Младостарчество и православная традиция

свя­щен­ник Вла­ди­мир Соко­лов

Оглав­ле­ние

Виньетка

 

С пуб­ли­ка­ци­ями свя­щен­ника Вла­ди­мира Соко­лова многие чита­тели имели воз­мож­ность озна­ко­миться еще тогда, когда он был в сане диа­кона. Его бого­слов­ски обос­но­ван­ные, острые, поле­ми­че­ские статьи часто появ­ля­лись на стра­ни­цах пра­во­слав­ной пери­о­дики. Пред­ла­га­е­мая книга этого автора под­ни­мает весьма акту­аль­ную сего­дня тему – про­блему мла­до­стар­че­ства. И в данном иссле­до­ва­нии автор оста­ется верен своей манере: пыта­ясь доко­паться до исто­ков этого болез­нен­ного явле­ния, он под­ни­мает целый пласт труд­ней­ших про­блем – бого­слов­ских, нрав­ствен­ных, пси­хо­ло­ги­че­ских, социо­ло­ги­че­ских.

Книга напи­сана так, что всех она вовле­кает в ост­рей­шую поле­мику, вводит в острую про­бле­ма­тику заяв­лен­ной темы. Поэтому в ней найдут пищу для раз­мыш­ле­ния: и бого­словы, инте­ре­су­ю­щи­еся про­бле­мами дог­ма­ти­че­ского, нрав­ствен­ного, пас­тыр­ского и срав­ни­тель­ного бого­сло­вия, и моло­дые пас­тыри, столк­нув­ши­еся с при­ход­скими про­бле­мами, и миряне, постра­дав­шие от неуме­лого и авто­ри­тар­ного пас­тыр­ского окорм­ле­ния, да и вообще все чита­тели, при­вык­шие думать, прежде чем при­ни­мать серьез­ные реше­ния. Книга, как об этом гово­рит сам автор, при­гла­шает к диа­логу – она никого не остав­ляет рав­но­душ­ным, будит мысль и побуж­дает к личной ответ­ствен­но­сти.

Несмотря на то, что вни­ма­ние автора обра­щено к нега­тив­ным момен­там пас­тыр­ского окорм­ле­ния, – в книге все-таки явно про­сту­пают черты под­лин­ного пас­тыря. В ней нари­со­ван идеал насто­я­щего пас­тыря, кото­рый всегда стре­ми­лись осу­ще­ствить все те, кто всту­пал на путь свя­щен­ни­че­ского слу­же­ния.

Пре­ди­сло­вие автора

Тема мла­до­стар­че­ства стала сего­дня одной из цен­траль­ных тем внут­ри­цер­ков­ной жизни. Это явле­ние болез­ненно пере­жи­ва­ется всею Цер­ко­вью, – оно было пред­ме­том обсуж­де­ния на Архи­ерей­ском Соборе, ему было посвя­щено спе­ци­аль­ное Опре­де­ле­ние Свя­щен­ного Синода, о нем неод­но­кратно гово­рил в своих выступ­ле­ниях Свя­тей­ший Пат­ри­арх Алек­сий, оно при­влекло вни­ма­ние бого­сло­вов и цер­ков­ной обще­ствен­но­сти.

Опас­ность этого явле­ния заклю­ча­ется в том, что оно при­об­ре­тает все более и более мас­со­вый харак­тер. Оно заме­чено, и ему дана опре­де­лен­ная оценка – это при­знак того, что нача­лось его изжи­ва­ние. Но болезнь не может исчез­нуть только в резуль­тате ее обна­ру­же­ния – надо еще пройти и курс лече­ния. Для более успеш­ного лече­ния необ­хо­димо все­сто­рон­нее изу­че­ние болезни и осмыс­ле­ние ее исто­ков. Ввиду важ­но­сти данной про­блемы ее обсуж­де­ние должно стать делом собор­ным. Свою книгу автор, созна­вая все несо­вер­шен­ство своего труда, пред­ла­гает в каче­стве заявки для начала такого обсуж­де­ния.

Книга состоит из отдель­ных статей, прямо или кос­венно затра­ги­ва­ю­щих тему мла­до­стар­че­ства. Часть их была уже опуб­ли­ко­вана в раз­лич­ных пери­о­ди­че­ских пра­во­слав­ных изда­ниях, но там, в силу осо­бен­но­стей газетно-жур­наль­ного жанра, они под­верг­лись зна­чи­тель­ному сокра­ще­нию: были уте­ряны целые тема­ти­че­ские куски и важные для обсуж­да­е­мой темы детали и мате­ри­алы. В этом изда­нии таких сокра­ще­ний уда­лось избе­жать. Статья «Нужен ли разум в деле спа­се­ния» пуб­ли­ку­ется впер­вые. Для насто­я­щего изда­ния все статьи были спе­ци­ально отре­дак­ти­ро­ваны и допол­нены новыми идеями и мате­ри­а­лом, иллю­стри­ру­ю­щим основ­ную тему книги.

Поэтому из отдель­ных статей фак­ти­че­ски полу­чи­лась книга.

Цен­траль­ная статья книги «Мла­до­стар­че­ство – харак­тер­ный соблазн нашего вре­мени» была напи­сана по заказу изда­тель­ства «Дани­лов­ский бла­го­вест­ник» и по пору­че­нию духов­ника. В книге «Цер­ков­ные иску­ше­ния», выпу­щен­ной изда­тель­ством но бла­го­сло­ве­нию Свя­тей­шего Пат­ри­арха Алек­сия, эта статья с боль­шими сокра­ще­ни­ями и была опуб­ли­ко­вана. Статья вызвала массу откли­ков и дала автору новые мате­ри­алы для более углуб­лен­ного изу­че­ния данной темы. Автор посчи­тал своим долгом поде­литься с чита­те­лем этими мате­ри­а­лами и своими сооб­ра­же­ни­ями по этому поводу. Поэтому статья снова была пере­ра­бо­тана и рас­ши­рена.

Данная книга – при­гла­ше­ние к диа­логу; многие аспекты про­блемы пока оста­ются неяс­ными. Основ­ные вопросы, кото­рые рас­смат­ри­ва­ются здесь, – это вопросы про­ис­хож­де­ния болезни и соот­но­ше­ния этого явле­ния со свя­то­оте­че­ской тра­ди­цией. Воз­можно, неко­то­рые фор­му­ли­ровки автора пока­жутся чита­те­лям слиш­ком ост­рыми, потому что не все про­яв­ле­ния болезни, кото­рые вскры­ва­ются в книге, сего­дня достигли откры­той формы. Но про­гноз ее тече­ния необ­хо­дим, потому что без него невоз­можно зримо пред­ста­вить, что нас ожи­дает в буду­щем, если мы не пред­при­мем дей­ствен­ных мер но лече­нию и про­фи­лак­тике этой болезни. Острота здесь вызвана тре­во­гой автора за наше буду­щее. Если чита­тель про­ник­нется той же тре­во­гой и сумеет осо­знать всю серьез­ность постиг­шей нас духов­ной болезни, автор будет счи­тать свою задачу выпол­нен­ной.

Мла­до­стар­че­ство – харак­тер­ный соблазн нашего вре­мени

Горе миру от соблаз­нов, ибо надобно придти соблаз­нам;
но горе тому чело­веку, через кото­рого соблазн при­хо­дит.
(Мф.18:7)

Не должен быть из ново­об­ра­щен­ных,
чтобы не воз­гор­дился и не подпал осуж­де­нию с диа­во­лом.
(1Тим. 3:6)

Предыс­то­рия и суть про­блемы

Еще не так давно Цер­ковь была гонима. Ее обе­щали уни­что­жить: закры­вали храмы, рас­стре­ли­вали и ссы­лали духо­вен­ство, вся­че­ски при­тес­няли веру­ю­щих, даже устра­и­вали «без­бож­ные пяти­летки» для окон­ча­тель­ного уни­что­же­ния рели­гии… Сталин тор­же­ственно обещал, что к 1 мая 1937 года имя Бога навсе­гда будет забыто на тер­ри­то­рии СССР. Эти вре­мена закон­чи­лись совсем недавно – многие еще помнят широ­ко­мас­штаб­ное хру­щев­ское гоне­ние и его обе­ща­ние пока­зать но теле­ви­зору послед­него попа.

Но, несмотря на гоне­ние, в неко­то­ром отно­ше­нии в те вре­мена было проще. Враг был не скры­тым, а види­мым – он не рядился в «овечью шкуру», а шел на Цер­ковь открыто и нагло. Здесь ясно был виден враг, четко про­ле­гала линия фронта – и понятно было, что отсту­пать некуда: тыла фак­ти­че­ски не было – надо было стоять насмерть. Насмерть и стояли. Тех, кто стоял насмерть, мы недавно про­сла­вили в чине святых, отпразд­но­вав эту победу духа над смер­тью.

Но сего­дня все пере­ме­ни­лось: линия фронта исчезла, и непо­нятно стало, где тыл, а где враг, потому что напа­де­ния нача­лись со всех сторон. Все сме­ша­лось. Насту­пило время соблаз­нов. Враг изме­нил так­тику – он стал при­хо­дить под видом доб­рого пас­тыря. Судите сами. Раньше у нас стар­цев было – по паль­цам одной руки можно было пере­честь, и те гово­рили про себя: «Стар­цев не знаем, ста­ри­ков у нас много, а вот стар­цев чего-то не заме­чали». Сего­дня же старцы, духо­видцы и тай­но­зри­тели стали расти как грибы в лесу после дождя. Среди них встре­ча­ются и само­званцы, выда­ю­щие себя за пра­во­слав­ных мона­хов, свя­щен­ни­ков.

Иеро­мо­нах Ана­то­лий (Бере­стов) в своей книге «“Пра­во­слав­ные кол­дуны” – кто они?» при­во­дит рас­сказ одного моло­дого при­хо­жа­нина, кото­рый попал на прием к «про­зор­ли­вому старцу» «схи­мо­наху Фео­до­сию», для того чтобы исце­литься от стра­сти к вино­пи­тию.

«Взялся он меня лечить, – рас­ска­зы­вает моло­дой чело­век, – смот­рит на икону Божией Матери и “обща­ется” с ней. А потом мне в глаза смот­рит, да так, что никак не могу ото­рваться от его взгляда. Чув­ствую: хребет мой начи­нает тре­щать, потом ощутил вытя­ги­ва­ю­щую боль из таза, будто у меня изнутри вытас­ки­вают что-то, а ведь Фео­до­сии ко мне и не при­кос­нулся.

За общей тра­пе­зой пили много вина, и водки, и спирта. Фео­до­сии над водкой молитвы читал… Но после его молитв и питья “освя­щен­ной водки” – не знаю, как и назвать, – такие стра­сти нача­лись! Не то что не изба­вился от при­вычки к вино­пи­тию – она чуть не погу­била меня. До запоя дошло. В отча­я­нии при­мчался я к “отцу Фео­до­сию”:

— Что мне делать?! Я весь бесами облеп­лен!

— А как ты думал, – отве­чает “старец”, – ведь я их рас­тре­во­жил!

И снова – молитвы, “испо­ведь” (только потом поду­мал я: а какое право имеет он испо­ве­до­вать, ведь даже если монах, как гово­рит, но ведь не иеро­мо­нах, а в то время я был загип­но­ти­зи­ро­ван и при­ни­мал все, что делает Фео­до­сии, на веру). Достал “старец” свя­того масла, всего меня пома­зал, в том числе и интим­ные места (лишь потом я опом­нился – ведь это кощун­ство!). А потом начал настав­лять:

— Блуд­ного греха не бойся. Все блудят, и епи­скопы тоже. Это есте­ствен­ный грех! И если ты будешь – ничего! И грех содом­ский – это ерунда! Потом доба­вил: “Только смотри, не испо­ве­дуй никому, а то я лечить не буду!”

А потом “старец” стал меня уго­ва­ри­вать лечь с ним в постель, как я понял, на содом­ский грех хотел соблаз­нить…»[1]

Понятно, что во всех нас живет неис­тре­би­мая жажда под­лин­ного духов­ного руко­вод­ства. Но только непо­ни­ма­ние того, в чем заклю­чено под­лин­ное стар­че­ство, делает нас довер­чи­выми к любому, кто назо­вет себя стар­цем, духо­вид­цем или вра­че­ва­те­лем от Бога. Увы, юношу не сму­тило, что этот «монах» нахо­дится не в мона­стыре, а ведет «прием» на част­ной квар­тире, куда его под стро­гим сек­ре­том при­вели «зна­ю­щие люди». Не спро­сил он «старца», в каком мона­стыре он под­ви­за­ется (обман выявился бы сразу!), кто дал ему бла­го­сло­ве­ние лечить? (про­верка пока­зала бы, что такое бла­го­сло­ве­ние невоз­можно полу­чить от насто­я­теля мона­стыря), – нет, он без­оглядно вручил себя во власть «чудо­творца». Опыт «чудо­тво­ре­ния» ока­зался печаль­ным.

Этот рас­сказ – яркий пример нашей без­от­вет­ствен­но­сти в деле спа­се­ния. Он напом­нил мне один случай, сви­де­те­лем кото­рого при­шлось быть. Заве­ду­ю­щий хирур­ги­че­ским отде­ле­нием, совер­шая обход и узнав о том, что боль­ному завтра пред­стоит опе­ра­ция, спро­сил его: «А кто вам будет делать опе­ра­цию?» – «Не знаю», – отве­тил боль­ной. «Как же так, – закри­чал на него заве­ду­ю­щий, – ведь вы под нож ложи­тесь, дове­ря­ете свою жизнь – и не знаете кому?» На сле­ду­ю­щий день боль­ного повезли на опе­ра­цию, – с опе­ра­ции он уже в палату не вер­нулся.

Если таким ответ­ствен­ным должен быть наш выбор даже в деле телес­ного вра­че­ва­ния, то сколь более ответ­ствен­ным он должен быть в деле духов­ном, ведь здесь речь идет не о вре­мен­ной жизни тела, а о вечной жизни души. Но мы тем не менее легко отдаем нашу душу во вра­че­ва­ние раз­лич­ным про­хо­дим­цам, само­зван­цам и пре­льщен­ным – только потому, что кто-то назвал их стар­цами.

И эта наша без­от­вет­ствен­ность и довер­чи­вость поро­дили еще один фено­мен нашего вре­мени, неиз­вест­ный ранее рынок услуг – спрос и пред­ло­же­ние на то, что раньше дава­лось только очень немно­гим, особо про­све­щен­ным бла­го­да­тью людям, а нынче сде­ла­лось «ходо­вым това­ром». Кому же не хоте­лось бы исце­литься чудес­ным обра­зом или узнать волю Божию о нем? Сего­дня такие услуги пред­ла­гают очень многие кол­дуны и экс­тра­сенсы, мас­ки­ру­ясь пра­во­слав­ными ико­нами, све­чами и молит­вами. А эта мас­ки­ровка дей­ствует неот­ра­зимо – иконы и свечи лишают нас кри­ти­че­ского созна­ния. Поль­зу­ясь нашим дове­рием к внеш­ним атри­бу­там, кол­дуны и экс­тра­сенсы стали наде­вать на себя не только кресты, но и свя­щен­ни­че­ские и даже епи­скоп­ские одежды[2].

Однако подоб­ного рода внеш­ние соблазны не так страшны, как кажутся на первый взгляд, – они легко могут быть обна­ру­жены: как бы ни мас­ки­ро­вался какой-нибудь колдун под пра­во­слав­ного старца или даже под мит­ро­по­лита, рано или поздно он все равно будет раз­об­ла­чен. Другое дело, когда явного под­лога нет, когда свя­щен­ник имеет пра­виль­ное руко­по­ло­же­ние, соблю­дает уставы и цер­ков­ные пред­пи­са­ния, ведет внешне бла­го­че­сти­вую жизнь, но поль­зу­ется данной ему вла­стью непра­ведно: в целях само­воз­ве­ли­че­ния, а не спа­се­ния паствы. В этом случае рас­по­знать соблазн гораздо труд­нее: он может не осо­зна­ваться и самим пас­ты­рем, – и потому при­хо­дит он изнутри и тайно раз­ру­шает Цер­ковь. Таких свя­щен­ни­ков при­нято сего­дня име­но­вать мла­до­стар­цами; так можно назы­вать и всех тех, кто неза­конно при­своил себе звание учи­теля.

 Архи­манд­рит Лазарь в своей книге «Ангелу Лаоди­кий­ской Церкви» дает очень точную харак­те­ри­стику пре­льщен­ного пас­тыря. «От незна­ния, от непо­ни­ма­ния своего соб­ствен­ного духов­ного уровня, – пишет он, – чело­век впа­дает в состо­я­ние пре­лест­ное, меч­та­тель­ное. Он мнит в себе несу­ще­ству­ю­щие доб­ро­де­тели, счи­тает поло­жи­тель­ными, духов­ными, бого­угод­ными душев­ные, нерв­ные порывы своей души. Вся душев­ная дея­тель­ность такого чело­века сосре­до­то­чи­ва­ется в уме и на кон­чи­ках нервов, отсюда поры­ви­стый, взбу­до­ра­жен­ный, сум­бур­ный образ всей жизни. От такой наруж­ной горяч­но­сти про­ис­хо­дит раз­го­ря­че­ние чувств и помыс­лов, меч­та­ний и пере­жи­ва­ний. Все это делает чело­века “взвин­чен­ным”, подвиж­ным, актив­ным, сует­ли­вым. В его голове рож­да­ются тысячи планов и идей, в сердце – море жела­ний и чувств, но все они направ­лены вовне, в земной мир, на устрой­ство и пре­об­ра­зо­ва­ние земной, мир­ской обста­новки. И хотя, при поверх­ност­ном взгляде, вся эта дея­тель­ность как будто ори­ен­ти­ро­вана на Бога, на Еван­ге­лие, но па самом деле она вполне само­де­я­тельна и само­на­де­янна. Бог, еван­гель­ские запо­веди, уставы и пра­вила цер­ков­ной жизни, обряды и бого­слу­же­ния – здесь только обо­лочка, только фон и покры­тие, в центре же всей своей дея­тель­но­сти такой “тру­же­ник” ставит себя и свою волю. Такой чело­век, не видя­щий и не пони­ма­ю­щий на самом деле, кто он и каков пред Богом, мнит себя неза­ме­ни­мым слугой Божьим, апо­сто­лом и “другом” Гос­под­ним. Он ста­но­вится “перед” Богом, спиной к Нему, пово­ра­чи­ва­ясь лицом к народу, и изо всех сил начи­нает при­гла­шать прийти и покло­ниться Богу, про­по­ве­ду­е­мому им, но вскоре уже забы­вает справ­ляться у Самого Гос­пода, что и как делать, и в уве­рен­но­сти, что его труд бого­уго­ден, так увле­ка­ется, что забы­вает о Боге и начи­нает при­вле­кать народ к себе самому. “Если же руко­во­ди­тель начнет искать послу­ша­ние себе, а не Богу, не достоин он быть руко­во­ди­те­лем ближ­него! Он не слуга Божий! Слуга диа­вола, его орудие, его сеть!”» – цити­руя епи­скопа Игна­тия Брян­ча­ни­нова, делает вывод архи­манд­рит[3]. И этот страш­ный вывод застав­ляет о многом заду­маться. Хочется понять, каким обра­зом пас­тырь, при­зван­ный слу­жить Богу, может стать слугой диа­вола? Как это явле­ние про­никло в Цер­ковь, как оно зарож­да­ется, вызре­вает – и что спо­соб­ствует его раз­ви­тию?

При­чины появ­ле­ния лже­стар­че­ства

Соблазн мла­до­стар­че­ства суще­ство­вал во все вре­мена. Еще апо­стол Павел, настав­ляя Тимо­фея, пре­ду­пре­ждал, что кан­ди­дат в епи­скопы[4] не должен быть из ново­об­ра­щен­ных, чтобы не воз­гор­дился и не подпал осуж­де­нию с диа­во­лом (1Тим.3:6). Но сам же апо­стол в про­щаль­ной беседе с ефес­скими пре­сви­те­рам и про­ро­че­ски пред­ве­щает: я знаю, что, по отше­ствии моем, войдут к вам лютые волки, не щадя­щие стада; и из вас самих вос­ста­нут люди, кото­рые будут гово­рить пре­вратно, дабы увлечь уче­ни­ков за собою (Деян.20:29–30).

Итак, соблазн лже­пас­тыр­ства дей­ство­вал даже тогда, когда Цер­ковь жила единым Духом и у веру­ю­щих было одно сердце и одна душа (Деян.4:32). Эпоха апо­столь­ской Церкви – это время особых бла­го­дат­ных даров, явлен­ных и в пас­ты­рях, и в пастве. В даль­ней­шем, с при­то­ком огром­ного коли­че­ства ново­об­ра­щен­ных и есте­ствен­ного пони­же­ния духовно-нрав­ствен­ных тре­бо­ва­ний к ним, про­изо­шло уже и замет­ное оску­де­ние этих пер­во­на­чаль­ных даров. Поэтому самые рев­ност­ные хри­сти­ане, жаж­ду­щие под­лин­ной духов­ной жизни, стали убе­гать в пустыню, где они могли пол­но­стью посвя­тить себя Богу. Неко­то­рые из подвиж­ни­ков доби­ва­лись такого совер­шен­ства, что пол­но­стью избав­ля­лись от стра­стей, полу­чали, прежде всего, дар любви, а вместе с ним и дар духов­ного разу­ме­ния и про­зор­ли­во­сти. В бес­страст­но­сти им откры­ва­лась воля Божия. Есте­ственно, такие сосуды бла­го­дати при­вле­кали к себе вни­ма­ние тех, кто искал пути к спа­се­нию. Зная, что этим духо­нос­ным подвиж­ни­кам открыта воля Божия, многие про­сили у них руко­вод­ства своей духов­ной жизнью, созна­тельно отка­зы­ва­ясь от соб­ствен­ной воли. Но такое послу­ша­ние имело одну важную для пони­ма­ния иссле­ду­е­мого явле­ния осо­бен­ность: это было послу­ша­ние не свя­щен­нику, а про­стому монаху, име­ю­щему особый дар духов­ни­че­ства. Древ­ние монахи отка­зы­ва­лись от при­ня­тия сана по той при­чине, что сан дает власть, а ее полу­че­ние несов­ме­стимо с мона­ше­ской жизнью в пока­я­нии и послу­ша­нии. Поэтому мона­ше­ское руко­вод­ство было руко­вод­ством, в кото­ром вся­че­ски избе­гали про­яв­ле­ния власти. И полное и все­це­лое послу­ша­ние такому старцу было застра­хо­вано от зло­упо­треб­ле­ния духов­ной вла­стью.

 Так и роди­лась эта прак­тика пол­ного послу­ша­ния духов­ному старцу. О духов­ном наси­лии, о несво­боде здесь не могло быть и речи, потому что старец своими сове­тами и опекой только помо­гал своему послуш­нику взра­щи­вать в себе «нового чело­века». Такая работа была подобна работе садов­ника в уходе за садом. Она была орга­нична – и рож­дала заме­ча­тель­ные духов­ные плоды, кото­рые и были сви­де­тель­ством того, что такое послу­ша­ние есть дей­стви­тельно испол­не­ние воли Божией, а не воли чело­ве­че­ской.

Однако со вре­ме­нем таких бес­страст­ных настав­ни­ков ста­но­ви­лось все меньше, а опыт пол­ного послу­ша­ния, широко рас­про­стра­нив­шись, посте­пенно обес­смыс­ли­вался, потому что из него исче­зало глав­ное: откры­тая духов­ному старцу воля Божия.

 Свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов, про­де­лав­ший огром­ную работу по изу­че­нию и осмыс­ле­нию опыта пас­тыр­ства и духов­ни­че­ства, считал, что подоб­ное послу­ша­ние воз­можно было только в древ­но­сти. Но и в древ­но­сти тако­вых стар­цев, писал он, «всегда было ничтож­ное число», «в наше же время» [сере­дина XIX века] «бого­дух­но­вен­ных настав­ни­ков нет»[5].

Поэтому, осте­ре­гая всех тех, кто искал духов­ного руко­вод­ства по образцу древ­него стар­че­ства, он пред­ла­гал устро­ить совре­мен­ное ему духов­ни­че­ство сле­ду­ю­щим обра­зом: «По учению отцов, житель­ство… един­ственно при­ли­че­ству­ю­щее нашему вре­мени, есть житель­ство под руко­вод­ством Оте­че­ских писа­ний с сове­том пре­успев­ших братии; этот совет опять должно про­ве­рять по писа­нию отцов… Отцы, близ­кие к нашему вре­мени, назы­вают бого­дух­но­вен­ных руко­во­ди­те­лей досто­я­нием древ­но­сти… Они предо­сте­ре­гают от учи­те­лей неис­кус­ных, чтобы не зара­зиться их лже­уче­нием… Воз­ра­зят: вера послуш­ника может заме­нить недо­ста­то­че­ство старца. Неправда: вера в истину спа­сает, вера в ложь и в бесов­скую пре­лесть губит, по учению Апо­стола (см.: 2Фес.2:10–12)».[6] И это напи­сано в XIX веке, кото­рый дал Церкви целый сонм про­зор­ли­вых стар­цев. Что же можно ска­зать о духов­ни­че­стве в наше апо­ста­сий­ное время?

Но мы, начи­тав­шись лите­ра­туры об оптин­ских стар­цах, и сейчас ищем для себя духов­ни­ков, кото­рым можно было бы дове­риться в слепое послу­ша­ние. Однако даже опыт послу­ша­ния у оптин­ских стар­цев сильно отли­ча­ется от древ­него опыта. Древ­нее духов­ни­че­ство рас­про­стра­нено было в среде мона­ше­ству­ю­щих и было воз­можно только при сов­мест­ном про­жи­ва­нии старца и послуш­ника. Оптин­ские старцы давали советы при­хо­див­шим к ним миря­нам; сама форма такого обще­ния уже исклю­чала жест­кое, без­ого­во­роч­ное послу­ша­ние. К тому же оптин­ские старцы были чрез­вы­чайно осто­рожны в реше­нии чьих-либо судеб: они часто остав­ляли выбор за духов­ным чадом. Так что у рус­ских стар­цев мы наблю­даем не слепое копи­ро­ва­ние опыта древ­них отцов, а твор­че­ское его при­ме­не­ние в соот­вет­ствии с духов­ными потреб­но­стями новой эпохи. Древ­ние старцы все без исклю­че­ния обла­дали личной, а не свя­щен­ни­че­ской бла­го­да­тью (они почти все были про­стыми мона­хами), они имели личный нрав­ственно-духов­ный авто­ри­тет, – их духов­ни­че­ство носило хариз­ма­ти­че­ский харак­тер, именно поэтому и послу­ша­ние им было таким все­це­лым и бес­пре­ко­слов­ным. Причем такое все­це­лое послуш­ни­че­ство нико­гда не навя­зы­ва­лось ими самими – его пред­ла­гали те, кто просил их руко­вод­ства. Поэтому духов­ни­че­ство древ­них отцов корен­ным обра­зом отли­ча­лось от совре­мен­ного. Когда же опыт древ­них отцов бел твор­че­ского осмыс­ле­ния пере­но­сят в другие усло­вия, рас­про­стра­няя его чуть ли не на любого при­ход­ского свя­щен­ника, это при­во­дит к резуль­та­там пла­чев­ным.

Иван Михай­ло­вич Кон­це­вич, автор попу­ляр­ной книги об оптин­ских стар­цах, писал о при­чине воз­ник­но­ве­ния лже­стар­че­ства: «Когда истин­ные старцы, можно ска­зать, отсут­ствуют, люди, жаж­ду­щие найти себе духов­ную опору, выби­рают какое-либо духов­ное лицо, им почему-либо сим­па­тич­ное, и гово­рят: “Я отно­шусь к нему как к старцу”[7]. Если духов­ник ока­жется трез­вым, духовно чест­ным, он резко отстра­нит такое отно­ше­ние. Но сколько таких, кото­рые охотно попа­да­ются в сети, им рас­став­ля­е­мые. Ибо это “лице­дей­ство”, по выра­же­нию си. Игна­тия Брян­ча­ни­нова, ведет само­зва­ного старца к духов­ной смерти. Он сам теряет почву под ногами и идет уже кри­выми путями, рас­те­ряв все то, что соби­рал и при­об­ре­тал за всю про­шлую жизнь»[8].

Итак, первая при­чина воз­ник­но­ве­ния такого духов­ни­че­ства – пси­хо­ло­гия паствы. Не желая меняться, мы хотим пере­ло­жить ответ­ствен­ность за все, что с нами про­ис­хо­дит, на пас­тыря. Такое бег­ство от сво­боды и ответ­ствен­но­сти выра­жа­ется иногда в готов­но­сти выпол­нить все, что угодно. Один инок уверял, что если старец бла­го­сло­вит его соблу­дить с кем-либо или убить кого-то, то он без вся­кого сомне­ния сде­лает это, потому что давал обет послу­ша­ния. Но такое «послу­ша­ние» – форма идо­ло­по­клон­ни­че­ства, когда через нару­ше­ние запо­ве­дей про­ис­хо­дит измена Богу: старец почи­та­ется больше, чем Бог. И не важно, най­дется ли старец, спо­соб­ный бла­го­сло­вить на пре­ступ­ле­ние, – беда в том, что мы внут­ренне на это готовы. Пред­по­сыл­кой такой готов­но­сти явля­ется склон­ность рус­ского чело­века к мак­си­ма­лизму. Но эта мак­си­ма­лист­ская откры­тость соче­та­ется с пора­зи­тель­ной наив­но­стью и довер­чи­во­стью. Поэтому такой откры­тый, наив­ный и гото­вый жерт­во­вать собой чело­век и сам может стать жерт­вой бес­со­вест­ного наси­лия.

 Вторая при­чина объ­ек­тив­ная, на нее тоже ука­зы­вает Иван Михай­ло­вич Кон­це­вич. «Совре­мен­ное духов­ни­че­ство, – пишет он, – роди­лось из древ­него мона­стыр­ского стар­че­ства и явля­ется его вто­рич­ной формой. Бла­го­даря род­ствен­но­сти этих явле­ний, духов­ни­че­ства и стар­че­ства, у мало­опыт­ных свя­щен­ни­ков, зна­ко­мых с аске­ти­че­ской лите­ра­ту­рой только тео­ре­ти­че­ски, всегда может воз­ник­нуть соблазн “пре­вы­ше­ния власти” – пере­хода грани духов­ни­че­ства, чтобы стар­че­ство­вать, – в то время как они даже поня­тия не имеют, в чем сущ­ность истин­ного стар­че­ства. Это “мла­до­стар­че­ство” (по одному мет­кому выра­же­нию) вносит разлад в окру­жа­ю­щую жизнь. Оно таит опас­ность при­чи­нить и непо­пра­ви­мый вред душе опе­ка­е­мого»[9].

Третья при­чина – это него­тов­ность кан­ди­дата. В 3‑м пра­виле Лаоди­кий­ского Собора гово­рится: «Недавно кре­щен­ных не подо­бает про­из­во­дить в чин свя­щен­ни­че­ский». Они должны были пройти соот­вет­ству­ю­щую под­го­товку. К сожа­ле­нию, в наше время, в силу опять-таки объ­ек­тив­ных обсто­я­тельств, кан­ди­даты не смогли соот­вет­ству­ю­щим обра­зом под­го­то­виться к при­ня­тию сана, – сразу потре­бо­ва­лось очень много свя­щен­ни­ков.

Чет­вер­тая при­чина – недо­стой­ность кан­ди­дата. Кан­ди­дат, нару­шив­ший опре­де­лен­ные цер­ков­ные каноны, не может быть руко­по­ло­жен во свя­щен­ника. Но сего­дня каноны посто­янно нару­ша­ются под пред­ло­гом того, что нет людей, кото­рые соот­вет­ство­вали бы этим кано­нам. Не беремся судить, так ли это. Опыт Церкви, зафик­си­ро­ван­ный в кано­нах, гово­рит о том, что кан­ди­дат, не соот­вет­ству­ю­щий этим кано­нам, по руко­по­ло­же­нии стал­ки­ва­ется с силь­ней­шими иску­ше­ни­ями от злых духов. Он не может высто­ять против них, потому что они полу­чили над ним власть. О том, что такая власть име­ется, и гово­рят нам каноны.

Пятая при­чина – отсут­ствие насто­я­щего, а часто и вся­кого духов­ного руко­вод­ства у самого свя­щен­ника. Чаще всего руко­вод­ство сво­дится лишь к фор­маль­ной испо­веди у епар­хи­аль­ного духов­ника или к крайне ред­кому посе­ще­нию какого-нибудь старца.

Но самая глав­ная при­чина — это повре­жден­ность чело­ве­че­ской при­роды в гре­хо­па­де­нии. Поэтому мла­до­стар­че­ство – это, конечно, не сумма вли­я­ний и сопут­ству­ю­щих обсто­я­тельств, а явле­ние вполне само­быт­ное. Смысл хри­сти­ан­ского духов­ного дела­ния заклю­ча­ется в вос­ста­нов­ле­нии падшей при­роды чело­века, но мла­до­стар­че­ское руко­вод­ство не спо­соб­ствует осо­зна­нию болезни – наобо­рот, все стра­сти в этом случае полу­чают статус доб­ро­де­те­лей. Поэтому они попа­дают как бы в «удоб­рен­ную» вли­я­ни­ями и обсто­я­тель­ствами почву, в кото­рой раз­ви­ва­ются с осо­бен­ной силой.

Необ­хо­димо учесть еще и осо­бен­но­сти нашего вре­мени. Ком­му­ни­сти­че­ский период исто­рии оста­вил нам в наслед­ство при­вычку к все­о­хва­ты­ва­ю­щему лице­ме­рию: ведь каждый, при­нося жертвы идео­ло­ги­че­скому идолу, обязан был гово­рить совсем не то, что он думает. След­ствием этого яви­лось глу­бо­кое повре­жде­ние неко­то­рых спо­соб­но­стей нашей души. Для такой души атмо­сфера лице­ме­рия и лжи стала при­выч­ной и даже необ­хо­ди­мой, подобно тому, как вред­ная при­вычка ста­но­вится второй нату­рой. Все это время активно подав­ля­лось лич­ност­ное начало: людей отучили при­ни­мать само­сто­я­тель­ные реше­ния, нести ответ­ствен­ность. А эта глу­боко уко­ре­нен­ная при­вычка застав­ляет людей и в наше время искать тех, кто при­ни­мал бы за них реше­ния, брал бы на себя ответ­ствен­ность за их поступки, даже за без­нрав­ствен­ные (грехи). Во свя­щен­нике такие люди как раз и видят того, на кого можно пере­ло­жить нрав­ствен­ную ответ­ствен­ность.

Дли­тель­ное вли­я­ние ате­изма при­вело к раз­ру­ше­нию хри­сти­ан­ской куль­туры и хри­сти­ан­ского миро­ощу­ще­ния. Поэтому совре­мен­ный чело­век, откры­вая для себя зна­че­ние рели­гии, скло­нен к вос­при­я­тию ее самых арха­ич­ных форм. Общая рели­ги­оз­ная атмо­сфера сего­дня, увы, не хри­сти­ан­ская, а язы­че­ская. Именно ее при­вно­сят в Цер­ковь ново­об­ра­щен­ные. Социо­ло­ги­че­ские опросы сви­де­тель­ствуют, что среди тех, кто часто посе­щает храм, веря­щих в пред­ска­за­ния аст­ро­ло­гов вдвое больше, чем среди тех, кто посе­щает его редко или вообще в него не ходит. Это гово­рит о том, что у многих цер­ков­ных людей сохра­ня­ются язы­че­ские взгляды, в том числе и по отно­ше­нию к стар­цам. «Келей­ники да и сами старцы сви­де­тель­ствуют: совре­мен­ные палом­ники почти не задают духов­ных вопро­сов. К старцу отно­сятся, грубо говоря, как к гадалке: где сейчас мой сын, он давно пропал из дому; менять ли мне эту квар­тиру на другую, на какую именно и какого числа; посту­пать ли в тор­го­вый кол­ледж или в педа­го­ги­че­ский инсти­тут? И т. д. и т. п.»[10] Совре­мен­ные при­хо­жане хотят видеть в пас­тыре неко­его про­рока-ведуна и экс­тра­сенса – ведь в сред­ствах мас­со­вой инфор­ма­ции посто­янно про­па­ган­ди­ру­ются идеи оккуль­тизма. Свя­щен­ник Даниил Сысоев[11] отме­чает, что к поиску стар­цев очень склонны те, кто до при­хода в Цер­ковь побы­вал в оккульт­ных сектах. Поэтому про­блема мла­до­стар­че­ства – это еще и про­блема вли­я­ния совре­мен­ного мира на Цер­ковь. Новая рели­ги­оз­ная эпоха, как ее назы­вают оккуль­ти­сты, «New Age», создает и новую волну оккульт­ного инте­реса к рели­гии.

Когда же потре­бо­ва­лось поста­вить боль­шое коли­че­ство свя­щен­но­слу­жи­те­лей, мла­до­стар­че­ство стало явле­нием мас­со­вым. В декабре 1998 года Свя­щен­ный Синод был вынуж­ден при­нять спе­ци­аль­ное опре­де­ле­ние по этому вопросу. «Неко­то­рые свя­щен­но­слу­жи­тели, – гово­рится в нем, – полу­чив­шие от Бога в Таин­стве Свя­щен­ства право на духов­ное руко­вод­ство паст­вой, счи­тают, что тако­вое право озна­чает без­раз­дель­ную власть над душами людей. Не памя­туя о том, что отно­ше­ния между духов­ни­ком и духов­ными чадами должны стро­иться на основе вза­им­ного ува­же­ния и дове­рия, тако­вые пас­тыри пере­но­сят сугубо мона­ше­ское поня­тие бес­пре­ко­слов­ного под­чи­не­ния послуш­ника старцу на вза­и­мо­от­но­ше­ния между миря­ни­ном и его духов­ным отцом, втор­га­ются во внут­рен­ние вопросы личной и семей­ной жизни при­хо­жан, под­чи­няют себе пасо­мых, забы­вая о бого­дан­ной сво­боде, к кото­рой при­званы все хри­сти­ане (см.: Гал.5:13). Подоб­ные недо­пу­сти­мые методы духов­ного руко­вод­ства в неко­то­рых слу­чаях обо­ра­чи­ва­ются тра­ге­дией для пасо­мого, кото­рый свое несо­гла­сие с духов­ни­ком пере­но­сит на Цер­ковь. Такие люди поки­дают Пра­во­слав­ную Цер­ковь и нередко ста­но­вятся легкой добы­чей сек­тан­тов»[12]

В своем докладе на Юби­лей­ном Архи­ерей­ском Соборе Свя­тей­ший Пат­ри­арх Алек­сий сказал: «Про­дол­жа­ются случаи само­чин­ного нало­же­ния неоправ­дан­ных пре­ще­ний, дав­ле­ния на волю пасо­мых в тех обла­стях жизни, где Цер­ковь пред­по­ла­гает внут­рен­нюю сво­боду. Считаю важным пре­кра­ще­ние такой прак­тики и стро­гий кон­троль пра­вя­щих архи­ереев за деталь­ным испол­не­нием упо­мя­ну­того Сино­даль­ного опре­де­ле­ния».

Реше­ния Архи­ерей­ского Собора 2000 года: сде­лать бого­сло­вие при­о­ри­тет­ной обла­стью цер­ков­ной науки, создать базу для полу­че­ния серьез­ного бого­слов­ского обра­зо­ва­ния, вме­нить пас­ты­рям в обя­зан­ность полу­че­ние духов­ного обра­зо­ва­ния, – несо­мненно, свя­заны с той же про­бле­мой мла­до­стар­че­ства. Харак­терно, что именно к бого­сло­вию было обра­щено вни­ма­ние Собора, потому что любое отступ­ле­ние от свя­то­оте­че­ской тра­ди­ции начи­на­ется с непра­виль­ной идеи, а мла­до­стар­че­ство воз­ни­кает там, где есть заблуж­де­ние – вера в ложь[13]. Поэтому здесь хоте­лось бы разо­браться, каким обра­зом отсут­ствие бого­слов­ских знаний может при­ве­сти к столь зна­чи­тель­ному иска­же­нию тра­ди­ции.

Нужно ли бого­сло­вие в деле спа­се­ния?

Бого­сло­вие, по мнению святых отцов, имеет боль­шое зна­че­ние в деле спа­се­ния. «Веде­ние Боже­ствен­ной истины, – настав­лял свя­ти­тель Феофан Затвор­ник, – служит осно­ва­нием спа­си­тель­ного жития»[14]. Но почему-то у нас все равно оста­ется, мягко говоря, насто­ро­жен­ное отно­ше­ние к бого­сло­вию. Сего­дня от многих свя­щен­но­слу­жи­те­лей можно услы­шать, что бого­сло­вие не нужно и даже опасно, что надо не бого­сло­вием зани­маться, а веро­вать в Бога в про­стоте: молиться и каяться в своих грехах, сми­ряться и делать добрые дела.

Но можно ли пра­вильно молиться и каяться, можно ли бого­угодно сми­ряться и совер­шать добрые дела, не имея вер­ного пред­став­ле­ния о том, что явля­ется суще­ством этих доб­ро­де­те­лей? А такое пред­став­ле­ние и есть бого­слов­ское знание.

Все молит­во­сло­вия пра­во­слав­ной Церкви напол­нены дог­ма­ти­че­скими исти­нами, поэтому молиться, не бого­слов­ствуя, невоз­можно[15]. Про­то­и­е­рей Геор­гий Фло­ров­ский по этому поводу пишет: «Хри­сти­ан­ское бого­слу­же­ние от начала имеет харак­тер скорее дог­ма­ти­че­ский, нежели лири­че­ский… С чело­ве­че­ской сто­роны бого­слу­же­ние есть, прежде всего, испо­ве­да­ние – сви­де­тель­ство веры, не только изли­я­ние чувств». Невоз­можно молиться Богу, ничего не зная о Нем[16]. Если мы пред­став­ляем себе Бога суро­вым поли­цей­ским над­зи­ра­те­лем, кото­рый только и следит за тем, чтобы не были нару­шены Им уста­нов­лен­ные пра­вила, и без­жа­лостно нака­зы­вает за малей­шую про­вин­ность, то наша молитва уже не будет пра­во­слав­ной молит­вой – это будет, скорее, язы­че­ская молитва. Таким обра­зом, наше «бого­сло­вие» может изме­нить весь духов­ный строй нашей жизни. Немец­кий фило­соф Валь­тер Шубарт в своей книге «Европа и душа Востока» так харак­те­ри­зует пред­став­ле­ние запад­ного чело­века о Боге: «Бог как началь­ник поли­ции во Все­лен­ной – вот муд­рость Запада», а такого рода знание есть знание бого­слов­ское. «Бого­мыс­лие[17] или созер­ца­ние свойств и дей­ствий Гос­пода» святые отцы, как гово­рит свя­ти­тель Феофан Затвор­ник, почи­тали «ключом молитвы, и молитвы непре­стан­ной»[18]. Конечно, глав­ное в молитве – это встреча с Живым Богом. Но она может состо­яться только тогда, когда у нас име­ется бого­слов­ский «ключ молитвы», о кото­ром гово­рит свя­ти­тель Феофан.

Точно так же и каяться невоз­можно без знания о Том, Кому каешься. Иначе, как это нередко бывало, можно доду­маться до того, чтобы при­но­сить пока­я­ние «матери сырой земле». Таин­ство Пока­я­ния всегда свя­зано с испо­ве­да­нием веры, оно есть, прежде всего, испы­та­ние веры[19]. В славе, воз­да­ва­е­мой Богу через это испо­ве­да­ние, и в нрав­ствен­ном изме­не­нии чело­века заклю­чен сози­да­тель­ный смысл таин­ства пока­я­ния. Само пока­я­ние, если сле­до­вать гре­че­скому тексту Еван­ге­лия, есть изме­не­ние ума (metanoia), но про­из­ве­сти изме­не­ние ума воз­можно только тогда, когда знаешь, что надо поме­нять и по какому образцу. А обра­зец этот фор­ми­ру­ется бла­го­даря бого­слов­ским зна­ниям.

 Святые отцы пока­я­ние пони­мали более рас­ши­ренно, не только как испо­ведь свя­щен­нику, но и как посто­ян­ное пред­сто­я­ние перед Богом с сокру­шен­ным серд­цем. Оно должно сопро­вож­дать чело­века до самой смерти. «Пока­я­ние, – поучает пре­по­доб­ный Исаак Сирин, – есть корабль, а страх – его корм­чий, любовь же боже­ствен­ная – при­стань»[20]. В пока­я­нии мы встре­ча­емся с ино­бы­тием – со своим буду­щим; и рас­ста­емся с налич­ным бытием – со своим про­шлым. Пока­я­ние – это жажда иного бытия, жела­ние изме­ниться. У нас же пока­я­ние чаще всего пре­вра­ща­ется в отчет о про­де­лан­ной работе по сбору своих грехов. Мы ищем грехов, а не ино­бы­тия, – мы соби­раем свое про­шлое, ничего не пред­при­ни­мая для своего буду­щего. Но наше буду­щее – это Хри­стос. Пока­я­ние, как и всякое Таин­ство, есть встреча со Хри­стом. И чтобы эта встреча состо­я­лась, надо уже хотя бы кое-что знать о Том, с Кем мы соби­ра­емся встре­титься. А это знание дает нам бого­сло­вие.

Сми­ре­ние тоже невоз­можно при­об­ре­сти без бого­слов­ских знаний. Многие пас­тыри наивно пола­гают, что сми­рен­ным любой при­хо­жа­нин может стать легко и быстро сразу же после их про­по­веди о сми­ре­нии (а сми­рен­ному – зачем бого­сло­вие?). Но под­лин­ное сми­ре­ние, по учению святых отцов, есть доб­ро­де­тель, при­об­ре­та­е­мая на высших сту­пе­нях аске­ти­че­ского подвига[21]. Вос­хож­де­ние же на лествицу доб­ро­де­те­лей начи­на­ется с при­об­ре­те­ния рас­су­ди­тель­но­сти. Почему именно рас­су­ди­тель­но­сти, на этот вопрос отве­чает нам свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов. «Заме­чено, – поучает он, – что миряне и самые монахи, не име­ю­щие духов­ного рас­суж­де­ния, почти всегда увле­ка­ются обман­щи­ками, лице­ме­рами и нахо­дя­щи­мися в бесов­ской пре­ле­сти, при­знают их за святых и бла­го­дат­ных»[22]

«Истин­ное сми­рен­но­муд­рие, – заме­чает свя­ти­тель Игна­тий, – харак­тер еван­гель­ский, нрав еван­гель­ский, образ мыслей еван­гель­ский»[23]. Но бого­сло­вие как раз и явля­ется той наукой, кото­рая ведает пра­виль­ным обра­зом мыслей и научает пра­вильно рас­суж­дать о пред­ме­тах Боже­ствен­ных. Поэтому без бого­сло­вия невоз­можно при­об­ре­сти сми­рен­но­муд­рие.

Свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов гово­рит, что в гре­хо­па­де­нии ум был пора­жен первым. Сле­до­ва­тельно, первым он должен быть и вос­ста­нов­лен. При­об­ре­те­ние рас­су­ди­тель­но­сти и есть вос­ста­нов­ле­ние ума. Она, по мнению Иоанна Лествич­ника, дает воз­мож­ность позна­вать волю Божию. Сми­ре­ние же есть покор­ность воле Божией. Поэтому без рас­су­ди­тель­но­сти невоз­можно при­об­ре­сти сми­ре­ние.

Без при­об­ре­те­ния рас­су­ди­тель­но­сти невоз­можно и лич­ност­ное ста­нов­ле­ние чело­века. Нрав­ствен­ность – основа лич­но­сти. Она зиждется на выборе чело­века, на умении раз­ли­чать добро и зло. Без этого ум-ения нельзя достиг­нуть и высшей нрав­ствен­ной сту­пени – любви, потому что без рас­су­ди­тель­но­сти трудно про­бу­дить совесть, а она есть источ­ник нрав­ствен­но­сти в чело­веке, ибо она, по утвер­жде­нию святых отцов, голос Бога в чело­веке. “Совесть” и “созна­ние”, – разъ­яс­няет свя­щен­ник Андрей Лоргус, – близки по эти­мо­ло­гии тер­ми­нов: “совесть” значит “сове­то­ваться с самим собой”, или “сове­дать”, т. е. “созна­вать” – “созна­ние”. И в гре­че­ском языке эти два поня­тия про­ис­хо­дят от одного тер­мина συνεδήσις, что одно­вре­менно может озна­чать и совесть, и созна­ние»[24]. Но это лишь язы­ко­вое сви­де­тель­ство того, что в совест­ли­вое состо­я­ние души мы при­хо­дим созна­тельно, через разумение.

Сми­рен­ным чело­век может быть только тогда, когда сво­бо­ден, ибо сми­ре­ние не раб­ство, а сво­бод­ный нрав­ствен­ный выбор. Под­лин­ная сво­бода есть испол­не­ние воли Божией, то же, что, по суще­ству, есть и под­лин­ное сми­ре­ние. К нему чело­век может прийти только через осо­зна­ние своего досто­ин­ства, кото­рое заклю­ча­ется в его бого­по­до­бии[25]. Знание о своем высо­ком при­зва­нии и в то же время о глу­бо­кой повре­жден­но­сти чело­века, и рож­дает в чело­веке под­лин­ное сми­ре­ние. Но такое знание чело­век может при­об­ре­сти только в резуль­тате бого­слов­ского осмыс­ле­ния.

Также и добрые дела невоз­можно делать, не зная, что такое добро. Пред­став­ле­ния о добре у людей весьма неопре­де­ленны и рас­плыв­чаты, – под такие пред­став­ле­ния под­хо­дят дела совсем не добрые. Так, напри­мер, под лозун­гом любви, тер­пи­мо­сти, нена­си­лия можно куль­ти­ви­ро­вать гомо­сек­су­а­лизм, педо­фи­лию и вообще любую без­нрав­ствен­ность. Под видом ложно поня­того послу­ша­ния можно дойти и до отвер­же­ния запо­веди Божией. Зло всегда рядится в одежду доб­ро­де­тели, пыта­ясь сме­шать все поня­тия даже у людей, веру­ю­щих в Бога. Еван­ге­лие повест­вует нам о таком сме­ше­нии – Иисус, обра­ща­ясь к уче­ни­кам, гово­рит: насту­пает время, когда всякий, уби­ва­ю­щий вас, будет думать, что он тем служит Богу (Ин.16:2). Поэтому и для того, чтобы делать добро, необ­хо­димо бого­сло­вие, ибо без него можно тво­рить насто­я­щее зло, не сомне­ва­ясь в том, что дела­ешь добро.

Про­стота веры может быть тогда, когда у веру­ю­щего есть верный внут­рен­ний образ Христа, кото­рый поз­во­ляет ему обре­сти цело­муд­рие и не укло­ниться на путь без­нрав­ствен­но­сти. Но это воз­можно только для тех людей, кото­рые на про­тя­же­нии многих поко­ле­ний вос­пи­ты­ва­лись на прин­ци­пах хри­сти­ан­ской нрав­ствен­но­сти. Верить целостно, в про­стоте, можно лишь при необык­но­вен­ной чистоте сердца (нрав­ствен­ной неис­пор­чен­но­сти) и при цело­муд­рен­ном (не засо­рен­ном лож­ными идеями) уме. В наше время это прак­ти­че­ски невоз­можно, потому что была пре­рвана связь поко­ле­ний, а в той нрав­ствен­ной грязи, в кото­рой ныне пре­бы­вает мир, нельзя сохра­нить сердце в чистоте. Его нужно долго и усердно очи­щать – для этого надо знать, от чего его необ­хо­димо очи­стить, а это уже явля­ется сферой бого­сло­вия. Встре­тить сего­дня неза­со­рен­ный ум также мало­ве­ро­ятно, как и чистое сердце, потому что и мне про­стые люди в Церкви – это бывшие ком­со­мольцы и ком­со­молки, т. е. те, кто так или иначе был при­об­щен к идео­ло­гии марк­сизма. Поэтому сейчас и про­стому чело­веку необ­хо­димо пока­зать несо­сто­я­тель­ность мате­ри­а­лизма, а это тоже сфера бого­сло­вия.

Те, кто пере­жил опыт бого­от­ступ­ни­че­ства, веруют гораздо глубже – их вера выстра­дана (здесь уместно вспом­нить притчу о блуд­ном сыне). У рус­ского чело­века, кото­рый такой опыт имеет, невоз­можна наив­ная вера – ему нельзя сохра­нить свою веру без отве­тов на «послед­ние вопросы»[26]. Сего­дня он должен стро­ить свою веру созна­тельно, а для этого необ­хо­димо бого­сло­вие.

Да и просто веры в Бога недо­ста­точно, ибо и бесы веруют и тре­пе­щут (Иак.2:19). Вера должна быть или зрячей, или умной, а для этого надо знать, как веро­вать, — без знания слепая вера не может отли­чить ересь от истины, она может при­ве­сти к пре­да­тель­ству Христа. Ведь Христа рас­пяли не ате­и­сты, а глу­боко веру­ю­щие люди. Поэтому бого­сло­вие – это отнюдь не экзо­ти­че­ский, не рари­тет­ный пред­мет, изу­че­ние кото­рого совсем не обя­за­тельно, а пред­мет, необ­хо­ди­мый в духов­ной жизни. Никто не станет спо­рить, что кораблю, вышед­шему в откры­тое море, необ­хо­дим компас, иначе он собьется с курса и посте­пенно раз­вер­нется в другую сто­рону. Точно так же и бого­сло­вие необ­хо­димо всем, кто хочет удер­жи­вать пра­виль­ный курс корабля спа­се­ния в море греха и соблазна. Но диавол хочет сбить с пра­виль­ного курса корабль, поэтому он всегда против бого­сло­вия.[27]

Многие мла­до­старцы не устают повто­рять: «Бого­сло­вие не нужно, оно вредно». Но подоб­ные выска­зы­ва­ния вовсе не озна­чают того, что они дей­стви­тельно от него отка­за­лись, так как у всех мла­до­стар­цев есть бого­слов­ские взгляды – они все равно бого­слов­ствуют, только бого­слов­ствуют от себя, поэтому их бого­сло­вие «домо­ро­щен­ное», нетра­ди­ци­он­ное. Но «кафо­ли­че­ское бого­сло­вие, – пишет про­то­и­е­рей Геор­гий Фло­ров­ский, – сле­дует за учи­тель­ным авто­ри­те­том Церкви, за ее живой тра­ди­цией»[28].

Аске­ти­че­ское дела­ние тоже невоз­можно без бого­сло­вия. Основа аске­тики – это умное дела­ние: умная молитва, духов­ное раз­мыш­ле­ние, сле­же­ние за помыс­лами[29]. – изме­не­ние своих мыслей и через это пре­об­ра­же­ние стра­стей, ибо стра­сти, по учению отцов, это иска­жен­ные доб­ро­де­тели. Умное дела­ние не умерщ­вляет стра­сти, а пре­об­ра­жает их. Свя­ти­тель Гри­го­рий Палама, воз­ра­жая Вар­ла­аму, кото­рый считал бес­стра­стие умерщ­вле­нием страст­ной части души, писал: «Но мы научены, фило­соф, что бес­стра­стие – это не умерщ­вле­ние страст­ной части души, а ее пре­ло­же­ние от худ­шего к луч­шему и свой­ствен­ное ей дей­ствие в отно­ше­нии боже­ствен­ного при полном отвра­ще­нии от зла и обра­ще­нии к добру»[30].

 Борьба с помыс­лами пони­ма­лась свя­тыми отцами не как отказ от мыш­ле­ния и не как посто­ян­ное сосре­до­то­че­ние на недоб­рых помыс­лах (потому что, даже если мы думаем о чем-то, отри­цая это в мысли, мы бываем на этом сосре­до­то­чены), а как сози­да­ние в себе новых Боже­ствен­ных смыс­лов, как бого­мыс­лие.

Бого­мыс­лие явля­ется неотъ­ем­ле­мым чело­ве­че­ским свой­ством. Как невоз­можно пред­ста­вить чело­века без сво­боды, ибо это уже будет не чело­век, точно так же невоз­можно пред­ста­вить его и не раз­мыш­ля­ю­щим о Боге. Потеря инте­реса к бого­сло­вию у совре­мен­ного чело­века сви­де­тель­ствует о серьез­ной духов­ной болезни, при кото­рой душа его попала в плен внеш­них вещных отно­ше­ний, и это сде­лало ее нечув­стви­тель­ной к веч­ному. Это гово­рит о том, что чело­век воз­вра­ща­ется, как выра­жа­лись святые отцы, в «состо­я­ние нера­зум­ных живот­ных». Сосре­до­то­чен­ность на внеш­нем – харак­тер­ная осо­бен­ность живот­ной жизни. Чело­век, в отли­чие от живот­ного, обла­дает спо­соб­но­стью к само­углуб­ле­нию и сосре­до­то­че­нию. Можно ска­зать, что чем более чело­век спо­со­бен к этому, тем более он ста­но­вится поис­тине чело­ве­ком. Аскет подви­гом молитвы и сосре­до­то­че­ния на внут­рен­нем пре­одо­ле­вает именно вот эту рас­се­ян­ность чело­века, отвле­чен­ность его на внеш­нее, кото­рые свой­ственны живот­ной при­роде. Он ста­но­вится чело­ве­ком изме­ня­ю­щимся, ищущим Цар­ствия Небес­ного. И бого­сло­вие помо­гает совер­шить это само­углуб­ле­ние и изме­не­ние, – помо­гает искать Цар­ствие Небес­ное.

“Домо­ро­щен­ное” бого­сло­вие и мла­до­стар­че­ство

Храмов у нас сего­дня доста­точно, а вот бого­слов­ски под­го­тов­лен­ных свя­щен­но­слу­жи­те­лей ката­стро­фи­че­ски не хва­тает. С воз­рож­де­нием Церкви в нее пришли люди, не осво­ив­шие пра­во­слав­ную тра­ди­цию, не полу­чив­шие долж­ной под­го­товки, не про­шед­шие дол­гого мно­го­лет­него испы­та­ния, как это бывало прежде. Такие люди при­несли в Цер­ковь «отсе­бя­тину» – «домо­ро­щен­ное» бого­сло­вие, кото­рое нередко явля­ется анти­хри­сти­ан­ским. Подоб­ное бого­сло­вие куда более опасно для Церкви, чем прямое на нее напа­де­ние, чем раз­ру­ше­ние храмов, потому что оно раз­ру­шает не стены, а души. Фак­ти­че­ски оно спо­соб­ствует не про­по­веди хри­сти­ан­ства, а рас­про­стра­не­нию язы­че­ского отно­ше­ния к жизни.

Основ­ное отли­чие хри­сти­ан­ства от язы­че­ства состоит в том, что хри­сти­ан­ство – это бого­от­кро­вен­ная рели­гия, а язы­че­ство явля­ется плодом твор­че­ства чело­века, а вернее, плодом вну­ше­ния падших анге­лов[31]. Дог­маты – это способ пове­дать чело­веку об исти­нах духов­ного мира на чело­ве­че­ском языке, на кото­ром прин­ци­пи­ально эти истины выра­зить невоз­можно. В сло­вес­ной форме они содер­жат лишь ори­ен­тиры, ука­зу­ю­щие на истину, поэтому истина в них выра­жена в анти­но­мич­ной форме. В язы­че­ском созна­нии такого язы­ко­вого огра­ни­че­ния нет, для языч­ника догмат – это безу­мие. Поэтому и у чело­века, созна­ние кото­рого сфор­ми­ро­вано язы­че­скими пред­став­ле­ни­ями, есть инту­и­тив­ное оттал­ки­ва­ние от дог­ма­тики. Для него дог­ма­тика – это пред­мет, место кото­рому не в созна­нии, а на книж­ной полке на почет­ном месте. Поэтому созна­ние мла­до­стар­цев почти всегда адог­ма­тично.

У них всегда наблю­да­ется укло­не­ние в магизм и закон­ни­че­ство. Они пола­гают, что Бог гне­ва­ется, нака­зы­вает, про­яв­ляет мило­сер­дие, что на Него можно воз­дей­ство­вать с помо­щью особых мето­дов, меняя Его отно­ше­ние к людям. Его можно уми­ло­сти­вить, уго­во­рить, – можно добиться от Него того, что тебе угодно, не изме­нив ничего в себе, — нужно только выпол­нять опре­де­лен­ный ритуал (напри­мер, зака­зать сорок соро­ко­устов, чтобы «вымо­лить» чело­века из ада, встре­ча­лось и такое око­ло­цер­ков­ное суе­ве­рие). Но такое отно­ше­ние к Богу есть чистей­шее язы­че­ство, к Пра­во­сла­вию это не имеет ника­кого отно­ше­ния. Пра­во­слав­ный взгляд на это выра­жает пре­по­доб­ный Анто­ний Вели­кий: «Бог благ и бес­стра­стен и неиз­ме­нен. Если кто, при­зна­вая бла­го­склон­ным и истин­ным то, что Бог не изме­ня­ется, недо­уме­вает, однако, как Он, будучи таков, о добрых раду­ется, злых отвра­ща­ется, на греш­ни­ков гне­ва­ется, а когда каются, явля­ется мило­стив к ним, то на сие надо ска­зать, что Бог не раду­ется и не гне­ва­ется, ибо радость и гнев суть стра­сти. Нелепо думать, чтобы Боже­ству было хорошо или худо из-за дел чело­ве­че­ских. Бог благ и только благое творит. Вре­дить же никому не вредит, пре­бы­вая всегда оди­на­ко­вым. А мы, когда бываем добры, то всту­паем в обще­ние с Богом по сход­ству с Ним, а когда ста­но­вимся злыми, то отде­ля­емся от Бога по несход­ству С Ним. Живя доб­ро­де­тельно, мы бываем Божи­ими, а дела­ясь злыми, ста­но­вимся отвер­жен­ными от Него. А сие значит не то, что Он гнев имел на нас, но то, что грехи наши не попус­кают Богу вос­си­ять в нас, с демо­нами же мучи­те­лями соеди­няют. Если потом молит­вами и бла­го­тво­ре­ни­ями снис­ки­ваем мы раз­ре­ше­ние во грехах, то это не то значит, что Бога мы убла­жили или пере­ме­нили, но что, посред­ством таких дей­ствий и обра­ще­ния нашего к Богу увра­че­вав сущее в нас зло, опять соде­лы­ва­емся мы спо­соб­ными вку­шать Божию бла­гость; так что ска­зать: “Бог отвра­ща­ется от злых”, есть то же, что ска­зать: “Солнце скры­ва­ется от лишен­ных зрения”»[32].

При закон­ни­че­ском под­ходе бого­сло­вие не нужно – оно только мешает, ведь изу­че­ние его потре­бует изме­не­ния. «Нет бого­сло­вия вне опыта, – пишет В. Н. Лос­ский, – нужно меняться, ста­но­виться новым чело­ве­ком. Чтобы познать Бога, нужно к Нему при­бли­зиться; нельзя быть бого­сло­вом и не идти путем соеди­не­ния с Богом. Путь бого­по­зна­ния есть непре­менно и путь обо­же­ния»[33]. Под­лин­ный путь ко Христу есть путь посто­ян­ного изме­не­ния и обнов­ле­ния. Апо­стол Павел гово­рит об этом изме­не­нии: если внеш­ний наш чело­век и тлеет, то внут­рен­ний со дня на день обнов­ля­ется (2Кор.4:16). Причем апо­стол пояс­няет, что такое обнов­ле­ние может быть неза­мет­ным для внеш­него взгляда, более того, про­хо­дить даже на фоне внеш­него пет­ле­ва­ния.

Мла­до­стар­че­ство почти всегда вырас­тает на почве закон­ни­че­ства, на почве жест­кой регла­мен­та­ции всей риту­аль­ной жизни, потому что соблю­де­ние такого закона, по их мнению, имеет соте­рио­ло­ги­че­ский смысл. Однако в Писа­нии ска­зано, что Цар­ствие Божие не при­и­дет при­мет­ным обра­зом. В сла­вян­ском пере­воде это звучит еще более опре­де­ленно: Не при­и­дет Цар­ствие Божие с соблю­де­нием (Лк.17:20). Вера в то, что эти внеш­ние сред­ства явля­ются само­до­ста­точ­ными для спа­се­ния, есть насто­я­щее обря­до­ве­рие. Сакра­ли­за­ция вто­ро­сте­пен­ного – отли­чи­тель­ный при­знак фари­сей­ства. Отсюда почи­та­ние буквы, а не духа, освя­щен­ного, а не свя­того. Спа­се­ние, по мнению подоб­ных «бого­сло­вов», при­об­ре­та­ется через испол­не­ние опре­де­лен­ного риту­ала, опре­де­лен­ных тре­бо­ва­ний, кото­рым при­да­ется сверхваж­ное зна­че­ние в деле спа­се­ния, таких, напри­мер, как совер­ше­ние вовремя покло­нов, соблю­де­ние пол­ного устава и ряда мелких пред­пи­са­ний (с какой ноги вста­вать, какой рукою дер­жать святую воду, как есть просфору и т. д.). Тот факт, что при этом чело­век никак не меня­ется, а оста­ется преж­ним, в расчет не берется – глав­ное, чтобы все это и прочее совер­ша­лось пра­вильно.

Пра­виль­ное совер­ше­ние риту­ала – одно из важ­ней­ших тре­бо­ва­ний в язы­че­ской магии, потому что от того, как соблю­да­ется ритуал, зави­сит, как будут тебе пови­но­ваться духи, а пови­ну­ются они только в резуль­тате пра­вильно совер­шен­ных дей­ствий. Мла­до­старцы свой риту­а­лизм объ­яс­няют точно так же – мол, при непра­вильно выпол­нен­ном дей­ствии демоны не убо­ятся. Святые отцы учили, что власть над демо­нами при­об­ре­та­ется подвиж­ни­че­ской жизнью и обре­те­нием бес­стра­стия, а не испол­не­нием риту­ала. Да и само демон­ское при­сут­ствие и даже одер­жа­ние не имело, по их мнению, такого реша­ю­щего вли­я­ния на духов­ную жизнь и спа­се­ние, кото­рое оно имеет в созна­нии мла­до­старца. «Гораздо мало­важ­нее бес­но­ва­ние, – настав­лял свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов, – нежели при­ня­тие какого-либо вра­же­ского помысла, могу­щего навеки погу­бить душу»[34]. Для святых отцов борьба с помыс­лами и была самым дей­ствен­ным осу­ществ­ле­нием брани со злыми духами, потому что зло пре­се­ка­лось на корню, в самом его семени, – еще в замысле.

Можно рев­ностно соблю­дать все обряды, но, если у чело­века невер­ные мысли, если он иначе, чем в Пра­во­сла­вии, пред­став­ляет себе Бога и о самом себе имеет непра­виль­ное поня­тие, он не будет насто­я­щим хри­сти­а­ни­ном. Хри­сти­ан­ство он будет пред­став­лять себе как обряд. Такое про­чте­ние хри­сти­ан­ства очень близко к язы­че­скому и оккульт­ному пони­ма­нию рели­гии. Как языч­ники создают свою соб­ствен­ную облег­чен­ную рели­гию, потвор­ству­ю­щую их сла­бо­стям, точно так же и мла­до­ста­рец создает соб­ствен­ную рели­гию, кото­рая снис­хо­ди­тельна к его поро­кам и не обя­зы­вает его изме­няться – он мнит себя уже чего-то достиг­шим. Служа себе, застав­ляя и других слу­жить себе, он думает, что служит Богу. По всем харак­те­ри­сти­кам это есть очень близ­кое к язы­че­ству миро­ощу­ще­ние.

На хри­сти­ан­ском языке такое миро­ощу­ще­ние назы­ва­ется пре­ле­стью. Пре­лесть же есть прежде всего потеря истины, под­мена ее ложью: лесть (ложь) в пре­вос­ход­ной сте­пени. Ложь рож­да­ется из посто­ян­ного лице­ме­рия, кото­рое, в свою оче­редь, про­ис­хо­дит оттого, что мла­до­ста­рец, не обла­дая по стра­стям под­лин­ными доб­ро­де­те­лями, начи­нает эти доб­ро­де­тели изоб­ра­жать – пока­зы­вать себя дела­ю­щим добро. Этот образ «доб­ро­де­тель­ного» пас­тыря очень льстит само­лю­бию и пол­но­стью закры­вает такому «пас­тырю» взгляд на истин­ное поло­же­ние вещей. Истина для мла­до­старца раз­об­ла­чи­тельна, поэтому он ее бес­со­зна­тельно избе­гает. Ложь и лице­ме­рие, кото­рые в отно­ше­ниях с мла­до­стар­цем неиз­бежны, мед­ленно и неза­метно, как ржав­чина металл, разъ­едают душу, лишая ее воз­мож­но­сти бла­го­дат­ного обще­ния с Богом. Духов­ная жизнь с таким лице­мер­ным, дво­я­щимся созна­нием, в кото­ром воз­можны двой­ные стан­дарты: для самого себя и для других, ста­но­вится невоз­мож­ной, потому что чело­век с дво­я­щи­мися мыс­лями не тверд во всех путях своих (Иак.1:8).

Ложь явля­ется одним из самых тяже­лых грехов, – мы почему-то при­выкли к ней отно­ситься снис­хо­ди­тельно. Но в Свя­щен­ном Писа­нии мы не встре­чаем такой снис­хо­ди­тель­но­сти – напро­тив, ложь там при­рав­ни­ва­ется к таким тяжким грехам, как убий­ство, пре­лю­бо­де­я­ние, чаро­дей­ство, идо­ло­слу­же­ние (см.: Откр.21:8). Пре­по­доб­ный Ефрем Сирин гово­рит о лжеце: «Лжец для всех гнусен и отвра­ти­те­лен. Бегай лжи как змия и вой­дешь в рай. Если гово­рит с тобою лжец, а ты пре­кло­ня­ешь к нему слух свой, то из уст его течет смерть и пере­ли­ва­ется в недра слуха твоего, смер­то­нос­ный яд гово­ря­щего сооб­ща­ется и слу­ша­ю­щему, подобно тому, как пере­шла смерть от змия, гово­рив­шего с Евою. Змея, поедая слад­кую пищу, пре­вра­щает ее в горечь, и когда изблюет ее, горе тому, кто примет в себя, так и истина из уст лжеца выхо­дя­щая, смер­то­нос­ным ядом бывает, ибо в слад­ких словах его скры­ва­ется отрава… Кто же гнус­нее лжеца? Разве тот, кто охотно слу­шает его. Кто отвра­ти­тель­нее обман­щика? Разве тот, кто вни­мает ему, кто любит гнус­ные речи, тот осквер­нен уже в душе своей»[35].

Участь лжецов в озере, горя­щем огнем и серою (Откр.21:8), и в Горний Иеру­са­лим не войдет никто пре­дан­ный лжи (Откр.21:27)[36]. «Домо­ро­щен­ное» бого­сло­вие – это та же ложь, но ложь в пре­вос­ход­ной сте­пени, потому что она каса­ется вещей свя­щен­ных. Таким обра­зом, бого­слов­ское неве­же­ство может стать источ­ни­ком очень серьез­ных соблаз­нов и при­ве­сти в конеч­ном итоге к поги­бели[37].

Две край­но­сти в под­ходе к послу­ша­нию

Послу­ша­ние как метод духов­ного вос­пи­та­ния явля­ется харак­тер­ной осо­бен­но­стью Пра­во­сла­вия. Стар­че­ство – это эталон духов­ного руко­вод­ства, а послу­ша­ние им – обра­зец для под­ра­жа­ния, к кото­рому стре­мятся все те, кто серьезно отно­сится к своему спа­се­нию. Но устрем­ле­ние к эта­лону часто при­об­ре­тает извра­щен­ные, край­ние формы.

Свя­щен­ни­ков, всту­па­ю­щих на путь пас­тыр­ского окорм­ле­ния, обычно под­сте­ре­гают два харак­тер­ных соблазна. Первый соблазн – край­ность либе­раль­ного толка, в кото­рой отно­ше­ния пас­тыря и пасо­мого настолько демо­кра­ти­зи­ро­ваны, что смысл послу­ша­ния как уче­ни­че­ства исче­зает вовсе, ибо в кругу рав­но­ав­то­ри­тет­ных ста­но­вится невоз­мож­ным обу­че­ние и воз­рас­та­ние. И край­ность про­ти­во­по­лож­ная, в кото­рой при­чуд­ливо соеди­ни­лись вли­я­ния като­ли­че­ства и восточ­ного дес­по­тизма. Авто­ри­тет пас­тыря здесь недо­сту­пен кри­тике по опре­де­ле­нию и власть его над душами пасо­мых почти ничем не огра­ни­чена, – окорм­ле­ние такого пас­тыря выра­жа­ется дик­та­том или раз­да­чей дирек­тив. Это как раз то, что мы и назы­ваем мла­до­стар­че­ством. Обе край­но­сти явля­ются отступ­ле­нием от пра­во­слав­ной тра­ди­ции духов­ного окорм­ле­ния и обе раз­ру­ши­тельны для духов­ного ста­нов­ле­ния.

Об иску­ше­нии пер­вого рода здесь речи не будет, потому что это явле­ние не отно­сится соб­ственно к мла­до­стар­че­ству и поэтому не явля­ется темой данной книги. Кроме того, об этом явле­нии много уже писали, и оно пред­став­ля­ется нам менее опас­ным, чем явле­ние вто­рого рода, потому что оно менее рас­про­стра­нено и нико­гда не при­ни­ма­лось за свое – всегда даже чисто пси­хо­ло­ги­че­ски вос­при­ни­ма­лось как нечто чуже­род­ное (запад­ное). Явле­ние же вто­рого рода, несо­мненно, более опасно для Церкви, потому что оно явля­ется более рас­про­стра­нен­ным и при­ни­ма­ется за свое, искон­ное, якобы освя­щен­ное тра­ди­цией, хотя и в нем явно про­смат­ри­ва­ются запад­ные вли­я­ния.

Насколько это явле­ние нетра­ди­ци­онно для Церкви, выше уже было отча­сти пока­зано (но и об этом еще речь впе­реди), а вот о том, сколь оно опасно, хоте­лось бы, иссле­дуя духов­ные и пси­хо­ло­ги­че­ские мотивы, дви­жу­щие пре­льщен­ным пас­ты­рем, ска­зать более подробно, чтобы каждый, кто столк­нется с этим явле­нием, мог бы опо­знать его по харак­тер­ным при­зна­кам, ему свой­ствен­ным, ибо ска­зано: по плодам их узна­ете их (Мф.7:16).

Духов­ное отно­ше­ние к боль­ному и болезни

Видеть насто­я­щее поло­же­ние духов­ных руко­во­ди­те­лей необ­хо­димо, чтоб охра­ниться от обмана; вместе должно очень осте­речься от осуж­де­ния их, непре­станно обра­ща­ясь ко вни­ма­нию себе.
Свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов

Выяв­ле­ние харак­тер­ных при­зна­ков мла­до­стар­че­ства подобно ана­мнезу болезни, а это всегда сложно и для боль­ного, и для врача – без боли такой раз­го­вор невоз­мо­жен. Однако здесь нужна пре­дель­ная чест­ность и точ­ность, иначе непра­вильно постав­лен­ный диа­гноз может при­ве­сти к тому, что мы начнем лечиться от «насморка», хотя больны «раком». Мы все стра­даем край­но­стями: или осуж­даем кого-то, или, наобо­рот, обо­жаем. Но ни нена­ви­стью, ни обо­жа­нием не вра­чу­ется духов­ная хворь. Поэтому здесь необ­хо­димо трез­вое бес­при­страст­ное рас­суж­де­ние.

Беда начи­на­ется с самой глав­ной духов­ной болезни – гор­дыни, кото­рая при­во­дит к пре­ле­сти. Но пре­лесть и гор­дыня, по мнению свя­ти­теля Игна­тия Брян­ча­ни­нова, – это болезни все­об­щие. «Пре­лесть, – пишет он, – есть состо­я­ние всех чело­ве­ков, без исклю­че­ния, про­из­ве­ден­ное паде­нием пра­от­цев наших. Все мы – в пре­ле­сти. Знание этого есть вели­чай­шее предо­хра­не­ние от пре­ле­сти. Вели­чай­шая пре­лесть – при­зна­вать себя сво­бод­ным от пре­ле­сти. Все мы обма­нуты, все обо­льщены, все нахо­димся в ложном состо­я­нии, нуж­да­емся в осво­бож­де­нии исти­ной»[38]. Поэтому лечиться нам сле­дует всем; и искать симп­томы недуга лучше в себе. Боль­ной всегда найдет чув­ство состра­да­ния к боль­ному. Тот, кто обна­ру­жит в себе опи­сан­ные здесь при­знаки и отож­де­ствит их с симп­то­мами болезни, уже начал лечиться. Однако все дело в том, что сама болезнь эта про­те­кает скрыто, и боль­ным-то в под­лин­ном смысле явля­ется тот, кто этой болезни в себе не заме­чает. Поэтому и сама болезнь вра­чу­ется не столько обли­че­нием, сколько усерд­ною молит­вою, мило­сер­дием и про­яв­ле­нием под­лин­ной заботы.

Под­лин­ная забота заклю­ча­ется в том, чтобы уви­деть в мла­до­старце поло­жи­тель­ные каче­ства. Тогда тот, к кому мы обра­щаем свое вни­ма­ние в таком ракурсе, пово­ра­чи­ва­ется и к нам лучшей сто­ро­ной своей души, мы помо­гаем ему вос­пи­ты­вать в себе хоро­шие каче­ства. Это отно­сится даже к нашим врагам (любите врагов ваших, Мф.5:44). Так посте­пенно можно врага сде­лать другом. Но если и врага воз­можно сде­лать другом, то уж гораздо легче сде­лать другом заблуж­да­ю­ще­гося.

Мла­до­стар­че­ство – это болезнь дет­ского духов­ного воз­раста. Поэтому пре­одо­леть ее воз­можно только духов­ным взрос­ле­нием, а взрос­ле­ние про­ис­хо­дит через стра­да­ние. Хри­стос, как совер­шен­ный Чело­век, явил все каче­ства, при­су­щие чело­веку, в совер­шен­стве, – поэтому Он явил и совер­шен­ную взрос­лость. Но явил Он ее на кресте – в стра­да­нии. Взрос­ле­ние – это оду­хо­тво­ре­ние и упо­доб­ле­ние Богу. Стра­да­ние – это един­ствен­ный выход и для мла­до­стар­цев, и для тех, кто попал по дет­ской наив­но­сти в сети мла­до­старца. Вра­чу­ется эта дет­ская болезнь оте­че­ской и мате­рин­ской любо­вью. Про­цесс изле­че­ния может рас­тя­нуться на долгие годы.

Болезнь должна быть пре­одо­лена, это грех; его надо нена­ви­деть, но нельзя пере­но­сить эту нена­висть на чело­века. Иначе она будет пере­хо­дить и на то под­лин­ное, что несет в себе каждый чело­век. Мла­до­ста­рец нахо­дится в бед­ствен­ном поло­же­нии – и нуж­да­ется в сочув­ствии. Мы должны оспо­рить ложное убеж­де­ние, но не пре­зи­рать самого чело­века.

Далее нари­со­ван пси­хо­ло­ги­че­ский и духов­ный порт­рет пре­льщен­ного чело­века. В пас­тыре, конечно, такие черты смот­рятся непри­вычно и вызы­вают наи­боль­шее отвра­ще­ние. Надо иметь в виду, что при­об­ре­та­ются они не сразу, а посте­пенно и неза­метно. Один грех порож­дает другой грех и потому вызы­вает целую цепь грехов. Порт­рет этот соби­ра­тель­ный, так ска­зать, резуль­та­тив­ный – в нем све­дены воедино раз­лич­ные сто­роны мла­до­стар­че­ства. В той или иной мере они про­яв­ля­ются в раз­лич­ных свя­щен­ни­ках, но в дей­стви­тель­но­сти такого чело­века не суще­ствует.

Харак­тер­ные при­знаки духов­ной болезни

Мла­до­ста­рец посто­янно и почти во всем про­яв­ляет двое­мыс­лие. Оно про­ис­те­кает из дву­смыс­лен­ного отно­ше­ния мла­до­старца к Богу – глав­ного двое­мыс­лия, ведь он (чаще всего неосо­знанно) постав­ляет себя на место Бога. Но чело­век в состо­я­нии двое­мыс­лия недо­сту­пен для кри­тики, так как всегда нахо­дит себе убе­жище на одном из полю­сов своего дво­я­ще­гося созна­ния. Мла­до­ста­рец не соот­но­сит свое созна­ние c исти­ной, поэтому он нахо­дится как бы внутри двое­мыс­лия. Он невос­при­им­чив к трез­вым дово­дам, прямым логи­че­ским умо­за­клю­че­ниям. И это понятно: если мысли дво­ятся, то истину познать невоз­можно, ее попро­сту нечем позна­вать – она всегда будет раз­дроб­лена на части. Частич­ность же есть харак­тер­ный при­знак всякой ереси и идео­ло­ги­че­ской одер­жи­мо­сти, говоря иначе – нече­стия, кощун­ства. Про тако­вых ска­зано: Не обли­чай кощун­ника, чтобы он не воз­не­на­ви­дел тебя; обли­чай муд­рого, и он воз­лю­бит тебя (Притч. 9:8).

Мла­до­ста­рец неспо­со­бен к пони­ма­нию и еще по одной при­чине. На рели­ги­оз­ном языке «понять» озна­чает не просто усво­ить смысл тебе гово­ри­мого, а изме­нить к этому свое отно­ше­ние (совер­шить пока­я­ние), изме­нить свою жизнь. Для мла­до­старца это рав­но­значно отказу от своего стар­че­ство­ва­ния, но чело­век в состо­я­нии пре­ле­сти к такой пере­мене неспо­со­бен. Если у мла­до­старца появи­лось пони­ма­ние, то у него нача­лось пока­я­ние.

Кри­тика помо­жет только ищу­щему правду, мла­до­ста­рец ее не ищет, он ее уже нашел во лжи – в двое­мыс­лии. А оно создает некое искрив­лен­ное (лука­вое) про­стран­ство, в кото­ром дей­ствуют свои искрив­лен­ные законы, искрив­лен­ная логика, искрив­лен­ная правда (т. е. ложь). Всех, кто не под­чи­ня­ется этим кривым зако­нам, это искрив­лен­ное про­стран­ство активно и агрес­сивно оттор­гает. Выжить в таком про­стран­стве может только тот, кто знает прямые законы, истин­ную логику и долгое время питался прав­дой. Чело­век, пита­ю­щийся прав­дой и ищущий истины, не боится кри­тики – ее боится только тот, кто обос­но­вался на лжи и при­ле­пился ко греху.

Эта свое­об­раз­ная духов­ная среда фор­ми­рует как бы новый тип чело­века, кото­рый не может усва­и­вать правду и питаться ей. Через какое-то время мла­до­ста­рец и его после­до­ва­тели уже не заме­чают ложь в своих словах и поступ­ках. Они сохра­няют спо­соб­ность видеть ее в дей­ствиях других, но соб­ствен­ная среда оби­та­ния оста­ется непри­кос­но­вен­ной – здесь не дей­ствуют законы здра­вого смысла.

Созна­ние мла­до­стар­цев тяго­теет к сек­тант­скому. Из пра­во­слав­ного при­хода они, хотя и неосо­знанно, всегда пыта­ются создать тота­ли­тар­ную секту. Многие их них склонны под­дер­жи­вать апо­ка­лип­ти­че­ские настро­е­ния. То они объ­яв­ляют, что скоро будет война, после кото­рой к власти придет анти­христ, то исте­ри­че­ски тре­буют ока­зать сопро­тив­ле­ние уже начав­ше­муся воца­ре­нию анти­хри­ста, кото­рый «с помо­щью шприца и фото­вспышки вго­няет всем чипы-печати, отправ­ля­ю­щие в ад». Их не сму­щает ни то, что обе­щан­ная ими война не состо­я­лась, ни явные про­ти­во­ре­чия между соб­ствен­ными сло­вами и пове­де­нием. Ведь всякий здра­во­мыс­ля­щий чело­век может задать им есте­ствен­ный вопрос: «Если дей­стви­тельно с помо­щью шприца можно ока­заться в аду, почему же вы никуда не бежите, а про­дол­жа­ете зани­маться повсе­днев­ными делами?» Но их не сму­тишь подоб­ными вопро­сами: они уве­рены в том, что гово­рят от имени Бога и, значит, неуяз­вимы для кри­тики.

Однако кри­тику они нена­ви­дят всеми фиб­рами души, потому что она может подей­ство­вать на их паству, – она может раз­ру­шить тот бес­со­зна­тель­ный мост, кото­рый они так легко, поль­зу­ясь своим пас­тыр­ским авто­ри­те­том, воз­во­дят к душам пасо­мых. Меха­низм такого ирра­ци­о­наль­ного воз­дей­ствия описал в своем интер­вью газете «Труд» ака­де­мик Игорь Смир­нов[39]. На вопрос кор­ре­спон­дента газеты о том, воз­можно ли скры­тое воз­дей­ствие на созна­ние через теле­экран, Смир­нов отве­тил утвер­ди­тельно и описал несколько мето­дов такого скры­того воз­дей­ствия. Эти методы рас­счи­таны на то, «что паци­ент не может сопро­тив­ляться услы­шан­ному, не под­хо­дит кри­тично к той уста­новке, кото­рую в него вкла­ды­вают, не осмыс­ли­вает ее». Но в этом же интер­вью ака­де­мик мирнов рас­ска­зал, каким обра­зом можно бороться с таким зом­би­ро­ва­нием. «Если еще раз вер­нуться к непри­ят­ной теме зом­би­ро­ва­ния, – пояс­нил он, – лучшая защита – это интел­лект. Чем лучше тре­ни­ро­ван мозг, тем слож­нее навя­зать ему ненуж­ную, вред­ную инфор­ма­цию. Он будет защи­щаться, отвер­гать то, что не соот­вет­ствует духов­ным устоям». Именно этим объ­яс­ня­ется то, что подоб­ные «пас­тыри» избе­гают кри­тики и вообще всякой разум­ной дея­тель­но­сти. Разум – это самый боль­шой их враг, поэтому они посто­янно и очень эмо­ци­о­нально обру­ги­вают его.

Они пани­че­ски боятся ума, потому что в этой ирра­ци­о­наль­но­сти и состоит вся тайна мла­до­стар­че­ства, ведь в бес­со­зна­тель­ном скры­ва­ются неве­до­мые воз­мож­но­сти чело­ве­че­ского обще­ния. Но такое обще­ние есть лишь спе­ку­ля­ция на духов­ной общ­но­сти, ведь в нем исче­зает созна­тель­ное лич­ност­ное начало. Поэтому такого рода общ­ность есть лишь общ­ность душев­ная (бесов­ская), а не духов­ная.

Обычно они ней­тра­ли­зуют сомне­ния с помо­щью эмо­ци­о­наль­ных вос­кли­ца­ний, кото­рые скорее напо­ми­нают закли­на­ния, чем рас­суж­де­ния. Когда же аргу­мен­тов им не хва­тает (а их им всегда не хва­тает), они под­ме­няют их руга­тель­ствами, лишь бы сохра­нить за собой послед­нее слово и опо­ро­чить источ­ник кри­тики. Если чело­век боится поте­рять свой авто­ри­тет, то, значит, он очень доро­жит мне­нием о себе и вос­при­ни­мает себя через других людей. Если чело­век идет на ложь и любые другие уловки, чтобы сохра­нить это мнение, то это есть явный симп­том гор­до­сти. Кри­тика раз­ру­шает это гор­де­ли­вое мнение о себе. Но для них очень важен резуль­тат апо­ка­лип­ти­че­ского запу­ги­ва­ния: паства ста­но­вится послуш­ной, подат­ли­вой и лег­ко­вну­ша­е­мой, поэтому они не обра­щают вни­ма­ния на кри­тику, ведь отчета в их про­ро­че­ских пред­ска­за­ниях никто не тре­бует. Выгоды же от такой подат­ли­во­сти столь ощу­тимы, что они покры­вают все мораль­ные потери[40].

У таких «пас­ты­рей» очень раз­вито чув­ство конъ­юнк­туры, так ска­зать, спроса на «духов­ный товар». Они всегда точно знают, что угодно пастве или кон­крет­ному чаду, и часто, уго­ждая пастве, пота­кая ее стра­стям, исполь­зуют это для под­ня­тия своего авто­ри­тета. Соб­ственно, это всегда сделка, при­но­ся­щая кон­крет­ный барыш. Такая духов­ная спе­ку­ля­ция, так ска­зать, «духов­ный бизнес» поз­во­ляет быстро при­влечь к себе паству и очень выгодно ее исполь­зо­вать.

Вообще такие «пас­тыри» склонны к исполь­зо­ва­нию людей. Все вокруг должны рабо­тать на них, рабо­тать с неуга­са­ю­щим рели­ги­оз­ным энту­зи­аз­мом, кото­рый всегда ими весьма искусно подо­гре­ва­ется: всем они твер­дят о бес­ко­ры­стии, о труде для Гос­пода. Это дает им воз­мож­ность ничего не пла­тить тру­дя­щимся (или пла­тить гроши, на кото­рые нельзя про­жить). Они склонны при­сва­и­вать любой труд, в том числе интел­лек­ту­аль­ный. Но тем не менее они совер­шенно искренне убеж­дены, что тру­дятся больше всех, что окру­жают их недоб­ро­со­вест­ные и неспо­соб­ные к труду люди. Об этом они гово­рят посто­янно. Эти речи очень напо­ми­нают фари­сей­ский отзыв о своих под­опеч­ных: этот парод невежда в законе, про­клят он (Ин.7:49). Такое осуж­де­ние окру­жа­ю­щих воз­ни­кает по одной про­стой при­чине – заме­ча­ется только тот труд, в кото­ром заин­те­ре­со­ван сам мла­до­ста­рец, все должны рабо­тать для под­ня­тия его авто­ри­тета, для укреп­ле­ния его власти.

Мла­до­старцы стре­мятся к абсо­лют­ной власти над душой всех окру­жа­ю­щих. Всякая страсть – это бездна, она без дна — и сколько ни напол­няй ее, она нико­гда не будет удо­вле­тво­рен­ной. Поэтому они всегда пыта­ются рас­ши­рить мас­штабы своего вли­я­ния. Им необ­хо­димы мно­го­ты­сяч­ные толпы, у них явно про­смат­ри­ва­ется ком­плекс вождизма – власть над такой толпой опья­няет и при­во­дит их в экстаз. Они готовы под­дер­жи­вать ее любыми сред­ствами. Из их уст можно услы­шать даже такие настав­ле­ния: «Когда я в храме и в под­ряс­нике, моими устами гово­рит Гос­подь Бог, и вы должны меня слу­шаться бес­пре­ко­словно – тем самым вы испол­ня­ете волю Божию!» Перед этим блед­неет даже догмат о непо­гре­ши­мо­сти папы Рим­ского, когда он гово­рит с кафедры. Но если вскрыть под­лин­ный смысл таких выска­зы­ва­ний, то он будет очень сильно отли­чаться от бла­го­че­сти­вого наме­ре­ния испол­нить волю Божию – он будет выра­жать только бес­со­зна­тель­ное и нече­сти­вое жела­ние такого «пас­тыря» тво­рить свою волю и заста­вить других эту волю выпол­нять.

Истин­ный старец нико­гда не гово­рит, что он откры­вает волю Божию, – он только сове­тует пасо­мому, как посту­пить. Во-первых, он и сам сознает, что не всегда может выра­жать волю Божию[41], во-вторых, и чадо должно совер­шить свой выбор, сво­бодно избрав то, что ему пред­ла­га­ется. Но мла­до­ста­рец тако­вой стар­че­ской скром­но­стью и сми­ре­нием не обла­дает, поэтому он всем и открыто, и заву­а­ли­ро­ванно навя­зы­вает свою волю. Это насто­я­щая страсть, кото­рая в свя­то­оте­че­ской аске­ти­че­ской тра­ди­ции назы­ва­ется свое­во­лием.

Подоб­ные «пас­тыри» нико­гда не могут никого убе­дить в чем-либо, поэтому они обле­кают свои суж­де­ния в такую форму, кото­рая не пред­по­ла­гает обсуж­де­ния уже по спо­собу ее выра­же­ния. Это всегда дирек­тивы, кото­рые тре­бу­ется испол­нять, причем дирек­тивы, якобы исхо­дя­щие свыше, от Бога, и именно потому не под­ле­жа­щие обсуж­де­нию.

Но дирек­тив­ное руко­вод­ство создает раб­ство, а через раб­ство невоз­можно достиг­нуть того живого орга­нич­ного един­ства, кото­рое явля­ется самым суще­ствен­ным при­зна­ком при­об­ще­ния ко Христу. Раб­ское еди­не­ние – это меха­ни­че­ское еди­не­ние частей, в кото­ром части легко заме­ня­ются. Поэтому это еди­не­ние непрочно – в нем посто­янно совер­ша­ется замена изно­шен­ных «дета­лей» на новые. Такое объ­еди­не­ние созда­ется легко и быстро, потому что оно обра­зу­ется путем меха­ни­че­ского соеди­не­ния частей, но так же легко и быстро оно рас­па­да­ется.

Един­ство же во Христе – это орга­ни­че­ское един­ство, в кото­ром дороги все его члены, а сла­бей­шие явля­ются пред­ме­том особой заботы (см.: 1Кор.12:22). Орга­низм моби­ли­зует все свои силы, чтобы помочь сла­бому члену прийти в ту силу, кото­рая необ­хо­дима для жизни этого члена в орга­низме. Омерт­вев­ший, отжив­ший член сам отпа­дает от един­ства орга­низма, но нико­гда им не отбра­сы­ва­ется насильно. Именно такое един­ство создает под­лин­ный старец. Он соби­рает в него только тех, кто есте­ственно при­рас­тает к этому орга­низму. Он нико­гда не зазы­вает к себе, не ищет новых людей, не стре­мится к рас­ши­ре­нию сферы своего вли­я­ния – наобо­рот, он убе­гает от мира. Но люди сами при­хо­дят к нему – и его вли­я­ние, вопреки его воле, рас­ши­ря­ется.

Мла­до­ста­рец же, желая при­влечь к себе как можно больше народу, но не умея сохра­нить то меха­ни­че­ское един­ство, кото­рое он создает, посто­янно заис­ки­вает перед людьми: ищет новых кон­так­тов, вся­че­ски рекла­ми­рует свою дея­тель­ность и свою духов­ную про­све­щен­ность, чудеса, якобы про­ис­хо­дя­щие в его храме. Он сам верит и другим вну­шает, что его храм обла­дает особой бла­го­да­тию. Но многие при­хо­жане, не найдя того, что было им обе­щано, уходят. Поэтому вокруг таких пас­ты­рей посто­ян­ный кру­го­во­рот, им все время нужны новые люди, кото­рые еще не успели разо­ча­ро­ваться в них, — таким обра­зом они ком­пен­си­руют свою духов­ную несо­сто­я­тель­ность.

Все учи­тель­ство мла­до­стар­цев, все про­по­веди неосо­знанно направ­лены на то, чтобы при­ве­сти к себе: воз­вы­сить свой авто­ри­тет, удер­жать возле себя сомне­ва­ю­щихся, обуз­дать непо­кор­ных, обли­чить кри­ти­ку­ю­щих. Этим объ­яс­ня­ется то, что они посто­янно меняют окру­жа­ю­щих их людей – культ тре­бует жертв, и в жертву при­но­сятся не покло­ня­ю­щи­еся им.

Все их раз­го­воры – это само­воз­ве­ли­че­ние. Самый же легкий способ воз­ве­ли­читься – это уни­зить других. Поэтому такие «пас­тыри» посто­янно уни­жают всех окру­жа­ю­щих. Все вокруг всегда недо­стойны, неумелы, неком­пе­тентны, ленивы и гор­де­ливы – вино­ваты, но нико­гда не бывает так, чтобы винов­ни­ком ока­зался сам мла­до­ста­рец. Мла­до­ста­рец ищет при­чины всегда вовне – потому что нико­гда не обра­ща­ется к глу­бине своей души и не рабо­тает над своей душой, считая себя «осво­бож­ден­ным», «достиг­шим»[42]. Если мла­до­ста­рец делает явную ошибку, то он тут же пере­ва­ли­вает вину на других: при­зна­ние своей ошибки, своей неком­пе­тент­но­сти для него невоз­можно – оно может раз­ру­шить тот пье­де­стал вели­чия, на кото­рый он себя воз­во­дит. Поэтому он посто­янно отста­и­вает этот пье­де­стал, посто­янно утвер­ждает свой авто­ри­тет через уни­же­ние других.

Когда их власть нахо­дится под угро­зой, они спо­собны на совер­шенно неадек­ват­ные дей­ствия. В такие моменты обна­ру­жи­ва­ется их под­лин­ная сущ­ность. Один такой «пас­тырь» в ответ на сопро­тив­ле­ние при­ход­ского совета, не поже­лав­шего под­дер­жать его пред­ло­же­ние, заявил: «Если вы будете чинить мне пре­пят­ствия, то я помо­люсь, а молитва у меня силь­ная, и вы все будете болеть!» Есте­ственно, все спа­со­вали и усту­пили такому напору.

Этот же свя­щен­ник, когда девушка не захо­тела выхо­дить замуж за ука­зан­ного ей кан­ди­дата[43], при­гро­зил: «Ты что, с ума сошла, я тебя запе­ча­таю, и ты рожать не будешь!» А жен­щине, кото­рая хотела перейти в другой храм, сказал: «Ты что же, не боишься за детей своих?»

В одном мона­стыре «старец» бла­го­сло­вил после каждой «славы» при чтении псал­тыри делать сле­ду­ю­щие ири­бав­ле­ния для вра­зум­ле­ния своих врагов: «Гос­поди, посети раба Твоего (рабу Твою)… и отыми ноги, отыми руки, отыми разум, нашли бесов, чтобы пока­ялся (пока­я­лась)». Или: «Свя­ти­телю отче Нико­лае, уложи монаха (имярек) на одр». Так подоб­ные «пас­тыри» неза­метно упо­доб­ля­ются язы­че­ским магам, насы­ла­ю­щим порчу или сни­ма­ю­щим ее. И чем же они отли­ча­ются от экс­тра­сен­сов, кото­рых так любят кри­ти­ко­вать?

Испо­ведь они могут исполь­зо­вать в своих личных целях, напри­мер для сбора инфор­ма­ции о пасо­мых, для управ­ле­ния паст­вой. При особой откры­то­сти испо­вед­ника в момент пока­я­ния сде­лать это несложно, если уте­ряны нрав­ствен­ные кри­те­рии и кри­ти­че­ского отно­ше­ния к себе не суще­ствует. Перед этим блед­неют воз­мож­но­сти свет­ской власти обре­сти кон­троль над людьми с помо­щью элек­трон­ных кар­то­чек и чипов. Пра­во­охра­ни­тель­ные органы разыс­ки­вают скры­ва­е­мое – здесь же люди сами откры­вают все свои тайны. Когда власть и соб­ствен­ный авто­ри­тет ста­но­вятся про­жор­ли­выми идо­лами, им при­но­сится в жертву даже святое. Тогда уже ничто не может оста­но­вить такого «пас­тыря» – он исполь­зует эту откры­тость для укреп­ле­ния своей власти. Если власть их пошат­ну­лась, они ста­но­вятся спо­соб­ными на все – легко могут даже выдать тайну испо­веди, лишь бы опо­ро­чить тех, кто сомне­ва­ется в их праве на духов­ни­че­скую власть. Но пара­докс заклю­ча­ется в том, что они не видят в своих дей­ствиях ничего дур­ного, – в двое­мыс­лии своем они легко оправ­ды­вают их каким-нибудь «высо­ким» моти­вом. Так совер­ша­ется измена Богу и про­ис­хо­дит глум­ле­ние над таин­ством – отступ­ле­ние от Христа, хотя внешне почти ничего не меня­ется.

Такие «пас­тыри» рав­но­душны к теме сво­боды, они не пони­мают ее зна­че­ния для спа­се­ния чело­века. Поня­тие сво­бода отож­деств­лено у них с поня­тием соблазн, поэтому сво­боду они пони­мают только в отри­ца­тель­ном смысле. Ведь под­лин­ная «сво­бода во Христе» может раз­ру­шить их власть, лишить ореола непо­гре­ши­мо­сти, поко­ле­бать их авто­ри­тет.

Кроме того, сво­бода пред­по­ла­гает нрав­ствен­ную ответ­ствен­ность чело­века за все, что он совер­шает; каждый греш­ный чело­век может оши­биться, сде­лать непра­виль­ный выбор, – значит, и «пас­тырь» тоже. Тогда сразу же воз­ни­кает про­блема: как согла­со­вать эту ясную логику с жела­нием убе­дить всех вокруг, что ты дела­ешь пра­виль­ный выбор, что ты совер­ша­ешь именно Божью волю? Ведь ска­зано апо­сто­лом: где Дух Гос­по­день, там сво­бода (2Кор.3:17)! Но разум подав­ля­ется напо­ром страст­ной, пороч­ной воли, кото­рая рож­дает лест­ную для само­лю­бия лже­пас­тыря иллю­зию (ложь) и тем самым уводит от вопроса об ответ­ствен­но­сти. Именно страсть игно­ри­рует истину – она ведь всегда пита­ется ложью. А так как пости­же­ние истины тре­бует дли­тель­ного духов­ного и интел­лек­ту­аль­ного труда, к кото­рому мла­до­старцы неспо­собны, их дея­тель­ность пре­вра­ща­ется в реа­ли­за­цию стра­сти.

Реа­ли­зо­ван­ная страсть рож­дает эйфо­рию – некое ложное подо­бие бла­го­дати. Поэтому они всегда ощу­щают себя хариз­ма­ти­ками и духо­вид­цами, стя­жав­шими высо­кие духов­ные дары. Они гово­рят с харак­тер­ным про­ро­че­ским пафо­сом, и даже если их ошибки и про­махи ста­но­вятся явными, они тол­куют их как «некую поправку свыше», заяв­ляя, что «так угодно Богу». Из-за этой ложной уве­рен­но­сти в даро­ван­ном им свыше источ­нике знания они совер­шенно рав­но­душны к знанию тра­ди­ци­он­ному. Поэтому они не счи­тают нужным изу­чать пра­во­слав­ную тра­ди­цию – им кажется, что они при­об­ща­ются к ней изнутри. Поэтому им всегда тре­бу­ется какое-либо под­твер­жде­ние их хариз­ма­тич­но­сти – они всегда нахо­дятся в поиске знаков, в ожи­да­нии чудес и зна­ме­ний, сви­де­тель­ству­ю­щих о правоте их поступ­ков. Их жизнь вообще напол­нена мисти­че­скими зна­ками. Пре­по­доб­ный Исаак Сирин выно­сит такому иска­тель­ству одно­знач­ную духов­ную оценку: «Иска­ние с ожи­да­нием высо­ких Божиих даров отверг­нуто Цер­ко­вию Божиею. Это – не при­знак любви к Богу, это – недуг души»[44].

Святые отцы такое состо­я­ние эйфо­рии объ­яс­няли тем, что гор­дыня соеди­ня­ется еще и с блуд­ной похо­тью, глу­боко уко­ре­нен­ной в душе пре­льщен­ного чело­века, кото­рая затем­няет его разум, застав­ляет его заблуж­даться. Неда­ром слова заблуж­де­ние и блуд в рус­ском языке явля­ются одно­ко­рен­ными. В биб­лей­ском кон­тек­сте слово блу­до­де­я­ние в боль­шин­стве слу­чаев отож­деств­ля­ется с изме­ной Богу ради чужих богов. И Писа­ние гово­рит нам, что вол­не­ние похоти раз­вра­щает ум незло­би­вый (Прем.4:12). Пре­по­доб­ный Гри­го­рий Сина-ит раз­ли­чал два вида пре­ле­сти. «Первый образ пре­ле­сти, – гово­рит он, – от меч­та­ний. Второй образ пре­ле­сти… начало свое имеет… в сла­до­стра­стии, рож­да­ю­щемся от есте­ствен­ного похо­те­ния. В сем состо­я­нии пре­льщен­ный берется про­ро­че­ство­вать, дает ложные пред­ска­за­ния… Бес непо­треб­ства, омра­чив ум их сла­до­страст­ным огнем, сводит их с ума»[45]. А свя­ти­тель Игна­тий о лже­стар­цах пишет: «…те, кото­рые при­во­дят вве­рен­ные их руко­вод­ству души к себе, а не ко Христу, скажу без­оши­бочно, пре­лю­бо­дей­ствуют»[46].

У таких пре­льщен­ных люби­мая и неис­чер­па­е­мая тема – это послу­ша­ние и сми­ре­ние, послу­ша­ние, конечно, по отно­ше­нию к ним. «Даже если что-то кажется тебе непра­виль­ным, – настав­ляют они по обык­но­ве­нию, – ты все равно исполни послу­ша­ние, и через это ты сми­ришься и полу­чишь бла­го­дать». Хотя подоб­ного рода сен­тен­ции по види­мо­сти напо­ми­нают свя­то­оте­че­ские заветы, на самом деле это прин­цип ислама (послу­ша­ние ради послу­ша­ния), ведь само слово ислам в пере­воде озна­чает «послу­ша­ние». По суще­ству, такое пони­ма­ние уводит чело­века от Христа к его врагу – анти­хри­сту. Вот что по этому поводу пишет свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов: «От истин­ного послу­ша­ния рож­да­ется и истин­ное сми­ре­ние: истин­ное сми­ре­ние осе­ня­ется мило­стью Божиею. От непра­виль­ного и чело­ве­ко­угод­ли­вого послу­ша­ния рож­да­ется ложное сми­ре­ние, отчуж­да­ю­щее чело­века от даров Божиих, соде­лы­ва­ю­щее его сосу­дом сатаны». Архи­манд­рит Лазарь, ком­мен­ти­руя это выска­зы­ва­ние свя­ти­теля Игна­тия, пишет: «Осо­бенно же бед­ственно, когда послуш­ник ста­ра­ется под­ра­жать такому все­це­лому послу­ша­нию, пол­ному отказу от рас­суж­де­ния и под­чи­не­нию слову настав­ника, как это было у древ­них отцов, когда и сами руко­во­ди­тели, и руко­во­ди­мые были водимы Духом Святым; в наше же время почти не нахо­дится таких людей, кото­рые бы могли без­оши­бочно руко­во­дить и настав­лять, тем более много таких учи­те­лей, кото­рые сами заблуж­да­ются в важ­ней­ших вопро­сах веры. Беда, когда ученик такого учи­теля начнет при­ни­мать каждое его слово и пол­слова как совер­шен­ную истину и точно сле­до­вать этому слову»[47].

Очень верное опре­де­ле­ние послу­ша­ния дал в беседе с кор­ре­спон­ден­том, состо­яв­шейся в Лон­доне в июне 1999 года, мит­ро­по­лит Анто­ний (Блюм). «Послу­ша­ние, – сказал он, – не заклю­ча­ется в том, чтобы рабо­лепно испол­нять при­ка­за­ния свя­щен­ника, даже если они пода­ются в форме сове­тов. “Послу­ша­ние” от слова “слу­ша­ние”, и цель послу­ша­ния – научить чело­века ото­рваться от соб­ствен­ных мыслей, от соб­ствен­ного отно­ше­ния к вещам и вслу­ши­ваться в то, что гово­рит ему другой чело­век. Здесь начи­на­ется послу­ша­ние, и оно отно­сится не только к цер­ков­ной прак­тике, но и ко всем вза­и­мо­от­но­ше­ниям между людьми»[48]. Послу­ша­ние есть дис­ци­плина в самом пер­во­на­чаль­ном смысле этого слова: учение, обу­че­ние, обра­зо­ва­ние. Но мла­до­старцы неспо­собны к такому послу­ша­нию, кото­рое состоит в обу­че­нии, потому что при­няли на себя роль учи­те­лей, а не уче­ни­ков. Сами они не любят послу­ша­ния, хотя всех к нему активно при­зы­вают. Так, один такой мла­до­ста­рец, насаж­да­ю­щий у себя на при­ходе бес­пре­ко­слов­ное послу­ша­ние, сам отка­зы­ва­ется выпол­нять опре­де­ле­ние Свя­щен­ного Синода и ука­за­ние пра­вя­щего архи­ерея о допу­ще­нии к при­ча­стию не вен­чан­ных, но живу­щих в закон­ном браке при­хо­жа­нок.

Чтобы чело­века по-насто­я­щему сми­рить, нужно открыть ему его пред­на­зна­че­ние, воз­вы­сить его. Чем боль­шее несо­от­вет­ствие своему пред­на­зна­че­нию чув­ствует чело­век, тем к боль­шему сми­ре­нию это его при­во­дит. Но для мла­до­старца послу­ша­ние – это лишь способ уни­зить дру­гого, под­чи­нить его волю своей, – это насто­я­щее свое­во­лие, замас­ки­ро­ван­ное под послу­ша­ние. С уни­же­нием чело­века уни­жа­ется и Бог, потому что чело­век есть носи­тель Его образа. «Тот, кто от Бога создан сво­бод­ным и само­власт­ным, но сам уни­жает себя как под­чи­нен­ного, посты­жает Христа, Кото­рый есть глава его»[49] – поучает бла­жен­ный Фео­фи­лакт. В уни­же­нии чело­века нет при­зыва к сми­ре­нию, а есть лишь кон­ста­та­ция его ничто­же­ства. В такой прак­тике отсут­ствует соте­рио­ло­ги­че­ский (спа­си­тель­ный) смысл сми­ре­ния и послу­ша­ния, сле­до­ва­тельно, отсут­ствует и то, что можно по-насто­я­щему назвать сми­ре­нием.

Якобы следуя свя­то­оте­че­ской тра­ди­ции, мла­до­старцы настав­ляют: «Нужно отбро­сить ум – он в делах веры бес­по­ле­зен и даже вреден, а надо отдаться исклю­чи­тельно сердцу». Даже ново­об­ра­щен­ных, только что позна­ко­мив­шихся с Пра­во­сла­вием, они учат обра­щаться к своему сердцу в ожи­да­нии отве­тов от самого Бога. Однако такие советы ничего общего с пра­во­слав­ной тра­ди­цией не имеют, потому что на этом пути чело­век почти неиз­бежно попа­дает в пре­лесть. «Я не знаю дру­гого паде­ния монаха, кроме того, когда он верит своему сердцу… мы должны всею силою направ­лять себя к воле Божией… будучи страст­ными, мы отнюдь не должны веро­вать своему сердцу, ибо кривое пра­вило и прямое кривит», – гово­рит авва Доро­фей[50].

Все подвиж­ники схо­дятся в том, что сер­деч­ная молитва должна быть отло­жена на долгое время, пока под­ви­за­ю­щийся не при­об­ре­тет навык в рас­су­ди­тель­но­сти и сле­же­нии за помыс­лами в умной молитве. Вот, к при­меру, что писал об этом соло­вец­кий старец иерос­хи­мо­нах Иеро­ним: «Сер­деч­ная молитва – это дар Божий. А вот в умной молитве я тру­жусь уже сорок лет и бла­го­дарю Гос­пода за навык»[51]. Пре­по­доб­ный Нил Сор­ский гово­рит о погру­же­нии ума в сердце: «Это благое дела­ние нужно про­хо­дить с рас­суж­де­нием, в при­лич­ное время, по дости­же­нии над­ле­жа­щей меры пре­успе­я­ния»[52]. А вот что пишет по этому поводу свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов: «…испол­нены.. гор­до­сти и без­рас­суд­ства жела­ние и стрем­ле­ние сердца насла­диться ощу­ще­ни­ями свя­тыми, духов­ными, Боже­ствен­ными, когда оно еще вовсе неспо­собно для таких насла­жде­ний. Сердце, уси­ли­ва­ясь вку­сить Боже­ствен­ную сла­дость и другие Боже­ствен­ные ощу­ще­ния и не находя их в себе, обо­льщает, обма­ны­вает, губит себя, входя в область лжи, в обще­ние с бесами, под­чи­ня­ясь их вли­я­нию, пора­бо­ща­ясь их власти»[53].

Чтобы избе­жать такого гор­де­ли­вого жела­ния, – обуз­дать страст­ное и похот­ли­вое сердце и при­об­ре­сти сми­ре­ние, свя­ти­тель Игна­тий сове­тует утвер­дить прежде ум свой в бого­по­зна­нии. «Когда ум поко­рится Богу, – пишет он, – тогда сердце поко­ря­ется уму. В этом заклю­ча­ется кро­тость – сми­рен­ная пре­дан­ность Богу, соеди­нен­ная с верою, осе­нен­ная Боже­ствен­ною бла­го­да­тию»[54].

Соб­ственно, культ отдельно почи­та­е­мого сердца – это изоб­ре­те­ние като­ли­ков. В Пра­во­сла­вии нико­гда не было такого культа. На пра­во­слав­ных иконах всегда све­че­нием (нимбом) выде­ля­ется голова, но нико­гда не выде­ля­ется таким све­че­нием сердце, как это дела­ется на като­ли­че­ских иконах и на иконах Бого­ро­дич­ного центра. Таким обра­зом, отде­ляя сердце от ума, мла­до­старцы насаж­дают чуждую Пра­во­сла­вию духов­ную прак­тику, чре­ва­тую впа­де­нием в пре­лесть. Но святых отцов такие «пас­тыри» не читают – они руко­вод­ству­ются только дви­же­ни­ями своего неочи­щен­ного сердца – сами впа­дают в пре­лесть и других ведут по тому же самому пути.

Они посто­янно гово­рят своим при­хо­жа­нам о любви, о том, что веру­ю­щий чело­век должен иметь любовь, – и тре­буют про­яв­ле­ния любви прямо сейчас. Но у святых отцов истин­ная любовь явля­ется высшей сту­пе­нью ста­нов­ле­ния нового чело­века[55]. Вера сама по себе не дает воз­мож­но­сти обре­сти любовь – этому мешают себя­лю­бие и гор­дыня, кото­рые нужно долго и настой­чиво пре­одо­ле­вать при­об­ре­те­нием многих доб­ро­де­те­лей. Гос­подь через апо­стола Петра откры­вает нам сту­пени духов­ного вос­хож­де­ния: пока­жите в вере вашей доб­ро­де­тель, в доб­ро­де­тели рас­су­ди­тель­ность, в рас­су­ди­тель­но­сти воз­дер­жа­ние, в воз­дер­жа­нии тер­пе­ние, в тер­пе­нии бла­го­че­стие, в бла­го­че­стии бра­то­лю­бие, в бра­то­лю­бии любовь (2Пет.1:5–7). Мы видим, что одной из первых, опор­ных сту­пе­ней в духов­ном вос­хож­де­нии должна стать рас­су­ди­тель­ность.

О том же гово­рит и свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий: «Упраж­не­ния в доб­ро­де­тели упо­доб­ля­ются лествице»[56]. Но в другом месте свя­ти­тель гово­рит, что без рас­суж­де­ния нельзя делать ника­кого дела. Поэтому и на лествицу доб­ро­де­те­лей нельзя всту­пить без рас­суж­де­ния. Мла­до­ста­рец же, избе­гая рас­су­ди­тель­но­сти, лишает себя и своих после­до­ва­те­лей воз­мож­но­сти вос­хож­де­ния к любви. Поэтому он начи­нает любовь изоб­ра­жать – и посте­пенно при­учает к этому коме­ди­ант­ству свою паству. Лице­ме­рие не изме­няет чело­века, потому что оно есть лишь искус­ство гри­ми­ро­вать порок под доб­ро­де­тель, дань, кото­рую, по мет­кому выра­же­нию англий­ского клас­сика, порок платит доб­ро­де­тели. Пороч­ный чело­век, не жела­ю­щий меняться внут­ренне, начи­нает внешне изоб­ра­жать то, чем на самом деле не обла­дает. Поэтому лице­ме­рие еще более отда­ляет от истин­ной любви. Именно к таким пас­ты­рям обра­щены горь­кие слова Христа: Горе вам… лице­меры, что затво­ря­ете Цар­ство Небес­ное чело­ве­кам, ибо сами не вхо­дите и хотя­щих войти не допус­ка­ете (Мф.23:13).

Свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов, тща­тельно изучив опыт древ­них отцов-подвиж­ни­ков, предо­сте­ре­гал: «Преж­де­вре­мен­ное раз­ви­тие стрем­ле­ния к раз­ви­тию в себе чув­ства любви к Богу, – писал он, – есть уже само­обо­льще­ние»[57]. Пре­по­доб­ный Исаак Сирин ту же мысль выра­жал ярко и образно: «Каждая доб­ро­де­тель есть мать сле­ду­ю­щей за ней. Если оста­вишь мать, рож­да­ю­щую доб­ро­де­тели, и устре­мишься к взыс­ка­нию дщерей, прежде стя­жа­ния матери, то доб­ро­де­тели эти соде­лы­ва­ются ехид­нами для души»[58]. «Любовь по каче­ству своему, – пишет о любви пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, – есть упо­доб­ле­ние Богу»[59]. Пас­тырь должен при­зы­вать к любви, но когда мы всех сразу при­зы­ваем пре­бы­вать в любви, то не очень хорошо пони­маем, к чему при­зы­ваем: разве можно упо­до­биться Богу сразу? Так что призыв мла­до­стар­цев к немед­лен­ной любви не соот­вет­ствует свя­то­оте­че­скому опыту и явля­ется лишь спо­со­бом спро­еци­ро­вать любовь на себя.

Вся тра­гич­ность поло­же­ния мла­до­старца заклю­ча­ется в том, что он не видит своего лице­ме­рия, не чув­ствует его ядо­ви­той сущ­но­сти. Эта «кожа­ная риза лице­ме­рия» настолько при­рас­тает к «телу», что ощу­ща­ется как нечто свое, родное и даже пра­вед­ное. Эту выстав­лен­ную напо­каз чув­ствен­ность он при­ни­мает за духов­ную «одежду пра­вед­но­сти», обе­ре­га­ю­щую душу от вред­ных (на самом деле прав­ди­вых) вли­я­ний. Поэтому мла­до­ста­рец вся­че­ски лелеет и куль­ти­ви­рует ее, и посте­пенно она ста­но­вится непро­ни­ца­е­мой для живи­тель­ного (но раз­об­ла­чи­тель­ного) Духа, насто­я­щим «свин­цо­вым сар­ко­фа­гом». Так лже­пас­тырь создает из своей души «повап­лен­ный гроб», кото­рый сна­ружи кажется кра­си­вым, а внутри полон костей мерт­вых и всякой нечи­стоты (Мф.23:27).

Душа чело­века спо­собна к рас­по­зна­нию лице­ме­рия, поэтому невоз­можно в нем обре­сти орга­нич­ность, не совер­шив целый ряд внут­рен­них ком­про­мис­сов. Осо­бенно болез­нен­ным бывает первый ком­про­мисс, когда душа еще сохра­няет особую чув­стви­тель­ность к лице­ме­рию, – поэтому первый ком­про­мисс не может совер­шиться неза­метно, как это бывает с после­ду­ю­щими. Если все же чело­век решился пере­сту­пить через болез­нен­ные укоры сове­сти, то родо­вая травма этого греха быстро зажи­вает, и память о нем посте­пенно вытес­ня­ется из созна­ния. Однако про­хо­дит время и лице­ме­рие, живя до этого в под­по­лье, вдруг обна­ру­жи­вает себя, но уже с той силой и вла­стью, кото­рую оно полу­чило в куль­ти­ва­ции и забот­ли­вом уходе. Теперь лице­ме­рие заяв­ляет о своих правах на жизнь в душе, оно властно тре­бует себе жертв, и поэтому его уже не заме­тить невоз­можно. Здесь у мла­до­старца насту­пает коле­ба­ние – он на грани пока­я­ния. Это очень труд­ный и мучи­тель­ный момент в его жизни. Но если он, после неко­то­рых сомне­ний, не пока­ется, а пойдет дальше, то вынуж­ден будет при­нять уже откры­тую игру в мла­до­стар­че­ство. Это уже послед­няя стадия духов­ного паде­ния. Чаще всего мла­до­старцы нахо­дятся в «бла­жен­ном» неве­де­нии о своем состо­я­нии, поэтому их невоз­можно подо­зре­вать в созна­тель­ном лице­ме­рии, како­вым оно явля­ется, соб­ственно, по суще­ству.

Вытес­нен­ные укоры сове­сти не дают мла­до­старцу взгля­нуть на себя трезво, поэтому он мнит себя стя­жав­шим муд­рость, полу­чив­шим знания и умения бук­вально во всех обла­стях. Он берется учить даже про­фес­си­о­на­лов в своей обла­сти: шту­ка­тура – как шту­ка­ту­рить, плот­ника – как вби­вать гвозди, певца – как петь, ико­но­писца – как писать иконы. Люди из веж­ли­во­сти и почте­ния к свя­щен­ному сану молчат, и у него созда­ется впе­чат­ле­ние, что он дал хоро­ший совет, что он дей­стви­тельно обла­дает зна­нием в данной обла­сти.

Нет ничего легче на свете, чем давать без­от­вет­ствен­ные советы, тогда как самое малое дело тре­бует усер­дия и навыка. Они неспо­собны к насто­я­щему про­фес­си­о­на­лизму, потому что про­фес­си­о­на­лизм – это долгий путь к под­лин­ному авто­ри­тету, они же хотят зара­бо­тать его немед­ленно.

Та власть, кото­рую дает им сан, и рели­ги­оз­ный энту­зи­азм при­хо­жан помо­гают им добиться этого без труда.

Только мани­а­каль­ной одер­жи­мо­стью идеей соб­ствен­ной про­све­щен­но­сти можно объ­яс­нить такое навяз­чи­вое учи­тель­ство. Это само­ощу­ще­ние, но на самом деле все как раз объ­яс­ня­ется нераз­ви­то­стью лич­но­сти, соб­ствен­ной недо­ста­точ­но­стью, поэтому мла­до­ста­рец нуж­да­ется в посто­ян­ном под­креп­ле­нии своей уве­рен­но­сти. Навяз­чи­вое учи­тель­ство – это обра­щен­ность на себя (нар­цис­сизм). Вообще у них есть уве­рен­ность, что им открыта суть вещей. Отож­деств­ле­ние себя с исти­ной, с учащей Цер­ко­вью рож­дает эйфо­рию, напо­ми­на­ю­щую нар­ко­ти­че­ское опья­не­ние. «Бла­го­дат­ное» состо­я­ние (раз­го­ря­чен­ность и взвин­чен­ность нервов) не дает им покоя – они хотят своей «про­све­щен­но­стью» со всеми поде­литься, поэтому они всегда и везде, всех и всему – учат[60]. Это явля­ется пищей для их само­лю­бия и тще­сла­вия – нар­ко­ти­ком для нече­сти­вой души. «Тще­сла­вие и само­мне­ние любят учить и настав­лять, – пишет свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов. – Они не забо­тятся, что могут нане­сти ближ­нему неис­цель­ную язву неле­пым сове­том, кото­рый при­ни­ма­ется неопыт­ным ново­на­чаль­ным с без­от­чет­ли­вой довер­чи­во­стью… Им нужно про­из­ве­сти впе­чат­ле­ние на ново­на­чаль­ного и нрав­ственно под­чи­нить его себе! Им нужна похвала чело­ве­че­ская! Им нужно про­слыть свя­тыми, разум­ными, про­зор­ли­выми стар­цами, учи­те­лями! Им нужно напи­тать свое нена­сыт­ное тще­сла­вие, свою гор­дыню»[61].

Еще один соблазн лже­стар­че­ства про­ис­те­кает из гор­дыни: чело­веку, редко загля­ды­ва­ю­щему в свой душев­ный «подвал», он сам кажется лучше и лучше, а при­хо­жане – всё хуже и хуже, ведь они при­но­сят грубые, немуд­ре­ные и оче­вид­ные грехи, а грехи лож­ного пас­тыря – это тонкие пре­льще­ния. Рас­сто­я­ние от себя до греш­ной паствы кажется огром­ным.

Люди, рабо­тав­шие с нар­ко­ма­нами, заме­тили одну осо­бен­ность: нар­ко­ман, пере­став­ший упо­треб­лять нар­ко­тики, пси­хо­ло­ги­че­ски воз­вра­ща­ется в тот воз­раст, в кото­ром он начал упо­треб­ле­ние нар­ко­ти­ков. Годы, про­ве­ден­ные под нар­ко­ти­ками, как бы отсут­ствуют в духов­ном багаже чело­века – они просто укра­дены бесами. Это гово­рит о том, что нар­ко­тики есть сред­ство ухода от личной ответ­ствен­но­сти, с при­ня­тием кото­рой воз­можно взрос­ле­ние и духов­ное ста­нов­ле­ние чело­века. То же самое про­ис­хо­дит и с пре­льщен­ными. Годы, отдан­ные пре­ле­сти, можно вычерк­нуть из духов­ной жизни – созна­ние пре­льщен­ных оста­ется на дет­ском уровне. Поэтому они во всех своих дей­ствиях напо­ми­нают изба­ло­ван­ного ребенка, возо­мнив­шего себя глав­ным в семье, раз по его рас­по­ря­же­нию все бегут менять ему шта­нишки и кор­мить его с ложки. Пре­льще­ние про­ис­хо­дит от духов­ной незре­ло­сти; пре­лесть – это оста­новка в раз­ви­тии, пре­бы­ва­ние в духов­ном мла­ден­че­стве. Поэтому более точ­ного опре­де­ле­ния этому явле­нию, чем младо-стар­че­ство, не при­ду­ма­ешь. Через пони­ма­ние этого рас­кры­ва­ется и под­лин­ный смысл вла­сто­лю­бия. На самом деле оно есть неса­мо­сто­я­тель­ность, зави­си­мость власт­ву­ю­щего от его окру­же­ния. Но эта зави­си­мость нико­гда не осо­зна­ется мла­до­стар­цем. Наобо­рот, ему кажется, что все зави­симы от него, что он помо­гает всем. Любить других людей и слу­жить им может только тот, кто явля­ется само­сто­я­тель­ной твор­че­ской лич­но­стью. Если же чело­век не стал лич­но­стью, то он спо­со­бен только на власт­во­ва­ние или под­чи­не­ние. В том случае, когда он неспо­со­бен вообще к обще­нию, вся его душев­ная энер­гия направ­ля­ется на самого себя. Все эти черты харак­тера явля­ются душев­ной ущерб­но­стью, кото­рая есть резуль­тат задержки в раз­ви­тии лич­ност­ных качеств. Такая задержка раз­ру­шает чело­века, да и сам он ста­но­вится (осо­бенно если полу­чает власть) раз­ру­ши­те­лем.

Созна­ние такого свя­щен­ника во многом язы­че­ское, родо­вое, тяго­те­ю­щее к фари­сей­скому. Один из таких «пас­ты­рей» в ответ на то, что кто-то из рас­суж­да­ю­щих при­хо­жан поста­вил его вопро­сом в тупик и тем обли­чил его нече­стие, отве­тил испы­ту­ю­щему: «Я – дво­ря­нин, а ты кто такой, чтоб меня поучать?» Писа­ние такие «пас­тыри» знают плохо и читают его редко, иначе они заме­чали бы за собой, что прак­ти­че­ски повто­ряют тот вопрос, кото­рый фари­сеи задали сле­по­рож­ден­ному. Когда фари­сеи испы­ты­вали сле­по­рож­ден­ного, кото­рому Иисус отверз очи, они в ответ на вопрос сле­по­рож­ден­ного: или вы хотите сде­латься Его уче­ни­ками? (Ин.9:27) – отве­тили: мы Мои­се­евы уче­ники (Ин.9:28). Этим демон­стра­тив­ным отде­ле­нием Моисея от Иисуса они под­чер­ки­вали свою родо­вую исклю­чи­тель­ность (свое родо­вое про­ис­хож­де­ние, по суще­ству то же дво­рян­ство), а сле­по­рож­ден­ному они задают в точ­но­сти такой же рито­ри­че­ский вопрос, кото­рый не тре­бует ника­кого ответа, потому что явля­ется лишь аргу­мен­том, под­твер­жда­ю­щим их при­об­щен­ность к избран­ному роду: во грехах ты весь родился и ты ли нас учишь? (Ин.9:34).

У мла­до­стар­цев подход к молитве ути­ли­тарно-прак­ти­че­ский, почти рыноч­ный. Один из них зада­вал вслух такой вопрос: «Что же это Гос­подь нам домик не дает, что мы, плохо молимся – ака­фи­сты ведь каждый день читаем?» Но это подход без­нрав­ствен­ный, потому что корыст­ный: фор­мула такой молитвы – «я тебе, ты мне». Такая молитва не может сози­дать лич­ность, потому что лич­ность воз­рас­тает только в нрав­ствен­ном ста­нов­ле­нии. Такая молитва не может и дохо­дить до Бога, потому что к Богу-Лич­но­сти может обра­титься только лич­ность, а без­нрав­ствен­но­стью лич­ность умерщ­вля­ется.

Тор­га­ше­ское отно­ше­ние к рели­гии свой­ственно язы­че­скому созна­нию. Само язы­че­ство рож­да­лось из праг­ма­ти­че­ского отно­ше­ния к рели­гии. Такие отно­ше­ния нала­жи­ва­лись с богами, потому что с Богом они были невоз­можны. Но тор­го­вые дого­воры с богами пре­вра­ща­лись в дого­воры с демо­нами, потому что только с ними и воз­можны в рели­гии рыноч­ные отно­ше­ния.

Праг­ма­ти­че­ский подход про­ни­цает все сферы дея­тель­но­сти мла­до­старца – он доби­ва­ется внеш­них успе­хов, всякий раз без­нрав­ственно оправ­ды­вая свое тор­га­ше­ство извле­чен­ной из ком­про­мисса поль­зой[62]. Но такие нрав­ствен­ные ком­про­миссы не оста­ются без послед­ствий – мла­до­ста­рец посте­пенно уби­вает в себе чело­века.

Мла­до­стар­че­ство и пра­во­слав­ная тра­ди­ция

Мла­до­старцы бывают весьма спо­соб­ными к внеш­ним подви­гам. Они могут неустанно и дли­тельно молиться и поститься[63], совер­шать дли­тель­ные бого­слу­же­ния, зани­маться стро­и­тель­ством и рестав­ра­цией. Но все эти подвиги не при­но­сят ника­кого духов­ного плода, потому в основе их лежит лице­ме­рие, дви­жи­мое тще­сла­вием. «Тще­сла­вие, ищущее не самой доб­ро­де­тели, а только похвалы за доб­ро­де­тель, забо­тится и тру­дится един­ственно о том, чтоб выста­вить пред взоры чело­ве­че­ские личину доб­ро­де­тели», – рас­кры­вает источ­ник такой тру­до­спо­соб­но­сти свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов. Поэтому такой внеш­ний подвиг не только бес­пло­ден, но еще и духовно вреден. «Подвиг сверх силы, – гово­рит свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов, – по учению святых отцов, очень вреден и при­но­сит или сму­ще­ние, или само­мне­ние, или то и другое попе­ре­менно, что и служит дока­за­тель­ством, что в сверх­силь­ном подвиге нет истины, но он есть ложное состо­я­ние души»[64]. «Уси­лен­ный подвиг нахо­дя­щихся в пре­ле­сти, – рас­кры­вает тайну такого подвига свя­ти­тель Игна­тий, – обык­но­венно стоит рядом с глу­бо­ким раз­вра­ще­нием. Раз­врат служит оцен­кой того пла­мени, кото­рым разо­жжены пре­льщен­ные»[65]. Такие подвиги только еще более раз­вра­щают чело­века и воз­гре­вают, а не гасят в нем это адское пламя. Кроме воз­буж­де­ния безум­ной гор­дыни, они ничего не дают, потому что «подвиж­ни­че­ство» соче­та­ется с бес­ко­неч­ным двое­мыс­лием, ложью и лице­ме­рием. В одном из писем свя­ти­тель Феофан Затвор­ник так оце­ни­вает подоб­ные подвиги: «Эгоизм обра­зу­ется от внеш­них подви­гов без вни­ма­ния к помыс­лам… Кто делает одни внеш­ние подвиги, а себе не вни­мает, тот попа­дает в эгоизм: поло­жит сколько-нибудь покло­нов, сидит и меч­тает: так и все святые; то есть хоть в святцы пиши». Это внеш­нее дела­ние создает у них иллю­зию бла­го­че­сти­вой жизни и заглу­шает укоры сове­сти, кото­рая по вре­ме­нам обли­чает нече­стие их помыс­лов, лож­ность их наме­ре­ний. Внеш­нее дела­ние для них – уход от под­лин­ного бла­го­че­стия, кото­рое тре­бует внут­рен­него изме­не­ния.

По поводу соот­но­ше­ния внут­рен­него и внеш­него дела­ния свя­ти­тель Феофан Затвор­ник пишет: «Гос­подь уко­ряет фари­сеев не за внеш­ние заве­ден­ные у них порядки и пра­вила пове­де­ния, а за при­стра­стие к ним, за то, что они оста­но­ви­лись на одном внеш­нем почи­та­нии Бога, не забо­тясь о том, что на сердце. Без внеш­него нельзя. Самое высо­кое внут­рен­нее тре­бует внеш­него как выра­же­ния и как обла­че­ния своего. На деле оно и не бывает нико­гда одно, а всегда в союзе с внеш­ним; только в ложных тео­риях отде­ляют их. Но опять же оче­видно, что внеш­нее – ничто; цена его от при­сут­ствия в нем внут­рен­него, так что коль скоро этого нет, то хоть и не будь. Между тем мы падки на внеш­ность и види­мость, в кото­рых вооб­ра­жа­ется внут­рен­нее и в кото­рых оно при­ни­мает опре­де­лен­ную форму до того, что, испол­нив внеш­нее, мы оста­емся покойны, не думая о том, бывает ли тут внут­рен­нее или нет. А так как внут­рен­нее труд­нее, чем внеш­нее, то очень нату­рально застрять на послед­нем, не про­сти­ра­ясь к пер­вому. Как же быть? Надо пра­вить собою и иметь в виду внут­рен­нее, всегда к нему напря­гаться сквозь внеш­нее и при внеш­нем счи­тать делом только тогда, когда в нем внут­рен­нее соче­та­ется с внеш­ним. Дру­гого спо­соба нет. Вни­ма­ние к себе. Трез­ве­ние и бодр­ство­ва­ние – это един­ствен­ные рычаги для под­ня­тия дебе­лого и пад­кого на доль­ное есте­ства нашего. Заме­ча­тельно, у кого есть внут­рен­нее, тот нико­гда внеш­него не остав­ляет, хотя цены осо­бен­ной ему не при­дает»[66].

Сле­же­ние за помыс­лами тре­бует напря­жен­ной внут­рен­ней работы: все подвиж­ники утвер­ждают, что очень трудно рас­по­знать помы­сел, при­хо­дя­щий от диа­вола, потому что он обле­чен всегда в бла­го­че­сти­вую форму. Но мла­до­старцы пре­не­бре­гают такой умной рабо­той, поэтому их дей­ствия импуль­сивны и ничем не моти­ви­ро­ваны. Они дей­ствуют по какому-то наитию и сами порой удив­ля­ются, почему они посту­пили так, а не иначе. Это – при­знаки одер­жи­мо­сти и пре­льще­ния.

Пре­льщен­ные посто­янно запу­ты­ва­ются в про­ти­во­ре­чиях соб­ствен­ной мысли. Они спо­собны поста­вить рядом два вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щих суж­де­ния, и это нисколько их не сму­щает – они даже не заме­чают этого. «Но гово­рить про­ти­во­ре­чи­вое самому себе свой­ственно совер­шенно лишен­ному разума»[67], – гово­рит свя­ти­тель Гри­го­рий Палама. Отсут­ствие кри­тич­но­сти к самому себе делает пре­льщен­ного совер­шенно без­за­щит­ным перед ложью, а это при­во­дит к сме­ще­нию нрав­ствен­ных поня­тий, к тал­му­ди­че­скому тол­ко­ва­нию запо­ве­дей и заве­тов Еван­ге­лия.

Так, один из мла­до­стар­цев одна­жды пред­ло­жил дирек­тору стро­и­тель­ного пред­при­я­тия: «Вы можете сде­лать доброе дело для Церкви и для своего соб­ствен­ного спа­се­ния, пожерт­во­вав нам какие-нибудь стро­и­тель­ные мате­ри­алы. Это будет очень выгодно для вас и в другом отно­ше­нии: мы офор­мим на бумаге три тонны металла, а забе­рем только две, – тонну вы можете взять себе». При этом у него не воз­никло даже тени сомне­ния в том, что речь идет о деле добром и спа­си­тель­ном, хотя на языке под­лин­ных смыс­лов оно назы­ва­ется воров­ством и ложью, а на юри­ди­че­ском языке – пре­ступ­ным сго­во­ром. По долгу пас­тыря он должен был бы оста­но­вить того, кто хочет совер­шить такой грех, за кото­рый в Писа­нии обе­щана участь в озере, горя­щем огнем и серою (Откр.21:8), но он сам совер­шает этот грех и под­би­вает на него чело­века, у кото­рого еще не сфор­ми­ро­ваны четкие нрав­ствен­ные кри­те­рии. Причем дела­ется это совер­шенно с диа­воль­ской улов­кой – под видом доб­рого дела. Так уже с порога у тех, кто при­хо­дит к такому «пас­тырю», фор­ми­ру­ются ложные поня­тия о нрав­ствен­но­сти и скла­ды­ва­ется система двой­ных стан­дар­тов: «нам для пользы Церкви можно делать то, чего другим делать не доз­во­лено вообще».

Тот же «пас­тырь», попав в не очень при­ят­ную для него ситу­а­цию (с вве­рен­ного ему подво­рья члены при­ход­ского совета докла­ды­вали архи­ерею, что вос­ста­но­ви­тель­ные работы не про­во­дятся), peшил уре­зо­нить «рас­по­я­сав­шихся» при­хо­жан. На подво­рье он решил отпра­вить комис­сию для про­верки работ, якобы послан­ную от архи­ерея, но на самом деле из под­став­ных лиц. Причем весь этот при­ду­ман­ный им спек­такль он выда­вал за доброе дело, очень нужное для Церкви, и хотя ему про­бо­вали воз­ра­зить, он реши­тельно наста­и­вал на про­ве­де­нии такой опе­ра­ции. И это вполне объ­яс­нимо, потому что у мла­до­стар­цев поня­тия «Цер­ковь», «мой храм», «я сам» в созна­нии отож­деств­лены и то, что они делают на самом деле для себя, для своей соб­ствен­ной коры­сти, пред­став­ля­ется им как нужное и необ­хо­ди­мое дело для Церкви. Но такое нече­сти­вое отож­деств­ле­ние при­во­дит и к нече­сти­вой трак­товке нрав­ствен­ных посту­ла­тов. Рож­да­ется новая мораль, типа «морально то, что выгодно рево­лю­ции». Подоб­ная тен­ден­ция в конеч­ном итоге при­во­дит к мани­фе­ста­ции само­сти в абсо­лют­ной фор­му­ли­ровке: «морально то, что выгодно мне».

Такие «пас­тыри» не знают про­стого нрав­ствен­ного посту­лата, что благое дело должно делаться только бла­гими сред­ствами. Тот, кто нару­шает этот нрав­ствен­ный посту­лат, ста­но­вится пре­ступ­ни­ком. Как совер­ша­ется этот про­цесс паде­ния, каким обра­зом чело­век согла­ша­ется на пре­ступ­ле­ние, очень точно описал Досто­ев­ский. В запис­ной книжке он рас­кры­вает суть про­ис­хо­дя­щего внут­рен­ним моно­ло­гом Рас­коль­ни­кова: «Я ли не такой чело­век, чтобы поз­во­лить мер­завцу губить без­за­щит­ную сла­бость. Я вступ­люсь. Я хочу всту­питься. А для этого власти хочу… Я власть беру, я силу добы­ваю – деньги ли, могу­ще­ство ль, не для худого. Я сча­стье несу…» Точно так же рас­суж­дает внутри себя и мла­до­ста­рец, поэтому он и назы­вает это дело добрым. Он мнит себя бла­го­де­те­лем чело­ве­че­ства, помощ­ни­ком пастве в деле спа­се­ния, чуть ли не спа­си­те­лем ее. Эта высо­кая само­оценка, эта одер­жи­мость идеей соб­ствен­ного вели­чия и откры­вает ему путь к нрав­ствен­ному ком­про­миссу, кото­рый явля­ется нача­лом пре­ступ­ле­ния, вле­ку­щего его к нрав­ствен­ной дегра­да­ции – к нечув­ствию греха вообще. «Зара­жен­ные “мне­нием” о досто­ин­ствах своих, – пишет свя­ти­тель Игна­тий, – спо­собны и готовы на все козни, на всякое лице­мер­ство, лукав­ство и обман, на все зло­де­я­ния»[68].

Нрав­ствен­ная и умствен­ная дегра­да­ция – вот рас­плата за пре­да­тель­ство Христа и нерас­ка­ян­ные грехи, что при­во­дит к посте­пен­ной потере бла­го­дати. Эту потерю, кото­рую на самом деле ничем нельзя воз­ме­стить, они пыта­ются вос­пол­нить тем, что посто­янно, как опи­сы­вает этот про­цесс архи­манд­рит Лазарь, «взвин­чи­вают» себя раз­го­ря­че­нием «чувств и помыс­лов, меч­та­ний и пере­жи­ва­ний», или направ­ляют себя на внеш­нюю дея­тель­ность, на земное устро­е­ние. Это логика любого паде­ния, в кото­ром чело­век вместе с бла­го­да­тию теряет и ощу­ще­ние при­об­щен­но­сти к Цар­ствию Небес­ному, – тогда он особо забо­тится об устро­е­нии зем­ного цар­ствия, как бы ком­пен­си­руя небес­ную потерю. Но это еще более отда­ляет его от Бога, потому что земное устро­е­ние есть лишь само­ре­а­ли­за­ция, ведь в центре такого стро­и­тель­ства мла­до­ста­рец всегда видит себя. Отсюда про­ис­те­кает и стрем­ле­ние к власти – никто не должен быть в этом центре, только он.

Без­за­кон­ная власть всегда стре­мится к абсо­лют­ному обла­да­нию, но ничто так не раз­вра­щает чело­века, как абсо­лют­ная власть. Она дает волю всем явным и скры­тым стра­стям, ибо лучшее пита­ние для стра­сти – власть. Особо в такой сво­боде стра­стей раз­ви­ва­ются гор­дость и захват­ни­че­ские инстинкты. Гор­дость сна­чала порож­дает отчуж­де­ние, а затем нена­висть. Нена­висть в свою оче­редь – агрес­сию и жела­ние пора­бо­тить дру­гого, исполь­зо­вать его в своих целях. Такая страсть раз­ру­ши­тельна по отно­ше­нию к тому, на кого она направ­лена. Но еще более раз­ру­ши­тельна она для того, кто про­яв­ляет такое вла­сто­лю­бие.

Власть – это свое­об­раз­ный нар­ко­тик, кото­рым удо­вле­тво­ря­ется страсть, а вла­сто­лю­бие – свое­об­раз­ный вам­пи­ризм, кото­рым вла­сто­лю­бец про­из­во­дит сбор дани почи­та­ния. Самое боль­шое нака­за­ние для нар­ко­мана – это лише­ние его нар­ко­тика. По смерти навык­ший удо­вле­тво­рять свою страсть будет лишен этой воз­мож­но­сти, а непре­одо­лен­ная страсть будет вечно раз­ру­шать его. Внеш­нее раз­ру­ше­ние, про­из­во­ди­мое мла­до­стар­цем, есть лишь резуль­тат того раз­ру­ше­ния, кото­рое про­изо­шло внутри его. А внутри его про­изо­шла измена Христу, потому что мла­до­ста­рец при­ни­мает те три дья­воль­ских соблазна, кото­рые отверг в пустыне Хри­стос. Он соблаз­ня­ется вла­стью, «хлебом» (мате­ри­аль­ной сто­ро­ной жизни) и чуде­сами – все время ищет их для под­твер­жде­ния своей избран­но­сти Богом и непо­гре­ши­мо­сти.

Пора­бо­ще­ние дру­гого воз­можно только в бого­остав­лен­но­сти; тот, кто чув­ствует в себе пре­бы­ва­ние Духа, не может исполь­зо­вать кого-то, для него другой – такой же храм Бога, как и он сам. Под­лин­ным источ­ни­ком и дви­жи­те­лем вла­сто­лю­бия явля­ется страх, но не страх Божий, а страх отчуж­де­ния и оди­но­че­ства. Стрем­ле­ние к власти – это попытка пре­одо­леть отчуж­де­ние, но про­ти­во­за­кон­ным путем – путем само­утвер­жде­ния. Поэтому вла­сто­лю­бие – это при­знак глу­боко сокры­того ком­плекса непол­но­цен­но­сти, выра­же­ние страш­ной пороч­но­сти души, симп­том тяже­лой духов­ной болезни. Рас­по­зна­ется оно очень просто: вла­сто­лю­би­вому чело­веку важно только одно – чтобы любое дело было выпол­нено точно так, как пред­ла­гает он, без всякой ини­ци­а­тивы и твор­че­ства. Ведь твор­че­ство в прин­ципе не может быть под­верг­нуто тоталь­ному кон­тролю и потому кажется опас­ным для их власти. Поэтому вла­сто­лю­бец – прин­ци­пи­аль­ный про­тив­ник твор­че­ства.

Вла­сто­лю­бие и в пасо­мых выра­щи­вает самый урод­ли­вый и отвра­ти­тель­ный сер­ви­лизм – рабо­ле­пие и чело­ве­ко­угод­ни­че­ство под маской сми­ре­ния, что, соб­ственно, явля­ется лишь обрат­ной сто­ро­ной вла­сто­лю­бия. Свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов считал, что и вла­сто­лю­бие, и рабо­ле­пие равно сви­де­тель­ствуют о тще­сла­вии. «Тще­слав­ный сколь низок перед высшим себя, – писал он, – столь нагл, дерзок, бес­че­ло­ве­чен с низ­шими себя. Ты позна­ешь тще­слав­ного по осо­бен­ной спо­соб­но­сти его к лести, к услуж­ли­во­сти, ко лжи, ко всему под­лому и низ­кому»[69]. Дес­по­тизм и раб­ство про­из­рас­тают из одного корня, и то и другое – это бег­ство от ответ­ствен­но­сти и бре­мени сво­боды. Поэтому такие «пас­тыри» очень склонны к репро­ду­ци­ро­ва­нию себе подоб­ных. Тем, кто идет следом, гораздо легче пойти на нрав­ствен­ный ком­про­мисс. Дорога, про­то­рен­ная и ука­тан­ная ложью, уже не вызы­вает таких затруд­не­ний, кото­рые были у пер­во­про­ход­цев. Так воз­ни­кает ложная тра­ди­ция, кото­рая на при­ход­ском уровне кано­ни­зи­ру­ется и полу­чает статус якобы обще­цер­ков­ной. Так это «домо­ро­щен­ное» пре­да­ние вовле­кает в ложь все новых и новых после­до­ва­те­лей.

В таком ложном про­чте­нии хри­сти­ан­ства почти все хри­сти­ан­ские поня­тия пере­тол­ко­вы­ва­ются и напол­ня­ются новым смыс­лом, иногда прямо про­ти­во­по­лож­ным изна­чаль­ному. Поэтому мла­до­старцы создают фак­ти­че­ски новый цер­ков­ный язык, так ска­зать, новую цер­ков­ную суб­куль­туру, лже­ав­то­ри­теты и лже­пре­да­ния, что фор­ми­рует созна­ние паствы по язы­че­скому образцу, но это дает им воз­мож­ность рас­про­стра­нять и удер­жи­вать свою власть. И они почти всегда бес­со­зна­тельно этим поль­зу­ются, ибо чей язык, того и власть. Однако в истин­ной тра­ди­ции стрем­ле­ние к власти всегда счи­та­лось нече­стием, иску­ше­нием, потому что оно несов­ме­стимо с брат­ством. Вла­сто­лю­бие пре­пят­ствует ста­нов­ле­нию лич­но­сти и тем самым раз­ру­шает собор­ную жизнь Церкви. Под­лин­ная же духов­ная власть пони­ма­лась как огром­ная ответ­ствен­ность и как слу­же­ние пастве, как сози­да­ние Собора.

Слово «власть» в рус­ском языке про­ис­хо­дит от имени язы­че­ского бога Велеса. В язы­че­ской мифо­ло­гии многих сла­вян­ских наро­дов это бог, кото­рый про­ти­вобр­ствует вер­хов­ному богу – Перуну. Кроме того, он явля­ется и вла­сти­те­лем загроб­ного, под­зем­ного мира. Даже в язы­че­ской мифо­ло­гии этот бог имеет явные демо­ни­че­ские черты. В хри­сти­ан­ском созна­нии это имя одно­значно свя­зано с именем демона, обо­льща­ю­щего все народы, – с нечи­стой силой. Власть – это цель чисто поли­ти­че­ская, поэтому стрем­ле­ние к власти в рели­гии – это поли­ти­кан­ство в ней. Анти­христ и будет поли­ти­ка­ном в рели­гии. Его власть будет поли­ти­че­ской, а не духов­ной.

Под­лин­ный старец всегда выра­жает тра­ди­цию. Причем советы святых отцов и стар­цев обла­дают уди­ви­тель­ным согла­сием. Обра­ще­ние к ним за настав­ле­нием – это все равно что обра­ще­ние ко всей Церкви. Мнения же мла­до­стар­цев ника­кого под­твер­жде­ния в тра­ди­ции не имеют. Но свои соб­ствен­ные мнения они выдают за учение Церкви[70] и многие им верят – убеж­дает про­ро­че­ский пафос и при­каз­ной тон. Тон, а не логика, потому что эти мнения носят чаще всего просто бре­до­вый харак­тер. Так, напри­мер, один из таких «стар­цев» своему чаду, при­шед­шему у него про­сить бла­го­сло­ве­ния устро­иться рабо­тать элек­три­ком, отве­тил: «Ты что, как же я могу тебя бла­го­сло­вить, элек­три­че­ство – это ведь бесов­ская сила».

Другой такой «рев­ни­тель-старец» (име­ю­щий, кстати говоря, высшее свет­ское, а также духов­ное обра­зо­ва­ние) с ужасом в глазах выго­ва­ри­вал одному свя­щен­нику, на колени кото­рому забра­лась кошка: «Что ты дела­ешь?!! Зачем ты гла­дишь кошку? Разве ты не знаешь, что кошки оття­ги­вают бла­го­дать? Ведь ты же свя­щен­ник!» При­шед­ший к сверх­рев­ност­ному пас­тырю собрат в духе цер­ков­ного учения скромно отве­тил: «Я знаю лишь одно сред­ство, “оття­ги­ва­ю­щее” бла­го­дать. Это грех. А кошка[71]. Зна­ко­мился ли с этой лите­ра­ту­рой данный пас­тырь, или его знания – это мисти­че­ский опыт, име­ю­щий один и тот же источ­ник?) – созда­ние Божие». Рев­ност­ный пас­тырь, раз­об­ла­чен­ный в своей лжи про­стым аргу­мен­том, не нашелся, что отве­тить своему собрату.

В другой раз тот же пас­тырь запре­тил моло­дой жен­щине (духов­ному чаду) давать ее боль­ному сыну про­пи­сан­ные лекар­ства, содер­жа­щие железо. Свой запрет он объ­яс­нил тем, что «железо – это металл сатаны». И ребе­нок, стра­дав­ший мало­кро­вием, чуть было не умер[72]. Но мать, к сча­стью, пере­бо­ров страх стать «пре­да­те­лем», пошла за сове­том к дру­гому свя­щен­нику, обла­дав­шему в доста­точ­ной мере трез­во­стью и рас­су­ди­тель­но­стью. Он ничего не стал гово­рить ей об этом свя­щен­нике, – он задал ей всего лишь два вопроса: первый – «из чего сде­ланы вилка и ложка, кото­рыми поль­зу­ется ее духов­ный отец за обедом» и второй – «каким копием он совер­шает про­ско­ми­дию». Это пол­но­стью отрез­вило сму­щен­ную и не знав­шую, как ей в данном случае посту­пить, жен­щину. Мать вер­нула к жизни своего уми­ра­ю­щего ребенка[73].

Этот пример пока­зы­вает, как пра­во­слав­ная тра­ди­ция может неза­метно пере­рож­даться в сек­тант­ство, потому что только у сек­тан­тов можно встре­тить такое жесто­кое и рав­но­душ­ное отно­ше­ние к жизни и здо­ро­вью людей. Но это про­ти­во­ре­чит при­меру Христа, кото­рый ожив­лял умер­ших и исце­лял боля­щих.

Кстати говоря, этот рев­ност­ный пас­тырь очень много молится и кладет по ночам боль­шое коли­че­ство покло­нов. И здесь воз­ни­кает вопрос, как такое бла­го­че­стие и обра­зо­ва­ние могут соче­таться с такими губи­тель­ными и бре­до­выми пред­пи­са­ни­ями. Меха­низм этот уже давно описан у всех аске­тов-подвиж­ни­ков. «Начало пре­ле­сти – гор­дость, – пишет свя­ти­тель Игна­тий, – и плод ее – пре­и­зобиль­ная гор­дость»[74]. Отсюда неже­ла­ние и неуме­ние отне­стись к себе кри­ти­че­ски, с рас­суж­де­нием, говоря свя­то­оте­че­ским языком, неуме­ние сле­дить за помыс­лами. При таком неуме­нии все аске­ти­че­ские подвиги и молитва ста­но­вятся бес­плод­ными, потому что они не направ­лены на нрав­ствен­ное совер­шен­ство­ва­ние. Нрав­ственно такой «подвиж­ник» не меня­ется, поэтому он не может усто­ять перед демо­ни­че­скими вну­ше­ни­ями и попа­дает в пре­лесть. Пре­лесть же рож­дает ересь и бред – она ведет в конеч­ном итоге просто к полной потере рас­судка и одер­жи­мо­сти духами злобы. Духи же злобы, овла­дев душой такого пре­льщен­ного «пас­тыря», пыта­ются исполь­зо­вать его поло­же­ние и власть для того, чтобы через него погу­бить и души пасо­мых им. Отсюда мани­а­каль­ное стрем­ле­ние таких «пас­ты­рей» к извест­но­сти, авто­ри­тет­но­сти, к власти – и к власти именно абсо­лют­ной.

Лич­ност­ное начало в сво­бод­ном еди­не­нии не подав­ля­ется, а, наобо­рот, полу­чает свое под­лин­ное раз­ви­тие, ибо лич­ност­ное ста­нов­ле­ние воз­можно только в собра­нии, где есть те, кото­рые осу­ще­ствили это лич­ност­ное ста­нов­ле­ние, – святые. И поэтому именно в собор­но­сти можно такой опыт лич­ност­ного ста­нов­ле­ния при­об­ре­сти. Стрем­ле­ние же полу­чить абсо­лют­ную власть порож­дает рели­ги­оз­ный тота­ли­та­ризм, кото­рым попи­ра­ются прин­ципы хри­сти­ан­ской собор­но­сти.

Чтобы этот тота­ли­та­ризм дей­ственно осу­ще­ствить, такой «пас­тырь» бес­со­зна­тельно создает замкну­тую общину, по воз­мож­но­сти пре­кра­щая связи с дру­гими общи­нами и внеш­ним миром[75]. В таком замкну­том обще­стве жизнь при­ми­ти­ви­зи­ру­ется – она стро­ится по образцу пер­во­быт­но­об­щин­ного строя, где думает и решает за всех вождь. Он вопло­щает собою социум – он явля­ется зако­но­да­те­лем и учре­ди­те­лем обы­чаев, риту­а­лов и запре­тов. Только он здесь обла­дает сво­бо­дой дей­ствий и реше­ний, сво­бода всех осталь­ных подав­ля­ется, но тем самым они лиша­ются воз­мож­но­сти при­об­ре­сти свою чело­веч­ность, кото­рая и заклю­ча­ется в сво­бод­ном опре­де­ле­нии к добру.

«Сво­бода реше­ния, – гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Дамас­кин, – соеди­нена с разу­мом». Однако под руко­вод­ством мла­до­стар­цев совер­шенно подав­ля­ется любая интел­лек­ту­аль­ная дея­тель­ность. Для этого суще­ствует система инструк­ций, жест­ких пред­пи­са­ний (как это было у фари­сеев) и табу (как в при­ми­тив­ных маги­че­ских рели­гиях). Кто не спо­со­бен пода­вить в себе интел­лект и под­ме­нить его дирек­ти­вами вождя, вынуж­ден бывает поки­нуть такое обще­ство. Этим объ­яс­ня­ется посто­ян­ное обнов­ле­ние членов этого обще­ства, – чтобы сохра­ниться, оно вынуж­дено вос­пол­няться за счет тех, кто при­хо­дит. Они еще не посвя­щены в жизнь этого обще­ства, их рели­ги­оз­ный энту­зи­азм имеет пока еще не исчер­пан­ный, боль­шой потен­циал.

В подоб­ной замкну­то­сти бес­со­зна­тельно фор­ми­ру­ется и новая эккле­зио­ло­гия: поня­тие Цер­ковь сужа­ется до поня­тия храм — мла­до­старцы не чув­ствуют кафо­лич­но­сти Церкви, един­ства ее в пре­столе, на кото­ром совер­ша­ется Бес­кров­ная Жертва. Конечно, умом это они усво­или, но сердце их рев­нует только о соб­ствен­ном храме. Поэтому они не бла­го­слов­ляют палом­ни­че­ские поездки своих при­хо­жан, не одоб­ряют даже их жела­ния иногда помо­литься в другом храме. «Зачем? – спра­ши­вают они. – Чего вам здесь не хва­тает?» Храм они отож­деств­ляют с собой, поэтому оттор­же­ние от храма даже на корот­кое время вос­при­ни­ма­ется ими как оттор­же­ние от себя.

Само­отож­деств­ле­ние мла­до­старца с ложной «домо­ро­щен­ной» тра­ди­цией делает его ярост­ным защит­ни­ком этой тра­ди­ции и всех пред­рас­суд­ков, свя­зан­ных с ней. Он уверен, что защи­щает истину, хотя на самом деле такая защита есть, по суще­ству, само­за­щита, точнее даже, защита своей само­сти. Но это же делает эту защиту борь­бой против лич­но­сти. Лич­ность в таком обще­стве не раз­ви­ва­ется, ведь лич­но­стью чело­век ста­но­вится только в ува­же­нии и любви к другой лич­но­сти. Поэтому мла­до­старцы не пони­мают зна­че­ние лич­ност­ного ста­нов­ле­ния в деле спа­се­ния.

Спа­са­ется только лич­ность. Спа­са­ется в соборе, в соборе лич­но­стей. Диавол против ста­нов­ле­ния лич­но­сти, кото­рое воз­можно только в сво­боде. Лишая чело­века сво­боды, диавол лишает его и спа­се­ния.

Живот­ные не могут отно­ситься друг к другу как к лич­но­стям, потому что основа лич­но­сти есть дух, а живот­ные, по учению святых отцов, не имеют духа. Поэтому, когда в чело­веке подав­ля­ется лич­ность, это при­во­дит его, по выра­же­нию святых отцов, «в состо­я­ние нера­зум­ных живот­ных». Мла­до­ста­рец, подав­ляя в чело­веке сво­боду, обна­жает в нем его живот­ные черты. Поэтому на мла­до­стар­че­ском при­ходе наблю­да­ется дегра­да­ция людей.

Кар­ди­наль­ный бого­слов­ский вопрос – это вопрос соот­но­ше­ния лич­но­сти и при­роды. Где эти поня­тия четко не раз­ли­ча­ются, там про­ис­хо­дит отступ­ле­ние от хри­сти­ан­ства. Там, где чело­века не вос­при­ни­мают как лич­ность, к нему начи­нают отно­ситься как к при­роде – мате­ри­алу, кото­рый можно исполь­зо­вать для каких-то целей. В таком отно­ше­нии к чело­веку не важно кто (какая лич­ность: Иван, Петр или Павел) делает дело, а важно что (какая при­рода: некое суще­ство с руками, ногами, голо­вой) делает, а точнее, выпол­няет эту работу. В таком отно­ше­нии к чело­веку важна не его лич­ность, а испол­ни­тель­ная функ­ция. Но такую функ­цию гораздо лучше может испол­нять робот (некий голем), ведь он под­чи­нен воле своего хозя­ина. На место такой чело­ве­че­ской функ­ции всегда можно поста­вить безы­мян­ную чело­ве­че­скую при­роду с ногами, руками, голо­вой. Как мате­риал, как при­роду чело­века всегда можно заме­нить, но как лич­ность чело­век неза­ме­ним – он уни­ка­лен и есть особое тво­ре­ние Божие. Бог спа­сает лич­ность, а не без­лич­ный мате­риал.

Отно­ше­ние к чело­веку как к сред­ству дости­же­ния цели нахо­дится в вопи­ю­щем про­ти­во­ре­чии с любо­вью к нему, потому что это раз­ру­шает любовь, губит ее. Где есть такое функ­ци­о­наль­ное исполь­зо­ва­ние чело­века, где чело­век рас­смат­ри­ва­ется только с точки зрения полез­но­сти его для обще­ства, там нет места любви. Исполь­зо­ва­ние чело­века без­нрав­ственно, а без­нрав­ствен­ность всегда явля­ется пре­ступ­ле­нием против любви. Она есть, прежде всего, анти­лич­ност­ность, поэтому весь нрав­ствен­ный закон сво­дится только к запо­ве­дям любви. На мла­до­стар­че­ском же при­ходе все законы лич­ност­ной жизни попи­ра­ются.

Сам мла­до­ста­рец может обла­дать яркой инди­ви­ду­аль­но­стью – силь­ным харак­те­ром, неким подо­бием хариз­ма­тич­но­сти, но его лич­ност­ное раз­ви­тие нахо­дится, как пра­вило, на очень низком уровне, потому что лич­ност­ное раз­ви­тие пред­по­ла­гает очень высо­кий уро­вень нрав­ствен­но­сти. Мла­до­ста­рец же всегда совер­шает нрав­ствен­ный ком­про­мисс, а иногда и насто­я­щее пре­да­тель­ство. И это есть рас­плата за пре­ступ­ное пре­не­бре­же­ние к лич­но­сти. Такой чело­век не явля­ется лич­но­стью еще и потому, что его силь­ная воля (сво­бода) направ­лена к дости­же­нию корыст­ных целей – к гос­под­ству. Но гос­под­ство ничего общего не имеет со сво­бо­дой, под­лин­ная сво­бода – это аске­ти­че­ское огра­ни­че­ние своего гос­под­ства. Сво­бода мла­до­старца реа­ли­зу­ется в отри­ца­тель­ном смысле – он не осво­бож­да­ется от греха, а, наобо­рот, пора­бо­ща­ется грехом. Так что здесь можно гово­рить только о про­яв­ле­нии инди­ви­ду­а­лизма, кото­рый кар­ди­нально отли­ча­ется от лич­ност­но­сти и может даже всту­пить с ней в борьбу. Поэтому созна­ние мла­до­старца посто­янно нахо­дится в некоем болез­нен­ном состо­я­нии раз­дво­е­ния, внут­рен­него рас­кола. И это всегда грозит дей­стви­тель­ным рас­па­дом созна­ния, его дегра­да­цией, – полной поте­рей рас­судка.

Подоб­ная дегра­да­ция наблю­да­ется и в послуш­ни­ках такого пас­тыря. Они всё без­молв­нее при­ни­мают любую жесто­кость, любой абсурд, – даже мате­рин­ская любовь отсту­пает под воз­дей­ствием страш­ной силы вну­ше­ния.

Пра­во­слав­ная дог­ма­тика и мла­до­стар­че­ство

Хри­сти­ан­ство – это не мифо­ло­ги­че­ская, а исто­ри­че­ская рели­гия. Само Еван­ге­лие рас­ска­зы­вает не о каких-то мифо­ло­ги­че­ских и сим­во­ли­че­ских собы­тиях, а о собы­тиях, имев­ших место в исто­рии. Апо­столы пове­дали миру о том, что реально было, о том, чему они были сви­де­те­лями. Языч­ники всегда пыта­лись сде­лать хри­сти­ан­ство одной из мифо­ло­ги­че­ских рели­гий, для этого Еван­ге­лие пыта­лись тол­ко­вать чисто сим­во­ли­че­ски. Мла­до­старцы почти всегда мифо­ло­ги­зи­руют исто­рию. Для них исто­рия – это идео­ло­гия, обра­щен­ная в про­шлое. Это дает им воз­мож­ность и из хри­сти­ан­ства сде­лать идео­ло­гию, при­дать ему поли­ти­че­ский импульс. Отно­ше­ние к исто­рии – один из самых харак­тер­ных тестов на под­лин­ное пони­ма­ние хри­сти­ан­ства, на соот­вет­ствие пра­во­слав­ной тра­ди­ции. Но мла­до­старцы и из исто­рии пыта­ются сде­лать инстру­мент управ­ле­ния, инстру­мент пора­бо­ще­ния.

В этом смысле вся исто­рия пад­шего чело­ве­че­ства есть исто­рия мла­до­стар­че­ского отно­ше­ния к чело­веку. Исто­рию можно пред­ста­вить в виде бес­ко­неч­ной смены фор­ма­ций, вопло­ща­ю­щих идео­ло­гию подав­ле­ния лич­но­сти. Сам факт нали­чия таких идео­ло­гий и бес­ко­неч­ная их смена и обнов­ле­ние застав­ляют о многом заду­маться. Все идео­ло­гии стро­ятся на фило­соф­ском или рели­ги­оз­ном пан­те­изме. Даже атеизм, по суще­ству, явля­ется пан­те­из­мом, потому что мате­рии при­пи­сы­ва­ются свой­ства Боже­ства – и тем самым она фак­ти­че­ски обо­жеств­ля­ется. В пан­те­изме нет места лич­но­сти[76]. Бог мыс­лится без­лич­ност­ным нача­лом, фак­ти­че­ски тож­де­ствен­ным с твар­ным миром. Рели­ги­оз­ная цель жизни чело­века пред­став­ля­ется как сли­я­ние с этим без­лич­ност­ным нача­лом. Все ереси так или иначе направ­лены против лич­ност­ного ста­нов­ле­ния чело­века, кото­рое воз­можно только во Христе. Ересь – это всегда вос­ста­ние против Христа, замут­не­ние Его образа, непри­я­тие Его как Спа­си­теля чело­века и мира. Ересь есть опи­са­ние анти­хри­ста под видом Христа, твари под видом Творца[77]. Но почти все ереси содер­жат пан­те­и­сти­че­ские тезисы: ереси есть резуль­тат сме­ше­ния таких кар­ди­наль­ных хри­сти­ан­ских поня­тий, как лич­ность и при­рода. Этим сме­ше­нием всегда подав­ля­ется или неверно трак­ту­ется сво­бода чело­века. Поэтому ереси можно без натяжки отне­сти к раз­ряду рели­ги­оз­ных идео­ло­гий, запре­ща­ю­щих тему сво­боды или раз­ви­ва­ю­щих ее в стиле идео­ло­гов ком­му­низма: «сво­бода есть осо­знан­ная необ­хо­ди­мость».

В этом смысле инте­ресно взгля­нуть на мла­до­стар­че­ство как на опре­де­лен­ный род рели­ги­оз­ной идео­ло­гии, отри­ца­ю­щей сво­боду. Мла­до­старцы про­яв­ляют рав­но­ду­шие или идео­ло­ги­че­ское оттал­ки­ва­ние от темы сво­боды. Они по боль­шей части склонны трак­то­вать тему сво­боды по-моно­фе­лит­ски. По учению святых отцов, сво­бода – это неотъ­ем­ле­мое каче­ство чело­века, даро­ван­ное ему Богом. Чело­века, по выра­же­нию одного рус­ского фило­софа, без сво­боды не суще­ствует, как не суще­ствует тре­уголь­ника без углов. В моно­фе­лит­ской же антро­по­ло­гии сво­боде чело­века не нахо­дится места – раз нет чело­ве­че­ской воли, то не может быть и сво­боды. Моно­фе­лит­ская уста­новка дает мла­до­старцу воз­мож­ность в своем созна­нии совер­шить под­мену: на место воли Творца (а места чело­ве­че­ской воли в таком созна­нии нет) бес­со­зна­тельно поста­вить свою волю. А это в свою оче­редь дает ему воз­мож­ность поме­стить себя в центр вни­ма­ния и навя­зать почи­та­ние своей соб­ствен­ной пер­соны вместо почи­та­ния Бога. Моно­фе­лит­ская антро­по­ло­гия объ­яс­няет и отно­ше­ние мла­до­старца к сво­боде. Воля чело­века, как суще­ства гре­хов­ного, неис­пра­вимо испор­чен­ного, должна исчез­нуть – она мешает ему спа­саться. Поэтому только слепое послу­ша­ние духов­нику как «выра­зи­телю воли Божией» будет спа­си­тель­ным для чело­века. Сво­бода же, по пред­став­ле­ниям мла­до­стар­цев, есть лишь выра­же­ние гре­хов­ной воли чело­века. Здесь они бук­вально повто­ряют то, чему когда-то учил извест­ный защит­ник моно­фе­лит­ства пат­ри­арх Антио­хий­ский Ана­ста­сий, кото­рый наста­и­вал на том, что до гре­хо­па­де­ния Адам не имел чело­ве­че­ской воли, что воля чело­века как тако­вая появи­лась только вслед­ствие гре­хо­па­де­ния. Следуя этой логике, вос­ста­нав­ли­вать чело­века в его досто­ин­стве надо изъ­я­тием у него его воли. Поэтому спа­са­ю­щийся чело­век должен быть робо­том, кото­рым можно легко управ­лять. Спа­се­ние, по этой логике, есть только мани­пу­ля­ция с чело­ве­ком. Но чело­век, к вели­кому сожа­ле­нию мла­до­стар­цев, не хочет стать таким робо­том, и потому он не может и спа­саться. С такой про­ти­во­за­конно воз­ник­шей волей, если не захо­чет от нее изба­виться, он вообще недо­стоин спа­се­ния.

На самом деле мотивы такой «заботы» о чело­веке у мла­до­старца совер­шенно иные. Воля под­опеч­ного мешает ему не спа­сать его мани­пу­ли­ро­ва­нием, а просто мани­пу­ли­ро­вать им. Она явля­ется суще­ствен­ным пре­пят­ствием для того, чтобы под­чи­нить чело­века своей гре­хов­ной воле. Мани­пу­ли­ро­ва­ние созна­нием воз­можно только с несо­вер­шив­ши­мися лич­но­стями, точнее говоря, мани­пу­ли­ро­ва­ние воз­можно настолько, насколько не реа­ли­зо­ваны в чело­веке лич­ност­ные каче­ства. Поэтому лучшая защита от мани­пу­ли­ро­ва­ния – это лич­ност­ное ста­нов­ле­ние, иначе говоря, духов­ное взрос­ле­ние.

В «домо­ро­щен­ном» бого­сло­вии мла­до­стар­цев силен также моно­фи­зит­ский мотив. Чело­век как тако­вой в их созна­нии настолько унижен, что спа­се­ния недо­стоин[78] и настолько испор­чен, что пере­вос­пи­тать и изме­нить его невоз­можно, – он должен быть истреб­лен (это еще одна при­чина, по кото­рой многие мла­до­старцы под­дер­жи­вают апо­ка­лип­ти­че­ские настро­е­ния).

Именно поэтому мла­до­старцы так рав­но­душны к духов­ному про­све­ще­нию — в нем они не видят ника­кой пользы для чело­века с такой испор­чен­ной при­ро­дой. Здесь скры­ва­ются сле­ду­ю­щие мотивы. Во-первых, ввиду дву­смыс­лен­ного своего поло­же­ния в про­све­ще­нии они нутром чуют для себя огром­ную опас­ность; во-вторых, они просто не умеют этим зани­маться, так как про­све­ще­ние других тре­бует нема­лого духов­ного усер­дия и серьез­ной работы над соб­ствен­ным про­све­ще­нием. Но при поверх­ност­ном, внеш­нем и чув­ствен­ном отно­ше­нии к хри­сти­ан­ству такая углуб­лен­ная работа ста­но­вится для них прак­ти­че­ски невоз­мож­ной. Поэтому-то они и неспо­собны к духов­ному про­све­ще­нию, но это же делает их очень спо­соб­ными к духов­ному пора­бо­ще­нию.

Они не бла­го­слов­ляют своих чад полу­чать обра­зо­ва­ние. Тех же, кто до встречи с ними уже успел посту­пить в какое-нибудь учеб­ное заве­де­ние, они вынуж­дают пре­кра­тить обу­че­ние. Один игумен даже детей не бла­го­слов­лял отда­вать в школу, потому что, пояс­нял он, там одни кол­дуны. Такого не было нико­гда, – насто­я­щие духов­ные отцы всегда при­зы­вали учиться, полу­чать серьез­ные про­фес­си­о­наль­ные знания. На Руси даже мона­стыри были всегда цен­трами куль­туры и про­све­ще­ния, «свя­тыми заро­ды­шами неро­див­шихся уни­вер­си­те­тов» (выра­же­ние И. Кире­ев­ского). И здесь мла­до­старцы создают новую тра­ди­цию, кото­рая дей­ствует раз­ру­ши­тельно и на Цер­ковь, и на обще­ство. Они обре­кают моло­дых хри­стиан на изо­ля­цию, на неква­ли­фи­ци­ро­ван­ный труд. Необ­ра­зо­ван­ные хри­сти­ане имеют слиш­ком малое вли­я­ние на обще­ствен­ную жизнь, да и в цер­ков­ной жизни не смогут участ­во­вать пол­но­ценно. Так может про­изойти исход хри­стиан из исто­рии, как это полу­чи­лось уже одна­жды со ста­ро­об­ряд­цами.

Хри­сти­ан­ство всегда дви­жимо сози­да­тель­ной целью – стя­жа­нием Духа. Отсюда огром­ное вли­я­ние хри­сти­ан­ства на куль­туру. Сози­да­тель­ный дух хри­сти­ан­ства придал куль­туре новый смысл и дал новый импульс для ее раз­ви­тия. Апо­ка­лип­тика в хри­сти­ан­стве рож­да­ется не из жела­ния раз­ру­шить нече­стие, а из невоз­мож­но­сти осу­ще­ствить сози­да­ние на земле, где власть тьмы. Когда это сози­да­ние здесь станет невоз­мож­ным, тогда и насту­пит конец света. Но о том, когда насту­пит такой момент, ведает только Бог. Поэтому хри­сти­ане гото­вятся к концу света сози­да­тельно. Апо­ка­лип­ти­че­ские настро­е­ния рож­да­ются тогда, когда теря­ется умение жить по-хри­сти­ан­ски. Мла­до­старцы склонны к тому, чтобы остав­лять дело хри­сти­ан­ского сози­да­ния и все свои усилия направ­лять на при­бли­же­ние конца или его отда­ле­ние, но тем самым они втор­га­ются в пути Про­мысла Божия и фак­ти­че­ски высту­пают против Него. Моно­фе­лит­ский подход рож­да­ется из нрав­ствен­ного над­лома – гор­дыни, потому что, отка­зы­вая другим в спа­се­нии и духов­ном пере­рож­де­нии, мла­до­старцы отнюдь не отка­зы­вают в этом себе. Нрав­ствен­ный надлом выра­жа­ется и в том, что такая пози­ция рож­дает нена­висть к чело­веку. Эта суб­ли­ми­ро­ван­ная нена­висть про­яв­ля­ется как вла­сто­лю­бие. Авто­ри­та­ризм и есть дей­ствен­ное про­яв­ле­ние чело­ве­ко­не­на­вист­ни­че­ства. У мла­до­старца он рож­да­ется из лож­ного образа добра, – он уверен, что наси­лием можно спасти чело­века, поэтому он жерт­венно служит этой идее. Такая «забота» о спа­се­нии есть, по его мнению, реаль­ное про­яв­ле­ние любви. Но его любовь всегда направ­лена не на кон­крет­ного чело­века, а на некое абстракт­ное и дале­кое чело­ве­че­ство. Ближ­ние же всегда мешают ему любить даль­них – они всегда невежды в законе, народ нику­дыш­ный – про­кля­тый (см.: Ин.7:49). Поэтому ближ­ний в этой ситу­а­ции встре­ча­ется с нена­ви­стью и вла­сто­лю­бием. Вла­сто­лю­бие же есть не что иное, как духов­ный тер­ро­ризм, – наси­лие над чело­ве­че­ской лич­но­стью, бес­ко­неч­ное рас­ши­ре­ние своего «я» – свое­во­лие, а резуль­та­тивно это гор­де­ли­вый вызов Богу и чело­веку, потому что мла­до­ста­рец пре­тен­дует на то, что он лучше Бога знает, как спасти чело­ве­че­ство, ведь он спа­сает его нака­за­нием и наси­лием. В рели­ги­оз­ном миро­воз­зре­нии мла­до­стар­цев очень силен мани­хей­ский мотив. Мир в их созна­нии поде­лен на две поло­вины – свет­лую и темную. Причем сатане при­пи­сы­ва­ется такая твор­че­ская сила и такое могу­ще­ство, что он ста­но­вится спо­соб­ным отнять у чело­века сво­боду и постро­ить свой злой мир. Вообще мла­до­старцы больше инте­ре­су­ются анти­хри­стом, чем Хри­стом, – их созна­ние в гораздо боль­шей сте­пени анти­хри­сто­цен­трично, чем хри­сто­цен­трично. Такое отно­ше­ние к злому духу явля­ется фак­ти­че­ски новым мес­са­ли­ан­ством[79].

При­нято счи­тать, что мла­до­старцы – рев­ни­тели тра­ди­ции. Напро­тив, они, скорее, обнов­ленцы, про­те­станты внутри Пра­во­сла­вия или даже языч­ники. Диакон Андрей Кураев в своей книге «Ответы моло­дым» цити­рует одну книгу про «старца», издан­ную в пра­во­слав­ном мона­стыре. «Одному из моих друзей, никак не хотев­шему рас­ста­ваться с при­выч­ными стра­стями, – рас­ска­зы­вает автор книги, – старец сказал, что ему не уда­ется в этой жизни отмо­лить свои грехи, но по мило­сти Божией ему пред­стоит родиться бычком. Бычок в сми­ре­нии про­жи­вает год-два, жуя то, что дают, и идя туда, куда ведут, пока не заре­жут и тем самым не осво­бо­дят к лучшей жизни. При­я­тель рано умер… Вообще, бла­жен­ный утвер­ждал, что почти вся домаш­няя ско­тина, за исклю­че­нием собак, – люди. Лоша­дью отра­ба­ты­вает грехи тот, кто мало тру­дился, коровы тоже люди, а волком ста­но­вится тот, кто мучил людей»[80].

Появ­ле­ние такого духов­ного фено­мена, как мла­до­стар­че­ство, обычно свя­зы­вают с восточ­ным вли­я­нием, но мла­до­стар­че­ство в не мень­шей мере фор­ми­ро­ва­лось под вли­я­нием Запада. Мла­до­стар­че­ство несет опас­ность гума­ни­зи­ро­вать хри­сти­ан­ство, заме­нить в нем Бого­че­ло­века чело­ве­ком.

Мла­до­ста­рец – это дитя, кото­рое всегда впи­ты­вает быст­рее дурные вли­я­ния, чем хоро­шие. Поэтому мла­до­стар­че­ство есть сугу­бое собра­ние дурных духов­ных вли­я­ний и нестро­е­ний. Оно есть при­чуд­ли­вое сли­я­ние восточ­ного дес­по­тизма с запад­ным акти­виз­мом. При­зва­ние России в том, чтобы осу­ще­ствить связь между Восто­ком и Запа­дом, анти­христ будет также стре­миться про­из­ве­сти это соеди­не­ние, но с отри­ца­тель­ным знаком. И вот такой при­чуд­ли­вый духовно-прак­ти­че­ский синтез, по-види­мому, и осу­ще­ствит анти­христ[81].

* * *

Еще один тип мла­до­старца тре­бует отдель­ного упо­ми­на­ния, потому что в этом типе многие харак­тер­ные черты мла­до­стар­че­ства настолько замас­ки­ро­ваны, что обна­ру­жить их духовно нево­ору­жен­ным взгля­дом невоз­можно. Это не типич­ные пред­ста­ви­тели совре­мен­ного мла­до­стар­че­ства, – они, скорее, пред­ста­ви­тели, если так можно выра­зиться, «тра­ди­ци­он­ного» мла­до­стар­че­ства. Во всяком случае, они лишены многих мар­ги­наль­ных качеств, кото­рые свой­ственны совре­мен­ным мла­до­стар­цам. У таких мла­до­стар­цев не встре­тишь неве­же­ства – они, как пра­вило, зна­токи Свя­щен­ного Писа­ния и Пре­да­ния. У них нет и апо­ка­лип­ти­че­ского ради­ка­лизма. Среди них редко можно встре­тить и нео­фита – это почти всегда, давно воцер­ко­в­лен­ные люди. Они любят бого­слов­ство­вать, не чуж­да­ются и фило­соф­ского знания (однако инте­рес к фило­со­фии и к бого­сло­вию у них чисто начет­ни­че­ский). Они не про­из­во­дят впе­чат­ле­ния духовно незре­лых людей – наобо­рот, кажется порой, что они являют некий обра­зец зре­ло­сти (хотя по сути они все же оста­ются детьми). Их мла­до­стар­че­ство выра­жа­ется в умении тонко мани­пу­ли­ро­вать созна­нием пасо­мого, уме­нием нена­вяз­чиво скло­нять его к испол­не­нию их воли. Свое вла­сто­лю­бие они умело скры­вают под попе­чи­тель­но­стью. Однако всегда они хоть и нена­вяз­чиво, создают культ покло­не­ния самим себе. Они не столь мно­го­чис­ленны, но осо­бенно опасны в смысле вли­я­ния на цер­ков­ную жизнь потому, что этот тип пред­став­лен по боль­шей части весьма авто­ри­тет­ными и почтен­ными свя­щен­ни­ками, а также потому, что дей­ствуют они наи­бо­лее скрытно.

Чем опасно мла­до­стар­че­ство для Церкви? (Духовно-мисти­че­ский смысл этого явле­ния)

Мла­до­старцы, оста­ва­ясь по всем внеш­ним при­зна­кам пра­во­слав­ными, на самом деле куль­ти­ви­руют совер­шенно иной, не пра­во­слав­ный духов­ный опыт. Чтобы сохра­нить этот опыт, они бес­со­зна­тельно стре­мятся изо­ли­ро­ваться. Но это невольно порож­дает пси­хо­ло­гию избран­ни­че­ства. Поэтому они посте­пенно фор­ми­руют такую рели­ги­оз­ную среду, в кото­рой легко нахо­дят почву идеи рас­кола – отде­ле­ния пра­вед­ных и избран­ных от непра­вед­ных. Идеи всех преды­ду­щих рас­ко­лов вызре­вали именно в такой среде. Так что совре­мен­ные мла­до­старцы – это потен­ци­аль­ные рас­ко­ло­учи­тели, и в этом плане они пред­став­ляют для Церкви серьез­ную опас­ность.

Вся дея­тель­ность диа­вола направ­лена на то, чтобы лишить чело­века воз­мож­но­сти спа­стись. Анти­христ – это тот, кто захо­чет похи­тить любовь хри­стиан ко Христу. Пре­по­доб­ный Ефрем Сирин пока­зы­вает, каким обра­зом анти­христ про­из­ве­дет обман внутри Церкви: «Он явится и взой­дет в храм Божий, чтобы сесть внутри и именно в Церкви Божией. Он не откло­няет в другое какое-либо обще­ство из ере­ти­че­ских сект, чтобы не узнали его, но с пре­зре­нием отвер­гает ложные культы, чтобы можно было пле­нить Цер­ковь. Он пока­жет, что есть Бог истин­ный, посред­ством той вражды, кото­рую будет вести против ере­ти­че­ских сект. Так как он не будет скло­нять к какой-либо ереси, то бла­го­даря своей (при­твор­ной) любви к чадам Церкви заста­вит их думать, что любит их… Он так искусно будет при­тво­ряться, что пленит народ и будет управ­лять Цер­ко­вью под личи­ной истины»[82]. Первый при­знак анти­хри­сти­ан­ства – это оттор­же­ние от Христа, постав­ле­ние на Его место кого-нибудь дру­гого. Поэтому мла­до­ста­рец, под­ра­жая не Христу, а анти­хри­сту, ста­но­вится, по суще­ству, малым анти­хри­стом, причем он сам об этом даже и не подо­зре­вает – об этом вообще редко кто-либо дога­ды­ва­ется.

Мла­до­ста­рец думает, что он творит добро. Но «добро, сде­лан­ное не долж­ным обра­зом, не есть добро», пре­ду­пре­ждает нас пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов. Поэтому мла­до­ста­рец, думая, что он жерт­венно служит добру, на самом деле осу­ществ­ляет жерт­вен­ное слу­же­ние злу. Такое бес­со­зна­тель­ное слу­же­ние злу гораздо хуже созна­тель­ного, потому что тот, кто служит злу созна­тельно, не может ему слу­жить также жерт­венно, как тот, кто думает, что он служит добру. Здесь зло похи­щает ту жерт­вен­ную энер­гию, кото­рая пред­на­зна­чена добру, и потому полу­чает и особое дей­ствие, и особую силу. Для диа­вола это самая выгод­ная ситу­а­ция, это его мечта, потому что здесь измена Христу про­ис­хо­дит неза­метно и изнутри. Именно о таких пас­ты­рях Хри­стос, обра­ща­ясь к Петру и имея в виду его измену, гово­рит: се, сатана просил, чтобы сеять вас как пше­ницу (Лк.22:31). При­ме­ча­тельно для раз­би­ра­е­мой нами ситу­а­ции, в каком кон­тек­сте про­из­но­сит эти слова Гос­подь. Перед этим был спор между уче­ни­ками, кто из них должен почи­таться боль­шим (Лк.22:24). Хри­стос же на это отве­тил точно опре­де­ляя и срав­ни­вая харак­тер­ные черты лже­пас­тыря и под­лин­ного пас­тыря: цари гос­под­ствуют над наро­дами, и вла­де­ю­щие ими бла­го­де­те­лями назы­ва­ются, а вы не так: но кто из вас больше, будь как мень­ший, и началь­ству­ю­щий – как слу­жа­щий (Лк.22:25–26). Сатана желает, чтобы таких гос­под­ству­ю­щих над стадом и пора­бо­ща­ю­щих его «пас­ты­рей» было как можно больше, потому что они бес­со­зна­тельно служат злу, т. е. ему.

Гос­под­ствуя над паст­вой, исполь­зуя ее в своих целях и лишая ее сво­боды, мла­до­ста­рец жерт­вует не собой, а теми, кто нахо­дится у него в послу­ша­нии. Любое исполь­зо­ва­ние чело­века в каче­стве сред­ства есть при­не­се­ние его в жертву. Но такая жертва по смыслу напо­ми­нает язы­че­скую жертву, ибо языч­ники при­но­сили в жертву дру­гого чело­века ради дости­же­ния каких-нибудь благ. Сам жерт­вен­ный акт был сви­де­тель­ством власти над тем, кого при­но­сили в жертву. Причем власти абсо­лют­ной, при­над­ле­жа­щей только Богу, поэтому тот, кто при­но­сил такую жертву, при­но­сил ее как Бог[83]. Он, ничего не меняя в себе, как бы ста­но­вился Богом. Это было мисти­че­ским повто­ре­нием того пер­во­на­чаль­ного соблазна, с кото­рого нача­лось паде­ние чело­ве­че­ства (Быт.3:5). При­не­се­ние в жертву дру­гого – это дей­ствен­ное осу­ществ­ле­ние вла­сто­лю­бия. Поэтому вла­сто­лю­бие в мисти­че­ском своем суще­стве есть демо­но­ла­трия и одер­жи­мость злыми духами. Раз­ру­шен­ные семьи, насиль­ствен­ные браки, изра­нен­ные дети сви­де­тель­ствуют о харак­тере подоб­ной жертвы.

Идея язы­че­ской жертвы состоит в том, что обще­ствен­ная жизнь выше, чем лич­ност­ная, моя жизнь выше, чем жизнь дру­гого. Это нару­ше­ние самого глав­ного хри­сти­ан­ского прин­ципа, по кото­рому все лич­но­сти равны перед Богом и лич­ность выше обще­ства, потому что она, а не обще­ство явля­ется источ­ни­ком нрав­ствен­но­сти. Поэтому такая жертва при­во­дит к нрав­ствен­ной дегра­да­ции – к раз­ру­ше­нию лич­но­сти.

Дея­тель­ность пад­шего чело­века без нрав­ствен­ного обнов­ле­ния не может быть сози­да­тель­ной, потому что после гре­хо­па­де­ния чело­век стал под­вер­жен вну­ше­нию злых духов. Они, полу­чив через грех власть над его душой, стали посте­пенно вну­шать ему стрем­ле­ние к само­уни­что­же­нию. Этим объ­яс­ня­ется, что одер­жи­мый бесами чело­век часто закан­чи­вает жизнь само­убий­ством. В этом смысле исто­рию пад­шего чело­ве­че­ства можно пред­ста­вить как после­до­ва­тель­ное, но неосо­знан­ное осу­ществ­ле­ние этого стрем­ле­ния. Из Писа­ния мы знаем, что без­бож­ная маги­че­ская циви­ли­за­ция, несмотря на свою актив­ную циви­ли­за­тор­скую дея­тель­ность по бла­го­устро­е­нию земли, кон­чает все-таки миро­вой ката­стро­фой – пото­пом. Если бы не хри­сти­ан­ство, кото­рое объ­явило бес­по­щад­ную войну греху и злым духам, мы бы уже давно пере­жили подоб­ную ката­строфу снова. Хри­сти­ан­ство удер­жи­вает раз­ру­ше­ние мира. Но ката­строфа неиз­бежно про­изой­дет, потому что в земном плане злым силам попу­щено побе­дить. Победа злых сил выра­зится в раз­де­ле­нии и раз­ру­ше­нии, потому что цар­ство диа­вола есть цар­ство, раз­де­лив­ше­еся само в себе (Мф.12:25). Мла­до­ста­рец, как вну­ша­е­мый от злого духа, осу­ществ­ляет это демо­ни­че­ское устрем­ле­ние к раз­ру­ше­нию, раз­де­ле­нию и смерти. Он, активно реа­ли­зуя идеи лже­ду­хов­но­сти, акту­а­ли­зи­рует небы­тие. Он неволь­ный адепт и агент демо­ни­че­ской рели­гии (конечно же, не созна­ю­щий этого), осу­ществ­ля­ю­щий миссию внутри Церкви. Он мис­си­о­нер диа­вола. Это очень страш­ные слова – их нелегко вымол­вить, но, к вели­кому сожа­ле­нию, это правда, ибо такова логика раз­ви­тия болезни, логика паде­ния. Поэтому неда­ром свя­ти­тель Игна­тий назы­вал мла­до­старца слугой диа­вола, его ору­дием, – свя­ти­тель пони­мал это. Итог этой болезни ужас­ный и тра­ги­че­ский. Пате­рики полны исто­ри­ями с обо­льщен­ными подвиж­ни­ками, кото­рые ста­но­ви­лись неволь­ными слу­жи­те­лями сатаны, а затем его жерт­вами.

В отно­ше­нии к под­лин­ным цен­но­стям суще­ство мла­до­стар­че­ства заклю­ча­ется в том, что мла­до­ста­рец совер­шает бег­ство от кре­сто­но­ше­ния и личной ответ­ствен­но­сти. Он, вместо того чтобы совер­шить свою крест­ную жертву, при­но­сит в жертву других. Он сам бежит от этого и не дает другим совер­шить такую жертву. Спа­се­ние же совер­ша­ется только через сво­бод­ное, лич­ност­ное при­я­тие креста.

Почи­та­ние вождя как Бога есть общее свой­ство почти всех язы­че­ских куль­тов. Наи­бо­лее ярко такое почи­та­ние можно уви­деть на при­мере культа рим­ских импе­ра­то­ров. Соб­ственно, и культ лич­но­сти вождя у ком­му­ни­стов и фаши­стов есть мисти­че­ское про­яв­ле­ние того же фено­мена. Вообще в язы­че­ской мифо­ло­гии можно под­ме­тить очень важную для кон­тек­ста данной статьи зако­но­мер­ность. Там всегда Бог – Творец, Созда­тель всего сущего бывает низ­вер­жен богами пониже рангом, кото­рые, однако, ока­зы­ва­ются в очень близ­ких отно­ше­ниях с людьми. По мнению языч­ни­ков, с такими богами проще дого­во­риться. Эта узур­па­ция пер­во­вер­хов­ной власти делает этих богов пол­но­власт­ными вер­ши­те­лями судеб чело­ве­че­ства.

Они неосо­знанно раз­ви­вают у паствы при­стра­стие к себе. При­стра­стие пус­кает глу­бо­кие корни в душе пасо­мого и создает очень силь­ную бес­со­зна­тель­ную при­вя­зан­ность к пас­тырю. Эта страст­ная при­вя­зан­ность и фор­ми­рует у паствы заново язы­че­ский инстинкт идо­ло­по­клон­ства, а это в свою оче­редь духовно и пси­хо­ло­ги­че­ски под­го­тав­ли­вает паству к при­ходу анти­хри­ста. Когда он придет, они опо­знают его как своего, потому что зара­нее будут при­учены к идо­ло­по­клон­ству.

Свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов пишет о том, что к при­ня­тию анти­хри­ста диавол гото­вит людей зара­нее и посте­пенно. «Посте­пенно при­го­то­ви­лись чело­веки и стя­жали душев­ное настро­е­ние, спо­соб­ное к бого­убий­ству: посте­пенно они при­го­тов­ля­ются, стя­жа­вают настро­е­ние и харак­тер, спо­соб­ные к при­ня­тию анти­хри­ста»[84]. Кон­стан­тин Гор­деев в статье, посвя­щен­ной про­блеме гло­ба­ли­за­ции, «Миф XXI века» очень точно опи­сы­вает, как под­го­тав­ли­ва­ется приход анти­хри­ста. В част­но­сти, он пишет: «Апо­ста­сия хотя и явля­ется про­цес­сом общего отступ­ле­ния от Бога, Им попу­щен­ного и Им огра­ни­чен­ного в сроках, наступ­ле­ние кото­рых не ведомо никому, кроме Него Самого, однако реа­ли­зу­ется-то это в совер­шенно кон­крет­ных людях, сле­ду­ю­щих своим вполне праг­ма­ти­че­ским, корыст­ным инте­ре­сам – и прежде всего жела­нию обла­дать богат­ством и вла­стью “елико воз­можно боле”. В том их и паде­ние»[85]. Хри­стос сказал иудеям об анти­хри­сте: если иной придет во имя свое, его при­мете (Ин.5:43). Мла­до­ста­рец соби­рает паству во имя свое – он постав­ляет себя на место Христа и он сле­дует своим очень кон­крет­ным корыст­ным инте­ре­сам.

Такая парал­лель может пока­заться стран­ной. Мы при­выкли анти­хри­ста пред­став­лять в виде апо­ка­лип­ти­че­ского чудо­вища – зверя с рогами.

Однако святые отцы рисо­вали его порт­рет совсем иными крас­ками. Ефрем Сирин, напри­мер, писал о нем: «Придет сми­рен­ный, крот­кий, нена­вист­ник, как скажет о себе, неправды, отвра­ща­ю­щийся идолов, пред­по­чи­та­ю­щий бла­го­че­стие, добрый, нище­лю­би­вый, в высо­кой сте­пени бла­го­об­раз­ный, посто­ян­ный, ко всем лас­ко­вый»[86]. Это как будто порт­рет, напи­сан­ный с натуры, но только нату­рой здесь явля­ется мла­до­ста­рец. Разу­ме­ется, по этому порт­рету и будет идти опо­зна­ние – анти­хри­ста примут за Христа, сличая его облик‑с при­выч­ным духов­ным обли­ком пас­ты­рей. Поэтому работа таких «пас­ты­рей» очень раз­ру­ши­тельна для Церкви, ибо она затра­ги­вает самый глав­ный вопрос – вопрос спа­се­ния.

Они сози­дают свое собра­ние, свою эккле­зию. И тот, кто входит в эту эккле­зию, вынуж­ден бывает выйти из эккле­зии Хри­сто­вой. Однако про­цесс этой измены таин­ствен­ный – он совер­ша­ется внут­ренне, – и здесь нельзя делать каких-либо выво­дов по внеш­ним при­зна­кам. Здесь можно лишь ука­зать на зако­но­мер­ность: чем больше чадо дове­ряет мла­до­старцу, тем больше оно входит в его эккле­зию и тем больше оно выхо­дит из эккле­зии Христа. «Воцер­ко­в­ле­ние» в эккле­зию мла­до­старца про­ис­хо­дит через при­ня­тие лжи и лице­ме­рия, но это нрав­ствен­ное пре­да­тель­ство по отно­ше­нию ко Христу совер­ша­ется жерт­вой лич­ност­ного начала – жерт­вой своего спа­се­ния.

В Тело Хри­стово мы входим только лич­ностно. Там, где нет лич­ност­ного вхож­де­ния, там нет и собра­ния, кото­рое мы можем назвать Цер­ко­вью; такое собра­ние – это кол­лек­тив, обще­ство, – социум. Мла­до­ста­рец, подав­ляя лич­ност­ное начало в пасо­мых, кале­чит Тело Хри­стово – отсе­кает от него наи­бо­лее слабые его члены. Поэтому на духов­ном языке таких пас­ты­рей нужно назвать хищ­ни­ками, «вол­ками в ове­чьей шкуре», кото­рые рас­хи­щают и пожи­рают овец стада Хри­стова. Это про них ска­зано: тако­вые лжеа­по­столы, лука­вые дела­тели, при­ни­мают вид Апо­сто­лов Хри­сто­вых. И неуди­ви­тельно: потому что сам сатана при­ни­мает вид Ангела света, а потому не вели­кое дело, если и слу­жи­тели его при­ни­мают вид слу­жи­те­лей правды; но конец их будет по делам их (2Кор.11:13–15). Ничего не меняя внешне, такие «пас­тыри» неза­метно пре­вра­щают хри­сти­ан­ство в язы­че­ство, почи­та­ние Христа в почи­та­ние анти­хри­ста, а сами ста­но­вятся, как опре­де­ляет это свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов, слу­гами диа­вола. Но они же, однако, и сами ста­но­вятся пер­выми жерт­вами сатаны. Как рас­хи­ти­тели, они должны встре­тить отпор. Как жертвы, они должны полу­чить мило­серд­ную помощь, состра­да­ние и любовь, потому что вредят они больше всего себе.

Как бороться с этим пагуб­ным явле­нием?

Осо­знав всю опас­ность для Церкви раз­ру­ши­тель­ной дея­тель­но­сти мла­до­стар­цев, необ­хо­димо теперь отве­тить на послед­ний вопрос; как же с этим явле­нием бороться. Ответ логи­че­ски выте­кает из самой поста­новки про­блемы.

  1. Миря­нам можно посо­ве­то­вать изба­виться от лож­ного отно­ше­ния к пас­тырю как к старцу, тем самым изба­виться от идо­ло­по­клон­ства. Вот что гово­рит об этом свя­ти­тель Игна­тий; «Охра­ни­тесь от при­стра­стия к настав­нику. Многие не осте­рег­лись и впали вместе с настав­ни­ками своими в сеть диа­волу. Совет и послу­ша­ние чисты и угоды Богу только до тех пор, пока они не осквер­нены при­стра­стием. При­стра­стие делает люби­мого чело­века куми­ром: от при­но­си­мых этому кумиру жертв с гневом отвра­ща­ется Бог. И теря­ется напрасно жизнь, поги­бают добрые дела»[87]. Тем же, кто уже попал в сети такого ковар­ного обо­льсти­теля, свя­ти­тель Игна­тий, ссы­ла­ясь на мнение святых отцов, сове­то­вал немед­ленно уйти от такого настав­ника. Он писал: «Святые отцы заве­ще­вают изби­рать настав­ника непре­лест­ного (выде­лено мною. – свящ. В. С.)… Они предо­сте­ре­гают от учи­те­лей неис­кус­ных, чтобы не зара­зиться их лже­уче­нием». «Пре­по­доб­ный Пимен Вели­кий пове­лел немед­ленно раз­лу­чаться со стар­цем, сов­мест­ное житель­ство с кото­рым ока­зы­ва­ется душе­вред­ным (выде­лено мною. – свящ. В. С.), оче­видно по нару­ше­нию этим стар­цем нрав­ствен­ного пре­да­ния Церкви»[88]. Если же по каким-либо при­чи­нам такой уход невоз­мо­жен, то здесь надо руко­вод­ство­ваться еван­гель­ским заве­том: все, что они велят вам соблю­дать, соблю­дайте и делайте; по делам же их не посту­пайте, ибо они гово­рят, и не делают (Мф.23:3). Мла­до­ста­рец осу­ществ­ляет не Божью волю, а свою – и оста­ваться в послу­ша­нии у такого «старца» озна­чает быть у него в раб­стве, потому что кому вы отда­ете себя в рабы для послу­ша­ния, того вы и рабы (Рим.6:16).
    Кроме того, миря­нам можно реко­мен­до­вать не убе­гать от ответ­ствен­но­сти, ибо отве­чать за все, что мы сде­лали, все равно при­дется нам самим. В этой ответ­ствен­но­сти и состоит наше кре­сто­но­ше­ние. А бег­ством от ответ­ствен­но­сти мы создаем бла­го­при­ят­ную почву для появ­ле­ния мла­до­старца.
  1. Пас­ты­рям можно посо­ве­то­вать заняться само­об­ра­зо­ва­нием, серьез­ным осво­е­нием пра­во­слав­ной свя­то­оте­че­ской тра­ди­ции, чтобы, всту­пая на путь слу­же­ния Богу, иметь для этого соот­вет­ству­ю­щую под­го­товку. Они всегда должны пом­нить о соблазне, от кото­рого их предо­сте­ре­гал свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов: «Не замени для души, к тебе при­бег­шей, собой Бога. После­дуй при­меру свя­того Пред­течи». «Всякий духов­ный настав­ник должен при­во­дить души к Нему (Христу), а не к себе… Настав­ник пусть, подобно вели­кому и сми­рен­ному Кре­сти­телю, стоит в сто­роне, при­знает себя за ничто (выде­лено мною. – свящ. В. С.). Раду­ется своему ума­ле­нию пред уче­ни­ками, кото­рое служит при­зна­ком их духов­ного пре­успе­я­ния»[89]. Пас­тырь должен ощу­щать себя таким же ведо­мым единым Пас­ты­рем – Иису­сом Хри­стом, как и все осталь­ные члены Церкви. Если это ощу­ще­ние будет поте­ряно, то убе­речься от соблазна мла­до­стар­че­ства будет невоз­можно.
    Кроме того, пас­тырю надо серьезно зани­маться само­по­зна­нием – это при­во­дит к трез­вому взгляду на самого себя и осво­бож­дает от жела­ния стар­че­ство­вать. Само­по­зна­ние полезно и для духов­ного ста­нов­ле­ния и нор­маль­ного воз­рас­та­ния в духе. Необ­хо­димо также пас­ты­рям пом­нить о том, что соблазн мла­до­стар­че­ства воз­ни­кает там, где нару­ша­ются законы есте­ствен­ного воз­рас­та­ния, где внут­рен­нее воз­рас­та­ние под­ме­ня­ется лишь внеш­ним под­ра­жа­нием вели­ким образ­цам бла­го­че­стия. Хри­стос для Своих уче­ни­ков был вос­пи­та­те­лем, кото­рый взра­щи­вал в них доб­ро­де­тели и не воз­ла­гал на них бре­мена неудо­бо­но­си­мые.
  1. Архи­ереям же, Свя­тей­ший Пат­ри­арх Алек­сий дал уже не совет, а приказ: «для пре­кра­ще­ния такой прак­тики» осу­ществ­лять «стро­гий кон­троль за деталь­ным испол­не­нием Сино­даль­ного опре­де­ле­ния». Это значит, что в тех слу­чаях, когда такие пас­тыри не под­да­ются вну­ше­нию, архи­ереи могут лишать таких пас­ты­рей права про­по­веди и испо­веди, а если это не при­вело к исправ­ле­нию, запре­щать их в свя­щен­но­слу­же­нии.

Важно отме­тить, что первые очень серьез­ные шаги для вра­че­ва­ния этого недуга сде­ланы. Эта про­блема была под­нята и были ука­заны методы пре­одо­ле­ния такого соблазна. В поста­нов­ле­нии Свя­щен­ного Синода есть такое обра­ще­ние к пастве: «Напом­нить пра­во­слав­ной пастве о том, что советы духов­ника не должны про­ти­во­ре­чить Свя­щен­ному Писа­нию, Свя­щен­ному Пре­да­нию, учению Святых Отцов и кано­ни­че­ским уста­нов­ле­ниям Пра­во­слав­ной Церкви; в случае же рас­хож­де­ния тако­вых сове­тов с ука­зан­ными уста­нов­ле­ни­ями пред­по­чте­ние должно отда­ваться послед­ним. В связи с этим обра­тить вни­ма­ние на слова пре­по­доб­ного Симеона Нового Бого­слова о том, как должны стро­иться отно­ше­ния между духов­ным чадом и духов­ни­ком: “Молит­вами и сле­зами умоли Бога послать тебе бес­страст­ного и свя­того руко­во­ди­теля. Также и сам иссле­дуй Боже­ствен­ные Писа­ния, осо­бенно же прак­ти­че­ские сочи­не­ния Святых Отцов, чтобы, срав­ни­вая с ними то, чему учит тебя учи­тель и пред­сто­я­тель, ты смог видеть это, как в зер­кале, и сопо­став­лять и соглас­ное с Боже­ствен­ными Писа­ни­ями при­ни­мать внутрь и удер­жи­вать в мысли, а ложное и чуждое выяв­лять и отбра­сы­вать, чтобы не пре­льститься. Ибо знай, что много в эти дни стало пре­льсти­те­лей и лже­учи­те­лей”».

Так станем же испол­нять то, на что нам ука­зы­вает наше свя­щен­но­на­ча­лие в лице Свя­тей­шего Пат­ри­арха, Свя­щен­ного Синода, а также пре­по­доб­ного Симеона Нового Бого­слова, ибо слова, про­из­не­сен­ные им тысячу лет назад, сего­дня имеют гораздо боль­шую акту­аль­ность. Созда­ется впе­чат­ле­ние, что они через века ска­заны именно для нас. И это так, потому что в Церкви нет раз­де­лен­но­сти вре­ме­нем и смер­тью, в ней все живы и пред­стоят в мольбе пред Богом.

Отсту­пил ли свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов от свя­то­оте­че­ской тра­ди­ции в учении о послу­ша­нии?

Учение свя­ти­теля Игна­тия в срав­не­нии с уче­нием других отцов

Недавно изда­тель­ским домом «Святая Гора» была выпу­щена книга афон­ского иеро­мо­наха Дори­ме­донта «Учение Свя­ти­теля Игна­тия Брян­ча­ни­нова о послу­ша­нии в свете свя­то­оте­че­ского Пре­да­ния» (М., 2002. Далее все цитаты даны только с ука­за­нием номера стра­ницы в скоб­ках. – свящ. В. С.). В книге дается кри­ти­че­ская оценка учению свя­ти­теля Игна­тия – как не согла­су­ю­ще­гося с аске­ти­че­ским опытом всех других подвиж­ни­ков. «Срав­ни­вая учение свя­ти­теля о послу­ша­нии с хра­ни­мым на Святой Горе свя­то­оте­че­ским опытом послу­ша­ния, – пишет автор, – необ­хо­димо при­знать, что мнение свя­ти­теля с этим опытом рас­хо­дится. Бес­при­страст­ный анализ этого мнения в свете общего свя­то­оте­че­ского Пре­да­ния при­во­дит к выводу, что в Пра­во­слав­ной аске­тике мнение свя­ти­теля явля­ется еди­нич­ным» (4). «Опи­сан­ный в сочи­не­ниях свя­ти­теля Игна­тия опыт духов­ной жизни без послу­ша­ния старцу – это его личный духов­ный опыт, в пра­во­слав­ной аске­тике настолько же исклю­чи­тель­ный, как, напри­мер, опыт пре­по­доб­ной Марии Еги­пет­ской. Такие при­меры – исклю­че­ние из правил» (5).

«Кра­е­уголь­ным камнем соб­ственно учения свя­ти­теля Игна­тия о послу­ша­нии, – пишет иеро­мо­нах Дори­ме­донт, – явля­ется сле­ду­ю­щее утвер­жде­ние: по при­чине отсут­ствия духо­нос­ных стар­цев послу­ша­ние, в том виде, в каком оно было у древ­него мона­ше­ства, “не дано нашему вре­мени»”… При­зна­вая послу­ша­ние основ­ной мона­ше­ской доб­ро­де­те­лью, свя­ти­тель гово­рит, что необ­хо­ди­мое усло­вие послу­ша­ния – это “духо­нос­ный настав­ник, кото­рый бы волею Духа умерщ­влял падшую волю под­чи­нив­ше­гося ему о Гос­поде, а в этой падшей воле совер­ша­е­мое так вели­че­ственно и побе­до­носно волею Духа Божия не может совер­шаться так вели­че­ственно падшею волею настав­ника, когда сам настав­ник еще пора­бо­щен стра­стями”. Свя­ти­тель сове­тует ново­на­чаль­ным обще­жи­тель­ным мона­хам ока­зы­вать послу­ша­ние игу­мену и стар­шей братии, но кате­го­ри­че­ски отвер­гает воз­мож­ность глу­бо­кого послу­ша­ния, отсе­че­ния муд­ро­ва­ния, таин­ствен­ного духов­ного союза “послуш­ник – старец” для своей эпохи» (10).

Основ­ной тезис автора в кри­тике учения свя­ти­теля Игна­тия заклю­ча­ется в том, что он счи­тает его мнение «еди­нич­ным и про­ти­во­ре­ча­щим общему свя­то­оте­че­скому учению» (49). Подоб­ные утвер­жде­ния надо стро­ить на знании всей аске­ти­че­ской лите­ра­туры. Но аске­ти­че­ская лите­ра­тура необъ­ятна. Недавно были опуб­ли­ко­ваны письма свя­ти­теля Фео­фана Затвор­ника буду­щему афон­скому старцу Фео­до­сию Каруль­скому, кото­рый, мечтая о мона­ше­ском постриге, искал совета у вели­кого подвиж­ника. Взгляды свя­ти­теля Фео­фана на послу­ша­ние пора­зи­тельно сходны с мне­нием свя­ти­теля Игна­тия. Для срав­не­ния при­ве­дем тексты двух свя­ти­те­лей.

«По учению отцов, – пишет свя­ти­тель Игна­тий, – житель­ство… един­ственно при­ли­че­ству­ю­щее нашему вре­мени, есть житель­ство под руко­вод­ством оте­че­ских писа­ний с сове­том пре­успев­ших братии; этот совет опять должно про­ве­рять по писа­нию отцов… Отцы, отда­лен­ные от времен Хри­сто­вых тыся­че­ле­тием, повто­ряя совет пред­ше­ствен­ни­ков, уже жалу­ются на ред­кость бого­дух­но­вен­ных настав­ни­ков, на появив­ше­еся мно­же­ство лже­учи­те­лей и пред­ла­гают в руко­вод­ство Свя­щен­ное Писа­ние и Оте­че­ские писа­ния. Отцы, близ­кие к нашему вре­мени, назы­вают бого­дух­но­вен­ных руко­во­ди­те­лей досто­я­нием древ­но­сти и уже реши­тельно заве­ще­вают в руко­вод­ство Свя­щен­ное Писа­ние, про­ве­ря­е­мый, по этим Писа­ниям, при­ни­ма­е­мый с вели­чай­шей осмот­ри­тель­но­стью и осто­рож­но­стью совет совре­мен­ных… братий»[90].

Свя­ти­тель Феофан, причем ссы­ла­ясь на мнение еще одного авто­ри­тет­ней­шего подвиж­ника, настав­ляет буду­щего старца Фео­до­сия: «Вы про­чи­тали бро­шюрку, что потребно каю­ще­муся, и уви­дели, как необ­хо­дим руко­во­ди­тель старец. Но там также изоб­ра­жено и каков он должен быть в истин­ном своем зна­че­нии. Вот тут-то и горе нам. У меня изоб­ра­жено, каковы были руко­во­ди­тели и как отно­си­лись к ним руко­во­ди­мые в оные вре­мена. Ныне вы ни тех ни других не най­дете. Старец Паисий Велич­ков­ский, Нямец­кий насто­я­тель, искал себе руко­во­ди­теля в России и не нашел. Отпра­вился на Афон, там искал и не нашел. И поре­шил, что ныне руко­вод­ство одно – книги Оте­че­ские, а чтобы не сде­лать ошибки в своих реше­ниях, надобно двум-трем еди­но­душ­ным соеди­ниться и руко­во­диться общим сове­том по ука­за­нию книг»[91]. В другом месте свя­ти­тель Феофан прямо назы­вает такой метод настав­ни­че­ства лучшим. «Так вот какой лучший, бла­го­на­деж­ный способ руко­вод­ство­ва­ния или вос­пи­та­ния в жизни хри­сти­ан­ской! – пишет он. – Жизнь в пре­дан­но­сти в волю Божию по Боже­ствен­ным и Оте­че­ским Писа­ниям с совета и вопро­ше­ния еди­но­мыш­лен­ных»[92]. Ну и как же все эти выска­зы­ва­ния сов­ме­стить с глав­ным тези­сом автора?

Отец Дори­ме­донт утвер­ждает, что учение свя­ти­теля Игна­тия о послу­ша­нии рас­хо­дится «с хра­ни­мым на Святой Горе свя­то­оте­че­ским опытом послу­ша­ния» (4). Но при­ве­ден­ный выше текст сви­де­тель­ствует как раз об обрат­ном. Ведь старец Паисий под­ви­зался на Афоне, старец Фео­до­сии отпра­вился на Святую Гору, да и свя­ти­тель Феофан был связан духов­ными узами с Афоном – все его книги изда­ва­лись именно там. Таким обра­зом, три столпа аске­ти­че­ского дела­ния, кано­ни­зи­ро­ван­ные святые, согласно сви­де­тель­ствуют об одном и том же опыте послу­ша­ния. А с этим уже невоз­можно не счи­таться. Мы не знаем, что откры­ва­лось им во внут­рен­нем опыте, но такое соглас­ное мнение всех трех подвиж­ни­ков о послу­ша­нии застав­ляет счи­тать его надеж­ным сви­де­тель­ством и про­ро­че­ским предо­сте­ре­же­нием для нас. Их учение было вполне тра­ди­ци­он­ным, но акцен­ти­ро­вало оно вни­ма­ние на том, что пред­став­ляло опре­де­лен­ную духов­ную опас­ность в насту­па­ю­щую эпоху.

Текст пре­по­доб­ного Симеона Нового Бого­слова, кото­рый при­во­дит свя­ти­тель Игна­тий в под­твер­жде­ние своего мнения, сви­де­тель­ствует о полном еди­но­ду­шии между подвиж­ни­ками, даже столь уда­лен­ными во вре­мени. «Молит­вами и сле­зами, – поучает пре­по­доб­ный Симеон, – умоли Бога послать тебе руко­во­ди­теля бес­страст­ного и свя­того. Иссле­дуй и сам Боже­ствен­ное Писа­ние и, осо­бенно, дея­тель­ные писа­ния Святых Отцов, чтоб, с ними сличая то, чему учат тебя учи­тель и насто­я­тель, мог ты как в зер­кале видеть, насколько они согласны между собою, – и затем соглас­ное с писа­ни­ями усво­ять и удер­жи­вать в мысли, а несо­глас­ное, рас­су­див добре, – отла­гать, чтоб не пре­льститься. Ибо знай, что в дни сии много яви­лось пре­лест­ни­ков и лже­учи­те­лей» (37).

Автор наста­и­вает на том, что свя­ти­тель Игна­тий не понял кон­тек­ста, в кото­ром про­зву­чали эти слова. «Главы 32 и 33, – разъ­яс­няет автор, – гово­рят не о послу­ша­нии, а только о поиске, выборе духов­ного настав­ника. То есть в данном случае пре­по­доб­ный Симеон обра­ща­ется не к послуш­нику, а к хри­сти­а­нину, еще не име­ю­щему духов­ного отца» (38). В тра­ди­ции мона­ше­ства, наста­и­вает автор, сопо­став­ле­ние того, что гово­рил старец, с Писа­нием воз­можно было только при выборе настав­ника, после того же, как выбор про­изо­шел, «всякое сли­че­ние его устро­е­ния со Свя­щен­ным Писа­нием ста­но­вится предо­су­ди­тель­ным и гре­хов­ным» (39), – послуш­ник должен слепо пови­но­ваться своему настав­нику. Однако именно из кон­тек­ста ста­но­вится ясным, что в отрывке речь идет не только о выборе настав­ника, но и о послу­ша­нии ему. Если бы речь шла только о выборе, то непо­нятно, зачем тогда хри­сти­а­нину, только еще ищу­щему настав­ника, уже «усво­ять и удер­жи­вать в мысли» то, что не направ­лено к нему в виде духов­ного совета.

Автор при­во­дит еще один отры­вок из трудов пре­по­доб­ного Симеона, на кото­рый также ссы­ла­ется свя­ти­тель Игна­тий. «Всякий неви­дя­щий (слепой духовно), если берется руко­во­дить других, есть пре­лест­ник и после­ду­ю­щих ему ввер­гает в ров пагубы по слову Гос­пода: Слепец слепца аще водит, оба в яму впадут (Мф.15:14)» (42–43). Этот текст, по мнению отца Дори­ме­донта, адре­со­ван не послуш­нику, а старцу. Однако сам же он с горе­чью заме­чает, что в неко­то­рых авто­ри­тет­ных аске­ти­че­ских источ­ни­ках эта цитата поме­ща­ется «в кон­тек­сте настав­ле­ний, обра­щен­ных не к старцу, а к ново­на­чаль­ному послуш­нику» (43). Это, по мнению автора, при­во­дит послуш­ника к соблазну – он начи­нает неверно тол­ко­вать послу­ша­ние старцу. Но что же такого соблаз­ни­тель­ного в этом тексте и такого спе­ци­фи­че­ского, пред­на­зна­чен­ного только для слуха старца увидел здесь автор? Ведь это всего лишь неболь­шое рас­ши­ре­ние всем извест­ной фразы из Еван­ге­лия. Неужели же послуш­ник не спо­со­бен понять, что в Еван­ге­лии речь идет о духов­ном руко­во­ди­теле? По логике автора и Еван­ге­лие должно при­ве­сти послуш­ника к соблазну. Автор сетует, что эта цитата поме­ща­ется в другой кон­текст. Но почему же он не обра­тил вни­ма­ния на то, в каком кон­тек­сте эти слова звучат у самого пре­по­доб­ного Симеона? Ведь кон­текст как раз и сви­де­тель­ствует о том, что эти слова обра­щены именно к послуш­нику, а не к руко­во­ди­телю. Словам этим пред­ше­ствует такое нази­да­ние пре­по­доб­ного Симеона: «Если ты хочешь отречься от мира и научиться еван­гель­скому житию, то не предай (не пре­по­ручи) себя неис­кус­ному и страст­ному учи­телю, чтоб не научиться вместо еван­гель­ского жития диа­воль­скому житию»[93]. Разве эти слова обра­щены к старцу?

Иеро­мо­нах Дори­ме­донт раз­би­рает еще и третий отры­вок, в кото­ром пре­по­доб­ный Симеон настав­ляет инока дей­ство­вать по ука­за­нию духов­ного отца: «Однако да посту­пает так только в таком случае, когда знает, что духов­ный отец его – при­част­ник Духа, что он не будет гово­рить ему про­ти­во­по­лож­ного воле Божией, но по даро­ва­нию своему и по мере пови­ну­ю­ще­гося воз­гла­го­лет угод­ное Богу и полез­ное для души, чтоб не ока­заться пови­ну­ю­щимся чело­веку, а не Богу» (43–44). Здесь и сам автор вынуж­ден сознаться, что этот текст наи­бо­лее труден для тол­ко­ва­ния (43). «Дей­стви­тельно, может пока­заться, – пишет он, – что пре­по­доб­ный Симеон побуж­дает послуш­ника к выбо­роч­ному послу­ша­нию… Если это дей­стви­тельно так, то система свя­ти­теля Игна­тия полу­чает свя­то­оте­че­ски весо­мый голос в свою защиту» (44). Но автор нахо­дит более полный текст, не тот, кото­рым поль­зо­вался свя­ти­тель Игна­тий, и на его осно­ва­нии все же при­хо­дит к выводу, что он отно­сится к постав­ле­нию игу­мена. Поэтому, гово­рит автор, «оши­боч­ное отне­се­ние (свя­ти­те­лем Игна­тием. – свящ. В. С.) рас­смат­ри­ва­е­мой цитаты к учению о послу­ша­нии старцу вполне объ­яс­нимо» (47). Но содер­жа­ние этого отрывка столь одно­значно, что подоб­ное тол­ко­ва­ние пред­став­ля­ется нам боль­шой натяж­кой.

Текст пре­по­доб­ного Нила Сор­ского: «Нема­лый подвиг найти непре­лест­ного учи­теля…» – автор при­во­дит именно в таком виде и на осно­ва­нии такого куска утвер­ждает, что пре­по­доб­ный гово­рит «не о послу­ша­нии, но о выборе духов­ного настав­ника» (48). Однако далее в тексте Нила Сор­ского сле­дует очень важное для нашей темы выска­зы­ва­ние: «Они (святые отцы. – свящ. В. С.) наиме­но­вали непре­лест­ным того, кто имеет сви­де­тель­ство­ван­ное Боже­ствен­ным Писа­нием дела­ние и муд­ро­ва­ние и стяжал духов­ное рас­суж­де­ние. И то ска­зали святые отцы, что и тогда едва можно было найти непре­лест­ного таким пред­ме­там; ныне же, когда они оску­дели до край­но­сти, должно искать со всей тща­тель­но­стью. Если же не най­дется, то святые отцы пове­лели научаться из Боже­ствен­ного Писа­ния…»[94]. Стало быть, пре­по­доб­ный допус­кает, что выбор такого «непре­лест­ного» учи­теля может не состо­яться, и допус­кает воз­мож­ность спа­се­ния и настав­ле­ния без учи­теля, в руко­вод­стве Свя­щен­ным Писа­нием. Значит, это не такой уж «узкий путь», как счи­тает автор, и он не огра­ни­чен уни­каль­ным опытом свя­ти­теля Игна­тия. Заме­тим, что пре­по­доб­ный Нил ссы­ла­ется на мнение святых отцов (а не только на свое соб­ствен­ное). Как же автор, читая этот текст, может утвер­ждать, что здесь речь идет не о послу­ша­нии? «О край­нем духов­ном оску­де­нии в послед­ние, апо­ка­лип­ти­че­ские вре­мена, – пишет иеро­мо­нах Дори­ме­донт, – пре­ду­пре­ждают при­во­ди­мые свя­ти­те­лем Игна­тием слова пре­по­доб­ного Ефрема Сирина. Темы послу­ша­ния в этом случае пре­по­доб­ный Ефрем не каса­ется ни прямо, ни кос­венно, поэтому поме­ще­ние этой цитаты в кон­текст учения о послу­ша­нии нельзя при­знать оправ­дан­ным» (49). На наш взгляд, это весьма опро­мет­чи­вое утвер­жде­ние, т. к. общее духов­ное оску­де­ние не может не затра­ги­вать всех сфер духов­ной жизни, в том числе и послу­ша­ния. Иначе мы должны были бы мыс­лить сферу послу­ша­ния как вообще не под­вер­жен­ную порче – напо­до­бие таин­ства. Но это было бы слиш­ком смелое, никем в тра­ди­ции не выска­зы­ва­е­мое утвер­жде­ние. И свя­ти­тель Игна­тий опять-таки здесь не одинок. Напом­ним хотя бы уже цити­ро­ван­ное здесь выска­зы­ва­ние пре­по­доб­ного Нила: «Ныне же, когда они (духов­ные настав­ники. – свящ. В. С.) оску­дели до край­но­сти». При­ве­дем еще отры­вок из жития пре­по­доб­ного Пахо­мия Вели­кого. «Ему были открыты после­ду­ю­щие судьбы мона­ше­ства: что послед­ние монахи не будут иметь такой рев­но­сти к подви­гам, как первые, будут ходить во тьме, не имея опыт­ных руко­во­ди­те­лей»[95].

Текст свя­того Исаака Сирина, цити­ру­е­мый свя­ти­те­лем Игна­тием, автор отме­тает по той при­чине, что он здесь не гово­рит о послу­ша­нии, а рас­суж­дает о Про­мысле Божием. Здесь не согла­ситься с авто­ром трудно. Однако свя­ти­тель Игна­тий при­во­дит этот текст лишь для под­твер­жде­ния своих соб­ствен­ных рас­суж­де­ний об исклю­чи­тель­но­сти слу­чаев дей­ствен­ного послу­ша­ния извест­ных святых у небла­го­че­сти­вых настав­ни­ков. Свя­ти­тель Игна­тий рас­ска­зы­вает об особом Про­мысле Божием, по кото­рому иногда даже таким небла­го­че­сти­вым людям, как раз­бой­нику и блуд­нице, бывает даро­вана воз­мож­ность про­из­ве­сти чудеса – исце­ле­ние и даже вос­кре­ше­ние мерт­вого. «Эти случаи вне общего порядка», – гово­рит свя­ти­тель. А далее он цити­рует свя­того Исаака Сирина: «Образ дей­ствия Про­мысла Божия вполне отли­ча­ется от общего чело­ве­че­ского порядка. Ты дер­жись порядка». Значит, рас­суж­де­ния свя­того Исаака явля­ются у свя­ти­теля Игна­тия бого­слов­ским обос­но­ва­нием его учения о послу­ша­нии. Таким обра­зом, если про­чи­тать эти тексты без автор­ских ком­мен­та­риев, то можно убе­диться еще раз, что свя­ти­тель не одинок – его мнение под­дер­жи­вают и древ­ние, и близ­кие к нему по вре­мени святые отцы, а аске­ти­че­ский опыт его тож­де­ствен опыту цити­ру­е­мых им отцов. Уди­ви­тельно только: почему этого не заме­тил автор?

«Духо­нос­ный старец» по учению святых отцов

Когда свя­ти­тель Игна­тий, пишет отец Дори­ме­донт, гово­рит о послу­ша­нии духо­нос­ному старцу, он не дает точ­ного опре­де­ле­ния слову «духо­нос­ный». Если же свя­ти­тель имеет в виду свя­тость, про­дол­жает автор, то послу­ша­ние «ока­зы­вать надо было бы только святым, но тогда сле­до­вало бы при­знать, что послу­ша­ние было бы в прин­ципе невоз­можно ни в одну, даже самую духо­нос­ную эпоху. Ведь даже во вре­мена рас­цвета мона­ше­ства святых, отно­си­тельно общего числа под­ви­за­ю­щихся, было мало» (15). Но ведь и пре­по­доб­ный Симеон гово­рит: «Молит­вами и сле­зами умоли Бога послать тебе руко­во­ди­теля бес­страст­ного и свя­того». Поэтому автор должен был бы и пре­по­доб­ному Симеону сде­лать упрек в абсурд­но­сти такого тре­бо­ва­ния – но он, цити­руя пре­по­доб­ного, даже не заме­чает, что в этом тексте име­ется суще­ствен­ная под­держка мнения свя­ти­теля Игна­тия и что выска­зы­ва­ние пре­по­доб­ного нахо­дится в явном про­ти­во­ре­чии с его соб­ствен­ным утвер­жде­нием.

Да, свя­ти­тель Игна­тий не дает точ­ного опре­де­ле­ния слову «духо­нос­ный», однако понять, какой смысл вкла­ды­вает он в это слово, нетрудно. Из кон­тек­ста ста­но­вится оче­вид­ным, что под духо­нос­но­стью свя­ти­тель под­ра­зу­ме­вает бес­страст­ность настав­ника, кото­рая дает ему воз­мож­ность откры­вать волю Божию своему послуш­нику. Это очень важный момент в учении святых отцов. Только бес­страст­ный подвиж­ник может неис­ка­женно пере­да­вать волю Божию. Подобно тому как спо­кой­ная вода спо­собна отра­жать то, что к ней при­бли­жа­ется, так и душа, очи­щен­ная от стра­стей, может неис­ка­женно пере­да­вать то, что откры­ва­ется ей свыше. Если же на поверх­но­сти воды появ­ля­ется малей­шая рябь, то отра­же­ние начи­нает рас­па­даться на ничего не зна­ча­щие отблески и пятна. Ну а если поверх­ность взвол­но­вана бурей, то, кроме пеня­щейся массы воды, в ней уже ничего невоз­можно раз­гля­деть. Так и взвол­но­ван­ная, мяту­ща­яся от стра­стей душа ста­но­вится заве­сой, кото­рая скры­вает Бога от чело­века. Поэтому пре­по­доб­ный Симеон и свя­ти­тель Игна­тий гово­рят о бес­страст­но­сти настав­ника. Об этом же гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник: «Когда мы в наме­ре­нии и разуме сми­рен­но­муд­рия желаем поко­рить себя ради Гос­пода и без сомне­ния вве­рить спа­се­ние наше иному, то, еще прежде вступ­ле­ния нашего на сей путь, если мы имеем сколько-нибудь про­ни­ца­тель­но­сти и рас­суж­де­ния, должны рас­смат­ри­вать, испы­ты­вать и, так ска­зать, иску­сить сего корм­чего, чтобы не попасть нам вместо корм­чего на про­стого гребца, вместо врача на боль­ного, вместо бес­страст­ного (выде­лено мною. – свящ. В. С.) на чело­века, обла­да­е­мого страстьми, вместо при­стани в пучину. И таким обра­зом не найти гото­вой поги­бели»[96]. Только такому без­оши­бочно пере­да­ю­щему волю Божию настав­нику воз­можно ока­зы­вать слепое послу­ша­ние. Но это удел древ­них отцов, поэтому свя­ти­тель Игна­тий и гово­рит, что в наше время таких духо­нос­ных отцов уже нет. Даже такой святой, как пре­по­доб­ный Сера­фим, гово­рил про себя: «Когда я гово­рил от ума, бывали ошибки».

Автор наста­и­вает на том, что послу­ша­ние, если уж его назы­вать послу­ша­нием, должно быть полным и слепым. В конце книги автор при­во­дит выска­зы­ва­ние одного авто­ри­тет­ного афон­ского старца о том, что такое слепое послу­ша­ние. «Спро­сили как-то монашки отца Гера­сима Пес­но­писца: “Отец Гера­сим, что значит слепое послу­ша­ние?” – “Я вам так объ­ясню. Вот, к при­меру, гово­рит Игу­ме­нья: “А ну-ка, Евпрак­сия, при­неси стакан воды”. При­но­сишь. “Вылей воду”. Выли­ва­ешь. “Ах ты, дура, да что же ты воду льешь?” – “Про­стите, матушка”. Не оправ­ды­вайся, не говори: “Матушка, да ведь ты сама мне ска­зала ее вылить”. Говори только: “Про­стите, матушка” – вот что такое слепое послу­ша­ние» (61). Но этот текст – всего лишь пример аске­ти­че­ской дис­ци­плины, упраж­не­ния по сми­ре­нию гор­дыни. В таком послу­ша­нии нет и намека на то, что игу­ме­нья берется руко­во­дить послуш­ни­цей так, как когда-то руко­во­дили духо­нос­ные и бес­страст­ные старцы, что она откры­вает послуш­нице волю Божию. Мит­ро­по­лит Анто­ний (Блюм) разъ­яс­няет смысл такого дис­ци­пли­нар­ного послу­ша­ния сле­ду­ю­щим обра­зом. «Читая жития святых, мы стал­ки­ва­емся с тем, что иногда старец давал стран­ные при­ка­за­ния – просто чтобы научить чело­века побеж­дать свое­во­лие. Если немного отойти от прак­тики, вернее, от обра­зов послу­ша­ния в пустыне, то ока­жется, что послу­ша­ние в своей основе заклю­ча­ется в том, чтобы научиться всем суще­ством – то есть всем умом, всем жела­нием своим, всей волей – вслу­ши­ваться в то, что гово­рит другой. И цель его – именно пере­ра­сти себя бла­го­даря тому, что ты вслу­ши­ва­ешься в муд­рость или в опыт дру­гого чело­века»[97].

Сам иеро­мо­нах Дори­ме­донт, наста­и­вая на слепом послу­ша­нии, гово­рит, что, согласно отцам, в послу­ша­нии можно отка­зать в двух слу­чаях: если старец скло­няет послуш­ника к ереси и когда речь идет о нару­ше­нии нрав­ствен­ных уста­нов­ле­ний. Но раз в испол­не­нии послу­ша­ния есть исклю­че­ния, его уже нельзя назвать «слепым». Значит, любое послу­ша­ние пред­по­ла­гает личную ответ­ствен­ность послуш­ника и неко­то­рую сте­пень недо­ве­рия к руко­во­ди­телю – про­верку его выска­зы­ва­ний на соот­вет­ствие с Писа­нием и тра­ди­цией[98]. И как же послуш­нику отли­чить, где его скло­няют к ереси или к без­нрав­ствен­ному поступку, ведь ереси столь мно­го­чис­ленны, а про­яв­ле­ния без­нрав­ствен­но­сти столь без­гра­ничны? Без знания учения Церкви и свя­то­оте­че­ской тра­ди­ции невоз­можно будет избе­жать здесь западни. Поэтому-то и пре­по­доб­ный Симеон, и свя­ти­тель Игна­тий наста­и­вают на сли­че­нии того, чему научает настав­ник, с Писа­нием и со свя­то­оте­че­скими выска­зы­ва­ни­ями. Они не отри­цают послу­ша­ния как тако­вого, более того, при­знают его одной из вели­чай­ших доб­ро­де­те­лей. Однако послу­ша­ние по образцу древ­него мона­ше­ства может ока­заться пагуб­ным. Послу­ша­ние в их пони­ма­нии – это послу­ша­ние воле Божией и послуш­ника, и настав­ника. Но без избав­ле­ния руко­во­ди­теля от стра­стей воля Божия может под­ме­няться страст­ной чело­ве­че­ской волей.

Отец Дори­ме­донт, к сожа­ле­нию, этого в настав­ле­ниях пре­по­доб­ного Симеона и свя­ти­теля Игна­тия не увидел. Хотя он и пишет о том, что послу­ша­ние есть под­чи­не­ние воле Божией, но после­до­ва­тельно эту мысль не про­во­дит. Более того, он наста­и­вает на «бла­го­угод­ном Христу под­чи­не­нии нашей воли чьей-то еще» (21). Если послу­ша­ние ока­зы­ва­ется Христу, то почему же Ему должно быть угодно, чтобы наша воля под­чи­ня­лась еще чьей-то? Испол­не­ние Его воли воз­можно только через тех, кто спо­со­бен неис­ка­женно эту волю пере­да­вать, а не через вся­кого чело­века, кото­рому мы отдаем себя в послу­ша­ние.

Иеро­мо­нах Дори­ме­донт ссы­ла­ется на мнение святых отцов, кото­рые утвер­ждали, что старец явля­ется иконой Христа. Однако старец – это гово­ря­щая икона Христа. Икона всегда явля­ется обра­зом Пер­во­об­раза, и только в той мере, в какой старец гово­рит от Христа, он и спо­со­бен быть Его обра­зом. Суть послу­ша­ния состоит в пере­даче этого живого Образа. Только бес­страст­ный старец спо­со­бен неис­ка­женно отра­жать Пер­во­об­раз, выра­жать Образ Истины, кото­рой и необ­хо­димо ока­зы­вать послу­ша­ние. Но в «слепом» послу­ша­нии еще обре­ме­нен­ному стра­стями старцу про­ис­хо­дит и бес­со­зна­тель­ное вос­при­я­тие страст­ного образа настав­ника. Об этом и гово­рят нам пре­по­доб­ный Симеон, пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник и свя­ти­тель Игна­тий.

Мла­до­стар­че­ство как след­ствие невер­ного бого­сло­вия о послу­ша­нии

Автор кате­го­ри­че­ски отде­ляет про­блему мла­до­стар­че­ства от про­блемы послу­ша­ния. Про­блема мла­до­стар­че­ства, гово­рит он, свя­зана с «бого­сло­вием непо­слу­ша­ния», кото­рое нынче, на основе выска­зы­ва­ний свя­ти­теля Игна­тия, раз­ви­вают неко­то­рые про­те­стант­ству­ю­щие лже­учи­тели. В Эллад­ской Церкви, гово­рит автор, про­блемы мла­до­стар­че­ства нет, потому что там в духов­ники изби­ра­ются только опыт­ные пас­тыри.

Однако мла­до­стар­че­ские при­ходы воз­ни­кают именно там, где пыта­ются ввести такое послу­ша­ние, на кото­ром наста­и­вает автор. Поэтому разъ­яс­не­ние автора лишь уводит от раз­ре­ше­ния про­блемы. И решить про­блему мла­до­стар­че­ства только внеш­ними мерами, такими, как допу­ще­ние к испо­ве­до­ва­нию под­го­тов­лен­ных пас­ты­рей, невоз­можно (хотя эта мера очень даже хороша). Про­блема мла­до­стар­че­ства – это прежде всего бого­слов­ская и нрав­ствен­ная про­блема. Мла­до­стар­че­ство – это отступ­ле­ние от тра­ди­ции, кото­рое начи­на­ется с непра­виль­ного учения о послу­ша­нии, выда­ва­е­мого за тра­ди­ци­он­ное. Когда совре­мен­ные монахи раз­ви­вают идеи о слепом, бес­пре­ко­слов­ном послу­ша­нии вплоть до нару­ше­ния запо­ве­дей Божиих, то это бого­сло­вие, чуждое пра­во­слав­ной тра­ди­ции. В каче­стве при­мера можно при­ве­сти неболь­шой отры­вок о послу­ша­нии из книги афон­ского подвиж­ника архи­манд­рита Ефрема Свя­то­горца «Жем­чу­жины подвиж­ни­че­ской муд­ро­сти»[99]. «Один послуш­ник, – поучает архи­манд­рит, – без вся­кого любо­пыт­ства совер­шал послу­ша­ние, кото­рое давал ему старец, и по послу­ша­нию ходил и крал вещи из келий братии и потом при­но­сил их старцу! Тот брал их и отда­вал обратно, и нико­гда послуш­ника не иску­шал помысл: “Да что же такое делает со мною старец? Он побуж­дает и учит меня воро­вать? Чтобы впо­след­ствии воров­ство вошло в мою при­вычку?” Он поду­мал и сказал: “Я совер­шаю послу­ша­ние; что это такое, что я делаю теперь, я не знаю. Я знаю только одно, что я выпол­няю послу­ша­ние”. А из уст в уста пере­да­ются поуче­ния еще похлеще: “Если старец бла­го­сло­вит сблу­дить с кем-то, то это надо не заду­мы­ва­ясь сде­лать”». Как пора­зи­тельно это «пре­да­ние» похоже на поуче­ние о послу­ша­нии иезу­ита Ала­гоны. «По пове­ле­нию Божию, – пишет он, – можно уби­вать невин­ного, красть, раз­врат­ни­чать, ибо Он есть гос­по­дин жизни и смерти и всего, и потому должно испол­нять Его пове­ле­ние»[100].

Такое послу­ша­ние пре­вра­ща­ется в идо­ло­по­клон­ство, ста­но­вится пре­выше не только поста и молитвы, но и пре­выше запо­веди Божией, кото­рая под­ме­ня­ется пре­да­нием чело­ве­че­ским (см.: Мк.7:8). Значит, старец постав­ля­ется на место Бога. Такое пони­ма­ние послу­ша­ния идет враз­рез со свя­то­оте­че­ским уче­нием, согласно кото­рому благая цель дости­га­ется только бла­гими сред­ствами. Автор, слава Богу, пони­мает это: ссы­ла­ясь на мнение святых отцов, он гово­рит о том, что можно про­явить и непо­слу­ша­ние — в случае сомни­тель­ных (с точки зрения нрав­ствен­но­сти) тре­бо­ва­ний старца. Но когда отец Дори­ме­донт утвер­ждает, что «сли­че­ние гово­ри­мого учи­те­лем и насто­я­те­лем со Свя­щен­ным Писа­нием и свя­то­оте­че­скими тво­ре­ни­ями» (38) воз­можно только до вступ­ле­ния в послу­ша­ние, то он, по суще­ству, под­дер­жи­вает тех, кто мнение старца ставит выше запо­ве­дей. Сомне­ваться не при­хо­дится – мла­до­стар­че­ство рож­да­ется из такого бого­сло­вия, когда уни­каль­ный опыт послу­ша­ния бес­страст­ным подвиж­ни­кам в древ­но­сти пере­но­сится сего­дня на любого при­ход­ского духов­ника.

Бого­сло­вие «сле­пого послу­ша­ния» усво­ено нами и от като­ли­ков. Рим­ская кафедра, по мнению като­ли­ков, не под­вер­жена заблуж­де­ниям, папа в делах веры без­гре­шен, и потому ему надо ока­зы­вать слепое послу­ша­ние. В като­ли­че­ской церкви опыт послу­ша­ния осно­ван на непре­ре­ка­е­мом авто­ри­тете папы. Като­ли­че­ский бого­слов XVI века кар­ди­нал Бал­лар­мин выра­зил отно­ше­ние к папе в очень инте­рес­ной фор­муле: «Если даже папа впал в заблуж­де­ние, пред­пи­сы­вая пороки и запре­щая доб­ро­де­тели, Цер­ковь, если она не желает погре­шить против сове­сти, обя­зана была бы верить, что пороки – добро, а доб­ро­де­тели – зло. Она обя­зана счи­тать за добро то, что он при­ка­зы­вает, за зло – то, что он запре­щает»[101]. У наших апо­ло­ге­тов сле­пого послу­ша­ния нрав­ствен­ная сто­рона дела не выра­жена так ярко, как у като­ли­ков (кото­рые умеют дово­дить каждую мысль до конца), но сущ­ность такого «бого­сло­вия» от этого не меня­ется.

Увлек­шись кри­ти­кой учения свя­ти­теля Игна­тия, автор не заме­тил самого глав­ного, что те места из V тома сочи­не­ний свя­ти­теля Игна­тия, на кото­рые он ссы­ла­ется, как раз и посвя­щены про­блеме лже­стар­че­ства. В главе «О житель­стве по совету» свя­ти­тель Игна­тий, опи­ра­ясь на мнение других отцов, кото­рые в своем опыте столк­ну­лись с подоб­ной про­бле­мой, пыта­ется осмыс­лить при­чины этого явле­ния. Он хочет понять, чем же под­лин­ное стар­че­ство отли­ча­ется от лож­ного. Верный обра­зец настав­ни­че­ства, по мнению свя­ти­теля, «соеди­нен с отвер­же­нием само­мне­ния, безум­ной наг­ло­сти и дер­зо­сти, в кото­рые впа­дают под­ра­жа­ю­щие по наруж­но­сти Вели­кому Вар­со­но­фию и другим зна­ме­нос­ным Отцам, не имея бла­го­дати Отцов. Что было в тех выра­же­нием обиль­ного при­сут­ствия в них Свя­того Духа, то в без­рас­суд­ных, лице­мер­ных под­ра­жа­те­лях служит выра­же­нием обиль­ного неве­же­ства, само­обо­льще­ния, гор­до­сти, дер­зо­сти». Такой под­ра­жа­тель «при­но­сит и себя, и послу­ша­ю­щих его в жертву сатане». «Охра­нимся, – пишет свя­ти­тель, – от вели­кого бед­ствия – пре­вра­тить лег­ко­вер­ного ново­на­чаль­ного из раба Божия в раба чело­ве­че­ского (1Кор.7:23), при­влекши его к тво­ре­нию падшей воли чело­ве­че­ской вместо все­свя­той воли Божией. Скром­ное отно­ше­ние совет­ника к настав­ля­е­мому совсем другое, нежели старца к без­услов­ному послуш­нику, рабу о Гос­поде. Совет не заклю­чает в себе усло­вия непре­менно испол­нять его: он может быть испол­нен и не испол­нен… Путь совета и досле­до­ва­ния Свя­щен­ному Писа­нию сооб­ра­зен с нашим слабым вре­ме­нем»[102]. Но это вовсе не озна­чает того, что свя­ти­тель отвер­гает послу­ша­ние, наобо­рот, он при­знает его одной из вели­чай­ших доб­ро­де­те­лей. Рабе Божией Д., кото­рая при­была в «тихое при­ста­нище», он сове­тует рас­пяться «на кресте послу­ша­ния, творя един­ственно пове­ле­ва­е­мое»[103]. Победа над стра­стями про­ис­хо­дит, по его мнению, именно через послу­ша­ние. Однако в послу­ша­нии есть свои край­но­сти, опас­ные для духов­ной жизни, – именно о них, а не вообще о послу­ша­нии рас­суж­дает свя­ти­тель. Поэтому он раз­ви­вает как раз тра­ди­ци­он­ное пра­во­слав­ное бого­сло­вие о послу­ша­нии, при­зы­вая к под­лин­ному, спа­си­тель­ному послу­ша­нию.

Можно утвер­ждать, что испол­не­ние Божией воли невоз­можно без осо­зна­ния нрав­ствен­ного смысла поступка. И там, где чело­век не испол­няет этот нрав­ствен­ный смысл, там он посту­пает против воли Божией. Поэтому в духов­ной жизни необ­хо­димо испы­та­ние поступка или идеи на нрав­ствен­ную состо­я­тель­ность. Именно это испы­та­ние и пред­ла­гают святые отцы в случае любого послу­ша­ния.

То лег­ко­мыс­лие[104], с кото­рым мы пыта­емся истол­ко­вать свя­то­оте­че­ские тво­ре­ния, может стать для нас при­чи­ной очень серьез­ных, поги­бель­ных соблаз­нов (именно о них гово­рит свя­ти­тель Игна­тий). Поэтому не лучше ли нам, прежде чем устра­и­вать полную реви­зию учению святых отцов, попро­бо­вать осмыс­лить и понять их опыт – дове­риться им. Нечто важное они хотели ска­зать и нам, ведь писали-то они не по случаю, а ко всем хри­сти­а­нам, хотя и отправ­ляли это кон­крет­ному адре­сату. Святые отцы – наши общие учи­тели. Однако мы очень непо­сле­до­ва­тельны бываем по отно­ше­нию к ним. Если уж мы выбрали их в учи­тели (а в учи­тели их выбрала вся Цер­ковь), то тогда и сли­чать то, чему они нас учат со Свя­щен­ным Писа­нием, мы должны до поступ­ле­ния к ним в уче­ни­че­ство, а не после.

Стар­че­ство – это сия­ю­щий лик Пра­во­сла­вия, в кото­ром реально рас­кры­ва­ется вся глу­бина хри­сти­ан­ства. Старцы – живые сви­де­тели истины. Они при­ме­ром своей жизни пока­зы­вают путь ко спа­се­нию. Без стар­че­ства нет Пра­во­сла­вия – именно оно отли­чает нашу веру от всех других кон­фес­сий.

Оче­видно, отец Дори­ме­донт и хотел под­черк­нуть именно эту алмаз­ную грань Пра­во­сла­вия. Тра­ди­ция послу­ша­ния на Афоне – это тра­ди­ция живой пре­ем­ствен­но­сти, пере­дачи «из уст в уста» аске­ти­че­ского опыта. Эта тра­ди­ция нико­гда не пре­кра­ща­лась на Афоне и дала тысячи святых подвиж­ни­ков[105]. Но и там нико­гда не забы­вали о под­вод­ных камнях, кото­рые под­сте­ре­гают отправ­ля­ю­щихся в пла­ва­ние к берегу спа­се­ния. Святые отцы пре­ду­пре­ждали, что опас­но­сти под­сте­ре­гают как тех, кто берется пра­вить кораб­лем, так и тех, кто посту­пает под их коман­до­ва­ние. Именно об этом нам напо­ми­нают пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, пре­по­доб­ный Нил Сор­ский, пре­по­доб­ный Паисий Велич­ков­ский, свя­ти­тель Феофан Затвор­ник и свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов, кото­рый обоб­щил опыт многих отцов-подвиж­ни­ков. Не при­слу­шаться к их предо­сте­ре­же­ниям было бы для нас про­яв­ле­нием вели­чай­шей духов­ной глу­хоты.

P.S. Когда книга уже гото­ви­лась к печати, у меня завя­за­лась пере­писка с отцом Дори­ме­дон­том. Дис­кус­сия наша, начав­ша­яся на стра­ни­цах печати, про­дол­жи­лась в личной пере­писке. Надо ска­зать, что наша дис­кус­сия ока­за­лась на ред­кость спо­кой­ной и пло­до­твор­ной. Мы пришли к выводу, что гово­рим о край­но­стях в пони­ма­нии послу­ша­ния, кото­рые мешают в Церкви нести истин­ное послу­ша­ние, т. е. идем к одному и тому же, только с разных концов.

«Наде­юсь, вы поняли, – писал я отцу Дори­ме­донту, – что я не про­тив­ник послу­ша­ния. Наобо­рот, я его актив­ный сто­рон­ник. Более того, я считаю, что без послу­ша­ния ника­кого под­лин­ного духов­ного дела совер­шить невоз­можно, потому что дух пере­да­ется не через книги, а через живого чело­века, носи­теля этого духа. Оби­тель духа – чело­век. И если хри­сти­а­нин не встре­тил такого носи­теля духа, то его жизнь будет духовно бес­плод­ной – неот­куда будет взять семени. Духов­ные книги можно ура­зу­меть только духом. И конечно, такие носи­тели духа были во все вре­мена и не могут иссяк­нуть нико­гда, ибо если мы пред­ста­вим такое иссяк­но­ве­ние, то мы должны будем при­знать и исчез­но­ве­ние Церкви.

Но ведь и свя­ти­тель Игна­тий счи­тает послу­ша­ние вели­чай­шей доб­ро­де­те­лью. Мы рас­хо­димся с вами только в пони­ма­нии самого послу­ша­ния. Вы гово­рите о слепом послу­ша­нии в книге, но в письме вы назы­ва­ете его не слепым, а доб­ро­де­тель­ным, а это не одно и то же. Более того, слепое послу­ша­ние может сде­латься и вовсе недоб­ро­де­тель­ным (при­ме­ров я привел доста­точно, поэтому не буду отни­мать у вас время). А вот доб­ро­де­тель­ное послу­ша­ние может быть и не слепым, а весьма зрячим и даже выка­заться и вовсе непо­слу­ша­нием, – да и вы сами допус­ка­ете, что такое “послу­ша­ние-непо­слу­ша­ние” воз­можно, а в неко­то­рых слу­чаях так и вовсе необ­хо­димо.

Старцы в нашей Церкви есть, только нет тех бес­страст­ных стар­цев, кото­рым можно, как в древ­ние вре­мена, поко­риться слепо. Свя­тость, отче, мы должны мыс­лить не только с Боже­ствен­ной ее сто­роны, но и с чело­ве­че­ской (т. е. «хал­ки­дон­ски»), иначе мы будем мыс­лить ере­ти­че­ски. Конечно, Хри­стос во все вре­мена один и тот же, но мыто лучше не дела­емся, – это факт нашей жизни, кото­рый отри­цать бес­смыс­ленно. Да и в Писа­нии гово­рится об оску­де­нии веры, бла­го­че­стия и любви. Свя­тость одна и та же, да мы ее уже в той пол­ноте, в кото­рой ее вос­при­ни­мали древ­ние старцы, вос­при­нять не можем. И это вовсе не вуль­гар­ный про­те­стан­тизм, а духов­ная реаль­ность нашей жизни, кото­рую при­знают сами же святые, кото­рых и вы и я про­ци­ти­ро­вали доста­точно. Поэтому упрек в вуль­гар­ном про­те­стан­тизме вы должны сде­лать прежде всего им. Но реши­лись бы вы на это, если бы они дей­стви­тельно были перед вами? Немного уже зная вас, думаю, что нет.

Насколько я сумел усво­ить мнение свя­ти­теля Игна­тия, он не утвер­ждает, что подвиг послу­ша­ния не дан нашему вре­мени, – он утвер­ждает только, что подвиг послу­ша­ния в том виде, в кото­ром он был усвоен древними отцами, нашему вре­мени не дан. В наше время такой образ послу­ша­ния может при­ве­сти к духов­ному соблазну. Поэтому подвиг послу­ша­ния свя­ти­тель Игна­тий сове­тует сов­ме­щать с рас­су­ди­тель­но­стью, сове­том с про­дви­ну­тыми бра­ти­ями и чте­нием писа­ний святых отцов.

Мла­до­стар­че­ство – это край­ность в прак­ти­че­ском осу­ществ­ле­нии послу­ша­ния, так же как и либе­раль­ное, про­те­стант­ское пони­ма­ние послу­ша­ния. Вы правы, назы­вая это непо­слу­ша­нием, потому что и то и другое ведет к отступ­ле­нию от Пра­во­сла­вия. В этом смысле мы, борясь с край­но­стями, отста­и­ваем одно и то же. Но я не согла­сен с вами в том, что «беда непо­слу­ша­ния ничуть не меньше беды мла­до­стар­че­ства». На мой взгляд, гораздо меньше, даже несрав­нимо меньше. Либе­ра­лизм и «бого­сло­вие непо­слу­ша­ния» всегда, да и сейчас, счи­та­лись не род­ными, не пра­во­слав­ными, – к ним всегда было недо­ве­рие. А вот мла­до­стар­че­ство всегда мас­ки­ро­ва­лось под пра­во­слав­ные формы и всегда, а осо­бенно сейчас (вслед­ствие неве­же­ства и пере­рыва в тра­ди­ции) вос­при­ни­ма­ется как родное, «свое». Поэтому «бого­сло­вие непо­слу­ша­ния» у нас непо­пу­лярно – им болеет неболь­шая часть интел­ли­ген­ции, вос­пи­тан­ная в либе­раль­ном духе, – мас­штабы их вли­я­ния несрав­ненно меньше мла­до­стар­че­ства. Изда­лека вы явно недо­оце­ни­ва­ете мас­штабы вли­я­ния мла­до­стар­цев, сводя их вли­я­ние к еди­нич­ным слу­чаям. Отношу это все-таки на счет вашего неве­де­ния. Если бы это было так, как утвер­жда­ете вы, то не вызвало бы такой оза­бо­чен­но­сти иерар­хии. По еди­нич­ным слу­чаям не выно­сят таких собор­ных опре­де­ле­ний. Недавно Свя­тей­ший Пат­ри­арх, высту­пая по теле­ви­де­нию, 15 минут гово­рил о про­блеме мла­до­стар­че­ства. Если Пат­ри­арх выно­сит эту про­блему на такую широ­кую ауди­то­рию (заметьте, свет­скую), то это гово­рит о том, что она уже выпорх­нула даже за гра­ницы Церкви. Вот каковы мас­штабы явле­ния. И если нам и пред­стоит чем-то серьезно соблаз­ниться, то этим соблаз­ном будет мла­до­стар­че­ство, потому что оно так похоже на под­лин­ное послу­ша­ние. Как анти­христ будет по всем внеш­ним при­зна­кам похож на Христа, точно так же и мла­до­стар­че­ство похоже на послу­ша­ние. Поэтому пре­льстятся не просто многие, но даже и избран­ные, если эту ложную тра­ди­цию не раз­об­ла­чить. Конечно, диавол всегда борется с Цер­ко­вью край­но­стями, поэтому нам надо обе эти край­но­сти раз­об­ла­чать.

Вы спра­вед­ливо ука­зы­ва­ете на глав­ные кри­те­рии в Церкви – Еван­ге­лие, св. каноны и свя­то­оте­че­ское учение. Но согла­си­тесь, что можно иметь и Еван­ге­лие, и св. каноны, и свя­то­оте­че­ское учение, но не иметь Духа – и тогда все это имение будет мерт­вым. Ведь и Еван­ге­лие, и св. каноны, и свя­то­оте­че­ское учение писа­лись Духом через духо­нос­ных людей. И только Духом все это и разу­ме­ется. Еван­ге­лие, каноны и учение лишь направ­ляют к Духу, но сами по себе еще Духа не дают. «Изво­лися нам и Свя­тому Духу» – так гово­рили отцы Все­лен­ских Собо­ров. Но как они опре­де­ляли, что «изво­лися Духу», ведь ни в Писа­нии, ни в каких кано­нах, ни в учении отцов не было слова еди­но­су­щий, а вот ариане пред­ла­гали то слово (подо­бие), о кото­ром гово­ри­лось и в Писа­нии, и в Пре­да­нии. Но Духу «изво­лися» все-таки пред­по­честь то слово, кото­рого не было ни в Писа­нии, ни в Пре­да­нии. Если бы мы при­няли то, что было и в Писа­нии, и в Пре­да­нии, то мы бы стали теми, кого мы сего­дня назы­ваем иего­ви­стами. Фари­сеи также имели и Писа­ние, и Закон, и пре­да­ние стар­цев, но ока­за­лись вне Церкви – отвергли и рас­пяли Христа. Поэтому, думаю, и нас, если мы будем опи­раться только на Писа­ние, св. каноны и свя­то­оте­че­ское учение, а не на неуло­ви­мое веяние Духа, ожи­дает участь фари­сеев.

Что каса­ется доб­рого послу­ша­ния страст­ному и даже греш­ному пас­тырю, лишь бы он изоб­ра­жал Христа, то и здесь я с вами не согла­сен, потому что послу­ша­ние надо ока­зы­вать Духу, ибо про­цесс изоб­ра­же­ния обла­дает двой­ствен­но­стью. Можно «изоб­ра­жать», дотя­ги­ва­ясь до доро­гого облика, а можно «изоб­ра­жать», при­творно, но ловко копи­руя образ. В первом случае в чело­веке про­ис­хо­дят изме­не­ния – пре­об­ра­же­ние его греш­ной при­роды; во втором таких изме­не­ний не про­ис­хо­дит, чело­век оста­ется таким же греш­ным или даже ста­но­вится еще более греш­ным. Именно таким греш­ным и страст­ным будет анти­христ, но он так изоб­ра­зит Христа, что пре­льстятся даже многие избран­ные (Мк.13:2). Внешне он будет очень похож на Христа, един­ствен­ное, в чем он не будет похож на Него, – это в Духе, ибо будет он дру­гого духа. Поэтому и надо нести послу­ша­ние не старцу, изоб­ра­жа­ю­щему Христа, а Духу. Поэтому Цер­ковь всегда жила и будет жить – и будет жива только Духом.

Вы так убе­ди­тельно и крас­но­ре­чиво раз­об­ла­чили уто­пи­че­ский прин­цип послу­ша­ния только бес­страст­ным духов­ни­кам, но я ведь нигде и не утвер­ждал этого, – я выска­зы­вал совсем другую мысль, что слепое послу­ша­ние воз­можно только у бес­страст­ных духов­ни­ков. Поэтому и не обли­чают мою мысль поуче­ния, в кото­рых пре­и­зоби­луют (и это дей­стви­тельно не крас­ное словцо) при­меры послу­ша­ния страст­ным и греш­ным пас­ты­рям. Это была аске­ти­че­ская дис­ци­плина по сми­ре­нию гор­дыни и пре­одо­ле­нию других стра­стей, она не про­ти­во­ре­чила Духу, а помо­гала Его стя­жать. Но там, где такое послу­ша­ние всту­пало в про­ти­во­ре­чие с Духом, там оно было невоз­можно (и таких при­ме­ров не меньше), да и вы сами это под­твер­жда­ете и даже наста­и­ва­ете на том, чтобы в этом случае отка­зать в послу­ша­нии. Поэтому я‑то как раз испо­ве­дую прин­цип духов­ного реа­лизма – нести про­стое (доброе) послу­ша­ние там, где его несешь, раз нет тех, кому можно нести слепое. Л вы наста­и­ва­ете на том, что слепое послу­ша­ние можно нести даже греш­ному и страст­ному духов­нику. Где же тут реа­лизм, ведь это тот же уто­пизм, в кото­ром вы упре­ка­ете меня, – только уто­пизм наобо­рот?

В пись­мах мы обсуж­дали общие бого­слов­ские вопросы, каса­ю­щи­еся про­блемы послу­ша­ния. Но отец Дори­ме­донт укло­нился от обсуж­де­ния тех кон­крет­ных вопро­сов, кото­рые были постав­лены в статье об учении свя­ти­теля Игна­тия, под пред­ло­гом того, что ответы на эти вопросы я найду в его новой книге «К неве­ря­щим в то, что в наше время воз­можно доброе послу­ша­ние пас­тырю». Однако и в этой книге я не нашел отве­тов на мою кри­тику, потому что книга эта адре­со­вана вовсе не ко мне – я нико­гда не отри­цал воз­мож­ность послу­ша­ния в наше время. Суть моей поле­мики с отцом Дори­ме­дон­том состо­яла в том, что я дока­зы­вал соот­вет­ствие учения свя­ти­теля Игна­тия учению других отцов, а отец Дори­ме­донт отри­цал это. В статье я вообще не под­ни­мал тео­ре­ти­че­ских вопро­сов, поле­мика моя была с отцом Дори­ме­дон­том исклю­чи­тельно тек­сту­аль­ная. Я ука­зы­вал отцу Дори­ме­донту только на то, что он неверно истол­ко­вал тексты свя­ти­теля Игна­тия и других отцов. Поэтому мне непо­нятно, почему он все-таки вста­вил цитаты из моей статьи в свою бро­шюру, как якобы оппо­ни­ру­ю­щие ему. Правда, в сноске, он отде­лил меня от других его оппо­нен­тов, но, некор­ректно введя в книгу мои тексты, фак­ти­че­ски изоб­ра­зил меня как своего оппо­нента именно по вопросу о воз­мож­но­сти послу­ша­ния в наше время. Это тем более непо­нятно после моего пря­мого объ­яс­не­ния своей пози­ции в пись­мах.

Да и само истол­ко­ва­ние моих тек­стов я могу объ­яс­нить только недо­ра­зу­ме­нием в самом прямом смысле. Напри­мер, отец Дори­ме­донт вводит в свой текст мою цитату об огла­си­тель­ном слове пре­по­доб­ного Симеона: «Содер­жа­ние этого отрывка столь одно­значно, что объ­яс­не­ние его только кон­тек­стом про­ис­хо­дя­щего пред­став­ля­ется нам боль­шой натяж­кой…»[106] — как текст, сви­де­тель­ству­ю­щий о том, что я отри­цаю кон­тек­сту­аль­ное про­чте­ние этого отрывка или даже вообще прин­ци­пи­ально кон­тек­сту­аль­ное про­чте­ние. В письме я писал отцу Дори­ме­донту: «Вы наста­и­ва­ете на том, что кон­тек­сту­аль­ное про­чте­ние есть един­ственно верное про­чте­ние. Я согла­сен с вами». Непо­нятно, как эти мои слова отец Дори­ме­донт сумел сов­ме­стить с тем, что сделал меня про­тив­ни­ком кон­тек­сту­аль­ного про­чте­ния. Да и весь смысл моей поле­мики с ним состоял именно в том, что я все время обра­щался к кон­тек­сту. И в этом отрывке я ему указал на одно­знач­ный кон­текст, кото­рый застав­ляет при­нять един­ствен­ный смысл, заклю­чен­ный в тексте. Трудно истол­ко­вать этот текст иначе (эту труд­ность при­знал и сам отец Дори­ме­донт). И поэтому ему здесь потре­бо­ва­лось при­влечь к тексту еще и кон­текст собы­тия. Но это неубе­ди­тельно, потому что смысла самого текста кон­текст собы­тия не опро­вер­гает, а, наобо­рот, под­твер­ждает.

В другом месте отец Дори­ме­донт пишет:« Вызы­вает недо­уме­ние цель, ради кото­рой кри­тики статьи «Учение…» цити­руют слова из письма свя­ти­теля Фео­фана о том, что ныне нельзя найти насто­я­щих стар­цев и насто­я­щих послуш­ни­ков (име­ется в виду цити­ро­ва­ние в моей статье. – свящ. В. С.). Ведь сего­дня Цер­ковь допод­линно знает, что и насто­я­щие старцы, и насто­я­щие послуш­ники в эпоху свя­ти­теля Фео­фана были. Даже тот юноша, кото­рому было напи­сано цити­ру­е­мое письмо”, стал насто­я­щим послуш­ни­ком, а потом насто­я­щим стар­цем. Ну сколько же еще можно так по-детски упря­миться и назы­вать белое черным?»[107]. По-види­мому, отец Дори­ме­донт имеет в виду, что цель этого цити­ро­ва­ния заклю­ча­ется в дока­за­тель­стве отсут­ствия в то время стар­цев и послуш­ни­ков. Так как о нали­чии в то время духо­нос­ных стар­цев известно сего­дня всем, то, по логике отца Дори­ме­донта, такое наме­ре­ние есть не просто заблуж­де­ние, а злой умысел или дет­ское недо­мыс­лие. Странно, что отец Дори­ме­донт подо­зре­вает меня здесь в таком наме­ре­нии, потому что цель этого цити­ро­ва­ния была исклю­чи­тельно в том, чтобы дока­зать смыс­ло­вую иден­тич­ность выска­зы­ва­ний свя­ти­теля Игна­тия тек­стам других совре­мен­ных ему отцов, а не в том, чтобы дока­зы­вать, что тогда не было духо­нос­ных стар­цев.

Это невер­ное про­чте­ние моего текста не соот­вет­ствует и моим преж­ним выска­зы­ва­ниям на эту тему. В статье «Мла­до­стар­че­ство – соблазн нашего вре­мени» в сбор­нике «Цер­ков­ные иску­ше­ния», издан­ном «Дани­лов­ским бла­го­вест­ни­ком», я писал о том, что в XIX веке были духо­нос­ные старцы (с. 50). Отец Дори­ме­донт эту статью читал. Поэтому у меня есть повод еще раз уди­виться этому стран­ному фено­мену – раз­го­вору кри­тика с самим собой: сна­чала оппо­ненту при­пи­сы­ва­ется то, чего он нико­гда в жизни не про­из­но­сил, а потом начи­на­ется кри­тика этого выска­зы­ва­ния. Пожа­луй, это еще один пример для моей статьи «Почему мы пере­стали пони­мать друг друга?», в кото­рой я попы­тался осмыс­лить это явле­ние. Отец Дори­ме­донт как будто даже ссы­ла­ется на эту статью (думаю, однако, что он вряд ли ее читал): «Ну сколько же еще можно так по-детски упря­миться и назы­вать белое черным?» Но так как эта фраза про­зву­чала в раз­го­воре с самим собой, то и упрек в дет­ском упрям­стве напра­вился по точ­ному адресу, ибо духов­ная зре­лость опре­де­ля­ется прежде всего целост­но­стью и чисто­той ума, не доз­во­ля­ю­щего делать в созна­нии такие без­от­вет­ствен­ные под­мены.

Отец Дори­ме­донт много места на стра­ни­цах своей книги посвя­щает зна­че­нию кон­тек­ста. Только про­те­станты выры­вают отдель­ные цитаты из кон­тек­ста, пишет он. Но разве не то же самое делает он сам, выры­вая мой текст из кон­крет­ного кон­тек­ста и вкла­ды­вая в него то зна­че­ние, кото­рого в нем попро­сту нет? Поэтому кто же тут назы­вает белое черным? Цити­ро­ва­ние не может иметь ника­кого умысла – это просто обра­ще­ние к пер­во­ис­точ­нику, оно про­яс­няет, а не затем­няет истину. Поэтому мне непо­нятно: почему это цити­ро­ва­ние вызвало такое воз­му­ще­ние у отца Дори­ме­донта?

Его попытка дока­зать, что эти почти иден­тич­ные тексты все-таки кар­ди­нально отли­ча­ются друг от друга, пред­став­ля­ется нам необос­но­ван­ной. Тексты, по мнению отца Дори­ме­донта, имеют разное зна­че­ние, потому что свя­ти­тель Игна­тий наста­и­вает на рас­су­ди­тель­ном при­ня­тии совета братии (их можно при­нять и можно не при­нять), а свя­ти­тель Феофан и Паисий Велич­ков­ский гово­рят об испол­не­нии этих сове­тов как послу­ша­ний. Но в этом нет прин­ци­пи­аль­ного отли­чия, потому что в пра­во­слав­ной тра­ди­ции невоз­можно без­рас­суд­ное послу­ша­ние, – без рас­суж­де­ния нельзя будет обна­ру­жить те случаи, когда духов­ник отсту­пает от нрав­ствен­ной и дог­ма­ти­че­ской тра­ди­ции Церкви. Все святые отцы наста­и­вают на рас­су­ди­тель­ном духов­ном дела­нии и послу­ша­нии. Без­рас­суд­ное слепое послу­ша­ние прямо опасно и раз­ру­ши­тельно для Церкви. Это пока­зала исто­рия като­ли­че­ства.

Поэтому те выводы, кото­рые я сделал в конце статьи, считаю вполне кор­рект­ными. Дело совсем не в том, как мы декла­ри­руем свое отно­ше­ние к като­ли­цизму или про­те­стан­тизму, а в том, какими мето­дами мы поль­зу­емся в духов­ной жизни, и как то, на чем мы наста­и­ваем, соот­но­сится с като­ли­че­ской и про­те­стант­ской тра­ди­цией и этикой.

Почему мы пере­стали пони­мать друг друга?

Кто скры­вает нена­висть, у того уста лживые,
и кто раз­гла­шает кле­вету, тот глуп.
(Притч.10:18)

Про­ис­хож­де­ние непо­ни­ма­ния

В послед­нее время в пра­во­слав­ных изда­ниях стало появ­ляться много пуб­ли­ка­ций, содер­жа­щих совер­шенно необос­но­ван­ную кри­тику. Заго­ловки таких пуб­ли­ка­ций порой сен­са­ци­онны: то в ере­ти­ках ока­жется какой-нибудь почтен­ный про­фес­сор, то всем извест­ный жур­на­лист.

Однако в про­цессе чтения выяс­ня­ется, что тот, кто высту­пал с жут­кими обви­не­ни­ями, просто не понял того, кого он обви­няет, – он просто не смог усво­ить выска­зан­ную оппо­нен­том мысль, поэтому и выводы его ока­зы­ва­ются лож­ными. Читая все это, с ужасом вдруг обна­ру­жи­ва­ешь, что мы пере­стали пони­мать друг друга, что мы уте­ряли спо­соб­ность усва­и­вать смыслы. Что это? Насле­дие ком­му­ни­сти­че­ского прошлого, когда нам запре­ща­лась всякая мысль и мы должны были иметь только эмоции, да и тех только две: одну — выра­жа­ю­щую пол­ней­шее одоб­ре­ние, вторую — гнев­ное несо­гла­сие? Или это веяние нового вре­мени, когда стало модным по поводу всего иметь соб­ствен­ное мнение, низ­вер­гать все тра­ди­ции, в том числе и тра­ди­цию мысли? Конечно, ветры времен остав­ляют на нашем созна­нии свои следы, но все-таки следы поверх­ност­ные, внешние — они только углуб­ляют те тре­щины в нашей душе, кото­рые воз­никли в ней прежде. Дума­ется, при­чину нашего непо­ни­ма­ния надо искать еще в гре­хо­па­де­нии Адама, когда чело­век поте­рял непо­сред­ствен­ную связь с Богом — Смыс­лом смыс­лов, Лого­сом лого­сов, когда в резуль­тате потери целост­но­сти произошли изменения в самой при­роде чело­века.

Рас­сло­е­ние нашего созна­ния с особой силой обна­ру­жи­лось в вави­лон­ском раз­де­ле­нии. Именно в это время мы поте­ряли спо­соб­ность пони­мать друг друга. Источником этого была безум­ная гордость — непо­ни­мание стало рас­пла­той за нее. В основе его всегда лежит уверенность в том, что только нам дано истин­ное знание. Гордый чело­век не спо­со­бен усва­и­вать истину, потому что истина всегда при­ме­ря­ется к «эта­лону» (нашему пониманию), и если она не соот­вет­ствует ему, то в этом «про­кру­сто­вом ложе» она пре­тер­пе­вает чудо­вищ­ные изме­не­ния. Истина уро­ду­ется до неузна­ва­е­мо­сти – у нее отру­ба­ется все лишнее, все то, что не уме­ща­ется в это ложе.

Сего­дня, когда мы полу­чили воз­мож­ность вести пуб­лич­ный диалог, с осо­бен­ной остро­той обна­ру­жи­лось, что мы не можем понять друг друга. Мы пере­стали пони­мать не только сложно изло­жен­ную мысль, но мысль вполне зримую, оче­вид­ную. Такое непо­ни­ма­ние можно срав­нить с тем, как если бы мы, взгля­нув на белый пред­мет, стали бы утвер­ждать, что он черный.

Впро­чем, и при такой оче­вид­но­сти ответ на вопрос: «Какого цвета пред­мет?» – бывает, как уста­нов­лено пси­хо­ло­гами, неод­но­знач­ным. Про­во­ди­лись такие груп­по­вые экс­пе­ри­менты, в кото­рых испы­ту­е­мым был только один чело­век, все же осталь­ные участ­ники были «под­сад­ными утками», с ними зара­нее усло­ви­лись, что на вопрос: «Какого цвета пред­мет?» (в экс­пе­ри­менте это был куб) – они будут уве­ренно отве­чать: «Чер­ного!», хотя каж­дому зря­чему было ясно видно, что куб-то все-таки белый. И что вы дума­ете? Если перед испы­ту­е­мым все согласно утвер­ждали, что куб черный, то и он, усо­мнив­шись в точ­но­сти своего виде­ния, согла­шался с этим оче­видно невер­ным утвер­жде­нием. Когда испы­ту­е­мому задали вопрос, почему он, несмотря на оче­вид­ность ответа, согла­сился на такой ком­про­мисс и белое назвал черным, он отве­тил на это с пора­зи­тель­ной наив­но­стью и откро­вен­но­стью: «Все так отве­чали, и я за ними». При­чи­ной такого «ослеп­ле­ния», ока­зы­ва­ется, была страсть: при­вычка к неко­ему внут­рен­нему ком­форту и неже­ла­ние его нару­шить даже ради истины, ведь при­зна­ние истины тре­бо­вало пойти на кон­фликт с окру­жа­ю­щими[108], взять ответ­ствен­ность за про­ис­хо­дя­щее. Перед нами та стан­дарт­ная схема, по кото­рой мы дей­ствуем, пре­да­вая правду ради какой-то сию­ми­нут­ной выгоды. Если такое иска­же­ние правды воз­можно даже на чув­ствен­ном уровне, где все можно уви­деть своими гла­зами, то какой про­стор полу­чает ложь на мыс­ли­тель­ном уровне, где отли­чие белого от чер­ного не столь оче­видно. А если мысль рас­про­стра­нен­ная, насы­щен­ная, если ее усво­е­ние тре­бует опре­де­лен­ного усилия, то про­сторы, на кото­рых может обос­но­ваться ложь, ста­но­вятся прямо-таки необо­зри­мыми. Страсть здесь может полу­чить пита­ние от любого слова, от любой выхва­чен­ной из кон­тек­ста фразы, от любой инто­на­ции, кото­рая несо­звучна нашему настрою, нашему внут­рен­нему ком­форту. Истина в таком случае ста­но­вится для нас закры­той.

При­чины непо­ни­ма­ния

Непо­ни­ма­ние дру­гого чело­века – это, по боль­шому счету, отсут­ствие любви. Любовь всегда пред­по­ла­гает жертву: выход из своего «я» и сли­я­ние с «я» дру­гого. Нена­висть же – это всегда огра­ни­чен­ность, замкну­тость в своем «я». Созна­ние при таком оттор­же­нии ближ­него ослеп­ля­ется, лиша­ется нор­маль­ной спо­соб­но­сти широ­кого сво­бод­ного реа­ги­ро­ва­ния, у него оста­ется только спо­соб­ность к направ­лен­ным стра­стями эмо­ци­о­наль­ным реак­циям типа извест­ной хими­че­ской: если «лакмус» душев­ный не окра­ши­ва­ется в нужный цвет, то, стало быть, это и не соот­вет­ствует истине. В таком состо­я­нии мы не спо­собны сооб­ра­жать, мы можем только реа­ги­ро­вать как бык на крас­ную тряпку. Любое слово, любой символ, неза­ви­симо от смыс­ло­вого упо­треб­ле­ния, может вызвать эту реак­цию опре­де­лен­ного окраса, ну, скажем, потому, что это слово упо­треб­ляют оккуль­ти­сты или ком­му­ни­сты. А что автор при этом кри­ти­кует оккуль­ти­стов, это уже не инте­ре­сует, слово вызвало опре­де­лен­ную эмо­ци­о­наль­ную реак­цию.

Страсть ста­но­вится неким «цен­зо­ром», кото­рый, с одной сто­роны, закры­вает для созна­ния виде­ние под­лин­ного, с другой же – при­нуж­дает отыс­ки­вать «кра­молу» во мнении оппо­нента. При таком ослеп­ле­нии «очей души», есте­ственно, «кра­мола» легко нахо­дится. Для этого много не надо, надо только, чтобы мы полу­чили нужный окрас на душев­ном «лак­мусе».

Кри­ти­че­ское отно­ше­ние к себе в таком состо­я­нии отсут­ствует, и мы лиша­емся послед­ней воз­мож­но­сти реа­би­ли­ти­ро­вать себя: про­ве­рить свои «лак­му­со­вые реак­ции». Тогда уже страсть полу­чает в душе ничем не огра­ни­чен­ное гос­под­ство, она пола­га­ется в осно­ва­ние всего, в том числе и в осно­ва­ние иссле­до­ва­ния и раз­мыш­ле­ния. Но, пред­ше­ствуя иссле­до­ва­нию (убеж­де­нию в чем-то), она создает предубеж­де­ние – она в начале иссле­до­ва­ния, она же и в конце. Поэтому если в начале ложь, то ложь будет и в конце.

Страсть рож­да­ется очень просто, легким наве­том: мол, этот чело­век гордый – и уже не можем смот­реть на него иначе, как сквозь призму этой поис­ко­вой доми­нанты: «Где же у него там гор­дость сидит?» И, есте­ственно, нахо­дим, потому что искать гор­дость в чело­веке – все равно что искать песок в пустыне – не найти невоз­можно: песок повсюду, куда ни посмот­ришь. Мы уже не вос­при­ни­маем то, что гово­рит чело­век (даже если он утвер­ждает, что 2x2 = 4), – мы все равно ему не пове­рим, потому что он, как чело­век гордый, ничего пра­виль­ного ска­зать не может. У нас и этот послед­ний аргу­мент всегда наго­тове, когда уже недо­стает других, мы гово­рим: «Он же чело­век гордый»; по суще­ству вопроса мы не можем отве­тить, но зато мы имеем воз­мож­ность ском­про­ме­ти­ро­вать этим источ­ник, а тем самым как бы уни­что­жить досто­вер­ность аргу­мен­тов. Так мы создаем у других и у себя впе­чат­ле­ние, что раз­об­ла­чили оппо­нента. И до тех пор, пока в нашей душе будет хозяй­ни­чать страсть, мы будем обре­чены на то, чтобы всегда впе­реди убеж­де­ния иметь пред-убеж­де­ние, пред-рас­су­док, чтобы вечно нахо­дить ложь, а не истину.

Будучи предубеж­ден­ными, мы не пони­маем ближ­него и поэтому делаем за него выводы, кото­рые на самом деле никак не сле­дуют из его рас­суж­де­ний. А затем мы эти выводы начи­наем кри­ти­ко­вать. Полу­ча­ется стран­ная ситу­а­ция, кото­рая должна была бы насто­ро­жить, – мы бесе­дуем сами с собой. Чело­век, кото­рый, усва­и­вая мысли дру­гого, не жерт­вует своим «я» ради «я» дру­гого, обре­чен на этот вечный раз­го­вор с самим собой. Непо­ни­ма­ние дру­гого – это непо­ни­ма­ние и нечув­ствие нашего бытий­ного един­ства в Боге, это мани­фе­ста­ция нашего эго­изма, начало нашего око­сте­не­ния, духов­ного уми­ра­ния.

Тайна непо­ни­ма­ния – в бес­со­зна­тель­ном вытес­не­нии истины, потому что истина всту­пает в кон­фликт с ранее усво­ен­ным и укре­пив­шимся в созна­нии ложным ее обра­зом. А ложный ее образ закреп­ля­ется ввиду частич­ного ее усво­е­ния. Неже­ла­ние рас­ста­ваться с этим ложным обра­зом есть задержка в раз­ви­тии лич­но­сти[109], ибо ста­нов­ле­ние лич­но­сти про­ис­хо­дит в усво­е­нии истины. Но ее усво­е­ние – это путь крест­ный, путь духов­ного взрос­ле­ния. Чело­век избе­гает креста, пере­кла­ды­вая ответ­ствен­ность на дру­гого, и поэтому он готов при­нять любое мнение, лишь бы изба­виться от этой ответ­ствен­но­сти. Бег­ство от креста – это форма одер­жи­мо­сти, поэтому и непо­ни­ма­ние имеет мисти­че­скую при­чину[110].

Истина откры­ва­ется только тому, кто к ней уже в какой-то мере при­об­щен, потому что откры­тие истины есть путь сле­до­ва­ния за ней, путь ста­нов­ле­ния в истине. Истин­ность – это внут­рен­нее состо­я­ние чело­века. Оно свя­зано с аске­ти­че­ским подви­гом чело­века, с осво­бож­де­нием от неистин­ного. Оно выра­жа­ется и в харак­тере разума. В обла­сти разума не может не быть вза­и­мо­по­ни­ма­ния, потому что свой­ство разума заклю­чено именно в том, чтобы устра­нять то, что мешает вза­и­мо­по­ни­ма­нию. Логика уста­нав­ли­вает вза­и­мо­по­ни­ма­ние. Иначе ее можно назвать здра­во­мыс­лием. Логика – это свой­ство, при­су­щее здо­ро­вому разуму, без логики нет разума. Поэтому непо­ни­ма­ние озна­чает только то, что это здра­вое начало отсут­ствует в уста­нов­ле­нии пони­ма­ния, что кто-то руко­вод­ству­ется в этом не разу­мом, а стра­стью, точнее говоря, разу­мом, болез­ненно иска­жен­ным стра­стью. Таким обра­зом, непо­ни­ма­ние – это ложное направ­ле­ние воли, непра­вед­ная реа­ли­за­ция своей сво­боды. У святых отцов, кото­рые, избав­ля­ясь от стра­стей, верно реа­ли­зуют свою сво­боду, наблю­да­ется уди­ви­тель­ное вза­и­мо­по­ни­ма­ние и еди­но­мыс­лие, потому что пони­ма­ние – это сов­мест­ное виде­ние истины, сов­мест­ная жизнь в ней.

Навер­ное, най­дутся те, кто, читая мою статью, скажет: «Все это ерунда, все на самом деле гораздо проще – это про­ис­хо­дит от неве­же­ства, от неуме­ния мыс­лить». Но тем, кто выска­жет подоб­ные воз­ра­же­ния, можно задать вопрос: «А как же объ­яс­нить случаи с оче­вид­ным, ведь там умения мыс­лить не тре­бу­ется, там надо только иметь чистое око?» В рамки такого объ­яс­не­ния не укла­ды­ва­ется и еще одно явле­ние. При­хо­ди­лось стал­ки­ваться с людьми, кото­рые пока­зы­вали высо­кий уро­вень овла­де­ния логи­кой, но и у них бывали случаи, когда они белое при­ни­мали за черное. Они потом даже сами удив­ля­лись, как это могло про­изойти. Кроме того, в такого рода объ­яс­не­нии содер­жится и уве­рен­ность в том, что чело­век не испор­чен, а просто несо­вер­шен, что ему только доста­точно полу­чить соот­вет­ству­ю­щие навыки, знания, и тогда все будет в порядке. Но мы, пра­во­слав­ные хри­сти­ане, точно знаем, что чело­век отнюдь не обла­дает совер­шен­ством при­роды, кото­рое мы ему при­пи­сы­ваем.

О нашей ответ­ствен­но­сти за про­из­не­сен­ное слово

Даже если дей­стви­тельно при­чины непо­ни­ма­ния друг друга кро­ются только в нашем неуме­нии урон, кото­рый мы нанесли нашими заблуж­де­ни­ями другим людям.

И если мы не станем с этим злом внутри себя бороться, то наши диа­логи будут лишь пото­ками нена­ви­сти и кле­веты. Но потоки имеют свой­ство вли­ваться в реки, в моря, в океаны… Как бы нам не уто­нуть в море лжи, отцы и братия.

Может ли ложь быть полез­ной для Церкви? (О миро­то­че­нии под­лин­ном и мнимом)

Чудеса и духов­ные спе­ку­ля­ции

«Наше время особое – мы живем нака­нуне…» – с таким ощу­ще­нием вре­мени всегда жили хри­сти­ане. И это ощу­ще­ние было верным, потому что каждый хри­сти­а­нин живет ожи­да­нием буду­щей жизни, жаждой изме­не­ний и в этой жизни. Вот это при­су­щее нашей жизни ожи­да­ние и рож­дает такое ощу­ще­ние осо­бо­сти нашего вре­мени. Наше время пси­хо­ло­ги­че­ски может ничем не отли­чаться от вре­мени, в кото­ром жило преды­ду­щее поко­ле­ние хри­стиан, но для нас оно все равно осо­бен­ное. И в этом пере­жи­ва­нии вре­мени каждым после­ду­ю­щим поко­ле­нием хри­стиан скры­ва­ется дей­стви­тель­ное, допод­лин­ное ощу­ще­ние при­бли­жа­ю­ще­гося конца. Поэтому-то и время, в кото­рое мы живем, всегда особое, всегда непо­вто­ри­мое.

Осо­бен­ность нашего вре­мени, в част­но­сти, выра­жа­ется в том, что наблю­да­ется повсе­мест­ное мас­со­вое миро­то­че­ние икон. «Что бы это зна­чило? – ломают головы хри­сти­ане. – Воз­ве­щает ли Гос­подь нам о гря­ду­щих бед­ствиях, укреп­ляя нашу веру этим миро­то­че­нием, или это явле­ние мило­сти Божией, кото­рую Он обильно изли­вает на Цер­ковь?»

Вряд ли мы сможем отве­тить на эти вопросы. Одно только ясно: миро­то­че­ние – это явле­ние славы Божией, и в нем Бог пока­зы­вает нам Свою власть над мате­рией, кото­рую он создал и под­чи­нил уста­нов­лен­ным Им зако­нам. Поэтому миро­то­че­ние – это вели­кое чудо, кото­рое Гос­подь являет своим чадам в удо­сто­ве­ре­ние Своего Все­мо­гу­ще­ства.

Вера в то, что и чело­век не под­чи­нен зако­нам при­чин­ных связей, что и он может пре­одо­ле­вать эти законы, есте­ственна для чело­века. Он суще­ство бого­по­доб­ное, поэтому чудо внут­ренне при­суще чело­веку. Однако то, что есте­ственно для чело­века обнов­лен­ного, обо­жен­ного, то не может быть есте­ствен­ным для чело­века пад­шего. Обнов­лен­ное есте­ство появ­ля­ется на пути к Богу. И в пол­ноте это есте­ство явили святые, кото­рые, подви­гом веры при­бли­зив­шись к Богу, тво­рили и творят чудеса.

Вера в чудеса – это не только вера во все­мо­гу­ще­ство Бога, но и вера в совер­шен­ство под­лин­ного чело­века, кото­рому могут открыться когда-то тайны бытия, ведь чело­век был при­зван Богом к сора­бот­ни­че­ству с Ним. Вера в чудо – это вера в буду­щее чело­века, вера в то, что в буду­щем мате­рия будет под­чи­нена духу. Поэтому мы должны отно­ситься к чуде­сам с особой ответ­ствен­но­стью и серьез­но­стью. Но вот как раз такой ответ­ствен­но­сти-то нам порой и недо­стает.

Часто наша убеж­ден­ность в таин­ствен­но­сти мира, в его чудес­но­сти ста­но­вится пред­ме­том рели­ги­оз­ной спе­ку­ля­ции – мы склонны пере­но­сить это созна­ние и на явле­ния, кото­рые могут быть объ­яс­нены очень просто, исходя из закона при­чин­ных связей. Поэтому ответ­ствен­но­сти и серьез­но­сти, с кото­рой надо под­хо­дить к этому делу, неплохо было бы поучиться у наших пред­ков. До рево­лю­ции поря­док был такой: если вдруг обна­ру­жи­вали на иконе исте­че­ние мира, то об этом немед­ленно докла­ды­вали в епар­хи­аль­ное управ­ле­ние, откуда при­ез­жала комис­сия, кото­рая учи­няла подроб­ное рас­сле­до­ва­ние: опрос сви­де­те­лей, тща­тель­ный осмотр иконы, ее место­по­ло­же­ния, усло­вия ее хра­не­ния. Если комис­сия давала повод утвер­диться в том, что икона дей­стви­тельно миро­то­чит, назна­ча­лась другая комис­сия, кото­рая про­во­дила спе­ци­аль­ное рас­сле­до­ва­ние: она выяс­няла, не могли ли мас­ля­ни­стые пятна на иконе обра­зо­ваться каким-нибудь есте­ствен­ным путем. Если же комис­сия и здесь не давала повода к сомне­нию, то икону обя­за­тельно поме­щали в киот, опе­ча­ты­вали его, а в неко­то­рых слу­чаях даже при­став­ляли охрану. И только тогда, когда эта длин­ная бюро­кра­ти­че­ская про­це­дура была про­де­лана, а на иконе все равно про­дол­жали высту­пать мас­ля­ни­стые пятна, икона объ­яв­ля­лась миро­то­чи­вой.

Невольно спра­ши­ва­ешь себя: «Для чего про­де­лы­ва­лась такая дли­тель­ная бюро­кра­ти­че­ская про­це­дура? Почему она вообще воз­никла?» И ответ на этот вопрос напра­ши­ва­ется сам собой: «Оче­видно, было много слу­чаев, когда за миро­то­че­ние при­ни­мали пятна слу­чай­ного про­ис­хож­де­ния: кто-то пома­зался из лам­пады и при­ло­жился, кто-то при­ло­жился к ней после пома­за­ния на поли­е­лее и т.п.»[111]. Вот именно для того, чтобы избе­жать подоб­ных слу­чай­но­стей, наши предки и устра­и­вали такую длин­ную про­це­дуру выяс­не­ния под­лин­но­сти миро­то­че­ния. Всеми этими эта­пами они ста­ра­лись избе­жать ошибки, дабы неволь­ной ошиб­кой не была бы осме­яна свя­тыня. И это пока­зы­вает их серьез­ный подход к рели­гии, к чуду.

Сего­дня же мы видим, как под вли­я­нием того, что выяв­лено огром­ное число слу­чаев под­лин­ного миро­то­че­ния, воз­ни­кает какая-то мас­со­вая исте­рия, порож­да­ю­щая нездо­ро­вую духов­ную атмо­сферу. Все нахо­дятся в состо­я­нии посто­ян­ного ожи­да­ния чудес. «Раз иконы миро­то­чат повсюду, то и у нас они должны миро­то­чить, – что же мы хуже других? Что же мы плохо молимся? Мы же ака­фи­сты каждый день читаем» – с такого гор­де­ли­вого рас­суж­де­ния и начи­на­ется эта болезнь. Дальше все это пере­хо­дит в пла­но­мер­ный поиск следов миро­то­че­ния – и, есте­ственно, в этом состо­я­нии поис­ко­вой доми­нанты, когда кри­ти­че­ское созна­ние отды­хает, такие следы нахо­дятся. Любое мас­ля­ни­стое пятно на иконе сразу же, без про­верки, объ­яв­ля­ется миро­то­че­нием. Я сам был сви­де­те­лем того, как только что освя­щен­ная перед бого­слу­же­нием икона после него (а это была поли­е­лей­ная служба, на кото­рой про­из­во­дится пома­за­ние и многие после того, как бывают пома­заны, при­кла­ды­ва­ются к иконам) была сразу же объ­яв­лена миро­то­чи­вой.

Здесь-то и вспо­ми­на­ешь о муд­ро­сти наших пред­ков, выра­бо­тав­ших такую длин­ную про­це­дуру при­зна­ния иконы миро­то­чи­вой. Ведь даже если все иконы в храме миро­то­чат и это под­твер­ждено комис­сией, то и новая икона должна под­верг­нуться такой про­це­дуре, дабы и в этом случае избе­жать ошибки. Это – серьез­ный подход, а опи­сан­ный выше – непоз­во­ли­тель­ное лег­ко­мыс­лие, кото­рого в Церкви не должно быть. Но, по-види­мому, мы вообще стра­даем лег­ко­мыс­лием – и, при­вык­нув к нему в нашей мир­ской жизни, при­вно­сим его и в Цер­ковь. К при­меру, все иконы в храме объ­яв­лены миро­то­чи­выми (на них обна­ру­жены мас­ля­ни­стые пятна), кроме тех, кото­рые нахо­дятся под стек­лом (в киотах), на недо­ся­га­е­мой высоте и в алтаре, где к иконам народ не при­кла­ды­ва­ется. Какой вывод должен был бы сде­лать здра­во­мыс­ля­щий чело­век? А такой: «Появ­ле­ние пятен на иконах свя­зано с воз­мож­но­стью к ним при­ло­житься». Это первый и оче­вид­ный вывод. Второй вывод, менее оче­вид­ный, но непре­ложно выте­ка­ю­щий из пер­вого: «Пятна могут появ­ляться в резуль­тате того, что к иконам при­кла­ды­ва­ются». Этот вывод, по идее, должен насто­ро­жить, и версию при­дется про­ве­рять. Но у нас дела­ется совсем другой вывод: «Все пра­вильно – что же им миро­то­чить там, где к ним нельзя при­ло­житься. Что им миро­то­чить в будни? Они и миро­то­чат в празд­ники». И конечно, после таких выво­дов никто про­вер­кой не зани­ма­ется. Такое раз­мыш­ле­ние отнюдь не похоже на трез­во­мыс­лие. И вот там, где трез­во­мыс­лия не хва­тает его место должна занять бюро­кра­ти­че­ская про­це­дура, опи­сан­ная выше.

Сего­дня откры­лось много храмов, в кото­рые, в силу недо­статка кадров, были постав­лены мало­опыт­ные и мало­об­ра­зо­ван­ные свя­щен­ники. В новых и вос­ста­нав­ли­ва­ю­щихся храмах иконы еще не успели поме­стить в киоты, под стекло – доступ к ним откры­тый. При этом иконы, по при­чине недо­статка средств, чаще выве­ши­ва­ются не писа­ные, а бумаж­ные. Бумага же имеет свой­ство впи­ты­вать и долго удер­жи­вать масло. При недо­статке опыта такие пятна можно при­нять за миро­то­че­ние, тем более что миро­то­че­ния очень хочется, что его уже давно ожи­дают.

Само это ожи­да­ние, по мнению отцов, есть уже при­знак духов­ного нездо­ро­вья. «Бого­по­зна­ние, живая вера, бла­го­дат­ное сми­рен­но­муд­рие, чистая молитва – при­над­леж­но­сти духов­ного разума, они состав­ные части его, – пояс­няет свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов. – Неве­де­ние Бога, неве­рие, сле­пота духа, гор­дость, само­на­де­ян­ность и само­мне­ние – при­над­леж­но­сти плот­ского муд­ро­ва­ния. Оно, не зная Бога, не при­емля и не пони­мая средств, пред­ла­га­е­мых Богом к полу­че­нию бого­по­зна­ния, состав­ляет само для себя оши­боч­ный, душе­па­губ­ный способ к при­об­ре­те­нию бого­по­зна­ния, сооб­разно своему настро­е­нию: оно просит зна­ме­ния с небес… Чело­веки, поте­ряв бла­го­го­ве­ние и ува­же­ние ко всему свя­щен­ному, поте­ряв сми­ре­ние, при­зна­ю­щее себя недо­стой­ным не только совер­шать зна­ме­ния, но и видеть их, жаждут чудес более, нежели когда-либо»[112].

О пагуб­ных послед­ствиях нашей без­от­вет­ствен­но­сти

Недавно с одним свя­щен­ни­ком у меня про­изо­шла беседа на эту тему. Я поз­волю себе на ней оста­но­виться, потому что она была очень симп­то­ма­тич­ной и типич­ной. Раз­го­вор наш посто­янно захо­дил в тупик – мы никак не могли найти согла­сия в ответе на вопрос: полезна или раз­ру­ши­тельна для Церкви такая ситу­а­ция, когда миро­то­че­ния на самом деле нет, но о его нали­чии объ­яв­ля­ется с амвона. Батюшка пытался убе­дить меня в том, что эта ситу­а­ция неод­но­значна: «Ведь про­буж­дает же в людях это бла­го­че­стие и веру, поэтому все зави­сит от того, с какой сто­роны на это взгля­нуть». Тогда я решил обост­рить ситу­а­цию и задал этот вопрос иначе: «Может ли ложь быть полез­ной, а не раз­ру­ши­тель­ной для Церкви»? На что мне батюшка отве­тил, что такие слож­ные бого­слов­ские вопросы он не упол­но­мо­чен решать. Я же воз­ра­зил ему, сказав, что это отнюдь не бого­слов­ский вопрос, а совер­шенно про­стой, нрав­ствен­ный, пред­по­ла­га­ю­щий выбор и тре­бу­ю­щий про­стого еван­гель­ского ответа: да, да; нет, нет, а что сверх того, то от лука­вого (Мф.5:37). Ложь есть ложь, – про­дол­жал я, – и прав­дой стать она уже не может. Диавол отец лжи (Ин.8:44) и источ­ник ее. Гос­подь же творит правду (Пс.102:6) и любит правду (Пс.32:5). Всякий же не дела­ю­щий правды не есть от Бога (1Ин.3:10) – эту фразу, кстати, апо­стол упо­треб­ляет в кон­тек­сте того, как отли­чить детей Божьих от детей диа­вола. Поэтому ложь не может быть полез­ной – она может быть только раз­ру­ша­ю­щей, как и все дела диа­вола. Это только иезу­иты счи­тали, что ложь может при­не­сти пользу Церкви[113].

Свя­щен­ник, выслу­шав все это, пока­чал голо­вой и в раз­ду­мье заме­тил, что зани­маться отвле­чен­ными бого­слов­скими вопро­сами не имеет бла­го­сло­ве­ния, да и мне не сове­тует этого делать, а надо посту­пать по послу­ша­нию в каждом кон­крет­ном, а не отвле­чен­ном случае. Я попы­тался объ­яс­нить батюшке, что могут воз­ник­нуть такие экс­трен­ные ситу­а­ции, когда нельзя будет избе­жать личной ответ­ствен­но­сти и при­дется самому выби­рать, как посту­пить, – и вот тогда такой отвле­чен­ный бого­слов­ский вопрос может стать вполне кон­крет­ным вопро­сом нашего лич­ного уча­стия или неуча­стия во зле. Но это не дало ника­кого резуль­тата – раз­го­вор наш, совер­шив по инер­ции еще несколько кругов, в кото­рых мы повто­ряли уже то, что гово­ри­лось прежде, исчер­пался, и мы решили воз­вра­титься к нему годика через два.

А мне поду­ма­лось в тот момент, что мы что-то в нашей цер­ков­ной жизни утра­тили и это лишило нас живого нрав­ствен­ного чув­ства, кото­рое гово­рит нам: «да, да; нет, нет» (что можно, а чего нельзя), коль скоро нам при­хо­дится всту­пать в бого­слов­ские дис­кус­сии там, где сле­до­вало бы просто посту­пить по запо­ве­дям Божиим, запре­ща­ю­щим нам лгать (не лгите и не обма­ны­вайте друг друга (Лев.19:11) и лже­сви­де­тель­ство­вать (Исх.20:16). По послу­ша­нию мы готовы и запо­ведь нару­шить. Не изме­няем ли мы Богу, оста­ва­ясь вер­ными такому послу­ша­нию? Не упо­доб­ля­емся ли мы в наших рас­суж­де­ниях тем биб­лей­ским пер­со­на­жам, кото­рые, говоря: «корван», устра­нили слово Божие пре­да­нием чело­ве­че­ским (Мф.7:13)?

И вспом­нился мне тут еще один раз­го­вор свя­щен­но­слу­жи­те­лей, кото­рый я недавно услы­шал в Церкви. Обсуж­да­лось, как нужно ради того, чтобы успо­ко­ить жалоб­щика, разыг­рать коме­дию: приезд комис­сии. Рас­пре­де­ля­лись роли, обсуж­да­лись детали – и, уди­ви­тельно, никто не сказал, что это фак­ти­че­ски обман, подлог, – воз­ра­же­ния были только по части того, что вот это будет выгля­деть неправ­до­по­добно, а вот здесь могут раз­об­ла­чить, испро­сив доку­менты. И все это обсуж­де­ние про­хо­дило под деви­зом пользы для Церкви. Да, что-то мы утра­тили в нашей цер­ков­ной жизни, раз не можем прямо назвать ложь – ложью, грех – грехом, раз не можем так вот сразу почув­ство­вать: что можно делать, а чего нельзя. Вот это и есть без­от­вет­ствен­ность, мас­ки­ру­ю­ща­яся под послу­ша­ние. А ведь без­от­вет­ствен­ность и ложь, пусть и неволь­ная, может стать раз­ру­ша­ю­щим нача­лом для Церкви. Мать одного моего зна­ко­мого недавно окре­сти­лась и стала посе­щать как раз такой храм, где было необос­но­ванно заяв­лено о миро­то­че­нии икон. У нее воз­никло боль­шое сомне­ние по поводу миро­то­че­ния икон: ей все каза­лось, что это кто-то при­ло­жился к иконам. Об этом своем сомне­нии она и рас­ска­зала сыну. Вот, мол, какое у нее иску­ше­ние, какая она неве­ру­ю­щая. На самом деле не было у нее ника­кого иску­ше­ния, а было нор­маль­ное трез­во­мыс­лие, кото­рое и тре­бу­ется в Церкви. И вот пред­ста­вим себе такую ситу­а­цию: эта недавно обра­тив­ша­яся хри­сти­анка, во все веру­ю­щая без вся­кого сомне­ния (на ее месте, кстати, может ока­заться любой другой чело­век), видит такую кар­тину: кто-то, пома­зав­шись на поли­е­лее, при­кла­ды­ва­ется к иконе, остав­ляя на ней мас­ля­ный след, а некто другой, кто не видел, как это пятно обра­зо­ва­лось, докла­ды­вает об этом батюшке – и это пятно тут же объ­яв­ля­ется миро­то­че­нием[114]. Что она поду­мает о свя­щен­но­слу­жи­те­лях, о Церкви? Вот это уже будет под­лин­ное иску­ше­ние. Сумеет ли она побе­дить его? Не скажет ли она в серд­цах – все у них такие чудеса и все они обман­щики? Вот так ложь, пусть и неосо­знан­ная, может стать раз­ру­ши­тель­ной для Церкви.

Такая ложь, пусть по без­от­вет­ствен­но­сти, по неве­же­ству, ста­но­вится про­фа­на­цией свя­тыни, про­фа­на­цией Церкви. Это уже не про­слав­ле­ние свя­тыни, а попра­ние ее. Ложь всегда про­фа­на­ция, и ложью нельзя сла­вить Бога, ибо сла­вить Бога можно, как ска­зано в псалме, по правде его (Пс.7:18). За ложью же всегда скры­ва­ется какая-то страсть чело­ве­че­ская, кото­рая в той лжи полу­чает корень и начи­нает раз­ви­ваться в душе.

Под­лин­ное миро­то­че­ние – это про­слав­ле­ние Бога. Созер­цая миро­то­че­ние, мы хвалим Бога и про­слав­ляем тех святых, кото­рых Гос­подь Сам про­сла­вил этим миро­то­че­нием. Мнимое же миро­то­че­ние – это всегда повод про­сла­вить себя: «Вот мы какие осо­бен­ные, такие бла­го­че­сти­вые, что у нас все иконы миро­то­чат». Это хвала не Богу, а чело­веку, а в конеч­ном итоге диа­волу, кото­рый эту духов­ную страсть через ложь в чело­веке уко­ре­няет.

Поэтому и корень такого нетрез­вого отно­ше­ния к свя­тыне надо искать в наших стра­стях. Только побеж­дая наши стра­сти, мы можем полу­чить под­лин­ное духов­ное зрение (т. е. созреть, дозреть до пони­ма­ния). Для чего, по отцам, и необ­хо­димо трезв­ле­ние. Но без здра­во­мыс­лия трезв­ле­ния не бывает. Вот именно для того, чтобы нас не зано­сило, чтобы не впа­дать нам в исте­рию, застав­ля­ю­щую искать чудес­ного под­твер­жде­ния своей «пра­вед­но­сти» и своего «бла­го­че­стия», ибо род лука­вый ищет зна­ме­ния (Мф.12:39), наши предки и создали такую отрезв­ля­ю­щую бюро­кра­ти­че­скую про­це­дуру рас­сле­до­ва­ния под­лин­но­сти миро­то­че­ния икон.

Не пора ли и нам эту про­це­дуру вер­нуть в обиход Церкви? Иначе мы рис­куем, на фоне нашей все­об­щей без­гра­мот­но­сти и без­от­вет­ствен­но­сти, впасть в соблаз­ни­тель­ную исте­рию бес­ко­неч­ного поиска чудес­ного под­твер­жде­ния нашего «бла­го­че­стия», чем нане­сем и себе, и Церкви непо­пра­ви­мый духов­ный вред.

Нужен ли разум в деле спа­се­ния?

Оставьте нера­зу­мие, и живите, и ходите путем разума.
Притч.9:6)

О разуме в свя­то­оте­че­ском бого­сло­вии и аске­ти­че­ской тра­ди­ции

Сего­дня у нас появи­лось какое-то стран­ное отно­ше­ние к уму. Часто с амвона или в бесе­дах можно услы­шать: «Диавол дей­ствует через ум, поэтому уму дове­рять нельзя – им оправ­ды­ва­ется любая ложь. Дове­рять надо поэтому только сер­деч­ному чув­ству, а уму ни в коем случае. Ум вообще надо в Церкви отло­жить – он только мешает нам молиться и спа­саться». При­нято счи­тать, что именно так учили святые отцы. Но так ли это?

Если обра­титься непо­сред­ственно к тек­стам святых отцов, то можно уви­деть, что у них воз­ра­же­ний против ума нигде не встре­ча­ется. Напро­тив, уму отво­дится очень важная роль в аске­ти­че­ском подвиж­ни­че­стве. Свя­ти­тель Гри­го­рий Палама писал: «Мыс­ли­тель­ная и разум­ная при­рода души одна лишь и создана Богом в боль­шей сте­пени по образу Божию… «Образ» нахо­дится не в теле, а в уме, высшей части чело­ве­че­ского есте­ства. Если бы в чело­веке было что-нибудь еще более высо­кое, тогда «образ» нахо­дился бы там»[115]. Его под­дер­жи­вает свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов: он счи­тает, что «душа есть Боже­ствен­ная некая струя и при­хо­дит к нам свыше или вся, или пра­ви­тель ее – ум»[116]. Пре­по­доб­ный Мака­рий Вели­кий назы­вает ум «корм­чим сердца», а пре­по­доб­ный Анто­ний Вели­кий вели­чает его «орга­ном духов­ного зрения».

«Боже­ствен­ность есть ум и слово… – гово­рит свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский, – Видишь в себе самом и слово, и разу­ме­ние, под­ра­жа­ние истин­ному уму и слову»[117]. Ум, по мнению отцов, «до неко­то­рой сте­пени род­стве­нен Богу, он служит умствен­ным обра­зом Его, и именно поэтому может знать кое-что о при­роде Боже­ства» (Ориген)[118].

Поэтому отцы сове­туют ум «упраж­нять, чтобы он был светел и чист и мог хорошо раз­ли­чать, что тре­бу­ется для нас, чтоб очи­стить душу от стра­стей и укра­сить ее доб­ро­де­те­лями»[119]. Ум нужен для того, чтобы очи­щать душу от стра­стей. «Страсть есть нера­зум­ная любовь, – пояс­няет пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник, – либо слепая нена­висть»[120]. Сле­до­ва­тельно, изба­виться от стра­сти можно путем разу­ме­ния – путем при­ве­де­ния нера­зум­ной любви к разум­ной, либо при­об­ре­те­нием зрения в душе, пре­кра­ща­ю­щего ее сле­поту. Но «ум в душе», гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Дамас­кин, это то же самое, «что глаз в теле», – он «дух», созер­ца­ю­щий то, что про­ис­хо­дит в душе[121]. Поэтому именно он избав­ляет душу от сле­поты, вра­чует ее от стра­стей. Очи­ще­ние от стра­стей явля­ется важ­ней­шей зада­чей в деле спа­се­ния, поэтому ум имеет и соте­рио­ло­ги­че­ское зна­че­ние. С помо­щью ума про­ис­хо­дит и обо­же­ние чело­века. Сна­чала, гово­рит свя­ти­тель Гри­го­рий Палама, ум при­об­ща­ется Боже­ствен­ному сиянию, а через него и тело ста­но­вится све­то­по­доб­ным. По важ­но­сти, кото­рой опре­де­ля­ется духов­ное дела­ние, заня­тия умом стоят на втором месте после молитвы. «Все сво­бод­ное время после молитвы, – поучает Нико­дим Свя­то­го­рец, – упо­треб­ляй на чтение и раз­мыш­ле­ние»[122].

Такое отно­ше­ние к разуму святые отцы почерп­нули из Свя­щен­ного Писа­ния. Начало муд­ро­сти – страх Гос­по­день, — поучает в прит­чах Соло­мон, – и позна­ние Свя­того – разум (Притч.9:10). Если с помо­щью разума можно позна­вать Святое, то его зна­че­ние в духов­ной жизни неоце­нимо. Поэтому при­об­ре­те­ние разума в Свя­щен­ном Писа­нии пони­ма­ется как бла­го­сло­вен­ное дело, при­во­дя­щее чело­века к бла­жен­ству (Притч.3:13). Апо­стол Павел, обра­ща­ясь к ефе­ся­нам, закли­нает их, чтобы они не посту­пали, как посту­пают прочие народы, по сует­но­сти ума своего, будучи помра­чены в разуме (Еф.4:17–18). Он при­зы­вает их отло­жить преж­ний образ жизни вет­хого чело­века, истле­ва­ю­щего в обо­льсти­тель­ных похо­тях, и обно­виться духом ума и облечься в нового чело­века (Еф.4:22–24). При­ме­ча­тельно, что обле­че­ние в нового чело­века апо­стол свя­зы­вает с обнов­ле­нием ума. Вообще, новый чело­век должен войти в совер­шен­но­ле­тие ума. Не будьте дети умом, — поучает апо­стол корин­фян, – на злое будьте мла­денцы, а по уму будьте совер­шенны (1Кор.14:20).

Ум, по мнению апо­стола, должен участ­во­вать в молитве. Стану молиться духом, – гово­рит он, – стану молиться и умом (1Кор.14:15). Этот текст невоз­можно сов­ме­стить с утвер­жде­нием неко­то­рых свя­щен­ни­ков о том, что ум во время молитвы должен быть отклю­чен. Этим и хорош, по их мнению, сла­вян­ский язык, что текст непо­ня­тен, – ум не при­ни­мает уча­стия в молитве. Если сле­до­вать этой логике, то еще лучше молиться на латыни или на языке какого-нибудь афри­кан­ского пле­мени – здесь уж совсем ничего не будет понятно и ум не сможет под­клю­читься к молитве даже при силь­ном жела­нии.

Но без ума невоз­можна духов­ная жизнь, ибо жизнь духа в чело­веке свя­зана посред­ством слова с умом. «В чело­веке есть ум, слово и дух, – гово­рит пре­по­доб­ный Гри­го­рий Синаит, – и ни ум не бывает без слова, ни слово без духа, но всегда суть и в друг друге, и сами по себе. Ум гово­рит посред­ством слова, и слово про­яв­ля­ется посред­ством духа»[123]. Стало быть, если дей­стви­тельно отклю­чить ум в молитве, то такая молитва не может быть духов­ной.

Молитвы, состав­лен­ные свя­тыми подвиж­ни­ками, несо­мненно, отра­жают их молит­вен­ный опыт и имеют веро­учи­тель­ный смысл. Если молитва непо­нятна моля­ще­муся, то гово­рить об усво­е­нии ее содер­жа­ния бес­смыс­ленно. В таком случае молитва ста­но­вится некой маги­че­ской мантрой, кото­рая дей­ствует просто в силу ее про­из­не­се­ния (ex opere operato). Но бла­го­дат­ная молитва, по мнению отцов, всегда свя­зана с умом. «Бла­го­дать, – гово­рит Диадох Фоти­кий­ский, – скры­ва­ется в глу­бине ума, в умном чув­стве». Пре­по­доб­ный Ева­грий Пон­ти­ис­кий назы­вал молитву бесе­дой ума с Богом. Поэтому язык молитвы необ­хо­димо изу­чать (делать молитву понят­ной), ведь на этом языке мы раз­го­ва­ри­ваем с Богом.

В аске­ти­че­ской тра­ди­ции сам молит­вен­ный подвиг, в резуль­тате кото­рого подвиж­ник при­бли­жа­ется к Богу, назы­ва­ется умным дела­нием, не сер­деч­ным, а именно умным. Он связан с про­из­не­се­нием слов и осо­зна­нием заклю­чен­ных в этих словах смыс­лов, т. е. с духов­ным раз­мыш­ле­нием. Раз­мыш­лять же без ума невоз­можно. Чтобы не уте­рять в молитве нить разу­ме­ния, подвиж­ники реко­мен­дуют при появ­ле­нии первых при­зна­ков авто­ма­тизма замед­лить ее про­из­не­се­ние и даже оста­но­виться.

Псал­тырь, по кото­рой во все вре­мена моли­лись подвиж­ники-аскеты, содер­жит и такие псалмы, кото­рые имеют харак­тер­ное ука­за­ние: «в разум». Раз­мыш­ле­ние – важное дело в аске­тике. Умение сопо­став­лять смыслы слов и делать из этого пра­виль­ные выводы поз­во­ляет обна­ру­жи­вать ложь и учиться избе­гать ее. Такое умение иначе назы­ва­ется логи­кой. Но если мы отвер­гаем ум, то отвер­гаем и логику, – тем самым мы лишаем себя глав­ного оружия в борьбе с ложью. Нельзя забы­вать о том, что в Писа­нии «отцом лжи» назван диавол (Ин.8:44), а одно из имен Бога – Логос. Ведь Гос­подь творит правду (Пс.102:6) и любит правду (Пс.32:5). Логика – это лекар­ство от заблуж­де­ний незре­лого или нездо­ро­вого ума. Логика дей­ствует до опре­де­лен­ных пре­де­лов; откро­ве­ние о Боге можно выра­зить только логи­че­ским пара­док­сом – анти­но­мией. Но это не озна­чает того, что всякое про­ти­во­ре­чие в здра­вом смысле (в фор­маль­ной логике) можно оправ­дать подоб­ным пара­док­сом. В этой сфере логика вполне справ­ля­ется со своей функ­цией.

Святые отцы к нару­ше­нию логи­че­ского строя мысли отно­си­лись очень серьезно. Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский в кано­ни­че­ском посла­нии пишет об этом: «…грехи, каса­ю­щи­еся мыс­лен­ной спо­соб­но­сти души, при­знаны от отцов тяг­чай­шими». Логика есть неотъ­ем­ле­мое свой­ство разума, – без логики нет и самого разума. Нару­ше­ние в логике – это раз­ру­ше­ние разума; без разума чело­век ста­но­вится без­за­щит­ным по отно­ше­нию ко лжи, а ложь при­во­дит к нрав­ствен­ному паде­нию. Поэтому Писа­ние и при­зы­вает нас: Храни здра­во­мыс­лие и рас­су­ди­тель­ность (Притч.3:21).

Но многие святые, не обла­дая боль­шими рас­су­доч­ными спо­соб­но­стями, имели уди­ви­тельно раз­ви­тое нрав­ствен­ное чув­ство, помо­га­ю­щее им раз­ли­чать такие тонкие нюансы греха, о кото­рых мы даже нико­гда не заду­мы­ва­емся, – это особый дар Божий. У греш­ного чело­века нрав­ствен­ное чув­ство в зна­чи­тель­ной сте­пени атро­фи­ро­вано, и ему без разума не обой­тись: такое каче­ство ума, как его бес­при­страст­ность, делает его неза­ме­ни­мым при нрав­ствен­ном выборе. Он про­ве­ряет все дви­же­ния сердца, все его порывы – и там, где эти порывы пере­хо­дят в страсть, обли­чает эту страсть во лжи, кото­рую он обна­ру­жи­вает через про­ти­во­ре­чия мысли.

Напо­ен­ное ложью сердце не может дать под­лин­ного мира. Но разум, вос­ста­нав­ли­вая через логику и правду, может ути­хо­ми­рить взвол­но­ван­ное ложью сердце – он фор­ми­рует и чув­ства. Свя­ти­тель Фила­рет (Дроз­дов) на при­мере про­по­вед­ника пока­зы­вает, как ум дей­ствует в отно­ше­нии сердца. «Убеж­де­ние ума про­по­вед­ника, – пишет он, – само собой пере­рож­да­ется в нем в живое чув­ство сердца». Под­ме­чено, что эмо­ци­о­наль­ная реак­ция на какое-либо собы­тие или слово может быть прямо про­ти­во­по­лож­ной, если чело­век обду­мал про­ис­хо­дя­щее и сделал пра­виль­ные выводы. «Непра­виль­ное упо­треб­ле­ние чувств – от ума», – гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник. А пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник свя­зы­вает про­ис­хож­де­ние зла с непра­виль­ным отно­ше­нием к уму: «Неко­то­рые гово­рят, что зло отсут­ство­вало бы в сущих, если бы не было неко­то­рой силы, вле­ку­щей нас к нему. Но эта сила есть не иное что, как небре­же­ние есте­ствен­ными энер­ги­ями ума»[124]. «При­чина стра­сти – чув­ство», – откры­вает нам тайну про­ис­хож­де­ния стра­сти пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник. Страсть начи­на­ется с эмо­ци­о­наль­ной при­вя­зан­но­сти, с при­ят­ного чув­ства. И уви­дела жена, что дерево… при­ятно для. глаз и вожде­ленно (Быт. 3:6) – так гово­рится в Библии о том, что пред­ше­ство­вало гре­хо­па­де­нию.

Чело­век суще­ство не гар­мо­ни­че­ское (как утвер­ждали древ­не­гре­че­ские фило­софы), а иерар­хи­че­ское. Эмо­ци­о­наль­ная сфера в этой иерар­хии зани­мает под­чи­нен­ное поло­же­ние – более низкое, чем духов­ная и умная сферы. Поэтому в гре­хо­па­де­нии она была повре­ждена более ума. Именно из-за того, что эмо­ци­о­наль­ная сфера явля­ется слабым звеном в иерар­хи­че­ском устрой­стве чело­века, в аске­тике суще­ствует прин­цип подав­ле­ния душев­ных вол­не­ний и борьбы со стра­стями с помо­щью ума (умное дела­ние), ибо «непра­виль­ное упо­треб­ле­ние чувств» (страсть) про­ис­хо­дит от ума. Но «вме­сти­ли­щем помыс­лов» подвиж­ники назы­вали сердце, ибо входят помыслы (т. е. страст­ные эмо­ци­о­наль­ные при­вя­зан­но­сти) через сердце. Трез­ве­ние есть борьба ума за чистоту сердца, ибо слепое сердце у пад­шего чело­века не раз­ли­чает эти при­вя­зан­но­сти. Дать волю сердцу – значит дать бес­кон­троль­ную власть стра­стям. Ум же обла­дает спо­соб­но­стью само­кон­троля, само­огра­ни­че­ния, и поэтому, опи­ра­ясь на свой разум и логику, чело­век может раз­ли­чать и кон­тро­ли­ро­вать свои чув­ства.

Сам аске­ти­че­ский подвиг спа­се­ния начи­на­ется с при­об­ре­те­ния рас­су­ди­тель­но­сти, без кото­рой, по мнению святых отцов, нельзя при­сту­пать ни к какому делу[125]. Всякий посту­пай по удо­сто­ве­ре­нию своего ума (Рим.14:5), – настав­ляет апо­стол. В гре­хо­па­де­нии у пер­вого чело­века, хотя сердце было пора­жено больше, чем ум, вна­чале постра­дал все-таки ум. «Ум в Адаме не только пал, но первый был пора­жен, – гово­рит свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов, – и что пре­сту­пило, то наи­бо­лее имело нужду в спа­се­нии»[126]. Но это озна­чает, что ум в первую оче­редь должен быть очищен и вос­ста­нов­лен. «В какой мере чело­век очи­стил свой ум, в такой мере он видит славу Бога», – гово­рит пре­по­доб­ный Ефрем Сирин. «Ибо как свет очей, соеди­нив­шись с сол­неч­ными лучами, ста­но­вится совер­шен­ным светом и таким обра­зом начи­нает видеть чув­ствен­ные пред­меты, так и ум, став единым с Гос­по­дом, ясно видит бла­го­даря этому духов­ные пред­меты»[127]. – как будто про­дол­жает его мысль свя­ти­тель Гри­го­рий Палама. Очи­ще­ние ума в аске­тике пред­став­ля­ется как борьба с диа­во­лом. Пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский гово­рит об этом: «Ум с умом борется – наш ум с умом врага»[128]. Если чело­век не поль­зу­ется умом сам, гово­рит старец Паисий Афон­ский, им поль­зу­ется диавол.

Поэтому аскеты всегда особое вни­ма­ние про­яв­ляют к уму. В аске­тике даже суще­ствует такая дис­ци­плина, как «аскеза ума», — интен­сив­ное чтение и раз­мыш­ле­ние, спо­соб­ству­ю­щее очи­ще­нию ума. И такая прак­тика нисколько не про­ти­во­ре­чит опыту молит­вен­ного подвига, а, наобо­рот, делает и саму молитву более дей­ствен­ной. Молит­вен­ный подвиг у исих­а­стов тре­бует напря­же­ния всех сил, внут­рен­ней сосре­до­то­чен­но­сти, и ум в этой работе испол­няет роль неко­его руко­во­ди­теля или коор­ди­ни­ру­ю­щего центра. Бла­го­даря умным уси­лиям можно силы и энер­гии сосре­до­то­чить, а можно, наобо­рот, рас­сре­до­то­чить, отвлечь часть сил на какое-то необ­хо­ди­мое дело, не остав­ляя глав­ного – молит­вен­ного подвига. Свя­ти­тель Гри­го­рий Палама в «Три­а­дах»[129] опи­сы­вает такой коор­ди­на­ци­он­ный прин­цип работы ума, назы­вая его «умом-епи­ско­пом».

К Богу нас при­бли­жает пока­я­ние. Святые отцы назы­вали пока­я­ние вторым кре­ще­нием, вос­со­еди­ня­ю­щим нас с Богом[130]. Чтобы пока­яться, необ­хо­димо уви­деть свой грех, – ум, по мнению отцов, видит грех. «Начало про­све­ще­ния души и при­знак ее здра­вия, – гово­рит пре­по­доб­ный Петр Дамас­кин, – заклю­ча­ется в том, когда ум начнет зреть свои согре­ше­ния, подоб­ные мно­же­ством своим мор­скому песку»[131]. Без пока­я­ния, без осо­зна­ния своего греха спа­се­ние невоз­можно. Но осо­зна­ние греха, его опо­зна­ние невоз­можно без его наиме­но­ва­ния, а име­но­ва­ние невоз­можно без рас­суж­де­ния. «Рас­суж­де­ние в ново­на­чаль­ных есть истин­ное позна­ние своего устро­е­ния душев­ного, – поучает пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, – в сред­них оно есть умное чув­ство, кото­рое непо­гре­ши­тельно раз­ли­чает истинно доброе от есте­ствен­ного и от того, что про­тивно доб­рому; в совер­шен­ных же рас­суж­де­ние есть нахо­дя­щийся в них душев­ный разум, даро­ван­ный Боже­ствен­ным про­све­ще­нием, кото­рый све­тиль­ни­ком своим может про­све­щать и то, что есть тем­ного в душах других»[132].

В прак­тике Церкви таин­ству при­об­ще­ния Тела и Крови Хри­сто­вой всегда пред­ше­ствует пока­я­ние. Но этот важ­ней­ший после кре­ще­ния духов­ный акт назван в Писа­нии гре­че­ским словом metanoia, что точнее всего пере­во­дится сло­во­со­че­та­нием «изме­не­ние ума». Пре­об­ра­зуй­тесь обнов­ле­нием ума вашего, чтобы вам позна­вать, что есть воля Божия (Рим.12:2), – настав­ляет апо­стол. Позна­ние воли Божией, ока­зы­ва­ется, есть созна­тель­ный, умный акт. Поэтому и сам хри­сти­ан­ский путь к Богу – это путь фор­ми­ро­ва­ния (выра­щи­ва­ния) пра­виль­ного созна­ния. Вникай в себя и в учение; зани­майся сим посто­янно: ибо, так посту­пая, и себя спа­сешь и слу­ша­ю­щих тебя (1Тим.4:16), – запо­ве­дует нам апо­стол Павел. Но без раз­мыш­ле­ния ника­кого изме­не­ния ума совер­шить невоз­можно. Свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов, обоб­щая опыт древ­них отцов-подвиж­ни­ков, писал о роли раз­мыш­ле­ния в аске­тике: «Обык­но­венно люди счи­тают мысль чем-то мало­важ­ным, потому что они мало раз­бор­чивы при при­ня­тии мысли. Но от при­ня­тия пра­виль­ных мыслей рож­да­ется все доброе, от при­ня­тия ложных мыслей рож­да­ется все злое. Мысль подобна рулю кора­бель­ному: от неболь­шого руля, от этой ничтож­ной доски, вла­ча­щейся за кораб­лем, зави­сит направ­ле­ние и, по боль­шей части, участь всей огром­ной машины»[133]. «Мыслям ложным, – пояс­няет свя­ти­тель, – всегда сопри­сут­ствует и содей­ствует темный и лука­вый дух обо­льще­ния. Отец лжи – диавол, так гово­рит Еван­ге­лие; ложь – диа­воль­ское свой­ство. Усво­ив­ший себе мысли ложные усвоил себе диа­вола, всту­пил в срод­ство с отвер­жен­ными анге­лами, сделал для себя соеди­не­ние с Богом несрод­ным, неесте­ствен­ным. Чуждый Бога – чужд спа­се­ния и жизни духов­ной.

Будем сохра­нять себя от мыслей ложных и исте­ка­ю­щих от них сер­деч­ных ощу­ще­ний. Из тако­вых ложных мыслей и ощу­ще­ний состав­ля­ется так назы­ва­е­мая «пре­лесть», или само­обо­льще­ние, име­ю­щая бес­чис­лен­ные раз­но­об­раз­ные виды, по сте­пени, по роду при­ня­тых чело­ве­ком ложных мыслей и ощу­ще­ний за истин­ные»[134].

В свя­то­оте­че­ском бого­сло­вии ум не про­ти­во­по­став­ля­ется сердцу, как это часто дела­ется сего­дня. Наобо­рот, святые отцы гово­рят о браке ума и сердца, в кото­ром и ум и сердце, пита­ясь друг от друга, при­об­ре­тают новые каче­ства, при­су­щие пре­об­ра­жен­ному чело­веку. «Умная, или внут­рен­няя, молитва, – пояс­няет Нико­дим Свя­то­го­рец, – есть, когда моля­щийся, собрав ум внутрь сердца, оттуда не глас­ным, но без­молв­ным словом вос­сы­лает к Богу молитву свою»[135]. В этом соеди­не­нии «ум, – по словам пре­по­доб­ного аввы Исайи, – печется о душе и хранит ее непре­станно, пока она родит с ним и он вос­пи­тает чад ея. И, нако­нец, они бывают одно сердце, душа поко­ря­ется уму». Это попе­че­ние ума о сердце и назы­ва­ется их браком.

Духов­ная жизнь обла­дает целост­но­стью, она охва­ты­вает «все составы чело­века». И если про­ис­хо­дит разрыв этой целост­но­сти, то это раз­ру­шает чело­века. Ум, ото­рван­ный от сердца, холо­ден – он неспо­со­бен к той отзыв­чи­во­сти, кото­рой напи­ты­вает его состра­да­тель­ное сердце. Но и чув­стви­тель­ное сердце, воз­гре­тое без ума, не может рас­крыть в себе под­лин­ное состра­да­ние и любовь, потому что не имеет в себе необ­хо­ди­мой для этого чистоты и умения рас­по­зна­вать ложные чув­ства. То, что святые отцы назы­вают серд­цем, есть вос­ста­нов­лен­ная целост­ность чело­ве­че­ской при­роды в браке ума и сердца.

В аске­тике суще­ствует опре­де­лен­ная после­до­ва­тель­ность духов­ного дела­ния. Святые отцы, рас­ска­зы­вает об этой после­до­ва­тель­но­сти свя­ти­тель Игна­тий, «сперва научают обуз­ды­вать нечи­стые стрем­ле­ния нашего тела, соде­лы­вать его легким, спо­соб­ным к духов­ной дея­тель­но­сти, потом обра­ща­ются к уму, выправ­ляют его образ мыслей, его разум, очищая его от мыслей, усво­ив­шихся нам по паде­нии нашем, заме­няя их мыс­лями обнов­лен­ного есте­ства чело­ве­че­ского, живо изоб­ра­жен­ного в Еван­ге­лии. С исправ­ле­нием ума святые отцы забо­тятся об исправ­ле­нии сердца, об изме­не­нии его навы­ков и ощу­ще­ний. Очи­стить сердце труд­нее, нежели очи­стить ум: ум, убе­дись в спра­вед­ли­во­сти новой мысли, легко отбра­сы­вает старую, легко усво­яет себе новую; но заме­нить навык навы­ком, свой­ство свой­ством, чув­ство­ва­ние другим чув­ство­ва­нием, чув­ство­ва­нием про­ти­во­по­лож­ным, это – труд, это – усиль­ная, про­дол­жи­тель­ная работа, это – борьба неимо­вер­ная»[136].

Гос­подь точно ука­зы­вает источ­ник, из кото­рого исхо­дит все зло мира, и этот источ­ник не ум, а сердце чело­века. Он гово­рит: из сердца исхо­дят злые помыслы, убий­ства, пре­лю­бо­де­я­ния, любо­де­я­ния, кражи, лже­сви­де­тель­ства, хуле­ния (Мф. 15:19). Пока зло­де­я­ние есть лишь мысль, его можно легко раз­об­ла­чить бла­го­че­сти­вым раз­мыш­ле­нием. Когда же оно при­нято нера­зум­ным серд­цем, оно ста­но­вится опас­ным, потому что может осу­ще­ствиться в дей­стви­тель­но­сти, – побе­дить зло в стадии сер­деч­ного при­я­тия гораздо слож­нее. Поэтому у подвиж­ни­ков всегда было насто­ро­жен­ное отно­ше­ние к неочи­щен­ному сердцу. «Я не знаю дру­гого паде­ния монаха, – настав­ляет авва Доро­фей, – кроме того, когда он верит своему сердцу»[137]. Поэтому до вре­мени рас­по­зна­ния и очи­ще­ния своего сердца сво­бод­ная сер­деч­ная молитва строго-настрого запре­ща­ется.

Чистота сердца зави­сит от чистоты ума: если не будет в уме дурных мыслей, то их не будет и в сердце. Свя­ти­тель Феофан Затвор­ник в письме к буду­щему старцу Фео­до­сию Каруль­скому пишет: «Если вни­мать себе и исправ­лять мысли и чув­ства отры­вать и право вос­ста­нов­лять и дер­жать, то все придет в поря­док… Не допус­кай худых мыслей – и навсе­гда заклю­чишь тем дверь души твоей для сатаны»[138].

Если же непро­све­щен­ному сердцу дать бес­кон­троль­ную волю, то чело­век может «впасть в образы и меч­та­ния», а это, по мнению отцов, есть «свой­ство нера­зум­ных живот­ных, а не существ разум­ных»[139].

Меч­та­ние (т. е. вооб­ра­же­ние, фан­та­зи­ро­ва­ние) подвиж­ни­ками не допус­ка­лось – они счи­тали это диа­воль­ским наве­том, а самого диа­вола назы­вали фан­та­зе­ром. «Реаль­ность, – гово­рит пре­по­доб­ный Иустин (Попо­вич, – по сути, не что иное, как логос­ность»[140]. В обра­зах, кото­рые исполь­зует любой меч­та­тель, содер­жа­ние и форма объ­еди­нены, причем содер­жа­ние не имеет той ясно­сти, кото­рую оно имеет в поня­тиях-словах. Это сме­ше­ние содер­жа­ния и формы может при­ве­сти к сме­ще­нию, к сдвигу созна­ния (к пре­ле­сти) – вооб­ра­жа­е­мая реаль­ность может быть при­нята за реаль­ность под­лин­ную, что, соб­ственно, и про­ис­хо­дит во лжи. Поэтому вооб­ра­жать что-либо на молитве запре­ща­лось. Слова молитвы, как име­ю­щие ясное содер­жа­ние, не давали подвиж­нику воз­мож­но­сти впа­дать в образы. Отсюда советы вни­кать в смысл про­ше­ний, оста­нав­ли­ваться на молитве, когда содер­жа­ние молит­во­сло­вий затем­ня­ется[141]. Молитва – это созна­тель­ная работа, не только эмо­ци­о­наль­ное обще­ние. Молитва – это и уче­ни­че­ское дела­ние, ведь девя­но­сто про­цен­тов молит­вен­ных тек­стов – это тексты учи­тель­ные.

Вооб­ра­же­ние подвиж­ники назы­вали «свой­ством нера­зум­ных живот­ных», т. е. отно­сили само вооб­ра­же­ние к душевно-телес­ному уровню, кото­рым наде­лены и живот­ные. «Вооб­ра­же­ние – спо­соб­ность фор­ми­ро­вать и удер­жи­вать образы – есть спо­соб­ность чер­но­ра­бо­чая… самая низшая, – настав­ляет свя­ти­тель Феофан Затвор­ник. – Уж поэтому не след ему поз­во­лять являться со своими обра­зами в высшую область, какова молитва… Если допу­стите образы, то есть опас­ность молиться мечте… Пом­нится одно, ска­зан­ное о старце, кото­рый образно пред­став­лял Бога. Когда ему рас­тол­ко­вали, что так не сле­дует, он сказал: « Вы отняли у меня Бога»… А у него отняли не Бога, а мечту его»[142]. Про­цесс же мыш­ле­ния неот­де­лим от слов-поня­тий, и это дает чело­веку воз­мож­ность не укло­ниться в низшую сферу, а при­об­щиться к высшей, духов­ной, ибо слово Божие живо и дей­ственно и острее вся­кого меча обо­ю­до­ост­рого: оно про­ни­кает до раз­де­ле­ния души и духа, соста­вов и мозгов, и судит помыш­ле­ния и наме­ре­ния, сер­деч­ные (Евр.4:12).

Кто глу­боко иссле­до­вал свое сердце, тот мог убе­диться, что сердце его пред­став­ляет собой джунгли – при­чуд­ли­вые, экзо­ти­че­ские заросли, куда не про­ни­кает свет и где водятся тысячи диких живот­ных. Воз­гре­ва­ние такого сердца может при­ве­сти к тому, что джунгли раз­рас­тутся и совсем пере­ста­нут про­пус­кать свет, а в кро­меш­ной тьме рас­пло­дятся кро­во­жад­ные хищ­ники. Только чистые серд­цем… Бога узрят (Мф. 5:8) – бес­чув­ствен­ное, зарос­шее сердце не спо­собно Его уви­деть и познать Его волю. Дове­рие такому необуз­дан­ному и «необ­ре­зан­ному» сердцу есть дове­рие своим стра­стям. Вот почему необ­хо­димо отда­вать наше сердце в послу­ша­ние уму, кото­рый спо­со­бен его про­све­тить. «У кого ум бого­лю­бив, тот про­све­щен серд­цем и зрит Бога умом своим, – откры­вает тайну умо­зре­ния святой Афа­на­сий Вели­кий. – Как тело без души мертво, так душа без ума без­дей­ственна (бес­плодна) и Бога досто­я­нием своим иметь не может».

Пре­по­доб­ный Исаак Сирин откры­вает и другую тайну ума, созер­ца­ния кото­рого вводят «в область совер­шен­ной любви». Любовь «водво­ря­ется в чистоте души». Но чистота души при­об­ре­та­ется в вос­хож­де­нии ума в созер­ца­ние. «Сие созер­ца­ние, – поучает он, – бывает пищею ума, пока не придет он в состо­я­ние при­нять созер­ца­ние, высшее пер­вого созер­ца­ния, потому что одно созер­ца­ние пере­дает чело­века дру­гому созер­ца­нию, пока ум не будет введен в область совер­шен­ной любви»[143]. Святые отцы вообще при­пи­сы­вают уму вот эту высшую созер­ца­тель­ную спо­соб­ность. Мит­ро­по­лит Фила­рет (Дроз­дов) писал: «Надобно… чтобы мы ника­кую, даже в тайне сокро­вен­ную, пре­муд­рость не почи­тали для нас чуждой и до нас непри­над­ле­жа­щей, но со сми­ре­нием устро­яли ум свой к Боже­ствен­ному созер­ца­нию»[144].

Само хри­сти­ан­ство, по слову свя­ти­теля Гри­го­рия Нис­ского, «есть упо­доб­ле­ние Боже­ству»[145]. Хри­стос назы­вает Себя Исти­ной, поэтому упо­доб­ле­ние Боже­ству есть упо­доб­ле­ние Истине, сле­до­ва­ние за Исти­ной. Но разве воз­можно такое упо­доб­ле­ние отка­зом от сло­вес­ного, умного дела­ния, ведь Бога нашего мы еще име­нуем Слово. Ум в таком упо­доб­ле­нии явля­ется глав­ней­шим помощ­ни­ком. Можно ска­зать, что без ума нет хри­сти­ан­ства, потому что без ума невоз­можно упо­доб­ле­ние Христу.

Хри­сти­ане нико­гда не чуж­да­лись и знания о мире, не сто­ро­ни­лись уче­но­сти, а такое знание тре­бо­вало напря­жен­ной работы ума. «Всякий име­ю­щий ум, – поучает свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов, – при­знает уче­ность первым для нас благом. И не только бла­го­род­ней­шую и нашу уче­ность, кото­рая… имеет своим пред­ме­том одно спа­се­ние и кра­соту умо­со­зер­ца­е­мого, но и уче­ность внеш­нюю, кото­рой многие хри­сти­ане по неве­же­ству гну­ша­ются как нена­деж­ной, опас­ной и уда­ля­ю­щей от Бога»[146]. В этом отно­ше­нии святые отцы явили для нас пример раз­но­сто­рон­них позна­нии. Бла­жен­ный Иеро­ним гово­рит про них: «Не знаешь, чему более дивиться в них: глу­бо­кому ли пости­же­нию слова Божия или свет­ской уче­но­сти»[147]. Свя­ти­тель Фила­рет (Дроз­дов) очень точно опре­де­лил отно­ше­ние под­лин­ной веры к знанию. «Вера Хри­стова, – гово­рил он, – не во вражде с истин­ным зна­нием, потому что не в союзе с неве­же­ством»[148].

В пра­во­слав­ной ико­но­гра­фии суще­ствует икона Бого­ро­дицы «При­бав­ле­ние ума». Как свя­зать духов­ную прак­тику моле­ния возле этой иконы с утвер­жде­нием неко­то­рых свя­щен­но­слу­жи­те­лей о его ненуж­но­сти? Из житий пре­по­доб­ного Сергия Радо­неж­ского и свя­того пра­вед­ного Иоанна Крон­штадт­ского мы узнаем, что в отро­че­ские годы они оба испы­ты­вали серьез­ные труд­но­сти в учебе – из-за отсут­ствия интел­лек­ту­аль­ных спо­соб­но­стей. Если бы для свя­то­сти ум был не нужен, то непо­нятно тогда: почему Бог не оста­вил их в бла­жен­ном неве­де­нии чистоты их сердца, а все-таки отклик­нулся на их молитву и дал им бле­стя­щие умствен­ные спо­соб­но­сти?

Чело­век есть образ и подо­бие Боже­ства; он при­зван к совер­шен­ству, к такому совер­шен­ству, кото­рым обла­дает Бог (Мф. 5:48). И мы бы рас­суж­дали странно, если бы думали, что Бог не обла­дает совер­шен­ством ума. Поэтому чело­век, входя в Единое Тело Христа – в Цер­ковь, вовсе не должен отка­зы­ваться от ума, а, наобо­рот, обязан его совер­шен­ство­вать.

Ска­зан­ного вполне доста­точно для дока­за­тель­ства того, что пра­во­слав­ное Пре­да­ние не содер­жит в себе того нега­тив­ного отно­ше­ния к уму, кото­рое яви­лось у нас в послед­нее время. Напро­тив, и в Свя­щен­ном Писа­нии, и у святых отцов в аске­ти­че­ской прак­тике все важ­ней­шие духов­ные деяния, при­бли­жа­ю­щие чело­века к Богу и веду­щие его по пути спа­се­ния, одно­значно свя­заны с умом[149]. Ум в деле спа­се­ния явля­ется инстру­мен­том нрав­ствен­ного совер­шен­ство­ва­ния, воз­рас­та­ния лич­но­сти и фор­ми­ро­ва­ния духов­но­сти.

При­чины появ­ле­ния недо­вер­чи­вого отно­ше­ния к разуму

Но откуда же у нас взя­лось недо­вер­чи­вое отно­ше­ние к разуму? Обра­тимся к исто­рии. Начи­ная с XVIII века, Цер­ковь столк­ну­лась с раци­о­на­лиз­мом и воль­но­дум­ством, кото­рые были зане­сены на Русь запад­ным ветром и быстро, как это было в то время со всем, что при­хо­дило к нам из Европы, вошли в моду. Детей из выс­шего сосло­вия вос­пи­ты­вали заез­жие фран­цуз­ские гувер­неры, кото­рые вместе с фран­цуз­ским языком пере­да­вали им идеи новей­шей фило­со­фии, харак­тер­ные для эпохи Про­све­ще­ния. Эта фило­со­фия лишь выявила то, что и так содер­жа­лось в запад­ном бого­сло­вии и было некри­ти­че­ски усво­ено запад­ными отцами вместе с осно­вами гре­че­ской фило­со­фии, в кото­рой интел­лек­ту­а­лизм был поднят на высшую сту­пень. В ней интел­лек­ту­аль­ное засло­няло реаль­ное и тем самым созда­вало оковы раци­о­на­лизма для чело­века. В XVIII веке раци­о­на­лизм высту­пал под зна­ме­нем науки, авто­ри­тет кото­рой в то время был непре­ре­каем, и оспа­ри­вать выска­зы­ва­ния таких фило­со­фов, как Дидро, Воль­тер, д’А­лам­бер, счи­та­лось дурным тоном, сви­де­тель­ством неве­же­ства и отста­ло­сти.

Даже в обще­об­ра­зо­ва­тель­ных школах стро­жай­шими инструк­ци­ями пред­пи­сы­ва­лось, что пре­по­да­вать Закон Божий нужно в русле новых веяний. Про­фес­сор П. В. Зна­мен­ский пишет: «Чтобы не зара­зить детей суе­ве­рием и фана­тиз­мом, зако­но­учи­те­лям не реко­мен­до­ва­лось рас­про­стра­няться пред уче­ни­ками о чуде­сах, о вет­хо­за­вет­ных казнях Божиих, о Страш­ном Суде, о вечных муках и подоб­ных пред­ме­тах, а реко­мен­до­ва­лось вну­шать им пре­иму­ще­ственно пра­вила морали и есте­ствен­ной рели­гии да тол­ко­вать побольше о веро­тер­пи­мо­сти»[150].

Плоды такого про­те­стант­ского «про­све­ще­ния» яви­лись тотчас же – стали пре­не­бре­гать постами, обря­дами, насме­хаться «над духо­вен­ством, крест­ными ходами, соро­ко­устами, почи­та­нием святых икон и т. д.»[151]. Созна­ние про­те­стант­ству­ю­щих корен­ным обра­зом изме­ни­лось. В обря­дах и таин­ствах они видели уже только сим­волы, в бого­слу­же­нии выде­ляли только про­по­ведь, а смысл хри­сти­ан­ской жизни сво­дили к морали. Такая раци­о­на­ли­за­ция спо­соб­ство­вала тому, что ум посте­пенно терял связь со своим духов­ным источ­ни­ком и про­воз­гла­шался само­до­ста­точ­ным: воз­ни­кала новая вера, уво­дя­щая из Церкви, – вера в рас­су­док. Ум, при­зван­ный пости­гать глав­ные цен­но­сти жизни, скон­цен­три­ро­вался на цен­но­стях вто­ро­сте­пен­ных, мелких, а порою и вовсе пошлых. Это была насто­я­щая болезнь ума, затро­нув­шая и состо­я­ние духа.

Болезнь про­ни­кала и в созна­ние народа, раз­ла­гая обще­ство изнутри. Истоки этой болезни про­ана­ли­зи­ро­вали рус­ские рели­ги­оз­ные фило­софы. Про­ис­хож­де­ние этой болезни они свя­зы­вали с тем, что направ­ле­ние «евро­пей­ского ума обна­ру­жило одно­сто­рон­ность». Из-за этого «жизнь была лишена своего суще­ствен­ного смысла. Мно­го­ве­ко­вой холод­ный анализ раз­ру­шил все те основы, на кото­рых стояло евро­пей­ское про­све­ще­ние от самого начала своего раз­ви­тия, так что его соб­ствен­ные корен­ные начала (т. е. хри­сти­ан­ство) сде­ла­лись для него посто­рон­ними и чужими… а прямой его соб­ствен­но­стью ока­зался этот самый раз­ру­шив­ший его корни анализ, этот само­дви­жу­щийся нож разума, не при­зна­ю­щего ничего, кроме себя и лич­ного опыта, этот само­власт­ву­ю­щий рас­су­док, эта логи­че­ская дея­тель­ность, отре­шен­ная от всех позна­ва­тель­ных сил чело­века»[152]. Так, но мнению Кире­ев­ского, начи­на­лась эта болезнь. Раз­ви­тие ее он срав­ни­вает с внед­ре­нием «пре­ле­сти. «Разум, – пишет он, – обра­ща­ется легко в умную хит­рость, сер­деч­ное чув­ство в слепую страсть, кра­сота – в мечту, истина – во мнение, суще­ствен­ность – в пред­лог к вооб­ра­же­нию, доб­ро­де­тель – в само­до­воль­ство, а теат­раль­ность явля­ется неот­вяз­ной спут­ни­цей жизни… как меч­та­тель­ность служит ей внут­рен­ней маской»[153]. Пре­по­доб­ный Амвро­сий Оптин­ский писал о рели­ги­оз­ном вли­я­нии раци­о­на­лизма: «В кругу пере­уче­ных уси­ли­ва­ется мнение, что совсем и бесов нет»[154]. Сна­чала решили, что нет бесов, а затем, что нет и Бога. Девят­на­дца­тый век в век два­дца­тый въез­жал на необъ­ез­жен­ном еще, но силь­ном и моло­дом коне ате­изма.

Святые пред­чув­ство­вали, к чему при­ве­дет такой раци­о­на­лизм, – они про­зре­вали гря­ду­щие соци­аль­ные ката­строфы и бунт народа против Бога. «Уму, – писал свя­ти­тель Феофан Затвор­ник, – сле­дует слу­шаться того, что запо­ве­дано Гос­по­дом. Как только при­мется он зако­но­да­тель­ство­вать, то наго­ро­дит не знать что, рас­строит и нрав­ствен­ные, и рели­ги­оз­ные, и житей­ские, и поли­ти­че­ские порядки; все пойдет вверх дном. Вели­кое несча­стье для обще­ства, когда в нем дают уму сво­боду парить, не удер­жи­вая его Боже­ствен­ною исти­ною! Это гнев Божий. В этом раз­гаре умствен­ного свое­нра­вия лучше всего укры­ваться в про­стоту веры»[155]. Народ и пря­тался от этого безу­мия в про­стоту веры, в недо­ве­рие к «идеям», кото­рыми его пич­кали аги­та­торы народ­ники. И в этом народ был прав, но беда в том, что его недо­ве­рие к интел­ли­ген­ции пере­рас­тало в недо­ве­рие к уму как тако­вому.

Сейчас, в силу тра­ги­че­ского раз­рыва пре­ем­ствен­но­сти бого­слов­ской мысли, мы пита­емся по боль­шей части тем, что было выра­бо­тано до рево­лю­ции. Посмот­рите на свою полку с духов­ной лите­ра­ту­рой – вы уви­дите, что ее в основ­ном запол­нили изда­ния до 1917 года, т. е. как раз того вре­мени, когда Цер­ковь вынуж­дена была бороться с раци­о­на­лиз­мом. Такое отно­ше­ние к уму в то время было оправ­дан­ным и понят­ным. Но сего­дня нам грозит другая (про­ти­во­по­лож­ная) опас­ность – ирра­ци­о­на­лизм и мисти­цизм неоязы­че­ства и оккуль­тизма. Поэтому выка­зы­вать сего­дня недо­ве­рие уму, да еще в такой кате­го­ри­че­ской форме, просто опасно. Это все равно, как если бы при напа­де­нии на нас сверх­дер­жавы, осна­щен­ной новей­шим воору­же­нием, мы начали бы вдруг кри­чать: «Братия, воору­жай­тесь – готовьте ядра для пушек, сабли, луки и стрелы!» Такой призыв во время реаль­ной войны был бы оче­вид­ной глу­по­стью – на него бы никто не отклик­нулся, а при­зы­ва­ю­щего сочли бы или сума­сшед­шим, или пре­да­те­лем. Но, к сожа­ле­нию, в духов­ной брани такая глу­пость не столь оче­видна.

Святые отцы учили, что в гре­хо­па­де­нии чело­век утерял целост­ность, ум его вместо позна­ния Истины, Кра­соты и Любви обра­тился к позна­нию внеш­него мира и тем самым утерял свою спо­соб­ность позна­вать непре­хо­дя­щие, вечные цен­но­сти. Чтобы вос­ста­но­вить целост­ность чело­века, необ­хо­димо вос­ста­но­вить его и в умном досто­ин­стве, в этой умной спо­соб­но­сти позна­ния вечных цен­но­стей. Невоз­можно вос­ста­но­вить целост­ность чело­века, не вос­ста­но­вив в нем утра­чен­ную позна­ва­тель­ную спо­соб­ность ума. Раци­о­на­лизм и мисти­цизм (ирра­ци­о­на­лизм) – это край­но­сти на пути позна­ния Бога; они сви­де­тель­ствуют о про­дол­жа­ю­щемся рас­паде целост­но­сти чело­века. Без нрав­ствен­ного обнов­ле­ния чело­века раци­о­наль­ный и мисти­че­ский пути позна­ния ведут в духов­ный тупик. Раци­о­наль­ное позна­ние Бога невоз­можно в силу огра­ни­чен­но­сти и неяс­но­сти тех поня­тий, кото­рыми мы поль­зу­емо! Пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов гово­рит об этом: «Я опла­ки­ваю род чело­ве­че­ский, так как, ища необыч­ных дока­за­тельств, люди при­во­дят чело­ве­че­ские поня­тия и слова – и думают, что изоб­ра­жают Боже­ствен­ное есте­ство»[156]. А мисти­че­ское позна­ние без вер­ного учения ста­но­вится не бого­ве­де­нием, а бесо­ви­де­нием.

Наука про­воз­гла­сила, что разум и вера несов­ме­стимы. В нашем созна­нии оста­лась такая ложная аль­тер­на­тива. И теперь мы, обре­тая веру, сразу же отка­зы­ва­емся от разума и бро­са­емся в мисти­цизм. Но это есть другая край­ность. Мисти­че­ское позна­ние без трез­вого под­хода и пра­виль­ных основ веры может стать откры­тием совсем не того духов­ного мира, кото­рый откры­вался святым. Поэтому позна­ние Бога воз­можно только в целост­но­сти. Раз­мыш­ле­ние же есть необ­хо­ди­мый этап вос­ста­нов­ле­ния целост­но­сти чело­века. Без этого этапа (без школы трез­ве­ния) сер­деч­ное про­буж­де­ние может стать пагуб­ным для ищу­щего Бога, – он может найти не Бога, а демо­нов. Таких слу­чаев в исто­рии подвиж­ни­че­ского дела­ния мы нахо­дим тысячи.

О связи ирра­ци­о­на­лизма с мисти­циз­мом и демо­низ­мом

Появ­ле­ние на Западе раци­о­на­лизма, как это не пока­жется стран­ным, на самом деле свя­зано с отвер­же­нием разума в деле спа­се­ния, ведь край­но­сти всегда вза­и­мо­свя­заны. Запад­ные отцы, про­воз­гла­сив тезис о непо­зна­ва­е­мо­сти Бога, вместе с этим отвергли и всякое Его разум­ное пости­же­ние и при­об­ще­ние к Нему через нетвар­ные энер­гии. Про­то­и­е­рей Иоанн Мей­ен­дорф пишет по этому поводу: «Про­пасть между верой и рас­суд­ком, между Богом и падшей чело­ве­че­ской при­ро­дой, уна­сле­до­ван­ная от Авгу­стина, сохра­нен­ная в томизме и даже еще рас­ши­рен­ная в номи­на­ли­сти­че­ской схо­ла­стике Оккама, оста­лась общим при­зна­ком запад­ного хри­сти­ан­ства, как до, так и после Рефор­ма­ции»[157]. Поэтому раци­о­на­лизм стал некой ком­пен­са­тор­ной реак­цией на иска­жен­ный опыт при­об­ще­ния к Боже­ству. Но такой раци­о­на­лизм есть лишь недоб­ро­ка­че­ствен­ный мисти­цизм, попытка запол­нить пустоту в мисти­че­ском опыте раци­о­наль­ными и юри­ди­че­скими кате­го­ри­ями. Отсут­ствие вер­ного учения всегда ведет и к лож­ному мисти­че­скому опыту.

Мы не осо­знаем всей серьез­но­сти сего­дняш­него духов­ного врага – мисти­че­ского ирра­ци­о­на­лизма. Повто­ряя сего­дня столь кате­го­ри­че­ские фор­мулы отвер­же­ния разума, мы невольно под­дер­жи­ваем этот ирра­ци­о­на­лизм, потому что идея ненуж­но­сти ума – это чисто восточ­ная и оккульт­ная идея. В Пра­во­сла­вии, как мы убе­ди­лись, такой идеи нет, но вот в меди­та­ци­он­ной прак­тике буд­дий­ских мона­хов идея ненуж­но­сти ума явля­ется осно­во­по­ла­га­ю­щей, потому что только через отсе­че­ние ума воз­можно, по мнению буд­ди­стов, достиг­нуть нир­ваны. «Мы должны достиг­нуть пас­сив­ного состо­я­ния, немыш­ле­ния, конеч­ной при­стани, нир­ваны, покоя»[158], – поучал Будда[159].

Если молитва – это созна­тель­ная работа, то меди­та­ция – это раз­ру­ше­ние созна­ния. Для того чтобы отсечь ум, суще­ствует опре­де­лен­ная меди­та­ци­он­ная тех­ника, кото­рая посте­пенно при­во­дит прак­ти­ку­ю­щего к оста­новке мыш­ле­ния. Но не есть ли это впа­де­ние в то самое состо­я­ние «нера­зум­ных живот­ных», о кото­ром нам пове­дали подвиж­ники – аскеты? Ведь, отка­зы­ва­ясь от ума, чело­век отка­зы­ва­ется и от сове­сти, кото­рая обли­чает его через слово. Чело­век, кото­рый в чести и нера­зу­мен, подо­бен живот­ным, кото­рые поги­бают (Пс.48:21), – гово­рится в Писа­нии. Да, живот­ное обла­дает опре­де­лен­ной целост­но­стью – в нем нет той раз­дво­ен­но­сти, кото­рую обна­ру­жи­вает в чело­веке совесть. В своих ощу­ще­ниях и обра­зах живот­ное очень целостно пере­жи­вает мир; это делает его очень силь­ным, спо­соб­ным к тому, чего чело­век в своей раз­дво­ен­но­сти достичь не может.

Пре­одо­леть раз­дво­ен­ность можно не только путем умерщ­вле­ния ума и сове­сти, но и другим, более достой­ным чело­века путем. Это путь дли­тель­ной сло­вес­ной молит­вен­ной борьбы (неви­ди­мой брани) со стра­стями, про­све­ще­ния сердца умной молит­вой и духов­ным раз­мыш­ле­нием. Целост­ность здесь дости­га­ется не отсе­че­нием слова, а его созре­ва­нием, при­об­ре­те­нием пол­ноты осмыс­лен­но­сти. Это и есть то «мол­ча­ние и тайна буду­щего века», о кото­рой нам пове­дали святые отцы[160]. «Исихия, – пишет В. Н. Лос­ский, – это соб­ственно хри­сти­ан­ское выра­же­ние бес­стра­стия, когда дея­тель­ность и созер­ца­ние рас­смат­ри­ва­ются не как два образа жизни, а, наобо­рот, сли­ва­ются в осу­ществ­ле­нии умного дела­ния»[161]. Бес­страст­ность дает подвиж­нику пре­из­бы­точ­ную бла­го­дать и такую власть над сти­хи­ями и мате­рией, кото­рая нашим экс­тра­сен­сам и не сни­лась. Но это доступно только тому, кто стяжал любовь ко всей твари и потому нико­гда не вос­поль­зу­ется этой вла­стью во зло. Мол­ча­ние подвиж­ни­ков есть вер­ность Христу-Логосу и сле­до­ва­ние за ним в аске­ти­че­ском подвиге. Молитвы – это сло­вес­ная духов­ная прак­тика, но цель ее – без­мол­вие. «Мол­ча­ние буду­щего века» – не просто мол­ча­ние, а мол­ча­ние о невы­ра­зи­мом. Это созер­ца­ние нетвар­ного света, кото­рый, по словам свя­ти­теля Гри­го­рия Паламы, будут созер­цать хри­сти­ане в веч­но­сти.

Отказ от подвига пре­одо­ле­ния себя в слове – измена Христу, вызов Богу, попытка вос­хи­тить покой и целост­ность про­ти­во­за­кон­ным, бес­сло­вес­ным путем. Она всегда будет обре­чена на неудачу, ибо украсть «мол­ча­ние буду­щего века» и жизнь вечную невоз­можно. Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский свя­зы­вает смерт­ность с бес­сло­вес­но­стью. «С есте­ства бес­сло­вес­ных, – пишет он, – пере­не­сена мерт­вен­ность на есте­ство, сотво­рен­ное для бес­смер­тия, – воз­мож­ность уми­рать, кото­рая была отли­чием есте­ства бес­сло­вес­ного»[162].

Тео­софы утвер­ждают, что «зло заро­ди­лось с первым про­блес­ком созна­ния»[163]. Но если это так, то борьба с созна­нием есть борьба со злом. Из такой теории рож­да­ется и маги­че­ская прак­тика отсе­че­ния созна­ния. Маг с помо­щью раз­лич­ных средств подав­ле­ния созна­ния (вклю­чая нар­ко­тики и гипноз) совер­шает бег­ство от слова и пре­одо­ле­вает раз­дво­ен­ность, упо­доб­ля­ясь «бес­сло­вес­ным тварям». Это обес­пе­чи­вает ему связь с духами, испол­ня­ю­щими его пове­ле­ния. Власть дает ощу­ще­ние целост­но­сти – достиг­ну­той зре­ло­сти. Но на самом деле это ведет к раз­ру­ше­нию чело­века как целост­ного уни­вер­саль­ного суще­ства, направ­ляет его не к духов­ному воз­рас­та­нию, а к дегра­да­ции. Маг и гип­но­ти­зер, чтобы пода­вить волю дру­гого чело­века, стре­мится отсечь сопро­тив­ле­ние его разума, отклю­чить логи­че­скую часть его созна­ния. Попро­буйте кри­ти­че­ски отне­стись к гип­но­ти­зеру, и эта кри­тика вызо­вет в нем непро­из­воль­ную агрес­сию (скорее всего, он просто выве­дет вас из зала). Инте­ресно, что точно такую же реак­цию обычно вызы­вает осмыс­лен­ная молитва кого-то из при­сут­ству­ю­щих. Дело в том, что и кри­ти­че­ское отно­ше­ние, и молитва раз­ру­шают тот мост, кото­рый гип­но­ти­зеры уста­нав­ли­вают с под­со­зна­нием своих «под­опеч­ных». Но это верный при­знак нечи­стоты духа, связи со злоб­ными демо­нами, ибо ска­зано: Не обли­чай нече­стивца, чтобы он не воз­не­на­ви­дел тебя: обли­чай муд­рого, и он воз­лю­бит тебя (Притч. 9:8).

Инте­ресно, что усво­е­ние масон­ского мисти­че­ского опыта пред­по­ла­гает отказ от разума. «Весь рели­ги­оз­ный опыт, – опи­сы­вает опыт масо­нов про­то­и­е­рей Геор­гий Фло­ров­ский, – рас­плы­вался в какую-то зыбь пле­ни­тель­ных и томи­тель­ных пере­жи­ва­ний… Разуму с его поня­ти­ями про­ти­во­по­став­ля­ется Откро­ве­ние. Но не столько Откро­ве­ние исто­ри­че­ское или писа­ное, сколько «внут­рен­нее», т. е. некое «оза­ре­ние» или «иллю­ми­на­ция». Свя­щен­ное Писа­ние есть немой настав­ник, ука­зу­ю­щий зна­ками на живого учи­теля, оби­та­ю­щего в сердце»[164]. Любо­пытно, что у Андрея Пла­то­нова в романе «Чевен­гур» один про­ле­та­рий – стро­и­тель ком­му­низма харак­терно фор­му­ли­рует смысл ком­му­ни­сти­че­ского стро­и­тель­ства: «Что нам ум? – Мы хотим жить по жела­нию!»[165].

Борьба с умом имеет мисти­че­скую подо­плеку. Инте­ресно сви­де­тель­ство одного йога высо­кого посвя­ще­ния. По еван­гель­скому совету: Испы­ты­вайте духов, от Бога ли они (1Ин.4:1), он решил про­ве­рить того духа, кото­рым был водим. «Иисус, прииди в мое сердце, – про­из­нес он, – если Ты един­ственно истин­ный Бог, то я хочу только с Тобой иметь отно­ше­ния». Затем он обра­тился к духу: «Шакти, испо­ве­ду­ешь ли ты Иисуса как Гос­пода? Если нет, то я осуж­даю тебя именем Иисуса». «Потом в тече­ние двух часов, – рас­ска­зы­вает он, – дух Шакти и вся энер­гия, обре­тен­ная мной бла­го­даря заня­тиям йогой, поки­нули мое тело, уйдя через ноги в землю. Когда я под­нялся, то понял, что во мне про­изо­шли суще­ствен­ные пере­мены. Я снова стал Рональ­дом Кохе­ном, тем, кем был когда-то очень Давно. Я вдруг осо­знал, что в мою голову при­хо­дят мысли и я начи­наю думать (выде­лено мною. – свящ. B.C.). Когда я был йогом, то мой разум оста­вался совер­шенно пустым в то время, когда я, пусть даже несколько минут, сидел непо­движно. Полное отсут­ствие мыслей. Вер­ну­лись ко мне и внут­рен­ние ощу­ще­ния. Всего лишь несколько часов назад я почти ничего не чув­ство­вал, меня ничто не тро­гало. В бук­валь­ном смысле слова я был пустой обо­лоч­кой, в кото­рой дей­ство­вал нечи­стый дух»[166].

В книге «От чего нас хотят “спасти”» игумен N убе­ди­тель­ней­шим обра­зом дока­зы­вает, что явле­ния, свя­зан­ные с так назы­ва­е­мыми НЛО, есть фено­мен бесов­ской дея­тель­но­сти. Ссы­ла­ясь на мнение извест­ного уче­ного В. П. Каз­на­че­ева, игумен пишет: «На моле­ку­лярно-био­ло­ги­че­ские объ­екты, – утвер­ждает ака­де­мик, – ока­зы­вает вли­я­ние вне­мо­ле­ку­ляр­ный ком­по­нент, име­ю­щий, воз­можно, вне­зем­ное про­ис­хож­де­ние и обла­да­ю­щий отри­ца­тель­ным пси-полем. Яд посто­рон­ней био­пси­хи­че­ской энер­гии все больше запол­няет окру­жа­ю­щее чело­века про­стран­ство». Влаиль Пет­ро­вич рисует апо­ка­лип­ти­че­скую кар­тину свое­об­раз­ного интел­лек­ту­аль­ного СПИДа, кото­рый нас ожи­дает. Чуже­род­ное поле, по его мнению, пора­жает прежде всего мозг. А один пора­жен­ный инди­ви­дуум может инфи­ци­ро­вать до мил­ли­она субъ­ек­тов! В итоге целая армия инфи­ци­ро­ван­ных лиц начи­нает неадек­ватно вос­при­ни­мать и тол­ко­вать окру­жа­ю­щую дей­стви­тель­ность, созда­вая эпи­де­ми­че­скую ситу­а­цию «интел­лек­ту­аль­ного смыва». Эти лица, осно­вы­ва­ясь на своих химе­рах, обра­зуют все­воз­мож­ные секты, обще­ствен­ные дви­же­ния со стран­ной ори­ен­та­цией, раз­вя­зы­вают раз­но­мас­штаб­ные кон­фликты. Раз­убе­дить пора­жен­ных людей в неадек­ват­но­сти их мыслей и деяний невоз­можно по при­чине орга­ни­че­ских изме­не­ний в ней­рон­ных сетях мозга. Даль­ней­шее раз­ви­тие болезни завер­ша­ется рас­па­дом лич­но­сти, но физи­че­ская актив­ность сохра­ня­ется. Перед нами клас­си­че­ский пример зом­би­ро­ва­ния чело­века неиз­вест­ными разум­ными силами»[167].

Но если дей­стви­тельно демоны пора­жают разум, то и бороться с. этим нужно не только молит­вою, но и укреп­ле­нием разума, ибо каче­ство ума (да и сила веры) во многом зави­сит от направ­ле­ния воли, в конеч­ном итоге от сво­бод­ного выбора чело­века. Пра­во­слав­ные подвиж­ники утвер­ждают, что боль­шин­ство пси­хи­че­ских болез­ней явля­ются бесов­ским одер­жа­нием. В рус­ском языке для наиме­но­ва­ния таких болез­ней есть пока­за­тель­ное для кон­тек­ста данной статьи слово – сумасше­ствие или умали­ше­ние. Как известно, неко­то­рые из пси­хи­че­ски боль­ных перед самой смер­тью вдруг обре­тают разум. Под­ме­чено также, что пси­хо­па­там при­суща особая вну­ша­е­мость именно в эмо­ци­о­наль­ной (бес­сло­вес­ной) сфере. Это гово­рит о том, что их болезнь на самом деле была бес­со­зна­тель­ным бег­ством от ответ­ствен­но­сти: они отдали свой ум бесам, кото­рые не могли бы его похи­тить без внут­рен­него согла­сия чело­века.

Раз­дво­ен­ность, если она не пре­одо­ле­ва­ется под­лин­ным путем, вызы­вает в душе чело­века (на под­со­зна­тель­ном уровне) силь­ней­шую депрес­сию. Поэтому многие пыта­ются сего­дня пре­одо­леть эту раз­дво­ен­ность сур­ро­гат­ным путем – впа­де­нием в транс, в кото­ром созна­ние отклю­ча­ется. Для этого исполь­зуют алко­голь, нар­ко­тики, танцы под роко­вую музыку, сек­су­аль­ные орган, раз­вле­че­ния. В потре­би­тель­ском обще­стве чело­век ста­но­вится вещью – теря­ется как лич­ность – и тем тоже как бы решает про­блему раз­дво­е­ния. Но все эти сред­ства по суще­ству явля­ются лишь бес­со­зна­тель­ной попыт­кой пода­вить в себе умную дея­тель­ность. Бунт против ума – это бунт плоти против Духа, вос­ста­ние похоти на образ Божий в чело­веке. Пре­муд­рый Соло­мон, про­шед­ший через подоб­ное иску­ше­ние, с горе­чью вос­кли­цает: Вол­не­ние похоти раз­вра­щает ум (Прем.4:12). А раз­вра­щен­ный ум не спо­со­бен про­ти­во­сто­ять похоти.

Та брань, кото­рая ведется сего­дня против Церкви, про­хо­дит под зна­ме­нем борьбы с разу­мом. Поэтому реше­ния Архи­ерей­ского Собора о раз­ви­тии бого­слов­ской науки, о вве­де­нии обя­за­тель­ного обра­зо­ва­ния для пас­ты­рей нужно понять как прямой призыв воору­жаться бого­слов­ским зна­нием и разу­мом, дабы суметь дать отпор ирра­ци­о­наль­ным анти­хри­сти­ан­ским силам. Про­дол­жать анти­ра­ци­о­наль­ную направ­лен­ность цер­ков­ных про­по­ве­дей XVIII и XIX века – значит бежать с поля неви­ди­мой духов­ной брани, кото­рую Цер­ковь ведет сего­дня против леги­о­нов бесов иеоязы­че­ства и оккуль­тизма.

Эпоха Все­лен­ских Собо­ров была для Церкви эпохой воцер­ко­в­ле­ния ума, эпохой борьбы с ере­сями, вос­ста­ю­щими на Истину. Но и каждый хри­сти­а­нин в своей жизни про­хо­дит те же этапы, что и Цер­ковь, поэтому для него тоже насту­пает время воцер­ко­в­ле­ния разума. Иначе хри­сти­а­нин будет неспо­со­бен бороться с теми духами злобы под­не­бес­ной, кото­рые воз­жи­гают в нем вожде­ле­ния плоти. Поэтому сего­дня, когда духов­ная жизнь в Церкви начи­нает воз­рож­даться во всей пол­ноте, перед пас­ты­рями стоит вполне опре­де­лен­ная задача – про­све­щать разум своей паствы, в осо­бен­но­сти всех ново­об­ра­щен­ных хри­стиан.

При­ло­же­ния

При­ло­же­ние № 1: Чин кре­ще­ния мерт­вых мла­ден­цев схи­мо­на­хини Анто­нии

Чтобы доку­мен­тально под­твер­дить, насколько опас­ным для Церкви может быть мла­до­стар­че­ство, хочется при­ве­сти здесь выдержки из одного неболь­шого изда­ния, кото­рое еще совсем недавно гуляло по рукам веру­ю­щих и активно рас­про­стра­ня­лось среди при­хо­жан (осо­бенно среди женщин). Оно повест­вует о том, как моло­дая жен­щина по имени Ана­ста­сия сде­лала аборт и «кая­лась слезно в этом грехе». И вот одна­жды во время молитвы в храме она уви­дела, как «отвер­нула от нее свой лик Бого­ро­дица».

На сле­ду­ю­щий день, ранним утром, она снова пришла в храм и горячо моли­лась, про­ли­вая слезы. Вдруг «кто-то сзади подо­шел и трижды кос­нулся плеча. Огля­ну­лась, видит Жен­щину в игу­мен­ском оде­я­нии… Жен­щина гово­рит ей: «Что ты пла­чешь? Послу­шай, я помогу тебе. Есть только три греха, кото­рые не про­ща­ются: хула на Свя­того Духа, само­убий­ство, гор­дость. Умер­шего ребенка надо окре­стить». И рас­ска­зала, как надо молиться за него. Ана­ста­сия испол­нила пра­вило отма­ли­ва­ния мла­ден­цев, даро­ван­ное ей Бого­ро­ди­цей. С тех пор Ана­ста­сия пошла по пути спа­се­ния души и к концу жизни стала схи­мо­на­хи­ней с именем Анто­ния. Многих обра­тила она на путь пока­я­ния и спа­се­ния. За ее труды спо­до­бил ее Гос­подь дара про­зор­ли­во­сти».

Затем при­ла­га­ется чин кре­ще­ния уби­ен­ных во чреве мла­ден­цев, кото­рый можно было бы отне­сти к своего рода молит­вен­ному пра­вилу, если бы в нем не было одного очень стран­ного места, мы при­во­дим его без купюр:

«Елицы во Христа кре­сти­теся. Во Христа обле­ко­стеся. Алли­луйя (3 раза).
Наре­ка­ется мла­де­нец, уби­ен­ный во чреве (назвать мла­денца обя­за­тельно муж­ским именем, лучше как своих отцов, дедов, пра­де­дов и т. д.).
Святый Иоанн Кре­сти­тель, окре­сти моего мла­денца (имя), во чреве томя­ще­гося, в тем­нице сидя­щего.
Святой Симеон Бого­при­и­мец, как ты принял Христа, приими на руки моего мла­денца (имя), во чреве томя­ще­гося, в тем­нице сидя­щего.
Святая Анна, про­ро­чица, как мать крест­ная, прими моего мла­денца (имя), во чреве томя­ще­гося, в тем­нице сидя­щего».

Далее сле­дуют обыч­ное молит­вен­ное окон­ча­ние и реко­мен­да­ции, как и сколько молиться и сколько совер­шать покло­нов. Завер­ша­ется же реко­мен­да­ция совер­шенно неожи­данно: «Если мать со сле­зами пра­вильно все выпол­нит, то ребе­нок осво­бож­да­ется от муче­ний и попа­дает в Цар­ствие Небес­ное».

Самый лучший способ попасть в Цар­ствие Небес­ное – это, ока­зы­ва­ется, вообще не дать чело­веку родиться – умерт­вить его во чреве, а затем лишь все пра­вильно выпол­нить. Но в Церкви никто и нико­гда не предо­став­лял гаран­тий спа­се­ния (даже в резуль­тате дли­тель­ных аске­ти­че­ских подви­гов и уж, тем более, в резуль­тате про­чте­ния каких-либо чинов с покло­нами). Обе­ща­ние подоб­ного рода гово­рит об анти­цер­ков­ном харак­тере этого чина. Сам этот чин явля­ется нару­ше­нием при­знан­ного всеми Помест­ными Церк­вями пра­вила 26-го Кар­фа­ген­ского Собора, вос­пре­ща­ю­щего кре­стить и при­ча­щать мерт­вых.

Однако этот чин до сих пор рас­про­стра­ня­ется среди пра­во­слав­ных, и многие по неве­де­нию поль­зу­ются им. Но это стало воз­мож­ным только потому, что подоб­ные вещи при­кры­ва­ются авто­ри­те­том стар­цев и стариц. Здесь я не под­ни­маю вопрос о том, дей­стви­тельно ли этот чин при­над­ле­жит схи­мо­на­хине Анто­нии (как, впро­чем, и все то, что гово­рится от лица стар­цев), – это вопрос, тре­бу­ю­щий осо­бого иссле­до­ва­ния. Воз­можно, многое из того, что при­пи­сы­ва­ется дей­стви­тельно бла­го­че­сти­вым стар­цам и ста­ри­цам, напи­сано без их ведома и бла­го­сло­ве­ния. Здесь важно отме­тить то, что это дей­ствует раз­ру­ши­тельно и что такое раз­ру­ши­тель­ное дей­ствие свя­зано с нашим ложным отно­ше­нием к стар­че­ству. Но именно это исполь­зуют злые силы. От лица так назы­ва­е­мых стар­цев созда­ется новое «пре­да­ние» и даже, как видно из при­ве­ден­ного при­мера, новое про­чте­ние таинств[168]. Чего только не услы­шишь от ново­яв­лен­ных «рев­ни­те­лей-духо­вид­цев» – «стар­цев» и «стариц»! Один из таких «стар­цев» утвер­ждал, что вен­чают у нас непра­вильно: нельзя, мол, бра­чу­ю­щимся во время вен­ча­ния раз­мы­кать руки, а то бла­го­дать уходит на сто­рону и таин­ство совер­ша­ется не пол­но­стью. Нельзя также, утвер­ждал «старец», вен­чаться с бере­мен­ной, а то плод будет «завен­чан» (т. е. плод муж­ского рода повен­чан со своей мате­рью, а плод жен­ского – с отцом). По мнению таких «стар­цев», у нас вообще ни одно таин­ство не совер­ша­ется в Церкви пра­вильно, поэтому, по этой логике, таин­ства цер­ков­ные нуж­да­ются в каком-то допол­не­нии или иной трак­товке.

В одном мона­стыре по бла­го­сло­ве­нию «старца» заново кре­стили и вен­чали при­хо­дя­щих к ним.

«Старец» учил, что таин­ства, совер­шен­ные не иеро­мо­на­хами, недей­стви­тельны. Но даже и таин­ства, совер­шен­ные иеро­мо­на­хами, по мнению «старца», не имеют долж­ной силы. Таин­ство кре­ще­ния необ­хо­димо еще допол­нять молит­вами для изгна­ния бесов, сопро­вож­да­е­мыми изби­е­нием мла­денца спе­ци­ально при­го­тов­лен­ным для этого вени­ком или чет­ками. Непо­нятно, правда, как все эти изу­вер­ские экзор­цист­ские про­це­дуры сов­ме­стить с утвер­жде­нием «старца», что всё – родив­ши­еся после 1984 года не спа­сутся. Какой же смысл в этом экзор­цизме?

Когда дело каса­ется самого сокро­вен­ного – цер­ков­ных таинств, то это пре­дельно серьезно. Поэтому про­блема мла­до­стар­че­ства не может далее оста­ваться вне поля вни­ма­ния. Она тре­бует самого широ­кого обсуж­де­ния и пря­мого раз­го­вора.

При­ло­же­ние № 2

В «Цер­ков­ном Вест­нике» №3 (280), фев­раль 2004 года, была опуб­ли­ко­вана заметка, кото­рая явля­ется иллю­стра­цией к статье о миро­то­че­нии.

Сара­тов­ское епар­хи­аль­ное управ­ле­ние предо­сте­ре­гает от увле­че­ния чуде­сами

В сере­дине января едва ли не все сара­тов­ские СМИ опуб­ли­ко­вали сооб­ще­ние о миро­то­че­нии Ивер­ской иконы Божией Матери в храме на тер­ри­то­рии испра­ви­тель­ной коло­нии № 13 в г. Энгельсе. Однако затем эту инфор­ма­цию офи­ци­ально опро­верг епи­скоп Сара­тов­ский и Воль­ский Лонгин.

О том, как сле­дует отли­чать чудес­ное явле­ние миро­то­че­ния икон от ложных «чудес», рас­ска­зал на стра­ни­цах газеты «Сара­тов­ские вести» руко­во­ди­тель Службы внеш­них цер­ков­ных связей Сара­тов­ского епар­хи­аль­ного управ­ле­ния иеро­мо­нах Нек­та­рий (Моро­зов).

По словам иеро­мо­наха Нек­та­рия, под­лин­ность миро­то­че­ния про­ве­ря­ется так: высту­пив­шее на поверх­но­сти иконы веще­ство слу­жи­тели Церкви сти­рают, а потом наблю­дают, повто­рится ли оно вновь. Если миро снова высту­пает, то явле­ние при­зна­ется чудес­ным. Спе­ци­аль­ная комис­сия Епар­хи­аль­ного управ­ле­ния про­из­вела этот опыт в храме при коло­нии, но веще­ство более не появи­лось.

Однако, пре­ду­пре­ждает о. Нек­та­рий, даже в том случае, если веще­ство про­явится снова, к этому явле­нию сле­дует отно­ситься осто­рожно. С одной сто­роны, оно может быть чудом Божиим, кото­рое Гос­подь посы­лает для укреп­ле­ния веру­ю­щих, а с другой, это может быть и «иску­ше­ние, идущее от врага рода чело­ве­че­ского, порой оно спо­собно даже свести с ума». Если, встре­ча­ясь с чудес­ным явле­нием, люди меня­ются в лучшую сто­рону, ощу­щают мир в душе, покой и радость, это, по словам о. Нек­та­рия, про­яв­ле­ние мило­сти Божией, а если они начи­нают испы­ты­вать нездо­ро­вое воз­буж­де­ние, наблю­да­ется мас­со­вая исте­рия, то «чудо» весьма сомни­тельно. Иеро­мо­нах Нек­та­рий при­во­дит пример того, как в одном из пра­во­слав­ных мона­сты­рей миро­то­чат сотни икон, но тем не менее Цер­ковь не рас­це­ни­вает это как чудо.

После­сло­вие

Мы живем не в эпоху ате­изма, а во вре­мена новой волны язы­че­ства. Сего­дня древ­ние идеалы язы­че­ства стали содер­жа­нием мас­со­вой куль­туры. Поэтому сейчас хри­сти­ане так же, как в древ­ние вре­мена Живут в окру­же­нии язы­че­ского мира. Язы­че­ство снова пред­ла­гает истос­ко­вав­ше­муся без Бога миру про­стые, тех­но­ло­гич­ные методы дости­же­ния власти в духов­ной сфере. Но такая власть пора­бо­щает лич­ность, ведь оккуль­тизм – это уход от личной ответ­ствен­но­сти.

Пра­во­сла­вие обла­дает той невы­ра­зи­мой глу­би­ной и слож­но­стью, кото­рая выде­ляет его из ряда прочих кон­фес­сий и рели­гий, – это тра­ди­ция ста­нов­ле­ния лич­но­сти, и в этой тра­ди­ции нет легких, тех­но­ло­гич­ных путей. Это всегда твор­че­ский про­цесс – про­цесс таин­ствен­ный, не под­да­ю­щийся точ­ному опи­са­нию. Мла­до­старцы, под­ме­няя слож­ность и невы­ра­зи­мость опыта лич­ност­ного ста­нов­ле­ния чело­века опытом жест­кой дис­ци­плины (опре­де­лен­ной тех­но­ло­гии), изме­няют это сокро­вен­ное лицо Пра­во­сла­вия. Подав­ле­ние лич­ност­ного начала в чело­веке роднит мла­до­стар­че­ское и тео­соф­ское (оккульт­ное) отно­ше­ние к лич­но­сти. Тео­софы счи­тают, что «зер­кало дья­вола есть символ при­вя­зан­но­сти чело­века к своей лич­но­сти»[169].

Книга эта была напи­сана для того, чтобы дока­зать осно­во­по­ла­га­ю­щий тезис: мла­до­стар­че­ство ника­кого отно­ше­ния к под­лин­ной пра­во­слав­ной тра­ди­ции не имеет. Истоки и вли­я­ния здесь были рас­смот­рены. Но напо­сле­док хоте­лось бы особо отме­тить одну харак­тер­ную черту, кото­рая объ­еди­няет все эти вли­я­ния, ибо она имеет кон­крет­ное отно­ше­ние к той эпохе, в кото­рую нам выпал нелег­кий жребий жить. Это маги­че­ский харак­тер этих вли­я­ний. Такие вли­я­ния раз­мы­вают гра­ницы Церкви, подобно виру­сам неза­метно пора­жают цер­ков­ный орга­низм и под­ры­вают его «имму­ни­тет». Харак­тер такого болез­нен­ного пора­же­ния можно понять только в кон­тек­сте общей апо­ста­сии и болез­не­твор­ного вли­я­ния мира на цер­ков­ную жизнь. Сего­дня все яснее выри­со­вы­ва­ется инте­рес мира к оккуль­тизму. Нас даже уве­ряют, что хри­сти­ан­ская эпоха кон­чи­лась и нача­лась Новая Эпоха (New Age), кото­рая откры­вает новые воз­мож­но­сти чело­века – оккульт­ные. Сумеем ли мы про­ти­во­сто­ять напору оккуль­тизма, зави­сит от того, какой будет наша цер­ков­ная жизнь.

«Домо­ро­щен­ное» бого­сло­вие и рели­ги­оз­ная прак­тика мла­до­стар­цев, к сожа­ле­нию, содер­жат слиш­ком много таких эле­мен­тов, кото­рые явля­ются по суще­ству оккульт­ными, — такая прак­тика раз­ру­ши­тельна для пра­во­слав­ной духов­но­сти. Харак­терна для мла­до­стар­че­ских сооб­ществ система жест­кого послу­ша­ния лидеру вплоть до нару­ше­ния запо­ве­дей Божиих и попра­ния граж­дан­ских зако­нов. Такая лице­мер­ная система попи­рает нрав­ствен­ный закон, и в сооб­ще­ствах подоб­ного рода наблю­да­ется нрав­ствен­ная дегра­да­ция, в кото­рой ста­но­вятся воз­мож­ными двой­ные нрав­ствен­ные стан­дарты: по отно­ше­нию к своим – по отно­ше­нию к чужим. Типич­ным для этих сооб­ществ явля­ется недо­ве­рие к тем таин­ствам, кото­рые совер­ша­ются в Церкви, потому что таин­ства, совер­шен­ные дру­гими свя­щен­ни­ками, они счи­тают или недей­стви­тель­ными, или непол­но­цен­ными, поэтому они заново кре­стят, вен­чают (кре­стят мерт­вых), каким-либо обра­зом допол­няют эти таин­ства[170]. Фак­ти­че­ски они обра­зуют свою эккле­зию, со своими «истин­ными» таин­ствами. Это насто­я­щие тота­ли­тар­ные секты со всеми их харак­тер­ными при­зна­ками.

Можно, конечно, отмах­нуться от подоб­ных явле­ний, сказав, что это из ряда вон выхо­дя­щие случаи. Однако не будем спе­шить с выво­дами, ведь суще­ствен­ные при­знаки тота­ли­тар­ных сект, такие, как покло­не­ние «гуру», стрем­ле­ние лидера к власти, подав­ле­ние интел­лек­ту­аль­ной дея­тель­но­сти, отсут­ствие кри­тики (и многие другие, опи­сан­ные здесь), можно уви­деть на любом младо-стар­че­ском при­ходе. Такой приход всегда имеет тен­ден­цию выхода из Церкви, пре­вра­ще­ния его в насто­я­щую тота­ли­тар­ную секту. Воз­можно, секты «новых симо­нов­цев»[171] и «кипри­а­нов­цев»[172] – это только первые зрелые плоды с «древа» мла­до­стар­че­ства, ведь сек­тами эти сооб­ще­ства сде­ла­лись в резуль­тате мла­до­стар­че­ской духов­ной прак­тики. Если сего­дня мы не сумеем обсто­я­тельно разо­браться в духов­ных при­чи­нах этого фено­мена и пре­сечь его в корне, то очень скоро на этом «древе» могут вырасти и еще более при­чуд­ли­вые плоды.

Нам могут воз­ра­зить, что в Церкви всегда про­ис­хо­дили такого рода про­цессы, но Она всегда успешно справ­ля­лась с ними. И на сей раз нет ника­кой серьез­ной угрозы, ведь ска­зано, что врата ада не одо­леют Ее (Мф.16:18). С этим можно согла­ситься, но только отча­сти. Да, такие про­цессы всегда про­ис­хо­дили в Церкви. В них можно даже уви­деть некий поло­жи­тель­ный смысл. В таких формах про­ис­хо­дит отжи­ва­ние чуждой Церкви духов­но­сти. Мла­до­стар­че­ство явля­ется на Теле Церкви неким рако­вым обра­зо­ва­нием, в кото­ром клетки раз­ви­ва­ются без учета целей всего орга­низма. Это форма изо­ля­ци­о­низма, обре­чен­ная на загни­ва­ние и выми­ра­ние. Эти формы суще­ствуют так долго только потому, что, мас­ки­ру­ясь под истин­ные, пара­зи­ти­руют на Бытии. Пара­зи­та­ция, однако, не может длиться вечно, – время обна­ру­жи­вает пустоту внеш­них под­ра­жа­ний и без­жа­лостно смы­вает эти отжив­шие формы.

Раньше эти про­цессы были локаль­ными, и с ними Цер­ковь легко справ­ля­лась. Но в послед­ние годы они при­ни­мают мас­со­вый харак­тер, про­ис­хо­дит «мета­ста­зи­ро­ва­ние» всего орга­низма, поэтому сего­дня вопрос стоит о его выжи­ва­нии, ведь болеет не отдель­ный орган, а все тело. И как же выжить в этой ситу­а­ции? Сде­лать ли хирур­ги­че­скую опе­ра­цию – отсечь ли эти опу­хо­ле­вые обра­зо­ва­ния? Или начать мед­лен­ное лече­ние и оздо­ров­ле­ние всего орга­низма? Однако в какой стадии нахо­дится болезнь, хватит ли у орга­низма сил на лече­ние? Все эти вопросы тре­буют серьез­ного обсуж­де­ния. Хочется думать, что такое мас­со­вое рас­про­стра­не­ние мла­до­стар­че­ства есть все-таки явле­ние вре­мен­ное, свя­зан­ное с объ­ек­тив­ными исто­ри­че­скими обсто­я­тель­ствами нашего раз­ви­тия в отрыве от тра­ди­ции.

Для того чтобы отве­тить на эти вопросы, необ­хо­димо обсу­дить эту про­блему собор­ным разу­мом Церкви. Выле­читься от этого недуга мы сможем только тогда, когда объ­еди­ним наши усилия. Иначе вскоре на почве цер­ков­ной жизни нас ожи­дает появ­ле­ние неких анкла­вов-мона­сты­рей или замкну­тых при­хо­дов, со своей неза­ви­си­мой и не свя­зан­ной с Цер­ко­вью жизнью, со своей дог­ма­ти­че­ской, аске­ти­че­ской и кано­ни­че­ской тра­ди­цией. И этот про­цесс может стать неуправ­ля­е­мым и необ­ра­ти­мым.

Вся исто­рия Изра­иля – это исто­рия о том, как в окру­же­нии языч­ни­ков бого­из­бран­ный народ посто­янно впадал в соблазн магизма. Новый Изра­иль, похоже, тоже не застра­хо­ван от такого соблазна. «Любая Помест­ная Цер­ковь не гаран­ти­ро­вана от воз­мож­но­сти дегра­да­ции, – напо­ми­нает нам об этом А. И. Осипов, – вплоть до пре­вра­ще­ния ее в чисто мир­скую (язы­че­скую) орга­ни­за­цию, хотя бы и сохра­ня­ю­щую всю рели­ги­оз­ную атри­бу­тику. Такие про­цессы, к сожа­ле­нию, и были, и теперь интен­сивно про­ис­хо­дят в совре­мен­ном хри­сти­ан­ском мире. Однако, пока види­мая Цер­ковь содер­жит непо­вре­жден­ными основы кано­ни­че­ского устрой­ства, дог­ма­ти­че­ское и аске­ти­че­ское учение, в ней и при нали­чии есте­ствен­ных чело­ве­че­ских недо­стат­ков пре­бы­вает, как душа в теле, Святой Дух Пяти­де­сят­ницы и она явля­ется тем живо­твор­ным лоном, в кото­ром про­ис­хо­дит про­цесс рож­де­ния, ста­нов­ле­ния и спа­се­ния хри­сти­а­нина»[173].

Но сохра­нить дог­ма­ти­че­скую, аске­ти­че­скую и кано­ни­че­скую тра­ди­цию Пра­во­сла­вия мы сможем только тогда, когда ясно осо­знаем, в чем она заклю­ча­ется, где ее гра­ницы и чем она отли­ча­ется от «тра­ди­ции» мла­до­стар­че­ской. Надо дать себе отчет в том, что эта болезнь есть прежде всего болезнь созна­ния. А пора­жен­ное созна­ние пара­ли­зует волю. Поэтому изле­читься от этой болезни можно только созна­тельно, только осво­бож­дая нашу волю от ига ложных идей.


При­ме­ча­ния:

[1] (Бере­стов) Ана­то­лии, иером. Алев­тина Печер­ская. «Пра­во­слав­ные кол­дуны» — кто они? М, 1998. С. 126–127.

[2] Иеро­мо­нах Ана­то­лий (Бере­стов) в своей книге «‘Пра­во­слав­ные кол­дуны’ кто они?» опи­сы­вает дея­тель­ность ТОО «Проис» — центра народ­ного цели­тель­ства на улице Радио, кото­рый пред­ла­гает сле­ду­ю­щие оккульт­ные услуги: «осво­бож­де­ние от сглаза и порчи, про­буж­де­ние экс­тра­сен­сор­ных спо­соб­но­стей, раз­ви­тие чув­стви­тель­но­сти к вос­при­я­тию особых видов энер­гии, повы­ше­ние энер­ге­ти­че­ского уровня и защит­ных функ­ций орга­низма, обу­че­ние при­е­мам набора энер­гии и управ­ле­ния ею». Центр этот обос­но­вался под покро­вом якобы пра­во­слав­ного храма. Его воз­глав­ляет неиз­вестно откуда взяв­шийся мит­ро­по­лит Рафаил. Он воз­глав­ляет бого­слу­же­ния, сам ведет прием боль­ных и про­во­дит сеансы экс­тра­сен­сор­ного лече­ния.

[3] Лазарь, архи­манд­рит. Ангелу Лаоди­кий­ской Церкви. М., 1998. С. 35–36.

[4] В то время епи­скоп воз­глав­лял приход и был, по суще­ству, пре­сви­те­ром. Только когда число при­хо­дов умно­жи­лось, функ­ции епи­скопа стали иными. Поэтому все, что гово­рит апо­стол о епи­скопе, без всякой натяжки можно отне­сти к пре­сви­теру.

[5] Сочи­не­ния епи­скопа Игна­тия: В 5 т. СПб., 1905. Т. 1. С. 274.

[6] Цит. по: Осипов Л. И. Ищу­щему спа­се­ния. Свято-Успен­ская Поча­ев­ская Лавра; Жито­мир, 1997. С. 34–35. «Пре­по­доб­ный Симеон, – пишет свя­ти­тель Игна­тий, – жил в деся­том сто­ле­тии по Рож­де­ству Хри­стову, за девять веков до нашего вре­мени: вот уже когда раз­да­ется голос Пра­вед­ника в Святой Хри­сто­вой Церкви о недо­статке истин­ных, Духо­нос­ных руко­во­ди­те­лей, о мно­же­стве лже­учи­те­лей. С тече­нием вре­мени более и более оску­де­вали удо­вле­тво­ри­тель­ные настав­ники мона­ше­ства: тогда Святые Отцы начали более и более пред­ла­гать руко­вод­ство Свя­щен­ным Писа­нием и Писа­ни­ями Оте­че­скими» (Игна­тии Брян­чя­ни­новв, свят. Тво­ре­ния. М., 1998. Т. 5. С. 78–79).

[7] Это как раз то самое воз­ра­же­ние, о кото­ром пишет свя­ти­тель Игна­тий: «Воз­ра­зят: вера послуш­ника может заме­нить недо­ста­то­че­ство старца» (см. выше).

[8] Кон­це­вич И. М. Оптина пустынь и ее время. Репринт. Свято-Тро­иц­кая Сер­ги­ева Лавра, 1995. С. 12–13.

[9] Кон­це­вич И. М. Оптина пустынь и ее время. СП.

[10] Хору­жий С. С. Фено­мен рус­ского стар­че­ства // Цер­ковь и время. 2002. № 4 (21). С. 217.

[11] Заве­ду­ю­щий Мис­си­о­нер­ским отде­лом Душе­по­пе­чи­тель­ского Центра во имя св. прав. Иоанна Крон­штадт­ского.

[12] При­шлось как-то бесе­до­вать с одной жен­щи­ной, кото­рая рас­ска­зала о духов­нике, назна­чив­шем ее мужу, впер­вые при­шед­шему на испо­ведь, неподъ­ем­ную епи­ти­мью в тысячу покло­нов в день. Муж, конечно, не смог поне­сти такую епи­ти­мью – с горя запил, пере­стал посе­щать храм.

[13] Но вера в ложь берет начало в пороч­ной воле, т. е. в неверно ори­ен­ти­ро­ван­ной сво­боде.

[14] Геор­гий (Тер­тыш­ни­ков), архим. Свя­ти­тель Феофан Затвор­ник и его учение о спа­се­нии. М., 1999. С. 393.

[15] Молитвы цер­ков­ные под­чи­нены осно­во­по­ла­га­ю­щему прин­ципу: lex orandi lex credenti est (пра­вило молитвы есть пра­вило веры), т. е. все молитвы и бого­слу­же­ние выра­жают дог­ма­ти­че­ское учение Церкви.

[16] Если мы пред­став­ляем себе Бога суро­вым поли­цей­ским над­зи­ра­те­лем, кото­рый только и следит за тем, чтобы не были нару­шены Им уста­нов­лен­ные пра­вила, и без­жа­лостно нака­зы­вает за малей­шую про­вин­ность, то наша молитва уже не будет пра­во­слав­ной молит­вой – это будет, скорее, язы­че­ская молитва. Таким обра­зом, наше «бого­сло­вие» может изме­нить весь духов­ный строй нашей жизни. Немец­кий фило­соф Валь­тер Шубарт в своей книге «Европа и душа Востока» так харак­те­ри­зует пред­став­ле­ние запад­ного чело­века о Боге: «Бог как началь­ник поли­ции во Все­лен­ной – вот муд­рость Запада» (Шубарт В. Европа и душа Востока. М., 2000. С. 98).

[17] Архи­манд­рит Геор­гий (Тер­тыш­ни­ков), всю свою жизнь посвя­тив­ший изу­че­нию трудов свя­ти­теля Фео­фана, разъ­яс­няет, что пони­мал свя­ти­тель под бого­мыс­лием: «Бого­мыс­лие есть бла­го­го­вей­ное раз­мыш­ле­ние о Боже­ствен­ных свой­ствах, о домо­стро­и­тель­стве нашего спа­се­ния, о бла­го­сти, пра­во­су­дии, все­мо­гу­ще­стве, вез­де­су­щии, все­ве­де­нии Божием, о Его тво­ре­нии и про­мыш­ле­нии, об устро­е­нии спа­се­ния в Гос­поде Иисусе Христе, о святых Таин­ствах, о Цар­ствии Небес­ном» Геор­гии (Тер­тыш­ни­ков), архим. Свя­ти­тель Феофан Затвор­ник и его учение о спа­се­нии. С. 486.

[18] Цит. по ука­зан­ному выше соч. архи­манд­рита Геор­гия (Тер­тыш­ни­кова). С. 489.

[19] Свя­щен­ник на испо­веди обязан, согласно треб­нику, задать каю­ще­муся прежде всего вопрос о вере: «Рпы ми, чадо: яко Цер­ковь Кафо­ли­че­ская, Апо­столь­ская, на востоце насаж­ден­ная и воз­ра­щен­ная, и от востока по всей все­лен­ней раз­се­ян­ная, и на востоце и доселе недви­жимо, и непре­менно пре­бы­ва­ю­щая, пре­даде и научи; и аще не сум­ни­шися в коем пре­да­нии». Каю­щийся же в под­твер­жде­ние своей веры должен про­чи­тать пра­во­слав­ный символ веры. Но и на этом испы­та­ние веры не закан­чи­ва­ется, потому что каю­ще­муся пред­ла­га­ется сле­ду­ю­щий вопрос: «Рцы ми, чадо: Не был ли еси еретик, или отступ­ник; Не дер­жался ли еси с ними, их капища посе­щая, поуче­ния слушая, или книги их про­чи­то­вая».

[20] Исаак Сирин преп. Слова подвиж­ни­че­ские. Слово 83. М., 1858.

[21] Архи­манд­рит Геор­гий (Тер­тыш­ни­ков), изла­гая учение свя­ти­теля Фео­фана как бы от его имени, пишет: «Сми­ре­ние насто­я­щее – венец духов­ного совер­шен­ства, и явля­ется оно, когда другие доб­ро­де­тели уже рас­цвели в сердце и при­хо­дят в зре­лость» (Геор­гий (Тер­тыш­ни­ков), архим. Свя­ти­тель Феофан Затвор­ник и его учение о спа­се­нии. С. 528).

[22] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, свят. Сочи­не­ния. М., 1993. Т. 5. С. G1 62.

[23] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, свят. О пре­ле­сти. СПб., 2002. С. 99.

[24] Лоргус Андрей, свящ. Пра­во­слав­ная антро­по­ло­гия. С. 163.

[25] Свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов гово­рит об этом: «Если будешь низко думать о себе, то напомню тебе, что ты – Хри­стова тварь, Хри­стово дыха­ние, Хри­стова чест­ная часть, а потому вместе небес­ный и земной, прис­но­па­мят­ное тво­ре­ние. Ты – создан­ный Бог (выде­лено мною. – свящ. В. С.), через Хри­стовы стра­да­ния идущий в нетлен­ную славу» (цит. по: Лоргус Андрей, свящ. Пра­во­слав­ная антро­по­ло­гия. С. 48). Свя­щен­но­му­че­ник Ириней Лион­ский гово­рил: «Бог стал чело­ве­ком, чтобы чело­век стал Богом».

[26] «Послед­ние вопросы» – это термин, вве­ден­ный в духов­ный обиход Ф. М. Досто­ев­ским. Это вопросы о смысле жизни и смерти, о Боге и чело­веке, о сво­боде и про­ис­хож­де­нии из этой сво­боды добра и зла. Но все эти вопросы явля­ются чисто бого­слов­скими.

[27] Впро­чем, диавол высту­пает не против бого­сло­вия вообще. Он против бого­сло­вия, кото­рое откры­вает истину. Но он за бого­сло­вие, кото­рое есть лишь утон­чен­ное муд­ро­ва­ние от плот­ского ума, однако при­кры­тое одеж­дою бого­слов­ской тер­ми­но­ло­гии.

[28] Фло­ров­ский Геор­гий, прот. Догмат и исто­рия. М, 1988. С. 179.

[29] Слово «помы­сел» в свя­то­оте­че­ском языке не адек­ватно слову «мысль» – там это, скорее, направ­ле­ние воли – сер­деч­ная при­вя­зан­ность, страсть. Помыслы гнез­дятся в сердце, но зави­сят от ума, от мысли. «При­чина стра­сти чув­ство», однако «непра­виль­ное упо­треб­ле­ние чувств от ума», учил пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник. Но, несо­мненно, в поня­тии «помы­сел» заклю­чен и при­выч­ный для нас смысл, поэтому здесь этот термин упо­треб­ля­ется в более узком и извест­ном нам смысле.

[30] Слово подвиж­ни­че­ское 17. Цит. по: Ман­дза­ри­дис Геор­гий. Обо­же­ние чело­века по учению свя­ти­теля Гри­го­рия Паламы. Свято-Тро­иц­кая Сер­ги­ева Лавра, 2003. С. 75.

[31] См. книгу «От чего нас хотят спасти?». М., 2001. С. 56, 143.

[32] Анто­ний Вели­кий, преп. Настав­ле­ния о доброй нрав­ствен­но­сти и святой жизни. Гл. 150 // Доб­ро­то­лю­бие. Т. 1. С. 76–77. Подоб­ным обра­зом рас­суж­дает и свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский, причем он ссы­ла­ется на то, что это обще­при­ня­тое цер­ков­ное мнение: «Что небла­го­че­стиво почи­тать есте­ство Божие под­вер­жен­ным какой-либо стра­сти удо­воль­ствия, или мило­сти, или гнева, этого никто не будет отри­цать, даже из малов­ни­ма­тель­ных к позна­нию истинно сущего. Но, хотя и гово­рится, что Бог весе­лится о рабах Своих и гне­ва­ется яро­стию на падший народ; потому что Он милует, его же аще милует; также щедрит. Но каждым, думаю, из тако­вых изре­че­ний обще­при­знан­ное слово гро­мо­гласно учит нас, что посред­ством наших свойств Про­ви­де­ние Божие при­спо­соб­ля­ется к нашей немощи, чтобы наклон­ные ко греху – по страху нака­за­ния удер­жи­вали себя от зла; увле­чен­ные прежде грехом – не отча­и­ва­лись в воз­вра­ще­нии через пока­я­ние, взирая на милость Божию». Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст поучает: «Когда ты слы­шишь слова «ярость» и «гнев» в отно­ше­нии к Богу, то не разу­мей под ними ничего чело­ве­че­ского. Это слова снис­хож­де­ния Боже­ство чуждо всего подоб­ного. Гово­рится же так для того, чтобы при­бли­зить пред­мет к разу­ме­нию людей более грубых».

[33] Лос­ский В.Н. Очерк мисти­че­ского бого­сло­вия Восточ­ной Церкви. М., 1991. С. 32.

[34] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, свят. Собра­ние писем. М., 1995. С. 218.

[35] Цит. по: Мар­га­рит, или Избран­ные душе­спа­си­тель­ные изре­че­ния, руко­во­дя­щие к веч­ному бла­жен­ству. Свято-Тро­иц­кая Сер­ги­ева Лавра, 1993. С. 207–208.

[36] Ана­ло­гич­ные по смыслу тексты име­ются и в Ветхом Завете: Кто гово­рит ложь, не спа­сется (Притч.19:5), Лже­сви­де­тель не оста­нется нена­ка­зан­ным, и кто гово­рит ложь, погиб­нет (Притч.19:9).

[37] «Неве­же­ствен­ные и про­стые свя­щен­ники счи­тают себя свя­тыми, потому что они ничего не знают», – писал бла­жен­ный Иеро­ним (Цит. по: Сво­бода и послу­ша­ние. М., 2002. С. 228).

[38] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, свят. Сочи­не­ния. М., 1993. Т. 1. С. 229–230.

[39] Интер­вью опуб­ли­ко­вано в газете «Труд‑7» за 16 декабря 1999 года.

[40] В одном мона­стыре «старцы» про­ро­чили, что в 2000 году про­изой­дет какое-то страш­ное бед­ствие, в резуль­тате кото­рого уце­леет только их мона­стырь. Такие про­ро­че­ства вполне в духе вре­мени – ведь это скры­тая реклама. Неважно, что это не испол­ни­лось, – многие за это время пришли в мона­стырь спа­саться, под­пали под полное вли­я­ние «стар­цев», и их уже не сму­щают несбыв­ши­еся про­ро­че­ства. Поэтому мла­до­старцы не боятся ложных про­ро­честв.

[41] Вспом­ним пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского, кото­рый сми­ренно при­зна­вался, что часто гово­рил от себя.

[42] Впро­чем, это кар­тина типич­ная, но не обя­за­тель­ная, потому что могут быть гораздо более тонкие формы обо­льще­ния, при кото­рых, наобо­рот, все вни­ма­ние обра­щено как раз вовнутрь. Там даже совер­ша­ется посто­янно работа, но эта работа есть «фан­та­зи­ро­ва­ние на тему», а не реаль­ное изме­не­ние, потому что реаль­ного изме­не­ния, так же как и в первом случае, не про­ис­хо­дит.

[43] В Опре­де­ле­нии Свя­щен­ного Синода от 28 декабря 1998 года в пункте 1 гово­рится о недо­пу­сти­мо­сти при­нуж­де­ния духов­ни­ками ко вступ­ле­нию в брак. Пра­вила 22 и 30 свя­ти­теля Васи­лия Вели­кого не допус­кают нрав­ствен­ного и физи­че­ского наси­лия при заклю­че­нии брака. Такой брак счи­та­ется недей­стви­тель­ным, а лиц, совер­шив­ших наси­лие, под­вер­гают отлу­че­нию (Пра­вило 27 IV Все­лен­ского Собора). Но, по-види­мому, мла­до­старцы счи­тают, что им откры­ва­ется воля Божия. Один игумен, напри­мер, бла­го­сло­вил своего под­опеч­ного, уже жена­того выпуск­ника Духов­ной ака­де­мии, обвен­чаться с пят­на­дца­ти­лет­ней девоч­кой. Его преж­ний брак был при­знан недей­стви­тель­ным, а о новом своем браке он узнал за два часа до вен­ча­ния, но пере­чить духов­нику не посмел.

[44] Исаак Сирин. Слова подвиж­ни­че­ские. Слово 55. М., 1858.

[45] Гри­го­рий Синаит, преп. Главы о запо­ве­дях и дог­ма­тах. Гл. 131. // Доб­ро­то­лю­бие. Т. 5. С. 232, 233.

[46] Цит. по: Духов­ни­че­ство и послу­ша­ние. Настав­ле­ния свя­ти­теля Игна­тия Брян­ча­ни­нова, избран­ные из его тво­ре­ний. СПб., 2002. С. 22.

[47] Лазарь, архим. О тайных неду­гах души. М., 2001.С. 341.

[48] Беседа опуб­ли­ко­вана в жур­нале «Цер­ковь и время» за 1999, №2 (10).

[49] Тол­ко­ва­ния на Новый Завет бла­жен­ного Фео­фи­лакта Бол­гар­ского. СПб., 1911. С. 46.3.

[50] Авва Доро­фей. Душе­по­лез­ные поуче­ния и посла­ния. Свято-Тро­иц­кая Сер­ги­ева Лавра. 1900. С. 75, 78, 188.

[51] Цит. по кн.: Мер­ку­рий, монах. В горах Кав­каза. М. 1996. С. 43.

[52] Там же. С. 37.

[53] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, еп. Аске­ти­че­ские опыты. Беседа старца с уче­ни­ком, отдел 2‑й О пре­ле­сти // Сочи­не­ния. СПб., 1905. Т. 1, изд. 3‑е.

[54] Цит. по: Авдеев Д. А., Невя­ро­вич В. К. Нерв­ность: ее духов­ные при­чины и про­яв­ле­ния. М, 1998. С. 78.

[55] У Иоанна Лествич­ника любовь – это послед­няя (трид­ца­тая) сту­пень вос­хож­де­ния по аске­ти­че­ской лествице доб­ро­де­те­лей. Обре­те­ние любви в аске­ти­че­ской тра­ди­ции свя­зано с при­об­ре­те­нием бес­стра­стия, кото­рого уда­ва­лось добиться лишь немно­гим подвиж­ни­кам. Ева­грий Пон­тий­ский назы­вал любовь внуч­кой бес­стра­стия, а святой Диадох Фоти­кий­ский утвер­ждал, что, наобо­рот, любовь (и только она) при­во­дит к бес­стра­стию.

[56] Васи­лий Вели­кий, свят. Тво­ре­ния. М., 1891. Ч. 1. С. 155.

[57] Сочи­не­ния епи­скопа Игна­тия. СПб., 1905. Т. 2. С. 53.

[58] Цит. по: Осипов А.И. Ищу­щему спа­се­ния. С. 23.

[59] Пре­по­доб­ного отца нашего Синай­ской горы Лествица. Сер­гиев Посад, 1908. Слово 30, 7. С. 247

[60] Под­лин­ным учи­те­лем ста­но­вится только тот, кто не ощу­щает себя учи­те­лем, а уче­ни­ком, про­дол­жа­ю­щим свое обра­зо­ва­ние. Он не учит того, кого настав­ляет, а лишь вместе с ним учится.

[61] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, еп. О житель­стве по совету // Сочи­не­ния. СПб., 1905. Т. 5. С. 77.

[62] Один мла­до­ста­рец искал через посред­ника кон­такта с пар­тией ком­му­ни­стов для того, чтобы за деньги про­дать им голоса изби­ра­те­лей из пра­во­слав­ных. Пора­жает при этом, что он гласно посто­янно ругал ком­му­ни­стов, да и сам пред­мет про­дажи шоки­рует – это все равно, что тор­го­вать сове­стью. Кроме того, удив­ляет эта уве­рен­ность в своих воз­мож­но­стях мани­пу­ли­ро­вать с паст­вой.

[63] Рус­ский подвиж­ник свя­щен­но­и­нок Доро­фей, кото­рого очень почи­тал свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов, писал по поводу молитвы: «Кто молится устами, а о душе небре­жет и сердца не хранит, тот молится воз­духу, а не Богу, и всуе тру­дится, потому что Бог вни­мает уму и усер­дию, а не мно­го­ре­чию» (Цит. по: Осипов А. И. Ищу­щему спа­се­ния. С. 25–26).

[64] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, еп. 78‑е письмо // Бого­слов­ский вест­ник. Сер­гиев Посад, 1913. Октябрь. С. 226.

[65] Сочи­не­ния епи­скопа Игна­тия Брян­ча­ни­нова. СПб., 1905. Т. 1.С. 244.

[66] Феофан Затвор­ник, свят. Крат­кие мысли на каждый день года по цер­ков­ному чтению из Слова Божия. Свято-Уси­ен­ский Псково-Печер­ский мона­стырь, 1991. С. 125.

[67] Цит. по: Лос­ский В. Спор о Софии. Статьи разных лет. М., 1996. С. 147.

[68] Цит. по: Мистика Церкви и мистика запад­ных испо­ве­де­ний. М., 1995. С. 35–36.)

[69] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, свят. О пре­ле­сти. С. 108.

[70] Афон­ский старец Паисий (Эзне­пи­дис) гово­рит: «Цер­ковь сего­дня лихо­ра­дит, потому что нет Боже­ствен­ного про­све­ще­ния и каждый судит и рядит, как ему взду­ма­ется».

[71] В оккульт­ной лите­ра­туре кошки харак­те­ри­зу­ются как энер­ге­ти­че­ские вам­пиры. «Ника­кие живот­ные, – пишет, напри­мер, Елена Рерих, – не могут нахо­диться в спальне. Все низшее при­вле­кает низшее. Кошки вообще рас­смат­ри­ва­ются как сущ­но­сти, опре­де­ленно при­над­ле­жа­щие к темным груп­пи­ров­кам» (Письма Елены Рерих 19299138. Минск, 1992. Т. 2. С. 72.

[72] Заве­ду­ю­щий мис­си­о­нер­ским отде­лом Душе­по­пе­чи­тель­ского Центра во имя св. пра­вед­ного Иоанна Крон­штадт­ского свя­щен­ник Даниил Сысоев пове­дал об одном случае, кото­рый чуть было не закон­чился тра­ги­че­ской смер­тью мла­денца. «Когда в одной семье роди­лась девочка, мать ее также нахо­ди­лась под духов­ным окорм­ле­нием “стар­цев”. Узнав о рож­де­нии ребенка, “старцы” воз­не­го­до­вали и запре­тили его кор­мить через пол­тора месяца после рож­де­ния, что при­вело малышку к дис­тро­фии послед­ней сте­пени. Даже в боль­нице, куда ребенка поме­стили силой, мать не под­пус­кала к нему врачей, моти­ви­руя это тем, что сна­чала должен при­е­хать “старец” и дать бла­го­сло­ве­ние на лече­ние. Лже­ста­рец бла­го­сло­вил Машу не кор­мить, чтобы та, “умерев, иску­пила грехи роди­те­лей”. Когда ребенка выхо­дили, “старцы” бла­го­сло­вили кор­мить ее только пост­ной пищей» (Иску­ше­ния наших дней // Секты и ереси, пара­зи­ти­ру­ю­щие на Пра­во­сла­вии. М., 2003. С. 150–151).

[73] Мит­ро­по­лит Сол­неч­но­гор­ский Сергий в интер­вью с кор­ре­спон­ден­том жур­нала «Цер­ковь и время» сказал по поводу мла­до­стар­цев: «Будучи духовно мла­ден­цем, чело­век начи­нает счи­тать себя стар­цем и губить души, давая людям советы не только в духов­ной, но зача­стую и в прак­ти­че­ской жизни. Между тем вопросы, свя­зан­ные с прак­ти­че­ской жизнью, часто вовсе не отно­сятся к ком­пе­тен­ции духов­ника. Только про­зор­ли­вые старцы могли сове­то­вать в таких слу­чаях» (Цер­ковь и время. 1999. № 2 (9). С. 26).

[74] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, свят. Сочи­не­ния. М., 1993. Т. 1.С. 238.

[75] Воз­мо­жен и другой вари­ант тота­ли­та­ризма, – его осу­ще­ствит анти­христ. Это не замкну­тая община, а тоталь­ная власть над всем миром. Под­со­зна­тельно любой мла­до­ста­рец стре­мится и к такому рас­ши­ре­нию власти, но так как в подоб­ных мас­шта­бах он не может осу­ще­ствить свою власть, то вари­ант замкну­той общины – это типич­ное вопло­ще­ние при­ход­ского тота­ли­та­ризма.

[76] Здесь уместно вспом­нить о фун­да­мен­таль­ной науке, объ­яс­нив­шей мир исходя из мате­ри­а­лизма, кото­рый явля­ется, по суще­ству, тем же пан­те­из­мом, потому что мате­рии при­пи­сы­ва­ется то, что при­над­ле­жит только Богу. Инте­ресно, что и в оккуль­тизме пан­те­изм явля­ется базо­вым уче­нием. Елена Рерих поучает: «Нет Боже­ства вне Все­лен­ной» (Письма Елены Рерих 1929–1938. Т. 2. С. 266). В другом месте она жалу­ется: «…среди догм наи­бо­лее пора­жа­ю­щая есть обособ­ле­ние Бога от Все­лен­ной. Пан­те­изм осо­бенно нена­ви­стен нашим цер­ков­ни­кам» (Там же. С. 279). На пан­те­изме стро­ится и масон­ское учение. В самом масон­стве есть раз­де­ле­ние на тех, кто испо­ве­дует личное начало в Боге, и на тех, кто не испо­ве­дует этого. Те же масоны, кото­рые испо­ве­дуют личное начало в Боге, счи­та­ются пло­хими масо­нами, прак­ти­че­ски не масо­нами.

[77] См. статью: Соко­лов В., диак. Твар­ный мессия // Пре­делы века. 2000. № 7.

[78] Харак­тер­ный раз­го­вор в связи с этим состо­ялся со свя­щен­ни­ком, кото­рый никак не хотел бла­го­слов­лять уча­стие при­хо­жан в рас­про­стра­не­нии среди мир­ских учи­те­лей изда­ний против рас­тле­ния детей. «Так ведь речь идет о спа­се­нии обма­ну­тых людей, наших детей», – пыта­лась убе­дить его одна из при­хо­жа­нок. «А достойны ли они спа­се­ния, если Бога знать не хотят?!» – таким «желез­ным» аргу­мен­том моло­дой еще свя­щен­ник вынес «при­го­вор» тыся­чам людей. Сомне­ний в том, имеет ли он право решать за Бога, у него не воз­никло.

[79] Мес­са­ли­ане – ере­тики IV века (иное назва­ние евхиты). Вся духов­ная жизнь у них сво­ди­лась к борьбе со злым духом внутри хри­сти­ан­ства.

[80] Кураев Андрей, диак. Ответы моло­дым. М., 2004. С. 127.

[81] Диакон Андрей Кураев в своей книге «О нашем пора­же­нии. Хри­сти­ан­ство на пре­деле исто­рии» (М., 2003), рас­суж­дая на тему Апо­ка­лип­сиса и ссы­ла­ясь на мнение прот. Сергия Бул­га­кова, пишет о том, как анти­христ сумеет соче­тать в себе эти два начала: «Глава 13 Апо­ка­лип­сиса гово­рит о двух “зверях”: один выхо­дит из моря, другой из земли (см.: Откр.13:1–18). Про­то­и­е­рей Сергий Бул­га­ков пола­гает, что первый выхо­дит из Рим­ской импе­рии (Сре­ди­зем­но­мо­рье), а второй – из Азии. Сов­ме­щая эти два сим­вола вместе, можно ска­зать, что анти­христ обла­дает и запад­ным, рим­ским уме­нием адми­ни­стра­тив­ного кон­троля и орга­ни­за­ции обще­ства, и зна­нием восточ­ного оккуль­тизма» (с. 109).

[82] Ефрем Сирин, преп. Тол­ко­ва­ние на второе посла­ние к Фес­са­ло­ни­кий­цам // Тво­ре­ния: В 8 т. Свято-Тро­иц­кая Сер­ги­ева Лавра, 1900. Т. 7. С. 246.

[83] Один из мла­до­стар­цев в беседе со своими чадами серьезно заявил: «Мне дана абсо­лют­ная власть». И это, конечно, есть само­от­кро­ве­ние того духа, кото­рым движим любой мла­до­ста­рец, ибо такой власти не дано в мире никому, даже сам Бог огра­ни­чи­вает Себя во власти над чело­ве­ком, даруя ему сво­боду. На такую власть пре­тен­дует сатана, но и он не может такую власть вос­хи­тить, т. к. никто не может отнять у чело­века бого­дан­ную сво­боду. По этому поводу в Опре­де­ле­нии Свя­щен­ного Синода от 28 декабря 1998 года ска­зано: «Неко­то­рые свя­щен­но­слу­жи­тели, полу­чив­шие от Бога в Таин­стве Свя­щен­ства право на духов­ное руко­вод­ство паст­вой, счи­тают, что тако­вое право озна­чает без­раз­дель­ную власть над душами людей. Не памя­туя о том, что отно­ше­ния между духов­ни­ком и духов­ными чадами должны стро­иться на основе вза­им­ного ува­же­ния и дове­рия, тако­вые пас­тыри пере­но­сят сугубо мона­ше­ское поня­тие бес­пре­ко­слов­ного под­чи­не­ния послуш­ника старцу на вза­и­мо­от­но­ше­ния между миря­ни­ном и его духов­ным отцом, втор­га­ются во внут­рен­ние вопросы личной и семей­ной жизни при­хо­жан, под­чи­няют себе пасо­мых, забы­вая о бого­дан­ной сво­боде, к кото­рой при­званы все хри­сти­ане (см.: Гал.5:13)».

[84] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, свят. М., 1998. Т. 5. С. 308.

[85] Пра­во­слав­ная беседа. 2001. № 3.

[86] Ефрем Сирин, преп. Тво­ре­ния: В 8 т. Сер­гиев Посад, 1908. Т. 2. С. 255.

[87] Цит. по: Духов­ни­че­ство и послу­ша­ние. Настав­ле­ния свя­ти­теля Игна­тия Брян­ча­ни­нова, избран­ные из его тво­ре­ний / Сост. свящ. Сергей Молот­ков. СПб., 2002. С. 29.

[88] Цит. по: Осипов А. И. Ищу­щему спа­се­ния. С. 34.

[89] Осипов А. И. Ищу­щему спа­се­ния. С. 38.

[90] Цит. по: Осипов А. И. Ищу­щему спа­се­ния. С. 34–35.

[91] Рус­ский Палом­ник. 2001. № 24. С. 107.

[92] Феофан (Гово­ров), свят. Что потребно пока­яв­ше­муся и всту­пив­шему на добрый путь спа­се­ния. М., 1995. С. 72–73.

[93] Цит. по: Духов­ни­че­ство и послу­ша­ние. Настав­ле­ния свя­ти­теля Игна­тия Брян­ча­ни­нова, избран­ные из его тво­ре­ний. С. 5.

[94] Духов­ни­че­ство и послу­ша­ние. С. 15.

[95] Минея. Май. М., 1999. Ч. 1. С. 561.

[96] Иоанн Лествич­ник, преп. Лествица. Сер­гиев Посад, 1998. С. 22.

[97] Цит. по: Сво­бода и послу­ша­ние. С. 122.

[98] Сошлюсь на мнение про­то­и­е­рея Иоанна Мей­ен­дорфа. «Хри­сти­ан­ское пони­ма­ние авто­ри­тета, – пишет он, – исклю­чает слепое под­чи­не­ние и пред­по­ла­гает сво­бод­ное и ответ­ствен­ное уча­стие всех в общей жизни Тела Хри­стова» (Мей­ен­дорф Иоанн, прот. Пра­во­сла­вие в совре­мен­ном мире. Клин, 2002. С. 82).

[99] Свя­то­го­рец Ефрем. Жем­чу­жины подвиж­ни­че­ской муд­ро­сти. М., 2001. С. 137.

[100] Цит. по: Шубарт В. Европа и душа Востока. С. 396.

[101] Цит. по: Огиц­кий Д. П., Козлов Максим, свящ. Пра­во­сла­вие и запад­ное хри­сти­ан­ство. М., 1999. С. 69–70.

[102] Цит. по: Сочи­не­ния епи­скопа Игна­тия Брян­ча­ни­нова. СПб., 1905. Т. 5. С. 71–81.

[103] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, свят. Тво­ре­ния. Письма. М., 2002. С. 158.

[104] Пора­жает именно та лег­кость, с кото­рой мы отме­таем мнения святых, если они нас не устра­и­вают. Инте­ресно, что в такого рода ком­мен­та­риях тексты святых подвиж­ни­ков нико­гда не обсуж­да­ются по суще­ству, – всегда отыс­ки­ва­ется или пси­хо­ло­ги­че­ская подо­плека, или кон­текст, или иное какое-нибудь обсто­я­тель­ство, кос­венно повли­яв­шее на содер­жа­ние текста. Так, напри­мер, архи­манд­рит Авгу­стин (Ники­тин), высту­пая недавно на хри­сти­ан­ской кон­фе­рен­ции с докла­дом о Фран­циске Ассиз­ском, про­ком­мен­ти­ро­вал нелест­ный отзыв свя­ти­теля Игна­тия Брян­ча­ни­нова о като­ли­че­ском святом тем обсто­я­тель­ством, что свя­ти­тель по преж­ней своей про­фес­сии был воен­ный, а у воен­ного пси­хо­ло­гия всегда такая, что ему обя­за­тельно надо отыс­ки­вать врага, насти­гать его и уни­что­жать, а также тем, что свя­ти­тель поль­зо­вался не совсем досто­вер­ным тек­стом жития Фран­циска – апо­кри­фом. В защиту като­ли­че­ства ува­жа­е­мый архи­манд­рит привел строчку из письма Н. В. Гоголя. Он пишет матери, кото­рая была обес­по­ко­ена тем, что долгое про­жи­ва­ние сына в Италии может закон­читься его пере­хо­дом в като­ли­че­ство. На что Нико­лай Васи­лье­вич отве­тил: ника­кого смысла пере­хо­дить в като­ли­че­ство он не видит, потому что это тоже хри­сти­ан­ство. И эту фразу архи­манд­рит снаб­дил соб­ствен­ным ком­мен­та­рием, мол, Гоголь имеет в виду, что като­лики испо­ве­дуют ту же веру во Христа, те же дог­маты, имеют ту же иерар­хию. Поэтому ска­зать: я пере­хожу в като­ли­че­ство – это все равно, что ска­зать: я пере­хожу из Бел­го­род­ской епар­хии в Кур­скую. Выхо­дит так, что свя­ти­тель Игна­тий не заме­тил такого рази­тель­ного сход­ства като­ли­че­ства с Пра­во­сла­вием по той при­чине, что он прежде был воен­ным. А по какой при­чине этого не заме­тили все осталь­ные святые, кото­рые под­ме­чали суще­ствен­ное отли­чие като­ли­че­ства от Пра­во­сла­вия? Тут, конечно, если порыться в про­шлой, мир­ской жизни вся­кого свя­того, можно найти и у него какое-нибудь пси­хо­ло­ги­че­ское обсто­я­тель­ство, повли­яв­шее на его отно­ше­ние к като­ли­че­ству. Ну и если уж като­ли­че­ская Цер­ковь – это просто епар­хия Единой Церкви, то почему же у нас нет с като­ли­ками евха­ри­сти­че­ского обще­ния? Навер­ное, потому, что мы все тоже по какой-то неве­до­мой нам пси­хо­ло­ги­че­ской при­чине не заме­тили этого сход­ства? Нам еще всем пред­стоит огром­ная работа по осво­бож­де­нию от пси­хо­ло­ги­че­ских при­вя­зан­но­стей, от кото­рых уже, по-види­мому, ува­жа­е­мый архи­манд­рит осво­бо­дился. При взве­ши­ва­нии подоб­ного рода мыслей обна­ру­жи­ва­ется такая их лег­кость, что вес их не при­хо­дится даже при­ни­мать во вни­ма­ние.

[105] В этой тра­ди­ции и сего­дня сохра­ня­ется верное отно­ше­ние к послу­ша­нию. Вот что пишет инок Афа­на­сий, под­ви­за­ю­щийся на Святой Горе: «За пра­во­слав­ную духов­ность стали выда­вать некое экзаль­ти­ро­ван­ное, вос­тор­женно-пафос­ное и в то же время какое-то ане­мич­ное, робкое, инфан­тиль­ное состо­я­ние. Такое болез­нен­ное состо­я­ние иска­жает пред­став­ле­ние о хри­сти­ан­ских доб­ро­де­те­лях. Рас­суж­де­ние – высшая доб­ро­де­тель, без кото­рой ника­кая другая истин­ной не будет являться (без­рас­суд­ная любовь или пост, напри­мер), – выда­ется за осуж­де­ние. Трез­ве­ние – вни­ма­ние ко всем при­хо­дя­щим помыс­лам, с целью не допу­стить воз­мож­но­сти быть обма­ну­тым, пре­льщен­ным, – напрочь забы­ва­ется. Сми­ре­ние из муже­ствен­ного “за все бла­го­да­ре­ния” ста­но­вится какой-то раб­ской покор­но­стью. Послу­ша­ние пре­вра­ща­ется в под­чи­не­ние всем подряд и почему-то ока­зы­ва­ется выше поста и молитвы… И что самое при­ме­ча­тель­ное, из числа доб­ро­де­те­лей как бы выпа­дает муже­ство! Исходя их таких своих взгля­дов на пра­во­слав­ную духов­ность, совре­мен­ные духов­ники-нео­фиты и фор­ми­руют внут­рен­ний мир своих чад» (Не в силе Бог, но в правде! № 10. С. 11).

[106] Иеро­мо­нах Дори­ме­донт. К неве­ря­щим в то, что в наше время воз­можно доброе послу­ша­ние пас­тырю. М., 2004. С. 52.

[107] Иеро­мо­нах Дори­ме­донт. К неве­ря­щим в то, что в наше время воз­можно доброе послу­ша­ние пас­тырю. С. 93.

[108] Этот пример пока­зы­вает, какую власть имеет обще­ствен­ное созна­ние над личным. Мы нико­гда не вду­мы­ва­емся в смысл того, что гово­рим и слышим, поэтому все это воз­дей­ствует на нас авто­ма­ти­че­ски, подобно тому как в меха­низме все детали дви­га­ются под воз­дей­ствием при­вода. Мы усва­и­ваем речь от обще­ства, а вместе с речью усва­и­ваем и обще­ствен­ное мнение, потому что речь содер­жит то, что при­нято всеми, что воз­дей­ствует на всех. Один яркий пример про­ил­лю­стри­рует эту пове­ли­тель­ную спо­соб­ность речи (обще­ствен­ного мнения), если оно не при­нято осмыс­ленно. В XIX веке одна воен­ная часть поме­ща­лась среди каких-то сибир­ских або­ри­ге­нов, кото­рые хорошо пони­мали рус­скую речь, но были мало раз­виты в интел­лек­ту­аль­ном отно­ше­нии. Когда в воен­ной части пода­ва­лись команды, то вместе с сол­да­тами эти команды выпол­няли все або­ри­гены. Они были в бук­валь­ном смысле авто­ма­тами, отве­чав­шими на команды чисто авто­ма­ти­че­ски. Авто­ма­ти­че­ски повто­ряя за дру­гими то, что гово­рят они, мы лишаем себя воз­мож­но­сти лич­ност­ного ста­нов­ле­ния, потому что лич­ност­ное ста­нов­ле­ние воз­можно только в сво­бод­ном само­опре­де­ле­нии, в том числе и к смыс­лам, – для этого необ­хо­димо осмыс­ле­ние всего, что мы слышим.

[109] Старец Паисий (Эзне­пи­дис) гово­рит о такой задержке: «Сердце, пле­нен­ное сует­ным миром, удер­жи­вает душу в состо­я­нии нераз­ви­ва­ю­щемся, а ум – в помра­че­нии. И тогда чело­век только кажется чело­ве­ком, по сути же он явля­ется духов­ным недо­нос­ком».

[110] Один йог, при­звав Христа, почув­ство­вал осво­бож­де­ние от нечи­стого духа. Первым делом к нему воз­вра­ти­лась спо­соб­ность думать (см. стр. 232 наст. изд.).

[111] При Петре I за раз­гла­ше­ние ложных чудес жестоко нака­зы­вали – ссы­лали на галеры или выры­вали ноздри. Само нали­чие такого нака­за­ния гово­рит о том, что это явле­ние было настолько рас­про­стра­нен­ным, что с ним при­хо­ди­лось бороться закон­ными мето­дами.

[112] Беседа на Еван­гель­ское чтение в поне­дель­ник 29‑й недели по Пяти­де­сят­нице. Цит. по: Глас Тихий. Божий зна­ме­ния нашего вре­мени. Аль­ма­нах. М., 2000. С. 18, 20.)

[113] Мы склонны вообще как-то лег­ко­мыс­ленно отно­ситься ко лжи, будто это невин­ный грех, между тем как об участи лжецов ска­зано в Апо­ка­лип­сисе не дву­смыс­ленно, а вполне кон­кретно – это муче­ния в озере, горя­щем огнем и серою (21, 8). В другом же месте Откро­ве­ния ска­зано, что не войдет в Иеру­са­лим никто пре­дан­ный мер­зо­сти и лжи (21, 27).

[114] Здесь я опи­сы­ваю ситу­а­цию воз­мож­ную, но она осно­вана на под­лин­ных фактах. Один мой зна­ко­мый рас­ска­зал о том, что его мало­лет­няя дочь по мла­ден­че­ской при­вычке все обли­зы­вать языком, при­кла­ды­ва­ясь к иконе, оста­вила там влаж­ный след. При­кла­ды­вав­ша­яся к иконе следом за ними пожи­лая жен­щина, уже настро­ен­ная все­об­щей атмо­сфе­рой на поиск миро­то­че­ния, обна­ру­жила этот след и доло­жила батюшке. Батюшка тут же всем при­хо­жа­нам сооб­щил о миро­то­че­нии иконы.

[115] Цит по: Чело­век. Мыс­ли­тели про­шлого и насто­я­щего о его жизни, смерти и бес­смер­тии. М., 1991. Вып. I. С. 153–154, Также по: Ман­дза­ри­дис Геор­гий. Обо­же­ние чело­века. С. 9.

[116] Св. Гри­го­рий Бого­слов. Тво­ре­ния. СПб., 1903. Т. 2. С. 178.

[117] Цит. по: Лоргус Андрей, свящ. Пра­во­слав­ная антро­по­ло­гия. С. 178.

[118] Там же. С. 178.

[119] Бла­жен­ной памяти старца Нико­дима Свя­то­горца. Неви­ди­мая брань. М., 1996. С. 44.

[120] Максим Испо­вед­ник, преп. О любви // Тво­ре­ния. М., 1993. С. 126.

[121] Иоанн Дамас­кин, св. Точное изло­же­ние Пра­во­слав­ной веры. Репринт. М., Ростов-на-Дону, 1992. Кн. 2, гл. 13. С. 213.

[122] Бла­жен­ной памяти старца Нико­дима Свя­то­горца. Неви­ди­мая брань. С. 314.

[123] Цит. по: Лоргус Андрей, свящ. Пра­во­слав­ная антро­по­ло­гия. С. 156.

[124] Максим Испо­вед­ник, преп. О любви // Тво­ре­ния. М., 1993. С. 118.

[125] Свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий гово­рил, что ника­кое дело нельзя делать без рас­суж­де­ния.

[126] Цит. по: Давы­ден­ков Олег, иер. Дог­ма­ти­че­ское бого­сло­вие. Ч. 3. С. 108.

[127] Триады. 1,3,28. Цит. по: Ман­дза­ри­дис Геор­гий. Обо­же­ние чело­века. С. 28.

[128] Цит. по: Воро­бьев­ский Юрий. Рус­ский голем. М., 2004. С. 47.

[129] Поле­ми­че­ское про­из­ве­де­ние свя­ти­теля Гри­го­рия Паламы, напи­сан­ное им с целью раз­об­ла­че­ния учения Вар­ла­ама Калам­брий­ского, в кото­ром он изло­жил основы иси­хазма.

[130] Иоанн Лествич­ник, преп. Лествица. СПб., 1996. С. 70.

[131] Цит. по: Сочи­не­ния епи­скопа Игна­тия Брян­ча­ни­нова. СПб., 1905. Т. 2. С. 410.

[132] Бла­жен­ной памяти старца Нико­дима Свя­то­горца Неви­ди­мая брань. С. 180.

[133] Сочи­не­ния епи­скопа Игна­тия Брян­ча­ни­нова. СПб., 1905. Т. 4. С. 509.

[134] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, еп. Письмо 58 // Сочи­не­ния. СПб., 1905. Т. 4. С. 524–526.

[135] Бла­жен­ной памяти старца Нико­дима Свя­то­горца Неви­ди­мая брань. С. 286.

[136] Игна­тий Брян­ча­ни­нов, еп. Письмо 44 // Сочи­не­ния. СПб., 1905. Т. 4. С. 497–500.)

[137] Цит. по: Трифон (Тур­ке­ста­нов), митр. Древ­не­хри­сти­ан­ские и оптин­ские старцы. М., 1997. С. 82.

[138] Рус­ский Палом­ник. 2001. № 24. С. 105.

[139] Бла­жен­ной памяти старца Нико­дима Свя­то­горца Неви­ди­мая брань. С. 171.

[140] Иустин (Попо­вич), преп. О рае рус­ской души. Досто­ев­ский как пророк и апо­стол пра­во­слав­ного реа­лизма. Минск, 2001. С. 15.

[141] Прот. Геор­гий Фло­ров­ский, рас­суж­дая о харак­тере рус­ской куль­туры, под­ме­чает в ней два очень инте­рес­ных аспекта. «Важно раз­ли­чие духов­ных и душев­ных уста­но­вок, – пишет он. – Это раз­ли­чие в данном случае можно так опре­де­лить: «днев­ная» куль­тура была куль­ту­рою духа и ума, это была и «умная» куль­тура; и «ночная» куль­тура есть область меч­та­ния и вооб­ра­же­ния… В сущ­но­сти, внут­рен­няя дина­мика куль­тур­ной жизни всегда опре­де­ля­ется вза­и­мо­дей­ствием таких уста­но­вок, и устрем­ле­ний» (Фло­ров­ский Геор­гий, прот. Пути рус­ского бого­сло­вия. Париж, 1937. С. 3).

[142] Феофан Затвор­ник, свят. Собра­ние писем. М., 1900. Вып. 7. С. 24–25.

[143] Исаак Сирин. Слова подвиж­ни­че­ские. Слово 55. М., 1858. С. 389.

[144] Слово в день обре­те­ния мощей свт. Алек­сия. Цит. по: Фло­ров­ский Геор­гий, прот. Догмат и исто­рия. С. 130.

[145] Гри­го­рий Нис­ский, св. Тво­ре­ния. М., 1868. Ч. 7. С. 217.

[146] Цит. по: Основы соци­аль­ной кон­цеп­ции Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви. М., 2001. С. 113.

[147] Цит. по: Ново­се­лов М. А. Письма к дру­зьям. М., 1994. С. 248.

[148] Цит. по: Основы соци­аль­ной кон­цеп­ции Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви. С. 109.

[149] Согласно 19-му пра­вилу VI Все­лен­ского Собора, «пред­сто­я­тели церк­вей… аще будет иссле­ду­емо слово Писа­ния, то не инако да изъ­яс­няют оное, разве как изло­жили све­тила и учи­тели Церкви в своих писа­ниях». Поэтому те, кто не по святым отцам изла­гает роль разума, дей­ствуют против этого пра­вила.

[150] Зна­мен­ский П. В. Исто­рия Рус­ской Церкви. М, 2000. С. 409.)

[151] Там же. Для кон­тек­ста данной статьи важно отме­тить, что отец про­те­стан­тизма Лютер был прин­ци­пи­аль­ным про­тив­ни­ком разума – он назы­вал его «потас­ку­хой дья­вола».

[152] Кире­ев­ский И. В. О харак­тере про­све­ще­ния Европы // Зень­ков­ский В. В., прот. Исто­рия рус­ской фило­со­фии. Париж, 1989. Т. 1. С. 232.

[153] Там же. С. 232.

[154] Амвро­сий Оптин­ский, преп. Собра­ние писем к мир­ским особам. Сер­гиев Посад, 1908. Ч. 1. С. 211.

[155] Феофан Затвор­ник, свят. Крат­кие мысли на каждый день года но цер­ков­ному чтению из Слова Божия. С. 179.

[156] Симеон Новый Бого­слов. Боже­ствен­ные гимны. Сер­гиев Посад, 1917. С. 272.

[157] Мей­ен­дорф Иоанн, прот. Пра­во­сла­вие в совре­мен­ном мире. С. 178.

[158] Кожев­ни­ков В. А. Буд­дизм в срав­не­нии с хри­сти­ан­ством. Пет­ро­град, 1916. Т. 2. С. 321.

[159] Прямо-таки буд­дий­ский «мотив» можно найти в песне группы «Битлз»: «Отключи свой мозг, рас­слабься, плыви по тече­нию, это не уми­ра­ние, оста­нови свои мысли, отдайся пустоте».

[160] Иисус, про­ща­ясь со своими уче­ни­ками, обе­щает, что насту­пит такой день, когда они уже не спро­сят Его ни о чем (Ин.16:23).

[161] Цит. по: Воро­бьев­ский Юрий. Рус­ский голем. С. 257.

[162] Цит. по: Фло­ров­ский Геор­гий, прот. Догмат и исто­рия. С. 192.

[163] Письма Елены Рерих 1929–1938. Т. 2. С. 267.

[164] Фло­ров­ский Геор­гий, прот. Пути рус­ского бого­сло­вия. С. 137.

[165] Андрей Пла­то­нов. Собра­ние сочи­не­ний. М., 1998. Т. 2. С. 246.

[166] Сид Рот. Они заду­ма­лись. Сме­лость про­ти­во­сто­ять запрет­ному. World Wide Printing Duncanville. USA 1999. С. 107–108.

[167] Дани­лов­ский бла­го­вест­ник. М., 2001. С. 51.

[168] Впро­чем, это не такое уж новое про­чте­ние. Известно, что во II веке ере­тики мар­ки­о­ниты, бук­вально трак­туя апо­стола Павла (1Кор.15:29), кре­стили некре­ще­ных мерт­ве­цов.

[169] Письма Елены Рерих 1929–1938. Т. 2. С. 76.

[170] См. при­ло­же­ние № 1.

[171] См. мате­ри­алы об этой секте в сбор­нике «Иску­ше­ния наших дней». Дани­лов­ский бла­го­вест­ник. М., 2003. С. 149–156.

[172] Игумен Киприан (Цибуль­ский), насель­ник Троице-Сер­ги­е­вой Лавры, за свою сек­тант­скую дея­тель­ность был сна­чала запре­щен в свя­щен­но­слу­же­нии, а затем за новые нару­ше­ния был извер­жен из сана и лишен мона­ше­ства.

[173] Осипов А. И. Сво­бода хри­сти­а­нина, сво­бода Церкви и рели­ги­оз­ная сво­бода // ЖМИ. 2001. № 7. С. 67.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки