Главная » Алфавитный раздел » Младостарчество
Распечатать

Младостарчество и православная традиция

AAA

священник Владимир Соколов

Оглавление

Виньетка

С публикациями священника Владимира Соколова многие читатели имели возможность ознакомиться еще тогда, когда он был в сане диакона. Его богословски обоснованные, острые, полемические статьи часто появлялись на страницах православной периодики. Предлагаемая книга этого автора поднимает весьма актуальную сегодня тему – проблему младостарчества. И в данном исследовании автор остается верен своей манере: пытаясь докопаться до истоков этого болезненного явления, он поднимает целый пласт труднейших проблем – богословских, нравственных, психологических, социологических.

 Книга написана так, что всех она вовлекает в острейшую полемику, вводит в острую проблематику заявленной темы. Поэтому в ней найдут пищу для размышления: и богословы, интересующиеся проблемами догматического, нравственного, пастырского и сравнительного богословия, и молодые пастыри, столкнувшиеся с приходскими проблемами, и миряне, пострадавшие от неумелого и авторитарного пастырского окормления, да и вообще все читатели, привыкшие думать, прежде чем принимать серьезные решения. Книга, как об этом говорит сам автор, приглашает к диалогу – она никого не оставляет равнодушным, будит мысль и побуждает к личной ответственности.     

Несмотря на то, что внимание автора обращено к негативным моментам пастырского окормления, – в книге все-таки явно проступают черты подлинного пастыря. В ней нарисован идеал настоящего пастыря, который всегда стремились осуществить все те, кто вступал на путь священнического служения.

^ Предисловие автора

Тема младостарчества стала сегодня одной из центральных тем внутрицерковной жизни. Это явление болезненно переживается всею Церковью, – оно было предметом  обсуждения на Архиерейском Соборе, ему было посвящено специальное Определение Священного Синода, о нем неоднократно говорил в своих выступлениях Святейший  Патриарх Алексий, оно привлекло внимание богословов и церковной общественности.

Опасность этого явления заключается в том, что оно приобретает все более и более массовый характер. Оно замечено, и ему дана определенная оценка – это признак того, что началось его изживание. Но болезнь не может исчезнуть только в результате ее обнаружения – надо еще пройти и курс лечения. Для более успешного лечения необходимо всестороннее изучение болезни и осмысление се истоков. Ввиду важности данной проблемы ее обсуждение должно стать делом соборным. Свою книгу автор, сознавая все несовершенство своего труда, предлагает в качестве заявки для начала такого обсуждения.

Книга состоит из отдельных статей, прямо или косвенно затрагивающих тему младостарчества. Часть их была уже опубликована в различных периодических  православных изданиях, но там, в силу особенностей газетно-журнального жанра, они подверглись значительному сокращению: были утеряны целые тематические куски  и важные для обсуждаемой темы детали и материалы. В этом издании таких сокращений удалось избежать. Статья «Нужен ли разум в деле спасения» публикуется  впервые. Для настоящего издания все статьи были специально отредактированы и дополнены новыми идеями и материалом, иллюстрирующим основную тему книги.

Поэтому из отдельных статей фактически получилась книга.

Центральная статья книги «Младостарчество – характерный соблазн нашего времени» была написана по заказу издательства «Даниловский благовестник» и по поручению духовника. В книге «Церковные искушения», выпущенной издательством но благословению Святейшего Патриарха Алексия, эта статья с большими сокращениями и была опубликована. Статья вызвала массу откликов и дала автору новые материалы для более углубленного изучения данной темы. Автор посчитал своим долгом поделиться с читателем этими материалами и своими соображениями по этому поводу. Поэтому статья снова была переработана и расширена.

Данная книга – приглашение к диалогу; многие аспекты проблемы пока остаются неясными. Основные вопросы, которые рассматриваются здесь, – это вопросы происхождения болезни и соотношения этого явления со святоотеческой традицией. Возможно, некоторые формулировки автора покажутся читателям слишком острыми, потому что не все проявления болезни, которые вскрываются в книге, сегодня достигли открытой формы. Но прогноз ее течения необходим, потому что без него невозможно зримо представить, что нас ожидает в будущем, если мы не предпримем действенных мер но лечению и профилактике этой болезни. Острота здесь вызвана тревогой автора за наше будущее. Если читатель проникнется той же тревогой и сумеет осознать всю серьезность постигшей нас духовной болезни, автор будет считать свою задачу выполненной.

^ Младостарчество – характерный соблазн нашего времени

 

Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам;

но горе тому человеку, через которого соблазн приходит.

(Мф. 18, 7)

Не должен быть из новообращенных,

чтобы не возгордился и не подпал осуждению с диаволом.

(1Тим. 3. 6)

 

^ Предыстория и суть проблемы

Еще не так давно Церковь была гонима. Ее обещали уничтожить: закрывали храмы, расстреливали и ссылали духовенство, всячески притесняли верующих, даже устраивали «безбожные пятилетки» для окончательного уничтожения религии… Сталин торжественно обещал, что к 1 мая 1937 года имя Бога навсегда будет забыто на территории СССР. Эти времена закончились совсем недавно – многие еще помнят широкомасштабное хрущевское гонение и его обещание показать но телевизору последнего попа.

 Но, несмотря на гонение, в некотором отношении в те времена было проще. Враг был не скрытым, а видимым – он не рядился в «овечью шкуру», а тел на Церковь открыто и нагло. Здесь ясно был виден враг, четко пролегала линия фронта – и понятно было, что отступать некуда: тыла фактически не было – надо было стоять насмерть. Насмерть и стояли. Тех, кто стоял насмерть, мы недавно прославили в чине святых, отпраздновав эту победу духа над смертью.

 Но сегодня все переменилось: линия фронта исчезла, и непонятно стало, где тыл, а где враг, потому что нападения начались со всех сторон. Все смешалось. Наступило время соблазнов. Враг изменил тактику – он стал приходить под видом доброго пастыря. Судите сами. Раньше у нас старцев было – по пальцам одной руки можно было перечесть, и те говорили про себя: «Старцев не знаем, стариков у нас много, а вот старцев чего-то не замечали». Сегодня же старцы, духовидцы и тайнозрители стали расти как грибы в лесу после дождя. Среди них встречаются и самозванцы, выдающие себя за православных монахов, священников.

 Иеромонах Анатолий (Берестов) в своей книге «»Православные колдуны» – кто они?» приводит рассказ одного молодого прихожанина, который попал на прием к «прозорливому старцу» «схимонаху Феодосию», для того чтобы исцелиться от страсти к винопитию.

«Взялся он меня лечить, – рассказывает молодой человек, – смотрит на икону Божией Матери и «общается» с ней. А потом мне в глаза смотрит, да так, что никак не могу оторваться от его взгляда. Чувствую: хребет мой начинает трещать, потом ощутил вытягивающую боль из таза, будто у меня изнутри вытаскивают что-то, а ведь Феодосии ко мне и не прикоснулся.

 За общей трапезой пили много вина, и водки, и спирта. Феодосии над водкой молитвы читал… Но после его молитв и питья «освященной водки» – не знаю, как и назвать, – такие страсти начались! Не то что не избавился от привычки к винопитию – она чуть не погубила меня. До запоя дошло. В отчаянии примчался я к «отцу Феодосию»:

—  Что мне делать?! Я весь бесами облеплен!

— А как ты думал, – отвечает «старец», – ведь я их растревожил!

И снова – молитвы, «исповедь» (только потом подумал я: а какое право имеет он исповедовать, ведь даже если монах, как говорит, но ведь не иеромонах, а в то время я был загипнотизирован и принимал все, что делает Феодосии, на веру). Достал «старец» святого масла, всего меня помазал, в том числе и интимные места (лишь потом я опомнился – ведь это кощунство!). А потом начал наставлять:

— Блудного греха не бойся. Все блудят, и епископы тоже. Это естественный грех! И если ты будешь – ничего! И грех содомский – это ерунда! Потом добавил: «Только смотри, не исповедуй никому, а то я лечить не буду!»

А потом «старец» стал меня уговаривать лечь с ним в постель, как я понял, на содомский грех хотел соблазнить…»1. (1(Берестов) Анатолии, иером. Алевтина Печерская. «Православные колдуны» – кто они? М, 1998. С. 126— 127.)

 Понятно, что во всех нас живет неистребимая жажда подлинного духовного руководства. Но только непонимание того, в чем заключено подлинное старчество, делает нас доверчивыми к любому, кто назовет себя старцем, духовидцем или врачевателем от Бога. Увы, юношу не смутило, что этот «монах» находится не в монастыре, а ведет «прием» на частной квартире, куда его под строгим секретом привели «знающие люди». Не спросил он «старца», в каком монастыре он подвизается (обман выявился бы сразу!), кто дал ему благословение лечить? (проверка показала бы, что такое благословение невозможно получить от настоятеля монастыря), – нет, он безоглядно вручил себя во власть «чудотворца». Опыт «чудотворения» оказался печальным.

 Этот рассказ – яркий пример нашей безответственности в деле спасения. Он напомнил мне один случай, свидетелем которого пришлось быть. Заведующий хирургическим отделением, совершая обход и узнав о том, что больному завтра предстоит операция, спросил его: «А кто вам будет делать операцию?» – «Не знаю», – ответил больной. «Как же так, – закричал на него заведующий, – ведь вы под нож ложитесь, доверяете свою жизнь – и не знаете кому?» На следующий день больного повезли на операцию, – с операции он уже в палату не вернулся.

 Если таким ответственным должен быть наш выбор даже в деле телесного врачевания, то сколь более ответственным он должен быть в деле духовном, ведь здесь речь идет не о временной жизни тела, а о вечной жизни души. Но мы тем не менее легко отдаем нашу душу во врачевание различным проходимцам, самозванцам и прельщенным – только потому, что кто-то назвал их старцами.

 И эта наша безответственность и доверчивость породили еще один феномен нашего времени, неизвестный ранее рынок услуг – спрос и предложение на то, что раньше давалось только очень немногим, особо просвещенным благодатью людям, а нынче сделалось «ходовым товаром». Кому же не хотелось бы исцелиться чудесным образом или узнать волю Божию о нем? Сегодня такие услуги предлагают очень многие колдуны и экстрасенсы, маскируясь православными иконами, свечами и молитвами. А эта маскировка действует неотразимо – иконы и свечи лишают нас критического сознания. Пользуясь нашим доверием к внешним атрибутам, колдуны и экстрасенсы стали надевать на себя не только кресты, но и священнические и даже епископские одежды1. (1Иеромонах Анатолий (Берестов) в своей книге «»Православные колдуны»     кто они?» описывает деятельность ТОО «Проис» – центра народного целительства на улице Радио, который предлагает следующие оккультные услуги: «освобождение от сглаза и порчи, пробуждение экстрасенсорных способностей, развитие чувствительности к восприятию особых видов энергии, повышение энергетического уровня и защитных функций организма, обучение приемам набора энергии и управления ею». Центр этот обосновался под покровом якобы православного храма. Его возглавляет неизвестно откуда взявшийся митрополит Рафаил. Он возглавляет богослужения, сам ведет прием больных и проводит сеансы экстрасенсорного лечения.)

 Однако подобного рода внешние соблазны не так страшны, как кажутся на первый взгляд, – они легко могут быть обнаружены: как бы ни маскировался какой-нибудь колдун под православного старца или даже под митрополита, рано или поздно он все равно будет разоблачен. Другое дело, когда явного подлога нет, когда священник имеет правильное рукоположение, соблюдает уставы и церковные предписания, ведет внешне благочестивую жизнь, но пользуется данной ему властью неправедно: в целях самовозвеличения, а не спасения паствы. В этом случае распознать соблазн гораздо труднее: он может не осознаваться и самим пастырем, – и потому приходит он изнутри и тайно разрушает Церковь. Таких священников принято сегодня именовать младостарцами; так можно называть и всех тех, кто незаконно присвоил себе звание учителя.

 Архимандрит Лазарь в своей книге «Ангелу Лаодикийской Церкви» дает очень точную характеристику прельщенного пастыря. «От незнания, от непонимания своего собственного духовного уровня, – пишет он, – человек впадает в состояние прелестное, мечтательное. Он мнит в себе несуществующие добродетели, считает положительными, духовными, богоугодными душевные, нервные порывы своей души. Вся душевная деятельность такого человека сосредоточивается в уме и на кончиках нервов, отсюда порывистый, взбудораженный, сумбурный образ всей жизни. От такой наружной горячности происходит разгорячение чувств и помыслов, мечтаний и переживаний. Все это делает человека «взвинченным», подвижным, активным, суетливым. В его голове рождаются тысячи планов и идей, в сердце – море желаний и чувств, но все они направлены вовне, в земной мир, на устройство и преобразование земной, мирской обстановки. И хотя, при поверхностном взгляде, вся эта деятельность как будто ориентирована на Бога, на Евангелие, но па самом деле она вполне самодеятельна и самонадеянна. Бог, евангельские заповеди’, уставы и правила церковной жизни, обряды и богослужения – здесь только оболочка, только фон и покрытие, в центре же всей своей деятельности такой «труженик» ставит себя и свою волю. Такой человек, не видящий и не понимающий на самом деле, кто он и каков пред Богом, мнит себя незаменимым слугой Божьим, апостолом и «другом» Господним. Он становится «перед» Богом, спиной к Нему, поворачиваясь лицом к народу, и изо всех сил начинает приглашать прийти и поклониться Богу, проповедуемому им, но вскоре уже забывает справляться у Самого Господа, что и как делать, и в уверенности, что его труд богоугоден, так увлекается, что забывает о Боге и начинает привлекать народ к себе самому. «Если же руководитель начнет искать послушание себе, а не Богу, не достоин он быть руководителем ближнего! Он не слуга Божий! Слуга диавола, его орудие, его сеть!»» – цитируя епископа Игнатия Брянчанинова, делает вывод архимандрит1.(1 Лазарь, архимандрит. Ангелу Лаодикийской Церкви. М., 1998. С. 35-36.) И этот страшный вывод заставляет о многом задуматься. Хочется понять, каким образом пастырь, призванный служить Богу, может стать слугой диавола? Как это явление проникло в Церковь, как оно зарождается, вызревает – и что способствует его развитию?

^ Причины появления лжестарчества

Соблазн младостарчества существовал во все времена. Еще апостол Павел, наставляя Тимофея, предупреждал, что кандидат в епископы1  (1В то время епископ возглавлял приход и был, по существу, пресвитером. Только когда число приходов умножилось, функции епископа стали иными. Поэтому все, что говорит апостол о епископе, без всякой натяжки можно отнести к пресвитеру.) не должен быть из новообращенных, чтобы не возгордился и не подпал осуждению с диаволом (1Тим. 3, 6). Но сам же апостол в прощальной беседе с ефесскими пресвитерам и пророчески предвещает: я знаю, что, по отшествии моем, войдут к вам лютые волки, не щадящие стада; и из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно, дабы увлечь учеников за собою (Деян. 20, 29-30).

Итак, соблазн лжепастырства действовал даже тогда, когда Церковь жила единым Духом и у верующих было одно сердце и одна душа (Деян. 4, 32). Эпоха апостольской Церкви – это время особых благодатных даров, явленных и в пастырях, и в пастве. В дальнейшем, с притоком огромного количества новообращенных и естественного понижения духовно-нравственных требований к ним, произошло уже и заметное оскудение этих первоначальных даров. Поэтому самые ревностные христиане, жаждущие подлинной духовной жизни, стали убегать в пустыню, где они могли полностью посвятить себя Богу. Некоторые из подвижников добивались такого совершенства, что полностью избавлялись от страстей, получали, прежде всего, дар любви, а вместе с ним и дар духовного разумения и прозорливости. В бесстрастности им открывалась воля Божия. Естественно, такие сосуды благодати привлекали к себе внимание тех, кто искал пути к спасению. Зная, что этим духоносным подвижникам открыта воля Божия, многие просили у них руководства своей духовной жизнью, сознательно отказываясь от собственной воли. Но такое послушание имело одну важную для понимания исследуемого явления особенность: это было послушание не священнику, а простому монаху, имеющему особый дар духовничества. Древние монахи отказывались от принятия сана по той причине, что сан дает власть, а ее получение несовместимо с монашеской жизнью в покаянии и послушании. Поэтому монашеское руководство было руководством, в котором всячески избегали проявления власти. И полное и всецелое послушание такому старцу было застраховано от злоупотребления духовной властью.

 Так и родилась эта практика полного послушания духовному старцу. О духовном насилии, о несвободе здесь не могло быть и речи, потому что старец своими советами и опекой только помогал своему послушнику взращивать в себе «нового человека». Такая работа была подобна работе садовника в уходе за садом. Она была органична – и рождала замечательные духовные плоды, которые и были свидетельством того, что такое послушание есть действительно исполнение воли Божией, а не воли человеческой.

Однако со временем таких бесстрастных наставников становилось все меньше, а опыт полного послушания, широко распространившись, постепенно обессмысливался, потому что из него исчезало главное: открытая духовному старцу воля Божия.

 Святитель Игнатий Брянчанинов, проделавший огромную работу по изучению и осмыслению опыта пастырства и духовничества, считал, что подобное послушание возможно было только в древности. Но и в древности таковых старцев, писал он, «всегда было ничтожное число», «в наше же время» [середина XIX века] «богодухновенных наставников нет»1. (1Сочинения епископа Игнатия: В 5 т. СПб., 1905. Т. 1. С. 274.)

Поэтому, остерегая всех тех, кто искал духовного руководства по образцу древнего старчества, он предлагал устроить современное ему духовничество следующим образом: «По учению отцов, жительство… единственно приличествующее нашему времени, есть жительство под руководством Отеческих писаний с советом преуспевших братии; этот совет опять должно проверять по писанию отцов… Отцы, близкие к нашему времени, называют богодухновенных руководителей достоянием древности… Они предостерегают от учителей неискусных, чтобы не заразиться их лжеучением… Возразят: вера послушника может заменить недостаточество старца. Неправда: вера в истину спасает, вера в ложь и в бесовскую прелесть губит, по учению Апостола (см.: 2Фес. 2, 10-121. (1Цит. по: Осипов Л. И. Ищущему спасения. Свято-Успенская Почаевская Лавра; Житомир, 1997. С. 34-35. «Преподобный Симеон, – пишет святитель Игнатий, – жил в десятом столетии по Рождеству Христову, за девять веков до нашего времени: вот уже когда раздается голос Праведника в Святой Христовой Церкви о недостатке истинных, Духоносных руководителей, о множестве лжеучителей. С течением времени более и более оскудевали удовлетворительные наставники монашества: тогда Святые Отцы начали более и более предлагать руководство Священным Писанием и Писаниями Отеческими» (Игнатии Брянчяниновв, свят. Творения. М., 1998. Т. 5. С. 78-79).) И это написано в XIX веке, который дал Церкви целый сонм прозорливых старцев. Что же можно сказать о духовничестве в наше апостасийное время?

 Но мы, начитавшись литературы об оптинских старцах, и сейчас ищем для себя духовников, которым можно было бы довериться в слепое послушание. Однако даже опыт послушания у оптинских старцев сильно отличается от древнего опыта. Древнее духовничество распространено было в среде монашествующих и было возможно только при совместном проживании старца и послушника. Оптинские старцы давали советы приходившим к ним мирянам; сама форма такого общения уже исключала жесткое, безоговорочное послушание. К тому же оптинские старцы были чрезвычайно осторожны в решении чьих-либо судеб: они часто оставляли выбор за духовным чадом. Так что у русских старцев мы наблюдаем не слепое копирование опыта древних отцов, а творческое его применение в соответствии с духовными потребностями новой эпохи. Древние старцы все без исключения обладали личной, а не священнической благодатью (они почти все были простыми монахами), они имели личный нравственно-духовный авторитет, – их духовничество носило харизматический характер, именно поэтому и послушание им было таким всецелым и беспрекословным. Причем такое всецелое послушничество никогда не навязывалось ими самими – его предлагали те, кто просил их руководства. Поэтому духовничество древних отцов коренным образом отличалось от современного. Когда же опыт древних отцов бел творческого осмысления переносят в другие условия, распространяя его чуть ли не на любого приходского священника, это приводит к результатам плачевным.

 Иван Михайлович Концевич, автор популярной книги об оптинских старцах, писал о причине возникновения лжестарчества: «Когда истинные старцы, можно сказать, отсутствуют, люди, жаждущие найти себе духовную опору, выбирают какое-либо духовное лицо, им почему-либо симпатичное, и говорят: «Я отношусь к нему как к старцу»1. (1Это как раз то самое возражение, о котором пишет святитель Игнатий: «Возразят: вера послушника может заменить недостаточество старца» (см. выше).) Если духовник окажется трезвым, духовно честным, он резко отстранит такое отношение. Но сколько таких, которые охотно попадаются в сети, им расставляемые. Ибо это «лицедейство», по выражению си. Игнатия Брянчанинова, ведет самозваного старца к духовной смерти. Он сам теряет почву под ногами и идет уже кривыми путями, растеряв все то, что собирал и приобретал за всю прошлую жизнь»2. (2Концевич И. М. Оптина пустынь и ее время. Репринт. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1995. С. 12-13.)

 Итак, первая причина возникновения такого духовничества – психология паствы. Не желая меняться, мы хотим переложить ответственность за все, что с нами происходит, на пастыря. Такое бегство от свободы и ответственности выражается иногда в готовности выполнить все, что угодно. Один инок уверял, что если старец благословит его соблудить с кем-либо или убить кого-то, то он без всякого сомнения сделает это, потому что давал обет послушания. Но такое «послушание» – форма идолопоклонничества, когда через нарушение заповедей происходит измена Богу: старец почитается больше, чем Бог. И не важно, найдется ли старец, способный благословить на преступление, – беда в том, что мы внутренне на это готовы. Предпосылкой такой готовности является склонность русского человека к максимализму. Но эта максималистская открытость сочетается с поразительной наивностью и доверчивостью. Поэтому такой открытый, наивный и готовый жертвовать собой человек и сам может стать жертвой бессовестного насилия.

 Вторая причина объективная, на нее тоже указывает Иван Михайлович Концевич. «Современное духовничество, – пишет он, – родилось из древнего монастырского старчества и является его вторичной формой. Благодаря родственности этих явлений, духовничества и старчества, у малоопытных священников, знакомых с аскетической литературой только теоретически, всегда может возникнуть соблазн «превышения власти» – перехода грани духовничества, чтобы старчествовать, – в то время как они даже понятия не имеют, в чем сущность истинного старчества. Это «младостарчество» (по одному меткому выражению) вносит разлад в окружающую жизнь. Оно таит опасность причинить и непоправимый вред душе опекаемого»1. (1Концевич И. М. Оптина пустынь и ее время. СП.)

 Третья причина – это неготовность кандидата. В 3-м правиле Лаодикийского Собора говорится: «Недавно крещенных не подобает производить в чин священнический». Они должны были пройти соответствующую подготовку. К сожалению, в наше время, в силу опять-таки объективных обстоятельств, кандидаты не смогли соответствующим образом подготовиться к принятию сана, – сразу потребовалось очень много священников.

 Четвертая причина – недостойность кандидата. Кандидат, нарушивший определенные церковные каноны, не может быть рукоположен во священника. Но сегодня каноны постоянно нарушаются под предлогом того, что нет людей, которые соответствовали бы этим канонам. Не беремся судить, так ли это. Опыт Церкви, зафиксированный в канонах, говорит о том, что кандидат, не соответствующий этим канонам, по рукоположении сталкивается с сильнейшими искушениями от злых духов. Он не может выстоять против них, потому что они получили над ним власть. О том, что такая власть имеется, и говорят нам каноны.

 Пятая причина – отсутствие настоящего, а часто и всякого духовного руководства у самого священника. Чаще всего руководство сводится лишь к формальной исповеди у епархиального духовника или к крайне редкому посещению какого-нибудь старца.

 Но самая главная причина — это поврежденность человеческой природы в грехопадении. Поэтому младостарчество – это, конечно, не сумма влияний и сопутствующих обстоятельств, а явление вполне самобытное. Смысл христианского духовного делания заключается в восстановлении падшей природы человека, но младостарческое руководство не способствует осознанию болезни – наоборот, все страсти в этом случае получают статус добродетелей. Поэтому они попадают как бы в «удобренную» влияниями и обстоятельствами почву, в которой развиваются с особенной силой.

 Необходимо учесть еще и особенности нашего времени. Коммунистический период истории оставил нам в наследство привычку к всеохватывающему лицемерию: ведь каждый, принося жертвы идеологическому идолу, обязан был говорить совсем не то, что он думает. Следствием этого явилось глубокое повреждение некоторых способностей нашей души. Для такой души атмосфера лицемерия и лжи стала привычной и даже необходимой, подобно тому, как вредная привычка становится второй натурой. Все это время активно подавлялось личностное начало: людей отучили принимать самостоятельные решения, нести ответственность. А эта глубоко укорененная привычка заставляет людей и в наше время искать тех, кто принимал бы за них решения, брал бы на себя ответственность за их поступки, даже за безнравственные (грехи). Во священнике такие люди как раз и видят того, на кого можно переложить нравственную ответственность.

Длительное влияние атеизма привело к разрушению христианской культуры и христианского мироощущения. Поэтому современный человек, открывая для себя значение религии, склонен к восприятию ее самых архаичных форм. Общая религиозная атмосфера сегодня, увы, не христианская, а языческая. Именно ее привносят в Церковь новообращенные. Социологические опросы свидетельствуют, что среди тех, кто часто посещает храм, верящих в предсказания астрологов вдвое больше, чем среди тех, кто посещает его редко или вообще в него не ходит. Это говорит о том, что у многих церковных людей сохраняются языческие взгляды, в том числе и по отношению к старцам. «Келейники да и сами старцы свидетельствуют: современные паломники почти не задают духовных вопросов. К старцу относятся, грубо говоря, как к гадалке: где сейчас мой сын, он давно пропал из дому; менять ли мне эту квартиру на другую, на какую именно и какого числа; поступать ли в торговый колледж или в педагогический институт? И т. д. и т. и.»1. (1 Хоружий С. С. Феномен русского старчества // Церковь и время. 2002. № 4 (21). С. 217.) Современные прихожане хотят видеть в пастыре некоего пророка-ведуна и экстрасенса – ведь в средствах массовой информации постоянно пропагандируются идеи оккультизма. Священник Даниил Сысоев2 (2Заведующий Миссионерским отделом Душепопечительского  Центра во имя св. прав. Иоанна Кронштадтского.) отмечает, что к поиску старцев очень склонны те, кто до прихода в Церковь побывал в оккультных сектах. Поэтому проблема младостарчества – это еще и проблема влияния современного мира на Церковь. Новая религиозная эпоха, как ее называют оккультисты, «New Age», создает и новую волну оккультного интереса к религии.

Когда же потребовалось поставить большое количество священнослужителей, младостарчество стало явлением массовым. В декабре 1998 года Священный Синод был вынужден принять специальное определение по этому вопросу. «Некоторые священнослужители, – говорится в нем, – получившие от Бога в Таинстве Священства право на духовное руководство паствой, считают, что таковое право означает безраздельную власть над душами людей. Не памятуя о том, что отношения между духовником и духовными чадами должны строиться на основе взаимного уважения и доверия, таковые пастыри переносят сугубо монашеское понятие беспрекословного подчинения послушника старцу на взаимоотношения между мирянином и его духовным отцом, вторгаются во внутренние вопросы личной и семейной жизни прихожан, подчиняют себе пасомых, забывая о богоданной свободе, к которой призваны все христиане (см.: Гал. 5, 13). Подобные недопустимые методы духовного руководства в некоторых случаях оборачиваются трагедией для пасомого, который свое несогласие с духовником переносит на Церковь. Такие люди покидают Православную Церковь и нередко становятся легкой добычей сектантов»1. (1Пришлось как-то беседовать с одной женщиной, которая рассказала о духовнике, назначившем ее мужу, впервые пришедшему на исповедь, неподъемную епитимью в тысячу поклонов в день. Муж, конечно, не смог понести такую епитимью – с горя запил, перестал посещать храм.)

 В своем докладе на Юбилейном Архиерейском Соборе Святейший Патриарх Алексий сказал: «Продолжаются случаи самочинного наложения неоправданных прещений, давления на волю пасомых в тех областях жизни, где Церковь предполагает внутреннюю свободу. Считаю важным прекращение такой практики и строгий контроль правящих архиереев за детальным исполнением упомянутого Синодального определения».

 Решения Архиерейского Собора 2000 года: сделать богословие приоритетной областью церковной науки, создать базу для получения серьезного богословского образования, вменить пастырям в обязанность получение духовного образования, – несомненно, связаны с той же проблемой младостарчества. Характерно, что именно к богословию было обращено внимание Собора, потому что любое отступление от святоотеческой традиции начинается с неправильной идеи, а младостарчество возникает там, где есть заблуждение – вера в ложь1.  (1Но вера в ложь берет начало в порочной воле, т. е. в неверно ориентированной свободе.) Поэтому здесь хотелось бы разобраться, каким образом отсутствие богословских знаний может привести к столь значительному искажению традиции.

^ Нужно ли богословие в деле спасения?

Богословие, по мнению святых отцов, имеет большое значение в деле спасения. «Ведение Божественной истины, – наставлял святитель Феофан Затворник, – служит основанием спасительного жития»2. (2Георгий (Тертышников), архым. Святитель Феофан Затворник и его учение о спасении. М., 1999. С. 393.) Но почему-то у нас все равно остается, мягко говоря, настороженное отношение к богословию. Сегодня от многих священнослужителей можно услышать, что богословие не нужно и даже опасно, что надо не богословием заниматься, а веровать в Бога в простоте: молиться и каяться в своих грехах, смиряться и делать добрые дела.

 Но можно ли правильно молиться и каяться, можно ли богоугодно смиряться и совершать добрые дела, не имея верного представления о том, что является существом этих добродетелей? А такое представление и есть богословское знание.

 Все молитвословия православной Церкви наполнены догматическими истинами, поэтому молиться, не богословствуя, невозможно1. (1 Молитвы церковные подчинены основополагающему принципу: lex orandi lex credenti est (правило молитвы есть правило веры), т. е. все молитвы и богослужение выражают догматическое учение Церкви.) Протоиерей Георгий Флоровский по этому поводу пишет: «Христианское богослужение от начала имеет характер скорее догматический, нежели лирический… С человеческой стороны богослужение есть, прежде всего, исповедание – свидетельство веры, не только излияние чувств». Невозможно молиться Богу, ничего не зная о Нем2, (2Если мы представляем себе Бога суровым полицейским надзирателем, который только и следит за тем, чтобы не были нарушены Им установленные правила, и безжалостно наказывает за малейшую провинность, то наша молитва уже не будет православной молитвой – это будет, скорее, языческая молитва. Таким образом, наше «богословие» может изменить весь духовный строй нашей жизни. Немецкий философ Вальтер Шубарт в своей книге «Европа и душа Востока» так характеризует представление западного человека о Боге: «Бог как начальник полиции во Вселенной – вот мудрость Запада» (Шубарт В. Европа и душа Востока. М., 2000. С. 98).) а такого рода знание есть знание богословское. «Богомыслие1, (1Архимандрит Георгий (Тертышников), всю свою жизнь посвятивший изучению трудов святителя Феофана, разъясняет, что понимал святитель под богомыслием: «Богомыслие есть благоговейное размышление о Божественных свойствах, о домостроительстве нашего спасения, о благости, правосудии, всемогуществе, вездесущии, всеведении Божием, о Его творении и промышлении, об устроении спасения в Господе Иисусе Христе, о святых Таинствах, о Царствии Небесном» (Георгии (Тертышников), архим. Святитель Феофан Затворник и его учение о спасении. С. 486). таким образом, есть то же богословие.) или созерцание свойств и действий Господа» святые отцы, как говорит святитель Феофан Затворник, почитали «ключом молитвы, и молитвы непрестанной»2. (2 Цит. по указанному выше соч. архимандрита Георгия (Тертышникова). С. 489.) Конечно, главное в молитве – это встреча с Живым Богом. Но она может состояться только тогда, когда у нас имеется богословский «ключ молитвы», о котором говорит святитель Феофан. Точно так же и каяться невозможно без знания о Том, Кому каешься. Иначе, как это нередко бывало, можно додуматься до того, чтобы приносить покаяние «матери сырой земле». Таинство Покаяния всегда связано с исповеданием веры, оно есть, прежде всего, испытание веры1. (1Священник на исповеди обязан, согласно требнику, задать кающемуся прежде всего вопрос о вере: « Рпы ми, чадо: яко Церковь Кафолическая, Апостольская, на востоце насажденная и возращенная, и от востока по всей вселенней разсеянная, и на востоце и доселе недвижимо, и непременно пребывающая, предаде и научи; и аще не сумнишися в коем предании». Кающийся же в подтверждение своей веры должен прочитать православный символ веры. Но и на этом испытание веры не заканчивается, потому что кающемуся предлагается следующий вопрос: «Рцы ми, чадо: Не был ли еси еретик, или отступник; Не держался ли еси с ними, их капища посещая, поучения слушая, или книги их прочитовая».) В славе, воздаваемой Богу через это исповедание, и в нравственном изменении человека заключен созидательный смысл таинства покаяния. Само покаяние, если следовать греческому тексту Евангелия, есть изменение ума (metanoia), но произвести изменение ума возможно только тогда, когда знаешь, что надо поменять и по какому образцу. А образец этот формируется благодаря богословским знаниям.

 Святые отцы покаяние понимали более расширенно, не только как исповедь священнику, но и как постоянное предстояние перед Богом с сокрушенным сердцем. Оно должно сопровождать человека до самой смерти. «Покаяние, – поучает преподобный Исаак Сирин, – есть корабль, а страх – его кормчий, любовь же божественная – пристань»1. (1Исаак Сирин преп. Слова подвижнические. Слово 83. М., 1858.) В покаянии мы встречаемся с инобытием – со своим будущим; и расстаемся с наличным бытием – со своим прошлым. Покаяние – это жажда иного бытия, желание измениться. У нас же покаяние чаще всего превращается в отчет о проделанной работе по сбору своих грехов. Мы ищем грехов, а не инобытия, – мы собираем свое прошлое, ничего не предпринимая для своего будущего. Но наше будущее – это Христос. Покаяние, как и всякое Таинство, есть встреча со Христом. И чтобы эта встреча состоялась, надо уже хотя бы кое-что знать о Том, с Кем мы собираемся встретиться. А это знание дает нам богословие.

Смирение тоже невозможно приобрести без богословских знаний. Многие пастыри наивно полагают, что смиренным любой прихожанин может стать легко и быстро сразу же после их проповеди о смирении (а смиренному – зачем богословие?). Но подлинное смирение, по учению святых отцов, есть добродетель, приобретаемая на высших ступенях аскетического подвига2. (2Архимандрит Георгий (Тертышников), излагая учение святителя Феофана как бы от его имени, пишет: «Смирение настоящее – венец духовного совершенства, и является оно, когда другие добродетели уже расцвели в сердце и приходят в зрелость» (Георгий (Тертышников), архим. Святитель Феофан Затворник и его учение о спасении. С. 528).) Восхождение же на лествицу добродетелей начинается с приобретения рассудительности. Почему именно рассудительности, на этот вопрос отвечает нам святитель Игнатий Брянчанинов. «Замечено, – поучает он, – что миряне и самые монахи, не имеющие духовного рассуждения, почти всегда увлекаются обманщиками, лицемерами и находящимися в бесовской прелести, признают их за святых и благодатных»1. (1Игнатий Брянчанинов, свят. Сочинения. М., 1993. Т. 5. С. G1   62.)

 «Истинное смиренномудрие, – замечает святитель Игнатий, – характер евангельский, нрав евангельский, образ мыслей евангельский»2. (2Игнатий Брянчанинов, свят. О прелести. СПб., 2002. С. 99.) Но богословие как раз и является той наукой, которая ведает правильным образом мыслей и научает правильно рассуждать о предметах Божественных. Поэтому без богословия невозможно приобрести смиренномудрие.

Святитель Григорий Богослов говорит, что в грехопадении ум был поражен первым. Следовательно, первым он должен быть и восстановлен. Приобретение рассудительности и есть восстановление ума. Она, по мнению Иоанна Лествичника, дает возможность познавать волю Божию. Смирение же есть покорность воле Божией. Поэтому без рассудительности невозможно приобрести смирение.

Без приобретения рассудительности невозможно и личностное становление человека. Нравственность – основа личности. Она зиждется на выборе человека, на умении различать добро и зло. Без этого умения нельзя достигнуть и высшей нравственной ступени – любви, потому что без рассудительности трудно пробудить совесть, а она есть источник нравственности в человеке, ибо она, по утверждению святых отцов, голос Бога в человеке. «Совесть» и «сознание», – разъясняет священник Андрей Лоргус, – близки по этимологии терминов: «совесть» значит «советоваться с самим собой», или «соведать», т. е. «сознавать» – «сознание». И в греческом языке эти два понятия происходят от одного термина  συνεδησις,  что одновременно может означать и совесть, и сознание»1. (1Лоргус Андрей, свящ. Православная антропология. С. 163.) Но это лишь языковое свидетельство того, что в совестливое состояние души мы приходим сознательно, через разумение.

Смиренным человек может быть только тогда, когда свободен, ибо смирение не рабство, а свободный нравственный выбор. Подлинная свобода есть исполнение воли Божией, то же, что, по существу, есть и подлинное смирение. К нему человек может прийти только через осознание своего достоинства, которое заключается в его богоподобии1. (1Святитель Григорий Богослов говорит об этом: «Если будешь низко думать о себе, то напомню тебе, что ты – Христова тварь, Христово дыхание, Христова честная часть, а потому вместе небесный и земной, приснопамятное творение. Ты – созданный Бог (выделено мною. – свящ. В. С), через Христовы страдания идущий в нетленную славу» (цит. по: Лоргус Андрей, свящ. Православная антропология. С. 48). Священномученик Ириней Лионский говорил: «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом».) Знание о своем высоком призвании и в то же время о глубокой поврежденности человека, и рождает в человеке подлинное смирение. Но такое знание человек может приобрести только в результате богословского осмысления.

Также и добрые дела невозможно делать, не зная, что такое добро. Представления о добре у людей весьма неопределенны и расплывчаты, – под такие представления подходят дела совсем не добрые. Так, например, под лозунгом любви, терпимости, ненасилия можно культивировать гомосексуализм, педофилию и вообще любую безнравственность. Под видом ложно понятого послушания можно дойти и до отвержения заповеди Божией. Зло всегда рядится в одежду добродетели, пытаясь смешать все понятия даже у людей, верующих в Бога. Евангелие повествует нам о таком смешении – Иисус, обращаясь к ученикам, говорит: наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу (Ин. 16,2). Поэтому и для того, чтобы делать добро, необходимо богословие, ибо без него можно творить настоящее зло, не сомневаясь в том, что делаешь добро.

Простота веры может быть тогда, когда у верующего есть верный внутренний образ Христа, который позволяет ему обрести целомудрие и не уклониться на путь безнравственности. Но это возможно только для тех людей, которые на протяжении многих поколений воспитывались на принципах христианской нравственности. Верить целостно, в простоте, можно лишь при необыкновенной чистоте сердца (нравственной неиспорченности) и при целомудренном (не засоренном ложными идеями) уме. В наше время это практически невозможно, потому что была прервана связь поколений, а в той нравственной грязи, в которой ныне пребывает мир, нельзя сохранить сердце в чистоте. Его нужно долго и усердно очищать – для этого надо знать, от чего его необходимо очистить, а это уже является сферой богословия. Встретить сегодня незасоренный ум также маловероятно, как и чистое сердце, потому что и мне простые люди в Церкви – это бывшие комсомольцы и комсомолки, т. е. те, кто так или иначе был приобщен к идеологии марксизма. Поэтому сейчас и простому человеку необходимо показать несостоятельность материализма, а это тоже сфера богословия.

Те, кто пережил опыт богоотступничества, веруют гораздо глубже – их вера выстрадана (здесь уместно вспомнить притчу о блудном сыне). У русского человека, который такой опыт имеет, невозможна наивная вера – ему нельзя сохранить свою веру без ответов на «последние вопросы»1. (1«Последние вопросы» – это термин, введенный в духовный обиход Ф. М. Достоевским. Это вопросы о смысле жизни и смерти, о Боге и человеке, о свободе и происхождении из этой свободы добра и зла. Но все эти вопросы являются чисто богословскими.) Сегодня он должен строить свою веру сознательно, а для этого необходимо богословие.

Да и просто веры в Бога недостаточно, ибо и бесы веруют и трепещут (Иак. 2,19). Вера должна быть или зрячей, или умной, а для этого надо знать, как веровать, — без знания слепая вера не может отличить ересь от истины, она может привести к предательству Христа. Ведь Христа распяли не атеисты, а глубоко верующие люди. Поэтому богословие – это отнюдь не экзотический,  не раритетный предмет, изучение которого совсем не обязательно, а предмет, необходимый в духовной жизни. Никто не станет спорить, что кораблю, вышедшему в открытое море, необходим компас, иначе он собьется с курса и постепенно развернется в другую сторону. Точно так же и богословие необходимо всем, кто хочет удерживать правильный курс корабля спасения в море греха и соблазна. Но диавол хочет сбить с правильного курса корабль, поэтому он всегда против богословия1. (1Впрочем, диавол выступает не против богословия вообще. Он против богословия, которое открывает истину. Но он за богословие, которое есть лишь утонченное мудрование от плотского ума, однако прикрытое одеждою богословской терминологии.)

Многие младостарцы не устают повторять: «Богословие не нужно, оно вредно». Но подобные высказывания вовсе не означают того, что они действительно от него отказались, так как у всех младостарцев есть богословские взгляды – они все равно богословствуют, только богословствуют от себя, поэтому их богословие «доморощенное», нетрадиционное. Но «кафолическое богословие, – пишет протоиерей Георгий Флоровский, – следует за учительным авторитетом Церкви, за ее живой традицией»2. (2 Флоровский Георгий, прот. Догмат и история. М, 1988. С. 179.)

Аскетическое делание тоже невозможно без богословия. Основа аскетики – это умное делание: умная молитва, духовное размышление, слежение за помыслами1 (1Слово «помысел» в святоотеческом языке не адекватно слову «мысль» – там это, скорее, направление воли – сердечная привязанность, страсть. Помыслы гнездятся в сердце, но зависят от ума, от мысли. «Причина страсти чувство», однако «неправильное употребление чувств от ума», учил преподобный Иоанн Лествичник. Но, несомненно, в понятии «помысел» заключен и привычный для нас смысл, поэтому здесь этот термин употребляется в более узком и известном нам смысле.) – изменение своих мыслей и через это преображение страстей, ибо страсти, по учению отцов, это искаженные добродетели. Умное делание не умерщвляет страсти, а преображает их. Святитель Григорий Палама, возражая Варлааму, который считал бесстрастие умерщвлением страстной части души, писал: «Но мы научены, философ, что бесстрастие – это не умерщвление страстной части души, а ее преложение от худшего к лучшему и свойственное ей действие в отношении божественного при полном отвращении от зла и обращении к добру»2. (2 Слово подвижническое 17. Цит. по: Мандзаридис Георгий. Обожение человека по учению святителя Григория Паламы. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2003. С. 75.)

 Борьба с помыслами понималась святыми отцами не как отказ от мышления и не как постоянное сосредоточение на недобрых помыслах (потому что, даже если мы думаем о чем-то, отрицая это в мысли, мы бываем на этом сосредоточены), а как созидание в себе новых Божественных смыслов, как богомыслие.

Богомыслие является неотъемлемым человеческим свойством. Как невозможно представить человека без свободы, ибо это уже будет не человек, точно так же невозможно представить его и не размышляющим о Боге. Потеря интереса к богословию у современного человека свидетельствует о серьезной духовной болезни, при которой душа его попала в плен внешних вещных отношений, и это сделало ее нечувствительной к вечному. Это говорит о том, что человек возвращается, как выражались святые отцы, в «состояние неразумных животных». Сосредоточенность на внешнем – характерная особенность животной жизни. Человек, в отличие от животного, обладает способностью к самоуглублению и сосредоточению. Можно сказать, что чем более человек способен к этому, тем более он становится поистине человеком. Аскет подвигом молитвы и сосредоточения на внутреннем преодолевает именно вот эту рассеянность человека, отвлеченность его на внешнее, которые свойственны животной природе. Он становится человеком изменяющимся, ищущим Царствия Небесного. И богословие помогает совершить это самоуглубление и изменение, – помогает искать Царствие Небесное.

^ «Доморощенное» богословие и младостарчество

Храмов у нас сегодня достаточно, а вот богословски подготовленных священнослужителей катастрофически не хватает. С возрождением Церкви в нее пришли люди, не освоившие православную традицию, не получившие должной подготовки, не прошедшие долгого многолетнего испытания, как это бывало прежде. Такие люди принесли в Церковь «отсебятину» – «доморощенное» богословие, которое нередко является антихристианским. Подобное богословие куда более опасно для Церкви, чем прямое на нее нападение, чем разрушение храмов, потому что оно разрушает не стены, а души. Фактически оно способствует не проповеди христианства, а распространению языческого отношения к жизни.

Основное отличие христианства от язычества состоит в том, что христианство – это богооткровенная религия, а язычество является плодом творчества человека, а вернее, плодом внушения падших ангелов1. (1См. книгу «От чего нас хотят спасти?». М., 2001. С. 56, 143.) Догматы – это способ поведать человеку об истинах духовного мира на человеческом языке, на котором принципиально эти истины выразить невозможно. В словесной форме они содержат лишь ориентиры, указующие на истину, поэтому истина в них выражена в антиномичной форме. В языческом сознании такого языкового ограничения нет, для язычника догмат – это безумие. Поэтому и у человека, сознание которого сформировано языческими представлениями, есть интуитивное отталкивание от догматики. Для него догматика – это предмет, место которому не в сознании, а на книжной полке на почетном месте. Поэтому сознание младостарцев почти всегда адогматично.

У них всегда наблюдается уклонение в магизм и законничество. Они полагают, что Бог гневается, наказывает, проявляет милосердие, что на Него можно воздействовать с помощью особых методов, меняя Его отношение к людям. Его можно умилостивить, уговорить, – можно добиться от Него того, что тебе угодно, не изменив ничего в себе, — нужно только выполнять определенный ритуал (например, заказать сорок сорокоустов, чтобы «вымолить» человека из ада, встречалось и такое околоцерковное суеверие). Но такое отношение к Богу есть чистейшее язычество, к Православию это не имеет никакого отношения. Православный взгляд на это выражает преподобный Антоний Великий: «Бог благ и бесстрастен и неизменен. Если кто, признавая благосклонным и истинным то, что Бог не изменяется, недоумевает, однако, как Он, будучи таков, о добрых радуется, злых отвращается, на грешников гневается, а когда каются, является милостив к ним, то на сие надо сказать, что Бог не радуется и не гневается, ибо радость и гнев суть страсти. Нелепо думать, чтобы Божеству было хорошо или худо из-за дел человеческих. Бог благ и только благое творит. Вредить же никому не вредит, пребывая всегда одинаковым. А мы, когда бываем добры, то вступаем в общение с Богом по сходству с Ним, а когда становимся злыми, то отделяемся от Бога по несходству С Ним. Живя добродетельно, мы бываем Божиими, а делаясь злыми, становимся отверженными от Него. А сие значит не то, что Он гнев имел на нас, но то, что грехи наши не попускают Богу воссиять в нас, с демонами же мучителями соединяют. Если потом молитвами и благотворениями снискиваем мы разрешение во грехах, то это не то значит, что Бога мы ублажили или переменили, но что, посредством таких действий и обращения нашего к Богу уврачевав сущее в нас зло, опять соделываемся мы способными вкушать Божию благость; так что сказать: «Бог отвращается от злых», есть то же, что сказать: «Солнце скрывается от лишенных зрения»»1. (1Антоний Великий, преп. Наставления о доброй нравственности и святой жизни. Гл. 150 // Добротолюбие. Т. 1.С. 76-77. Подобным образом рассуждает и святитель Григорий Нисский, причем он ссылается на то, что это общепринятое церковное мнение: «Что неблагочестиво почитать естество Божие подверженным какой-либо страсти удовольствия, или милости, или гнева, этого никто не будет отрицать, даже из маловнимательных к познанию истинно сущего. Но, хотя и говорится, что Бог веселится о рабах Своих и гневается яростию на падший народ; потому что Он милует, его же аще милует; также щедрит. Но каждым, думаю, из таковых изречений общепризнанное слово громогласно учит нас, что посредством наших свойств Провидение Божие приспособляется к нашей немощи, чтобы наклонные ко греху – по страху наказания удерживали себя от зла; увлеченные прежде грехом – не отчаивались в возвращении через покаяние, взирая на милость Божию». Святитель Иоанн Златоуст поучает: «Когда ты слышишь слова «ярость» и «гнев» в отношении к Богу, то не разумей под ними ничего человеческого. Это слова снисхождения Божество чуждо всего подобного. Говорится же так для того, чтобы приблизить предмет к разумению людей более грубых».)

При законническом подходе богословие не нужно – оно только мешает, ведь изучение его потребует изменения. «Нет богословия вне опыта, – пишет В. Н. Лосский, – нужно меняться, становиться новым человеком. Чтобы познать Бога, нужно к Нему приблизиться; нельзя быть богословом и не идти путем соединения с Богом. Путь богопознания есть непременно и путь обожения»1. (1Лосский В. Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. М., 1991. С. 32.)

 Подлинный путь ко Христу есть путь постоянного изменения и обновления. Апостол Павел говорит об этом изменении: если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется (2Кор. 4,16). Причем апостол поясняет, что такое обновление может быть незаметным для внешнего взгляда, более того, проходить даже на фоне внешнего петлевания.

Младостарчество почти всегда вырастает на почве законничества, на почве жесткой регламентации всей ритуальной жизни, потому что соблюдение такого закона, по их мнению, имеет сотериологический смысл. Однако в Писании сказано, что Царствие Божие не приидет приметным образом. В славянском переводе это звучит еще более определенно: Не приидет Царствие Божие с соблюдением (Лк. 17,20). Вера в то, что эти внешние средства являются самодостаточными для спасения, есть настоящее обрядоверие. Сакрализация второстепенного – отличительный признак фарисейства. Отсюда почитание буквы, а не духа, освященного, а не святого. Спасение, по мнению подобных «богословов», приобретается через исполнение определенного ритуала, определенных требований, которым придается сверхважное значение в деле спасения, таких, например, как совершение вовремя поклонов, соблюдение полного устава и ряда мелких предписаний (с какой ноги вставать, какой рукою держать святую воду, как есть просфору и т. д.). Тот факт, что при этом человек никак не меняется, а остается прежним, в расчет не берется – главное, чтобы все это и прочее совершалось правильно.

Правильное совершение ритуала – одно из важнейших требований в языческой магии, потому что от того, как соблюдается ритуал, зависит, как будут тебе повиноваться духи, а повинуются они только в результате правильно совершенных действий. Младостарцы свой ритуализм объясняют точно так же – мол, при неправильно выполненном действии демоны не убоятся. Святые отцы учили, что власть над демонами приобретается подвижнической жизнью и обретением бесстрастия, а не исполнением ритуала. Да и само демонское присутствие и даже одержание не имело, по их мнению, такого решающего влияния на духовную жизнь и спасение, которое оно имеет в сознании младостарца. «Гораздо маловажнее беснование, – наставлял святитель Игнатий Брянчанинов, – нежели принятие какого-либо вражеского помысла, могущего навеки погубить душу»1. (1Игнатий Брянчанинов, свят. Собрание писем. М., 1995. С. 218.) Для святых отцов борьба с помыслами и была самым действенным осуществлением брани со злыми духами, потому что зло пресекалось на корню, в самом его семени, – еще в замысле.

Можно ревностно соблюдать все обряды, но, если у человека неверные мысли, если он иначе, чем в Православии, представляет себе Бога и о самом себе имеет неправильное понятие, он не будет настоящим христианином. Христианство он будет представлять себе как обряд. Такое прочтение христианства очень близко к языческому и оккультному пониманию религии. Как язычники создают свою собственную облегченную религию, потворствующую их слабостям, точно так же и младостарец создает собственную религию, которая снисходительна к его порокам и не обязывает его изменяться – он мнит себя уже чего-то достигшим. Служа себе, заставляя и других служить себе, он думает, что служит Богу. По всем характеристикам это есть очень близкое к язычеству мироощущение. На христианском языке такое мироощущение называется прелестью. Прелесть же есть прежде всего потеря истины, подмена ее ложью: лесть (ложь) в превосходной степени. Ложь рождается из постоянного лицемерия, которое, в свою очередь, происходит оттого, что младостарец, не обладая по страстям подлинными добродетелями, начинает эти добродетели изображать – показывать себя делающим добро. Этот образ «добродетельного» пастыря очень льстит самолюбию и полностью закрывает такому «пастырю» взгляд на истинное положение вещей. Истина для младостарца разоблачительна, поэтому он ее бессознательно избегает. Ложь и лицемерие, которые в отношениях с младостарцем неизбежны, медленно и незаметно, как ржавчина металл, разъедают душу, лишая ее возможности благодатного общения с Богом. Духовная жизнь с таким лицемерным, двоящимся сознанием, в котором возможны двойные стандарты: для самого себя и для других, становится невозможной, потому что человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих (Иак. 1,8).

Ложь является одним из самых тяжелых грехов, – мы почему-то привыкли к ней относиться снисходительно. Но в Священном Писании мы не встречаем такой снисходительности – напротив, ложь там приравнивается к таким тяжким грехам, как убийство, прелюбодеяние, чародейство, идолослужение (см.: Откр. 21, 8). Преподобный Ефрем Сирин говорит о лжеце: «Лжец для всех гнусен и отвратителен. Бегай лжи как змия и войдешь в рай. Если говорит с тобою лжец, а ты преклоняешь к нему слух свой, то из’ уст его течет смерть и переливается в недра слуха твоего, смертоносный яд говорящего сообщается и слушающему, подобно тому, как перешла смерть от змия, говорившего с Евою. Змея, поедая сладкую пищу, превращает ее в горечь, и когда изблюет ее, горе тому, кто примет в себя, так и истина из уст лжеца выходящая, смертоносным ядом бывает, ибо в сладких словах его скрывается отрава… Кто же гнуснее лжеца? Разве тот, кто охотно слушает его. Кто отвратительнее обманщика? Разве тот, кто внимает ему, кто любит гнусные речи, тот осквернен уже в душе своей»1. (1Цит. по: Маргарит, или Избранные душеспасительные изречения, руководящие к вечному блаженству. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1993. С. 207-208.)

Участь лжецов в озере, горящем огнем и серою (Откр. 21,8), и в Горний Иерусалим не войдет никто преданный лжи (Откр. 21, 27)2. (2 Аналогичные по смыслу тексты имеются и в Ветхом Завете: Кто говорит ложь, не спасется (Притч. 19, 5), Лжесвидетель не останется ненаказанным, и кто говорит ложь, погибнет (Притч. 19,9).) «Доморощенное» богословие – это та же ложь, но ложь в превосходной степени, потому что она касается вещей священных. Таким образом, богословское невежество может стать источником очень серьезных соблазнов и привести в конечном итоге к погибели3. (3 «Невежественные и простые священники считают себя святыми, потому что они ничего не знают», – писал блаженный Иероним (Цит. по: Свобода и послушание. М., 2002. С. 228).)

^ Две крайности в подходе к послушанию

Послушание как метод духовного воспитания является характерной особенностью Православия. Старчество – это эталон духовного руководства, а послушание им – образец для подражания, к которому стремятся все те, кто серьезно относится к своему спасению. Но устремление к эталону часто приобретает извращенные, крайние формы.

Священников, вступающих на путь пастырского окормления, обычно подстерегают два характерных соблазна. Первый соблазн – крайность либерального толка, в которой отношения пастыря и пасомого настолько демократизированы, что смысл послушания как ученичества исчезает вовсе, ибо в кругу равноавторитетных становится невозможным обучение и возрастание. И крайность противоположная, в которой причудливо соединились влияния католичества и восточного деспотизма. Авторитет пастыря здесь недоступен критике по определению и власть его над душами пасомых почти ничем не ограничена, – окормление такого пастыря выражается диктатом или раздачей директив. Это как раз то, что мы и называем младостарчеством. Обе крайности являются отступлением от православной традиции духовного окормления и обе разрушительны для духовного становления.

Об искушении первого рода здесь речи не будет, потому что это явление не относится собственно к младостарчеству и поэтому не является темой данной книги. Кроме того, об этом явлении много уже писали, и оно представляется нам менее опасным, чем явление второго рода, потому что оно менее распространено и никогда не принималось за свое – всегда даже чисто психологически воспринималось как нечто чужеродное (западное). Явление же второго рода, несомненно, более опасно для Церкви, потому что оно является более распространенным и принимается за свое, исконное, якобы освященное традицией, хотя и в нем явно просматриваются западные влияния.

Насколько это явление нетрадиционно для Церкви, выше уже было отчасти показано (но и об этом еще речь впереди), а вот о том, сколь оно опасно, хотелось бы, исследуя духовные и психологические мотивы, движущие прельщенным пастырем, сказать более подробно, чтобы каждый, кто столкнется с этим явлением, мог бы опознать его по характерным признакам, ему свойственным, ибо сказано: по плодам их узнаете их (Мф. 7,16).

^ Духовное отношение к больному и болезни

 

Видеть настоящее положение духовных руководителей необходимо, чтоб охраниться от обмана;  вместе  должно  очень  остеречься  от  осуждения  их,  непрестанно  обращаясь  ко  вниманию  себе.

Святитель Игнатий Брянчанинов

Выявление характерных признаков младостарчества подобно анамнезу болезни, а это всегда сложно и для больного, и для врача – без боли такой разговор невозможен. Однако здесь нужна предельная честность и точность, иначе неправильно поставленный диагноз может привести к тому, что мы начнем лечиться от «насморка», хотя больны «раком». Мы все страдаем крайностями: или осуждаем кого-то, или, наоборот, обожаем. Но ни ненавистью, ни обожанием не врачуется духовная хворь. Поэтому здесь необходимо трезвое беспристрастное рассуждение.

Беда начинается с самой главной духовной болезни – гордыни, которая приводит к прелести. Но прелесть и гордыня, по мнению святителя Игнатия Брянчанинова, – это болезни всеобщие. «Прелесть, – пишет он, – есть состояние всех человеков, без исключения, произведенное падением праотцев наших. Все мы – в прелести. Знание этого есть величайшее предохранение от прелести. Величайшая прелесть – признавать себя свободным от прелести. Все мы обмануты, все обольщены, все находимся в ложном состоянии, нуждаемся в освобождении истиной»1. (1Игнатий Брянчанинов, свят. Сочинения. М., 1993. Т. 1. С. 229-230.) Поэтому лечиться нам следует всем; и искать симптомы недуга лучше в себе. Больной всегда найдет чувство сострадания к больному. Тот, кто обнаружит в себе описанные здесь признаки и отождествит их с симптомами болезни, уже начал лечиться. Однако все дело в том, что сама болезнь эта протекает скрыто, и больным-то в подлинном смысле является тот, кто этой болезни в себе не замечает. Поэтому и сама болезнь врачуется не столько обличением, сколько усердною молитвою, милосердием и проявлением подлинной заботы.

Подлинная забота заключается в том, чтобы увидеть в младостарце положительные качества. Тогда тот, к кому мы обращаем свое внимание в таком ракурсе, поворачивается и к нам лучшей стороной своей души, мы помогаем ему воспитывать в себе хорошие качества. Это относится даже к нашим врагам (любите врагов ваших, Мф. 5,44). Так постепенно можно врага сделать другом. Но если и врага возможно сделать другом, то уж гораздо легче сделать другом заблуждающегося.

Младостарчество – это болезнь детского духовного возраста. Поэтому преодолеть ее возможно только духовным взрослением, а взросление происходит через страдание. Христос, как совершенный Человек, явил все качества, присущие человеку, в совершенстве, – поэтому Он явил и совершенную взрослость. Но явил Он ее на кресте – в страдании. Взросление – это одухотворение и уподобление Богу. Страдание – это единственный выход и для младостарцев, и для тех, кто попал по детской наивности в сети младостарца. Врачуется эта детская болезнь отеческой и материнской любовью. Процесс излечения может растянуться на долгие годы.

Болезнь должна быть преодолена, это грех; его надо ненавидеть, но нельзя переносить эту ненависть на человека. Иначе она будет переходить и на то подлинное, что несет в себе каждый человек. Младостарец находится в бедственном положении – и нуждается в сочувствии. Мы должны оспорить ложное убеждение, но не презирать самого человека.

Далее нарисован психологический и духовный портрет прельщенного человека. В пастыре, конечно, такие черты смотрятся непривычно и вызывают наибольшее отвращение. Надо иметь в виду, что приобретаются они не сразу, а постепенно и незаметно. Один грех порождает другой грех и потому вызывает целую цепь грехов. Портрет этот собирательный, так сказать, результативный – в нем сведены воедино различные стороны младостарчества. В той или иной мере они проявляются в различных священниках, но в действительности такого человека не существует.

^ Характерные признаки духовной болезни

Младостарец постоянно и почти во всем проявляет двоемыслие. Оно проистекает из двусмысленного отношения младостарца к Богу – главного двоемыслия, ведь он (чаще всего неосознанно) поставляет себя на место Бога. Но человек в состоянии двоемыслия недоступен для критики, так как всегда находит себе убежище на одном из полюсов своего двоящегося сознания. Младостарец не соотносит свое сознание с истиной, поэтому он находится как бы внутри двоемыслия. Он невосприимчив к трезвым доводам, прямым логическим умозаключениям. И это понятно: если мысли двоятся, то истину познать невозможно, ее попросту нечем познавать – она всегда будет раздроблена на части. Частичность же есть характерный признак всякой ереси и идеологической одержимости, говоря иначе – нечестия, кощунства. Про таковых сказано: Не обличай кощунника, чтобы он не возненавидел тебя; обличай мудрого, и он возлюбит тебя (Притч. 9,8).

Младостарец неспособен к пониманию и еще по одной причине. На религиозном языке «понять» означает не просто усвоить смысл тебе говоримого, а изменить к этому свое отношение (совершить покаяние), изменить свою жизнь. Для младостарца это равнозначно отказу от своего старчествования, но человек в состоянии прелести к такой перемене неспособен. Если у младостарца появилось понимание, то у него началось покаяние.

Критика поможет только ищущему правду, младостарец ее не ищет, он ее уже нашел во лжи – в двоемыслии. А оно создает некое искривленное (лукавое) пространство, в котором действуют свои искривленные законы, искривленная логика, искривленная правда (т. е. ложь). Всех, кто не подчиняется этим кривым законам, это искривленное пространство активно и агрессивно отторгает. Выжить в таком пространстве может только тот, кто знает прямые законы, истинную логику и долгое время питался правдой. Человек, питающийся правдой и ищущий истины, не боится критики – ее боится только тот, кто обосновался на лжи и прилепился ко греху.

Эта своеобразная духовная среда формирует как бы новый тип человека, который не может усваивать правду и питаться ей. Через какое-то время младостарец и его последователи уже не замечают ложь в своих словах и поступках. Они сохраняют способность видеть ее в действиях других, но собственная среда обитания остается неприкосновенной – здесь не действуют законы здравого смысла.

Сознание младостарцев тяготеет к сектантскому. Из православного прихода они, хотя и неосознанно, всегда пытаются создать тоталитарную секту. Многие их них склонны поддерживать апокалиптические настроения. То они объявляют, что скоро будет война, после которой к власти придет антихрист, то истерически требуют оказать сопротивление уже начавшемуся воцарению антихриста, который «с помощью шприца и фотовспышки вгоняет всем чипы-печати, отправляющие в ад». Их не смущает ни то, что обещанная ими война не состоялась, ни явные противоречия между собственными словами и поведением. Ведь всякий здравомыслящий человек может задать им естественный вопрос: «Если действительно с помощью шприца можно оказаться в аду, почему же вы никуда не бежите, а продолжаете заниматься повседневными делами?» Но их не смутишь подобными вопросами: они уверены в том, что говорят от имени Бога и, значит, неуязвимы для критики.

Однако критику они ненавидят всеми фибрами души, потому что она может подействовать на их паству, – она может разрушить тот бессознательный мост, который они так легко, пользуясь своим пастырским авторитетом, возводят к душам пасомых. Механизм такого иррационального воздействия описал в своем интервью газете «Труд» академик Игорь Смирнов1. (1 Интервью опубликовано в газете «Труд-7» за 16 декабря 1999 года.) На вопрос корреспондента газеты о том, возможно ли скрытое воздействие на сознание через телеэкран, Смирнов ответил утвердительно и описал несколько методов такого скрытого воздействия. Эти методы рассчитаны на то, «что пациент не может сопротивляться услышанному, не подходит критично к той установке, которую в него вкладывают, не осмысливает ее». Но в этом же интервью академик мирнов рассказал, каким образом можно бороться с таким зомбированием. «Если еще раз вернуться к неприятной теме зомбирования, – пояснил он, – лучшая защита – это интеллект. Чем лучше тренирован мозг, тем сложнее навязать ему ненужную, вредную информацию. Он будет защищаться, отвергать то, что не соответствует духовным устоям». Именно этим объясняется то, что подобные «пастыри» избегают критики и вообще всякой разумной деятельности. Разум – это самый большой их враг, поэтому они постоянно и очень эмоционально обругивают его.

Они панически боятся ума, потому что в этой иррациональности и состоит вся тайна младостарчества, ведь в бессознательном скрываются неведомые возможности человеческого общения. Но такое общение есть лишь спекуляция на духовной общности, ведь в нем исчезает сознательное личностное начало. Поэтому такого рода общность есть лишь общность душевная (бесовская), а не духовная.

Обычно они нейтрализуют сомнения с помощью эмоциональных восклицаний, которые скорее напоминают заклинания, чем рассуждения. Когда же аргументов им не хватает (а их им всегда не хватает), они подменяют их ругательствами, лишь бы сохранить за собой последнее слово и опорочить источник критики. Если человек боится потерять свой авторитет, то, значит, он очень дорожит мнением о себе и воспринимает себя через других людей. Если человек идет на ложь и любые другие уловки, чтобы сохранить это мнение, то это есть явный симптом гордости. Критика разрушает это горделивое мнение о себе. Но для них очень важен результат апокалиптического запугивания: паства становится послушной, податливой и легковнушаемой, поэтому они не обращают внимания на критику, ведь отчета в их пророческих предсказаниях никто не требует. Выгоды же от такой податливости столь ощутимы, что они покрывают все моральные потери1. (1 В одном монастыре «старцы» пророчили, что в 2000 году произойдет какое-то страшное бедствие, в результате которого уцелеет только их монастырь. Такие пророчества вполне в духе времени – ведь это скрытая реклама. Неважно, что это не исполнилось, – многие за это время пришли в монастырь спасаться, подпали под полное влияние «старцев», и их уже не смущают несбывшиеся пророчества. Поэтому младостарцы не боятся ложных пророчеств.)

У таких «пастырей» очень развито чувство конъюнктуры, так сказать, спроса на «духовный товар». Они всегда точно знают, что угодно пастве или конкретному чаду, и часто, угождая пастве, потакая ее страстям, используют это для поднятия своего авторитета. Собственно, это всегда сделка, приносящая конкретный барыш. Такая духовная спекуляция, так сказать, «духовный бизнес» позволяет быстро привлечь к себе паству и очень выгодно ее использовать.

Вообще такие «пастыри» склонны к использованию людей. Все вокруг должны работать на них, работать с неугасающим религиозным энтузиазмом, который всегда ими весьма искусно подогревается: всем они твердят о бескорыстии, о труде для Господа. Это дает им возможность ничего не платить трудящимся (или платить гроши, на которые нельзя прожить). Они склонны присваивать любой труд, в том числе интеллектуальный. Но тем не менее они совершенно искренне убеждены, что трудятся больше всех, что окружают их недобросовестные и неспособные к труду люди. Об этом они говорят постоянно. Эти речи очень напоминают фарисейский отзыв о своих подопечных: этот парод невежда в законе, проклят он (Ин. 7,49). Такое осуждение окружающих возникает по одной простой причине – замечается только тот труд, в котором заинтересован сам младостарец, все должны работать для поднятия его авторитета, для укрепления его власти.

Младостарцы стремятся к абсолютной власти над душой всех окружающих. Всякая страсть – это бездна, она без дна — и сколько ни наполняй ее, она никогда не будет удовлетворенной. Поэтому они всегда пытаются расширить масштабы своего влияния. Им необходимы многотысячные толпы, у них явно просматривается комплекс вождизма – власть над такой толпой опьяняет и приводит их в экстаз. Они готовы поддерживать ее любыми средствами. Из их уст можно услышать даже такие наставления: «Когда я в храме и в подряснике, моими устами говорит Господь Бог, и вы должны меня слушаться беспрекословно – тем самым вы исполняете волю Божию!» Перед этим бледнеет даже догмат о непогрешимости папы Римского, когда он говорит с кафедры. Но если вскрыть подлинный смысл таких высказываний, то он будет очень сильно отличаться от благочестивого намерения исполнить волю Божию – он будет выражать только бессознательное и нечестивое желание такого «пастыря» творить свою волю и заставить других эту волю выполнять.

Истинный старец никогда не говорит, что он открывает волю Божию, – он только советует пасомому, как поступить. Во-первых, он и сам сознает, что не всегда может выражать волю Божию1,  (1Вспомним преподобного Серафима Саровского, который смиренно признавался, что часто говорил от себя.) во-вторых, и чадо должно совершить свой выбор, свободно избрав то, что ему предлагается. Но мла-достарец таковой старческой скромностью и смирением не обладает, поэтому он всем и открыто, и завуалированно навязывает свою волю. Это настоящая страсть, которая в святоотеческой аскетической традиции называется своеволием.

Подобные «пастыри» никогда не могут никого убедить в чем-либо, поэтому они облекают свои суждения в такую форму, которая не предполагает обсуждения уже по способу ее выражения. Это всегда директивы, которые требуется исполнять, причем директивы, якобы исходящие свыше, от Бога, и именно потому не подлежащие обсуждению.

Но директивное руководство создает рабство, а через рабство невозможно достигнуть того живого органичного единства, которое является самым существенным признаком приобщения ко Христу. Рабское единение – это механическое единение частей, в котором части легко заменяются. Поэтому это единение непрочно – в нем постоянно совершается замена изношенных «деталей» на новые. Такое объединение создается легко и быстро, потому что оно образуется путем механического соединения частей, но так же легко и быстро оно распадается.

Единство же во Христе – это органическое единство, в котором дороги все его члены, а слабейшие являются предметом особой заботы (см.: 1Кор. 12, 22). Организм мобилизует все свои силы, чтобы помочь слабому члену прийти в ту силу, которая необходима для жизни этого члена в организме. Омертвевший, отживший член сам отпадает от единства организма, но никогда им не отбрасывается насильно. Именно такое единство создает подлинный старец. Он собирает в него только тех, кто естественно прирастает к этому организму. Он никогда не зазывает к себе, не ищет новых людей, не стремится к расширению сферы своего влияния – наоборот, он убегает от мира. Но люди сами приходят к нему – и его влияние, вопреки его воле, расширяется.

Младостарец же, желая привлечь к себе как можно больше народу, но не умея сохранить то механическое единство, которое он создает, постоянно заискивает перед людьми: ищет новых контактов, всячески рекламирует свою деятельность и свою духовную просвещенность, чудеса, якобы происходящие в его храме. Он сам верит и другим внушает, что его храм обладает особой благодатию. Но многие прихожане, не найдя того, что было им обещано, уходят. Поэтому вокруг таких пастырей постоянный круговорот, им все время нужны новые люди, которые еще не успели разочароваться в них, — таким образом они компенсируют свою духовную несостоятельность.

Все учительство младостарцев, все проповеди неосознанно направлены на то, чтобы привести к себе: возвысить свой авторитет, удержать возле себя сомневающихся, обуздать непокорных, обличить критикующих. Этим объясняется то, что они постоянно меняют окружающих их людей – культ требует жертв, и в жертву приносятся не поклоняющиеся им.

Все их разговоры – это самовозвеличение.

Самый же легкий способ возвеличиться – это унизить других. Поэтому такие «пастыри» постоянно унижают всех окружающих. Все вокруг всегда недостойны, неумелы, некомпетентны, ленивы и горделивы – виноваты, но никогда не бывает так, чтобы виновником оказался сам младостарец. Младостарец ищет причины всегда вовне – потому что никогда не обращается к глубине своей души и не работает над своей душой, считая себя «освобожденным», «достигшим»1. (1Впрочем, это картина типичная, но не обязательная, потому что могут быть гораздо более тонкие формы обольщения, при которых, наоборот, все внимание обращено как раз вовнутрь. Там даже совершается постоянно работа, но эта работа есть «фантазирование на тему», а не реальное изменение, потому что реального изменения, так же как и в первом случае, не происходит.) Если младостарец делает явную ошибку, то он тут же переваливает вину на других: признание своей ошибки, своей некомпетентности для него невозможно – оно может разрушить тот пьедестал величия, на который он себя возводит. Поэтому он постоянно отстаивает этот пьедестал, постоянно утверждает свой авторитет через унижение других.

Когда их власть находится под угрозой, они способны на совершенно неадекватные действия. В такие моменты обнаруживается их подлинная сущность. Один такой «пастырь» в ответ на сопротивление приходского совета, не пожелавшего поддержать его предложение, заявил: «Если вы будете чинить мне препятствия, то я помолюсь, а молитва у меня сильная, и вы все будете болеть!» Естественно, все спасовали и уступили такому напору.

Этот же священник, когда девушка не захотела выходить замуж за указанного ей кандидата1, (1В Определении Священного Синода от 28 декабря 1998 года в пункте 1 говорится о недопустимости принуждения духовниками ко вступлению в брак. Правила 22 и 30 святителя Василия Великого не допускают нравственного и физического насилия при заключении брака. Такой брак считается недействительным, а лиц, совершивших насилие, подвергают отлучению (Правило 27 IV Вселенского Собора). Но, по-видимому, младостарцы считают, что им открывается воля Божия. Один игумен, например, благословил своего подопечного, уже женатого выпускника Духовной академии, обвенчаться с пятнадцатилетней девочкой. Его прежний брак был признан недействительным, а о новом своем браке он узнал за два часа до венчания, но перечить духовнику не посмел.) пригрозил: «Ты что, с ума сошла, я тебя запечатаю, и ты рожать не будешь!» А женщине, которая хотела перейти в другой храм, сказал: «Ты что же, не боишься за детей своих?»

В одном монастыре «старец» благословил после каждой «славы» при чтении псалтыри делать следующие ирибавления для вразумления своих врагов: «Господи, посети раба Твоего (рабу Твою)… и отыми ноги, отыми руки, отыми разум, нашли бесов, чтобы покаялся (покаялась)». Или: «Святителю отче Николае, уложи монаха (имярек) на одр». Так подобные «пастыри» незаметно уподобляются языческим магам, насылающим порчу или снимающим ее. И чем же они отличаются от экстрасенсов, которых так любят критиковать?

Исповедь они могут использовать в своих личных целях, например для сбора информации о пасомых, для управления паствой. При особой открытости исповедника в момент покаяния сделать это несложно, если утеряны нравственные критерии и критического отношения к себе не существует. Перед этим бледнеют возможности светской власти обрести контроль над людьми с помощью электронных карточек и чипов. Правоохранительные органы разыскивают скрываемое – здесь же люди сами открывают все свои тайны. Когда власть и собственный авторитет становятся прожорливыми идолами, им приносится в жертву даже святое. Тогда уже ничто не может остановить такого «пастыря» – он использует эту открытость для укрепления своей власти. Если власть их пошатнулась, они становятся способными на все – легко могут даже выдать тайну исповеди, лишь бы опорочить тех, кто сомневается в их праве на духовническую власть. Но парадокс заключается в том, что они не видят в своих действиях ничего дурного, – в двоемыслии своем они легко оправдывают их каким-нибудь «высоким» мотивом. Так совершается измена Богу и происходит глумление над таинством – отступление от Христа, хотя внешне почти ничего не меняется.

Такие «пастыри» равнодушны к теме свободы, они не понимают ее значения для спасения человека. Понятие свобода отождествлено у них с понятием соблазн, поэтому свободу они понимают только в отрицательном смысле. Ведь подлинная «свобода во Христе» может разрушить их власть, лишить ореола непогрешимости, поколебать их авторитет.

Кроме того, свобода предполагает нравственную ответственность человека за все, что он совершает; каждый грешный человек может ошибиться, сделать неправильный выбор, – значит, и «пастырь» тоже. Тогда сразу же возникает проблема: как согласовать эту ясную логику с желанием убедить всех вокруг, что ты делаешь правильный выбор, что ты совершаешь именно Божью волю? Ведь сказано апостолом: где Дух Господень, там свобода (2Кор. 3,17)! Но разум подавляется напором страстной, порочной воли, которая рождает лестную для самолюбия лжепастыря иллюзию (ложь) и тем самым уводит от вопроса об ответственности. Именно страсть игнорирует истину – она ведь всегда питается ложью. А так как постижение истины требует длительного духовного и интеллектуального труда, к которому младостарцы неспособны, их деятельность превращается в реализацию страсти.

Реализованная страсть рождает эйфорию – некое ложное подобие благодати. Поэтому они всегда ощущают себя харизматиками и духовидцами, стяжавшими высокие духовные дары. Они говорят с характерным пророческим пафосом, и даже если их ошибки и промахи становятся явными, они толкуют их как «некую поправку свыше», заявляя, что «так угодно Богу». Из-за этой ложной уверенности в дарованном им свыше источнике знания они совершенно равнодушны к знанию традиционному. Поэтому они не считают нужным изучать православную традицию – им кажется, что они приобщаются к ней изнутри. Поэтому им всегда требуется какое-либо подтверждение их харизматичности – они всегда находятся в поиске знаков, в ожидании чудес и знамений, свидетельствующих о правоте их поступков. Их жизнь вообще наполнена мистическими знаками. Преподобный Исаак Сирин выносит такому искательству однозначную духовную оценку: «Искание с ожиданием высоких Божиих даров отвергнуто Церковию Божиею. Это – не признак любви к Богу, это – недуг души»1. (1Исаак Сирин. Слова подвижнические. Слово 55. М., 1858.)

Святые отцы такое состояние эйфории объясняли тем, что гордыня соединяется еще и с блудной похотью, глубоко укорененной в душе прельщенного человека, которая затемняет его разум, заставляет его заблуждаться. Недаром слова заблуждение и блуд в русском языке являются однокоренными. В библейском контексте слово блудодеяние в большинстве случаев отождествляется с изменой Богу ради чужих богов. И Писание говорит нам, что волнение похоти развращает ум незлобивый (Прем. 4,12). Преподобный Григорий Сина-ит различал два вида прелести. «Первый образ прелести, – говорит он, – от мечтаний. Второй образ прелести… начало свое имеет… в сладострастии, рождающемся от естественного похотения. В сем состоянии прельщенный берется пророчествовать, дает ложные предсказания… Бес непотребства, омрачив ум их сладострастным огнем, сводит их с ума»1. (1Григорий Синаит, преп. Главы о заповедях и догматах. Гл. 131. // Добротолюбие. Т. 5. С. 232, 233.) А святитель Игнатий о лжестарцах пишет: «…те, которые приводят вверенные их руководству души к себе, а не ко Христу, скажу безошибочно, прелюбодействуют»2. (2Цит. по: Духовничество и послушание. Наставления святителя Игнатия Брянчанинова, избранные из его творений. СПб., 2002. С. 22.)

У таких прельщенных любимая и неисчерпаемая тема – это послушание и смирение, послушание, конечно, по отношению к ним. «Даже если что-то кажется тебе неправильным, – наставляют они по обыкновению, – ты все равно исполни послушание, и через это ты смиришься и получишь благодать». Хотя подобного рода сентенции по видимости напоминают святоотеческие заветы, на самом деле это принцип ислама (послушание ради послушания), ведь само слово ислам в переводе означает «послушание». По существу, такое понимание уводит человека от Христа к его врагу – антихристу. Вот что по этому поводу пишет святитель Игнатий Брянчанинов: «От истинного послушания рождается и истинное смирение: истинное смирение осеняется милостью Божиею. От неправильного и человекоугодливого послушания рождается ложное смирение, отчуждающее человека от даров Божиих, соделывающее его сосудом сатаны». Архимандрит Лазарь, комментируя это высказывание святителя Игнатия, пишет: «Особенно же бедственно, когда послушник старается подражать такому всецелому послушанию, полному отказу от рассуждения и подчинению слову наставника, как это было у древних отцов, когда и сами руководители, и руководимые были водимы Духом Святым; в наше же время почти не находится таких людей, которые бы могли безошибочно руководить и наставлять, тем более много таких учителей, которые сами заблуждаются в важнейших вопросах веры. Беда, когда ученик такого учителя начнет принимать каждое его слово и полслова как совершенную истину и точно следовать этому слову»1. (1Лазарь, архим. О тайных недугах души. М., 2001.С. 341.)

Очень верное определение послушания дал в беседе с корреспондентом, состоявшейся в Лондоне в июне 1999 года, митрополит Антоний (Блюм). «Послушание, – сказал он, – не заключается в том, чтобы раболепно исполнять приказания священника, даже если они подаются в форме советов. «Послушание» от слова «слушание», и цель послушания – научить человека оторваться от собственных мыслей, от собственного отношения к вещам и вслушиваться в то, что говорит  ему другой человек. Здесь начинается послушание, и оно относится не только к церковной практике, но и ко всем взаимоотношениям между людьми»2. (2Беседа опубликована в журнале «Церковь и время» за 1999, №2 (10).) Послушание есть дисциплина в самом первоначальном смысле этого слова: учение, обучение, образование. Но младостарцы неспособны к такому послушанию, которое состоит в обучении, потому что приняли на себя роль учителей, а не учеников. Сами они не любят послушания, хотя всех к нему активно призывают. Так, один такой младостарец, насаждающий у себя на приходе беспрекословное послушание, сам отказывается выполнять определение Священного Синода и указание правящего архиерея о допущении к причастию не венчанных, но живущих в законном браке прихожанок.

Чтобы человека по-настоящему смирить, нужно открыть ему его предназначение, возвысить его. Чем большее несоответствие своему предназначению чувствует человек, тем к большему смирению это его приводит. Но для младостарца послушание – это лишь способ унизить другого, подчинить его волю своей, – это настоящее своеволие, замаскированное под послушание. С унижением человека унижается и Бог, потому что человек есть носитель Его образа. «Тот, кто от Бога создан свободным и самовластным, но сам унижает себя как подчиненного, постыжает Христа, Который есть глава его»1, (1Толкования на Новый Завет блаженного Феофилакта Болгарского. СПб., 1911. С. 46.3.) – поучает блаженный Феофилакт. В унижении человека нет призыва к смирению, а есть лишь констатация его ничтожества. В такой практике отсутствует сотериологический (спасительный) смысл смирения и послушания, следовательно, отсутствует и то, что можно по-настоящему назвать смирением.

Якобы следуя святоотеческой традиции, младостарцы наставляют: «Нужно отбросить ум – он в делах веры бесполезен и даже вреден, а надо отдаться исключительно сердцу». Даже новообращенных, только что познакомившихся с Православием, они учат обращаться к своему сердцу в ожидании ответов от самого Бога. Однако такие советы ничего общего с православной традицией не имеют, потому что на этом пути человек почти неизбежно попадает в прелесть. «Я не знаю другого падения монаха, кроме того, когда он верит своему сердцу… мы должны всею силою направлять себя к воле Божией… будучи страстными, мы отнюдь не должны веровать своему сердцу, ибо кривое правило и прямое кривит», – говорит авва Дорофей1. (1Авва Дорофей. Душеполезные поучения и послания. Свято-Троицкая Сергиева Лавра. 1900. С. 75, 78,188.)

Все подвижники сходятся в том, что сердечная молитва должна быть отложена на долгое время, пока подвизающийся не приобретет навык в рассудительности и слежении за помыслами в умной молитве. Вот, к примеру, что писал об этом соловецкий старец иеросхимонах Иероним: «Сердечная молитва – это дар Божий. А вот в умной молитве я тружусь уже сорок лет и благодарю Господа за навык»2. (2 Цит. по кн.: Меркурий, монах. В горах Кавказа. М. 1996. С. 43.) Преподобный Нил Сорский говорит о погружении ума в сердце: «Это благое делание нужно проходить с рассуждением, в приличное время, по достижении надлежащей меры преуспеяния»3. (3Там же. С. 37.) А вот что пишет по этому поводу святитель Игнатий Брянчанинов: «…исполнены.. гордости и безрассудства желание и стремление сердца насладиться ощущениями святыми, духовными, Божественными, когда оно еще вовсе неспособно для таких наслаждений. Сердце, усиливаясь вкусить Божественную сладость и другие Божественные ощущения и не находя их в себе, обольщает, обманывает, губит себя, входя в область лжи, в общение с бесами, подчиняясь их влиянию, порабощаясь их власти»1. (1Игнатий Брянчанинов, еп. Аскетические опыты. Беседа старца с учеником, отдел 2-й О прелести // Сочинения. СПб., 1905. Т. 1, изд. 3-е.)

Чтобы избежать такого горделивого желания, – обуздать страстное и похотливое сердце и приобрести смирение, святитель Игнатий советует утвердить прежде ум свой в богопознании. «Когда ум покорится Богу, – пишет он, – тогда сердце покоряется уму. В этом заключается кротость – смиренная преданность Богу, соединенная с верою, осененная Божественною благодатию»2. (2 Цит. по: Авдеев Д. А., Невярович В. К. Нервность: ее духовные причины и проявления. М, 1998. С. 78.)

Собственно, культ отдельно почитаемого сердца – это изобретение католиков. В Православии никогда не было такого культа. На православных иконах всегда свечением (нимбом) выделяется голова, но никогда не выделяется таким свечением сердце, как это делается на католических иконах и на иконах Богородичного центра. Таким образом, отделяя сердце от ума, младостарцы насаждают чуждую Православию духовную практику, чреватую впадением в прелесть. Но святых отцов такие «пастыри» не читают – они руководствуются только движениями своего неочищенного сердца – сами впадают в прелесть и других ведут по тому же самому пути.

Они постоянно говорят своим прихожанам о любви, о том, что верующий человек должен иметь любовь, – и требуют проявления любви прямо сейчас. Но у святых отцов истинная любовь является высшей ступенью становления нового человека1. (1У Иоанна Лествичника любовь – это последняя (тридцатая) ступень восхождения по аскетической лествице добродетелей. Обретение любви в аскетической традиции связано с приобретением бесстрастия, которого удавалось добиться лишь немногим подвижникам. Евагрий Понтийский называл любовь внучкой бесстрастия, а святой Диадох Фотикийский утверждал, что, наоборот, любовь (и только она) приводит к бесстрастию.) Вера сама по себе не дает возможности обрести любовь – этому мешают себялюбие и гордыня, которые нужно долго и настойчиво преодолевать приобретением многих добродетелей. Господь через апостола Петра открывает нам ступени духовного восхождения: покажите в вере вашей добродетель, в добродетели рассудительность, в рассудительности воздержание, в воздержании терпение, в терпении благочестие, в благочестии братолюбие, в братолюбии любовь (2Пет. 1,5-7). Мы видим, что одной из первых, опорных ступеней в духовном восхождении должна стать рассудительность.

О том же говорит и святитель Василий Великий: «Упражнения в добродетели уподобляются лествице»1. (1Василий Великий, свят. Творения. М., 1891. Ч. 1. С. 155.) Но в другом месте святитель говорит, что без рассуждения нельзя делать никакого дела. Поэтому и на лествицу добродетелей нельзя вступить без рассуждения. Младостарец же, избегая рассудительности, лишает себя и своих последователей возможности восхождения к любви. Поэтому он начинает любовь изображать – и постепенно приучает к этому комедиантству свою паству. Лицемерие не изменяет человека, потому что оно есть лишь искусство гримировать порок под добродетель, дань, которую, по меткому выражению английского классика, порок платит добродетели. Порочный человек, не желающий меняться внутренне, начинает внешне изображать то, чем на самом деле не обладает. Поэтому лицемерие еще более отдаляет от истинной любви. Именно к таким пастырям обращены горькие слова Христа: Горе вам… лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете (Мф. 23,13).

Святитель Игнатий Брянчанинов, тщательно изучив опыт древних отцов-подвижников, предостерегал: «Преждевременное развитие стремления к развитию в себе чувства любви к Богу, – писал он, – есть уже самообольщение»1. (1 Сочинения епископа Игнатия. СПб., 1905. Т. 2. С. 53.) Преподобный Исаак Сирин ту же мысль выражал ярко и образно: «Каждая добродетель есть мать следующей за ней. Если оставишь мать, рождающую добродетели, и устремишься к взысканию дщерей, прежде стяжания матери, то добродетели эти соделываются ехиднами для души»2. (2 Цит. по: Осипов А. И. Ищущему спасения. С. 23.) «Любовь по качеству своему, – пишет о любви преподобный Иоанн Лествичник, – есть уподобление Богу»3. (3 Преподобного отца нашего Синайской горы Лествица. Сергиев Посад, 1908. Слово 30, 7. С. 247) Пастырь должен призывать к любви, но когда мы всех сразу призываем пребывать в любви, то не очень хорошо понимаем, к чему призываем: разве можно уподобиться Богу сразу? Так что призыв младостарцев к немедленной любви не соответствует святоотеческому опыту и является лишь способом спроецировать любовь на себя.

Вся трагичность положения младостарца заключается в том, что он не видит своего лицемерия, не чувствует его ядовитой сущности. Эта «кожаная риза лицемерия» настолько прирастает к «телу», что ощущается как нечто свое, родное и даже праведное. Эту выставленную напоказ чувственность он принимает за духовную «одежду праведности», оберегающую душу от вредных (на самом деле правдивых) влияний. Поэтому младостарец всячески лелеет и культивирует ее, и постепенно она становится непроницаемой для живительного (но разоблачительного) Духа, настоящим «свинцовым саркофагом». Так лжепастырь создает из своей души «повапленный гроб», который снаружи кажется красивым, а внутри полон костей мертвых и всякой нечистоты (Мф. 23, 27).

Душа человека способна к распознанию лицемерия, поэтому невозможно в нем обрести органичность, не совершив целый ряд внутренних компромиссов. Особенно болезненным бывает первый компромисс, когда душа еще сохраняет особую чувствительность к лицемерию, – поэтому первый компромисс не может совершиться незаметно, как это бывает с последующими. Если все же человек решился переступить через болезненные укоры совести, то родовая травма этого греха быстро заживает, и память о нем постепенно вытесняется из сознания. Однако проходит время и лицемерие, живя до этого в подполье, вдруг обнаруживает себя, но уже с той силой и властью, которую оно получило в культивации и заботливом уходе. Теперь лицемерие заявляет о своих правах на жизнь в душе, оно властно требует себе жертв, и поэтому его уже не заметить невозможно. Здесь у младостарца наступает колебание – он на грани покаяния. Это очень трудный и мучительный момент в его жизни. Но если он, после некоторых сомнений, не покается, а пойдет дальше, то вынужден будет принять уже открытую игру в младостарчество. Это уже последняя стадия духовного падения. Чаще всего младостарцы находятся в «блаженном» неведении о своем состоянии, поэтому их невозможно подозревать в сознательном лицемерии, каковым оно является, собственно, по существу.

Вытесненные укоры совести не дают младостарцу взглянуть на себя трезво, поэтому он мнит себя стяжавшим мудрость, получившим знания и умения буквально во всех областях. Он берется учить даже профессионалов в своей области: штукатура – как штукатурить, плотника – как вбивать гвозди, певца – как петь, иконописца – как писать иконы. Люди из вежливости и почтения к священному сану молчат, и у него создается впечатление, что он дал хороший совет, что он действительно обладает знанием в данной области.

Нет ничего легче на свете, чем давать безответственные советы, тогда как самое малое дело требует усердия и навыка. Они неспособны к настоящему профессионализму, потому что профессионализм – это долгий путь к подлинному авторитету, они же хотят заработать его немедленно.

Та власть, которую дает им сан, и религиозный энтузиазм прихожан помогают им добиться этого без труда.

Только маниакальной одержимостью идеей собственной просвещенности можно объяснить такое навязчивое учительство. Это самоощущение, но на самом деле все как раз объясняется неразвитостью личности, собственной недостаточностью, поэтому младостарец нуждается в постоянном подкреплении своей уверенности. Навязчивое учительство – это обращенность на себя (нарциссизм). Вообще у них есть уверенность, что им открыта суть вещей. Отождествление себя с истиной, с учащей Церковью рождает эйфорию, напоминающую наркотическое опьянение. «Благодатное» состояние (разгоряченность и взвинченность нервов) не дает им покоя – они хотят своей «просвещенностью» со всеми поделиться, поэтому они всегда и везде, всех и всему – учат1. (1Подлинным учителем становится только тот, кто не ощущает себя учителем, а учеником, продолжающим свое образование. Он не учит того, кого наставляет, а лишь вместе с ним учится.) Это является пищей для их самолюбия и тщеславия – наркотиком для нечестивой души. «Тщеславие и самомнение любят учить и наставлять, – пишет святитель Игнатий Брянчанинов. – Они не заботятся, что могут нанести ближнему неисцельную язву нелепым советом, который принимается неопытным новоначальным с безотчетливой доверчивостью… Им нужно произвести впечатление на новоначального и нравственно подчинить его себе! Им нужна похвала человеческая! Им нужно прослыть святыми, разумными, прозорливыми старцами, учителями! Им нужно напитать свое ненасытное тщеславие, свою гордыню»1. (1Игнатий Брянчанинов, еп. О жительстве по совету // Сочинения. СПб., 1905. Т. 5. С. 77.)

Еще один соблазн лжестарчества проистекает из гордыни: человеку, редко заглядывающему в свой душевный «подвал», он сам кажется лучше и лучше, а прихожане – всё хуже и хуже, ведь они приносят грубые, немудреные и очевидные грехи, а грехи ложного пастыря – это тонкие прельщения. Расстояние от себя до грешной паствы кажется огромным.

Люди, работавшие с наркоманами, заметили одну особенность: наркоман, переставший употреблять наркотики, психологически возвращается в тот возраст, в котором он начал употребление наркотиков. Годы, проведенные под наркотиками, как бы отсутствуют в духовном багаже человека – они просто украдены бесами. Это говорит о том, что наркотики есть средство ухода от личной ответственности, с принятием которой возможно взросление и духовное становление человека. То же самое происходит и с прельщенными. Годы, отданные прелести, можно вычеркнуть из духовной жизни – сознание прельщенных остается на детском уровне. Поэтому они во всех своих действиях напоминают избалованного ребенка, возомнившего себя главным в семье, раз по его распоряжению все бегут менять ему штанишки и кормить его с ложки. Прельщение происходит от духовной незрелости; прелесть – это остановка в развитии, пребывание в духовном младенчестве. Поэтому более точного определения этому явлению, чем младостарчество, не придумаешь. Через понимание этого раскрывается и подлинный смысл властолюбия. На самом деле оно есть несамостоятельность, зависимость властвующего от его окружения. Но эта зависимость никогда не осознается младостарцем. Наоборот, ему кажется, что все зависимы от него, что он помогает всем. Любить других людей и служить им может только тот, кто является самостоятельной творческой личностью. Если же человек не стал личностью, то он способен только на властвование или подчинение. В том случае, когда он неспособен вообще к общению, вся его душевная энергия направляется на самого себя. Все эти черты характера являются душевной ущербностью, которая есть результат задержки в развитии личностных качеств. Такая задержка разрушает человека, да и сам он становится (особенно если получает власть) разрушителем.

Сознание такого священника во многом языческое, родовое, тяготеющее к фарисейскому.

Один из таких «пастырей» в ответ на то, что кто-то из рассуждающих прихожан поставил его вопросом в тупик и тем обличил его нечестие, ответил испытующему: «Я – дворянин, а ты кто такой, чтоб меня поучать?» Писание такие «пастыри» знают плохо и читают его редко, иначе они замечали бы за собой, что практически повторяют тот вопрос, который фарисеи задали слепорожденному. Когда фарисеи испытывали слепорожденного, которому Иисус отверз очи, они в ответ на вопрос слепорожденного: или вы хотите сделаться Его учениками? (Ин. 9,27) – ответили: мы Моисеевы ученики (Ин. 9, 28). Этим демонстративным отделением Моисея от Иисуса они подчеркивали свою родовую исключительность (свое родовое происхождение, по существу то же дворянство), а слепорожденному они задают в точности такой же риторический вопрос, который не требует никакого ответа, потому что является лишь аргументом, подтверждающим их приобщенность к избранному роду: во грехах ты весь родился и ты ли нас учишь? (Ин. 9,34). У младостарцев подход к молитве утилитарно-практический, почти рыночный. Один из них задавал вслух такой вопрос: «Что же это Господь нам домик не дает, что мы, плохо молимся – акафисты ведь каждый день читаем?» Но это подход безнравственный, потому что корыстный: формула такой молитвы – «я тебе, ты мне». Такая молитва не может созидать личность, потому что личность возрастает только в нравственном становлении. Такая молитва не может и доходить до Бога, потому что к Богу-Личности может обратиться только личность, а безнравственностью личность умерщвляется.

Торгашеское отношение к религии свойственно языческому сознанию. Само язычество рождалось из прагматического отношения к религии. Такие отношения налаживались с богами, потому что с Богом они были невозможны. Но торговые договоры с богами превращались в договоры с демонами, потому что только с ними и возможны в религии рыночные отношения.

Прагматический подход проницает все сферы деятельности младостарца – он добивается внешних успехов, всякий раз безнравственно оправдывая свое торгашество извлеченной из компромисса пользой1. (1Один младостарец искал через посредника контакта с партией коммунистов для того, чтобы за деньги продать им голоса избирателей из православных. Поражает при этом, что он гласно постоянно ругал коммунистов, да и сам предмет продажи шокирует – это все равно, что торговать совестью. Кроме того, удивляет эта уверенность в своих возможностях манипулировать с паствой.) Но такие нравственные компромиссы не остаются без последствий – младостарец постепенно убивает в себе человека.

^ Младостарчество и православная традиция

Младостарцы бывают весьма способными к внешним подвигам. Они могут неустанно и длительно молиться и поститься1, (1Русский подвижник священноинок Дорофей, которого очень почитал святитель Игнатий Брянчанинов, писал по поводу молитвы:«Кто молится устами, а о душе небрежет и сердца не хранит, тот молится воздуху, а не Богу, и всуе трудится, потому что Бог внимает уму и усердию, а не многоречию» (Цит. по: Осипов А. И. Ищущему спасения. С. 25-26).) совершать длительные богослужения, заниматься строительством и реставрацией. Но все эти подвиги не приносят никакого духовного плода, потому в основе их лежит лицемерие, движимое тщеславием. «Тщеславие, ищущее не самой добродетели, а только похвалы за добродетель, заботится и трудится единственно о том, чтоб выставить пред взоры человеческие личину добродетели», – раскрывает источник такой трудоспособности святитель Игнатий Брянчанинов. Поэтому такой внешний подвиг не только бесплоден, но еще и духовно вреден. «Подвиг сверх силы, – говорит святитель Игнатий Брянчанинов, – по учению святых отцов, очень вреден и приносит или смущение, или самомнение, или то и другое попеременно, что и служит доказательством, что в сверхсильном подвиге нет истины, но он есть ложное состояние души»1. (1Игнатий Брянчанинов, еп. 78-е письмо // Богословский вестник. Сергиев Посад, 1913. Октябрь. С. 226.) «Усиленный подвиг находящихся в прелести, – раскрывает тайну такого подвига святитель Игнатий, – обыкновенно стоит рядом с глубоким развращением. Разврат служит оценкой того пламени, которым разожжены прельщенные»2. (2Сочинения епископа Игнатия Брянчанинова. СПб., 1905. Т. 1.С. 244.) Такие подвиги только еще более развращают человека и возгревают, а не гасят в нем это адское пламя. Кроме возбуждения безумной гордыни, они ничего не дают, потому что «подвижничество» сочетается с бесконечным двоемыслием, ложью и лицемерием. В одном из писем святитель Феофан Затворник так оценивает подобные подвиги: «Эгоизм образуется от внешних подвигов без внимания к помыслам… Кто делает одни внешние подвиги, а себе не внимает, тот попадает в эгоизм: положит сколько-нибудь поклонов, сидит и мечтает: так и все святые; то есть хоть в святцы пиши». Это внешнее делание создает у них иллюзию благочестивой жизни и заглушает укоры совести, которая по временам обличает нечестие их помыслов, ложность их намерений. Внешнее делание для них – уход от подлинного благочестия, которое требует внутреннего изменения.

По поводу соотношения внутреннего и внешнего делания святитель Феофан Затворник пишет: «Господь укоряет фарисеев не за внешние заведенные у них порядки и правила поведения, а за пристрастие к ним, за то, что они остановились на одном внешнем почитании Бога, не заботясь о том, что на сердце. Без внешнего нельзя. Самое высокое внутреннее требует внешнего как выражения и как облачения своего. На деле оно и не бывает никогда одно, а всегда в союзе с внешним; только в ложных теориях отделяют их. Но опять же очевидно, что внешнее – ничто; цена его от присутствия в нем внутреннего, так что коль скоро этого нет, то хоть и не будь. Между тем мы падки на внешность и видимость, в которых воображается внутреннее и в которых оно принимает определенную форму до того, что, исполнив внешнее, мы остаемся покойны, не думая о том, бывает ли тут внутреннее или нет. А так как внутреннее труднее, чем внешнее, то очень натурально застрять на последнем, не простираясь к первому. Как же быть? Надо править собою и иметь в виду внутреннее, всегда к нему напрягаться сквозь внешнее и при внешнем считать делом только тогда, когда в нем внутреннее сочетается с внешним. Другого способа нет. Внимание к себе. Трезвение и бодрствование – это единственные рычаги для поднятия дебелого и падкого на дольное естества нашего. Замечательно, у кого есть внутреннее, тот никогда внешнего не оставляет, хотя цены особенной ему не придает»1. (1Феофан Затворник, свят. Краткие мысли на каждый день года по церковному чтению из Слова Божия. Свято-Усиенский Псково-Печерский монастырь, 1991. С. 125.)

Слежение за помыслами требует напряженной внутренней работы: все подвижники утверждают, что очень трудно распознать помысел, приходящий от диавола, потому что он облечен всегда в благочестивую форму. Но младостарцы пренебрегают такой умной работой, поэтому их действия импульсивны и ничем не мотивированы. Они действуют по какому-то наитию и сами порой удивляются, почему они поступили так, а не иначе. Это – признаки одержимости и прельщения.

Прельщенные постоянно запутываются в противоречиях собственной мысли. Они способны поставить рядом два взаимоисключающих суждения, и это нисколько их не смущает – они даже не замечают этого. «Но говорить противоречивое самому себе свойственно совершенно лишенному разума»2 (2Цит. по: Лосский В. Спор о Софии. Статьи разных лет. М., 1996. С. 147.), – говорит святитель Григорий Палама. Отсутствие критичности к самому себе делает прельщенного совершенно беззащитным перед ложью, а это приводит к смещению нравственных понятий, к талмудическому толкованию заповедей и заветов Евангелия.

Так, один из младостарцев однажды предложил директору строительного предприятия: «Вы можете сделать доброе дело для Церкви и для своего собственного спасения, пожертвовав нам какие-нибудь строительные материалы. Это будет очень выгодно для вас и в другом отношении: мы оформим на бумаге три тонны металла, а заберем только две, – тонну вы можете взять себе». При этом у него не возникло даже тени сомнения в том, что речь идет о деле добром и спасительном, хотя на языке подлинных смыслов оно называется воровством и ложью, а на юридическом языке – преступным сговором. По долгу пастыря он должен был бы остановить того, кто хочет совершить такой грех, за который в Писании обещана участь в озере, горящем огнем и серою (Откр. 21, 8), но он сам совершает этот грех и подбивает на него человека, у которого еще не сформированы четкие нравственные критерии. Причем делается это совершенно с диавольской уловкой – под видом доброго дела. Так уже с порога у тех, кто приходит к такому «пастырю», формируются ложные понятия о нравственности и складывается система двойных стандартов: «нам для пользы Церкви можно делать то, чего другим делать не дозволено вообще».

Тот же «пастырь», попав в не очень приятную для него ситуацию (с вверенного ему подворья члены приходского совета докладывали архиерею, что восстановительные работы не проводятся), peшил урезонить «распоясавшихся» прихожан. На подворье он решил отправить комиссию для проверки работ, якобы посланную от архиерея, но на самом деле из подставных лиц. Причем весь этот придуманный им спектакль он выдавал за доброе дело, очень нужное для Церкви, и хотя ему пробовали возразить, он решительно настаивал на проведении такой операции. И это вполне объяснимо, потому что у младостарцев понятия «Церковь», «мой храм», «я сам» в сознании отождествлены и то, что они делают на самом деле для себя, для своей собственной корысти, представляется им как нужное и необходимое дело для Церкви. Но такое нечестивое отождествление приводит и к нечестивой трактовке нравственных постулатов. Рождается новая мораль, типа «морально то, что выгодно революции». Подобная тенденция в конечном итоге приводит к манифестации самости в абсолютной формулировке: «морально то, что выгодно мне».

Такие «пастыри» не знают простого нравственного постулата, что благое дело должно делаться только благими средствами. Тот, кто нарушает этот нравственный постулат, становится преступником. Как совершается этот процесс падения, каким образом человек соглашается на преступление, очень точно описал Достоевский. В записной книжке он раскрывает суть происходящего внутренним монологом Раскольникова: «Я ли не такой человек, чтобы позволить мерзавцу губить беззащитную слабость. Я вступлюсь. Я хочу вступиться. А для этого власти хочу… Я власть беру, я силу добываю – деньги ли, могущество ль, не для худого. Я счастье несу…» Точно так же рассуждает внутри себя и младостарец, поэтому он и называет это дело добрым. Он мнит себя благодетелем человечества, помощником пастве в деле спасения, чуть ли не спасителем ее. Эта высокая самооценка, эта одержимость идеей собственного величия и открывает ему путь к нравственному компромиссу, который является началом преступления, влекущего его к нравственной деградации – к нечувствию греха вообще. «Зараженные «мнением» о достоинствах своих, – пишет святитель Игнатий, – способны и готовы на все козни, на всякое лицемерство, лукавство и обман, на все злодеяния»1. (1Цит. по: Мистика Церкви и мистика западных исповедений. М., 1995. С. 35-36.)

Нравственная и умственная деградация – вот расплата за предательство Христа и нераскаянные грехи, что приводит к постепенной потере благодати. Эту потерю, которую на самом деле ничем нельзя возместить, они пытаются восполнить тем, что постоянно, как описывает этот процесс архимандрит Лазарь, «взвинчивают» себя разгорячением «чувств и помыслов, мечтаний и переживаний», или направляют себя на внешнюю деятельность, на земное устроение. Это логика любого падения, в котором человек вместе с благодатию теряет и ощущение приобщенности к Царствию Небесному, – тогда он особо заботится об устроении земного царствия, как бы компенсируя небесную потерю. Но это еще более отдаляет его от Бога, потому что земное устроение есть лишь самореализация, ведь в центре такого строительства младостарец всегда видит себя. Отсюда проистекает и стремление к власти – никто не должен быть в этом центре, только он.

Беззаконная власть всегда стремится к абсолютному обладанию, но ничто так не развращает человека, как абсолютная власть. Она дает волю всем явным и скрытым страстям, ибо лучшее питание для страсти – власть. Особо в такой свободе страстей развиваются гордость и захватнические инстинкты. Гордость сначала порождает отчуждение, а затем ненависть. Ненависть в свою очередь – агрессию и желание поработить другого, использовать его в своих целях. Такая страсть разрушительна по отношению к тому, на кого она направлена. Но еще более разрушительна она для того, кто проявляет такое властолюбие.

Власть – это своеобразный наркотик, которым удовлетворяется страсть, а властолюбие – своеобразный вампиризм, которым властолюбец производит сбор дани почитания. Самое большое наказание для наркомана – это лишение его наркотика. По смерти навыкший удовлетворять свою страсть будет лишен этой возможности, а непреодоленная страсть будет вечно разрушать его. Внешнее разрушение, производимое младостарцем, есть лишь результат того разрушения, которое произошло внутри его. А внутри его произошла измена Христу, потому что младостарец принимает те три дьявольских соблазна, которые отверг в пустыне Христос. Он соблазняется властью, «хлебом» (материальной стороной жизни) и чудесами – все время ищет их для подтверждения своей избранности Богом и непогрешимости.

Порабощение другого возможно только в богооставленности; тот, кто чувствует в себе пребывание Духа, не может использовать кого-то, для него другой – такой же храм Бога, как и он сам. Подлинным источником и движителем властолюбия является страх, но не страх Божий, а страх отчуждения и одиночества. Стремление к власти – это попытка преодолеть отчуждение, но противозаконным путем – путем самоутверждения. Поэтому властолюбие – это признак глубоко сокрытого комплекса неполноценности, выражение страшной порочности души, симптом тяжелой духовной болезни. Распознается оно очень просто: властолюбивому человеку важно только одно – чтобы любое дело было выполнено точно так, как предлагает он, без всякой инициативы и творчества. Ведь творчество в принципе не может быть подвергнуто тотальному контролю и потому кажется опасным для их власти. Поэтому властолюбец – принципиальный противник творчества.

Властолюбие и в пасомых выращивает самый уродливый и отвратительный сервилизм – раболепие и человекоугодничество под маской смирения, что, собственно, является лишь обратной стороной властолюбия. Святитель Игнатий Брянчанинов считал, что и властолюбие, и раболепие равно свидетельствуют о тщеславии. «Тщеславный сколь низок перед высшим себя, – писал он, – столь нагл, дерзок, бесчеловечен с низшими себя. Ты познаешь тщеславного по особенной способности его к лести, к услужливости, ко лжи, ко всему подлому и низкому»1. (1Игнатий Брянчанинов, свят. О прелести. С. 108.) Деспотизм и рабство произрастают из одного корня, и то и другое – это бегство от ответственности и бремени свободы. Поэтому такие «пастыри» очень склонны к репродуцированию себе подобных. Тем, кто идет следом, гораздо легче пойти на нравственный компромисс. Дорога, проторенная и укатанная ложью, уже не вызывает таких затруднений, которые были у первопроходцев. Так возникает ложная традиция, которая на приходском уровне канонизируется и получает статус якобы общецерковной. Так это «доморощенное» предание вовлекает в ложь все новых и новых последователей.

В таком ложном прочтении христианства почти все христианские понятия перетолковываются и наполняются новым смыслом, иногда прямо противоположным изначальному. Поэтому младостарцы создают фактически новый церковный язык, так сказать, новую церковную субкультуру, лжеавторитеты и лжепредания, что формирует сознание паствы по языческому образцу, но это дает им возможность распространять и удерживать свою власть. И они почти всегда бессознательно этим пользуются, ибо чей язык, того и власть. Однако в истинной традиции стремление к власти всегда считалось нечестием, искушением, потому что оно несовместимо с братством. Властолюбие препятствует становлению личности и тем самым разрушает соборную жизнь Церкви. Подлинная же духовная власть понималась как огромная ответственность и как служение пастве, как созидание Собора.

Слово «власть» в русском языке происходит от имени языческого бога Велеса. В языческой мифологии многих славянских народов это бог, который противобрствует верховному богу – Перуну. Кроме того, он является и властителем загробного, подземного мира. Даже в языческой мифологии этот бог имеет явные демонические черты. В христианском сознании это имя однозначно связано с именем демона, обольщающего все народы, – с нечистой силой. Власть – это цель чисто политическая, поэтому стремление к власти в религии – это политиканство в ней. Антихрист и будет политиканом в религии. Его власть будет политической, а не духовной.

Подлинный старец всегда выражает традицию. Причем советы святых отцов и старцев обладают удивительным согласием. Обращение к ним за наставлением – это все равно что обращение ко всей Церкви. Мнения же младостарцев никакого подтверждения в традиции не имеют. Но свои собственные мнения они выдают за учение Церкви1, (1Афонский старец Паисий (Эзнепидис) говорит: « Церковь сегодня лихорадит, потому что нет Божественного просвещения и каждый судит и рядит, как ему вздумается».) и многие им верят – убеждает пророческий пафос и приказной тон. Тон, а не логика, потому что эти мнения носят чаще всего просто бредовый характер. Так, например, один из таких «старцев» своему чаду, пришедшему у него просить благословения устроиться работать электриком, ответил: «Ты что, как же я могу тебя благословить, электричество – это ведь бесовская сила».

Другой такой «ревнитель-старец» (имеющий, кстати говоря, высшее светское, а также духовное образование) с ужасом в глазах выговаривал одному священнику, на колени которому забралась кошка: «Что ты делаешь?!! Зачем ты гладишь кошку? Разве ты не знаешь, что кошки оттягивают благодать? Ведь ты же священник!» Пришедший к сверхревностному пастырю собрат в духе церковного учения скромно ответил: «Я знаю лишь одно средство, «оттягивающее» благодать. Это грех. А кошка1 (1В оккультной литературе кошки характеризуются как энергетические вампиры. «Никакие животные, – пишет, например, Елена Рерих, – не могут находиться в спальне. Все низшее привлекает низшее. Кошки вообще рассматриваются как сущности, определенно принадлежащие к темным группировкам» (Письма Елены Рерих 1929-1938. Минск, 1992. Т. 2. С. 72). Знакомился ли с этой литературой данный пастырь, или его знания – это мистический опыт, имеющий один и тот же источник?) – создание Божие». Ревностный пастырь, разоблаченный в своей лжи простым аргументом, не нашелся, что ответить своему собрату.

В другой раз тот же пастырь запретил молодой женщине (духовному чаду) давать ее больному сыну прописанные лекарства, содержащие железо. Свой запрет он объяснил тем, что «железо – это металл сатаны». И ребенок, страдавший малокровием, чуть было не умер2. (2 Заведующий миссионерским отделом Душепопечительского Центра во имя св. праведного Иоанна Кронштадтского священник Даниил Сысоев поведал об одном случае, который чуть было не закончился трагической смертью младенца. «Когда в одной семье родилась девочка, мать ее также находилась под духовным окормлением «старцев». Узнав о рождении ребенка, «старцы» вознегодовали и запретили его кормить через полтора месяца после рождения, что привело малышку к дистрофии последней степени. Даже в больнице, куда ребенка поместили силой, мать не подпускала к нему врачей, мотивируя это тем, что сначала должен приехать «старец» и дать благословение на лечение. Лжестарец благословил Машу не кормить, чтобы та, «умерев, искупила грехи родителей». Когда ребенка выходили, «старцы» благословили кормить ее только постной пищей» (Искушения наших дней // Секты и ереси, паразитирующие на Православии. М., 2003. С. 150-151).) Но мать, к счастью, переборов страх стать «предателем», пошла за советом к другому священнику, обладавшему в достаточной мере трезвостью и рассудительностью. Он ничего не стал говорить ей об этом священнике, – он задал ей всего лишь два вопроса: первый – «из чего сделаны вилка и ложка, которыми пользуется ее духовный отец за обедом» и второй – «каким копием он совершает проскомидию». Это полностью отрезвило смущенную и не знавшую, как ей в данном случае поступить, женщину. Мать вернула к жизни своего умирающего ребенка1. (1Митрополит Солнечногорский Сергий в интервью с корреспондентом журнала «Церковь и время» сказал по поводу младостарцев: «Будучи духовно младенцем, человек начинает считать себя старцем и губить души, давая людям советы не только в духовной, но зачастую и в практической жизни. Между тем вопросы, связанные с практической жизнью, часто вовсе не относятся к компетенции духовника. Только прозорливые старцы могли советовать в таких случаях» (Церковь и время. 1999. № 2 (9). С. 26).)

Этот пример показывает, как православная традиция может незаметно перерождаться в сектантство, потому что только у сектантов можно встретить такое жестокое и равнодушное отношение к жизни и здоровью людей. Но это противоречит примеру Христа, который оживлял умерших и исцелял болящих.

Кстати говоря, этот ревностный пастырь очень много молится и кладет по ночам большое количество поклонов. И здесь возникает вопрос, как такое благочестие и образование могут сочетаться с такими губительными и бредовыми предписаниями. Механизм этот уже давно описан у всех аскетов-подвижников. «Начало прелести – гордость, – пишет святитель Игнатий, – и плод ее — преизобильная гордость»1. (1Игнатий Брянчанинов, свят. Сочинения. М., 1993. Т. 1.С. 238.) Отсюда нежелание и неумение отнестись к себе критически, с рассуждением, говоря святоотеческим языком, неумение следить за помыслами. При таком неумении все аскетические подвиги и молитва становятся бесплодными, потому что они не направлены на нравственное совершенствование. Нравственно такой «подвижник» не меняется, поэтому он не может устоять перед демоническими внушениями и попадает в прелесть. Прелесть же рождает ересь и бред – она ведет в конечном итоге просто к полной потере рассудка и одержимости духами злобы. Духи же злобы, овладев душой такого прельщенного «пастыря», пытаются использовать его положение и власть для того, чтобы через него погубить и души пасомых им. Отсюда маниакальное стремление таких «пастырей» к известности, авторитетности, к власти – и к власти именно абсолютной.

Личностное начало в свободном единении не подавляется, а, наоборот, получает свое подлинное развитие, ибо личностное становление возможно только в собрании, где есть те, которые осуществили это личностное становление, – святые. И поэтому именно в соборности можно такой опыт личностного становления приобрести. Стремление же получить абсолютную власть порождает религиозный тоталитаризм, которым попираются принципы христианской соборности.

Чтобы этот тоталитаризм действенно осуществить, такой «пастырь» бессознательно создает замкнутую общину, по возможности прекращая связи с другими общинами и внешним миром1. (1Возможен и другой вариант тоталитаризма, – его осуществит антихрист. Это не замкнутая община, а тотальная власть над всем миром. Подсознательно любой младостарец стремится и к такому расширению власти, но так как в подобных масштабах он не может осуществить свою власть, то вариант замкнутой общины – это типичное воплощение приходского тоталитаризма.) В таком замкнутом обществе жизнь примитивизируется – она строится по образцу первобытнообщинного строя, где думает и решает за всех вождь. Он воплощает собою социум – он является законодателем и учредителем обычаев, ритуалов и запретов. Только он здесь обладает свободой действий и решений, свобода всех остальных подавляется, но тем самым они лишаются возможности приобрести свою человечность, которая и заключается в свободном определении к добру.

«Свобода решения, – говорит преподобный Иоанн Дамаскин, – соединена с разумом». Однако под руководством младостарцев совершенно подавляется любая интеллектуальная деятельность. Для этого существует система инструкций, жестких предписаний (как это было у фарисеев) и табу (как в примитивных магических религиях). Кто не способен подавить в себе интеллект и подменить его директивами вождя, вынужден бывает покинуть такое общество. Этим объясняется постоянное обновление членов этого общества, – чтобы сохраниться, оно вынуждено восполняться за счет тех, кто приходит. Они еще не посвящены в жизнь этого общества, их религиозный энтузиазм имеет пока еще не исчерпанный, большой потенциал.

В подобной замкнутости бессознательно формируется и новая экклезиология: понятие Церковь сужается до понятия храм — младостарцы не чувствуют кафоличности Церкви, единства ее в престоле, на котором совершается Бескровная Жертва. Конечно, умом это они усвоили, но сердце их ревнует только о собственном храме. Поэтому они не благословляют паломнические поездки своих прихожан, не одобряют даже их желания иногда помолиться в другом храме. «Зачем? – спрашивают они. – Чего вам здесь не хватает?» Храм они отождествляют с собой, поэтому отторжение от храма даже на короткое время воспринимается ими как отторжение от себя.

Самоотождествление младостарца с ложной «доморощенной» традицией делает его яростным защитником этой традиции и всех предрассудков, связанных с ней. Он уверен, что защищает истину, хотя на самом деле такая защита есть, по существу, самозащита, точнее даже, защита своей самости. Но это же делает эту защиту борьбой против личности. Личность в таком обществе не развивается, ведь личностью человек становится только в уважении и любви к другой личности. Поэтому младостарцы не понимают значение личностного становления в деле спасения.

Спасается только личность. Спасается в соборе, в соборе личностей. Диавол против становления личности, которое возможно только в свободе. Лишая человека свободы, диавол лишает его и спасения.

Животные не могут относиться друг к другу как к личностям, потому что основа личности есть дух, а животные, по учению святых отцов, не имеют духа. Поэтому, когда в человеке подавляется личность, это приводит его, по выражению святых отцов, «в состояние неразумных животных». Младостарец, подавляя в человеке свободу, обнажает в нем его животные черты. Поэтому на младостар-ческом приходе наблюдается деградация людей.

Кардинальный богословский вопрос – это вопрос соотношения личности и природы. Где эти понятия четко не различаются, там происходит отступление от христианства. Там, где человека не воспринимают как личность, к нему начинают относиться как к природе – материалу, который можно использовать для каких-то целей. В таком отношении к человеку не важно кто (какая личность: Иван, Петр или Павел) делает дело, а важно что (какая природа: некое существо с руками, ногами, головой) делает, а точнее, выполняет эту работу. В таком отношении к человеку важна не его личность, а исполнительная функция. Но такую функцию гораздо лучше может исполнять робот (некий голем), ведь он подчинен воле своего хозяина. На место такой человеческой функции всегда можно поставить безымянную человеческую природу с ногами, руками, головой. Как материал, как природу человека всегда можно заменить, но как личность человек незаменим – он уникален и есть особое творение Божие. Бог спасает личность, а не безличный материал.

Отношение к человеку как к средству достижения цели находится в вопиющем противоречии с любовью к нему, потому что это разрушает любовь, губит ее. Где есть такое функциональное использование человека, где человек рассматривается только с точки зрения полезности его для общества, там нет места любви. Использование человека безнравственно, а безнравственность всегда является преступлением против любви. Она есть, прежде всего, антиличностность, поэтому весь нравственный закон сводится только к заповедям любви. На младостарческом же приходе все законы личностной жизни попираются.

Сам младостарец может обладать яркой индивидуальностью – сильным характером, неким подобием харизматичности, но его личностное развитие находится, как правило, на очень низком уровне, потому что личностное развитие предполагает очень высокий уровень нравственности. Младостарец же всегда совершает нравственный компромисс, а иногда и настоящее предательство. И это есть расплата за преступное пренебрежение к личности. Такой человек не является личностью еще и потому, что его сильная воля (свобода) направлена к достижению корыстных целей – к господству. Но господство ничего общего не имеет со свободой, подлинная свобода – это аскетическое ограничение своего господства. Свобода младостарца реализуется в отрицательном смысле – он не освобождается от греха, а, наоборот, порабощается грехом. Так что здесь можно говорить только о проявлении индивидуализма, который кардинально отличается от личностнос-ти и может даже вступить с ней в борьбу. Поэтому сознание младостарца постоянно находится в некоем болезненном состоянии раздвоения, внутреннего раскола. И это всегда грозит действительным распадом сознания, его деградацией, – полной потерей рассудка.

Подобная деградация наблюдается и в послушниках такого пастыря. Они всё безмолвнее принимают любую жестокость, любой абсурд, – даже материнская любовь отступает под воздействием страшной силы внушения.

^ Православная догматика и младостарчество

Христианство – это не мифологическая, а историческая религия. Само Евангелие рассказывает не о каких-то мифологических и символических событиях, а о событиях, имевших место в истории. Апостолы поведали миру о том, что реально было, о том, чему они были свидетелями. Язычники всегда пытались сделать христианство одной из мифологических религий, для этого Евангелие пытались толковать чисто символически. Младостарцы почти всегда мифологизируют историю. Для них история – это идеология, обращенная в прошлое. Это дает им возможность и из христианства сделать идеологию, придать ему политический импульс. Отношение к истории – один из самых характерных тестов на подлинное понимание христианства, на соответствие православной традиции. Но младостарцы и из истории пытаются сделать инструмент управления, инструмент порабощения.

В этом смысле вся история падшего человечества есть история младостарческого отношения к человеку. Историю можно представить в виде бесконечной смены формаций, воплощающих идеологию подавления личности. Сам факт наличия таких идеологий и бесконечная их смена и обновление заставляют о многом задуматься. Все идеологии строятся на философском или религиозном пантеизме. Даже атеизм, по существу, является пантеизмом, потому что материи приписываются свойства Божества – и тем самым она фактически обожествляется. В пантеизме нет места личности1. (1Здесь уместно вспомнить о фундаментальной науке, объяснившей мир исходя из материализма, который является, по существу, тем же пантеизмом, потому что материи приписывается то, что принадлежит только Богу. Интересно, что и в оккультизме пантеизм является базовым учением. Елена Рерих поучает: «Нет Божества вне Вселенной» (Письма Елены Рерих 1929-1938. Т. 2. С. 266). В другом месте она жалуется: «…среди догм наиболее поражающая есть обособление Бога от Вселенной. Пантеизм особенно ненавистен нашим церковникам» (Там же. С. 279). На пантеизме строится и масонское учение. В самом масонстве есть разделение на тех, кто исповедует личное начало в Боге, и на тех, кто не исповедует этого. Те же масоны, которые исповедуют личное начало в Боге, считаются плохими масонами, практически не масонами.) Бог мыслится безличностным началом, фактически тождественным с тварным миром. Религиозная цель жизни человека представляется как слияние с этим безличностным началом. Все ереси так или иначе направлены против личностного становления человека, которое возможно только во Христе. Ересь – это всегда восстание против Христа, замутнение Его образа, неприятие Его как Спасителя человека и мира. Ересь есть описание антихриста под видом Христа, твари под видом Творца1. (1См. статью: Соколов В., диак.   Тварный мессия // Пределы века. 2000. № 7.) Но почти все ереси содержат пантеистические тезисы: ереси есть результат смешения таких кардинальных христианских понятий, как личность и природа. Этим смешением всегда подавляется или неверно трактуется свобода человека. Поэтому ереси можно без натяжки отнести к разряду религиозных идеологий, запрещающих тему свободы или развивающих ее в стиле идеологов коммунизма: «свобода есть осознанная необходимость».

В этом смысле интересно взглянуть на младостарчество как на определенный род религиозной идеологии, отрицающей свободу. Младостарцы проявляют равнодушие или идеологическое отталкивание от темы свободы. Они по большей части склонны трактовать тему свободы по-монофелитски. По учению святых отцов, свобода – это неотъемлемое качество человека, дарованное ему Богом. Человека, по выражению одного русского философа, без свободы не существует, как не существует треугольника без углов. В монофелитской же антропологии свободе человека не находится места – раз нет человеческой воли, то не может быть и свободы. Монофелитская установка дает младостарцу возможность в своем сознании совершить подмену: на место воли Творца (а места человеческой воли в таком сознании нет) бессознательно поставить свою волю. А это в свою очередь дает ему возможность поместить себя в центр внимания и навязать почитание своей собственной персоны вместо почитания Бога. Монофелитская антропология объясняет и отношение младостарца к свободе. Воля человека, как существа греховного, неисправимо испорченного, должна исчезнуть – она мешает ему спасаться. Поэтому только слепое послушание духовнику как «выразителю воли Божией» будет спасительным для человека. Свобода же, по представлениям младостарцев, есть лишь выражение греховной воли человека. Здесь они буквально повторяют то, чему когда-то учил известный защитник монофелитства патриарх Антиохийский Анастасий, который настаивал на том, что до грехопадения Адам не имел человеческой воли, что воля человека как таковая появилась только вследствие грехопадения. Следуя этой логике, восстанавливать человека в его достоинстве надо изъятием у него его воли. Поэтому спасающийся человек должен быть роботом, которым можно легко управлять. Спасение, по этой логике, есть только манипуляция с человеком. Но человек, к великому сожалению младостарцев, не хочет стать таким роботом, и потому он не может и спасаться. С такой противозаконно возникшей волей, если не захочет от нее избавиться, он вообще недостоин спасения.

На самом деле мотивы такой «заботы» о человеке у младостарца совершенно иные. Воля подопечного мешает ему не спасать его манипулированием, а просто манипулировать им. Она является существенным препятствием для того, чтобы подчинить человека своей греховной воле. Манипулирование сознанием возможно только с несовершившимися личностями, точнее говоря, манипулирование возможно настолько, насколько не реализованы в человеке личностные качества. Поэтому лучшая защита от манипулирования – это личностное становление, иначе говоря, духовное взросление.

В «доморощенном» богословии младостарцев силен также монофизитский мотив. Человек как таковой в их сознании настолько унижен, что спасения недостоин1, (1Характерный разговор в связи с этим состоялся со священником, который никак не хотел благословлять участие прихожан в распространении среди мирских учителей изданий против растления детей. «Так ведь речь идет о спасении обманутых людей, наших детей», – пыталась убедить его одна из прихожанок. «А достойны ли они спасения, если Бога знать не хотят?!» – таким «железным» аргументом молодой еще священник вынес «приговор» тысячам людей. Сомнений в том, имеет ли он право решать за Бога, у него не возникло.) и настолько испорчен, что перевоспитать и изменить его невозможно, – он должен быть истреблен (это еще одна причина, по которой многие младостарцы поддерживают апокалиптические настроения).

Именно поэтому младостарцы так равнодушны к духовному просвещению — в нем они не видят никакой пользы для человека с такой испорченной природой. Здесь скрываются следующие мотивы. Во-первых, ввиду двусмысленного своего положения в просвещении они нутром чуют для себя огромную опасность; во-вторых, они просто не умеют этим заниматься, так как просвещение других требует немалого духовного усердия и серьезной работы над собственным просвещением. Но при поверхностном, внешнем и чувственном отношении к христианству такая углубленная работа становится для них практически невозможной. Поэтому-то они и неспособны к духовному просвещению, но это же делает их очень способными к духовному порабощению.

Они не благословляют своих чад получать образование. Тех же, кто до встречи с ними уже успел поступить в какое-нибудь учебное заведение, они вынуждают прекратить обучение. Один игумен даже детей не благословлял отдавать в школу, потому что, пояснял он, там одни колдуны. Такого не было никогда, – настоящие духовные отцы всегда призывали учиться, получать серьезные профессиональные знания. На Руси даже монастыри были всегда центрами культуры и просвещения, «святыми зародышами неродившихся университетов» (выражение И. Киреевского). И здесь младостарцы создают новую традицию, которая действует разрушительно и на Церковь, и на общество. Они обрекают молодых христиан на изоляцию, на неквалифицированный труд. Необразованные христиане имеют слишком малое влияние на общественную жизнь, да и в церковной жизни не смогут участвовать полноценно. Так может произойти исход христиан из истории, как это получилось уже однажды со старообрядцами.

Христианство всегда движимо созидательной целью – стяжанием Духа. Отсюда огромное влияние христианства на культуру. Созидательный дух христианства придал культуре новый смысл и дал новый импульс для ее развития. Апокалиптика в христианстве рождается не из желания разрушить нечестие, а из невозможности осуществить созидание на земле, где власть тьмы. Когда это созидание здесь станет невозможным, тогда и наступит конец света. Но о том, когда наступит такой момент, ведает только Бог. Поэтому христиане готовятся к концу света созидательно. Апокалиптические настроения рождаются тогда, когда теряется умение жить по-христиански. Младостарцы склонны к тому, чтобы оставлять дело христианского созидания и все свои усилия направлять на приближение конца или его отдаление, но тем самым они вторгаются в пути Промысла Божия и фактически выступают против Него. Монофелитский подход рождается из нравственного надлома – гордыни, потому что, отказывая другим в спасении и духовном перерождении, младостарцы отнюдь не отказывают в этом себе. Нравственный надлом выражается и в том, что такая позиция рождает ненависть к человеку. Эта сублимированная ненависть проявляется как властолюбие. Авторитаризм и есть действенное проявление человеконенавистничества. У младостарца он рождается из ложного образа добра, – он уверен, что насилием можно спасти человека, поэтому он жертвенно служит этой идее. Такая «забота» о спасении есть, по его мнению, реальное проявление любви. Но его любовь всегда направлена не на конкретного человека, а на некое абстрактное и далекое человечество. Ближние же всегда мешают ему любить дальних – они всегда невежды в законе, народ никудышный – проклятый (см.: Ин. 7,49). Поэтому ближний в этой ситуации встречается с ненавистью и властолюбием. Властолюбие же есть не что иное, как духовный терроризм, – насилие над человеческой личностью, бесконечное расширение своего «я» – своеволие, а результативно это горделивый вызов Богу и человеку, потому что младостарец претендует на то, что он лучше Бога знает, как спасти человечество, ведь он спасает его наказанием и насилием. В религиозном мировоззрении младостарцев очень силен манихейский мотив. Мир в их сознании поделен на две половины – светлую и темную. Причем сатане приписывается такая творческая сила и такое могущество, что он становится способным отнять у человека свободу и построить свой злой мир. Вообще младостарцы больше интересуются антихристом, чем Христом, – их сознание в гораздо большей степени антихристоцентрично, чем христоцентрично. Такое отношение к злому духу является фактически новым мессалианством1 (1Мессалиане – еретики IV века (иное название евхиты). Вся духовная жизнь у них сводилась к борьбе со злым духом внутри христианства).

Принято считать, что младостарцы – ревнители традиции. Напротив, они, скорее, обновленцы, протестанты внутри Православия или даже язычники. Диакон Андрей Кураев в своей книге «Ответы молодым» цитирует одну книгу про «старца», изданную в православном монастыре. «Одному из моих друзей, никак не хотевшему расставаться с привычными страстями, – рассказывает автор книги, – старец сказал, что ему не удается в этой жизни отмолить свои грехи, но по милости Божией ему предстоит родиться бычком. Бычок в смирении проживает год-два, жуя то, что дают, и идя туда, куда ведут, пока не зарежут и тем самым не освободят к лучшей жизни. Приятель рано умер… Вообще, блаженный утверждал, что почти вся домашняя скотина, за исключением собак, – люди. Лошадью отрабатывает грехи тот, кто мало трудился, коровы тоже люди, а волком становится тот, кто мучил людей»1. (1Кураев Андрей, диак. Ответы молодым. М., 2004. С. 127.)

Появление такого духовного феномена, как младостарчество, обычно связывают с восточным влиянием, но младостарчество в не меньшей мере формировалось под влиянием Запада. Младостарчество несет опасность гуманизировать христианство, заменить в нем Богочеловека человеком.

Младостарец – это дитя, которое всегда впитывает быстрее дурные влияния, чем хорошие. Поэтому младостарчество есть сугубое собрание дурных духовных влияний и нестроений. Оно есть причудливое слияние восточного деспотизма с западным активизмом. Призвание России в том, чтобы осуществить связь между Востоком и Западом, антихрист будет также стремиться произвести это соединение, но с отрицательным знаком. И вот такой причудливый духовно-практический синтез, по-видимому, и осуществит антихрист1. (1Диакон Андрей Кураев в своей книге «О нашем поражении. Христианство на пределе истории» (М., 2003), рассуждая на тему Апокалипсиса и ссылаясь на мнение прот. Сергия Булгакова, пишет о том, как антихрист сумеет сочетать в себе эти два начала: «Глава 13 Апокалипсиса говорит о двух «зверях»: один выходит из моря, другой из земли (см.: Откр. 13, 1-18). Протоиерей Сергий Булгаков полагает, что первый выходит из Римской империи (Средиземноморье), а второй – из Азии. Совмещая эти два символа вместе, можно сказать, что антихрист обладает и западным, римским умением административного контроля и организации общества, и знанием восточного оккультизма» (с. 109).)

* * *

Еще один тип младостарца требует отдельного упоминания, потому что в этом типе многие характерные черты младостарчества настолько замаскированы, что обнаружить их духовно невооруженным взглядом невозможно. Это не типичные представители современного младостарчества, – они, скорее, представители, если так можно выразиться, «традиционного» младостарчества. Во всяком случае, они лишены многих маргинальных качеств, которые свойственны современным младостарцам. У таких младостарцев не встретишь невежества – они, как правило, знатоки Священного Писания и Предания. У них нет и апокалиптического радикализма. Среди них редко можно встретить и неофита – это почти всегда, давно воцерковленные люди. Они любят богословствовать, не чуждаются и философского знания (однако интерес к философии и к богословию у них чисто начетнический). Они не производят впечатления духовно незрелых людей – наоборот, кажется порой, что они являют некий образец зрелости (хотя по сути они все же остаются детьми). Их младостарчество выражается в умении тонко манипулировать сознанием пасомого, умением ненавязчиво склонять его к исполнению их воли. Свое властолюбие они умело скрывают под попечительностью. Однако всегда они хоть и ненавязчиво, создают культ поклонения самим себе. Они не столь многочисленны, но особенно опасны в смысле влияния на церковную жизнь потому, что этот тип представлен по большей части весьма авторитетными и почтенными священниками, а также потому, что действуют они наиболее скрытно.

^ Чем опасно младостарчество для Церкви? (Духовно-мистический смысл этого явления)

Младостарцы, оставаясь по всем внешним признакам православными, на самом деле культивируют совершенно иной, не православный духовный опыт. Чтобы сохранить этот опыт, они бессознательно стремятся изолироваться. Но это невольно порождает психологию избранничества. Поэтому они постепенно формируют такую религиозную среду, в которой легко находят почву идеи раскола – отделения праведных и избранных от неправедных. Идеи всех предыдущих расколов вызревали именно в такой среде. Так что современные младостарцы – это потенциальные расколоучители, и в этом плане они представляют для Церкви серьезную опасность.

Вся деятельность диавола направлена на то, чтобы лишить человека возможности спастись. Антихрист – это тот, кто захочет похитить любовь христиан ко Христу. Преподобный Ефрем Сирин показывает, каким образом антихрист произведет обман внутри Церкви: «Он явится и взойдет в храм Божий, чтобы сесть внутри и именно в Церкви Божией. Он не отклоняет в другое какое-либо общество из еретических сект, чтобы не узнали его, но с презрением отвергает ложные культы, чтобы можно было пленить Церковь. Он покажет, что есть Бог истинный, посредством той вражды, которую будет вести против еретических сект. Так как он не будет склонять к какой-либо ереси, то благодаря своей (притворной) любви к чадам Церкви заставит их думать, что любит их… Он так искусно будет притворяться, что пленит народ и будет управлять Церковью под личиной истины»1. (1Ефрем Сирин, преп. Толкование на второе послание к Фессалоникийцам // Творения: В 8 т. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1900. Т. 7. С. 246.) Первый признак антихристианства – это отторжение от Христа, поставление на Его место кого-нибудь другого. Поэтому младостарец, подражая не Христу, а антихристу, становится, по существу, малым антихристом, причем он сам об этом даже и не подозревает – об этом вообще редко кто-либо догадывается.

Младостарец думает, что он творит добро. Но «добро, сделанное не должным образом, не есть добро», предупреждает нас преподобный Симеон Новый Богослов. Поэтому младостарец, думая, что он жертвенно служит добру, на самом деле осуществляет жертвенное служение злу. Такое бессознательное служение злу гораздо хуже сознательного, потому что тот, кто служит злу сознательно, не может ему служить также жертвенно, как тот, кто думает, что он служит добру. Здесь зло похищает ту жертвенную энергию, которая предназначена добру, и потому получает и особое действие, и особую силу. Для диавола это самая выгодная ситуация, это его мечта, потому что здесь измена Христу происходит незаметно и изнутри. Именно о таких пастырях Христос, обращаясь к Петру и имея в виду его измену, говорит: се, сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу (Лк. 22, 31). Примечательно для разбираемой нами ситуации, в каком контексте произносит эти слова Господь. Перед этим был спор между учениками, кто из них должен почитаться большим (Лк. 22,24). Христос же на это ответил точно определяя и сравнивая характерные черты лжепастыря и подлинного пастыря: цари господствуют над народами, и владеющие ими благодетелями называются, а вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий – как служащий (Лк. 22, 25-26). Сатана желает, чтобы таких господствующих над стадом и порабощающих его «пастырей» было как можно больше, потому что они бессознательно служат злу, т. е. ему.

Господствуя над паствой, используя ее в своих целях и лишая ее свободы, младостарец жертвует не собой, а теми, кто находится у него в послушании. Любое использование человека в качестве средства есть принесение его в жертву. Но такая жертва по смыслу напоминает языческую жертву, ибо язычники приносили в жертву другого человека ради достижения каких-нибудь благ. Сам жертвенный акт был свидетельством власти над тем, кого приносили в жертву. Причем власти абсолютной, принадлежащей только Богу, поэтому тот, кто приносил такую жертву, приносил ее как Бог1. (1Один из младостарцев в беседе со своими чадами серьезно заявил: «Мне дана абсолютная власть». И это, конечно, есть самооткровение того духа, которым движим любой младостарец, ибо такой власти не дано в мире никому, даже сам Бог ограничивает Себя во власти над человеком, даруя ему свободу. На такую власть претендует сатана, но и он не может такую власть восхитить, т. к. никто не может отнять у человека богоданную свободу. По этому поводу в Определении Священного Синода от 28 декабря 1998 года сказано: «Некоторые священнослужители, получившие от Бога в Таинстве Священства право на духовное руководство паствой, считают, что таковое право означает безраздельную власть над душами людей. Не памятуя о том, что отношения между духовником и духовными чадами должны строиться на основе взаимного уважения и доверия, таковые пастыри переносят сугубо монашеское понятие беспрекословного подчинения послушника старцу на взаимоотношения между мирянином и его духовным отцом, вторгаются во внутренние вопросы личной и семейной жизни прихожан, подчиняют себе пасомых, забывая о богоданной свободе, к которой призваны все христиане (см.: Гал. 5, 13)».) Он, ничего не меняя в себе, как бы становился Богом. Это было мистическим повторением того первоначального соблазна, с которого началось падение человечества (Быт. 3, 5). Принесение в жертву другого – это действенное осуществление властолюбия. Поэтому властолюбие в мистическом своем существе есть демонолатрия и одержимость злыми духами. Разрушенные семьи, насильственные браки, израненные дети свидетельствуют о характере подобной жертвы.

Идея языческой жертвы состоит в том, что общественная жизнь выше, чем личностная, моя жизнь выше, чем жизнь другого. Это нарушение самого главного христианского принципа, по которому все личности равны перед Богом и личность выше общества, потому что она, а не общество является источником нравственности. Поэтому такая жертва приводит к нравственной деградации – к разрушению личности.

Деятельность падшего человека без нравственного обновления не может быть созидательной, потому что после грехопадения человек стал подвержен внушению злых духов. Они, получив через грех власть над его душой, стали постепенно внушать ему стремление к самоуничтожению. Этим объясняется, что одержимый бесами человек часто заканчивает жизнь самоубийством. В этом смысле историю падшего человечества можно представить как последовательное, но неосознанное осуществление этого стремления. Из Писания мы знаем, что безбожная магическая цивилизация, несмотря на свою активную цивилизаторскую деятельность по благоустроению земли, кончает все-таки мировой катастрофой – потопом. Если бы не христианство, которое объявило беспощадную войну греху и злым духам, мы бы уже давно пережили подобную катастрофу снова. Христианство удерживает разрушение мира. Но катастрофа неизбежно произойдет, потому что в земном плане злым силам попущено победить. Победа злых сил выразится в разделении и разрушении, потому что царство диавола есть царство, разделившееся само в себе (Мф. 12,25). Младостарец, как внушаемый от злого духа, осуществляет это демоническое устремление к разрушению, разделению и смерти. Он, активно реализуя идеи лжедуховности, актуализирует небытие. Он невольный адепт и агент демонической религии (конечно же, не сознающий этого), осуществляющий миссию внутри Церкви. Он миссионер диавола. Это очень страшные слова – их нелегко вымолвить, но, к великому сожалению, это правда, ибо такова логика развития болезни, логика падения. Поэтому недаром святитель Игнатий называл младостарца слугой диавола, его орудием, – святитель понимал это. Итог этой болезни ужасный и трагический. Патерики полны историями с обольщенными подвижниками, которые становились невольными служителями сатаны, а затем его жертвами.

В отношении к подлинным ценностям существо младостарчества заключается в том, что младостарец совершает бегство от крестоношения и личной ответственности. Он, вместо того чтобы совершить свою крестную жертву, приносит в жертву других. Он сам бежит от этого и не дает другим совершить такую жертву. Спасение же совершается только через свободное, личностное приятие креста.

Почитание вождя как Бога есть общее свойство почти всех языческих культов. Наиболее ярко такое почитание можно увидеть на примере культа римских императоров. Собственно, и культ личности вождя у коммунистов и фашистов есть мистическое проявление того же феномена. Вообще в языческой мифологии можно подметить очень важную для контекста данной статьи закономерность. Там всегда Бог – Творец, Создатель всего сущего бывает низвержен богами пониже рангом, которые, однако, оказываются в очень близких отношениях с людьми. По мнению язычников, с такими богами проще договориться. Эта узурпация первоверховной власти делает этих богов полновластными вершителями судеб человечества.

Они неосознанно развивают у паствы пристрастие к себе. Пристрастие пускает глубокие корни в душе пасомого и создает очень сильную бессознательную привязанность к пастырю. Эта страстная привязанность и формирует у паствы заново языческий инстинкт идолопоклонства, а это в свою очередь духовно и психологически подготавливает паству к приходу антихриста. Когда он придет, они опознают его как своего, потому что заранее будут приучены к идолопоклонству.

Святитель Игнатий Брянчанинов пишет о том, что к принятию антихриста диавол готовит людей заранее и постепенно. «Постепенно приготовились человеки и стяжали душевное настроение, способное к богоубийству: постепенно они приготовляются, стяжавают настроение и характер, способные к принятию антихриста»1. (‘ Игнатий Брянчанинов, свят. М., 1998. Т. 5. С. 308.) Константин Гордеев в статье, посвященной проблеме глобализации, «Миф XXI века» очень точно описывает, как подготавливается приход антихриста. В частности, он пишет: «Апостасия хотя и является процессом общего отступления от Бога, Им попущенного и Им ограниченного в сроках, наступление которых не ведомо никому, кроме Него Самого, однако реализуется-то это в совершенно конкретных людях, следующих своим вполне прагматическим, корыстным интересам – и прежде всего желанию обладать богатством и властью «елико возможно боле». В том их и падение»2. (2Православная беседа. 2001. № 3.) Христос сказал иудеям об антихристе: если иной придет во имя свое, его примете (Ин. 5, 43). Младостарец собирает паству во имя свое – он поставляет себя на место Христа и он следует своим очень конкретным корыстным интересам.

Такая параллель может показаться странной. Мы привыкли антихриста представлять в виде апокалиптического чудовища – зверя с рогами.

Однако святые отцы рисовали его портрет совсем иными красками. Ефрем Сирин, например, писал о нем: «Придет смиренный, кроткий, ненавистник, как скажет о себе, неправды, отвращающийся идолов, предпочитающий благочестие, добрый, нищелюбивый, в высокой степени благообразный, постоянный, ко всем ласковый»1. (1Ефрем Сирин, преп. Творения: В 8 т. Сергиев Посад, 1908. Т. 2. С. 255.) Это как будто портрет, написанный с натуры, но только натурой здесь является младостарец. Разумеется, по этому портрету и будет идти опознание – антихриста примут за Христа, сличая его облик-с привычным духовным обликом пастырей. Поэтому работа таких «пастырей» очень разрушительна для Церкви, ибо она затрагивает самый главный вопрос – вопрос спасения.

Они созидают свое собрание, свою экклезию. И тот, кто входит в эту экклезию, вынужден бывает выйти из экклезии Христовой. Однако процесс этой измены таинственный – он совершается внутренне, – и здесь нельзя делать каких-либо выводов по внешним признакам. Здесь можно лишь указать на закономерность: чем больше чадо доверяет младостарцу, тем больше оно входит в его экклезию и тем больше оно выходит из экклезии Христа. «Воцерковление» в экклезию младостарца происходит через принятие лжи и лицемерия, но это нравственное предательство по отношению ко Христу совершается жертвой личностного начала – жертвой своего спасения.

В Тело Христово мы входим только личностно. Там, где нет личностного вхождения, там нет и собрания, которое мы можем назвать Церковью; такое собрание – это коллектив, общество, – социум. Младостарец, подавляя личностное начало в пасомых, калечит Тело Христово – отсекает от него наиболее слабые его члены. Поэтому на духовном языке таких пастырей нужно назвать хищниками, «волками в овечьей шкуре», которые расхищают и пожирают овец стада Христова. Это про них сказано: таковые лжеапостолы, лукавые делатели, принимают вид Апостолов Христовых. И неудивительно: потому что сам сатана принимает вид Ангела света, а потому не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды; но конец их будет по делам их (2Кор. 11, 13-15). Ничего не меняя внешне, такие «пастыри» незаметно превращают христианство в язычество, почитание Христа в почитание антихриста, а сами становятся, как определяет это святитель Игнатий Брянчанинов, слугами диавола. Но они же, однако, и сами становятся первыми жертвами сатаны. Как расхитители, они должны встретить отпор. Как жертвы, они должны получить милосердную помощь, сострадание и любовь, потому что вредят они больше всего себе.

^ Как бороться с этим пагубным явлением?

Осознав всю опасность для Церкви разрушительной деятельности младостарцев, необходимо теперь ответить на последний вопрос; как же с этим явлением бороться. Ответ логически вытекает из самой постановки проблемы.

  1. Мирянам можно посоветовать избавиться от ложного отношения к пастырю как к старцу, тем самым избавиться от идолопоклонства. Вот что говорит об этом святитель Игнатий; «Охранитесь от пристрастия к наставнику. Многие не остереглись и впали вместе с наставниками своими в сеть диаволу. Совет и послушание чисты и угоды Богу только до тех пор, пока они не осквернены пристрастием. Пристрастие делает любимого человека кумиром: от приносимых этому кумиру жертв с гневом отвращается Бог. И теряется напрасно жизнь, погибают добрые дела»1. (1Цит. по: Духовничество и послушание. Наставления святителя Игнатия Брянчанинова, избранные из его творений / Сост. свящ. Сергей Молотков. СПб., 2002. С. 29.) Тем же, кто уже попал в сети такого коварного обольстителя, святитель Игнатий, ссылаясь на мнение святых отцов, советовал немедленно уйти от такого наставника. Он писал: «Святые отцы завещевают избирать наставника непрелестного (выделено мною. – свящ. В. С)… Они предостерегают от учителей неискусных, чтобы не заразиться их лжеучением». «Преподобный Пимен Великий повелел немедленно разлучаться со старцем, совместное жительство с которым оказывается душевредным (выделено мною. – свящ. В. С), очевидно по нарушению этим старцем нравственного предания Церкви»1. (1 Цит. по: Осипов А. И. Ищущему спасения. С. 34.) Если же по каким-либо причинам такой уход невозможен, то здесь надо руководствоваться евангельским заветом: все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, и не делают (Мф. 23, 3). Младостарец осуществляет не Божью волю, а свою – и оставаться в послушании у такого «старца» означает быть у него в рабстве, потому что кому вы отдаете себя в рабы для послушания, того вы и рабы (Рим. 6,16).

Кроме того, мирянам можно рекомендовать не убегать от ответственности, ибо отвечать за все, что мы сделали, все равно придется нам самим. В этой ответственности и состоит наше крестоношение. А бегством от ответственности мы создаем благоприятную почву для появления младостарца.

  1. Пастырям можно посоветовать заняться самообразованием, серьезным освоением православной святоотеческой традиции, чтобы, вступая на путь служения Богу, иметь для этого соответствующую подготовку. Они всегда должны помнить о соблазне, от которого их предостерегал святитель Игнатий Брянчанинов: «Не замени для души, к тебе прибегшей, собой Бога. Последуй примеру святого Предтечи». «Всякий духовный наставник должен приводить души к Нему (Христу), а не к себе… Наставник пусть, подобно великому и смиренному Крестителю, стоит в стороне, признает себя за ничто (выделено мною. – свящ. В. С). Радуется своему умалению пред учениками, которое служит признаком их духовного преуспеяния»1. (1Осипов А. И. Ищущему спасения. С. 38.) Пастырь должен ощущать себя таким же ведомым единым Пастырем – Иисусом Христом, как и все остальные члены Церкви. Если это ощущение будет потеряно, то уберечься от соблазна младостарчества будет невозможно.

Кроме того, пастырю надо серьезно заниматься самопознанием – это приводит к трезвому взгляду на самого себя и освобождает от желания старчествовать. Самопознание полезно и для духовного становления и нормального возрастания в духе. Необходимо также пастырям помнить о том, что соблазн младостарчества возникает там, где нарушаются законы естественного возрастания, где внутреннее возрастание подменяется лишь внешним подражанием великим образцам благочестия. Христос для Своих учеников был воспитателем, который взращивал в них добродетели и не возлагал на них бремена неудобоносимые.

  1. Архиереям же, Святейший Патриарх Алексий дал уже не совет, а приказ: «для прекращения такой практики» осуществлять «строгий контроль за детальным исполнением Синодального определения». Это значит, что в тех случаях, когда такие пастыри не поддаются внушению, архиереи могут лишать таких пастырей права проповеди и исповеди, а если это не привело к исправлению, запрещать их в священнослужении.

Важно отметить, что первые очень серьезные шаги для врачевания этого недуга сделаны. Эта проблема была поднята и были указаны методы преодоления такого соблазна. В постановлении Священного Синода есть такое обращение к пастве: «Напомнить православной пастве о том, что советы духовника не должны противоречить Священному Писанию, Священному Преданию, учению Святых Отцов и каноническим установлениям Православной Церкви; в случае же расхождения таковых советов с указанными установлениями предпочтение должно отдаваться последним. В связи с этим обратить внимание на слова преподобного Симеона Нового Богослова о том, как должны строиться отношения между духовным чадом и духовником: «Молитвами и слезами умоли Бога послать тебе бесстрастного и святого руководителя. Также и сам исследуй Божественные Писания, особенно же практические сочинения Святых Отцов, чтобы, сравнивая с ними то, чему учит тебя учитель и предстоятель, ты смог видеть это, как в зеркале, и сопоставлять и согласное с Божественными Писаниями принимать внутрь и удерживать в мысли, а ложное и чуждое выявлять и отбрасывать, чтобы не прельститься. Ибо знай, что много в эти дни стало прельстителей и лжеучителей»».

Так станем же исполнять то, на что нам указывает наше священноначалие в лице Святейшего Патриарха, Священного Синода, а также преподобного Симеона Нового Богослова, ибо слова, произнесенные им тысячу лет назад, сегодня имеют гораздо большую актуальность. Создается впечатление, что они через века сказаны именно для нас. И это так, потому что в Церкви нет разделенности временем и смертью, в ней