протоиерей Владислав Цыпин

Глава 1. Эпоха Юстиниана Великого

1. Новый Рим – столица эйкумены

В середине 1 тысячелетия от Рождества Христова запад Римской империи, захваченный германцами и поделенный ими на варварские королевства, лежал в руинах. Лишь местами сохранились островки эллинистической цивилизации, к тому времени уже преображенной светом Евангелия. Германские короли, кафолические, арианские, языческие, сохраняли еще пиетет перед римским именем, но центром притяжения для них был уже не полуразрушенный, опустошенный и обезлюдевший город на Тибре, а Новый Рим, созданный творческим актом святого Константина на европейском берегу Босфора, культурное превосходство которого над городами Запада было бесспорной очевидностью.

Исконно латиноязычные, а также латинизированные жители германских королевств усваивали себе этнонимы своих завоевателей и господ – готов, франков, бургундов, в то время как римское имя давно стало привычным для былых эллинов, уступивших на востоке империи малочисленным язычникам свой исконный этноним, питавший в прошлом их национальную гордыню. Впоследствии у нас на Руси, по крайней мере в писаниях ученых монахов, парадоксальным образом «еллинами» именуются язычники любого происхождения, даже самоеды. Римлянами, или, по-гречески, ромеями, называли себя также выходцы из других народов – армяне, сирийцы, копты, если только они были христианами и гражданами империи, которая отождествлялась в их сознании с эйкуменой – вселенной, не потому, конечно, что они воображали на ее границах край света, а потому, что мир, лежащий за этими границами, был лишен в их сознании полноценности и самоценности и в этом смысле принадлежал кромешной тьме – меону, который нуждался в просвещении и приобщении благам христианской римской цивилизации и в интеграции в подлинную эйкумену или, что то же, в Римскую империю. С этих пор новокрещенные народы, независимо от своего реального политического статуса, уже в силу самого факта крещения считались включенными в имперское тело, а их правители из варварских суверенов становились племенными архонтами (др.-греч. ἄρχων – правитель, глава, начальник), полномочия которых проистекают от императоров, на службу которым они, по крайней мере символически, поступали, удостаиваясь в качестве вознаграждения чинов из дворцовой номенклатуры.

Для Западной Европы эпоха от 6 до 8 столетия – это темные века, а восток империи, несмотря на внутренние кризисы, внешние угрозы и территориальные утраты, переживал в этот период блистательный расцвет, отблески которого распространялись и на запад, потому только и не опрокинутый варварскими завоевателями в материнское лоно доисторического бытия, как это произошло в свое время с микенской цивилизацией, разрушенной вторгшимися в ее пределы выходцами из Македонии и Эпира, условно названными дорийцами. Дорийцы христианской эры – германские варвары – стояли не выше древних завоевателей Ахайи по уровню своего культурного развития, но, обратив завоеванные провинции в руины и оказавшись в пределах империи, они попали в поле притяжения сказочно богатой мировой столицы – Нового Рима, устоявшего в бурях человеческих стихий, и научились ценить узы, которыми были привязаны к нему многочисленные народы.

Эпоха закончилась усвоением франкскому королю Карлу императорского титула, а точнее – срывом попыток уладить отношения между новопровозглашенным императором и преемственным императором – святой Ириной, так чтобы империя оставалась единой и неделимой при наличии в ней двух правителей с одинаковым титулом, как это многократно бывало в прошлом. Провал переговоров привел к образованию отдельной империи на Западе, что, с точки зрения политических и юридических традиций, явилось следствием акта узурпации. Единство христианской Европы было подорвано, но не разрушено окончательно, ибо народы Востока и Запада Европы оставались еще в течение двух с половиной веков в лоне единой Церкви.

Период, продолжавшийся от 6 и до рубежа 8–9 вв., называют ранневизантийским, по анахроническому топониму – Византий, иногда он употреблялся в эти столетия применительно к столице и никогда к империи и государству, – топониму, восстановленному историками Нового времени, для которых он стал служить наименованием и государства, и самой цивилизации. В пределах этого периода самой блестящей, его акме и апогеем, стала эпоха Юстиниана Великого, которая началась с правления его дяди Юстина Старшего и завершилась смутой, разразившейся свержением императора Маврикия и приходом к власти узурпатора Фоки. Императоры, правившие после святого Юстиниана до мятежа Фоки, имели прямое или косвенное отношение к династии Юстина.

2. Правление Юстина Старшего

После смерти императора Анастасия (8–10 июля 518 г.) на верховную власть могли претендовать его племянники – магистр Востока Ипатий и консулярии Проб и Помпей, но династический принцип сам по себе ничего не значил в Римской империи без опоры на реальную власть и армию. Племянники, не имея поддержки экскувитов (лейб-гвардии), на власть не претендовали. Пользовавшийся особым влиянием на покойного императора препозит священной опочивальни, своего рода министр двора, евнух Аманций попытался поставить императором своего племянника и телохранителя Феокрита, для чего он, если верить Евагрию Схоластику, призвав комита экскувитов сенатора Юстина, «передал ему великие богатства, приказав распределить их среди людей, особенно полезных и способных [помочь] Феокриту облечься пурпурной одеждой. Подкупив этими богатствами то ли народ, то ли так называемых экскувитов... [Юстин сам] захватил власть»1. По версии Иоанна Малалы, Юстин добросовестно выполнил поручение Аманция и раздавал деньги экскувитам, чтобы те поддержали кандидатуру Феокрита, а «войско и народ, взяв [деньги], не пожелали сделать царем Феокрита, но по воле Бога сделали царем Юстина»2.

По еще одной и вполне убедительной версии (которая, впрочем, не противоречит сведениям о раздаче подарков в пользу Феокрита), вначале традиционно соперничающие гвардейские части, экскувиты и схолы, имели разных кандидатов на верховную власть – технология власти в империи предусматривала систему противовесов. Экскувиты подняли на щит трибуна Иоанна, соратника Юстина, который вскоре после аккламации своего начальника императором стал клириком и был поставлен митрополитом Гераклеи, а схолы провозгласили императором Патрикия, магистра praesentalis (армии, расквартированной в столице). Возникшая таким образом угроза гражданской войны была предотвращена решением сената поставить императором пожилого и популярного военачальника Юстина, незадолго до смерти Анастасия разгромившего мятежные войска узурпатора Виталиана. Экскувиты одобрили этот выбор, с ним согласились и схолы, после чего народ, собравшийся на ипподроме, приветствовал Юстина.

10 июля 518 г. он взошел на ложу ипподрома вместе с патриархом Иоанном II и высшими сановниками. Затем он встал на щит, кампидуктор Годила возложил на его шею золотую цепь – гривну. Щит был поднят под приветственные восклицания воинов и народа. Знамена взмыли вверх. Единственной новацией в этой церемонии, по наблюдению Ж. Дагрона, было то обстоятельство, что император после аккламации «не возвратился в триклиний ложи, дабы принять инсигнии», но солдаты выстроились «черепахой», чтобы скрыть его «от любопытных глаз», пока «патриарх возлагал венец на его главу» и «облачал его в хламиду»3. Затем глашатай от имени императора огласил приветственное обращение к войскам и народу, в котором он призывал на помощь в своем служении народу и государству Божественный Промысл. Каждому воину было обещано по пять золотых монет и по фунту серебра в подарок.

Словесный портрет нового императора имеется в «Хронографии» Иоанна Малалы: «Он был невысокого роста, широкогрудый, с седыми кудрявыми волосами, с красивым носом, румяный, благообразный»4. К описанию внешнего вида императора историк добавляет: «опытный в военных делах, честолюбивый, но безграмотный»5.

В ту пору Юстин приблизился к 70-летнему рубежу, по тем временам это был возраст глубокой старости. Он родился около 450 г. в крестьянской семье в деревне Бедериане, расположенной около сербского города Лесковаца, так что и он, а значит и его несравненно более знаменитый племянник Юстиниан Великий, происходили из той же Внутренней Дакии, что и святой Константин, родившийся в Наиссе (Нише). Правда, некоторые историки родину Юстина находят на юге современного Македонского государства, около Битолы. Как древние, так и современные авторы по-разному обозначают этническое происхождение династии: Прокопий называет Юстина иллирийцем6, а Иоанн Малала и Евагрий7 – фракийцем8. Версия фракийского происхождения новой династии представляется сомнительной: несмотря на название провинции, где Юстин появился на свет, Внутренняя Дакия, этнической Дакией она не была. После эвакуации римских легионов из настоящей Дакии ее наименование было перенесено на провинцию, к ней примыкающую, куда в свое время и были передислоцированы легионы, оставившие завоеванную Траяном Дакию, а в ее населении преобладал не фракийский, но иллирийский элемент. К тому же в пределах Римской империи к середине 1 тысячелетия процесс романизации и эллинизации фракийцев уже завершился или завершался, в то время как один из иллирийских народов, албанцы, благополучно сохранился до наших дней. А. А. Васильев определенно считает Юстина иллирийцем9, в той или иной мере он был, конечно, романизованным иллирийцем, притом, что его родным языком был язык предков, он, подобно своим односельчанам и всем вообще жителям Внутренней Дакии, а также соседней Дардании, худо-бедно знал и латынь. В любом случае Юстин должен был овладеть ей на воинской службе.

В течение долгого времени всерьез рассматривалась версия о славянском происхождении Юстина и Юстиниана. В начале 17 в. ватиканским библиотекарем Алеманном была напечатана биография Юстиниана, приписанная некоему аббату Феофилу, названному его наставником. И в этой биографии Юстиниану усвоено имя Управда. В этом имени легко угадывается славянский перевод латинского имени императора. Просачивание славян через имперскую границу в центральную часть Балкан в 5 в. имело место, хотя в ту пору оно не носило массового характера и не представлялось еще серьезной опасностью. Поэтому версия о славянском происхождении династии не отвергалась с порога. Но, как пишет А. А. Васильев, «рукопись, которой пользовался Алеманн, была найдена и исследована в конце 19 в. (1883) английским ученым Брайсом», который доказал, что она была составлена в начале 17 в., «носит легендарный характер и исторической ценности не имеет»10.

В правление императора Льва Юстин вместе со своими односельчанами Земархом и Дитивистом, чтобы избавиться от нужды, отправился на военную службу. «Они пешком добрались до Византия, неся за плечами козьи тулупы, в которых у них по прибытии в город не находилось ничего, кроме прихваченных из дома сухарей. Занесенные в солдатские списки, они были отобраны василевсом в придворную стражу, ибо отличались прекрасным телосложением»11. Императорская карьера нищего крестьянина, фантастически немыслимая в средневековой Западной Европе, представляла собой явление, заурядное и даже типичное для поздней Римской империи.

Состоя на службе в гвардии, Юстин обзавелся наложницей, взятой им потом в жены, – Лупициной, бывшей рабыней, которую он выкупил у ее господина и сожителя. Став императрицей, Лупицина переменила свое простонародное имя на аристократическое. По язвительному замечанию Прокопия, «во дворце она появилась не под собственным именем (слишком уже оно было смешное), но стала именоваться Евфимией»12.

Обладая храбростью, здравым смыслом, исполнительностью, Юстин сделал успешную военную карьеру, дослужившись до офицерского, а затем и генеральского чина. На служебном поприще у него случались и срывы. Один из них сохранился в анналах, поскольку после возвышения Юстина он получил в народе провиденциальное истолкование. Рассказ об этом эпизоде включен Прокопием в его «Тайную историю». Во время подавления мятежа исавров в правление Анастасия Юстин находился в действующей армии, которой командовал Иоанн по прозвищу Кирт – «горбатый». И вот за неизвестно какую провинность Иоанн арестовал Юстина, чтобы «предать его смерти на следующий день, но совершить это помешало ему... видение... Во сне к нему явился некто громадного роста. И это видение приказало ему освободить мужа, которого он. вверг в узилище»13. Иоанн вначале не придал значения сну, но сновидение повторилось в следующую ночь и затем еще в третий раз, оно «грозило уготовить ему страшную участь, если он не выполнит приказанного, и добавило при этом, что впоследствии… ему чрезвычайно понадобятся этот человек и его родня. Так довелось тогда Юстину остаться в живых»14, – резюмирует Прокопий свой анекдот, основанный, возможно, на рассказе самого Кирта.

«Аноним Валезия» рассказывает еще одну историю, которая, согласно народной молве, предвещала Юстину верховную власть, когда он уже был одним из приближенных к Анастасию сановников. Достигнув глубокой старости, Анастасий раздумывал о том, кто из его троих племянников должен стать его преемником. И вот однажды, чтобы угадать волю Божию, он пригласил их всех в свои покои и после ужина оставил ночевать во дворце. «В изголовье одного ложа он повелел положить царский (знак), и по тому, кто из них выберет это ложе для отдыха, он сможет определить, кому отдать впоследствии власть. Один из них возлег на одно ложе, двое же других из братской любви легли вместе на втором ложе. И… ложе, где был спрятан царский знак, оказалось незанятым. Когда он увидел это, поразмыслив, он решил, что никто из них не будет править, и начал молить Бога, чтобы Он послал ему откровение. И однажды ночью увидел он во сне человека, который сказал ему: «Первый, о ком тебе будет сообщено завтра в покоях, и примет после тебя власть». Так случилось, что Юстин… как только прибыл, был направлен к императору, и о нем первом доложил… препозит»15.

Анастасий, по словам Анонима, «вознес благодарность Богу за то, что указал ему достойного наследника»16, и все же по-человечески Анастасий был огорчен случившимся: «…однажды во время царского выхода Юстин, спеша выразить почтение, хотел обойти императора сбоку и невольно наступил на его хламиду. На это император лишь сказал ему: «Куда ты спешишь?»»17.

В восхождении по служебной лестнице Юстину не помешала его малограмотность, а, вероятно, по преувеличенной аттестации Прокопия – неграмотность. Автор «Тайной истории» писал, что и став императором, Юстин затруднялся поставить подпись под издаваемыми им эдиктами и конституциями, и чтобы он все-таки мог это сделать, была изготовлена «небольшая гладкая дощечка», на которой был прорезан «контур четырех букв, означающих на латинском языке «прочитано» (legi. – В.Ц.), обмакнув перо в окрашенные чернила. они вручали его этому василевсу. Затем. взяв руку василевса, они обводили пером контур этих четырех букв»18. При высокой степени варваризации армии во главе нее ставились не раз неграмотные военачальники. Это вовсе не значит, что они были бездарными генералами, напротив, в иных случаях малограмотные генералы оказывались выдающимися полководцами. Юстин, прославившийся при Анастасии успешным участием в войне с Ираном и потом, незадолго до своего восхождения на вершину власти, подавлением мятежа Виталиана в решающем морском сражении у стен столицы, был способным военачальником и рассудительным администратором, о чем красноречиво говорит народная молва: Анастасий благодарил Бога, когда ему было открыто, что именно он станет его преемником, – и поэтому Юстин не заслуживает презрительных характеристик Прокопия: «Был он совсем прост (едва ли так, наверно, лишь по видимости, по манерам. – В.Ц.), не умел складно говорить и вообще был очень мужиковат»19, и даже «был он на редкость слабоумен и поистине подобен вьючному ослу, способному лишь следовать за тем, кто тянет его за узду, да то и дело трясти ушами»20. Смысл этой филиппики в том, что Юстин не был самостоятельным правителем, что им манипулировали. Таким зловещим, в представлении Прокопия, манипулятором, своего рода «серым кардиналом», оказался его племянник Юстиниан.

Он действительно превосходил дядю и способностями, и тем более образованием и охотно помогал ему в делах государственного правления, пользуясь с его стороны совершенным доверием. Другим помощником императора был выдающийся юрист Прокл, с 522 по 526 г. занимавший должность «квестора священного двора» и возглавлявший императорскую канцелярию.

Первые дни правления Юстина проходили бурно. Препозит священной опочивальни Аманций и его племянник Феокрит, которого тот прочил в наследники Анастасия, не смирившись с досадным поражением, с провалом своей интриги, «задумали, – по словам Феофана Исповедника, – произвести возмущение, но поплатились жизнью»21. Обстоятельства заговора неизвестны. Прокопий представил казнь заговорщиков в ином виде, неблагоприятном для Юстина и особенно Юстиниана, которого он считает главным виновником происшедшего: «Не прошло и десяти дней по достижении им власти, как он убил, вместе с некоторыми другими, главу придворных евнухов Амантия без какой-либо причины, разве лишь за то, что тот сказал необдуманное слово архиерею города Иоанну»22. Упоминание патриарха Константинопольского Иоанна II проливает свет на возможную пружину заговора. Дело в том, что Юстин и его племянник Юстиниан, в отличие от Анастасия, были приверженцами Халкидонского ороса и их тяготил разрыв евхаристического общения с Римом. Преодоление раскола, восстановление церковного единства Запада и Востока они считали главной целью своей политики, тем более что Юстиниану за достижением этой цели виделась перспектива восстановления Римской империи в ее былой полноте. Их единомышленником был новопоставленный предстоятель столичной церкви Иоанн. Похоже, что в своей отчаянной попытке переиграть уже сыгранную партию, устранив Юстина, препозит священной опочивальни хотел опереться на тех сановников, которые, как и покойный император, тяготели к монофизитству и кого поэтому мало беспокоил разрыв канонического общения с Римом. По словам монофизита Иоанна Никиусского, который именует императора не иначе как Юстином Жестоким, он после прихода к власти «предал смерти всех евнухов, независимо от степени их виновности, так как они не одобрили его восшествия на престол»23. Монофизитами во дворце были, очевидно, и другие евнухи, помимо начальствовавшего над ними препозита священной опочивальни.

На приверженцев православия пытался опереться в своем мятеже против Анастасия Виталиан. И вот в новой ситуации, несмотря на то что в его разгроме решающую роль сыграл в свое время Юстин, теперь он решил приблизить его к себе. Виталиан был назначен на высшую военную должность командующего армией, расквартированной в столице и ее окрестностях – magister militum praesentalis, и даже удостоен звания консула на 520 г., которое в ту эпоху обыкновенно носили император, члены императорского дома с титулами августов или цезарей и лишь самые высокопоставленные сановники из лиц, не принадлежащих к числу близких родственников автократора.

Но уже в январе 520 г. Виталиан был убит во дворце. При этом ему было нанесено шестнадцать кинжальных ран. У византийских авторов находим три основных версии относительно организаторов его убийства. По одной из них он был убит по приказу императора, поскольку тому стало известно, что он «замыслил поднять против него мятеж»24. Это версия Иоанна Никиусского, в глазах которого Виталиан был особенно одиозен, потому что, приближенный к императору, он настаивал на том, чтобы монофизитскому патриарху Антиохии Севиру был урезан язык за его «проповеди, полные мудрости и обвинений против императора Льва, и его порочной веры»25, иначе говоря, против православного диафизитского догмата. Прокопий Кесарийской в «Тайной истории» называет виновником смерти Виталиана Юстиниана: самовластно правивший именем своего дяди, Юстиниан вначале «спешно послал за узурпатором Виталианом, предварительно дав тому ручательство в его безопасности», но «вскоре, заподозрив его в том, что он нанес ему оскорбление, он беспричинно убил его во дворце вместе с его близкими»26. Большего доверия заслуживает, однако, версия, изложенная значительно позже, но, вероятно, основанная на несохранившихся документальных источниках. Так, по словам Феофана Исповедника, писателя рубежа 8 и 9 вв., Виталиан был «убит коварным образом теми из византийцев, которые гневались на него за истребление столь многих соотечественников их при восстании его против Анастасия»27. Повод подозревать Юстиниана в заговоре против Виталиана могло дать то обстоятельство, что после его убийства он занял должность магистра армии, ставшую вакантной, хотя в действительности у племянника императора, несомненно, имелись более прямые и неукоризненные пути к высшим постам в государстве, так что серьезным аргументом это обстоятельство служить не может.

А вот к какому деянию императора его племянник был действительно сопричастен, так это к восстановлению евхаристического общения с Римской Церковью, разорванного в связи с изданием пресловутого «Энотикона» в правление Зенона. Инициатива схизмы принадлежала патриарху Акакию, поэтому и самый разрыв, продолжавшийся в течение 35 лет, в Риме получил наименование «акакианской схизмы». На Пасху 519 г., после исключительно трудных переговоров, которые вели в Константинополе папские легаты, в столичном храме Святой Софии было совершено богослужение с участием патриарха Иоанна и папских легатов. Юстиниана подвигла к этому шагу не только одинаковая у него с дядей приверженность Халкидонскому оросу, но и забота о том, чтобы устранить препятствия, самым трудным из которых являлась церковная схизма. Уже тогда им был намечен грандиозный план восстановления целостности Римской империи.

От исполнения этого плана правительство отвлекали разные обстоятельства, и среди них возобновившаяся война на восточной границе. Этой войне предшествовала редко случавшаяся в истории взаимоотношений между Ираном и Римом не только мирная, но и прямо дружественная фаза, установившаяся в первые годы правления Юстина. С конца 5 в. Иран сотрясало противостояние, вызванное учением Маздака, который проповедовал утопические социальные идеи, подобные хилиазму, выросшему на христианской почве: о всеобщем равенстве и упразднении частной собственности, включая введение общности жен, – и получил массовую поддержку со стороны простого народа и той части военной аристократии, которая тяготилась религиозной монополией зороастрийских магов. Среди энтузиастов маздакизма оказались и лица, принадлежавшие к шахской династии. Проповедь Маздака увлекла и самого шаха Кавада, но позже он разочаровался в утопии, усмотрев в ней прямую угрозу для государства, отвернулся от Маздака и начал преследовать и его самого, и его сторонников. Будучи уже стар, шах озаботился тем, чтобы после его смерти престол достался его младшему сыну Хосрову Ануширвану, тесно связанному с кругами ревностных приверженцев традиционного зороастризма, в обход старшего сына Каоса, воспитание которого Кавад в пору своего увлечения маздакизмом вручил ревнителям этого учения, и он, в отличие от переменившего свои взгляды отца, остался по своим убеждениям маздакитом.

Чтобы приобрести дополнительную гарантию в передаче власти Хосрову, Кавад решил на случай критического развития событий заручиться поддержкой со стороны Нового Рима и направил Юстину послание, которое в передаче Прокопия Кесарийского (не в его «Тайной истории», а в заслуживающей большего доверия «Войне с персами») выглядит так: «То, что мы претерпели со стороны римлян несправедливости, ты и сам знаешь, но все обиды на вас я решил окончательно забыть... Однако за все это я прошу у тебя одной милости. Я предлагаю тебе сделать моего Хосрова, который будет преемником моей власти, своим приемным сыном»28. Это была идея, зеркально воспроизводившая ситуацию столетней давности, когда по просьбе императора Аркадия шах Йездигерд взял под свою опеку малолетнего преемника Аркадия Феодосия II.

Послание Кавада обрадовало и Юстина, и Юстиниана, не усмотревших в нем подвоха, но квестор священного двора Прокл, ради которого Прокопий не скупится на похвалы и в «Истории войн», и в «Тайной истории», противопоставляя его другому выдающемуся юристу – Трибониану – как приверженца существующих законов и противника законодательных реформ, усмотрел в предложении шаха опасность для Римского государства. Обращаясь к Юстину, он сказал: «По моему мнению, мы сейчас рассуждаем ни о чем ином, как о том, чтобы под благовидным предлогом передать персам государство римлян... Ибо это посольство с самого начала имеет целью этого Хосрова, кто бы он ни был, сделать наследником римского василевса... По естественному праву имущество отцов принадлежит их детям»29. Проклу удалось убедить Юстина и его племянника в опасности предложения Кавада, но, по его же совету, решено было не отказывать ему в его просьбе прямо, а направить к нему посланников для переговоров о заключении мира – до тех пор действовало лишь перемирие и вопрос о границах не был улажен. Что же касается усыновления Хосрова Юстином, то послы должны будут заявить, что оно будет совершено, «как это происходит у варваров», а «варвары производят усыновление не с помощью грамот, а вручением оружия и доспехов»30. Многоопытный и чрезмерно осторожный политик Прокл и, как это видно, вполне сочувствовавший его недоверчивости хитроумный левантиец Прокопий едва ли были правы в своей подозрительности, и первая реакция на предложение шаха со стороны правителей Рима, по происхождению выходцев из иллирийской сельской глубинки, могла быть более адекватной, но они передумали и последовали совету Прокла.

Для переговоров были направлены племянник покойного императора Анастасия Ипатий и патриций Руфин, которого связывали дружественные отношения с шахом. С иранской стороны в переговорах участвовали высокопоставленные сановники Сеос (Сиявуш) и Мевод (Махбод). Переговоры велись на границе двух государств. При обсуждении условий мирного договора камнем преткновения оказалась страна лазов, которую в древности называли Колхидой. Со времен императора Льва она была утрачена ромеями и перешла в сферу влияния Ирана. Но незадолго до этих переговоров, после смерти царя лазов Дамназа, его сын Цаф не захотел обращаться к шаху с просьбой о предоставлении ему царского титула; вместо этого он в 523 г. отправился в Константинополь, принял там крещение и стал «другом и союзником» Римского государства. На переговорах посланцы Ирана требовали возвращения Лазики под верховную власть шаха, но это требование было отвергнуто как оскорбительное. В свою очередь иранская сторона сочла нестерпимой обидой предложение совершить усыновление Хосрова Юстином по обряду варварских народов. Переговоры зашли в тупик, и ни о чем договориться не удалось.

Ответом на срыв переговоров со стороны Кавада стали репрессии против близкородственных лазам иверов, которые, по характеристике Прокопия, «христиане и лучше всех известных нам народов хранят уставы этой веры, но издревле... находятся в подчинении у персидского царя. Каваду же вздумалось насильственно обратить их в свою веру. Он потребовал от их царя Гургена, чтобы он выполнял все те обряды, которых придерживаются персы, и, помимо прочего, ни в коем случае не предавать земле умерших, но всех их бросать на съедение птицам и псам»31. Царь Гурген, или, по-другому, Бакур, обратился за помощью к Юстину, и тот направил патриция Прова, племянника императора Анастасия, в Боспор Киммерийский, чтобы побудить его правителя за денежное вознаграждение направить свои войска против персов на помощь Гургену. Но миссия Прова оказалась безрезультатной. Правитель Боспора в помощи отказал, и персидская армия оккупировала Грузию. Гурген вместе со своей семьей и грузинской знатью бежал в Лазику, где они продолжили сопротивление персам, вторгшимся теперь уже в Лазику.

Рим начал войну с Ираном. В стране лазов, в мощной крепости Петра, расположенной у современного поселка Цихисдзири, между Батумом и Кобулети, был размещен римский гарнизон, но основным театром боевых действий стал традиционный для войн римлян с персами регион – Армения и Месопотамия. В Персоармению вошла римская армия под командованием юных полководцев Ситты и Велисария, которые имели звания копьеносцев Юстиниана, а против месопотамского города Нисибиса двинулись войска во главе с магистром армии Востока Ливеларием. Ситта и Велисарий действовали успешно, они разорили страну, в которую вошли, захватили много пленников и затем вывели свои войска из Армении, чтобы весной возобновить войну. Но вторичное вторжение римлян в Персоармению под командованием тех же военачальников оказалось неудачным – они потерпели поражение от армян, предводителями которых были два брата из знатного рода Камсараканов – Нарсес и Аратий. Правда, вскоре после этой победы оба брата изменили шаху и перешли на сторону Рима. Между тем армия Ливелария во время похода несла основные потери не от противника, но из-за изнурительной жары и в конце концов вынуждена была отступить.

В 527 г. Юстин сместил незадачливого военачальника, назначив вместо него магистром армии Востока племянника Анастасия Ипатия, а дуксом Месопотамии Велисария, на которого и было возложено командование войсками, отступившими от Нисибиса и расквартированными в Даре. Рассказывая об этих перемещениях, историк войны с персами не преминул заметить: «Тогда же в качестве советника был к нему назначен Прокопий»32, то есть он сам.

В правление Юстина Рим оказал вооруженную поддержку далекому эфиопскому царству со столицей в Аксуме. Христианский царь Эфиопии Калеб вел войну с царем Йемена, который покровительствовал местным иудеям. И с помощью ромеев эфиопам удалось одержать победу над Йеменом, восстановив в этой стране, расположенной по другую сторону Баб-эль-Мандебского пролива, господство христианской религии. А. А. Васильев по этому поводу замечает: «Мы в первый момент удивлены, видя, как православный Юстин, который... начал наступление против монофизитов в своей собственной империи, поддерживает монофизитского эфиопского царя. Однако за официальными границами империи византийский император поддерживал христианство в целом. С внешнеполитической точки зрения византийские императоры рассматривали каждое завоевание для христианства как важное политическое и, возможно, экономическое завоевание»33. В связи с этими событиями в Эфиопии впоследствии сложилась приобретшая официальный статус легенда, вошедшая в книгу «Кебра Негаст» («Слава царей»), согласно которой два царя – Юстин и Калеб – встретились в Иерусалиме и там поделили между собой всю землю, но при этом худшая ее часть отошла к Риму, а лучшая – к царю Аксума, потому что у него было более знатное происхождение – от Соломона и царицы Савской, и его народ поэтому является богоизбранным Новым Израилем – один из многих примеров наивной мессианской мегаломании.

В 520-е годы Римская империя пострадала от нескольких землетрясений, разрушивших крупные города, и среди них Диррахий (Дуррес), Коринф, Аназарб в Киликии, но самым пагубным по своим последствиям стало землетрясение, постигшее мегаполис Антиохию, насчитывавший около миллиона жителей. Как пишет Феофан Исповедник, 20 мая 526 г. «в 7-м часу дня, во время консульства в Риме Оливрия, Великая Антиохия Сирийская по гневу Божию претерпела несказанное бедствие... Почти весь город обрушился и стал гробом для жителей. Некоторые, находясь под развалинами, сделались еще заживо жертвой огня, выходившего из-под земли; другой огонь ниспадал с воздуха в виде искр и как молния сжигал кого только встречал; при этом земля тряслась в продолжение целого года»34. Жертвой стихийного бедствия пали до 250 тысяч антиохийцев во главе со своим патриархом Евфрасием. На восстановление Антиохии понадобились огромные расходы, и продолжалось оно десятилетиями.

С самого начала своего правления Юстин опирался на помощь племянника. 4 апреля 527 г. глубоко состарившийся и тяжело больной император назначил Юстиниана своим соправителем с титулом августа. Император Юстин скончался 1 августа 527 г. Перед кончиной он испытывал мучительные боли от застарелой раны в ноге, которая в одном из сражений была пронзена вражеской стрелой. Некоторые историки задним числом ставят ему иной диагноз – рак. В свои лучшие годы Юстин, хотя и был малограмотен, отличался изрядными способностями – иначе бы он не сделал карьеры военачальника и тем более не стал бы императором. «В Юстине, – по словам Ф. И. Успенского, – следует видеть человека, вполне подготовленного для политической деятельности, который вносил в управление определенный опыт и хорошо обдуманный план. Главный факт деятельности Юстина – это окончание продолжительного церковного спора с Западом»35, что другими словами можно обозначить как восстановление православия на востоке империи после длительного засилия монофизитства.

3. Юстиниан и Феодора

После кончины Юстина его племянник и соправитель Юстиниан, в ту пору носивший титул августа, стал автократором или, что то же, императором. Начало его единоличного и в этом смысле монархического правления не вызвало замешательства ни во дворце, ни в столице, ни в провинциях.

Будущего императора до возвышения его дяди звали Петром Савватием. Юстинианом он назвался в честь своего дяди Юстина, усвоив себе затем, уже став императором, как это делали и его предшественники, фамильное имя первого христианского автократора Константина – Флавий, так что в консульском диптихе 521 г. его имя читается как Флавий Петр Савватий Юстиниан. Он родился в 482 или 483 г. в деревне Таурисии близ родной деревни своего дяди по матери Юстина Бедрианы в бедной крестьянской семье Савватия и Вигилансии иллирийского, как считает Прокопий36, или, что менее вероятно, фракийского происхождения37. Но даже в сельской глубинке Иллирика в ту пору пользовались помимо местного языка латынью, и Юстиниан знал его с детства. А затем, оказавшись в столице, под покровительством дяди, сделавшего блестящую генеральскую карьеру в правление Анастасия, Юстиниан, обладая незаурядными способностями, неиссякаемой любознательностью и исключительным прилежанием, овладел греческим языком и получил основательное и всестороннее, но по преимуществу, как это можно заключить по кругу его позднейших занятий и интересов, юридическое и богословское образование, хотя он был также сведущ в математике, риторике, философии и истории. Одним из его учителей в столице был выдающийся богослов Леонтий Византийский.

Не имея склонности к военному делу, в котором замечательно преуспел Юстин, он сложился как человек кабинетный и книжный, одинаково хорошо подготовленный как для ученой, так и для правительственной деятельности. Тем не менее Юстиниан начал карьеру с офицерской должности в дворцовой схоле экскувитов под началом дяди. Свой опыт он обогатил пребыванием в течение нескольких лет при дворе остготского короля Теодориха Великого в качестве дипломатического агента Римского правительства. Там он лучше узнал латинский Запад, Италию и варваров-ариан.

В правление Юстина, став его ближайшим помощником и затем соправителем, Юстиниан удостоился почетных титулов и званий сенатора, комита и патриция. В 520 г. он был назначен консулом на следующий год. Празднества, состоявшиеся по этому поводу, сопровождались «самыми затратными играми и спектаклями на ипподроме, которые когда-либо знал Константинополь. В большом цирке было убито не менее двадцати львов, тридцати пантер и точно не известное число других экзотических зверей»38. Одно время Юстиниан занимал должность магистра армии Востока, и наконец, уже в апреле 527 г., незадолго до кончины Юстина, был провозглашен августом, став не только de facto, но и de jure соправителем своего находившегося уже при смерти дяди. Церемония эта прошла скромно, в личных покоях Юстина, «откуда уже не позволяла ему выходить тяжелая болезнь», «в присутствии патриарха Епифания и других высших сановников»39.

Словесный портрет Юстиниана находим у Прокопия: «Был он не велик и не слишком мал, но среднего роста, не худой, но слегка полноватый; лицо у него было округлое и не лишенное красоты, ибо и после двухдневного поста на нем играл румянец. Чтобы в немногих словах дать представление о его облике, скажу, что он был очень похож на Домициана, сына Веспасиана»40, статуи которого сохранились. Этому описанию можно доверять, тем более что они соответствуют не только миниатюрным портретам на монетах, но также и мозаичным изображениям в равеннских церквях святого Аполлинария и святого Виталия и порфирной статуе в венецианском храме святого Марка.

Но едва ли стоит доверять тому же Прокопию, когда он в своей «Тайной истории», по-другому названной «Анекдота», что значит «Неизданное», характеризует нравы и нравственные правила Юстиниана. Этот условный заголовок книги, ввиду ее своеобразного содержания, впоследствии вошел в обиход как обозначение соответствующего жанра. К его по меньшей мере злым и пристрастным оценкам, столь контрастирующим с другими наблюдениями уже панегирического тона, которыми он в изобилии оснащал свою «Историю войн» и в особенности трактат «О постройках», стоит отнестись критически. В отличие от крайней степени раздражительной неприязни, с которой пишет Прокопий о личности императора в «Тайной истории», нет оснований усомниться в справедливости помещенных в ней характеристик, которые представляют Юстиниана с лучшей стороны, независимо от того, в каком свете – позитивном, негативном или сомнительном – они виделись самим автором с его особой иерархией этических ценностей. «У Юстиниана, – пишет он, – всякое дело шло легко... потому, что он... обходился без сна и являлся самым доступным человеком на свете. У людей, хотя бы и незнатных и совершенно безвестных, была полная возможность не только явиться к тирану, но и иметь с ним тайную беседу»41; «в христианской вере он. был тверд»42; «он, можно сказать, почти не испытывал потребности во сне и никогда не ел и не пил досыта, но ему было достаточно едва прикоснуться к еде кончиками пальцев, чтобы прекратить трапезу. Словно это казалось ему делом второстепенным, навязанным природой, ибо он зачастую по двое суток оставался без пищи, особенно когда наступало время кануна празднования так называемой Пасхи. Тогда часто. он оставался без пищи по два дня, довольствуясь небольшим количеством воды и дикорастущих растений, и, поспав дай Бог час, все остальное время проводил в постоянном расхаживании»43.

Об аскетическом подвижничестве Юстиниана Прокопий подробнее писал в книге «О постройках»: «Постоянно он поднимался с ложа на рассвете, бодрствуя в заботах о государстве, всегда и делом, и словом руководя самолично государственными делами, и в течение утра, и в полдень, а зачастую и всю ночь. Поздно ночью он ложился у себя на ложе, но очень часто сейчас же вставал, как бы сердясь и негодуя на мягкие подстилки. Когда же он принимался за пищу, то он не прикасался ни к вину, ни к хлебу, ни к чему другому, являющемуся съедобным, но питался только овощами, и при этом грубыми, долгое время выдержанными в соли и уксусе, а питьем для него служила чистая вода. Но и этим он никогда не насыщался досыта: когда подавались ему блюда, он, только попробовав от тех, которыми он в это время питался, остальное отсылал назад»44. Его исключительная преданность долгу не сокрыта и в пасквильной «Тайной истории»: «То, что он желал издать от своего имени, он не поручал составить тому, кто имел должность квестора, как это было заведено, но считал допустимым делать это по большей части самому»45. Причину этого Прокопий усматривает в том, что в Юстиниане «не было ничего от царского достоинства, да он и не считал нужным блюсти его, но и языком, и внешним видом, и образом мыслей он был подобен варвару»46. В подобных умозаключениях характерным образом обнаруживается мера добросовестности биографа.

Но совместимы ли отмеченные им самим доступность Юстиниана, его несравненное трудолюбие, проистекавшее из чувства долга, аскетический образ жизни и христианское благочестие с «оригинальным» выводом историка о его демонической природе, в подтверждение чего он ссылается на свидетельства не названных по именам придворных, которым «казалось, что вместо него они видят какое-то необычное дьявольское привидение»47. В стиле заправского триллера Прокопий, предвосхищая средневековые западные фантазии о суккубах и инкубах, воспроизводит или сочиняет сногсшибательные сплетни о том, «что и мать его... говаривала кому-то из близких, что он родился не от мужа ее Савватия и не от какого-либо человека. Перед тем как она забеременела им, ее навестил демон, невидимый, однако оставивший у нее впечатление, что он был с ней и имел сношение с ней как мужчина с женщиной, а затем исчез, как во сне»48, или о том, как один из придворных «рассказывал, как он. внезапно поднялся с царского трона и начал блуждать взад и вперед (долго сидеть на одном месте он вообще не привык), и вдруг голова у Юстиниана внезапно исчезла, а остальное тело, казалось, продолжало совершать эти долгие передвижения, сам он (видевший это) полагал (и как представляется, вполне здраво, если все это не выдумка чистой воды. – В.Ц.), что у него помутилось зрение. Затем, когда голова возвратилась к туловищу, он подумал в смущении, что имевшийся у него до этого пробел (в зрении) восполнился»49.

При столь фантастическом подходе к образу императора стоит ли всерьез принимать инвективы, содержащиеся в таком пассаже из «Тайной истории»: «Был он одновременно и коварным, и падким на обман, из тех, кого называют злыми глупцами... Его слова и поступки постоянно были исполнены лжи, и в то же время он легко поддавался тем, кто хотел его обмануть. Был этот василевс исполнен хитрости, коварства, отличался неискренностью, обладал способностью скрывать свой гнев, был двуличен, опасен, являлся превосходным актером, когда надо было скрывать свои мысли, и умел проливать слезы не от радости или горя, но искусственно вызывая их в нужное время по мере необходимости. Он постоянно лгал»50. Некоторые из перечисленных тут черт относятся, как кажется, к профессиональным качествам политиков и государственных деятелей. Впрочем, человеку, как известно, свойственно с особой зоркостью, преувеличивающей и искажающей масштабы, подмечать в ближнем свои собственные пороки. Прокопий, одной рукой писавший «Историю войн» и более чем комплиментарную по отношению к Юстиниану книгу «О постройках», а другой – «Тайную историю», с особой энергией напирает на неискренность и двуличие императора.

Причины пристрастности Прокопия могли быть и очевидно были разными: возможно, какой-нибудь оставшийся неизвестным эпизод его биографии, но также, вероятно, и то обстоятельство, что для знаменитого историка праздник Воскресения Христова был «так называемой Пасхой»51, и, может быть, еще один фактор: по словам Прокопия, Юстиниан «запретил законом мужеложество, подвергая дознанию случаи, имевшие место не после издания закона, но касающиеся тех лиц, которые были замечены в этом пороке задолго до него. Изобличенных таким образом лишали их срамных членов и так водили по городу. Гневались они и на астрологов. Власти. подвергали их мучениям по одной лишь этой причине и, крепко отстегав по спине, сажали на верблюдов и возили по всему городу – их, людей уже престарелых и во всех отношениях добропорядочных, которым предъявлялось обвинение лишь в том, что они пожелали стать умудренными в науке о звездах»52.

Как бы там ни было, ввиду столь провальных противоречий и несообразностей, обнаруживаемых в пресловутой «Тайной истории», следует с большим доверием отнестись к тем характеристикам, которые тот же Прокопий дает ему в своих опубликованных книгах: в «Истории войн» и написанной в панегирическом тоне книге «О постройках»: «…император Юстиниан… приняв власть над государством, потрясаемым волнениями и доведенным до позорной слабости, увеличил его размеры и привел его в блестящее состояние. Найдя веру в Бога в прежнее время нетвердой и принужденной идти путями разных исповеданий, стерев с лица земли все пути, ведшие к этим еретическим колебаниям, он добился того, чтобы она стояла теперь на одном твердом основании истинного исповедания. Из тех, кого мы знаем по слухам, говорят, лучшим государем был персидский царь Кир. Если же кто внимательно всмотрится в правление нашего императора Юстиниана… этот человек признает, что Кир и его держава были сравнительно с ним игрушкою»53.

Юстиниану дарована была замечательная телесная крепость, превосходное здоровье, унаследованное от его крестьянских предков и закаленное неприхотливым, аскетическим образом жизни, который он сохранил и во дворце. Его изумительное здоровье не было подорвано и бессонными ночами, в которые он, как и в дневные часы, предавался делам государственного правления. В пожилом возрасте, когда ему исполнилось уже шестьдесят лет, он заболел чумой и благополучно вылечился от этого смертельного недуга, прожив затем до глубокой старости.

Великий правитель, он умел окружить себя помощниками выдающихся способностей – это были полководцы Велисарий и Нарсес, выдающийся юрист Трибониан, гениальные архитекторы Исидор из Милета и Анфимий из Тралл, и среди этих светил звездой первой величины сияла его супруга Феодора.

Юстиниан познакомился с ней около 520 г. и увлекся ей. Подобно Юстиниану, Феодора имела самое скромное, хотя и не столь заурядное, а скорее экзотическое происхождение. Она родилась в Сирии, а по некоторым, менее достоверным, сведениям – на Кипре в конце 5 в.; точная дата ее рождения неизвестна. Ее отец Акакий, перебравшийся с семьей в столицу империи, нашел там своеобразный заработок – он стал, по версии Прокопия, которая повторяется и у других византийских историков, «надсмотрщиком зверей цирка» или, как его еще называли, «медвежатником»54. Но он рано умер, оставив сиротами трех малолетних дочерей: Комито, Феодору и Анастасию, старшей из которых не исполнилось еще и семи лет. Вдова «медвежатника» вышла во второй раз замуж в надежде, что ее новый муж продолжит ремесло покойника, но ее надежды не оправдались. В диме55 прасинов (зеленых) нашлась ему иная замена; мать осиротевших девочек, однако, не пала духом, и «когда... народ собрался в цирке, она, надев трем девочкам на головы венки и дав каждой в обе руки гирлянды цветов, поставила их на колени с мольбой о защите»56. Конкурирующая цирковая партия, венеты, наверно ради морального торжества над соперниками, позаботилась о сиротах и взяла их отчима на должность надсмотрщика зверей в свою факцию. С тех пор Феодора, как и ее муж, стала пылкой болельщицей венетов – голубых.

Когда дочери подросли, мать пристроила их на театральных подмостках. Прокопий, характеризуя профессию старшей из них, Комито, называет ее не актрисой, как следовало бы при спокойном отношении к теме, но гетерой; впоследствии, в правление Юстиниана, она была выдана замуж за магистра армии Ситту. В пору своего детства, проведенного в бедности и нужде, Феодора, «одетая в хитончик с рукавами. сопровождала ее, прислуживая ей во всем»57. Когда девочка подросла, она стала актрисой мимического театра. «Была она необыкновенно изящна и остроумна. Из-за этого все приходили от нее в восторг»58. Одной из причин восторга, в который приводила зрителей юная красавица, Прокопий считает не только ее неистощимую изобретательность в остротах и шутках, но и отсутствие стыда59.

Его дальнейший рассказ о Феодоре переполнен срамными и грязными фантазиями, граничащими с сексуальным бредом, который больше говорит о самом авторе, чем о жертве его пасквильного вдохновения. Есть ли в этой игре воспаленного воображения доля истины? Знаменитый в век «Просвещения» историк Гиббон, задавший тон западной моде на византофобию, охотно верит Прокопию. Воспроизводя в своей знаменитой «Истории упадка и разрушения Римской империи» разнузданные анекдоты Прокопия, Гиббон затем не без жеманства замечает: «Истощив всё, что прибавляет к чувственным наслаждениям искусство, она неблагодарно жаловалась на скупость природы, но на языке серьезного писателя нельзя подробно говорить ни о ее жалобах, ни о ее удовольствиях, ни о ее утонченных наслаждениях»60. Между тем единственным источником информации по этой части Прокопию могли служить уличные сплетни, так что о действительном образе жизни юной Феодоры можно судить разве только исходя из биографической канвы, особенностей артистической профессии и нравов театральной среды. Знаменитый византолог Ш. Диль, затрагивая эту щепетильную тему, писал: «Некоторые психологические черты Феодоры, ее заботы о бедных девушках, погибавших в столице чаще от нужды, чем от порочности, меры, предпринятые ею для их спасения и их освобождения «от ига постыдного рабства» … а также несколько презрительная жестокость, которую она всегда выказывала мужчинам, до известной степени подтверждают то, что передают о ее молодости. Но можно ли поверить вследствие этого, что приключения Феодоры производили тот страшный скандал, какой описывает Прокопий? Я… был бы очень склонен видеть в ней… героиню более банальной истории: танцовщицу, которая вела себя так же, как во все времена ведут себя женщины ее профессии»61.

Справедливости ради следует отметить, что нелестные характеристики в адрес Феодоры исходили и с иной стороны, правда, суть их остается непроясненной. Ш. Диль выражает досаду по тому поводу, что монофизитский историк епископ Иоанн Эфесский, «близко знавший Феодору, из уважения к великим мира сего не сообщил нам подробно всех оскорбительных выражений, которыми, по его же словам, поносили императрицу благочестивые монахи, люди, известные своей грубой откровенностью»62.

Когда в начале правления Юстина нелегко добываемый театральный хлеб стал горек Феодоре, она переменила образ жизни и, сблизившись с уроженцем Тира, возможно своим земляком Гекеболом, который был назначен тогда правителем провинции Пентаполь, уехала с ним на место его службы. В нем она нашла солидного человека, который обеспечивал ей прочное положение63. Но ее семейная жизнь продолжалась недолго, закончившись разводом. С Феодорой осталась малолетняя дочь. Покинутая Гекеболом, Феодора переехала в Александрию, где поселилась в странноприимном доме, принадлежавшем монофизитской общине. Она часто беседовала с монахами, у которых искала утешения и наставления, а также со священниками и епископами.

Там она познакомилась с местным монофизитским патриархом Тимофеем – в ту пору в Александрии не было православного предстоятеля – и с пребывавшим в этом городе в ссылке монофизитским патриархом Антиохии Севиром, уважительное отношение к которому она сохранила навсегда, что особенным образом побуждало ее, когда она стала могущественной помощницей своего мужа, искать примирения диафизитов с монофизитами. В Александрии она всерьез занялась своим образованием, читала книги отцов Церкви и внешних писателей и, обладая незаурядными способностями, проницательным умом и блестящей памятью, стала со временем, подобно Юстиниану, одним из самых эрудированных людей своего времени, компетентным знатоком богословия.

Житейские обстоятельства побудили ее переехать из Александрии в Константинополь. Вопреки всему, что известно о благочестии и безукоризненном поведении Феодоры со времени, когда она оставила подмостки, Прокопий, теряя чувство не только меры, но также реальности и правдоподобия, писал, что «пройдя по всему Востоку, она возвратилась в Византий. В каждом городе прибегала она к ремеслу, назвать которое, я думаю, человек не сможет, не лишившись милости Божьей»64, – это выражение приведено здесь, чтобы показать цену показаний этого писателя: в иных местах своего памфлета он, не страшась «лишения милости Божьей», с увлечением называет самые постыдные из упражнений, существовавших в действительности либо изобретенных его воспаленным воображением, которые он облыжно приписывает Феодоре.

В Константинополе она поселилась в маленьком доме на окраине. Нуждаясь в средствах, она, по преданию, устроила прядильную мастерскую и в ней сама ткала пряжу, разделяя труды нанятых работниц. Там, при обстоятельствах, оставшихся неизвестными, около 520 г. Феодора познакомилась с племянником императора Юстинианом, который увлекся ей. В ту пору он уже был человеком зрелым, приблизившимся к сорокалетнему рубежу. Легкомыслие ему не было свойственно никогда. Судя по всему, в прошлом у него не было богатого опыта отношений с женщинами. Он был для этого слишком серьезен и разборчив. Узнав Феодору, он полюбил ее с удивительной преданностью и постоянством, которое впоследствии, в пору их брака, выражалось во всем, в том числе и в его правительственной деятельности, на которую Феодора влияла как никто другой.

Обладая редкой красотой, тонким умом и образованием, которое Юстиниан умел ценить и в женщинах, блистательным остроумием, удивительным самообладанием и сильным характером, Феодора пленила воображение своего высокопоставленного избранника. Даже мстительный и злопамятный Прокопий, похоже, болезненно задетый какой-нибудь ее язвительной шуткой, но затаивший обиду и выплеснувший ее на страницы своей «в стол» написанной «Тайной истории», отдает должное ее внешней привлекательности: «Феодора была красива лицом и к тому же исполнена грации, но невысока ростом, бледнолица, однако не совсем белая, но скорее желтовато-бледная; взгляд ее из-под насупленных бровей был грозен»65. Это своего рода прижизненный словесный портрет, тем более достоверный, что он соответствует тому ее тоже прижизненному, но уже мозаичному изображению, которое сохранилось в апсиде равеннской церкви святого Виталия. Удачное описание ее портрета, относящегося, правда, не ко времени ее знакомства с Юстинианом, а к более поздней поре ее жизни, когда впереди была уже старость, выполнено Ш. Дилем: «Под тяжелой императорской мантией стан кажется выше, но менее гибким; под диадемой, скрывающей лоб, маленькое нежное лицо с несколько… похудевшим овалом, большим прямым и тонким носом выглядит торжественно, почти печально. Одно только сохранилось на этом увядшем лице: под темной линией сросшихся бровей прекрасные черные глаза. все еще озаряют и как будто уничтожают лицо»66. Изысканное, поистине византийское величие облика августы на этой мозаике подчеркивают ее царственные одежды: «Длинная… мантия из фиолетового пурпура внизу отливает огнями в мягких складках вышитой золотой каймы; на голове ее, окруженной нимбом, высокая диадема из золота и драгоценных камней, волосы переплетены жемчужными нитями и нитями, усыпанными драгоценными камнями, и такие же украшения сверкающими струями ниспадают ей на плечи»67.

Познакомившись с Феодорой и полюбив ее, Юстиниан испросил у дяди дарования ей высокого титула патрицианки. Соправитель императора хотел жениться на ней, но столкнулся в своем намерении с двумя препятствиями. Одно из них носило юридический характер: сенаторам, к сословию которых был, естественно, причислен племянник автократора, законом святого Константина запрещалось вступать в брак с бывшими актрисами, а другое – происходило от сопротивления мысли о подобном мезальянсе со стороны супруги императора Евфимии, любившей племянника своего мужа и искренне желавшей ему всякого блага, даром что сама она, в прошлом именовавшаяся не этим аристократическим, но простонародным именем Лупициния, имела самое скромное происхождение. Подобная фанаберия представляет собой как раз характерную черту внезапно возвысившихся особ, тем более, когда им свойственно простодушие в сочетании со здравым смыслом. Юстиниан не хотел идти наперекор предубеждениям своей тетки, на любовь которой он отвечал благодарной привязанностью, и не стал торопиться с браком. Но прошло время, и в 523 г. Евфимия отошла ко Господу, после чего чуждый предрассудков своей супруги император Юстин отменил закон, воспрещавший неравные браки сенаторам, и в 525 г. в храме Святой Софии патриарх Епифаний повенчал патриция Юстиниана с патрицианкой Феодорой.

При провозглашении Юстиниана августом и соправителем Юстина 4 апреля 527 г. рядом с ним находилась и принимала подобающие почести и его жена, святая Феодора. И впредь она разделяла с мужем и почести, которые подобали ему как императору, и правительственные труды. Феодора принимала послов, давала аудиенции сановникам, ей ставили статуи. Государственная присяга включала оба имени: Юстиниана и Феодоры68.

4. Война с персидским шахом Кавадом

Важнейшим внешнеполитическим событием первых лет правления Юстиниана стала возобновившаяся война с сасанидским Ираном, подробно описанная Прокопием. В Азии были расквартированы четыре мобильные полевые армии ромеев, составлявшие большую часть вооруженных сил и предназначенные для обороны восточных границ. Еще одна армия стояла в Египте, два корпуса находились на Балканах – во Фракии и Иллирике, прикрывая столицу с севера и с запада. Личная гвардия императора, состоявшая из семи схол, насчитывала три с половиной тысячи отборных солдат и офицеров. Существовали еще гарнизоны в стратегически важных городах, в особенности в крепостях, расположенных в приграничной зоне. Но, как видно из приведенной характеристики состава и размещения вооруженных сил, главным противником считался Иран.

В 528 г. Юстиниан повелел начальнику гарнизона пограничного города Дары Велисарию начать строительство новой крепости в Миндоне, близ Нисибиса. Когда стены крепости, над возведением которых трудилось много рабочих, поднялись на изрядную высоту, персы обеспокоились происходящим и потребовали прекратить стройку, усматривая в ней нарушение заключенного ранее, при Юстине, договора. Рим отверг ультиматум, и с обеих сторон началась передислокация войск к границе. В сражении между ромейским отрядом во главе с Куцей и персами у стен строящейся крепости ромеи потерпели поражение: оставшиеся в живых, в том числе и сам военачальник, были захвачены в плен, а стены, строительство которых послужило запалом войны, были срыты до основания.

В 529 г. Юстиниан назначил Велисария на высшую военную должность магистра или, по-гречески, стратига Востока, и тот, произведя дополнительный набор в войска, двинул их в сторону Нисибиса. Рядом с Велисарием в штаб-квартире находился присланный императором Гермоген, который также имел звание магистра, – в прошлом он был ближайшим советником Виталиана, когда тот учинил мятеж против Анастасия. Навстречу шла персидская армия под командованием главнокомандующего, или миррана Пероза. Персидская армия вначале насчитывала до сорока тысяч конницы и пехоты, а потом подошло подкрепление численностью в десять тысяч человек. Им противостояло двадцать пять тысяч римских воинов. Таким образом, у персов было двукратное превосходство. По обе линии фронта стояли разноплеменные войска двух великих держав.

Между военачальниками мирраном Перозом с иранской и Велисарием, и Гермогеном с римской стороны состоялась переписка. Римские полководцы предлагали мир, но настаивали на отводе персидской армии от границы. Мирран в ответ писал, что верить римлянам нельзя, и потому разрешить спор может только война. Второе письмо Перозу, отправленное Велисарием и его соратниками, завершалось словами: «Если вы так стремитесь к войне, то мы выступим против вас с помощью Бога: мы уверены, что Он поможет нам в опасности, снисходя к миролюбию римлян и гневаясь на хвастовство персов, которые решили идти войной на нас, предлагавших вам мир. Мы выступим против вас, прикрепив перед битвой к навершиям наших знамен то, что мы взаимно друг другу написали»69. Ответ миррана Велисарию был исполнен оскорбительного высокомерия и бахвальства: «И мы выступаем в бой не без помощи наших богов, с ними мы пойдем на вас, и я надеюсь, что завтра они введут нас в Дару. Поэтому пусть в городе будут для меня готовы баня и обед»70.

Генеральное сражение состоялось в июле 530 г. Пероз начал его в полдень с тем расчетом, что они нападут на врагов, отягощенных обедом71, потому что римляне, в отличие от персов, привыкших обедать на исходе дня, ели до полудня. Битва началась со столь интенсивной перестрелки из луков, что несущиеся в обе стороны стрелы заслоняли солнечный свет. Запасы стрел у персов были богаче, но в конце концов и они иссякли. Римлянам благоприятствовал ветер, который дул в лицо противнику, но потери, и немалые, были с обеих сторон. Когда стрелять стало больше нечем, враги вступили в рукопашный бой, действовали копьями и мечами. В ходе сражения не раз перевес сил обнаруживался на той или другой стороне на разных участках линии боевого соприкосновения. Особенно опасный момент для римской армии наступил, когда стоявшие на левом фланге персы под командованием одноглазого Варесмана вместе с отрядом «бессмертных» «стремительно бросились на стоявших против них римлян», и «те, не выдержав их натиска, обратились в бегство»72, но тут произошел перелом, решивший исход битвы. Римляне, находившиеся на фланге, ударили по стремительно продвигавшемуся вперед отряду сбоку и разрезали его надвое. Персы, оказавшиеся впереди, попали в окружение и повернули назад, и тогда бежавшие от них римляне остановились, обернулись и ударили по преследовавшим их до этого момента воинам. Попав в кольцо врага, персы отчаянно сопротивлялись, но, когда пал их военачальник Варесман, сброшенный с коня и убитый Суникой, они поверглись в панику и бросились бежать в беспорядке, избиваемые врагами. Погибло до пяти тысяч персов. Велисарий и Гермоген наконец приказали остановить преследование, опасаясь неожиданностей. «В тот день римлянам, – по словам Прокопия, – удалось победить персов в сражении, чего уже давно не случалось»73. В наказание за неудачу мирран Пероз подвергся унизительному наказанию: «царь отнял у него украшение из золота и жемчуга, которое он обычно носил на голове. У персов это знак высочайшего достоинства после царского»74.

Победой римлян у стен Дары война не завершилась. В игру вмешались шейхи арабских бедуинов, кочевавших у границ Римской и Иранской империй и грабивших приграничные города одной из них в согласии с властями другой, но прежде всего в собственных интересах, с выгодой для себя. Одним из таких шейхов был Аламундар, многоопытный изобретательный и изворотливый разбойник, не лишенный дипломатических способностей. В прошлом он считался вассалом Рима, получил звание римского патриция и царя своего народа, но затем перешел на сторону Ирана, и «в течение пятидесяти лет он истощал силы римлян... От границ Египта до Месопотамии он разорял все местности, угонял и увозил все подряд, жег попадающиеся ему строения, обращал в рабство многие десятки тысяч людей; большинство из них тотчас же убивал, других продавал за большие деньги»75. Ставленник римлян из числа арабских шейхов Арефа в стычках с Аламундаром неизменно терпел неудачи либо, подозревает Прокопий, «действовал предательски, как, скорее всего, следует допустить»76. Аламундар явился ко двору шаха Кавада и посоветовал ему двинуться в обход Осроенской провинции с ее многочисленными римскими гарнизонами через Сирийскую пустыню на главный форпост Рима в Леванте – блистательную Антиохию, население которой отличалось особой беспечностью и заботилось об одних развлечениях, так что нападение было бы для него страшной неожиданностью, к которой они не смогут заблаговременно приготовиться. А что касается трудностей похода через пустыню, то Аламундар предложил: «О недостатке воды или чего-либо не беспокойся, ибо я сам поведу войско, как я сочту лучше всего»77. Предложение Аламундара было принято шахом, и он поставил во главе армии, которой предстояло штурмовать Антиохию, перса Азарета, рядом с которым должен был находиться Аламундар, «показывая ему дорогу»78.

Узнав о новой опасности, Велисарий, командовавший войсками римлян на Востоке, двинул двадцатитысячную армию навстречу противнику, и тот отступил. Велисарий не хотел нападать на отступающего врага, но в войсках возобладали воинственные настроения, и полководцу не удалось утихомирить своих солдат, рвавшихся в бой. 19 апреля 531 г., в день Святой Пасхи, на берегу реки Каллиник состоялось сражение, закончившееся для римлян поражением, но победители, заставившие армию Велисария отступить, понесли колоссальные потери: когда они вернулись домой, был произведен подсчет убитых и взятых в плен. Прокопий рассказывает о том, как это делалось: перед походом воины бросают каждый по одной стреле в расставленные на плацу корзины, «затем они хранятся, запечатанные царской печатью; когда же войско возвращается... то каждый солдат берет из этих корзин по одной стреле»79. Когда войска Азарета, вернувшись из похода, в котором им не удалось взять ни Антиохию, ни какой- либо другой город, хотя они и одержали победу в деле при Каллинике, прошли строем перед Кавадом, вынимая стрелы из корзин, то «так как в корзинах осталось множество стрел… царь счел эту победу позором для Азарета»80.

Еще одним театром военных действий между Римом и Ираном была, как и в прошлом, Армения. В 528 г. отряд персов вторгся в римскую Армению со стороны Персоармении, но был разбит стоявшими там войсками, которыми командовал Ситта, после чего шах направил туда же более крупное войско под командованием Мермероя, костяк которого составляли наемники савиры числом в три тысячи всадников. И снова вторжение было отражено: Мермерой был разбит войсками под командованием Ситты и Дорофея. Но оправившись от поражения и проведя дополнительный набор, Мермерой снова вторгся в пределы Римской империи и стал лагерем около города Саталы, расположенного в ста километрах от Трапезунда. Римляне неожиданно напали на лагерь – началась кровопролитная упорная битва, исход которой висел на волоске. Решающую роль в ней сыграли фракийские всадники, сражавшиеся под командованием Флоренция, погибшего в этой битве. После понесенного поражения Мермерой ушел из пределов империи, а три выдающихся персидских военачальника, по происхождению из армян – братья Нарсес, Аратий и Исаак из аристократического рода Камсараканов, – успешно воевавшие с римлянами в правление Юстина, перешли на сторону Рима. Исаак сдал своим новым хозяевам крепость Болон, расположенную близ Феодосиополя, гарнизоном которой он командовал.

8 сентября 531 г. шахиншах Кавад умер от паралича, который постиг его за пять дней до кончины, в возрасте 82 лет. Его преемником стал на основании составленного им завещания младший сын Хосров Ануширван. Высшие сановники государства во главе с Меводом пресекли попытку старшего сына Каоса занять престол. Вскоре после этого начались переговоры с Римом о заключении мира. С римской стороны в них участвовали Руфин, Александр и Фома. Они шли трудно, прерывались разрывами контактов, угрозами со стороны персов возобновить войну, сопровождавшимися перемещением войск в сторону границы, но в конце концов в 532 г. договор о «вечном мире» был подписан. В соответствии с ним граница между двумя державами оставалась в основном неизменной; хотя Рим вернул персам отнятые у них крепости Фарангий и Вол, римская сторона обязалась также перенести штаб-квартиру командующего армией, расквартированной в Месопотамии, дальше от границы – из Дары в Константину. В ходе переговоров с Римом Иран и ранее, и на этот раз выставлял требование совместной обороны перевалов и проходов через Большой Кавказский хребет у Каспия для отражения набегов кочевых варваров, но, поскольку для римлян это условие было неприемлемым – расположенная в значительном удалении от римских пределов воинская часть находилась бы там в крайне уязвимом положении и в полной зависимости от персов, – альтернативное предложение заключалось в выплате денег Ирану в компенсацию его затрат на оборону кавказских проходов. Это требование было принято, и римская сторона приняла на себя обязательство выплатить Ирану 110 кентинариев золота – кентинарий составлял сто либров, а вес либры равен примерно одной трети килограмма. Таким образом, Рим под благовидным прикрытием компенсации расходов на совместные оборонные нужды обязался выплатить контрибуцию размером около четырех тысяч тонн золота. В ту пору, после умножения казны при Анастасии, эта сумма не была особенно обременительной. Предметом переговоров была также ситуация в Лазике и Иверии. Лазика осталась под протекторатом Рима, а Иверия – Ирана, но тем грузинам, которые бежали от персов из своей страны в соседнюю Лазику, предоставлено было право по собственному желанию остаться в Лазике или вернуться на родину.

Император Юстиниан пошел на заключение мира с персами, поскольку он разрабатывал в ту пору план ведения боевых действий на западе, в Африке и Италии, с целью восстановления целостности Римской империи и ради защиты православных христиан Запада от дискриминации, которой их подвергали господствовавшие над ними ариане. Но от осуществления этого замысла его на время удержало опасное развитие событий в самой столице.

5. Мятеж «Ника»

В январе 532 г. в Константинополе вспыхнул мятеж, зачинщиками которого стали участники цирковых факций, или димов: прасины (зеленые) и венеты (голубые). Из четырех цирковых партий ко времени Юстиниана две – левки (белые) и русии (красные) – исчезли, не оставив заметных следов своего существования. «Первоначальный смысл названий четырех партий, – по словам А. А. Васильева, – неясен. Источники 6 в… говорят, что эти наименования соответствуют четырем стихиям: земле (зеленые), воде (голубые), воздуху (белые) и огню (красные)»81. Димы, подобные столичным, носившие те же самые названия цветов одежд цирковых возниц и экипажей, существовали в тех городах, где сохранились ипподромы. Но димы не были только сообществами болельщиков, они были наделены муниципальными обязанностями и правами, служили формой организации гражданского ополчения на случай осады города. Они имели свою структуру, свою казну, своих предводителей, которые у венетов и прасинов назывались димократами, назначались они императором из генералов, имевших чин протоспафария. Кроме них имелись еще димархи, которые раньше возглавляли димы левков и русиев, фактически угасшие, но сохранившие память о себе в номенклатуре чинов. Судя по источникам, остатки дима левков были поглощены венетами, а русиев – прасинами. Полной ясности относительно структуры димов и принципов разделения на димы нет из-за недостаточности сведений в источниках. Известно только, что димы во главе со своими димократами и димархами были подчинены префекту, или епарху Константинополя. Численность димов была ограниченной: в конце 6 в., в правление Маврикия, в столице насчитывалось полторы тысячи прасинов и девятьсот венетов, но к формальным членам димов примыкали их гораздо более многочисленные сторонники.

Разделение на димы в известной мере отражало существование разных социальных и этнических групп и даже разных богословских воззрений, что в Новом Риме служило важнейшим индикатором ориентации. Среди венетов преобладали более состоятельные люди: землевладельцы и чиновники; природные греки, последовательные диафизиты, в то время как дим прасинов объединял по преимуществу купцов и ремесленников, в нем насчитывалось немало выходцев из Сирии и Египта, среди прасинов заметно было присутствие монофизитов.

Император Юстиниан и его супруга Феодора были сторонниками или, другими словами, болельщиками венетов. Встречающаяся в литературе характеристика Феодоры как сторонницы прасинов основана на недоразумении: с одной стороны, на том, что ее отец в свое время состоял на службе прасинов, но после его смерти прасины, как уже было сказано, не позаботились о его вдове и сиротах, в то время как венеты явили осиротевшей семье великодушие, и Феодора стала ревностной «болельщицей» этой факции, а с другой – на том обстоятельстве, что она, не будучи монофизиткой, оказывала покровительство монофизитам в ту пору, когда сам император искал путь к их примирению с диафизитами, между тем в столице империи монофизиты концентрировались вокруг дима прасинов.

Не будучи признанными политическими партиями, они выполняли в соответствии с отведенным им местом в иерархии столичных учреждений скорее репрезентативную функцию, димы же отражали настроения различных кругов городских обывателей, в том числе и их политические пристрастия. Еще во времена принципата и затем домината ипподром стал средоточием политической жизни. После аккламации нового императора в военном лагере, после церковного благословения на правление, после утверждения его сенатом император появлялся на ипподроме, занимал там свою ложу, которая называлась кафизмой, и граждане Нового Рима своими приветственными криками совершали юридически значимый акт его избрания императором или, что ближе к реальному положению дел, признания правомерности ранее совершенного избрания.

С реально-политической точки зрения, участие народа в избрании императора носило исключительно формальный, церемониальный характер, но при этом в соперничестве цирковых факций, выходившем за границы спортивного ажиотажа, пробивались традиции древней Римской республики, раздираемой во времена Гракхов, Мария, Суллы, триумвиратов борьбой партий. Как писал Ф. И. Голубинский, «ипподром представлял единственную арену, за отсутствием печатного станка, для громкого выражения общественного мнения, которое иногда имело обязательную силу для правительства. Здесь обсуждались общественные дела, здесь константинопольское население выражало до известной степени свое участие в политических делах, в то время как древние политические учреждения, посредством которых народ выражал свои державные права, постепенно приходили в упадок… городской ипподром продолжал еще оставаться ареной, где свободное мнение могло высказываться безнаказанно. Народ политиканствовал на ипподроме, высказывал порицание и царю, и министрам, иногда издевался над неудачной политикой»82. Но ипподром с его димами служил не только местом, где народные массы могли безнаказанно критиковать действия власти, он использовался также группировками, или кланами, окружавшими императора, носителями правительственных полномочий в своих интригах, служил орудием компрометации соперников из враждебных кланов. В совокупности эти обстоятельства превращали димы в рискованное оружие, чреватое мятежами.

Опасность усугублялась крайне дерзкими криминальными нравами, которые царили в среде стасиотов, составлявших ядро димов, – заядлых болельщиков, не упускавших бегов и иных представлений ипподрома. Стасиоты венетов «по ночам открыто носили оружие, днем же скрывали у бедра небольшие обоюдоострые кинжалы. Как только начинало темнеть, они сбивались в шайки и грабили тех, кто [выглядел] поприличней, по всей агоре и в узких улочках. Некоторых же во время грабежа они считали нужным и убивать, чтобы те никому не рассказали о том, что с ними произошло. От них страдали все, и в числе первых те венеты, которые не являлись стасиотами»83. Весьма колоритным было их щегольское и вычурное одеяние: они отделывали одежду «красивой каймой… Часть хитона, закрывающая руку, была у них туго стянута возле кисти, а оттуда до самого плеча расширялась до невероятных размеров. Всякий раз, когда они в театре или на ипподроме, крича или подбадривая [возничих]… размахивали руками, эта часть [хитона], естественно, раздувалась, создавая у глупцов впечатление, будто у них столь прекрасное и сильное тело, что им приходится облекать его в подобные одеяния. Накидки, широкие штаны и особенно обувь у них и по названию, и внешнему виду были гуннскими»84. Стасиоты конкурировавших с венетами прасинов переходили в банды противника, «другие же, бежав, укрылись в иных местах. Многие, настигнутые и там, погибали либо от руки противника, либо подвергнувшись преследованиям со стороны властей… Многие, прельстив их деньгами, указывали стасиотам на своих собственных врагов, и они тотчас же истребляли их»85. Слова Прокопия о том, что «ни у кого уже не оставалось малейшей надежды на то, что он останется жив при такой ненадежности бытия»86, – это, конечно, лишь риторическая фигура, но атмосфера опасности, тревоги и страха присутствовала в городе.

Грозовое напряжение разрядилось бунтом – попыткой свергнуть Юстиниана. У мятежников были разные мотивы рисковать. В дворцовых и правительственных кругах затаились приверженцы племянников императора Анастасия, хотя сами они не стремились к верховной власти. В основном это были сановники, придерживавшиеся, подобно самому Анастасию, монофизитских воззрений. В народе накопилось недовольство налоговой политикой правительства, главными виновниками виделись ближайшие помощники императора – префект претория Иоанн Каппадокийский и квестор Трибониан. Молва обвиняла их в поборах, взятках и вымогательстве. Прасины возмущались откровенным предпочтением, которое Юстиниан оказывал венетам, а стасиоты венетов были недовольны тем, что правительство, вопреки тому, что писал Прокопий о потворстве их бандитизму, все же принимало полицейские меры против особенно очевидных криминальных эксцессов, которые они совершали. Наконец, в Константинополе оставались еще язычники, иудеи, самаряне, а также еретики ариане, македониане, монтанисты и даже манихеи, которые справедливо усматривали угрозу самому существованию их религиозных общин в религиозной политике Юстиниана, ориентированной на поддержку православия всей силой закона и реальной власти, так что горючий материал в столице скопился в высокой концентрации, а эпицентром взрыва послужил ипподром. Людям нашего времени, захваченного спортивными страстями, легче, чем это было в предшествующие века, представить, как легко ажиотаж болельщиков, заряженных заодно и политическими пристрастиями, может выливаться в беспорядки, представляющие угрозу восстания и переворота, в особенности, когда толпой искусно манипулируют.

Началом мятежа послужили события, происходившие на ипподроме 11 января 532 г. В промежуток между заездами один из прасинов, судя по всему, заранее подготовленный к выступлению, от лица своего дима обратился к присутствовавшему на скачках императору с жалобой на спафария священной опочивальни Калоподия: «Много лет, Юстиниан, август! Побеждай! Нас обижают, единый благий, и мы не в силах долее сносить, свидетель Бог87. Представитель императора в ответ на обвинение сказал: «Калоподий не вмешивается в дела правления… Вы сходитесь на зрелища только для того, чтобы оскорблять правительство»88. Диалог становился все более напряженным: ««Как бы то ни было, а кто обижает нас, того часть будет с Иудой». – «Молчать, иудеи, манихеи, самаритяне!» – «Ты поносишь нас иудеями и самаритянами. Мати Божия, буди со всеми нами!..» – «Не шутя, если вы не уйметесь, всем велю снести головы». – «Прикажи убивать! Пожалуй, наказывай нас! Уже кровь готова течь ручьями. Лучше бы Савватию не родиться, чем иметь сына убийцей»»89 – это был уже откровенно мятежный выпад. «Вот и поутру, за городом, при Зевгме произошло убийство, а ты, государь, хоть бы посмотрел на то! Было убийство и вечером»90. Представитель факции голубых на это ответил: «Убийцы всей этой стадии только ваши. Вы убиваете и бунтуете»91. Представитель зеленых обратился прямо к императору: ««Кто убил сына Епагафа, самодержец?» – «И его вы же убили, да и сваливаете то на голубых». – «Господи, помилуй! Истина насилуется. Стало быть, можно утверждать, что и мир не управляется Божиим Промыслом. Откуда такое зло?» – «Богохульцы, богоборцы, когда вы замолчите?» – «Если угодно могуществу твоему, поневоле молчу, триавгустейший; всё, всё знаю, но молчу. Прощай, правосудие! Ты уже безгласно. Перехожу в другой стан, сделаюсь иудеем. Ведает Бог! Лучше стать эллином, чем жить с голубыми»»92. Бросив вызов правительству и императору, зеленые покинули ипподром.

Оскорбительная для императора перебранка с ним на ипподроме послужила прелюдией к мятежу. Епарх, или префект столицы, Евдемон приказал арестовать по шесть человек из обоих димов: зеленых и голубых, подозреваемых в убийствах. Проведено было расследование, и выяснилось, что семеро из них действительно виновны в этом преступлении. Евдемон вынес приговор: четверых преступников обезглавить, а троих – распять. Но затем случилось нечто невероятное. По рассказу Иоанна Малалы, «когда их... стали вешать, столбы рухнули, и двое [приговоренных] упали; один был «голубой», другой – «зеленый»»93. У места казни собралась толпа, пришли монахи из монастыря святого Конона и забрали с собой сорвавшихся с петли преступников, приговоренных к казни. Они переправили их через пролив на азиатский берег и предоставили им убежище в храме мученика Лаврентия, который пользовался правом убежища. Но префект столицы Евдемон направил воинский отряд к храму, чтобы не дать им возможности выйти из храма и скрыться. Народ был возмущен действиями префекта, потому что в том обстоятельстве, что повешенные сорвались и выжили, увидел чудесное действие Промысла Божия. Толпа людей направилась к дому префекта и просила его удалить охрану от храма святого Лаврентия, но тот не обещал им исполнить эту просьбу. В толпе нарастало недовольство действиями властей. Ропотом и возмущением народа воспользовались заговорщики. Стасиоты венетов и прасинов договорились о солидарном мятеже против правительства. Паролем заговорщиков стало слово «ника» («побеждай») – клик зрителей на ипподроме, которым они подбадривали соревнующихся возниц. В историю восстание вошло под именем этого победного возгласа.

Тринадцатого января на столичном ипподроме вновь состоялись конные состязания, приуроченные к январским идам, на императорской кафизме восседал Юстиниан. В перерывах между заездами венеты и прасины согласованно просили императора о милосердии, о прощении приговоренных к казни и чудесным образом избавившихся от смерти. «Они продолжали кричать до 22-го заезда, но не удостоились ответа. Тогда диавол внушил им дурное намерение, и они стали славить друг друга: «Многие лета милосердным прасинам и венетам!»»94, вместо того чтобы приветствовать императора. Затем, покинув ипподром, заговорщики вместе с примкнувшей к ним толпой устремились к резиденции префекта города, требовали освободить приговоренных к смерти и, не получив благоприятного ответа, подожгли префектуру. За этим последовали новые поджоги, сопровождаемые убийствами воинов и всех, кто пытался противодействовать мятежу. В пожаре «сгорели Медные ворота до самых схолий, и Великая церковь, и общественный портик»95. Более полный перечень уничтоженных пожаром строений дает Феофан Исповедник: «Сгорели портики от самой Камары на площади до Халки [лестницы], серебряные лавки и все здания Лавса... входили в дома, грабили имущество, сожгли дворцовое крыльцо. помещение царских телохранителей и девятую часть Августея... Сожгли бани Александровы и большой странноприимный дом Сампсона со всеми его больными»96. В толпе раздавались выкрики с требованием поставить «другого царя».

Конные состязания, намеченные на следующий день, 14 января, не были отменены. Но когда на ипподроме, как полагалось, был поднят флаг, восставшие прасины и венеты, выкрикивая «Ника!», начали поджигать места для зрителей. Отряд герулов под командованием Мунда, которому Юстиниан приказал усмирить бунт, не справился с мятежниками. Император готов был пойти на компромисс. Узнав, что взбунтовавшиеся димы требуют отставки особенно ненавистных им сановников Иоанна Каппадокийца, Трибониана и Евдемона, он выполнил это требование и отправил всех троих в отставку. Но отставка не удовлетворила мятежников. Поджоги, убийства и грабежи продолжались в течение нескольких дней. Замысел заговорщиков определенно клонился к отстранению Юстиниана и провозглашению императором одного из племянников Анастасия: Ипатия, Помпея или Проба. Чтобы ускорить развитие событий в этом направлении, заговорщики распространили в народе ложный слух, что Юстиниан с Феодорой бежали из столицы во Фракию. Тогда толпа устремилась к дому Проба, который заблаговременно покинул его и скрылся, не желая быть замешанным в бунте. В гневе мятежники сожгли его дом. Ипатия и Помпея они тоже не нашли, потому что в это время они находились в императорском дворце и там заверяли Юстиниана в своей преданности ему, но, не доверяя тем, кому зачинщики мятежа собирались вручить верховную власть, опасаясь, что их присутствие во дворце может побудить колеблющихся телохранителей к измене, Юстиниан потребовал, чтобы оба брата покинули дворец и отправились к себе домой.

В воскресный день 17 января император предпринял еще одну попытку погасить мятеж примирением. Он появился на ипподроме, где собралась вовлеченная в мятеж толпа с Евангелием в руках, и с клятвой пообещал освободить спасшихся при повешении преступников, а также даровать амнистию всем участникам мятежа, если они прекратят бунт. В толпе одни поверили Юстиниану и приветствовали его, а другие, и их, очевидно, было большинство среди собравшихся, своими выкриками оскорбляли его и требовали поставить императором племянника Анастасия Ипатия. Юстиниан в окружении телохранителей вернулся с ипподрома во дворец, а мятежная толпа, узнав, что Ипатий находится у себя дома, устремилась туда, чтобы провозгласить его императором. Сам он страшился предстоящей ему участи, но мятежники, действуя напористо, повели его на форум Константина для совершения торжественной аккламации. Его жена Мария, «женщина разумная… удерживала мужа и не пускала его, громко стеная и взывая ко всем близким, что димы ведут его на смерть»97, но помешать замышляемому действу она оказалась не в силах. Ипатия привели на форум и там, за отсутствием диадемы, возложили на его голову золотую цепь. Собравшийся в экстренном порядке сенат утвердил совершённое избрание Ипатия императором. Неизвестно, много ли было сенаторов, уклонившихся от участия в этом заседании, и кто из присутствовавших сенаторов действовал, движимый страхом, считая положение Юстиниана безнадежным, но очевидно, что его сознательные противники, вероятно в основном из среды приверженцев монофизитства, в сенате присутствовали и ранее, до мятежа. Сенатор Ориген предлагал готовиться к длительной войне с Юстинианом, большинство, однако, высказалось за немедленный штурм императорского дворца. Ипатий поддержал это предложение, и толпа двинулась в сторону ипподрома, примыкавшего к дворцу, чтобы оттуда начать атаку на дворец.

Между тем в нем проходило совещание Юстиниана со своими ближайшими помощниками, оставшимися верными ему. Среди них были Велисарий, Нарсес, Мунд. Присутствовала и святая Феодора. Сложившееся положение дел и самим Юстинианом, и его советниками было охарактеризовано в крайне мрачном свете. На верность пока еще не примкнувших к мятежу воинов из столичного гарнизона, даже на дворцовые схолы, положиться было рискованно. Всерьез обсуждался план эвакуации императора из Константинополя. И тут слово взяла Феодора: «По-моему, бегство, даже если когда-либо и приносило спасение и, возможно, принесет его сейчас, недостойно. Тому, кто появился на свет, нельзя не умереть, но тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо. Да не лишиться мне этой порфиры, да не дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой! Если ты желаешь спасти себя бегством, василевс, это не трудно. У нас много денег, и море рядом, и суда есть. Но смотри, чтобы тебе, спасшемуся, не пришлось предпочесть смерть спасению. Мне же нравится древнее изречение, что царская власть – прекрасный саван»98. Это самое знаменитое из изречений святой Феодоры, надо полагать, аутентично воспроизведенное ее ненавистником и льстецом Прокопием, человеком незаурядного ума, способным оценить неотразимую энергию и выразительность этих слов, характеризующих ее саму: ее ум и поразительный дар слова, которым она блистала некогда на сцене, ее бесстрашие и самообладание, ее азарт и гордыню, ее стальную волю, закаленную житейскими испытаниями, которые она в изобилии претерпела в прошлом от ранней юности до замужества, вознесшего ее на беспримерную высоту, падать с которой она не хотела даже если на кону стояла жизнь и ее самой, и ее мужа императора. Эти слова Феодоры замечательно иллюстрируют и ту роль, которую она играла в ближайшем окружении Юстиниана, меру ее влияния на государственную политику.

Высказывание Феодоры обозначило переломный момент в ходе мятежа. «Слова ее воодушевили всех, и вновь обретя утраченное мужество, они начали обсуждать, как им следует защищаться… Солдаты, как те, на которых была возложена охрана дворца, так и все остальные, не проявляли преданности василевсу, но и не хотели явно принимать участие в деле, ожидая, каков будет исход событий»99. На совещании было принято решение немедленно приступить к подавлению мятежа.

Ключевую роль в наведении порядка сыграл отряд, который прибыл с Велисарием с восточной границы. Вместе с ним действовали наемники германцы под командованием своего полководца Мунда, назначенного стратигом Иллирика. Но прежде чем они напали на мятежников, дворцовый евнух Нарсес вступил в переговоры с взбунтовавшимися венетами, которые ранее считались надежными, поскольку на стороне их дима были Юстиниан и Феодора. По словам Иоанна Малалы, Нарсес «подкупил некоторых [членов] партии венетов, раздав им деньги. И некоторые восставшие из толпы стали провозглашать Юстиниана царем в городе; люди разделились и пошли друг против друга»100. В результате этого разделения число мятежников убавилось, и все же оно было велико и внушало тревожные опасения. Убедившись в ненадежности столичного гарнизона, Велисарий пал духом и, вернувшись во дворец, стал уверять императора, что все погибло, но, находясь под обаянием слов, сказанных на совете Феодорой, Юстиниан теперь уже был исполнен решимости действовать самым энергичным образом. Он приказал Велисарию вести свой отряд на ипподром, где сосредоточены были основные силы восставших. Там же, восседая на императорской кафисме, находился и провозглашенный императором Ипатий.

Отряд Велисария пробирался к ипподрому через обгоревшие руины. Добравшись до портика венетов, он хотел немедленно напасть на Ипатия и схватить его, но их разделяла запертая дверь, за которой стояли телохранители Ипатия, и Велисарий опасался, что, когда его отряд окажется в узком проходе, народ набросится на него и из-за его малочисленности перебьет всех его воинов. Поэтому он выбрал другое направление удара. Он приказал воинам напасть на многотысячную неорганизованную толпу, собравшуюся на ипподроме и застигнутую этим нападением врасплох, и «народ… увидев одетых в латы воинов... без всякой пощады поражавших мечами, обратился в бегство»101. Но бежать было некуда, потому что через другие ворота ипподрома, которые назывались Мертвыми (Некра), на ипподром ворвались германцы под командованием Мунда. Началась резня, жертвами которой пало более тридцати тысяч человек. Ипатий и его брат Помпей были схвачены и отведены во дворец к Юстиниану. В свое оправдание Помпей говорил, что «народ силой заставил их против их собственного желания принять власть, и они затем пошли на ипподром, не имея злого умысла против василевса»102, что было лишь полуправдой, потому что с определенного момента они перестали противиться воле мятежников. Ипатий не захотел оправдываться перед победителем.

На следующий день они оба были убиты солдатами, а тела их выброшены в море. Все имущество Ипатия и Помпея, а также тех сенаторов, которые участвовали в мятеже, было конфисковано в пользу фиска. Но позже, ради водворения мира и согласия в государстве, Юстиниан вернул конфискованное имущество их прежним владельцам, не обделив при этом даже детей незадачливых племянников Анастасия Ипатия и Помпея. Но с другой стороны, Юстиниан вскоре после подавления мятежа, которое обошлось большой кровью, но меньшей, чем могла пролиться в случае успеха его противников, которые ввергли бы империю в гражданскую войну, аннулировал распоряжения, сделанные им в качестве уступки мятежникам: ближайшие помощники императора Трибониан и Иоанн Каппадокиец были возвращены на свои прежние посты.

6. Война с вандалами

Завершив войну на восточной границе подписанием мирного договора и подавив мятеж, Юстиниан приступил к осуществлению своего грандиозного замысла – восстановлению целостности империи, возвращению в ее лоно утраченных на западе территорий. Начать пришлось с восстановления границ, отвоевания Африканского диоцеза, захваченного вандалами.

В свое время по договору короля завоевателей Гензериха с императором Валентинианом, заключенному в 442 г., в состав Королевства вандалов и аланов вошла римская Проконсульская Африка с Карфагеном, ставшим его столицей, и часть Триполитании и Нумидии; по этому договору (foedus), подобному актам, которые Рим заключал с другими варварами, король признавал верховенство императора и свою зависимость от него, но в реально сложившихся отношениях с вандалами эта зависимость оказалась фиктивной. Пренебрегая договором, вандалы распространили свою власть на весь Африканский диоцез, совершали разбойничьи набеги на европейские берега Средиземного моря, в 455 г. взяли Рим, подвергнув его разграблению. Около того же времени они захватили Сардинию, Корсику и Балеарские острова, в 468 г. овладели Сицилией, которую, правда, позже уступили за выкуп королю Одоакру. В 468 г. император Лев Макелл направил против вандалов военно-морской десант под командованием Василиска, но экспедиция закончилась поражением ромеев, разбитых Гензерихом. В 491 г., уже после смерти Гензериха, вся Сицилия была завоевана Теодорихом Великим, но около 500 г. он передал юго-западную часть острова с Лилибелой вандалам в качестве приданого своей сестры Амалафриды, к тому времени овдовевшей и выданной замуж вторым браком за короля Трасамунда – внука Гензериха.

Воинственный кураж вандалов угас после смерти создателя королевства Гензериха. Вместе с аланами они составляли тонкий поверхностный слой населения завоеванной страны, так что все поголовно составили аристократию государства, населенного романизованными потомками пунийцев и италийских колонистов, а также сохранившими свои языки берберами, которые вели кочевой и полукочевой образ жизни и обитали как в пределах королевства, так и к югу от его границ, как это было и во времена могущества Карфагена, и после его падения. Римские историки называют этих берберов обыкновенно маврусиями, то есть маврами. Обосновавшись в латиноязычной Африке, вандалы и аланы усвоили латинский язык, но не подверглись ассимиляции, отделяя себя этносословными привилегиями от местных римлян, или, как их называли еще по месту их обитания, ливийцев. Топоним «Ливия» употреблялся не только по отношению к одной из римских провинций, но и по отношению ко всей части света, в то время как наименование «Африка» в древности не распространялось арианским исповеданием за пределы Карфагенского государства. Афроримляне, или ливийцы, исповедовали православие.

В целях последовательной сегрегации смешанные браки ариан с православными были запрещены и карались смертью, что позволяло варварам сохранять чистоту их «благородной крови». Смертной казни подвергались также те, кого обвиняли в попытках обратить арианина в православие. У Кафолической Церкви конфисковали не только ее земельные владения, но и лучшие храмы, которые были переданы арианским епископам. Особенно горькой потерей для православных была утрата храма, воздвигнутого в Карфагене на берегу моря в честь священномученика Киприана, – он был захвачен арианами. Под угрозой смерти афроримлянам запрещалось носить и держать у себя дома оружие.

Режим господства завоевателей над покоренным народом, установившийся в Королевстве вандалов, был более жестоким, чем в других варварских государствах. Вандалы не применяли правил гостеприимства при разделе земли, подобно иным варварам, водворившимся в пределы империи – готам или бургундам, но, прибегая к масштабным конфискациям, присваивали себе все лучшие земли, превращая местных землевладельцев и земледельцев, если те ранее не были обращены в рабство, в своих батраков или арендаторов либо побуждая их к эмиграции. Отнятая у местных жителей земля становилась собственностью короля или частными наделами завоевателей, причем соотношение перешедшей во владение вандалов и аланов земли с их числом было таким, что каждый варвар становился магнатом-латифундистом. Местным жителям были оставлены лишь неудобные участки, которыми вандалы пренебрегали. Земля, находившаяся во владении вандалов, не облагалась налогами, а с той, что осталась в собственности прежних владельцев, Гензерих «приказал вносить... в пользу государства такие налоги, что самим собственникам земли ничего не оставалось. Многих изгоняли и убивали. И самым серьезным проступком. считалось сокрытие собственных средств»103.

Характеризуя административную систему королевства, французский медиевист Л. Мюссе писал: «Как войско, народ вандалов по-прежнему делился на группы по тысяче человек… Глава администрации носил титул praepositus regni (препозит королевства), почерпнутый из военного лексикона. Сначала римляне не допускались ни на какие важные посты. Для насущных нужд, прежде всего для организации поступлений от поземельного налога. хватало нескольких notarii (писцов)»104. В этой должности служили исключительно афроримляне, или ливийцы, ввиду почти всеобщей неграмотности вандалов в первом поколении завоевателей.

При Гензерихе, пока вандалы сохраняли воинственный пыл, это был режим откровенного грабежа как покоренных афроримлян, так и подвергавшихся нападениям с моря жителей территорий Римской империи, не подвластных вандалам, а после Гензериха, когда вкус к сражениям был вытеснен возобладавшей привязанностью к удобствам жизни и наслаждениям, уже только своих подданных. Дело в том, что богатства завоевателей привили им любовь к роскоши, но в традициях варварской культуры и варварского быта места для нее не было, так что пришлось усваивать стиль жизни больших вельмож у аристократии завоеванного народа, радикально меняя привычки, усвоенные от предков. И вандалы вместе с аланами, самым поверхностным образом соприкоснувшись с высокой культурой завоеванного народа, с увлечением усвоили его бытовой обиход, его развлечения и увеселения. По словам Прокопия, «из всех известных нам племен вандалы были самыми изнеженными... С того времени, как они завладели Ливией, все вандалы ежедневно пользовались ваннами и самым изысканным столом, всем, что только самого лучшего и вкусного производит земля и море. Все они по большей части носили золотые украшения, одеваясь в мидийское платье, которое теперь называют шелковым, проводя время в театрах, на ипподромах и среди других удовольствий, особенно увлекаясь охотой. Они наслаждались хорошим пением и представлениями мимов; все удовольствия, которые ласкают слух и зрение, были у них весьма распространены. Большинство из них жило в парках, богатых водой и деревьями, часто между собой устраивали они пиры и с большой страстью предавались всем радостям Венеры»105.

Состарившийся Гензерих умер в 477 г., и престол перешел к старшему сыну Гуннериху. После него, с 484 по 496 г., правил его племянник и внук Гензериха Гундамунд. Его в свою очередь сменил на королевском престоле брат Трасамунд: по завещанию Гензериха, править после него должны были его потомки, старшие по возрасту. Трасамунд проводил иную религиозную политику, чем его предшественники: он побуждал православных к принятию арианства, «не мучая их, как бывшие до него правители, но предлагая им за это почести, высокие должности и одаряя деньгами... Когда кто-либо случайно или умышленно совершал тяжкое преступление, он предлагал, в случае перемены веры, в качестве награды не подвергать их наказанию за то, в чем они провинились»106, – иными словами, арианские правители Африки не брезговали прибегать к подкупу ради обращения православных в свою ересь – метод, применявшийся и в последующие века, и уже не только арианами ради успеха пропаганды «истинной веры».

В 523 г. королем вандалов стал Хильдерих, сын Гуннериха и дочери императора Валентиниана III Евдоксии, захваченной в плен Гензерихом в 455 г. и отданной им в жены своему сыну. Полуримлянин по крови и воспитанию, Хильдерих склонялся к принятию православия, чем навлек на себя вражду со стороны ревнителей арианства. Кроме того, он переориентировал внешнюю политику: разорвав союзнические отношения с Остготским королевством, стремился к сближению с империей. Вдова его предшественника и двоюродного брата Трасамунда Амалафрида, сестра короля остготов Теодориха Великого, была взята под стражу, а все готы, находившиеся в Карфагене и других городах Африки, были перебиты. Их обвинили в заговоре против короля вандалов. В знак признания своей юридической зависимости от правительства в Константинополе Хильдерих приказал чеканить на монетах портрет императора Юстина. В противоположность деду Гензериху, Хильдерих по своему характеру был лишен качеств воина и полководца настолько, что он «даже не хотел, чтобы до его слуха доходили разговоры о войне»107.

Войсками вандалов командовал его племянник Оамер. В сражении с маврусиями из Бизакии, предводителем которых был Антала, вандалы потерпели поражение. Неудача не способствовала популярности короля, и в 530 г. он был свергнут в результате заговора, устроенного правнуком Гензериха Гелимером. Вместе с Хильдерихом были схвачены и брошены в темницу военачальник Оамер и его брат Евагей.

Узнав о низложении и заточении своего союзника и, юридически, вассала, Юстиниан направил Гелимеру послание, в котором предлагал компромиссный выход из сложившейся ситуации: «Ты поступаешь безбожно и противно завещанию Гизериха, держа в заключении старика, твоего родственника и царя вандалов… силою захватив власть, хотя немного спустя ты смог бы получить ее по закону. Не продолжай же дальше действовать преступно и не заменяй имени царя прозвищем тирана. Но позволь ему, каждую минуту ожидающему смерти, сохранить видимость верховной власти, а сам действуй во всем, как подобает правителю. Если ты поступишь так, то и от Всемогущего получишь милость, и от нас дружбу»108. Но Гелимер не внял совету императора. Роль регента при престарелом короле его не удовлетворяла. Он приказал ослепить Оамера, а Хильдериха и Евагея содержать в еще более строгом заключении, обвинив их в намерении бежать в Константинополь.

Тогда Юстиниан направил Гелимеру еще одно письмо, в котором содержалась уже прямая угроза вмешательства: «Если тебе хочется приобрести верховную власть так, как ты ее сейчас приобрел, получи с нее и то, что дает за это демон. Ты же пошли к нам Ильдериха, слепого Оамера и его брата, чтобы они получили утешение, какое могут иметь люди, лишенные власти или зрения. Мы не потерпим, если ты этого не сделаешь. На преемника его власти мы пойдем не для того, чтобы воевать, но, чтобы по возможности его наказать»109. В ответном послании Гелимер отверг ультиматум, заявив, что Хильдериха сверг не он, но народ вандалов, а он занял престол по праву старшинства. Гелимер отвергал право Римского императора вмешиваться в дела королевства, подчеркивая свое равенство с ним уже самим обращением «Царь Гелимер царю Юстиниану»110: «Если ты хочешь нарушить договор и идти против нас, – писал он, – мы встретим вас всеми силами»111.

На этом переписка закончилась, и император решил воевать. Повод для военных действий против узурпатора, захватившего власть в королевстве, которое было образовано на территории Римской империи и на основании foedus (союзного договора) признавало свою принадлежность империи, был вполне весомым. Но прежде чем начать войну на западе, надо было завершить ее на востоке. И только после подписания мирного договора с Ираном начались прямые приготовления к военно-морскому походу на Карфаген. Однако эти приготовления были приостановлены по совету исключительно влиятельного сановника препозита двора Иоанна Каппадокийского, который напомнил Юстиниану о дальности пути до Карфагена, так что «если что-то случится с войском, гонцу с известием потребуется целый год, чтобы добраться сюда. Допустим, что ты победишь врагов, но закрепить за собой обладание Ливией ты не сможешь, пока Сицилия и Италия находятся под властью других»112. Император внял совету и отложил поход. Но вскоре после этого с императором беседовал один из епископов, приехавших с востока, который напомнил ему о его религиозном долге, «он сказал, что Бог в сновидении приказал ему явиться к василевсу и упрекнуть его, что, решившись освободить христиан Ливии от тиранов, он безо всякого основания испугался. «Я, – сказал Он, – буду ему помощником в этой войне и сделаю его владыкой Ливии»»113. Обретя поддержку свыше, Юстиниан более не колебался, и военные приготовления возобновились.

А затем произошло событие, создавшее особенно благоприятную обстановку для военных действий против Гелимера. От него отложился назначенный им правитель Сардинии Года, по происхождению не вандал, но гот. Он направил Юстиниану письмо, в котором свое отпадение от короля объяснял его преступной жестокостью и выразил готовность служить императору. В этом письме Года просил Юстиниана о подкреплении. Император направил в Сардинию посла Евлогия, а тот, когда прибыл на остров, узнал, что Года не собирается довольствоваться положением наместника императора, но усвоил себе королевский титул. Прочитав послание Юстиниана, «он сказал, что желательно, чтобы в знак союза к нему прибыли солдаты, а в военачальнике он совершенно не нуждается»114. Подобное высокомерие не могло понравиться ни послу Юстиниана, ни самому императору, и все же отпадение Сардинии от вандалов в любом случае ставило их королевство в трудное положение, делая момент удобным для начала войны против него.

Еще одним благоприятным для императора событием стал мятеж правителя Триполитанской провинции Пуденция, отложившегося от короля вандалов и в послании, направленном в Константинополь, объявившего о признании им власти императора. Ему на помощь срочно был выслан отряд под командованием Таттимута. Современный историк в связи с этим резонно замечает: «Трудно отделаться от ощущения, что эти события были подготовлены тайной византийской дипломатией»115, хотя никаких документальных подтверждений этому нет.

В Константинополе велась продуманная и интенсивная подготовка к ведению большой войны с вандалами, тем более что еще памятен был неудачный опыт, предпринятый при императоре Льве. Командовать походом был назначен вызванный с восточной границы в столицу Велисарий, который уже тогда имел репутацию самого талантливого полководца империи. Экспедиционный корпус насчитывал всего десять тысяч пехоты и пять тысяч конницы и состоял из регулярных войск и федератов, во главе которых были поставлены евнух Соломон и Дорофей, ранее командовавший войсками, расквартированными в Армении, а также Киприан и Валериан. Кавалерией командовали Руфин и Эган, пехотой – уроженец Диррахия Иоанн. Это было разноплеменное воинство, в состав которого входили отряды герулов под командованием Фары, а также кутригуров, которых Прокопий, находившийся в свите Велисария и наблюдавший войну собственными глазами, называет гуннами и даже, со свойственной византийским писателям любовью к архаичным этнонимам, массагетами. Командовал ими хан Синнио. Большую часть экспедиционного корпуса составляли уроженцы Фракии, а самой боеспособной единицей в войсках был отряд телохранителей Велисария.

Для размещения экспедиционного корпуса понадобилось пятьсот кораблей. Экипаж этих судов превосходил численность армии, насчитывая до тридцати тысяч матросов, в основном египтян и греков с Ионических островов. Флот вышел из столичной гавани 21 июля 533 г. Первая остановка была сделана в Гераклее, где на суда погрузили боевых коней, которые паслись в табунах во Фракии. Следующая четырехдневная остановка сделана была в Абидосе. Там случился инцидент, исход которого должен был, по мысли Велисария, укрепить дисциплину в войсках. Как рассказывает Прокопий, «два массагета в состоянии крайнего опьянения убили одного из своих товарищей, посмеявшегося над ними... Велисарий тотчас обоих этих воинов посадил на кол»116. Казнь убийц вызвала ропот вначале среди кутригуров, а потом и среди ромеев, и тогда полководец произнес перед войском речь, сказав, что «люди только сражаются, а судьбу сражений решает Бог. Хорошее состояние тела, умение пользоваться оружием. на войне надо считать значительно менее важным, чем справедливость и выполнение своего долга перед Богом. Я. не буду считать своим товарищем по боевой жизни того из вас, кто, будь он страшен врагу, не может действовать против своего соперника чистыми руками. Одна храбрость без справедливости победить не может»117.

Трагические события произошли в корпусе при его остановке в Мефоне, на Пелопоннесе. Солдаты вынуждены были питаться хлебом, который зацвел, и не менее пятиста воинов умерло от отравления. А случилось это потому, что препозит двора Иоанн Каппадокийский в целях экономии средств, чтобы меньше тратить денег на дрова и на оплату труда пекарей, велел «хлеб, еще сырой, нести в общественные бани… и положить на то место, где внизу горит огонь. И когда он становился похожим на печеный, он распорядился класть его в мешки»118. Велисарий запретил употреблять недопеченный хлеб в пищу и приказал закупить новый хлеб на месте. О случившемся он доложил императору; Юстиниан одобрил меры, принятые военачальником, но Иоанн не был наказан.

Пользуясь добрыми отношениями империи с Остготским королевством, Велисарий приказал сделать остановку на Сицилии, в Катанской гавани. Своего секретаря Прокопия, впоследствии историка этой войны, полководец направил в Сиракузы для сбора информации о противнике. И там Прокопий удачным образом встретил друга юности, раб которого только что вернулся из Карфагена. По сведениям, почерпнутым у него, вандалы еще не знали о приближении имперского флота и потому отправили войско на кораблях к берегам Сардинии для подавления мятежа Годы. Узнав о неготовности вандалов к сопротивлению, Велисарий решил немедленно прервать отдых, погрузить армию на суда и плыть к Африканскому берегу, чтобы застать противника врасплох.

После кратковременной остановки на Мальте 31 августа 533 г. войска высадились в Капут Ваде, между современными городами Суксом и Сфаксом, где местное население, готовое отложиться от вандалов, уже ожидало их. На военном совете было решено пехоту и кавалерию двинуть на Карфаген, с тем чтобы параллельно в том же направлении вдоль берега шли корабли. Когда на следующий день после высадки несколько солдат стали рвать плоды в садах местных жителей, Велисарий подверг мародеров показательной порке и, созвав войско на собрание, произнес речь, в которой напомнил о том, что римляне пришли в Африку как освободители, а не для грабежа: «Я высадил вас на эту землю, полагаясь только на то, что ливийцы, бывшие прежде римлянами, не чувствуют преданности к вандалам и с тяжелым чувством выносят их гнет… Теперь, однако, недостаток выдержки у вас все изменил, ибо вы примирили ливийцев с вандалами и на самих себя уже навлекли неприязнь, которую они питали к вандалам»119. В педагогических целях полководец преувеличивал последствия совершённой шалости, но важно было в самом начале войны предостеречь солдат от действий, которые могли настроить против них местное население. «Вы за несколько серебряных монет променяли… собственную безопасность… Перестаньте же бросаться на чужое… и Бог будет милостив к вам, и народ Ливии будет к вам расположен»120. Впредь солдаты покупали продукты у ливийцев, и те охотно оказывали им всяческие услуги. Путь от Капут Ваде до Карфагена насчитывал около двухсот километров. Войска не встречали сопротивления на марше, но из-за изнурительной жары и тяжелого обоза двигались медленно, примерно по четырнадцать километров в день.

Тем временем король Гелимер, находившийся в городе Гермионе, узнав о приближении врага, направил письмо своему брату Аммату, приказав немедленно убить содержавшегося в темнице короля Хильдериха, свержение которого и послужило поводом к войне, а также его близких родственников. Аммат выполнил приказ – Хильдерих, Евагей и их близкие были умерщвлены, ранее ослепленный Оамер к тому времени уже скончался. Гелимер не имел времени отозвать направленный им в Сардинию корпус во главе с другим своим братом Цазоном назад, но он велел Аммату собрать всех способных к бою вандалов, находившихся в Карфагене, и вести их навстречу противнику. Из Гермиона он сам повел отряд, находившийся у него под рукой. С третьей стороны на римлян должен был по его приказу напасть его племянник Гибамунд с двумя тысячами воинов. Несмотря на отсутствие половины вандальской армии, она по числу воинов превосходила войско Велисария.

Генеральное сражение состоялось на подступах к Карфагену в Дециме. При выбранном Гелимером плане операции успех зависел от точного расчета по времени, от синхронности нападения. Но вандалы действовали разрозненно. Аммат, оставив основные силы в столице, двинулся на противника преждевременно с небольшим отрядом, который встретился с авангардом римлян под командованием Иоанна. В результате Аммат «убил двенадцать храбрейших воинов, сражавшихся в первых рядах, но пал и сам»121. После гибели Аммата воины из его отряда бросились бежать. Вандалы, двигавшиеся в Децим из Карфагена, встретившись с бегущими соплеменниками, составили преувеличенное представление о численности римлян и присоединились к беглецам. Преследуя противника и истребляя его живую силу, войска Иоанна достигли ворот Карфагена. Отряд под командованием Гибамунда прибыл на безлюдную и пустынную равнину Галон, отстоявшую от Децима примерно на шесть километров, там он встретился с римскими федератами кутригурами и был поголовно истреблен ими. Но и после понесенных потерь войско вандалов все еще сохраняло численное преимущество над противником.

Перед решающей битвой, 13 сентября, в лагере, устроенном вблизи Децима, Велисарий выступил перед войском с речью, внушая воинам веру в победу: «Помощь Божья – сказал он, – всегда бывает с теми, кто выступает за правое дело»122. Полководец, оставив жену Антонину, которая сопровождала его в походе, в лагере под охраной пехоты, сам повел кавалерию на врага. Когда высланные им вперед федераты оказались в Дециме, они по облаку пыли поняли, что им навстречу мчится конница Гелимера. После короткой стычки федераты, устрашившись превосходящего силой противника, бросились бежать назад, к основным силам во главе с Велисарием. Прокопий, наблюдавший происходившее своими глазами, считает, что если бы Гелимер продолжил преследование, то «Велисарий не выдержал бы его натиска»123. Но король обнаружил вдруг душевную слабость, оказавшись «натурой нерешительной и слабой, нервной и сентиментальной»124: увидев на равнине труп брата Аммата, он «предался плачу и стенанию; занявшись его погребением, он упустил столь благоприятный для него момент»125. Велисарий же, встретив бежавших к нему федератов, остановил их, выстроил в надлежащий порядок и вместе с основными силами своей кавалерии двинулся навстречу врагу. Вандалы, ряды которых были расстроены, не выдержали нападения, потеряли много убитых и раненых и бросились бежать не в Карфаген, а по дороге, ведущей в Нумидию.

На следующий день поздно вечером римская армия расположилась лагерем у ворот африканской столицы, которые были открыты. Жители города с зажженными светильниками торжествовали освобождение, а оставшиеся в нем вандалы укрылись в церквях, умоляя о помиловании. Наутро, 15 сентября, Велисарий, еще раз предупредив войска о недопустимости грабежей, вступил во главе победоносной армии в Карфаген. В тот же день римский флот вошел в его гавань. Вандалам, укрывшимся в храмах, полководец пообещал безопасность. Арианские священники бежали из города, оставив свои церкви, в том числе и захваченный ими храм священномученика Киприана, расположенный на берегу моря, за городской стеной, и в нем при стечении множества молящихся было совершено первое после векового перерыва православное богослужение.

Между тем Гелимер, остатки армии которого находились в нумидийском городе Булле Регии, еще надеялся на реванш, дожидаясь возвращения войск во главе с другим своим братом Цазоном, который подавил восстание Годы на Сардинии. Сельских жителей Нумидии, среди которых преобладали нероманизованные пунийцы и берберы, Гелимер привлекал к убийствам римлян, которых им удавалось застичь поодиночке или малыми группами, выплачивая им золото за каждую голову. Велисарий же занялся восстановлением и укреплением стен Карфагена, основательно обветшавших и частично разрушенных за время господства вандалов, не жалея на это средств.

В начале декабря Цазон со своим войском вернулся из Сардинии. Соединившись, войска вандалов двинулись на Карфаген. Заняв ведущие в город дороги, они разрушили водопровод, снабжавший его водой. Агентура Гелимера действовала и в самом Карфагене, подстрекая его жителей, а также римских воинов варварского происхождения и арианского исповедания, которых было немало, и кутригуров к измене. Когда Велисарий выявил одного из предателей, карфагенянина Лавра, донос на которого поступил от его личного секретаря, он приказал посадить его на кол. Пример Лавра отрезвил потенциальных предателей. Самую большую опасность представлял риск измены со стороны кутригуров, которые, как федераты, держались обособленно, своим строем, и почти не скрывали, что в решающий момент они сами изберут, на чью сторону им стать. Велисарий откровенно объяснился с их предводителями и постарался рассеять опасения в том, что после окончательной победы над вандалами у них отнимут добычу, а самих их оставят навсегда в Африке. Полководец заверил их в неприкосновенности захваченных ими трофеев и пообещал, что, когда кончится война, они беспрепятственно возвратятся в свои степи.

Пятнадцатого декабря Велисарий вывел войска за стены Карфагена и у города Трикамара дал сражение противнику, как и прежде, значительно превосходившему численностью. В битве между авангардом римлян, которым командовал Иоанн, и отрядом во главе с Цазоном пало много вандалов, среди убитых был и сам Цазон. Его гибель повергла вандалов в панику, и они бежали. Лишь с этого момента кутригуры, державшиеся в стороне и выжидавшие момента, когда исход сражения прояснится, ввязались в бой и начали преследовать вандалов. Сражение продолжалось. Решающее значение для его исхода имел удар конницы Велисария. Гелимер, потрясенный вестью о гибели своего последнего брата, потерял самообладание и бросился бежать, сопровождаемый телохранителями. Преследуя незадачливого короля, римские воины захватили его казну.

Скрываясь от погони, Гелимер, нашел убежище в Нумидии, на горе Папуа, в окружении маврусиев, которые готовы были защищать его. По приказу Велисария для захвата короля был направлен отряд во главе с герулом Фарой. Он начал осаду, надеясь на то, что маврусии отвернутся от Гелимера и выдадут его, но обманулся в этой своей надежде – маврусии сохранили верность доверившемуся им королю, а попытка взять укрепления на горе штурмом не увенчалась успехом и стоила большой крови. Пришлось брать короля измором, и осада затянулась надолго.

Тем временем Велисарий отправил на Сардинию отряд во главе с военачальником Кириллом, который взял с собой отрубленную голову Цазона. Вначале Кирилл без труда овладел Корсикой, а затем высадился на Сардинии, и когда он предъявил жителям этого острова голову королевского брата, Сардиния подчинилась власти Римского императора. Аполлинарий, отправленный на Балеарские острова, которые также принадлежали вандалам, подчинил их императорской власти и стал управлять ими. Затем Велисарий шаг за шагом взял под контроль почти всю территорию Королевства вандалов на Африканском континенте. В Мавританскую Цезарею был направлен Иоанн с небольшим отрядом, другой Иоанн был послан к проливу у Геракловых столпов, который ныне называется Гибралтарским, и захватил расположенную на африканском берегу крепость Септон – современную Сеуту. Владения империи на Африканском континенте снова простирались до Атлантического океана, но в отличие от прежних времен, до нашествия вандалов, это была узкая прибрежная полоса, к югу от которой начинались поселения и кочевья независимых берберских бедуинов.

Велисарий попытался также вернуть в состав империи расположенную на Сицилии Лилибелу, которая в свое время была передана вандалам остготским королем Теодорихом Великим в качестве приданого своей сестры Амалафриды. Но требование Велисария было отвергнуто: в адресованном ему письме, составленном по указанию матери остготского короля Аталариха Амаласунты, говорилось: «Сицилию мы считаем принадлежащей себе полностью – ибо укрепление в Лилибее является одним лишь ее мысом. Если Теодорих позволил своей сестре, бывшей замужем за царем вандалов, пользоваться каким-то торговым местом Сицилии, это не имеет существенного значения»126. И все же остготское правительство готово было «этот вопрос предоставить на усмотрение василевсу Юстиниану на основании закона и справедливости»127. Получив такой ответ, из которого вытекало признание верховных прав императора, Велисарий отправил всю переписку по поводу Лилибелы в Константинополь Юстиниану.

Между тем осада горы Папуа, на которой укрывался король Гелимер, пользуясь защитой маврусиев, затянулась. Осажденные страдали от голода. Зная об этом, Фара, командир отряда, занявшего все подступы к горе, весной 534 г. отправил незадачливому королю письмо, в котором предлагал ему сдаться: «Я сам варвар, – писал он, – и не привык я ни писать, ни говорить... На что теперь рассчитывая, дорогой Гелимер, ты не только себя, но весь свой род вверг в пучину бедствий? Ясно, чтобы не стать рабом!.. Разве тебе не ясно, что ныне ты являешься рабом у этих несчастных маврусиев, поскольку всю надежду на спасение. полагаешь в них? Разве не было бы… лучше… быть рабом среди римлян, чем стать царем на Папуа и у маврусиев? Неужели тебе кажется верхом обиды оказаться таким же рабом, как и Велисарий?.. А ведь говорят, что у василевса Юстиниана есть намерение вписать тебя в число сенаторов, наградить высшим саном, который называется чин патрикия, и одарить тебя большими и прекрасными землями и великими богатствами»128. В ответ Гелимер благодарил за совет, но отказывался принять его: «Быть рабом несправедливого врага я считаю для себя невыносимым»129. А свое письмо он закончил своеобразной просьбой: «Прощай, милый Фара. пришли мне кифару, один каравай хлеба и губку»130. Эта просьба повергла Фару в недоумение, но доставивший ему письмо объяснил: «Гелимер просит у него один каравай хлеба. так как с того времени, как он укрылся на горе Папуа, он не видел печеного хлеба. Губка нужна ему потому, что один глаз у него, воспалившийся от грязи, сильно распух. Поскольку он был хорошим певцом и играл на кифаре, он сочинил песнь о своем несчастье, которое он хочет оплакать в жалобных звуках кифары»131. Фара выполнил просьбу злосчастного Гелимера, однако осаду не прекратил и не ослабил.

Но воля короля была сломлена, когда он увидел, как два мальчика – его племянник и сын женщины из племени маврусиев – жестоко подрались из-за лепешки, которую эта женщина испекла в золе. Один мальчик выхватил ее из печи и положил себе в рот, а другой заставил его выплюнуть уже разжеванную лепешку, чтобы съесть ее самому. Ужаснувшись этому зрелищу, Гелимер написал Фаре, что он готов отдать себя в руки Велисария, если тот гарантирует ему исполнение обещаний, которые были ему даны в письме Фары. Благоприятный ответ был получен, и вскоре, в марте 534 г., Гелимер у подножья горы передал себя в распоряжение Фары и специально за ним приехавшего из Карфагена военачальника федератов Киприана, а тот доставил его в резиденцию Велисария. Во время встречи со своим победителем Гелимер заливался смехом, который вызвал подозрение, что от перенесенных несчастий он повредился в уме. Но другие истолковали этот его странный смех как выражение мысли о том, что «вся человеческая жизнь не стоит ничего, кроме смеха»132.

Война с вандалами закончилась, хотя прошли еще многие годы, прежде чем удалось привести в повиновение населявшие имперские владения в Африке племена берберов. На победителя вандалов Велисария в Константинополь поступили доносы его недругов, в которых он обвинялся в стремлении к захвату верховной власти. Юстиниан не поверил клевете и все же направил в Карфаген Соломона с тем, чтобы Велисарий сам решил, передать ли ему власть над Африкой вместе с войсками, а самому отправиться в столицу с Гелимером и пленными вандалами или остаться в Африке, отослав Соломона и его свиту назад. Велисарий решил ехать в Константинополь, считая необходимым оправдаться в глазах императора от возведенных против него обвинений.

Осенью 534 г., вернувшись в столицу, полководец был удостоен почестей, которые в течение уже нескольких столетий не оказывались частным лицам. Ему был устроен триумф. Последний такой триумф лицу, не принадлежавшему императорскому дому, был дан в честь Луция Корнелия Бальбы Младшего в Риме в 19 г. до Р. Х. Правда, в отличие от Античной эпохи и от триумфов, которые давались в честь уже христианских императоров, Велисарий не стоял на колеснице, но шел пешком – от своего дома до ипподрома и затем по ипподрому от места, где начинаются скачки, до императорской ложи. Среди добычи, которую везли на колесницах, были золотые троны и кубки, украшения из драгоценных камней, «десятки тысяч талантов серебра и огромное количество царских сокровищ»133, награбленных королем вандалов Гензерихом при захвате Рима. В числе этих сокровищ были и святыни из Иерусалимского храма, и среди них менора – семисвечник, который Тит доставил в Рим после подавления восстания иудеев. По совету одного из евреев, бывшего свидетелем триумфа, Юстиниан повелел отправить эти святыни в Иерусалим, в христианские церкви этого города. В триумфальном шествии участвовали Гелимер со своими родственниками и другие вандалы, отобранные из числа пленников из-за своего высокого роста и внешней привлекательности. «Когда Гелимер оказался на ипподроме и увидел василевса, восседавшего высоко на престоле… он… не заплакал, не издал стона, но непрестанно повторял: «Суета сует и всякая суета»»134. Перед престолом императора с Гелимера сняли его пурпурное одеяние, и ему велено было пасть ниц, делая поклон автократору. Такой же поклон сделал и Велисарий.

После триумфа детей свергнутого Гелимером Хильдериха, которые были также потомками императора Валентиниана III, одарили богатыми имениями. Гелимеру было предложено возведение в сан патриция при условии отречения от арианства и принятия православия. Он, однако, отказался менять вероисповедание. Патрицием он не стал, но ему была подарена латифундия в Галатийской провинции, где он поселился с оставшимися родственниками. Пленные вандалы, распределенные по пяти когортам, были отправлены на восточную границу империи. На этом закончилась история народа вандалов, потомки которых растворились в генофонде европейских, африканских и азиатских этносов, – история грозная, блистательная и молниеносная по своей кратковременности.

Некоторое время спустя, в 535 г., Велисарию, удостоенному звания консула, был дан повторный триумф. После долгого перерыва это был уникальный случай предоставления консулата частному лицу, не принадлежавшему императорскому дому. Он восседал в кресле, которое несли пленники, и разбрасывал народу подарки в виде золотых поясов и множества разнообразных серебряных изделий, отнятых у побежденных вандалов. Император Юстиниан включил в свой титул имена побежденного народа и отвоеванной страны – Вандальский и Африканский.

Возвращенная в состав империи Африка вместе с Балеарскими островами, Сардинией и Корсикой составила префектуру, разделенную на семь провинций во главе с гражданскими администраторами – президами (praesides) или консулярами (consulares): Проконсульскую Африку, столица которой находилась там же, где и преторий префекта – в Карфагене, Триполитанию, Бизацену, Нумидию, Ситифиенскую Мавританию, а также Сардинию с Корсикой и Балеарские острова; и на семь военных округов, или дукатов, во главе с дуксами (duces). Цезарея и Тингитина, расположенные на территории современного Алжира и Марокко, остались под властью местных берберских шейхов, признававших, правда, вассальную зависимость от императора. На крайнем западе Африканского континента в прямом подчинении имперского правительства находилась стратегически важная прибрежная крепость Септем (Сеута). Но правильный порядок управления в Африке удалось установить лишь после подавления упорного сопротивления берберских племен и военных мятежей. Так был завершен первый масштабный шаг к восстановлению целостности Римской империи, на очереди стояло возвращение в имперское лоно его исторического ядра – Италии и самого Рима.

7. Война с остготами

Император Юстиниан, обладая обширными сведениями о минувших веках и способностью мыслить в масштабах мировой истории, острее своих предшественников сознавал ущемленность римского титула императора без владения самим Римом. Хотя юридически остготский король, владевший Италией, признавал свою зависимость от императора, чеканил монеты с его изображением, но в политическом и военном отношении был сувереном. Юстиниан стремился изменить такой порядок вещей, но, как и в случае с вандалами, не торопил развития событий, терпеливо дожидаясь повода для прямого вмешательства со стороны самих остготов. Первые трения в отношениях с их королевством обозначились уже в отказе вернуть империи сицилийскую Лилибелу, но этого было мало для ультиматумов и войны.

Когда Теодорих Великий состарился и «осознал, что через короткое время уйдет с этого света», он, по словам Иордана, «созвал готов – комитов и старейшин своего племени – и поставил королем Аталариха, сына дочери своей Амаласвенты, мальчика, едва достигшего десяти лет, но уже потерявшего отца своего, Евтариха»135. Тогда же Теодорих изложил свое политическое завещание, повелев готам, «чтобы они чтили короля, возлюбили сенат и римский народ, а императора Восточного – [храня] всегда мир с ним и его благосклонность – почитали [вторым] после Бога»136. Иордан, следуя за хорошо знавшим обстоятельства дела Кассиодором, тут, очевидно, не погрешает против истины, несмотря на то что последние годы правления Теодориха были омрачены конфликтами с римской аристократией и епископом Рима, которые подозревались в тайных сношениях с Константинополем, угрожавших власти арианского готского меньшинства в Италии. Жертвой этого конфликта пал знаменитый Боэций и близкие ему люди; папа Иоанн I, занявший Римский престол после смерти Гормизды в 523 г., умер в заточении три года спустя. Но Теодорих недаром вошел в историю с прозвищем Великий – он был способен, определяя политическую стратегию на будущее, пренебречь сиюминутными осложнениями, которые могли бы другого правителя, более реактивного и впечатлительного, более зависимого от сложившейся на данный момент конъюнктуры, подтолкнуть к коренному пересмотру внешней политики.

Смертельная опасность обрушилась на государство готов, когда оно отказалось следовать курсом, завещанным Теодорихом, который скончался 30 августа 526 г. На престол взошел его внук Аталарих, именем которого правила его мать Амаласунта. Теодорих, сам оставаясь арианином, высоко ценил греко-римскую культуру и своей дочери дал полноценное классическое образование. Она прекрасно знала латинский и греческий языки, она много читала и, несмотря на свое варварское происхождение, сознавала себя скорее римской аристократкой, чем готской принцессой. Сыну Аталариху мать стремилась привить любовь к высокой культуре покоренного народа, а такой подход к воспитанию юного короля вызывал опасения и ропот в среде готских сановников, «по мнению которых… римская культура исключала всякую мужественность и была враждебна господству их племени... Они хотели иметь королем не человека, знающего грамматику, а одного из тех героев, какими были предки Аталариха из рода Амалов»137.

Несчастный юноша, пользуясь затянувшимся соперничеством между матерью и готской аристократией из-за влияния на него, на направленность его воспитания, закрепил за собой пространство свободы и произвола, которым он воспользовался в поисках удовольствий всякого рода: вино и распутство подкосили его здоровье, и он умер, не дожив до восемнадцати лет, в 534 г. Оценив губительные последствия беспорядочной жизни сына, Амаласунта смирилась с мыслью о его неизбежной ранней кончине и вела тайные переговоры с императором Юстинианом, готовая передать ему Италию, однако когда Аталарих умер, она нашла иное решение вопроса о наследстве ее отца Теодориха: она вышла замуж за своего двоюродного брата Теодата, сына сестры Теодориха Великого Амалафриды, который ранее был ее непримиримым противником. При этом он отнюдь не отличался воинственным и героическим настроем. Подобно своей жене, он также имел классическое образование, хорошо знал греческую философию, читал Платона. Обладая обширными земельными владениями в Этрурии, Теодат обнаруживал незаурядную алчность, нещадно эксплуатировал колонов и арендаторов, зависевших от него, и, пользуясь своим высоким положением, захватывал чужие имения. Характеризуя Теодата, Ш. Диль писал: «У него не было ни капли энергии, свойственной его расе; он ничего не смыслил в военном деле и питал презрение и отвращение к оружию. он любил принимать вид равнодушного и пресыщенного человека, заявляя, что сама власть утомляет и быстро надоедает ему. Его слабая и трусливая натура страшилась битв; он охотнее занимался дипломатическими переговорами, где открывался широкий простор его вероломству, и из корыстолюбия торговал своим достоинством»138. Амаласунта, выйдя за него замуж и дав ему в приданое королевскую корону, использовала свое влияние, чтобы побудить его к элементарной справедливости, понуждая возвращать несправедливо присвоенные чужие богатства, отчего его былая ненависть к кузине, ставшей его женой, вспыхнула с новой силой.

Не имея моральных тормозов, Теодат отважился на убийство Амаласунты, подарившей ему корону. Вначале она была сослана в имение, расположенное на островке Больсенского озера, а затем, в 535 г., трое подосланных убийц задушили дочь Теодориха Великого. Готы, не без оснований подозревавшие ее в стремлении передать королевство императору, одобрили устранение той, кого они обвиняли в предательстве. Убийство королевы остготов, дружественно расположенной по отношению к ромеям, послужило Юстиниану подходящим предлогом для войны, целью которой было не только отмщение за учиненное злодеяние и восстановление справедливости в моральном плане, но и восстановление справедливости всемирно-исторического масштаба – возвращение в лоно империи ее исконного ядра и ее древней столицы, Рима.

Пока посланник императора Петр продолжал ранее начатые переговоры с Теодатом о возвращении империи сицилийской Лилибелы, Юстиниан приказал Мунду вторгнуться в пределы Далмации, принадлежавшей остготам, а Велисарию, оставив часть войска в Африке, перебросить основные силы армии флотом из Карфагена на Сицилию. В конце 535 г. Сицилия была оккупирована имперской армией без сопротивления расположенных там готских гарнизонов. Когда Теодат узнал о падении Сицилии, он утратил волю к отстаиванию своих прав и выполнил все требования посланника Петра, уступив императору Сицилию, взяв на себя обязательство выплачивать дань в триста либр золота ежегодно и по требованию из Константинополя предоставлять империи вспомогательное войско численностью в три тысячи бойцов. Ввергнутый в панику, Теодат уже не надеялся, что Юстиниан удовлетворится даже этими уступками, и готов был, подобно убитой им жене Амаласунте, передать империи все королевство, выговорив себе в качестве компенсации ежегодную пенсию. Потеряв от страха самообладание и рассудок, он просил Петра не говорить Юстиниану о его столь далеко простиравшейся уступчивости, если император удовлетворится теми условиями договора, которые были выработаны на первоначальном этапе переговоров.

В Константинополь для продолжения переговоров вместе с Петром отправился пресвитер Рустик. Он вез с собой послание, написанное от имени римского сената знаменитым Кассиодором, в прошлом одним из ближайших советников Теодориха Великого и автором утраченной «Истории готов», примитивную переделку которой представляет собой сохранившийся труд Иордана. Кассиодор составил это послание по требованию Теодата. В нем сенаторы от лица Вечного Рима взывали к императору о пощаде: «Ты не можешь быть виновником моей жестокой гибели, так как ты всегда давал мне жизнь и радость… Что другое можешь ты сделать для меня, когда моя… религия так процветает, а она есть и твоя религия? Мой сенат непрестанно обогащается и почестями, и имениями, и ты не должен раздорами разрушать то, что тебе самому надлежит охранять оружием»139. За этим пассажем следует уже прямая апология Теодата, ради которой король и приказал собственно сочинить это послание: «У меня было много королей, но не было ни одного, кто был бы ученее и благочестивее. Я люблю Амала, которого я вскормил своей грудью; он храбр, просвещен моим воспитанием, дорог римлянам своим умом, уважаем варварами за доблесть. Так говорит и молит Рим устами своих сенаторов. И если всего этого мало, то внемли святой молитве праведных апостолов Петра и Павла. Ты не можешь не признать их заслуг: они так часто оказывались заступниками Рима перед врагами»140.

Не полагаясь на верность римлян и сенаторов, Теодат потребовал от сената, чтобы тот in corpore перебрался к нему в Равенну. Более того, король грозил сенаторам казнью их самих, их жен и детей, если они не убедят императора отказаться от мысли о завоевании Италии. В Рим был направлен готский отряд, но римляне решили не впускать его в свой город – титулярная столица империи юридически обладала свободой от постоя. И Теодат вынужден был уступить, потребовав приезда в свою резиденцию лишь нескольких сенаторов, а относительно воинского отряда писал, что тот будет расквартирован за городской стеной и будет снабжать себя продовольствием за свой счет, не обременяя римлян.

В Константинополь по поручению короля для ведения переговоров в качестве посредника отправился также папа Агапит I, незадолго до этого, в июне 535 г., возведенный на Римскую кафедру. Переговоры эти, однако, не привели ни к каким результатам, и 22 апреля 536 г. епископ ветхого Рима преставился в Новом Риме в гостях у Юстиниана. От своего посланника Петра и пресвитера Рустика император узнал, что Теодат, не имея возможности выговорить для себя более приемлемые условия мира, готов отказаться от королевского престола в обмен на денежную компенсацию. Вновь по повелению императора Петр и с ним еще один сановник, Афанасий, направляются в Равенну сообщить королю о решении принять именно эти условия.

Между тем в Далмации уже велись боевые действия между имперскими войсками во главе с Мундом и остготами. И когда до Теодата дошло известие об успехе готского оружия в одной из стычек, его паническое и капитулянтское настроение мгновенно переменилось: им овладела эйфория, и он решил сопротивляться. Когда к нему пришли послы, прибывшие из Константинополя, и передали ему волю Юстиниана предоставить ему колоссальную пенсию в компенсацию потери королевского престола, тот пришел в ярость и приказал заточить послов в тюрьму. Тогда по приказу императора армия под командованием Велисария погрузилась на корабли и двинулась из Сицилии в сторону Регия.

На юге Италии Велисарий не встретил сопротивления. Делегации из разных городов прибывали к нему с поздравлениями, приветствиями, изъявлениями благодарности за избавление от власти варваров. Но стремительное продвижение армии на север задержалось у стен Неаполя. Среди его жителей оказалось немало евреев. Ограниченные в правах в пределах империи, иудейские общины пользовались большей веротерпимостью со стороны готских властей, которые к тому же прибегали к денежным услугам еврейских ростовщиков и банкиров. И вот на мощных крепостных стенах древней Партенопеи бок о бок с готами-арианами сражались иудеи, в то время как православные кафолики Неаполя молились об их поражении, стремясь к возвращению города в имперское лоно. Защитники города бились храбро, но на двадцатый день осады воины Велисария проникли в город через водопровод, и город пал; жившие в нем евреи подверглись грабежам и резне, после чего армия Велисария двинулась дальше на Рим по Аппиевой дороге.

Готские полчища многократно превосходили численностью корпус Велисария, но они были разделены: в Прованс, принадлежавший государству остготов, вторглись союзные империи франки, и готы были вынуждены воевать также и против них, а армия Мунда, перехватив инициативу, овладела Далмацией, и готы, отступив, оборонялись от нее уже в окрестностях Аквилеи. На подступах к Риму были дислоцированы войска под командованием короля, который, однако, снова впал в панику, но готы не разделяли его капитулянтского настроения и, оставив своего короля, двинулись навстречу римлянам по той же Аппиевой дороге. Остановившись лагерем в Регете, они объявили Теодата низложенным и избрали своим новым королем одного из самых способных военачальников – сподвижника Теодориха Великого Витигеса, который, однако, не принадлежал к королевскому роду Амалов. Он был поднят на щит и провозглашен королем готов и римлян. Теодат бежал по Фламиниевой дороге в сторону Равенны, но один из готов, Оптарис, бросился следом за ним вдогонку, настиг его и задушил низложенного короля.

Витигес повел соплеменников обратно на Рим. Он созвал там сенат и высшее духовенство и потребовал от собравшихся присяги на верность себе. Оставив в городе воинский отряд в четыре тысячи воинов под командованием Левдериса и взяв заложников из числа сенаторов, король отправился с основными силами на север, в Равенну. Там, в королевском дворце, находилась дочь Амаласунты Матасунта, и Витигес для упрочения своих прав на королевский престол решил жениться на ней – единственной оставшейся в живых наследнице королевского рода Амалов. Матасунта не смогла противиться его воле, и брак состоялся. Затем Витигес вступил в переговоры с правительством франков, уступив им Прованс и получив взамен обещание военной поддержки.

Тем временем в штаб Велисария, армия которого приближалась к Риму, из древней столицы империи направилась депутация во главе с Фиделием с ключами от Вечного города и изъявлением покорности императору. Командир готского гарнизона Левдерис убедился в неспособности своих воинов защитить город и отправил четырехтысячный отряд на север, в Равенну, сам, однако, остался в Риме для ведения переговоров. 5 декабря 536 г. имперская армия во главе с Велисарием вошла в столицу, с ликованием встреченная папой Сильверием, духовенством, сенатом и народом. Ключи Вечного города, а также арестованный Левдерис были отправлены Велисарием в Константинополь.

Победа над готами была достигнута при многократном численном превосходстве противника. В Италию Велисарий привел около десяти тысяч воинов, по древнеримскому счету, включая вспомогательные части – один легион, и его оказалось достаточно для победы над готскими полчищами, насчитывавшими по меньшей мере несколько десятков тысяч храбрых воинов.

Причиной успеха римской армии был, помимо полководческого таланта военачальника, ее профессионализм. По наблюдению лучшего знатока военной истории Византии Эдварда Люттвака, после чреды столкновений со степняками начиная с гуннов Аттилы в имперской армии произошла настоящая военная революция. Империя переняла оружие и тактику боя у своего противника, и основу ее вооруженных сил составили высокопрофессиональные конные лучники: «В отсутствие степной культуры охоты и войны, в рамках которой обучение верховой езде и стрельбе из лука начинается с раннего детства, требовались настоящие программы подготовки, интенсивной и длительной, чтобы превратить новобранцев в искусных наездников, в искусных стрелков из лука… Годичная подготовка считалась недостаточной для того, чтобы стать воинами»141. Не освоивших успешно техники меткой прицельной стрельбы с седла скачущего коня вооружали пращами или переводили в пехоту. Военно-техническая и соответствующая ей тактическая революция завершилась ко времени Юстиниана. И хотя имперские всадники все еще не могли сравняться в искусстве стрельбы, в выносливости воинов и лошадей, уступавших неутомимым и абсолютно неприхотливым монгольским коням кочевников Центральной Азии, «взамен они обладали своими преимуществами: латами на теле, придававшими им большую сопротивляемость, копьем, закрепленным за спиной, которое они могли достать для атаки, а также весьма основательными навыками ближнего боя»142.

Сравнивая современных ему воинов с гомеровскими героями и возражая высоколобым ценителям архаики, Прокопий Кесарийский писал: «Некоторые… называют нынешних воинов стрелками, в то время как… древних величают ратоборцами, щитоносцами и другими возвышенными именами. Им не приходит в голову мысль, что у гомеровских лучников… не было ни коня, ни копья. Кроме того, они нерадиво владели своим искусством: притянув тетиву к груди, они пускали стрелу слабую и совершенно безопасную для того, в кого она попадала. Нынешние лучники идут в сражение, одетые в панцирь, с поножами до колен. С правой стороны у них свешиваются стрелы, с левой – меч. Есть среди них и такие, у которых имеется копье, а [на ремне] за плечами – короткий без рукоятки щит, которыми они могут закрывать лицо и шею. Они прекрасные наездники и могут без труда на полном скаку натягивать лук и пускать стрелы в обе стороны… Лук они поднимают до лба, а тетиву натягивают до правого уха, отчего стрела пускается с такой мощью, что всегда поражает того, в кого попадает, и ни щит, ни панцирь не может отвратить ее стремительного удара»143.

Войска Велисария, обладая оперативным и тактическим превосходством над противником, захватывают одну за другой крепости Этрурии и Умбрии, которые сдаются без сопротивления. Некоторое время Витигес, вовлеченный в дипломатические переговоры с франками, но также «наслаждаясь браком» с юной Матасунтой и находясь «под защитой царского дворца в Равенне»144, не реагировал на исчезновение, шаг за шагом, его королевства, пока римляне не взяли Перуджу. Тогда только он направил под стены этого города, в котором расположился гарнизон ромеев, отряд во главе с Гунилой, который осадил крепость, но подоспевшие на выручку осажденных войска Велисария, напав на готов, разгромили и уничтожили их. Лишь после этой утраты Витигес предпринимает меры, соответствующие масштабам грозящей опасности, и, как пишет Иордан, он, «как разъяренный лев, собирает все готское войско»145, по, возможно, преувеличенным данным источников численностью до 150 тысяч бойцов, и ведет его на Рим.

В марте 537 г. готы осадили Вечный город. Его гарнизон под командованием самого Велисария насчитывал всего-навсего пять тысяч воинов, но оборона была организована с таким искусством, что, имея многократное численное превосходство, Витигес не сумел его взять. Как это обыкновенно бывает во время осады, особенно серьезные трудности у осажденных воинов и жителей возникли с продовольственным снабжением – городские запасы были скоро исчерпаны. Блокада не запирала всех выходов из города, но близлежащие окрестности были опустошены войной, а запасы, которые доставлялись из Этрурии, иссякли. Чтобы предотвратить голод, Велисарий выселил из Рима часть его жителей и вывел несколько подразделений за городские стены, передислоцировав их в близлежащие Террацину и Тибур. А еще находившаяся при нем супруга Антонина вместе с его секретарем Прокопием, историком этой войны, организовали закупку зерна в Кампании и его подвоз в Рим. В своей «Тайной истории» Прокопий облил помоями жену полководца – возможно, что в ту пору, когда они вместе хлопотали о снабжении города хлебом, между ними произошел оставшийся неизвестным инцидент, возбудивший ненависть у амбициозного сотрудника Антонины.

Король направил к Велисарию посланцев для переговоров, и те от имени Витигеса обещали в случае заключения мирного договора уступить империи Сицилию и Кампанию и выплачивать ежегодную дань в имперскую казну. Велисарий, однако, требовал очистить всю Италию, предлагая для поселения готов Британию, которая ранее входила в состав империи. Эти условия были неприемлемы для готской стороны, но противники договорились о трехмесячном перемирии.

После нескольких месяцев осады император Юстиниан направил в Италию подкрепление – отряд численностью в 4800 воинов. Блокада была прорвана, и в Рим доставлено было продовольствие. В январе 538 г. войска под командованием Иоанна, племянника Виталиана, который в свое время учинил мятеж против Анастасия, высадились на Адриатическом побережье Италии, взяли самую мощную крепость Пицена Римини и двинулись вглубь полуострова. Еще один корпус высадился в Лигурии и приступил к зачистке готских гарнизонов на севере страны. В марте 538 г. Витигес, потерявший у стен Рима более тридцати тысяч убитых и столько же раненых в стычках с имперскими отрядами, совершавшими многочисленные вылазки, снял осаду и повел свои заметно поредевшие войска на север Италии, чтобы удержать власть хотя бы там, где все еще большая часть городов была под контролем готских гарнизонов.

Ввиду подавляющего численного превосходства готов над имперскими войсками в Италии полное завоевание страны наличными средствами представлялось невыполнимой задачей. Император Юстиниан решил наконец направить в эту страну солидное подкрепление – семитысячный корпус под командованием высокопоставленного сановника евнуха Нарсеса. При этом ни один из обоих военачальников, Велисарий и Нарсес, не был поставлен в подчинение другому, возможно, потому, что император опасался, что в противном случае у освободителя Италии от варваров может возникнуть соблазн захватить верховную власть. В результате между полководцами возникли разногласия относительно дальнейшей стратегии войны. Велисарий считал, что сначала следует очистить от готов Лигурию и Транспаданию и только потом приступить к осаде столицы королевства Равенны, защищенной мощными крепостными стенами и самой природой – топкими болотами, трудно проходимыми для кавалерии, составлявшей основу боевой мощи имперской армии, а Нарсес предлагал сразу нанести смертельный удар по противнику взятием его столицы.

Действуя в соответствии со своим планом, Велисарий повел армию на север Италии, легко овладел Миланом, но неожиданно сторону готов взяли франки, ранее представлявшиеся скорее союзниками империи, хотя при этом они, разумеется, вели свою собственную игру и преследовали свои национальные интересы. Король Теодеберт направил под стены Милана отряд зависевших от него бургундов, и вместе с готами они взяли этот самый крупный город Транспадании, имперский гарнизон которого был малочисленным. Гарнизон договорился о сдаче города под условием свободного выхода из него, но православные жители Милана, которые ранее встретили имперских воинов как своих освободителей от гнета еретиков-ариан, подверглись со стороны готов каре как изменники: мужчин они перебили, женщин отдали бургундам в благодарность за помощь, город разграбили, а стены его срыли. Готами и бургундами были взяты и другие города на севере страны. Пережитая Миланом катастрофа побудила императора навести порядок в войсках, действовавших в Италии. Одной из причин неудач было отсутствие единоначалия, и в 539 г. Юстиниан отозвал Нарсеса в Константинополь, вновь предоставив полноту военной власти в Италии Велисарию, и тот возобновил планомерное очищение от противника городов Этрурии, Пицена и Транспадании. Военные неудачи, голод и болезни побудили франкского короля Теодеберта выйти из игры и умыть руки: бургунды вернулись домой, и готы вновь остались одни перед лицом своего врага – имперской армии.

В конце 539 г. Велисарий приступил к осаде последнего их оплота – Равенны. В мае следующего года катастрофическая нехватка продовольствия побудила Витигеса к переговорам о мире, несмотря на то что мир грозил ему капитуляцией. Но опасность возобновления войны с сасанидским Ираном, натиск славян на Дунайской границе побуждали к переговорам и правительство империи. Пытаясь предотвратить заключение мира, невыгодное для франков, которым затяжная война в Италии развязывала руки для экспансии на континенте, они предлагали готам, правда под условием уступки им Северной Италии, «свой союз, причем их послы не без некоторого хвастовства говорили о 500 000 воинов, готовых перейти Альпы и своими страшными копьями разбить, как стекло, императорскую армию»146, но готы на этот раз не соблазнились этими посулами и вели дело к заключению мирного договора.

Юстиниан принял готских послов в Константинополе, в свою очередь направив в Равенну имперских посланников – сенаторов Домника и Максимина – для переговоров о заключении мира. Витигесу было предложено выдать в качестве контрибуции половину сокровищ королевского дворца и передать империи всю Италию южнее реки Падус, оставив в пределах Остготского королевства Транспаданию. Условия были катастрофическими для готов, но у них, похоже, не было иного выхода, тем более что среди готской аристократии нарастало сожаление о выборе короля, сделанном после низложения Теодата, а династические права Витигеса, основанные исключительно на его браке, были, по меньшей мере, сомнительными. Но тут выяснилось, что условия, предложенные правительством Нового Рима, оказались неприемлемы для Велисария, продолжавшего вести осаду Равенны. Он настаивал на продолжении войны до полной капитуляции противника. Это обстоятельство, что генерал Юстиниана дерзнул на неповиновение императору, не осталось незамеченным готской верхушкой, и у нее сложилась оригинальная идея предложить этому выдающемуся полководцу готскую корону. Переговоры с ним на этот предмет закончились успешно. Витигес готов был отречься, и Велисарий дал согласие принять титул короля Запада. Дальнейший ход событий как будто устраняет подозрение, что он действительно обдумывал такую перспективу.

Принимая предложение готской стороны, Велисарий потребовал открыть ему ворота Равенны. По его приказу имперский флот доставил в равеннский порт Классис хлеб и другие продукты для голодающих горожан, а сам он в мае 540 г. совершил в окружении своей свиты и телохранителей торжественный въезд в столицу королевства. Вслед за тем в город вошли и другие солдаты империи. Горожане италийского происхождения с ликованием приветствовали Велисария, но «жены варваров, видя ничтожное число и тщедушный вид византийских солдат, бранили своих мужей, что они уступили таким противникам, и упрекали их в трусости»147. На ближайшее время была назначена присяга нового короля готскому народу, но неожиданным образом Велисарий объявил, что он отнюдь не намерен изменять императору. Город не был подвергнут разграблению, но часть готов была из него удалена.

Вскоре Велисарий был отозван в Константинополь, куда он отправился вместе с низложенным королем Витигесом, его супругой Матасунтой и самыми знатными готами. Получив звание патриция, Витигес доживал свой век в столице империи. По словам Иордана, «он прожил там более двух лет, пребывая в милости у императора, после чего ушел от дел человеческих. Матесвенту же, супругу его, император сочетал браком с братом своим Германом»148, в действительности кузеном или племянником от сестры. Корабль, на котором Велисарий прибыл в Новый Рим, был нагружен сокровищами королевского дворца.

Император Юстиниан включил в свою титулатуру слово «Готский», а Италии был возвращен статус префектуры, который она имела до завоевания ее Одоакром. Префектом император назначил Афанасия. В стране вводилось гражданское управление, однотипное с тем, которое было устроено на других территориях империи. Вооруженные силы, расквартированные в Италии и разделенные по гарнизонам, не имели единого командования, потому что война с остготами считалась уже победоносно завершенной: сопротивляться продолжали лишь готские гарнизоны Вероны, Павии и еще нескольких мелких городов Северной Италии, действуя на свой страх и риск.

8. Corpus juris civilis

Победа в войнах с вандалами и остготами восстановила целостность империи, хотя понадобились еще десятилетия, чтобы подавить сопротивление и мятежи потерпевших поражение ариан. Уже одно это деяние ставит святого Юстиниана в один ряд с величайшими правителями, которых знает мировая история. Но эти войны император вел не как полководец, поручив осуществление боевых операций своим лучшим генералам и прежде всего Велисарию. По характеру дарований Юстиниан был по преимуществу политиком и администратором, он явился первым в истории Римской империи правителем, местом подвигов которого служил не полевой штаб, но кабинет, в котором он трудился неутомимо, денно и нощно, ни на минуту не оставляя попечений о благоустроении государства, вверенного ему Промыслом Божиим. И самым грандиозным результатом его неусыпных трудов явился законодательный свод «Corpus juris civilis».

Ревностный приверженец порядка, Юстиниан еще в пору соправительства с Юстином пришел к заключению о необходимости ревизии и систематизации имперского законодательства. Кодекс Феодосия II, не пополнявшийся со времени своего издания, очевидным образом устарел. К тому же он не охватывал всей совокупности действовавших в государстве правовых норм, в значительной мере основанных на разрозненных актах дохристианской эпохи и в конечном счете восходивших к классическим «Двенадцати таблицам», а также включавших, наряду с законами разных эпох, их авторитетные толкования.

Став единоличным правителем империи, Юстиниан посчитал делом первостепенной важности составление нового кодекса. С этой целью 13 февраля 528 г. была составлена комиссия во главе с магистром оффиций и квестором Трибонианом – человеком сомнительных нравственных качеств и едва ли христианином по своим убеждениям, но превосходным знатоком римского права и его искусным интерпретатором. В комиссию по выбору Трибониана вошли комит Константин, по два профессора права из Константинопольской (Феофил и Кратин) и Бейрутской школы (Дорофей и Анатолий), а также практикующие юристы.

За год комиссия, действовавшая под присмотром и контролем самого Юстиниана, который входил в обсуждение возникавших в ходе легислационной работы спорных вопросов и давал руководящие указания, выполнила свою задачу, и 7 апреля 529 г. был опубликован и вошел в силу как основополагающий законодательный акт государства, тщательно просмотренный и выправленный императором новый «Кодекс конституций». Конституциями назывались декреты, эдикты и рескрипты принцепсов и императоров, их статус вначале был ниже, чем у законов в собственном смысле слова – leges, которые издавались народными собраниями, коммициями, но со временем императорские конституции были уравнены с ними и также стали называться законами – leges. Основу «Кодекса», вошедшего в историю права с именем Юстиниана, составил «Кодекс» Феодосия, пополненный конституциями, изданными со времен Феодосия Малого до момента составления «Кодекса» Юстиниана. При этом компиляторы творчески подошли к своей задаче, ревизуя законодательные акты, включаемые в сборник, устраняя, насколько им это удавалось, противоречия между правовыми нормами разных актов, удаляя или заменяя устаревшие положения.

Со временем, однако, возникла необходимость в новом издании кодекса. Императорское законотворчество продолжалось, появились новые конституции, которые не могли быть включены в компиляцию 529 г., обнаружились неизбежные недостатки кодекса, были выявлены сохранившиеся в нем противоречия. Работа над восполнением и совершенствованием «Кодекса» под наблюдением Юстиниана и руководством Трибониана велась фактически с самого момента издания его первой версии. В результате пятилетних трудов была подготовлена и в 534 г. опубликована его новая версия «Codex repetitiae praelectionis» («Переизданный и исправленный кодекс»), после чего первая редакция сборника получила название «Codex vetus» («Древний кодекс»).

В «Переизданный и исправленный кодекс» вошло около 4600 конституций, начиная с первых эдиктов Адриана, относящихся к 117 г. Выбор хронологической точки отсчета был обусловлен изданием при императоре Адриане «Вечного эдикта», который подвел итог преторскому законодательству Древнего Рима. Четыреста последних конституций «Кодекса» было издано самим Юстинианом за шесть лет его правления. В «Кодексе» законы помещены на языке подлинника: хотя в столице империи Новом Риме в ту пору господствовал греческий язык, все же приоритет был отдан латыни, которая оставалась языком армии и высших органов управления, она была родным языком самого императора – уроженец Иллирика, им он владел лучше, чем греческим. По примеру классических «Двенадцати таблиц» «Кодекс» разделен на двенадцать книг, а каждая книга в свою очередь делится на титулы.

Действующее право империи было заключено, однако, не только в законодательных актах, но и в их толкованиях, которые в совокупности своей и составляли то, что было принято называть jus (право) в узком смысле слова, в противоположность законам (leges) и конституциям. Правоприменительная практика опиралась на мощный пласт традиции таких толкований, без которых немыслимо было решать множество сложных казусов, особенно в области частноправового – тяжебного судопроизводства. Поэтому вскоре после издания первой редакции «Кодекса», а именно 15 декабря 530 г., Юстиниан поручил Трибониану вместе с его сотрудниками приступить к составлению свода толкований римских юристов. Текст конституции, содержащей распоряжение о начале трудов над составлением свода толкований, был написан самим императором, который не в пример большинству своих предшественников и преемников, а также законодателей позднейших эпох был автором многих актов, изданных от его имени, так что они несут на себе отпечаток стиля его мышления и склада его души с его истовой религиозностью и искренней идейностью, с его непритворной убежденностью в том, что предпринимаемые им законодательные или политические меры, сколь бы ни были они вовлечены в прагматический контекст, всегда имеют высший смысл, сопряженный с Промыслом Божиим, что, совершая правительственные акты, он исполняет свой непреложный долг; и все это сообщает составленным им текстам, не чуждым риторических длиннот и повторов, взволнованный и одновременно резонерский тон, неровную интонацию увлеченного человека, ярко контрастирующую с прозрачной ясностью и неумолимой логикой текстов, цитируемых в своде древних юристов: «Император Цезарь Флавий Юстиниан… привет Трибониану, своему квестору. Тогда как среди всех дел нельзя найти ничего столь важного, как власть законов, которая распределяет в порядке божественные и человеческие дела и изгоняет всяческую несправедливость, мы, однако, обнаружили, что все отрасли законов, созданные от Ромуловых времен, находятся в таком смешении, что они распространяются беспредельно и не могут быть объяты никакими способностями человеческой природы. Нашей первой заботой было начать с живших прежде священных принцепсов, исправить их конституции и сделать их ясными; мы их собрали в один кодекс и освободили от излишних повторений и несправедливых противоречий. И этот труд. казался нам труднейшим делом и даже невозможным. Но, воздев руки к небу и призвав вечную помощь, мы озаботились этим делом, положившись на Бога…»149.

И затем император дает Трибониану и его помощникам инструкции относительно метода, которым они должны руководствоваться при составлении свода классических толкований норм римского права: «Мы приказываем вам собрать и отделить относящиеся к римскому праву книги древних мудрецов, которым священные принцепсы предоставляли власть составления и толкования законов, дабы в собранном из всех них материале не было оставлено никаких по возможности повторений и противоречий... Всем авторитетам в области права должно быть предоставлено одинаковое достоинство. так как никто из них не является лучшим или худшим по сравнению с другими во всех вопросах, но некоторые (лучше или хуже) в некоторых вопросах. ибо мнение одного и худшего может превосходить в каком-либо вопросе мнение многих и более высоких»150. По мысли Юстиниана, затеваемый труд должен был превзойти предшественников, которые станут уже больше ненужными к употреблению, по крайней мере в правоприменительной практике: «Что вы изберете и поместите, то и будет считаться истинным и хорошим и как бы написанным с самого начала, и никто не должен осмеливаться на основании сравнений с старыми томами доказывать порочность [вашего] писания»151.

Исполненный пафоса доведения всякого дела до окончательной завершенности и по некоторой своей юридической наивности, император даже предполагал, что совершенство замышляемого свода сделает в будущем избыточными и ненужными его толкования: «В дальнейшем никто из юристов не должен осмеливаться прилагать к нему комментарии и своим многословием запутывать краткость этого кодекса»152. Юстиниан сам изобрел и наименование свода: «Мы утверждаем за нашим собранием, которое будет составлено вами с соизволения Бога, название «Дигест», или «Пандект»»153 – латинское слово Digesta образовано от глагола digerere, что значит «разделять», но также «приводить в порядок», а греческое πανδέκτης значит «все вмещающее» – иными словами, «полное собрание».

Трибониан и его помощники изучили около двух тысяч книг юридических комментариев; извлечения были сделаны из 1525 книг. Это были отрывки из текстов древних юристов, найденные наиболее удачными. В основу «Дигест» положены толкования пяти юристов, отобранных в свое время императором Валентинианом в качестве самых авторитетных и образцовых, которым усваивалось право давать ответы – jus respondi: Папиниана, Павла, Ульпиана, Модестина и Гая, но в них приведены также отрывки из комментариев тех юристов, которых цитируют эти пять официально признанных классиков, – всего 39 авторов, так называемых мудрых (prudentium), в основном из эпохи принципата, в том числе Помпония, Сцеволы, Марцелла, Гермогениана, Харисия, но также юристов более раннего периода – Лабеона, Альфена Вара. Среди цитируемых в «Дигестах» юристов присутствует и Тертуллиан, которого некоторые исследователи отождествляют с известным христианским писателем. Самый цитируемый автор свода – Ульпиан. В «Дигесты» включено две с половиной тысячи отрывков из его сочинений, что в совокупности составляет одну треть всего свода.

«Дигесты» Юстиниана по образцу «Вечного эдикта» Адриана разделены на пятьдесят книг, из которых первая посвящена общей теории права, 47-я и 48-я – уголовному праву, 49-я – апелляциям, военному и фискальному праву, 50-я – административному праву, а все остальные (от 2-й до 46-й включительно) – частному праву, которое ныне принято называть гражданским. Книги в свою очередь делятся на титулы, титулы на фрагменты (в тексте – leges (законы)), а впоследствии, «в Средние века крупные фрагменты были разбиты на параграфы»154.

В «Дигестах» помещены толкования древних юристов по вопросам публичного, или государственного, права. Так, в 3-м титуле 1-й книги содержатся извлеченные из толкований Папиниана, Марциана, Помпония, Цельса, Павла, Модестина, Ульпиана и Юлиана определения закона и права: «Закон есть общее (для всех) предписание, решение опытных людей, обуздание преступлений, совершаемых умышленно или по неведению, общее (для всех граждан) обещание государства... Следует устанавливать права, как сказал Феофраст, для тех случаев, которые встречаются часто, а не для тех, которые возникают неожиданно. Действие (сила) права: повелевать, запрещать, разрешать, карать… Права устанавливаются не для отдельных лиц, а общим образом»155. В 4-м титуле 1-й книги очерчены законодательные полномочия принцепса, или императора, заимствованные из толкований Ульпиана: «То, что решил принцепс, имеет силу закона, так как народ посредством царского закона (в подлиннике – regia, что может быть также переведено «правительственного». – В.Ц.), принятого по поводу высшей власти принцепса, предоставил принцепсу всю свою высшую власть и мощь (imperium et potestatem); таким образом, то, что император постановил путем письма и подписи или предписал посредством эдикта, как известно, является законом»156.

Но львиная доля «Дигест», как это видно уже из их оглавления, посвящена не публичному праву, но частноправовой тематике, в том числе брачному и семейному праву. Соответствующие титулы носят такие наименования, как «О вызове в суд», «О договорах», «О сутягах», «Об истребовании наследства», «О сервитутах», «О разделе общего имущества», «О залоговом иске или об обратном иске», «О проданном наследстве или иске», «Об иске, вытекающем из найма», «О доказательствах и презумпциях», «О брачном сговоре», «Об имении, входящем в приданое», «О конкубинах», «О законных опекунах», «О праве патроната», «О наследовании после ветеранов и воинов», «Об освобождении [рабов]».

Виртуозную казуистическую технику толкователей норм римского права, чьи комментарии внесены в «Дигесты», и способность сотрудников Трибониана умелым подбором цитат дать всесторонний анализ правовой проблемы можно оценить, знакомясь с любым фрагментом из этого свода. Так, 2-й титул 20-й книги, озаглавленный «В каких случаях залог или ипотека устанавливаются молчаливо», гласит: «1. (Папиниан.) Согласно сенатусконсульту, состоявшемуся при императоре Марке, дом дается в залог кредитору, который дал взаймы деньги на возведение строящегося здания; это распространяется и на того, кто по поручению собственника предоставил деньги подрядчику. 2. (Марциан.) Помпоний в 40-й книге «Различных чтений» пишет, что введенное и внесенное жильцом является залогом в обеспечение не только наемной платы, но и ущерба, причиненного жильцом по его вине и выразившегося в ухудшении жилища; на этом основании к нему предъявляется иск из найма... 4. (Нераций.) Мы применяем такое право, что введенное и внесенное в городские имения считается заложенным, как если бы об этом было молчаливое соглашение… 7. (Помпоний.) Признается молчаливо установленным, что плоды, которые рождаются в сельских имениях, являются залогом в пользу собственника нанятого имения, хотя бы об этом не было специального соглашения… 8. (Павел.) Если должник пользуется деньгами безвозмездно, то кредитор может производить удержание из плодов заложенной у него вещи до размера (законных) процентов»157.

Толкования «мудрых», включенные в «Дигесты», во многих случаях отличаются большей гуманностью и великодушием, более глубоким пониманием природы человека, чем правовые нормы кодексов современных государств. Так, действующие кодексы большинства современных государств не защищают права на жизнь нерожденного ребенка, предоставляя матери выбор – родить его или лишить жизни, в то время как римское право не только карало за посягательство на жизнь младенца, находящегося в утробе матери, но и признавало за ним имущественную правоспособность. Специально этой теме посвящен 9-й титул 37-й книги «О вводе во владение плода во чреве и его попечителе», а в 6-м титуле 25-й книги приводится суждение Ульпиана, корректирующее данный принцип и предусматривающее предосторожность против мошеннического злоупотребления им: «Считается получившей владение в силу ложного требования женщина, которая знала, что она не является беременной, и пожелала получить владение»158. Неприкосновенность законных прав нерожденного ребенка, оберегавшаяся правом языческого Рима, тем более соблюдалась в Риме христианском, в империи святого Юстиниана.

Труды комиссии Трибониана, составившей «Дигесты», были выполнены за три года. 16 декабря 533 г. Трибониан доложил сенату об их завершении. Выполнена была грандиозная работа. Семнадцати членам комиссии Трибониана «приходилось все дни без отдыха работать по 25 часов в сутки. Предлагались и предлагаются всевозможные теории для разгадки этого несоответствия – теория предполагаемого существования «предигестов» … производятся всевозможные статистические подсчеты, и все же загадка так и остается пока неразрешенной»159.

Две недели спустя после завершения «Дигест», 30 декабря, император Юстиниан издал конституцию об их конфирмации и вступлении в силу: «Император Цезарь Флавий Юстиниан... великому сенату и всем общинам нашей страны. Дал нам Бог после мира с персами, победы над вандалами и завоевания всей Африки и получения великолепного Карфагена довершить приведение в порядок древних законов: эту работу никто из наших предшественников не мог замыслить, и ее считали превышающей силы человеческого ума. Узнав все это, сенаторы и люди всей земли, воздайте благодарность высшему Божеству, которое в наши времена даровало столь спасительное дело»160. В конституции положительным образом сформулирован запрет впредь пользоваться не вошедшими в «Дигесты» толкованиями, а также составлять комментарии на них: «Преклонитесь перед этими законами и соблюдайте их, оставив в покое все предыдущие. И да не осмелится кто-либо из вас сравнивать их с прежними или искать разноречий между прежними и новыми, ибо всё, что здесь установлено, мы признаем в качестве единственного и единого, что должно быть соблюдаемо. И ни в суде, ни в ином споре, где законы необходимы, никто не должен ссылаться или указывать на другие книги, кроме как на составленные и обнародованные нами»161.

Параллельно с составлением «Дигест» профессора права Феофил из Константинопольской школы и Дорофей из Бейрутской под руководством Трибониана составили предназначенный для обучения юриспруденции учебник «Институции» (Institutiones), представляющий собой переработку одноименного труда римского юриста Гая, с учетом текстов Ульпиана, Флоренция и Марциана, относящихся к теории права. «Институции» Юстиниана разделены на четыре книги, которые в свою очередь состоят из титулов, а те – из параграфов. Они были опубликованы 21 ноября 533 г. и введены в действие той же конституцией Юстиниана от 30 декабря, что и «Дигесты».

Помимо систематизации и интерпретации норм классического римского права и правового наследия своих предшественников – христианских императоров, Юстиниан издавал новые законодательные акты, из которых лишь самые ранние вошли в его «Кодекс». Эти акты в оригинале были написаны в основном на греческом языке, затем переведены на латинский, на котором их собрание было названо «Novellae constitutiones» («Новые конституции»). В оригинале на латинском языке были составлены лишь самые ранние новеллы и законы, относящиеся к западным провинциям, включенным в состав империи после войн с вандалами и готами, а также акты, регламентирующие порядок деятельности правительственного аппарата. Первая из новелл издана 1 января 535 г. В новеллах указаны имена должностных лиц, которым они адресованы как исполнителям закона (чаще всего префекту претория). Новеллы по церковным делам адресованы, как правило, Константинопольскому патриарху, но посылались они и другим патриархам, которые распространяли их по митрополиям, оттуда они поступали к епископам и далее – в монастыри и приходы. При жизни Юстиниана его законы, изданные после «Кодекса», соединяли в сборники по инициативе частных лиц. Известно пять различных по своему составу сборников новелл. Наиболее полный из них был составлен, естественно, уже после его кончины. Он получил название «Греческого сборника 168 новелл». В него включены 158 новелл Юстиниана, а также четыре новеллы его преемника Юстина II, три новеллы императора Тиберия II, при котором этот сборник был опубликован, и три эдикта префекта претория.

Важнейшая из новелл, относящихся к области публичного права, – 78-я. Ее темой является римское гражданство. В этом акте предпринят очередной шаг в направлении, которого римское право держалось с самого начала своей истории и которое заключалось в последовательном расширении круга лиц, которым предоставлялось гражданство Рима. 78-я новелла Юстиниана явилась на этом пути следующим шагом после конституции Антония Каракаллы, которой римское гражданство было предоставлено, за немногими исключениями, всем свободным жителям империи. «Юстиниан своей новеллой ввел коллективное гражданство целых народностей, предпосылками которого были обращение в христианство, признание суверенитета императора, принятие на себя всех обязанностей, подобавших подданным императора, и прежде всего обязанность жить в соответствии с нормами римского права»162. При этом вождю народа, обретавшего римское гражданство, «жаловалась какая-либо имперская должность (патрикия, консула, силенциария)»163.

Содержание ряда новелл относится к месту императора в государстве. В 105-й новелле законодательные полномочия императора и их источник определяются следующим образом: «Бог подчинил императору самые законы, посылая его людям как одушевленный закон»164.

Едва ли не самая знаменитая из новелл Юстиниана – шестая. В преамбуле к ней сформулирован принцип симфонии священства и царства, и тем самым она касается самых основ государственного строя, которые были заложены при святом Константине и сформулированы два столетия спустя, когда фактически завершено было построение грандиозного здания симфонии, послужившей образцом для созидателей христианских государств, ориентировавшихся на православную Римскую империю, названную историками Византией. Преамбула 6-й новеллы гласит: «Величайшие блага, дарованные людям высшею благостью Божией, суть священство и царство, из которых первое (священство, церковная власть) заботится о божественных делах, а второе (царство, государственная власть) руководит и заботится о человеческих делах, а оба, исходя из одного и того же источника, составляют украшение человеческой жизни. Поэтому ничто не лежит так на сердце царей, как честь священнослужителей, которые со своей стороны служат им, молясь непрестанно за них Богу. И если священство будет во всем благоустроено и угодно Богу, а государственная власть будет по правде управлять вверенным ей государством, то будет полное согласие между ними во всем, что служит на пользу и благо человеческого рода. Потому мы прилагаем величайшее старание к охранению истинных догматов Божиих и чести священства, надеясь получить чрез это великие блага от Бога и крепко держать те, которые имеем»165.

Суть симфонии составляют обоюдное сотрудничество, взаимная поддержка и взаимная ответственность, без вторжения одной стороны в сферу исключительной компетенции другой. Государство при симфонических отношениях с Церковью ищет у нее моральной, духовной поддержки, ищет молитвы за себя и благословения на деятельность, направленную на достижение целей, служащих благополучию граждан, а Церковь получает от государства помощь в создании условий, благоприятных для благовествования и для духовного окормления своих чад, являющихся одновременно гражданами государства. При симфонических отношениях между Церковью и государством высшие представители государственной и церковной власти получают двойную санкцию – и от Церкви, и от государства. Церковь, находящаяся в симфонических отношениях с государством, допускает достаточно серьезное влияние православной государственной власти на церковные дела без ущерба для себя, но, с другой стороны, государство своей высшей целью считает защиту свойственными ему средствами православных догматов, христианских нравственных начал и самой Церкви. Руководствуясь принципом симфонии, император Юстиниан в 131-й новелле признавал за канонами силу государственных законов.

Значительная часть новелл посвящена церковной тематике. Так, в 3-й новелле определяется штат клириков для церквей Нового Рима, предмет законодательного регулирования 5-й новеллы – монастыри и монашествующие, 7-й – церковные имения, 16-й – порядок перемещения клириков, в 56-й новелле запрещается взимание ставленнических пошлин, в 131-й устанавливается диптих первых пяти престолов Вселенской Церкви – от Римского до Иерусалимского, 137-я новелла затрагивает порядок поставления епископов, пресвитеров и диаконов.

Самая пространная и содержательная по объему регулируемой в ней тематики из новелл Юстиниана, посвященных церковным правоотношениям, – 123-я. В надписании она адресована Петру, магистру sacrorum officiorum (священных служб). Новелла включает в себя краткую преамбулу и 44 главы. Тематика новеллы связана главным образом с регулированием таких сторон церковной жизни, как порядок избрания и рукоположения во епископа, ставленнические пошлины, церковное судопроизводство, возрастной ценз для поставления епископов и клириков, устройство монастырей. В новелле перечисляются условия, которым должен соответствовать ставленник во епископа: исповедание им правой веры, безукоризненный образ жизни.

В ней речь идет и о качествах, которым обязаны соответствовать ставленники на все вообще степени священства, а также на степени низших клириков. Они должны быть не двоеженцами, а также не женатыми на разведенных или вдовах. В клир не допускаются подданные, обязанные платить подати, и чиновники, состоящие на государственной службе. Кандидаты во епископа, которые ранее исполняли государственную службу либо состояли в войске, должны были до своего поставления провести в монастыре не менее пятнадцати лет. Тот же срок пребывания в монастыре требовался и от куриалов, которые поступали в клир и освобождались от своих прежних повинностей. В 123-й новелле устанавливается возрастной ценз для поставления клириков: для пресвитера – тридцать лет, для диакона и иподиакона – двадцать пять, для чтеца – восемнадцать лет. Здесь же говорится о том, что диаконисса не может поставляться в возрасте до сорока лет. Пресвитеры, диаконы и иподиаконы должны были вступать в брак прежде посвящения. Это установление вытекает из канонической нормы, воспрещающей вступление в брак после хиротонии. Новелла допускает в качестве исключения рукоположение безбрачных лиц, но при обязательстве в таком случае не вступать в брак и после хиротонии. Чтец мог жениться и после хиротесии, однако если он вступал во второй брак или брал в жены разведенную, вдову либо женщину, находящуюся под епитимией, то лишался права на поставление на более высокие степени. В новелле содержится также положение о том, что если раб поступил в клир с согласия своего господина, то он становился свободным, а если он сделал это самовольно, то господин имел право домогаться его возвращения в течение одного года после бегства. Патриархам в новелле предоставлялась власть созывать соборы в своей области и председательствовать на них, поставлять митрополитов, принимать апелляции на суды митрополитов, находящихся в их юрисдикции.

Ряд новелл Юстиниана затрагивает статус еретиков и иноверцев. В своем религиозном законодательстве император исходил из сформулированного им в 4-й новелле принципа: «Первым предметом нашей заботы являются истинные догматы Бога и достоинство священства»166, в связи с чем он с обескураживающей откровенностью объявляет в 45-й новелле: «Мы ненавидим ереси»167. Поэтому в 132-й новелле предусматривается применение карательных мер по отношению к еретикам: «Что касается еретиков... то я считаю благочестивым деянием принудить их этим эдиктом оставить свое еретическое безумие и прекратить разрушение душ других людей своими обманами и поспешить примкнуть к Святой Божией Церкви, в которой исповедуется истинное учение и проклинаются все ереси вместе с их защитниками»168. Действие этого закона не распространялось на монофизитов, а также на ариан из числа федератов, служивших империи, но не имевших римского гражданства.

45-я новелла предусматривала дискриминацию еретиков, состоящих на государственной службе: «Пусть они [еретики] продолжают выполнять текущие поручения и официальные обязанности», однако «они не должны получать никаких наград, но должны оставаться в учреждении, в которое они были назначены»169. Самой преследуемой религиозной общиной в империи была манихейская секта, приверженцы которой на основании закона, включенного в «Кодекс», подлежали изгнанию за пределы империи либо даже смертной казни. Ряд актов, включенных в этот же сборник, ставил на крайне зыбкую почву легальное существование язычников. Совершение языческих обрядов положительно воспрещалось.

Большей терпимостью отличались законы Юстиниана, относящиеся к иудеям: так, 146-я новелла предоставляет им свободу вероисповедания: «Мы повелеваем, чтобы иудеям, где бы они ни жили, разрешалось читать священные книги перед собиравшимися в синагоге по-гречески, по-латыни или на любом другом языке, на котором говорят в данной стране»170. Но издавая этот закон, император не теряет надежды на обращение иудеев в христианство, в связи с чем в той синагоге, где собираются грекоязычные иудеи, он рекомендует пользоваться Септуагинтой. Предоставляя иудеям свободу веры, Юстиниан, однако, требовал от них неукоснительного соблюдения законов, угрожая в противном случае телесными наказаниями, ссылкой, конфискацией имущества и другими карами. Религиозной свободой в империи обладали лишь те иудеи, которые, имея преемство от фарисеев, веровали в грядущее воскресение из мертвых, в то время как еврейские сектанты саддукейского толка, отрицавшие учение о воскресении и последнем Суде, объявлялись вне закона и подлежали смертной казни.

Правовое положение самарян за время правления Юстиниана претерпело изменения. Включенная в «Кодекс» конституция запрещала им, как врагам православной веры и государства, иметь синагоги. «Существовавшие синагоги надлежало разрушить, а строить новые запрещалось»171. Согласно этому закону, «состояние умерших самаритян наследовалось только православными наследниками, а в случае отсутствия таковых – государством»172, но после подавления восстания самарян, 14 июня 551 г., Юстиниан по совету епископа Кесарии Палестинской Сергия издал закон, вошедший в сборник новелл под номером 129, которым самарянам предоставлялись даже большие права, чем христианским еретикам и иудеям: «С этого дня мы разрешаем самаритянам делать завещания и распоряжаться своей собственностью в соответствии с положениями общих законов... Мы также предоставляем им право делать дары, предоставлять и получать наследство, а также вступать в иные контракты этого рода совершенно беспрепятственно»173. Ранее применительно к наследованию имущества самарян и иудеев действовало иное правило: в случае если среди наследников такого иноверца оказывался христианин, к нему отходило все наследство в ущерб интересам других наследников; преимущество, дарованное самарянам, в отличие от иудеев, для которых сохранялся прежний порядок наследования, действовало относительно недолго и было аннулировано при преемнике Юстиниана в связи с тем, что самаряне возобновили мятежные действия против империи.

Тема наследства составляет содержание многих новелл Юстиниана: 18-й, 53-й, 115-й, 153-й. Регламент порядка наследования устанавливается 127-й новеллой, во главу угла ставящей кровное родство, к которому приравнивается полное усыновление, и не делающей различия между наследниками разного пола, а также не ставящей право на наследство в зависимость от законности или незаконности происхождения. При этом «наследники разделяются на четыре разряда, причем родственники более близкого разряда исключают родственников более отдаленного разряда, после отпадения одного разряда к наследованию призывается следующий (successio ordinum), а в каждом разряде вначале призываются более близкие степени, а затем более отдаленные (successio graduum)»174. В своих основах порядок наследования, отраженный в 127-й новелле Юстиниана, воспроизводится в гражданских кодексах современных государств.

Значительная часть новелл посвящена административному законодательству, затрагивает порядок регионального управления, вносит изменения в состав провинций и диоцезов. Одна из главных тем новелл Юстиниана связана с взиманием налогов, земельным кадастром, условиями сдачи земельных участков в аренду. 128-я новелла гласит: «Заботясь о пользе наших подданных, издаем настоящий закон, которым повелеваем, чтобы в июле или августе (в конце) каждого индикта составляемы были подробные расписания податных взносов на предстоящий индикт в судебном учреждении каждого округа наших префектов. В этих расписаниях, или окладных листах, должно быть обозначено количество предстоящей к поступлению в казну подати с каждого (iugum) ярма, что приходится казенного налога в виде ли натуральной или денежной повинности»175.

Конституцией от 1 июня 528 г., вошедшей в «Кодекс», а также 44-й, 47-й и 73-й новеллами Юстиниан узаконивает и регламентирует нотариат; этот род деятельности обозначался тогда иначе – нотариями именовались протоколисты и стенографисты, которые вели запись устно произносимых речей, а нотариусы в современном значении слова назывались по-латыни табеллионами, и это слово было заимствовано в греческий язык, хотя по-гречески употреблялось в качестве равноценного эквивалента также слово «символеограф». Текст 44-й новеллы гласит: «Мы сочли нужным... издать для всех общий закон с тем, чтобы табеллионы, стоящие во главе службы, любым способом лично сами занимались составлением акта и присутствовали, когда последний «отпускается» (…dum dimittur) и чтобы не иначе осуществлялось совершение акта (…completio), как с соблюдением следующих правил: они сами должны иметь представление о деле с тем, чтобы в случае, если спросят судьи, могли узнать и ответить, что случилось впоследствии, особенно когда сделавшие волеизъявление неграмотны, ибо им легко отказаться от того, что изложено в документе: это не поддается проверке»176.

В 47-й новелле устанавливается форма датирования документов: ««В царствование такого-то божественнейшего августа и императора, в год такой-то», а затем указывать имя ипата (консула), в тот год находящегося при должности, на третьем месте – индикт… за которым следует месяц и день. Если же у жителей Востока или у других народов сохраняется обычай исчисления времени от основания города, не будем этому препятствовать, но пусть сначала ставится царствование, за ним следуют, как уже сказано, ипат (консул), индикт, месяц и день»177. В этой новелле также «предписывается судейским чиновникам проставлять даты актов на греческом или латинском языке в зависимости от того, на каком языке писан «контекст» (таксис, ordo)»178. Из этого видно, что в восточных провинциях в частноправовых актах наряду с латынью греческий служил официальным языком.

Свои новеллы император Юстиниан редактировал сам и в ряде случаев являлся прямым автором их текста – на составленных им законах лежит характерная печать его личности и его литературного стиля. Они написаны не лаконичным выверенным языком классической римской юриспруденции, но многословно, пафосно и нередко взволнованным тоном. У Юстиниана вполне индивидуальный стиль, лишь отдаленным образом восходящий к эллинистической риторике; с точки зрения пуристов, язык новелл представляет собой образец варварской порчи стиля. Законодатель в преамбуле, в комментариях, обосновывающих предписываемую норму, почти всегда выступает как апологет издаваемого закона, подчеркивает его нравственную, и часто высшую религиозную мотивацию, основанную на евангельской этике. Иногда Юстиниан в своих новеллах ссылается на сознание своего долга перед Богом, которое и побудило его к исправлению тех или иных язв, вкравшихся в жизнь подвластного ему государства.

В начале 16-й новеллы, адресованной префекту претория Иоанну Каппадокийскому, он пишет: «Случается, что целые ночи и дни мы проводим без сна и в заботах о том, чтобы доставить полезное нашим подданным и принять на себя заботу обо всех... Ибо находим в делах большую несправедливость, которая с недавних пор стала теснить людей и приводить их в бедственное положение, так что они подвергаются опасности впасть в крайнюю нищету и не быть в состоянии уплачивать обычные и установленные по казенным описям подати»179. А далее речь идет о зле, сопряженном с укоренившейся при его предшественниках практикой продажи должностей, которую император повелевает устранить: «Мы… нашли решение вопроса в том, чтобы иметь в лице администраторов… людей с чистыми руками, уклоняющихся от всяких взяток и довольствующихся казенным содержанием. Этого не иначе можно достигнуть, как если сами они будут получать свои места бесплатно… Разве не ясно для всякого, что получивший должность за деньги дает не только то, что называется правом на должность, но должен приложить и другое. Деньги даются не свои, а полученные заимообразно, а то, что получается в долг, соединено с ростом… Итак… получивший за деньги должность должен возвратить поборами с провинции все, что он издержал на заем, на капитал и на проценты… просчитать и ту сумму, какую он заплатил начальнику и его окружающим, и что он должен оставить про запас себе на будущее время, когда он уже не будет у власти. Так что ему необходимо будет собрать с подчиненных не втрое против того, что он сам дал, а в десять раз больше. От этого идет повальное обращение из провинции в столицу, бегут сюда с плачем иереи, члены городских курий, военные, ктиторы, димоты и землемеры, жалуясь на взятки и притеснение властей, но этим зло не ограничивается, от этого происходят смуты в городах и движение димов»180. Для пресечения зла император повелевает: «Ни за проконсульство, ни викариатство, ни за должность комита Востока, ни за другую какую власть консульскую ли или игемонскую… не позволяется давать… какое-либо приношение, но даром возлагать должность и вносить умеренную плату за знаки власти и письменные акты»181. Санкция за нарушение этого закона заключается в том, что виновные «платят вчетверо и лишаются имущества и должности»182. В завершении новеллы император призывает всех воздать «великому Богу и Спасу нашему Иисусу Христу» «благодарственные гимны за этот закон… Ибо и мы с той целью издали настоящее распоряжение, чтобы, почерпая силу в праведном законе, войти в тесное общение с Господом Богом и препоручить Ему наше царство, и чтобы нам не казаться невнимательным к людям, которых Господь подчинил нам на тот конец, дабы мы всемерно берегли их, подражая Его благости»183.

«Кодекс», «Дигесты», «Институции» и «Новеллы», по замыслу Юстиниана, составляли единое целое, тем не менее употреблялись они вначале как самостоятельные сборники, каждый из них переписывался и издавался отдельно, не имели они и общего наименования, которое появляется уже только в Средневековую эпоху, в 12 в., на Западе, когда там возрождается интерес к римскому праву и начинается его систематическое изучение и преподавание. Получивший название «Corpus juris civilis», свод Юстиниана был положен в основание преподавания права на юридических факультетах. Его комментирование стало основным занятием легистов. Первая печатная публикация «Корпуса» в одном издании предпринята была Дионисием Готофредом уже в конце 16 столетия.

Но в эпоху составления «Корпуса», в 6 в., на западе Европы, где образовались варварские королевства, право пережило катастрофическое падение. По словам американского историка Дж. Страйера, германское королевство «представляло собой почти полную антитезу современного государства, потому что оно основано было на личных отношениях, а не на абстрактной концепции государства и не на безличных институтах»184, на каковых строится римское и современное государство. Как пишет отечественный византолог И. П. Медведев, в варварских королевствах, в противоположность империи, «место публичного римского права заняло патримониальное обычное право варварских «правд», в результате чего произошла… приватизация государства, низведение его до ранга res privata военного вождя, его родовой собственности. Частное право заменило публичное, а государство стало пониматься как большая вотчина»185.

Среди великих деяний императора Юстиниана составление грандиозной кодификации занимает первостепенное место. Его влияние наложило свою печать на позднейшее развитие права в христианском мире – в Европе и на Ближнем Востоке, не осталось бесследным и для исламской цивилизации. Корпус Юстиниана послужил образцом для наполеоновского Code civile (Гражданского кодекса), который в свою очередь лег в основание законодательства большинства современных государств, построенных на базе континентального, иными словами, римского права, в отличие от стран с англосаксонской традицией, представляющей собой продолжение обычного права германских племен. Благодаря «Корпусу» Юстиниана «римское право, – по характеристике русского юриста И. А. Покровского, – воскресло для новой жизни и во второй раз объединило мир. Все правовое развитие Западной Европы идет под знаком римского права, все самое ценное из него перелито в параграфы и статьи современных кодексов»186.

9. Внутренняя политика святого Юстиниана

Одной из предпосылок политических успехов Юстиниана являлся основательно продуманный и удачный подбор помощников и исполнителей его правительственной воли. Его самым верным помощником была святая Феодора, которая занимала столь влиятельное положение не из чрезмерной зависимости автократора от нее, как это представляет автор «Тайной истории», а благодаря своему уму, интуиции, воле, благодаря способности быть мудрым советником. Уважение к дарованиям жены у Юстиниана особенно выросло после мятежа «Ника», когда Феодора настояла на продолжении борьбы в ситуации, казавшейся уже самому императору безнадежной, и эта ее решимость не была посрамлена.

Юстиниан предоставил супруге право отдавать распоряжения должностным лицам, включая высокопоставленных чиновников и генералов. Более того, имя Феодоры было введено в присягу, которую давали военачальники, префекты, правители провинций и епископы. Сохранился текст присяги, которую принес префект претория Иллирика, вступая в эту должность: «Клянусь Господом всемогущим, Его Единородным Сыном Иисусом Христом, Господом нашим, Святым Духом, Марией, святой и славной Богоматерью, непорочной, четырьмя Евангелиями, которые я держу в руках, святыми архангелами Михаилом и Гавриилом, что я сохраню совесть чистой по отношению к нашим божественным и благим владыкам Юстиниану и Феодоре, что я буду нести верную службу ради них, исполняя те поручения, которые были даны мне их любовью. Я охотно приму любые трудности и тяготы, которые принесет мне моя должность, которую мне доверили в интересах империи и государства. Я нахожусь в лоне святой, кафолической, апостольской Божией Церкви, ни под каким видом ни в чем я не буду противостоять ей и, всей полнотой своей власти, я никому не позволю делать этого. Я также клянусь, что действительно ничего никому не дал и не дам за то, что получил должность, которую мне доверили… И если я не исполню всего, что обещал, то пусть я буду наказан страшным приговором нашего великого. Бога и нашего Спасителя Иисуса Христа, на этом и на том свете, судьбой Иуды, проказой Гиезия... ужасом Каина, пусть меня подвергнут тем наказаниям, которые предусматривает закон любви Божией»187.

Имя Феодоры присутствовало на императорских печатях рядом с именем Юстиниана, оно начертано было на фасадах церквей и на городских воротах, ее мозаичные изображения украшали стены храмов, в городах империи воздвигались ее статуи. Путешествовала она в сопровождении свиты и эскорта, подобно самому Юстиниану. В его актах нередко говорилось о том, что решение было принято им по совещании со своей супругой. Один из примеров подобного упоминания Феодоры содержится в 16-й новелле: «Все это обсудив и посоветовавшись с данной нам Богом благочестивейшей супругой… мы издаем настоящий закон»188. Сама Феодора в послании одному из персидских сановников писала откровенно: «Император никогда ничего не решает, не посоветовавшись со мной»189.

Феодора принимала послов, вступала в дипломатическую переписку с варварскими королями, министрами иранского шаха. От нее зависели назначения, увольнения или низложения ближайших советников императора, военачальников, правителей провинций, епископов, включая и Римского папу. В «Тайной истории» Прокопия участие Феодоры в делах государственного правления представлено как скандал, но очевидно, что, с одной стороны, все ее деяния были санкционированы законным носителем верховной власти – ее мужем, а с другой – никто из современников, в том числе и ее подпольный обличитель, не отказывал ей в незаурядном уме.

Прокопий представил Феодору безжалостной и мстительной правительницей. В подтверждение своей характеристики он приводит ряд примеров расправ над неугодными вельможами и частными лицами, досадившими ей, и среди них случай со знатным молодым человеком, по имени Васиан, о котором ей передали, что он бранил ее. Узнав о гневе августы, Васиан укрылся в храме Архангела Михаила, а Феодора «тотчас направила к нему архонта, повелев... приписать ему мужеложество. Архонт извлек его из храма и подверг невыразимо мучительному наказанию. И весь народ, видя, какие несчастья выпали на долю человека благородного и искони воспитанного в неге. с плачем принялся кричать до небес, прося пощадить юношу. Та же подвергла его еще более тяжкому наказанию, отсекла ему срамные места и погубила, не имея против него никаких улик, а имущество отписала в казну»190. Этот рассказ трудно принять за чистую монету. Публичное оскорбление августы само по себе тянуло на пытки и смертную казнь, так что не было нужды приписывать «благородному» юноше не содеянные им преступления. А о том, что содомские грехи не были изжиты в империи и во времена Юстиниана, явным образом говорит изданный им эдикт, о котором пишет тот же Прокопий: «Он запретил законом мужеложество, подвергая дознанию случаи, имевшие место не после издания закона, но касающиеся тех лиц, которые были замечены в этом пороке задолго до него. Изобличенных таким образом лишали их срамных членов и так водили по городу»191. Представляется, что «воспитанный в неге» Васиан и был одним из тех, кто подпал под действие этого закона. И его брань в адрес Феодоры, вероятно, не предшествовала процессу против него: было бы безумием совершить принародно тяжкое политическое преступление – оскорбление величества – и сразу затем искать убежища в храме – это была скорее отчаянная выходка жертвы, уже обреченной на кару. Прокопию вольно было гневаться по поводу учиненной над Васианом казни, но даже он не утверждает прямо, что обвинение было ложным, считая его скорее недоказанным и, кроме того, вероятно, полагая, что подобный образ жизни не заслуживает наказания.

Попечение власти, и в особенности Феодоры, об общественной нравственности не вызывало сочувствия у Прокопия, об этом выразительным образом говорит то, в каком свете он представил ее деяние, казалось бы, заслуживающее лишь похвалы: «Собрав более пятисот блудниц, которые торговали собой посреди агоры за три обола – только чтобы не умереть с голоду, и отправив их на противоположный материк, она заключила их в так называемый монастырь Раскаяния, принуждая их переменить образ жизни»192. Каковы же комментарии Прокопия на сей счет: «Феодора… радела и о том, чтобы придумать наказания для тех, кто грешил своим телом»193, в результате некоторые из блудниц «ночью бросились с высоты и таким путем избавились от нежеланной перемены»194. Не исключено, конечно, что нашлись столь пылкие любительницы трех оболов, что, лишившись своего «благородного» заработка, они предпочли покончить с собой, но даже Прокопий не утверждает, что большинство невольных затворниц жалело о перемене образа жизни. И уж, во всяком случае, Феодора в этой истории выказала себя истинной христианкой, готовой протянуть руку помощи грешнице ради ее покаяния и исправления. Ш. Диль, не сомневаясь в добрых намерениях, которыми она руководствовалась, устраивая монастырь, делает при этом не лишенное интереса предположение биографического характера: «На азиатском берегу Босфора в старинном императорском дворце она основала для покаявшихся монастырь Метанойя, то есть «Покаяние». Она пожертвовала этому благотворительному учреждению огромный капитал. Следует ли предполагать, что ее стремлению освобождать на свои средства бедных девушек от «ига их позорного рабства» отчасти способствовали личные воспоминания?.. Возможно. Но даже и в этом случае такая забота… делает ей честь»195.

Святая Феодора скончалась 29 июня 548 г., не дожив до шестидесяти лет, вероятно, от рака. Болезнь причиняла ей мучительные страдания, которые она переносила без жалоб и ропота, как истинная христианка. Император Юстиниан был потрясен утратой и сохранил благодарную память об усопшей. С тех пор он имел обыкновение клясться ее памятью, и в благодарность своей верной помощнице и советнице оставил на службе всех, кто пользовался ее покровительством при жизни. Православная Церковь прославила Феодору как благоверную царицу, но ее почитание не было усвоено на Западе. Хуже того, там у нее сложилась дурная репутация, поздним отголоском которой может служить вульгарная брань кардинала Барония, который называет ее «отвратительной тварью, второй Евой, слишком послушной змию, новой Далилой, второй Иродиадой, жаждущей крови святых» и даже «гражданкой ада, покровительствуемой демонами, одержимой духом сатаны, подстрекаемой дьяволом, с остервенением стремящейся разрушить единодушие, купленное кровью исповедников и мучеников»196; этот каскад ругательств Бароний излил по поводу обид, причиненных не лучшим римским папам: Сильверию и Вигилию.

У Юстиниана и Феодоры не было общих детей. От первого брака у Феодоры была дочь, о муже которой ничего не известно, но родившийся от нее внук Феодоры, по имени Афанасий, стал монахом, и, хотя до пострига бабушка хотела женить его на дочери полководца Велисария, ее матримониальные планы оказались несбыточными – внук всесильной августы не принимал участия ни в делах государственного правления, ни в жизни двора. Но старшая сестра Феодоры была выдана замуж за высокопоставленного военачальника Ситту, который был другом юности Юстиниана и навсегда сохранил приязнь императора. Племянница Феодоры София вышла замуж за родного племянника Юстиниана Юстина, матерью которого была сестра императора Вигиланция.

При жизни Феодоры, однако, не он, но двоюродный брат Юстиниана Герман, которого, впрочем, некоторые историки, в том числе Ш. Диль, считают племянником императора197, пользовался наибольшим авторитетом и властью из всех родственников Юстиниана, несмотря на неприязнь к нему Феодоры, которую она питала, возможно, из-за того, что видела в нем соперника более близкого ей родственника императора – Юстина, так что у ее влияния на мужа были границы. Дело в том, что Герман, имевший сан патриция, был выдающимся военачальником, полководческий дар которого нельзя было не оценить: «Одно его имя нагоняло ужас на врагов... Таково было его обаяние, так велико доверие, внушаемое им войскам, что при одном объявлении похода под его начальством самые доблестные солдаты спешили под его знамена, и даже варвары гордились службой под его командой… Не менее достойно он вел себя и в гражданской жизни. Во дворце, как и на форуме, всегда исполненный достоинства и спокойствия, он употреблял свое влияние лишь на ниспровержение интриг»198. Популярности Германа способствовала его незаурядная щедрость. Несмотря на всеобщую любовь к ипподрому, жители столицы умели оценить и такую его черту, как отсутствие страсти к конским бегам. Женат он был на знатной даме варварского происхождения – внучке Теодориха Великого, так что это был династический брак в собственном смысле слова, в котором родились два сына – Юстин и Юстиниан и дочь Юстина. Герман скоропостижно умер в Сардике в 550 г., вскоре после того, как был назначен командующим войсками, отправляемыми в Италию для наведения там порядка. Сенатор Ареовинд был женат на племяннице Юстиниана и дочери Вигиланции Прейекте. После разгрома Королевства вандалов он был поставлен правителем Африки и пал там в 546 г. жертвой заговора.

Среди самых приближенных к Юстиниану сановников, не принадлежавших к дому императора, были великие полководцы Велисарий и евнух Нарсес, начальник дворцовой стражи Маркелл, выдающиеся дипломаты Петр и Гермоген, по происхождению гунны. Сохранился список высших должностных лиц государства на 18 марта 536 г. В нем присутствуют имена префекта столицы Патрикия; магистра officium, или начальника дворцовых служб, Василида; комита священных щедрот, что значило министра финансов, Стратегия; квестора, то есть своего рода министра юстиции, Трибониана, составителя «Corpus juris civilis»; комита приватных имуществ императора Флора. В этом же списке значатся имена магистров militum praesentalis – командующих войск, расквартированных в столице и близ нее: Германа, мужа сестры Феодоры Ситты, и Максенциана.

В список включен и префект претория Иоанн Каппадокийский, который играл ключевую роль в правительстве. Прозванный так по месту своего рождения, он происходил из низов общества и, не получив образования, оставался до конца своих дней малограмотным человеком, но отличался незаурядным умом. Назначенный управлять финансами империи, он был неистощимо изобретателен в отыскании средств пополнения казны, придумывая все новые и новые статьи налогообложения и выказывая неограниченную беспощадность в выколачивании недоимок, применяя для этого пытки и казни. Пополняя имперскую казну, он не забывал и о себе самом, сколотив огромное состояние. Средства нужны были ему, потому что он не был скопидомом и скрягой и тратил большие деньги на прихоти, в особенности на столовые расходы: подобно многим римским сановникам языческой эпохи, он был тонким гурманом, ценителем изысканных блюд и при этом редкостным обжорой, так что с трудом вставал из-за стола, даже когда этого требовали неотложные государственные дела. А кроме того, на его содержании состояли многочисленные наложницы, в окружении которых он без стыда появлялся где угодно и даже в императорском дворце. Не имея моральных тормозов и не страшась риска, он легко запускал руку в имперскую казну, которой управлял, наживался на поставках воюющей армии и позволял своим агентам в провинциях подражать ему в казнокрадстве, лишь бы при этом должным образом пополнялась и не истощалась сама казна. Его, как, впрочем, и Трибониана, подозревали в приверженности язычеству. Чтобы отвести подобные подозрения, он регулярно приходил в церковь, но молва утверждала, что во время богослужения Иоанн бормотал языческие заклинания. Современники считали его человеком суеверным, доверявшим предсказаниям гадателей и колдунов, а многие прямо обвиняли в чародействе.

В 531 г. Иоанн был назначен префектом претория. Народ его ненавидел, и эта ненависть с особенной яростью выплеснулась во время восстания «Ника», одной из причин которого и были его зловещие художества. Император, чтобы утихомирить страсти, пообещал отправить Иоанна в отставку и выполнил это обещание. Когда его преемником был назначен Фока, столичные жители по собственному почину воспевали благодарственные молитвы Богу. Новый префект, однако, несмотря на свою добросовестность, не имел способностей предшественника, его таланта быстро добывать деньги на непредвиденные государственные расходы, и в 534 г. Юстиниан вернул Иоанна на его прежнее место. Это он распорядился снабдить армию, отправившуюся в Африку на войну против вандалов под началом Велисария, плохо пропеченным хлебом, что сделано было ради экономии средств, и многие воины, евшие этот хлеб, заболели и умерли, но, разоблаченный Велисарием, он не пострадал, потому что Юстиниан ценил его таланты, снисходительно относясь к его корыстолюбию и моральной нечистоплотности. В 538 г. он был удостоен звания консула, а затем стал патрицием. В ту пору столь высоких отличий чаще удостаивались родственники императора, чем частные лица.

Но в 541 г. звезда «непотопляемого» вельможи закатилась. Иоанн навлек на себя всеобщую неприязнь в основном тем, что обнаруживал неумолимую жестокость и изобретательность в выколачивании недоимок, отчего несли убыток богатые и страдали бедные. Его моральная нечистоплотность ужесточала ненависть к нему. Врагов у Иоанна было много, но справиться с ним удалось лишь самой Феодоре. Для сокрушения императорского фаворита была продумана интрига, стоящая по своей виртуозности и рискованности воинских стратегий или операций спецслужб. Помощницей Феодоры в этом предприятии взялась стать ее близкая подруга – супруга Велисария Антонина. Она сблизилась с единственной и любимой дочерью Иоанна Евфимией, в ту пору еще юной и неопытной. Заслужив ее доверие, она в беседах с нею стала сетовать на пренебрежение, оказываемое императором ее мужу Велисарию, который «расширил римскую державу… привел в Византий двух пленных царей с такими великими богатствами, а со стороны Юстиниана получил одну только неблагодарность»199. Евфимия, ненавидевшая правящую чету, вероятно, из-за известной ей неприязни Феодоры к ее отцу, не заметила подвоха и обратилась к Антонине с пылким укором: «Но в этом, дорогая моя. виноваты вы сами, имея возможность, вы не хотите пользоваться своей силой и влиянием». Антонина возразила: «Мы не можем, дочь моя, попытаться произвести переворот в армии, если нам в этом деле не окажет содействия кто-нибудь из тех, кто находится здесь. Если бы твой отец захотел, мы очень легко могли бы приступить к делу и совершить то, что угодно Богу»200. Евфимия приняла слова мнимой подруги за чистую монету, и, что еще более удивительно, убедила отца включиться в заговор. Тот согласился на авантюру, вероятно, потому, что доверял предсказанию о том, что он будет царем. После устранения Юстиниана он, конечно, надеялся избавиться и от Велисария. По его просьбе Евфимия устроила ему встречу с Антониной. Договорившись о перевороте, они условились, что следующая встреча между ними состоится уже только после отъезда Антонины из столицы в пригородное имение Велисария Руфинианы, названное так по имени своего прежнего владельца Руфина, префекта претория времен Феодосия Великого, куда Иоанн должен был прибыть в условленное время. Феодора была посвящена во все перипетии мнимого заговора.

В согласованный день Иоанн и Антонина приехали в Руфинианы, а Феодора доложила мужу о преступном замысле Иоанна, и сама распорядилась отправить в имение Велисария воинский отряд во главе с комитом экскувитов Маркеллом и препозитом священной спальни евнухом Нарсесом с приказом убить Иоанна, если тот выкажет готовность совершить переворот. По словам Прокопия, который ссылается на слухи, Юстиниан не хотел гибели Иоанна и послал к нему доверенного человека предупредить об опасности и сказать, чтобы он не вступал в контакт с Антониной. Но тот, уже предвкушая захват верховной власти, пренебрег предостережением и ночью встретился с Антониной вблизи ограды, за которой спрятались вооруженные люди. Когда они услышали, как Иоанн выразил готовность совершить покушение на императора и «подтвердил свое обещание самыми страшными клятвами, внезапно перед ним предстали Нарсес и Маркелл»201. Они попытались выполнить приказ Феодоры, но в завязавшейся потасовке с телохранителями Иоанна Маркелл был ранен мечом. Иоанн бежал и, вернувшись в Константинополь, укрылся в одном из столичных храмов.

Оттуда он был переправлен в другой храм, находившийся в предместье Кизика, а там он был рукоположен в сан пресвитера. Юстиниан решил его пощадить, вероятно, он принимал его таким, каков он есть, не строя иллюзий по поводу его верности, но ценя его за финансовые таланты. Имущество отправленного в отставку префекта было конфисковано, но император и тут явил ему снисхождение, оставив в его распоряжении часть средств, позволявшую ему жить безбедно. Исполнением пресвитерской должности Иоанн не был особенно стеснен и обременен и продолжал жить в свое удовольствие и в роскоши.

Но в конце концов он получил возмездие, которое заслужил своей жизнью, полной приключений. Епископ Кизика Евсевий, которого ненавидел подчиненный ему злополучный пресвитер, был убит прямо на городской площади двумя юношами. Для расследования преступления из столицы прибыли сенаторы. Подозрение в причастности к убийству пало на могущественного в прошлом Иоанна Каппадокийского, враждовавшего со своим епископом. Иоанн был арестован и брошен в тюрьму, а затем его «выставили голым, как разбойника или вора, и, нанося множество ударов по спине, принуждали его рассказывать о своей прошлой жизни... Затем, отобрав у него все деньги, нагим посадили его на корабль, бросив на него один только плащ»202, и под охраной стражников он был доставлен в египетский город Антинополь. Когда святая Феодора скончалась, Иоанн вернулся из ссылки в столицу, где умер в нищете.

После отставки Иоанна Каппадокийца замену ему нашли в лице Феодота, который дважды занимал должность префекта претория: с 541 по 542 г. и затем в 547 г., после первого увольнения Феодота от этой ключевой в центральной администрации должности его заменил Петр Варсима, при котором, если верить Прокопию, была возобновлена продажа должностей, вновь допущенная императором ради покрытия дефицита казны.

В свое время император ценил Иоанна за энергию, с которой тот осуществлял его внутреннюю политику. Восстанавливая Римскую империю, стремясь расширить ее до тех пределов, в которых она оставалась до образования на западе варварских королевств, Юстиниан испытывал острую нужду в пополнении казны, которую истощали военные расходы. Главным источником поступления средств служили налоги, бремя которых было тогда отягощено по отношению ко всем основным классам общества. Действуя руками Иоанна Каппадокийца и затем Петра Варсимы, император стремился усугубить налоговые обязательства экстремально богатых провинциальных магнатов, тем самым одновременно решая и другую, уже не столько финансовую, сколько политическую задачу – предотвратить превращение динатов в феодалов, способных разорвать империю на полусамостоятельные владения, подобные позднейшим западно-европейским сеньориям.

Средством противодействия феодальным поползновениям провинциальных магнатов служила и сакрализация императорской власти, придание ей некоторых черт монархической репрезентативности, хотя юридически империя оставалась республикой – панегиристы давно уже величали императоров василевсами, но в их официальную титулатуру этот сан еще не вошел. Той же цели содействовало и укрепление центрального правительственного аппарата, который при Юстиниане подвергся реформированию. С 541 г. единственным консулом, или, по-гречески, ипатом остался сам император – ранее эту по своему происхождению республиканскую должность могли занимать как его близкие родственники, так и в отдельных случаях лица, не принадлежавшие к дому императора. Празднества, сопровождавшие вступление консула в свою уже вполне номинальную и церемониальную должность, требовали колоссальных расходов за счет самого консула: на устроение бегов в ипподроме и иных зрелищ, на раздачу подарков чиновникам и народу – и стали недоступными или разорительными даже для состоятельных, но все-таки частных лиц.

Ш. Диль, опираясь на панегирическую поэму Кориппа, так описывает церемонию вступления императора в должность консула, которая совершалась каждый год 1 января: «У ворот Халки в ожидании триумфального шествия теснилась толпа, а на трибунах, устроенных на Августеоне, городские корпорации и партии цирка занимали места для принятия императорских подарков, в то время как улицы убирались зеленью, коврами… шелковыми занавесами… В одной из зал на золоченых ступенях. ставили курульное кресло, все сверкающее золотом и драгоценными камнями. Император. усаживался на него, облаченный в трабею. костюм древних римских консулов. На приветствие сената, введенного сюда, он отвечал раздачей великолепных подарков. Затем знаменитейшие риторы произносили по-гречески и по-латыни панегирики, получая в свою очередь щедрое вознаграждение. Потом один за другим, в иерархическом порядке, проходили перед ним бесчисленные чиновники, и каждый из них получал награду. После этого образовывался консульский кортеж: во главе слуги в пышных ливреях несли на своих плечах кресло… за ними следовал сенат в праздничных одеяниях; затем шла… многочисленная толпа придворных чинов, и наконец, окруженный гвардейцами… при ослепительном блеске оружия выступал император. Повернув под портиками, великолепная процессия выходила на Августеон и под шум приветственных кликов пересекала площадь, чтобы вступить в Святую Софию. К подножию святых алтарей государь клал дары… и здесь, в залитом светом огней и свечей храме, благоговейно коленопреклоненный, он принимал благословения духовенства. По выходе из церкви он становился на триумфальную колесницу, и процессия медленно двигалась к Капитолию, сопровождаемая рукоплесканиями народа»203.

Высшим титулом, доступным частным лицам, занимавшим ключевые посты в правительстве, с тех пор как консулат стал исключительной принадлежностью императора, остался сан патриция, или, как произносили это слово в уже по преимуществу грекоязычном Константинополе, патрикия, во времена раннего Рима принадлежавший потомкам исконных римлян, в отличие от пришлых – плебеев. Это звание носилось пожизненно, хотя, конечно, император мог лишить его сановника, совершившего преступление или по иной причине оказавшегося в опале, в то время как консулат был ограничен годовым или более коротким сроком, по истечении которого консулы становились консуляриями. Звание патриция предоставлялось также в качестве высшей награды королям варварских народов, вступавшим в союзные отношения с империей. Это, согласно представлениям, господствовавшим в Новом Риме, ставило их в положение, подобное позднейшему вассалитету, в большинстве случаев, конечно, фиктивному. Тем не менее в глазах римлян и ромеев короли варваров с титулом патрициев были всего лишь архонтами, к которым причислялись и высокопоставленные чиновники империи.

Из высших должностных лиц империи при Юстиниане звание патриция носили Велисарий, Иоанн Каппадокийский, выдающийся дипломат Петр, занимавший с 539-го до своей кончины в 565 г. должность магистра оффиций. Святая Феодора ценила его проницательный и изобретательный ум, его дипломатический талант. Он «представлял собой идеал светского человека, вежливого, чуждого всякой надменности, очень заботившегося о достоинстве и великолепии того двора, церемониальная часть которого была вверена его попечению… Владея большим состоянием, он был щедр; чрезвычайно кроткий, он умел быть судьей твердым и строгим; наконец. он был неподкупен. Кассиодор похвалил «прозрачность его совести»»204.

Общим титулом патрициев было magnificus, или, по-гречески – мегалопрепестатос. При императоре Юстиниане продолжался неизбежный процесс девальвации титулов ввиду щедрого награждения ими чиновников ради поощрения их верности и служебной ревности. Так, «в 6 в. титул clarissimus (lamprotatos) все еще носил префект города, но не сенаторы, зато его начали получать главы канцелярий и городские служащие; титул spectabilis (peribleptos), когда-то принадлежавший только высшим чиновникам (комиту Востока, например), теперь давался управляющим провинциями; иллюстрий (endoxotatos) – титул высших чиновников, ставший одновременно и титулом тех, кто оставил свою должность»205.

В 535–536 гг. император рядом актов провел реформу территориального деления империи и провинциального управления. Ее основные направления заключались, во-первых, в укрупнении провинций, при котором становилась избыточной введенная при Диоклетиане и святом Константине такая административная единица, как диоцезы во главе с викариями, – промежуточная между префектурами и провинциями, а во-вторых, в соединении в большинстве провинций гражданской и военной власти в лице одного начальника, что так же представляло собой отход от принципов административной реформы Диоклетиана и Константина и шаг в сторону возвращения к началам провинциального устройства, существовавшего в империи до 4 в.

Побудительные причины этой реформы изложены самим императором в 23-й новелле, относящейся к преобразованию управления в Писидии, с чего, собственно, эта реформа и началась: «Усматривая, что в необширные провинции назначаются ныне две власти. почему в тех провинциях, где есть гражданский и военный начальник, всегда происходят между тем и другим раздоры и распри… мы пришли к решению соединить ту и другую власть… в одну схему и дать получившему такое назначение снова наименование претора, так что он и предводительствует военными отрядами, расположенными в этой области, и пользуется вышеупомянутым званием, и издает законы, что было издавна привилегией преторов, и пользуется содержанием, присвоенным той и другой должности, и полицейским отрядом в сто человек. Так он поддержит свой авторитет и будет внушать страх разбойникам и обидчикам. Что он должен иметь чистые руки, об этом говорено в недавно изданном законе»206. Давая наказ претору, император преподает ему нравственный урок: «Назначенный на такую должность чиновник. должен относиться к своим подвластным справедливо, нелицеприятно и решительность растворять человеколюбием»207. Затем в новелле перечисляются обязанности претора: «Он заботится об изгнании из области проступков человекоубийства, блуда, похищения дев. Он должен наблюдать за делами городов. исправлять каналы для воды, наблюдать за исправностью мостов, стен и дорог; принимать меры, чтобы бывающие в областях сборщики не обременяли в чем наших подданных»208. В заключении новеллы устанавливается статус и регалии претора: «Отличия власти его: серебряное кресло, секира и связка прутьев. Все привилегии, свойственные прежним викариям, а нынешним комитам юстиниановским Фригии, Пакатаны и первой Галатии и комиту Востока, усвояются и ему. Он носит титул сиятельного архонта. Содержание претора Писидии с поголовного и хлебного обложения – солидов 300»209, что весьма приблизительно соответствует десяти миллионам современных рублей годового жалования.

Должность претора, соединяющего гражданскую и военную власть, была введена также в Ликаонии, Пафлагонии, Карии, Фракии, Мезии, Скифии, на Кипре и на Кикладах. В ряде других провинций разделение гражданской и военной власти сохранилось, но изменилось наименование их правителей. В Финикии и Аравии ранг начальников провинций был повышен: ранее они именовались президами, а их новая должность стала называться модератор. Правители Армении I, Каппадокии и Палестины стали титуловаться проконсулами, но начальники провинций Сирии, Исаврии, Армении III, Галатии и Фригии Покатиенской по-прежнему именовались комитами. При разнообразии наименований провинциальных губернаторов они имели один и тот же общий титул – spectabilis, или, по-гречески, περίβλεπτος.

Укрупнение провинций осуществлено было в Египте, так что в результате реорганизации из двух Египтов, двух Фиваид, двух Августамник и двух Ливий были составлены четыре провинции без удвоения их названий. При этом правитель Египта титуловался префектом-августалом. Гражданские губернаторы египетских провинций были поставлены в зависимость от военного начальника всего Египта с Ливией и Пентаполем со званием дукса. В Азии провинция Еленопонт была присоединена к Понту Полемонскому, на Балканах Македония II вошла в состав Дардании. В то же время Юстинианом были образованы и две новые провинции: Феодориада в бывшем Сирийском диоцезе и Новая Юстиниана в Азиатском, также упраздненном, но это было сделано ради чести имен императора и его супруги и не отражало господствующую тенденцию в административно-территориальной реорганизации империи.

В странах, возвращенных при Юстиниане в лоно империи, была восстановлена административная система, существовавшая там ранее, вероятно, для того, чтобы подчеркнуть реставраторский замысел их завоевания. В Африке военная власть была возложена на четырех дуксов с разделением страны на четыре военных округа, или дуката, а гражданская – на семь провинциальных начальников – консуляриев. Италия была подчинена префекту, обладавшему высшей военной и гражданской властью, с тем чтобы под его началом действовали два викария (только там и сохранились викариатства): один для Рима и другой – для всей остальной страны, разделенной в гражданском отношении на провинции.

Предпринятая Юстинианом территориальная реформа, казалось бы, таила в себе опасность сепаратистских поползновений со стороны сановников, в руках которых была сосредоточена военная и гражданская власть, и в таком случае она могла подрывать усилия центрального правительства по предотвращению феодализации государства, угрозу которой несли богатые и влиятельные провинциальные магнаты. Но назначаемые в провинции правители не имели корней в подвластных им землях, они представляли собой чиновников, присылаемых из столицы и часто сменяемых, и потому не становились центрами притяжения для сепаратистов. Угроза целостности империи со стороны провинциальных правителей в последующие времена действительно возникла и выросла, но уже в иных внешнеполитических условиях, когда после понесенных империей катастрофических потерь в защите имперских границ приходилось опираться по преимуществу на местный приграничный элемент, который становился питательной базой феодализации, а в век Юстиниана империя обладала еще солидным запасом прочности.

Одним из залогов мощи государственного аппарата было многочисленное чиновничество. Чиновники рекрутировались из разных слоев общества, нередко из низов. Для поступления на государственную службу не требовалось ни знатности происхождения, ни имущественного ценза, зато требовались способности и знания в области юриспруденции и риторики. Экзамен был трудным, «поэтому высшие чиновники, кроме нескольких исключений, были всегда просвещенными людьми»210. Незнатность и недостаточность средств чиновников составляли дополнительную гарантию их служебного рвения, верности императору, послушности вышестоящим чинам, служили противоядием против мятежных увлечений, но не удерживали их от стремления эксплуатировать свою должность ради наживы. Бедная юность для совести многих из них служила оправданием нечистоплотности в делах, взяточничества, грабежа налогоплательщиков в пользу собственного кармана. Новеллы Юстиниана переполнены грозными обличениями в адрес взяточников, но зло это, хотя его и укрощали всякими средствами, вплоть до смертных казней проворовавшихся бюрократов, оставалось непобедимым.

Средством очищения нравственной атмосферы в обществе, и в частности повышения добросовестности служилого сословия, Юстиниан считал развитие школьной системы, притом, что школа решала главным образом все же не воспитательные, а образовательные задачи. В христианском государстве, считал он, право на существование имеют лишь христианские школы, так что пребывание в Афинах знаменитой в прошлом академии, противостоявшей приверженностью своих профессоров эллинизму, что в ту эпоху стало уже синонимом язычества, представлялось ему нетерпимым анахронизмом, и уже в самом начале его правления, в 529 г., она была закрыта. Императорским эдиктом язычникам и впредь было запрещено преподавать в пределах империи. Немецкий историк А. Кнехт обратил внимание на синхронность событий, знаменовавших окончательный крах язычества на Западе и Востоке: «В том же году, когда св. Бенедикт разрушил последнее национальное языческое святилище в Италии – храм Аполлона в священной роще на Монте Кассино, разрушен был также оплот древнего язычества в Элладе»211. С тех пор Афины пришли в упадок и в течение тринадцати столетий прозябали как заурядный провинциальный город, удаленный от имперской столицы. И «в остальной Греции эллинизм умер одновременно с Афинами. Из-за недостатка денег театры закрылись, а их имущество Юстиниан использовал в других целях... слово «эллин» стало официальным синонимом слова «язычник» … а великие греческие боги превратились в злобных дьяволов»212. Подобная метаморфоза произошла, разумеется, в религиозном сознании народа, потому что онтологически Афина, Аполлон и Зевс, естественно, никогда не существовали в качестве «великих богов»; и немудрено было людям, которым открылась их фантомная природа, назвать «злобными демонами» эти символы тысячелетнего заблуждения.

Святой Юстиниан вошел в мировую историю не только как восстановитель имперского единства Запада и Востока, но и как великий строитель. Среди замечательных столичных построек его эпохи – две подземные цистерны, снабжавшие город водой, которая в них хранилась. Это архитектурные шедевры, настоящие подземные дворцы, и поныне поражающие воображение своей монументальной и таинственной красотой.

Но все постройки Юстиниана превосходит Великая церковь столицы. Храм Святой Софии, воздвигнутый архитекторами Исидором из Милета и Анфимием из Тралл при постоянном и неусыпном контроле со стороны самого императора, взамен той Софии, которая погибла в пожаре во время восстания «Ника», – он стал самым грандиозным воплощением архитектурного гения христианского мира, нигде и никогда уже не превзойденным. Закладка храма состоялась 23 февраля 532 г., через сорок дней после подавления мятежа, а уже 27 декабря 537 г. новый кафедральный собор был торжественно освящен. По словам Феофана Исповедника, в этот день крестный ход шел «от храма святой Анастасии, причем патриарх Мина сидел на царской колеснице, а царь шел пешком вместе с народом. А прошло от дня пожара святейшей великой церкви до обновления 5 лет, 11 месяцев и 10 дней»213. Штат клириков и служащих при храме установлен был Юстинианом в 555 человек.

Восстановив империю, император заботился об укреплении ее границ и по всему их периметру строил новые крепости, а также возобновлял старые, разрушенные или обветшавшие. Всего за время правления Юстиниана было построено и восстановлено до пятиста крепостей. Ввиду особой уязвимости для варварских вторжений и стратегической важности Балканского полуострова, на котором расположена столица империи, его военно-инженерному укреплению придавалось первостепенное значение. Он должен был, по замыслу императора, представлять собой сложную систему фортификаций. Внешнюю пограничную линию обороны составляли крепости, поставленные на правом берегу Дуная, где уже во времена принцепсов проходил римский лимес. За первой линией обороны следовали другие, расположенные концентрически. Прорыв каждой из них при относительной малочисленности имперских гарнизонов должен был тем не менее доставаться варварам ценой непомерных потерь, обескровливать противника по возможности еще на дальних подступах к столице. Но крепости строились и возобновлялись также и на острове Сардиния, в Азии, на границе с Ираном и на юге Египта, в Нумидии и в Ливии. На африканском берегу Геракловых столпов (Гибралтара) император восстановил пришедшую в руинированное состояние при вандалах римскую крепость в Септе (современная Сеута), построив в ней храм в честь Божией Матери. Резюмируя свой обзор строительной деятельности Юстиниана, его публичный панегирист и тайный хулитель Прокопий писал, в этом не погрешая против истины: «От стран востока вплоть до самого заката солнца – таковы границы Римской державы – император Юстиниан укрепил государство, не только соорудив крепости, но и поместив в них военные гарнизоны»214.

Продолжительное правление Юстиниана ознаменовано было не только беспримерными достижениями, но и большими бедствиями. В разных регионах империи не раз случались разрушительные землетрясения. В 526 г. землетрясение обрушилось на Антиохию. Здания, уцелевшие от этой катастрофы, были истреблены пожаром. Два года спустя этот город снова пострадал от землетрясения. Император не жалел средств на восстановление великого города, но в 539 г. залечившая раны, нанесенные стихией, Антиохия еще раз подверглась тому же бедствию. В 535 г., по сообщению Феофана Исповедника, «пострадал от гнева Божия Помпейополь Мезийский. Ибо земля расселась… и провалилась половина города с жителями. И очутились они под землей, и слышны были голоса умоляющих о помощи. И много денег давал царь для того, чтобы раскапывали и спасали заживо погребенных, и награждал трудившихся в раскопке»215. В 542 г. «16 августа. было великое землетрясение в Константинополе, и попадали церкви, и дома, и городская стена, особенно около Золотых ворот. Пали на землю и копье, которое держала статуя св. Константина, поставленная на форуме, и правая рука статуи Ксиролофа. И умерло много людей, и был страх великий»216. В 543 г. землетрясением был разрушен город Кизик. По словам того же Феофана, в 547 г. «были постоянные землетрясения и большие дожди. так что все. были в большом страхе и просили Бога об избавлении от належащей угрозы»217, а 15 августа 553 г., «в час полуночный при наступлении воскресного дня, было сильное землетрясение, так что пострадали многие дома, и бани, и церкви, и часть стен Константинопольских, особенно у Золотых ворот; и многие умерли. Разрушилась и значительная часть Никомидии. Продолжалось же это землетрясение сорок дней, понемногу люди умилились, совершая крестные ходы и молебствия и пребывая в храмах, и опять, когда настало время Божия человеколюбия, обратились на худшее»218. В куполе Святой Софии образовалось несколько трещин, а после еще двух страшных землетрясений 557 г., случившихся 6 октября и 14 декабря, 7 мая 558 г. купол рухнул, разбив находившийся под ним амвон. Восстановление купола продолжалось в течение четырех лет и было завершено новым освящением храма, совершенным в канун Рождества Христова, 24 декабря 562 г.

Но самым страшным бедствием, обрушившимся на империю, стала губительная чума 541–542 годов, беспримерная по своим масштабам, сравнимая разве только с «черной смертью», истребившей до трети населения Европы в середине 14 в. Начавшись, вероятно, в Эфиопии, откуда она пришла в Египет, чума затем распространилась по Палестине, «начинаясь всегда в приморских землях, эта болезнь проникала затем в самое сердце материка»219, и наконец «она охватила всю землю»220, включая Персию и другие страны, так что тогда «чуть было не погибла вся жизнь человеческая»221. В столицу империи она пришла весной, через год после начала эпидемии, и свирепствовала в ней в течение четырех месяцев.

Начало заболевания, по описанию Прокопия, сопровождалось бесовскими видениями: «Многим являлись демоны в образе различных людей, и те, которым они показывались, думали, что они от встреченного ими человека получали удар в какую-нибудь часть тела, и сразу же, как только они видели этот призрак, их поражала болезнь… Некоторых эта моровая язва поражала иначе. Этим было видение во сне, и им казалось, что они испытывают то же самое от того, кто стоял над ними, или же они слышали голос, возвещающий им, что они занесены в число тех, кому суждено умереть»222. Прокопий скрупулезно описывает развитие болезни: у больных «внезапно… появлялся жар… При этом тело… не становилось горячим, как бывает при лихорадке, и не было никакого воспаления», но «у одних в тот же день, у других на следующий, у третьих немного дней спустя появлялся бубон, не только в той части тела, которая… называется пахом… но и под мышкой, иногда около уха, а также в любой части бедра… Затем… одни впадали в глубокую сонливость, у других наступал сильный бред… Их преследовали кошмары, и им казалось, что кто-то идет, чтобы их погубить. Они впадали в беспокойство, издавали страшные вопли и куда-то рвались»223. Прокопию принадлежит одно поразительное рационально не объяснимое наблюдение: «Не было случая, чтобы врач или другой какой-то человек приобрел эту болезнь от соприкосновения с больным или умершим; многие, занимаясь похоронами или ухаживая даже за посторонними им людьми, против всякого ожидания не заболевали в период ухода за больным (явление, объяснимое не иначе, как действием Божественной милости творившим милость. – В.Ц.), между тем как многих болезнь поражала без всякого повода, и они быстро умирали. Эти присматривающие за больными должны были поднимать и класть их на постели, когда они падали с них и катались по полу… Многие и погибали от того, что за ними некому было ухаживать: они либо умирали с голоду, либо бросались с высоты. Тех, которые не впадали в кому или безумие, мучили сильные боли, сопровождавшиеся конвульсиями, и они, не имея сил выносить страдания, умирали… Одни… тотчас же, другие много дней спустя, у некоторых тело покрывалось какими-то черными прыщами величиной с чечевицу. Эти люди не переживали и одного дня»224.

Ежедневно в столице умирало по пять или десять тысяч человек, а в иные дни даже и до пятнадцати тысяч. Люди не успевали погребать своих близких, потому что сами заражались и умирали. Император Юстиниан в эти страшные времена, выделив солдат из дворцовой стражи в распоряжение своего референдария Феодора и передав ему денежные средства из казны, поручил ему заниматься погребением умерших, об останках которых некому было позаботиться, и тот, «давая деньги, полученные от василевса, и тратя, кроме того, свои личные, хоронил трупы тех, кто остался без попечения»225. Когда на всех городских кладбищах могилы и гробницы были заполнены трупами, а могильщики перемерли, то занимавшиеся погребением команды стали затаскивать человеческие останки на башни городских стен, «они в беспорядке бросали туда трупы, наваливая их как попало, и, наполнив башни… доверху, вновь покрывали их крышами»226, и все же улицы и площади Константинополя были завалены неубранными человеческими останками, распространявшими зловоние.

О подобных ужасах, вызванных смертоносной эпидемией, почти за тысячу лет до Прокопия писал Фукидид. Но для язычников афинян моровая язва стала поводом броситься в пучину греховных утех – пьяного увеселения и безоглядного разврата, ибо «завтра умрем». То был, пожалуй, первый зафиксированный в литературе всенародный пир во время чумы. Не то в христианском Константинополе: «И те, которые в прежние времена были наиболее буйными членами димов, забыв взаимную ненависть, отдавали вместе последний долг мертвым и сами несли даже и не близких себе умерших и хоронили их. Даже те, кто раньше предавался позорным страстям, отказались от противозаконного образа жизни и со всем тщанием упражнялись в благочестии… потому что тогда все… познали на время кротость»227. Прокопий, правда, при этом подчеркивает, что вразумились они лишь на время бедствия, а когда оно миновало и люди выздоравливали, то «становились хуже, чем прежде»228, но это уже очевидное преувеличение, порожденное чрезмерной мизантропией историка.

Болезнь не пощадила и самого императора. И когда Юстиниан заболел, распространился слух, что он умер, «официальная деятельность» «прекратилась», «общественная жизнь остановилась, и ужас достиг высшей степени»229, но, несмотря на свой шестидесятилетний возраст, император победил смертельный недуг и выздоровел, вопреки надеждам своих недругов, возобновив дела государственного правления и приступив к восстановлению обезлюдевшей столицы и других опустошенных чумой городов. В результате эпидемии население империи сократилось на несколько миллионов, поступления в казну резко упали, а расходы на оборону государственных границ и удержание в имперских объятиях возвращенных территорий в Африке и Италии и, значит, на содержание вооруженных сил требовались не меньше прежних. Поддержание финансового баланса требовало колоссальных усилий государственного аппарата.

10. Церковь на пути к 5 Вселенскому Собору

В самом начале правления императора Юстина было восстановлено каноническое общение между Константинопольской и Римской кафедрами, прерванное в результате издания «Энотикона», которым Зенон воспрещал обсуждение христологической темы в надежде примирить монофизитов с диафизитами. Несмотря на приверженность большинства жителей Константинополя Халкидонскому оросу, император Анастасий откровенно поддерживал монофизитов. Когда же высшая власть перешла к его преемнику Юстину, столичный народ ликовал, зная о его приверженности диафизитству. 15 июля 518 г., в воскресенье, патриарх Иоанн вошел в Святую Софию для совершения Божественной литургии, и в храме тотчас раздались крики: «Многая лета патриарху, многая лета государю, многая лета августе! Вон Севира!.. Ты вполне православен. Провозгласи анафему на севериан, провозгласи Собор Халкидонский! Чего тебе бояться? Юстин царствует… Иначе – двери заперты, и мы не выпустим тебя»230. Патриарх, и сам бывший приверженцем диафизитства, о чем он, однако, не заявлял публично при Анастасии, охотно подчинился диктату народа и, выйдя на амвон с сонмом сослужащих епископов, анафематствовал Севира.

На следующий день в том же храме после чтения Символа веры было совершено поминовение отцов Вселенских Соборов, включая и халкидонских отцов, имена которых опускали при императоре Анастасии, а также предшественников Иоанна Евфимия и Македония, пострадавших за исповедание Халкидонского ороса, и папы Римского Льва. Состоявшийся вскоре затем в столице Собор вынес определения, утверждавшие уже принятые решения о восстановлении в диптихах имен патриархов Евфимия и Македония и перенесении их мощей в Константинополь, о восстановлении на своих кафедрах епископов, низложенных за приверженность Халкидонскому оросу, о внесении в диптихи имен отцов Халкидонского Собора и папы Льва, а также об анафематствовании Севира, который, узнав о случившемся, бежал из Константинополя не в свой кафедральный город Антиохию, а в Александрию – в Египте монофизитство нашло себе самую массовую опору, в особенности среди численно преобладавших там коптов, но также и в грекоязычной среде. На Антиохийскую кафедру вместо Севира позже, в 520 г., был поставлен приверженец диафизитства Павел, бывший прежде смотрителем странноприимного дома в столице.

Римский престол после папы Симмаха с 514 г. занимал Гормизда, последователь Геласия, убежденный в исключительных полномочиях епископов Рима, в их сугубой ответственности за Вселенскую Церковь. Для восстановления евхаристического общения с Константинополем ему мало было известия о восстановлении там православия. Он счел нужным через своих легатов на месте убедиться в том, покаялись ли в Константинополе, возомнившем себя Новым Римом, в отступничестве от правой веры и от Рима и готовы ли вступить на путь исправления. В начале 519 г. папские легаты: епископы Иоанн и Герман, пресвитер Бланд и диаконы Феликс и Диоскор – отправились в Константинополь через Балканы. На пути они пользовались гостеприимством только тех епископов или пресвитеров, которых в Риме знали, как ревностных приверженцев кафедры апостола Петра. С собой они везли так называемый libellus, что буквально значит «книжечка», или «формулу Гормизды», – своего рода символ веры в непогрешимость Римской кафедры, который обязаны были подписывать епископы грекоязычного Востока, включая и Константинопольского патриарха. В нем говорилось: «Поелику не может быть отменено изречение Спасителя: Ты еси Петр, и на сем камне созижду Церковь Мою (Мф. 16:18) … на апостольском престоле всегда сохраняется вера православная. Не желая… отпадать от этой веры и следуя во всем установлениям отцов, мы предаем анафеме Нестория, Евтихия и Диоскора, Тимофея Элура, Петра Александрийского, – подобным же образом Акакия, бывшего епископа города Константинополя, сделавшегося сообщником и последователем их, а равно и тех, которые упорствуют в общении и соучастии с ними»231.

Прибыв в Константинополь в канун Пасхи, легаты потребовали от патриарха Иоанна вычеркнуть из диптихов не только Акакия, но и восстановленные в них накануне имена святых подвижников, пострадавших за исповедание православия, Евфимия и Македония, за то, что в их патриаршество имя Акакия не было изглажено из диптиха и разорванное при нем каноническое общение с Римом не было восстановлено из-за позиции императора, с которой они вынуждены были считаться. Патриарх Иоанн подчинился несправедливому требованию легатов, подталкиваемый к этому императором Юстином. Ни он, ни его ближайший помощник Юстиниан, ни патриарх Иоанн не разделяли папистической доктрины Геласия и Гормизды, но в ней они и не усматривали никакой особой доктрины, а только более или менее извинительное высокомерие и властолюбие, тем более простительное, что Римская кафедра, пребывая под властью арианского короля Теодориха, находилась в более уязвимом положении, чем кафедра Нового Рима, где императоры хотя и часто уклонялись от чистоты православного исповедания, но со времен Феодосия Великого все-таки не впадали в столь очевидную и грубую ересь, как арианство, и где они, каким бы ни было их этническое происхождение, оставались римлянами, в то время как в Италии правили варвары.

Соправителя императора Юстиниана к унизительному подчинению папскому диктату подвигла уже тогда волновавшая его идея восстановления целостности Римской империи, возвращения в ее лоно Италии и всего Запада, а для осуществления этого замысла поддержка папы была исключительно важным средством. Поэтому надо было устранить препятствие к сближению, преодолеть церковную схизму, которую в Риме называли акакианской. Ни император Юстин, ни Юстиниан, ни патриарх Иоанн нисколько не были заражены папизмом и согласились с папистическими претензиями по соображениям конъюнктурным, но это был конформизм высокого полета, и все же В. В. Болотов называет состоявшийся тогда акт «омерзительной церемонией»232. 28 марта 519 г., на Пасху, папские легаты в алтаре Святой Софии сами вычеркнули имена Акакия и бывших прежде него патриархов Константинополя, включая святых Евфимия и Македония, из диптиха, который лежал на престоле, после чего была совершена Божественная литургия, и они сослужили патриарху Иоанну. Общение Рима с Новым Римом было восстановлено, но некоторые из епископов балканских и азиатских церквей отказались подписать libellum, который они воспринимали как провокативный документ.

В 6 в. юрисдикция Рима распространялась на большую часть Иллирика, не только латиноязычного, но и грекоязычного – к Константинопольскому Патриархату, в соответствии с 28-м правилом Халкидонского Собора, на Балканах относилась лишь Фракия с такими ее городами, как Ираклий, Адрианополь (Эдирне), Филиппополь (Пловдив), но Сардика, а также Фессалоники, Афины и вся вообще полуостровная Эллада входили в область Римского престола.

В правление Юстиниана в центре Балкан была образована новая автокефальная архиепископия с кафедрой в городе, выстроенном вблизи родной деревни императора и названном в его честь Юстинианой Первой (Justiniana Prima). Учреждению этой кафедры предшествовала региональная административная реформа. Первоначально резиденция префекта Иллирика находилась в Сирмии (современной Сремской Митровице), но в связи с вторжениями варваров на Балканы и их поселением там центр префектуры был перенесен в Фессалоники; когда же стратегическая ситуация в Иллирике улучшилась и имперский контроль там укрепился, Юстиниан перенес административный центр Иллирикской префектуры из Фессалоник в пределы самого Иллирика, но не на старое место в Сирмий, который к тому времени пришел в упадок, а в новый город – Юстиниану. За этим в 535 г., последовало издание акта о выведении епископии Юстинианы Примы из юрисдикции Фессалоникийской кафедры, которая в свою очередь зависела от Римского престола. Так была учреждена новая автокефальная Церковь с епископом Кателлианом во главе.

В Риме протестовали против содеянной императором реорганизации, но папу Вигилия удалось убедить в необходимости признать совершённый акт. Позже, когда Вигилий вступил в спор с императором по христологической теме, преемник Кателлиана Бенент встал на сторону папы и был отлучен собором епископов своей архиепископии. Его преемник Иоанн уже после 5 Вселенского Собора принял паллиум от папы, что символизировало его вхождение в юрисдикцию Рима. На этом, собственно, и прекратилась краткая история автокефальной церкви Юстинианы Примы. Но четыре века спустя, когда соседний с Юстинианой город Охрид стал центром уже славяноязычной церкви, его право на автокефальный статус подкреплялось преемством с кафедрой Юстинианы, располагавшейся поблизости от него.

Власть папы складывалась из разных элементов, каждый из которых отражен в его позднейшем титуле. Изначально он был и оставался епископом древней имперской столицы Рима, первенство которой среди других епископских кафедр по диптиху хотя и не могло опираться на хронологический примат – не Римская, но Иерусалимская община является общей матерью всех церквей, – но это первенство в самом Риме и в церковном сознании Запада опиралось на исторически сомнительный тезис об основании христианской общины в столице апостолом Петром. Помимо этого, Рим являлся центром митрополии, включавшей субурбикарные (пригородные) общины. Субурбикарными считались поселения, юридически входившие в состав города Рима, иными словами, находившиеся под управлением не префекта претория Италии, а префекта Рима – подвластная ему территория простиралась до так называемого сотого камня по каждой дороге, ведущей из Рима, иными словами, поскольку камни, служившие указателями расстояния, устанавливались через милю один от другого, то сотый камень (centesimus lapis) лежал на удалении ста миль (ста тысяч двойных шагов) от городской стены Рима. В субурбикарную область, состоявшую в юрисдикции Римского епископа как митрополита, входили церкви Остии, Альбы, Веллетры, Тускулана, Пренестрины, Портуенсы, Сабиненсы. Но подобно тому как юрисдикция епископов Константинополя или Антиохии как патриархов распространялась на провинции в первом случае трех, а во втором – одного диоцеза, так и юрисдикция епископов Рима как патриархов Италии и Запада простиралась далеко за пределы субурбикарной области, соответствующей одной провинции, на ряд диоцезов; и по числу таких диоцезов Римский патриархат превосходил остальные автокефальные церкви.

И все же юрисдикция Рима при императоре Юстиниане не охватывала еще всего Запада и даже всей Италии. Ее определенно отвергала Африканская Церковь, освобожденная при Юстиниане от господства вандалов-ариан. Примасы Карфагена, одинаково с Восточными патриархами, признавали, естественно, примат Рима, но лишь как первенство чести. Предстоятели Аквилейской церкви, состоявшей из четырнадцати епископий, усваивали себе титул патриархов, который они сохранили за собой и после того, как в конце 7 в. вошли в юрисдикцию Рима, и который перенесен был впоследствии на Венецианскую кафедру; а в эпоху Юстиниана и еще более столетия после него эта церковь имела автокефальный статус. Вне римской юрисдикции оставалась и церковь Равенны – бывшей резиденции императоров Запада, потом остготских королей, а после возвращения Италии в лоно империи – экзархов, назначаемых из Константинополя. В 6 столетии, до папы Григория Великого, независимость от Римской кафедры сохраняла и Медиоланская архиепископия – церковь святого Амвросия.

Зато Римскую юрисдикцию признавали предстоятели западных церквей, находившихся вне Италии – в Галлии и Испании. Особая ситуация складывалась в Ирландии и Британии, большая часть которой была завоевана язычниками, переселившимися на остров с севера Германии – саксами, англами, ютами и фризами, но где со времен римского присутствия сохранились еще церковные общины и где действовала уже христианская миссия среди завоевателей. При этом своеобразный ирландский обряд с его восточной основой и юрисдикционной независимостью конкурировал с латинским обрядом, который несли с собой миссионеры, преданные Риму.

Экспансия Римской кафедры, расширение территории ее юрисдикции создавали проблемы во взаимоотношениях между автокефальными церквами, ставили под угрозу каноническое общение между ними или отягощали разрыв, вызванный иными, иногда вероучительными, разногласиями; риск конфликтов был особенно велик и опасен в отношениях с кафедрой Нового Рима, но также и Карфагена, и все же возникавшие в связи с этим осложнения прямым образом не затрагивали область экклезиологии. Самая серьезная опасность, грозившая катастрофическим разрывом общения, который и случился в 11 в., проистекала из римских претензий на универсальную юрисдикцию, впервые обозначившихся еще при святом епископе Викторе, когда разгорелся спор о пасхалии, – претензий, выявившихся с особенной очевидностью, грозившей срывом Вселенского Собора, при папе Льве Великом, доктринально изложенных папой Геласием в конце 5 в. и, наконец, заявленных с потрясающей бесцеремонностью легатами папы Гормизды, приехавшими в Константинополь чинить церковный суд и расправу над живыми и мертвыми иерархами Нового Рима. В Константинополе и на христианском Востоке эти претензии не принимались, но отвергали их с чрезмерной деликатностью, которая, возможно, помешала Риму вовремя осознать опасность разрыва, потрясшего Церковь пять столетий спустя.

В 526 г. остготский король Теодорих Великий направил в Константинополь папу Иоанна I, чтобы тот потребовал от императора Юстина, изгнавшего из столицы ариан, отобравшего у них церкви, а некоторых еретиков принудительно обратившего в православие, возвратить отнятые храмы его единоверцам арианам. Папа был унижен этой миссией – ходатайствовать за еретиков, но вынужден был ее исполнить. В Новом Риме его встретили с почестями. Император в сопровождении народной толпы «вышел навстречу папе за 12 миль от города и при встрече низко склонился перед папой. Это было в конце Великого поста. В первый день Пасхи папа Иоанн I служил в Святой Софии на латинском языке. Для возвышения авторитета папы пред Теодорихом император Юстин, уже коронованный в 518 г. у себя дома Константинопольским патриархом Иоанном, пожелал, чтобы папа Иоанн I еще раз короновал его»233.

Конечно, со стороны императора это были лишь знаки почета, который он оказывал первому епископу, за ними не стояло признания его властных полномочий за пределами Западного патриархата, но папскую курию эти жесты могли вводить в заблуждение относительно самого факта подобного признания, на которое Рим определенно претендовал, по крайней мере, со времен Льва Великого. Требования Теодориха были исполнены, но не все – обращенным в православие готам не было позволено вернуться в арианство. Этой частичной неудачи было достаточно для того, чтобы по возвращении в Рим папа был брошен в темницу.

На востоке империи в своих прежних границах оставались при императоре Юстиниане патриархаты Константинопольский, Александрийский, Антиохийский и самый малый из них – Иерусалимский, выделившийся из Антиохийской церкви и распространявший свою юрисдикцию на территорию современных Израиля, Палестины, Иордании и Синая. Автокефальный статус сохраняла островная Кипрская церковь.

Тотальная христианизация имперского населения, среди которого доля упрямствовавших язычников при Юстиниане стала уже ничтожной, не сопровождавшаяся, однако, радикальным преображением общества, подталкивала тех, кто стремился идти узким путем, к уходу из мира в пустыню, в монастыри. Политика императора способствовала росту количества монастырей и умножению числа их насельников. В имперской столице в 536 г. существовало 67 мужских монастырей, позже святой Юстиниан основал еще несколько обителей. Монастыри основывались его супругой Феодорой, высокопоставленными сановниками. «Некоторые большие восточные города, например Амида, Эдесса, Иерусалим, были окружены как бы венком из монастырей; Александрия и Египетская пустыня были переполнены ими»234.

В 6 в. был установлен порядок, чтобы постриг монаха совершал настоятель монастыря в пресвитерском сане. В ту пору еще нередко монастыри управлялись игуменами или архимандритами, не имевшими священного сана. В свое время блаженный Иероним называл постриг «вторым крещением»235. Поэтому подобно тому, как при крещении присутствует восприемник, так и при постриге должен был присутствовать духовный отец, или старец, который брал на себя обязательство научить новопостриженного монашеской жизни. Таковым обыкновенно становился настоятель обители.

Первоначально настоятеля именовали просто «авва» (отец). Впоследствии они стали называться игуменами или архимандритами. В 6 столетии степень архимандрита уже определенно стояла выше игуменской. Нет данных, что так обстояло дело с самого появления этих должностей в монашеских общинах. Слово «архимандрит» происходит от словосочетания «архи» (начальник) и «тис мандрис» (пещера или загон для скота), обозначающего в данном случае общину монахов как стадо Христово; другая интерпретация этимологии этого слова (от «начальника пещерного монастыря») не находит подкрепления в реальных фактах: возглавляемые архимандритами монастыри ни в 5 в., когда эта должность, появившись впервые в Сирии, распространилась по всему грекоязычному миру, ни впоследствии не были непременно пещерными. Согласно 123-й новелле Юстиниана, братия обители избирала кандидата в настоятели из своей среды, но он утверждался затем епископом; если же среди братии не обреталось лица, подходящего для этой должности, то епископ назначал его без предварительного избрания братией.

Влияние монашествующих на церковную жизнь в 6 в. продолжало расти. Но в предыдущем столетии Церковь столкнулась с обратной стороной этого явления – с попытками некоторых монахов и целых монастырей поставить себя вне церковной организации, вывести себя из-под канонической власти епископата. В особенно карикатурном виде эта угроза выявилась в необузданном буйстве египетских и сирийских монахов на разбойничьем соборе в Эфесе. Халкидон противопоставил беззаконию лжехаризматиков, вступивших на скользкий путь самоуправства и произвола, дисциплинарные нормы, основанные на экклезиологических догматах о полноте ответственности преемников апостолов за духовное благо вверенного им народа Божия, подразумевающей неукоснительное подчинение епископам всех церковных учреждений, включая и монастыри. Каноны 4 Вселенского Собора, пресекая самоуправство монахов, воспрещая им вмешиваться в дела церковного управления, способствовали тому, чтобы духовное горение инока, избравшего путь отречения от мира и его соблазнов, направлялось не на внешнюю активность, а внутрь себя, на созидание своей души, иными словами, чтобы инок шел путем, который положили в основание монашеского подвига его первоначальники – преподобные Антоний Великий и Павел Фивейский. Если же монахи ради спасения живших в миру братьев о Христе и выходили за монастырскую ограду, то не для того, чтобы изменить внешний строй жизни – мирской и церковной, а, чтобы открыть каждой душе, ищущей спасения, путь ко Христу; при этом некоторые из иноков брали на себя подвиг юродства во Христе, памятуя слова апостола Павла: Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных. Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых; и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное, и незнатное мира и уничиженное, и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, – для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом (1Кор. 1:26–29).

В 6 столетии в Палестине подвизались преподобные Симеон, прозванный Юродивым, и его сопостник Иоанн. Они были уроженцами сирийского города Эдессы и друзьями детства. Младший из них, Иоанн, был женат, а Симеон, не вступая в брак, жил со своей престарелой матерью. Когда Симеону исполнилось 30 лет, а Иоанну 23 года, друзья отправились в паломничество на Святую Землю. Побывав в Иерусалиме в праздник Воздвижения Креста Господня, они отправились в обратный путь. Послав своих коней со слугами вперед, паломники шли пешком и, подойдя к Иордану, увидели на его берегу много монастырей. Их душами овладело неодолимое желание войти в одну из этих обителей, и они решили войти в ту, двери которой будут открыты. Игумен монастыря преподобного Герасима Никон по наитию свыше в этот момент отворил двери своей обители, и два друга вошли в нее и остались в ней, ласково принятые игуменом. Прошли годы, и оба они приняли там постриг. Монашеское житие пришлось им по сердцу, но их не оставляли мысли об оставленных ими близких людях. Друзья успокоились, когда до них дошло известие о кончине матери Симеона и супруги Иоанна, а таинственным образом им было открыто, что их близкие, усопшие удостоились райского блаженства. Двадцать девять лет Симеон и Иоанн провели в монастыре преподобного Герасима в посте и молитве, подвизаясь против посещавших их искушений. По прошествии этих лет святой Симеон оставил монастырь, чтобы послужить спасению людей, живших в миру. Его друг и сопостник Иоанн не посчитал себя способным понести этот подвиг и остался в обители.

Попрощавшись с братией и со своим другом, преподобный Симеон отправился в Иерусалим поклониться Гробу Господню, а оттуда направил свои стопы в сирийский город Эмессу. Он решил выбрать такой способ служения людям, чтобы те не вздумали его почитать, но, чтобы, напротив, пребывать в уничижении и презрении ото всех и при этом обличать людские грехи и тем самым пробуждать в людях совесть, подвигать их к покаянию и перемене жизни. Он вышел в мир, чтобы «ругатися» миру. Преподобный Симеон, возможно, первым в истории взял на себя подвиг юродства во Христе, составивший столь характерную черту восточной и позже в особенности русской святости. «Бывало… – писал Евагрий Схоластик, – что, идя на рынок по людным улицам, он казался сошедшим с ума… и, проникнув в какую-нибудь харчевню, поглощал находившуюся там еду и хлеб. А если кто-нибудь, опустив голову, преклонялся перед ним, он в гневе быстро покидал это место»236. Имитируя безумие, святой притворно демонстрировал и мнимую безнравственность. «Однажды, – по словам Евагрия, – увидели, что он вошел в жилище гетеры и, закрыв дверь, оставался с ней долгое время наедине. Когда же, отворив дверь, он ушел, смотря по сторонам, не видит ли его кто-нибудь, возникли еще большие подозрения – до такой степени, что видевшие [это] привели женщину и спросили ее, что делал и сколько времени провел у нее Симеон. Она же поклялась, что вот уже три дня из-за нужды не принимала никакой пищи, кроме воды, а он доставил ей мясо, хлеб и кувшин вина и, закрыв дверь, накрыл на стол и пригласил к трапезе… и она представила остатки принесенного им»237. Как писал агиограф святого епископ Неаполя Критского Леонтий, преподобный Симеон «то представлялся хромым, то бежал вприпрыжку, то ползал на гузне своем, то подставлял спешащему подножку и валил его с ног, то в новолуние глядел на небо и падал и дрыгал ногами, то что-то выкрикивал, ибо, по словам его, тем, кто Христа ради показывает себя юродивым, как нельзя более подходит такое поведение»238. При этом он тайно кормил голодных, совершал исцеления больных, предотвращал смерть находившихся в опасности. Он «до такой степени совлек с себя хитон суетности, что для несведущих казался безумным, хотя в действительности был наполнен всяческой божественной мудростью и благодатью»239. Знавшие преподобного замечали в нем дар прозорливости. Однажды Симеон, «держа в руках кнут, стал хлестать им по многим колоннам на агоре, крича: «Стойте, ибо будете плясать!» … Присутствующие при этом отметили, что он прошел мимо некоторых колонн, не ударив их. Как раз они вскоре и упали, став жертвой подземных толчков»240.

За три дня до смерти преподобный затворился в своей хижине, в которой его единственным имуществом была вязанка хвороста. Симеон Юродивый отошел ко Господу около 570 г. и был погребен городскими нищими, среди которых он жил, на том месте кладбища, где хоронили пришельцев и бездомных. Вскоре после преставления Симеона скончался его друг Иоанн, который, когда к нему приходили за советом, отправлял обращавшихся к нему в Эмессу, чтобы они побеседовали там с тем, кого почитали городским сумасшедшим. И принимавшие этот совет извлекали духовную пользу от общения с юродивым старцем. Лишь после кончины святого жителям Эмессы открылась тайна его юродства о Христе, и многих горожан, а также жителей близлежащих к Эмессе мест его странные, на первый взгляд безумные выходки привели к осознанию своих грехов и в конечном счете к исправлению жизни. Посмертная слава подвижника распространилась широко по миру, имя его стало известно всему христианскому Востоку, народное почитание святого Симеона послужило основанием для его официальной канонизации вместе с его сопостником и другом Иоанном.

Иные духовные черты и иной образ святости являет преподобный Бенедикт или, согласно греческой и славянской орфографии, Венедикт Нурсийский, подвизавшийся не на сирийской, но на противоположной, западной окраине империи. И до него на Западе, в особенности в Ирландии, но также в Италии и Галлии, существовали монашеские общины, и все же устроение монастырей там главным образом связано с его именем, так что святой Бенедикт почитается как основатель западного монашества, более определенно – самого древнего из западных монашеских орденов, названных его именем.

Преподобный родился в Умбрии близ города Нурсия (современная Норча) около 480 г. в патрицианской семье. В юности родители отправили его в Рим для получения образования. Вся обстановка жизни в этом угасающем, но все еще большом городе отталкивала благочестивого юношу своей шумной суетой. Древняя столица империи оставалась прибежищем для сановных язычников, в Риме господствовали готы, исповедовавшие учение Ария, вульгарное богословие которого своим упрощенчеством соответствовало их варварским вкусам, но и образ жизни православного большинства римлян, вчерашних язычников и агностиков, далеко отстоял от евангельского идеала, к осуществлению которого ревностный в благочестии юноша стремился искренне и всей душой.

Прекратив обучение в школе, Бенедикт удалился в деревню Энфиде, расположенную в окрестностях Рима. Затем в 500 г. он покинул и это место, поселившись в пещере около Сублака (ныне Субиако) в долине реки Аниене. Там он предавался посту и молитве. Весть о его подвижничестве распространилась в этой местности, и насельники одного из расположенных поблизости монастырей пригласили Бенедикта стать настоятелем обители – аббатом. Когда, однако, после долгих сомнений он принял это приглашение, то своей строгой требовательностью он вызвал недовольство братии – многие из монахов уходили из мира не ради аскезы, а, чтобы укрыться от треволнений и опасностей, сопряженных с жизнью в миру, или, еще прозаичней, чтобы избавиться от обременительных податей. Противостояние нерадивой братии и строгого аббата зашло так далеко, что Бенедикта решили отравить, но, как это известно из жития святого, составленного папой Григорием Двоесловом, случилось чудо, предотвратившее злодеяние: когда он благословил поднесенную ему чашу с отравленным вином, она разрушилась и пролилась.

Бенедикт оставил злополучный монастырь и вернулся в Сублак, в свою пещеру, где продолжил молитвенные и аскетические подвиги. И туда к нему стали приходить другие монахи, искавшие у него наставления и духовного руководства. Когда община выросла, преподобный разделил братию по двенадцати отдельным монастырям, в каждом из которых спасалось по двенадцать монахов во главе с настоятелями, поставленными им самим, оставив за собой общее руководство всеми обителями Сублака. Но и там святой столкнулся с неприязнью и враждой. Его невзлюбил священник близлежащей церкви Флоренций, который стал плести против него интриги, и святой аббат вместе с несколькими своими учениками перебрался в Кампанию, где отец преданного ему ученика Плацида Тертулл подарил им участок земли, расположенный на невысокой горе вблизи заброшенного римского военного лагеря Кассина. Там около 529 г. на месте языческого святилища, где еще приносились жертвы Аполлону, преподобный, обратив храм Аполлона в церковь, освященную в честь святителя Мартина Турского, основал общежительный монастырь – знаменитый Монтекассин. Число братии, привлекаемой подвигами аббата этой обители, его горячей любовью к Богу и людям, его проповедническим даром и мудрой распорядительностью, из года в год росло. Преподобный Бенедикт проповедовал не только монахам, но и мирянам, а также местным язычникам, которых ему удалось обратить к вере во Христа. По всей Южной Италии разнеслась весть о его пророческом даре и о совершённых им чудесах. Учениками святого был основан монастырь в городе Таррацине. Неподалеку от Монтекассина подвизалась сестра святого Бенедикта Схоластика, которая управляла женским монастырем. После кончины преподобной Схоластики в 543 г. и ее погребения в Монтекассинском монастыре преподобный Бенедикт предсказал время своего отшествия, и это предсказание сбылось: он почил 21 марта 547 г. и был похоронен в одной могиле со своей сестрой.

Строй жизни основанного им монастыря отразился в составленном им Уставе, получившем название «Regulae Benedicti» («Правила Бенедикта»). По словам его агиографа папы Григория Двоеслова, все способы его учительства можно найти «в этом начертании правил, потому что святой муж не мог учить иначе, нежели как сам жил»241. В Италии и затем по всему латиноязычному Западу стали устраиваться монастыри, в которых применялся его устав. Впоследствии, когда на Западе сложилась система монашеских орденов, монастыри, продолжавшие жить по этому уставу, были объединены в ордене, носящем его имя, – древнейшем на католическом Западе. «Regulae Benedicti» переводились с латинского языка: первый перевод сделан был на древневерхненемецкий язык в Санкт-Галленском монастыре в 9 в.; к 10 столетию относится англосаксонский перевод, первый славянский перевод выполнен был в Чехии в 11 в.; переводы на романские языки принадлежат более поздней эпохе, 13 в.; на итальянский его перевели уже только на исходе 15 столетия: романоязычным читателям подлинник был, естественно, более доступен, чем германо- и славяноязычным. На русский язык «Regulae Benedicti» перевел святитель Феофан Затворник.

Составляя «Устав», святой опирался на предшественников: на общежительный устав преподобного Пахомия и на монашеские правила Василия Великого, на учение западных отцов Августина Блаженного и Иоанна Кассиана. В Уставе Бенедикта Нурсийского синтезировано духовное наследие христианского Востока и Запада с особым учетом монастырских традиций, сложившихся на Западе. Свои правила преподобный адресует новоначальным монахам, полагая, что более опытные и ищущие высшего совершенства должны обращаться к творениям отцов и в них искать наставления. Суть монашества автор «Правил» находит в том, что вступивший на этот узкий путь отвергает свою волю и совершает подвиг послушания. Приобщаясь крестным страданиям Христа, монах сподобляется вступления в Его Царство. При этом спасение человека совершается не его самопроизвольными усилиями, но действием на него благодати Божией. Монахи, имеющие страх Божий, знают, что все доброе в них проистекает не от них самих, но от Бога.

В «Правилах» обозначены четыре типа устройства монашеских общин: киновиты, когда монахи живут в одном монастыре, подчиняясь единому уставу и настоятелю; сарабаиты, когда монахи проживают совместно, но не имеют ни общего устава, ни начальника; эремиты, или пустынножители; и наконец, так называемые гироваги – странствующие монахи. Преподобный Бенедикт отвергает образ жизни сарабаитов и гировагов, а из киновии и пустынножительства более благонадежным считает киновию, к которой, собственно, и относится его устав.

Для стилистики «Правил», в известной степени отличающей их от уставов восточных аскетов, характерна систематизация и детализация изложенного учения. Так, святой Бенедикт насчитывает ни много ни мало – 72 монашеские добродетели, которые он называет instrumenta bonorum operum (средства добрых дел). При желании в этой классификации можно уже усмотреть зачатки средневекового схоластического метода, но подобная, представляющаяся несколько искусственной, систематизация не затрагивает сути аскетического учения святого Бенедикта, которое принципиально не отличается от учения восточных наставников монашеского подвижничества.

Высшей добродетелью преподобный называет любовь к Богу, которая является ответом на Его любовь к человеческому роду, и эта ответная любовь выражается в благодарности Ему, в прославлении Его и в подражании Христу в Его страданиях. Рядом с любовью к Богу поставляется, в соответствии с евангельским учением, любовь к ближнему. Для монаха средствами стяжания совершенства служат смирение, молчание и послушание. Своему наставнику монах должен подчиняться и тогда, когда ему представляется, что исполнение требования наставника превосходит его ограниченные человеческие силы, потому что надеяться он должен не на себя, а на всесильную помощь Божию. Человека, удалившегося от Бога непослушанием Адама, послушание возвращает к его Творцу.

Рассуждая о смирении, преподобный Бенедикт обозначает двенадцать ступеней этой добродетели: «1) постоянное памятование заповедей и полагание перед взором страха Божия; 2) отвержение собственной воли; 3) предание себя в послушание начальствующему из любви к Богу; 4) спокойное перенесение тягот и страданий без искания путей избавления от них; 5) доверие себя и всех своих помыслов настоятелю без смущения и сокрытия чего-либо; 6) довольствование самым скудным, полагание себя наихудшим из всех людей, готовность на любую работу; 7) укоренение в сердце сознания своей ничтожности, как негодного раба; 8) строгое исполнение предписаний устава и монастырского начальства; 9) хранение молчания; 10) воздержание от смеха и всяких увеселений; 11) слово монаха должно быть тихим, кротким и рассудительным; 12) становление благочестия, проникающего не только внешнее поведение, но и сущность монаха»242.

Молитва должна составлять стержень монашеского подвижничества: это и участие в братском молитвословии, в церковном богослужении, но также и индивидуальная молитва, суть которой в собеседовании с Богом. Важнейшим общим деланием братии в монастыре, «делом Божиим» («opus Dei»), по мысли преподобного, является богослужение. В Уставе подробно регламентируется порядок монастырских богослужений. Таковыми должны быть, помимо литургии, или мессы, утреня, 1-й, 3-й, 6-й и 9-й часы, вечерня, комплеториум (служба перед отходом ко сну) и vigilia – ночное бдение. По этим службам распределяется чтение псалмов, с тем чтобы в течение недели была прочитана вся Псалтирь. Когда монах услышит призыв к богослужению, он должен оставить все иные послушания и поспешить в храм.

По Уставу преподобного Бенедикта христианин, поступающий в обитель, обязан отказаться от своего имущества, отдав его монастырю либо употребив в пользу бедным. После принятия в братию насельник состоит под духовным руководством опытного старца. Через год послушник дает обеты послушания, целомудрия и бедности, а также пожизненного неисходного пребывания в монастыре. Без дозволения аббата монах не должен выходить за монастырские ворота. По правилам Бенедикта, монахи обязаны спать в общем помещении – дормитории – одетыми. Трапеза насельникам монастырей полагалась один или два раза в день. За трапезой монахи вкушали по два блюда, постные или скоромные – в зависимости от календарного времени и дня, хлеб, по возможности фрукты и овощи, а также пили вино – по стакану в день, но тем, кто мог, предлагалось воздерживаться от вина. За трапезой полагалось чтение душеполезных книг. Одежда монахов состояла из двух туник, двух куколей и скапуляра (рабочего фартука). Обувью служили сандалии, а в холодное время – сапоги.

В «Правилах» Бенедикта изложен порядок монастырского управления. Настоятель монастыря (аббат) должен избираться братией не строго из числа пресвитеров, но из числа опытных монахов. Свою должность он исполняет пожизненно. Его главная обязанность состоит в духовном наставничестве. При решении особенно важных дел аббат должен совещаться либо со всей братией, либо со старцами монастыря. При необходимости в помощь аббату им самим или старцами избирается его заместитель – препозит. Попечение о содержании братии возлагается на келаря. Пресвитерами в монастыре ставились монахи из самой монастырской братии. Если же ставился пресвитер со стороны, он обязан был неукоснительно соблюдать монастырский устав.

Преподобный Бенедикт придавал важное значение труду монастырских насельников не только как условию существования монастыря на собственные средства, но и как спасительному деланию. Знаменитый завет ora et labora (молись и трудись) восходит к его Уставу. Святой основатель Монтекассинского монастыря считал, что монахи должны жить трудами своих рук, и те их изделия, которые не потреблялись в самой обители, должны продаваться по низким ценам. Все монастырские насельники, несмотря на свои ранги, привлекались одинаковым образом к кухонному послушанию. Помимо физического труда, грамотные монахи обязаны читать Священное Писание и творения отцов, а кроме того, устраивались чтения вслух для всей братии продолжительностью по четыре часа в день помимо чтения за богослужением и за трапезой. Особенно продолжительными были великопостные чтения, когда каждому, кто был грамотен, предписывалось брать в келлию книги из монастырской библиотеки.

Последователь преподобного Бенедикта Кассиодор, известный государственный деятель Остготского королевства, когда ушел в отставку, устроил монастырь в своем имении, который получил название Виварий. В его обители монахи занимались перепиской книг и их изучением. И эта особенность, научные штудии, стала характерной чертой монастырей, живших по Уставу святого Бенедикта, впоследствии названных бенедиктинскими.

В правилах преподобного особый акцент сделан не только на духовно-созерцательном делании и аскетическом подвижничестве, но и на церковно-практических целях, а цели эти многообразны. Отсюда вырастала впоследствии, в Средневековье, «специализация» западных монастырей, которая стала основой их разделения по орденам: у одного ордена она церковно-просветительская, у другого – миссионерская, у третьего – собственно аскетическая, у четвертого – благотворительная.

По характеристике А. Дж. Тойнби, Устав Бенедикта оказал влияние на социальную и экономическую эволюцию западного мира: «Община бенедиктинцев стала матерью монастырей, быстро распространившихся по всему западному миру. Монашеский орден св. Бенедикта лег в основу социальной структуры западного христианства, выросшего из руин эллинистического мира. Важнейшей чертой бенедиктинской системы было… предписание заниматься физическим трудом, прежде всего трудом сельскохозяйственным. Движение бенедиктинцев. в экономическом плане означало возрождение земледелия в Италии, так и не оправившегося со времен Ганнибала… Благодаря духовному порыву орден бенедиктинцев вызвал экономический подъем… во всей средневековой Европе»243.

В историю Церкви вошли также приобретшие широкую известность монахи с противоположного края Европы, из провинции Малая Скифия, вошли потому, что их своеобразные начинания вызвали реакцию, оказавшуюся в эпицентре богословской полемики 6 столетия. В ту пору уже не существовало скифского этноса: в Скифской, или Томитанской, названной так по ее главному городу, провинции после великого переселения народов проживали разные этносы. В. В. Болотов полагает, что ставшие знаменитыми скифские монахи имели готское происхождение244. В 519 г., в правление императора Юстина, в Константинополь из Малой Скифии прибыли монахи во главе с Иоанном Максенцием. Среди них был также Леонтий, которого некоторые историки ошибочно отождествляют со знаменитым богословом Леонтием Византийским. Известно, что Леонтий из Скифии был родственником могущественного тогда полководца Виталиана, ревнителя православия, учинившего неудачный мятеж против покровительствовавшего монофизитам императора Анастасия, вначале возвышенного, а потом устраненного при Юстине.

В столицу они пришли, чтобы там разрешить свой спор с епископом Томитанским Патернусом. И как оказалось, у этого спора была богословская подоплека: Патернус отвергал проповедуемую этими монахами формулу «Один от Святыя Троицы распят», которую он считал теопасхитской. Не добившись поддержки в столице, монахи самовольно покинули ее и отправились в Рим. Юстиниан, тогда еще только патриций, а не император, написал папе Гормизде в Рим грамоту, в которой обвинил беспокойных монахов в том, что они сеют рознь и проповедуют новое учение. В послании, отправленном позже, он потребовал принудительно вернуть их в Константинополь. Монахи категорически отказались возвращаться из Рима, ссылаясь на то, что в этом случае их жизни угрожает опасность, а папа медлил с исполнением требования Юстиниана. Между тем аналогичные обвинения в адрес скифских монахов выдвинул в послании папе, присланном из имперской столицы, его легат Диоскор. Скифские монахи в свою очередь обвинили Диоскора в приверженности несторианской ереси. Папа в послании епископу Карфагена Поссесору осудил скифских монахов за распространение учения, сеющего рознь. Узнав о содержании этого послания, Иоанн Максенций составил сочинение, в котором полемизировал с папой Гормиздой. В спор с Иоанном вступили монахи из константинопольского монастыря акимитов, «неусыпающих». Наиболее последовательным оппонентом скифских монахов стал папский легат Диоскор. Он обвинял их в прикровенном монофизитстве, напоминая, что на Халкидонском Соборе выдвинутая ими формула предлагалась последователями Евтихия Дорофеем и Каросом, правда, святой Прокл в послании к армянам также употребил это выражение: «Един от Святыя Троицы распят – пострадал»245. Таким образом, эта формула была приемлема и для монофизитов, и для православного диафизита Прокла.

За разгоревшимся спором стоял вопрос о том, как следует понимать ипостасное единство Божественной и человеческой природы во Христе: как доходящее до субъектного тождества, в соответствии с этой формулой, либо иным образом, который бы безусловно исключал возможность теопасхитской и, следовательно, криптомонофизитской интерпретации учения о единстве Ипостаси во Христе. Скифские монахи, возбудившие спор, самым искренним образом считали себя приверженцами Халкидонского ороса, но подозревали своих оппонентов в скрытом несторианстве. Папа Гормизда учению скифских монахов не сочувствовал, но колебался решительно осудить их. Большая часть западных богословов его отвергала, интерпретируя его в теопасхитском ключе, несовместимом не только с Халкидонским оросом, но и с догматом о бесстрастии Божества, лежащем в самом основании христианского монотеизма.

Сами скифские монахи ушли скоро в тень и уже не участвовали в позднейших контроверзах вокруг возбужденной ими темы, но затеянный ими богословский спор послужил толчком к углубленным размышлениям на христологическую тему Юстиниана, искушенного в богословии как никто из императоров, бывших до него и после него. Став автократором, он своей важнейшей задачей считал служение Церкви, заботу о ней, которая проявлялась как в углубленном погружении в богословские темы, так и в принимаемых им мерах, направленных на устранение недостойных пастырей, порочащих свой священный чин. Так, в 528 г. Юстиниан «жестоко наказал Исаию, епископа Родосского, и Александра, епископа Диоскольского во Фракии, обвиненных в мужеложстве, именно: низложив их, велел отсечь им детородные уды, водить по городу и кричать глашатаю: «Вы, епископы, не бесчестите своего сана!». Кроме того, издал строгие законы против распутных, из коих многие были казнены. Всюду воцарились глубокий страх и безопасность»246.

Придавая исключительно важное значение богословским темам, постоянно размышляя о них, можно сказать, живя ими, он в самом начале правления, в 527 г., издал эдикт христологического содержания. В нем он воспроизводил формулу скифских монахов «Един от Святыя Троицы распят», но с существенным дополнением, исключавшим возможность ее теопасхитской интерпретации – «по плоти». С тех пор Юстиниан последовательно отстаивал скорректированную им формулу скифских монахов, всецело поддержанный в этом своей супругой Феодорой, которая хотя никогда и не уклонялась от диафизитского ороса Халкидонского Собора, но всем сердцем стремилась к воссоединению монофизитов, имела в их среде собеседников и друзей, с огромным уважением относилась к Севиру Антиохийскому и надеялась, что формула «Един от Святыя Троицы пострадал по плоти» способна примирить диафизитов с монофизитами, подтолкнув их к признанию Халкидонского ороса. По очевидным политическим соображениям эти надежды разделял и император. Восстановление канонического общения Рима с Новым Римом послужило делу возвращения утраченных империей западных диоцезов в имперское лоно, но конфессиональная рознь с монофизитами подрывала прочность имперской власти в Египте, где монофизиты составляли значительное большинство; и в Сирии, где приверженцы Севира числом едва ли уступали православным диафизитам, в то время как все почти упорствовавшие несториане, имевшие в прошлом главную свою опору в Сирии, эмигрировали оттуда во враждебный Риму Иран. Немало монофизитов было и среди жителей столицы.

В 531 г. Юстиниан разрешил монофизитским епископам, пресвитерам и монахам вернуться из мест, куда они были сосланы. Многие из тех, кто воспользовался этой милостью, поселились в столице. Более пятиста монофизитов нашли приют в константинопольском дворце Гормизды, принадлежавшем Феодоре, где они пользовались ее защитой и покровительством, так что народная молва считала ее, и конечно напрасно, тайной монофизиткой: «…монофизиты-монахи из Сирии в озлоблении оскорбляли портрет императора и тут же благословляли святую Феодору, желая ей победы над «несторианствующим синодитом», то есть над ее же мужем»247. Синодитами монофизиты называли своих противников из-за их приверженности Собору, под которым подразумевался тот в их глазах исключительно пререкаемый Собор, который состоялся в Халкидоне, то есть «синодиты» значило «халкидониты». В. В. Болотов объяснял то обстоятельство, что император и его супруга поддерживали соперничающие группировки «полюбовным разделом догматических ролей между венчанными супругами, чтобы отвести глаза своим подданным»248, иными словами, циничным политическим расчетом, ссылаясь при этом на «Тайную историю» Прокопия, но также и на Евагрия Схоластика, у которого, однако, приводятся две версии в объяснение расхождения супругов: «Юстиниан чрезвычайно твердо держался тех, кто собирался в Халкидоне, и того, что было ими постановлено, а Феодора. держалась тех, кто говорит об одной природе, либо они истинно так мыслили – ибо когда речь идет о вере, расходятся и отцы с детьми. и жена со своим мужем. либо условились по какому-то замыслу. так что один лелеял наших, а другая великими богатствами поощряла чужих»249. Думается, что для адекватной оценки ситуации требуется большая щепетильность и нюансированность оценок. Они оба стремились к воссоединению монофизитов с халкидонитами, при этом, не впадая в монофизитство, Феодора по причинам, в основном биографическим, а не богословским, с большим сочувствием, чем ее муж, относилась к монофизитам, к их опасениям и предубеждениям и подталкивала Юстиниана к большему миролюбию по отношению к ним. При этом они оба могли уже как политики зафиксировать имеющиеся между ними тактические разделения ради пользы дела, которое они считали и церковным, и государственным, – восстановления религиозного единства, способного гарантировать целостность империи.

После подавления мятежа «Ника» в 532 г. по повелению императора состоялся богословский диалог между диафизитами и монофизитами. Каждую сторону представляло по шесть богословов. Среди приглашенных был и Севир, но он нашел благовидный предлог, чтобы уклониться от участия во встрече, на которой присутствовал также представитель императора Стратегий. Император и Константинопольский патриарх Епифаний, который занимал столичную кафедру после кончины своего предшественника Иоанна II c 520 по 535 г., участвовали в диалоге лишь на его заключительном этапе. Православную сторону в этом собеседовании представляли также известные по именам и титулам Ипатий Эфесский, Анфим Трапезундский и Иннокентий Маронийский.

Ход и содержание диалога отражены в письме Иннокентия Маронийского пресвитеру Фоме. В изложении Болотова основные моменты дискуссии выглядят так: «После вступительной речи представителя гражданской власти было заявлено, что восточные (монофизиты) уже подали императору свое изложение веры. «Да, – сказал Ипатий, – это исповедание веры переполнено порицаниями и обвинениями против Халкидонского Собора, созванного против Евтихия… Какого вы мнения об Евтихии?». Восточные отвечали, что он еретик и даже ересиарх. «А какого вы мнения о Диоскоре?» – «Он православный». – «Каким же образом Диоскор принял Евтихия и осудил Флавиана?» – «Но ведь это было его временное ослепление». – «Если Евтихий был еретик – спрашивал Ипатий, – то Флавиан право ли осудил его?» – «Право». – «А право ли Диоскор оправдал его?» – «Неправо». – «А если так, то Вселенский Собор был необходим, чтобы исправить неправо сделанное на соборе Диоскора». С этим согласились восточные. «В таком случае – спрашивал Ипатий, – почему вы порицаете Халкидонский Собор?» – «Созвание собора было законно, – отвечали восточные, – но он хорошо начал, да плохо кончил» … Халкидонский Собор, говорили они, вводит новшество – учение о двух естествах, выражаясь о Христе «в двух естествах». Ведь и Кирилл говорил: «из двух естеств», а не «в двух естествах». Почему, говорили они, не приняты Халкидонским Собором его 12 глав? Ипатий отвечал им, что если они не приняты explicite, то приняты implicite… Восточные продолжали настаивать на том, что они могут представить сочинения Кирилла, в которых он говорит о соединении во Христе Божества и человечества во едино естество. Ипатий отвечал им: «Мы признаем то из сочинений Кирилла, что согласно с его синодиками; а что несогласно, того мы не осуждаем, но не следуем тому как церковным законам»»250.

В ходе дискуссии обнаружилось значительное совпадение позиций православных диафизитов и умеренных монофизитов, последователей Севира Антиохийского. Оно заключалось в солидарном осуждении Евтихия как еретика и в обоюдном признании авторитета святителя Кирилла. У Юстиниана, наблюдавшего за диалогом, могло сложиться впечатление, что расхождение монофизитов с учением Халкидонского Собора носит терминологический характер и не затрагивает существа веры и что поэтому монофизиты способны принять Халкидонский орос. Этого, однако, не произошло, хотя дискуссия не была бесплодной, потому что по ее окончании участвовавший в ней с восточной стороны епископ Долихский Филоксен присоединился к православным и принял Халкидонский орос. Его примеру последовало несколько пресвитеров и монахов.

Вскоре, правда, обнаружилось, что у диафизитов нет оснований обольщаться успехом в деле воссоединения монофизитов. В ноябре 533 г. Константинополь пережил одно из многих землетрясений, которые выпали на его долю в 6 столетии, не самое страшное и все же погубившее многих жителей столицы и повлекшее за собой значительные разрушения. Перепуганные горожане вышли на улицы с молитвой о спасении и с пением Трисвятого, в которое было включено употреблявшееся у монофизитов прибавление «распныйся за ны». Хуже того, провокаторы из числа приверженцев монофизитства выкрикивали: «Август, сожги томос Халкидонского Собора!»251.

Юстиниан находился под сильным впечатлением от происшедшего. Развитие событий тревожило его. Оставаясь убежденным приверженцем Халкидонского ороса, он, однако, осознал необходимость дополнительных богословских определений, которые бы исключали возможность истолкования его в несторианском ключе. 15 марта 534 г. он издал эдикт, в котором воспроизводилась христологическая формула скифских монахов, вокруг которой ломались богословские копья в течение пятнадцати предшествующих лет, и которая вначале воспринята была им как теопасхитская, как отход от учения Халкидона, естественно, с тем уточнением, какое он дал в своем эдикте 527 г.: «Един от Троицы пострада плотию». С резкой критикой императорского эдикта выступили тогда монахи из константинопольского монастыря акимитов – «неусыпающих». Со своей стороны, император обвинил протестовавших акимитов в несторианстве и распорядился выслать их из столицы. С точки зрения критиков, и современных Юстиниану, и позднейших, вплоть до наших дней, это был отход от Халкидонского ороса: «Так понемногу сдавались позиции Халкидонского Собора», – писал А. В. Карташёв252. Повод для укора императору за издание этого эдикта находит и В. В. Болотов в том, что Юстиниан в нем «не говорит ни одного слова о двух естествах во Христе. Таким образом… вероучение Халкидонского Собора не было возвещено во всей полноте»253.

26 марта император издал еще один эдикт, адресованный Константинопольскому патриарху Епифанию и посланный также папе Иоанну II, который взошел на Римский престол в 532 г., после кратковременных понтификатов Феликса IV и его преемника Бонифация II, ставшего папой в 530 г. И патриарх Епифаний, и находившиеся в столице епископы, и папа Иоанн не нашли в этом эдикте, повторявшем и подробнее пояснявшем мысли, содержавшиеся в предшествующем указе богословского содержания, ничего противоречащего Халкидонскому оросу. Папа писал тогда императору: «Мы слышали, что ты, движимый своим религиозным рвением, обратился ко всем верным с эдиктом, чтобы защитить апостольское учение от еретических извращений при содействии наших братьев епископов. Поскольку твой поступок находится в согласии с апостольским учением, мы подтверждаем его своим авторитетом»254.

В концентрированном виде содержание обоих эдиктов резюмируется в составленном святым Юстинианом песнопении, которое вошло в состав литургического чинопоследования, представляя по богословской точности, поэтической выразительности и энергии шедевр христианской гимнографии: «Единородный Сыне и Слове Божий, бессмертен сый, изволивый спасения нашего ради воплотитися от Святыя Богородицы и Приснодевы Марии, непреложно вочеловечивыйся, распныйся же за ны, Христе Боже, смертию смерть поправый, Един сый Святыя Троицы, споклоняемый Отцу и Святому Духу, спаси нас».

7 февраля 535 г. умер монофизитский патриарх Александрии Тимофей III, после чего среди египетских христиан, в значительном большинстве монофизитов, разгорелись споры: крайние, последователи Юлиана Галикарнасского, тогда едва ли не преобладавшие в стране, хотели поставить патриархом архидиакона Гайана, в то время как умеренные стояли за Феодосия, диакона и ученика Севира. Благодаря поддержке, оказанной Феодосию императором в надежде на сближение его единомышленников с православными диафизитами и их конечное воссоединение, Феодосий был поставлен патриархом, а Гайна выслан из Александрии, но значительная часть народа, и особенно монахов, не признала Феодосия своим патриархом, и храмы верных ему общин оставались во время богослужений полупустыми.

Вскоре после этого, 5 июня, скончался патриарх Константинопольский Епифаний. По предложению Феодоры его преемником был поставлен Трапезундский митрополит Анфим, участвовавший в свое время в богословском диалоге с монофизитами и обнаруживший тогда чрезвычайную открытость по отношению к ним. В среде ревнителей диафизитства он подозревался в тайной приверженности монофизитству. У Феодоры и Юстиниана была надежда, что Анфим и Феодосий Александрийский найдут путь к воссоединению. В этой обстановке в Константинополь счел нужным приехать бесспорный лидер умеренных монофизитов, искушенный богослов Севир, и у него сложились дружественные отношения с Анфимом. Опасения тех, кто не доверял Анфиму, от этого только укрепились. Из высокопоставленных иерархов первым забил тревогу православный патриарх Антиохии Ефрем, в прошлом государственный сановник, занявший первосвятительскую кафедру Востока после гибели своего предшественника Евфрасия при землетрясении 526 г. Ефрем был популярен в народе; аскет и ученый богослов, он успешно полемизировал с самим Севиром, и, занимая кафедру, которая раньше принадлежала Севиру, он более других сознавал бесперспективность его обращения и опасность, которую несло его сближение с православным патриархом Анфимом. Свою тревогу он изложил в послании, отправленном новому папе Агапиту, занявшему Римский престол в 535 г. после смерти своего предшественника Иоанна. Случилось так, что в этом же году король остготов Теодат направил святого Агапита в Константинополь с дипломатическим поручением – вести от имени короля переговоры с Юстинианом о заключении мира и прекращении военных действий в Италии. К тому времени в столицу приехал и монофизитский патриарх Александрии Феодосий, вынужденный покинуть свой кафедральный город из-за неприятия со стороны большей части местных монофизитов. Таким образом, в Константинополе тогда оказалось сразу несколько влиятельных иерархов христианского мира.

Папа стал сразу действовать с позиции силы, которая собственно заключалась в том, что император нуждался в его поддержке для успешного ведения войны в Италии, но также в том, что на его стороне были патриарх Антиохийский Ефрем, столичные ревнители диафизитства, прежде всего из монастыря акимитов, которые к тому времени вернулись из ссылки, и монахи из 67 константинопольских монастырей, обещавшие папе помощь в разорении монофизитского гнезда, которое свили противники Халкидонского ороса в столице. Папа заклеймил Севира и Феодосия как евтихианцев, которыми в действительности не были не только они, но даже и последователи их оппонента Юлия Галикарнасского. Как замечает по этому поводу В. В. Болотов, «степень просвещения на западе была такова, что там не могли понять разницы между монофизитством и евтихианством»255. Более того, Агапит отказался от сослужения с патриархом Анфимом, которого он назвал прелюбодеем за то, что тот перешел с одной кафедры, Трапезундской, на другую – Константинопольскую. Юстиниан, не оставивший надежды на воссоединение по крайней мере умеренных монофизитов, сделал папе выговор в связи с его нежеланием действовать с большей деликатностью. Как видно из папского источника «Liber pontificalis», трудно сказать, насколько достоверного при своей очевидной тенденциозности, исполненного пиетета по отношению к понтификам, «конфликт Юстиниана с папой заострился в таком диалоге: «Я тебя заставлю быть в согласии со мной или пошлю тебя в ссылку», – сказал Юстиниан. «А я, – ответил Агапий, – желал приехать к христианнейшему императору, и вот передо мной – Диоклетиан»»256.

Оценив со свойственным ему здравомыслием сложившуюся ситуацию, император уступил папе. Он убедился в тщетности надежды на примирение диафизитов с хотя бы и умеренными монофизитами. Поступиться же Халкидонским оросом он не мог ни при каких обстоятельствах, убежденный в его правоте и боговдохновенности. Между тем жертвой чрезмерно компромиссной политики по отношению к монофизитам могло стать каноническое общение с Западом, столь необходимое ввиду войны с остготами. Существовала также угроза церковных нестроений в самом Константинополе, где не одни только акимиты были встревожены опасностью со стороны монофизитства, в сочувствии которому подозревался сам патриарх столицы.

Папа потребовал низложения Анфима, и Юстиниан более уже не защищал его. Анфим, не дожидаясь соборного суда, отрекся от патриаршества, «оставив мантию в руках императора Юстиниана»257. Собор эндимуса под председательством папы Агапита уволил его со столичной кафедры, предоставив ему право вернуться на свою прежнюю кафедру в Трапезунд при условии, что он письменно осудит монофизитство и признает решения Халкидонского Собора в их полноте. Анфим заверил императора в готовности выполнить предъявленные ему требования, но затягивал их исполнение и, уйдя в затвор, поселился в тайной келье во дворце Феодоры, где оставался в безвестности до самой своей кончины, последовавшей двенадцать лет спустя. Его преемником по предложению императора был избран выходец из Александрии Мина, носивший характерно египетское имя. 13 марта 536 г. папа по просьбе Юстиниана возглавил хиротонию Мины, а 22 апреля святой Агапит скончался в Константинополе после внезапно обрушившейся на него скоротечной болезни. В Риме в том же году новым папой был избран Сильверий, тогда же в Новом Риме под председательством Мины состоялся собор, на который вызван был низложенный Анфим, с тем чтобы он оправдался в возводимых на него обвинениях. Найти его, однако, не удалось, и суд над ним состоялся заочно – он был извергнут из сана и анафематствован. Собор заново подверг анафеме Севира и его последователей Петра и Зоара. Шестого августа 536 г. император своим декретом утвердил соборные определения. Севир, Петр, Зоар, а также скрывавшийся во дворце Феодоры Анфим, помимо анафематствования, подлежали изгнанию из столицы, а их сочинения изъятию. Севир снова удалился в Египет, где написал еще один полемический трактат против диафизитства и, дожив до преклонных лет, умер 8 февраля 538 г.

Очередная попытка преодолеть раскол с монофизитами провалилась, но она не была последней. В ту пору, однако, перед лицом провала усилий восстановить церковное единство Юстиниан принял жесткие меры против монофизитов. От последователя Севира Феодосия, поставленного на Александрийский престол, но находившегося тогда в столице, император потребовал признать Халкидонский орос. Тот, оставаясь хотя и умеренным, но все же монофизитом, сделать это отказался и был низложен и сослан в расположенный невдалеке от Константинополя на берегу Черного моря городок Деркос. Там он не сидел сложа руки, но тайно хиротонисал в епископа египетского города Ифеста монаха Иоанна Теллского. Сделал он это потому, что император запретил епископам, отвергавшим Халкидонский орос, совершать рукоположения, так что для монофизитов, по словам В. В. Болотова, возникла опасность «обратиться в беспоповство»258.

Из Деркоса Иоанн прибыл в Константинополь, где нашел прибежище во дворце Гормизды, принадлежавшем Феодоре, а затем отправился в путешествие по Азии, Понту, Месопотамии, и там тайно поставлял в пресвитеры монофизитов. По распоряжению Юстиниана он был вынужден прекратить свою деятельность и был водворен в монастырь, из которого вскоре бежал в Персию. Находясь возле границы, он продолжал рукополагать священников из числа приверженцев монофизитства, приходивших к нему из разных провинций Римской империи. По-фантастически преувеличенным сведениям из монофизитских источников, Иоанн совершил 170 тысяч хиротоний. Пресечь опасное для православия развитие событий взялся патриарх Антиохийский Ефрем, в прошлом комит Востока, человек властный и решительный. Он договорился с властями Ирана о выдаче Иоанна, после чего тот был помещен в один из антиохийских монастырей, где вскоре в 538 г. скончался.

Но попытки создать параллельную монофизитскую иерархию на Востоке на этом не прекратились. На границе римской Сирии и Ирана существовал арабский эмират во главе с Харитом (по-гречески – Арефой) ибн Габалом из племени хасанитов. И сам эмир, и большинство его подданных были христианами и монофизитами. В 542 или 543 г. он нанес визит императору, от которого эмир скорее номинально, чем реально зависел; при поддержке Феодоры он добился санкции на поставление для своего государства двух епископов монофизитов. В 543 г. епископами-монофизитами, находившимися под рукой у августы, были посвящены на кафедры в Бостру Феодор и в Эдессу Иаков, прозванный впоследствии Барадеем, что значит «оборванец», – прозвище происходит от того, что Иаков совершал тайные хиротонии, странствуя по Востоку в лохмотьях, под видом нищего. От низложенного Александрийского патриарха Феодосия, с которым Иаков встретился тайно в Деркосе, он получил поручение ставить не только пресвитеров, но и епископов, о чем, конечно, не было и речи в просьбе Харита, обращенной к императору. Кандидатами в епископы им были подобраны Конон и Евгений. Феодосий сам не отважился рукополагать их, но посоветовал совершить хиротонии в Египте. И вместе с египетскими монофизитами Иаков поставил их: одного на кафедру в Тарс, а другого в Селевкию. Затем совершены были и другие епископские хиротонии. Одним из знаменитых ставленников Иакова Барадея стал Иоанн Эфесский, церковный историк и миссионер, обративший тысячи язычников Сирии в христианство и пользовавшийся за то покровительством императора Юстиниана. В 544 г. Иаков Барадей вместе с другими монофизитскими епископами хиротонисал патриархом Антиохийским Сергия Черного. Три года спустя он умер, но прошло еще три года, и его преемником был поставлен египтянин, по имени Павел, которого также прозвали Черным.

Так появилась монофизитская сирийская иерархия, прозванная по ее знаменитому основателю Иакову Барадею яковитской, существующая и по сей день. Это явление имело серьезные последствия для Вселенской Церкви. Разделение между православными диафизитами и монофизитами только тогда приобрело характер конфессиональный. «Происходившую до того времени борьбу между православными и монофизитами не нужно, – по характеристике В. В. Болотова, – представлять, как борьбу двух Церквей; это была скорее борьба двух богословских направлений… Разделения Церквей вовсе не было. Прежде было так: если монофизитам удавалось провести на патриаршую кафедру своего единомышленника, он и оставался патриархом. В Александрии так долго и было, пока Феодосия не удалось вызвать в Константинополь. С другой стороны, если в Антиохии и других местах назначались епископы дифизиты, то монофизиты не признавали их, но считали это временным несчастьем, не теряя надежды пережить его»259. Образование параллельной иерархии, совершенное Иаковом Барадеем, стало печальным рубежом в истории взаимоотношений между православными диафизитами и монофизитами, своего рода началом канонического разделения церквей. Несмотря на то что и ранее борьба богословских направлений не раз приобретала ожесточенный характер, но сохранялась еще надежда на примирение и восстановление единства. Впрочем, Юстиниан этой надежды не утратил до конца жизни.

Между тем уже в 539 г. патриарх Мина хиротонисал на Александрийскую кафедру вместо низложенного Феодосия тавеннисиотского монаха Павла Престора, который должен был искоренить в Египте монофизитство. Павлу, который прибыл в Александрию в сопровождении воинского отряда, предоставлены были широкие полномочия – смещать не только епископов, державшихся за монофизитство, но и покровительствовавших им чиновников, а также закрывать монастыри в случае, если их насельники откажутся принимать Халкидонский орос. Для самого патриарха Павла победа над египетским монофизитством оказалась пирровой. У него возник конфликт с магистром расквартированной в Египте армии Илией, которому в его противостоянии с патриархом Павлом оказал поддержку диакон из патриаршей канцелярии Псой, за что Павел распорядился бросить Псоя в темницу и подвергнуть его истязаниям. В результате пыток он умер, а его дети бежали в Константинополь и там доложили об участи их отца. Император Юстиниан не готов был одобрить столь радикальные меры ревнителя православия, и в Александрию была направлена комиссия во главе с пребывавшим в столице империи апокрисиарием папы Римского Пелагием. Павел был низложен, и вместо него в 542 г. патриархом Александрийским был поставлен Зоил – в ту пору диафизит, позже, однако, уклонившийся в монофизитство.

Папа Сильверий был избран в Риме по воле остготского короля Теодата. В Константинополе смириться с этим не могли, и, хотя само его поставление не было опротестовано, однако решено было при первой возможности вмешаться, с тем чтобы возвести на папский престол другое лицо. Такая возможность представилась после того, как древняя столица империи была отвоевана войсками Велисария, несмотря даже на то, что Сильверий поспособствовал сдаче Рима. Тем не менее Велисарием он, по вероятной подсказке из Константинополя, был обвинен в тайных сношениях с готами, предан церковному суду, низложен и отправлен в ссылку в Патару. Кандидат на ставший вакантным папский престол был подобран святой Феодорой. Это был Вигилий, выходец из римского сенаторского рода, посвященный в диакона папой Бонифацием II в 532 г. Год спустя он приехал в столицу на Босфоре папским апокрисиарием; тесно общаясь с Юстинианом и Феодорой, он снискал благоволение августы. Вигилий обещал ей в случае своего восхождения на папский престол содействовать примирению с монофизитами. После скоропостижной кончины папы Агапита в Константинополе он привез его мощи в Рим с надеждой, которую укрепляла поддержка Феодоры, стать преемником усопшего, однако там уже был сделан иной выбор, с которым он, естественно, вынужден был смириться, но уже в 537 г. Вигилий был избран послушным императору конклавом на папский престол. В Риме давно уже сложилась традиция избирать папу голосами выборщиков-кардиналов – субурбикарных епископов, пресвитеров, возглавляющих самые важные приходы Рима, и семи диаконов, во главе которых стоял архидиакон.

Исполняя обещания, данные в свое время Феодоре, Вигилий обратился с секретным посланием к Анфиму, к тому времени уже низложенному по обвинению в приверженности монофизитству, и к явным, хотя и умеренным монофизитам Севиру Антиохийскому и Феодосию Александрийскому. Этот документ получил, однако, огласку: два римских диакона Либерат и Виктор, находившиеся в одно время в Константинополе, сообщили о его содержании публике. Каким образом тайное послание попало в их руки, осталось неизвестным. Папа искал примирения с монофизитами и ради этого соскользнул на давно уже обнаруживший свою порочность путь богословских компромиссов: к посланию он приложил исповедание веры, составленное в духе злополучного «Энотикона» Зенона, – факт, подрывающий католическое учение о непогрешимости папы. Поэтому в Риме подлинность этого акта оспаривается. Аргументы в защиту его подлинности небесспорны, но представляются более вескими, чем доводы противников этой версии, тем более что их позиция подрывается очевидной конфессиональной предубежденностью. Свою способность к двусмысленным актам и заявлениям, свой конформизм Вигилий не раз демонстрировал в последующие годы понтификата.

В начале 540-х гг. неожиданно обострилась еще одна богословская проблема, послужившая камнем преткновения и ставшая причиной разделения, – в центре пререканий, увлекших многих, вновь оказался Ориген. В монастырях Палестины, где влияние его идей во все времена было особенно значительным, спор об учении Оригена велся с начала 5 в. Еще в 507 г. часть монахов Великой лавры Саввы Освященного покинула эту обитель, потому что преподобный Савва отвергал заблуждения Оригена, и основала Новую лавру, которая и стала оплотом оригенистов, среди которых своей эрудицией и полемическим искусством выделялся Феодор Аскида, со временем возглавивший Новую лавру. Его влиятельным единомышленником был настоятель монастыря святого Мартирия Домициан. Полемика была сфокусирована на учении Оригена об апокатастасисе – конечном восстановлении творения в его первозданном совершенстве, вплоть до очищения самих падших духов от скверны греха. Отстаивая мысль о спасении всех, оригенисты ссылались, помимо Оригена, на святого Григория Нисского и Дидима Слепца. При этом оригенисты разделились на две фракции: крайних, которых называли изохристами, и умеренных – протоктистов. Изохристы «считали, что в будущей жизни души человеческие будут уравнены с душой Христа. Вторые… признавали превосходство души Христа как первого творения»260. После преставления преподобного Саввы влияние оригенистов в Палестине усилилось. В 536 г. Феодор Аскида и Домициан участвовали в Константинопольском Соборе, своими способностями они обратили на себя внимание императора Юстиниана. На следующий год Феодор был поставлен на первенствовавшую в Понтийском диоцезе кафедру Кесарии Каппадокийской, а Домициан – на Анкирскую. Споры о наследии Оригена распространились и на его родине – в Египте, а также в Сирии и Малой Азии.

К числу ревностных противников оригенистов принадлежал патриарх Антиохийский Ефрем. На созванном им в 542 г. Поместном соборе оригенисты были анафематствованы. В свою очередь они потребовали от колебавшегося патриарха Иерусалимского Петра исключить из диптиха Ефрема. В действительности Петр не сочувствовал оригенистам, и по его благословению архимандриты Великой лавры Геласий и монастыря преподобного Феодосия Софроний направили императору полемический трактат против заблуждений Оригена и его последователей, но, считаясь с влиятельной группировкой оригенистов, Петр делал вид, что относится к ним благосклонно. Возникла реальная опасность разрыва канонического общения между Антиохией и Иерусалимом. Посоветовавшись с Константинопольским патриархом Миной и папским апокрисиарием Пелагием, Юстиниан в 542 г. издал эдикт, адресованный святителю Мине, в котором он осудил учение Оригена. Его должны были подписать все пять патриархов, а также епископы на специально созываемых по этому поводу Поместных соборах. Эдикт подписали папа Вигилий, патриархи Мина, Зоил, Ефрем, Петр. На соборе в Иерусалиме эдикт подписали все епископы, кроме Авиллы и Александра. Более того, императору подчинились и самые вожди оригенистов – Феодор Аскида и Домициан Анкирский.

Но сохранив доверие Юстиниана ценой своей очевидно лицемерной подписи и зная, что мысль о воссоединении монофизитов не оставила императора и что этому проекту всем сердцем сочувствует могущественная августа, Феодор Аскида предложил Юстиниану новый путь к заветной цели – воссоединению монофизитов: отвергнуть богословов, в большей мере или меньшей мере заподозренных в близости их взглядов Несторию, которых, однако, не осудил Халкидонский Собор, с тем чтобы отнять у монофизитов предлог обвинять халкидонитов в скрытом несторианстве, после чего монофизиты смогут войти в общение с халкидонитами. Речь шла о Феодоре Мопсуестийском, богословские идеи которого усвоил Несторий, а также об Иве Эдесском и Феодорите Кирском, реабилитированных отцами Халкидонского Собора, но в свое время резко полемизировавших со святым Кириллом Александрийским. Император принял подсказку Феодора. Трудно сказать, искренне ли рассчитывал Феодор на успех в деле воссоединения, но внимание императора переключалось с Оригена и с подобных ему самому, Феодору, оригенистов на другую тему. К тому же оригенистам, взращенным в русле богословских традиций Александрийской школы, учение святого Кирилла, принадлежавшего той же школьной традиции, было ближе богословия Антиохии, из школы которой вышли и блаженный Феодорит, и Феодор Мопсуестийский. Поэтому, переключая острие императорской полемики на соименного ему, но чуждого уже по самому стилю богословской мысли епископа Мопсуестии, Феодор действовал в соответствии и со своими церковно-политическими расчетами, и со своим богословским вкусом.

Некоторые ученые, однако, отвергают версию, что мысль направить внимание на несторианскую опасность и осуждением Феодора Мопсуестийского расчистить путь для диалога с монофизитами, была подсказана императору оригенистом Феодором, возможно, из опасения, что ссылка на подобный источник этой идеи набрасывает тень на богословие и Юстиниана, и 5 Вселенского Собора. Так, протоиерей Валентин Асмус в этой связи замечает: «Из книги в книгу повторяется анекдотическая инсинуация Либерата Карфагенского о том, что оригенисты, не желавшие осуждения Оригена, пытались переключить внимание святого Юстиниана на другой предмет, что несостоятельно уже потому, что эдикт против Оригена… был издан до начала деятельности святого Юстиниана против «Трех глав», не позже 542 г.»261. Эдикт против оригенистов был издан, конечно, ранее эдикта против «Трех глав», но это не значит еще, что эдиктом завершилась борьба с оригенизмом. На том историческом этапе она, как известно, закончилась лишь десять лет спустя, на 5 Вселенском Соборе, до созыва которого Феодор Аскида не мог считать дело оригенистов окончательно проигранным, и поэтому у него были резоны переключить внимание императора на другую богословскую тему. Не только ученые нового времени и не только Либерат Карфагенский, но и другие авторы, писавшие по свежим следам событий, придерживаются той же версии. Так, Евагрий Схоластик, живший во второй половине 6 в., писал, благочестиво резюмируя произошедшее: «Феодор… подольстился к Юстиниану и стал его доверенным и особо приближенным лицом… Он… начинает дело против Феодора, [епископа] Мопсуестии, Феодорита и Ивы, ибо Всесвятой Бог все это превосходно устроил, дабы и та и другая скверна были уничтожены»262, – подразумевается осуждение, вынесенное на 5 Вселенском Соборе и Феодору Мопсуестийскому, о чем хлопотал Феодор Аскида, и Оригену, почитателем которого был Аскида. Евагрию было ясно, что подсказка оригениста Феодора не омрачает богословский подвиг Юстиниана, репутация которого в защите не нуждается, и не обеляет самого Феодора.

Император углубился в церковно-исторические и богословские размышления, результатом которых явился изданный в 544 г. эдикт, получивший в литературе название «О трех главах», основанное отчасти на недоразумении. Дело в том, что этот эдикт включал три главы (capituli), но поскольку в этом императорском акте речь идет о трех епископах, то случилось так, что главами стали называть не разделы эдикта, но самих этих епископов, и такой перенос значения слова «глава» был впоследствии принят и самим императором, так что «Юстиниан… во время Пятого Вселенского Собора говорил уже об impia tria capitula»263 (о трех нечестивых главах), под которыми он, естественно, подразумевал не свой эдикт, но обвиняемых в уклонении от православного учения Феодоре Мопсуестийском, блаженном Феодорите и Иве Эдесском.

Текст эдикта сохранился в трех фрагментах, которые цитирует епископ Африканской церкви Факунд Гермианский в трактате «В защиту трех глав», его содержание известно также из послания самого императора епископу Бизаценскому Понтиану. В изложении В. В. Болотова содержание эдикта выглядит так: «1. Кто называет нечестивое послание к Марию, которое приписывается Иве (quae dicitur ab Iba esse facta), правильным, или кто поддерживает его, а не анафематствует, как дурно отзывающееся о Кирилле, который говорит, что Бог Слово соделался человеком, и порицающее «12 глав» Кирилла, нападающее на первый Ефесский Собор, а Нестория защищающее и похваляющее Феодора Мопсуестийского, – тот да будет анафема. 2. Кто утверждает, что мы изрекли это с целью уничтожения или устранения святых отцов, бывших на Халкидонском Соборе, тот да будет анафема. 3. Стоит только взглянуть на послание к Марию, чтобы видеть, как все оно безбожно и нечестиво (omnia quidem sine Deo et impie dicentem) и почему вся Восточная Церковь анафематствует Феодора»264. В эдикте осуждались и сочинения блаженного Феодорита Кирского, в которых он полемизировал с двенадцатью анафематизмами святого Кирилла Александрийского.

Император рассчитывал на то, что, осуждая виднейших представителей Антиохийской богословской школы, которые подозревались в приверженности несторианству, он встретит сочувственное понимание монофизитов, неизменно подчеркивавших свою приверженность учению святого Кирилла, носителя традиций Александрийской школы, и в то же время заявлением о своей верности учению Халкидонского Собора он предупредит опасения последовательных диафизитов, в особенности на Западе, которые любой шаг в сторону поисков примирения с монофизитами воспринимали как угрозу отхода от Халкидонского ороса. Святой Юстиниан стремился к тому, чтобы устранить какие-либо сомнения в тождестве учения Эфесского и Халкидонского Соборов, чтобы подчеркнуть преемственную связь христологических формул святителя Кирилла и Льва Великого, и в этом своем стремлении он был прав, но эта его правота открылась для всех православных очевидным образом лишь позже, на 5 Вселенском Соборе и в процессе его рецепции Западом. На первых порах эдикт натолкнулся на самые энергичные протесты, а достичь примирения и восстановления общения с монофизитами не удалось и на этот раз.

Эдикт был разослан патриархам, включая папу Римского, с тем чтобы его подписали все епископы. Святитель Константинопольский Мина, с которым император, несомненно, советовался перед составлением этого акта о его содержании, созвал собор епископов своего патриархата, на котором эдикт получил одобрение, потом, однако, патриарх заявил, что свою подпись он дал при условии согласия с этим актом папы Вигилия. Константинопольская патриархия, лишь при императоре Юстине восстановившая после долгого разрыва общение с Римом, дорожила достигнутым единством с Западом и страшилась угрозы новой схизмы. Православный Александрийский патриарх Зоил, возглавлявший малочисленную общину ввиду отпадения большинства христиан Египта в монофизитство, отказался подписывать эдикт. Вызванный в связи с этой своей обструкцией в столицу, он под нажимом согласился подписать этот акт, но позже он дезавуировал свою подпись. Патриарх Антиохийский Ефрем решительно отказался подписывать эдикт, в котором подозревал отход от Халкидона, но, понуждаемый из столицы, он согласился поставить свою подпись при условии, что ее поставит и епископ Рима Вигилий. Первая реакция патриарха Иерусалимского Петра была той же, что и у Ефрема, но и он, вызванный в Константинополь, в результате бесед с августой Феодорой и Феодором Аскидой, занимавшим кафедру Кесарии Каппадокийской, подчинился воле императора и дал свою подпись. Вслед за ним, хотя и нехотя, подписались и провинциальные епископы.

Но реакция Запада с самого начала была для императора обескураживающей. Папский апокрисиарий Стефан, сменивший отъехавшего в Рим Пелагия, разорвал евхаристическое общение с патриархом Миной и со всеми епископами, которые подписали эдикт, даром что некоторые из них жаловались ему, что Мина принудил их поставить подпись. Сам же Вигилий, не одобряя эдикт, медлил с ответом на требование императора, по мнению А. В. Карташёва, потому, что, будучи «ставленником Юстиниана и Феодоры», избранным папой под давлением из Константинополя, он «был морально несвободен»265. Один из самых влиятельных иерархов Запада епископ Милана Даций, находившийся в имперской столице, заявил о разрыве общения с патриархом Миной и выехал в Италию, чтобы побудить епископов этой страны выступить против эдикта в защиту Халкидона. Особенно энергичный протест против императорского эдикта «О трех главах» раздался из Африки. Против него решительно высказались епископы Гермианский Факунд и Бизаценский Понтиан.

Самым красноречивым критиком императорского акта выступил карфагенский архидиакон Фульгенций Ферранд, который в письме римским диаконам Пелагию и Анатолию, попросившим его высказаться на эту тему, писал, что рассмотрение вопроса об Иве Эдесском, который уже был решен Халкидонским Собором, означало бы «пересмотр его суда… тогда как Вселенский Собор должен сохранять непоколебимую силу, вечный авторитет… Но возразят: в догматических вопросах и мы признаем непоколебимым авторитет отцов халкидонских. Они православно веровали, но без достаточной осторожности приняли послание Ивы… Но разве может один источник источать сладкую воду и горькую?.. Нельзя допускать пересмотра Халкидонского Собора ни в одной его части… Все, что там сказано, сделано, обсуждено и утверждено, все совершила неизреченная таинственная сила Святого Духа»266. Фульгенций Ферранд отвергает также самую возможность церковного суда над уже ушедшими в иной мир: «Почему эта война с умершими… зачем из-за умерших возбуждать смуту в Церкви? Осужденный Церковию и умерший, не примирившись с нею, не может быть разрешен никаким судом человеческим. Кто был обвинен и, разрешенный, в мире с Церковию преставился ко Господу, того не может осудить суд человеческий… Кого Бог простил, для того ничуть не вредна наша суровость (severitas). А для кого Бог уготовал мучение, для того совсем бесполезно наше благоволение»267. Факунд не устрашился отвергнуть и самый способ решения догматических вопросов, к которому прибег император, – путем сбора подписей под изданным им эдиктом: «Никто не должен посредством вынужденных подписей претендовать на такой авторитет для своего произведения, какой подобает лишь Св. Писанию»268.

Этот вызов императору был брошен даже не епископом, а только диаконом, но за ним стояла солидная поддержка епископата Африки, Италии и всего Запада. Мысли об осуждении «Трех глав» – своих земляков – решительно не сочувствовали в Антиохийском патриархате; ревнители диафизитства в Египте, которым там противостояли многократно превосходившие их числом местные монофизиты, разделяли тревожные опасения западных и восточных халкидонитов. В Константинопольском и Иерусалимском Патриархатах также далеко не все одобряли замысел императора, тем более что подтолкнул его к изданию эдикта заведомый оригенист Феодор, богословские взгляды которого вызывали споры и разделения в Палестине.

Решающее слово в этой ситуации мог сказать папа Вигилий, которого Юстиниан и Феодора до известной степени связали поддержкой, оказанной ему при его возведении на престол на место низложенного по политическим обвинениям Сильверия. Чтобы гарантировать его поддержку эдикту, император решил доставить папу в Константинополь. Хорошим предлогом для его эвакуации из Рима послужила осада вечного города полчищами взбунтовавшихся готов под предводительством Тотилы, провозглашенного королем. 22 ноября 544 г. личный секретарь императора Анфим нашел папу в римском храме святой Цецилии и объявил ему императорский приказ срочно оставить Рим и выехать на Сицилию. Папе ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться, тем более что опасность захвата Рима готами угрожала и его неприкосновенности. При проводах папы одни римляне выражали ему свою поддержку и любовь, другие призывали его не давать в обиду халкидонских отцов, а третьи осыпали его бранью и даже метали вслед ему камни, обвиняя его в бедствиях, обрушившихся на осажденный город: «Голод твой да будет с тобою! Чума твоя да будет с тобою!»269.

Папа Вигилий затем около года провел в сицилийских Сиракузах, не торопясь в Новый Рим, где ему предстояла встреча с императором. Туда к нему прибыл епископ Миланский Даций, который пользовался авторитетом среди италийских епископов, выступивших против эдикта Юстиниана. Император настаивал на скорейшем приезде папы в столицу империи. Путь Вигилия из Сиракуз в Константинополь проходил через Патры, где он посвятил в митрополита Равенны Максимиана, и через Фессалоники. Епископы и клирики, с которыми он встречался по пути, критиковали императорский эдикт и просили папу добиваться его отмены. В столицу Вигилий прибыл в январе 547 г., и там ему устроили помпезную встречу. «При подъезде его к Святой Софии люди скандировали: «Ecce advenit dominator dominus» (Се грядет владыка и господин!)»270 – приветствие, с которым обращались к императору. В качестве резиденции папе предоставили дворец Галлы Плацидии.

Несмотря на пышный прием и свои обязательства перед императорской четой, Вигилий вначале повел себя независимо, прервав общение с патриархом Миной и другими епископами, подписавшими императорский эдикт. В ответ патриарх распорядился вычеркнуть Вигилия из поминального диптиха. Пока папа находился в Сицилии, римскую общину возглавлял архидиакон Пелагий, но затем и он также прибыл в Константинополь – уже в качестве посланца предводителя готов Тотилы, захватившего Рим, с предложением императору о заключении мира. Общаясь с Вигилием, он подталкивал его к противодействию Юстиниану в его стремлении добиться от папы подписи под своим эдиктом. Но не бездействовал и император, пытаясь переубедить Вигилия. Для него специально была выполнена подборка цитат из сочинений Феодора Мопсуестийского, Феодорита Кирского и Ивы Эдесского, которых он раньше не читал, и эти отрывки содержали мысли, расходящиеся с христологией святителя Кирилла, принятой Эфесским Собором. Юстиниан и Феодора, беседуя с папой, убеждали его в том, что согласие на осуждение этих идей, чему, собственно, и посвящен императорский эдикт, с одной стороны, не подорвет авторитета Халкидонского Собора, а с другой – откроет блестящую перспективу воссоединения монофизитов, отделившихся главным образом потому, что они не избавились от подозрения халкидонитов в криптонесторианстве. В конце концов папу удалось убедить в правоте такого подхода или он сделал вид, что его убедили, и он дал обещание более не противиться осуждению сочинений «Трех глав», содержащих богословски сомнительные идеи. Для вящей гарантии от папы было затребовано зафиксировать эту его позицию в двух не подлежавших огласке письмах, адресованных Юстиниану и Феодоре.

В день памяти апостолов Петра и Павла, 29 июня 547 г., было восстановлено евхаристическое общение между епископами Рима и Нового Рима, после чего император призвал Вигилия немедленно подписать «эдикт», но тот настаивал на необходимости отложить этот шаг на время, которое понадобится для того, чтобы убедить Запад в его обоснованности. В присутствии других лиц он заявил императору: «Я ваш пленник, но еще не сам апостол Петр»271.

К тому времени в Константинополь съехалось около семидесяти епископов, находившихся в юрисдикции папы, и он несколько раз совещался с ними. Участвовавший в них Факунд Гермианский эти совещания называет judicia (судебным заседанием), а папу, председательствовавшего на них, – judex (судьей). Он взял на себя роль главного оппонента папы, который предлагал собравшимся подписать императорский эдикт. Факунд настаивал на том, что предварительно надо «расследовать вопрос, действительно ли на Халкидонском Соборе было принято то послание Ивы, которое эдикт осуждает как несторианское… Осуждение Феодора Мопсуестийского я не считаю делом настолько важным, чтобы из-за него идти на разрыв церковного общения с Миною. Этого осуждения нельзя, конечно, одобрить, но все же можно терпеть. Я прервал общение с Миною просто потому, что думаю, что все это дело клонится во вред Халкидонскому Собору. Я надеюсь выяснить, что факт принятия этого послания на Соборе отвергают совершенно напрасно»272. В этом он, разумеется, был неправ. Отцы Халкидонского Собора приняли в общение Иву Эдесского после того, как он, подобно блаженному Феодориту, анафематствовал Нестория, но вовсе не выражали одобрения его злополучному посланию к Марию Персу, содержавшему несторианские идеи.

Факунд отказался дать подпись в знак согласия с эдиктом Юстиниана, в то время как другие епископы, находившиеся в столице, дали письменное согласие на осуждение «Трех глав», после чего папа передал их подписи в императорскую канцелярию. Лично от себя он составил адресованный патриарху Мине так называемый «Judicatum», что переводится на русский язык примерно, как «судебное заключение», и в нем выразил согласие с императорским эдиктом. Этот акт был оглашен в Великую субботу, 12 апреля 548 г. Публичное оглашение папского «Judicatum»’а и передача подписей епископов во дворец вызвали недовольство и упреки со стороны подписавшихся. Они опасались, что в своих епархиях столкнутся с несогласием и протестами клириков и мирян. Оправдываясь перед епископами, Вигилий, со свойственным ему лукавством, которое усугублялось его трудным и в известном смысле двусмысленным положением, принуждавшим его вести двойную игру и стремиться, что называется, угодить и нашим и вашим, дал ответ, явным образом наводящий тень на плетень: «Я, право, как и вы, не в пользу этого дела, противного авторитету Халкидонского Собора, и не желал хранить у себя эти компрометирующие бумаги. Еще, пожалуй, попадут в архив нашей святой Римской церкви, и кто-нибудь подумает, что мы в самом деле одобряли осуждение «Трех глав». Я снес их во дворец, и пусть там делают с ними, что знают»273.

Простодушный цинизм папы не мог способствовать укреплению его авторитета. Епископ Факунд написал тогда и стал распространять свои «Двенадцать книг в защиту Трех глав», имеются в виду, разумеется, не разделы императорского эдикта, а Феодор Мопсуестийский, Ива Эдесский и блаженный Феодорит. Возражая против их осуждения, несмотря на наличие в их трудах сомнительных высказываний, Факунд настаивал на том, что отдельные ошибочные суждения «нельзя обращать в оценку личности человека. Ведь и у Августина можно найти много неточностей… Августин о Христе выражается, например, так: «…Этот Человек какие имел заслуги для того, чтобы быть единородным Сыном Божиим после того, как Он воспринят в единство Лица совечным Отцу Словом?». Таким образом, у Августина, по-видимому, заключается мысль о двух Лицах. Пусть же осмелются они… и его обозвать еретиком… Тогда они узнают, каково благочестие, какова стойкость Латинской Церкви, которую Бог благословил иметь такого учителя. Вмиг все проклянут их и отсекут от Церкви точно гнилые, зараженные члены. Так, если им пришла охота разрывать могилы почивших в мире и грызть кости умерших, пусть на этом муже адамантовой крепости испробуют свои зубы. Тогда они убедятся, что они переломаются у них во рту так чисто, что им уже никого другого не придется кусать под этим видом благочестия»274.

Епископ Бизаценский Понтиан писал императору, что сочинения «Феодора Мопсуестийского неизвестны в Африке и никого не смущают. Но и вообще не следует осуждать покойников, ибо они уже не могут исправиться. Ради Самого Господа не возмущай мира Церкви, чтобы не пришлось тебе, задумав осудить мертвых, казнить смертью живых за неповиновение»275. Ту же мысль о недопустимости церковного суда над умершими развивал и уже ранее выступивший против императорского эдикта карфагенский диакон Фульгенций Ферранд. С ним были солидарны и римские диаконы Рустик и Севастиан, находившиеся в Константинополе вместе с папой Вигилием и вначале одобрившие «Judicatum», но затем радикально поменявшие свои взгляды и обрушившиеся с критикой на папу. Рустик рассылал в западные города послания, в которых обвинял папу в отступничестве от Халкидонского Собора.

Реакцией на капитуляцию папы, как это виделось на Западе и как на это дело смотрели вообще все противники императорского эдикта, явились протесты, которые шли из Африки, Италии и Иллирика. Епископы Иллирика отважились на крайне дерзкий шаг: созвав собор, они отлучили на нем от общения предстоятеля своей автокефальной церкви архиепископа Юстинианы Примы Беневента впредь до его раскаяния только за то, что он выразил одобрение императорскому эдикту. И это произошло на родине Юстиниана! На соборах в Италии и Испании папский «Judicatum» осуждался и отвергался. Африканский собор под председательством примаса епископа Карфагенского Репарата отлучил папу Вигилия от Церкви. В ту пору кафолический Запад еще не имел ни малейшего представления о папской непогрешимости, явленной миру на 1 Ватиканском соборе, а Африканская церковь, как и христианский Восток, неизменно отвергали претензию Римских епископов на вселенскую юрисдикцию. Западная солидарность против императорского эдикта и папского «Judicatum»’а не была, однако, всеобщей. На состоявшемся в октябре 549 г. соборе в Орлеане, в котором участвовал 71 епископ из Галлии, были осуждены ереси Нестория и Евтихия, но ни императорский эдикт, ни папский «Judicatum» им отвергнуты не были.

Преставление святой Феодоры 29 июня 548 г. приободрило противников императорского эдикта и папского «Judicatum»’а, потому что в ней многие видели главную вдохновительницу шагов Юстиниана, направленных на примирение с монофизитами. Но надежды на то, что, овдовев, император изменит свою богословскую позицию, не оправдались. Юстиниан, потрясенный понесенной утратой, с еще большей ревностью продолжал добиваться своей цели – осуждением сочинений, содержащих несторианские заблуждения, расчистить путь к воссоединению монофизитов с Кафолической Церковью.

Поскольку одним из главных аргументов его оппонентов была мысль о недопустимости суда над умершими в мире с Церковью, он решил проверить, как обстоит дело с посмертной памятью Феодора Мопсуестийского в той общине, которую он возглавлял при жизни. С этой целью по его указанию 17 июня 550 г. в Мопсуестии состоялся Собор 2 Киликийской провинции под председательством Аназарбского епископа Иоанна. Редкий случай – в Соборе помимо девяти епископов участвовали пресвитеры, диаконы и миряне. На Собор были специально приглашены лица преклонных лет, которые помнили о давних событиях. И вот пресвитер Мартирий восьмидесяти лет, из которых шестьдесят он прослужил в клире, сообщил: «И не знаю, и не слыхал, что Феодор, бывший некогда епископом сего города, был провозглашаем в священных диптихах; но слышал, что святый Кирилл, бывший епископом великого города Александрии, помещен вместо Феодора в диптихах, в которых вписаны умершие святейшие епископы, и даже доселе он вписан и провозглашается с другими епископами. Ибо я не знаю и не слыхал, что в нашем городе был епископ по имени Кирилл. А тот Феодор, который теперь внесен, умер три года назад и был из Галатии»276. Пожилые свидетели – пресвитеры Павлин, Стефан, Олимпий, Иоанн, Фома и другие, призванные на собор, – подтвердили показания Мартирия. На соборе были зачитаны самые старинные из имеющихся диптихов, и в них на том месте, где по хронологии полагалось быть имени Феодора, стояло имя Кирилла, так что собор пришел к заключению, что имя Феодора Мопсуестийского было из диптиха исключено, из чего вытекал вывод об имевшем место в прошлом его осуждении.

Впрочем, В. В. Болотов полагает, что удаление имени Феодора относится ко времени действия Зенонова «Энотикона», и это «рука монофиситская имя Феодора Мопсуэстийского вычеркнула и поставила имя Кирилла, неизвестного мопсуэстийской епархии, но, очевидно, епископа Александрийского»277. Так это или нет и чья рука в действительности вычеркнула имя Феодора – с определенностью сказать нельзя, но в любом случае, даже если удаление осуществила еретическая рука, которую следовало бы считать не прямо монофизитской, но акакианской, коли произошло это после издания злополучного энотикона, но очевидно, что это имя не было восстановлено в диптихе и после окончательного преодоления акакианской схизмы, а значит и православные епископы, и клирики Мопсуестии сомневались в чистоте православного исповедания своего епископа былых лет. Так в результате Мопсуестийского собора был обнаружен прецедент если не прямого осуждения Феодора, то, по меньшей мере, его дискредитации – обстоятельство, ценное в интересах дела, о котором ратовал Юстиниан.

Между тем папа Вигилий сетовал на нестроения, которые были возбуждены на Западе публикацией «Judicatum»’а, изданного ради того, чтобы угодить императору, на свое бессилие остановить этот процесс, и он смог убедить Юстиниана согласиться ради восстановления папского авторитета на Западе разрешить ему отозвать этот злополучный документ. Взамен император потребовал от папы в присутствии патриарха Мины и нескольких других епископов дать письменное обещание содействовать осуждению «Трех глав». Вигилий выполнил это требование.

Юстиниан вызвал в столицу самых упорных критиков своего эдикта – епископов Африки во главе с Репаратом Карфагенским, но Вигилию не удалось убедить большинство из них изменить свою позицию, давлению поддался лишь епископ Нумидийский Фирм, который, однако, скончался на обратном пути из Константинополя на родину. Чтобы устранить примаса Африки Репарата, император обвинил его в убийстве своего родственника Ареобинда, назначенного в свое время командовать имперскими войсками в Африке. Во время мятежа Ареобинд укрылся в храме. Предводитель мятежников убедил примаса в его безопасности, и Репарат, поверив ему, уговорил укрывавшегося в церкви военачальника выйти из нее, после чего тот был убит. И вот теперь Репарат был предан церковному суду, низложен и отправлен в ссылку. На его кафедру в Константинополе был поставлен находившийся вместе с ним в столице его апокрисиарий, по имени Примасий, ставший заодно и примасом. Он согласился на осуждение «Трех глав». Правда, его приезд в Карфаген вызвал бунт, сопровождавшийся пролитием крови и кроваво подавленный.

В 551 г. Юстиниан, вновь по подсказке епископа Кесарийского Феодора Аскиды, составил «Исповедание правой веры». Этот труд содержит в себе тончайший анализ христологической темы, он отличается виртуозной выверенностью догматических формул, высоким искусством безопасного прохождения между рисками уклониться либо в сторону чрезмерно акцентированного подчеркивания неслитности во Христе Божественной и человеческой природ, которое бы затеняло Его ипостасное единство, либо ради полновесного выражения идеи о тождестве Ипостаси Логоса до и после воплощения, и обеднить представление о полноте Его человечества, о его действительном единосущии человеческому роду. Святому Юстиниану в этом творении удалось с предельной убедительностью показать то, что ставилось под вопрос и современниками христологических споров, и историками богословской мысли эпохи Вселенских Соборов, – сущностное единомыслие святителей Кирилла и Льва, христологии Эфесского и Халкидонского Соборов, в чем он всем сердцем, но, как оказалось, тщетно хотел убедить монофизитов, провозглашавших свою верность Эфессу и Кириллу и напрасно обвинявших халкидонитов в отступничестве от Кирилла.

Изложив тринитарный догмат и христологическое учение Халкидонского Собора, в мнимом отступничестве от которого императора подозревали зря встревожившиеся епископы и богословы Запада, он приступает затем к такой его интерпретации, которая бы исключала возможность криптонесторианского истолкования Халкидонского ороса, повод к чему в глазах монофизитов, отождествлявших диафизитство с несторианством, дало принятие этим Собором в общение богословов, полемизировавших со святым Кириллом, – Феодорита Кирского и Ивы Эдесского: «Единство… по ипостаси показывает, что Бог Слово, то есть одна Ипостась из трех Ипостасей Божества, соединилось не с человеком, прежде ипостасно существовавшим, но во чреве Святой Девы образовало для Себя из Нее в своей собственной Ипостаси тело, одушевленное разумною и мыслящею душою, что и составляет человеческую природу. С существом человеческим, а не с ипостасью, или личностью, соединился Бог Слово. Он принял в ипостасное единение с собою человеческую природу. И после воплощения Он есть один из Святой Троицы, Единородный Сын Божий, Господь наш Иисус Христос, сложенный из двух естеств»278. Главная мысль «Исповедания» – в утверждении тождества Ипостаси Сына Божия до воплощения и после того, как «Слово стало плотию». Через воплощение не «Слово соединилось с человеком, прежде ипостасно существовавшим, как нечестиво богохульствовали Феодор и Несторий»279, но в ипостасное единство Словом воспринята человеческая природа рожденного в Вифлееме от Девы Марии, Богородицы. Святой Юстиниан пафосно и в то же время искренне и взволнованно провозглашает в «Исповедании» свою верность учению и наследию отцов: «Это благое предание, полученное нами от святых отцов, мы храним, в нем живем и благоденствуем, и это исповедание… да будет спутником нашим при отшествии из сей жизни»280.

Положительное изложение догматов сопровождается тринадцатью анафематизмами, которыми с хирургической аккуратностью отсекаются заблуждения и превратные толкования православного вероучения, относящиеся как к триадологии, так и к христологическому догмату. Анафематствуются те, кто «не анафематствует Ария, Евномия, Македония, Аполлинария, Нестория и Евтихия»281, но особый акцент сделан на несторианские идеи, содержащиеся в сочинениях Феодора Мопсуестийского, который был учителем Нестория, а также Феодорита Кирского и Ивы Эдесского: «Если кто не исповедует, что распятый плотию Господь наш Иисус Христос есть истинный Бог и Господь славы и один из Святой Троицы: тот да будет анафема. Если кто, исповедуя число естеств в одном и том же Господе нашем Иисусе Христе, то есть в воплотившемся Боге Слове, не в представлении только принимает различие этих (естеств), из которых Он и состоит, [различие], не уничтожившееся чрез соединение, но употребляет это в смысле разделения на части: тот да будет анафема. Если кто защищает Феодора Мопсуестского, говорившего, что иной есть Бог Слово и иной Христос, Который был обуреваем страстями душевными и вожделениями плотскими, и, преуспевая в делах, улучшился, и крестился во имя Отца и Сына, и Святого Духа, и удостоился усыновления. тот да будет анафема. Если кто защищает сочинения Феодорита, которые он написал в защиту еретика Нестория, против правой веры и против первого Ефесского святого Собора и святого Кирилла и двенадцати его глав. тот да будет анафема. Если кто защищает нечестивое послание, которое, говорят, написал Ива к Маре Персу еретику, которое отвергает, что Бог Слово, воплотившийся от Девы, родился, а родился от Нее простой человек, которого называет храмом, так что иной есть Бог Слово и иной человек, и сверх того обвиняет первый Ефесский Собор, будто он без суда и следствия осудил Нестория… тот да будет анафема»282.

В «Исповедании веры» запечатлены результаты многолетних неотступных размышлений Юстиниана на богословские, и в особенности христологические, темы, которые занимали его больше любых других предметов, плоды его упорных штудий, чтения священных книг и святоотеческих творений, в них отразился и его личный молитвенный опыт. Но при этом он, вероятно, пользовался консультациями других богословов, и не только патриарха Мины.

Гипотетически его наставником в богословии мог быть блестящий и тонкий мыслитель Леонтий Византийский, о жизни которого почти ничего не известно; первое упоминание о нем в литературе относится к 7 столетию, но сохранились его сочинения, и в них нет упоминания о 5 Вселенском Соборе, христология которого близка идеям, которые развивал в своих трактатах этот богослов. Полемика, которую он ведет с несторианами и монофизитами в таких своих трудах, как «Против несториан и евтихиан», «30 глав против Севира», «Против монофизитов», определенно говорит о том, что он жил и писал после Халкидонского Собора, иными словами, был, вероятно, старшим современником Юстиниана. «В юности, по его собственному признанию, он был несторианином. Из заблуждения его вывели «божественные мужи», то есть монахи; и сам он стал монахом (так именуют его патриарх Софроний и патриарх Герман)»283, но попытки отождествить его с жившими в одну с ним эпоху палестинским монахом Леонтием, известным своей приверженностью учению Оригена, или с Леонтием из числа скифских монахов, которые дали толчок к спорам на теопасхитскую тему, оказались несостоятельными.

Судя по его сочинениям, Леонтий Византийский получил замечательное богословское и философское образование, обладал незаурядным талантом диалектика и полемиста – ему принадлежит исключительно ценный текстологический труд «Против обманов аполлинаристов», – был мастером отточенных формулировок. И его важнейшим достижением явилась филигранно разработанная интерпретация термина «ипостась», употребляемого в богословском контексте: в триадологии и христологии. По мысли Леонтия, «ипостась означает прежде всего «самостоятельное существование» ... существуют только ипостаси («особи»), и нет (то есть не существует) «безипостасной природы». «Природа» реальна только в ипостасях. Все существующее ипостасно, то есть индивидуально»284, и затем он делает существенное уточнение, без которого семантика этого термина, идущая от Аристотеля, была бы благоприятна для несторианской христологии. Дело в том, что «существуют не только «одно природные» особи или ипостаси, но еще и сложные – в них при единстве (или единичности) ипостаси мы наблюдаем реальность двух или многих природ во всей полноте их естественных свойств. Так, «человек» есть единая ипостась из двух различных природ, из души и тела»285.

Это своего рода философские пролегомены, от которых он переходит к употреблению термина в богословском, и прежде всего христологическом, контексте: «В соединении Христос един – едина Ипостась, или Лицо, или индивид, или субъект. Это единство Лица или субъекта и означается именем Христа. Это – имя Ипостаси, как бы личное имя, «имя Личности». Христос есть имя Слова в Его воплощении, имя воплощенного Слова. В ней происходит соединение, в нее восприемлется. человеческое естество – и при этом Божественная Ипостась остается простой и неизменной, как и до соединения. Ведь полнота не может восполниться. Впрочем, по силе соединения можно говорить о «сложности» (или «сложении»), разумея под этим самый факт воплощения»286.

Имело ли место прямое сообщение императора с Леонтием – об этом ничего не известно, но с большой определенностью можно утверждать, что Юстиниан был начитан в его трудах. «Бог Слово, – пишет Юстиниан, вторя Леонтию, – …принял в ипостасное единение с Собою человеческую природу. Сын Божий сделался Сыном Человеческим и, оставаясь тем, чем был, не изменил и того, чем сделался»287. По характеристике западного патролога А. Грилльмейера, в «Исповедание правой веры» Юстиниан «изложил константинопольскую христологию своего времени… с достойным похвалы проникновением в богословие Воплощения»288.

Являясь по своему содержанию богословским трактатом, «Исповедание веры» оформлено было как императорский эдикт. Уже в его заголовке отразилось это смешение жанров. В нем присутствует и молитвенное воззвание к Богу, и помпезная титулатура, унаследованная от принцепсов и императоров языческой эпохи: «Во имя Бога Отца, и Единородного Его Сына Иисуса Христа, Господа нашего, и Святого Духа, Император, цезарь христолюбивый, Юстиниан, алеманский, готфский, франкский, германский, антикский, аланский, вандальский, африканский, благочестивый, благополучный, славный, победитель, торжествующий, всегда достопочтенный, август, всему собранию кафолической и апостольской Церкви»289.

Дворцовая канцелярия рассылала «Исповедание» Юстиниана по церквам в качестве императорского эдикта, с тем чтобы он вывешивался на церковные стены. Иными словами, это был императорский декрет, публично заявленное несогласие с которым приобретало уже характер государственного преступления, в то время как число несогласных не убавлялось, но скорее множилось, прежде всего на Западе, но также и в других регионах: в Сирии и среди диафизитов Египта. Протест заявил Александрийский папа Зоил, который в ответ на этот шаг был низложен. Но, что вызывало особенную тревогу, протестовал и Римский папа Вигилий. Император позволил ему вновь созвать совещание находившихся в Новом Риме западных епископов. На нем, вместо того чтобы, как надеялся император, способствовать успокоению страстей, папа, следуя господствующему настроению участников совещания, «осудил эдикт… пригрозив отлучением всякому, кто его примет; через Феодора Аскиду, епископа Кесарийского, папа потребовал от императора уничтожить все экземпляры эдикта»290. Заодно с ним епископ Миланский Даций заявил, что эдикт Юстиниана подрывает авторитет Халкидонского Собора: «Я протестую от себя и от имени епископов Галлии, Бургундии, Испании, Лигурии, Эмилии… и объявляю, что всякого подписавшего это исповедание мы отлучаем от общения с нами, ибо ясно, что этот документ наносит удар Халкидонскому Собору и кафолической вере»291.

Угрозы Вигилия и Дация начали приводиться в исполнение сразу после совещания. Когда Феодор Аскида перед совершением литургии в одной из столичных церквей, на стене которой было вывешено императорское «Исповедание», вычеркнул из диптиха имя низложенного и отправленного в ссылку патриарха Александрийского Зоила, который позже, как это ни странно, перешел к своим былым противникам, монофизитам, и вписал туда имя поставленного вместо него патриарха Аполлинария, Вигилий объявил о разрыве общения с Феодором и Аполлинарием. Сознавая, что он зашел слишком далеко в неприкрытом противодействии религиозной политике императора, папа испугался за свою безопасность; 14 августа 551 г. он вместе с Дацием покинул свою резиденцию, дворец Галлы Плацидии, и укрылся в церкви святых апостолов Петра и Павла при дворце Гормизды, в котором ранее под покровительством августы Феодоры находили приют монофизиты, приезжавшие в столицу из Египта и Сирии. Теперь в этот дворец к папе прибыли, находившиеся в столице двенадцать других епископов из Италии и Африки, и там они составили акт об отлучении от церковного общения патриарха Мины и о низложении Феодора Кесарийского. Обнародование этого акта решено было, однако, отложить.

Император не мог долее терпеть столь очевидной обструкции, его дальнейшее бездействие могло уже восприниматься как проявление бессилия, что грозило подрывом его авторитета и могло спровоцировать мятеж. Он приказал претору с отрядом солдат принудительно возвратить папу в отведенную ему резиденцию. Исполняя приказ, команда вошла в дворцовый храм первоверховных апостолов. А. В. Карташёв рассказывает об этой акции, опираясь на описание происходившего, содержащееся в папской энциклике – послании ad universum populum Dei (всему народу Божию), составленном 9 февраля 552 г., вероятно, сгущая краски, чтобы подчеркнуть его драматизм: «Стрелы луков угрожающе приложены к тетивам. Епископы с клириками робко прижались к мраморному престолу. Клириков одного за другим хватали и отводили тут же в сторону. «Возложили руки» и на рослую, крупную фигуру папы, взялись за ноги и даже за бороду, но не могли сразу оторвать его от колонок – ножек престола, за которые он цепко ухватился. Колонки пошатнулись, и тяжелая мраморная доска престола раздробила бы папе голову, если бы… клирики не бросились дружной толпой и спасли папу от катастрофы. Видевшая все это толпа возмутилась и… фактически освободила арестованных»292. Попытка применить насилие закончилась провалом.

Император не стал уже повторять столь рискованные и скандальные опыты. Справедливо не считая папу человеком стальной воли и непреоборимого упорства, зная о его гибкости, если не сказать больше, о его способности к уступкам и компромиссам, он предпочел вести с ним переговоры ради достижения церковного мира. Он послал к нему Велисария в сопровождении трех других сановников, которые клятвой на святых мощах гарантировали папе неприкосновенность и убедили его возвратиться в отведенный ему дворец Плацидии. Но во дворце Вигилий оказался в окружении незнакомой ему прислуги, которая обращалась с ним с откровенным недоброжелательством. Он замечал, что за ним ведется пристальное наблюдение, и у него сложилось впечатление, что против него готовится процесс, результатом которого будет по меньшей мере его низложение, что ему грозит участь его предшественника Сильверия, к интригам против которого был причастен он сам.

23 декабря 551 г., в канун Рождества Христова, папа снова вместе с Дацием Миланским и другими верными ему епископами и клириками бежал из дворца. На берегу Босфора их ждали лодочники, которые переправили их на азиатский берег пролива, в Халкидон. Местом укрытия беглецы избрали церковь святой Евфимии, в которой заседал 4 Вселенский Собор. Это была еще и демонстрация приверженности Халкидонскому Собору, нацеленная на то, чтобы представить императора гонителем православных халкидонитов. Император через посредников возобновил переговоры с папой, а тот проявлял неуступчивость и строптивость. 5 февраля 552 г. он обнародовал энциклику, в которой поведал миру об учиненном над ним насилии, выставив в ней себя исповедником Халкидонского догмата. Реакцией на этот выпад папы со стороны императора стал арест и заключение епископов, находившихся около Вигилия в церкви святой Евфимии. В свою очередь папа предал огласке составленный им вместе с епископами, которые укрылись в храме апостолов Петра и Павла, акт об отлучении от церковного общения патриарха Мины и о низложении Феодора Аскиды.

Император, сознавая опасность нового раскола, возобновил переговоры с Вигилием. В июне 552 г. подвергшиеся со стороны папы прещениям патриарх Мина, епископ Кесарийский Феодор и другие отлученные им иерархи прислали ему покаянное послание, в котором заверили его в своей приверженности Халкидонскому Собору и уважении к Римскому престолу, заявили о своей непричастности к обрушившимся на папу тяготам и просили простить их за их возможную невольную вину перед ним. Они обещали Вигилию добиться отмены всех решений, принятых после его соглашения с императором, достигнутого в 547 г. Тем самым и «Исповедание правой веры» Юстиниана утрачивало статус императорского эдикта, становясь не более чем частным богословским трактатом. Папа был удовлетворен уступками и вернулся в Константинополь, где 26 июня он был с почестями принят императором. Епископ Рима возобновил общение с патриархом Константинополя и принял в общение нового патриарха и папу Александрии Аполлинария, поставление которого он ранее считал незаконным.

Святой патриарх Константинопольский Мина преставился 24 августа 552 г. На столичную кафедру был поставлен апокрисиарий митрополита Амасийского Евтихий, которого почивший святитель хотел видеть своим преемником, о чем он не раз говорил перед кончиной. Его кандидатура была поддержана Юстинианом. По словам В. В. Болотова, «в Константинополе уже шла агитация. Но Юстиниан неожиданно прервал ее. Он заявил, что во время его пребывания в летней резиденции он почивал в храме апостолов Петра и Павла; во время сна ему явился апостол Петр и указал кандидата на Константинопольскую кафедру в лице Евтихия. Истинность этих слов, – как пишет, кажется не без иронии, знаменитый церковный историк, – Юстиниан начал заверять такими страшными клятвами, что епископы не сочли возможным спорить с императором и провозгласили: «Аксиос, аксиос, аксиос!»»293. В. В. Болотов объясняет выбор, сделанный императором, тем обстоятельством, что ранее, на «одной из конференций епископов по вопросу о «Трех главах» Евтихий привел из Священного Писания цитату, будто бы доказывающую возможность посмертного осуждения «Трех глав». Он указал на пример Иосии, царя иудейского, который, разрушив жертвенник Ваала, сжег кости умерших жрецов этого бога (4Цар. 23:16294.

Выход из сложившейся ситуации виделся императору в созыве Вселенского Собора, и по его указанию 6 января 553 г. патриархи Константинопольский Евтихий, Александрийский Аполлинарий, Антиохийский Домн, преемник скончавшегося Ефрема, а также архиепископ Фессалоникийский Илия вместе с другими епископами обратились к папе с посланием, в котором предложили подвергнуть вопрос о «Трех главах» соборному суждению, с тем чтобы председательствовал на Вселенском Соборе он, епископ первенствующего престола. Папа принял это предложение. Начались переговоры о составе Собора, и сразу обнаружились разногласия. Вигилий считал, что в Соборе должны поровну участвовать епископы латинского Запада и греческого Востока. Юстиниан исходил из канонически более правомерной схемы: пропорционального представительства всех пяти патриархатов, с чем папа был категорически не согласен. Взамен он предлагал провести сепаратный собор западных епископов в Италии или на Сицилии, на котором была бы выражена солидарная позиция кафолического Запада по вопросу о «Трех главах». Император отклонил эту идею, после чего Вигилий устранился от дальнейшего участия в подготовке Вселенского Собора.

11. 5 Вселенский Собор

Вселенский Собор открылся 5 мая 553 г. в зале, соединявшем храм Святой Софии с патриаршим дворцом. В нем участвовали 153 епископа, которые, как и на прежних Соборах, представляли Поместные Церкви неравномерно и не пропорционально числу епископских кафедр. Более половины отцов Собора составляли епископы Константинопольского патриархата – их было 83. Антиохийский патриархат был представлен 39 епископами, Александрийский, опустошенный отпадением большинства египетских христиан в монофизитство, – десятью и Иерусалимский – пятью. Присутствие Римского патриархата на Соборе в лице девяти епископов Восточного Иллирика и семи африканских отцов не соответствовало его масштабам и влиянию. Папа Вигилий, находившийся во время соборных деяний в Константинополе, несмотря на приглашения, которые ему неоднократно направлялись от лица Собора, уклонился от участия в нем, а следовательно, и от председательства.

Святой Юстиниан, инициатор созыва Собора, предложивший его программу, в центре которой оказался возбужденный им вопрос о «Трех главах», и предвосхитивший своим «Исповеданием» основные богословские идеи, которые сформулировал Собор, прямого участия в нем, не в пример своим предшественникам, не принимал, передавая свою волю отцам Собора через посланцев, которые, выполнив порученное им, тотчас покидали соборную палату. Со стороны императора это было проявлением деликатности и должно было способствовать нестесненному обсуждению богословских тем преемниками апостолов.

Председательствовал на Соборе патриарх Константинопольский святой Евтихий, президиум составили патриархи Александрийский Аполлинарий и Антиохийский Домн, а также замещавшие отсутствовавшего Иерусалимского патриарха Евстохия епископы Раифский Стефан, Тивериадский Георгий и Созитанский Дамиан. В списке соборных отцов следующие за ними места занимают епископ Гераклеи Пелагской Бенигн, замещавший отсутствовавшего архиепископа Фессалоникийского Илию, Феодор Аскида, архиепископ Кесарии Каппадокийской, архиепископ Эфесский Андрей, епископ Тунийский Секстилиан, представлявший примаса Африки Примоза Карфагенского, и архиепископ Гераклеи Фракийской Мегефий. За ними по диптиху следовали митрополиты либо епископы, представлявшие их по причине их отсутствия.

Первое заседание Собора началось с сообщения архидиакона Диодора, возглавлявшего соборный секретариат, о том, что прибыл императорский силенциарий Феодор. Посланник императора был приглашен в соборную палату и вручил президиуму Собора императорскую грамоту, или «Определение» («Forma»), которая и была оглашена одним из соборных нотариев, диаконом Стефаном. В этом акте император ссылается на своих предшественников начиная со святого Константина, которые в заботе о благочестии и Церкви при появлении еретических учений созывали епископов на Соборы для провозглашения православных догматов и восстановления церковного мира. При этом особое внимание в императорской сакре уделено на тот момент последнему из Соборов, признанных Вселенскими, – созванному в Халкидоне. Затем речь идет о разделениях и спорах, продолжавшихся после него, о превратных толкованиях решений, принятых в Халкидоне, и, наконец, о инициированном императором вопросе о «Трех главах», вызвавшем споры, которые и надлежало разрешить отцам, собравшимся на Собор. В грамоте Юстиниана говорится и о противоречивой позиции папы Вигилия в отношении «Трех глав». В ней он приводит места из папского «Iudicatum»’а, ссылается на письма Вигилия епископам Томитанскому Валентиниану и Арелатскому Аврелиану, первенствующему в Галлии, в которых он соглашается с осуждением Феодора Мопсуестийского, послания Ивы Эдесского Марию и писаний Феодорита Кирского против святого Кирилла и в деликатной форме укоряет папу за то, что тот, вопреки первоначальному согласию, отказывается участвовать в Соборе, пока не будут приняты его условия, которые неприемлемы.

В императорской сакре приведен перечень отцов, имеющих непререкаемый авторитет в изложении православной веры: «Следуем же во всем святым отцам и учителям святой Божией Церкви, то есть Афанасию, Иларию, Василию, Григорию Богослову и Григорию Нисскому, Амвросию, Феофилу, Иоанну Константинопольскому, Кириллу, Августину, Проклу, Льву, и приемлем все, что написано и изъяснено ими о правой вере и в осуждение еретиков»295. В этом списке присутствуют как грекоязычные, так и латиноязычные отцы, в него включены имена святого Иоанна Златоуста и его противника Феофила Александрийского, виновника его неправедного осуждения и его ссылки. Грамота заканчивается обращенным к собравшимся епископам настоятельным призывом без отлагательства приступить к рассмотрению затянувшегося вопроса о «Трех главах».

Вслед за оглашением императорской сакры диакон Стефан по предложению епископа Раифского Евстохия огласил послания, направленные патриархами Константинопольским Евтихием, Александрийским Аполлинарием и Антиохийским Домном папе Вигилию, в которых они призывали его явиться на Собор и председательствовать на нем, а также ответ папы, выражавший согласие принять направленное ему приглашение. Вопреки предложению императора немедленно, не дожидаясь папы, открыть соборное обсуждение вопроса о «Трех главах», участники Собора решили все-таки отправить к Вигилию делегацию из двадцати епископов во главе со святым патриархом Константинопольским Евтихием просить его прибыть в соборную палату.

На втором заседании Собора, состоявшемся 8 мая, было доложено, что Вигилий отказался принять приглашение, сославшись на то, что «восточных епископов находится здесь очень много, а с ним – мало, но что он письменно даст самостоятельное решение и донесет благочестивейшему государю»296. В беседе с папой посланники Собора ссылались на состав прежних Соборов, на которых представительство Запада было столь же малочисленным, как и на сей раз, но Вигилий стоял на своем и не принял приглашения. Об отказе папы участвовать в Соборе доложили императору, и тот распорядился направить к нему еще одну делегацию в составе четырех сановников и двенадцати епископов во главе с Феодором Аскидой. Но и этот второй визит остался безуспешным. Вигилий, что называется, закусил удила – в отношениях с императором ему и ранее свойственны были резкие перемены от боязливой и малодушной уступчивости к строптивости. На тот момент Вигилий переживал фазу горделивого непокорства. Он вновь отказался явиться на Собор и просил предоставить ему отсрочку в двадцать дней для вынесения суждения по вопросу о «Трех главах». Собор решил приступить к обсуждению этой темы в отсутствие папы. По ходу дела выяснилось, что из находившихся в Константинополе епископов на Собор не явились Примасий Бизаценский из Африки, а также три епископа из Иллирика. К ним также направлены были делегации просить их прибыть в соборную палату, но они отказались сделать это: Примасий – сославшись на отсутствие папы Вигилия, а Сабиниан, Павел и Проект – на то, что они должны согласовать свое решение с архиепископом Иллирика Бененатом. Отцы Собора решили отложить принятие решения по делу Примасия, а епископам Иллирика предоставить возможность отправиться к Бененату.

Девятого мая по одной датировке или 12-го – по другой состоялось третье деяние Собора. Его главным результатом стало решение руководствоваться в своих определениях относительно «Трех глав» оросами и постановлениями предыдущих четырех Вселенских Соборов и учением святых отцов, имена которых были обозначены в императорской сакре, а также и «прочих святых отцов, которые безукоризненно до конца жизни своей проповедовали правую веру в святой Церкви Божией»297.

К рассмотрению своей главной темы – учения «Трех глав» – Собор приступил уже только на своем четвертом заседании, состоявшемся 12 или 13 мая. Для этого был оглашен 71 отрывок из сочинений Феодора Мопсуестийского и составленный им символ веры. Близость содержавшихся в этом фрагменте и символе идей с учением Нестория, который, собственно, был его верным последователем, признана была очевидной. Так, в символе Феодора недвусмысленно различаются лица Сына Божия и Сына Человеческого: «Мы не говорим: два сына и два господа, потому что один есть Сын по существу – Бог Слово, единородный Сын Отца, с которым этот соединенный и причастный имеет по имени Сына и общение чести... один Сын и Господь Иисус Христос, чрез Которого все сотворено, впрочем, преимущественно разумеем Бога Слово, Который по существу есть Сын Божий и Господь; потом вместе с тем мы представляем в уме и воспринятого [Богом Словом] Иисуса из Назарета, Которого Бог помазал Духом и силою, как сделавшегося, вследствие соединения с Богом Словом, причастником сыновства и господства»298.

На следующем заседании, 15-го или, по другой датировке, 17 мая, продолжалось исследование учения Феодора Мопсуестийского. Зачитывались отрывки из творений авторитетных отцов, в особенности святых Кирилла Александрийского и Прокла Константинопольского и других церковных писателей, в которых те полемизировали с ним, а также из эдиктов императоров Феодосия II и Валентиниана III, осуждавших несторианскую ересь. Взяв слово, соборный протонотарий диакон Диодор доложил, что в одном из своих сочинений святой Кирилл похвалил Феодора и «сверх того, святой памяти Григорий Назианзин писал к Феодору Мопсуестийскому, хваля его»299, и предложил исследовать эти сочинения святых отцов. В результате их рассмотрения выяснилось, что, упоминая в одном из своих творений о «добром Феодоре», святитель Кирилл тем не менее критикует его богословские воззрения, а что Григорий Богослов в упомянутых письмах обращался к другому Феодору – митрополиту Тианскому.

Затем встал вопрос о допустимости анафематствования лиц, уже усопших и представших на суд Божий, по которому у западных епископов сложилось устойчивое убеждение, клонившееся к недопустимости и даже абсурдности подобных осуждений. Но в ходе соборных прений были зачитаны отрывки творений Августина Иппонийского, особенно почитаемого на Западе, и тем более в родной ему Африке, в которых он высказывается о правомерности подобных анафематствований в отдельных случаях. Подводя итог обсуждению этой темы, епископ Гераклеи Пелагской Бенигн сказал: «Нечестивое учение уже подверглось порицанию и осуждено; и предание Церкви хочет, чтобы те, которые виновны в таком учении, были анафематствованы, хотя бы они умерли. Почему и святой памяти Августин говорит, что, если бы Цецилиан изобличался в том, что взводится на него, я и после смерти анафематствую его… А также Валентиниана, Маркиона и Василида, хотя они не были анафематствованы никаким собором, Церковь Божия, однако же, анафематствует и после смерти, потому что учение, которое они защищали, было чуждо благочестия. Это сделано также в отношении Евномия и Аполлинария»300. При дальнейшем рассмотрении темы выяснилось, что Феодор Мопсуестийский был уже ранее осужден. В связи с этим на Соборе были зачитаны акты Мопсуестийского собора 550 г.

Вслед за тем Собор приступил к рассмотрению сочинений Феодорита Кирского, в которых содержалась критика двенадцати анафематизмов святого Кирилла и решений 3 Вселенского Собора. Исходя из того, что Халкидонский Собор принял Феодорита в общение, 5 Вселенский Собор постановил: «Имея в виду то, что нечестиво написал Феодорит, должно удивляться проницательности святого Халкидонского Собора. Ибо, зная его богохульства, он прежде довольно часто употреблял против него многие воззвания, а после иначе не принял бы его, если бы он наперед не анафематствовал Нестория и его богохульства, в защиту которых прежде писал»301.

Шестое деяние, состоявшееся 17 или 19 мая, было посвящено рассмотрению пререкаемого послания Ивы Эдесского персу Маре (Марию). В результате долгой дискуссии было признано, что имеющиеся в нем обвинения в адрес святого Кирилла неосновательны, а само оно содержит еретические несторианские идеи. При этом, правда, под вопросом оставалась принадлежность этого послания Иве. Заседание закончилось единодушными восклицаниями отцов: «Все мы осуждаем послание, которое приписывается Иве… Всё послание еретическое; всё послание богохульное. Кто его не анафематствует, тот еретик. Послание осуждено определением Халкидонского Собора. Кто его принимает, тот не исповедует, что Бог Слово стал человеком. Кто его принимает, тот не принимает Кирилла. Многая лета императору; православному императору многая лета»302.

Седьмое соборное заседание, которое датируется 15 мая, 26 мая или 3 июня, носило особенно драматичный характер. На нем в центре внимания оказались противоречивые слова и дела папы Вигилия. На Собор прибыл императорский посланник квестор Константин, который доложил о действиях, предпринятых накануне Вигилием: он пригласил к себе четырех сановников и трех епископов из числа участников Собора, чтобы передать императору обещанное им заключение по вопросу о «Трех главах», подписанное им самим и единомышленными с ним семнадцатью епископами и тремя диаконами. Этот документ датирован 14 мая и получил название «Constitutum I». В нем выражена преобладающая на Западе позиция: отдельные места из сочинений Феодора Мопсуестийского, Феодорита Кирского и Ивы Эдесского признаются несторианскими и еретическими, в то же время отвергается мысль об их персональном анафематствовании. Исполняя инструкции, данные императором, посетители папы отказались принять документ, предложив ему явиться лично на Собор и на нем изложить свою позицию, а предложенный текст самому вручить императору. Вигилий решил тогда послать с этим документом к Юстиниану своего субдиакона по имени Сервусдеи, что значит «слуга Божий», но император отказался принять «Constitutum», велев передать Вигилию, что «если его позиция осталась прежней, то ответ папы не имеет значения, ибо позиция его уже известна. Если же Вигилий изменил свое отношение в пользу «Трех глав», то он противоречит самому себе и противопоставляет себя истинной вере»303.

Изложив все это, квестор Константин предложил вниманию отцов Собора несколько документов, а именно письма Вигилия, адресованные императору, августе Феодоре, диаконам Рустику и Севастиану, епископу Скифии Валентиниану и митрополиту Арелатскому Аврелиану в переводе с латинского на греческий язык, в которых, по словам Константина, «благочестивейший Вигилий ясно показывает, что он всегда отвращается нечестия тех «Трех глав»»304. Зачитано было и послание императора Юстина I, в котором он потребовал провести расследование поступивших к нему сведений об устроенном в городе Кире торжественном шествии в честь покойного епископа этого города Феодорита, а также Диодора Тарсийского, Феодора Мопсуестийского и Нестория. Из этого документа с очевидностью вытекало негативное отношение Юстина к христологическим заблуждениям Феодора и Феодорита. Но самым опасным документом для репутации Вигилия была оглашенная на Соборе «клятва, данная папой 15 августа 550 г., о согласии осудить «Три главы» даже после отмены «Judicatum»’а… Появление этой «бумаги» (chartula)… проливало свет на непоследовательность его действий»305. Перед закрытием заседания квестор Константин сообщил, что у него есть еще один документ, адресованный Собору от лица императора. В нем предлагалось отцам Собора вычеркнуть имя Вигилия из диптиха, не разрывая общения с Римской церковью. Собор исполнил волю императора, и имя Вигилия было удалено из диптиха. Этот акт должен был положить начало процессу его низложения.

Завершающее, восьмое деяние Собора состоялось 2 июня. На нем соборный нотарий диакон Каллоним огласил орос, который представляет собой приговор по делу «Трех глав». Заключительная часть этого приговора гласит: «Принимаем четыре святых Собора, то есть Никейский, Константинопольский, Ефесский первый и Халкидонский, и что они определили об одной и той же вере, то мы проповедовали и проповедуем. А тех, которые не принимают сего, считаем чуждыми кафолической Церкви. Осуждаем и анафематствуем вместе со всеми другими еретиками… Феодора, который был епископом Мопсуеста, и его нечестивые сочинения, и то, что нечестиво написал Феодорит против правой веры и против «двенадцати глав» святого Кирилла и против первого Ефесского Собора, и что написано им в защиту Феодора и Нестория. Кроме того, анафематствуем и нечестивое послание, которое, говорят, написал Ива к Маре персу, что Бог Слово, воплотившись от Святой Богородицы и Приснодевы Марии, сделался человеком, и порицающее святой памяти Кирилла… и обвиняющее первый Ефесский Собор в том, будто им низложен Несторий без суда и следствия»306. Таким образом, Собор анафематствовал Феодора Мопсуестийского, а также сочинения Феодорита Кирского и Ивы Эдесского, направленные против святого Кирилла и решений 3 Вселенского Собора, не распространяя это осуждение на личности Ивы и Феодорита, который в Церкви почитается в лике блаженных отцов.

К соборному приговору прилагались четырнадцать анафематизмов, текстуально близких анафемам, включенным императором Юстинианом в его «Исповедание правой веры». При этом в 11-м анафематизме, начало которого совпадает с 10-м анафематизмом из «Исповедания правой веры», в число осужденных лиц включается Ориген, Юстинианом не упоминаемый: «Если кто не анафематствует Ария, Евномия, Македония, Аполлинария, Нестория, Евтихия и Оригена, с нечестивыми их сочинениями, и всех прочих еретиков… тот да будет анафема»307.

Известны также пятнадцать анафематизмов против Оригена и его учения, происхождение которых не до конца прояснено в науке. «Прежде, – пишет современный автор, – преобладало мнение, что Ориген был осужден на поместном Константинопольском соборе 543 г., а 5 Вселенский Собор им не занимался, и главы против Оригена были механически присоединены к Деяниям Собора 553 г. В настоящее время считается, что Собор непосредственно исследовал оригенизм»308. Основная тяжесть обвинения против знаменитого александрийского богослова, почитавшегося многими из признанных отцов Церкви, в особенности святым Григорием Нисским, но также и другими каппадокийцами, выражена в первом анафематизме: «Если кто признает мифологическое предсуществование душ и вытекающее из него странное восстановление (апокатастасин): да будет анафема»309.

5 Вселенский Собор и Ориген хронологически разделены более чем тремя столетиями, но учение Оригена со всей его сомнительной спецификой, отдающей гностическими влияниями, увлекало богословов 6 в., вызывало споры и разделения в среде палестинского монашества. Одним из участников 5 Вселенского Собора был оригенист Феодор Аскида, занимавший кафедру Кесарии Каппадокийской, который, однако, обладал достаточной гибкостью, чтобы подписать соборные акты, и если даже среди них не было, как считают некоторые ученые, анафематизмов, специально направленных против Оригена, его имя, как уже было сказано, все равно упоминается в 11-м из тех анафематизмов, которые относятся к «Трем главам», а более полутора столетий спустя 6 Вселенский Собор в своих анафематизмах присоединяет к имени Оригена имена оригенистов последующих эпох – Дидима Слепца и Евагрия Понтийского.

Догматические постановления 5 Вселенского Собора, в основном выраженные в его анафематизмах, внесли необходимые уточнения в христологическое учение Церкви, устранили опасения тех последователей святого Кирилла, кто, отвергая как евтихианство, так и умеренное монофизитство Севира, опасался, что реабилитацией Феодорита Кирского и Ивы Эдесского Халкидонский Собор отступил от постановлений предыдущего Эфесского Собора, продиктованных Александрийским святителем, в сторону криптонесторианства. Анафематствование учителя Нестория Феодора Мопсуестийского и антикирилловских сочинений Феодорита и Ивы было призвано вырвать самую почву подобных подозрений, но, вопреки надеждам императора Юстиниана, преодолеть предубеждения монофизитов Собору не удалось; удовлетворить их мог, очевидно, лишь недвусмысленный отказ от Халкидона.

Именно это обстоятельство, неуспех замысла Юстиниана воссоединить монофизитов, дает повод для скептических заключений некоторых историков относительно результатов 5 Вселенского Собора и самой целесообразности его созыва. Так, А. В. Карташёв со свойственным ему задиристым журналистским острословием писал: «Нового богословского вопроса на 5 Вселенском Соборе не ставилось… Топтались на почве халкидонских постановлений, перекапывали эту почву, ища в ней якобы все еще засоряющие ее ядовитые следы полузабытой несторианской ереси. Занимали общее внимание не богословием по существу, а какими-то личностями и невесомыми мелочами около них»310. При этом, правда, Карташёв уже иным и высокопарным тоном воздает императору Юстиниану и отцам Собора хвалу за то, что они совершили «великий подвиг материнского сердца Церкви, всякими путями, то грозой, то лаской, спасающей соблазняемых националистическими страстями инородческих чад своих»311, – это о коптах и сиро-яковитах, и все же богословская значимость 5 Вселенского Собора отечественным историком и публицистом очевидным образом принижается, вероятно, потому, что богословие блаженного Феодорита ему, как, впрочем, и многим другим русским богословам и патрологам, и самым видным из них – В. В. Болотову или Н. Н. Глубоковскому, понятнее и ближе христологии святого Кирилла. Более взвешенную оценку богословия Собора дает протопресвитер Александр Шмеман, несмотря на свое несправедливо негативное отношение к религиозной политике императора Юстиниана, вдохновлявшегося идеалом симфонии: «Отцы Собора на деле подводили итоги Халкидону и, больше того, в первый раз освобождали халкидонское решение от возможных перетолкований, вставляли его в его подлинно православную богословскую перспективу. Не случайно Собор осудил одновременно и Оригена, и самых крайних представителей Антиохийской школы»312.

В свете христологии 5 Вселенского Собора, акцентировавшего идею единства Ипостаси, единства Лица, единства субъекта во Христе, уже не вызывают опасений выражения, в которых именованию Спасителя, обозначающему Его Божественную природу, усваиваются черты, относящиеся к Его человечеству, и vice versa именованию Христа, подобающему Ему как потомку Адама, придаются атрибуты Его Божества, например, «Сын Божий был распят на Голгофе» или «в Вифлееме от Пречистой Девы родился Творец мира». Богослову, принимавшему Халкидонский орос, но сохранившему скептическое отношение к христологии Эфесса и святого Кирилла, подобные выражения представлялись рискованными и подозрительно отдающими монофизитством. V Вселенский Собор с его выверенными анафематизмами, заимствованными из «Исповедания» святого Юстиниана, с безукоризненной точностью расставил христологические акценты, защищающие православное учение от перетолкования как в монофизитском, так и в несторианском ключе.

12. Война с персидским шахом Хосровом

Первостепенная забота святого Юстиниана была о благе Церкви, о хранении ею православных догматов и об их истолковании. Более всего он любил погружаться в чтение священных книг и творений святых отцов и в размышления о них, но он не мог забывать и о своем императорском долге – защищать и расширять пределы вверенного ему Богом государства. Между тем после недолгого перерыва на восточной границе снова сгустились тучи. Шахиншахом Ирана был тогда сын Кавада Хосров Ануширван, правление которого продолжалось 48 лет, с 531 по 579 г., и составило целую эпоху. Хосров был выдающимся полководцем. В результате успешных войн по всему периметру границ своей империи он отодвинул их до Окса (Аму-Дарьи) на северо-востоке и до Счастливой Аравии (Йемена) на юго-западе. Главным геополитическим противником Ирана, как и много столетий ранее, оставалась Римская империя. С нею велась борьба за господство в Месопотамии, Армении, Сирии и на Кавказе, за выход к берегам Средиземного и Черного морей. Юстиниану противостоял целеустремленный, умный и хорошо образованный противник, обладавший людскими, материальными и финансовыми ресурсами, сопоставимыми с теми, которыми располагал Новый Рим.

Хосров хорошо знал греческий язык, читал Платона, в его окружении были ученые греческие эмигранты, в основном из закоренелых приверженцев язычества – философы, юристы, медики. Шах и сам обладал знаниями в разных научных дисциплинах – в философии и медицине. В городе Гунд-Сапоре он основал медицинскую школу, которая пользовалась известностью и за пределами Ирана, так что учиться и лечиться в ней приезжали иностранцы. Хосров поощрял культурные контакты и с греческим миром, и с миром Индии, откуда ему был доставлен сборник басен под названием «Калила и Димна», который он велел перевести на персидский язык, после чего сборник стал известен и в средиземноморской эйкумене. При этом шах оставался приверженцем национальных религиозных и культурных традиций, при нем были преодолены осложнения, которые в прошлом возникли между государственной властью и зороастрийским духовенством. По его указанию был составлен своего рода хронограф древней истории Ирана – Ходай-наме. В его правление терпимостью пользовались и иранские христиане, включая также беженцев из Римской империи, главным образом это были несториане, но миссионерские опыты иранских христиан пресекались и карались.

Своей репутацией великого правителя Хосров во многом обязан тому, что ему удалось преодолеть сепаратистские тенденции в многонациональной державе, наладить государственный аппарат, реформировать порядок налогообложения и добиться неукоснительного поступления в казну налогов без разорения подданных; для этого он ввел фискальную систему, заимствованную у соседней империи, где она была изобретена еще при Диоклетиане, – так называемая jugatio-capitatio, когда единицами обложения служили и податные лица, и земельная собственность. Колоритный рассказ о том, как эта система была воспринята чиновничьим аппаратом, содержится в позднейшей арабской хронике «Истории пророков и царей», написанной уже в мусульманскую эпоху Абу Джафаром Мухаммадом ат-Табари: «Когда… Кисра (Хосров. – В.Ц.) … унаследовал власть, он приказал… пересчитать финиковые пальмы, оливковые деревья и головы… Он приказал секретарю, отвечавшему за земельный налог, огласить им общий объем налоговых обязательств с земли… после чего Кисра сказал им: «Мы повелеваем, чтобы налоги выплачивались частичными платежами, распределенными по году, тремя частичными платежами. Итак, что вы думаете о намеченном нами и согласованном мероприятии?»»313. Затем произошло нечто такое, что, если мусульманский писатель не сгущает краски, вносит дополнительную черту в портрет просвещенного монарха: «Некто из числа присутствующих поднялся и сказал: «О шах – да продлит Бог твою жизнь! Ты хочешь воздвигнуть присносущее здание этого земельного налога на преходящих основаниях: на виноградных лозах, которые могут погибнуть, на земле, засеянной зерном, которое может увянуть, на каналах, которые могут пересохнуть…» <…> Кисра отвечал: «О смутьян, несущий дурное предзнаменование, откуда ты взялся?» Тот сказал: «Я один из твоих секретарей». Кисра приказал: «Бить его чернильницами, пока не сдохнет!». Тогда секретари стали бить его… чернильницами, стараясь в глазах Кисры отмежеваться от мнения этого человека и от его слов, пока не забили его насмерть. Люди сказали: «О шах, мы полностью согласны с земельным налогом, которым ты нас облагаешь»»314. Достоверен ли рассказ, или это только выдумка мусульманского полемиста, призванная очернить царя-язычника, – как бы там ни было, новая налоговая система действительно оказалась удачной. Она позволила пополнить казну, дала средства для полноценного вооружения армии, которую Хосров поддерживал в мирное время в состоянии постоянной боевой готовности.

В конце 530-х Хосров начал тяготиться перемирием с Юстинианом, заключенным в самом начале своего правления, после долгой войны, которую вел его отец. К возобновлению боевых действий его подталкивала вовлеченность лучшей части римских войск во главе с Велисарием в затяжную войну в Италии, притом, что и в отвоеванной у вандалов Африке император вынужден был держать вооруженные силы.

Для разрыва перемирия понадобился арабский шейх Аламундар, который прославился жестокими грабительскими набегами в войну, которую вел с Юстинианом отец Хосрова Кавад. Ему Хосров поручил отыскать повод для агрессии, и Аламундар напал на владения другого арабского шейха-христианина Арефы – Харита ибн Габала, который имел римский титул патриция, под предлогом пограничных счетов между ними. Но владения Арефы входили уже в состав Римской империи. Нападению подверглась земля, расположенная к югу от Пальмиры, которая называлась Страта. «На ней нет ни деревьев, ни посевов, поскольку она совершенно иссушена солнцем, но издавна она служила пастбищем для разного рода скота. Арефа утверждал, что эта земля является римской, ссылаясь при этом на ее название. (на латинском языке Страта – значит «мощеная дорога»). Аламундар не считал нужным спорить относительно названия местности, но утверждал, что по существующему здесь издревле закону владельцы стад вносили ему плату»315. Агенты императора патриций Стратигий, начальник казны, и Сум, командующий войсками, дислоцированными в Палестине, вступили в переговоры с Аламундаром и Арефой, чтобы урегулировать их спор, но Хосров расценил эти переговоры как попытку побудить Аламундара к измене и привлечь его на свою сторону.

Еще одним предлогом для разрыва мира с Юстинианом послужили Хосрову ставшие ему известными подстрекательства со стороны римской агентуры булгарских орд на вторжение в пределы Ирана. Тогда же к шаху прибыли два посла от уже разгромленного, но еще недобитого готского короля Витигеса, которые прямо призывали его к разрыву мирного договора с Юстинианом и объявлению ему войны, пока не поздно, пока римская армия во главе с Велисарием занята военными действиями в Италии. Их аргументы были услышаны Хосровом.

Прямым толчком к возобновлению войны послужили события, происходившие в римской Армении. В 538 г. там вспыхнуло восстание, для его подавления император направил армию под командованием выдающегося полководца Ситты, мужа сестры августы Феодоры. Полководец действовал успешно, но однажды попал в засаду, устроенную армянами, и был убит. Его сменил генерал Вуза, предложивший армянам переговоры. Предложение было принято, и в штаб-квартиру Вузы прибыл Иоанн из царствовавшего в Армении парфянского рода Аршакидов, который имел некогда дружеские отношения с Вузой. Это его сын Артаван поразил копьем Ситту, попавшего в ловушку. Сопровождавший его зять Васак, оказавшись на территории, где были расположены римские войска, заподозрил неладное и посоветовал тестю тайно покинуть место, но Иоанн не послушался совета. Васак и другие лица, сопровождавшие Иоанна, бежали, оставив его одного. Предостережения Васака не были напрасными. Иоанн был убит по приказу Вузы в отмщение за гибель Ситты.

Узнав о смерти Иоанна, Васак оправился в резиденцию Хосрова и, принятый им, напомнил о родственных узах, связующих армянских Аршакидов с парфянскими, которым наследовали предки Хосрова из рода Сасанидов. «Мы пришли к тебе, как беглые рабы»316 – сказал он, заверяя в своей преданности и подстрекая шаха к войне с Юстинианом, убеждая его в том, что аппетиты императора не имеют пределов, и потому ему срочно необходимо дать отпор. Прокопий передает соответствующую тираду Васака примерно теми же словами, которыми он уже от себя характеризует политику Юстиниана в своей «Тайной истории», так что это было, конечно же, не сообщение из дворца, где шах принимал армянскую делегацию, а скрытый полемический выпад самого Прокопия против императора. Что в действительности говорили армяне Хосрову, неизвестно, но вложенная им в уста историком речь не лишена интереса: «Чего он только не подверг потрясению из того, что было хорошо устроено? Разве не обложил он нас податью, которой раньше не было? Разве не обратил он в рабов наших соседей цанов, бывших до того независимыми? Разве не поставил он римского архонта над царем несчастных лазов?.. Разве не послал он своих военачальников к жителям Боспора и не подчинил своей власти город, совершенно ему не принадлежащий? Разве не заключил он военный союз с царством эфиопов, о котором римляне никогда раньше не слыхали? Более того, он покорил и омиритов, завоевал Красное море, присоединил к Римской державе землю фиников. Не будем уже говорить о страданиях ливийцев и италийцев. Всей земли мало этому человеку. Ему недостаточно властвовать над всеми людьми. Он помышляет о небе и рыщет в глубинах океана, желая подчинить себе какой-то иной мир. Что же ты медлишь, о царь? Почему тебе стыдно нарушить этот проклятый договор?.. У римлян большая часть солдат находится на краю света, а из двух лучших полководцев одного, Ситу, мы, явившись сюда, убили; Велисария же Юстиниан больше никогда не увидит, ибо, пренебрегши своим господином, он остался там, где заходит солнце, сам властвуя над италийцами. Так что, если ты пойдешь на врага, тебе никто не будет противостоять, а в нас… ты найдешь… проводников… для твоего войска»317.

Эти доводы были услышаны Хосровом, и он принял наконец решение разорвать мирный договор с Римом. Военачальникам был отдан приказ готовиться к войне. Узнав о военных приготовлениях Ирана, Юстиниан направил для переговоров с Хосровом своего посла Анастасия, но ему не удалось предотвратить войны. Зимой 540 г. иранские войска вторглись в пределы империи. Направлением удара выбрана была Сирия. Первым из захваченных городов стала Сурона, расположенная на берегу Евфрата. По приказанию шаха одних ее жителей перебили, других обратили в рабство, дома их были разграблены и сожжены. Двенадцать тысяч суронцев были выкуплены епископом соседнего города Сергиополя Кандидом – за неимением наличных Кандид выдал персам долговую расписку. Римскими войсками, противостоящими агрессору, командовал Вуза, который, оставив малочисленные гарнизоны в городах, находившихся под угрозой захвата, увел основные силы на север Сирии. Император решил направить в Сирию своего родственника Германа, предоставив ему эскорт в триста кавалеристов с тем, чтобы позднее на театр военных действий пришла уже армия, которой ему предстояло командовать. Герман прибыл в столицу Сирии Антиохию и в ожидании подхода основных сил начал принимать меры по подготовке города и крепостной стены к осаде. Полчища Хосрова двигались на запад, по пути захватывая один за другим сирийские города. Одной из самых значительных потерь для империи была утрата крупного города Верои (Алеппо). Он был разграблен и сожжен, но его жителям Хосров позволил удалиться. Некоторым из городов удавалось откупиться – и персидское войско обходило их стороной. Захвата и разорения удалось избежать жителям Иераполя.

Персидская армия подошла, наконец, к Антиохии и начала осаду этого мегаполиса. Хосров предложил антиохийцам откупиться за десять кентинариев золота. Патриарх Антиохийский Ефрем тщетно пытался договориться о снижении размера выкупа, который в затребованном размере оказался не по средствам городу, и сделка не состоялась. Отголоском переговоров явилось обвинение патриарха в намерении сдать город врагу, возведенное на него Юлианом, которого император вместе с Иоанном, сыном Руфина, направил для переговоров с Хосровом. Прибыв в Антиохию, они именем императора запретили давать персам выкуп. Боевой пыл защитников города разгорелся, когда в Антиохию из Ливана пришло обещанное императором подкрепление численностью в шесть тысяч солдат. Осмелев, воины из антиохийского гарнизона, находясь на стенах крепости, поносили противника и смеялись над ним. Когда же в город для продолжения переговоров прибыл посланник шаха, он был убит. Перед угрозой захвата Антиохии патриарх Ефрем удалился в соседнюю Киликию, туда же прибыл и Герман. По приказу Хосрова начался штурм. Несмотря на героическое и отчаянное сопротивление, город был взят врагом в июне 540 г., но основные силы римлян смогли уйти из него через Дафнийские ворота, после чего Хосров приказал своему войску брать в плен антиохийцев, обращать их в рабство и грабить их имущество. Грабежу подвергся кафедральный собор Антиохии. Шах сам вошел в него и обнаружил в нем столько золотых и серебряных сокровищ, что, захватив только их, «он мог бы удалиться, обремененный огромным богатством. Взяв здесь немало прекрасных вещей из мрамора, он повелел все это вынести за городские стены, чтобы и это отправить в персидские пределы»318. В городе разгорелся пожар, и почти весь он выгорел – сохранились лишь разграбленный собор, городская стена и южный квартал.

Хосров не стал задерживаться в разоренной и сожженной Антиохии и вместе с армией переместился в прибрежный город Селевкию Пиерию, где он совершил религиозный обряд омовения в водах Средиземного моря и затем принес жертвоприношения солнцу и другим божествам. Из Селевкии он вернулся в уцелевший южный пригород Антиохии Дафну, приказав там сжечь храм Архангела Михаила, и затем направился в Апамею, чтобы получить выкуп от ее жителей.

Перед приходом персов в Апамее произошло событие, весть о котором разнеслась по дальним городам и весям как о поразительном чуде. Прокопий Кесарийский, весьма трезвый и скорее скептический, чем легковерный автор, рассказывает о нем так: «Есть в Апамее кусок дерева величиной с локоть – часть того креста, на котором… некогда в Иерусалиме Христос добровольно принял казнь. Еще в давние времена его тайно доставил сюда какой-то сириец. Древние жители города… сделали для него деревянный ящик и положили его туда, а ящик украсили большим количеством золота и драгоценными камнями… И вот… народ Апамеи, узнав, что на него идет мидийское войско, страшно перепугался. Они явились к первосвященнику города Фоме и стали просить его показать им дерево от креста, чтобы, поклонившись ему в последний раз, умереть. Тот так и сделал. Тогда произошло невероятное зрелище. Священнослужитель, обнося [вокруг всех,] показывал это дерево, а над ним носилось огненное сияние, и часть потолка, находившаяся над ним, блистала светом намного сильнее обычного. Вместе с идущим по храму священником перемещалось и сияние, а на потолке над ним все время сверкал ореол. Народ Апамеи в радости от такого зрелища преисполнился восхищения… и проливал слезы, и уже все возымели надежду на спасение»319. Воспроизводя рассказ Прокопия, Евагрий от себя добавляет: «Пришли туда вместе с другими и мои родители, взяв с собой и меня, еще посещавшего начальную школу. Когда же мы удостоились поклониться Честному Кресту и поцеловать его, Фома стал показывать, подняв обеими руками, древо Креста. А за идущим Фомой следовало огромное пламя, сияющее, но не сжигающее, так что там, где он проходил, показывая Честной Крест, все, казалось, пылало. Это происходило не раз и не два, но многократно»320.

После этого чуда митрополит Фома отправился на переговоры с Хосровом. Договорились, что апамейцы не будут оказывать сопротивление, а шах пощадит их, удовлетворившись умеренным выкупом; но, оказавшись в городе, Хосров потребовал выдать ему все городские сокровища, и горожане вынуждены были ему подчиниться. Митрополит Фома вынес шаху крест и сказал: «О могущественный царь, только одно это осталось мне из всех богатств. Этот ящик, украшенный золотом и драгоценными камнями, я не буду жалеть, если ты возьмешь его… но вот это спасительное и чтимое нами дерево я прошу и умоляю тебя дать мне»321. И Хосров исполнил его просьбу.

А затем шах приказал всем горожанам явиться на ипподром. Там он сидел в ложе вместе с митрополитом Фомой, который подчинился требованию Хосрова присутствовать на скачках, несмотря на то что епископу не подобало посещать конские ристалища, только чтобы не вызвать гнева шаха, жертвой которого могли стать городские клирики, монахи и городские жители. Во время бегов к Хосрову подошел один апамеец с жалобой на перса, который изнасиловал его дочь. Шах приказал разыскать и привести к нему насильника. Удостоверившись в справедливости жалобы, он повелел посадить преступника на кол.

Посланники императора вели переговоры с Хосровом, когда военные успехи очевидным образом были на его стороне, и они вынуждены были проявить уступчивость. Достижению договоренности способствовало и то обстоятельство, что шах в этой войне, вероятно, преследовал не столько экспансионистские, сколько грабительские цели. Его интересовали более всего выкуп и добыча от грабежей и конфискаций. Результатом переговоров явилось заключение мирного договора, по которому Римская империя обязалась заплатить единоразово пятьдесят кентинариев золота – примерно один миллиард современных рублей и впредь должна была выплачивать по пять кентинариев ежегодно в компенсацию односторонних расходов Ирана на защиту каспийского коридора от нашествия варваров. Юстиниан вынужден был принять эти условия, а пока продолжались переговоры, персидская армия двигалась назад, на зимние квартиры, по пути взимая выкуп с городов, которые его давали, и разоряя и грабя те, что решались сопротивляться.

Приближаясь к Эдессе, Хосров сбился с пути, и когда, наконец, добрался до нее, у него «от простуды распухла щека. Поэтому ему… не хотелось приниматься за осаду этого города, но… он потребовал от эдесситов денег. Они ему ответили, что совершенно не беспокоятся за город, но, чтобы он не опустошал местности, они согласны дать два кентинария золота. Он взял деньги и выполнил поставленное условие»322. Перед возвращением в пределы своего государства Хосров осадил пограничную крепость Дару, выстроенную при императоре Анастасии. Штурм крепости не принес персам успеха, но дал повод Юстиниану заявить, что продолжением военных действий Хосров разорвал заключенный ранее мирный договор. Сделано это было до выплаты контрибуции.

Весной 541 г. война между Ираном и Римом возобновилась. К ней тщательно готовились обе стороны. Юстиниан отозвал Велисария из Италии и назначил его магистром армии Востока. Армия под его командованием, выступив из Дары, вторглась в Иран и остановилась около Нисибиса, но город этот имел мощные укрепления и многочисленный гарнизон, и Велисарий повел войска дальше вглубь страны, оставив Нисибис в тылу. Осадив крепость Сисаврион, Велисарий взял ее и приказал срыть ее стены до основания. Большинство жителей Сисавриона были христианами. Их Велисарий отпустил, не причинив им вреда, а персидские воины, защищавшие крепость и потерпевшие поражение, во главе с их начальником Влисхамом были взяты в плен и отправлены в Константинополь. Юстиниан велел их вооружить и отправить на войну с готами в Италию.

Велисарий приказал арабскому шейху Арефе, придав ему в помощь отряд из 1200 воинов из собственного эскорта во главе с Траяном и Иоанном, совершить рейд за Тигр вглубь Ассирии. Им была поставлена задача разорять города и селения Ассирии, вести разведку боем и вернуться с докладом о рекогносцировке в штаб главнокомандующего. Арефа выполнил приказ по части разорения страны, обогатился грабежами и не захотел делиться добычей. Он посоветовал Траяну и Иоанну со своими людьми вернуться к Велисарию, а сам остался в Ассирии для продолжения грабежей. Траян и Иоанн возвращались, по совету Арефы, иной дорогой, чем та, по которой они пришли в Ассирию, и не явились вовремя в лагерь Велисария, так что тот пребывал в неведении о сложившейся оперативной ситуации. Между тем из-за непривычной для его воинов изнурительной жары, что свирепствует в летнее время в Месопотамии, среди воинов начались болезни, которые в конце концов побудили полководца отдать приказ возвращаться, и римская армия вышла из Персии, а Велисарий был вызван императором в столицу.

Другим театром военных действий летом 541 г. была Лазика, или Колхида, которая зависела от Римского императора, в то время как соседняя Иверия (Грузия) принадлежала Ирану, притом, что обе страны пользовались автономией и имели своих царей. На территории Лазики находилось много городов, расположенных в основном в долине Риони, или Фазиса, и среди них одноименный с названием реки Фазис (Поти), Родополь (Вардцихе), Севастополь (Сухум), Питиунт (Пицунда). Столицей страны был Археополь (Цихе-Годжи). Местным названием Лазики было Эгриси, откуда и происходит этноним «мингрелы». По-другому этот регион назывался Музхуруси. Со временем лазы подчинили племена абасгов, апсилиев, сванов. Характеризуя народ лазов, Агафий Миринейский, продолжатель Прокопия, писал: «Лазы – народ очень многочисленный и воинственный. Они властвуют над многими другими племенами. Гордясь старым названием колхов, они сверх меры себя возвеличивают, и, может быть, не совсем без основания. Среди народов, находящихся под чужой властью, я не видел никакого другого, столь знаменитого, так осчастливленного избытком богатств, множеством подданных, удобным географическим положением, изобилием необходимых продуктов, благоприятностью и прямотой нравов»323. Лазы приняли христианство в 523 г., вступив в зависимость от Римской империи.

Царем иверским во времена Юстиниана и Хосрова был Гурген, а над лазами царствовал Губаз, но в их стране присутствовал римский отряд под командованием Иоанна Цивы. При нем на морском берегу между Батумом и Кобулети была выстроена мощная крепость Петры. В крепости размещался не только гарнизон, но и таможня, и таможенная политика Цивы вызывала недовольство у лазов. Посторонним купцам запрещалось ввозить в страну соль и другие необходимые для жизни товары. Цива сам продавал доставляемые в Лазику товары по монопольным ценам, которые воспринимались народом как грабительские. По этой причине лазы вступили в контакт с персами, и когда Хосров весной 541 г. повел войска на Кавказ под предлогом защиты зависевшей от него Иверии от угрожавших ей врагов, сговорившиеся с ним лазы, провели его в свою страну, где Губаз встретил шаха и выразил ему свою преданность. Предательство Губаза поставило гарнизон Петры в трудное положение. Началась осада крепости, защищенной собственными стенами, скалами и морем, но благодаря подкопу персам удалось ее взять. Богатства, накопленные там Цивой, достались Хосрову, а в Петре был размещен персидский гарнизон. После падения Петры римские гарнизоны были выведены из расположенных поблизости Севастополя и Питиунта, и эти города перешли под персидский контроль. Хосров собирался выстроить в Петре порт и верфь. С этой целью туда доставили строительный материал, но он был истреблен пожаром.

Весной 542 г. персы снова вторглись в пределы Римской империи и осадили Сергиополь. Несмотря на малочисленность крепостного гарнизона – в нем насчитывалось менее ста воинов, – осада затянулась, и Хосров отступил. Велисарий, вернувшийся на восток, начал осуществлять набор армии, соединяя солдат из гарнизонов, размещенных по многочисленным крепостям. В сколоченной таким образом армии преобладали выходцы из варваров: иллирийцы, фракийцы, мавры, готы, вандалы, герулы. Зная о полководческом таланте Велисария, Хосров встревожился всерьез и направил своего посланника к командующему вражеской армией для возобновления переговоров о мире. Поскольку набранные Велисарием войска – до восьми тысяч воинов – значительно уступали числом полчищам, которые мог направить против них Хосров, изобретательный полководец приказал во время присутствия в лагере персидского посла «не стоять на одном месте, как на службе, но бродить туда и сюда, как охотники»324, чтобы создать иллюзию мнимой многочисленности, и на посланника этот спектакль произвел рассчитанное впечатление. Вернувшись к шаху, посол советовал ему уклониться от войны, чтобы не ставить под угрозу само существование Иранского государства. Хосров принял этот совет и, переправившись через Евфрат, вывел войска за Евфрат, но армия Велисария форсировала реку вслед за противником, оказавшись на территории Ирана.

Римская империя, однако, вела войну не только в Азии, но и в Италии, и сложившаяся там тяжелая обстановка побудила Юстиниана направить Велисария в самый опасный в ту пору очаг войны. Отъезд Велисария внушил Хосрову надежду на успех, и он, оставив поиски мира с Римом, возобновил военные действия. Персы напали на римский гарнизон, размещенный в Калинике, и захватили этот город. Но известие о чуме, поразившей Римскую империю, напугало шаха, и он, спеша обезопасить себя и своих воинов от угрозы заражения, отвел войска в Ассирию, куда эпидемия не дошла. В эту же страну вступила тридцатитысячная ромейская армия под командованием Нарсеса, который еще в правление Юстина перешел вместе с двумя своими братьями из Персоармении на службу Римской империи и который был иным лицом, а не знаменитым полководцем этой эпохи препозитом священной опочивальни евнухом Нарсессом.

Генеральное сражение состоялось около города Англона, и закончилось оно катастрофическим поражением ромеев. Сам Нарсес, пораженный в голову и вынесенный с поля битвы своим братом Исааком, скончался от раны. Ромеи бежали, причем с такой поспешностью, что «из коней не остался живым ни один, ибо как только они останавливались, то падали и тотчас же издыхали. Столь страшного поражения римляне никогда раньше не испытывали. Многие оказались убиты, еще большее число было взято в плен. Враги забрали у них такое количество оружия и вьючного скота, что персы, надо полагать, после этого сражения стали много богаче»325. Ободренный победой, Хосров в следующем, 544 г. снова, и уже в четвертый раз, повел свои полчища против ромеев, вторгшись в Осроену и осадив Эдессу. Прокопий пишет о религиозных мотивах этого вторжения: Хосров, по его словам, совершил его «не против Юстиниана, василевса римлян… но исключительно против Бога, Которому единому поклоняются христиане. Ибо после первого нашествия Хосров отступил… и его самого, и его магов охватило глубокое уныние: они считали, что были побеждены Богом христиан. В своем стремлении рассеять это уныние Хосров грозился у себя во дворце, что всех жителей Эдессы обратит в рабство… а город превратит в пастбище для овец»326.

Когда персы приблизились к Эдессе, где хранился Нерукотворный Образ Спасителя, жители города, готовясь к обороне, полагались на помощь свыше. Шахиншах, по словам Евагрия Схоластика, «подверг эдессян осаде, думая опровергнуть беспрестанно повторяемые верующими слова, что Эдесса никогда не покорится врагам; это [пророчество] не содержится в послании Христа, Бога нашего, к Агбару, как о том известно… из сочинения Евсевия Памфила, который читал сам текст послания; тем не менее верующие… так в нем уверились, что оно осуществилось… После того как Хосрой приблизился к городу, предпринял тысячи атак, насыпал такой высокий земляной вал, что он превзошел стены города, и испробовал тысячи других способов, ему [пришлось] уйти, ничего не добившись»327. Однако Хосрову все же удалось получить от эдесситов выкуп в пять кентинариев золота, несмотря на то что четырежды повторенный приступ города закончился провалом.

Война продолжалась пять лет, оба противника были основательно истощены ею, не добившись очевидного и прочного успеха. Поэтому переговоры, состоявшиеся в 545 г., закончились подписанием договора о перемирии на пять лет. Хосров потребовал от Юстиниана в качестве предварительного условия уплаты двадцати кентинариев золота и врача по имени Трибун, который в прошлом удачно лечил шаха. Император выполнил эти условия, и перемирие вступило в силу. Во время этого перемирия, правда, их вассалы – арабские шейхи Арефа и Аламундар – продолжали воевать между собой, но Юстиниан и Хосров уже не вмешивались в их ссоры. Победу в этой междоусобице одержал римский вассал Арефа. Шах не вступился за Аламундара, но три года спустя после заключения перемирия военные действия между великими державами все-таки возобновились, на этот раз на Кавказе.

К северу от Лазики, на южных склонах Большого Кавказского хребта, там, где он упирается в Черное море, обитали народы абсилиев и абасгов, предков современных абхазов. Над ними властвовали два царя, один из которых правил на западе страны, а другой на востоке, и они оба, в свою очередь, зависели от царя лазов, в ту пору Губаза, который хотя и изменил Юстиниану и признал над собой верховенство Хосрова, но уже вскоре вместе со своим народом стал тяготиться персидским господством. Однако Юстиниан по-прежнему считал и лазов, и абасгов своими подданными. Между тем абасги были язычниками, и поэтому император видел свой долг в обращении их в христианство. Но прямой проповеди им Евангелия предшествовало искоренение зловредной практики царей абасгов, от которой страдал народ. По рассказу Прокопия, «оба… царя замеченных ими красивых и лицом и фигурой мальчиков… отнимали от родителей и, делая их евнухами, продавали в римские земли. Родителей же этих мальчиков тотчас же убивали для того, чтобы кто-нибудь из них не попытался в будущем отомстить. Таким образом, красота их сыновей осуждала их на гибель. Поэтому-то большинство евнухов у римлян, и главным образом в царском дворце, были родом абасги»328, так что император прекрасно знал об этом страшном зле от дворцовых евнухов.

Понятно, что обычай этот был ненавистен народу, и Юстиниан воспользовался этим, соединив проповедь Христа с искоренением зла. В результате абасги «приняли христианскую веру, и император Юстиниан, послав к ним одного из императорских евнухов, родом абасга, Евфрата именем, решительно запретил их царям на будущее время лишать кого-нибудь из этого племени признаков мужского пола, железом насилуя природу. С удовольствием абасги услыхали этот приказ императора. Тогда же император Юстиниан воздвиг у абасгов храм Богородицы и, назначив к ним священников, добился того, чтобы они приняли весь христианский образ жизни»329. Своих прежних царей они низложили.

Власть императора распространилась затем далее к северу по побережью Черного моря, вплоть до устья Кубани, где тогда проживал христианский народ готов-тетракситов, которые в 547 г. приняли присланного к ним из Константинополя епископа взамен того, который умер незадолго до этого. Самый факт принятия ими епископа из имперской столицы говорит о том, что они, равно как и другие готы-тетракситы, обитавшие в Крыму, в отличие от остготов и вестготов, исповедовали православную веру. Их обращение к императору с просьбой о назначении им епископа и стремление иметь в лице императора покровителя, притом, что они не собирались терять самостоятельность, объяснялись угрозой со стороны утигуров, которые обосновались в предгорных степях Западного Кавказа.

События эти, конечно, не остались не замеченными в Иране, тем более что там стало известно, что и царь иверов Гурген замыслил изменить шаху и перейти на сторону императора. Хосров решил вмешаться в кавказские дела, и у него сложился план радикальных действий для закрепления своего господства в Закавказье: он решил низложить царя лазов, выселить его народ из родной страны и заселить ее персами и выходцами из других народов. Узнав об этом замысле, царь лазов Губаз направил послов к Юстиниану просить его принять лазов в свою власть и помочь им в войне против Хосрова. Император удовлетворил просьбу царя и направил на Кавказ отряд численностью в семь тысяч воинов под командованием гота Дагосфея, назначенного магистром militum Армении. Ему придан был также отряд из одной тысячи цанов, близкородственных лазам, которые, состоя в подданстве Римской империи, обитали к востоку от Трапезунда, где и ныне проживают их потомки под именем чанов.

Войска Дагосфея в 549 г. осадили Петру, в помощь осажденному персидскому гарнизону Хосров прислал подкрепление под командованием Мермероя, и римляне вынуждены были снять осаду. На правом берегу Фазиса ополчение лазов и войска Дагосфея соединились. В лагере, устроенном на противоположном берегу, персы, уверенные, что форсировать реку вброд невозможно и что у них в запасе много времени, пребывали в беспечности, как «вдруг ранним утром римляне и лазы напали на них, когда одни еще спали, а другие только что проснулись и еще раздетыми лежали на подстилках… Большинство было… убито, некоторых же неприятелей взяли в плен живыми, в том числе и одного из военачальников, и лишь совсем немногие, бежав под прикрытием темноты, спаслись. Римляне с лазами захватили их лагерь и все знамена, взяли много оружия и денег, а также захватили большое количество лошадей и мулов»330. Лазика была очищена от персов, за исключением Петры, персидский гарнизон которой продолжал сопротивляться, но пути его снабжения были перекрыты. Развивая успех, римляне и лазы вторглись в пределы Иверии, христианское население которой было на их стороне.

В 550 г. из Константинополя на Кавказ было переброшено подкрепление под командованием Рекифанга. По приглашению лазов пришли нанятые ими савиры и аланы. Другие выходцы из этих народов столь же охотно нанимались на службу персидскому шаху – это были своего рода ландскнехты той эпохи. Между лазами и римским военачальником Дагосфеем возникли трения, перелившиеся во вражду. Посланники лазов отправились в Константинополь и, принятые императором, обвинили Дагосфея в предательстве или неспособности, из-за чего Петра все еще оставалась в руках персов. Юстиниан внял доносу: Дагосфей был отозван с Кавказа и заключен в тюрьму для проведения следствия, а на его место назначен Бесс, переведенный из Италии, где он воевал с готами.

Прибыв на Кавказ, он приступил к осаде Петры. Под рукой у Бесса было около шести тысяч воинов, им противостояло 2300 солдат из персидского гарнизона. Действуя вместе с лазами, абазгами и наемниками савирами, ромеи штурмом взяли эту исключительно важную в стратегическом отношении крепость. В бою отличился личной храбростью сам полководец: семидесятилетний старик, он первый взошел на лестницу. И римляне, и персы сражались с предельной отвагой. «И с той и с другой стороны кто не был убит, были ранены. Лишь очень немногим удалось остаться невредимыми»331. Самой смертоносной была резня наверху осадных лестниц. В бою за Петру полководец Бесс был опрокинут и упал с лестницы на землю, но остался жив, хотя и не мог своими силами подняться на ноги. Он продолжал командовать штурмом, который закончился падением крепости, но на следующий день римлянам пришлось брать приступом акрополь, в котором укрылось около пятисот персов. Предложение сдаться было ими отвергнуто. Римляне подожгли акрополь, и в огне пожара сгорели все его защитники, «вызвав тем величайшее удивление в римском войске»332. Петра взята была весной 551 г. и по приказу Бесса разрушена до основания.

Хосров, однако, не считал войну за обладание Кавказом проигранной и весной того же года направил в Лазику Мермероя с двенадцатью тысячами персидских воинов и четырьмя тысячами наемников сабиров. В его армии имелось шесть боевых слонов, которые призваны были наводить ужас на не видавшего их прежде противника, притом, что они представляли собой и значительную боевую силу, подобную танкам в армиях 20 в. Когда персы вторглись в Лазику, римскими войсками овладела паника. Опасность усугублялась тем обстоятельством, что они были разбросаны по гарнизонам. Но когда Мермерой попытался с марша овладеть крепостью Археополем, он столкнулся с мужественной и упорной обороной осажденных. В результате удачной вылазки воины, защищавшие крепость, ранили слона, который, придя в ярость от боли, повернул назад и смял боевые ряды персов. В ходе этой битвы они понесли большие потери, до четырех тысяч убитыми. Мермерой отвел свою поредевшую армию от Археополя, но, несмотря на поражение у стен столицы Лазики, ему удалось захватить города Музхерез, Кутаиси и Ухимерий.

И все же затянувшаяся война не приносила очевидного успеха ни персам, ни римлянам. Поэтому Хосров направил в Константинополь посланника Исдигусну для переговоров о заключении мира, и император готов был вести эти переговоры, но они шли с большим трудом. В конце концов договорились о пятилетнем перемирии. Римская сторона согласилась выдать шаху 26 кентинариев золота, предлогом для подобной контрибуции была оплата за оборону от варваров каспийского прохода, соединяющего Северный Кавказ с Закавказьем. И золото действительно было выдано на этот раз иранскому послу, в отличие от прошлого мирного договора, когда аналогичное соглашение не было выполнено. «Исдигусна… нагруженный деньгами, как никогда еще ни один посол, отправился домой»333. Посол, однако, не договорился с императором о разделе сфер влияния великих держав в Западном Закавказье. Условились продолжить переговоры на эту тему во время предстоявшего перемирия.

Но получив золото, Хосров сорвал договор о перемирии. В 553 г. война возобновилась, и персидское войско под командованием того же Мермероя вновь вторглось в Лазику и на землю абасгов. Попытка взять Археополь, однако, опять закончилась провалом. Из имперской столицы на Кавказ направлен был корпус под командованием внучатого племянника Юстиниана Германа. Но римские войска, вступившие в Лазику, были плохо обучены и малодисциплинированны, к тому же Мермерой, распустив слухи о своей болезни, поверг противника в состояние крайней беспечности. И поэтому, когда внезапно из крепости Телефис, которая была занята гарнизоном под командованием военачальника Мартина, маршем приблизилось наступавшее войско персов, Мартин приказал оставить крепость, и римляне ушли от нее, двигаясь на соединение с войсками Бесса и Юстина. От поражения римскую армию спасла уже действительная болезнь Мермероя, вынужденного с частью своих войск удалиться из Лазики в Иверию, и затем его смерть, которая настигла полководца осенью 554 г. в городе Месхите (Мцхета). «Бездыханное и обнаженное тело Мермероя его близкие вынесли за город и оставили, по отцовскому обычаю, на растерзание нечистым псам и птицам, которые питаются трупами. Такой способ погребения, – замечает Агафий, – соблюдают персы, и в результате этого после исчезновения мяса остаются голые кости, беспорядочно разбросанные по полям»334. Ему на смену шах назначил одного из самых знатных своих вельмож Нахогарана.

Но до его приезда в Лазику там произошли драматические события. Виновником поражения, главным образом по доносу, направленному в Константинополь царем лазов Губазом, был признан Бесс. Юстиниан отправил его в отставку, подверг конфискации его имущество и приказал проследовать в страну абасгов, чтобы там дожидаться дальнейших распоряжений. Губаз обвинял в полководческой несостоятельности и Мартина; его, однако, император оставил в должности командующего. Опасаясь новых доносов со стороны Губаза, Мартин и его сторонники оклеветали его перед лицом императора, обвинив его в намерении перейти на сторону персов. С этим обвинением к императору прибыл посланный Мартином Иоанн. Юстиниан не до конца поверил клевете, но повелел доставить Губаза в Константинополь, приказав на случай, если тот откажется подчиниться, убить его. Пользуясь этим указанием императора, заговорщики, в числе которых были Рустик и Иоанн, который и привез этот приказ из имперской столицы, совершили убийство. Юстин, убежденный в невиновности Губаза, негодовал на убийство, но ошибочно думал, что убийцы действовали в строгом соответствии с волей императора. Реакцией на предательское убийство своего царя стало отпадение лазов от союза с ромеями. Их войско «было охвачено огромным негодованием и скорбью, так что впредь не хотело ни соединяться с римлянами, ни воевать вместе с ними. Похоронив убитого по своему обряду, они не принимали никакого участия в войне, считая себя жестоко оскорбленными и потерявшими отечественную славу»335.

Среди лазов начались разделения. Одни стали агитировать за переход на сторону персов, но другие, напоминая соплеменникам о том зле, которое принесли им персы во время своих вторжений в их страну, пытались удержать их от этого шага. На народном собрании, созванном в горном ущелье, взял слово один из самых уважаемых в народе людей, по имени Фартаз. Заканчивая свою пространную речь, он предложил: «О случившемся нужно сообщить императору и просить его по справедливости покарать главных виновников этого преступления. Если он пожелает это сделать, раздоры наши с римлянами тотчас прекратятся, и наше старое и привычное братство с ними в трудах и походах возобновится. Если же он откажет в нашей просьбе, то тогда только надлежит нам обсудить, не выгоднее ли нам вступить на другой путь»336. Народ принял совет Фартаза: в Константинополь были направлены посланцы лазов с просьбой провести расследование, покарать виновных и поставить им царем брата, павшего жертвой коварного заговора Губаза – Цату, который тогда находился в столице империи. Святой Юстиниан удовлетворил просьбу лазов. Расследовать обстоятельства гибели Губаза был послан Афанасий, который приказал арестовать подозреваемых в заговоре Иоанна и Рустика. Когда их преступность была доказана, по приговору Афанасия им были отрублены головы. Подозрение в организации заговора против Губаза пало и на командующего римскими войсками на Кавказе Мартина, о чем было доложено императору. Цата получил от императора царские инсигнии, которыми служили «золотая корона, усеянная драгоценными камнями, и хитон, шитый золотом, опускающийся до пят, пурпуровые сапоги и митра… украшенная золотом и ценными камнями»337.

Царя при его возвращении на родину сопровождал римский военачальник Сотерих, которому поручено было императором выдать денежную субсидию варварским народам, жившим по соседству с лазами. Один из этих народов, мисимияне, обитавшие к северу от апсилиев и абасгов и зависевшие от царя лазов, возмутились тем, что Сотерих решил передать их укрепленное место Бухлон аланам, которые также получали субсидии от императора. В ответ на возмущение, которое Сотерих расценил как бунт, он приказал своим телохранителям избить их палками, что те и сделали. За этим последовало нападение мисимиян на Сотериха, сопровождавших его детей и телохранителей во время их ночлега. Посланец императора, его дети и его охрана были убиты, а деньги, которые он возил для раздачи, разграблены, после чего у мисимиян уже не оказалось иного выбора, как перейти на сторону персов.

Весной 555 г. персидская армия численностью в шестьдесят тысяч воинов под командованием Нахогарана вошла в Лазику. В войске персов находились и слоны, наводившие ужас на не видавших их ранее горцев. Первое столкновение персов с римской армией под командованием Мартина закончилось поражением персов. Затем римляне еще раз одержали победу над персами в битве у города Фазис. В сражении пало более десяти тысяч иранцев. Потерпев поражение, они бежали с поля битвы, бежал и их военачальник Нахогаран. Действуя при поддержке местного населения – лазов, римляне нанесли еще ряд поражений персам. В 557 г. римский отряд под командованием Иоанна, родом каппадокийца, овладел казавшейся неприступной горной крепостью Тцахар, в которой укрывались ставшие союзниками персов мисимияне – те, что совершили убийство Сотериха и его спутников.

Когда крепость пала, ромеи учинили избиение ее жителей, мстя им за гибель Сотериха: «…одни, уже выскочившие, немедленно умерщвлялись, а за ними другие, третьи. Многие женщины, вскочив с постелей, с громким плачем высыпали на улицу. Но охваченные гневом римляне не пощадили и их. Из римлян же кто-то, схватив факел, бросил огонь в жилище. Жилища, построенные из дерева и соломы, быстро воспламенились. Пламя поднялось так высоко, что возвестило о происходящем народу апсилийцев и другим, более отдаленным. Те, кто оставались дома, сжигались вместе с домами, или их давили обрушившиеся постройки. Было захвачено много блуждающих детей, ищущих своих матерей. Из них одних умерщвляли, жестоко разбивая о камни. Другие же, как бы для забавы подбрасываемые высоко и затем падающие вниз, принимались на подставленные копья»338.

Однако наутро пятьсот мисимиян напали на римлян, захвативших крепость, и изгнали их из нее. Но зная о неравенстве сил, мисимияне направили своих посланников к Иоанну и просили его о мире, готовые вернуться к прежнему подданству императору, ссылаясь на единство веры с римским народом. Иоанн потребовал от раскаявшихся мисимиян вернуть деньги, захваченные при убийстве Сотериха, и ему вернули нетронутыми 28 800 номисм.

После этих событий Юстиниан отозвал Мартина с Кавказа, назначив главнокомандующим давно уже находившегося там своего внучатого племянника Юстина. Тогда же и персидский шах Хосров, узнав подробности о бегстве Нахогарана с поля битвы при Фазисе, приказал ему возвратиться из Иверии и предал его, как пишет Агафий, «жесточайшей казни, ибо он считал недостаточным наказанием за трусость просто умертвить его, но, надрезав с шеи кожу, ободрал ее всю до обеих ног, отделил от тела, перевернутую внутрь, так что могли быть видны даже формы членов, и надутую слегка наподобие кожаного меха, он приказал повесить на скале, [устроив таким образом] жалкое и чудовищное зрелище»339.

Хосров проиграл кампанию, и наступило время для мирных переговоров. В 557 г. противники договорились о продлении перемирия сроком на пять лет. Договор предусматривал, что стороны сохранят контроль над теми территориями, которыми они владели на момент его заключения. В следующем, 558 г. римский отряд под командованием Феодора восстановил власть императора в земле цанов.

В 561 г. посланники Юстиниана и Хосрова встретились на границе, между персидским городом Нисибисом и римской крепостью Дара. Там состоялись переговоры, результатом которых стал мирный договор, заменивший предшествующее перемирие; действие договора должно было продолжаться в течение пятидесяти лет. Согласно этому договору, персидская сторона уступала римскому императору Лазику, так что Иран по-прежнему был лишен выхода к Черному морю, равно как и к Средиземному. Но за эту уступку Рим должен был ежегодно выплачивать персам по тридцать кентинариев золота, причем первоначальная плата выдавалась за семь лет вперед. Сванетию Иран, однако, отказался уступить империи. Еще одним условием договора явилась свобода вероисповедания для персидских христиан с обязательством с их стороны не проповедовать свою религию природным персам.

13. Войны империи на Балканах

Еще одним театром военных действий при Юстиниане стал Балканский полуостров, включая ближайшие подступы к столице. Именно поэтому временами он становился самым опасным. Этнический состав варваров, обитавших на Балканах, в 6 в. претерпел существенные перемены в сравнении с предшествующим столетием: динамичные и воинственные готы покинули полуостров, из всех германских народов на нем остались лишь герулы, большая часть которых вернулась на свою историческую родину – в Скандинавию, а малый остаток племени во главе с королем Гретисом, крестившимся в Православной Церкви, притом что его народ в основном исповедовал арианство, обосновался в пределах самой империи, во Фракии, и служил ей в качестве федератов. В соседстве с Балканами, в бассейне Тиссы, обитали близкородственные готам гепиды, которые хотя и совершали изредка вторжения на имперские земли, но в основном заняты были вооруженным соперничеством со своими западными соседями – лангобардами.

В правление Юстиниана была отодвинута и та страшная угроза, которую за сто лет до него несли империи гунны. После смерти Аттилы орда его распалась, и хотя латиняне и греки по-старому предпочитали величать тюркоязычных кочевников этим прославленным именем, самоназвания осколков кочевой империи Аттилы были другими – утигуры и кутригуры, которых иначе называли болгарами, а также акациры и савиры. Кочевья кутригуров, поглотивших еще одно тюркоязычное племя ултинзуров, располагались в причерноморских степях от устья Прута при впадении его в Дунай до Азовского моря, утигуры кочевали восточнее – в приазовских степях, далее на востоке в степях Северного Кавказа, обитали акациры, восточнее – угроязычные оногуры и, наконец, предгорную зону занимали савиры. Из этих орд реальную угрозу представляли лишь кутригуры, кочевья которых соприкасались с границей империи, но римская дипломатия, прибегая к традиционной стратегии подкупа варваров и натравливания одних из них на других, более опасных, успешно купировала кутригурскую опасность, противопоставляя им утигуров, ханам которых приходилось высылать подарки, побуждавшие их нападать на кутригуров, когда те дерзали совершать грабительские вторжения в имперскую Фракию.

Но в 6 столетии на Балканах у империи появляются новые враги, которые терзали ее затем в течение нескольких столетий. Это были славянские племена, известные из классических авторов с этнонимами антов и словен, или склавинов. Из трех ветвей древнего славянства одна, венеды, занимавшая северо-западный сегмент славянского ареала, в войнах с Римской империей участия не принимала. Жертвами славянского натиска на Балканы, фактически беззащитными, были также латиноязычные островки левобережной Дакии, оставленной Римом еще в 3 в. Анты и словене вторгались в империю часто в союзе с тюркоязычными ордами, в тесный контакт с которыми, своего рода симбиоз, отдельные славянские племена вошли еще во времена Аттилы, от которого они зависели.

Резюмируя эти трагические события, Прокопий писал: «На Иллирию же и всю Фракию… включая Элладу и область Херсонеса, почти каждый год с тех пор, как Юстиниан стал владеть Римской державой, совершали набеги и творили ужаснейшие дела по отношению к тамошнему населению гунны, склавены и анты»340. Это свое горестное наблюдение Прокопий сопровождает статистическими выкладками, которые, однако, не вызывают доверия и которые взяты были, вероятно, ради того, чтобы лишний раз уязвить великого императора, на этот раз обвинением в неспособности защитить своих подданных: «При каждом набеге, я думаю, здесь было умерщвлено и порабощено более двадцати мириад (то есть двести тысяч. – В.Ц.) римлян, отчего вся эта земля стала подлинно Скифской пустыней»341. Простейший подсчет, если верить историку, даст суммарный результат около семи миллионов убитых и пленных, что превышало численность всего населения пострадавших от этих набегов диоцезов: Фракии, Иллирика и Македонии. О том, что армия Юстиниана все же отражала агрессию варваров, пишет и сам Прокопий: «Однако ни персам, ни сарацинам, ни гуннам, ни склавинскому племени, ни каким-либо другим варварам не случалось уходить из римских пределов без потерь… И погибало их ничуть не меньше, чем римлян»342, – но, если так, славян и антов должно было погибнуть больше их совокупной численности, чего, разумеется, быть не могло.

Для противодействия агрессии Юстиниан позаботился о починке и восстановлении обветшавших и строительстве новых крепостей. Прокопий в книге «О постройках» перечисляет эти крепости, упоминая среди них и «старинное укрепление, по имени Ульмитон. Так как варвары-славяне долгое время устраивали здесь свои засады и очень долго жили в этих местах, то оно стало совершенно безлюдным, и от него не осталось ничего, кроме имени. И вот, выстроив его вновь с самого его основания, император сделал эти места свободными от нападений и злоумышлений славян»343. По границам Малой Скифии были выстроены такие крепости, как Ибида, Эгисс и Альмирис.

В 531 г. император назначил магистром армии Фракии одного из лучших своих генералов, Хилбуда. После того как Хилбуд, одержав ряд побед над славянами, вытеснил их за Дунай, Юстиниан в 533 г. принял титул Антский. Обеспечив безопасность Фракии и римской Скифии, Хилбуд совершил несколько карательных экспедиций за Дунай в земли словен и антов, а также в места кочевий кутригуров. В ходе последнего из этих рейдов, в 534 г., имперский отряд был разбит: погибли почти все его участники вместе со своим военачальником Хилбудом.

Чтобы снизить накал угрозы, имперская власть прибегла к излюбленному методу своей внешней политики – стравливанию противников между собой, и ее агентуре удалось поссорить племена словен и антов, так что в конце 530-х годов между ними вспыхнула война, которая на время отвлекла их от агрессии против империи. Но уже в 539 г., воспользовавшись тем, что основные силы ромеев были задействованы в войне против восставших остготов в Италии, кутригуры «провели рейды по Фракии к эгейскому побережью и по Иллирии до Адриатического моря»344, а следом за ними последовали анты, вторгшиеся во Фракию, но представители имперского правительства провели успешные переговоры с антами, и в 545 г. с ними был заключен мир. Упоминания о набегах антов в источниках после 545 г. уже не встречаются. Более того, известно, что отряд антских воинов численностью триста человек участвовал в военных действиях на юге Италии против остготов.

Словене, однако, продолжили натиск. В 545 г. они вторглись во Фракию, но этот их поход закончился поражением. Почти все участники набега были перебиты, а захваченные ими пленники освобождены. В 548 г. они снова форсировали Дунай. В сговор со словенами вступил предводитель восставших в Италии готов Тотила. Он подстрекал их к новым нападениям на империю, чтобы отвлечь силы римлян от военных действий в Италии. В 550 г. словене численностью три тысячи воинов переправились через Дунай. Из расположенной поблизости от столицы крепости Цурула навстречу врагу выступил отряд под командованием Асвада, но он потерпел поражение. Асвад был захвачен в плен, и его подвергли мучительной казни: из кожи на его спине нарезали ремни, а потом, еще живого, его бросили в пламя костра. Началось беспрепятственное разграбление Фракии и Иллирика, и истребление жителей этих диоцезов.

Осенью 550 г. Дунай вновь форсировали словене, на этот раз многократно превосходившие числом отряд, который совершил грабительский рейд по имперской территории за полгода до этого вторжения. Их главной целью был один из самых крупных городов империи – Фессалоники. Император Юстиниан, узнав о нападении, приказал Герману Аницию, который был назначен магистром армии и, находясь в Сардике, вел набор войск для отправки их на главный тогда театр военных действий – в Италию, отложить военную экспедицию в эту страну и встать на защиту Фессалоник. Узнав об этом и не желая рисковать столкновением с хорошо обученной профессиональной армией, словене оставили свой авангард в окрестностях Фессалоник, а их основные силы направились в гористую Далмацию, из которой давно уже ушли занимавшие ее ранее остготы и где в ту пору не были расквартированы имперские гарнизоны. Угроза захвата Фессалоник отпала, и Герман снова стал готовить армию к переброске в Италию, но внезапно скончался. На его место император назначил одного из лучших своих военачальников – Иоанна, исполнявшего ранее должность магистра армии Иллирика. Приближалась зима, и тот, прежде чем вести войска далее вдоль Адриатического берега в Италию, остановился в главном городе Далмации Салоне. Словене также решили провести зиму в Далмации, оставив небольшую часть войска в Македонии и еще один отряд во Фракии.

Весной 551 г. по приказу Юстиниана против перезимовавшего во Фракии отряда словен, возобновившего нападения и уже находившегося на подступах к Адрианополю, за которым открывался путь на столицу, были направлены войска под командованием евнуха по имени Схоластик. В войсках присутствовали и другие известные военачальники: сын Германа Аниция Юстин, Иоанн Фагас, Аратий. Сражение римлян со словенами состоялось под Адрианополем, и в нем имперские войска потерпели поражение, потеряв тысячи воинов убитыми и захваченными в плен. Воодушевленные победой, словене двигались по дороге на Константинополь. Когда их авангард достиг «Длинных стен», защищавших ближайшие подступы к столице, на него напало ромейское войско, двигавшееся за ним по пятам, и на этот раз словене были разбиты.

В довершение бед, обрушившихся на греко-римское население Балкан, летом 551 г. по следам словен во Фракию вторглись кутригуры. Анты, к тому времени состоявшие уже в союзнических отношениях с империей, были обязаны преградить им дорогу в том случае, если бы они отправились в поход против римлян через их поселения. Но маршрут этого вторжения проходил мимо территории, которую занимали анты. Прибегая к традиционной практике стравливания врагов, имперские власти привлекли на свою сторону близких сородичей кутригуров утигуров, и те, действуя заодно с имперскими войсками, напали на них с тыла, нанеся им поражение.

Осенью 551 г. император решил ударить по основным силам словен, обосновавшихся в Иллирике и чинивших там убийства и грабежи. Командовали римской армией сыновья Германа Юстин и Юстиниан. Имперские войска, терзая противника нападениями на отряды, которые отделялись от основных сил с провиантскими и грабительскими целями, заставили агрессоров уйти за Дунай. Но словенам удалось унести с собой богатую добычу.

Вытеснив словен за свои границы, Римская империя получила на Балканах передышку на семь лет, но в 559 г. она подверглась новому нашествию. Его совершили кутригуры под предводительством Забер-хана, а среди его участников присутствовали и словене, которых, правда, ни разу не упоминает в своем рассказе об этом походе автор главного источника сведений о нем Агафий Миринейский, вероятно, по той причине, что классических историков мало интересовали этнографические детали, и достаточным считалось обозначать воюющие стороны именами народов, считавшихся главными участниками событий, к тому же нередко устаревшими, так что враги империи, нападавшие на нее в 559 г., у него обыкновенно именуются «гуннами» и даже совсем уж архаическим этнонимом «скифы», но также, реже, «котригурами».

Войска Забер-хана форсировали Дунай при наступлении зимы, когда река покрылась льдом, и «Заберган… переведя значительное конное войско [по реке], как по суше, очень легко вступил на территорию Римской империи»345. Овладев малолюдной Скифской провинцией – Добруджей, он двинулся далее через Нижнюю Мезию во Фракию. В марте 559 г. войско варваров разделилось: конница кутригуров числом семь тысяч всадников под командованием самого хана отправилась в рейд в сторону имперской столицы, а другая его часть, большинство в которой составляли, вероятно, словене, была направлена в сторону Херсонеса Фракийского: перед нею была поставлена задача взять Херсонес, овладеть кораблями, которые находились в его порту, и, переправившись на них оттуда через Геллеспонт, атаковать азиатский порт Абидос, в котором надеялись найти богатую добычу. Конница Забер-хана и войска, направленные в сторону Херсонеса, двигалась по Фракии, не встречая сопротивления и подвергая грабежам встречавшиеся им на пути города и села, захватывая многочисленных пленников. Агафий с ужасом пишет о злодеяниях, которые совершали варвары: «Жесточайшим образом похищались и многие благородные женщины, и даже ведущие непорочную жизнь подвергались величайшему бедствию, становясь жертвой разнузданной страсти варваров… Многие же другие… были захвачены беременными, когда уже настала необходимость родить, рожали детей в дороге на открытом месте, не имея возможности прикрыть стыдливость родов… несчастные же новорожденные бросались одинокими на растерзание собакам и плотоядным птицам»346.

Когда конница Забер-хана достигла Длинных стен, защищавших столицу, она застала ее лишенной боеспособного гарнизона. Преодолев Длинные стены, которые давно не ремонтировались и имели проломы, Забер-хан остановился у ближайших подступов к столице, на расстоянии в 140 стадий (или около десяти километров) от нее. Свою ставку он устроил в городке Мелантиаде. В столице началась паника: «…толпа горожан преисполнилась страхом и ужасом. Им мерещились осады, пожары, голод, разрушение стен. Поэтому по большим улицам часто можно было наблюдать беспричинное бегство, беспричинную панику и толкотню»347.

Сознавая всю меру угрозы, нависшей над Константинополем, император назначил командующим вооруженными силами, оборонявшими столицу, своего лучшего полководца – в ту пору уже состарившегося Велисария. Из-за острой нехватки воинов по башням и стенам были расставлены так называемые схоларии, принадлежавшие к почетному конвою императора, которые не имели ни боевого опыта, ни даже военной подготовки и лишь имитировали воинские отряды. Велисарий, взяв с собой триста гоплитов, хорошо обученных и опытных солдат, которые под его началом сражались в Африке и Италии, вывел их за городские стены. К ним по его приказу присоединились ополченцы из столичных горожан, а также из крестьян, живших в окрестностях Византия. Полководец разбил лагерь в деревне Хетта. Ополченцам велено было жечь костры на пространной площади, чтобы создать у врага впечатление многочисленного воинского лагеря и тем устрашить его. В течение нескольких дней Велисарий с помощью местных жителей и опытных разведчиков вел рекогносцировку, составив точное представление о численности, расположении и планах варваров.

Когда арьергард противника числом в две тысячи всадников двинулся на римский лагерь, он натолкнулся на неожиданное нападение с двух сторон из засады – это были отобранные воины: всадники, щитоносцы и копьеметатели. Одновременно по всему лагерю римлян раздались крики и стук оружия многочисленных, хотя и совершенно неопытных в воинском деле крестьян и горожан, которые должны были привести врага в смятение. Во фронт варварам ударили самые боеспособные воины Велисария. «Враги, поражаемые со всех сторон дротиками, опрокинутые друг на друга, сдавленные теснотой… не могли сражаться и обороняться. Они не могли ни удобно стрелять из лука, ни метать копья»348. Охваченные паникой, кутригуры повернули вспять и обратились в бегство, а римляне, преследуя их, истребляли отставших. Потери варваров составили около четырехсот человек, а римляне вовсе не понесли безвозвратных потерь. После этого успеха Юстиниан отозвал Велисария в столицу, а кутригуры начали отступление, которое вначале имело вид бегства, а потом стало более спокойным и организованным. Кочевники ушли за Длинные стены, после чего приостановили отступление.

Иных сведений о боевых действиях в окрестностях столицы у Агафия нет, но о продолжении войны известно из других источников, в частности, из «Летописи» Феофана Исповедника. По его словам, после поражения от Велисария «варвары. переместились на сторону св. Стратоника в Декатон. Затем. перешли на сторону Курулла и Аркадиополя и св. Александра Цурпарского и стояли там до Святой Пасхи»349, которая в 559 г. приходилась на 13 апреля. После празднования Воскресения Христова император сам выехал из столицы к Длинным стенам, где под его прямым руководством проводились восстановительные работы. Свою резиденцию он устроил в Силиврии. Там он и находился до августа. Пытаясь сорвать восстановление стен в местах проломов, кутригуры не уходили далеко от Силиврии, но так и не решились напасть на ромеев. Затем император приказал построить военные корабли и спустить их на воду на Дунае для того, чтобы с их помощью перехватить отступающую орду и отнять у варваров награбленное. Командовать вооруженными силами, дислоцированными на дунайской границе, Юстиниан направил своего племянника Юстина.

Между тем пока Забер-хан со своей конницей действовал в окрестностях столицы, другая часть войска кутригуров вместе со словенами вела осаду Херсонеса Фракийского. Крепостная стена этого города была в отличном состоянии. Осажденным гарнизоном командовал юный военачальник любимец и земляк императора Герман, сын Дорофея, родившийся в Бедриане, переименованной в честь императора в Юстиниану Приму. О его родстве с императором нет сведений, но, когда ему «было восемь лет от рождения, Юстиниан привез его в столицу и окружил величайшими заботами»350, дав ему превосходное образование.

Осада Херсонеса, благодаря прочности стен и умело организованной борьбе, не приносила варварам успеха, и тогда они решили прибегнуть к новому средству. Крепостная стена вокруг города не была замкнутой – она прерывалась там, где город соприкасался с морем. И вот в июле 559 г. было решено попытаться взять Херсонес силами морского десанта, но в распоряжении варваров не было судов – и их стали строить, причем из подручного материала – тростника. Агафий рассказывает об этой легкомысленной затее так: «Они собрали огромное количество тростника, самого длинного, крепкого и широкого, и… построили не менее 150 плотов. Чтобы увеличить их плавучесть, передние их части немного округлили и загнули назад наподобие носа, и, подражая бортам корабля и парапетам, они приладили с каждой стороны колки для весел. На эти плоты взошло 600 воинов»351. Очевидно, что строителями тростникового флота, гребцами и воинами были не степные кочевники кутригуры, а обитавшие по берегам рек и пользовавшиеся у себя дома плотами и лодками словене. Но опыта плавания на подобных суденышках по морю они не имели и у Херсонеса пустились в заведомо обреченную авантюру.

Узнав о том, что в море вышел столь странный флот противника, Герман приказал направить против него двадцать кораблей с боевыми экипажами. Эти корабли ударили по тростниковым плотам тараном, и те потеряли управляемость. Они кружились под действием морских волн, и «когда волны поднимались высоко, они взлетали с ними, когда же они опускались, то и они вместе с ними увлекались вниз»352. Незадачливые моряки тонули в морской пучине, чему способствовали римские суда, «рассекая по очереди носами и гарпунами все соединения»353. Никто из участников злополучного морского рейда не остался в живых.

Через несколько дней после гибели тростникового флота римляне совершили вылазку против осаждавших Херсонес варваров, нанеся им значительный урон. В этом сражении был ранен Герман, но рана не помешала ему остаться на поле боя и продолжать командование. В тот же день варвары решили оставить Херсонес. Осада крепости кончилась провалом, и варвары ушли от города, вернувшись в свои степи, но императору пришлось уплатить им золото в качестве выкупа за пленников, среди которых находился высокопоставленный сановник магистр армии Сергий, сын Вакха и племянник полководца Соломона, отличившегося в военных действиях в Африке. Сергий и сам командовал войсками в Африке, но, в отличие от своего дяди, неудачно. Тяжесть войны с «гуннами», то есть с разноплеменными тюркоязычными кочевниками, и славянами усугублялась малочисленностью гарнизонов в балканских крепостях, нехваткой боеспособных воинских частей, которые были вовлечены в военные действия в других регионах империи.

14. Подавление мятежей в Африке

Отвоеванная Велисарием у вандалов Африка не была усмирена сразу после низложения короля Гелимера. Как только Велисарий выехал из Карфагена в Константинополь и власть в Африке перешла к евнуху Соломону, уже в 535 г. восстали обитавшие в Бизацене и Нумидии берберы или, как их называют греко-римские авторы, маврусии, то есть мавры. В Карфаген пришло известие, что маврусии перебили солдат в нескольких гарнизонах этих провинций и совершают опустошительные грабежи. Среди погибших офицеров были Эган и Руфин, которые прославились своей храбростью. Эган пал в сражении, а Руфин был захвачен в плен, но из-за опасений, что он бежит из плена, ему отрубили голову. Совершивший это убийство Медисинисса доставил отрубленную голову Руфина в свой дом и показал ее «своим женам, ибо она представляла собой удивительное зрелище, отличаясь громадным размером и необычайно пышными волосами»354.

Узнав о начале мятежа, Соломон попытался остановить его увещеваниями, направив предводителям взбунтовавшихся мавров послание, в котором обвинил их в клятвопреступлении и призывал к благоразумию, к отказу от преступных планов, угрожая в противном случае гибельной для них войной с Римом, призывал остановиться хотя бы ради того, чтобы пожалеть своих детей. В ответ ему писали: «Заботиться о детях, конечно же, следует вам, которым полагается иметь только одну жену. У нас же, с которыми, случается, живут по пятидесяти жен, никогда не бывает недостатка в рождении детей»355.

Переписка не дала результатов, и Соломон набрал в Карфагене войска и повел их в Бизацену. Решающее сражение дано было в гористой местности в области Маммы, у подножья высокой горы, где мавры расположились лагерем. Их верблюды поставлены были так, что составили круг, а в его центре находились женщины и дети, которые должны были в походе строить шалаши, кормить животных и ухаживать за ними, а также точить затупившееся оружие. «Сами же мужчины, спешившись, стали между ног верблюдов со щитами, мечами и дротиками, метать которые они были очень привычны»356. Сражение начали мавры. Рев верблюдов привел в крайнее беспокойство коней римских воинов: они перестали повиноваться всадникам, сбрасывали их с себя и убегали, а мавры поражали врагов дротиками. Наступил критический момент, и тогда Соломон отобрал пятьдесят самых храбрых и опытных воинов и вместе с ними напал на верблюдов, избивая их мечами. Когда эти животные бросились бежать, они смяли ряды своих владельцев, и те тоже бежали, чтобы найти укрытие на горе, оставив жен и детей. Все они были захвачены римлянами. Мавры потеряли в этом сражении около десяти тысяч убитыми, а римляне с богатыми трофеями возвратились в Карфаген.

Но война на этом не закончилась. Мавры, обитавшие в разных провинциях Африки, сговорились о совместных действиях против римлян – в их глазах оккупантов. Война, которую они вели, имела характер партизанской гверильи: разрозненные летучие отряды нападали на гарнизоны, истребляли солдат, грабили местных жителей – ливийцев, то есть латинизированных пунийцев и латинских колонистов, которые в ту пору уже, вероятно, мало различались между собою и одинаково исповедовали православие, в отличие от арианства своих недавно свергнутых поработителей вандалов и язычества мавров.

Соломон снова был вынужден выступить походом в Бизаценскую провинцию. На этот раз решающее сражение было дано на склонах горы Бургаон. Число мавров, стоявших лагерем на этой горе, увеличилось в несколько раз в сравнении с прежней битвой и многократно превосходило число римских воинов. Но по приказу Соломона отряд экскувитов под командованием Феодора, под покровом ночи не замеченный противником, поднялся на гору выше вражеского лагеря, и когда на рассвете мавры увидели воинов противника и ниже и выше себя на горе, они пришли в панику и бросились в беспорядочное бегство. Преследуя беглецов, римляне беспощадно уничтожали их. «В этом сражении, – по Прокопию, – у маврусиев погибло до пятидесяти тысяч человек… У римлян же не погиб ни один человек, даже и раны никто не получил ни от врагов, ни как-то случайно»357. Похоже, что слова историка об отсутствии убитых и раненых у римлян, а также о числе погибших мавров – преувеличение, но победа римлян была действительно триумфальной.

И все же волю мавров к сопротивлению сломить не удалось и такой оглушающей победой. Правда, эпицентр гверильи переместился из Бизацены, расположенной поблизости от Карфагена, в удаленную от него Нумидию. Там мавры разбойничали под предводительством племенного шейха Иауды. Соломону удалось натравить на него других предводителей мавров, Массону и Ортайу. В поход против Иауды Соломон повел римский корпус и союзных мавров. Войска расположились лагерем на берегу реки Абиги, за которой начинался горный массив Аврес, где находились враги. Соломон собирался дать бой противнику на равнине, но Иауда предпочел держаться в горах, которые были малоизвестны римлянам. И Соломон вынужден был, оставив стоянку у реки Абиги, вести свои войска в горы. Время шло, а местоположение противника все еще оставалось невыявленным. Начались трудности со снабжением армии продовольствием. У полководца возникли подозрения относительно надежности союзных мавров, и, опасаясь попасть в ловушку, он повернул назад. Начиналась зима, и Соломон, оставив в Нумидии часть войск и разместив их по крепостным гарнизонам, увел основные силы армии назад в Карфаген с тем, чтобы к весне лучше подготовиться к продолжению войны.

Но плану этому не суждено было сбыться. Весной 536 г., на Пасху, в самой римской армии, расквартированной в Африке, вспыхнул мятеж. О его причинах Прокопий писал: «Когда вандалы… были побеждены в сражении, римские воины взяли себе в жены их дочерей и жен. И вот каждая из них стала побуждать своего мужа требовать себе в собственность те земли, которыми каждая из них прежде владела»358, и мужья вандалок последовали совету своих притязательных жен, игнорируя то обстоятельство, что вандалы были завоевателями, поработившими местное население, в то время как римские войска пришли в Африку, чтобы освободить ее жителей от гнета. Вандалы представляли собой аристократию, в известном отношении подобную средневековым феодалам, а римские солдаты были наемниками, воевавшими за плату, и если им и предоставлялась в редких случаях в вознаграждение земля, то это были участки, не населенные крестьянами. На требование солдат предоставить им земли, ранее принадлежавшие побежденным вандалам, Соломон ответил отказом, «он говорил им, что рабы и все остальные богатства. являются добычей солдат, земля же должна принадлежать василевсу и Римскому государству, которое вскормило их и дало возможность стать и называться воинами»359.

Еще одной причиной восстания явилось то обстоятельство, что в римских войсках находилось около тысячи солдат арианского исповедания, в основном из племени герулов, и арианские священники из местных вандалов подстрекали их к возмущению. Дело в том, что император запретил христианам, не принявшим православия, крестить детей и причащаться, а у ариан был обычай совершать крещение детей на Пасху, и вот они оказались лишенными этого права. Негодование солдат против имперской власти нарастало, оно особенно возросло и перешло в прямо бунтарское настроение, когда до них дошел слух о том, что, когда четыреста пленных вандалов, отправленных на персидскую границу, перевозили на судах, они взбунтовались, захватили корабли и вернулись на них в Африку. Высадившись в пустынном месте, они ушли в горы Авреса и в Мавританию, готовые вместе с маврами сражаться против римлян.

Заговорщики пытались убить Соломона в соборном храме Карфагена в первый день Пасхи, 23 марта 536 г., но вызвавшиеся совершить злодеяние не отважились учинить его, возможно, из-за страха Божия. Пасха и для них, ариан, была великим праздником. Покушение не состоялось и на второй день Пасхи, после чего одни бунтовщики покинули Карфаген и стали грабить жителей окрестных мест, а другие в пятый день Светлой недели собрались на ипподроме и там открыто учинили мятеж, избрав своим предводителем Феодора Каппадокийца, которого Соломон прислал туда увещевать мятежников, затем они стали убивать ливийцев и римских воинов, верных императору. Карфаген оказался в руках бунтовщиков, и Соломон вынужден был укрыться в церкви. Феодор, однако, примкнул к мятежникам ввиду сложившихся обстоятельств, очевидно, не сочувствуя им. Поэтому он помог Соломону вместе с несколькими сопровождавшими его лицами, среди которых был и знаменитый историк Прокопий Кесарийский, добраться до порта и оттуда уже перебраться на Сицилию в Сиракузы, где тогда находился Велисарий. Находясь в пути, Соломон отправил Феодору письмо, в котором поручал ему навести порядок в Карфагене с помощью солдат, оставшихся верными империи.

Тем временем мятежники, разграбив Карфаген, оставили его и, собравшись на равнине Буллы, избрали своим предводителем некоего Стоцу, по характеристике Прокопия, «человека смелого и предприимчивого. Их целью было, – продолжает историк, – изгнав поставленных василевсом архонтов, завладеть всей Ливией»360. На обращенное к Феодору Каппадокийцу ультимативное требование сдать Карфаген тот ответил отказом, тем самым окончательно отвернувшись от мятежников, которые в начале бунта сделали ставку на него. Мятежники начали готовиться к захвату Карфагена.

Узнав о катастрофическом развитии событий в Африке, Велисарий срочно отправился из Сицилии в Карфаген, взяв с собой всего лишь сто своих телохранителей. Но его популярность среди воинов, в том числе даже среди тех, кто присоединился к мятежникам, была так велика, что по его призыву к нему стали стекаться ветераны боев с вандалами. Образумившиеся бунтовщики покидали лагерь Стоцы и перебегали к нему. Уже на следующий день под рукой у полководца находилось две тысячи воинов, а упорные мятежники, оставив свой лагерь у стен Карфагена, бросились бежать. Велисарий настиг их у города Мембреса, расположенного примерно в пятидесяти километрах от африканской столицы. Мятежники, имея значительное численное превосходство, остановились там и решили дать бой. Сражение закончилось поражением бунтовщиков, которые беспорядочно бежали с поля боя в сторону Нумидии. Имея с собой недостаточное число воинов, Велисарий не стал их преследовать. Подавив мятеж, он вернулся в Сицилию – ему предстояло вести войну с остготами в Италии, – возложив управление Карфагеном и командование его гарнизоном на Феодора Каппадокийского и Ильдигера.

Когда мятежники во главе со Стоцей вошли в Нумидию, правитель этой провинции Маркел начал готовиться к военным действиям против них. Два войска встретились в местечке Газофилы вблизи города Константина, и тут произошла катастрофа – римские воины, к которым прямо на поле предстоявшей битвы обратился Стоца, последовали его призыву и перебежали к нему. Военачальники, оставленные своими солдатами, укрылись в церкви. «Соединив оба войска воедино, Стоца выступил против них. Захватив их в храме и дав им обещание личной неприкосновенности, он затем всех их убил»361.

Узнав об этих печальных событиях, Юстиниан направил в Африку своего родственника Германа, предоставив в его распоряжение небольшой отряд. Прибыв в Карфаген, Герман оценил сложившуюся обстановку. Верной императору и Риму оставалась лишь треть списочного состава вооруженных сил, остальные влились в ряды мятежников. Новый правитель Африки пообещал дезертирам и бунтовщикам прощение и удовлетворение их справедливых претензий. Им была обещана в случае раскаяния и возвращения в римскую армию выплата денежного вознаграждения за весь срок службы, который не был оплачен, включая даже время их участия в мятеже. И вняв этим обещаниям, вовлеченные в бунт солдаты целыми толпами оставляли лагерь Стоцы и возвращались в Карфаген. Пополнив таким образом войска, Герман начал готовить их к борьбе с противником.

Когда он вывел армию за стены столичного города, чтобы сразиться с мятежниками, те дрогнули и ушли в Нумидию. Преследуя отступающих, имперские войска настигли их в местечке, которое называется Скала Ветерес. В состоявшейся там битве Герман наголову разбил противника, хотя сам он попал в опасное положение, когда под ним была убита лошадь и он упал наземь, но жизнь ему спасли его телохранители-копьеносцы: они вовремя подняли полководца и усадили его на другого коня. Войска мавров находились поблизости от места сражения, дожидаясь исхода, чтобы присоединиться к победителям. Когда мавры увидели, что мятежники разбиты, они начали их преследовать и затем принялись грабить лагерь, оставленный побежденными. В живых остались сам Стоца и еще несколько вандалов, бежавших в Мавританию, на которую тогда не распространялась имперская власть. Там Стоца женился на дочери одного из местных племенных вождей.

Некоторое время спустя была предпринята еще одна попытка мятежа, которую на этот раз учинил копьеносец Феодора Каппадокийского Максимин, но, уличенный в заговоре, он был по приказу Германа посажен на кол. В 539 г., когда римская власть в Африке благодаря энергии, полководческому искусству и популярности Германа была укреплена, император отозвал своего родственника из Карфагена, вновь вручив правление в Африке и командование находившимися там вооруженными силами Соломону. «Прибыв в Карфаген… Соломон… привел в порядок войско, а если кто-либо казался ему подозрительным, того отправлял в Византий или к Велисарию, вербуя на их место новых солдат; оставшихся в Ливии вандалов, особенно их жен, он… выселил из этой страны. Все города он окружил стенами и строго придерживался законов, и таким образом полностью восстановил управление. Ливия при нем стала страной с большими доходами и во всех отношениях счастливой»362.

Проблемой оставалось непокорство нескольких берберских племен, во главе которых по-прежнему стоял старый противник Соломона Иауда. Мятежный шейх, как и прежде, контролировал горный массив Аврес в Нумидии. Когда Соломон выступил против него, часть мавров, устрашившись римской мощи, ушла от Иауды в Мавританию, но под рукой у шейха все еще оставалось около двадцати тысяч воинов, один из его отрядов укрылся в крепости Зербуле. После трех дней осады, начатой с обстрела из луков, находившихся на стенах крепости мавританских воинов, жертвами которого пали все их предводители, Соломон решил снять ее, чтобы, не теряя времени, нанести удар по главным силам противника. Воспользовавшись этим, осажденные мавры вышли из крепости и поспешно ушли в Мавританию. Нанеся еще ряд поражений Иауде, в одном из которых он был ранен дротиком в ребро, Соломон очистил от мятежников Нумидию и область Забу, которая римлянами была названа Первой Мавританией. Во Второй Мавритании с ее главным городом Цезареей правил берберский шейх Мастина, который еще со времен победы Велисария над вандалами признавал свою зависимость от императора.

С тех пор в течение четырех лет в усмиренной Африке местные православные жители «наслаждались миром и спокойствием»363, но в 544 г. там вновь вспыхнули волнения, и возобновилась война. Правителем города Триполитании император назначил племянника Соломона Сергия, и вот в главный город этой провинции Лептис Магну явилось целое племя лефавов, требуя подарков и настаивая на перезаключении союзнического договора, с тем чтобы внести в него более благоприятные для себя условия. Сергий отказался впустить в свою резиденцию всех нежданных гостей, но пригласил во дворец восемьдесят наиболее знатных воинов. Неизвестно, собирались ли эти гости устроить покушение на Сергия, но позже их в этом обвинили. Во всяком случае, возник спор, перешедший в потасовку, и телохранители Сергия перебили непрошеных гостей, так что спастись удалось лишь одному из них, который и известил соплеменников о происшедшей катастрофе. Начались военные действия. Римскими войсками командовал Соломон, рядом с ним находились его племянники Сергий, Кир и Соломон Младший. Решающее сражение дано было близ города Тебесты, и в этом сражении римляне потерпели поражение и бежали. Во время бегства у коня полководца «подкосились ноги, он упал, и сам Соломон тоже свалился на землю. Его копьеносцы быстро подхватили его на руки и посадили на коня. Но… варвары, догнав, напали на него и убили»364.

Преемником погибшего полководца император назначил его племянника Сергия. Им были недовольны все: подчиненные военачальники и чиновники – из-за его высокомерия и презрительного отношения к ним, солдаты – из-за его трусости и малодушия, местное население, ливийцы, «за то, что он был большим любителем чужих жен и чужой собственности»365. Предводителем мавров, вновь выступивших против римской власти, стал тогда Антала, который в прошлом оставался верным вассалом императора, но поссорился с Соломоном и после его гибели перенес враждебное отношение на его преемника Сергия. Он писал Юстиниану, предлагая ему для водворения мира в Африке уволить Сергия и заменить его другим военачальником, но император, естественно, не мог подчиниться диктату своего вассала, который к тому же шантажировал его, угрожая мятежом. К предводителю восставших мавров присоединился Стоца со своими вандалами, застрявшими в Африке и не перебитыми до конца. Боевыми операциями римских войск в основном командовал не Сергий, но гораздо более талантливый военачальник, по имени Иоанн, сын Сисиниола.

В ходе войны мятежникам удалось захватить один из самых крупных городов Африки Гадрумет, но вскоре они его потеряли. Своим освобождением Гадрумет обязан был подвигу пресвитера Павла, который управлял городской богадельней. Он вместе с несколькими горожанами тайком, на веревках, спустился со стены, нанял рыбачью лодку, которая и доставила его вместе с несколькими спутниками в Карфаген, а там, выслушав от Сергия отказ в просьбе предоставить ему войско для освобождения Гадрумета и получив от него лишь восемьдесят солдат, он зафрахтовал несколько кораблей и «посадил на них множество моряков и других ливийцев, надев на них платье, которое обыкновенно носят римские солдаты»366. Для устрашения противника, и чтобы вселить мужество и надежду в души жителей Гадрумета, он не только имитировал наличие у себя под рукой многочисленного воинского отряда, но и распространил ложный слух, что император вновь прислал в Карфаген для наведения порядка в Африке Германа. Этот слух произвел должный эффект: горожане втайне от захвативших город варваров открыли маленькие ворота для Павла и сопровождавших его воинов, и они, напав на застигнутых врасплох врагов, всех их перебили. Когда же варвары узнали, что они были обмануты ложным слухом о прибытии Германа, они с неслыханной яростью обрушились на мирных и беззащитных ливийцев, так что многие из них, и в том числе пресвитер Павел, бежали из страны: одни на Сицилию, другие в Константинополь.

Император направил в Африку подкрепление во главе с назначенным им новым правителем Африки Ареовиндом – он был женат на племяннице Юстиниана Прейекте, которая прибыла в Карфаген вместе с мужем. Среди военачальников, посланных в Африку, были два брата, Артаван и Иоанн, из рода Аршакидов с отрядом армянских воинов. Узнав о том, что мятежники, во главе которых стояли тогда Антала и Стоца, расположились лагерем близ города Сикка Венерия, Ареовинд направил против них отряд во главе с Иоанном, сыном Сисиниола, приказав Сергию, чтобы тот с подчиненными ему войсками присоединился к Иоанну, но Сергий проигнорировал это распоряжение, и Иоанну пришлось вступить в бой с многократно превосходившими численно силами противника. В этом сражении были смертельно ранены как Иоанн, так и люто ненавидевший его Стоца, причем оба они, умирая, нашли утешение в гибели друг друга. В битве пал и другой Иоанн, брат Артавана, его смерть особенно огорчила Юстиниана, ценившего его за беспримерную храбрость.

Узнав об этом сражении, исход которого был неопределенным, император нашел вредным присутствие двух полководцев на театре военных действий и отозвал Сергия из Африки, направив его в Италию. Но через два месяца после его отъезда из Африки ее правитель Ареовинд пал жертвой заговора, учиненного находившимся в Нумидии римским военачальником Гонтарисом, который вступил в сговор с предводителем мятежников Анталой, договорившись с ним, что в случае успеха они разделят Африку между собой. Оказавшись в Карфагене, он привлек на свою сторону большую часть солдат гарнизона. Схватка мятежников с воинами, оставшимися верными императору, закончилась победой Гонтариса. Ареовинд укрылся в монастырском храме, но Гонтарис обманом выманил его оттуда, пообещав ему неприкосновенность и приказав явиться к нему в захваченный им дворец, в противном случае угрожая смертью. Ареовинд подчинился и пришел к Гонтарису в сопровождении епископа Карфагенского Репарата. Встретившись с Гонтарисом, Ареовинд, «упав перед ним на землю… долго лежал пред ним, протягивая к нему знаки своего моления, – Священное Писание и ребенка, который был только что удостоен божественного крещения»367. Гонтарис обещал ему безопасное возвращение с женою в Константинополь, пригласил его на обед, оказывал ему почести за столом и велел оставаться ночевать во дворце, где затем, по приказу узурпатора, Ареовинд был убит.

Совершив злодеяние, Гонтарис отослал голову Ареовинда Антале, однако заключенную с ним договоренность о том, что он предоставит ему солдат и деньги, Ареовинд не исполнил. И тот решил перейти на сторону императора, в то время как вандалы из отряда Стоцы, вместе с которыми было «пятьсот римлян» и «около восьмидесяти гуннов… перебежали на сторону Гонтариса»368. Артаван со своими армянами так же пришел к Гонтарису, поклявшись в верности ему, но с мыслью о том, чтобы отомстить за убийство Ареовинда. И, действуя вместе со своим земляком Арташиром и другими армянами, он совершил отмщение. Гонтарис был убит во время пира: «Когда Арташир подошел совсем близко к тирану, кто-то из слуг его толкнул, и, когда он немного отступил, служитель заметил обнаженный меч и закричал: «Это что такое, милейший!». Гонтарис, приложив руку к правому уху, повернувшись к нему лицом, смотрел на него. В этот момент Арташир ударил его мечом и отсек ему часть лба с пальцами»369. Рана оказалась смертельной. Телохранители Гонтариса напали на армян, находившихся во дворце, но после того как в завязавшейся схватке несколько копьеносцев было убито, мятежники поняли, что у них нет иного выхода, как перейти на сторону императора и подчиниться Артавану. «За это дело, – по словам Прокопия, – Артаван получил великую славу среди всех людей. Жена Ареовинда Прейекта тотчас одарила его великими дарами, а василевс назначил главнокомандующим войсками в Ливии»370. Однако вскоре Артаван по его собственной просьбе был отозван в Константинополь, а на его место магистром армии в Африке был назначен Иоанн Троглит. В течение двух лет он вел войну с Анталой и другими предводителями мавров, не желавших подчиняться императору и занимавшихся разбоем. Окончательное замирение их достигнуто было лишь в 548 г.

В результате подавления целой серии мятежей власть императора снова распространилась на Проконсульскую Африку, Триполитанию, Бизацену, Нумидию и Ситифиенскую Мавританию. После разгрома Королевства вандалов в состав империи вернулись также Мальта, Сицилия, Сардиния, Корсика, Липарские и Балеарские острова, но, как пишет Ш. Диль, «за исключением некоторых прибрежных местностей, из которых самой важной была грозная цитадель Септем у Геркулесовых столбов, вся Западная Африка избежала власти Юстиниана. Цезарея и Тингитана оставались или совершенно независимыми от империи, или были связаны с ней очень слабыми вассальными узами»371.

Прокопий Кесарийский в заключении своей «Войны с вандалами» результаты этой войны оценивает позитивно, хотя и не без язвительности: «Для ливийцев, еще оставшихся в живых, немногих и крайне обнищавших, хотя и поздно, и с большим трудом, наступило некоторое успокоение»372. Но он дает волю своему раздражению против Юстиниана в «Тайной истории», где находит иные слова для характеристики результатов одержанной победы: «Ливия… была до такой степени разорена им, что встретить там человека на протяжении долгого пути – дело нелегкое (это, конечно, недобросовестное преувеличение, подобная оценка справедлива лишь применительно к Ливийской пустыне, где так было и до войны, и после нее, и остается даже до наших дней, но она не имеет отношения к городам Африки. – В.Ц.). А ведь вандалов… насчитывалось восемь мириад (мириада – десять тысяч. – В.Ц.); а что до их жен, детей и рабов, то разве можно их сосчитать? А число ливийцев, которые в прежние времена жили в городах, обрабатывали землю, занимались морскими промыслами… кто из людей способен пересчитать? Много больше, чем их, было там маврусиев, каждому из которых вместе с их женами и потомством пришлось погибнуть (чудовищное преувеличение, берберы и ныне составляют значительную часть населения современной Ливии и стран Магриба. – В.Ц.). Да и многие римские воины… оказались сокрыты землей. Так что если кто-либо стал утверждать, что в Ливии погибло пятьсот мириад, то я думаю, что он назвал бы число явно заниженное (несомненно, завышенное: все население Вандальского королевства до начала войны с ним составляло едва ли больше пяти миллионов человек. – В.Ц.). Причина же заключалась в том, что сразу после поражения вандалов он [Юстиниан]… не подумал о том, что сохранность богатств покоится на прочном расположении подданных, но тут же спешно отозвал Велисария… с тем чтобы… высосать из Ливии все соки и полностью разграбить ее… И он запретил арианам отправление их таинств. Он задерживал жалованье солдатам и обременял их в прочих отношениях. Возникавшие из-за этого мятежи завершались великой погибелью»373 – и все-таки все они были успешно подавлены.

Частично соглашаясь со столь мрачной оценкой результатов войны в Африке, Ш. Диль видит и другую сторону медали, в особенности касательно благоустройства отвоеванной страны после победоносного завершения войн, разорявших ее: «Даже и теперь развалины византийских крепостей, рассеянных по Африке, красноречиво говорят о поразительной деятельности императора с целью защитить страну»374. Сам Прокопий в книге «О постройках» перечисляет множество городов, в которых по распоряжению святого Юстиниана были восстановлены или сооружены крепости: Сабрафан, Бана, Гадрумет, Мамма, Телепте, Кулулис, Понтебагая, Флоренциана, Бада, Мелеон, Тамугада, Дабусин, Гапана, Фрика, Ситифис и еще одиннадцать крепостей в Нумидии. Пишет он и о том, как император восстановил и сделал неприступной крепость Септу на африканском берегу Гибралтара. Рассказывая о строительстве, предпринятом в Карфагене и Лептисе Магне, Прокопий, помимо крепостных стен, упоминает о реставрации и сооружении церквей, дворцов, терм.

Ш. Диль, продолжая апологию строительной деятельности Юстиниана в Африке, писал: «Под охраной этой восстановленной военной границы страна залечила свои раны… Африканская провинция, преобразованная в префектуру претории с ее прежними округами, стала свидетелем не одного только восстановления механизма и традиций древней римской администрации, но и многих общеполезных работ в городах. Меры, принятые для поднятия деревень и заселения страны, открытые порты, воссозданные или возобновленные гидравлические сооружения, являлись подтверждением того интереса, который обнаруживал государь к своим новым провинциям, и довольно скоро послужили их настоящему процветанию»375.

Еще один, и важнейший, плод восстановления имперской власти в Африке заключался в том, что православное большинство жителей этой страны было избавлено от религиозного гнета и дискриминации, которым оно подвергалось со стороны поработителей ариан.

15. Война с восставшими остготами в Италии

В 540 г. Велисарий, уничтоживший Королевство остготов, по распоряжению святого Юстиниана выехал из Италии, после чего в стране установилось многоначалие: пять генералов, не отличавшихся особыми талантами – Иоанн, сын Виталиана, Иоанн по прозвищу Фагас, что значит «обжора», Виталий, Константин и Бесс, который по происхождению был готом, – командовали расквартированными в разных городах гарнизонами. Лишь два года спустя императором был назначен новый префект претория, которому по должности принадлежала высшая власть в Италии, – Максимин.

Между тем остготы после восстановления имперского присутствия в стране остались недобитыми. Хотя вооруженных воинов у них насчитывалось всего около одной тысячи, они удерживали за собой такие города на севере страны, как Тицин (Павию) и Верону. Собравшись в Тицине, готские воины избрали королем Хильдебада. К нему стали перебегать дезертиры из имперской армии, и вскоре готам удалось одержать победу над войсками Виталия, который имел звание магистра армии Иллирика. После этого успеха Хильдебад приобрел исключительную популярность среди готов, но уже в мае 541 г. он был обезглавлен за пиршественным столом своим телохранителем Веласом, по происхождению гепидом, отомстившим королю за то, что тот пообещал отдать его невесту в жены другому. Преемником Хильдебада избрали Эрариха, который происходил из народа ругиев. Он начал переговоры с агентами правительства Юстиниана, готовый уступить империи всю Италию, с тем чтобы готам были оставлены земли к северу от Падуса, и признать себя ее союзником-федератом.

Но через пять месяцев после своего избрания королем он был свергнут и убит готами, не желавшими покориться императору, а на его место они поставили племянника Хильдебада Тотилу. Впрочем, судя по монетам, которые чеканились при нем, его настоящим именем было Бадуила, но известность он приобрел и вошел в историю с прозвищем Тотила. Точная дата его рождения неизвестна, но ему было не более 25 лет. До своего восшествия на престол, в бытность начальником готского гарнизона в городе Тревизе, он, подобно своему предшественнику, так же вел секретные переговоры с представителями имперской власти в Италии, но, став королем, прервал переговоры и объявил войну империи.

Тотила оказался не только талантливым полководцем, но и искусным политиком. Он давал себе отчет в том, что готы представляли собой слишком тонкий слой в населении Италии, и поэтому в противостоянии империи попытался опереться на местное латиноязычное население, выставляя себя в роли его защитника против агрессии со стороны не римлян, имя которых носили войска и администрация императора, но греков. А с другой стороны, он стремился переманить на свою сторону единоверцев ариан из армии императора, которые к тому же, будучи разноплеменными германцами, имели близкое с готами родство по крови и языку. Проимперски была настроена в Италии аристократия – потомки старых или новых римских нобилей, обладавшие латифундиями, которые им удалось сохранить во времена готского господства, утратив, однако, значительную их часть или дохода от них в порядке установленного готами режима гостеприимства. После победы Велисария над готами им возвратили их владения в прежних размерах. Поэтому Тотила со своей агитацией обращался не к ним, но к крестьянам, городской буржуазии, ремесленникам, торговцам, страдавшим от обременительных податей и вымогательства имперских налоговых чиновников: потребности имперской казны не шли ни в какое сравнение со скромными расходами королевской администрации времен Теодориха Великого и его преемников. Между тем начальник имперского финансового ведомства в Италии Александр, резиденция которого находилась в Равенне, заслужил от историка Рима Ф. Грегоровиуса такую характеристику: «вампир, лишенный совести». «Остроумные греки, – писал тот же автор, – за его находчивость, так как он надумал обрезать золотые монеты, называли его псалидион, то есть ножницы»376. Этот Александр распорядился прекратить возобновленную Теодорихом бесплатную раздачу хлеба неимущим римским гражданам. Тотила обещал городскому пролетариату бесплатное снабжение хлебом, а рабам – свободу. Отличаясь от местного населения вероисповеданием, он гарантировал православным кафоликам полную религиозную свободу.

И такая его политика скоро принесла плоды. К нему перебегали дезертиры из имперских гарнизонов, и вскоре у него под рукой оказалось уже около пяти тысяч воинов, с которыми он и начал войну за возвращение Италии под власть готов. За один год Тотила захватил города по обоим берегам Падуса, овладел Тосканой, перешел через Тибр выше Рима, обойдя древнюю столицу империи, и повел свое постоянно разраставшееся численно войско в Самний и Кампанию. Посетив монастырь в Монтекассине, юный король беседовал с его святым основателем и со смирением выслушал укоризны и обличения преподобного Бенедикта, который предсказал ему раннюю смерть: «Ты делаешь и сделал много зла; перестань быть несправедливым. Ты перейдешь моря, вступишь в Рим, будешь властвовать девять лет, а на десятом ты умрешь»377.

После посещения обители Тотила овладел Беневентом и осадил Неаполь. Отряды, посланные им в Апулию, Луканию, которая позже стала называться также Базиликатой, и Калабрию, привели эти регионы к повиновению готам. Значительная часть местного населения, недовольного обременительными налогами в пользу имперской казны, охотно возвращалась под власть готов, с которыми оно в свое время научилось уживаться, несмотря на их арианство. Латиноязычный элемент Южной Италии, в отличие от эллинского большинства населения, к тому же осознавал культурную близость с готской аристократией, в ту пору уже определенно латинизированной, если и знавшей еще свой природный язык, но пользовавшейся совершенно свободно также и латынью, а в имперских гарнизонах преобладали наемники и федераты германского происхождения, которые часто переходили на сторону противника, перебегая в его лагерь.

Весной 543 г. осажденный и голодающий Неаполь открыл ворота врагу. Тотила проявил редкое великодушие по отношению к его жителям, снабдив их пищей, при этом он распорядился удерживать измученных голодом страдальцев от переедания, грозившего смертью. Имущество горожан не подверглось разграблению по законам войны, а ромейский гарнизон во главе со своим командиром Кононом получил разрешение на кораблях отправиться в Константинополь, – но поскольку суда не могли выйти из порта из-за встречного ветра, король приказал переправить сдавшихся воинов в Рим в экипажах, снабдив их провиантом. Крепостные стены Неаполя он велел срыть, так же поступал он и с укреплениями других взятых им городов.

Находясь в Неаполе, Тотила направил в Рим послание, адресованное сенату, в котором призывал его сделать правильный политический выбор: «Величайшими милостями и совсем недавно Теодорих и Амалазунта доказали свое к вам расположение. Как обходятся со своими подданными греки, вы могли знать или по слухам, или видя сами; но вы на себе испытали, как поступают с итальянцами готы. И тем не менее вы… как своих желанных гостей, встретили греков. Каких гостей вы нашли в греках, вы, конечно, знаете, так как вам известно, как искусно умеет считать Александрос… Пусть никто из вас не думает, что я, как честолюбивый юноша, хочу их таким образом унизить или говорю так из одного хвастовства, как король варваров. Ведь я не говорю, что одержать верх над этими людьми было делом только нашей храбрости: я утверждаю, что их постигло наказание за то зло, которое они совершили над вами. Не утешая себя жалкими надеждами, изберите лучшую долю и перестаньте быть к нам несправедливыми»378. Послание составлено было с отнюдь не варварской изощренностью аргументации, это своего рода шедевр дипломатии и пропаганды. Начальник имперского гарнизона Рима запретил сенату писать ответ, но и это, и другие послания Тотилы вывешивались в разных местах города, обсуждались римлянами. Многие из них были готовы последовать призыву короля и сдать ему город. Принцепс сената Цетег был выслан из Рима в Центумцеллы, вероятно, из-за того, что и он склонялся к капитуляции. Все арианские священники, заподозренные в тайных контактах с готами, были изгнаны из города. Рим держался, но имперская власть над Италией рушилась.

В этой ситуации император не нашел лучшего решения, как направить туда Велисария. Он был отозван с персидского фронта, и Юстиниан приказал ему отправиться в Италию, которую предстояло вновь отвоевывать у готов. Отряд телохранителей Велисария, или его личная гвардия, – это была настоящая воинская часть, а не только эскорт, обеспечивавший личную безопасность полководца, – находилась на восточной границе, там она и была оставлена: император не предоставил ее в распоряжение Велисария при его новом назначении, по предположению некоторых историков, едва ли вескому, из опасений возможных намерений популярного полководца совершить переворот, хотя отсутствие у него подобных амбиций было доказано всей его прошлой жизнью, а Юстиниан был достаточно умен, чтобы подозревать его напрасно, – так что отряд был оставлен там, вероятно, потому, что иранский фронт продолжал быть самым опасным. Для войны с готами Велисарий набирал войска во Фракии и в Иллирике, где вербовкой занимался местный магистр армии Виталий. В 544 г. оба генерала прибыли в далматинскую Салону. Вдвоем Велисарий и Виталий смогли набрать лишь около четырех тысяч солдат и офицеров – мобилизационный ресурс империи был основательно истощен.

Располагая недостаточными средствами, перед лицом многократно превосходившего числом противника, Велисарий не знал, что предпринять для спасения положения, и направил императору письмо, выдававшее его обескураженность, граничащую с отчаянием. В нем он дал предельно мрачную, алармистскую оценку катастрофического положения дел в Италии, не удержавшись от упреков автократору: «У нас нет людей, лошадей, оружия и денег, без чего, конечно, нельзя продолжать войны. Итальянские войска состоят из неспособных и трусов, которые боятся неприятеля, потому что много раз были им разбиты. При виде врага они оставляют лошадей и бросают на землю оружие. В Италии мне неоткуда доставить денег, она вся находится во власти врагов. Задолжав войскам, я не могу поддерживать военного порядка: отсутствие средств отнимает у меня энергию и решительность. Да будет известно и то, что многие из наших перешли на сторону неприятеля. Если, государь, ты желал только отделаться от Велисария, то вот я действительно нахожусь теперь в Италии; если же ты желаешь покончить с этой войной, то нужно бы позаботиться и еще кое о чем. Какой же я стратиг, когда у меня нет военных средств!»379 Велисарий просил о подкреплении, в особенности гуннской кавалерией, просил прислать ему деньги. Это письмо он переслал через Иоанна, сына Виталиана, отправившегося в Константинополь в мае 545 г. и вернувшегося к Велисарию только к концу осени – свое затянувшееся пребывание в имперской столице он использовал для того, чтобы вступить в брак с дочерью племянника императора Германа. Император прислал Велисарию и подкрепление, и деньги, но и того и другого по-прежнему остро не хватало. Штаб и войска Велисария морем перебрались в Италию, расположившись в Равенне.

Тем временем Тотила подошел к Риму. На подступах к Вечному городу готы овладели Тибуром. Находившийся в нем имперский гарнизон, состоявший из исавров, своими грабежами и насилиями вызвал озлобление у тибуртинцев, и они открыли ворота врагу. Несмотря на измену горожан, впустивших готов в Тибур, Тотила не пощадил его жителей. Большая часть их была перебита, умерщвлены были и православные священники во главе со своим епископом. Неизвестно, что стало причиной такой беспощадной свирепости, которую в иных случаях король не обнаруживал. Захватив Тибур, Тотила прервал снабжение Рима по Тибру и летом 546 г. начал планомерную осаду древней столицы, в которой располагался трехтысячный гарнизон под командованием Бесса. В подкрепление ему Велисарий прислал малочисленные отряды под началом фракийца Барбатиона и перса Арташира. Велисарий приказал им и Бессу не предпринимать вылазок, но Арташир и Барбатион пренебрегли этим предостережением, напали на лагерь готов и были разбиты, потеряв большую часть своих воинов, хотя самим им удалось, бежав, укрыться за городскими воротами.

В Риме начался голод. В отсутствие папы Вигилия, который надолго задержался в Константинополе, Римской церковью управлял архидиакон Пелагий, который решил отправиться в ставку Тотилы, чтобы «просить у него отсрочки осады, обещая, что город сдастся, если до истечения отсрочки он не будет освобожден… Король готов принял достойного посла с почтением» и заявил, что «он на все согласен, за исключением трех условий: он не согласен внимать ничему, что будет говориться в защиту сицилийцев, в защиту стен Рима и о возврате перебежавших к готам рабов. Сицилия первая изменнически впустила к себе греков; стены Рима лишали возможности вступить в открытый бой в поле и заставляют готов тратить свои силы, а римлян терпеть лишения, вызываемые осадой, наконец, обещание, данное рабам, бежавшим из города, не должно быть нарушено. Тяжело вздохнув, – как представляет эти переговоры Грегоровиус, – Пелагий вернулся в Рим»380. Осада города не была снята.

В отчаянии горожане направили тогда просителей к коменданту Рима Бессу с просьбой поделиться с ними продовольственными запасами, предназначенными для гарнизона: «Мы не просим вас, чтобы вы хорошо кормили нас; нет, мы просим только куска хлеба, чтобы мы могли поддержать нашу жизнь, работая на вас, как подобает рабам. Если вам наша просьба кажется чрезмерной, дайте нам возможность свободно уйти и избавьте себя от труда зарывать в землю ваших рабов; наконец, если и это наше желание вам покажется неумеренным, сжальтесь над нами и предайте нас всех смерти!»381. Бесс отвечал депутации с философическим спокойствием: «Пищи для них у него нет; отпустить их опасно, а убить – безбожно»382. Велисарий направлял к Риму отряды сушей и морем, но ни разорвать блокаду, ни проникнуть в голодающий и вымирающий город тайком, чтобы доставить продовольствие, им не удалось. Одно из таких предприятий возглавил он сам, но бездействие гарнизона явилось главной причиной неудачи полководца на этот раз. В разгар проигранного сражения за Рим Велисарий тяжело заболел, и некоторое время казалось, что он уже не встанет с одра, но, несмотря на тяжесть болезни и подступающую старость, Велисарий выздоровел. Рим, однако, оставался в блокаде, и его жители вымирали.

17 декабря 546 г. отряд исавров изменил императору и открыл ворота врагу. Бесс с частью гарнизона, а также несколько сенаторов успели бежать из павшей столицы. Охваченные мстительной страстью, готы по взятии города изрубили в куски 26 солдат и 60 мирных обывателей, попавших им под горячую руку. Улицы и площади вечного города были безлюдными. Одни римляне покинули его, другие, и их было намного больше, умерли от голода. В Риме насчитывалось тогда, если верить Прокопию, который, как правило, пренебрегал статистической корректностью ради вящей экспрессивности рассказа, не больше пятисот человек. Оставшиеся в живых укрывались в городских церквях.

Тотила поспешил вознести благодарственные молитвы Богу у мощей апостола Петра, почивавших в храме на Ватиканском холме. Там его встретил архидиакон Пелагий с Евангелием в руках и просил о пощаде горожанам: «Государь, пощади нас, твоих людей… Бог сделал меня твоим слугой, и ты, государь, пощади твоих слуг»383. Тотила обещал ему даровать римлянам жизнь, но город по законам войны был отдан победителям на разграбление. В ходе грабежа готы схватили Рустициану, вдову Боэция и дочь Симмаха, в свое время казненных по приказу Теодориха. Во время осады она раздала свое имущество голодающим согражданам. Готы припомнили, что после возвращения Рима под власть императора по требованию Рустицианы были свергнуты статуи Теодориха Великого, и настаивали на ее казни, но Тотила велел пощадить ее и не причинять ей зла. И все же на этот раз король не деликатничал с побежденными. Он приказал поджечь дома знатных римлян и разрушить третью часть городской стены.

Когда слух о разрушениях и пожарах дошел до Велисария, ставка которого располагалась неподалеку в портовом городе, который так и назывался – Порт, он обратился к королю с письмом, в котором просил пощадить Рим: «Из всех городов, которые только освещаются солнцем, Рим самый великий и самый знаменитый… Чтобы создать и собрать все, что есть в Риме, нужны были заботы многих императоров, общие усилия выдающихся людей и художников всей земли, целые столетия и неисчислимые богатства… а потому разрушение такого памятника величия мира будет поистине неслыханным оскорблением человечества всех времен. В этой войне или император победит тебя, или, если это возможно, ты одержишь верх над ним. Если окажешься победителем ты, достойный муж, то, разрушив Рим, ты лишишь себя только своего собственного города; сохранив же Рим и обладая им во всем его великолепии, как легко ты обогащаешь себя! Но если в будущем ждет тебя худший жребий, то сохранением Рима ты можешь возбудить в победителе милость к себе, тогда как разрушение Рима лишит тебя всякого права на пощаду и не принесет тебе никакой выгоды»384. Документ удивительного благородства, мудрости, дипломатического такта, и при этом до конца искренний, продиктованный движением сердца, характерный также и тем, что по нему можно судить о том, насколько живо христианская Римская империя, Новый Рим, сознавала свое преемство по отношению к ветхому Риму, насколько она дорожила его наследием. Ответ Тотилы, отправленный Велисарию, до нас не дошел, но пожары и разрушения вечного города были остановлены. Сохранилось предание о том, что епископ Апулийский Канузий, беседуя с преподобным Бенедиктом в его Монтекассинской обители, выразил тревогу за участь Рима, а в ответ услышал: «Рим не будет уничтожен варварами; он истлеет сам после того, как на него обрушатся бури и молнии, вихри и землетрясения»385.

Овладев Римом, Тотила направил в Константинополь к императору посланника с предложением о заключении мира; юному королю представлялось, что он действует с позиции силы. Тотила предлагал империи в ее взаимоотношениях с готами вернуться к модели, существовавшей во времена Анастасия и Теодориха Великого: он признает императора своим отцом, и тот сможет рассчитывать на него как на своего верного союзника в войнах, которые ему придется вести, но править Италией будут готы. Эти условия мира Юстиниан счел неприемлемыми. В таком случае война с готами, которую он вел в течение долгих лет, оказалась бы по существу проигранной. Но его отказ принять предложение Тотилы был сделан не без дипломатических околичностей: «Велисарий осуществляет верховное командование в Италии и обладает всеми связанными с этим полномочиями; если король готов хочет вести переговоры, пускай он соблаговолит обратиться к нему»386. Затем произошло нечто необычное. Тотила решил оставить Рим, выведя из него не только свое войско, но и горожан, в том числе сенаторов, которых он держал при себе в качестве заложников, уведя их в Кампанию, после чего в течение сорока дней Рим оставался безлюдным. Зачем он сделал это? Вероятно, потому, что считал Рим лишенным стратегического значения, а еще потому, что основной театр военных действий тогда переместился на юг Италии, где имперские войска под командованием Иоанна действовали успешно, отвоевав у готов несколько городов.

Весной 547 г. отряд под командованием Велисария вошел в Рим через Остийские ворота. Первостепенной заботой полководца стало восстановление городских укреплений. Срочность этой задачи, диктовавшаяся войной, не давала времени для полноценной реконструкции, поэтому было решено восстановить бреши в стене грудами камней, скрепляемых не цементом, но сваями. Столь же важную роль в обороне города играл ров, и Велисарий приказал его очистить и углубить. Горожане, покинувшие Рим, начали возвращаться. Узнав о занятии оставленной столицы Велисарием, Тотила развернул войско из Апулии, где его застала эта весть, на север, тем самым признав свой стратегический просчет, и вскоре готы снова оказались на подступах к Риму. Попытка взять его с ходу штурмом закончилась провалом, за этим приступом последовало несколько других, но все они были неудачными. Тотила отвел свои войска от городских стен, расположившись лагерем около Тибура.

Репутации короля нанесен был урон. Сподвижники Тотилы укоряли его в неразумии, обвиняли в том, что из-за его непродуманного решения оставить завоеванный город пролилась кровь готов, и пролилась напрасно. Ореол его славы, распространившейся среди других германских народов, померк, так что, когда некоторое время спустя он просил короля франков Теодеберта помочь в войне с империей и в залог союза отдать ему в жены свою дочь, тот ответил в оскорбительном тоне: он «не может поверить, чтобы королем Италии мог быть не только теперь, но и когда-нибудь со временем человек, который не сумел удержать за собой покоренного им Рима, а вынужден был снова уступить полуразрушенный город врагу»387.

Тем временем до короля готов дошло известие о том, что полководец Иоанн захватил Капую, где в плену содержались римские сенаторы и их жены, и переправил их в безопасное место на Сицилию. Тотила снова повел войско на юг Италии. Подобные броски с севера на юг и с юга на север обнаруживали, что, хотя Тотила и был блестящим командующим на поле боя, но ему явно не хватало стратегического таланта. Велисарий вынужден был также со своим корпусом перебраться вслед за Тотилой на юг Италии. Командовать римским гарнизоном он назначил Конона. Войска Велисария, многократно уступавшие числом противнику, двинулись не сушей, но морем. Полководец хотел произвести высадку в Таренте, но шторм отбросил корабли в сторону Кротона. Авангард ромейского корпуса, высадившийся в Кротоне, составил кавалерийский отряд, на который неожиданно напала конница готов и уничтожила его. Основные силы имперцев высадились в Мессине.

В ходе войны складывалась «патовая» ситуация, выход из которой Велисарий находил в пополнении своей армии, но из Константинополя и с Балкан подкрепления поступали в недостаточном объеме, так что война неизбежным образом приобретала затяжной характер, становилась состязанием, в котором врага можно было взять только измором. Велисарий попытался переломить ситуацию любой ценой. Единственным выходом он счел личную встречу с императором, в которой он смог бы убедить его в том, что для возвращения Италии нужны значительно большие силы, чем те, что действовали до тех пор. Чтобы заручиться успехом в этом предприятии, Велисарий решил действовать через свою жену Антонину, верную подругу могущественной Феодоры. Через Антонину и Феодору Велисарий получил разрешение на отъезд из Италии, но, когда он прибыл в Константинополь, там произошло несчастье, особенной тяжестью обрушившееся на императора Юстиниана, – скончалась его супруга. Велисарий не смел уже беспокоить погруженного в горе автократора своей назойливостью и был отправлен в отставку.

Пять лет он воевал в Италии и не добился там решающего успеха. Причиной тому были не зависевшие от него обстоятельства, но возможно также, что с возрастом он начал утрачивать былую неистощимую изобретательность, молниеносную расчетливость и способность действовать с непоколебимой решительностью. И все же полководческий гений Велисария оставался еще на изрядной высоте. Ему удалось поддерживать равновесие с противником, который обладал бесспорным превосходством в числе воинов, храбрых и закаленных, хотя и менее профессиональных, чем имперские солдаты и офицеры, но не наемников, какими были те, а представлявших вооруженный народ, дравшийся за право существования на земле, некогда завоеванной их предками и ставшей для них родиной.

В Константинополе Велисарий не мог рассчитывать на триумф, но и не был подвергнут опале: император был благодарен ему за прежние победы. Имея колоссальное состояние, он жил в роскоши, которую не особенно ценил, изнывая от почетной бездеятельности в течение долгих двенадцать лет, пока в 559 г. не был снова поставлен во главе действующей армии на Балканах. Одержав победу над болгарами, он снова остался не у дел, а незадолго до кончины, в 562 г., он-таки подвергся опале, по подозрению в государственном преступлении, но уже на следующий год император Юстиниан, убедившись в его невиновности, вернул ему и его состояние, и высокие титулы, которых он был лишен в начале следствия. Великий полководец скончался в 565 г. в возрасте шестидесяти лет и был погребен с почестями, подобающими его высокому статусу. Антонина, которая была старше мужа примерно на десять лет и которую Велисарий любил до самозабвения, несмотря на ее, если верить Прокопию, бесчисленные измены, пережила мужа.

Начиная с 548 г. война в Италии велась уже без участия Велисария. Воспользовавшись очевидной слабостью имперских сил, Тотила в очередной раз осадил Рим, гарнизоном которого командовал уже не Конон, павший жертвой солдатского бунта, за который мятежники не понесли ответственности, потому что правительство опасалось, что в случае попытки наказать их они перебегут к Тотиле, а назначенный императором генерал Диоген, в распоряжении которого было около трех тысяч бойцов. Шестнадцатого января 550 г., в результате очередного предательства исавров, открывших врагу Остиенские ворота, в город вновь вошли готы. Тотила надеялся обосноваться в нем надолго. Жители Рима возвращались в свой город, в Риме вновь заседал сенат, восстанавливались разрушенные здания, по приказу короля возобновились бега в цирке, на которых он сам восседал в императорской ложе. Зная об ограниченности своих ресурсов и о могуществе империи, король решил еще раз обратиться к Юстиниану с предложением о мире на тех же условиях, на каких он предлагал его ранее. На этот раз, однако, Юстиниан не захотел даже принять посланцев Тотилы.

Между тем готы успешно воевали против рассеянных по Италии имперских гарнизонов и захватывали все новые и новые города. В 551 г. флот остготов совершал успешные рейды по сицилийскому побережью, откуда суда возвращались нагруженные богатой добычей. Для империи возникла реальная угроза полной потери Италии и гибели того дела, которое Юстиниан считал своей главной политической задачей – восстановления целостности империи. Огромные жертвы, человеческие и материальные, могли оказаться понесенными тщетно. Император не был готов смириться с подобным провалом и для продолжения военных действий против готов назначил на место Юстиниана командующим всеми вооруженными силами, действующими в этой стране, и ее правителем одного из самых выдающихся и популярных полководцев – своего родственника Германа. Как считает современный историк Дж. Норвич, «при жизни Феодоры такое назначение было бы немыслимым. Она не любила его еще больше, чем Велисария… Герман был способным, опытным солдатом, хотя и лишенным блеска своего предшественника, но надежным, эффективным и абсолютно лояльным. Кроме того, у него было еще одно преимущество. Незадолго до назначения он женился на Матасунте, вдове несчастного, непопулярного короля Витигеса, который умер восьмью годами раньше, находясь в плену в Константинополе. Можно было рассчитывать, что ей, как внучке Теодориха Великого, будет гарантирована лояльность готской знати»388. Когда весть о назначении Германа широко распространилась, под его началом пожелали служить германоязычные варвары из-за Дуная, в частности лангобарды. Появилась надежда, что к нему, породнившемуся через брак с Теодорихом Великим, станут перебегать и готы, оставляя Тотилу, который по своему происхождению не принадлежал древней королевской династии Амалов.

Ставка Германа располагалась в Сардике; поход в Италию пришлось отложить на некоторое время из-за нового вторжения в балканские пределы империи славян – император именно ему поручил дать отпор нашествию. Успешно выполнив это поручение, Герман внезапно заболел и осенью 550 г. умер от лихорадки. Набранная им армия была дислоцирована в Салоне и ее окрестностях, ожидая переброски в Италию. Смерть Германа, в котором стареющий император, не имея собственных детей, видел уже своего преемника, потрясла Юстиниана.

Новым главнокомандующим армии и правителем Италии был назначен придворный кувикулярий Нарсес, 74-летний евнух армянского происхождения, полководческий опыт которого, хотя и вполне удачный, был, однако, невелик, поскольку главным поприщем его служения был императорский дворец. Но это был удачный выбор, который многих поразил, но, когда он оказался явно оправданным, в нем увидели действие Промысла Божия. Впрочем, в народе живы были еще и языческие предрассудки, и вот, как передает Прокопий, толки насчет назначения Нарсеса, ходившие в народе, в том числе и в среде аристократии: «Во время правления Аталариха, внука Теодориха, стадо быков как-то уже к ночи шло в Риме через площадь, которую римляне называют Форумом мира… Перед этой площадью есть древний водоем, и около него стоит медный бык, думаю, работы афинянина Фидия или Лисиппа. И вот. один из быков этого стада, кастрированный, отстав от других, вошел в этот водоем и стал над медным быком. Случайно проходил здесь один человек, родом этруск. сообразив то, что здесь произошло, он сказал (этруски и до моего времени отличаются даром предсказаний и толкований), что будет время, когда евнух победит владыку Рима. Тогда этот этруск и его речь вызвали смех. А теперь, прилагая это знамение к тому, что совершилось, они удивляются»389.

Несмотря на глубокую старость и телесный дефект, казалось бы, не располагавший к воинским доблестям, Нарсес оказался решительным и храбрым воином, полководцем со стальной волей и стратегическим даром. По характеристике Агафия Миринейского, «Нарзес был чрезвычайно благоразумен и деятелен и удивительно легко приспособлялся к любой обстановке. Он не очень отличался образованием и не гордился красноречием, но славился прямотой натуры и был в состоянии словом выражать свои мысли, и это – евнух, воспитанный в изнеженности в императорском дворце. Он был низкого роста, сухощав, но выработал такое мужество и ловкость в делах, которые кажутся невероятными»390. Нарсес был знаменит своей щедростью, которая привлекала к нему наемников, искавших на войне поживы.

Принимая назначение на должность главнокомандующего, он настоял на том, чтобы император предоставил ему значительно больше войск, оружия и денег для найма солдат в Иллирике и в самой Италии, чем их было у Велисария: он «вывел из Византия большое количество римских воинов, кроме того, собрал многих из жителей Фракии и Иллирии. Вместе с ним шел и Иоанн со своими собственными войсками и с войском, оставленным ему тестем Германом. Затем король лангобардов… послал ему в качестве союзного отряда лучших воинов, отобрав из своих приближенных две тысячи пятьсот человек, за которыми в качестве служителей следовало больше трех тысяч воинственных бойцов. Следовало за Нарзесом и из племени эрулов больше трех тысяч, все всадники. Было очень много и гуннов. также и Кабад, имевший при себе много персов-перебежчиков… внук персидского царя Кабада. Был с ним и Асбад, юноша по возрасту, родом из гепидов… имевший при себе четыреста своих соплеменников, выдающихся в военном деле воинов. Был в его войске и Аруф, родом эрул… и среди своей дружины… имел многих из племени эрулов, людей, очень прославленных в опасностях войны. Иоанн по прозвищу Фагас (Обжора)… стоял во главе отряда римлян, людей храбрых и воинственных»391.

Свою армию, насчитывавшую до двадцати тысяч разноплеменных профессиональных воинов, Нарсес намеревался вести в Италию через Венетскую область, занятую франками, которые, однако, отказались пропустить ее под тем предлогом, что входящие в ее состав лангобарды являются их злейшими врагами, и он повел войска по кромке береговой линии, избегая столкновений с франками. На всякий случай сухопутную армию сопровождали военные корабли, двигавшиеся в параллель с армией. В начале 552 г. армия пришла в Равенну. Там к ней присоединились войска, которыми командовали Валериан и Юстин.

Навстречу имперским войскам двигались полчища готов во главе со своим королем. Генеральное сражение было дано в долине речки Боно около города Тадина, в Пицене – современном регионе Марке. Имперские были выстроены непрерывным фронтом против противника, имея при этом значительную глубину. Общее управление осуществлял Нарсес, под его прямым командованием находился левый фланг. Здесь были сосредоточены отборные части, включая телохранителей военачальников, а также гунны. На правом фланге командовали Иоанн Фагас и Валериан. «Пешие стрелки из легионов, набранных в империи, приблизительно в числе восьми тысяч, были поставлены на обоих флангах»392. В центре стояли лангобарды, герулы и другие варвары. Нарсес приказал им сойти со своих коней, которые были отведены от передовой линии; не вполне доверяя варварам, он тем самым лишил их возможности стремительного бегства с поля боя. На краю левого фланга была поставлена отборная имперская кавалерия, числом полторы тысячи всадников. Пятьсот кавалеристов должны были вступить в бой в случае, если римские войска станут отступать, а тысяча всадников получила приказ стремительным рейдом обойти войска противника с фланга и напасть на них с тыла. По подсчетам Ш. Диля, основанным на приблизительных и выборочных сведениях Прокопия, имперская армия насчитывала на поле битвы до 35 тысяч бойцов393. Для поощрения воинов к храбрости Нарсес приказал поднять на шестах ожерелья, браслеты, отделанные золотом уздечки, предназначенные для награждения отличившихся в бою.

Некоторое время враги стояли друг против друга в бездействии и напряженном ожидании кровопролития. Потом от боевых рядов готов отделился всадник – как оказалось, перебежчик из римской армии, по имени Кокка. Приблизившись к фронту имперцев, он стал вызывать вражеских воинов на единоборство. Ему навстречу выехал один из телохранителей Нарсеса Анзала. Кокка помчался на него, намереваясь поразить его копьем, но Анзала избежал лобового столкновения, внезапно повернув своего коня в сторону, а затем нанес обескураженному Кокке смертельный удар копьем в бок. Римские ряды огласил радостный победный крик, но битва не начиналась – Тотила затягивал время, дожидаясь подхода двух тысяч готских всадников. Он привлек внимание римлян тем, что скакал между рядами своих войск, выделывая занимательные фигуры джигитовки, надеясь произвести впечатление на солдат противника, зачаровать их красочным зрелищем и удержать как можно дольше от вступления в бой. «На нем было надето оружие, богато разукрашенное золотом; украшения его перевязей на шлеме и на копье были пурпурные; развеваясь, они производили удивительное впечатление истинно царского наряда… Он пускал коня скакать по кругу… Во время этой скачки он пускал в воздух копье, и, схватив это еще дрожащее в воздухе копье, он с большим искусством часто перекидывал из одной руки в другую; он с гордостью показывал свое искусство, то откидываясь назад, то раскачиваясь и склоняясь на ту и на другую сторону. Всем этим он затянул время до позднего утра»394, до подхода подкрепления, после чего по его приказу готы позавтракали. Имперские воины так же подкрепились закуской и вином, оставаясь в боевых порядках. Фланги Нарсес перестроил, загнув их в виде полумесяца.

Тотила приказал готам ради молниеносности нападения действовать исключительно копьями, не прибегая к стрелам и другому оружию, в то время как ромеи могли сражаться и мечами, и копьями, и луками. Готские всадники стремительным галопом бросились на врага в центре фронта. Против них стояла глубоко эшелонированная римская пехота. Ее первые ряды были порваны готскими всадниками, а затем те увязли, поражаемые и справа и слева стрелами, чему немало способствовал отданный перед самым сражением приказ Нарсеса загнуть боевые ряды в виде полумесяца. Готские кавалеристы, неся тяжелые потери, дрогнули и отступили под напором ромеев, а затем их отступление превратилось в беспорядочное бегство. Из-за этой беспорядочности готская пехота не смогла расступиться и пропустить их, но сама оказалась вовлеченной в отступление и бегство. Шесть тысяч готов полегло на поле боя в Тагине и вокруг него.

Среди беглецов был и король, который с таким блеском гарцевал на глазах у врагов перед началом битвы. Его сопровождало всего пять человек, среди которых был и некий Скипуар. Преследовавшие их имперцы не знали, что гонятся они за самим королем. В числе преследователей был гепид по имени Асбад. И когда он уже замахнулся копьем, чтобы поразить неизвестного ему противника в спину, «один готский юноша, из дома Тотилы… громко крикнул: «Что ты, собака, так стремишься убить своего господина!». В это время Асбад уже изо всех сил вонзил копье в Тотилу, но сам, пораженный в ногу Скипуаром, тут и остался. Остался убитым и Скипуар, пораженный кем-то из преследующих»395. Прекратив погоню, имперцы унесли с собой раненого Асбада. Смертельно раненый Тотила был еще жив. Оставшиеся невредимыми телохранители, проскакав около пятнадцати километров, остановились в местечке Капри, они пытались лечить короля, но тщетно. Вскоре он умер.

Могилу Тотилы показала ромеям, желавшим удостовериться в его смерти, одна из готских женщин. Могилу раскопали, останки короля были освидетельствованы и снова преданы земле, но «его окровавленные одежды и шлем, украшенный драгоценными камнями… были, по словам Иоанна Малалы, доставлены Нарзесу, который послал их в Константинополь, где они были положены к ногам императора как видимое доказательство того, что врага, который так долго бросал вызов его власти, больше нет»396. Шел август 552 г.

Одержав победу в решающем сражении, Нарсес уже не нуждался в столь многочисленном войске, которое он привел в Италию. Особое беспокойство вызывали у него лангобарды, которые творили неслыханные грабежи, поджигали дома, убивали мирных жителей, насиловали девиц и замужних жен без разбора, тем самым вызывая соответствующие чувства у жителей страны, подрывая их доверие ко всей армии и самой имперской власти. Нарсес щедро вознаградил лангобардов за их ратные труды и отправил к себе домой, в Богемию, за пределы империи, в сопровождении регулярных частей под командованием Валериана и своего племянника Дамиана, чтобы удерживать разнузданных варваров от дальнейших грабежей и насилия.

Между тем готы, оправившись от поражения, отступили в Транспаданию и, остановившись близ города Тицина, где в тайных кладах хранились деньги и сокровища королевской казны, избрали там себе нового короля, по имени Теия. Это был племянник павшего Тотилы – юноша исключительной храбрости. Новый король на средства, извлеченные из хранилища в Тицине, попытался нанять франков, вооруженные силы которых находились поблизости, в Венетской области и в предгорьях Альп, но эта его попытка не увенчалась успехом.

Нарсес, направив отряд под командованием Валериана держать караул по берегу Падуса, двинул основные силы армии на юг, на Рим, захватывая по пути следования крепости и города, в которых размещались готские гарнизоны: Перузию, Сполето, Нарни. Готы, находившиеся внутри стен Вечного города, защищались отчаянно. Их последним оплотом стал мавзолей Адриана, но после ожесточенного сопротивления пал и мавзолей. Его защитники сдались в обмен на обещание сохранить им жизнь и свободу. «Это был, – по словам Прокопия, – двадцать шестой год единодержавного правления Юстиниана. Так Рим в пятый раз был взят в правление этого государя, и Нарзес тотчас послал императору ключи от ворот Рима»397.

Между тем в Кампании, где еще держались готы, в их власти находились в качестве заложников римские сенаторы, и вот, узнав о падении Рима, готы, пришедшие в ярость от поражения, всех их перебили. Собранные из разных городов Тотилой триста юношей из знатных семей были им переправлены в Транспаданию, и Теия приказал всех их убить. В Таренте Рагнарис, командовавший местным готским гарнизоном, умертвил пятьдесят римских воинов, которые были направлены туда во время его переговоров с имперским военачальником в Апулии Пакурием. Затем он вывел из Тарента своих воинов для сражения с войсками Пакурия и в этом сражении потерпел поражение, потеряв большую часть отряда, но сам остался жив и бежал в Ахеронтиду.

Вторым, кроме Тицина, городом, где хранились сокровища готов, были Кумы в Кампании, гарнизоном которых командовал брат убитого Теии Алигерн. Нарсес приказал отряду под командованием Иоанна, сына Виталиана, осадить Кумы. На выручку сокровищ Теия повел основные силы своего войска на юг. Ему наперерез двинул имперскую армию Нарсес. Решающее сражение между ромеями и готами состоялось у подножья Везувия, вблизи Неаполитанского залива. Войска Теии уступали противнику не только воинской выучкой, но и числом, однако дрались они с отчаянной храбростью обреченных. Особенный героизм обнаружил в битве король. По описанию этой битвы у Прокопия, «Теия был на глазах у всех, держа перед собою щит; c грозно поднятым копьем он с небольшой кучкой своих близких стоял впереди фаланги… Римляне… одни издали бросали в него дротики, другие старались поразить его копьем. Теия, закрывшись щитом, принимал на него все удары копий и, внезапно нападая на врагов, многих из них убил. Всякий раз, как он видел, что его щит весь утыкан брошенными в него копьями, он, передав его кому-нибудь из своих щитоносцев, брал себе другой. Сражаясь так, он провел целую треть дня. К этому времени в его щит вонзилось двенадцать копий, и он уже не мог им двигать, как он хотел. Он как бы прирос к земле со своим щитом, убивая правой рукой, отбиваясь левой и громко выкрикивая имя своего щитоносца. Он явился к нему, неся щит, и Теия быстро сменил на него свой, отягченный копьями. И тут на один момент, очень короткий, у него открылась грудь, и… именно в этот момент он был поражен ударом дротика и в ту же минуту умер. Воткнув его голову на шест и высоко подняв ее, некоторые из римлян стали ходить вдоль того и другого войска, показывая его римлянам, чтобы придать им еще большую храбрость, готам – чтобы те, придя в отчаяние, прекратили войну»398.

Но и лишившись короля, готы продолжали битву. Сражение длилось с утра до ночи, не остановилось оно и в ночную пору и заняло еще целый день с раннего утра до позднего вечера. Когда почти все готы были перебиты, оставшиеся в живых вступили в переговоры с Нарсесом, выразив желание покинуть Италию. И тот согласился с этим предложением. Шел март 553 г. У историка Рима Ф. Грегоровиуса гибель народа остготов у подножья Везувия вызвала пафосные ламентации: «Геройский народ нашел здесь свою смерть. Готы бились с беспримерным мужеством. Шестьдесят лет существовало государство Теодориха; в эпоху окончательного распадения римского мира. готы, как герои, превосходили доблестями выродившихся латинян и выполнили великую задачу; они спасли и оберегли древнюю культуру римлян от варваров. Готы относились с благоговением к политическим традициям империи, и за время владычества готов другого государственного порядка не было, кроме того, который вытекает из римских установлений. Сами готы находились в непримиримом противоречии с отжившими формами государственного устройства, с национальностью и религией итальянцев; внести новые, живые силы в древние формы готы не могли и потому должны были погибнуть»399.

Финал размышлений историка находится в очевидном противоречии с пафосом зачина этого плача. При самом искреннем уважении готскими королями (особенно самим великим основателем государства Теодорихом) римских политических и культурных традиций, при очевидном стремлении готской аристократии ужиться с местным населением, при том что установленный готами режим правления был несравненно более мягким и человечным, чем беспощадно деспотическое правление вандалов в Африке, арианская ересь составила непреодолимое препятствие к полному сближению завоевателей с покоренным им православным народом. Радикально изменить ситуацию могло лишь их обращение, которое, однако, не успело состояться из-за преждевременной гибели самого народа, который успел внести свою лепту в долгий и не ими начатый процесс варваризации Италии.

Уничтожением Остготского королевства борьба империи за полное объединение Италии не прекратилась. В разных городах, на севере и юге страны, в том числе и в таких крупных центрах, как Верона и Кумы, застряли готские гарнизоны. В самостоятельную игру в Италии вступила третья сила, которая ранее не пожелала стать ни на одну из противоборствующих сторон. Это были франки. Ранее, при Тотиле, их король Теодоберт овладел большей частью Венетской области, Коттийских Альп и Лигурии.

После смерти Теодоберта Тотила пытался заключить союзнический договор с его сыном и преемником Теодобальдом. Его послы просили юного короля «не презирать их, притесняемых римлянами, но предпринять в союзе с ними войну и оказать поддержку соседнему и дружественному народу, который в противном случае стоит перед угрозой окончательной гибели»400, но Теодобальд, по совету правивших его именем родственников и сановников, уклонился от предлагаемого союзничества. Правда, когда посланцы императора в свою очередь напомнили Теодобальду о том, что франки связаны с империей договором, не позволяющим им претендовать на земли Италии, тот высокомерно ответил, что у Константинополя нет права вмешиваться в отношения между франками и готами и что север Италии входит в сферу интересов Франкского королевства.

Когда же готы были разбиты и их последний король Теия погиб, зависевшие от франков алеманны под предводительством своих герцогов братьев Левтариса и Бутулина, которые, как и подвластный им народ, оставались язычниками, по указанию Теодобальда вторглись в Италию. С 75 тысячами соплеменников, к которым присоединились и франки, стремившиеся к военным приключениям, они перешли через Альпийские перевалы и форсировали Падус. Тем временем Нарсес продолжал зачищать Тоскану от присутствия в ее городах готских гарнизонов, на стороне которых нередко были и горожане: пережив ужасы затянувшейся войны за господство в Италии, они не хотели уже видеть в ромеях своих освободителей и сражались бок о бок с готами, а иногда сами защищали свои города. И все же войска Нарсеса легко овладели Флоренцией, Центумцеллами, Волатеррой, Пизой, защитники которых были вынуждены капитулировать из-за очевидного превосходства противника.

Осложнение случилось при взятии Лукки. Не желая сдавать город и уверенные в том, что вскоре к ним на выручку подойдут алеманны и франки, горожане заключили договор с Нарсесом, что они впустят в город его войска, если в течение тридцати дней к ним не подоспеет помощь. При этом они выдали заложников. Когда же условленный срок прошел, помощь не пришла, но лукканцы не сдали город, приближенные Нарсеса посоветовали ему умертвить заложников, он же, не желая избыточного кровопролития, придумал нечто лучшее. Он «вывел их… со связанными за спиной руками, с опущенными вниз головами. В таком жалком состоянии он показал их горожанам, угрожая немедленно убить, если условия договора не будут выполнены. У заложников же сзади от шеи и вдоль спины были привешены короткие доски, покрытые кожей, – чтобы враг не заметил этого издали. Когда жители Лукки не подчинились и теперь, он приказал немедленно обезглавить всех по порядку. Оруженосцы, выхватив мечи, поражали с величайшей силой, как бы желая отрубить головы. Удар, однако, падал на дерево и оставлял их невредимыми. Но они, как им было приказано, стремглав падали на землю, бились по ней в конвульсиях и притворялись умирающими»401. Увидев это зрелище, жители города, среди которых были родственники заложников, предались стенаниям. Их матери, жены и дочери, разрывая свои одежды и царапая лица, подбегали к передним укреплениям, чтобы их можно было лучше слышать противнику, и проклинали Нарсеса. Но неожиданно Нарсес, обращаясь к ним, сказал: «Разве не вы причиной их гибели… Но… если вы желаете вернуться к благоразумию и подтвердить самим делом договор, то не получите никакого вреда. Ибо и заложники ваши оживут, а если откажетесь, то вам нужно будет оплакивать не только их, но и самих себя»402. Расчет Нарсеса на то, что резкая смена впечатлений и чувств, от горя и отчаяния к надежде, которую вызовет такой спектакль, побудит горожан, особенно близких родственников заложников, не способных уже контролировать себя, стремиться к тому, чтобы любой ценой сохранить жизнь обреченных, и что этому порыву не смогут уже противодействовать более мужественные горожане, оказался верным. Город был сдан, а заложники освобождены и вернулись в свои ликовавшие от счастья семьи, превозносившие человеколюбие Нарсеса.

Но вскоре после этого имперским войскам был нанесен чувствительный урон. Отряд герулов во главе со своим вождем Фулкарисом, входивший в состав римской армии, не имея соответствующего приказа от Нарсеса, решил на свой страх и риск напасть на алеманнов и франков Бутулина, овладевших Пармой. Нападение закончилось катастрофой: сражение у стен пармского амфитеатра, где устроена была засада, закончилось гибелью одних герулов и беспорядочным бегством других. Сам Фулкарис отбивался от вражеских воинов до последнего издыхания и пал наконец, пораженный ударом в голову. Орудием его гибели была знаменитая франциска – боевой топор франков, которым можно было рубиться и который можно было также метать в сторону врага, поражая его на расстоянии.

Одержав победу под Пармой, варвары затем понесли поражение от Нарсеса под Равенной. В этой битве Нарсес прибег к приему, который, по словам Агафия, был заимствован им у гуннов. Он приказал своему войску, «повернув назад, беспорядочно отступать, как будто они охвачены паникой и бегут»403. Преследуя впавших в мнимую панику римлян, алеманны и франки разрушили свои боевые порядки. «Когда же варвары оказались рассеянными по равнине… тогда внезапно по сигналу… римляне, повернув лошадей, бросились на своих преследователей и начали гнать назад беспощадно и истреблять приведенных в замешательство неожиданностью»404.

Резиденция Нарсеса была устроена в портовом пригороде Равенны Класисе, и вот туда к нему совершенно неожиданно прибыл брат последнего короля остготов Алигерн, владевший Кумами. Когда алеманны вторглись в Италию, он раздумывал, чью сторону взять. Он понял, что, хотя Левтарис и Бутулин выдают себя за союзников готов, действуют они не в их интересах и что в случае их победы готы, оставшиеся в Италии, будут порабощены наряду с италийцами. Поэтому, решил он, раз уж готы не смогли удержать Италию в своей власти, «пусть ею владеют ее старые хозяева»405. Встретившись с Нарсесом, он передал ему ключи от города, за что полководец «обещал отдарить» его «большими благами»406.

Тем временем полчища варваров, вступив в Кампанию, разделились: Левтарис повел свою часть войска вдоль Адриатического моря, а Бутулин по западному побережью Апеннинского полуострова, через Кампанию и Луканию в Брутий. Рим, куда перебралась ставка Нарсеса, они обошли стороной. Стремительно продвигаясь на юг, алеманны захватывали встречавшиеся им на пути города и не задерживались там, где им оказывали сопротивление. Захваченные города, деревни и виллы они предавали грабежу и пожарам, разрушали и грабили церкви, убивали взрослых мужчин, насиловали женщин, уводили их вместе с детьми как добычу. Они, по словам Агафия, «кровью орошали святыни и оскверняли посевы, так как везде были разбросаны непогребенные трупы»407. Ф. Грегоровиус сравнил этот разбойничий поход с «переселением саранчи или крыс в жаркие страны»408.

Дойдя до Отранта в начале лета 554 г., Левтарис, насытившийся убийствами и грабежами, решил возвращаться назад с перегруженными добычей обозами. Но обратный путь оказался для него гибельным. В Пиценской провинции, на крутом морском берегу, его полчища попали в засаду, которую им устроили болгары под командованием Артабана и Улдаха, состоявшие в римских войсках. Одних алеманнов гунны разили мечами, других сбрасывали со скалистого берега в пучину, третьих принудили к бегству. Оставленные без присмотра в пылу сражения, пленники разбежались, большая часть добычи была утрачена. Поражение повергло алеманнов в скорбь, главным образом из-за потери награбленного, – получалось, что их ратный труд был напрасным, не принес им пользы.

Но на этом несчастья их не прекратились. Когда алеманны дошли до Венетской области, их поразила чума. «Сам вождь, – писал Агафий, – представил яркое доказательство, что его постигла божественная кара. Он оказался в беспрерывном движении, испуская тяжелые вопли. То он падал на землю головой ниц, то на один, то на другой бок, выпуская изо рта обильную пену. Глаза стали страшными и отвратительным образом перекошенными. Несчастный дошел до такого безумия, что не удержался от кусания собственных членов тела. Кусал зубами руки и, разрывая тело, пожирал его наподобие животного, проливая кровь. Таким образом… понемногу слабея, он погиб жалким образом… Эпидемия… не уменьшалась, пока не погибли все… Некоторые были сильно разбиты параличом, другие страдали от головной боли, третьи от сумасшествия»409. В родную Германию никто из них не вернулся.

Варвары под командованием Бутулина сразились с армией Нарсеса осенью 554 г. на берегу Вультурны. В этой битве тридцати тысячам варваров противостоял корпус ромеев, насчитывавший около одиннадцати тысяч воинов. Хотя германцы не уступали противнику храбростью, но на стороне римлян была дисциплина, продуманная организация, профессиональная боевая выучка, лучшее вооружение и полководческий гений командующего. По описанию Агафия Миринейского, алеманны «не знают панцирей и поножей. Большинство из них не защищает головы. Немногие сражаются, надевая шлемы. С голой грудью и спиной они ходят только в штанах, льняных или кожаных. Лошадьми не пользуются, за исключением весьма немногих. Меч у них висит на бедре, а щит с левой стороны. Они пользуются не луками, стрелами и другими метательными орудиями, а обоюдоострыми секирами и ангонами [копьями]»410. Перед сражением Нарсес предпринял меры, чтобы прервать подходы, через которые врага снабжали продовольствием близлежащие поселения. Несколько возов с сеном, предназначенным для фуража лошадей, было сожжено. Все это заставило Бутулина начать битву немедленно, без предварительной подготовки. Между тем боевые ряды римлян были выстроены с высоким оперативным искусством: по флангам Нарсес поместил конницу, а в центре фронта поставил глубоко эшелонированную пехоту. Германцы выстроились клином – свиньей, но, атаковав противника в центре, они несли большие потери от вражеских лучников, поливавших их градом смертоносных стрел. Когда атака варваров захлебнулась, с флангов по ним ударила римская кавалерия, после чего ряды противника были смяты и расстроены, и началось его истребление. «Всадники, сомкнув фланги, окружили их и отрезали отступление. Те, кто избежал мечей, настигаемые преследователями, бросались в реку, где тонули и погибали… Сам вождь Бутулин и все его войско были истреблены поголовно. И никто из германцев не возвратился в отечество за исключением пяти человек, ускользнувших каким-то образом»411.

Уничтожение их было подобно тому избиению, которому подверглись другие германские племена – кимвров и тевтонов – семью веками раньше, во времена полководца Мария. Новый Марий, который к тому времени приблизился к восьмидесятилетнему рубежу, вернулся в Рим, приветствуемый ликованием выживших жителей древней столицы. Его воспринимали теперь иначе, чем после победы над готами, с которыми римляне и иные италики научились уживаться и которым многие сочувствовали в их противостоянии империи. Бесчеловечная жестокость алеманнов, разорявших Италию и безжалостно истреблявших ее жителей, внушала римлянам ужас и отвращение. В Нарсесе народ Италии видел своего освободителя. «Граждане и воины водили хороводы и устраивали праздники»412.

В 554 г. великому полководцу была устроена в Риме торжественная встреча, подобная былым триумфам. Выполненными для этих торжеств надписями Рим прославлял полководца, который своей энергией и стратегическим искусством сумел «согнуть суровые души готов»413. Немногие выжившие сенаторы, по-старинному одетые в тоги, приветствовали полководца у городских ворот. Нарсес в сопровождении своих соратников прошествовал на Капитолий. «Торжественное шествие увенчанного лаврами Нарзеса свидетельствовало о победе в Италии над германскими народами… Под скипетром императора Византии, – пишет Ф. Грегоровиус, – снова восстановлялось единство Римской империи»414. Это была также еще одна победа, одержанная Кафолической Церковью над арианством и язычеством.

Исполненный благодарности Богу за одержанные с Его помощью победы, старец, немощный телом, но сильный духом, отправился поклониться святым мощам в базилику Петра, где его приветствовало духовенство Рима и пригородов. Его воины, уставшие от войны, получив щедрые вознаграждения за воинские труды и подвиги, спешили насладиться благами мира, не избегая и греховных утех – пьянства и разврата. Правителя Италии это огорчало и беспокоило, и, как пишет знаменитый историк Рима, «полный смирения вождь, привыкший все свои победы приписывать молитве. созвал свои войска, убеждал их блюсти умеренность и благочестие и потребовал, чтобы они обуздали свое влечение к распутству непрерывными военными упражнениями»415.

Войну предстояло завершить еще одной операцией. На юге Италии, в городе Кампсе, оставался еще готский гарнизон числом семь тысяч воинов, которым командовал Рагнарис, имевший болгарское происхождение. Во время опустошительного вторжения алеманнов он действовал заодно с ними. Кампс был осажден имперскими войсками. Понимая безнадежность сопротивления, Рагнарис, однако, попытался выторговать у Нарсеса благоприятные для себя условия сдачи. Военачальники встретились в условленном месте, но переговоры не дали результатов, и вот, возвращаясь в город, Рагнарис в гневе пустил стрелу в Нарсеса. Ни он, никто другой от этого выстрела не пострадал, но телохранители Нарсеса ответили на эту выходку градом стрел, и вероломный варвар получил смертельную рану. Оставшись без начальника, готы капитулировали. Единственным условием, на котором они настаивали, была их жизнь, и Нарсес легко обещал им ее сохранить. Взятые в плен, они были отосланы в Константинополь.

В 556 г., после ранней смерти короля Теодобальда, при Хлотаре, два франкских полководца вторглись в имперские владения в Италии, дошли до реки Атезис, где были остановлены и разбиты ромеями. На этом война за реинтеграцию Италии была завершена. На севере страны оставалось, правда, два важных города, где засели готы, – Брисциа и Верона, но военные действия против них не велись. Эти города покорились империи позже, в 563 г. Нарсес занимал должность префекта Италии и магистра miltum этой страны до конца жизни императора Юстиниана, а также в первые годы правления Юстина II.

В результате войны Остготское королевство было окончательно уничтожено. Его ядро – Италия – возвратилось под власть Римского императора. Правда, владения остготов за пределами Италии, входившие ранее в состав Италийской префектуры – Реция, Норик и Паннония, – утраченные готами, остались во власти разноплеменных варваров.

Победа над готами, алеманнами и франками дорого обошлась имперской казне, но гораздо более дорогую цену заплатила за нее Италия. За время войн, которые вели там Велисарий и Нарсес, население страны убавилось не менее чем на одну треть, едва превышая в конце 550-х гг. три миллиона. Демографическая ситуация в стране была отброшена ко временам едв