когда Церковь в Эстонии перешла на новый календарь, в это время Эстония еще не была присоединена к Советскому Союзу, и между государствами существовала граница. Пограничники задержали монахиню на советской территории, они требовали уплатить штраф, в противном случае грозили тюрьмой. Такой крупной суммы в монастыре не было, пришлось написать письмо брату блаженной Екатерины, он и выслал деньги. Пока шло расследование, подвижница томилась в заключении. (Как знать, может быть, горячая молитва блаженной приблизила время «возвращения старого стиля» в монастырь.)

В начале Великой Отечественной войны Гефсиманский скит был ликвидирован. Все скитянки вернулись в монастырь, а матушка Екатерина в 1942 году была отпущена домой ухаживать за больными престарелыми родителями, которые жили в Таллинне. В 1942 году она похоронила мать и осталась жить со своим отцом. В Таллинне блаженная Екатерина посещала подворье Пюхтицкого монастыря и предсказала (почти за 20 лет) его закрытие. В 1947 году подвижница похоронила своего отца и вернулась в монастырь. 10 ноября 1947 года скончалась пюхтицкая блаженная старица Елена, и блаженная Екатерина стала ее преемницей: взяв на себя самый тяжелый подвиг, начала открыто юродствовать.

Одевалась матушка Екатерина своеобразно: летом ходила в черном хитоне, в белом апостольнике, поверх которого надевала черную шапочку или черный платок. Зимой на хитон надевала какую-либо легкую кацавеечку, иногда подпоясывалась белым платком. Теплой одежды (пальто и платков) не носила. По ночам блаженная всегда молилась.

Блаженная старица Екатерина советовала послушницам: жить просто, не осуждать других. Говорила, что причина осуждения — невнимательная духовная жизнь. Всех призывала бороться с гордыней, смиряться. Говорила, что гордость — поглотитель всех добродетелей. Учила старица и бережливости, сама относилась с благоговением ко всему, что даровал Господь; она, в частности, так говорила о воде: «За каждую каплю ответите».

Монахини вспоминали, что матушка Екатерина иногда налагала на себя особый пост, объясняя это тем, что собирается умирать, и обычно это было к смерти одной из сестер. Сестры заметили: если блаженная говорила, что строго постится, потому что готовится к постригу в мантию, значит, вскоре должен был состояться чей-то постриг.

Из воспоминаний монахини Г.: «Один раз весь пост она лишь святую воду да частицы просфор вкушала, а в Страстную Пятницу при всем народе яичко выпила. Кто же после этого поверит, что она постилась! Так она и делала, чтобы не замечали ее подвигов и считали просто глупой.

О приезжих богомольцах она говорила: “Странники Божии — к Матери Божией приехали!” Народ шел к матери Екатерине нескончаемым потоком. Многие приезжали в обитель специально, чтобы повидаться с ней. С каждым годом их число возрастало. На имя настоятельницы монастыря поступало много писем с вопросами к матери Екатерине и с просьбами помолиться. С приходящими к ней мать Екатерина вела себя по-разному: с одним говорила иносказательно, а кое с кем — и просто; с некоторыми подолгу беседовала, а других сразу же с гневом выпроваживала. Души людские были открыты ей. Приносимое ей почитателями тут же раздавала. Денег у себя не держала ни копейки, но раздавала с большим рассуждением».

По словам Иоанна Лествичника: «Кротость состоит в том, чтобы при оскорблениях от ближнего без смущения и искренно о нем молиться». Блаженная Екатерина была кроткой и милостивой, она прощала всех, кто недоброжелательно относился к ней. Она молилась за тех, кто ее недолюбливал, понимая, что Господь попустил это ради того, чтобы она молилась о спасении душ заблуждающихся, чтобы духи злобы отошли от обидчиков, сердца наполнились любовью к ближним и вернулась к ним благодать Божия.

Имеется множество свидетельств о случаях исцеления по молитвам подвижницы.

Подвижница сумела очиститься от страстей. Можно предположить, что именно за великое смирение, детскую веру, простоту и незлобие она удостоилась даров Святого Духа — прозорливости и дара исцеления.

В письме одной своей духовной дочери блаженная Екатерина писала: «Когда я отдала свой ум Господу — у меня сердце стало широким-широким…»

О скромности блаженной старицы свидетельствует следующий случай. Одна из насельниц монастыря при встрече с блаженной Екатериной не могла сдержать покаянных слез. Матушка сразу же стала серьезной и сказала ей: «Перед иконой надо плакать!»

В пятидесятые годы будущая матушка Глафира пришла к блаженной Екатерине вместе со своей подругой, которая, как и она, мечтала остаться в монастыре на всю жизнь. Этой девушке блаженная сказала, что в монастыре она не останется, и прибавила странные слова: «Иди в матушки!» «Матушки-то ведь — это монахини», — подумали девушки и остались в недоумении. Но спустя короткое время не принятая в обитель девушка поехала на богомолье в Троице-Сергиеву Лавру, встретила там семинариста, который стал ее супругом, принял священство, — так она стала матушкой. А Глафире вскоре суждено было стать послушницей Пюхтицкого монастыря.

Однажды у одной женщины, которая была очень предана блаженной Екатерине, случилось несчастие: ее маленький сын упал с пятого этажа. Хотя мальчик дышал, врачи сказали, что вряд ли он выживет. Женщина стала кричать: «Мать Екатерина, помоги! Помоги, мать Екатерина!» — к удивлению врачей, мальчик выжил.

За много лет вперед прозорливая старица знала, кто станет Святейшим Патриархом. И Владыке Пимену (Извекову), и Владыке Алексию (Ридигеру) она предсказала патриаршество.

Из рассказа схимонахини Серафимы (Демор): «Мать Екатерина могла предсказать дальнейшую судьбу человека. Так, например, когда в приходской церкви города Йыхви служил молодой, никому не известный иерей Алексий, она, входя в храм после службы, начинала петь: “Высокопреосвященнейший Владыко, благослови!” А батюшка, улыбаясь, с радостью выходил благословить блаженную. Всем это казалось шуткой. Но через много-много лет имя первоиерарха нашей Церкви стало известно всем…

Мать Екатерину отличала удивительная любовь к сестрам. Жизнь в обители тогда была суровая, и не всегда сестры даже были сыты. Мать Екатерина выберется потихоньку в Йыхви, на деньги благодетелей накупит баранок, наденет их связками на шею… и затемно отправится из обители на покос. Косили сестры далеко от монастыря, на покос ездили на лошадях. Поэтому добираться до этого места надо было почти всю ночь. Рано утром сестры выходят в поле косить, и вдруг видят, что через покос из леса, мокрая по пояс от росы, вся унизанная баранками, улыбающаяся и искрящаяся любовью, идет к ним мать Екатерина. То-то было радости от этих проделавших такой нелегкий путь баранок!

Мать Екатерина могла предотвратить беду и оградить человека от опасности. Ее слову доверяли и слушались совета. Так, одну женщину (паломницу) мать Екатерина отговорила уезжать в назначенное время, и спасла тем самым ее жизнь от аварии, так как автобус, на котором она собиралась ехать, разбился, и многие пассажиры пострадали…

В конце 1961 года над обителью нависла угроза закрытия. Блаженная Екатерина перед началом Великого поста 1962 года ушла в затвор, пребывала в посте и молитве до Пасхи… По ее молитвам монастырь не закрыли.

В апреле 1966 года архиепископом Таллинским и Эстонским Алексием, будущим Святейшим Патриархом, в Пюхтицком монастыре, келейно, в игуменских покоях был совершен постриг в мантию послушницы монастыря Екатерины с оставлением прежнего имени.

Последние годы своей жизни блаженная старица редко выходила из дому, больше лежала. Если вставала и где-либо неожиданно появлялась, то это было большим событием и значило, что в этом доме должно произойти что-то значительное.

5 мая 1968 года, на празднование Жен-мироносиц, матушку Екатерину приобщили Святых Христовых Тайн в последний раз. В этот день около умирающей старицы находились игумения Варвара, игумения Ангелина и благочинная монахиня Нектария.

Потом по очереди стали подходить прощаться сестры. Дважды прочли отходную, после чего сестра Е. стала читать акафист Казанской иконе Божией Матери… При чтении 13-го кондака “О Всепетая Мати!” монахиня Екатерина тихо скончалась.

По сей день монахини и паломники приходят на могилку блаженной Екатерины, чтобы испросить ее молитвенного предстательства перед Господом. Имеются многочисленные свидетельства помощи подвижницы и после ее блаженной кончины.

Блаженная Наталья

Вырицкие старожилы еще помнят, как по улицам поселка из конца в конец ходила странная женщина с корзинкой, в которой у нее сидели кот, петух и маленькая собачка. Неверующие над ней смеялись и считали ненормальной. Верующие и внимательные толковали это так: матушка показывает, что тварь Божия живет в мире друг с другом, а людям надо у них учиться. Это была блаженная Наталья.

Старожилы вспоминали, что ее появление в Вырице предсказывал сам при. Серафим, говорил, что к ней будут ходить за помощью и молитвой, говорил о ее духовной высоте.

У матушки Наталии были особо приближенные духовные чада, они и сейчас постоянно приезжают на ее могилку на Вырицком кладбище и рассказывают о духовных дарованиях матушки. Биографические же сведения о ней крайне скудны: как и все юродивые Христа ради, матушка скрывала свое происхождение и обстоятельства жизни, приведшие к подвигу юродства.

Неизвестна фамилия матушки, хотя все, кто встречался с ней, были уверены, что была она высокого звания, об этом говорило и благородство ее внешности, речей и манер, и то, что она в совершенстве знала французский язык — язык русской аристократии. Родилась матушка в 1890 году и, вероятно, в юности приняла постриг. Сохранилась фотография, на которой матушка одета в белый апостольник. По некоторым сведениям, в молодости матушка подвизалась на горах Кавказа в тайных пустыньках, которые потом были разгромлены гонителями.

В 1955 году мать Наталья появилась в Печорах и по благословению прп. старца Семеона направилась на вырицкую землю, где до 1976 года несла подвиг утешения, вразумления, молитвы за людей. Как и другие вырицкие подвижники, матушка Наталья какое-то время провела в скитаниях — не имея прописки, была преследуема властями. В конце концов ее приютила и дала ей прописку одна местная жительница. Поселилась матушка во времянке — ветхом сарайчике со щелями, в которые зимой забивался снег и дул ветер. Матушка же не только не имела теплой одежды, но и ходила зимой босая. И часто, когда посетители жаловались на холод в ее избушке, брала их ледяные руки в свои, согретые внутренней теплотой, и так отогревала не только руки, но и сердца…

В той же маленькой времянке жили с матушкой Натальей ее любимые животные: козы, свиньи, кошки, собаки… и крысы, с которыми матушка разговаривала, как с разумными существами, и совсем их не боялась, ведь они тоже были ее «домашними животными».

Любовь ко всему живому распространялась у матушки даже на насекомых, она не смахивала с себя мух и комаров, а по свидетельству очевидцев, даже специально уходила в лес и отдавала себя на съедение комарам. Это сугубое изнурение плоти было продолжением ее ежедневного мученичества.

Воистину вся жизнь блаженной была сплошным мученичеством — жила она по сути дела в хлеву, обрекала себя на холод, голод, бессонные ночи и другие телесные мучения (например, еженощно молилась, стоя коленями на поленьях дров), но главное — она брала на себя чужие беды, невзгоды и грехи. Благодарные духовные чада матушки на всю жизнь сохранили воспоминаний о том, как по ее молитвам они были спасены от смерти, избавлены от страшных болезней (рака, туберкулеза, радикулита, умопомешательства), как матушка помогла наладить семейную и рабочую жизнь, — она всегда и во всем была для них любящей матерью. Иногда бывала и строгой, воспитывала своих чад в послушании, смирении и терпении. Молитвенный покров матушки Натальи ощущали и до сих пор ощущают на себе многие из тех, кто обращался к ней за помощью.

Блаженная Наталья отошла ко Господу в 1976 году, ее могилка на поселковом кладбище многие годы привлекала к себе многочисленных почитателей. По благословению священноначалия в 2012 году останки старицы перенесены на погост вырицкой церкви Казанской Божией Матери неподалеку от часовни прп. Серафима.

Блаженная Варвара

Слава о духовных дарах вырицкой схимонахини Варвары распространялась на всю Россию, приезжали к ней за советом и утешением гости из Болгарии, Греции и Иерусалима. Люди уходили от нее окрыленными, прозревшими духовно. И сейчас те, кто приезжает к преподобному Серафиму, обязательно посещают и могилку матушки на погосте Казанской церкви и назидаются ее скорбным, но победоносным житием.

Родилась будущая старица 25 октября/7 ноября 1907 года в селе Пожегдин северного Зырянского края — ныне республика Коми, в семье зажиточного крестьянина Федора Михайловича Третьякова. Была она четвертым ребенком в семье, при крещении ее назвали Натальей.

Когда Наталье исполнилось 12 лет, она стала послушницей монастыря Иверской иконы Божией Матери. За два года до этого прозорливая старица Лукерья, жившая в монастыре, сообщила, что ей было видение — Сама Богородица велела, чтобы младшую дочь крестьянина Федора Михайловича Третьякова, Наталью, приняли в монастырь.

Когда в дом Третьяковых пришли монахи и рассказали о чудесном видении, Пелагея Федоровна, мать Натальи, прижимая младшую дочь к груди, взмолилась: «Царица Небесная, прости меня, грешную! Не могу ее отпустить, ей еще и десяти годков нет…» Но когда монахи вновь через два года пришли за отроковицей, мать смирилась и отпустила младшую дочь в монастырь, благословив иконой Иверской Божией Матери и иконой «Неопалимая купина».

Жила она в монастыре более десяти лет. Но об этом периоде матушка Варвара немного рассказывала. Начнет, бывало, свой рассказ, а как дойдет до времен советских — в слезы. Например, когда говорила про то, как большевики, взявшие власть, решили разорить монастырь. Тот корпус, где жили монашки с послушницами, окружили, и прозвучал приказ: «Выходи по одной!» Долго молились монахини, закрыв двери и окна от солдатни, потом одна решила выйти к ним: «Что делать, все равно придется выходить». Расправа с ней произошла прямо под окнами. Увидев эту жестокость и глумление над сестрой во Христе, решили монахини не выходить и погибнуть голодной смертью. Сильно молились они в это время. Матушка всегда в этом месте плакала… Успокоившись немного, говорила: «Что пришлось пережить людям верующим, как глумились над ними, не приведи Господи снова таких испытаний!»

Стоит матушка Варвара на молитве в этом забаррикадировавшемся корпусе, и вдруг видит рядом с собой неизвестного ей старца. Говорит он ей: «Собирайся, я тебя проведу через кордон нечестивцев. Только не убойся, выведу я тебя». Собрала она узелок, и пошли они. «Не троньте ее, это моя дочь!» — сказал старец конвоиру, и тот неожиданно для самого себя отпустил их. Когда отошли на безопасное расстояние, остановились. Старец сказал Наталье, чтобы она добиралась до родительского дома, и добавил непонятные для нее тогда слова: «Придет срок, приедешь ко мне в Вырицу».

Когда матушка вернулась в родное село, то встретили ее нищета и беда. И мама стала уговаривать ее: «Ты ведь постриг не принимала, монастырей теперь нет, куда ты пойдешь? Выходи замуж, и станет нам всем полегче жить».

Мужа послал Господь Наталье степенного, работящего и любящего. Родилось двое деток. И вот однажды получили они письмо от старшего брата мужа, который звал их на жительство поближе к большому городу, где работы больше и у детей больше перспектив на будущее. А на конверте стоял обратный адрес: «поселок Вырица». Услышав это название, Наталья сразу вспомнила старца, спасшего ее от неминуемой гибели, и его слова: «Приедешь ко мне в Вырицу».

Так и произошло. Обосновавшись в Вырице, Наталья стала прихожанкой Казанской церкви и услышала от своих подруг, что на Пильном проспекте живет «чудотворный старец Серафим». Когда она пришла к нему, то сразу же узнала спасшего ее в юности от верной гибели чудесного старца и стала его верной духовной дочерью.

Вскоре старец помог матери пережить страшное испытание, когда Господь в одночасье забрал обоих малюток-детей. После этого Наталья стала опять думать о монастыре, но преподобный Серафим сказал ей: «Тебе определено жить в миру, помогать людям. Не печалься, родишь еще сына и дочку». Все опять случилось по слову старца. Но и после того как было послано утешение в детях, путь Натальи по-прежнему был усеян терниями скорбей. Всю жизнь ее мучили многочисленные болезни, хлеб насущный приходилось зарабатывать тяжким трудом. Но именно скорби отличают избранников Божиих, и именно терпеливым и смиренным перенесением скорбей приобретаются Божьи дарования.

Во время войны матушка была угнана немцами с родной земли, а когда вернулась в Вырицу, оказалось, что хозяйство порушено, пришлось еще долго жить впроголодь. Но матушка при этом еще и помогала соседке с двумя детьми! Муж вернулся с войны не тем, каким был раньше, пристрастился к спиртному, да и на сторону стал посматривать. Семейная жизнь становилась все более и более скорбной.

Наталья старалась всегда выполнять все, что советовал ей прозорливый старец, она постоянно ощущала его молитвенную помощь. По молитвам духовника исцелилась ее трехлетняя дочь Галина. Матушка Варвара вспоминала, как весной 1949 года старец Серафим стал предупреждать духовных чад, что скоро Господь призовет его в Небесные обители. Когда она забеспокоилась, что не успеет с ним попрощаться, духовник ласково утешил ее: «А ты не волнуйся, час кончины не пропустишь, Покровительница наша известит тебя. Тогда и беги ко мне». Так и случилось — в час кончины старца комната, где жила тогда матушка, осветилась ярким светом.

Монашеский постриг над матушкой совершил старец Феодосий Кавказский, а после того как матушка приняла схиму, было ей явление Богородицы, Которая сказала: «Теперь, Варварушка, ты будешь отмаливать младенцев…»

«Повела Пречистая Дева Матерь ручкой, — так матушка Варвара рассказывала, — и попала я в другой мир. Увидела я землю нашу, как один океан огромный. И среди волн этих множество детей. Плывут они, несчастные, из последних сил пытаются ухватиться за какие-то щепочки, а волны захлестывают и топят их… Люди… своими руками бросали их в бушующую пучину волн. Дети тонули и кричали: “Мамочка, папа, зачем вы меня сюда бросили?! За что?! Я не хочу умирать! Ма-а-моч-ка! Помог-и-и! Мне страшно!..” И когда увидела я это, то упала Матушке Божией в ножки и взмолилась: “Матушка, что же это такое?! Почему такое творится?!” Богородица ответила мне: “По грехам людей наступает такая жизнь, и то, что ты видишь сейчас, будет происходить повсеместно. Родители добровольно примут на глаза свои шоры, и не будут понимать детей своих. Ум и сердце их будут заняты ублажением себя, прихотей тела своего. И детей своих они истреблять будут. Мешают они жизни их греховной. А Я, Варварушка, буду посылать людей к тебе по указанию Отца Нашего Небесного, и будешь ты отмаливать души младенцев этих невинных”. — “Да как же я смогу отмолить их? Я же тоже щепка в этом море”. Повела Матушка Божия ручкой, и на волнах тех появился плот: “Вот тебе, Варварушка, плот. И будут рядом с тобой всегда Иоанн Креститель и Ангел Хранитель. Кого призовешь к себе, тот и будет рядом, и поможет тебе. Назидай, вразумляй приходящих к тебе”».

Поникла матушка от тяжести уготованного ей креста, а когда подняла голову — исчезло видение. Лишь тонкий аромат и сладость сердечная говорили, что не почудилось ей это. И понесла с этого времени матушка этот тяжелый крест.

Из воспоминаний рабы Божией Нины: «Как матушка умела молиться! Теперь никто так и не молится… У нее в церкви любимой была икона Иверской Божией Матери…» (Ниже приведен рассказ р. Б. Нины об обретении Иверской иконы Божией Матери.)

«Однажды явилась матушке ночью Матерь Божия и говорит: “Иди в деревню Вырица. Там будет направо прогон. В этом прогоне пасется белая лошадь. Возьми эту лошадь и привези Меня. Поставь Меня с левой стороны”.

Матушка ничего не поняла и не придала этому значения. Матерь Божия явилась второй раз. Точь-в-точь повторила Свои слова, но уже грозно. Матушка опять ничего не поняла. В третий раз явилась Богородица и снова говорит: “Иди в деревню Вырица… Возьми белую лошадь… Если не исполнишь — Я тебя накажу!

Больше матушка не раздумывала… Бегом к отцу Михаилу. Все ему рассказала. Батюшка очень серьезно воспринял рассказ: “Знаю, есть в Вырице прогон, и белая лошадь есть в нем, а в церкви пустует место с левой стороны от алтаря. Всякое знамение, явление Царицы Небесной надобно исполнять неукоснительно. По воле Богородицы и Ее Сына совершается все на земле. За непослушание Им Бог может наказать не только отдельного человека, но и целые народы… Надо собирать народ, пойдем крестным ходом…”

Когда телега, запряженная белой лошадью, подъехала к церкви, все было готово к шествию. Батюшка рассудил так: “Матерь Божья указала на белую лошадь — она и должна нас привести куда надо”.

Возница отпустил вожжи, и лошадка направилась по Кировскому проспекту. Повернула к мосту, переехав его, покатила вдоль речки. Вот и поворот к бывшему женскому монастырю. Монастырская ограда сохранилась в целости, и даже ворота были заперты. Когда крестный ход приблизился, они открылись как бы сами собой. Открыла их последняя игумения монастыря. Она доживала свой век тут же, за оградой, в своем домике. Настоятельница поклонилась и проговорила: “Поджидала вас, поджидала, следуйте за мной”.

Икона была схоронена в одном из подсобных помещений. Когда с нее сняли рогожки, лик так просиял, что даже светлее сделалось. Люди падали ниц и возносили хвалу Царице Небесной. Говорят, многие испытали ее благотворное влияние и даже исцелились.

Так игумения передала Иверский образ Божией Матери в храм, построенный в честь трехсотлетия династии Романовых.

Вот какие чудеса происходили вокруг матушки. Правда, она еще и монахиней не была. Икону поставили на указанное место и отслужили молебен…»

Прозорливый вырицкий старец схимонах Серафим не раз говорил, что Россия обладает бесценным сокровищем — она является хранительницей святой православной веры. Истинное просвещение есть просвещение души светом Православия. Его духовная дочь, матушка Варвара, по его молитвам стала истинной хранительницей святой православной веры.

Известно, что старец Серафим Вырицкий советовал духовным чадам как можно чаще читать молитву святого Ефрема Сирина «Господи и Владыко живота моего…». Он говорил, что в этой молитве вся суть Православия, все Евангелие: «Читая ее, мы испрашиваем у Господа помощи на приобретение свойств нового человека». Грех осуждения старец Серафим называл одним из величайших духовных недугов, он говорил: «Мы имеем право судить только самих себя. Даже рассуждая о каком-либо человеке, мы уже невольно осуждаем его». Отец Серафим был глубоко убежден в том, что человек должен готовить себя для Вечности, призывал к покаянию, советовал духовным чадам «подвизаться в молитве Иисусовой, восходя от частого призывания имени Сына Божия к молитве непрестанной».

С конца 1980-х годов и в начале 1990-х паломники, приезжавшие в Вырицу, шли сначала на могилу батюшки Серафима, а потом к матушке Варваре.

Сидит она на обочинке канавки, которая возле дома ее была. Матушка заранее знала, кто придет к ней. Только повернут люди к ее дому, а она уже зовет: «Идите, идите ко мне! Мне уже сказано было, что вы должны ко мне прийти. Сижу, молюсь, вас поджидаючи».

Многое матушка, безусловно, брала на себя. Старенькая, немощная, болящая, она молитвой своей одолевала врага рода человеческого. Мстил он ей за это без устали. У матушки на могилке долго висела фотография, где ее левая рука перевязана тряпочкой. Она постоянно падала на эту руку, и очень часто она была перевязана тряпочкой. Когда матушка отмаливала кого-то у Господа и Он являл чудо, то враг мстил тем, что она ломала руку. Очень враг мучил ее…

Человека безграмотного, но с верой безраздельной, несомненной, Создатель вознаградил удивительными способностями. Матушка умела прозревать будущее, настоящее и прошлое посетителей, проникала и в мысли собеседника, видела происходившие на расстоянии события, исцеляла больных от неизлечимых недугов, предсказывала и пророчествовала, обладала дарами молитвенного созерцания и духовного утешения.

Матушка обычно говорила мало и кратко… Она вела аскетический образ жизни, довольствовалась малой толикой материальных благ. Всю жизнь вкушала самую малость простой, естественной пищи. Чтобы держать тело в чистоте, постоянно постилась и часто голодала. В особо тяжких случаях она молилась по нескольку суток подряд, ничего не ела и не пила…

— Не пекитесь о теле, пекитесь о душе, — говорила матушка. — Не разменивайте земное мгновение жизни на услады. Кто как его пройдет, тот так и жить дальше будет. Места на Небе каждому будут определены.

Перед смертью матушка очень болела. Ходить не могла. Терпела: «Мне так должно». И столько при этом народу принимала! Последнее время она и говорила очень мало, только молилась. Но кого могла — принимала. Лежала в Питере, в больнице Ксении Петербургской.

14 октября 1999 года, в праздник Покрова Божией Матери, матушка Варвара на 92-м году жизни мирно отошла ко Господу.

Любушка

«Странница Любовь» или «старица Любовь» — так пишут теперь ее имя в поминальных записках, а при жизни мы все называли ее просто Любушкой. Собрано, написано и опубликовано ныне ее жизнеописание, но все равно — тайна святости остается тайной. Как в советское время слабая и одинокая женщина смогла стать воистину «столпом Православия» — той, вокруг которой спасались тысячи? Как стала она незаменимой советчицей не только для простых людей, но и для иерархов? Почему кончина ее была такой мучительной и столько несправедливости перенесла она в конце жизни? Эти вопросы, думается, на земле так и останутся без ответа.

Для меня же лично, как и для тысяч людей, приезжавших к ней в Сусанино, навсегда в памяти останется свет, лившийся из ее глаз. Когда я взглянула в ее глаза в первый раз, слезы сами полились — из ее земных очей смотрело Небо. От нее проистекала любовь, смирение, сострадание. Не нужно было никаких рассказов о ее прозорливости и других духовных дарах, нужно было только увидеть ее согбенную фигурку, убогую одежду, мешки с хлебом и эти глаза, чтобы почувствовать — да, это святость. Вот что такое — святой человек. И за что нам такой дар — встреча с настоящей святостью?

Блаженная Любушка родилась 17 сентября 1912 года в крестьянской семье Лазаревых близ Сухиничей, то есть недалеко от Оптиной пустыни. Пяти лет Любушка осиротела — умерла ее мать, а скоро и отца забрали.

Любушка была очень красивой девушкой, ее окружало множество женихов, тетушка, которая взяла сирот на воспитание, хотела выдать ее замуж. Но будущая старица не приняла такой судьбы и уехала в Ленинград к брату, поступила работать на «Красный треугольник» калошницей — во вредный цех. Вскоре заболела туберкулезом, пришлось перейти на должность кастелянши на склад. Здесь ее стали принуждать обманывать, делать приписки. Осталась без работы, возникли проблемы с братом…

И началась жизнь странническая. Без прописки, без дома — и это в 50-е годы, когда за малейшее нарушение паспортного режима грозила тюрьма. Ночевала где придется, часто в лесу, под открытым небом. Странница обошла многие святые места России, была даже у отшельников гор Кавказских. Но всегда, на всех путях странствий возвращалась она в Вырицу — к старцу Серафиму (сначала к живому, потом — на могилку).

Благословение на подвиг юродства Христа ради Любушка получила от блаженной старицы Марии, жившей в Никольском соборе. Предвидя свою кончину, блаженная Мария передала свое служение Любушке, сказав при этом: «Она великая». Так странница поселилась сначала в Вырице, а потом, когда семья ее хозяйки Лукии Ивановны переехала в дом в Сусанино, она перебралась туда вместе с ними. И наименование Сусанино стало для людей с разных концов земли так же значимо, как название святых мест.

Мне приходилось приезжать к Любушке часто, привозить паломников, иногда иностранцев, за что она дала мне прозвище — «переводчица». Но вот прошло время, и теперь я понимаю, что это было прозорливым наименованием моего труда вообще — вот уже 30 лет мне приходится (и устно — на лекциях и экскурсиях, и письменно — в статьях и книгах) пересказывать мысли, слова, рассказывать о подвигах святых, то есть по сути дела быть как бы переводчицей — с высокого языка переводить на разговорный, доступный большинству (и мне самой). Особенно памятной поездкой к Любушке было сопровождение протоигумена Горы Афонской в 1992 году. При встрече и прощании батюшка просил записать его имя для молитвенной памяти и дважды услышал потрясший его ответ: «Не надо писать. Я знаю отца Афанасия». Это «знаю» было произнесено с тем выражением, с каким она не раз говорила об отдаленных от нее не только расстоянием, но и временем молитвенниках. Так она беседовала со святыми на иконах в сусанинском храме во имя Казанской иконы Божией Матери и дома в своем «святом уголке». Родителям одного больного мальчика, посылая их в монастырь на Карповку, она сказала: «Забери из больницы и иди к отцу Иоанну, мы с ним вместе молиться будем».

Матушка видела все духовным взором. Недаром она спрашивала у приходящих к ней: «А где ты живешь? А в каком районе? А на какой улице?» И было ощущение, что она видит все обстоятельства жизни человека, видит место, где он живет. Так, я была свидетельницей удивительного устроения судьбы человека Любушкой. Моя подруга О. поехала к Любушке по просьбе сестры, которая собиралась продавать квартиру в Москве и эмигрировать в Америку. О. должна была спросить Любушку, нужно ли ей это делать. Услышала привычное: «А ты где живешь?» А потом потрясшие ее слова: «Ей в Америку не надо, тебе надо. Тебе там будет хорошо». На следующий день О. играла в своем оркестре концерт вместе с приехавшими на гастроли американцами, старик-импресарио (выходец из России) после концерта подошел к О.: «Я хочу вас пригласить на стажировку в Америку. Я вышлю Вам приглашение и билет». Она отнеслась к этим словам как к проявлению мимолетных эмоций, но буквально через неделю или через две ей позвонили и сообщили, что привезли приглашение и билет до Нью-Йорка. О. опять поехала к Любушке и опять услышала: «Поезжай в Америку. Тебе там будет хорошо. Только отслужи молебен святителю Николаю в Никольском соборе». О. исполнила наставление и, когда пришла в американское консульство, все прошло «как по маслу»: ей дали визу сразу на полгода, в то время как другие одинокие женщины вообще получали «от ворот поворот». Я, конечно, не могу тут до конца рассказывать об обстоятельствах ее жизни, но спасти ее, духовно спасти, могло только бегство из города. В Америке же все сложилось как ни у кого — она поселилась в городе Наяке, где живут исключительно русские эмигранты — преимущественно первой волны. А приютило ее семейство Волконских. И стала она петь в церковном хоре — по сути дела вернулась в оставленную ею в России Церковь. А потом устроилась на работу по специальности, что тоже крайняя редкость для эмигрантов, и счастливо вышла замуж.

Вместе с О. мы однажды присутствовали при Любушкиной молитве дома, когда О. ждала ответа на вопрос о ее судьбе. Это было умилительно и страшно. Она брала принесенный ей хлеб, откусывала от него кусочки и, плача, по-детски простыми словами молилась о приносящих. Потом остатки этого хлеба она брала с собой к сусанинскому храму и кормила им птиц. Молитвы эти она совершала не только днем, но, по свидетельству живших с ней, и ночью, не позволяя себе не только прилечь, но и присесть. Можно сказать — это был подвиг столпничества, который Любушка творила долгие годы, после того как перестала странствовать.

Наряду с особым заступничеством старицы можно говорить и о сокровенном знании ею грозных судеб Божиих. Она немало говорила об испытаниях, которые ждут петербуржцев. А накануне трагедии в Оптиной пустыни, когда один из братии монастыря, постоянно получавший письма с угрозами о расправе, спросил ее, что его ждет, он услышал в ответ: «Убьют, но только не тебя».

Матушке были открыты изменения воли Божией. Так, она могла на протяжении нескольких лет говорить: «Как хорошо, что у тебя нет детей. Время такое сейчас — в вере воспитать ребенка очень трудно». Но услышав об ожидании ребенка, захлопала в ладоши и воскликнула: «Слава Богу! Слава Богу! Он будет хороший!» — определив тем самым и пол будущего ребенка. Вообще такое детское определение из уст Любушки приходилось слышать не раз: «Отец Иннокентий хороший. Владыка хороший. Матушка хорошая. Там хорошо». Но приходилось слышать и обличения.

В домике часто собиралось много народа, дальние оставались ночевать. При этом у человека не спрашивали никаких свидетельств о благонадежности — матушка все прозревала. Однажды в потоке обычного многолюдства приехали две женщины, вошли в избушку, и тут же услышали: «А вы из Большого дома?» (так у нас в Питере называли КГБ). Вместо ответа одна другой в потрясении сказала: «Она — святая».

Разговаривая с человеком, Любушка часто «писала по руке» — водила пальчиком по ладошке и, как бы считывая то, что там написано, отвечала — иногда понятными словами, иногда загадочно, а часто — видимо, зная, что человек все равно не выполнит сказанное: «Как хотите. Делайте как хотите». Так она отвечала и хоть раз «проколовшимся» — тем, кто не исполнял ее благословения и опять приходил за советом.

Ее благословение обычно соединялось с указанием на того святого, которому надо особенно молиться, отслужить молебен, прочитать акафист, чтобы исполнилось просимое. Любушка говорила о том, что надо почаще ставить свечи, говорила об этом как об очень важном деле. Да и вообще людям, которые приходили к ней с запутанными семейными или служебными проблемами, советовала всегда просто: «Читайте молитвы дома. Учите детей молиться». И на самом деле в жизни этих людей не хватало основы, все остальные проблемы были только «приложением».

Блаженная старица Любовь отошла ко Господу 11 сентября 1997 года и похоронена в Вышнем Волочке в Казанском женском монастыре, где она подвизалась последнее время своей страннической жизни.

Коротко, мало я рассказала о блаженной старице, потому что ограничилась только личными воспоминаниями или тем, что мне рассказывала ее «сокелейница» — матушка Лукия. Но дело не в словах, а в силе духовной, которая до сих пор изливается на душу при поминании дорогого имени странницы Любови.

Схимонахиня Мария (Матукасова)

Жители Самарской области хорошо помнят блаженную Марию (Матукасову). Кто-то брезгливо сторонился, кто-то недоуменно смотрел ей вслед, а кто-то доверял ей тайны души и просил ее только об одном — помолиться за здоровье и благополучие. Небольшое село Кинель-Черкассы. Высокие храмовые ступени. Здесь на паперти Мария Ивановна сидела долгие годы.

Появлялась она и на улицах города Самары — среди мчащихся по самарским проспектам иномарок, среди рекламы, странная, убогая старушка в галошах на босу ногу, подпоясанная веревкой, с большим грязным мешком за плечами. Мало ли сумасшедших? Ее обходят, с ней не связываются. А она бредет, тяжело шаркая галошами, к церкви, садится на нижнюю ступеньку, опускает глаза и, не обращая никакого внимания на окружающих, читает молитвы и придерживает свои мешки…

«Я сама буду носить ваши грехи», — так говорила она про эти мешки, отказываясь от помощи… И носила четыре тяжелых больших мешка, да еще кошелку. Отец Александр, настоятель храма в селе Кинель-Черкассы, вспоминал: «Мы решили посмотреть, что у нее в мешках, а там всякий мусор — камни, травы нарвет, полынь, крапива. И как только она ей руки не обжигает, не пойму… Мешки эти крепкому мужику не поднять, а она идет и даже не прогибается».

А в прошлом была она учительницей. Родилась в Самаре в 1 (14) апреля 1908 года. Окончила железнодорожный техникум. Работала счетоводом, а потом в школе учила детей шить и вязать. А еще поила их святой водичкой, приучала к молитве. В послевоенные годы, когда она еще была молодой девушкой, почувствовала, что призывает ее Господь к особому подвигу. Надела на босу ногу галоши, подпоясалась веревкой, взгромоздила на плечи тяжелющие мешки и вышла на самарские улицы… Ее часто видели полулежащей на ступенях храма. Хочешь поговорить — ложись рядом, смири гордыню, согни негнущиеся колени. Вспоминают, что она до юродства очень любила чистоту, все раскладывала по местам, ничего не разбрасывала, аккуратно причесывалась. Обувь свою намоет, одежду настирает. А ведь в юродстве терпела грязь, лежала на грязных ступенях, ела с собаками: сначала собаке даст куснуть, потом уже сама. Ее называли человеком большой тайны, и видел ту тайну лишь Господь, укреплявший ее в ее непостижимом для нас большом подвиге — юродстве Христа ради.

С начала 60-х годов жила она при Вознесенской церкви поселка Кинель-Черкассы Самарской области. Часто приезжала в Самару (Куйбышев). В 1996 году окончательно переехала в Самару.

Блаженная Мария помогала многим людям. К ней шли с вопросами, за советами. Все ее ответы и пророчества с поразительной точностью сбывались. Скажет о болящем: «Болеет, болеет, да поднимется…» — и в самом деле, выздоравливает страдалец. Был и такой случай. Болела у прихожанки мама, и она в очередной раз пошла к Марии Ивановне. Блаженная Мария при встрече забеспокоилась и все твердила: «Дрова пылают…» Оказалось, что ночью у этой женщины угорела мама (она жила в частном доме и топила печку). Хорошо хоть — соседи вовремя заметили и вызвали «скорую». Это Мария Ивановна усиленно молилась за ее маму, и благодаря этому все окончилось благополучно.

Однажды журналист, редактор православной газеты «Благовест» Антон Жоголев приехал к Марии Ивановне с какой-то кручиной. Вот как он об этом вспоминает: «Сел напротив нее и… забыл, зачем пожаловал. И вот сижу, глазами хлопаю, а вспомнить никак не могу. Ладно, думаю, спрошу что-нибудь другое, про книгу, например. Смогу ли издать, спрашиваю, такую-то православную книгу?

— Книгу? — переспросила Мария Ивановна и, обращаясь к “хожалке”[5], сказала: «Дай ему вон ту книгу», — и показала на толстую книгу творений святителя Тихона Воронежского. “Хожалка” попробовала объяснить старице, что я-то ведь о другой совсем книге ее спрашиваю. Но она твердила свое: “ Дай ему вон ту книгу”. Пришлось дать. Я спрашиваю: что мне с ней делать? Читать? — Да, читай. — Вслух читать? — Вслух.

Открываю книгу на середине, наугад. И читаю первые попавшиеся строки: “Плохо обижать человека, но особенно плохо обижать несчастного. Плохо оскорблять человека, но особенно плохо оскорблять больного. Плохо унижать человека, но особенно плохо унижать убогого”. И тут меня осенило: да это же… ответ на мой вопрос! Я же за этим и приехал к старице! Приехал спросить, как мне быть с обиженным мной несчастным, больным, убогим человеком… Я с ним поступил так безжалостно, так жестоко…»

К ней шли немощные, заблудшие. И всех она привечала, если только не ради любопытства обращались к ней. И таких было, к сожалению, много. Им Мария Ивановна говорила в сердцах: «Я не бабка-гадалка». А если просили ее благословения на недоброе, отворачивалась от такого недоброго, как она справедливо считала, человека: «Я не знаю, как благословляют».

Блаженная Мария часто бывала в Петропавловской церкви, Свято-Воскресенском соборе города Самары и в Свято-Троицком храме в Ташле, жила там подолгу. Ей даже домик хотели поставить: рядом с храмами Самары или в Ташле. Но она отказывалась.

И неожиданно для всех блаженная Мария уехала в Оптину пустынь. Там она приняла постриг в великую схиму и стала схимонахиней Марией. Насельники Оптиной пустыни вспоминают, что они чувствовали — схимонахиня Мария управляет монастырской жизнью, хотя ничего зримо она для этого не делала, напротив, всячески себя «умаляла», ни во что не вмешивалась. Для многих насельников была она «скорой помощью». К ней шли за советом, успокоением, к ней несли скорби. И она за всех молилась.

В 2000 году так же неожиданно, со словами «поеду к Любушке», схимонахиня Мария отправилась в Вышний Волочек, в Свято-Казанский монастырь, где нашла свой последний приют блаженная Любушка Петербургская, тоже великая подвижница и молитвенница за Россию. Именно к ней и засобиралась схимонахиня Мария. Приехала в монастырь 3 января 2000 года, а через двенадцать дней преставилась ко Господу. Она молилась за всю Россию, и потому не случайно она похоронена между двумя российскими столицами — Москвой и Санкт-Петербургом.

Владыка Самарский и Сызранский Сергий благословил создание музея в сторожке, где столько лет жила блаженная Мария Ивановна. Люди, которые матушку Марию хорошо знали, говорят: «Теперь матушка здесь — прямо дух матушки чувствуется!»

Инок Георгий, краснодарский старец

В русском верующем народе к неисцелимым немощам, особенно случившимся в младенческом возрасте, относились как к Божьему посещению. Народ недаром называл таких людей «убогенькими» — то есть теми, кто у Бога не забыт. А к матерям, которым приходилось нести крест ухода за убогим чадом, относились как к осененным благодатью Божией. И это справедливо, потому что, как известно, «Бог сверх силы креста не дает». Значит, Он действительно увидел в тех женщинах, которым были посланы неизлечимо больные дети, такой запас любви, терпения, доброты, что доверил им самое тяжелое, что есть на свете — всю жизнь страдать за свое дитя, не имея возможности освободить его от муки телесной. И еще вину свою чувствовать, думать, что ты виновата, что дитя так страдает.

Такой была и мать инока Георгия — Александра Мефодьевна Пономаренко. Именно она помогла тому, кого в советское время уже называли не убогеньким, а калекой, вырасти в духовного богатыря. Именно она открыла страждущему отроку богатство веры, молитвы и сострадательного отношения к людям.

А сама она унаследовала это богатство от предков — принадлежала она к крепкому верой казачьему корню. И вместе со всем казачьим сословием пришлось ей, так же как и мужу ее, станичнику Георгию Матвеевичу Пономаренко, с юности много страдать.

Эти беды, эти страдания были тем полем, на котором вырос подвиг блаженного Георгия. Он родился и жил среди казачества, и, хотя и был прикован к постели, жил единой жизнью со всеми. О любви инока Георгия к казачьему корню говорит тот факт, что его не раз посещал руководитель знаменитого на весь мир Кубанского казачьего хора В. Г. Захарченко вместе с певчими, во время посещений они радовали старца своим пением.

Станица, в которой родилась мать Георгия и где прошла ее юность — Старокорсункая, испытала на себе самое страшное проклятие революционного геноцида. Она была занесена в «черные доски». Об этом явлении только совсем недавно стали писать наши историки. Систему «черных досок» (названных так по советской традиции — в отличие от «красных досок» почета) ввел член ЦК ВКП(б), секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Б. П. Шеболдаев. На «доску позора» заносились станицы, по мнению партии не справившиеся с планом хлебосдачи.

Ужас расказачивания пережили отец и мать инока Георгия в ранней юности, а на их зрелые годы пришли еще более страшные испытания.

* * *

Что помогло выжить родителям инока Георгия в эти страшные годы? Не ошибемся, если скажем — крепкая вера и любовь к Церкви. Мама Александра Мефодьевна всю жизнь пела в церковном хоре, была горячей молитвенницей и постницей, а сына своего подготовила к принятию иноческого пострига.

Родился инок Георгий в 1935 году, то есть в то время, когда гонения на казаков еще продолжались. Вероятно, именно поэтому родители из родной станицы переехали на другой берег Кубани, и местом рождения будущего подвижника стал аул Джамбичи Красногвардейского района Краснодарского края. Георгий был вторым ребенком в семье, первая девочка умерла в возрасте трех месяцев — вероятно, родилась она сразу же после страшного «голодомора».

Каково же было страдание матери, когда рожденный здоровым долгожданный младенец в шесть месяцев заболел непонятной болезнью, которую не могли излечить никакие врачи. Туловище и голова мальчика росли, а ноги расти перестали, поэтому передвигаться он мог только ползком.

Но Бог сохранил ему разумение и память, которая с раннего детства наполнялась только чистыми и священными предметами и общением с верующими людьми. Об этом позаботилась мать. Она создала для сына особый мир, лишенный зла, нечистоты, тревоги, безобразия. Дом Понамаренко был странноприимницей, в нем часто жили люди, которым негде было голову преклонить, — это было родовое гнездо в пригороде Краснодара — станице Пашковской, где прошла вся жизнь подвижника, где он и упокоился.

Никогда мать не повышала голоса на сына и никому не позволяла этого делать. Мать полностью растворилась в своем сыне. Хотя через четыре года Бог дал ей здоровую девочку, сын всегда стоял на первом месте.

Она учила его молиться, пела ему церковные песнопения. К 15-ти годам он научился читать по-церковнославянски, любил читать духовные книги и очень полюбил церковь. Так и проходила его жизнь — знал он только свою комнату, в погожие дни его выносили на крылечко, по воскресным дням и в праздники возили на коляске в церковь. Внешне это незавидная жизнь «убогого человека», а внутри созревал великий плод духовный, от которого будут питаться многие и многие страждущие души.

При физических болезнях инок Георгий стяжал здоровье душевное и духовное. А мы, кажущиеся иногда здоровыми и успешными, скрываем за здоровой внешностью больные души и страждущий от этих болезней дух…

Мать привила Георгию не только молитвенность, но и доброту, любовь ко всему живому. Она очень любила заниматься огородом, цветами, всегда держала домашнюю птицу, возилась с цыплятами и утятами. Приносила сыну в постель теплые желтые комочки, чтобы он мог подержать их в руках, порадоваться. Выносила его в сад, чтобы он мог послушать соловьиное пение, полюбоваться яблоневым цветом, вдохнуть аромат спелых яблок. А среди яблонь цвела огромная поляна гиацинтов! Как должна была радоваться душа страждущего отрока среди этой красоты Божьего мира!

Как мы уже говорили, дом Пономаренко был приютом для страждущих. Напомним, что отрочество Георгия пришлось на военное время, край был оккупирован немцами, жилось очень трудно. Можно сказать, что вокруг будущего инока Георгия и его матери сложилась настоящая община, связанная общей молитвой и общим деланием.

Мать с сыном была связана особыми духовными узами. Свидетельство этого — еще одно испытание, которое было послано им в один день. В 1986 году с ними одновременно случился инсульт. Вспоминает дочь Надежда: «Мама не приходила в сознание. Я думала, это конец. Однажды ночью у меня было видение. В дверном проеме палаты вдруг появился образ старца: весь белый, с бородой, а вокруг него яркий свет. Он медленно, не касаясь пола, поплыл к маме. Я хотела приблизиться, но он тут же исчез. На следующий день мама пришла в себя и прожила еще пять лет. Думаю, это был Николай Чудотворец, которому она молилась постоянно. Во имя сына он продлил ей жизнь».

Но эта продленная жизнь была особенно тяжелой. Это было последнее крестоношение. Хотя Александра Мефодьевна этого как будто бы и не замечала: сына своего она называла мучеником, а о том, что мать, которая сострадает мучениям своего чада, также идет мученическим путем (вспомним мать святых мучениц Веры, Надежды, Любови — Софию, которая сама не претерпела физических страданий, но приравнена к мученицам-дочерям), не думала.

После перенесенного инсульта Георгий окончательно потерял способность двигаться. Он едва приподнимал руки, с трудом поворачивал голову, плохо говорил, разучился читать. Ухаживать за ним стало намного труднее, а ведь Александре Мефодьевне было в то время уже 77 лет, и она сама только что перенесла инсульт! Но до последних дней она ухаживала за своим сыном, как за новорожденным младенцем, который сам себя обслужить не может. Страдания болезни стали основой нового духовного возрастания — именно в это время она стала готовить сына к постригу.

12 апреля 1991 года раба Божия Александра покинула этот мир. А 12 июня 1991 года ее сын принял иноческий постриг.

* * *

В народе инока Георгия называли и называют старцем. И справедливо, потому что он обладал дарами, которые отличают подлинных старцев. У него был дар прозорливости — об этом свидетельствуют многие люди, которым он без вопросов с их стороны открыл их будущее и прошедшее; дар исцеления тела и душ человеческих, дар рассуждения или совета. За советом к нему шли не только миряне, но и священники, причем приезжали иногда издалека.

Старец Георгий был одним из тех, кто «обновляет поколение», обновляет духовно, как сказал псалмопевец, «обновися яко орля юность моя». Он был одним из тех праведников, живших во времена официального безбожия в России, ради которых нас миловал и милует Господь.

Инока Георгия люди называли не только старцем, но еще и блаженным или юродивым, и это наименование также справедливо. От младенчества он был изведен от «земной корыстной доли» и повиновался воле Божией, он был «сердцем чистое дитя», но «говорил правду не таясь», обличая тайные грехи человека.

Сам внешний вид подвижника был поучителен для людей, самим своим телом, обезображенным болезнью, он без слов говорил людям, что они должны благодарить Бога за то, что имеют возможность двигаться, что их не угнетают постоянные боли. Терпением своим инок Георгий обличал ропот, жизнерадостностью, а иногда даже и шутливостью — уныние и раздражение. Его пронизывающие глубину души человеческой глаза говорили о том, что кроме внешней телесной красоты есть еще красота духовная, и она неуничтожима, для нее не страшны болезни, старость и смерть. Эта красота нетленна.

Говорил блаженный, как и почти все юродивые, мало, односложными предложениями, но когда говорил, это часто были слова обличения — прежде всего матерей, которые загубили младенцев во чреве своем. Блажененый обличал этот один из самых страшных грехов нашего времени и призывал к покаянию.

* * *

В свои молодые годы отец Георгий читал много духовной литературы (а потом эта возможность была отнята у него болезнью), и в зрелом возрасте хорошо помнил прочитанное в юности. Это означает, что он усвоил прочитанное опытно. Старцем и блаженным он стал не в одночасье. Это был труд долгих лет жизни.

Инок Георгий любил читать Псалтирь, посредством чего — как советовали святые отцы — очищал свою душу. Много молился, особенно по ночам. Молился со слезами. Молился не только за себя, но и за всех, кто приходил к нему, и даже за их родственников, живых и умерших. На коврике над его кроваткой висели прикрепленные булавками крестики — их приносили те, кто просил молиться за родных. Так немощный телесно блаженный, который нес тяжелейший крест физических страданий, брал на себя чужие кресты, облегчал жизненную ношу людям.

В храме иноку Георгию Бог дал бывать только в молодые годы — до того как с ним случился полный паралич. И он с восторгом говорил людям, что видел во время совершения литургии Престол в огне Божественном. Такое откровение горнего мира имели только великие святые — такие, например, как Андрей Христа ради юродивый, который во время молитвы в храме видел Божию Матерь, покрывающую народ Своим омофором.

Отсутствие в своей жизни храмового богослужения отец Георгий восполнял тем, что часто слушал кассеты с записями церковных песнопений в исполнении различных хоров. Часто прихожане ближайшего Вознесенского храма приходили к нему и пели праздничные песнопения. Особенно он любил панихидное пение.

Инока Георгия очень почитало духовенство Краснодара, несколько раз его посетил архиерей, священники часто бывали у него и приобщали Святых Таин. А он особо почитал иночество, еще до принятия пострига просил подержать в руках клобук и прикладывался к нему, как к святыне. Говорил: «буду монахом», говорил, что от клобука исходит огонь.

Истинного старца, истинного блаженного прежде всего отличает глубина смирения. Так и инок Георгий, проявляя чудеса прозорливости, смиренно говорил: «Да кто я такой?» А правило жизни для себя, как и для всякого христианина, сформулировал очень кратко — показывая ручкой вверх, говорил: «Как там». Что означало необходимость трудиться, молиться, смиряться, а Бог Сам все управит. Надо только верить: все, что происходит с человеком, является действием Промысла Божия.

Сам он неукоснительно следовал этому правилу, потому и удивлялись люди: как можно постоянно находиться за стенами своей кельи и видеть весь мир? Встречая людей, он провидел опасности, которые их подстерегают, и предупреждал о близкой смерти или серьезной болезни, или наоборот, предсказывал будущую счастливую жизнь или принятие священнического сана.

* * *

Отец Георгий завещал перед самой своей смертью: «Скажи, расскажи, говори о младенцах убиенных…» Поэтому в его жизнеописании мы посвящаем этой теме отдельную главу, исполняя его завет. Почти все женщины, которые побывали у старца, свидетельствуют о том, что обличение детоубийства было его главным делом при общении с ними. Сестра Надежда рассказала о том, как впервые он, чистый душой и телом небесный человек, узнал об абортах, и каким это для него было потрясением. Как он плакал, как не мог вместить в душу известие о том, что матери могут отдавать своих детей на заклание. И с этого момента он стал постоянно повторять: «Мамочки, не губите своих детей».

Близким духовным чадам он признавался в том, что на дело проповеди-защиты невинно убиенных младенцев его поставила Сама Матерь Божия и святитель Николай, а Господь открыл ему страшную загробную участь тех женщин, которые умертвили своих детей. На стене его кельи висела репродукция с картины Ильи Глазунова, на которой изображены свиньи — и их морды с острыми клыками покрыты кровью. Старец сравнивал этих животных с женщинами, которые убили во чреве своих детей. Об этом он не уставал повторять несчастным: «Как бедным матерям там тяжко приходится! Их там такой гадостью кормят и поят…»

Россия заражена эпидемией детоубийства. В СНГ наибольшее в мире количество абортов на душу населения. На 100 родов приходится 225 абортов. Ежегодно в нашей стране матери убивают во чреве 35 миллионов нерожденных младенцев. Весь мир залит кровью несчастных младенцев. 21 тонна крови в день стекает со скальпеля врачей, убивающих младенцев. Что в сравнении с этим повеление фараона в Египте убить еврейских новорожденных или избиение младенцев Иродом?

Невинные жертвы вопиют к Небу, и вопль этот слышал блаженный инок Георгий. Потому не спал ночами, а молился за убиенных деточек, не принявших Таинство Крещения. Так он выполнял завет Господа: «Спасай взятых на смерть, и неужели откажешься от обреченных на убиение?» А следующие слова Притчей обращены уже ко всем нам: «Скажешь ли: “вот, мы не знали этого”? И Испытующий сердца разве не знает? Наблюдающий над душою твоею знает это, и воздаст человеку по делам его» (Прит.24,11–12).

Старец Георгий благословлял ежедневно делать земные поклоны за каждого своего убиенного ребенка до конца жизни, а также говорил: «Хорошо, если бы вы кормили голубей». Он верил в то, что покаянием можно изгладить и этот страшный грех. «Внутренняя сосредоточенность — подвиг покаяния» — такова была его «программа действий» для согрешивших.

Надо добавить, что по молитвам инока Георгия Бог не раз разрешал неплодство. Женщины, которые стали матерями благодаря молитвенному заступничеству блаженного, приходили к нему со своими детьми и говорили им, что отец Георгий — их крестный. Детей старец очень любил, называл всех «ляльками», любил с ними общаться. До того как его разбил паралич, пока он еще мог передвигаться ползком или при помощи маленьких скамеечек, часто оставался за няньку со своей племянницей. Сам он был чист, как младенец, потому и любил особенно еще не оскверненных смертными грехами малых детей.

* * *

Последние годы жизни инока Георгия физически были особенно тягостными — тело его покрылось пролежнями, которые причиняли невероятные страдания. По словам врачей, болезни поразили почти все внутренние органы страдальца: не раз у него случались желудочные и кишечные кровотечения, плохо работали легкие от постоянного лежания на спине (даже на бок нельзя было перевернуться), случались сердечные приступы. Несколько раз врачи констатировали «состояния, несовместимые с жизнью», но Господь продлевал жизнь того, кто был утешением для многих. Когда старца-мученика спрашивали: «Как вы себя чувствуете?» — то он в ответ никогда не жаловался и говорил: «Хорошо». Потому что хорошо было все, что посылает Бог. Священники Краснодара и других епархий специально посылали к болящему иноку людей, которые впадали в панику из-за своих болезней. И когда они видели того, кто провел свою жизнь от раннего детства в страданиях и не произнес, по свидетельству близких, ни одного слова жалобы, то они уходили потрясенные и разносили весть об угоднике Божием по разным городам и весям. Так к иноку Георгию стало приезжать много людей не только из ближайших местностей, но и из Москвы, Санкт-Петербурга, с Дальнего Востока, из центра России.

Перенося ежеминутные страдания по плоти, старец никогда не унывал, не просил смерти. Днем он общался с людьми, изливая на них свою любовь, а бессонными ночами молился с плачем за весь мир. В эти дни лицо его окончательно преобразилось в светлый лик. Большие голубые глаза проницательно смотрели на людей и здешний мир, прозревая за ним другую реальность. «Я туда уже летал», — говорил инок Георгий, указывая рукой на небо. И еще прибавлял: «Там я своими ногами ходил». Во время Второго Пришествия Христа на землю свершится общее воскресение мертвых; тогда человек воскреснет с телом, подобным его душе. Тогда тела грешников будут уродливыми, как грехи, которые они совершили при жизни, а тела спасенных будут иметь ангелоподобный лик.

На Рождество Христово 2001 года Георгий перенес повторный инсульт, после чего парализовало его левую руку, да и правая заметно ослабела. 5 января 2002 года состояние больного резко ухудшилось и продолжало ухудшаться с каждым днем. 29 января 2002 года без стона, без зова о помощи был окончен многострадальный земной путь инока Георгия. Кончина его была светлой и спокойной. Он вернулся домой — в небесные селения, где его встречали сонмы благодарных душ, которым он вымолил прощение.

В отпевании старца участвовало семь священников и множество православного народа. Проводы в последний путь стали свидетельством народной любви и почитания. С каждым годом народное почитание старца все возрастает. Многие люди свидетельствуют о помощи старца, которую они получают, поминая его на молитве, посещая его могилку в станице Пашковская.

Старец Никольского монастыря

Как это важно, когда у нас из встреч с живыми людьми, нашими современниками, складывается лик Святой Руси! Не книжное, не отвлеченное понятие, а живой «остров достоверности». Тогда жить будет легче, и вера и надежда нас не покинут.

Есть свой лик Святой Руси, не из книжек вычитанный, а жизнью сложенный, и у автора этих строк. Составляют его прежде всего наши молитвенники, подвижники, правдолюбцы, старцы и старицы. И среди них есть особенный — парализованный старец схимонах Макарий. Встречаться с ним приходилось не раз в Оптиной пустыни и в Пюхтицах. Тогда он еще не был монахом, одет был в мирской костюм. Сразу же обращал на себя внимание тем, что передвигался на дощечке на колесиках, упираясь руками о землю. Иногда просил помочь ему перебраться через канаву или поднять, чтобы приложиться к иконам. Удивляли всегда его глаза — веселые и острые.

Про такие говорят: «Насквозь видит человека». Ни уныния, ни печали, ни ропота нельзя было и вообразить исходящими от человека с такими глазами. В пюхтицах я узнала про него, что он хороший столяр. Еще узнала, что была у него семья и дети, и что вот уже несколько лет он по благословению странствует.

В Оптиной не раз приходилось слышать о том, что монахом надо стать, нося мирскую одежду, а иначе в монастыре будет трудно выжить. Нужно еще в миру внутренне переродиться, выбрать путь самоукорения, а не саможаления. На отце Макарии это правило идеально подтвердилось. Его водворение в Никольском монастыре на орловщине, его монашество и схимничество, можно сказать, заслужено всей жизнью.

Недавно мы получили из Мценска газету «Весть Православная», узнали, что, уже живя в Николо-Одринском монастыре, старец совершил дальнее паломничество, благодаря которому вернул в обитель чудотворную икону Божией Матери.

Расскажем кратко о самой обители, посвященной святителю Николаю. Монастырь был основан в конце XIV века. Находится он в семи верстах от города Карачева — прежде Орловской, ныне Брянской области. Возникла обитель после явления образа свт. Николая на реке Одрин и в течение 500 лет созидалась и хранилась заступничеством великого чудотворца. Слава о духовном преуспеянии обители распространилась далеко, и для советов со здешними старцами приходили сюда со всех концов России. Скромный, затерянный в глухом лесу, не славившийся ни богатством, ни великолепием монастырь весь XIX век был центром усердного паломничества. Ныне в монастыре хранится святой образ его небесного заступника, превосходящий древностью даже саму обитель.

Вот в таком святом месте поселился схимонах Макарий.

А теперь приведем рассказ из мценской газеты о том, как ездил старец выручать чудотворную икону Божией Матери «Споручница грешных», которая во время войны попала из Никольского монастыря на Украину.

«Когда встал вопрос о том, кому ехать за иконой, отец Макарий сказал: “Я поеду!” На своей дощечке он отправился в дальний путь. Добирался исключительно своим ходом. То есть прошел он этот путь — от Одрина до Одессы — буквально на коленях. По дороге собирал милостыню, рассказывал о вере. На собранные таким образом деньги отец Макарий выкупил икону у частного владельца. В какую сумму это обошлось, так и осталось тайной. Вроде бы четыре миллиона старец заплатил, сказала одна прихожанка. Но чего?.. Долларов, рублей, карбованцев? Неважно. Для монахов деньги не важны. Святыня превыше всего. Вывоз иконы осложнился государственными отношениями. Ведь Украина — отдельное государство, и для того чтобы вернуть такую ценность на родину, надо было приложить немалые усилия. Представьте себе, старец Макарий и эти хлопоты взял на себя! Он переправил икону в Киев, где святыня хранилась три месяца, пока оформляли необходимые документы. Теперь каждый может поклониться святыне в Николо-Одринском монастыре. Как сказал батюшка Макарий, если подойдешь к чудотворному лику с чистым сердцем, истинной верой и огромным желанием избавиться от порока или болезни — все исполнится…»

Старец Макарий, по свидетельству автора статьи в мценской газете, не себе присваивает заслугу возвращения иконы. «Мамочка вернулась», — так говорит он о своем подвиге. Да и вся жизнь в разрушенном монастыре требовала подвига — не было настоящих печей, зимой очень холодно, не было канализации, перебои с водоснабжением, нет подъезда к монастырю — на дорогах непролазная грязь, не хватало самого необходимого для жизни и для ремонтных работ. Но когда смотришь на фотографию старца-схимонаха Макария, вспоминаешь его простой русский говор, его шуткой растворенное сердечное слово, не сомневаешься — благодать покрывает все трудности в этом труднодоступном для цивилизации крае. Если вы хотите ощутить это и помочь монастырю трудом своим или денежным пожертвованием, попробуйте совершить паломничество. Ехать надо от города Орла до станции «Девять Дубов», оттуда шесть километров пешком.

Часть 2. Исповедники Христовы

Старец Амвросий (Иванов)[6]

Родился будущий старец в Тамбовской губернии, в Борисоглебском уезде, Растошинской волости, в селе Копыл. Отец, Федор Никандрович, был солдат. Мать, Наталья Семеновна — домохозяйка. Занимались они сельским хозяйством и были глубоко верующими христианами, так и детей воспитывали. При крещении мальчику дали имя Василий, так как родился он 1 января 1879 года, в честь празднуемой в тот день памяти святителя Василия Великого. У родителей были еще три дочери, но они умерли в младенчестве. Девяти лет Василий остался сиротой. Господу было угодно, чтобы отец в возрасте 33-х лет умер. И вот потянулась в течение нескольких лет печальная жизнь без отца в родном доме, при хозяйстве дяди, брата отца. Дядя был пьяница, и водка довела его до болезни, когда он становился буйным. Часто мальчику и его матери приходилось терпеть всякие неприятности. Вот однажды мать и говорит: «Долго ли, сынок, мы будем так жить и терпеть — надо что-то предпринимать». И тогда они договорились, что мать уйдет в Таволоанский монастырь, где проживает уже ее сестра, а юноша уйдет к дяде, брату матери, который проживает в Калужской Оптиной пустыни. Вскоре Василий написал дяде письмо с просьбой узнать о приеме в монастырь и получил от него ответ, что настоятель Оптиной пустыни не против принять его вместе со своим товарищем Яковом Никитичем Прониным.

Итак, с благословения матери 15 марта 1897 года Василий Иванов оставил родное село и, провожаемый тетею, монахиней Поликсенией, прибыл вместе со своим другом Оптину пустынь. Юношей встретили земляки, так как к тому времени уже четыре человека из их села жили там. Настоятель монастыря архимандрит Досифей принял будущих подвижников, как отец родной. Вышел он к ним в белом одеянии и показался Ангелом небесным. Он благословил юношей и сказал: «Ну вот и хорошо, что приехали, поживете, посмотрите, как живут в монастыре, а если не понравится, то дам вам денег на обратную дорогу. Ну теперь, отец Иосиф, поводи их везде и покажи все наше хозяйство. Расскажи им, как в монастыре живут монахи и чем они занимаются, а там опять приведи их ко мне». По прошествии недели отец архимандрит позвал юношей к себе и спросил: «Ну как, понравилось ли у нас в обители?»

Они ответили, что очень понравилось и всей душой желали бы навсегда остаться в святой обители. Тогда отец Досифей велел дать келью на двоих и отправил их в рухольную (монастырская кладовая), чтобы оделись там в иноческое одеяние и обратно к нему пришли на благословение. Юношам выдали каждому подрясник, скуфью и ремень. Когда они возвратились обратно к отцу архимандриту, он любовно осмотрел их, благословил, поздравил и сказал: «Живите себе с Богом и преуспевайте во всем, а я посмотрю, какое дать вам послушание».

Первым послушанием было в саду снимать с деревьев паутину. В этой паутине зарождаются вредные червяки и их нужно уничтожать. Но недолго они работали в саду — регент отец Корнилий попробовал их голоса и сказал: «Завтра же становитесь на правый клирос и будете петь, это и будет теперь ваше послушание». Отец Амвросий пишет: «Монастырское пение, и гласовое, и подобное, и нотное, мне так скоро далось, что я был назначен канонархом и стал других учить нотному пению. Когда же наступил переходный период голоса, то по указанию регента я перестал петь и перешел на другие послушания на братской кухне, и помогал старцам: отцу Иоанникию, отцу архимандриту Серапиону, отцу игумену Варлааму. Когда таким образом прошел целый год, я снова стал петь, уже басом, и был регентом в больничном храме Оптиной пустыни».

Когда будущему старцу и его товарищу Якову исполнилось 22 года, позвали их явиться к призыву в солдаты. Это было в 1902 году, и Василия, как единственного сына у матери, в солдаты не взяли, а Якова взяли.

1903 год был последним годом, когда инок Василий проживал в Оптиной пустыни, а в 1904 году ему пришлось по просьбе настоятеля Боровского Пафнутьева монастыря архимандрита Венедикта и по благословению архиепископа Калужского Вениамина переехать как регенту в Боровский прп. Пафнутия монастырь.

Старец вспоминает: «Прожил я мирно в Оптиной пустыни восемь лет, и уход мой вызвал у отца архимандрита Ксенофонта такое сожаление, обращенное ко мне: “Мы тебя воспитали и выучили, и ты от нас уходишь. .. ” Жалко было и мне оставлять Оптину с ее богодухновенными старцами, и я тихо ответил, что так благословил владыка и отец архимандрит Венедикт просит, так как у них регента нет, и вот уже за мной приехал посланник от отца Венедикта. “Итак, дорогой батюшка, — сказал я, — простите и благословите на новое место, а если что не поладится, тогда не откажите принять меня обратно в свое словесное стадо”. В Боровском монастыре архимандрит Венедикт принял меня, как отец родной. Сразу же дал мне келию и все остальное, что полагается, и в заключение сказал, что в чем будете нуждаться, обращайтесь ко мне.

Когда я встал на клирос, певчих было мало, но скоро прибавилось, так как четыре человека послушников из Оптиной пустыни приехали сюда, и я попросил отца архимандрита их принять в монастырь, и стало теперь певцов десять человек — пение стало хорошее. На второй год моей жизни в Боровском монастыре я стал ходить в школу при монастыре, давать уроки пения, и в то же время выбрал десять мальчиков и стал с ними заниматься особо, чтобы приготовить их петь в храме всенощное бдение и Божественную литургию. С помощью Божией, за молитвы преподобного Пафнутия, у нас пение стало еще лучше».

Отец Венедикт, видя успехи по пению, стал изыскивать возможность, как вознаградить регента за труды для храма Божия. Его же первейшее желание было — постриг в монашество, но тогда было ему 28 лет, а по указу Св. Синода постригали в монашество в 30-летнем возрасте, не ранее. Отец архимандрит исходатайствовал разрешение пострига как исключение досрочно. В 1911 году инока Василия постригли в монашество с именем Амвросий, в честь святого Амвросия Медиоланского. 1 мая 1912 года, на память преподобного Пафнутия Боровского, он был рукоположен во иеродиакона преосвященным Александром Калужским.

1 мая 1913 года, на память преподобного Пафнутия Боровского, тем же епископом Калужским и Боровским Александром рукоположен во иеромонаха — «наслаждатися» служением Божественной литургии.

17 октября 1918 года иеромонаха Амвросия призвали в тыловое ополчение, но пробыл он на работах два месяца и по слабости здоровья уволен был по чистой. Освободясь из тылового ополчения, он попросился у владыки поехать на свою родину и получил благословение отпуска на непродолжительное время. Побыв немного на родине, поехал повидаться с тетей — монахиней Поликсенией, живущей в Таволоанском монастыре Воронежской губернии. А в это время случилось так, что при войне Красной армии с казаками стало невозможно куда-либо поехать по железной дороге и пришлось задержаться в Алферевке на два года, да и еще один год служил батюшка в селе Димитровка, куда ему стал писать начальник монастыря епископ Алексий так: «Отец Амвросий, приезжайте в свой монастырь — это ненормальное явление, чтобы иеромонах жил годами на приходе без благословения своего архиерея». Он отвечал, что и рад бы возвратиться, да поезда не ходят… Когда же явилась первая возможность поехать и нашелся священник на приход, батюшка поехал на вокзал, но здесь узнал от старичка, что никакого расписания поездов нет, и идут поезда только военные по распоряжению. Тут произошло чудо. «Вдруг послышался свисток приближающегося поезда, который вскоре остановился у вокзала — это был воинский поезд. И вот из вагона вышли два солдата и кричат: “Отец Амвросий! Как ты сюда попал?” Говорю им, что мне необходимо ехать в Москву, да поездов нет. “Садись с нами, — говорят они, — мы едем в Москву и утром там будем”. Я ответил, что я не один, а со мною две монахини. Солдаты взяли нас всех в поезд и довезли до Москвы. Здесь хочется сказать, что как необходимо сделать добро и послужить кому — бывает, что и здесь же на земле ответят тебе добром. Эти солдатики, когда я жил в селе Димитровка, тогда стояли на постах, а было холодно и солдатики при смене заходили ко мне в дом погреться. Я охотно пускал их к себе и утешал чем мог. Теперь они, имея возможность, отблагодарили меня, отозвались на глухой станции».

И дальше до монастыря батюшка добирался столь же чудесным образом. В Москве на Киевском вокзале Бог послал встречу с благотворителем С. Н. Кокошки ным, который сказал, что в монастыре его заждались. На станции Балабаново он встретился со своим начальником монастыря — епископом Алексием, который был и секретарем святейшего Патриарха Тихона. Епископ Алексий сказал: «Иди скорей, пока мой кучер не уехал, он тебя довезет до монастыря, а после поговорим обо всем».

В 1922 году иеромонах Амвросий был награжден наперсным крестом от святейшего Патриарха Тихона по ходатайству епископа Алексия, начальника монастыря.

В 1923 году, к прискорбию всех насельников, монастырь закрыли, и разошлись монахи кто куда. Отец Амвросий по благословению епископа Алексия поступил священником в село Иклинское, где служил до 1942 года.

О своем исповедничестве Христа ради старец Амвросий говорил спокойно и просто: «С 1930 года был перерыв священнической службы — лишение свободы на три года. 10 августа 1930 года заявились из Калуги два человека с понятыми сделать обыск, будто бы я имею оружие. Я ответил им, что никакого оружия нет, но при обыске нашли 7 рублей 50 копеек мелкими деньгами. На оправдание, что вчера хоронили усопшего и это надавали на панихидах, не обратили внимания, а еще у прислуги нашли принадлежащей ей мелочи 30 рублей». Все эти деньги приписали отцу Амвросию и через два дня позвали в г. Боровск, заперли в сарай, где оказалось человек 20 всякого звания и профессии: священники, учителя растратчики, спекулянты и воры. «На утро повезли всех в Калугу, где стали опрашивать, кто мы и за что взяты. Особенно обратил на себя внимание псаломщик, который ответил, что он за “Господи помилуй”. — “Ну, это вина небольшая”, — подумали мы, а как батюшка узнал после, он был в ссылке 10 лет.

После опроса всех отправили в тюрьму, где сидели две недели, а потом позвали в контору и там объявили, кто куда будет отправлен».

Иеромонах Амвросий попал в список отправления в город Семипалатинск (Казахстан). Этапом побывали в Тульской тюрьме, а потом в Томске, и здесь 300 человек назначили в Нарым, и сначала было батюшку записали туда. Он очень огорчился, что разлучается со своим этапом. «На горькую долю мою Бог послал мне доброго советчика: один священник спросил меня, почему я не пошел со своими в Семипалатинск. Я ответил, что меня вчера записали в Нарым. “Там тебя комары заедят и вода там желтая — иди, иди, пока твои товарищи еще не уехали, тебе ничего не будет, раз ты назначен в Семипалатинск. Если будут тебя спрашивать, то покажи свое назначение”. И правда, как он говорил, так все и свершилось. Спаси его Господи, если он жив, а умер — Царство ему Небесное, вечный покой».

В Семипалатинске сидели в тюрьме пять дней, о чем отец Амвросий со скорбью говорил: «Да, тюрьма, тюрьма и этапы, кто не был, дай Боже тому не быть. А кто был, тому до смерти не забыть всех пережитых лишений и обид». Когда же в Семипалатинске выпустили из тюрьмы, то сказали: «Вы теперь вольные граждане — ищите себе квартиру и работу, а через декаду приходите к нам на проверку».

Батюшка нашел себе работу — печи топить в ФЗУ, но вскоре начальник сказал, что он не знал, что нанял священника, поэтому работать нельзя, «приходите завтра за расчетом». Куда теперь было идти? Пошел батюшка в действующий храм к вечерне, а там, оказалось, регент нужен. В ГПУ после запроса разрешения служить ссыльному сказали: хорошо, служите, только про советскую власть ничего не говорите. Итак, весь свой срок милостью Божией отец Амвросий прослужил в храме Божием. Нашлась и квартира у одной певчей, и все как возможно хорошо. Когда кончился срок ссылки — три года, то освободившимся объявили, чтобы приходили за получением паспортов. И отец Амвросий возвратился в село Иклинское. Там уже служил как священник бывший монастырский иеродиакон Тихон. И вот в 1933 году, как и полагается, отец Амвросий сразу явился ко владыке епископу Калужскому Димитрию и просил его о службе, где он благословит. Владыка сочувственно отнесся, так как ему тоже пришлось быть в неволе десять лет. Нового прихода он не дал, а благословил поехать обратно в Иклинское, сказав: «Служите двое с отцом Тихоном понедельно, то священником, то псаломщиком, а доход пополам — у вас семьи нет». Но отцу Тихону, видимо, это не понравилось: он стал хлопотать дать ему одному приход, и ему дали приход в селе Малоярославского района Випреевка, но скоро его сослали в ссылку в отдаленные края… Великое дело — благословение епископа.

Весь период времени 1933—1939 гг. отец Амвросий служил один в селе Иклинское. В 1940—1941 годах службы в иклинской церкви из-за непосильного налога не было, и сначала батюшка жил, как говорят, «старым жиром», а потом вынужден был идти работать в колхоз, дабы не умереть с голоду… 22 июня 1941 года вспыхнула война с Германией, и уже 22 октября немцы заняли Иклинск, где простояли два месяца и пять дней. 23 декабря (нов. стиля) наши бойцы выгнали немцев из Иклинска. От зажигательной бомбы сгорел дом, в котором жил батюшка, сгорело все имущество, и даже корова на дворе сгорела, и весь хлеб, который он заработал в колхозе. Церковь иклинская до прихода немцев была в полном порядке, но во время боя храм был разрушен, колокольня до карниза была сбита и упала. Остались одни стены храма да пол, а все остальное сгорело, так что без капитального ремонта церковь стала непригодна для богослужения.

Еще раньше, с 1940 года, в свободное от колхозных работ время, а главное — в праздничные дни, отец Амвросий ходил молиться в соседний храм Преображения Господня и помогал по службе батюшке Владимиру Замятину.

В 1942 году в январе протоиерей Владимир тяжело заболел, и отцу Амвросию, по просьбе его и прихожан, пришлось за него послужить. 25 февраля 1942 года отец Владимир скончался. Прихожане стали просить отца Амвросия как свободного остаться у них служить священником. Чтобы получить назначение, подали просьбу Патриарху Сергию, и немедленно было прислано назначение. С 1 марта 1942 года и до кончины отец Амвросий служил в селе Спас-Прогнань. А скончался он 15 октября 1978 года, на 100-м году жизни.

В послевоенное время множество людей потянулось к батюшке, так как на приходе отец Амвросий во всем следовал духовным обычаям и традициям Оптиной пустыни и Пафнутиева Боровского монастыря. В пастырском руководстве пасомых он держался умеренных взглядов: не благословлял на чрезмерные духовные подвиги, но вместе с тем обличал нерадивых, после каждой исповеди напоминал о необходимости совершенствовать свою духовную жизнь. Старец был очень прост в личной жизни и в общении с людьми и отличался поистине детской незлобивостью и доверчивостью. Двери его дома были открыты для всех. Многих влекли к старцу его доброта и духовная мудрость, все знали, что он, несмотря на преклонные лета и болезнь, выслушает каждого и даст добрый пастырский совет.

Для нового поколения верующих старец Амвросий стал связующим звеном с прежним благочестивым житием. Так исполнилось давнее пророчество. Когда было Василию лет восемь, родители взяли его с собой в Оптину пустынь, где он получил благословение великого старца прп. Амвросия. Более того, было ему предсказано, что станет он подражателем и преемником по духу преподобного Амвросия Оптинского и даже унаследует его имя.

Архимандрит Исаакий (Виноградов)

Родился Иван Виноградов в Петербурге 12/25 февраля 1895 года, в день праздника Иверской иконы Божией Матери. Родители были для него в детстве духовными наставниками. Отец — Василий Васильевич Виноградов, сын выкупившегося на волю дворового, земский учитель, в течение тридцати девяти лет преподавал в школе в деревне Хотыницы Петербургской губернии и почти столько же лет был регентом церковного хора Екатерининской церкви в селе Каложицы того же уезда. Мать — Анна Ивановна, урожденная Лихачева, дочь фельдшера, работала учительницей. Приобщение к Божиему храму происходило еще в раннем детстве. Самое яркое воспоминание детства — встреча со святым праведным Иоанном Кронштадтским, который подарил будущему монаху Евангелие от Луки небольшого формата, как бы предвидя и благословляя его дальнейший путь служения Господу.

Навсегда остались в памяти Ивана Виноградова детские впечатления от прославления преподобного Серафима Саровского 19 июля / 1 августа 1903 года: «Подвиги батюшки Серафима Саровского очень увлекали меня, и я по-своему пытался им подражать». В деревне, где жила семья Виноградовых, был большой запущенный сад, и в дальнем углу его, возле самой изгороди, находился излюбленный уголок, названный мальчиком «Святой горкой» — это был камень, вросший в землю, часть которого образовала площадку, выступавшую наружу. В полдень, когда многие отдыхали, он брал с собой висевшую у него над кроватью иконку и убегал на Святую горку. Там он вешал иконочку на дерево, а сам становился на молитву, как старец Серафим. Много прекрасных минут пережил он там…

Школа была окончена на «отлично». Еще ребенком Иван мечтал стать священником, и с годами это желание только укреплялось. Но родители стали отговаривать сына, боясь, что он изменит свое намерение посвятить себя духовному служению, а получить светскую профессию без образования сложно. По совету родителей Ваня поступает в Санкт-Петербургское реальное училище, чтобы в дальнейшем уже сознательно сделать свой выбор.

После успешного окончания училища в 1913 году Иван поступает в Санкт-Петербургскую Духовную академию. Но не суждено было ему завершить курс обучения в Духовной академии — началась Первая мировая война. И студента Виноградова, как и других слушателей Духовной академии, мобилизовали в армию, направив для начала на срочные курсы офицеров в Санкт-Петербургском Владимирском военно-пехотном училище. 1/14 октября 1916 года, в день Покрова Пресвятой Богородицы, Иван Виноградов был произведен в офицеры и направлен в действующую армию на Румынский фронт, в 460-й пехотный полк.

Перед отъездом на фронт он поехал к родителям попрощаться и получить благословение. Прощаясь, отец и мать молитвенно просили у Господа Бога для своего сына Божественного покрова и охранения. Отец надел на сына маленькую перламутровую иконку. Эту икону вместе с нательным крестом он всегда носил на груди. Мысль о монашестве не покидала его, хотя казалось, что далеко-далеко остались его желания быть священником.

На войне положение было тяжелейшим. Русская армия несла огромные потери. События нарастают, как снежный ком: отречение Императора, Февральская революция, Октябрьский переворот… Гражданская война охватывает всю Россию, начинаются гонения на служителей Церкви и верующих, разорение храмов, монастырей. Иван Виноградов не мог оставаться равнодушным к страданиям своего народа, его долг был служить Царю, Отечеству и Церкви Православной. В феврале 22-летний Иван Виноградов вступает рядовым в Добровольческую армию, в отряд М. Г. Дроздовекого, который почти целиком состоял из офицеров. Ему доведется пройти все испытания военной жизни. О своем первом ранении отец Исаакий вспоминал, что воочию тогда увидел свою Покровительницу — Пресвятую Матерь Божию.

Полк генерала Дроздовского в мае 1918 года вливается в состав армии генерала А. И. Деникина, и в мае же рядовому Ивану Виноградову присваивается звание штабс-капитана, позднее — капитана. В начале 1918 года полк Дроздовского совершил переход из Ясс на Дон. Шли ожесточенные бои под Ростовом-на-Дону. Штабс-капитан Виноградов в одном из сражений под Ростовом был вторично ранен. После ранения и лечения Иван Виноградов возвращается в полк. Полк генерала Дроздовского то занимал с боем города, то отступал. Было тяжело, особенно в длительных переходах в дождливое время, одежда не просыхала, солдаты мерзли. Начал свирепствовать тиф. Не миновал и капитан Виноградов тифозного барака в Ростове-наДону. Тиф никого не щадил, каждый день умирало по нескольку человек. Но Господь внял молитвам Ивана Виноградова и его родителей, он выжил. Надо было догонять свой полк. Полк безостановочно двигался, отступая от центра России к Черному морю. Смелость дроздовцев наводила ужас на врага, поэтому красные не брали их в плен, а расстреливали на месте.

Наступил момент, когда Белая армия была вынуждена покинуть русскую землю. 1 ноября 1920 года Добровольческая армия, а вместе с нею офицер Иван Виноградов, уходили из Севастополя в Турцию.

С ноября 1920 года Иван Виноградов в эмиграции: первоначально в составе своего полка находился в Галлиполи, в Турции, затем переехал в Болгарию. Жизнь на чужбине для русского офицера была полна материальных лишений и душевных переживаний: он продавал газеты, работал на щеточной фабрике и в сельском хозяйстве. Но он живет надеждой, что Господь не оставит его и приведет к исполнению заветной мечты. Он подключился к деятельности религиозно-просветительской эмигрантской организации «Русское христианское студенческое движение» и принял участие в нескольких ее конференциях.

В 1926 году Иван Виноградов был принят на второй курс Свято-Сергиевского богословского института в Париже. Во время учебы в институте митрополит Евлогий (Георгиевский) постриг его в монашество (20 февраля 1927 года). С 24 февраля 1927 года он — иеродиакон Исаакий, с этого дня начинает совершать богослужения. 1 июля (и. ст.) 1928 года, на день празднования Боголюбской иконы Божией Матери, он был рукоположен во священники. 9 июля 1928 года иеромонах Исаакий отправляется из Парижа в Прагу, к месту своего назначения.

В Прагу он был направлен по просьбе епископа Бельского Сергия (Королева), являвшегося в то время настоятелем пражского прихода. В день приезда в поезде после долгой молитвы иеромонах Исаакий увидел в небе образ святителя Николая, благословляющего его. Он почувствовал прилив радости и надежды, что Господь благословляет его служение в Праге.

Эмиграция как в Париже, так и в Праге сплотилась вокруг Церкви. Люди были озлоблены и измучены. Отец Исаакий привлекал к Православию и людей, отошедших от церковной жизни. Ему доверяли, так как он сам был изгнанником и эмигрантом, знал степень человеческой усталости и силою Духа Святаго помогал очень многим людям.

В 1933 году иеромонах Исаакий возведен в сан игумена, а через три года, в 1936 году, в рождественские праздники пришла из Парижа телеграмма: «Поздравляю — Исаакия — архимандритом — Евлогий».

Отец Исаакий говорил на французском, чешском, болгарском, сербском, польском, греческом языках. Обладая уникальной памятью, помнил всех своих учеников, друзей, крестников по именам, даже подробности: кого где крестил, венчал, отпевал… Поистине большим был круг его пасомых, и все они через него искали встречи с Господом. Батюшка знал про них все, по-отечески относился ко всем и понимал, как важно было в те страшные годы на чужбине ободрить человека в трудные минуты, утешить в скорби, помочь подняться, научить выживать.

С нападением Германии на СССР архимандрит Исаакий вместе с владыкой Сергием стали служить ежедневные молебны с чтением особых молитв о прекращении войны. Они вселяли в сердца своих прихожан уверенность в победе над фашизмом. Отец Исаакий по примеру митрополита Вениамина (Федченкова) призвал свою паству оказать поддержку русскому народу сбором пожертвований. Однажды он исповедовал двух скрывавшихся от немцев советских военнопленных, неоднократно спасал еврейские семьи от расправы эсэсовцев. Отец Исаакий крестил детей из еврейских семей, где один из родителей был принявшим Православие евреем, что было далеко не безопасно. И ныне в Праге живут его крестники, принявшие Православие в те страшные годы.

В мае 1945 года советские войска вошли в Прагу, и начались аресты русских эмигрантов. Под предлогом возвращения на Родину началась чистка.

В конце войны архимандриту Исаакию и владыке Сергию предложили перейти в англо-американскую зону, но они отказались. Как истинный патриот, архимандрит Исаакий все 25лет эмиграции жил с одной мыслью — вернуться на Родину. Это заставило его пойти на рискованный шаг — встретиться с представителем Советского Союза, полковником Генштаба. Когда владыка Сергий узнал об этом факте, он очень встревожился, и не напрасно.

24 мая 1945 года отделом контрразведки СМЕРШ отец Исаакий был арестован и этапирован во Львов. Взял он с собой только Евангелие, крест, мыло и полотенце. Батюшка покинул Прагу в вагоне с железными решетками, под строжайшей охраной. Мысленно он прощался со всеми своими духовными чадами и друзьями. Отец Исаакий чувствовал, что в Прагу он не вернется. 17 лет служения в Праге прошли. В поезде через щели между досками товарного вагона отцу Исаакию было видение — крест на небе, излучающий золотое свечение…

Во Львове архимандрита Исаакия допрашивали шесть раз. Допросы были долгими и изнурительными. Из материалов допросов видно, что он никого не оговорил, не выдал. По его показаниям никого нельзя было привлечь к ответственности. Архимандрит Исаакий был приговорен военным трибуналом к десяти годам лишения свободы и отправлен для отбывания наказания в Карлаг — Карагандинский лагерь НКВД СССР. В лагере отца Исаакия поместили в общую камеру вместе с ворами, бандитами, уголовниками. Поместили не случайно, с преднамеренной целью, чтобы эти уголовники быстро отправили его на тот свет. Но Господь судил по-иному. Вначале, действительно, они крест и иконочку сорвали, Евангелие украли и искурили. Но постепенно отношения с обитателями барака наладились. «Митрополит, — так они его называли, — расскажи о Христе». И он рассказывал… И вечерами сокамерники отца Исаакия сопереживали страданиям Христа и негодовали на Пилата за его малодушие. Батюшка был великим мастером слова. Познания его были энциклопедическими. По просьбе заключенных он рассказывал им «все про все», но неизменно заканчивал евангельскими заповедями.

В лагере архимандрит Исаакий рубил карагач, собирал саксаул, еле передвигая распухшие ноги, норму не выполнял, и поэтому получал неполную пайку хлеба, которую тут же отбирали более сильные физически соседи по камере. Зимой он трудился в команде копальщиков, в их обязанности входило собирать, привозить и сваливать умерших в могильные рвы; днем они рыли эти рвы, а ночью закапывали покойников. Каждый раз он мысленно служил литию об упокоении усопших соузников и просил Господа простить грехи невинным жертвам за их нечеловеческие муки. Несколько раз смерть приближалась к отцу Исаакию, но Господь хранил его. С тяжелейшими диагнозами: анемическая дистрофия, миокардит, нефрит почек, трофические язвы нижних конечностей — в 1946 году по ходатайству архиепископа Сергия (Королева) и Патриарха Алексия I архимандрит Исаакий был освобожден из лагеря и направлен под надзор в город Актюбинск. 5 февраля 1946 года приговор Военного трибунала Львовского военного округа от 27—30 июня 1945 года был отменен. Так пришла долгожданная свобода.

Некоторое время отец Исаакий состоял на пономарской службе в Актюбинске. Архиепископ Алма-Атинский и Казахстанский Николай (Могилевский), объезжая епархию, познакомился с архимандритом Исаакием, а батюшка в нем узнал старца из сна, который предупреждал его о скором освобождении. Архиепископ Николай с великим трудом добился для архимандрита Исаакия прописки в Алма-Ате, и вскоре его назначили настоятелем в Казанскую церковь, которая находилась на окраине города. В 1948 году владыка Николай назначил архимандрита Исаакия настоятелем Свято-Никольского кафедрального собора, и на этом поприще он прослужил почти 10 лет. В 1950 году, получив наконец-то гражданство, архимандрит Исаакий смог поехать в Москву на несколько дней для встречи с владыкой Сергием (Королевым), приглашенным туда из Праги Патриархом Алексием (Симанским). В конце 1957 года в Казахстанскую епархию пришла телеграмма Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия I с вызовом архимандрита Исаакия в Москву, в Троице-Сергиеву Лавру. Так по вызову Святейшего батюшка покинул Алма-Ату.

В Москве его тепло принял Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий I с намерением оставить его преподавателем Духовной академии. Вопрос решался более трех месяцев. Все это время архимандрит Исаакий был насельником Троице-Сергиевой Лавры. Однако ему было отказано в прописке в Подмосковье, что привело к переводу в Воронежскую епархию. Получив в Воронеже благословение митрополита Иосифа, архимандрит Исаакий 5 февраля 1958 года прибыл в Елец, где и прослужил 23 года, до своей кончины. В Ельце он был назначен настоятелем Вознесенского собора, благочинным Елецкого округа.

К архимандриту Исаакию в Елец приезжали духовные чада, как из разных регионов страны, так и из-за границы — Чехословакии, Болгарии, Сербии. Духовные чада из Алма-Аты с его благословения купили часть дома в Ельце. Этим было положено основание Сергиевскому подворью Иверско-Исаакиевского скита. Стала постепенно налаживаться монашеская жизнь на подворье — под старческим руководством архимандрита Исаакия и в полном ему послушании.

В течение 23 лет архимандрит Исаакий не оставлял своей паствы. Он не признавал для себя никаких отпусков, говоря с недоумением: «От чего я должен отдыхать? От служения Богу?» Один бывший член КПСС и атеист, пришедший к вере под влиянием отца Исаакия, вспоминал о нем: «Я приобщился к православной вере. Я шел маленькими шагами, часто падал, но, как слепого, меня поддерживал архимандрит Исаакий. Как он сотворил из меня православного человека, как это произошло — вот это тайна, неподвластная моему разуму. Бог уверенно входил в мою жизнь и сердце. Действительно, у архимандрита Исаакия — редчайший дар богослова. Он зажег в моей душе Веру, согрел мою душу словом, утешил, возродил Любовь, а Надежда — она сама ко мне пришла». Келейница отца Исаакия монахиня Нина вспоминает, что количество поздравлений батюшке на день Ангела доходило до 570!

Скончался старец-архимандрит Исаакий 12 января после полуночи, не дожив до 86 лет один месяц и двенадцать дней. Хоронили его 14 января 1981 года, был православный Новый год, для него юбилейная дата — 45 лет его служения в сане архимандрита. Могила архимандрита Исаакия на кладбище в Ельце стала местом паломничества. Здесь люди получают утешение в житейских скорбях, черпают духовные силы. Много просьб, молитв, желаний, земных проблем доверено батюшке на его могилке. И помощь приходит. Никто не остается без ответа.

В дни памяти архимандрита Исаакия (12 января, 12 июня, 25 февраля) стало уже традицией в Вознесенском соборе совершать заупокойную литургию и панихиду и после этого посещать могилку старца. Уходя от нее, люди уносят в сердце радость, их душа испытывает особую легкость, которую может дать только настоящее духовное утешение.

Иеромонах Петр (Серегин)

«Старцами не рождаются, старцами становятся» — поговорка, справедливая по отношению к любому подвижнику. Но все-таки пути к старческому служению бывают различными. Бывает, что люди выходят на путь служения ближним после того, как сами переживут страшную душевную бурю и, выйдя победителями, становятся теми, кто «искушен быв, может и искушаемым помочь». А бывает (и чаще всего именно так бывает), что уже от младенчества, от ранней юности подвижник отдает себя Христу. Потому что «доброе дерево приносит добрый плод» — родители такого подвижника принесли Богу плод жизни всего рода. Так было и с отцом Петром (Серегиным), о котором наш рассказ.

Родился он в благочестивой семье регента сельского храма в Пензенской губернии 23 августа 1895 года. Все детство и юность Петра прошли при храме. И потому, когда волны революции обрушились на корабль Церкви, он сознательно встал на защиту святыни. Прежде всего — святыни человеческих душ. В 1919 году он организовал при храме кружок «ревнителей веры и благочестия» — и это в то время, когда по всей стране начались «безбожные кампании»! Всю жизнь отец Петр вел дневник. Сохранились и записи 1919 года. Они свидетельствуют о той битве за духовную жизнь, которую отец Петр начал в тяжелейших условиях (у него было шестеро детей) и не оставлял до конца своих дней: «Отчего я до сего времени не могу направить себя на путь духовной жизни? Оттого, что мое сердце и ум всецело поглощены предметами этого тленного мира: “Я поглощен житейской суетой”. Как же вырваться из этого плена?

Трудно направить себя на духовную жизнь, на жизнь совершенством (жить мыслями о совершенстве), когда ум всецело опутан сетями этого мира. Трудно настроить себя на духовную жизнь, когда похотливый разум не в состоянии мыслить о главном Предмете веры — Бесконечном Непостижимом Божестве. Да, это очень трудно, когда сердце развратно и слепо. “Блаженны чистые сердцем: яко тии Бога узрят”. Только чистыми сердечными очами можно узреть Его. Всякий грех, всякая нечистота, всякая скверна ослепляет очи сердечные, и тогда оно не может узреть Бога. “Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей”[7].

Многотомный дневник отца Петра (издана только малая часть его) — свидетельство о ежедневной, ежеминутной борьбе за чистоту сердца, что и является сутью внутреннего христианского подвига. «Блаженны чистые сердцем, яко тии Бога узрят» — сказал Господь наш Иисус Христос. И в жизни подвижников, старцев мы видим, как сбывались эти слова — они очищали свои сердца и «зрели Бога», понимали Его Божественный Промысл и открывали людям.

На «Божественной страже» — простым сельским священником — подвизался отец Петр восемь лет. Наступили 30-е годы — годы репрессий. Коснулись они и семьи отца Петра. Первой пострадала матушка Анастасия Феодоровна. Ее судила тройка, и матушка была выслана в Вологодскую область. Отец Петр вместе со старшим сыном Василием поехали навестить Анастасию Феодоровну, но по дороге были сняты с поезда. Отец Петр был отправлен в вологодскую тюрьму, а потом на строительство Беломоро-Балтийского канала. Дети остались одни — без родителей, их пытались развести по разным детдомам (чтобы потом и не найти было), но нашлись добрые люди в селе — спрятали детей от произвола и уберегли до возвращения из ссылки родителей.

В 1935 году окончился срок заключения отца Петра. Он освободился и перевез в Повенец всю семью. Церковь была закрыта, служить было негде, и священник, как и многие в те годы, работал на гражданской работе: сначала контролером электросети, а потом плановиком на судоремонтном заводе.

В 1941 году началась война, и отец Петр был призван в Советскую армию, за воинское служение он был удостоен нескольких правительственных наград.

С 1946 года по благословению митрополита Ленинградского и Новгородского Григория (Чукова) отец Петр служил в Крестовоздвиженском соборе Петрозаводска. В эти годы он продолжал записывать размышления, через которые красной нитью проходила тема: как спастись в современном мире. Многие из его записей — перевод высоких истин на язык, доступный верующему человеку нашего времени. Они — как бы пособие для начинающих борьбу с собственными страстями.

В 1954 году отец Петр был переведен в Таллинскую епархию. Он был назначен священником Успенского собора Пюхтицкого монастыря. В 1970 году по состоянию здоровья протоиерей Петр Серегин вышел за штат. Незадолго до кончины он принял монашеский постриг. До конца дней батюшка продолжал писать свои заметки. Их набралось несколько сотен, собранных в тетради. По воспоминаниям пюхтицких матушек, отец Петр был наделен старческими дарованиями — даром рассудительности, прозорливостью, даром целительства. Под его окормлением возросли духовно многие ныне здравстующие сестры Пюхтицкого монастыря. Отошел ко Господу ревностный служитель Христов 15 августа 1982 года.

Старец Серафим (Тяпочкин)

В 1970—1980-е годы в красном углу у многих православных Питера бросалась в глаза фотография, которая висела среди икон. С этой фотографии смотрели удивительно проникновенные глаза благообразного старца. «Как живой!» — говорят про такие портреты. Но здесь дело было не только в мастерстве фотографа, а еще и в том, что старец Серафим, который в то время еще был жив, дал свое благословение на эту фотографию.

На вопрос: «Кто этот старец, почему чувствуется духовная сила его даже при взгляде на фотографию?» — обычно рассказывали о «Зоином стоянии». Эта история произошла в 1956 году в Куйбышеве.

Работница трубного завода, некая Зоя, встречала с друзьями Новый год. Ее мать была против «гулянки» в Рождественский пост, но Зоя не послушалась. Все собрались, а Зоин жених Николай где-то задержался. Начались танцы, у Зои не оказалось пары. Она схватила из красного угла икону святителя Николая и со словами: «Если нет моего Николая, потанцую со святым Николой» — пустилась в пляс. На третьем круге комнату осветил яркий свет (как молния), все в страхе выбежали, одна только Зоя застыла с прижатой к груди иконой святителя Николая, окаменевшая, холодная, как мрамор.

Ее не могли сдвинуть с места, ноги ее как бы срослись с полом. При отсутствии внешних признаков жизни Зоя была жива: сердце ее билось. Врачи прилагали все усилия, чтобы привести ее в чувство, но железные иголки у шприцов ломались и не могли войти в окаменевшее тело.

Весть о чуде быстро разнеслась по городу, многие приходили посмотреть на «Зоино стояние». Городские власти распорядились об охране дома — посторонних перестали пускать. Пускали только священников, но они и после совершения молебнов не могли взять икону из рук Зои. И вот пришел черед отца Серафима (тогда еще иерея Димитрия). Он отслужил водосвятный молебен и окропил комнату. После этого он взял икону из рук Зои и сказал: «Теперь надо ждать знамения в Великий день (то есть на Пасху)».

Зоя продолжала стоять недвижимо, только по ночам кричала: «Мама! Молись! В грехах погибаем! Молись!» В одну из таких ночей к ней явился «благообразный старичок» — такой, каким был изображен святитель Николай на иконе, и сказал: «Ну что, устала стоять?» Зоя простояла 4 месяца (128 дней) до самой Пасхи, которая в том году была 23 апреля (6 мая). В ночь на Светлое Христово Воскресенье Зоя громко взывала: «Молитесь! Страшно, земля горит! Весь мир в грехах гибнет! Молитесь!» С этого времени она стала оживать, в мускулах появилась мягкость. Ее уложили в постель и она постепенно успокоилась.

Чудо о «Зоином стоянии» было потрясением для многих людей — многих обратило к вере, заставило покаяться тех, кто перестал во время хрущевских гонений на веру ходить в храмы. А для верующих людей главным был вопрос: кто же такой этот батюшка, который один среди многих смог взять икону из рук окаменевшей Зои?

Духовный сын старца Серафима — иеродиакон Софроний — собрал воспоминания десятков людей, которые знали батюшку, и издал их в книге «Белгородский старец архимандрит Серафим (Тяпочкин) (Сергиева Лавра, 1998). Из этой книги мы узнаем и об основных вехах жизненного пути старца. Родился он в 1894 году в Варшавской губернии, в благочестивой дворянской семье. И, что было редкостью для дворянского сословия вообще и неожиданностью для семьи Тяпочкиных, — с раннего детства стремился к служению Богу. Родители не препятствовали этому желанию. В семь лет Дмитрий поступил в Духовное училище, потом в Холмскую Духовную семинарию, в 1917 году в Московскую Духовную академию — и проучился до ее закрытия в 1919 году. В 1920 году, после заключения супружеского союза, он был рукоположен во диакона и сразу же во пресвитера. Служил отец Димитрий в Днепропетровской области. В 1933 году от туберкулеза скончалась любимая супруга отца Димитрия Антонина Викторовна. На его попечении остались три дочери-подростка. В 1941 году батюшка был арестован и девять лет повел в страшном Карлаге, а потом еще пять в сибирских лагерях. В книге, изданной иеродиаконом Софронием, раскрывается духовная тайна, та, что помогает ответить на вопрос: почему именно отец Димитрий (будущий отец Серафим) смог взять икону? Он был сосудом величайшей Божией любви к людям, и обрел ее именно в лагере. «В эти лагерные годы отец Дмитрий чувствовал, что он, как чаша, постепенно, по каплям, наполняется благодатной любовью к Богу и ближним. А вместе с тем сердце его напитывалось простотой и детской незлобивостью. Это чувствовали в общении с ним заключенные, даже уголовники, и проникались к нему доверием».[8] Внимательность, бережное отношение к каждому человеку отличали отца Серафима до последней минуты его жизни: «Хотелось бы отметить его отношение ко всякому несогласному или даже инакомыслящему. Понять такого человека было самым искренним и глубоким его желанием. Он никогда не оскорблял того, что для этого человека было свято, привычно, а если что и требовало исправления, то старец делал это постепенно и без надлома».[9]

В 1960 году отец Димитрий принял монашеский постриг с именем Серафим и попросился на служение «в Курскую епархию, земную родину преподобного Серафима». С 1961 года до конца своих дней отец Серафим был настоятелем Свято-Никольского храма в селе Ракитном Белгородской области. Тысячи людей со всех концов России побывали в Ракитном у отца Серафима. Ехали с горем, ехали с болезнями, ехали с недоумениями. Ныне здравствующий старец Троице-Сергиевой Лавры архимандрит Кирилл (Павлов) свидетельствует: «Что меня больше всего поразило и запомнилось — это неподдельная любовь, исходящая из глубины его сердца, одинаковая ко всем. В присутствии батюшки все умиротворялось. Да, этот человек был наполнен Божией любовию. Это впечатление осталось в моем сердце».[10]

Только старец о старце может сказать так просто и емко и выразить суть старческого служения во все времена — это служение любви, от которого «все умиротворялось». И сам отец Серафим в одной из проповедей говорил об этом «духе мирном», от соприкосновения с которым «спасутся тысячи»: «Покой души — какое счастье для человека. Что может быть в жизни нашей дороже этого покоя?! Можно иметь полное жизненное довольство, можно иметь в пользовании все удобства жизни, все блага мира сего, можно считать себя счастливым в семейной и общественной жизни, но если на душе не будет покоя, то, увы, счастье наше будет далеко не совершенным. Можно ли назвать истинным счастьем то, что временно и скоропреходяще? Сегодня мы в славе и почете, а завтра можем быть в презрении и поношении. Сегодня кричим “осанна”, а завтра — “распни”, сегодня мы в силе и в здравии, завтра — в немощах и болезнях, сегодня мы живем, завтра пелена смерти может затянуть наши глаза и гроб станет последним достоянием здесь, на земле. Так призрачно, так суетно то, что в мирском понимании принято называть счастьем. Не к такому счастью зовет нас Христос. Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные и обрящете покой душам вашим. Христос зовет нас, обещая дать покой нашим душам. Отзовемся ли на это приглашение Христа? Пойдем ли ко Христу? Пойдем, пока не поздно, пойдем, пока еще слышится Его любвеобильнейший голос, обещающий покой душам нашим.

Кто из нас не нуждается в этом покое души? Он, Милосердный, зовет нас к Себе немногими радостями и обильными скорбями, посылаемыми нам. Нам приходится переносить всякие жизненные испытания, в них мы должны слышать голос Божий, призывающий нас…»[11]

По благословению старца Серафима (Тяпочкина) многие ныне здравствующие священники, монахи, епископы избрали для себя путь служения Богу. Обильный плод он принес своей жизнью. По свидетельству самого старца, духовные чада «своими молитвами продлевали его отшествие ко Господу». В эти последние годы была сделана любительская видеосъемка, которая и тем, кто не видел батюшку при жизни, дает возможность хотя бы на телеэкране увидеть этот пронизывающий насквозь взгляд, взгляд небожителя. Фильм так и называется: «Старец Серафим Тяпочкин».

До последних дней старец стремился служить у престола Божия и всей душой жалел народ. В одной из проповедей он сказал: «Если я обрету благодать и милость у Бога, то и тогда, по отшествии своем, стоя у Пр естола Господа, я буду молиться за вас, мои дорогие дети».

В светлые пасхальные дни 19 апреля 1982 года ушел отец Серафим в Вечную Пасху. Последние слова его были: «Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение».

Монахиня Елена (Казимирчак-Полонская)

«О действии благодати Божией в современном мире» — так назвала свою автобиографическую книгу монахиня Елена (Казимирчак-Полонская), а ее издатели справедливо добавили подзаголовок «Записки православного миссионера» и так же справедливо включили ее в серию «Мученики и исповедники XX века». Для всех, кому выпало счастье быть знакомым с матушкой Еленой, она была проводником в мир исповедничества Христова, исповедничества всей жизни (а не только порой вынужденного, неосознанного исповедничества революционного и военного времени). Сознательное, почти ежедневное исповедничество монахини Елены, как об этом свидетельствуют воспоминания, совершалось действием благодати Божией, но и личным подвигом. Мы — ученики и друзья матушки Елены, которые были свидетелями подвижничества последних десяти-пятнадцати лет ее земного странствования, понимали, что подъять этот последний подвиг она могла только потому, что вся ее жизнь была самоотречением.

Родилась Елена Ивановна Полонская в 1902 году на Волыни. Уже в раннем детстве и юношестве она проявила незаурядные способности, причем в разных областях знания — ей прекрасно давались овладение языками и точные науки. Семья не была религиозной, и потому именно «действием благодати Божией в современном мире» можно объяснить то, что юная Елена, при всей успешности своих научных занятий, красивой внешности и материальной благоустроенности, стала мучиться вопросом о смысле земного бытия. И, не находя ответа на путях рационального знания, она однажды в молитвенном порыве обратилась к Небесам: «Во имя чего дана жизнь?» И тогда произошло чудесное явление, которое предопределило всю ее дальнейшую судьбу.

В момент душевного смятения Елена находилась в большом парке фамильного имения Полонских. И вдруг… несказанно преобразилось все вокруг: деревья, кусты, цветы, вода в озере, облака на небе. В один миг она увидела преображенную красоту земли и почувствовала в этом ответ, который потом выразила в строчках псалма: «Небеса да поведают славу Божию, творение руку Его возвещает твердь» (она любила их повторять, когда рассказывала о своих астрономических исследованиях).

Тогда, в момент богоявления в Волынском парке, было принято решение, что отныне все научные занятия будут посвящены доказательству бытия Божия через премудрое устроение мира.

Монахиня Елена была трижды профессором — пожалуй, единственный случай в мировой истории. Диплом доктора философии она получила в Варшавском университете, доктором физико-математических наук и доктором астрономических наук она стала уже в России. Таким образом, вся ее жизнь была исполнением обещания, которое она дала Богу в юности в момент благодатного озарения в Волынском парке: служить Ему «всею крепостию, всем умом и помышлением».

Но нас — тех, кто лично знал монахиню Елену, потрясала в первую очередь не ее эрудиция и научное новаторство (ей принадлежало множество астрономических открытий, за что она была награждена престижной премией имени Ф. А. Бредихина, ее именем была названа звезда), а сердечная широта, житейская практичность, удивительная цельность. Это было настоящее чудо — притом что матушка всю жизнь была ученым-теоретиком, она никогда не была отвлеченным «кабинетным человеком». Ради сострадания ближнему (и дальнему) матушка была готова оставить любимое дело, науку, исследования, готова была даже жизнью пожертвовать.

И такой она была от юности. Когда Елена Полонская еще училась в Львовском университете, для того чтобы спасти родовое поместье, она оставляет успешную учебу и возвращается в родные пенаты. Ей, совсем еще молодой девушке, удалось в короткий срок привести в порядок запущенное хозяйство, правильно оформить деловые бумаги, спасти от уничтожения парк и сад с реликтовыми сортами деревьев и кустарников, а также уникальное по своей чистоте озеро, в котором водились ценные породы рыб. Каким-то образом Елене удалось рассчитаться по векселям — и родовое имение, создававшееся веками, было спасено.

Недаром, когда на Волынь придет советская власть, местные крестьяне не только не тронут свою хозяйку, но еще и просить ее будут, чтобы она их не оставляла.

Удивительные примеры самопожертвования матушки Елены мы находим в ее военных воспоминаниях. Она в прямом смысле слова спасла жизнь многим своим коллегам-астрономам в обстановке гестаповской облавы и повальных обысков. Разыскивая свою больную мать, она добровольно приходит в один из польских концентрационных лагерей, а потом чудесным образом (при помощи лагерного врача) покидает его. Помогая людям, Елена постоянно рискует потерять своего единственного сына Сереженьку, потому что, уходя в странствования, из которых могла не вернуться, она оставляла пятилетнего ребенка одного на несколько дней.

Нас (тех, кто впервые услышал эти воспоминания из уст матушки, а не прочитал в книге) всегда поражал один чудесный случай спасения от верной смерти. Во время польского восстания в Варшаве матушка была арестована и приведена на расстрел. Дула пяти винтовок были уже нацелены на нее в упор. И тут, по ее воспоминаниям, она «взмолилась Богу, и Он дал ей слово». Она обратилась к солдатам, на пряжках у которых было написано «С нами Бог», как к христианам, напомнила им о том, что их дома ждут дети, матери, жены и сестры. И ни один из них не выстрелил! Ей крикнули: «Беги!» — и вернули ее сыну, которого она вскоре, уже в советской России, потеряет…

Эта боль не отпускала матушку до конца дней. На ее рабочем столе стоял портрет красивого мальчика на велосипеде, а на стенке висела фотография маленького мученика с подписью: «Сереженька в гробу».

Почему и зачем Елена Ивановна вернулась в Россию? Кто-то это объяснял обычной эмигрантской наивностью: Советы предложили всем желающим возвратиться на родину, и, движимые ностальгией, русские люди ринулись в недра ГУЛАГа. Но Елена Ивановна не была наивной, она всегда была человеком идеи, ею всегда двигали высшие цели. Невольно оказавшись за границей — после Брестского мира Волынь отошла к Польше, — она всегда сострадала своей плененной Родине. И больше всего она страдала оттого, что у молодого поколения отобрали веру и прививают им дикий атеистический взгляд на Божий мир.

Она решила ехать в Россию на «подпольную религиозную работу» и получила на это благословение духовника — протоиерея Сергия Булгакова. Тому, кто возразит, что это и было верхом наивности, скажем, что матушке это удалось! На протяжении десятилетий она вела домашние занятия с молодежью, многие из ее учеников стали священниками, монахами. И вела свои домашние семинары матушка уже после того, как испытала на себе ненависть карательных органов к инакомыслящим (она была арестована в 1952 году). Это было свидетельством высоты ее духа — люди, прошедшие ГУЛАГ или соприкоснувшиеся с его кровожадным дыханием через судьбы своих родных и друзей, в основном были очень осторожны и старались не привлекать внимание скорых на расправу «органов». Матушка была дерзновенна (это ее любимое слово: «Человек в молитве должен быть дерзновенным, в жизни должен быть дерзновенным»). И это несмотря на выпавшие на ее долю тяжелейшие испытания: во время войны пропал без вести муж; потом умер сын (умирал мучительно от инфекционной болезни, которая привела к слепоте); в то время, когда Елена Ивановна терпела тюремные измывательства, умерла мать; тюремные мытарства отняли у нее здоровье (в медкарте значились тринадцать хронических заболеваний); много лет Елена Ивановна мыкалась без жилья, меняла место работы… Можно сказать, что она шла по земле путем Иова. И так же как он, несмотря ни на что, прославляла Бога! И так же как он, претерпела (особенно в последние годы) непонимание, одиночество.

Матушка приняла постриг уже после того, как ушла на пенсию — после 70-ти лет оставила работу в Институте теоретической астрономии АН, для того чтобы выполнить огромный переводческий труд по просьбе питерской Духовной академии.

При постриге, по благословению Святейшего Патриарха Алексия, Елене Ивановне Казимирчак-Полонской было оставлено прежнее имя, тем самым подтверждалось, что жизнью своей она была уже подготовлена к «небесному чину»: по сути она давно уже была «инокиней в миру».

Непонятость и одиночество — самый тяжелый, теперь уже монашеский крест, который понесла матушка, — выразились в первый же год после пострига в том, что назначенный (незнакомый с ней прежде) духовник и мать-восприемница (монахиня из «простых бабушек») стали требовать, чтобы она оставила свои научные занятия, чтение лекций (тех, что она читала студентам Духовных школ), работу над статьями и домашние занятия с молодежью, а посвятила себя исключительно посту и молитве. Результатом нервного стресса, который пережила матушка из-за этих прещений, стала <…> полная слепота.

«Сила Моя в немощи совершается» — в действии этого духовного закона убеждался каждый, кто был свидетелем ежедневного подвига матушки последних лет ее жизни. Она продолжала не только по-прежнему трудиться как ученый — писала статьи, читала лекции (благословение на этот труд она десятилетие назад получила от митрополита и от ректора Духовных школ), но и, теперь уже легально, продолжала вести встречи с людьми: собрала и официально оформила общину прп. Сергия Радонежского, занималась с врачами готовившейся к открытию епархиальной больницы Ксении Блаженной, организовывала помощь (силами общины) одиноким и больным старым людям, продолжала заботиться о своей приемной дочери.

Чем больше времени проходит со дня кончины матушки Елены — она отошла ко Господу 30 августа 1992 года — тем яснее становится: с нами рядом жила святая, исповедница Христова. Нам подчас было непонятно ее дерзновение, кто-то даже упрекал ее в отсутствии смирения… Но теперь стало очевидным, что матушка находилась в совершенно ином духовном возрасте, чем большинство окружавших ее людей — она была старицей, а от нее требовали «духовного младенчества». Она давно уже вкушала твердую пищу, а тем, кто кормился молочком, это казалось «неправильным устроением», даже гордыней.

Любимое слово матушки было — «ответственность», она не уставала повторять, что христианин должен быть ответственным: ответственным за свои слова, за дела, за поступки, даже за мысли. И тогда, в конце концов, это ответственное, взрослое отношение к жизни превращается в служение. Идеалом такого служения для матушки был святой благоверный князь Александр Невский.

Ему она посвятила одну из самых вдохновенных своих статей, которая сначала была прочитана как лекция студентам Духовной академии. Прошло уже немало времени с тех пор, но и сейчас, когда с кем-нибудь из священников вспоминаешь матушку Елену, они говорят: «Да, я слышал ее лекцию об Александре Невском, это было новое, живое слово».

Глубина постижения подвига благоверного князя была дана матушке за то, что она в какой-то степени повторила его подвиг: она прожила в католическом окружении большую часть своей жизни, в католичестве (Ватикан в наше время очень поощряет научные занятия) ей могла бы открыться широкая дорога, а монахиня-ученый с мировым именем наверняка обрела бы там широкую известность, славу. Но матушка выбрала «поклон перед ханом» — поехала в Советский Союз, сдавала для «кандидатского минимума» экзамен по марксизму-ленинизму, работала в советском вузе, общалась с «первым отделом» по поводу своих иностранных коллег, и т.д., и т.п.

Именно так мать Елена понимала смирение. Не «опущенные глаза, платочек и смиреннословие», а принятие существующих условий жизни, обстоятельств, которые посылает Господь. И мудрое, ответственное поведение в соответствии с той или иной ситуацией (когда надо — молчать, когда надо — говорить; когда надо — сражаться, а когда надо — кланяться).

Даже в предсмертном бреду матушка продолжала говорить о св. Александре Невском (говорить с ним?), до последнего издыхания она вела битву со своей физической немощью (последний год была почти обездвижена), и при этом все так же была заботлива по отношению к другим людям. Как завещание нам она оставила слова, которые повторяла, уходя из земной жизни: «Выше! Выше!»

Могила матушки на высокой горе у Пулковской обсерватории. На маленьком «астрономическом кладбище» всегда хорошо — здесь особая тишина, которая приподнимает душу от суеты, над снующими под горой машинами, огромными коробками новых заводов и супермаркетов, огромным мегаполисом, простирающимся в долине. Хорошо прийти сюда «в минуту жизни трудную», здесь мир входит в сердце незримым потоком, страсти умиряются, тишина без слов учит тому, что в жизни есть высота и глубина, — и потому «все перемелется, только правда останется».

Так с годами правда о монахине Елене (Казимирчак-Полонской) начинает светить все большему количеству людей. Теперь ее почитают не только те, кто знал ее лично, но и многочисленные читатели ее книг. Для многих они действительно стали миссионерским словом, откровением о том, как «действует благодать Божия в современном мире», о том, как она ведет человека — «Выше, выше!»

Часть 3. Старцы-архиереи

Митрополит Николай (Ярушевич)

Двадцатое столетие дало нам множество примеров мученичества за веру — в лагерях, в тюрьмах, в изгнании. Но были среди духовных лиц люди, жизнь которых внешне выглядела как цепь компромиссов, а была незримым миру мученичеством. И особое место в этом ряду «мучеников совести» занимает митрополит Николай (Ярушевич).

В Санкт-Петербург Борис Ярушевич приехал из города Ковно в 1908 году, после назначения его отца законоучителем и настоятелем церкви свв. Кирилла и Мефодия в девятой Введенской гимназии.

С детства из всех шестерых детей Ярушевичей именно Борис отличался яркой одаренностью, любовью к чтению (у отца была лучшая библиотека в Ковно, он был разносторонне образованным человеком). Когда мальчику было семь лет, на вопрос «Кем ты хочешь быть?» он ответил: «Митрополитом». Гимназию Борис окончил с золотой медалью. И по настоянию родителей (они хотели, чтобы он получил светское образование) поступил в 1909 году на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета. Но уже через год, экстерном сдав экзамены по курсу семинарии, Борис Дорофеевич поступил в Санкт-Петербургскую Духовную академию.

Несколько раз побывав за годы обучения в Академии у старцев на Валааме и в Оптиной, Борис твердо принимает решение о монашеском постриге. И Господь благословил его намерение: сразу же после окончания духовной школы, в 1915 году, он принимает постриг и рукополагается во иеродиакона и иеромонаха. Духовную красоту внутренней жизни отца Николая мы можем почувствовать, читая его проповеди и статьи того времени, особенно обращенные к русскому воинству (первый месяц после рукоположения он по послушанию исповедовал на линии фронта умирающих): «То испытание, какое Господь нам послал, не есть испытание лишь мужества нашего, крепости духа, силы оружия… нет, наше время есть время испытания любви… Сама современная жизнь, на гребне своих волн поднявшая тех, кто жаждет любви и в своих страданиях живет верой в любовь, и укажет нам бесчисленные русла, по которым могут литься струи нашей любви».

По многочисленным воспоминаниям, сам отец Николай все долгие годы своего церковного служения был источником любви, сочувствия и помощи людям.

При всей своей широкой образованности (он свободно говорил на шести языках и еще на шести языках читал, был неплохим математиком, всерьез изучал медицину, писал стихи, имел множество научных богословских трудов, был специалистом в юриспруденции) владыка всегда был простым в общении и доступным в совете и поддержке.

В трудное революционное время отец Николай получил новое назначение — стал наместником Александре-Невской Лавры. За короткий срок Лавра стала центром церковно-просветительской работы в городе на Неве: здесь читали лекции профессора закрытой Духовной академии и светские ученые, проводились беседы с молодежью. Лавра издавала миссионерские «Листки», велись занятия с детьми.

27 марта 1922 года архимандрит Николай был рукоположен во епископа Петергофского с оставлением на должности наместника Лавры. Архиепископом Петергофским, викарием Петроградского митрополита владыка Николай оставался на протяжении 18 лет. Это были годы борьбы с обновленчеством и церковными расколами, ссылки в Зырянский край, постоянных проповеднических трудов, за которые он получил в народе титул «петергофского Златоуста». Это было время духовной дружбы с будущим Патриархом Алексием I, работы над докторской диссертацией «О бессмертии души». Но главное — это было время пастырского попечения о тысячах душ верующих.

Господь даровал владыке особую мудрость и понимание «духа времени». Недаром все дальнейшие годы жизни были связаны с послушаниями, требовавшими именно этих качеств. В 1940 году он становится экзархом Московской Патриархии в Прибалтике, с 1944 года — митрополитом Крутицким (по сути дела викарием Московским), с 1946 года — председателем Отдела внешних церковных отношений.

По свидетельству митрополита Антония (Блума), и он не одинок в этом мнении, все эти посты принесли митрополиту Николаю венец мученичества еще при жизни: многие священнослужители считали его предателем интересов Церкви и соглашателем после вынужденного визита к Сталину в 1943 году.

Двадцать лет терпел владыка духовное одиночество среди клириков, однако именно он был единственным священнослужителем, кто открыто выступил против хрущевских гонений, когда они только начали разворачиваться в стране. Он составил речь в защиту Церкви от лица Патриарха Алексия I на всемирной конференции по разоружению, которая проходила в Кремле 16 февраля 1960 года. И когда после произнесения речи на Патриарха начались яростные нападки зала, митрополит Николай встал и сказал, что автор речи — он. Он единственный открыто поддержал осужденных в 1960-е годы архиепископа Иова Казанского и архиепископа Андрея Черниговского.

Он не боялся в проповедях выступать против начавшейся в СССР дикой антирелигиозной кампании. «Сегодня вы читали в газете “Правда” — а, как известно, эта газета никогда правды не писала — хулу на Святую Церковь… Я говорю с этого амвона со всей ответственностью, что эта газета пишет ложь. Хулу на Святую Церковь возводили у нас всегда…» — так проповедовал владыка Николай в самом центре Москвы. Какую надо было иметь смелость, чтобы так говорить в те годы, когда вообще проповеди в храме не поощрялись и из священнослужителей усиленно хотели сделать «требоисполнителей»! Митрополит Николай отказался от непременного условия, с которым его оставляли на посту председателя Отдела внешних церковных сношений: никогда во время зарубежных поездок не признавать, что коммунисты гонят Церковь. Наоборот, через архиепископа Бельгийского Василия (Кривошеина) он постоянно старался донести правду до людей доброй воли во всем мире.

Расправа последовала вскоре после исповеднического выступления владыки в Кремле. В 1960 году митрополит Николай был уволен со всех церковно-административных постов и помещен под домашний арест под наблюдение «врача», которая впоследствии созналась, что у нее не было никакого медицинского образования — ее обязанностью было никого не пропускать к узнику-митрополиту. При ее «помощи» владыка, который незадолго до того писал чадам, что он «совершенно здоров и прекрасно себя чувствует», был насильно увезен в Боткинскую больницу и там «залечен» до смерти. Последний смертельный укол, порученный ничего не ведавшей практикантке-медичке, был сделан 13 декабря 1961 года. Смерть последовала мгновенно. Известно все это стало благодаря верующей санитарке, которой удалось перед кончиной принести владыке великое утешение — Святые Дары (тайно в судке для пищи).

Так митрополит Николай стал не только «мучеником совести», но и настоящим мучеником, жизнь которого была насильно отнята.

Похоронен святитель в Троице-Сергиевой Лавре, в крипте храма Смоленской иконы Божией Матери. На могиле по его молитвам происходят чудеса и не вянут цветы, приносимые в дни памяти.

Эту главу я написала со слов трех духовных чад владыки Николая: его племянницы Марии Сергеевны, Клавдии Георгиевны Петруненковой (монахини Клавдии) и инокини Евангелии. Последняя в далекой Греции показывала мне подарки митрополита Николая, его фотографии и называла его исключительно «дедушкой», признаваясь, что он для нее был воплощением старорусского благородства, высокой культуры и безграничной доброты.

Все это можем почувствовать и мы, читая изданные ныне, слава Богу, тома его проповедей и вглядываясь в его портреты.

Епископ Стефан (Никитин)[12]

Сергей Алексеевич Никитин, будущий епископ Стефан, родился 28 сентября 1895 года в благочестивой семье московских мещан. Отец его по роду деятельности отправлялся почасту в разъезды и, возвращаясь из своих поездок, любил рассказывать о том, как служат в тех местностях, где ему приходилось бывать. В результате дети, а кроме Сергея еще было у него три дочери, до самой смерти оставались глубоко верующими людьми.

С 1906 года Сергей Никитин учился в l-ой Московской мужской гимназии. Закончил ее с золотой медалью и поступил на медицинский факультет Московского университета. После окончания университета в 1922 году перед Сергеем Алексеевичем встал вопрос, какой род деятельности стоит избрать. По специальности он был невропатологом, но поскольку учился он очень хорошо, то ему было предложено остаться в университете и заниматься научной деятельностью.

Сразу же после окончания университета на одной из своих медицинских работ он познакомился с Борисом Васильевичем Холчевым, будущим архимандритом Борисом, который был очень верующим человеком, прихожанином московского храма святителя Николая в Кленниках. Он привел на Маросейку и Сергея Алексеевича. Он же предложил ему обратиться с вопросом по поводу выбора пути к старцу Нектарию Оптинскому.

Борис Васильевич написал отцу Никону в Козельск, может ли отец Никон помочь Сергею Алексеевичу съездить в Холмищи к батюшке Нектарию. Отец Никон ответил, что может. Сергей Алексеевич приехал в Козельск, и они поехали вместе с отцом Никоном к батюшке Нектарию.

Приезжают в Холмищи, дело было к вечеру. А у батюшки так: он жил у Андрея Ефимовича Денежкина. В зимней половине — Андрей Ефимович с семейством, а летняя была приспособлена для отца Нектария, она теплая была, там печку поставили. Как входите, тут — сени, направо — к Андрею Ефимовичу, налево — к батюшке.

Приехали, как велено было, вечером. И пошли налево, там читались вечерние молитвы. На вечерние молитвы собирались все: и сам Денежкин пришел, и его дети. И вот они вошли. Читала монахиня Мария, она прекрасно читала. Присоединились к молящимся. А батюшка Нектарий стоял за перегородкой, он был великий делатель Иисусовой молитвы. Услышал — заканчивается молитва, вышел из-за перегородки, еле передвигает ногами. Сергей Алексеевич подумал: «Ну вот я, молодой врач, приехал к какому-то старику-развалине спрашивать, как мне быть».

Батюшка Нектарий прочитал отпуст и сказал: «Знаете, я сегодня утомился, воспользуйтесь, пожалуйста, гостеприимством Андрея Ефимовича». Тут отец Никон обратился к нему: «Батюшка, врачу надо возвращаться в Москву, примите». Батюшка согласился. Сел в плетеное кресло, у батюшки отца Нектария было плетеное кресло, и предложил сесть Сергею Алексеевичу: «Вы когда-нибудь читали про потоп?» Он читал, конечно, учился в гимназии, где преподавался Закон Божий. Сергей Алексеевич говорит: «Читал». «А ведь Ной-то сто лет строил ковчег и призывал к покаянию. А на него смотрели и думали: “Э, какой-то старик-развалина тут”».

Тут у Сергея Алексеевича, собственно говоря, волосы стали дыбом. Но батюшка очень мирно все закончил. Он говорит: «Вы устали с дороги, а я вам стал говорить про потоп. Отдыхайте». И Сергей Алексеевич стал отдыхать — лег. Под утро он проснулся от шороха: отец Нектарий готовил письма в Москву с ним послать. Он встал, руки для благословения сложил (а когда вначале-то вошел во время вечерней молитвы, то даже благословения не хотел брать). Батюшка Нектарий его благословил, приговаривая: «Врач-практик, врач-практик, врач-практик».

И он врачом-практиком был и у Россолимо, и в лагере, и в Карабанове, и в Струнине. И когда он священником и епископом был, в тех случаях, когда к нему обращались как к врачу, он не отказывал в помощи.

Таким образом, Сергей Алексеевич стал практикующим невропатологом. С 1926 по 1931 год он был сотрудником различных медицинских учреждений Москвы.

После прихода на Маросейку Сергей Алексеевич стал очень активным прихожанином, членом общины. Характер у него был деятельный, и с 1928 по октябрь 1930 года он даже исполнял обязанности старосты храма святителя Николая в Кленниках.

Когда Сергей Алексеевич попал на Маросейку и увидел духовную жизнь, он стал дышать Церковью, он стал дышать церковным воздухом.

К 20-м годам относится начало дружбы Сергея Алексеевича Никитина с будущими священномучениками: Владимиром Амбарцумовым, Василием Надеждиным, после мученической кончины которых — отца Василия в 1930 году, отца Владимира в 1937 году — Сергей Алексеевич взял на себя заботу об осиротевших семьях своих друзей. После ареста в октябре 1929 года своего духовника, священника Сергия Мечева, он заботился также и о его семье. Известно, что отца Сергия Мечева Сергей Алексеевич дважды навещал в ссылке в городке Кадникове Вологодской губернии.

16 февраля 1931 года и сам Сергей Алексеевич Никитин был арестован в составе группы маросейских прихожан из семнадцати человек во главе с протоиереем Сергием Смирновым и священником Борисом Холчевым. Их обвиняли в участии в контрреволюционной организации, якобы существовавшей при храме святителя Николая в Кленниках. Никаких объективных данных для обвинения в контрреволюционной деятельности в деле не обнаруживается, за исключением единственного протокола допроса одной из осужденных. Причем на первом допросе она ничего не сказала, а на втором призналась в том, что действительно велась контрреволюционная деятельность. Под пытками ли добились от нее такого признания или как-то иначе — неизвестно, но на основании этого признания был вынесен приговор.

На следствии задавались такие вопросы:

— Ездит ли кто-либо из прихожан церкви к высланному священнику Сергию Мечеву и другим, и кто именно?

— Производятся ли сборы в пользу высланных?

— Каково отношение к советской власти?

— Каково отношение к декларации митрополита Сергия (Страгородского)?

Протоколы допроса С. А. Никитина свидетельствуют, что он готов был пострадать за правду и не шел на компромиссы с совестью. Будучи не поминающим митрополита Сергия, он не мог скрывать своего отношения к его действиям. Отношение к советской власти Сергей Алексеевич сформулировал достаточно четко: «Я считаю неправильным гонение советской власти на религию, и декларация, объявленная митрополитом Сергием, также неверна, ибо советская власть закрывает церкви и устраивает гонения на религию. Я же являюсь противником этого».

В результате 30 апреля 1931 года Сергей Алексеевич Никитин был приговорен к трем годам заключения в Красновишерском исправительно-трудовом лагере на Северном Урале.

Сохранилось достаточно большое количество интереснейших воспоминаний о его пребывании в лагере, где его, квалифицированного врача, назначили на работу в лагерной больнице, которой он некоторое время даже заведовал.

Будущий владыка Стефан с величайшим риском для себя старался оказывать помощь заключенным, особенно духовенству, молясь, чтобы Господь Сам открывал ему глаза и позволял в подходящих к нему обритых и раздетых людях, прибывающих с этапа, распознавать лиц духовного звания.

И в одной партии ему сказали: тут архиерей. А там же всех раздевают и стригут. Он молился — и он почувствовал, и говорит, — его простукивает так, прослушивает — и говорит: «Владыка, благословите». Архиерей заплакал и говорит: «Я среди ада услышал ангельский голос».

Игумения Евгения (Волощук), духовная дочь епископа Стефана, вспоминает слова владыки о лагерном времени: «Старался чем мог помочь: или питание лишнее выписать, или еще чем-нибудь, но как ни старался незаметно это делать, все равно замечали, потому что люди были с зорким глазом. Хотели продлить за это срок, но душа-то христианская все равно должна страждущему помочь. Срок — временный, а Бог — постоянный».

Ему грозило продолжение тюремного заключения, потому что он помогал заключенным, и он приуныл по-человечески. Но ему одна медсестра говорит: «Сергей Алексеевич, вы знаете, у нас есть такая блаженная Матронушка, помогает многим». Он говорит: «Как же я ее найду?» «А вы, — говорит, — покличьте ее: Матронушка, помоги мне, я в беде». Он так и сделал. В результате, слава Богу, его отпустили. Он работал невропатологом в Карабанове, потом в Струнине.

Ну а потом выбрал время, поехал благодарить Матронушку. Идет, мальчиков спрашивает: «Где она?» — «А вот, вот Матронушка». Он входит в дом, все было открыто, и говорит: «Люди добрые, есть тут кто-то?» Никакого ответа. Идет дальше: ящик, в ящике лежит женщина — неразвитый ребенок. И она ему и говорит: «Я о тебе молилась».

Блаженную Матрону епископ Стефан до конца своей жизни поминал даже прежде своих родителей.

После освобождения из лагеря Сергей Алексеевич, не имея права проживать ближе чем за сто километров от Москвы, устроился жить и работать врачом в городе Карабанове, недалеко от Александрова. А затем, довольно скоро, переехал в Струнино, тоже Александровского района Владимирской области. К этому периоду жизни будущего владыки относится его тесное общение с епископом Афанасием (Сахаровым).

Здесь необходимо сказать о проблеме, которая также пока не находит разрешения — это датировка священнической хиротонии Сергея Алексеевича Никитина. По обстоятельствам советского времени, такие темы между собой не обсуждали, поэтому духовные чада владыки Стефана называют различные даты его тайного рукоположения. Самый ранний срок — это 1925 — 1927 годы. Наиболее поздний — 1934 или 1935 год.

Достоверно известно то, что будущий владыка Стефан был тайно рукоположен епископом Афанасием (Сахаровым). И в этот карабановско-струнинский период уже, без сомнения, был тайным священником.

Владыка Василий (Златолинский) свидетельствует, что уже в лагере Сергей Алексеевич Никитин тайно служил, и хранит священные сосуды, на которых совершались эти литургии в заключении, а затем в Струнине и Карабанове.

На тайных службах в Струнине приходилось бывать Ирине Сергеевне Мечевой и матушке отца Глеба Каледы, Лидии Владимировне. Служил Сергей Алексеевич, отец Сергий, обычно по ночам, поскольку днем был занят на работе в больнице. Лидия Владимировна отмечает некоторую нервозность, сопровождавшую службы. Дело в том, что отец Сергий был единственным врачом на этом краю города, причем не только невропатологом, но и терапевтом. Поэтому обращавшиеся к нему за медицинской помощью соседи могли приходить и среди ночи.

Известно, что весной 1941 года в течение некоторого времени на квартире у отца Сергия Никитина в Струнине жил его духовник протоиерей Сергий Мечев. Принимать у себя отца Сергия, за которым с 1940 года велось почти постоянное наблюдение, было крайне небезопасно. 7 июля 1941 года протоиерей Сергий Мечев был арестован в Рыбинске и больше уже не выходил на свободу до самой мученической кончины в 1942 году.

О тайном священстве отца Сергия Никитина было известно очень малому количеству людей. И даже те, кто близко знал его, не были посвящены в эту тайну. После избрания Патриарха Алексия I епископ Афанасий (Сахаров) призвал всех оставшихся в живых непоминавших к литургическому общению с Московской Патриархией.

В 1950 году священник Сергий Никитин решил выйти на открытое служение. В свою епархию его принял епископ Ташкентский и Среднеазиатский Гурий (Егоров). Отцу Сергию при встрече Владыка задал вопрос, почему он хочет служить и что его привлекает: привлекает ли его молитва перед престолом, привлекает ли его амвон с его проповедями, или его привлекает аналой с духовничеством и исповедью? Отец Сергий четко и определенно ответил: алтарь, молитва, евхаристическое служение.

Этот ответ был близок духу владыки Гурия. Будучи глубоким богословом, имея серьезное богословское образование, он организовал полуподпольный богословско-пастырский институт после закрытия Петроградской Духовной академии, и сам был прежде всего священнослужителем и предстоятелем перед Престолом Господним.

Служение отца Сергия Никитина в Средней Азии длилось пять с половиной лет. За это время его трижды переводили с прихода на приход, и все эти приходы были крайне непростыми.

В очень отдаленном городке Курган-Тюбе на границе с Афганистаном его предшественником оказался священник, пренебрегавший церковными Таинствами, зато «исцелявший» больных детей какими-то ковриками, и как говорят об этом отчеты оперуполномоченных по делам Русской Православной Церкви, «гастролировавший с этими своими чудесами по всей Вахшской долине». Отец Сергий, приехав туда, сразу увеличил количество служб, после чего псаломщик и хор взбунтовались, и ему пришлось служить чуть ли не одному во всех качествах.

Отец Сергий писал Александре Александровне Семененко: «Ну, назначил меня владыка в уголок, забытый Богом и людьми». Там жили сосланные греки, немцы, поляки. Там хлопок разводили. И отец Сергий служил и говорил проповеди. Но был такой момент, что он служил, а никого в храме не было. И он сказал проповедь. Тут два мальчика, греки, спрашивают: «Батюшка, кому вы проповедь-то говорили?» А он говорит: «Когда в храме нет людей, присутствуют Ангелы».

Владыка Гурий (Егоров) имел обыкновение давать искус тем священникам, которые приходили к нему из катакомбных церквей, или после долгих лет перерыва в священническом служении, или молодым ставленникам. Эти искусы-послушания должны были раскрыть духовный облик принятого на священное служение человека и дать ему возможность возрасти духовно в тишине молитвенного действия.

В Курган-Тюбе отец Сергий успел сделать ремонт храма. Поэтому, когда Владыка Гурий решил перевести его поближе к центру, ему огорчительно было покидать это место.

Отца Сергия назначили в Самарканд, где ему пришлось примирять разделившийся на две группировки приход. Из воспоминаний отца Сергия того времени известно: больше всего его расстраивало то, что приходилось терпеть от своих, верующих, казалось бы, людей. В одном месте это псаломщик, не захотевший служить из-за увеличения служб, в другом — «православные», готовые вцепиться друг в друга.

Примирить их отцу Сергию не удалось: он заболел брюшным тифом, и его отправили в Ташкент. Там он служил в кафедральном соборе вместе со своим другом отцом Борисом Холчевым. Через некоторое время сменился епархиальный архиерей: владыку Гурия назначили в другую епархию, и новый Ташкентский архиерей епископ Ермоген (Голубев) поставил отца Сергия настоятелем молитвенного дома на окраине города. Для отца Сергия это послушание оказалось трудноисполнимым. Состояние его здоровья ухудшилось, он тяжело переносил жару, и тогда владыка Гурий (Егоров) пригласил его в Днепропетровскую епархию, где находился небольшой женский монастырь. Этот монастырь нуждался в опытном духовнике, и монахини волновались — кого им назначит владыка? А владыка сказал: «К вам едет опытный, монахолюбивый духовник». Таким духовником оказался отец Сергий Никитин. И монахини полюбили своего духовно опытного, вдумчивого и молитвенного отца. С теплым чувством и глубоким уважением они вспоминали его потом многие-многие годы. Сам владыка Стефан рассказывал об этом времени «как о золотом яблочке, которое Господь посылает каждому человеку».

Два года в Свято-Тихвинском монастыре, молитва, общение с сестрами, службы — все это было мило его сердцу. Не возникало тех проблем, которые приходилось решать постоянно в Средней Азии. Не нужно было, как там, напрямую общаться с уполномоченными.

Здесь, в монастыре, 2 января 1959 года протоиерей Сергий был пострижен архиепископом Гурием в монашество с именем Стефана, в честь преподобного Стефана Махрищского.

Приближались годы страшного хрущевского гонения на Церковь, и в порядке мероприятий, которые советское правительство намечало в этой связи, Свято-Тихвинский Днепропетровский монастырь был закрыт вскоре после пасхи 1959 года. Насельницы в один день выдворены из обители. Жившие в Днепропетровске отправились по домам сами, а остальных за счет монастырских средств снабдили билетами до мест проживания.

Архимандрит Стефан (Никитин) поехал вслед за митрополитом Гурием в Минск, где был назначен клириком крестового Казанского митрополичьего храма. Пробыл он там недолго: власти отказались его прописывать, приходилось жить на разных квартирах.

Вскоре к митрополиту Гурию в гости наведался архиепископ Ермоген (Голубев), встретил у него отца Стефана, и, будучи в Москве, порекомендовал его Святейшему Патриарху Алексию I как кандидата во епископа.

Так 7 апреля 1960 года архимандрит Стефан (Никитин) был рукоположен в Елоховском соборе в Москве во епископа Можайского, викария Московской епархии.

1960-е годы — это время хрущевского гонения на Церковь, менее кровопролитного, чем в 20–30-е годы, но не менее болезненного. У верующих отбирались последние храмы. Причем власти пытались устраивать это руками так называемых «верующих». Владыка Стефан, ставший архиереем в такое сложное время, всеми способами старался облегчить те удары, которые наносили Церкви государственные власти.

К сожалению, тяжелая болезнь владыки — инсульт — привела к тому, что 9 апреля 1962 года он был освобожден от должности епископа Можайского, и долгое время жизнь его висела на волоске. Но как только его здоровье несколько восстановилось, он был назначен временно управляющим Калужской епархией. Ситуация там, как и по всей стране, была тяжелой, тем более что дольше года из-за болезни правящего архиерея архиепископа Леонида (Лобачева) епархия оставалась без архиерейского управления.

Вот как описывает деятельность епископа Стефана уполномоченный по Калужской области в своем отчете за 1962 год в Москву: «В августе месяце 1962 года патриархия прислала временно исполняющего обязанности епископа Стефана (С. А. Никитина) из Московского епархиального управления. Епископ Стефан пытается поддерживать приходящие в упадок общины, укрепить пошатнувшееся влияние Церкви. Впервые же дни пребывания в Калуге он с помощью патриархии заполнил вакантные должности в трех церквях, стремится подбирать “более достойные”, крепкие в вере кадры. Знакомых священников из других епархий: Минской, Среднеазиатской, где ранее он работал, приглашает на работу в Калужскую епархию. Епископ Стефан, врач по специальности, ревностный служитель Церкви, крайне религиозный. Этого же требует и от священников. А нерадивых, допускающих нарушения или аморальные поступки, наказывает».

Здоровье владыки все ухудшалось. И он, и близкие ему люди хранили в памяти предсказание блаженной Матронушки. Когда Сергей Алексеевич вошел в ее темную избу, он услышал голос: «Проходи, владыка, проходи». А владыкой ведь он не был, был ли он в это время священником — не знаю. Она сказала ему, что он будет владыкой, епископом, но только два года. Поэтому когда состоялась хиротония во епископа владыки Стефана, то близкие с одной стороны радовались за него, а с другой стороны были огорчены, потому что оставалось жить ему «только два года».

Потом с ним паралич случился, и его решили послать в Калугу. Там он немножко поправился, постоянно служил. И Александре Александровне Семененко он говорил: «Я ведь сейчас готовлюсь служить, читаю правила — как готовлюсь к смерти».

Осенью у владыки Стефана начались жестокие боли в сердце, но пока он мог, он служил и работал. Весь Великий пост 1963 года он не посещал церковь: очень плохо себя чувствовал. Служил на Пасху, в четверг на Светлой седмице, затем в Фомино воскресение. Всю последнюю неделю своей жизни вспоминал архиепископа Мелхиседека (Паевского), скончавшегося в храме рядом с престолом, и говорил: «Вот бы так умереть».

В Неделю жен-мироносиц он отслужил литургию, и после литургии, чтобы не задерживать духовенство, облачился в мантию и говорил народу проповедь. Рядом с ним иподиакон. И вот владыка покачнулся, тут же иподиакон его поддержал, и он в храме скончался.

Исповедник Христов митрополит Гурий (Егоров)

Неисповедимость путей Господних проявилась особенно ярко в судьбах страдальцев за веру в XX столетии. Кому-то из них выпало принять мученическую кончину в первые же годы и даже в первые дни революции, большинство погибли в 1937—1938 годы, некоторые же, пройдя через многочисленные лагеря и ссылки, чудом уцелели и мирно отошли ко Господу уже на свободе и в глубокой старости. Этим «последним свидетелям» суждено было передать новому поколению свой исповеднический опыт, чтобы узнали его чада церковные, родившиеся уже в ту эпоху, когда гонения стали не столь лютыми, — узнать не из книг, не из архивных документов только, но от самих «воинов Христовых». К числу тех немногих, кто подвижнически пронес свою веру через многие испытания и открыл ее дар многим и многим духовным чадам, принадлежит владыка Гурий (Егоров), митрополит Симферопольский и Крымский (по последнему месту служения), а до этого — Санкт-Петербургский и Ладожский.

Доступные ныне для исследователей архивы УФСБ предоставляют нам обширный материал, который позволяет проследить путь восхождения владыки на Русскую Голгофу.

Родился будущий архипастырь в 1891 году в селе Опоченский Новгородской губернии в семье владельца артели ломовых извозчиков. Вячеслав (мирское имя владыки) рано осиротел, и его вместе с младшим братом — будущим священномучеником архимандритом Львом — взял на воспитание в Санкт-Петербург дядя — Яков Селюхин, заведующий Александро-Невским рынком. Видимо, под влиянием дяди Вячеслав Михайлович выбрал стезю коммерсанта. В 1911 году он окончил Петровское коммерческое училище со степенью кандидата коммерческих наук. Но уже став «дипломированным коммерсантом», Вячеслав Михайлович резко меняет свою судьбу, и хотя ему предлагали очень хорошие служебные места — в одном из петербургских банков или заведование финансовой частью русского консульства в Бари — он отказался от этих выгодных предложений и стал студентом Санкт-Петербургской Духовной академии. Шаг этот Вячеслав Михайлович совершил с благословения оптинского старца Иосифа, тот ему предсказал и монашеский клобук, и священство.

Уже первокурсником студент Егоров получил приглашение от епископа Сергия (Тихомирова) включиться в работу Японской миссии. Первая мировая война помешала этим планам: Вячеслав, взяв отпуск в Академии, добровольцем пошел на фронт братом милосердия. Несколько месяцев он провел на линии фронта, в окопах. В феврале 1915 года у него открылся туберкулез легких. Пришлось демобилизоваться и после лечения в Крыму продолжить занятия в Академии. 4 декабря 1915 года Вячеслав принял монашеский постриг в мантию, на следующий день был посвящен в иеродиакона, а через день — в иеромонаха.

После посвящения отец Гурий вместе со своим родным братом (раньше него принявшим постриг и рукоположение) иеромонахом Львом развернули в Петербурге миссионерскую работу. Они, что называется, «пошли в народ». На Лиговке (где издавна жили рабочие, беднота и деклассированные элементы) братья сняли за низкую плату комнату и стали проводить в ней беседы для местных жителей. На лето 1916 года братья Егоровы получили в свое распоряжение старую баржу, стоявшую на Малой Невке. В ней была устроена временная церковь. После совершения литургии здесь по-прежнему проводились беседы о священной истории и «на злобу дня», — преимущественно против алкоголизма.

Одновременно с пастырскими трудами отец Гурий постоянно занимался самообразованием. Просвещая других, он постоянно старался просвещаться сам. Так, он, продолжая обучение в Духовной академии, посещал занятия в Археологическом институте, был вольнослушателем историко-филологического факультета Петроградского университета. После окончания Академии иеромонах Гурий был принят в число братии Александро-Невской Лавры и получил послушание казначея обители. Через несколько месяцев после вселения в Лавру (это было в революционном 1918 году) братья Егоровы создали при монастыре молодежный кружок.

Теперь они уже не «ходили в народ», народ сам шел к ним. Так постепенно складывалось знаменитое Александро-Невское братство, с 1918 по 1932 год объединявшее сотни горячо верующих молодых людей, многие из которых тайно приняли монашеский постриг и потом стали новомучениками Христовыми, некоторые из них ныне прославлены в лике святых. Иеромонах Гурий был духовником братства. За это он неоднократно подвергался арестам — в 1922, 1927, 1929 годах.

Цели братства его руководители определяли следующим образом: «1. возрождение церковного богослужебного устава 2. борьба с торгашеством в церкви 3. реформа пения (отказ от светского исполнения по партиям), пение всего народа церковного 4. просветительская работа среди детей и молодежи 5. помощь больным и заключенным». В отличие от других православных братств, которые возникли в Петербурге в революционные годы, в Александро-Невское в основном входила просвещенная интеллигенция, поэтому одним из основных направлений работы были организация курсов лекций и открытие Богословско-пастырского училища, а потом и Высших богословских курсов. Отец Гурий постоянно читал лекции для «братчиков» и преподавал в Богословском училище. Кроме того, он был руководителем «монашеского кружка» Иоанна Лествичника, где намеревавшиеся принять монашество читали и разбирали «Лествицу» и другие аскетические труды, а также делали доклады по истории монашества.

Александро-Невское братство было «братством» не только по наименованию, но и по жизни. Более того, отец Гурий благословлял своих духовных чад, склонных к монашеству, на то, чтобы жить общинной — в одной квартире, имея общее хозяйство и кошелек (почти все члены общинок где-то трудись в миру), а главное — вместе выполняя молитвенное правило.

Власти очень скоро поняли, что Александре-Невское братство является реальной силой, которая противостоит их намерению внедрить повсюду обновленческое «прогрессивное духовенство». И поэтому руководителей братства арестовывают именно в те дни, когда начинается «обновленческий поход» против Церкви. Отец Гурий был сослан на три года в Туркестан, освобожден в марте 1925 года, и, по пути домой заехав в Москву, он попал на похороны Святейшего Патриарха Тихона (с которым он был лично хорошо знаком) и был уставщиком на чине погребения.

По возвращении в город на Неве отец Гурий опять стал активно заниматься делами Александро-Невского братства, а также был назначен благочинным монастырей Ленинградской епархии и настоятелем Киновии Лавры. За четыре свободных года, которые провел отец Гурий в северной столице, он привлек к участию к «братской работе» еще немало молодых людей и продолжал точно так же созидать «церковное строение», как и до арестов.

Что более всего удивляет в деятельности всего Александро-Невского братства: эти люди, несмотря на то что они постоянно находились под угрозой ареста и даже смерти, не теряли общения друг с другом. Казалось бы — гораздо проще было бы затаиться, «спасаться в одиночку», никаким просветительством не заниматься, а думать только о собственном благополучии. И вот, несмотря на то что буквально «земля горела у них под ногами», они 14 лет кряду хранили ту общность, которая именовалась «Александро-Невским братством». И автор этих строк, — которой Господь дал счастье встретить в ранней юности духовных чад владыки Гурия, — может свидетельствовать, что уже в глубокой старости те из «братчиков», которые выжили в годы гонений, продолжали хранить особый дух деятельного и одновременно просвещенного христианства, привитый им их наставниками. Старались они хранить верность братским правилам, до самой кончины морально и материально поддерживали друг друга, то есть пронесли свои братские отношения через всю жизнь, упрочив их в горниле испытаний.

В 1929 году отец Гурий был приговорен к пяти годам лагерей, отбывал срок в Беломоро-Балтийском лагере — в Кеми, Медвежьей горе, на Мурманской железной дороге. И находясь в лагере, отец Гурий продолжал окормлять своих духовных чад — постоянно писал им письма. Во всех обстоятельствах он был прежде всего пастырем.

Отец Гурий чудом выжил в лагерях в 1920-е — начале 30-х годов, чудом он выжил и в годы «большого террора». После освобождения из Белбалтлага в 1933 году он только на короткий срок посетил Ленинград, чтобы повидаться со своими духовными чадами. Господь просветил будущего владыку — он понял, что нужно скрыться подальше от центра, и поехал в Среднюю Азию, которую, по свидетельствам очевидцев, успел полюбить во время своей первой ссылки. Поначалу он обосновался в Ташкенте, а потом в Фергане. Работал бухгалтером, служил келейно, к нему из Ленинграда переехали некоторые бывшие члены братства, и те, кто выходил из лагерей, ехали не домой, а к отцу Гурию, так община увеличивалась из года в год. Один из них — митрополит Иоанн (Вендланд), тогда Константин Николаевич — вспоминал об этом времени: «Время шло, мы жили удивительной жизнью: с одной стороны глубоко церковной (вместе молились и совершали богослужения на дому), с другой стороны — очень активной гражданской (то есть все работали). До сих пор я считаю такое соединение самым лучшим, чего мне хотелось бы». Община, естественно, была тайной, и никто из посторонних о ее существовании не знал. Тщательно соблюдаемые предосторожности спасли общину от уничтожения в конце 1930-х годов. При этом отец Гурий совершал тайные постриги своих чад. Многие из его постриженников впоследствии стали священнослужителями.

Во время Великой Отечественной войны в 1944 году архимандрит Гурий был вызван на общецерковное служение — его назначили настоятелем Самаркандского Покровского собора, а в 1945 году — наместником Троице-Сергиевой Лавры. Последний факт показателен — после десятилетий «мерзости запустения на святом месте» именно архимандрита Гурия сочли достойным того, чтобы заняться возрождением всероссийской святыни. В 1946 году произошла хиротония отца Гурия во епископа Ташкентского и Среднеазиатского. На протяжении десятилетия епископа Гурия направляли туда, где особенно необходим был его организаторский и проповеднический талант. Он последовательно возглавлял кафедры Саратовскую и Сталинградскую, Черниговскую и Нежинскую, Днепропетровскую и Запорожскую, Минскую и Белорусскую, Ленинградскую и Ладожскую, Симферопольскую и Крымскую.

Несмотря на великую загруженность делами епархиальными, владыка продолжал заниматься научной работой. Им был написан прекрасный с точки зрения политически-апологетической, и при этом совершенно справедливый, а не «заказной» труд «Патриарх Сергий как богослов», собран материал для большой работы «Святые Крыма». Владыка Гурий не был кабинетным богословом, он любил людей, любил и собирал святыни — святые мощи, иконы, он был молитвенником. Одной из своих духовных дочерей — прихожанке Александро-Невской Лавры — он дал совет: «Приникайте к святости. Роднитесь с небесными жителями». Этот совет он на деле всю жизнь выполнял сам.

Господь дал Своему верному служителю мирную кончину — душа его покинула земные пределы сразу же после совершения Божественной литургии в день святых апостолов Петра и Павла, 12 июля 1965 года. Погребен митрополит Гурий на Всехсвятском кладбище в Симферополе.

Митрополит Вениамин (Федченков)

Книги митрополита Вениамина пришли к нам в «застойные годы» в машинописных копиях, в них мы находили ответы на многие вопросы. Так он стал для нас «книжным старцем», потому что в первые годы воцерковления мы еще не знали, что есть еще на Руси старцы живые.

Потом, когда наконец его многочисленные труды стали выходить в журнальных и книжных публикациях, они так же обращали на себя особое внимание, потому что все были проникнуты живым духовным опытом.

Сама биография старца-митрополита, узнанная нами из его воспоминаний «На рубеже веков», подтвердила справедливость нашего чувства особого доверия к научениям опытного подвижника.

Родился будущий старец-митрополит в 1880 году в Тамбовской губернии, в Кирсановском уезде, в большой и дружной крестьянской семье. В миру его звали Иван Афанасьевич Федченков. А всего у его родителей, Афанасия Ивановича и Наталии Николаевны, было шестеро детей. В воспоминаниях митрополит Вениамин создает незабываемые образы своей «святой бабушки Надежды», своих тружеников-родителей, и передает чувство великой сыновней благодарности за то, что привили ему живую веру и дали образование. Так вера и знание с юных лет стали для владыки Вениамина неразделимы.

Образование свое будущий владыка начал в земской школе, потом учился в Кирсанове, в городском училище. Затем — духовное училище в Тамбове и Тамбовская семинария. В 1903 году Иван Федченков стал студентом Санкт-Петербургской Духовной академии, а на последнем курсе принял монашество и получил в иночестве имя Вениамин. Годы учебы, первые шаги на монашеском поприще, друзья и наставники — все это осталось в памяти владыки Вениамина на всю жизнь. Он вообще обладал благодарной памятью по отношению ко всем, с кем довелось ему встретиться в жизни. О многих подвижниках (прежде всего нужно отметить огромный том, посвященный св. прав. Иоанну Кронштадтскому) и просто «хороших людях» (термин владыки) он написал в своих книгах.

В студенческие еще годы инок Вениамин не раз посещал Оптину пустынь, встречался с ее старцами и воспринял от них «дух разума, дух премудрости» и дух любви к людям. Духовная дочь прп. Нектария Оптинского, увидев однажды, уже в конце 1940-х годов, во время богослужения владыку Вениамина, почувствовала в нем «оптинский дух», хотя, конечно, не ведала о кратковременных посещениях молодым тогда отцом Вениамином Оптиной пустыни.

После окончания Академии в 1907—1908 годы иеромонах Вениамин — профессорский стипендиат на кафедре библейской истории, а в 1910—1911 годы — личный секретарь архиепископа Финляндского Сергия (Страгородского). С 1911 года отец Вениамин, возведенный в сан архимандрита, занимает должность ректора Таврической семинарии, а с 1913 по 1917 год трудится на посту ректора семинарии в Твери. В 1917— 1918 годах архимандрит Вениамин (Федченков) принимает участие в работе Поместного Собора Православной Российской Церкви.

В феврале 1919 года в кафедральном соборе города Симферополя состоялась архиерейская хиротония архимандрита Вениамина (Федченкова) во епископа Севастопольского, викария Таврической епархии. В 1920 году, уже после эвакуации белых из Новороссийска в Крым, епископ Вениамин примкнул к белому движению; стал «епископом армии и флота», главой военного духовенства Русской армии барона П. Н. Врангеля. В ноябре 1920 года вместе с армией и беженцами епископ Севастопольский Вениамин покинул Крым, оставил Родину. Начались долгие годы изгнанничества…

За границей епископ Вениамин участвовал в налаживании церковной жизни в условиях зарубежья. Он живет в Сербии, где собирает в одном из монастырей русскую братию, преподает Закон Божий в двух кадетских корпусах: Русском и Донском имени генерала Каледина; а одно время (в 1923—1924 гг.) на короткий срок вновь становится викарным архиереем — управляет приходами в Карпатской Руси. Но вскоре, неожиданно для многих, переходит в юрисдикцию Московской Патриархии. Физически не имея возможности в то время вернуться на Родину, он воссоединяется с ней духовно. Для того чтобы узнать волю Божию при принятии такого ответственного решения, владыка отслужил сорок литургий и делал в это время (1927 год — после выхода Декларации о лояльности по отношению к советской власти митрополита Сергия) проникновенные записи в дневнике.

«Вчера читал на трапезе жизнь св. Александра Невского, который, спасая душу народа, спасал этим и государство; для этого и смирялся перед ханами… Но наше дело, духовенства, — думать хотя бы об одной душе народа. А все прочее предоставить на волю Божию, — и самый народ с его властью». «Родной народ! Только страждущий и упавший. Уныл духом. Ждет ласки и помощи. Бедный!» «Здесь же христианство приводится в жертву политике; а наоборот: мы должны быть лояльными, лишь бы иметь свободу Евангельской проповеди».

В 1925 году по благословению священноначалия владыка Вениамин переехал в Америку, устраивать почти в одиночку церковную жизнь православных, сохранивших связь с Москвой, с митрополитом Сергием. Начало Второй мировой войны владыка встретил в Соединенных Штатах. «От судьбы России зависят судьбы мира», — так сказал он однажды о событиях, развернувшихся на востоке Европы. С первых же дней Великой Отечественной войны митрополит Северо-Американский Вениамин, экзарх Московской Патриархии в Америке (в сан митрополита он был возведен в 1939 году), стал активным участником патриотического движения, охватившего значительную часть русской эмиграции, и можно даже сказать, одним из вдохновителей этого движения. Он выступает на митингах американской общественности, выступает с лекциями о России, о Русской Церкви; участвует в сборе средств; и вот уже первые грузы для Красной Армии (оборудование для госпиталей, медикаменты, продовольствие) отправляются в Россию.

В самом конце войны, в конце января — начале февраля 1945 года, впервые после 25 лет разлуки, владыка Вениамин побывал на Родине. Он принимал участие в Поместном Соборе Русской Православной Церкви, проходившем в эти дни в Москве. Митрополит Сергий, избранный Патриархом в сентябре 1943 года, скончался 15 мая 1944 года, и теперь на вдовствующий патриарший престол членами Собора был избран митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Симанский).

В 1947 году митрополит Вениамин вернулся на Родину, создав пятьдесят приходов Русской Православной Церкви по всей Америке. Поначалу митрополит Вениамин был назначен на Рижскую кафедру, а с 1951 по 1955 год управлял Ростовской епархией.

В 1955 году митрополит Вениамин был назначен на Саратовскую кафедру, но вскоре по состоянию здоровья попросился на покой. В 1958 году высокопреосвященнейший Вениамин, митрополит Саратовский и Вольский, был, согласно его прошению, уволен на покой и поступил на жительство в Псково-Печерский монастырь. Именно в это время были подготовлены к изданию многие из трудов владыки, здесь он уже как старец окормлял и братию, и паломников. Скончался владыка 4 октября 1961 года и был погребен в монастырских Богом зданных пещерах.

Архиепископ Варлаам (Ряшенцев)

Архиепископ Пермский Варлаам (в миру Виктор Степанович Ряшенцев) родился 8 июня 1878 года в Тамбове, в семье купца второй гильдии Степана Григорьевича Ряшенцева. Мать, Мария Федоровна, урожденная Затонская, также происходила из купцов. В семье было восемь детей. Уклад был традиционно православным, в доме строго соблюдались посты. Религиозность и высокий духовный настрой матери в наибольшей степени передались ее сыновьям Виктору и Николаю — в будущем также епископу, священномученику Герману (1883–1937).

Наследственными в семье были музыкальная и художественная одаренность, легкий и жизнерадостный нрав. Почти все дети получили высшее образование — экономическое, медицинское, а Виктор и Николай — богословское.

Степан Григорьевич, выходец из крестьян, имел мануфактурный магазин на главной улице города, семья жила в большом двухэтажном доме. Но после его смерти (по-видимому, в начале 1890-х годов) вдова, мать владыки, не смогла вести дела и разорилась, магазин купили приказчики. Спустя несколько лет пришлось также продать большой дом и переселиться в маленький, одноэтажный.

В 1896 году Виктор оканчивает классическую гимназию в Тамбове, а в 1901-м — Казанскую Духовную академию со степенью кандидата богословия.

В 1901 году, 29 сентября, Виктор был назначен преподавателем Уфимского духовного училища. В этом же году, 8 октября, он был пострижен в монашество с именем Варлаам, а 9 октября епископом Уфимским и Мензелинским Антонием (Храповицким) рукоположен во иеродиакона и 10 октября — во иеромонаха.

К этому периоду относится рассказ племянницы владыки Варлаама, дочери его брата Леонида, Галины Леонидовны Солоповой о будущем старце: «Отец Варлаам был необыкновенно добр и кроток, глаза его так и сияли лаской. Никогда нельзя было услышать от него повышенного, сердитого тона. Всегда ровный, спокойный, самоуглубленный, удивительный… Недаром в семье его называли “кроткий ангел”, “тихий ангел”. Он был какой-то неземной! К отцу Варлааму мы относились с невольной почтительностью, удивлением и даже страхом. Мы считали его святым, хотя никто не говорил нам этого».

Преподавательская деятельность в течение 1901–1906 годов в духовном училище и семинарии Уфы закончилась в 1906 году назначением отца Варлаама (уже в сане архимандрита) ректором Полтавской Духовной семинарии. В этот период отец Варлаам пишет ряд научно-богословских трудов, в основном по апологетике. Наиболее известны его работы «Ренан и его книга “Жизнь Иисуса”. Изложение содержания и критический разбор при свете евангельского учения», «Теософия перед лицом христианства», «Вера и причины неверия», «О христианском воспитании детей».

Книги эти написаны на злобу дня: упадок веры и, как следствие, упадок нравов, особенно в высших слоях общества, интеллигенции в тот период для современников был очевиден. «Тлетворное дыхание неверия благодаря литературе и ложному направлению науки разносится всюду, и редкому человеку не приходится вступать с ним в борьбу», — писал отец Варлаам.

Воспитанник полтавского кадетского корпуса, святитель Шанхайский и Сан-Францисский Иоанн (Максимович) впоследствии вспоминал, что особенно повлияло на выбор им жизненного пути именно общение в то время с отцом Варлаамом.

11 января 1913 года в Свято-Троицком соборе Александре-Невской Лавры в Санкт-Петербурге состоялось наречение, а 13 января — хиротония архимандрита Варлаама во епископа Гомельского, викария Могилевской епархии, которую возглавил митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский священномученик Владимир (Богоявленский).

Примечательны слова владыки Варлаама, сказанные при наречении во епископа. Они звучат как предвидение им своего исповеднического пути:

«Времена ныне наступили тяжкие: многие отступают от веры, восстают на Христа и на Его святую Церковь. Ныне, когда путь истины — в поношении от многих (см.: 2Пет.2,2), пастырю уже нельзя молчать и молча переносить скорби. Нужно защищать истину и громко свидетельствовать о ней, быть как бы исповедником. А быть исповедником — значит быть священномучеником. Таков и есть путь святительский».

В первый раз владыка Варлаам был арестован 23 июня 1919 года в Гомеле, «по подозрению в контрреволюции», но уже 5 июля освобожден на основании прошения пяти тысяч верующих. После освобождения владыка был назначен епископом Мстиславским, викарием Могилевской епархии, в 1922 году он временно управлял Могилевской епархией. С 16 сентября 1923 года он епископ Псковский и Порховский, одновременно с 17 июня 1924 года управлял Гомельским викариатством.

Второй арест произошел в конце 1924 года в Пскове. Владыка Варлаам был приговорен к двум годам тюремного заключения и отбывал срок в ярославском политизоляторе. В 1926 году он был освобожден без права проживания в Ленинградской и Псковской губерниях и остался жить в Ярославле. Ярославским митрополитом священноисповедником Агафангелом (Преображенским) епископ Варлаам был назначен на Любимское викариатство Ярославской епархии на смену арестованному епископу.

13 июля 1927 года Заместителем Патриаршего Местоблюстителя митрополитом Сергием владыка Варлаам был возведен в сан архиепископа и назначен на Пермскую кафедру. 24 ноября того же года он был уволен на покой. В конце декабря 1927 года митрополит Сергий по представлению митрополита Агафангела вновь назначил владыку Варлаама временно управляющим Любимским викариатством.

В июле 1927 года появилась Декларация Заместителя Местоблюстителя патриаршего престола митрополита Сергия о лояльности к советской власти. Ее появление было связано с попыткой митрополита Сергия обеспечить Церкви легальный статус в новых исторических условиях — в условиях советского режима, который не собирался падать, а всеми признаками показывал, что будет стабильно существовать еще долгие годы.

В конце 1927 года некоторые архиереи, несогласные с Декларацией, заявили о своем отделении от митрополита Сергия, высказав намерение править епархиями самостоятельно. 6 февраля 1928 от митрополита Сергия с сохранением подчинения находившемуся в заключении Патриаршему Местоблюстителю митрополиту сщмч. Петру (Полянскому) отделилась и Ярославская епархия во главе с авторитетнейшим иерархом митрополитом Агафангелом. В составе группы ярославских архиереев, поддержавших позицию митрополита Агафангела, был и владыка Варлаам.

Вскоре, как впоследствии свидетельствовал сам владыка Варлаам, ярославские епископы поняли, что, хотя «обращение его [митрополита Сергия] вводит в заблуждение верующих, но… открытая борьба приведет к разгрому. В данных исторических условиях… раскол, вызванный нашим обращением, ведет к ослаблению Церкви». Уже 10 мая, в результате переговоров с митрополитом Сергием, ярославские архиереи ради сохранения церковного мира и единства заявили о возвращении в молитвенное общение с первоиерархом.

Осенью 1928 года по просьбе тяжелобольного митрополита Агафангела владыка Варлаам управлял Ярославской епархией вплоть до кончины священноисповедника, последовавшей 16 октября того же года. В июле 1929 года архиепископу Варлааму было поручено принять управление также Ростовским викариатством, в его ведении в 1929 году находилось около 300 православных общин.

7 сентября 1929 года архиепископ Варлаам был арестован в Ярославле по делу «церковно-монархической организации “Истинное Православие”» и обвинен в том, что «совместно с другими лицами… вел организационную работу и агитацию, направленную к подрыву и ослаблению Советской власти». 3 января 1930 года особым совещанием при коллегии ОГПУ он был приговорен к трем годам ИТЛ и направлен в котласские мастерские Северных лагерей ОГПУ особого назначения, где работал в переплетной мастерской.

7 марта 1931 года архиепископ Варлаам был арестован в самом лагере и помещен в котласский следственный изолятор. 20 мая 1931 года постановлением коллегии ОГПУ срок заключения владыке был увеличен до 10 лет, его перевели в СЛОН. В 1933 году заключение в лагере было заменено на ссылку: архиепископ Варлаам был сослан в Северный край и поселился в Вологде.

Находясь в ссылке, владыка вел свой обычный аскетический образ жизни, дома совершал тайные богослужения.

К старцу-архиепископу за духовными советами и наставлениями обращалось в Вологде множество людей. Владыка лечил и физические недуги — гомеопатическими средствами.

К архиепископу часто приезжали священнослужители, жаловавшиеся на невыносимые условия, в которые поставила их советская власть, и просившие благословения оставить священнослужение и пойти на светскую работу. Таким владыка настоятельно советовал терпеть до конца и служения не оставлять.

Живя в ссылке, владыка окормлял бывших насельниц закрытых советской властью монастырей. Многие из его духовных чад в Вологде, Житомире, Гомеле, Орле и других городах, объединившись по 2–3 человека, селились в одной квартире и вели монашеский образ жизни. К ним владыка посылал письма с духовными наставлениями. Он рекомендовал регулярно бывать в храме, больше молиться, читать духовную литературу.

Для пользы своих духовных чад владыка составлял подборки поучений и выписок из святоотеческих книг («О любви и дружбе», «Как сохранить веру», «Краткие правила жизни» и др.), которые переписывались его вологодскими последователями. Сам находясь в ссылке, владыка помогал чем мог другим репрессированным за веру: кому деньгами и вещами, а кому посылая для помощи своих духовных чад.

11 ноября 1940 года архиепископ Варлаам был арестован в последний раз и заключен во внутреннюю тюрьму УНКВД. При обыске у него нашли 330 книг, обширную переписку, архиерейское облачение и др. Книги были уничтожены сразу, все остальные предметы — по окончании следствия. Владыка обвинялся в том, что создал и возглавил на территории Вологодской области «широко разветвленную контрреволюционную организацию церковников… Главной целью их была непримиримая борьба с советской властью с целью свержения ее и восстановление монархического строя». 26 августа 1941 года судебная коллегия по уголовным делам Вологодского областного суда приговорила архиепископа Варлаама к расстрелу. Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 25 ноября 1941 года расстрел был заменен 10-ю годами лагерей. Но этот срок владыке Варлааму отбывать уже не пришлось: Господь освободил Своего верного раба от земных уз — архиепископ Варлаам умер 20 февраля 1942 года в тюремной больнице города Вологды.

Вот строки из письма монахини Сергии (Клименко), лично знавшей брата владыки сщмч. Германа:

«“Стяжи Друга — Господа”, — говаривал наш современный мученик архиепископ Варлаам (Ряшенцев), умерший в вологодской тюрьме. По словам воришек, в камере с которыми был заключен владыка, когда он умер, свет излучался от него».

Епископ Марк

На следственном деле философа и православного подвижника, издателя и просветителя Михаила Александровича Новоселова стоит пометка «Епископ Марк». Под этим именем поминали его и «тайные христиане» — те, что в годы гонений не ходили в храмы, а совершали богослужения на дому. В нашей Церкви он прославлен как новомученик-мирянин — раб Божий Михаил. В этой книге мне захотелось особо упомянуть о нем, потому что его книга «Письма о Церкви» сыграла большую роль в формировании православного мировоззрения тех, кто пришел в Церковь со школьной «комсомольской скамьи». Именно она дала правильное понимание святости, то есть того, как понимается святость в Православии.

Читали мы сначала главы из книги в альманахе «Надежда», потом вышло отдельное издание. В «Письмах о Церкви» в простой, доступной форме (это и на самом деле были письма, которые Михаил Александрович писал разным людям в пору церковных недоумений) доказывается божественная природа Церкви, ее непогрешимость, ее неизменность и спасительность. Именно эта книга помогла правильно осмыслить все, что потом, может быть, и смущало в поведении отдельных «членов Церкви». Из книги мы узнали, что можно себя называть христианами и даже «дневать и ночевать в храме», но вовсе и не быть членом Церкви (с большой буквы). Она заставила понять, что Церковь — это не тихая пристань, а место духовных сражений. Недаром земная Церковь так и названа: «Церковь воинствующая».

Низкий поклон от нашего поколения, пришедшего в Церковь в 1970-е годы, новомученику российскому Михаилу.

Несколько лет спустя после выхода в печать «Писем о Церкви» в доме М. М. Пришвина мне дали скопировать замечательные воспоминания о Новоселове, принадлежавшие жене писателя — Валерии Дмитриевне. Отрывок из них я хочу поместить в этой книге, он характеризует Михаила Александровича как «старца в миру» — так называли его многие из его современников. Это рассказ о самом значительном послереволюционном периоде жизни, когда он стал странником, не имевшим собственного угла.

«Много замечательных русских людей прошло и забыто в эти годы ломки и переустройства России. Личность и жизнь Михаила Александровича Новоселова заслуживает большего, чем мои неумелые попытки хоть что-нибудь оставить о нем для памяти будущих людей.

Когда однажды Лев Николаевич Толстой приехал на квартиру к директору Тульской гимназии по поводу своих сыновей, он увидал восьмилетнего Мишу, сына директора, и сказал отцу:

— Вот удивительный ребенок — в нем сохранилось дитя, ему по душе действительно восемь лет, это очень редко бывает!

Рассказ этот как семейное предание я услыхала от самого Михаила Александровича много лет спустя, но при первой встрече с ним за столом в квартире моего институтского друга у меня было точно такое «толстовское» впечатление: ребенок в облике молодого старика. Михаилу Александровичу не было тогда и 60-ти лет, но из-за седой его бороды, а главное — из-за собственной моей юности я его сразу отнесла к старикам. На свежем лице светились мыслью и весельем голубые глаза. Юмор не изменял “дяденьке” (так звала его вся Москва) в самые тяжкие минуты жизни. Если бы мне поставили задачу найти человека, ярко выражающего русский характер, я бы без колебания указала на Михаила Александровича. Был он широко сложен, но благодаря воздержанной жизни легок и подвижен. От природы он был одарен большой физической силой и в молодости славился в Туле как кулачный боец, о чем любил с задором рассказывать.

В его существе разлита была гармония физической и нравственной одаренности без тени болезни и надрыва. Около Михаила Александровича все оживлялось, молодело, дышало благожелательством и бодростью, как будто в своей бесприютной, нищей и зависимой ото всех жизни он был, однако, ее господином и повелителем.

Вспоминаю. Едем мы с Михаилом Александровичем за город, в женскую Екатерининскую пустынь под Москвой, на храмовый праздник — это начало декабря. Только что наступила первая нарядная зима. Со станции идем заснеженной дорогой, и Михаил Александрович учит меня “японскому шагу” — приему плавного и в то же время быстрого передвижения. Мы всю дорогу играем в этот шаг и смеемся как дети.

Тем же вечером — прекрасно, отрешенно от суеты светится его лицо, когда мы становимся с ним на келейную молитву в маленьком номере монастырской гостиницы. Мы любили вместе совершать это правило в немногие счастливые наши совместные утра и вечера.

Толстой недаром заметил Михаила Александровича еще ребенком: юношей Михаил сам пришел к Толстому и отдался его делу. Он ринулся со всей активностью своей натуры в практическое осуществление толстовских идей: устройство столовых для голодающих и организацию толстовских колоний — осуществление самого быта по принятому на веру учению. Таким он оставался всегда — делом подтверждал свою веру и, когда понадобилось, не пожалел отдать за это и самую жизнь. Однако его духовный голод не был насыщен толстовством. Он говорил мне впоследствии, что Толстой столь же гениален в прозрениях о душевной жизни человека, сколь ограничен в области духа. Какие-то страницы Шопенгауэра стронули Михаила Александровича с места и помогли развязать путы рассудочности. Немного поколебавшись в сторону протестантизма, он вошел в Православие, узнал его глубокую жизнь, которая скрыта от всех бытовой и государственной церковностью, и стал в силу своего общественного темперамента апостолом Православия.

Верность до крайности полюбившейся идее и тут толкнула его на крайний “ангельский” путь. Побыв, однако, послушником в одном из московских монастырей, он скоро понял, что это не его путь. И действительно, при острой своей наблюдательности, ироничности ума он не вынес бы того требования крайней простоты и отрешенности от всего “человеческого”, которые необходимы монаху на его трудном пути личного внутреннего перерождения. Михаил Александрович был слишком жизнедеятелен. И он смиренно вернулся в покинутую им было жизнь, снял послушнический подрясник и занялся делом составления и издания религиозно-философской библиотеки для широкого народа. Темы его изданий не ограничивались одними узко церковными вопросами, но сводились к Православию как “столпу и утверждению истины”. Маленькие книжки в розовой обложке имели широкое хождение в народе.

В его квартире кипела и ладилась работа при небольшом числе помощников. Двери были открыты для всех: здесь можно было встретить всю православную Россию — от странника-мужика и студента-богоискателя до знаменитого литератора или профессора Московского университета.

Сила и страсть борца, которая в юности, по-видимому, и проявилась в кулачных уличных боях, сохранялась в Михаиле Александровиче всю жизнь и прилагалась им к тому делу, которому он был предан. <…>

Михаил Александрович снискал себе не только всеобщее уважение, но и любовь. За аскетическую жизнь, проводимую в мирской обстановке, за светлый характер и, я думаю, за весь его светлый облик Михаила Александровича называли в Москве “белым старцем”.

Только теперь, когда пройдена жизнь до конца, только теперь мне до глубины стали понятны его настойчивые слова, обращенные как-то ко мне:

— Я не боюсь за тебя, только об одном прошу и тебе завещаю: не принимай на себя никогда никакой формы. У нас с тобою один путь. — Такими словами он окончил свой рассказ мне и о неудачном своем послушничестве, и о своей бессемейности, и о поиске себя — смене нескольких направлений жизни и образов деятельности.<… >

Он говорил мне, помню, о том, что Церковь Христова существует и сейчас, что она жива, она не остаток ушедшей безвозвратно истории, что в храмах живет благодать, а не искусство, оставшееся от былой веры. Эта жизнь благодати или Святого Духа разлита невидимо в человечестве. Она мелькает повсюду, то в отдельном поступке, то в слове, то просто в улыбке человека или прикосновении его руки. Она сочится как родник среди несчастий человеческой жизни.

— Господь обещал и не отнял у мира своего обетования, — сказал он.

Про себя Новоселов сказал, что воочию увидел святость в недрах Православия, и после того отдал ему душу».

Рассказ В. Д. Пришвиной о М. Новоселове, вошедший в ее объемные мистико-философические воспоминания «Невидимый град», получает уточнение благодаря новым архивным материалам .

Из них мы узнаем то, о чем не могла знать мемуаристка. Во-первых, о несомненности его рукоположения в епископский сан и принадлежности к Катакомбной Церкви. Во-вторых, о его мужественном поведении в ходе следствия. Несколько раз владыке Марку продлевали срок тюремного заключения, заново начинали следствие, надеясь выбить из него свидетельские показания против других членов ИПЦ. Владыка оказался непреклонен — об этом свидетельствуют скупые строки следственного дела.

17 мая 1929 года М. А. Новоселов был арестован. 23 мая 1929 года приговорен по ст. 58-10 УК РСФСР к 3 годам политизолятора. Отправлен в Суздальский политизолятор. 27 октября 1930 года привлечен к следствию по делу «Всесоюзного Центра ИПЦ». 3 сентября 1931 года приговорен к 8 годам политизолятора. 1931—1937 годы провел в одиночке Ярославского политизолятора. 7 февраля 1937 года приговорен к трем годам тюремного заключения. 29 июня 1937 года вывезен в Вологодскую тюрьму. 17 января 1938 года приговорен к высшей мере наказания, и в тот же день расстрелян.

Митрополит Иосиф

Блаженный старец и исповедник веры, митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф (Иван Михайлович Чернов) родился в Белоруссии, в городе Могилеве, 2 (15) июня 1893 года, в семье военного. О своем детстве старец вспоминал так: «Я — сын роты, сын солдат. С рук на руки, с рук на руки, Ванюшка да Ванюшка, да Ваня, да Ваня. И все офицеры меня знали. И командир полка меня знал и подарки мне всегда привозил в роту, когда приезжал посещать таковую». После выхода отца в отставку семья поселилась в Могилеве, и тут восьмилетний мальчик впервые попал в монастырь, и, по его словам, — «влюбился в монашество».

А уже в десятилетнем возрасте он стал послушником в Белыническом монастыре под Могилевом. В 1910 году с архимандритом Арсением, ставшим епископом, из Белынического монастыря будущий старец переехал в Пятигорск. В Пятигорске пробыли два года. Потом владыку назначили в Тверь, где он пробыл пять лет и где в 1912 году Иван на Воздвижение получил иподиаконство, было ему в то время 19 лет. Находясь при владыке Арсении, Ваня Чернов получил «кабинетное» образование. Владыка приглашал лучших преподавателей юга дореволюционной России. Лекции читали на дому. Некоторые предметы, в частности математику, владыка Арсений преподавал сам. Владыка Иосиф много лет спустя вспоминал, как однажды владыка Арсений подал ему томик К. Маркса и Ф. Энгельса и сказал: «Прочитай, Ваня, и знай суть. Тебе придется жить при таком строе». Позже, будучи уже архиереем, владыка Иосиф поразит своего следователя, читая на память классиков марксизма.

С 1912 по 1917 год иподиакон Иван Чернов проживал в Тверском Успенском Отрочем монастыре. 7 сентября 1917 года владыка Арсений был назначен епископом Приазовским и Таганрогским, викарием Екатеринославской епархии, и опять пришлось перебираться в новые края накануне «нового времени». В это время блаженная Мария Таганрогская предсказала молодому послушнику архиерейство и многотрудную, «тесную» жизнь. И действительно, вся дальнейшая жизнь будущего митрополита Иосифа стала непрерывной чередой испытаний, скорбей, лишений, гонений, притеснений.

6/19 февраля 1918 года иподиакон Иван Чернов был пострижен епископом Арсением в мантию с именем Иосиф в честь святого праотца Иосифа. 11/24 февраля 1918 года он был рукоположен во иеродиакона. 16/29 августа 1920 года в Таганроге также епископом Арсением иеродиакон Иосиф рукоположен во иеромонаха. После хиротонии отец Иосиф в течение 1000 дней непрерывно совершает Божественную литургию. По окончании этого подвига владыка Арсений по благословению Патриарха Тихона 16/29 августа 1922 года возложил на молодого иеромонаха наперсный золотой крест. Это была первая награда. 26 декабря 1924 года иеромонах Иосиф также епископом Арсением был возведен в сан игумена. В этом сане отцу Иосифу пришлось немало побороться с «красными священниками» — обновленцами, за что он и был впервые арестован — в 1925 году. Игумен Иосиф был осужден на два года лишения свободы, свой первый срок он отбывал в области Коми.

По освобождении из лагеря в 1927 году игумен Иосиф на Благовещение был возведен в сан архимандрита. Архимандрит Иосиф возвращается к своему первому месту службы и становится благочинным и экономом архиерейского дома в Таганроге. Это служение продлится пять лет. 25 ноября 1932 года отец Иосиф был рукоположен во епископа Таганрогского. 3 февраля 1933 года епископ Иосиф был назначен временно управляющим Донской и Новочеркасской епархией. Он был тогда единственным православным епископом в Ростовской области, удерживающим свою паству от живоцерковного соблазна. И опять архиерей вступил в борьбу с обновленцами, и опять она закончилась исповедническим подвигом — в конце Рождественского поста 1935 года владыку Иосифа арестовали.

Соузники владыки вспоминали, что для всех он был источником утешения. Владыка, всегда веселый, жизнерадостный, приговаривал, частенько повторяя слова старца Амвросия Оптинского: «От ласки загораются глазки», — и хорошо улыбался. А страданий при перемещении из лагеря в лагерь пришлось испытать немало…

В декабре 1940 года владыка был освобожден из лагеря и направлен на старое место жительства в Таганрог. Однако управлять Таганрогской епархией он не мог, так как все церкви в Таганроге к тому времени были закрыты. Владыка решил устроиться на работу в госучреждение. «Но любимые мои власти, — вспоминал он, — велели мне в течение суток из Таганрога выехать. И мне пришлось уехать в Азов».

В Азове владыке надо было искать для себя жилье и работу. Директором одних из детских яслей Азова была его духовная дочь. Он нашел ее и попросил: «Помоги, мне надо существовать». И она устроила его сторожем и истопником в детские ясли. В яслях владыка Иосиф работал с марта 1941 года по январь 1942 года. Во время Великой Отечественной войны при немецкой оккупации, как и во многих областях России, храм в Таганроге открыли, и владыка вновь смог служить. Но это продолжалось недолго, вскоре ему пришлось отправиться в скитания.

А в 1943 году он попал в гестаповскую тюрьму в городе Умани, где он просидел 66 суток. Окна в камере были без рам и без стекол, на улице стояли морозы, владыка был в легкой одежде, но и там Господь действовал Своею благодатию, произошло чудо — к нему проявил особую симпатию помощник начальника гестапо, русский немец из города Энгельса, он спрятал владыку в то время, когда производили массовые расстрелы, а когда немцы оставили город, владыка вышел на свободу.

В апреле 1944 года владыка получил вызов в Патриархию от Святейшего Патриарха Сергия, ему предстояло новое место служения. Однако вскоре ему опять пришлось отправиться в заключение. 4 июня 1944 года владыка был арестован в Киеве, куда приехал на богомолье, органами НКВД и доставлен не в Московскую Патриархию, а в тюрьму города Москвы. Ему предложили объяснить, почему он остался в живых, тогда как в документах, доставленных из Умани, он числится расстрелянным гестаповцами. Из Москвы владыку перевели в Ростов, где он просидел под следствием до 1946 года, когда ему был вынесен приговор: 10 лет лагерей особого назначения.

О том, что и среди теснин лагерной жизни владыка всегда пламенел духом, свидетельствует дивное стихотворение, которое он написал в те дни.

Ландыши

Чтобы свет любви и радости
В нашем сердце не угас,
Целомудренные ландыши
По весне цветут у нас.
У весенней тихой зореньки
Нету краше той красы —
На стебле его, на тоненьком,
Две-три капельки росы.
Мудрость ветхая, далекая
Различала и цвета:
Скрыта в ландыше глубокая,
Неземная красота.
И не нами это сказано:
Белый цвет издревле свят…
Из букета, как от ладана,
Льется нежный аромат.
И не зря народы древние
От сердечных ран и мук
Обрели в нем средство верное,
Исцеляя злой недуг.
Из лесов весною раннею,
В тихом шепоте берез,
В мир печали и страдания
Ландыш нам принес Христос.

25 апреля 1948 года владыка Иосиф из Челяблага был направлен в особый лагерь МВД — Карлаг 1, лагерь смертников. С 1948 по 1954 год он находился в Карагандинском лагере МВД, в Песчаном отделении лагеря и в отделении Актас. Там он работал на строительстве кирпичного завода и некоторое время был санитаром в санчасти отделения.

4 июня 1954 года исполнилось десять лет с момента ареста владыки Иосифа в городе Киеве. В этот день он был освобожден из Карлага и этапирован в ссылку на поселение в Кокчетавскую область, Алабатинский совхоз, поселок Ак-Кудук. На поселении Владыка 10-го, 20 -го и 30-го числа каждого месяца должен был являться в местные органы милиции на отметку. В 50-е годы в Казахстане началось освоение целинных земель. Владыке Иосифу было уже за шестьдесят, но его все еще вынуждали физически работать: в совхозе Алабатинском возил на быках воду для целинников.

Но здесь, как и все предыдущие годы заключения, он был лишен самого главного — возможности посещать Церковь. Такая возможность появилась при переводе на поселение в Кокчетав, но там жилось также очень трудно — не было работы, жилье отыскал с трудом. По воскресным и праздничным дням владыка приходил в церковь на богослужения. Служить ему было запрещено, разрешили только в алтарь заходить причащаться. Ему не разрешали даже петь и читать на клиросе. Через два года владыку перевели в Петропавловск.

6 апреля 1956 года совершилось радостное, долгожданное событие. Владыка Иосиф был освобожден от дальнейшего нахождения в ссылке и назначен почетным настоятелем собора святых апостолов Петра и Павла. 22 ноября 1956 года Указом Священного Синода владыка Иосиф был назначен епископом Петропавловским, викарием Алма-Атинской епархии. 25 февраля 1958 года епископ Иосиф возведен в сан архиепископа. 15 сентября 1960 года Указом Священного Синода владыка Иосиф был назначен архиепископом Алма-Атинским и Казахстанским.

На Алма-Атинской кафедре, которую владыка возглавлял до самой кончины на протяжении пятнадцати лет, вполне раскрылись духовные дарования святителя, заставившие видеть в нем не только архиерея, но и старца. Он очень любил людей и, как умудренный жизненным опытом, знал душу человека. Он говорил: «Когда человек перед моими глазами, на лице все написано, я вижу, что за человек, и знаю, что сказать. Я не боюсь никакого вопроса ни от кого. Если б люди знали, как они прекрасны в своей индивидуальности и в своем таланте и талантах». И еще говорил владыка: «Самая дорогая ценность — все же не золото, деньги и богатство, а человек, его достоинство, его честь, его душевная красота: душевная красота на фоне веры или вера на фоне душевной красоты».

Как будто забывая об архиерейском чине, владыка проявлял в общежитии невероятную скромность и смирение. Он вставал рано и готовил завтраки для своих близких. Сторожу своему, Павлу Никитичу (его владыка прозвал по-библейски Лаваном), все время готовил кофе, жарил яичницу. Разбудит его (он выпивши все время был), посадит, напоит кофе, даст ему гостинцев и отправит домой. А когда он вечером приходил на ночное дежурство, владыка всегда сажал его ужинать, наливал ему рюмочку и укладывал спать. «Пусть, — говорил, — поспит немножко». Уложит, ножки его поднимет, положит на постель, укроет одеялом, и сам, бывало, всю ночь ходит туда-сюда.

Пройдя тяжкие лагерные испытания, владыка Иосиф, как и в молодые свои годы, почти всегда был весел и никогда не унывал. И с утра до вечера шли к нему люди, а он всех принимал, всех, кто нуждался в его совете, кто изнемогал под тяжестью своего жизненного креста, кто находился в борении, в искушении, кого нужно было утешить, ободрить, поддержать, утвердить в вере, всех тех, кто нуждался в его помощи.

25 февраля 1968 года, в день празднования Иверской Иконы Божией Матери и памяти святителя Алексия, митрополита Московского, владыка Иосиф был возведен Патриархом Алексием I в сан митрополита. После кончины в 1970 году Святейшего Патриарха Алексия I, когда встал вопрос о выборе Патриарха, митрополит Иосиф, несмотря на то что в годы войны был под немецкой оккупацией и 20 лет провел в лагерях и ссылках, чего не любили светские власти, имел предложение баллотироваться на патриарший престол. Митрополиту Иосифу шел уже 78-й год, он отклонил предложение баллотироваться на пост Патриарха, объясняя, что он слишком стар и имеет только начальное образование.

Но была еще одна существенная причина для отказа: владыка Иосиф взял на себя особый подвиг, который у носителей архиерейского сана встречается крайне редко. Это был подвиг юродства.

Скончался Владыка 4 сентября 1975 года на 83-м году жизни, до последних дней совершая богослужения в храме и принимая людей, облегчая их немощи.

Часть 4. Старцы последних времен

Старец Зосима (Сокур)

Все, кто имел радость общаться с этим дивным подвижником, отмечают, что он как бы излучал некий свет, свет доброты, мира душевного и радости о Господе. Сей свет витает и ныне над его обителью, а особенно — у его могилки.

Схиархимандрит Зосима, в миру Иван Алексеевич Сокур, родился 3 сентября 1944 года. По благословению схиигумена Кукши, младенца нарекли Иоанном — в честь Иоанна Крестителя. Отец Ивана, Алексей, был родом из донских казаков. Мария, мать будущего подвижника, была женщиной глубоко верующей и благочестивой. Алексею не суждено было увидеть своего ребенка, он погиб на фронте в год его рождения. Родила Мария своего сына в тюремной больнице — в далекой сибирской деревне Косолманка Верхотурского района Свердловской области, где отбывала срок за «религиозную пропаганду».

С детства Иван мечтал быть священником. Еще едва выучившись говорить, он как-то из консервной банки и шнурков сделал подобие кадила и, размахивая им, словно батюшка в храме, лепетал: «Вот так я буду, вот так». В семь лет мальчик уже свободно читал на церковнославянском языке.

Детские годы Ивана прошли в Авдеевке — небольшом городишке шахтерского Донбасса. По неисповедимым судьбам Божиим именно Авдеевка в послевоенные годы стала благодатным оазисом среди духовной пустыни пролетарского края. Здесь после долгих скитаний, тюрем, ссылок и лагерей нашли пристанище сестры Иоанновского монастыря, а также многие чада великого кронштадтского пастыря: схимницы, монахини — великие молитвенницы и исповедницы. Среди них была и тетушка Ивана, сестра его матери — монахиня Антонина. Все они собирались для тайных ночных молений в доме благочестивых сестер Сокур.

Из воспоминаний старца: «Позакрываем все окна, двери — подушками, одеялами, и поем вечерню, утреню, акафисты, правило — и так целую ночь… Особенно во дни памяти дорогого батюшки отца Иоанна Кронштадтского — всегда собирались матушки молиться… Все чтили отца Иоанна как великого святого и жили верой, что неминуемо придет время всемирного прославления кронштадтского пастыря. И мне, малому, матушки говорили: мы не доживем до этого светлого дня, а ты должен дожить и петь величание отцу Иоанну…»

От духовных чад великого чудотворца отцу Зосиме достались в духовное наследство многие личные вещи святого.

Монахиня Антонина оказала большое влияние на духовное формирование мальчика. Она имела радость лично окормляться у всероссийского чудотворца: исповедоваться, причащаться из его рук, пользоваться его советами и наставлениями.

Старец вспоминал: «Копаем картошку, а тетя и маменька вслух молятся: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас”, или поют псалмы…

У меня всю жизнь была одна партия — это Матерь Церковь, у меня был один партийный устав — это Евангелие и Закон Божий… Надо мной в школе очень издевались, за то что я в Церковь ходил. Перевоспитывали учителя, привлекали школяров: вы там побейте этого попа, чтоб он в церковь не бегал!»

Ивана избивали, но в конце этого «воспитательного процесса» он кротко улыбался и говорил: «Ну ладно, хватит. Давайте я буду вас благословлять». Так с детства он научился побеждать всех своих врагов кротостью и любовью… Уже тогда Церковь Христова стала главным смыслом его жизни.

В каких грехах только не обвиняли верующего мальчика, но всегда его спасало одно обстоятельство — учился он на «отлично».

Во всех учебных дисциплинах он показывал глубокие познания… В семье внимательно следили за духовным образованием Ивана: он читал жития святых, а потом должен был тщательно пересказать прочитанное. Настольной книгой детства и юности отца Зосимы был духовный дневник св. Иоанна Кронштадтского «Моя жизнь во Христе».

Старец впоследствии многим советовал: «Не знаете, как поступать? Помолитесь — и откройте книгу “Моя жизнь во Христе”, и отец Иоанн Кронштадтский вразумит вас, у него найдете ответы на все ваши вопросы…»

Со школьных лет Господь сподобил будущего старца пользоваться и живым, личностным примером ревностного святого пастырского служения Богу и людям — в Авдеевский храм пришел служить отец Димитрий Песков. Он был известен как проповедник и молитвенник, обладавший даром благодатного рассуждения, у него и стали окормляться духовные чада св. прав. Иоанна Кронштадтского.

Отец Димитрий сразу полюбил благочестивое семейство Сокур: сестер он благословил печь просфоры, а Иван пономарил у него в алтаре — ему многоопытный пастырь уделял особое внимание, видя в нем восходящее светило Церкви.

В 1961 году Ваня Сокур с золотой медалью окончил первую Авдеевскую школу. По благословению отца Димитрия Иван поступил в Донецкий сельскохозяйственный техникум — на ветеринара. Казалось, трудно было бы найти специальность, которая меньше бы соответствовала его душевным качествам. У него было сердобольное сердце, которое физической болью отзывалось на страдание каждого существа.

Всего год проработал молодой выпускник техникума по своей специальности — ветеринаром.

«А теперь пора и Богу послужить — иди в Лавру!» — благословил Ивана отец Димитрий.

В Лавре Ивану посчастливилось стать духовным сыном схиигумена Валентина. Прозорливец предостерег его от тех искушений и соблазнов, которые поджидали его на жизненном пути. В частности, юному послушнику было сказано следующее: «Тебе 13 раз будут предлагать епископство, а единожды — быть главой РПЦ в Японии. Отказывайся — это не твой путь. Твой путь — быть рядовым сельским батюшкой». Эти слова старца в точности исполнились. В последний, 13-ый раз епископство отцу Зосиме предлагали в 1997 году — и всегда, сам будучи уже многоопытным наставником, батюшка являл пример послушания своему духовному отцу.

В Киево-Печерской Лавре юноша пробыл до ее закрытия богоборческими властями и стал свидетелем этих трагических событий:

«Как плакали старцы, схимники, когда Лавру закрывали. Закапывали свои святые иконы — спасали от поругания. Но все жили верой, что Лавра вновь откроется… что Лавра возродится и будет вновь служить… Старцы, умирая, передавали все богатства Лавры, знали, что все это еще пригодится».

После закрытия Киево-Печерской Лавры юноша был принят послушником в Свято-Духовский скит Почаевской Лавры. После закрытия скита Иван пытался поступить в семинарию. Священника, который осмелился дать ему рекомендацию, убрали за штат.

Иван поехал поступать в Загорск. Несмотря на то что все экзамены были сданы на «отлично», из КГБ пришло указание, чтобы документы вернули обратно…

В эту трудную минуту он повстречался с владыкой Павлом, епископом Новосибирским, который проникся сочувствием к его мытарствам и предложил ему поехать в далекий Новосибирск.

Через год, с Божьей помощью, сбылась заветная мечта Ивана — он поступил в Ленинградскую Духовную семинарию. Экзамены принимал сам владыка Никодим. Впоследствии Иван был некоторое время келейником митрополита Никодима и всегда благоговел перед памятью своего наставника: «Это был великий человек, великий авва святой жизни… Прогуливаясь по Невскому, он любил читать акафисты Спасителю, или Божьей Матери, или святителю Николаю, которые знал наизусть… Владыка в то страшное время гонений, когда закрывались храмы, монастыри, нес ответственное послушание: свидетельствовать миру о страданиях Русской Православной Церкви, и этим как-то ослабить волну репрессий. Я лично знаю, видел, как он тяготился, изнемогал под тяжестью этого креста, но нес свой крест до конца…»

Любимым местом Ивана в семинарии и Академии была библиотека. Даже лежа на смертном одре, старец поучал: «Не будьте бесчувственными, стремитесь к знаниям, и будете всегда полезны и интересны. Всегда стремлюсь к познаниям, самообразование — это постоянная цель моей жизни. Когда еще глаза хорошо видели, постоянно читал. Когда стал плохо видеть, скорбел, но Бог сотворил чудо, и я уже лучше вижу. Правило уже сам вычитываю: в 4 часа утра, когда этот безумный мир спит, как хорошо молиться…»

Обучаясь еще в Академии, юноша начинает писать кандидатскую работу по кафедре истории Русской Церкви: «Валаамский монастырь и его церковно-историческое значение».

В 1975 году он окончил Академию со степенью кандидата богословских наук, 3 июня 1975 года был пострижен в монашество с именем Савватий митрополитом Никодимом. При наречении имени, после слов «постригает брат наш Савватий власы главы своея», обращаясь к молодому послушнику, митрополит Никодим произнес следующие слова: «А умрешь Зосимой», — провидя в нем особый дар молитвы. Через шесть дней после этого события владыка рукоположил новопостриженного в сан иеромонаха. При совершении Таинства Священства митрополит пожаловал молодого иеромонаха золотым крестом.

После окончания Академии иеромонах Савватий по распределению был направлен в Одесскую епархию, где высокопреосвященнейшим Сергием был направлен в Свято-Успенский монастырь.

Здесь его определили в келию, где жил до своей праведной кончины схиигумен Кукша. Как знак преемственности благодати старчества молодому иеромонаху досталась в наследство схимническая риза праведника, к которой иеромонах Савватий всегда, задолго до прославления отца Кукши в лике святых, относился как к великой святыне.

Монастырским послушанием иеромонаха Савватия была пасека и садовое хозяйство. Можно предположить, что начало его монашеского пути было отмечено крестом скорбей — печатью особого избранничества Божьего. Позже, постригая в монашество, старец обычно предупреждал: «А теперь ждите: будут скорби, болезни, клевета. Побеждайте все козни врага терпением и смирением».

В это время обостряется тяжелая болезнь его матери — астма. В связи с этими обстоятельствами он пишет прошение о переводе в Ворошиловградско-Донецкую епархию. 25 декабря 1975 года иеромонах Савватий был зачислен в клир Донецкой епархии и определен на место настоятеля в храм св. Александра Невского поселка Александровка Марьинского района.

В Александровке он прослужил 10 лет. Полуразрушенная сельская церковь стала первым предметом его забот: сначала он построил паломническую трапезную, потом сделал внешний и внутренний ремонт храма, обновил иконостас, обустроил церковный дворик… И через несколько лет его трудов храм св. Александра Невского засверкал в своем прежнем благолепии.

Из воспоминаний духовных чад старца: «Службы у него всегда были длинные, монастырские, но молился он пламенно».

Кто однажды побывал у него на службе, вновь и вновь жаждал припасть к этому живительному источнику. В перерыве между службами отец Савватий исполнял различные требы: крещение, венчание, отпевание, освящение.

Примечательно то, что денег за требы он не брал, а говорил так: «Пусть сто человек не заплатят, зато Господь пошлет одного, который все покроет».

Уже тогда Господь дал Своему избраннику за чистоту жизни дар знания сердец человеческих, он видел помыслы их.

Последние два года служения в Александровке отца Савватия часто забирали в сельсовет, вели «разъяснительную работу» кулаками, разували и заставляли босиком стоять на цементном полу…

Позже он оказался в тюрьме, где после избиения мученика за веру подвергли утонченной пытке: его поместили на трое суток в «музыкальную шкатулку». «Музыкальная шкатулка» — это темная, без окон, камера, обитая резиной. Тихая музыка угнетающего характера настолько действовала на психику, что уже через сутки жертвы не выдерживали и бросались на обитые резиной стены.

Из воспоминаний старца: «Если бы не Иисусова молитва, я сошел бы с ума».

Все изощренные методы идеологической работы оказались бессильными, но на всю последующую жизнь у него остались следы этих истязаний за веру: обострилось рожистое воспаление ног и открылись глубокие раны; болели отбитые легкие, над спиной возвысился горб.

По слову свт. Иоанна Златоуста, как воины, претерпевшие на войне за Царя какие-либо лишения, имеют великое дерзновение перед ним, так и пострадавшие за Христа, указывая на свои раны, могут обо всем умолить Небесного Владыку. Истязания только усилили «пламень его молитвы и дерзновение его веры».

Власть имущие выбрали иную тактику борьбы с отцом Савватием. Его начали переводить с прихода на приход: в 1985 году — настоятель храма в селе Андреевка около города Курахово, затем, после Пасхи, его перевели в Макеевку, в 1986 году — в пос. Андреевка около г. Снежное, настоятелем Покровского храма…

22 ноября 1989 года отец Савватий был определен настоятелем Свято-Васильевского храма села Никольское Волновахского района.

«Они решили загнать его в такое место, — вспоминает схимонахиня Фамаида, — куда транспорт не ходит… Храм заброшенный, полуразрушенный, иконостаса нету, вместо него фанерная доска — страшно было зайти…

Около храма горелый деревянный сарай — дом священника, окна вросли в землю, внутри — мыши и крысы…»

Но было среди этого ужасающего запустения нечто такое, что вселяло надежду. После революции в Никольском жили монахини — изгнанницы из крымских монастырей, они свято хранили Никольские предания, давая их преемникам как завещание: здесь до революции было явление Божьей Матери. На месте явления заструились воды цельбоносного источника. Местные жители и крестьяне окрестных сел еще многие годы даже после революции совершали здесь молебны и крестные ходы: особенно в день празднования Богородичной иконы Курской-Коренной, когда и освятила Приснодева это место. И как ни пытались богоборцы засыпать святой источник, стереть память о нем, но благодатные воды вновь и вновь пробивали цемент…

Как только начала восстанавливаться приходская жизнь, отец Савватий был срочно вызван в Москву Патриархом П именом, который решил назначить Никольского игумена предстоятелем РПЦ в Японии. Старец отказался от предложения, вспомнив завет своего духовного отца, но Святейший был непреклонен и все документы были оформлены на отца Савватия как на нового предстоятеля РПЦ в Японии. На следующий день старец серьезно заболел, и Патриарх был вынужден направить в Японию другого иерарха.

В 1990 году отец Савватий возводится в сан архимандрита, а в 1992 он принимает великую схиму… Здесь, в Никольском, его старческое служение воссияло на всю Святую Русь, на весь православный мир — от Афона до Иерусалима, от Санкт-Петербурга до Сибири было известно имя схиархимандрита Зосимы. Радостные и просветленные выходили люди от схимника. «Батюшка лечит», — говорили благодарные посетители. Перед его молитвой отступали смертельные и неизлечимые болезни.

У духовной дочери старца Валентины обнаружили рак молочной железы, сделали операцию, но состояние ухудшалось: она уже едва могла передвигаться. По молитвам старца женщина получила полное исцеление. Монахиню Синклитикию готовили к операции: рак почки. Шансов на успех было мало. Старец благословил отказаться от операции и приезжать в обитель. Монахиня начала трудится в монастыре, исполнять различные послушания — болезнь отступила.

Перед силой молитвы праведника отступали и врожденные патологии у младенцев, которые даже теоретически не поддаются лечению.

Многим старец Зосима помогал и материально, но особое место в его евангельском доброделании занимала богадельня или Дом милосердия, где нашли приют люди преклонного возраста.

По его благословению, при его участии и помощи построено на Донбассе около десятка храмов; наиболее известные: Иоанна Воина, Иверской иконы Божией Матери, Александра Невского, святителя Ауки Крымского, Агапита Печерского, Благоразумного разбойника и др.

В 1998 году схиархимандрит Зосима попал в реанимацию с острой почечной недостаточностью, старец умирал. В этом тяжелом состоянии он пережил то, что принято называть «клинической смертью». Но Господу было угодно, чтобы он воздвиг небесную обитель на земле… В это время его многочисленные духовные чада со слезами взывали к Господу и Божьей Матери, вымаливая своего духовного отца.

После «возвращения из потустороннего мира» он принялся за строительство монастыря. Он сам неусыпно руководил всем фронтом строительных работ, объезжая с молитвой на своей инвалидной колясочке монастырские владения и давая необходимые указания.

Незадолго до своей блаженной кончины старец стал основателем двух монастырей — мужского и женского в селе Никольском… Ему удалось зажечь свечу монашеской жизни, воспитать монахов не по имени, а по духу… Те монахи, которых он постригал, были не просто его учениками — им он передал тот светлый огонек, которым горело его сердце. Этот огонек проявляется в первую очередь во всех монастырских службах, чудных по своей красоте, во всем строе монастырской жизни.

Основатель Успенской Свято-Васильевской и Успенской Свято-Николаевской обителей в Донецкой епархии отошел к Господу 29 августа 2002 года. Дату кончины ему Господь открыл заблаговременно. В последние дни старец раздавал множество указаний братьям и сестрам обителей, оставил и письменное завещание.

Приведем лишь несколько строк из духовного завещания старца Зосимы:

«Аз, грешный схиархимандрит Зосима, оставляю последнюю свою волю: и по смерти моей свято и вечно, до последнего издыхания, храните все завещания, те священные традиции, ту особенность служб, записанных братьями и сестрами в Монастырском уставе, сохраняя их до малейших подробностей и не допуская никаких отступлений.

Строго держитесь Русской Православной Церкви и Святейшего Патриарха Московского и всея Руси.

В случае отхода Украины от Москвы, какая бы ни была автокефалия, беззаконная или “законная”, автоматически прерывается связь с митрополитом Киевским…

Отходя в жизнь вечную, последнее слово глаголю вам, дорогие братья, сестры и все молящиеся в обители нашей: держитесь Русской Православной Церкви: в ней спасение…

Какое ни случится искушение, кайтесь и исправляйтесь…

Из гроба посылаю Божие благословение и даю всем целование, прошу ваших святых молитв, и Божия благодать не отступит от вас…

Спасайтесь о Господе!

Основатель Успенской Свято-Васильевской и Успенской Свято-Николаевской обителей убогий схиархимандрит Зосима.

Подаю из гроба, бездыханный и безгласный, Мир, Любовь и Благословение Божие».

Господи, упокой душу старца Зосимы, со святыми упокой, и его молитвами спаси нас!

Старец Павел (Груздев)

Архимандрит Павел не раз называл себя «последним»: последним старцем, последним осколком старой Руси. Он действительно застал еще «Русь допотопную», — ту, которая в его краях ушла под воду Рыбинского водохранилища, и не только застал ее подвижников, но и был их учеником и продолжателем.

Родился Павел Александрович Груздев 10 (23) января 1910 года в деревне Большой Борок Мологского уезда, в крестьянской семье Александра Ивановича (1888–1958) и Александры Николаевны, урожденной Солнцевой (1890–1961). У него были две младшие сестры: Ольга (1912) и Мария (1914). Отца забрали на войну, семья стала бедствовать, и в 1916 году Павел ушел к теткам — монахине Евстолии и инокиням Елене и Ольге в Мологский Афанасьевский женский монастырь; сначала пас цыплят, затем коров и лошадей, пел на клиросе. Дважды в обители имел счастье тесно общаться с Патриархом Тихоном. Патриарх подарил восьмилетнему послушнику подрясник, скуфейку и четки, тем самым благословив его на монашество.

Самые важные в жизни человека годы — отрочества и юности — Павелко, так тогда называли будущего старца, провел серди подвижников благочестия, был свидетелем их страданий за веру в годы революции. Не только в Мологском Афанасьевском монастыре, но и в Новгородском мужском Варлаама Хутынском монастыре, куда он попал в 1929 году.

В Хутынском монастыре он был пострижен в рясофор по благословению епископа Алексия (Симанского), будущего Патриарха. Живя в монастыре, работал на Деревяницкой судостроительной верфи, а в свободное время пел и читал на клиросе в монастыре, звонил на колокольне, следил за порядком и чистотой у раки с мощами преподобного Варлаама.

В 1932 году закрылся и этот монастырь, инок Павел несколько лет жил на родине, работал на скотном дворе Государственной селекционной станции. Деревня попала в зону затопления Рыбинского водохранилища. Обо всех этих трагических для народа событиях отец Павел неоднократно рассказывал, это были не просто рассказы, а оплакивание той жизни, которая ушла безвозвратно, с ее неповторимо простыми человеческими отношениями, с ее самоотверженной любовью к земле, ко всему Божьему миру.

В 1938 году перед затоплением с отцом разобрали избу, сплавили ее по Волге до Тутаева и там на левом берегу собрали. Здесь инок Павел жил с семьей до 1941 года, был рабочим на базе «Заготскот», ходил в Леонтьевскую церковь, пел на клиросе в церковном хоре и пономарил при иеромонахе Николае (Воропанове).

13 мая 1941 года Павел Груздев, иеромонах Николай и еще одиннадцать прихожан были арестованы по делу архиепископа Ярославского Варлаама (Ряшенцева). Арестованных содержали в тюрьмах Ярославля. Долгое время Павел Груздев находился в одиночной камере в полной изоляции, затем в одноместную камеру из-за нехватки мест поместили 13 человек. Заключенным не хватало воздуха, поэтому они, чтобы подышать, по очереди припадали к дверной щели у пола.

На допросах Павла подвергали пыткам: избивали, выбили почти все зубы, ломали кости и слепили глаза, после этого он начал терять зрение и к концу жизни совершенно ослеп.

Но все то, что обыкновенного человека могло бы сломать, для будущего старца, наоборот, стало источником «христоподражательной любви». В лагере эта любовь изливалась на тех, кто страдал вместе с ним, эта любовь помогла выжить многим из тех, кто столкнулся с Павлом Груздевым в годы лагерных испытаний (об этом также можно прочитать в книгах рассказов самого старца).

Отец Павел был приговорен к шести годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях с поражением прав на три года. С 1941 по 1947 год он находился в Вятлаге, Кировская область, Кайский район. С окончанием войны был освобожден, вернулся в Тутаев к прежней работе и занятиям, но в 1949 году по тому же делу осужден повторно и сослан на вольное поселение в Казахскую ССР на неопределенное время. Был чернорабочим в облстройконторе в Петропавловске; в свободное время исполнял обязанности уставщика и чтеца в соборе святых апостолов Петра и Павла; жил у престарелых супругов, вел их хозяйство. 20 августа 1954 года освобожден как невинно пострадавший. Батюшка сам говорил, что весь его духовный опыт — из лагерей: «Одиннадцать годков копил!»

По возвращении в Тутаев жил с родителями, был рабочим в Горкомстройконторе, строил дороги, благоустраивал парки и скверы, в свободное время служил чтецом, пел на клиросе и пономарил в Воскресенском соборе. Подал два прошения о рукоположении в священный сан, но ему было отказано из-за судимости. 21 января 1958 года был реабилитирован и подал новое прошение.

9 марта 1958 года в кафедральном Феодоровском соборе в Ярославле был рукоположен епископом Угличским Исаией во диакона, а 16 марта — во пресвитера. В августе 1961 года архиепископом Ярославским и Ростовским Никодимом пострижен в монашество. Два года (1958–1961) служил в Воскресенской церкви села Борзова Рыбинского района, а потом был назначен настоятелем в Троицкую церковь села Верхне-Никульское Некоузского района. Здесь он и стяжал славу старца, не только у жителей окрестных деревень и городов, но и далеко за их пределами. К нему ехали из Москвы, Петербурга, Рыбинска, Ярославля и многих других городов за благодатным утешением и решением жизненных вопросов. Монашествующие и миряне, деревенские жители, простые рабочие, профессора и академики из находящегося неподалеку Академгородка, — все были для старца родными людьми, всех он умел утешить и даже развеселить, юродствуя и в слове, и в поступках. Отец Павел настолько любил стихи и песни, что на любой случай была припасена у него поэтическая притча или шуточный стишок, а если нет, то он сочинял сам. Его простая, по-детски чистая вера, дерзновенная, постоянная молитва доходила к Богу и приносила благодатное утешение, ощущение близкого присутствия Божия и исцеление тем, о ком он просил. Многочисленны свидетельства его прозорливости. Очень много духовенства окормлялось у отца Павла, и с годами все больше и больше, так что в Верхне-Никульском образовалась своя «кузница кадров», или «академия дураков», как шутил отец Павел.

К концу 80-х годов отец Павел начал быстро терять зрение и в 1992 году был вынужден уйти за штат. Он поселился в Тутаеве при Воскресенском соборе, продолжая служить и проповедовать, принимать людей, несмотря на тяжелую болезнь и плохое зрение.

Архимандрит Павел скончался на 86-м году жизни 13 января 1996 года после тяжелой болезни, в больнице, причастившись Святых Христовых Таин. Кончина отца Павла была христианской, тихой и мирной. Похороны состоялись 15 января, в день памяти преподобного Серафима Саровского, которого он особенно почитал, живя по его заповеди: «Стяжи Дух мирный — и около тебя спасутся тысячи». Отпевание и погребение совершил архиепископ Ярославский и Ростовский Михей в сослужении 38-ми священников и 7-ми диаконов, при большом стечении народа из разных мест.

Ныне число почитателей старца архимандрита Павла (Груздева) умножается с каждым годом, о нем благодаря изданным книгам воспоминаний узнают и те люди, которые не знали его при земной жизни. Они посещают его могилку и получают и ныне от старца утешение и помощь. Любовь не знает ограничений и всегда жива.

Старец Николай Гурьянов

Отец Николай Гурьянов родом из-под Гдова. Родился он 24 мая 1909 года в верующей благочестивой семье. Отец его был регентом в Михайло-Архангельском храме села Кобылье Городище. С детства будущий старец прислуживал в алтаре. Самой важной встречей была встреча с будущим священномучеником Вениамином Петроградским — Коля носил во время архиерейского богослужения его посох. И сам он потом стал пастырем, наставником очень многих людей. А владыка тогда сказал маленькому Коле, обняв его: «Какой ты счастливый, что с Господом…»

В 1928 году Николай Гурьянов окончил два курса Гатчинского педагогического техникума. Позднее он окончил этот техникум, а также Агрономическое училище, учился на литературном факультете Университета им. М. Н. Покровского. Недолго учительствовал, служил псаломщиком.

Батюшка не любил рассказывать о годах гонений и испытаний. Он был арестован в 1930 году. Прошел этапы, лагеря, ссылки. Во время тяжких испытаний батюшка встретил множество подвижников, истинных светильников веры православной, пример которых повлиял на всю его жизнь. Отец Николай сочинил духовное песнопение с названием «В тридцатые годы», которое имеет подзаголовок «Автобиография», в нем говорится о двух ссылках, о тюрьмах и лагерях. Заканчивается стихотворение молитвой:

Прошу, Святая Дева,
В несении Креста,
Для славы Божьей Церкви
Спаси, спаси меня!

Слова эти пророчески сбылись — через крест служения людям отец Николай явил собой славу нашей Церкви.

Начало пастырского служения отца Николая совпало с тяжелыми испытаниями нашей страны — Великой Отечественной войной. В сан диакона он был рукоположен 8 февраля 1942 года высокопреосвященнейшим митрополитом Сергием (Воскресенским). А 15 февраля того же года митрополит Сергий рукоположил его во иерея. Первым местом его служения стал Свято-Троицкий монастырь в Риге. Оттуда на короткий срок отец Николай был переведен в Вильнюсский Свято-Духов монастырь, а с конца 1943 по 1958 год он был настоятелем храма в честь святителя Николая в селе Гегобросты Паневежисского благочиния Литовской ССР.

В Риге отец Николай был пострижен в рясофор и всегда вел строгую подвижническую жизнь. В католическом и лютеранском окружении жилось, конечно, нелегко, но батюшка покрывал все любовью.

Однажды произошел такой случай. Приехал к отцу Николаю его давний духовный друг. Только сели за стол, вдруг в окно стучат, милостыню просят. Батюшка им что-то подал, пригласил чайку попить. Друг ему потом говорит: «Какие же это нищие — с золотыми зубами?..» А он ласково: «Я знаю. Это местный ксендз послал их разведать, кто ко мне приехал, о чем разговаривают…» Батюшка улыбнулся, никого не осудив. Частенько окружали его хитрые люди (до самого конца жизни), а он покорял всех простотой.

Любовью и простотой своей спас батюшка от закрытия Никольский храм. Пришли к нему из НКВД решительно настроенные люди и говорят: «Поступили сведения, что вы против колхозов выступаете, паству против советской власти агитируете». Здесь нужно упомянуть, что отец Николай всегда любил все живое. У него на кухне свила гнездо ласточка, и он ее оберегал. Так вот, показал отец Николай на ласточку и отвечает: «Как я могу препятствовать такому серьезному делу, когда даже малую пташку не могу тронуть? Ваше дело — государственное, мое — духовное». И такое эти простые слова возымели действие, что ушли они успокоенные и храм не тронули.

Суровую отшельническую жизнь вел батюшка в пустыньке почти 15 лет.

В это время он еще и заочно учился в питерской семинарии, и потом с любовью, приезжая в город на Неве, посещал родные для него стены.

В 1958 году отец Николай был переведен на служение в Псковскую епархию. Мамочка его — Екатерина Стефановна, с которой вместе он прожил всю свою жизнь, соскучилась по родным псковским местам и стала проситься на родину. В день Покрова Пресвятой Богородицы, 14 октября 1958 года, отец Николай служил первый раз литургию в храме, с которым будет связано почти 50 лет его жизни — храме святителя Николая на острове Залит.

После переезда отца Николая на остров Залит ему пришлось немало потрудиться физически. Господь даровал ему золотые руки, и он все делал сам — и крышу на храме железом покрывал, и стены красил, и полы ремонтировал, обновлял убранство храма. Конечно, у него были и помощники (в первую очередь — мамочка), но очень многое он все равно любил делать самостоятельно.

Есть в храме святителя Николая на Залите почитаемый чудотворный образ Божией Матери «Благодатное Небо». Празднование ему установлено в день Смоленской иконы Божией Матери — 10 августа. В тяжелые смутные времена с этой иконы была похищена серебряная риза, и отец Николай сразу, как приехал на остров, постарался одеть образ Божией Матери в подобающую порфиру. Игумения Тавифа из Свято-Духовского монастыря в Вильнюсе вышила ризу Богоматери на голубом бархате. Сколько слез радости и боли сопровождали эту работу матушки игумении, знает, наверное, только Хозяйка ризы. В 1960 году после двухлетнего труда риза была надета на икону.

Особым подвигом отца Николая было озеленение острова. Батюшка с материка привозил деревца и высаживал их. Чтобы они прижились, нужно было огромное количество воды. В день отцу Николаю приходилось носить по сто и больше ведер. Все деревца прижились, и сейчас, уже выросшие, радуют зеленой листвой.

На острове, как и прежде в Гегобростах, старец не оставлял своего подвига — он почти не спал: днем служил и работал, а ночью молился. Сам отец Николай духовно питался от старцев всю жизнь, он не был самочинником. Когда был молодой, часто ездил в Печоры, в Почаев, в Киев, в Прибалтику. Особо он почитал старца Гавриила Псково-Елеазаровского и прп. Симеона Псково-Печерского. И чад своих батюшка всегда (по личному опыту молодости) обязательно благословлял на паломничества к святыням: «Это все в сердце останется. В трудную минуту вспомнишь и утешишься».

Батюшка всегда много читал, призывая всех к вдумчивому, умному чтению, благословлял получать хорошее светское образование. Лучшим подарком для него всегда была книга. Но больше всего он любил духовное пение. В любую свободную минутку батюшка садился за фисгармонию и сочинял духовные канты для простого народа. Сколько среди них вызывающих слезы, живящих душу:

Господи, помилуй,
Господи, прости,
Помоги мне, Боже,
Крест мой донести…
Я же слаб душою,
Телом тоже слаб.
Помоги мне, Боже.
Я — Твой верный раб…

Народ начал посещать остров Залит, паломничать к батюшке Николаю как к старцу с начала 70-х годов. Люди стали узнавать о батюшке и потянулись к нему: ведь пообщавшись с ним, нельзя было его не полюбить. Он всего себя отдавал Богу и людям. Духовными чадами батюшки стали многие священники, монахи и миряне, а также игумены и игуменьи многих древних и вновь открывшихся монастырей. Все они жили под покровом молитв старца.

Это чувство многих и многих духовных чад старца прекрасно выразил отец Роман (Матюшин), которого батюшка очень любил, и знаю, что даже просил защищать от нападок на него.

Скажи, отец, как мне спасаться,
Какой дорогою пойти?
От юных лет не пресмыкаться,
Не лукомудрствовать в пути.
Не закопти икону Божью,
Стараясь не отстать от всех,
Гордыней, мелочностью, ложью, —
Все это — непотребный грех.

Старец Николай отошел ко Господу 24 августа 2002 года, с каждым годом почитание его в верующем народе все более и более возрастает.

Схиигумен Савва

Во времена «книжного голода» мы перепечатывали на машинке многочисленные труды схиигумена Саввы — для неофитов они были откровением. Теперь с такой же радостью мы встречаем каждую новую книгу старца псково-печерского Саввы, потому что все им написанное дышит любовью, «пропущено через сердце», рождено опытом его многотрудной жизни.

Родился будущий старец на Кубани в 1898 году, в многодетной семье, и с раннего детства отличался от всех детей особым стремлением к храмовому богослужению. Уже в отрочестве Николай (имя старца в миру) проявил желание иноческой жизни. Но Господу угодно было, чтобы его желание исполнилось только в зрелом возрасте — монахом он стал в 35 лет. А до этого было две войны — Первая мировая и Великая Отечественная; учеба в Военно-инженерном училище и в Московском инженерно-строительном институте; работа по специальности. Мечтал он о тайном постриге (монастыри были закрыты), но духовник утешал его: «Не спеши! Откроются монастыри, и тогда не тайный постриг примешь, а явный! Будешь жить в Лавре!» И действительно, когда после войны открылась Троице-Сергиева Лавра, Николай Михайлович стал одним из первых ее насельников. И уже через год с небольшим после прохождения искуса послушания он был пострижен в монашество с именем Савва. Сам батюшка так вспоминал об этом времени: «Процесс внутреннего созревания для новой жизни осуществлялся непостижимым образом в моей душе. Я чувствовал, как невидимая рука Великого Художника наносила благодатию Святого Духа небесные образы в моем сердце, которые влекли меня к новой жизни. Полем сокровенной деятельности благодати Божией было мое сердце. Именно отсюда услышал я чудные звуки небесной гармонии, отсюда же прозвучал и суровый голос обличения, указавший на мое недостоинство и греховность.

Здесь, в сердце, началась жестокая борьба нового человека с ветхим. Неведомые, неиспытанные состояния охватили мою сущность. Разум мой недоумевал: “Что это со мною?” Часто под действием страстей он восставал против нового, переживаемого сердцем, с молниеносной быстротой нанося удар за ударом сердцу.

Бедное сердце, борясь и страдая, верило; в минуты изнеможения оно чувствовало, как неведомая благодатная сила, вливаясь в него, превращала горечь страданий в источник неземной радости».

Уже в миру отец Савва созрел духовно для старческого служения, — и народ это почувствовал: когда он выходил исповедовать, к нему выстраивались сотни исповедников, когда шел по Лавре, его окружала толпа вопрошающих. Люди любили его, потому что на опыте убеждались: получив благословение старца, они легко разрешали свои жизненные и духовные проблемы, они как бы обновлялись духом и по молитвам батюшки обретали внутренний мир, покой, который и определяет все в нашей жизни.

Особенностью старца Саввы было то, что он никому не отказывал в духовничестве, число его духовных чад было огромным. Он принимал всякого, кто просил о духовном окормлении, единственным его требованием было полное раскаяние во всех грехах с детства — «генеральная исповедь».

Через десятилетие служения в Лавре отца Савву перевели в Псково-Печерский монастырь, и сюда потянулись к нему духовные чада со всех концов страны. Для него не существовало возраста, звания, состояния: он со всеми обращался одинаково — отечески заботливо, приветливо. Лицо его всегда было озарено светлой радостью. Он сразу (в толпе) замечал, кому нужна поддержка и помощь, и подходил к такому человеку сам с утешением и исцелением.

В это время отец Савва составил и свои книги, зная, как много людей нуждаются и будут нуждаться в живом слове поучения. Вот их неполный список: «Об иноческом подвиге», «Краткое описание Псково-Печерского монастыря», «Краткое объяснение важнейших правил и обычаев православной христианской веры», «О наградах земных и Небесных», «Наставление девственникам», «О покаянии». «О главных христианских добродетелях», «О нерадении ко спасению». «Ответы на вопросы о монашестве», «О Божественной литургии», «Духовно-нравственные поучения», «Доказательство о бытии Божием», «Сборник молитв и церковных молитвословий».

Старец собрал великую духовную семью, показав силу Божию, проявляющуюся и в наше эгоистическое, самовлюбленное время. Он учил людей братолюбию, мирному житию друг с другом, он передавал своим чадам свойственное ему самому постоянное состояние пасхальной радости. Но веселая простота старца многих и обманывала. Его святость была в делах тайных, скрытых. Поэтому сам он иногда говорил: «Меня многие любят, но, увы, понимают — немногие, и то отчасти». Но для того чтобы понять старца, надо самому быть такого же устроения…

И в 80 лет отец Савва продолжал нести на себе немощи немощных, при этом говорил: «Душа человеческая никогда не стареет!» Хотя в это время он уже не так много разговаривал с людьми, а больше молился.

«Беседа хорошо, а молитва лучше», — говорил он тем, кто сетовал на его молчаливость. А еще говорил, что молитва его духовных чад продлила его жизнь еще на пять лет: он умирал, но почувствовал, что их молитва вернула его к жизни, для того чтобы еще несколько лет они имели возможность пользоваться его советами.

Час кончины батюшки наступил 27 июля 1980 года. Из отдаленных мест огромной страны приехали в Псково-Печерский монастырь духовные чада схиигумена Саввы. Эта огромная духовная семья и ныне каждый год собирается в монастыре в день его памяти, любовь к своему авве они передают и тем, кто лично не знал старца, но полюбил его через его прекрасные книги, которые несут утешение душам на долгие времена.

Схимонахиня Сепфора

В Откровении Иоанна Богослова о праведниках в белых одеждах сказано: «Это те, кто пришли от великой скорби». Старцы, старицы XX столетия — люди, получившие особые духовные дарования от Господа, — все пришли от великой скорби.

Матушка схимонахиня Сепфора приняла постриг уже в возрасте 74 лет, а дожила до 101 года. И была наставницей, утешительницей молодых иноков вновь возрождающихся монастырей, прежде всего Оптиной пустыни. Однако дарования духовные, которыми она привлекала к себе в последнее десятилетие жизни, были получены не только в годы монашеского жития, но и как результат всей многоскорбной жизни матушки.

Родилась будущая старица 19 марта 1896 года в Тамбовской губернии, в крестьянской семье. С детства вместе с родителями Даша Сенякина (мирское имя матушки) много паломничала по святым местам и мечтала принять монашеский постриг. Но родительница (отец рано умер) благословила ее на брак, и она не могла ослушаться. Четверо деток Бог дал матушке и много внуков. А еще много скорбей. Брата убили безбожники, свекра сослали на Соловки. Однажды среди бела дня ворвались в дом представители новой власти и стали описывать имущество, потом погрузили все на телегу, забрали кормилицу-корову, Дарию выгнали из дома вместе с детьми, а сруб раскатали на бревна. Семья осталась без крова. Односельчане, боясь такой же расправы за сочувствие «кулакам», не принимали бедную мать с детишками, пошла она странствовать, и только через некоторое время обрела дом по месту новой работы мужа в Тульской губернии.

Матушка растила детей, управлялась по дому, но еще успевала и паломничать к святыням, и много молиться. Когда дети подросли и обзавелись своими семьями, матушка приняла постриг, и в 74 года взяла на себя молитвенные подвиги, которые и молодому-то и здоровому человеку не под силу бывают. Всю ночь она молилась, в течение дня читала Иисусову молитву (500 раз) и «Богородице Дево, радуйся» (150 раз), а также молитву Господню — «Отче наш» (40 раз). Молясь, матушка и трудилась: шила, стряпала, убирала свою келейку. В это время она стала уже очень плохо видеть, а скоро и совсем ослепла. Но вот какое в это время произошло с ней чудо: зажигая лампадку, она, не видя, нечаянно уронила горящую свечу, вмиг загорелась оконная штора, от нее огонь перешел на красный угол с иконами. Матушка почувствовала сильный дым и жар, взяла со столика маленькую чашечку с крещенской водой и с молитвой кисточкой от четок стала окроплять разгоравшееся пламя (в ту сторону, откуда шел жар) — и огонь внезапно погас. Лишь недогоревшие до конца шторы указали родственникам матушки, когда они пришли домой, на то, какая беда могла произойти в доме.

Читаешь маленькую книжечку с жизнеописанием матушки Сепфоры, и такой мир сходит надушу — как все просто и свято, даже в мелочах! Вот пример.

В келии старицы стоял небольшой ящик. В нем всегда что-либо хранилось для утешения скорбящих посетителей. Матушке часто привозили какие-нибудь сладости: пряники, пироги, конфеты. Она называла их шутливым словом «пустячки». Некоторые думали, что матушка очень любит сладости. А она тайком резала все угощения на мелкие кусочки и сушила в чугунке, как сухари. Съест унывающий такой сухарик — и уныния как не бывало.

«Если нападет на тебя уныние, — говорила старица, — то встань пред Господом и говори: “Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя. Утверди сердце мое, Господи, по Тебе горети”. Проси Господа так, и уныние отойдет от тебя. Пропой несколько раз тропарь “Христос Воскресе” и порадуйся. Богу надобно служить в радости. Вот пророк Давид поет: “Работайте Господу в веселии, ходите пред Ним в радости” (ср.: Пс.99,2).

Бывает и такое, что у человека вера ослабевает и происходит охлаждение ко всему. Но причиной этому своя воля. Необходимо, просто необходимо иметь духовного отца. По его молитвам и через Таинство Исповеди охлаждение проходит, и снова сердце начинает гореть в молитве к Богу. Но должно вопрошать одного, а не многих, а то враг через это запутывает».

Все слова матушки дышат святой простотой, небесной ясностью, а между тем за ними скрывались великие дарования — души приходивших к ней видела матушка духовными очами (хотя телесные очи ее уже были слепы), видела тайные недуги и искусно врачевала их своим простым словом, но главное — тайной молитвой за человека. Матушка воистину была в духе оптинских старцев, потому так и тянулись к ней молодые оптинцы. Придут с тяготой духовной, с вопросами, услышат в ответ вроде бы немудреные слова: «Не смущайся, радость моя. Молись да трудись и на Господа положись. Придет отрада, управит все как надо», — и уйдет человек успокоенный, будто и не было у него никаких проблем.

Как-то матушку спросили: «Как тебе удается знать, что у нас в мыслях и что будет потом?» На это она ответила: «Я неграмотная и не знаю ничего, а когда говорю вам, то не думаю, что говорить, а предаюсь воле Божией, и всевидящий Господь Сам кому нужно, то и дает сказать». Так смиренно думали о себе все старцы и старицы: «Я — только немощный сосуд, пластилин в руке Божией, делай Ты, Господи, со мной, что хочешь».

30 апреля 1997 года отлетела ко Господу праведная душа матушки Сепфоры. «Сепфора» в переводе с греческого значит «птичка».

Перед смертью матушка говорила: «Как есть родство земное, так есть и небесное родство, и последнее выше, так как оно всегда чисто. И если Господь даровал близкого по духу человека, то надобно благодарить Его за эту великую милость. Я молюсь за всех вас, радость моя, и если Господь сподобит, то и там буду молиться».

Похоронена схимонахиня Сепфора в скиту Клыково, где она жила в последние годы — неподалеку от Оптиной пустыни.


Старец Иероним Санаксарский[13]

Схиигумен Иероним (в миру — Иван Яковлевич Верендякин) родился 14 сентября 1932 года в селе Ичалки Мордовской АССР, в семье крестьянина. Окончил восемь классов средней школы, трудился плотником, электриком, грузчиком, а с 1974 года — сторожем Иоанно-Богословского собора в Саранске. По воспоминаниям самого батюшки, он еще в детстве хотел стать священником. И Господь призвал его на Свое служение, но после многих лет труда среди простого народа.

В 1975 году Иван Яковлевич был рукоположен во диакона, а на следующий день, в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, — во иерея и назначен настоятелем Покровской церкви села Спасское Мордовской АССР. Так Господь исполнил его детское желание. Начался подвижнический путь отца Иоанна в служении Богу и людям.

В 1977 году ко дню Святой Пасхи иерей Иоанн Верендякин был награжден набедренником, а в 1978 году — камилавкой. В 1979 году переведен на служение священником в Иоанно-Богословский собор в Саранске. В 1982 году ко дню Святой Пасхи Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Пименом награжден наперсным крестом. В те годы правящий архиерей Пензенской и Саранской епархии преосвященнейший Серафим (Тихонов, f 2000) отзывался о нем так: «Священник Иоанн Верендякин скромный и исполнительный. Любим прихожанами. Образ жизни ведет безупречный». В 1989 году протоиерей Иоанн и его супруга Анна Демидовна пишут прошения епископу Серафиму о благословении постричь их в монашество. В 1990 году протоиерей Иоанн пострижен в монашество с сохранением прежнего имени в Покровской церкви села Дракино Торбеевского района Мордовии. В том же году настоятель Никольской церкви в селе Колопино иеромонах Иоанн назначен одновременно настоятелем Никольской церкви в селе Старое Синдрово Краснослободского района, а в 1991 году ко дню Святой Пасхи, по представлению Преосвященнейшего Варсонофия, епископа (ныне архиепископа) Саранского и Мордовского, за усердное служение Святой Православной Церкви Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II возвел иеромонаха Иоанна в сан игумена.

Затем — краткое служение настоятелем Никольской церкви в селе Теризморга Старо-Шайговского района Мордовии, и вот 24 мая 1991 года указом правящего архиерея игумен Иоанн определяется насельником только что возвращенного Русской Православной Церкви Рождество-Богородицкого Санаксарского мужского монастыря. 3 декабря того же года он был назначен братским духовником. 19 декабря 1992 года наместник монастыря архимандрит Варнава (Сафонов) совершил постриг игумена Иоанна в схиму с наречением имени Иероним, в честь блаженного Иеронима Стридонского. В 1998 году ко дню Святой Пасхи Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II удостоил схиигумена Иеронима права ношения креста с украшениями.

Таковы вехи служения отца Иеронима Святой Православной Церкви. Двадцать шесть лет окормлял он вверенную ему от Господа паству. В последнее десятилетие, когда его монашеская и пастырская жизнь неразрывно была связана с возрождением древней Санаксарской обители, схиигумен Иероним стал известен и в родном отечестве, и в зарубежье. Кроме послушания братского духовника схиигумен Иероним был еще и духовником Свято-Тихвинского Куриловского женского монастыря и других монастырей Мордовии, Михаило-Архангельского женского монастыря Симбирской епархии, был любим и почитаем в Самарской епархии… Его знали и с радостью встречали на Святой Земле, в Греции, на Святой Горе Афон, где он неоднократно бывал в паломнических поездках.

Многие тысячи паломников, посетившие в эти годы Санаксарский монастырь, узнали схиигумена Иеронима как любвеобильного старца-утешителя, множеству страдавших от физических и душевных болезней он помог своими молитвами. В последние годы он ежедневно служил молебен и читал канон за болящих, помазывая святым елеем всех страждущих, приходивших к нему. Тяжкое бремя человеческих немощей, горя и грехов он взял на себя, восприняв как послушание от Господа, и с великим терпением, состраданием и любовью обращал на путь покаяния многих заблудших, болящих, утративших надежду на спасение.

Любовь к нему самых разных людей была неподдельной, потому что отвечала на его собственную сострадательную к ним любовь. И было удивительно, как батюшка несет этот врученный ему от Господа крест. Никогда не видели его никаким иным, как только кротким, иногда по-детски забавным и всегда как бы светящимся тихой пасхальной радостью. Для братии это был живой пример, как надо работать Господу. И было понятно, что без укрепляющей благодати Божией так радостно нести этот тяжелейший крест невозможно.

«Мы должны терпеть все искушения и испытания, как терпел Спаситель. И не только терпеть должны мы, а и с радостью переносить. Тогда мы достигнем спасения», — говорил отец Иероним. «Пасха бывает один раз в год, а у меня каждый день бывает Пасха», — любил повторять он. Оттого-то быть рядом с отцом Иеронимом и при этом унывать было невозможно.

В последний год его земной жизни Господь посетил схиигумена Иеронима тяжелейшей болезнью, которую он переносил с удивительной силой духа. Каждое утро до последних дней, ничем не выдавая своих страданий, он с помощью келейника приходил в алтарь, безропотно, с тихой радостью нес свое послушание: исповедовал братию, прочитывал огромное количество записок, поминая всех, кто просил его молитв. Его земная жизнь до последних часов была у братии на виду и стала назидательным примером того, как должен христианин переходить от жизни временной в Жизнь Вечную.

Последняя литургия, в которой он сослужил, была на Пасху. Батюшке было уже очень тяжело, он с трудом передвигался, в алтаре присаживался на стул отдохнуть, но при этом в свою череду окадил весь храм — и радость, пасхальная радость светилась на его лице, в его глазах, невозможно было поверить, что болезнь его к смерти, что осталось ему быть с нами совсем немного.

Плод духовный есть: любы, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание… (Гал.5,22–23).

Плод созрел. Господь выдержал время, достаточное для всех желавших увидеть, уяснить и приобщиться плода, а затем отозвал верного раба Своего 6 июня 2001 года в обители вечные.

Братия потеряла своего любимого духовника, миряне — любвеобильного пастыря, которого теперь никто не заменит. Погребен схиигумен Иероним на братском кладбище Санаксарского монастыря, у алтаря Воскресенского храма. Вечная память и Царство Небесное достоблаженному нашему батюшке, схиигумену Иерониму!

Старец Ипполит (Халин)

«Самый добрый батюшка на земле», — эти слова сказал об отце Ипполите известный всероссийский духовник архимандрит Кирилл (Павлов).

Настоятель Рыльского Свято-Николаевского мужского монастыря архимандрит Ипполит (Халин) широко известен православному миру как старец, стяжавший дар огромной любви к людям. Помимо восстановления разрушенного монастыря, батюшка основывал монастыри там, где их раньше не было: два находятся в Осетии, а один рядом с Рыльском, в селе Большегнеушево — Казанский женский монастырь.

Приснопамятный архимандрит Иоанн (Крестьянкин) писал в 2004 году одному епископу: «А вот новый монастырь на том месте, где его не было, создавать бесперспективно, не будет за него небесных молитвенников, нет их в фундаменте новосоздаваемого монастыря… А нынче нет людей такой силы духа и молитвенников, которые сумели бы в наше духовно трудное время осилить создание совершенно нового монастыря». И если отец Иоанн так категорически пишет, что для создания совершенно нового монастыря нужны подвижники и молитвенники просто богатырской силы духа, то что можно сказать о батюшке Ипполите, который взял на себя дерзновение благословить создание сразу трех монастырей? А ведь это совсем не простое дело — создать монастырь, на это воистину нужна и воля Божия, и дерзновенная перед Богом молитва.

Подготовкой к подвигу последних лет, когда в полноте раскрылось любящее сердце батюшки, была вся его жизнь от раннего детства. Будущий старец Ипполит родился 27 апреля 1928 года в многодетной благочестивой крестьянской семье Иоанна и Евдокии Халиных, в селе Субботино Солнцевского района Курской области. После окончания школы-семилетки трудился рабочим по ремонту шоссейных дорог, в 1948 году был призван в ряды Советской армии.

В 1957 году поступил послушником в Глинскую пустынь, затем переехал в Псково-Печерскую обитель, где в 1959 году от архиепископа Псковского Иоанна получил благословение на постриг в мантию с именем Ипполит. Вскоре монах Ипполит стал иеродиаконом, а 14 июня 1960 года был рукоположен в сан иеромонаха. Духовными наставниками отца Ипполита были знаменитые глинские старцы. После разгона Глинской пустыни в годы хрущевской «оттепели» отец Ипполит стал келейником иеросхимонаха Михаила, последнего валаамского старца, проживавшего в Псково-Печерской обители.

По благословению Святейшего Патриарха Алексия I в 1966 году отец Ипполит был направлен для несения постоянного иноческого послушания на Святую Гору Афон, в русский Свято-Пантелеимонов монастырь, где провел восемнадцать лет, подвизаясь в келье прп. Силуана Афонского. По-видимому, на Афоне отец Ипполит принял схиму.

В 1983 году, возвратившись с Афона на родину, отец Ипполит продолжал нести послушание в ПсковоПечерском монастыре. В 1986 году архимандрит Ипполит по благословению архиепископа Курского и Белгородского Ювеналия был принят в клир Курской епархии. Отец Ипполит был настоятелем многих храмов Курской епархии, поднимал их из руин. В 1991 году он был назначен настоятелем только что возвращенного Русской Православной Церкви Рыльского Свято-Николаевского мужского монастыря. Но прежде чем мы расскажем об этом детище отца Ипполита, послушаем свидетельства очевидцев о том, как им были основаны в наше время новые монастыри.

Казанский женский монастырь начался с того, что батюшка приехал в город Железногорск Курской области к трем знакомым женщинам и сказал им: «Так, матушки, собирайтесь. Будете первооткрывательницы». И те безропотно поехали в село Большегнеушево, где не было ни храма, ни каких-либо строений, а был всего лишь один маленький домик, который купил отец Ипполит. В этот монастырь стали собираться сестры со всей России, построены храм, трапезная, другие строения. А в 1998 году по благословению Священного Синода приход в честь Казанской иконы Божией Матери преобразован в женский монастырь. Без воли Божией, без молитвы старца все это было бы невозможно.

Всякий паломник, приезжавший в Свято-Николаевский монастырь, обращал внимание на большое количество кавказцев — и среди братии, и среди трудников обители. Это были православные осетины, стекавшиеся сюда из Осетии иногда даже целыми семьями. Оказывается, отец Ипполит взял на себя, как говорят сами осетины, апостольский подвиг просвещения целого народа Осетии. Осетия-Алания — древняя христианская страна. Проповедью христианства там занималась знаменитая грузинская царица Тамара, которая сама была дочерью осетинской княгини. И осетины, целыми семьями приезжавшие к отцу Ипполиту, называли его, как это ни громко звучит, вторым апостолом Осетии.

По благословению старца в Осетии открылись Аланский Свято-Успенский мужской монастырь в многострадальном осетинском городе Беслане и Богоявленский Аланский женский монастырь в другом осетинском городе — Алагире. Он является самым южным женским монастырем на территории России. Созданный в Беслане монастырь находится в здании бывшей гостиницы, а храм монастыря — в бывшем клубе. Прозревая страшные бесланские события осенью 2004 года, отец Ипполит и благословил создание там монастыря, чтобы на этом святом месте велась молитва, в которой, конечно же, нуждался город. То чудовищное и кровавое злодеяние, которое устроили 1 сентября в Беслане бандиты, многие люди считают местью князя мира сего православным бесланцам за их обращение ко Господу, за монастырь, посвященный Божией Матери, который находится как раз в двухстах метрах от несчастной школы. Сам старец Ипполит в Осетии никогда не был, но за годы его служения в Рыльском монастыре у него, наверное, побывала вся эта небольшая республика.

Как рассказывают насельники монастыря, «сама Осетия огромным непрекращающимся потоком ехала в никому не известный город Рыльск, чтобы получить благословение у этого человека. От бандитов до министров — все были там. И никто не отходил от отца Ипполита неутешенным». Поэтому осетины начинают постепенно возвращаться к исконной вере своих предков — Православию.

Внешне батюшка был высоким, немного сутулым, крупным, но не полным. Весь облик его одухотворяла благодать. Чистый ясный взгляд небесно-голубых глаз, радостное доброе лицо, светившееся любовью ко всем. Говорил он тихим, спокойным и тонким голосом. Мужчин и даже юношей называл отцами, ко многим обращался на «вы». Он не навязывал своего мнения, а очень осторожно, тихо сообщал волю Божию людям. Вспоминает один из духовных чад батюшки: «Скольких бы я избежал ошибок в своей жизни, если бы всегда понимал, что батюшка сообщает мне, недостойному, Божию волю!»

Отец Ипполит всегда всех призывал к миру со своими ближними и к смирению. Сам же он был — само смирение, сама кротость. Он смирялся перед всеми, перед самым последним трудником, перед какой-нибудь деревенской бабушкой, которая, несмотря на то что сзади нее стоит огромная очередь к старцу, битый час пытается решить у него свои хозяйственные вопросы: продавать ли ей корову, заводить ли еще гусей и у кого лучше покупать муку. «Из всех путей выбирай самый смиренный, — учил он одного боголюбивого священника. — И себя считай за траву сухую, за прах земной, за пепел, за ничто».

Батюшка учил простым вещам: должна быть детская вера и простота, по слову Писания: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное» (Мф.18,3). Дети простосердечны, робки и смиренны, еще нет у них зависти и тщеславия, и желания первенствовать — и этим их качествам надо подражать, в этом и подавал всем пример отец Ипполит, не имевший и тени честолюбия и гордости. Был же он смиренномудрым и кротким, почитал себя ниже других. Одному иноку, что-то спрашивавшему о его монашеской жизни, батюшка ответил: «Какие мы монахи, отец? Мы разбойники, а не монахи!» Батюшка даже обличал так мягко, что могло показаться, будто он, наоборот, хвалит тебя, но вместе с этим чувствуешь, как у тебя просыпается совесть.

В каждом человеке батюшка видел образ Божий, и поэтому был чужд осуждения и был склонен оправдывать всякого человека, который, может быть, не заслуживал никакого оправдания. Схимонахиня Гавриила вспоминает: «Он как-то четыре дня был у нас в скиту, и в разговорах хоть бы кого-нибудь осудил. Наша матушка стала ему жаловаться на одну молодую послушницу, у которой все из рук вон плохо получалось делать — и на послушаниях, и везде. А батюшка начинает ее оправдывать. Матушка, мол, понимаешь, человек жил в городе, ничего не приспособлен делать, и что ты, дескать, от нее хочешь. А за этой женщиной мужчина какой-то бегал, и матушка опять жалуется: “Ну как это можно: в монастырь приехала — и так себя ведет”. А батюшка: “А ты молодая не была? Ну кончено, ты же святая!” У нас матушка такая рьяная, все время на что-то жаловалась, а он не вторил ей, а все время ее останавливал. Только и сказал: “Ну конечно, ты же святая!” И весь сказ!»

Батюшка все время болел, и хотя он совершенно не уклонялся ни от лечения, ни от обследований, только, к сожалению, не следил за приемом лекарств, не старался скрупулезно их употреблять. Полегчало — и всё.

Батюшка Ипполит любил пошутить, вопрошавшим мог ответить сказкой, стихом и даже песней. Когда он намекал какой-нибудь матушке, что надо каяться, а у нее нет покаяния, он пел: «Виновата ли я…», а иной раз — «Виновата не я!» Цитировал Пушкина, Лермонтова, Омара Хайяма или других каких-то поэтов, и цитировал именно такой стих, который или раскрывал суть проблемы данного человека, или намекал ему на будущие искушения.

Особенностью старческого служения отца Ипполита была многотрудная брань с духами злобы за души людей. По благословению старца в монастыре много лет проводились отчитки, во время которых одержимые нередко освобождались от власти демонов.

Кто раньше знал о Рыльском монастыре в Курской епархии? До революции это был маленький монастырь, ничем особенно достопримечательным не отмеченный. Архимандрит Ипполит принял управление обителью, находившейся в полуразрушенном состоянии. Ее храмы были поруганы и разорены в годы гонений на веру. Под руководством отца Ипполита обитель стала быстро возрождаться. За 11 лет своего служения в Никольском монастыре отец Ипполит сумел сплотить вокруг себя многочисленную братию, проделал большую работу по восстановлению обители.

Рыльский монастырь стал известен всей России, особенно средней полосе. Из всех крупных городов — Курска, Брянска, Липецка, Воронежа, из Москвы — стали ездить регулярно автобусы, возить сотни и тысячи паломников, они находили там утешение, отраду, буквально спасение, которые приносил им отец Ипполит. Монастырь потихоньку превращался в настоящую лечебницу для глубоко несчастных людей, страдающих духовными и физическими болезнями. Здесь можно было встретить и бывших уголовников, и проституток, и колдунов, и одержимых беснованием, и глубоко верующих людей. Отец Ипполит начал старчествовать так, как это было в русской традиции, как это мы знаем по книгам о старцах Оптиной пустыни. Сейчас мы знаем святых людей, но такого открытого старчества мы сейчас практически и не встречаем.

Как оптинские старцы, открытые людям, отец Ипполит, сидя на клиросе в храме, принимал огромное количество людей, уделял каждому буквально несколько мгновений, однако этот свет оставался в душах человеческих.

Рыльский монастырь посвящен памяти святителя Николая, он называется Николаевский монастырь. Отец Ипполит отошел ко Господу 17 декабря 2002 года, за два дня до главного престольного праздника обители, а в сам день праздника его отпевали в Свято-Никольском храме при огромном стечении людей.

Службу возглавлял митрополит Курский и Рыльский Ювеналий в сослужении более сорока священнослужителей. Архимандрита Ипполита погребли около алтаря соборного храма в сооруженном буквально за два дня склепе.

Старец Иоанн (Крестьянкин)

Младенец Иоанн был последним, восьмым ребенком немолодых родителей, орловских мещан Михаила Дмитриевича и Елизаветы Иларионовны Крестьянкиных. Появился он на свет 29 марта (11 апреля по новому стилю) 1910 года. Господь призвал в Свои обители родного отца мальчика, когда ему было всего два года, но дал ему взамен драгоценных (так называл их сам батюшка) духовных наставников — орловских пастырей, старцев и стариц, которые с ранних лет научили его главному — чистоте совести, то есть вниманию не только к своим поступкам, но и к мыслям и сердечным расположениям.

Батюшка рассказывал, что когда он в раннем детстве смотрел на портрет священника в приходском доме, то всегда мысленно желал для себя рясу, крест и камилавку на голову. А когда старшие братья шутливо предлагали ему назвать девочку-невесту, он не по-детски серьезно отвечал: «Я монах».

Город Орел и его окрестности до революции были богаты благодатными людьми и святынями. Маленький Ваня Крестьянкин был избранным сосудом, который собрал в себя эту почти тысячелетнюю благодать. Он, как мудрая пчелка, собрал благодатный нектар от множества подвижников и стал их наследником.

В 1929 году Иоанн закончил общеобразовательную школу и поступил на бухгалтерские курсы. Благодатное ученичество у духоносных наставников, а также у чуткой, любвеобильной матери пробудило в нем в совсем юном возрасте дар рассудительности и совета. Батюшка вспоминал, что на гражданской работе к нему обращались сотрудники, которые были намного его старше, с житейскими, семейными, рабочими вопросами. Первый же год работы по специальности стал началом пути исповедничества. После отказа участвовать в очередном рабочем «аврале», пришедшемся на праздничные дни, молодой бухгалтер был уволен со своей должности с «волчьим билетом». В родном городе теперь найти работу он не мог. В это время наставницей Иоанна была орловская старица Вера (Логинова). Она благословила его ехать в Москву и предрекла будущую встречу на Псковской земле (которая произошла более чем через 40 лет).

Московский период жизни отца Иоанна (с 1932 по 1945 год) являет нам пример сохранения чистоты среди соблазнов мира — чистоты телесной, сердечной и чистоты ума. Можно сказать, что уже в юности, до принятия сана, Иоанн Крестьянкин вступил на путь духовной жизни, освященный Иоанном Кронштадтским — он жил в народной гуще, но сохранял своего «внутреннего человека» от рассеянности. Опыт неоскверненной сокровенной жизни в миру рождался от молитвенного навыка, полученного еще в детстве, и оттого, что он нелицемерно и чисто любил людей, и они платили ему тем же.

29 июля 1944 года Иван Михайлович Крестьянкин освободился от гражданской службы. В армию во время войны он не был призван из-за сильной близорукости. Знаменательно, что приход будущего старца к церковному служению почти что совпал с окончанием войны. Благословение на служение псаломщиком в Казанском храме села Коломенского молодой человек получил от митрополита Николая (Ярушевича), этот же мудрый архипастырь через полгода рукоположил его во диакона. Время, в которое отец Иоанн вступил на путь пастырского служения, было особенно трудным. Война обездолила каждого, кто приходил в храм Божий и искал в нем утешения. И тут нужно было настоящее сострадание, нужно было жить общей жизнью с народом, быть народным батюшкой. Нужно было говорить с людьми на их языке, вникать в их конкретные нужды. Отец Иоанн не только часами принимал исповеди (что тогда не поощрялось, поскольку многие священники склонны были обойтись «общей исповедью»), не только произносил берущие за душу проповеди (что тоже не поощрялось), но был и участником повседневной жизни своего прихода в московском Измайлове, ходил по домам с требами: крестил, исповедовал, причащал (что было совсем не безопасно в те годы). По воспоминаниям прихожан, батюшка делился с ними последним, что у него было, и смирялся.

В 1950 году отцом Иоанном была написана кандидатская работа «Преподобный Серафим Саровский чудотворец и его значение для русской религиозно-нравственной жизни». Диссертация не была защищена. Как сказал сам старец: «Господь перевел меня на другое послушание» — в ночь на 30 апреля батюшка был арестован. Больше четырех месяцев под следствием в ожидании приговора, а потом этапа в лагерь провел отец Иоанн сначала на Лубянке, в Бутырке, а потом в страшной Лефортовской тюрьме. Автор одних из воспоминаний говорит, что тогда он был подвергнут не только моральному давлению, но и физическим пыткам. Все выдержал воин Христов, не сдался. А главное — не потерял присутствия духа и сокровенной молитвенной радости. Лучше всего об этом состоянии, которое непонятно было его мучителям, да и вообще не может быть понятно человеку недуховному, сказал сам батюшка: «Сколько Божиих людей провело всю свою жизнь в болезнях и застенках и благодарили Бога. И душа их не только не потерпела ущерба, но засияла светлее злата, и возросла до таких высот духовности, что стали они, эти добровольные страдальцы, святыми». И еще одно драгоценное признание: «Молитва была той непреодолимой преградой, за которую не проникали мерзости внешней жизни».[14]

8 октября 1950 года окончились мытарства по тюрьмам. Иерей Иоанн Крестьянкин был осужден на 7 лет лишения свободы и направлен в лагерь строгого режима в Архангельский край.

В день Сретения Господня 15 февраля 1955 года отец Иоанн был досрочно освобожден из неволи. Пять лет провел он «в узах за Христа», срок в связи с всеобщей амнистией после разоблачения «культа личности Сталина» сократили на два года. Это внесло еще одну лепту в копилку благодарения, которую щедро наполнял батюшка всю свою жизнь. Как напишет он уже на исходе лет: «Что воздадим Господу нашему — Великому Сеятелю, яже воздаде нам? Что, кроме благодарности, принесем Ему? Ведь мы прошли многотрудную и многоскорбную жизнь. Так будем продолжать жить, радуясь за прожитое и пережитое… Слава Богу за все!»

Годы приходского служения отца Иоанна были годами скитальчества. Как почти всякому истинному пастырю в то время, власти не давали ему подолгу служить на одном месте, постоянно переводили с прихода на приход. Они думали, что таким образом создают трудности для Церкви, а на самом деле, благодаря тому что отец Иоанн по вине уполномоченных объехал столько деревень, сел и маленьких городков, он привлек к вере, к Церкви множество жителей Рязанщины, как до этого москвичей и своих соузников. Доброе отношение отца Иоанна к людям и его искренняя вера были той живой проповедью, которая красноречивее всяких слов. Да и даром словесным батюшка был наделен сполна. Не разрешали ему проповедовать, велели «вести себя тише», но «от полноты сердца глаголют уста». Батюшка не только у себя на приходе истово служил, но и объезжал с требами все окрестные деревни, всем был родным отцом, — жалел, наставлял, вразумлял. Духовные дарования, которые стали явны в то время, когда отец Иоанн вступил на старческое служение в монастыре, начали проявляться уже в те годы, когда он был простым сельским пастырем. Уже тогда в народе его называли «провидущий», то есть заметили за ним высший дар прозорливости. Но, отмеченный высокими духовными дарованиями, отец Иоанн никогда не возвышался над народом, — он не только служил и проповедовал, но и работал вместе со своими прихожанами. Во всех храмах, где он был настоятелем, он всегда принимал участие в ремонте: своими руками менял кровлю, штукатурил стены, красил полы — не гнушаясь никакой грязной работой.

Будучи пастырем, он сам всегда старался быть и пасомым — учиться у духовно более опытных людей, жить на послушании у духовника. Так, в 1950-е годы вошли в его жизнь старцы Глинской пустыни. Каждый год он старался побывать там, чтобы испросить совета, утешиться духовно у своего духовника — старца Серафима (Романцова). В 1966 году отец Иоанн приехал к своему духовнику изнуренный тяжкой болезнью, от которой мог и умереть. Старец Серафим дал благословение на постриг, который сам и совершил — 10 июля 1966 года, в день преподобного Сампсона Странноприимца. Позднее, объясняя свое неослабевающее внимание к паломникам, отец Иоанн скажет: «Постригли меня в день Сампсона Странноприимца, вот я и странноприимец всю жизнь».

В 1967 году иеромонах Иоанн (Крестьянкин) получил от Святейшего Патриарха Алексия I (Симанского) благословение на служение в Псково-Печерском Свято-Успенском монастыре. Бог наконец благословил Своего избранника стать насельником иноческой обители, к чему стремилась его душа с раннего детства. Здесь, в монастыре, отец Иоанн стал поистине всероссийским старцем. Один только взгляд на «светящегося батюшку», как говорили о нем люди, одно только его прикосновение (а он любил человека не только традиционно благословить, но и обнять, прижать к себе) давали такое чувство, как будто коснулся рая здесь, на земле. И, как бывает это с настоящими старцами, действие их простиралось и простирается не только на тех, кто непосредственно соприкасался с ними, имел счастье личной встречи, но и на тех, кто ощутил силу слова, силу молитвы старца на расстоянии. Ласка, тепло, родственная забота звучали в каждом устном и письменном слове батюшки. Согревают эти слова множество сердец и до сих пор, благодаря многочисленным изданиям книг старца Иоанна и книг о его подвиге.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) отошел ко Господу 5 февраля 2005 года, в этот день Церковь праздновала день памяти новомучеников и исповедников Российских. Таким образом была явлена суть служения старца за всю его жизнь — он воистину был исповедником Христовым и поныне продолжает через свои труды свидетельствовать о торжестве Христовой истины.

Наследник прп. Силуана Афонского

Немало имен старцев дало нам XX столетие, но имя схиархимандрита Софрония (Сахарова) занимает в этом синодике особое место. И потому, что он прожил очень долгую жизнь (скончался 11 июля 1993 года на 97 -м году жизни), и потому, что ему были известны различные уклады бытия (или «бывания», как сказал бы старец): в дореволюционной России, в среде русской эмиграции «первой волны» — поэтов, философов и художников, среди подвижников Афона, в уединении-отшельничестве «на пустыне», в послевоенной Европе, в созданном им под Лондоном монастыре, собравшем православных иноков со всего света. Но, конечно, главным в долгой жизни отца Софрония — и об этом он сам говорил постоянно — были восемь лет, проведенные «у ног» великого святого нашего времени — преподобного Силуана Афонского.

Отец Софроний составил жизнеописание своего аввы (на уровне тех, какие писали о своих учителях отцы Церкви), расшифровал (это был огромный труд, насколько можно судить по опубликованным недавно отрывкам из рукописей) богодухновенные записи преподобного Силуана, перевел их на разные языки мира. И он жил общением с преподобным Силуаном до конца своих дней. Именно поэтому его имя занимает особое место в синодике с именами отшедших подвижников. В писаниях схиархимандрита Софрония, в его беседах с братией Эссексского монастыря мы находим ответы на вопросы, рожденные особенностями именно нашей эпохи. В отце Софронии, так же как и в его авве, жил дух соболезнования «всему Адаму», всему утопающему в греховной скорби человечеству.

Усиление трагизма жизни в XX столетии вызывает старца на постоянную дерзновенную беседу с Богом и вопрошание: «Где же Ты? Войны, болезни, голод в мире все возрастают». И ответ приходил в молитве: «…Духом Твоим Святым просвети унылые очи сердца моего; чтобы мог я узревать Твой благой Промысл о всем роде людском, даже в самых ужасных событиях современности. Дай душе моей силы терпеливой любви, ибо я изнемогаю в тленной плоти моей от узрения и еще более от слуха о нестерпимых пытках, совершающихся на всей земле над плененными страстями… Ты не раз давал мне уверенность в окончательной победе Света Твоего, и все же — Ты видишь, я изнурен в служении моем».

Злободневность этой молитвы отца Софрония возрастает с каждым днем. Мир переполнен болью. И это не только физическая боль. Старец много говорил и писал о душевных болезнях нашего времени и о главной причине их — искусе подмены. Сам он прошел через этот искус, уйдя в ранней юности от детской веры и чистоты Православия в дебри восточной философии и мистики. Прошел он через «годы, когда искусство владело художником, как рабом» (в Париже он даже выставлялся в известных художественных салонах). Прошел через опасность интеллектуального усвоения богооткровенных истин (когда кажется, что ты знаешь истину, обладаешь ею, а интеллектуальное обладание зачастую бывает враждебно опытному), но с другой стороны старец говорил и об опасности бездумного чтения, внешнего фарисейского благочестия, например, понимания смирения как некоторой «прибитости», нарочитого упрощения в одежде, напряженной молчаливости, а в целом к усложнению проблематики духовной жизни, в то время как аскетическая христианская культура — это путь к простоте. Отец Софроний говорил: беда России в том, что уничтожена традиция аскетической культуры как целое, и восстановить именно внутреннюю суть христианской жизни сейчас труднее всего.

Обо всем этом писал схиархимандрит Софроний во всех своих книгах: о преподобном Силуане, «О молитве», «Видеть Бога как Он есть», «Рождение в Царство неколебимое». Но особенно живо говорится о законах аскетики в книге «Путь опытного богопознания», потому что вопросы духовной культуры решаются в этой книге в живом общении с одним человеком, а не «вообще».

В духовной жизни остановка подобна смерти — так учат нас отцы. Но для того чтобы двигаться, нужна путеводная звезда. Нужно видеть горные вершины, и хотя и нет у нас уверенности, что мы можем дойти до них, мы должны стремиться к восхождению. Такие путеводные звезды и горные вершины для нас — подвижники Христовы. Образы их из веков давно минувших нас могут восхищать, но их отдаленность дает место оправданию: «это в те времена так люди спасались, а теперь все это невозможно». Поэтому так нужны нам свидетельства наших современников.

Книга писем старца Софрония к Давиду Бальфуру, недавно вышедшая в издательстве «Паломник», и есть такое свидетельство.

В этих письмах отец Софроний был крайне откровенен со своим адресатом, ради его утверждения и утешения открывал ему такие тайны своего подвижничества, о которых никому больше не говорил. Так, он сознался в том, что на протяжении нескольких лет жизни на Афоне подвергался физическому нападению (избиению) от бесов. Случалось это по ночам, а утром нужно было идти на тяжелые послушания и не роптать.

Признавался он и в том, что в молитве ему открывалось духовное состояние того человека, за которого он молился, и при этом таинственным образом совершалось глубочайшее сопереживание тем проблемам и бедам, которые мучили того, за кого подвижник молился.

Обвинители старца Софрония в «конфессиональном безразличии» (а таковые у нас имеются) найдут в этой книге блестящую апологию Православия, свидетельство глубокой укорененности старца в православной традиции.

Нас же в этой книге более всего поразило постоянство духовного напряжения, в котором жил подвижник Христов. Те духовные проблемы, которые поднимаются в письмах 1930-х годов, отец Софроний будет решать на протяжении всей своей жизни, до самой кончины в 1993 году. Эти проблемы заявлены во вступительной статье к книге иеродиакона Николая (Сахарова). Назовем их: о богословии, рожденном в покаянии; о тайне человеческих страданий; о величии человека и его призвании; о догматическом сознании.

Поражает язык, которым написаны письма: старец Софроний (конечно, намеренно не стремясь к этому) был прекрасным стилистом. Четкие, иногда афористически чеканные формулировки родились не из книжного научения только, но из личного духовного опыта, поэтому они так трогают читателя.

В своем предсмертном завещании, записанном на магнитофонную пленку, старец говорил о том, что идеал наш прост — «изгнать всякую мысль против брата», молиться о единстве, просить Господа об изменении наших сердец. «Хорошо быть артистом по характеру, чтобы всегда наша жизнь была вдохновенной. Мы можем страдать, у нас нет сил, но вдохновение, как какой-то поток энергии, постоянно льется. И тогда наша жизнь не знает уныния. Так что нет в бытии никого, ничего больше, чем Христос и Его учение. Все остальное, чем гордится мир, блекнет перед этим… Многие цари и пророки хотели видеть, и не видели, слышать, и не слышали».

Брат Иосиф Муньос

Рассказывая о своем детстве близким людям, брат Иосиф упоминал о тех настроениях души, которые определили всю его жизнь. Первое — это особенное почитание Божией Матери, прививавшееся детям в семье и нашедшее горячий отклик в сердце маленького Хосе. Второе — его стремление к монашеству. А третье — от юных дней готовность к мученичеству. Как сказал сам Иосиф незадолго до мученической кончины: «Я не боюсь, я к этому приготовлен с детства моей бабушкой».

Родился будущий мученик Христов 13 мая 1948 года в Чили, на тихоокеанском побережье Южной Америки, в католической семье, принадлежавшей к древнему аристократическому роду. Его отец Хосе-дель-Трансито Муньос-Джонсон был мореплавателем. Бабушка по линии отца, англичанка, талантливая художница, привила мальчику любовь к искусству. Религиозная католическая семья, чтущая стародавние устои жизни предков — благородных грандов, передала их своему святому потомку: мужество и красоту, самопожертвование и вдохновение, высокую образованность и сердечность.

Высшее избранничество, предопределение к будущему служению выразилось и в имени, которое нарекли мальчику. Семь столетий подряд все первенцы-мальчики из рода Кортесов нарекались именем Хосе — в честь Иосифа обручника. При иконе Божией Матери Иосиф будет пятнадцать лет исполнять служение смиренного хранителя, как при земной жизни Богородицы его небесный покровитель.

Обращение маленького Хосе в Православие было чудесным и одновременно глубоко осознанным. Знаменательно, что по благословению матери двенадцатилетний Хосе после переезда семьи в Сантьяго направлялся в католический костел, чтобы помолиться Пресвятой Деве. Но, проходя по незнакомой улице в новом для него городе, он вдруг услышал пение на непонятном языке, увидел небольшую церковь и зашел в нее. Там было очень много икон, что для католика было непривычным. Вскоре появился владыка в полном облачении. Служилась Божественная литургия. Мальчик остался до конца богослужения, а потом, когда все стали подходить ко кресту, владыка Леонтий Чилийский (который на долгие годы потом станет духовником Хосе) обратился к нему: «“Иди, приложись ко кресту”. Я ответил: “Извините, я ошибся, я зашел сюда случайно”. Тогда он ласково сказал мне: “Нет, мой мальчик, ты не ошибся. Бог привел тебя сюда”. Я подошел, он дал мне поцеловать крест и сказал: “Приходи еще”».[15]

Спустя два года, то есть вполне сознательно, взвешенно, Хосе попросил епископа Леонтия принять его в Православие.

Цельная натура Хосе требовала гармонии между внутренними ценностями и внешним деланием, потому, от раннего детства проявлявший незаурядные способности к рисованию, он решил стать иконописцем. Он считал одной из «истинных драгоценностей Православной Церкви» иконы, традиционное иконописание в целом.

Хосе поступил в Художественную академию в Сантьяго. Отец лишил его материальной поддержки. Помогала ему мать, у которой были личные средства. Иосиф сам подрабатывал, давая уроки маленьким детям из богатых семей.

Уже в студенческие годы Хосе обратил на себя внимание со стороны руководства Православной Церкви за границей, и после окончания Академии в 1973 году он был приглашен архиепископом Виталием Монреальским в Канаду для совершенствования в искусстве иконописи.

Вначале он поселился на подворье монашеского братства преподобного Иова Почаевского в Монреале, в надежде стать впоследствии иноком. Однако разного рода сложности приводят к тому, что брату Иосифу приходится оставить келью на подворье и переселиться в город.

О том, что Хосе уже во время жизни и учебы в большом западном городе был по духу иноком, свидетельствовал он сам, обращаясь к молодежи: «В моей стране, где я родился, меня могли знать и уважать уже за то, что я сын своего отца, не говоря об остальном. А здесь я никто, номер сошиал-секьюрити. И так получается, что когда вы уезжаете в чужую страну, то попадаете в ситуацию “ни здесь, ни там”… Ценности современного Западного мира неприемлемы для христианина. Американская цивилизация и культура безнадежно оскудели. Верят только в то, что можно потрогать руками. Слава Богу, что мы принадлежим к другой культуре и к другой цивилизации».[16]

И в то же время с его душой происходило невыразимое — то, что он сам обозначил одной фразой: «Дух творит душу. Дух говорит тебе, куда идти».

Осенью 1982 года Иосиф отправился на Афон с двумя приятелями. Они хотели посетить скит св. Даниила, знаменитый своей иконописной мастерской. Один из авторов жизнеописания брата Иосифа предполагает, что обретение Иверской иконы на Афоне было ответом на «скучание по Богу»,[17] его внутренний поиск своего предназначения на земле.

Когда Иосиф вернулся с Афона в Монреаль, произошло чудо. После трех недель неустанной молитвы (каждую ночь Иосиф читал перед иконой акафист) 24 ноября 1982 года он проснулся около трех часов ночи в своей монреальской квартире и ощутил сильное благоухание. Взглянув на образ Пречистой, он заметил на нем капли влаги и подумал, что это стекает масло из лампады. Но вытирая их, брат Иосиф с изумлением обнаружил, что благоухание исходит именно от них. Ему стало ясно, что это — благовонное миро.

Тогда святую икону перевезли в храм и поставили в алтаре. Во время литургии миро истекало из рук Христа. Прошли две недели, а мироточение все продолжалось. Чудо произошло в ответ на молитвы брата Иосифа, но он сам никогда так не считал. Он считал само мироточение связанным с тем, что незадолго до этого (в 1981 году) РПЦЗ прославила российских новомучеников и исповедников, и по их молитвам совершилось чудо.

За пятнадцать лет брат Иосиф, по его словам, объехал почти все приходы Русской Православной Зарубежной Церкви, разбросанные по всему миру. Явление это уникальное и неповторимое: один человек, ценою тяжелейших трудов (брат Иосиф был болен диабетом, большие физические и нервные нагрузки были для него мучительными), принес святыню к тысячам людей. Многие его не понимали, считали, что икона должна по традиции находиться на одном месте, в одном храме, и пусть паломники сами к ней приезжают. Но брат Иосиф говорил, что в этом случае икона будет доступна только близко живущим и состоятельным людям, которые могут позволить себе дальние путешествия, а многочисленные бедные семьи не смогут приобщиться к святыне. И это не было его мнением, его прихотью, так открыла ему Сама Божья Матерь, так его благословил духовник — афонский старец Климент, который передал ему икону у ворот Рождественского скита со словами: «Богородица решила идти с вами».

Тысячи больных исцелила Богородица, вместе с телесными, неподвластными земным врачам болезнями исцеляя болезни души. Парализованные, облученные, больные раком люди, почувствовав на себе силу Божию, обращались к вере. Были избавлены от болезни парализованный юноша и человек, страдавший раком позвоночника, ребенок с тяжелым рахитом, от которого отказались врачи, и многие другие. Но Иосиф не раз называл самым великим чудом мироточивой иконы то, что она подвигала людей к покаянию.

«Бог гордым противится, а смиренным дает благодать». Брат Иосиф благодаря своей скромности, сострадательности к людям получил многие духовные дарования, которые старательно пытался скрыть.

Дарования эти проявлялись еще и до того, как он стал хранителем иконы. Еще в студенческие годы к нему обращались за помощью в скорбях и просили совета. Вот одна из рассказанных им мимоходом историй, из которой следует, что его сострадание приносило реальную помощь, было спасительным.

«Однажды ко мне пришла одна дама и попросила написать для нее икону Пресвятой Богородицы. Я спросил ее: “Для чего?” Я всегда задаю этот вопрос, потому что для многих людей это лишь мода, они просят икону для украшения квартиры. Дама мне ответила: “Я хочу молиться перед нею”. Я написал икону и покрыл ее лаком.

В ночь, когда закончил икону, я вдруг проснулся и не мог пошевелиться, как будто был связан. Мне даже пришла мысль, что меня парализовало. Я попытался осенить себя крестом — невозможно. На улице было жарко, а вокруг меня страшный холод. Я стал читать Иисусову молитву. Наконец к утру, к восходу солнца, я почувствовал, что могу двигаться. Со мной это случилось впервые в жизни. Вскоре пришла за иконой заказавшая ее дама. Я отдал икону, и она ушла. Через три месяца я получил от нее письмо. Она писала: “Я хотела окончить жизнь самоубийством и оставить икону в память обо мне. Но когда я принесла ее домой, я вдруг почувствовала такое раскаяние, что отказалась от мысли о самоубийстве. Икона спасла мне жизнь”».[18]

Брат Иосиф был усердным делателем Иисусовой молитвы и достиг (по словам его подлинных сотаинников) высших ее ступеней. Он сам говорил близким, что совершать многочисленные и утомительные поездки с иконой ему помогала Иисусова молитва. В дороге у него не было возможности совершать ежедневное монашеское правило, и он заменял его Иисусовой молитвой; часто спутники видели, как он молился по четкам, сев и склонив голову к коленям, по традиции византийских исихастов. Когда Иосиф жил у себя дома в Монреале, он ежедневно старался вычитывать весь богослужебный круг. На молитве он обычно всегда стоял, хотя при его слабом здоровье это зачастую было мучительно. Он говорил, что в молитве очень важно быть постоянным и не отступать от раз взятого на себя правила.

Погруженность в сердечную молитву обостряла восприимчивость — от природы сострадательный, брат Иосиф, благодаря духовным восхождениям, «видел человека насквозь». Видел состояние духа человека и очень помогал унывающим. Даже к малознакомому человеку он мог подойти со словами: «Я молился за вас. Я почувствовал, что у вас упадок духа». И добавлял, что при любых испытаниях «надо жить… Господь не хочет, чтобы мы пребывали в печали, но в радости».

Иосиф равно любил всех и в каждом человеке умел видеть Христа. Он был очень смиренным и отзывчивым, никого не гнушался, не был злопамятен и верил, что каждый человек может измениться к лучшему. Он всегда старался защищать тех, кого неправедно обижали или оклеветывали, потому что по опыту знал, что такое клевета и как трудно нести ее груз на сердце. Везде, где он бывал с иконой, он старался зажечь искру христианской любви и был открыт для всех людей; очень любил он посещать больных. Часто он это делал «по наитию» — сам приезжал туда, где люди особенно нуждались в его помощи, звонил по телефону в тот момент, когда человеку особенно нужна была поддержка.

В одном из интервью брат Иосиф охарактеризовал современную подвижницу (игуменью болгарского монастыря) словами, которые удивительно точно подходят к нему самому: «Она — человек духовный, не потерявший контакта с реальностью современного мира Она обладает универсальным языком, с помощью которого общается с самыми учеными и с самыми простыми людьми. Все чувствуют ее духовность. Этим она дает понять, что духовность выше интеллекта».[19]

Большинство людей, которые лично встречались с братом Иосифом во время его паломничеств по миру, видели в нем «не потерявшего контакт с реальностью современного мира» и обращались к нему как к старцу. Они просили его молитв и совета, — и на опыте убеждались в том, что слово его было с силою, он обладал даром рассуждения и мог указать простой выход их запутанных жизненных ситуаций. При этом зачастую люди убеждались и в его прозорливости, которую он, впрочем, старательно скрывал.

Сам брат Иосиф признавался в том, что советы он давал не от себя (как и все подлинные старцы), а так, как открывала ему Божья Матерь. «Иногда люди ставят ультиматум, требуют от меня, чтобы помолиться ночью перед иконой и дать им утром ответ… Пообещав помолиться о ком-то, я это всегда исполняю, я прошу Матерь Божию вложить слова ответа в мои уста». Синодик, в котором были записаны имена всех, о ком еженощно молился брат Иосиф (только крестников по всему миру у него было не меньше 50 человек), был по объему равен монастырскому. И многие из этих людей, зная силу молитв брата Иосифа, относились к нему как к подвижнику и избраннику Божию. При этом брат Иосиф всячески избегал знаков духовного почитания и никогда не считал себя чьим-то духовным наставником, а сам всегда был на послушании — сначала у еп. Леонтия Чилийского, потом у еп. Антония Женевского и долгие годы у афонского старца Климента.

Старца схиигумена Климента он посетил перед его кончиной в 1997 году (он отошел ко Господу в возрасте 103 лет) и услышал от него пророчество, что 1997 год будет для брата Иосифа очень тяжелым, имя его покроют страшной клеветой.

В октябре 1997 года брат Иосиф стремился попасть на Афон, чтобы встретиться с отцом Хризостомом, который написал Иверскую икону, для того чтобы испросить у него совета — то есть и перед своей мученической кончиной он был устремлен прежде всего к послушанию.

13 сентября 1997 года брат Иосиф приехал к своим друзьям в Нью-Йорке на крестины и с горечью сказал: «Это будет мой последний крестник». Душе его было открыто надвигающееся испытание. Матерь Божия также дала ему Свой знак — в начале октября Иверская Монреальская икона перестала мироточить и начала плакать.

13 октября 1997 года брат Иосиф приехал в Афины на Всемирную выставку икон. 16 октября к нему присоединился давний друг, священник из Аргентины Александр Ивашевич. Вместе они собирались отправиться на Афон, но впервые за все годы посещения братом Иосифом Афона он получил в посольстве ничем не оправданный отказ.

Последние две недели земной жизни инока Амвросия (назовем его здесь впервые тем именем, которое он носил тайно) прошли среди святынь Греции. Вместе с отцом Александром они паломничали по древним храмам и монастырям, молились перед чудотворными иконами, прикладывались к святым мощам.

За год до смерти брат Иосиф пережил страшное видение. Как он говорил, «это был не сон, а совершенно наяву». Он проснулся ночью и почувствовал, что связан по рукам и ногам. Рот у него был тоже завязан, и он не мог ни говорить, ни кричать. Он пытался освободиться, но не мог, и только молился в себе. Он знал, что это была нечистая сила, и она его продержала так всю ночь.

Позже в бумагах Иосифа была найдена записка на французском языке, сделанная его рукой в 1985 году, из которой видно, как нелегко ему было нести послушание хранителя мироточивой иконы Божией Матери, и которая свидетельствует, что задолго до своей мученической кончины он предвидел ее. Вот текст этой записки: «Господи Иисусе Христе, Который пришел на землю нашего ради спасения и добровольно был пригвожден ко Кресту и претерпел страсти за наши грехи, дай мне тоже перенести свои страдания, которые я принимаю не от врагов своих, а от своего брата. Господи! Не вмени ему это в грех».[20]

Накануне мученической кончины 29 октября 1997 года брат Иосиф с отцом Александром Ивашевичем посетили древний монастырь на греческом острове Андрос, чтобы поклониться его святыням. При входе брата Иосифа в Свято-Никольский храм фреска Божией Матери, исполненная в XV веке в притворе, источила обильные потоки слез (следы которых хорошо видны на видео, сделанном через год). Матерь Божия оплакала Своего избранника и помазала на страдания. На самого брата Иосифа это знамение Божией Матери произвело настолько глубокое впечатление, что он не один раз спокойно повторил отцу Александру: «Отче, я чувствую, что очень скоро произойдет что-то страшное. Не знаю, что именно, но что-то чувствую». В самый день своей смерти во время завтрака Иосиф опять повторил ему эти слова.

Знаменательно, что и предчувствуя «что-то страшное», инок Амвросий у плачущей фрески Богородицы молился не о себе, а как он делал это ежедневно, о молодежи, «чтобы все они возросли в Духе и стали воистину святыми мужами и святыми женами».

В ночь с 30 на 31 октября 1997 года, когда православные чтят память святого апостола и евангелиста Луки, по преданию — первого иконописца, а сатанисты отмечают свой праздник Хэллоуин, хранитель Чуда был замучен. Следователи по делу предполагают, что он пришел в номер Гранд-отеля, потому что кто-то обратился к нему за помощью, и, вероятно, среди его мучителей был кто-то лично знакомый ему. Брат Иосиф, как истинный мученик, сам добровольно терпел все мучения и пытки, не оказывая сопротивления мучителям, исполняя то, что ему суждено было претерпеть.

Вскоре после кончины исполнилось и предсказание старца Климента, была распущена страшная клевета, но Господь сам удостоверил тех, кто подвергся сомнениям, что Иосиф был чист и ни в чем не повинен. Когда через 13 дней тело убиенного брата Иосифа было доставлено самолетом в США в Троицкий монастырь в Джорданвилле и открыто для прощания, оказалось, что тление не коснулось его. Все увидели многочисленные следы пыток, которые он перенес в одиночестве, завершая свое земное служение Богоматери. И тогда в сердцах многих людей возникло то чувство, которое позднее выразит матушка Мария Потапова — в фильме «Бр ат Иосиф» она скажет: «Брат Иосиф убит по грехам нашим. Мы все виноваты». А комментаторы фильма добавят: «Небо (в явлении мироточивой иконы) пришло к нам… Божья Матерь скрылась по грехам нашим».

О канонизации святых

Прославление святого Церковью — канонизация — происходит определенным порядком. Традиционно канонизация святых в Русской Православной Церкви совершается на основании народного почитания, которое часто начинается еще при жизни и не угасает, но разрастается после праведной кончины. Почитанию способствуют чудотворения, проистекавшие от подвижников, а также подтвержденный временем дух прозорливости. В XX веке в России основанием для канонизации повсеместно становится исповеднический подвиг в «годину лютых гонений» и мученическая кончина за Христа.

Специальная комиссия по канонизации при Священном Синоде собирает материалы о подвижниках, и потом на специальном заседании или на Архиерейском или Поместном Соборе выносит решение о прославлении того или иного святого. Пишутся иконы, богослужебные тексты, акафисты, каноны, пишутся пространные и краткие жития — и все это предоставляется народу.

Если же этого не происходит, то есть если никто на уровне епархий не позаботится о том, чтобы собрать сведения о подвижнике и послать их в комиссию, то канонизация может так никогда и не произойти, либо может произойти спустя много лет или даже столетий, когда народное почитание неизбежно приведет к официальному прославлению святого.

Но митрополит Сурожский Антоний (Блум) замечательно сказал: «Я думаю, в том только дело святости, чтобы человек был свидетелем о вечных ценностях, о вечной жизни, о Боге. Кто-то так и не будет канонизирован Церковью по каким-то техническим или историческим причинам. Ведь сейчас надо бы канонизировать тысячи тысяч людей, не только новомучеников, но и таких, какие ничем себя драматически не проявили, но стояли в такой чистоте души, в такой чистоте веры и нравственности… Всех невозможно канонизировать. Но я бы сказал (может быть, кто-то это воспримет и “не так”), что не в канонизации дело. Миллионы людей Бог принял в Свои объятия с любовью, с благоговением за то, чем они были на земле, они и неканонизированные могут нам служить примером на земле, тогда как некоторые канонизированные принадлежат к эпохе нам чуждой, перестали быть для нас маяками в жизни».

В этих словах, может быть, в слишком резкой форме, выражен тот пафос, с которым написана вся эта книга — нам важно иметь «своих святых», тех, кого мы знали при жизни, или же тех, кого знали наши близкие, наши родители или деды, о ком они нам рассказали не по книжкам, а по личным воспоминаниям. Может быть, эти люди не творили чудеса, не были прозорливцами, но через них являлись свет, добро и мудрость — божественные качества. А значит, на них почивал Дух Святой, и святость — по определению Церкви — от Святого Духа, а не только от усилий человека. Хотя, конечно, эти люди, которых мы почитаем, перед которыми преклоняемся, боролись за те дары, которые через них проявлялись в мире. Они боролись с собственными слабостями, боролись с тем, что жизнь их постоянно искушала, соблазняла на то, чтобы слукавить, солгать, смалодушествовать и т. д. Победа над самим собой — это самая трудная победа, и за это мы ублажаем всех святых. А если эти победы происходили на наших глазах, то для нас они особенно поучительны.

Завершим эту книгу словами приснопоминаемого владыки Антония. Эти слова должны вдохновить нас на то, чтобы ценить тех, кто рядом с нами, видеть в благородстве душ наших близких — отблески святости.

«Наш долг — погружаться в опыт и мысль Церкви в прошлом и быть открытыми на современность, потому что Бог современен всякой человеческой исторической эпохе. И для того чтобы строить Царство Небесное, не надо оглядываться в прошлое, — надо вместе с Богом всматриваться в настоящее и вместе с Богом строить из того, что есть — настоящее, которое вырастет в будущее».

Пастырь стада Христова[21]

Служение пастыря, совершаемое от основания Церкви, есть продолжение служения Самого Спасителя. Церковь возлагает на пастырей особую миссию приобщения пасомых к благодатным дарам Святого Духа. Пастыри должны руководить народом Божиим на пути к спасению, научая его Божественным истинам, а через священнодействия помогать людям очищаться от греха.

О значимости пастырской деятельности как духовного руководства говорит святой апостол Иаков: «Исповедайте убо друг другу согрешения и молитеся друг за друга, яко да исцелеете» (Иак.5,16). С самого начала существования Церкви Христовой прослеживается тесная связь между духовным руководителем и нравственным состоянием христианина. Расцвет или оскудение духовной жизни общества всегда были следствием возрастания или умаления роли духовного руководства, которое берет свое начало от святых апостолов.

Высшее проявление духовного руководства — старчество. Старец — богопросвещенный советник и наставник, имеющий дар рассуждения.

Какая же разница между деятельностью старца и духовника? Духовник прежде всего совершитель Таинства Покаяния, а старец может и не быть священником, но он всегда является «изъявителем воли Божией, он должен быть непосредственно водим Святым Духом». Старец является нравственным вождем, потому что ему открывается воля Божия, и приходящие с вопросом могут узнать эту волю из его ответов.

В наше время нового подъема церковной жизни далеко не всем молодым священникам хватает осторожности и трезвости при оценке своих полномочий в духовном руководстве душами христиан. Священный Синод Русской Православной Церкви на заседании 28 декабря 1998 года вынужден был вынести специальное суждение «об участившихся в последнее время случаях злоупотребления некоторыми пастырями вверенной им от Бога властью “вязать и решить”». Было отмечено, что «отношения между духовником и духовными чадами должны строиться на основе взаимного уважения и доверия».

«В этом смысле, — считает иеромонах Мефодий (Зинковский), — пример отца Иоанна Миронова имеет особое значение, так как, будучи очень опытным и благодатным пастырем, он никогда не навязывает своих мнений духовным чадам, ценя свободу человека, желая послушания, как говорится, не за страх, а на совесть, то есть по доверию. Ибо послушание без доверия и любви бесплодно и подчас даже губительно».

Связь времен, связь поколений

Отец Иоанн родился 25 ноября 1926 года в деревне Шабаны Островского района Псковской области, в благочестивой семье. Воспитанный в патриархальном духе, он сызмальства испытал немало скорбей и горя, видел много страданий как в лагере подо Мгой для семей репрессированных, так и в тяжелые годы войны.

Хотя детская память его и не сохранила ужасы раскулачивания и изгнания из родных мест, но их вспоминает сестра отца Иоанна: «Везли нас в товарных вагонах к Синявинским болотам, на торфоразработки — строить гидроэлектростанцию. Кто отказывался вступать в колхоз, все были там. Привезли нас, расселили в промерзших бараках…»

Отец Иоанн пережил голод 1932—1935 годов, унесший жизни братьев Василия, Петра, Николая и сестры Александры. Умер на торфоразработках его дядя, заработала туберкулез мама, болевшая после этого 17 лет.

И все же, хранимый Промыслом Божиим, отрок Ваня растет, впитывая благочестие матери — Ольги Денисовны, подвижников земли псковской и Псково-Печерского монастыря.

1936 год запомнился вкусом хлеба. Искренняя молитва, в которой вся семья Мироновых просила «хлебца насущного», всегда была услышана Господом, но подавалось просимое понемножку. Как высшую награду за хорошее поведение дети могли получить крохотную конфетку. Благодарность за эти, казалось бы, ничтожные радости всегда следовала за прошением. Вот характерный случай из той жизни. Рассказывает отец Иоанн: «Однажды папа собрал копеечки, что удалось заработать, и поехал за хлебом в Ленинград. Купил несколько буханок, сложил их в большой заплечный мешок и отправился домой. На станции мешок распороли бритвой, растащили весь хлеб. Удержать в руках удалось только две буханочки. Чем глубже скорбь, тем ближе Бог».

Настал 1937 год, и опять пришло горе. «Не раз я видел, — говорит отец Иоанн, — как арестовывали единственного кормильца в семье, как бросались люди под колеса “воронков”. В том году расстреляли моего второго дядю».

Учеба в школе началась только в 9 лет, а в старших классах учиться довелось уже в другом месте — в Павлово-на-Неве.

В то время дети уже с десяти лет работали наравне со взрослыми — плели корзины для переноса торфа и таскали его. В этом не было ничего необычного. Но благодарить за все, что посылал Бог, даже за тяжелый не по летам труд, ибо «иго Его благо, и бремя Его легко» (см.: Мф. 11, 30), — этому могло научить только христианское воспитание.

С 6 сентября 1941 года началась немецкая оккупация. Отец Иоанн вспоминает: «Больше месяца мы шли рядом с фронтом в Псковскую губернию, откуда наша семья была выслана. Бывали такие скорбные дни, что и не чаяли дойти. Но Господь помог».

При отступлении немцев Иван попал в лагерь, но бежал, перешел линию фронта и 17-летним юношей ушел воевать. Был награжден орденом Отечественной войны II степени, медалью «За победу над Германией». После войны, в 1946 году, умерла мать. Отец был в ссылке. Решение о поступлении в духовную школу уже созрело, но юноша нуждался в духовном совете.

«С именем отца Серафима Вырицкого, — рассказывал отец Иоанн, — непосредственно и неразрывно связаны годы моей учебы в духовных семинарии и академии, а также все последующие сорок лет моего служения в Церкви Христовой. О славном подвижнике мне поведала моя тетушка, Анна Митрофановна: “В Вырице есть великий старец — все наперед видит. Через него обязательно узнаешь о себе волю Божию”. Тогда я окормлялся у отца Иоанна Иванова, будущего владыки Кировского и Слободского. Испросив его благословения, я отправился в Вырицу. Так привел меня Господь к батюшке Серафиму…

Очень хорошо помню нашу первую встречу. Было это в Неделю о самаряныне в 1948 году… Отец Серафим побеседовал с моими новыми друзьями — Васей Ермаковым и Толей Малининым, и благословил их. Я остался с батюшкой один на один… Дрожащим голосом я промолвил: “Отче, я ведь еще только хочу поступать в семинарию, да вот утерял во время войны некоторые документы”. Старец ласково ответил: “Ничего, ничего, Ванюша! Ты только собери все необходимые бумаги и сдай. Обязательно поступишь!” После некоторой паузы тихо добавил: “Ты хорошим студентом будешь…” »

«Однажды при расставании, — вспоминает отец Иоанн свою последнюю встречу с старцем, — я получил от отца Серафима благословение приехать к нему в следующий раз в субботу — 3 апреля… Так сподобил меня Господь присутствовать на первой панихиде по незабвенному батюшке, которую служил протоиерей Алексий Кибардин. Такова оказалась воля старца, которому было открыто время его кончины. Дух подвижника незримо пребывал вместе с нами — моление было необычайно торжественным и горячим».

Позднее, в годы учебы в семинарии и Духовной академии, студент Иван Миронов посетит и преподобного Кукшу Одесского, и отца Николая Гурьянова. В те годы пути батюшки пересекаются и с будущим Патриархом Алексием II, и с будущим митрополитом Иоанном (Снычевым). Они вместе едут в Суйду, где тогда еще молодой иеромонах Иоанн (Снычев) служит по благословению митрополита Григория.

Много других имен и судеб хранит батюшка в своей памяти: монахи и монахини разоренных монастырей (Валаамского, Коневецкого, Иоанновского), истинные пастыри и Христа ради юродивые, благочестивые христиане, сохранившие в своих сердцах частички Святой Руси.

Лето 1956-го. Село Борисово Старорусского района Новгородской области. Озеро Ильмень. Первый храм, где начал пастырское служение после рукоположения священник Иоанн Миронов. Из впечатлений Владимира Михайлова, тогда еще некрещеного молодого человека: «Как сейчас вижу молоденького, тоненького и небольшого роста батюшку, стоящего в кругу крепких дебелых поозерок, которые о чем-то спрашивают его, а он с достоинством и любовью отвечает им».

В начале 1960-х годов духовным наставником отцу Иоанну стал отец Александр Ильин, пригласивший молодого пастыря в Великий Новгород к сослужению. В то время общественно-политической «оттепели» и антирелигиозных «холодов» в ходу были слова: «Гагарин в космос летал, Бога не видал». Тогда на проповеди в храме во имя апостола Филиппа в Великом Новгороде молодой священник сказал: «Не можем мы Бога увидеть на небе, если не познаем Его на земле, да и поется у нас в песнопении церковном: “Бога человекам невозможно видети, на Него не смеют чины ангельстии взирати’». «Не смог я промолчать», — рассказывает батюшка. На следующий день вызвали его в соответствующие органы, где уполномоченный, назвав его противником прогресса, приказал отцу Иоанну «убраться из города» в течение 24 часов. Так отец Иоанн с матушкой отправился на служение в сельский храм возле станции Мстинский мост. «Но мир не без добрых людей, приняли там нас Елизавета и Михаил, помню их; потихоньку обжились», — закончил свой рассказ батюшка.

Пастырское служение протоиерея Иоанна продолжается на протяжении вот уже 50-ти с лишним лет. Он служил на 16-ти приходах городов и весей России: Борисово, Чудово, Старая Русса, Сиверская, Петрозаводск, Гатчина, Великий Новгород, Тихвин, Бор, Тосно… Последнее десятилетие XX века батюшка служил в храме во имя великомученицы Екатерины в Мурино Ленинградской области.

В пастырской практике отца Иоанна случались и забавные истории. Вот одна из них. 1993 год. В Церковь идут и идут новоначальные. Первая благодать, ревность по Богу. Рассказывают братья-близнецы Зинковские, тогда только пришедшие в лоно Церкви. «Еще до денежной реформы нам довелось купить в магазине подсолнечного масла, за которое нужно было заплатить шестьсот шестьдесят шесть рублей. Начались сомнения и терзания, что делать с маслом: вылить или усиленно над ним молиться? Тогда батюшка и спрашивает: “А что, меня тоже на помойку можно снести, если мне исполнилось 66 лет и 6 месяцев?”».

С 1998 года отец Иоанн служит настоятелем храма в честь иконы Пресвятой Богородицы «Неупиваемая Чаша» при заводе АТИ в Санкт-Петербурге. Этот период жизни батюшки своего рода продолжение дела праведного Иоанна Кронштадского. Там, при храме, трудами и попечением настоятеля храма развернута широкая деятельность: радиостанция «Православное радио Санкт-Петербурга», клуб «Бодрствование» во имя мученика Вонифатия, Всероссийское общество «Трезвение», приходская газета «Листок трезвения», общество для общения «Сретение», противосектантский центр, воскресная школа.

В связи с 80-летнем со дня рождения и 50-летнем служения у престола Божия общественность Санкт-Петербурга предоставила отцу Иоанну честь начертать в «Золотую книгу Санкт-Петербурга» послание грядущим поколениям. Вот выписка из послания батюшки.

«Покаяние и любовь — путь ко спасению.

…Целью пребывания человека на земле является не сама жизнь телесная, краткая и молниеносная, а спасение бессмертной души человека, обретение им новой жизни, очищение от скверны греха через покаяние, обращение ко Господу: “Прости мя грешного!”… Каждый из нас, очнись! Очисти сердце свое от скверны грехов, чистым отдай его в руки Господа. Только тогда милосердия двери отверзет Он по великой Своей милости. Благодать Духа Святого коснется каждого из нас. Каждый из нас познает истинную любовь. Любовь ко Господу, любовь друг к другу, любовь ко всему живому…»

«Плод ваш есть святость, а конец — жизнь вечная» (Рим. 6, 22)

Однажды спросили отца Иоанна: «Как относиться к тому, что мы молимся о выздоровлении тяжелобольного человека, а оно не наступает?» Его ответ наводит на мысль, каким примером руководствуется в жизни и он сам. «На это все — воля Божья. Мы не можем вторгаться своим умом и судить о том, что нам неведомо. Есть образы удивительного подвижничества, даже, можно сказать, мученичества за Христа, когда люди праведной жизни подолгу болели и принимали эту болезнь от Господа как дар во спасение. Был, например, такой старец Матфеюшка Лежачий, который сорок с лишним лет провел в таком положении. Жил он в Псковской губернии, неподалеку от Изборска. Был крестьянином, женился, как все, а потом застудил на работе почки, заболел. Лежал с непрестанным страданием и еще воспитывал православный народ. У него была смиренная душа. Господь открывал ему великие тайны. Люди тянулись к нему, шли отовсюду. Даже Великие княжны приезжали к нему из Петербурга, чтобы получить благословение от этого старчика — Матфеюшки Лежачего…»

В начале священнического служения Господь дал отцу Иоанну узреть в видении святых мучениц Ирину, Агапию и Хионию, которые, явившись ночью в монашеских одеяниях, обходили больницу, в которой лежал и он. Те больные, у постелей которых они останавливались, скоро поправились, а остальные скончались. Все это было рассказано им в простоте и смирении, что само по себе служит поразительным примером благодатного твердого отнесения всего лучшего к славе Господней. А о своей болезни и приступах почечных колик, муки при которых иногда называются «адскими», он говорил вскользь.

На вопрос, зачем человеку просить о чем-то Бога, если Он знает все наши нужды, отец Иоанн, ссылаясь на святых отцов, отвечает, что «не Бог нуждается в молитве, а мы. Оставь мы молитву — и будем как гробы повапленные». При многозаботности или в случаях внешних отвлечений, когда трудно сосредоточиться на словах молитвы, он советовал посидеть, отдохнуть, не унывать, не горячиться, и тогда только приступить к молитве. А Иисусову молитву советовал как изложенное вкратце Евангелие.

О стародавней дружбе отца Николая Гурьянова и отца Иоанна известно давно и многим. Отец Иоанн своих духовных чад при важных обстоятельствах в их жизни, а некоторых — и регулярно, направлял к отцу Николаю, а тот говаривал так: «Что вы ко мне ездите, у вас там есть отец Иоанн, он мне как младший брат».

Между духовниками существовала непосредственная связь. Евангельская простота, свобода духа, соединенная с жизненной мудростью, любовь к поэзии были общими для духовных наставников. При последней встрече в земной жизни, когда отец Иоанн приезжал по просьбе отца Николая причащать его, старец Николай снял с себя скуфеечку и надел на отца Иоанна, а в руки ему отдал свои четки.

«Ему придверник отворяет…» (Ин.10,3)

Сильное по своей выразительности, заключенное в противопоставление слово Господа о пастыре добром предваряется короткой притчей о пастухе и овцах (см.: Ин.10,1–7).

В этой притче сразу и резко противопоставлены пастырь и вор или разбойник. А главным символом выступает дверь. Она-то и пролегает между пастырем добрым и лукавым вором. Она символизирует собой переход, которым испытывается истинность притязаний. Если человек входит во двор овчий дверью, значит он пастырь, которого овцы слушают и идут за ним, куда бы он ни пошел. Важно, что не только овцы послушны ему, но и придверник отворяет перед пастырем.

«Аз есмь дверь» (Ин.10,9), — сказал Господь. Господь как Сын Божий и Сын Человеческий в полной мере открылся в Священном Писании и Священном Предании, поэтому входящий через церковные двери входит через Самого Господа, так как Церковь содержит в своей полноте и то, и другое. Через церковное самосознание, через усвоение ее соборного разума входит в Церковь и пастырь, и только так он может стать истинным поводырем Христова стада.

В толковании блаженного Феофилакта на это евангельское чтение сказано, что привратник — это Дух Святой. Таким образом, если дверь есть Сам Христос, а привратник — Дух Святой, то мы видим в Таинстве Священства домостроительство Божие: неложное вхождение человека во двор овчий и исхождение его на пастырское служение.

Думается, что все те, кто встречался на жизненном поприще отца Иоанна и духовно воздействовал на него, тоже были придверниками по благодати: вся плеяда духоносных старцев, отцов и матерей выпестовала из него сосуд избранный.

Жизненный путь отца Иоанна свидетельствует о несомненном призвании Божием, благодаря которому сотни и тысячи людей вдохновляются примером истинного доброго пастыря, одно лицо которого привлекает светом Христовым тех, кто способен открыть для него свое сердце. В мрачные для духовной жизни годы гонений и застоя такие пастыри, как отец Иоанн Миронов, были хранителями истинного церковного духа, предания отцов, Христова духа кротости, любви и милосердия к падшему человеку, хранителями связи времен и поколений.

* * *

Не по заслугам, но от Бога
Нам пастырь благодатный дан —
Нас, грешных, возлюбивший много,
Смиренный старец Иоанн.
Спасительные льются речи,
В глазах сияет доброта.
Заботливо пасет овечек
Служитель истинный Христа.
Ответим искренней любовью
И многолетье пропоем.
Желаем, батюшка, здоровья,
Господней помощи во всем.
Стремясь душою к жизни вечной,
Мы покаянно просим вас
В молитве кроткой и сердечной
Пред Богом помянуть о нас.

Татьяна Егорова

[1] Свящ. Павел Флоренский. Соль земли, то есть Сказание о жизни старца Гефсиманского скита иеромонаха аввы Исидора. Платина, 1984, С. 95–96.

[2] Свящ. Павел Флоренский. Соль земли… С. 82—83.

[3] Опубликовано на официальном сайте Свято-Успенского Пюхтицкого женского монастыря: http:/Www.puhtitsa.ee/dc/ index, php / ru/blessed-old-women

[4] Опубликовано на официальном сайте Свято-Успенского Пюхтицкого женского монастыря: http:/Www.puhtitsa.ee/dc/ index, php/ru/blessed-old-women

[5] Так в народе называют тех, кто ухаживает за немощными подвижниками.

[6] Составлено по автобиографии схиархимандрита Амвросия (Иванова).

[7] Светильник под спудом. СПб., 2001. С. 11.

[8] Белгородский старец архимандрит Серафим (Тяпочкин). Троице-Сергиева Лавра, 1998. С. 17.

[9] Белгородский старец архимандрит Серафим (Тяпочкин). Троице-Сергиева Лавра, 1998. С. 163.

[10] Белгородский старец архимандрит Серафим (Тяпочкин). С. 67.

[11] Белгородский старец архимандрит Серафим (Тяпочкин). С. 185.

[12] Составлено по устным рассказам протоиерея Глеба Каледы, диакона Димитрия Пономаренко, протоиерея Василия Евдокимова, протоиерея Александра Куликова, Евгения Лукьянова, протоиерея Валериана Кречетова, записанных Александрой Никифоровой.

[13] По материалам книги Антона Жоголева «Старец Иероним». Самара, 2005.

[14] Смирнова Т. С. Память сердца. Материалы к биографии архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Псково-Печерский монастырь, 2006. С. 134, 133.

[15] Из рассказа брата Иосифа во время паломничества в Софию в 1995 году. В книге: Монреальская мироточивая икона и брат Иосиф. Монреаль-Москва, 2003. С. 299.

[16] Лариса Гумерова. Иверский избранник. Уфа, 2000. С. 13.

[17] Термин прп. Силуана Афонского.

[18] Монреальская мироточивая икона и брат Иосиф. Монреаль—Москва, 2003. С. 293294.

[19] Монреальская мироточивая икона и брат Иосиф. С. 305–306.

[20] http: //fcravosla vie. domain bg.com / rus/iver/iver.html# literatura

[21] Инок Владимир (Кудряков). Пастырь стада Христова. Опубликовано на сайте: http:/taww.pravoslavie.ru/jurrial/773.htm

К оглавлению

Жанры и темы

Жизнеописания

Другие книги автора

Рекомендуем

Комментировать

 

Пожертвовать