<span class=bg_bpub_book_author>Ильюнина Л.А.</span><br>Оптина Пустынь — обитель вдохновения

Ильюнина Л.А.
Оптина Пустынь — обитель вдохновения

(6 голосов4.3 из 5)

Оглавление

Ори­ги­нал

Предисловие

Мы назвали Оптину пустынь оби­те­лью вдох­но­ве­ния неда­ром. Не было и нет дру­гого такого мона­стыря на Руси, кото­рый посто­янно при­тя­ги­вал бы к себе твор­че­ских людей. На про­тя­же­нии полу­тора веков (XIX и начала XX века) старцы оптин­ские уте­шали, вра­зум­ляли, вдох­нов­ляли рус­ских лите­ра­то­ров, худож­ни­ков, акте­ров. Моли­лись за тех, «у кого на душе кошки скре­бут» — как ска­зал прп. Нек­та­рий о внут­рен­нем состо­я­нии каж­дого лите­ра­тора, и бла­го­слов­ляли на то, чтобы слово пишу­щих для народа было спа­си­тель­ным, а не губя­щим, и стало «дето­во­ди­те­лем ко Хри­сту» для тех, кто далек от Церкви, но ценит культуру.

Прп. Мака­рий Оптин­ский, окорм­ляя семью Кире­ев­ских, через них зна­ко­мил рус­ское обще­ство с забы­тым им к началу XIX сто­ле­тия свя­то­оте­че­ским насле­дием, он же был самым глу­бо­ким и авто­ри­тет­ным настав­ни­ком Н. В. Гоголя; ста­рец Амвро­сий ока­зал вли­я­ние на «вла­сти­те­лей дум» того вре­мени — Л. Тол­стого, Ф. Досто­ев­ского, В. Соло­вьева, К. Леон­тьева; ста­рец Вар­со­но­фий при­вле­кал к себе ари­сто­кра­тию и интел­ли­ген­цию и в бесе­дах с ними откры­вал под­лин­ный смысл и цену чело­ве­че­ского твор­че­ства; ста­рец Нек­та­рий опе­кал худож­ни­ков, акте­ров и поэтов и стал настав­ни­ком яркого духов­ного писа­теля — С. А. Нилуса; ста­рец Никон, оста­вив­ший нам свои келей­ные записки, пред­стает в них как духов­ный писа­тель с тон­кой поэ­ти­че­ской душой.

Кроме того, из самого мона­стыря вышли два поэта-монаха: прп. Вар­со­но­фий и уби­ен­ный иеро­мо­нах Васи­лий (Рос­ля­ков).

Но если бы все в отно­ше­ниях стар­цев и твор­че­ских людей было бла­гост­ным и непро­ти­во­ре­чи­вым, то не слу­чи­лось бы того мас­со­вого отступ­ле­ния от веры, кото­рое про­изо­шло после 1917 года (а созрело гораздо раньше). И сей­час про­блема отно­ше­ний интел­ли­ген­ции и Церкви стоит очень остро, потому первую ста­тью в этой кни­жице мы посвя­тили про­ти­во­ре­чиям между пре­по­доб­ными стар­цами и свет­скими настав­ни­ками народа — рус­скими литераторами.

Часть первая. Старцы Оптиной Пустыни и русские писатели

Жизнь опре­де­ля­ется в трех смыс­лах: мера, время и вес. Самое пре­крас­ное дело, если оно будет выше меры, не будет иметь смысла… Но есть и боль­шое искус­ство — слово. Слово уби­ва­ю­щее и вос­кре­ша­ю­щее (псалмы Давида). Но путь к этому искус­ству лежит через лич­ный подвиг худож­ника. Это путь жертвы. И один из мно­гих тысяч дохо­дит до него.

Прп. Нек­та­рий Оптинский

О духов­ной бли­зо­сти рус­ских писа­те­лей XIX века и стар­цев Опти­ной пустыни напи­сано немало. При­шло время гово­рить о «водо­раз­де­лах мыс­лей», миро­воз­зре­ний. При­шло время не «зама­зы­вать про­ти­во­ре­чия», а выяв­лять их, потому что в духов­ных вопро­сах важно знать кон­крет­ные пути, веду­щие ко спасению.

Начать эту ста­тью хочется с про­стран­ной цитаты из письма К. Леон­тьева. Напи­сано письмо было из Опти­ной пустыни в 1887 году Ана­то­лию Алек­сан­дрову, кото­рый решал в то время вопрос выбора жиз­нен­ного пути: поэ­ти­че­ский труд или про­фес­сор­ство в уни­вер­си­тете. Леон­тьев, как все­гда остро, ста­вит про­блему соот­но­ше­ния «морали» и поэзии:

«Вы пишете о своем сердце: “мое мяг­кое и глу­пое сердце”… Вам жаль ваших бед­ных род­ных, и вы не хотите забыть их для каких-то “воз­душ­ных зам­ков”… Я, друг мой, верьте, пони­маю ваши чув­ства, столь бла­го­род­ные и искрен­ние, — и, если бы мы были теперь вме­сте, я бы мог при­ве­сти вам из соб­ствен­ной жизни при­меры той самой борьбы поэ­зии с мора­лью, о кото­рой вы говорите.

Созна­юсь, у меня часто брала верх пер­вая, не по недо­статку есте­ствен­ной широты и чест­но­сти (они были сильны от при­роды во мне), а вслед­ствие исклю­чи­тельно эсте­ти­че­ского миро­воз­зре­ния. Гёте, Бай­рон, Беранже, Пуш­кин, Батюш­ков, Лер­мон­тов, Гоголь, самый этот теперь столь дрях­лый Аф. Аф. Шен­шин (Фет) и даже древ­ние поэты, с духом кото­рых я был зна­ком по пере­во­дам и кри­ти­че­ским ста­тьям, в выс­шей сте­пени раз­вра­тили меня. Да и почти все (самые луч­шие именно) поэты, за исклю­че­нием разве Шил­лера и Жуков­ского (надо хри­сти­а­нину иметь сме­лость это ска­зать!), — глу­бо­кие раз­вра­ти­тели в эро­ти­че­ском отно­ше­нии и в отно­ше­нии гор­до­сти. И если, нако­нец, ста­рея, я стал (после 40 лет) пред­по­чи­тать мораль — поэ­зии, то этим я обя­зан, право, не годам (не верьте, что ста­рость одна может мора­ли­зи­ро­вать: нередко, напро­тив того, она изощ­ря­ется в раз­врате: при­ме­ров, даже исто­ри­че­ских, — без­дна), — не ста­ро­сти и болез­ням я обя­зан этим, но Афону, а потом Оптиной…

Если я, по харак­теру несрав­ненно более вас лег­ко­мыс­лен­ный, по пер­во­на­чаль­ным усло­виям обще­ствен­ным и семей­ным гораздо более вас изба­ло­ван­ный и раз­вра­щен­ный, почув­ство­вал, нако­нец, потреб­ность более стро­гой морали, то тем более, какая же воз­мож­ность вам забы­вать мораль? Вам с вашей серьез­но­стью, с вашей глу­би­ной сер­деч­ной, при тех суро­вых тре­бо­ва­ниях, кото­рые со сто­роны семей­ной с таких ран­них лет предъ­яв­ляет к вам судьба! Я был бы не только очень греш­ный, но и сквер­ный чело­век, самый сквер­ный, если бы я стал вну­шать вам что-нибудь дру­гое, зная навер­ное, что слова моего поис­тине огром­ного жи-тей­ского опыта не прой­дут бес­следно для вашей впе­чат­ли­тель­ной души.

Если я, при моем врож­ден­ном лег­ко­мыс­лии, до сих пор не могу про­стить себе неко­то­рые из моих дав­них созна­тельно жесто­ких и пред­на­ме­ренно сухих поступ­ков (когда я во имя поэ­зии жерт­во­вал доб­ро­той, состра­да­нием, чест­но­стью и т. д.), то вы, такой серьез­но­хо­ро­ший чело­век, — да вы не будете нико­гда покойны и про­кля­нете себя, если для этих «воз­душ­ных зам­ков» забу­дете мораль. Но как же быть? Поэ­зия жизни обво­ро­жи­тельна, мораль очень часто — увы! — скучна и моно­тонна… Вера, молитва, Цер­ковь, поэ­зия рели­гии Пра­во­слав­ной со всей ее обряд­но­стью и со всем аске­ти­че­ским “кор­рек­ти­вом” ее духа — вот един­ствен­ное сред­ство опо­э­ти­зи­ро­вать прозу семей­ной морали, вот луч­шее про­ти­во­ядие тон­кому яду поэ­зии геро­и­че­ской и любовной.

…Зна­ете ли вы, что я две самые луч­шие вещи, роман и не роман (“Одис­сея” и “Визан­тизм и сла­вян­ство”) напи­сал после полу­тора лет обра­ще­ния с некими мона­хами, чте­ния аске­ти­че­ских писа­те­лей и жесто­чай­шей плот­ской и духов­ной борьбы с самим собою? (С ужа­сом и бла­го­дар­но­стью я вспо­ми­наю теперь об этих жесто­ких и воз­вы­ша­ю­щих сердце временах!)

.. .Нужно дожить, дорасти до дей­стви­тель­ного страха Божия, до страха почти живот­ного. Страх живот­ный уни­жает как будто нас. Тем лучше — уни­зимся пред Богом; через это мы нрав­ственно ста­нем выше. Та любовь к Богу, кото­рая до того совер­шенна, что изго­няет страх, доступна только очень немно­гим; даже из свя­тых. Прп. Анто­ний Вели­кий ска­зал: “Я Бога теперь уж так люблю, что и не боюсь Его”. Но ска­зал он это после таких испы­та­ний и иску­ше­ний, что нам и поду­мать страшно. А то, что мно­гие из нас счи­тают в себе любо­вью к Богу, обык­но­венно бес­плодно без помощи и при­меси страха Божия.

…Ну, довольно, — вы поняли меня.

Вот мое вам заклю­че­ние: не забы­вайте бед­ных род­ных, — готовь­тесь во про­фес­сора, это долж­ность обес­пе­чен­ная, ров­ная, покой­ная и — при хоро­шем духе — в выс­шей сте­пени полез­ная дру­гим. А впро­чем, я, со своей сто­роны, если буду этой зимой в Петер­бурге, посмотрю, нельзя ли вам доста­вить воз­мож­ность иного пути, более живого и для сти­хо­твор­ства более выгодного».

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки