Вид из окна - Глава третья

• Глава первая
• Глава вторая
• Глава третья
• Глава четвёртая
• Глава пятая
• Глава шестая
• Глава седьмая
• Глава восьмая
• Глава девятая
• Глава десятая
• Глава одиннадцатая
• Глава двенадцатая
• Глава тринадцатая
• Глава четырнадцатая
• Глава пятнадцатая: Эпилог
• Эпилог эпилога
• Примечания

Глава третья

1

Охранник Володя понравился Словцову с первых же минут. Есть такие люди: от них на всю округу веет природным добродушием, они жизнерадостны и подчеркнуто вежливы. Внешне он ничем не напоминал суровых верзил, охраняющих тела. Напротив, имел телосложение аскета, зато весьма цепкий взгляд, и для него не осталось незамеченным, что Павел глянул на него с некоторым сомнением.

— Да, я не мастер спорта по бодибилдингу или вольной борьбе, — приветливо улыбнулся он, — я только чемпион России по пулевой стрельбе.

— А я — Павел Словцов — вообще никто. На сегодняшний день — официальный друг Веры Сергеевны, — реабилитировался поэт.

— Ну, это уже немало. А для меня это вообще все.

Они сели в машину. И уже в салоне охранник протянул руку:

— Меня зовут Владимир Среда.

На вид ему было лет тридцать. Выглядел он скромно, был не коротко, но аккуратно подстрижен.

— Среда?..

— Да, это не кличка, фамилия. Мама с детства говорила: будешь, Володя, ты у нас посередине. Так и получилось. Кажется, что посередине должно быть этакое состояние покоя, а получается — стоишь в толпе, давят со всех сторон сразу, если слабый — раздавят и забудут. Даже тем, кто впереди, проще. На них, если давят, только сзади или снизу, потому у них только один путь остается — вперед или вверх. А вот последним иного не остается — только давить. Хотя, если пораскинуть мозгами, они из эгоизма своего, из зависти давят, а то и от тупости. У них-то путей в три раза больше. Просто повернулся на сто восемьдесят градусов, и целый мир перед тобой, а не спины более удачливых граждан.

— Целая философия получается, — задумался Словцов, — «отфамильная». Я, выходит, из тех последних, из тех, кто догадался повернуться на сто восемьдесят.

— Во-во! Еще только успел повернуться, а уже столкнулся лицом к лицу с первыми. Вроде как круг получается.

— М-да. Это первое лицо мне понравилось.

— Вера Сергеевна? Красавица и умница!

— «Комсомолка, активистка, понимаешь», — улыбнулся Павел, цитируя известную кинокомедию.

— Щас вас там Лиза встретит…

— Предупрежден.

— А, ну тогда, значит, шока не будет, и я могу не оставаться у ворот в ожидании, что через минуту вы с сумками выкатитесь на улицу и помчитесь в аэропорт.

— Вдруг с сумками выскочит незабвенная Лиза, — напыжился Словцов.

— Вот это вряд ли. Уж если ее Шахиня, простите — Вера Сергеевна, не может выставить… Словцов ухватился за новую цепочку знаний.

— «Шахиней» Веру Сергеевну все подчиненные зовут?

— Нет, в основном охранники и водители, по большей части мужская составляющая коллектива.

— Это связано с какими-то ее особенностями, манерами?

— Да нет. Просто однажды к ней сватался один богатющий и влиятельный кавказец. Так он все называл ее «шахиня моя». Привез с собой роту нукеров, целую гостиницу заняли и доставили массу неприятностей ОМОНу своим непосредственным поведением.

— И она ему отказала?

— Ага, она-то «Шахиня», а он бывший тракторист совхоза «Красная Гора». Обычный алчный самец. Образование — три класса, хотя считать умеет до нескольких миллионов. Приехал с полной уверенностью, что Вера кинется к нему в объятья, а город превратится в его аул.

— А вы, Володя, судя по речи, вовсе не по мишеням учились.

— Будете смеяться. Я окончил музыкальное училище по классу фортепиано, а потом еще исторический факультет университета. Правда, по полученным специальностям мне работать не приходилось. Ребята ко мне часто прикалываются: что ты нам Бетховена, ты нам «Мурку» слабай!

— А можете Бетховена?

— Да могу, конечно, хоть и сажусь за инструмент редко. Мечтал в ансамбле играть, но мне тренер по стрельбе сказал, что я одним указательным пальцем любого Баха разбабахаю. Да и выбора особого не было. Сессии сдавал в тире.

— А я вот и не выбирал ничего. Стихи писал. Даже несколько книжек вышло, — признался Павел.

— Круто.

— Да ничего особенного. Кому теперь нужны стихи?

— Не скажите! Вот я своей Светланке признавался в любви в том же тире. Семьюдесятью пулями написал: я тебя люблю. А она мне так, будто каждый день такое видит: а стихами можешь? А стихами я не могу. Вот такая проза жизни.

— Но в итоге, я понимаю, замуж она за стрелка вышла.

— Вышла, — широко улыбнулся Володя.

Между тем они въехали в район, сплошь состоявший из разномастных коттеджей-особняков. Многие были недостроены, но почти все претендовали на эксклюзивность. Хозяева явно соревновались. Примечательно, что на въезде стоял опорный пункт милиции, откуда машину внимательно осмотрел постовой сержант.

— Шанхай, — пояснил Володя, повернув к огромным стальным воротам, окрашенным серебристой краской.

Маленький пульт в его руке гостеприимно распахнул ворота, открывая весьма внушительную парковку, внутренний двор с хозяйственными постройками, летнюю беседку, стоящий в углу мангал и витые чугунные фонари с круглыми плафонами-головами вдоль очищенных от снега дорожек.

Сам дом — трехэтажный особняк красного кирпича — стоял в центре двора. С разных сторон кирпичной ограды на него целились камеры видеонаблюдения, крыльцо представляло собой открытую веранду, где летом легко можно было устроить чаепитие для большой семьи. Даже в этом районе престижа и броского благополучия дом госпожи Зарайской вздымался над другими красной черепичной крышей, из которой поднималась труба вытяжки то ли камина, то ли кухни. «Сколько стоит содержать такую махину?» — невольно озадачился Словцов. Ему предстояло войти в совсем другой мир.

У ворот их встретил другой охранник. Он перекинулся парой слов с Володей и окинул цепким взглядом Словцова.

— Удачи, — подмигнул Володя, протягивая Павлу руку.

Было в его пожелании что-то неподдельно дружеское, и Павел с благодарностью принял рукопожатие.

— А книгу со стихами и автографом для моей Светланы как-нибудь сделаем? — смущаясь, попросил Володя.

— Обещаю, — заверил Словцов.

Володя нажал кнопку домофона, и на крыльце появилась молодая особа в ярко-красном спортивном костюме. Въедливым холодным взглядом она просверлила Павла насквозь и, недовольная его явно аскетическим видом, демонстративно повернулась к двери.

— Это друг Веры Сергеевны, — предупредил Володя.

— Да мне хоть папы Римского, — не оборачиваясь, ответила девушка, потом вдруг остановилась, глухо хохотнула и все же повернулась: — Его, случайно, не Пьер Ришар зовут? Очень похож на игрушку…

— Его зовут Павел Сергеевич, он, между прочим, поэт, — заметил Володя, подавая Словцову сумку из багажника.

— А, ну значит, будет оды нашей Шахине писать. Омар Хайям.

Словцов на всю эту словесную пикировку никак не реагировал. Он сразу понял, что Лиза относится к той категории женщин, у которых виноваты все и вся, кроме них самих. Знает Омара Хайяма, уже неплохо. Между тем, она была красива, как девушка с обложки гламурного журнала. Высокая, стройная, порывистая. Двадцать восемь, от силы — тридцать лет. Надменности и холодности ее взгляду придавали ярко-зеленые глаза. «Линзы у Лизы?», — спросил себя Словцов в рифму. Темно-каштановые волосы были собраны на затылке в роскошный хвост, что, в свою очередь, подчеркивало спортивный стиль. «Боевая лошадка», — оценил Павел.

В дом он входил с установкой ничему не удивляться и ни на что не реагировать.

Весьма длинная прихожая, идущая мимо дверей подсобок, выходила в гостиную в темно-зеленых тонах, в центре которой стоял низкий стеклянный стол, а на стенах умело и со вкусом были размещены несколько натюрмортов и офортов. Мягкие кресла под цвет стен, аудио- и видео-аппаратура хай-класса, к одной из стен примыкал компактный, но весьма насыщенный экзотическими бутылками бар. Из гостиной вели четыре двери и лестница на второй этаж. На стене вдоль лестничного марша ступенями поднимались фотографии одного и того же природного ландшафта во все сезоны, при всякой погоде, в разное время суток. Выглядел такой дизайнерский ход оригинально.

— Не подскажете, где мои апартаменты? — спросил Словцов уже отвернувшуюся от него Лизу.

— Подсказывают двоечникам на уроках, а вам — на второй этаж, дверь сразу направо от лестницы. Если вздумаете шарашиться по дому, то я не экскурсовод.

— Это я понял сразу.

На втором этаже оказался еще один холл, где стояли разнообразные тренажеры, на стене висел плазменный телеэкран, а напротив был выход на просторную лоджию, которая размещалась над верандой крыльца. Еще одна лестница вела на мансардный этаж. Открыв указанную дверь, Павел присвистнул. В его распоряжение предоставлялась комната, в которой могла разместиться вся его предыдущая квартира. За окном просматривался отдельный балкончик, выходящий во двор. Возле окна стояла кровать-«аэродром» с торшерами-«часовыми» по краям. У стены напротив — кожаный диван с парой таких же кресел, рабочий стол с компьютером. Просторная ванная комната блистала крупной плиткой кафеля высшего качества, двумя десятками вмонтированных в потолок ламп и дюжиной зеркал разных форм. Словцов поймал себя на мысли, что нисколько не завидует всему эту комфорту и великолепию. Ему просто подумалось, что так могло бы жить немалое число граждан огромной богатой страны, если б незначительная, но самая наглая и, скорее всего, самая подлая часть ее населения не хапнула себе путем махинац ий и бандитских захватов общенациональное достояние. Кроме того, Павел был глубоко уверен, что любое накопление не имеет никакого смысла. Об этом ему захотелось поговорить с Верой, понять ее мировоззрение. А пока он, не имея больше сил на дальнейший осмотр дома, не раздеваясь, рухнул на кровать и мгновенно заснул коротким и глубоким сном.

2

— Уважаемый поэт, вас ждут на чашку кофе в гостиной, — услышал он и открыл глаза. На пороге его комнаты бесцеремонно красовалась Лиза.

— Вера Сергеевна сегодня пораньше с работы освободилась, видимо ради вас, Павел Сергеевич, — с явной издевкой пояснила она, — ей не терпится с вами увидеться.

— Спасибо, Елизавета, как вас там по батюшке?

— Лиза, просто Лиза. Я же прислуга.

— Если вас так смущает ваш социальный статус, то к чему оставаться на такой работе? Я тут тоже на условиях найма, — сказал Словцов и демонстративно направился в ванную.

Ополоснув лицо, он спустился в гостиную, там было пусто. Вера появилась через пару минут, одетая в спортивные брюки и просторную футболку.

— Сейчас будет кофе, а потом ужин. Я сегодня читала твои стихи, подбросили сборник, да в Интернете накопали. Хочу с просить — почему ты бросил писать?

— Я не бросил, бросают пить или курить, я просто переместился в иные обстоятельства. Депрессия. «Ленивый ум не посещает вдохновение», как сказано у Пушкина. Вымучивать из себя пусть даже причесанные, умелые строки сродни получению огня посредством трения, когда у тебя в кармане зажигалка. Просто в ней кончился газ. Надо заправить.

— Что для этого нужно? Впечатления? Муза?

— На этот вопрос нет точного ответа. Может, Ангел должен махнуть крылом.

— Поэтично.

В гостиной появилась Лиза с двумя чашками кофе. Поставила их на стеклянный стол в центре и спросила:

— Бутерброды подать или все-таки подождете ужина?

— Ты как, Павел? — переадресовала вопрос хозяйка.

— Пока обойдусь кофе.

— Мне готовить, когда вам вздумается или как положено? — обидчиво надув губы спросила Лиза у хозяйки и тут же вышла, а Павел спросил шепотом:

— Не боишься, что она тебя когда-нибудь отравит?

— Нет, — улыбнулась Вера, усаживаясь в кресло напротив, — если со мной что-нибудь случится, она останется ни с чем. Напротив, с каждым годом моей жизни пособие Лизы и ее пенсия в процентном отношении растут. А уж ее меркантильность способна приглушить в ней любую ненависть.

— Умно.

— Напротив, банально.

— Но почему тебе пришло в голову нанять на работу любовницу своего мужа?

— О, это старая, немного глупая и немного печальная история. Однажды я не смогла из-за болезни поехать с ним на турецкий курорт. Сама же настояла, чтобы один ехал, — он крайне вымотался на работе. Георгий долго не соглашался, но, в конце концов, мне удалось его убедить. Он поехал с друзьями. В какой-то из дней они крепко поддали и, разумеется, оказались в компании охотниц. Есть такие, специально ездят на курорты зацепить бизнесменов, если не навсегда, то хотя бы для оплаты накладных расходов. Утром он проснулся в постели с Лизой. Ты уже заметил, что внешними данными природа ее не обидела. Фигурка-то йо-хо-хо! Короче — банальный курортный роман. Все бы ничего, но через месяц Лиза появилась у него в офисе, объявив о беременности, и мой бедный Зарайский вынужден был положить ей ежемесячное денежное содержание, о котором я узнала уже после его смерти. Сначала обратила внимание на девоньку с ребенком на кладбище. А потом она пришла сама — потому что ей оставалось либо на панель, либо. в общем, ничего ей не оставалось, кроме как попытаться предъявить хоть какие-то права. К приличным ежемесячным пособиям она уже привыкла и неплохо на них жила. Тем более, у нее на руках был наследник. Астахов все проверил. Получалось — правда. Я спросила его: что делать? Он ответил просто: врага либо уничтожают, либо хорошо контролируют, либо делают другом. И тогда я приняла решение: подписать с Лизой договор о разграничении претензий на собственность, ребенка я решила взять на воспитание, ну, там, элитный детсад, элитная школа. Честно говоря, сама до конца не знаю, что мною тогда больше двигало: желание избавить себя от конкурентки или все-таки в коей-то мере жалость. Ведь она, в отличие от меня, одарила его наследником и даже назвала в честь него. Так у меня появились домработница и воспитанник. За эти годы я привыкла к ее характеру и прирученной ненависти ко мне. И, что важно, нам обеим есть, что предъявить покойному Зарайскому.

— Ей есть, за что тебя ненавидеть, — ухмыльнулся Словцов.

— А мне? — резонно заметила Вера. — Так или иначе — светская львица и дикая тигрица ужились вопреки всему. Теперь, когда она не дома, я даже как-то скучаю.

Вера взяла со столика пульт дистанционного управления и направила его на стену.

— Только не телевизор! — взмолился Словцов.

— Не беспокойся, это камин. Автоматика такая, что загорается и гаснет от нажатия кнопки.

— М-да, сервис. И сколько может стоить такой домище?

— Не поверишь, но я взяла его по дешевке. Говоря нынешним сленгом, мне его «слил» один местный чиновник, который любовно складывал его по кирпичику, а потом испугался получившейся в результате роскоши. Ему бы пришлось выбирать: либо дом, либо карьера, а то и «Матросская тишина». Он выбрал второе, а я первое. Я только кое-что поменяла, достроила.

— Занимательно, но вернемся, если не возражаешь, к истории для мыльной оперы. Где в этом «бразильском сериале» ребенок? — Словцов выразительно огляделся по сторонам. — Ему сейчас лет семь? Должен скоро в школу пойти?

— У бабушки в Москве. Ходит в элитную гимназию. Местный климат ему не подошел. Маленький Георгий Георгиевич здесь часто болел, и Лиза сама попросила меня отправить мальчика в Москву. Мне, как ты понимаешь, это только на руку. Каково смотреть каждый день на последствия измены своего мужа?

— А Лиза с ним не поехала? Странно как-то. Хотя, наверное, догадываюсь: ему ведь полагается часть отцовского состояния?

— Фигушки, — улыбнулась Вера, — в завещании Зарайского о сыне — ни слова. Он его не усыновлял. Поэтому, наверное, тебе понятно, почему Лиза предпочитает оставаться здесь. «Держит руку на пульсе», тем более что я младшему Георгию все же кое-что на жизнь и образование в банк положила. Другое дело, что Лиза этими деньгами воспользоваться не может. Астахов и юристы умело закрепили ситуацию. Но, в принципе, Лизе и так не «кисло»: работа — пару раз в день приготовить, пару раз в неделю прибрать дом, пару раз в неделю съездить по магазинам, а остальное время — пялиться в телевизор и болтать по телефону. Тем более что в любое время она может съездить, куда ей хочется, включая любые курорты, где уже она может развлекаться с такими же охотницами, какой была сама. В общем, вот такой у нас «пакт о ненападении», и, знаешь, если от любви до ненависти один шаг, то и в обратном порядке ходы возможны. Время лечит, время учит. И у нас теперь что-то типа незамутненной взаимными восторгами дружбы, в которой каждый знает свое место.

— Умно, — второй раз за время беседы оценил Словцов. — Честно говоря, я всегда думал, что там, где крутятся большие деньги, вращаются и большие подлости, неприятности и прочий негатив. Люди не понимают бессмысленности любого накопления.

— Любого? Что ты под этим подразумеваешь?

— Все, кроме духовного самосовершенствования, к которому, как показала жизнь, я и сам оказался не способен. Любое накопление — тлен. Если не сегодня, то завтра.

— Даже интеллектуальное?

— А что, русская интеллигенция — это ли ни яркий пример «горя от ума»? Весь вопрос в том, что можно взять с собой на тот свет? В дни беспросветной депрессии я много думал о смерти, мысль моя не нова: смерть «обнуляет» любое накопление. Даже если тебя положат в золотой гроб в костюме от Кардена, — это уже ничего не будет значить. Человеческая память? Миллионеров в основном помнят по их экстравагантным выходкам, даже не по добрым и благотворительным делам, если им довелось совершать их при жизни. Тут уж Спаситель четко определил — легче верблюду пройти в игольное ушко, нежели богатому в рай.

— Это ты сейчас свою бедность оправдываешь? — Вера посмотрела на Павла так, будто заглядывала в душу.

— Да я вовсе не сторонник неоправданного аскетизма и кричащей о своей правоте бедности! Я встречал бедных, которые куда хуже богатых, способных обвинить весь мир в своих неудачах, в своей неустроенности, забывая о собственной лени и культивируемой, лелеемой глупости. Я только о бессмысленности накопления. Не более того. Количество, по всем законам, и по физическим, и по духовным, должно переходить в качество. Иначе накопленное — это только значительная масса для образования тлена. А о своей бедности. — он на какое-то время задумался, — в тот момент, когда я бросил все, я вовсе не решил стать пилигримом, каликой перехожим, просто решил уйти в сторону, выбраться из омута, в котором меня не устраивала роль премудрого пескаря.

— Ага, — снова улыбнулась Вера, — и попал на обед к акуле капитализма.

— Не похожи вы, Вера Сергеевна, на акулу капитализма, поверьте моему опыту, вы в этом мире тоже человек случайный. И еще неизвестно, повезло ли вам, когда вы стали наследницей всего движимого и недвижимого господина Зарайского. От меня не зависит, пойдет ли завтра снег или будет оттепель, от меня не зависит, будет ли новый ледниковый период или всемирный потоп, но я могу отдать частицу тепла, частицу души, частицу сердца — свои стихи. И люди брали, а некоторые хотели взять все, рвали на части, другие бросали полученное на помойку. И от меня ничего не осталось. Ни-че-го. Бесконечно можно брать только от Бесконечного, но они не берут, они берут то, что попадается под руки, берут временное, берут тленное, то, чем невозможно насытиться.

— Знаешь, Павел, — посерьезнела Вера, — ты тут говоришь о смысле жизни. А когда целая страна этого смысла не знает? Ты прав, и я в этой «стремнине» держусь за то, что мне подвернулось под руки. И сотни рук хотят ухватиться за то же, полагая, что это если не непотопляемый крейсер, то спасательный круг.

— Наивняк, так говорили мои студенты.

— Наивняк, — согласилась Вера, и в комнате повисло многозначительное молчание. Каждый из них в это мгновение подумал, что встреча их не случайна. Миры соприкоснулись.

— Что тебе было жалко больше всего?

— В смысле?

— Когда ты решил вот так уехать? Практически в никуда. Ведь что-то должно быть особенно жалко? Это же не из поезда в поезд перескочить.

Павел на минуту задумался, потом уверенно сказал:

— Вид из окна.

— Вид из окна?

— Да, именно вид из окна. Я сегодня первым делом посмотрел в окно из твоего дома и увидел высокий забор да угадывающиеся крыши других коттеджей. Во дворе пока только саженцы, станут ли они полноценными деревьями — еще вопрос. Все. На этом пейзаж кончился. Этот мир еще не нажил сам себя, а наживет ли? И мне стало немного не по себе. Подумалось, что вот, здесь живут богатые люди, которые могут позволить себе все, но получается — мир их крошечный. Он едва соприкасается с тем огромным, который мы называем Божьим творением. Но не это в моей мысли главное. Просто у каждого есть свой вид из окна. В нем концентрируется память детства. В доме, где я жил, с высоты пятого, невысокого по нынешним меркам этажа, виден старый город. Купеческие особняки, деревянные домики с резными наличниками, петляющая к реке дорога, старые в два обхвата тополя и клены, бугрящие корнями асфальт. Я был частью этого пейзажа. Я специально просыпался в пять утра, чтобы увидеть этот мир еще никем не тронутый, не задетый метлой дворника. В такие моменты ты пронизываешь взглядом не только до боли знакомое пространство, но и, собственно, время. Это и есть машина времени, которая работает не столько от внешних энергий, сколько от человеческой памяти. Поэтому человек изо всех сил стремится вернуться именно к виду из окна. И по этой теории человек, который с детства видел в окне только кирпичные стены окружающих его жилье домов, в чем-то ущербен. Такой, если и станет поэтом, то будет слагать сухие конструкции, может, и толково рифмованные, но абсолютно лишенные чувственности, того самого поэтического начала, что заставляет при чтении стихов работать душу.

Вера заворожено слушала Павла, лишь в один момент отвлеклась на мысль, что, похоже, не зря потратила деньги — собеседником Словцов был необыкновенным! Во всяком случае, клубные дамы будут говорить о нем с придыханием. И, устыдилась ли этой мысли, но вдруг отчетливо вспомнила вид из окна у себя на Кавказском бульваре.

— Знаешь, — продолжал Павел, — у поэта Ивана Жданова есть очень интересные строки. Может, об этом, а, может, и нет. — Он выдержал паузу и процитировал:

«Я не блудил, как вор, воли своей не крал,
Душу не проливал, словно в песок вино,
Но подступает стыд, чтобы я только знал,
То, что снаружи крест, то изнутри окно.»

Но еще точнее Заболоцкий в его знаменитом «Слепом», там вообще про меня:

«И куда влечешь меня,
Темная грозная муза,
По великим дорогам
Необъятной отчизны моей?
Никогда, никогда
Не искал я с тобою союза,
Никогда не хотел
Подчиняться я власти твоей.»

— А я любила стоять на балконе. И тоже утром. Когда над центром Москвы висел непроницаемый смог, у нас было свежо и почему-то даже в солнечные дни пахло мокрой листвой. Я стояла и ощущала движение утра, как смешивание запахов. Будешь смеяться, но из открытых форточек струился в основном запах вареных сосисок. Странно, но в те времена завтрак москвича в девяноста случаях из ста состоял из сосисок с горчицей и ломтика бородинского хлеба. А еще было немного сероватое даже в солнечные дни московское небо и такое странное, едва уловимое ощущение, что впереди так много удивительного и прекрасного.

Что-то давно забытое, щемящее содрогнулось в душе от этого воспоминания. Вере даже показалось, что она уловила запах московского утра. И за это воспоминание следовало благодарить Словцова.

3

— Вера Сергеевна, к вам Хромов Юрий Максимович. Впускать? — голос охранника в селекторе на стене прихожей не оставлял сомнений, что господин Хромов все равно окажется на пороге дома.

— А куда ж его денешь, пусть заходит, — вздохнула Вера Сергеевна и со значением посмотрела на Словцова: — Уж этот точно знал, где он сегодня будет ужинать, — кивнула на накрытый Лизой стол. — Честно скажу, это делегат от столичной тусовки, якобы мой поклонник. Старый друг Георгия. А вот как представить ему тебя, я придумать не успела. У тебя нет готовой легенды?

— Нет, — пожал плечами Словцов, — но, по опыту знаю, чем больше правды в таких ситуациях, тем лучше.

— Ты хоть под это теорию не подгоняй. Теперь, следует признаться, вечер пропал. Юра настоящий друг, но прямой, как лобовая танковая атака.

В это время в прихожей, шумно дыша, появился плотно сбитый, высокий мужчина. Он небрежно скинул с себя кожаный плащ, сковырнул нога об ногу ботинки и, светясь широкой улыбкой, вошел в гостиную.

— Верочка, я как бы по делам, но реально только к тебе! — огласил он, но тут же придержал коней, с удивлением взирая на Словцова.

Обладая крупными чертами лица, он обладал и яркой мимикой, но сейчас эта мимика явно не находила нужного выражения:

— О! У нас гости? — сказал Юрий Максимович так, словно он был мужем Веры Сергеевны и просто задержался к ужину.

— Знакомься, это мой друг и новый работник — Словцов Павел Сергеевич. Кандидат филологических наук, — хотела продолжить «поэт», но, заметив умоляющий взгляд Павла, осеклась.

— Хромов, — протянул тот огромную ладонь, сверкнув парой дорогих перстней.

На всякий случай Юрий Максимович знакомился со Словцовым, как с равным, хотя было заметно — таких для него немного, а уж выше него нет никого. Словцов, как кролик удава, почувствовал легализовавшегося бандита еще с порога.

— Словцов, — привстал Павел.

— Верочка, я голоден, как крокодил!

— Лиза, принеси еще прибор! — попросила Вера в открытую дверь коридора.

И, что примечательно, Лиза появилась почти мгновенно, словно ждала команды за этой дверью, и буквально подалась всем телом к Хромову, сияя расположением.

— Ах, Юрий Максимович, как приятно снова видеть вас, здесь так мало стоящих, — она сделала акцент на этом слове, — людей. От большинства пахнет мазутом и нефтью.

— А от меня «Пако Рабан», — хохотнул ей навстречу Хромов, — а ты, Лизонька, все такая же стройная кошечка. Хочешь, я выдам тебя замуж за миллионера? На фиг тебе посуду таскать?

— Да все обещаете, Юрий Максимович, — прогнулась в талии Лиза.

— Обещаю, значит, обязательно сделаю, я хозяин своего слова.

— Да уж, хозяин, — игриво согласилась Лиза, — хотите — дадите, хотите — заберете обратно.

— Умниц а! А если нальешь мне выпить чего-нибудь позабористей, то станешь моим другом навеки. Я чего-то не по географии оделся, замерз малость, — и пока Лиза удалилась на кухню, Хромов переключился на Словцова. — Значит, вы новый работник? В какой должности?

— Советник, — опередила растерявшеюся Павла Зарайская, — советник по общим вопросам.

— Ну, в твоей системе только такой должности не было, — ухмыльнулся Хромов, потирая сплющенный боксерский нос. — И давно ты ужинаешь в обществе своих подчиненных?

— Павел Сергеевич и живет здесь, — размеренно, томно, но весьма твердо разъяснила Вера Сергеевна.

— Вот как, а говорили, ты пуленепробиваема, и стрелы амуров отскакивают от тебя, как от стального листа.

— Фу, Юра, как ты банален. Я думала, ты меня искренне уважаешь. Хромов смутился и попытался исправиться:

— Прости, Вера, это столичные заморочки. У меня одна знакомая купила себе огромного сенбернара. Зачем? Говорит, ей не хватает человеческого тепла. Не хватает человеческого, купила себе собачье.

Хромов ехидно зыркнул на Словцова, который, будучи отстраненным от данной словесной пикировки, предпочел заниматься содержимым своей тарелки.

— А ты, Юра, сегодня ночью в сауне тоже не собачек купал, — поддела Вера.

— Доложили, — покачал головой Хромов. — Но ты же знаешь, Вера, одно твое слово, и я стану твоим самым верным сенбернаром. Любого, кто приблизится к тебе ближе, чем на метр, съем, — он снова выразительно посмотрел на Словцова.

Для того, наконец, нашлось, что вставить.

— Сенбернары — не охранники, сенбернары — спасатели. Большие, но очень добродушные псы. Людей откапывают из-под снега, — заметил Павел.

В это время Лиза вынесла коньяк и смело налила Хромову полную рюмку. Тот, не раздумывая, опрокинул ее в рот, зажмурился от удовольствия и потянулся вилкой к рыбной тарелке. Закусив тонким ломтиком свежемороженой стерляди, продолжил кураж:

— Я тоже большой и добродушный. Правда, Вера? Могу откопать, что хочешь, а могу закопать, кого хочешь. А вы, Павел Сергеевич, я так понимаю, словами играете?

— Можно и так определить, — согласился Словцов.

— А как насчет, что касается, настоящих мужских занятий?

— Юра, — попыталась остановить Хромова Зарайская, — ты опять приехал на охоту, а мне заливаешь про важные дела?

— Охота — это святое, — не без патетики заявил Юрий Максимович, — это самое состоявшееся мужское дело с первобытных времен. Ну, так как, Павел Сергеевич, насчет того, чтобы пострелять? Доводилось хоть раз?

— Доводилось, — равнодушно ответил Словцов, — в армии.

— Ого! Да мы служили! — искренне удивился Хромов.

— Было дело.

— А я полагал, что вся интеллигенция предпочитает смотреть на армейскую службу со стороны.

— Не вся.

— Уважаю, — сам для себя решил Хромов. — Тогда тем более, отчего не порезвиться на природе? Карабин подходящий найдем, лицензия на лосей есть. Или слабо, Павел Сергеевич?

— Да не слабо, Юрий Максимович, просто пользы от меня там будет мало. Охота — это не тир, да и, честно говоря, мне не доставляет удовольствия стрелять по бессловесным тварям. По безоружным.

— Вы так изъясняетесь, Павел Сергеевич, будто вам приходилось стрелять по вооруженным, — усмехнулся Хромов.

— Приходилось, — коротко ответил Словцов, — но это было в другой жизни.

— И после этого вы решили стать кандидатом филологических наук?

— После этого я полюбил литературу. Хотя это может показаться странным.

— Мальчики, а ничего, что я тут вместе с вами сижу? — напомнила о себе Вера.

— Прости, золотко, — опомнился Хромов, — если я в течение пяти минут забыл преподнести тебе очередной комплимент, значит, в этой жизни что-то не так. Но ты же понимаешь, я ревную к твоему новому работнику. Он пользуется привилегиями, которых не имеет ни один из твоих поклонников. Можно, к примеру, я тоже останусь переночевать?

— Нет, — решительно и холодно отрезала Вера. — Юра, я давно уже все тебе сказала. Я не выйду замуж за бизнесмена, больше не выйду, — со значением добавила она.

— Хорошо, — шумно выдохнул Хромов, наливая себе еще рюмку, — пойду в рабочие, в дворники. Но останусь самым богатым дворником. — Сто грамм? — обратился он к Словцову, целясь из горлышка в пустую рюмку, стоявшую рядом с ним.

— Не пью, — вынужден был признаться Словцов.

— Лучше налей мне, — спасла положение Вера.

— С удовольствием, милая. — И снова переключился на Павла: — И все же, Павел Сергеевич, если вы хотите почувствовать Север, вам надо выехать в тайгу. Давайте завтра поутру я за вами заеду. Никто не заставит вас стрелять, можете быть наблюдателем от «Гринпис». Или все-таки слабо?

Словцову пришлось выдержать не только паузу, взятую им на раздумье, но вместе с тем испытующий взгляд Хромова. Ничего хорошего этот взгляд не обещал. «В конце концов, за такую зарплату должны быть еще и неприятности», — решил Павел, а вслух сказал:

— Поедем, Юрий Максимович.

— Но, может, кто-нибудь спросит меня?! — вскинулась Вера. — Павел Сергеевич, между прочим, мой работник, и никто ему завтра выходной не предоставлял!

— Твой работник, Верочка, только что принял мужское решение, а ты сейчас пытаешься это решение у него отнять, — хитро заметил Хромов.

Зарайская с пронзительным холодом посмотрела на Хромова своими синими глазами и со значением предупредила:

— Но ты, Юра, вернешь мне Павла Сергеевича вечером в целости и невредимости. И никаких ночевок в тайге. Он все равно не пьет. Завтра в это же время он должен будет сидеть за этим столом.

— Клянусь, — процедил сквозь зубы Хромов сначала коньяк, а следом обещание.

«В конце концов, — подумала Вера, — первый воздыхатель принесет в столицу первую весть — крепость сдана, комендант — «ботаник», Зарайская, вроде как, больше не вдова. Правда, как поведет себя при этом сам Юра?»

4

Ночью Словцова посетила целая вереница сумбурных и, на первый взгляд, бессмысленных снов. Сначала приснилась жена Маша. Она ничего не говорила, просто что-то делала по дому, словно они и не разводились. Павел во время этого сна все пытался понять, что она делает, и никак не мог уловить. Может быть, еще и потому, что сам себе в этот момент задавал вопрос: а ушла ли любовь, безразлична ли ему Маша? Так или иначе, но оставалось ощущение незавершенности.

И прямо во сне вдруг вспомнил, как они встретились двадцать лет назад, когда он был еще студентом. Он вошел в автобус и угодил на редкое по тем временам явление: в автобусе были пустые сидячие места. И как-то сразу он увидел задумчивую девушку у окна. Нет, она не была сногсшибательно красива, но в образе ее любой художник, в первую очередь, заметил бы обворожительную женственность. Невозможно объяснить, отчего некоторые женщины обладают этим качеством. Его ореол настолько раскрыт и ярок, что заметен с первого взгляда, причём Словцов готов был поспорить с кем угодно: такой притягательностью обладают именно русские женщины. В мужчинах они будят не столько безумную страсть, сколько высокое чувство преклонения и нежность.

Маша смотрела в окно на пронизанный солнцем октябрьский пейзаж. Осень в том году выдалась золотой. Павел вдруг поймал себя на мысли, что, глядя на эту девушку, ему не хочется называть погоду за окном «бабьим летом». Хоть и знал молодой филолог, что теплая солнечная осень называется «бабьим летом» не только в России, Украине и Белоруссии, но и в Сербии, а в Германии оно уже «бабушкино», тогда как у чехов — «паутинное», американцы придумали себе «индейское лето», а болгары — «цыганское». Одни только карпатские славяне пошли от обратного, назвав солнечную осень «бабьими морозами».

Павел спросил разрешения у девушки и сел рядом. У него было всего три остановки для того, чтобы заговорить. Сколько остановок было у нее, чтобы ответить или не ответить, он не знал. И тогда он рассказал Маше про бабье лето. А потом сказал, почему ему не хочется его так называть. Маша, до тех пор безучастно смотревшая в окно, повернулась к нему вполоборота и спросила: «Вы метеоролог?». И Словцов даже засмеялся и предпочел ответить собственными стихами:

Все та же роща, та же осень,
Печально золотом звеня,
Качает русские березы,
Кидает зелени огня.
Все та же ива над рекою
Ей что-то шепчет не спеша.

Все те же строчки под рукою, Все так же мечется душа. Все то же, так же, там и снова, Все повторяется опять! .. На языке горчило слово, И я не мог его сказать.

Ох уж эти поэты! Первого эффекта у женщин, а особенно у романтичных девушек, они добиваются почти сразу. Достаточно после прочтения на вопрос: «Чьи стихи?», ответить, потупив с ложной скромностью взгляд: «Мои». И на просьбу: «А еще?» или вопрос: «Правда?», зарядить еще одну лирическую обойму. Но Маша вдруг спросила:

— Какое слово? Какое слово не смогли сказать?

— Вы мне очень нравитесь, — признался Павел.

— Но в стихотворении — о другом.

— Сегодня — об этом.

И они вышли из автобуса вместе, чтобы идти плечом к плечу семнадцать лет. Двенадцать из них они жили душа в душу. Так что, даже делясь своим мнением по поводу чего-нибудь, дивились не только совпадению ответного, но и тому, что высказывались одновременно одними и теми же словами. Порой осекались на полуслове и начинали смеяться, потому что надобность в словах исчезала. Все и так было ясно. Что уж там говорить о нежности и страсти, которые они испытывали друг к другу. И еще: Маша умела ходить, как кошка, когда Павел садился за диссертацию или «изменял» ей со своей поэтической музой, и умела гордиться мужем, когда видела и слышала, как его стихи то погружаются в человеческие души, то царапают их, заставляют сжиматься до слез на глазах, то, наоборот, расправляться во всю небесную ширь и лететь.

Казалось бы, они прожили вместе самые трудные времена, когда их зарплаты были меньше, чем те деньги, которые способен насобирать нищий на бойком месте или пропить богатый за один вечер в ресторане. Когда страна из «самой читающей в мире» превратилась в самую «телесмотрящую» и самую спивающуюся, тонущую в собственном безумии и разврате. Когда вечно мятущаяся русская интеллигенция вдруг поняла, что она никому не нужна. Они пережили вместе (в основном благодаря Маше) то, что Павел чуть не утонул в захлестнувшем страну после запретов разносортном и некачественном алкоголе. В какой-то момент он хотел плюнуть на всю эту жалкую борьбу за выживание и наняться где-нибудь «солдатом удачи». «Горячих точек» было хоть отбавляй. Но и в этом случае Маша редкой женской мудростью и лаской удержала от безумных поступков, которые хоть и позволяют мужчинам оставаться мужчинами, но большей частью счастья и радости не приносят, как, собственно, и денег. Хорошо повоевать тогда стоило меньше, чем «разбомбить» торговый ларёк или получить один «откат», занимая соответствующую должность. Но все эти социальные катаклизмы сами по себе ничто, если на другой чаше весов любовь, хотя сама по себе любовь между мужчиной и женщиной — чувство хрупкое и капризное. С годами она может превратиться в обычное чувство привязанности или шагнуть в небо, к той любви, которую принёс в этот мир Спаситель. Третьего не дано.

Евангелие Павел открыл, как многие тогда, потому что стало можно. Открыл, чтобы восполнить пробел в знаниях, которые раньше пополнял с помощью Достоевского и Лосева, энциклопедии «Мифы народов мира» или «Настольной книги атеиста». Преодолев родословную Иисуса Христа у Матфея и читая все дальше и дальше, он вдруг начал чувствовать, не понимать даже, а именно чувствовать, что верит. Происходившее с ним, несомненно, было чудом прикосновения. Разум же, точно компьютер, искал аналогий и не находил их, оставляя единственное решение: если это написано человеком, то продиктовано Богом. Вместе с верой пришло осознание собственного несовершенства, порочности, а затем раскаяния. Когда он в первый раз заплакал над страницами Евангелия, к нему подошла Маша и попросила читать вслух.

Во время Крещения в храме Михаила Архангела у него уже не было никаких сомнений, потому и привел с собой еще сомневающихся жену и пятнадцатилетнюю дочь Веронику. Во время таинства несколько раз чувствовал какую-то необъяснимую тяжесть, желание быстрее закончить, выйти на воздух, но когда все вместе читали Символ Веры, душа вдруг распахнулась, дышать стало легче, окружающие люди стали близкими, как родственники. И в словах: «Чаю воскресения мертвых, и жизни будущего века», открылся вселенский глубинный смысл происходящего.

Но слишком поздним было открытие простых и светлых истин Нагорной проповеди. Не совсем верно в отношении евангельских истин говорить «поздним», ибо поздно не бывает никогда, а через веру чудеса и счастье в земном его понимании не сыплются. Поздним в том смысле, что их надо закладывать в раннем детстве, что позволит ребёнку правильно ориентироваться в мироздании.

Мир Словцовых дал трещину тогда, когда этого меньше всего ждали. Летом следующего года Вероника улетела в Америку, так как училась в новомодной школе с углубленным изучением иностранного языка и экономики. За счет каких-то подозрительных фондов российские школьники разъезжались по разным странам за умом-разумом, как когда-то при Петре боярские дети. Из Штатов вернулись все, кроме красавицы-доченьки Вероники. Она добровольно осталась там под патронажем каких-то странных общественных организаций, гарантирующих талантливой девочке дальнейшее обучение в США, а точнее, в связи с тем, что на нее положил глаз какой-то молодой миллионер. При этом она позвонила оттуда и полчаса втолковывала родителям, что это ее решение, что не следует ограничивать ее в правах. И Павел с горечью осознал, что оттуда звонит не его дочь. Даже голос казался каким-то чужим, «зомбированным». Первое, что он хотел сделать, собрать деньги, полететь за океан, образумить дочь, но тут вдруг на стороне Вероники выступила Маша.

— Павел, надо успокоиться, не пороть горячку, а вдруг наша девочка сможет научиться жить лучше, чем мы? «Что мы дадим ей здесь?»

— Дура ты! — взорвался Словцов, оскорбив жену в первый раз в жизни. — Мы ей самого главного не дали! «Что мы дадим ей здесь?» — передразнил и еще раз уверенно и осознанно повторил: — Дура ты, Маша, у тебя ребенка украли, а тыі… Ты читала, что Есенин об Америке говорил? Кнут Гамсун? Ну кого тебе еще в пример привести?.. — и махнул в сердцах рукой.

Мир Словцовых треснул и распался на две половины, потеряв то, что их соединяло — Веронику.

5

Приснилось еще, что студенты, с которыми Словцов работу не закончил, оставив их на полпути к сессии, покупают в деканате билеты на самолет в Америку, где они собирались продолжить обучение. Сам Павел Сергеевич словно наблюдал это со стороны, откуда-то из-под потолка, и очень хотел что-нибудь им посоветовать. Типа: «Артем Васильевич Рогачев тоже хороший преподаватель, даже лучше Словцова, потому что стихи не пишет, и они не мешают ему сосредоточиться на научной работе». Но сказать было некому, потому что все были рядом, но в то же время оставались неуловимы. Бегали за треклятыми билетами в треклятые Штаты. Сквозь всю эту нелепицу поэта посетила мысль, что он, наверное, последний внештатный сотрудник. И сам он пересекал таможню где-то в аэропорту «J.F.K.» и выпрашивал вид на жительство… у Вероники, которая почему-то была похожа на мулатку…

Последним в сумбур сновидений ворвался Хромов. «Да как же без него?» — прямо во сне подумал Павел. Хромов же, снилось, ворвался в спальню и возбужденно прокричал:

— Подъем, филолог, зверье ждет! — прокричал так, что проснулась бы рота смертельно уставших солдат. Словцову даже показалось, что в комнате стоит всепобеждающий запах его кожаного плаща.

Павел открыл глаза и посмотрел на электронный будильник на рабочем столе. Было чуть больше пяти утра. В раннем пробуждении сказывалась, хоть и небольшая, разница во времени. Но царящая за окном тьма отнюдь не казалась утренней. Больше всего хотелось снова закрыть глаза и забыться на неопределенный срок, как в знаменитом стихотворении Лермонтова: «Я б хотел забыться и заснуть! Но не тем холодным сном могилы.». Но через час на пороге действительно появится Хромов и начнет подтрунивать над разнеженностью Словцова.

Полежав несколько минут с открытыми глазами, в который раз примеряя на себя новое пространство, Павел решительно встал и направился в ванную. Потом некоторое время рылся в сумках, подыскивая подходящую одежду. В результате облачился в джинсы и теплый ирландский свитер. На цыпочках спустился вниз и зашел на кухню. Очень хотелось кофе. Долго с тоской смотрел на мощный кухонный гарнитур, пытаясь по закрытым дверцам догадаться, где могут быть молотый или растворимый кофе, турка, сахар. Неожиданно вспыхнул свет, и на пороге появилась заспанная Лиза.

— Это мое место работы, — сказала Лиза, подразумевая вопрос.

— Не претендую, просто хотелось кофе, меня тут, по случаю, пригласили на охоту.

— Знаю. Иди, Павел Сергеевич, в гостиную, сейчас все сделаю. Бутерброды?

— Можно, Лизонька, — в этот момент он испытал к домработнице искреннее чувство благодарности.

— Ну, прям, девятнадцатый век! Лизонька! — включила свое вечное недовольство девушка. — Щас еще Вовка припрется. Ему тоже, поди, кофеев распивать захочется.

— Какой Вовка? — спросил и уже догадался Павел.

— Охранник. Вера велела ему сопровождать вас, а если потребуется, вступить в неравный бой с врагом.

— А памперсы она мне с собой велела дать?

— Это уж вы с ней.

В этот момент на кухню вышла в махровом халате сама Вера.

— Кофе я тоже буду. Мне сегодня надо пораньше.

Павел только успел сделать несколько глотков ароматного «амбассадора», когда дверь открылась без обычного доклада охранника и на пороге появился Володя.

— Проходи сюда, Володя, присоединяйся, — пригласила Вера. — Лиза, еще одну чашку! — крикнула она на кухню. Тот скинул пуховую куртку прямо на пол и сел рядом с Павлом. Они обменялись рукопожатиями.

— Как вам здесь? — вполголоса спросил он, но было заметно, что вопрос этот также интересует Веру.

— Интересно и непривычно, — честно сказал Словцов, — что ни говори, но я себя ощущаю, словно из кинозала влез в экран, прямо в кинофильм, типа «богатые что-нибудь делают».

— Человек ко всему привыкает, — резонно заметил Володя.

— Да, — согласился Словцов, — если одновременно отвыкает от себя.

О Хромове дежурный охранник доложил десятью минутами позже. Тот ввалился в гостиную, не раздеваясь, лобызнул руку Вере, кивнул мужчинам.

— Готов? — спросил он Павла.

— Володя поедет с вами, — опередила ответ Вера. — Заодно научит вас всех стрелять.

— Вот как? — не очень обрадовался Хромов. — А массажистку нельзя с нами отправить, вдруг у кого-нибудь на номере руки-ноги затекут?

— Тебя что-то смущает? — прищурилась Вера.

— Нет, золотко, твое слово — закон. Готов взять с собой даже Первую конную армию товарища Буденного, чтоб было кому сохатых загонять.

— Вот и чудненько, — порадовалась его уступчивости Вера.

6

Ехали на огромном «Хаммере». Кроме Хромова, водителя и Павла с Володей в машине был еще один мужичок, представленный как Коля. Коля оказался охотником-профессионалом, которого Хромов нанимал, чтобы сутками не гоняться за зверем. Судя по тому, что Коля, рассказывая об охоте, присыпал речь любезностями в отношении Хромова, от которых тот морщился, заплатили ему неплохо. Володя и Павел молчали.

— Лучше бы вертолетом, как в прошлый раз, Юрий Максимович, — тараторил Коля, — а эта зверюга, — кивнул он вдоль салона, — она только с виду мощная, ездил я на таких, но наш-то «уазик» на зимнике проворнее, а уж по целику у этого подвеска рассыпется. До засидки будем пешком идти пару километров. Иначе никак. Лось осторожный, башку по ветру держит. Их там три: лосиха, двухгодок и годовалый с ней. Петруха их три дня тропил, дурак, а у них там место жировки, они по кругу наяривают. У реки справно будет, он шумнет, они по насту попрут, там низина и река, а мы с другого берега.

— Первый выстрел мой! — оборвал его Хромов. — Уж если не остановлю, тогда шмаляйте.

— Знаю-знаю, — быстро согласился Коля, — волокуши приготовили на три туши, ни одного не упустим, вы-то как всегда себе только заднюю ляжку возьмете?

— Две, со мной, видишь, экскурсия.

— Да мне что, ваша лицензия, столько денег ввалили. Когда в засидке будем, вы рукавицы не снимайте, оно хоть нынче не холодно, а руки чувствительность потерять могут, особливо указательный палец беречь надо. С вашего-то «Тигра» стрелять одно удовольствие, оптика вон какая! Мы-то в унтах, а экскурсантам вашим я валенки дам, как знал, запасные взял. А Петрухе, главное, водки, он пока не выпьет — не человек. Я уж ему вчера бутылку оставил, там от избы нашей километров пять будет, по сто грамм на километр. А то не дойдет до жировки, а уж там должен быть, лоси спозаранку пойдут. Нам бы успеть.

— Олег, наддай, — сказал Хромов водителю.

А Николай снова завел басню об особенностях национальной охоты. Словцов, слушая его, невольно вспоминал известный фильм. Тем более что где-то сзади недвусмысленно позвякивали бутылки. Время и расстояние, наполненные торопливым говором Николая, потеряли смысл. Зато Словцов неплохо пополнил словарный запас охотничьими терминами, узнал, как по нарыску — линии следа — выйти на волка и как недавно Николай взял переярка «на штык». Пришлось переспросить. Оказалось, речь идет о прямом выстреле, когда зверь идет буквально в лобовую атаку на номер.

— И ведь умные нынче, черти, пошли, уходят из оклада через флажки, по фигу им красное знамя. Контрреволюционный волк нынче пошел! А уж сколько собак в поселках подрали! Охотников-то нынче мало, неприбыльно это, вот и ходят уже под порогом стаями. Это ладно, если дюжина, а мы тут с Петей напоролись — почти тридцать! Пришлось еще водки брать и подмогу звать. Какой там обклад, там роту с автоматами надо, лес прочесывать. Я районному начальству предлагал гранатами с вертолета бросать. Не послушали. Так они в одной деревне детей на дерево загнали, замерзли бы малые, если б не мы с Петрухой. А собаки что, собаки друг друга, ежели у разных хозяев, грызть будут, а против стаи объединиться стаей — у них такого закона нет…

Между тем Хромов повернулся к нему с переднего сиденья и вдруг весьма серьезно заявил:

— Я, Павел Сергеевич, жениться на ней приехал, — и стал внимательно смотреть в глаза Словцова, словно хотел увидеть душу.

Павел выдержал этот неприятный едкий взгляд и ответил:

— А я что, могу возражать, Юрий Максимович?

— Нет, просто, как только мы с ней договоримся, ты уволен. Не переживай, без бабок не останешься, я тебе, как в старые времена, отступного дам столько, сколько унести сможешь.

— Спасибо, у меня гонорар и так высокий, да еще льготы и страховки разные.

— За вредность-то Лизкину доплачивают? — ухмыльнулся Хромов.

— И «северные» тоже.

— Ну-ну, в общем, Павел Сергеевич, ты меня понял. Вся Москва знает, что я сюда за ее сердцем полетел.

— Для того чтобы сказать мне это, не обязательно было тащить меня на охоту, — пожал плечами Словцов.

— Да ты встряхнись, посмотри, красотища какая!

И действительно, с того момента, как они свернули с трассы, пейзаж стал походить на сказочный. Да, картина открывалась — отдых для учителя русского языка: повесил репродукцию такого пейзажа на доску и объявляй детям тему сочинения: «Зимняя сказка». И пусть крутят извилинами, вспоминая стилистические штампы: о мохнатых лапах кедров и елей, снежных шапках, вереницах звериных и птичьих следов, притаившихся в чаще чудесах и диковинах, — короче, развивают художественное воображение.

Зимник здесь тянулся через плотный кедрач, петляя и ныряя по пригоркам. Боевая машина пехоты США на самом деле здесь была неуклюжа и неуместна, по бортам то и дело били кусты, а днище цепляло кочкарь.

— Это вам не «Буря в пустыне», — прокомментировал Коля, — сюда пусть приезжают, промораживаться, как немцы под Москвой. А вот сейчас налево, да-да, по целику… И это, потише бы уже надо.

— Сядем, Юрий Максимович, — с кислой миной сообщил водитель, рассматривая впереди покрытые настом сугробы и торчащий из них кустарник.

— Ну врежь еще, сколько можешь, а дальше ножками, — распорядился Хромов, — видишь, кто-то же до нас шел.

— Ну это «Нива» вроде пролазила. Так и обратно уже след есть.

— Откуда «Нива»? — всполошился Николай. — Поди, нашего зверя кто-то просек. Петруха-то бы не заспал! Кого нечистый принес? Зачем-кого сюда несло?

— Ясно, что не за грибами, — ответил на его причитания Хромов. — Да вон уже там следа нет. Тормози, Олег, от греха подальше. А то посадим машину на пузо, потом играй тут в пехоту, рой окопы до китайской пасхи.

Минуты через две встали. Володя и Павел переоделись в валенки, которых у Николая оказалось с собой четыре пары, так что по размеру, более-менее, подобрали. Хромов расчехлял оружие — три карабина, обмотанные бинтами. Видимо, маскировка, решил Словцов, и в подтверждение этому получил армейский маскхалат белого цвета.

— Сейчас уже говорить не будем, — предупредил Николай, — словно его самого можно было остановить, — пойдем вон там, — показал рукой, — низиной, там потом овражек и речка, выйдем на ту сторону. Лишь бы Петруха ничего не напутал, — в руках у него появилась вдруг шипящая эфиром рация, но говорить он в нее не стал, а только пару раз отжал тангенту. В ответ эфир ответил такими же, но тремя щелчками.

Николай кивнул рации, сунул ее в карман комбинезона, выкрутив звук до минимума, а потом перевел нехитрую морзянку остальным:

— Три зверя. Два быка и корова. Петя готов.

— В смысле — «готов»? — испугался Хромов. — Напился уже?

— Да нет, Петя никогда не напивается, нет такой емкости, — шумнуть готов.

— А-аа. Ну если все удачно пройдет, мы твоему Пете такую емкость выставим — утонет!

И потянулись гуськом, почти след в след. Олег остался в машине. Впереди шел Николай, за ним Хромов, за его широкой спиной — Павел, Володя замыкал. Словцов от всей этой экзотики чувствовал себя уныло, бессмысленность его присутствия здесь была настолько явной, что он невольно начал сочинять стихи. «Может быть, моя депрессия-фрустрация не лечится шоковым выбросом в другой мир?» — подумалось ему.

Прошло около получаса, когда они вышли на берег таежной речушки, чтобы залечь в густом кустарнике на ее берегу. Причем Николай предусмотрительно выдал каждому по куску брезента для того, чтобы одежда не промокла. Он все время так и продолжал говорить, но теперь уже шепотом. Сверившись с часами, он сообщил Хромову, что ждать осталось полчаса, не более.

— Я вчера все точно просчитал, несколько кругов сделал, чтоб правильно обложить. Думаю, местовой зверь здесь кормится. Правда, лоси б еще стояли, но Петро правильно пугнет, ход им в одну сторону будет. Сюда — к нам на мушку.

Хромов, Володя и Николай залегли с карабинами, а Словцов — с выданным ему биноклем. Хромов успевал периодически потягивать коньяк из фляжки. Николай, глядя на него, тоже добыл из-за пазухи чекушку, Володя от обоих видов спиртного отказался вслед за Словцовым.

Лоси вышли на другой берег, как и предполагал Николай, через полчаса. Их было трое. Пробиваться по насту им было неудобно, но, похоже, некий Петруха не оставил им другого пути. Выйдя на берег, они замерли, словно чувствуя скрытую опасность. Впереди шел бычок с шикарной вилкой на голове. Безрогая лосиха, но с очень богатой «серьгой» на шее, шла в центре. Лось помоложе немного отстал. Словцов пожалел, что у него нет с собой фотоаппарата, хотя бы в мобильном. Мгновение, когда животные замерли, выбирая себе путь, было прекрасно. Но именно этот момент — самое подходящее для стрельбы время.

Хромов не промахнулся. После его залпа у быка подкосились передние ноги, но повалился он все же чуть назад и набок. Следом пальнул Николай, также уложив лосиху. Разумеется, не промахнулся и Володя. Хромов хотел уже, было, подняться, как на лед вылетел, словно обезумевший, волк. Так, во всяком случае, всем сначала показалось. Всем, кроме Словцова, который в бинокль узнал в животном хоть и крупную, но лайку. Возможно, волк у собаки был папой. Хромов, алчно цокнув языком, тут же прицелился, а Словцов совершил поступок, который сам не смог бы себе объяснить. Он вдруг вскочил и бросился сверху на карабин Хромова:

— Это же псина!

В тот же миг раздался выстрел, но отнюдь не из карабина Хромова, а совсем с другой стороны. Совпадение с прыжком Павла было уникальное.

— Я ранен, — сообщил Словцов Хромову, когда оказался с ним лицом к лицу. — Пуля в плече, больно дико…

— Какая сволочь стреляла, Коля! ? — закричал Хромов, но предпочел не вставать до выяснения обстоятельств. — Там что, твой Петруха совсем до синего напился? Он же в человека попал.

— Да не он это! — вступился за товарища Николай. — Кто-то другой! У Пети ружье, а тут с нарезного кто-то «пудельнул». И собака, наверно, этого человека.

— Не тайга, а Брайтон-Бич! — определил Хромов и длинно выругался. — Павел, ты как? — Хромов без обиняков перешел на «ты». — Ты бы отполз, вдруг этот урод еще стрелять надумает.

— Хреново, честно говоря, — признался Словцов. — Дышать больно, похоже, ключице каюк. Так и чувствую, что она там сидит.

— Ты, похоже, мою башку только что спас. Твое плечо как раз напротив моего лба было. — Хромов от осознания этого сначала побледнел, потом покраснел и вытер лицо снегом, точно хотел погасить накал. — Коля! Давай свои волокуши быстро, и где у тебя аптечка, надо перевязать Павла.

— Я уйду в сторону, потом через реку, надо ж посмотреть, кто стрелял, — сказал Володя.

— Только недалеко и недолго! — предупредил Хромов. — Павла в больницу надо резче. Если случайник какой, так он вышел бы уже, а если кто дальше? Пуля ж три километра летит, а раз застряла, значит, издали шмальнули. Павел, а ты пока желание загадывай! В первый раз на охоте, в первый раз ранен. Э-э-э, парень, только не засыпай.