- 25 мая 1985 г.
- 29 мая
- 30 мая
- 31 мая
- 6 июня
- 18 июня
- 27 июня
- 2 июля
- 2 июля
- 15 июля
- 17 июля
- 19 августа 1985 г.
- 21 августа 1985 г.
- 22 августа
- 29 августа
- 30 августа
- Из дневника старца Варнавы 14 августа 1923 г. (четверг)
- 29 сентября 1985 г.
- 20 октября
- 22 октября
- 1 ноября
- 18 ноября
- 19 ноября
- 20 ноября
- 19 декабря
- 23 декабря
- 3 января 1986 г.
- 14 января
- 17 февраля
- 17 марта
- 21 марта
- 23 марта
- 27 апреля
- 30 апреля
Из дневника старца Варнавы 14 августа 1923 г. (четверг)
Разговор с епископом был трудным и не очень приятным для обеих сторон. Владыка вновь и вновь возвращался к одному и тому же вопросу:
— Зачем вы приехали в мою епархию?
— Я приехал сюда по благословению Святейшего патриарха Тихона.
— Он сам вас сюда прислал? С какой целью?
— Для прохождения иерейского служения в одном из подведомственных вам храмов.
— Но почему именно в моей епархии?
— Так благословил Святейший.
— Вы раньше бывали у нас?
— Да, очень давно, когда учился в Московской Духовной академии. Меня заинтересовала история Сарского Преображенского монастыря. Я собирался писать о нем книгу. С целью изучения истории монастыря и сбора материалов о нем я и приезжал в Сарск.
— Ах, вот как! Нашли что-нибудь любопытное?
— К сожалению, мои изыскания не увенчались успехом и я был вынужден оставить их.
— Теперь вы решили к ним вернуться?
— Нет, это не входило в мои планы.
— А что в них входило?
— Служение в храме.
— Но почему именно в моей епархии?
— Я уже доложил вам, владыка. Такова воля святейшего.
— Вы рассказывали ему о ваших исторических изысканиях?
— Он давно знает о них.
— Так, так… Он давно в курсе ваших исторических изысканий… Вы входите в число его близких друзей?
— Я бы не дерзнул заявить подобное. Но с патриархом мы знакомы давно, это верно.
— Но не с каждым же он беседует об истории несуществующего захолустного монастыря?
— Значение этого захолустного монастыря в нашей духовной жизни достаточно велико, владыка. Правда, нынешние драматические события отвлекли наше внимание к другим проблемам…
Епископ устремил на меня пронзительный взгляд, но тут же опустил глаза.
— Вы не думайте, — сказал он, — что мы в нашей провинциальной берлоге не знаем о том, что происходит в столице. Я располагаю кое-какой информацией и о вас. Мне известно, к примеру, что вы входите в ближайшее окружение патриарха. Вы не отреклись от него и не в пример некоторым, в том числе и мне, не признали Высшее Церковное Управление. Вы умны, образованны, энергичны, преданы святейшему, вас называют «столпом Православия». Почему же такого человека он посылает в отдаленную епархию? Разве это не естественный вопрос?
— Естественный, конечно.
— А если к этому добавить разговоры о том, что вы тайно рукоположены во епископа… При ваших взаимоотношениях с патриархом, при ваших способностях и при такой нужде в церковных кадрах — простой иеромонах! Кто в это поверит? Разве не вправе я подумать, что вы приехали сюда изучить ситуацию на месте, сплотить вокруг себя «тихоновцев», взбунтовать против меня епархию и занять мое место? Занимайте! Никаких благ мне мое положение не дает. Вы видите, в каких я живу хоромах. Доходов от епархии мне не хватает на обед. Но я не ропщу. О личном благосостоянии не думаю. Не ради этого я принимал сан епископа. Все мои мысли только о том, как преодолеть раскол и сохранить Церковь Христову. Вот почему я пошел на соглашение с Высшим Церковным Управлением. Вы думаете, я не знаю, что за люди там? Один Красницкий чего стоит! Чудовищная смесь Иуды Искариота и Малюты Скуратова. И я, православный архиерей, склоняюсь перед ним и говорю: «Благословите, батюшка». Как вы полагаете, что я при этом испытываю? Разве не сгорает нутро мое от стыда? И ничего не поделаешь. Попробовал я было взбунтоваться. Не сдержался, послал этого Красницкого подальше. Так он, мерзавец, что делает — звонит при мне по телефону, спрашивает Евгения Александровича (вам это имя что-нибудь говорит? То-то!) и спокойненько просит вразумить одного вспыльчивого архиерея. А на следующий день выхожу я из Троицкого подворья в Москве, подходят ко мне двое красноармейцев. «Извольте, — говорят, — с нами пройти». И прямиком на Лубянку. Продержали там пару дней в камере с уголовниками, потом привели в кабинет к Тучкову. «Понял?» — спрашивает. «Понял», — отвечаю. «Все понял?» — «Все понял». — «Так вот, знай, мне ничего не стоит твоего келейника завтра же сделать епископом и на твое место посадить. А теперь пиши подписку». — «Какую подписку?» — «О сотрудничестве с органами ОПТУ. И немедленно отправляйся в епархию».
— И что же, дали вы ему такую подписку?
—А как же, батюшка? Разве иначе я был бы здесь? Думаю, и Святейшего Патриарха Тихона вряд ли без таковой подписки с Лубянки отпустили бы. Бог нам всем судия.
— И как же теперь?
— Как видите. Заявил о лояльности к Советской власти. Выдал ОГПУ все церковные ценности. Осудил патриарха Тихона. Признал Высшее Церковное Управление, но «живоцерковников» в епархию не пускаю. Блюду Православие и пишу доносы на Красницкого, а он на меня. Тут уж кто кого. Думаете, откуда я информацию о вас получил? От Тучкова, конечно. Теперь ваша судьба от меня зависит. Нет, нет, я вам не угрожаю. Отнюдь. Просто ставлю в известность о реальном положении дел. Тучкову я должен буду о вас что-то написать. Например: иеромонах Варнава прибыл в епархию как эмиссар бывшего патриарха Тихона для подрыва позиций прогрессивного духовенства. Или — иеромонах Варнава к политическим и церковно-политическим вопросам интереса не проявляет, все дни и ночи проводит за молитвой, что объективно свидетельствует о некоторых нарушениях в его психике, опасности для социалистического строя и мировой революции не представляет. Я склоняюсь ко второму варианту доноса. А уж если говорить начистоту, то, по моему мнению, вы действительно приехали сюда не за тем, чтобы организовывать заговоры против правящего архиерея. Ничто не мешало патриарху Тихону официально направить вас сюда в качестве епископа. Видимо, планы у него другие. Он, вероятно, хочет спрятать вас подальше с глаз Тучкова и сохранить на тот случай, когда им надоест играть с нами в кошки-мышки и всех нас, «правых» и «левых», они, выражаясь их терминологией, «пустят в расход». А что будет именно так, я почти не сомневаюсь.
— Стоит ли тогда играть в кошки-мышки?
— Не знаю, может быть, и стоит. Нэп вселяет некоторые надежды. В самом деле, сколько может просуществовать этот противоестественный безбожный режим? Ну, еще год, ну, два, ну, три, ну, четыре, но не более же того! Так что отправляйтесь в Сарск, занимайтесь «историческими изысканиями», а нас оставьте копаться в дерьме и писать доносы в ожидании скорой расплаты за наши грехи. Я выдам вам грамоту о назначении настоятелем Сарского Преображенского собора. Не забывайте меня в своих молитвах и при случае сообщите Святейшему Патриарху… Впрочем, ничего не надо сообщать…
17 августа 1923 г.
Около храма меня уже ждали. Как только я сошел с коляски, ко мне подошли трое в кожаных тужурках и предложили посетить «другое» место. Мы пересекли площадь и вошли в здание бывшей городской думы. Повели меня сразу вниз, в подвал. Опыт моего общения с чекистами (все-таки три ареста и смертный приговор, исполнения которого чудом удалось избежать) говорил о том, что дело принимает серьезный оборот. Меня не затолкнули в камеру, как я ожидал, а ввели в комнату без окон, освещенную электрическим светом. В ней находился обитый зеленым сукном стол, кожаный диван и несколько стульев. На стене висел плакат с многозначительной надписью: «Бей буржуев и попов!» На нем был изображен красноармеец, добивавший ногой поверженного наземь буржуя, а штыком пронзавший необъятное брюхо испуганного попа с сизым носом. Мне было предложено сесть на стул, стоявший на почтительном расстоянии от стола, за которым разместился один из сопровождавших меня чекистов, — двое других вышли из комнаты. Чекист вынул из кобуры револьвер и положил перед собой на стол. Я ожидал допроса, но его не последовало. Видимо, допрашивать меня должен был кто-то другой. Прошло около получаса, и наконец тот, «другой», вошел в комнату. Он был в красноармейской форме, поверх которой спереди был надет коричневый кожаный фартук. Такого же цвета кожаные перчатки закрывали его руки до локтей. Он был бледен как полотно. Его глаза лихорадочно блестели. Передо мною был маньяк, одержимый. Но я понял, что сейчас, в данный момент опасности для меня нет. Он уже перегорел, до предела насытился жертвенной кровью. Мой ангел сберег меня. Я опоздал к жертвоприношению.
При появлении маньяка в кожаном фартуке чекист, сидевший за столом, поспешно вскочил.
— Задание выполнено, товарищ Овчаров! — отрапортовал он.
— Иди! — устало-пренебрежительно ответил ему «товарищ Овчаров» и сел на его место за столом.
Он устремил на меня долгий, тяжелый мутный взгляд сытого удава, готового заглотнуть еще одну жертву, но чувствующего, что она встанет ему поперек горла.
— Повезло тебе, — произнес он хриплым, ржавым голосом, — задержали тебя, корректировку произвели, ценят тебя «там», берегут… Прав Тучков. Ты не просто иеромонах. В их иерархии ты куда более высокое место занимаешь. И все равно никуда тебе уже от меня не уйти. Никуда!
— Все в руках Божиих.
— А вот и н-нет! Если бы все было в Его руках, ты не сидел бы передо мною. Кончилась Его власть. Теперь власть наша.
— Чья «наша»? Международного пролетариата?
— «Международного пролетариата»? — расхохотался Овчаров. — Да плевать я хотел на международный пролетариат. Так же как и на международный капитал. И тот и другой для меня лишь инструмент, приводные ремни истории. Сейчас мне нужен пролетариат, а завтра я обойдусь и без него, как прекрасно обходился и раньше. Главное — хорошенько рассчитать и попасть в самое яблочко, в самую точку.
Овчаров вытянул вперед руку, одетую в кожаную перчатку, и сделал вид, что прицеливается в меня из револьвера.
— Бах — и все! Ведь чем велик Ленин? В самую точку попал! Увидел ее, разглядел! И рука не дрогнула! Без всяких там сантиментов. Вот что нужно в истории. Во всем есть своя болевая точка, невралгический центр, ахиллесова пята, место пересечения энергетических потоков. Найти такое место и нажать на него легонько — и дело сделано! Так можно земной шар перевернуть, Вселенную в обратную сторону закрутить. Это касается пролетариата. И России тоже… Мерзкая страна. Ненавижу ее всеми фибрами души. Грязь и вонь! Все в ней может увязнуть — любая мысль и любое дело. Наполеон увяз! Петр Первый как ни махал дубиной — ничего не добился. А какой гнуснейший народ — вонючий и ленивый! Татарские образины! Азиатчина! Истребил бы я это отродье с корнем. И всю землю испепелил бы. Расчертил бы прямые прошпекты, сотворил бы из этой мерзости какую-нибудь культурную Голштинию или Голландию, как того Петр хотел. А лучше всего — не возиться с Россией, бросить ее на произвол судьбы и дать задохнуться в собственной вони, утонуть в болотах. Но нельзя, батенька. Эта гнусная Россия — невралгический центр Земли и Вселенной. Вот почему мне приходится сидеть здесь по уши в дерьме в этой дыре (даже не в Петрограде!), ибо здесь «ось» проходит. Не потому ли и вы сюда приехали?
— Я уяснил себе, что на пролетариат вам плевать, а на Россию тем более, но ради чего тогда весь сыр-бор? Чего вы домогаетесь?
— Не валяйте дурака! Все вы прекрасно понимаете. Вот плакат. Видите? Буржуй на земле валяется, и красноармеец каблуком придавил его, придавил лишь только, а попу — штык в самое брюхо! Бог и его служители — вот кто наш главный враг!
— Чем же не угодил вам Господь?
— Тем, что Он есть.
— Есть все-таки? Значит, вы не отрицаете Его существования?
— Мы же не на собрании партячейки. Если бы Его не было, тогда действительно ради чего сыр-бор затевать?
— Чем же все-таки не угодил вам Господь?
— Тем, что Он ограничивает мою свободу. Тем, что Его законы, Его табу мешают мне. Тем, что в Его иерархии для меня нет места. Мне противна слащавая фальшь рассуждений о добродетелях. Непредвзятому рассудку очевидно, что добро есть химера и что двигатель истории — зло. Я, наконец, сдох бы со скуки, если бы оказался в мире, устроенном по вашим законам. До сих пор я с отвращением вспоминаю годы учебы в семинарии, когда меня вынуждали петь осанну Тому, Кого я возненавидел. Рад, что теперь могу свести с ним счеты. Между нами не может быть примирения и компромиссов. Вопрос стоит так: или — или. Или Бог, или мы. И вы сможете выйти отсюда лишь через отречение от Бога. Это для вас единственный шанс.
— Я уповаю на Бога.
— Напрасно.
— Почему же?
— Потому что Он бессилен перед нами.
— Творец Вселенной и Вседержитель?
— Да, Творец Вселенной и Вседержитель. Он не может переступить через Свою сущность, не может творить зло. И наконец, ахиллесова пята, солнечное сплетение Вселенной… Кто овладеет им, у того будет власть над миром.
— Значит, все дело во власти?
— В самую точку попали!
— Итак, вы домогаетесь власти над миром, но кто же тогда вы?
— Имя нам легион.
— Яснее не скажешь. Открыто, правда, об этом не говорится…
— Всему свой срок. Впрочем, Анатолий Васильевич Луначарский кое-что уже приоткрыл, за что ему досталось от Старика… Время, однако, придет, и мы все поставим на свое место. Храмы воздвигнем тому, кто первым дерзнул восстать против Бога. И никогда не погаснет в них жертвенный огонь. И кровью обагрятся алтари…
В глазах Овчарова появился безумный блеск. Он задрожал, словно перед припадком падучей. И вдруг я явственно увидел капли крови на его кожаном фартуке и перчатках.
— Кровушка-то полилась, — промолвил я.
Но он уже вошел в транс. Я перестал для него существовать.
В этот момент открылась дверь, и перед нами предстала молодая, ослепительно красивая женщина в кожаной куртке.
— Товарищ Димитрий, — сказала она, глядя на Овчарова восторженными, преданными глазами, — вам депеша.
При слове «депеша» Овчаров тут же пришел в себя. Он поспешно взял в руки бумагу и внимательно несколько раз прочитал ее.
— Что же, — наконец произнес он, — вам еще раз повезло, вы получили отсрочку.
— Какую отсрочку?
— Самую обыкновенную. Впрочем, чего тут темнить… Я могу прочитать депешу. «Совершенно секретно. Особой важности. Товарищу Димитрию. По договоренности иеромонаху Варнаве предоставляется отсрочка до 21 апреля 1924 года. Подпись — С».
— Неужели Старик?
— Берите выше.
— Тогда кто же?
— Да, да, тот самый, о ком вы подумали.
— В таком случае еще один вопрос. «По договоренности» с кем?
— Разве не ясно? Наше и ваше начальство между собой договорилось.
— Но где гарантия, что депеша подлинная?
— Подлинная. Иначе разве я отпустил бы вас? Ни за что на свете. 21 апреля в этом убедитесь. Да, да, отец Варнава. Вы сами придете ко мне. Депешу по своей линии тоже получите. И я вас собственноручно с превеликим удовольствием расстреляю. До встречи в Великий Четверг. А сейчас мне нужно расслабиться. Очень насыщенный день был. Катенька, проводи отца Варнаву и сразу же возвращайся.
19 августа 1923 г.
Совершил первую службу в Преображенском соборе. Промыслительно она совпала с храмовым праздником, великим праздником Преображения.
Господи, помоги нам и просвети нас! Озари нас светом Преображения! Да рассеют лучи Истины Твоея тьму вокруг нас и внутри нас!
20 августа 1923 г.
Обнаружил в храме летопись Сарского Преображенского собора. Не могу оторваться. Господи, здесь вся история России!
21 августа 1923 г.
Читаю летопись. Случайно ли она попала мне в руки сейчас, а не тридцать лет назад, когда я, возбужденный честолюбием исследователя, страстно жаждал найти нечто подобное? Бесценное сокровище досталось мне теперь без всяких усилий, даром, досталось тогда, когда мне, умудренному трагическим опытом пережитого, оно может дать большую пищу для размышлений, чем раньше, в дни моей восторженной юности.
Удивительны исторические аналогии. Петр, несомненно, был первым большевиком на Руси. При этом важно иметь в виду, что большевизм — это не просто насильственное разрушение традиций, это прежде всего богоборчество. Бог сотворил человека как личность. Он вступает с человеком в личностные отношения. Бог говорит с личностью и соборной личностью — нацией. Его собеседником не может быть коллектив трудящихся, политическая партия, общественный класс, аппарат государственных чиновников. Не потому ли большевизм так яростно стремится сокрушить личность?
Как же все-таки случилось, что ничтожная кучка авантюристов, безнравственных циников очень быстро и без особых усилий овладела в семнадцатом году огромной страной? Что это, нелепая случайность, обусловленная ошибками Государя и его окружения, Государственной думы, князя Львова, хитроумным гамбитом немцев с пломбированным вагоном и просчетами Керенского, не сумевшего или не решившегося арестовать Ленина? Думаю, что захват большевиками власти был подготовлен, по крайней мере, двумя предшествующими столетиями. Он был подготовлен респектабельными учеными мужами, интеллектуальной элитой Запада и России. Разве европейская наука не пыталась все это время разложить человеческую личность, низвести человека до уровня животного или живой машины? Бациллы болезни давно уже проникли в наш организм, отравленная кровь уже циркулировала в наших венах. Казалось бы, ничего страшного не происходило. Дарвин создавал теорию видов, Маркс писал «Капитал», базаровы резали лягушек, Павлов экспериментировал с рефлексами, художники изобретали новую необычную манеру письма. Но за всем этим скрывалась одна страшная тенденция — стремление рассматривать человека как машину, которой можно управлять и которую можно совершенствовать по своему усмотрению, с помощью экономических и социальных рычагов, воздействуя на половые инстинкты и возбуждая рефлексы. Большевизм созревал на почве, возделанной Вольтером и Руссо, маркизом де Садом, Дарвином, Зигмундом Фрейдом и Павловым, Ницше и модным сейчас Пикассо, на картинах которого человек уступает место монстрам, роботам, сотворенным из абстрактных геометрических фигур.
Страстное желание человека выйти за рамки индивида как абсолютной монады, вырваться из абсолютного одиночества может быть осуществлено лишь чудодейственным, сверхъестественным путем, с помощью Божественной благодати. Очистив себя от грехов и напитав Божественной энергией, мы становимся сопричастниками Бога, носителями Бога, присутствующего в нас и в каждой точке Мироздания. Благодать, для которой нет преград, свободно проникает сквозь неприступную оболочку человеческой монады, не разрушая ее, и делает возможным неслиянное единение одной личности с другой, тем спасая нас от парализующего сознание жуткого одиночества. Всякая иная попытка осуществить прорыв вовне себя заранее обречена на неудачу и ведет лишь к разрушению личности. Физическая близость мужчины и женщины, дающая начало новой жизни, сама по себе способна создать лишь кратковременную иллюзию единения, и в этом, может быть, главная причина семейных драм. Классовое и партийное единство, которое проповедует большевизм, несовместимо с личностным началом. Оно предполагает эрозию, разложение личности, превращение ее в бесформенное месиво, из которого можно сотворить человекоподобную машину, послушно голосующую, послушно совершающую примитивные рабочие операции (ибо на творческий труд она не способна) и, наконец, послушно убивающую. Но для того, чтобы добиться этого, необходимо прежде всего разрушить религиозно-нравственные основания личности, воздвигнуть преграду между человеком и Богом. Отсюда богоборческий характер большевизма. В этом суть, сердцевина большевизма, его высший, сокровенный смысл. Поэтому обновленцы, витийствующие на тему возможности и даже необходимости альянса Церкви и большевиков, или наивные глупцы, или циничные провокаторы. В отношении Красницкого никаких сомнений быть не может. Вряд ли наивен и Александр Иванович Введенский. Если он думает, что ему удастся переиграть Тучкова, то можно сказать наверняка: его карта будет бита. Тучков оставляет сейчас ему поле для маневра, поскольку Введенский ему нужен для борьбы с Патриаршей Церковью, но, когда он сыграет свою роль, ему не заплатят и тридцати сребреников.
Комментировать