Вид из окна - Глава шестая

• Глава первая
• Глава вторая
• Глава третья
• Глава четвёртая
• Глава пятая
• Глава шестая
• Глава седьмая
• Глава восьмая
• Глава девятая
• Глава десятая
• Глава одиннадцатая
• Глава двенадцатая
• Глава тринадцатая
• Глава четырнадцатая
• Глава пятнадцатая: Эпилог
• Эпилог эпилога
• Примечания

Глава шестая

1

— А я уж думала вас не будить, — притворно-язвительно сообщила Лиза, когда Павел и Вера спустились в гостиную, — поднялась, стучусь к Павлу Сергеевичу, а там тишина, заглянула — нет человека. Ну а дальше у меня уж соображения хватило.

— Лиза, — прервала ее Вера, — ты будешь ерничать или нальешь нам кофе?! Я уже и так опоздала везде и всюду.

— Уже налито, — доложила Лиза.

Вера суетилась. Видимо, так ей было проще разрядить новую ситуацию в доме. Павел с безразличным видом сидел на диване. Мобильник Веры, кажется, работал, не переставая.

— С ума сойти можно от такого напора, — заметил Павел.

— В сущности — это основная часть моей работы — трещать по телефону, — успела между звонками поделиться Вера.

— С ума сойти, — еще раз сказал Павел, принимая у Лизы поднос с кофе и бутербродами.

— Горячая линия, — с готовностью подыграла ему Лиза.

И Вера вдруг согласилась с обоими. Закончив очередной разговор, просто отключила трубку и бросила ее в сумочку.

— Действительно, — прокомментировала она, — как автоответчик. Ладно, билеты заказала, Астахова предупредила, остальные — обойдутся.

— Полетите в Москву, сыну от меня презент увезете? — спросила Лиза.

— О чем речь? Конечно, — кивнула Вера.

— Матери немного денег.

— Да не переживай, обязательно оставлю.

Павел с интересом смотрел на Веру: что изменилось, каких новых бликов ей добавил новый день, что осталось от ночи? Нет, движения по-прежнему размеренные, вот только в телефонных разговорах она была порой непривычно для себя резка, да в глазах затаилась отнюдь не радость обретения, а какая-то новая печаль. Он наблюдал за женщиной, от которой у него впервые за долгое время приятно кружилась голова и замирало сердце. Порыв был настолько сильный — юношеский, что он поминутно ловил себя на мысли о желании обладать ею вечно, без каких-либо перерывов и отвлечений. И когда Лиза вышла по какой-то надобности на кухню, он вскочил, обнял ее и тихо прошептал:

— Я хочу украсть тебя наверх, и мне плевать, кто и что об этом подумает.

На секунду Вера оторопела. Пристально посмотрела в глаза Словцова и тихо ответила:

— Мне тоже плевать.

— Любовь и страсть — это форма безумия. Ведь не зря говорят, я без ума от тебя. Господи! Какая ты. Ты-то хоть сама знаешь, что можешь повелевать полками?! Не зря за тобой охотятся все эти Хромовы.

— Тс-с-с. — приложила она палец к его губам. — Не хочу сейчас любить ушами. Словцов улыбнулся, увлекая Веру вверх но лестнице.

— Похоже, ты вспомнил, что такое любовь, — чуть игриво заметила Вера.

— Теперь у меня есть Вера, я верю, я вверяю, доверяю, выверяю, сверяю, и ты меня в-вер-гаешь в такое мальчишество.

Лиза появилась с кухни, понимающе цокнула им вслед языком. Они же уже никого и ничего не слышали и не видели.

2

В самолете оба дремали.

Павел, входя в салон, удивился, что полетят они на стареньком Ту-134. Он справедливо полагал, что в Москву должны летать «Боинги» или, в худшем случае, Ту-154. Вера успокоила его, сказав, что это самый надежный самолет, а город их, хоть и столица региона, но не так велик, чтобы три раза в день гонять из него бомбовозы. Павел заметил, что он ничего не боится, а только удивляется. Мол, если в ад — так вместе, а сгорать, так он и сейчас горит. Зато удивился живописному изгибу Иртыша под крылом и тому самому — пропетому еще в семидесятые годы -«зеленому морю тайги» с неровными блюдцами озер и бурыми пропалинами болот. И когда лайнер накренил крыло, Павел увидел, как белокаменно смотрит ему вслед храм Воскресения Христова, возвышаясь над городской суматохой.

— Ну и как развернется сейчас твой роман? — спросила Вера, когда стюардесса принесла минералку.

— Так и развернется, — уклончиво ответил Павел. — По закону жанра должен появиться человек или случай, да хоть дух командора! Кто-то или что-то.

— Ты серьезно?

— Все хорошо бывает только у тихопомешаных, у сумасшедших.

— Но мы же сумасшедшие?

— Но мир-то об этом ничего не знает, — улыбнулся Павел.

Вера положила ему голову на плечо и закрыла глаза. И такие, казалось бы, незначительные моменты маленького человеческого счастья, когда есть к кому приклонить голову, стоят порой больше, чем мгновения взаимной страсти. Об этом она подумала и заснула.

После посадки, как только Вера включила сотовый телефон, он разразился нетерпеливым пиликаньем, сообщая дисплеем, что это Лена Солянова.

— Ну, не предупредила я тебя, — ответила на еще непрозвучавший вопрос Вера. — Обстоятельства так складывались. Что? Лиза сказала? Вот стерва! Чему ты так радуешься, как будто. — перешла на шепот, — я замуж выхожу. Приеду, поговорим, мне с тобой тоже надо о многом поговорить. Да. Привет Вите. Хорошо, передам.

Павел смотрел в иллюминатор, в полете он беззаботно спал и сейчас немного волновался от предстоящей встречи со столицей.

— Лена просила тебя чмокнуть в щечку, — передала Вера.

— Чмокни, но в ответ я могу поцеловать только тебя.

— Согласна.

— У нас сегодня на два часа больше. Какая программа?

— Сейчас поедем домой.

— ??? — вскинул брови Павел.

— Ну, разумеется, у меня здесь есть квартира, если быть честной, не одна. Тебе, я думаю, больше понравится в Центре. Так что там я тебя ненадолго оставлю, чтобы прошвырнуться по делам, потом вместе проведаем Хромова.

— Да мне кажется, я ему там не нужен. Советы по заживлению огнестрельных ранений дать? Он же бинты на себе порвет, как Багратион, когда нас вместе увидит.

— А вечером тебе придется сопровождать меня в высший свет. Пойдем в один элитный клуб.

— Странное у нашего высшего света обыкновение встречаться в кромешной тьме.

— Не бурчи, ты на работе.

— Спасибо за напоминание. А до вечера я могу погулять по Красной площади, по старой Москве, по Арбату?

— Эх, Паш, — нарушила она конвенцию об имени, — с каким удовольствием я бы прогулялась с тобой!

— Маша, когда не знала, как уменьшительно-ласкательно называть меня, то переняла манеру дочери, они обе звали меня просто — Па.

— Па, как в танце. Получается Павел и папа вместе.

— Точно. А я, пока летел, решил, что героям моего романа лучше уехать куда подальше. Вера остановилась. Пристально посмотрела Павлу в глаза.

— Ты, случайно, мысли не читаешь?

— Нет, просто мы с тобой, если можно так выразиться, вибрируем в одном физико-биологическом ритме. По-идиотски, конечно, звучит, но упрощенно — именно так. А ты что, хочешь предложить мне уехать куда-нибудь на конец географии?

— Не знаю, — честно призналась Вера. — С твоим появлением я перестала знать, чего я хочу в обозримом будущем. Мне почему-то не видится светлое безбрежное счастье. Я, пожалуй, могу твердо сказать только о настоящем, мне не хочется, чтобы ты уходил, уезжал, исчезал.

— Вер, ты меня на улице подобрала, я все равно буду чувствовать и знать это. Просто — случайный изгиб судьбы.

— Ты же сам не веришь, что он случайный?

— Не верю, но так принято считать. А вообще, я постоянно ловлю себя на мысли, что все так или иначе вращается вокруг твоего имени: верю — не верю. Игра такая есть детская. В результате выигрывает тот, кто больше и лучше наврет. Мы с тобой обманываем сами себя, но есть кто-то, кто хочет обмануть нас обоих.

— Кто?

— Не знаю, но обязательно есть. Может, тот, кто шлет тебе факсы.

— Ну, только не Хромов.

— Нет, конечно, Хромов предсказуем, как голодный первобытный охотник.

Разговор пришлось прервать, потому что они попали в густую гребенку таксистов, вычесывающую из толпы пассажиров клиентов и простофиль. Казалось бы, Вере Сергеевне должно было быть наплевать, с кем и за сколько ехать, но она шла сквозь их наглые зазывания, высоко подняв голову. Да и приставали в основном к Павлу, которому действительно было все равно. «Такси, такси», — шептали они свое заклинание со всех сторон.

— Ты их что, по маркам машин будешь выбирать? Или по физиономиям?

— Я этих рвачей вообще выбирать не буду, в космос слетать дешевле, чем пользоваться их услугами, — обрубила, будто помнила, когда последний раз ездила на такси. — Мы поедем вон с тем пожилым человеком. — Вера указала взглядом на седого крепкого мужчину лет шестидесяти пяти, стоявшего особняком чуть в стороне и не проявлявшего к пассажирам никакого внимания.

Увидев Веру, он заулыбался, пошел навстречу, поцеловал ее, потом бросил резкий оценивающий взгляд на Словцова. Павел буквально почувствовал, как его просветили рентгеном. «У этого дяди некий профессиональный взгляд», — решил он.

— Михаил Иванович Зарайский, — представила Вера, — отец Георгия, генерал в отставке. «Во как», — получил подтверждение своим догадкам Павел и протянул руку.

— Словцов Павел Сергеевич, сержант запаса, — представился он.

— Вольно, сержант, — усмехнулся Зарайский, отвечая на рукопожатие, потом повернулся к Вере и объявил ей: — Я рад за тебя, особенно рад, что он не из сальных богатеев.

— Михал Иваныч! — смутилась Вера. — Я же еще и слова вам не сказала!

— А мне и не надо ничего говорить, я и так все вижу, я же радуюсь за тебя, искренне.

— Михаил Иванович генерал ГРУ, — пояснила Словцову Вера.

«Вот откуда хорошие стартовые возможности для сына», — уяснил Павел.

Машиной, в которую пригласил их Зарайский-старший, оказался прошедший евроремонт ЗИС-115, сталинский ампир автомобилестроения. Павел одобрительно покачал головой, осматривая боевого генеральского коня.

— Наш ответ Чемберлену, — подмигнул ему Михаил Иванович, — терпеть не могу все эти современные приплюснутые тачки. Тачки — они, чтобы песок в лагере таскать. А это — машина.

— Согласен, — подтвердил Павел. Ему тоже нравилась основательность ЗИСа.

— Вера, правда, немало вложила в его вторую жизнь, зато приятно посмотреть в лицо владельца «Ламборджини», когда мы его делаем на трассе.

— А делает?

— Ну, во всяком случае, тягаться может. Не в моем возрасте в догонялки играть. Уж если только достанут сильно. Вера, куда тебя везти, где нынче остановишься?

— Павлу интересен будет Центр. Пробки, конечно, но я сама с удовольствием подышу исторической Москвой. На Арбат, Михаил Иванович.

Даже на Каширском шоссе ощущалась плотность движения. Теснота эта после таежных просторов настораживала, даже немного пугала. «Ипподромный ритм жизни», — называл такую суету Словцов. Мегаполис, как и положено, напоминал муравейник, кричал и мигал рекламами, укрывался от глаз Божьих смогом и все же дышал наступающей весной.

— А кто у нас Павел? — спросил генерал.

— Поэт, — опередила Словцова Вера.

— Настоящий?

Павел пожал плечами. Но все же сказал:

— Слишком громкое слово. Я обычно уворачиваюсь от таких лобовых вопросов, предпочитая более широкое по смыслу и менее обязывающее по значению — «литератор».

— Если настоящий, значит, без денег и без цели, — сказал как будто самому себе Михаил Иванович.

— Так точно, товарищ генерал, — согласился без обид Павел, хотя о цели можно было бы поспорить.

— А это вовсе не означает плохо, — опять же самому себе заметил Михаил Иванович. — Хотя, чем ярче поэт, тем лучшая он мишень, не так ли? С легкой усталостью от людской суеты и бессмысленности? — повернулся он вдруг к Павлу.

— Угу, — вновь честно согласился Павел, и продолжил:

«Никому из нас не жить повторно. Мысли о бессмертье — суета. Миг однажды грянет, за которым — Ослепительная темнота. Из того, что довелось мне сделать, Выдохнуть случайно довелось, Может, наберется строчек десять. Хорошо бы, если б набралось».

— Это не Словцов! — определила Вера.

— Это поздний, незадолго до смерти, Рождественский. Мне не хотелось бы написать когда-нибудь нечто подобное.

— Я слышал, он умирал тяжело — от опухоли головного мозга, — вспомнил генерал.

— А я просто «выбросился в окно», — равнодушно ответил Словцов. — У Рождественского была страшная беда, куда страшнее опухоли, он умирал атеистом. Ну а какое может быть творчество без присутствия в нем Творца? У Рождественского много боли. Много в последних стихах.

— А «в окно» — это как? — шутя нахмуривая брови, вылавливал информацию Зарайский.

— Михал Иваныч, это допрос? — предупредительно спросила Вера.

— Веруня, ты же знаешь, я по другой части, я выведываю! — усмехнулся генерал. — Ну, и вроде как на правах отца, — более смущенно добавил он. — Если ты против, я умолкаю. Хотя нет, мне интересно, как вы познакомились? У вас же не может быть точек соприкосновения! Только не говори, Вера, что ты нашла время для посещения поэтического вечера, которых сейчас и не бывает почти.

— Мы познакомились по объявлению, — спокойно ответила Вера.

— О, дожили, — нахмурился Михаил Иванович.

— А мишенью Павел уже был, тут вы угадали, недавно ему извлекли из плеча пулю.

— Несчастный случай на охоте, — поморщился от возможных предположений генерала Павел и решил их упредить.

— Ну, значит, стреляный воробей.

Дом, к которому подрулил Михаил Иванович, преодолев шлагбаум охраны, судя по всему, был построен еще в начале двадцатого века, а, может, и раньше. Его окружал литой чугунный забор выше человеческого роста, старые липы и клены. Павел бегло огляделся и сразу почувствовал, что здесь находится особый микрокосм Москвы, в нем ощущалось затаенное дыхание истории. «Сивцев Вражек», — прочитал он табличку.

— Вид из окна, — выразил он свое первое впечатление, понятное только Вере.

— Я думаю, вы нас посетите? — спросил, как потребовал, Зарайский. — Мы же тут недалеко. Я тоже живу в интересном доме, — добавил он для Павла, — старая номенклатурная постройка, сталинский модерн.

— Обязательно посетим, куда ж я денусь, — пообещала Вера, чмокнула Михаила Ивановича в щеку и направилась к подъезду.

Генерал, между тем, придержал Павла за локоть, опять пронзил его своим профессиональным взглядом и спросил:

— Ты будешь беречь и любить нашу девочку? Она у нас одна. Но я давно не видел, чтоб ее прекрасные глаза сияли таким интересом к жизни. Знаешь, до этого она была какая-то «замороженная».

— Михаил Иванович, пока что бережет меня она. Я обязательно вам расскажу, как я докатился до такой жизни, но в том, что мы с Верой встретились, есть высший Промысл. Я сам еще не до конца верю, что это со мной. Но она прекрасна и удивительна. — Павел зачарованно посмотрел вслед Вере. — Надеюсь, — продолжил он, не отводя глаз, — вы не будете мне сейчас читать нотацию и обещать стереть меня в порошок, если я причиню ей боль или обижу? Я и так это понял, еще в аэропорту.

Михаил Иванович поменял выражение лица с обстоятельного на улыбчивое:

— Дерзай, парень, я б тебя в аналитический отдел взял, если б встретил в свое время.

— Похоже, я в подобном работаю сейчас. У Веры Сергеевны Зарайской.

3

Квартира оказалась четырехкомнатной и огромной. С порога Павел ступил в просторный холл. Сбросив обувь, сразу начал осмотр. Влево, через арку, открывалась студия, обставленная далеко не в унисон со старинным фасадом дома в стиле «хайтек». К глухой стене примыкала кухня со стальным монолитом гарнитура и множеством кухонной утвари. Она была отделена барной стойкой в половину человеческого роста, вдоль которой, как оловянные солдатики, выстроились шесть табуретов с вращающимися таблетками сидений. У противоположной стены стоял кожаный гарнитур мягкой мебели, журнальный столик, какой-то хитрогнутый торшер, на стенах, как и в сибирском особняке Веры, — фотографии-пейзажи в серебристых рамках. Было еще две просторных спальни с прилегающими к ним ванными. Одна из спален находилась в угловом эркере дома и была оснащена камином из белого мрамора. Получалось, что квартира занимала пол-этажа этого дома.

— Сколько может стоить вся эта лепота в таком районе? — задался вслух вопросом Павел.

— Чуть больше трех миллионов американских рублей, — спокойно ответила Вера, которая с порога бросилась варить кофе.

— Я в каком-то другом мире, — констатировал Словцов. — Уму непостижимо.

— Эту квартиру купил еще Георгий, дом тогда только реставрировали. А вообще-то мы жили на более престижной Остоженке. Там я квартиру продала, когда уезжала. Чтоб не давили воспоминания.

— А я думал, все богатеи живут на Рублевском шоссе.

— Далеко не все. Там больше выпендрежники. Среди новых русских есть старые москвичи, которые цепляются за любой древний камень столицы. Здесь, правда, уже не то. Арбат отдали на растерзание туристам, торговцам и маргиналам. Только в переулках и сохранилась еще часть его старомосковского очарования. Хотя и там сейчас много строят. В средневековой Москве здесь селились служилые люди и ремесленники, теперь об этом говорят только названия улиц и переулков. Мне кажется, тут у каждого двора своя мелодия. У этого переулка — вообще отдельная песня.

— Да, что-то читал у Осоргина. Хоть это было давно, в школе, но почему-то помню поэтичность текста. Удивительно, где-то совсем рядом проходил медовый месяц Пушкина! Он был настолько счастлив здесь, что не написал ни строчки. Я был в последний раз в Москве как раз тогда, когда Арбат сделали пешеходным. Помню, блуждал целый день по примыкавшим переулкам, искал места, связанные с Пушкиным, Андреем Белым…

— Мы найдем время, я свожу тебя к памятнику великой любви. Пушкин и Гончарова словно выходят в высший московский свет…

— Вот высший московский свет как раз и не принял Пушкина. Поэтому он вскоре уехал отсюда в Петербург. Я где-то читал, что Суворов родился в этом районе…

— Да, но усадьба родителей Суворова не сохранилась. В сорок первом туда упала фашистская бомба. А рядом разбомбили дом Оболенских, знаменитый «дом с привидениями».

— М-да, немцы бомбили прицельно, в станице Вешенской, к примеру, попали именно в дом Шолохова.

— Пойдем пить кофе, я должна еще успеть рассказать тебе кое-что. Во-первых, не обижайся на Михаила Ивановича и его военную прямоту.

— И не думал.

— Он очень тяжело переживал смерть Георгия. Между прочим, сына он назвал в честь маршала Жукова. Но это, в сущности, не важно. Так вот, сначала он похоронил жену, а потом сына. Я у него теперь вместо дочери. Он искренне меня любит. И самое главное — он теперь живет с моей мамой. Сначала просто вместе проводили время, чтобы пережить горе, развеять одиночество, а потом как-то само собой получилось.

— Я же говорил — всюду преодоление одиночества.

— Знаешь, у них, наверное, не любовь, в полном смысле этого слова, а, может, это у нас у всех не любовь. У них какая-то высшая форма отношений. Видимо, потеряв всех, они научились ценить присутствие близкого человека. Надо видеть, с какой… — она задумалась, подыскивая более точные слова, но, похоже, не нашла, — с какой взаимной предупредительностью они ухаживают друг за другом. Их чувства лишены всяких там цунами страсти, возраст не тот, но когда я пью в их обществе чай, я буквально чувствую, что между ними… В общем они ощущают друг друга, как телепаты. Наверное, поэтому я никогда не задавала маме никаких вопросов. Просто приехала однажды, узнала, что они вместе, и приняла это как должное.

— И это правильно, — согласился Павел. — Если пришлось бы дожить до старости, я бы хотел такую, — заметил он. — Но лучше где-нибудь в тихом уголке на берегу моря. Не помню, когда последний раз я был у моря…

— Думаешь, я бултыхаюсь когда вздумается?

— Вовсе нет. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что процесс делания денег выпивает из человека все до последней капли, и азарт этот мало чем отличается от тупого сидения в казино. Но человек делает деньги в расчете на то, что когда-нибудь ему хватит на все, чтобы ничего не делать, или на то, что кто-то это будет делать за него, но для него. Но это «когда-нибудь» никогда не наступает. А объясняется все просто, библейскими словами: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься». Книга Бытия.

— Ты уже говорил мне о бессмысленности накопления, — грустно улыбнулась Вера, — но пока у меня есть деньги, мы можем хоть что-то… Ладно, — она сделала последний глоток кофе, — если я сейчас погружусь с тобой в такое любомудрие, то потеряю время, которое, как ты знаешь, тоже деньги. Вот тебе мобильный, у меня второй. А это карточка, вокруг полно банкоматов, нужны деньги — сунешь ее в банкомат. Код — четыре семерки, специально для тебя, рассеянного, такой не забудешь.

— Не забуду.

— Там тысяч триста.

— Сколько? — изумился Павел. — Куда столько?

— Это Москва, она питается деньгами. Не переживай, я такие карты всем своим командированным даю. Разница лишь в сумме и в том, что тебе не придется делать авансовый отчет. Наслаждайся старой Москвой. Созвонимся.

— Только, умоляю, не вези меня к Хромову. Если он еще раз попытается мне доказать, что он мужского рода, а я какого-то другого, я вызову его на дуэль. На охотничьих ружьях! Будем стреляться шрапнелью, чтоб мясо в клочья!

4

День выдался солнечный. Утренняя хмарь была сначала проткнута копьями солнечных лучей, затем развеялась, уступив место голубому, но немного мутноватому небу с прожилками облаков, словно в него подмешали сухого молока. Выйдя на улицу, Павел полностью отдал себя созерцанию. Он подолгу стоял у старых зданий, не столько любуясь, сколько пытаясь почувствовать сквознячки истории из их окон, парадных и дворов. Сначала он ринулся в тонкую вязь древних посадских переулков и удивлялся их безлюдью и тишине. Только бабульки на скамейках неспешными разговорами нарушали ее да редкие автомобили.

Словцов немного постоял у церкви Афанасия и Кирилла, что на Сивцевом Вражке, полюбовался классической геометрией ее форм, но войти почему-то не решился. Двинулся дальше. На одном из старых домов заметил мемориальную доску: «В этом доме в конце 1911 — начале 1912 жила русская поэтесса Марина Цветаева». Постоял, раздумывая об ее судьбе, и пришел к безрадостному выводу, что и поэтессам на этом свете живется не сладко. Уж, во всяком случае, не слаще, чем поэтам. И действует этот неумолимый закон на всех самых талантливых. Причем с такой обязательной закономерностью, что даже обласканные властью и не обделенные наградами, но часто бездарные, хотят чем-нибудь походить на истинных страдальцев, придумывают себе мнимые гонения, диссидентство и всякую неустроенность, дабы обрести, пусть и фальшивый, ореол мученичества.

Все, что Павел видел вокруг, возвращало ему ту Москву, которую он знал еще студентом Литинститута. Ту, которой он дышал, как самой поэзией. Ту, в которой даже запах метро имел мистическое значение столичного. Ту, куда слетались музы и пегасы, где восходила и угасала слава великих имен. Ту, которая хранила в себе необоримый дух русской старины и мужество 41-го года. Ту, где Павел умел безумно и безоглядно любить… Неужели все это когда-то было?!

Когда громада высотки МИДа заслонила собой полнеба, Павел повернул обратно — в посадские переулки. «Выруливал» то на Большой Власьевский, то в Староконюшенный, то выходил на Пречистенку, откуда были видны золотые купола храма Христа Спасителя. Дойдя до театра Вахтангова, замер, внимая пешеходному гулу Арбата. Нигде уже не было снега, и Словцов с удивлением осознавал, что еще несколько часов назад он покинул настоящий «Сугробистан», где Россия казалась бесконечной и дремлющей.

Здесь же размах Москвы сжимался до особого микрокосма одного района. Тщательно вылизанная брусчатка только в трещинах и стыках хранила снег. Ретро-фонари — часовые по обеим сторонам — не справлялись с имитацией древней европейской столицы. Не пахло здесь Европой, дух был особый. И вспомнилось вдруг есенинское:

Я люблю этот город вязевый,
Пусть обрюзг он и пусть одрях.
Золотая дремотная Азия
Опочила на куполах…

Вот только золотых куполов на Арбате не осталось. Постарались богоборцы. И вспомнились вдруг свои собственные стихи, ещё юношеские. Когда в одном из сибирских городов увидел наклонившуюся, как ливанская башня, заброшенную колокольню…

С неба синего падает звонница,
А монголо-татарская конница
Не бывала здесь, как это помнится,
Отчего же ты падаешь, звонница?..

— Мужчина, не поможете?

Неожиданно прозвучал вопрос, заданный худощавым типом лет тридцати пяти. Одет он был невзрачно: старенькое пальтишко, на котором не хватало пуговиц, затёртые, застиранные, замызганные джинсы, заправленные в стертые армейские берцы, на шее свалявшийся шарф — как черта былой интеллигентности и некой творческой жилки, серый, давно не стираный свитер. А вот лицо было гладко выбрито и серые глаза смотрели вполне осмысленно. Павел почувствовал в их взгляде знакомую безысходность и грусть, и полное равнодушие ко всему окружающему.

— Денег надо? — догадался Павел.

— Рублей пятьдесят, — подтвердил мужчина, — я вижу, вы человек добрый и не жадный. Я сразу вижу, уже научился определять.

— На выпивку?

— На что же еще? В самом дешевом кафе полета грамм выпить — на это и хватит.

— Местный?

— Да, я тут недалеко в коммуналке живу.

— В коммуналке? Я думал, такого вида жилья уже нет.

— Как же. Хватает еще. Пока какой-нибудь строительной компании дом или площадка под строительство не приглянется. Меня Пашей зовут, — вдруг представился он.

— А меня Павлом, — подчеркнул разницу Словцов.

— Значит, тезки, значит, сам Бог велел, — мелькнула радость на лице Паши.

— Уболтал, — усмехнулся Словцов, — пойдем в какое-нибудь кафе, только имей в виду, я не пью.

— Счастливый, — притворно позавидовал Паша.

— Сейчас, вроде, да…

— Меня в кафе сразу срисуют, да и знают уже, — потупил взгляд Паша, — взять бы просто, да втихушку на улице…

— Сообразим чего-нибудь.

Арбат не испытывал недостатка в заведениях. Павел порылся в карманах, ощущая шелест собственных сбережений и карточку Веры. Почему-то захотелось сделать этому тезке приятное. Он нырнул в ближайшее кафе и у стойки бармена попросил бутылку коньяка с собой, пластиковые стаканы и плитку шоколада.

Паша терпеливо ждал у входа. Словцов молча протянул ему пакет.

— Ого! — заглянул тот внутрь. — Вы же не богатый человек?! Значит, как это сказать, тоже не от мира сего.

— А кто еще? — улыбнулся Павел.

— Я.

— Ну, это я сразу понял. Вряд ли это исцелит твою душу, — Словцов кивнул на пакет.

— День проживу, и ладно, — вздохнул Паша.

Словцов подумал, достал из кармана еще пару сотенных и протянул их страдальцу.

— Может, поесть захочешь.

Паша взял деньги, постоял, о чем-то раздумывая, и сказал Словцову то, что он знал и сам:

— Москва огромная, таких, как я, тут бродят тысячи, десятки тысяч, всех не прокормишь. Да и не все — те, за кого себя выдают.

— А я сам случайный гость на этом празднике жизни, — ответил Павел, — и даже не знаю, за кого мне себя выдавать.

— Вот незадача, — переменился в лице Паша, — не успел смотаться. Ну, теперь все…

Что — «все», Словцов понял, когда к ним подошли трое молодых бритоголовых парней в кожаных куртках. По выражению пренебрежения ко всем и вся на их лицах и размеренной походке, несущей драгоценную вязь мускулатуры, не трудно было догадаться, что это типичные «хозяева жизни». Не обращая внимания на Словцова, словно его и не было, они сразу окружили Пашу, бесцеремонно заглянули в пакет. Один из них лениво, словно выполняя нелюбимую работу, спросил:

— Ну вот, коньяки пьешь, а долг возвращать не хочешь. Достал ты, Паша.

— Жень, дайте еще немного времени, я найду деньги, — без всякой надежды попросил Паша.

— Да откуда тебе их взять? Бутылки сдашь? За комнату твою в коммуналке, может, кто и даст чего, но ты же у нас интеллигент, бомжевать не хочешь.

Вся троица дружно хохотнула. Паше слегка дали под дых, и он согнулся. У Словцова была в этот момент возможность уйти, и он бы так и поступил: какое ему дело до чьих-то разборок, но в этот момент он напоролся на взгляд Паши. Снизу вверх. В нем не было мольбы о помощи, осуждения, а только едва уловимая ирония: ну что ты можешь изменить в этом мире? И Словцов, сам от себя не ожидая, вмешался:

— Господа, известно ли вам, что человек создан по образу и подобию Божьему?

Сначала его не услышали, или сделали вид, что не услышали. Это был особый стиль поведения у таких парней. Потом старший-таки повернулся.

— Ты чё несешь?

— Я несу свой крест, а вы, господа?

Вся троица вопросительно переглянулась. Старший даже нахмурил лоб, чтоб усилить внешний эффект понимания речи Словцова. Потом сделал благородный жест:

— Слышь, ты определись, чё тебе надо? Тебя никто не трогает, мы с другом детства беседуем, а ты вмешиваешься. Нехорошо, не интеллигентно. Идите, пожалуйста, гражданин.

От последней его фразы дружки заржали, по ходу обменявшись проходными матерками. Павел же, легко уловив тон вожака Жени, продолжил в его манере:

— Уважаемые, приношу свои искренние извинения, что помешал вашей дружеской беседе, но не могу ли я узнать, сколько вам задолжал ваш друг детства?

После такой тирады вожак Женя посмотрел на Словцова уже с явным интересом. Оглянувшись на товарища, он произнес, видимо, его кличку:

— Балкон?

Павел сразу понял, почему этого парня прозвали «Балконом». За квадратную, далеко выступающую вперед нижнюю челюсть. Он быстро достал из кармана записную книжку и торжественно огласил:

— Двенадцать тысяч триста восемьдесят два рубля, не считая сегодняшних процентов.

— Слышал? — продолжил общение Женя. — Таких денег ему не найти, не успеть заработать, потому что завтра будет больше. Он может, конечно, загнать риелторам свою лачугу, а больше у него ничего нет. Не можешь отдать, не бери в долг. В одном дворе живем, нехорошо соседей обманывать.

И тут вдруг очнулся Паша, который затравленно наблюдал за происходящим со стороны.

— Не вздумайте платить, вы сегодня заплатите, а завтра они найдут, за что я им должен еще.

— Во! — обрадовался Женя. — Паша правильно понимает, а вы, гражданин? Благотворительность — дело неблагодарное.

«Вот ведь, первый день в Москве, а уже вляпался в историю», — ругнул себя Павел. Уйти сейчас — означало какое-то очередное поражение в жизни, такое, от которого потом долго будет саднить в душе. Но и победа здесь была невозможна. Даже банальная драка ничего бы не дала. За тремя широкоплечими парнями стояла целая система, какой-то циничный оскал современности, и Паша и Павел были для этой системы расходным материалом. Паша, словно прочитав мысли Павла, тихо попросил:

— Идите, не надо вам с этим связываться. Если захотите меня увидеть, я тут каждый день бываю… Меня не убьют, с мертвого взять нечего.

Женя оценивающе сверлил Павла взглядом. Нагло и бесцеремонно пытался заглянуть в душу. Павел выдержал этот взгляд столько, сколько посчитал нужным, чтобы не уронить достоинства. Потом молча повернулся и пошел, покусывая от злости и безысходности губы. Пройдя метров триста, он оглянулся: ни Паши, ни кожаной троицы на том месте уже не было. До тошноты захотелось выпить, но от последнего шага в этом направлении его чудом спасли Пушкин и Гончарова. Он вдруг понял, что стоит перед памятником.

Александр Сергеевич и Наталья будто бы выходили на светский бал. Гений русской поэзии вел за руку красивейшую женщину эпохи. Они были не здесь, они были выше текущей в обе стороны толпы. Внимание Павла привлекла табличка на чугунной оградке рядом с памятником. Она гласила: «Это памятник великой любви! Хочешь узнать о нем больше? Звони с мобильного 0942, набирай 175 и слушай…». Вот так. Все просто. Не надо читать, тыкнул в мобильник и слушай. Тетенька тебе расскажет о великой любви. Кто-то в России еще может не знать о Пушкине…

И словно в подтверждение своих мыслей услышал за спиной:

— Да на фиг мне твой Пушкин, на фиг твой музей, чё я там не видел? Отстой полный. Эти стихи на фиг никому не нужны. Давай денег, я на «Жару» пойду… Все уже ходили.

Павел оглянулся. Подросток лет пятнадцати громко пререкался с женщиной, которая смотрела на него растерянно, с испугом, словно перед ней был инопланетянин.

— Меня уже в школе от всей этой классики колбасит! Чё ты меня сюда притащила?! Достала меня твоя культурная программа!

— Андрей — это же Пушкин… — только-то и нашла что сказать женщина.

— Ну вот и торчи тут у своего Пушкина! Может, золотую рыбку поймаешь, — он махнул рукой и широко зашагал, не оглядываясь.

Павел оторопел не меньше женщины, которая, скорее всего, приходилась этому существу матерью. Вдруг вспомнился голливудский фантастический триллер «Чужие». Вот они — чужие, совсем рядом, внешне очень похожие на нас. И внутри у них действительно разъедающая не тела, но сознание — кислота. На душе стало еще гаже. «Съездил в Москву», — горько подумал Словцов. Но тут к памятнику подошла молодая пара. Парень лет двадцати и девушка, прижимающаяся к его плечу. Эти светились совсем другим светом. Для них окружающий мир не существовал, как не существовал он для Александра Сергеевича и Натальи. В руках у парня были ярко-красные гвоздики. Немного постояв, он поцеловал свою девушку в щеку, а потом подошел к памятнику, положил на гранитный полукруг подножья цветы. Вернувшись к девушке, он зашептал ей негромко, буквально на ухо, чтоб не бросать на ветер, в суету толпы, пушкинские строфы. Павлу неожиданно и отчетливо захотелось перекреститься, словно перед ним были не Пушкин и Гончарова, а икона.

— Не все еще, не все, Александр Сергеевич, не все потеряно… — прошептал он и отошел прочь, чтобы не мешать влюбленным во плоти и влюбленным в вечности. Но вдруг остановился и выкрикнул стихи великого собрата в арбатскую толчею:

«Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу».

При этом он театрально откинул руку в сторону, и какой-то солидный господин, походя, сунул в ладонь смятый червонец.

Раньше Словцов мог решиться на такое выступление только по пьяному делу. Так и пошел он с комканой десяткой в руках сквозь толпу, улыбаясь чему-то, как юродивый. И даже не заметил мелькнувшего сквозь людской поток тщедушного бронзового Окуджаву. Бронзовый Окуджава засунул руки в карманы и думал о своем.

Тени детей Арбата юркнули в переулки. По улице шла вызванная ими из ада свобода.

5

У входа в палату Хромова стояли два амбала. Вид у них был такой, будто стояли они у кремлевских ворот. Вера представила, как выглядели бы они во фраках, и улыбнулась. Те приняли улыбку на свой счет.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна, проходите, пожалуйста, но помните, что врач просил обеспечить Юрию Максимовичу максимальный покой, — сказал один, открывая перед ней дверь.

— Максимовичу — максимальный, — кивнула Вера, — уж я постараюсь недолго, ребята.

Хромов лежал в палате один. Свободной от капельницы рукой, он, похоже, частенько дотягивался до фляжки с коньяком, стоявшей рядом на столике. И, похоже, сутра это была не первая фляжка.

— Веруня! — просиял он. — Вот уж не чаял, что ты бросишь глубину своих сибирских руд! Неужто ради меня примчалась?

— И ради тебя, Юра. — Вера села рядом на больничный табурет.

— Тронут, милая, в самое сердце тронут. Хотели вот пулькой меня туда, в чуткое и любвеобильное мое, да не вышло. Точнее, вышло навылет, но чуть выше и левее. Ребрышки ошкарябало.

— Как ты думаешь, кто? — спросила Вера.

— Работают мои, — недовольно поморщился Хромов, — но мутно все. Я же уже лет сто ни с кем не воюю. Никому не должен, мне никто не должен. Живу тихо, никого не трогаю. Одно думаю, не я на охоту ездил, а на меня охотились, как думаешь, Верунь?

— Не знаю, Юр, но мне последнее время не по себе.

— Слушай, Вер, а ведь с литератором я твоим не ошибся. Фаворита себе завела?

— Юра, я сейчас уйду.

— А чего такого, имеешь право, столько лет вдовствовала. Честно отмаялась. Если б меня столько помнили, сколько ты Жорика, я бы хоть щас согласился умереть. А ко мне и на могилу никто не придет. Разве те, кого я обобрал, чтобы плюнуть.

— Не сгущай, Юр.

— Но с литератором я угадал, — улыбался довольный Хромов. — Ну скажи, что нет?

— Не скажу.

— То-то, — он скривился от боли, дотягиваясь до фляжки, отхлебнул.

— Юр, ты, по-моему, увлекаешься, — кивнула Вера на фляжку, — совсем расклеишься.

— А зачем мне быть железным? Какой смысл? Капиталы стеречь? А на кой ляд они мне? Фаза накопления закончена! Ты уходишь с литератором, жен и детей у меня нет. На фига, Вера, небо коптить?! Я ж тут всему бомонду столичному объявил, что еду жениться, был уверен — уговорю тебя. А тут этот, как его, Павел Сергеевич, откуда-то взялся. Я столько лет за тобою, как тень… — Хромов с нескрываемой горечью приложился к фляжке, утопив конец фразы.

— Юр, — Вера аккуратно забрала у него фляжку, неожиданно для себя, глотнула из горлышка, сморщилась, — я тебя очень люблю, как друга, и никогда не забуду, кто меня прикрывал после смерти Георгия. Но если б я могла любить по заказу, ты бы сам меня перестал уважать.

— Я всю жизнь Гоше завидовал! Как завидовал! А теперь ты светская львица, госпожа Зарайская, — ухмыльнулся, потеплев, Хромов.

— Учительница географии, географичка, — шепотом возразила она. — Вера Калашникова. А из Зарайской я давно уже Заадской стала.

— Вер, он правда тебе дорог, поэт этот? — посерьезнев, спросил Хромов.

— Не поверишь, а может, не поймешь, Юра, но скажу честно, мы с ним совпадаем в чем-то главном, будто биоритмы одинаковые или еще что-то. И он мне действительно дорог. Знаешь, это произошло так быстро и в то же время непринужденно…

— Он же никто, — сам себе сказал Юрий Максимович.

— А мы кто? Мы с тобой — дорогие памятники на кладбищах, и все! Ты об этом, Юра, не думал? Когда я его увидела, поговорила с ним, то вдруг вспомнила, что есть кое-что, кроме денег.

— Лично я без денег жить не смогу, без них я действительно никто, — признался Хромов.

— Дело не столько в деньгах, сколько в бесконечной гонке за ними.

— Да уж, я, как только в себя пришел, начал дела педалить… Ладно, Вер, узнать бы — кто на меня охоту объявил. Вот разберусь с этим, и мы еще на твоей свадьбе погуляем, — безнадежно подмигнул он ей, — я на твоей стороне, Вера. Всегда. Есть в тебе какое-то обаяние, ты, наверное, тигра заставишь себе ноги лизать.

— Спасибо, Юра, — Вера взяла его руку в свои ладони. — Я знала, что мы не будем врагами.

— Столько бабла вместе сделали, — хохотнул Юрий Максимович, — а ты говоришь, бессмысленно это. Ты хоть мне расскажешь, где ты его нашла?

— Расскажу, но ты вряд ли поверишь.