Православие и русская литература. Том IV. Часть 5 — Дунаев М.М.

Православие и русская литература. Том IV. Часть 5 — Дунаев М.М.

(4 голоса4.0 из 5)

После дол­гих попы­ток вызнать пра­вила и тво­рить по ним добро слу­жи­тель ада при­хо­дит к выводу: «Трудно было думать об испы­тан­ном, а как нач­нёт думать, так и пока­жутся со всех сто­рон мяту­щие разум про­ти­во­ре­чия: сколь­зит пре­крас­ное добро, как тень от облачка над мор­ской водою, видится, чув­ству­ется, а в пальцы зажать нельзя. Кому же верить, как не Богу, а Сам Бог нынче одно гово­рит, зав­тра дру­гое, а то и сразу гово­рит одно и дру­гое; в каж­дой руке у Него по правде, и на каж­дом пальце по правде, и текут все правды, не сме­ши­ва­ясь, но и не соеди­ня­ясь, про­ти­во­реча, но где-то в своём про­ти­во­ре­чии странно при­ми­ря­ясь»22.

И свя­щен­ник в итоге пишет для Носача объ­ё­ми­стую руко­пись, где сво­дит воедино все пра­вила добра:

«Когда надо, — не убий; а когда надо, — убий; когда надо, — скажи правду; а когда надо, — солги; когда надо, — отдай; а когда надо, — сам возьми, даже отними»23 и т.д.

Бес даже запо­до­зрил в свя­щен­нике пере­оде­того сатану, но затем начал испол­нять пред­пи­сан­ное и обрёл покой. И только ино­гда про­дол­жало манить его «неве­до­мое Добро».

Вывод: нет у хри­стиан ни морали, ни добра.

Этот нрав­ствен­ный реля­ти­визм не мог не при­ве­сти писа­теля к тому свое­об­раз­ному пони­ма­нию пре­ступ­ле­ния, кото­рое мы видим в его сочи­не­ниях, не мог не при­ве­сти к хотя бы частич­ному оправ­да­нию пре­ступ­ле­ния. А уж при­сталь­но­сти вни­ма­ния к пре­ступ­ле­нию Андре­еву было не занимать.

«Поэ­мой несо­вер­шён­ных пре­ступ­ле­ний»24 спра­вед­ливо назвала К. Мура­това пьесу «Соба­чий вальс» (1913 — 1916), в кото­рой пес­си­мизм и оди­но­че­ство основ­ных пер­со­на­жей ищет для себя выхода в под­го­товке пре­ступ­ле­ния или в мечте о нём. Куль­ми­на­ция тяги к пре­ступ­ле­нию — жела­ние ущерб­ного созна­нием чинов­ника Алек­сан­дрова-Феклуши под­ло­жить мину под весь Петер­бург, поскольку в этом городе можно ощу­щать лишь своё ничто­же­ство. Автор, кажется, сочув­ствует тако­вому пер­со­нажу или хотя бы оправ­ды­вает его.

Ещё раньше, в рас­сказе «Мысль» (1902), Андреев вывел само­утвер­жда­ю­ще­гося док­тора Кер­жен­цева, кото­рый вна­чале, начи­тав­шись Ницше, ради дока­за­тель­ства своей неор­ди­нар­но­сти совер­шает убий­ство, а затем меч­тает изоб­ре­сти некое уни­вер­саль­ное взрыв­ча­тое веще­ство, чтобы уни­что­жить «про­кля­тую землю, у кото­рой так много богов и нет еди­ного веч­ного Бога»25.

Чехов об этом рас­сказе писал Горь­кому (29 июля 1902 г.):

««Мысль» Андре­ева — это нечто пре­тен­ци­оз­ное, неудо­бо­по­нят­ное и, по-види­мому, ненуж­ное, но талант­ливо испол­нен­ное. В Андре­еве нет про­стоты, и талант его напо­ми­нает пение искус­ствен­ного соло­вья» (П‑11, 13).

Чехов как все­гда пора­зи­тельно точен в образ­ном срав­не­нии. Андреев энер­гично, экс­прес­сивно навя­зы­вал свою измыш­лен­ную реаль­ность, но, как искус­ствен­ный соло­вей, тянул всё одну и ту же песню. Уны­ние, бого­бор­че­ство, само­утвер­жде­ние, безумие…

В неза­вер­шён­ном романе «Днев­ник Сатаны» (1918–1919) Андреев про­дол­жает тему, нача­тую в «Мысли». Поже­лав­ший при­нять в себя сата­нин­скую при­роду изоб­ре­та­тель Фома Маг­нус отвер­гает какую бы то ни было мораль и, обретши раз­ру­ши­тель­ное сред­ство, о кото­ром лишь меч­тал док­тор Кер­жен­цев, замыш­ляет под­линно дья­воль­ское пре­ступ­ле­ние. Иссле­до­ва­тели видят в том обли­че­ние капи­та­ли­сти­че­ского строя. Но сатана не имеет соци­аль­ной детер­ми­ни­ро­ван­но­сти. Хотя те или иные обсто­я­тель­ства и впрямь могут ему посо­дей­ство­вать, что пока­зано в романе Андреева.

Вос­тор­женно при­няв­ший фев­раль­ские собы­тия 1917 года, Андреев от боль­ше­виц­кого пере­во­рота при­шёл в уны­ние, вскоре ока­зался отре­зан­ным от Рос­сии, а дав­няя болезнь довер­шила послед­ствия оди­но­че­ства и депрессии.

На иных путях искал выхода из реа­ли­сти­че­ской системы Алек­сей Михай­ло­вич Реми­зов (1877 — 1957).

Правда, ска­зать, что он был даже на корот­кий срок после­до­ва­тель­ным реа­ли­стом, трудно. Он с того и начи­нал, что пытался хоть в чём-то от при­выч­ного реа­лизма отречься, создать новую форму для сво­его, не вполне при­выч­ного для мно­гих содержания.

И.А. Ильин при­бег­нул к пара­доксу, объ­яс­няя свое­об­ра­зие Ремизова:

«Чтобы читать и пости­гать Реми­зова, надо «сойти с ума». Не поме­шаться, не забо­леть душевно, а отка­заться от сво­его при­выч­ного уклада и спо­соба вос­при­ни­мать вещи. Надо при­ве­сти свою душу в состо­я­ние неко­то­рой гиб­ко­сти, леп­ко­сти, подвиж­но­сти; и, пови­ну­ясь его зову, пере­стра­и­вать лад и строй своей души почти при каж­дом новом про­из­ве­де­нии Реми­зова. Свое­об­ра­зие его акта и стиля очень велико, очень неустой­чиво и по отно­ше­нию к чита­телю тре­бо­ва­тельно до неумо­ли­мо­сти: «не поспе­ва­ешь, не уме­ешь — твоё дело; я иду дальше». Нет ничего уди­ви­тель­ною в том, что мно­гие чита­тели изне­мо­гают, не умеют так пере­стра­и­ваться, не справ­ля­ются с этой зада­чей и откро­венно гово­рят, что они «Реми­зова не пони­мают»»26.

Писа­теля при­вле­кал сво­его рода мисти­че­ский детер­ми­низм, когда над судь­бою чело­века тяго­теет жесто­кий рок, а чело­век не имеет воз­мож­но­сти ему про­ти­виться. И этот рок все­гда порож­дает лишь зло и страдания.

Ярчайше про­яви­лось это в ран­нем романе «Часы» (1904), где всею жиз­нью глав­ного пер­со­нажа вла­деет зло­ве­щая над­лич­ност­ная сила.

А вот — роман «Пруд» (1908), содер­жа­ние кото­рого так точно пере­ска­зал И.А. Ильин, что оста­ётся только повто­рить за ним:

«Этот «роман», вер­нее, эта эпо­пея зла, была напи­сана, по-види­мому, под вли­я­нием «Мел­кого беса» Фёдора Соло­губа… Чет­веро маль­чи­ков из купе­че­ской замоск­во­рец­кой семьи, как бы одер­жи­мых и «мел­ким» и «круп­ным» бесом, запол­няют всю свою жизнь злым, непри­стой­ным, хули­ган­ским и кощун­ствен­ным озор­ством, вызы­ва­ю­щим в душе чита­теля пря­мое отвра­ще­ние; в даль­ней­шем глав­ный «герой» ока­зы­ва­ется чле­ном пар­тии соци­а­ли­стов-рево­лю­ци­о­не­ров из окру­же­ния Каля­ева (по роману «Кати­нова») и пере­хо­дит от раз­врата и поли­ти­че­ской тюрьмы к уго­лов­ному дея­нию. Ко всем этим делам при­частны и монахи мос­ков­ского Анд­ро­ни­ева мона­стыря… Читая это поис­тине чёр­ное про­из­ве­де­ние рус­ской лите­ра­туры, напи­сан­ное из какого-то бес­про­свет­ного мрака сти­лем отча­я­ния и оже­сто­че­ния, невольно содро­га­ешься и за рус­ское худо­же­ствен­ное виде­ние, и за Рос­сию. Это про­из­ве­де­ние неверно и неубе­ди­тельно пред­метно; пси­хо­ло­ги­че­ски неправ­до­по­добно в плане образа; мучи­тельно и нагро­мож­дённо в стиле. Автор прав: это «урод­ливо-кош­мар­ная жизнь»; от неё «сердце про­гни­вает до пустых жил»; и кажется, что дей­стви­тельно «где-то за потол­ком… вор­чит и ката­ется страх-страш­ное, без­гла­зое чудо­вище»…»27.

Или иная исто­рия — в пове­сти «Кре­сто­вые сёстры» (1910). Жил да был малень­кий чинов­ник Мара­ку­лин. Жил — не тужил, даже рас­счи­ты­вал наград­ные к празд­нику полу­чить. А по недо­ра­зу­ме­нию — со службы его выгнали. И посы­па­лись невзгоды одна за дру­гою. И вокруг — все соседи во вся­ких бедах. И откуда?

«Если бы люди вгля­ды­ва­лись друг в друга и заме­чали друг друга, если бы даны были всем глаза, то лишь одно желез­ное сердце вынесло бы весь ужас и зага­доч­ность жизни»28.

Но люди слиш­ком далеки друг от друга, так что и желез­ного сердца не нужно. Понял это Мара­ку­лин сразу, как только с ним беда стряс­лась, и тогда — «в пер­вый раз отчёт­ливо поду­ма­лось и ясно ска­за­лось: чело­век чело­веку бревно»29.

Один лишь был жиз­нен­ный идеал у бед­ного — перед гла­зами: ста­рая гене­ральша, на вид бес­смерт­ная, про кото­рую все знали, «что на духу ей будто совсем не в чем каяться: не убила и не украла и не убьёт и не укра­дёт, потому что только пита­ется — пьёт и ест — пере­ва­ри­вает и зака­ля­ется…»30. В пони­ма­нии Мара­ку­лина ста­руха та бес­смерт­ная — вошь, но вошья её жизнь ему как рай на земле; и он молился о том:

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки