Нагорная проповедь Спасителя: Опыт истолкования

свя­щен­ник Вла­ди­слав Кумыш

Оглав­ле­ние. Еван­ге­лие от Матфея

Виньетка

 

Глава 5

Стихи 1–12. Запо­веди бла­женств

Стих 3. Бла­женны нищие духом, ибо их есть Цар­ство Небес­ное.

Нищета духа, о кото­рой гово­рится в первых стро­ках нагор­ной про­по­веди, про­ис­хо­дит в чело­веке от глу­бо­кой потреб­но­сти любить Бога. Любить же Бога и стре­миться к Нему чело­век может только после того, как Сам Бог откроет Себя душе чело­ве­че­ской.

Первый пере­жи­тый опыт бого­яв­ле­ния очень многое меняет во внут­рен­нем мире чело­века. После него нищета духа уже не кажется ему при­зна­ком огра­ни­чен­ного и при­ми­тив­ного суще­ство­ва­ния. Оза­рен­ный светом бого­от­кро­ве­ния, чело­век видит смысл своего даль­ней­шего бытия в непре­стан­ном бого­об­ще­нии и в стрем­ле­нии к бес­ко­неч­ному совер­шен­ству Творца своего. Вместе с этим, он начи­нает отчет­ливо видеть ску­дость и недо­ста­точ­ность своих сил для высо­кой жизни, пред­на­чер­тан­ной для него Богом. Он начи­нает искать посто­ян­ной бла­го­дат­ной под­держки свыше, укреп­ля­ю­щей его внут­рен­ние силы. Тогда и воз­ни­кает в нем еван­гель­ская нищета духа – непре­стан­ное воз­зва­ние к Божией помощи на путях к духовно-нрав­ствен­ному совер­шен­ству.

Стих 4. Бла­женны пла­чу­щие, ибо они уте­шатся.

Еван­гель­ский плач явля­ется сви­де­тель­ством внут­рен­ней силы и внут­рен­ней зре­ло­сти чело­века. Спо­соб­ность мучиться своим несо­вер­шен­ством, нести бремя своей винов­но­сти перед Богом и людьми, не избе­гать суро­вых обли­че­ний непод­куп­ной сове­сти тре­буют муже­ства и внут­рен­него совер­шен­но­ле­тия.

Еван­гель­ское состо­я­ние плача может быть и не свя­зано с кон­крет­ным про­ступ­ком, ошиб­кой или неосто­рож­но­стью. Оно может быть резуль­та­том посто­ян­ного прав­ди­вого само­ана­лиза. Оно может быть глу­бо­ким про­зре­нием и пере­жи­ва­нием общей повре­жден­но­сти чело­ве­че­ской при­роды, про­яв­ля­е­мой в той ничтож­ной и сует­ной зна­чи­мо­сти, кото­рую чело­век посто­янно в себе куль­ти­ви­рует, в некра­си­вой и пота­ен­ной обра­щен­но­сти чело­века в свое “я”.

Стих 5. Бла­женны крот­кие, ибо они насле­дуют землю.

Кро­тость – умение ни на что не оби­жаться и никого ни в чем не оби­жать, без воз­му­ще­ния при­ни­мать удары извне, погло­щать их своим вели­ко­душ­ным тер­пе­нием и не про­сти­раться к мщению. Хри­сти­ан­ская кро­тость глу­боко отлична от холод­ного спо­кой­ствия сто­и­цизма, убеж­ден­ного в непре­одо­ли­мо­сти и неиз­беж­но­сти суще­ству­ю­щего зла. Она также не есть отре­шен­ное рав­но­ду­шие ко всему, что про­ис­хо­дит вокруг. Хри­сти­ан­ская кро­тость про­ис­хо­дит от пони­ма­ния того, что все встре­ча­ю­щи­еся на пути хри­сти­а­нина “непри­ят­но­сти” есть не что иное, как боже­ствен­ные сред­ства “взра­щи­ва­ния” хри­сти­ан­ской души, свое­об­раз­ная “лабо­ра­то­рия” пре­муд­рого Испы­та­теля и Педа­гога душ чело­ве­че­ских, вве­рив­шихся Его руко­вод­ству.

Кро­тость есть без­бо­лез­нен­ный путь пре­одо­ле­ния окру­жа­ю­щего зла. Крот­кое обхож­де­ние с чело­ве­ком, обез­об­ра­жен­ным грехом, есть один из спо­со­бов увра­че­ва­ния несо­вер­шен­ной чело­ве­че­ской при­роды. Кро­тость есть мудрое пони­ма­ние того, что про­ти­во­по­лож­ный путь – про­тест, воз­му­ще­ние и т. п. порож­дает жела­ние ответ­ного мщения, ведет не к умень­ше­нию, а к уве­ли­че­нию зве­ньев в цепи зла, то есть не несет в себе ничего, кроме раз­ру­ше­ния.

Кро­тость есть матерь внут­рен­него про­свет­ле­ния. Она явля­ется необ­хо­ди­мым усло­вием под­линно духов­ной жизни. “Как мутное око не вос­при­ни­мает види­мых пред­ме­тов, так невоз­можно с воз­му­щен­ным серд­цем при­сту­пать к позна­нию истины”, – гово­рит св. Васи­лий Вели­кий.

Стих 6. Бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие правды, ибо они насы­тятся.

Еван­гель­ский поиск правды отли­ча­ется от обыч­ного прав­до­ис­ка­тель­ства и прав­до­лю­бия, сопря­жен­ного с соци­аль­ным обли­чи­тель­ством. Жажда правды, о кото­рой гово­рит Еван­ге­лие, – это поиск душой личной встречи с Богом, это посто­ян­ная устрем­лен­ность чело­века к Небес­ной Истине, не заглу­ша­е­мая даже повсе­днев­но­стью, это муче­ние лич­но­сти, вызван­ное непол­но­той и непол­но­цен­но­стью суще­ство­ва­ния, и кото­ром нет сопря­же­ния с Высшим Нача­лом Жажда еван­гель­ской правды – это неот­ступ­ное вопро­ша­ние души о Боге, об Истине, без Кото­рой жизнь пол­но­стью обес­це­ни­ва­ется и пре­вра­ща­ется в пошлую и бес­со­дер­жа­тель­ную неле­пость.

Но и после того, как Бог мило­стивно откры­вает Себя вопро­ша­ю­щей душе и напол­няет высо­ким смыс­лом жизнь чело­века, жажда правды Божией не поки­дает его. Пожа­луй, после этого эта жажда ста­но­вится еще силь­нее и неуто­лен­нее. Ибо теперь, после бого­от­кро­ве­ния, для него ста­но­вится оче­вид­ной как недо­сти­жи­мость бес­ко­неч­ного Бога, так и невоз­мож­ность суще­ство­ва­ния вне Боже­ства.

Стих 7. Бла­женны мило­сти­вые, ибо они поми­ло­ваны будут.

Милость есть состо­я­ние сердца, а не состав­ная часть соци­аль­ного слу­же­ния обще­ству. “Коли­че­ствен­ная” мера добра не играет в хри­сти­ан­стве поло­жи­тель­ной роли. Глав­ная задача Еван­ге­лия – изме­не­ние чело­ве­че­ского сердца, а не дости­же­ние все­об­щей сыто­сти. С хри­сти­ан­ской точки зрения мило­вать – значит питать чув­ство жало­сти ко всему живому и совер­шать дела мило­сер­дия без тайной само­оценки и без ожи­да­ния ответ­ного чув­ства бла­го­дар­но­сти, не сму­щаться нане­се­нием обид и оскорб­ле­ний со сто­роны тех, кому милость была ока­зана. Милу­ю­щий по-еван­гель­ски должен упо­до­биться Сыну Божию, Кото­рый из жало­сти и состра­да­ния к роду чело­ве­че­скому пре­тер­пел от созда­ния Своего бес­че­ло­веч­ное, кро­ва­вое наси­лие, Кото­рый в самых крест­ных муках Своих, с Гол­гоф­ской высоты пред­ви­дел все после­ду­ю­щие страш­ные глум­ле­ния чело­ве­че­ства над Исти­ной и Кото­рый, несмотря на все это, все же не сошел со Своего Креста и не отрекся от Своей неиз­ре­чен­ной, непо­сти­жи­мой мило­сти к страж­ду­щему чело­веку.

Стих 8. Бла­женны чистые серд­цем, ибо они Бога узрят.

Бог есть абсо­лют­ная Чистота, и Его может зреть только совер­шенно чистый. Чистота сердца есть сво­бода от сочув­ствия греху в “пота­ен­ном сердца чело­веке”. Внеш­няя исправ­ность недо­ста­точна и обман­чива. Под ней могут скры­ваться услаж­де­ния нечи­стыми дви­же­ни­ями души. Равным обра­зом, и чистота сердца может быть не видна внеш­ним зре­нием. “Ядца и вино­пийца”, – гово­рили Христу фари­сеи, упре­кая Его в склон­но­сти к чре­во­уго­дию и услаж­де­нию гор­тани раз­лич­ными яст­вами. То, что было снис­хож­де­нием и мило­стью к людям, им пред­став­ля­лось пота­ка­нием своей плоти. Они не могли видеть во Христе Божией Истины вслед­ствие своей внут­рен­ней нечи­стоты: в сердце гнез­ди­лась зависть, любовь к люд­ской славе, при­стра­стие к земным благам и мате­ри­аль­ному бла­го­по­лу­чию.

Но и малая и ничтож­ная скверна мешает видеть Бога. Как неболь­шой уголек, остав­лен­ный в печи и рас­про­стра­ня­ю­щий ядо­ви­тый угар­ный газ, может вызвать отрав­ле­ние чело­ве­че­ского орга­низма, так и малая нечи­стота сердца отго­няет от него Боже­ствен­ную Пре­муд­рость и опус­кает завесу, пре­пят­ству­ю­щую про­ник­но­ве­нию в душу лучей Боже­ствен­ного Света.

Стих 9. Бла­женны миро­творцы, ибо они будут наре­чены сынами Божи­ими.

Миро­твор­че­ство в обыч­ном пони­ма­нии можно было бы оха­рак­те­ри­зо­вать как так­тику ком­про­мис­сов, с помо­щью кото­рой ста­ра­ются добиться сба­лан­си­ро­ван­но­сти эго­и­сти­че­ских инте­ре­сов враж­ду­ю­щих сторон. Миро­творцы подоб­ного рода не инте­ре­су­ются внут­рен­ним содер­жа­нием достиг­ну­той при­ми­рен­но­сти. В чело­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ниях побуж­де­ния к миру могут быть самыми раз­но­об­раз­ными. Можно при­ми­ряться от безыс­ход­но­сти, под­чи­няться силе обсто­я­тельств, под­дер­жи­вать мир из эле­мен­тар­ной рас­чет­ли­во­сти. Суще­ствует обыч­ный житей­ский опыт мас­ки­ровки своего без­раз­лич­ного отно­ше­ния к ближ­нему, без­упреч­ная выстро­ен­ность внеш­него пове­де­ния, кото­рая поз­во­ляет избе­гать дис­ком­форта в необ­хо­ди­мом обще­нии с людьми. Между подоб­ным дипло­ма­ти­че­ским миро­твор­че­ством и миро­твор­че­ством еван­гель­ским, разу­ме­ется, нельзя поста­вить знак равен­ства. Еван­гель­ский миро­тво­рец ищет мира между людьми не потому, что при­вя­зан к спо­кой­ной и раз­ме­рен­ной жизни. Для чело­века, познав­шего Бога и открыв­шего, что “Бог Любы есть”, любовь ста­но­вится един­ственно при­ем­ле­мой нормой отно­ше­ния ко всему, что напол­нено жизнью. После бого­от­кро­ве­ния окру­жа­ю­щий мир пере­стает казаться слу­чай­ным, бес­по­ря­доч­ным и бес­смыс­лен­ным соче­та­нием при­роды оду­шев­лен­ной и неоду­шев­лен­ной. Он ста­но­вится миром Самого Бога, заклю­ча­ю­щим в себе Его пре­муд­рость, Его образ и Его подо­бие. Поэтому после пере­жи­того опыта бого­об­ще­ния любое нару­ше­ние любви во вза­и­мо­от­но­ше­ниях между людьми ста­но­вится для хри­сти­а­нина диа­воль­ским иска­же­нием боже­ствен­ного замысла о мире и чело­веке.

Стих 10. Бла­женны изгнан­ные за правду, ибо их есть Цар­ство Небес­ное.

На первый взгляд эта запо­ведь про­ти­во­ре­чит преды­ду­щей, в кото­рой убла­жа­лись при­вно­ся­щие мир в чело­ве­че­ские вза­и­мо­от­но­ше­ния и глу­бо­кое успо­ко­е­ние в чело­ве­че­ские сердца. Здесь же ока­зы­ва­ются бла­жен­ными те, кто нару­шил при­выч­ное спо­кой­ствие людей и поднял целую бурю со дна чело­ве­че­ских душ, кто вызвал вместо мира зата­ен­ную нена­висть и вместо про­свет­лен­ного успо­ко­е­ния – помра­че­ние злобой, скры­тую жажду мщения, рас­правы. Но про­ти­во­ре­чие это лишь кажу­ще­еся. Вось­мая запо­ведь еван­гель­ских бла­женств убеж­дает в том, что мир сам по себе не явля­ется абсо­лют­ной цен­но­стью. В иных слу­чаях мир можно сохра­нить только ценой измены Высшей Правде и лука­вого ком­про­мисса с ложью. Поэтому, сказав о миро­твор­цах, Хри­стос, как бы предо­сте­ре­гая Своих уче­ни­ков от воз­ве­де­ния этой запо­веди в абсо­лют, гово­рит следом о тех, кто, напро­тив, под­вергся напад­кам люд­ской злобы за свое бес­ком­про­мисс­ное слу­же­ние Истине.

Стихи 11–12. Бла­женны вы, когда будут поно­сить вас и гнать и вся­че­ски непра­ведно зло­сло­вить за Меня; радуй­тесь и весе­ли­тесь, ибо велика ваша награда на Небе­сах.

“В мире скорбны будете”, – не один раз гово­рил Хри­стос Своим уче­ни­кам. Чуть позже апо­стол Павел это пре­сле­до­ва­ние доб­ро­де­тели воз­ве­дет в непре­лож­ный закон хри­сти­ан­ской жизни: “Да и все, жела­ю­щие жить бла­го­че­стиво во Христе Иисусе, будут гонимы”, – напи­шет он в посла­нии к Тимо­фею. Мир не может долго выдер­жи­вать возле себя при­сут­ствие доб­ро­де­тели, свя­то­сти и совер­шен­ства, ибо они стес­няют, ско­вы­вают полю­бив­шу­юся и став­шую при­выч­ной сво­боду похо­те­ния. Без слова укора, чуждая и тени высо­ко­ме­рия, хри­сти­ан­ская доб­ро­де­тель одним фактом своего суще­ство­ва­ния ста­но­вится нели­це­при­ят­ной обли­чи­тель­ни­цей гре­хо­лю­би­вого мира и вызы­вает его ярост­ную озлоб­лен­ность. Мол­ча­ливо, про­стым при­ме­ром своей жизни, она зовет к посто­ян­ному труду над собой и напо­ми­нает о воз­мож­но­сти иной жизни. И этот без­глас­ный зов, это живое напо­ми­на­ние совер­шенно непе­ре­но­симы для мира, погру­жен­ного в “широ­кое” суще­ство­ва­ние. Мир сей тяго­тится посто­ян­ным при­сут­ствием возле себя хри­сти­ан­ской доб­ро­де­тели, настой­чиво тре­бует ее изгна­ния, жадно ищет повода к ее бес­че­стию и уни­же­нию.

Таков неиз­беж­ный дра­ма­тизм хри­сти­ан­ского пути. Через него про­хо­дит всякая душа, чуждая рели­ги­оз­ной экзаль­ти­ро­ван­но­сти и лице­ме­рия, посвя­тив­шая себя дея­тель­ному слу­же­нию Богу. Но именно здесь, на послед­ней сту­пени лествицы хри­сти­ан­ского любо­муд­рия, хри­сти­ан­ская лич­ность про­хо­дит свое послед­нее и окон­ча­тель­ное испы­та­ние, после кото­рого ей дару­ется нетлен­ный венец Божией кра­соты. Именно здесь держит она тот завер­ша­ю­щий экза­мен, после кото­рого она вво­дится, подобно цар­ствен­ной неве­сте, в чер­тоги Боже­ствен­ного света, радо­сти и любви, содер­жа­ние и силу кото­рых невоз­можно выра­зить на языке чело­ве­че­ских поня­тий. Забы­тые стра­ницы житий­ной лите­ра­туры хранят в себе и доно­сят до наших дней отго­лоски этой тайны еван­гель­ских изгнан­ни­ков. Так, свя­ти­тель Тихон Задон­ский, под­вер­га­е­мый в Задон­ском мона­стыре раз­лич­ным уни­же­ниям со сто­роны мона­стыр­ской братии, обро­нит слова, полные зага­доч­ного смысла: “Нет ничего бла­жен­нее стра­да­ний и гоне­ний, пре­тер­пе­ва­е­мых за Христа”. Так, пре­по­доб­ный Мака­рий Еги­пет­ский, отшель­ник IV века, обви­нен­ный в пороч­ной связи, отка­зав­шийся отста­и­вать свою невин­ность и даже отсы­лав­ший сред­ства к про­пи­та­нию обо­лгав­шей его девицы, впо­след­ствии скажет: “Высшее насла­жде­ние – ради Христа быть нена­ви­ди­мым, изго­ня­е­мым, за веру в Бога тер­петь всякое оскорб­ле­ние и позор”. Так, пре­по­доб­ный Максим Грек, осуж­ден­ный неспра­вед­ливо кня­же­ской и цер­ков­ной вла­стью, на 17 лет отлу­чен­ный от при­ча­ще­ния, в зато­че­нии при­хо­див­ший в бес­со­зна­тель­ное состо­я­ние от дыма, смрада и побоев, напи­шет углем на стене Воло­ко­лам­ской тем­ницы дивный канон Свя­тому Духу, чита­е­мый в Церкви до сих пор.

Свет Еван­ге­лия! Нет, не дано ему зате­ряться в без­вре­ме­нье, рас­тво­риться и исчез­нуть навсе­гда в чело­ве­че­ском безу­мии. До послед­ней точки чело­ве­че­ской исто­рии, до послед­него дня этого мира оста­нутся души, кото­рым не дано будет ото­рваться от его необъ­яс­ни­мой кра­соты…

Стихи 13–16. Вы – соль земли, вы – свет мира…

“Вы – соль земли, вы – свет мира”, – гово­рит Хри­стос своим слу­ша­те­лям. Иудеи, к кото­рым было обра­щено слово Христа, хорошо созна­вали свою бого­из­бран­ность. Дей­стви­тельно, в судьбе чело­ве­че­ства иудей­скому народу суж­дено было сыг­рать уни­каль­ную роль. Однако, это исклю­чи­тель­ное рели­ги­оз­ное поло­же­ние иудея среди всех прочих наро­дов вовле­кало его в грех наци­о­наль­ной гор­дыни. Хри­стос ука­зы­вает на обо­рот­ную сто­рону бого­из­бран­но­сти: бого­из­бран­ность не сумма при­ви­ле­гий, не набор рас­ши­рен­ных прав, а тяжкий рели­ги­озно-нрав­ствен­ный труд и без­мер­ная ответ­ствен­ность.

Всякий веру­ю­щий есть избран­ник Божий, полу­чив­ший от Бога высо­кий дар веры. Однако именно в силу этой бого­из­бран­но­сти ему пред­стоит своей жизнью соде­лать оче­вид­ной истину бытия Божия для окру­жа­ю­щих его людей. Чем-то вроде про­по­веди должна отзву­чать его жизнь, чистая и про­стая: “Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и про­слав­ляли Отца вашего Небес­ного” (Стих 16).

Стихи 17–18. Не думайте, что Я пришел нару­шить закон или про­ро­ков; не нару­шить пришел Я, но испол­нить… ни одна черта не прейдет из закона, пока не испол­нится все.

Пра­во­вер­ные иудеи были стро­гими рев­ни­те­лями закона Мои­се­ева. Учение Христа могло вызы­вать у них опа­се­ние: не ока­жемся ли мы нару­ши­те­лями Мои­се­ева закона, если дове­римся этому новому учению? За зако­ном Моисея стоит несколько тысяч лет, он освя­щен вели­кими собы­ти­ями древ­но­сти. Не погре­шим ли мы против Синая, если дове­римся новому Учи­телю из Гали­леи? Хри­стос пред­ва­ряет эти воз­мож­ные и по-чело­ве­че­ски понят­ные тре­воги сло­вами: “не нару­шить пришел Я, но испол­нить”. (В под­лин­нике упо­треб­лено гре­че­ское слово со смыс­ло­вым зна­че­нием “завер­шить”, “закон­чить”.) Хри­стос напо­ми­нает о пре­хо­дя­щем харак­тере Вет­хо­за­вет­ного закона, о его про­ро­че­ской обра­щен­но­сти к новому вре­мени. Дей­стви­тельно, Ветхий Завет отнюдь не удо­вле­тво­рил всей рели­ги­оз­ной жажды чело­ве­че­ства, не дал путей, веду­щих к свя­то­сти; Он был лишь дли­тель­ным пери­о­дом под­го­товки и ожи­да­ния более пол­ного и совер­шен­ного рели­ги­оз­ного Откро­ве­ния. Древ­ние про­роки, при­от­кры­вая непро­ни­ца­е­мую завесу вре­мени, пред­воз­ве­щали своим совре­мен­ни­кам и их дале­ким потом­кам при­бли­же­ние этого нового вре­мени. Своими про­ро­че­ствами они ука­зы­вали на глав­ное дей­ству­ю­щее Лицо новой рели­ги­оз­ной эры, в своих писа­ниях они пред­на­чер­ты­вали образ Его иску­пи­тель­ного слу­же­ния миру, Его инди­ви­ду­аль­ные черты. Знали ли иудеи о таком пре­хо­дя­щем харак­тере Вет­хого Завета? Без­условно. И “вер­хушка” иудей­ского обще­ства, и про­стые люди Пале­стины в то время нахо­ди­лись в состо­я­нии напря­жен­ного ожи­да­ния Мессии. Еван­ге­лие пере­дает нам эту непо­вто­ри­мую атмо­сферу все­об­щего ожи­да­ния.

Стих 19. Итак, кто нару­шит одну из запо­ве­дей сих малей­ших и научит так людей, тот малей­шим наре­чется в Цар­стве Небес­ном; а кто сотво­рит и научит, тот вели­ким наре­чется в Цар­стве Небес­ном.

Эти слова звучат рефре­ном к преды­ду­щим стихам (см. ст. 13–16). Они вновь повто­ряют мысль о необ­хо­ди­мо­сти скло­нять других к вере чисто­той и высо­той своих поступ­ков, а не тео­ло­ги­че­скими дово­дами. Однако они, как всякое еван­гель­ское слово, очер­чи­вают собой некое духов­ное про­стран­ство, вме­ща­ю­щее в себя гораздо больше, нежели может заклю­чить в себе огра­ни­чен­ная по своей при­роде мысль чело­ве­че­ская.

За испол­не­ние малей­шей запо­веди обе­щана вели­кая награда. Еван­ге­лие не остав­ляет места слад­ким иллю­зиям и раз­мяг­чен­ным мечтам: путь к хри­сти­ан­скому совер­шен­ству и очень неле­гок, и очень непрост. Даже самое малое и с виду незна­чи­тель­ное при­бли­же­ние к еван­гель­скому идеалу сопря­жено с кро­пот­ли­вым внут­рен­ним трудом, в кото­ром чело­век должен научиться тер­петь самого себя, пере­но­сить без исте­рич­но­сти свое несо­вер­шен­ство и свою духов­ную “без­дар­ность”. Этот опыт нелег­кого труда, затра­чен­ного на при­об­ре­те­ние хотя бы самого малого, удер­жи­вает хри­сти­а­нина, стре­мя­ще­гося к хри­сти­ан­скому настав­ни­че­ству, от пря­мо­ли­ней­ного и само­уве­рен­ного нази­да­ния. “Учить других, – гово­рил св. Сера­фим Саров­ский одному про­фес­сору бого­сло­вия, – так же легко, как с нашего собора бро­сать на землю камешки, а про­хо­дить делом то, чему учишь, – все равно как бы самому носить камешки на верх собора”. И только тогда хри­сти­а­нин без особых слов и дара крас­но­ре­чия начнет при­об­ре­тать души людей для Цар­ствия Божия, когда хотя бы малую запо­ведь Еван­ге­лия пре­вра­тит в навык своей души.

Стих 20. Ибо, говорю вам, если пра­вед­ность ваша не пре­взой­дет пра­вед­но­сти никое и фари­сеев, то вы не вой­дете в Цар­ство Небес­ное.

Фари­сей­ская партия пре­тен­до­вала на роль духов­ного руко­во­ди­теля иудей­ского народа. Однако фари­сей­ская пра­вед­ность была обман­чи­вой. Она не имела в себе внут­рен­ней силы, не ока­зы­вала серьез­ного воз­дей­ствия на чело­века и вызы­вала чув­ства про­ти­во­ре­чи­вые: при­тя­ги­вала и оттал­ки­вала одно­вре­менно. При­тя­ги­вала наме­ком на подвиж­ни­че­ский, отлич­ный от обще­при­ня­того, образ жизни и оттал­ки­вала слиш­ком явным пози­ро­ва­нием и рисов­кой, посто­ян­ной пред­рас­по­ло­жен­но­стью фари­сея к само­пре­воз­но­ше­нию и его неис­тре­би­мым актер­ством. Книж­ник стра­дал другим тяжким забо­ле­ва­нием – слепой при­вер­жен­но­стью букве закона. В фана­тич­ном под­чи­не­нии своей внеш­ней жизни этой букве заклю­ча­лось все содер­жа­ние его веры, все его рев­ност­ное дела­ние.

И тот и другой, строго соблю­дая внеш­ние пра­вила бла­го­че­стия, безо вся­кого вни­ма­ния остав­ляли свое сердце и не нахо­дили нужным посто­янно све­рять его с Исти­ной. Воз­можно ли было войти в область Новой Жизни с таким извра­щен­ным отно­ше­нием к Богу и самому себе? Могло ли в таких душах про­бу­диться живое рели­ги­оз­ное чув­ство, могла ли в этой лжи воз­ник­нуть под­лин­ная жажда высо­кого?

Стих 21. Вы слы­шали, что ска­зано древ ним: не убивай; кто же убьет, под­ле­жит суду.

С этого стиха раз­во­ра­чи­ва­ется учение Христа, пре­вос­хо­дя­щее вет­хо­за­вет­ное бла­го­че­стие, постав­ля­ю­щее чело­века на небы­ва­лую нрав­ствен­ную и духов­ную высоту. В его изло­же­нии Спа­си­тель опи­ра­ется на Мои­сеев закон, на весь пред­ше­ство­вав­ший опыт биб­лей­ской пра­вед­но­сти.

“Вы слы­шали, что ска­зано древним: не убивай…” (Достойно вни­ма­ния то, что устная форма пере­дачи Боже­ствен­ного Откро­ве­ния не вызы­вала у древ­них опа­се­ний в иска­же­нии Истины. Слова “не убий” впер­вые были про­из­не­сены на горе Синай. Около 1250 лет отде­ляло это вели­чай­шее собы­тие древ­но­сти от вели­чай­шего собы­тия новой исто­рии – при­ше­ствия в мир Христа Спа­си­теля. На про­тя­же­нии столь дли­тель­ного пери­ода эти, как и многие другие, слова Гос­подни пере­да­ва­лись от поко­ле­ния к поко­ле­нию устным путем. Как известно, пись­мен­ный биб­лей­ский текст был недо­сту­пен широ­кой массе еврей­ского народа и тре­бо­вал осо­бого клана хра­ни­те­лей и рас­шиф­ров­щи­ков биб­лей­ского повест­во­ва­ния, т. к. в системе древ­не­ев­рей­ской пись­мен­но­сти пол­но­стью отсут­ство­вали буквы для обо­зна­че­ния глас­ных звуков. Хри­стос опи­ра­ется именно на эту устную форму хра­не­ния и пере­дачи от поко­ле­ния к поко­ле­нию Боже­ствен­ного Откро­ве­ния, когда гово­рит: “Вы слы­шали, что ска­зано древним…”).

“Вы слы­шали, что ска­зано древним: не убивай…” Нагор­ная про­по­ведь начи­на­ется с учения об отно­ше­нии к ближ­нему. Как и в Ветхом Завете, тема отно­ше­ния к ближ­нему зани­мает в нагор­ной про­по­веди важное место. Однако ни в Ветхом Завете, ни в учении Христа эта тема не имеет сугубо нрав­ствен­ного зна­че­ния. Это скорее тема рели­ги­оз­ная, реша­ю­щая вопросы пре­одо­ле­ния зла в чело­веке и вос­ста­нов­ле­ния утра­чен­ной гар­мо­нии с Богом. И это необ­хо­димо понять с самого начала. Если мы вос­при­мем нагор­ную про­по­ведь только как нрав­ствен­ное учение, уста­нав­ли­ва­ю­щее иде­аль­ные отно­ше­ния между людьми, то не поймем ее высо­кой нрав­ствен­ной тре­бо­ва­тель­но­сти. В таком случае все то, что гово­рит Хри­стос, нам пока­жется край­но­стью, чуть ли не нрав­ствен­ным “изу­вер­ством”. (Вспом­ним тре­бо­ва­ние под­ста­вить левую щеку уда­ря­ю­щему нас в правую.) Дости­же­ние совер­шен­ного отно­ше­ния к ближ­нему, о кото­ром так много гово­рится в нагор­ной про­по­веди, важно понять как путь пол­ного пре­одо­ле­ния греха в чело­ве­че­ской при­роде, как путь, при­во­дя­щий лич­ность к под­лин­ной духов­ной сво­боде.

Но и это осво­бож­де­ние лич­но­сти от тира­нии греха, отве­ча­ю­щее глу­бо­кой потреб­но­сти чело­века быть сво­бод­ным, все же не явля­ется конеч­ной целью Еван­ге­лия. Эта внут­рен­няя сво­бода необ­хо­дима лич­но­сти не сама по себе, а лишь потому, что без нее невоз­можно то пол­но­цен­ное бого­об­ще­ние, кото­рое в Еван­ге­лии назы­ва­ется Цар­ством Небес­ным. Не слу­чайно Хри­стос гово­рит о Цар­стве Небес­ном в самом начале Своей про­по­веди: “…если пра­вед­ность ваша не пре­взой­дет пра­вед­но­сти книж­ни­ков и фари­сеев, то вы не вой­дете в Цар­ство Небес­ное”. Вхож­де­ние в область Боже­ствен­ной Жизни еще здесь, на земле, посреди греха и смерти, про­ник­но­ве­ние и пре­бы­ва­ние в сокро­вен­ной тайне веч­ного бытия – вот к чему направ­лено еван­гель­ское учение. Оно при­звано уто­лять рели­ги­оз­ную жажду чело­ве­че­ства, отве­чать той потреб­но­сти чело­века, кото­рая в конеч­ном итоге опре­де­ляет весь его внут­рен­ний облик, – потреб­но­сти в Высшей Жизни.

“Вы слы­шали, что ска­зано древним: не убивай… А Я говорю вам, что всякий, гне­ва­ю­щийся на брата своего напрасно, под­ле­жит суду…”

Святые отцы, испы­тав­шие силу и глу­бину еван­гель­ских слов опыт­ным, дея­тель­ным путем, обна­ру­жили в чело­ве­че­ском гневе следы само­лю­бия, дей­ствие скры­того пре­воз­но­ше­ния. По словам св. Тихона Задон­ского, “…как гнев, так и злоба рож­да­ются от без­мер­ного само­лю­бия”, преп. Иоанн Лествич­ник утвер­ждал, что “раз­дра­жи­тель­ность есть знак вели­чай­шего воз­но­ше­ния”. Воз­но­ше­ние явля­ется самым злей­шим врагом чело­ве­че­ской души. Воз­но­ше­ние (“будете яко бози”) яви­лось при­чи­ной чело­ве­че­ского паде­ния. Оно оттес­нило Бога – Созда­теля всего сущего – в чело­ве­че­ской душе на задний план. Чело­век захо­тел сам стать цен­тром бытия, поже­лал поста­вить свое “я” нача­лом и концом своего лич­ного суще­ство­ва­ния. Однако эта попытка все окру­жа­ю­щее под­чи­нить своему “я” закон­чи­лась для него тра­ги­че­ски: он лишился бла­жен­ной бли­зо­сти к Богу и стал несчаст­ным ски­таль­цем в юдоли греха и смерти, оди­ноко блуж­да­ю­щим между своим само­лю­бием и своим несо­вер­шен­ством. Но и эта горь­кая пере­мена в его жизни не уни­что­жила в нем следов дерз­кого пре­воз­но­ше­ния. Оно пустило в чело­веке слиш­ком глу­бо­кие корни, как бы срос­лось с его душой, при­ме­ши­ва­ясь чуть ли не к каж­дому чело­ве­че­скому чув­ству и дей­ствию. По отпа­де­нии чело­века от Бога при­страст­ное отно­ше­ние чело­века к самому себе прочно осело в порах его души.

Это-то воз­но­ше­ние, зата­ив­ше­еся в чело­веке, извра­тив­шее его внут­рен­нюю при­роду, иска­зив­шее его пред­став­ле­ние о миро­по­рядке, о строе все­лен­ной, в кото­ром Богу при­над­ле­жит цен­траль­ное место, и над­ле­жит исторг­нуть с корнем ранее всего. Свт. Иоанн Зла­то­уст заме­чает, что именно без­гне­вием уни­что­жа­ется в чело­веке при­страст­ное отно­ше­ние к самому себе. “Для гнева не будет места, если осво­бо­дишься от при­стра­стия к самому себе”, – гово­рит он. Смыкая свои уста в ответ на нане­сен­ное оскорб­ле­ние, пре­одо­ле­вая дви­же­ние гнева, чело­век воз­вра­щает свое “я” в его искон­ные, уста­нов­лен­ные Богом, гра­ницы. При­ни­мая бес­че­стие, чело­век исце­ля­ется от при­стра­стия к самому себе и высво­бож­да­ется для под­линно духов­ной дея­тель­но­сти. Вели­кие подвиж­ники древ­но­сти, раз­га­дав тайну Еван­гель­ских слов “не гне­вай­тесь”, начи­нали даже жаж­дать поно­ше­ний: “Как воду жизни, усердно пей пору­га­ние от вся­кого чело­века, жела­ю­щего напо­ить тебя сим вра­чев­ством; ибо тогда глу­бо­кая чистота вос­си­яет в душе твоей, и свет Божий не оску­деет в сердце твоем” (преп. Иоанн Лествич­ник).

Это-то воз­но­ше­ние, зата­ив­ше­еся в чело­веке, извра­тив­шее его внут­рен­нюю при­роду, иска­зив­шее его пред­став­ле­ние о миро­по­рядке, о строе все­лен­ной, в кото­ром Богу при­над­ле­жит цен­траль­ное место, и над­ле­жит исторг­нуть с корнем ранее всего. Свт. Иоанн Зла­то­уст заме­чает, что именно без­гне­вием уни­что­жа­ется в чело­веке при­страст­ное отно­ше­ние к самому себе. “Для гнева не будет места, если осво­бо­дишься от при­стра­стия к самому себе”, – гово­рит он. Смыкая свои уста в ответ на нане­сен­ное оскорб­ле­ние, пре­одо­ле­вая дви­же­ние гнева, чело­век воз­вра­щает свое “я” в его искон­ные, уста­нов­лен­ные Богом, гра­ницы. При­ни­мая бес­че­стие, чело­век исце­ля­ется от при­стра­стия к самому себе и высво­бож­да­ется для под­линно духов­ной дея­тель­но­сти. Вели­кие подвиж­ники древ­но­сти, раз­га­дав тайну Еван­гель­ских слов “не гне­вай­тесь”, начи­нали даже жаж­дать поно­ше­ний: “Как воду жизни, усердно пей пору­га­ние от вся­кого чело­века, жела­ю­щего напо­ить тебя сим вра­чев­ством; ибо тогда глу­бо­кая чистота вос­си­яет в душе твоей, и свет Божий не оску­деет в сердце твоем” (преп. Иоанн Лествич­ник).

Стихи 23–26. Итак, если ты при­не­сешь дар твой к жерт­вен­нику и там вспом­нишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жерт­вен­ни­ком, и пойди, прежде при­ми­рись с братом твоим, и тогда приди и при­неси дар твой.

Хри­сти­а­нин знает лучше других всю пагуб­ность дей­ствия гнева в душе чело­века, всю его раз­ру­ши­тель­ную и отрав­ля­ю­щую силу. Поэтому он должен осте­ре­гаться гнева не только в себе самом, но и бояться заро­нить его в другом. Гнев, вызван­ный в другом чело­веке нашими неосмот­ри­тель­ными дей­стви­ями, насмеш­ли­выми и кол­кими сло­вами, есть наш соб­ствен­ный гнев. Мы повинны в нем в той же мере, как если бы гне­ва­лись сами. Бог не внем­лет нашей просьбе, не при­ем­лет нашего молит­вен­ного жерт­во­при­но­ше­ния, если на сове­сти нашей лежит этот гнев в другом. Столь осмот­ри­тельна должна быть жизнь хри­сти­а­нина!

Стих 27–29. Вы слы­шали, что ска­зано древним: не пре­лю­бо­дей­ствуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смот­рит на жен­щину с вожде­ле­нием, уже пре­лю­бо­дей­ство­вал с нею в сердце своем. Если же правый глаз твой соблаз­няет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввер­жено в геенну.

Седь­мая запо­ведь (“не пре­лю­бо­дей­ствуй”) пере­кли­ка­лась с десятй запо­ве­дью Синая, кото­рая защи­щала права соб­ствен­ника: “не желай дома ближ­него твоего, не желай жены ближ­него твоего, ни раба его… ничего, что у ближ­него твоего”. По пред­став­ле­ниям древ­него чело­века, жена явля­лась соб­ствен­но­стью мужа. За совра­ще­ние неза­муж­ней (т. е. “ничьей”) девицы доста­точно было упла­тить вено ее отцу (Исх.22:16). За тот же грех с замуж­ней мера нака­за­ния была совсем иная: “Если кто будет пре­лю­бо­дей­ство­вать с женою замуж­нею; если кто будет пре­лю­бо­дей­ство­вать с женою ближ­него своего; да будут пре­даны смерти и пре­лю­бо­дей, и пре­лю­бо­дейка” (Лев.20:10). Ибо в послед­нем случае пре­лю­бо­дей пося­гал на чужую соб­ствен­ность, втор­гайся в свя­щен­ные вла­де­ния “ближ­него своего”.

Еван­ге­лие, вос­пре­щая не только грех пре­лю­бо­де­я­ния, но даже неце­ло­муд­рен­ный взгляд на жен­щину, уста­нав­ли­вало совер­шенно новое к ней отно­ше­ние. Недо­пу­стимо такое отно­ше­ние к чело­веку, при кото­ром лич­ность, отме­чен­ная бого­по­до­бием, ста­но­вится про­стым ору­дием для удо­вле­тво­ре­ния чьей-либо чув­ствен­но­сти. Муж­чина не должен пре­вра­щать жен­щину в объект своего эго­и­сти­че­ского насла­жде­ния, даже если она явля­ется его супру­гой. Этим он уни­жает не только ее, но и самого себя. Ибо слепое тяго­те­ние к жен­скому есте­ству, не оду­хо­тво­рен­ное чув­ством любви и пре­дан­но­сти к кон­крет­ному чело­веку, делает его жалким рабом соб­ствен­ной похоти. Подоб­ное живот­ное “упо­треб­ле­ние” лич­но­сти, при кото­ром инди­ви­ду­аль­ность чело­ве­че­ская не при­ни­ма­ется во вни­ма­ние, есть всегда полный отказ и от бого­по­до­бия в самом себе. Вот почему Хри­стос учит уни­что­жать в себе гре­хов­ное вожде­ле­ние с той реши­тель­но­стью и быст­ро­той, как если бы при­хо­ди­лось отсе­кать пора­жен­ный болез­нью орган: “И если око твое соблаз­няет тебя, вырви его и брось от себя”. Пока пла­ме­нем вожде­ле­ния – этой геен­ной огнен­ной – не охва­чено все тело, не пара­ли­зо­ваны все чув­ства и воля, необ­хо­димо без­жа­лост­ное хирур­ги­че­ское вме­ша­тель­ство, предо­хра­ня­ю­щее всего чело­века от пора­же­ния низ­мен­ной стра­стью.

Стихи 31–32. Ска­зано также, что если кто раз­ве­дется с женою своею, пусть даст ей раз­вод­ную. А Я говорю вам: кто раз­во­дится с женою своею, кроме вины, любо­де­я­ния, тот подает ей повод пре­лю­бо­дей­ство­вать; и кто женится на раз­ве­ден­ной, тот пре­лю­бо­дей­ствует.

Нераз­дель­ная при­над­леж­ность мужа и жены друг другу есть изна­чаль­ный боже­ствен­ный закон миро­по­рядка. Не слу­чайно при объ­яс­не­нии этой запо­веди Хри­стос отсы­лает Своих слу­ша­те­лей к моменту начала миро­тво­ре­ния: “…не читали ли вы, что Сотво­рив­ший в начале муж­чину и жен­щину сотво­рил их? И сказал: посему оста­вит чело­век отца и мать и при­ле­пится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть” (Мф. 19:4–6). Как раз­роз­нен­ные части кос­моса, соеди­ня­е­мые в единое целое Божией пре­муд­ро­стью, состав­ляют пре­крас­ное, непо­вто­ри­мое тво­ре­ние Бога, так и чело­век, при­леп­ля­ясь к жене своей, в этой тайне соеди­не­ния с другой жизнью ста­но­вится новой лич­но­стью. Ибо брак – это не только поэ­тич­ное, зага­доч­ное вле­че­ние двоих друг к другу. Брак – это вели­кое таин­ство жерт­вен­ной любви, участ­вуя в кото­ром, хри­сти­а­нин посте­пенно, нечув­стви­тельно вос­хо­дит к вер­ши­нам еван­гель­ских доб­ро­де­те­лей. Апо­стол Павел даже назы­вал семью малой цер­ко­вью – той бла­го­дат­ной средой, в кото­рой про­ис­хо­дит посте­пен­ное фор­ми­ро­ва­ние и созре­ва­ние хри­сти­ан­ской лич­но­сти. Про­цесс роста всегда труден, всегда мучи­те­лен. Хри­сти­ан­скую брач­ную жизнь можно упо­до­бить нелег­кой школе повсе­днев­ного само­по­жерт­во­ва­ния, в кото­рой хри­сти­а­нин обре­чен на уче­ни­че­ство. “Друг друга тяготы носите, и тако испол­ните закон Хри­стов”, – это пове­ле­ние апо­стола при­ло­жимо, прежде всего, именно к хри­сти­ан­скому браку. Вне этих слов апо­стола брач­ная жизнь члена Церкви Хри­сто­вой теряет свой хри­сти­ан­ский, бла­го­дат­ный харак­тер и пре­вра­ща­ется в обык­но­вен­ное сожи­тель­ство.

Вот почему любо­де­я­ние, т. е. сфор­ми­ро­вав­ше­еся и осу­ще­ствив­ше­еся реше­ние одного жить отдельно от дру­гого, при­об­ре­тает в хри­сти­ан­ском браке сугу­бую тяжесть. Оно ста­но­вится не только грехом против кон­крет­ного чело­века, но и против своей веры, ибо пре­вра­ща­ется в отказ от пред­ло­жен­ного Хри­стом инди­ви­ду­аль­ного пути к хри­сти­ан­скому совер­шен­ству.

Стихи 33–37. Еще слы­шали вы, что ска­зано древним: не пре­сту­пай клятвы, но испол­няй пред Гос­по­дом клятвы твои. А Я говорю вам: не кля­нись вовсе…

В древ­но­сти клятва играла поло­жи­тель­ную роль. Она, подобно пло­тине, оста­нав­ли­вала неот­вра­ти­мый про­цесс обес­це­ни­ва­ния чело­ве­че­ского слова, ста­ра­лась удер­жать пошат­нув­шийся пре­стиж чело­ве­че­ской чест­но­сти на опре­де­лен­ной отметке. С другой сто­роны, клят­вен­ное заве­ре­ние в какой-то мере спо­соб­ство­вало исправ­ле­нию чело­ве­че­ского нрава, слиш­ком пере­мен­чи­вого и неустой­чи­вого. Свя­зан­ность клят­вен­ным обе­ща­нием укреп­ляла чело­ве­че­скую волю, внут­рен­ние силы чело­века, делала его дух тверже и помо­гала удер­жаться на избран­ном пути.

Однако после при­ше­ствия Христа клятва, этот несо­вер­шен­ный костыль, под­пи­рав­ший немощ­ную чело­ве­че­скую волю, ста­но­вится излиш­ней. Ибо теперь чело­ве­че­ский дух укреп­ля­ется в добре через посто­ян­ное обще­ние с явив­шейся Исти­ной, через живое пре­бы­ва­ние во Христе. В этих новых усло­виях суще­ство­ва­ния все меня­ется. В них клятва не только не нужна, но и создает угрозу этому новому союзу чело­века с Богом, уста­нов­лен­ному Хри­стом. Теперь ее упо­треб­ле­ние было бы повто­ре­нием само­на­де­ян­ной попытки утвер­дить в себе боже­ствен­ное начало в отрыве от Боже­ства, повто­ре­нием тра­гич­ной попытки быть богом без Бога. Еван­гель­ская исто­рия содер­жит в себе дра­ма­тич­ный, поучи­тель­ней­ший пример такого “вет­хого” упо­треб­ле­ния клятвы в ново­за­вет­ном вре­мени, в при­сут­ствии Бого­че­ло­века. “Если и все соблаз­нятся о Тебе, я нико­гда не соблаз­нюсь”, – клят­венно обещал апо­стол Петр Иисусу Христу в ответ на Его пред­ска­за­ние об отре­че­нии уче­ни­ков. “Хотя бы над­ле­жало мне уме­реть с Тобою, не отре­кусь от Тебя”, – в этих повтор­ных клят­вен­ных заве­ре­ниях была вели­кая само­на­де­ян­ность, за кото­рую люби­мый ученик Христа был остав­лен Богом на свои соб­ствен­ные силы в самую кри­ти­че­скую минуту своей жизни. Эта неосто­рож­ность будет стоить ему очень дорого. До конца своих дней пер­во­вер­хов­ный апо­стол Петр, тень кото­рого исце­ляла страж­ду­щих, не пере­ста­нет повер­гаться ниц пред Богом всякий раз, как раз­дастся пение петуха.

Стихи 38–42. Вы слы­шали, что ска­зано: око за око, и зуб за зуб. А Я говорю вам: не про­тивься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую…

Древ­ний закон “око за око, зуб за зуб” отнюдь не поощ­рял мсти­тель­но­сти. Он ско­вы­вал порывы чело­ве­че­ской жесто­ко­сти опа­се­нием рав­ного воз­мез­дия. Хри­стова запо­ведь о непро­тив­ле­нии злу также имела своей целью увра­че­вать душу зара­жен­ного жесто­ко­стью чело­века. (Неко­то­рые делают из этих слов Христа невер­ный вывод о непро­тив­ле­нии вся­кому злу вообще, о пас­сив­ной покор­но­сти перед любым злом. Неправота этого вывода ста­но­вится оче­вид­ной при вни­ма­тель­ном про­чте­нии слов Спа­си­теля. Вчи­та­емся: “Кто ударит тебя (только тебя, а никак не дру­гого) в правую щеку твою, обрати к нему и другую”. Когда маго­ме­тане попрек­нули про­све­ти­теля славян св. Кирилла тем, что хри­сти­ане забыли запо­ведь Хри­стову о непро­тив­ле­нии злому, мудрый фило­соф отве­чал им: “Хри­стос велел нам любить врагов, но Он же запо­ве­дал нам: нет больше той любви, как если кто поло­жит душу свою за друзей своих. Поэтому мы терпим обиды, при­чи­ня­е­мые каж­дому из нас лично, но, живя рядом с дру­гими, защи­щаем их и пола­гаем душу свою за братий наших”. Вывод о пас­сив­но­сти перед злом неве­рен еще и с другой точки зрения. Когда оби­жает силь­ный, оби­жа­е­мый “бла­го­ра­зумно” про­мол­чит в ответ на нане­сен­ное оскорб­ле­ние. Хри­стос же велит сде­лать совсем другое: не просто стер­петь и с рав­но­душ­ным без­раз­ли­чием отойти в сто­рону, а обра­тить к оскор­бив­шему другую щеку. Где же тут пас­сив­ная покор­ность перед злом? Здесь, скорее, попытка пре­одо­леть зло, про­ти­во­по­ста­вить жесто­ко­сти какую-то совер­шенно иную и неожи­дан­ную правду отно­ше­ния к чело­веку.) Еван­ге­лие наста­и­вает на том, что только вра­чев­ство любви может изле­чить чело­века от дур­мана озлоб­лен­но­сти и оже­сто­чен­но­сти, кото­рым плотно бывает оку­тана душа чело­века под воз­дей­ствием жизни, постро­ен­ной по пра­ви­лам выжи­ва­ния силь­ного. Любовь, мол­ча­ливо при­ем­лю­щая удар от оскор­бив­шего, может про­из­ве­сти отрезв­ля­ю­щее дей­ствие в пому­тив­шемся злобой чело­веке, вызвать в нем острое и прон­зи­тель­ное чув­ство стыда за при­чи­нен­ную дру­гому боль, раз­об­ла­чить зло в его глазах и заста­вить навсе­гда пере­ме­нить свое отно­ше­ние к ближ­нему. Когда до свя­ти­теля Тихона Задон­ского дошел слух, что один из окрест­ных поме­щи­ков при­тес­няет кре­стьян, свя­ти­тель сам отпра­вился в дом поме­щика. Вспыль­чи­вый поме­щик при раз­го­воре со свя­ти­те­лем заспо­рил. Св. Тихон отве­чал кротко, но твердо. Поме­щик все более и более выхо­дил из себя и нако­нец забылся до того, что ударил свя­ти­теля по щеке. Свя­ти­тель ушел. Но на пути, вспом­нив запо­ведь Еван­ге­лия, решил про­сить у оскор­бив­шего про­ще­ния, что “ввел его в такое иску­ше­ние”, и, вер­нув­шись, даже пал ему в ноги. Неожи­дан­ный этот посту­пок до того пора­зил поме­щика, что он сам, зары­дав, упал в ноги свя­ти­телю, закли­ная про­стить его, и с тех пор совер­шенно изме­нился к своим кре­стья­нам…

Этот неболь­шой житий­ный пример убеж­дает в том, что чело­ве­че­ская при­рода, глу­боко стра­да­ю­щая от внут­рен­него и внеш­него дик­тата зла, создана для какого-то иного отно­ше­ния к ближ­нему. Одной встречи с такой любо­вью доста­точно для того, чтобы чело­век пол­но­стью отка­зался от выстро­ен­ной годами логики замкну­того, отго­ро­жен­ного суще­ство­ва­ния, от опыта всей своей преж­ней жизни.

Стихи 43–48. Вы слы­шали, что ска­зано: люби ближ­него твоего и нена­видь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, бла­го­слов­ляйте про­кли­на­ю­щих вас, бла­го­тво­рите нена­ви­дя­щим вас и моли­тесь за оби­жа­ю­щих вас и гоня­щих вас…

Нена­висть к врагам, т. е. к языч­ни­кам, кото­рые плот­ным коль­цом окру­жали мало­чис­лен­ный еврей­ский народ, была вынуж­ден­ной мерой, предо­хра­няв­шей его от сме­ше­ния с язы­че­ским миром. Сохра­нить бого­от­кро­вен­ную веру в чистоте и непо­вре­жден­но­сти среди повсе­местно рас­про­стра­нен­ного язы­че­ства было зада­чей чрез­вы­чайно слож­ной. Эта слож­ность усу­губ­ля­лась не только враж­деб­ной настро­ен­но­стью язы­че­ского мира к иудей­ской вере, но и рели­ги­оз­ной “бес­ха­рак­тер­но­стью” самого иудея. Древ­ние иудеи в боль­шин­стве своем тяго­ти­лись неко­то­рой моно­тон­но­стью и нрав­ствен­ной стро­го­стью своей веры и были склонны к рели­ги­оз­ному раз­но­об­ра­зию, рели­ги­оз­ному “блу­до­дей­ству”, по мет­кому слову про­рока Исайи. И это послед­нее обсто­я­тель­ство было куда опас­нее, чем внеш­няя неза­щи­щен­ность или рели­ги­озно-наци­о­наль­ная обособ­лен­ность, ибо под­та­чи­вало осно­ва­ние веры изнутри. Роль про­ти­во­ядия, кото­рое в какой-то мере предо­хра­няло иудея от соблаз­нов язы­че­ского непра­во­ве­рия и нече­стия, и выпол­няла в то время вет­хо­за­вет­ная нена­висть к ино­верцу.

Однако теперь, когда Сам Бог ипо­стасно всту­пает в чело­ве­че­скую исто­рию, нена­висть в каче­стве сред­ства внут­рен­ней само­за­щиты уже более не нужна. Теперь нужно нечто совер­шенно про­ти­во­по­лож­ное: любовь к врагам, в том числе и к врагам-ино­вер­цам.

В при­выч­ном смысле чело­ве­че­ская любовь, остав­ля­ю­щая за собой право выбора, воз­ни­кает как вле­че­ние к кон­крет­ной лич­но­сти, к кон­крет­ной инди­ви­ду­аль­но­сти. Любовь, о кото­рой гово­рится в Еван­ге­лии, – это не та любовь-выби­ра­ние, кото­рая осно­вана на чув­стве личной сим­па­тии. Чем может быть при­вле­ка­те­лен соб­ствен­ный враг? Но она также и не отвле­чен­ная, сен­ти­мен­тально-при­тор­ная любовь к чело­веку вообще, объ­яс­ня­ю­щая пора­жен­ность грехом чело­ве­че­ской души несо­вер­шен­ством обще­ства и пол­но­стью сни­ма­ю­щая с чело­века ответ­ствен­ность за личный грех. Когда хри­сти­ан­ский пер­во­му­че­ник архи­ди­а­кон Стефан стоял перед синед­ри­о­ном, ста­ра­тельно подыс­ки­вав­шим повод для кро­ва­вой рас­правы с ним, он резко и сурово обли­чал своих про­тив­ни­ков и своей обли­чи­тель­ной речью страстно при­зы­вал их к пока­я­нию, т. е. к при­зна­нию своей вины перед Богом. Он отлично видел их зара­жен­ность грехом, в силу кото­рой они не вме­щали в себя Истину, и их лице­ме­рие перед Богом. Но тот же святой Стефан, выве­ден­ный за пре­делы города и уми­ра­ю­щий под градом камней, просит Бога за своих убийц: “Гос­поди! не вмени им греха сего” (Деян. 7:60). Хри­сти­ан­ская любовь к врагам не иска­жает объ­ек­тив­ной правды, не облег­чает себе труда любви ложью о неви­нов­но­сти чело­века. Она видит его таким, каков он есть. И в то же время самая тра­гич­ная правда о чело­веке не в состо­я­нии уни­что­жить Божией любви к нему, той Любви, Кото­рая, про­ни­цая в глубь его обез­об­ра­жен­ной грехом души, зрит в нем Свой образ и Свое подо­бие. “Савл же одоб­рял уби­е­ние Сте­фана … терзал Цер­ковь, входя в домы, и, влача мужчин и женщин, отда­вал в тем­ницу … дышал угро­зами и убий­ством на уче­ни­ков Гос­пода” (Деян. 9:1). И ни иудеи, ни даже сами апо­столы, при­яв­шие в день Пяти­де­сят­ницы Духа Свя­таго, а только одна пре­муд­рость и любовь Божия в то время ведала то, что про­изой­дет с этим ярост­ным и, каза­лось бы, закон­чен­ным про­тив­ни­ком Истины впо­след­ствии: “… он есть Мой избран­ный сосуд, чтобы воз­ве­щать имя Мое пред наро­дами и царями и сынами Изра­и­ле­выми; и Я покажу ему, сколько он должен постра­дать за имя Мое” (Деян. 9:15–16).

Глава 6

Стихи 1–4: Смот­рите, не тво­рите мило­стыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды от Отца вашего Небес­ного.

С ранних лет чело­век усва­и­вает истину, что хри­сти­ан­ство – это вера, кото­рая при­зы­вает к мило­сер­дию. Настой­чи­вый призыв хри­сти­ан­ских про­по­вед­ни­ков к делам мило­сер­дия слы­шится сквозь все вре­мена и эпохи, и мутный поток исто­рии не заглу­шает этого при­зыва. Однако время неиз­бежно вносит свои “поправки” во все чело­ве­че­ские поня­тия, в том числе и в поня­тия рели­ги­оз­ные. И, к сожа­ле­нию, не в лучшую сто­рону для послед­них. С тече­нием вре­мени поня­тия рели­ги­оз­ные не уточ­ня­ются и углуб­ля­ются, а под­вер­га­ются без­жа­лост­ной ниве­ли­ровке и упро­ще­нию, пол­но­стью иска­жа­ю­щим их смысл и содер­жа­ние. Так, напри­мер, для совре­мен­ного чело­века нет боль­шой раз­ницы между мило­сер­дием, громко о себе заяв­ля­ю­щем, и мило­сер­дием мол­ча­ли­вым. Совре­мен­но­сти важен сам факт бла­го­тво­ре­ния.

Взгляд Церкви более строг и тре­бо­ва­те­лен. По еди­но­душ­ному мнению отцов Церкви, бла­го­де­я­ние, сопро­вож­да­е­мое шумной рекла­мой или скры­тым пре­воз­но­ше­нием и тайным чув­ством соб­ствен­ной зна­чи­мо­сти, мило­сер­дием не явля­ется совсем. “Мило­стыня, зара­жен­ная болез­нью тще­сла­вия, уже пере­стает быть мило­сты­ней и явля­ется хва­стов­ством и жесто­ко­сер­дием”, – гово­рит св. Иоанн Зла­то­уст. Эта кате­го­рич­ность объ­яс­ня­ется тем, что для хри­сти­ан­ства мило­сер­дие явля­ется не только и не столько состав­ной частью соци­аль­ного слу­же­ния страж­ду­щему чело­ве­че­ству. Чело­век жив не единым хлебом. Мило­сер­дие в пони­ма­нии Церкви – это еще и важ­ней­шая основа хри­сти­ан­ской мистики, неотъ­ем­ле­мая часть того внут­рен­него дела­ния, кото­рое воз­во­дит хри­сти­ан­скую лич­ность к Богу. По учению Церкви, без мило­сти как состо­я­ния, т. е. без сердца милу­ю­щего и про­ща­ю­щего, соеди­не­ние с Богом невоз­можно. Ни усерд­ный пост и непре­стан­ная молитва, ни изну­ре­ние плоти и стро­гое отшель­ни­че­ство, ни широ­кая бла­го­тво­ри­тель­ность и даже хра­мо­зда­тель­ство не обес­пе­чи­вают хри­сти­а­нину места в бла­жен­ной веч­но­сти, уча­стия в боже­ствен­ной жизни, если сердце его не напол­нится мило­стью и все­про­ще­нием к ближ­нему.

В свете этого учения ста­но­вится понят­ной еван­гель­ская изби­ра­тель­ность в вопро­сах бла­го­тво­ри­тель­но­сти и предо­сте­ре­же­ние Спа­си­теля: “У тебя же, когда тво­ришь мило­стыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы мило­стыня твоя была втайне” (Мф. 6:3–4). Ибо даже самая незна­чи­тель­ная при­месь тще­сла­вия извра­щает при­роду хри­сти­ан­ской мило­сти и выстра­и­вает непро­ни­ца­е­мую стену между Богом и чело­ве­ком. Про­кра­ды­ва­ясь в чело­века, тще­сла­вие уни­что­жает состо­я­ние уми­лен­но­сти и умяг­чен­но­сти сердца и порож­дает тонкую, едва при­мет­ную, оже­сто­чен­ность духа, истреб­ляет душев­ную про­стоту и изго­няет настро­е­ние искрен­ней любви, уве­ли­чи­вает раз­меры чело­ве­че­ской само­сти и через это окон­ча­тельно делает чело­века бого­про­тив­ни­ком. Вот почему пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник назы­вал тще­сла­вие раз­вра­ще­нием нравов, похи­ти­те­лем душев­ного сокро­вища и отож­деств­лял тще­слав­ного подвиж­ника с идо­ло­по­клон­ни­ком.

Стихи 5–15. И когда молишься, не будь, как лице­меры, кото­рые любят в сина­го­гах и на углах улиц оста­нав­ли­ва­ясь молиться, чтобы пока­заться пред людьми… А молясь, не гово­рите лиш­него, как языч­ники; ибо они думают, что в мно­го­сло­вии своем будут услы­шаны; не упо­доб­ляй­тесь им… Моли­тесь же так: Отче наш, сущий на небе­сах!..

Молитва мно­го­слов­ная, как и молитва показ­ная, обна­ру­жи­вает в чело­веке тще­сла­вие. “Мно­го­сло­вие, – гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, – есть седа­лище, на кото­ром тще­сла­вие любит являться и тор­же­ственно себя выстав­лять”. От тще­слав­ного, бес­кон­троль­ного сло­во­из­вер­же­ния при молитве, в кото­ром нет самого глав­ного – сми­ре­ния пред Богом, предо­сте­ре­гала еще вет­хо­за­вет­ная муд­рость: “Не торо­пись языком твоим, и сердце твое да не спешит про­из­не­сти слово пред Богом; потому что Бог на небе, а ты на земле; поэтому слова твои да будут немноги” (Еккл. 5:1).

Ветхий Завет не решался подойти к Богу слиш­ком близко. Бог на небе, а ты на земле – вот то пра­вило вет­хо­за­вет­ного чело­века, кото­рое опре­де­ляло его отно­ше­ние к Богу. Однако с при­ше­ствием Спа­си­теля и наступ­ле­нием времен Нового Завета настало время для молитвы, в кото­рой чело­веку поз­во­лено име­но­вать Бога своим Отцом. Этого не мог не только допу­стить, но даже помыс­лить в своем обра­ще­нии к Богу ни один из вели­чай­ших духов­ных вождей вет­хо­за­вет­ного вре­мени, чья высо­кая жизнь вос­пи­ты­вала не одно поко­ле­ние иудеев. Только Сам Бог, при­шед­ший на землю во плоти, мог изме­нить вет­хо­за­вет­ный харак­тер вза­и­мо­от­но­ше­ний чело­века с Богом и утвер­дить сынов­ство чело­века с Неиз­ре­чен­ным, Неви­ди­мым, Непо­сти­жи­мым и Прис­но­су­щим Нача­лом.

Однако уди­ви­тельно в молитве Гос­под­ней не только и не столько это. Уди­ви­тельно то, что при уста­нов­ле­нии сынов­них отно­ше­ний чело­века с Богом эта молитва убе­ре­гает в первую оче­редь именно от тще­сла­вия. Она учит искать славы Богу, а не себе (“да свя­тится имя Твое”), искать Цар­ствия Божия, а не своего (“да при­и­дет Цар­ствие Твое”), сле­до­вать воле Божией, а не идти за своей (“да будет воля Твоя”). Она учит чело­века счаст­ли­вой зави­си­мо­сти от своего Творца (“хлеб наш насущ­ный даждь нам днесь”). Она направ­ляет взор чело­века к своим недо­стат­кам и учит не под­счи­ты­вать своих досто­инств (“и остави нам долги наша”). Она учит снис­хож­де­нию, мило­сти и все­про­ще­нию (“якоже и мы остав­ляем долж­ни­ком нашим”), а не суро­вой тре­бо­ва­тель­но­сти к другим, гнез­дя­щейся в сердце гордом. Нако­нец, она уни­что­жает в чело­веке духов­ную само­на­де­ян­ность, при­во­дит к осмот­ри­тель­но­сти и учит искать опоры в Боге (“и не введи нас во иску­ше­ние, но избави нас от лука­ваго”). Духов­ная кра­сота молитвы “Отче наш”, в кото­рой уди­ви­тель­ным обра­зом соче­та­ется чув­ство сынов­ней бли­зо­сти Богу и сми­рен­ного пред Ним бла­го­го­ве­ния и само­ума­ле­ния, и есть самое лучшее дока­за­тель­ство ее Боже­ствен­ного про­ис­хож­де­ния.

Нали­чие в Еван­ге­лии молит­вен­ного образца – молитвы “Отче наш” – ставит про­блему сво­боды в молитве. Допу­стима ли молит­вен­ная сво­бода в хри­сти­ан­ской жизни или необ­хо­димо молиться только по уста­нов­лен­ному Цер­ко­вью молит­вен­ному пра­вилу, состо­я­щему из молитв, напи­сан­ных по вдох­но­ве­нию свыше вели­кими подвиж­ни­ками древ­но­сти? Молит­вен­ная сво­бода воз­можна, и к ней, как учит свя­ти­тель Феофан Затвор­ник, направ­лена вся молит­вен­ная дея­тель­ность хри­сти­а­нина. Однако с ней нельзя торо­питься. Она должна прийти к хри­сти­а­нину сама, как дар свыше, на опре­де­лен­ной сту­пени нрав­ствен­ного и духов­ного раз­ви­тия. А сна­чала чело­век должен вос­пи­тать свой молит­вен­ный дух в стро­гих рамках молит­вен­ного пра­вила. Ведь молитва – это не просто про­из­воль­ное обра­ще­ние чело­века к Богу в стес­нен­ных жиз­нен­ных обсто­я­тель­ствах, не вос­тор­жен­ное сло­во­из­ли­я­ние, вызван­ное нахлы­нув­шим рели­ги­оз­ным или псев­до­ре­ли­ги­оз­ным пере­жи­ва­нием. Молитва – это то еже­днев­ное и тре­бу­ю­щее нема­лого само- понуж­де­ния дела­ние, кото­рое соби­рает воедино чело­ве­че­ский дух, направ­ляет его к Еди­ному Незри­мому Свету и напол­няет его под­линно высо­ким, пока­ян­ным содер­жа­нием. В уста­нов­лен­ном Цер­ко­вью молит­вен­ном пра­виле чело­ве­че­ский дух как бы ско­вы­ва­ется узким молит­вен­ным кори­до­ром. Но эта ско­ван­ность имеет боль­шое зна­че­ние в вос­пи­та­нии и фор­ми­ро­ва­нии молит­вен­ного духа хри­сти­а­нина. Она не поз­во­ляет духу и вооб­ра­же­нию моля­ще­гося бес­по­ря­дочно сколь­зить по сти­хиям мира сего. Это насиль­ствен­ное пре­бы­ва­ние в молит­вен­ном дела­нии, по опыту вели­ких подвиж­ни­ков древ­но­сти, очи­щает внут­рен­него чело­века от сора посто­рон­них вле­че­ний и суеты пере­жи­того дня и хотя бы на миг постав­ляет его перед лицом Веч­но­сти, опре­де­ля­ю­щей всему про­ис­хо­дя­щему в чело­ве­че­ской жизни свое место и свою цену. Это посте­пен­ное, нето­роп­ли­вое и вни­ма­тель­ное вхож­де­ние в пред­ла­га­е­мый Цер­ко­вью молит­вен­ный строй помо­гает вновь отыс­кать и уста­но­вить в себе еван­гель­ское отно­ше­ние к ближ­нему, бес­при­страстно взгля­нуть на себя с точки зрения еван­гель­ского идеала и с долж­ным чув­ством своего недо­сто­ин­ства и несо­вер­шен­ства пред­стать пред вели­чием и свя­то­стью Бога.

Стихи 16–18: Когда пости­тесь, не будьте унылы, как лице­меры… А ты, когда постишься, помажь главу твою и умой лице твое, чтобы явиться постя­щимся не пред людьми, но пред Отцем твоим, Кото­рый втайне…

Что было нового для иудея в этих словах о посте? Пожа­луй, необыч­ным было соеди­не­ние совер­шенно не сов­ме­сти­мых друг с другом поня­тий: поста и жиз­не­лю­бия. Пост издревле был состав­ной частью пока­я­ния. Иудей, каю­щийся пред Богом, отка­зы­вался от вку­ше­ния пищи, пре­кра­щал на время поста заботу о своем внеш­нем виде, воз­дер­жи­вался от мир­ских удо­воль­ствий. Радо­ваться жизни в дни поста счи­та­лось неумест­ным. Однако со вре­ме­нем пост терял свою внут­рен­нюю связь с пока­я­нием и посте­пенно пре­вра­щался в одно из духов­ных упраж­не­ний, воз­во­дя­щих лич­ность к духов­ному совер­шен­ству. Подвиж­ник уста­нав­ли­вал для себя стро­гий пост не только для того, чтобы загла­дить свою вину перед Богом, но и для рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния своего духа. Сдер­жи­вая раз­лич­ные поже­ла­ния плоти, раз­ре­ша­ясь от земных при­стра­стий, аскет, отре­шен­ный от мир­ских раз­вле­че­ний и удо­воль­ствий, ставил своей целью внут­рен­нюю скон­цен­три­ро­ван­ность и сосре­до­то­чен­ность на пред­ме­тах боже­ствен­ных, сокро­вен­ную и недо­ступ­ную для обыч­ного чело­века жизнь в Боге.

Фари­сеи, пре­тен­до­вав­шие на роль рели­ги­оз­ных вождей иудей­ского народа и рев­ниво обе­ре­гав­шие свое лидер­ство, обра­щали пост в орудие удо­вле­тво­ре­ния своего духов­ного вла­сто­лю­бия, дости­же­ния и упро­че­ния власти над людьми. Фари­сей-подвиж­ник, постясь, зорко наблю­дал за тем впе­чат­ле­нием, кото­рое его аске­ти­че­ская внеш­ность про­из­во­дила на окру­жа­ю­щих. Суть поста при этом неиз­бежно извра­ща­лась. Поэтому Хри­стос, нико­гда не искав­ший духов­ной власти над людьми, предо­сте­ре­гает Своих после­до­ва­те­лей от подоб­ного извра­ще­ния поста. Он учит не при­ни­мать тра­ги­че­ских личин и в дни аске­ти­че­ского труда дер­жать себя так же просто и непри­нуж­денно, как и в обыч­ные дни.

Во время пост­ного труд­ни­че­ства хри­сти­а­нину пред­стоит осво­бо­дить свою душу от посто­ян­ной тира­нии пад­шего есте­ства и по мере сил при­бли­зиться к еван­гель­скому идеалу. Для дости­же­ния этой высо­кой цели необ­хо­димо с самого начала обез­опа­сить свой пост от при­ра­же­ний тще­сла­вия, само­мне­ния и фари­сей­ской теат­раль­но­сти.

С наступ­ле­нием ново­за­вет­ного вре­мени меня­ется и самый харак­тер поста. Хри­стос при­зы­вает к жиз­не­лю­бию во время поста. “Умой лице твое, помажь главу твою”, – в этих словах Спа­си­теля содер­жится призыв к духов­ному радо­ва­нию во время поста. “Возсия весна пост­ная”, – вос­пе­вает Цер­ковь при наступ­ле­нии дней поста. Дей­стви­тельно, время поста – это время само­устра­не­ния от всего мелоч­ного, сует­ного, празд­ного, время духов­ного цве­те­ния и при­уго­тов­ле­ния хри­сти­ан­ской души к при­ня­тию тайны о Боге. В дни сугу­бого воз­дер­жа­ния и уси­лен­ного внут­рен­него боре­ния подвиж­ника ожи­дают минуты духов­ного про­свет­ле­ния и бла­го­дат­ной тишины сердца, минуты оза­рен­но­сти тихим еван­гель­ским светом. Эти минуты при­но­сят душе невы­ра­зи­мую и ни с чем не срав­ни­мую радость. Эти мгно­ве­ния не только ума­ляют и делают ничтож­ной тяжесть поста, не только удва­и­вают силы и реши­мость хри­сти­а­нина пре­бы­вать в труде само­ис­прав­ле­ния. Они без­мерно углуб­ляют пред­став­ле­ния подвиж­ника о сущ­но­сти хри­сти­ан­ской жизни и навсе­гда постав­ляют Бога сре­до­то­чием и цен­тром его суще­ство­ва­ния.

Стихи 19–34. Не соби­райте себе сокро­вищ на земле… ибо, где сокро­вище ваше, там будет и сердце ваше… Взгля­ните на птиц небес­ных: они не сеют, ни жнут, ни соби­рают в жит­ницы; и Отец ваш Небес­ный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?

Странно было иудею слы­шать эти слова. Это учение Христа об отно­ше­нии к богат­ству, веро­ятно, сму­тило иудеев не меньше, чем учение Спа­си­теля о вку­ше­нии Своих Тела и Крови. Какие стран­ные слова! кто может их слу­шать? – такова была первая реак­ция иудеев, когда про­зву­чали слова Христа о таин­стве Его Тела и Крови. Точно так же пришли в недо­уме­ние апо­столы, когда Хри­стос пове­лел одному бога­тому юноше оста­вить свое нема­лое богат­ство и раз­дать его нищим. “Кто же может спа­стись?” – спро­сили они тогда своего Учи­теля.

В этом недо­уме­нии была своя вет­хо­за­вет­ная правота. Ветхий Завет не был столь строг в своих тре­бо­ва­ниях к чело­веку. Мои­сеев закон поз­во­лял насла­ждаться как чисто­той своей сове­сти, так и оби­лием слуг в своем доме. Более того, в вет­хо­за­вет­ное время богат­ство и хоро­ший доста­ток не только не счи­та­лись чем-то предо­су­ди­тель­ным, но явля­лись при­зна­ком особой бого­угод­но­сти. По пред­став­ле­ниям чело­века вет­хо­за­вет­ного вре­мени, вер­ность Богу, пра­вед­ность непре­менно должны была при­но­сить в дом пра­вед­ника мате­ри­аль­ное изоби­лие. “В доме пра­вед­ника – обилие сокро­вищ, а в при­бытке нече­сти­вого – рас­строй­ство”, – гово­рила Библия своим слу­ша­те­лям (Притч. 15:6). Вет­хо­за­вет­ный чело­век, не имея доступа к пол­ноте боже­ствен­ной жизни, вынуж­денно при­вле­кался к Богу мате­ри­аль­ным воз­на­граж­де­нием.

С наступ­ле­нием вре­мени Нового Завета перед чело­ве­ком откры­ва­ется пол­нота духов­ной жизни, изме­ня­ю­щая весь смысл и содер­жа­ние чело­ве­че­ской жизни, весь ее внут­рен­ний уклад. Для пол­но­цен­ного уча­стия в этой жизни необ­хо­димо быть сво­бод­ным от ско­ван­но­сти земным бытом, от страха перед неиз­вест­но­стью дня гря­ду­щего, необ­хо­димо обре­сти сво­боду сердца. Нет, Еван­ге­лие не при­зы­вает здесь немед­ленно бро­сать все земное и зани­маться исклю­чи­тельно своей душой. Хри­стос, при­зы­вая Свое созда­ние к бес­ко­нечно луч­шему, ищет в нем не полной отре­шен­но­сти от земных забот о своем суще­ство­ва­нии, но сво­боды от той все­це­лой оза­бо­чен­но­сти своим бытом, кото­рая делает невоз­мож­ным веяние Духа в душе чело­века, ждет от него не бес­печ­но­сти, а бес­по­пе­чи­тель­но­сти. Чело­век не имеет права изме­нять для себя уста­нов­лен­ные Богом усло­вия зем­ного суще­ство­ва­ния. “В поте лица твоего будешь есть хлеб твой”, – ска­зано было одна­жды чело­веку Богом. Люди твор­че­ского склада нередко пре­не­бре­гают лишен­ными высо­кой поэзии тру­дами о хлебе насущ­ном и, про­ти­во­по­став­ляя себя мещан­ству толпы, впа­дают в гор­дость совер­шенно осо­бого рода. Эта эли­тар­ная псев­до­сво­бода по сути своей также бого­про­тивна, как и все­це­лое под­чи­не­ние своей жизни постро­е­нию проч­ного и ком­форт­ного быта. В про­ти­во­вес той и другой край­но­сти Хри­стос при­во­дит в пример птиц небес­ных, кото­рые не сеют, ни жнут, но в то же время не знают празд­но­сти и исто­ща­ю­щей душу мно­го­по­пе­чи­тель­но­сти. Они – послуш­ные созда­ния Небес­ного Отца – не тре­во­жатся и не мятутся, подобно нера­зум­ным чело­ве­кам, не изво­дят себя неопре­де­лен­но­стью дня гря­ду­щего, но, чуждые лени и празд­но­сти, с довер­чи­во­стью поль­зу­ются щед­ро­стью Божией, про­водя свою малень­кую жизнь в непре­стан­ном дела­нии. Именно у них и должен научиться чело­век бес­су­ет­ному тру­до­лю­бию, доволь­ству малым и дове­ри­тель­ной любви к Творцу своему – тем каче­ствам, кото­рые осво­бож­дают пара­ли­зо­ван­ный земным бытом чело­ве­че­ский дух и под­во­дят чело­века к свя­щен­ным поро­гам ново­за­вет­ной жизни.

Глава 7

Стихи 1–5. Не судите, да не судимы будете; ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить…

В рели­ги­оз­ной жизни осуж­де­ние – эта малая соринка – вызы­вает серьез­ные изме­не­ния в духов­ном само­чув­ствии хри­сти­а­нина: оно может обер­нуться для подвиж­ника полной утра­той бла­го­го­ве­ния перед Богом, исчез­но­ве­нием живого пере­жи­ва­ния Его вели­чия и свя­то­сти, настро­е­ни­ями уныния и гне­ту­щей тоски, состо­я­нием апатии и духов­ного оту­пе­ния и т. д. Чело­век мало помыш­ляет о том, что, осуж­дая дру­гого, он совер­шает пре­ступ­ле­ние против Бога, что, про­из­водя суд над ближ­ним, он неосто­рожно втор­га­ется в ту область, в кото­рой только Богу – Суще­ству неиз­ме­ня­е­мому и бес­страст­ному – при­над­ле­жит абсо­лют­ное веде­ние. Сколь бы ни были мы опытны в жизни, в наших оцен­ках других людей неиз­бежно при­сут­ствует доля погреш­но­сти против дей­стви­тель­ной правды. Можем ли мы, имея огра­ни­чен­ный по своей при­роде и несо­вер­шен­ный вслед­ствие гре­хо­па­де­ния разум, под­вер­жен­ный дей­ствию стра­стей, про­ни­кать в глубь чело­ве­че­ской души; можем ли мы, стра­дая хро­ни­че­ским недо­стат­ком любви к чело­веку, про­ни­кать в те пота­ен­ные сто­роны души, кото­рые, может быть, не вполне ведомы даже тем, кого мы осуж­даем? Жизнь, чело­ве­че­ские харак­теры и судьбы всегда слож­нее и дра­ма­тич­нее наших о них пред­став­ле­ний…

Еван­ге­лие гово­рит: “Не судите, да не судимы будете…” Осуж­дая дру­гого, мы не только свя­то­тат­ствуем, похи­щая у Бога Ему Одному при­над­ле­жа­щие права, мы не только погре­шаем против жиз­нен­ной правды. Осуж­дая, мы совер­шаем пре­ступ­ле­ние против самих себя: мы сами встаем под меч Боже­ствен­ного пра­во­су­дия и лишаем себя Боже­ствен­ной снис­хо­ди­тель­но­сти и дол­го­тер­пе­ния, оста­емся без­за­щит­ными перед лицом Боже­ствен­ной Правды. Наши недо­статки, глу­боко от нас сокры­тые (ибо взгляд чело­века на самого себя всегда субъ­ек­ти­вен), покрыты высшей, Божьей снис­хо­ди­тель­но­стью. Бог, Кото­рый, по слову апо­стола Иоанна Бого­слова, “Любы есть” видя наш скром­ный и скорб­ный внут­рен­ний труд, наши малые усилия по сохра­не­нию себя в вере и правде, покры­вает наши мно­го­чис­лен­ные недо­статки Своей любо­вью. Для при­вле­че­ния такой все­по­кры­ва­ю­щей любви от хри­сти­а­нина тре­бу­ется только одно: удер­жать себя в пре­де­лах про­стой невзыс­ка­тель­но­сти по отно­ше­нию к другим. Стоит отойти хоть на шаг от этой мудрой нетре­бо­ва­тель­но­сти и упо­тре­бить хотя бы мыс­лен­ный суд над другой лич­но­стью, как Бог остав­ляет нас один на один с нашими явными и тай­ными изъ­я­нами и лишает Своей под­дер­жи­ва­ю­щей бла­го­дати. Лишив­шись ее, дух наш под­вер­га­ется рас­па­де­нию и неиз­бежно начи­нает сеять вокруг себя семена духов­ного и нрав­ствен­ного раз­ру­ше­ния.

Вот почему святые отцы гово­рят, что осуж­де­ние – это не только низкое удо­воль­ствие зло­языч­ных, это не только потреб­ность и при­вычка гордых и над­мен­ных. Осуж­де­ние – это обо­ю­до­ост­рый меч, раня­щий неосто­рож­ного и неосмот­ри­тель­ного в своих словах, это буме­ранг, неожи­данно сби­ва­ю­щий с ног невни­ма­тель­ного и бес­печ­ного в своих выра­же­ниях.

Стих 6. Не давайте свя­тыни псам и не бро­сайте жем­чуга вашего пред сви­ньями, чтоб они не попрали его ногами своими и, обра­тив­шись, не рас­тер­зали вас.

“Не осуж­дай”, – гово­ри­лось в преды­ду­щей запо­веди. “Умей при этом раз­ли­чать”, – гово­рится в запо­веди после­ду­ю­щей, и этими сло­вами запо­ведь о неосуж­де­нии зна­чи­тельно углуб­ля­ется и уточ­ня­ется. Хри­сти­ан­ство есть непре­стан­ная брань, а на поле брани необ­хо­димо быть в высшей сте­пени осмот­ри­тель­ным. Спа­си­тель не один раз гово­рил Своим уче­ни­кам: “Вот, Я посы­лаю вас, как овец среди волков; итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби. Осте­ре­гай­тесь же людей…” (Мф.10:16–17). И апо­стол впо­след­ствии напи­шет: “Братья! Не будьте дети умом: на злое будьте мла­денцы, а по уму будьте совер­шен­но­летни” (1Кор.14:20). Все это и озна­чает: уметь – при сохра­не­нии в себе про­стоты и невзыс­ка­тель­но­сти, без всякой подо­зри­тель­но­сти – бес­при­страстно видеть чело­века, окру­жа­ю­щую жизнь в целом. Без этой доб­ро­де­тели можно не только посто­янно ока­зы­ваться в ситу­а­циях неле­пых и выстав­лять себя на посме­шище, но и под­вер­гать истины веры, причем из самых чистых побуж­де­ний, откро­вен­ным и без­за­стен­чи­вым пору­га­ниям и глум­ле­ниям. Не осуж­дать не озна­чает отказа от трез­вого и вни­ма­тель­ного взгляда на дей­стви­тель­ную жизнь. Хри­сти­ан­ское виде­ние мира и чело­века должно быть в высшей сте­пени реа­ли­стич­ным. “И когда Он был в Иеру­са­лиме, – гово­рится о Спа­си­теле в Еван­ге­лии, – то многие уве­ро­вали во имя Его. Но Сам Иисус не вверял Себя им… ибо Сам знал, что в чело­веке” (Ин. 2:24–25). Вот это знание того, что в чело­веке, с одной сто­роны, не должно уби­вать в хри­сти­а­нине еван­гель­ской любви к нему, а с другой – должно убе­ре­гать его от излиш­ней и без­огляд­ной довер­чи­во­сти, за кото­рую чаще всего при­хо­дится горько рас­пла­чи­ваться. Обо всем этом сле­дует пом­нить более всего именно в деле про­по­ве­да­ния. Мир слиш­ком мно­го­лик и слиш­ком по-раз­ному отно­сится к Еван­ге­лию. Поэтому нера­зумно про­по­ве­до­вать всем и вся­кому на каждом пере­крестке. Необ­хо­димо беречь жемчуг веры от пору­га­ния. Нера­зумно также демон­стра­тивно выстав­лять свою рели­ги­оз­ность и свою при­над­леж­ность Церкви там, где она может стать пред­ме­том кощун­ствен­ных насме­шек и цинич­ных изде­ва­тельств. В конце концов, необ­хо­димо просто беречь самого себя от тех людей, в кото­рых про­по­ведь Еван­ге­лия может вызвать откры­тую злобу и оже­сто­чен­ность. Стоит ли лишний раз про­во­ци­ро­вать на бес­че­ло­веч­ные дей­ствия людей, не осво­бо­див­шихся от вли­я­ния тех сил, кото­рые и без того посто­янно заняты изыс­ка­нием спо­со­бов иска­же­ния и обо­лга­ния высо­ких истин Еван­ге­лия?

Стихи 7–12. Про­сите, и дано будет вам; ищите, и най­дете; сту­чите, и отво­рят вам…

Нагор­ная про­по­ведь бли­зится к своему завер­ше­нию. Какая же она – эта новая жизнь, про­по­ве­ду­е­мая Хри­стом, – в ее целом, а не в рас­чле­нен­ном виде?

Чело­век в соот­вет­ствии с новым уче­нием должен быть солью земли: не давать места гневу в своей жизни, никому не при­чи­нять зла и первым пред­ла­гать мир обид­чику, соблю­дать сердце свое чистым от вожде­ле­ния, не про­ти­виться злому над собой, быстро и охотно откли­каться на любой зов о помощи, любить врагов своих, не давать места ску­по­сти в своей душе, доволь­ство­ваться только самым необ­хо­ди­мым, осте­ре­гаться нако­пи­тель­ства, никого не осуж­дать, посто­янно пре­бы­вать в воз­дер­жа­нии и молитве…

Не тре­бует ли Хри­стос Своей про­по­ве­дью от чело­века сверхвоз­мож­ного? По силам ли чело­веку изоб­ра­жен­ная жизнь? Не есть ли она кра­си­вый, но все же несбы­точ­ный идеал? Не утопия ли все это? Даже бли­жай­шие уче­ники Хри­стовы, избран­ные Им Самим, не были сво­бодны от подоб­ных сомне­ний: “Гос­поди, так кто же может спа­стись?” – спро­сили они одна­жды Своего Учи­теля, когда их мыс­лен­ному взору пред­ста­ви­лась вся невы­ра­зи­мая без­мер­ность нового учения. “Невоз­мож­ное чело­ве­кам воз­можно Богу”, – был ответ Божий. Учение, исхо­дя­щее от Боже­ства, и должно быть сверхъ­есте­ственно по своей сути. “Будьте совер­шенны, как совер­шен Отец ваш Небес­ный”, – вот его основ­ное тре­бо­ва­ние, выра­жен­ное в пре­дельно сжатом виде. Однако Спа­си­тель тре­бует боже­ствен­ного совер­шен­ства от чело­века вовсе не для демон­стра­ции Своего бес­ко­неч­ного пре­вос­ход­ства над чело­ве­ком, не для того, чтобы лишний раз ука­зать ему на его ничто­же­ство или дать повод к само­уни­чи­же­нию. Чело­веку необ­хо­дима эта боже­ствен­ная высота, боже­ствен­ная задан­ность жиз­нен­ной про­граммы уже потому, что только при ее реаль­ном, дей­стви­тель­ном осу­ществ­ле­нии он может прийти к истин­ному позна­нию самого себя. Дости­же­ние целей, нахо­дя­щихся в пре­де­лах чело­ве­че­ских воз­мож­но­стей, при­во­дят лич­ность к гор­дыне, к само­утвер­жде­нию, к само­обо­жа­нию, кото­рые слиш­ком далеко уводят чело­века от под­лин­ной, непри­кры­той сути своего “я”. Только в дей­стви­тель­ном стрем­ле­нии к пре­вос­ход­ному, выс­шему чело­век духовно взрос­леет и начи­нает бес­при­страстно и отчет­ливо видеть свою нрав­ствен­ную и духов­ную непри­вле­ка­тель­ность, некра­си­вость, даже урод­ство, посте­пенно при­хо­дит к истин­ному знанию самого себя. На хри­сти­ан­ском пути лич­ность, дей­стви­тельно, будет чув­ство­вать себя неуютно, будет посто­янно убеж­даться в своем внут­рен­нем бес­си­лии и бес­по­мощ­но­сти и как бы уга­ды­вать, что то, к чему она стре­мится, нахо­дится где-то за пре­де­лами ее воз­мож­но­стей. Вместе с тем, именно в этом опыте сле­до­ва­ния Еван­ге­лию душа, при­вле­чен­ная к этой книге Самим Богом, будет все более и более убеж­даться в том, что только в сле­до­ва­нии за Хри­стом и заклю­ча­ется высо­кий, един­ствен­ный и сокро­вен­ный смысл ее зем­ного суще­ство­ва­ния и что еван­гель­ский идеал один и отве­чает глу­бин­ным запро­сам чело­ве­че­ского духа.

И вот тут-то, между этими двумя невоз­мож­но­стями – невоз­мож­но­стью оста­вить Еван­ге­лие и жить без него и невоз­мож­но­стью осу­ще­ствить его в полной мере соб­ствен­ными уси­ли­ями – и должно воз­ник­нуть то неот­ступ­ное, настой­чи­вое, дерз­но­вен­ное и глу­бо­кое молит­вен­ное вопро­ша­ние к Богу, о кото­ром гово­рит здесь Спа­си­тель: “про­сите, и дастся вам; ищите, и обря­щете; тол­цыте, и отвер­зется вам”, – и кото­рое должно стать впо­след­ствии осно­ва­нием всей жизни хри­сти­а­нина, всего его нелег­кого труд­ни­че­ства.

Стихи 13–14. Вхо­дите тес­ными вра­тами; потому что широки врата и про­стра­нен путь, веду­щие в поги­бель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, веду­щие в жизнь, и немно­гие нахо­дят, их.

Под мно­гими, иду­щими широ­ким путем, здесь под­ра­зу­ме­ва­ются не те, кото­рые не видят ника­кого смысла в обуз­да­нии своих стра­стей и даже счи­тают это обуз­да­ние вред­ным; не те, кото­рые абсо­лютно чужды Еван­ге­лию, а те из числа уве­ро­вав­ших во Христа и одна­жды оза­рив­шихся светом еван­гель­ской истины, кто, столк­нув­шись с той без­мер­но­стью хри­сти­ан­ского идеала, о кото­рой шла речь выше, посте­пенно отсту­пили от крест­ного пути пере­де­лы­ва­ния своего внут­рен­него чело­века и оста­но­ви­лись на более легком, бес­кров­ном пути быто­вого хри­сти­ан­ства. Опас­ность под­мены узкого пути посто­ян­ного само­рас­пи­на­ния широ­ким путем неде­ла­ния боль­ших грехов и обря­до­вой исправ­но­сти, опас­ность обы­ва­тель­ского суще­ство­ва­ния име­ется и в хри­сти­ан­стве. Она появ­ля­ется не сразу, а спустя неко­то­рое время, когда про­хо­дит первая увле­чен­ность, первый порыв и откры­ва­ется пер­спек­тива нуд­ного, мелоч­ного, никому не замет­ного, никому не инте­рес­ного и ничем не при­вле­ка­тель­ного труда над собой. Вот здесь, на этом пере­ломе, удер­жать в себе абсо­лют­ную вер­ность Еван­ге­лию без состо­я­ния посто­ян­ного кре­сто­но­ше­ния, кото­рое по слову Спа­си­теля необ­хо­димо найти, ста­но­вится невоз­можно. Дру­гого тут не дано. Или жизнь бес­кров­ная, при­бли­зи­тельно хри­сти­ан­ская, в кото­рой Богу отво­дится скупо отме­рен­ная часть сил и вре­мени, или жизнь цель­ная, в кото­рой все под­чи­нено задаче бого­уго­жде­ния и кото­рая на биб­лей­ском языке назы­ва­ется непре­стан­ным хож­де­нием пред Богом. В такой жизни чело­век обре­чен на посто­ян­ную, непри­ми­ри­мую, жесто­чай­шую, без­жа­лост­ную брань с самим собой. Но, как это ни пара­док­сально, в конце этого тес­ного и скорб­ного пути боре­ния с самим собой хри­сти­а­нин, вле­ко­мый к этому пути любо­вью Божией, обре­тает высший покой своего духа, некое, как гово­рит св. Тихон Задон­ский, пре­бла­го­по­луч­ное состо­я­ние сердца, в кото­ром удо­ста­и­ва­ется боже­ствен­ной бла­го­дати. Нужно сперва упраж­няться в трудах и при­об­ре­сти венец в подвиге. Горечь подвига заме­нится сла­до­стью упо­ко­е­ния и суро­вость жизни – бла­го­да­тью, – пишет об этом состо­я­нии преп. Ефрем Сирин.

Стихи 15–20. Бере­ги­тесь лже­про­ро­ков… по плодам их узна­ете их…

Во всяком деле, ремесле, искус­стве более све­ду­щие, опыт­ные настав­ляют нович­ков, жела­ю­щих осво­ить ту или иную область чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти. Настав­ни­че­ство, пере­дача опыта и накоп­лен­ных знаний есть непре­лож­ный закон чело­ве­че­ского раз­ви­тия. В наи­боль­шей сте­пени этот закон при­ло­жим к сфере духов­ного ста­нов­ле­ния лич­но­сти, к искус­ству управ­лять собой, свои раз­роз­нен­ные поже­ла­ния под­чи­нять задаче духов­ного и нрав­ствен­ного совер­шен­ство­ва­ния. Апо­столы, несмотря на суще­ство­ва­ние учения Самого Христа, посто­янно настав­ляли, нази­дали, охра­няли от соблаз­нов и укло­не­ний в край­но­сти пер­во­хри­сти­ан­ские общины. Цер­ковь всегда при­да­вала этому настав­ни­че­ству огром­ное зна­че­ние. Дока­за­тель­ство тому – вклю­че­ние апо­столь­ских посла­ний ран­не­хри­сти­ан­ским общи­нам в состав книг Нового Завета. В деле хри­сти­ан­ского совер­шен­ство­ва­ния необ­хо­ди­мость настав­ника и руко­во­ди­теля дик­ту­ется не только общими зако­нами чело­ве­че­ского раз­ви­тия, но и той тес­но­той, узо­стью, необы­чай­ной слож­но­стью хри­сти­ан­ского пути, о кото­ром гово­ри­лось чуть выше. Пре­бы­ва­ние в тес­ноте, физи­че­ской и духов­ной, без кото­рой не может быть дея­тель­ного хри­сти­ан­ства, чрез­вы­чайно тягостно для чело­ве­че­ской при­роды, повре­жден­ной гре­хо­па­де­нием. На этом пути хри­сти­а­нин рано или поздно начнет искать себе опоры, силь­ной и опыт­ной руки, направ­ля­ю­щей и укреп­ля­ю­щей его внут­рен­ние силы. Однако здесь, в этом поиске, и под­сте­ре­гает подвиж­ника опас­ность – опас­ность увлечься лич­но­стью, пре­бы­ва­ю­щей в суро­вой аскезе, в полной отре­шен­но­сти от духа мира сего, но не полу­чив­шей дара духов­ной рас­су­ди­тель­но­сти и води­тель­ства другой жизнью. Вли­я­ние такой лич­но­сти, ее неосто­рож­ное вме­ша­тель­ство в чужую чело­ве­че­скую жизнь может при­ве­сти к тяжким послед­ствиям, к тому, что подвиж­ник, увле­чен­ный ее при­ме­ром, слепо под­ра­жа­ю­щий ей, взва­лит на себя груз, несо­раз­мер­ный со своими силами, станет на путь не своей жизни, что при­ве­дет его к затяж­ному кон­фликту с самим собой. В духов­ной жизни нет ничего слож­нее, запу­тан­нее этого состо­я­ния. “По плодам их узна­ете их”. Разлад с самим собой, глу­бо­кий внут­рен­ний кризис – это и есть первый горь­кий плод лже­про­ро­че­ского руко­вод­ства. Вот почему хри­сти­а­нину пове­лено вни­ма­тельно всмат­ри­ваться в реаль­ные плоды сто­рон­него настав­ни­че­ства, а не без­рас­судно сме­ши­вать все (свт. Иоанн Зла­то­уст). Еван­ге­лие учит здесь бла­го­ра­зум­ному, спа­си­тель­ному недо­ве­рию самому себе, своим оцен­кам, мне­ниям, впе­чат­ле­ниям; учит прежде при­ня­тия окон­ча­тель­ного реше­ния пове­рять все опытом своей жизни.

Стихи 21–23. Не всякий, гово­ря­щий Мне: Гос­поди! Гос­поди! войдет в Цар­ство Небес­ное, но испол­ня­ю­щий волю Отца Моего Небес­ного. Многие скажут Мне в тот день: Гос­поди! Гос­поди! не от Твоего ли имени мы про­ро­че­ство­вали? и не Твоим ли именем бесов изго­няли? и не Твоим ли именем многие чудеса тво­рили? И тогда объ­явлю им: Я нико­гда не тал вас; отой­дите от Меня, дела­ю­щие без­за­ко­ние.

В завер­ше­ние нагор­ной про­по­веди Хри­стос предо­сте­ре­гает от искуса лже­про­ро­че­ство­ва­ния. Этот соблазн может воз­ник­нуть в подвиж­нике уже по дости­же­нии им опре­де­лен­ной сту­пени нрав­ствен­ного и духов­ного совер­шен­ства, по дости­же­нии им неко­то­рых духов­ных даро­ва­ний: дара сугу­бой молитвы и поста, дара про­по­веди и учи­тель­ства, дара про­зор­ли­во­сти и исце­ле­ний и т. п. Все они нис­по­сы­ла­ются подвиж­нику не в каче­стве сви­де­тель­ства его свя­то­сти (бывает свя­тость и без чудо­тво­ре­ний), а для утвер­жде­ния в неокреп­ших душах истин веры, для муд­рого устро­е­ния судеб люд­ских в духе еван­гель­ского учения, для сози­да­ния Церкви Божией. Вместо этого они могут быть исполь­зо­ваны подвиж­ни­ком совсем в других целях: для снис­ка­ния попу­ляр­но­сти, при­об­ре­те­ния авто­ри­тета силь­ной, духовно ода­рен­ной лич­но­сти, для рели­ги­оз­ного само­утвер­жде­ния и т. п. От ощу­ще­ния своей духов­ной силы, от осо­зна­ния своей рели­ги­оз­ной зна­чи­мо­сти, своих духов­ных воз­мож­но­стей, воз­вы­ша­ю­щих над толпой, в подвиж­нике может зарож­даться чув­ство само­удо­вле­тво­ре­ния, своей рели­ги­оз­ной исклю­чи­тель­но­сти, чув­ство духов­ного пре­воз­но­ше­ния – одного из самых оттал­ки­ва­ю­щих видов чело­ве­че­ской гор­до­сти. “Гос­поди, и бесы пови­ну­ются нам о имени Твоем”, – радостно объ­явили Христу вер­нув­ши­еся с про­по­веди апо­столы. В этой радо­сти было, веро­ятно, немало чело­ве­че­ского тще­сла­вия и, по-види­мому, не было самого глав­ного: пони­ма­ния того, что основ­ная цель совер­шен­ных ими чудо­тво­ре­ний заклю­ча­ется в слу­же­нии вели­кому делу про­по­веди и осво­бож­де­нию чело­ве­че­ской души от власти диа­вола. Поэтому они услы­шали в ответ на свою радость отрезв­ля­ю­щий ответ Спа­си­теля: “О том не радуй­тесь, что бесы пови­ну­ются вам, но радуй­тесь о том, что имена ваши напи­саны на небе­сах, о новом бытии, отныне отвер­стом для вас”.

Еван­ге­лие гово­рит, что истин­ная свя­тость несов­ме­стима с исполь­зо­ва­нием даров Божиих в целях само­воз­вы­ше­ния. Спа­си­тель отож­деств­ляет таких подвиж­ни­ков с без­за­кон­ни­ками, пыта­ю­щи­мися при­сво­ить себе то, что при­над­ле­жит только Богу. Пре­да­ние Церкви повест­вует нам о том, что истин­ные подвиж­ники не только не искали духов­ных даро­ва­ний, но даже про­сили Бога лишить их спо­соб­но­сти к чудо­тво­ре­ниям, если она в них откры­ва­лась, ибо хорошо пони­мали, какая серьез­ная опас­ность для под­линно духов­ной жизни, для сохра­не­ния себя в истинно хри­сти­ан­ском устро­е­нии в них заклю­чена. Широко изве­стен случай с преп. Нилом Миро­то­чи­вым, кото­рый под­ви­зался на св. горе Афон и мощи кото­рого по его смерти начали обильно исто­чать миро, обла­дав­шее целеб­ными свой­ствами. К месту исте­че­ния этого мира стали в огром­ном коли­че­стве сте­каться палом­ники, что нару­шило без­молв­ную жизнь афон­ских подвиж­ни­ков. Тогда один из иноков с упре­ком обра­тился в молитве к преп. Нилу, говоря, что при жизни “…ты был учи­те­лем без­мол­вия и уеди­не­ния, а по смерти твоей ради чудес твоих привел к пустын­ное место сие толпу людей, кото­рые нару­шают наше без­мол­вие и молитву”. Инок стал про­сить преп. Нила о пре­кра­ще­нии миро- тече­ния и далее при­гро­зил преп. Нилу, пообе­щав, что, если миро не пре­кра­тит исто­чаться, он поки­нет это место и поищет себе дру­гого при­ста­нища. После этого миро­те­че­ние пол­но­стью пре­кра­ти­лось, а в оби­тели водво­ри­лись преж­ние без­мол­вие, тишина и без­вест­ность, кото­рые были дороже инокам, чем чудес­ное исте­че­ние целеб­ного мира из остан­ков их вели­кого учи­теля. Такое отно­ше­ние к чуде­сам было у истин­ных подвиж­ни­ков древ­но­сти.

Стихи 24–27. Итак вся­кого, кто слу­шает слова Мои сии и испол­няет их, упо­доблю мужу бла­го­ра­зум­ному, кото­рый построил дом свой на камне; и пошел дождь, и раз­ли­лись реки, и подули ветры, и устре­ми­лись на дом тот; и он не упал, потому что осно­ван был на камне. А всякий, кто слу­шает сии слова Мои и не испол­няет их, упо­до­бится чело­веку без­рас­суд­ному, кото­рый построил дом свой на песке; и пошел дождь, и раз­ли­лись реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было паде­ние его вели­кое.

Учение Христа кон­цен­три­рует вни­ма­ние чело­века и его энер­гию на внут­рен­нем дела­нии, на кро­пот­ли­вом и непре­стан­ном сози­да­нии в себе нового чело­века. Не ока­жется ли лич­ность, встав­шая на путь еван­гель­ской жизни, непри­спо­соб­лен­ной к реаль­ной дей­стви­тель­но­сти? Не обер­нется ли в конеч­ном итоге посто­ян­ная забота о своей душе неуме­нием жить в дей­стви­тель­ной жизни? Име­ется ли жиз­нен­ная целе­со­об­раз­ность в куль­ти­ви­ро­ва­нии высо­ких иде­а­лов Еван­ге­лия, если жизнь чело­ве­че­ского обще­ства постро­ена на законе подав­ле­ния сла­бого силь­ным? Не путь ли это прямой гибели?

Этот вопрос, явля­ю­щийся для многих вели­чай­шим соблаз­ном, на самом деле поло­жи­тельно может быть решен только с помо­щью веры. Под­лин­ная, а не экзаль­ти­ро­ван­ная, болез­нен­ная рели­ги­оз­ность только укреп­ляет силы чело­века в его про­ти­во­сто­я­нии окру­жа­ю­щему злу и отста­и­ва­нии прин­ци­пов своей жизни. Вера есть избран­ная жиз­нен­ная пози­ция, соот­вет­ству­ю­щая нрав­ствен­ным и духов­ным запро­сам лич­но­сти. И чем глубже эти запросы, чем силь­нее звучит в чело­веке голос сове­сти, тем слож­нее ему при­спо­со­биться к рас­про­стра­нив­ше­муся, подобно мета­ста­зам, цинизму, тем труд­нее ему рас­тво­риться » бес­пре­стан­ном при­об­ре­те­нии мате­ри­аль­ного и при­ми­риться с насаж­да­е­мым куль­том чув­ствен­ных насла­жде­ний, тем чутче чело­век вслу­ши­ва­ется в еван­гель­ский зов, тем он ближе к исти­нам, содер­жа­щимся в Новом Завете. Хри­сти­ан­ство – это не сла­бо­воль­ное и сла­бо­силь­ное пря­та­нье от суро­вой и мрач­ной дей­стви­тель­но­сти, это не ску­до­ум­ная и суе­вер­ная погоня за удачей (напо­до­бие состав­ле­ния аст­ро­ло­ги­че­ских про­гно­зов), уни­жа­ю­щая высо­кое досто­ин­ство чело­века. Хри­сти­ан­ство – это смелое и дерз­кое стрем­ле­ние утвер­дить в себе жизнь в соот­вет­ствии с запро­сами своей души вопреки без­жа­лост­ному и рав­но­душ­ному дик­тату нарас­та­ю­щей без­ду­хов­но­сти, мораль­ной и нрав­ствен­ной рас­пу­щен­но­сти, почему-то име­ну­е­мой сво­бо­дой, вопреки погло­тив­шей обще­ство жажде наживы и мате­ри­аль­ного изоби­лия. Хри­сти­ан­ство – это дра­ма­тич­ный вызов лич­но­сти миру сему, лежа­щему во зле и лжи, это скорб­ное и побед­ное, крест­ное и пас­халь­ное утвер­жде­ние в себе иной Жизни, иной Реаль­но­сти среди океана бес­че­ло­веч­ной жесто­ко­сти, кри­ча­щей пороч­но­сти, без­удерж­ной раз­вра­щен­но­сти, уза­ко­нен­ного наси­лия и обмана – этих под­вод­ных чудо­вищ, вышед­ших на берег и став­ших новыми геро­ями совре­мен­ной дей­стви­тель­но­сти. Хри­сти­ан­ство – это почти муче­ни­че­ство, обре­ка­ю­щее лич­ность на нескон­ча­е­мый, тра­ги­че­ский кон­фликт-разлад с обще­ством, в кото­ром все высо­кое и иде­аль­ное обес­це­нено, уни­жено, извра­щено, спи­сано в утиль в связи с обвет­ша­ло­стью и изно­шен­но­стью.

И вместе с тем, Еван­ге­лие гово­рит нам, что, сколь бы ни была безумна эта борьба лич­но­сти против целого мира, сколь бы ни пред­став­ля­лась она безыс­ход­ной и без­на­деж­ной, только тогда дух чело­века и обре­тает внут­рен­нюю несо­кру­ши­мость и устой­чи­вость, только тогда и утвер­ждает в себе победу над суще­ству­ю­щим злом, когда встает на путь еван­гель­ской веры и жизни. Только дея­тель­ное испол­не­ние слов книги сей – боже­ствен­ной по своему про­ис­хож­де­нию и потому бес­ко­нечно обо­жи­ва­ю­щей дух чело­века – и сможет сооб­щить высшую, бла­го­дат­ную защи­щен­ность душе чело­века. Только сле­до­ва­ние Еван­ге­лию и поста­вит чело­века пре­выше всей испо­лин­ской гро­мады суще­ству­ю­щего зла и сохра­нит его непо­вре­жден­ным, воз­вы­шен­ным и чистым на всем про­тя­же­нии его почти муче­ни­че­ского стран­ни­че­ства.

Кумыш В. Ю. Нагор­ная про­по­ведь Спа­си­теля: Опыт истол­ко­ва­ния. – СПб.: «Журнал “Нева”», 1998. – 70 с. /Толкования Нагор­ной про­по­веди Спа­си­теля, состав­лен­ные свя­щен­ни­ком В. Ю. Кумы­шом, пред­став­ляют собой твор­че­скую пере­ра­ботку свя­то­оте­че­ского насле­дия учи­те­лем Пра­во­слав­ной Церкви и рас­счи­таны на живое усво­е­ние совре­мен­ным сознанием/.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки